Сенкевич Генрик
Коллекция Генрика Сенкевича: 10 классических произведений Генрика Сенкевича

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  Содержание
  TOC \h
  Всемирный потоп
  Введение.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА X.
  ГЛАВА XI.
  ГЛАВА XII.
  ГЛАВА XIII.
  ГЛАВА XIV.
  ГЛАВА XV.
  ГЛАВА XVI.
  ГЛАВА XVII.
  ГЛАВА XVIII.
  ГЛАВА XIX.
  ГЛАВА XX.
  ГЛАВА XXI.
  ГЛАВА XXII.
  ГЛАВА XXIII.
  ГЛАВА XXIV.
  ГЛАВА XXV.
  ГЛАВА XXVI.
  ГЛАВА XXVII.
  ГЛАВА XXVIII.
  ГЛАВА XXIX.
  ГЛАВА XXX.
  ГЛАВА XXXI.
  ГЛАВА XXXII.
  ГЛАВА XXXIII.
  ГЛАВА XXXIV.
  ГЛАВА XXXV.
  ГЛАВА XXXVI.
  ГЛАВА XXXVII.
  ГЛАВА XXXVIII.
  ГЛАВА XXXIX.
  ГЛАВА XL.
  ГЛАВА XLI.
  Том II
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА X.
  ГЛАВА XI.
  ГЛАВА XII.
  ГЛАВА XIII.
  ГЛАВА XIV.
  ГЛАВА XV.
  ГЛАВА XVI.
  ГЛАВА XVII.
  ГЛАВА XVIII.
  ГЛАВА XIX.
  ГЛАВА XX.
  ГЛАВА XXI.
  ГЛАВА XXII.
  ГЛАВА XXIII.
  ГЛАВА XXIV.
  ГЛАВА XXV.
  ГЛАВА XXVI.
  ГЛАВА XXVII.
  ГЛАВА XXVIII.
  ГЛАВА XXIX.
  ГЛАВА XXX.
  ГЛАВА XXXI.
  ГЛАВА XXXII.
  ГЛАВА XXXIII.
  ГЛАВА XXXIV.
  ГЛАВА XXXV.
  ГЛАВА XXXVI.
  ГЛАВА XXXVII.
  ГЛАВА XXXVIII.
  ГЛАВА XXXIX.
  ГЛАВА XL.
  ГЛАВА XLI.
  ГЛАВА XLII.
  ГЛАВА XLIII.
  ГЛАВА XLIV.
  ГЛАВА XLV.
  ГЛАВА XLVI.
  ГЛАВА XLVII.
  ГЛАВА XLVIII.
  ГЛАВА XLIX.
  ГЛАВА L.
  ГЛАВА LI.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА ПЕРВАЯ.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА LVI.
  Огнем и мечом
  Введение.
  ОГНЕМ И МЕЧОМ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА X.
  ГЛАВА XI.
  ГЛАВА XII.
  ГЛАВА XIII.
  ГЛАВА XIV.
  ГЛАВА XV.
  ГЛАВА XVI.
  ГЛАВА XVII.
  ГЛАВА XVIII.
  ГЛАВА XIX.
  ГЛАВА XX.
  ГЛАВА XXI.
  ГЛАВА XXII.
  ГЛАВА XXIII.
  ГЛАВА XXIV.
  ГЛАВА XXV.
  ГЛАВА XXVI.
  ГЛАВА XXVII.
  ГЛАВА XXVIII.
  ГЛАВА XXIX.
  ГЛАВА XXX.
  ГЛАВА XXXI.
  ГЛАВА XXXII.
  ГЛАВА XXXIII.
  ГЛАВА XXXIV.
  ГЛАВА XXXV.
  ГЛАВА XXXVI.
  ГЛАВА XXXVII.
  ГЛАВА XXXVIII.
  ГЛАВА XXXIX.
  ГЛАВА XL.
  ГЛАВА XLI.
  ГЛАВА XLII.
  ГЛАВА XLIII.
  ГЛАВА XLIV.
  ГЛАВА XLV.
  ГЛАВА XLVI.
  ГЛАВА XLVII.
  ГЛАВА XLVIII.
  ГЛАВА XLIX.
  ГЛАВА L.
  ГЛАВА LI.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА ПЕРВАЯ.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА LVI.
  ГЛАВА LVII.
  ГЛАВА LVIII.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА LX.
  ГЛАВА LXI.
  ГЛАВА LXII.
  ГЛАВА LXIII.
  Quo Vadis
  ВВОДНЫЙ
  QUO VADIS
  Глава I
  Глава II
  Глава III
  Глава IV
  Глава V
  Глава VI
  Глава VII
  Глава VIII
  Глава IX
  Глава X
  Глава XI
  Глава XII
  Глава XIII
  Глава XIV
  Глава XV
  Глава XVI
  Глава XVII
  Глава XVIII
  Глава XIX
  Глава XX
  Глава XXI
  Глава XXII
  Глава XXIII
  Глава XXIV
  Глава XXV
  Глава XXVI
  Глава XXVII
  Глава XXVIII
  Глава XXIX
  Глава XXX
  Глава XXXI
  Глава XXXII
  Глава XXXIII
  Глава XXXIV
  Глава XXXV
  Глава XXVI
  Глава XXXVII
  Глава XXXVIII
  Глава XXXIX
  Глава XL
  Глава XLI
  Глава XLII
  Глава XLIII
  Глава XLIV
  Глава XLV
  Глава XLVI
  Глава XLVII
  Глава XLVIII
  Глава XLIX
  Глава L
  Глава LI
  Глава ПЕРВАЯ
  Глава III
  Глава ПЕРВАЯ
  Глава LV
  Глава LVI
  Глава LVII
  Глава LVIII
  Глава ПЕРВАЯ
  Глава LX
  Глава LXI
  Глава LXII
  Глава LXIII
  Глава LXIV
  Глава LXV
  Глава LXVI
  Глава LXVII
  Глава LXVIII
  Глава LXIX
  Глава LXX
  Глава LXXI
  Глава LXXII
  Глава LXXIII
  Пан Михал
  Введение.
  ПАН МИХАИЛ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА X.
  ГЛАВА XI.
  ГЛАВА XII.
  ГЛАВА XIII.
  ГЛАВА XIV.
  ГЛАВА XV.
  ГЛАВА XVI.
  ГЛАВА XVII.
  ГЛАВА XVIII.
  ГЛАВА XIX.
  ГЛАВА XX.
  ГЛАВА XXI.
  ГЛАВА XXII.
  ГЛАВА XXIII.
  ГЛАВА XXIV.
  ГЛАВА XXV.
  ГЛАВА XXVI.
  ГЛАВА XXVII.
  ГЛАВА XXVIII.
  ГЛАВА XXIX.
  ГЛАВА XXX.
  ГЛАВА XXXI.
  ГЛАВА XXXII.
  ГЛАВА XXXIII.
  ГЛАВА XXXIV.
  ГЛАВА XXXV.
  ГЛАВА XXXVI.
  ГЛАВА XXXVII.
  ГЛАВА XXXVIII.
  ГЛАВА XXXIX.
  ГЛАВА XL.
  ГЛАВА XLI.
  ГЛАВА XLII.
  ГЛАВА XLIII.
  ГЛАВА XLIV.
  ГЛАВА XLV.
  ГЛАВА XLVI.
  ГЛАВА XLVII.
  ГЛАВА XLVIII.
  ГЛАВА XLIX.
  ГЛАВА L.
  ГЛАВА LI.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА ПЕРВАЯ.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА LVI.
  ГЛАВА LVII.
  Без Догмы
  ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ
  Январь
  Февраль
  Марш
  Апрель
  Май
  Июнь
  Апрель
  Май
  Июнь
  Июль
  Август
  Сентябрь
  Октябрь
  Ноябрь
  Декабрь
  Ханя
  ПРОЛОГ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА X.
  ГЛАВА XI.
  ГЛАВА XII.
  ТАТАРСКИЙ ПЛЕН.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ДАВАЙТЕ ПОСЛЕДУЕМ За НИМ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  БУДЬ ТЫ БЛАГОСЛОВЕНЕН.
  У ИСТОКОВ.
  НАБРОСКИ УГЛЕМ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА X.
  ГЛАВА XI.
  ОРГАНИСТ Из ПОНИКЛЫ.
  LUX IN TENEBRIS LUCET
  НА СВЕТЛОМ БЕРЕГУ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА X.
  ТА ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА X.
  ГЛАВА XI.
  ГЛАВА XII.
  ГЛАВА XIII.
  ГЛАВА XIV.
  ГЛАВА XV.
  ГЛАВА XVI.
  ГЛАВА XVII.
  ГЛАВА XVIII.
  ГЛАВА XIX.
  ГЛАВА XX.
  ГЛАВА XXI.
  ГЛАВА XXII.
  ГЛАВА XXIII.
  ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА.
  Рыцари Креста
  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА X.
  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII
  ГЛАВА VIII.
  ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ЧАСТЬ ПЯТАЯ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ЧАСТЬ ШЕСТАЯ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  В ПУСТЫНЕ И БЕЗЛЮДЬЕ
  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIII
  IX
  X
  XI
  XII
  XIII
  XIV
  XV
  XVI
  XVII
  XVIII
  XIX
  XX
  XXI
  ЧАСТЬ ВТОРАЯ
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIII
  IX
  X
  XI
  XII
  XIII
  XIV
  XV
  XVI
  XVII
  XVIII
  XIX
  XX
  XXI
  XXII
  XXIII
  XXIV
  XXV
  ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  На поле славы
  ВВОДНЫЙ
  ГЛАВА I
  ГЛАВА II
  ГЛАВА III
  ГЛАВА IV
  ГЛАВА V
  ГЛАВА VI
  ГЛАВА VII
  ГЛАВА VIII
  ГЛАВА IX
  ГЛАВА X
  ГЛАВА XI
  ГЛАВА XII
  ГЛАВА XIII
  ГЛАВА XIV
  ГЛАВА XV
  ГЛАВА XVI
  ГЛАВА XVII
  ГЛАВА XVIII
  ГЛАВА XIX
  ГЛАВА XX
  ГЛАВА XXI
  ГЛАВА XXII
  ГЛАВА XXIII
  ГЛАВА XXIV
  ГЛАВА XXV
  ГЛАВА XXVI
  ГЛАВА XXVII
  ГЛАВА XXVIII
  ВОДОВОРОТЫ.
  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIII
  IX
  X
  XI
  XII
  XIII
  ЧАСТЬ ВТОРАЯ
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIII
  IX
  X
  XI
  XII
  XIII
  ЧАСТЬ III
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIII
  IX
  X
  XI
  XII
  XIII
  XIV
  XV
  XVI
  XVII
  
  Коллекция Генрика Сенкевича: 10 классических произведений
  Содержание
  Всемирный потоп
  Введение.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА X.
  ГЛАВА XI.
  ГЛАВА XII.
  ГЛАВА XIII.
  ГЛАВА XIV.
  ГЛАВА XV.
  ГЛАВА XVI.
  ГЛАВА XVII.
  ГЛАВА XVIII.
  ГЛАВА XIX.
  ГЛАВА XX.
  ГЛАВА XXI.
  ГЛАВА XXII.
  ГЛАВА XXIII.
  ГЛАВА XXIV.
  ГЛАВА XXV.
  ГЛАВА XXVI.
  ГЛАВА XXVII.
  ГЛАВА XXVIII.
  ГЛАВА XXIX.
  ГЛАВА XXX.
  ГЛАВА XXXI.
  ГЛАВА XXXII.
  ГЛАВА XXXIII.
  ГЛАВА XXXIV.
  ГЛАВА XXXV.
  ГЛАВА XXXVI.
  ГЛАВА XXXVII.
  ГЛАВА XXXVIII.
  ГЛАВА XXXIX.
  ГЛАВА XL.
  ГЛАВА XLI.
  Том II
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА X.
  ГЛАВА XI.
  ГЛАВА XII.
  ГЛАВА XIII.
  ГЛАВА XIV.
  ГЛАВА XV.
  ГЛАВА XVI.
  ГЛАВА XVII.
  ГЛАВА XVIII.
  ГЛАВА XIX.
  ГЛАВА XX.
  ГЛАВА XXI.
  ГЛАВА XXII.
  ГЛАВА XXIII.
  ГЛАВА XXIV.
  ГЛАВА XXV.
  ГЛАВА XXVI.
  ГЛАВА XXVII.
  ГЛАВА XXVIII.
  ГЛАВА XXIX.
  ГЛАВА XXX.
  ГЛАВА XXXI.
  ГЛАВА XXXII.
  ГЛАВА XXXIII.
  ГЛАВА XXXIV.
  ГЛАВА XXXV.
  ГЛАВА XXXVI.
  ГЛАВА XXXVII.
  ГЛАВА XXXVIII.
  ГЛАВА XXXIX.
  ГЛАВА XL.
  ГЛАВА XLI.
  ГЛАВА XLII.
  ГЛАВА XLIII.
  ГЛАВА XLIV.
  ГЛАВА XLV.
  ГЛАВА XLVI.
  ГЛАВА XLVII.
  ГЛАВА XLVIII.
  ГЛАВА XLIX.
  ГЛАВА L.
  ГЛАВА LI.
  ГЛАВА ПЕРВАЯ.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА ПЕРВАЯ.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА LVI.
  Огнем и мечом
  Введение.
  ОГНЕМ И МЕЧОМ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА X.
  ГЛАВА XI.
  ГЛАВА XII.
  ГЛАВА XIII.
  ГЛАВА XIV.
  ГЛАВА XV.
  ГЛАВА XVI.
  ГЛАВА XVII.
  ГЛАВА XVIII.
  ГЛАВА XIX.
  ГЛАВА XX.
  ГЛАВА XXI.
  ГЛАВА XXII.
  ГЛАВА XXIII.
  ГЛАВА XXIV.
  ГЛАВА XXV.
  ГЛАВА XXVI.
  ГЛАВА XXVII.
  ГЛАВА XXVIII.
  ГЛАВА XXIX.
  ГЛАВА XXX.
  ГЛАВА XXXI.
  ГЛАВА XXXII.
  ГЛАВА XXXIII.
  ГЛАВА XXXIV.
  ГЛАВА XXXV.
  ГЛАВА XXXVI.
  ГЛАВА XXXVII.
  ГЛАВА XXXVIII.
  ГЛАВА XXXIX.
  ГЛАВА XL.
  ГЛАВА XLI.
  ГЛАВА XLII.
  ГЛАВА XLIII.
  ГЛАВА XLIV.
  ГЛАВА XLV.
  ГЛАВА XLVI.
  ГЛАВА XLVII.
  ГЛАВА XLVIII.
  ГЛАВА XLIX.
  ГЛАВА L.
  ГЛАВА LI.
  ГЛАВА ПЕРВАЯ.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА ПЕРВАЯ.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА LVI.
  ГЛАВА LVII.
  ГЛАВА LVIII.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА LX.
  ГЛАВА LXI.
  ГЛАВА LXII.
  ГЛАВА LXIII.
  Quo Vadis
  ВВОДНЫЙ
  QUO VADIS
  Глава I
  Глава II
  Глава III
  Глава IV
  Глава V
  Глава VI
  Глава VII
  Глава VIII
  Глава IX
  Глава X
  Глава XI
  Глава XII
  Глава XIII
  Глава XIV
  Глава XV
  Глава XVI
  Глава XVII
  Глава XVIII
  Глава XIX
  Глава XX
  Глава XXI
  Глава XXII
  Глава XXIII
  Глава XXIV
  Глава XXV
  Глава XXVI
  Глава XXVII
  Глава XXVIII
  Глава XXIX
  Глава XXX
  Глава XXXI
  Глава XXXII
  Глава XXXIII
  Глава XXXIV
  Глава XXXV
  Глава XXVI
  Глава XXXVII
  Глава XXXVIII
  Глава XXXIX
  Глава XL
  Глава XLI
  Глава XLII
  Глава XLIII
  Глава XLIV
  Глава XLV
  Глава XLVI
  Глава XLVII
  Глава XLVIII
  Глава XLIX
  Глава L
  Глава LI
  Глава ПЕРВАЯ
  Глава III
  Глава ПЕРВАЯ
  Глава LV
  Глава LVI
  Глава LVII
  Глава LVIII
  Глава ПЕРВАЯ
  Глава LX
  Глава LXI
  Глава LXII
  Глава LXIII
  Глава LXIV
  Глава LXV
  Глава LXVI
  Глава LXVII
  Глава LXVIII
  Глава LXIX
  Глава LXX
  Глава LXXI
  Глава LXXII
  Глава LXXIII
  Пан Михал
  Введение.
  ПАН МИХАИЛ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА X.
  ГЛАВА XI.
  ГЛАВА XII.
  ГЛАВА XIII.
  ГЛАВА XIV.
  ГЛАВА XV.
  ГЛАВА XVI.
  ГЛАВА XVII.
  ГЛАВА XVIII.
  ГЛАВА XIX.
  ГЛАВА XX.
  ГЛАВА XXI.
  ГЛАВА XXII.
  ГЛАВА XXIII.
  ГЛАВА XXIV.
  ГЛАВА XXV.
  ГЛАВА XXVI.
  ГЛАВА XXVII.
  ГЛАВА XXVIII.
  ГЛАВА XXIX.
  ГЛАВА XXX.
  ГЛАВА XXXI.
  ГЛАВА XXXII.
  ГЛАВА XXXIII.
  ГЛАВА XXXIV.
  ГЛАВА XXXV.
  ГЛАВА XXXVI.
  ГЛАВА XXXVII.
  ГЛАВА XXXVIII.
  ГЛАВА XXXIX.
  ГЛАВА XL.
  ГЛАВА XLI.
  ГЛАВА XLII.
  ГЛАВА XLIII.
  ГЛАВА XLIV.
  ГЛАВА XLV.
  ГЛАВА XLVI.
  ГЛАВА XLVII.
  ГЛАВА XLVIII.
  ГЛАВА XLIX.
  ГЛАВА L.
  ГЛАВА LI.
  ГЛАВА ПЕРВАЯ.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА ПЕРВАЯ.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА LVI.
  ГЛАВА LVII.
  Без Догмы
  ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ
  Январь
  Февраль
  Марш
  Апрель
  Май
  Июнь
  Апрель
  Май
  Июнь
  Июль
  Август
  Сентябрь
  Октябрь
  Ноябрь
  Декабрь
  Ханя
  ПРОЛОГ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА X.
  ГЛАВА XI.
  ГЛАВА XII.
  ТАТАРСКИЙ ПЛЕН.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ДАВАЙТЕ ПОСЛЕДУЕМ За НИМ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  БУДЬ ТЫ БЛАГОСЛОВЕНЕН.
  У ИСТОКОВ.
  НАБРОСКИ УГЛЕМ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА X.
  ГЛАВА XI.
  ОРГАНИСТ Из ПОНИКЛЫ.
  LUX IN TENEBRIS LUCET
  НА СВЕТЛОМ БЕРЕГУ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА X.
  ТА ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА X.
  ГЛАВА XI.
  ГЛАВА XII.
  ГЛАВА XIII.
  ГЛАВА XIV.
  ГЛАВА XV.
  ГЛАВА XVI.
  ГЛАВА XVII.
  ГЛАВА XVIII.
  ГЛАВА XIX.
  ГЛАВА XX.
  ГЛАВА XXI.
  ГЛАВА XXII.
  ГЛАВА XXIII.
  ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА.
  Рыцари Креста
  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА X.
  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII
  ГЛАВА VIII.
  ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ЧАСТЬ ПЯТАЯ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ЧАСТЬ ШЕСТАЯ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  В ПУСТЫНЕ И БЕЗЛЮДЬЕ
  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIII
  IX
  X
  XI
  XII
  XIII
  XIV
  XV
  XVI
  XVII
  XVIII
  XIX
  XX
  XXI
  ЧАСТЬ ВТОРАЯ
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIII
  IX
  X
  XI
  XII
  XIII
  XIV
  XV
  XVI
  XVII
  XVIII
  XIX
  XX
  XXI
  XXII
  XXIII
  XXIV
  XXV
  ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  На поле славы
  ВВОДНЫЙ
  ГЛАВА I
  ГЛАВА II
  ГЛАВА III
  ГЛАВА IV
  ГЛАВА V
  ГЛАВА VI
  ГЛАВА VII
  ГЛАВА VIII
  ГЛАВА IX
  ГЛАВА X
  ГЛАВА XI
  ГЛАВА XII
  ГЛАВА XIII
  ГЛАВА XIV
  ГЛАВА XV
  ГЛАВА XVI
  ГЛАВА XVII
  ГЛАВА XVIII
  ГЛАВА XIX
  ГЛАВА XX
  ГЛАВА XXI
  ГЛАВА XXII
  ГЛАВА XXIII
  ГЛАВА XXIV
  ГЛАВА XXV
  ГЛАВА XXVI
  ГЛАВА XXVII
  ГЛАВА XXVIII
  ВОДОВОРОТЫ.
  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIII
  IX
  X
  XI
  XII
  XIII
  ЧАСТЬ ВТОРАЯ
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIII
  IX
  X
  XI
  XII
  XIII
  ЧАСТЬ III
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIII
  IX
  X
  XI
  XII
  XIII
  XIV
  XV
  XVI
  XVII
   OceanofPDF.com
  Всемирный потоп
   OceanofPDF.com
  Введение.
  Войны, описанные в книге "Всемирный потоп", являются самыми сложными и значительными за всю историю Содружества, поскольку политические мотивы, которые проявились во время этих войн, берут свое начало в ранних и ведущих исторических причинах.
  Политика Тевтонских рыцарей дала первые окончательные результаты в войне 1655 года между Швецией и Польшей, поскольку сделала курфюрста независимым в Пруссии, где вскоре после этого его сын был коронован. Война с Великой Россией в 1654 году, хотя ее формальной причиной была, по крайней мере частично, борьба 1612 года, в ходе которой поляки пытались подчинить Москву, на самом деле была вызвана конфликтом Юга России с Польшей за достижение религиозного и материального равенства.
  Два фундаментальных события польской истории - это поселение Тевтонских рыцарей в Пруссии благодаря действиям самих поляков; и объединение Польши с Литвой и Россией путем брака Ядвиги, польской принцессы, с Ягелло, великим князем Литовским.
  Прежде чем коснуться Тевтонских рыцарей, можно сказать несколько слов о земле, где они начали свою карьеру, отрезав Польшу от моря, отняв у поляков их политическую родину и дав название и территорию главному королевству новой Германской империи, королевству, которое фактически является создателем и главой этой империи.
  Пруссия в XIII веке простиралась от Вислы на восток до Немана и от Балтийского моря на юг примерно на ту же глубину, что и в настоящее время. На этой территории жили пруссы. К востоку от Немана жили литовцы, еще одно подразделение того же народа. К западу от Вислы лежало Поморье,[1] ныне Померания, населенное в то время исключительно славянами под польским владычеством.
  Пруссы, народ, тесно связанный со славянами, все еще были язычниками, как и литовцы; и, поскольку религия у них была более высокоразвитой, чем у дохристианских славян или немцев, их обращение, вероятно, носило более трудный характер.
  В конце десятого и в начале тринадцатого веков предпринимались попытки обратить пруссаков; но единственным результатом была смерть миссионеров, которые, по-видимому, были слишком преисполнены рвения, чтобы восхвалять свою собственную веру и презирать веру народа, среди которого они на самом деле были всего лишь гостями и временными посетителями.
  Наконец, появился человек, более ловкий и честолюбивый, чем другие, - Кристиан, монах из Оливки, близ Данцига. Этот монах, как нам сказали, знал слабые стороны людей, говорил по-прусски так же хорошо, как по-польски, не искал мученического венца и никогда не проливал свет на вещи, которые считались священными для тех, кому он проповедовал. Через несколько лет его успех был таким, чтобы оправдать путешествие в Рим, где он объяснил Иннокентий III. результаты его труда. Папа поощрял миссионера, и в 1211 году
  поручил архиепископу Гнезенского помочь Кристиану с его коллегами и побудить светских князей помочь им.
  Кристиан вернулся из Рима с удвоенным рвением; но вместо помощи ему препятствовали, поскольку светская власть налагала на его новообращенных дань и труд. Поскольку новая религия сочеталась с рабством, пруссаки были сильно настроены против нее.
  Кристиан пытался добиться облегчения для своих новообращенных, но тщетно. Затем, взяв с собой двух местных последователей, он совершил второе путешествие в Рим, был назначен первым епископом Пруссии и снова вернулся на поле боя.
  Большая часть пруссаков теперь считала всех новообращенных предателями. Священники местной религии подняли народ и напали на этих людей как на ренегатов, которые отказались от древней веры и принесли в страну рабство. Они пошли дальше и напали на Мазовию, откуда распространилась пропаганда. Конрад, не имея возможности защищаться, подкупил их
  с богатыми подарками. Новообращенных убивали, брали в плен или уводили в глухие леса.
  Кристиан в третий раз обратился к папе римскому и умолял его направить против Пруссии тех поляков, которые направлялись в Святую Землю.
  Архиепископ Гнезенский получил указание из Рима внести это изменение, и поляки были призваны против Пруссии на следующий год. Крестовый поход проповедовался также в Германии.
  Воины прибыли из обеих стран в довольно большом количестве, и за время их присутствия были восстановлены разрушенные деревни и церкви в районе Кульм, где в основном происходили обращения. Через пару сезонов большинство воинов снова нашли дорогу домой. Был объявлен второй крестовый поход, и люди охотно откликнулись. Все эти силы просто охраняли миссионеров и новообращенных — положение, которое не могло продолжаться вечно.
  Кристиан, видя это, разработал план основания в Польше ордена вооруженных монахов, подобного рыцарям Меча в Ливонии. Конрад сразу же дал свое одобрение.
  Епископ Модены, в то время папский легат в Польше, ускорил учреждение ордена, поскольку ему казалось, что это лучший способ согнуть непреклонные шеи идолопоклонников. Разрешение на основание ордена было получено от папы римского, а от Конрада - обещание средств на его содержание.
  Кристиан, заинтересовавший Рим и Запад своей работой, теперь воздал великую хвалу перед всем миром князю Мазовии, который вслед за этим наградил его даром в виде двенадцати замков и ста деревень, сохранив за собой лишь суверенные права без каких-либо доходов. Этот дар был подтвержден епископу Пруссии Гонорием III.
  Кристиан трудился так ревностно, что в 1225 году посвятил двадцать пять высших рыцарей в свой новый орден, который получил те же правила, что и ливонские рыцари Меча, — то есть правила тамплиеров.
  Новых рыцарей назвали Братьями Добьина по имени замка Добьин, который Конрад подарил им в качестве резиденции, добавив район Леслин близ Иноврацлава в качестве средства поддержки.
  Как только братья поселились в своем замке, они напали на пруссаков, разорили деревни и привезли добычу. Разъяренные пруссаки собрали большие силы и атаковали Кульмскую землю с намерением стереть ее с лица земли
  Добжин. Услышав это, Конрад со своими войсками и общим сбором поспешил на помощь ордену.
  Двухдневное кровопролитное и упорное сражение привело к большим потерям с обеих сторон. Конрад, отчаявшись в победе, покинул поле боя, что привело к полному разгрому поляков. Оставшиеся в живых братья Добжинь укрылись в замке, который пруссаки не смогли захватить. Орден, распавшийся в самом начале своего существования, надеялся на подкрепление из-за границы; но папа в тот момент отправлял крестовый поход в Палестину и не допустил разделения сил Запада. Пруссаки, окрыленные победой, с удовольствием грабили земли, граничащие с их собственными.
  В этой катастрофе Кристиану пришла в голову идея призвать тевтонских рыцарей против Пруссии. Эта идея, самоубийственная с польской точки зрения, была принята князем Мазовии.
  Тевтонский орден был основан в Палестине ближе к концу XII века на смену некоторым немецким госпитальерам, которые проживали в Иерусалиме до захвата города сарацинами в 1187 году.
  Через несколько лет новый орден стал военным и под покровительством Фридриха, герцога Швабии, впоследствии императора Фридриха II, приобрел большое богатство, пользуясь большой императорской и папской благосклонностью. Под руководством Германа Фон
  Зальца, который был великим магистром с 1210 по 1239 год, определил будущее ордена, его основная сцена действий переместилась на Запад, и началась та карьера, которая сделала Тевтонский орден самым выдающимся из монахов-оруженосцев Европы. Герман фон Зальца — проницательный, коварный человек, обладавший большой политической проницательностью и амбициями — решил отвоевать отдельную территорию для ордена и звание принца Империи для великого магистра.
  Поэтому ничто не могло быть более своевременным для его планов, чем приглашение князя Мазовии, который в 1225 году отправил послов к Герману; тем более, что орден только что был лишен в Трансильвании земель, предоставленных для его поддержки во время борьбы с язычниками-куманами.
  Послы предложили ордену тевтонского магистра Кульм и некоторые прилегающие земли в обмен на обуздание пруссов. Герман решил принять это предложение, если император отнесется к нему дружелюбно. Он поспешил к Фридриху в Римини, объяснил весь вопрос, получил грант, в котором были подтверждены пожертвования Конрада; кроме того, ордену были переданы все земли, которые он мог завоевать и подчинить только императору. Следующей заботой великого магистра было получить одобрение папы.
  Два посланника Германа были отправлены в Польшу, где они получили, как повествуют хроники ордена, письменный титул на Кульм и соседние земли, а также на всю Пруссию, которую они смогли завоевать. Недалеко от Торуня (Торна) была построена деревянная крепость, называемая по-немецки Фогельсанг (Птичье пение). Это
  крепость была первой резиденцией рыцарей, которые впоследствии имели такую большую власть и такое влияние в истории Польши.
  Только два года спустя Герман отправил своих рыцарей в Кульм. Одним из первых действий было приобретение по различным соображениям у епископа Плоцка и у Кристиана, епископа Пруссии, их прав на земли, предоставленные им в Кульме. Начался труд по обращению, и вскоре великий магистр убедил папу провозгласить по всей Европе крестовый поход против Пруссии.
  Только из Польши прибыло двадцать тысяч человек, и еще больше из других частей Европы. Когда рыцари решительно приступили к работе, их замысел независимости был раскрыт. Они хотели избавиться даже от демонстрации подчинения князю Мазовии. Они подняли этот вопрос, пытаясь объединить оставшихся братьев Добжина и таким образом получить грант, данный им Конрадом. У них были споры также с епископом Кристианом и епископом Плоцка. В 1234 году епископ Модены был направлен в качестве папского легата для разрешения споров. Легат решил, к удовлетворению епископов, что из всех земель, отвоеванных у язычников, две трети должны быть сохранены рыцарями, а одна треть - передана епископам, причем церковное управление на две трети находится в ведении ордена. Для князя Мазовии ничего не осталось, хотя он отстаивал суверенные права в Кульме и Пруссии и не позволил ордену получить грант, выданный братьям из Добжина, путем объединения оставшихся членов этого органа.
  Тевтонский орден не хотел признавать суверенитет польского князя и настаивал на включении братьев Добжинь. Орден, зная, что Конрад уступит только по принуждению, положил свои владения к ногам папы римского, сделал их собственностью Святого Престола.
  Эта акция увенчалась успехом; папа объявил Кульм и все приобретения ордена собственностью Святого Петра, которую церковь за ежегодный налог затем передала в феодальное владение Тевтонским рыцарям, которые поэтому не могли признавать в этих регионах суверенитет какого-либо светского князя. В августе 1234 года папа римский специальной буллой проинформировал Конрада о положении ордена и обязал его помогать ему всеми доступными ему средствами. Польский князь ничего не мог поделать; он даже не смог предотвратить объединение большинства оставшихся братьев Добжина, а из земель и имущества, переданных в их пользование, он не смог спасти ничего, кроме замка Добжин.
  Теперь Конрад оказался в очень неловком положении; он по собственной воле создал иностранную и враждебную державу, которую поддерживали вся Западная Европа и Святой Престол, которая располагала неограниченными средствами дискредитации поляков и выставления их неправыми перед всем миром; и эти средства орден никогда не упускал из виду. Через полвека после своего прихода рыцари с помощью добровольцев и пожертвований со всей Европы обратили в свою веру Пруссию и рассматривали Польшу и прилегающие части Литвы как верные завоевания, которые они могут совершить на досуге и за счет всего Западного христианского мира.
  Первой приобретенной польшей территорией было Поморье. Карьера рыцарей была легкой и успешной до объединения Польши и Литвы в 1386 году. В 1410 году в битве, названной именами Грюнвальда и Танненберга,
  власть ордена была сломлена. Несколько лет спустя Померания была возвращена Польше, и ордену было разрешено остаться в Восточной Пруссии на положении вассала Речи Посполитой. В таком подавленном состоянии рыцари жили какое-то время, пытались обрести союзников, но не смогли; самое большее, что у них получилось
  — и это было лучшим для дела Германии — побудить Альберта, представителя франконской ветви Гогенцоллернов, стать великим магистром. Он начал реорганизовывать орден и попытался избавиться от верности Польше; но, не найдя помощи ни в Империи, ни где-либо еще, он последовал совету Лютера ввести протестантизм и превратить Пруссию в светское и наследственное герцогство. Это он сделал в 1525 году. Польша с простотой, не уступающей простоте Конрада, который первым призвал орден, разрешила это изменение. Военные монахи женились и были обращены в потомственную знать. Альберт стал герцогом Пруссии и принес присягу на верность Польше. Позже бранденбургские Гогенцоллерны унаследовали герцогство, стали польскими феодалами, а также курфюрстами у себя дома. Таково было положение во время войны между Швецией и Польшей, описанной в книге "Всемирный ПОТОП". Фридрих Вильгельм, известный как Великий курфюрст, правил в то время Бранденбургом и Пруссией. Он действовал с большой ловкостью и успехом; не обращая внимания на свою вассальную клятву, он становился на сторону одной стороны, а затем и другой, когда считал нужным. Он сражался на стороне Швеции в трехдневной битве под Варшавой, в которой Ян Казимир потерпел поражение. Эта услуга должна была быть вознаграждена независимостью Пруссии.
  Едва чаша весов склонилась в пользу Польши, как Великий курфюрст помог Яну Казимиру против Швеции; и по Велаускому мирному договору (1657 г.) Польша отказалась от своих прав на Пруссию, которая, таким образом, стала суверенной и независимой в Европе. Это важнейшее изменение было подтверждено три года спустя во время Оливского мира.
  Фридрих, сын Великого курфюрста, был коронован “королем Пруссии” в Кенигсберге в 1701 году. Курфюрст Бранденбургский стал королем на той территории, на которой у него не было сюзерена.
  При первом разделе Польши королевская Пруссия времен Потопа, территория, лежащая между Вислой и Бранденбургом, отошла к новому королевству; а Бранденбург, Померания и Пруссия стали непрерывной территорией.
  Ранний успех Тевтонских рыцарей был настолько велик, что в третьей половине столетия их правления на Балтике их могущество затмило Польшу, которая, таким образом, оказалась под серьезной угрозой. Однако ближе к концу XIV века (1386 г.) поляки избежали неминуемой опасности благодаря союзу с Литвой и Россией. Благодаря этой важнейшей связи они сразу поднялись с опасного положения на положение безопасности и могущества.
  Этот союз, заключенный благодаря браку польской принцессы Ядвиги с Ягелло, великим князем литовским, и чрезвычайно ловкому управлению со стороны польской знати и духовенства, открыл полякам огромные территории страны и путь к огромному богатству. До объединения вся их земля состояла из Великой и Малой Польши с Мазовией (см. Карту); после объединения две трети лучших земель дотатарской Руси вошли в состав Речи Посполитой.
  Поскольку Польше удавалось ставить и удерживать себя во главе дела, хотя это всегда вызывало противодействие различной степени насилия в двух других частях Речи Посполитой, социальные идеалы и политическая структура Польши преобладали в Литве и России, что касалось высших классов. В Литве по условиям унии все были обязаны стать католиками; в разных частях России, которая была православной, люди поначалу сохраняли спокойствие в своей религии; но через некоторое время большинство дворян стали католиками по вероисповеданию и поляками по языку, имени, манерам и идеям. К этому добавилась большая иммиграция польской знати, стремящейся к продвижению и богатству. Через некоторое время вся Россия оказалась под контролем высшего класса, который был вне всяких симпатий к основной массе и большинству народа.
  Во времена правления династии Ягьеллонов, которая длилась с 1386 по 1572 год, религиозный вопрос не был столь заметен ни для кого, кроме знати; но право собственности на собственную землю и собственный труд постепенно ускользало от народа. Во время правления Сигизмунда III (1587-1632) религия была выдвинута на передний план, в Россию была введена Объединенная Церковь; и земля и религия, которые поднимают две величайшие проблемы в государстве, материальную и духовную, были главными объектами размышлений по всей России.
  При Владиславе в 1648 году на Юге России разразилась буря. Произошло народное восстание, самое масштабное и упорное в истории, в ходе которого поляки проиграли множество сражений и одержали одну великую победу, которая
  из Берестечко; южные русские повернули на Север и избрали своим сувереном царя Алексея Михайловича.
  8 января 1654 года в Переяславе состоялось большое собрание,[2] на котором Богдан Хмельницкий, гетман войска Запорожского и глава всей Южной России, посоветовавшись с казаками, занял свое место в центре круга и в присутствии армии, народа и Бутурлина, посланника Алексея Михайловича, сказал:—
  “Господа, полковники, есаулы, командиры сотен, все войско Запорожское и все православные христиане, — Вы знаете, как Господь избавил нас от рук наших врагов, которые преследовали Церковь Божию и были отравлены всеми христианами нашего Восточного Православия.
  Мы прожили шесть лет без государя, в бесконечных битвах с нашими гонителями и врагами, которые хотят искоренить церковь Божью, чтобы имя России не звучало на нашей земле. Это положение стало невыносимым, и мы не можем больше жить без суверена. Поэтому мы собрали совет перед лицом всего народа, чтобы вы вместе с нами могли выбрать из четырех суверенов того, кого пожелаете. Первый - это государь Турции, который много раз приглашал нас под свою власть через своих посланников; второй - крымский хан; третий - король Польши, который, если мы пожелаем, может принять нас в прежней милости; четвертый - православный государь, царь и великий князь Алексей Михайлович, единоличный правитель всея Руси, к которому мы шесть лет обращались с непрестанными прошениями. Выбирайте, кого хотите. Государь Турции - мусульманин; вы все знаете, как страдают наши братья, греки, православные христиане, и какие гонения они терпят от безбожников
  МУЖ. Мусульманин также является крымским ханом, которого мы приняли в дружбу по необходимости, из-за невыносимых бедствий, через которые нам пришлось пройти. О преследованиях со стороны польских панов говорить излишне; вы сами знаете, что они почитали еврея и собаку больше, чем христианина, нашего брата. Но великий православный государь Востока одной веры с нами, одного исповедания греческого обряда; мы - одно духовное тело с православием Великой России, главой которого является Иисус Христос. Этот великий государь, этот христианский царь, сжалившись над страданиями нашей православной церкви в Малороссии, вняв нашим шестилетним мольбам, милостиво склонил к нам свое сердце и был рад прислать со своей милостью сановников из ближайшего окружения. Если мы искренне любим его, мы не найдем лучшего прибежища, чем его возвышенная рука. Если кто—то не согласен с нами, пусть идет, куда ему заблагорассудится; дорога свободна...”
  Тут весь народ закричал: “Мы выбираем быть под православным государем; лучше умереть в нашей православной вере, чем идти к ненавистнику Христа, к язычнику!”
  Тогда переяславский полковник Тетеря обошел их по кругу и спросил во все стороны: “Все ли так согласны?”
  “Все в едином порыве”, - последовал ответ.
  Тогда гетман сказал: “Пусть Господь Бог наш укрепит нас под сильной рукой царя”.
  Люди в один голос закричали в ответ: “Боже, утверди нас! Боже, дай нам силы быть едиными на века!”
  Гетман, армия и представители Юга России принесли присягу на верность царю. Результатом этих действий стала война между Речью Посполитой, с одной стороны, и Северной и Южной Россией, с другой. Поскольку Речь Посполитая была оккупирована на востоке, Швеция решила напасть на запад.
  Война между Россией и Речью Посполитой длилась тринадцать лет и закончилась перемирием еще на тринадцать лет, заключенным в Андрусово. По этому соглашению город и провинция Смоленск отошли к России, а также все левобережье Днепра, в то время как Киев должен был быть оккупирован Польшей через два года. Это перемирие стало международным договором во время правления Собески. Киев остался за русскими, и мир не был нарушен до второй половины следующего столетия, когда вся Россия к западу от Днепра была восстановлена на Востоке почти в тех же пределах, которые она имела до татарского нашествия; за исключением территории, включенной в Галицию и известной как Красная Россия.
  Джереми Кертин.
  Смитсоновский институт, Бюро этнологии, 25 ноября 1891г.
  ЗАМЕЧАНИЯ О ПЕРСОНАЖАХ “ВСЕМИРНОГО ПОТОПА”.
  Ян Казимир был сыном Сигизмунда III, который был сыном короля Швеции Иоанна и Екатерины, дочери польского Сигизмунда I.
  Иоанну Шведскому наследовал его сын Сигизмунд, носивший имя Сигизмунд III. был избран королем Польши в 1587 году, чтобы стать преемником брата своей матери, Сигизмунда Августа, последнего потомка Ягьелло по мужской линии.
  Sigismund III. был свергнут шведами с престола, а его отпрыск исключен из права наследования. Герцог Карл, самый способный из сыновей Густава Вазы и дядя Сигизмунда, стал королем под именем Карла IX.
  Этот Карл IX. был отцом Густава Адольфа. Густаву Адольфу наследовала его единственная дочь Кристина, которая не захотела выходить замуж и которая после некоторого правления ушла в отставку в пользу своего двоюродного брата Карла Густава Цвайбрюккенского,[3] сына единственной сестры Густава Адольфа. Таким образом, Густавус Васа был прадедом Яна Казимира и Карла Густава, которые, таким образом, приходились троюродными братьями. Польские васы предъявили претензии на шведскую корону, тем самым нанеся Речи Посполитой за шестьдесят лет большие потери в деньгах и людях. Ян Казимир отказался от этих претензий, когда заключил мир со Швецией.
  Перед своим избранием Ян Казимир, будучи кардиналом, был освобожден папой Римским от своих обетов. Избранный королем, он женился на Луизе Марии, дочери герцога Неверского, женщине сильной воли и необыкновенной красоты.
  Обескураженный и утомленный многочисленными войнами и неудачами, а больше всего бесконечными раздорами магнатов, Ян Казимир в 1668 году сложил с себя королевский пост и удалился во Францию. Будучи теперь вдовцом, он стал настоятелем монастыря Сен-Жермен и Сен-Мартин и жил на стипендию из этих фондов, поскольку поляки отказались продолжать выплачивать ему пенсию. Кажется,
  однако, он не оставался в уединении до конца, поскольку упоминается, что он тайно женился на вдове, которая когда-то была прачкой. Он умер в 1672 году, помня о мире гораздо больше, чем мир помнил о нем.
  Ян Замойский, один из самых знаменитых дворян в истории Польши, был дедом Собепана Замойского. Время успеха Замойского пришлось на правление Стефана Батория, который дал ему больше должностей и власти, чем когда-либо имел любой гражданин Речи Посполитой. Как кастелян Кракова, он был первым среди сенаторов-мирян; как староста той же территории, он обладал обширной юрисдикцией в отношении преступников в Малой Польше; как гетман, он был командующим всеми вооруженными силами королевства; как канцлер, он держал печати, без которых ни один официальный акт короля не имел силы.
  Пожалуй, самым заметным действием в гражданской карьере Замойского во время правления Батория было его обращение с семейством Зборовских, одного из которых он обезглавил, а другого приговорил к обезглавливанию и позору. Ненависть Зборовских к Замойскому стала настолько сильной, что позже они попытались выдвинуть своего кандидата, Максимилиана Австрийского, в противовес Сигизмунду III, выбору Замойского и большинства. Партия Зборовского привела своего кандидата к воротам Кракова, намереваясь возвести его на престол вооруженной рукой. Замойский отразил нападение и преследовал их до Силезии, где нанес поражение Максимилиану и взял его в плен. Австрийского эрцгерцога держали в плену до тех пор, пока он не отказался от всех притязаний на трон. Это тот самый плен, на который ссылается Собепан на странице 324, том II.
  Замойский добился импичмента Сигизмунда в 1592 году не для того, чтобы осудить его, а чтобы преподать ему урок. Курс Замойского в этом деле и его последняя речь на сейме 1605 года являются его самыми выдающимися деяниями за время правления, когда он сначала был в оппозиции, как он был первым на стороне короля во времена Батория. Замойский умер в 1605 году, встревоженный, как говорит Лелевель, за будущее своей страны.
  Петр Замойский, который питал такие дружеские чувства к Заглобе, женился на дочери Анри де ла Гранжа, капитана гвардии Филиппа, герцога Орлеанского. После смерти Замойского его вдова, женщина необычайной красоты и честолюбия, вышла замуж за Собески, впоследствии избранного королем вместо Михаила Вишневецкого, который упоминается на странице 253, том II.
  Кмита, герой Всемирного ПОТОПА, вероятно, принадлежал к кмитам Малой Польши и к тем, кто унаследовал земли, предоставленные полякам в Литве и России после унии.
  Кмициц, что означает “сын Кмиты”, поскольку “старосциц” означает “сын старосты", - это имя, используемое Сенкевичем; но поскольку это слово поставило бы в тупик большинство английских читателей, я взял Кмита, первоначальную форму фамилии. Кмита упоминается в "Русской истории" Соловьева как сотрудничавший с Сапегой и Чарнецким против Хованского и Долгоруких; в этой связи его называют Кмитичем.
  ВСЕМИРНЫЙ ПОТОП
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I.
  В Жмуде жила могущественная семья Биллевичи, происходившая из Мендога, имевшая связи со многими и пользовавшаяся большим уважением в округе Россени. Биллевичи никогда не занимали больших постов, самые высокие из них были провинциальными; но на войне они оказали стране непревзойденные услуги, за что в разное время были щедро вознаграждены.
  Их родное гнездо, существующее и по сей день, называлось Биллевиче; но у них было много других поместий, как в окрестностях Россени, так и дальше, к Кракину, близ Лауды, Шоя, Невьи и за Поневьей. В более поздние времена они разделились на несколько домов, члены которых потеряли друг друга из виду. Все они собрались только тогда, когда в Россьени была проведена перепись всеобщего ополчения Жмуди на равнине приглашенных Поместий. Они также встречались частично под знаменами литовской кавалерии и на провинциальных сеймах; и поскольку они были богаты и влиятельны, даже Радзивиллы, всемогущие в Литве и Жмуди, были вынуждены считаться с ними.
  В правление Яна Казимира, патриарха всех Биллевичей, был Ираклий, полковник легкой кавалерии и заместитель камергера Упиты. Он не жил в родовом гнезде, которое в то время арендовал Томаш, меченосец Россени; Ираклий Биллевич владел также Водоктами, Любичами и Митрунами, расположенными недалеко от Лауды, окруженными, словно морем, земледельцами из мелкой знати.
  Помимо Биллевичей, по соседству проживало лишь несколько более значительных семей, таких как Соллогубы, Монтвиллы, Шиллинги, Корызни, Сицинские, — хотя не было недостатка в более мелкой знати этих фамилий; наконец, весь приречный регион Лауда был густо усеян так называемыми “кварталами”, или, в просторечии, застьянками[4], населенными знатью Лауда, известной и прославленной в истории Жмудь.
  В других районах региона семьи брали свои имена по названиям мест или места по фамилиям семей, как это было принято в Подлясье; но в районе реки Лауда все было по-другому. В Морези жили стакяны, которых Баторий в свое время поселил там за храбрость под Псковом; в Волмонтовичах, на хорошей земле, кишели Бутрымы, самые рослые парни во всей Лауде, известные немногословием и тяжелыми руками, — люди, которые во время провинциальных диет, набегов на собственность или войн имели обыкновение ходить сомкнутыми рядами и молча. Землями в Дроейканах и Мозгах управляли многочисленные домашевичи, знаменитые охотники; эти люди бродили по медвежьим тропам через дикую местность Зелонка до самого Вилькомира. Гаштовты оккупировали Пацунели; их женщины славились красотой, так что в конце концов все хорошенькие девушки в окрестностях Кракина, Поневежа и Упиты были известны как девушки Пацунели. Соллохубы Мали были богаты лошадьми и превосходным скотом, разводимым на лесных пастбищах. Госцевичи в Гощуни делали смолу в лесу, из-за этого занятия их называли Госцевичи Чарни (Черные) или Дымни (Дымные), — Черные или Дымчатые госцевичи.
  Были и другие деревни и семьи. Названия многих из них сохранились до наших дней; но эти деревни расположены не так, как раньше, и люди называют их другими именами. Войны тоже сопровождались несчастьями и пожарами, деревни не всегда отстраивались на руинах; одним словом, многое изменилось. Но в то время старая Лауда все еще процветала в своем первозданном поместье; а дворяне достигли наивысшей известности несколькими годами ранее, когда, сражаясь под Лоевом против восставших казаков, они покрыли себя великой славой под предводительством Януша Радзивилла.
  Все люди Лауды служили в полку старого Ираклия Биллевича, у кого побогаче были две лошади, у кого беднее - одна, а самые бедные служили прислугой.
  В целом эти дворяне были воинственны и особенно мечтали о рыцарской карьере; но в вопросах, которые обычно обсуждались на провинциальном сейме, они были менее искусны. Они знали, что в Варшаве есть король; что Радзивилл и пан Глебович были старостами в Жмуди, а пан Биллевич - в Водоктах в Лауде. Этого им было достаточно, и они проголосовали так, как им велел пан Биллевич, убежденные, что он хочет того же, что и пан Глебович, и что последний идет рука об руку с Радзивиллом. Радзивилл был рукой короля в Литве и Жмуди; король был супругом Речи Посполитой, отцом легиона дворян.
  На самом деле пан Биллевич был скорее другом, чем клиентом могущественных олигархов Бирджи, и притом очень уважаемым; ибо на каждый звонок ему раздавались тысячи голосов и тысячи сабель Лауда, а сабли в руках Стакянов, Бутрымов, Домашевичей или Гаштовцев в то время не презирал ни один человек на земле. Только позже
  все изменилось как раз в то время, когда пана Ираклия Биллевича больше не было.
  Этот отец и благодетель дворян Лауды умер в 1654 году. В тот год по всей восточной границе Речи Посполитой разгорелась ужасная война [5]; пан Биллевич не участвовал в ней, ибо его возраст и глухота не позволяли; но люди Лауды пошли. Когда пришло известие, что Радзивилл потерпел поражение под Шкловом, а полк Лауды в атаке на наемную пехоту Франции был разбит почти вдребезги, старый полковник, пораженный апоплексическим ударом, испустил дух.
  Эти вести принес некий пан Михаил Володыевский, молодой, но очень известный воин, который по назначению Радзивилла возглавил полк Лауды вместо Ираклия. Оставшиеся в живых пришли с ним на унаследованные ими поля, усталые, отягощенные и голодные; вместе со всей армией они жаловались, что великий гетман, доверившись страху перед своим именем и чарам победы, бросился с небольшими силами на силу, в десять раз превосходящую его собственную, и таким образом сокрушил армию и всю страну.
  Но среди всеобщего недовольства ни один голос не был поднят против Володыевского. Напротив, те, кому удалось спастись, превозносили его до небес, рассказывая о чудесах его мастерства и подвигах. И единственным утешением, оставшимся у выживших, была память о подвигах, совершенных под руководством молодого полковника, — о том, как в атаке они прорвались через первую линию
  из резервов, как сквозь дым; как позже они напали на французских наемников и разрубили на куски своими саблями передовой полк, после чего пан Володыевский собственноручно убил полковника; как, наконец, окруженные и обстреливаемые с четырех сторон, они спаслись от хаоса отчаянным боем, падая массами, но разбивая врага.
  Те из бойцов Лауды, кто не служил по литовской квоте и был вынужден войти в состав общего ополчения, слушали эти рассказы с грустью, но и с гордостью. Все стороны надеялись, что вскоре будет созвано всеобщее ополчение, последняя защита страны. Уже было решено, что в этом случае капитаном "Лауды" будет выбран Володыевский, ибо, хотя и не из числа местных жителей, среди них не было человека более знаменитого, чем он. Выжившие говорили, кроме того, что он спас самого гетмана от смерти. Действительно, вся Лауда чуть ли не носила его на руках, и один район отнимал его у другого. Бутрымы, Домашевичи и Гаштовты спорили о том, чьим гостем он должен быть дольше всех. Он так понравился этой доблестной шляхте, что, когда остатки войск Радзивилла двинулись к Бирджи, чтобы привести себя в порядок после поражения, он не пошел с другими, а, переходя от деревни к деревне, поселился, наконец, в Пацунели с Гаштовцами, в доме Пакоша Гаштовта, который имел власть над всеми в этом месте.
  На самом деле пан Володыевский ни в коем случае не мог поехать в Бирджи, потому что был настолько болен, что был прикован к постели. Сначала у него началась острая лихорадка, затем из-за контузии, полученной им в Цыбихове, он потерял способность пользоваться правой рукой. Три дочери его хозяина, отличавшиеся красотой, взяли его под свою нежную опеку и поклялись вернуть в первоначальное состояние
  здоровья такому знаменитому кавалеру. Знать до последнего человека была занята похоронами своего бывшего вождя Ираклия Биллевича.
  После похорон было вскрыто завещание покойного, из которого выяснилось, что старый полковник сделал свою внучку Александру Биллевич, дочь главного охотника Упиты, наследницей всего своего имущества, за исключением деревни Любич. Опекунство над ней до ее замужества он доверил всей знати Лауда—
  “которые, поскольку они желали мне добра, - продолжал он в завещании, - и отвечали добротой на доброту, пусть они сделают то же самое и для сироты в эти времена разврата и нечестия, когда никто не защищен от распущенности людей или не свободен от страха; пусть они охраняют сироту от несчастий в память обо мне.
  Они также должны следить за тем, чтобы она могла безопасно пользоваться своей собственностью, за исключением деревни Любич, которую я дарю молодому баннерету из Орши, чтобы он не встретил препятствий при вступлении во владение ею. Если кто-либо удивляется моей привязанности к Андрею Кмицицу или видит в этом несправедливость по отношению к моей собственной внучке Александре, он должен знать, что я с юных лет и до дня его смерти питал дружбу и настоящую братскую любовь к отцу Андрея Кмицица. Я был с ним на войне, он много раз спасал мне жизнь; и когда злоба и зависть Сицинских пытались отнять у меня мое состояние, он помог мне отстоять его. Поэтому я, Ираклий Биллевич, заместитель камергера
  Упита, а также недостойный грешник, стоящий сейчас перед суровым судом Божьим, четыре года назад, еще при жизни, ходил по земной долине к пану Кмицицу, отцу, оршанскому меченосцу, чтобы поклясться в благодарности и прочной дружбе. По этому случаю мы пришли к взаимному соглашению, согласно древнему дворянскому и христианскому обычаю, что наши дети, а именно его сын Андрей и моя внучка Александра, должны пожениться, чтобы их потомство могло прославить Бога и благо государства, чего я желаю самым искренним образом; и написанным здесь завещанием я обязываю мою внучку повиноваться, если только баннерет Оршанский (чего Боже упаси) не запятнает свою репутацию злодеяниями и не будет лишен чести.
  Если он потеряет свое наследство под Оршей, что легко может случиться, она должна с благословением взять его в мужья; и даже если он потеряет Любич, не обращать внимания на потерю.
  “Однако, если по особой милости Божьей моя внучка пожелает во славу Ему принести в жертву свою девственность и облачиться в монашеское одеяние, ей позволено это сделать, ибо я знаю, что хвала Божья должна предшествовать хвале человеческой”.
  Таким образом пан Ираклий Биллевич распорядился своим состоянием и внучкой, чему никто особо не удивился. Панна Александра давно знала о том, что ее ожидало, и шляхта издавна слышала о дружбе между Биллевичем и Кмиташем; кроме того, во время поражения мысли людей были заняты другими вещами, так что вскоре они перестали говорить о завещании.
  Но в доме в Водоктах постоянно говорили о Кмитах, вернее, о пане Андрее, потому что старый меченосец тоже был мертв. Младший Кмициц сражался под Шкловом под своим собственным знаменем и с добровольцами из Орши.
  Затем он исчез из поля зрения; но не было признано, что он погиб, поскольку смерть столь известного кавалера, несомненно, не осталась бы незамеченной. Кмицицы были уроженцами Орши и обладателями значительного состояния; но пламя войны опустошило эти края.
  Районы и целые земли были превращены в пустыни, состояния были разграблены, а люди погибли. После разгрома Радзивиллов никто не оказывал решительного сопротивления. У Госевского, полноправного гетмана, не было войск; коронные гетманы со своими армиями на Украине боролись с теми силами, которые у них еще оставались, и не могли помочь ему, истощенные казацкими войнами так же, как и Речь Посполитая. Потоп все больше и больше покрывал землю, лишь кое-где разбиваясь об укрепленные стены; но стены падали одна за другой, как пал Смоленск. Смоленская губерния, в которой находилось состояние Кмиташа, считалась потерянной. Во всеобщем хаосе, во всеобщем ужасе люди были разбросаны, как листья во время бури, и никто не знал, что стало с оршанским знаменосцем.
  Но война еще не добралась до Жмуда. Знать Лауды постепенно приходила в себя. “Соседи” начали собираться и обсуждать как общественные, так и частные дела. Бутрымы, наиболее готовые к битве, пробормотали, что необходимо отправиться в Россены для сбора всеобщего ополчения, а затем в Госьевски, чтобы отомстить за поражение при Шклове; Домашевичи, охотники, прошли лесами через Роговскую глушь, пока не обнаружили отряды врага и не принесли новости; прокопченные Госцевичи коптили мясо в своих хижинах для будущего похода. В частном порядке было решено послать испытанных людей на поиски пана Андрея Кмицица.
  Старики Лауды провели эти обсуждения под председательством Пакоша Гаштовта и Касьяна Бутрима, двух местных патриархов. Вся шляхта, весьма польщенная доверием, которое оказал им покойный пан Биллевич, поклялась верно следовать букве завещания и окружить панну Александру почти отеческой заботой. Это было во время войны, когда даже в тех местах, куда война не докатилась, ощущались волнения и страдания. На берегах Лауды все оставалось спокойно, не было никаких споров, границы поместий молодой наследницы не нарушались, ориентиры не сдвигались, рвы не засыпались, на границах лесов не вырубались клейменые сосны, не вторгались на пастбища.
  Напротив, наследнице помогали провизией — всем, что было в округе; например, стакьяны с реки присылали соленую рыбу, пшеница поступала от угрюмых Бутрымов из Воймонтовичей, сено от Гаштовцев, дичь от Домашевичей (охотников), деготь и смолка от Госцевичей. О панне Александре никто в деревнях не говорил иначе, как “богоматерь”, и хорошенькие девушки Пацунели ждали пана Кмицица, возможно, с таким же нетерпением, как и она.
  Тем временем пришел призыв к знати. Люди Лауды пришли в движение. Тот, кто из юноши превратился в мужчину, тот, кого возраст не согнул, должен был сесть на коня. Ян Казимир прибыл в Гродно и назначил его местом общего сбора. Там они и собрались. Бутрымы в молчании вышли вперед; за ними другие, и гаштовцы последними, —
  как они делали всегда, потому что им не хотелось расставаться с девочками Пацунели. Дворяне из других округов явились лишь в незначительном количестве, и страна осталась беззащитной; но богобоязненный Лауда явился в полном составе.
  Пан Володыевский не выступал, потому что еще не мог пользоваться своей рукой; поэтому он оставался как бы командующим округом среди женщин. Окрестности были пустынны, и только старики и женщины сидели вечером у костров. В Поневее и Упите было тихо; они ждали новостей со всех сторон.
  Панна Александра подобным же образом заперлась в Водоктах, не видя никого, кроме слуг и своих опекунов Лауды.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА II.
  Наступил новый 1655 год. Январь был морозным, но сухим; суровая зима покрыла священный Жмуд белым покровом толщиной в три фута, леса сгибались и ломались под обилием снежных гроздей, в солнечные дни снег слепил глаза, а ночью при луне сверкали, как искры, исчезающие на покрытой инеем поверхности; дикие звери приближались к жилищам людей, и бедные серые птицы стучали клювами в окна, покрытые инеем и снежными цветами.
  В один из вечеров панна Александра сидела в комнате для прислуги со своими работницами. У Биллевичей был старый обычай, когда не было гостей, проводить вечера со слугами, распевая гимны и наставляя своим примером простые умы. Так поступила панна Александра, и тем легче, что среди ее горничных было несколько действительно благородных, но очень бедных сирот. Они выполняли любую работу, даже самую грубую, и были слугами у дам; взамен их обучали хорошим манерам, и с ними обращались лучше, чем с простыми девушками. Но среди них были и крестьяне, отличавшиеся в основном речью,[6] так как многие не знали польского языка.
  Панна Александра со своей родственницей панной Кульвец сидели в центре, а девушки вокруг на скамейках; все пряли. В огромном дымоходе с
  сосновые поленья с покатыми боками горели, то угасая, то вспыхивая заново большим ярким пламенем или искрами, когда юноша, стоявший у камина, подбрасывал в него маленькие кусочки березы или смолистой сосны. Когда пламя ярко взметнулось вверх, стали видны темные деревянные стены большого зала с необычно низким потолком, опирающимся на поперечные балки. С балок свисали на нитях разноцветные звезды, сделанные из пластин, трепещущих в теплом воздухе; сзади, с обеих сторон балок, были пучки расчесанного льна, свисавшие, как трофейные турецкие штандарты с конским хвостом. Ими был увешан почти весь потолок. На темных стенах блестели, как звезды, оловянные тарелки, большие и маленькие, стоявшие прямо или прислоненные к длинным дубовым полкам.
  Вдалеке, у двери, лохматый мужчина из Жмуда с большим шумом работал ручной мельницей и монотонно бормотал какую-то песню.
  Панна Александра молча перебирала четки сквозь пальцы; прядильщицы продолжали прясть, ничего не говоря друг другу.
  Свет пламени падал на их моложавые, румяные лица. Они, подняв обе руки — левой подавая мягкий лен, правой вращая колесо, — жадно пряли, словно соперничая друг с другом, понукаемые строгими взглядами панны Кульвец. Иногда они также бросали быстрые взгляды друг на друга, а иногда и на панну Александру, как бы ожидая, что она прикажет мужчине прекратить молоть и начнет петь гимн; но они не прекращали работы. Они пряли и пряли; нити наматывались, колесо жужжало, прялка играла в руке панны Кульвец, лохматый мужчина из Жмуди продолжал стучать своей мельницей.
  Но временами он прекращал свою работу. Очевидно, с мельницей было что-то не так, потому что в это время раздавался его сердитый голос: “Она сломана!”
  Панна Александра подняла голову, словно разбуженная тишиной, последовавшей за восклицаниями мужчины; затем пламя осветило ее лицо и серьезные голубые глаза, смотревшие из-под черных бровей. Это была миловидная дама с льняными волосами, бледным цветом лица и тонкими чертами лица. Она была красива, как белый цветок. Траурное одеяние подчеркивало ее достоинство.
  Сидя перед камином, она, казалось, погрузилась в раздумья, как во сне; несомненно, она размышляла о своей собственной участи, ибо ее судьба была на волоске. Завещание предназначало ей стать женой человека, которого она не видела десять лет; и поскольку сейчас ей было почти двадцать, у нее остались лишь неясные детские воспоминания о некоем шумном мальчике, который в то время, когда они с отцом приехали в Водокты, был больше занят беготней по болотам с ружьем, чем разглядыванием ее. “Где он и что за человек он сейчас?” Вот какие вопросы возникли в голове у почтенной дамы. Правда, она знала его также по рассказам покойного заместителя камергера, который четыре года назад предпринял долгое путешествие в Оршу. Согласно этим рассказам, он был кавалером “большой храбрости, хотя и очень вспыльчивым”. По брачному договору для их потомков, заключенному между старым Биллевичем и Кмицицем-отцом, сын Кмицица должен был немедленно отправиться в Водокты и быть принятым дамой; но как раз в это время разразилась большая война, и кавалер, вместо того чтобы отправиться к даме, отправился в Берестечкинские поля. Раненный под Берестечком, он выздоровел дома; затем ухаживал за своим больным отцом, который был при смерти; после этого разразилась еще одна война, и так прошло четыре года.
  Со смерти старого полковника прошло немало времени, но от Кмицица не было никаких известий.
  Таким образом, панне Александре было над чем поразмыслить, и, возможно, она тосковала по неизвестному. В ее чистом сердце, особенно потому, что оно еще не знало любви, она таила большую готовность к этому чувству. Нужна была всего лишь искра, чтобы разжечь в этом очаге пламя, тихое, но яркое и такое же устойчивое, как неугасимый священный огонь Литвы.
  Тогда ею овладело беспокойство, временами приятное, временами горькое; и душа ее постоянно задавала вопросы, на которые не было ответа, или, вернее, ответ должен был прийти с далеких полей. Первый вопрос заключался в том, женится ли он на ней по доброй воле и с готовностью ли ответит на ее готовность. В те дни обычными были договоры родителей о вступлении в брак своих детей; и если родители умирали, дети, на которых лежало благословение, в большинстве случаев соблюдали условия контракта. В самой помолвке юная леди не видела ничего необычного; но приятное времяпрепровождение не всегда идет рука об руку с долгом; отсюда тревога, отягощавшая белокурую головку девушки. “Полюбит ли он меня?” И тогда стая мыслей окружила ее, как стая птиц окружает одиноко стоящее в просторном поле дерево: “Кто ты? Что за человек? Ходишь ли живой по миру, или, может быть, ты пал? Ты далеко или близко?” Открытое сердце дамы, словно дверь, распахнутая перед драгоценным гостем, невольно взывало к далеким краям, к лесам и заснеженным полям, покрытым ночью: “Иди сюда, юный герой; ибо нет на свете ничего более горького, чем ожидание”.
  В этот момент, словно в ответ на зов, снаружи, из заснеженных далей, покрытых ночью, донесся звон колокола.
  Дама вздрогнула, но, придя в себя, вспомнила, что почти каждый вечер кто-нибудь приходил в Водокты за лекарством для молодого полковника.
  Панна Кульвец подтвердила эту мысль, сказав: “Кто-нибудь из Гаштовцев за травами”.
  Неровный звук колокольчика, раскачиваемого оглоблей, с каждой минутой становился все отчетливее; наконец он внезапно прекратился. Очевидно, сани остановились перед дверью.
  “ Посмотри, кто пришел, - сказала панна Кульвец мужчине из Жмуди, который крутил мельницу.
  Человек вышел из комнаты для прислуги, но вскоре вернулся и, снова взявшись за ручку мельницы, флегматично произнес: “Панас Кмициц".[7]
  “Слово стало плотью!” - воскликнула панна Кульвец.
  Прядильщицы вскочили на ноги; лен и прялки упали на пол.
  Панна Александра тоже поднялась. Ее сердце забилось как молот; румянец выступил на ее лице, затем побледнел; но она отвернулась от камина, чтобы никто не заметил ее волнения.
  Затем в дверях появилась некая высокая фигура в меховой мантии и отороченной мехом шапке. Молодой человек вышел на середину комнаты и, увидев, что он находится в комнате для прислуги, спросил звучным голосом, не снимая шапки: “Эй! но где же твоя хозяйка?
  “ Я хозяйка, ” сказала панна Биллевич достаточно внятным тоном.
  Услышав это, вновь прибывший снял шапку, бросил ее на пол и, наклонившись, сказал: “Я Андрей Кмициц”.
  Глаза панны Александры с быстротой молнии остановились на лице Кмицица, а затем снова опустились на пол; и все же в это время панна успела разглядеть высоко выбритый хохолок, желтый, как пшеница, загорелый цвет лица, голубые глаза, быстро смотрящие вперед, темные усы, лицо моложавое, орлиное, но веселое и галантное.
  Он упер левую руку в бедро, поднес правую к усам и сказал:
  “ Я еще не был в Любиче, потому что примчался сюда, как птица, чтобы поклониться в ноги госпоже, дочери главного охотника. Ветер — дай бог, чтобы он был счастливым! — принес меня прямо из лагеря”.
  “ Вы знали о смерти моего дедушки? ” спросила дама.
  “Я этого не сделал; но я оплакивал горячими слезами моего благодетеля, когда узнал о его смерти от тех крестьян, которые приехали ко мне из этих краев. Он был искренним другом, почти братом моего покойного отца. Вам, конечно, хорошо известно, что четыре года назад он приезжал к нам в Оршу. Потом он пообещал мне вашу светлость и показал портрет, о котором я вздыхал по ночам. Я хотел прийти раньше, но война - не мать: она сводит мужчин только со смертью”.
  Эта смелая речь несколько смутила даму. Желая сменить тему, она спросила: “Значит, вы еще не видели Любича?”
  Для этого еще будет время. Здесь мое первое служение; и здесь самое дорогое наследство, которое я хочу получить в первую очередь. Но ты отвернулась от очага, так что до сих пор я не мог посмотреть тебе в глаза — вот так! Повернись, а я встану рядом с очагом, вот так!”
  С этими словами отважный солдат схватил за руку Оленьку,[8] которая не ожидала такого поступка, и повернул ее лицом к огню, вертя, как волчок. Она смутилась еще больше и, прикрыв глаза длинными ресницами, стояла, смущенная светом и собственной красотой. Кмициц наконец отпустил ее и хлопнул себя по камзолу.
  “Как Бог мне дорог, красавица! Я отслужу сотню месс по моему благодетелю, потому что он оставил тебя мне. Когда состоится помолвка?”
  “ Еще не скоро, я еще не твоя, ” сказала Оленька.
  “ Но ты будешь им, даже если мне придется сжечь этот дом! Клянусь Богом, я подумал, что портрет польстил. Я вижу, что художник метил высоко, но промахнулся. Тысяча ресниц такому художнику и печи для рисования, а не красавицы, которыми услаждают взор! О, какое счастье быть наследником такого наследства, да поразят меня пули!”
  - Мой покойный дедушка говорил мне, что ты был очень вспыльчивым.
  “ У нас в Смоленске все такие, не то что ваши жмудцы. Раз, два! и все должно быть так, как мы хотим; если нет, то смерть”.
  Оленька засмеялась и сказала голосом, уже более уверенным, подняв глаза на кавалера: “Так, должно быть, у вас татары живут?”
  “Все едино! но ты мой по воле родителей и по велению своего сердца”.
  “ Клянусь своим сердцем? Этого я еще не знаю.
  - Если бы тебя не было, я бы вонзил в себя нож!“
  “ Вы говорите это, смеясь. Но мы все еще в комнате для прислуги; прошу вас пройти в приемную. После долгой дороги, несомненно, ужин будет приемлемым. Я
  прошу вас следовать за мной”.
  Тут Оленька повернулась к панне Кульвец. - Тетя, дорогая, пойдем с нами.
  Молодой баннерет быстро взглянул на нее. “Тетя?” он спросил: "Чья тетя?”
  “Моя, панна Кульвец”.
  “Тогда она моя!” - ответил он, собираясь поцеловать ей руку. “У меня в роте есть офицер по имени Кульвец-Гиппоцентавр. Разве он вам не родственник?
  “ Он из той же семьи, ” вежливо ответила старая дева.
  “ Хороший парень, но такой же вихрь, как и я, ” добавил Кмициц.
  Тем временем появился мальчик со свечой. Они прошли в прихожую, где пан Андрей снял шубу; затем они прошли в приемную -
  комната.
  Сразу после их ухода прядильщицы собрались в тесный кружок, и один перебивал другого, разговаривая и делая замечания. Статный молодой человек им очень понравился, поэтому они не жалели на него слов, наперебой восхваляя друг друга.
  “От него исходит Свет, - сказал один. - когда он появился, я подумал, что это королевский сын”.
  “И у него глаза рыси, так что он режет ими”, - сказал другой. - “Не переходи дорогу такому человеку”.
  “Это хуже всего”, - сказал третий.
  “ Он познакомился с этой леди как с нареченной. Легко заметить, что она ему очень понравилась, ибо кому она не понравилась?
  “ Но он не хуже ее, не бойся! Если бы ты был равен ему, ты поехал бы даже в Оршу, хотя, скорее всего, это на краю света”.
  “Ах, счастливица!”
  “Так всегда лучше для богатых в мире. Эй, эй, это золото, а не рыцарь”.
  - Девушки из Пацунели говорят, что капитан кавалерии, который остановился у старого Пакоша, красивый кавалерист.
  “ Я его не видел, но как сравнить его с паном Кмицицем! Другого такого, как пан Кмициц, воистину, нет на свете!
  “Она рухнула!” - внезапно закричал человек из Жмуда, когда на мельнице снова что-то сломалось.
  “ Убирайся, косматая голова, со своими уродами! Оставь нас в покое, ибо мы ничего не слышим.—
  Верно, верно; лучше пана Кмицица трудно найти во всем мире; наверняка в Кьедани такого нет.
  “Мечтай о таком, как он!”
  “Пусть подобный ему придет во сне!”
  Таким образом девушки разговаривали между собой в комнате для прислуги.
  Тем временем в столовой поспешно накрывали на стол, а в гостиной панна Александра беседовала с глазу на глаз с Кмицицем, потому что тетя Кульвец ушла хлопотать по поводу ужина.
  Пан Андрей не сводил взгляда с Оленьки, и глаза его с каждой минутой метали искры все больше и больше; наконец он сказал:
  “Есть люди, которым земля дороже всего остального; есть другие, которые гонятся за добычей на войне, другие любят лошадей; но я не отдал бы тебя ни за какие сокровища. Клянусь Богом, чем больше я смотрю, тем больше мне хочется жениться; так что, даже если бы это было завтра ... О, этот лоб, словно нарисованный жженой пробкой!”
  “Я слышал, что некоторые используют такие странные вещи, но я не из таких”.
  “И глаза, как с небес! От смущения у меня не хватает слов”.
  “Вы не очень смущены, если в моем присутствии вы можете быть настолько настойчивы, что я поражаюсь”.
  “Таков наш путь в Смоленске — смело бросаться на женщин, как мы бросаемся в бой.
  Ты должна, моя королева, привыкнуть к этому, ибо так будет всегда.
  “Ты должен отложить это в сторону, потому что так не может быть”.
  “Может быть, я уступлю, пусть я буду убит! Верь, не верь мне, но с радостью я бы склонил небеса для тебя. Ради тебя, моя королева, я готов научиться другим манерам; ибо я сам знаю, что я простой солдат, я больше жил в лагерях, чем в покоях замков”.
  “О, это ничему не вредит, потому что мой дедушка был солдатом; но я благодарю за добрую волю”, - сказала Оленька, и ее глаза с такой нежностью посмотрели на пана Андрея, что сердце его мгновенно растаяло, как воск, и он ответил:
  —
  “Ты будешь вести меня на ниточке”.
  - Ах, вы не похожи на тех, кого водят за нос; труднее всего это делать с людьми, которые не уверены в себе.
  Кмициц обнажил в улыбке зубы, белые, как у волка: “Как это?”
  - спросил он. “Разве мало розг, которые отцы сломали надо мной в монастыре, чтобы привести меня к уравновешенности и заставить вспомнить различные справедливые принципы для руководства в жизни ...”
  -А какой из них тебе запомнился больше всего?
  “ ‘Когда влюблен, падай к ногам’ — вот так.
  Когда он договорил, Кмициц уже стоял на коленях. Пани закричала, опустив ноги под стол.
  “ Ради Бога! в монастыре этому не учили. Прекрати, или я рассержусь — моя тетя придет сию минуту...
  Все еще стоя на коленях, он поднял голову и посмотрел ей в глаза. “Пусть придет целая эскадрилья тетушек; я не стану лишать их удовольствия”.
  - Но встаньте же!
  - Я стою.
  - Сядь! - приказал я.
  - Я сижу.
  - Ты предатель, Иуда!“
  “Неправда, потому что, когда я целую тебя искренне, ты убедишься?”
  “Ты - змея!”
  Однако панна Александра рассмеялась, и от нее исходил ореол молодости и радости. Его ноздри трепетали, как у молодого скакуна благородных кровей.
  “ Ай! ай! - сказал он. “ Какие глаза, какое лицо! Спасите меня, все вы, святые, ибо я не могу удержаться!”
  “Нет причин призывать святых. Ты отсутствовал четыре года и ни разу не заглянул сюда; теперь сиди спокойно!”
  “ Но я знал только подделку. Я прикажу обмазать этого художника дегтем, а затем перьями и высечь его плетьми на площади Упита. Я расскажу все чистосердечно, — прости, если тебе это угодно; если нет, снеси мне голову. Глядя на этот портрет, я подумал: ‘Хорошенькая маленькая плутовка, хорошенькая; но в мире нет недостатка в хорошеньких. У меня есть время’. Мой покойный отец звал меня сюда, но у меня всегда был один ответ: ‘У меня есть время! Женушка не пропадет; девушки не идут на войну и не погибают’. Я вовсе не противился воле моего отца, Бог мне свидетель; но сначала я хотел узнать войну и почувствовать ее на собственном теле. В этот момент я вижу свое безумие. Я мог бы жениться и потом отправиться на войну; а здесь меня ждали все прелести.
  Хвала Господу, что они не зарубили меня до смерти! Позвольте мне поцеловать вашу руку”.
  - Лучше, я не позволю.
  “ Тогда я не буду просить. В Орше мы говорим: ”Проси, но если не дадут, возьми сам".
  Тут пан Андрей прильнул к руке дамы и начал целовать ее; и дама не слишком сопротивлялась, чтобы не выказать недоброжелательства.
  В этот момент вошла панна Кульвец. Увидев, что происходит, она подняла глаза. Эта близость не понравилась ей, но она не осмелилась ругаться.
  Она пригласила меня на ужин.
  Оба направились в столовую, держа друг друга за руки, словно были родственниками. В комнате стоял накрытый стол, а на нем в изобилии стояли всевозможные яства, особенно отборное копченое мясо и заплесневелая толстая бутылка крепкого вина. Молодым людям было приятно друг с другом, весело, оживленно. Пани уже поужинала, поэтому Кмициц сел
  оставшись один, он принялся за еду с таким же оживлением, с каким только что разговаривал.
  Оленька искоса посмотрела на него, радуясь, что он ест и пьет. Когда он утолил свой первый голод, она снова принялась расспрашивать:
  - Значит, вы не прямо из Орши?
  “Едва ли я знаю, откуда я пришел: сегодня здесь, завтра в другом месте. Я рыскал рядом с врагом, как волк вокруг овец, и все, что можно было захватить, я захватывал”.
  - И как же ты осмелился встретиться с такой силой, перед которой вынужден был уступить сам великий гетман?
  “Откуда у меня смелость? Я готов ко всему, такова моя природа”.
  “ Так говорил мой дедушка. Большая удача, что тебя не убили!
  “Ай, они накрыли меня шапкой и рукой, как накрывают птицу в гнезде; но я, которого они накрыли, выскочил и укусил их в другое место. Я сделал им так горько, что за мою голову назначена награда — великолепная половинка гуся!”
  “ Во имя Отца и Сына! ” воскликнула Оленька с непритворным изумлением, с почтением глядя на этого молодого человека, который в ту же минуту назвал цену за его голову и половину гуся. - У вас было много войск для обороны?
  “У меня, конечно, были мои бедные драгуны — отличные люди, но через месяц их всех разнесли в пух и прах. Затем я отправился с добровольцами, которых набирал везде, где мог, без вопросов. Хорошие ребята для битвы, но лжец на лжеце! Те, кто еще не погиб, рано или поздно станут добычей ворон”.
  Пан Андрей рассмеялся, осушил свой кубок вина и добавил: “Таких грабителей вы еще не видели. Пусть палач зажжет их! Офицеры,—
  все дворяне из наших краев, члены семьи, достойные люди, но почти против каждого из них вынесен приговор о признании вне закона. Сейчас они в Любиче, ибо куда еще я мог их отправить?”
  - Значит, вы прибыли к нам со всей эскадрильей?
  “ Да. Враг укрылся в городах, потому что зима суровая. Мои люди тоже оборваны, как метлы после долгой уборки. Князь-воевода выделил мне зимние квартиры в Поневе. Видит Бог, передышка заслужена!
  - Ешь, я тебя умоляю.
  “Я бы съел яд ради тебя! Я оставил часть моих оборванцев в Поневе, часть в Упите, а самых достойных офицеров пригласил в Любич в качестве гостей. Эти люди придут, чтобы разбить тебе лоб”.
  - Но где люди Лауды нашли вас? - спросил я.
  “ Они нашли меня по дороге на зимние квартиры в Поневье. Если бы я их не встретил, я бы пришел сюда.
  - Но выпей.
  - Ради тебя я выпил бы даже яд!
  - Люди Лауды были первыми, кто сообщил вам о смерти моего дедушки и о завещании?
  “Они рассказали о смерти.—Господи, освети душу моего благодетеля! —
  Это ты послал ко мне этих людей?
  “Не думай о таких вещах! У меня на уме были только скорбь и молитвы”.
  “ Они тоже говорили то же самое. Они - высокомерные домотканые люди. Я хотел дать им награду за их труд; вместо того чтобы принять ее, они восстали против меня и сказали, что оршанская знать может брать деньги на выпивку, но люди Лауды - никогда. Они говорили со мной очень скверно; слушая, я подумал про себя: ”Если тебе не нужны деньги, тогда я прикажу дать тебе сто ударов плетью".
  Панна Александра схватилась за голову. “ Господи Иисусе! и ты это сделала?
  Кмициц удивленно посмотрел на нее. “ Не бойся! Я этого не сделал, хотя моя душа бунтует внутри меня против такого дрянного дворянства, которое притворяется равным нам. Но я подумал про себя: ”В тех краях они будут без причины поносить меня, называть тираном и клеветать на меня перед вами!"
  - Велика твоя удача, - сказала Оленька, глубоко вздохнув с облегчением, - потому что я не смогла бы посмотреть тебе в глаза.
  - Но как же так? - спросил я.
  “ Это мелкое дворянство, но древнее и прославленное. Мой дорогой дедушка всегда любил их и ходил с ними на войну. Он прослужил с ними всю свою жизнь. В мирное время он принимал их в своем доме. Это старая дружба нашей семьи, которую вы должны уважать. Кроме того, у тебя есть сердце, и ты не нарушишь ту священную гармонию, в которой мы до сих пор жили”.
  “ В тот момент я ничего о них не знал, — пусть я буду убит, если знал! — но все же признаюсь, что это босоногое благородство почему-то не укладывается у меня в голове. У нас крестьянин есть крестьянин, а дворяне - это все люди из хорошей семьи, которые не сидят вдвоем на одной кобыле. Бог знает, что у таких мерзких людей есть
  ничего общего ни с кмитами, ни с Биллевичами, точно так же, как илистая рыба не имеет ничего общего со щукой, хотя и та, и другая рыба тоже”.
  “Мой дедушка любил говорить, что мужчину делают кровь и честь, а не богатство; и это благородные люди, иначе дедушка не назначил бы их моими опекунами”.
  Пан Андрей был поражен и широко раскрыл глаза: “Неужели твой дед поставил всю мелкую знать Лауды опекунами над тобой?”
  “ Он так и сделал. Не хмурься, ибо воля мертвых священна. Меня удивляет, что посланники не упомянули об этом”.
  “Я должен был, Но этого не может быть. Есть несколько деревень. Будут ли они все обсуждать тебя? Будут ли они обсуждать меня, соответствую ли я их мнению или нет? Но не шути, потому что кровь бурлит во мне”.
  “ Пан Андрей, я не шучу, я говорю святую и искреннюю правду. Они не будут спорить о тебе; но если ты не оттолкнешь их и не проявишь высокомерия, ты завоюешь не только их, но и мое сердце. Я вместе с ними буду благодарить вас всю свою жизнь, всю свою жизнь, пан Андрей”.
  Ее голос дрожал, словно в мольбе, но он не убрал хмурого взгляда со своего лба и был мрачен. Правда, он не разразился гневом, хотя по временам по его лицу словно пробегали молнии; но он ответил с высокомерием и гордостью:
  “Я этого не искал! Я уважаю волю умерших и думаю, что заместитель камергера мог бы назначить этих мелких дворян вашими опекунами до моего прихода; но когда моя нога ступит сюда, никто другой, кроме меня, не будет вашим опекуном. Не только эти серые мундиры, но и сами Радзивиллы из Биржи не имеют в этом месте никакого отношения к опеке.
  Панна Александра посерьезнела и после короткого молчания ответила: “Ты плохо поступаешь, если поддаешься гордыне. Условия, установленные моим покойным дедом, должны быть либо полностью приняты, либо полностью отвергнуты. Я не вижу другого выхода.
  Люди Лауды не доставят вам ни хлопот, ни раздражения, ибо они достойные и миролюбивые люди. Не думайте, что они будут неприятными.
  Если возникнут какие-либо проблемы, они могут сказать слово; но я считаю, что все пройдет в гармонии и мире, и тогда опекунство будет таким, как будто его и не было ”.
  Кмициц с минуту помолчал, потом махнул рукой и сказал: “Это правда, что женитьба положит конец всему. Ссориться не из-за чего. Пусть они только сидят тихо и не навязываются мне, ибо Бог знает, что я это сделаю
  не позволяй дуть мне на усы. Но больше никаких таких. Разреши скорую свадьбу, так будет лучше”.
  - Не подобает упоминать об этом сейчас, во время траура.
  “Ай, но мне придется долго ждать?”
  - Сам дедушка заявил, что не дольше полугода.
  “ К тому времени я высохну, как щепка. Но давайте не будем сердиться.
  Ты стала смотреть на меня сурово, как на обидчика. Да будет милостив к тебе Бог, моя золотая королева! В чем же я виноват, если природа внутри меня такова, что, когда мной овладевает гнев против мужчины, я разрываю его на куски, а когда он проходит, я снова сшиваю его вместе”.
  “ Это ужас - жить с таким человеком, ” ответила Оленька более радостно.
  “ Ну, за твое здоровье! Это хорошее вино; для меня сабля и вино - основа основ. Что за ужас жить со мной? Ты будешь держать меня в плену
  твоими глазами и сделай из меня раба — человека, который до сих пор не выносил никого, кто был бы выше его. В настоящее время я предпочел отправиться со своей собственной маленькой компанией в индепенденс, а не кланяться гетману. Моя золотая королева, если что-то во мне тебе не нравится, не обращай на это внимания; ибо я учился манерам возле пушек, а не среди дам, в суматохе солдат, а не за игрой на лютне. Наш край неспокойный, саблю никогда не выпускают из рук. Там, хоть на человеке и лежит какой-то запрет, хоть его преследуют приговорами, это ничто! Люди уважают его, если у него есть отвага воина. Например, мои товарищи, которые в другом месте давно бы сидели в тюрьме, по-своему достойные люди. Даже женщины среди нас ходят в сапогах и с саблями во главе отрядов, как пани Кокосинская, тетя моего лейтенанта.
  Она погибла смертью героя, и ее племянник под моим командованием отомстил за нее, хотя при жизни он ее не любил. Где нам, даже представителям самых знатных семей, научиться вежливости? Но мы знаем, когда идет война, как сражаться, когда есть диета, как разговаривать; а если языка недостаточно, то и сабли. Таково положение; покойный камергер знал меня как человека такого действия и поэтому выбрал меня для вас”.
  “Я всегда охотно следовала воле моего деда”, - ответила леди, опустив глаза.
  “Позволь мне еще раз поцеловать твою руку, моя дорогая девочка! Бог свидетель, ты пришлась мне по душе. Чувство настолько овладело мной, что я не знаю, как мне найти того Любича, которого я еще не видел”.
  - Я дам тебе проводника.
  “ О, я найду дорогу. Я привык много бродить по ночам. У меня есть слуга из Поневежа, который должен знать дорогу. И там меня ждут Кокосинский и его товарищи. С нами Кокосинские - великая семья, которая использует печать Пипки. Этот был объявлен вне закона без всякой причины, потому что он сжег дом пана Орпишевского, похитил девушку и перерезал несколько слуг. Хороший товарищ! — Дай мне еще раз свою руку. Я вижу, пора уходить.
  На больших данцигских часах, стоявших в холле, медленно пробило полночь.
  “ Ради бога! Пора, пора! ” воскликнул Кмициц. “ Я не могу больше оставаться.
  Любишь ли ты меня хотя бы настолько, чтобы обвести вокруг пальца?
  “ Я отвечу в другой раз. Ты, конечно, навестишь меня?
  “Каждый день, даже если земля разверзнется подо мной! Пусть я буду убит!”
  Кмициц встал, и оба вышли в переднюю. Сани уже ждали перед крыльцом; поэтому он облачился в шубу и стал прощаться, умоляя ее вернуться в горницу, потому что с крыльца веяло холодом.
  “ Спокойной ночи, моя дорогая королева, - сказал он, - спи сладко, ибо я, конечно, не сомкну глаз, думая о твоей красоте.
  “Пусть ты не увидишь ничего плохого! Но лучше я дам тебе человека с фонарем, потому что под Волмонтовичами нет недостатка в волках.
  “А я что, ягненок, чтобы бояться волков? Волк - друг солдата, потому что часто от его руки бывает польза. У нас также есть огнестрельное оружие в санях. Спокойной ночи, дорогая, спокойной ночи.
  “С Богом”.
  Оленька удалилась, а пан Кмициц вышел на крыльцо. Но по пути через приоткрытую дверь комнаты для прислуги он увидел несколько пар глаз девушек, которые, ожидая увидеть его еще раз, еще не легли спать. К ним пан Андрей посылал, по-солдатски, воздушные поцелуи от своего
  прикрыл рот рукой и вышел. Через некоторое время колокол начал звенеть, сначала громко, затем с постоянно затихающим звуком, все слабее и слабее, пока, наконец, не смолк.
  Он все рос и рос в Водоктах, пока тишина не поразила панну Александру. Слова пана Андрея звучали у нее в ушах; она еще слышала его смех, сердечный, радостный; в ее глазах стояла богатырская фигура молодого человека; и теперь, после этой бури слов, веселья и веселости, наступила такая чудесная тишина. Дама наклонила ухо, — неужели она не слышала еще ни одного звука из саней? Но нет! это звучало где-то в лесу, недалеко от Волмонтовичей. Поэтому сильная печаль охватила девушку, и никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой в этом мире.
  Взяв свечу, она медленно пошла в свою комнату и опустилась на колени, чтобы прочитать Молитву Господню. Она начинала пять раз, прежде чем смогла закончить с должным вниманием; и когда она закончила, ее мысли, словно на крыльях, понеслись за этими санями и той фигурой, сидящей внутри. С одной стороны были сосновые леса, с другой - сосновые рощи, посередине широкая дорога, и он ехал дальше, -
  Пан Андрей! Тут Оленьке показалось, что она видит перед собой белокурую макушку, голубые глаза, смеющийся рот, в котором сверкают зубы, белые, как у молодой собаки. Ибо эта достойная леди едва ли могла отрицать перед самим собой, что этот необузданный кавалер ей очень понравился. Он немного встревожил ее, немного напугал, но в то же время привлек своей смелостью, радостной свободой и искренностью, так что ей стало стыдно, что он ей понравился, особенно своей надменностью, когда при упоминании о опекунах он вздернул голову, как турецкий боевой конь, и сказал: “Даже сами Радзивиллы из Биржи не имеют здесь никакого отношения к опеке”.
  “Это не увлечение женщинами, это настоящий мужчина”, - сказала себе леди. “Он солдат из тех, кого мой дед любил больше всего на свете, —
  и он это заслужил!”
  Так размышляла леди; и счастье, ничем не омраченное, охватило ее. Это было беспокойство; но это беспокойство было чем-то дорогим. Потом она начала раздеваться; дверь скрипнула, и вошла панна Кульвец со свечой в руке.
  “Вы сидели ужасно долго”, - сказала она. “Я не хотела мешать молодым людям, чтобы вы могли в первый раз наговориться досыта. Он кажется обходительным кавалером. Но чем он тебе понравился?
  Панна Александра сначала ничего не ответила, но босиком подбежала к тетке, бросилась ей на шею и, положив свою светлую головку ей на грудь, сказала ласковым голосом: “Тетя, о, тетя!”
  “ Ого! ” пробормотала старая дева, поднимая глаза и свечу к небу.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  Когда пан Андрей подъехал к особняку в Любиче, окна блестели, а во дворе царила суета. Слуги, услышав звонок, выбежали через вход, чтобы поприветствовать своего господина, ибо они узнали от его товарищей, что он придет. Они приветствовали его с покорностью, целуя ему руки и хватая за ноги. Старый землевладелец Зникис стоял у входа, держа в руках хлеб-соль и благоговейно ударяя себя по лбу; все смотрели с беспокойством и любопытством — как будет выглядеть их будущий господин?
  Кмициц бросил на поднос кошелек, полный талеров, и позвал своих товарищей, удивленный тем, что никто из них не вышел навстречу его собственническому могуществу.
  Но они не могли выйти, потому что уже третий час сидели за столом, развлекаясь за чашкой кофе, и, возможно, на самом деле не обратили внимания на звон колокола снаружи. Но когда он вошел в комнату, из всех грудей вырвался громкий крик: “Наследник, наследник пришел!” и все его товарищи, вскочив со своих мест, направились к нему со своими чашками. Но он упер руки в бока и рассмеялся над тем, как они угощались в его доме и выпивали до его прихода. Он рассмеялся со все возрастающей сердечностью, когда увидел, как они приближаются с подвыпившей торжественностью.
  Впереди остальных шел великан пан Яромир Кокосинский с гербовой печатью Пипки, знаменитый солдат и хвастун, со страшным шрамом через лоб, глаз и щеку, с одним усом коротким, другим длинным, лейтенант и друг Кмицица, “достойный товарищ”, приговоренный к лишению жизни и чести в Смоленске за кражу девушки, за убийство и поджог. В то время его спасла война и покровительство Кмицица, который был того же возраста; и их земли в Орше соседствовали, пока пан Яромир не растратил свои. Он подошел, держа обеими руками миску с большими ушами, наполненную дембняком.
  Следующими были Раницкие, у семьи которых было оружие —Сухие палаты (Suche Komnaty). Он родился в Мстиславской губернии, откуда был объявлен вне закона за убийство двух дворян, землевладельцев. Одного он убил на дуэли, другого застрелил без боя. У него не было поместья, хотя после смерти отца он унаследовал землю своей мачехи. Война спасла и его от палача. Он был несравненным мастером рукопашного боя на мечах.
  Третьим по порядку был Рекуц-Лелива, на ком кровь не имела значения, кроме крови врага. Но он проиграл, выпил все, что у него было.
  Последние три года он был привязан к Кмицицу.
  С ним прибыл четвертый, тоже из Смоленска, пан Углик, приговоренный к смертной казни и бесчестию за разгон суда. Кмициц защищал его, потому что он прекрасно играл на флажолете.
  Кроме них был пан Кульвец-Гиппоцентавр, ростом равный Кокосинскому, а силой даже превосходивший его; и Зенд, дрессировщик лошадей, умевший подражать диким зверям и всевозможным птицам, — человек неопределенного происхождения, хотя и выдававший себя за курляндского дворянина; будучи без состояния, он тренировал лошадей Кмицица, за что получал денежное содержание.
  Затем они окружили смеющегося пана Андрея. Кокосинский поднял чашу с ушками и произнес нараспев: —
  “Выпей с нами, наш дорогой хозяин,
  Наш дорогой хозяин!
  С нами ты мог бы выпить за упокой души,
  Выпьем за могилу!”
  Остальные повторили припев; затем Кокосинский подал Кмицицу чашу с ушками, а Зенд подарил Кокосинскому кубок.
  Кмициц высоко поднял чашу с ушками и крикнул: “Здоровье моей деве!”
  “Vivat! виват!” - кричали все голоса, пока оконные стекла не задребезжали в своей свинцовой арматуре. “Vivat! траур пройдет, свадьба состоится!”
  Они начали сыпать вопросами: “Но как она выглядит? Hei! Йендрус,
  [9] она очень хорошенькая или такая, какой вы ее себе представляли? Есть ли в Орше другая такая же?”
  “ В Орше? ” воскликнул Кмициц. “ По сравнению с ней у вас могли бы затрещать трубы от наших оршанских девушек! Сто громов! другого такого в мире нет”.
  “Именно такого мы и хотели для тебя”, - ответил Раницкий. “Ну, и когда состоится свадьба?”
  “Как только закончится траур”.
  “Тьфу на траур! Дети рождаются не черными, а белыми”.
  “Когда состоится свадьба, траура не будет. Поторопись, Йендрус!”
  “Скорее, Йендрус!” - разом закричали все.
  “Маленькие оршанские знаменосцы плачут на небесах о земле”, - сказал Кокосинский.
  “Не заставляй бедняжек ждать!”
  - Могущественные господа, - добавила Рекуц-Лелива тонким голоском, - на свадьбе мы напьемся как дураки.
  - Дорогие мои ягнята, - сказал Кмициц, - простите меня, или, правильнее сказать, идите к ста чертям, дайте мне осмотреться в моем собственном доме.
  “Чепуха!” - ответил Уллик. “Завтра инспекция, а сейчас все к столу; там еще есть пара демиджаков с большими животами”.
  “Мы уже провели для вас инспекцию. Этот Любич - золотое яблоко”,
  - сказал Раницки.
  “ Хорошая конюшня! ” воскликнул Зенд. “ Там два пони, две великолепные гусарские лошади, пара жмудских лошадей и пара калмыцких, все парами, как глаза на голове. Завтра мы посмотрим на кобыл и жеребят.
  Тут Зенд заржал, как лошадь; они удивились его совершенному подражанию и рассмеялись.
  “ Неужели здесь такой хороший порядок? ” обрадованно спросил Кмициц.
  - А как выглядит погреб! - пропищал Рекуц. - смолистые бочонки и заплесневелые кувшины стоят, как эскадроны в строю.
  “ Хвала Господу за это! давайте сядем за стол.
  “ К столу! к столу!
  Едва они заняли свои места и наполнили кубки, как Раницкий снова вскочил: “За здоровье обер-камергера Биллевича!”
  “ Глупый! ” ответил Кмициц. “ Как же так? Вы пьете за здоровье мертвеца.
  “ Глупо! ” повторили остальные. - За здоровье хозяина!
  “Ваше здоровье!”
  “Пусть нам будет хорошо в этих покоях!”
  Кмициц невольно обвел взглядом столовую и увидел на лиственничных стенах, почерневших от времени, ряд устремленных на него суровых глаз.
  Эти глаза смотрели со старых портретов Биллевичей, висевших низко, на расстоянии двух локтей от пола, потому что стена была низкой. Над портретами в длинный непрерывный ряд были прикреплены черепа зубров, оленей, лосей, увенчанные их рогами: некоторые, почерневшие, очевидно, были очень старыми; другие сияли белизной. Все четыре стены были украшены ими.
  “ Охота, должно быть, великолепная, потому что я вижу множество диких зверей, ” сказал Кмициц.
  “ Мы поедем завтра или послезавтра. Мы должны изучить окрестности.
  - ответил Кокосинский. - Счастлив ты, Эндрюс, что у тебя есть место, где можно укрыть голову!
  “ Не такой, как мы, ” простонал Раницки.
  “ Давайте выпьем за наше утешение, - сказал Рекуц.
  “ Нет, не в наше утешение, ” ответил Кульвец-Гиппоцентавр, “ а еще раз за здоровье Йендруса, нашего любимого капитана. Это он, мои могущественные повелители, дал здесь, в Любиче, убежище нам, бедным изгнанникам, лишенным крыши над головой”.
  - Он говорит справедливо, - раздалось несколько голосов. - Кульвец не так глуп, как кажется.
  “Тяжела наша участь”, - пропел Рекуц. “Вся наша надежда в том, что ты не выгонишь нас, бедных сирот, за свои ворота”.
  “Дайте нам мир, - сказал Кмициц. - что принадлежит мне, то принадлежит и вам”.
  С этими словами все поднялись со своих мест и начали брать его за плечи.
  Слезы умиления текли по этим суровым пьяным лицам.
  “На тебя вся наша надежда, Ендрус, - воскликнул Кокосинский, - Позволь нам спать даже на гороховой соломе; не гони нас вперед”.
  “ Дай нам мир, ” повторил Кмициц.
  “Не гони нас вперед; как бы то ни было, нас прогнали, нас, дворян и людей из семьи”, — жалобно сказал Уллик.
  “К сотне демонов, которые с тобой, кто тебя выгоняет? Ешь, пей! Какого дьявола тебе нужно?”
  “Не отказывайте нам”, - сказал Раницкий, на лице которого выступили пятна, как на шкуре леопарда. - Не отвергай нас, Андрей, или мы совсем пропали.
  Тут он начал заикаться, приложил палец ко лбу, как бы напрягая сообразительность, и вдруг сказал, глядя застенчивыми глазами на присутствующих:
  “Если только фортуна не изменится.
  И все разом выпалили хором: “Конечно, это изменится”.
  “И мы еще заплатим за наши ошибки”.
  - И придешь к удаче.
  “И в офис.
  “Боже, благослови невинных! Наше процветание!”
  “Ваше здоровье! ” воскликнул пан Андрей.
  “ Твои слова священны, Ендрюш, ” сказал Кокосинский, склоняя свое пухлое лицо перед Кмицицем. “Дай бог нам удачи!”
  Здоровье начало распространяться по всему телу, а от пучков шел пар. Все говорили, один перебивая другого, и каждый слышал только себя, за исключением Рекуца, который уронил голову на грудь и задремал. Кокосинский начал петь “Она связала лен в пучки”, заметив что Ухлик достал из-за пазухи флажолет и аккомпанировал ему.
  Раницкий, великий фехтовальщик, защищался голой рукой от невидимого противника, повторяя вполголоса: “Ты так, я так; ты рубишь, я бью, —
  раз, два, три, проверка!”
  Гигантский Кульвец-Гиппоцентавр некоторое время пристально смотрел на Раницкого; наконец он махнул рукой и сказал: “Ты дурак! Бей изо всех сил, но все равно ты не сможешь устоять перед Кмицицем с саблей.
  “Ибо никто не может устоять перед ним; но испытай себя”.
  - Ты не победишь меня с пистолетом.
  - По дукату за рюмку.
  “ Дукат! Но где и за что?
  Раницкий огляделся по сторонам; наконец он крикнул, указывая на черепа:
  - Между оленьими рогами, за дукат!
  “ За что? ” спросил Кмициц.
  “ Между оленьими рогами, за два дуката, за три! Принесите пистолеты!
  “ Согласен! ” крикнул Кмициц. “ Пусть будет трое. Зенд, доставай пистолеты!
  Все начали кричать все громче и громче и торговаться между собой; тем временем Зенд вышел в прихожую и вскоре вернулся с пистолетами, кисетом с пулями и рожком с порохом.
  Раницкий схватился за пистолет. “ Он заряжен? ” спросил он.
  “Заряжен”.
  “За три, четыре, пять дукатов! ” бушевал пьяный Кмициц.
  “Тише! ты промахнешься, ты промахнешься.
  “ Я попаду в этот череп между рогами — раз! два!
  Все взгляды были обращены к мощному лосиному черепу, неподвижно стоящему перед Раницки. Он выпрямил руку; пистолет повернулся в его ладони.
  “ Трое! ” воскликнул Кмициц.
  Прозвучал выстрел; комната наполнилась пороховым дымом.
  “ Он промахнулся, он промахнулся! Посмотри, где дыра! ” закричал Кмициц, указывая рукой на темную стену, из которой пуля вырвала более яркий обломок.
  “Каждый раз по два выстрела!”
  “Нет, отдай это мне”, - крикнул Кульвец.
  В этот момент на звук выстрела вбежали изумленные слуги.
  “ Прочь! прочь! - крикнул Кмициц. “ Раз! два! три!
  Снова грохот выстрела; на этот раз от кости посыпались осколки.
  “ Но дайте нам еще и пистолеты! ” закричали все одновременно.
  И, вскочив, они принялись колотить по плечам своих слуг, призывая их поторопиться. Не прошло и четверти часа, как вся комната загремела от выстрелов. Дым скрыл свет свечей и фигуры стрелявших. Звук выстрелов сопровождался голосом Зенда, который каркал, как ворон, кричал, как сокол, выл, как волк, ревел, как зубр. Свист пуль прервал его; от черепов полетели осколки, от стены - щепки, от портретов - рамы; в беспорядке были застрелены Биллевичи, и Раницкий, придя в ярость, зарубил их саблей.
  Слуги, изумленные и перепуганные, стояли, словно лишившись чувств, и испуганными глазами смотрели на это зрелище, напоминавшее татарское нашествие.
  Собаки начали выть и лаять. Все в доме были на ногах; во дворе собрались группы людей. Хозяйские девочки подбежали к окнам и, прижавшись лицами к стеклам, расплющив носы, смотрели на то, что происходило внутри.
  Наконец Зенд увидел их; он свистнул так пронзительно, что у всех зазвенело в ушах, а затем крикнул: “Могущественные лорды! синички сидят под окном,—
  синичка!”
  “ Синичка! синичка!
  “ А теперь потанцуем! ” взревели нестройные голоса.
  Пьяная толпа выскочила из прихожей на крыльцо. Мороз не отрезвил их разгоряченные головы. Девушки, крича голосами, достигающими небес, разбежались во все стороны по двору; но мужчины погнались за ними и привели каждую, кого схватили, в комнату. Через некоторое время они начали танцевать среди дыма, обломков костей и чипсов вокруг стола, на котором лужицами лежало пролитое вино.
  Таким образом пан Кмициц и его буйная компания пировали в Любиче.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IV.
  В течение ряда последующих дней пан Андрей бывал в Водоктах ежедневно; и с каждым разом он возвращался все более влюбленный и все больше восхищался своей Оленькой.
  Он тоже превозносил ее до небес перед своими товарищами, пока в определенный день не сказал им:
  “Мои дорогие ягнята, вы пойдете сегодня бить челом; потом, как мы условились с девицей, мы поедем в Митруни, прокатимся на санях по лесам и посмотрим на третье поместье. Она примет нас там, и ведите себя прилично, потому что я изрежу в лепешку человека, который чем-либо ее оскорбил.
  Кавалеры охотно поспешили подготовиться, и вскоре четыре сани везли нетерпеливых молодых людей в Водокты. Кмициц сел в первые сани, которые были богато украшены и имели форму серебристого медведя. Эти сани были запряжены тройкой трофейных калмыцких лошадей в пестрой сбруе, в лентах и павлиньих перьях, по смоленской моде, заимствованной у более дальних соседей. Молодой парень, сидевший на шее медведя, погонял лошадей. Пан Андрей был одет в зеленый бархатный камзол, застегнутый на золотые шнуры и отороченный соболем, и носил соболиную шапку с изображением цапли
  перо. Он был весел и говорил Кокосинскому, сидевшему рядом с ним:
  “ Послушай, Кокошко! Я полагаю, что мы безмерно выкидывали фокусы в два вечера, и особенно в первый, когда пострадали черепа и портреты. Но случай с девушками был еще хуже. Дьявол всегда подталкивает к этому Зенда, и тогда на кого он обрушивает наказание?
  На меня. Я боюсь, что люди будут болтать, потому что в этом месте на карту поставлена моя репутация”.
  “Повесьтесь на своей репутации; она ни на что другое не годится, как и наша”.
  “И кто же виноват в этом, если не вы, мужчины? Вспомни, Кокошко, в Орше меня держали за мятежного духа, и языки на мне точили, как ножи на точильном камне.
  “ Но кто выволок пана Тумграта на мороз вместе с лошадью; кто зарезал того чиновника, который спрашивал, ходят ли в Орше на двух ногах или на четырех? Кто взломал семью Визинских, отца и сына? Кто разогнал последний провинциальный сейм?”
  “Я нарушил Диету в Орше, а не где-то еще; это было домашнее мероприятие.
  Пан Тумграт простил меня, когда умирал; а что касается остальных, ничего не говори, потому что дуэль может случиться с самым невинным.
  - Я еще не все рассказал; я не говорил об испытаниях в армии, два из которых все еще ждут вас.
  “Не для меня, а для вас, люди; ибо я виноват только в том, что позволил вам грабить людей. Но больше этого не будет! Закрой рот, Кокошко, и ничего не говори Оленьке о дуэлях, а особенно о стрельбе по портретам и девушкам. Если об этом расскажут, я обвиню тебя. Я сообщил слугам и девушкам, что, если они скажут хоть слово, я прикажу вынуть пояса из их шкур.
  “ Подковывай себя, как лошадь, Ендрус, если ты так боишься своей девушки. В Орше ты был другим мужчиной. Я уже вижу, что вы пойдете в первых рядах, и в этом нет ничего хорошего. Какой-то древний философ сказал:
  ”Если ты не справишься с Каной, Кахна справится с тобой". Ты отдал себя в зависимость от всего".
  “ Дурак ты, Кокошко! Но что касается Оленьки, то ты встанешь сначала на одну ногу, потом на другую, когда увидишь ее, потому что другой женщины с такими правильными намерениями не найти. То хорошее, что она сейчас похвалит,
  но плохое она обвинит без промедления; ибо она судит согласно добродетели и имеет в себе готовую меру. Покойный заместитель камергера воспитал ее таким образом. Если вы захотите похвастаться перед ней воинственной отвагой и сказать, что попрали справедливость, вам скоро будет стыдно, потому что она сразу же скажет: ‘Почетный гражданин не должен так поступать; это против страны’. Она будет говорить с вами так, что это будет похоже на пощечину, и вы будете удивляться, что сами этого не знали. Тьфу! стыд! Мы посеяли страшный беспорядок, а теперь должны с открытыми глазами предстать перед добродетелью и невинностью. Хуже всего было с теми девушками...”
  “Ни в коем случае не самый худший. Я слышал, что в деревнях есть девушки из мелкой знати, похожие на кровь с молоком, и, вероятно, совсем не упрямые.
  “Кто тебе сказал? ” быстро спросил Кмициц.
  “ Кто мне сказал? Кто, если не Зенд? Вчера, пробуя чалого скакуна, он поехал в Волмонтовичи; он просто ехал по шоссе, но видел много синичек, потому что они возвращались с вечерни. ‘Я думал, ’ сказал он, ‘ что слетлю с лошади, они были такие красивые’. И всякий раз, когда он смотрел на кого-нибудь из них, она обнажала зубы. И неудивительно!
  потому что все взрослые мужчины из знати уехали в Россени, и одной синице там тоскливо”.
  Кмициц ткнул своего товарища кулаком в бок. “Пойдем, Кокошка, как—нибудь вечером, притворимся, что заблудились, хорошо?”
  “Но ваша репутация?
  “ О, к дьяволу! Закрой свой рот! Иди один, если это выход; но лучше оставь это дело. Это не обошлось бы без разговоров, а я хочу жить в мире со здешней знатью, потому что покойный заместитель камергера назначил их опекунами Оленьки.
  “ Вы говорили об этом, но я бы ни за что не поверил. Откуда у него такая близость к домотканым тканям?
  “ Потому что он отправился с ними на войну, и я услышал об этом в Орше, когда он сказал, что в жилах этих людей из Лауды течет благородная кровь. Но, по правде говоря, Кокошко, я сразу же удивился, потому что он как будто приставил их охранять меня.
  “Ты уступишь им и поклонишься своим сапогам раньше, чем кухонным тряпкам”.
  “Пусть сначала их задушит чума! Успокойтесь, ибо я разгневан! Они будут кланяться мне и служить мне. Их квота готова к каждому звонку”.
  “ Кто-то другой будет командовать этой квотой. Зенд говорит, что здесь среди них есть полковник — я забыл его фамилию — Володыевский или что-то в этом роде? Он вел их под Шклов. Похоже, они хорошо сражались, но там были разгромлены.
  — Я слышал о Володыевском, знаменитом воине, но вот и Водокты в поле зрения.
  “ Эй, людям в Жмуди хорошо, потому что там царит строгий порядок. Старик, должно быть, был прирожденным менеджером. И дом, — я вижу, как он выглядит. Враг редко приносил сюда огонь, и люди умели строить”.
  “ Я думаю, что она еще не могла слышать о той вспышке гнева в Любиче, ” сказал Кмициц как бы про себя. Затем он повернулся к своему товарищу: “Мой Кокошко, я говорю тебе, и ты повтори это остальным, что ты должен вести себя здесь прилично; и если кто-нибудь позволит себе что-нибудь, клянусь Богом, я разрежу его, как рубленую солому”.
  - Ну что ж, они тебя оседлали!
  “Оседлай, не оседлай, я тебя зарежу!”
  “Не смотри на мою Касю, или я разрежу тебя на куски”, - флегматично сказал Кокосинский.
  “ Стреляй кнутом! ” крикнул Кмициц кучеру.
  Юноша, стоявший на шее серебристого медведя, взмахнул кнутом и очень ловко им щелкнул; другие погонщики последовали его примеру, и они поехали с грохотом, быстрыми движениями, радостные, как на карнавале.
  Выйдя из саней, они сначала вошли в прихожую, огромную, как амбар, некрашеную комнату; оттуда Кмициц провел их в столовую, украшенную, как и в Любиче, черепами и рогами убитых животных. Здесь они остановились, внимательно и с любопытством глядя на дверь соседней комнаты, через которую должна была войти панна Александра. Тем временем, очевидно, памятуя о предупреждении Кмицица, они разговаривали друг с другом приглушенным голосом, как в церкви.
  - Ты умеешь говорить, - прошептал Ухлик Кокосински. - ты поприветствуешь ее от имени всех нас.
  “Я собирался кое-что сказать по дороге, - ответил Кокосинский, - но не знаю, будет ли это достаточно гладко, потому что Ендрус прервал мои размышления”.
  “Пусть будет так, как будет, если ты проявишь мужество. Но вот она!”
  Вошла панна Александра, немного задержавшись на пороге, как бы удивляясь такому большому обществу. Сам Кмициц некоторое время стоял, словно прикованный к полу, восхищенный ее красотой, ибо до сих пор он видел ее только вечером, а днем она казалась еще прекраснее. Ее глаза были цвета звездчатого чертополоха; темные брови над ними контрастировали со лбом цвета черного дерева с белизной, а ее желтые волосы сияли, как корона на голове королевы. Не опуская глаз, она имела невозмутимый вид леди, принимающей гостей в собственном доме, с ясным лицом, казавшимся еще более ясным из-за черного платья, отороченного горностаем. Такой величественной и экзальтированной леди воины еще не видели; они привыкли к женщинам другого типа. Итак, они выстроились в шеренгу, словно для зачисления в роту, и, шаркая ногами, тоже поклонились друг другу в ряд; но кмициц протиснулся вперед и, несколько раз поцеловав руку дамы, сказал:
  - Смотри, мое сокровище, я привел тебе товарищей-солдат, с которыми сражался на прошлой войне.
  “Для меня немалая честь, - ответила панна Биллевич, - принимать в своем доме таких достойных кавалеров, о добродетели и отличных качествах которых я слышала от их командира, пана Кмицица”.
  Сказав это, она кончиками пальцев взялась за юбку и, слегка приподняв ее, с необычным достоинством поклонилась. Кмициц прикусил губу, но в то же время покраснел, потому что его девушка говорила с таким воодушевлением.
  Достойные кавалеры, продолжая переступать с ноги на ногу, одновременно подтолкнули локтем пана Кокосинского: “Ну, начинайте!”
  Кокосинский сделал шаг вперед, откашлялся и начал так: “Светлейшая великая и могущественная леди, дочь заместителя камергера...”
  “ Дочь главного охотника, ” поправил Кмициц.
  - Светлейшая, великая и могущественная леди, дочь главного охотника, но для нас поистине милосердная благодетельница, — повторил Кокосинский. — Простите, ваша светлость, если я ошибся в названии...
  — Безобидная ошибка, - ответила панна Александра, - и она никоим образом не умаляет достоинства такого красноречивого кавалера...
  “Светлейшая великая, могущественная госпожа, дочь главного охотника, благодетельница и наша истинная милосердная госпожа, я не знаю, что мне подобает больше праздновать от имени всей Орши - необыкновенную красоту и добродетель вашей светлости, нашей благодетельницы, или невыразимое счастье капитана и нашего товарища по оружию пана Кмицица; ибо, если бы я приблизился к облакам, если бы я достиг самих облаков — я говорю, облаков...”
  “ Но спустись с этих облаков! ” воскликнул Кмициц.
  При этих словах кавалеры разразились громким смехом, но, внезапно вспомнив приказ Кмицица, вцепились руками в свои усы.
  Кокосинский был смущен в высшей степени. Он побагровел и сказал:
  - Приветствуйте сами, язычники, раз вы меня смущаете.
  Панна Александра снова взялась кончиками пальцев за юбку. “Я не могла бы сравниться с вами, господа, в красноречии, - сказала она, - но я знаю, что недостойна тех почестей, которые вы оказываете мне от имени всей Орши”.
  И снова она ответила любезностью с преувеличенным достоинством, и это было как-то неуместно для оршанских гуляк в присутствии этой придворной девицы.
  Они старались показать себя вежливыми людьми, но это им не шло. Поэтому они принялись дергать себя за усы, бормотать и размахивать саблями, пока Кмициц не сказал:
  “Мы приехали сюда, словно на карнавал, с мыслью взять вас с собой и проехать в Митруни через лес, как было условлено вчера.
  Снежная дорога твердая, и Бог дал морозную погоду”.
  “ Я уже отправила тетю Кульвец в Митруны приготовить ужин. Но теперь, джентльмены, подождите немного, пока я надену что-нибудь теплое.
  Затем она повернулась и вышла.
  Кмициц подскочил к своим товарищам. “ Ну, мои дорогие ягнята, разве она не принцесса?
  Итак, Кокосинский, ты сказал, что она оседлала меня, и почему ты был маленьким мальчиком перед ней? Где ты видел ее такой?”
  - Никто не хотел прерывать меня, хотя я не отрицаю, что не ожидал обратиться к такому человеку.
  “ Покойный камергер, - сказал Кмициц, “ большую часть времени жил с ней в Кед-Дани, при дворе князя-воеводы, или у Глебовичей; и там она приобрела эти высокие манеры. Но ее красота, —
  что из этого? Ты еще не можешь перевести дух ”.
  “Мы выставили себя дураками, - сказал Раницкий в гневе, - но самым большим дураком был Кокосинский”.
  “ Предатель! зачем ты ударил меня локтем? Тебе следовало появиться самому, со своим испачканным ртом.
  - Гармония, ягнята, гармония! - сказал Кмициц. - Я позволю вам восхищаться, но не пререкаться.
  “Я бы бросился в огонь ради нее”, - сказал Рекуц. - Приструни меня, Йендрус, но я не стану этого отрицать.
  Кмициц и не думал рубить; он был доволен, подкручивал усы и торжествующе смотрел на своих товарищей. Вошла панна Александра в чепце из куницы, под которым ее светлое лицо казалось еще ярче. Они вышли на крыльцо.
  “Тогда, может быть, мы поедем в этих санях?” - спросила дама, указывая на серебристого медведя. “Я в своей жизни не видел более красивых саней”.
  “ Я не знаю, кто пользовался им до сих пор, потому что он был захвачен. Он мне очень подходит, потому что на моем щите изображена дама верхом на медведе. Есть и другие кмиты, у которых на щитах есть знамена, но они происходят от Филона Кмиты из Чарнобиля; он не был из того же дома, от которого произошли великие Кмиты”.
  - А когда вы поймали эти медвежьи сани?
  “ Недавно, на этой войне. У нас, бедных изгнанников, отвернувшихся от удачи, есть только то, что война дает нам в виде добычи. Но поскольку я верно служу этой леди, она вознаградила меня.
  “Дай Бог лучшего; ибо война вознаграждает одного, но заставляет плакать все дорогое отечество”.
  “Бог и гетманы изменят это”.
  Тем временем Кмициц завернул панну Александру в красивое дорожное платье из белой ткани, подбитое белой волчьей шкурой; затем, усевшись на свое место, он крикнул вознице: “Трогайся!” - и лошади рванули вперед.
  Холодный ветер порывисто бил им в лица; поэтому они молчали, и не было слышно ничего, кроме хруста смерзшегося снега под полозьями, фырканья лошадей, их топота и окрика кучера.
  Наконец пан Андрей наклонился к Оленьке. - Тебе это приятно?
  “ Приятно, ” ответила она, поднимая рукав и прижимая его ко рту, чтобы защититься от порыва воздуха.
  Сани понеслись вихрем. День был ясный, морозный; снег искрился, как будто кто-то рассыпал по нему искры. С белых крыш коттеджей, похожих на груды снега, высокими столбами вился розовый дымок. Стаи ворон с голых деревьев у обочины дороги с пронзительным карканьем пролетали перед санями.
  Примерно в восьмидесяти метрах от Водокты они вышли на широкую дорогу, ведущую в темный сосновый лес, который стоял мрачный, седой и безмолвный, словно спал под толстыми снежными сугробами. Деревья мелькали перед глазами, казалось, убегали куда-то в хвост саней; но сани летели дальше, с каждым мгновением все быстрее, как будто у лошадей были крылья. От такого возбуждения кружится голова, и человека охватывает экстаз; он охватил панну Александру. Она откинулась назад, закрыла глаза и полностью поддалась порыву. Она чувствовала сладкое бессилие, и ей казалось, что тот оршанский боярин взял ее насильно: что он мчится прочь, как вихрь, и у нее, слабеющей, нет сил ни сопротивляться, ни кричать, — и они летят, летят с каждым мгновением все быстрее. Оленька чувствует, что ее обнимают руки; потом на щеке как бы горячее обжигающее клеймо. Глаза ее не открываются, словно во сне; и они летят, летят.
  Сначала спящую женщину разбудил вопрошающий голос: “Ты любишь меня?”
  Она открыла глаза. - Как моя собственная душа.
  - А я - на жизнь и смерть.
  Снова соболиная шапка Кмицица склонилась над шапкой Оленьки из куницы. Она и сама не знала, что доставляет ей больше удовольствия — поцелуи или волшебная поездка.
  И они полетели дальше, но все время через сосновый бор, через сосновый бор.
  Деревья бежали в тыл целыми полками. Снег хрипел, лошади фыркали; но мужчина и девушка были счастливы.
  “ Я бы так поехал хоть на край света! ” воскликнул Кмициц.
  “ Что мы делаем? Это грех! ” прошептала Оленька.
  “ Какой грех? Давай совершим его снова.
  “ Невозможно! Митруни недалеко.
  “Далеко или близко, все равно!”
  И Кмициц вскочил в санях, вытянул руки вверх и начал кричать так, словно в полной груди у него не было места от радости: “Хей-ха! хей-ха!”
  “ Хей-хоп! хуп-ха! - ответили товарищи из саней позади.
  “Почему ты так кричишь?” - спросила дама.
  “Ах, так, от восторга! И ты тоже кричи!”
  “Хей-ха! ” послышался звучный, тонкий альт.
  “О ты, моя королева! Я припадаю к твоим ногам”.
  “Компания будет смеяться”.
  После экстаза их охватила шумная радость, такая же дикая, какой была дикая езда. Кмициц запел: —
  “ Посмотри-ка, девочка моя! посмотри через дверь,
  На богатые поля!
  О, рыцари из сосновых лесов идут, мама моя, О, это моя судьба!
  Не смотри, дочь моя! прикрой глаза,
  Своими белыми руками,
  Ибо сердце твое вырвется из груди твоей
  Вместе с ними на войну”.
  “Кто научил тебя таким прекрасным песням?” - спросила панна Александра.
  “Война, Оленька. В лагере мы пели их друг другу, чтобы прогнать грусть”.
  Дальнейший разговор был прерван громким окриком с задних саней:
  “ Стой! стой! Эй, там, стой!”
  Пан Андрей в гневе обернулся, недоумевая, как это его товарищам пришло в голову окликнуть и остановить его. Он увидел в нескольких десятках шагов от саней всадника, приближающегося во весь опор.
  “Клянусь Богом, это мой сержант Сорока; что могло случиться?” - сказал пан Андрей.
  В этот момент подъехавший сержант натянул поводья своей лошади и заговорил задыхающимся голосом: “Капитан!..”
  - В чем дело, Сорока? - спросил я.
  “Упита в огне, они дерутся!”
  “Господи Иисусе! ” закричала Оленька.
  “Не бойся!— Кто сражается?”
  “ Солдаты с горожанами. На площади пожар! Горожане в ярости, и они послали в Поневей за гарнизоном.
  Но я прискакал сюда, к вашей милости. Я едва могу дышать.
  Во время этого разговора сани позади поравнялись; Кокосинский, Раницкий, Кульвец-Гиппоцентавр, Ухлик, Рекуц и Зенд, выскочив на снег, окружили говоривших кольцом.
  “ В чем дело? ” спросил Кмициц.
  “Горожане не давали припасов ни для лошадей, ни для людей, потому что на это не было приказа; солдаты начали забирать силой. Мы осадили мэра и тех, кто забаррикадировался на площади. Началась стрельба, и мы сожгли два дома; в настоящее время происходит ужасное насилие и раздается колокольный звон...”
  Глаза Кмицица гневно сверкнули.
  “Мы должны идти на помощь!” - крикнул Кокосинский.
  “Чернь угнетает армию!” - закричал Раницкий, все лицо которого сразу покрылось красными, белыми и темными пятнами. “Проверьте, проверьте! могущественные лорды!”
  Зенд смеялся точь-в-точь как ухает сова, пока лошади не испугались; а Рекуц поднял глаза и пропищал: “Бей, кто верит в Бога! выкурите негодяев!”
  “ Молчать! ” взревел Кмициц так, что по лесу разнеслось эхо, а Зенд, стоявший ближе всех, пошатнулся, как пьяный. - Ты там не нужен, нет
  нужно рубить! Садитесь все в два саня, оставьте мне третьи. Возвращайся в Любич; жди там, пока я не пришлю за помощью.
  “Как это?” - возразил Раницки.
  Но пан Андрей схватился рукой за горло, и глаза его заблестели еще страшнее. “ Ни единого вздоха из тебя! ” сказал он угрожающе.
  Они молчали; очевидно, они боялись его, хотя обычно держались так фамильярно.
  “ Возвращайся, Оленька, в Водокты, ” сказал Кмициц, “ или поезжай за своей тетей Кульвиец в Митруны. Что ж, наша вечеринка не удалась. Но скоро там будет потише; отлетит всего несколько голов. Будь в добром здравии и отдыхай; я скоро вернусь”.
  Сказав это, он поцеловал ей руку и завернул в волчью шкуру; затем он сел в другие сани и крикнул вознице: “К Упите!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА V.
  Прошло несколько дней, а Кмициц не возвращался; но трое мужчин из Лауды пришли в Водокты с жалобами на госпожу. Приехал Пакош Гаштовт из Пацунели, тот самый, который принимал в своем доме пана Володыевского. Он был патриархом деревни, славился богатством и шестью дочерьми, трое из которых вышли замуж за Бутримса и получили за каждой по сто долларов в качестве приданого, помимо одежды и скота. Вторым приехавшим был Касьян Бутрым, который хорошо помнил Батория, и с ним зять Пакоша Юзва Бутрым; последний, хотя и был в расцвете сил, — ему было не более пятидесяти лет, — не поехал в Россени в реестр всеобщего ополчения, потому что во время казацких войн пушечное ядро оторвало ему ногу. За это его прозвали Лодыжка-фут, или Юзва Безногий. Он был страшным человеком, обладавшим силой медведя и большим умом, но грубым, неприветливым, сурово судившим людей. По этой причине его несколько боялись в столицах, ибо он не мог простить ни себя, ни других.
  Он был опасен и в состоянии алкогольного опьянения, но это случалось редко.
  Затем эти люди пришли к пани, которая приняла их милостиво, хотя сразу догадалась, что они пришли жаловаться, и хотела услышать от нее что-нибудь о пане Кмицице.
  - Мы хотим засвидетельствовать наше почтение пану Кмицицу, но, возможно, он еще не вернулся из Упиты, - сказал Пакош. - Вот мы и пришли узнать, наш дорогой, когда можно будет его увидеть.
  “Я думаю, единственное препятствие - это то, что его здесь нет”, - ответила дама. “Он будет рад от всей души увидеть вас, моих опекунов, потому что слышал о вас много хорошего — в старые времена от моего дедушки, а в последнее время и от меня”.
  “ Если только он не примет нас так, как принял Домашевичей, когда они пришли к нему с известием о смерти полковника, ” угрюмо пробормотал Юзва.
  Дама выслушала до конца и сразу же с воодушевлением ответила: “Не будьте несправедливы по этому поводу. Возможно, он принял их недостаточно вежливо, но он признал свою вину в этом доме. Следует также помнить, что он возвращался с войны, на которой перенес много тяжелого труда и страданий. Мы не должны удивляться солдату, даже если он огрызается на своих, потому что характер воинов подобен острым мечам”.
  Пакош Гаштовт, желавший всегда быть в согласии со всем миром, махнул рукой и сказал: “Мы тоже не удивлялись. Зверь набрасывается на зверя, когда внезапно видит его; почему бы человеку не наброситься на человека? Мы
  поедем в старый Любич приветствовать пана Кмицица, чтобы он мог жить с нами, ходить на войну и в глушь, как делал покойный камергер.
  - Ну, скажи нам, дорогая, он тебе понравился или не понравился?
  спросил Касьян Бутрым. “Задать этот вопрос - наш долг”.
  “Бог вознаградит вас за вашу заботу. Пан Кмициц - благородный кавалер, и даже если бы я что-то нашел против него, говорить об этом было бы неприлично.
  - Но разве ты ничего не видела, наша дорогая душа?
  “ Ничего! Кроме того, никто не имеет права судить его здесь, и Боже упаси нас от проявления недоверия. Давайте лучше поблагодарим Бога”.
  “Зачем благодарить слишком рано? Когда будет за что благодарить, тогда благодарите; если нет, то не благодарите”, - ответил угрюмый Юзва, который, как истинный жмудец, был очень осторожен и предусмотрителен.
  “ Вы говорили о браке? ” спросил Касьян.
  Оленька опустила глаза: “Пан Кмициц желает, чтобы это произошло как можно раньше”.
  “ Вот именно! а почему бы ему этого не желать? - пробормотал Юзва. “ Он не дурак! Какой же это медведь, которому не нужен мед с дерева? Но зачем спешить?
  Не лучше ли посмотреть, что он за человек? Отец Касьян, скажи, что у тебя вертится на языке; не дремли, как заяц в полдень под горным хребтом”.
  “Я не дремлю, я только прокручиваю в голове, что сказать”, - ответил старик. “Господь Иисус сказал: ‘Как Куба [Иаков] для Бога, так и Бог будет для Кубы’. Мы не желаем зла пану Кмицицу, если он не желает зла нам, — дай Бог, аминь.
  “Если, по нашему мнению, он согласится”, - сказал Юзва.
  Панна Биллевич нахмурила свои соколиные брови и сказала с некоторой надменностью: “Помните, что мы принимаем не прислугу. Он будет здесь хозяином; и его воля должна иметь силу, а не наша. Он сменит тебя в качестве опекуна.
  “Означает ли это, что мы не должны вмешиваться?” - спросил Юзва.
  Это значит, что вы должны дружить с ним, как он хочет быть вашим другом. Более того, он заботится здесь о своей собственности, которой каждый мужчина распоряжается по своему желанию. Не так ли, отец Пакош?”
  “Священная истина”, - ответил старик из Пацунели.
  Юзва снова повернулся к старому Бутрыму. - Не дремли, отец Касьян!
  “Я не дремлю, я всего лишь заглядываю в свой разум”.
  - Тогда расскажи, что ты там видишь.
  - Что я вижу? Вот что я вижу: пан Кмициц - человек из знатной семьи, благородной крови, а мы - маленькие люди. Более того, он прославленный солдат; он один противостоял врагу, когда все опустили руки, — дай Бог как можно больше таких людей! Но у него есть рота, которая ничего не стоит. Пан
  Пакош, мой сосед, что ты слышал о них от Домашевичей? Что все они - опозоренные люди, против которых объявлено вне закона, позорные и осужденные, с нависшими над ними заявлениями и судебными процессами, дети палача. Они причиняли боль врагу, но еще большую боль своему собственному народу. Они жгли, они грабили, они бунтовали; вот что они делали. Они могли убивать людей на дуэлях или приводить в исполнение казни - такое случается с честными людьми; но они жили чисто по-татарски и давным-давно гнили бы в тюрьме, если бы не защита пана Кмицица, могущественного господаря. Он благоволит к ним и защищает их, и они липнут к нему так же, как мухи летом к лошади.
  Теперь они пришли сюда, и всем известно, что они делают. В первый день под Любичем они стреляли из пистолетов, — и во что?— на портреты погибших Биллевичей, чего пан Кмициц не должен был допускать, ибо Биллевичи - его благодетели”.
  Оленька закрыла глаза руками. “ Этого не может быть! этого не может быть!”
  “ Может, потому что так оно и было. Он позволил им стрелять в его благодетелей, с которыми он должен был вступить в отношения; а затем они затащили девушек из дома в комнату для разврата. Тьфу! преступление против Бога! Такого у нас никогда не было! В первый же день они начали стрельбу и распутство, — в первый же день!”
  Тут старый Касьян рассердился и начал стучать своим посохом по полу. На лице Оленьки выступил темный румянец, и Юзва сказал:
  “ А войска пана Кмицица в Упите, они лучше? Как офицеры, как мужчины.
  Какие-то люди угнали скот пана Соллогуба; говорят, что это были люди пана Кмицица. Какие-то люди сбили на дороге крестьян Мейзагола, которые рисовали смолу. Кто это сделал? Они, те же самые солдаты. Пан Соллогуб пошел к пану Глебовичу за сатисфакцией, и теперь в Упите снова насилие. Все это противоречит Богу. Раньше здесь было тихо, как ни в каком другом месте, а теперь нужно заряжать ружье на ночь и стоять на страже; но почему?
  Потому что пришел пан Кмициц со своей ротой.
  “ Отец Юзва, не говорите так! ” воскликнула Оленька.
  “ Но как я должен говорить? Если пан Кмициц не виноват, почему он держит таких людей, почему он живет с такими людьми? Великая, могущественная леди, скажите ему, чтобы он уволил их или отдал палачу, ибо в противном случае мира не будет. Слышали ли вы о том, чтобы стрелять в портреты и совершать открытый разврат? Да ведь вся округа только об этом и говорит”.
  “ Что я должна делать? ” спросила Оленька. “ Может, они и злые люди, но он воевал вместе с ними. Уволит ли он их по моей просьбе?”
  - Если он их не прогонит, - тихо пробормотал Юзва, - значит, он такой же, как они.
  При этих словах кровь леди закипела против этих мужчин, убийц и распутников.
  “Пусть будет так. Он должен уволить их. Пусть он выберет меня или их. Если то, что вы говорите, правда, — а я сегодня узнаю, правда ли это, — я не прощу им ни стрельбы, ни разврата. Я одинок и слаб, сирота, они - вооруженная толпа, но я их не боюсь”.
  “Мы поможем тебе”, - сказал Юзва.
  “ Ради Бога, ” продолжала Оленька, все больше и больше возбуждаясь, “ пусть они делают что хотят, но не здесь, в Любиче. Пусть они поступают, как им заблагорассудится, — это их дело, ответ их шеи; но пусть они не уводят пана Кмицица к разврату. Стыд и срам! Я думал, что они неуклюжие солдаты, но теперь я вижу, что они подлые предатели, которые пятнают и себя, и его.
  Это правда! Зло смотрело из их глаз; но я, глупая женщина, не распознала этого. Что ж, я благодарю вас, отцы, за то, что вы открыли мне глаза на этих Иудеев. Я знаю, что мне подобает делать”.
  “Вот так!” - сказал старый Касьян. “Через тебя говорит добродетель, и мы поможем тебе”.
  “Не вините пана Кмицица, ибо, хотя он и нарушил правила хорошего тона, он молод; и они искушают его, они уводят его прочь, они побуждают его к распущенности своим примером и позорят его имя. Таково мое условие; пока я жив, оно не продлится долго”.
  Гнев все больше и больше бушевал в сердце Оленьки, а негодование на товарищей пана Кмицица усиливалось, как усиливается боль в только что нанесенной ране; ибо ужасно уязвлены были в ней любовь, особая для женщины, и то доверие, с которым она отдавала все свое незамутненное чувство пану Андрею.
  Ей было стыдно за него и за себя саму, и гнев и внутренний стыд были важнее всех виновных.
  Дворяне обрадовались, когда увидели внучку своего полковника такой грозной и готовой к непреклонной войне с нарушителями спокойствия из Орши.
  Она продолжала говорить с сияющими глазами: “Верно, они виноваты; и они должны покинуть не только Любич, но и всю деревню”.
  “ От всего сердца мы не виним пана Кмицица, ” сказал старый Касьян. - Мы знаем, что они искушают его. Мы пришли сюда не из-за горечи или яда против него, а из-за сожаления о том, что он держит рядом с собой гуляк. Конечно, очевидно, что, будучи молодым, он глуп. Даже староста пан Глебович в молодости был глупцом, но теперь он держит всех нас в порядке.
  “А собака, — сказал кроткий старик из Пацунели взволнованным голосом, - если вы пойдете с молодым человеком на поле, не упадет ли этот дурак вам под ноги, не начнет ли играть и не потянет ли вас за юбку?”
  Оленька хотела что-то сказать, но вдруг разрыдалась.
  “Не плачь”, - сказал Юзва Бутрым.
  “Не плачь, не плачь”, - повторяли два старика.
  Они пытались утешить ее, но не могли. После их ухода остались забота, беспокойство и как бы обида на них и на пана Андрея. Гордую леди все больше и больше ранило то, что ей приходилось защищать, оправдывать и объяснять его. Но мужчины из этой компании! Деликатные
  руки леди сжались при мысли о них. Перед ее глазами словно наяву предстали лица пана Кокосинского, Ухлика, Зенда, Кульвица-Гиппоцентавра и других; и она обнаружила то, чего не заметила сначала, - это были бесстыдные лица, на которых безумие, распущенность и преступление наложили свои общие отпечаток. Чувство ненависти, чуждое Оленьке, начало овладевать ею, как трепещущий огонь овладевает топливом; но вместе с этой вспышкой гнева обида на пана Кмицица росла с каждой минутой.
  “Стыд, позор, ” прошептала девушка побелевшими губами, “ что вчера он ушел от меня к домашним девкам!” - и она почувствовала себя подавленной. Сокрушительная тяжесть остановила дыхание в ее груди.
  На улице становилось сыро. Панна Александра вошла в комнату торопливым шагом, но гнев не переставал кипеть в ее душе. Не в ее характере было терпеть гонения судьбы, не защищаясь от них. В девушке текла рыцарская кровь. Она хотела немедленно начать борьбу с этой бандой злых духов, — немедленно.
  Но что ей оставалось? Ничего, кроме слез и молитвы о том, чтобы пан Андрей отправил на все четыре стороны этих позорных товарищей. Но если он этого не сделает... — И она не осмеливалась больше думать над этим вопросом.
  Размышления леди были прерваны юношей, который принес охапку можжевеловых веток к камину и, бросив их сбоку от очага, начал вытаскивать угли из-под тлеющей золы.
  Внезапно Оленьке пришло в голову решение.
  “ Костек! ” сказала она. - Садись сейчас же на коня и скачи в Любич. Если хозяин вернулся, попроси его прийти сюда; но если его там нет, пусть управляющий, старый Зникис, сядет с тобой в седло и приедет прямо ко мне, и побыстрее.
  Юноша бросил на угли несколько кусочков смолы и прикрыл их пучками сухого можжевельника. В дымоходе затрещало яркое пламя. На душе у Оленьки стало несколько светлее.
  “Возможно, Господь Бог все же изменит это, - подумала она про себя, - и, может быть, все не так плохо, как говорят хранители”.
  Через некоторое время она отправилась в комнату для прислуги, чтобы посидеть, по извечному обычаю Биллевичей, со служанками, присмотреть за прядением и спеть гимны.
  Через два часа вошел Костек, продрогший от холода. “ Зникис в приемной, - сказал он. “ Хозяина нет в Любиче.
  Дама быстро поднялась. Управляющий в прихожей поклонился ей в ноги.
  “ А как твое здоровье, светлейшая наследница? Дай тебе Бог всего наилучшего.
  Они прошли в столовую; Зникис остановился в дверях.
  “Что можно услышать среди вас, люди?” - спросила дама.
  Крестьянин махнул рукой. - Ну, хозяина там нет.
  “ Я знаю это, потому что он в Упите. Но что происходит в доме?
  —Нучтож!..
  “Послушай, Зникис, говори смело; ни один волос не упадет с твоей головы. Люди говорят, что хозяин добрый, но его товарищи дикие?”
  — Если бы они были только дикарками, безмятежными леди!..
  - Говори откровенно.
  — Но, леди, если мне это не позволено, боюсь, они мне запретили.
  “Кто запретил?”
  “Мой господин”.
  “ Правда? ” спросила дама.
  На мгновение воцарилось молчание. Она быстро прошлась по комнате, сжав губы и нахмурив брови. Он проследил за ней взглядом.
  Внезапно она остановилась перед ним.
  “Кому ты принадлежишь?”
  “ К Биллевичам. Я из Водокты, а не из Любича.
  “ Ты больше не вернешься в Любич; оставайся здесь. Теперь я приказываю тебе рассказать все, что ты знаешь.
  Крестьянин бросился на колени у порога, на котором он стоял. “Безмятежная госпожа, я не хочу возвращаться; судный день настал. Они бандиты и головорезы; в этом месте человек не уверен ни в дне, ни в часе”.
  Панна Биллевич пошатнулась, словно пораженная стрелой. Она сильно побледнела, но спокойно спросила: “Это правда, что они стреляли в комнате, в портреты?”
  “Конечно, они стреляли! И они затаскивали девушек в свои комнаты, и каждый день тот же разврат. В деревне плач, в доме Содом и Гоморра. Быков убивают для застолья, овец для застолья. Люди угнетены. Вчера они убили конюха без всякой причины.
  - Они убили конюха?- спросил я.
  “ Конечно. И что хуже всего, они надругались над девочками. Тех, кто в доме, им недостаточно; они гоняются за другими по деревне”.
  Последовал второй период молчания. Горячий румянец выступил на лице дамы и не сходил с него.
  “ Когда они ожидают возвращения хозяина? - спросил я.
  “ Они не знают, миледи. Но я слышал, когда они разговаривали друг с другом, что завтра им придется отправиться в Упиту всей своей компанией. Они отдали приказ готовить лошадей. Они придут сюда и попросят у моей госпожи слуг и пудру, потому что там им нужно и то, и другое.
  “ Они придут сюда? Это хорошо. А теперь иди, Зникис, на кухню. Ты больше не вернешься в Любич”.
  “Дай бог вам здоровья и счастья!”
  Панна Александра узнала, чего хотела, и знала, как ей следует поступать.
  На следующий день было воскресенье. Утром, перед тем как дамы отправились в церковь, в Любич прибыли Кокосинский, Углик, Кульвец-Гиппоцентавр, Раницкий, Рекуц и Зенд в сопровождении слуг, вооруженных и верхом на лошадях, поскольку кавалеры решили отправиться в Упиту на помощь Кмицицу.
  Дама вышла им навстречу спокойно и надменно, совершенно не похожая на ту женщину, которая впервые поприветствовала их несколько дней назад.
  Она едва заметно кивнула головой в ответ на их смиренные поклоны; но они подумали, что отсутствие пана Кмицица сделало ее осторожной, и не обратили внимания на реальное положение вещей.
  Кокосинский выступил вперед более уверенно, чем в первый раз, и сказал:
  —
  “Светлейшая великая и могучая госпожа, дочь главного охотника, благодетельница; мы зашли сюда по пути в Упиту, чтобы припасть к ногам нашей госпожи благодетельницы и просить о помощи, такой как порошок, и чтобы вы позволили вашим слугам сесть на лошадей и отправиться с нами. Мы возьмем Упиту штурмом и прольем немного крови за липовую кору”.
  “Мне удивительно, - ответила панна Биллевич, - что вы едете в Упиту, когда я сама слышала, как пан Кмициц приказал вам спокойно оставаться в Любиче, и я думаю, что ему подобает приказывать, а вам повиноваться, как подчиненным”.
  Кавалеры, услышавшие эти слова, изумленно переглянулись.
  Зенд вытянул губы, как будто собирался свистнуть по-птичьи. Кокосинский начал проводить широкой ладонью по голове.
  “ Истинная правда, - сказал он, - можно подумать, что вы разговариваете с носильщиками пана Кмицица. Это правда, что мы должны были сидеть дома; но поскольку проходит четвертый день, а Ендрус не приходит, мы пришли к убеждению, что, возможно, поднялась какая-то серьезная суматоха, в которой наши сабли тоже пригодились бы.
  “Пан Кмициц шел не на битву, а наказывать непокорных солдат, и наказание может постигнуть и вас, если вы пойдете против приказа. Кроме того, суматоха и порезы могли бы начаться быстрее, если бы ты был там.
  “ С вашей светлостью трудно договариваться. Мы просим только порох и людей.
  “ Людей и пороха я не дам. Вы слышите меня, господа!
  “Я правильно расслышал?” - спросил Кокосинский. “Как это? Вы не отдадите?
  Ты пощадишь Кмицица, Ендруся? Ты предпочитаешь, чтобы с ним столкнулось какое-нибудь зло?
  “Величайшее зло, с которым он может столкнуться, - это твоя компания”.
  Тут глаза девушки начали метать молнии, и, подняв голову, она сделала несколько шагов в сторону головорезов, но они в изумлении отступили перед ней.
  “ Предатели! ” сказала она. - вы, подобно злым духам, искушаете его согрешить; вы уговариваете его. Но я знаю тебя, твое распутство, твои беззаконные поступки. Правосудие охотится за тобой; люди отворачиваются от тебя, и на кого падет позор?
  На него, через вас, которые вне закона и пользуются дурной славой”.
  “ Эй, клянусь Божьими ранами, товарищи, вы слышите? ” закричал Кокосинский. “ Эй, что это? Мы что, не спим, товарищи?”
  Панна Биллевич сделала еще шаг вперед и, указав рукой на дверь, сказала: “Убирайся отсюда!”
  Негодяи побледнели как мертвецы, и никто из них не нашелся, что сказать в ответ. Но их зубы начали скрежетать, руки тянуться к рукоятям мечей, а глаза злобно сверкать. Однако через мгновение их настроение упало из-за тревоги. Этот дом тоже находился под покровительством могущественного Кмицица; эта дерзкая дама была его невестой. Ввиду этого они молча грызли свою ярость, а она стояла непоколебимо, с горящими глазами, указывая пальцем на дверь.
  Наконец Кокосинский заговорил срывающимся от ярости голосом: “Поскольку нас здесь принимают так учтиво, нам ничего не остается, как поклониться изысканной даме и уйти — с благодарностью за угощение”.
  Затем он поклонился, коснувшись пола шапкой с нарочитым смирением; вслед за ним поклонились все остальные и вышли по порядку. Когда дверь за последним мужчиной закрылась, Оленька в изнеможении упала в кресло, тяжело дыша, потому что у нее была не столько сила, сколько смелость.
  Они собрались на совет перед входом, рядом со своими лошадьми, но ни один мужчина не захотел заговорить первым. Наконец Кокосинский сказал: “Ну, дорогие ягнята, что это?”
  - Ты хорошо себя чувствуешь?
  - А ты веришь?
  “Ei! если бы не кмициц, ” сказал Раницкий, судорожно потирая руки, “ мы бы пировали с этой дамой по-своему.
  “ Иди встречай Кмицица, ” пропищал Рекуц.
  Лицо Раницкого было сплошь покрыто пятнами, как шкура леопарда. - Я встречусь с ним и с тобой тоже, гуляка, где бы тебе ни захотелось!
  “ Вот и хорошо! ” воскликнул Рекуц.
  Оба бросились к своим саблям, но гигантский Кульвец-Гиппоцентавр встал между ними. “Посмотрите на этот кулак!” - сказал он, потрясая им, как буханкой хлеба.
  “ посмотри на этот кулак! ” повторил он. “Я размозжу голову первому, кто обнажит саблю”. И он смотрел то на одного, то на другого, как бы молча спрашивая, кто хочет попробовать первым; но они, услышав такое обращение, сразу замолчали.
  “Кульвец прав”, - сказал Кокосинский. “Мои дорогие ягнята, сейчас нам нужно соглашение больше, чем когда-либо. Я бы посоветовал как можно скорее ехать к Кмицицу, чтобы она не увидела его первой, потому что она назвала бы нас дьяволами. Хорошо, что никто из нас не зарычал на нее, хотя у меня самого руки и язык чесались. Если она собирается настроить его против нас, нам лучше разбудить его первыми.
  Сохрани его Бог, чтобы он не покинул нас! Здешние люди немедленно окружили бы нас, затравили, как волков”.
  “Ерунда!” - сказал Раницкий. “Они нам ничего не сделают. Сейчас идет война; мало ли людей бродит по миру без крыши над головой, без хлеба? Давайте соберем себе партию, дорогие товарищи, и пусть все трибуналы преследуют нас. Протяни руку, Рекуц, я прощаю тебя”.
  - Я должен был отрезать тебе уши, - пропищал Рекуц, - но давай останемся друзьями, нас постигло общее оскорбление.
  “Приказать убрать таких кавалеров, как мы!” - сказал Кокосинский.
  “И я, в ком течет сенаторская кровь!” - добавил Раницкий.
  “Благородные люди, люди хорошего происхождения!”
  “Солдаты доблести!”
  - И изгнанники!
  “Невинные сироты!”
  “У меня есть ботинки на шерстяной подкладке, но у меня мерзнут ноги”, - сказал Кульвец.
  “Неужели мы будем стоять, как менестрели, перед этим домом? Нам не принесут подогретого пива. От нас здесь нет никакой пользы; давайте сядем на коней и уедем. Лучше отошлите слуг по домам, ибо какой от них прок без оружия?
  Дальше мы пойдем одни.
  “За Упиту!”
  “ За Йендруса, нашего достойного друга! Мы подадим жалобу перед ним.
  - Если только мы не упустим его.
  “По коням, товарищи, по коням!”
  Они вскочили в седла и двинулись дальше шагом, сдерживая гнев и стыд.
  За воротами Раницкий, которого ярость все еще держала как бы за горло, обернулся и погрозил дому кулаком. “Ei! Я хочу крови! Я хочу крови!”
  “Если бы мы только могли поссорить ее с Кмицицем”, - сказал Кокосинский,
  - мы еще пройдем через это место с огнем.
  “ Это может случиться.
  “ Да поможет нам Бог! ” добавил Уллик.
  - О, дочь пэгана, безумная вересковая курица!
  Ругаясь таким образом и злясь на леди, а иногда и на самих себя, они добрались до леса. Едва они миновали первые деревья, как огромная стая ворон закружилась у них над головами. Зенд сразу же начал пронзительно каркать; тысячи голосов ответили ему сверху. Стая опустилась так низко, что лошади начали пугаться звука их крыльев.
  “ Заткнись! ” крикнул Раницки Зенду. “ Ты еще накличешь на нас несчастье. Эти вороны кружат над нами, как над падалью.
  Остальные засмеялись. Зенд непрерывно каркал. Ворон слеталось все больше и больше, и отряд мчался, словно в разгар бури. Дураки! они не могли видеть дурного предзнаменования.
  За лесом показались Волмонтовичи, к которым кавалеристы двинулись рысью, потому что стоял сильный мороз; они очень замерзли, и было
  до Упиты было еще далеко, но в самой деревне им пришлось снизить скорость. На широкой дороге деревни, как обычно по воскресеньям, было полно народу. Бутрымы, мужчины и женщины, возвращались пешком и на санях из Митруни после получения индульгенции. Дворяне смотрели на этих неизвестных всадников, наполовину догадываясь, кто они такие. Молодые женщины, наслышанные об их распутстве в Любиче и о печально известных публичных грешницах, которых привез пан Кмициц, смотрели на них с еще большим любопытством. Но они ехали гордо, во внушительной военной выправке, в захваченных бархатных плащах, в шапках из шкуры пантеры и на крепких лошадях. Было видно, что по профессии они были солдатами — их жесты были частыми и надменными, правые руки лежали на бедрах, головы высоко подняты. Они никому не уступали дорогу, продвигаясь шеренгой и время от времени выкрикивая: “Прочь с дороги!” Тот или иной из бутрымов хмуро смотрел на них, но уступал; группа болтала между собой о деревне.
  “Посмотрите, господа, - сказал Кокосинский, - какие здесь крепкие ребята; один за другим, как зубры, и у каждого волчий взгляд”.
  - Если бы не их рост и мечи, их можно было бы принять за обычный мусор.
  “Вы только посмотрите на эти сабли — настоящие расчленители, как Бог мне дорог!”
  заметил Раницкий. “Я хотел бы провести опробование некоторых из них
  ребята”. Тут он начал фехтовать рукой: “Он так, я так! Он так, я так — и проверяйте!”
  “Ты легко можешь испытать это наслаждение для себя”, - сказал Рекуц. “С ними не так уж много нужно для ссоры”.
  “Я бы предпочел пообщаться вон с теми девушками”, - вдруг сказал Зенд.
  “ Это свечи, а не девушки! ” с энтузиазмом воскликнул Рекуц.
  “ Что вы скажете, свечи? Сосны! И у каждой лицо, словно нарисованное крокусами.
  - При таком зрелище трудно усидеть на лошади.
  Разговаривая таким образом, они выехали из деревни и снова двинулись рысью. Через полчаса езды они подъехали к трактиру под названием "Дола", который находился на полпути между Волмонтовичами и Митрунами. Бутрымы, мужчины и женщины, обычно останавливались там, отправляясь туда и возвращаясь обратно
  церковь, чтобы отдохнуть и согреться в морозную погоду. Итак, кавалеры увидели перед дверью несколько саней, набитых гороховой соломой, и примерно столько же верховых лошадей.
  “ Давайте выпьем немного горилки, она холодная, - сказал Кокосинский.
  “Это не повредило бы”, - хором ответили остальные.
  Они спешились, оставили лошадей у столбов и вошли в питейный зал, огромный и темный. Они обнаружили там толпу людей, —
  дворяне сидят на скамейках или стоят группами перед ведерком с водой и пьют подогретое пиво, а некоторые из них - пунш, приготовленный из медовухи, масла, вудки и специй. Это были сами Бутрымы, рослые и мрачные; они были так скупы на слова, что в комнате почти не было слышно разговоров. Все были одеты в серые шинели домашнего или грубого сукна из Россени, подбитые овчиной; у них были кожаные пояса с саблями в черных железных ножнах. Из-за такого единообразия одежды они походили на солдат. Но это были старики лет шестидесяти или юноши моложе двадцати. Эти остались дома на зимнюю молотьбу; остальные, мужчины в расцвете сил, уехали в Россены.
  Увидев оршанских кавалеров, они отошли от ведра с водой и стали разглядывать их. Их красивый солдатский вид
  понравилась эта воинственная знать; через некоторое время кто-то тоже обронил словечко,
  —
  - Они из Любича? - спросил я.
  - Да, это компания пана Кмицица!
  - Это они? - спросил я.
  -Конечно.
  Кавальерс пили горилку, но у пунша был более сильный запах. Кокосинский уловил его первым и заказал немного. Затем они сели за стол; и когда принесли дымящийся чайник, они начали пить, оглядывая комнату, на мужчин и моргая, потому что в помещении было довольно темно. Снег завалил окна, а широкое низкое отверстие дымохода, в котором горел огонь, было полностью скрыто какими-то фигурами, стоявшими спиной к толпе.
  Когда пунш начал циркулировать по венам кавалеров, разнося по их телам приятное тепло, их жизнерадостность, подавленная приемом в Водоктах, снова поднялась; и вдруг Зенд начал каркать, как ворона, так безупречно, что все лица повернулись к нему.
  Кавалеры рассмеялись, и дворяне, оживившись, стали приближаться, особенно молодые люди, — могучие молодцы с широкими плечами и пухлыми щеками. Фигуры, сидевшие у камина, повернулись лицами к комнате, и Рекуц первым увидел, что это женщины.
  Зенд закрыл глаза и каркал, каркал. Внезапно он остановился, и через мгновение присутствующие услышали крик зайца, которого душила собака; заяц закричал в последней агонии, слабее и тише, затем закричал в отчаянии и замолчал на целую вечность; вместо него раздался глубокий рев разъяренного оленя, такой же громкий, как весной.
  Бутрымы были поражены. Хотя Зенд остановился, они ожидали снова что—нибудь услышать, но услышали только писклявый голос Рекутса:
  “Это синицы сидят у камина!”
  “Это правда!” - ответил Кокосинский, прикрывая глаза рукой.
  “Это правда, что я живу!” - добавил Уллик, - “но в комнате так темно, что я не смог их разглядеть”.
  “ Мне любопытно. Что они делают?
  - Может быть, они пришли потанцевать.
  “Но подождите, я спрошу”, - сказал Кокосинский. И, повысив голос, он спросил:
  - Мои дорогие женщины, что вы делаете там, у камина?
  “Мы греем ноги”, - ответили тонкие голоса.
  Затем кавалеры встали и подошли к очагу. На длинной скамье сидело около десяти женщин, старых и молодых, положив босые ноги на бревно, лежащее у костра. По другую сторону бревна сушились их промокшие от снега туфли.
  “Значит, вы греете ноги?” - спросил Кокосинский.
  - Да, потому что они холодные.
  “ Очень красивые ножки, ” пропищал Рекуц, наклоняясь к бревну.
  “Но держитесь на расстоянии”, - сказала одна из женщин.
  “ Я предпочитаю подойти поближе. У меня есть верный метод, лучший, чем огонь, от холодных ног; он заключается в том, что танцуй только с усилием, и холод улетучится”.
  “Если танцевать, то танцуй”, - сказал Ухлик. “Нам не нужны ни скрипки, ни бас-виолы. Я сыграю для вас на флажолете”.
  Достав из кожаного футляра, висевшего рядом с его саблей, вездесущий флажолет, он заиграл, и кавалеры, танцующими движениями проталкиваясь к девушкам, попытались увести их со скамеек. Девушки, казалось, защищались, но больше голосами, чем
  их руки, ибо, по правде говоря, они не сильно сопротивлялись. Может быть, мужчины тоже были бы готовы в свою очередь, потому что против танцев по воскресеньям после мессы и во время карнавала никто бы сильно не протестовал. Но репутация “компании” была уже слишком хорошо известна в Волмонтовичах; поэтому первым со скамейки поднялся гигант Юзва Бутрым, тот, у кого была только одна нога, и, подойдя к Кульвец-Гиппоцентавру, схватил его за грудки, удержал и сказал угрюмым голосом:
  -Если ваша светлость хочет потанцевать, тогда потанцуйте со мной.
  Кульвец-Гиппоцентавр моргнул и начал судорожно шевелить усами. “Я предпочитаю девушку, - сказал он. - Я могу заняться тобой позже”.
  Тем временем подбежал Раницкий с уже покрытым пятнами лицом, потому что он почуял ссору. “Кто ты такой, преграждающий дорогу?” - спросил он, хватаясь за саблю.
  Ухлик перестал играть, и Кокосинский крикнул: “Эй, товарищи! вместе, вместе!”
  Но Бутрымы уже были за Юзвой; крепкие старики и рослые юноши начали собираться, рыча, как медведи.
  “Что вам нужно? Вы ищете синяки?” - спросил Кокосински.
  “ Без разговоров! Убирайся отсюда! - флегматично сказал Юзва.
  Тогда Раницкий, заинтересованный в том, чтобы и часа не проходило без боя, ударил Юзву рукоятью шпаги в грудь так, что это было слышно во всей комнате, и крикнул: “Бей!”
  Сверкали рапиры; слышались женские крики, звон сабель, шум и суматоха. Затем гигант Юзва протолкался сквозь толпу, взял из-за стола грубо отесанную скамью и, подняв ее, как легкую полоску дерева, крикнул: “Дорогу! дорогу!”
  Пыль поднялась с пола и скрыла сражающихся; но вскоре в суматохе послышались стоны.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VI.
  Вечером того же дня пан Кмициц прибыл в Водокты во главе сотни с небольшим десятков человек, которых он привел из Упиты, чтобы отправить их в Кед-Даны; ибо он сам видел, что в таком маленьком местечке нет жилья для большого количества солдат, а когда горожан доведут до голода, солдаты прибегнут к насилию, особенно солдаты, которых можно удержать в дисциплине только страхом перед предводителем. Одного взгляда на добровольцев Кмицица было достаточно, чтобы убедиться, что во всей Речи Посполитой трудно найти людей с худшим характером. Других у Кмицица быть не могло. После поражения великого гетмана враг затопил всю страну. Остатки регулярных войск литовской квоты отошли на определенное время в Биржи и Кед-Даны, чтобы там сплотиться. Дворянство Смоленска, Витебска, Полоцка, Мстиславска и Минска либо последовало за армией, либо укрылось в провинциях, все еще не оккупированных. Люди высшей храбрости из числа шляхты собрались в Гродно вокруг заместителя казначея пана Госевского; королевским указом о созыве всеобщего ополчения этот город был назначен местом сбора. К сожалению, немногие подчинились призыву, а те, кто последовал голосу долга, собрались так небрежно, что до поры до времени никто не оказывал реального сопротивления, кроме Кмицица, который сражался сам, движимый скорее рыцарской отвагой, чем патриотизмом. Легко понять, что в отсутствие регулярных войск и шляхты он брал таких людей, каких мог найти, следовательно, людей, которых не влек долг перед гетманами и которым нечего было терять. Поэтому вокруг него собрались бродяги без крыши над головой и без крова, люди низкого звания, беглые слуги из
  армия, одичавшие лесники, городские служаки или негодяи, преследуемые законом. Они ожидали найти защиту под флагом и поживиться награбленным. В железных руках Кмицица они превратились в отважных солдат, отважных даже до безумия; и если бы Кмициц был благоразумен, он мог бы оказать высокую услугу Речи Посполитой. Но Кмициц сам был непокорным, его дух всегда кипел; кроме того, откуда он мог брать провизию, оружие и лошадей, поскольку, будучи партизаном, он не имел даже чина и не мог рассчитывать на какую-либо помощь из казны Речи Посполитой? Поэтому он брал с применением насилия — часто от врага, часто от своих собственных, — не терпел сопротивления и сурово наказывал за малейшую причину.
  В постоянных набегах, стычках и нападениях он одичал, привыкнув к кровопролитию до такой степени, что никакие обычные вещи не могли тронуть его сердце, которое, однако, было добрым от природы. Он был влюблен в людей необузданного нрава, готовых на все. Вскоре его имя приобрело зловещее звучание. Более мелкие подразделения врага не осмеливались покидать города и лагеря в тех регионах, где свирепствовала ужасная партизанская война.
  Но разоренные войной горожане боялись его людей немногим меньше, чем врага, особенно когда взор Кмицица собственной персоной не был прикован к ним. Когда командование принимали его офицеры, Кокосинский, Ухлик, Кульвец, Зенд, и особенно Раницкий, — самый дикий и жестокий из них, хотя и человек высокого происхождения, — всегда можно было спросить, защитники это или разрушители? Кмициц иногда безжалостно наказывал своих людей, когда что-то происходило не в его духе; но чаще он вставал на их сторону, невзирая на права, слезы и жизни людей. Его товарищи, за исключением Рекуца, на котором не висела кровь невинных, убедили молодого вождя отдать бразды правления еще больше
  и еще больше из-за его буйного характера. Такова была армия Кмицица. Как раз тогда он забрал свой сброд из Упиты, чтобы отправить его в Кьедани.
  Когда они остановились перед домом в Водоктах, панна Александра испугалась, увидев их в окно, так они были похожи на грабителей. Каждый был одет по-своему: некоторые были в шлемах, взятых у врага; другие - в казацких шапках, в капюшонах и польских фуражках; одни в выцветших шинелях, другие в тулупах из овчины; их оружием были ружья, копья, луки, боевые топоры; их лошади, бедные и изношенные, были покрыты попонами - польскими, русскими или турецкими.
  Оленька успокоилась только тогда, когда пан Андрей, веселый и оживленный, как всегда, вошел в комнату и с невероятной быстротой бросился прямо к ней в руки.
  И она, хотя заранее решила принять его с достоинством и холодностью, все еще не могла справиться с радостью, которую вызвал у нее его приход. Женская хитрость, возможно, тоже сыграла определенную роль, потому что необходимо было рассказать пану Андрею о том, как выставили его товарищей за дверь; поэтому умная девушка хотела сначала склонить его на свою сторону. И вдобавок он приветствовал ее так искренне, с такой любовью, что остатки ее оскорбленного чувства растаяли, как снег перед ярким пламенем.
  “Он любит меня! в этом нет сомнения”, - подумала она.
  И он сказал: “Я так тосковал по тебе, что готов был сжечь всю Упиту, если бы только мог прилететь к тебе поскорее. Пусть мороз пощиплет их, кору липы!”
  “ Я тоже беспокоился, что там дело может дойти до битвы. Хвала Господу, что ты вернулся!”
  “ И какая битва! Солдаты начали понемногу растягивать кору липы...
  - Но вы их успокоили?
  “ Сию минуту я расскажу тебе, как все это произошло, мое сокровище; только дай мне немного отдохнуть, ибо я устал. Эй! здесь тепло. В этих Водоктах восхитительно, как в раю. Человек был бы рад сидеть здесь всю свою жизнь, смотреть в эти прекрасные глаза и никогда не уходить, но и выпить чего-нибудь теплого тоже не повредило бы, потому что на улице ужасный мороз”.
  - Я сейчас же прикажу подогреть вино с яйцами и сам принесу его.
  “ И дай моим птицам’висельникам немного бочонка горилки и прикажи пустить их в хлев, чтобы они могли немного согреться даже от дыхания скота. У них куртки на ветру, подбитые подкладкой, и они ужасно замерзли.
  - Я ничего не пожалею для них, потому что они твои солдаты.
  Говоря это, она улыбалась так, что у Кмицица заблестели глаза, и тихонько, как кошка, выскользнула из комнаты, чтобы все приготовить в комнате для прислуги
  зал.
  Кмициц ходил взад-вперед по комнате, потирая макушку, потом покручивая свои молодые усики, думая, как рассказать ей о том, что произошло в Упите.
  “Нужно говорить чистую правду, ” пробормотал он. “ ничего не поделаешь, хотя вся компания может смеяться, потому что я здесь в первых рядах”. И снова он пошел, и снова сдвинул макушку на лоб; наконец ему стало надоедать, что девушка так долго не возвращается.
  Тем временем мальчик принес лампу, поклонился в пояс и вышел.
  Сразу после этого вошла очаровательная хозяйка дома, неся обеими руками блестящий оловянный поднос, а на нем маленький горшочек, от которого поднимался ароматный пар подогретого венгерского мяса, и кубок из граненого стекла с гербом Кмиташа. Старый Биллевич получил этот кубок в свое время от отца Андрея, когда был в его доме в качестве гостя.
  Пан Андрей, увидев даму, бросился к ней. - Эй! - воскликнул он. - обе руки заняты, тебе от меня не убежать.
  Он склонился над подносом, и она откинула голову, которую защищал только пар, поднимавшийся из кастрюли. “ Предатель! прекрати, или я уроню выпивку.
  Но он не испугался угрозы; позже он воскликнул: “Клянусь Богом на небесах, от такого восторга человек может потерять рассудок!”
  - Значит, ты давным-давно утратил остроумие. Садись.
  Он послушно сел; она налила напиток в кубок.
  - Расскажите мне, как вы вынесли приговор виновным в деле Упиты.
  “ В Упите? Как Соломон!
  Хвала Господу за это! В моем сердце то, что все в этом регионе должны уважать вас как уравновешенного и справедливого человека. Как это было тогда?”
  Кмициц сделал добрый глоток напитка, перевел дух и начал:
  “Я должен рассказать с самого начала. Дело было так: горожане говорили с мэром о заказе провизии от великого гетмана или заместителя казначея. ‘Вы, джентльмены, ’ сказали они солдатам, - добровольцы, и вы не можете взимать взносы. Мы дадим вам жилье бесплатно, а провизию дадим, когда будет доказано, что нам заплатят”.
  - Так они были правы или нет?
  “ Они были правы по закону, но у солдат были сабли, а по старинке у того, у кого есть сабля, лучший аргумент. Тогда они сказали липовым корягам: ‘Мы немедленно напишем приказы на ваших шкурах’. И сразу же поднялся шум. Мэр и люди забаррикадировались на улице, и мои люди напали на них; это не обошлось без стрельбы. Солдаты, бедняги, сожгли пару сараев, чтобы напугать людей, и заодно успокоили нескольких из них”.
  -Как им удалось их утихомирить?
  “Тот, кто получает саблей по голове, тих, как трус”.
  “Клянусь Богом, это убийство!”
  “Именно поэтому я и пошел туда. Солдаты сразу же побежали ко мне с жалобами и воплями против угнетения, в котором они жили, подвергаясь беспричинным преследованиям. ‘Наши желудки пусты, ‘ сказали они, - что нам делать?’ Я приказал мэру явиться. Он долго колебался, но наконец пришел с тремя другими мужчинами. Они начали: ‘Даже если у солдат не было приказа, почему они избили нас, зачем сожгли это место? Нам следовало бы угостить их едой и питьем на добром слове; но они хотели ветчины, медовухи, лакомств, а мы бедные люди, у нас самих этого нет. Мы
  будете искать защиты у закона, и вы ответите перед судом за своих солдат”.
  - Бог благословит вас, - воскликнула Оленька, - если вы вершите правосудие, как подобает.
  “ Если у меня есть. ” Тут пан Андрей скривился, как студент, которому приходится признаваться в своей вине, и начал собирать рукой челку на лбу. “Моя королева! - воскликнул он наконец умоляющим голосом. - Моя драгоценность, не сердись на меня!”
  “ И что же вы сделали потом? ” встревоженно спросила Оленька.
  “ Я приказал нанести по сто ударов примарху и советникам, ” сказал Кмициц на одном дыхании.
  Оленька ничего не ответила; она только положила руки на колени, уронила голову на грудь и погрузилась в молчание.
  “ Отрубите мне голову! ” крикнул Кмициц. “ но не сердитесь! Я еще не все рассказал!
  “ Есть еще что-нибудь? - простонала леди.
  “ Есть, потому что тогда они послали в Поневей за помощью. Сотня глупцов пришла с офицерами. Этих людей я отпугнул, но офицеров...
  ради Бога, не сердитесь!— Я приказал, чтобы за мной гнались и пороли плетеными кнутами, голым по снегу, как я однажды сделал с паном Тумгратом в Орше”.
  Панна Биллевич подняла голову; ее строгие глаза горели негодованием, а на щеках выступил румянец. “У вас нет ни стыда, ни совести!” - сказала она.
  Кмициц удивленно посмотрел на нее, с минуту помолчал, затем спросил изменившимся голосом: “Ты говоришь серьезно или притворяешься?”
  “Я говорю серьезно; этот поступок подобает бандиту, а не кавалеру. Я говорю серьезно, поскольку ваша репутация близка моему сердцу, ибо мне стыдно, что
  едва вы пришли сюда, как все люди смотрят на вас как на человека насилия и показывают на вас пальцами”.
  “Какое мне дело до людей? Одна собака следит за десятью их домиками, а потом ей особо нечего делать”.
  “На этих скромных людях нет позора, нет позора ни на одном из них. Правосудие здесь не будет преследовать никого, кроме вас.
  “О, пусть у тебя не болит голова из-за этого. В нашем Содружестве каждый сам себе господин, если у него в руках только сабля и он может собрать любую партию. Что они могут мне сделать? Кого я здесь боюсь?”
  “Если ты не боишься людей, то знай, что я боюсь Божьего гнева и слез людей; я также боюсь несправедливости. И более того, я не желаю ни с кем делить позор; хотя я и слабая женщина, все же честь моего имени мне дороже, чем некоему человеку, называющему себя кавалером”.
  - Во имя Бога, не угрожай мне отказом, потому что ты меня еще не знаешь.
  - Я думаю, что мой дедушка тоже тебя не знал.
  Глаза Кмицица метали искры, но в ней заиграла кровь Биллевичей.
  “ О, жестикулируйте и стисните зубы, ” смело продолжала она. “ но я не боюсь, хотя я одна, а у вас целая шайка разбойников, — моя невинность защищает меня. Вы думаете, я не знаю, как вы стреляли в портреты в Любиче и притаскивали девушек для разврата. Вы не знаете меня, если полагаете, что я буду смиренно молчать. Я хочу от тебя честности, и никакая воля не может помешать мне добиться ее. Нет, такова была воля моего деда, чтобы я стала женой только честного человека.
  Кмицицу, очевидно, было стыдно за то, что произошло в Любиче; опустив голову, он спросил уже более спокойным голосом: “Кто рассказал тебе об этой стрельбе?”
  - Вся знать в округе говорит об этом.
  “ Я заплачу этим домотканым предателям за их добрую волю, ” угрюмо ответил Кмициц. “Но это произошло в подпитии, в компании, для солдат
  не способны сдерживать себя. Что касается девушек, то я не имел к ним никакого отношения”.
  - Я знаю, что эти наглые негодяи, эти убийцы склоняют вас ко всему.
  - Они не убийцы, они мои офицеры.
  - Я приказал вашим офицерам покинуть мой дом.
  Оленька ожидала вспышки гнева, но с величайшим изумлением увидела, что известие о том, что его товарищей выставили из дома, не произвело на Кмицица никакого впечатления; напротив, это, казалось, улучшило его настроение.
  “ Вы приказали им выйти? ” спросил би.
  - Я так и сделал.
  - И они ушли?
  - Они это сделали.
  “ Клянусь Богом, у вас храбрость кавалера. Это меня очень радует, потому что ссориться с такими людьми опасно. Не один человек дорого заплатил за это. Но в присутствии Кмицица они соблюдают приличия! Ты видел, что они вели себя послушно, как ягнята; ты видел это, но почему? Потому что они боятся меня”.
  Тут Кмициц хвастливо посмотрел на Оленьку и принялся подкручивать усы.
  Эта переменчивость юмора и неуместное хвастовство взбесили ее до последней степени; поэтому она сказала высокомерно и подчеркнуто: “Ты должен выбирать между мной и ими; другого пути нет”.
  Кмициц, казалось, не заметил решимости, с которой она говорила, и ответил небрежно, почти весело: “Но зачем выбирать, когда у меня есть ты и у меня есть они? Вы можете делать в Водоктах все, что вам заблагорассудится; но если мои товарищи не совершили здесь ничего дурного, никакой вольности, почему я должен их прогонять? Ты не понимаешь, что значит служить под одним флагом и вести войну в компании. Никакие отношения так не связывают, как совместная служба. Знай, что они спасали мне жизнь по меньшей мере тысячу раз. Я должен защищать их еще больше, потому что их преследует правосудие. Почти все они дворяне и из
  хорошая семья, за исключением Зенда, происхождение которого неизвестно; но такого тренера лошадей, как он, нет во всем Содружестве. И если бы вы могли услышать, как он подражает диким зверям и всем видам птиц, вы бы сами в него влюбились”.
  Тут Кмициц рассмеялся так, словно между ними никогда не было ни гнева, ни непонимания; и она готова была заламывать руки, видя, как этот вихрь натуры ускользает из ее рук. Все, что она говорила о мнении мужчин, о необходимости соблюдать степенность, о позоре, скользнуло по нему, как дротик по стальной броне. Незамутненная совесть этого солдата не могла дать ответа на ее возмущение каждой несправедливостью и каждым бесчестным проявлением своеволия. Как можно было тронуть его, как обращаться к нему?
  “Да свершится воля Божья, - сказала она наконец. - Раз ты отказываешься от меня, тогда иди своей дорогой. Бог останется с сиротой”.
  “ Я увольняю тебя? ” спросил Кмициц с величайшим изумлением.
  “Вот оно! — если не на словах, то на деле; если не ты мне, то я тебе. Ибо я не выйду замуж за человека, отягощенного слезами и кровью людей, на которого люди указывают пальцами, которого они называют преступником, грабителем и которого они считают предателем”.
  “ Что, предатель? Не доводи меня до безумия, иначе я сделаю что-нибудь, о чем потом буду сожалеть. Пусть молнии поразят меня в эту минуту, пусть дьяволы сдерут с меня кожу, если я предатель, — я, который стоял за страну, когда все опустили руки!”
  “Ты стоишь на стороне страны и ведешь себя как враг, потому что попираешь ее. Ты палач народа, не считающийся ни с законами Божьими, ни с человеческими. Нет, даже если мое сердце будет разорвано, я не выйду за тебя замуж; будучи таким человеком, я этого не сделаю!”
  Не говорите мне об отказе, ибо я приду в ярость. Спасите меня, вы, ангелы! Если ты не хочешь принять меня по доброй воле, тогда я возьму тебя без этого, хотя бы здесь был весь деревенский сброд, хотя бы сами Радзивиллы были здесь, сам король и все дьяволы с их рогами стояли на пути, даже если бы мне пришлось продать свою душу дьяволу!”
  “ Не призывай злых духов, они тебя услышат! ” воскликнула Оленька, простирая руки.
  - Чего ты хочешь от меня? - спросил я.
  “Будь честен!”
  Оба замолчали, и наступила тишина; было слышно только тяжелое дыхание пана Андрея. Однако последние слова Оленьки пробили броню, прикрывавшую его совесть. Он чувствовал себя побежденным; он не знал, что ответить, как защититься. Затем быстрыми шагами начал ходить по комнате. Она сидела неподвижно. Над ними висели разногласия и сожаление. Они действовали друг на друга угнетающе, и долгое молчание с каждым мгновением становилось все более невыносимым.
  “ Прощайте! ” вдруг сказал Кмициц.
  “Иди, и пусть Бог даст тебе другое вдохновение!” - ответила Оленька.
  “ Я пойду! Горьким было ваше питье, горьким был ваш хлеб. Меня здесь угощали желчью и уксусом.
  “ И ты думаешь, что угостил меня сладостью? ” ответила она голосом, в котором дрожали слезы.
  “Будь здоров”.
  “Будь здоров”.
  Кмициц, направлявшийся к двери, внезапно обернулся и, подскочив к ней, схватил обе ее руки и воскликнул: “Клянусь ранами Христовыми! ты хочешь, чтобы я сбросил с лошади труп на дорогу?
  В этот момент Оленька разрыдалась; он обнял ее и держал в своих объятиях, всю дрожа, повторяя сквозь стиснутые зубы: “Кто верит в Бога, убейте меня! убивай, не щади!”
  Наконец у него вырвалось: “Не плачь, Оленька, ради Бога, не плачь! В чем я виноват перед тобой? Я сделаю все, чтобы доставить тебе удовольствие. Я отошлю этих людей, я приду к соглашению в Упите, я буду жить по—другому, потому что я люблю тебя. Пока жив Бог, мое сердце разорвется! Я сделаю все, только не плачь и люби меня по-прежнему”.
  И поэтому он продолжал успокаивать и ласкать ее; и она, когда выплакалась до конца, сказала: “Теперь уходи. Бог заключит мир между нами. Я не такой
  обижен, только на душе больно.
  Луна уже высоко взошла над белыми полями, когда пан Андрей тронулся в путь, направляясь в Любич, а за ним с грохотом потянулись его люди, растянувшись по широкой дороге, как змея. Они проехали через Волмонтовичи, но кратчайшей дорогой, так как мороз сковал болота, которые, следовательно, можно было пересечь без опасности.
  Сержант Сорока подошел к пану Андрею. - Капитан, - спросил он,
  - где нам найти жилье в Любиче?
  “ Уходи! ” ответил Кмициц.
  И он поехал дальше, ни с кем не разговаривая. В его сердце поднималось сожаление, иногда гнев, но прежде всего досада на самого себя. Это была первая ночь в его жизни, когда он посчитался с совестью, и этот расчет тяготил его больше, чем самые тяжелые доспехи. Вот, он пришел в эти края с подмоченной репутацией, и что он сделал, чтобы ее восстановить? В первый день он разрешил стрельбу и излишества в Любиче и думал, что он к этому не принадлежит, но это было так; затем он разрешал это каждый день. Кроме того, его солдаты причинили зло горожанам, и он увеличил это зло. Хуже того, он напал на гарнизон Поневежа, убил людей, отправил голых офицеров валяться на снегу. Они подадут против него в суд; он это сделает
  потеряет это. Они накажут его потерей имущества, чести, возможно, жизни. Но почему он не может, после того как собрал вооруженный отряд черни, насмехаться над законом, как прежде? Потому что он намерен жениться, поселиться в Водоктах, служить не за свой счет, а в контингенте; там закон найдет его и заберет. Кроме того, даже при том, что эти поступки должны оставаться безнаказанными, в них есть что-то мерзкое, что-то недостойное рыцаря. Может быть, это насилие можно искупить, но память о нем останется в сердцах людей, в его собственной совести и в сердце Оленьки.
  Когда он вспомнил, что она еще не отвергла его, что, уходя, он прочел в ее глазах прощение, она показалась ему доброй, как ангелы небесные. И вот им овладело желание уехать, не завтра, а прямо сейчас, так быстро, как только может скакать лошадь, упасть к ее ногам, умолять о забвении и целовать эти милые глаза, которые сегодня увлажнили его лицо слезами. Тогда ему захотелось зарыдать, и он почувствовал, что любит эту девушку так, как никогда в жизни никого не любил. “Клянусь Пресвятой Богородицей! - подумал он в душе. - Я сделаю все, что она пожелает; я щедро обеспечу своих товарищей и отправлю их на край света; ибо это правда, что они толкают меня ко злу”.
  Тогда ему пришло в голову, что, придя в Любич, он наверняка найдет их пьяными или с девушками; и им овладела такая ярость, что ему захотелось ударить кого-нибудь саблей, даже тех солдат, которых он вел, и резать их без пощады.
  “ Я им задам! ” пробормотал он, подкручивая усы. “Они еще не видели меня таким, каким увидят”.
  Тогда, обезумев, он начал колоть лошадь шпорами, натягивать поводья до тех пор, пока конь не взбесился. Сорока, видя это, пробормотал солдатам: "
  “ Капитан сошел с ума. Боже, спаси нас от его руки!”
  Пан Андрей разозлился не на шутку. Вокруг царило великое спокойствие.
  Мягко светила луна, небеса сверкали тысячами звезд, ни малейший ветерок не шевелил ветвей деревьев; но в сердце рыцаря бушевала буря. Дорога в Любич показалась ему длиннее, чем когда-либо прежде. Какая-то доселе неведомая тревога заиграла в нем из сумрака лесных глубин и с полей, залитых зеленоватым светом луны. Наконец усталость овладела паном Андреем,—
  ибо, по правде говоря, всю предыдущую ночь он провел в пьянстве и веселье в Упите; но он хотел преодолеть труд трудом и отвлечься от беспокойства быстрой ездой верхом; поэтому он повернулся к солдатам и скомандовал:
  “Вперед!”
  Он понесся вперед, как стрела, а за ним и весь отряд. И в тех лесах и по тем пустым полям они летели дальше, как тот адский отряд рыцарей креста, о которых рассказывают в Жмуди, — как временами посреди ярких лунных ночей они появляются и носятся по воздуху, возвещая войну и необычайные бедствия. Топот летел перед ними и следовал позади, от лошадей шел пар, и только когда на повороте дороги показались крыши Любича, они сбавили скорость.
  Вращающиеся ворота были открыты. Кмицица поразило, что, когда во дворе было полно его людей и лошадей, никто не вышел посмотреть или поинтересоваться, кто они такие. Он ожидал увидеть сияющие огнями окна, услышать звуки флажолета Уллика, скрипок или радостные возгласы собеседников. В это время в двух окнах столовой дрожал неуверенный свет; весь остальной дом был темен, тих, безмолвен. Сержант Сорока первым спрыгнул с лошади, чтобы придержать стремя для капитана.
  “ Иди спать, ” сказал Кмициц. “ кто сможет найти место в комнате для слуг, пусть спит там, а остальные - в конюшне. Поставьте лошадей в загоны для скота и в амбары и принесите им сена из сарая”.
  “ Я слышу, ” ответил сержант.
  Кмициц слез с лошади. Входная дверь была широко открыта, и в подъезде было холодно.
  “Hei! Есть здесь кто-нибудь? ” крикнул Кмициц.
  Никто не ответил.
  “ Эй, там! ” повторил он уже громче.
  Тишина.
  “ Они пьяны! ” пробормотал пан Андрей.
  И им овладела такая ярость, что он заскрежетал зубами. Во время езды он был вне себя от гнева при мысли, что его ждет пьянство и разврат; теперь это молчание раздражало его еще больше.
  Он вошел в столовую. На огромном столе горел сальный светильник в красноватом коптящем свете. Сила ветра, налетевшего из прихожей, отклонила пламя, так что некоторое время пан Андрей ничего не мог разглядеть. Только когда дрожь прекратилась, он различил ряд тел, лежащих у самой стены.
  “ Они что, мертвецки напились, что ли? - беспокойно пробормотал он.
  Затем он нетерпеливо приблизился к первой фигуре сбоку. Он не мог разглядеть лица, так как оно было скрыто тенью, но по белому кожаному ремню и белым ножнам флажолета узнал пана Ухлика и начал бесцеремонно трясти его ногой.
  “Вставайте, такие добрые сыновья! вставайте!”
  Но пан Ухлик лежал неподвижно, безвольно опустив руки вдоль туловища, а рядом с ним лежали другие. Никто не зевнул, никто не вздрогнул, никто не проснулся, никто не пробормотал. В тот же миг Кмициц заметил, что все лежат на спине в одинаковом положении, и какое-то страшное предчувствие схватило его за сердце. Подскочив к столу, он дрожащей рукой взял фонарь и направил его на лица распростертых мужчин.
  Волосы встали дыбом у него на голове, такое ужасное зрелище предстало его глазам. Уллика он смог узнать только по его белому поясу, потому что его лицо и голова представляли собой одну бесформенную, зловонную, окровавленную массу, без глаз, без носа или рта, —
  из жуткой лужи торчали только огромные усы. Кмициц поднес фонарь поближе. Следующим по порядку лежал Зенд, с оскаленными зубами и выпученными глазами, в которых остекленело застыл ужас перед смертью. Третий в ряду, Раницкий, сидел с закрытыми глазами, и все его лицо было покрыто пятнами, белыми, кровавыми и темными. Кмициц поднес фонарь поближе. Четвертым был Кокосинский, самый дорогой Кмицицу из всех его офицеров, бывший его ближайшим соседом. Казалось, он спокойно спал, но сбоку на его шее виднелась большая рана, несомненно, нанесенная ударом. Пятым в ряду лежал гигантский Кульвец-Гиппоцентавр с разорванным на груди жилетом и множеством порезов на лице. Кмициц поднес фонарь к каждому лицу, и когда наконец он поднес его к шестому, Рекуцу, ему показалось, что веки несчастной жертвы слегка дрогнули от блеска.
  Кмициц поставил фонарь на пол и начал осторожно трясти раненого. После того, как веки опустились, лицо начало двигаться, глаза и рот открывались и закрывались по очереди.
  “ Рекуц, Рекуц, это я! ” сказал Кмициц.
  Глаза Рекутса на мгновение открылись; он узнал лицо своего друга и тихо простонал: “Йендрус... священник...”
  “Кто тебя убил? ” закричал Кмициц, хватая себя за волосы.
  “Бу-попробуй-ка...“ (Бутрымы), - ответил он таким тихим голосом, что его было едва слышно. Затем он потянулся, окоченел, его открытые глаза застыли, и он умер.
  Кмициц молча подошел к столу, поставил на него сальную лампу, сел в кресло и начал проводить руками по лицу, как человек, который, пробудившись ото сна, еще не знает, бодрствует ли он или все еще видит перед глазами образы из сна. Затем он снова посмотрел на тела, лежащие в темноте. Холодный пот выступил у него на лбу, волосы на голове встали дыбом, и вдруг он закричал так страшно, что стекла в окнах задребезжали:
  “Подойдите сюда, все живые люди! подойдите сюда!”
  Солдаты, расположившиеся в комнате для прислуги, услышали этот крик и ворвались в комнату. Кмициц показал им рукой
  трупы у стены.
  “ Убит! убит! - повторил он хриплым голосом.
  Они побежали посмотреть; некоторые пришли со свечой и держали ее перед глазами мертвецов. После первого мгновения изумления поднялся шум и замешательство. Поспешили те, кто нашел места в конюшнях и амбарах.
  Весь дом был залит светом, кишел людьми; и посреди всей этой суматохи, криков и вопросов мертвые лежали у стены неподвижные и тихие, безразличные ко всему и, вопреки своей собственной природе, спокойные. Души покинули их, и их тела не могли быть подняты ни трубой на битву, ни звоном кубков на пиршество.
  Между тем в шуме солдат крики угрозы и ярости с каждым мгновением становились все громче и громче. Кмициц, который до этого момента был как бы без сознания, внезапно вскочил и крикнул: “По коням!”
  Все живое двинулось к двери. Не прошло и получаса, как более сотни всадников с головокружительной скоростью мчались по широкой заснеженной дороге, а во главе их летел пан Андрей, словно одержимый демоном, с непокрытой головой и обнаженной саблей в руке. В ночной тишине со всех сторон раздавались дикие крики: “Убей! убей!”
  Луна достигла как раз высшей точки на своем пути по небу, когда внезапно ее лучи начали смешиваться с розовым светом, поднимающимся как бы из-под земли; постепенно небеса становились все краснее и еще краснее, как будто с восходом зари, пока, наконец, кровавое сияние не заполнило всю округу. Единое море огня бушевало над гигантской деревней Бутрымов; и дикие солдаты Кмицица среди дыма, гари и искр, столбами взметавшихся к небу, вырезали население, перепуганное и ослепшее от страха.
  Жители ближайших деревень пробудились ото сна. Большие и маленькие компании Дымящихся госцевичей и стакянов, гаштовцев и домашевичей, собравшись на дороге перед своими домами и глядя в сторону пожара, передавали тревогу из уст в уста:
  “Должно быть, враг ворвался и поджигает Бутрымы, это необычный пожар!”
  Донесшийся издалека с интервалами грохот мушкетов подтвердил это предположение.
  - Пойдем им на помощь! - воскликнул тот, что посмелее. - не оставим наших братьев погибать!
  И когда старшие сказали это, младшие, которые из-за зимней молотьбы не поехали в Россены, вскочили на коней. В Кракине и в Упите начали звонить в церковные колокола.
  В Водоктах тихий стук в дверь разбудил панну Александру.
  “ Оленька, вставай! ” закричала панна Кульвец.
  - Входи, тетя, в чем дело? - спросил я.
  “Они жгут Волмонтовичи!”
  “Во имя Отца, Сына и Святого Духа!”
  “Слышны выстрелы, идет бой! Боже, помилуй нас!”
  Оленька страшно закричала, потом вскочила с постели и стала торопливо натягивать на себя одежду. Тело ее дрожало, как в лихорадке. Она одна мгновенно догадалась, что за враг напал на злополучных Бутрымов.
  Через некоторое время проснувшиеся женщины всего дома ворвались в комнату с плачем и рыданиями. Оленька бросилась на колени перед образом; они последовали ее примеру, и все начали вслух повторять литанию за умирающих.
  Они едва прошли половину пути, когда сильный стук сотряс дверь прихожей. Женщины вскочили на ноги; из их груди вырвался крик тревоги.
  “Не открывать! не открывать!”
  Стук раздался с удвоенной силой; казалось, дверь вот-вот сорвется с петель. В этот момент юный Костек ворвался в гущу собравшихся женщин.
  “Панна! - крикнул он. - какой-то человек стучит; открывать мне или нет?”
  - Он один? - спросил я.
  “Один”.
  “ Иди открой.
  Юноша поспешил прочь. Она, взяв свечу, прошла в столовую; за ней панна Кульвец и все прядильщицы.
  Едва она поставила лампу на стол, как в прихожей послышался скрежет железных засовов, скрип открывающейся двери; и перед глазами женщин предстал пан Кмициц, страшный, черный от дыма, окровавленный, тяжело дышащий, с безумием в глазах.
  - Моя лошадь упала в лесу, - крикнул он. - Они преследуют меня!
  Панна Александра пристально посмотрела на него: “Ты сжег Волмонтовичи?”
  “Я...я...”
  Он хотел сказать что-то еще, когда со стороны дороги и леса донеслись голоса и топот лошадей, приближавшихся с необычайной быстротой.
  “ Дьяволы охотятся за моей душой, отдайте ее им! ” закричал Кмициц, словно в лихорадке.
  Панна Александра в этот момент повернулась к женщинам. “Если они спросят, скажи, что здесь никого нет; а теперь ступай в комнату для прислуги и приходи сюда при свете дня!”
  Затем обратилась к Кмицицу: “Иди туда”, - сказала она, указывая на соседнюю комнату, и почти силой втолкнула его в открытую дверь, которую тут же захлопнула.
  Между тем вооруженные люди заполнили передний двор, и в мгновение ока Бутрымы, Госцевичи, Домашевичи и другие ворвались в дом.
  Увидев даму, они остановились в столовой; но она, стоя со свечой в руке, преградила своей персоной проход к соседним дверям.
  “ Мужчины, что случилось? Чего вы хотите? ” спросила она, не моргнув глазом перед грозными взглядами и зловещим блеском обнаженных сабель.
  “ Кмициц сжег Волмонтовичи! ” хором воскликнули шляхтичи. “Он убивал мужчин, женщин, детей — это сделал Кмициц”.
  “Мы убили его людей, - сказал Юзва Бутрым. - теперь мы ищем его собственную голову”.
  “ Его голова, его кровь! Прикончите убийцу!
  “Преследуйте его!” - крикнула леди. “Почему вы стоите здесь? Преследуйте его!”
  “ Разве он не прячется здесь? Мы нашли его лошадь в лесу.
  “ Его здесь нет! Дом был закрыт. Ищите его в конюшнях и амбарах.
  “Он ушел в лес!” - крикнул какой-то дворянин. “Идемте, братья”.
  “ Замолчите! ” взревел могучим голосом Юзва Бутрым. - Миледи, - сказал он,
  “ не прячьте его! Это проклятый человек!
  Оленька подняла обе руки над головой: “Я присоединяюсь к вам в том, чтобы проклинать его!”
  “Аминь!” - закричали вельможи. “К зданиям, к лесам! Мы найдем его! В погоне за убийцей!”
  “ Давай! давай!
  Снова послышался звон сабель и топот ног. Дворяне поспешно вышли на крыльцо и со всей скоростью вскочили на коней. Часть из них еще некоторое время рыскала по конюшням, коровникам и сараю для сена; затем их голоса начали удаляться в сторону леса.
  Панна Александра слушала, пока они совсем не смолкли; тогда она принялась лихорадочно стучать в дверь комнаты, в которой прятала Кмицица. “Сейчас здесь никого нет, выходи”.
  Пан Андрей выскочил из комнаты, как пьяный. “ Оленька! ” начал он.
  Она тряхнула распущенными локонами, которые затем закрыли ее лицо, как вуаль. “ Я не желаю видеть тебя и знать. Бери лошадь и беги отсюда!”
  “ Оленька! ” простонал Кмициц, протягивая руки.
  “На твоих руках кровь, как у Каина!” - закричала она, отскакивая назад, словно при виде змеи. “Исчезни на века!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VII.
  День стал серым и осветил группу руин в Волмонтовичах — сгоревшие остатки домов, хозяйственных построек, тела людей и лошадей, сожженных или убитых мечами. На пепелище, среди догорающих углей, толпы бледных людей искали тела погибших или остатки их имущества. Это был день траура и несчастья для всей Лауды. Многочисленная шляхта, правда, одержала победу над людьми Кмицица, но тяжелую и кровавую. Кроме Бутрымов, которых пало больше, чем других, не было ни одной деревни, в которой вдовы не оплакивали бы мужей, сыновья родителей или дети своих отцов. Народу Лауда было тем труднее покончить с захватчиками, что сильнейших не было дома; в битве принимали участие только старики или юноши ранних лет.
  Но из солдат Кмицица не спасся ни один. Некоторые отдали свои жизни в Волмонтовичах, защищаясь с такой яростью, что дрались после того, как были ранены; других поймали на следующий день в лесу и убили без пощады. Сам Кмициц словно в воду канул. Люди терялись в догадках, что с ним стало. Некоторые настаивали на том, что он добрался до дикой Зелонки и оттуда направился в Роговск, где только Домашевичи могли найти его. Многие тоже утверждали, что он перешел на сторону Ховански и привел врага; но таких было меньше всего, их опасения были несвоевременными.
  Тем временем оставшиеся в живых Бутрымы двинулись к Водоктам и расположились, как в лагере. Дом был полон женщин и детей. Те, кто не смог найти там места, отправились в Митруны, которые панна Александра отдала тем, чьи дома были сожжены. Кроме того, в Водоктах для обороны находилось около сотни вооруженных людей, которые группами регулярно сменяли друг друга, полагая, что Кмициц не считает дело законченным и может в любой день совершить вооруженное покушение на госпожу. Самые важные дома по соседству, такие как Шиллинги, Соллогубы и другие, прислали своих сопровождающих казаков и гайдуков. Водокты выглядели как место, ожидающее осады. И панна Александра шла среди вооруженных людей, шляхты, толпы женщин, скорбная, бледная, страдающая, слыша плач людей и проклятия мужчин в адрес пана Кмицица, —
  которые пронзали ее сердце, как мечи, ибо она была косвенной причиной всех несчастий. Для нее это было связано с тем, что этот безумный человек пришел в этот район, нарушил покой и оставил после себя память о крови, попирал законы, убивал людей, посещал деревни огнем и мечом, как неверный, так что было удивительно, что один человек мог совершить столько зла за такое короткое время, и он не был ни полностью злым, ни полностью развращенным. Если и был кто-то, кто знал это лучше всех, то это была панна Александра, которая была знакома с ним наиболее близко. Между самим паном Кмицицем и его деяниями была пропасть. Но именно по этой причине так много боли причинила панне Александре мысль о том, что этот человек, которого она полюбила всем первым порывом юного сердца, мог быть другим, что он обладал качествами, делающими его образцом рыцаря, кавалера, ближнего, достойного восхищения и любви людей вместо их презрения, и благословений вместо проклятий.
  Поэтому временами даме казалось, что какое-то несчастье, какая-то сила, великая и нечистая, толкнула его на все эти подвиги
  насилие; и тогда поистине безмерная скорбь овладела ею по этому несчастному человеку, и неугасимая любовь вновь вспыхнула в ее сердце, подпитываемая свежим воспоминанием о его рыцарском облике, его словах, его мольбе, его любви.
  Тем временем в городе на него подали сотню жалоб, пригрозили сотней судебных исков, и староста пан Глебович послал людей схватить преступника. Закон должен был осудить его.
  И все же расстояние от вынесения приговоров до их приведения в исполнение было велико, ибо беспорядки в Речи Посполитой увеличивались с каждым часом. Ужасная война нависла над землей и кровавыми шагами приближалась к Жмуди. Могущественный Радзивилл Бирж, который был способен в одиночку поддержать закон с оружием в руках, был слишком занят государственными делами и еще больше погружен в великие проекты, касающиеся его собственного дома, который он хотел возвысить над всеми остальными в стране, даже ценой общего блага. Другие магнаты тоже думали больше о себе, чем о государстве. Все скрепы в прочном здании Речи Посполитой лопнули со времен казацкой войны.
  Страна, густонаселенная, богатая, населенная доблестным рыцарством, стала добычей соседей; и тотчас же произвол и распущенность все больше и больше поднимали их головы и оскорбляли закон, настолько велика была власть, которую они чувствовали за собой. Угнетенные могли найти лучшую и почти единственную защиту от угнетателя в своих собственных саблях; поэтому вся Лауда,
  протестуя в судах против Кмицица, долго не слезал с коня, готовый силой противостоять силе.
  Но прошел месяц, а от Кмицица никаких вестей. Люди стали дышать свободнее. Более могущественная знать отозвала вооруженных слуг, которых они послали в Водокты в качестве охраны. Более мелкая знать тосковала по своим домашним трудам и занятиям, и они тоже постепенно рассеялись.
  Но когда воинственное возбуждение поутихло, со временем у этой обездоленной знати возросло желание одолеть отсутствующего человека с помощью закона и исправить свои ошибки в трибунале. Ибо, хотя решения не могли быть приняты самим Кмицицем, Любич оставался большим и красивым поместьем, готовой наградой и платой за понесенные убытки. Тем временем панна Александра с большим рвением сдерживала стремление народа Лауда к судебным искам. Дважды старейшины Лауды собирались в ее доме на совет; и она не только принимала участие в этих обсуждениях, но и председательствовала на них, поражая всех своим женским остроумием и проницательностью суждений, так что ей мог бы позавидовать не один юрист. Старейшины Лауды хотели занять Любич вооруженной рукой и отдать его Бутрымам, но "дама” твердо отговорила от этого.
  “Не отвечайте насилием на насилие, ” сказала она, - если вы это сделаете, вашему делу будет нанесен ущерб. Пусть вся невинность будет на вашей стороне. Он влиятельный человек и имеет связи, он также найдет приверженцев при дворе, и если вы дадите малейший повод, то можете пострадать от новых обид. Пусть ваше дело будет настолько ясным, чтобы любой суд, даже если он состоит из его братьев, не смог принять решение иначе, как в вашу пользу. Скажи Бутрымам, чтобы они не брали ни инструментов, ни скота и оставили Любич в полном покое. Все, что им нужно, я дам им из
  Митруны, где находится больше всего имущества, которое когда-либо было в Волмонтовичах. И если пан Кмициц снова появится здесь, оставьте его в покое до принятия решения, пусть они не покушаются на его личность.
  Помни, что только пока он жив, у тебя есть тот, с кого ты можешь взыскать за свои обиды”.
  Так говорила мудрая дама с благоразумным намерением, и они аплодировали ее мудрости, не видя, что промедление могло бы принести пользу и пану Андрею, особенно в том смысле, что оно спасло ему жизнь. Может быть, Оленька тоже хотела уберечь эту несчастную жизнь от внезапного нападения. Но дворяне повиновались ей, ибо издавна привыкли считать Евангелием каждое слово, исходящее из уст Биллевича. Любич остался нетронутым, и если бы пан Андрей появился, он мог бы спокойно поселиться там на некоторое время. Он не появился, но полтора месяца спустя к пани прибыл гонец с письмом. Это был какой-то странный человек, никому не известный. Письмо было от Кмицица, написанное следующими словами:—
  “Возлюбленная моего сердца, самая драгоценная, безответная Оленька! Для всех созданий, и особенно для людей, даже самых низших, естественно мстить за причиненное им зло, и когда человек претерпел зло, он с радостью отплатит тем, кто его причинил. Если я убью этих наглых дворян, Бог видит, что я сделал это не из жестокости, а потому, что они убили моих офицеров вопреки законам человеческим и божественным, невзирая на их молодость и высокое происхождение, смертью настолько безжалостной, что подобной ей нельзя было найти среди казаков или татар. Я не стану отрицать, что мною овладел гнев более чем человеческий; но кто удивится гневу, который зародился в крови чьих-то друзей? Духи Кокосинского, Раницкого, Ухлика, Рекуца,
  Кульвец и Зенд, священной памяти, убитые в расцвете своего возраста и репутации, убитые без причины, вложили оружие в мои руки, когда я только думал.
  — и я призываю Бога в свидетели, — я просто думаю о мире и дружбе с дворянами Лауды, желая полностью изменить свою жизнь в соответствии с вашими приятными советами. Выслушивая жалобы на меня, не забывайте о моей защите и судите справедливо. Сейчас мне жаль тех людей в деревне.
  Возможно, пострадали невинные; но солдат, мстящий за кровь своих братьев, не может отличить невинных от виновных и никого не уважает. Дай Бог, чтобы не случилось ничего такого, что могло бы повредить мне в ваших глазах.
  Искупление грехов и ошибок других людей и мой собственный справедливый гнев наиболее горьки для меня, ибо с тех пор, как я потерял тебя, я засыпаю в отчаянии и просыпаюсь в отчаянии, не в силах забыть ни тебя, ни свою любовь. Пусть суды вынесут мне приговор, несчастный человек; пусть сеймы подтвердят приговоры, пусть они возвещают обо мне позор, пусть земля разверзнется у меня под ногами, я все вынесу, все перенесу, только, ради Бога, не изгоняйте меня из своего сердца! Я сделаю все, что они попросят, отдам Любич, отдам свое имущество в Орше, — у меня есть трофейные рубли, зарытые в лесу, пусть они заберут их, — если ты пообещаешь хранить верность мне, как повелевает твой покойный дед с того света. Ты спас мне жизнь, спаси также мою душу; позволь мне исправить ошибки, позволь мне изменить свою жизнь к лучшему; ибо я вижу, что если ты оставишь меня, Бог оставит меня, и отчаяние подтолкнет меня к еще худшим поступкам”.
  Кто может сказать, сколько жалостливых голосов поднялось в душе Оленьки в защиту пана Андрея! Любовь разлетается быстро, как семя дерева, уносимое ветром; но когда она вырастает в сердце, как дерево в земле, вы можете вырвать ее только сердцем. Панна Биллевич была из тех, кто любит сильно, с честным сердцем, поэтому она покрыла это письмо Кмицица слезами. Но все же она не могла все забыть, все простить после
  первое слово. Раскаяние Кмицица, безусловно, было искренним, но душа его оставалась дикой, а натура - неукротимой; несомненно, эти события изменили его не настолько, чтобы можно было думать о будущем без тревоги. Для будущего от пана Андрея нужны были не слова, а дела.
  Наконец, как она могла сказать человеку, который залил кровью всю округу, чье имя никто ни на одном берегу Лауды не упоминал без проклятий: “Пойдем! в обмен на трупы, сожжение, кровь и слезы я отдам тебе свою любовь и свою руку”? Поэтому она ответила ему иначе: —
  “Поскольку я сказал тебе, что не желаю знать тебя или видеть, я остаюсь при своем решении, даже если мое сердце разрывается. Зло, подобное тому, что вы причинили людям здесь, не исправляется ни имуществом, ни деньгами, ибо воскрешать мертвых невозможно. Вы потеряли не только имущество, но и репутацию. Пусть эти дворяне, чьи дома вы сожгли и кого убили, простят вас, тогда и я прощу вас; пусть они примут вас, и я приму вас; пусть они первыми восстанут за вас, тогда я прислушаюсь к их заступничеству. Но поскольку этого никогда не может быть, ищите счастья в другом месте; и просите прощения у Бога, а не у человека, ибо вы нуждаетесь в нем больше ”.
  Панна Александра обливала слезами каждое слово письма, затем запечатала его печатью Биллевича и сама отнесла гонцу.
  “ Откуда ты? ” спросила она, оценивая взглядом эту странную фигуру, наполовину крестьянина, наполовину слугу.
  - Из леса, миледи.
  - А где твой хозяин? - спросил я.
  “ Этого мне не позволено говорить. Но он далеко отсюда; я скакал пять дней и измотал свою лошадь.
  “ Вот талер! - сказала Оленька. - А твой хозяин здоров?
  - Он так же хорош, этот молодой герой, как зубр.
  - И он не испытывает голода или бедности?
  - Он богатый лорд.
  “Идите с Богом”.
  - Я склоняюсь к ногам миледи.
  “Скажи своему хозяину... Подожди... скажи своему хозяину... Да поможет ему Бог!”
  Крестьянин ушел; и снова стали проходить дни, недели без вестей о Кмицице, но вести об общественных делах приходили все хуже и хуже. Московские армии под командованием Хованского все более и более широко распространялись по Речи Посполитой. Не считая земель Украины, только в Великом княжестве Литовском были оккупированы провинции Полоцк, Смоленск, Витебск, Мстиславск, Минск и Новгородек; только часть Вильно, Брест-Литовск, Троцк и староство Жмудь еще дышали свободной грудью, но даже они ожидали гостей со дня на день.
  Речь Посполитая опустилась до последней степени беспомощности, поскольку была неспособна оказать сопротивление только тем силам, "которые до сих пор презирались и которые всегда терпели поражение". Верно, что этим силам помогало неугасимое и вновь возникшее восстание Хмельницкого, настоящая стоглавая гидра; но, несмотря на восстание, несмотря на истощение сил в предшествующих войнах, как государственные деятели, так и воины давали уверенность, что только Великое княжество может быть и было в состоянии не только отразить нападение, но и победоносно нести свои знамена за пределы своих собственных
  границы. К сожалению, внутренние разногласия стояли на пути этой силы, парализуя усилия даже тех граждан, которые были готовы пожертвовать своими жизнями и состоянием.
  Тем временем тысячи беглецов нашли убежище на все еще незанятых землях — как знати, так и простых людей. Города, деревни и поселки Жмуда были заполнены людьми, доведенными несчастьями войны до нужды и отчаяния. Жители городов не могли ни предоставить всем жилье, ни обеспечить их достаточным количеством пищи; поэтому люди нередко умирали от голода, а именно от низкого уровня. Нередко они силой брали то, в чем им было отказано; поэтому беспорядки, битвы и грабежи становились все более и более обычным явлением.
  Зима была чрезмерно суровой. Наконец наступил апрель, и глубокий снег лежал не только в лесах, но и на полях. Когда запасы предыдущего года были исчерпаны, а новых пока не поступало, Голод, брат войны, начал свирепствовать и распространял свое господство все шире.
  Путнику не составляло труда находить лежащие в поле, у обочины дороги трупы людей, истощенных, обглоданных волками, которые, не в пример размножившись, целыми стаями приближались к деревням и хуторам. Их вой смешивался с криками людей о милостыне; ибо в лесах, на полях, а также вокруг многих деревень по ночам горели костры, у которых нищие согревали свои озябшие конечности; и когда мимо проезжал какой-нибудь человек, они бросались за ним, выпрашивая медную монету, хлеб, подаяние, стеная, проклиная, угрожая - все одновременно.
  Суеверный ужас овладел умами людей. Многие говорили, что эти столь катастрофические войны и эти беспрецедентные до тех пор несчастья были связаны с
  имя короля; они с готовностью объяснили, что буквы “J. C. K.”
  на монетах было отчеканено не только “Иоанн Казимир Рекс”, но и
  “Initium Calamitatis Regni” (начало бедствия для королевства). И если в провинциях, которые еще не были оккупированы войной, такой террор сопровождался беспорядками, то легко понять, что произошло в тех, которые были растоптаны огненной ногой войны. Все Содружество было в смятении, раздираемое партиями, больное и в лихорадке, как человек перед смертью. Были предсказаны новые войны, как внешние, так и внутренние. На самом деле, мотивов было предостаточно. Различные могущественные дома Содружества, охваченные бурей раздора, считали друг друга враждебными государствами, и вместе с ними целые земли и округа образовали враждебные лагеря. Именно так обстояло дело в Литве, где ожесточенная ссора между Янушем Радзивиллом, великим гетманом, и Госевским, полноправным гетманом, а также заместителем казначея Литвы, переросла почти в открытую войну. На стороне заместителя казначея стоял могущественный Сапега, для которого величие дома Радзивиллов долгое время было солью в глазу. Эти сторонники действительно осыпали великого гетмана тяжелыми упреками в том, что, желая славы только для себя, он разгромил армию под Шкловом и предал страну разграблению; что он желал большего, чем богатство Речи Посполитой, права своего дома заседать в сеймах Германской империи; что он даже воображал для себя независимую корону и что он преследовал католиков.
  Не раз дело доходило до сражений между партизанами обеих сторон, как будто без ведома их покровителей; и покровители жаловались друг на друга в Варшаве. Их ссоры разрешались на сеймах; дома была распущена распущенность и установлено неповиновение. Такой человек, как Кмициц, мог бы быть уверен в защите одного из этих магнатов в тот момент, когда встанет на его сторону против его противника.
  Между тем враг был остановлен только кое-где замками; везде же продвижение было свободным и не встречало сопротивления. При таких обстоятельствах все в районе Лауды должны были быть начеку и при оружии, тем более что поблизости не было гетманов, поскольку оба гетмана вели борьбу с войсками противника, не имея возможности добиться большого эффекта, это правда, но, по крайней мере, беспокоя их атаками и препятствуя подходу к провинциям, которые еще не были оккупированы. Особенно стойко проявил себя Павел Сапега и завоевал славу. Януш Радзивилл, знаменитый воин, чье имя вплоть до поражения под Шкловом наводило ужас на врага, приобрел, однако, ряд важных преимуществ. Госевский то сражался, то пытался сдержать продвижение врага путем переговоров; оба лидера собирали войска с зимних квартир и откуда только могли, зная, что весной война вспыхнет с новой силой. Но войск было мало, а казна пуста; всеобщее ополчение в уже оккупированных провинциях не могло собраться, так как враг препятствовал ему. “Об этом нужно было подумать до событий в Шклове, ” говорили сторонники Гросевского. “ Теперь слишком поздно”. И, по правде говоря, было слишком поздно. Войска королевства не могли оказать помощи, так как все они были на Украине и вели тяжелую работу против Хмельницкого, Шереметьева и Бутурлина.
  Вести с Украины о героических сражениях, о захваченных городах, о кампаниях, не имеющих аналогов, несколько укрепляли слабеющие сердца и придавали мужества для защиты. Имена гетманов королевства гремели громкой славой, и вместе с ними имя Стефана Чарнецкого все чаще звучало в устах людей; но слава не могла заменить войска или служить вспомогательным средством. Поэтому литовские гетманы медленно отступали, не переставая воевать между собой.
  Наконец Радзивилл оказался в Жмуди. С ним в Лауде на мгновение воцарился мир.
  Но кальвинисты, ободренные близостью своего вождя, подняли головы в городах, причиняя зло и нападая на католические церкви. В качестве компенсации лидеры различных добровольческих отрядов и партий — неизвестно, чьих именно, — которые под знаменами Радзивилла, Гросевского и Сапеги разоряли страну, исчезали в лесах, распускали своих головорезов и позволяли людям дышать свободнее.
  Поскольку от отчаяния легко перейти к надежде, в Лауде сразу же возникло лучшее чувство. Панна Александра тихо жила в Водоктах. Пан Володыевский, который постоянно жил в Пацунели и только сейчас начал понемногу поправляться, сообщил новость о том, что король с недавно набранными войсками прибудет весной, когда война примет другой оборот. Ободренные дворяне начали выходить в поля со своими плугами. Снег тоже растаял, и на березах распускались первые почки. Река Лауда разлилась широко. Над этим краем засияло более мягкое небо, и люди воспрянули духом.
  Тем временем произошло событие, которое вновь нарушило покой Лауды, оторвало руки от плуга и не позволило саблям покрыться красной ржавчиной.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VIII.
  Пан Володыевский — знаменитый и закаленный солдат, хотя и молодой человек —
  жил, как мы уже говорили, в Пацунели у местного патриарха Пакоша Гаштовта, который имел репутацию самого богатого дворянина среди всего небольшого братства Лауды. На самом деле он дал богатое приданое хорошим серебром своим трем дочерям, вышедшим замуж за Бутримса, ибо он дал каждой по сто талеров, помимо скота, и одежду такой красоты, что ни у одной знатной женщины или семьи не было лучшей. Остальные три дочери были дома незамужними; и они ухаживали за Володыевским, рука которого в одно время была здоровой, а в другое - болела, когда в мире наступала сырая погода. Все люди Лауды были очень заняты этим рычагом, потому что люди Лауды видели, как он работает в Шклове и Сепеле, и в целом они придерживались мнения, что лучшего рычага трудно было бы найти во всей Литве. Таким образом, молодой полковник был окружен чрезвычайным почетом во всех округах. Гаштовцы, Домашевичи, Госцевичи, Стакяны и с ними другие верой и правдой посылали в Пацунели рыбу, грибы и дичь для Володыевского, а также сено для его лошадей, чтобы рыцарь и его слуги ни в чем не нуждались. Всякий раз, когда ему становилось хуже, они наперебой отправлялись в Поневеж к цирюльнику; одним словом, все стремились услужить ему первыми.
  Пан Володыевский чувствовал себя настолько непринужденно, что, хотя в Кьедани у него могло быть больше удобств и к нему приходил известный врач, он все равно оставался в
  Пацунели. Старый Гаштовт был рад быть его хозяином и почти сдувал с него пыль, потому что тот факт, что у него был гость настолько знаменитый, что он мог бы усилить значимость самого Радзивилла, чрезвычайно повысил его значимость в Лауде.
  После поражения и изгнания Кмицица шляхта, влюбленная в Володыевского, искала в своих головах совета и составила проект женитьбы его на панне Александре. “Зачем искать ей мужа по всему миру?” - сказали старики на специальном собрании, на котором они обсуждали этот вопрос. “Поскольку этот предатель настолько запятнал себя гнусными деяниями, что, если он сейчас жив, его следует отдать палачу, леди должна выбросить его из своего сердца, поскольку это было предусмотрено в завещании специальным пунктом. Пусть пан Володыевский женится на ней. Мы, как опекуны, можем это разрешить, и таким образом она найдет достойного кавалера, а мы - соседа и лидера ”.
  Когда это предложение было принято единогласно, старики пошли сначала к Володыевскому, который, недолго думая, согласился на все, а затем к
  “леди”, которая с еще меньшими колебаниями решительно воспротивилась этому. “Только мой дед имел право распоряжаться Любичем, ” сказала она, - и имущество не может быть отобрано у пана Кмицица, пока суд не накажет его смертной казнью; а что касается моего замужества, то даже не упоминайте об этом. У меня на уме слишком большая печаль, чтобы думать о таких вещах. Я изгнал этого человека из своего сердца; но этого, хотя бы и самого достойного, не приводи сюда, ибо я не приму его”.
  Ответа на столь решительный отказ не последовало, и дворяне вернулись домой сильно встревоженные. Меньше всего беспокоился пан Володыевский, и меньше всего юные дочери Гаштовта — Терка, Марыська и Зоня. Это были хорошо развитые, цветущие девушки с волосами цвета льна, глазами цвета фиалок и широкими плечами. Вообще девушки Пацунели славились красотой; когда они паствой ходили в церковь, они были похожи на полевые цветы.
  Кроме того, старый Гаштовт не жалел средств на образование своих дочерей.
  Органист из Митруни научил их чтению и церковным гимнам, а старшую, Терку, игре на лютне. Обладая добрыми сердцами, они усердно ухаживали за Володыевским, каждый стремился превзойти других в бдительности и заботе. Люди говорили, что Марыська была влюблена в молодого рыцаря; но в этих разговорах была не вся правда, потому что все трое, а не она одна, были отчаянно влюблены в пана Михала. Он тоже любил их безмерно, особенно Марыську и Зоню, потому что Терка имела привычку слишком много жаловаться на неверность мужчин.
  Долгими зимними вечерами часто случалось, что старый Гаштовт, выпив пунша, ложился спать, а служанки с паном Михалом сидели у камина: очаровательная Терка пряла лен, кроткая Марыська забавлялась сбиванием пуха, а Зоня сматывала нитки с веретена в мотки. Но когда Володыевский начинал рассказывать о войнах или о чудесах, которые он видел в больших домах магнатов, работа прекращалась, девушки смотрели на него, как на радугу, и одна восклицала в изумлении: “О! Я не живу на свете! О, мои дорогие!” а другой сказал бы: “Я не сомкну глаз всю ночь!”
  Володыевский, когда к нему вернулось здоровье и он начал время от времени совершенно свободно пользоваться своим мечом, был более весел и охотнее рассказывал истории. Однажды вечером они, как обычно, сидели после ужина перед камином, из-под которого резкий свет падал на всю темную комнату.
  Они разговорились; девушкам захотелось рассказов, и Володыевский попросил Терку спеть что-нибудь на лютне.
  “ Спойте что-нибудь сами, ” ответила она, отодвигая инструмент, который протягивал ей Володыевский. “ У меня есть работа. Побывав в этом мире, ты, должно быть, выучил много песен”.
  “ Да, я кое-чему научился. Пусть будет так и сегодня; сначала я спою, а ты потом. Твоя работа никуда не денется. Если бы женщина попросила, ты бы не отказалась; ты всегда настроена против мужчин.
  - Потому что они этого заслуживают.
  - И мной ты тоже презираешь?
  “О, почему я должен? Но спой что-нибудь”.
  Володыевский тронул лютню, принял комический вид и запел фальцетом:
  “Я бывал в таких местах
  Где ни одна девушка не возьмет меня! —”
  “ Ах, это для вас неправда, ” перебила Марыська, покраснев как малина.
  “Это солдатская песня, - сказал Володыевский, - которую мы обычно пели на зимних квартирах, желая, чтобы какая-нибудь добрая душа сжалилась над нами”.
  - Я был бы первым, кто сжалился бы над тобой.
  “Спасибо тебе. Если это правда, то у меня нет причин петь дольше, и я отдам лютню в более достойные руки”.
  На этот раз Терка не отказалась от инструмента, потому что была тронута песней Володыевского, в которой действительно было больше хитрости, чем правды.
  Она тут же ударила по струнам и с жеманным видом начала:
  “За ягодами бузины ходите не в зеленый лес.
  Не верь безумцу, не верь молодому человеку.
  Каждый человек в своем сердце носит отвратительный яд;
  Если он скажет, что любит тебя, скажи ”Нет".
  Володыевскому стало так весело, что он схватился за бока от смеха и закричал: “Все мужчины - предатели? Но военные, моя благодетельница!”
  Панна Терка шире раскрыла рот и запела с удвоенной энергией:
  “Они гораздо хуже бешеных собак, намного хуже, о, намного хуже!”
  “Не обращай внимания на Терку, она всегда такая”, - сказала Марыся.[11]
  “Почему вы не обращаете внимания, - спросил Володыевский, - когда она так дурно отзывается обо всем военном ордене, что я от стыда не знаю, куда отвести глаза?”
  “Ты хочешь, чтобы я пела, а потом издеваешься надо мной и смеешься надо мной”, - сказала Терка, надув губы.
  “Я нападаю не на пение, а на его жестокий смысл для военных”,
  ответил рыцарь. “ Что касается пения, то должен признаться, что в Варшаве я не слышал таких замечательных трелей. Все, что нужно, - это надеть на вас брюки. Ты могла бы петь в соборе Святого Яна, который является кафедральным собором и в котором у короля и королевы есть своя ложа”.
  “Зачем одевать ее в брюки?” - спросила Зоня, младшая, заинтересованная упоминанием Варшавы, короля и королевы.
  “Ибо в Варшаве в хоре поют не женщины, а мужчины и юноши,
  — мужчины с такими глубокими голосами, что ни один зубр не мог бы реветь так, как они, и мальчики с такими тонкими голосами, что на скрипке ни один звук не может быть тоньше. Я слышал их много раз, когда мы приходили с нашим великим и оплакиваемым воеводой Руси на избрание нашего нынешнего милостивого господа. Это настоящее чудо, когда из человека выходит душа. Там множество музыкантов: Форстер, известный своими тонкими трелями, и Капула, и Джан Баттиста,
  и Элерт, мастер игры на лютне, и Марек, и Мельчевски, — прекрасные композиторы. Когда все они выступают вместе в церкви, это похоже на то, как если бы вы слушали хоры серафимов во плоти”.
  “О, это так же верно, как если бы мы жили!” - сказала Марыся, складывая руки вместе.
  “ А король, вы часто его видели? ” спросила Зоня.
  “Я говорил с ним так же, как и с вами. После битвы при Берестечко он погладил меня по голове. Он доблестный лорд и такой добрый, что всякий, кто хоть раз его увидел, должен полюбить его”.
  “Мы любим его, даже не видя. У него всегда корона на голове?”
  “Если бы он каждый день ходил в "короне", его голова должна была бы быть железной. Корона покоится в церкви, отчего ее значение возрастает; но его светлость король носит черную шапку, усыпанную бриллиантами, от которых по всему замку разливается свет”.
  - Говорят, королевский замок еще величественнее, чем в Кьедани?
  “ Это в Кьедани! Замок Кьедани - просто игрушка по сравнению с ним.
  Королевский замок - это огромное здание, окруженное такими стенами, что вы не увидите ни одной деревянной палочки. Вокруг расположены два ряда комнат, одна великолепнее другой. В них вы можете увидеть различные войны и победы, нарисованные кистями на стене, — например, битвы при Сигизмунде III. и Владислав; человек не мог бы удовлетвориться тем, что смотрит на них, потому что все вокруг как будто живое. Удивительно, что они не двигаются, и что те, кто сражается, не кричат. Но даже самый лучший художник не сможет нарисовать кричащих людей. Некоторые покои полностью отделаны золотом; стулья и скамьи покрыты парчой или скатертью из золота, столы из мрамора и алебастра, а шкатулки, футляры для бутылок, часы, показывающие время дня и ночи, невозможно описать на бычьей шкуре.
  Король и королева прогуливаются по этим покоям и вволю развлекаются; вечером у них есть театр для еще большего развлечения
  —”
  “Что такое театр?”
  “Как я могу вам сказать? Это место, где разыгрывают комедии и виртуозно демонстрируют итальянские танцы. Это помещение настолько велико, что ни одна церковь не сравнится с ним, все с прекрасными колоннами. С одной стороны сидят те, кто хочет посмотреть, а с другой выставлены произведения искусства. Шторы поднимаются и опускаются; некоторые поворачиваются шурупами в разные стороны. Темнота и облака
  показаны в один момент; в другой приятном свете. Вверху — небо с солнцем или звездами; внизу вы можете увидеть временами ужасный ад...”
  “ О, Боже, спаси нас! ” воскликнули девочки.
  “ — с дьяволами. Иногда бескрайнее море; на нем корабли и сирены. Некоторые люди спускаются с небес, другие поднимаются из земли”.
  - Но я бы не хотела видеть ад, - воскликнула Зоня, - и меня удивляет, что люди не убегают от такого ужасного зрелища.
  “Они не только не убегают, но и аплодируют от удовольствия, - сказал Володыевский, - потому что все это притворство, ненастоящее, и те, кто прощается, не уходят. В этом деле нет никакого злого духа, только выдумка людей. Даже епископы приходят с его светлостью королем и различные высокопоставленные лица, которые идут с королем позже и садятся за стол перед сном”.
  - А что они делают утром и в течение дня?
  “ Это зависит от их желания. Встав утром, они принимают ванну. Есть комната, в которой нет пола, только жестяной бак, блестящий, как серебро, и в баке вода”.
  — Вода в комнате - вы слышали?
  “ Это правда; и оно приходит и уходит, когда они пожелают. Оно может быть теплым или совсем холодным, потому что там есть трубы с патрубками, идущие то тут, то там. Поверните кран, и вода потечет до тех пор, пока в комнате не станет возможно плавать, как в озере. Известно, что ни у одного короля нет такого замка, как у нашего милостивого повелителя, и иностранные пословицы говорят о том же. Также ни один царь не правит таким достойным народом; ибо, хотя на земле есть разные вежливые нации, все же Бог в своей милости украсил нашу страну больше других”.
  “ Наш король счастлив! ” вздохнул Терка.
  Уверен, что он был бы счастлив, если бы не злополучные войны, которые давят на Содружество в обмен на наши раздоры и грехи. Все это лежит на плечах короля, и, кроме того, на сеймах его упрекают в наших недостатках. И почему он виноват в том, что люди не подчиняются ему?
  Тяжкие времена настали для страны, — такие тяжкие времена, каких не было до сих пор. Наш самый презренный враг теперь презирает нас, — нас, которые до недавнего времени вели победоносные войны против турецкого императора. Это
  так Бог наказывает за гордыню. Хвала Ему, что моя рука хорошо работает в суставах, ибо давно пора вспомнить о родине и отправиться на поле боя. Грешно сидеть сложа руки во время таких неприятностей.
  - Не упоминай об отъезде.
  “Трудно поступить иначе. Мне приятно здесь, среди вас; но чем лучше, тем хуже. Пусть мужчины в парламенте приводят разумные доводы, но солдат жаждет поля боя. Пока есть жизнь, есть и служба. После смерти Бог, заглядывающий в сердце, наилучшим образом вознаградит тех, кто служит не ради продвижения по службе, а из любви к родине; и действительно, число таких постоянно уменьшается, и именно поэтому настал черный час”.
  Глаза Марыси начали увлажняться; наконец они наполнились слезами, которые потекли по ее румяным щекам. “Ты уйдешь и забудешь нас, а мы будем чахнуть здесь. Кто в этом месте защитит нас от нападения?”
  “Я ухожу, но сохраню свою благодарность. Редко можно встретить таких честных людей, как в Пацунели. Ты всегда боишься этого кмицица?
  “ Конечно. Матери пугают им своих детей, как оборотнем.
  “ Он не вернется, а даже если и вернется, с ним не будет этих диких парней, которые, судя по тому, что говорят люди, были хуже него.
  Действительно жаль, что такой хороший солдат запятнал свою репутацию и потерял имущество”.
  - И леди.
  “ И леди. Они говорят много хорошего в ее пользу.
  “Бедняжка! целыми днями она только плачет и причитает”.
  - Хм! - сказал Володыевский. - Но разве она плачет не по Кмицицу?
  “Кто знает?” - ответила Марыся.
  “ Тем хуже для нее, потому что он не вернется. Гетман отправил домой часть людей Лауды, и эти силы сейчас здесь. Мы хотели
  немедленно прирежьте его без суда. Он должен знать, что люди Лауды вернулись, и он не покажет даже носа.
  “Вероятно, нашим людям снова придется выступить в поход, - сказал Терка, - потому что они получили разрешение вернуться домой лишь на короткое время”.
  “Эх! ” сказал Володыевский. “ гетман позволил им прийти, потому что в казне нет денег. Это чистое отчаяние! Когда люди больше всего нужны, их приходится отсылать. Но спокойной ночи! пора спать, и пусть никому из вас не снится пан Кмициц с огненным мечом.
  Володыевский поднялся со скамьи и собрался выйти из комнаты, но едва сделал шаг к шкафу, как вдруг у входа послышался шум и за дверью раздался пронзительный голос:
  “ Эй, там! Ради всего Святого! открывай скорее, скорее!
  Девочки были ужасно напуганы. Володыевский бросился к шкафу за саблей, но не успел достать ее, как Терка открыла дверь. Неизвестный мужчина ворвался в комнату и бросился к ногам рыцаря.
  “ Спасите, светлейший полковник!— Леди унесли!
  - Какая леди? - спросил я.
  “В Водоктах”.
  “Кмициц! ” воскликнул Володыевский.
  “Кмициц! ” закричали девочки.
  “ Кмициц! ” повторил гонец.
  “Кто ты?” - спросил Володыевский.
  “Управляющий в Водоктах”.
  - Мы его знаем, - сказал Терка. - он принес тебе травы.
  Тем временем сонный старый Гаштовт вышел из-за печи, а в дверях появились двое слуг пана Володыевского, привлеченных шумом в комнату.
  “ Седлайте лошадей! ” крикнул Володыевский. “Пусть один из вас поспешит к Бутрымам, другой даст мне лошадь!”
  “Я уже был у Бутрымов, - сказал управляющий, - потому что они ближе к нам; они послали меня к вашей светлости”.
  “ Когда увезли даму? ” спросил Володыевский.
  — Только что — слуги все еще дерутся - я бросился за лошадью.
  Старый Гаштовт протер глаза. “ Что это? Леди унесли?
  “ Да, Кмициц унес ее, ” ответил Володыевский. “ Пойдем на выручку! Затем он повернулся к гонцу: “Поспеши к Домашевичам; пусть они придут с мушкетами”.
  “А теперь, дети мои, ” внезапно крикнул старик своим дочерям, “ поспешите в деревню, разбудите дворян, пусть они возьмутся за свои сабли!" Кмициц увел даму - возможно ли это, да простит его Бог, убийцу, негодяя! Возможно ли это?”
  “ Пойдем разбудим их, ” сказал Володыевский. “ Так будет быстрее! Пойдем, лошади готовы, я слышу их.
  Через мгновение они вскочили в седла, как и двое сопровождающих, Огарек и Сируц. Все толкались на своем пути между домами деревни, ударяя в двери и окна и крича пронзительными голосами: “К вашим саблям, к вашим саблям! Леди из Водокты унесли! Кмициц где-то поблизости!”
  Услышав эти крики, тот или иной мужчина выбегал из своей хижины, оглядывался посмотреть, что происходит, и, узнав, в чем дело, сам принимался кричать: “Кмициц по соседству; даму уносят
  прочь!” И, крича таким образом, он стремглав бросался к хозяйственным постройкам, чтобы оседлать лошадь, или к своему домику, чтобы нащупать в темноте на стене свою саблю. С каждой минутой все больше голосов кричало: “Кмициц по соседству!” В деревне началось движение, загорелись огни, послышались крики женщин, лай собак. Наконец на дорогу выехала знать — кто верхом, кто пешком. Над множеством голов в ночи блестели сабли, пики, дротики и даже железные вилы.
  Володыевский оглядел роту, немедленно разослал некоторых из них в разные стороны и сам двинулся вперед вместе с остальными.
  Конные ехали впереди, пешие следовали за ними, и они двинулись в сторону Волмонтовичей, чтобы присоединиться к Бутрымцам. Было десять часов вечера, и ночь была ясной, хотя луна еще не взошла. Те шляхтичи, которых великий гетман недавно отправил с войны, сразу же построились; остальные, а именно пехота, продвигались вперед с меньшей регулярностью, бряцая оружием, громко разговаривая и зевая, временами проклиная этого дьявола Кмицица, который лишил их приятного отдыха. Таким образом, они добрались до Волмонтовичей, на окраине которых им навстречу выдвинулся вооруженный отряд.
  “Стой! кто идет? ” раздались голоса из той группы.
  “Гаштовцы!”
  “ Мы Бутрымы. Домашевичи уже пришли.
  “Кто вас ведет?” - спросил Володыевский.
  “Юзва Безногий на службе у полковника”.
  - У тебя есть новости?
  “ Он отвез ее в Любич. Они пошли через болото, чтобы обойти Волмонтовичи.
  “ В Любич? ” удивленно спросил Володыевский. “ Может ли он думать о том, чтобы защищаться там? Любич - это ведь не крепость, не так ли?
  “ Похоже, он верит в свои силы. С ним двести человек. Без сомнения, он хочет забрать имущество у Любича; у них есть повозки и упряжка ведомых лошадей. Должно быть, он не знал о нашем возвращении из армии, потому что действует очень смело.
  “Это хорошо для нас!” - сказал Володыевский. “На этот раз ему не сбежать. Сколько у вас ружей?”
  - У нас, Бутрымов, их тридцать, у Домашевичей вдвое больше.
  “ Очень хорошо. Пусть пятьдесят человек с мушкетами отправятся с тобой защищать проход в болотах, и побыстрее; остальные пойдут со мной. Не забудь про топоры.
  “Согласно приказу”.
  Произошло какое-то движение; маленький отряд под командованием Юзвы Безногого рысью двинулся к болоту. Теперь подошли несколько десятков бутрымов, которых послали за другими дворянами.
  “ Можно увидеть Госцевичей? ” спросил Володыевский.
  “Да, полковник. Хвала Господу!” - воскликнул вновь прибывший. “Госцевичи приближаются; их слышно в лесу. Ты знаешь, что они отвезли ее в Любич?”
  “ Я знаю. Он далеко с ней не уйдет.
  В его дерзком предприятии действительно была одна опасность, о которой Кмициц не подумал: он не знал, что значительные силы шляхты только что вернулись домой. Он рассудил, что деревни были так же пусты, как и во время его первого пребывания в Любиче; в то время как в данном случае, считая госцевичей, без стакян, которые не могли прибыть вовремя, Володыевский смог повести против него около трехсот сабель, которыми владели люди, привычные к битвам и обученные.
  На самом деле, по мере продвижения Володыевского к нему присоединялось все больше и больше дворян. Наконец прибыли Госцевичи, которых ждали до этого момента.
  Володыевский построил дивизию, и его сердце расширилось при виде порядка и непринужденности, с которыми люди выстраивались в шеренги. С первого взгляда было ясно, что это солдаты, а не обычные необученные дворяне. Володыевский радовался по другой причине; он думал про себя, что скоро поведет их в более отдаленные места.
  Затем они быстрым маршем двинулись к Любичу мимо сосновых лесов, через которые Кмициц мчался прошлой зимой. Было далеко за полночь. Наконец на небе выплыла луна и, освещая лес, дорогу и марширующих воинов, отбрасывала свои бледные лучи на наконечники копий и отражалась на сверкающих саблях. Дворяне вполголоса рассказывали о необычном событии, которое подняло их с постели.
  “Здесь ходили разные люди, - сказал один из Домашевичей. - Мы думали, что они дезертиры, но они наверняка были его шпионами”.
  “Конечно. Каждый день странные менестрели приходили в Водокты, как будто за подаянием”, - говорили другие.
  - А что за солдаты у Кмицица? - спросил я.
  “ Слуги в Водоктах говорят, что они казаки. Несомненно, Кмициц подружился с Хованским или Золотаренко. До сих пор он был убийцей, теперь он явный предатель”.
  -Как он мог завести казаков так далеко?
  “С такой отличной группой пройти мимо нелегко. Наша первая же хорошая компания остановила бы его на гастролях”.
  “ Ну, они могли бы пройти через леса. Кроме того, мало ли лордов путешествует с местными казаками? Кто может отличить их от врага? Если этих людей спросить, они скажут, что они местные казаки”.
  “Он будет защищаться, - сказал один из Госцевичей, - потому что он храбрый и решительный человек; но наш полковник будет ему ровней”.
  “Бутрымы тоже поклялись, что даже если им придется упасть друг на друга, он не уйдет оттуда живым. Они настроены против него наиболее ожесточенно”.
  “ Но если мы убьем его, с кого они возместят свои убытки? Лучше взять его живым и передать в руки правосудия.
  “Какой смысл думать о судах сейчас, когда все потеряли голову?
  Ты знаешь, что люди говорят, что война может исходить от шведов?”
  “Да сохранит нас Бог от этого! Московская держава и Хмельницкий в настоящее время; не хватает только шведов, и то в последний день Речи Посполитой”.
  В этот момент Володыевский, ехавший впереди, обернулся и сказал: “Тише, господа!”
  Дворяне замолчали, ибо в поле зрения показался Любич. Через четверть часа они подошли к зданию менее чем на сорок шагов. Все окна были освещены; свет заливал двор, полный вооруженных людей и лошадей. Нигде ни часовых, ни мер предосторожности — было очевидно, что Кмициц слишком доверял своей силе. Когда он подъехал еще ближе, пан Володыевский с первого взгляда узнал казаков, против которых он так много воевал при жизни великого Ереми, а позже при Радзивилле.
  - Если это странные казаки, то этот негодяй перешел все границы.
  Он посмотрел дальше; заставил всю свою компанию остановиться. Во дворе царила ужасная суматоха. Одни казаки зажигали факелы; другие разбегались во все стороны, выходя из дома и входя снова, вынося вещи, укладывая сумки в повозки; третьи выводили лошадей из конюшни, выгоняли скот из стойл. Крики, окрики, команды перекликались друг с другом во всех направлениях. Отблески факелов как бы освещали переезд арендатора в новое поместье в канун дня Святого Иоанна.
  Крыштоф, самый старший среди Домашевичей, подошел к Володыевскому и сказал: “Они хотят погрузить весь Любич на повозки”.
  “Они не заберут ни Любич, - ответил Володыевский, - ни свои шкуры. Я не узнаю Кмицица, который опытный солдат. Там нет ни одного часового.
  “ Потому что у него большая сила, мне кажется, больше трехсот человек. Если бы мы не вернулись, он мог бы пройти с повозками через все деревни.
  “ Это единственная дорога к дому? ” спросил Володыевский.
  - Единственный, потому что сзади есть пруды и болота.
  “ Это хорошо. Слезай!
  Повинуясь этому приказу, дворяне соскочили с седел. Задние ряды пехоты развернулись в длинную линию и начали окружать дом и постройки. Володыевский с основным подразделением двинулся прямо на ворота.
  “ Ждать команды! - сказал он вполголоса. - Не стрелять до приказа.
  Всего несколько десятков шагов отделяли дворян от ворот, когда их наконец увидели со двора. Люди сразу же подскочили к забору, наклонились вперед и, внимательно вглядываясь в темноту, угрожающе крикнули: “Эй! Кто там?”
  - Стоять! - крикнул Володыевский. - Огонь!
  Выстрелы из всех ружей, которые были у дворян, прогремели одновременно; но еще не успело эхо отразиться от здания, как снова послышался голос Володыевского: “В бега!”
  “ Убивать! убивать! ” закричали люди Лауды, устремляясь вперед подобно потоку.
  Казаки ответили выстрелами, но перезарядить ружья у них не было времени. Толпа дворян бросилась на ворота, которые вскоре пали под натиском вооруженных людей. Во дворе, среди повозок, лошадей и мешков, разгорелась борьба. Могущественные бутрымы, самые свирепые в рукопашной схватке и наиболее яростные против Кмицица, продвигались вперед в строю. Они мчались, как стадо оленей, прорывающихся сквозь заросли молодых деревьев, ломая, топча, круша и рубя дико. На смену им пришли Домашевичи и Госцевичи.
  Казаки Кмицица мужественно защищались из-за повозок и вьюков; они тоже начали стрелять из всех окон дома и с крыши, но редко, потому что затоптанные факелы погасли, и было трудно отличить своих от вражеских. Через некоторое время казаков вытеснили со двора и из дома в конюшни; послышались крики о пощаде. Дворяне торжествовали.
  Но когда они остались одни во дворе, огонь из дома сразу усилился.
  Все окна ощетинились ружьями, и на двор посыпался град пуль. Большая часть казаков укрылась в доме.
  “ К дверям! ” крикнул Володыевский.
  На самом деле, выстрелы из окон и с крыши не могли повредить тем, кто находился у самых стен. Однако положение осаждающих было трудным. Они не могли думать о штурме окон, потому что огонь встретил бы их прямо в лицо. Поэтому Володыевский приказал вырубить двери. Но это было нелегко, потому что это были скорее засовы, чем двери, сделанные из дубовых брусков, закрепленных крест-накрест и скрепленных множеством гигантских гвоздей, на прочных головках которых были вмятины от топоров, не ломавших дверей.
  Самые сильные мужчины время от времени толкали тогда плечами, но тщетно. Сзади на дверях были железные решетки, и, кроме того, они поддерживались изнутри подпорками. Но Бутрымы яростно рубились. У дверей кухни, ведущих также на склад, бушевали домашевичи и гаштовцы.
  После часовых тщетных усилий люди, стоявшие у топоров, были освобождены. Некоторые перекладины упали, но на их месте появились ружейные стволы. Снова прозвучали выстрелы. Двое бутримов упали на землю с пронзенными грудями. Остальных, вместо того чтобы привести в беспорядок, изрубили еще более жестоко.
  По команде Володыевского проемы были перекрыты связками пальто. Теперь со стороны дороги послышались новые крики стакьянцев, пришедших на помощь своим собратьям; а за ними шли вооруженные крестьяне из Водокты.
  Прибытие этих подкреплений, очевидно, встревожило осажденных, потому что тотчас же голос за дверью громко крикнул: “Стойте! не рубите! слушайте! Остановись, черт бы тебя побрал! дай нам поговорить”.
  Володыевский приказал прекратить работу и спросил: “Кто говорит?”
  - Знаменосец Оршанский, кмициц; а с кем я говорю?
  “ Полковник. Майкл Володыовски.
  “ В лоб! ” ответил голос из-за двери.
  “ Нет времени на приветствия. Чего ты желаешь?
  “ С моей стороны было бы правильнее спросить, чего ты хочешь. Ты не знаешь меня, а я тебя; зачем нападать на меня?
  “ Предатель! ” закричал Володыевский. “ Со мной люди Лауды, которые вернулись с войны, и у них есть счеты с вами за грабеж, за беспричинно пролитую кровь и за даму, которую вы увезли.
  Но знаешь ли ты, что означает raptus puellæ? Ты должен отдать свою жизнь.
  Последовало мгновение молчания.
  - Ты бы не назвал меня предателем во второй раз, - сказал Кмициц, - если бы между нами не было двери.
  “ Тогда открывай! Я не мешаю.
  “Не одна собака из Лауды прикроется лапами, прежде чем ее откроют. Вам не взять меня живым”.
  “ Тогда мы вытащим тебя мертвым, за волосы. Нам все равно!
  “Слушай внимательно, запомни, что я тебе скажу! Если ты нас не отпустишь, у меня здесь бочонок пороха, и спичка уже горит. Я взорву дом и всех, кто в нем, вместе с собой, да поможет мне Бог! Приди сейчас и забери меня!”
  На этот раз последовало еще более долгое молчание. Володыевский тщетно искал ответа. Дворяне в страхе переглянулись. В словах Кмицица было столько дикой энергии, что все поверили его угрозе. Одна искра могла обратить в прах всю победу, и панна Биллевич была потеряна навсегда.
  “ Ради бога! ” пробормотал один из Бутрымов. - Он сумасшедший. Он готов делать то, что говорит”.
  Внезапно Володыевскому пришла в голову, как ему показалось, счастливая мысль.
  “Есть другой способ!” - воскликнул он. “Встреться со мной, предатель, с саблей. Если ты отпустишь меня, то уйдешь на свободе”.
  Какое-то время ответа не было. Сердца людей Лауды тревожно забились.
  “ Саблей? - спросил, наконец, Кмициц. - Это возможно?
  - Если ты не боишься, так и будет.
  - Слово кавалера, что я уйду на свободе?
  “Слово...”
  “Невозможно!” - раздалось несколько голосов среди бутрымов.
  - Тихо, сто чертей! - взревел Володыевский. - Если нет, то пусть он взорвет тебя вместе с собой.
  Бутрымы помолчали; через некоторое время один из них сказал: “Пусть будет так, как ты хочешь”.
  “ Ну, в чем там дело? ” насмешливо спросил Кмициц. - Серые мундиры согласны?
  - Да, и они принесут клятву на своих мечах, если ты пожелаешь.
  - Пусть они принесут присягу.
  “Собирайтесь, господа, собирайтесь!” - крикнул Володыевский дворянам, которые стояли под стенами и окружали весь дом.
  Через некоторое время все собрались у главного входа, и вскоре весть о том, что Кмициц хочет взорвать себя порохом, распространилась повсюду. Они словно окаменели от ужаса. Тем временем Володыевский повысил голос и сказал среди гробовой тишины:
  - Я беру вас всех, присутствующих здесь, в свидетели того, что я вызвал на дуэль пана Кмицица, оршанского хоругвеносца, и я пообещал, что если он победит меня, то уйдет отсюда свободным, без препятствий с вашей стороны; в этом вы должны поклясться на рукоятях ваших мечей, именем Бога и святого креста...
  — Но подождите! - воскликнул Кмициц. - Я свободен со всеми моими людьми, и я забираю с собой леди.
  “Дама останется здесь, ” ответил Володыевский, “ а мужчины отправятся в качестве пленников к дворянам”.
  - Этого не может быть.
  “ Тогда взорвите себя порохом! Мы уже оплакали ее; что касается мужчин, спросите их, что они предпочитают.
  Последоваломолчание.
  “ Пусть будет так, ” сказал Кмициц через некоторое время. “ Если я не возьму ее сегодня, то возьму через месяц. Ты не спрячешь ее под землей! Прими клятву!”
  “ Примите присягу! ” повторил Володыевский.
  “Клянемся Всевышним Богом и Святым Крестом. Аминь!”
  “ Ну, выходите, выходите! ” закричал Володыевский.
  - Ты торопишься в мир иной?
  “Не важно, не важно, только выходи поскорее”.
  Железные прутья, удерживающие дверь изнутри, начали скрипеть.
  Володыевский отодвинулся, а вместе с ним и шляхтичи, освобождая место. Вскоре дверь отворилась, и на пороге появился пан Андрей, высокий, прямой, как тополь.
  уже близился рассвет, и первый бледный свет дня упал на его смелое, рыцарское и юное лицо. Он остановился в дверях, смело посмотрел на толпу знати и сказал:
  “Я верил в тебя. Бог знает, хорошо ли я поступил, но оставь это.
  Кто здесь такой пан Володыевский?
  Маленький полковник выступил вперед. “Я!” - ответил он.
  “О! вы не похожи на великана, - сказал Кмициц, саркастически намекая на рост Володыевского. - Я ожидал встретить более значительную фигуру, хотя, должен признаться, вы, очевидно, опытный солдат.
  “ Я не могу сказать того же о вас, потому что вы пренебрегли стражей. Если ты будешь так же хорошо владеть саблей, как и командовать, у меня не будет работы”.
  “ Где мы будем сражаться? ” быстро спросил Кмициц.
  — Здесь двор ровный, как стол.
  “ Согласен! Готовься к смерти.
  - Ты так уверен? - спросил я
  “ Ясно, что вы никогда не были в Орше, раз сомневаетесь. Я не только уверен, но и сожалею, потому что слышал о вас как о прекрасном солдате.
  Поэтому я говорю в последний раз: отпустите меня! Мы не знаем друг друга; почему мы должны стоять друг у друга на пути? Зачем нападать на меня? Девушка принадлежит мне по завещанию, так же как и это имущество; и Бог свидетель, я добиваюсь только своего. Это правда, что я вырезал дворян в Волмонтовичах, но пусть Бог решит, кто совершил ошибку первым. Были ли мои офицеры склонны к насилию или нет, нам не нужно обсуждать; достаточно того, что они никому здесь не причинили вреда, и их перебили до последнего человека за то, что они хотели потанцевать с девушками в публичном доме. Что ж, пусть кровь ответит кровью! После этого моих солдат изрубили на куски. Клянусь ранами Божьими, что я прибыл в эти края без злого умысла, и как меня приняли?
  Но пусть неправильное уравновешивает неправильное, я все равно добавлю от себя и компенсирую убытки по-соседски. Я предпочитаю это другому ”.
  “И что за люди у вас здесь? Где вы взяли этих помощников?” - спросил Володыевский.
  “Где я их взял, там я их и получил. Я использовал их не против страны, а для того, чтобы добиться своих собственных прав”.
  “ Вот ты какой человек? Значит, по личным делам ты перешел на сторону врага. И чем же ты заплатил ему за эту услугу, если не изменой? Нет, брат, я не должен мешать тебе договариваться со знатью, но призвать врага - это совсем другое дело. Ты не ускользнешь.
  Встань сейчас же, встань, или я скажу, что ты трус, хотя и выдаешь себя за мастера из Орши.
  “ Ты бы этого хотел, ” сказал Кмициц, занимая позицию.
  Но Володыевский не спешил и, еще не вынимая саблю, оглядел небо. На востоке уже светало. Первые золотые и лазурные полосы вытянулись в пояс света, но во дворе все еще было достаточно сумрачно, а прямо перед домом царила полная темнота.
  “ День начинается хорошо, ” сказал Володыевский, “ но солнце взойдет не скоро.
  Может быть, вы хотели бы иметь свет?
  “Для меня все это одно”.
  - Господа! - крикнул Володыевский, обращаясь к вельможам. - Идите за соломой и факелами; нам будет понятнее в этом оршанском танце.
  Дворяне, которым этот шутливый тон молодого полковника принес чудесное утешение, быстро бросились на кухню. Некоторые из них принялись собирать факелы, затоптанные во время битвы, и вскоре почти пятьдесят красных огоньков замерцали в полумраке раннего утра.
  Володыевский показал на них Кмицицу своей саблей. “Смотри, настоящая похоронная процессия!”
  И Кмициц тут же ответил: “Они хоронят полковника, значит, должен быть парад”.
  - Ты дракон! - воскликнул я.
  Тем временем дворяне молча образовали круг вокруг рыцарей и высоко подняли горящие факелы; позади них свои места заняли другие,
  любопытные и встревоженные; в центре противники смерили друг друга взглядами. Воцарилось мрачное молчание; только прогоревшие угли с треском падали на землю. Володыевский был оживлен, как щегол ясным утром.
  “ Начинайте! ” сказал Кмициц.
  Первое столкновение отозвалось эхом в сердце каждого зрителя. Володыевский нанес удар, словно нехотя; Кмициц отразил удар и нанес его в свою очередь; Володыевский отразил. Сухое столкновение участилось. Все затаили дыхание. Кмициц атаковал с яростью. Володыевский заложил левую руку за спину и стоял спокойно, делая очень небрежные, легкие, почти незаметные движения; казалось, он хотел просто защититься и в то же время пощадить своего противника. Иногда он отступал на небольшой шаг назад, снова продвигался вперед; очевидно, он изучал мастерство Кмицица. Кмициц все больше горячился; Володыевский был хладнокровен, как учитель, испытывающий своего ученика, и все время становился все спокойнее и спокойнее. Наконец, к великому удивлению знати, он сказал:
  Теперь давайте поговорим; это ненадолго. Ах, ха! это оршанский метод? Ясно, что ты, должно быть, молотил там горох, потому что наносишь удары, как человек цепом. Ужасные удары! Они действительно лучшие в Орше? Этот выпад в моде только среди судебной полиции. Это из Курляндии, им хорошо гоняться за собаками. Смотри на кончик своей сабли! Не сгибай так руку, ибо увидишь, что произойдет! Подними саблю!”
  Последние слова Володыевский произнес с ударением; в то же время он описал полукруг, вытянул к себе руку с саблей, и, прежде чем зрители поняли, что означает “поднять”, сабля Кмицица, как иголка, сдернутая с нитки, пролетела над головой Володыевского и упала ему за плечи; затем он сказал:
  - Это называется стрелять саблей.
  Кмициц стоял бледный, с безумными глазами, пошатываясь, пораженный не меньше, чем дворяне Лауды; маленький полковник отодвинулся в сторону и снова повторил:
  -Возьми свою саблю! - крикнул я.
  Какое-то время казалось, что Кмициц бросится на него с голыми руками. Он как раз был готов к прыжку, когда Володыевский приставил рукоять к своей груди, показывая острие. Кмициц бросился за своей саблей и снова обрушился с ней на своего ужасного противника.
  По кругу зрителей пронесся громкий ропот, и кольцо становилось все теснее и теснее. Казаки Кмицица просунули головы между плечами
  дворяне, как будто они всю свою жизнь прожили в полном взаимопонимании с ними. Невольно из уст зрителей вырывались крики; временами раздавались взрывы безудержного, нервного смеха; все признавали мастера из мастеров.
  Володыевский жестоко забавлялся, как кошка с мышью, и, казалось, все более и более небрежно обращался с саблей. Он вынул левую руку из-за спины и сунул ее в карман брюк. У Кмицица шла пена изо рта, он тяжело дышал; наконец из его горла сквозь сжатые губы вырвались хриплые слова:
  “Заканчивай — избавь от позора!”
  “Очень хорошо!” - ответил Володыевский.
  Послышался короткий ужасный свист, затем сдавленный крик. В тот же миг Кмициц раскинул руки, его сабля упала на землю, и он упал ничком к ногам полковника.
  “ Он жив! ” сказал Володыевский. “ Он не упал на спину! И, сложив вдвое полы камзола Кмицица, он принялся вытирать свою саблю.
  Дворяне закричали в один голос, и в этих криках все отчетливее прозвучало: “Прикончите предателя! прикончите его! разрежьте его на куски!”
  Несколько бутрымов подбежали с обнаженными саблями. Внезапно произошло нечто удивительное, и можно было бы сказать, что маленький Володыевский вырос прямо на глазах: сабля ближайшего Бутрыма вылетела из его руки вслед за саблей Кмицица, словно ее подхватил вихрь, и Володыевский крикнул, сверкая глазами:
  “Отойди, отойди! Теперь он мой, а не твой! Проваливай!”
  Все замолчали, опасаясь гнева этого человека; и он сказал: “Я не хочу здесь беспорядков! Как дворяне, вы должны понимать рыцарские обычаи и не убивать раненых. Враги так не поступают, и как человек может на дуэли убить своего поверженного противника?”
  “ Он предатель! ” пробормотал один из Бутрымов. - Убить такого человека - правильно.
  “Если он предатель, его следует передать гетману, чтобы он понес наказание и служил примером для других. Но, как я уже сказал, теперь он мой, а не твой.
  Если он выздоровеет, вы сможете отстаивать свои права в суде, и вам будет легче добиться удовлетворения от живого человека, чем от мертвого. Кто здесь знает, как перевязывать раны?
  “Крыш Домашевич. Он годами заботился обо всех в Лауде”.
  - Пусть он немедленно оденет мужчину, затем отнесет его в постель, а я пойду утешать несчастную леди.
  С этими словами Володыевский вложил саблю в ножны. Шляхта начала хватать и связывать людей Кмицица, которые отныне должны были пахать землю в деревнях. Они сдались без сопротивления; лишь немногие, кто сбежал через задние окна дома, побежали к прудам, но они попали в руки стоявших там стакьянцев. В то же время шляхтичи принялись грабить повозки, в которых нашли довольно обильную добычу; некоторые из них советовали разграбить дом, но они боялись пана Володыевского, и, возможно, присутствие панны Биллевич сдерживало самых смелых. Своих же убитых, среди которых были трое Бутрымов и двое Домашевичей, дворяне положили в повозки, чтобы похоронить их по христианскому обряду. Они приказали крестьянам вырыть ров для тела Кмицица за садом.
  Володыевский в поисках дамы обежал весь дом и наконец нашел ее в сокровищнице, расположенной в углу, куда вела низкая и узкая дверь из спальни. Это была маленькая комната с узкими, сильно зарешеченными окнами, построенная квадратом и с такими мощными стенами, что Володыевский сразу понял, что даже если бы Кмициц взорвал дом порохом, эта комната наверняка осталась бы невредимой. Это дало ему лучшее представление о Кмицице. Дама сидела на сундуке недалеко от двери, опустив голову, и ее лицо было почти скрыто волосами. Она не подняла его, когда услышала приближение рыцаря. Она, вне всякого сомнения, подумала, что это сам Кмициц или кто-то из его людей. Пан Володыевский остановился в дверях, кашлянул раз, другой и, не видя никакого результата, сказал:
  - Миледи, вы свободны!
  Из-под свисающих волос на рыцаря посмотрели голубые глаза, а затем появилось миловидное лицо, хотя и бледное и как бы без сознания.
  Володыевский надеялся на благодарность, на взрыв радости, но дама сидела неподвижно, обезумевшая, и только смотрела на него. Поэтому рыцарь заговорил снова:
  “Придите в себя, миледи! Бог благоволил к невиновности, — вы свободны и можете возвращаться в Водокты”.
  На этот раз во взгляде панны Биллевич было больше осознанности. Она поднялась с сундука, откинула назад волосы и спросила: “Кто ты?”
  - Михаил Володыевский, полковник драгун виленского воеводы.
  “ Я слышал боевые выстрелы? Скажи мне.
  “ Да. Мы пришли спасти тебя.
  Она полностью пришла в себя. “ Благодарю вас, ” торопливо проговорила она тихим голосом, в котором сквозило смертельное беспокойство. “Но что с ним случилось?”
  “ К Кмицицу? Не бойся, госпожа! Он лежит бездыханный во дворе; и я, не хваля себя, сделал это.
  Володыевский произнес это с некоторой хвастливостью; но если он ожидал восхищения, то ужасно обманулся. Она не сказала ни слова, но пошатнулась
  и начала искать опору сзади руками. Наконец она тяжело опустилась на тот же сундук, с которого поднялась минуту назад.
  Рыцарь быстро подскочил к ней: “В чем дело, миледи?”
  “ Ничего, ничего— Подождите, позвольте мне. Значит, пан Кмициц убит?
  - Что для меня пан Кмициц? - перебил Володыевский. - Здесь речь идет о вас.
  В этот момент к ней вернулись силы, потому что она снова поднялась и, глядя ему прямо в глаза, закричала с гневом, нетерпением и отчаянием: “Клянусь живым Богом, отвечай! Он убит?”
  “ Пан Кмициц ранен, ” ответил изумленный Володыевский.
  - Он жив? - спросил я.
  - Он жив.
  “ Все хорошо! Благодарю вас.
  И, все еще пошатываясь, она направилась к двери. Володыевский некоторое время стоял, яростно шевеля усами и тряся головой; потом пробормотал себе под нос: “Она благодарит меня за то, что Кмициц ранен, или за то, что он жив?”
  Он последовал за Оленькой и обнаружил ее в соседней спальне, стоящей посреди комнаты, словно окаменевшей. В этот момент четверо шляхтичей вносили пана Кмицица; первые двое, шедшие боком, показались в дверях, и между ними свесилась к полу бледная голова пана Андрея с закрытыми глазами и сгустками черной крови в волосах.
  “ Медленно, ” сказал Кшиш Домашевич, идя сзади, “ медленно переступайте порог. Пусть кто-нибудь подержит голову. Медленно!
  “Чем мы можем удержать его, когда у нас заняты руки?” - ответили те, кто был впереди.
  В этот момент к ним подошла панна Александра, бледная, как и сам Кмициц, и положила обе руки под его безжизненную голову.
  “Это дама”, - сказал Кшиш Домашевич.
  “ Это я. Будь осторожен! - ответила она тихим голосом.
  Володыевский наблюдал за происходящим, и его усы испуганно затрепетали.
  Тем временем они уложили Кмицица на кровать. Крыш Домашевич начал мыть ему голову водой, затем приложил к ране заранее приготовленный пластырь и сказал:
  “ Теперь пусть полежит спокойно. О, это железная голова, что не лопнула от такого удара! Он может поправиться, потому что он молод. Но ему это досталось нелегко.
  Затем он повернулся к Оленьке: “Позвольте мне вымыть вам руки, — вот вода. У тебя доброе сердце, раз ты не побоялся пролить на себе за это кровь
  мужчина”.
  Говоря это, он вытер ей ладони тряпкой, но она побледнела и изменилась на глазах.
  Володыевский снова подскочил к ней: “Здесь для вас ничего нет, миледи.
  Ты проявила христианское милосердие к врагу; возвращайся домой. И он предложил ей руку.
  Однако она не посмотрела на него, а, повернувшись к Крышу Домашевичу, сказала:
  -Пан Криштоф, проводите меня.
  Обе вышли, и Володыевский последовал за ними. Во дворе дворяне, увидев ее, начали кричать: “Виват!” Но она пошла вперед, бледная, пошатывающаяся, со сжатыми губами и огнем в глазах.
  “ Долгих лет жизни пресвятой богородице! Долгих лет жизни нашему полковнику! ” раздались мощные голоса.
  Час спустя Володыевский вернулся во главе людей Лауды и направился к деревням. Солнце уже взошло; раннее утро в мире было радостным, настоящее весеннее утро. Люди Лауды бесформенной толпой двинулись вперед по шоссе, обсуждая события ночи и превознося Володыевского до небес; но он ехал задумчивый и молчаливый.
  Ни эти глаза, глядящие из-под растрепанных волос, ни эта стройная фигура, внушительная, хотя и согнутая горем и болью, не выходили у него из головы.
  “Это чудо, что она за чудо, — сказал он себе, - настоящая принцесса!
  Я спас ее честь и, несомненно, жизнь, потому что, хотя порох и не взорвал бы сокровищницу, она умерла бы от чистого испуга. Она должна быть благодарна. Но кто может понять белокурую голову? Она смотрела на меня как на мальчишку-слугу, не знаю, то ли из высокомерия, то ли в замешательстве.”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IX.
  Эти мысли не давали Володыевскому уснуть и в следующую ночь. В течение нескольких дней он постоянно думал о панне Александре и видел, что она глубоко запала ему в сердце. Кроме того, дворяне Лауда хотели заключить между ними брак. Это правда, что она отказала ему без колебаний, но в то время она его не знала и не видела. Теперь все было совсем по-другому. Он по-рыцарски вырвал ее из рук жестокого человека, подставил себя под пули и сабли, захватил ее, как крепость. Чья она, если не его? Может ли она отказать ему в чем-нибудь, даже в своей руке? Что ж, разве он не должен попытаться?
  Возможно, привязанность зародилась в ней из благодарности, поскольку в мире часто случается, что спасенная женщина сразу же протягивает руку своему спасителю. Если она до сих пор не прониклась к нему симпатией, ему тем более следует приложить усилия в этом вопросе.
  - Но если она помнит и все еще любит другого мужчину?
  “Этого не может быть, ” повторил про себя Володыевский. “ Если бы она не отвергла его, он не взял бы ее силой. Правда, она проявила к нему необычайную доброту, но это женское дело - жалеть раненых, даже если они враги. Она молода, без опеки; это
  ей пора выходить замуж. Ясно, что у нее нет призвания к монастырю, иначе она бы уже поступила в него. Времени было достаточно. Мужчины будут постоянно досаждать такой миловидной леди — одни из-за ее состояния, другие из-за ее красоты, а третьи из-за ее высокого происхождения. О, защита, реальность которой она сможет увидеть собственными глазами, будет ей дорога. И тебе пора остепениться, мой дорогой Майкл!” - сказал себе Володыевский. “ Ты еще молод, но годы быстро бегут. Ты заработаешь не удачу на службе, а скорее новые раны на своей коже, и твоей легкомысленной жизни придет конец”.
  Здесь через память пана Володыевского прошел целый ряд юных леди, по которым он вздыхал всю свою жизнь. Среди них были очень красивые и знатных кровей, но более очаровательного и выдающегося человека там не было. Кроме того, люди в этих краях превозносили эту семью и эту леди, и в ее глазах светилась такая честность, что, дай Бог, лучшему мужчине не дать худшей жены.
  Пан Володыевский чувствовал, что его ждет награда, которая, возможно, не придет во второй раз, тем более что он оказал даме такую необычную услугу. “Зачем медлить?” - сказал он себе. “Чего еще я могу ждать? Я должен попытаться”.
  Тьфу! но война близка. С рукой у него все было в порядке. Рыцарю было стыдно ухаживать, когда его страна простирала руки, умоляя об избавлении. У пана Михала было сердце честного солдата; и хотя он
  служил почти с детства, хотя принимал участие почти во всех войнах своего времени, он знал, чем обязан своей стране, и не мечтал об отдыхе.
  Именно потому, что он служил своей стране не ради наживы, награды или похвалы, а от всей души, если бы у него была в этом отношении чистая совесть, он чувствовал свою ценность, и это давало ему утешение. “Другие резвились, но я боролся”,
  подумал он. “Господь Бог вознаградит маленького солдата и поможет ему на этот раз”.
  Но он видел, что скоро времени на ухаживания не останется; нужно действовать быстро, и поставить все на карту сразу, — тут же сделать предложение и либо жениться после непродолжительных запретов, либо съесть арбуз.
  [12] “Я съел больше одного; на этот раз я съем еще”, - пробормотал Володыевский, шевеля желтыми усами. “Какой от этого будет вред?”
  Но в этом внезапном решении была одна сторона, которая ему не понравилась. Он задал себе вопрос, не будет ли он похож на назойливого кредитора, который хочет, чтобы долг был выплачен ростовщичеством и как можно быстрее, если отправится с визитом так скоро после спасения леди. Может быть, это будет не по-рыцарски? Глупости! за что можно просить благодарности, если не за службу? И если эта поспешность не нравится сердцу дамы, если она косо смотрит на него, что ж, он может сказать ей: “Милостивая госпожа, я бы год ухаживал за вами и смотрел на вас, как на близорукую; но я солдат, и трубы трубят к битве!”
  “ Тогда я пойду, ” сказал пан Володыевский.
  Но через некоторое время ему в голову пришла другая мысль: если она скажет: “Отправляйся на войну, благородный солдат, а после войны ты будешь навещать меня в течение года и смотреть на меня, как близорукий, ибо я ни за что не отдам свою душу и свое тело тому, кого не знаю!”
  Тогда все будет потеряно! То, что это будет потеряно, пан Володыевский чувствовал прекрасно, ибо, оставляя в стороне даму, на которой в промежутке мог жениться какой-нибудь другой мужчина, Володыевский не был уверен в собственном постоянстве. Совесть заявляла, что любовь в нем разгорелась, как солома, но так же быстро погасла.
  Тогда все будет потеряно! А потом скитайся дальше, ты, солдат, бродяга из одного лагеря в другой, от битвы к битве, без крыши над головой, без единой живой души из твоих сородичей! Обыщи все четыре уголка земли, когда война закончится, не зная другого места для своего сердца, кроме казарм!
  Наконец Володыевский не знал, что делать. В доме Пацунели ему стало как-то тесно и душно; поэтому он взял свою кепку, чтобы выйти на дорогу и насладиться майским солнцем. На пороге появился он
  на одном из взятых в плен людей Кмицица, который при разделе добычи прибыл в старый Пакош, казак грелся на солнышке и играл на бандуре.
  “ Что ты здесь делаешь? - спросил Володыевский.
  - Я играю, - ответил казак, поднимая свое худое лицо,
  “ Откуда ты? ” спросил Володыевский, радуясь, что его мысли хоть немного отвлеклись.
  “Издалека, из Виахлы”.
  “ Почему бы тебе не сбежать, как остальные твои товарищи? О, какие добрые сыновья!
  Дворяне пощадили ваши жизни в Любиче, чтобы иметь рабочих, и все ваши товарищи разбежались, как только сняли веревки.
  “Я не убегу. Я умру здесь, как собака”.
  - Значит, тебе здесь понравилось?
  “Убегает тот, кто чувствует себя лучше на поле; мне здесь лучше. Мне прострелили ногу, и дочь здешнего старика перевязала ее и сказала доброе слово. Такой красоты я никогда раньше не видел своими глазами.
  Почему я должен уходить?”
  -Кто из них тебе так понравился?
  “Maryska.”
  “И так ты останешься?”
  “Если я умру, они вынесут меня; если нет, я останусь”.
  - Ты думаешь заполучить дочь Пакоша?
  - Я не знаю.
  - Он скорее отдал бы смерть такому бедняге, чем своей дочери.
  — У меня в лесу зарыты золотые монеты, - сказал казак, - два кошелька.
  -Из-за ограбления?
  “От грабежа”.
  “Даже если бы у тебя был горшок с золотом, ты все равно крестьянин, а Пакош - дворянин”.
  - Я приближенный боярин.
  “Если ты прислужник боярина, то ты хуже крестьянина, потому что ты предатель. Как ты мог служить врагу?”
  - Я не служил врагу.
  - А где пан Кмициц нашел тебя и твоих товарищей?
  “ В дороге. Я служил с полным гетманом, но эскадрон разбился вдребезги, потому что нам нечего было есть. У меня не было причин возвращаться домой, потому что мой дом был сожжен. Другие отправились грабить на дороге, и я пошел с ними”.
  Володыевский сильно удивился, поскольку до сих пор думал, что Кмициц атаковал Оленьку силами, полученными от врага.
  - Значит, пан Кмициц не получил тебя от Трубецкого?
  “Большинство других мужчин раньше служили с Трубецким и Хованским, но они тоже сбежали и отправились в путь”.
  - Почему ты поехала с паном Кмицицем?
  “ Потому что он великолепный атаман. Нам рассказывали, что когда он звал кого-нибудь пойти с ним, талеры как бы сыпались из мешка к этому человеку.
  Вот почему мы поехали. Что ж, Бог не дал нам удачи!”
  Володыевский начал ломать голову, думая, что они слишком сильно очернили Кмицица; потом он посмотрел на бледного сопровождающего боярина и снова ломал голову.
  - И, значит, ты влюблен в нее?
  “Ой, как много!”
  Володыевский пошел прочь и, уходя, подумал: “Вот решительный человек. Он не сломал себе голову; он влюбился и остался. Такие люди лучше всех. Если он действительно приближенный боярина, то он того же ранга, что и деревенская знать. Когда он откопает свои золотые монеты, возможно, старик отдаст ему Марыську. И почему? Потому что он не стал барабанить пальцами, но решил, что заполучит ее. Я тоже приму решение.
  Размышляя таким образом, Володыевский шел по дороге, освещенной солнцем.
  Иногда он останавливался, опускал глаза в землю или поднимал их к небу, затем снова шел дальше, пока вдруг не увидел летящую по воздуху стаю диких уток. Он начал рассуждать, стоит ли ему идти или нет. Выяснилось, что он должен был пойти.
  - Я пойду, иначе и быть не может.
  Сказав это, он повернул к дому, но по дороге еще раз зашел в конюшню, перед которой двое его слуг играли в кости.
  - Сируц, грива Басиора заплетена?
  - В косичку, полковник!
  Володыевский вошел в конюшню. Басиор заржал на него из яслей; рыцарь подошел к коню, похлопал его по боку, а затем начал считать косички у него на шее. “Иди-не иди—иди”. И снова предсказание вышло благоприятным.
  “ Седлай лошадь и оденься прилично, ” приказал Володыевский.
  Затем он быстро пошел в дом и начал одеваться. Он надел высокие кавалерийские сапоги желтого цвета с позолоченными шпорами и новый красный мундир, а также рапиру в стальных ножнах с рукоятью, украшенной золотом; вдобавок половину нагрудника из блестящей стали, закрывающую только верхнюю часть груди у шеи. У него была также шапка из рысьей шкуры с красивым пером цапли; но так как ее носили только с польским платьем, он оставил ее в сундуке, надел шведский шлем с забралом и вышел на крыльцо.
  “ Куда это ваша светлость собралась? ” спросил старый Пакош, сидевший на перилах.
  “Куда я иду? Мне подобает пойти и справиться о здоровье вашей леди; в противном случае она может счесть меня невежливым.
  “От вашей милости исходит пламя, подобное огню. По сравнению с ней любой булфинч - дурак! Если только у леди нет глаз, она влюбится в одну минуту.
  Как раз в это время две младшие дочери Пакоша спешили домой с утренней дойки, каждая с ведром молока. Увидев Володыевского, они замерли, словно прикованные к земле от изумления.
  “ Это король или нет? ” спросила Зоня.
  “Ваша светлость похожа на человека, идущего на свадьбу”, - добавила Марыся.
  “Может быть, будет свадьба, - засмеялся старый Пакош, - потому что он собирается увидеть богоматерь”.
  Не успел старик замолчать, как полное ведро выпало из рук Марыси, и струйка молока потекла по нему, пока не достигла ног Володыевского.
  “ Обрати внимание на то, что ты держишь в руках! ” сердито сказал Пакош. - Головокружительная штука!
  Марыся ничего не сказала; она подняла ведро и молча ушла.
  Володыевский сел на коня; двое его слуг последовали за ним, скакали рядом, и все трое двинулись в сторону Водокты. День был прекрасный.
  Майское солнце играло на нагруднике и шлеме полковника, так что, когда на расстоянии он поблескивал среди ив, казалось, что по дороге пробивается другое солнце.
  “Мне любопытно знать, вернусь ли я с кольцом или с дыней?”
  - сказал рыцарь сам себе.
  “Что говорит ваша светлость?” - спросил Сирутс.
  “Ты болван!”
  Сируц натянул поводья, и Володыевский продолжил: “Вся удача в том, что это не в первый раз!”
  Эта мысль принесла ему необычайное утешение.
  Когда он приехал в Водокты, панна Александра в первый момент не узнала его, и ему пришлось повторить свое имя. Она приветствовала его сердечно, но церемонно и с некоторой натянутостью; но он представился подобающим образом, потому что, хотя и был солдатом, а не придворным, он все же долго жил в больших домах, бывал среди людей. Поэтому он поклонился ей с большим уважением и, приложив руку к сердцу, произнес следующее:
  “ Я пришел справиться о здоровье моей госпожи благодетельницы, не возникло ли у нее каких-нибудь болей от испуга. Мне следовало бы сделать это послезавтра, но я не хотел вас раздражать”.
  “Очень любезно с вашей стороны помнить обо мне после того, как вы спасли меня из такого затруднительного положения. Садись, ибо ты желанный гость.
  “Миледи, - ответил Володыевский, - если бы я забыл вас, я не заслужил бы милости, которую послал Бог, позволив мне оказать помощь столь достойному человеку”.
  - Нет, сначала я должен поблагодарить Бога, а потом тебя.
  “ Тогда давайте поблагодарим нас обоих, ибо я ни о чем другом не прошу, кроме этого, — чтобы он даровал мне защищать вас так часто, как только возникнет необходимость.
  Теперь пан Михал пошевелил навощенными усами, которые закручивались выше его носа, потому что он был доволен собой за то, что сразу обратился к сми и выложил свои чувства, так сказать, на стол. Она сидела смущенная и молчаливая, но прекрасная, как весенний день. Легкий румянец выступил на ее щеках, и она прикрыла глаза длинными ресницами, от которых на зрачки падали тени.
  “Это замешательство - хороший знак”, - подумал Володыевский и, откашлявшись, продолжил: “Полагаю, вы знаете, что я повел людей Лауды за вашим дедом?”
  “Я знаю”, - ответила Оленька. “Мой покойный дед не смог участвовать в последней кампании, но он был невероятно рад, когда услышал, кого виленский воевода назначил командующим, и сказал, что знал вас по репутации отличного солдата”.
  - Это он так сказал?
  “ Я сам слышал, как он превозносил вас до небес, и как люди Лауды сделали то же самое после кампании.
  “Я простой солдат, недостойный быть вознесенным ни до небес, ни выше других людей. И все же я радуюсь, что я не совсем чужой, ибо теперь вы не думаете, что неизвестный и неопределенный гость упал с последним дождем из облаков. Повсюду бродит много людей, которые называют себя особами из знатной семьи и говорят, что они занимают свой пост, и Бог знает, кто они такие; возможно, часто они даже не дворяне ”.
  Пан Володыевский придал разговору такой оборот с намерением рассказать о себе и о том, что он за человек. Оленька ответила сразу же, —
  - Никто бы так о тебе не подумал, потому что в Литве есть дворяне с такой фамилией.
  “ Но у них есть печать Оссорья, в то время как я Корчак Володыевский, и мы ведем свое происхождение из Венгрии от некоего аристократа Ациллы, который, преследуемый своими врагами, поклялся Пресвятой Богородице, что перейдет из язычества в католическую веру, если ему удастся спастись.
  Он сдержал эту клятву после того, как благополучно пересек три реки — те самые реки, которые мы носим на нашем щите.
  - Значит, ваша семья не из этих мест?
  “Нет, миледи, я с Украины русских Володевских, и по сей день я владею там деревнями, которые оккупировал враг; но я с юности служу в армии, думая не столько о земле, сколько о вреде, нанесенном нашей стране чужаками. С самых ранних лет я служил у воеводы Руси, нашего недостаточно оплакиваемого князя Ереми, с которым я участвовал во всех его войнах. Я был в Махновке и в Константинове; я перенес голод в Збараже, а после Берестечко наш милостивый господин король погладил меня по голове. Бог мне свидетель, что я пришел сюда не для того, чтобы восхвалять себя, но желаю, чтобы вы знали, миледи, что я не прихлебатель, чья работа заключается в криках, и кто не жалеет собственной крови, но что моя жизнь прошла в почетном служении, в ходе которого была завоевана некоторая слава, и моя совесть ничем не запятнана, так что да поможет мне Бог! И об этом достойные люди могут свидетельствовать”.
  “Если бы все были такими, как вы! ” вздохнула Оленька.
  - Несомненно, вы сейчас имеете в виду того жестокого человека, который осмелился поднять на вас свою безбожную руку.
  Панна Александра уставилась в пол и не произнесла ни слова.
  “Он получил плату за свои деяния, ” продолжал Володыевский, “ хотя говорят, что он выздоровеет, все равно он не избежит наказания. Все честные люди осуждают его, и даже чересчур; ибо говорят, что он имел сношения с врагом, чтобы получить подкрепление, — что неправда, ибо те люди, с которыми он напал на вас, пришли не от врага, а были собраны на большой дороге”.
  “Откуда вы это знаете?” - спросила дама, поднимая свои голубые глаза на Володыевского.
  “От самих казаков. Он замечательный человек, этот Кмициц; потому что, когда я обвинил его в измене перед дуэлью, он ничего не отрицал, хотя я обвинил его несправедливо. Ясно, что в нем есть дьявольская гордыня”.
  - И вы везде говорили, что он не предатель?
  “ Я этого не делал, потому что не знал, что он не был предателем; но теперь я так скажу. Неправильно бросать подобную клевету даже на нашего злейшего врага”.
  Взгляд панны Александры во второй раз остановился на маленьком рыцаре с выражением сочувствия и благодарности. “Вы настолько благородный человек, что равные вам редки”.
  Володыевский с довольным видом принялся раз за разом подергивать усы. “За дело, Майкл, дорогой!” - мысленно сказал он. Затем вслух, обращаясь к даме: “Я скажу больше: я осуждаю метод пана Кмицица, но я не удивляюсь, что он пытался заполучить вас, миледи, на службе у которой сама Венера могла бы выступать в роли горничной. Отчаяние толкнуло его на злой поступок и, несомненно, толкнет его во второй раз, если представится возможность. Как ты останешься один, с такой красотой и без защиты? На свете есть еще такие люди, как Кмициц; ты разожжешь еще больше такого пыла и подвергнешь свою честь новым опасностям. Бог ниспослал мне милость, что я смог освободить тебя, но теперь трубы Градива зовут меня. Кто будет присматривать за тобой? Моя милостивая госпожа, они обвиняют солдат в непостоянстве, но несправедливо. Мое сердце тоже не из камня, и оно не может оставаться равнодушным к такому количеству превосходных прелестей”.
  Тут Володыевский упал на оба колена перед Оленькой. “Милостивая государыня”,
  сказал он, стоя на коленях: “Я унаследовал командование после твоего деда; позволь мне унаследовать и внучку. Дай мне опеку над тобой; позволь мне насладиться блаженством взаимной привязанности. Прими меня как вечную защиту, и ты будешь спокоен и свободен от забот, ибо, хотя я иду на войну, само мое имя будет защищать тебя”.
  Дама вскочила со стула и с удивлением выслушала пана Володыевского, но он продолжал говорить:
  “Я бедный солдат, но благородный и человек чести. Клянусь вам, что на моем щите и на моей совести не будет ни малейшего пятна. Возможно, я виноват в этой поспешности; но поймите также, что я призван страной, которая не уступит даже вам. Неужели ты не утешишь меня, не дашь мне утешения, не скажешь доброго слова?”
  “ Вы просите невозможного. Клянусь Богом, этого не может быть! ” испуганно ответила Оленька.
  - Это зависит от вашей воли.
  “По этой причине я сразу говорю вам ”нет". Тут она нахмурилась. “Достойный сэр, я многим вам обязана, я этого не отрицаю. Проси, что хочешь, я готов отдать все, кроме своей руки”.
  Пан Володыевский встал. “ Значит, вы не желаете меня, миледи? Это правда?
  - Я не могу.
  - И это ваше последнее слово?
  “Последнее и бесповоротное слово”.
  “ Возможно, поспешность только вызвала твое неудовольствие. Дай мне немного надежды.
  - Я не могу, я не могу.
  “Тогда здесь у меня нет успеха, как и в других местах, где его не было. Моя достойная леди, не предлагайте платы за услуги, я пришел не за этим; и если я прошу вашей руки, то не в качестве платы, а по вашей собственной доброй воле. Если бы ты сказал, что даешь это, потому что должен, я бы этого не взял. Там, где нет свободы, нет счастья. Ты презирал меня. Дай Бог, чтобы тебе не встретилось нечто худшее. Я ухожу из этого дома так же, как и вошел, за исключением того, что я больше сюда не приду. Я считаюсь здесь никем. Что ж, пусть будет так.
  Будь счастлив даже с этим самым Кмицицем, ибо, возможно, ты сердишься из-за того, что я вставил между вами саблю. Если он кажется тебе лучше, то, по правде говоря, ты не для меня”.
  Оленька схватилась руками за виски и несколько раз повторила:
  “О Боже! О Боже! О Боже!”
  Но эта ее боль не произвела никакого впечатления на Володыевского, который, поклонившись, вышел разгневанный; затем он сразу же вскочил в седло и ускакал.
  “ Нога моя больше никогда не ступит здесь! ” сказал он вслух.
  Его сопровождающий Сироп, ехавший сзади, тут же подтолкнул его. - Что говорит ваша светлость?
  “Болван!” - ответил Володыевский.
  - Ты сказал мне это, когда мы ехали сюда.
  Последовало молчание; затем Володыевский снова начал бормотать: “Ах, меня там развлекали неблагодарностью, за привязанность платили презрением. Это будет
  непременно приходите ко мне служить в кавалерии до самой смерти; это предначертано судьбой. Такой дьявольский жребий выпал на мою долю — каждый шаг - отказ! На земле нет справедливости.
  Что она нашла против меня?
  Тут пан Михал нахмурился и начал усиленно работать мозгами; вдруг он хлопнул себя рукой по ноге. “Теперь я знаю, — крикнул он. - она все еще любит этого парня, иначе и быть не может”.
  Но эта мысль не прояснила его лица. “Тем хуже для меня, ” подумал он немного погодя, - потому что, если она все еще любит его, она не перестанет любить его. Он уже сделал самое худшее. Он может отправиться на войну, завоевать славу, восстановить свою репутацию. И нехорошо препятствовать ему; скорее, ему следует помогать, ибо это услуга стране. Он хороший солдат, это правда. Но чем он так очаровал ее? Кто может сказать? Некоторым так повезло, что если один из них посмотрит на женщину, она готова последовать за ним в огонь. Если бы мужчина только знал, как это делается, или мог бы заполучить какого-нибудь плененного духа, возможно, он смог бы чего-нибудь добиться. Заслуги не имеют веса со светлой головой. Пан Заглоба мудро сказал, что лиса и женщина - самые коварные существа на свете. Но я скорблю, что все потеряно. О, она ужасно красивая женщина, благородная и добродетельная, как говорится; честолюбивая, как дьявол, — это очевидно. Кто знает, выйдет ли она за него замуж, хотя и любит его, потому что он сильно обидел и разочаровал ее. Он мог бы завоевать ее миром, но предпочел действовать беззаконно. Она готова отказаться от всего - от брака и детей.
  Это прискорбно для меня, но, может быть, еще хуже для нее, бедняжки!”
  Тут Володыевский впал в умиление по поводу судьбы Оленьки, начал ломать голову и причмокивать губами. Наконец он сказал: "
  “Да поможет ей Бог! Я не питаю к ней дурных чувств! Для меня это не первый отказ, но для нее это первое страдание. Бедная женщина теперь едва может оправиться от горя. Я выколол ей глаза этим кмицицем и, кроме того, напоил ее желчью. Это было неправильно, и я должен исправить ошибку. Я бы хотел, чтобы пули попали в меня, потому что я действовал грубо. Я напишу письмо с просьбой о прощении, а затем помогу ей, чем смогу”.
  Дальнейшие размышления о пане Кмицице были прерваны слугой Сируца, который, снова выехав вперед, сказал: “Простите, но вон там, на холме, едет пан Харламп с кем-то еще”.
  -Где? - спросиля.
  -Вон там! - крикнуля.
  “ Действительно, видны два всадника, но пан Харламп остался с виленским князем-воеводой. Откуда ты знаешь его так далеко?”
  “ По его лошади кремовой масти. Эта лошадь известна всему миру.
  “Насколько я понимаю, в поле зрения есть лошадь кремового цвета, но это может быть лошадь какого-то другого человека”.
  - Когда я узнаю походку, это, несомненно, пан Харламп.
  Они пришпорили коней; остальные всадники сделали то же самое, и вскоре Володыевский увидел, что пан Харламп действительно приближается.
  Пан Харламп был лейтенантом эскадрона легкой кавалерии в литовской квоте. Давний знакомый пана Володыевского, старый и хороший солдат. Однажды он и маленький рыцарь яростно поссорились, но потом, служа вместе и участвуя в военных кампаниях, они полюбили друг друга. Володыевский быстро бросился вперед и, раскрыв объятия, закричал:
  “ Как ты преуспеваешь, о Большеносый? Откуда ты пришел?
  Офицер, который, по правде говоря, заслуживал прозвища Большеносый, потому что у него был могучий нос, бросился в объятия полковника и радостно приветствовал его; затем, отдышавшись, он сказал: “Я пришел к вам с поручением и деньгами”.
  - Но от кого? - спросил я.
  “ От виленского князя-воеводы, нашего гетмана. Он посылает вам поручение немедленно начать сбор налогов, и еще одно поручение пану Кмицицу, который, должно быть, находится по соседству.
  “ И пану Кмицицу тоже? Как нам обоим взимать налог в одном районе?
  - Он отправится в Троки, а ты останешься в этих краях.
  - Как ты узнал, где меня искать? - спросил я.
  “Гетман сам тщательно наводил справки, пока люди из этого места, которые остались рядом с ним, не сказали, где вас найти. Я пришел с достоверной информацией. Вы там в большом и постоянном фаворе. Я слышал, как сам принц говорил, что он не надеялся ничего унаследовать от принца Ереми, но все же он унаследовал величайшего из рыцарей.
  “Пусть Бог даст ему унаследовать военный успех Ереми! Для меня большая честь проводить рекрутский набор. Я немедленно приступлю к этому. Здесь нет недостатка в воинственных людях, если бы только было чем снабдить их. Ты привез много денег?”
  - Ты пересчитаешь это в Пацунели.
  “ Значит, вы уже были там? Но будь осторожен, потому что в Пацунели есть стройные девушки, похожие на маки в саду”.
  “ Ах, вот почему вам понравилась остановка там! Но подождите, у меня к вам личное письмо от гетмана.
  - Тогда отдай это.
  Харламп вытащил письмо с маленькой печатью Радзивиллов.
  Володыевский развернул его и начал читать:
  Достойный полковник пан Володыевский, Зная ваше искреннее желание послужить стране, я посылаю вам поручение произвести сбор, и не так, как это делается обычно, а с большой поспешностью, для перикулума в море (задержка опасна).
  Если вы хотите доставить нам радость, то пусть эскадра будет собрана и готова к кампании к концу июля или, самое позднее, к середине августа. Нам не терпится узнать, как вы можете найти хороших лошадей, тем более что денег мы высылаем мало, ибо большего мы не могли выудить у заместителя казначея, который по старинке настроен к нам недружелюбно. Отдайте половину этих денег пану Кмицицу, для которого у пана Харлампа тоже есть поручение. Мы надеемся, что он будет усердно нам служить. Но до наших ушей дошли вести о его насилии в Упите, поэтому для вас лучше взять письмо, адресованное ему Харлампием, и решить самому, передавать его ему или нет. Если вы считаете обвинения против него слишком серьезными и создающими позор, то не делайте этого, ибо мы боимся, что наши враги, такие как заместитель казначея и витебский воевода, могут поднять шум против нас, потому что мы поручаем такие функции недостойным людям. Но если вы отдадите письмо после того, как обнаружите, что в нем нет ничего важного, пусть пан Кмициц постарается исправить свои ошибки величайшим усердием на службе и ни в коем случае не предстает перед судом, ибо он находится под юрисдикцией нашего гетмана,
  — судить его будем мы, и никто другой. Немедленно обратите внимание на нашего подопечного, учитывая доверие, которое мы питаем к вашему суждению и верной службе.
  Януш Радзивилл,
  Князь в Биржи и Дубинках, воевода Виленский.
  “ Гетман ужасно беспокоится о лошадях для вас, ” сказал Харламп, когда маленький рыцарь закончил чтение.
  “Это, конечно, будет трудно с лошадьми”, - ответил Володыевский.
  “ Огромное количество здешней мелкой знати соберется по первому зову, но у них есть только жалкие маленькие жмудские пони, не очень способные к службе.
  Для хорошей кампании было бы необходимо дать им всем свежих лошадей”.
  - Это хорошие лошади; я знаю их с давних времен, удивительно выносливые и активные.
  “Ба! ” ответил Володыевский. - но маленький, а люди здесь крупные. Если бы они выстроились в линию на таких лошадях, вы бы подумали, что это эскадрон верхом на собаках. Вот в чем загвоздка. Я буду работать с усердием, потому что я сам тороплюсь. Поручение Кмицица оставьте мне, как прикажет гетман; я передам его ему. Оно пришло как раз вовремя.
  -Но почему? - спросил я.
  “ Потому что он поступил здесь по-татарски и взял в плен женщину. Судебных процессов и вопросов к нему столько же, сколько волос на его голове. Не прошло и недели с тех пор, как я дрался с ним на саблях.
  “ Ай! ” воскликнул Харламп. - Если у вас с ним была сабельная дуэль, то он сейчас в постели.
  “ Но ему уже лучше. Через неделю или две он поправится. Что будет слышно публично?
  “Зло на старинный манер. Заместитель казначея, пан Госевский, полноправный гетман, постоянно ссорится с князем; и поскольку гетманы не соглашаются, дела идут не в лад. Тем не менее, мы немного продвинулись вперед, и я думаю, что если бы у нас было согласие, мы могли бы справиться с врагом. Бог позволит нам еще добраться на их шеях до их собственной земли. Госевский виноват во всем”.
  - Но другие говорят, что это специально великий гетман, князь Радзивилл.
  “Они предатели. Витебский воевода так рассуждает, потому что он и заместитель казначея уже давно закадычные друзья.
  “Воевода Витебска - достойный гражданин”.
  - Вы на стороне Сапеги против Радзивиллов?
  “Я на стороне страны, на стороне которой все должны быть. В этом зло, — что даже солдаты делятся на партии, вместо того, чтобы сражаться. Что Сапега - достойный гражданин, я бы сказал в присутствии самого князя, хотя и служу под его началом”.
  “Добрые люди пытались установить гармонию, но безрезультатно”, - сказал Харламп. “Происходит ужасное перемещение посланцев от короля к нашему принцу. Говорят, что что-то вынашивается. Мы ожидали с визитом короля призыва всеобщего ополчения, но его не последовало! Они говорят, что в некоторых местах это может оказаться необходимым”.
  - Например, на Украине.
  “ Я знаю. Но однажды лейтенант Брохвич рассказал то, что слышал собственными ушами. Тизенгауз пришел от короля к нашему гетману, и, запершись, они долго говорили о чем-то, чего Брохвич не мог расслышать; но когда они вышли, он собственными ушами услышал, как гетман сказал: ‘Из-за этого может начаться новая война’. Мы сильно ломали головы, чтобы понять, что бы это могло означать ”.
  “ Конечно, он ошибался. С кем могла начаться новая война? Император сейчас более дружелюбен к нам, чем к нашим врагам, поскольку ему подобает принимать сторону цивилизованного народа. Перемирие со шведами еще не истекло и не продлится шесть лет; татары помогают нам на Украине, чего они не сделали бы без воли Турции”.
  - Ну, мы ни до чего не смогли докопаться.
  “ Потому что ничего не было. Но, слава Богу, у меня появилась новая работа; я начал тосковать по войне.
  - Вы хотите сами отнести Кмицицу это поручение?
  “ Я делаю это, потому что, как я уже говорил вам, так приказал гетман. Согласно рыцарскому обычаю, мне подобает сейчас навестить Кмицица, и, получив это поручение, у меня будет еще больше возможностей поговорить с ним. Другое дело, дам ли я это поручение; я думаю, что дам, поскольку это оставлено на мое усмотрение ”.
  “ Это меня устраивает; я так спешу в дорогу. У меня есть третье поручение пану Станкевичу. Затем мне приказано отправиться в Кьедани, снять находящиеся там пушки; затем осмотреть Бирджи и посмотреть, все ли готово к обороне”.
  - И в Бирджи тоже?
  -Да.
  “ Для меня это чудо. Враг не одержал новых побед, и им далеко идти до Бирджи на границе Курляндии. И поскольку, как я вижу, формируются новые эскадроны, найдутся люди для защиты даже тех частей, которые попали под власть врага. Курляндцы не думают о войне с нами. Они хорошие солдаты, но их мало, и Радзивилл мог бы вышибить из них дух одной рукой”.
  “Я тоже удивляюсь, - ответил Харламп, - тем более что мне предписано спешить и даны инструкции, что, если я обнаружу что-нибудь не в порядке, я должен немедленно сообщить князю Богуславу Радзивиллу, который должен прислать инженера Петерсона”.
  Что это может означать? Я надеюсь, что речь не идет о внутренней войне. Да сохранит нас Бог от этого! Но когда князь Богуслав касается какого-нибудь дела, дьявольское веселье приходит само собой”.
  - Ничего не говори против него, он доблестный человек.
  “Я ничего не говорю против его доблести, но в нем больше от немца или француза, чем от поляка. А о Речи Посполитой он никогда не думает; его единственная мысль - как поднять дом Радзивиллов на самую высокую ступень и опустить все остальные. Это человек, который вызывает гордость у виленского воеводы, нашего гетмана, который сам по себе не испытывает в этом недостатка; и эти ссоры с Сапегой и Госевским - дерево и плод, посаженные князем Богуславом”.
  “Я вижу, что вы великий государственный деятель. Тебе следует жениться, Майкл, дорогой, как можно скорее, чтобы такая мудрость не была утрачена”.
  Володыевский внимательно посмотрел на своего товарища. — Жениться, почему это?
  “Может быть, ты собираешься ухаживать, потому что я вижу, что ты одет как на парад”.
  “Дайте нам мир!”
  “О, признавайся!”
  “Пусть каждый мужчина ест свои собственные дыни, а не интересуется дынями других мужчин.
  Ты тоже съел больше одного. Сейчас как раз самое время подумать о браке, когда у нас на руках налоговый сбор!”
  - Вы будете готовы в июле? - спросил я.
  “ В конце июля, даже если мне придется выкапывать лошадей из земли. Слава Богу, что эта задача выпала на мою долю, иначе меня поглотила бы меланхолия”.
  Таким образом, вести от гетмана и перспектива тяжелой работы сильно утешили пана Михаила; и до того, как он добрался до Пацунели, он почти не думал об отпоре, который встретил его час назад. Весть о поручении быстро облетела всю деревню. Дворяне сразу же пришли узнать, правдива ли эта новость; и когда Володыевский подтвердил это, его слова произвели большое впечатление. Готовность была всеобщей, хотя некоторые были обеспокоены тем, что им придется выступить в поход в конце июля перед сбором урожая. Володыевский разослал гонцов в другие кварталы, в Упиту и в самые значительные дворянские дома. Вечером пришло несколько бутрымов, стакянов и домашевичей.
  Они начали подстрекать друг друга, проявлять большую готовность, угрожать врагу и обещать самим себе победу. Одни Бутрымы хранили молчание, но это не было воспринято плохо, потому что было известно, что они восстанут как один человек.
  На следующий день во всех деревнях было шумно, как в пчелиных ульях. Люди говорили больше не о пане Кмицице и панне Александре, а о будущей кампании.
  Володыевский также искренне простил Оленьке отказ, утешая себя при этом в душе тем, что это был не последний отказ, как не была последней и любовь. В то же время он немного поразмышлял о том, что ему делать с письмом Кмицицу.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА X.
  Теперь для Володыевского началось время серьезного труда — написания писем и путешествий. На следующей неделе он перевел свою штаб-квартиру в Упиту, где начал набор в армию. К нему охотно стекалась знать, как большая, так и малая, поскольку у него была широкая репутация. Но особенно выделялись люди Лауды, для которых нужно было обеспечить лошадей. Володыевский метался как в кипятке; но поскольку он был активен и не жалел сил, все шло достаточно успешно. Тем временем он навестил в Любиче пана Кмицица, который значительно поправился; и хотя он еще не вставал с постели, было известно, что он поправится.
  Кмициц сразу узнал рыцаря и при виде его слегка побледнел.
  Даже рука его непроизвольно потянулась к сабле над головой; но он сдержался, увидев улыбку на лице своего гостя, протянул худую руку и сказал:
  “ Благодарю вас за визит. Это любезность, достойная такого кавалера.
  “ Я пришел узнать, не питаете ли вы ко мне недобрых чувств, ” сказал пан Михал.
  - У меня нет дурных предчувствий, потому что меня одолел не простой человек, а фехтовальщик первой степени. Я едва спасся.
  - А как ваше здоровье? - спросил я.
  “ Для вас, конечно, чудо, что я остался жив. Признаюсь, это немалый подвиг. Тут Кмициц рассмеялся. “Что ж, дело еще не проиграно.
  Ты можешь прикончить меня, когда тебе заблагорассудится.
  — Я пришел не с таким намерением...
  “ Ты, должно быть, дьявол, - перебил Кмициц, - или у тебя в плену дух.
  Видит Бог, в данный момент я далек от самовосхваления, ибо возвращаюсь с того света; но перед встречей с вами я думал: ‘Если я и не лучший саблист в Содружестве, то я второй’. Но я не смог бы отразить первый удар, если бы ты этого не пожелал. Скажи мне, где ты так многому научился?
  “У меня были некоторые небольшие врожденные способности, и мой отец учил меня этому с детства.
  Он много раз говорил: ‘Бог дал тебе ничтожный рост; если люди не будут бояться тебя, они будут смеяться над тобой’. Позже, служа у воеводы Руси, я закончил свой курс. С ним было несколько человек, которые могли смело предстать передо мной”.
  - Но могло ли такое быть?
  “ Могли, потому что были. Был пан Подбипента, литовец высокого происхождения, который пал под Збаражем, — Господь осветит его душу! - человек такой силы, что не было никаких средств остановить его, ибо он мог разрубить противника и оружие. Потом был Скшетуский, мой сердечный друг и доверенное лицо, о котором вы, должно быть, слышали.
  “ Конечно! Он вышел из Збаража и прорвался сквозь казаков. Значит, ты такого склада и человек из Збаража! В лоб! в лоб! Подождите минутку; я слышал о вас в замке Радзивилла, виленского воеводы. Тебя зовут Майкл?”
  “ Вот именно; я Майкл. Меня зовут Ерзи; но поскольку святой Михаил возглавляет все воинство небесное и одержал так много побед под знаменами ада, я предпочитаю его как покровителя”.
  “Уверен, что Ерзи не равен Майклу. Значит, вы тот самый Володыевский, о котором говорят, что он зарезал Богуна?
  “Я - это он”.
  “ Что ж, получить удар по голове от такого человека - не несчастье. Если бы Бог даровал нам быть друзьями! Ты назвал меня предателем, это правда, но ты ошибался. Сказав это, Кмициц нахмурился, как будто рана снова причиняла ему боль.
  “Я признаю свою ошибку”, - ответил Володыевский. “Я узнал это не от вас; мне сказали ваши люди. И знай, что если бы я не узнал этого, то не пришел бы сюда”.
  “Языки меня резали и режут, ” с горечью сказал Кмициц. “Что бы ни случилось, я признаю, что против меня не одно очко; но в этом районе люди приняли меня нелюбезно”.
  - Больше всего вы пострадали, когда сожгли Волмонтовичи и последний приступ.
  “Теперь они заваливают меня судебными исками. Меня вызывают в суды. Они не дадут больному человеку времени на выздоровление. Я сжег Волмонтовичи, это правда, и порубил несколько человек; но пусть Бог рассудит меня, если я сделал это из прихоти.
  В ту же ночь, перед сожжением, я поклялся жить со всеми людьми в мире, привлекать к себе здешних домотканых девчонок, удовлетворять лай липы в Упите, потому что там я действительно играл тирана. Я вернулся в свой дом, и что я нашел? Я нашел своих товарищей, зарезанных, как скот, лежащими у стены. Когда я узнал, что это сделали Бутрымы, дьявол вошел в меня, и я жестоко отомстил. Вы бы поверили, почему их порезали, почему они были убиты? Я узнал об этом позже от одного из Бутрымов, которого я нашел в лесу. Смотрите, именно для этого они хотели танцевать с женщинами знати в публичном доме! Кто бы не отомстил?”
  “Мой достойный господин, - ответил Володыевский, - это правда, что они жестоко обошлись с вашими товарищами; но убили ли их дворяне? Нет; их погубила прежняя репутация — то, что они принесли с собой; ибо, если бы порядочные солдаты захотели потанцевать, они, конечно, не убили бы их”.
  - Бедняги! - сказал Кмициц, следуя собственным мыслям. - Пока я лежал здесь в лихорадке, они каждый вечер входили через эту дверь из
  комната снаружи. Я видел их вокруг этой кровати, как живых, посиневших, изрубленных и непрерывно стонущих: ‘Эндрус! дайте денег, чтобы отслужить мессу за упокой наших душ; мы в муках!’ Тогда, говорю вам, у меня волосы встали дыбом на голове, потому что в комнате стоял запах серы от них. Я пожертвовал деньги на мессу. О, пусть это поможет им!”
  Затем последовала минута молчания.
  “ Что касается похищения, ” продолжал Кмициц, - то никто не мог бы рассказать вам об этом; потому что на самом деле она спасла мне жизнь, когда шляхта охотилась за мной, но потом приказала мне удалиться и не показываться ей на глаза. Что мне оставалось после этого?”
  - И все же это был татарский метод.
  - Ты не знаешь, что такое любовь и в какое отчаяние она может привести человека, когда он теряет то, что для него дороже всего.
  “Я не знаю, что такое любовь?” - воскликнул Володыевский в волнении. “С того времени, как я начал носить саблю, я был влюблен. Это правда, что объект
  изменился, ибо я так и не был вознагражден ответом. Если бы не это, не было бы Троила более верного, чем я.”
  “ О какой любви может идти речь, когда объект меняется? - спросил Кмициц.
  “ Я расскажу вам еще кое-что, что я видел собственными глазами. В первый период дела Хмельницкого Богун, тот самый, кто после Хмельницкого пользуется сейчас высочайшим уважением казачества, похитил княгиню Курцевич, девушку, которую Скшетуский любил превыше всего. Это была настоящая любовь! Вся армия плакала, видя отчаяние Скшетуского, потому что его борода в возрасте старше двадцати лет поседела, и можете ли вы догадаться, что он сделал?”
  - У меня нет возможности это узнать.
  “Ну, из-за того, что страна была в нужде, в унижении, из-за того, что ужасный Хмельницкий торжествовал, он не пошел искать девушку. Он принес свои страдания в жертву Богу и сражался под началом князя Ереми во всех битвах, включая Збараж, и покрыл себя такой славой, что сегодня все с уважением повторяют его имя. Сравни его поступок со своим собственным и увидишь разницу”.
  Кмициц молчал, покусывая ус. Володыевский продолжал: —
  Тогда Бог вознаградил и дал ему девушку. Они поженились сразу после Збаража, и теперь у них трое детей, хотя он не перестал служить. Но вы, устроив беспорядки, оказали помощь врагу и едва не лишились собственной жизни, не говоря уже о том, что несколько дней назад вы могли навсегда потерять леди.
  - Как же так? - спросил Кмициц, садясь на кровати. - что с ней случилось?
  - Ничего; но нашелся мужчина, который попросил ее руки и хотел на ней жениться.
  Кмициц сильно побледнел; из его ввалившихся глаз полыхнуло пламя. Он хотел встать, даже какое-то время боролся, потом закричал: “Кто был сыном этого дьявола?
  Во имя Бога живого, скажи мне!”
  “ Я, ” сказал пан Володыевский.
  — Ты, ты? - удивленно спросил Кмициц. - Неужели это возможно?
  - Так и есть.
  “ Предательница! с тобой это не пройдет! Но она— что —расскажи мне все. Она согласилась?
  - Она отказала мне сразу, не задумываясь.
  Последовала минута молчания. Кмициц тяжело вздохнул и устремил взгляд на Володыевского, который сказал:
  “Почему ты называешь меня предателем? Я твой брат или шафер? Я нарушил верность тебе? Я победил тебя в битве и мог бы делать все, что мне заблагорассудится.
  “По старинке один из нас скрепил бы это своей кровью, если не саблей, то пистолетом. Я бы застрелил тебя, а потом пусть дьяволы заберут меня”.
  “ Тогда ты бы застрелил меня, потому что, если бы она не отказалась, я бы не согласился на вторую дуэль. За что мне было сражаться? Ты знаешь, почему она мне отказала?
  “ Почему? ” повторил Кмициц, как эхо.
  - Потому что она любит тебя.
  Это было больше, чем могли вынести истощенные силы больного. Голова его упала на подушки, на лбу выступил обильный пот, и он лежал молча.
  “Я ужасно слаб”, - сказал он через некоторое время. “Откуда ты знаешь, что она любит меня?”
  “Потому что у меня есть глаза и я вижу, потому что у меня есть разум и я наблюдаю; сразу после того, как я получил отказ, моя голова прояснилась. Во-первых, когда после дуэли я пришел сказать ей, что она свободна, потому что я убил тебя, она была ошеломлена и вместо того, чтобы выразить благодарность, полностью проигнорировала меня; во-вторых, когда Домашевичи приводили тебя, она несла твою голову, как
  мать; и в-третьих, потому что, когда я навестил ее, она приняла меня так, словно кто-то отвесил мне пощечину. Если этих объяснений недостаточно, то это потому, что ваш разум поколеблен и ваш разум помрачен ”.
  - Если это правда, - сказал Кмициц слабым голосом, - то на мои раны наложено много пластырей; лучшего бальзама, чем ваши слова, и быть не может.
  - Но предатель применяет этот бальзам.
  “ О, прости меня! В моей голове не укладывается такое счастье, что она все еще желает меня.
  — Я сказал, что она любит тебя; я не говорил, что она испытывает к тебе желание, - это совсем другое.
  “Если она не испытывает ко мне желания, я разобью голову о стену; я ничего не могу с этим поделать”.
  “ Ты мог бы, если бы у тебя было искреннее желание загладить свои недостатки. Сейчас идет война; вы можете ехать, вы можете оказать важные услуги нашей дорогой стране, вы можете завоевать славу храбростью и поправить свою репутацию. Кто без вины виноват? У кого нет греха на совести? Он есть у каждого. Но путь к покаянию и исправлению открыт для всех. Вы согрешили насилием, тогда избегайте его впредь; вы оскорбили страну, подняв беспорядки во время войны, спасите страну сейчас; вы совершили зло против людей, возместите его. Это лучший и более надежный способ для тебя, чем ломать себе голову”.
  Кмициц внимательно посмотрел на Володыевского, затем сказал: “Вы говорите как мой искренний друг”.
  “Я не ваш друг, но, по правде говоря, я и не ваш враг; и мне жаль эту леди, хотя она отказала мне и я сказал ей резкое слово на прощание. Я не буду вешаться из-за отказа; для меня это не первый случай, и я не привык накапливать обиды. Если я наставлю вас на путь истинный, это будет услугой с моей стороны стране, потому что вы хороший и опытный солдат”.
  “Есть ли у меня время вернуться на эту дорогу? Сколько повесток ждет меня? Мне придется подняться с постели и предстать перед судом — если только я не сбегу отсюда, а я не хочу этого делать. Сколько судебных повесток, и в каждом деле верный приговор!”
  “Смотрите, вот средство!” - сказал Володыевский, доставая комиссию.
  - Поручение! - воскликнул Кмициц. - для кого?
  “ Для вас! Вам не нужно являться ни в какой суд, поскольку вы находитесь под юрисдикцией гетмана. Послушай, что напишет мне князь-воевода.
  Володыевский прочитал Кмицицу личное письмо Радзивилла, перевел дух, пошевелил усами и сказал: “Здесь, как вы видите, от меня зависит либо дать вам поручение, либо сохранить его”.
  Неуверенность, тревога и надежда отразились на лице Кмицица. “ Что ты собираешься делать? ” спросил он тихим голосом.
  “Я дам комиссионные”, - сказал Володыевский.
  Кмициц сначала ничего не сказал; он уронил голову на подушку и некоторое время смотрел в потолок. Внезапно его глаза увлажнились, и появились слезы,
  неизвестные гости в этих глазах повисли на ресницах.
  “Пусть меня разорвут лошади, ” сказал он наконец, “ пусть я из кожи вон вылезу, если я видел более благородного человека! Если бы через меня вы получили отказ, — если бы Оленька, как вы говорите, любила меня, — другой отомстил бы еще сильнее, поглубже загнал бы меня; но вы протягиваете руку и вытаскиваете меня как бы из могилы”.
  “ Потому что я не принесу в жертву личным интересам страну, которой вы можете оказать заметную услугу. Но я говорю, что если бы вы получили этих казаков от Трубецкого или Хованского, я бы сохранил комиссионные.
  Все ваше состояние в том, что вы этого не сделали”.
  “ Пусть другие берут с тебя пример, - сказал Кмициц. “ Дай мне руку. Боже, позволь мне отплатить тебе чем-нибудь хорошим, ибо ты связал меня на жизнь и на смерть”.
  “Что ж, мы поговорим об этом позже. А теперь слушайте! Нет необходимости предстать ни перед каким судом, а идите работать. Если вы окажете услугу Речи Посполитой, эти дворяне простят вас, ибо они очень трепетно относятся к чести государства. Ты еще можешь искупить свои проступки, завоевать репутацию, ходить в славе, как при солнечном свете, и я знаю одну леди, которая наградит тебя на всю жизнь”.
  “ Эй! ” воскликнул Кмициц в экстазе. - Почему я должен гнить здесь в постели, когда враг топчет страну? Hei! есть там кто-нибудь? Ну-ка, мальчик, дай мне мои сапоги; иди сюда! Пусть молнии поразят меня в этой постели, если я и дальше останусь здесь в бесполезности!”
  Володыевский удовлетворенно улыбнулся и сказал: “Твой дух сильнее твоего тела, потому что тело еще не в состоянии служить тебе”.
  Сказав это, он стал прощаться, но Кмициц не отпустил его, поблагодарил и пожелал угостить вином. На самом деле было уже далеко к вечеру, когда маленький рыцарь покинул Любич и направился в Водокты.
  “Я наилучшим образом вознагражу ее за ее острое слово, - сказал он себе, - когда скажу ей, что Кмициц поднимется не только со своей постели, но и с дурной славой. Он еще не разрушен, только очень страстен. Я тоже чудесно утешу ее, и я думаю, что на этот раз она встретит меня лучше, чем когда я предлагал ей себя ”.
  Тут наш честный Ван Михаэль вздохнул и пробормотал: “Можно ли знать, что в мире есть тот, кто предназначен мне судьбой?”
  В разгар таких размышлений он приехал в Водокты. Светловолосый мужчина из Жмуда выбежал к воротам, но открывать не спешил; он только сказал:
  - Наследницы нет дома.
  - Она уехала? - спросил я.
  - Она ушла.
  - Куда? - спросил я.
  - Кто знает? - спросил я.
  - Когда она вернется? - спросил я.
  - Кто знает? - спросил я.
  “ Говори по-человечески. Разве она не сказала, когда вернется?
  “ Может быть, она вообще не вернется, потому что уехала с повозками и сумками.
  Исходя из этого, я думаю, что она ушла далеко и надолго ”.
  “ Это правда? ” пробормотал пан Михал. - Посмотри, что я наделал!
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XI.
  Обычно, когда теплые лучи солнца начинают пробиваться сквозь зимнюю пелену облаков, когда на деревьях появляются первые почки и зеленое покрывало стелется по влажным полям, в сердцах людей появляется новая надежда.
  Но весна 1655 года не принесла обычного утешения страждущим жителям Содружества. Вся восточная граница, от севера до дикой местности на юге, была как бы окаймлена границей пламени; и весенние потоки не могли погасить пожар, но эта граница постоянно расширялась и занимала все более обширные области. А кроме того, в небе появились знаки дурного предзнаменования, предвещавшие еще большие поражения и несчастья. Раз за разом из облаков, проносившихся по небу, образовывались как бы высокие башни, похожие на фланги крепостей, которые впоследствии с грохотом рушились. Молнии обрушивались на землю, когда она еще была покрыта снегом, сосновые леса пожелтели, а ветви деревьев перекрещивались друг с другом странными болезненными фигурами; дикие звери и птицы падали и умирали от неизвестных болезней. Наконец, на солнце были замечены странные пятна, имеющие форму руки, держащей яблоко, пронзенного насквозь сердца и креста. Умы людей были встревожены все больше и больше; монахи терялись в догадках, что могли означать эти знаки. Удивительное беспокойство овладело всеми сердцами.
  Бог знает из какого источника были предсказаны новые и внезапные войны. зловещий слух начал распространяться из уст в уста в деревнях и селах
  города знали, что со стороны шведов надвигается буря. По-видимому, ничто не подтверждало это сообщение, поскольку до истечения срока перемирия, заключенного со Швецией, оставалось еще шесть лет; и все еще люди говорили об опасности войны, даже на Сейме, который король Ян Казимир созвал 19 мая в Варшаве.
  Тревожные взоры все больше и больше обращались к Великой Польше, на которую буря обрушится первой. Лещинский, ленчицкий воевода, и Нарушевич, главный секретарь Литвы, отправились с посольством в Швецию; но их отъезд, вместо того чтобы успокоить встревоженных, еще больше усилил беспокойство.
  “От этого посольства пахнет войной”, - писал Януш Радзивилл.
  - Если шторм не угрожал с той стороны, зачем их послали?
  спрашивали другие.
  Канадзил, первый посол, едва вернулся из Стокгольма; но было ясно видно, что он ничего не предпринял, поскольку сразу же после него были отправлены важные сенаторы.
  Однако люди более здравомыслящие еще не верили в возможность войны. “Содружество, “ сказали они, - не давало повода, и перемирие остается в силе. Как могли быть нарушены клятвы, нарушены самые священные соглашения и безобидный сосед подвергся разбойничьему нападению?
  Кроме того, Швеция помнит раны, нанесенные польской саблей при Кирхгольме и Путске; а Густав Адольф, который в западной Европе не находил себе равных, несколько раз уступал пану Конецпольскому. Шведы не станут подвергать столь великую военную славу, завоеванную в мире, неопределенному риску перед противником, против которого они никогда не могли выстоять на поле боя. Это правда, что Речь Посполитая истощена и ослаблена войной; но Пруссия и Великая Польша, которые в последних войнах вообще не пострадали, сами по себе смогут загнать этот голодный народ за море, на их бесплодные скалы. Войны не будет”.
  На это паникеры снова ответили, что еще до созыва сейма в Варшаве по совету короля на провинциальном сейме в Гродно был проведен совет относительно защиты границы Великой Польши, а также назначенных налогов и солдат, что не было бы сделано, если бы не была близка опасность.
  И вот умы колебались между страхом и надеждой; тяжелая неопределенность угнетала дух людей, когда внезапно всему этому был положен конец провозглашением Богуслава Лещинского, главнокомандующего Великой Польшей, созывающего всеобщее ополчение провинций Познань и Калиск для защиты границ от надвигающейся шведской бури.
  Все сомнения исчезли. Крик “Война!” был слышен по всей Великой Польше и всем землям Речи Посполитой.
  Это была не просто война, а новая война. Хмельницкий, усиленный Бутурлиным, свирепствовал на юге и востоке; Хованский и Трубецкой - на севере и востоке; швед приближался с запада! Огненная граница превратилась в огненное колесо.
  Страна была похожа на осажденный лагерь, и в лагере творилось зло.
  Один предатель, Радзеевский, бежал оттуда и находился в палатке захватчиков. Он вел их к готовой добыче, он указывал на слабые стороны; это была его работа - искушать гарнизоны. И вдобавок не было недостатка в недоброжелательстве и зависти — не было недостатка в магнатах, ссорящихся между собой или сердитых на короля из-за отказа в должностях, и готовых в любой момент пожертвовать делом нации ради своей личной выгоды; не было недостатка в диссидентах, желающих отпраздновать свой собственный триумф даже на могиле отечества; и еще больше было беспорядочных, беспечных, ленивых и тех, кто был влюблен в себя, в свой собственный покой и благополучие.
  Тем не менее Великая Польша, страна богатая и до сих пор не тронутая войной, по крайней мере, не жалела денег на оборону. Города и деревни знати снаряжали столько пехоты, сколько им было выделено; и прежде, чем знать лично двинулась в лагерь, многоцветные сухопутные полки
  пехота двинулась туда под предводительством капитанов, назначенных провинциальным сеймом из числа людей, искушенных в военном искусстве.
  Тан Станислав Дембинский возглавлял сухопутные войска Познани, пан Владислав Влостовский - сухопутные войска Косцяна, а пан Гольц, известный солдат и инженер, - сухопутные войска Камердинеров. Крестьянами Калиска командовал пан Станислав Скшетуский из рода доблестных воинов, двоюродный брат знаменитого Яна из Збаража. Пан Кацпер Йыхлинский возглавлял мельников и судебных приставов Конина.
  Из Пыздри выступил пан Станислав Ярачевский, проведший свою юность на чужеземных войнах; из Кцыны - пан Петр Скорашевский, а из Накло - пан Козлецкий. Но по военному опыту никто не мог сравниться с паном Владиславом Скорашевским, к голосу которого прислушивались даже сам командующий Великой Польшей и воеводы.
  В трех местах — в Пиле, Уисце и Велюнии — капитаны расставили строки на Нотных листах, ожидая прибытия дворян, призванных во всеобщее ополчение. Пехота рыла окопы с утра до вечера, постоянно оглядываясь в тыл, чтобы увидеть, не приближается ли желанная кавалерия.
  Первым прибывшим сановником был пан Андрей Грудзинский, воевода Калиска. Он поселился в доме мэра с многочисленной свитой слуг, одетых в бело-голубые цвета. Он ожидал, что калишская знать немедленно соберется вокруг него, но когда никто не появился, он послал за капитаном Станиславом Скшетуским, который был занят рытьем траншей у реки.
  “ Где мои люди? ” спросил он после первых приветствий капитана, которого знал с детства.
  “ Какие люди? ” спросил пан Станислав.
  “Всеобщее ополчение Калиска”.
  На смуглом лице солдата появилась улыбка боли, смешанной с презрением.
  “Светлейший великий могучий воевода, ” сказал он, “ сейчас время стричь овец, и в Данциге не будут платить за плохо вымытую шерсть. Каждый дворянин сейчас у пруда моется или взвешивается, справедливо полагая, что шведы не убегут”.
  “Как же так?” - спросил встревоженный воевода. “Неужели здесь еще никого нет?”
  “ Ни единой живой души, кроме сухопутной пехоты. И, кроме того, скоро жатва. Хороший менеджер не уедет из дома в такой сезон”.
  - Что ты мне хочешь сказать?
  “ Но шведы не убегут, они только подойдут ближе, ” повторил капитан.
  Рябое лицо воеводы внезапно побагровело. “ Кто мне шведы? Но мне будет стыдно перед другими лордами, если я останусь здесь один, как перст.
  Пан Станислав снова рассмеялся: “Ваша светлость, позвольте мне заметить, “ сказал он, ” что шведы здесь главное, а стыд потом. Кроме того, позора не будет, потому что отсутствуют не только дворяне Калиска, но и все остальные дворяне.
  “Они сошли с ума!” - воскликнул Грудзинский.
  “Нет; но они уверены в следующем: если они не пойдут к шведам, шведы не преминут прийти к ним”.
  “Подожди!” - сказал воевода. И, хлопнув в ладоши, подзывая слугу, он приказал принести чернила, перо и бумагу; затем сел и начал писать.
  Через полчаса он накрыл газету; он ударил по ней рукой и сказал:
  —
  “Я пошлю еще один звонок, чтобы они были здесь не позднее 27 июля
  прэзентис (27-го числа текущего месяца), и я думаю, что они наверняка пожелают в этот последний день non deesse patriæ (не подвести страну). А теперь скажи мне, есть ли у тебя какие-нибудь новости о враге?
  “ Да. Виттемберг собирает свои войска на полях у Дамы.
  - Их много? - спросил я.
  - Одни говорят, семнадцать тысяч, другие - больше.
  “ Хм! тогда наших будет не так много. Каково ваше мнение? Сможем ли мы противостоять им?
  - Если дворяне не появятся, нам не о чем будет говорить.
  “Они придут; почему бы им не прийти? Общеизвестно, что всеобщее ополчение всегда медлит. Но сможем ли мы добиться успеха с помощью знати?”
  “ Нет, ” холодно ответил пан Станислав. - Светлейший великий и могучий воевода, у нас нет солдат.
  - Как это без солдат?
  “Ваша светлость не хуже меня знает, что все регулярные войска находятся на Украине.
  Сюда не послали даже двух эскадрилий, хотя в данный момент одному Богу известно, какая буря сильнее.
  - Но пехота и всеобщее ополчение? - спросил я.
  “Из двадцати крестьян едва ли один видел войну; из десяти один умеет держать ружье. После первой войны они будут хорошими солдатами, но сейчас они не солдаты. А что касается всеобщего ополчения, пусть ваша светлость спросит любого человека, который хоть немного разбирается в войне, может ли всеобщее ополчение противостоять регулярным войскам, да еще таким солдатам, как шведы, ветеранам всей лютеранской войны и привыкшим к победам”.
  - Значит, вы так высоко ставите шведов над своими?
  “ Я не превозношу их выше своих собственных, ибо, если бы здесь было пятнадцать тысяч таких людей, как в Збараже, четверть солдат и кавалерии, я бы не боялся. Но с такими, как у нас, Бог знает, сможем ли мы сделать что-нибудь достойное упоминания”.
  Воевода положил руки на колени и быстро взглянул в глаза пану Станиславу, словно желая прочесть в них какую-то скрытую мысль.
  “ Тогда зачем мы сюда пришли? Не думаешь ли ты, что лучше уступить?
  Пан Станислав плюнул в ответ и сказал: “Если такая мысль пришла мне в голову, пусть ваша светлость прикажет посадить меня на кол. На вопрос, верю ли я в победу, я, как солдат, отвечаю, что нет. Но зачем мы сюда пришли, — это другой вопрос, на который я как гражданин отвечу
  ответ. Оказать врагу первое сопротивление, чтобы, задержав его, мы позволили остальной части страны подготовиться и выступить, чтобы сдерживать вторжение нашими телами, пока мы не падем друг на друга”.
  “Ваше намерение достойно похвалы, - холодно ответил воевода, - но вам, солдатам, легче говорить о смерти, чем нам, на которых ляжет вся ответственность за столько напрасно пролитой благородной крови”.
  “Для чего нужна благородная кровь, если не для того, чтобы ее пролили?”
  “ Это, конечно, правда. Мы готовы умереть, потому что это легче всего. Но долг повелевает нам, людям, которых провидение сделало лидерами, стремиться не только к собственной славе, но и к результатам. Война почти началась, это правда; но все же Карл Густавус - родственник нашего короля и должен помнить об этом факте. Поэтому необходимо попробовать переговоры, ибо иногда словами можно добиться большего, чем оружием”.
  “ Это ко мне не относится, ” сухо ответил пан Станислав.
  Очевидно, в этот момент та же мысль пришла в голову и воеводе, потому что он кивнул и отпустил капитана.
  Однако пан Станислав был прав лишь наполовину в том, что он сказал относительно задержки дворян, призванных во всеобщее ополчение. Это правда, что до окончания стрижки овец в лагерь между Пилой и Уисце мало кто пришел; но ближе к 27 июня, то есть к дате, указанной во втором вызове, они начали собираться в достаточно значительном количестве.
  Каждый день облака пыли, поднимавшиеся из-за сухой и установившейся погоды, одно за другим возвещали о приближении свежих подкреплений. И дворяне шумно разъезжали на лошадях, на колесах и с толпами слуг, с провизией, с повозками и изобилием на них всякого рода вещей, и были так нагружены оружием, что многие люди носили оружие всех видов: три копья, мушкеты, пистолеты, сабли, двуручные мечи и гусарские молотки, вышедшие из употребления даже в то время для разбивания доспехов. Старые солдаты сразу узнавали по этому оружию людей, непривычных к войне и лишенных опыта.
  Из всех дворян, населявших Речь Посполитую, наименее воинственными были именно великопольчане. Татары, турки и казаки никогда не вторгались в те регионы, которые со времен рыцарей Креста почти забыли, как выглядела война в стране. Всякий раз, когда дворянин Великой Польши испытывал желание воевать, он присоединялся к армиям королевства и сражался там не хуже лучших; но те, кто предпочитал оставаться дома, становились настоящими домовладельцами, любящими богатство и легкость, — настоящими земледельцами, заполнявшими своей шерстью и особенно пшеницей рынки Пруссии
  города. Но теперь, когда шведская буря оторвала их от мирных занятий, они сочли невозможным собрать слишком много оружия, обеспечить слишком большие припасы или взять слишком много слуг для защиты людей и имущества хозяина.
  Это были замечательные солдаты, которых капитанам нелегко было привести к повиновению. Например, человек мог бы представить себя с копьем длиной девятнадцать футов, с нагрудником на груди, но в соломенной шляпе на голове
  “для прохлады"; другой во время муштры жаловался на жару; третий зевал, ел или пил; четвертый звал своего помощника; и все, кто был в строю, считали вполне нормальным разговаривать так громко, чтобы никто не мог услышать команду офицера. И было трудно ввести дисциплину, поскольку это ужасно оскорбляло братство, поскольку противоречило достоинству гражданина. Это правда, что были провозглашены “статьи”, но никто не хотел им подчиняться.
  Железным шаром на ногах этой армии был бесчисленный легион повозок, резервных и тягловых лошадей, крупного рогатого скота, предназначенного в пищу, и особенно множества слуг, охранявших палатки, утварь, просо, крупу, окрошку и вызывавших по малейшему поводу ссоры и беспорядки.
  Против такой армии, как эта, наступал со стороны Штеттина и равнин на Одере Арвид Виттемберг, старый вождь, чья юность прошла в тридцатилетней войне; он шел во главе семнадцати тысяч ветеранов, связанных железной дисциплиной.
  С одной стороны стоял беспорядочный польский лагерь, напоминающий толпу на сельской ярмарке, шумный, полный споров, дискуссий о приказах вождей и недовольства; состоящий из достойных крестьян, превращенных в будущую пехоту, и дворян, взятых прямо со стрижки овец. С другой стороны маршировали страшные, безмолвные четырехугольники, которые по одному мановению своих вождей с точностью машин превращались в линии и полукруги, разворачивались в клинья и треугольники так же верно, как движется шпага в руках фехтовальщика, ощетинившегося стволами мушкетов и дротиками: настоящие воины, хладнокровные, спокойные; настоящие мастера, достигшие совершенства в своем искусстве. Кто из опытных людей мог бы усомниться в исходе встречи и на чьей стороне должна быть победа?
  Дворян, однако, собиралось все больше и больше; а еще раньше начали собираться сановники Великой Польши и других провинций, приводя с собой отряды сопровождающих войск и слуг. Вскоре после прибытия пана Грудзинского в Пилу прибыл пан Крыштоф Опалинский, могущественный познанский воевода. Триста гайдуков в красно-желтых мундирах и вооруженных мушкетами ехали перед каретой воеводы; толпа сопровождающих его дворян окружала его достойную особу; за ними в боевом порядке следовал отряд всадников в мундирах, похожих на гайдуковские; сам воевода находился в карете, сопровождаемый шутом Стахой Острожкой, обязанностью которого было подбадривать своего мрачного господина в дороге.
  Появление такого высокого сановника придало всем мужества и утешения; ибо те, кто смотрел на почти царственное величие воеводы, на это величественное лицо, на котором под высоким сводом лба светились мудрые и строгие глаза, и на сенаторское достоинство всей его осанки, с трудом могли поверить, что какой-то злой рок мог прийти к такой власти.
  Тем, кто привык отдавать честь должности и личности, казалось, что даже сами шведы не осмелились бы поднять кощунственную руку на такого магната. Даже те, чьи сердца тревожно бились в груди, сразу почувствовали себя в большей безопасности под его крылом. Поэтому его встретили радостно и тепло; крики гремели по улице, по которой свита медленно продвигалась к дому бургомистра, и все склонили головы перед воеводой, которого было видно как на ладони через окна золоченой кареты. На эти поклоны Острожка отвечал, как и воевода, с такой же важностью, как если бы они были адресованы исключительно ему.
  Едва улеглась пыль после отъезда Опалинского, как прибежали курьеры с сообщением, что прибывает его двоюродный брат, воевода Подлясья Петр Опалинский, со своим шурин Якобом Роздраевским, воеводой Иноврацлава. Каждый из них привел по сто пятьдесят вооруженных людей, не считая знати и слуг. Тогда не проходило и дня без прибытия таких высокопоставленных лиц, как Сендзивой Чарнковский, шурин Криштофа Опалинского, и сам кастелян Калиска; Максимилиан Мясковский, кастелян Кривинска; и Павел Гембицкий, сеньор Мендзыречки.
  Город был так переполнен людьми, что дома не годились для жилья даже знати. Соседние луга были разноцветными от шатров
  всеобщее ополчение. Можно сказать, что все разноцветные птицы слетелись в Пилу со всего Содружества. Красный, зеленый, синий, лазоревый, белый цвета сверкали на различных плащах и одеяниях; ибо, не считая общего ополчения, в котором каждый дворянин носил платье, отличное от одежды своего соседа, не считая слуг магнатов, даже пехота каждого округа была одета в свои цвета.
  Пришли и лавочники, которые, не имея возможности найти места на рыночной площади, построили ряд киосков на окраине города, в которых продавали военные припасы, от одежды до оружия и продовольствия. Полевые кухни дымили день и ночь, унося с собой запах окрошки, жареного мяса, проса; в некоторых магазинах продавались спиртные напитки. Дворяне толпились перед кабинками, вооруженные не только мечами, но и ложками, ели, пили и обсуждали, то врага, которого еще не было видно, то входящих сановников, на которых не жалели прозвищ.
  Среди групп знати прохаживался Остройка в платье из разноцветных тряпок, со скипетром, украшенным колокольчиками, и с видом простого разбойника. Где бы он ни показывался, люди собирались в круг, и он подливал масла в огонь, помогал им злословить сановников и загадывал загадки, над которыми дворяне держались за бока от смеха, причем чем крепче, тем хлестче были загадки.
  В определенный полдень сам познанский воевода явился на базар, вежливо разговаривая с теми и другими или в чем-то обвиняя короля
  потому что перед лицом приближающегося врага он не послал ни одного эскадрона солдат.
  “ Они не думают о нас, достойные джентльмены, “ сказал он, ” и оставляют нас без помощи. В Варшаве говорят, что даже сейчас на Украине слишком мало войск и что гетманы не в состоянии противостоять Хмельницкому. Ах, это трудно! Приятнее видеть Украину, чем Великую Польшу. Мы в немилости, достойные господа, в немилости! Они доставили нас сюда, так сказать, на заклание”.
  “А кто виноват?” - спросил пан Шлихтынг, судья Всков.
  “Кто виноват во всех несчастьях Речи посполитой, — спросил воевода, - кто, если не мы, братья-дворяне, которые прикрываем это своей грудью?”
  Шляхта, услышав это, была очень польщена тем, что “граф в Бнино и Опаленице” поставил себя наравне с ними и признал себя в братстве; поэтому пан Кошуцкий ответил:
  “Светлейший великий могучий воевода, если бы рядом с его Величеством было больше таких советников, как ваша светлость, мы наверняка не были бы доставлены к
  здесь устраивают резню; но, вероятно, совет дают те, кто склоняется ниже”.
  Благодарю вас, братья, за доброе слово. Виноват тот, кто слушает злых советчиков. Для этих людей наши свободы - как соль в глаза. Чем больше знати падет, тем легче будет ввести absolutum dominium (абсолютное правление)”.
  “Значит, мы должны умереть, чтобы наши дети могли стонать в рабстве?”
  Воевода ничего не сказал, а вельможи начали переглядываться в недоумении.
  “Значит, это правда?” - воскликнули многие. “И это причина, по которой они послали нас сюда под нож? И мы верим! Это не первый день, когда они говорят об абсолютном господстве. Но если до этого дойдет, мы сможем подумать о своих собственных головах ”.
  -И наших детей.
  “И о нашей судьбе, которую враг уничтожит igne et ferro (огнем и мечом)”.
  Воевода молчал. Удивительным образом этот предводитель придал храбрости своим воинам.
  “Во всем виноват король!” - кричали все чаще и чаще.
  “ Но помните ли вы, господа, историю Яна Ольбрахта? ” спросил воевода.
  “Знать погибла за короля Ольбрахта. Измена, братья!”
  “Король - предатель!” - закричали несколько смелых голосов.
  Воевода молчал.
  Тогда Острожка, стоявший рядом с воеводой, несколько раз ударил себя по ногам и закричал петухом с такой пронзительностью, что все взоры обратились к нему. Затем он крикнул: “Милостивые государи! братья, дорогие сердца! послушайте мою загадку”.
  Из-за непостоянства мартовской погоды буйное ополчение в один миг сменилось любопытством и желанием услышать от шута какую-нибудь новую остроту.
  “ Мы слышим! мы слышим! ” закричали несколько голосов.
  Шут начал подмигивать, как обезьяна, и декламировать писклявым голосом:
  —
  “После своего брата он утешится! сам с короной и женой, Но пусть пилори сойдет в могилу вместе со своим братом.
  Он выгнал вице-канцлера; поэтому теперь пользуется славой вице-канцлера при жене вице—канцлера”.
  “Король! король! Как живой! Ян Казимир!” - закричали со всех сторон; и смех, могучий, как гром, раздался в толпе.
  “Да поразят его пули, какое мастерское объяснение!” - воскликнули вельможи.
  Воевода рассмеялся вместе с остальными, и когда все немного успокоилось, он сказал с возросшим достоинством: “И за это дело мы теперь должны заплатить своей кровью и своими головами. Посмотри, до чего дошло! Вот, шут, дукат за твои хорошие стихи.
  “Крыштофек! Криш, дорогой! - воскликнул Острожка. - Зачем нападать на других из-за того, что они держат шутов, когда ты не только держишь меня, но и платишь отдельно за загадки? Дай мне еще один дукат, и я загадаю тебе другую загадку”.
  - Так же хорош?
  “ Ничуть не хуже, только дольше. Сначала дай мне дукат.
  “Вот оно!”
  Шут хлопнул себя по бокам руками, как петух крыльями, снова закукарекал и закричал: “Милостивые господа, послушайте! Кто это?”
  “Он жалуется на своекорыстие, выступает как Катон; Вместо сабли он взял гусиное перо из хвоста
  Он хотел заполучить наследие предателя, но, не получив его, обрушился на все Содружество язвительной фразой.
  
  “Дай бог ему любви к сабле! меньше горя это принесло бы.
  Его сатиры шведы не боятся.
  Но он едва вкусил тяготы войны
  Следуя за предателем, он готов предать своего короля”.
  Все присутствующие отгадали эту загадку так же хорошо, как и первую. В собрании раздались два или три приглушенных смешка в одно и то же мгновение; затем наступила глубокая тишина.
  Воевода побагровел и был еще больше смущен тем, что все взгляды в этот момент были прикованы к нему. Но шут посмотрел на одного аристократа, потом на другого; наконец он сказал: “Никто из вас, джентльмены, не может догадаться, кто это?”
  Когда единственным ответом было молчание, он с самым наглым видом обратился к воеводе: “А ты, ты тоже не знаешь, о каком негодяе идет речь? Разве ты не знаешь? Тогда заплати мне дукат”.
  “ Сюда! ” сказал воевода.
  “Да вознаградит тебя Бог. Но скажи мне, Криш, не пытался ли ты, случайно, получить пост вице-канцлера после Радзеевского?
  “Нет времени для шуток”, - ответил Опалинский и, сняв фуражку, обратился ко всем присутствующим:
  “ В лоб, джентльмены! Я должен идти на военный совет.
  “ Ты хотел сказать о семейном совете, Криш, - добавил Остройка, - потому что там все твои родственники будут совещаться, как им уехать. Затем он повернулся к вельможам и, подражая поклонам воеводы, добавил: “А для вас, господа, это игра”.
  Оба удалились; но едва они сделали несколько шагов, как оглушительный взрыв смеха поразил слух воеводы и гремел еще долго, прежде чем утонул в общем шуме лагеря.
  Военный совет действительно был проведен, и председательствовал на нем познанский воевода.
  Это был странный совет! В нем принимали участие те самые сановники, которые ничего не знали о войне; ибо магнаты Великой Польши не последовали и не могли последовать примеру тех “корольков” Литвы или Украины, которые жили в постоянном огне, как саламандры.
  В Литве или на Украине, кто бы ни был воеводой или канцлером, он был лидером, чьи доспехи оставляли на теле красные полосы, которые никогда не сходили с него, чья юность прошла в степях или лесах на восточной границе, в засадах, битвах, стычках, преследованиях, в лагерях или таборах. В Великой Польше в это время у власти находились высокопоставленные лица, которые, хотя и маршировали в случае необходимости вместе с общим ополчением, никогда не занимали командных должностей во время войны. Глубокий мир усыпил воинскую отвагу потомков тех воинов, перед которыми в прежние дни не могли устоять железные легионы рыцарей Креста и обратились в бегство
  их превратили в гражданских лиц, ученых и писателей. Теперь суровая школа Швеции учила их тому, что они забыли.
  Собравшиеся на совет сановники неуверенно смотрели друг на друга, и каждый боялся заговорить первым, ожидая, что скажет “Агамемнон”,
  воевода Познанский, сказал бы я.
  Но сам “Агамемнон” попросту ничего не знал и снова начал свою речь с жалоб на неблагодарность и лень короля, на легкомыслие, с которым вся Великая Польша и они сами были преданы мечу.
  Но каким красноречивым он был, какую величественную фигуру представлял, поистине достойную римского сенатора! Говоря, он держал голову прямо; его темные глаза метали молнии, рот метал молнии; его седая борода дрожала от волнения, когда он описывал грядущие несчастья страны.
  “Ибо от чего страдает отечество, ” сказал он, “ если не от своих сыновей? и мы здесь страдаем в первую очередь. Через наши частные земли, через наше личное состояние, завоеванное заслугами и кровью наших предков, будут продвигаться ноги тех врагов, которые сейчас, подобно шторму, надвигаются с моря.
  И почему мы страдаем? Для чего они заберут наши стада, растопчут наши урожаи, сожгут наши деревни, построенные нашим трудом? Причинили ли мы зло Радзеевскому, который, несправедливо осужденный, преследуемый как преступник, был вынужден искать защиты у незнакомцев? Нет! Настаиваем ли мы на том, чтобы этот пустой титул "король Швеции", который уже стоил столькой крови, остался за подписью нашего Яна Казимира? Нет! Две войны полыхают надвое
  границы; нужно ли было вызывать третьего? Кто был виноват, пусть Бог, пусть страна рассудит его! Мы умываем руки, ибо мы невиновны в крови, которая будет пролита”.
  И, таким образом, воевода продолжал греметь дальше; но когда дело дошло до рассматриваемого вопроса, он не смог дать желаемого совета.
  Затем они послали за капитанами, возглавлявшими сухопутную пехоту, и особенно за Владиславом Скорашевским, который был не только знаменитым и несравненным рыцарем, но и старым, опытным солдатом, знавшим войну так же хорошо, как Молитву Господню. На самом деле подлинные лидеры часто прислушивались к его советам; тем более нетерпеливо они искали их сейчас.
  Пан Скорашевский посоветовал тогда разбить три лагеря — в Пиле, Велюнии и Уисце — так близко друг от друга, чтобы во время атаки они могли оказывать взаимную помощь, и, кроме того, покрыть траншеями весь берег реки, занятый полукругом лагерей, которые должны были контролировать переправу.
  “Когда мы узнаем, - сказал Скорашевский, - место, где враг попытается переправиться, мы объединим все три лагеря и окажем ему должное сопротивление. Но я, с разрешения ваших великих и могущественных светлостей, отправлюсь с небольшим отрядом в Чаплинко. Это проигранная позиция, и со временем я
  я отступлю оттуда; но там я сначала узнаю о противнике, а затем сообщу вашим великим, могущественным силам”.
  Все согласились с этим советом, и люди в лагере начали передвигаться несколько оживленнее. Наконец знать собралась числом в пятнадцать тысяч человек. Сухопутная пехота вырыла траншеи протяженностью в шесть миль.
  Уйсце, главную позицию, занимал познанский воевода и его люди. Часть рыцарей осталась в Велюнии, часть - в Пиле, а Владислав Скорашевский отправился в Чаплинко наблюдать за противником.
  Начался июль; все дни были ясными и жаркими. Солнце палило на равнинах так неистово, что знать пряталась в лесах между деревьями, в тени которых некоторые из них отдавали приказы разбивать свои палатки. Там также устраивались шумные пиршества; и еще больший шум поднимали слуги, особенно во время мытья и поения лошадей, которых в количестве нескольких тысяч сразу трижды в день перегоняли в Нотец и Берду, ссорясь и сражаясь за лучший подход к берегу. Но вначале в лагере царил хороший дух; только сам познанский воевода действовал скорее для того, чтобы ослабить его.
  Если бы Виттемберг пришел в первых числах июля, вполне вероятно, что он встретил бы могучее сопротивление, которое по мере того, как люди разогревались до битвы, могло перерасти в непобедимую ярость, примеры которой часто имелись. Ибо в жилах этих людей все еще текла рыцарская кровь, хотя они и отвыкли от войны.
  Кто знает, не превратил ли другой Ереми Вишневецкий Уйсце в другого Збаража и не описал ли в тех окопах новую блестящую карьеру рыцаря? К несчастью, познанский воевода был человеком, который умел только писать; он ничего не знал о войне.
  Виттемберг, лидер, знающий толк не только в войне, но и в людях, не спешил, возможно, нарочно. Многолетний опыт научил его, что новобранец наиболее опасен в первые минуты энтузиазма и что часто ему не хватает не храбрости, а солдатской выносливости, которую может развить только практика. Не раз новые солдаты обрушивались, как буря, на самые старые полки и проходили по их трупам. Это железо, которое, пока оно горячее, дрожит, живет, разбрасывает искры, горит, разрушает, но которое, когда остывает, превращается всего лишь в безжизненный комок.
  Фактически, когда прошла неделя, наступила вторая, третья, долгое бездействие начало тяготить ополчение. Жара с каждым днем становилась все сильнее. Дворяне не хотели ехать на учения и оправдывались тем, что их лошади, измученные мухами, не будут стоять в строю, а что касается болотистых мест, то они не смогут защититься от комаров. Слуги затевали все новые и новые ссоры из-за тенистых мест, из-за чего их хозяева бились на саблях. Тот или иной человек, возвращаясь вечером домой с воды, отъезжал в сторону от лагеря, чтобы больше не возвращаться.
  Злой пример свыше тоже был не лишним. Пан Скорашевский уведомил Чаплинко, что шведы недалеко, когда на военном совете Зигмунт Грудзинский получил отпуск домой; на этом отпуске очень настаивал его дядя Андрей Грудзинский, воевода Калиска. “Я должен сложить здесь свою голову и свою жизнь, - сказал он. - пусть мой племянник унаследует после меня мою память и славу, чтобы мои заслуги не пропали даром”.
  Затем он проникся нежностью к молодости и невинности своего племянника, похвалив щедрость, с которой тот снабдил сотню отборных солдат; и военный совет удовлетворил просьбу дяди.
  Утром 16 июля Зигмунт с несколькими слугами открыто покинул лагерь и отправился домой, почти накануне осады и битвы. Толпы знати проводили его под насмешливые крики на некоторое расстояние за пределы лагеря.
  Остройка возглавлял отряд и крикнул издалека вслед уходящим:
  “Достойный пан Зигмунт, я даю тебе щит и третье имя, которого ты заслуживаешь!"[13]
  “Виват Деест-Грудзински!”
  “ Но не плачь о своем дяде,” продолжал Остройка. - Он презирает шведов так же сильно, как и ты; и стоит им только показаться, как он наверняка повернется к ним спиной.
  Кровь бросилась молодому магнату в лицо, но он притворился, что не слышит оскорблений. Однако он пришпорил своего коня и расталкивал толпу, чтобы как можно скорее оказаться подальше от лагеря и своих преследователей, которые в конце концов, не обращая внимания на происхождение и достоинство уезжающего, начали бросать в него комьями земли и кричать:
  “Вот груда, Грудзинский![14] Ты заяц, ты трус!”
  Они подняли такой шум, что познанский воевода поспешил с несколькими капитанами успокоить их и объяснить, что Грудзинский взял отпуск всего на неделю по очень срочным делам.
  Тем не менее дурной пример возымел свое действие; и в тот же день нашлось несколько сотен дворян, которые не хотели быть хуже Грудзинского, хотя и ускользнули с меньшей помощью и более тихо. Станислав Скшетуский, капитан из Калиска и двоюродный брат знаменитого Яна из Збаража, рвал волосы на голове, ибо его сухопутная пехота, следуя примеру ”офицеров", начала дезертировать из лагеря. Был проведен новый военный совет, в котором толпы знати категорически отказались принимать участие. Последовала бурная ночь, полная криков и ссор. Они подозревали друг друга в намерении дезертировать.
  Крики “Либо все, либо ничего!” передавались из уст в уста.
  Каждую минуту раздавались сообщения о том, что воеводы уезжают, и поднялся такой шум, что воеводам пришлось несколько раз показываться возбужденной толпе. Еще до рассвета несколько тысяч человек были на конях. Но познанский воевода скакал между рядами с непокрытой головой, как римский сенатор, и время от времени повторял великие слова:
  “Достойные джентльмены, я с вами, чтобы жить и умереть”.
  В некоторых местах его встречали возгласами "виват", в других гремели насмешливые крики. Как только он успокоил толпу, он вернулся в совет усталым, охрипшим, увлеченным величием собственных слов и убежденным, что в ту ночь оказал неоценимую услугу своей стране.
  Но на совете у него было меньше слов на устах, он крутил бороду и от отчаяния дергал себя за макушку, повторяя: —
  “Дайте совет, если можете; я умываю руки относительно будущего, ибо с такими солдатами невозможно обороняться”.
  “ Светлейший великий могучий воевода, ” ответил Станислав Скшетуский, “ враг разгонит это смятение и смуту. Только пусть стреляют пушки, только пусть дело дойдет до обороны, до осады, до этих самых дворян, защищающих своих
  люди должны служить на крепостных валах, а не нарушать порядок в лагере. Так случалось не раз.”
  “ Чем мы можем защититься? У нас нет пушек, ничего, кроме салютующих орудий, из которых можно стрелять во время пира.
  - В Збараже у Хмельницкого было семьдесят пушек, а у князя Ереми всего несколько восьмифунтовых пушек и мортир.
  — Но у него была армия, а не ополчение, - его собственные эскадроны, прославленные на весь мир, а не деревенская знать, только что закончившая стрижку овец.
  “Пошлите за паном Скорашевским”, - сказал кастелян Познани. “Назначьте его комендантом лагеря. Он находится в мире со знатью и сможет поддерживать в них порядок.
  “ Пошлите за Скорашевским. Почему он должен быть в Драгиме или Чаплинко?
  - повторил Ендрей Грудзинский, воевода Калиска.
  “Да, это лучший совет!” - закричали другие голоса.
  За Скорашевским был отправлен курьер. Никаких других решений на совете принято не было, но они много говорили и жаловались на короля, королеву, нехватку войск и небрежность.
  Следующее утро не принесло ни облегчения, ни успокоения духа. Беспорядок стал еще больше. Некоторые распространяли сообщения о том, что диссиденты, а именно кальвинисты, благосклонны к шведам и готовы при первом удобном случае перейти на сторону врага. Более того, ни пан Шлихтынг, ни Эдмунд и Яцек Курнатовские, тоже кальвинисты, но искренне преданные стране, не опровергли эту новость. Кроме того, они дали окончательное доказательство того, что диссиденты образовали отдельный кружок и советовались друг с другом под руководством известного нарушителя спокойствия и жестокого человека. Пан Рей, который в юности служил в Германии добровольцем на стороне лютеран, был большим другом шведов. Едва это подозрение распространилось среди знати, как сверкнуло несколько тысяч сабель, и в лагере поднялась настоящая буря.
  “Давайте накажем предателей, покараем змей, готовых укусить грудь своей матери!” - воскликнули вельможи.
  “Дайте им пройти сюда!”
  “ Разрежьте их на куски! Измена наиболее заразна, достойные джентльмены. Вырвите моллюска, или мы все погибнем!
  Воеводам и капитанам снова пришлось их усмирять, но на этот раз это было труднее, чем накануне. Кроме того, они сами были убеждены, что Рей был готов предать свою страну самым открытым образом, потому что он был человеком, полностью чужеземным, и, кроме его языка, в нем не было ничего польского. Поэтому было решено выслать его из лагеря, что сразу же несколько успокоило разъяренную толпу. Крики продолжали раздаваться еще долгое время:
  “ Давайте их сюда! Измена, измена!
  Наконец-то в лагере воцарилось чудесное душевное равновесие. Одни пали духом и погрузились в печаль; другие шли молча, неуверенными шагами вдоль крепостных валов, бросая робкие и мрачные взгляды на равнины, по которым должен был приближаться враг, или передавали шепотом все худшие и худшие новости. Другими овладела какая-то отчаянная, безумная радость и готовность к смерти. Вследствие этой готовности они устраивали пиры и попойки, чтобы провести последние дни жизни в ликовании. Некоторые думали о спасении своих душ и проводили ночи в молитвах. Но во всей этой толпе людей никто не думал о победе, как будто это было совершенно
  вне пределов досягаемости. По-прежнему у врага не было превосходящих сил; у них было больше пушек, лучше обученные войска и лидер, который понимал толк в войне.
  И в то время как таким образом с одной стороны польский лагерь бурлил, кричал и пировал, поднимаясь с ревом, а затем затихая, подобно морю, охваченному ураганом, в то время как всеобщее ополчение проводило диеты, как во время избрания короля, с другой стороны, по широким зеленым лугам Одера спокойно продвигались вперед шведские легионы.
  Впереди маршировала бригада королевской гвардии во главе с Бенедиктом Хорном, ужасным солдатом, чье имя со страхом повторяли в Германии. Солдаты были отборными людьми, крупными, в высоких шлемах с ободками, закрывающими уши, в желтых кожаных камзолах, вооруженными рапирами и мушкетами; хладнокровные и постоянные в бою, готовые по любому приказу вождя.
  Карл Шеддинг, немец, возглавлял Западно-готландскую бригаду, сформированную из двух полков пехоты и одного полка тяжелой кавалерии, одетых в доспехи без наплечников. У половины пехотинцев были мушкеты, у остальных - копья. В начале сражения мушкетеры стояли впереди, но в случае атаки кавалерии они становились позади копейщиков, которые, уперев каждый острие своего копья в землю, удерживали острие от атакующих лошадей. В битве во времена Сигизмунда III. один эскадрон гусар разнес на куски саблями и копытами ту самую Западно-готландскую бригаду, в которой в настоящее время служили в основном немцы.
  Обе бригады Смоланда возглавлял Ирвин по прозвищу Безрукий, поскольку он потерял правую руку, защищая свой флаг; но чтобы восполнить эту потерю, он обладал такой силой левой руки, что одним ударом мог срубить голову лошади. Он был мрачным воином, любящим сражения и кровопролитие в одиночку, суровым к себе и к солдатам. В то время как другие капитаны в постоянных войнах воспитывали в себе приверженцев ремесла и любили войну ради нее самой, он оставался тем же фанатиком и, убивая людей, пел псалмы Господу.
  Бригада Вестерманландии маршировала под командованием Дракенборга; и бригада Хельсингера, сформированная из прославленных на весь мир снайперов под командованием Густава Оксеншерна, родственника знаменитого канцлера, — молодого солдата, подававшего большие надежды. Ферсен командовал Восточно-Готландской бригадой; бригадами Нерика и Верланда командовал сам Виттемберг, который в то же время был верховным главнокомандующим всей армией.
  Семьдесят две пушки пробивали борозды на влажных лугах; солдат было семнадцать тысяч, свирепых грабителей со всей Германии, и в бою они были так метки, особенно пехота, что французская королевская гвардия едва ли могла сравниться с ними. За полками следовали повозки и палатки. Полки маршировали в линию, готовые в любой момент к битве. Лес копий ощетинился над массой голов, шлемов и шляп; и посреди этого леса тянулись к границе Польши большие синие знамена с белыми крестами в центре. С каждым днем расстояние между двумя армиями сокращалось.
  Наконец, 27 июля в лесу у деревни Генрихсдорф шведские легионы впервые увидели пограничный столб Польши. При виде этого вся армия издала могучий клич; загремели трубы и барабаны, и все знамена были развернуты. Виттемберг выехал на фронт в сопровождении блестящего штаба, и все полки прошли перед ним, выставляя оружие, — кавалерия с обнаженными рапирами, пушки с зажженными спичками. Был полдень; погода стояла великолепная. Лесной ветерок доносил запах смолы.
  Серая дорога, залитая лучами солнца, — дорога, по которой прошли шведские полки, — изгибаясь из Хайнрихсдорфского леса, терялась на горизонте. Когда марширующие по нему войска наконец миновали лес, их взорам открылась радостная земля, улыбающаяся, сияющая желтыми полями всевозможных злаков, местами усеянная дубовыми рощами, местами зелеными лугами. Тут и там из групп деревьев, за дубовыми рощами и вдалеке поднимались к небу струйки дыма; на траве паслись стада. Там, где на широко раскинувшихся лугах поблескивала вода, на досуге прогуливались аисты.
  Некое спокойствие и сладость разливались повсюду по этой земле, текущей молоком и медом, и, казалось, она все шире и шире раскрывала свои объятия перед армией, как будто приветствовала не захватчиков, а гостей, пришедших с Богом.
  При этом зрелище новый крик вырвался из груди всех солдат, особенно шведов по крови, которые привыкли к голой, бедной, дикой природе своей родной земли. Сердца грабящих и нуждающихся людей воспылали желанием собрать те сокровища, которые предстали перед их глазами. Энтузиазм охватил ряды.
  Но солдаты, закаленные в огне Тридцатилетней войны, ожидали, что это дастся им нелегко, ибо та зерновая земля была населена многочисленным и рыцарственным народом, который знал, как ее защитить. В Швеции все еще была жива память об ужасном поражении при Кирхгольме, когда три тысячи кавалеристов под командованием Ходкевича обратили в пыль восемнадцать тысяч лучших войск Швеции. В коттеджах Западного Готланда, Смоланда или Делакарлии рассказывали истории об этих крылатых рыцарях, как о великанах из саги.
  Еще свежее было воспоминание о битвах времен Густава Адольфа, поскольку еще не вымерли воины, принимавшие в них участие.
  Но этот скандинавский орел, прежде чем дважды пролететь через всю Германию, сломал свои когти о легионы Конецпольского.
  Поэтому к радости присоединился в сердцах шведов определенный страх, от которого не был свободен сам верховный вождь, Виттемберг.
  Он смотрел на проходящие полки пехоты и кавалерии взглядом, которым пастух смотрит на свое стадо; затем повернулся к стоявшему сзади мужчине в шляпе с пером и светлом парике, ниспадавшем на плечи.
  “Ваша светлость уверяет меня, - сказал он, - что с этими силами возможно разбить армию, оккупировавшую Уисце?”
  Мужчина в светлом парике улыбнулся и ответил: “Ваша светлость может полностью положиться на мои слова, за которые я готов поручиться головой. Если бы в Устье были регулярные войска и кто-нибудь из гетманов, я бы сначала посоветовал не спешить, а подождать, пока его королевская светлость не придет со всей армией; но против всеобщего ополчения и этих господ Великой Польши наших сил будет более чем достаточно”.
  - Но разве к ним не прибыло подкрепление?
  “Подкрепление не прибыло по двум причинам: во—первых, потому что все регулярные войска, которых здесь немного, заняты в Литве и на Украине; во-вторых, потому что в Варшаве ни король Ян Казимир, ни канцлер, ни сенат до сих пор не верят, что его королевское величество Карл Густав действительно начал войну, несмотря на перемирие, и несмотря на последние посольства, и его готовность к компромиссу. Они уверены, что мир будет заключен в последний час, — ха, ха!”
  Тут человек, стоявший сзади, снял шляпу, вытер пот с красного лица и добавил: “Трубецкой и Долгорукий в Литве, Хмельницкий на Украине,
  и мы вступаем в Великую Польшу, — смотрите, к чему привело правительство Яна Казимира”.
  Виттемберг посмотрел на него с удивлением и спросил: “Но, ваша светлость, вас радует эта мысль?”
  - Я радуюсь этой мысли, ибо моя вина и моя невиновность будут отомщены; и, кроме того, я вижу, как на ладони, что сабля вашей светлости и мои советы возложат эту новую и самую прекрасную корону в мире на голову Карла Густава.
  Виттемберг устремил взгляд вдаль, обвел им дубравы, луга, хлебные поля и через некоторое время сказал: “Верно, это прекрасная и плодородная страна. Ваша светлость может быть уверена, что после войны король не отдаст пост канцлера никому другому, кроме вас.
  Человек, шедший сзади, во второй раз снял фуражку. “А я, со своей стороны, не желаю иметь никакого другого господа”, - добавил он, поднимая глаза к небу.
  Небеса были ясны и справедливы; ни одна молния не ударила и не обратила в прах предателя, который спас свою страну, стонущую уже от двух войн и
  истощенный, перед мощью врага на этом рубеже.
  Человеком, беседовавшим с Виттембергом, был Иероним Кайлзеевски, бывший заместитель королевского канцлера, ныне проданный Швеции во враждебное отношение к своей стране.
  Некоторое время они стояли молча. Тем временем две последние бригады, из Нерика и Вермланда, перешли границу; вслед за ними другие начали подтягивать пушки; трубы все еще играли не переставая; рев и грохот барабанов заглушали топот солдат и наполняли лес зловещим эхом. Наконец двинулся и штаб. Радзеевский ехал рядом с Виттембергом.
  “Оксеншерна нигде не видно”, - сказал Виттемберг. “Я боюсь, что с ним что-то случилось. Я не знаю, разумно ли было посылать его трубачом с письмами в Уистси”.
  “Это было мудро, - ответил Радзеевский, - потому что он посмотрит на лагерь, увидит лидеров и узнает, что они там думают; а этого не смог бы сделать ни один сторонник лагеря”.
  - А если они узнают его? - спросил я.
  “Только Рей знает его, и он наш. Кроме того, даже если они узнают его, они не причинят ему вреда, но дадут ему припасов на дорогу и вознаградят. Я знаю поляков, и я знаю, что они готовы на все, лишь бы показать себя вежливыми людьми перед незнакомцами. Все наши усилия направлены на то, чтобы заслужить похвалу незнакомцев. Ваша светлость может быть спокойна за Оксеншерна, ибо волос не упадет с его головы. Он не пришел, потому что для его возвращения еще слишком рано ”.
  - И ваша светлость думает, что наши письма возымеют какой-нибудь эффект?
  Радзеевский рассмеялся. “Если ваша светлость позволит, я предсказаю, что произойдет. Познанский воевода - утонченный и образованный человек, поэтому он ответит нам очень вежливо и очень милостиво; но поскольку он любит сойти за римлянина, его ответ будет ужасно римским. Для начала он скажет, что предпочел бы пролить последнюю каплю своей крови, чем сдаться, что смерть лучше бесчестья, и любовь, которую он питает к своей стране, побуждает его пасть за нее на границе”.
  Радзеевский рассмеялся еще громче. Суровое лицо Виттемберга тоже просветлело.
  “Ваша светлость не думает, что он будет готов действовать так, как пишет?” - спросил Виттемберг.
  “Он?” - переспросил Радзеевский. “Это правда, что он питает любовь к своей стране, но чернилами; и это не слишком крепкая пища. На самом деле его любовь более скудна, чем любовь его шута, который помогает ему составлять рифмы. Я уверен, что после этого римского ответа последуют добрые пожелания здоровья, успехов, предложения услуг и, наконец, просьба пощадить его имущество и имущество его родственников, за что опять же он и все его родственники будут благодарны”.
  - И каков же, наконец, будет результат наших писем?
  “Мужество другой стороны ослабеет до последней степени, сенаторы начнут вести с нами переговоры, и мы оккупируем всю Великую Польшу, возможно, после нескольких выстрелов в воздух”.
  “О, если бы ваша светлость были истинными пророками!”
  Я уверен, что все будет так, как я говорю, потому что я знаю этих людей. У меня есть друзья и единомышленники по всей стране, и я знаю, с чего начать. И что я
  я ни о чем не буду пренебрегать, чему способствуют обида, которую я терплю от Ван Казимира, и моя любовь к Карлу Густаву. В настоящее время наши люди больше заботятся о своей собственной судьбе, чем о целостности Содружества.
  Все те земли, по которым мы сейчас двинемся, являются владениями Опалинских, Чарнковских, Грудзинских; и поскольку они лично находятся в Уисце, они будут более мягкими в переговорах. Что касается дворян, то, если только им будет гарантирована свобода ведения диспутов на сеймах, они последуют за воеводами”.
  “Благодаря знанию страны и народа ваша светлость оказывает королю беспримерную услугу, которая не может остаться без столь же достойной награды. Поэтому из того, что вы сказали, я делаю вывод, что могу считать эту землю нашей ”.
  “Вы можете, ваша светлость, вы можете, вы можете”, - поспешно повторил Радзеевский несколько раз.
  - Поэтому я занимаю это место от имени его королевской милости Карла Густава“,
  - торжественно ответил Виттемберг.
  В то время, как шведские войска, таким образом, начинали продвигаться за Генрихсдорф по земле Великой Польши, и даже раньше, поскольку это было 18 июля,
  Шведский трубач прибыл в польский лагерь с письмами от Радзеевского и Виттемберга к воеводам.
  Сам Владислав Скорашевский проводил трубача к познанскому воеводе, и дворяне генерального ополчения с любопытством взирали на
  “первый швед”, поражаясь его доблестной осанке, мужественному лицу, светлым усам, кончики которых зачесаны вверх широкой щеткой, и его поистине благородному виду. Толпы провожали его к воеводе; знакомые окликали друг друга, указывая на него пальцами, немного посмеивались над его сапогами с огромными круглыми голенищами и длинной прямой рапирой, которую они называли косой, висевшей на поясе, богато отделанном серебром. Швед также бросал любопытные взгляды из-под своей широкополой шляпы, словно желая осмотреть лагерь и оценить силы, а затем несколько раз оглядел толпу знати, чьи восточные костюмы были ему явно в новинку. Наконец его привели к воеводе, вокруг которого сгруппировались все высокопоставленные лица лагеря.
  Письма были немедленно зачитаны, и состоялся совет. Воевода отдал трубача своим слугам, чтобы те развлеклись по-солдатски; дворяне забрали его у слуг и, удивляясь этому человеку как диковинке, начали пить с ним за жизнь и смерть.
  Пан Скорашевский посмотрел на шведа не менее внимательно, но, поскольку он подозревал, что это какой-то переодетый офицер, он действительно пошел сообщить об этом
  идея вечером к воеводе. Последний, однако, сказал, что все едино, и не разрешил его арестовать.
  “ Будь он хоть самим Виттенбергом, он прибыл сюда в качестве посланника и должен уйти невредимым. Кроме того, я приказываю тебе дать ему десять дукатов на дорогу.
  Трубач тем временем разговаривал на ломаном немецком языке с теми дворянами, которые благодаря общению с прусскими городами понимали этот язык.
  Он рассказал им о победах, одержанных Виттембергом в различных землях, о войсках, идущих на Уистзи, и особенно о пушках доселе неизвестной дальнобойности, которым невозможно было противостоять. Знать была встревожена этим, и по лагерю начало распространяться немалое количество преувеличенных слухов.
  В ту ночь в Уисце почти никто не спал. Около полуночи пришли те люди, которые до сих пор стояли отдельными лагерями в Пиле и Велюне. Сановники обсуждали свой ответ на письма до рассвета, а дворяне коротали время за рассказами о могуществе шведов.
  С каким-то лихорадочным любопытством они расспрашивали трубача о предводителях армии, оружии, способах ведения боя; и каждый его ответ передавался из уст в уста. Близость шведских легионов придавала сил
  необычный интерес ко всем деталям, которые не носили утешительного характера.
  На рассвете прибыл Станислав Скшетуский с известием, что шведы прибыли в Валч, расположенный в дневном переходе от польского лагеря. Сразу поднялся ужасный шум; большинство лошадей со слугами были на пастбище на лугу. За ними послали со всей поспешностью. Округа сели на коней и сформировали эскадроны. Момент перед битвой был для необученного солдата самым страшным; поэтому, прежде чем капитаны смогли ввести какую-либо систему, там долгое время царил отчаянный беспорядок.
  Не было слышно ни команд, ни труб; только голоса, кричавшие со всех сторон: “Ян! Петр! Онуфрий! Сюда! Я хочу, чтобы тебя убили!
  Приведите лошадей! Где мои люди? Ян! Петр! Если бы в этот момент раздался хоть один пушечный выстрел, беспорядок легко мог перерасти в панику.
  Постепенно, однако, районы были расставлены по порядку. Врожденная способность дворян к войне компенсировала недостаток опыта, и около полудня лагерь приобрел достаточно внушительный вид. Пехота стояла на крепостных валах, выглядя как цветы в своих разноцветных мундирах, от зажженных спичек поднимался дым, а за крепостными валами под прикрытием орудий луга и равнина кишели окружными кавалерийскими эскадронами, выстроившимися в линию на крепких лошадях, чье ржание
  вызвал эхо в окрестных лесах и наполнил все сердца воинским пылом.
  Тем временем воевода Познани отослал трубача с ответом на письмо, более или менее соответствовавшим предсказаниям Радзеевского, следовательно, одновременно вежливым и римским; затем он решил послать отряд на северный берег Нотца, чтобы захватить у врага осведомителя.
  Петр Опалинский, воевода Подлясья, двоюродный брат воеводы Познанского, должен был лично отправиться с отрядом вместе со своими собственными драгунами, сто пятьдесят человек которых он привел в Устье; и, кроме того, капитанам Скорашевскому и Скшетускому было поручено набрать добровольцев из дворян для всеобщего ополчения, чтобы они также могли посмотреть в глаза врагу.
  Оба ехали впереди строя, радуя глаз манерами и осанкой: пан Станислав черный, как жук, как и все Скшетуски, с мужественным лицом, суровым и украшенным длинным покатым шрамом, оставшимся от удара мечом, с черной, как вороново крыло, бородой, развеваемой ветром; пан Владислав дородный, с длинными светлыми усами, открытой нижней губой и глазами с красными веками, кроткими и честными, меньше всего напоминающими Марса, — но, тем не менее, настоящий солдат духом, радующийся быть в огне, как саламандра, рыцарь, знающий войну как свои десять пальцев и обладающий несравненной отвагой. Оба, скакавшие перед шеренгой, вытянувшейся в длинную шеренгу, повторяли от мгновения к мгновению:
  “ Итак, милостивые господа, кто пойдет добровольцем против шведов? Кто хочет понюхать пороху? Что ж, любезные джентльмены, вызывайтесь!”
  И так они продолжали довольно долго, но безрезультатно, потому что ни один человек не вышел вперед из рядов. Один посмотрел на другого. Были те, кто хотел уехать и не боялся шведов, но нерешительность сдерживала их.
  Не один из них толкал локтем своего соседа и говорил: “Иди ты, а потом уйду я”.
  Капитаны теряли терпение, пока внезапно, когда они подъехали к району Гнезно, некий человек, одетый во все разноцветное, не выскочил вперед на обруче, но не из строя, а из—за строя, и крикнул:
  “Милостивые господа ополченцы, я буду добровольцем, а вы - шутами!”
  “ Острожка! Острожка! ” закричали вельможи.
  “Я такой же благородный человек, как и любой из вас!” - ответил шут.
  “ Тьфу! к сотне чертей! ” воскликнул пан Росинский, заместитель судьи. “ Хватит шуток! Я пойду”.
  “И я! и я!” - закричали многочисленные голоса.
  “Однажды моя мать родила меня, однажды для меня это смерть!”
  “Настолько хорош, насколько ты сможешь быть найден!”
  “Свобода каждому. Пусть никто здесь не превозносит себя над другими”.
  И как раньше никто не выступал, так теперь дворяне начали выбегать со всех сторон, пришпоривая своих лошадей, споря друг с другом и сражаясь за продвижение вперед. В мгновение ока там было пятьсот всадников, и они все еще выезжали из рядов. Пан Скорашевский рассмеялся своим честным, открытым смехом.
  “ Хватит, достойные джентльмены, хватит! Мы не можем уйти все.
  Затем два капитана построили людей по порядку и двинулись в путь.
  Воевода Подлясья присоединился к всадникам, когда они выезжали из лагеря. Их было видно как на ладони, пересекающих Нотеты; после этого они некоторое время поблескивали на изгибах дороги, затем исчезли из виду.
  По истечении получаса познанский воевода приказал войскам разойтись по палаткам, поскольку видел, что удержать их в строю невозможно, когда враг находится еще в дневном переходе. Однако были выставлены многочисленные пикеты; не разрешалось выгонять лошадей на пастбище, и был отдан приказ, чтобы при первом негромком звуке трубы через рупор все садились на коней и были готовы.
  Ожиданию и неуверенности пришел конец, ссоры и раздоры прекратились сразу, ибо близость врага подняла их мужество, как и предсказывал пан Скшетуский. Первое успешное сражение могло поднять его действительно очень высоко; и вечером произошло событие, которое казалось счастливым предзнаменованием.
  Солнце как раз садилось, освещая окрестности ослепительным блеском, ослепляя глаза, Нотеты и сосновые леса за ними, когда на другом берегу реки сначала показалось облако пыли, а затем в этом облаке двигались люди. Все живое вышло на крепостной вал посмотреть , что это за гости такие
  были. В этот момент примчался гвардейский драгун из эскадрона пана Грудзинского с известием, что всадники возвращаются.
  “Всадники возвращаются с успехом! Шведы их не съели!” - повторялось из уст в уста.
  Тем временем они в ярких клубах пыли приближались все ближе и ближе, приближаясь медленно; затем они пересекли Нотеты.
  Дворяне, прикрыв глаза руками, смотрели на них, ибо блеск с каждым мгновением становился все ярче, и весь воздух наполнился золотым и пурпурным светом.
  “Hei! вечеринка стала несколько больше, чем когда она выходила ”, - сказал Шлихтынг.
  “Они, должно быть, ведут пленников, потому что Бог мне дорог!” - воскликнул дворянин, явно неуверенный в себе и не верящий своим глазам.
  “Они приводят заключенных! Они приводят заключенных!”
  Теперь они подошли так близко, что можно было разглядеть их лица. Впереди ехал Скорашевский, по обыкновению кивая головой и весело разговаривая со Скшетуским; за ними сильный конный отряд окружали несколько десятков пехотинцев в круглых шляпах. На самом деле это были шведские пленники.
  При этом зрелище дворяне не могли сдержаться и выбежали вперед с криками: “Виват Скорашевский! Виват Скшетуский!”
  Группу сразу же окружила плотная толпа. Одни смотрели на пленных; другие спрашивали: “Как прошло дело?”, третьи угрожали шведам.
  “А-ху! Ну вот, молодцы, собаки! Вы хотели воевать с поляками?
  Теперь у вас есть Шесты!”
  “ Давай их сюда! Режь их на сабли, делай из них фарш!
  “ Ха, широкие штаны! ты пробовал польские сабли?
  “Милостивые господа, не кричите, как маленькие мальчики, а то пленные подумают, что это ваша первая война”, - сказал Скорашевский. - “Брать пленных во время войны - обычное дело”.
  Добровольцы, принадлежавшие к партии, с гордостью смотрели на дворян, которые засыпали их вопросами: “Как это было? Они легко сдались? Вам пришлось попотеть над ними? Они хорошо сражаются?”
  “Они хорошие ребята, — сказал Росинский, - они хорошо защищались, но они не железные, их режет сабля”.
  - Значит, они не смогли устоять перед тобой, не так ли?
  “Они не смогли устоять перед этим порывом”.
  “Милостивые господа, вы слышите, что говорят, — не удержались они от порыва. Ну и что это значит? Главное - это импульс”.
  “Помните, если только есть импульс!— это лучший метод против шведов”.
  Если бы в тот момент этим дворянам было приказано броситься на врага, несомненно, не было бы недостатка в воодушевлении; но было уже далеко за полночь, когда перед форпостом послышался звук трубы. Прибыл трубач с письмом из Виттемберга, призывающим дворян сдаться.
  Толпа, услышав об этом, хотела разрубить гонца на куски; но воеводы приняли письмо к сведению, хотя содержание его было дерзким.
  Шведский генерал объявил, что Карл Густав направил свои войска своему родственнику Яну Казимиру в качестве подкрепления против казаков, и поэтому народ Великой Польши должен уступить без сопротивления. Пан Грудзинский, прочитав это письмо, не мог сдержать своего негодования и ударил кулаком по столу, но познанский воевода сразу успокоил его вопросом:
  “Вы верите в победу? Сколько дней мы сможем защищаться? Вы хотите взять на себя ответственность за столько благородной крови, которая может быть пролита завтра?
  После долгого обсуждения было решено не отвечать и подождать, что произойдет. Ждать пришлось недолго. В субботу, 24 июля, пикетчики объявили, что вся шведская армия предстала перед Пилой. В лагере было столько же суеты, сколько в улье накануне роения.
  Дворяне вскочили на коней; воеводы заторопились вдоль рядов, отдавая противоречивые приказы, пока Владислав Скорашевский не взял все в свои руки; и когда он установил порядок, он выехал во главе нескольких сотен добровольцев, чтобы попытаться устроить перестрелку за рекой и приучить людей смотреть на врага.
  Кавалерия пошла с ним достаточно охотно, поскольку стычки обычно состояли из схваток, которые вели небольшие группы или поодиночке, а таких схваток дворяне, обученные упражнениям с мечом, нисколько не боялись. Поэтому они вышли за реку и встали перед врагом, который подходил все ближе и ближе и длинной линией чернел на горизонте, как будто роща только что выросла из земли. Полки кавалерии и пехоты развертывались, занимая все больше и больше пространства.
  Дворяне ожидали, что конные стрелки могут броситься на них в любой момент. Пока их не было видно; но на невысоких холмах в нескольких сотнях ярдов от нас остановились небольшие группы, в которых были видны люди и лошади, и они начали разворачиваться на месте. Увидев это, Скорашевский без промедления скомандовал: “налево! в тыл!”
  Но еще не успел зазвучать приказной голос, как над холмами расцвели длинные белые клубы дыма, и как будто какие-то птицы со свистом пролетели мимо знати; затем воздух потряс выстрел, и в тот же миг послышались крики и стоны нескольких раненых.
  “ Стоять! ” крикнул Скорашевский.
  Птицы пролетели мимо во второй и третий раз; снова стоны сопровождали свист. Дворяне не послушались приказа вождя, а отступили с увеличенной скоростью, крича и призывая на помощь небеса.
  Затем отряд в мгновение ока рассыпался по равнине и галопом помчался к лагерю. Скорашевский выругался, но это не помогло.
  Виттемберг, с такой легкостью разогнав стрелков, продвигался дальше, пока, наконец, не оказался перед Уисце, прямо перед окопами, защищаемыми калишской знатью. Заиграли польские пушки, но поначалу со шведской стороны не последовало никакого ответа. Дым тихо рассеивался в чистом воздухе длинными полосами, протянувшимися между армиями, и в промежутках между ними дворяне увидели шведские полки, пехоту и кавалерию, развертывающиеся со страшным хладнокровием, словно уверенные в победе.
  На холмах были установлены пушки, возведены траншеи; одним словом, противник построился, не обращая ни малейшего внимания на ядра, которые, не долетая до них, просто осыпали песком и землей людей, работавших в траншеях.
  Пан Скшетуский снова вывел два эскадрона калишцев, желая смелой атакой сбить шведов с толку. Но они пошли не по своей воле; отряд сразу превратился в беспорядочную толпу, потому что, когда самые смелые гнали своих лошадей вперед, самые трусливые намеренно сдерживали своих. Два кавалерийских полка, посланных Виттембергом, после короткой борьбы прогнали дворян с поля боя и преследовали их до самого лагеря. Наступили сумерки, положившие конец бескровной борьбе.
  Стрельба из пушек продолжалась до ночи, когда стрельба прекратилась; но в польском лагере поднялся такой шум, что его было слышно на другом берегу Нотца. Сначала он возник по той причине, что несколько сотен ополченцев попытались ускользнуть в темноте. Другие, видя это, начали угрожать и задерживать их. Были обнажены сабли. Слова “Или все, или ничего” снова перелетали из уст в уста. В каждый момент казалось наиболее вероятным, что все исчезнет. Против лидеров вспыхнуло сильное недовольство: “Они послали нас с обнаженной грудью против пушек”, - кричали ополченцы.
  В такой же степени они были взбешены против Виттемберга, потому что, не считаясь с обычаями войны, он не послал стрелков против стрелков, а приказал неожиданно открыть по ним огонь из пушек.
  “Каждый сделает для себя то, что лучше, - сказали они, - но у свиного народа есть обычай не встречаться лицом к лицу”. Другие были в откровенном отчаянии.
  “Они выкурят нас из этого места, как барсуков из норы”, - сказали они.
  “Лагерь плохо спланирован, траншеи сделаны плохо, место не приспособлено для обороны”. Время от времени раздавались голоса: “Спасайтесь, братья!” Третьи кричали: “Измена! измена!”
  Это была ужасная ночь: растерянность и расслабленность нарастали с каждым мгновением; никто не слушал команд. Воеводы растерялись и даже не попытались восстановить порядок; и слабоумие всеобщего ополчения было видно так же ясно, как на ладони. Виттемберг мог бы с величайшей легкостью взять лагерь штурмом в ту ночь.
  Наступил рассвет. Забрезжил бледный, облачный день и осветил хаотичное скопление людей, павших духом, скорбящих и, по большей части, пьяных, более готовых к позору, чем к битве. В довершение несчастья шведы переправились через Нотец у Дзембово и окружили польский лагерь.
  На той стороне почти не было траншей, и не было ничего, за чем они могли бы защищаться. Им следовало без промедления воздвигнуть брустверы. Скорашевский и Скшетуский умоляли сделать это, но никто ничего не хотел слушать.
  У лидеров и знати на устах было одно слово: “Вести переговоры!”, люди были отправлены на переговоры. В ответ из шведского лагеря выступил блестящий отряд, во главе которого ехали Радзеевский и генерал Вирц, оба с зелеными ветвями.
  Они поехали к дому, в котором жил познанский воевода; но по дороге Радзеевский остановился в толпе знати, поклонился веткой, шляпой, засмеялся, поприветствовал знакомых и сказал пронзительным голосом:
  “Милостивые господа, дражайшие братья, не тревожьтесь! Мы пришли не как враги. От вас зависит, прольется ли еще капля крови. Если вы хотите вместо тирана, который посягает на ваши свободы, который стремится к абсолютной власти, который довел страну до окончательного разрушения, — если вы хотите, повторяю, хорошего правителя, благородного, воина с такой безграничной славой, что при одном упоминании его имени все враги Речи Посполитой обратятся в бегство, — отдайтесь под защиту светлейшего Карла Густава. Милостивые господа, дорогие братья, смотрите, я приношу вам гарантию всех ваших свобод, вашей вольности, вашей религии. От вас самих зависит ваше спасение. Милостивые господа, светлейший шведский король берется подавить казацкий мятеж, закончить войну в Литве; и только он может это сделать. Сжальтесь над несчастной страной, если у вас нет жалости к самим себе”.
  Тут голос предателя дрогнул, как будто его остановили слезы. Знать слушала с изумлением; тут и там разрозненные голоса кричали: “Виват Радзеевский, наш вице-канцлер!” Он поехал дальше и снова поклонился новой толпе, и снова послышался его трубный голос: “Милостивые господа, дражайшие братья!” И наконец он вместе с Вирцем и всей свитой исчез в доме познанского воеводы.
  Дворяне столпились перед домом так тесно, что можно было бы проехаться верхом по их головам, ибо они чувствовали и понимали, что там, в этом доме, люди решают вопрос не только о них, но и обо всей стране. Вышли слуги воевод, одетые в алые цвета, и стали приглашать на совет более важных особ. Они быстро вошли, и вслед за ними ворвались несколько человек поменьше; но остальные остались у двери, они прижались к окнам, прижали уши даже к стенам.
  В толпе воцарилось глубокое молчание. Те, кто стоял ближе всех к окнам, время от времени слышали доносившиеся из зала пронзительные голоса, как бы эхо ссор и потасовок. Час шел за часом, и совету не было конца.
  Внезапно двери с грохотом распахнулись, и наружу ворвался Владислав Скорашевский. Присутствующие в изумлении отшатнулись. У этого человека, обычно такого спокойного и кроткого, о котором говорили, что раны могут заживать под его рукой, в этот момент было ужасное лицо. Его глаза были красными, взгляд диким, одежда разорвана на груди; обе руки сжимали его
  волосы, и он, как молния, бросился к знати и закричал пронзительным голосом:
  “Измена! убийство! позор! Теперь мы Швеция, а не Польша!”
  Он начал реветь ужасным голосом, с судорожными криками и рвать на себе волосы, как человек, теряющий рассудок. Кругом царила гробовая тишина. Какое-то страшное предчувствие овладело всеми сердцами.
  Скорашевский быстро отскочил, стал бегать среди дворян и кричать голосом величайшего отчаяния: “К оружию, к оружию, кто верит в Бога! К оружию, к оружию!”
  Затем по толпе пробежал какой—то ропот - мимолетный шепот, внезапный и прерывистый, как первые порывы ветра перед бурей. Сердца колебались, умы колебались, и в этом всеобщем смятении чувств трагический голос постоянно взывал: “К оружию, к оружию!”
  Вскоре к нему присоединились еще два голоса — Петра Скорашевского и Станислава Шшетуского. Вслед за ними подбежал Клодзинский, бравый капитан
  район Поспань. Их начал окружать все больший круг знати. Вокруг послышался угрожающий ропот; пламя пробежало по лицам и вырвалось из глаз; зазвенели сабли. Владислав Скорашевский овладел первым транспортом и начал говорить, указывая на дом, в котором проходил совет, —
  “Вы слышите, милостивые господа? Они там продают страну, как Иуды, и позорят ее. Знаете ли вы, что мы больше не принадлежим Польше? Им было недостаточно отдать в руки врага вас всех — лагерь, армию, пушки. Лучше бы они были убиты! Они подтвердили своими собственными подписями и от вашего имени, что мы отрекаемся от наших связей со страной, что мы отрекаемся от нашего короля; что вся земля — города, башни и мы все — навеки будем принадлежать Швеции. То, что армия сдается, случается, но кто имеет право отречься от своей страны и своего короля? Кто имеет право отрывать провинцию, присоединяться к чужакам, переходить на сторону другого народа, отрекаться от своей крови? Милостивые господа, это позор, измена, убийство, отцеубийство! Спасите отечество, братья! Во имя Бога, кто бы ни был благороден, кто бы ни обладал добродетелью, пусть спасет нашу мать. Отдадим наши жизни, прольем нашу кровь! Мы не хотим быть шведами; мы этого не хотим, мы этого не хотим!
  Если бы он никогда не родился, кто бы пощадил его кровь сейчас! Давайте спасем нашу мать!”
  “Измена! ” закричали несколько сотен голосов. “ Измена! Давайте разрежем их на куски”.
  “Присоединяйтесь к нам, кто обладает добродетелью!” - воскликнул Скшетуский.
  “Против шведов до смерти!” - добавил Клодзински.
  И они пошли дальше по лагерю, крича: “Присоединяйтесь к нам! Собирайтесь!
  Это измена!”, а вслед за ними двинулись уже несколько сотен дворян с обнаженными саблями.
  Но огромное большинство оставалось на своих местах; и из тех, кто следовал за некоторыми, видя, что их немного, начали оглядываться по сторонам и останавливаться.
  Тут дверь дома советов распахнулась, и в нем появился познанский воевода пан Опалинский, справа от него генерал Вирц, а слева Радзеевский. После них пришли Андрей Грудзинский, воевода Калиска; Мясковский, кастелян Кривинска; Гембицкий, кастелян Мендзыречки, и Андрей Слупский.
  Пан Опалинский держал в руке пергамент с приложенными печатями; голову он держал прямо, но лицо его было бледным, а взгляд неуверенным, хотя, очевидно, он пытался казаться радостным. Он окинул взглядом толпу, и в
  посреди гробовой тишины заговорил пронзительным, хотя и несколько хрипловатым голосом:
  “Милостивые господа, в этот день мы отдаем себя под защиту светлейшего короля Швеции. Vivat Carolus Gustavus Rex!”
  Ответом воеводе было молчание; вдруг прогремел чей-то громкий голос:
  -Наложитьвето!
  Воевода повернул глаза в направлении голоса и сказал: “Это не провинциальный сейм, поэтому право вето не действует. И тот, кто желает наложить вето, пусть идет против шведских пушек, направленных против нас, которые за один час могли бы превратить этот лагерь в груду развалин”.
  Затем он замолчал и через некоторое время спросил: “Кто сказал ”Вето"?"
  Никто не ответил.
  Воевода снова возвысил голос и начал еще более решительно: “Все свободы дворян и духовенства будут сохранены; налоги не будут увеличены и будут собираться таким же образом, как до сих пор; никто не пострадает от обид или грабежа. Армии его королевского Величества не имеют права посягать на собственность дворян или на другие поборы, за исключением тех, которые предусмотрены квотой польских эскадронов”.
  Тут он замолчал и услышал тревожный ропот знати, как будто они хотели понять, что он имеет в виду; затем он поманил их рукой.
  “Кроме того, у нас есть слово и обещание генерала Вирца, данные от имени его королевского Величества, что, если вся страна последует нашему спасительному примеру, шведские армии незамедлительно двинутся в Литву и на Украину и не прекратят войну до тех пор, пока не будут отвоеваны все земли и все крепости Речи Посполитой. Vivat Carolus Gustavus Rex!”
  “Виват Карлу Густаву Рексу!” - закричали сотни голосов. “Виват Карл Густавус Рекс!” - еще громче прогремело по всему лагерю.
  Здесь, на глазах у всех, познанский воевода повернулся к Радзеевскому и сердечно обнял его; затем он обнял Вирца; затем все бросились обнимать друг друга. Знать последовала примеру высокопоставленных лиц, и радость стала всеобщей. Они произносили "виват" так громко, что эхо отдавалось
  прогремело на весь регион. Но познанский воевода все же попросил возлюбленное братство о минуте тишины и сказал сердечным тоном:
  “Милостивые господа! Генерал Виттемберг приглашает нас сегодня на пир в свой лагерь, чтобы за кубками был заключен братский союз с мужественным народом”.
  “Vivat Wittemberg! vivat! vivat! vivat!”
  “А после этого, милостивые господа, - добавил воевода, - разойдемся по домам и с божьей помощью начнем жатву с мыслью, что в этот день мы спасли отечество”.
  “Грядущие века воздадут нам по справедливости”, - сказал Радзеевский.
  “ Аминь! ” закончил воевода Познанский.
  Тем временем он увидел, что глаза многих дворян пристально смотрят на что-то у него над головой. Он обернулся и увидел своего собственного шута, который, держась одной рукой за косяк над дверью, писал углем на стене дома советов над дверью: “Мене Текель-Перес".[15]
  В мире небеса были затянуты облаками, и надвигалась буря.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XII.
  В Луковском уезде, на краю Подлясья, стояла деревня Бужец, принадлежавшая Скшетуским. В саду между особняком и прудом на скамейке сидел старик, а у его ног сидели два маленьких мальчика,
  — одному пять, другому четыре года, — смуглые и загорелые, как цыганки, но румяные и здоровые. Старик, все еще свежий, казался крепким, как зубр.
  Возраст не согнул его широкие плечи; его глаза — или, скорее, сам глаз, потому что один из них был покрыт катарактой, — лучились здоровьем и добродушием; у него была седая борода, но выражение силы и румяное лицо, украшенное на лбу широким шрамом, сквозь который виднелась кость черепа.
  Маленькие мальчики, держась за ремешки его сапога, тянули его в разные стороны; но он смотрел на пруд, поблескивающий в лучах солнца, — на пруд, в котором часто всплывала рыба, нарушая гладкую поверхность воды.
  “Рыбы танцуют”, - пробормотал он себе под нос. “Не бойся, ты будешь танцевать еще лучше, когда шлюз будет открыт или когда повар будет царапать тебя ножом”. Затем он повернулся к маленьким мальчикам: “Отойдите от моей ножки, потому что, когда я поймаю одно из ваших ушей, я оторву его. Прямо как бешеный конь -
  мухи! Иди катай мячи по траве и оставь меня в покое! Я не удивляюсь Лонгинеку, потому что он молод; но Яремка к этому времени должен был бы набраться здравого смысла.
  Ах, мучения! Я возьму одного из вас и брошу в пруд”.
  Но было ясно, что старик был в ужасном подчинении у мальчиков, потому что ни те, ни другие нисколько не испугались его угроз; напротив, Яремка-старший стал еще сильнее натягивать голенище сапога, упираясь ногами и повторяя: —
  “О, дедушка, будь Богуном и укради Лонгинека”.
  “Убирайся, жук, говорю тебе, ты, плут, ты, сырная булочка!”
  “О, дедушка, будь Богуном!”
  “Я дам тебе Богуна; подожди, пока я позову твою мать!”
  Яремка посмотрел на дверь, ведущую из дома в сад, но, обнаружив, что она закрыта, и не увидев никаких признаков матери, он повторил в третий раз, надувшись: “Дедушка, будь Богуном!”
  “Ах, они убьют меня, негодяи; иначе и быть не может. Что ж, я буду Богуном, но только один раз. О, это Божья кара! Смотри, не досаждай мне больше!”
  Сказав это, старик слегка застонал, приподнялся со скамейки, потом вдруг схватил маленького Лонгинека и, громко крича, потащил его в сторону пруда.
  Однако у Лонгинека был доблестный защитник в лице его брата, который в таких случаях называл себя не Яремкой, а паном Михаилом Володыовским, капитаном драгун.
  Тогда пан Михал, вооруженный липовой дубинкой, которая в этой неожиданной ситуации заменила саблю, быстро побежал за грузным Богуном, вскоре догнал его и начал безжалостно бить по ногам.
  Лонгинек, игравший роль своей мамаши, поднял шум, Богун поднял шум, Яремка-Володыевский поднял шум; но доблесть в конце концов одолела даже Богуна, который, бросив свою жертву, начал пробираться обратно к липе. Наконец он добрался до скамейки, упал на нее, тяжело дыша и повторяя:
  “ Ах вы, маленькие пеньки! Будет чудом, если я не задохнусь.
  Но конец его мучениям еще не наступил, потому что мгновение спустя Яремка предстал перед ним с румяным лицом, развевающимися волосами и раздувающимися ноздрями, как у резвого молодого сокола, и начал повторять с еще большей энергией:
  “Дедушка, будь Богуном!”
  После долгих поддразниваний и торжественного обещания, данного двум мальчикам, что это наверняка будет в последний раз, история повторилась во всех подробностях; затем они сели по трое в ряд на скамейке, и Яремка начал:
  “О, дедушка, скажи, кто был самым храбрым”.
  “Ты, ты!” - сказал старик.
  - А я вырасту и стану рыцарем?
  “ Конечно, ты сделаешь это, потому что в тебе течет кровь хорошего солдата. Дай тебе Бог быть похожим на своего отца, потому что, если ты будешь храбрым, ты не будешь так сильно дразниться — понимаешь меня?”
  -Скажи, скольких людей убил папа?
  “ Это мало, если я говорил тебе сто раз! Тебе легче сосчитать листья на этой липе, чем всех врагов, которых мы с твоим отцом уничтожили. Если бы у меня на голове было столько волос, сколько я сам распустил, парикмахеры в Луковске сколотили бы состояние на одном только бритье моих висков. Я негодяй, если я лгу...
  Тут пан Заглоба — ибо это был он — увидел, что ему не подобает увещевать или клясться перед маленькими мальчиками, хотя в отсутствие других слушателей он любил рассказывать даже детям о своих прежних победах; на этот раз он замолчал особенно потому, что рыба в пруду начала всплывать с удвоенной активностью.
  “Мы должны сказать садовнику, - сказал он, - чтобы он поставил сеть на ночь; великое множество прекрасной рыбы толпится прямо у берега”.
  Тут дверь дома, ведущая в сад, отворилась, и в ней появилась женщина, прекрасная, как полуденное солнце, высокая, крепкая, черноволосая, с румянцем на смуглом лице и глазами цвета бархата. Третий мальчик, трех лет от роду, темный, как агатовый шарик, висел у нее на юбке. Она, прикрыв глаза рукой, посмотрела в сторону липы. Это была пани Елена Скшетуская из княжеского дома Булыга-Курцевичей.
  Увидев пана Заглобу с Яремкой и Лонгинеком под деревом, она сделала несколько шагов вперед, к канаве, полной воды, и позвала: “Идите сюда, мальчики! Ты, конечно, досаждаешь дедушке?”
  “Какая досада! Они все время вели себя хорошо”, - сказал старик.
  Мальчики побежали к матери, но она спросила Заглобу: “Что сегодня будет пить отец - дембняк или медовуху?”
  - На ужин у нас была свинина; медовуха будет лучше всего.
  “Я отправлю это сию же минуту, но отец не должен засыпать на воздухе, потому что у него наверняка начнется лихорадка”.
  “ Сегодня тепло и нет ветра. Но где Ян, дочь моя?
  “ Он пошел в амбары.
  Пани Скшетуская называла Заглобу отцом, а он называл ее дочерью, хотя они никоим образом не были родственниками. Ее семья жила за Днепром, в бывших владениях Вишневецкого; и что касается его, то один Бог знал его происхождение, потому что он сам рассказывал об этом разные истории. Но Заглоба оказал известные услуги пани Скшетуской, когда она была еще девушкой, и спас ее от страшных опасностей; поэтому она и ее муж относились к нему как к отцу, и во всей округе его чтили сверх всякой меры, как за его изобретательный ум, так и за незаурядную храбрость, о которой он много раз свидетельствовал в различных войнах, особенно против казаков. Его имя было известно во всем Содружестве. Сам король был очарован его рассказами и остроумием; и вообще о нем говорили больше, чем даже о пане Скшетуском, хотя последний в свое время прорвался через осажденный Збараж и все казацкие армии.
  Вскоре после того, как пани Скшетуская ушла в дом, мальчик принес графин и стакан к липе. Заглоба налил немного медовухи, затем закрыл глаза и принялся старательно пробовать ее.
  “Господь Бог знал, зачем он создал пчел”, - сказал он, гнусаво пробормотав.
  И он начал медленно пить, одновременно делая глубокие вдохи, глядя на пруд и за пруд, вдаль, на темные и синие сосновые леса, простиравшиеся на другом берегу, насколько хватало глаз. Время перевалило за час дня, и на небе не было ни облачка. Цветы липы бесшумно опадали на землю, а на дереве среди листьев жужжал целый хор пчел, которые вскоре начали садиться на край стакана и собирать сладкую жидкость на свои мохнатые ножки.
  Над большим прудом, из далеких камышовых зарослей, скрытых дымкой расстояния, время от времени поднимались стаи уток, чирок или диких гусей и быстро удалялись в голубом эфире, похожие на черные кресты; иногда высоко в воздухе темнел ряд журавлей, издававших пронзительный крик. За этими исключениями все вокруг было тихо, безмятежно, солнечно и радостно, как обычно бывает в первые дни августа, когда зерно созрело и солнце как бы золотит землю.
  Глаза старика были то подняты к небу, следя за стаями птиц, то терялись вдали, становясь все более и более сонными по мере того, как мед в графине убывал; веки его становились все тяжелее и тяжелее, — пчелы жужжали свою песню на разные тона, словно нарочно для его послеобеденной дремоты.
  “Верно, верно, Господь Бог дал прекрасную погоду для сбора урожая”,
   - Пробормотал Заглоба. “ Сено хорошо убрано, уборка будет завершена в два счета. Да, да...
  Тут он закрыл глаза, потом снова открыл их на мгновение, еще раз пробормотал: “Мальчишки меня замучили” - и заснул по-настоящему.
  Он проспал довольно долго, но через некоторое время его разбудило легкое дуновение прохладного воздуха, а также разговор и шаги двух мужчин, быстро приближавшихся к дереву. Одним из них был Ян Скшетуский, герой Збаража, который примерно месяц назад вернулся от гетманов с Украины, чтобы вылечиться от хронической лихорадки; другого пан Заглоба не знал, хотя ростом, фигурой и даже чертами лица он очень походил на Яна.
  - Представляю тебе, дорогой отец, - сказал Ян, - моего двоюродного брата пана Станислава Скшетуского, капитана Калиша.
  “ Вы так похожи на Яна, - ответил Заглоба, моргая и стряхивая остатки сна с век, - что, если бы я встретил вас где-нибудь, я бы сразу сказал: ‘Скшетуский!’ Хей, какой гость в доме!”
  “Мне приятно познакомиться с вами, мой благодетель, - ответил Станислав, - тем более что это имя мне хорошо известно, ибо рыцарство всей Речи посполитой повторяет его с уважением и упоминает как пример”.
  “Не хваля себя, я делал все, что мог, пока чувствовал силу в своих костях. И даже сейчас хочется ощутить вкус войны, ибо consuetudo altera natura (привычка - вторая натура). Но почему, джентльмены, вы так встревожены, что лицо Яна побледнело?”
  “ Станислав принес ужасные вести, ” ответил Ян. - Шведы вторглись в Великую Польшу и полностью оккупировали ее.
  Заглоба вскочил со скамейки, словно с него свалилось сорок лет, широко раскрыл глаза и начал невольно ощупывать свой бок, как будто искал саблю.
  “Как это?” - спросил он, - “как это? Они заняли все это?”
  “Да, потому что познанский воевода и другие в Уисце отдали его в руки врага”, - ответил Станислав.
  “ Ради Бога! Что я слышу? Они сдались?
  “ Они не только сдались, но и подписали соглашение об отречении от короля и Речи Посполитой. Отныне там должна быть Швеция, а не Польша”.
  “Милостью Божьей, ранами Распятого! Неужели миру приходит конец? Что я слышу! Вчера мы с Яном говорили об этой опасности со стороны Швеции, поскольку пришло известие, что они выступают в поход; но мы оба были уверены, что это ничем не закончится или, самое большее, отречением нашего господина Яна Казимира от титула короля Швеции”.
  - Но это началось с потери провинции, а закончится Бог знает чем.
  “Остановитесь, потому что кровь во мне вскипит! Как это было? И вы были в Уистси и видели все это своими глазами? Это была просто государственная измена, самая подлая, неслыханная в истории”.
  “Я был там и наблюдал, а было ли это государственной изменой, вы решите, когда все услышите. Мы были в Уистси, всеобщее ополчение и сухопутная пехота, всего пятнадцать тысяч человек, и мы построили свои линии на Notets ab incursione hostili (против вражеского вторжения). Правда, армия была небольшой, и как опытный солдат вы лучше всех знаете, может ли заменить регулярные войска всеобщее ополчение, особенно в Великой Польше, где дворяне заметно отвыкли от войны. Тем не менее, если бы был найден лидер, они могли бы оказать сопротивление врагу по старинке и, по крайней мере, задержать его до тех пор, пока Содружество не сможет найти подкрепление. Но едва Виттемберг появился, когда начались переговоры, как была пролита капля крови. Тогда подошел Радзеевский и своими уговорами вызвал то, о чем я сказал, то есть несчастье и позор, подобного которым до сих пор не было”.
  “Как это было? Никто не сопротивлялся, никто не протестовал? Никто не бросил тень измены в глаза этим негодяям? Все ли согласились предать страну и короля?”
  “Добродетель гибнет, а вместе с ней и Государство, ибо почти все согласны. Я, двое Скорашевских, пан Цисвицкий и пан Клодзинский сделали все, что могли, чтобы пробудить дух сопротивления среди шляхты. Пан Владислав Скорашевский почти обезумел. Мы летали по лагерю от мужчин из одного района к мужчинам из другого, и, видит Бог, не было ни одной мольбы, к которой мы не прибегали. Но что толку было в том, что большинство предпочло отправиться на банкет, обещанный Виттенбергом, в оковах, а не на саблях в бой? Видя, что лучшие разошлись во всех направлениях, — некоторые к своим
  дома, другие в Варшаву, — Скорашевские отправились в Варшаву и принесут первые известия королю; но я, не имея ни жены, ни детей, приехал сюда, к моему двоюродному брату, с мыслью, что мы могли бы вместе выступить против врага. Мне повезло, что я застал тебя дома.
  - Значит, вы непосредственно из Уистси?
  “ Немедленно. Я отдыхал в дороге ровно столько, сколько было нужно моим лошадям, и так загнал одну из них до смерти. Шведы сейчас должны быть в Познани, а оттуда они быстро распространятся по всей стране”.
  Тут все замолчали. Ян сидел, положив ладони на колени, уставившись в землю, и мрачно размышлял. Пан Станислав вздохнул, а Заглоба, не придя в себя, смотрел вытаращенными глазами то на одного, то на другого.
  “Это дурные приметы”, - наконец мрачно сказал Ян. “Раньше на десять побед приходило одно поражение, и мы поражали мир своей доблестью.
  Теперь происходят не только поражения, но и измена — не только отдельных людей, но и целых провинций. Да сжалится Бог над страной!”
  “Ради бога, ” сказал Заглоба, “ я многое повидал на свете. Я могу слышать, я могу рассуждать, но все равно вера покидает меня”.
  “Что ты думаешь делать, Ян?” - спросил Станислав.
  “Совершенно очевидно, что я не останусь дома, хотя лихорадка все еще сотрясает меня. Необходимо будет поместить мою жену и детей куда-нибудь в безопасное место. Пан Стабровский, мой родственник, является королевским егерем в пустыне Бяловей и живет в Бялове. Даже если все Содружество попадет во власть врага, они не тронут этот регион.
  Завтра я отвезу свою жену и детей прямо туда”.
  - И это не будет излишней предосторожностью, - сказал Станислав, - потому что, хотя до этого места от Великой Польши далеко, кто знает, не охватит ли пламя вскоре и эти края?
  “ Нужно известить дворян, - сказал Ян, - чтобы они собрались и подумали о защите, потому что здесь еще никто ничего не слышал. Тут он повернулся к Заглобе: “А ты, отец, пойдешь с нами или хочешь сопровождать Елену в пустыню?”
  “Я? - спросил Заглоба. - Я пойду?” Если бы мои ноги пустили корни в землю, я, может быть, и не пошел бы; но даже тогда я попросил бы кого-нибудь выкопать меня. Я хочу снова попробовать шведское мясо, как волк баранину. Ha! негодяи, панталоны, длинные чулки! Блохи нападают на их икры, ноги чешутся, и они не могут сидеть дома, а ползут в чужие края. Я знаю их, таких сыновей, потому что, когда я был под началом Конецпольского, я работал против них; и, господа, если вы хотите знать, кто взял в плен Густава Адольфа, спросите покойного Конецпольского. Я больше ничего не скажу! Я знаю их, но и они знают меня. Должно быть, эти негодяи прослышали, что Заглоба состарился. Разве это не правда? Подождите! ты еще увидишь его! О Господи! О
  Господь, всемогущий! почему ты снял ограду с этого несчастного Содружества, так что все соседние свиньи теперь устремляются в него, и они вырвали с корнем три лучшие провинции? В каком состоянии?
  Ба! но кто же виноват, если не предатели? Чума не знала, кого взять; она забирала честных людей, но оставляла предателей. О Господь, пошли свою чуму еще раз на воеводу Познани и на него из Калиша, но особенно на Радзеевского и всю его семью. Но если в твоей воле дать аду больше обитателей, отправь туда всех, кто подписал пакт в Уисце. Постарел ли Заглоба? постарел ли он? Ты узнаешь! Ян, давай быстро подумаем, что делать, потому что я хочу быть верхом.
  “ Конечно, мы должны знать, куда идти. Добраться до гетманов на Украине трудно, ибо враг отрезал их от Речи Посполитой, и дорога открыта только в Крым. Нам повезло, что на этот раз татары на нашей стороне. По моему разумению, нам необходимо будет отправиться в Варшаву к королю, чтобы защитить нашего дорогого господина”.
  “ Если будет время, ” заметил Станислав. “Король должен в спешном порядке собрать там эскадроны и выступить на врага прежде, чем мы сможем подойти, и, возможно, сражение уже происходит”.
  - И это может быть.
  “Тогда давайте отправимся в Варшаву, если сможем добраться быстро”, - сказал Заглоба. “Послушайте, господа! Это правда, что наши имена ужасны для врага, но все же втроем мы мало что можем сделать, поэтому я должен дать такой совет: давайте призовем дворян добровольцами; они придут в таком количестве, что мы сможем привести к королю даже небольшую эскадрилью. Мы легко убедим их, потому что им все равно придется идти, когда поступит призыв ко всеобщему ополчению, — им будет все равно, — и мы скажем им, что тот, кто пойдет добровольцем до призыва, совершит поступок, дорогой королю. Обладая большей властью, мы сможем сделать больше, и они примут нас (в Варшаве) с распростертыми объятиями”.
  “Не удивляйтесь моим словам, - сказал пан Станислав, - но из того, что я видел, я чувствую такую неприязнь к общему ополчению, что предпочитаю идти один, а не с толпой людей, которые ничего не смыслят в войне”.
  “ Ты не знаком с местной знатью. Здесь невозможно найти человека, который не служил бы в армии; все имеют опыт и являются хорошими солдатами”.
  - Может быть, и так.
  “Как могло быть иначе? Но подождите! Ян знает, что когда я начинаю работать головой, у меня нет недостатка в ресурсах. По этой причине я жил в большой близости с воеводой Руси, князем Еремеем. Пусть Ян расскажет, сколько раз этот величайший из воинов следовал моему совету и, таким образом, каждый раз одерживал победу”.
  - Но скажи нам, отец, что ты хочешь сказать, ибо время дорого.
  “ Что я хочу сказать? Вот оно: не тот защищает страну и короля, кто держится за королевские юбки, а тот, кто побеждает врага; а лучше всего побеждает врага тот, кто служит под началом великого воина. Зачем идти в неизвестности на Варшаву, когда сам король, возможно, отправился в Краков, Львов или Литву? Мой совет - немедленно встать под знамена великого гетмана Литовского, князя Януша Радзивилла. Он честный человек и солдат. Хотя они обвиняют его в гордыне, он определенно не сдастся шведам. Он, по крайней мере, вождь и гетман правильного толка. Там будет тесно, это правда, потому что он работает против двух врагов; но в награду мы увидим пана Михаила Володыевского, который служит в литовской квоте, и снова будем вместе, как в старые времена. Если я не буду хорошо советовать, то пусть первый же швед возьмет меня в плен за перевязь от меча”.
  “ Кто знает, кто знает? ” оживленно ответил Ян. - Может быть, это будет лучший выход.
  “И, кроме того, мы возьмем Гальшку [16] с детьми, потому что нам придется идти прямо через пустыню”.
  “И мы будем служить среди солдат, а не среди ополченцев”, - добавил Станислав.
  “И мы будем сражаться, а не спорить, и не будем есть цыплят и сыр в деревнях”.
  “Я вижу, что не только на войне, но и в совете ты можешь занимать первое место”, - сказал Станислав.
  - Ну что, ты удовлетворен?
  “ По правде говоря, по правде говоря, - сказал Ян, “ это лучший совет. Мы будем с Михаилом, как и прежде; ты узнаешь Станислава, величайшего солдата в
  Содружество, мой настоящий друг, мой брат. Сейчас мы пойдем к Гальшке и скажем ей, чтобы она тоже была готова в дорогу.
  “ Она уже знает о войне? ” спросил Заглоба.
  “ Она знает, она знает, потому что в ее присутствии Станислав рассказал об этом первым. Она в слезах, бедняжка! Но если я скажу ей, что нужно идти, она сразу скажет. Иди!”
  “Я бы начал с утра”, - воскликнул Заглоба.
  “Мы выступим утром и до рассвета”, - сказал Ян. “ Ты, должно быть, ужасно устал с дороги, Станислав, но отдохнешь до утра, насколько сможешь. Сегодня вечером я отправлю лошадей с верными людьми в Бялу, в Лосцы, в Дрогичин и Бельск, чтобы везде были ретрансляторы. А сразу за Бельском простирается пустыня. Повозки с припасами тоже отправятся сегодня. Очень плохо отправляться в мир из родного уголка, но такова воля Божья! Это мое утешение: я в безопасности относительно моей жены и детей, потому что дикая местность - лучшая крепость в мире. Идемте в дом, джентльмены; мне пора готовиться к путешествию.
  Они вошли внутрь. Пан Станислав, сильно утомленный дорогой, едва приняв пищу и питье, сразу же заснул; но пан Ян и Заглоба были заняты приготовлениями. И поскольку в доме пана Яна царил полный порядок, повозки и люди в тот же вечер отправились в путь на всю ночь, а на следующее утро на рассвете за ними последовала карета, в которой сидели Елена с детьми и старая служанка, компаньонка. Пан Станислав и пан Ян с пятью сопровождающими ехали верхом рядом с каретой. Вся компания быстро двинулась вперед, так как их ждали свежие лошади.
  Двигаясь таким образом, не отдыхая даже ночью, они достигли Бельска на пятый день, а на шестой погрузились в пустыню со стороны Хайновщины.
  Их сразу же окружил мрак гигантского соснового бора, который в то время занимал несколько десятков квадратных лье, соединяя с одной стороны непрерывной линией дикие места Зелонки и Роговска, а с другой - леса Пруссии.
  Ни один захватчик никогда не топтал копытом те темные глубины, в которых человек, не знающий их, мог сбиться с пути и блуждать до тех пор, пока не падал от изнеможения или не становился добычей хищных зверей. Ночью были слышны рев зубров, рычание медведей, вой волков и хриплые крики пантер. Ненадежные дороги вели через заросли или деревья с чистыми стволами, вдоль поваленного леса, болот и ужасных застойных озер к разбросанным деревням стражников, поджигателей смолы и охотников, которые во многих
  кейсы не покидали дикую местность всю свою жизнь. К самому Беловею вел более широкий путь, продолженный дорогой Суха, по которой короли отправлялись на охоту. По этой дороге также ехали Скшетуски со стороны Бельска и Хайновшины.
  Пан Стабровский, главный королевский охотник, был старым отшельником и холостяком, который, подобно зубру, всегда оставался в глуши. Он принимал посетителей с распростертыми объятиями и чуть не задушил детей поцелуями. Он жил с загонщиками, никогда не видя лица дворянина, за исключением тех случаев, когда король отправлялся на охоту. Он руководил всеми охотничьими делами и изготовлением смолы в дикой местности. Он был сильно встревожен новостями о войне, о которых впервые услышал от Пан Яня.
  Часто случалось в Речи Посполитой, что начиналась война или умирал король, а в дикую местность не приходило никаких вестей; только главный охотник приносил новости, возвращаясь от казначея Литвы, которому он был обязан ежегодно отчитываться о своем управлении дикой местностью.
  “ Здесь будет уныло, уныло, - сказал Стабровски Хелене, - но безопасно, как нигде в мире. Ни один враг не прорвется через эти стены, и даже если он попытается, загонщики перестреляют всех его людей. Было бы легче завоевать все Содружество — чего Бог не допустит! — чем дикую местность. Я живу здесь двадцать лет, и даже я не знаю всего этого, потому что есть места, куда невозможно попасть, где живут только дикие звери и, возможно, обитают злые духи,
  от которых людей спасает звон церковных колоколов. Но мы живем по закону Божьему, потому что в деревне есть часовня, в которую раз в год приезжает священник из Бельска. Вы будете здесь как на небесах, если вас не утомит скука. В качестве компенсации недостатка в дровах не будет”.
  Пан Ян всей душой радовался, что нашел для своей жены такое убежище; но пан Стабровский тщетно пытался задержать его ненадолго и развлечь.
  Остановившись всего на одну ночь, кавалеры на рассвете продолжили свой путь через дикую местность. Их вели по лесным лабиринтам проводники, которых охотник отправил с ними.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XIII.
  Когда пан Скшетуский со своим двоюродным братом Станиславом и Заглобой после трудного путешествия из глуши добрались наконец до Упиты, пан Володыевский чуть с ума не сошел от радости, тем более что он давно не получал от них известий; он думал, что Ян был в королевском эскадроне, которым командовал при гетманах на Украине.
  Пан Михал по очереди взял их за плечи и, пожав один раз, пожал еще раз и потер руки. Когда они сказали ему о своем желании служить под началом Радзивилла, он еще больше обрадовался при мысли, что они не скоро расстанутся.
  “Хвала Господу, что мы будем вместе, старые товарищи из Збаража! ” сказал он. “У человека больше желания воевать, когда он чувствует рядом с собой друзей”.
  “Это была моя идея, - сказал Заглоба, - потому что они хотели бежать к королю. Но я сказал: ‘Почему бы не вспомнить старые времена с паном Михаилом? Если Бог даст нам такую же удачу, как он дал казакам и татарам, скоро на нашей совести будет не один швед”.
  “Бог внушил тебе эту мысль”, - сказал пан Михал.
  “Но для меня удивительно, ” добавил Ян, “ как ты уже знаешь о войне.
  Станислав приехал ко мне на последнем издыхании своего коня, и мы таким же образом поскакали сюда, думая, что должны первыми сообщить о несчастье”.
  “Новости, должно быть, дошли через евреев, - сказал Заглоба, - потому что они первыми узнают все, и между ними существует такая связь, что если кто-нибудь чихнет утром в Великой Польше, вечером другие из Литвы и Украины крикнут ему: ”За твое здоровье!“
  “Я не знаю, как это было, но мы услышали об этом два дня назад”, - сказал пан Михал,
  “и здесь царит ужасающая паника. В первый день мы не очень поверили этой новости, но на второй никто ее не опроверг. Я скажу больше: до того, как началась война, вы бы сказали, что птицы пели о ней в воздухе, потому что внезапно и без причины все начали говорить о войне. Наш князь-воевода, должно быть, тоже искал этого и узнал что-то раньше других, потому что он метался, как муха в горячей воде, и в эти последние часы поспешил в Кьедани. Рекруты были произведены по его приказу два месяца назад. Я собрал людей, так же как Станкевич и некий Кмициц, хоругвеносец
  из Орши, который, как я слышал, уже отправил эскадрилью в Кьедани. Кмициц был готов раньше всех.
  “Михаил, ты хорошо знаешь князя Радзивилла?” - спросил Ян.
  “Почему я должен не знать его, когда я прошел всю нынешнюю войну[17] под его командованием?”
  “ Что вам известно о его планах? Он честный человек?
  “Он законченный воин; кто знает, не стал ли он после смерти князя Ереми величайшим в Речи Посполитой? Он потерпел поражение в последней битве, это правда; но против восемнадцати тысяч у него было шесть тысяч человек. Казначей и воевода Витебска страшно винят его за это, говоря, что с малыми силами он бросился против такой несоразмерной силы, чтобы не делить с ними победу. Бог знает, как это было! Но он мужественно выстоял и не пощадил собственной жизни. И я, видевший все это, скажу только одно: если бы у нас было достаточно войск и денег, ни одна нога врага не покинула бы страну. Поэтому я думаю, что он начнет со шведов более резко и не будет ждать их здесь, а двинется маршем на Ливонию”.
  - Почему ты так думаешь?
  “По двум причинам: во—первых, потому что он захочет улучшить свою репутацию, немного пошатнувшуюся после битвы при Цыбихове; и, во-вторых, потому что он любит войну”.
  “Это правда”, - сказал Заглоба. “Я знаю его, потому что мы вместе учились в школе, и я решал за него его задачи. Он всегда был влюблен в войну и поэтому предпочитал общаться со мной, а не с другими, потому что я тоже предпочитал коня и копье латыни”.
  “Несомненно, что он не похож на познанского воеводу; он, безусловно, совершенно другой человек”, - сказал пан Станислав.
  Володыевский расспрашивал обо всем, что произошло в Уисце, и рвал на себе волосы, слушая эту историю. Наконец, когда пан Станислав закончил, он сказал:
  “ Вы правы! Наш Радзивилл не способен на такие поступки. Он горд, как дьявол, и ему кажется, что во всем мире нет семьи более великой, чем Радзивиллы. Он не потерпит сопротивления, это правда; и в
  казначей пан Госевский, честный человек, сердится, потому что последний не танцует, когда играет Радзивилл. Он также недоволен его светлостью королем, потому что тот недостаточно быстро передал ему великий жезл Литвы. Все верно, так же как и то, что он предпочитает жить в постыдном заблуждении кальвинизма, вместо того чтобы обратиться к истинной вере, что он преследует католиков везде, где только может, что он основывает общества еретиков. Но в качестве компенсации за это я поклянусь, что он скорее пролил бы последнюю каплю своей гордой крови, чем подписал капитуляцию, подобную той, что была при Уистси. Нам предстоит вступить в войну, ибо вести нас будет не писец, а воин”.
  “Это моя пьеса, ” сказал Заглоба. - Большего я и не хочу. Пан Опалинский - писака, и вскоре он показал, на что он способен. Они самые подлые из людей! Стоит только одному из них вытащить перо из гусиного хвоста, и он сразу же подумает, что усвоил всю мудрость. Он скажет другим: ‘Такой-то сын", - и когда дело дойдет до сабли, вы не сможете его найти. Когда я сам был молод, я подбирал рифмы, чтобы пленять сердца прекрасных голов, и, возможно, я бы свел с ума пана Кохановского его глупыми стихами, но позже солдатская натура взяла верх ”.
  “ Я также добавлю, ” продолжал Володыевский, “ что знать скоро переедет сюда. Придет толпа людей, если только не будет недостатка в деньгах, потому что это самое главное”.
  “Ради Бога, мне не нужно всеобщее ополчение!” - крикнул пан Станислав. “Ян и пан Заглоба уже знают о моих чувствах, и вам я говорю сейчас, что я
  предпочел бы быть походным слугой в регулярном эскадроне, чем гетманом над всем всеобщим ополчением”.
  “Люди здесь храбрые, - ответил Володыевский, - и очень умелые. У меня есть пример из моего собственного набора. Я не мог принять всех пришедших, и среди тех, кого я принял, нет ни одного человека, который не служил бы раньше.
  Я покажу вам эту эскадрилью, джентльмены, и если бы вы не учились у меня, вы бы не знали, что это не старые солдаты. Каждый закален и выкован в огне, как старая подкова, и стоит в строю, как римский легионер. Шведам будет не так легко справиться с ними, как с людьми Великой Польши при Уисце”.
  “У меня есть надежда, что Бог все изменит”, - сказал пан Ян. “Говорят, что шведы хорошие солдаты, но все же они никогда не могли устоять перед нашими регулярными войсками. Мы побеждали их всегда, это вопрос испытания; мы побеждали их даже тогда, когда их вел величайший воин, который у них когда—либо был”.
  “По правде говоря, мне очень любопытно узнать, на что они способны, - ответил Володыевский. - и если бы не две другие войны, которые сейчас тяготеют над страной, я бы ни капельки не сердился на шведов. Мы пробовали турок, татар, казаков и Бог знает кого еще, кого мы не пробовали; теперь хорошо бы попробовать шведов. Единственная проблема в королевстве в том, что все войска заняты гетманами на Украине. Но я уже вижу, что здесь произойдет. Князь Радзивилл оставит существующую войну на усмотрение
  казначей и полноправный гетман пан Госевский, и сам пойдет на шведов всерьез. Это будет тяжелая работа, это правда. Но у нас есть надежда, что Бог поможет нам”.
  “ Тогда без промедления отправимся в Кьедани, ” сказал пан Станислав.
  “Я получил приказ подготовить эскадрон и самому выступить в Кед-Дани через три дня”, - ответил пан Михал. “Но я должен показать вам, господа, этот последний приказ, поскольку из него ясно, что принц думает о шведах”.
  Сказав это, Володыевский отпер ящик, стоявший на скамейке под окном, достал сложенный вдвое лист бумаги и, развернув его, начал читать:
  Полковник Володыевский:
  Милостивый государь, мы с большим восторгом прочитали ваш доклад о том, что эскадра готова и может выступить в поход в любой момент. Будьте готовы и бдительны, ибо грядут такие трудные времена, каких еще не было; поэтому приезжайте сами как можно скорее в Кьедани, где мы
  ждем вас с нетерпением. Если до вас дойдут какие-либо сообщения, не верьте им, пока не услышите все из наших уст. Мы действуем так, как велит сам Бог и наша совесть, независимо от того, что может изобрести против нас злоба и недоброжелательство человека. Но в то же время мы утешаем себя тем, что наступают времена, когда будет определенно показано, кто является истинным другом дома Радзивиллов и кто даже в rebus adversis готов служить ему. Кмициц, Невяровский и Станкевич уже привели сюда свои эскадроны; пусть ваш остается в Упите, ибо он может понадобиться там, и ему, возможно, придется выступить в Подлясье под командованием моего двоюродного брата князя Богуслава, у которого там под командованием значительные части наших войск. Обо всем этом вы узнаете в подробностях из наших уст; пока же мы вверяем вашей лояльности тщательное выполнение приказов и ждем вас в Кьедани.
  Януш Радзивилл,
  Князь в Биржи и Дубинках, воевода Виленский,
  великий гетман Литовский.
  “Да, из этого письма видно, что грядет новая война”, - сказал Заглоба.
  “И заявление принца о том, что он будет действовать так, как прикажет ему Бог, означает, что он будет сражаться со шведами”, - добавил Станислав.
  “И все же меня удивляет, - сказал пан Ян, - что он пишет о верности дому Радзивиллов, а не стране, которая значит больше, чем Радзивиллы, и требует скорейшего спасения”.
  “Таковы их барские манеры, - ответил Володыевский, - хотя поначалу мне это тоже не понравилось, потому что я тоже служу родине, а не Радзивиллам”.
  “ Когда вы получили это письмо? ” спросил пан Ян.
  “ Сегодня утром, а я хотел начать сегодня днем. Ты отдохнешь сегодня ночью после путешествия; завтра я обязательно вернусь, и тогда мы двинемся с эскадроном туда, куда они прикажут.
  “ Может быть, в Подлясье? ” спросил Заглоба.
  - За князя Богуслава, - добавил пан Станислав.
  “Князь Богуслав сейчас в Кедани”, - сказал Володыевский. “Он странный человек, и ты посмотри на него повнимательнее. Он великий воин и еще более великий рыцарь, но он не такой поляк, как медяк. Он одет по-иностранному и вообще говорит по-немецки или по-французски; можно подумать, что он колет орехи, можно слушать его целый час и ничего не понять”.
  “Князь Богуслав под Берестечком показал себя хорошо, - сказал Заглоба, - и привел с собой большое количество немецкой пехоты”.
  “Те, кто знает его более близко, не хвалят его очень высоко”,
  продолжал Володыевский, “ потому что он любит только немцев и французов. Иначе и быть не могло, поскольку он родился от матери-немки, дочери курфюрста Бранденбургского, за которой его покойный отец не только не получил приданого, но, поскольку эти мелкие принцы (курфюрсты), как видно, вели плохое хозяйство, он должен был что-то платить. Но для Радзивиллов важно иметь право голоса в Германской империи, князьями которой они являются, и поэтому они заключают союзы с немцами. Пан Сакович, старый клиент князя Богуслава, который сделал его старостой Ошмиян, рассказал мне об этом. Он и пан Невьяровский, полковник, были за границей с князем Богуславом в разных зарубежных странах и всегда выступали секундантами на его дуэлях”.
  “ Со сколькими он сражался? ” спросил Заглоба.
  “ Столько, сколько у него волос на голове! Он сильно резал разных принцев и иностранных графов, французских и немецких, потому что они говорят, что он очень вспыльчивый, храбрый и отважный и вызывает человека на дуэль за малейшее слово”.
  Пан Станислав очнулся от своей задумчивости и сказал: “Я тоже слышал об этом князе Богуславе, потому что это недалеко от нас, до курфюрста, у которого он постоянно живет. Я до сих пор помню, как мой отец сказал, что, когда отец князя Богуслава женился на дочери курфюрста, люди жаловались, что такой великий дом, как дом Радзивиллов, заключил союз с чужеземцами. Но, возможно, это произошло и к лучшему; курфюрст как родственник Радзивиллов сейчас должен быть очень дружелюбен к Речи Посполитой, и от него сейчас многое зависит. То, что вы говорите об их плохом ведении хозяйства, неправда. Несомненно, однако, что если бы кто-нибудь продал все владения Радзивиллов, он мог бы купить за них курфюрста и все его княжество; но нынешний курфюрст Фридрих Вильгельм скопил немалую сумму денег и располагает двадцатью тысячами очень хороших войск, с которыми он мог бы смело встретить шведов, —
  что он и должен делать, как вассал Содружества, если в его сердце есть Бог и он помнит всю доброту, которую Содружество проявило к его дому ”.
  “ Он это сделает? ” спросил пан Ян.
  “С его стороны было бы черной неблагодарностью и предательством, если бы он поступил иначе”, - ответил пан Станислав.
  “Трудно рассчитывать на благодарность незнакомцев, особенно еретиков”,
  - сказал Заглоба. “ Я помню этого вашего курфюрста, когда он был еще подростком. Он всегда был угрюмым; можно было бы сказать, что он прислушивался к тому, что дьявол нашептывал ему на ухо. Когда я был в Пруссии с покойным Конецпольским, я сказал это курфюрсту прямо в глаза, потому что он такой же лютеранин, как и король Швеции. Дай Бог, чтобы они не заключали союза против Речи Посполитой!”
  “ Знаешь, Михал, ” вдруг сказал пан Ян, “ я здесь отдыхать не буду, я поеду с тобой в Кьедани. В это время года лучше путешествовать ночью, потому что днем жарко, а мне не терпится сбежать от неопределенности. Впереди время отдыха, потому что принц наверняка не выступит завтра в поход.
  “ Тем более что он отдал приказ держать эскадрон в Упите, ” ответил пан Михал.
  - Ты хорошо говоришь! - воскликнул Заглоба. - Я тоже пойду.
  “Тогда мы пойдем все вместе”, - сказал пан Станислав.
  “ Утром мы будем в Кьедани, ” сказал пан Михал, “ а по дороге сможем сладко поспать в седлах.
  Два часа спустя, немного поев и выпив, рыцари отправились в путь и перед заходом солнца достигли Кракина.
  По дороге пан Михал рассказывал им о окрестностях, о знаменитых дворянах Лауды, Кмицица и обо всем, что произошло за определенное время. Он признался также в своей любви к панне Биллевич, как всегда безответной.
  “Хорошо, что война близка, - сказал он, - иначе я бы сильно страдал, когда временами думаю, что таково мое несчастье и что, вероятно, я умру в одиночестве”.
  “Тебе от этого не будет никакого вреда, ” сказал Заглоба, “ потому что это почетное состояние и угодно Богу. Я решил оставаться в нем до конца своей жизни. Иногда я сожалею, что некому будет оставить мою славу и
  имя кому; ибо, хотя я люблю детей Яна, как своих собственных, все же Скшетуски - не Заглобы”.
  “Ах, злой человек! Ты сделал этот выбор с чувством, подобным чувству волка, когда он поклялся не убивать овец после того, как у него выпали все зубы”.
  “Но это неправда”, - сказал Заглоба. “Не так давно, Майкл, мы с тобой были в Варшаве на выборах. На кого смотрели все женщины, если не на меня? Разве ты не помнишь, как ты жаловался, что ни одна из них не смотрит на тебя? Но если у вас есть такое желание вступить в брак, тогда не беспокойтесь; придет и ваша очередь. Этот поиск бесполезен; вы найдете именно тогда, когда не будете искать. Сейчас военное время, и каждый год гибнет много хороших кавалеров. Только пусть эта шведская война продолжается, девушки останутся одни, и мы найдем их на рынке дюжинами.
  “ Может быть, я тоже погибну, ” сказал пан Михал. “ С меня хватит этого шатания по миру. Никогда я не смогу рассказать вам, господа, какая панна Биллевич достойная и прекрасная. И если бы это был мужчина, который любил и ласкал ее самым нежным образом — нет! чертям понадобилось притащить сюда этого Кмицица. Должно быть, он что-то дал ей, иначе и быть не может, потому что, если бы он этого не сделал, она, конечно, не отпустила бы меня. Вот, смотрите! Сразу за холмами видны Водокты, но в доме никого нет. Она ушла Бог знает куда. У медведя есть своя берлога, у свиньи - свое гнездо, а у меня есть только эта приманка и это седло, на котором я сижу”.
  “Я вижу, что она пронзила тебя, как шип”, - сказал Заглоба.
  “Верно, так что, когда я думаю о себе или проезжая мимо, я вижу Водокты, я все еще скорблю. Я хотел вышибить клин клином[18] и пошел к пану Шиллингу, у которого очень хорошенькая дочь. Однажды я увидел ее издали на дороге, и она мне очень понравилась. Я пошел к нему домой, и что же мне сказать, джентльмены? Отца я не застал дома, но дочь панны Кана подумала, что я не пан Володыевский, а всего лишь слуга пана Володыевского. Я принял это оскорбление так близко к сердцу, что больше никогда там не показывался”.
  Заглоба расхохотался. “ Да поможет тебе Бог, Майкл! Все дело вот в чем,
  — ты должен найти жену такого же положения, как ты сам. Но куда подевался тот маленький плут, который ухаживал за княгиней Вишневецкой и на котором покойный пан Подбипента — упокой Господь его душу! — должен был жениться? Она была как раз твоего роста, настоящая персиковая косточка, хотя глаза у нее ужасно блестели.
  “Это была Ануся Борзабогати”, - сказал Пан Ян. “Мы все были влюблены в нее в свое время, Майкл тоже. Одному богу известно, какая она теперь шлюха!”
  “Я мог бы разыскать ее и утешить”, - сказал пан Михал. “Когда вы упоминаете о ней, у меня на сердце становится теплее. Она была самой респектабельной девушкой. Ах, те старые деньки в Лубнах были приятными, но они никогда не вернутся.
  Они этого не сделают, потому что никогда не будет такого вождя, как наш принц Ереми. Мужчина знал, что за каждой битвой последует победа. Радзивилл был великим воином, но не таким, и люди не служат ему с таким сердцем, ибо у него нет той отеческой любви к солдатам, и он не допускает их к доверию, имея в себе что-то от монарха, хотя Вишневецкие не уступали Радзивиллам”.
  “Неважно, ” сказал пан Ян. “Спасение страны сейчас в его руках, и поскольку он готов отдать за это свою жизнь, да благословит его Бог!”
  Так беседовали старые друзья, проезжая ночью. То они поднимали старые вопросы, то говорили о печальных днях современности, когда на Содружество обрушились сразу три войны.
  Позже они повторили "Отче наш” и литанию; и когда они закончили, сон сморил их, и они начали дремать и клевать носом в седлах.
  Ночь была ясной и теплой; в небе тысячами мерцали звезды.
  Продолжая прогулку, они сладко проспали до тех пор, пока не забрезжил день. Пан Михал проснулся.
  “ Джентльмены, откройте глаза, впереди Кьедани! ” крикнул он.
  “ Что, где? ” спросил Заглоба. - Кьедани, где?
  “ Вон там! Видны башни.
  “ Респектабельное заведение, ” сказал пан Станислав.
  - Весьма значительный, - ответил Володыевский. - и в этом вы сможете лучше убедиться днем.
  “Но является ли это наследством принца?”
  “Да. Раньше он принадлежал Кишкам, от которых отец нынешнего князя получил его в приданое вместе с панной Анной Кишки, дочерью витебского воеводы. Во всей Жмуди нет такого благоустроенного места, ибо Радзивиллы не допускают евреев, кроме как с разрешения каждого из них. Здешний мед прославлен.
  Заглоба открыл глаза.
  “ Но живут ли здесь хоть сколько-нибудь вежливые люди? Что это за огромное здание на возвышенности?
  - Это замок, только что построенный во времена правления Януша.
  - Он укреплен? - спросил я.
  “ Нет, но это резиденция лорда. Она не укреплена, поскольку ни один враг не вторгался в эти края со времен рыцарей Креста. Этот остроконечный шпиль в центре города принадлежит приходской церкви, построенной рыцарями Креста в языческие времена; позже он был передан кальвинистам, но священник Кобылинский отвоевал его у католиков через судебный процесс с князем Криштофом”.
  “Хвала Господу за это!”
  Беседуя таким образом, они подъехали к первым коттеджам пригорода.
  Тем временем в мире становилось все ярче и ярче, и начало всходить солнце. Рыцари с любопытством разглядывали новое место, а пан Володыевский продолжал говорить:
  “Это еврейская улица, на которой живут те евреи, у которых есть разрешение находиться здесь. Следуя по этой улице, попадаешь на рынок. Ого! люди уже встали и начинают выходить из домов. Смотрите, толпа лошадей перед кузницами и слуги не в цветах Радзивиллов! Должно быть, в Кьедани состоится какая-то встреча. Здесь всегда полно знати и высокопоставленных особ, и иногда они приезжают из-за рубежа, потому что это столица еретиков со всей Жмуди, которые под защитой Радзивиллов занимаются своим колдовством и суеверными практиками. Это рыночная площадь. Посмотрите, какие часы на городском доме! По сей день в Данциге нет часов лучше. А то, что выглядит как церковь с четырьмя башнями, - это гельветический (кальвинистский) молитвенный дом, в котором каждое воскресенье богохульствуют; а еще дальше - лютеранская церковь. Вы думаете, что горожане — поляки или литовцы, - вовсе нет. Настоящие немцы и шотландцы, но больше шотландцы.
  Шотландцы - великолепная пехота и ужасно рубятся боевыми топорами. У принца также есть один шотландский полк добровольцев из Кьедани. Эй, сколько повозок с тюками на рыночной площади! Наверняка там какой-то митинг.
  В городе нет постоялых дворов; знакомые останавливаются у знакомых, а дворяне отправляются в замок, в котором есть комнаты длиной в десятки эллов, предназначенные только для гостей. Там они развлекаются за счет принца, каждый достойно, пусть даже в течение года; есть люди, которые остаются там всю свою жизнь”.
  “Для меня удивительно, что молния не сожгла этот кальвинистский молитвенный дом”, - сказал Заглоба.
  “ Но разве вы не знаете, что это произошло? В центре между четырьмя башнями находился купол в форме колпака; однажды в этот купол ударила такая вспышка молнии, что от него ничего не осталось. В склепе под ним покоится отец князя Богуслава, Януш, — тот, кто присоединился к мятежу против Сигизмунда III. Его собственный гайдук раскроил ему череп, так что он умер напрасно, так как жил во грехе”.
  “Но что это за широкое здание, похожее на обнесенный стеной шатер?” - спросил пан Ян.
  - Это бумажная фабрика, основанная принцем, а рядом с ней типография, в которой печатаются еретические книги.
  “ Тьфу! ” воскликнул Заглоба. “ Чума на это место, где человек не вдыхает в свой желудок ничего, кроме еретического! Люцифер мог бы править здесь так же хорошо, как Радзивилл.
  “Милостивый государь, - ответил Володыевский, - не ругайте Радзивилла, ибо, возможно, страна вскоре будет обязана ему своим спасением”.
  Дальше они ехали молча, разглядывая город и удивляясь его благоустроенности, потому что все улицы были вымощены камнем, что в то время было в новинку.
  Проехав рыночную площадь и улицу замка, они увидели на возвышении величественную резиденцию, недавно построенную принцем Янушем, — правда, не укрепленную, но превосходящую по размерам не только дворцы, но и замки. Огромная груда была на возвышении и смотрела на город, лежащий, так сказать, у ее подножия. С обеих сторон главного здания под прямым углом тянулись два нижних крыла, которые образовывали гигантский внутренний двор, закрытый спереди железными перилами, скрепленными длинными звеньями. Посреди ограды возвышались крепкие ворота, обнесенные стеной; на них были изображены герб Радзивиллов и герб города Кед, изображающий орлиную ногу с черным крылом на золотом поле, а у подножия - подкову с тремя красными крестами. Перед воротами стояли часовые и шотландские солдаты, несущие караул напоказ, а не для защиты.
  Час был ранний, но во дворе уже чувствовалось движение, потому что перед главным зданием тренировался полк драгун в синих мундирах и шведских касках. Как раз в этот момент длинная шеренга людей застыла с обнаженными рапирами; офицер, ехавший впереди, что-то сказал солдатам.
  Вдоль линии и дальше, у стен, несколько сопровождающих в
  разные цвета кожи пристально смотрели на драгун, делая замечания и высказывая свое мнение друг другу.
  “Клянусь Богом, - сказал пан Михал, - это Харламп тренирует полк!”
  - Как! - воскликнул Заглоба. - Это тот самый человек, с которым вы собирались драться на дуэли в Липково?
  - Тот самый; но с тех пор мы жили в тесной дружбе.
  “ Это он, ” сказал Заглоба. “ Я узнаю его по носу, который торчит из-под шлема. Хорошо, что забрала вышли из моды, потому что этот рыцарь не мог закрыть никакого забрала; ему понадобилось бы специальное изобретение для своего носа”.
  В этот момент пан Харламп, увидев Володыевского, рысцой подбежал к нему.
  “ Как поживаешь, Майкл? ” воскликнул он. - Хорошо, что ты пришел.
  “ Будет лучше, если я сначала встречусь с тобой. Смотрите, вот пан Заглоба, с которым вы познакомились в Липково — нет, до этого в Сенницах; а это Скшетуски, —
  Ян, капитан королевских гусар, герой Збаража...
  “Тогда, клянусь Богом, я вижу величайшего рыцаря Польши!” - воскликнул Харламп.
  “В лоб, в лоб!”
  - А это Станислав Скшетуский, капитан “Калиска”, который прибыл прямо из Уисце.
  “ Из Уистси? Значит, вы видели ужасный позор. Мы уже знаем, что произошло.
  “Именно потому, что такое случилось, я и пришел сюда, надеясь, что в этом месте ничего подобного не произойдет”.
  - В этом вы можете быть уверены: Радзивилл - не Опалинский.
  - То же самое мы говорили вчера в Упите.
  “ Я приветствую вас, джентльмены, от своего имени и от имени принца. Принц будет рад видеть таких рыцарей, поскольку они ему очень нужны.
  Пойдем со мной в казарму, где мои апартаменты. Тебе, конечно, нужно будет переодеться и позавтракать. Я пойду с тобой, потому что я закончил упражнение”.
  Пан Харламп снова поспешил к шеренге и скомандовал быстрым, четким голосом: “налево! лицом — в тыл!”
  По мостовой застучали копыта. Шеренга разделилась надвое; половины снова разделились, пока не образовались четыре части, которые начали медленным шагом отступать в направлении казарм.
  “ Хорошие солдаты, ” сказал Скшетуский, опытным глазом следя за размеренными движениями драгун.
  “Это мелкие дворяне и приближенные бояре, которые служат в этом войске”,
  - ответил Володыевский.
  “О, сразу видно, что это не ополчение”, - воскликнул пан Станислав.
  “ Но командует ими Харламп, - спросил Заглоба, - или я ошибаюсь? Я помню, что он служил в эскадроне легкой кавалерии и носил серебряные петлицы.
  “Верно, ” ответил Володыевский, “ но прошло уже два года с тех пор, как он принял драгунский полк. Он старый и обученный солдат.
  Между тем Харламп, отпустив драгун, вернулся к рыцарям. “Прошу вас, господа, следовать за мной. Вон там, за замком, находятся казармы.
  Полчаса спустя все пятеро сидели за чашей подогретого пива, хорошо сбеленного сливками, и говорили о надвигающейся войне.
  “ И что же здесь можно услышать? ” спросил пан Михал.
  “У нас каждый день можно услышать что-то новое, потому что люди теряются в догадках и постоянно сообщают что-то новое”, - сказал Харламп. “Но, по правде говоря, только принц знает, что грядет. У него что-то на уме, потому что, хотя он симулирует радость и добр к людям, как никогда раньше, он ужасно вдумчивый. Ночью, говорят, он не спит, а ходит тяжелой поступью по всем комнатам, громко разговаривая сам с собой, а днем по целым часам совещается с Харасимовичем”.
  “Кто такой Харасимович?” - спросил Володыевский.
  Управляющий из Заблудово в Подлясье - человек небольшого роста, который выглядит так, словно держит дьявола под мышкой; но он доверенный агент принца и, вероятно, знает все его секреты. По моему мнению, из этих советов последует ужасная и мстительная война со Швецией, о которой мы все вздыхаем. Тем временем сюда летят письма от принца Курляндского, от Хованского и от курфюрста Бранденбургского. Некоторые говорят, что принц ведет переговоры с Москвой о присоединении к лиге против Швеции; другие говорят обратное; но, похоже, лиги ни с кем не будет, а будет война, как я уже сказал, с теми и с другими.
  Постоянно прибывают свежие войска; дворянам, наиболее верным Радзивиллам, рассылаются письма с просьбой собраться. Повсюду полно вооруженных людей. Эй, господа, на кого бы они ни положили зерно, на того оно и будет намолото; но у нас руки будут красными по локоть, потому что, когда Радзивилл выйдет на поле, он не будет вести переговоры”.
  “ Вот именно, вот именно! ” сказал Заглоба, потирая ладони. “На моих руках засохло немалое количество шведской крови, и в будущем ее будет еще больше.
  В живых осталось не так много тех старых солдат, которые помнят меня в Путске и Тицианне; но те, кто жив, никогда меня не забудут”.
  “ Князь Богуслав здесь? ” спросил Володыевский.
  “ Конечно. Кроме него, мы ожидаем сегодня важных гостей, потому что верхние покои уже готовы, а вечером будет банкет. Я сомневаюсь, Майкл, доберешься ли ты сегодня до принца.
  - Вчера он сам послал за мной.
  “ Это ничего, он ужасно занят. Кроме того, я не знаю, могу ли я говорить об этом с вами, но через час все будут знать об этом, поэтому я скажу вам — происходит что—то очень странное”.
  “В чем дело, в чем дело?” - спросил Заглоба.
  - Вам должно быть известно, господа, что два дня назад приезжал пан Юдицкий, мальтийский рыцарь, о котором вы, должно быть, слышали.
  “Конечно, - сказал Ян. - он великий рыцарь”.
  Сразу же за ним прибыли полный гетман и казначей. Мы были очень удивлены, ибо известно, в каком соперничестве и вражде находится пан Госевский с нашим князем. Поэтому некоторые люди радовались тому, что между лордами воцарилась гармония, и говорили, что истинной причиной этого было шведское вторжение. Я и сам так думал; но вчера все трое заперлись на совет, заперли все двери, никто не мог слышать, о чем они говорили; но пан Крепштулл, который охранял дверь, сказал нам, что их разговор был ужасно громким, особенно разговор пана Госевского. Позже принц сам проводил их в их спальные покои, а ночью...
  представьте себе, — тут Харламп понизил голос, - у дверей каждой камеры была выставлена охрана.
  Володыевский вскочил со своего места. “ Ради Бога! невозможно!
  “ Но это правда. У дверей каждого дома стоят шотландцы с мушкетами, и у них приказ никого не впускать и не выпускать под страхом смерти”.
  Рыцари с удивлением переглянулись; Харламп был не менее поражен собственными словами и смотрел на своих товарищей вытаращенными глазами, словно ожидая от них объяснения загадки.
  “Означает ли это, что пан Госевский арестован? Великий гетман арестовал полноправного гетмана? ” спросил Заглоба. “ Что это значит?
  “Как будто я знаю, а Юдицкий такой рыцарь!”
  “ Но офицеры принца должны поговорить об этом друг с другом и догадаться о причинах. Вы ничего не слышали?
  - Я спросил Харасимовича вчера вечером.
  “Что он сказал? ” спросил Заглоба.
  Он ничего не стал объяснять, но приложил палец к губам и сказал:
  ”Они предатели!"
  “ Как предатели? ” вскричал Володыевский, хватаясь за голову. - Ни казначей, ни пан Юдицкий не предатели. Все Содружество знает их как благородных людей и патриотов”.
  “ В настоящее время невозможно верить никому, ” мрачно ответил пан Станислав. “ Разве пан Опалинский не сошел за Катона? Разве он не упрекал других в недостатках, обидах, эгоизме? Но когда дело дошло до того, чтобы что-то сделать, он первым предал и довел до измены не только себя, но и целую провинцию”.
  “ Я отдам голову за казначея и пана Юдицкого! ” воскликнул Володыевский.
  “Не отдавай голову ни за кого, Майкл, дорогой”, - сказал Заглоба. “Их арестовали не без причины. Должно быть, был какой-то заговор; иначе и быть не может, — как это могло быть? Принц готовится к ужасной войне, и ему дорога любая помощь. Кого же тогда в такое время он может посадить под арест, если не тех, кто стоит на пути войны? Если это так, если эти два человека действительно стояли на пути, то хвала Богу, что Радзивилл их опередил. Они заслуживают того, чтобы сидеть под землей. Ах, негодяи!—в такое время отрабатывать трюки, общаться с врагом, восстать против страны, мешать великому воину в его начинании! Клянусь Пресвятой Богородицей, того, что им довелось повстречать, слишком мало, негодяи!”
  “Это чудеса, такие чудеса, что я не могу вместить их в свою голову”,
  сказал Харламп: “не говоря уже о том, что они такие высокопоставленные лица, их арестовывают без суда, без сейма, без воли всей Речи Посполитой, чего не имеет права делать сам король”.
  “Так же верно, как то, что я живу”, - воскликнул пан Михал.
  “Очевидно, что принц хочет ввести среди нас римские обычаи”,
  - и стать диктатором во время войны, - добавил пан Станислав.
  “Пусть он будет диктатором, если только он победит шведов”, - сказал Заглоба. “Я буду первым, кто проголосует за его диктатуру”.
  Пан Ян задумался и через некоторое время сказал: “Если только он не захочет стать защитником, как тот английский Кромвель, который без колебаний поднял святотатственную руку на собственного короля”.
  “Вздор! Кромвель? Кромвель был еретиком!” - воскликнул Заглоба.
  “ Но кто такой князь-воевода? ” серьезно спросил пан Ян.
  При этом вопросе все замолчали и некоторое время со страхом рассматривали мрачное будущее; но Харламп посмотрел сердито и сказал:
  “Я служил под началом принца с юных лет, хотя я немного моложе его; ибо вначале, когда я был еще юношей, он был моим капитаном, позже он был полноправным гетманом, а теперь он великий гетман. Я знаю его лучше, чем кто-либо здесь; я люблю и почитаю его; поэтому я прошу вас не сравнивать его с Кромвелем, чтобы я не был вынужден сказать что-то, что не подошло бы мне как хозяину этого зала ”.
  Тут Харламп начал страшно подергивать усами и слегка хмуриться на пана Яна; заметив это, Володыевский устремил на Харлампа холодный и острый взгляд, как будто хотел сказать: “Только рычи, только рычи!”
  Усатый сразу обратил на это внимание, поскольку питал к Володыевскому необычайное уважение, и, кроме того, сердиться на него было опасно; поэтому он продолжил гораздо более мягким тоном: —
  “Принц - кальвинист; но он не отвергал истинную веру из-за заблуждений, ибо родился в них. Он никогда не станет ни Кромвелем, ни Радзеевским, ни Опалинским, хотя Кьедани должен был провалиться сквозь землю. Не такова его кровь, не таково его происхождение”.
  “Если он дьявол и у него на голове рога, - сказал Заглоба, - тем лучше, потому что ему будет чем забодать шведов”.
  “Но то, что пан Госевский и пан Юдицкий арестованы, ну и ну!” - сказал Володыевский, качая головой. - Принц не очень любезен с гостями, которые доверились ему.
  “ Что скажешь, Майкл? ” ответил Харламп. - Он любезен, как никогда в жизни. Теперь он настоящий отец рыцарям. Вспомните, как некоторое время назад у него всегда был нахмуренный лоб, а на губах вертелось одно слово: ‘Служба’. Человек больше боялся приблизиться к его величеству, чем предстать перед королем; и теперь он каждый день ходит среди лейтенантов и офицеров, беседует, расспрашивает каждого о его семье, детях, имуществе, называет каждого по имени и интересуется, не было ли несправедливости по отношению к кому-либо на службе. Тот, кому среди высших панов нет равного, гулял вчера рука об руку с юным Кмицицем. Мы не могли поверить своим глазам, потому что, хотя семья Кмицица велика, он довольно молод, и, вероятно, на нем лежит много обвинений. Об этом тебе лучше всего известно”.
  “ Знаю, знаю, ” ответил Володыевский. - Кмициц давно здесь?
  “ Сейчас его здесь нет, потому что вчера он уехал в Чейкишки в дислоцированный там пехотный полк. Никто сейчас не пользуется таким расположением князя, как Кмициц. Когда он уходил, принц некоторое время смотрел ему вслед и сказал: ‘Этот человек способен на все и готов схватить самого дьявола за хвост, если я скажу ему!’ Мы слышали это собственными ушами. Это правда, что Кмициц привел эскадрон, равного которому нет во всей армии, — люди и лошади, как драконы!”
  “Нет смысла говорить, он доблестный солдат и, по правде говоря, готов на все”, - сказал пан Михал. “Он творил чудеса в последней кампании, пока за его голову не была назначена награда, потому что он руководил добровольцами и сам вел войну”.
  Дальнейший разговор был прерван появлением новой фигуры. Это был дворянин лет сорока, маленький, сухой, подвижный, извивающийся, как илистая рыба, с маленьким лицом, очень тонкими губами, редкими усиками и очень раскосыми глазами. Он был одет в тиковое пальто с такими длинными рукавами, что они полностью закрывали его руки. Войдя, он согнулся пополам, потом выпрямился так внезапно, словно его подбросило пружиной, снова склонился в низком поклоне, повернул голову, как будто вынимал ее из собственных подмышек, и начал торопливо говорить голосом, напоминавшим скрип ржавого флюгера:
  “ В лоб, пан Харламп, в лоб. Ах, в лоб, пан полковник, мой подлейший слуга!
  - В лоб, пан Харасимович, - ответил Харламп. - и чего же вы хотите?
  “Бог дал гостей, выдающихся гостей. Я пришел предложить свои услуги и осведомиться об их ранге”.
  - Они приходили к вам, пан Харасимович?
  “ Конечно, не мне, потому что я этого недостоин, а потому, что я занимаю место отсутствующего маршала. Я пришел, чтобы сердечно поприветствовать их”.
  “Вам далеко до маршала, - сказал Харламп, - потому что он лицо с унаследованными землями, а вы, с позволения сказать, заместитель старосты Заблудово”.
  “ Слуга из слуг Радзивиллов. Это правда, пан Харламп, я не отрицаю; да хранит меня от этого Бог. Но с тех пор, как князь услышал о гостях, он послал меня узнать, кто они; поэтому ты ответишь, пан Харламп, будь я даже гайдуком, а не младшим старостой Заблудова.
  “О, я бы ответил даже обезьяне, если бы она пришла с заказом”, - сказал Большой Нос. “ А теперь послушай и запомни эти имена, если твоя голова не в состоянии их вместить. Это пан Скшетуский, герой Збаража, а это его двоюродный брат Станислав.
  “Великий боже! что я слышу?” - воскликнул Харасимович.
  - Это пан Заглоба.
  “ Великий боже! что я слышу?
  “Если вы так смущены, услышав мое имя, - сказал Заглоба, - подумайте о замешательстве врага на поле боя”.
  “ А это полковник Володыевский, ” закончил Харламп.
  “ И у него знаменитая сабля, и, кроме того, он человек Радзивиллов. ” сказал Харасимович с поклоном. “ У принца голова раскалывается от работы; но все же он найдет время для таких рыцарей, наверняка найдет. А пока чем вас угостить? Весь замок к услугам таких желанных гостей, как и подвалы.
  “ Мы слышали о знаменитых медовухах Кьедани, ” поспешно сказал Заглоба.
  “В самом деле!” - ответил Харасимович. - “В Кьедани есть великолепные сорта меда, великолепные. Я сейчас же пришлю вам немного сюда на выбор. Я надеюсь, что мои благодетели пробудут здесь долго”.
  - Мы пришли сюда, - сказал пан Станислав, - не для того, чтобы оставлять князя.
  “Ваше намерение достойно похвалы, тем более что приближаются трудные времена”.
  Сказав это, Харасимович съежился и стал таким маленьким, как будто у него отняли локоть от роста.
  “ Что слышно? ” спросил Харламп. - Есть какие-нибудь новости?
  - Принц всю ночь не сомкнул глаз, ибо прибыли два посланца. Плохие вести, все более плохие. Карл Густав уже вступил в Речь Посполитую после Виттемберга; Познань сейчас занята, вся Великая Польша оккупирована, скоро будет оккупирована Мазовия; шведы в Ловиче, прямо под Варшавой. Наш король бежал из Варшавы, которую он оставил без защиты. Сегодня или завтра шведы войдут. Говорят, что король проиграл крупное сражение, что он думает бежать в Краков, а оттуда в чужие земли просить помощи. Злые, милостивые господа, мои благодетели! Хотя некоторые говорят, что это хорошо, ибо шведы не совершают насилия, свято соблюдают соглашения, не взимают податей, уважают свободы, не препятствуют вере. Поэтому все охотно принимают защиту Карла Густава. Ибо наш король Ян Казимир виноват, очень виноват. Все потеряно, потеряно для него! Хочется плакать, но все потеряно, потеряно!”
  - Какого дьявола ты извиваешься, как илистая рыба, попавшая в котел, - взвыл Заглоба, - и говоришь о несчастье так, словно рад ему?
  Харасимович сделал вид, что не расслышал, и, подняв глаза к небу, повторил еще несколько раз: “Все потеряно, потеряно на века! Речь Посполитая не выстоит в трех войнах. Проиграла! Воля Божья, воля Божья! Только наш князь может спасти Литву”.
  Зловещие слова еще не успели отзвучать, когда Харасимович исчез за дверью так быстро, словно провалился сквозь землю, а рыцари сидели в унынии, согнувшись под тяжестью ужасных мыслей.
  “Мы сойдем с ума!” - воскликнул наконец Володыевский.
  “ Вы правы, ” сказал Станислав. “Дай бог войны, как можно скорее, войны, в которой человек не разрушает себя в мышлении и не предается отчаянию, а сражается”.
  “Мы будем сожалеть о первом периоде войны Хмельницкого, - сказал Заглоба, - потому что, хотя тогда были поражения, предателей не было”.
  “Три такие ужасные войны, когда на самом деле сил не хватает только на одну”,
  - сказал Станислав.
  “ Не недостаток сил, а недостаток духа. Страна гибнет от порочности. Дай нам Бог дожить до чего-нибудь лучшего! ” мрачно сказал пан Ян.
  “Мы не успокоимся, пока не окажемся в поле боя”, - сказал Станислав.
  “Если бы мы только могли поскорее увидеть этого принца! ” воскликнул Заглоба.
  Их желание было немедленно исполнено, ибо через час Харасимович пришел снова с еще более низкими поклонами и с сообщением, что принц с нетерпением ждет их.
  Они сразу же вскочили, потому что уже переоделись в форму, и ушли.
  Харасимович, выводя их из казарм, прошел через внутренний двор, который был полон солдат и знати. Кое-где они толпами беседовали, очевидно, о тех же новостях, которые младший староста Заблудова принес рыцарям. На всех лицах была изображена живая тревога и какое-то лихорадочное ожидание. Отдельные группы офицеров и дворян слушали ораторов, которые, стоя посреди них, яростно жестикулировали. По дороге были слышны слова: “Вильно горит, Вильно сожжено!—Ни следа, ни пепла! Варшава взята!—
  Неправда, еще не принято!—Шведы в Маленькой Польше! Жители
  Серадз будет сопротивляться!—Они не будут сопротивляться, они последуют примеру Великой Польши!—Измена! несчастье! О Боже, Боже! Неизвестно, куда девать саблю или руку!”
  Подобные слова, все более и более ужасные, достигали ушей рыцарей; но они продолжали с трудом проталкиваться вслед за Харасимовичем сквозь толпу солдат и дворян. В разных местах знакомые приветствовали Володыевского: “Как твое здоровье, Михаил? С нами беда‘ мы погибаем! В лоб, бравый полковник! А что это за гости, которых ты ведешь к принцу? Пан Михал ничего не ответил, желая избежать промедления; и таким образом они направились в главную часть замка, где на страже стояли княжеские янычары в кольчугах и огромных белых шапках.
  В вестибюле и на главной лестнице, обсаженной апельсиновыми деревьями, толпа была еще больше, чем во дворе. Там они обсуждали арест Госевского и Юдицкого, поскольку об этом деле стало известно и оно до крайности взбудоражило умы людей. Они были поражены и терялись в догадках, они возмущались или восхваляли предусмотрительность князя; но все надеялись услышать объяснение загадки от самого Радзивилла, поэтому река голов текла по широкой лестнице, ведущей в зал аудиенций, в котором в то время князь должен был принимать полковников и самую близкую знать. Солдаты, расставленные вдоль каменных перил, чтобы следить за тем, чтобы толпа не была слишком плотной, время от времени повторяли: “Помедленнее, милостивые господа, помедленнее!” И толпа проталкивалась вперед или останавливалась на мгновение, когда солдат преграждал путь алебардой, чтобы те, кто шел впереди, могли успеть войти в зал.
  Наконец перед открытой дверью блеснули голубые своды зала, и вошли наши знакомые. Сначала их взгляды упали на возвышение в глубине зала, занятое блестящей свитой рыцарей и лордов в богатых разноцветных одеждах. Впереди стояло пустое кресло, выдвинутое вперед за пределы остальных. У этого кресла была высокая спинка, заканчивающаяся позолоченной короной принца, из-под которой ниспадал оранжевый бархат, отороченный горностаем.
  Принца еще не было в зале, но Харасимович, не прерывая движения рыцарей, проталкивался сквозь дворянство, пока не достиг маленькой двери, скрытой в стене сбоку от возвышения. Там он велел им оставаться и исчез за дверью.
  Через некоторое время он вернулся с сообщением, что принц просит их войти.
  Двое Скшетуских вместе с Заглобой и Володыевским вошли в небольшую, но очень хорошо освещенную комнату, стены которой были обиты кожей с тиснеными цветами, украшенными позолотой. Офицеры остановились, увидев в глубине комнаты, за столом, заваленным бумагами, двух мужчин, которые оживленно беседовали. Один из них, еще молодой, одетый по иностранной моде, в парике с длинными локонами, падающими на плечи, что-то прошептал на ухо своему старшему товарищу; тот слушал его, нахмурив брови, и время от времени кивал
  ко времени. Он был так занят предметом разговора, что не сразу обратил внимание на вошедших.
  Это был мужчина чуть старше сорока лет, гигантского роста и широкоплечий. На нем был алый польский сюртук, скрепленный у шеи дорогими брошками. У него было огромное лицо, черты которого выражали гордость, важность и силу. Это было одновременно лицо разъяренного льва, воина и правителя. Длинные висячие усы придавали ему суровое выражение, и в целом по своей силе и размерам он был словно высечен из мрамора сильными ударами молота. Брови в этот момент были нахмурены от напряженного раздумья; но легко было заметить, что когда они хмурились от гнева, горе тем людям и тем армиям, на которых обрушивались раскаты этого гнева.
  В форме было что-то настолько величественное, что рыцарям показалось, что не только комната, но и весь замок слишком узок для этого; на самом деле, первое впечатление их не обмануло, потому что в их присутствии сидел Януш Радзивилл, князь Биржи и Дубинок, воевода Виленский и великий гетман Литовский, — человек настолько могущественный и гордый, что при всех его огромных поместьях, при всех его достоинствах, более того, в Жмуди и в самой Литве ему было слишком тесно.
  Молодым человеком в длинном парике и иностранном платье был князь Богуслав, двоюродный брат Януша. Через некоторое время он еще что—то прошептал на ухо гетману и, наконец, громко произнес:
  - Тогда я оставлю свою подпись на документе и уйду.
  “Поскольку иначе и быть не может, уходи, - сказал Януш, - хотя я бы хотел, чтобы ты остался, ибо неизвестно, что может случиться”.
  “Ты все спланировал должным образом; отныне необходимо внимательно относиться к делу, а теперь я вверяю тебя Богу”.
  “Пусть Господь позаботится обо всем нашем доме и воздаст ему хвалу”.
  “Adieu, mon frère.”
  “Adieu.”
  Два князя пожали друг другу руки; затем Богуслав поспешно вышел, а великий гетман повернулся к гостям.
  “ Простите меня, джентльмены, что я заставил вас ждать, ” сказал он тихим, неторопливым голосом, “ но сейчас время и внимание отнимаются у нас со всех сторон. Я слышал ваши имена и радуюсь в душе, что Бог послал мне таких рыцарей в этот кризис. Присаживайтесь, дорогие гости. Кто из вас пан Ян Скшетуский?”
  - Я к услугам вашего высочества.
  — Значит, вы староста - простите, я забыл.
  “Я не староста”, - ответил Ян.
  - Как же так? - спросил князь, нахмурив свои могучие брови. - Они не сделали тебя старостой за то, что ты сделал в Збараже?
  “Я никогда не просил об этом офисе.
  “ Но они должны были назначить тебя старостой, не спрашивая. Как это?
  Что ты мне скажешь? Ты ничем не вознагражден, полностью забыт? Для меня это чудо. Но я говорю наугад. Это никого не должно удивлять; ибо в наши дни вознаграждается только тот, у кого спина как у ивы, легко сгибающаяся. Ты не староста, честное слово! Благодарение Богу, что вы пришли сюда, ибо здесь у нас не такие короткие воспоминания, и ни одно служение не остается незаслуженным. Как у вас дела, достойный полковник Володыевский?
  - Я еще ничего не заработал.
  “ Предоставьте это мне, а теперь возьмите этот документ, составленный в Россени, по которому я даю вам Дидкеми пожизненно. Это неплохой участок земли, и каждую весну на него выходит сотня плугарей. Возьми даже это, ибо большего я дать не могу, и скажи пану Скшетускому, что Радзивилл не забывает ни своих друзей, ни тех, кто служит стране под его руководством”.
  “ Ваше княжеское высочество! ” пробормотал пан Михал в замешательстве.
  “Ничего не говорите и простите, что это так мало; но скажите этим джентльменам, что тот, кто соединит свое состояние, хорошее или плохое, с состоянием Радзивилла, не погибнет.
  Я не король, но если бы я им был, Бог мне свидетель, я бы никогда не забыл такого Яна Скшетуского или такого Заглобу”.
  “ Это я! ” воскликнул Заглоба, резко подаваясь вперед, так как его начало раздражать, что о нем никто не упоминал.
  - Я подумал, что это вы, потому что мне сказали, что вы человек преклонных лет.
  - Я учился в школе вместе с достойным отцом вашего высочества, и в нем с детства был такой рыцарский порыв, что он доверился мне, ибо я любил копье больше, чем латынь.
  Пану Станиславу, который знал Заглобу меньше, было странно слышать это, поскольку всего за день до этого Заглоба сказал в Упите, что ходил в школу не с покойным князем Криштофом, а с самим Янушем, что было маловероятно, поскольку князь Януш был заметно моложе.
  “В самом деле, - сказал принц, - так, значит, ваша семья из Литвы?”
  “ Из Литвы! ” без колебаний ответил Заглоба.
  “ Тогда я знаю, что вы не нуждаетесь в награде, потому что мы, литовцы, привыкли к неблагодарности. Истинен Бог, если бы я воздал вам по заслугам, джентльмены, мне бы ничего не осталось. Но такова судьба! Мы отдаем свою кровь, жизни, состояния, и никто не кивает нам головой. Ах! это тяжело; но что посеешь, то и пожнешь. Так велят Бог и справедливость. Это ты убил знаменитого Бурлая и одним ударом отрубил три головы в Збараже?
  “Я убил Бурлая, ваше высочество, ” ответил Заглоба, - ибо было сказано, что ни один человек не может устоять перед ним. Поэтому я хотел показать молодым воинам, что мужественность в Содружестве не исчезла. Но что касается отсечения трех голов, то, возможно, я сделал это в гуще битвы, но в Збараже это сделал кто-то другой”.
  Принц немного помолчал, затем продолжил: “Разве вам не больно то презрение, джентльмены, которым они вам платят?”
  - Что же делать, ваше высочество, даже если это неприятно мужчине?
  - сказал Заглоба.
  “Что ж, утешайте себя, потому что это должно измениться. Я уже ваш должник с тех пор, как вы пришли сюда; и хотя я не король, все же для меня обещаниями дело не ограничится”.
  - Ваше княжеское высочество, - быстро и несколько гордо произнес пан Ян,
  “мы пришли сюда не за наградами и поместьями, а потому, что враг вторгся в страну, и мы хотим отправиться с нашими силами на помощь ему под предводительством знаменитого воина. Мой двоюродный брат Станислав видел в Уисце страх, беспорядок, позор, измену и, наконец, торжество врага. Здесь мы будем служить под началом великого лидера и верного защитника нашей страны и короля. Здесь врага ждут не победы, не триумфы, а поражения и смерть. Вот почему мы пришли предложить свои услуги вашему высочеству. Мы солдаты; мы хотим сражаться и с нетерпением ждем битвы”.
  “Если таково ваше желание, вы будете удовлетворены”, - важно ответил принц. “Вы не будете долго ждать, хотя сначала мы двинемся на другого врага, ибо пепелище Вильно требует отмщения. Сегодня или завтра мы двинемся в этом направлении, и, дай Бог, воздадим по заслугам. Не буду вас больше задерживать, джентльмены; вам нужен отдых, а меня работа сжигает. Но приходите вечером в зал; может быть, перед маршем состоится какое-нибудь подобающее развлечение, потому что перед войной в Кьедани под нашей защитой собралось множество прекрасных голов.
  Достойный полковник Володыевский, принимайте этих желанных гостей, как в своем собственном доме, и помните: то, что принадлежит мне, принадлежит и вам. Пан Харасимович, скажите моим собратьям-дворянам, собравшимся в зале, что я не выйду, потому что у меня нет времени, и сегодня вечером они узнают все, что пожелают знать. Будьте в добром здравии, господа, и будьте друзьями Радзивилла, ибо для него сейчас это очень важно”.
  Сказав это, этот могущественный и гордый господин по очереди протянул руку Заглобе, двум Скшетуским, Володыевскому и Харлампию, как равным.
  Его суровое лицо озарилось сердечной и дружелюбной улыбкой, и та неприступность, которая обычно окружала его, как темное облако, полностью исчезла.
  “Это вождь, это воин!” - сказал Станислав, когда на обратном пути они протиснулись сквозь толпу знати, собравшейся в зале для аудиенций.
  “Я бы пошел за ним в огонь!” - воскликнул Заглоба. “Ты заметил, что он помнит все мои подвиги? Шведам будет жарко, когда этот лев зарычит, и я поддерживаю его. Другого такого человека в Речи Посполитой нет; и из первых людей только князь Ереми первый и второй Конецпольский, отец, могли бы сравниться с ним. Это не какой-нибудь кастелян, первый в своей семье усевшийся в сенаторское кресло, на котором он еще не разгладил складки на брюках, все еще задирает нос и называет дворян младшими братьями, и сразу же приказывает написать его портрет, чтобы за обедом перед ним было его сенаторство, поскольку ему не на что смотреть сзади. Пан Михал, тебе улыбнулась удача. Теперь очевидно, что если человек потерся о Радзивилла, он сразу позолотит свой поношенный сюртук. Я вижу, здесь легче добиться повышения, чем у нас за кварту гнилых груш. Опустите руки в воду в этом месте, и с закрытыми глазами вы поймаете щуку. Для меня он магнат из магнатов! Дай вам Бог удачи, пан Михал! Вы растеряны, как молодая женщина, только что вышедшая замуж; но это ничего не значит! Как называется ваше пожизненное имущество? Дудково, что ли? Языческие названия в
  эта страна! Бросайте орехи об стену, и вы услышите, как гремят настоящие названия деревень или дворян. Но имена - ничто, если доход только хороший ”.
  “Признаюсь, я ужасно сбит с толку, ” сказал пан Михал, - потому что то, что вы говорите о легком продвижении по службе, неправда. Я не раз слышал, как старые солдаты обвиняли принца в жадности, но теперь неожиданные милости сыплются одна за другой.
  “ Засунь этот документ себе за пояс - сделай это для меня, — и если кто-нибудь в будущем будет жаловаться на неблагодарность принца, достань его и дай ему по носу. Лучшего аргумента вы не найдете”.
  “Одно я вижу ясно: принц привлекает людей к своей персоне и строит планы, для осуществления которых ему нужна помощь”, - сказал Пан Ян.
  “Но разве вы не слышали об этих планах?” - спросил Заглоба. “Разве он не сказал, что мы должны отомстить за пепелище Вильно?" Они жаловались, что он ограбил Вильно, но он хочет показать, что ему не только не нужно чужое имущество, но и готов отдать свое. Это прекрасное стремление, Ян, дай бог нам побольше таких сенаторов”.
  Беседуя таким образом, они очутились во внутреннем дворе, куда ежеминутно въезжали то отряды конных войск, то толпы вооруженных дворян, а то и кареты, привозившие приезжих из окрестностей с женами и детьми.
  Увидев это, пан Михал увлек всех за собой к воротам, чтобы посмотреть на входящих.
  “Кто знает, Михаэль, может быть, это твой счастливый день? Может быть, среди дочерей этих дворян найдется жена для тебя”, - сказал Заглоба. “Смотри! смотрите, вон подъезжает открытая карета, а в ней сидит что-то белое”.
  “Это не леди, а мужчина, который может женить меня на одной из них”, - ответил быстроглазый Володыевский; издали он узнал епископа Парчевского, пришедшего с отцом Бялозором, виленским архидьяконом.
  “Если они священники, то как они могут посещать кальвиниста?”
  “Что делать? Когда это необходимо для общественных дел, они должны быть вежливыми”.
  “ О, здесь многолюдно! О, здесь шумно! ” воскликнул Заглоба в восторге. “Человек ржавеет в деревне, как старый ключ в замке; здесь я думаю о лучших временах. Я негодяй, если сегодня не займусь любовью с какой-нибудь хорошенькой девушкой”.
  Слова Заглобы были прерваны солдатами, стоявшими на страже у ворот, которые, выбежав из своих будок, выстроились в две шеренги, чтобы поприветствовать епископа; и он проехал мимо, осеняя крестным знамением руки с обеих сторон, благословляя солдат и знать, собравшихся поблизости.
  “Князь - вежливый человек, ” сказал Заглоба, “ поскольку он почитает епископа, хотя и не признает верховенства Церкви. Дай Бог, чтобы это стало первым шагом к обращению!”
  “О, ничего из этого не выйдет! Немало усилий приложила его первая жена, и она ничего не добилась, только умерла от досады. Но почему шотландцы не покидают строй? Очевидно, что пройдет еще один высокопоставленный человек”.
  На самом деле вдалеке показалась целая свита вооруженных солдат.
  — Это драгуны Ганхоффа, я их знаю, - сказал Володыевский. - Но несколько экипажей в середине!
  В этот момент загрохотали барабаны.
  “О, очевидно, что там находится кто-то более великий, чем епископ Жмудский!”
  - воскликнул Заглоба.
  -Подождите, они уже здесь.
  - Посередине стоят два экипажа.
  “ Верно. В первом сидит пан Корф, воевода Вендена.
  - Конечно! - воскликнул пан Ян. - Это мой знакомый из Збаража.
  Воевода узнал их, и сначала Володыевского, которого, очевидно, видел раньше; проходя мимо, он высунулся из кареты и крикнул:
  “Приветствую вас, господа, старые товарищи! Смотрите, я веду гостей!”
  Во второй карете под гербом принца Януша, запряженной четверкой белых лошадей, сидели два господина с барским видом, одетые по иностранной моде, в широкополых шляпах, из-под которых белокурые локоны париков ниспадали на плечи поверх широких кружевных воротников. Один был очень дородным, с заостренной светло-русой бородкой и густыми усами, загнутыми кверху на концах; другой был моложе, одетый во все черное. У него был менее рыцарский вид, но, возможно, более высокий пост, потому что на его шее блестела золотая цепь с каким-то орденом на конце. Очевидно, оба были иностранцами, потому что с любопытством разглядывали замок, людей и наряды.
  “ Что за дьяволы? ” спросил Заглоба.
  “Я их не знаю, я никогда их не видел”, - ответил Володыевский.
  Тем временем кареты проехали мимо и начали поворачивать во дворе, чтобы подъехать к главному входу в замок, но драгуны остались за воротами.
  “ Володыевский знал офицера, который вел их.
  - Токарзевич! - позвал он. - Подойдите к нам, пожалуйста.
  - В лоб, достойный полковник.
  - А каких ежей ты привезешь? - спросил я.
  - Это шведы.
  “Шведы!”
  “ Да, и люди выдающиеся. Дородный - граф Левенгаупт, а стройный мужчина - Бенедикт Шитте, барон фон Дудерхофф.
  “Дудерхофф? ” спросил Заглоба.
  “Что им здесь нужно?” - спросил Володыевский.
  “Бог знает!” - ответил офицер. “Мы сопровождали их из Бирджи.
  Несомненно, они пришли вести переговоры с нашим князем, ибо мы слышали в Бирджи, что он собирает большую армию и собирается двинуться на Ливонию.
  “ Ах, негодяи! вы становитесь робкими! - воскликнул Заглоба. “Теперь вы вторгаетесь в Великую Польшу, теперь вы низлагаете короля, а теперь вы ухаживаете за Радзивиллом, чтобы он не щекотал вас в Ливонии. Подождите!
  ты будешь убегать в свой Дандерхофф, пока не спустишь чулки. Скоро мы будем кататься с тобой. Долгих лет жизни Радзивиллам!”
  “Долгих лет жизни!” - повторили дворяне, стоявшие у ворот.
  “Защитник отечества! Наш щит! Против шведов, достойные господа, против шведов!”
  Образовался круг. Каждую минуту со двора собиралась знать; видя это, Заглоба вскочил на низкий столб у ворот и начал кричать:
  —
  “ Послушайте, достойные джентльмены! Тому, кто меня не знает, я скажу, что я тот защитник Збаража, который этой старой рукой убил Бурлая, величайшего гетмана после Хмельницкого; тот, кто не слышал о Заглобе, ясное дело, лущил горох в первый период казацкой войны, или щупал кур (для яиц), или пас телят — занятия, которые я не связываю с такими благородными кавалерами, как вы ”.
  “Он великий рыцарь!” - раздались многочисленные голоса. “В содружестве нет большего! Слушайте!”
  “Послушайте, достопочтенные джентльмены. Мои старые кости жаждали покоя; для меня было бы лучше отдыхать в пекарне, есть сыр со сливками, гулять по саду и собирать яблоки, или заложив руки за спину, стоять у комбайнов или похлопывать девушку по плечу. И несомненно, что для врага было бы лучше оставить меня в покое; ибо шведы и казаки знают, что у меня очень тяжелая рука, и дай Бог, чтобы мое имя было так же хорошо известно вам, господа, как и врагу”.
  “Что это за петух так громко кукарекает?” - внезапно спросил чей-то голос из толпы.
  “Не перебивай! Лучше бы ты умер!” - кричали другие.
  Но Заглоба услышал его. “Простите этого петушка, джентльмены, - сказал он, - ибо он еще не знает, на каком конце у него ни хвост, ни голова”.
  Знать разразилась громким хохотом, и смущенный нарушитель спокойствия быстро протиснулся за спину толпы, чтобы избежать насмешек, которые градом сыпались на его голову.
  “Я возвращаюсь к теме”, - сказал Заглоба. “Я повторяю, мне следовало бы отдохнуть; но поскольку страна находится в пароксизме, поскольку враг топчет нашу землю, я здесь, достойные джентльмены, вместе с вами, чтобы противостоять врагу во имя той матери, которая вскормила всех нас. Тот, кто не поддержит ее сегодня, кто не побежит спасать ее, - не сын, а пасынок; он недостоин ее любви. Я, старик, ухожу, да свершится воля Божья; и если мне суждено умереть, с моим последним вздохом я воскликну:
  ‘Против шведов! братья, против шведов!’ Давайте поклянемся, что не выпустим саблю из рук, пока не изгоним их из страны”.
  “Мы готовы сделать это без клятв!” - раздалось множество голосов. “Мы пойдем туда, куда поведет нас наш гетман князь; мы пойдем туда, куда это необходимо”.
  “ Достойные братья, вы видели, как двое чулочников приехали сюда в золоченой карете. Они знают, что с Радзивиллом шутки плохи. Они будут следовать за ним из палаты в палату и целовать его локти, чтобы он даровал им покой. Но князь, достойные господа, с которым я консультировался и от которого я только что вернулся, заверил меня от имени всей Литвы, что не будет ни переговоров, ни пергаментов, ничего, кроме войны и еще раз войны!”
  “Война! война!” - повторяли, как эхо, голоса слушателей.
  “ Но поскольку предводитель, ” продолжал Заглоба, “ начнет тем смелее, чем больше он уверен в своих солдатах, давайте, достойные господа, покажем ему наши чувства. А теперь давайте подойдем под окна принца и крикнем:
  ‘Долой шведов!’ За мной, достойные господа!
  Затем он спрыгнул со столба и двинулся вперед, а за ним и толпа.
  Они подошли под самые окна, и шум нарастал с каждой минутой, пока, наконец, не слился в один гигантский крик: "Долой шведов! долой шведов!”
  Тотчас же из прихожей выбежал сильно смущенный пан Корф, венденский воевода; за ним Ганхофф; и оба принялись сдерживать шляхту,
  успокаивал их, умолял разойтись.
  “ Ради бога! ” воскликнул Корф. - в верхнем холле дребезжат оконные стекла. Вы, джентльмены, не задумываетесь, какое неподходящее время вы выбрали для своих криков. Как вы можете относиться к посланникам с неуважением и подавать пример неподчинения? Кто подтолкнул тебя к этому?
  “Я”, - сказал Заглоба. - Ваша светлость, скажите принцу от имени всех нас, что мы умоляем его быть твердым, что мы готовы оставаться с ним до последней капли нашей крови.
  “Я благодарю вас, господа, именем гетмана, я благодарю вас; но я прошу вас разойтись. Подумайте, достойные господа. Клянусь живым Богом, подумайте, что вы топите страну! Тот, кто сегодня оскорбляет посланника, оказывает медвежью услугу Содружеству”.
  “Какое нам дело до посланников! Мы хотим сражаться, а не вести переговоры!”
  “Ваше мужество утешает меня. Время сражений наступит очень скоро, дай Бог, очень скоро. А сейчас отдохните перед походом. Пришло время выпить чего-нибудь крепкого и пообедать. Плохо драться на пустой желудок”.
  “Это так же верно, как то, что я живу!” - первым воскликнул Заглоба.
  “ Верно, он попал в точку. Поскольку принц знает о наших чувствах, нам здесь нечего делать!
  И толпа начала расходиться. Большая часть потекла в комнаты, где уже было накрыто множество столов. Во главе одного из них сел Заглоба. Затем пан Корф и полковник Ганхофф вернулись к принцу, который совещался со шведскими посланниками, епископом Парчевским, отцом Белозором, паном Адамом Коморовским и паном Александром Ерзеевским, придворным Яна Казимира, который остановился на время в Кед-Дани.
  “Кто спровоцировал эту суматоху?” - спросил принц, с львиного лица которого еще не исчез гнев.
  “ Это был тот дворянин, который только что приехал сюда, знаменитый Заглоба, ” ответил пан Корф.
  “Это храбрый рыцарь, - сказал принц, - но он начинает управлять мной слишком рано”.
  Сказав это, он подозвал полковника Ганхоффа и что-то прошептал ему на ухо.
  Тем временем Заглоба, довольный собой, торжественной поступью направился в нижние залы, сопровождаемый Володыевским, Яном и Станиславом Скшетускими.
  “Что ж, друзья, едва появившись, я пробудил в этих дворянах любовь к родине. Теперь принцу будет легче отослать послов ни с чем, потому что все, что ему нужно сделать, - это обратиться к нам. Думаю, это не останется без награды, хотя для меня это скорее вопрос чести. Почему ты остановился, Майкл, словно окаменев, не сводя глаз с той кареты у ворот?
  “Это она!” - сказал Володыевский, подергивая усами. “Клянусь живым Богом, это она сама!”
  -Кто? -спросиля.
  “Панна Биллевич”.
  - Та, которая тебе отказала?
  “ Тот самый. Смотрите, джентльмены, смотрите! Разве человек не может зачахнуть от сожаления?
  “Подождите минутку! - сказал Заглоба. - Мы должны посмотреть поближе”.
  Тем временем карета, описав полукруг, приблизилась к говорившим.
  В нем сидел статный вельможа с седыми усами, а рядом с ним панна Александра, красивая, как всегда, спокойная и полная достоинства.
  Пан Михал устремил на нее жалобный взгляд и низко поклонился, но она не увидела его в толпе.
  “Это какое-то благородное дитя”, - сказал Заглоба, глядя на ее тонкие, благородные черты,
  “ слишком хрупкий для солдата. Признаюсь, она красавица, но я предпочитаю кого-нибудь такого типа, чтобы на мгновение вы спросили: ‘Это пушка или женщина?”
  “ Вы знаете, кто это только что прошел мимо? - спросил пан Михал стоявшего рядом дворянина.
  “Конечно, ” ответил дворянин. “ Это пан Томаш Биллевич, меченосец из Россени. Все здесь знают его, потому что он старый слуга и друг Радзивиллов”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XIV.
  В тот день принц не показывался знати до вечера, поскольку обедал с послами и некоторыми сановниками, с которыми ранее держал совет. Но полковникам был отдан приказ привести в готовность полки гвардии Радзивилла, и особенно пехоту под командованием иностранных офицеров. В воздухе пахло порохом. Замок, хотя и не был укреплен, был окружен войсками, как будто у его стен должна была разыграться битва. Люди ожидали, что кампания начнется самое позднее на следующее утро; этому были видимые признаки, поскольку бесчисленные слуги принца были заняты укладкой в повозки оружия, ценных орудий и казны принца.
  Харасимович сказал дворянам, что повозки отправятся в Тыкоцин в Подлясье, так как оставлять казну в незащищенном замке Кед-Дени опасно. Военные припасы также были подготовлены к отправке вслед за армией. Ходили слухи, что Госевский был арестован за то, что он не присоединил свои эскадроны, дислоцированные в Троках, к эскадронам Радзивилла, тем самым подвергнув всю экспедицию очевидному уничтожению. Более того, приготовления к маршу, передвижение войск, грохот пушек, выдвигаемых из арсенала замка, и вся та суматоха, которая всегда сопровождает первые передвижения военных экспедиций, обратили внимание в другом направлении и заставили рыцарей забыть об аресте пана Госевского и кавалера Юдицкого.
  Дворяне, обедавшие в огромных нижних залах, пристроенных к замку, говорили только о войне, о пожаре в Вильно, который горел уже десять дней и разгорался со все возрастающей яростью, о новостях из Варшавы, о наступлении шведов и о самих шведах, против которых, как против нарушителей веры, нападающих на соседа вопреки договорам, действовавшим еще шесть лет, сердца и умы были возмущены, а души полны злобы. Известия о быстром продвижении вперед, о капитуляции Уйсце, об оккупации Великой Польши и крупных городов, об угрозе вторжения в Мазовию и неизбежном взятии Варшавы не только не вызвали тревоги, но, напротив, пробудили смелость и желание сражаться. Это произошло, поскольку причины шведского успеха были очевидны всем. До сих пор шведы ни разу не встречались с настоящей армией или настоящим лидером. Радзивилл был первым воином по профессии, с которым им пришлось померяться силами, и который в то же время пробудил в дворянстве абсолютную уверенность в своих военных способностях, тем более что его полковники заверили, что они победят шведов в открытом поле.
  “Их поражение неизбежно!” - сказал пан Станкевич, старый и опытный солдат. “Я помню прежние войны и знаю, что они всегда защищались в замках, в укрепленных лагерях и в траншеях. Они никогда не осмеливались выйти в открытое поле, так как сильно боялись кавалерии, и когда, поверив в свою численность, все-таки вышли, их хорошенько выучили. Не победа отдала Великую Польшу в их руки, а измена и идиотизм всеобщего ополчения”.
  “ Верно, ” сказал Заглоба. “Шведский народ слаб, потому что их земля ужасно бесплодна, и у них нет хлеба; они перемалывают сосновые шишки и из этой муки делают лепешки, пахнущие смолой. Другие идут на берег моря и пожирают все, что выбрасывают волны, помимо того, что дерутся из-за этого как из-за лакомых кусочков. Ужасная нужда! так что нет людей, более жадных до благ своих соседей. Даже у татар в изобилии есть конина, но эти шведы видят мясо не раз в год и умирают с голоду, разве что когда приходит хороший улов рыбы”.
  Тут Заглоба обратился к Станкевичу: “Вы когда-нибудь знакомились со шведами?”
  “При князе Криштофе, отце нынешнего гетмана”.
  “ А я при Конецпольском, отце. Мы нанесли Густаву Адольфу много сокрушительных поражений в Пруссии и взяли немалое количество пленных; там я познакомился с ними досконально и изучил все их методы. Наши люди немало удивлялись им, ибо вы должны знать, что шведы, как народ, всегда ходящий по воде и получающий наибольший доход от моря, являются изысканными ныряльщиками. Что бы вы, джентльмены, сказали о том, что мы заставили их сделать? Мы бросали одного из негодяев в прорубь во льду, и он выплывал через другую прорубь с живой селедкой во рту”.
  - Во имя всего Святого, что вы нам говорите?
  “Пусть я упаду трупом на этом месте, если собственными глазами не видел, как это делается по меньшей мере сто раз, а также другие их замечательные обычаи! Я помню также, что, как только они поели прусского хлеба, им не захотелось возвращаться домой. Пан Станкевич верно говорит, что они не очень крепкие солдаты. Пехота у них так себе, но кавалерия - Боже, помилуй нас!
  потому что в их стране нет лошадей, и они не могут приучаться к верховой езде с детства”.
  “Вероятно, мы не станем нападать на них первыми, а двинемся на Вильно”, - сказал пан Щит.
  “Верно, я сам дал этот совет принцу, когда он спросил, что я думаю по этому поводу”, - ответил Заглоба. “Но когда мы покончим с остальными, [19] мы пойдем против шведов. Посланники наверху, должно быть, вспотели!”
  “Их принимают вежливо, - сказал пан Заленский, - но они ни на что не повлияют; лучшим доказательством этого является отдача приказов армии”.
  “Боже милостивый, Боже милостивый! ” воскликнул пан Тварковски, судья Россени, “ с какой готовностью приходит опасность! Мы были почти в отчаянии, когда имели дело с одним врагом, но теперь у нас их двое ”.
  “Конечно”, - ответил Станкевич. Нередко случается, что мы позволяем избивать себя до тех пор, пока не теряем терпение, и тогда в одно мгновение появляются энергия и отвага. Разве мало мы выстрадали, мало пережили? Мы полагались на короля и всеобщее ополчение королевства, не рассчитывая на наши собственные силы, пока не оказались перед дилеммой; теперь мы должны либо победить обоих врагов, либо полностью погибнуть ”.
  “Бог поможет нам! С нас хватит этой задержки”.
  “Они приставили кинжал к нашему горлу”.
  “ Мы тоже приложим к этому руку; мы покажем ребятам из королевства, какие мы солдаты! С нами не будет Уистси, так как Бог на небесах!”
  По мере того, как выпивались чашки, головы разгорячались, и воинственный пыл возрастал. На краю пропасти последнее усилие часто приносит безопасность; это понимали те толпы солдат и та знать, которые так
  недавно Ян Казимир позвонил в Гродно с отчаянными призывами сформировать всеобщее ополчение. Теперь все сердца, все умы были обращены к Радзивиллу; все уста повторяли это ужасное имя, которое до недавнего времени всегда ассоциировалось с победой. На самом деле ему оставалось только собрать и привести в движение разрозненные и сонные силы страны, встать во главе державы, достаточной для того, чтобы закончить обе войны победой.
  После обеда полковники были вызваны к князю в следующем порядке: Мирский, поручик гетманского броненосного эскадрона; а за ним Станкевич, Ганхов, Харламп, Володыевский и Соллогуб. Старые солдаты немного удивились, что их пригласили посоветоваться поодиночке, а не коллективно; но это был приятный сюрприз, потому что каждый получил какую-то награду, какое-то очевидное доказательство благосклонности принца; взамен принц просил только верности и доверия, которые все предлагали от всего сердца и души.
  Гетман также с тревогой спросил, вернулся ли Кмициц, и приказал доложить ему о прибытии пана Андрея.
  Кмициц пришел, но поздно вечером, когда в зале уже горел свет и начали собираться гости. Сначала он отправился в казарму, чтобы сменить форму; там он нашел Володыевского и познакомился с остальными членами роты.
  “ Я необычайно рад видеть вас и ваших знаменитых друзей, ” сказал он, пожимая руку маленькому рыцарю, “ так же рад, как видеть брата! Вы можете быть уверены в этом, потому что я не умею притворяться. Это правда, что вы прошли через
  мой лоб порочен, но потом ты поставил меня на ноги, чего я не забуду до самой смерти. В присутствии всех я говорю, что если бы не вы, я был бы в этот момент за решеткой. Если бы на свет появилось больше таких людей! Кто думает иначе, тот дурак, и пусть дьявол заберет меня отсюда, если я не отрежу ему уши”.
  “Ни слова больше!”
  “Я последую за тобой в огонь, даже если погибну. Пусть выйдет вперед любой, кто мне не верит!”
  Тут пан Андрей бросил вызывающий взгляд на офицеров. Но никто не возразил ему, потому что все любили и уважали пана Михаила; но Заглоба сказал:
  “ Это отвратительный солдат; отдайте его палачу! Мне кажется, что вы мне очень понравитесь за ту любовь, которую вы питаете к пану Михаилу, потому что я тот человек, который должен сначала спросить, достоин ли он этого”.
  “ Достойнее любого из нас! ” сказал Кмициц со своей обычной резкостью. Затем он посмотрел на Скшетуских, на Заглобу и добавил: “Простите меня, господа, я
  не желайте никого обидеть, ибо я знаю, что вы благородные люди и великие рыцари; не сердитесь, ибо я хочу заслужить вашу дружбу”.
  “Ничего страшного не случилось, - сказал пан Ян. - То, что в сердце, может дойти и до губ”.
  “ Давайте обнимемся! ” воскликнул Заглоба.
  “Нет необходимости повторять мне это дважды!”
  Они бросились друг другу в объятия. Тогда Кмициц сказал: “Сегодня мы должны выпить, этого не избежать!”
  “Нет необходимости повторять мне это дважды!” - как эхо, отозвался Заглоба.
  “ Мы пораньше ускользнем в казармы, и я займусь провизией.
  Пан Михал начал сильно подергивать своими усами. “У тебя не будет большого желания ускользнуть, ” подумал он, глядя на Кмицица, - когда ты увидишь, кто сегодня вечером в зале”. И он открыл было рот, чтобы сказать Кмицицу, что пришли меченосец Россени и Оленька, но у него как бы упало сердце, и он перевел разговор на другое. “Где находится ваша эскадрилья?” - спросил он.
  “ Здесь, готовы к службе. Харасимович был со мной и привез приказ принца, чтобы люди были верхом в полночь. Я спросил его, должны ли мы все выступить; он сказал, что нет. Я не знаю, что это значит. Из других офицеров у одних такой же приказ, у других нет. Но вся иностранная пехота получила его”.
  “Возможно, часть армии выступит сегодня ночью, а часть - утром”,
  - сказал пан Ян.
  “ В любом случае я выпью здесь с вами, джентльмены. Пусть эскадрилья идет дальше сама по себе; я могу вернуться с ней позже, через час.
  В этот момент вбежал Харасимович. “ Светлейший великий и могучий баннерет Оршанский! ” воскликнул он, кланяясь в дверях.
  “ Что? Там пожар? Я здесь! ” сказал Кмициц.
  “ За принца! за принца!
  “ Немедленно, только позволь мне надеть форму. Мальчик, мой мундир и ремень, или я убью тебя!
  Мальчик мигом принес остальную форму, и через несколько минут пан Кмициц, разодетый, как на свадьбу, спешил к князю. Он сиял, он казался таким великолепным. На нем был жилет из серебряной парчи с пуговицами в форме звезд, от которых сияла вся его фигура; жилет был застегнут на шее большим сапфиром. Поверх этого плащ из синего бархата; белый пояс неоценимой ценности, такой тонкий, что его можно было продеть в кольцо на пальце. С пояса на шелковых подвесках свисал меч в серебряной оправе, украшенный сапфирами; за пояс был заткнут жезл, обозначавший его должность. Это платье чудесно шло молодому рыцарю, и в той бесчисленной толпе, собравшейся в Кьедани, было бы трудно найти мужчину более привлекательной формы.
  Пан Михал вздохнул, глядя на него, и, когда Кмициц скрылся за дверью казармы, сказал Заглобе: “С такой светлой головой такому человеку не противостоять”.
  “Но отнимите у меня тридцать лет”, - ответил Заглоба.
  Когда Кмициц вошел, князь тоже был одет в сопровождении двух негров; он собирался покинуть комнату. Князь и пан Андрей остались лицом к лицу.
  “Дай вам Бог здоровья за то, что вы так спешите!” - сказал гетман.
  - К услугам вашего высочества.
  - Но эскадрилья? - спросил я.
  “Согласно приказу”.
  - Эти люди надежны?
  “Они отправятся в огонь, в ад”.
  “ Это хорошо! Мне нужны такие люди, и такие, как вы, способны на все. Я постоянно повторяю, что ни на кого больше, чем на вас, я не рассчитываю.
  - Ваше высочество, мои заслуги не могут сравниться со заслугами старых солдат, но, видит Бог, если нам придется выступить против врага страны, я не окажусь в тылу.
  “Я не преуменьшаю заслуг стариков, - сказал принц, - хотя могут возникнуть такие опасности, такие тяжкие обстоятельства, что самые верные поколеблются”.
  - Пусть напрасно погибнет тот, кто оставит особу вашего высочества в опасности!
  Князь быстро взглянул в лицо Кмицицу. - И ты не отступишь?
  Молодой рыцарь покраснел. “ Что вы хотите сказать, ваше королевское высочество? Я признался вам во всех своих грехах, и сумма их такова, что я благодарю только отеческое сердце вашего высочества за прощение. Но во всех этих грехах нельзя найти одного — неблагодарности”.
  “ И не предательство. Ты исповедался мне как отцу; я не только простил тебя как отца, но и полюбил тебя как того сына, которого Бог мне не дал, и по этой причине мне часто бывает тяжело в этом мире. Тогда будь мне другом”.
  Сказав это, принц протянул руку. Молодой рыцарь схватил ее и без колебаний прижал к своим губам.
  Они оба долго молчали; вдруг князь пристально посмотрел в глаза Кмицицу и сказал: “Панна Биллевич здесь!”
  Кмициц побледнел и начал бормотать что-то неразборчивое.
  “ Я послал за ней нарочно, чтобы положить конец недоразумению между вами. Вы сразу увидите ее в трауре по своему дедушке
  все кончено. И сегодня, хотя, видит Бог, голова у меня раскалывается от работы, я разговаривал с меченосцем из Россени.
  Кмициц схватился за голову. - Чем я могу отплатить вашему высочеству, чем я могу отплатить?
  Я решительно сказал ему, что моя воля заключается в том, чтобы вы с ней поженились, и он не будет относиться к вам враждебно. Я также приказал ему постепенно готовить девушку к этому. У нас есть время. Все зависит от вас, и я буду счастлив, если награда из моих рук достанется вам; и дай Бог, чтобы вы дождались многих других, ибо вы должны подняться высоко. Ты оскорбил, потому что ты молод; но ты снискал славу не последним на поле боя, и все молодые люди готовы следовать за тобой повсюду. Жив Бог, вы должны подняться высоко!
  Маленькие офисы не для такой семьи, как ваша. Если вы знаете, вы родственница Кишки, а моя мать была из Кишки. Но тебе нужна степенность; для этого лучше всего женитьба. Возьми эту девушку, если она понравилась твоему сердцу, и помни, кто отдал ее тебе”.
  “Ваше высочество, я думаю, я сойду с ума! Моя жизнь, моя кровь принадлежат вашему высочеству. Что я должен сделать, чтобы отблагодарить вас, — что? Говори мне, приказывай мне!”
  “Отвечай добром на добро. Верь в меня, будь уверен, что то, что я делаю, я делаю для общественного блага. Не отступайся от меня, когда увидишь измену и дезертирство других, когда злоба возрастет, когда— ” Тут принц внезапно остановился.
  - Клянусь, - с жаром сказал Кмициц, - и даю честное слово оставаться при особе вашего высочества, моего руководителя, отца и благодетеля, до моего последнего вздоха.
  Тогда Кмициц посмотрел на князя горящими глазами и встревожился внезапной перемене, произошедшей с ним. Его лицо побагровело, вены вздулись, капли пота густо выступили на высоком лбу, а глаза необычно блестели.
  “ В чем дело, ваше высочество? ” беспокойно спросил рыцарь.
  “ Ничего! ничего!
  Радзивилл встал, быстрым шагом подошел к письменному столу и, взяв с него распятие, сказал сильным, сдавленным голосом: “Поклянись на этом кресте, что ты не оставишь меня до самой смерти”.
  Несмотря на всю свою готовность и пыл, Кмициц некоторое время смотрел на него с удивлением.
  “Клянись страстями Христовыми!” - настаивал гетман.
  - Клянусь страстями Христовыми! - сказал Кмициц, прикладывая палец к распятию.
  “ Аминь! ” торжественно произнес принц.
  Эхо в высоком зале повторило где-то под сводом: “Аминь”,
  и наступило долгое молчание. Слышно было только дыхание мощной груди Радзивилла. Кмициц не сводил с гетмана изумленных глаз.
  “Теперь ты моя", - сказал наконец принц.
  “ Я всегда принадлежал вашему высочеству, - поспешно ответил молодой рыцарь, - но соблаговолите объяснить мне, что происходит. Почему ваше высочество сомневается? Или вашей личности что-то угрожает? Была ли раскрыта какая-либо измена, какие-либо махинации?”
  “ Приближается время суда, ” мрачно сказал князь, - а что касается врагов, разве ты не знаешь, что пан Госевский, пан Юдицкий и витебский воевода были бы рады похоронить меня на дне ямы?
  Это тот самый случай! Врагов моего дома становится больше, распространяется измена, и грозит общественное поражение. Поэтому, говорю я, приближается час испытания”.
  Кмициц молчал; но последние слова князя не рассеяли тьму, окутавшую его разум, и он тщетно спрашивал себя, что могло угрожать в этот момент могущественному Радзивиллу. Ибо он стоял во главе более могущественных сил, чем когда-либо. В самом Кидани и в окрестностях было так много войск, что, если бы князь обладал такой властью до того, как двинулся на Шклов, исход всей войны, несомненно, сложился бы иначе.
  Госевский и Юдицкий, правда, были недоброжелателями, но оба были у него в руках и под охраной, а что касается витебского воеводы, то он был слишком добродетельным человеком, слишком хорошим гражданином, чтобы давать повод опасаться какого-либо противодействия или козней с его стороны накануне нового похода против врагов.
  “ Видит бог, я ничего не понимаю! - воскликнул Кмициц, будучи в общем-то не в силах сдержать свои мысли.
  “ Вы все поймете сегодня, ” спокойно сказал Радзивилл. - А теперь пойдемте в зал.
  И, взяв молодого полковника под руку, он направился с ним к двери. Они прошли через несколько комнат. Издалека из огромного зала доносились звуки оркестра, которым руководил француз, специально привезенный князем Богуславом. Они играли менуэт, который в то время танцевали при французском дворе. Мягкие тона смешивались со звуком множества голосов. Князь Радзивилл остановился и прислушался.
  “Дай Бог, - сказал он через минуту, - чтобы все эти гости, которых я принимал под своим кровом, завтра не перешли к моим врагам”.
  - Ваше высочество, - сказал Кмициц, - я надеюсь, что среди них нет приверженцев Швеции.
  Радзивилл вздрогнул и внезапно остановился.
  - Что ты хочешь сказать? - спросил я.
  - Ничего, достойный принц, кроме того, что там ликуют благородные солдаты.
  “Пойдем дальше. Время покажет, и Бог решит, кто достойный. Пойдем!”
  У самых дверей стояли двадцать пажей — великолепных парней, разодетых в перья и атлас. Увидев гетмана, они построились в две шеренги. Когда принц подошел ближе, он спросил: “Ее княжеское высочество вошла в зал?”
  - Так и есть, ваше высочество.
  - А посланники? - спросил я.
  - Они тоже здесь.
  -Открывай!-крикнуля
  Обе половинки двери открылись в мгновение ока; поток света хлынул внутрь и озарил гигантскую фигуру гетмана, который, ведя за собой Кмицица и пажей, направился к возвышению, на котором были расставлены стулья для самых знатных гостей.
  В зале началось движение; сразу же все взоры обратились к князю, и из сотен грудей вырвался единый крик: “Да здравствует Радзивилл!
  да здравствует! Да здравствует гетман! да здравствует!”
  Принц поклонился головой и рукой, затем начал приветствовать гостей, собравшихся на возвышении, которые поднялись, как только он вошел. Среди наиболее известных, помимо самой принцессы, были два шведских посланника, посланник Москвы, воевода Вендена, епископ Парчевский, священник Бялозор, пан Коморовский, пан Меерзеевский, пан Глебович, староста Жмудский, шурин гетмана, молодой Пац, полковник Ганхофф, полковник Мирский, Вайзенхофф, посланник принца Курляндского, и дамы из свиты принцессы.
  Гетман, как и подобает радушному хозяину, начал с приветствия послов, с которыми обменялся несколькими дружескими словами; затем он поприветствовал других, а когда закончил, сел на стул с горностаевым балдахином и окинул взглядом зал, в котором все еще раздавались крики: “Да будет он жив! Да будет он нашим гетманом! Да будет он жив!”
  Кмициц, спрятавшийся за балдахином, тоже смотрел на толпу. Его взгляд перебегал с лица на лицо, ища среди них любимые черты той, в ком в этот момент была вся душа и сердце рыцаря. Его сердце билось, как молот.
  “Она здесь! Через некоторое время я увижу ее, я поговорю с ней”, - сказал он в раздумье. И он все искал и искал со все большим рвением, с растущим беспокойством. “Вот! за перьями веера видны темные брови, белый лоб и светлые волосы. Это она! Кмициц затаил дыхание, словно боясь спугнуть изображение; затем перья зашевелились, и показалось лицо. “ Нет! это не Оленька, это не та милая, самая родная”. Его взгляд летит дальше, охватывает очаровательные формы, скользит по перьям и атласу, лицам, распускающимся, как цветы, и каждое мгновение ошибается. Это она, а не она! Пока, наконец, не увидите! в глубине, у портьеры окна, шевельнулось что-то белое, и в глазах рыцаря потемнело; это была Оленька, родная, самая дорогая.
  Начинает играть оркестр; снова проходят толпы. Дамы расхаживают вокруг, стройные кавалеры сверкают; но он, как слепой и глухой, видит
  ничего, только смотрит на нее так жадно, словно видит впервые.
  Она кажется той же Оленькой из Водокты, но тоже другой. В этом огромном зале и в этой толпе она кажется как бы меньше ростом, а ее лицо более нежным, можно сказать, детским. Вы могли бы обнять ее всю и приласкать! И снова она такая же, хотя и другая, — те же черты лица, те же сладкие губы, те же ресницы, отбрасывающие тень на щеки, тот же лоб, чистый, спокойный, любимый. Тут память, подобно вспышкам молнии, начала вызывать перед глазами пана Андрея ту комнату для прислуги в Водоктах, где он увидел ее в первый раз, и те тихие комнаты, в которых они сидели вместе. Какое наслаждение просто вспоминать!
  И поездка на санях в Митруни, когда он поцеловал ее! После этого люди начали отдалять их и настраивать ее против него.
  “Разрази его гром!” - мысленно воскликнул Кмициц. “Что у меня было и что я потерял? Как близко она была и как далеко сейчас!”
  Она сидит там, далеко, как чужая; она даже не знает, что он здесь.
  Гнев, но в то же время безмерная печаль охватили пана Андрея,—
  скорбь, для которой у него не было другого выражения, кроме крика своей души, но крик, который не сорвался с его губ: “О ты, Оленька!”
  Не раз Кмициц так злился на себя за свои прежние поступки, что хотел приказать своим людям растянуть его и нанести ему сотню ударов, но никогда еще он не впадал в такую ярость, как в тот раз, когда после долгого отсутствия снова увидел ее, еще более прекрасную, чем когда-либо, еще чудеснее
  действительно, лучше, чем он себе представлял. В этот момент ему захотелось помучить себя; но так как он был среди людей, в достойной компании, он только стиснул зубы и, как бы желая причинить себе еще большую боль, мысленно повторял: “Так тебе лучше, глупец! молодец!”
  Затем звуки оркестра снова смолкли, и пан Андрей услышал голос гетмана: “Пойдем со мной”.
  Кмициц очнулся как ото сна.
  Принц спустился с возвышения и прошел среди гостей. На лице его играла мягкая и добродушная улыбка, которая, казалось, еще больше подчеркивала величие его фигуры. Это был тот самый величественный человек, который в свое время, принимая королеву Марию Людвику в Ньепоренте, поразил и затмил французских придворных не только своей роскошью, но и блеском своих манер, — тот самый, о ком Жан Ла Бурер с таким почтением писал в отчете о своем путешествии. На этот раз он ежеминутно останавливался перед самыми важными матронами, самыми респектабельными дворянами и полковниками, находя для каждого из гостей какое-нибудь доброе слово, поражая присутствующих своей памятью и в мгновение ока завоевывая все сердца. Взгляды гостей следовали за ним, куда бы он ни двинулся. Постепенно он приблизился к россенийскому меченосцу пану Биллевичу и сказал: -
  “Я благодарю тебя, старый друг, за то, что ты пришел, хотя у меня было право сердиться. Биллевиче находится менее чем в сотне миль от Кьедани, но ты - rara avis (редкая птица) под моей крышей”.
  - Ваше высочество, - ответил пан Биллевич, низко кланяясь, - тот наносит ущерб стране, кто отнимает у вас время.
  - Но я думал отомстить вам, отправившись сам в Биллевиче, и я все еще думаю, что вы приняли бы с гостеприимством старого товарища по лагерю.
  Услышав это, пан Биллевич покраснел от восторга, а князь продолжал:
  —
  “Времени, времени вечно не хватает! Но когда вы выдадите замуж вашу родственницу, внучку покойного пана Ираклия, я, конечно, приду на свадьбу, потому что я в долгу перед вами и перед ней”.
  “Дай Бог, чтобы это произошло как можно раньше”, - ответил меченосец.
  “ А пока я представляю вам пана Кмицица, оршанского знаменосца, из тех кмицицев, которые состоят в родстве с Кишками, а через Кишки - с Радзивиллами. Ты, должно быть, слышал его имя от Ираклия, потому что он любил Кмиташей как братьев.
  “В лоб, в лоб!” - повторил меченосец, который был несколько напуган величием семьи молодого кавалера, о котором возвестил сам Радзивилл.
  “ Я приветствую меченосца, моего благодетеля, и предлагаю ему свои услуги, ” сказал пан Андрей смело и не без некоторого высокомерия. “Пан Ираклий был для меня отцом и благодетелем, и хотя позже его работа была испорчена, я все равно не перестал любить всех Биллевичей, как будто в них течет моя собственная кровь”.
  “Особенно, - сказал князь, доверительно кладя руку на плечо молодого человека, - поскольку он не переставал любить некую панну Биллевич, о чем он уже давно сообщил нам”.
  “ И я повторю это перед всеми в лицо, ” с жаром заявил Кмициц.
  “ Тише, тише! ” сказал принц. - Видишь ли, достойный меченосец, это кавалер серы и огня, поэтому он причинил некоторые неприятности; но поскольку он молод и находится под моим особым покровительством, я надеюсь, что, когда мы вместе подадим петицию, мы добьемся отмены приговора этим очаровательным трибуналом.
  “Ваше высочество сделает все, что вам заблагорассудится”, - ответил пан Биллевич.
  “Девушка должна воскликнуть, как та языческая жрица воскликнула Александру Македонскому: ”Кто может противостоять тебе?"
  “И мы, как тот македонянин, остановимся на этом пророчестве”, - ответил принц, улыбаясь. “Но довольно об этом! А теперь проводи нас к твоей родственнице, ибо я буду рад ее увидеть. Пусть починят ту работу пана Ираклия, которая была испорчена.
  “ Я служу вашему высочеству — Вот девушка; она находится под покровительством пани Войниллович, нашей родственницы. Но я прошу прощения, если она сбита с толку, потому что у меня не было времени предупредить ее заранее.
  Предусмотрительность пана Биллевича была справедливой. К счастью, Оленька не в первый раз увидела пана Андрея рядом с гетманом; поэтому она смогла немного собраться с духом, но на мгновение присутствие духа почти покинуло ее, и она посмотрела на молодого рыцаря так, словно тот был
  глядя на духа из другого мира. И долгое время она не могла поверить своим глазам. Она действительно вообразила, что этот несчастный либо бродит где-то по лесам, без крыши над головой, всеми покинутый, преследуемый законом, как человек преследует дикого зверя, либо заперт в башне, с отчаянием взирая сквозь железную решетку на радостный Божий мир. Один Господь знал, какая ужасная жалость иногда терзала ее сердце и глаза к этому потерянному человеку; один Бог мог сосчитать слезы, которые в своем одиночестве она пролила над его судьбой, такой ужасной, такой жестокой, хотя и столь заслуженной; но теперь он в Кед-Дани, свободный, рядом с гетманом, гордый, великолепный, в серебряной парче и бархате, с жезлом полковника на поясе, с гордо поднятой головой, с повелительным, надменным, героическим лицом, и сам великий гетман Радзивилл доверительно кладет руку на плечо гетмана. его плечо. Удивительные и противоречивые чувства сразу переплелись в сердце девушки; отсюда некоторое огромное облегчение, как будто кто-то снял тяжесть с ее плеч, а также некоторая печаль оттого, что столько жалости и горя пропало даром; также разочарование, которое испытывает каждая честная душа при виде полной безнаказанности тяжких проступков и грехов; также радость с чувством личной слабости, с восхищением, граничащим с ужасом, перед этим молодым героем, сумевшим выплыть из такого водоворота.
  Тем временем князь, меченосец и Кмициц закончили разговор и приблизились. Девушка прикрыла глаза веками и приподняла плечи, как птица расправляет крылья, когда хочет спрятать голову. Она была уверена, что они идут к ней. Не оборачиваясь, она видела их, чувствовала, что они все ближе и ближе, что они перед ней.
  Она была так уверена в этом, что, не поднимая век, внезапно встала и сделала глубокий поклон принцу.
  Он действительно был перед ней и сказал: “Клянусь страстями Господними! Теперь я не удивляюсь этому молодому человеку, ибо здесь расцвел чудесный цветок. Я приветствую тебя, моя госпожа, я приветствую тебя всем сердцем и душой, любимая внучка моего Биллевича. Ты знаешь меня?”
  “Я знаю, ваше высочество”, - ответила девушка.
  “Я не должен был узнать тебя; ты была еще юной, незапятнанной, когда я видел тебя в последний раз, не в том убранстве, в котором я вижу тебя сейчас. Но подними эти ресницы со своих глаз. Жив Бог! счастлив тот ныряльщик, который достает такую жемчужину, несчастен тот, кто имел ее и потерял. Вот он стоит перед вами, такой отчаявшийся, в лице этого кавалера. Вы знаете его?”
  “ Я знаю, ” прошептала Оленька, не поднимая глаз.
  “Он великий грешник, и я привел его к вам на исповедь. Наложи на него любую епитимью, какую захочешь, но не отказывай в отпущении грехов, ибо отчаяние может подтолкнуть его к еще большим грехам”.
  Тут князь обратился к меченосцу и пани Войниллович: “Давайте оставим молодых людей, ибо присутствовать на исповеди неприлично, к тому же моя вера запрещает мне”.
  Через минуту пан Андрей и Оленька остались одни. Сердце забилось в груди Оленьки, как сердце голубки, над которой парит сокол, и он тоже был тронут. Его обычная смелость, импульсивность и самоуверенность исчезли. Долгое время оба молчали. Наконец он заговорил тихим, сдавленным голосом:
  - Ты не ожидала увидеть меня, Оленька?
  “ Я этого не делала, ” прошептала девушка.
  “Истинен Бог! ты был бы менее встревожен, если бы здесь, рядом с тобой, стоял татарин. Не бойся! Посмотри, сколько здесь людей. Я не причиню тебе вреда. И если бы мы были одни, тебе нечего было бы бояться, потому что я дал себе клятву уважать тебя. Доверься мне.
  На мгновение она подняла глаза и посмотрела на него: “Как я могу быть уверена?”
  “Это правда, что я согрешил, но это в прошлом и не повторится. Лежа в постели и находясь при смерти, после той дуэли с Володыевским, я сказал себе:
  ‘ Ты не возьмешь ее силой, саблей или огнем, но честными делами заслужишь ее и добьешься своего прощения. Сердце у нее не каменное, и гнев ее пройдет; она увидит твое исправление и простит. Поэтому я поклялся исправиться, и я сдержу свою клятву. Бог сразу же благословил меня, потому что пришел Володыевский и принес мне заказ.
  У него была власть не давать этого; но он дал это, — он благородный человек!
  Теперь мне нет необходимости предстать перед судом, ибо я нахожусь под юрисдикцией гетмана. Я признался во всех своих проступках принцу, как отцу; он не только простил меня, но и пообещал все уладить и защитить меня от злобы людей. Да благословит его Бог! Я не стану преступником, я приду к гармонии с людьми, завоюю славу, буду служить стране, исправлю ошибки, которые я совершил. Что ты ответишь? Неужели ты не скажешь мне доброго слова? Он посмотрел на Оленьку и сложил руки, как будто молился ей.
  - Могу ли я поверить?
  “Вы можете, поскольку Бог мне дорог; ваш долг - верить. Гетман поверил, и пан Володыевский тоже. Все мои поступки им известны, и они поверили мне. Как видишь, они поверили. Почему ты один не должен доверять мне?”
  “Потому что я видел результат твоих деяний — слезы людей и могилы, еще не заросшие травой”.
  “Они вырастут, и я омочу их слезами”.
  “Сделай это первым”.
  Дай мне только надежду, что, когда я сделаю это, я завоюю тебя. Тебе легко сказать: ‘Сделай это первым’. Что ж, я делаю это; тем временем ты женился на другой. Пусть Бог не допустит этого, потому что я сойду с ума. Именем Бога я умоляю тебя, Оленька, дай мне уверенность, что я не потеряю тебя до тех пор, пока не приду к соглашению с твоей знатью. Ты помнишь? Ты сама писала мне об этом. Я храню это письмо, и когда моя душа глубоко подавлена, я читаю его. Я прошу тебя только еще раз сказать мне, что ты будешь ждать, что ты не выйдешь замуж за другого”.
  “ Ты знаешь, что по завещанию я не волен жениться на другой. Я могу найти убежище только в монастыре.
  “О, это было бы для меня удовольствием! Клянусь живым Богом, не упоминай монастырь, ибо сама мысль о нем заставляет меня содрогаться. Не упоминай об этом, Оленька, или я упаду здесь к твоим ногам в присутствии всех и буду умолять тебя не делать этого. Я знаю, ты отказала Володыевскому, потому что он сам мне сказал. Он убеждал меня завоевать тебя добрыми делами. Но какая в них польза, если ты собираешься принять постриг? Если ты скажешь мне, что добродетелью следует заниматься ради нее самой, я отвечу, что люблю тебя до безумия и ни о чем другом слышать не желаю. Когда ты уехала из Водокты, я едва поднялся с постели, но начал искать тебя. Когда я набирал свою эскадрилью, каждая минута была занята; у меня не было времени поесть, поспать ночью, но я не переставал искать тебя. Я был так тронут, что без тебя для меня не было ни жизни, ни покоя. Я был так глубоко в трудах, что жил только вздохами. Наконец я узнал, что ты был в Биллевиче с меченосцем. Тогда, говорю тебе, я боролся со своими мыслями, как с медведем. ‘ Идти или не идти? Я не осмеливался пойти, чтобы меня не угостили желчью. Наконец я сказала себе: ‘Я еще ничего хорошего не сделала, я не поеду’. Наконец принц, мой дорогой отец, сжалился надо мной и послал пригласить тебя и твоего дядю в Кьедани, чтобы я могла наполнить своей любовью даже свои глаза. Так как мы отправляемся на войну, я не прошу тебя выйти за меня завтра замуж; но если с Божьей милостью я услышу от тебя доброе слово, мне станет легче, — тебе, моя единственная душа! У меня нет желания умирать, но в бою смерть может настигнуть любого, и я не стану прятаться за спины других; поэтому твой долг простить меня как мужчину перед смертью”.
  “Да хранит вас Бог и направляет вас”, - ответила девушка мягким голосом, по которому пан Андрей сразу понял, что его слова произвели свое действие.
  “ Ты, мое истинное золото! Я благодарю тебя даже за это. Но ты не пойдешь в монастырь?
  - Я пока не пойду.
  - Да благословит вас Господь!
  И подобно тому, как весной тает снег, их взаимное недоверие теперь таяло, и они чувствовали себя ближе друг к другу, чем мгновение назад. На их сердцах стало легче, а в глазах прояснилось. Но она по-прежнему ничего не обещала, а у него хватило ума ни о чем не просить в тот раз. Но она и сама чувствовала, что с ее стороны нехорошо закрывать путь к реформе, о которой он так искренне говорил. В его искренности она ни на мгновение не сомневалась, потому что он был не из тех, кто умеет притворяться. Но главная причина, по которой она не оттолкнула его снова, почему она оставила ему надежду, заключалась в том, что в глубине своего сердца она все еще любила этого молодого героя. Любовь принесла ей гору горечи, разочарований и боли; но любовь выжила, всегда готовая верить и прощать без конца.
  “Он лучше своих поступков, ” подумала девушка, - и нет больше в живых тех, кто подталкивал его ко греху; он мог бы от отчаяния позволить себе совершить что-то во второй раз; он никогда не должен отчаиваться”. И ее честное сердце возрадовалось дарованному прощению. На щеках Оленьки появился румянец
  она была свежа, как роза под утренней росой; ее глаза сияли нежно и живо, и можно было сказать, что от них исходило сияние, распространявшееся по всему залу. Люди проходили мимо и восхищались чудесной парой; ибо, по правде говоря, такую благородную пару было бы трудно найти в том зале, в котором, однако, был собран цвет знати.
  Кроме того, обе, словно сговорившись, были одеты в одинаковые цвета, потому что на ней были серебряная парча, украшенная сапфиром, и мешочек из синего венецианского бархата.
  “Как брат и сестра”, - говорили люди, которые их не знали; но другие сразу же говорили: “Невозможно, потому что его глаза слишком пламенны по отношению к ней”.
  Тем временем в зале маршал объявил, что пора рассаживаться за стол, и сразу же возникло необычное движение. Граф Левенгаупт, весь в кружевах, шел впереди, ведя принцессу под руку; ее шлейф несли два очень красивых пажа. Следующими за ними барона Шитте сопровождала пани Глебович; далее следовали епископ Парчевский с отцом Белозором, оба выглядели встревоженными и мрачными.
  Принца Януша, который в процессии уступал гостям, но за столом занимал самое высокое место рядом с принцессой, сопровождала пани Корф, жена воеводы Вендена, которая около недели гостила в Кьедани. И вот вся вереница пар двинулась вперед, подобно стоцветной змее, разматываясь и меняясь. Кмициц проводил Оленьку, которая легко опиралась на его руку; но он искоса взглянул на нежное личико, был счастлив,
  сияющий, как факел, — величайший магнат среди этих магнатов, поскольку он был рядом с величайшим сокровищем.
  Двигаясь таким образом под звуки оркестра, они вошли в банкетный зал, который сам по себе выглядел как целое здание. Стол был накрыт в форме подковы на триста персон и ломился от серебра и золота. Принц Януш, обладающий частицей королевского величия и являющийся кровным родственником стольких королей, занял самое высокое место рядом с принцессой; и все, проходя мимо него, низко кланялись и занимали свои места в соответствии с рангом.
  Но, очевидно, как показалось присутствующим, гетман вспомнил, что это был последний пир перед ужасной войной, в которой решится судьба великих государств, потому что лицо его не было спокойным. Он изобразил улыбку и радостность, но выглядел так, словно его била лихорадка. Временами видимое облачко опускалось на его грозный лоб, и сидевшие рядом с ним могли видеть, что этот лоб густо покрыт каплями пота; временами его взгляд быстро пробегал по лицам собравшихся и вопросительно останавливался на чертах различных полковников; затем снова эти львиные брови внезапно хмурились, как будто их пронзала боль, или как будто то или иное лицо вызывало в нем гнев. И это чудесная вещь! высокопоставленные лица, сидевшие рядом с принцем, такие как посланники, епископ Парчевский, отец Бялозор, пан Коморовский, пан Мержеевский, пан Глебович, воевода Вендена и другие, были в равной степени растеряны и встревожены. По обе стороны огромной подковы слышались оживленные разговоры и обычная на пирах суета; но центр ее был мрачен и безмолвен, там шептались редкие слова или обменивались блуждающими и как бы встревоженными взглядами.
  Но в этом не было ничего удивительного, ибо ниже сидели полковники и рыцари, которым приближающаяся война грозила самое большее смертью. Легче пасть на войне, чем нести за нее ответственность. Разум солдата не смущен, ибо, искупив свои грехи своей кровью, он улетает с поля боя на небеса; он единственный тяжело склоняет голову, кто в душе должен удовлетворить Бога и свою собственную совесть и кто накануне решающего дня не знает, какую чашу страна даст ему испить завтра.
  Таково было объяснение, которое мужчины давали сами себе, сидя в нижних частях стола.
  “Всегда перед каждой войной он говорит так со своей душой, - сказал Заглобе старый полковник Станкевич. - Но чем он мрачнее, тем хуже для врага, потому что в день битвы он наверняка будет весел”.
  “Лев тоже рычит перед битвой, ” сказал Заглоба, “ чтобы возбудить в себе лютую ненависть к врагу. Что касается великих воинов, то у каждого свой обычай.
  Ганнибал любил играть в кости; Сципион Африканский декламировал стихи; пан Конецпольский-отец всегда беседовал о прекрасных головах; а я люблю поспать часок-другой перед битвой, хотя и не прочь пропустить стаканчик с хорошими друзьями ”.
  “Смотрите, господа, епископ Парчевский бледен, как лист бумаги!” - сказал Станислав Скшетуский.
  “Потому что он сидит за кальвинистским столом и легко может проглотить что-нибудь нечистое в еде”, - тихо объяснил Заглоба. “К напиткам, - говорят старики, - у дьявола нет подхода, и их можно брать везде; но еды, и особенно супов, следует избегать. Так было в Крыму, когда я был там в плену. Татарские муллы или священники знали, как приготовить баранину с чесноком таким образом, что всякий, кто ее пробовал, был готов в тот же момент отказаться от своей веры и принять их негодяя-пророка ”.
  Тут Заглоба еще больше понизил голос: “Я говорю это не из презрения к князю, но советую вам, господа, пропустить угощение мимо ушей, ибо Бог бережет охраняемого”.
  “ Что ты на это скажешь? Тот, кто благодарит Бога перед едой, в безопасности; у нас в Великой Польше нет конца лютеранам и кальвинистам, но я не слышал, чтобы они заколдовывали пищу”.
  “У вас в Великой Польше нет отбоя от лютеран, и поэтому они сразу же снюхались со шведами, “ сказал Заглоба, - и теперь находятся с ними в дружбе. На месте принца я бы затравил этих посланцев собаками, вместо того чтобы набивать их желудки лакомствами. Но посмотрите на этого Левенгаупта: он ест так, словно его везут на ярмарку с веревкой вокруг головы
  нога до конца месяца. Кроме того, он набьет карманы сушеными фруктами для жены и детей. Я забыл, как зовут того парня из-за моря. О, пусть ты...”
  “Отец, спроси Майкла”, - сказал Ян.
  Пан Михал сидел неподалеку, но он ничего не слышал, ничего не видел, потому что находился между двумя дамами. Слева от него сидела панна Желавская, достойная девушка лет сорока, а справа Оленька, за которой сидел Кмициц. Панна Шелавски покачала своей украшенной перьями головой над маленьким рыцарем и что-то быстро рассказала. Время от времени он смотрел на нее отсутствующим взглядом и постоянно отвечал: “Верно, как жизнь, милостивая госпожа!” - но не понимал ни слова из того, что она говорила, потому что все его внимание было обращено на другую сторону. Он ловил ухом звук слов Оленьки, колыхание ее серебристого платья и от печали шевелил усами так, словно хотел ими отпугнуть панну Желавскую.
  “Ах, это чудесная девушка! Ах, но она прекрасна!” - мысленно сказал он. “О Боже, взгляни сверху вниз на мое страдание, ибо нет более одинокого сироты, чем я. Моя душа жаждет иметь своего возлюбленного, и на кого бы я ни посмотрел, там расквартирован другой солдат. Куда мне идти, злополучный странник?”
  “ А что вы думаете делать после войны? ” спросила панна Желавски, внезапно поджимая губы и яростно обмахиваясь веером.
  “ Я уйду в монастырь! ” раздраженно заявил маленький рыцарь.
  “ Кто здесь на пиру упоминает монастырь? ” радостно воскликнул Кмициц, склоняясь перед Оленькой. “О, это пан Володыевский”.
  “У тебя и в голове ничего подобного нет, - возразил пан Михал, - но я, пожалуй, пойду”.
  Тут у него над ухом зазвучал нежный голос Оленьки: “О, не нужно об этом думать! Бог даст тебе жену, любимую твоим сердцем и такую же честную, как ты сам”.
  Добрый пан Михал сразу растаял: “Если бы кто-нибудь сыграл мне на флейте, это не было бы слаще для моего слуха”.
  Нарастающая суматоха прекратила дальнейший разговор, потому что теперь дело дошло до бокалов. Возбуждение росло. Полковники спорили о грядущей войне, хмурясь и бросая пламенные взгляды.
  Пан Заглоба рассказывал всему столу об осаде Збаража, и пыл и отвага слушателей возрастали до такой степени, что кровь прилила к их лицам и сердцам. Могло показаться, что дух бессмертного “Яремы"[20] парил над этим залом и наполнил души солдат героическим вдохновением.
  “Это был предводитель!” - сказал знаменитый Мирский, командовавший всеми гусарами Радзивилла. “Я видел его только один раз, но до самой своей смерти буду помнить это”.
  “Юпитер с молниями в руках! ” воскликнул старик Станкевич. “До этого бы не дошло, будь он сейчас жив!”
  “ Да, подумайте об этом! За Ромнами он приказал вырубить леса, чтобы проложить себе дорогу к врагу.
  “Победа при Берестечко была заслугой именно ему”.
  “И в самый серьезный момент Бог забрал его”.
  “Бог забрал его, ” повторил пан Ян громким голосом, “ но он оставил после себя завещание для всех будущих вождей и сановников и для всей Речи посполитой. Вот оно: вести переговоры без врагов, но сражаться со всеми”.
  “Не вести переговоры, а сражаться!” - повторили несколько мощных голосов. “Сражайтесь!
  сражайся!”
  В зале стало нестерпимо жарко, и кровь у воинов закипела; поэтому взгляды начали метаться подобно вспышкам молний, а от выбритых на висках и нижней части лба голов пошел пар.
  “Наш князь, наш гетман будет исполнителем этой воли!” - сказал Мирский.
  Как раз в этот момент огромные часы в верхней части зала начали бить полночь, и в то же время стены задрожали, а оконные стекла
  жалобно загрохотало, и во дворе послышался гром пушечного салюта.
  Разговор прекратился, наступила тишина. Внезапно во главе стола раздались крики: “Епископ Парчевский упал в обморок! Воды!”
  Возникло замешательство. Некоторые вскочили со своих мест, чтобы получше разглядеть, что произошло. Епископ не упал в обморок, но очень ослаб, так что маршал поддерживал его в кресле за плечи, в то время как жена воеводы Вендена брызгала ему в лицо водой.
  В этот момент от второго пушечного залпа задрожали оконные стекла; за ним последовал третий, и четвертый.
  “Да здравствует Речь Посполитая! Да погибнут ее враги!” - крикнул Заглоба.
  Но следующие выстрелы заглушили его речь. Дворяне начали считать: “Десять, одиннадцать, двенадцать!”
  Каждый раз оконные стекла отзывались скорбным стоном. Свечи дрожали от тряски.
  “ Тринадцать, четырнадцать! Епископ не привык к грому. Своей робостью он испортил представление; принц тоже встревожен. Смотрите, господа, как он распух! Пятнадцать, шестнадцать!— Эй, они стреляют, как в бою!
  Девятнадцать, двадцать!”
  “ Тише там! принц хочет говорить! ” разом отозвались гости с разных концов стола. - Принц желает говорить!
  Воцарилась полная тишина, и все взоры были обращены к Радзивиллу, который стоял, как великан, с кубком в руке. Но какое зрелище поразило взоры пирующих! Лицо принца было просто ужасно в этот момент, потому что оно было не бледным, а посиневшим и искажено, словно в судороге, улыбкой, которую он пытался вызвать на своих губах. Его дыхание, обычно прерывистое, стало еще короче; его широкая грудь вздымалась под золотой парчой, глаза были наполовину прикрыты веками, и на этом волевом лице было что-то вроде ужаса и леденения, какие обычно бывают на чертах, застывающих за мгновение до смерти.
  “ Что беспокоит принца? что здесь происходит?” - беспокойно шептались вокруг; и зловещее предчувствие сковало все сердца, заставив вздрогнуть
  на каждом лице было написано ожидание.
  Он заговорил прерывающимся от астмы голосом: “Милостивые господа! этот тост удивит многих из вас — или просто ужаснет их, — но тот, кто доверяет мне и верит в меня, кто действительно желает блага стране, кто является верным другом моего дома, с готовностью выпьет его и повторит за мной: ”Виват Каролюс Густавус Рекс, с этого дня милостиво правящий нами!"
  “Виват!” - повторили два посланника, Левенгаупт и Шитте, а затем несколько десятков офицеров иностранного командования.
  Но в зале царила глубокая тишина. Полковники и вельможи с удивлением смотрели друг на друга, как бы спрашивая, не лишился ли принц рассудка. Наконец с разных концов стола послышалось несколько голосов: “Мы правильно слышим? Что это?” Затем снова наступила тишина.
  Невыразимый ужас в сочетании с изумлением отразился на лицах, и взгляды всех снова обратились к Радзивиллу; но он продолжал стоять и глубоко дышал, как будто сбросил со своей груди какую-то огромную тяжесть. Краска мало-помалу вернулась к его лицу; затем он повернулся к пану Коморовскому и сказал:
  “Пришло время обнародовать соглашение, которое мы подписали сегодня, чтобы присутствующие знали, какой курс избрать. Читайте, ваша светлость!”
  Коморовский встал, развернул лежавший перед ним пергамент и начал читать ужасный договор, начинавшийся такими словами:
  “Не имея возможности действовать лучшим и более надлежащим образом в этом самом штормовом положении дел, после потери всякой надежды на помощь от Светлейшего Короля, мы, лорды и сословия Великого княжества Литовского, вынужденные крайностью, отдаемся под защиту Светлейшего короля Швеции на следующих условиях:—
  “1. Вести совместную войну против общих врагов, за исключением короля и королевства Польского.
  “2. Великое княжество Литовское не будет объединено со Швецией, но будет присоединено к ней таким же образом, как до сих пор к королевству Польскому; то есть народ будет равен народу, сенат сенату и рыцарство рыцарству во всем.
  “3. Свобода слова на диетах не должна быть запрещена ни одному мужчине.
  “4. Свобода вероисповедания должна быть неприкосновенной...”
  И так пан Коморовский читал дальше, в тишине и ужасе, пока не дошел до абзаца: “Этот акт мы подтверждаем нашей подписью за себя и наших потомков, мы обещаем и оговариваем—” когда в зале поднялся ропот, подобный первому дуновению бури, сотрясающей сосновый лес. Но прежде чем разразилась буря, пан Станкевич, серый, как голубь, повысил голос и начал умолять: —
  “Ваше высочество, мы не желаем верить собственным ушам! Клянусь ранами Христовыми! неужели труд Владислава и Сигизмунда Августа должен пропасть даром? Возможно ли, благородно ли бросать братьев, покидать страну и объединяться с врагом? Вспомните имя, которое вы носите, услуги, которые вы оказали стране, славу вашего дома, до сих пор незапятнанную; разорвите и растопчите этот позорный документ. Я знаю, что прошу не только от своего имени, но и от имени всех присутствующих здесь солдат и знати. Нам также следует подумать о своей собственной судьбе. Милостивый государь, не делайте этого; еще есть время! Пощадите себя, пощадите нас, пощадите Речь Посполитую!”
  “Не делай этого! Сжалься, сжалься!” - кричали сотни голосов.
  Все полковники вскочили со своих мест и направились к нему; а серый Станкевич опустился на колени посреди зала между двумя подлокотниками стола, и тогда послышалось более громкое: “Не делай этого! пощади нас!”
  Радзивилл поднял свою мощную голову, и молнии гнева забегали по его лбу; внезапно он выпалил:
  “Подобает ли вам, господа, в первую очередь подавать пример неподчинения? Подобает ли солдатам покидать своего лидера, своего гетмана и выступать с протестами? Вы хотите быть моей совестью? Вы хотите научить меня, как действовать на благо страны? Это не диета, и вы призваны сюда не для того, чтобы голосовать; но перед Богом я беру ответственность на себя!”
  И он ударил себя кулаком в широкую грудь и, бросив сверкающий взгляд на офицеров, через некоторое время снова крикнул: “Кто не со мной, тот против меня! Я знал вас, я знал, что произойдет! Но знайте, что меч висит над вашими головами!”
  “ Милостивый государь! наш гетман! - взмолился старый Станкевич. - Пощади себя и пощади нас!
  Но его речь была прервана Станиславом Скшетуским, который, схватив себя обеими руками за волосы, начал кричать с отчаянием в голосе: “Не умоляй его, это напрасно. Он давно лелеял этого дракона в своем сердце!
  Горе тебе, о Содружество! горе всем нам!”
  “Два высокопоставленных лица на двух концах Речи Посполитой продали страну!” - воскликнул Ян Скшетуский. “Проклятие этому дому, позор и Божий гнев!”
  Услышав это, Заглоба стряхнул с себя изумление и выпалил:
  “ Спроси его, какой была взятка, которую он получил от шведов? Сколько они ему заплатили? Сколько они ему уже пообещали? О, джентльмены, вот и Иуда Искариот. Пусть ты умрешь в отчаянии, пусть погибнет твой род, пусть дьявол вырвет твою душу, о предатель, изменник, трижды изменник!”
  С этими словами Станкевич в порыве отчаяния выхватил из-за пояса полковничью дубинку и со звоном швырнул ее к ногам принца. Следующим бросил Мирский; третьим был Юзефович; четвертым - Гощиц; пятым, бледный как труп, Володыевский; шестым - Оскерко, — и дубинки покатились по полу. Тем временем в том логове льва эти ужасные слова повторялись перед глазами льва из все большего числа пастей с каждой минутой: “Предатель! предатель!”
  Вся кровь прилила к голове надменного магната. Он посинел; казалось, что в следующий момент он упадет трупом под стол.
  “ Ганхофф и Кмициц, ко мне! ” заорал он страшным голосом.
  В этот момент четыре двойные двери, ведущие в зал, с грохотом распахнулись, и внутрь вошли подразделения шотландской пехоты, грозные, безмолвные, с мушкетами в руках. Ганхофф повел их от главного входа.
  “ Стой! ” крикнул принц. Затем он повернулся к полковникам: “Кто со мной, пусть пройдет в правую часть зала!”
  “Я солдат, я служу гетману; пусть Бог мне судья!” - сказал Харламий, переходя на правую сторону.
  “И я!” - добавил Мелешко. “Не мой это будет грех!”
  “Я протестовал как гражданин; как солдат я должен повиноваться”, - добавил третий, Невьяровский, который, хотя и бросил свою дубинку раньше, теперь явно боялся Радзивилла.
  Вслед за ними перешел ряд других и довольно большая группа дворян; но Мирский, занимавший самый высокий пост, и Станкевич, самый пожилой по годам, Гощиц, Володыевский и Оскерко остались на своих местах, а с ними двое Скшетуски, Заглоба и подавляющее большинство офицеров различных тяжелых и легких эскадронов, а также дворян. Шотландская пехота окружила их, как стена.
  В тот момент, когда князь провозгласил тост в честь Карла Густава, Кмициц вскочил со своего места вместе со всеми гостями, пристально посмотрел на него и застыл, словно окаменев, повторяя побелевшими губами: “Боже! Боже! Боже! что я наделал?”
  В то же время тихий, но отчетливый для его уха голос прошептал рядом:
  - Пан Андрей! - крикнул я.
  Он внезапно схватился руками за волосы. “Я проклят на века! Пусть земля поглотит меня!”
  На лице Оленьки вспыхнуло пламя; ее глаза, яркие, как звезды, были устремлены на Кмицица. “ Позор тем, кто остается с гетманом! Выбирай! О Боже, Всемогущий!—Что ты делаешь? Выбирай!”
  “ Господи! О Господи! ” воскликнул Кмициц.
  Тем временем зал наполнился криками. Другие бросили свои дубинки к ногам князя, но Кмициц не присоединился к ним; он не двинулся с места, даже когда князь крикнул: “Ганхофф и Кмициц, ко мне!” - и когда шотландская пехота вошла в зал; и он стоял, раздираемый страданием и отчаянием, с диким взглядом, с посиневшими губами.
  Внезапно он повернулся к панне Биллевич и протянул к ней руки.
  “ Оленька! Оленька! ” повторил он с горестным стоном, как ребенок, которому грозит какая-то несправедливость.
  Но она отстранилась с отвращением и страхом на лице. “ Прочь, предатель! ” ответила она с силой.
  В этот момент Ганхофф скомандовал: “Вперед!” - и подразделение шотландцев, окружившее пленников, двинулось к двери.
  Кмициц поплелся за ними, как ненормальный, не понимая, куда он идет и зачем.
  Банкет закончился.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XV.
  Той же ночью принц долго совещался с воеводой Вендена и со шведскими послами. Результат заключения договора обманул его ожидания и открыл ему угрожающее будущее. В планы принца входило объявить об этом во время пира, когда умы возбуждены и склонны к согласию. Он ожидал сопротивления в любом случае, но рассчитывал и на сторонников; между тем энергия протеста превзошла его ожидания. За исключением нескольких десятков дворян-кальвинистов и горстки офицеров иностранного происхождения, которые как чужаки не могли иметь права голоса в этом вопросе, все высказались против договора, заключенного с Карлом Густавом, или, скорее, с его фельдмаршалом и шурином Понтусом де ла Гарди.
  Принц, правда, отдал приказ арестовать упрямых армейских офицеров, но что из этого? Что скажут эскадроны? Неужели они не подумают о своих полковниках? Разве они не поднимут мятеж, чтобы силой спасти своих офицеров?
  Если они это сделают, что останется гордому принцу, кроме нескольких драгунских полков и иностранной пехоты? Тогда вся страна, вся вооруженная шляхта, а Сапега, воевода Витебский, — страшный противник дома Радзивиллов, готовый сражаться со всем миром во имя единства Речи Посполитой? Другие полковники, головы которых он не сможет отрубить, и польские эскадроны перейдут к Сапеге, который встанет во главе всех сил страны, а князь Радзивилл увидит себя без армии, без приверженцев, без значимости. Что произойдет тогда?
  Это были ужасные вопросы, потому что положение было ужасным. Принц хорошо понимал, что если его бросят, то договор, над которым он столько тайно трудился, силой событий потеряет всякий смысл, и шведы будут презирать его или отомстят за раскрытый обман. Но он отдал им свой Бирджи в качестве гарантии своей лояльности; этим он ослабил себя еще больше.
  Карл Густав был готов обеими руками раздавать награды и почести могущественному Радзивиллу, но Радзивилл был слаб и покинут всеми, кого он презирал; и если изменчивое колесо фортуны пошлет победу Яну Казимиру, окончательное поражение постигнет этого господаря, которому в этот день утром не было равных в Речи Посполитой.
  Когда послы и венденский воевода ушли, принц схватился обеими руками за свою отяжелевшую голову и начал быстрыми шагами ходить по комнате. Снаружи доносились голоса шотландских гвардейцев и грохот отъезжающих экипажей знати. Они уезжали быстро и торопливо, как будто на величественный замок Кьедани обрушилась чума. Страшное беспокойство охватило душу Радзивилла. Временами ему казалось, что, кроме него самого, есть еще кто-то, кто идет за ним и шепчет ему на ухо: “Заброшенность, бедность и позор!”
  Но он, виленский воевода и великий гетман, уже был растоптан и унижен! Кто бы вчера допустил, что во всех Кед, в Литве, нет, во всем мире можно найти человека, который бы
  осмелиться крикнуть у него на глазах: “Предатель!” Тем не менее он услышал это, и он все еще жив, и те, кто произнес это слово, тоже живы. Возможно, если бы он снова вошел в тот банкетный зал, он все еще слышал бы, как эхо отдается среди карнизов и под сводами: “Предатель! предатель!”
  И дикая, безумная ярость на мгновения охватывала грудь олигарха. Его ноздри раздувались, глаза метали молнии, на лбу выступили вены.
  Кто здесь осмеливается противиться его воле? Его разгневанный разум вызвал перед его глазами картину наказаний и мук для мятежников, которые осмелились не следовать за ним по пятам, как собаки. И он видел их кровь, текущую с топоров палачей, он слышал хруст их костей, ломаемых колесом, и он наслаждался видениями крови и насыщался ими.
  Но когда более трезвый рассудок напомнил ему, что за этими мятежниками стоит армия, что он не может безнаказанно сносить им головы, невыносимое и адское беспокойство вернулось и наполнило его душу, и кто-то снова прошептал ему на ухо: “Заброшенность, бедность, осуждение и позор!”
  Как это? Разве Радзивиллу не позволено решать судьбу страны — сохранить ее за Яном Казимиром или отдать Карлу Густаву, — дарить, передавать, дарить, кому ему заблагорассудится?
  Магнат с изумлением смотрел перед собой.
  Кто же тогда Радзивиллы? Кем они были вчера? О чем говорили повсюду в Литве? Было ли все это обманом? Разве князь Богуслав не присоединится к великому гетману со своими полками, после него - к своему дяде курфюрсту Бранденбергскому, а после всех трех - к Карлу Густаву, шведскому королю, со всей его победоносной мощью, перед которой недавно трепетала вся Германия вдоль и поперек? Разве Речь Посполитая сама не протянула руки новому хозяину и не сдалась при одном только сообщении о приближении северного льва? Кто окажет сопротивление этой необузданной силе?
  На одной стороне король Швеции, курфюрст Бранденбергский, Радзивиллы, в случае необходимости и Хмельницкий со всей своей властью, и господарь Валахии, и Ракоци Трансильванский, — почти половина Европы; на другой стороне воевода Витебский с Мирским, паном Станкевичем и теми тремя дворянами, которые только что прибыли из Луково, а также несколько мятежных эскадронов! Что это? — шутка, развлечение.
  Затем принц внезапно громко расхохотался. “Клянусь Люцифером и всеми силами ада, должно быть, я сошел с ума! Пусть они все идут к витебскому воеводе!”
  Но через некоторое время его лицо снова помрачнело: “Могущественные допускают к союзу только могущественных. Радзивилла, бросающего Литву к ногам шведов, будут искать; Радзивилла, просящего помощи против Литвы, будут презирать. Что делать?”
  Иностранные офицеры останутся с ним, но их власти недостаточно; и если польские эскадроны перейдут к витебскому воеводе, судьба страны будет в его руках. Каждый иностранный офицер будет выполнять приказы, это правда; но он не посвятит всю свою душу делу Радзивилла, он не отдастся ему с пылом не только как солдат, но и как приверженец. Для преданности абсолютно необходимы не иностранцы, а люди его собственного народа, способные привлекать других своими именами, своей храбростью, своей репутацией, своим дерзким примером и готовностью сделать все. У него должны быть сторонники в стране, пусть даже напоказ.
  Кто из его людей ответил принцу? Харламп, старый, измотанный солдат, годный для службы и не более того; Невяровский, нелюбимый в армии и не имеющий влияния; кроме них, несколько других, еще менее выдающихся; нет человека другого сорта, нет человека, за которым пошла бы армия, нет человека, который был бы апостолом дела.
  Оставался Кмициц, молодой, предприимчивый, смелый, овеянный великой рыцарской славой, носящий знаменитое имя, стоящий во главе мощного отряда, частично укомплектованного за его собственный счет, — человек, так сказать, созданный для того, чтобы быть предводителем всех смелых и беспокойных духов Литвы, и притом с полным
  от пылкости. Если бы он встал на сторону Радзивилла, он взялся бы за это с верой, которую дает молодость, он слепо последовал бы за своим гетманом и распространял веру в его имя; а такой апостол значит больше, чем целые полки, целые дивизии иностранцев. Он смог бы вложить свою веру в сердца молодого рыцарства, привлечь его на свою сторону и наполнить лагерь Радзивиллов людьми.
  Но он, очевидно, тоже колебался. Правда, он не бросил свой жезл к ногам гетмана, но и не встал рядом с ним в первый момент.
  “Невозможно ни на кого рассчитывать, невозможно быть уверенным ни в одном человеке”,
  мрачно подумал принц. “Все они пойдут к витебскому воеводе, и ни один мужчина не захочет делиться со мной”.
  “Подлость!” - прошептала его совесть.
  “Литва!” - с другой стороны, ответила гордость.
  В комнате стало сумрачно, потому что фитили свечей давно догорели, но сквозь окна струился серебристый свет луны. Радзивилл смотрел на эти лучи и глубоко задумался. Постепенно что-то началось
  в этих лучах становилось все темнее; с каждым мгновением появлялись какие-то фигуры, их становилось все больше, пока, наконец, принц не увидел, как с верхних горизонтов к нему по широкой дороге лунных лучей приближается целая армия.
  Маршируют полки, гусары в доспехах и легкая кавалерия; развевается лес знамен; впереди едет какой-то человек без шлема, по-видимому, победитель, возвращающийся с войны. Вокруг тихо, и принц отчетливо слышит голос армии и народа: “Виват, защитник отечества! vivat defensor patriae! (Да здравствует защитник страны!)” Армия приближается, с каждым мгновением увеличиваясь в численности; теперь он может видеть лицо предводителя. В руке он держит жезл; и по количеству бунчуков (конских хвостов на его штандарте). Радзивилл видит, что он великий гетман.
  “Во имя Отца и Сына! ” восклицает князь. - Это Сапега, это витебский воевода! И где я нахожусь, и что мне предначертано?”
  “Позор!” - шепчет его совесть.
  “Литва!” - отвечает его гордость.
  Принц хлопнул в ладоши; Харасимович, наблюдавший за происходящим из соседней комнаты, тут же появился в дверях и согнулся пополам.
  “ Огни! ” сказал принц.
  Харасимович задул свечи, затем вышел и вернулся с подсвечником в руке.
  “Ваше высочество, - сказал он, - пора отдыхать; петухи пропели во второй раз”.
  “Я не хочу спать”, - ответил принц. “Я задремал, и кошмар душил меня. Что там нового?”
  - Несколько дворян привезли письмо из Несвежего от князя Михаила, но я не рискнул войти без приглашения.
  - Немедленно отдайте мне письмо!
  Харасимович отдал запечатанное письмо; принц распечатал его и начал читать следующее:
  Да хранит Бог и удержит ваше высочество от таких планов, которые могут навлечь вечный позор и разрушение на наш дом! Думайте о власянице, а не о власти. Величие нашего дома также лежит в моем сердце, и лучшим доказательством этого являются усилия, которые я приложил в Вене, чтобы мы имели право голоса в сеймах Империи. Но я не предам ни страну, ни моего короля ни за какую награду или земную власть, чтобы не собрать после такого посева урожай бесчестия при жизни и проклятия после смерти. Подумайте, ваше высочество, о заслугах ваших предков и их незапятнанной славе; думайте о милости Божьей, пока есть подходящее время. Враг окружил меня в Несвье, и я не знаю, дойдет ли это письмо до ваших рук; но хотя гибель угрожает мне каждую минуту, я прошу Бога не спасти меня, а удержать ваше высочество от этих планов и наставить вас на путь добродетели. Даже если что-то дурное уже совершено, еще можно нанести удар, и необходимо быстро замять проступки. Но не ждите от меня помощи, ибо я заранее заявляю, что, невзирая на кровные узы, я объединю свои силы с силами пана Госевского и витебского воеводы; и я в сто раз скорее повернул бы оружие против вашего высочества, чем добровольно приложил бы руки к этой позорной измене. Я вверяю ваше высочество Богу.
  Майкл Казимир,
  Принц Несвея и Олиты, камергер
  Великое княжество Литовское.
  Когда гетман дочитал письмо, он уронил его на колено и начал качать головой с болезненной улыбкой на лице.
  “И он покидает меня, моя собственная кровь отвергает меня, потому что я хотел украсить наш дом славой, доселе неведомой! Ах! это трудно! Богуслав остается, и он не оставит меня. С нами курфюрст и Карл Густав; и кто не посеет, тот не пожнет”.
  “Подлость!” - прошептала его совесть.
  “Ваше высочество угодно дать ответ?” - спросил Харасимович.
  - Ответа не будет.
  - Могу я пойти и прислать слуг?
  “ Подождите! Охрана расставлена тщательно?
  -Так и есть.
  - Приказы разосланы по эскадрильям?
  -Так и есть.
  - Что делает Кмициц? - спросил я.
  “Он бился головой о стену и плакал о позоре. Он извивался, как илистая рыба. Он хотел побежать за Биллевичами, но стражники не позволили ему. Он выхватил саблю; им пришлось связать его. Сейчас он лежит спокойно”.
  - Меченосец Россени ушел? - спросил я.
  - Не было приказа останавливать его.
  “Я забыл!” - сказал принц. “Откройте окна, потому что здесь душно, и меня душит астма. Скажи Харлампию, чтобы он поехал в Упиту за эскадроном и немедленно привел его сюда. Дай ему денег, пусть заплатит людям за первую четверть, и пусть веселятся. Скажите ему, что он получит пожизненное заключение вместо Володыевского. Меня душит астма. Подождите!”
  “Согласно приказу”.
  - Что делает Кмициц? - спросил я.
  - Как я уже сказал, ваше высочество, он лежит спокойно.
  “ Верно, ты мне сказал. Отдай приказ прислать его сюда. Я хочу поговорить с ним. Прикажите снять с него оковы.
  - Ваше высочество, он безумец.
  “Не бойся, иди!”
  Харасимович вышел. Князь достал из венецианского шкафа футляр с пистолетами, открыл его и положил под рукой на стол, за которым сидел.
  Через четверть часа вошел Кмициц в сопровождении четырех шотландских солдат.
  Князь приказал своим людям отойти и остался лицом к лицу с Кмицицем.
  Казалось, в лице молодого человека не было ни капли крови, таким бледным оно было, но глаза лихорадочно блестели; в остальном он был спокоен, смирился, хотя, по-видимому, погрузился в бесконечное отчаяние.
  Некоторое время оба молчали. Принц заговорил первым:
  - Ты поклялся на распятии не покидать меня.
  “Будь я проклят, если сдержу эту клятву, будь я проклят, если нарушу ее. Мне все равно!”
  - Даже если бы я навлек на тебя зло, ты бы не нес за это ответственности.
  “Месяц назад мне грозили суды и наказания за убийство; сегодня мне кажется, что тогда я был невинен, как дитя”.
  “Прежде чем ты покинешь эту комнату, ты почувствуешь, что тебе отпущены все твои предыдущие грехи”, - сказал принц.
  Внезапно изменив тон, он спросил с некоторой доверительной добротой: “Как вы думаете, что я должен был сделать перед лицом двух врагов, во сто крат более сильных, чем я, врагов, от которых я не смог защитить эту страну?”
  “ Умереть! ” грубо ответил Кмициц.
  “Вам, солдаты, которые могут так легко сбросить с себя тяжкое бремя, можно позавидовать. Умереть! Для того, кто посмотрел смерти в глаза и не боится, нет ничего в мире проще. У вас не болит голова из-за этого, и никому не придет в голову, что если бы я развязал ожесточенную войну и погиб, не заключив мирного договора, в этой стране не осталось бы камня на камне. Пусть Бог не допустит этого, ибо даже на небесах душа моя не могла обрести покой. О, terque, quaterque beati (О трижды и четырежды благословенные), вы, кто может умереть! Думаешь ли ты, что жизнь не угнетает меня, что я не жажду вечного сна и покоя? Но я должен осушить чашу желчи и уксуса до дна. Необходимо спасти эту несчастную землю, и для ее спасения согнуться под новым бременем. Пусть завистники осудят меня за гордыню, пусть скажут, что я предал страну, чтобы возвыситься. Бог видел меня, Бог - судья, желаю ли я этого возвышения и не отказался бы я от него, если бы все было иначе. Найдите вам, кто оставляет меня, средства спасения; укажите дорогу, вы, кто называет меня предателем, и этой ночью я разорву этот документ и пробужу все эскадрильи ото сна, чтобы двинуться на врага”.
  Кмициц молчал.
  “Ну, что же ты молчишь?” - громко воскликнул Радзивилл. “Я назначу тебя великим гетманом вместо меня и воеводой Виленским. Ты не должен умирать, ибо это не достижение, но спаси страну. Защитите оккупированные провинции, отомстите за пепелище Вильно, защитите Жмудь от шведского нашествия, нет, защитите всю Речь Посполитую, изгоните за границы всех врагов! Бросайтесь втроем на тысячу; не умирайте, ибо это недопустимо, но спасите страну”.
  “ Я не гетман и не воевода Виленский, ” ответил Кмициц, - и то, что мне не принадлежит, не на моей голове. Но если речь идет о том, чтобы бросить третьего против тысяч, я пойду”.
  “ Тогда слушай, солдат! Поскольку твоя голова не предназначена для спасения страны, предоставь это моей.
  “ Я не могу! ” сказал Кмициц, стиснув зубы.
  Радзивилл покачал головой. “Я не рассчитывал на других, я ожидал того, что произойдет; но в тебе я обманулся. Не перебивай, но слушай. Я поставил тебя на ноги, я освободил тебя от суда и кары, я прижал тебя к своему сердцу как собственного сына. Знаешь почему? Потому что я думал, что в тебе есть смелая душа, готовая к великим начинаниям. Мне нужны были такие люди, я этого не скрываю. Вокруг меня не было ни одного мужчины, который осмелился бы смотреть на солнце немигающим взглядом. Были люди с мелкой душой и мелочной отвагой. Таким никогда не указывай путь, отличный от того, по которому прошли они и их отцы, ибо они остановятся, говоря, что ты послал их окольным путем. И все же, куда, если не к пропасти, мы все пришли этими старыми дорогами? Что происходит с Содружеством, которое раньше могло угрожать миру?”
  Тут принц обхватил голову руками и трижды повторил: “О Боже!
  Боже! Боже!”
  Через некоторое время он продолжил: “Пришло время Божьего гнева — время таких несчастий и такого падения, что обычными методами мы не можем выздороветь от этой болезни; и если я захочу использовать новые методы, которые одни могут принести нам спасение, даже те покинут меня, на чью готовность я рассчитывал, чьим долгом было доверять, кто поклялся на кресте доверять мне. Клянусь кровью и ранами Христа! Неужели вы думали, что я навсегда подчинился защите Карла Густава, что на самом деле я думаю присоединить эту страну к Швеции, что договор, за который меня называют предателем, продлится больше года? Почему вы смотрите удивленными глазами? Вы будете еще более удивлены, когда услышите все. Вы будете еще больше удивлены, потому что произойдет нечто такое, о чем никто не подумает, никто не допустит, чего разум обычного человека не в силах постичь. Но я говорю вам: не трепещите, ибо в этом спасение страны; не отступайте, ибо, если я не найду никого, кто помог бы мне, возможно, я погибну, но вместе со мной погибнет Содружество и вы все на века. Я один могу спасти, но я должен сокрушить все препятствия. Горе тому, кто противится мне; ибо сам Бог сокрушит его через меня, будь то витебский воевода, или пан Госевский, или армия, или непокорная шляхта. Я хочу спасти Содружество; и для меня все пути, все методы хороши для достижения этой цели. Рим во времена бедствий назначал диктаторов — такая власть, более того, более великая и долговечная, мне необходима. Не гордыня влечет меня к этому, — кто чувствует себя равным этой силе, пусть возьмет ее вместо меня. Но если никто этого не сделает, я возьму власть в свои руки, хотя сначала эти стены должны рухнуть мне на голову!”
  Тогда князь вытянул обе руки вверх, как будто действительно хотел поддержать своды, падающие ему на голову, и было в нем что-то такое гигантское, что Кмициц открыл глаза и уставился на него так, словно никогда раньше не видел; наконец он спросил изменившимся голосом: “Куда ты стремишься, твое высочество?" Чего ты хочешь?”
  “ Корону! ” воскликнул Радзивилл.
  - Иисусе, Мария! - воскликнул я.
  Последовало мгновение глубокой тишины, но сова на башне замка начала пронзительно ухать.
  “Послушайте, ” сказал принц, “ пришло время рассказать вам все. Содружество гибнет и должно погибнуть. Для него нет спасения на земле. Вопрос в том, чтобы сначала спасти от разорения эту страну (Литву), это наше непосредственное отечество, а затем — затем заставить все Содружество восстать из собственного пепла, как восстает феникс. Я сделаю это; и корону, которую я желаю, я возложу как бремя на свою голову, чтобы вывести из этой великой гробницы новую жизнь. Не трепещи! Земля не разверзнется, все стоит на своих местах; но наступают новые времена. Я отдаю эту страну шведам, чтобы остановить шведским оружием очередного врага, изгнать его за границы, отвоевать то, что потеряно, и силой
  меч, заключенный с этим врагом в его собственной столице. Ты меня слышишь? Но в скалистой, голодной Швеции недостаточно людей, недостаточно сил, недостаточно сабель, чтобы завладеть этим огромным Содружеством. Они могут разгромить нашу армию один и второй раз, но удержать нас в повиновении они не смогут. Если бы на каждые десять человек в этой стране выделили одного шведа в качестве охранника, многие десятки из них все равно остались бы без охраны. Карл Густав хорошо это знает, и он не хочет и не может захватить всю Речь Посполитую. Он оккупирует королевскую Пруссию, большую часть Великой Польши и будет доволен этим. Но чтобы надежно удержать в будущем эти приобретения, он должен разорвать союз королевства с нами; иначе он не смог бы оставаться в этих провинциях. Что тогда будет с этой страной?
  Кому она будет передана? Что ж, если я откажусь от короны, которую Бог и фортуна возложат на мою голову, она будет передана тому, кто в данный момент ею владеет. Но Карл Густав не желает соглашаться на этот акт, который слишком усилил бы соседнюю державу и создал бы себе грозного врага. Но если я откажусь от короны, он будет вынужден согласиться.
  Имею ли я право отказаться? Могу ли я допустить, чтобы произошло то, что грозит нам окончательной гибелью? В десятый и сотый раз я спрашиваю, где есть другие средства спасения? Тогда пусть свершится воля Божья! Я беру это бремя на свои плечи. Шведы на моей стороне; курфюрст, наш родственник, обещает помощь. Я освобожу страну от войны! С побед и расширения границ начнется правление моего дома. Мир и процветание будут процветать; огонь не сожжет города и деревни. Так будет, так должно быть. Да помогут мне Бог и святой крест! Я чувствую в себе силу небес, я желаю счастья этой земле, и это еще не конец моих планов. И этим небесным сиянием я клянусь, этими дрожащими звездами, что, если только у меня останутся силы и здоровье, я заново построю все это здание, которое сейчас превращается в руины; я сделаю его сильнее, чем когда-либо”.
  В зрачках и глазах принца сверкал огонь; вся его фигура излучала необычный ореол.
  - Ваше высочество, - воскликнул Кмициц, - я не могу ухватить эту мысль; голова у меня раскалывается, глаза боятся смотреть вперед.
  “Кроме того, ” сказал Радзивилл, как бы продолжая ход своих мыслей, “ шведы не лишат Яна Казимира ни королевства, ни правления, но оставят его в Мазовии и Малой Польше. Бог не дал ему потомства. Со временем придут выборы. Кого они выберут на трон, если пожелают дальнейшего союза с Литвой? Когда королевство окрепло и сокрушило рыцарей Креста? После того, как на трон взошел Владислав Ягелло. Так будет и в этот раз. Поляки могут призвать на трон только того, кто будет править здесь. Они не могут и не захотят звать другого, потому что они погибли бы, потому что дыхания не осталось бы в их груди между немцами и турками, а так казацкий рак гложет королевство. Они не могут позвать никого другого! Слеп тот, кто этого не видит; глуп тот, кто этого не понимает. Обе страны снова объединятся и станут единой силой в моем доме. Тогда я посмотрю, останутся ли эти корольки Скандинавии в своих Пруссии и Великой Польше, приобретенных сегодня. Тогда я скажу им: "Ваше эго!" и этой ногой я сокрушу их тощие ребра и создам силу, какой не видел мир, какую не описывала история; возможно, я смогу огнем и мечом донести крест до Константинополя и в мире у себя дома наводить ужас на врага. Ты, великий Бог, управляющий движением звезд, даруй мне спасти эту несчастную землю во славу твою и всего христианского мира; дай мне людей, чтобы
  поймите мою мысль, люди должны приложить свои руки к спасению. Вот где я стою!” Тут принц раскрыл объятия и возвел глаза ввысь: “Ты видишь меня, ты судишь меня!”
  “ Могучий князь, могучий князь! ” закричал Кмициц.
  “Уходи, покинь меня, брось дубинку к моим ногам, наруши свою клятву, назови меня предателем!
  Пусть ни в одном шипе не будет недостатка в том колючем венце, который они возложили на мою голову. Уничтожьте вы страну, сбросьте ее с обрыва, уберите руку, которая могла бы спасти ее, и предстаньте перед судом Божьим! Пусть он решит между нами”.
  Кмициц бросился на колени перед Радзивиллом. “Могущественный князь, я с тобой до самой смерти! Отец страны, спаситель!”
  Радзивилл схватился обеими руками за голову, и снова последовала минута молчания. Только сова не переставая ухала на башне.
  “ Ты получишь все, к чему стремился и чего желал, ” торжественно произнес принц. “Никто не будет скучать по тебе, и тебя встретит больше, чем твой
  отец и мать возжелали. Восстань, будущий великий гетман и воевода Виленский!”
  На небе начало светать.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XVI.
  Голова пана Заглобы была сильно забита, когда он произнес слово “предатель”
  трижды на глазах у грозного гетмана. Ближе к утру, когда вино испарилось с его лысой головы и он очутился вместе с двумя Скшетускими и паном Михаилом в темнице замка Кед, он слишком поздно осознал опасность, которой подвергал свою собственную шею и шеи своих товарищей, и был сильно подавлен.
  “Но что же теперь будет?” - спросил он, ошеломленно глядя на маленького рыцаря, которому он особенно доверял в великой опасности.
  “Пусть дьявол заберет жизнь! мне все равно!” - ответил Володыевский.
  “Мы доживем до таких времен и такого позора, какого мир и это королевство до сих пор не видели!” - сказал пан Янь.
  “ Если бы мы могли жить для них! ” ответил Заглоба. “ Мы могли бы своим добрым примером восстанавливать добродетель в других. Но будем ли мы жить? Это великий вопрос ”.
  “Это ужасное событие, переходящее всякие границы!” - сказал пан Станислав. “Где подобное случалось? Спасите меня, джентльмены, ибо я чувствую, что в моей голове царит сумятица. Две войны, — третья, казацкая, — и вдобавок измена, как чума: Радзевицкий, Опалинский, Грудзинский, Радзивилл! Приближается конец света и судный день, иначе и быть не может! Пусть земля разверзнется у нас под ногами! Бог мне дорог, но я схожу с ума!”
  И, сцепив руки на затылке, он принялся расхаживать по подвалу вдоль и поперек, как дикий зверь в клетке.
  “ Начнем молиться или как? ” спросил он наконец. - Боже милосердный, спаси нас!
  - Успокойтесь! - сказал Заглоба. - сейчас не время отчаиваться.
  Внезапно пан Станислав заскрежетал зубами; ярость овладела им. “Я хочу, чтобы тебя убили!” - крикнул он Заглобе. “Это была твоя мысль прийти к этому
  предатель. Пусть месть настигнет тебя и его!”
  “ Одумайся, Станислав, ” строго сказал пан Ян. - Никто не мог предвидеть того, что произошло. Терпи, ибо ты не единственный страдающий человек; и знай, что наше место здесь, а не где-либо еще. Милосердный Боже! сжалься не над нами, а над злополучной страной”.
  Станислав ничего не ответил, но заломил руки так, что хрустнули суставы.
  Они замолчали. Пан Михал, однако, в отчаянии начал насвистывать сквозь зубы и изображал безразличие ко всему происходящему вокруг, хотя на самом деле страдал вдвойне: во—первых, из-за несчастья страны, а во-вторых, из-за того, что нарушил свое повиновение гетману. Последнее было ужасно для него, солдата до мозга костей. Он предпочел бы умереть тысячу раз.
  “ Не свисти, пан Михал, ” сказал Заглоба.
  “Мне все равно!”
  “Как же так? Неужели никто из вас не задумывается, нет ли способов спастись? Стоит поупражняться в этом. Неужели мы должны гнить в этом подвале, когда каждая рука нужна стране, когда один человек чести должен расправиться с десятью предателями?”
  “ Отец прав, ” сказал пан Ян.
  “ Ты один не отупел от боли. Как ты думаешь? Что этот предатель думает с нами делать? Неужели он не накажет нас смертью?”
  Пан Михал внезапно разразился смехом отчаяния. “ Но почему нет? Мне любопытно узнать! Разве у него нет власти, разве у него нет меча? Разве вы не знаете Радзивилла?”
  “ Чепуха! Какое право они ему дают?
  “Надо мной - право гетмана, над тобой - сила!”
  - За что он должен ответить.
  — К кому, к королю Швеции?
  - Ты даришь мне сладкое утешение, этого нельзя отрицать!
  - У меня и в мыслях нет тебя утешать.
  Они замолчали, и некоторое время не было слышно ничего, кроме размеренной поступи шотландских пехотинцев у двери погреба.
  “Здесь нет никакой помощи, - сказал Заглоба, - кроме хитрости”.
  Никто не ответил, поэтому через некоторое время он снова заговорил: “Я не поверю, что нас собираются предать смерти. Если бы за каждое слово, сказанное в спешке и в подпитии, отрубали голову, ни один дворянин в этом Содружестве не ходил бы с головой на плечах. Но neminem captivabimus? Это что, мелочь?
  “У вас есть пример в себе и в нас”, - ответил Станислав.
  “ Что ж, это произошло в спешке, но я твердо верю, что принц еще раз подумает. Мы чужаки; мы никоим образом не подпадаем под его юрисдикцию. Он должен уважать мнение и не начинать с насилия, чтобы не оскорбить знать. Наша партия слишком велика, чтобы допустить, чтобы всем нам отрубили головы. Над офицерами у него есть власть, я не могу этого отрицать; но, как я думаю, он обратит внимание на армию, которая, несомненно, не преминет вспомнить о своих собственных. А где твоя эскадрилья, Майкл?
  “В Упите”.
  - Но скажи мне, ты уверена, что мужчины будут верны тебе?
  “Откуда мне знать? Я им достаточно нравлюсь, но они знают, что гетман выше меня”.
  Заглоба некоторое время размышлял. - Прикажи им повиноваться мне во всем, как они повиновались бы тебе, если бы я появился среди них.
  “Ты думаешь, что ты свободен!”
  “ В этом нет ничего плохого. Я бывал и в более жарких местах, и Бог спас меня.
  Отдай приказ для меня и двух Скшетуских. Тот, кто спасется первым, отправится прямо в эскадрилью и приведет ее на выручку остальным.
  “Ты бредишь! Жаль терять время на пустые разговоры! Кто убежит из этого места? Кроме того, на чем я могу отдать приказ; у вас есть бумага, чернила, перо? Вы теряете голову”.
  - Отчаяние! - воскликнул Заглоба. - Отдай мне хотя бы свое кольцо.
  “Вот оно, и оставь меня в покое!”
  Заглоба взял кольцо, надел его на мизинец и начал ходить и медитировать.
  Тем временем коптящая свеча погасла, и их полностью окутала тьма; только сквозь решетку высокого окна были видны две звезды, мерцавшие в ясном небе. Взгляд Заглобы не отрывался от решетки. “Если бы обитающий на небесах Подбипента был жив и с нами, - важно произнес старик, - он бы вырвал эту решетку, и через час мы оказались бы за пределами Кьедани”.
  “ Но поднесите меня к окну, ” вдруг сказал пан Ян.
  Заглоба и пан Станислав встали у стены; через мгновение Ян был у них на плечах.
  “Он трескается! Клянусь Богом, он трескается!” - воскликнул Заглоба.
  “ О чем ты говоришь, отец? Я еще не начинал его вытаскивать.
  “ Ползи наверх вместе со своим кузеном, я как-нибудь тебя подержу. Не раз я жалел пана Михала, потому что он был таким худым; но теперь я жалею, что он не стал еще тоньше, чтобы проскользнуть, как змея”.
  Но Ян спрыгнул с их плеч. “ Шотландцы стоят с этой стороны! - сказал он.
  “Пусть Бог превратит их в соляные столбы, как жену Лота!” - сказал Заглоба. “Здесь так темно, что ты можешь ударить человека по лицу, и он тебя не увидит. Скоро рассветет. Я думаю, они принесут нам какую-нибудь еду, потому что даже лютеране не обрекают пленных на голодную смерть. Возможно, Бог также пошлет гетману отражение. Часто ночью в человеке просыпается совесть, и черти щиплют грешников. Может быть, в этот подвал есть только один вход? Я посмотрю днем. Моя голова почему-то тяжелая, и я не могу придумать никакой стратегии. Завтра Бог укрепит мой разум, но сейчас мы помолимся Господу и посвятим себя Пресвятой Богородице в этой еретической темнице”.
  Действительно, минуту спустя они начали читать Молитву Господню и литанию Божией Матери; затем Ян, Станислав и Володыевский замолчали, потому что их сердца были полны горя, но Заглоба тихо заворчал и пробормотал:
  “Несомненно, что завтра он скажет нам: "Да, да!" (или, или). ‘Присоединяйтесь к Радзивиллу, и я все прощу’. Но мы еще посмотрим, кто перехитрит другого. Вы сажаете дворян в тюрьму, у вас нет уважения к возрасту или заслугам? Очень хорошо! Кому потеря, тому и плач! Глупый будет внизу, а мудрый наверху. Я обещаю все, что тебе нравится, но из того, что я наблюдаю, не получится заплаты для твоего сапога. Если вы не будете придерживаться
  страна, добродетелен тот, кто не держится за тебя. Несомненно, что Содружество придет к окончательному краху, если его высшие сановники присоединятся к врагу. Такого еще никогда не было в мире, и, конечно, человек может лишиться рассудка от этого. Достаточны ли в аду муки для таких предателей? Чего хотел такой Радзивилл? Неужели так мало дала ему страна, что он должен продавать ее, как Иуда, и в самое время ее величайших несчастий, во время трех войн? Праведен гнев твой, о Господи!
  наказывай только как можно быстрее. Да будет так! Аминь! Если бы я только мог поскорее убраться отсюда, я бы создал сторонников для тебя, могущественный гетман! Ты узнаешь, каковы на вкус плоды измены. Ты по-прежнему будешь смотреть на меня как на друга; но если не найдешь лучшего, не охоться на медведя, если только твоя шкура тебе не дорога”.
  Так разговаривал сам с собой Заглоба. Между тем прошел час, другой; наконец забрезжил день. Серый свет, падавший сквозь решетку, медленно рассеивал темноту в подвале и высвечивал мрачные фигуры, сидевшие у стен. Володыевский и Скшетуски дремали от усталости; но когда все стало более видимым и со двора донеслись звуки солдатских шагов, бряцанье оружия, топот копыт и звук труб у ворот, рыцари вскочили на ноги.
  “День начинается для нас не слишком благоприятно”, - сказал Ян.
  “Дай Бог, чтобы это закончилось более благоприятно”, - ответил Заглоба. “Знаешь, о чем я думал ночью? Они, несомненно, подарят нам жизнь, если мы поступим на службу к Радзивиллу и поможем ему в его измене; мы должны согласиться на это, чтобы воспользоваться нашей свободой и встать на защиту страны”.
  “Да сохранит меня Бог от предательства моего имени”, - ответил Ян.
  “ибо, хотя после этого я и покину предателя, мое имя останется среди имен предателей как позор для моих детей. Я не буду этого делать, я предпочитаю умереть”.
  “Я тоже!” - сказал Станислав.
  Но я заранее говорю вам, что сделаю это. Никто не подумает, что я сделал это добровольно или искренне. Пусть дьяволы заберут этого дракона Радзивилла! Мы еще посмотрим, кто одержит верх”.
  Дальнейший разговор был прерван звуками во дворе. Среди них были зловещие нотки гнева и возмущения. Одновременно раздаются отдельные голоса командиров, эхо шагов целых толп и сильный гром, как от приведенной в действие пушки.
  “Что происходит?” - спросил Заглоба. “Может быть, нам помогут”.
  “Здесь, конечно, необычный шум”, - сказал Володыевский. - Но подними меня к окну, я сразу увижу, что это такое.
  Ян взял Володыевского на руки и поднял его, как поднял бы мальчика. Пан Михал взялся за решетку и внимательно осмотрел двор.
  “ Что—то происходит, - сказал он с внезапной настороженностью, - что-то происходит! “Я вижу венгерский замковый пехотный полк, которым командовал Оскьерко — они его очень любили, и он тоже арестован; они, несомненно, требуют его. Жив Бог! они в боевом порядке. С ними лейтенант Стахович, он друг Оскьерко.
  В этот момент крики стали еще громче.
  “ Подъехал Ганхов. Он что-то говорит Стаховичу, и какой крик! Я вижу, что Стахович с двумя офицерами уходит от войск. Они идут, конечно, в качестве депутации к гетману. Клянусь Богом, в армии распространяется мятеж! Пушки направлены против венгров, и шотландский полк также находится в боевом порядке. Мужчины
  к венграм собираются польские эскадроны. Без них они не были бы такими смелыми, ибо в пехоте суровая дисциплина”.
  “ Во имя Господа! ” воскликнул Заглоба. “ В этом наше спасение. Пан Михал, много ли польских эскадронов? Если они восстанут, это будет восстание!”
  “ Гусары Станкевича и бронированные эскадроны Мирского находятся в двух днях пути от Кьедани, ” ответил Володыевский. “Если бы они были здесь, гетман не посмел бы арестовать их командиров. Подождите! Есть драгуны Харлампия, один полк, есть другой полк Мелешко; они за князя. Невьяровский тоже высказался за принца, но его полк далеко — два шотландских полка”.
  - Значит, с принцем четверо?
  - И артиллерия под командованием Корфа, два полка.
  “О, это мощная сила!”
  “ И эскадрон Кмицица, хорошо оснащенный, — шестьсот человек.
  - А на чьей стороне Кмициц? - спросил я.
  - Я не знаю.
  “ Ты его не видел? Он бросил свою дубинку?
  - Мы не знаем.
  “Кто выступает против принца, какие эскадроны?”
  — Во-первых, эти венгры, очевидно, двести человек; затем несколько отдельных людей из командования Мирского и Станкевича; несколько дворян и Кмициц, но он не уверен.
  “ Дай ему Бог!— Божьей милостью!— Слишком мало, слишком мало.
  “ Эти венгры, как два полка, старые и испытанные солдаты. Но подождите! Они зажигают спички у пушки; похоже на битву!”
  Ян и Станислав молчали; Заглоба корчился, как в лихорадке,—
  “ Бей предателей! Бей братьев-собак! Эй, Кмициц! Кмита! Все зависит от него. Он смелый?”
  “Как дьявол, готовый на все”.
  - Должно быть, он примет нашу сторону.
  “ Мятеж в армии! Смотрите, до чего гетман довел дело! ” воскликнул Володыевский.
  “Кто мятежник — армия или гетман, поднявшийся против собственного короля?” - спросил Заглоба.
  “ Об этом судит Годвин. Подождите! Опять какое-то движение! Часть драгун Харлампа переходит на сторону венгров. В этом полку служат самые лучшие дворяне. Послушайте, как они кричат!”
  “ Полковники! полковники! ” раздались во дворе угрожающие голоса.
  “ Пан Михал! клянусь ранами божьими, взывайте к ним, чтобы прислали за вашим эскадроном, за бронетанковым полком и гусарами.
  “Замолчи!”
  Заглоба сам начал кричать: “Но пошлите за остальными польскими эскадронами и уничтожьте предателей!”
  “Там тихо!”
  Внезапно, но не во дворе, а в задней части замка, раздался резкий залп из мушкетов.
  “Иисус Мария! ” воскликнул Володыевский.
  - Пан Михал, что это? - спросил я.
  “ Вне всякого сомнения, они застрелили Стаховича и двух офицеров, которые отправились с депутацией, ” лихорадочно проговорил Володыевский. “Иначе и быть не может!”
  “Клянусь страстями Господа нашего! Тогда пощады не будет. Надеяться невозможно”.
  Грохот выстрелов заглушил дальнейший разговор. Пан Михал судорожно ухватился за решетку и прижался к ней лбом, но какое-то время не мог видеть ничего, кроме ног шотландской пехоты, стоявшей у окна.
  Ружейные залпы становились все чаще и чаще; наконец послышалась канонада. Отчетливо, как град, раздавался сухой стук пуль о стену над погребом. Замок содрогнулся до самого основания.
  “Прыгай вниз, Майкл, или тебя убьют! ” крикнул Ян.
  “ Ни в коем случае. Ядра летят выше, а из пушки они стреляют в другом направлении. Я ни за что не спрыгну вниз”.
  И Володыевский, крепче ухватившись за решетку, полностью подтянулся к подоконнику, где ему не нужно было поддерживать себя плечом пана Яна.
  В подвале стало по-настоящему темно, потому что окно было маленьким, и пан Михал, хотя и худощавый, полностью заполнял его; но в награду люди внизу каждую минуту получали свежие новости с поля боя.
  “Теперь я вижу!” - воскликнул пан Михал. “Венгры прислонились к стене и стреляют. Я боялся, что их загонят в угол, и тогда пушка уничтожит их в одно мгновение. Хорошие солдаты, как Бог мне дорог! Без офицеров они знают, что нужно. Снова дым! Я ничего не вижу...”
  Стрельба начала ослабевать.
  “О милосердный Бог, не откладывай своего наказания!” - воскликнул Заглоба.
  “И что же, Майкл?” - спросил Ян.
  “Шотландцы переходят в атаку!”
  “О, серные молнии, почему мы должны сидеть здесь!” - воскликнул Станислав.
  “ Они уже там, люди с алебардами! Венгры встречают их саблей! Боже мой! на это невозможно смотреть. Какие солдаты!”
  “Сражаются со своими, а не с врагом”.
  “Венгры берут верх. Шотландцы отступают слева. Как я люблю Бога! Драгуны Мелешко переходят на их сторону! Шотландцы оказались между двух огней. Корф не может воспользоваться своей пушкой, потому что он поразил бы шотландцев. Я вижу форму Ганхоффа среди венгров. Они собираются атаковать ворота. Они хотят сбежать. Они наступают, как буря, —
  все ломаю!”
  “Как же так? Я бы хотел, чтобы они захватили этот замок!” - воскликнул Заглоба.
  “ Неважно! Они вернутся завтра с эскадрильями Мирского и Станкевича — О, Харламп убит! Нет! Он встает; он ранен —
  они уже у ворот. Что это? Точно так же, как если бы шотландский стражник у ворот перешел на сторону венгров, потому что они открывают ворота, —
  снаружи поднимается пыль; я вижу Кмицица! Кмициц врывается в ворота с кавалерией!”
  “На чьей он стороне, на чьей стороне?” - закричал Заглоба.
  Какое-то мгновение пан Михал ничего не отвечал, но очень скоро бряцанье оружия, визги и вопли послышались с удвоенной силой.
  “ С ними все кончено! ” закричал пан Михал пронзительным голосом.
  - С кем все кончено, с кем?
  “ С венграми. Кавалерия разбила их, топчет, рубит на куски! Их знамя в руках Кмицица! Конец, конец!”
  Сказав это, Володыевский выпрыгнул из окна и упал в объятия пана Яна.
  “Убейте меня! ” закричал он. - убейте меня, потому что я держал этого человека под своей саблей и отпустил его живым; я дал ему поручение. Через меня он собрал ту эскадрилью, с которой теперь будет сражаться против страны. Я видел, кого он заполучил: братьев-собак, висельников, грабителей, негодяев, таких, как он сам.
  Дай мне Бог еще раз встретиться с ним с саблей—Боже! продли мою жизнь до смерти этого предателя, ибо я клянусь, что он больше не уйдет из моих рук”.
  Тем временем крики, топот копыт и мушкетные залпы гремели еще в полную силу; однако через некоторое время они начали стихать, и час спустя в замке Кьедани воцарилась тишина, нарушаемая только размеренной поступью шотландских патрулей и словами команды.
  “Пан Михал, выгляни еще раз и посмотри, что случилось, ” взмолился Заглоба.
  “Зачем?” - спросил маленький рыцарь. “Любой солдат догадается, что произошло. Кроме того, я видел, как их били, — кмициц торжествует здесь!”
  “Дай бог ему быть растерзанным лошадьми, негодяю, исчадию ада! Дай ему бог охранять гарем для татар!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XVII.
  Пан Михал был прав. Кмициц одержал победу. Венгры и часть присоединившихся к ним драгун Мелешко и Харлампа лежали мертвыми рядом во дворе Кьедани. Едва ли несколько десятков из них выскользнули наружу и рассеялись по замку и городу, где кавалерия преследовала их. Многие были схвачены; другие никогда не останавливались, пока не достигли лагеря Сапеги, воеводы Витебска, которому они первыми принесли ужасную весть об измене великого гетмана, о его дезертирстве к шведам, о пленении полковников и сопротивлении польских эскадронов.
  Тем временем Кмициц, покрытый кровью и пылью, предстал со знаменем венгров перед Радзивиллом, который принял его с распростертыми объятиями. Но пан Андрей не был в восторге от победы. Он был мрачен и угрюм, как будто действовал против своего сердца.
  “Ваше высочество, ” сказал он, “ я не люблю слушать похвалы и предпочел бы сто раз сражаться с врагом, чем с солдатами, которые могли бы быть полезны стране. Человеку кажется, что он проливает свою собственную кровь”.
  “Кто же виноват, если не эти повстанцы?” - ответил князь. “Я тоже предпочел бы отправить их в Вильно, и я намеревался это сделать. Но они предпочли восстать против власти. То, что произошло, уже не исправить. Необходимо было и будет приводить пример”.
  - Что ваше высочество думает сделать с пленными?
  “ Пулю в лоб каждому десятому. Остальных распределите по другим полкам. Вы отправитесь сегодня к эскадрильям Мирского и Станкевича, объявите им мой приказ быть готовыми к походу. Я назначаю тебя командиром над этими двумя эскадрильями и над третьей, под командованием Володыевского. Лейтенанты должны быть подчинены тебе и повиноваться тебе во всем. Сначала я хотел послать Харлампия в эту эскадрилью, но он бесполезен. Я передумал.”
  “Что мне делать в случае сопротивления? Потому что с Володыевским люди Лауды, которые меня ужасно ненавидят”.
  “Объявите, что Мирский, Станкевич и Володыевский будут немедленно расстреляны”.
  “ Тогда они могут прийти с оружием в руках в Кьедани, чтобы спасти этих офицеров. Все служащие под началом Мирского - выдающиеся дворяне.
  “ Возьмите полк шотландской пехоты и немецкий полк. Сначала окружите их, затем объявите приказ.
  - Такова воля вашего высочества.
  Радзивилл положил руки на колени и погрузился в размышления.
  “Я бы с радостью застрелил Мирского и Станкевича, если бы их не уважали во всей стране, а также в их собственных полках. Я опасаюсь беспорядков и открытого восстания, пример которых мы только что имели перед глазами. Я рад, благодаря вам, что они получили хороший урок, и каждая эскадрилья дважды подумает, прежде чем выступить против нас. Но необходимо действовать быстро, чтобы сопротивляющиеся люди не попали к витебскому воеводе”.
  - Ваше высочество говорили только о Мирском и Станкевиче, вы не упомянули Володыевского и Оскьерко.
  “Я должен пощадить и Оскьерко, потому что он известный человек с широкими связями; но Володыевский родом из России [21], и у него здесь нет родственников. Он доблестный солдат, это правда. Я рассчитывал на него, тем хуже, что я был обманут. Если бы дьявол не привел сюда этих странников, его друзей, он мог бы поступить иначе; но после того, что случилось, его ждет пуля в лоб, как и тех двух Скшетуских и того третьего, того быка, который первым начал реветь: ”Предатель, предатель!"
  Пан Андрей вскочил, словно обожженный железом: “Ваше высочество, солдаты говорят, что Володыевский спас вам жизнь при Цибыхове”.
  “Он выполнил свой долг, поэтому я хотел подарить ему Дидкеми на всю жизнь. Теперь он предал меня, поэтому я отдаю приказ расстрелять его”.
  Глаза Кмицица вспыхнули, ноздри затрепетали.
  - Ваше высочество, этого не может быть!
  “Как этого не может быть?” - нахмурившись, спросил Радзивилл.
  “ Я умоляю ваше высочество, ” сказал Кмициц, увлекшись, “ чтобы ни один волос не упал с головы Володыевского. Простите меня, умоляю. Володыевский имел право не передавать мне поручение, поскольку оно было послано ему и оставлено в его распоряжении.
  Но он дал это. Он вытащил меня из водоворота. Благодаря этому его поступку я перешел под юрисдикцию вашего высочества. Он без колебаний спас меня, хотя мы с ним пытались завоевать одну и ту же женщину. Я должен быть ему благодарен и поклялся отплатить ему тем же. Ваше высочество, даруйте ради меня, чтобы никакое наказание не коснулось его или его друзей. Волос не должен упасть с головы ни одного из них, и, поскольку Бог истинен, он не упадет, пока я жив. Я умоляю ваше высочество.
  - Умолял пан Андрей, всплеснув руками, но в его словах звенели гнев, угрозы и возмущение. Его необузданный характер взял верх, и он возвышался над Радзивиллом с горящими глазами и лицом, похожим на голову разъяренной хищной птицы. На лице гетмана тоже отразилась буря. Перед его железной волей и деспотизмом все до сих пор склонялось в Литве и России. Никто никогда не осмеливался возражать ему, никто не просил пощады для тех, кто когда-то был осужден; но теперь мольбы Кмицица были просто показными, на самом деле он предъявлял требования; и положение было таково, что отказать ему было невозможно.
  В самом начале своей изменнической карьеры деспот почувствовал, что ему не раз придется уступать деспотизму людей и обстоятельств и что он будет зависеть от сторонников гораздо меньшего значения, чем этот; что Кмициц, которого он хотел превратить в верного пса, будет скорее пленным волком, готовым в гневе укусить своего хозяина за руку.
  Все это взбудоражило гордую кровь Радзивиллов. Он решил сопротивляться, ибо врожденная ужасная мстительность побуждала его к этому.
  “Володыевский и остальные трое должны лишиться головы”, - сказал он громким голосом.
  Но говорить так - все равно что подбрасывать порох в огонь.
  “Если бы я не разогнал венгров, это были бы не те люди, которые потеряли голову”, - кричал Кмициц.
  “ Как это? Ты уже отказываешься от службы мне? ” угрожающе спросил гетман.
  “ Ваше высочество, ” запальчиво ответил пан Андрей, - я не отрекаюсь, я прошу, умоляю. Но вреда не будет. Эти люди известны во всей Польше. Этого не может быть, этого не может быть! Я не буду Иудой для Володыевского. Я последую за вашим высочеством в огонь, но не откажусь от этой милости”.
  - А если я откажусь?
  “Тогда прикажи пристрелить меня; я не выживу! Пусть меня расколют молнии! Пусть дьяволы заберут меня живым в ад!”
  - Вспомни, несчастный, перед кем ты говоришь.
  - Не доводите меня до отчаяния, ваше высочество.
  “К молитве я могу прислушаться, но к угрозе я не стану прислушиваться”.
  “Я прошу, я умоляю”. Тут пан Андрей бросился на колени. - Позвольте мне, ваше высочество, служить вам не по принуждению, а от всего сердца, иначе я сойду с ума.
  Радзивилл ничего не ответил. Кмициц стоял на коленях; бледность и румянец сменяли друг друга, словно отблески молнии, на его лице. Было ясно, что еще мгновение, и он взорвется ужасным образом.
  “ Встань! ” сказал Радзивилл.
  Пан Андрей поднялся.
  “Ты способен защитить друга. Я убедился, что ты также сможешь защитить меня и никогда не бросишь. Но Бог создал вас из селитры, а не из плоти, и позаботьтесь о том, чтобы вы не стали жидкими. Я ни в чем не могу вам отказать.
  Послушай меня: Станкевича, Мирского и Оскерко я отправлю к шведам в Биржи; пусть двое Скшетуских и Володыевский отправятся с ними. Шведы там головы себе не оторвут, и лучше им пересидеть войну в тишине”.
  “ Благодарю ваше высочество, отец мой! ” воскликнул Андрей.
  “Подожди”, - сказал принц. “Я и так слишком уважал твою клятву; теперь уважай мою. Я записал в своей душе смерть этого старого дворянина, — я забыл его имя, — этого ревущего дьявола, который пришел сюда со Скшетуским.
  Это человек, который первым назвал меня предателем. Он упомянул о взятке; он подстрекал других, и, возможно, без его дерзости не было бы такого сопротивления ”. Тут принц ударил кулаком по столу. “Я должен был скорее ожидать смерти и конца света, чем того, что кто-то осмелится крикнуть мне, Радзивилл, в лицо: ‘Предатель!’ В присутствии
  люди! Здесь нет смерти, нет мучений, приличествующих такому преступлению.
  Не умоляй меня о нем, это бесполезно.
  Но пана Андрея нелегко было обескуражить, когда он однажды за что-то брался.
  Теперь он не сердился и не вспыхивал яростью. Но, снова схватив руку гетмана, он стал покрывать ее поцелуями и умолять со всей искренностью своей души:
  “Ни веревкой, ни цепью ваше высочество не смогли бы связать мое сердце так, как этой милостью. Только сделайте это не наполовину и не частично, а полностью. Этот дворянин сказал вчера то, о чем думали все. Я сам думал так же, пока ты не открыл мне глаза, — пусть огонь поглотит меня, если я этого не сделал! Человек не виноват в том, что был неразумен. Этот аристократ был так пьян, что выкрикнул все, что было у него на сердце. Он думал, что защищает страну, а трудно наказать человека за любовь к родине. Он знал, что подвергает опасности свою жизнь, и выкрикнул все, что было у него на уме. Он не согревает и не замораживает меня, но для пана Володыевского он как брат или даже как отец. Володыевский оплакивал бы его сверх всякой меры, а я этого не хочу. Такова моя природа, что, если я желаю человеку добра, я бы отдал за него душу. Если кто-то пощадил меня, но убил моего друга, пусть дьявол заберет его за такую услугу! Ваше высочество, мой отец, благодетель, сделайте совершенную доброту — отдайте мне этого дворянина, и я отдам вам всю свою кровь, даже завтра, в этот день, в эту минуту!”
  Радзивилл грыз усы. “Вчера в душе я предрек ему смерть”.
  “То, что определили гетман и воевода Виленский, может отменить Великий князь Литовский и, дай Бог в будущем, король Польский, как милостивый монарх”.
  Пан Андрей искренне говорил то, что чувствовал и думал; но, будь он самым искусным из придворных, он не смог бы найти более веского аргумента в защиту своих друзей. Гордое лицо магната просветлело при звуке этих титулов, которыми он еще не обладал, и он сказал:
  “Вы так поняли меня, что я ни в чем не могу вам отказать. Они все поедут в Бирджи. Позволь им искупить свои проступки перед шведами; и когда произойдет то, о чем ты говорил, попроси их о новой услуге”.
  “ Это правда, как сама жизнь, я попрошу, и пусть Бог дарует это как можно скорее! ” сказал Кмициц.
  - А теперь иди и принеси им добрую весть.
  “Эта новость хороша для меня, а не для них; и, конечно же, они не примут ее с благодарностью, тем более что они не подозревали, что им угрожало. Я не поеду, ваше высочество, потому что это могло бы показаться, будто я спешу похвастаться своим заступничеством.
  - Поступайте с этим, как вам заблагорассудится, но не теряйте времени и приведите эскадрильи Мирского и Станкевича; сразу же после этого для вас будет организована другая экспедиция, из которой вы, конечно, не сбежите.
  - Что это? - спросил я.
  “ Ты пойдешь просить от моего имени пана Биллевича, меченосца Россени, приехать ко мне сюда, в Кьедани, со своей племянницей и остаться на время войны. Ты понимаешь?”
  Кмициц был сбит с толку. “Он не будет готов сделать это. Он уехал из Кьедани в большой ярости”.
  “Я думаю, что гнев уже покинул его. В любом случае возьмите людей, и если они не придут сами, посадите их в карету, окружите ее
  драгуны, и приведите их. Он был мягок, как воск, когда я заговорил с ним; он покраснел, как девица, и поклонился до пола, но имя шведов испугало его так же, как дьявола святая вода, и он ушел. Я хочу, чтобы он был здесь для меня и для вас; я надеюсь сделать из этого воска свечу, которую я смогу зажечь, когда захочу и для кого захочу. Будет тем лучше, если это произойдет так; но если нет, у меня будет заложник. Биллевичи очень могущественны в Жмуди, поскольку они в родстве почти со всей знатью. Когда один из них будет в моих руках, и этот самый старший, остальные дважды подумают, прежде чем предпринимать что-либо против меня. Более того, за ними и вашей девушкой стоит вся эта толпа людей Лауды, которые, если бы отправились в лагерь витебского воеводы, были бы приняты им с распростертыми объятиями. Это важное дело, настолько важное, что я думаю начать с Биллевичей”.
  - В эскадрилье Володыевского только люди Лауды.
  “ Стражи твоей девушки. Если это правда, для начала доставь ее к Кьедани. Только послушай: я возьмусь привлечь меченосца на нашу сторону, но ты завоюй девушку, как сможешь. Когда я приведу меченосца, он поможет тебе с девушкой. Если она согласна, я немедленно организую для вас свадьбу. Если нет, отведите ее к алтарю без церемоний. Когда буря утихнет, все будет хорошо. Это лучший метод общения с женщинами. Она будет плакать, она будет в отчаянии, когда они потащат ее к алтарю; но на следующий день она подумает, что дьявол не так страшен, как его малюют, а на третий день она будет рада. Как вы расстались с ней вчера?
  - Как будто она дала мне пощечину.
  - Что она сказала? - спросил я.
  “ Она назвала меня предателем. Меня чуть не разбил паралич.
  “ Неужели она так разъярена? Когда ты станешь ее мужем, скажи ей, что прялка ей больше подходит, чем общественные дела, и держи ее крепче”.
  “ Ваше высочество не знает ее. Должно быть, у нее есть что-то либо добродетельное, либо пороковое; в соответствии с этим она судит, и не один мужчина мог бы позавидовать ее уму. Прежде чем ты успеешь оглянуться, она уже попала в точку ”.
  “ Она поразила тебя в самое сердце. Попробуй ударить ее таким же образом.
  “ Если Бог даст, ваше высочество! Однажды я взял ее вооруженной рукой, но потом поклялся больше так не делать. И что-то подсказывает мне, что если бы я силой повел ее к алтарю, это было бы не по сердцу мне, потому что я пообещал ей и себе больше не применять силу. Если ее дядя убежден , что он
  я убедлю ее, и тогда она посмотрит на меня по-другому. Теперь я пойду к Биллевиче и приведу их обоих сюда, потому что боюсь, что она может укрыться в каком-нибудь монастыре. Но я говорю вашему высочеству чистую правду, что, хотя для меня большое счастье смотреть на эту девушку, я предпочел бы напасть на всю шведскую державу, чем предстать перед ней в настоящее время, ибо она не знает моих честных намерений и считает меня предателем”.
  “Если хотите, я пришлю другого — Харлампия или Мелешко”.
  - Нет, я лучше пойду сам; к тому же Харламп ранен.
  “Так-то лучше. Вчера я хотел послать Харлампия в эскадрон Володыевского, чтобы он принял командование и, если понадобится, принудил его к повиновению; но он неуклюжий малый, и оказалось, что он не умеет держать своих людей. У меня нет для него службы. Сначала отправляйся за меченосцем и девушкой, а затем в эти эскадроны. В крайнем случае не жалейте крови, ибо мы должны показать шведам, что у нас есть сила и мы не боимся восстания. Я немедленно отправлю полковников под конвоем; надеюсь, Понтус де ла Гарди сочтет это доказательством моей искренности. Их примет Мелешко. Начало трудное. Я вижу, что половина Литвы восстанет против меня”.
  “ Это ерунда, ваше высочество. Тот, у кого совесть чиста, никого не боится.
  “Я думал, что, по крайней мере, все Радзивиллы будут на моей стороне, но посмотрите, что пишет князь Михаил из Несвежа”.
  Здесь гетман передал Кмицицу письмо Казимира Михаила. Пан Андрей пробежал глазами письмо.
  “Если бы я не знал намерений вашего высочества, я бы счел его правым и самым добродетельным человеком в мире. Дай ему Бог всего хорошего! Он говорит то, что думает”.
  “ Отправляйся сейчас же! ” сказал принц с некоторым нетерпением.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XVIII.
  Однако Кмициц не двинулся в путь ни в тот день, ни на следующий, поскольку со всех сторон в Кьедани начали поступать угрожающие вести. Ближе к вечеру прискакал курьер с известием, что эскадроны Мирского и Станкевича также движутся к резиденции гетмана, готовые вооруженной рукой потребовать своих полковников; что среди них поднялось страшное волнение и что офицеры послали депутации во все эскадроны, расквартированные близ Кедани и дальше, в Подлясье и Заблудово, с известием об измене гетмана и с призывом объединиться для защиты страны. Из этого было легко понять, что множество дворян примкнет к эскадронам повстанцев и сформирует важную силу, которой будет трудно противостоять в ничем не укрепленных Кед, тем более что не на каждый полк, который был под рукой у Радзивилла, можно было с уверенностью положиться.
  Это изменило все расчеты и планы гетмана; но вместо того, чтобы ослабить, это, казалось, еще больше придало ему мужества. Он решил выступить во главе своих верных шотландских полков, кавалерии и артиллерии, против повстанцев и потушить пожар при его зарождении. Он знал, что солдаты без полковников были просто неорганизованной толпой, которая в ужасе разбежалась бы при одном имени гетмана. Он решил также не щадить крови и устрашить примерами всю армию, всю знать, нет, всю Литву, чтобы она не смела даже дрогнуть под его железом
  рука. Все, что он запланировал, должно быть выполнено, и выполнено его собственными силами.
  В тот же день несколько иностранных офицеров отправились в Пруссию для пополнения рядов, и Кьедани кишел вооруженными людьми. Шотландские полки, иностранная кавалерия, драгуны Мелешко и Харлампа вместе с "огненными людьми” пана Корфа готовились к походу. Гайдуки принца, его слуги и граждане Кьедани были вынуждены увеличить военные силы; и было решено ускорить перевод пленников в Бирджи, где их было бы безопаснее содержать, чем в незащищенном Кьедани. Принц не без оснований надеялся, что транспортировка полковников в отдаленную крепость, в которой, согласно договору, уже должен был находиться шведский гарнизон, уничтожила бы в умах взбунтовавшихся солдат всякую надежду на их спасение и лишила бы само восстание всякой основы. Пану Заглобе, чете Скшетуски и Володыевскому предстояло разделить участь остальных.
  Был уже вечер, когда офицер с фонарем в руке вошел в подвал, в котором они находились, и сказал:
  - Приготовьтесь, джентльмены, следовать за мной.
  “ Куда? ” спросил Заглоба с тревогой в голосе.
  “ Это будет видно. Скорее, скорее!
  - Мы идем.
  Они вышли. В коридоре их окружили шотландские солдаты, вооруженные мушкетами. Заглоба все больше и больше тревожился.
  “И все же они не повели бы нас на смерть без священника, без исповеди”,
  прошептал он на ухо Володыевскому. Затем повернулся к офицеру:
  - Скажите на милость, каково ваше звание?
  -Каково для вас мое звание?
  “У меня много родственников в Литве, и приятно знать, с кем приходится иметь дело”.
  “ Нет времени на расспросы, но он дурак, который стыдится своего имени. Я Рох Ковальски, если хотите знать.
  “ Это благородный род! Мужчины - хорошие солдаты, женщины добродетельны. Моя бабушка была из рода Ковальских, но она сделала меня сиротой еще до того, как я появился на свет. Ты из Верушей или из Корабля Ковальских?
  - Вы хотите допросить меня ночью как свидетеля?
  “О, я делаю это потому, что вы, несомненно, мой родственник, потому что у нас одинаковое телосложение. У тебя большие кости и плечи, совсем как у меня, а мне моя фигура досталась от бабушки”.
  “ Что ж, мы можем поговорить об этом в дороге. У нас еще будет время!
  “ В дороге? ” переспросил Заглоба, и огромная тяжесть упала с его груди. Он задышал, как кузнечные мехи, и сразу набрался храбрости.
  - Пан Михал, - прошептал он, - разве я не говорил, что они не отрубят нам голов?
  Тем временем они добрались до внутреннего двора. Совсем стемнело. Кое-где горели красные факелы или мерцали фонари, отбрасывая неясный свет на группы солдат, конных и пеших, разного рода войск. Весь двор был запружен войсками. Очевидно, они были готовы выступить в поход, ибо великое движение было заметно со всех сторон. Тут и там в темноте поблескивали копья и ружейные стволы; лошадиные копыта цокали по мостовой; одиночные всадники спешили между эскадронами — несомненно, офицеры, отдававшие команды.
  Ковальский остановил конвой и заключенных перед огромной повозкой, запряженной четверкой лошадей и имевшей ящик, сделанный как бы из лестниц.
  “Занимайте свои места, джентльмены, ” сказал он.
  “ Там уже кто-то сидит, - сказал Заглоба, взбираясь наверх. - А наши рюкзаки?
  - Они под соломой, - сказал Ковальский. - Скорее, скорее!
  “ Но кто же здесь сидит? ” спросил Заглоба, глядя на темные фигуры, растянувшиеся на соломе.
  - Мирский, Станкевич, Оскьерко, - ответили голоса.
  - Володыевский, Ян и Станислав Скшетуские и Заглоба, - ответили наши рыцари.
  “В лоб, в лоб!”
  “ В лоб! Мы путешествуем в почетной компании. И куда они нас везут, вы знаете, джентльмены?
  “Вы едете в Бирджи”, - сказал Ковальски.
  Сказав это, он отдал команду. Конвой из пятидесяти драгун окружил фургон и двинулся дальше. Заключенные начали переговариваться на
  низкий голос.
  “Они отдадут нас шведам”, - сказал Мирский. - “Я ожидал этого”.
  “Я бы предпочел сидеть среди врагов, чем среди предателей”, - ответил Станкевич.
  “И я предпочел бы получить пулю в лоб, - сказал Володыевский, - чем сидеть, скрестив руки на груди, во время такой неудачной войны”.
  “Не богохульствуй, Михаил, ” ответил Заглоба, “ потому что из повозки, если наступит удобный момент, ты можешь ударить, и из Бирджи тоже; но трудно спастись с пулей в лбу. Я предвидел, что этот предатель не посмеет пустить пули нам в головы”.
  “Есть ли что-нибудь, на что Радзивилл не осмеливается?” - спросил Мирский. “Ясно, что вы приехали издалека и не знаете его. Кому бы он ни поклялся отомстить, этот человек все равно что в могиле; и я не помню ни одного случая, чтобы он простил кому-либо малейшую обиду”.
  “Но все же он не посмел поднять на меня руку!” - ответил Заглоба. “Кто знает, не должны ли вы поблагодарить меня за свои жизни?”
  -И каким образом?
  “ Потому что хан очень любит меня, потому что я раскрыл заговор против его жизни, когда был пленником в Крыму. И наш милостивый король Ян Казимир тоже любит меня. Радзивилл, сын такого человека, не хотел порывать с двумя такими властителями, ибо они могли добраться до него даже в Литве”.
  “ Ах! что ты говоришь? Он ненавидит короля, как дьявол святую воду, и возненавидел бы вас еще больше, если бы знал, что вы доверенное лицо короля”, - заметил Станкевич.
  “Я думаю вот о чем”, - сказал Оскьерко. “Чтобы избежать позора, гетман не стал пятнать себя нашей кровью, но я могу поклясться, что этот офицер доставил шведам в Бирджи приказ расстрелять нас на месте”.
  “Эй! ” воскликнул Заглоба.
  Какое-то время они молчали; тем временем повозка въехала на площадь Кьедани. Город спал, в окнах не горел свет, только собаки перед домами сердито лаяли на прохожих.
  “Что ж, - сказал Заглоба, - во всяком случае, мы выиграли время, и, возможно, случай сослужит нам службу, и мне может прийти в голову какая-нибудь хитрость”. Тут он обратился к старым полковникам: “Господа, вы меня мало знаете, но спросите моих товарищей о горячих точках, в которых я бывал и из которых я всегда убегал. Скажите мне, что это за офицер, который командует конвоем?
  Можно ли убедить его не примыкать к предателю, а принять сторону своей страны и присоединиться к нам?”
  “ Это Рох Ковальски из рода Кораблей Ковальских, ” ответил Оскьерко.
  “ Я его знаю. Ты мог бы с таким же успехом уговорить его лошадь, как и он сам; поскольку Бог милостив, я не знаю, кто глупее.
  - Но почему они сделали его офицером?
  “ Он нес знамя с драгунами Мелешко; для этого не нужно никакого ума. Но его сделали офицером, потому что его кулак пришелся по вкусу принцу; ибо он ломает подковы, борется с ручными медведями, и до сих пор не найден человек, которого он не может вернуть на землю”.
  - Неужели у него такая сила?
  То, что он обладает такой силой, - это правда; но если бы его начальник приказал ему пробить стену головой, он бы принялся колотить по ней без малейшего промедления. Ему приказано отвезти нас в Бирджи, и он отвезет нас, даже если земля провалится”.
  “Честное слово, - сказал Заглоба, слушавший этот разговор с большим вниманием, - он решительный парень”.
  “ Да, но для него решимость заключается только в глупости. Когда у него есть время и он не ест, он спит. Это удивительно, вы не поверите; но однажды он проспал в бараке сорок восемь часов и зевнул, когда его стаскивали с нар”.
  “Этот офицер мне очень нравится, - сказал Заглоба, - потому что я всегда хочу знать, с кем имею дело”.
  Сказав это, он повернулся к Ковальскому. - Но, пожалуйста, пройдите сюда!
  - воскликнул он покровительственным тоном.
  “ В чем дело? ” спросил Ковальский, поворачивая лошадь.
  - У тебя есть “горелка”?
  - У меня есть.
  “Отдай это!”
  “Как это передать?”
  - Знаете, любезный Ковальский, если бы это было запрещено, у вас был бы приказ не отдавать этого; но поскольку у вас нет приказа, отдайте его.
  “Ах, ” сказал пораженный Ковальский, “ пока я жив! но это похоже на принуждение”.
  - Принуждать или не принуждать, вам это позволено; и уместно помогать кровному родственнику и пожилому мужчине, который, женись он на вашей матери, мог бы стать вашим отцом так же легко, как винк.
  “Какой ты мой родственник?”
  — Да, потому что есть два рода Ковальских: те, кто носит герб Веруша и на их щите нарисован козел с поднятой задней ногой; и те, у кого на щите изображен корабль, на котором их предок Ковальский плыл из Англии через море в Польшу; и это мои родственники по линии моей бабушки, и именно поэтому у меня на щите тоже изображен корабль.
  “Жив Бог! ты мой родственник”.
  “Вы Корабль?”
  “Корабль”.
  “Моя собственная кровь, как Бог мне дорог!” - воскликнул Заглоба. “Нам повезло, что мы встретились, потому что, по правде говоря, я приехал сюда, в Литву, чтобы повидаться с Ковальскими; и хотя я в оковах, в то время как вы на коне и на свободе, я бы с радостью обнял вас, ибо то, что принадлежит человеку, остается его собственностью”.
  “Чем я могу тебе помочь? Они приказали мне отвезти тебя в Бирджи; я отвезу тебя. Кровь есть кровь, но служба есть служба”.
  “ Зови меня дядей, ” сказал Заглоба.
  - Вот тебе “горелка”, дядя, - сказал Ковальский. - Это я могу сделать.
  Заглоба с радостью взял фляжку и выпил по своему вкусу. Вскоре приятное тепло разлилось по его членам. В его мозгу начало проясняться, и его разум прояснился.
  “ Слезай с лошади, ” сказал он Ковальскому, “ и посиди немного в повозке; давай поговорим, потому что я хотел бы, чтобы ты сказал что-нибудь о нашей семье. Я уважаю службу, но это тоже разрешено”.
  Некоторое время Ковальски не отвечал.
  “ Это не было запрещено, ” сказал он наконец.
  Вскоре после этого он уже сидел рядом с Заглобой и с удовольствием растянулся на соломе, которой была набита повозка.
  Заглоба сердечно обнял его.
  “ Как здоровье твоего старого отца?— Да поможет мне Бог, я забыл его имя.
  - И Рох тоже.
  “ Верно, верно. Рох породил Роха, — согласно приказу.
  Ты тоже должен назвать своего сына Ро, чтобы у каждого хупу был свой хохолок на макушке. Но ты женат?”
  “ Конечно! Я Ковальски, а это пани Ковальски; мне не нужна никакая другая.
  С этими словами молодой офицер поднес к глазам Заглобы рукоять тяжелой драгунской сабли и повторил: “Мне не нужна никакая другая”.
  “ Правильно! - сказал Заглоба. “ Рох, сын Роха, ты мне очень приятен.
  Солдату лучше всего, когда у него нет жены, кроме такой, и я скажу больше: она овдовеет раньше, чем ты овдовеешь. Жаль только, что у тебя не может быть от нее молодых детей, потому что я вижу, что ты заядлый кавалер, и было бы грехом, если бы такой род вымирал.
  - О, этого вы не бойтесь! - сказал Ковальский. - нас шестеро братьев.
  -И все Кохи?
  — А дядя знает, что если не первым, то вторым должен быть Ро? - потому что Ро - наш особый покровитель.
  - Давайте выпьем еще раз.
  -Очень хорошо.
  Заглоба поднял бутылку; правда, он не выпил всю, а отдал ее офицеру и сказал: “До дна, до дна! Жаль, что я не могу тебя видеть, ” продолжал он. “Ночь такая темная, что ты можешь ударить человека по лицу, ты не узнаешь своих пальцев на вид. Но послушай меня, Рох, куда направлялась эта армия из Кьедани, когда мы уходили?
  “Против повстанцев”.
  “Всевышний Бог знает, кто является мятежником — вы или они”.
  “Я повстанец? Как это может быть? Я делаю то, что приказывает мой гетман”.
  “ Но гетман не делает того, что приказывает король, ибо, конечно же, король не приказывал ему присоединяться к шведам. Разве ты не предпочел бы убить шведов, чем отдать меня, твоего родственника, в их руки?”
  - Я мог бы, но за каждым приказом стоит повиновение.
  “ А пани Ковальская предпочла бы перебить шведов; я ее знаю. Между нами говоря, гетман восстал против короля и страны. Никому не говори этого, но это так; и те, кто служит ему, тоже мятежники”.
  “Мне не подобает это слышать. У гетмана есть свой начальник, а у меня свой; то, что принадлежит ему, принадлежит гетману, и Бог покарал бы меня, если бы я выступил против него. Это неслыханная вещь”.
  “ Ты говоришь честно; но подумай, Рох, если бы ты попал в руки этих повстанцев, я был бы свободен, и в этом не было бы твоей вины, ибо некий Геркулес противоречит!— Я не знаю, где находятся эти эскадрильи, но вы должны знать, и вы видите, что мы могли бы немного развернуться к ним”.
  - Как это? - спросил я.
  “Как будто мы случайно попали к ним? Это была бы не твоя вина, если бы они спасли нас. Вы не хотели бы иметь меня на своей совести, а иметь на совести человека родственника, поверьте мне, это ужасное бремя.
  “О, дядя, что ты говоришь! Жив Бог, я выйду из повозки и сяду на свою лошадь. На моей совести будет не дядя, а гетман. Пока я жив, из этого разговора ничего не выйдет”.
  “Ничто есть ничто!” - сказал Заглоба. - “Я предпочитаю, чтобы вы говорили искренне, хотя я был вашим дядей еще до того, как Радзивилл стал вашим гетманом. А ты знаешь, Ро, что такое дядя?
  “Дядя есть дядя”.
  “Вы очень ловко рассчитали; но когда у человека нет отца, Священные Писания говорят, что он должен повиноваться своему дяде. Власть дяди подобна власти отца, сопротивляться которой грех. Ибо учтите даже то, что всякий, кто женится, может легко стать отцом; но в вашем дяде течет та же кровь, что и в вашей матери. На самом деле я не брат твоей матери, но мой
  бабушка, должно быть, приходилась тетей твоей бабушке. Знайте же, что власть нескольких поколений покоится на мне; ибо, как и все остальное в мире, мы смертны, поэтому власть переходит от одного из нас к другому, и ни гетман, ни король не могут игнорировать это или заставить кого-либо противостоять этому. Это свято! Имеет ли право полноправный гетман или даже великий гетман приказывать не просто дворянину или офицеру, но и любому стороннику лагеря восстать против своего отца, своей матери, своего деда или своей слепой старой бабушки? Ответь мне на это, Ро. Имеет ли он право?
  “ Что? ” сонным голосом спросил Ковальский.
  “ Против своей старой слепой бабушки! ” повторил Заглоба. “ Кто в таком случае захочет жениться и рожать детей или ждать внуков?
  Ответь мне на это, Рох.
  “Я Ковальски, а это пани Ковальски”, - сказал еще более сонный офицер.
  “Если таково ваше желание, пусть будет так”, - ответил Заглоба. “Действительно, лучше, чтобы у тебя не было детей, в мире будет меньше дураков, с которыми можно ругаться. Не правда ли, Ро?”
  Заглоба прижал ухо, но ничего не услышал, — теперь ответа не было.
  “ Рох! Рох! - позвал он тихим голосом.
  Ковальски спал как убитый.
  “ Ты спишь? - Пробормотал Заглоба. “ Подожди немного, я сниму с твоей головы этот железный горшок, потому что он тебе ни к чему. Этот плащ слишком тесен у горла; это может вызвать апоплексический удар. Каким родственником я был, разве я не спас тебя?”
  Тут руки Заглобы начали легкое движение по голове и шее Ковальски. В повозке все спали глубоким сном; солдаты тоже клевали носом в седлах; некоторые впереди вполголоса пели, внимательно поглядывая на дорогу, потому что ночь, хотя и не была дождливой, была чрезвычайно темной.
  Однако через некоторое время солдат, ведущий лошадь Ковальского за повозкой, увидел в темноте плащ и яркий шлем своего офицера.
  Ковальски, не останавливая фургон, выскользнул наружу и кивком велел подать ему лошадь. Через мгновение он вскочил в седло.
  “ Пан комендант, где мы остановимся перекусить? ” спросил сержант, подходя к нему.
  Пан Рох не сказал ни слова в ответ, но, двинувшись вперед, медленно миновал тех, кто ехал впереди, и исчез в темноте. Вскоре до ушей драгун донесся быстрый конский топот.
  “Комендант ускакал галопом!” - сказали они друг другу. “Наверняка он хочет осмотреться, нет ли поблизости какого-нибудь трактира. Пора кормить лошадей, самое время”.
  Прошло полчаса, час, два, а пан Ковальский, казалось, все время был впереди, потому что его почему-то не было видно. Лошади очень устали, особенно те, что тянули повозку, и начали медленно тащиться дальше. Звезды покидали небо.
  - Скачи к коменданту, - сказал сержант. - скажи ему, что лошади едва тащатся, а запряженные в фургон лошади устали.
  Один из солдат двинулся вперед, но через час вернулся один.
  “От коменданта нет ни следа, ни пепла, - сказал солдат. - он, должно быть, уехал миль на пять вперед”.
  Солдаты начали роптать.
  - Хорошо, что он проспал весь день и только что был в повозке; но ты, солдат, гони всю ночь до последнего вздоха своего коня и самого себя!
  “ В восьмидесяти верстах отсюда есть постоялый двор, - сказал солдат, ехавший впереди.
  “ Я думал найти его там, но нет! Я прислушался, пытаясь расслышать лошадь —
  Ничего не слышно. Черт его знает, где он!”
  “ Мы все равно остановимся в гостинице, ” сказал сержант. - Надо дать лошадям отдохнуть.
  Действительно, они остановились перед гостиницей. Солдаты спешились. Некоторые пошли постучать в дверь; другие отвязали пучки сена, висевшие у седел, чтобы покормить лошадей даже из рук.
  Заключенные проснулись, когда движение фургона прекратилось.
  “Но куда мы направляемся?” - спросил старик Станкевич.
  - Ночью я не могу сказать наверняка, - ответил Володыевский, - тем более что мы едем не в Упиту.
  “ Но разве груз из Кьедани в Бирджи не проходит через Упиту? ” спросил Пан Ян.
  “ Да. Но в Упите находится мой отряд, который, как явно опасается князь, может оказать сопротивление, поэтому он приказал Ковальскому выбрать другую дорогу. Сразу за Кьедани мы повернули на Дальново и Кроки; со второго места мы обязательно поедем через Бейсаголи и Шавли. Это немного в стороне, но Упита и Поневей останутся справа. На этой дороге нет эскадронов, потому что все, кто там был, были доставлены в Кьедани, чтобы иметь их под рукой”.
  - Но пан Заглоба, - сказал Станкевич, - вместо того чтобы обдумывать хитрые уловки, как он обещал, сладко спит и похрапывает.
  “Пусть спит. Видно, что он устал от разговора с этим тупым комендантом, в родстве с которым он признался. Очевидно, что он хотел схватить его, но безрезультатно. Тот, кто не бросил бы Радзивилла ради своей страны, наверняка не бросит его ради дальнего родственника”.
  “Они действительно родственники?” - спросил Оскьерко.
  “Они? Они такие же родственники, как вы и я”, - ответил Володыевский.
  “Когда Заглоба говорил об их общем гербе, я знал, что это неправда, потому что я хорошо знаю, что его зовут wczele (во лбу)”.
  - А где пан Ковальский? - спросил я.
  “ Он, должно быть, с солдатами или в гостинице.
  “Я хотел бы попросить его позволить мне сесть на лошадь какого-нибудь солдата”, - сказал Мирский,
  “ибо кости мои онемели”.
  “ Он этого не допустит, ” сказал Станкевич. “ Ночь темная, вы легко могли бы пришпорить лошадь и уехать. Кто мог бы обогнать?”
  - Я дам ему слово чести, что он не попытается сбежать; кроме того, вот-вот начнется рассвет.
  “Солдат, где комендант?” - спросил Володыевский стоявшего рядом драгуна.
  - Кто знает? - спросил я.
  “ Как, кто знает? Когда я попрошу тебя позвать его, позови его.
  “ Мы сами не знаем, полковник, где он, ” сказал драгун. - С тех пор как он вылез из повозки и уехал вперед, он не возвращался.
  - Скажи ему, когда он придет, что мы хотели бы поговорить с ним.
  “Как пожелает полковник”, - ответил солдат.
  Заключенные молчали. Время от времени из фургона доносилось только громкое зевание; лошади жевали сено сбоку. Солдаты вокруг повозки, откинувшись на седла, дремали; другие вполголоса разговаривали или подкреплялись каждый тем, что у него было, потому что оказалось, что постоялый двор опустел и в нем не было жильцов.
  Ночь начала бледнеть. На его восточной стороне темный фон неба становился слегка серым; звезды, постепенно гаснущие, мерцали неуверенным, угасающим светом. Затем крыша гостиницы покрылась сединой; деревья, растущие рядом с ней, были окаймлены серебром. Лошади и люди, казалось, выступили из тени. Через некоторое время можно было различить лица и желтый цвет плащей. Шлемы начали отражать утренний отблеск.
  Володыевский развел руками и потянулся, зевая от уха до уха; затем посмотрел на спящего Заглобу. Внезапно он вскинул руки и закричал: "
  “ Пусть пули поразят его! Во имя Господа! Благородные джентльмены, взгляните сюда!
  “ Что случилось? ” спросили полковники, открывая глаза.
  “ Смотрите сюда, смотрите сюда! ” сказал Володыевский, указывая на спящую фигуру.
  Заключенные повернули головы в указанном направлении, и на каждом лице отразилось изумление. Под буркой и в шапке Заглобы спал сном праведника пан Рох Ковальский; но Заглобы в повозке не было.
  “Он сбежал, клянусь Богом!” - сказал изумленный Мирский, оглядываясь по сторонам, как будто все еще не верил собственным глазам.
  “ О, он законченный негодяй! Пусть палач... — воскликнул Станкевич.
  - Он забрал шлем и желтый плащ этого дурака и сбежал на его лошади.
  “Исчез, как будто упал в воду”.
  - Он сказал, что уйдет с помощью военной хитрости.
  - Они никогда его больше не увидят!“
  “Господа, - сказал Володыевский с восторгом, — вы не знаете этого человека; и я клянусь вам сегодня, что он еще спасет нас, — я не знаю, как, когда, какими средствами, - но я клянусь, что он спасет”.
  “Дай Бог! Невозможно поверить своему зрению”, - сказал пан Станислав.
  Теперь солдаты поняли, что произошло. Среди них поднялся шум.
  Один впереди другого протиснулся к повозке и уставился на своего коменданта, одетого в бурку из верблюжьей шерсти и шапку из рысьей шкуры и крепко спящего.
  Сержант начал без церемоний трясти его. “ Комендант!
  комендант!”
  “ Я Ковальски, а это пани Ковальски, ” пробормотал Ро.
  - Комендант, заключенный сбежал.
  Ковальски сел в фургоне и открыл глаза. - Что?
  — Сбежал заключенный, тот коренастый дворянин, который разговаривал с комендантом.
  Офицер пришел в себя. “Невозможно!” - воскликнул он испуганным голосом.
  “ Как это было? Что случилось? Как ему удалось сбежать?
  “В шлеме и плаще коменданта; солдаты не узнали его, ночь была темная”.
  “ Где моя лошадь? ” крикнул Ковальский.
  “ Коня нет. Дворянин сбежал на нем.
  - На моей лошади?
  -Да.
  Ковальский схватился за голову. “ Иисус из Назарета! Царь Иудейский!
  Через некоторое время он крикнул: “Дай сюда эту собачью веру, этого сына такого-то, который дал ему лошадь!”
  “Пан комендант, солдат ни в чем не виноват. Ночь была темная, ты мог ударить человека по лицу, и он забрал твой шлем и плащ; ехал рядом со мной, и я не узнал его. Если бы ваша светлость не сидели в повозке, он не смог бы этого сделать.
  “Убейте меня, убейте!” - кричал несчастный офицер.
  “Что же делать?”
  “Убейте его, поймайте!”
  “ Этого никак нельзя сделать. Он на вашей лошади, лучшей лошади; наши ужасно устали с дороги. Он убежал при первом крике петуха; мы не можем его догнать”.
  “Ищи ветра в поле!” - сказал Станкевич.
  Ковальски в ярости повернулся к заключенным. “ Вы помогли ему сбежать! Я...
  Тут он сжал свой гигантский кулак и начал приближаться к ним. Затем Мирский угрожающе сказал: “Не кричи и помни, что ты разговариваешь с начальством”.
  Ковальский вздрогнул и невольно выпрямился, ибо на самом деле его достоинство в присутствии такого Мирского было ничем, а все его пленники были на голову выше его по рангу и значимости.
  Станкевич добавил: “Если вам приказано взять нас, берите, но не повышайте голоса, потому что завтра вы можете оказаться под командованием любого из нас”.
  Ковальски уставился на него и промолчал.
  “Нет никаких сомнений, что ты задурил себе голову, пан Ро”, - сказал Оскьерко. “ Говорить, как это делаете вы, что мы помогли ему, - это чепуха, потому что, во-первых, мы спали, как и вы, а во-вторых, каждый скорее помог бы себе, чем другому. Но вы заморочили себе голову. Здесь некого винить, кроме вас. Я был бы первым, кто приказал бы вас расстрелять, поскольку, будучи офицером, вы заснули, как убитый, и позволили пленному сбежать в вашем собственном шлеме и плаще, нет, на вашей собственной лошади, —
  неслыханное событие, подобного не случалось с сотворения мира”.
  “Старый лис одурачил молодого человека!” - сказал Мирский. “Господи, Мария! У меня даже сабли нет!” - воскликнул Ковальский.
  “А сабля ему не пригодится?” - спросил Станкевич, смеясь. “Хорошо сказал пан Оскерко, что ты задурил себе голову. У вас, должно быть, тоже были пистолеты в кобурах?
  “ Я так и сделал! ” сказал Ковальски, словно сошел с ума.
  Внезапно он схватился за голову обеими руками: “А письмо принца коменданту Бирджи! Что же мне, несчастному, теперь делать? Я потерян на века! Боже, пусти мне пулю в голову!”
  “ Там по тебе не будут скучать, - серьезно сказал Мирски. “ Как ты теперь отвезешь нас в Бирджи? Что произойдет, если вы скажете, что привели нас как пленников, а мы, более высокопоставленные, скажем, что вас нужно бросить в темницу? Кому они поверят? Неужели вы думаете, что шведский комендант задержит нас только потому, что пан Ковальский будет умолять его об этом? Он скорее поверит нам и посадит вас под землю.
  “ Я заблудился! ” простонал Ковальски.
  “Чепуха!” - сказал Володыевский.
  “ Что будем делать, пан комендант? ” спросил сержант.
  “ Идите ко всем чертям! ” взревел Ковальски. “ Знаю ли я, что делать, куда идти? Да пошлет господь молнии, чтобы сразить тебя!”
  “Поезжай, поезжай в Бирджи, ты увидишь!” - сказал Мирский.
  “Поворачивайте обратно к Кьедани! - крикнул Ковальски.
  “Если они не поставят тебя там к стене и не расстреляют, пусть меня покроет щетина!” - сказал Оскьерко. “ Как ты предстанешь перед лицом гетмана?
  Тьфу! Тебя ждет позор и пуля в голову, ничего больше”.
  “Ибо большего я и не заслуживаю!” - воскликнул несчастный.
  “ Чепуха, пан Ро! Мы одни можем спасти тебя, - сказал Оскьерко. “Вы знаете, что мы были готовы пойти на край света с гетманом, и
  погибнуть. Мы не раз проливали свою кровь за родину, и всегда проливали ее охотно; но гетман предал страну, — он отдал эту землю врагу; он объединился с ними против нашего милостивого господа, которому мы присягали на верность. Неужели вы думаете, что таким солдатам, как мы, было легко отказываться повиноваться вышестоящему начальству, действовать вопреки дисциплине, сопротивляться нашему собственному гетману?
  Но кто сегодня с гетманом, тот против короля. Кто сегодня с гетманом, тот предатель короля и Речи Посполитой. Поэтому мы бросаем наши дубинки к ногам гетмана; ибо так велели добродетель, долг, вера и честь. И кто это сделал? Был ли это я один? Нет! Пан Мирский, пан Станкевич, лучшие солдаты, достойнейшие люди. Кто остался с гетманом? Возмутители спокойствия. Но почему ты не следуешь за людьми лучше, мудрее и старше себя? Ты хочешь навлечь позор на свое имя и быть объявленным предателем? Войди в себя; спроси свою совесть, что тебе следует делать — оставаться предателем вместе с Радзивиллом, предателем, или идти с нами, которые хотят отдать за страну наш последний вздох, пролить за нее последнюю каплю нашей крови. Если бы земля поглотила нас прежде, чем мы отказались повиноваться гетману; но если бы наши души никогда не избежали ада, если бы мы предали короля и страну ради выгоды Радзивилла!”
  Эта речь, казалось, произвела большое впечатление на Ковальского. Он вытаращил глаза, открыл рот и через некоторое время спросил: “Чего вы от меня хотите, джентльмены?”
  “ Идти с нами к витебскому воеводе, который будет сражаться за страну.
  - Но когда у меня будет приказ доставить вас в Бирджи?
  “ Поговорите с ним, ” сказал Мирский.
  “ Мы хотим, чтобы ты ослушался приказа, оставил гетмана и пошел с нами; ты понял? ” нетерпеливо сказал Оскерко.
  “Говорите что хотите, но из этого ничего не выйдет. Я солдат; чего бы я заслужил, если бы ушел от гетмана? Это не мой разум, а его; не моя воля, а его. Когда он согрешит, он ответит за себя и за меня, и мой собачий долг - повиноваться ему. Я простой человек; то, чего я не могу сделать своей рукой, я не могу сделать своей головой. Но я знаю одно: мой долг — повиноваться, и на этом все закончится”.
  “Делайте, что хотите! ” крикнул Мирский.
  “Это моя вина, ” продолжал Рох, “ что я приказал возвращаться в Кьедани, потому что мне было приказано ехать в Бирджи; но я стал дураком из-за этого дворянина, который, хотя и был родственником, сделал со мной то, чего не сделал бы посторонний. Я бы хотел, чтобы он не был моим родственником, но он им является. У него не было Бога в сердце, чтобы забрать моего коня, лишить меня благосклонности принца и навлечь наказание на
  мои плечи. Вот какой он родственник! Но, джентльмены, вы поедете в Бирджи, будь что будет потом”.
  “ Жаль терять время, пан Оскерко, ” сказал Володыевский.
  “ Поворачивайте снова к Бирджи! ” крикнул Ковальский драгунам.
  Они повернулись к Бирджи во второй раз. Пан Рох приказал одному из драгун сесть в повозку; затем он вскочил на лошадь этого человека и поехал рядом с пленными, некоторое время повторяя: “Родственник, и сделать такое!”
  Узники, услышав это, хотя и не были уверены в своей судьбе и серьезно встревожены, не смогли удержаться от смеха; наконец Володыевский сказал:
  “Успокойтесь, пан Ковальский, ибо этот человек вешал на крючок людей не таких, как вы. В хитрости он превзошел самого Хмельницкого, а в хитросплетениях никто не может сравниться с ним”.
  Ковальски ничего не сказал, но немного отошел от повозки, опасаясь насмешек. Ему было стыдно перед пленными и своими собственными солдатами, и он был так встревожен, что на него было жалко смотреть.
  Тем временем полковники говорили о Заглобе и его чудесном спасении.
  “По правде говоря, удивительно, ” сказал Володыевский, “ что в мире нет таких проливов, из которых этот человек не смог бы выбраться сам. Когда сила и храбрость бесполезны, он убегает с помощью хитрости. Другие люди теряют мужество, когда смерть нависает над их головами, или они вверяют себя Богу, ожидая, что произойдет; но он сразу начинает работать головой и всегда что-нибудь придумывает. В беде он так же храбр, как Ахилл, но предпочитает следовать за Улиссом.
  “Я не стал бы его охранять, даже если бы он был закован в цепи, - сказал Станкевич, - потому что он ничего не добьется, но, кроме того, он выставит человека на посмешище”.
  “ Конечно! ” сказал пан Михал. “ Теперь он будет смеяться над Ковальским до конца своей жизни, и да сохранит Бог человека от попадания под его язык, ибо в Речи Посполитой нет шулера. И когда он начинает, по своему обыкновению, приукрашивать свою речь, тогда люди лопаются от смеха”.
  “Но вы говорите, что при нужде он может пустить в ход саблю?” - спросил Станкевич.
  “ Конечно! Он убил Бурлея в Збараже на глазах у всей армии.
  “Ну, спаси нас Бог! - воскликнул Станкевич. - я никогда не видел такого человека”.
  “ Он оказал нам большую услугу своим побегом, ” сказал Оскерко, “ потому что забрал письма гетмана, и кто знает, что в них было написано против нас? Я не думаю, что шведский комендант в Бирджи прислушается к нам, а не к Ковальскому. Этого не будет, потому что мы прибыли как заключенные, а он как командир конвоя. Но, конечно, они не будут знать, что с нами делать. В любом случае они не отрубят нам головы, и это главное”.
  “Я говорил так только для того, чтобы окончательно запутать Ковальского, - сказал Мирский. - Но то, что они не отрубят нам головы, как вы говорите, не является большим утешением, видит Бог. Все так сочетается, что лучше было бы не жить; теперь разразится другая война, гражданская, которая приведет к окончательному разорению. С какой стати мне, старина, смотреть на все это?”
  “Или я, который помню другие времена?” сказал Станкевич.
  - Вам не следует так говорить, джентльмены, ибо милосердие Божье сильнее ярости человеческой, и его всемогущая рука может вырвать нас из водоворота именно тогда, когда мы меньше всего этого ожидаем.
  “Святы эти слова”, - сказал пан Ян. “И нам, людям из-под штандарта покойного князя Ереми, тяжело жить сейчас, потому что мы привыкли к победам; и все же приятно служить стране, если Господь Бог даст, наконец, лидера, который не является предателем, но которому человек может доверять всем своим сердцем и душой”.
  “ Эй! верно, верно! - сказал пан Михал. - Мужчина готов сражаться день и ночь.
  “Но я говорю вам, господа, что это величайшее отчаяние”, - сказал Мирский.
  “ибо каждый блуждает, как во тьме, и спрашивает себя, что делать, и неопределенность душит его, как кошмар. Я не знаю, как у тебя, но меня терзает душевное беспокойство. И когда я думаю, что я бросил свой жезл к ногам гетмана, что я был причиной сопротивления и мятежа, остатки моих седых волос встают дыбом от ужаса. Так оно и есть! Но что делать при открытой измене? Счастливы те, кому не нужно задавать себе подобных вопросов и искать ответы в своих душах”.
  “Вождь, вождь; пусть милосердный Господь даст вождя!” - сказал Станкевич, поднимая глаза к небу.
  “ Разве люди не говорят, что витебский воевода удивительно честный человек? ” спросил пан Станислав.
  “ Есть, - ответил Мирский, “ но у него нет жезла великого или полноправного гетмана, и до того, как король возложит на него должность гетмана, он может действовать только от своего имени. Он не поедет ни к шведам, ни куда-либо еще, это точно”.
  - Пан Госевский, полноправный гетман, находится в плену в Кед.
  “Да, потому что он честный человек”, - сказал Оскьерко. “Когда до меня дошла весть об этом, я был огорчен и сразу же почувствовал недоброе”.
  Пан Михал задумался и через некоторое время сказал: “Однажды я был в Варшаве и зашел в королевский дворец. Наш милостивый господин, поскольку он любит солдат и похвалил меня за дело с Берестечком, сразу узнал меня и приказал прийти к обеду. На этом обеде я увидел пана Чарнецкого, поскольку ужин был специально для него. Король немного развеселился от вина,
  погладил Чарнецкого по голове и сказал наконец: ‘Даже если придет время, когда все покинут меня, ты будешь верен’. Я собственными ушами слышал, как это было сказано, так сказать, пророчески. Пан Чарнецкий от волнения едва мог говорить. Он только повторил: ‘До последнего вздоха! до последнего вздоха!” И тогда король заплакал..."
  “Кто знает, не были ли это пророческие слова, ибо время катастрофы уже наступило”, - сказал Мирский.
  “Чарнецкий - великий солдат”, - ответил Станкевич. “В Содружестве нет уст, которые не повторяли бы его имя”.
  - Говорят, - сказал пан Ян, - что татары, которые помогают Ревере Потоцкому против Хмельницкого, так сильно любят Чарнецкого, что не пойдут туда, где его нет с ними.
  “Это истинная правда”, - ответил Оскьерко. “Я слышал, как это рассказывали в Кед-Дани перед гетманом. В то время мы все очень хвалили Чарнецкого, но Радзивиллу это было не по вкусу, потому что он нахмурился и сказал: ”Он квартирмейстер короля, но он мог бы быть моим заместителем в Тыкоцине".
  “ Очевидно, его грызла зависть”.
  “Общеизвестно, что отступник не может выносить блеска добродетели”.
  Так беседовали пленные полковники; затем их речь снова была обращена к Заглобе. Володыевский заверил их, что помощи можно ждать от него, ибо он был не из тех, кто бросит своих друзей в беде.
  “Я уверен, ” сказал он, “ что он бежал в Упиту, где найдет моих людей, если они еще не разбиты или не уведены силой в Кьедани. С ними он придет спасать нас, если только они не откажутся прийти, чего я не ожидаю, потому что в эскадрилье в основном люди Лауды, и они меня любят ”.
  “Но они старые клиенты Радзивилла”, - заметил Мирский
  “ Верно; но когда они услышат о капитуляции Литвы шведам, о заключении в тюрьму полноправного гетмана и пана Юдицкого, вас и меня, это сильно отвернет их сердца от Радзивилла. Это честные дворяне; пан Заглоба не пренебрегет ничем, чтобы измазать гетмана сажей, и он может сделать это лучше любого из нас.
  - Верно, - согласился пан Станислав, - но тем временем мы будем в Бирджи.
  “ Этого не может быть, потому что мы делаем круг, чтобы объехать Упиту, а от Упиты дорога прямая, словно вырубленная серпом. Даже если бы они выступили на день или два позже, они все равно могли бы оказаться в Бирджи раньше нас и преградить нам путь. Сейчас мы едем только в Шавли, а оттуда поедем прямо в Бирджи; но ты должен знать, что от Упиты до Бирджи ближе, чем до Шавли.
  “Пока я живу, это ближе, а дорога лучше, - сказал Мирский, - потому что это большая дорога”.
  “ Вот оно! И мы еще не в Шавли.
  Только вечером они увидели холм под названием Салтувес-Калнас, у подножия которого стоит Шавли. По дороге они увидели, что беспокойство царит во всех деревнях и поселках, через которые они проезжали. Очевидно, весть о переходе гетмана к шведам облетела всю Жмудь. То тут, то там люди спрашивали солдат, правда ли, что страна будет оккупирована шведами; то тут, то там толпы крестьян покидали деревни со своими женами, детьми, скотом и пожитками и уходили в глубь леса, которым была густо покрыта вся местность. В
  местами вид крестьян был почти угрожающим, так как драгун, очевидно, принимали за шведов. В деревнях, населенных дворянами, их прямо спрашивали, кто они такие и куда направляются; и когда Ковальский вместо ответа приказывал им сойти с дороги, дело доходило до таких криков и угроз, что мушкетов, поднятых для стрельбы, едва хватало, чтобы открыть проход.
  Шоссе, ведущее из Ковно через Шавли в Митаву, было забито повозками и повозками, в которых находились жены и дети дворян, желавших укрыться от войны в поместьях в Курляндии. В самой Шавли, которая была уделом короля, не было ни частных эскадронов гетмана, ни людей квоты; но здесь пленные полковники впервые увидели шведский отряд, состоявший из двадцати пяти рыцарей, пришедших на разведку из Бирджи. Толпы евреев и горожан глазели на незнакомцев. Полковники тоже смотрели на них с любопытством, особенно Володыевский, который никогда прежде не видел шведов; поэтому он жадно разглядывал их желающими глазами, какими волк смотрит на стадо овец.
  Пан Ковальский связался с офицером, сообщил, кто он такой, куда направляется, кого перевозит, и попросил его присоединиться к своим людям в драгунах для большей безопасности в дороге. Но офицер ответил, что у него был приказ продвинуться как можно дальше в глубь страны, чтобы убедиться в ее состоянии, поэтому он не мог вернуться в Бирджи; но он заверил, что дорога везде безопасна, так как небольшие отряды, высланные из Бирджи, двигались во всех направлениях, — некоторые были отправлены даже до Кьедани. После того, как он отдохнул до полуночи и поел
  на очень уставших лошадях пан Рох двинулся в путь, повернув из Шавли на восток через Йохавишкеле и Посвут в сторону Бирджи, чтобы выйти на прямое шоссе из Упиты и Поневежа.
  “Если Заглоба придет нам на помощь, - сказал Володыевский на рассвете, - то легче всего будет пойти по этой дороге, потому что он может начать прямо у Упиты”.
  “ Может быть, он скрывается где-то здесь, - сказал пан Станислав.
  “У меня была надежда, пока я не увидел шведов, - сказал Станкевич, - но теперь мне кажется, что нам никто не поможет”.
  - У Заглобы достаточно ума, чтобы избежать их или одурачить, и он сумеет это сделать.
  “ Но он не знает этой страны.
  - Люди Лауды знают это, потому что некоторые из них везут в Ригу пеньку, деревянные панели и смолу, а в моем отряде нет недостатка в таких людях.
  - Шведы, должно быть, заняли все места вокруг Бирджи.
  “ Должен признаться, те, кого мы видели в Шавли, отличные воины, - сказал маленький рыцарь. - как мужчина за мужчиной, великолепны! Ты заметил, какие у них были упитанные лошади?
  “Это лифляндские лошади, очень сильные”, - сказал Мирский. “Наши гусары и офицеры доспехов посылают в Лифляндию за лошадьми, поскольку наши животные невелики”.
  “Расскажите мне о шведской пехоте!” - попросил Станкевич. “Хотя кавалерия выглядит великолепно, она уступает. Всякий раз, когда один из наших эскадронов, и особенно из важных дивизий, бросался на их кавалерию, шведы не выдерживали, пока можно было дважды произнести ‘Отче наш”".
  “Ты пробовал их в старые времена, ” сказал маленький рыцарь, “ но у меня нет возможности испытать их. Говорю вам, господа, когда я увидел их сейчас в Шавли, с их желтыми, как лен, бородами, у меня по пальцам поползли муравьи. Эй, душа хотела бы в рай, но ты сиди здесь, в повозке, и вздыхай”.
  Полковники молчали; но, очевидно, не один пан Михал горел такими дружескими чувствами к шведам, потому что вскоре до ушей пленников донесся следующий разговор драгун, окруживших повозку.
  “Ты видел этих языческих псов?” - спросил один солдат. - “Мы должны были сражаться с ними, но теперь мы должны почистить их лошадей”.
  “ Пусть яркие молнии сокрушат их! ” пробормотал другой драгун.
  “Замолчи, швед научит тебя хорошим манерам с метлой над головой!”
  -Или я его.
  “Ты глупец! Не такой, как ты, чтобы бросаться на них; ты видишь, что произошло”.
  “Мы везем к ним величайших рыцарей, словно в пасть собаке.
  Они, сыновья матерей-евреек, будут издеваться над этими рыцарями”.
  “Без еврея вы не сможете разговаривать с таким отребьем. Коменданту в Шавли пришлось немедленно послать за евреем”.
  “Пусть чума убьет их!”
  Тут первый солдат немного понизил голос и сказал: “Говорят, лучшие солдаты не хотят сражаться против собственного короля”.
  “ Конечно, нет! Разве вы не видели венгров или то, как гетман использовал войска против сопротивляющихся. Пока неизвестно, что произойдет. Некоторые из наших драгун тоже сражались с венграми; эти люди, скорее всего, к этому времени уже расстреляны”.
  - Это награда за верную службу!“
  “К черту такую работу! Служба еврея!”
  “ Стой! ” внезапно крикнул Ковальский, ехавший впереди.
  “Пусть пуля застрянет у тебя в рыле!” - пробормотал чей-то голос рядом с фургоном.
  “Кто там?” - спрашивали солдаты друг друга.
  “Стой!” - последовала вторая команда.
  Повозка остановилась. Солдаты придержали лошадей. День был приятный, ясный. Взошло солнце, и в его лучах было видно, как впереди на шоссе поднимаются клубы пыли, как будто приближаются стада или войска.
  Вскоре пыль начала блестеть, как будто кто-то разбрасывал в ее сгустках искры; и огоньки с каждым мгновением вспыхивали все отчетливее, как горящие свечи, окруженные дымом.
  “ Это сверкающие копья! ” воскликнул пан Михал.
  “Войска приближаются”.
  - Наверняка какой-нибудь шведский отряд!“
  “ У них только пехота имеет копья; но там пыль движется быстро.
  Это кавалерия, наши люди!”
  “ Наши, наши! ” повторили драгуны.
  “ Строиться! ” прогремел Пан Ро.
  Драгуны окружили повозку. В глазах пана Володыевского горел огонь.
  “Это мои люди из Лауды с Заглобой! Иначе и быть не может!”
  Теперь только сорок прутьев отделяли приближающихся от повозки, и расстояние сокращалось с каждым мгновением, потому что приближающийся отряд двигался рысью. Наконец, из пыли выдвинулся сильный отряд войск, двигавшийся вперед
  хороший порядок, как для атаки. Через мгновение они были ближе. В первой шеренге, немного справа, двигался под бунчуком какой-то мощный человек с дубинкой в руке. Едва Володыевский взглянул на него, как он воскликнул:
  “Пан Заглоба! Как я люблю Бога, пан Заглоба!”
  Улыбка осветила лицо пана Яна. “ Это он, и никто другой, и под бунчуком! Он уже провозгласил себя гетманом. Я бы узнал его по этой прихоти где угодно. Этот человек умрет так же, как родился”.
  “Пусть Господь Бог даст ему здоровье!” - сказал Оскьерко.
  Затем он приложил руки ко рту и начал звать: “Любезный Ковальски! ваш родственник едет навестить вас!”
  Но пан Рох этого не слышал, потому что как раз выстраивал своих драгун. И будет только справедливо заявить, что, хотя у него была горстка людей, а с другой стороны на него надвигалась целая эскадрилья, он не растерялся и не потерял мужества. Он выстроил драгун в две шеренги перед повозкой, но остальные растянулись и приблизились полукругом, по-татарски,
  с обеих сторон поля. Но, очевидно, они хотели вступить в переговоры, потому что начали размахивать флагом и кричать: —
  “ Стой! стой!
  “Вперед! ” крикнул Ковальский.
  “ Сдавайтесь! ” раздался крик с дороги.
  “Огонь! ” скомандовал в ответ Ковальский.
  Наступила глухая тишина — ни один драгун не выстрелил. Пан Ро на мгновение онемел; затем он как дикий бросился на своих драгун.
  “Огонь, собачьи веры!” - взревел он страшным голосом и одним ударом кулака сбил с коня ближайшего солдата.
  Другие начали отступать перед яростью этого человека, но никто не подчинился команде. Все они вдруг разбежались, как стая испуганных куропаток, в мгновение ока.
  - И все же я бы приказал расстрелять этих солдат! ” пробормотал Мирский.
  Тем временем Ковальский, видя, что его собственные люди покинули его, повернул своего коня к рядам атакующих.
  “За мной смерть!” - закричал он страшным голосом.
  И он бросился на них, как молния. Но не успел он пройти и половины расстояния, как из рядов Заглобы прогремел выстрел.
  Конь пана Роха ткнулся носом в пыль и упал, сбросив своего всадника. В тот же миг солдат из эскадрона Володыевского молниеносно метнулся вперед и схватил за плечо офицера, поднимавшегося с земли.
  - Это Юзва Бутрым! - воскликнул Володыевский. - Юзва Безногий!
  Пан Рох, в свою очередь, схватил Юзву за юбку, и юбка осталась у него в руке; тогда они сцепились, как два разъяренных сокола, ибо оба обладали гигантской силой. У Бутрима сломалось стремя; он упал на землю и перевернулся, но не отпустил пана Роха, и оба образовали как бы один шар, который покатился по дороге.
  Подбежали другие. Около двадцати рук схватили Ковальского, который рвал и тащил, как медведь в сети; он разбрасывал людей, как дикий кабан разбрасывает собак; он снова поднялся и не сдавался. Он хотел умереть, но слышал десятки голосов, повторяющих слова: “Возьмите его живым! возьмите его живым!”
  Наконец силы оставили его, и он потерял сознание.
  Тем временем Заглоба был у повозки, или, вернее, на повозке, и заключил в объятия пана Яна, маленького рыцаря, Мирского, Станкевича и Оскерко, крича задыхающимся голосом:
  “Ha! Заглоба был на что-то годен! Теперь мы отдадим это этому Радзивиллу. Мы свободные джентльмены, и у нас есть люди. Мы немедленно отправимся грабить его собственность. Что ж! Удалась ли эта уловка? Я должен был вытащить тебя, если не одним способом, то другим. Я так потрясен, что едва могу дышать. Теперь о собственности Радзивилла, милостивые господа, теперь о собственности Радзивилла! Ты еще не знаешь о Радзивилле так много, как я!”
  Дальнейшие вспышки гнева были прерваны людьми Лауды, которые подбегали один за другим, чтобы поприветствовать своего полковника. Бутрымы, Дымчатые Госцевичи, Домашевичи, Стакяны, гаштовцы столпились вокруг повозки, и мощные глотки непрерывно орали:
  “Vivat! vivat!”
  - Милостивые господа, - сказал маленький рыцарь, когда стало немного тише,
  “самые любимые товарищи, я благодарю вас за вашу любовь. Ужасно, что мы должны отказаться повиноваться гетману и поднять на него руку; но поскольку его измена очевидна, мы не можем поступить иначе. Мы не покинем нашу страну и нашего милостивого короля — Виват Йоханнес Казимир Рекс!”
  “Виват Йоханнес Казимирус Рекс!” - повторили триста голосов.
  “Нападите на владения Радзивилла! - кричал Заглоба. - опустошите его кладовые!”
  “ Лошадей нам! ” крикнул маленький рыцарь.
  Они поскакали за лошадьми.
  Тогда Заглоба сказал: “Пан Михал, я был гетманом над этими людьми вместо вас, и я охотно признаю, что они действовали мужественно; но поскольку вы теперь свободны, я передаю командование в ваши руки”.
  “ Позвольте вашей светлости принять командование, как старшему по званию, ” сказал пан Михал, поворачиваясь к Мирскому.
  “Я об этом не думаю, да и зачем мне думать?” - сказал старый полковник.
  - Тогда, может быть, пан Станкевич?
  “ У меня есть своя эскадрилья, и я не отниму ее у незнакомца. Оставайся командиром; церемония - рубленая солома, удовлетворение - овес! Ты знаешь этих людей, они знают тебя, и под твоим началом они будут сражаться лучше”.
  “Сделай так, Михаил, сделай так, потому что иначе это было бы нехорошо”, - сказал пан Ян.
  - Я так и сделаю.
  С этими словами пан Михал взял жезл из рук Заглобы, построил эскадрон для марша и вместе со своими товарищами двинулся во главе его.
  “ И куда же мы пойдем? ” спросил Заглоба.
  - По правде говоря, я и сам не знаю, потому что об этом не думал.
  - ответил пан Михал.
  “Стоит подумать о том, что нам следует делать, - сказал Мирский, - и мы должны начать немедленно. Но разрешите мне сначала от имени всех поблагодарить пана Заглобу за то, что он не забыл нас в беде и так эффективно спас?”
  “ Что ж, ” с гордостью сказал Заглоба, поднимая голову и подкручивая усы. “ Без меня вы были бы в Бирджи! Справедливость требует признать, что то, до чего не может додуматься ни один человек, додумывает Заглоба. Пан
  Майкл, мы были не в таком положении. Помнишь, как я спас тебя, когда мы с Еленой спасались от татар?”
  Пан Михал мог бы ответить, что в тот момент не Заглоба спас его, а он сам, Заглоба; но он молчал, и усы его задрожали.
  Старый аристократ продолжал:
  - В благодарностях нет необходимости, поскольку то, что я сделал для вас сегодня, вы, конечно, не преминули бы сделать для меня завтра, в случае необходимости. Я так же рад видеть тебя свободным, как если бы выиграл величайшую битву. Кажется, что ни моя рука, ни моя голова еще не очень состарились”.
  “ Значит, вы сразу отправились к Упите? ” спросил Володыевский.
  “Но куда мне идти, в Кьедани? — заползти в глотку волку?" Конечно, к Упите; и несомненно, что я не пожалел коня, а он был хорошим животным. Вчера рано утром я был в Упите, а в полдень мы отправились в Бирджи, в том направлении, где я ожидал встретиться с вами”.
  “ И как это мои люди тебе сразу поверили? Ибо, за исключением двух или трех человек, которые видели вас в моих покоях, они вас не знали.
  “ По правде говоря, у меня не возникло ни малейших затруднений, потому что, во-первых, у меня было ваше кольцо, пан Михал, а во-вторых, эти люди только что узнали о вашем аресте и измене гетмана. Я нашел к ним депутацию от эскадронов пана Мирского и пана Станкевича с просьбой присоединиться к ним против гетмана-предателя. Когда я сообщил им, что тебя везут в Бирджи, это было похоже на то, как если бы человек воткнул палку в муравейник. Их лошади были на пастбище; сразу же послали мальчиков привести их, и в полдень мы тронулись в путь. Я принял командование открыто, потому что оно принадлежало мне”.
  “ Но, отец, где ты взял бунчук? ” спросил пан Ян. “Мы издали подумали, что вы гетман”.
  “Конечно, я выглядел не хуже него? Откуда у меня бунчук?
  Что ж, одновременно с депутациями от сопротивляющихся эскадронов прибыл также пан Щит с приказом людям Лауды выступить в Кьедани, и он принес бунчук, чтобы придать командованию больший вес.
  Я приказал арестовать его на месте и велел поднять надо мной бунчук, чтобы ввести в заблуждение шведов, если я их встречу”.
  “ Клянусь Богом, он все продумал мудро! ” воскликнул Оскьерко.
  “Как Соломон!” - добавил Станкевич.
  Заглоба раздулся, как на дрожжах.
  “ Давайте немедленно посоветуемся, что следует предпринять, ” сказал он наконец. “Если компания согласится выслушать меня с терпением, я расскажу то, что обдумал в дороге. Я не советую вам начинать войну с Радзивиллом сейчас, и это по двум причинам: во-первых, потому, что он щука, а мы окуни. Окуням лучше никогда не поворачивать к щуке голову, потому что она может легко их проглотить, но хвост, потому что тогда острая чешуя защитит их. Пусть дьявол поскорее насадит его на вертел и обольет смолой, чтобы он не подгорел слишком сильно ”.
  - Во-вторых? ” спросил Мирский.
  “Во-вторых, ” ответил Заглоба, “ если когда-нибудь, по воле случая, мы попадем к нему в руки, он задаст нам такую трепку, что всем сорокам в Литве будет о чем кричать. Посмотрите, что было в том письме, которое Ковальский вез шведскому коменданту в Биржи, и познакомьтесь с виленским воеводой, на случай, если он вам до сих пор неизвестен.
  С этими словами он расстегнул жилет и, достав из-за пазухи письмо, протянул его Мирскому.
  “ Тьфу! оно на немецком или шведском, - сказал старый полковник. - Кто может прочесть это письмо?
  Оказалось, что только пан Станислав немного знал немецкий, поскольку часто ездил в Торунь (Торн), но не умел читать по-английски.
  “Я расскажу вам суть дела”, - сказал Заглоба. “Когда в Упите солдаты послали на пастбище за своими лошадьми, было немного времени. Я приказал привести ко мне за замки еврея, о котором все говорили, что он ужасно умен, и он, приставив саблю к горлу, быстро прочитал все, что было в письме, и выложил его мне. Смотрите, гетман приказал коменданту в Бирджи и для блага короля Швеции приказал ему, после того как конвой был отправлен обратно, расстрелять каждого из нас, не щадя ни одного человека, но сделать это так, чтобы ни один слух не распространился за границу”.
  Все полковники захлопали в ладоши, кроме Мирского, который, покачав головой, сказал:
  “Для меня, который прекрасно знал его и не находил себе места в голове, было удивительно, что он выпустил нас из Кьедани. Наверняка должны быть неизвестные нам причины, по которым он не мог сам предать нас смерти”.
  “ Несомненно, для него это был вопрос общественного мнения”.
  -Можетбыть.
  - Удивительно, какой он ядовитый, - сказал маленький рыцарь. - Не говоря уже о заслугах, мы с Ганхофом не так давно спасли ему жизнь.
  “А я, - сказал Станкевич, - служил под началом его отца и при нем самом тридцать пять лет”.
  “Он ужасный человек!” - добавил пан Станислав.
  “Лучше не лезть в руки к такому человеку”, - сказал Заглоба. “Пусть его заберут дьяволы! Мы избежим драки с ним, но мы разграбим его владения, которые лежат на нашем пути”.
  “ Пойдем к витебскому воеводе, чтобы иметь какую-нибудь защиту, какого-нибудь предводителя; а по дороге возьмем все, что можно, из кладовых, конюшен, амбаров и погребов. Моя душа смеется при этой мысли, и она уверена, что я никому не позволю превзойти меня в этой работе. Сколько денег мы сможем взять с земельных приставов, мы возьмем. Чем шумнее и откровеннее мы пойдем к витебскому воеводе, тем радостнее он примет нас”.
  “Он с радостью примет нас такими, какие мы есть”, - сказал Оскьерко. “Но обратиться к нему - хороший совет, и лучшего в настоящее время никто не может придумать”.
  “Все согласятся с этим?” - спросил Станкевич.
  “Правда как жизнь!” - сказал пан Мирский. “Тогда за воеводу Витебска! Пусть он будет тем лидером, о котором мы молили Бога”.
  “ Аминь! ” сказали остальные.
  Некоторое время они ехали молча, пока, наконец, пану Михалку не стало неловко в седле. “Но не могли бы мы перехватить шведов где-нибудь по дороге?” - спросил он наконец, переводя взгляд на своих товарищей.
  “Мой совет таков: если представится такая возможность, почему бы и нет?” - ответил Станкевич.
  “Несомненно, Радзивилл заверил шведов, что вся Литва в его руках и что все добровольно покидают Яна Казимира; пусть будет доказано, что это неправда”.
  “И правильно!” - сказал Мирский. “Если какой-нибудь отряд встанет у нас на пути, мы проедем через него. Я скажу также: не нападайте на самого принца, ибо мы не смогли бы устоять перед ним, он великий воин! Но, избегая сражений, стоит пару дней побродить по Кьедани”.
  “ Чтобы разграбить имущество Радзивилла? ” спросил Заглоба.
  “ Нет, но собрать побольше людей. Мой эскадрон и эскадрон пана Станкевича присоединятся к нам. Если они уже побеждены, — а это может быть так, — мужчины придут к нам поодиночке. Это также не пройдет без прихода к нам знати. Мы приведем пану Сапеге свежие силы, с которыми он легко сможет что-нибудь предпринять”.
  На самом деле, этот расчет был хорош; и драгуны конвоя послужили первым примером, хотя сам Ковальский оказал сопротивление — все его люди перешли на сторону
  без колебаний к пану Михаилу. Возможно, в рядах Радзивилла найдутся и другие такие люди. Можно также предположить, что первое нападение на шведов вызовет всеобщее восстание в стране.
  Поэтому пан Михал решил той же ночью двинуться в направлении Поневежа, собрать, кого сможет, из дворян Лауды в окрестностях Упиты, а оттуда углубиться в пустыню Роговска, в которой, как он ожидал, скрывались остатки разбитых сопротивляющихся эскадронов.
  Тем временем он остановился на отдых у реки Лавеча, чтобы освежить лошадей и людей.
  Они остановились там до ночи, переводя взгляд с густого леса на большую дорогу, по которой постоянно проходили новые толпы крестьян, бежавших в леса перед ожидаемым шведским вторжением.
  Солдаты, посланные по дороге, время от времени приводили одиноких крестьян в качестве осведомителей о шведах, но узнать от них много было невозможно. Крестьяне были напуганы, и каждый в отдельности повторял, что шведы были то здесь, то там, но никто не мог дать точной информации.
  Когда совсем стемнело, пан Володыевский приказал своим людям садиться на лошадей; но прежде чем они тронулись в путь, довольно отчетливый звук
  до их ушей донесся звон колокольчиков.
  “Что это? - спросил Заглоба. - Слишком поздно для ”Ангела“.
  Некоторое время Володыевский внимательно слушал. “Это сигнал тревоги!” - сказал он.
  Затем он пошел вдоль линии. “ А кто-нибудь здесь знает, какая деревня или городок находится в том направлении?
  - Клаваны, полковник, - ответил один из Госцевичей. - мы туда ходим с поташем.
  “Ты слышишь колокола?”
  “ Мы слышим! Это что-то необычное.
  Володыевский кивнул трубачу, и в темном лесу раздался низкий звук трубы. Эскадрон двинулся вперед.
  Взгляды всех были устремлены в ту сторону, откуда с каждым мгновением доносился все более сильный звон; действительно, они смотрели не напрасно, ибо вскоре на горизонте забрезжил красный свет, который с каждым мгновением становился все ярче.
  “ Пожар! ” пробормотали люди в строю.
  Пан Михал наклонился к Скшетускому. “ Шведы! ” сказал он.
  “Мы попробуем их!” - ответил пан Ян.
  “Для меня удивительно, что они разжигают огонь”.
  - Дворяне, должно быть, оказали сопротивление или крестьяне восстали, если напали на церковь.
  “ Что ж, посмотрим! ” сказал пан Михал. И он задыхался от удовольствия.
  Тут к нему с грохотом подбежал Заглоба. - Пан Михал?
  -Что? - спросиля
  “ Я вижу, до вас донесся запах шведского мяса. Битва наверняка будет, не так ли?
  “Как Бог даст, как Бог даст!”
  - Но кто будет охранять пленника? - спросил я.
  - Какой заключенный?
  “ Конечно, не я, а Ковальский. Пан Михал, ужасно важно, чтобы он не сбежал. Помните, что гетман ничего не знает о том, что произошло, и ни от кого не узнает, если Ковальский не доложит ему. Необходимо приказать нескольким надежным людям охранять его, потому что во время битвы он может легко сбежать, особенно если прибегнет к какой-нибудь хитрости.
  “ Он так же способен на хитрости, как повозка, на которой он сидит. Но вы правы: необходимо поставить кого-нибудь поблизости. Будете ли вы держать его под присмотром в течение этого времени?
  “ Хм! Мне жаль, что я не участвую в битве! Это правда, что ночью у огня я почти слеп. Если бы это было днем, вы бы никогда не убедили меня; но поскольку этого требует общественное благо, пусть будет так”.
  - Очень хорошо, я оставлю тебя с пятью солдатами в помощь; и если он попытается сбежать, стреляй ему в голову.
  “ Я сожму его в своих пальцах, как воск, не бойся!— Но огонь разгорается с каждым мгновением. Где мне остановиться с Ковальским?”
  “ Куда хочешь. Сейчас у меня нет времени! - ответил пан Михал и поехал дальше.
  Пламя быстро распространялось. Ветер дул от очага пожара в сторону эскадрона и со звоном колоколов донес до нас звук огнестрельного оружия.
  “ Рысью! ” скомандовал Володыевский.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XIX.
  Подъехав к деревне, люди Лауды сбавили скорость и увидели широкую улицу, настолько освещенную пламенем, что можно было выковыривать из земли булавки; по обеим сторонам горело несколько коттеджей, а другие постепенно загорались от них, потому что ветер был сильный и уносил искры, более того, целые их гроздья, как огненные птицы, на соседние крыши.
  На улице пламя освещало большие и маленькие толпы людей, быстро двигавшихся в разных направлениях. Крики людей смешивались со звоном церковных колоколов, спрятанных среди деревьев, с мычанием скота, лаем собак и редкими выстрелами огнестрельного оружия.
  Подъехав ближе, солдаты Володыевского увидели солдат в круглых шляпах, их было немного. Одни вступали в перестрелку с группами крестьян, вооруженных косами и вилами; стреляли в них из пистолетов и оттесняли их за хижины, в сады; другие гнали рапирами на дорогу быков, коров и овец; третьи, которых едва можно было различить среди целой тучи перьев, прикрывались домашней птицей, трепетавшей крыльями в предсмертных муках; третьи держали лошадей, у каждого было по две или три, принадлежавших офицерам, которые, очевидно, были заняты разграблением хижин.
  Дорога к деревне несколько спускалась с холма посреди березовой рощи; так что люди Лауды, оставаясь незамеченными, видели как бы картину, изображавшую нападение врага на деревню, освещенную пламенем, в отблесках которого можно было ясно различить иностранных солдат, сельских жителей, женщин, которых тащили солдаты, и мужчин, защищавшихся беспорядочными группами. Все яростно двигались, как марионетки на пружинах, кричали, проклинали, причитали.
  Пожар взметнул над деревней пышную гриву пламени и с каждым мгновением ревел все страшнее.
  Володыевский подвел своих людей к открытым воротам и приказал им замедлить шаг. Он мог бы нанести удар и одним ударом стереть с лица земли захватчиков, которые ничего не ожидали; но маленький рыцарь решил “попробовать шведов на вкус” в открытом бою — он устроил так, чтобы они могли увидеть его приближение.
  Несколько всадников, стоявших возле ворот, первыми увидели приближающийся эскадрон.
  Один из них подскочил к офицеру, который стоял с обнаженной рапирой посреди значительной группы всадников посреди дороги, и начал что-то говорить ему, указывая туда, где спускался Володыевский со своими людьми. Офицер прикрыл глаза рукой и некоторое время смотрел; затем он подал знак, и тотчас же послышался резкий звук трубы, смешанный с различными криками людей и животных.
  И тут наш рыцарь смог восхититься регулярностью шведских солдат; ибо едва раздались первые звуки трубы, как некоторые всадники в горячей спешке выбежали из хижин, другие бросили награбленное имущество, волов и овец и побежали к своим лошадям. В мгновение ока они выстроились в ровный ряд, при виде которого сердце маленького рыцаря дрогнуло от удивления, такими отборными были эти люди. Все были крупными, крепкими парнями, одетыми в плащи с кожаными ремнями через плечи и черные шляпы с приподнятой с левой стороны каймой; у всех были гнедые лошади, и они стояли в ряд с рапирами за плечом, пристально, но спокойно глядя на дорогу.
  Из строя вышел офицер с трубачом, желая, очевидно, поинтересоваться, что за люди приближаются так медленно. Очевидно, их приняли за один из эскадронов Радзивилла, от которого не ожидалось никакой встречи. Офицер начал размахивать рапирой и шляпой; непрерывно трубил трубач в знак того, что они желают вступить в переговоры.
  - Пусть кто-нибудь выстрелит в него, - сказал маленький рыцарь, - чтобы он знал, чего от нас ожидать.
  Раздался выстрел, но пуля не достигла цели, так как расстояние было слишком велико. Очевидно, офицер подумал, что произошло какое-то недоразумение, потому что начал кричать и размахивать шляпой.
  “Пусть он получит это во второй раз!” - закричал Володыевский.
  После второго выстрела офицер повернулся и двинулся, хотя и не слишком поспешно, к своим, которые тоже приближались к нему рысью.
  Первая шеренга людей Лауды уже входила в ворота.
  Подъехавший шведский офицер что-то крикнул своим людям; рапиры, до сих пор стоявшие торчком на плечах всадников, упали и повисли у них на поясах; но все в то же мгновение выхватили пистолеты из кобур и положили их на луки седел, держа дулом вверх.
  “ Законченные солдаты! ” пробормотал Володыевский, видя быстроту их движений, которые были одновременными и почти механическими. Затем он оглядел своих людей, проверяя, в порядке ли ряды, выпрямился в седле и крикнул: —
  “Вперед!”
  Люди Лауды пригнулись к шеям своих лошадей и понеслись дальше, как вихрь.
  Шведы подпустили их поближе, а затем одновременно дали залп из своих пистолетов; но это не причинило особого вреда людям Лауды, спрятавшимся за головами своих лошадей; лишь немногие выронили поводья и упали навзничь, остальные бросились вперед и ударили всадников грудь в грудь.
  Литовские легкие эскадроны все еще использовали копья, которые в армии королевства использовали только гусары; но Володыевский, ожидавший сражения в ближнем бою, приказал своим людям выставить копья на обочине дороги, поэтому дело сразу дошло до сабель.
  Первого толчка было недостаточно, чтобы сломить шведов, но он отбросил их назад, так что они начали отступать, рубя и коля своими рапирами; но люди Лауды яростно гнали их по дороге. Тела начали густо падать. Толпа с каждой минутой становилась все гуще; звон сабель отпугивал крестьян с широкой дороги, на которой жар от горящих домов был невыносимым, хотя дома были отделены от дороги и заборов садами.
  Шведы, теснимые со все возрастающей энергией, отступали постепенно, но все еще в хорошем порядке. Более того, рассеять их было трудно, поскольку крепкие заграждения
  перекрыли дорогу с обеих сторон. Время от времени они пытались остановиться, но не могли этого сделать.
  Это было замечательное сражение, в котором из-за относительно узкого места встречи сражались только первые шеренги, следующие по порядку могли только оттеснять тех, кто стоял перед ними; но именно по этой причине борьба превратилась в яростное столкновение.
  Володыевский, предварительно попросив старых полковников и пана Яна присмотреть за людьми во время атаки, вовсю веселился в первом ряду. И каждое мгновение какая-нибудь шведская шляпа падала перед ним в толпе, как будто ныряла в землю; иногда рапира, вырванная из руки всадника, со свистом пролетала над шеренгой, и в то же мгновение раздавался пронзительный крик человека, и снова падала шляпа; ее место занимала вторая, затем третья - место второй; но Володыевский все шел вперед. Его глаза сверкали, как две зловещие искры, но он не увлекался и не забывался; в моменты, когда перед ним никого не было на расстоянии вытянутой руки от меча, он поворачивал свое лицо и клинок несколько вправо или влево и уничтожал в мгновение ока всадника, с виду незначительным движением; и он был ужасен этими легкими и молниеносными движениями, которые были почти нечеловеческими.
  Как женщина, рвущая коноплю, исчезает в ней и скрывается полностью, но по падающим стеблям ее дорогу легко узнать, так и он на время скрылся из виду в толпе крупных мужчин; но там, где солдаты падали, как стебли
  под серпом комбайна, который срезает землю у самой земли, стоял пан Михал. Пан Станислав и мрачный Юзва Бутрым по прозвищу Безногий упорно следовали за ним по пятам.
  Наконец задние ряды шведов начали выдвигаться из-за заборов на широкую лужайку перед церковью и колокольней, а за ними потянулись передние ряды. Теперь послышалась команда офицера, который, очевидно, хотел привести в действие всех своих людей сразу; и продолговатый прямоугольный отряд всадников вытянулся, развернувшись в мгновение ока, в длинную линию, чтобы показать весь свой фронт.
  Но пан Ян, руководивший сражением и возглавлявший эскадрон, не стал подражать шведу; он бросился вперед плотной колонной, которая, ударив по теперь уже более слабой линии, сломала ее, как клин, и быстро повернула направо, к церкви, захватив этим движением тыл одной половины шведов, в то время как на другую половину Мирский и Станкевич бросились с резервом, в котором были часть людей Лауды и все драгуны Ковальского.
  Теперь начались два сражения, но длились они недолго. Левое крыло, по которому нанес удар пан Ян, не смогло сформироваться и рассеялось первым; правое, в котором был командир, сопротивлялось дольше, но, будучи слишком растянутым, оно начало ломаться, приходить в беспорядок и, наконец, последовало примеру левого крыла.
  Лужайка была широкой, но, к несчастью, обнесена со всех сторон высоким забором; и церковные служители закрыли и подперли противоположные ворота, когда увидели, что происходит.
  Затем рассеянные шведы бросились врассыпную, но люди Лауды бросились за ними. В некоторых местах большие группы сражались, по нескольку человек за раз, на саблях и рапирах; в других местах конфликт превратился в серию дуэлей, человек встречался с человеком, рапира скрещивалась с саблей, и время от времени раздавался пистолетный выстрел. То тут, то там шведский всадник, спасаясь от одной сабли, бросался, словно в ловушку, под другую. То тут, то там швед или литовец поднимался из-под упавшей лошади и в тот же миг падал под ударом ожидавшего его оружия.
  По лужайке метались перепуганные лошади без всадников, с развевающимися гривами и раздувающимися от страха ноздрями; некоторые кусали друг друга; другие, ослепшие от страха, поворачивались хвостами к группам дерущихся и пинали их.
  Пан Володыевский, на ходу разбрасывая шведов, обшаривал глазами все помещение в поисках командира; наконец он увидел, что тот защищается от двух Бутрымов, и бросился к нему.
  - В сторону! - крикнул он Бутрымам. - В сторону!
  Послушные солдаты отскочили в сторону, маленький рыцарь бросился вперед и поравнялся со шведом, лошади обоих встали на дыбы.
  Офицер, очевидно, хотел выбить противника из седла ударом; но Володыевский, подставив рукоять сабли, молниеносно описал полукруг, и рапира отлетела в сторону. Офицер наклонился к кобурам, но в этот момент ему порезали щеку, и он выронил поводья из левой руки.
  “Возьмите его живым!” - крикнул Володыевский Бутрымам.
  Люди Лауды схватили раненого офицера и удерживали его, пошатывающегося, в седле; маленький рыцарь рванулся вперед и поскакал дальше на шведов, гася их перед собой, как свечи.
  Но шведы стали повсюду уступать дворянам, которые были более искусны в фехтовании и единоборстве. Некоторые шведы, схватив свои рапиры, протягивали рукояти своим противникам; другие бросали оружие к их ногам; слово “Простите!” раздавалось на поле боя все чаще и чаще. Но на это слово не обратили внимания, поскольку пан Михал приказал пощадить лишь немногих. Шведы, увидев это, бросились
  вновь вступили в борьбу и умерли, как подобает солдатам после отчаянной обороны, щедро искупив кровью свою смерть.
  Час спустя были убиты последние из них. Крестьяне толпами бежали из деревни на лужайку, чтобы поймать лошадей, добить раненых и ограбить мертвых.
  Так закончилась первая встреча литовцев со шведами.
  Тем временем Заглоба, стоявший поодаль в березовой роще рядом с повозкой, в которой лежал пан Рох, был вынужден выслушать горький упрек в том, что, будучи родственником, он постыдно обошелся с этим молодым человеком.
  “Дядя, ты окончательно погубил меня, потому что в Кьедани меня ждет не только пуля в голову, но и вечный позор падет на мое имя.
  Отныне всякий, кто хочет сказать ”Дурак", может сказать: "Ро Ковальски!"
  “Правда в том, что мало кто отыщется, чтобы возразить ему, - ответил Заглоба. - и лучшим доказательством твоей глупости является то, что ты удивляешься тому, что я, который управлял крымским ханом как марионеткой, повесил тебя на крюке. Ну, неужели ты думал про себя, никчемный малый, что я позволю тебе взять меня и
  другие важные для Бирджи люди - и бросить нас, украшение Речи Посполитой, в пасть шведам?
  - Я брал тебя не по своей воле.
  “ Но ты был слугой палача, а это для дворянина позор, от которого ты должен очиститься, иначе я отрекусь от тебя и от всех Ковальских. Быть предателем хуже, чем торговцем крабами, но быть слугой того, кто хуже торговца крабами, - это самое низкое”.
  - Я служил гетману.
  “ А гетман - дьявол. Вот оно! Ты дурак, Рох: вбей это себе в голову раз и навсегда, не спорь, но держись за мои юбки, и из тебя все же выйдет мужчина; ибо знай, что благодаря мне ты продвинулся не по одному пути”.
  Грохот выстрелов прервал дальнейший разговор, так как в деревне только начинался бой. Затем выстрелы прекратились, но шум продолжался, и крики достигли того убежища в березовой роще.
  “А, пан Михал работает”, - сказал Заглоба. “Он невелик ростом, но кусается, как гадюка. Они высыпают этих дьяволов из-за моря, как горох. Я предпочел бы быть там, а не здесь, и через вас я должен слушать здесь. Это ваша благодарность? Это поступок уважаемого родственника?”
  “За что я должен быть благодарен?” - спросил Рох.
  За то, что предатель не пашет с тобой, как с волом, хотя ты прекрасно приспособлен для пахоты, поскольку ты глуп и силен.
  Понимаешь меня? Ай! там становится все жарче и жарче. Ты слышишь? Это, должно быть, шведы ревут, как телята на пастбище”.
  Тут Заглоба посерьезнел, потому что был немного встревожен; внезапно он спросил, быстро взглянув в глаза пану Роху:
  “Кому ты желаешь победы?”
  - К нашим, конечно.
  “ Посмотри на это! А почему не со шведами?
  “Я бы предпочел поколотить их. Которые наши, они наши!”
  “ В тебе просыпается совесть. Но как ты мог отдать свою кровь шведам?”
  - Потому что у меня был приказ.
  - Но теперь у вас нет приказа?
  -Верно.
  - Теперь вашим начальником является пан Володыевский, и никто другой.
  “Что ж, похоже, это правда”.
  - Ты должен делать то, что прикажет пан Володыевский.
  - Я должен.
  “Он приказывает вам сейчас отказаться от будущего Радзивилла и служить не ему, а стране”.
  “Как же так?” - спросил Пан Ро, почесывая в затылке.
  “ Приказ! ” крикнул Заглоба.
  “ Я повинуюсь! ” сказал Ковальский.
  “ Совершенно верно! При первой же возможности вы разобьете шведов.
  “Если это приказ, то таков приказ!” - ответил Ковальский и глубоко вздохнул, как будто с его груди свалилось огромное бремя.
  Заглоба был также вполне удовлетворен, поскольку у него были свои взгляды на Ковальского. Затем они начали гармонично прислушиваться к доносившимся до них звукам битвы и слушали еще около часа, пока все не стихло.
  Заглоба все больше и больше тревожился. - А если у них ничего не получится? ” спросил он.
  “Дядя, ты старый воин и можешь говорить такие вещи! Если бы их разбили, они вернулись бы к нам небольшими группами”.
  “ Верно! Я вижу, твое остроумие пригодится.
  “ Ты слышишь топот, дядя? Они едут медленно. Должно быть, они порубили шведов на куски.
  “ Эй, если это только наши! Мне идти вперед или нет?
  Сказав это, Заглоба бросил саблю на бок, взял в руку пистолет и двинулся вперед. Вскоре он увидел перед собой темную массу, медленно двигавшуюся по дороге; в то же время до него донесся шум разговора.
  Впереди ехало несколько человек, громко переговариваясь друг с другом; вскоре до слуха Заглобы донесся хорошо знакомый голос пана Михала. “Они хорошие люди! Я не знаю, какая у них пехота, но кавалерия идеальна”.
  Заглоба тронул шпорами коня. “ Ах! как дела, как дела? О, нетерпение разрывало меня, я хотел броситься в огонь! Но никто ли не ранен?”
  - Хвала Господу, все здоровы, но мы потеряли более двадцати хороших солдат.
  - А шведы? - спросил я.
  “Мы уложили их, как мостовую”.
  “ Пан Михал, вы, должно быть, веселились, как собака весной. Но прилично ли было оставлять меня, старика, на страже? Душа чуть не вылетела из меня, так сильно мне захотелось мяса по-шведски. О, мне следовало бы их погрызть!”
  - Если хотите, можете взять жаркое, потому что некоторые из них уже на огне.
  “ Пусть их съедят собаки. А пленных брали?
  - Капитан и семеро солдат.
  - Что ты думаешь с ними делать? - спросил я.
  “Я бы приказал повесить их, потому что они, как разбойники, напали на невинную деревню и убивали людей. Однако Ян говорит, что так дело не пойдет”.
  “Послушайте меня, господа, послушайте, что только что пришло мне в голову: в том, чтобы их повесить, нет ничего хорошего; напротив, пусть они как можно скорее отправятся в Бирджи”.
  - Для чего? - спросил я.
  “Вы знаете меня как солдата, теперь знаете меня как государственного деятеля. Мы отпустим шведов, но не скажем им, кто мы такие. Мы скажем, что мы люди Радзивилла, что мы отрезали этот отряд по приказу гетмана и в будущем будем отрезать всех, кого встретим, ибо гетман только притворялся, руководствуясь стратегией, что присоединяется к шведам. Они будут ломать над этим головы, и таким образом мы сильно подорвем авторитет гетмана. Только подумайте, это ударит по шведам и по Радзивиллу тоже. Кьедани далеко от Бирджи, а Радзивилл еще дальше от Понтус де ла Гарди. Прежде чем они объяснят друг другу, что произошло и как, они будут готовы к бою. Мы натравим предателя на захватчиков, и кто от этого выиграет, если не Содружество?”
  “Это превосходный совет, и он вполне стоит победы. Пусть пули поразят его!” - сказал Станкевич.
  “У вас ум канцлера, - добавил Мирский, - потому что это нарушит их планы”.
  “Конечно, мы должны действовать именно так”, - сказал пан Михал. “Я освобожу их завтра; но сегодня я ничего не хочу знать, потому что я ужасно устал. В деревне было жарко, как в печи! Уф! мои руки полностью парализованы. Офицер в любом случае не смог бы пойти сегодня, потому что у него порезано лицо”.
  “Но на каком языке нам сказать им все это? Что ты посоветуешь, отец?” - спросил пан Ян.
  “Я тоже думал об этом”, - ответил Заглоба. “ Ковальский сказал мне, что среди его драгун есть два пруссака, которые умеют болтать по-немецки и являются сметливыми ребятами. Пусть они расскажут по—немецки, который шведы, конечно, знают, после стольких лет боев в Германии. Ковальски наш душой и телом. Он один из ста, и мы получим от него немалую выгоду”.
  “Молодец!” - сказал Володыевский. “ Не будет ли кто-нибудь из вас, джентльмены, так любезен позаботиться об этом, потому что у меня от усталости нет голоса в горле? Я сказал людям, что мы останемся в этой роще до утра. Жители деревни принесут нам еды, а теперь спать! Мой лейтенант проследит за вахтой. ”Честное слово, я не могу видеть вас, потому что мои глаза закрываются".
  “ Господа, ” сказал Заглоба, “ прямо за березами есть стог сена; пойдемте к стогу, выспимся, как суслики, а завтра в дорогу. Мы не вернемся в эту страну, разве что с паном Сапегой против Радзивилла.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XX.
  В Литве началась гражданская война, которая, сопровождавшаяся двумя вторжениями в Речь Посполитую и все более упорной войной на Украине, пополнила меру несчастий.
  Армия литовского квота, хотя и была настолько малочисленной, что в одиночку не могла оказать эффективного сопротивления ни одному из врагов, была разделена на два лагеря. Некоторые полки, и особенно иностранные, остались с Радзивиллом; другие, составившие большинство, объявили гетмана предателем, с оружием в руках протестовали против присоединения к Швеции, но без единства, без лидера, без плана. Сапега мог быть ее лидером, но в то время он был слишком занят обороной Быхова и отчаянной борьбой внутри страны, чтобы иметь возможность немедленно занять свое место во главе движения против Радзивилла.
  Тем временем захватчики, каждый из которых считал целый регион своим собственным, начали посылать друг другу угрожающие послания. Из их недоразумений могло бы со временем возникнуть спасение Речи Посполитой; но прежде чем дело дошло до враждебных действий между ними, во всей Литве воцарился самый ужасный хаос. Радзивилл, обманутый в армии, решил силой привести ее к повиновению.
  Едва Володыевский со своим эскадроном достиг Поневежа после битвы при Клаванах, как до него дошло известие об уничтожении Радзивиллом эскадронов Мирского и Станкевича. Некоторые из этих людей были насильно отправлены в войска Радзивилла; другие были вырезаны или рассеяны на все четыре стороны; остальные бродили поодиночке или небольшими группами по деревням и лесам, ища место, где можно было бы спрятать свои головы от мести и преследования.
  Беглецы ежедневно прибывали в отряд пана Михаила, увеличивая его силы и принося самые разнообразные вести.
  Самым важным сообщением было известие о мятеже литовских войск, дислоцированных в Подлясье, близ Белостока и Тыкоцина. После того, как московские войска заняли Вильно, эскадроны из этого места должны были прикрывать подходы к территориям королевства. Но, услышав об измене гетмана, они образовали конфедерацию, во главе которой стояли два полковника, Гороткевич и Якуб Кмита, двоюродный брат Андрея, самого верного помощника Радзивилла.
  Имя последнего солдаты с ужасом повторяли. В основном он был причиной рассеяния эскадронов Станкевича и Мирского; он безжалостно расстреливал пленных офицеров. Гетман слепо доверял ему,
  и совсем недавно послал его против эскадрона Невяровского, который, пренебрегая примером своего полковника, отказался повиноваться.
  Володыевский выслушал последний отчет с большим вниманием; затем он повернулся к офицерам, вызванным на совещание, и спросил:
  — Что бы вы сказали на это, если бы мы, вместо того чтобы спешить к витебскому воеводе, отправились к тем эскадронам, которые образовали конфедерацию в Подлясье?
  “Вы забрали это из моих уст!” - сказал Заглоба. “Там ближе к дому, и среди своих всегда приятнее”.
  “ Беглецы упоминают также о донесении, - добавил пан Ян, - что король приказал нескольким эскадронам вернуться с Украины, чтобы выступить против шведов на Висле. Если это окажется правдой, мы могли бы оказаться среди старых товарищей, вместо того чтобы метаться из угла в угол”.
  “ Но кто будет командовать этими эскадрильями? Кто-нибудь знает?
  “Говорят, что Чарнецкий это сделает, - ответил Володыевский. - Но люди скорее говорят, чем знают, потому что достоверные сведения еще не могли прийти”.
  “Как бы то ни было, ” сказал Заглоба, “ мой совет - поспешить в Подлясье.
  Мы можем привлечь на нашу сторону те эскадроны, которые поднялись против Радзивилла, и доставить их королю, и это, конечно, не останется без награды”.
  “Да будет так!” - сказали Оскерко и Станкевич.
  “ Нелегко добраться до Подлясья, - сказал маленький рыцарь, - потому что нам придется проскользнуть сквозь пальцы гетмана. Если бы тем временем нам посчастливилось перехватить Кмицица где-нибудь на дороге, я бы сказал ему на ухо пару слов, от которых у него позеленела бы кожа.
  “Он этого заслуживает”, - сказал Мирски. “То, что некоторые старые солдаты, прослужившие всю свою жизнь под началом Радзивиллов, придерживаются гетмана, вызывает меньше удивления; но этот хвастун служит только ради собственной выгоды и удовольствия, которое он находит в предательстве”.
  “ Значит, в Подлясье? ” спросил Оскьерко.
  “ В Подлясье! в Подлясье! ” закричали все в один голос.
  Но все же дело было трудным, как и сказал Володыевский, ибо, чтобы попасть в Подлясье, нужно было пройти мимо Кед, как мимо логова, в котором притаился лев.
  Дороги и лесные полосы, города и селения были в руках Радзивилла; несколько дальше Кед-Данов находился Кмициц с кавалерией, пехотой и пушками. Гетман уже слышал о бегстве полковников, мятеже эскадрона Володыевского и битве при Клаванах; последнее привело его в такую ярость, что возникло опасение за его жизнь, так как ужасный приступ астмы на некоторое время почти остановил его дыхание.
  По правде говоря, у него было достаточно причин для гнева и даже для отчаяния, поскольку эта битва навлекла на его голову целую шведскую бурю. Люди сразу же после этого сражения начали рубить тут и там небольшие шведские отряды.
  Это сделали крестьяне и отдельные дворяне независимо друг от друга; но шведы отнесли это на счет Радзивилла, тем более что офицеры и рядовые, посланные Володыевским в Биржи, заявили коменданту, что один из эскадронов Радзивилла напал на них по его приказу.
  Через неделю принцу пришло письмо от коменданта Бирджи, а через десять дней - от самого Понтуса де ла Гарди, главнокомандующего шведскими войсками.
  “Либо ваше высочество не обладает властью и значимостью”, - писал последний,
  — и в таком случае, как вы могли заключить международный договор от имени всей страны? — или это ваше желание искусственно привести к разгрому королевской армии. Если это так, благосклонность моего господина отвернется от вашего высочества, и наказание последует быстро, если вы не проявите послушания и не загладите свои недостатки верной службой.
  Радзивилл немедленно отправил гонцов с объяснением того, что произошло и как; но стрела застряла в его надменной душе, и жгучая рана начинала болеть все больше и больше. Тот, чье слово незадолго до этого наводило ужас на страну больше, чем вся Швеция; тот, за половину имущества которого можно было купить всех шведских лордов; тот, кто выступал против собственного короля, считая себя равным монархам; тот, кто прославился на весь мир своими победами и кто ходил в своей гордости, как при солнечном свете, — теперь должен выслушивать угрозы одного шведского генерала, должен слушать лекции о послушании и верности. Это правда, что этот генерал был шурином короля; но сам король — кем он был?
  Узурпатор трона, принадлежащего по праву и наследству Яну Казимиру.
  Прежде всего, гнев гетмана был обращен против тех, кто был причиной этого унижения, и он поклялся себе растоптать Володыевского
  и те полковники, которые были с ним, и вся эскадрилья Лауды.
  С этой целью он выступил против них; и подобно тому, как охотники, чтобы очистить волчье гнездо, окружают лес акциями, он окружил их и начал преследовать без отдыха.
  Тем временем пришло известие, что Кмициц разгромил эскадрон Невяровского, вырезал или рассеял офицеров и присоединил солдат к своим. Радзивилл, чтобы нанести удар более уверенно, приказал пану Андрею прислать ему часть этих войск.
  “Эти люди, ” писал гетман, “ за жизни которых вы так настойчиво ходатайствовали перед нами, и главным образом Володыевский с тем другим отставшим, бежали по дороге в Бирджи. Мы нарочно послали с ними самого глупого офицера, чтобы они не привлекли его на свою сторону; но даже он либо стал предателем, либо они одурачили его. Теперь у Володыевски вся эскадрилья Лауды, и беглецы усиливают его. Они изрубили на куски сто двадцать шведов при Клаванах, заявив, что сделали это по нашему приказу, из-за чего между нами и Понтом возникло большое недоверие. Все дело может быть загублено этими предателями, чьи головы, если бы не ваше вмешательство, были бы отрублены по нашему приказу, как Бог на небесах. Поэтому мы должны раскаяться в своей мягкости, хотя и надеемся на Бога, что месть вскоре настигнет их. До нас также дошли вести, что в Биллевиче дворяне собираются в доме меченосца и составляют заговор против нас. Это должно быть остановлено! Ты отправишь всю кавалерию к нам, а пехоту в Кьедани для охраны замка и города, ибо от этих предателей можно ожидать чего угодно. Ты сам отправишься с несколькими десятками всадников в Биллевиче и привезешь меченосца и его племянницу в Кьедани. В настоящее время это
  важно не только для вас, но и для нас; ибо тот, у кого они в руках, владеет всей областью Лауда, в которой дворяне, следуя примеру Володыевского, начинают восстать против нас. Мы послали Харасимовича в Заблудово с инструкциями, как начать с этими сообщниками. Среди них большое значение имеет Якуб, твой двоюродный брат, которому ты напишешь, если решишь, что сможешь воздействовать на него письмом. В знак нашего постоянного благоволения к вам, мы вверяем вас заботе Божьей”.
  Когда Кмициц прочитал это письмо, в глубине души он был доволен тем, что полковникам удалось ускользнуть от шведов, и втайне желал, чтобы они ускользнули от Радзивилла. Тем не менее, он выполнил все приказы принца, послал ему кавалерию, поставил гарнизон Кьедани с пехотой и начал рыть траншеи вдоль замка и города, пообещав себе сразу же после того, как эта работа будет выполнена, отправиться в Биллевиче за меченосцем и молодой женщиной.
  “Я не применю силу, разве что в самом крайнем случае, “ подумал он, - и ни в коем случае не буду настаивать на Оленьке. В конце концов, это не моя воля, это приказ принца.
  Я знаю, что она не примет меня радушно; но дай Бог, чтобы со временем она узнала о моих намерениях и о том, что я служу Радзивиллу не против страны, а ради ее спасения”.
  Думая так, он усердно трудился над укреплением Кьедани, которому в будущем предстояло стать резиденцией его Оленьки.
  Тем временем Володыевский ускользал от гетмана, но гетман яростно преследовал его. Однако она была слишком узкой для пана Михаила, так как из Бирджи значительные отряды шведских войск продвигались на юг, восток страны был занят царскими легионами, а на дороге в Кед-Дени гетман подстерегал их в засаде.
  Заглоба был сильно подавлен таким положением дел и все чаще обращался к пану Михаилу с вопросами: “Пан Михал, ради всего Святого, прорвемся мы или нет?”
  “О прорыве здесь даже речи нет”, - ответил маленький рыцарь. “Ты знаешь, что я не труслив и что я нападаю на кого захочу, даже на самого дьявола. Но я не могу встретиться с гетманом, потому что я не равен ему. Вы сами сказали, что он щука, а мы окуни. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ускользнуть, но если дело дойдет до битвы, я прямо говорю вам, что он победит нас.
  “ Тогда он прикажет изрубить нас на куски и бросить собакам. Жив Бог! в руки любого человека, кроме Радзивилла! Но в таком случае почему бы не обратиться к пану Сапеге?”
  - Теперь уже слишком поздно, потому что войска гетмана и шведы перекрыли дороги.
  “Дьявол искушал меня, когда я уговаривал пана Яна и его кузена отправиться к Радзивиллам!” - в отчаянии сказал Заглоба.
  Но пан Михал еще не терял надежды, тем более что шляхта и даже крестьяне предупреждали его о передвижениях гетмана, ибо все сердца отворачивались от Радзивилла. Поэтому пан Михал выкручивался, как умел, — и умел лихо, потому что почти с детства приучался воевать с татарами и казаками. Он прославился в армии Ереми походами по татарским чамбулам, разведывательными экспедициями, неожиданными нападениями, молниеносными побегами, в которых превосходил других офицеров.
  В настоящее время зажатый между Упитой и Роговой с одной стороны и Невьей с другой, он обошел вокруг на протяжении нескольких миль, постоянно избегая боя, беспокоя эскадроны Радзивиллов и даже слегка задевая их, как волк, преследуемый собаками, часто проскальзывает рядом с охотниками, а когда собаки прижимают его слишком близко, поворачивается и показывает свои белые сверкающие зубы.
  Но когда подошла кавалерия Кмицица, гетман закрыл ими самые узкие промежутки и сам пошел посмотреть, чтобы два конца ловушки сошлись вместе.
  Это было в Невьяе.
  Полки Мелешко и Ганхоффа с двумя эскадронами кавалерии под предводительством самого принца образовали как бы лук, тетивой которого была река. Володыевский со своей эскадрильей находился в центре носа корабля. Правда, перед ним был один брод, который вел через заболоченный ручей, но как раз на другой стороне брода стояли два шотландских полка и двести казаков Радзивилла с шестью полевыми орудиями, развернутыми таким образом, что даже один человек не смог бы перебраться на другой берег под их огнем.
  Теперь лук начал натягиваться. Середину его возглавлял сам гетман.
  К счастью для Володыевского, ночь и гроза с проливным дождем остановили наступление; но для окруженных людей оставалось не более полумили луга, поросшего ивняком, в середине полукольца армии Радзивилла, а реку с другой стороны охраняли шотландцы.
  На следующее утро, когда ранняя заря только-только забелила верхушки ив, полки двинулись к реке и онемели от изумления.
  Володыевский прошел сквозь землю — в ивняках не было ни одной живой души.
  Сам гетман был поражен, и тогда настоящие раскаты грома обрушились на головы офицеров, командовавших у брода. И снова приступ астмы охватил принца с такой силой, что присутствующие задрожали за его жизнь.
  Но ярость пересилила даже астму. Два офицера, которым было поручено охранять банк, должны были быть застрелены; но Ганхофф убедил принца сначала навести справки о том, как зверь вырвался из пут.
  Оказалось, что Володыевский, воспользовавшись темнотой и дождем, вывел весь свой эскадрон из ивняка в реку и вплавь или вброд по течению проскользнул вдоль правого фланга Радзивилла, который в этом месте касался берега. Несколько лошадей, увязших по брюхо в грязи, указывали место, где он выехал на правый берег. По дальним следам было легко заметить, что он изо всех сил двигался в направлении Кьедани. Гетман сразу догадался по
  это то, что он хотел пробраться к Хороткевичу и Якубу Кмите в Подлясье.
  - Но, проходя мимо Кьедани, разве он не сжег бы город или не попытался разграбить замок?
  Ужасный страх сковал сердце принца. Большая часть его наличных денег и сокровищ находилась в Кьедани. Кмициц, правда, был обязан снабдить его пехотой; но если бы он этого не сделал, беззащитный замок легко стал бы добычей дерзкого полковника. Радзивилл был уверен, что смелости Володыевскому не хватило бы для нападения на саму резиденцию Кьедани. Вполне возможно, что времени было в обрез, поскольку, убегая в начале ночи, он оторвался от преследования по меньшей мере на шесть часов.
  В любом случае было необходимо изо всех сил спешить на помощь. Принц оставил пехоту и двинулся дальше с кавалерией. Прибыв в Кьедани, он не застал Кмицица, но нашел все спокойным; и мнение, которое у него сложилось о способностях молодого полковника, возросло вдвойне при виде законченных траншей и стоящих на них полевых орудий. В тот же день он просмотрел их в компании Ганхоффа, которому вечером заметил:
  “Он действовал по своему усмотрению, без моего приказа, и закончил эти траншеи так хорошо, что здесь можно было организовать длительную оборону даже против артиллерии. Если этот человек не сломает себе шею слишком рано, он может высоко подняться”.
  Был еще один человек, при мысли о котором гетман не мог сдержать определенного рода восхищения, смешанного с яростью, потому что этим человеком был пан Михал. “Я мог бы быстро покончить с мятежом, - сказал он Ганхоффу, - если бы у меня было двое таких слуг. Кмициц, может быть, и более бдителен, но у него нет такого опыта, а другой воспитывался в школе Ереми, за Днепром.
  “ Ваше высочество отдает приказ преследовать его? ” спросил Ганхофф.
  Принц посмотрел на Ганхоффа и сказал с нажимом: “Он побьет тебя и сбежит от меня”. Но через некоторое время он нахмурился и добавил: “Сейчас здесь все спокойно, но мы должны немедленно отправиться в Подлясье и покончить с ними там”.
  “Ваше высочество, - сказал Ганхофф, - как только мы хоть на шаг отойдем от этого места, все возьмутся за оружие против шведов”.
  - Которые “все”?
  “Дворяне и крестьяне. И, не останавливаясь на шведах, они обратятся против диссидентов, ибо они возлагают всю вину за эту войну на наших единоверцев, говоря, что мы подослали к врагу, а на самом деле привели врага”.
  “У меня вопрос к моему двоюродному брату Богуславу. Я не знаю, сможет ли он выстоять против конфедератов в Подлясье.
  “Вопрос Литвы заключается в том, чтобы сохранить ее в повиновении нам и королю Швеции”.
  Принц принялся расхаживать по комнате, приговаривая: “Если бы я мог каким-нибудь образом заполучить в свои руки Хороткевича и Якуба Кмицица! Они сожрут мою собственность, разрушат, разграбят ее; они не оставят камня на камне”.
  - Если только мы не договоримся с генералом де ла Гарди направить сюда как можно больше войск, пока мы находимся в Подлясье.
  “С Понтом — никогда!” - ответил Радзивилл, у которого кровь прилила к голове. “Если с кем-нибудь, то с самим королем. Мне не нужно вести переговоры со слугами, когда я могу вести переговоры с их хозяином. Если бы царь приказал Понту предоставить в мое распоряжение две тысячи кавалеристов, это было бы совсем другое дело. Но я не стану просить о них Понта. Необходимо послать кого-нибудь к царю; пришло время вести переговоры непосредственно с ним.
  Худощавое лицо Ганхоффа слегка покраснело, а глаза загорелись желанием. — Если ваше высочество прикажет...
  “Вы бы поехали; но для вашего прибытия есть другое дело. Вы немец, а иностранцу опасно въезжать в мятежную страну.
  Кто знает, где король находится в данный момент, и где он будет через полмесяца или месяц? Необходимо проехать через всю страну.
  Кроме того, этого не может быть! Ты не поедешь, потому что необходимо послать одного из моих людей, человека из знатной семьи, чтобы убедить короля, что не вся знать покинула меня.
  “ Неопытный человек может причинить много вреда, ” робко сказал Ганхофф.
  - У посланника там не будет никакой работы, кроме как доставить мое письмо и привезти ответ; и любой человек может объяснить, что это не я отдавал приказ разбить шведов при Клаванах.
  Ганхофф промолчал.
  Принц снова принялся расхаживать беспокойными шагами по комнате; на лбу у него читалась непрерывная мыслительная борьба. По правде говоря, он не знал ни минуты покоя со времени заключения своего договора со шведами.
  Его пожирала гордость, его грызла совесть, его грызло неожиданное сопротивление страны и армии; неопределенность будущего и угроза разорения приводили его в ужас. Он боролся, он боролся, он проводил бессонные ночи, его здоровье пошатнулось. Глаза его запали, он похудел; лицо, прежде красное, посинело, и почти с каждым часом в усах и челке прибавлялось серебряных нитей. Одним словом, он жил в мучениях и сгибался под бременем этого бремени.
  Ганхофф провожал его взглядом, пока он шел по комнате; у него все еще оставалась слабая надежда, что принц одумается и пошлет его.
  Но принц внезапно остановился и ударил себя ладонью по лбу. “ Два эскадрона кавалерии, немедленно по коням! Я сам поведу их”.
  Ганхофф посмотрел на него с удивлением. “ Экспедиция? ” невольно спросил он.
  “Двигайтесь дальше!” - сказал принц. “Дай Бог, чтобы было не слишком поздно!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXI.
  Когда Кмициц закончил рыть траншеи и защитил Кьедани от внезапного нападения, он не мог больше откладывать свою экспедицию за меченосцем и Оленькой, тем более что приказ князя доставить их в Кьедани был настоятельным. Но пан Андрей все еще медлил, и когда наконец он двинулся в путь во главе пятидесяти драгун, он был так встревожен, словно шел с безнадежной надеждой. Он чувствовал, что его не примут с благодарностью, и трепетал при мысли, что старик может попытаться сопротивляться, даже с оружием в руках, и в таком случае придется применить силу. Но он решил сначала убедить и умолять. Намереваясь лишить свой визит всякого подобия вооруженного нападения, он оставил драгун на постоялом дворе в четверти мили от деревни и в двух от дома и, приказав карете следовать за ним чуть позже, сам поехал впереди только с сержантом и одним сопровождающим.
  Это было после полудня, и солнце уже сильно склонилось к западу, но после дождливой и грозовой ночи день был прекрасным, а небо чистым, только кое-где на западной стороне его украшали небольшие розовые облачка, которые медленно уходили за горизонт, как стадо овец, покидающее поле. Кмициц ехал через деревню с бьющимся сердцем и таким же беспокойством, как у татарина, который, войдя в деревню первым, опережая чамбул, оглядывается по сторонам, не видит ли он вооруженных людей в засаде.
  Но трое всадников не привлекли никакого внимания. Босоногие крестьянские мальчики
  просто отскакивали с дороги перед лошадьми; крестьяне, завидев красивого офицера, кланялись ему, подметая землю шапками. Он поехал дальше и, проезжая деревню, увидел впереди большое жилище, старое гнездо Биллевичей; за ним широкие сады, заканчивающиеся далеко за плоскими полями.
  Кмициц еще больше замедлил шаг и начал разговаривать сам с собой, очевидно, придумывая ответы на вопросы; а тем временем он с тревогой поглядывал на здания, возвышающиеся перед ним. Это вовсе не был роскошный особняк, но с первого взгляда можно было догадаться, что здесь жил аристократ более чем среднего достатка. Сам дом, обращенный спиной к садам и фасадом к шоссе, был огромным, но деревянным. Сосновые стены с возрастом настолько потемнели, что стекла в окнах по контрасту казались белыми. Над стенами возвышалась гигантская крыша с четырьмя дымовыми трубами посередине и двумя голубятнями на фронтонах. На крыше собралась целая туча белых голубей, которые то улетали, хлопая крыльями, то опускались, как белоснежные платки, на черные гребни, то хлопали крыльями вокруг колонн, поддерживающих вход.
  Этот вход, украшенный щитом, на котором был нарисован герб Биллевичей, нарушал пропорции дома, поскольку располагался не посередине, а сбоку от него. Очевидно, когда-то дом был меньше, но впоследствии с одной стороны были пристроены новые части, хотя с течением лет пристроенные части настолько почернели, что ничем не отличались от старого. Два крыла огромной длины поднимались по обе стороны самого дома и образовывали как бы два ответвления подковы. В этих крыльях располагались гостевые покои, используемые во время больших собраний, кухни, кладовые, каретные сараи, конюшни для упряжных лошадей, которых хозяева
  пожелал иметь под рукой помещения для чиновников, прислуги и домашних казаков.
  Посреди широкого двора росли старые липы, на них сидели аисты
  гнезда. Среди деревьев был медведь, прикованный цепью к столбу. Два колодца по бокам двора, крест со Страстями Господними между двумя копьями у входа завершали эту картину резиденции могущественной, знатной семьи. Справа от дома, среди частокола лип, возвышались соломенные крыши конюшен, коровников, овчарен и зернохранилищ.
  Кмициц вошел в ворота, которые были открыты с обеих сторон, как объятия дворянина, ожидающего прибытия гостя. Затем две собаки, слонявшиеся по двору, возвестили о появлении незнакомца, и из флигеля выбежали два мальчика, чтобы увести лошадей.
  В тот же миг в дверях главного здания появилась женская фигура, в которой Кмициц сразу узнал Оленьку. Сердце его забилось быстрее, и, бросив поводья слуге, он направился к крыльцу с непокрытой головой, держа в одной руке саблю, а в другой фуражку.
  Она стояла перед ним, как очаровательное видение, прикрывая глаза рукой от заходящего солнца, а затем внезапно исчезла, словно испугавшись
  при виде приближающегося гостя.
  “Плохо! - подумал пан Андрей. - она прячется от меня”.
  Ему было больно, и боль его была тем сильнее, что незадолго до мягкого заката вид этого дома и царившее вокруг спокойствие наполнили его сердце надеждой, хотя, возможно, пан Андрей этого не замечал.
  Он как бы лелеял иллюзию, что направляется к своей невесте, которая примет его с сияющими от радости глазами и румянцем на щеках.
  И иллюзия была разрушена. Едва она увидела его, как бросилась прочь, словно от злого духа; и тотчас же навстречу ему вышел пан Томаш с лицом одновременно беспокойным и пасмурным.
  Кмициц поклонился и сказал: “Я давно хотел должным образом выразить вам свою преданность, мой благодетель; но в эти смутные времена я не мог сделать этого раньше, хотя, конечно, недостатка в желании у меня не было”.
  “Я очень признателен и прошу вас войти”, - ответил меченосец, приглаживая челку на голове — обычное для него действие, когда он смущен или неуверен в себе. И он отступил в сторону от двери, чтобы пропустить гостя.
  Кмициц некоторое время не хотел входить первым, и они поклонились друг другу на пороге; наконец пан Андрей сделал шаг вперед меченосца, и через мгновение они оказались в комнате.
  Они нашли там двух дворян— одного, мужчину в расцвете сил, пана Довгирда из Племборга, ближайшего соседа Биллевичей; другого, пана Гудзинского, арендатора в Эйраголах. Кмициц заметил, что едва они услышали его имя, как их лица изменились и, казалось, они повели себя как собаки при виде волка; сначала он посмотрел на них вызывающе, а потом притворился, что не замечает их.
  Последовало неприятное молчание.
  Пан Андрей терял терпение и грыз усы; гости смотрели на него, нахмурившись, а меченосец поглаживал себя по чубу.
  “ Не выпьете ли вы с нами стаканчик меда для бедных дворян? ” спросил он наконец, указывая на графин и стакан. — Я прошу вас...
  “ Я выпью с джентльменом! ” довольно резко сказал Кмициц.
  Довгирд и Гудзинский начали пыхтеть, восприняв этот ответ как выражение презрения к ним; но они не стали бы сразу затевать ссору в дружественном доме, да еще с дебоширом, имевшим ужасную репутацию по всей Жмуди. И все же это оскорбление задело их.
  Тем временем меченосец хлопнул в ладоши, подзывая слугу, и приказал ему принести четвертый бокал; затем наполнил его, поднес свой к губам и сказал: “В ваши руки - я рад видеть вас в моем доме”.
  - Я был бы искренне рад, если бы это было правдой.
  “ Гость есть гость, ” наставительно произнес меченосец.
  Через некоторое время, очевидно, сознавая свой долг хозяина поддерживать беседу, он спросил: “Что вы слышите в Кьедани? Как здоровье гетмана?”
  “ Не сильный, ” ответил Кмициц, “ а в наше неспокойное время иначе и быть не может. У принца целый мир неприятностей.
  “Я верю в это!” - сказал пан Гудзинский.
  Кмициц некоторое время смотрел на него, затем повернулся к хозяину и продолжил: —
  “Принц, которому шведский король обещал помощь, рассчитывал без промедления выступить против врага в Вильне и отомстить за пепелище этого места, которое еще не остыло. И вам должно быть также известно, что теперь необходимо искать Вильно в Вильно, ибо оно горело семнадцать дней. Они говорят, что среди руин не видно ничего, кроме черных дыр подвалов, из которых все еще непрерывно поднимается дым”.
  “Несчастье!” - сказал меченосец.
  “Конечно, несчастье, которое, если бы его нельзя было предотвратить, следовало отомстить и превратить в подобные руины столицу врага. Фактически, дело шло к этому, когда нарушители спокойствия, заподозрив лучшие намерения благородного человека, объявили его предателем и оказали ему вооруженное сопротивление вместо того, чтобы помочь ему в борьбе с врагом. Поэтому неудивительно, что здоровье принца пошатнулось, поскольку он, которого Бог предназначил для великих свершений, видит, что злоба человека постоянно готовит новые препятствия, из-за которых все начинание может сойти на нет. Лучшие друзья принца обманули его; те, на кого он больше всего рассчитывал, покинули его или перешли к врагу”.
  “Так оно и есть”, - серьезно сказал меченосец.
  - Это очень обидно, - продолжал Кмициц, - и я сам слышал, как князь говорил: “Я знаю, что честные люди судят меня дурно; но почему они не приходят в Кьедани, почему они не говорят мне в лицо, что они имеют против меня, и не выслушивают мои доводы?”
  “ Кого имеет в виду принц? ” спросил меченосец.
  “В первом ряду вы, мой благодетель, к которому он испытывает искреннее уважение, и он подозревает, что вы принадлежите к врагам”.
  Меченосец начал быстро приглаживать свой чуб. Наконец, видя, что разговор принимает нежелательный оборот, он хлопнул в ладоши.
  В дверях появился слуга.
  “ Разве вы не видите, что темнеет? Принесите фонари! ” крикнул пан Томаш.
  - Видит Бог, - продолжал Кмициц, - что я намеревался лично заверить вас в своей преданности, но я прибыл сюда также по приказу князя, который лично прибыл бы в Биллевичи, если бы время было более благоприятным.
  “Наши пороги слишком низки”, - сказал меченосец.
  “Не говори так, поскольку соседи обычно ходят друг к другу в гости; но у князя нет свободного времени, поэтому он сказал мне: "Объясни от моего имени пану Биллевичу, что я не могу навестить его, но пусть он приедет ко мне со своей племянницей, и, конечно, без промедления, потому что завтра или послезавтра я не знаю, где буду". Итак, я пришел с просьбой, и я надеюсь, что вы оба в добром здравии; потому что, когда я ехал сюда, я
  увидел панну Александру в дверях, но она тут же исчезла, как туман с поля”.
  “Это правда, - сказал меченосец. - Я сам послал ее посмотреть, кто пришел”.
  “ Я жду твоего ответа, мой благодетель, ” сказал кмициц.
  В этот момент служащий принес лампу и поставил ее на стол; по сиянию света было видно, что Биллевич сильно смущен.
  “Это немалая честь для меня, - сказал он, - но — я не могу уехать сейчас. Извольте извинить меня перед гетманом — вы видите, что у меня гости.
  - О, конечно, это не помешает, потому что эти джентльмены уступят принцу.
  “У нас есть свои языки во рту, и мы можем отвечать за себя сами”,
  - сказал пан Гудзинский.
  “Не дожидаясь, пока другие примут решения относительно нас”, - добавил Довгирд.
  “ Видите ли, - продолжал Кмициц, делая вид, что принимает близко к сердцу грубые слова шляхтичей, - я знал, что это вежливые кавалеры. Но чтобы никого не оскорблять, я приглашаю их также от имени принца приехать в Кьедани”.
  - Слишком большое одолжение, - сказали оба. - у нас есть еще кое-какие дела.
  Кмициц посмотрел на них со странным выражением лица, а затем холодно сказал, словно обращаясь к кому-то четвертому: “Когда князь приглашает, отказываться не разрешается”.
  При этих словах они поднялись со своих стульев.
  “Но разве это ограничение?” - спросил меченосец.
  “ Пан Биллевич, мой благодетель, - быстро ответил Кмициц, - эти господа уйдут, хотят они того или нет, ибо мне так угодно; но я не желаю применять к вам силу и искренне прошу вас соблаговолить доставить удовольствие князю. Я на службе, и у меня есть приказ привести вас; но пока я не потеряю надежды добиться чего-нибудь мольбами, я не перестану умолять, и я клянусь вам, что ни один волос не упадет с вашей головы, пока вы там. Принц желает поговорить с вами и желает, чтобы вы жили в Кьедани в эти неспокойные времена, когда даже крестьяне собираются толпами и грабят. В этом все дело! В Кьедани к вам будут относиться с подобающим уважением, как к гостю и другу; я даю в этом слово чести”.
  “Как дворянин, я протестую, - сказал меченосец, - и закон защищает меня”.
  “ И сабли! ” воскликнули Гудзинский и Довгирд.
  Кмициц рассмеялся, нахмурился и сказал: “Уберите ваши сабли, господа, или я отдам приказ поставить вас обоих у сарая и всадить каждому по пуле в голову”.
  При этих словах они смутились и стали переглядываться друг с другом и с Кмицицем, но меченосец крикнул:
  “Самое возмутительное насилие над свободой дворян, над привилегиями!”
  - Насилия не будет, если ты подчинишься по своей воле, - сказал Кмициц.
  “ и доказательством служит то, что я оставил драгун в деревне и пришел сюда один, чтобы пригласить вас как соседей друг к другу. Не отказывайтесь, ибо времена таковы, что трудно обращать внимание на отказы. Поэтому сам принц извинит вас и знайте, что вас примут как соседа и друга. Поймите также, что, если бы вас приняли иначе, я бы сто раз предпочел получить пулю в лоб, чем прийти сюда за вами. Ни один волос не упадет ни с одной головы Биллевича, пока я жив. Вспомните, кто я такой, вспомните Ираклия Биллевича, вспомните его волю и подумайте, выбрал бы принц меня, если бы не намеревался вести с вами дела искренне.
  “Почему же тогда он применяет силу, почему я должен подчиняться принуждению? Как я могу доверять ему, когда вся Литва говорит о притеснении, под которым стонут почетные граждане Кед-Дани?”
  У Кмицица перехватило дыхание, ибо по его словам и голосу он понял, что Биллевич начинает ослабевать в своем сопротивлении.
  “ Достойный благодетель, ” сказал он почти радостно, “ стеснение между соседями часто проистекает из привязанности. И когда вы приказываете слугам отнести тележку желанного гостя на склад или его сундук с провизией в кладовую, разве это не ограничение? И когда вы заставляете его пить, даже когда вино вытекает у него из ноздрей, разве это не ограничение? И будь уверен, что даже если бы я связал тебя и отвез связанным в Кьедани к драгунам, это было бы для твоего блага. Только подумайте, солдаты-повстанцы бродят по округе и совершают беззакония, крестьяне собираются, приближаются шведские войска, и думаете ли вы, чтобы спастись от несчастного случая в этой суматохе, или что некоторые из них придут не сегодня-завтра, разграбят и сожгут ваше имущество и нападут на вас лично? Биллевиче - крепость? Вы можете здесь защититься? Чего желает для вас принц? Безопасности; ибо Кьедани - единственное место, где вам ничего не угрожает. Отряд войск принца будет охранять здесь ваше имущество, как глаза в своих головах, от всякого беспорядка солдат; и если потеряется хоть одна вилка, то забирайте все мое состояние”.
  Биллевич принялся расхаживать по комнате. - Я могу доверять вашему слову?
  В этот момент в комнату вошла панна Александра. Кмициц быстро подошел к ней, но вдруг вспомнил о событиях в Кьедани, и ее холодное лицо пригвоздило его к полу; поэтому он молча поклонился на расстоянии.
  Перед ней стоял пан Биллевич. “ Нам нужно ехать в Кьедани, - сказал он.
  “И по какой причине?” - спросила она.
  “Ибо гетман приглашает”.
  “ Очень любезно, как сосед, — добавил Кмициц.
  - Да, очень любезно, - сказал Биллевич с некоторой горечью. - Но если мы не уйдем по своей воле, этот кавалерист получит приказ окружить нас драгунами и взять силой.
  “ Сохрани нас Бог от этого! ” сказал Кмициц.
  “Разве я не говорила тебе, дядя, ” спросила панна Александра, “ что мы должны бежать как можно дальше, потому что они не оставят нас здесь в покое? Теперь мои слова сбылись”.
  “Что же делать, что же делать? Против силы нет средства”,
  - воскликнул Биллевич.
  “ Верно, - ответила дама, “ но мы не должны идти в этот гнусный дом по собственной воле. Пусть убийцы схватят нас, свяжут и понесут. Не мы одни подвергнемся преследованиям, не нас одних настигнет месть предателей; но пусть они знают, что мы предпочитаем смерть позору”.
  Тут она обратилась с выражением крайнего презрения к Кмицицу: “Свяжите нас, пан офицер или пан палач, и отведите нас вместе с лошадьми, ибо по-другому мы не поедем”.
  Кровь бросилась в лицо Кмицицу; на мгновение показалось, что он вот-вот разразится страшным гневом, но он сдержался.
  “Ах, милостивая госпожа, ” сказал он сдавленным от волнения голосом, “ я не пользуюсь благосклонностью в ваших глазах, поскольку вы хотите сделать из меня убийцу, предателя и склонного к насилию человека. Пусть Бог рассудит, кто прав, — служу ли я гетману, или ты оскорбляешь меня, как собака. Бог дал тебе красоту, но сердце ядовитое и неумолимое. Вы рады страдать сами, чтобы причинить еще большую боль другому. Ты превышаешь меру, — пока я жив, ты превышаешь ее, — и из этого ничего не выйдет”.
  - Девушка хорошо говорит! - воскликнул Биллевич, к которому внезапно пришла смелость.
  “ мы уйдем не по своей воле. Возьмите нас с собой в драгуны.
  Но Кмициц не обратил на него никакого внимания, так сильно он был взволнован и так глубоко тронут.
  - Ты влюблена в страдания людей, - продолжал он, обращаясь к Оленьке,
  “ и вы объявляете меня предателем без суда, без объяснения причин, не позволяя мне сказать ни слова в свою защиту. Пусть будет так. Но ты отправишься в Кьедани — по своей воле или против своей воли; это все одно. Там мои намерения станут очевидны; там вы узнаете, справедливо ли вы обвинили меня в неправоте, там совесть подскажет вам, кто из нас был чьим палачом. Я не хочу другой мести. Да пребудет с тобой Бог, но я хочу отомстить. И я больше ничего не хочу от тебя, ибо ты натянул лук до предела. Под твоей красотой, как под цветком, скрывается змея”.
  “ Мы не пойдем! ” повторил Биллевич еще решительнее.
  “Это правда, что мы этого не сделаем!” - кричали Гудзинский и Довгирд.
  Кмициц повернулся к ним; но теперь он был очень бледен, потому что ярость душила его, и зубы его стучали, как в лихорадке.
  “Ei! Попробуй теперь сопротивляться! Слышно моих лошадей, мои драгуны приближаются. Неужели кто-нибудь снова скажет, что он не поедет?”
  Действительно, послышался топот множества лошадей. Все увидели, что помощи ждать неоткуда, и Кмициц сказал: —
  - Юная леди, за то время, пока мужчина успеет дважды повторить молитву “Отче наш”, вы должны быть в экипаже, иначе ваш дядя получит пулю в лоб.
  И было очевидно, что дикое неистовство гнева все больше и больше овладевало паном Андреем, потому что внезапно он закричал так, что стекла в окнах задребезжали: “На дорогу!”
  В тот же миг дверь передней комнаты тихо отворилась, и какой—то незнакомый голос спросил:
  - В какое место, кавалер?
  Все окаменели от изумления, и все взгляды были обращены к двери, в которой стоял какой-то невысокий человек в доспехах и с обнаженной саблей в руке.
  Кмициц отступил на шаг, словно увидел привидение. - Пан Володыевский!
  - воскликнул он.
  “ К вашим услугам! ” ответил маленький человечек. И он вышел на середину зала; за ним толпой вошли Мирский, Заглоба, пан Ян, пан Станислав, Станкевич, Оскерко и Рох Ковальский.
  - Ха! - воскликнул Заглоба. - Казак поймал татарина, а татарин держит его за голову!
  Биллевич начал говорить: “Кто бы вы ни были, господа, спасите гражданина, которого вопреки закону, рождению и должности они хотят арестовать и заключить под стражу. Спасите, братья, свободу дворянина, кем бы вы ни были”.
  “Не бойтесь! - ответил Володыевский. - драгуны этого кавалера уже в оковах, и теперь он сам нуждается в спасении больше, чем вы”.
  “Но прежде всего священник!” - добавил Заглоба.
  “ Сэр рыцарь, ” сказал Володыевский, поворачиваясь к Кмицицу, “ со мной вам не повезло; я второй раз стою у вас на пути. Вы меня не ждали?”
  “ Я этого не делал! Я думал, ты в руках принца.
  “Я только что выскользнул из этих рук, — это дорога в Подлясье. Но довольно! Когда ты в первый раз увел эту леди, я вызвал тебя на поединок на саблях, разве это не правда?
  “ Верно, ” ответил Кмициц, невольно потянувшись к голове.
  “ Теперь другое дело. Тогда ты был предан борьбе — обычному для дворян занятию, не навлекающему на себя последнего позора. Сегодня ты не заслуживаешь, чтобы честный человек бросал тебе вызов”.
  “ Почему это? ” спросил Кмициц и, гордо подняв голову, посмотрел Володыевскому прямо в глаза.
  “Вы предатель и ренегат, — ответил Володыевский, - потому что вы уничтожили, как палач, честных солдат, которые стояли за свою страну, -
  ибо именно благодаря вашей работе эта несчастная земля стонет под новым игом. Короче говоря, готовьтесь к смерти, ибо, поскольку Бог пребывает на небесах, ваш последний час настал”.
  “По какому праву ты судишь и казнишь меня?” - спросил Кмициц.
  “Милостивый государь, ” серьезно ответил Заглоба, -помолись, вместо того чтобы спрашивать нас о праве. Но если вам есть что сказать в свою защиту, говорите это быстро, потому что вы не найдете ни одной живой души, которая встала бы на вашу сторону. Однажды, как я слышал, эта дама, присутствующая здесь, просила вас из рук пана Володыевского, но после того, что вы сейчас сделали, она, конечно, не примет вашей стороны.
  Тут взгляды всех невольно обратились к панне Александре, лицо которой в этот момент было словно высечено из камня; она стояла неподвижно, с опущенными веками, ледяная, но не сделала ни шага вперед и не произнесла ни слова.
  Тишину нарушил голос Кмицица— "Я не прошу у этой дамы заступничества”.
  Панна Александра молчала.
  “ Сюда! ” крикнул Володыевский, поворачиваясь к двери.
  Послышались тяжелые шаги, сопровождаемые мрачным звоном шпор, и в комнату вошли шестеро солдат во главе с Юзвой Бутрымом.
  - Возьмите его! - скомандовал Володыевский. - выведите за деревню и всадите пулю ему в голову.
  Тяжелая рука Бутрыма легла на воротник Кмицица, затем две другие руки.
  “Не позволяй им тащить меня, как собаку!” - сказал Кмициц Володыевскому. “Я пойду сам”.
  Володыевский кивнул солдатам, которые тут же отпустили его, но окружили; и он спокойно вышел, ни с кем не разговаривая, только шепча свои молитвы.
  Панна Александра тоже вышла через противоположную дверь в соседние комнаты. Она миновала первую и вторую, протягивая руку в темноту перед собой; внезапно у нее закружилась голова, дыхание перехватило в груди, и она упала, как мертвая, на пол.
  Среди собравшихся в первой комнате на некоторое время воцарилось глухое молчание; наконец Биллевич нарушил его. “ Неужели ему нет пощады? ” спросил он.
  “Мне жаль его, - ответил Заглоба, - потому что он мужественно пошел на смерть”.
  На что Мирский ответил: “Он застрелил несколько офицеров из моей эскадрильи, помимо тех, кого убил в атаке”.
  “ И от моего тоже, ” добавил Станкевич. “ и он перерезал почти всех людей Невьяровского.
  “Должно быть, у него были приказы от Радзивилла”, - сказал Заглоба.
  - Господа, - сказал Биллевич, - вы навлекаете месть Радзивилла на мою голову.
  “ Вы должны бежать. Мы идем в Подлясье, ибо там эскадроны восстали против предателей; идите с нами. Другой помощи нет. Вы можете укрыться в Бялове, где родственник пана Скшетуского является королевским охотником.
  Там тебя никто не найдет.
  - Но моя собственность будет потеряна.
  - Содружество вернет его вам.
  “ Пан Михал, - внезапно сказал Заглоба, - я поскачу галопом и посмотрю, нет ли каких-нибудь приказов гетмана в отношении этого несчастного. Ты помнишь
  то, что я нашел на Роха Ковальски.
  “ Садись на лошадь. Время еще есть; позже бумаги будут в крови. Я приказал им увести его за деревню, чтобы леди не испугалась грохота мушкетов, потому что женщины чувствительны и склонны к страху.
  Заглоба вышел, и через некоторое время послышался топот лошади, на которой он уехал. Володыевский повернулся к хозяину.
  - Что делает эта леди? - спросил я.
  - Вне всякого сомнения, она молится за ту душу, которая должна предстать перед Богом.
  “ Да дарует ему господь вечный покой! ” сказал пан Ян. “Если бы не его добровольная служба Радзивиллу, я был бы первым, кто высказался бы в его пользу; но если бы он не хотел оставаться на стороне своей страны, он мог бы, по крайней мере, не продавать свою душу Радзивиллу”.
  “Это правда!” - добавил Володыевский.
  “Он виновен и заслуживает того, что с ним случилось”, - сказал пан Станислав.
  “но я бы хотел, чтобы на его месте был Радзивилл или Опалинский — о, Опалинский!”
  “ О том, насколько он виновен, у вас есть лучшее доказательство здесь, ” вставил Оскьерко. “ эта дама, которая была его невестой, не нашла ни слова в его пользу. Я ясно видел, что она мучается, но она молчала, ибо как она могла взять на себя роль предательницы”.
  “Когда-то она искренне любила его, я это знаю”, - сказал Биллевич. - Позвольте мне, джентльмены, пойти и посмотреть, что с ней случилось, поскольку это тяжкое испытание для женщины.
  “ Собирайтесь в дорогу! ” крикнул маленький рыцарь. - Мы просто дадим отдохнуть лошадям. Мы идем дальше. Кьедани находится слишком близко от этого места, а Радзивилл, должно быть, уже вернулся.
  “Очень хорошо! ” сказал аристократ и вышел из комнаты.
  Через некоторое время послышался его пронзительный крик. Рыцари бросились на звук, не понимая, что произошло; слуги также вбежали с
  зажегся свет, и они увидели, как Биллевич поднимает Оленьку, которую он нашел лежащей без чувств на полу.
  Володыевский бросился ему на помощь, и они вместе уложили ее на диван.
  Она не подавала признаков жизни. Ее начали растирать. Вбежала старая экономка с лекарствами, и наконец молодая леди открыла глаза.
  “Ничего не случилось, - сказала старая экономка. - идите в ту комнату, мы позаботимся о ней”.
  Биллевич проводил своих гостей. “Если бы этого не случилось!” - сказал встревоженный хозяин. “Не могли бы вы взять этого несчастного с собой и убрать его с дороги где-нибудь на дороге, а не у меня дома? Как я могу сейчас путешествовать, как сбежать, когда молодая женщина едва жива, на грани серьезной болезни?”
  “Теперь болезнь полностью прошла”, - ответил Володыевский. - Мы посадим леди в карету; вы оба должны бежать, потому что месть Радзивилла не щадит никого.
  - Леди может быстро прийти в себя, - сказал пан Ян.
  “ Удобная карета готова, к ней привязаны лошади, потому что Кмициц привез ее с собой, ” сказал Володыевский. “ Иди и расскажи леди, как обстоят дела, и что откладывать вылет невозможно. Пусть она соберется с силами. Мы должны идти, потому что еще до завтрашнего утра войска Радзивилла могут быть здесь.
  “Верно, - ответил Биллевич. - Я иду!”
  Он ушел и через некоторое время вернулся со своей племянницей, которая не только собралась с силами, но и уже была одета в дорогу. На ее лице был яркий румянец, а глаза лихорадочно блестели.
  “ Пойдем, пойдем! ” повторила она, входя в комнату.
  Володыевский на минуту вышел на крыльцо, чтобы послать людей за каретой; затем он вернулся, и все начали собираться в дорогу.
  Не прошло и четверти часа, как за окнами послышался стук колес и топот лошадиных копыт по мостовой, которой было покрыто пространство перед входом.
  “ Пойдем! ” сказала Оленька.
  “ На дорогу! ” закричали офицеры.
  В этот момент дверь распахнулась, и Заглоба ворвался в комнату, как бомба.
  “Я остановил казнь!” - воскликнул он.
  Румяная Оленька в одно мгновение стала белой как мел; казалось, она снова была готова упасть в обморок; но никто не обратил на нее внимания, потому что все глаза были устремлены на Заглобу, который задыхался, как кит, пытаясь отдышаться.
  “Вы остановили казнь?” - спросил Володыевский. “Почему это произошло?”
  “ Почему?— Дай мне перевести дух. Вот почему — без Кмицица, без этого благородного кавалера мы все были бы повешены на деревьях в Кьедани. Уф!
  мы хотели убить нашего благодетеля, господа! Уф!”
  “Как это может быть? ” воскликнули все разом.
  “Как это может быть? Прочтите это письмо; в нем ответ”.
  Здесь Заглоба передал письмо Володыевскому. Он начал читать, поминутно останавливаясь и поглядывая на своих товарищей; ибо на самом деле это было письмо, в котором Радзивилл горько упрекал Кмицица за то, что своим упрямством он спас полковников и Заглобу от смерти в Кед-Дани.
  “Ну, что вы думаете?” - повторял Заглоба через каждые паузы.
  Письмо заканчивалось, как мы знаем, поручением Кмицицу доставить Биллевича и его племянницу в Кьедани. Письмо было у пана Андрея с собой, очевидно, для того, чтобы в случае необходимости показать его меченосцу, но до этого не дошло.
  Прежде всего, не оставалось ни тени сомнения в том, что, если бы не Кмициц, оба Скшетуских, Володыевский и Заглоба, были бы безжалостно убиты в Кьедани сразу после заключения знаменитого договора с Понтусом де ла Гарди.
  “Достойные господа, - сказал Заглоба, - если вы хотите сейчас застрелить его, то, клянусь Богом, я покину ваше общество и больше вас не узнаю”.
  “Здесь больше нечего сказать!” - ответил Володыевский.
  - Ах! - воскликнул Скшетуский, схватившись обеими руками за голову. - Какое счастье, что отец сразу прочитал это письмо, а не принес его нам!
  “ Вас, должно быть, с детства кормили скворцами! ” воскликнул Мирский.
  “Ha! что вы на это скажете? - спросил Заглоба. “Любой другой пустил бы себе пулю в лоб. Но в тот момент, когда они принесли мне бумагу, которую нашли при нем, что-то тронуло меня, потому что у меня от природы всеобщее любопытство. Впереди меня шли двое мужчин с фонарями, и они уже были в поле. Я сказал им: ‘Дайте мне сюда свет; дайте мне знать, что в этом!’ Я начал читать. Говорю вам, джентльмены, там было
  темнота передо мной, как будто какой-то человек ударил меня кулаком по лысой голове.
  ‘Во имя всего Святого! ’ воскликнул я. - почему вы не показали это письмо?" А он ответил: ‘Потому что оно мне не подошло!’ Такой надменный человек, даже при смерти! Но разве я не схватил его, не обнял? "Благодетель", - воскликнул я,
  - без тебя вороны бы нас уже съели! Я отдал приказ вернуть его и привести сюда; и я чуть не испустил дух, чтобы как можно быстрее рассказать вам, что произошло. Уф!”
  “Это замечательный человек, в котором ясно, что добра столько же, сколько и зла”,
  - сказал пан Станислав. — Если бы это не...
  Но не успел он договорить, как дверь открылась и вошли солдаты с Кмицицем.
  “ Вы свободны, - сразу же сказал Володыевский, “ и пока мы живы, никто из нас не нападет на вас. Какой же вы отчаянный человек, что не показали нам это письмо немедленно! Мы бы вас не беспокоили”.
  Здесь он повернулся к солдатам: “Отходите, и всем сесть на коней!”
  Солдаты удалились, и пан Андрей остался один посреди комнаты. У него было спокойное лицо, но оно было мрачным, и он не без гордости смотрел на стоящих перед ним офицеров.
  “ Вы свободны! ” повторил Володыевский. “ Идите, куда вам заблагорассудится, даже к Радзивиллу, хотя больно видеть, как человек благородной крови помогает предателю своей страны.
  - Подумай хорошенько, - ответил Кмициц, - ибо я заранее говорю, что никуда больше не поеду, кроме как к Радзивиллу.
  “Присоединяйтесь к нам; пусть молния сокрушит этого тирана Кьедани!” - воскликнул Заглоба.
  “Вы будете для нас другом и дорогим товарищем; страна, ваша мать, простит ваши обиды против нее”.
  “ Это бесполезно, ” с энергией сказал Кмициц. “Бог решит, кто лучше служит стране — вы, кто начинает гражданскую войну под свою собственную ответственность, или я, служащий господину, который единственный может спасти это злополучное Содружество. Иди своим путем, я пойду своим. Еще не время обращать вас в свою веру, и попытка тщетна; но я говорю вам из глубины моей души, что вы губите страну, вы, кто стоит на пути ее спасения. Я не называю вас предателями, ибо знаю, что ваши намерения благородны; но положение таково: страна гибнет, Радзивилл протягивает к ней руку, а вы
  вложите мечи в эти руки и в слепоте сделайте предателями его и всех тех, кто стоит рядом с ним”.
  “ Клянусь Богом! ” сказал Заглоба. “ Если бы я не видел, как мужественно ты шел навстречу смерти, я бы подумал, что ужас помутил твой разум. Кому ты присягал — Радзивиллу или Яну Казимиру, Швеции или Речи Посполитой? Ты сошел с ума!”
  “ Я знал, что бесполезно пытаться обратить тебя в свою веру. Прощай!
  “Но подождите, ” сказал Заглоба, “ ибо это важный вопрос. Скажи мне, Радзивилл обещал, что пощадит нас, когда ты заступался за нас в Кьедани?
  “ Он так и сделал, ” сказал Кмициц. - Ты должен был остаться во время войны в Бирджи.
  “Знай теперь своего Радзивилла, который предает не только страну, не только короля, но и своих собственных слуг”. Сказав это, Заглоба передал письмо гетмана Кмицицу. Он взял его и начал пробегать глазами; и пока он читал, кровь прилила к его лицу и он покраснел от стыда за себя
  лидер все больше и больше закрывал лоб руками. Внезапно он смял письмо в руке и бросил его на пол.
  “ Прощайте! - сказал он. “ Лучше бы я погиб от ваших рук! ” и он вышел из комнаты.
  “ Господа, ” сказал пан Ян после минутного молчания, “ роман с этим человеком труден, потому что он верит в своего Радзивилла, как турок в Магомета. Я сам, как и вы, думал, что он служил ему ради выгоды или честолюбия, но это не так. Он неплохой человек, всего лишь заблуждающийся.
  “Если он до сих пор верил в своего Мухаммеда, я адски подорвал эту веру”, - сказал Заглоба. “ Вы видели, как он отбросил письмо, как только прочитал его? Им придется нелегко, ибо этот кавалерист готов броситься на глаза не только Радзивиллу, но и дьяволу.
  Как дорог мне Бог, если бы человек дал мне табун турецких лошадей, я не был бы так доволен, как тем, что спас его от смерти”.
  - Это правда, что он обязан вам жизнью, - сказал Биллевич. - Этого никто не будет отрицать.
  “Бог с ним!” - сказал Володыевский. - “Давайте посоветуемся, что делать”.
  “ Но что? Садись в седло и отправляйся в путь; лошади немного отдохнули.
  - ответил Заглоба.
  “Верно, мы должны идти как можно быстрее! Ты идешь с нами?” - спросил Мирский у меченосца.
  “Я не могу оставаться здесь спокойно, я должен идти. Но если вы хотите немедленно отправиться в путь, джентльмены, я искренне говорю, что мне неудобно трогаться сейчас с вами в путь. Поскольку этот человек ушел отсюда живым, они не сожгут меня немедленно и никого не убьют; а перед таким путешествием необходимо обеспечить себя тем-то и тем-то. Бог знает, когда я вернусь. Необходимо сделать то одно, то другое — спрятать самые ценные вещи, отправить мой скот к соседям, упаковать сундуки. У меня также есть немного свободных денег, которые я хотел бы взять с собой. Я буду готов завтра на рассвете, но уйти сейчас, по-быстрому, я не могу”.
  “Со своей стороны, мы не можем ждать, потому что меч висит над нашими головами”, - сказал Володыевский. “И где же ты хочешь укрыться?”
  “ В глуши, как ты и советовал. По крайней мере, я оставлю девушку там, потому что я еще не стар, и моя бедная сабля может пригодиться стране и королю.
  “Прощайте! Дай нам Бог встретиться в лучшие времена!”
  “ Господь вознаградит вас, джентльмены, за то, что вы пришли спасти меня. Несомненно, мы еще увидимся на поле боя.
  “Доброго здоровья!”
  “Счастливого пути!”
  Они начали прощаться друг с другом, а потом каждый подошел поклониться панне Биллевич.
  “Ты увидишь мою жену и маленьких мальчиков в пустыне: обними их за меня и цвети в добром здравии”, - сказал пан Ян.
  “Вспоминайте иногда о солдате, который, хотя и не добился успеха в ваших глазах, всегда рад согнуть для вас небеса”.
  Вслед за ними подошли другие, и последним Заглоба.
  “Прими, прелестный цветок, прощание и от старика. Обними пани Скшетускую и мои маленькие комочки. Это мальчики из ста!”
  Вместо ответа Оленька схватила его руку и молча прижала ее к своим губам.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXII.
  Той ночью, самое позднее через два часа после ухода отряда Володыевского, сам Радзивилл прибыл в Биллевичи во главе своей кавалерии.
  Он пришел на помощь Кмицицу, опасаясь, как бы тот не попал в руки Володыевского. Узнав о случившемся, он забрал меченосца и Оленьку и вернулся в Кьедани, даже не дав отдохнуть лошадям.
  Гетман был взбешен сверх всякой меры, когда услышал эту историю из уст меченосца, который рассказал все в подробностях, желая отвратить от себя внимание грозного магната. По той же причине он не осмелился протестовать против поездки в Кьедани и в душе был рад, что буря закончилась таким образом. Радзивилл, со своей стороны, хотя и подозревал Биллевича в “практике” (заговоре), на самом деле имел слишком много забот, чтобы помнить об этом в тот момент.
  Побег Володыевского может изменить ситуацию в Подлясье.
  Гороткевич и Якуб Кмициц, находившиеся там во главе эскадронов, объединившихся против гетмана, были хорошими солдатами, но неважными; следовательно, вся конфедерация не имела веса. Но теперь с Володыевским пришлось
  бежали такие люди, как Мирский, Станкевич и Оскерко, не считая самого маленького рыцаря, — все отличные офицеры, пользующиеся всеобщим уважением.
  Но в Подлясье был также князь Богуслав, который с замковыми эскадронами противостоял конфедератам, ожидая тем временем помощи от своего дяди курфюрста; но курфюрст медлил, очевидно, ожидая развития событий; а силы конфедерации набирались сил, и к ним каждый день прибывали сторонники.
  Некоторое время гетман хотел сам отправиться в Подлясье и сокрушить повстанцев одним ударом, но его удерживала мысль, что стоит ему переступить границу Жмуди, как восстанет вся страна, и значение Радзивиллов упадет в глазах шведов до нуля. Князь раздумывал, не лучше ли на время совсем оставить Подлясье и привести князя Богуслава в Жмудь.
  Это было необходимо и срочно. С другой стороны, поступали угрожающие вести, касающиеся деяний витебского воеводы. Гетман пытался вести переговоры и посвятить его в свои планы, но Сапега отправил письма обратно без ответа; и, кроме того, как сообщалось, воевода распродавал свое имущество с аукциона, выбрасывал все, что мог, переплавлял серебро в монеты, продавал свой скот за наличные деньги, закладывал гобелены и ценности евреям, сдавал в аренду свои земли и собирал войска.
  Гетман, жадный по натуре и неспособный жертвовать деньгами, сначала отказывался верить, что кто-то без колебаний положит все свое состояние на алтарь страны; но время убедило его, что это действительно так, ибо военная мощь Сапеги росла с каждым днем.
  Вокруг него собрались беглецы, оседлая знать, патриоты — враги гетмана и, что еще хуже, его кровные родственники, такие как князь Михаил Радзивилл, от которого пришли известия, что он приказал отдавать все доходы со своих поместий, все еще не занятых врагом, витебскому воеводе.
  Таким образом, здание, построенное гордостью Януша Радзивилла, треснуло от своего фундамента и пошатнулось. Всему Содружеству предстояло найти место в этом здании, но теперь заранее стало ясно, что оно не сможет вместить даже Жмудь.
  Ситуация становилась все более и более похожей на порочный круг; Радзивилл мог призвать против воеводы Витебска шведские войска, которые постепенно оккупировали страну, но это означало бы признание его собственной слабости. Кроме того, отношения гетмана со шведским генералиссимусом были натянутыми после дела в Клаванах, благодаря плану Заглобы; и, несмотря на все объяснения, между ними царили раздражение и недоверие.
  Гетман, отправляясь на помощь Кмицицу, надеялся, что, возможно, ему все же удастся схватить Володыевского и уничтожить его; поэтому, когда его расчет оказался ошибочным, он вернулся в Кед-Даны злой и хмурый. Его также удивило, что он не встретил Кмицица по дороге в Биллевичи; это произошло потому, что пан Андрей, драгун которого Володыевский не преминул прихватить с собой, возвращался один и поэтому выбрал кратчайшую дорогу через лес, минуя Племборг и Эйраголы.
  После ночи, проведенной исключительно верхом, гетман вернулся в Кед-Даны на следующий день в полдень со своими войсками, и его первый вопрос был о Кмицице. Ему сообщили, что пан Андрей вернулся, но без солдат. Об этом последнем обстоятельстве князь уже знал, но ему было любопытно услышать эту историю из уст самого Кмицица, поэтому он приказал немедленно позвать его.
  “ У тебя ничего не вышло, как и у меня, - сказал он, когда Кмициц предстал перед ним. - Меченосец сказал мне, что ты попал в руки этого маленького дьявола.
  “ Это правда, ” ответил Кмициц.
  -И мое письмо спасло вас?
  “ О какой букве вы говорите, ваше высочество? Ибо, когда они сами прочитали то, что нашли у меня, они прочитали мне в ответ другое письмо, написанное коменданту Бирджи”.
  Мрачное лицо Радзивилла было как бы покрыто окровавленной кожей.
  - Значит, ты знаешь?
  “ Я знаю! ” решительно ответил Кмициц. “ Ваше высочество, как вы могли так поступить со мной? Простому дворянину стыдно нарушать свое слово, но что это значит для принца и вождя?”
  “Молчать! ” крикнул Радзивилл.
  “Я не буду молчать, потому что на глазах у этих людей я должен был занять твое место. Они уговаривали меня присоединиться к ним, но я не захотел и сказал: ‘Я служу Радзивиллу, ибо с ним справедливость, с ним добродетель’. Потом они показали мне это письмо: ‘Посмотри, что за человек твой Радзивилл!’ Мне пришлось закрыть рот и проглотить стыд”.
  Губы гетмана задрожали от ярости. Им овладело дикое желание свернуть эту наглую голову с плеч, и он уже поднимал руки, чтобы позвать слуг. Гнев закрыл ему глаза, перехватил дыхание в груди; и, конечно, Кмициц дорого бы заплатил за свою вспышку, если бы не внезапный приступ астмы, который в этот момент охватил князя.
  Лицо его потемнело, он вскочил со стула и принялся молотить воздух руками, глаза его вылезли из орбит, а из горла вырвался хриплый рев, в котором Кмициц едва расслышал слово: “Задыхаюсь!”
  По тревоге прибежали слуги и замковые врачи. Они пытались привести в чувство потерявшего сознание принца. Они разбудили его примерно через час, и когда он подал признаки жизни, Кмициц вышел из комнаты.
  В коридоре он встретил Харлампия, который оправился от ран и ушибов, полученных в бою с венгерскими повстанцами Оскьерко.
  “ Какие новости? ” спросил Усатый.
  “ Он пришел в себя, ” ответил Кмициц.
  “ Хм! Но в любой день он может и не прийти! Плохо для нас, полковник, потому что, когда принц умрет, они спишут на нас его деяния. Вся моя надежда - на Володыевского. Я верю, что он защитит своих старых товарищей; поэтому я говорю вам, - тут Харламп понизил голос, - что я рад, что он спасся.
  - Значит, он был загнан в угол так близко?
  “ Как, загнан в угол! Из той ивовой рощи, в которой мы его окружили, волки не могли выскочить, а он выскочил. Пусть пули поразят его! Кто знает, кто знает, что нам не придется хвататься за его юбку, потому что в нас здесь есть что-то плохое. Дворяне ужасно отворачиваются от нашего принца, и все говорят, что они предпочли бы иметь настоящего врага, шведа, даже татарина, чем отступника. Такова позиция. И, кроме того, принц отдает все больше и больше приказов хватать и сажать в тюрьму граждан, что, говоря между нами, противоречит закону и свободе. Сегодня они привели меченосца из Россени.
  - В самом деле?
  “ Да, со своей племянницей. Леди - красавица. Вас следует поздравить!
  - Где они поселились? - спросил я.
  “ В правом крыле. Им отведено пять комнат; они не могут жаловаться, разве что на то, что перед их дверями ходит стражник. А когда состоится свадьба, полковник?
  “ Музыка для этого еще не исполнена. Прощайте! - добавил Кмициц.
  Пан Андрей ушел от Харлампия в свою комнату. Бессонная ночь с ее бурными событиями и последняя встреча с принцем утомили его до такой степени, что он едва мог стоять. И как каждое прикосновение причиняет боль усталому, израненному телу, так и душа его была полна тоски. Простой вопрос Харлампия: "Когда будет свадьба?’ - больно пронзил его, потому что перед его глазами сразу же, как живые, возникло ледяное лицо Оленьки и ее неподвижные губы, когда их молчание подтверждало смертный приговор ему. Даже одно ее слово спасло бы его. Володыевский отнесся бы к этому с уважением.
  Вся печаль и боль, которые Кмициц испытал в этот момент, заключалась в том, что она не произнесла этого слова. Тем не менее она уже дважды, не колеблясь, спасала его. Такова теперь была пропасть между ними, так глубоко погасла в ее сердце не просто любовь, но простое доброе чувство, которое можно было испытывать даже к незнакомому человеку, — простая жалость, которую нужно испытывать к каждому. Чем больше Кмициц думал об этом, тем более жестокой казалась ему Оленька, тем больше он на нее жаловался и тем глубже был неправ. “Что я такого натворил, - спрашивал он себя, - что меня презирают, как человека, проклятого церковью? Даже если служить - зло
  Радзивилл, я все еще чувствую себя невиновным, поскольку могу ответить по совести, что служу ему не ради продвижения по службе, не ради наживы и не ради хлеба насущного, а потому, что вижу пользу для страны в своей службе. Почему я осужден без суда и следствия?
  Хорошо, хорошо! Пусть будет так! Я не пойду ни оправдываться в нераскрытых преступлениях, ни просить любви, ” повторил он в тысячный раз.
  Но боль не утихала; она усилилась. Вернувшись в свои покои, пан Андрей бросился на кровать и попытался заснуть, но не смог, несмотря на всю свою усталость. Через некоторое время он встал и начал расхаживать по комнате.
  Время от времени он подносил руки ко лбу и говорил вслух самому себе:
  - О, сердце у этой женщины черствое!“
  И еще раз,—
  — Я не ожидал этого от вас, юная леди, - Да вознаградит вас Бог!
  В этих размышлениях прошел час, потом второй. Наконец он устал и начал дремать, сидя на кровати; но прежде чем он заснул,
  слуга Радзивилла, пан Скилландц, разбудил его и позвал к князю.
  Радзивилл уже чувствовал себя лучше и дышал свободнее, но на его свинцовом лице было видно сильное ослабление. Он сидел в глубоком кресле, обитом кожей, перед ним был врач, которого он отослал сразу же после того, как Кмициц вошел.
  “Я был одной ногой в другом мире и через тебя”, - сказал он пану Андрею.
  - Ваше высочество, это была не моя вина; я сказал то, что думал.
  “Пусть больше не будет никаких упоминаний об этом. Но не увеличивай тяжесть бремени, которое я несу; и знай: то, что я простил тебе, я не простил бы другому”.
  Кмициц молчал.
  “Если я отдал приказ, ” добавил принц через некоторое время, “ казнить в Бирджи этих людей, которых по вашей просьбе я помиловал в Кьедани, то это было не потому, что я хотел обмануть вас, а чтобы избавить вас от боли. Очевидно, я уступил, потому что питаю к вам слабость. Но их смерть была обязательной. Я палач, или вы думаете, что я проливаю кровь только для того, чтобы полюбоваться красным? Но когда ты станешь старше, ты поймешь, что если человек хочет чего-то достичь в этом мире, он не волен жертвовать великими делами ради меньших. Было необходимо, чтобы эти люди умерли здесь, в Кьедани, ибо посмотрите, что произошло по вашим молитвам: в стране усилилось сопротивление, началась гражданская война, дружба со шведами натянута, другим подан дурной пример, от которого мятеж распространяется подобно чуме. Более того, мне пришлось отправиться в более поздний поход самому и прийти в замешательство в присутствии всей армии; вы были близки к смерти от их рук, а теперь они отправятся в Подлясье и станут вождями восстания. Смотрите и учитесь! Если бы они погибли в Кьедани, ничего бы этого не произошло; но, умоляя за них, вы думали только о своих собственных чувствах. Я послал их умирать в Бирджи, потому что я опытен, я вижу дальше; потому что я знаю из практики, что тот, кто во время бега споткнется, даже о небольшой камень, легко упадет, а тот, кто упадет, может больше не подняться, и чем быстрее он бежал, тем меньше у него шансов подняться. Спаси нас Боже, какой вред причинили эти люди!”
  - Они не настолько важны, чтобы свести на нет всю работу вашего высочества.
  “ Если бы они сделали не больше, чем посеяли недоверие между мной и Понтом, вред был бы неисчислим. Было объяснено, что они, а не мои люди, напали на шведов; но письмо с угрозами, которое Понтус написал мне
  остается, и я не прощаю ему этого письма. Понтус - шурин короля, но сомнительно, сможет ли он стать моим, и не слишком ли высоки для него пороги Радзивиллов”.
  - Пусть ваше высочество ведет переговоры с самим королем, а не с его слугой.
  “ Так я и намерен поступить; и если досада не убьет меня, я научу этого маленького шведа скромности, — если неприятности не убьют меня; и если бы это было все, потому что здесь никто не щадит меня шипами или болью. Это печально для меня, печально!
  Кто поверит, что я тот самый человек, который был в Лоево, Жечице, Мозыре, Турове, Киеве, Берестечко? Вся Речь Посполитая смотрела на меня и Вишневецкого, как на два солнца. Все трепетали перед Хмельницким, но он трепетал передо мной. И те самые люди, которых во время всеобщей катастрофы я вел от победы к победе, сегодня оставляют меня и поднимают на меня руки, как на отцеубийцу”.
  “Но не все таковы, ибо еще есть те, кто верит в ваше высочество”,
  - отрывисто сказал Кмициц.
  “Они верят, пока не остановятся”, - добавил Радзивилл с горечью. “Велика любовь шляхты! Дай Бог, чтобы я не отравился этим! Каждый из вас наносит мне удар за ударом, хотя никому и в голову не приходит, что...
  - Учитывайте намерения, а не слова, ваше высочество.
  “Я благодарю за совет. Отныне я буду внимательно следить за тем, какое лицо показывает мне каждый простой человек, и старательно стараться угодить всем”.
  - Это горькие слова, ваше высочество.
  “Но сладка ли жизнь? Бог создал меня для великих свершений, и посмотри на меня; я должен истощить свои силы в борьбе округов, которую деревня может вести против деревни. Я хотел помериться силами с могущественными монархами, а пал так низко, что вынужден охотиться за каким-то Володыевским в своих собственных владениях.
  Вместо того, чтобы удивлять мир своей силой, я удивляю его своей слабостью; вместо того, чтобы платить за пепелище Вильно пеплом Москвы, я должен поблагодарить вас за рытье окопов вокруг Кед-Дени. О, мне здесь тесно, и я задыхаюсь, и не только потому, что меня душит астма; беспомощность убивает меня, бездействие убивает меня! Он узок для меня и тяжел для меня! Ты понимаешь?”
  “ Я сам думал, что дела пойдут по-другому, ” мрачно ответил Кмициц.
  Радзивилл с усилием перевел дыхание.
  “Прежде чем ко мне пришел другой венец, они увенчали меня терниями.
  Я приказал министру Адерсу посмотреть на звезды. Он нарисовал фигуру и сказал, что союзы были злыми, но они пройдут. Тем временем я испытываю муки. Ночью что-то не дает мне уснуть; что-то ходит по комнате, какие-то лица пристально смотрят на меня в постели, и временами приходит внезапный холод. Это означает, что смерть ходит вокруг меня. Я страдаю. Я должен быть готов к новой измене и отступничеству, ибо я знаю, что есть люди, которые все еще колеблются ”.
  - Таких больше нет, - ответил Кмициц, - потому что тот, кто должен был уйти, ушел.
  “Не обманывайте себя; вы видите, что остатки польского народа начинают задумываться”.
  Кмициц вспомнил, что слышал от Харлампия, и промолчал.
  “Не берите в голову! ” продолжал Радзивилл. “ Это тягостно и ужасно, но нужно терпеть. Никому не говорите о том, что вы услышали от меня. Хорошо, что это нападение произошло сегодня, ибо оно не повторится; и особенно сегодня мне нужны силы, ибо я хочу устроить пир и показать радостное лицо, чтобы укрепить мужество людей. А ты просветлей лицом и никому ничего не говори, ибо то, что я говорю тебе, предназначено только для того, чтобы ты, по крайней мере, воздержался от мучений. Гнев овладел мной сегодня. Будь осторожен, чтобы это не повторилось, ибо это вопрос твоей головы. Но я простил тебя. За те окопы, которыми ты окружил Кьедани, сам Питерсон не постыдился бы. Иди сейчас и пришли мне Мелешко.
  Они привели дезертиров из его эскадрильи, простых солдат. Я прикажу повесить их всех до единого. Нам нужно подать пример. Прощайте! Сегодня в Кьедани, должно быть, радостно”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXIII.
  Меченосцу Россени пришлось нелегко бороться с панной Александрой, прежде чем она согласилась пойти на пир, который гетман приготовил для своего народа. Ему пришлось чуть ли не со слезами умолять упрямую, смелую девушку и клясться, что речь шла о его голове; что все, не только военные, но и горожане, живущие в районе Кед, насколько дотягивалась рука Радзивилла, были вынуждены явиться под страхом гнева князя: как же тогда они могли противостоять тем, кто находился в благосклонности и немилости ужасного человека? Оленька, чтобы не подвергать опасности своего дядю, уступила дорогу.
  Компания была действительно немаленькой, поскольку он вынудил многих окрестных дворян прийти сюда со своими женами и дочерьми. Но большинство составляли военные, и особенно офицеры иностранных полков, которые почти все остались при принце. Прежде чем показаться гостям, он напустил на себя приветливый вид, как будто никакие заботы не тяготили его ранее; он хотел этим банкетом пробудить мужество не только в своих приверженцах и военных, но и показать, что большинство горожан на его стороне, и только неспокойные люди выступают против союза со Швецией. Поэтому он не пожалел ни сил, ни средств, чтобы сделать банкет пышным, чтобы эхо от него распространилось как можно шире по стране. Едва тьма накрыла страну, как вдоль дороги, ведущей к замку, и во внутреннем дворе были подожжены сотни бочек; время от времени гремели пушки, и солдатам приказывали издавать радостные крики.
  Экипажи и крытые повозки следовали друг за другом по дороге, привозя местных жителей и “более дешевую” (мелкую) знать. Двор был заполнен экипажами, лошадьми и слугами, которые либо приехали с гостями, либо принадлежали к городу. Толпы, разодетые в бархат, парчу и дорогие меха, заполнили так называемый “Золотой зал”, и когда наконец появился принц, весь сверкающий драгоценными камнями, с приветливой улыбкой на лице, обычно мрачном и к тому же морщинистом в это время от болезни, первые офицеры в один голос закричали:
  “Да здравствует князь гетман! Да здравствует виленский воевода!”
  Радзивилл внезапно бросил взгляд на собравшихся горожан, желая убедиться, повторяют ли они крики солдат. В самом деле, несколько десятков голосов из самых робких грудей повторили этот крик; принц, со своей стороны, сразу же начал кланяться и благодарить их за искренний и
  “единодушная” любовь.
  “С вами, милостивые господа! - сказал он. - мы справимся с теми, кто хочет разрушить страну. Да вознаградит вас Бог! Да вознаградит вас Бог!”
  И он обошел зал, останавливался перед знакомыми, не жалея титулов в своей речи — "Лорд брат”, "дорогой сосед”; и не одно мрачное лицо просветлело под теплыми лучами благосклонности магната.
  “Но это невозможно, - говорили те, кто до недавнего времени смотрел на его деяния с неприязнью, - чтобы такой лорд, такой высокий сенатор желал зла своей стране; либо он не мог поступить иначе, чем поступил, либо в этом есть какой-то секрет, который выйдет наружу на благо Содружества”.
  “На самом деле, у нас уже есть больше покоя от одного врага, который не желает светиться из-за нас со шведами”.
  “Дай Бог, чтобы все обернулось к лучшему”.
  Некоторые, однако, качали головами или говорили взглядом друг другу: “Мы здесь потому, что они приставили нож к нашему горлу”.
  Но они молчали; тем временем другие, которых было легче привлечь, говорили громкими голосами, чтобы их услышал принц:
  “Лучше сменить короля, чем разорить Речь Посполитую”.
  “Пусть королевство думает о себе, но мы будем думать о себе”.
  “Кроме того, кто привел нам пример, если не Великая Польша? Extrema necessitas, extremis nititur rationibus! Tentanda omnia!”
  “Давайте полностью доверимся нашему князю и будем доверять ему во всем. Пусть Литва и правительство будут в его руках”.
  “Он заслуживает и того, и другого. Если он не спасет нас, мы погибнем, — в нем спасение”.
  - Он нам ближе, чем Ян Казимир, потому что он нашей крови.
  Радзивилл чутким ухом ловил эти голоса, продиктованные страхом или лестью, и не считал, что они исходят из уст слабых людей, которые в опасности первыми покинули бы его, — из уст людей
  которого каждое дуновение ветра может согнуть, как волну. И он был очарован этими выражениями и искушал себя или свою совесть, повторяя из услышанных им сентенций то, что, казалось, извиняло его больше всего: “Extrema necessitas, extremis nititur rationibus!”
  Но когда, проходя мимо большой группы дворян, он услышал из уст пана Юйица: “Он нам ближе, чем Ян Казимир”, - его лицо совсем просветлело. Сравнивать его с королем, а затем отдавать ему предпочтение льстило его самолюбию; он сразу же подошел к пану Юджицу и сказал:
  “Вы правы, братья, ибо у Яна Казимира в одном кувшине крови есть кварта литовской, но во мне нет ничего, кроме литовской. Если до сих пор кварта требовала наполнения, то от вас, братья, зависит изменить это условие ”.
  “Мы готовы выпить за ваше здоровье”, - ответил пан Юджиц.
  “Вы поразили мой разум. Возрадуйтесь, братья; я с радостью приглашу сюда всю Литву”.
  “Его следовало бы подстричь еще получше”, — сказал пан Щанецкий из Дальново, человек смелый и рубящий языком, как мечом.
  “ Что вы хотите этим сказать? ” спросил принц, пристально глядя на него.
  - Что сердце вашего высочества шире, чем у Кьедани.
  Радзивилл натянуто рассмеялся и пошел дальше.
  В этот момент к нему подошел маршал замка и объявил, что банкет готов. Толпы людей потекли, как река, вслед за принцем в тот же зал, в котором незадолго до этого была объявлена уния со Швецией. Маршал рассадил гостей по достоинству, назвав каждого по имени и званию. Но было очевидно, что распоряжения князя на этот счет были отданы заранее, потому что место Кмицица было между Биллевичем и панной Александрой.
  Сердца подпрыгнули у обоих, когда они услышали, что их имена названы подряд, и в первый момент оба заколебались; но им пришло в голову, что отказаться означало бы привлечь к себе взгляды всех присутствующих, поэтому они сели бок о бок. Они были сердиты и не в своей тарелке. Пан Андрей
  он решил быть таким же безразличным, как если бы рядом с ним сидел незнакомец; но вскоре он понял, что не может быть таким безразличным и что его сосед не был таким незнакомцем, чтобы они могли начать обычный разговор. Но оба видели, что в этой толпе людей самых разнообразных чувств, интересов и пристрастий он думает только о ней, а она о нем. Именно поэтому им было неловко. Они не хотели и не могли искренне, ясно и открыто сказать, что у них на сердце. У них было прошлое, но не было будущего.
  Недавние чувства, доверие, даже знакомство - все было разрушено. Между ними не было ничего, кроме чувства разочарования и обиды. Если бы эта связь разорвалась, они были бы свободнее; но только время могло принести забвение: для этого было слишком рано.
  Для Кмицица это было так неприятно, что он почти терпел муки; и все же он ни за что на свете не уступил бы места, которое отвел ему маршал. Он ловил ухом шорох ее платья; он следил за каждым ее движением, — он наблюдал, притворяясь, что не наблюдает; он чувствовал исходящее от нее тепло, и все это вызывало у него какой-то болезненный восторг.
  В тот же момент он обнаружил, что она тоже была настороже, хотя и делала вид, что не обращает на это внимания. Непреодолимое желание взглянуть на нее влекло его дальше; поэтому он искоса взглянул на нее, пока не увидел ее чистый лоб, глаза, прикрытые темными ресницами, и светлое лицо, не тронутое краской, как у других дам. Для него всегда было что-то привлекательное в этом лице, так что сердце бедного рыцаря трепетало от горя и боли. “Подумать только, что такая враждебность могла найти место в такой красоте”, - подумал он. Но оскорбление было слишком глубоким;
  поэтому вскоре он добавил в своей душе: “Я не имею к тебе никакого отношения; позволь другому мужчине взять тебя”.
  И он внезапно почувствовал, что, если этот “другой” просто попытается воспользоваться разрешением, он разрежет его на кусочки размером с измельченную солому. При одной этой мысли им овладел страшный гнев; но он успокоился, когда вспомнил, что все еще один, что рядом с ней не сидит никакой “другой” и что никто, по крайней мере в этот момент, не пытается завоевать ее.
  “Я посмотрю на нее еще раз и повернусь на другой бок”, - подумал он.
  И снова он бросил косой взгляд; но как раз в этот момент она сделала то же самое, и оба быстро опустили глаза, ужасно смущенные, как будто их застали за преступлением.
  Панна Александра тоже боролась с собой. Из всего, что произошло, из поступка Кмицица в Биллевичах, из слов Заглобы и пана Яна она узнала, что Кмициц ошибся, но что он не был настолько виноват и не заслуживал такого презрения, такого безоговорочного осуждения, как она думала раньше. Кроме того, он спас этих достойных людей от смерти, и в нем было так много некой великой гордости, что, когда он попал к ним в руки, при нем было достаточно письма
  чтобы оправдать его или, по крайней мере, спасти от казни, он не показал этого письма, не сказал ни слова, но пошел на смерть с высоко поднятой головой.
  Оленька, воспитанная старым солдатом, ставившим презрение к смерти превыше всех добродетелей, всем сердцем поклонялась мужеству; поэтому она не могла удержаться от невольного восхищения той суровой рыцарской отвагой, которую можно изгнать из тела только душой.
  Она понимала также, что если Кмициц служил Радзивиллу, то делал это совершенно добросовестно; следовательно, какая ошибка обвинять его в преднамеренной измене! И все же она причинила ему эту боль, она не щадила его ни несправедливостью, ни презрением, она не простила бы его даже перед лицом смерти.
  “Исправь ошибку, - говорило ее сердце. - Между вами все кончено, но твой долг признаться, что ты судила о нем несправедливо. В этом твой долг и перед самим собой”.
  Но в этой даме была немалая гордость и, возможно, что-то вроде упрямства; поэтому ей сразу пришло в голову, что этот кавалер не стоит такого удовлетворения, и краска залила ее лицо.
  “Если он того не стоит, пусть уходит без этого”, - сказал ее разум.
  Но совесть говорила далее, что независимо от того, заслуживает ли пострадавший удовлетворения или нет, его необходимо дать; но, с другой стороны, ее гордость постоянно выдвигала новые аргументы:
  Если - что вполне могло быть — он не захочет слушать, ей придется проглотить свой стыд ни за что. А во-вторых, виновен он или невиновен, действует ли он намеренно или по слепоте, достаточно того, что он держится заодно с предателями и врагами страны и помогает им ее разрушить. Для страны все равно, не хватает ли ему разума или честности. Бог может простить его; люди должны осудить, и имя предателя останется за ним. Это правда! Если он невиновен, разве она не права, презирая человека, у которого не хватает ума отличить зло от добра, преступление от добродетели?”
  Тут гнев начал овладевать леди, и ее щеки вспыхнули.
  “Я буду молчать!” - сказала она себе. “Пусть он пострадает по заслугам.
  Пока я не увижу раскаяния, я имею право осудить его”.
  Затем она перевела взгляд на Кмицица, как бы желая убедиться, не отразилось ли еще раскаяние на его лице. Как раз в этот момент их взгляды встретились, и обоим стало так стыдно.
  Оленька, может быть, и не видела раскаяния на лице кавалера, но она видела боль и страдание; она видела это лицо, бледное, как после болезни; поэтому глубокая жалость охватила ее, слезы невольно навернулись на глаза, и она еще больше склонилась над столом, чтобы не выдать своего волнения.
  Между тем пир становился оживленнее. Сначала все, очевидно, находились под неприятным впечатлением, но с появлением кубков пришло время фантазии. Суета усилилась. Наконец принц поднялся, —
  - Любезные джентльмены, я прошу разрешения высказаться.
  “Принц желает говорить! Принц желает говорить!” - раздавалось со всех сторон.
  “Я поднимаю первый тост за Светлейшего короля Швеции, который оказывает нам помощь в борьбе с нашими врагами и, правя тем временем этой страной, не покинет ее, пока не установит мир. Встаньте, джентльмены, ибо это здоровье пьется стоя”.
  Гости встали, за исключением дам, и наполнили свои бокалы, но без криков, без энтузиазма. Пан Щанецкий из Дальново что-то пробормотал своим соседям, и те прикусили усы, чтобы не рассмеяться. Было очевидно, что он издевался над королем Швеции.
  Это произошло только тогда, когда принц поднял второй тост за своих “любимых гостей”
  так любезно с кьедани, приехавшими даже издалека, чтобы засвидетельствовать свою уверенность в намерениях хозяина, что они ответили ему громким криком:
  “Мы благодарим вас от всего сердца!”
  “За здоровье принца!”
  “Наш Гектор Литовский!”
  “ Да здравствует он! Долгих лет жизни князю гетману, нашему воеводе.
  Теперь пан Юджиц, уже немного пьяный, закричал во всю силу своих легких: “Да здравствует Януш I., великий князь литовский!”
  Радзивилл покраснел, как юная леди, узнавшая о своей помолвке, но, заметив, что собравшиеся упорно молчат и смотрят на него с удивлением, сказал:
  - Это в ваших силах, но ваши желания преждевременны, пан Юджиц, преждевременны.
  “ Да здравствует Януш I, великий князь Литовский! ” повторил пан Юджиц с упрямством пьяного человека.
  Пан Щанецкий, в свою очередь, встал и поднял свой бокал. - Верно, - холодно сказал он, - великий князь литовский, король Польский и император Германии!
  Снова наступило молчание. Внезапно компания разразилась смехом.
  Все уставились на него, их усы плясали на покрасневших лицах, а смех сотрясал их тела, эхом отражался от сводов зала и продолжался
  долго; и так же внезапно, как оно поднялось, так же внезапно оно замерло на устах у всех при виде лица гетмана, которое менялось, как радуга.
  Радзивилл сдержал ужасный гнев, охвативший его грудь, и сказал:
  - Низкие шутки, пан Щанецкий.
  Аристократ надул губы и нисколько не смущенный ответил: “Это тоже выборный трон, и мы не можем желать вашему высочеству слишком многого. Если как дворянин ваше высочество может стать королем Польши, то как принц империи Горман вы можете быть возведены в достоинство императора. Для вас так же далеко или близко одно, как и другое; и кто не желает вам этого, пусть восстанет. Я встречу его саблей”. Здесь он обратился к собравшимся: “Встаньте, кто не желает короны Германской империи виленскому воеводе!”
  Конечно, никто не поднялся. Они тоже не смеялись, потому что в голосе пана Щанецкого было столько наглой злобы, что всех охватило невольное беспокойство по поводу того, что будет дальше.
  Ничего не произошло, разве что вкус банкета был испорчен. Тщетно слуги замка ежеминутно наполняли бокалы. Вино не могло рассеять мрачных мыслей в головах пирующих, равно как и растущее с каждой минутой беспокойство. Радзивилл с трудом скрывал свой гнев, ибо
  он чувствовал, что благодаря тостам пана Щанецкого он был унижен в глазах собравшейся знати и что, намеренно или нет, этот человек внушил присутствующим убеждение, что виленский воевода не ближе к трону великого князя, чем к короне Германии. Все было обращено в шутки, в насмешку, в то время как банкет был устроен главным образом для того, чтобы приучить умы людей к грядущему правлению Радзивиллов. Более того, Радзивилл опасался, как бы эта насмешка над его надеждами не произвела плохого впечатления на офицеров, посвященных в тайну его планов. На самом деле, на их лицах было написано глубокое недовольство.
  Ганхофф наполнял бокал за бокалом, избегая взгляда принца. Кмициц, однако, не пил, а смотрел на стол перед собой, нахмурив брови, как будто о чем-то думал или разжигал внутреннюю борьбу.
  Радзивилл задрожал при мысли, что в любой момент в его сознании может вспыхнуть свет и вывести истину из тени, и тогда этот офицер, который был единственным звеном, связывающим остатки польских эскадронов с делом Радзивилла, разорвет эту связь, даже если ему придется в то же время вырвать сердце из собственной груди.
  Кмициц и без того сильно раздражал Радзивилла; и если бы события не придавали ему удивительного значения, он давно бы пал жертвой собственной порывистости и гнева гетмана. Но князь ошибся, заподозрив в нем враждебный поворот мыслей, потому что пан Андрей был всецело занят Оленькой и тем глубоким раздором, который их разделял.
  Временами ему казалось, что он любит эту женщину, сидящую рядом с ним, больше всего на свете; потом он снова испытывал такую ненависть, что отдал бы ее на смерть, если бы мог отдать ее и себе.
  Жизнь стала настолько запутанной, что для его простой натуры это было слишком сложно, и он чувствовал то, что чувствует дикий зверь, запутавшийся в сети, из которой он не может вырваться.
  Неспокойный и мрачный юмор всего банкета раздражал его в высшей степени. Это было просто невыносимо.
  Банкет с каждой минутой становился все мрачнее. Присутствующим казалось, что они пируют под свинцовой крышей, нависающей над их головами.
  В это время в зал вошел новый гость. Принц, увидев его, воскликнул: —
  “ Это пан Суханец, от кузена Богуслава! Наверняка с письмами!
  Вновь прибывший низко поклонился. - Верно, светлейший князь, я родом прямо из Подлясья.
  “ Но отдай мне письма и сам садись за стол. Достойные гости, да простят меня, если я не отложу чтение, хотя мы сидим на банкете, поскольку, возможно, есть новости, которыми мне нужно будет поделиться с вами. Сэр маршал, прошу вас, подумайте о желанном посланнике там.
  Говоря это, он взял из рук пана Суханца пачку писем и поспешно сломал печать первого.
  Все присутствующие с любопытством уставились на его лицо и попытались разгадать суть письма. Первое письмо, казалось, не предвещало ничего благоприятного, потому что лицо принца налилось кровью, а глаза сверкнули диким гневом.
  “ Братья! ” сказал гетман. - Князь Богуслав докладывает мне, что те люди, которые предпочли создать конфедерацию, а не выступить против врага в Вильно, в этот момент разоряют мои деревни в Подлясье. Конечно, легче вести войну с крестьянками в деревнях. Достойные рыцари, это невозможно отрицать!—Неважно! Их награда не обойдет их стороной”.
  Затем он взял второе письмо, но едва успел взглянуть на него, как его лицо озарилось торжествующей улыбкой:
  “Провинция Серадз уступила шведам! - воскликнул он. - и вслед за Великой Польшей приняла покровительство Карла Густава”.
  И через некоторое время другой,—
  “Это последняя депеша. К нашему счастью, достойные господа, Ян Казимир разбит при Видаве и Ярнове. Армия покидает его! Он отступает на Краков; шведы преследуют его. Мой кузен пишет, что Краков тоже должен пасть”.
  “ Возрадуемся, милостивые господа, ” сказал Щанецкий странным голосом.
  “ Да, возрадуемся! ” повторил гетман, не заметив тона, которым говорил Щанецкий. И восторг разлился по всему лицу принца, лицо его в одно мгновение стало как бы моложе, глаза
  обрел блеск; дрожащими от счастья руками он сломал печать последнего письма, взглянул, стал весь сияющий, как солнце, и воскликнул: —
  “Варшава взята! Долгих лет жизни Карлу Густаву!”
  Тут он впервые заметил, что впечатление, которое эти новости произвели на присутствующих, совершенно отличалось от того, которое он испытывал сам. Все сидели молча, неуверенно глядя вперед. Некоторые нахмурились, другие закрыли лица руками. Даже придворные гетмана, даже люди слабые духом, не осмеливались подражать радости князя при известии о том, что Варшава взята, что Краков должен пасть и что провинции одна за другой оставят своего законного короля и уступят врагу. Кроме того, было что-то чудовищное в том удовлетворении, с которым верховный предводитель половины армий Содружества и один из его самых высокопоставленных сенаторов объявил о его поражениях. Принц понял, что необходимо смягчить впечатление.
  “Джентльмены, - сказал он, - я был бы первым, кто заплакал бы вместе с вами, если бы Государству был причинен вред; но здесь Государству не причиняется никакого вреда, оно просто меняет королей. Вместо злополучного Яна Казимира у нас будет великий и удачливый воин. Я вижу, что все войны теперь закончены, а враги повержены”.
  “Ваше высочество правы”, - ответил Щанецкий. “Чаша за чашей, то же самое, о чем говорили Радзеевский и Опалинский в Уисце. Возрадуемся, милостивые господа! Смерть Яну Казимиру!”
  Сказав это, Щанецкий с грохотом отодвинул свой стул и вышел из зала.
  “ Лучшее из вин, что есть в погребе! ” воскликнул принц.
  Маршал поспешил выполнить приказ. В зале было шумно, как в улье. Когда первое впечатление прошло, дворяне начали обсуждать новости. Они попросили пана Суханца разузнать подробности о Подлясье и прилегающей Мазовии, которые шведы уже оккупировали.
  Через некоторое время в зал вкатили наполненные смолой бочонки и открыли их. Спиртное постепенно становилось все ярче и лучше.
  Все чаще и чаще слышались голоса, повторявшие: “Все кончено!
  возможно, это к лучшему! “Мы должны положиться на судьбу!” “Принц не допустит, чтобы с нами поступили несправедливо”. “Так лучше для нас, чем для других. Долгих лет жизни Янушу Радзивиллу, нашему воеводе, гетману и князю!”
  “Великий князь литовский! ” снова закричал пан Юджиц.
  Но на этот раз ни тишина, ни смех не были ему ответом; зато несколько десятков хриплых глоток взревели разом:
  “Это наше желание, наше желание от всего сердца и души! Долгих лет жизни ему! Пусть он правит!”
  Магнат поднялся с лицом, красным, как лиловый. “ Благодарю вас, братья, ” серьезно сказал он.
  В зале стало так же душно и жарко от света и дыхания людей, как в бане.
  Панна Александра наклонилась мимо Кмицица к своему дяде. - Я слаба, - сказала она. - Давай уйдем отсюда.
  В самом деле, лицо ее было бледно, и на лбу блестели капли пота; но меченосец Россени бросил беспокойный взгляд на гетмана, опасаясь, как бы с его стороны не сочли дурным выйти из-за стола. На поле боя он был доблестным солдатом, но всей душой боялся Радзивилла.
  В этот момент, чтобы довершить зло, гетман сказал:
  “Тот мой враг, кто не выпьет все мои тосты до дна, ибо я сегодня весел”.
  “Вы слышали?” - спросил Биллевич.
  “ Дядя, я не могу больше оставаться, мне плохо, ” сказала Оленька умоляющим голосом.
  “Тогда иди один”, - ответил пан Томаш.
  Дама встала, желая ускользнуть незамеченной, но силы покинули ее, и от слабости она ухватилась за подлокотник стула.
  Внезапно сильная рыцарская рука обняла ее и поддержала почти теряющую сознание девушку.
  “Я провожу вас, ” сказал пан Андрей.
  И, не спрашивая разрешения, он обхватил ее фигуру, словно железным обручем. Она прижималась к нему все сильнее и сильнее; прежде чем они дошли до двери, она бессильно повисла на его руке.
  Затем он поднял ее так легко, как поднял бы ребенка, и вынес из зала.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXIV.
  В тот вечер после банкета пан Андрей непременно пожелал увидеть князя, но ему сказали, что князь занят секретной беседой с паном Суханцем.
  Поэтому он отправился туда рано утром следующего дня, и его сразу же впустили.
  “Ваше высочество, - сказал он, - я пришел с молитвой”.
  - Что ты хочешь, чтобы я для тебя сделал?
  “Я не могу здесь больше жить. Каждый день увеличивает мои мучения. Здесь, в Кьедани, мне нечего делать. Позвольте вашему высочеству найти для меня какую-нибудь должность, пошлите меня туда, куда вам заблагорассудится. Я слышал, что полки двинутся против Золотаренко; я пойду с ними”.
  “Золотаренко был бы рад поссориться с нами, но он никак не может нас достать, потому что шведская защита уже здесь, и мы не можем выйти против него без шведов. Граф Магнус продвигается вперед с ужасной медлительностью, потому что не доверяет мне. Но неужели тебе так плохо здесь, в Кьедани, рядом с нами?
  “Ваше высочество милостивы ко мне, и все же мои страдания настолько сильны, что я не могу их описать. По правде говоря, я думал, что все пойдет другим путем, — я думал, что мы должны сражаться, что мы должны жить в огне и дыму, день и ночь в седле. Бог создал меня для этого. Но сидеть здесь, слушать ссоры и споры, гнить в бездействии или выслеживать своих людей вместо врага, — я этого не вынесу, просто не в состоянии. Я сто раз предпочитаю смерть. Клянусь Богом, это настоящая пытка!”
  Я знаю, откуда берется это отчаяние. От любви, и ничего больше. Когда ты станешь старше, ты научишься смеяться над этими муками. Вчера я видел, что вы с той девушкой все больше и больше злились друг на друга.
  “ Я для нее ничто, и она для меня тоже. Что было, то закончилось.
  - Но что, она вчера заболела? - спросил я.
  - Она так и сделала.
  Принц некоторое время молчал, затем сказал: “Я уже советовал тебе и советую еще раз: если она тебе небезразлична, возьми ее. Я дам команду совершить бракосочетание. Будет немного криков и рыданий,—
  это ничего! После свадьбы отведи ее к себе; и если на следующий день она все еще будет плакать, это будет самое страшное ”.
  “ Я прошу, ваше высочество, о какой-нибудь должности в армии, а не о женитьбе, ” грубо сказал Кмициц.
  - Значит, она тебе не нужна?
  “ Я не хочу. Ни я ее, ни она меня. Даже если это разорвет мне душу, я ни о чем ее не попрошу. Я только хочу оказаться как можно дальше, забыть обо всем, пока не сошел с ума. Здесь нечего делать; а бездействие хуже всего, потому что неприятности гложут человека, как болезнь. Вспомните, ваше высочество, как тяжело было вам вчера, пока не пришли хорошие новости. Так было со мной сегодня, и так будет впредь. Что мне делать? Схватиться за голову, чтобы горькие мысли не раскалывали ее, и сесть? Чего мне ждать? Бог знает, что это за времена, Бог знает, что это за война, которую я не могу ни понять, ни постичь своим умом, — которую
  причиняет мне еще больше горя. Теперь, поскольку Бог мне дорог, если ваше высочество не воспользуется мной каким-либо образом, я сбегу, соберу отряд и буду сражаться”.
  “ Кого? ” спросил принц.
  “ Кого? Я пойду в Вильно и нападу, как напал на Хованского. Пусть ваше высочество разрешит моей эскадрилье отправиться со мной, и война начнется”.
  “ Мне нужна ваша эскадрилья здесь для борьбы с внутренними врагами.
  “Это боль, это мучение - наблюдать в Кьедани, скрестив руки на груди, или гоняться за каким-нибудь Володыевски, которого я предпочел бы иметь в качестве товарища рядом со мной”.
  “ У меня есть для вас кабинет, ” сказал принц. “Я не отпущу тебя в Вильно и не дам тебе эскадрона; и если ты пойдешь против моей воли, соберешь эскадрон и будешь сражаться, знай, что этим ты перестаешь служить мне”.
  “ Но я буду служить стране.
  Тот служит стране, кто служит мне, — я уже убедил вас в этом. Помните также, что вы принесли мне присягу. Наконец, если вы пойдете добровольцем, вы также выйдете из-под моей юрисдикции, и суды ждут вас с приговорами. В ваших же интересах не делать этого”.
  “Какой властью сейчас обладают суды?”
  “За Ковно - никого; но здесь, где в стране все еще спокойно, они не прекратили действовать. Это правда, что вы можете не появиться, но решения будут приняты и будут давить на вас до наступления мирных времен. Которого они однажды заявили, что будут помнить даже через десять лет, и дворяне Лауды увидят, что вы не забыты”.
  “По правде говоря, ваше высочество, когда дело дойдет до искупления, я уступлю.
  Раньше я был готов воевать со всей Речью Посполитой и добиться для себя столько же приговоров, сколько покойный пан Лащ, у которого ими был подбит плащ. Но теперь на моей совести появилось что-то вроде раздраженного пятна. Человек боится зайти дальше, чем ему хотелось бы, и душевное беспокойство, касающееся всего, гложет его ”.
  “ Неужели ты такой щепетильный? Но давай прекратим это! Я скажу вам, что, если вы хотите уйти отсюда, у меня есть для вас должность, и очень почетная. Ганхофф лезет мне в глаза из-за этой должности и говорит о ней каждый день. Я уже подумывал подарить это ему. И все же это невозможно сделать, потому что у меня должен быть известный человек, не с пустяковым именем, не иностранец, а поляк, который одной своей персоной засвидетельствует, что не все люди покинули меня, что на моей стороне все еще есть влиятельные граждане. Ты как раз такой человек; в тебе столько добра и отваги, ты больше готов заставить других склониться, чем склониться самому ”.
  “В чем заключается задача?”
  “Отправиться в долгое путешествие”.
  “Я готов сегодня!”
  “ И за ваш собственный счет, поскольку я стеснен в средствах. Часть моих доходов забрал враг; другие разоряют наши собственные люди, и никакая часть не приходит вовремя; кроме того, вся армия, которая у меня здесь, пала за мой счет. Наверняка казначей, которого я сейчас держу за запертой дверью, не даст мне ни медяка — во-первых, потому, что у него нет желания это делать; во-вторых, потому, что у него нет монеты. Какие бы там ни были государственные деньги
  то есть я беру, не спрашивая; но много ли там? От шведов вы получите все, что угодно, только не деньги, потому что у них руки дрожат при виде фартинга”.
  “ Вашему высочеству не нужно ничего объяснять. Если я поеду, то за свой счет.
  - Но необходимо будет появиться с отличием, не щадя себя.
  - Я ничего не пожалею.
  Лицо гетмана просветлело, ибо, по правде говоря, у него не было наличных денег, хотя незадолго до этого он разграбил Вильно, и, кроме того, он был жаден по натуре. Верно было и то, что доходы от его огромных владений, простиравшихся от Ливонии до Киева и от Смоленска до Мазовии, действительно перестали поступать, и расходы на армию росли с каждым днем.
  “Меня это устраивает, - сказал он. - Ганхофф сразу же начал бы стучать в мои сундуки, но вы человек другого сорта. Тогда слушай свои инструкции.
  - Я внимательно слушаю.
  “ Сначала ты отправишься в Подлясье. Дорога опасна, потому что союзники, покинувшие лагерь, находятся там и действуют против меня. Как ты ускользнешь от них - твое личное дело. Якуб Кмициц может пощадить тебя; но остерегайся Гороткевича, Жиромского и особенно Володыевского с его людьми из Лауды.
  - Я уже был в их руках, и со мной не случилось ничего плохого.
  “ Это хорошо. Ты поедешь в Заблудово, где живет пан Харасимович; ты прикажешь ему собрать все деньги, какие он сможет, из моих доходов, государственных налогов и откуда только возможно, и переслать их мне, — правда, не сюда, а в Тильцу, где уже есть мои вещи. Какие товары или собственность он может заложить, пусть закладывает; что он может получить от евреев, пусть забирает. Во-вторых, пусть думает, как разорить сообщников. Но это не входит в вашу миссию; я отправлю ему инструкции собственноручно.
  Ты отдашь ему письмо и отправишься прямиком в Тыкоцин, к князю Богуславу...
  Тут гетман остановился и начал тяжело дышать, так как непрерывная речь сильно мучила его. Кмициц нетерпеливо посмотрел на Радзивилла, потому что его собственная душа рвалась в путь, и он чувствовал, что путешествие, полное ожидаемых приключений, станет бальзамом для его горя.
  Через некоторое время гетман продолжил: “Я удивлен, что Богуслав все еще слоняется без дела в Подлясье. Поскольку Бог истинен, он может погубить и меня, и себя. Внимательно прислушивайтесь к тому, что он говорит; ибо, хотя вы и отдадите ему мои письма, вы должны дополнить их живой речью и объяснить то, что, возможно, не написано. Теперь поймите, что вчерашние разведданные были хороши, но не настолько хороши, как я говорил знати, — на самом деле не так хороши, как я сам думал сначала. Шведы одержали верх, это правда; они оккупировали Великую Польшу, Мазовию, Варшаву; провинция Серадз уступила им, они преследуют Яна Казимира до Кракова и, поскольку Бог на небесах, будут осаждать это место. Чарнецкий должен защищать его. Он свежеиспеченный сенатор, но, должен признаться, хороший солдат. Кто может предвидеть, что произойдет? Шведы, конечно, знают, как брать крепости, и у них не было времени укреплять Краков. Тем не менее, это заметил маленький кастелян[22]
  (Чарнецкий) может продержаться там месяц, два, три. Такие чудеса иногда случаются, как мы все помним в случае со Збаражем. Если он будет упорствовать, дьявол может все перевернуть. Узнайте сейчас политические секреты. Знайте прежде всего, что в Вене не будут благосклонно смотреть на растущую мощь Швеции и могут оказать помощь. Татары тоже, я это хорошо знаю, склонны помочь Яну Казимиру и двинуться против казаков и Москвы всеми силами; и тогда на помощь пришли бы войска в Крыму под командованием Потоцкого. Ян Казимир в отчаянии, но завтра его состояние может перевесить”.
  Здесь князь был вынужден снова дать отдых своей измученной груди, и пан Андрей испытал чудесное чувство, которое он сам не мог сразу объяснить. Смотрите, он, приверженец Радзивилла и Швеции, испытывал как бы великую радость при мысли, что удача может отвернуться от шведов!
  “ Суханец рассказал мне, ” сказал принц, “ как это было в Видаве и Ярнове.
  Там в первом натиске наш авангард — я имею в виду поляков - обратил шведов в пыль. Это было не всеобщее ополчение, и шведы сильно пали духом”.
  - И все же победа была на стороне шведов, не так ли?
  “ Так оно и было, потому что эскадроны взбунтовались против Яна Казимира, и дворяне заявили, что будут стоять в строю, но не будут сражаться. Тем не менее было показано, что шведы на поле ничуть не лучше, чем четвертьфиналисты.
  Только одержите одну или две победы, и их мужество может измениться. Пусть деньги придут к Яну Казимиру для выплаты жалованья, и войска не взбунтуются.
  У Потоцкого не так много людей, но они сурово дисциплинированы и решительны, как шершни. Татары придут с Потоцким, но курфюрст не двинется со своим подкреплением”.
  - Как это? - спросил я.
  Мы с Богуславом пришли к выводу, что он немедленно вступит в союз со шведами и с нами, ибо мы знаем, как измерить его любовь к Речи Посполитой. Однако он слишком осторожен и думает только о своих интересах. Он ждет, что произойдет; тем временем он входит
  в союз, но с прусскими городами, которые остаются верны Яну Казимиру. Я думаю, что в этом будет какая-то государственная измена, если только курфюрст не будет самим собой или вообще не усомнится в успехе Швеции. Но пока все это не объяснено, лига выступает против Швеции; и пусть шведы споткнутся в Малой Польше, Великая Польша и Мазовия восстанут, пруссаки пойдут с ними, и это может случиться—” Тут принц вздрогнул, как будто испугался своего предположения.
  “ Что может случиться? ” спросил Кмициц.
  “ Чтобы нога шведа не ступила за пределы Речи посполитой, ” мрачно ответил принц.
  Кмициц нахмурился и промолчал.
  “Тогда, - продолжал гетман тихим голосом, - наше состояние упадет так же низко, как прежде было высоко”.
  Пан Андрей, вскочив со своего места, воскликнул с сияющими глазами и раскрасневшимся лицом: “Что это? Почему ваше высочество не так давно сказали, что Речь Посполитая была потеряна только в союзе со шведами, через
  личность и будущее правление вашего высочества, возможно ли это спасти? Чему я должен верить — тому, что я слышал тогда, или тому, что я слышу сейчас? Если то, что ваше высочество говорит сегодня, правда, почему мы держимся за шведов, вместо того чтобы бить их? - и душа смеется при мысли об этом”.
  Радзивилл сурово посмотрел на Кмицица. “ Ты чересчур дерзок! - сказал он.
  Но Кмициц мчался на собственном энтузиазме, как на лошади. - Позже поговорим о том, что я за человек, а сейчас ответьте на мой вопрос, ваше высочество.
  “Я дам такой ответ”, - сказал Радзивилл с ударением: “Если дела примут тот оборот, о котором я упоминаю, мы опустимся до разгрома шведов”.
  Пан Андрей перестал раздувать ноздри, хлопнул себя ладонью по лбу и воскликнул: “Я дурак! Я дурак!”
  “Я этого не отрицаю”, - ответил принц. “Скажу больше: вы превышаете меру дерзости. Знайте же, что я посылаю вас следить за поворотами судьбы. Я желаю блага стране, ничего больше. Я высказал вам предположения, которые могут не сбыться, и уж точно не сбудутся. Но нужно быть осторожным. Кто желает, чтобы вода не уносила его
  человек должен уметь плавать, и тот, кто идет по непроходимому лесу, должен часто останавливаться, чтобы определить направление, в котором ему следует двигаться. Ты понимаешь?”
  “Так же ясно, как солнечный свет”.
  “Мы вольны отступить, и мы обязаны это сделать, если так будет лучше для страны; но мы не сможем, если князь Богуслав дольше останется в Подлясье. Он что, потерял голову, что ли? Если он останется там, ему придется выступить за ту или иную сторону — либо за шведов, либо за Яна Казимира, — и это как раз то, что было бы хуже всего”.
  - Мне скучно, ваше высочество, потому что я снова ничего не понимаю.
  “Подлясье находится недалеко от Мазовии; и либо шведы займут его, либо из прусских городов прибудет подкрепление против шведов.
  Тогда нужно будет выбирать”.
  - Но почему князь Богуслав не выбирает?
  “Пока он не сделает свой выбор, шведы будут очень искать нас и должны завоевать наше расположение; то же самое верно и в отношении курфюрста. Если дело дойдет до отступления и выступления против шведов, он будет связующим звеном между мной и Яном Казимиром. Он должен облегчить мое возвращение, чего он не смог бы сделать, если бы ранее перешел на сторону шведов. Но поскольку он будет вынужден сделать окончательный выбор, если останется в Подлясье, пусть едет в Пруссию, в Тильцу, и ждет там событий. Курфюрст остается в Бранденбурге. Богуслав будет иметь большее значение в Пруссии; он может полностью прибрать к рукам пруссаков, увеличить свою армию и встать во главе значительных сил. И тогда и шведы, и Ян Казимир дадут то, о чем мы просим, чтобы победить нас обоих; и наш дом не только не падет, но и поднимется еще выше, и это главное”.
  - Ваше высочество сказали, что благо страны - это главное.
  “ Но не перебивай каждое слово, поскольку я с самого начала сказал тебе, что эти двое - одно; и слушай дальше. Я хорошо знаю, что князь Богуслав, хотя и подписал акт о союзе со Швецией здесь, в Кьедани, не считается их приверженцем. Хотя отчет будет безосновательным, заявляете ли вы по дороге, что я заставил его подписать его вопреки своему сердцу. Люди охотно поверят этому, потому что часто случается, что даже родные братья принадлежат к разным партиям.
  Таким образом он сможет втереться в доверие к конфедератам, пригласить лидеров в свой лагерь как бы для переговоров, а затем схватить и увезти их в Пруссию. Это будет хороший метод и спасительный для страны, которую эти люди полностью разрушат, если их не остановить”.
  “ И это все, что мне нужно сделать? ” спросил Кмициц с некоторым разочарованием.
  - Это всего лишь часть, и не самая важная. От князя Богуслава ты отправишься с моими письмами к самому Карлу Густаву. Я не могу прийти к согласию с графом Магнусом со времени той битвы при Клавани. Он косо смотрит на меня и не перестает предполагать, что если бы шведы споткнулись, если бы татары бросились на другого врага, я обратился бы против шведов”.
  - Судя по тому, что только что сказал ваш высочество, его предположение верно.
  “Правильно или нет, я не желаю, чтобы это удерживалось, или чтобы он видел, какие козыри у меня на руках. Кроме того, он недоброжелателен ко мне лично. Несомненно, он не раз писал королю против меня, и, вне всякого сомнения, одно из двух: либо что я слаб, либо что на меня нельзя положиться. Это необходимо исправить. Вы передадите мое письмо королю. Если он спросит о деле Клавани, скажите правду, ничего не добавляя и не убавляя. Вы можете признаться, что я приговорил этих офицеров к смерти, и вы добились их помилования. Вам это ничего не будет стоить, но искренность может понравиться ему. Вы не станете жаловаться на графа Магнуса непосредственно в присутствии короля, поскольку он его шурин. Но если король спросит, так, мимоходом, что думают здешние люди, скажите, что они сожалеют о том, что граф Магнус недостаточно отплачивает гетману ввиду его искренней дружбы к шведам; что сам принц (то есть я) сильно скорбит по этому поводу. Если он спросит, правда ли, что все военнослужащие квоты покинули меня, скажите, что это неправда; и в качестве доказательства предложите себя.
  Скажите ему, что вы полковник, ибо так оно и есть. Скажите, что партизаны пана Госевского довели войска до мятежа, но добавьте, что между нами смертельная вражда. Скажите, что, если бы граф Магнус прислал мне пушки и кавалерию, я бы давным—давно разгромил конфедератов, - таково общее мнение. Наконец, принимайте все к сведению, прислушивайтесь к тому, что говорят при особе короля, и докладывайте не мне, а, если представится случай, князю Богуславу в Пруссию. Вы можете сделать это даже через людей курфюрста, если встретитесь с ними. Возможно, вы знаете немецкий?”
  “У меня был офицер, курляндский дворянин, некий Зенд, которого убили люди Лауды; у него я неплохо выучился немецкому. Я тоже часто бывал в Ливонии.
  - Это хорошо.
  - Но, ваше высочество, где мне найти короля Швеции?
  “ Ты найдешь его там, где он будет. Во время войны он может быть здесь сегодня и там завтра. Если вы найдете его в Кракове, это будет лучше, потому что вы будете возить письма другим людям, которые живут в тех краях”.
  “Значит, я должен пойти к другим?”
  “ Да. Вы должны отправиться к маршалу королевства. Пану Любомирскому. Для меня очень важно, что он разделил наши взгляды. Он могущественный человек, и в Малой Польше от него многое зависит. Если бы он искренне поддержал шведов, Яну Казимиру не нашлось бы места в Речи Посполитой. Не скрывай от короля Швеции, что ты идешь от меня к Любомирскому, чтобы завоевать его для шведов. Не хвались этим прямо, но говори как бы ненароком. Это сильно повлияет на него в мою пользу. Дай Бог, чтобы Любомирский заявил за нас. Я знаю, он будет колебаться; и все же я надеюсь, что мои письма перевернут чашу весов, потому что есть причина, по которой он должен очень заботиться о моей доброй воле. Я расскажу вам все дело, чтобы вы знали, как себя вести. Видите ли, пан Любомирский уже давно ходит вокруг меня, как мужчины ходят вокруг медведя в чаще, и издалека пытается понять, отдам ли я свою единственную дочь его сыну Ираклию. Они еще дети, но контракт может быть заключен, что очень важно для маршала, больше, чем для меня, поскольку другой такой наследницы в Содружестве нет, и если бы два состояния объединились, другой такой в мире не было бы. Какой тост с хорошим маслом!
  Но если бы маршал лелеял надежду, что его сын получит корону Великого княжества в приданое моей дочери! Пробудите в нем эту надежду, и он подвергнется искушению, как Бог на небесах, ибо он больше думает о своем доме, чем о Государстве ”.
  - Что я должен ему сказать?
  “ То, чего я не могу написать. Но это должно быть умело передано ему.
  Сохрани вас Бог от разглашения того, что вы слышали от меня, как я желаю короны, — для этого еще слишком рано, — но скажите: "Вся знать в Лауде и Литве говорит о коронации Радзивилла и радуется этому; сами шведы упоминают об этом, я слышал это при особе короля".
  Вы увидите, кто из его придворных является доверенным лицом маршала, и предложите этому придворному следующую мысль: ‘Пусть Любомирский присоединится к шведам и попросит взамен брака Ираклия с дочерью Радзивилла, тогда пусть он поддержит Радзивилла как великого князя. Ираклий будет наследником Радзивилла.’ Этого недостаточно; предположите также, что, как только Ираклий получит литовскую корону, он со временем будет избран на трон Польши, и таким образом две короны могут снова объединиться в этих двух семьях. Если они не ухватятся за эту идею обеими руками, то покажут себя мелочными людьми.
  Тот, кто не ставит перед собой высоких целей и боится великих планов, должен довольствоваться маленькой дубинкой, маленькой должностью кастеляна; пусть он служит, гнет свою шею, завоевывает расположение камердинеров, ибо он не заслуживает ничего лучшего! Бог создал меня для чего-то другого, и поэтому я осмеливаюсь протянуть руки ко всему, чего в силах достичь человек, и дойти до тех пределов, которые только Бог установил для человеческих усилий”.
  Тут принц протянул руки, словно желая схватить какую-то невидимую корону, и весь вспыхнул, как факел; от волнения у него снова перехватило дыхание.
  Через некоторое время он успокоился и сказал прерывающимся голосом: —
  “Смотри — куда летит моя душа, словно к солнцу, — Болезнь предупреждает о себе
  — пусть это исполняет свою волю — я бы предпочел, чтобы смерть застала меня на троне, — чем в приемной короля.
  “ Позвать врача? ” спросил Кмициц.
  Радзивилл махнул рукой.
  “В нем нет необходимости — теперь я чувствую себя лучше - Это все, что я хотел сказать — Кроме того, держите глаза открытыми, уши открытыми — Посмотрите также, что будут делать Потоцкие.
  Они держатся вместе, верны Вазе (то есть Яну Казимиру) — и они могущественны — Также неизвестно, как повернутся Конецпольские и Собески — Наблюдайте и учитесь — Теперь удушье ушло.
  Ты все ясно понял?”
  “ Да. Если я ошибусь, это будет моя собственная вина.
  “Я уже написал письма; осталось всего несколько. Когда вы хотите начать?”
  “ Сегодня! Как можно скорее.
  - У вас нет какой-нибудь просьбы?
  “ Ваше высочество, ” начал Кмициц и внезапно замолчал. Слова вырывались у него с трудом, а на лице были написаны стеснение и растерянность.
  “Говори смело”, - сказал гетман.
  — Я молюсь, - сказал Кмициц, - чтобы ни Биллевичу, ни ей... не причинили вреда, пока они здесь.
  “ Будь уверен в этом. Но я вижу, что ты все еще любишь эту девушку.
  “ Невозможно, ” ответил Кмициц. “ Разве я знаю! Час я люблю ее, час я ненавижу. Одному дьяволу известно! Все кончено, как я уже сказал, осталось только страдание. Я не хочу ее, но и не хочу, чтобы кто-то другой забрал ее. Ваше высочество, простите меня, я сам не знаю, что говорю. Я должен идти, — идти со всеми
  поспеши! Не обращай внимания на мои слова, Бог вернет мне разум в тот момент, когда я пройду через врата”.
  Я понимаю это, потому что, пока любовь не остыла со временем, хотя ты и не хочешь ее сам, мысль о том, что ее может забрать другой, обжигает тебя. Но будьте спокойны на этот счет, ибо я никому не позволю прийти сюда, а что касается ухода, то они никуда не уйдут. Скоро здесь будет полно иностранных солдат, и станет небезопасно. Лучше я отправлю ее в Танроги, недалеко от Тильцы, где находится моя дочь.
  Отдыхай, Йендрек. Иди, приготовься в дорогу и приходи ко мне обедать.
  Кмициц поклонился и удалился, а Радзивилл начал глубоко дышать. Он был рад отъезду Кмицица. Он оставил ему свою эскадрилью и свое имя в качестве приверженца; о его персоне принц заботился меньше всего.
  Но Кмициц в походе мог оказать ему заметные услуги; в Кед-Дани он давно уже надоел гетману, который больше доверял ему на расстоянии, чем вблизи. Необузданная храбрость и вспыльчивость Кмицица могли в любой момент вызвать вспышку гнева у Кьедани и разрыв, очень опасный для обоих.
  Отъезд отодвинул опасность в сторону.
  “ Иди, воплощенный дьявол, и служи! ” пробормотал князь, глядя на дверь, через которую прошел оршанский хоругвеносец. Затем он вызвал пажа и вызвал Ганхоффа.
  “ Ты возьмешь эскадрон Кмицица, ” сказал ему князь, - и будешь командовать всей кавалерией. Кмициц отправляется в путешествие”.
  По холодному лицу Ганхоффа словно пробежал луч радости. Миссия пропустила его, но пришло более высокое военное ведомство. Он молча поклонился и сказал:
  “ Я заплачу за благосклонность вашего высочества верной службой. Затем он выпрямился и стал ждать.
  “ И что ты скажешь дальше? ” спросил принц.
  - Ваше высочество, сегодня утром прибыл дворянин из Вилькомира с известием, что пан Сапега выступает с войсками против вашего высочества.
  Радзивилл вздрогнул, но в мгновение ока овладел собой.
  “ Вы можете идти, ” сказал он Ганхову.
  Затем он погрузился в глубокую задумчивость.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXV.
  Кмициц был очень усердно занят приготовлениями к дороге и выбором людей для своего сопровождения, ибо он решил не отправляться без отряда определенного размера, во-первых, ради собственной безопасности, а во-вторых, ради достоинства своей персоны как посланника. Он торопился, так как хотел отправиться в путь вечером того же дня или, если дождь не прекратится, рано утром следующего дня. Наконец он нашел людей — шестерых надежных парней, которые долгое время служили под его началом в те лучшие дни, когда перед своим путешествием в Любич он штурмовал Ховански, — старых оршанских бойцов, готовых следовать за ним даже на край света. Сами они были дворянами и сопровождающими их боярами, последними остатками некогда могущественной банды, уничтоженной Бутримами. Во главе их стоял сержант Сорока, верный слуга Кмиташа, — старый солдат и очень надежный, хотя над ним висели многочисленные приговоры за еще более многочисленные насильственные действия.
  После обеда князь вручил пану Андрею письма и пропуска к шведским военачальникам, с которыми молодой посланник мог встретиться в более значительных местах; он попрощался с ним и отпустил его с большим чувством, поистине по-отечески, посоветовав быть осторожным и осмотрительным.
  Тем временем небо начало проясняться; ближе к вечеру слабое осеннее солнце засияло над Кьедани и скрылось за красными облаками, вытянувшимися длинными полосами на западе.
  Ничто не могло помешать путешествию. Кмициц как раз выпивал по чарке с Ганхоффом, Харлампом и еще несколькими офицерами, когда около сумерек вошел Сорока и спросил:
  - Вы идете, коммандер? - спросил я.
  “ Через час, ” ответил Кмициц.
  - Лошади и люди уже готовы во дворе.
  Сержант вышел, а офицеры принялись чокаться еще больше; но Кмициц скорее делал вид, что пьет, чем пил на самом деле. Вино не пришлось ему по вкусу, не ударило в голову, не взбодрило его дух, в то время как остальные уже были веселы.
  “ Достойный полковник, ” сказал Ганхофф, “ вверьте меня благосклонности князя Богуслава. Это великий кавалерист; другого такого нет в Речи Посполитой. С ним ты будешь как во Франции. Другой речи, другим обычаям, всякой вежливости там можно научиться легче, чем даже во дворце короля”.
  “ Я помню князя Богуслава под Берестечком, - сказал Харламп. - У него был один драгунский полк, полностью обученный на французский манер, — они несли службу и в пехоте, и в кавалерии. Офицеры были французами, за исключением нескольких голландцев; из солдат большая часть были французами, все щеголи. От них, как от аптеки, пахло различными духами. В бою они яростно сражались рапирами, и говорили, что, когда один из них проткнул человека насквозь, он сказал: ‘Pardonnez-moi!’ (простите меня); таким образом, они сочетали вежливость с шумной жизнью. Но князь Богуслав ехал среди них с носовым платком на мече, всегда улыбаясь, даже в самый разгар битвы, потому что это французская мода - улыбаться во время кровопролития. Лицо его было выкрашено краской, а брови выкрашены углем, на что старые солдаты рассердились и обозвали его похабником. Сразу после битвы ему принесли новые ерши, чтобы он всегда был одет как на пир, и они завили его волосы утюжками, сделав из них чудесные локоны. Но он мужественный парень и первым лезет в самую гущу событий. Он вызвал на дуэль пана Калиновского, потому что тот что-то сказал ему, и королю пришлось заключить мир.
  “Нет смысла отрицать”, - сказал Ганхофф. “Вы увидите любопытные вещи, и вы увидите самого короля Швеции, который после нашего принца является лучшим воином в мире”.
  - И пан Чарнецкий, - сказал Харламп. - о нем говорят все больше и больше.
  “ Пан Чарнецкий на стороне Яна Казимира и, следовательно, наш враг, ” сурово заметил Ганхофф.
  “ Удивительные вещи происходят в этом мире, ” задумчиво произнес Харламп. “Если бы кто-нибудь год или два назад сказал, что шведы придут сюда, мы все бы подумали: ”Мы будем сражаться со шведами", но теперь посмотрим".
  “Мы не одиноки; все Содружество приняло их с распростертыми объятиями”, - сказал Ганхофф.
  “ Верно, как жизнь, ” вставил Кмициц, тоже задумчиво.
  “Кроме Сапеги, Госевского, Чарнецкого и коронных гетманов”,
  - ответил Харламп.
  “Лучше не говорить об этом, ” сказал Ганхофф. - Но, достойный полковник, возвращайтесь к нам в добром здравии; вас ждет повышение.
  “ А панна Биллевич? ” добавил Харламп.
  “ Панна Биллевич для тебя никто, ” резко ответил Кмициц.
  “ Конечно, ничего, я слишком стар. В последний раз — подождите, джентльмены, когда это было? Ах, в последний раз во время выборов нынешнего милостиво царствующего Яна Казимира.
  “ Прекратите употреблять это имя на своем языке, ” перебил Ганхофф. - Сегодня нами милостиво правит Карл Густав.
  “ Верно! Consuetudo altera natura (обычай - вторая натура). Так вот, в последний раз, во время избрания Яна Казимира, нашего бывшего короля и великого князя Литовского, я ужасно влюбился в одну даму, служанку принцессы Вишневецкой. О, она была привлекательной маленькой бестией! Но когда я захотел поближе заглянуть ей в глаза, пан Володыевский взмахнул саблей. Я должен был драться с ним; тогда Богун встал между нами, — Богун, которого
  Володыевского зарезали, как зайца. Если бы не это, вы бы не увидели меня живым. Но в то время я был готов сражаться даже с дьяволом.
  Володыевский вступился за нее только по дружбе, потому что она была помолвлена с другим, еще более искусным фехтовальщиком. О, говорю вам, джентльмены, я думал, что зачахну — я не мог думать ни о еде, ни о питье.
  Когда наш князь отправил меня из Варшавы в Смоленск, только тогда я избавилась от своей любви в дороге. Для таких горестей нет ничего лучше путешествия. На первой миле мне стало легче, еще до того, как я добрался до Вильно, моя голова была ясной, и по сей день я остаюсь одиноким. Вот и вся история. Для несчастной любви нет ничего лучше путешествия”.
  “ Это твое мнение? ” спросил Кмициц.
  “Пока я жив, так оно и есть! Пусть черные забирают всех хорошеньких девушек в Литве и королевстве, они мне не нужны”.
  - Но разве вы ушли, не попрощавшись?
  - Не прощаясь, но я бросила за спину красную ленточку, как посоветовала мне одна пожилая женщина, очень глубоко разбирающаяся в любовных делах.
  “ Доброго здоровья! ” перебил Ганхов, снова поворачиваясь к пану Андрею.
  - Доброго здоровья! - ответил Кмициц. - Благодарю от всего сердца.
  “На дно, на дно! Вам пора садиться, и нас вызывает сервис. Пусть Бог выведет вас вперед и вернет домой”.
  “Прощай!”
  - Бросьте красную ленту позади, - сказал Харламп, - или на первом же привале сами потушите костер ведром воды, то есть если хотите забыть.
  “Будь с Богом!”
  - Мы не скоро увидимся.
  “Возможно, где-нибудь на поле боя”, - добавил Ганхофф. “Дай Бог, чтобы мы были бок о бок, а не противостояли друг другу”.
  “ Конечно, не возражаю, ” сказал Кмициц.
  И офицеры вышли.
  Часы на башне пробили семь. Во дворе лошади цокали копытами по каменной мостовой, а в окно были видны ожидающие мужчины. Странное беспокойство охватило пана Андрея. Он повторял про себя: “Я иду, я иду!” Воображение рисовало перед его глазами неизведанные края и толпу незнакомых лиц, которые ему предстояло увидеть, и в то же время удивление охватывало его при мысли о путешествии, как будто до сих пор оно никогда не приходило ему в голову.
  Он должен сесть на коня и двигаться дальше. “Что будет, то и случится. Что будет, то и будет!” - подумал он про себя.
  Однако, когда лошади зафыркали прямо у окна и пробил час отъезда, он почувствовал, что новая жизнь будет странной, и все, с чем он жил, к чему привык, к чему
  он привязался сердцем и душой, останется в том крае, в том районе, в том месте. Бывший кмициц тоже останется там.
  Отсюда ушел бы как бы другой человек — чужой для всего внешнего, поскольку все внешнее было чужим для него. Ему пришлось бы начать там совершенно новую жизнь. Одному Богу известно, возникнет ли у кого-нибудь желание этого.
  Пан Андрей был смертельно утомлен душой, и поэтому в тот момент он чувствовал себя бессильным перед этими новыми сценами и новыми людьми. Он думал, что ему плохо здесь, что ему будет плохо там, по крайней мере, это было бы обременительно.
  Но пора, пора. Он должен надеть кепку на голову и уехать.
  Но уйдет ли он, не сказав последнего слова? Возможно ли быть так близко, а потом быть так далеко, не сказать ни слова и уйти? Посмотрите, до чего дошло! Но что он может ей сказать? Должен ли он пойти и сказать: “Все разрушено; миледи, идите своей дорогой, я пойду своей”? Зачем, зачем говорить даже это, когда без слов это так и есть? Он не ее жених, как и она не была и не будет его женой. То, что было потеряно, является арендной платой и не вернется, не будет связано заново.
  Потеря времени, потеря слов и новая пытка.
  “Я не пойду!” - подумал пан Кмициц.
  Но, с другой стороны, воля мертвеца все еще связывает их. Необходимо говорить ясно и без гнева об окончательной разлуке и сказать ей:
  “ Миледи, вы меня не желаете; я возвращаю вам ваше слово. Следовательно, мы оба будем действовать так, как если бы не было никакого желания, и позволим каждому искать счастья там, где каждый может его найти?”
  Но она может ответить: “Я уже давно это говорила; зачем говорить мне это сейчас?”
  “Я не поеду, что бы ни случилось!” - повторил Кмициц про себя.
  И, натянув кепку на голову, он вышел из комнаты в коридор.
  Ему хотелось немедленно вскочить в седло и поскорее оказаться за воротами.
  Внезапно в коридоре что-то схватило его как бы за волосы.
  Им овладело такое желание увидеть ее, поговорить с ней, что он перестал думать, идти или не идти, он перестал рассуждать и скорее шел вперед с закрытыми глазами, словно желая прыгнуть в воду.
  Перед самой дверью, откуда только что сняли стражу, он наткнулся на юношу, слугу меченосца.
  “ Пан Биллевич в комнате? ” спросил он.
  - Меченосец находится среди офицеров в казармах.
  -А леди? - спросил я.
  - Леди дома.
  - Скажи ей, что пан Кмициц отправляется в долгое путешествие и желает видеть госпожу.
  Юноша подчинился приказу, но прежде чем он вернулся с ответом, Кмициц поднял щеколду и вошел без лишних вопросов.
  “Я пришел попрощаться, - сказал он, - ибо не знаю, встретимся ли мы снова при жизни”.
  Внезапно он повернулся к юноше: “Почему ты все еще стоишь здесь?”
  “ Милостивая госпожа, ” продолжал Кмициц, когда дверь за слугой закрылась, - я намеревался уйти, не прощаясь, но не имел сил. Бог знает, когда я вернусь и вернусь ли вообще, ибо несчастья приходят легко. Лучше нам расстаться без гнева и обиды в наших сердцах, чтобы кара Божья не пала ни на одного из нас. Нужно многое сказать, очень многое, но сейчас язык не может выразить всего этого. Что ж, счастья не было, ясно, что по воле Божьей его не было; и теперь, о человек, даже если ты будешь биться головой о стену, исцеления не будет! Не вините меня, и я не буду винить вас. Нам не нужно сейчас рассматривать это завещание, ибо, как я уже сказал, воля человека не противоречит воле Бога. Да дарует вам Бог счастье и мир. Главное, что мы прощаем друг друга. Я не знаю, что встретит меня снаружи, куда я иду. Но я не могу больше сидеть в муках, в беде, в печали. Мужчина ломает себя о четыре стены комнаты безрезультатно, милостивая госпожа, безрезультатно! Здесь нет никакого труда — только взваливать горе на свои плечи, только целыми днями думать о несчастных событиях, пока не заболит голова, и в конце концов ничего не придумывать. Это путешествие так же необходимо мне, как вода рыбе, как воздух птице, потому что без него я бы сошел с ума”.
  “ Дай вам Бог счастья, ” сказала панна Александра.
  Она стояла перед ним, словно ошеломленная отъездом, появлением и словами пана Кмицица. На ее лице были замешательство и изумление, и было ясно, что она изо всех сил пытается прийти в себя; тем временем она смотрела на молодого человека широко открытыми глазами.
  “ Я не затаиваю на вас зла, ” сказала она через некоторое время.
  “Если бы всего этого не было! ” сказал Кмициц. “Какой-то злой дух встал между нами и разделил нас, словно морем, и эту воду нельзя ни переплыть, ни перейти вброд. Этот человек делал не то, что хотел, он шел не туда, куда хотел, но что-то как бы подталкивало его, пока мы оба не вступили в непроходимые края. Но поскольку мы должны скрыть одно от глаз другого, лучше взывать даже издалека: ‘Боже, веди!’ Вам также необходимо знать, что обида и гнев - это одно, а печаль - другое. От гнева я освободился, но печаль сидит во мне —
  может быть, не для тебя. Знаю ли я сам, для кого и для чего? Подумав, я ничего не придумал; но все же мне кажется, что и вам, и мне будет легче, если мы поговорим. Вы считаете меня предателем, и это ранит меня сильнее всего, потому что, как бы я ни желал спасения своей души, я не был и не буду предателем”.
  “ Я тебя за это больше не держу, ” сказала Оленька.
  “Эй, как ты мог удерживать меня хотя бы один час? Вы знаете обо мне, что когда-то я был готов к насилию, готов убивать, жечь, стрелять; это одно, но предавать ради выгоды, ради продвижения - никогда! Боже, храни меня, Боже, суди меня! Вы женщина и не можете видеть, в чем спасение страны; поэтому вам подобает не осуждать, а выносить приговор. И почему вы произнесли этот приговор? Да пребудет с вами Бог! Знайте, что спасение - в князе Радзивилле и шведах; а тот, кто думает иначе и особенно действует, просто губит страну. Но сейчас не время обсуждать, пора уходить. Знай, что я не предатель, не тот, кто продает. Пусть я погибну, если когда-нибудь стану таким!
  Знай, что ты несправедливо презирал меня, несправедливо обрек на смерть — я говорю тебе это под присягой и на прощание, и я говорю это, чтобы этим сказать: я прощаю тебя от всего сердца; но и ты прости меня”.
  Панна Александра совершенно оправилась. “ Вы говорите, что я судила вас несправедливо; это правда. Это моя вина; я признаю это и прошу у вас прощения”.
  Тут ее голос дрогнул, голубые глаза наполнились слезами, и он взволнованно воскликнул:
  “Я прощаю! Я прощаю! Я бы простил тебе даже свою смерть!”
  “Пусть Бог направит вас и выведет на правильный путь. Пусть вы оставите то, на чем вы заблуждаетесь”.
  “ Но дайте мир, дайте мир! ” взволнованно воскликнул Кмициц. “ пусть между нами больше не возникнет недоразумений. Ошибаюсь я или не ошибаюсь, молчите по этому поводу. Пусть каждый человек следует путем своей совести; Бог рассудит каждое намерение. Лучше, что я пришел сюда, чем уйти, не попрощавшись. Дай мне руку на дорогу. Только это мое, потому что я не увижу тебя ни завтра, ни послезавтра, ни через месяц, может быть, никогда — Эй, Оленька! и в моей голове это дим-Оленька! И мы больше никогда не встретимся?”
  Обильные слезы, похожие на жемчужины, стекали с ресниц панны Александры по ее щекам.
  - Пан Андрей, оставьте предателей, и все может быть.
  “ Тише, о, тише! ” сказал Кмициц прерывающимся голосом. “ Этого не может быть ... Я не могу— Лучше ничего не говорить ... Лучше бы меня убили! меньше я должен страдать — Ради Бога, зачем это нам? Прощай в последний раз. И тогда пусть смерть закроет мне глаза где—то снаружи - Почему ты плачешь? Не плачь, или я сойду с ума!”
  И в сильнейшем возбуждении он почти насильно схватил ее, и хотя она сопротивлялась, он поцеловал ее глаза и губы, а затем упал к ее ногам. Наконец он вскочил и, схватив себя за волосы, как сумасшедший, выбежал из комнаты.
  “Дьявол здесь ничего не смог бы сделать, не говоря уже о красной ленте”.
  Оленька увидела его в окно, когда он торопливо садился в седло; затем семеро всадников двинулись вперед. Шотландцы, стоявшие на страже у ворот, застучали оружием, обнажая оружие; затем ворота закрылись за всадниками, и их не было видно на темной дороге среди деревьев.
  Ночь тоже опустилась окончательно.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXVI.
  Ковно и вся область на левом берегу Вилии со всеми дорогами были заняты врагом (русскими); поэтому Кмициц, не имея возможности пройти в Подлясье по большой дороге, ведущей из Ковно в Гродно, а оттуда в Белосток, направился боковыми дорогами из Кед-Данов прямо вниз по течению Невяя к Неману, который он пересек близ Вилково, и оказался в Троцкой губернии.
  Всю ту часть дороги, которая была не слишком большой, он проехал спокойно, ибо эта область находилась как бы под рукой Радзивилла.
  Города и кое-где даже деревни были заняты гетманскими крепостными эскадронами или небольшими отрядами шведской кавалерии, которые гетман специально выдвинул вперед против легионов Золотаренко, стоявших там, за Вилией, чтобы легче было находить поводы для столкновений и войны.
  Золотаренко тоже был бы рад “поссориться” со шведами, по словам гетмана; но те, чьим союзником он был
  не желал войны с ними или в любом случае хотел отложить ее как можно дольше. Поэтому Золотаренко получил строжайший приказ не переходить реку, а в случае, если сам Радзивилл вместе со шведами двинется на него, отступать со всей поспешностью.
  По этим причинам местность по правую сторону Вилии была спокойной; но поскольку с одной стороны казачьи пикеты, с другой - шведские и Радзивилловские смотрели друг на друга, один мушкетный выстрел мог в любой момент развязать ужасную войну.
  Предвидя это, люди своевременно укрылись в безопасных местах. Поэтому вся страна была тихой, но пустой. Пан Андрей видел опустевшие города, повсюду окна домов были подперты палками, и целые деревни обезлюдели. Поля тоже были пусты, потому что в тот год не было урожая.
  Простые люди прятались в бездонных лесах, куда они гнали весь свой скот; но знать бежала в соседнюю избирательную Пруссию, в то время совершенно безопасную от войны. По этой причине было необычное передвижение по дорогам и тропам дикой местности, и число беглецов еще больше увеличилось за счет тех, кто с левого берега Вилии смог избежать гнета Золотаренко.
  Число их было огромно, и особенно крестьян; ибо дворяне, которые до сих пор не могли бежать с левого берега, попали в плен или расстались с жизнью на порогах их домов.
  Поэтому пану Андрею ежеминутно встречались целые толпы крестьян с их женами и детьми, гнавших перед собой отары овец с лошадьми и крупным рогатым скотом. Та часть провинции Троцк, которая касалась Избирательной Пруссии, была богатой и производительной; следовательно, состоятельным людям было что спасать и оберегать. Приближающаяся зима не встревожила беглецов, которые предпочли дождаться лучших дней среди лесных мхов, в заснеженных хижинах, чем ждать смерти в своих родных деревнях от рук врага.
  Кмициц часто приближался к бегущим толпам или к кострам, мерцающим по ночам в густых лесных зарослях. Где бы он ни встречал людей с левого берега Вилии, из окрестностей Ковно или из еще более отдаленных районов, он слышал ужасные рассказы о жестокостях Золотаренко и его союзников, которые истребляли людей без учета возраста или пола; они сжигали деревни, вырубали даже деревья в садах, оставляя только землю и воду. Никогда еще татарские набеги не оставляли после себя такого опустошения.
  Жителям была предана не только смерть, но и перед смертью они были подвергнуты самым изощренным пыткам. Многие из этих людей бежали с помутившимся рассудком. По ночам они наполняли лесные дебри ужасными воплями; другие всегда пребывали в каком-то постоянном страхе и ожидании нападения, хотя и переправились через Неман и Вилию, хотя леса и болота отделяли их от банд Золотаренко. Многие из них протягивали руки к Кмицицу и его оршанским всадникам, умоляя о спасении и пощаде, как будто над ними стоял враг.
  Экипажи, принадлежащие знати, двигались в сторону Пруссии; в них сидели старики, женщины и дети; за ними тащились повозки со слугами, пожитками, запасами провизии и другими вещами. Все эти бегущие люди были охвачены паникой, ужасом и горем из-за того, что отправлялись в изгнание.
  Время от времени пан Андрей утешал этих несчастных, говоря им, что шведы скоро пройдут мимо и прогонят врага далеко. Тогда беглецы простерли руки к небу и сказали: "
  “Дай бог здоровья, дай Бог удачи князю-воеводе! Когда придут шведы, мы вернемся в наши дома, в наши сожженные жилища”.
  И повсюду благословляли князя. Из уст в уста передавалась весть, что в любой момент он может перейти Вилию во главе своего и шведского войск. Кроме того, они восхваляли "скромность” шведов, их дисциплину и хорошее обращение с жителями. Радзивилла называли Гедеоном Литовским, Самсоном, спасителем. Эти люди из районов, дымящихся свежей кровью и огнем, искали его как избавления.
  И Кмициц, услышав эти благословения, эти пожелания, эти почти молитвы, укрепился в своей вере в Радзивилла и повторил в душе:
  —
  “Я служу такому господину! Я закрою глаза и слепо последую за его удачей. Временами он ужасен и непостижим; но у него больший ум, чем у других, он лучше знает, что нужно, и только в нем одном есть спасение”.
  При этой мысли в его груди стало легче и спокойнее; поэтому он продвигался вперед с большим утешением в сердце, разделяя свою душу между печалью по Кьедани и мыслями о несчастном положении страны.
  Его печаль все возрастала. Он не бросил красную ленту за спину, он не потушил огонь водой, потому что сначала почувствовал, что это бесполезно, а потом не захотел этого делать.
  “О, если бы она была здесь, если бы она могла слышать плач и стоны людей, она не умоляла бы Бога отвернуться от меня, она не говорила бы мне, что я заблуждаюсь, как те еретики, которые оставили истинную веру. Но неважно! Раньше или позже она убедится, она увидит, что ее собственное суждение было ошибочным. И тогда будет то, что даст Бог. Может быть, мы еще встретимся в жизни”.
  И тоска возрастала в молодом кавалере; но уверенность в том, что он идет правильной, а не неверной дорогой, давала ему покой, давно неведомый. Борьба мыслей, терзания, сомнения постепенно оставили его, и он поскакал вперед; он погрузился в бескрайний лес почти с радостью. С тех пор как он приехал в Любич, после своих знаменитых налетов на Ховански, он не чувствовал себя таким бодрым.
  Харламп был прав в том, что нет лучшего лекарства от забот и неприятностей, чем дорога. У пана Андрея было железное здоровье; его смелость и любовь к приключениям возвращались с каждым часом. Он видел эти приключения перед собой, улыбался им и неустанно подгонял свой конвой, едва останавливаясь на короткие ночные привалы.
  Оленька все время стояла перед глазами его духа, заплаканная, трепещущая в его объятиях, как птичка, и он говорил себе: “Я вернусь”.
  Временами перед ним проплывал облик гетмана, мрачный, огромный, ужасный. Но, может быть, именно потому, что он все больше и больше отдалялся, эта форма стала ему почти дорога. До сих пор он склонялся перед Радзивиллом; теперь он начал любить его. До сих пор Радзивилл увлекал его за собой, как могучий водоворот захватывает и притягивает к себе все, что попадает в его круг; теперь Кмициц почувствовал, что всей душой желает отправиться с ним.
  И на расстоянии этот гигантский воевода постоянно увеличивался в глазах молодого рыцаря и принимал почти нечеловеческие размеры. Не раз на своих ночных привалах, когда пан Андрей закрывал глаза во сне, он видел гетмана сидящим на троне, более высоком, чем верхушки сосен.
  На голове у него была корона; лицо было такое же мрачное, огромное; в руке меч и скипетр, у ног его вся Речь Посполитая.
  И в душе Кмициц отдавал дань величию.
  На третий день пути они оставили Неман далеко позади и вступили в страну еще более густых лесов. Они встречали на дорогах целые толпы беглецов; но дворяне, неспособные носить оружие, почти без исключения направлялись в Пруссию перед отрядами противника, которые, не сдерживаемые там, как на берегах Вилии, шведскими полками и полками Радзивилла, порой продвигались далеко в сердце страны, даже к границе Избирательной Пруссии. Их главной целью был грабеж.
  Часто это были отряды как бы из армии Золотаренко, но на самом деле не признававшие никакой власти, — просто разбойничьи компании, так называемые
  "отрядами” иногда командовали даже местные бандиты. Избегая столкновений в полевых условиях с войсками и даже с горожанами, они нападали на небольшие деревни, одинокие дома и путешественников.
  Дворяне сами нападали на эти отряды со своими домашними слугами и украшали ими сосны вдоль дорог; и все же это
  в лесу легко было наткнуться на их частые банды, и потому пан Андрей был вынужден проявлять незаурядную осторожность.
  Но несколько дальше от Пильвишки на реке Шешупа Кмициц обнаружил население, спокойно живущее в своих домах. Однако горожане рассказали ему, что не далее как за пару дней до этого сильный отряд людей Золотаренко, численностью до пятисот человек, предпринял атаку и, согласно их обычаю, перерезал бы всех людей и превратил бы это место в дым, если бы не неожиданная помощь, которая упала как бы с небес.
  “Мы уже посвятили себя Богу, - сказал хозяин постоялого двора, в котором остановился пан Андрей, “ когда святые Господни послали несколько эскадронов. Сначала мы подумали, что пришел новый враг, но это были наши. Они сразу же набросились на головорезов Золотаренко и через час уложили их, как мостовую, тем легче, что мы им помогли”.
  “ Что это был за эскадрон? ” спросил Кмициц.
  “Дай им Бог здоровья! Они не сказали, кто они такие, а мы не осмелились спросить. Они накормили своих лошадей, собрали все, что было сена и хлеба, и уехали”.
  - Но откуда они пришли и куда направились?
  “Они пришли из Козловой Руды и направились на юг. Мы, которые до этого хотели бежать в лес, обдумали это дело и остались здесь, потому что младший староста сказал, что после такого урока враг не скоро снова заглянет к нам”.
  Известие о битве очень заинтересовало Кмицица, поэтому он спросил дальше:
  - И вы не знаете, кто командовал этой эскадрильей?
  “ Мы не знаем; но мы видели полковника, потому что он разговаривал с нами на площади, он молод и остер, как иголка. Он не похож на того воина, которым является на самом деле.
  “Володыевский! ” воскликнул Кмициц.
  “Володыевский он или нет, да будут святы его руки, да сделает его Бог гетманом!”
  Пан Андрей погрузился в глубокую задумчивость. Очевидно, он шел той же дорогой, по которой несколько дней назад шел Володыевский с людьми Лауды. На самом деле, это было естественно, потому что оба направлялись в Подлясье. Но пану Андрею пришло в голову, что если он поторопится, то легко может встретиться с маленьким рыцарем и попасть в плен; в этом случае все письма Радзивилла попадут вместе с ним в руки конфедератов. Такое событие могло бы разрушить его миссию и принести Бог знает какой вред делу Радзивиллов. По этой причине пан Андрей решил задержаться на пару дней в Пильвишках, чтобы у эскадрона Лауды было время продвинуться как можно дальше.
  Люди, как и лошади, двигавшиеся почти одним махом от Кьедани (до сих пор в дороге делались лишь короткие привалы), нуждались в отдыхе; поэтому Кмициц приказал солдатам снять вьюки с лошадей и удобно расположиться на постоялом дворе.
  На следующий день он убедился, что поступил не только умно, но и мудро, ибо едва успел утром одеться, как перед ним предстал хозяин дома.
  “Я принес новости вашей светлости”, - сказал он.
  “Это вкусно?”
  “ Ни хорошо, ни плохо, но то, что у нас гости. Сегодня сюда прибыл огромный двор и остановился в доме старосты. Там полк пехоты, а какие толпы кавалерии и кареты со слугами!—Народ подумал, что приехал сам король”.
  - Какой король?
  Трактирщик начал вертеть в руках свою шапку. “Это правда, что теперь у нас два короля, но ни один не пришел, только принц—маршал”.
  Кмициц вскочил на ноги. - Какой князь-маршал? Князь Богуслав?
  - Да, ваша светлость, двоюродный брат виленского князя-воеводы.
  Пан Андрей хлопнул в ладоши от изумления. “ Вот мы и встретились.
  Трактирщик, поняв, что его гость знаком с князем Богуславом, поклонился еще ниже, чем накануне, и вышел из комнаты;
  но Кмициц начал торопливо одеваться и через час был уже перед домом старосты.
  Все вокруг кишело солдатами. Пехота складывала свои мушкеты на площади; кавалерия спешилась и заняла дома сбоку. Солдаты и прислуга в самых разнообразных костюмах останавливались перед домами или прогуливались по улицам. Из уст офицеров доносились французские и немецкие речи. Нигде не было ни польского солдата, ни польской формы; мушкетеры и драгуны были одеты по странной моде, действительно, отличной от иностранных эскадронов, которые пан Андрей видел в Кьедани, потому что они были одеты не по-немецки, а по-французски. Солдаты, красивые мужчины, такие эффектные, что каждого в строю можно было принять за офицера, радовали глаз пана Андрея. Офицеры тоже смотрели на него с любопытством, потому что он был богато одет в бархат и парчу, а шесть человек, одетых в новую форму, сопровождали его в качестве свиты.
  Слуги, все одетые по французской моде, суетились перед домом старосты; там были пажи в шапочках с перьями, оруженосцы в бархатных кафтанах и конюшие в шведских высоких сапогах с широкими голенищами.
  Очевидно, принц не собирался долго задерживаться в Пильвишках и остановился только перекусить, потому что экипажи не были отведены в сарай, а конюшие в ожидании кормили лошадей из жестяных сит, которые держали в руках.
  Кмициц объявил офицеру, стоявшему на страже перед домом, кто он такой и какова его миссия; офицер пошел сообщить об этом князю. Через некоторое время он поспешно вернулся и сказал, что князю не терпится повидать человека, присланного гетманом; и, показав Кмицицу дорогу, вошел с ним в дом.
  Миновав переднюю, они обнаружили в столовой несколько слуг, сладко дремлющих в креслах, вытянув ноги; было очевидно, что они, должно быть, отправились рано утром с места последнего привала: офицер остановился перед дверью соседней комнаты и, поклонившись пану Андрею, сказал:
  - Принц там.
  Пан Андрей вошел и остановился на пороге. Принц сидел перед зеркалом, укрепленным в углу комнаты, и так пристально вглядывался в свое собственное лицо, по-видимому, только что тронутое румянами и белилами, что не обратил внимания на вошедшего. Двое слуг, стоя перед ним на коленях, застегивали пряжки на лодыжках его высоких дорожных сапог, в то время как он медленно поправлял пальцами пышную, ровно подстриженную прядь своего ярко-золотистого парика, а может быть, это были его собственные пышные волосы.
  Он был еще молод, лет тридцати пяти, но на вид казался не старше двадцати пяти. Кмициц знал князя, но всегда смотрел на него с любопытством: во-первых, из-за большой рыцарской славы, которая его окружала и которая была завоевана главным образом благодаря дуэлям с различными иностранными магнатами; во-вторых, из—за его необычной фигуры - тот, кто однажды видел его облик, был вынужден помнить его навсегда. Принц был высок и крепко сложен, но на его широких плечах возвышалась голова, такая миниатюрная, словно взятая из другого тела. Его лицо тоже было необычайно маленьким, почти детским; но и в нем не было пропорциональности, потому что у него был большой римский нос и огромные глаза невыразимой красоты и яркости, с поистине орлиной смелостью взгляда. При наличии этих глаз и носа остальная часть его лица, окруженная, к тому же, обильными прядями волос, исчезала почти полностью; его рот был почти как у ребенка; над ним виднелись небольшие усики, едва прикрывавшие верхнюю губу. Нежный цвет его лица, усиленный румянами и белой краской, делал его почти похожим на молодую леди; и в то же время наглость, гордость и самоуверенность, запечатленные на этом лице, не позволяли никому забыть, что он был тем самым chercheur de noises (искателем ссор), как его прозвали при французском дворе, — человеком, из уст которого с легкостью вылетало резкое слово, но с еще большей легкостью вынималась шпага из ножен.
  В Германии, Голландии, Франции рассказывали о чудесах его военных подвигов, о его спорах, ссорах, приключениях и дуэлях. Это был человек, который в Голландии бросился в самую гущу сражения, среди несравненных полков испанской пехоты, и собственной королевской рукой захватил знамя и пушку; он во главе полков принца Оранского захватил батареи, объявленные старыми вождями неприступными; он, на
  Рейн во главе французских мушкетеров разгромил тяжелые эскадроны Германии, прошедшие подготовку в Тридцатилетней войне; он ранил на дуэли во Франции самого знаменитого фехтовальщика среди французских рыцарей. Принц де Фремуй; другой знаменитый боец, барон фон Гетц, на коленях умолял его сохранить ему жизнь; он ранил барона Грота, за что ему пришлось выслушать горькие упреки от своего кузена Януша, потому что тот унижал свое достоинство принца, сражаясь с людьми ниже его по званию; наконец, в присутствии всего французского двора, на балу в Лувре, он ударил маркиза де Риэ по лицу, потому что тот разговаривал с ним “неподобающим образом”. Дуэли, на которых он дрался инкогнито в маленьких городках, в тавернах и постоялых дворах, не принимались в расчет.
  В нем сочетались женственность и безграничная смелость. Во время редких и коротких посещений своей родины он развлекался ссорами с сапегами и охотой; но в тех случаях охотникам приходилось отыскивать для него медведиц с их детенышами, как опасных и разъяренных; против них он выходил, вооруженный только копьем.
  Но ему было скучно в его собственной стране, куда он приезжал, как говорили, неохотно, чаще всего во время войны; он отличился великими победами при Берестечко, Могилеве и Смоленске. Война была его стихией, хотя ум у него был быстрый и тонкий, одинаково пригодный для интриг и дипломатических подвигов. В них он умел быть терпеливым и стойким, гораздо более стойким, чем в “любовях”, целая серия которых завершила историю его жизни. Принц при дворах, где он жил, наводил ужас на мужей, у которых были красивые жены. Несомненно, по этой причине он еще не был женат, несмотря на свое высокое происхождение и почти неистощимую
  судьба сделала его одним из самых желанных соперников в Европе. Король и королева Франции, Мария Людвика Польская, принц Оранский и его дядя, курфюрст Бранденбургский, пытались свататься за него, но пока он предпочитал свободу.
  “Мне не нужно приданого, - цинично заявил он, - а в других удовольствиях у меня и так недостатка нет”.
  Таким образом, он дожил до тридцати пяти лет.
  Кмициц, стоя на пороге, с любопытством разглядывал отражавшееся в зеркале лицо Богуслава, пока тот с серьезным видом приводил в порядок волосы на чубе; наконец, когда пан Андрей кашлянул раз и другой, он сказал, не поворачивая головы:
  “ Но кто же присутствует? Это посланец от князя-воеводы?
  “ Не гонец, а от князя-воеводы, ” ответил пан Андрей.
  Затем принц повернул голову и, увидев блестящего молодого человека, понял, что тот имеет дело не с обычным слугой.
  “ Простите, кавалер, ” сказал он приветливо, - ибо я вижу, что ошибся в должности этого человека. Но ваше лицо мне знакомо, хотя я и не могу вспомнить вашего имени. Вы слуга князя гетмана?
  - Меня зовут Кмициц, - ответил пан Андрей, - и я не слуга, я полковник с тех пор, как привел свой эскадрон к князю гетману.
  “ Кмициц! ” воскликнул князь. - Тот самый Кмициц, прославившийся в прошлой войне, который преследовал Хованского, а позже справился с ним не хуже? Я много слышал о вас.
  Сказав это, князь стал более внимательно и с некоторым удовольствием присматриваться к пану Андрею, ибо из того, что он услышал, он счел его человеком своего склада.
  “ Садитесь, ” сказал он, - я рад познакомиться с вами поближе. А что слышно в Кьедани?
  “ Вот письмо от князя гетмана, ” ответил Кмициц.
  Слуги, закончив застегивать пряжки на сапогах принца, вышли. Принц сломал печать и начал читать. Через некоторое время на его лице появилось выражение усталости и неудовлетворенности. Он бросил письмо под зеркало и сказал: —
  “Ничего нового! Князь-воевода советует мне ехать в Пруссию, в Тильцу или в Тауроги, что я, как видите, как раз и делаю. Мама, я не понимаю своего кузена. Он сообщает мне, что курфюрст находится в Бранденбурге и что он не может пробиться в Пруссию через шведов, и в то же время он пишет, что волосы у него на голове встают дыбом, потому что я не связываюсь с ним ни по вопросам здоровья, ни по рецептам; а как я могу? Если курфюрст не может пробиться сквозь шведов, как это может сделать мой посланник? Я в Подлясье, потому что мне больше нечего делать. Говорю вам, мой кавалер, что мне так же скучно, как дьяволу, совершающему покаяние. Я проткнул копьем всех медведей близ Тыкоцина; от прекрасных голов тех краев пахнет овечьей шкурой, которую мои ноздри не выносят. Но... вы понимаете по—французски или по-немецки?
  “Я понимаю по-немецки, - ответил Кмициц.
  “Хвала Господу за это! Я буду говорить по-немецки, ибо мои губы сами отваливаются от вашего языка”.
  Сказав это, принц выпятил нижнюю губу и потрогал ее пальцами, как бы желая убедиться, что она не отвалилась; затем он посмотрел в зеркало и продолжил: —
  “До меня дошли сведения, что в окрестностях Луково у некоего дворянина Скшетуского есть жена удивительной красоты. Это далеко отсюда, но я послал людей, чтобы они забрали ее и привезли сюда. Теперь, если вы поверите этому, пан Кмициц, они не нашли ее дома.
  “Это была удача, - сказал пан Андрей, - потому что она жена благородного кавалера, знаменитого человека, который пробился из Збаража через всю власть Хмельницкого”.
  “Муж был осажден в Збараже, а я бы осадил жену в Тыкоцине. Как вы думаете, она бы держалась так же упрямо, как ее муж?
  “Ваше высочество, при такой осаде военный совет не нужен, пусть это пройдет без моего мнения”, - резко ответил пан Андрей.
  “ Верно, потеря времени! - сказал принц. “ Вернемся к делу. У вас уже есть письма?
  “То, что у меня было для вашего высочества, я передал; помимо этого, у меня есть еще одно для короля Швеции. Известно ли вашему высочеству, где я должен его искать?
  “ Я ничего не знаю. Что я могу знать? Его нет в Тыкоцине; я могу заверить вас в этом, потому что, если бы он хоть раз увидел это место, он отказался бы от своей власти над всем Содружеством. Варшава сейчас в руках Швеции, но короля вы там не найдете. Он должен быть перед Краковом или в самом Кракове, если к этому времени не уехал в Королевскую Пруссию. По-моему, Карл Густав должен помнить о прусских городах, потому что он не может оставить их у себя в тылу. Кто бы мог ожидать, что, когда вся Речь Посполитая покинет своего короля, когда вся знать перейдет на сторону шведов, когда провинции сдадутся одна за другой, именно тогда города, немецкие и протестантские, и слышать не захотят о шведах, а будут готовиться к сопротивлению?
  Они хотят спасти Речь Посполитую и примкнуть к Яну Казимиру. Начиная нашу работу, мы думали, что все будет иначе: что прежде всего они помогут нам и шведам нарезать тот хлеб, который вы называете своей Речью Посполитой; но теперь они не двинутся с места! Удача в том, что курфюрст положил на них глаз. Он уже предложил им войска против шведов; но
  жители Данцига ему не доверяют и говорят, что у них достаточно собственных сил”.
  “Мы знали это еще в Кьедани”, - сказал Кмициц.
  “Если у них недостаточно сил, то в любом случае у них есть хороший нюх”,
  продолжал князь, смеясь: “Ибо курфюрст, я думаю, заботится о Речи Посполитой не меньше, чем я или как виленский князь-воевода”.
  “ Ваше высочество, позвольте мне отрицать это, ” резко сказал Кмициц. “Принц настолько заботится о Речи Посполитой, что готов в любой момент отдать за нее свой последний вздох и пролить свою последнюю кровь”.
  Князь Богуслав расхохотался.
  “ Вы молоды, кавалер, молоды! Но довольно! Мой дядя курфюрст хочет захватить королевскую Пруссию, и только по этой причине он предлагает свою помощь. Если он однажды возьмет города в свои руки, если у него в них будут свои гарнизоны, то на следующий день он будет готов договориться со шведами, нет, даже с турками или с дьяволами. Пусть шведы добавят немного Великой Польши, он будет готов помочь им всеми силами забрать остальное. Единственная беда в том, что шведы
  точат зубы на Пруссию, и отсюда недоверие между ними и курфюрстом”.
  “Я с удивлением слышу слова вашего высочества”, - сказал Кмициц.
  “Черти брали меня в Подлясье, — отвечал князь, - я должен был так долго оставаться там в праздности. Но что мне было делать? Между мной и князем-воеводой было заключено соглашение, что до выяснения отношений в Пруссии я не должен публично принимать сторону Швеции. И это было правильно, поскольку, таким образом, ворота остаются открытыми. Я отправил даже тайных курьеров к Яну Казимиру, объявив, что готов созвать всеобщее ополчение в Подлясье, если мне пришлют манифест. Король, как король, мог бы позволить обмануть себя; но королева, очевидно, не доверяет мне и, должно быть, посоветовала не делать этого. Если бы не эта женщина, я был бы сегодня во главе всей подляшской знати; и более того, у тех сообщников, которые сейчас опустошают владения князя Януша, не было бы иного выбора, кроме как подчиниться моему приказу. Я должен был объявить себя сторонником Яна Казимира, но, на самом деле, имея власть в своих руках, вел бы переговоры со шведами. Но эта женщина знает, как растет трава, и угадывает самые сокровенные мысли.
  Она настоящий король, а не королева! В одном пальце у нее больше ума, чем у Яна Казимира во всем его теле”.
  “ Князь—воевода... ” начал Кмициц.
  - Князь-воевода, - нетерпеливо перебил Богуслав, - вечно опаздывает со своим советом; в каждом письме он пишет мне: “Сделай то-то и то-то”,
  хотя на самом деле я уже делал это задолго до этого. Кроме того, князь-воевода теряет голову. Послушай, о чем он меня просит.
  Тут принц взял письмо и начал читать вслух:
  “Будь осторожен в дороге; а те негодяи, конфедераты, которые подняли мятеж против меня и опустошают Подлясье, ради Бога, подумай, как их разогнать, чтобы они не пошли к королю. Они готовятся посетить Заблудово, а пиво в том заведении крепкое; когда они напьются, пусть их отрежут, — каждый хозяин может прикончить своего гостя. Ничего лучшего не нужно, потому что, когда головы будут сняты, остальные разлетятся...”
  Богуслав с досадой швырнул письмо на стол.
  “Послушай, пан Кмициц, ” сказал он, - видишь ли, я должен отправиться в Пруссию и в то же время устроить бойню в Заблудове. Я должен изображать из себя сторонника Яна Казимира и патриота, и в то же время отсекать тех людей, которые не желают предавать короля и страну. Есть ли в этом смысл? Одно связано с другим? Боже мой, принц теряет голову. Сейчас, по пути в Пильвишки, я встретил целый отряд повстанцев, шедший через Подлясье. Я должен был проскакать галопом по их животам с
  радость, даже какое-то развлечение; но пока я не стану открытым сторонником шведов, пока мой дядя курфюрст официально поддерживает отношения с прусскими городами, а также с Яном Казимиром, я не могу позволить себе такого удовольствия, видит Бог, не могу. Что я мог сделать больше, чем быть вежливым с этими повстанцами, как они вежливы со мной, подозревая меня в сговоре с гетманом, но не ставя черное на белое?”
  Тут принц удобно откинулся в кресле, вытянул ноги и, небрежно заложив руки за голову, начал повторять:
  “Ах, бессмыслица в этом Содружестве, бессмыслица! В мире нет ничего подобного!”
  Затем он на мгновение замолчал; очевидно, какая—то идея пришла ему в голову, потому что он стукнул себя по парику и спросил:
  - Но разве вы не будете в Подлясье?
  - Да, - сказал Кмициц, - я должен быть там, потому что у меня письмо с инструкциями к Харасимовичу, заместителю старосты в Заблудове.
  “ Во имя Бога! ” воскликнул принц. - Харасимович здесь, со мной. Он едет с вещами гетмана в Пруссию, потому что мы боялись, что они могут попасть в руки конфедератов. Подождите, я прикажу вызвать его.
  Тут князь позвал слугу и приказал ему позвать младшего старосту.
  “Хорошо, что так получилось, — сказал принц. - Ты избавишь себя от путешествия, хотя, может быть, и плохо, что ты не побываешь в Подлясье, потому что среди глав конфедерации есть твой тезка, которого ты мог бы заручиться”.
  - У меня нет на это времени, - сказал Кмициц, - потому что я спешу к королю и пану Любомирскому.
  “Ах, у вас есть письмо маршалу королевства? Что ж, я могу догадаться о причине этого. Однажды маршал подумывал женить своего сына на дочери Януша. Разве гетман не хотел на этот раз деликатно возобновить переговоры?”
  “Это всего лишь миссия”.
  “ Оба совсем дети. Хм! это деликатная миссия, поскольку гетману не подобает говорить первому. Кроме того...
  Тут принц нахмурился.
  “ Из этого ничего не выйдет. Дочь гетмана не для Ираклия, говорю вам! Князь-гетман должен понимать, что его судьба заключается в том, чтобы оставаться во владении Радзивиллов”.
  Кмициц с удивлением смотрел на князя, который все быстрее и быстрее расхаживал по комнате.
  Вдруг он остановился перед паном Андреем и сказал: “Дайте мне слово кавалера, что вы правдиво ответите на мой вопрос”.
  - Милостивый князь, - сказал Кмициц, - лгут только те, кто боится, а я никого не боюсь.
  - Князь-воевода отдавал ли приказ держать в секрете от меня переговоры с Любомирским?
  - Если бы у меня был такой приказ, я бы не упоминал Любомирского.
  “ Это могло ускользнуть от тебя. Дай мне слово.
  “ Я даю это, ” сказал Кмициц, нахмурившись.
  - Вы сняли тяжесть с моего сердца, потому что я думал, что воевода ведет со мной двойную игру.
  - Я не понимаю, ваше высочество.
  “ Я бы не женился во Франции, Роган, не считая половины шестидесяти других принцесс, которых они мне дарили. Ты знаешь почему?
  - Я этого не делаю.
  “Между мной и князем-воеводой существует соглашение, что его дочь и его состояние растут для меня. Как верный слуга Радзивиллов, ты, возможно, знаешь все.
  “ Благодарю вас за доверие. Но ваше высочество ошибается. Я не слуга Радзивиллов.
  Богуслав широко раскрыл глаза. - Кто ты?
  - Я полковник гетмана, а не замка, и, кроме того, я родственник гетмана.
  -Родственник?
  - Я в родстве с Кишками, а гетман происходит от Кишки.
  Князь Богуслав некоторое время смотрел на Кмицица, на лице которого появился легкий румянец. Вдруг он протянул руки и сказал:
  - Прошу прощения, кузина, и я рад нашим отношениям.
  Последние слова были произнесены с некоторой невнимательной, хотя и показной вежливостью, в которой было что-то прямо болезненное для пана Андрея. Его лицо покраснело еще больше, и он уже открыл рот, чтобы сказать что-то поспешное, когда дверь открылась и на пороге появился Харасимович.
  “ Для тебя письмо, ” сказал Богуслав.
  Харасимович поклонился князю, а затем пану Андрею, который передал ему письмо.
  “Прочти это!” - сказал князь Богуслав.
  Харасимович начал читать:
  “ Пан Харасимович! Настало время проявить добрую волю верного слуги по отношению к своему господину. Поскольку все деньги, которые вы сможете собрать, вы в Заблудове и пан Пынски в Орле...”
  “ Союзники убили пана Пынского в Орле, по этой причине пан Харасимович пустился наутек, ” перебил князь.
  Младший староста поклонился и стал читать дальше:
  “ — и пан Пынский в Орле, даже государственные доходы, даже акцизы, арендная плата
  —”
  “ Конфедераты уже захватили их, ” снова перебил Богуслав.
  “—пришлите меня немедленно”, - продолжал Харасимович. “Если вы можете заложить несколько деревень соседям или горожанам, получив за них как можно больше денег, сделайте это, и какими бы способами вы ни добыли деньги, сделайте все возможное в этом вопросе и пришлите деньги мне. Присылайте лошадей и все, что есть в Орле. Еще есть отличный подсвечник, и
  другие вещи — картины, украшения и особенно пушки на крыльце у моих кузенов; можно опасаться грабителей...
  “Опять советовать слишком поздно, потому что эти пушки идут со мной”, - сказал принц.
  “Если они тяжелые с запасами, то возьмите их без запасов и накройте, чтобы никто не знал, что вы их несете. И доставьте эти вещи в Пруссию как можно скорее, с особой осторожностью избегая встречи с предателями, которые вызвали мятеж в моей армии и разоряют мои поместья
  —”
  “Что касается опустошения, они опустошают! Они превращают их в тесто”,
  снова перебил принц.
  “— разоряют мои поместья и готовятся двинуться на Заблудово, возможно, направляясь к королю. С ними трудно сражаться, потому что их много; но если их впустить, напоить вдоволь и убить ночью, пока они спали (это может сделать каждый хозяин), или отравить крепким пивом, или (что в этом месте нетрудно) впустить дикую толпу, чтобы разграбить их...”
  “ Ну, в этом нет ничего нового! - сказал князь Богуслав. “ Вы можете отправиться со мной, пан Харасимович.
  “ Есть еще дополнение, ” сказал заместитель старосты. И он прочел дальше:
  — Вина, если вы не можете унести их с собой (у нас их нигде нет), продайте поскорее...
  Тут Харасимович остановился и схватил себя за голову,—
  “ Ради Бога! эти вина прибывают на полдня пути позади нас и наверняка попали в руки той эскадрильи повстанцев, которая кружила вокруг нас. Это приведет к потере нескольких тысяч золотых монет.
  Позвольте вашему высочеству засвидетельствовать вместе со мной, что вы приказали мне подождать, пока бочки не будут погружены в повозки.
  Ужас Харасимовича был бы еще больше, если бы он знал пана Заглобу и знал, что тот был в том самом эскадроне. Тем временем князь Богуслав улыбнулся и сказал: "
  “О, пусть вина будут за их здоровье! Читайте дальше!”
  — ... если торговца не удастся найти...
  Теперь князь Богуслав держался за бока от смеха. “Его нашли”,
  - но вы должны продать ему товар в кредит, - сказал он.
  “—но если купца не удастся найти, ” жалобным голосом прочел Харасимович, “ закопайте его в землю тайно, чтобы больше двух человек не знали, где он находится; но оставьте бочонок в Орле и один в Заблудове, причем самых лучших и сладких, чтобы офицерам это понравилось; и подсыпьте побольше яда, чтобы по крайней мере офицеры могли быть убиты, тогда эскадрон распадется. Ради Бога, служи мне в этом верно и тайно, по милости Божьей. Сожги то, что я пишу, и, если что-нибудь узнаешь, отправляй его ко мне. Либо союзники найдут и выпьют вино, либо оно может быть преподнесено в качестве подарка, чтобы подружиться с ними”.
  Младший староста закончил читать и посмотрел на князя Богуслава, как бы ожидая указаний; и князь сказал:
  “ Я вижу, что мой кузен уделяет много внимания конфедератам; жаль только, что, как обычно, он опоздал. Если бы он придумал этот план две недели назад или даже одну неделю назад, его можно было бы опробовать. Но теперь ступайте с Богом, пан Харасимович; вы мне не нужны”.
  Харасимович поклонился и вышел.
  Князь Богуслав встал перед зеркалом и начал внимательно разглядывать свою фигуру; он слегка покачал головой справа налево, затем отступил от зеркала, затем приблизился к нему, затем тряхнул кудрями, затем посмотрел искоса, не обращая никакого внимания на Кмицица, который сидел в тени, повернувшись спиной к окну.
  Но если бы он бросил хотя бы один взгляд на лицо пана Андрея, то увидел бы, что с молодым посланником происходит что-то удивительное; лицо Кмицица было бледным, на лбу выступили крупные капли пота, а руки судорожно дрожали. Через некоторое время он поднялся со стула, но тут же снова сел, как человек, борющийся с собой и подавляющий вспышку гнева или отчаяния. Наконец черты его лица разгладились и застыли; очевидно, он всей своей огромной силой воли и энергии заставил себя успокоиться и обрел полный самоконтроль.
  “Ваше высочество, ” сказал он, - из доверия, которым князь гетман меня одаривает, вы видите, что он ни из чего не желает делать секрета. Я вкладываю душу и средства в его дело; с ним и вашим высочеством мое состояние может увеличиться; поэтому, куда вы оба пойдете, туда пойду и я. Я готов ко всему. Но хотя я служу в этих делах и занят ими, все же я, конечно, не понимаю всего в совершенстве и не могу проникнуть во все их тайны своим слабым умом”.
  - Чего же вы тогда желаете, сэр кавалер, или, вернее, прекрасная кузина?
  “Я прошу наставлений, ваше высочество; было бы поистине позором, если бы я не смог учиться рядом с такими государственными деятелями. Я не знаю, будет ли вашему высочеству угодно ответить мне без утайки...
  “Это будет зависеть от вашего вопроса и от моего юмора”, - ответил Богуслав, не переставая смотреть в зеркало.
  Глаза Кмицица на мгновение сверкнули, но он спокойно продолжил: —
  “Вот мой вопрос: виленский князь-воевода прикрывает все свои действия благом и спасением Речи Посполитой, так что на самом деле
  Речь посполитая никогда не сходит с его уст; будьте любезны сказать мне искренне, являются ли это простыми предлогами, или гетман на самом деле не имеет в виду ничего, кроме блага Речи посполитой?”
  Богуслав бросил быстрый взгляд на пана Андрея. - Если бы я сказал, что это предлог, вы бы продолжили службу?
  Кмициц небрежно пожал плечами. “ Конечно! Как я уже сказал, мое состояние увеличится вместе с состоянием вашего высочества и гетмана. Если это увеличение произойдет, остальное для меня все равно”.
  “ Ты станешь мужчиной! Помни, что я предсказываю это. Но почему мой кузен не говорил с тобой открыто?
  “Может быть, потому, что он брезгливый, или просто потому, что это не было темой для обсуждения”.
  “ У вас острый ум, кузен Кавалер, потому что истинная правда заключается в том, что он брезглив и неохотно показывает свое истинное лицо. Как Бог дорог мне, верно!
  Такова его природа. Поэтому, даже разговаривая со мной, в тот момент, когда он забывает
  сам он начинает украшать свою речь любовью к родине. Когда я смеюсь ему в глаза, он приходит в себя. Верно! верно!”
  “ Значит, это всего лишь предлог? ” спросил Кмициц.
  Принц развернул стул, сел на него верхом, как на лошадь, и, положив руки на спинку, некоторое время молчал, как бы раздумывая; затем он сказал:
  “Выслушай меня, пан Кмициц. Если бы мы, Радзивиллы, жили в Испании, Франции или Швеции, где сын наследует после отца и где право короля исходит от самого Бога, тогда, оставляя в стороне гражданскую войну, вымирание королевского рода или какие-то необычные события, мы должны были бы твердо служить королю и стране, довольствуясь высшими должностями, которые принадлежат нам по праву семьи и состояния. Но здесь, в стране, где король не имеет божественного права за своей спиной, но его создают дворяне, где все находится в свободном избирательном праве, мы резонно спрашиваем себя: почему должен править Ваза, а не Радзивилл?
  Что касается Ваз, то возражений нет, ибо они происходят от наследственных королей; но кто заверит нас, кто поручится, что после Ваз у шляхты не возникнет прихоти посадить на трон королевства и на трон Великого княжества даже пана Харасимовича, или какого-нибудь пана Мелешко, или какого-нибудь пана Пегласьевича из Псиволки? Тьфу! могу ли я догадаться, кто им может понравиться? И должны ли мы, Радзивиллы и принцы Германской империи, прийти поцеловать руку королю Пегласьевичу? Тьфу! всем рогатым дьяволам, Кавалер, пора заканчивать
  с этим! Посмотрите пока на Германию, — сколько там провинциальных князьков, которые по значению и богатству годятся нам в заместители старосты.
  У них все еще есть свои княжества, они правят, носят короны на головах и стоят выше нас, хотя им больше подошло бы носить шлейфы наших мантий. Пришло время положить этому конец и выполнить то, что уже было запланировано моим отцом”.
  Тут принц оживился, встал со стула и принялся расхаживать по комнате.
  “Это произойдет не без трудностей и препятствий”, - продолжил он,
  “ потому что Радзивиллы из Олиты и Несвежа не желают помогать нам. Я знаю, что принц Майкл написал моему кузену, что ему лучше подумать о власянице, чем о королевской мантии. Пусть он сам придумает власяницу, пусть наложит епитимью, пусть сядет на пепелище, пусть иезуиты истязают его шкуру дисциплинами; если он доволен тем, что является королевским резчиком, пусть он добродетельно вырезает каплунов всю свою добродетельную жизнь, до своей добродетельной смерти! Мы обойдемся без него и не опустим рук, ибо как раз сейчас самое подходящее время. Дьяволы захватывают Содружество; ибо сейчас оно настолько слабо, превратилось в таких собак, что не может их прогнать. Все лезут за его границы, как в огороженный сад. То, что произошло здесь со шведами, по сей день не происходило нигде на земле. Мы, сэр кавалер, можем воистину спеть ‘Te Deum laudamus’. В своем роде это событие неслыханно, не имеет аналогов. Только подумайте: захватчик нападает на страну, захватчик, известный алчностью; и не только он не встречает сопротивления, но каждый живой человек покидает своего старого короля и спешит к новому, — магнаты, дворяне, армия, замки, города, все, — без чести, без славы, без чувств, без стыда! История не дает
  еще один подобный пример. Тьфу! тьфу! эту страну населяют отбросы — люди без совести и амбиций. И разве такая страна не погибнет? Они ищут нашей благосклонности! Вы получите благосклонность! В Великой Польше шведы уже морочат голову дворянам; и так будет везде, иначе и быть не может”.
  Кмициц бледнел все больше и больше, но из последних сил сдерживал вспышку ярости; князь, поглощенный собственной речью, восхищенный собственными словами, собственной мудростью, не обращал внимания на слушателя и продолжал:
  “В этой стране существует обычай, что, когда человек умирает, его родственники в последний момент вытаскивают подушку из-под его головы, чтобы он больше не страдал. Я и виленский князь-воевода решили оказать эту особую услугу Речи Посполитой. Но поскольку многие грабители следят за наследством, а мы не можем получить все, мы хотим, чтобы часть, и немалая, досталась нам. Как родственники, мы имеем на это право. Если с этим сравнением я говорил не на уровне вашего понимания и не смог попасть в точку, я скажу вам другими словами: представьте себе Речь Посполитую красной тряпкой, за которую тянут шведы, Хмельницкий, гиперборейцы, [23] татары, курфюрст и все, кто живет вокруг. Но я и виленский князь-воевода договорились, что в наших руках должно остаться достаточно этой ткани, чтобы сшить для нас одежду; поэтому мы не препятствуем перетаскиванию, а тащим сами. Пусть Хмельницкий остается на Украине; пусть шведы и курфюрст разбираются с Пруссией и Великой Польшей; пусть Ракоци или кто там поближе захватит Малую Польшу — Литва должна быть за князем Янушем, а вместе с его дочерью - за мной”.
  Кмициц быстро поднялся. - Благодарю вас, ваше высочество, это все, что я хотел знать.
  “ Вы собираетесь уходить. Сэр Кавалер?
  - Я такой и есть.
  Князь внимательно посмотрел на Кмицица и в этот момент впервые заметил его бледность и волнение.
  “ В чем дело, пан Кмициц? ” спросил он. - Вы похожи на привидение.
  “Усталость сбила меня с ног, и у меня закружилась голова. Прощайте, ваше высочество; я зайду перед отъездом, чтобы еще раз поклониться вам”.
  - Тогда поторопись, потому что я сам выезжаю после полудня.
  - Я вернусь самое позднее через час.
  Сказав это, Кмициц склонил голову и вышел. В другой комнате слуги встали при виде него, но он прошел мимо, как пьяный, никого не заметив. На пороге комнаты он схватился за голову обеими руками и начал повторять, почти со стоном:
  “Иисус из Назарета, царь Иудейский! Иисус, Мария, Иосиф!”
  Нетвердыми шагами он миновал охрану, состоящую из шести человек с алебардами. За воротами стояли его собственные люди во главе с сержантом Сорокой.
  “ За мной! ” крикнул Кмициц. И он двинулся через город к постоялому двору.
  Сорока, старый солдат Кмицица, прекрасно знавший его, сразу заметил, что с полковником произошло нечто необычное.
  “Пусть ваша душа будет начеку, - тихо сказал он людям. - горе тому, на кого обрушится его гнев сейчас!”
  Солдаты молча ускорили шаг, но Кмициц шел не шагом; он почти бежал, размахивая рукой и повторяя почти бессвязные слова.
  До ушей Сороки доносились только обрывочные фразы: —
  “ Отравители, нарушители веры, предатели! Преступление и государственная измена — это одно и то же...
  Затем он начал упоминать своих старых товарищей. Имена Кокосинского, Кульвица, Раницкого, Рекуца и других срывались с его уст одно за другим; несколько раз он упоминал Володыевского. Сорока слушал это с удивлением и все больше и больше тревожился; но про себя он думал:
  “Прольется чья-то кровь, иначе и быть не может”.
  Тем временем они пришли на постоялый двор. Кмициц сразу же заперся в своей комнате и около часа не подавал признаков жизни. Солдаты тем временем без приказа привязали вьюки и оседлали лошадей.
  “В этом нет ничего плохого, - сказал Сорока. - нужно быть готовым ко всему”.
  “Мы тоже готовы!” - ответили старые бойцы, шевеля усами.
  На самом деле вскоре выяснилось, что Сорока хорошо знал своего полковника, потому что Кмициц внезапно появился в передней комнате без фуражки, в одних брюках и рубашке.
  “ Седлайте лошадей! ” крикнул он.
  - Они оседланы.
  “Пристегните рюкзаки!”
  - Они пристегнуты.
  “ По дукату с человека! ” воскликнул молодой полковник, который, несмотря на всю свою лихорадку и возбуждение, увидел, что эти солдаты быстро угадали его мысль.
  “ Мы благодарим вас, командир! ” воскликнули все хором.
  “ Двое мужчин возьмут вьючных лошадей и немедленно отправятся отсюда в сторону Дембовы. Медленно проезжайте через город; за городом пустите лошадей галопом и не останавливайтесь, пока не доберетесь до леса”.
  “Согласно команде!”
  “ Еще четверо заряжают пистолеты. Для меня оседлайте двух лошадей, и пусть еще одна будет наготове.
  “ Я знал, что что-нибудь будет! ” пробормотал Сорока.
  “Теперь, сержант, за мной! ” крикнул Кмициц.
  И, как был, в одних брюках и расстегнутой рубашке, он вышел из гостиной. Сорока последовал за ним, широко раскрыв глаза от удивления; таким образом они направились к колодцу во дворе постоялого двора. Тут Кмициц остановился и, указывая на ведро, висевшее на стреле, сказал:
  “Вылейте воду мне на голову!”
  Сорока по опыту знал, как опасно дважды спрашивать о заказе; он схватился за веревку, опустил ведро в воду, быстро подтянулся и, взяв ведро в руки, выплеснул воду на пана Андрея, который, пыхтя, как кит, ерошил руками мокрые волосы и кричал:
  “Еще!”
  Сорока повторил это действие и со всей силы плеснул водой, как будто тушил пожар.
  “ Довольно! ” сказал наконец Кмициц. - Иди за мной, помоги мне одеться.
  Оба направились в гостиницу. У ворот они встретили двух мужчин, выходивших с двумя вьючными лошадьми.
  “ Медленно через город; за городом галопом! ” скомандовал Кмициц; и он вошел.
  Полчаса спустя он появился, полностью одетый, словно для дороги, в высоких сапогах и лосиной шубе, подпоясанный кожаным ремнем, за который был заткнут пистолет.
  Солдаты тоже заметили, что из-под его кафтана поблескивает край кольчуги, как будто он собирался на битву. Он также высоко подпоясал саблю, чтобы удобнее было хвататься за рукоять. Лицо его было достаточно спокойным, но суровым и угрожающим. Бросив взгляд на солдат, чтобы убедиться, что они готовы и вооружены должным образом, он сел на коня и, бросив трактирщику дукат, выехал из заведения.
  Сорока ехал рядом с ним; трое других позади, ведя лошадь в поводу. Вскоре они оказались на площади, заполненной войсками Богуслава. Там был
  среди них уже началось движение; очевидно, поступила команда готовиться в дорогу. Всадники затягивали подпруги седел и взнуздывали лошадей; пехотинцы забирали свои мушкеты, сложенные перед домами; другие запрягали лошадей в повозки.
  Кмициц начал как бы с размышления.
  “Послушай меня, старик, — сказал он Сороке, - от дома старосты идет дорога дальше, и не нужно будет возвращаться через площадь?”
  - Но куда мы направляемся, полковник? - спросил я.
  “За Дембову”.
  “ Тогда мы должны пройти с площади мимо дома. Площадь будет позади нас.
  “ Это хорошо, ” сказал Кмициц.
  “ О, если бы только эти люди были сейчас живы! Немногие приспособлены для такой работы, —
  немногие!”
  Тем временем они миновали площадь и начали поворачивать к дому старосты, который находился примерно в полутора фарлонгах дальше, у обочины дороги.
  “Стой! ” вдруг закричал Кмициц.
  Солдаты остановились, и он повернулся к ним. - Вы готовы к смерти?
  - резко спросил он.
  “Готовы!” - хором ответили эти оршанские смельчаки.
  “Мы подползли к горлу Ховански, и он нас не сожрал, ты помнишь?”
  “Мы помним!”
  “Сегодня нужно отваживаться на великие дела. Если придет успех, наш милостивый король сделает вас лордами, я гарантирую это! В случае неудачи ты отправишься на костер!”
  “Почему не успех?” - спросил Сорока, глаза которого заблестели, как у старого волка.
  “Успех будет!” — сказали трое других: Белоус, Завратинский и Любенец.
  “ Мы должны увести князя-маршала! - сказал Кмициц. Затем он замолчал, желая увидеть, какое впечатление произведет эта безумная мысль на солдат. Но они тоже молчали и смотрели на него, как на радугу; только усы их дрожали, а лица становились страшными и кровожадными.
  “Ставка близка, награда далеко”, - добавил Кмициц.
  “ Нас мало, ” пробормотал Завратинский.
  “Это хуже, чем против Ховански”, - сказал Лубенец.
  - Все войска на рыночной площади, а в доме только часовые и около двадцати слуг, - сказал Кмициц, - которые потеряли бдительность и даже не имеют мечей на поясе.
  “Вы рискуете своей головой, почему бы нам не рискнуть своей?” сказал Сорока.
  “ Послушай меня, ” продолжал Кмициц. “ Если мы не возьмем его хитростью, то вообще не возьмем. Послушай! Я войду в комнату и через некоторое время выйду с принцем. Если принц сядет на мою лошадь, я сяду на другую, и мы поедем дальше. Когда мы проедем около ста или ста пятидесяти ярдов, тогда обхватите его с обеих сторон за плечи и пустите лошадей галопом изо всех сил.
  “Согласно приказу!” - ответил Сорока.
  - Если я не выйду, - продолжал Кмициц, - и вы услышите выстрел в комнате, тогда стреляйте по стражникам из пистолетов и дайте мне лошадь, когда я буду выбегать из двери.
  “Это будет сделано”, - ответил Сорока.
  “Вперед! ” скомандовал Кмициц.
  Они двинулись дальше и четверть часа спустя остановились у ворот дома старосты. У ворот стояли шестеро стражников с алебардами; у дверей приемной стояли четверо мужчин. Вокруг кареты, стоявшей на переднем дворе, были заняты конюхи и наружные наездники, за которыми присматривал важный слуга — иностранец, как можно было догадаться по его одежде и парику.
  Дальше, возле каретного сарая, лошадей запрягали в две другие кареты, в которые гигантские турецкие конюхи вели вьюки. За ними наблюдал человек, одетый в черное, с лицом врача или астролога.
  Кмициц объявил о себе, как и раньше, через дежурного офицера, который вскоре вернулся и пригласил его к князю.
  “ Как поживаете, кавалер? ” радостно спросил принц. - Ты бросил меня так внезапно, что я подумал, что от моих слов в тебе проснулись угрызения совести, и я так и сделал
  не ожидал увидеть тебя снова.
  - Конечно, я не мог уйти, не поклонившись.
  “Что ж, я подумал: князь-воевода знает, кого послать с конфиденциальной миссией. Я также пользуюсь вами, поскольку даю вам письма к ряду важных персон и к самому королю Швеции. Но почему вы вооружены так, словно готовитесь к битве?”
  “Я иду среди конфедератов; я слышал прямо здесь, в этом месте, и ваше высочество подтвердили сообщение, что прошла эскадра конфедератов.
  Даже здесь, в Пильвишках, они посеяли ужасную панику среди людей Золотаренко, потому что этим отрядом командует прославленный солдат”.
  - Кто он? - спросил я.
  “ Пан Володыевский, а с ним Мирский, Оскерко и двое Скшетуских, один из которых тот человек из Збаража, жену которого ваше высочество хотели осадить в Тыкоцине. Все восстали против князя-воеводы; и это жаль, ибо они были хорошими воинами. Что же делать? В армии все еще есть дураки.
  Речь Посполитая, которая не желает тянуть красное полотнище вместе с казаками и шведами”.
  “В мире никогда не бывает недостатка в дураках, особенно в этой стране”,
  - сказал принц. - Вот письма; и, кроме того, когда вы увидите его шведскую светлость, скажите как бы по секрету, что в душе я такой же его сторонник, как и мой кузен, но пока я должен притворяться.
  “ Кого к этому не принуждают? - ответил Кмициц. - Каждый человек лицемерит, особенно если он думает совершить что-то великое.
  “ Это, несомненно, так. Веди себя хорошо, пан кавалер, я буду тебе благодарен и не позволю гетману превзойти меня в награждении”.
  - Если милость вашего высочества такова, я прошу вознаграждения заранее.
  “ Оно у тебя! Наверняка мой кузен не слишком щедро снабдил тебя в дорогу. В его копилке змея.
  “Да хранит меня Бог от того, чтобы просить денег! Я не просил их у гетмана и не возьму их у вашего высочества. Я действую за свой счет и останусь таковым”.
  Князь Богуслав с удивлением посмотрел на молодого рыцаря. “ Я вижу, что кмицицы не из тех, кто смотрит на мужские руки. Так чего же вы хотите, сэр кавалер?
  “Дело в следующем: не подумав хорошенько в Кьедани, я взял лошадь благородных кровей, чтобы показать себя перед шведами. Я не преувеличиваю, когда говорю, что в конюшнях Кьедани нет лучшего. Теперь мне жаль его, и я боюсь поранить его в дороге, в конюшнях постоялых дворов или из-за недостатка отдыха. А поскольку несчастные случаи не редкость, он может попасть в руки врагов, даже этого Володыевского, который лично ужасно враждебен мне. Поэтому я решил просить ваше высочество взять его на хранение и пользоваться им до тех пор, пока я не попрошу о нем в более удобное время.
  - Лучше продай его мне.
  “Невозможно, это было бы все равно что продать друга. По скромным подсчетам, этот конь сто раз спасал меня от величайшей опасности, ибо у него есть еще одно достоинство: в бою он свирепо кусает врага”.
  “ Неужели он такой хороший конь? ” спросил князь Богуслав с живым интересом.
  “Он хорош? Если бы я был уверен, что ваше высочество не обидится, я бы поспорил на сто золотых флоринов, не глядя, что у вашего высочества в конюшнях нет такого.
  “Возможно, я бы поспорил, если бы не то, что сегодня не время для судебного разбирательства. Однако я охотно оставлю его у себя; если возможно, я бы купил. Но где хранится это чудо?”
  “ Мои люди держат его прямо здесь, перед воротами. Что касается того, что он чудо, то он и есть чудо, ибо не будет преувеличением сказать, что султан мог бы возжелать такого коня. Он не из этой страны, а из Анатолии; а в Анатолии, как я думаю, был найден только один такой.
  - Тогда давайте посмотрим на него.
  - Я служу вашему высочеству.
  Перед воротами люди Кмицица держали двух лошадей в полном снаряжении: одна действительно была высокой породы, черная, как вороной, со звездой на лбу и белой копной на ноге, похожей на копье; он слегка заржал при виде своего хозяина.
  “Я думаю, это тот самый”, - сказал Богуслав. - Я не знаю, действительно ли он такое чудо, как ты говоришь, но, по правде говоря, это прекрасный конь.
  - Попробуй его! - крикнул Кмициц. - Или нет, я сам на него сяду!
  Солдаты подали Кмицицу коня; он вскочил в седло и стал объезжать ворота. Под умелым наездником конь казался вдвойне красивым. Его выпуклые глаза становились ярче, когда он двигался рысью; казалось, он выдувал внутренний огонь через ноздри, в то время как ветер развевал его гриву. Пан Кмициц описал круг, переменил походку; наконец он поехал прямо на князя, так что ноздри коня были всего в ярде от его лица, и крикнул:
  “Стой!”
  Лошадь остановилась, сопротивляясь всем своим четырем ногам, и замерла, словно прикованная к земле.
  “ Что ты на это скажешь? ” спросил Кмициц.
  “ Глаза и ноги оленя, походка волка, ноздри лося и грудь женщины! ” сказал Богуслав. “Здесь все, что нужно. Он понимает немецкое командование?”
  - Да, потому что его научил мой тренер по верховой езде Зенд, курляндец.
  - А зверь быстрый? - спросил я.
  “Ветер не может подняться вместе с ним; татарин не может убежать от него”.
  - Ваш тренер, должно быть, был хорошим, потому что я вижу, что лошадь хорошо обучена.
  “ Его учили? Ваше высочество не поверит. Он идет так в шеренге, что, когда шеренга движется рысью, вы можете отпустить поводья, и он не высунет одну половину своего носа за линию. Если вашему высочеству будет угодно попробовать и если за два фарлонга он превзойдет остальных на полголовы, тогда я сделаю ему подарок.
  “Это было бы величайшим чудом - не продвигаться вперед с опущенными поводьями”.
  “Это замечательно и удобно, потому что обе руки всадника свободны. Не раз у меня была сабля в одной руке и пистолет в другой, а лошадь шла одна”.
  - А если шеренга поменяется?
  - Тогда он тоже повернет, не нарушая линию.
  “ Невозможно! ” воскликнул принц. “ Ни одна лошадь этого не сделает. Я видел во Франции лошадей королевских мушкетеров, хорошо обученных, специально для того, чтобы не портить придворные церемонии, но все равно приходилось направлять их поводьями”.
  “ В этом коне - человеческий ум. Позвольте вашему высочеству испытать его самому.
  “ Дайте его сюда! ” сказал принц после минутного раздумья.
  Кмициц придержал коня, пока Богуслав не сел в седло. Он легко вскочил в седло и принялся похлопывать коня по лоснящейся шее.
  “Чудесная вещь, ” сказал он. “ самые лучшие лошади сбрасывают шерсть осенью, но эта выглядит так, словно вылезла из воды. В каком направлении нам идти?
  “ Давайте построимся в линию и, если ваше высочество позволит, направимся к лесу. Дорога ровная и широкая, но в направлении города нам может помешать какая-нибудь повозка.
  - Давай поскачем в сторону леса.
  “ Всего два фарлонга. Позвольте вашему высочеству бросить поводья и перейти на галоп.
  По два человека с каждой стороны, а я поеду немного позади.
  “ Займите свои места! ” приказал принц.
  Шеренга была выстроена; они повернули головы лошадей в сторону города. Принц был в середине.
  “ Вперед! - скомандовал он. — С самого начала галопом, марш!
  Линия рванулась вперед и через некоторое время уже двигалась подобно вихрю. Облако пыли скрыло их от глаз слуг и конюших, которые, собравшись толпой у ворот, с любопытством смотрели на скачки. Обученные лошади, мчавшиеся на предельной скорости, фыркая от натуги, пробежали уже фарлонг или больше; а конь принца, хотя и не удерживаемый поводьями, не продвинулся вперед ни на дюйм. Они пробежали еще один фарлонг. Кмициц обернулся и, увидев позади только облако пыли, сквозь которое едва виднелся дом старосты, а стоявших перед ним людей и вовсе не было видно, закричал страшным голосом:
  - Взять его! - крикнул я.
  В этот момент Белоус и гигант Завратинский схватили принца за обе руки и сжали их так, что кости затрещали в суставах, и, держа его в своих железных кулаках, пришпорили своих коней.
  Конь принца в середине держал оборону, не продвигаясь вперед и не отставая ни на дюйм. Изумление, испуг, вихрь, бивший ему в лицо, в первое мгновение лишили князя Богуслава дара речи. Он попытался вырваться один и второй раз, но безрезультатно, потому что боль от вывернутых рук пронзила его насквозь.
  “ Что это, негодяи? Вы не знаете, кто я? ” воскликнул он наконец.
  Вслед за этим Кмициц ткнул его стволом пистолета между лопаток. “Сопротивление бесполезно; оно только приведет к попаданию пули в твое тело!”
  - воскликнул он.
  “ Предатель! ” воскликнул принц.
  “ Но кто ты такой? ” спросил Кмициц.
  И они поскакали дальше.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXVII.
  Они долго бежали по сосновому лесу с такой скоростью, что придорожные деревья, казалось, в панике отскакивали назад; мимо мелькали постоялые дворы, хижины лесной стражи, поляны, а иногда и повозки поодиночке или по нескольку вместе, направлявшиеся в Пильвишки. Время от времени Богуслав наклонялся вперед в седле, словно собираясь бороться; но железные руки солдат только сильнее выворачивали ему руки, в то время как пан Андрей снова держал дуло пистолета между плеч принцессы, и они мчались дальше, пока белая пена хлопьями не осыпалась с лошадей.
  Наконец они были вынуждены сбавить скорость, потому что у людей и животных перехватило дыхание, а Пильвишки остался так далеко позади, что всякая возможность преследования отпала. Некоторое время они ехали шагом и в тишине, окруженные облаком пара, который валил от лошадей.
  Долгое время принц ничего не говорил; он, очевидно, пытался успокоиться и охладить свою кровь. Сделав это, он спросил:
  - Куда ты меня ведешь? - спросил я.
  “ Ваше высочество поймет это в конце пути, ” ответил Кмициц.
  Богуслав молчал, но через некоторое время сказал: “Кавалер, прикажи этим отбросам отпустить меня, потому что они вырывают у меня руки. Если вы прикажете им сделать это, их просто повесят; если нет, они отправятся на костер”.
  - Они дворяне, а не отбросы, - ответил Кмициц. - а что касается наказания, которым грозит ваше высочество, то неизвестно, кого смерть поразит первым.
  “ Знаете ли вы, на кого подняли руку? - спросил принц, поворачиваясь к солдатам.
  “Мы знаем”, - ответили они.
  “ Клянусь миллионом рогатых дьяволов! ” в ярости воскликнул Богуслав. - Ты прикажешь этим людям отпустить меня или нет?
  - Ваше высочество, я прикажу им связать вам руки за спиной, тогда вы будете спокойнее.
  “ Невозможно! Ты вывихнешь мне руки из суставов.
  “ Я бы приказал отпустить другого под честное слово, что он не попытается сбежать, но ты умеешь нарушать свое слово, ” сказал Кмициц.
  “Даю еще слово, — ответил принц, - что не только сбегу при первой возможности, но и прикажу растерзать вас лошадьми, когда вы попадете в мои руки”.
  “ Что Бог хочет дать, то он и дает! - сказал Кмициц. “ Но я предпочитаю искреннюю угрозу лживому обещанию. Отпустите его руки, только держите его лошадь под уздцы; но, ваше высочество, взгляните сюда! Мне достаточно нажать на спусковой крючок, чтобы всадить пулю в твое тело, и я не промахнусь, потому что я никогда не промахиваюсь. Сиди тихо; не пытайся сбежать.
  - Мне наплевать, кавалер, ни на вас, ни на ваш пистолет.
  Сказав это, принц вытянул ноющие руки, чтобы распрямить их и стряхнуть онемение. Солдаты схватили коня под уздцы с обеих сторон и повели его дальше.
  Через некоторое время Богуслав сказал: “Ты не смеешь смотреть мне в глаза, пан Кмициц; ты прячешься сзади”.
  “ В самом деле! ” ответил Кмициц и, пустив вперед своего коня, оттолкнул Завратынского и, схватив поводья лошади князя, посмотрел Богуславу прямо в лицо. “ А как поживает мой конь? Прибавил ли я хоть одно достоинство?
  “Хороший конь!” - ответил принц. “Если хочешь, я куплю его”.
  “Этот конь заслуживает лучшей участи, чем нести предателя до самой его смерти”.
  - Ты дурак, пан Кмициц.
  - Да, потому что я верил Радзивиллам.
  Снова наступила минута молчания, которую нарушил принц.
  “ Скажи мне, пан Кмициц, ты уверен, что находишься в здравом уме, что рассудок не покинул тебя? Ты спрашивал себя, что ты натворил, безумец? Разве тебе не приходило в голову, что при нынешнем положении вещей для тебя было бы лучше, если бы твоя мать не рожала тебя, и что никто не только в Польше, но и во всей Европе не отважился бы на такой дерзкий поступок?”
  “Тогда ясно, что в этой Европе нет большого мужества, потому что я похитил ваше высочество, держу вас и не отпущу”.
  “Это может быть только связь с сумасшедшим”, - сказал принц как бы самому себе.
  “Милостивый князь, ” ответил пан Андрей, “ вы в моих руках; примиритесь с этим и не тратьте слов понапрасну. Погони не будет, потому что ваши люди до сих пор думают, что вы ушли со мной добровольно. Когда мои люди взяли вас за руки, никто этого не видел, потому что нас покрывала пыль; и даже если бы пыли не было, ни конюшие, ни стражники не смогли бы увидеть, так далеко это было. Они будут ждать вас два часа; на третий час они будут проявлять нетерпение, на четвертый и пятый - беспокойство, а на шестой
  пошлем людей на поиски, но мы тем временем будем за пределами Мариаполя.
  - Ну и что из этого?
  “ Это то, что они не станут преследовать; и даже если они немедленно пустятся в погоню, ваши лошади только что с дороги, в то время как наши свежие. Даже если каким-то чудом они всплывут, это вас не спасет, потому что, поскольку вы действительно видите меня здесь, я должен вскрыть вам голову, что я и сделаю, если ничто другое не будет возможно. Вот это позиция! У Радзивилла двор, армия, пушки, драгуны; у Кмицица шесть человек, и Кмициц держит Радзивилла за шею”.
  “ Что еще? ” спросил принц.
  “ Больше ничего! Мы пойдем туда, куда мне заблагорассудится. Благодарите Бога, ваше высочество, что вы живы; ибо, если бы я не приказал сегодня вылить мне на голову много галлонов воды, вы были бы уже на том свете, то есть в аду, по двум причинам - как предатель и как кальвинист”.
  - И ты бы осмелился это сделать?
  - Не хваля себя, я скажу, что вашему высочеству нелегко было бы найти предприятие, на которое я бы не отважился; лучшее доказательство этого вы имеете в себе.
  Принц внимательно посмотрел на молодого человека и сказал: “Кавалер, дьявол написал на твоем лице, что ты готов ко всему, и именно по этой причине у меня есть доказательство в самом себе. Я действительно говорю вам, что вы смогли поразить меня своей смелостью, а это нелегко”.
  “ Мне все равно. Благодарите Бога, ваше высочество, что вы еще живы и уходите.
  “Нет, кавалер. Прежде всего, поблагодари Бога, ибо если бы хоть один волос упал с моей головы, то знай, что Радзивиллы нашли бы тебя даже под землей. Если вы думаете, что из-за разлада между нами и жителями Несвьеджа и Олиты они не будут преследовать вас, вы ошибаетесь.
  Кровь Радзивиллов должна быть отомщена, должен быть подан ужасный пример, иначе нам не было бы жизни в этом Содружестве. Вам также не удастся скрыться за границей: император Германии выдаст вас, потому что я принц Германской империи; курфюрст Бранденбургский - мой дядя; принц Оранский - его шурин; король и королева Франции и их министры - мои друзья. Где ты спрячешься? Турки и татары продадут тебя, хотя нам пришлось отдать им половину нашего состояния. Вы не найдете на земле ни уголка, ни таких пустынь, ни таких людей...”
  “Я удивляюсь, ” ответил Кмициц, “ что ваше высочество так заботится о моей безопасности. Великий человек - Радзивилл! И все же мне стоит только нажать на спусковой крючок.
  Я этого не отрицаю. В мире не раз случалось, что великий человек погибал от рук простого человека. Сторонник лагеря убил Помпея; французские короли погибли от рук низких людей. Не вдаваясь в подробности, то же самое случилось с моим великим отцом. Но я спрашиваю тебя, что будет дальше?”
  “Какое мне до этого дело? Я никогда особо не задумывался о том, что будет завтра. Если дело дойдет до рукопашной со всеми Радзивиллами, Бог знает, кто будет разогрет лучше всего. Меч уже давно висит над моей головой, но в тот момент, когда я закрываю глаза, я сплю так же сладко, как суслик. И если мне будет недостаточно одного Радзивилла, я утащу второго, и третьего”.
  “ Как Бог мне дорог, кавалер, вы мне очень нравитесь, ибо, повторяю, вы один в Европе могли отважиться на подобный поступок. Зверю все равно, ему все равно, что будет завтра. Я люблю смелых людей, а их в мире становится все меньше и меньше. Только подумай! он похитил Радзивилла и считает его своим. Где тебя так воспитали, кавалер?
  Откуда ты пришел?”
  - Я баннерет из Орши.
  “Пан Баннерет из Орши, я скорблю, что Радзивиллы теряют такого человека, как вы, ибо с такими людьми многое можно было бы сделать. Если бы это не касалось меня самого— хм! Я бы ничего не пожалел, чтобы завоевать тебя.
  “ Слишком поздно! ” сказал Кмициц.
  “Это следует понимать”, - ответил принц. “Слишком поздно! Но я заранее говорю вам, что прикажу только расстрелять вас, ибо вы достойны умереть смертью солдата. Что за воплощенный дьявол утащил меня из гущи моих людей!”
  Кмициц ничего не ответил; князь немного поразмыслил, потом воскликнул:
  “ Если ты немедленно освободишь меня, я не стану мстить. Только дай мне слово, что ты никому об этом не расскажешь, и прикажи своим людям молчать.
  “ Невозможно! ” ответил Кмициц.
  - Вы хотите выкуп? - спросил я.
  - Я этого не делаю.
  “ Тогда какого дьявола вы меня увезли? Я этого не понимаю.
  “ Это заняло бы много времени, чтобы рассказать. Я расскажу вашему высочеству позже.
  “ Но что нам делать в дороге, если не разговаривать? Признайте, кавалер, одно: вы увезли меня в минуту гнева и отчаяния и теперь не знаете, что со мной делать.
  - Это мое дело! - ответил Кмициц. - и если я не знаю, что делать, то скоро это выяснится.
  На лице князя Богуслава отразилось нетерпение.
  - Вы не слишком общительны, пан Баннерет из Орши; но ответьте мне по крайней мере искренне на один вопрос: вы приехали ко мне, в Подлясье, с уже составленным планом нападения на меня, или он пришел вам в голову в последний момент?
  На это я могу ответить вашему высочеству искренне, ибо мои губы горят желанием рассказать вам, почему я оставил ваше дело; и пока я жив, пока в моем теле есть дыхание, я не вернусь к нему. Виленский князь-воевода обманул меня и заранее заставил поклясться на распятии, что я не покину его до самой смерти”.
  “ И ты хорошо соблюдаешь клятву. По этому поводу сказать нечего.
  “ Верно! ” яростно воскликнул Кмициц. “ Если я потерял свою душу, если я должен быть проклят, то это из-за Радзивиллов. Но я отдаю себя на милость Божью, и я предпочел бы потерять свою душу, я предпочел бы вечно гореть, чем дольше грешить осознанно и добровольно, — чем дольше служить, зная, что я служу греху и измене. Да помилует меня Бог! Я предпочитаю сгореть, я предпочитаю сто раз сгореть; Я бы наверняка сгорел, если бы остался с тобой. Мне нечего терять, но, по крайней мере, я скажу на суде Божьем: "Я не знал
  в чем я клялся, и если бы я обнаружил, что поклялся в измене стране, уничтожении польского имени, я бы нарушил клятву прямо там.’ Теперь пусть Господь Бог будет моим судьей”.
  “ К вопросу, к вопросу! ” спокойно сказал Богуслав.
  Но пан Андрей тяжело дышал и некоторое время ехал молча, нахмурив брови и опустив глаза в землю, как человек, согнутый несчастьем.
  “ К вопросу! ” повторил принц.
  Кмициц очнулся, словно ото сна, покачал головой и сказал:
  “Я верил князю гетману, как не поверил бы собственному отцу. Я помню тот банкет, на котором он объявил о своем союзе со шведами.
  За то, что я тогда выстрадал, через что я прошел, Бог даст мне отчет.
  Другие, благородные люди, бросили свои дубинки к его ногам и остались со своей страной; но я стоял с дубинкой, как пень, со стыдом, с покорностью, с позором, под пытками, ибо в моих глазах меня называли предателем. И кто назвал меня предателем? Эй, лучше не говори, чтобы я не забылся, не сошел с ума и
  всадите пулю прямо здесь, в голову вашего высочества. Вы - те люди, вы предатели, иуды, которые довели меня до этого”.
  Тут Кмициц со страшным выражением посмотрел на князя, и ненависть выступила на его лице из глубины души, как у дракона, выползшего из пещеры на дневной свет; но Богуслав смотрел на юношу спокойным, бесстрашным взглядом. Наконец он сказал: "
  - Но это меня интересует, пан Кмициц; говорите дальше.
  Кмициц бросил уздечку лошади принца и снял шапку, словно желая охладить пылающую голову.
  “В ту же ночь, - продолжал он, - я отправился к гетману, ибо он приказал позвать меня. Я подумал про себя: ‘Я откажусь от службы ему, нарушу свою клятву, задушу его, задушу вот этими руками, взорву Кьедани порохом, а потом пусть случится что угодно’. Он тоже знал, что готов ко всему, знал, кто я такой; я хорошо видел, что он теребил коробку, в которой лежали пистолеты. ”Это ничего, - подумал я про себя. - либо он будет скучать по мне, либо убьет меня". Но он начал рассуждать, говорить, чтобы показать мне, простаку, такую перспективу и выставить себя таким спасителем, что ваше высочество знает, что произошло".
  “Он убедил молодого человека”, - сказал Богуслав.
  “Так что я пал к его ногам, - воскликнул Кмициц, - и увидел в нем отца, единственного спасителя страны; так что я отдался ему душой и телом, как дьяволу. Ради него, ради его честности я был готов броситься очертя голову с башни Кьедани”.
  “Я думал, что так все и закончится”, - сказал Богуслав.
  “ Я не скажу, что я потерял ради его дела, но я оказал ему важные услуги. Я держал в повиновении свой эскадрон, который сейчас находится в Кьедани, — дай Бог ему погибнуть! Других, кто взбунтовался, я жестоко порезал. Я обагрил свои руки кровью братьев, веря, что это суровая необходимость для страны. Часто моя душа болела, когда я отдавал приказ стрелять в честных солдат; часто природа дворянина восставала против него, когда он то и дело что-то обещал и не сдерживал своего слова. Но я подумал: ‘Я прост, он мудр! — так и должно быть’. Но сегодня, когда я впервые узнал из этих писем о ядах, мозг застыл у меня в костях.
  Как? Это что за война? Вы хотите травить солдат? И это по-гетмански? Это должен быть метод Радзивилла, и должен ли я носить такие письма?”
  “ Вы ничего не смыслите в политике, кавалер, ” перебил Богуслав.
  “Да сокрушат его раскаты грома! Пусть этим занимаются преступные итальянцы, а не дворянин, которого Бог наградил более благородной кровью, чем других, но в то же время обязал воевать саблей, а не аптекой”.
  - Значит, эти письма настолько поразили вас, что вы решили покинуть семью Радзивиллов?
  “ Дело было не в письмах — я мог бы бросить их палачу или в огонь, потому что они не относятся к моим обязанностям; дело было не в письмах. Я мог бы отказаться от миссии, не оставляя дела. Знаю ли я, что я мог бы сделать? Я мог бы присоединиться к драгунам или снова собрать отряд и, как и раньше, изводить Ховански. Но сразу же у меня возникло подозрение: ‘Но разве они не хотят отравить страну так же, как эти солдаты?’ Бог даровал мне не срываться, хотя моя голова горела, как граната, помнить себя, иметь силу думать:
  ”Поймай его за язык и открой всю правду; не выдавай того, что у тебя на сердце, не выставляй себя хуже самих Радзивиллов и поймай его за язык".
  “Кого,меня?”
  “Да! Бог помог мне, чтобы я, простой человек, обманул политика, — чтобы ваше высочество, считая меня последним из негодяев, ничего не скрыли из своего собственного негодяйства, во всем признались, рассказали все, как будто это было написано на руке. Волосы встали дыбом у меня на голове, но я слушал и дослушал до конца. О предатели! заклятые обитатели ада! О отцеубийцы! Как получилось, что удар молнии не поразил вас раньше? Как получилось, что земля не поглотила вас? Значит, вы ведете переговоры с Хмельницким, со шведами, с курфюрстом, с Ракоци и с самим дьяволом о разрушении этой Речи Посполитой? Теперь ты хочешь вырезать из этого мантию для себя, продать ее, чтобы поделить, растерзать свою собственную мать, как волки?
  Такова ваша благодарность за все свалившиеся на вас блага — за должности, почести, высокое положение, богатство, власть, поместья, которым завидуют иностранные короли? И ты был готов, невзирая на эти слезы, муки, угнетение. Где твоя совесть, где твоя вера, где твоя честность? Какое чудовище произвело тебя на свет?”
  - Кавалер, - холодно перебил Богуслав, - я у вас в руках, вы можете убить меня, но прошу вас об одном: не надоедайте мне.
  Оба замолчали.
  Однако из слов Кмицица ясно следовало, что солдату удалось вытянуть из дипломата чистую правду и что князь
  был виновен в большой неосторожности, в большой ошибке, выдавшей его самые тайные планы и планы гетмана. Это укололо его тщеславие; поэтому, не стараясь скрыть своего дурного настроения, он сказал:
  “ Не приписывай только своему остроумию, пан Кмициц, что ты узнал от меня правду. Я говорил открыто, потому что думал, что князь-воевода лучше знает людей и прислал человека, достойного доверия.
  - Князь-воевода прислал человека, достойного доверия, - ответил Кмициц,
  “ но ты потерял его. Отныне тебе будут служить только негодяи.
  - Если способ, которым ты схватил меня, не был подлым, то пусть меч прирастет к моей руке в первой же битве.
  “ Это была военная хитрость! Я выучился этому в суровой школе. Вы желаете, ваше высочество, познакомиться с Кмицицем. Вот он! Я не пойду с пустыми руками к нашему милостивому господу”.
  - И ты думаешь, что хоть волос упадет с моей головы от руки Яна Казимира?
  “Это вопрос к судьям, а не ко мне”.
  Вдруг Кмициц придержал коня: “Но письмо князя—воеводы, -
  это письмо у вас при себе?
  “ Если бы у меня было, я бы не отдал его. Письмо осталось в Пильвишках.
  “Обыщите его! ” крикнул Кмициц.
  Солдаты снова схватили принца за руки. Сорока начал обыскивать его карманы. Через некоторое время он нашел письмо.
  “Вот один документ против вас и ваших работ”, - сказал пан Андрей, беря письмо. “ Король Польши узнает из этого, что вы имеете в виду; шведский король также узнает, что, хотя сейчас вы служите ему, князь-воевода оставляет за собой право отступить, если нога шведа оступится. Все ваши измены выйдут наружу, все ваши махинации. Но у меня есть, кроме того, другие письма — королю Швеции, Виттембергу, Радзеевскому. Ты велик и могущественен, и все же я не уверен
  чтобы вам не было слишком тесно в этом Содружестве, когда оба короля приготовят достойное возмездие за ваши измены”.
  Глаза князя Богуслава недобро сверкнули, но через некоторое время он справился со своим гневом и сказал: -
  “ Что ж, кавалер! Между нами вопрос жизни и смерти! Мы встретились! Вы можете причинить нам неприятности и много зла, но я говорю вот что: до сих пор ни один человек не осмеливался сделать в этой стране то, что сделали вы. Горе тебе и твоим близким!”
  “ У меня есть сабля, чтобы защищаться, и есть чем искупить свою вину, ” ответил Кмициц.
  “ Я у вас в заложниках, ” сказал принц.
  И, несмотря на весь свой гнев, он дышал спокойно; в этот момент он понимал одно: его жизни ни в коем случае не угрожали, — что Кмициц слишком нуждался в его персоне.
  Затем они снова перешли на рысь и через час езды увидели двух всадников, каждый из которых вел в поводу пару вьючных лошадей. Это были люди Кмицица, заранее присланные из Пильвишек.
  “ В чем дело? ” спросил Кмициц.
  - Лошади ужасно устали, потому что мы еще не отдыхали.
  - Мы сейчас же отправимся отдыхать!
  - За поворотом есть хижина, может быть, это трактир.
  “ Пусть сержант продолжает готовить овсянку. Трактир или нет, мы должны остановиться.
  - Согласно приказу, коммандер.
  Сорока дал поводья лошадям, и они медленно последовали за ним. Кмициц ехал по одну сторону от князя, Любенец - по другую. Богуслав стал совершенно спокоен; он не стал втягивать пана Андрея в дальнейший разговор. Казалось, он был измучен путешествием или положением, в котором оказался, и, слегка уронив голову на грудь, закрыл глаза. И все же время от времени он искоса поглядывал то на Кмицица, то на Любенца, который держал поводья лошади, словно прикидывая, кого легче опрокинуть, чтобы вырваться на свободу.
  Они подошли к зданию, расположенному на обочине дороги, на опушке леса. Это был не трактир, а кузница и мастерская колесника, в которой те, кто шел по дороге, останавливались, чтобы подковать своих лошадей и починить повозки. Между кузницей и дорогой была небольшая открытая площадка, скудно покрытая вытоптанной травой; на этом месте тут и там валялись обломки повозок и сломанные колеса, но путешественников не было.
  Лошади Сороки были привязаны к столбу. Сам Сорока разговаривал перед кузницей с кузнецом, татарином, и двумя его помощниками.
  - У нас не будет слишком обильной трапезы, - сказал принц. - здесь нечего есть.
  “ У нас есть с собой еда и спиртное, ” ответил Кмициц.
  “ Это хорошо! Нам понадобятся силы.
  Они остановились. Кмициц засунул пистолет за пояс, спрыгнул с седла и, передав свою лошадь Сороке, снова схватил поводья лошади принца, которые, однако, Любенец не выпустил из рук с другой стороны.
  “ Вашему высочеству угодно спешиться! ” сказал Кмициц.
  “ Почему это? Я буду есть и пить в седле, ” сказал принц, наклоняясь.
  “Я прошу тебя лечь на землю! ” угрожающе сказал Кмициц.
  “ Но лечь тебе под землю! ” крикнул князь страшным голосом и, с быстротой молнии выхватив пистолет из-за пояса Кмицица, с грохотом выстрелил ему прямо в лицо.
  “ Господи, Мария! ” воскликнул Кмициц.
  В этот момент конь под принцем, получивший удар шпорами, встал на дыбы так, что почти выпрямился; принц, как змея, повернулся в седле к Любенцу и со всей силы своей мощной руки ударил его пистолетом между глаз.
  Лубенец страшно взревел и упал с лошади.
  Прежде чем остальные успели понять, что произошло, прежде чем они перевели дыхание, прежде чем крик ужаса замер у них на губах, Богуслав разметал их, как это сделала бы буря, бросился с площади на дорогу и вихрем помчался к Пильвишкам.
  “ Схватите его! Держите его! Убейте его! ” кричали дикие голоса.
  Трое солдат, еще сидевших на лошадях, бросились за ним; но Сорока схватил мушкет, стоявший у стены, и прицелился в убегающего человека, вернее, в его лошадь.
  Конь вытянулся, как олень, и двинулся вперед, как стрела, спущенная с тетивы. Прогремел выстрел. Сорока помчался сквозь дым за
  лучше разглядев, что он натворил; он прикрыл глаза рукой, некоторое время вглядывался и наконец воскликнул:
  “Промахнулся!”
  В этот момент Богуслав исчез за поворотом, а вслед за ним исчезли и преследователи.
  Тогда Сорока повернулся к кузнецу и его помощникам, которые до этого момента с немым изумлением смотрели на случившееся, и закричал: —
  “Воды!”
  Кузнец побежал за водой, а Сорока опустился на колени рядом с паном Андреем, который лежал неподвижно. Лицо Кмицица было покрыто порошком от выделений и каплями крови; глаза его были закрыты, левая бровь и левый висок почернели. Сержант первым делом начал легонько ощупывать пальцами голову своего полковника.
  “ У него здоровая голова.
  Но Кмициц не подавал признаков жизни, и кровь обильно текла у него по лицу.
  Помощники кузнеца принесли ведро воды и тряпку. Сорока с такой же неторопливостью и тщательностью принялся вытирать лицо Кмицица.
  Наконец из-под крови и черноты показалась рана. Пуля глубоко рассекла левую щеку Кмицица и снесла кончик уха. Сорока осмотрел его, чтобы убедиться, что у него не сломана скула.
  Через некоторое время он убедил себя, что это не так, и глубоко вздохнул.
  Кмициц под действием холодной воды и боли начал подавать признаки жизни. Его лицо дрожало, грудь вздымалась от дыхания.
  “ Он жив! — ничего! он будет невредим! ” радостно воскликнул Сорока, и слеза скатилась по кровожадному лицу сержанта.
  Тем временем на повороте дороги показался Билоуш, один из трех солдат, следовавших за принцем.
  “ Ну, что? ” крикнул Сорока.
  Солдат покачал головой. - Ничего!
  - Остальные скоро вернутся?
  “ Остальные не вернутся.
  Дрожащими руками старшина положил голову Кмицица на порог кузницы и вскочил на ноги. - Как это? - спросил я.
  “ Сержант, этот принц - волшебник! Завратинский догнал его первым, потому что у него была лучшая лошадь, и потому что принц позволил ему догнать себя. На наших глазах Богуслав выхватил саблю из его руки и проткнул его насквозь. Мы едва успели вскрикнуть. Следующим был Витковский, который бросился на помощь; и его этот Радзивилл зарубил на моих глазах, как будто в него ударила молния. Он не издал ни звука. Я не стал дожидаться своей очереди. Сержант, принц готов вернуться сюда.
  “В этом месте для нас ничего нет”, - сказал Сорока. “В седло!”
  В этот момент между лошадьми начали делать носилки для Кмицица.
  Двое солдат под командованием Сороки стояли с мушкетами на дороге, опасаясь возвращения ужасного человека.
  Но князь Богуслав, убежденный, что Кмицица мертв, спокойно поехал в Пильвишки. Когда стемнело, его встретил целый отряд всадников, посланный Паттерсоном, которого отсутствие принца некоторое время беспокоило. Офицер, увидев принца, подскакал к нему галопом:
  — Ваше высочество, мы не знали...
  “ Это ерунда! ” перебил князь Богуслав. - Я ехала на этом коне в компании того кавалера, у которого я его купила.
  И через некоторое время добавил: “Я хорошо ему заплатил”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXVIII.
  Верный Сорока нес своего полковника через глухой лес, сам не зная, с чего начать, куда идти и поворачивать.
  Кмициц был не только ранен, но и оглушен выстрелом. Сорока время от времени смачивал кусок ткани в ведре, висевшем у лошади, и умывал лицо; иногда он останавливался, чтобы набрать свежей воды из ручьев и лесных прудов; но ни остановки, ни движение лошади не могли сразу привести в сознание пана Андрея, и он лежал как мертвый, пока шедшие с ним солдаты, менее опытные в лечении ран, чем Сорока, не начали беспокоиться за жизнь своего полковника.
  “Он жив, - ответил Сорока. - через три дня он будет верхом на лошади, как любой из нас”.
  Действительно, час спустя Кмициц открыл глаза, но с губ его слетело только одно слово:
  “Пей!”
  Сорока поднес к губам чашку с чистой водой, но, казалось, открытие рта причиняло пану Андрею невыносимую боль, и он не мог пить.
  Но он не терял сознания: он ни о чем не просил, по-видимому, ничего не помнил; глаза его были широко открыты, и он безучастно смотрел в глубину леса, на полоски голубого неба, видневшиеся сквозь густые ветви над их головами, и на своих товарищей, как человек, пробудившийся ото сна или оправившийся от опьянения, и молча позволял Сороке ухаживать за ним, — более того, холодная вода, которой сержант промывал рану, казалось, доставляла ему удовольствие, потому что временами его глаза улыбались. Но Сорока утешил его:
  - Завтра головокружение пройдет, полковник; дай Бог выздоровления.
  Действительно, к вечеру головокружение начало проходить, потому что перед самым заходом солнца Кмициц, казалось, овладел собой и внезапно спросил: “Что это за шум?”
  “Какой шум? Его нет”, - ответил Сорока.
  Очевидно, шум был только в голове пана Андрея, потому что вечер был спокойным. Заходящее солнце, пронзая мрак своими косыми лучами, наполнило золотым блеском темноту леса и осветило красные стволы сосен. Ветра не было, и только кое-где с орешника, березы и граба падали на землю листья, или пугливые звери издавали легкий шорох, убегая в глубину леса перед всадниками.
  Вечер был прохладный, но, очевидно, у пана Андрея началась лихорадка, потому что он повторил:
  - Ваше высочество, между нами вопрос жизни и смерти!
  Наконец совсем стемнело, и Сорока подумывал о ночлеге; но поскольку они въехали в сырой лес и земля начала проваливаться под копытами их лошадей, они продолжали скакать, чтобы добраться до высоких и сухих мест.
  Они ехали час с половиной, так и не сумев миновать болото.
  Между тем становилось светлее, ибо взошла луна. Внезапно Сорока, шедший впереди, спрыгнул с седла и стал внимательно вглядываться в землю.
  “ Здесь прошли лошади, ” сказал он, увидев следы на мягкой земле.
  “Кто мог пройти, когда здесь нет дороги?” - спросил один из солдат, поддерживавших пана Кмицица.
  “ Но там есть следы, и их целая толпа! Посмотрите сюда, между соснами, — это видно как на ладони!”
  - Возможно, прошел скот.
  “ Невозможно. Сейчас не время лесных пастбищ; отчетливо видны лошадиные копыта, должно быть, кто-то прошел. Было бы неплохо найти хотя бы хижину лесника.
  - Давайте пойдем по следу.
  “Поехали вперед!”
  Сорока снова вскочил в седло и поехал дальше. Лошадиные следы на покрытой дерном земле были более отчетливыми; и некоторые из них, насколько можно было разглядеть в свете луны, казались совсем свежими. Тем не менее лошади опускались на колени и дальше.
  Солдаты боялись, что не смогут пробраться вброд или попадут в какую-нибудь более глубокую трясину, когда по прошествии получаса до их ноздрей донесся запах дыма и канифоли.
  “Здесь должна быть поляна”, - сказал Сорока.
  “Да, видны искры”, - сказал солдат.
  И действительно, вдалеке появилась струйка красноватого дыма, наполненная пламенем, вокруг которого плясали искры костра, горящего под землей.
  Приблизившись, солдаты увидели хижину, колодец и крепкий сарай, построенный из сосновых бревен. Лошади, утомленные дорогой, заржали; частое ржание ответило им из-под навеса, и в то же время перед всадниками предстала какая-то фигура, одетая в овчину шерстью наружу.
  “ Здесь много лошадей? ” спросил человек в овчинной шкуре.
  “Это завод по производству смолы?” - спросил Сорока.
  “ Что вы за люди? Откуда вы пришли? ” спросил ведущий голосом, в котором слышались удивление и тревога.
  “Не бойся! - ответил Сорока. - мы не разбойники”.
  “Иди своей дорогой; здесь тебе нечего делать”.
  “ Закрой свой рот и проводи нас до дома, раз уж мы просим. Разве ты не видишь, негодяй, что мы везем раненого?
  - Что вы за люди? - спросил я.
  “ Поторопись, или мы ответим из пушек. Тебе лучше поторопиться. Отведи нас в дом; если нет, мы приготовим тебя в твоей собственной смоле.
  “ Я не могу защитить себя в одиночку, но нас будет больше. Вы отдадите здесь свои жизни.
  “Нас тоже будет больше, ведите!”
  - Идите сами, это не мое дело.
  “ Что у тебя есть поесть, отдай нам и горелку. Мы везем человека, который заплатит.
  - Если он уйдет отсюда живым.
  Беседуя таким образом, они вошли в хижину; в трубе горел огонь, и от горшков, подвешенных за ручки, исходил запах варящегося мяса. Хижина была довольно большой. Сорока увидел у стен шесть деревянных кроватей, плотно покрытых овчинами.
  “Это прибежище для хорошей компании”, - пробормотал он своим товарищам. “Зарядите ружья и смотрите хорошенько. Позаботься об этом негодяе, не дай ему ускользнуть. Хозяева сегодня ночуют снаружи, потому что мы не выйдем из дома”.
  “Мужчины сегодня не придут”, - сказал организатор подачи.
  “Так-то лучше, потому что мы не будем ссориться из-за места и завтра двинемся дальше”, - ответил Сорока. - “А теперь подавай мясо, потому что мы голодны, и не жалей овса лошадям”.
  “Где здесь можно найти овес, великие могучие воины?”
  “Мы слышали, как лошади заскрипели под навесом, значит, там должен быть овес; ты не кормишь их смолой.
  - Это не мои лошади.
  “ Твои они или нет, они должны питаться не хуже наших. Поторопись, парень, поторопись! если тебе дорога твоя шкура!”
  Мастер по изготовлению смолы ничего не сказал. Солдаты вошли в дом, положили спящего Кмицица на кровать и сели ужинать. Они с аппетитом поели вареного мяса и капусты, в дымоходе стоял большой котелок с капустой. Было там и пшено, а в комнате сбоку от хижины Сорока нашел большой графин спиртного.
  Он лишь слегка подкрепил им себя и ничего не отдал солдатам, так как решил оставить его в резерве на ночь. Этот пустой дом с шестью кроватями для мужчин и сараем, в котором ржала упряжка лошадей, показался ему странным и подозрительным. Он просто рассудил, что это убежище грабителей, тем более что в комнате, из которой он принес графин, он нашел много оружия, висевшего на стене, и бочонок с порохом, а также различную мебель, очевидно, награбленную в знатных домах. В случае, если отсутствующие обитатели хижины вернутся, от них нельзя было ожидать не только гостеприимства, но даже милосердия.
  Поэтому Сорока решил удержать дом вооруженной рукой и удержаться в нем с помощью превосходящей силы или переговоров.
  Это было необходимо также ввиду состояния здоровья пана Кмицица, для которого путешествие могло оказаться смертельным, и ввиду безопасности всех.
  Сорока был обученным и закаленным солдатом, которому было чуждо одно чувство — чувство страха. И все же в тот момент, при мысли о князе Богуславе, его охватил страх. Прослужив долгие годы на службе у Кмицица, он слепо верил не только в доблесть, но и в удачу этого человека; он не раз видел его подвиги, смелость которых превосходила всякую меру и граничила почти с безумием, но которые все же удавались и проходили без вреда. Вместе с Кмицицем он прошел через "набеги” на Хованского; участвовал во всех неожиданностях, атаках, боях и отступлениях и пришел к убеждению, что пан Андрей может все, преуспевает во всем, выбирается из любого хаоса и уничтожает всех, кого пожелает.
  Таким образом, Кмициц был для него высшим олицетворением власти и богатства, но на этот раз он, по-видимому, встретил равного себе, более того, он встретил своего начальника. Как это было? Один человек, унесенный без оружия в руках Кмицица, освободился из этих рук; мало того, он сверг Кмицица, покорил его солдат и запугал их так, что они разбежались в страхе перед его возвращением. Это было чудо из чудес, и Сорока потерял голову, размышляя об этом. По его мнению, в мире могло случиться все, что угодно, только не это, чтобы нашелся человек, способный объехать Кмицица.
  “Значит, нашему счастью пришел конец?” пробормотал он себе под нос, с удивлением оглядываясь вокруг.
  Прошло совсем немного времени с тех пор, как он с закрытыми глазами последовал за паном Кмицицем в апартаменты Хованского, окруженный восьмьюдесятью тысячами человек; теперь при мысли об этом длинноволосом принце с женскими глазами и раскрашенным лицом его охватил суеверный ужас, и он не знал, что делать. Мысль встревожила его, что к...
  завтра или послезавтра ему придется ехать по дорогам, где его может встретить сам ужасный принц или его преследователи. Вот почему он сошел с дороги в густой лес и в настоящее время хотел остаться в той хижине, пока преследователи не будут введены в заблуждение и не устанут.
  Но поскольку даже это убежище не казалось ему безопасным по другим причинам, он хотел выяснить, какой путь избрать; поэтому он приказал солдатам стоять на страже у дверей и окон и сказал подающему:
  - Вот, парень, возьми фонарь и пойдем со мной.
  - Я могу осветить великого могущественного господа только смоляным факелом, потому что у нас нет фонаря.
  - Тогда зажги факел; если ты сожжешь сарай и лошадей, мне все равно.
  После таких слов фонарь сразу нашелся. Сорока приказал парню идти вперед, а сам последовал за ним с пистолетом в руке.
  “Кто живет в этой хижине? ” спросил он по дороге.
  - Здесь живут мужчины.
  - Как их зовут? - спросил я.
  - Я не вправе этого говорить.
  - Сдается мне, парень, что ты получишь пулю в лоб.
  “Мой господин, - ответил мастер подачи, - если бы я назвал ложью какое-либо имя, вам пришлось бы удовлетвориться”.
  “ Верно! Но много ли таких людей?
  - Там есть старик, два сына и двое слуг.
  - Они дворяне? - спросил я.
  “ Несомненно, дворяне.
  - Они здесь живут? - спросил я
  - Иногда здесь, а иногда Бог знает где.
  - Но лошади, откуда они? - спросил я.
  “Бог знает, откуда они их приносят”.
  “Скажи правду: разве твои хозяева не грабят на большой дороге?”
  - А я знаю? Мне кажется, они забирают лошадей, но чьих, — это не моя вина.
  - Что они делают с лошадьми? - спросил я.
  - Иногда они берут десять или двенадцать из них, сколько их там есть, и уводят, но куда, я не знаю.
  Беседуя таким образом, они дошли до сарая, из которого доносилось лошадиное фырканье.
  “ Подержи фонарь, ” сказал Сорока.
  Парень поднял фонарь и осветил лошадей, стоявших в ряд у стены. Сорока осмотрел их одного за другим взглядом специалиста, покачал головой, причмокнул губами и сказал:
  Покойный пан Зенд обрадовался бы. Здесь есть польские и московитские лошади, есть валашская, немецкая, кобыла. Прекрасные лошади! Что ты даешь им в пищу?”
  - Не буду врать, мой господин, весной я засеял два поля овсом.
  - Значит, твои хозяева занимались лошадьми с весны?
  - Нет, но они послали ко мне слугу с поручением.
  - Значит, ты принадлежишь им?
  - Был, пока они не отправились на войну.
  - На какой войне?
  “ Я знаю? В прошлом году они уехали далеко и вернулись летом.
  “Чей ты теперь?”
  - Это королевские леса.
  “Кто поставил тебя здесь варить смолу?”
  - Королевский лесничий, родственник этих людей, который тоже привел с собой лошадей; но с тех пор, как он однажды уехал с ними, он больше не возвращался.
  “ И к этим людям приходят гости?
  “ Сюда никто не ходит, потому что вокруг болота и только одна дорога. Я удивляюсь, что ты смог прийти, мой господин; ибо тот, кто не пойдет по дороге, будет затянут болотом”.
  Сорока хотел ответить, что он очень хорошо знает этот лес и дорогу, но, немного подумав, решил, что лучше помолчать, и спросил:
  - Эти леса очень большие? - спросил я.
  Парень не понял вопроса. “Как это?”
  - Они далеко уходят?
  “О! кто прошел через них? Там, где заканчивается одно, начинается другое, и Бог знает, где их нет; я никогда не был в том месте”.
  “Очень хорошо!” - сказал Сорока.
  Затем он приказал мужчине возвращаться в хижину и последовал за ним сам.
  По дороге он размышлял над тем, что ему следует делать, и заколебался. С одной стороны, ему захотелось забрать лошадей, пока обитатели хижины в отъезде, и сбежать с этой добычей. Добыча была драгоценной, и лошади очень понравились старому солдату; но через некоторое время он преодолел искушение. Взять их было легко, но что делать дальше. Кругом болота, один выход, — как до этого додумались? Однажды Случай сослужил ему службу, но, возможно, во второй раз этого не случится. Идти по следу копыт было бесполезно, ибо обитатели хижин, несомненно, обладали достаточным умом, чтобы намеренно создавать ложные и
  коварные тропы, ведущие прямиком в трясины. Сорока хорошо знал методы людей, которые крадут лошадей, и тех, кто забирает добычу.
  Поэтому он некоторое время думал и медитировал; вдруг он ударил себя кулаком по голове:
  “ Я дурак! - пробормотал он. - Я посажу этого парня на веревку и заставлю вывести меня на шоссе.
  Едва он произнес последнее слово, как вздрогнул: “К шоссе?
  Но этот принц будет там, и за ним последует погоня. Потерять пятнадцать лошадей!” - сказал старый лис сам себе с такой печалью, словно заботился о животных с тех пор, как они замерзли. “Должно быть, нашему счастью пришел конец. Мы должны оставаться в хижине, пока пан Кмициц не поправится, — оставаться с согласия хозяев или без их согласия; а что будет потом, это уже работа для головы полковника.
  Размышляя таким образом, он вернулся в хижину. Бдительные солдаты стояли у двери, и хотя они издали увидели фонарь, светивший в темноте, — тот самый фонарь, с которым вышли Сорока и смоляной мастер, — все же они заставили их сказать, кто они такие, прежде чем впустить в хижину. Около полуночи Сорока приказал своим солдатам сменить караул и бросился на нары рядом с Кмицицем.
  В хижине стало тихо; только сверчки вели свою обычную музыку в соседнем чулане, да мыши время от времени рылись в сваленном там мусоре. Больной время от времени просыпался и, казалось, видел сны в лихорадке, потому что до ушей Сороки доносились бессвязные слова:
  “Милостивый король, простите — Эти люди предатели — я раскрою все их секреты
  — Речь Посполитая — красная тряпка — Что ж, у меня есть ты, достойный принц -
  Держите его!—Милостивый король, сюда, ибо здесь государственная измена!”
  Сорока приподнялся на постели и прислушался; но больной, вскрикнув раз и другой, заснул, а потом проснулся и закричал:
  “Оленька, Оленька, не сердись!”
  Около полуночи он совершенно успокоился и крепко заснул. Сорока тоже начал задремывать, но вскоре его разбудил тихий стук в дверь каюты.
  Бдительный солдат тут же открыл глаза и, вскочив на ноги, вышел.
  “ Но в чем же дело? ” спросил он.
  -Сержант, питчер сбежал.
  “ Сто чертей! он сейчас приведет к нам грабителей.
  - Кто наблюдал за ним?
  “Билоуш”.
  “Я пошел с ним напоить наших лошадей”, - объяснил Билоуш. - Я приказал ему набрать воды и сам придержал лошадей.
  “ И что? Он прыгнул в колодец?
  “ Нет, сержант, но между бревнами, которых много возле колодца, и в ямах для пней. Я отпустил лошадей, потому что, хотя они разбежались, здесь есть и другие, и бросился за ним, но сам упал в первую же яму. Была ночь, темно; негодяй знает это место и убежал. Да поразит его чума!”
  “ Он приведет этих дьяволов сюда, к нам, — он приведет их. Пусть молнии расколют его!”
  Сержант остановился, но через некоторое время сказал:
  “ Мы не ляжем; мы должны бодрствовать до утра. В любой момент может появиться толпа.
  И, подавая пример остальным, он занял свое место на пороге хижины с мушкетом в руке. Солдаты сидели рядом с ним, разговаривая вполголоса, иногда прислушиваясь, не доносится ли до них в ночных звуках соснового леса топот и фырканье приближающихся лошадей.
  Ночь была лунная, тихая, но шумная. В глубине леса кипела жизнь. Это было время спаривания, поэтому пустыня оглашалась ужасным ревом оленей. Эти звуки, короткие, хриплые, полные гнева и ярости, были слышны повсюду, во всех уголках леса, издалека и вблизи,
  — иногда прямо там, как будто в сотне ярдов от хижины.
  “Если придут люди, они тоже будут кричать, чтобы ввести нас в заблуждение”, - сказал Билоуш.
  “ Эх! они не придут сегодня ночью. Прежде чем смолянин найдет их, наступит день, - сказали другие солдаты.
  - Днем, сержант, было бы неплохо осмотреть хижину и покопаться под стенами, потому что, если здесь обитают грабители, там должны быть сокровища.
  “Лучшие сокровища находятся вон в той конюшне”, - сказал Сорока, указывая пальцем на сарай.
  - Но мы возьмем их с собой?
  “Вы дураки! выхода нет, кругом одни болота”.
  - Но мы вошли.
  “Бог вел нас. Живая душа не может прийти сюда или уйти отсюда, не зная дороги”.
  - Мы найдем его днем.
  “Мы не найдем его, потому что следы везде сделаны намеренно, и они вводят в заблуждение. Было неправильно отпускать этого человека”.
  “Известно, что большая дорога находится в дне пути отсюда, и именно в этом направлении”, - сказал Билоуш.
  Здесь он указал пальцем на восточную часть леса.
  “Мы будем ехать дальше, пока не проедем, — вот что мы сделаем! Ты думаешь, что станешь лордом, когда выедешь на шоссе? Лучше пуля грабителя здесь, чем веревка там”.
  “Как же так, отец?” - спросил Билоуш.
  - Они наверняка ищут нас там.
  -Кто, отец?
  “Принц”.
  Сорока внезапно замолчал, а вслед за ним замолчали и остальные, словно охваченные страхом.
  “Эй!” - сказал наконец Билоуш. “Плохо здесь и плохо там; как ни крути, повернуть не можешь”.
  “Они загнали нас, бедняг, в сеть; здесь разбойники, а там принц”, - сказал другой солдат.
  “Пусть молнии сожгут их там! Я бы предпочел иметь дело с разбойником, чем с колдуном, ” добавил Билоуш, “ потому что этот принц одержим, да, одержим. Завратинский мог бороться с медведем, и князь принял меч из его рук, как из рук ребенка. Может быть, он только околдовал его, потому что я тоже видел, что, когда он бросился на Витковского, Богуслав вырос на глазах до размеров сосны. Если бы он этого не сделал, я бы не отпустил его живым.
  - Но ты был дураком, что не набросился на него.
  “ Что мне оставалось делать, сержант? Я думал так: он сидит на лучшем коне; если он захочет, он убежит, но если он нападет на меня, я не смогу защититься, потому что у волшебника есть сила, не человеческая! Он становится невидимым для глаз или окружает себя пылью...”
  “Это правда, - ответил Сорока, - потому что, когда я выстрелил в него, он был окружен как бы туманом, и я промахнулся. Любой всадник может промахнуться, когда лошадь движется, но на земле со мной такого не случалось уже десять лет”.
  “ Какой смысл разговаривать? - спросил я. Белоус сказал: “Лучше сосчитайте: Любенец, Витковский, Завратинский, наш полковник; и один человек уложил их всех, и он без оружия, — таких людей, что каждый из них много раз противостоял четверым. Без помощи дьявола он не смог бы этого сделать”.
  “Давайте вверим наши души Богу; ибо, если он одержим, дьявол укажет ему дорогу в это место”.
  - Но и без этого у него длинные руки для такого лорда.
  - Тише! - быстро воскликнул Сорока. - Что-то заставляет листья шелестеть.
  Солдаты притихли и навострили уши. Рядом, действительно, послышались какие-то тяжелые шаги, под которыми очень отчетливо зашуршали опавшие листья.
  “ Я слышу лошадей, ” прошептал Сорока.
  Но шаги начали удаляться от хижины, и вскоре после этого послышался угрожающий и хриплый рев оленя.
  “ Это олень! Он дает о себе знать самке или сражается с другим рогатым собратом.
  “По всему лесу проходят развлечения, как на свадьбе сатаны”.
  Они снова замолчали и начали дремать. Сержант время от времени поднимал голову и некоторое время прислушивался, затем опускал ее на грудь. Так прошел час, потом второй; наконец ближайшие сосны из черных превратились в серые, а верхушки с каждым мгновением становились все белее, словно кто-то полировал их расплавленным серебром. Мычание оленей прекратилось, и в глубине леса воцарилась полная тишина. Рассвет постепенно перешел в день; белый и бледный свет начал поглощать розовые и золотые отблески; наконец наступило прекрасное утро и осветило усталые лица солдат, крепко спавших в хижине.
  Тут дверь отворилась, на пороге появился Кмициц и позвал:
  “ Сорока! иди сюда!”
  Солдаты вскочили.
  “Ради Бога, ваша светлость пешком?” - спросил Сорока.
  - Но вы спали как быки; можно было бы отрубить вам головы и выбросить их прежде, чем кто-нибудь проснулся бы.
  - Мы бодрствовали до утра, полковник; заснули или были среди бела дня.
  Кмициц огляделся. - Где мы? - спросил я.
  - В лесу, полковник.
  “ Я и сам это вижу. Но что это за хижина?
  “Мы не знаем самих себя”.
  “ Следуйте за мной, - сказал Кмициц. И он повернулся к хижине. Сорока последовал за ним.
  “ Послушай, ” сказал Кмициц, садясь на кровать. - Это князь стрелял в меня?
  - Он так и сделал.
  - И что с ним случилось? - спросил я.
  - Он сбежал.
  Последовало мгновение молчания.
  “ Это плохо, ” сказал Кмициц, “ очень плохо! Лучше уложить его, чем отпустить живым.
  — Мы хотели это сделать, но...
  - Что“но”?
  Сорока вкратце рассказал обо всем, что произошло. Кмициц слушал с удивительным спокойствием, но глаза его заблестели, и наконец он сказал:
  “ Тогда он победитель; но мы еще встретимся. Почему ты сошел с большой дороги?
  - Я боялся погони.
  “ Это было верно, потому что погоня наверняка была. Нас сейчас слишком мало, чтобы сражаться с силой Богуслава, — слишком мало. Кроме того, он уехал в Пруссию; мы не можем застать его там, мы должны ждать...
  Сорока вздохнул с облегчением. Пан Кмициц, очевидно, не очень боялся Богуслава, поскольку говорил о том, чтобы догнать его. Эта уверенность сразу же передалась старому солдату, привыкшему думать головой своего полковника и чувствовать его сердцем.
  Между тем пан Андрей, впавший в глубокую задумчивость, внезапно пришел в себя и начал обеими руками что-то искать вокруг себя.
  “Где мои письма?” - спросил он.
  - Какие письма? - спросил я.
  “ Письма, которые были у меня на теле. Они были прикреплены к моему поясу; где пояс? ” поспешно спросил пан Андрей.
  - Я сам расстегнул ремень, чтобы вашей светлости было легче дышать; вот он.
  - Принеси это.
  Сорока дал ему пояс, подбитый белой кожей, к которому на шнурах был прикреплен мешочек. Кмициц развязал его и торопливо достал бумаги.
  - Это пропуска к шведским комендантам, но где письма?
  - спросил он голосом, полным беспокойства.
  “Какие буквы?” - спросил Сорока.
  “Сотни раскатов грома! письма гетмана к шведскому королю, к пану Любомирскому и все те, что были у меня.
  “ Если их нет на ремне, значит, их нигде нет. Должно быть, они были потеряны во время езды.
  “Сесть на коней и искать их! ” закричал Кмициц страшным голосом.
  Но прежде чем изумленный Сорока успел выйти из комнаты, пан Андрей рухнул на кровать, словно силы оставили его, и, схватившись за голову руками, начал повторять стонущим голосом:
  “ Ай! мои письма, мои письма!
  Тем временем солдаты ускакали, за исключением одного, которому Сорока приказал охранять хижину. Кмициц остался один в комнате и начал размышлять о своем положении, которое не заслуживало зависти. Богуслав сбежал.
  Над паном Андреем нависла страшная и неотвратимая месть могущественных Радзивиллов. И не только над ним, но и над всеми, кого он любил, и, короче говоря, над Оленькой. Кмициц знал, что князь Януш, не колеблясь, нанесет удар там, где он может ранить его больнее всего, то есть изольет свою месть на особу панны Биллевич. А Оленька все еще находилась в Кьедани, во власти ужасного магната, чье сердце не знало жалости. Чем больше Кмициц размышлял над своим положением, тем яснее убеждался, что оно просто ужасно. После захвата Богуслава Радзивиллы будут считать его предателем; сторонники Яна Казимира, партизаны Сапеги и конфедераты, восставшие в Подлясье, теперь смотрят на него как на предателя и проклятую душу Радзивиллов. Среди множества лагерей, партий и иностранных войск, оккупировавших в тот момент поля Речи Посполитой, нет ни одного лагеря, ни одной партии, ни одного воинского формирования, которые не считали бы его величайшим и злейшим врагом.
  Действительно, награда, предложенная за его голову Хованским, все еще в силе, и теперь Радзивилл и шведы предложат награды, — и кто знает, не провозгласили ли ее уже сторонники несчастного Яна Казимира?
  “Я сварил пиво и должен его выпить”, - подумал Кмициц. Когда он увел князя Богуслава, он сделал это для того, чтобы бросить его к ногам союзников, безоговорочно убедить их, что он порвал с Радзивиллами, чтобы купить место у них, чтобы завоевать право сражаться за короля и страну. Кроме того, Богуслав в его руках был заложником ради безопасности Оленьки. Но с тех пор, как Богуслав разгромил Кмицица и сбежал, исчезла не только безопасность Оленьки, но и доказательство того, что Кмициц действительно оставил службу у Радзивиллов. Но дорога к конфедератам для него открыта; и если он встретит дивизию Володыевского и его друзей полковников, они могут даровать ему жизнь, но примут ли они его как товарища, поверят ли ему, не подумают ли, что он явился как шпион или пришел, чтобы поколебать их мужество и привести людей к Радзивиллу? Тут он вспомнил, что кровь конфедератов давила на него; что для начала он разгромил венгров и драгун в Кьедани, что он рассеял мятежные эскадроны или заставил их сдаться, что он расстреливал упрямых офицеров и истреблял солдат, что он окружил Кьедани траншеями и укрепил его и таким образом обеспечил триумф Радзивилла в Жмуди. “Как я мог пойти? ” думал он. “ На самом деле чума была бы там более желанным гостем, чем я! С Богуславом на аркане у седла это было бы возможно, но только с моим ртом и пустыми руками!”
  Если бы у него были эти письма, он мог бы присоединиться к конфедератам, у него в руках был бы принц Януш, потому что эти письма могли подорвать доверие гетмана даже к шведам, — даже ценой их он мог бы спасти Оленьку; но какой-то злой дух устроил так, что письма пропали.
  Когда Кмициц понял все это, он во второй раз схватился за свою голову.
  “Для Радзивиллов - предатель, для Оленьки - предатель, для конфедерата - предатель, для короля - предатель! Я погубил свою славу, свою честь, себя и Оленьку!”
  Рана на его лице горела, но в душе его жгла горячая боль, во сто крат большая. Вдобавок ко всему, страдало его рыцарское самолюбие. Ибо он был позорно избит Богуславом. Те удары, которые Володыевский нанес ему в Любиче, были ничем. Там его прикончил вооруженный человек, которого он вызвал на дуэль, здесь - беззащитный пленник, которого он держал в руках.
  С каждой минутой в Кмицице росло сознание того, насколько ужасным и постыдным было положение, в которое он попал. Чем дольше он рассматривал его, тем яснее видел его ужас; и каждое мгновение он видел новые черные углы, из которых выглядывали позор и позорище, гибель для него самого, для Оленьки, несправедливость по отношению к стране, — пока, наконец, ужас и изумление не охватили его.
  “Неужели я все это сделал?” - спросил он себя, и волосы встали дыбом у него на голове.
  “Невозможно! Должно быть, меня все еще трясет лихорадка”, - воскликнул он. “Матерь Божья, это невозможно!”
  “Слепой, глупый склочник, - говорила его совесть, - этого не случилось бы с тобой, когда ты сражался за короля и страну, и если бы ты послушался Оленьку”.
  И горе пронзило его, как ураган. Hei! если бы только он мог сказать себе:
  “Шведы против страны, я против них! Радзивилл против короля, я против него!” Тогда в его душе было бы ясно и прозрачно. Тогда он мог бы собрать банду головорезов из-под черной звезды и, порезвившись с ними, как цыган на ярмарке, броситься на шведов и с чистым сердцем и совестью проехаться по их грудям; тогда он мог бы предстать в славе, как при солнечном свете, перед Оленькой и сказать:
  “Я больше не бесславный, но defensor patriæ (защитник страны); люби меня, как я люблю тебя”.
  Но кем он был сейчас? Этот дерзкий дух, привыкший потакать своим слабостям, поначалу не признавался в своей вине полностью. Это были Радзивиллы, которые (по его словам) низложили его таким образом; это были
  Радзивиллы, которые довели его до разорения, покрыли дурной репутацией, связали ему руки, лишили чести и любви.
  Тут пан Кмициц заскрежетал зубами, простер руки к Жмуди, на которой гетман Януш сидел, как волк на трупе, и начал кричать задыхающимся от ярости голосом:
  “Месть! Месть!”
  Вдруг он в отчаянии бросился на колени посреди комнаты и заплакал:
  “Я клянусь тебе, о Господь Христос, согнуть этих предателей и пронестись над ними с правосудием, огнем и мечом, рубить их, пока есть дыхание в моем горле, пар во рту и жизнь для меня в этом мире! Так помоги же мне, О
  Царь Назарянин! Аминь!”
  Какой-то внутренний голос сказал ему в тот момент: “Служи стране, отомсти потом”.
  Глаза пана Андрея горели, губы запеклись, он дрожал, как в лихорадке; он размахивал руками и, разговаривая сам с собой вслух, ходил или, вернее, бегал по комнате, пинал ногами кровать; наконец он снова бросился на колени.
  “Вдохнови меня, о Христос, что делать, чтобы я не впал в безумие”.
  В этот момент раздался ружейный выстрел, и лесное эхо разнесло его от сосны к сосне, пока звук, подобный раскату грома, не донесся до хижины.
  Кмициц вскочил и, схватив саблю, выбежал вон.
  “ Что это? ” спросил он солдата, стоявшего на пороге.
  - Выстрел, полковник.
  -Где Сорока? - спросил я.
  - Он пошел искать письма.
  - В каком направлении был произведен выстрел?
  Солдат указал на восточную часть леса, заросшую густым подлеском.
  -Вот! -воскликнуля.
  В этот момент послышался топот лошадей, которых еще не было видно.
  “ Будь настороже! ” крикнул Кмициц.
  Но из чащи появился Сорока, спешивший так быстро, как только могла скакать его лошадь, а за ним другой солдат. Они подбежали к хижине, соскочили с лошадей и из-за них, как из-за бруствера, прицелились в чащу.
  “ Что там? ” спросил Кмициц.
  “Приближается вечеринка”, - ответил Сорока.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXIX.
  Наступила тишина; но вскоре в ближних зарослях что-то зашуршало, как будто проходили дикие звери. Однако по мере приближения движение замедлялось. Затем во второй раз воцарилась тишина.
  “Сколько их там?” - спросил Кмициц. “Около шести, а может быть, и восьми; по правде говоря, я не смог их точно сосчитать”, - сказал Сорока.
  “ В этом наша удача! Им не выстоять против нас.
  “ Они не могут. Полковник, но мы должны взять одного из них живым и сжечь, чтобы он указывал дорогу.
  “ Для этого еще будет время. Будьте бдительны!
  Едва Кмициц сказал: “Будьте осторожны”, - как из чащи вырвалась струйка белого дыма, и можно было подумать, что в ближней траве, ярдах в тридцати от хижины, вспорхнули птицы.
  - Они стреляли из старых ружей, гвоздями! - сказал Кмициц. - Если у них нет мушкетов, они нам ничего не сделают, потому что старые ружья не достанут из чащи.
  Сорока, держа одной рукой мушкет, висевший на седле стоявшей перед ним лошади, приложил другую руку в виде трубы ко рту и крикнул: —
  “Пусть любой мужчина выйдет из кустов, он сразу же прикроется ногами”.
  Последовало мгновение тишины; затем в чаще послышался угрожающий голос:
  - Что вы за люди? - спросил я.
  “Лучше тех, кто грабит на большой дороге”.
  - По какому праву вы обнаружили наше жилище?
  “Грабитель спрашивает о правоте! Палач покажет тебе, что правильно! Пойдем в хижину”.
  “Мы выкурим вас оттуда, как если бы вы были барсуками”.
  - Но пойдем, только смотри, чтобы дым не задушил и тебя тоже.
  Голоса в чаще смолкли; захватчики, казалось, начали совещаться. Тем временем Сорока прошептал Кмицицу:
  - Мы должны заманить сюда кого-нибудь и связать; тогда у нас будут проводник и заложник.
  - Тьфу ты! - ответил Кмициц. - Если кто и придет, то только под честное слово.
  “С грабителями условно-досрочное освобождение может быть нарушено”.
  “ Лучше не отдавать его! ” сказал Кмициц.
  С этими словами из чащи снова зазвучали вопросы.
  - Чего ты хочешь? - спросил я.
  Теперь заговорил Кмициц. - Мы бы ушли так же, как пришли, если бы вы соблюдали вежливость и не стреляли из ружья.
  — Ты там не останешься, вечером нас будет сотня всадников.
  - До вечера придут двести драгун, и ваши болота вас не спасут, потому что они пройдут так же, как прошли мы.
  - Вы солдаты? - спросил я.
  - Мы не грабители, можете быть уверены.
  - Из какой эскадрильи?
  “ Но вы гетман? Мы не будем отчитываться перед вами.
  “Волки сожрут тебя по старинке”.
  “И вороны склюют тебя!”
  “ Говори, что хочешь, сто чертей! Зачем ты пришел в нашу хижину?
  “Придите сами, и вы не надорвете себе глотку, крича из чащи. Ближе, ближе!”
  - Даю вам слово.
  “Слово предназначено для рыцарей, а не для разбойников. Если вам угодно, верьте; если нет, то не верьте”.
  -Можно войти двоим?
  - Они могут.
  Через некоторое время из зарослей в сотне ярдов от нас появились двое мужчин, высоких и широкоплечих. Один из них, несколько сгорбленный, казался человеком преклонных лет; другой выпрямился, но с любопытством вытянул шею в сторону хижины. Оба были одеты в короткие дубленки, обтянутые серой тканью, какие носят мелкие дворяне, высокие сапоги из воловьей кожи и меховые шапки, надвинутые на уши.
  “ Что за черт! ” сказал Кмициц, внимательно разглядывая обоих мужчин.
  “Полковник! - воскликнул Сорока. - Это действительно чудо, но это наши люди”.
  Тем временем они приблизились на несколько шагов, но не могли разглядеть людей, стоявших возле хижины, потому что лошади скрывали их.
  Внезапно Кмициц выступил вперед. Однако приближавшиеся не узнали его, потому что лицо его было перевязано; они остановились и начали мерить его любопытными и беспокойными глазами.
  - А где второй сын, пан Кемлич? - спросил Кмициц. - Надеюсь, он не погиб.
  “Кто это—как это... что... кто говорит?” - спросил старик голосом, полным изумления и как бы ужаса.
  И он стоял неподвижно, с широко раскрытым ртом и глазами; тогда сын, который, поскольку был моложе, обладал более острым зрением, снял кепку с его головы.
  “ Ради бога, отец! это полковник! ” воскликнул он.
  “O Jesus! господи Иисусе! ” воскликнул старик. - Это пан Кмициц!
  И оба приняли неподвижную позу подчиненных, отдающих честь своим командирам, и на их лицах были изображены одновременно стыд и удивление.
  “ Ах! такие сыновья, - сказал пан Андрей, смеясь, - и приветствовали меня из ружья?
  Тут старик начал кричать:
  “ Идите сюда, все вы! Идите!
  Из чащи появилось несколько человек, среди которых были второй сын старика и мастер по изготовлению смолы; все бросились врассыпную с оружием наготове, ибо не знали, что произошло. Но старик снова крикнул:
  “ На колени, негодяи, на колени! Это пан Кмициц! Какой дурак стрелял? Дайте ему пройти сюда!”
  “Это был ты, отец”, - сказал юный Кемлич.
  “ Вы лжете, вы лжете, как собака! Пан полковник, кто мог знать, что это ваша светлость приходила в нашу каюту? Клянусь Богом, я все еще не верю своим собственным глазам”.
  “ Я здесь собственной персоной, ” ответил Кмициц, протягивая ему руку.
  “О Иисус!” - сказал старик, “ "Такой гость в сосновом лесу. Я не могу поверить своим собственным глазам. Чем мы можем принять здесь твою милость? Если бы мы ожидали, если бы мы знали!”
  Тут он повернулся к сыновьям: “Беги, болван, в погреб, принеси медовухи!”
  - Дай ключ от висячего замка, отец.
  Старик принялся ощупывать свой пояс и при этом подозрительно поглядывал на сына.
  “ Ключ от висячего замка? Но я знаю тебя, цыган; ты выпьешь сам больше, чем принесешь. Что же делать? Я пойду сам; ему нужен ключ от висячего замка! Но пойди откати бревна, я сам открою и принесу их.
  “ Я вижу, пан Кемлич, у тебя под поленьями припрятаны ложки, ” сказал Кмициц.
  “ Но можно ли что-нибудь уберечь от таких разбойников? ” спросил старик, указывая на сыновей. “ Они съели бы своего отца. Вы все еще здесь? Иди откати бревна. Так ли ты повинуешься Тому, кто тебя породил?”
  Молодые люди быстро прошли за хижину к куче бревен.
  “ Вы, кажется, по старинке не согласны со своими сыновьями? - спросил Кмициц.
  “Кто мог бы быть с ними согласен? Они знают, как сражаться, они знают, как брать добычу; но когда дело доходит до раздела с их отцом, я должен оторвать от них свою часть, рискуя своей жизнью. Мне это доставляет удовольствие, но они как дикие быки. Прошу вашу светлость в каюту, потому что здесь жуткий холод. Ради Бога! такой гость, такой гость! И под командованием вашей светлости мы захватили больше добычи, чем за весь этот год.
  Мы сейчас в бедности, в убожестве! Тяжелые времена, и всегда еще хуже; и старость тоже не в радость. Прошу вас в каюту, за наш скромный порог. Ради Бога! кто бы мог искать вашу светлость здесь!”
  Старый Кемлич говорил удивительно быстро и жалобно, бросая во все стороны быстрые, беспокойные взгляды. Это был костлявый старик огромного роста, с вечно перекошенным и угрюмым лицом! У него, как и у двух его сыновей, были раскосые глаза. У него были кустистые брови, а также усы, из-под которых сверх всякой меры торчала нижняя губа, которая, когда он говорил, поднималась к носу, как это бывает у беззубых людей. Возрастное выражение его лица удивительно контрастировало с быстротой его движений, которые демонстрировали необычную силу и настороженность. Движения его были быстрыми, как будто его подбрасывала пружина; он то и дело поворачивал голову, стараясь охватить взглядом все вокруг, —
  как люди, так и вещи. По отношению к Кмицицу он с каждой минутой становился все смиреннее, по мере того как в нем пробуждались раболепие перед своим бывшим предводителем, страх и, возможно, восхищение или привязанность.
  Кмициц хорошо знал Кемличей, поскольку отец и двое сыновей служили под его началом, когда он в одиночку воевал в Белой Руси с Хованским. Они были доблестными солдатами, и столь же жестокими, сколь и доблестными. Один из сыновей, Косма, какое-то время был знаменосцем в легионе Кмицица; но вскоре он отказался от этой почетной должности, поскольку она мешала ему брать добычу.
  Среди азартных игроков и необузданных душ, составлявших легион Кмицица, которые днем пропивали и проигрывали то, что ночью кровью выигрывали у врага, Кемличи отличались огромной жадностью. Они тщательно собирали добычу и прятали ее в лесах. С особым рвением они брали лошадей, которых потом продавали в деревенских домах и в городах. Отец сражался не хуже сыновей-близнецов, но после каждой битвы он утаскивал у них самую значительную часть добычи, рассыпаясь при этом жалобами и сожалениями о том, что они причинили ему зло, угрожая отцовским проклятием, стеная и причитая. Сыновья ворчали на него, но, будучи достаточно глупыми от природы, они позволяли тиранить себя. Несмотря на свои бесконечные ссоры и ругань, они сражались друг за друга яростно, не жалея крови.
  Их не любили товарищи, но все их боялись, потому что в ссорах они были ужасны; даже офицеры избегали их провоцировать. Кмициц был единственным человеком, который внушал им неописуемый страх, а после Кмицица - пан Раницкий, перед которым они трепетали, когда от гнева его лицо покрывалось пятнами. Они также почитали обоих за высокое происхождение, ибо кмицицы издревле занимали высокое положение в Орше, а в Раницком текла сенаторская кровь.
  В легионе говорили, что они собрали великие сокровища, но никто не знал наверняка, была ли доля правды в этом утверждении. В определенный день Кмициц
  отослал их со слугами и табуном захваченных лошадей; с тех пор они исчезли. Кмициц подумал, что они пали; его солдаты сказали, что они спаслись вместе с лошадьми, поскольку искушение в данном случае было слишком велико для их сердец. Теперь, когда пан Андрей увидел их в здравии, и когда в сарае рядом с хижиной заржали лошади, а радость и подобострастие старика смешались с беспокойством, он подумал, что его солдаты были правы в своих суждениях. Поэтому, когда они вошли в хижину, он сел на нары и, уперев руки в бока, посмотрел прямо в глаза старику и спросил:
  - Кемлич, где мои лошади? - спросил я.
  “ Господи! Боже милостивый! - простонал старик. “Люди Золотаренко забрали лошадей; они избили нас и ранили, гнали нас девяносто миль; мы едва спаслись. О, Пресвятая Богородица! мы не смогли найти ни вашу светлость, ни ваших людей. Они загнали нас так далеко в эти сосновые леса, в нищету и голод, в эту хижину и в эти болота. Бог милостив, что ваша светлость жива и в здравии, хотя, я вижу, ранена. Может быть, мы сможем ухаживать за тобой и прикладывать травы; а те мои сыновья пошли откатывать бревна, и они исчезли. Что делают эти негодяи? Они готовы выломать дверь и добраться до медовухи. Здесь голод и нищета, ничего больше!
  Мы питаемся грибами, но для вашей светлости найдется что выпить и перекусить. Эти люди забрали у нас лошадей, ограбили нас, — это невозможно отрицать! И они лишили нас службы у вашей светлости. У нас не будет куска хлеба до старости, если ваша светлость не возьмет нас обратно на службу.
  “ Это тоже может случиться, ” ответил Кмициц.
  Теперь вошли два сына старика — Косма и Дамиан, близнецы, рослые парни, неуклюжие, с огромными головами, сплошь заросшими необычайно густой порослью волос, жестких, как щетка, неровно торчавших вокруг ушей, образуя на черепах завитки и фантастические пучки. Войдя, они остановились у двери, потому что в присутствии Кмицица не осмеливались сесть, и Дамиан сказал:
  - Подвал очищен.
  “Хорошо, - ответил старый Кемлич, - я схожу принесу меду”.
  Тут он многозначительно посмотрел на своих сыновей.
  “ И люди Золотаренко забрали лошадей, ” сказал он с нажимом и вышел из хижины.
  Кмициц взглянул на двоих, стоявших у двери и выглядевших так, словно их грубо вырубили из бревен топором.
  - Чем ты сейчас занимаешься?
  “ Мы берем лошадей! ” одновременно ответили близнецы.
  - От кого? - спросил я.
  “От любого, кто попадется на пути”.
  -Но в основном?
  “ От людей Золотаренко.
  “Это хорошо, вы вольны брать у врага; но если вы берете у своих, вы грабители, а не дворяне. Что вы делаете с этими лошадьми?
  - Отец продает их в Пруссии.
  “Случалось ли вам брать у шведов? Шведские роты недалеко отсюда. Вы нападали на шведов?”
  - У нас есть.
  “Тогда вы нападаете на одиночек или небольшие компании; но когда они защищаются, что тогда?”
  “Мы их растолкаем”.
  “ Ах, ха, ты их поколотишь! Тогда у вас есть счеты с людьми Золотаренко и со шведами, и, конечно, вы не смогли бы выйти сухим из воды, если бы попали к ним в руки”.
  Косма и Дамиан молчали.
  “ Ты занимаешься опасным делом, которое больше подходит разбойникам, чем дворянам. Должно быть, над вами также нависли какие-то приговоры из старых времен?”
  “Конечно, есть!” - ответили Косма и Дамиан.
  “ Я так и думал. А ты из каких краев?
  - Мы из этих краев.
  - А где раньше жил твой отец?
  “В Боровичко”.
  - Это была его деревня? - спросил я.
  - Да, вместе с паном Копыстинским.
  - И что с ним стало? - спросил я.
  - Мы убили его.
  “ И тебе пришлось скрыться перед законом. С тобой, Кемличес, будет недолго поработать, и ты закончишь на деревьях. Палач тебя зажжет, иначе и быть не может!”
  В этот момент дверь комнаты скрипнула, и вошел старик, неся графин медовухи и два бокала. Он беспокойно посмотрел на сыновей и на Кмицица, а потом сказал:
  - Иди и накрой погреб.
  Близнецы тотчас вышли. Старик налил медовухи в один стакан, другой оставил пустым, ожидая, позволит ли Кмициц выпить с ним.
  Но Кмициц не мог напиться сам, потому что даже говорил с трудом, такую боль причиняла ему рана. Увидев это, старик сказал: "
  “Медовуха вредна для раны, если ее не влить внутрь, чтобы быстрее очистить ее. Ваша светлость, позвольте мне осмотреть рану и перевязать ее, ибо я разбираюсь в этом деле не хуже цирюльника.
  Кмициц согласился. Кемлич снял повязку и начал внимательно осматривать рану.
  “Кожица снята, это ничего! Шарик прошел снаружи, но все равно он раздут”.
  - Вот почему мне это больно.
  “ Но ему нет и двух дней. Пресвятая Богородица! кто-то, кто, должно быть, был очень близок к тому, чтобы выстрелить в вашу светлость.
  - Откуда ты это знаешь? - спросил я.
  “ Потому что не весь порошок сгорел, и под кожурой остались крупинки, похожие на ракушки. Они останутся с твоей милостью. Теперь нам нужны только хлеб и паутина. Человек, который стрелял, был ужасно близко. Хорошо, что он не убил вашу светлость.
  “Это было не суждено мне. Смешай хлеб с паутиной и намажь их как можно быстрее, потому что мне нужно с тобой поговорить, а у меня болят челюсти.
  Старик подозрительно посмотрел на полковника, ибо в глубине души опасался, что разговор снова коснется лошадей, якобы похищенных казаками; но он сразу же взялся за дело, сначала замесил размоченный хлеб, а поскольку в хижине было нетрудно найти паутину, тотчас же занялся Кмицицем.
  “ Теперь я спокоен, ” сказал пан Андрей. “ садись, достойный Кемлич.
  “ По приказу полковника, ” ответил старик, присаживаясь на край скамейки и беспокойно вытягивая в сторону Кмицица свою серо-стальную щетинистую голову.
  Но Кмициц, вместо того чтобы разговаривать, обхватил голову руками и погрузился в глубокую задумчивость. Затем он встал и начал расхаживать по комнате; временами он останавливался перед Кемлихом и смотрел на него растерянным взглядом; очевидно, он что-то взвешивал, боролся с мыслями.
  Между тем прошло около получаса; старик ерзал все более и более беспокойно. Внезапно Кмициц остановился перед ним.
  - Достойный Кемлич, - сказал он, - где ближайший из тех эскадронов, которые восстали против виленского князя-воеводы?
  Старик начал подозрительно подмигивать. - Ваша светлость желает отправиться к ним?
  - Я прошу вас не спрашивать, а отвечать.
  — Говорят, в Щучине расквартирован один эскадрон, тот, что последним прибыл сюда из Жмуди.
  - Кто это сказал?
  - Сами бойцы эскадрильи.
  - Кто руководил этим?
  “Пан Володыевский”.
  “ Вот и хорошо. Позови Сороку!
  Старик вышел и вскоре вернулся с сержантом.
  “ Письма найдены? ” спросил Кмициц.
  “Они этого не сделали, полковник”, - ответил Сорока.
  Кмициц пожал ему руку. “ О, несчастье, несчастье! Ты можешь идти, Сорока. За те письма, которые ты потерял, ты заслуживаешь виселицы. Ты можешь идти. Достойный Кемлич, у тебя есть что написать?
  “Я надеюсь что-нибудь найти”, - ответил старик.
  “ Даже два листа бумаги и ручку.
  Старик исчез за дверью чулана, который, очевидно, служил кладовой для всевозможных вещей, но искал он долго. Кмициц все это время ходил по комнате и разговаривал сам с собой:
  “Есть у меня письма или нет, - сказал он, - гетман не знает, что они утеряны, и он будет бояться, как бы я их не опубликовал. Он у меня в руках.
  Хитрость против хитрости! Я пригрожу отправить их к витебскому воеводе. Вот что я сделаю. На Бога я надеюсь, что гетман испугается этого”.
  Дальнейшие размышления были прерваны старым Кемлихом, который, выйдя из чулана, сказал: —
  - Вот три листа бумаги, но ни ручек, ни чернил.
  “ Здесь нет загонов? Но разве здесь в лесу нет птиц? Их можно застрелить из ружья.
  - Над сараем прибит сокол.
  - Быстро принесите сюда его крыло!
  Кемлич пустился наутек, ибо в голосе Кмицица слышалось нетерпение и как бы лихорадка. Через мгновение он вернулся с соколиным крылом.
  Кмициц схватил его, вытащил гусиное перо и начал делать из него перо своим кинжалом.
  “ Сойдет! - сказал он, рассматривая его при свете. “ Но легче рубить людям головы, чем иглы. Теперь нам нужны чернила.
  С этими словами он закатал рукав, глубоко порезался на руке и смочил перо в крови.
  “Достойный Кемлич, - сказал он, - оставь меня”.
  Старик вышел из комнаты, а пан Андрей сразу же начал писать:
  Я отказываюсь от службы вашему высочеству, ибо не буду служить предателям и обманщикам. И если я поклянусь на распятии не покидать ваше высочество, Бог простит меня; и даже если он проклянет меня, я предпочту сгореть за свою ошибку, чем за открытую и преднамеренную измену моей стране и королю. Ваше высочество обманули меня, так что я был подобен слепому мечу в вашей руке, готовому пролить кровь моих братьев. Поэтому я призываю ваше высочество на суд Божий, чтобы стало известно, на чьей стороне была измена и чьи честные намерения. Если мы когда-нибудь встретимся, хотя вы могущественны и способны нанести смертельный удар не только частному человеку, но и всему Государству, а у меня в руке только сабля, все же я отстою свое и нанесу удар вашему высочеству, на что мои сожаления и раскаяние дадут мне силу. И ваше высочество знает, что я из тех, кто без сопровождающих эскадронов, без замков и пушек может причинить вред. Пока во мне есть дыхание, над тобой свершается месть, так что ты не можешь быть уверен ни в дне, ни в часе. И это так же несомненно, как то, что это моя собственная кровь, которой я пишу. У меня есть ваши письма, письма, которые разоряют вас не только с королем Польши, но и с королем Швеции, ибо в них проявляется измена Речи Посполитой, как и в этом тоже,
  что вы готовы покинуть шведов, если только у них дрогнет нога.
  Даже если бы ты был вдвое могущественнее, чем сейчас, твоя гибель в моих руках, ибо все люди должны верить подписям и печатям. Поэтому я говорю это вашему высочеству: если хоть волос упадет с голов, которые я люблю и которые остались в Кьедани, я отправлю эти письма и документы пану Сапеге, и я прикажу напечатать копии и разбросать по стране. Ваше высочество может отправиться по суше или по воде (у вас есть выбор); но после войны, когда в Речи Посполитой наступит мир, вы отдадите мне Биллевичей, а я отдам вам письма, или, если я услышу дурные вести, пан Сапега сразу же покажет их Понтусу де ла Гарди. Ваше высочество хочет корону, но куда вы ее дадите, когда ваша голова падет от польского или шведского топора? Я думаю, лучше понять это сейчас; хотя я и не забуду о мести в дальнейшем, я буду делать это только наедине, за исключением этого случая. Я бы поручил тебя Богу, если бы ты не ставил помощь дьявола выше помощи Божьей. Кмициц.
  P.S. Ваше высочество не станет травить сообщников, ибо найдутся те, кто, перейдя со службы дьяволу на службу Богу, предупредит их, чтобы они не пили пива ни в Орле, ни в Заблудове.
  Тут Кмициц вскочил и принялся расхаживать по комнате. Лицо его пылало, потому что собственное письмо опалило его, как огонь. Это письмо было объявлением войны Радзивиллам; но все же Кмициц чувствовал в себе какую-то необычайную силу и был готов даже в этот момент предстать лицом к лицу перед этой могущественной семьей, которая потрясла всю страну. Он, простой дворянин, простой рыцарь, изгой, преследуемый правосудием, который ниоткуда не ждал помощи, который оскорбил всех так, что оказался повсюду
  считавшийся врагом, — он, недавно свергнутый, чувствовал теперь в себе такую силу, что видел, словно глазами пророка, унижение князей Януша и Богуслава и свою собственную победу. Как он будет вести войну, где найдет союзников, каким способом одержит победу, он не знал, более того, он не думал об этом. Но у него была глубокая вера в то, что он сделает то, что должен сделать, то есть то, что правильно, и за это Бог будет с ним. Он был преисполнен уверенности сверх всякой меры и границ. На душе у него стало заметно легче. Какие-то новые области открылись как бы целиком перед ним. Дай ему только сесть на коня и ехать туда, к чести, к славе, к Оленьке.
  “Но волос не упадет с ее головы, ” повторял он про себя с какой-то лихорадочной радостью. “ Письма защитят ее. Гетман будет охранять ее, как око в своей голове, как это сделал бы я сам. О, я все уладил! Я жалкий червяк, но они будут бояться моего жала”.
  Тогда ему пришла в голову такая мысль: “А не написать ли и ей? Гонец, который отвезет письмо гетману, может тайно передать ей листок бумаги. Почему бы не сообщить ей, что я порвал с Радзивиллами и собираюсь искать другую службу?”
  Эта мысль сильно поразила его в самое сердце. Снова порезав руку, он смочил перо и начал писать:
  Оленька, я больше не на стороне Радзивиллов, потому что наконец—то раскусил их...
  Но вдруг он остановился, немного подумал и сказал себе: “Пусть впредь обо мне свидетельствуют дела, а не слова; я не буду писать”. И он разорвал бумагу. Но на третьем листе он написал короткое письмо Володыевскому в следующих словах: —
  Любезный полковник, нижеподписавшийся друг предупреждает вас и других полковников быть настороже. Там были письма гетмана князю Богуславу и пану Харасимовичу с просьбой отравить вас или приставить к вам подчиненных в ваших собственных покоях. Харасимович отсутствует, так как он уехал с князем Богуславом в Тыльцу в Пруссии; но могут быть аналогичные распоряжения и другим руководителям. Будьте осторожны с этими менеджерами, ничего от них не получайте и ночью не спите без охраны. Я также точно знаю, что гетман скоро выступит против вас с армией; он ждет только кавалерии, которую должен прислать генерал де ла Гарди, численностью в полторы тысячи человек. Поэтому позаботьтесь о том, чтобы он не напал на вас и не уничтожил поодиночке. Но лучше пошлите надежных людей к витебскому воеводе, чтобы тот прибыл со всей поспешностью и принял главное командование. Доброжелатель советует это, — верьте ему.
  Тем временем держитесь вместе, выбирая помещения для эскадронов одно недалеко от другого, чтобы вы могли оказывать взаимную помощь. У гетмана мало кавалерии, лишь небольшое количество драгун и люди Кмицица, но на них нельзя положиться. Сам Кмициц отсутствует. Гетман нашел для него какую-то другую должность; вероятно, он ему не доверяет. Кмициц тоже не такой предатель, как говорят люди; его просто ввели в заблуждение. Я вверяю тебя Богу.
  Бабинич.
  Пан Андрей не хотел подписывать письмо своим именем, так как рассудил, что это вызвало бы у каждого отвращение и особенно недоверие. “Если они поймут, - думал он, - что для них было бы лучше отступить перед гетманом, чем встретиться с ним всем скопом, они сразу заподозрят, если увидят мое имя, что я хочу собрать их, чтобы гетман мог покончить с ними одним ударом; они сочтут это новой уловкой, но от какого-нибудь Бабинича они скорее получат предупреждение”.
  Пан Андрей называл себя Бабиничем из деревни Бабиниче близ Орши, которая издавна принадлежала Кмиташам.
  Написав письмо, в конце которого он поместил несколько робких слов в свою защиту, он почувствовал новое утешение в своем сердце при мысли, что этим письмом он оказал первую услугу не только Володыевскому и его друзьям, но и всем полковникам, которые не покинули бы свою страну ради Радзивилла. Он чувствовал также, что эта ниточка протянется дальше. Положение, в которое он попал, было трудным, даже почти отчаянным; но все же оставалась какая-то помощь, какой-то выход, какая-то узкая тропинка, которая выведет на большую дорогу.
  Но теперь, когда Оленька, по всей вероятности, была в безопасности от мести Радзивилла, а конфедераты - от неожиданного нападения. Пан Андрей задал вопрос, что же ему самому оставалось делать?
  Он порвал с предателями, он сжег мосты в тылу, он хотел теперь служить своей стране, посвятить ей свои силы, свое здоровье, свою жизнь; но как ему было это сделать, с чего начать, к чему он мог приложить руку?
  Ему снова пришло в голову присоединиться к союзникам; но если они не примут его, если они объявят его предателем и убьют или, что еще хуже, изгонят с позором?
  “ Я бы предпочел, чтобы они убили меня! ” воскликнул пан Андрей и покраснел от стыда и ощущения собственного позора. Возможно, ему легче спасти Оленьку или сообщников, чем собственную славу.
  Теперь положение было действительно отчаянным, и душа молодого героя снова начала бурлить.
  “Но разве я не могу действовать так, как действовал против Хованского?” - спросил он себя. “Я соберу отряд, нападу на шведов, сожгу, буду преследовать. В этом нет ничего нового для меня! Никто не оказал им сопротивления; я буду сопротивляться до тех пор, пока не придет время, когда вся Речь Посполитая спросит, как это сделала Литва, кто тот герой, который в одиночку осмеливается залезть в пасть льву? Тогда я сниму шапку и скажу: ”Смотрите, это я, это кмициц!"
  И такое жгучее желание привлекло его к этой кровавой работе, что ему захотелось выбежать из комнаты и приказать кьемличам, их слугам и своим собственным людям сесть на лошадей и двигаться дальше. Но прежде чем он подошел к двери, ему показалось, что кто-то внезапно ударил его кулаком в грудь и оттолкнул от порога. Он остановился посреди комнаты и с изумлением посмотрел вперед.
  “Как же так? Разве я не должен таким образом загладить свои проступки?”
  И тут же он начал считаться со своей совестью.
  “Где же искупление вины?” - спросила его совесть. “Здесь требуется что-то еще!”
  “ Что? ” спросил Кмициц.
  “Чем можно загладить твою вину, если не каким-нибудь служением, трудным и огромным, благородным и чистым, как слеза? Разве это служение - собрать банду головорезов и мчаться с ними, как вихрь, по полям и дикой местности? Разве ты не желаешь этого, потому что сражение имеет для тебя сладкий аромат, как жареное мясо для собаки? Это развлечение, а не служба; карнавал, а не война; грабеж, а не защита страны! И разве ты не сделал того же против Хованского, но что ты получил? Негодяи, наводнившие леса, готовы также напасть на шведские войска, а откуда ты можешь взять других людей? Ты нападешь на шведов, но также и на жителей; ты отомстишь этим жителям, и чего ты добьешься? Ты пытаешься сбежать, глупец, от тяжелого труда и искупления”.
  Так совесть заговорила в Кмицице; и Кмициц увидел, что это правильно, и досада охватила его, и что-то вроде печали по собственной совести, потому что она говорила такую горькую правду.
  - С чего мне начать? - спросил он наконец. - кто поможет мне, кто спасет меня?
  Тут почему-то у него начали подгибаться колени, пока, наконец, он не опустился на колени у нар и не начал громко молиться и умолять от всей души и
  сердце,—
  “О Иисус Христос, дорогой Господь, - сказал он, - как на кресте ты сжалился над вором, так и теперь сжалься надо мной. Вот, я желаю очиститься от грехов, начать новую жизнь и честно служить своей стране; но я не знаю, как это сделать, потому что я глуп. Я служил этим предателям, Господи, также не столько по злобе, но особенно как бы по глупости; просвети меня, вдохнови меня, утешь меня в моем отчаянии и спаси меня по твоей милости, или я погибну”.
  Тут голос пана Андрея дрогнул; он бил себя в широкую грудь так, что она загрохотала по комнате, и повторял: “Будь милостив ко мне, грешному! будь милостив ко мне, грешнику! Будь милостив ко мне, грешнику!” Затем, сложив руки вместе и протянув их вверх, он сказал: “И ты, Пресвятая Богородица, оскорбленная еретиками на этой земле, прими мою сторону в отношении твоего Сына, ходатайствуй о моем спасении, не оставляй меня в моих страданиях и невзгодах, чтобы я мог служить тебе, мстить за нанесенные тебе оскорбления и в час моей смерти иметь тебя покровительницей моей несчастной души”.
  Когда пан Андрей так умолял, слезы потекли у него из глаз; наконец он уронил голову на нары и погрузился в молчание, как бы ожидая эффекта от своей горячей молитвы. В комнате воцарилась тишина, и только глубокий шум соседних сосен доносился снаружи.
  Затем под тяжелыми шагами за окном затрещали щепки, и двое мужчин заговорили:
  “ Что скажете, сержант? Что нам делать дальше?
  “А я знаю?” - ответил Сорока. “Мы отправимся куда-нибудь, может быть, далеко, к королю, который стонет под рукой Швеции”.
  - Это правда, что все покинули его?
  “Но Господь Бог не оставил его”.
  Кмициц внезапно поднялся с постели, но лицо его было ясным и спокойным; он направился прямо к двери и, открыв ее, сказал солдату:
  “ Готовьте лошадей! пора в дорогу!
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXX.
  Среди солдат быстро поднялось движение, они были рады выйти из леса в далекий мир, тем более что опасались преследования со стороны Богуслава Радзивилла; и старый Кемлич отправился в хижину, понимая, что он понадобится Кмицицу.
  “ Ваша светлость желает уйти? ” спросил он.
  “ Да. Ты выведешь меня из леса? Ты знаешь все дороги?
  “ Я знаю все дороги в этих краях. Но куда ваша светлость желает отправиться?
  - За нашего милостивого короля.
  Старик отшатнулся в изумлении. “О мудрая леди!” - воскликнул он. “Какому королю?”
  - Не шведу, можешь быть уверен.
  Кемлич не только не пришел в себя, но и начал осенять себя крестным знамением.
  “ Тогда, конечно, ваша светлость не знает, что люди говорят, что наш господин король нашел убежище в Силезии, потому что все покинули его. Краков осажден”.
  - Мы поедем в Силезию.
  - Хорошо, но как же нам пройти сквозь шведов?
  “Проезжаем ли мы как дворяне или крестьяне, верхом или пешком, мне все равно, лишь бы проехали”.
  - Тогда тоже потребуется огромная куча времени.
  - У нас достаточно времени, но я был бы рад уехать как можно быстрее.
  Кемлич перестал удивляться. Старик был слишком хитер, чтобы не догадаться, что для этого предприятия пана Кмицица была какая-то особая и тайная причина, и в тот же миг тысячи предположений начали тесниться в его голове. Но поскольку солдаты, которым пан Андрей приказал молчать, ничего не сказали старику или его сыновьям о захвате князя Богуслава, ему показалось наиболее вероятным предположение, что виленский князь-воевода отправил молодого полковника с каким-то поручением к королю. Он утвердился в этом мнении особенно потому, что считал Кмицица ревностным приверженцем князя Януша и знал о его заслугах перед гетманом, ибо отряды конфедерации распространили весть о нем по всей Подляшской губернии, создав мнение, что Кмициц был тираном и предателем.
  “Гетман посылает доверенное лицо к королю, - подумал старик. - это значит, что он, конечно, хочет договориться с ним и оставить шведов. Их правление, должно быть, уже стало для него горьким, иначе зачем посылать?”
  Старый Кемлич недолго бился над этим вопросом, ибо его интерес к делу был совершенно иным, а именно: какую выгоду он мог извлечь из подобных обстоятельств? Если бы он служил Кмицицу, то в то же время служил бы и
  гетман и король, что не обошлось бы без заметной награды. благосклонность таких господ также сослужила бы службу, если бы его призвали к ответу за старые грехи. Кроме того, наверняка начнется война, страна вспыхнет, и тогда добыча сама поползет к нему в руки. Все это улыбалось старику, который к тому же привык повиноваться Кмицицу и не переставал бояться его как огня, питая к нему также определенного рода любовь, которую Кмициц умел пробуждать во всех своих подчиненных.
  “Ваша светлость, - сказал он, - должны пройти через всю Речь посполитую, чтобы добраться до короля. Шведские войска - ничто, потому что мы можем избегать городов и идти лесами; но хуже всего то, что леса, как это обычно бывает в неспокойные времена, полны отрядов флибустьеров, которые нападают на путешественников, а у вашей светлости мало людей.
  - Ты пойдешь со мной, пан Кемлич, и твои сыновья, и те люди, которые у тебя есть; нас будет больше.
  “Если ваша светлость прикажет, я пойду, но я бедный человек. У нас только несчастье, ничего больше. Как я могу оставить даже эту бедность и крышу над головой?”
  “За все, что ты сделаешь, будет заплачено; и для тебя лучше унести свою голову из этого места, пока она еще у тебя на плечах”.
  “Все Святые Господни! Что говорит ваша светлость? Как это? Что угрожает мне, невинному человеку, в этом месте? Кому мы мешаем?”
  “Я знаю вас, разбойники!” - ответил пан Андрей. “Вы были сообщником Копыстинского и убили его; затем вы сбежали от двора, вы служили со мной, вы забрали моих трофейных лошадей.
  “Это верно, как сама жизнь! О Могущественная Леди!” - воскликнул старик.
  “ Стойте и молчите! Затем вы вернулись в свое старое логово и начали опустошать окрестности, как разбойники, повсюду забирая лошадей и добычу. Не отрицайте этого, ибо я вам не судья, и вам лучше знать, говорю ли я правду. Если вы возьмете лошадей Золотаренко, это хорошо; если лошадей шведов, это хорошо. Если они поймают тебя, то сдерут кожу, но это их дело.
  “ Верно, верно, но мы берем только у врага, ” сказал старик.
  “ Неправда; ибо вы нападаете на свой собственный народ, в чем признались мне ваши сыновья, а это простой грабеж и пятно на имени дворянина. Как вам не стыдно, разбойники! вам следовало бы быть крестьянами, а не дворянами”.
  “ Ваша светлость обижает нас, ” сказал старый лис, краснея, “ потому что мы, помня о своем положении, не совершаем крестьянских поступков. Мы не забираем лошадей ночью из чьей-либо конюшни. Перегонять стадо с полей или отлавливать лошадей - это совсем другое дело. Это разрешено, и это не наносит ущерба дворянину во время войны. Но лошадь в конюшне священна; и только цыган, еврей или крестьянин может украсть из конюшни, но не дворянин. Мы, ваша светлость, этого не делаем. Но война есть война!”
  “Хотя было десять войн, только в битве можно взять добычу; если вы ищете ее в дороге, вы разбойники”.
  “Бог свидетель нашей невиновности”.
  “ Но вы же варили здесь пиво. В двух словах, вам лучше покинуть это место, потому что рано или поздно недоуздок заберет вас. Пойдем со мной; ты смоешь свои грехи верной службой и снискаешь почести. Я приму тебя к себе на службу, в которой будет больше пользы, чем в этих лошадях”.
  “Мы повсюду пойдем с вашей милостью; мы проведем вас через шведов и через разбойников, — ибо истинны слова вашей милости, что злые люди ужасно преследуют нас здесь, и за что? За нашу бедность, ни за что, кроме нашей бедности. Может быть, Бог сжалится над нами и спасет нас от страданий”.
  Тут старый Кемлич машинально потер руки, и глаза его заблестели.
  “От этих работ, - подумал он, - в деревне все закипит, как в котле, и человек, который не воспользуется преимуществом, будет глуп”.
  Кмициц быстро взглянул на него. “Только не пытайся предать меня!” - сказал он угрожающе, - “ибо ты не сможешь, и только рука Божья может спасти тебя”.
  “Мы никогда не предавали, - мрачно ответил Кемлич, - и пусть Бог осудит меня, если такая мысль пришла мне в голову”.
  - Я верю тебе, - сказал Кмициц после короткого молчания, - потому что измена отличается от грабежа; ни один грабитель не предаст.
  “Что теперь прикажет ваша светлость?” - спросил Кемлич.
  “Во-первых, вот два письма, требующие быстрой доставки. У вас есть сообразительные люди?”
  - Куда они должны отправиться? - спросил я.
  “ Пусть кто-нибудь пойдет к князю-воеводе, но без встречи с самим Радзивиллом. Пусть он доставит письмо в первом эскадроне принца и вернется, не дожидаясь ответа.
  “Создатель подачи уйдет; он проницательный человек и опытный”.
  “ Он подойдет. Второе письмо нужно отвезти в Подлясье; разузнайте об эскадроне "Лауда" пана Володыевского и передайте его в руки самого полковника.
  Старик начал что—то хитро бормотать и подумал: “Я вижу работу со всех сторон; поскольку он снюхивается с сообщниками, будет кипяток, -
  так и будет, так и будет!”
  “ Ваша светлость, ” сказал он вслух, “ если с этим письмом не будет такой спешки, то, возможно, когда мы выйдем из леса, его можно будет отдать какому-нибудь человеку по дороге. Здесь много дворян, дружественных конфедератам; любой охотно согласился бы на это, и у нас осталось бы на одного человека больше.
  “ Ты правильно рассчитал, - ответил Кмициц, - ибо лучше, чтобы тот, кто доставляет письмо, не знал, от кого он его получает. Мы скоро выйдем из леса?”
  “ Как пожелает ваша светлость. Мы можем отправиться в путь через две недели или завтра.
  “ Об этом позже, а сейчас слушай меня внимательно, Кемлич.
  - Я стараюсь изо всех сил, ваша светлость.
  “Они осудили меня по всей Речи Посполитой как тирана, как преданного гетману или вообще Швеции. Если бы король знал, кто я, он мог бы не доверять мне и мог бы с презрением отнестись к моему намерению, которое, видит Бог, если и неискренне! Ты слушаешь, Кемлич?”
  - Да, ваша светлость.
  “ Поэтому я не называю себя Кмицицем, но, Бабинич, ты понимаешь?
  Никто не должен знать моего настоящего имени. Не раскрывай губ, не выпускай ни звука. Если люди спросят, откуда я родом, скажи, что ты присоединился ко мне по дороге и не знаешь, но скажи: ”Кому интересно, пусть спросит самого человека".
  - Я понимаю, ваша светлость.
  “Предупреди своих сыновей, а также своих людей. Даже если бы с них срезали ремни, они должны были сказать, что меня зовут Бабинич. Ты ответишь за это своей жизнью”.
  “ Так и будет, ваша светлость. Я пойду и расскажу своим сыновьям, потому что необходимо вбить все лопатой в головы этих негодяев. Такова радость, которую я испытываю с ними. Бог наказал меня за грехи моей юности; вот в чем проблема. Позвольте мне сказать еще одно слово, ваша светлость.
  - Говори смело.
  - Мне кажется, лучше не говорить солдатам, куда мы направляемся.
  - Это правда.
  “Им достаточно знать, что путешествует Бабинич, а не пан Кмициц.
  И в таком путешествии лучше скрывать звание вашей светлости.
  -Почему? - спросиля
  “Потому что шведы выдают пропуска более значительным людям, а у кого пропуска нет, того они отводят к коменданту”.
  - У меня есть пропуска в шведские войска.
  Удивление блеснуло в хитрых глазах Кемлича; но через некоторое время он спросил: “Позволит ли мне ваша светлость сказать еще раз, что я думаю?”
  “Если ты дашь хороший совет и не будешь медлить, говори; ибо я вижу, что ты умный человек”.
  “Если у вас есть пропуска, это лучше, потому что при необходимости их можно предъявить; но если ваша светлость путешествует с поручением, которое должно оставаться в тайне, безопаснее не предъявлять пропуска. Я не знаю, выписаны ли они на имя Бабинича или Кмицица, но если вы их покажете, след останется, и преследование будет легче.
  “ Вы попали в точку! ” воскликнул Кмициц. “Я предпочитаю зарезервировать пропуска на другое время, если можно пройти без них”.
  “ Это возможно, ваша светлость; и это под видом крестьянина или мелкого дворянина, что будет проще, потому что у меня есть чистая одежда, например, шапка и серое пальто, как раз такие, какие носят мелкие дворяне. Мы можем путешествовать с упряжкой лошадей, как если бы ехали на ярмарку, и ехать дальше, пока не приедем в Лович и Варшаву, как я делал не раз в мирное время, и я знаю дороги. Примерно в это время в Соботе проходит ярмарка, на которую люди приезжают издалека. В Соботе мы узнаем о других местах, где проводятся ярмарки, и так далее. Шведы тоже меньше обращают внимания на мелких дворян, потому что толпы их разгуливают по всем ярмаркам. Если какой-нибудь комендант спросит, мы объяснимся сами, но если спросит небольшая группа, мы проскачем галопом по их животам, если позволит Бог и Пресвятая Богородица ”.
  “ А если они заберут наших лошадей? Реквизиции во время войны - обычное дело.
  “Они либо купят, либо заберут их. Если они купят, мы поедем в Соботу, но не продавать, а покупать лошадей; а если они их заберут, мы подадим жалобу в Варшаву и Краков”.
  “ У тебя хитрый ум, ” сказал Кмициц, “ и я вижу, что ты будешь служить мне.
  Даже если шведы заберут этих лошадей, найдется человек, который заплатит за них”.
  “ Я собирался поехать с ними в Элко в Пруссии; все оборачивается хорошо, потому что как раз в этом направлении лежит наша дорога. От Элко мы поедем вдоль границы, затем повернем к Остроленко, оттуда через пустыню к Пултуску и к Варшаве”.
  “Где эта Собота?"[24]
  “Недалеко от Пянтека".[25]
  - Ты шутишь, Кемлич?
  “Как бы я посмел, ” ответил старик, скрестив руки на груди и склонив голову. - но у них в этих краях такие замечательные названия для городов. Это хороший участок дороги за Ловичем, ваша светлость.
  - В этой Соботе есть большие ярмарки?
  “ Не такой, как в Ловиче; но в это время года там есть один, куда пригоняют лошадей из Пруссии и собираются толпы людей. Конечно, в этом году хуже не будет, потому что там тихо. Шведы у власти повсюду, и в городах у них гарнизоны. Даже если бы человек захотел восстать против них, он не смог бы.
  “ Тогда я приму твой план. Мы поедем с лошадьми, и, чтобы ты не понес потерь, я заплачу за них вперед.
  - Благодарю вашу светлость за спасение.
  “ Только приготовьте овчинные тулупы, обычные седла и сабли, потому что мы отправляемся немедленно. Скажи своим сыновьям и мужчинам, кто я, как меня зовут, что я путешествую с лошадьми, что вы и они - наемные помощники. Поторопись!”
  Когда старик повернулся к двери, пан Андрей добавил: “Никто не будет называть меня ни грейс, ни комендантом, ни полковником, только ты и Бабинич”.
  Кемлич вышел, и час спустя все сидели на своих лошадях, готовые отправиться в долгий путь. Кмицица, одетого в серый плащ бедного дворянина, шапку из поношенной овчины и с забинтованным лицом, словно после дуэли в каком-нибудь трактире, было трудно узнать, и он действительно походил на какого-нибудь беднягу из дворян, прогуливающегося с одной ярмарки на другую. Его окружали люди, одетые подобным образом, вооруженные обычными саблями бедняков, длинными кнутами, чтобы погонять лошадей, и лариатами, чтобы ловить тех, кто мог попытаться сбежать.
  Солдаты с удивлением смотрели на своего полковника, вполголоса делая различные замечания по его поводу. Им было удивительно, что это Бабинич, а не пан Кмициц, что они обращаются к нему на "ты"; и больше всех пожимал плечами старый Сорока, который, глядя на грозного полковника, как на радугу, пробормотал Билоушу:
  “ Что ты не перережешь мне горло. Пусть он убьет меня, но я отдам ему, как в старину, то, что ему принадлежит.
  Солдаты не знали, что душа пана Андрея изменилась так же, как и его внешний вид.
  “ Двигайтесь дальше! ” внезапно крикнул Бабинич.
  Щелкнули кнуты; всадники окружили сбившихся в кучу лошадей, и они двинулись дальше.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXI.
  Пройдя вдоль самой границы между провинцией Троцк и Пруссией, они ехали по широким и непроходимым лесам, известным только Кемличу, пока не вступили в Пруссию и не достигли Ленга, или, как называл его старый Кемлич, Элко, где они узнавали новости об общественных делах от останавливавшихся там дворян, которые, забрав своих жен, детей и имущество, бежали от шведов и искали убежища под властью курфюрста.
  Ленг напоминал лагерь, или, скорее, можно было подумать, что там заседал какой-то мелкий рацион. Дворяне пили прусское пиво в трактирах и разговаривали, время от времени кто-нибудь приносил новости.
  Не наводя справок, а просто внимательно слушая, Бабинич узнал, что королевская Пруссия и ее главные города решительно встали на сторону Яна Казимира и заключили с курфюрстом договор о взаимной обороне от любого врага. Говорили, однако, что, несмотря на мирный договор, наиболее значительные города не желали принимать гарнизоны курфюрста, опасаясь, как бы этот ловкий князь, войдя однажды с оружием в руках, не удержал их навсегда или в решающий момент не присоединился предательски к шведам, — поступок, на который он был способен благодаря врожденной хитрости.
  Шляхта роптала на это недоверие горожан; но пану Андрею, зная об интригах Радзивиллов с курфюрстом, пришлось прикусить язык, чтобы не рассказать то, что ему было известно. Его удерживала мысль о том, что в избирательной Пруссии опасно открыто выступать против курфюрста; и, во-вторых, потому, что мелкому дворянину в сером плаще, отправляющемуся на ярмарку с лошадьми, не подобало вдаваться в сложные политические вопросы, над которыми самые способные государственные деятели без всякой цели ломали свои головы.
  Он продал пару лошадей, купил новых и отправился дальше, вдоль прусской границы, но по дороге, ведущей из Ленга в Щучин, расположенный в самом углу провинции Мазовия, между Пруссией с одной стороны и провинцией Подлясье с другой. В Щучин пану Андрею ехать не хотелось, так как он узнал, что в этом городе находились квартиры эскадрона конфедератов под командованием Володыевского.
  Володыевский, должно быть, проехал почти той же дорогой, по которой ехал Кмициц, и остановился перед самой границей Подлясья либо для короткого отдыха, либо для временного ночлега в Щучине, где, должно быть, было легче найти пищу для людей и лошадей, чем в сильно разграбленном Подлясье.
  Кмициц не хотел встречаться со знаменитым полковником, так как рассудил, что, не имея никаких доказательств, кроме слов, он не сможет убедить Володыевского в своем обращении и искренности. Поэтому он отдал приказ обратиться к
  на запад, к Вансошу, в десяти милях от Щучина. Что касается письма, он решил отправить его пану Михаилу при первой возможности.
  Но прежде чем прибыть в Вансош, они остановились в придорожной гостинице под названием “Мандрагора" и расположились на ночной отдых, который обещал быть комфортным, поскольку в гостинице не было никого, кроме хозяина, пруссака.
  Но едва Кмициц с тремя Кемличами и Сорокой сели ужинать, как послышался стук колес и конский топот. Поскольку солнце еще не зашло, Кмициц вышел перед гостиницей посмотреть, кто едет, ибо ему было любопытно узнать, не шведский ли это отряд; но вместо шведов он увидел карету, а за ней два вьючных фургона, окруженных вооруженными людьми.
  С первого взгляда было легко понять, что приближается какой-то персонаж. Карета была запряжена четверкой хороших прусских лошадей с крупным костяком и довольно короткими спинами; на одной из передних лошадей сидел жокей, державший на поводке двух красивых собак; на сиденье сидел кучер, а рядом с ним гайдук, одетый по венгерской моде; в карете находился сам лорд в плаще, подбитом волчьей шкурой и застегнутом многочисленными позолоченными пуговицами.
  В арьергарде следовали две повозки, хорошо набитые, и на каждой из них по четыре слуги, вооруженные саблями и ружьями.
  Лорд, хотя и был персонажем, был еще довольно молод, чуть за двадцать.
  У него было пухлое красное лицо, и во всем его облике чувствовалось, что он не скупится в еде.
  Когда карета остановилась, гайдук вскочил, чтобы подать руку пану, чтобы помочь ему спуститься; но пан, увидев Кмицица, стоящего на пороге, поманил его рукой в перчатке и крикнул:
  - Подойди сюда, мой добрый друг!
  Кмициц вместо того, чтобы подойти к нему, удалился вглубь дома, ибо им сразу овладел гнев. Он еще не привык к серому сюртуку или к тому, что к нему подзывают перчаткой. Поэтому он вернулся, сел за стол и принялся за еду. Неизвестный лорд вошел вслед за ним. Войдя, он полуприкрыл глаза, потому что в комнате было темно, так как в камине горел лишь небольшой огонь.
  “Но почему никто не вышел, когда я подъезжал?” - спросил неизвестный лорд.
  - Хозяин ушел в другую комнату, - ответил Кмициц, - а мы путешественники, как и ваша светлость.
  “ Спасибо за доверие. И что это за путешественники?
  - О, дворянин, путешествующий на лошадях.
  - И ваша компания тоже состоит из дворян?
  “Бедные люди, но благородные”.
  “ Тогда лбом, лбом. Куда Бог ведет тебя?
  “От ярмарки к ярмарке, продавать лошадей”.
  “ Если ты останешься здесь на всю ночь, я посмотрю, может быть, выберу что-нибудь.
  А пока вы позволите мне присоединиться к вам за столом?
  Неизвестный лорд, правда, спросил, позволят ли они ему сесть с ними, но таким тоном, как будто он был совершенно уверен, что они это сделают; и он не ошибся. Молодой торговец лошадьми сказал:"
  - Мы очень просим вашу светлость, хотя нам нечего предложить, кроме колбасы и горошка.
  “ В моих сумках есть лакомства и получше, ” не без некоторой гордости ответил лорденок, “ но у меня солдатский вкус, и колбасу с горошком, если ее хорошо прожарить, я предпочитаю всему остальному. Сказав это — а говорил он очень медленно, хотя взгляд его был быстрым и проницательным, — он сел на скамью, которую Кмициц отодвинул, чтобы освободить место.
  “ О, я умоляю, я умоляю, не утруждайте себя. На дороге звание не считается, и если бы ты ударил меня локтем, корона не упала бы с моей головы”.
  Кмициц, который пододвигал тарелку с горошком неизвестному и который, как уже было сказано, не привык к подобному обращению, несомненно, разбил бы тарелку о голову надутого молодого человека, если бы не
  что—то в этой его гордыне позабавило пана Андрея; поэтому он не только сразу сдержал свой внутренний порыв, но засмеялся и сказал:
  “ Сейчас такие времена, ваша светлость, что короны падают с самых высоких голов; например, у нашего короля Яна Казимира, который по праву должен носить две короны, нет ни одной, если только это не терновая.
  Неизвестный быстро взглянул на Кмицица, затем вздохнул и сказал: “Времена сейчас такие, что лучше говорить об этом только с доверенными лицами”. Затем, через мгновение, он добавил: “Но вы хорошо это изложили. Вы, должно быть, служили с утонченными людьми, поскольку ваша речь свидетельствует скорее о выучке, чем о вашем звании”.
  “Прижимаясь к людям, я слышал то-то и то-то, но я никогда не был слугой”.
  - Осмелюсь спросить, откуда вы родом?
  “Из деревни в Троцкой губернии”.
  “Рождение в деревне не является недостатком, если ты просто благороден; это главное. О чем можно услышать в Литве?”
  “Старая история — нет недостатка в предателях”.
  “ Предатели, вы говорите? Какого рода предатели?
  “Те, кто покинул короля и Речь Посполитую”.
  -Как поживает виленский князь-воевода?
  “Говорят, болен; у него перехватывает дыхание”.
  “Дай ему Бог здоровья, он достойный господин!”
  - Для шведов это так, поскольку он открыл им ворота“.
  - Я вижу, что вы не его сторонник.
  Кмициц заметил, что незнакомец, задавая ему вопросы как бы добродушно, в то же время наблюдает за ним.
  “Какое мне дело! ” сказал он. “ Пусть другие думают о нем. Я боюсь, что шведы могут реквизировать моих лошадей”.
  “ Тогда тебе следовало продать их на месте. В Подлясье, скорее всего, расквартированы отряды, восставшие против гетмана, и наверняка у них не так уж много лошадей”.
  - Я этого не знаю, потому что меня среди них не было, хотя какой-то человек, проходивший мимо, передал мне письмо к одному из их полковников, чтобы я передал его, когда это будет возможно.
  “Как этот прохожий мог передать вам письмо, если вы не собираетесь в Подлясье?”
  “Поскольку в Щучине расквартирована одна эскадрилья конфедерации, поэтому этот человек сказал мне: ”Либо отдай это сам, либо найди возможность проехать Щучин".
  - Это выходит хорошо, потому что я еду в Щучин.
  - Ваша светлость тоже бежит от шведов?
  Неизвестный вместо ответа посмотрел на Кмицица и флегматично спросил: “Почему ты так говоришь, если ты не только не бежишь от шведов, но идешь к ним и продашь им лошадей, если они не заберут твоих животных силой?”
  На это Кмициц пожал плечами. - Я сказал также, потому что в Ленге я видел много дворян, бежавших от шведов; а что касается меня, то, если бы все служили им так, как я хочу им служить, я думаю, они недолго согревали бы здешние места.
  - Ты не боишься сказать это?
  “Я не боюсь, потому что я не трус, а во-вторых, ваша светлость едет в Щучин, и там каждый говорит вслух то, что он думает. Дай Бог поскорее перейти от разговоров к делу ”.
  “ Я вижу, что вы человек незаурядного ума, ” повторил неизвестный. “Но если вы не любите шведов, зачем покидаете эти эскадроны, которые взбунтовались против гетмана? Они взбунтовались из-за того, что им задержали жалованье, или из каприза? Нет! а потому, что они не хотели служить гетману и шведам. Для этих солдат, бедняг, было бы лучше остаться под началом гетмана, но они предпочли назвать себя мятежниками, подвергнуть себя голоду, лишениям и многим разрушительным вещам, чем действовать против короля.
  Несомненно, что дело дойдет до войны между ними и шведами, и она бы уже дошла, если бы шведы еще не продвинулись к этому углу. Подожди, они придут, они встретятся здесь, и тогда ты увидишь!”
  “ Я тоже думаю, что здесь очень скоро начнется война, ” сказал Кмициц.
  “Что ж, если у вас есть такое мнение и искренняя ненависть к шведам, —
  который смотрит из твоих глаз, ибо ты говоришь правду, я в этом разбираюсь, —
  тогда почему бы не присоединиться к этим достойным солдатам? Разве еще не пришло время, разве им не нужны руки и сабли? Среди них служит немало благородных людей, которые предпочитают своего короля иностранному, и скоро таких будет еще больше.
  Вы приехали из мест, где люди пока знают не шведов, а тех, кто
  те, кто познакомился с ними, проливают горячие слезы. В Великой Польше, хотя она и сдалась им по собственной воле, они манипулируют дворянами, грабят, делают реквизиции, захватывают все, что могут. В настоящее время в этой провинции их поведение не лучше. Генерал Стенбок издал манифест о том, что каждый мужчина должен спокойно оставаться дома, а его собственность будет уважаться.
  Но что в этом было хорошего! У генерала есть своя воля, а у самых мелких комендантов - своя, так что никто не уверен ни в завтрашнем дне, ни в том, какой собственностью он владеет. Каждый человек желает извлечь пользу из того, что у него есть, использовать это спокойно, хочет, чтобы это приносило ему удовольствие. Но теперь первый лучший искатель приключений придет и скажет: ‘Отдай’. Если вы не дадите, он найдет причину лишить вас вашего имущества или без причины отрубит вам голову. Многие проливают горькие слезы, когда думают о своем бывшем короле. Все угнетены и постоянно смотрят на этих союзников, чтобы увидеть, не придет ли от них какое-нибудь спасение для страны и народа ”.
  “ Ваша светлость, как я вижу, желает шведам не больше моего, ” сказал Кмициц.
  Неизвестный как бы с некоторой тревогой огляделся по сторонам, но вскоре успокоился и заговорил дальше: —
  - Я хотел бы, чтобы мор сокрушил их, и я не скрываю этого от вас, ибо мне кажется, что вы честны; и хотя бы вы не были честны, вы не связали бы меня и не отвели к шведам, потому что я не уступил бы, имея вооруженных людей и саблю на боку.
  “ Ваша светлость, можете быть уверены, что я не причиню вам вреда; ваше мужество мне по сердцу. И мне приятно, что ваша светлость без колебаний оставили после себя имущество, за которое враг не преминет вас наказать. Такая добрая воля по отношению к стране в высшей степени заслуживает похвалы”.
  Кмициц невольно заговорил покровительственным тоном, как начальник подчиненному, не подумав, что такие слова могут показаться странными в устах мелкого дворянина, торгующего лошадьми; но, по-видимому, молодой пан не обратил на это внимания, потому что только хитро подмигнул и сказал:
  “Но разве я дурак? Для меня первое правило заключается в том, что мое собственное не должно покидать меня, ибо то, что дал Господь Бог, должно уважаться. Я спокойно сидел дома со своими продуктами и зерном, и когда я продал в Пруссии весь свой урожай, скот и утварь, я подумал про себя: ‘Пора в дорогу. Пусть они отомстят мне сейчас, пусть берут все, что им заблагорассудится”.
  - Ваша светлость навсегда покинули заднюю часть и здания?
  “ Да, потому что я нанял старосту Вансоша у воеводы Мазовии, и как раз сейчас срок его полномочий истек. Я не внес последнюю арендную плату и не внесу, потому что слышал, что воевода Мазовии - сторонник шведов. Пусть из-за этого он потеряет арендную плату, и это добавится к моим наличным деньгам”.
  - Честное слово, - сказал Кмициц, улыбаясь, - я вижу, что ваша светлость не только храбрый, но и ловкий кавалер.
  “Конечно”, - ответил неизвестный. “Ловкость - это главное! Но я говорил не об этом. Почему же, чувствуя несправедливость по отношению к нашей стране и нашему милостивому королю, вы не идете к этим честным солдатам в Подлясье и не встаете под их знамена? Вы служили бы и Богу, и себе; возможно, вам улыбнулась бы удача, ибо не одному случалось выйти с войны великим человеком, превратившись в мелкого дворянина. Очевидно, что вы смелы и решительны, и поскольку ваше происхождение не является препятствием, вы могли бы быстро разбогатеть, если Бог одарит вас добычей. Если вы не будете растрачивать то, что тут и там попадет вам в руки, кошелек потяжелеет. Я не знаю, есть ли у вас земля или нет, но вы можете ее получить; с кошельком нетрудно арендовать поместье, а от сдачи поместья в аренду до владения им, с помощью Господа, недалеко. Итак, начав служителем, ты можешь умереть офицером или в каком-нибудь достоинстве в стране, если не будешь ленив в труде; ибо кто рано встает, тому Бог дает сокровище”.
  Кмициц прикусил ус, потому что им овладел смех; потом лицо его задрожало, и он заерзал, потому что время от времени в горле появлялась боль.
  заживающая рана. Неизвестный продолжил:—
  “ Что касается того, чтобы принять вас там, они примут вас, потому что им нужны люди; кроме того, вы понравились мне, и я беру вас под свою защиту, с которой вы можете быть уверены в продвижении по службе.
  Тут молодой человек с гордостью поднял свое пухлое лицо и начал приглаживать усы; наконец он сказал:
  “ Ты будешь моим слугой, будешь носить мою саблю и руководить моими людьми?
  Кмициц не сдержался и разразился искренним, радостным смехом, так что сверкнули все его зубы.
  “Почему ты смеешься?” - нахмурившись, спросил неизвестный.
  “От восторга от обслуживания”.
  Но молодой человек был оскорблен не на шутку и сказал:
  “Он был дураком, который научил тебя таким манерам, и будь осторожен с тем, с кем разговариваешь, чтобы не превысить меру в фамильярности”.
  - Простите меня, ваша светлость, - радостно ответил Кмициц, - ибо я действительно не знаю, перед кем стою.
  Молодой лорд упер руки в бока: “Я пан Жендзян из Вансоша”,
  - сказал он с важностью.
  Кмициц открыл рот, чтобы назвать свое вымышленное имя, когда в комнату торопливо вошел Белоуш.
  “Пан Ком”
  Тут солдат, остановленный грозным взглядом Кмицица, смутился, запнулся и, наконец, с усилием откашлялся:
  - Осмелюсь сообщить вам, что сюда придут какие-то люди.
  - Откуда? - спросил я.
  “Из Щучина”.
  Кмициц смутился, но, быстро скрыв замешательство, ответил: “Будь настороже. Их много?”
  - Около десяти человек верхом.
  “ Держите пистолеты наготове. Вперед!
  Когда солдат вышел, Кмициц повернулся к пану Жендзяну из Вансоша и спросил:
  - Разве они не шведы? - спросил я.
  - Раз вы направляетесь к ним, - ответил пан Жендзян, который некоторое время с удивлением смотрел на молодого дворянина, - то рано или поздно вы должны с ними встретиться.
  “ Я бы предпочел шведов разбойникам, которых повсюду много. Тот, кто едет с лошадьми, должен идти вооруженным и быть начеку, потому что лошади очень соблазнительны”.
  “Если это правда, что пан Володыевский в Щучине, - сказал пан Жендзян, - то это, несомненно, его вечеринка. Прежде чем они разместятся там, они хотят знать, безопасна ли страна, потому что со шведами на границе было бы трудно сохранять спокойствие ”.
  Услышав это, пан Андрей прошелся по комнате и сел в самом темном углу, где стены камина отбрасывали глубокую тень на угол стола; но тем временем снаружи донесся топот и фырканье лошадей, и через некоторое время в комнату вошло несколько человек.
  Шедший впереди великан ударил деревянной ногой по расшатанным доскам пола комнаты. Кмициц посмотрел на него, и сердце замерло у него в груди. Это был Юзва Бутрым по кличке Безногий.
  “ Но где же хозяин? ” спросил он, останавливаясь посреди комнаты.
  “Я здесь! ” ответил трактирщик. - к вашим услугам“.
  “Овса лошадям!”
  “ У меня нет овса, кроме того, что используют эти люди. Сказав это, он указал на Жендзяна и людей торговца лошадьми.
  “ Чьи вы люди? ” спросил Жендзян.
  - А кто вы сами? - спросил я.
  “Староста Вансоша”.
  Его собственные соплеменники обычно называли Жендзяна старостой, поскольку он был арендатором старосты, и таким образом он называл себя в самых важных случаях.
  Юзва Бутрым смутился, видя, с каким высоким лицом ему приходится иметь дело; поэтому он снял шапку и сказал:
  “ Лбом, великий могучий господин. В темноте невозможно было распознать достоинство.
  “ Чьи это люди? ” повторил Жендзян, уперев руки в бока.
  - Люди Лауды из бывшего эскадрона Биллевича, а ныне из отряда пана Володыевского.
  “ Ради бога! Значит, пан Володыевский в городе Щучине?
  - Собственной персоной и с другими полковниками, прибывшими из Жмуди.
  “Хвала господу, хвала господу!” - повторял восхищенный староста. - А какие полковники сопровождают пана Володыевского?
  - Пан Мирский был, - ответил Бутрым, - пока его не сразил апоплексический удар на дороге; но пан Оскерко там, и пан Ковальский, и двое Скшетуских.
  “ Какой Скшетуский? ” воскликнул Жендзян. - Разве один из них не Скшетуский из Бужеца?
  “Я не знаю, где он живет, - сказал Бутрым, - но я знаю, что он был в Збараже”.
  “Спаси нас! это мой господь!”
  Тут Жендзян понял, как странно прозвучало бы такое слово в устах старосты, и добавил: —
  - Я хотел сказать, отец моего лорда-крестника.
  Староста сказал это необдуманно, поскольку на самом деле он был вторым крестным отцом первого сына Скшетуского, Яремки.
  Между тем мысли одна за другой теснились в голове пана Кмицица, сидевшего в темном углу комнаты. Сначала душа его встрепенулась при виде ужасного серого мундира, и рука его непроизвольно схватилась за саблю. Ибо он знал, что Юзва, главным образом, был причиной смерти его товарищей и был его самым заклятым врагом. Прежний пан Кмициц приказал бы схватить его и растерзать лошадьми, но тогдашний пан Бабинич сдержался. Однако тревога охватила его при мысли о том, что, если этот человек узнает его, его дальнейшему путешествию и всему предприятию могут грозить различные опасности. Поэтому он решил не давать о себе знать и все глубже забирался в тень; наконец он поставил локоть на стол и, подперев голову ладонями, начал притворяться спящим; но в то же время он прошептал Сороке, который сидел за столом:
  “ Иди в конюшню, пусть приготовят лошадей. Мы отправимся ночью.
  Сорока встал и вышел; Кмициц все еще притворялся спящим. Разные воспоминания приходили ему в голову. Эти люди напоминали ему Лауду, Водокты и то короткое прошлое, которое исчезло, как сон. Когда незадолго до этого Юзва Бутрым сказал, что он принадлежит к бывшему эскадрону Биллевича, сердце пана Андрея дрогнуло при одном упоминании этого имени. И ему пришло в голову, что сейчас тоже вечер, что в трубе точно так же горит огонь, когда он неожиданно упал в Воду, словно со снегом, и впервые увидел в людской Оленьку среди прядильщиц.
  Он видел теперь с закрытыми веками, словно зрением, эту светлую, спокойную даму; он помнил все, что произошло, — как она хотела быть его ангелом-хранителем, укреплять его в добре, оберегать от зла, указывать ему прямой путь к достоинству. Если бы он послушал ее, если бы он послушал ее! Она знала также, что следует делать, на чью сторону встать; знала, где добродетель, честность, долг, и просто взяла бы его за руку и повела, если бы он послушался ее.
  Тут любовь, пробужденная воспоминанием, так сильно поднялась в сердце пана Андрея, что он был готов пролить всю свою кровь, если бы мог упасть к ногам этой дамы; и в тот момент он был готов броситься на шею этому медведю из Лауды, убийце его товарищей, просто потому, что он был из тех краев, носил имя Биллевичей, видел Оленьку.
  Его собственное имя, несколько раз повторенное Юзвой Бутрымом, первым вывело его из задумчивости. Арендатор Вансоша расспрашивал о знакомых,
  и Юзва рассказал ему, что произошло в Кед-Дани со времени достопамятного договора гетмана со шведами; он рассказал о притеснениях в армии, о заключении полковников в тюрьму, об отправке их в Бирджи и об их счастливом спасении. Имя Кмицица, покрытое всем ужасом измены и жестокости, часто повторялось в этих повествованиях.
  Юзва не знал, что пан Володыевский, чета Скшетуски и Заглоба обязаны Кмицицу своими жизнями; но он рассказал о том, что произошло в Биллевичах,
  —
  “Наш полковник схватил этого предателя в Биллевиче, как лису в его логове, и сразу же приказал вести его на смерть; я принял его с великой радостью, ибо рука Божья достигла его, и время от времени я подносил фонарь к его глазам, чтобы посмотреть, не выказывает ли он какой-нибудь печали. Но нет! Он пошел смело, не думая, что предстанет перед судом Божьим, —
  такова его подлая натура. И когда я посоветовал ему хотя бы перекреститься, он ответил: "Заткни рот, парень, это не твое дело!"
  Мы разместили его под грушевым деревом за деревней, и я уже отдавал приказ, когда пан Заглоба, который пошел с нами, отдал приказ обыскать его, чтобы проверить, нет ли у него при себе документов. Было найдено письмо. Пан Заглоба сказал: ‘Подержи фонарь!’ - и он прочел. Едва он начал читать, как спохватился: ‘Иисус, Мария! верни его в дом!’ Пан Заглоба сел на коня и уехал, а мы привезли Кмицица обратно, думая, что они сожгут его перед смертью, чтобы получить от него информацию.
  Но ничего подобного! Они отпустили предателя на свободу. Не моей голове было судить о том, что они нашли в письме, но я бы его не отпустил”.
  “Что было в том письме?” - спросил жилец Вансоша.
  “ Я не знаю; я только думаю, что в руках князя-воеводы должны были быть еще другие офицеры, которые немедленно приказали бы их расстрелять, если бы мы застрелили Кмицица. Кроме того, наш полковник, возможно, сжалился над слезами панны Биллевич, потому что она упала в обморок так, что ее с трудом смогли привести в чувство. Я не беру на себя смелость жаловаться; и все же зло произошло, ибо того вреда, который причинил этот человек, сам Люцифер не постыдился бы. Вся Литва оплакивает его; и сколько вдов и сирот и сколько бедняков жалуются на него, известно только Богу. Тот, кто уничтожит его, будет иметь заслугу на небесах и перед людьми”.
  Тут разговор снова зашел о пане Володыевском, Скшетуских и эскадронах в Подлясье.
  “Трудно найти провизию, ” сказал Бутрым, “ потому что земли гетмана полностью разграблены, — в них нельзя найти зуба человека или лошади; а шляхта бедствует в деревнях, как у нас в Жмуди.
  Поэтому полковники решили разделить лошадей на сотни и расставить их на расстоянии пяти-десяти миль друг от друга. Но когда наступит зима, я не могу сказать, что произойдет ”.
  Кмициц, который терпеливо слушал, пока разговор касался его, теперь пошевелился и открыл рот, чтобы сказать из своего темного угла: “
  гетман возьмет вас, разделанных таким образом, одного за другим, как омаров из сети”. Но в этот момент дверь отворилась, и на пороге появился Сорока, которого Кмициц послал готовить лошадей в дорогу. Свет из трубы падал прямо на суровое лицо старшины. Юзва Бутрым взглянул на него, долго смотрел, потом повернулся к Женджяну и спросил: —
  “ Это слуга вашего великого могущества? Я знаю его откуда-то еще.
  “Нет, ” ответил Жендзян. - это дворяне, которые едут с лошадьми на ярмарки”.
  - Но куда? - спросил Юзва.
  “ В Соботу, ” сказал старый Кемлич.
  - Где это? - спросил я.
  - Недалеко от Пянтека.
  Юзва счел этот ответ несвоевременной шуткой, как и Кмициц раньше, и сказал, нахмурившись: “Отвечай, когда спрашивают!”
  - По какому праву ты спрашиваешь?
  “ Я могу разъяснить вам это, потому что меня послали посмотреть, нет ли по соседству подозрительных людей. Действительно, мне кажется, что есть некоторые, кто не хочет говорить, куда они направляются”.
  Кмициц, опасаясь, что из—за этого разговора может начаться драка, сказал, не выходя из темного угла:
  “Не сердись, достойный солдат, ибо Пянтек и Собота, как и другие города, являются городами, в которых осенью проводятся ярмарки лошадей. Если вы не верите, спросите пана старосту, который должен знать о них.
  “Это обычные места”, - сказал Жендзян.
  “ В таком случае все в порядке. Но зачем ходить в те места? Лошадей можно продать в Щучине, где их большой недостаток, а те, которых мы взяли в Пильвишках, ни на что не годны; они измучены”.
  “Каждый человек идет туда, где для него лучше, и мы знаем свою дорогу”,
  - ответил Кмициц.
  “Я не знаю, лучше ли это для вас; но для нас не лучше, если лошадей гонят к шведам, а осведомители идут к ним”.
  “Для меня это чудо”, - сказал жилец Вансоша. - Эти люди злословят против шведов и почему-то спешат перейти к ним. - Тут он повернулся к Кмицицу: - А ты, по-моему, не очень похож на торговца лошадьми, потому что я видел у тебя на пальце прекрасное кольцо, которого не постыдился бы ни один лорд.
  - Если это угодно вашей светлости, купите это у меня; я отдал за это два четвертака ленгами.
  “ Два четвертака? Значит, это не подлинник, а великолепная подделка. Покажите его.
  - Возьмите это, ваша светлость.
  “ Ты сам не можешь пошевелиться? Мне нужно идти?
  - Я ужасно устал.
  “Ах, брат, мужчина сказал бы, что ты пытаешься спрятать свое лицо”.
  Услышав это, Юзва не сказал ни слова, но подошел к дымоходу, достал горящую головню и, держа ее высоко над головой, направился прямо к Кмицицу и поднес огонек к его глазам.
  Кмициц мгновенно выпрямился во весь рост, и в одно мгновение они посмотрели друг другу в глаза. Внезапно клеймо выпало из руки Юзвы, рассыпав по пути тысячу искр.
  - Господи, Мария! - закричал Бутрым. - Это Кмициц!
  “ Это я! ” сказал пан Андрей, видя, что больше скрываться бесполезно.
  “ Сюда, сюда! Хватайте его! - крикнул Юзва солдатам, оставшимся снаружи. Затем, повернувшись к пану Андрею, он сказал: —
  “Ты - он, о обитатель ада, предатель! Ты - сатана собственной персоной! Однажды ты ускользнул из моих рук, а теперь переодетый спешишь к шведам. Ты тот самый Иуда, этот мучитель женщин и мужчин! Ты у меня!”
  С этими словами он схватил пана Андрея за плечо, но пан Андрей схватил его. Однако первыми со скамьи поднялись двое молодых кемличей, Косма и Дамиан, почти касаясь потолка своими кустистыми головами, и Косма спросил:
  - Будем колотить, отец?
  “ Бить! ” ответил старый Кемлич, обнажая саблю.
  Двери распахнулись, и в комнату ворвались солдаты Юзвы, но за ними, почти наступая им на шею, ворвались люди Кемлича.
  Юзва схватил пана Андрея за плечо, а в правой руке держал обнаженную рапиру, создавая ею вокруг себя вихрь и молнии. Но пан Андрей, хотя и не обладал такой гигантской силой, как его враг, схватил Бутрима за горло, словно в тиски. У Юзвы вылезли глаза; он попытался оглушить Кмицица рукоятью своей рапиры, но не преуспел, потому что Кмициц первым ударил его по лбу рукоятью своей сабли. Пальцы Юзвы, державшие плечо его противника, тут же разжались; он пошатнулся и отклонился назад под ударом. Чтобы освободить место для второго удара, Кмициц снова толкнул его и со всего размаха ударил саблей по лицу.
  Юзва рухнул на спину, как дуб, ударившись черепом об пол.
  “ Бей! ” крикнул Кмициц, в котором в одно мгновение пробудился прежний боевой дух.
  Но ему не нужно было настаивать, потому что в комнате все кипело, как в котле. Двое молодых кемличей рубились саблями, а иногда и бодались головами, как пара быков, каждым ударом укладывая человека; за ними шел их старый отец, ежеминутно наклоняясь к полу, полузакрыв глаза и быстро просовывая острие своего оружия под руки сыновьям.
  Но Сорока, привыкший сражаться на постоялых дворах и в ближнем бою, нанес наибольший урон. Он так яростно давил на своих противников, что они не могли дотянуться до него клинком; а когда он разрядил свои пистолеты в толпу, то размозжил головы прикладами пистолетов, разбивая носы, выбивая зубы и глаза. Слуги Кемлича и два солдата Кмицица помогали своим хозяевам.
  Драка переместилась из-за стола в верхний конец комнаты. Люди Лауды яростно защищались; но с того момента, как Кмициц, покончив с Юзвой, бросился в бой и нанес еще один удар Бутримом, победа начала склоняться на его сторону.
  Слуги Жендзяна тоже ворвались в комнату с саблями и пистолетами; но хотя их господин крикнул: “Бей!” - они не знали, что делать, ибо не могли отличить одну сторону от другой, поскольку люди Лауды были без формы, и в беспорядках молодые люди старосты были наказаны обеими сторонами.
  Жендзян старательно держался вне поля боя, желая узнать Кмицица и прицелиться в него для выстрела; но при слабом свете костра Кмициц раз за разом исчезал из его поля зрения, то появляясь красным, как дьявол, то снова теряясь во тьме.
  Сопротивление со стороны людей Лауды становилось все слабее и слабее, ибо падение Юзвы и ужасное имя Кмицица уменьшили их мужество; тем не менее они продолжали сражаться с яростью. Тем временем трактирщик спокойно прошел мимо дерущихся с ведром воды в руке и выплеснул ее в огонь. В комнате воцарилась кромешная тьма; дерущиеся собрались в такую плотную толпу, что могли наносить удары только кулаками; через некоторое время крики прекратились; слышались только прерывистое дыхание и беспорядочный топот сапог. Через дверь, которая затем распахнулась, выскочили сначала люди Жендзяна, за ними люди Лауды, затем слуги Кмицица.
  Погоня началась в первой комнате, в мусорных баках перед домом и в сарае.
  Послышались какие-то выстрелы, затем шум и топот лошадей. У повозок Жендзяна завязался бой, под которыми спрятались его люди; люди Лауды тоже искали там убежища, и люди Жендзяна, приняв их за другую сторону, несколько раз открыли по ним огонь.
  “ Сдавайтесь! ” крикнул старый Кемлич, воткнув острие своей сабли между спицами повозки и нанося удары наугад по людям, скорчившимся под ней.
  “ Остановитесь! мы сдаемся! - раздалось несколько голосов.
  Тогда люди из Вансоша выбросили из-под повозки свои сабли и ружья; после этого молодые кемличи стали вытаскивать их за волосы,
  пока старик не заплакал:
  “ К повозкам! берите, что попадется под руку! Быстро! быстро! к повозкам!”
  Молодые люди не дали трижды отдать команду, а бросились развязывать покрывала, из-под которых показались раздутые бока мешков Жендзяна. Они начали выбрасывать мешки, как вдруг прогремел голос Кмицица:
  “Стой!”
  И Кмициц, поддерживая свой отряд рукой, начал рубить их плашмя своей окровавленной саблей.
  Косма и Дамиан быстро отскочили в сторону.
  - А мы не можем взять их с собой, ваша светлость? ” покорно спросил старик.
  “ Отойдите! ” крикнул Кмициц. - Найдите мне старосту.
  Косма и Дамиан мгновенно бросились на поиски, а за ними и их отец; через четверть часа они привели Жендзяна, который, увидев Кмицица, низко поклонился и сказал:
  “С разрешения вашей светлости, я скажу, что со мной здесь поступили неправильно, поскольку я ни на кого не нападал, и посещать знакомых, что я собираюсь сделать, могут все”.
  Кмициц, опершись на саблю, тяжело дышал и молчал; Жендзян продолжал: —
  “ Я не причинил здесь вреда ни шведам, ни князю гетману. Я направлялся только к пану Володыевскому, моему старому знакомому; мы вместе участвовали в кампании в России. Зачем мне искать ссоры? Я не был в Кьедани, и то, что там произошло, меня не касается. Я пытаюсь снять с себя здоровую кожу; и то, что дал мне Бог, не должно быть потеряно, потому что я не крал это, а заработал в поте лица своего. Я не имею никакого отношения ко всему этому вопросу! Отпустите меня, ваше великое могущество...”
  Кмициц тяжело дышал, все время рассеянно поглядывая на Жендзяна.
  “ Покорнейше прошу, ваше величество, ” снова начал староста. “Ваше великое могущество увидело, что я не знал этих людей и не был их другом. Они пали по вашей милости, и теперь они получили свою плату; но почему я должен страдать? Почему должно быть потеряно мое имущество? В чем я виноват? Если иначе быть не может, я заплачу выкуп солдатам вашего великого могущества, хотя мне, бедняге, осталось совсем немного. Я дам им по талеру за штуку, чтобы их труд не пропал даром, — я дам им два; и ваше великое могущество получит от меня также...”
  “ Прикройте повозки! ” вдруг крикнул Кмициц. - Но вы забираете раненых и отправляетесь к черту!
  “Я смиренно благодарю вашу светлость”, - сказал лорд-арендатор Вансоша.
  Тут подошел старый Кемлич, выпятив нижнюю губу остатками зубов и простонав:
  “ Ваша светлость, это наше. Зеркало справедливости, это наше.
  Но Кмициц бросил на него такой взгляд, что старик съежился и не осмелился произнести больше ни слова.
  Люди Жендзяна бросились, что было сил, запрягать лошадей в повозки. Кмициц снова повернулся к пану старосте:
  “ Возьмите всех раненых и убитых, отнесите их пану Володыевскому и скажите ему от меня, что я ему не враг, но, возможно, лучший друг, чем он думает. Я хочу избегать его, потому что нам еще не пришло время встречаться. Может быть, это время придет позже; но сегодня он мне не поверил, да и у меня нет того, чем я мог бы убедить его, - может быть, позже, — Вы понимаете? Скажи ему, что эти люди напали на меня, и мне пришлось защищаться.
  “По правде говоря, так оно и было”, - ответил Жендзян.
  “ Подождите; кроме того, скажите пану Володыевскому, чтобы он держал войска вместе, потому что Радзивилл, как только получит кавалерию от Понтуса де ла Гарди, двинется на них. Возможно, сейчас он в пути. Януш и Богуслав Радзивиллы интригуют с курфюрстом Бранденбургским, и находиться вблизи границы опасно. Но прежде всего, пусть они держатся вместе, иначе они погибнут ни за что. Витебский воевода желает прибыть в Подлясье; пусть они пойдут ему навстречу, чтобы оказать помощь в случае препятствия”.
  “Я расскажу все, как будто мне за это заплатили”.
  “ Хотя Кмициц говорит это, хотя Кмициц предупреждает, пусть они поверят ему, посоветуются с другими полковниками и считают, что вместе они будут сильнее. Я повторяю, что гетман уже в пути, и я не враг пану Володыевскому”.
  “Если бы я получил какой-нибудь знак от вашей светлости, это было бы еще лучше”, - сказал Жендзян.
  “Что хорошего в знамении?”
  - Пан Володыевский сразу же поверил бы в искренность вашей светлости; подумал бы: “Должно же быть что-то в том, что он говорит, если он подал знак”.
  - Тогда вот кольцо, хотя нет недостатка в моих знаках на головах тех людей, которых вы ведете к пану Володыевскому.
  Кмициц снял с пальца кольцо. Жендзян, со своей стороны, поспешно взял его и сказал:
  - Смиренно благодарю вашу светлость.
  Час спустя Жендзян со своими повозками и людьми, однако немного потрясенный, спокойно поехал вперед в сторону Щучина, забрав троих убитыми и остальных ранеными, среди которых был Юзва Бутрым с порезанным лицом и проломленной головой. По дороге Жендзян смотрел на кольцо, камень на котором чудесно сверкал в лунном свете, и думал об этом странном и ужасном человеке, который, причинив столько вреда конфедератам и столько добра шведам и Радзивиллу, все еще, по-видимому, хотел спасти конфедератов от окончательного разорения.
  “Потому что он дает искренний совет”, - сказал себе Жендзян. “Всегда лучше держаться вместе. Но почему он предупреждает? Это из любви к Володыевскому, потому что последний отдал ему жизнь в Биллевичах? Это должно быть из любви! Да, но эта любовь может обернуться для гетмана плачевно. Кмициц - странный человек; он служит Радзивиллу, желает добра нашему народу и собирается к шведам; я этого не понимаю”. Через некоторое время он добавил: “Он щедрый господин, но вставать у него на пути - зло”.
  Так же усердно и тщетно, как и Жендзян, старый Кемлич ломал голову, пытаясь найти ответ на вопрос: “Кому служит пан Кмициц?”
  “Он идет к королю и убивает союзников, которые сражаются специально на стороне короля. Что это? И он не доверяет шведам, потому что прячется от них. Что с нами будет?”
  Не будучи в состоянии прийти к какому-либо выводу, он в ярости обратился к своим сыновьям:
  “Негодяи! Вы погибнете без благословения! И вы не могли даже немного отстраниться от убитого?”
  “Мы испугались!” - ответили Косма и Дамиан.
  Один Сорока был доволен и радостно затрусил вслед за своим полковником.
  “Злой рок обошел нас стороной, “ подумал он, - потому что мы убили тех парней. Мне любопытно знать, кого мы убьем в следующий раз”.
  И ему было все равно, как и то, куда он направлялся.
  Никто не осмеливался подойти к Кмицицу или спросить его о чем-либо, потому что молодой полковник был мрачен как ночь. Он ужасно горевал из-за того, что ему пришлось убить этих людей, рядом с которыми он был бы рад как можно скорее встать в строй. Но если бы он сдался и позволил отвести себя к Володыевскому, что бы подумал Володыевский, узнав, что его схватили, когда он переодетым пробирался к шведам и имел пропуска к шведским комендантам?
  “Мои старые грехи преследуют меня”, - сказал себе Кмициц. “Я убегу в самое дальнее место; и направь меня, о Боже!”
  Он начал усердно молиться, чтобы успокоить свою совесть, которая повторяла:
  “Опять трупы против тебя, и не трупы шведов”.
  “О Боже, будь милостив!” - ответил Кмициц. “Я иду к моему королю; там начнется моя служба”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXII.
  Жендзян не собирался ночевать в “Мандрагоре”, потому что от Вансоша до Щучина было недалеко, — он просто хотел дать отдых своим лошадям, особенно тем, которые тянули груженые повозки. Поэтому, когда Кмициц разрешил ему ехать дальше, Жендзян, не теряя времени, поздно вечером въехал в Щучин. Представившись часовым, он занял свое место на площади, так как дома были заняты солдатами, которые даже тогда не все смогли найти жилье. Щучин считался городом, но на самом деле таковым не был, поскольку в нем еще не было ни стен, ни ратуши, ни судов, ни коллегии монахов, основанной во времена короля Яна III. В нем было несколько домов, но хижин было больше, чем домов, и назывался он городом, потому что был построен в четырехугольной форме с рыночной площадью в центре, чуть менее заболоченной, чем пруд, у которого располагалось это жалкое местечко.
  Жендзян проспал до утра под своей теплой волчьей шкурой, а потом отправился прямо к пану Володыовскому, который, поскольку не видел его целую вечность, принял его с радостью и сразу же отвел к пану Яну и Заглобе. Жендзян прослезился при виде своего бывшего хозяина, которому он верой и правдой служил столько лет, с которым прошел через столько приключений и в конце концов добился успеха. Не стыдясь своей прежней службы, Жендзян стал целовать руки пану Яну и с волнением повторять:—
  “Мой господин, мой господин, в какие времена мы встретимся снова?”
  Тогда все начали хором жаловаться на нынешние времена; наконец Заглоба сказал:
  “ Но ты, Жендзян, всегда находишься в центре внимания фортуны и, как я вижу, стал настоящим лордом. Разве я не пророчествовал, что, если бы тебя не повесили, ты бы разбогател? Что с тобой сейчас происходит?”
  “Мой господин, зачем меня вешать, если я ничего не сделал ни против Бога, ни против закона? Я служил верой и правдой, и если я предал кого-то, то он был врагом, что я считаю особой услугой. И если я уничтожал негодяев то тут, то там с помощью хитрости, как кто—нибудь из мятежников или та ведьма, — ты помнишь, мой господин? - это не грех; но даже если бы это был грех, это вина моего господина, а не моя, потому что именно от тебя я научился хитрости”.
  “О, этого не может быть! Посмотрим, чего он хочет!” - сказал Заглоба. “Если ты хочешь, чтобы я оплакивал твои грехи после смерти, дай мне их плоды при жизни. Ты в одиночку пользуешься всем тем богатством, которое нажил с казаками, и в одиночку будешь превращен в жареное сало в аду”.
  “Бог милостив, мой господин, хотя и неправда, что я использую богатство только для себя; ибо сначала я разорял наших злых соседей судебными исками и заботился о своих родителях, которые сейчас спокойно живут в Жендиане, без всяких споров, — ибо Яворские ушли с рюкзаками просить милостыню, а я, находясь на расстоянии, зарабатываю себе на жизнь, как могу”.
  “ Значит, вы живете не в Жендзяне? ” спросил пан Ян.
  “В Ендзиане мои родители живут по-прежнему, но я живу в Вансоше и не могу жаловаться, потому что Бог благословил меня. Но когда я услышал, что все вы, господа, в Щучине, я не мог усидеть на месте, потому что подумал про себя:
  ‘Несомненно, пришло время снова двигаться!’ Война будет, пусть она начнется!”
  - Признайтесь, - сказал Заглоба, - шведы напугали вас в Вансоше?
  “В Видзке шведов пока нет, хотя появляются небольшие группы, и осторожно, потому что крестьяне настроены ужасно враждебно”.
  “Это хорошая новость для меня, - сказал Володыевский, - потому что вчера я специально послал группу за осведомителем о шведах, потому что я не знал
  можно ли было безопасно оставаться в Щучине; наверняка эта сторона привела вас сюда?”
  - На той вечеринке? Я? Я дирижировал им, или, вернее, я привел его, потому что в этом отряде нет ни одного человека, который мог бы в одиночку сесть на лошадь”.
  “ Что вы скажете? Что случилось? ” спросил Володыевский.
  “Они ужасно избиты!” - объяснил Жендзян.
  “Кто их победил?”
  “Пан Кмициц”.
  Скшетуски и Заглоба вскочили со скамеек, перебивая друг друга вопросами:
  “ Пан Кмициц? Но что он здесь делал? Неужели сам князь уже приехал? Что ж! Немедленно расскажите, что произошло”.
  Пан Володыевский выбежал из комнаты, чтобы своими глазами убедиться в масштабах несчастья и посмотреть на мужчин; поэтому Жендзян сказал:
  “Почему я должен рассказывать? Лучше подождать, пока вернется пан Володыевский, потому что это больше его дело, и жалко дважды шевелить губами, повторяя одну и ту же историю”.
  “ Ты видел Кмицица собственными глазами? ” спросил Заглоба.
  - Таким, каким я вижу тебя, мой господин!
  - И разговаривали с ним?
  “ Почему бы мне не поговорить с ним, когда мы встретились в ‘Мандрагоре’ недалеко отсюда? Я давал отдых своим лошадям, а он остановился на ночь.
  для нашей беседы не хватило бы и часа. Я пожаловался на шведов, и он тоже пожаловался на шведов...
  “ На шведов? Он тоже жаловался? ” спросил пан Ян.
  “Как о дьяволах, хотя он ходил среди них”.
  - У него было много войск?
  У него не было войск, только несколько слуг; правда, они были вооружены и имели такие морды, что даже те люди, которые убивали Святых Невинных по приказу Ирода, не были грубее или подлее. Он выдавал себя за мелкого дворянина в сапогах из свиной кожи и говорил, что ездит с лошадьми на ярмарки. Но хотя у него было несколько лошадей, его история не показалась мне понятной, потому что ни его внешность, ни осанка не принадлежали торговцу лошадьми, и я видел у него на пальце прекрасное кольцо — вот это. Здесь Жендзян держал перед слушателями сверкающий камень.
  Заглоба ударил себя по боку и воскликнул: “Ах, ты вытянул это из него! Только по этому я мог бы узнать тебя, Жендзян, на краю света!”
  “С разрешения моего хозяина, я не делал этого по-цыгански, потому что я дворянин, а не цыганка, и чувствую себя равной любому мужчине, хотя и живу на арендованных землях, пока не устроюсь самостоятельно. Это кольцо пан Кмициц подарил в знак того, что то, что он сказал, было правдой; и очень скоро я в точности повторю его слова вашим милостям, ибо мне кажется, что в данном случае речь идет о наших шкурах.
  “Как это?” - спросил Заглоба.
  В этот момент вошел Володыевский, до крайности возбужденный и бледный от гнева; он швырнул фуражку на стол и закричал:
  “Это поражает воображение! Трое убитых; Юзва Бутрым зарезан, едва дышит!”
  “Юзва Бутрым? Он человек с силой медведя!” - сказал изумленный Заглоба.
  “ На моих глазах пан Кмициц расправился с ним, ” вставил Жендзян.
  - Хватит с меня этого кмицица! - вне себя воскликнул Володыевский.
  “где бы ни показался этот человек, он оставляет после себя трупы, как чуму. Хватит об этом! Баланс за баланс, жизнь за жизнь; но теперь новая расплата! Он убил моих людей, напал на хороших солдат; это будет засчитано ему до нашей следующей встречи.
  “Он напал не на них, а они на него, потому что он спрятался в самом темном углу, чтобы они его не узнали”, - объяснил Жендзян.
  “ И вы, вместо того чтобы оказать помощь моим людям, свидетельствуете в его пользу! ” в гневе воскликнул Володыевский.
  “Я говорю по справедливости. Что касается помощи, мои люди пытались оказать помощь, но это было трудно для них, потому что в суматохе они не знали, кого бить, а кого щадить, и поэтому страдали. В том, что я ушел со своей жизнью и своими мешками, виноват только пан Кмициц, ибо послушайте, как это произошло”.
  Жендзян начал подробный рассказ о битве в “Мандрагоре”,
  ничего не упустив; и когда, наконец, он рассказал то, что велел ему рассказать Кмициц, все были крайне изумлены.
  “ Он сам это сказал? ” спросил Заглоба.
  “ Он сам, ” ответил Жендзян. “Я, ’ сказал он, ‘ не враг пану Володыевскому или конфедератам, хотя они думают иначе. Позже это выяснится; а пока, во имя Бога, пусть они соберутся вместе, иначе виленский воевода выловит их одного за другим, как омаров из сети”.
  “ А он сказал, что воевода уже в походе? ” спросил Тань Янь.
  - Он сказал, что воевода ждет только шведского подкрепления и что он немедленно двинется на Подлясье.
  “ Что вы обо всем этом думаете, господа? ” спросил Володыевский, глядя на своих товарищей.
  “ Либо этот человек предает Радзивилла, либо готовит нам какую-то засаду. Но какую? Он советует нам держаться вместе. Какой вред это может причинить нам?”
  “ Умереть с голоду, ” ответил Володыевский. “Я только что получил известие, что Жиромский, Котовский и Липницкий должны рассредоточить свою кавалерию группами по несколько десятков человек каждая по всей провинции, поскольку они не могут раздобыть фураж вместе”.
  “Но если Радзивилл действительно придет, - спросил пан Станислав, - кто сможет ему противостоять?”
  Никто не мог ответить на этот вопрос, ибо на самом деле было ясно как божий день, что если великий гетман Литовский придет и обнаружит, что конфедераты рассеяны, он сможет уничтожить их с величайшей легкостью.
  “ Поразительная вещь! ” повторил Заглоба и после минутного молчания продолжил: - И все же я бы подумал, что он бросил Радзивилла. Но в таком случае он не проскользнул бы мимо переодетым, и к кому же, к шведам”. Здесь он повернулся к Жендзяну: “Он сказал вам, что собирается в Варшаву?”
  - Он так и сделал.
  - Но шведские войска уже там.
  - Примерно в этот час он, должно быть, встретил шведов, если ехал всю ночь, - сказал он.
  - ответил Жендзян.
  “ Вы когда-нибудь видели такого человека? ” спросил Заглоба, глядя на своих товарищей.
  “То, что в нем зло соседствует с добром, как плевелы с пшеницей, несомненно, - сказал пан Ян. - Но то, что в том совете, который он дает нам сейчас, есть какая-то измена, я просто отрицаю. Я не знаю, куда он направляется, почему он проскальзывает мимо переодетым; и было бы напрасно ломать над этим голову, потому что это какая-то тайна. Но он дает хороший совет, искренне предупреждает нас: я готов поклясться в этом, так же как и в этом, — что единственное спасение для нас - прислушаться к его совету. Кто знает, не окажемся ли мы снова в долгу перед ним за безопасность и жизни?”
  “Ради бога, - воскликнул Володыевский, - как Радзивилл может прийти сюда, когда на его пути стоят люди Золотаренко и пехота Хованского?” В нашем случае все по-другому! Одна эскадрилья может проскочить, и даже с одной нам пришлось саблями прокладывать путь через Пильвишки. Другое дело Кмициц, который пробирается мимо с несколькими людьми; но когда князь гетман пройдет с целой армией? Либо он сначала уничтожит их...
  Володыевский еще не закончил говорить, когда дверь открылась и вошел слуга.
  - Посыльный с письмом к полковнику, - сказал он.
  - Принеси это.
  Служитель вышел и через минуту вернулся с письмом. Пан Михал быстро сломал печать и прочел: —
  То, что я не договорил вчера арендатору Вансоша, я дополняю сегодня в письменном виде. У самого гетмана достаточно войск против вас, но он ждет шведского подкрепления, чтобы выступить с властью короля Швеции; ибо тогда, если северяне [26] нападут на него, им придется ударить и по шведам, а это означало бы войну с королем Швеции. Они не рискнут начать войну без приказа, потому что боятся шведов и не возьмут на себя ответственность за начало войны. Они обнаружили, что целью Радзивилла является натравить шведов на них повсюду; пусть они застрелят хотя бы одного человека, сразу же начнется война. Сами северяне не знают, что теперь делать, ибо Литва отдана шведам; поэтому они остаются на одном месте, только ждут, что будет дальше, и больше не воюют. По этим причинам они не сдерживают Радзивилла и не выступают против него. Он уйдет
  прямо против вас, и будут уничтожать вас одного за другим, если вы не соберетесь в одно тело. Ради Бога, сделайте это и умоляйте витебского воеводу приехать поскорее, так как ему теперь легче добраться до вас через северян, пока они стоят как вкопанные. Я хотел предупредить вас под другим именем, чтобы вам было легче поверить, но поскольку вести вам уже переданы от другого, я пишу свое собственное имя. Это гибель, если вы не верите. Сейчас я уже не тот, кем был, и дай Бог, чтобы вы услышали обо мне что-то совершенно другое.
  Кмициц.
  “Вы хотели знать, как Радзивилл попадет к нам; вот ваш ответ!” - сказал пан Ян.
  “Это правда, он приводит веские доводы”, - ответил Володыевский.
  “ Какие веские причины! святые причины! ” воскликнул Заглоба. “ Здесь не может быть сомнений. Я был первым, кто узнал этого человека; и хотя нет проклятий, которые не посыпались бы на его голову, я говорю вам, что мы еще благословим его. Мне достаточно взглянуть на человека, чтобы понять его ценность. Помнишь, как он запал мне в сердце в Кьедани? Он тоже любит нас, как благородных людей.
  Когда он впервые услышал мое имя, я чуть не задохнулся от восхищения, и ради меня он спас вас всех”.
  - Вы не изменились, - заметил Жендзян. - Почему пан Кмициц должен восхищаться вами больше, чем моим хозяином или паном Володыевским?
  “Ты дурак!” - ответил Заглоба. - Он сразу узнал вас; и если он назвал вас арендатором, а не дураком из Вансоша, то только из вежливости.
  “Тогда, может быть, он восхищался вами из вежливости!” - возразил Жендзян.
  “Посмотрите, как набухает хлеб; женитесь, лорд арендатор, и, несомненно, вы набухнете еще лучше — я это гарантирую”.
  “Все это хорошо, - сказал Володыевский, - но если он такой дружелюбный, почему он не пришел к нам сам, вместо того чтобы красться вокруг нас, как волк, и кусать наших людей?”
  “ Не твоя голова, пан Михал. Ты выполняешь то, что мы советуем, и из этого не выйдет ничего плохого. Если бы твой ум был так же хорош, как твоя сабля, ты бы уже был великим гетманом вместо Реверы Потоцкого. И зачем Кмицицу приезжать сюда? Не потому ли, что вы не поверили бы ему, точно так же, как не верите
  теперь поверьте его письму, из-за которого могут возникнуть большие неприятности, потому что он упрямый кавалерист. Но предположим, что вы ему поверили, что сделали бы другие полковники, такие как Котовский, Жиромский или Липницкий? Что сказали бы ваши люди из Лауды? Разве они не прирезали бы его в тот момент, когда ты отвернулся?
  - Отец прав! - сказал пан Ян. - он не мог прийти сюда.
  “Тогда зачем он ехал к шведам?” - настаивал упрямый пан Михал.
  “ Черт его знает, идет ли он к шведам; черт знает, что может взбрести в голову Кмицицу. Для нас это ничего не значит, но давайте воспользуемся предупреждением, если хотим унести свои головы”.
  “Здесь не о чем размышлять”, - сказал пан Станислав.
  “Необходимо как можно скорее проинформировать Котовского, Жиромского, Липницкого и этого другого Кмицица”, - сказал пан Ян. “Майкл, немедленно отправь им весть, но не пиши, кто сделал предупреждение, потому что они наверняка не поверят”.
  “Только мы будем знать, кому это послужило, и в свое время не преминем опубликовать это!” - воскликнул Заглоба. “Вперед, живее, Майкл!”
  “И мы сами переедем в Белосток, назначив там сбор для всех. Дай нам Бог как можно скорее стать воеводой Витебска”, - сказал Ян.
  “Из Белостока мы должны послать к нему депутацию от армии. Дай Бог, чтобы мы предстали перед глазами гетмана Литовского, - сказал Заглоба, - с такой же силой, или большей, чем у него самого. Не нам бросаться на него, но с воеводой дело обстоит иначе. Он достойный человек и честный; другого такого нет в Речи Посполитой.
  “ Вы знаете пана Сапегу? ” спросил Станислав.
  “ Знаю ли я его? Я знал его маленьким мальчиком, ростом не выше моей сабли. Но тогда он был подобен ангелу.
  - И теперь он превратил в деньги не только свою собственность, не только свое серебро и драгоценности, но, скорее всего, он переплавил в монеты свой металл
  конская сбруя, чтобы собрать как можно больше войск против врага”, - сказал Володыевский.
  “Слава Богу, что есть хоть один такой человек, - ответил пан Станислав, - ибо помните, как мы верили в Радзивилла”.
  “ О, это богохульство! ” воскликнул Заглоба. “ Воевода Витебский, ба! ба!
  Долгих лет жизни витебскому воеводе! А ты, Михаил, в дорогу со всей скоростью, в дорогу! Пусть илистая рыба останется в этих Щучинских болотах, но мы поедем в Белосток, где, возможно, найдем другую рыбу. Тамошние евреи по субботам пекут очень вкусный хлеб. Что ж, по крайней мере, война начнется; я жажду этого. И если мы прорвемся через Радзивиллов, мы начнем со шведов. Мы уже показали им, на что мы способны. В путь, Майкл, к перикулу в море (задержка опасна)!”
  “ Я пойду выстраивать эскадроны! ” сказал пан Ян.
  Час спустя гонцы, числом от десяти до двадцати, летели, как лошадь галопом, в сторону Подлясья, и вскоре вслед за ними двинулся весь эскадрон Лауды. Офицеры шли впереди, договариваясь и обсуждая; а Рох Ковальски, лейтенант, вел солдат. Они прошли через Осовец и Гоняндз, сокращая для себя дорогу на Белосток, где надеялись найти другие эскадрильи конфедерации.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXIII.
  Письма пана Володыевского, извещавшие об экспедиции Радзивилла, были услышаны всеми полковниками, разбросанными по всему Подлясскому воеводству. Некоторые уже разделили свои эскадроны на более мелкие отряды, чтобы им было легче перезимовать; другие разрешили офицерам селиться в частных домах, так что под каждым флагом оставалось всего несколько офицеров и несколько десятков солдат. Полковники разрешили это отчасти из-за голода, а отчасти из-за трудности поддержания строгой дисциплины в эскадронах, которые после того, как они отказались подчиняться своим собственным властям, были склонны выступать против офицеров по малейшему предлогу. Если бы нашелся достаточно влиятельный вождь, который сразу повел бы их в бой против любого из двух врагов или даже против Радзивилла, дисциплина, несомненно, осталась бы нетронутой; но она ослабла из-за безделья в Подлясье, где время проходило в стрельбе по замкам Радзивилла, в разграблении имущества воеводы и в переговорах с князем Богуславом. В этих условиях солдат привык только к насилию и угнетению мирных людей в провинции. Некоторые солдаты, особенно слуги и сопровождающие в лагере, дезертировали и, образовав неуправляемые банды, занимались разбоем на большой дороге. И вот эта армия, которая не присоединилась ни к одному врагу и была единственной надеждой короля и патриотов, таяла день ото дня. Разделение эскадронов на небольшие отряды полностью распустило их. Это правда, что было трудно существовать в теле, но все же, возможно, страх перед нуждой был намеренно преувеличен. Стояла осень, и урожай был хорошим; ни один враг до этого времени не опустошал провинцию огнем и мечом. Как раз тогда
  грабежи солдат конфедерации разрушали эту провинцию точно так же, как бездействие разрушало самих солдат; ибо все сложилось так чудесно, что враг оставил эти эскадрильи в покое.
  Шведы, наводнявшие страну с запада и простиравшиеся на юг, еще не достигли того угла, который между провинцией Мазовия и Литвой образовывал Подлясье; с другой стороны, легионы Хованского, Трубецкого и Серебряного бездействовали в занятом ими районе, колеблясь или, вернее, не зная, за что зацепиться. В российские провинции Бутурлин и Хмельницкий отправили отряды по старинке, и как раз тогда они разбили при Гродеке горстку войск под предводительством Потоцкого, великого гетмана королевства. Но Литва находилась под защитой Швеции. Разорять и оккупировать его дальше означало, как справедливо заметил Кмициц в своем письме, объявить войну шведам, которые были ужасны и вызывали всеобщую тревогу в мире. “Таким образом, наступил момент облегчения со стороны северян”, и некоторые опытные люди заявили, что вскоре они станут союзниками Яна Казимира и Речи Посполитой против короля Швеции, могущество которого, если бы он стал повелителем всей Речи Посполитой, не имело бы себе равных в Европе.
  Поэтому Хованский не атаковал ни Подлясье, ни эскадроны конфедератов, в то время как эти эскадроны, рассеянные и без командира, ни на кого не нападали и были неспособны атаковать или предпринять что-либо более важное, чем разграбление собственности Радзивиллов; и при этом они уменьшались. Но письма Володыевского, в которых говорилось о готовящемся нападении гетмана, пробудили полковников от бездействия и дремоты. Они собрали эскадрильи, призвали разрозненных солдат, угрожая
  наказывает тех, кто не захотел прийти. Жиромский, самый важный из полковников, эскадрон которого был в наилучшем состоянии, первым и без промедления двинулся к Белостоку; за ним через неделю прибыл Якуб Кмита, —
  правда, всего со ста двадцатью людьми; затем начали собираться солдаты Котовского и Липницкого, то поодиночке, то толпами; мелкие дворяне из окрестных деревень также приходили добровольцами, такие как Зенцинки, Свидерские, Яворские, Жендзяны, Мазовецкие; добровольцы приходили даже из Любельской губернии, такие как Карвовские и Турсы; и время от времени появлялся более богатый дворянин с несколькими слугами, хорошо вооруженными. От эскадронов были посланы депутаты для взимания контрибуций, сбора денег и провизии по квитанциям; одним словом, повсюду царила активность, и начались военные приготовления. Когда прибыл Володыевский со своей эскадрильей "Лауда", там уже было несколько тысяч вооруженных людей, которым не хватало только лидера.
  Эти люди были неорганизованны и неуправляемы, хотя и не настолько неорганизованны и непокорны, как те дворяне Великой Польши, которым за несколько месяцев до этого пришлось защищать от шведов Устьицкий пролив; ибо эти люди из Подлясья, Люблина и Литвы были привычны к войне, и среди них не было никого, кроме молодежи, кто не нюхал пороху и кто “не пользовался табакеркой Градива”. Каждый в свое время сражался,
  — то против казаков, то против турок, то против татар; кое-кто еще помнил шведские войны. Но выше всех возвышался военным опытом и красноречием пан Заглоба; и он был рад находиться в этом собрании солдат, в котором не было дискуссий с пересохшим горлом.
  Заглоба погасил важность полковников самого главного. Люди Лауды заявили, что если бы не он, Володыевский, Скшетуски, Мирский и Оскерко погибли бы от рук Радзивилла, потому что их везли в Биржи на казнь. Заглоба не скрывал своих заслуг, но воздал себе полную справедливость по отношению к самому себе, чтобы все знали, кто перед ними.
  “Я не люблю восхвалять себя, - сказал он, - или говорить о том, чего не было; ибо для меня истина - основа, как может засвидетельствовать и сын моей сестры”.
  Тут он повернулся к Роху Ковальскому, который тут же выступил вперед из—за спины пана Заглобы и сказал звонким, зычным голосом:
  “Дядя никогда не лжет!”
  И, отдуваясь, Пан Ро обвел глазами аудиторию, словно выискивая наглеца, который посмел бы ему перечить.
  Но никто никогда не перечил ему. Тогда Заглоба начал рассказывать о своих прежних победах, о том, как при жизни Конецпольского он добивался побед
  дважды о Густаве Адольфе, о том, как позже он ошеломил Хмельницкого, о том, как он действовал при Збараже, о том, как князь Ереми во всем полагался на его советы, как он доверял ему руководство в боевых вылазках.
  “И после каждой вылазки, - сказал хо, - когда мы уничтожали пять или десять тысяч негодяев, Хмельницкий в отчаянии бился головой о стену и повторял: ”Никто этого не делал, кроме этого дьявола Заглобы!“ а когда дело дошло до Зборовского мирного договора, сам хан посмотрел на меня как на чудо и попросил мой портрет, поскольку хотел послать его в подарок султану”.
  “Такие люди нужны нам сейчас больше, чем когда-либо”, - сказали слушатели.
  И поскольку многие слышали также о чудесных деяниях Заглобы, рассказы о которых разошлись по всей Речи Посполитой, и поскольку недавние события в Кед-Дани, такие как освобождение полковников и битва со шведами при Клаванах, подтвердили старое мнение об этом человеке, — слава его возросла еще больше; и Заглоба ходил в ней, как в солнечном свете, перед глазами всех людей, яркий и лучезарный, превосходящий других.
  “Если бы в Речи посполитой была тысяча таких людей, до того бы не дошло!” - говорили солдаты.
  “Давайте возблагодарим Бога за то, что среди нас есть хотя бы один”.
  “Он был первым, кто объявил Радзивилла предателем”.
  “И он вырвал из его рук благородных людей, а по дороге так разгромил шведов при Клаванах, что свидетель их поражения не смог скрыться”.
  “Он одержал первую победу!”
  “Дай бог, не последний!”
  Такие полковники, как Жиромский, Котовский, Якуб Кмита и Липницкий, также относились к Заглобе с большим уважением. Они потащили его в свои покои, силой отбирая его друг у друга; и во всем искали его совета, в то время как они удивлялись его благоразумию, которое было вполне равно его храбрости.
  И как раз в этот момент они обдумывали важное дело. Они, правда, послали депутатов к витебскому воеводе с просьбой приехать и принять командование; но так как никто толком не знал, где в тот момент находился воевода, депутаты ушли и как в воду канули. Поступали сообщения, что они были захвачены отрядами Золотаренко, которые добрались до Волковыска, занимаясь грабежом за свой счет.
  Поэтому белостокские полковники решили выбрать временного лидера, который должен был управлять всем до прибытия Сапеги. Нет нужды говорить, что, за исключением Володыевского, каждый полковник думал о себе.
  Затем начались уговоры и домогательства. Армия уведомила, что желает принять участие в выборах не через депутатов, а в общем кругу, который был сформирован для этой цели.
  Володыевский, посоветовавшись со своими товарищами, решительно поддержал Жиромского, который был человеком добродетельным и важным; кроме того, он производил впечатление на войска своей внешностью и сенаторской бородой до пояса. Он также был готовым и опытным солдатом. Он, из благодарности, рекомендовал Володыевского; но Котовский, Липницкий и Якуб Кмициц воспротивились этому, настаивая на том, что невозможно выбрать самого молодого, поскольку вождь должен представлять перед страной величайшее достоинство.
  “Но кто здесь самый старший?” - спросили многие голоса.
  “ Дядя самый старший! ” вдруг воскликнул Рох Ковальски таким громоподобным голосом, что все повернулись к нему.
  “Жаль, что у него нет эскадрильи!” - сказал Яхович, лейтенант Жиромского.
  Но другие начали кричать: “Ну и что из этого? Неужели мы обязаны выбирать только полковника? Разве выборы не в нашей власти? Разве это не свободное избирательное право? Любой дворянин может быть избран королем, а не просто командующим”.
  Тогда пан Липницкий, не одобрявший Жиромского и желавший во что бы то ни стало помешать его избранию, повысил голос:
  “Это правда как жизнь! Вы вольны, любезные джентльмены, голосовать так, как вам заблагорассудится. Если вы не выберете полковника, это будет лучше, потому что ни один мужчина не будет оскорблен и не возникнет ревности”.
  Затем поднялся ужасный шум. Множество голосов закричало: “К голосованию! к голосованию!”
  но другие: “Кто здесь более знаменит, чем пан Заглоба? Кто более великий рыцарь? Кто более опытный солдат? Нам нужен пан Заглоба! Долгих лет жизни ему! Долгих лет жизни нашему командиру!”
  “ Да здравствует пан Заглоба! да здравствует он! ” ревели все новые и новые глоты.
  “ На саблях с упрямцами! ” крикнул тот, что посговорчивее.
  “Оппозиции нет! Путем одобрения!” - ответила толпа.
  “Долгих лет ему жизни! Он победил Густава Адольфа! Он поверг Хмельницкого в шок!”
  “Он спас самих полковников!”
  “Он победил шведов при Клаванах!”
  “Vivat! vivat! Заглоба дукс! Vivat! vivat!”
  И толпы людей начали подбрасывать в воздух свои шапки, бегая по лагерю в поисках Заглобы.
  Он был поражен и в первый момент смущен, потому что не искал этой должности. Он хотел получить ее для пана Яна и не ожидал такого поворота дел. Поэтому, когда многотысячная толпа начала выкрикивать его имя, у него перехватило дыхание, и он покраснел, как свекла. Тогда его товарищи бросились вокруг него; но в своем энтузиазме они истолковали все в хорошем смысле, ибо, видя его замешательство, они перешли к крикам:
  “ Посмотри на него! он краснеет, как девица! Его скромность равна его мужественности! Долгих лет ему, и пусть он приведет нас к победе!”
  Тем временем подошли и полковники — обрадованные, не обрадованные; они поздравляли его с назначением, и, возможно, некоторые были даже рады, что он миновал их соперников. Пан Володыевский только слегка пошевелил усами, он был поражен не меньше Заглобы; а Жендзян, открыв глаза и рот, уставился с недоверием, но уже с уважением, на Заглобу, который постепенно пришел в себя и через некоторое время упер руки в бока и, подняв голову, с подобающим достоинством принял поздравления.
  Жиромский поздравил сначала от имени полковников, а затем от имени армии.
  Пан Джимирский, офицер эскадрона Котовского, говорил очень красноречиво, цитируя изречения различных мудрецов.
  Заглоба слушал, кивал; наконец, когда оратор закончил, командир произнес следующие слова:
  “Милостивые господа! Даже если человек попытается утопить честные заслуги в непроницаемом океане или покрыть их трогающими небеса Карпатами, все равно, обладая, подобно маслу, свойством всплывать на поверхность, это сработает само собой, чтобы сказать в глазах людей: ‘Я тот, кто не трепещет перед светом, кто не боится суда, кто ждет награды’. Но как драгоценный камень оправлен в золото, так и эта добродетель должна быть оправлена в скромность; поэтому, любезные джентльмены, стоя здесь в вашем присутствии, я спрашиваю: разве я не скрывал себя и свои заслуги? Хвалил ли я себя в твоем присутствии? Просил ли я об этой должности, которой ты меня украсил?
  Вы сами открыли для себя мои достоинства, ибо я сию минуту готов отрицать их и сказать вам: есть люди лучше меня, такие как пан Жиромский, пан Котовский, пан Липницкий, пан Кмициц, пан Оскерко, пан Скшетуский, пан Володыевский, — такие великие кавалеры, что сама древность могла бы гордиться ими. Почему выбрали лидером меня, а не кого-то из них? Время еще есть.
  Снимите с моих плеч эту должность и облеките в эту мантию более достойного человека!”
  “Невозможно! невозможно!” - взревели сотни и тысячи голосов.
  “ Невозможно! ” повторили полковники, довольные публичной похвалой и желая в то же время показать свою скромность перед армией.
  “ Я сам вижу, что сейчас это невозможно, ” сказал Заглоба. “ Тогда, милостивые господа, да будет исполнена ваша воля. Я благодарю вас от всего сердца, господа братья, и я верю, что Бог дарует вам не обмануться в том доверии, которое вы мне оказали. Как ты должен стоять со мной до смерти, так и я обещаю стоять с тобой; и если непостижимая судьба принесет нам победу или разрушение, сама смерть не разлучит нас, ибо даже после смерти мы будем иметь общую славу”.
  В собрании царил огромный энтузиазм. Одни хватались за сабли, другие проливали слезы; на лысине Заглобы каплями выступил пот, но пыл в нем становился все больше.
  “Мы будем стоять рядом с нашим законным королем, с нашими избранниками и с нашей страной”,
  кричал он: “живите для них, умрите за них! Милостивые господа, поскольку это отечество есть отечество, на него никогда не обрушивались такие несчастья. Предатели открыли ворота, и нет ни пяди земли, кроме этой провинции, где не свирепствовал бы враг. В вас надежда страны, а во мне ваша надежда; на вас и на меня приковано внимание всего Содружества!
  Давайте покажем, что он не напрасно протягивает вперед свои руки. Как вы просите от меня мужества и веры, так и я прошу от вас дисциплины и послушания; и если мы будем достойны, если мы своим примером откроем глаза тем, кого враг обманул, тогда половина Содружества сбежится к нам! Тот, у кого есть Бог и вера в сердце, присоединится к нам, силы небесные поддержат нас, и кто в тот час сможет противостоять нам?”
  “Так и будет! Пока жив Бог, так и будет! Говорит Соломон! Бей!
  бей!” - кричали громоподобные голоса.
  Но Заглоба простер руки к северу и крикнул:
  “ Ну же, Радзивилл! Ну же, господин гетман, господин еретик, воевода Люцифера! Мы ждем вас, — не разрозненные, но стоящие вместе; не в разладе, а в гармонии; не с бумагами и компактами, а с мечами в руках! Армия добродетели ждет вас, и я ее предводитель. Выходите на поле боя! Познакомьтесь с Заглобой! Призовите дьяволов на свою сторону; давайте устроим испытание!
  Выходите на поле боя!”
  Тут он снова повернулся к войску и заорал так, что его голос был слышен по всему лагерю:
  “Бог истинен, милостивые господа, пророчества поддерживают меня! Только гармония, и мы победим этих негодяев, этих парней в широких штанах и чулках, рыбоедов и паршивых негодяев, дубильщиков овечьих шкур, которые летом катаются на санях! Мы зададим им перцу, пока они не сбьются с ног, мчась домой. Пусть каждый живой человек убьет их, собачьих братьев! Убивай всякого, кто верит в Бога, кому дороги добродетель и отечество!”
  Сверкнуло сразу несколько тысяч сабель. Толпы окружили Заглобу, теснясь, топча, толкаясь и ревя:
  “Веди нас дальше! веди нас дальше!”
  “ Завтра я поведу вас! Готовьтесь! ” с жаром крикнул Заглоба.
  Эти выборы состоялись утром, а во второй половине дня состоялся смотр армии. Эскадроны были расположены на равнине Хорощан, один за другим, в большом порядке, с полковниками и знаменами впереди; а перед полками ехал командир под знаменем из конского хвоста, с позолоченным жезлом в руке и пером цапли на шапке, —
  вы бы сказали, прирожденный гетман! И вот он по очереди осмотрел эскадроны, как пастух осматривает свое стадо, и при виде этой величественной фигуры у солдат прибавилось мужества. Каждый полковник выходил к нему по очереди, и он говорил с каждым — что-то хвалил, в чем-то обвинял; и в
  правда, те из новичков, которые вначале были недовольны выбором, были вынуждены признать в душе, что новый командир был солдатом, очень хорошо разбирающимся в военном деле, и для которого руководство не было чем-то новым.
  Один только Володыевский несколько странно пошевелил усами, когда новый командующий хлопнул его по плечу на смотру в присутствии других полковников и сказал:
  “Пан Михал, я доволен вами, потому что ваша эскадрилья находится в таком порядке, как никакая другая. Держись таким образом, и ты можешь быть уверен, что я тебя не забуду”.
  “Честное слово! - прошептал Володыевский пану Яну по дороге домой с смотра. - Что еще мог сказать мне настоящий гетман?”
  В тот же день Заглоба послал отряды в направлениях, в которых было необходимо идти, и в направлении, в котором не было необходимости идти. Когда они вернулись утром, он внимательно выслушал каждое донесение; затем направился в покои Володыевского, который жил вместе с паном Яном и паном Станиславом.
  “Перед армией я должен сохранять достоинство, ” сказал он ласково. “ Когда мы одни, мы можем сохранить нашу старую близость - здесь я друг, а не начальник.
  Кроме того, я не пренебрегаю вашими советами, хотя у меня есть на то свои причины; ибо я знаю вас как людей опытных, каких мало у кого в Содружестве.
  Поэтому они приветствовали его по-старинке, и вскоре “интимность” воцарилась безраздельно. Один Жендзян не осмелился быть с ним, как раньше, и сел на самый краешек его скамейки.
  “Что думает делать отец? ” спросил пан Ян.
  “Прежде всего поддерживать порядок и дисциплину и приучать солдат к работе, чтобы они не обленились от лени. Я хорошо сказал, пан Михал, что ты мямлил, как грудной младенец, когда я посылал эти отряды на все четыре стороны света; но я должен был сделать это, чтобы приучить людей к службе, потому что они долгое время бездействовали. Это во-первых, во-вторых, что нам нужно? Не мужчины, потому что их пришло достаточно, и еще придут. Те дворяне, которые бежали из Мазовии в Пруссию перед шведами, тоже придут. В людях и саблях недостатка не будет, но провизии недостаточно, а без припасов ни одна армия на земле не сможет оставаться в поле боя. У меня была идея приказать отрядам привозить все, что попадет им в руки, — крупный рогатый скот, овец, свиней, зерно, сено; и в этой провинции и округе Видзко в Мазовии, которые также еще не видели врага, всего в избытке”.
  “Но эти дворяне поднимут громкие крики, - сказал пан Ян, - если у них отберут урожай и скот”.
  “Армия значит для меня больше, чем знать. Пусть они плачут! Припасы не будут забираться просто так. Я прикажу выдать расписки, которых я заготовил ночью так много, что вместе с ними можно было бы реквизировать половину Содружества. У меня нет денег; но когда война закончится и шведы будут изгнаны, Речь Посполитая заплатит. Что толку говорить! Для дворян было бы хуже, если бы армия проголодалась, ходила повсюду и грабила. У меня также есть план прочесать леса, поскольку я слышал, что очень много крестьян укрылись там со своим скотом. Пусть армейцы возблагодарят Святого Духа, который вдохновил их выбрать меня, ибо ни один другой человек не справился бы подобным образом ”.
  “На вашем великом могуществе лежит голова сенатора, это точно!” - воскликнул Жендзян.
  “ Эй! ” возразил Заглоба, обрадованный лестью. “ А тебе не следует навязываться, негодяй! Скоро будет видно, как я произведу тебя в лейтенанты, только пусть будет вакансия.
  “Я смиренно благодарю ваше великое могущество”, - ответил Жендзян.
  “Вот мой план, - продолжал Заглоба. - сначала собрать столько припасов, чтобы мы могли выдержать осаду, затем разбить укрепленный лагерь, и пусть придет Радзивилл со шведами или с дьяволами. Я буду негодяем, если не устрою здесь второй Збараж!”
  “Клянусь Богом, это благородная идея!” - воскликнул Володыевский. - “Но где мы можем достать пушки?”
  “У пана Котовского есть две гаубицы, а у Якуба Кмицица - одно орудие для салюта; в Белостоке есть четыре восьмифунтовых орудия, которые должны были быть отправлены в Тыкоцинский замок; ибо вы не знаете, господа, что Белосток был оставлен паном Весел-Ковским для поддержки Тыкоцинского замка, и эти пушки были куплены в прошлом году на арендную плату, как сказал мне пан Стемпальский, здешний управляющий. Он сказал также, что на каждую пушку приходится по сто зарядов пороха. Мы сами угощаемся, милостивые господа; только поддержите меня от души и не забудьте также о теле, которое было бы радо чего-нибудь выпить, ибо для этого сейчас самое время”.
  Володыевский приказал принести выпивку, и они продолжили разговор за чашками.
  “ Вы думали, что у вас будет портрет командира, ” продолжал Заглоба, слегка потягивая старый мед. “ Никогда, никогда! Я не просил об этом
  благосклонность; но поскольку они украшают меня ею, должны быть послушание и порядок. Я знаю, что означает каждая должность, и посмотрю, не равен ли я каждой из них. Я приготовлю здесь второй Збараж, всего лишь второй Збараж! Радзивилл хорошенько подавится; а шведы скорее подавятся, чем проглотят меня. Я надеюсь, что Ховански тоже будет судить нас; я бы похоронил его так, чтобы его не нашли на страшном суде. Они недалеко, пусть попробуют!—Медовухи, пан Михал!”
  Володыевский разлил медовуху. Заглоба выпил его залпом, наморщил лоб и, как бы о чем—то раздумывая, сказал:
  “ О чем я говорил? Чего я хотел? — Ах! медовухи, пан Михал!
  Володыевский снова налил медовухи.
  “ Говорят, ” продолжал Заглоба, “ что пан Сапега любит выпить в хорошей компании. Неудивительно! каждый порядочный человек любит. Только предатели, у которых ложные мысли о своей стране, воздерживаются, чтобы не рассказать о своих интригах.
  Радзивилл пьет березовый сок, а после смерти будет пить смолу. Я думаю, что мы с Сапегой будем любить друг друга; но я устрою здесь все так, чтобы, когда он приедет, все было готово. На мою голову свалилось много всего; но что же делать? Если в стране некому подумать,
  тогда думай, старый Заглоба, пока дыхание у тебя в ноздрях. Хуже всего то, что у меня нет канцелярии.
  “ А чего отец хочет от канцелярии? ” спросил пан Ян.
  “Зачем королю канцелярия? И почему при армии должен быть военный секретарь? Нужно будет послать в какой-нибудь город, чтобы для меня сделали печать”.
  “ Тюлень? ” восхищенно повторил Жендзян, с растущим уважением глядя на Заглобу.
  “А на чем ваша светлость поставит печать?” - спросил Володыевский.
  “ В таком конфиденциальном обществе вы можете обращаться ко мне, как в старые добрые времена. Печатью буду пользоваться не я, а мой канцлер, — имейте это в виду, для начала!”
  Тут Заглоба с гордостью и важностью оглядел присутствующих, пока Жендзян не вскочил со скамьи, а пан Станислав не пробормотал:
  “Чтит нравы мутантов (чтит изменение манер)!”
  “Чего я хочу от канцелярии? Но послушайте меня!” - сказал Заглоба. “Знайте это, для начала, что те несчастья, которые обрушились на нашу страну, по моему разумению, произошли не от чего иного, как от распущенности и излишеств — медовухи, пан Михал! — и излишеств, говорю я, которые, подобно чуме, уничтожают нас; но прежде всего, от еретиков, со все возрастающей дерзостью хулящих истинную веру, в ущерб нашей Пресвятой Покровительнице, которая может впасть в справедливый гнев из-за этих оскорблений”.
  - Он говорит правду, - хором воскликнули рыцари. - диссиденты были первыми, кто присоединился к врагу, и кто знает, не они ли привели врага сюда?
  “Например, великий гетман Литовский!”
  “Но в этой провинции, где я командую, также нет недостатка в еретиках, как в Тыкоцине и других городах; поэтому, чтобы получить благословение
  Боже, в самом начале нашего начинания будет выпущен манифест о том, что тот, кто живет в заблуждении, должен отвернуться от него в течение трех дней, а у тех, кто этого не сделает, будет конфисковано имущество в пользу армии ”.
  Рыцари с удивлением посмотрели друг на друга. Они знали, что у Заглобы не было недостатка в ловком уме и хитрости, но они не предполагали, что он такой государственный деятель и судья в общественных вопросах.
  “ И вы спрашиваете, ” торжествующе продолжал Заглоба, “ где мы возьмем деньги на армию? Но конфискации и все богатство Радзивиллов, которое в результате конфискации перейдет в собственность армии?”
  “Будут ли правые на нашей стороне?” - спросил Володыевский.
  “Сейчас такие времена, что прав тот, у кого есть меч. И какое право имеют шведы и все те враги, которые свирепствуют в границах Речи Посполитой?”
  “ Это правда! ” убежденно ответил пан Михал.
  “ Этого недостаточно! ” воскликнул Заглоба, распаляясь. “ Будет издан еще один манифест к дворянам Подлясья и тех земель в соседних губерниях, которые еще не находятся в руках врага, о созыве всеобщего ополчения. Эти дворяне должны вооружать своих слуг, чтобы у нас не было недостатка в пехоте. Я знаю, что многие были бы рады появиться, если бы только они могли увидеть какое-нибудь правительство. У них будет правительство и манифесты”.
  - По правде говоря, у вас столько же здравого смысла, сколько и у великого канцлера королевства.
  - воскликнул Володыевский.
  “Медовухи, пан Михал!—Третье письмо будет отправлено Хованскому, в котором ему будет приказано идти на уничтожение; если нет, мы выкурим его из каждого города и замка.
  Они (северяне) сейчас, правда, в Литве спокойны и замков не захватывают; но люди Золотаренко грабят, выступая отрядами по одной или две тысячи человек. Пусть он сдержит их, или мы уничтожим их”.
  “Мы действительно могли бы это сделать, - сказал пан Ян, - и войска не лежали бы без дела”.
  “Я думаю об этом и сегодня отправлю новые партии именно в Волковыск; но некоторые вещи необходимо сделать, а другие нельзя упускать.
  Я хочу отправить четвертое письмо нашему избранному, нашему доброму королю, чтобы утешить его в
  его скорбь; говорит, что еще есть люди, которые не покинули его, что по его мановению готовы обнажить сабли и сердца. Пусть у нашего отца будет хотя бы это утешение в чужой стране; наш возлюбленный господь, наша кровь Ягеллонов, которая должна скитаться в изгнании, — подумай об этом, подумай об этом!”
  Тут Заглоба разрыдался, потому что в голове у него было много меда, и, наконец, разревелся от жалости к судьбе короля, и пан Михал тут же поддержал его более тонким голосом. Жендзян тоже всхлипнул или сделал вид, что всхлипывает, но пан Ян и пан Станислав опустили головы на руки и сидели молча.
  Некоторое время продолжалось молчание; внезапно Заглоба пришел в ярость.
  “ Что делает избиратель? ” воскликнул он. “Если он заключил договор с прусскими городами, пусть он выйдет на поле боя против шведов, пусть он не интригует с обеих сторон, пусть он сделает то, что обязан делать верный вассал, и выйдет на поле боя, защищая своего господина и благодетеля”.
  “Кто может поручиться, что он не выступит за шведов?” - спросил пан Станислав.
  “Заявить за шведов? Тогда я заявлю ему! Граница с Пруссией недалеко, и у меня в распоряжении несколько тысяч сабель! Вам не обмануть Заглобу! Насколько верно то, что вы видите меня здесь, командующего этой благородной армией, я предам его огню и мечу. У нас нет провизии; что ж, все необходимое мы найдем на прусских складах”.
  “ Матерь Божья! ” воскликнул Жендзян в экстазе. - Твое великое могущество покорит коронованных особ!
  Я немедленно напишу ему: ‘Достойный пан курфюрст, хватит тянуть кота за хвост, хватит увиливать и откладывать! Выступайте против шведов, или я приеду с визитом в Пруссию. Иначе и быть не может". —Чернила, перо и бумага!—Жендзян, ты пойдешь с письмом?”
  “Я пойду!” - ответил жилец Вансоша, довольный своим новым достоинством.
  Но прежде чем Заглобе принесли перо, чернила и бумагу, перед домом раздались крики, и толпы солдат затемнили окна. Одни кричали “Виват!”, другие кричали “Аллах” по-татарски. Заглоба и его товарищи вышли посмотреть, что происходит.
  Оказалось, что они везли те самые восьмифунтовые пушки, о которых помнил Заглоба и вид которых теперь радовал сердца солдат.
  Пан Стемпальский, управляющий Белостоком, подошел к Заглобе и сказал:
  —
  “Безмятежный, великий могучий Полководец! С того времени, как он, бессмертной памяти, лорд-маршал Великого княжества Литовского, оставил по завещанию свое имущество в Белостоке для содержания замка Тыкоцин, я, будучи управляющим этим имуществом, верно и честно направлял все его доходы на благо этого замка, что я могу показать всему Содружеству посредством реестров. Итак, работая более двадцати лет, я обеспечил этот замок порохом, ружьями и медью; считая священным долгом, чтобы каждая медная монета пошла на то, на что повелел пойти светлейший великий и могучий маршал Великого княжества Литовского. Но когда по воле изменчивого колеса судьбы замок Тыкоцин стал величайшей опорой в этой провинции врагов страны, я спросил Бога и свою собственную совесть, должен ли я укрепить его еще больше, или я не обязан отдать в руки вашего великого могущества это богатство и эти военные припасы, полученные из доходов текущего года”.
  “ Вы должны отдать их мне! ” с важностью перебил Заглоба.
  “Я прошу только об одном — чтобы вашему великому могуществу было угодно в присутствии всей армии и письменно выдать мне расписку, что я ничего не использовал из этого имущества для своих личных нужд и что я передал все в руки Содружества, достойно представленного здесь вами, великим и могущественным полководцем”.
  Заглоба кивнул головой в знак согласия и сразу же начал просматривать журнал регистрации.
  Оказалось, что помимо восьмифунтовых пушек на складах хранились триста немецких мушкетов, очень хороших; кроме того, двести московских алебард для пехоты при защите стен и брустверов; и шесть тысяч дукатов наличными.
  — Деньги будут разделены между армией, — сказал Заглоба. - А что касается мушкетов и алебард, - тут он огляделся, - то, пан Оскьерко, вы возьмете их и сформируете пехотный отряд; здесь есть несколько пехотинцев из числа беглых Радзивиллов, а сколько не хватит, можно взять у мельников.
  Затем он обратился ко всем присутствующим: “Милостивые господа, есть деньги, есть пушки, будет пехота и провиант, — таковы мои приказы, чтобы
  начнем с этого”.
  “Виват!” - кричала армия.
  “ А теперь, милостивые господа, пусть все молодые люди отправятся в поход по деревням за лопатами и кирками. Мы разобьем укрепленный лагерь, второй Збараж! Но независимо от того, принадлежит ли человек к кавалерии или пехоте, пусть никто не стыдится лопаты и работы!”
  Затем командующий удалился в свои покои, сопровождаемый криками армии.
  “Бог свидетель, у этого человека есть голова на плечах, - сказал Володыевский пану Яну, - и дела начинают налаживаться”.
  “ Если только Радзивилл не придет в ближайшее время, ” вставил пан Станислав, - ибо он такой вождь, что другого подобного ему нет в Речи Посполитой. Наш пан Заглоба хорош для снабжения лагеря провизией, но не ему меряться силами с таким воином, как Радзивилл.
  “Это правда!” - ответил пан Ян. “Когда дело дойдет до дела, мы поможем ему советом, ибо он не понимает войны. Кроме того, его правлению придет конец, как только прибудет Сапега.
  “Он может принести много пользы до этого времени”, - сказал Володыевский.
  По правде говоря, армии нужен был какой-нибудь предводитель, хотя бы Заглоба, ибо со дня его избрания в лагере воцарился лучший порядок. На следующий день они начали возводить брустверы возле Белостокских прудов. Всей работой руководил пан Оскерко, который служил в иностранных армиях и разбирался в фортификации. За три дня там возник очень сильный окоп, действительно что-то вроде Збаража, ибо с боков и тыла его защищали заболоченные пруды. Вид этой работы воспрянул духом солдат; вся армия почувствовала, что у нее есть хоть какая-то почва под ногами. Но мужество еще больше укрепилось при виде запасов продовольствия, привезенных сильными отрядами. Каждый день пригоняли волов, овец, свиней; каждый день приезжали повозки со всевозможным зерном и сеном. Что-то привозили из Луково, что-то из Видзко. Прибывали также, во все большем количестве, дворяне, малые и знатные, ибо когда разнеслась весть о том, что есть правительство, армия и командующий, среди людей стало больше доверия. Для жителей было обременительно содержать “целую дивизию”, но, во-первых, Заглоба не интересовался этим; во-вторых, было лучше отдать половину армии и спокойно наслаждаться остальным, чем ежеминутно рисковать потерять все из-за неуправляемых банд, которые значительно увеличились и свирепствовали, как татары, и которые по приказу Заглобы преследовались и уничтожались.
  “Если командир окажется таким же лидером, каким он является менеджером, - говорили солдаты в лагере, - Содружество еще не знает, какой великий человек у него есть”.
  Сам Заглоба с явной тревогой думал о приходе Януша Радзивилла. Он вспомнил все победы Радзивилла; тогда облик гетмана приобрел в воображении нового командующего чудовищные очертания, и в душе он сказал:
  “О, кто может противостоять этому дракону? Я сказал, что он подавится мной, но проглотит меня, как сом утку”.
  И он клятвенно пообещал себе не давать Радзивиллу генерального сражения.
  “Будет осада, ” подумал он, “ а она всегда длится долго.
  Можно также попробовать провести переговоры, и к тому времени появится Сапега”.
  На случай, если он не поднимется, Заглоба решил во всем прислушиваться к пану Яну, ибо помнил, как высоко князь Ереми ценил этого офицера
  и его военные способности.
  “Вы, пан Михал, ” сказал Заглоба Володыевскому, “ просто созданы для нападения, и вас могут послать в разведку, даже с большим отрядом, потому что вы умеете управлять и набрасываетесь на врага, как волк на овец; но если бы вам приказали быть гетманом целой армии, — я пасую, я пасую! Ты не заполнишь хранилище своим умом, поскольку у тебя нет остроумия на продажу; но Ян, у него голова командира, и если я умру, он единственный человек, который мог бы занять мое место”.
  Тем временем поступали противоречивые вести. Во-первых, сообщалось, что Радзивилл шел маршем через Избирательную Пруссию; во-вторых, что, разгромив войска Хованского, он взял Гродно и выступил оттуда с большими силами; кроме того, были люди, которые настаивали на том, что не князь Януш, а Сапега с помощью князя Михаила Радзивилла разгромил Хованского.
  Разведывательные отряды не принесли никаких достоверных известий, за исключением того, что отряд людей Золотаренко численностью около двух тысяч человек находился в Волковыске и угрожал городу. Весь район был охвачен пламенем.
  Через день начали прибывать беглецы, которые подтвердили эту новость, сообщив, кроме того, что горожане отправили послов к Хованскому и Золотаренко с молитвой пощадить это место, на что получили ответ от Хованского, что этот отряд был отдельным и не имел никакого отношения к его армии. Золотаренко посоветовал людям выкупиться, но у них, как у бедняков после недавнего пожара и ряда грабежей, выкупа не было
  отдать. Они умоляли командира во имя Бога поспешить им на помощь, пока они вели переговоры о выкупе за город, потому что потом у них не будет времени. Заглоба отобрал полторы тысячи хороших солдат, среди них людей Лауды, и, подозвав Володыевского, сказал:
  “Теперь, пан Михал, пришло время показать, на что ты способен. Отправляйся в Волковыск и уничтожь этих негодяев, которые угрожают беззащитному городу. Такая экспедиция для вас не в новинку; я думаю, вы воспримете это как одолжение, что я даю вам такие полномочия ”. Здесь он повернулся к другим полковникам: “Я сам должен остаться в лагере, потому что, во-первых, вся ответственность лежит на мне; а во-вторых, мне не подобает отправляться в поход против головорезов. Но пусть придет Радзивилл, тогда в великой битве будет показано, кто выше — гетман или полководец”.
  Володыевский выступил в путь с готовностью, ибо устал от походной жизни и жаждал битвы. Отобранные эскадроны выступили охотно и с пением; командир появился на крепостном валу верхом на коне и благословил отходящих, осенив их крестным знамением на дорогу. Кое-кто удивлялся, что Заглоба так торжественно проводил этот отряд, но он помнил, что Жолкевский и другие гетманы имели обыкновение осенять эскадроны крестным знамением, отправляясь в бой; кроме того, он любил все делать церемонно, ибо это поднимало его достоинство в глазах солдат.
  Едва эскадрильи скрылись в дымке вдали, как он начал беспокоиться о них.
  - Ян! - сказал он. - Можно послать к Володыевскому еще горстку людей.
  “ Успокойся, отец, ” ответил пан Ян. “ Для Володыевского отправиться в такую экспедицию - все равно что съесть тарелку яичницы. Боже милостивый, он всю свою жизнь только этим и занимался!”
  “ Это верно; но если на него нападут превосходящие силы? Nec Hercules contra plures (Ни один Геркулес не против [слишком] многих)”.
  “Какой смысл говорить о таком солдате? Он тщательно проверит все, прежде чем нанести удар; и если силы против него будут слишком велики, он заберет все, что сможет, и вернется или пошлет за подкреплением. Можешь спать спокойно, отец.
  “ Ах, я тоже знал, кого посылаю, но говорю вам, что пан Михал, должно быть, дал мне какую-нибудь траву; я питаю к нему такую слабость. Я никогда никого так не любила, кроме Подбипенты и тебя. Не может быть, чтобы этот малыш мне что-то дал”.
  Прошло три дня. Провизию подвозили непрерывно, добровольцы тоже маршировали, но от пана Михаила не было слышно ни звука. Опасения Заглобы возросли, и, несмотря на протесты пана Яна о том, что Володыевский никак не может вернуться из Волковыска, Заглоба послал сотню легкой кавалерии Якуба Кмицица на разведку.
  Разведчики выступили в поход, и еще два дня прошло без известий.
  На седьмой день, с наступлением серой туманной ночи, лагерные служители, посланные в Бобровники за провизией, вернулись в большой спешке с сообщением, что они видели какое-то войско, выходящее из леса за Бобровниками.
  “Пан Михал! ” радостно воскликнул Заглоба.
  Но люди опровергли это. Они не пошли навстречу по той особой причине, что увидели странные флаги, не принадлежащие войскам Володыевского.
  И, кроме того, это войско было больше. Слуги, будучи слугами, не могли точно определить численность; одни говорили, что их было три тысячи; другие - пять тысяч или даже больше.
  “Я возьму двадцать всадников и пойду им навстречу”, - сказал капитан Липницкий.
  Он ушел.
  Прошел час, потом второй; наконец было объявлено, что приближается не отряд, а целая армия.
  Неизвестно почему, но внезапно по лагерю прогремело:
  “Радзивилл идет!”
  Этот звук, подобно удару электрического тока, потряс весь лагерь; солдаты бросились к бастионам. На некоторых лицах читался ужас; люди не стояли в должном порядке; пехота Оскьерко занимала только указанные места. В первый момент среди добровольцев возникла паника.
  Из уст в уста передавались различные сообщения: “Радзивилл разбил на куски Володыевского и второй отряд, сформированный из людей Якуба Кмицица”, - повторяли некоторые. “Ни один свидетель поражения не спасся!” - говорили другие. “А теперь Липницкий ушел, так сказать, под землю”. “Где командир?
  Где командир?”
  Полковники бросились наводить порядок; и поскольку все в лагере, за исключением нескольких добровольцев, были старыми солдатами, вскоре они выстроились в боевом порядке, ожидая, что будет дальше.
  Когда раздался крик: “Радзивилл идет!” Заглоба был сильно смущен; но в первый момент он не поверил этому.
  Что случилось с Володыевским? Он позволил окружить себя, так что ни один человек не вернулся с предупреждением? А вторая сторона? А пан Липницкий? Невозможно!” - повторил про себя Заглоба, вытирая вспотевший лоб. “Неужели этот дракон, этот человекоубийца, этот Люцифер уже смог прибыть из Кьедани? Приближается ли последний час?”
  Между тем со всех сторон раздавались голоса, все более и более многочисленные, кричавшие:
  “ Радзивилл! Радзивилл!
  Заглоба перестал сомневаться. Он вскочил и бросился в покои пана Яна.
  “О, Ян, спаси! Пришло время!”
  “Что случилось? ” спросил пан Ян.
  “Радзивилл идет! За твою голову я отдаю все, ибо князь Ерема сказал, что ты прирожденный лидер. Я буду руководить сам, но ты даешь советы и ведешь за собой”.
  “Это не может быть Радзивилл!” - воскликнул пан Ян. “С какой стороны идут войска?”
  “ Из Волковыска. Говорят, что они схватили Володыевского и вторую партию, которую я отправил не так давно.
  “Володыевский позволил схватить себя! О, отец, ты его не знаешь. Он вернется сам, и никто другой!”
  - Но говорят, что там огромная армия!
  “Хвала Господу! тогда ясно, что Сапега приближается”.
  “Ради Бога! что вы мне скажете? Почему тогда было сказано, что Липницкий пошел против них?”
  “Это просто доказательство того, что грядет не Радзивилл. Липницкий обнаружил, кто это был, присоединился, и все собираются вместе. Давайте выйдем, давайте выйдем!”
  “Я сказал это в первый момент!” - воскликнул Заглоба. “Все были напуганы, но я подумал: ‘Этого не может быть!’ Я сразу понял ситуацию. Идем! быстрее, Ян, быстрее! Эти люди там в замешательстве. Ага!”
  Заглоба и пан Ян поспешили к крепостному валу, уже занятому войсками, и начали обходить его. Лицо Заглобы сияло; он то и дело останавливался и кричал так, что его слышали все:
  “Любезные джентльмены, у нас гости! У меня нет причин падать духом! Если это Радзивилл, я покажу ему дорогу обратно в Кьедани!”
  “Мы ему покажем!” - закричала армия.
  “Разведите костры на крепостных валах! Мы не будем прятаться; пусть они увидят нас, мы готовы! Разведите костры!”
  Они тотчас же принесли дрова, и четверть часа спустя весь лагерь пылал так, что небеса покраснели, словно с рассветом. Солдаты, отвернувшись от света, смотрели в темноту в направлении Бобровников. Некоторые из них кричали, что слышали топот и топот лошадей.
  В этот момент в темноте издалека послышались мушкетные выстрелы. Заглоба потянул пана Яна за юбку.
  “ Они начинают стрелять! ” сказал он встревоженно.
  “ Салютует! ” ответил пан Ян.
  После выстрелов послышались крики радости. Причин для дальнейших сомнений не было; мгновение спустя несколько всадников ворвались на взмыленных лошадях, крича:
  “ Пан Сапега! витебский воевода!
  Едва солдаты услышали это, как они ринулись со стен, подобно разлившейся реке, и побежали вперед, ревя так, что любой, услышавший их голоса издалека, мог подумать, что это крики из города, в котором победители предавали всех мечу.
  Заглоба, одетый во все знаки отличия своей должности, с жезлом в руке и пером цапли на фуражке, выехал под своим знаменем с конским хвостом во главе полковников к передней части укреплений.
  Через некоторое время витебский воевода во главе своих офицеров и рядом с Володыевским въехал в освещенный круг. Это был мужчина уже в почтенных годах, среднего веса, с лицом не красивым, но мудрым и добрым. Его усы, ровно подстриженные над верхней губой, были стального цвета, как и небольшая бородка, что делало его похожим на иностранца, хотя одевался он по польской моде. Хотя он был известен многими военными подвигами, он больше походил на штатского, чем на солдата; те, кто знал его ближе, говорили, что в облике воеводы Минерва была больше Марса. Но, помимо Минервы и Марса, в этом лице была драгоценность, более редкая в те времена; это честность, которая исходила из его души и отражалась в его глазах, как солнечный свет отражается в воде. С первого взгляда люди понимали, что он был справедливым и благородным человеком.
  “Мы ждали, как отца!” - кричали солдаты.
  “И вот пришел наш вождь!” - взволнованно повторяли другие.
  “Vivat, vivat!”
  Пан Заглоба во главе своих полковников поспешил навстречу Сапеге, который натянул поводья и начал кланяться в своей рысьей шапке.
  “ Светлейший великий могучий воевода! ” начал Заглоба. “ Хотя я и обладал красноречием древних римлян, нет, самого Цицерона или, возвращаясь к более отдаленным временам, знаменитого афинянина Демосфена, я не смог бы выразить восторг, который охватил наши сердца при виде достойной персоны светлейшего великого могущественного владыки. Все Содружество ликует в наших сердцах, приветствуя мудрейшего сенатора и лучшего сына с восторгом, тем большим, что это неожиданно. Смотрите, мы были вытянуты сюда, на эти бастионы, с оружием в руках, готовые не к приветствию, а к битве, — не для того, чтобы слышать крики восторга, но для того, чтобы слышать гром пушек, — не для того, чтобы проливать слезы, но свою кровь! Когда, однако, стоязычная Слава разнесла весть о том, что грядет защитник отечества, а не еретик, воевода Витебский, а не великий гетман Литовский, Сапега, а не Радзивилл...”
  Но пан Сапега явно торопился войти, потому что быстро махнул рукой с любезным, хотя и барским безразличием и сказал:
  “ Радзивилл тоже едет. Через два дня он будет здесь!”
  Заглоба был сбит с толку; во-первых, потому, что нить его речи была прервана, а во-вторых, потому, что известие о Радзивилле произвело на него большое впечатление.
  Поэтому он с минуту постоял перед Сапегой, не зная, что еще сказать; но быстро опомнился и, поспешно выхватив из-за пояса дубинку, торжественно произнес, напоминая о том, что произошло в Збараже:
  —
  “Армия выбрала меня своим командиром, но я передаю это дело в более достойные руки, чтобы показать молодым пример, как мы должны отказываться от высших почестей ради общественного блага”.
  Солдаты начали кричать, но пан Сапега только улыбнулся и сказал:
  “Господин брат, я бы с радостью принял это, но Радзивилл может подумать, что ты отдал это из страха перед ним”.
  “О, он уже знает меня, ” ответил Заглоба, “ и не станет приписывать мне страх. Я был первым, кто поразил его в Кьедани, и своим примером увлек за собой других”.
  “Если вам так легче, тогда ведите в лагерь”, - сказал Сапега. “Володыевский сказал мне по дороге, что вы отличный менеджер и у вас есть чем прокормиться; а мы устали и проголодались”.
  Сказав это, он пришпорил своего коня, и вслед за ним двинулись остальные; и все вошли в лагерь в безмерном ликовании. Заглоба, вспомнив, что говорили о Сапеге, — что он любил пиры и кубок, - решил воздать подобающие почести дню его прихода; поэтому он явился с таким великолепием, какого еще не было в лагере. Все ели и пили. На кубке Володыевский рассказал о том, что произошло в Волковыске, — о том, как Золотаренко направил силы, значительно превосходящие его собственные, как предатель окружил его, насколько стесненным он был, когда внезапное прибытие Сапеги превратило отчаянную оборону в блестящую победу.
  “Мы дали им пищу для размышлений, - сказал он, - чтобы они и уха не высунули из своего лагеря”.
  Затем разговор перешел на Радзивилла. Витебский воевода получил самые свежие известия и знал через надежных людей обо всем, что происходило в Кед-Дани. Поэтому он сказал, что гетман послал некоего Кмицица с письмом к королю Швеции и с просьбой нанести удар по Подлясью сразу с двух сторон.
  “Для меня это чудо из чудес!” - воскликнул Заглоба. - “Ибо, если бы не этот Кмициц, мы не сосредоточили бы наши силы до сих пор, и если бы пришел Радзивилл, он мог бы съесть нас одного за другим, как пудинги из семечек”.
  “ Володыевский рассказал мне все это, ” сказал Сапега, - из чего я заключаю, что Кмициц питает к вам личную привязанность. Очень жаль, что у него нет этого для страны. Но люди, которые ничего не видят выше себя, не служат добру и готовы предать любого, как в данном случае Кмицица Радзивилла”.
  “Но среди нас нет предателей, и мы готовы стоять за светлейшего великого могучего воеводу насмерть!” - сказал Жиромский.
  “Я полагаю, что здесь самые почетные воины, - ответил Сапега, - и я не ожидал найти такого порядка и изобилия, ради которых я должен
  поблагодарите его светлость пана Заглобу”.
  Заглоба покраснел от удовольствия, потому что до сих пор ему почему-то казалось, что, хотя витебский воевода относился к нему милостиво, он все же не оказал ему признания и уважения, которых он, бывший командир, желал. Поэтому он начал рассказывать, как он установил правила, что он сделал, какие припасы он собрал, как он доставил пушки и сформировал пехоту, наконец, какую обширную переписку он вел; и не без хвастовства он упомянул о письмах, отправленных изгнанному королю, Хованскому и курфюрсту.
  “После моего письма его светлость курфюрст должен открыто выступить за нас или против нас”, - сказал он с гордостью.
  Витебский воевода был человеком с чувством юмора, и, возможно, к тому же он был немного весел от выпитого; поэтому он разгладил усы, злорадно рассмеялся и сказал:
  - Господин брат, но разве ты не написал императору Германии?
  “Нет!” - изумленно ответил Заглоба.
  - Жаль, - сказал воевода, - потому что там равный поговорил бы с равным.
  Полковники разразились громовым хохотом, но Заглоба сразу показал, что если воевода хотел быть косой, то он попал в камень.
  “Светлейший великий и могучий господин, - сказал он, - я могу написать курфюрсту, ибо как дворянин я сам являюсь курфюрстом, и я воспользовался своими правами не так давно, когда отдал свой голос за Яна Казимира”.
  “Вы хорошо изложили это”, - ответил Сапега.
  “Но с таким властелином, как император, я не переписываюсь, - продолжал Заглоба, - чтобы он не применил ко мне одну пословицу, которую я слышал в Литве”.
  -А что это была за пословица?
  “Такая глупая голова, должно быть, родилась в Витебске!” - ничуть не смутившись, ответил Заглоба.
  Услышав это, полковники испугались; но воевода откинулся назад и держался за бока от смеха.
  “Ах, на этот раз ты меня успокоил! Позволь мне обнять тебя! Когда я захочу сбрить бороду, я позаимствую твой язык!”
  Пир продолжался до поздней ночи; он был прерван прибытием дворян из Тыкоцина, которые принесли известие, что разведчики Радзивилла уже достигли этого места.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXIV.
  Радзивилл давно бы пал на Подлясье, если бы различные причины не удерживали его в Кед-Дани. Во-первых, он ждал шведского подкрепления, которое Понтус де ла Гарди намеренно задержал. Хотя узы родства связывали шведского генерала с самим королем, он не мог сравниться по величию семьи, по значимости, по обширным кровным связям с этим литовским магнатом; а что касается состояния, то, хотя в то время в казне Радзивилла не было наличных денег, все шведские генералы могли бы разделить половину поместий принца и считать себя богатыми. Теперь, когда по воле судьбы Радзивилл оказался в зависимости от Понтуса, генерал не мог отказать себе в удовольствии дать этому господину почувствовать свою зависимость и превосходство Де ла Гарди.
  Радзивилл не нуждался в подкреплениях, чтобы победить конфедератов, поскольку для этого у него было достаточно собственных сил; но шведы были ему необходимы по причинам, упомянутым Кмицицем в его письме Володыевскому. Он был отрезан от Подлясья легионами Хованского, которые могли преградить ему дорогу; но если бы Радзивилл выступил вместе со шведскими войсками и под предводительством короля Швеции, каждый враждебный шаг со стороны Хованского был бы расценен как вызов Карлу Густаву. Радзивилл в душе желал этого и поэтому с нетерпением ждал прибытия эвена
  одна шведская эскадра, и, убеждая Понтуса, он не раз говорил своим сопровождающим:
  Пару лет назад он счел бы за честь получить от меня письмо и оставил бы его по завещанию своим потомкам; но сегодня он напускает на себя вид вышестоящего“.
  На что один знатный, громогласный и правдолюбивый человек, известный во всей округе, позволил себе сразу же ответить:
  - Согласно пословице, могущественный принц, “Как человек стелет свою постель, так и он должен на ней спать”.
  Радзивилл пришел в ярость и приказал бросить дворянина в башню; но на следующий день он выпустил его и подарил золотую пуговицу; ибо об этом дворянине говорили, что у него есть свободные деньги, и князь хотел занять у него денег под расписку. Дворянин принял пуговицу, но денег не отдал.
  Наконец подошло шведское подкрепление численностью в восемьсот всадников из тяжелой кавалерии. Понт отправил прямо в замок Тыкоцин троих
  сотня пехоты и сотня легкой кавалерии, желающий на всякий случай иметь там свой собственный гарнизон.
  Войска Хованского отступили перед ними, не оказав сопротивления; таким образом, они благополучно прибыли в Тыкоцин, поскольку это произошло, когда эскадроны конфедерации были еще разбросаны по всему Подлясью и были заняты только разграблением поместий Радзивиллов.
  Была надежда, что принц, получив желаемое подкрепление, немедленно выступит в поход; но он все еще медлил. Причиной этого были новости из Подлясья о разногласиях в этой провинции; об отсутствии единства среди конфедератов и недоразумениях между Котовским, Липницким и Якубом Кмицицем.
  “ Необходимо дать им время, ” сказал принц, “ схватить друг друга за головы. Они разорвут друг друга на куски; их власть исчезнет без войны; и тогда мы нанесем удар по Ховански”.
  Но внезапно начали поступать противоречивые вести; полковники не только не сражались друг с другом, но и собрались в одном отряде в Белостоке.
  Принц порылся в памяти в поисках причины этой перемены. Наконец до его ушей дошло имя Заглобы как командующего. Ему также сообщили о строительстве укрепленного лагеря, снабжении армии продовольствием и пушках
  раскопано в Белостоке Заглобой, об увеличении сил конфедерации, о добровольцах, прибывающих из внутренних районов страны. Принц Януш впал в такой гнев, что Ганхофф, бесстрашный солдат, некоторое время не осмеливался приблизиться к нему.
  Наконец эскадрильям была отдана команда готовиться в путь. За один день была готова целая дивизия — один полк немецкой пехоты, два полка шотландской, один литовский. Пан Корф командовал артиллерией; Ганхофф принял командование кавалерией. Кроме драгун Харлампия, шведской кавалерии и легкого полка Невьяровского, был собственный тяжелый эскадрон принцессы, в котором Слиценен был лейтенантом. Это была значительная сила, состоявшая из ветеранов. С не большей силой князь во время первых войн с Хмельницким одержал те победы, которые украсили его имя бессмертной славой; с не большей силой он разбил Небабу при Лоево, разгромил несколько десятков тысяч человек во главе со знаменитым Кречовским, разрушил Мозырь и Туров, штурмом взял Киев и так оттеснил Хмельницкого в степи, что тот был вынужден искать спасения в переговорах.
  Но звезда этого могущественного воина, очевидно, клонилась к закату, и у него самого не было добрых предчувствий. Он устремил взгляд в будущее и ничего не увидел ясно. Он пошел бы в Подлясье, разорвал бы на части конями повстанцев, приказал бы вытащить из своей шкуры ненавистного Заглобу, — и что бы из этого вышло? Что дальше? Как изменится судьба? Нанесет ли он тогда удар Ховански, отомстит ли за поражение при Цибихове и украсит ли свою голову новыми лаврами? Принц сказал, что сделает это, но он сомневался, потому что как раз в это время начали широко распространяться слухи о том, что северяне, опасаясь роста шведской мощи, прекратят войну и могут
  даже заключить союз с Яном Казимиром. Сапега все еще продолжал насиловать их и побеждал, где мог; но в то же время он вел с ними переговоры. У пана Госевского были те же планы.
  Тогда в случае отступления Хованского это поле действий было бы закрыто, и у Радзивилла исчез бы последний шанс проявить свою силу; или, если бы Ян Казимир смог заключить договор с теми, кто до тех пор был его врагами, и настроить их против шведов, фортуна могла бы склониться на его сторону против Швеции, а следовательно, и против Радзивилла.
  Из Польши пришли, правда, самые благоприятные вести. Успех шведов превзошел все ожидания. Провинции сдавались одна за другой; в Великой Польше правили шведы, как в Швеции; в Варшаве правил Радзеевский; Малая Польша не оказывала сопротивления; Краков мог пасть в любой момент; король, покинутый армией и дворянством, с полностью сломленной уверенностью в своем народе отправился в Силезию; и сам Карл Густав был поражен легкостью, с которой он сокрушил эту державу, до сих пор всегда побеждавшую в войне со шведами.
  Но именно в этой легкости Радзивилл предчувствовал опасность для себя; ибо шведы, ослепленные триумфом, не хотели считаться с ним, особенно потому, что он не показал себя таким могущественным и повелевающим, каким его считали все, не исключая его самого.
  Отдаст ли ему тогда шведский король Литву или даже Белую Русь? Не предпочтет ли он умиротворить вечно голодного соседа каким-нибудь восточным кусочком Речи Посполитой, чтобы развязать себе руки в остатках Польши?
  Вот какие вопросы постоянно терзали душу принца Януша. Дни и ночи он проводил в беспокойстве. Он понимал, что Понтус де ла Гарди не осмелился бы обращаться с ним так надменно, почти оскорбительно, если бы не думал, что король одобрит подобный образ действий, или, что еще хуже, если бы его инструкции не были подготовлены заранее.
  “Пока я стою во главе нескольких тысяч человек”, - подумал Радзивилл,
  “они будут считаться со мной; но когда денег не хватит, когда мои наемные полки разбегутся, что тогда?”
  А доходы от его огромных поместий не поступали. Огромная их часть, разбросанная по всей Литве и далеко в Полесье или Киеве, лежала в руинах; те, что в Подлясье, конфедераты полностью разграбили. Временами принцу казалось, что он вот-вот рухнет в пропасть; что от всех его трудов и замыслов ему останется только имя предателя - и ничего больше.
  Другой призрак приводил его в ужас — призрак смерти, который появлялся почти каждую ночь перед занавеской его кровати и манил его рукой, словно желая сказать ему: “Войди во тьму, перейди неизвестную реку”.
  Если бы он мог подняться на вершину славы, если бы он мог возложить на свою голову, хотя бы на один день, на один час, корону, которую так страстно желал, он мог бы встретить этот ужасный и безмолвный призрак неостывшим взглядом.
  Но умереть и оставить после себя дурную славу и презрение людей казалось этому господину, гордому, как сам сатана, адом при жизни.
  Потом, когда он был один или со своим астрологом, которому он больше всего доверял, он не раз хватался за виски и повторял сдавленным голосом:
  “Я горю, горю, горю!”
  В этих условиях он готовился к походу на Подлясье, когда за день до похода было объявлено, что князь Богуслав покинул Тауроги.
  При одном только известии об этом князь Януш, еще до того, как увидел своего двоюродного брата, как бы ожил; ибо Богуслав принес с собой свою молодость и слепую веру в будущее. В нем должен был возобновиться род Бирджи, только для него трудился принц Януш.
  Услышав, что Богуслав приближается, гетман пожелал выехать ему навстречу, но этикет не позволял ему выезжать навстречу младшему кузену; поэтому он выслал золоченую карету и целый эскадрон в качестве сопровождения, а с брустверов, возведенных Кмицицем, и из самого замка по его команде открыли огонь из мортир, как при появлении короля.
  Когда кузены после церемонного приветствия остались, наконец, одни, Януш заключил Богуслава в объятия и взволнованным голосом начал повторять:
  “Моя молодость вернулась! Мое здоровье вернулось в одно мгновение!”
  Но Богуслав внимательно посмотрел на него и спросил:—
  -Что беспокоит ваше высочество?
  “Давайте не будем присваивать себе титулы, если никто нам не подчиняется. Что меня беспокоит?
  Болезнь раздражает меня так, что я падаю, как гнилое дерево. Но давайте прекратим это! Как поживают моя жена и Марыська?”
  “ Они уехали из Тауроги в Тильцу. Они оба здоровы, а Мари похожа на розовый бутон; это будет чудесная роза, когда она распустится. Ma foi! более красивых ног нет на свете, а ее локоны ниспадают до самой земли”.
  “Она показалась тебе такой красивой? Это хорошо. Бог вдохновил тебя прийти; я чувствую себя лучше духом, когда вижу тебя. Но что вы привносите в общественные дела? ”Что делает избиратель?"
  - Вы знаете, что он заключил союз с прусскими городами?
  - Я знаю.
  “ Но они не очень-то ему доверяют. Данциг не примет своих гарнизонов.
  У немцев хороший нюх.
  “ Я тоже это знаю. Но разве ты не написала ему? Какие у него планы, касающиеся нас?
  “ Трогает нас? ” невнимательно повторил Богуслав.
  Он обвел взглядом комнату, затем встал. Принцу Янушу показалось, что он что—то ищет; но он поспешил к зеркалу в углу и, отойдя на приличное расстояние, потер все лицо пальцем правой руки; наконец он сказал:
  “Моя кожа немного потрескалась в дороге, но к утру она заживет. Какие планы электора касаются нас? Ничего; он написал мне, что не забудет нас”.
  - Что это значит? - спросил я.
  “ Письмо у меня с собой; я покажу его вам. Он пишет, что, что бы ни случилось, он не забудет нас; и я верю ему, поскольку этого требуют его интересы. Курфюрст заботится о Речи Посполитой так же сильно, как я о старом парике, и был бы рад отдать его Швеции, если бы мог захватить Пруссию; но
  могущество Швеции начинает его беспокоить, поэтому он был бы рад иметь готового союзника на будущее; и он у него будет, если ты взойдешь на трон Литвы”.
  “Если бы это случилось! Не для себя я желаю этот трон!”
  — Возможно, поначалу нам не удастся захватить всю Литву, но даже если мы получим хороший кусок от Белой Руси и Жмуди...
  - А как же шведы? - спросил я.
  - Шведы тоже будут рады использовать нас как охрану от Востока.
  -Ты поливаешь меня бальзамом.
  “ Бальзам! Ага! Некий некромант в Тауроги хотел продать мне бальзам, сказав, что тот, кто помажет себя им, будет в безопасности от копий, мечей и сабель. Я приказал солдату немедленно натереть его этим и
  вонзил в него копье. Представляешь, копье прошло прямо сквозь его тело”.
  Тут князь Богуслав рассмеялся, обнажив белые, как слоновая кость, зубы. Но Янушу этот разговор пришелся не по вкусу; поэтому он снова заговорил об общественных делах.
  “Я отправил письма королю Швеции и многим другим нашим высокопоставленным лицам.
  Вы, должно быть, получили письмо через Кмицица.
  “ Но подождите! Я как раз к этому и подхожу. Что вы думаете о Кмицице?
  “Он вспыльчив, необуздан, опасен и не выносит ограничений; но он один из тех редких людей, которые служат нам верой и правдой”.
  “Конечно, - ответил Богуслав. - и он был близок к тому, чтобы заслужить для меня царствие небесное”.
  “ Как же так? ” с тревогой спросил Януш.
  “ Говорят, лорд брат, что если твою желчь взболтать, то наступит удушье.
  Обещай мне выслушать терпеливо и спокойно, и я расскажу кое-что о твоем Кмицице, из чего ты узнаешь его лучше, чем знал до сих пор”.
  “Хорошо, я наберусь терпения, только начну”.
  “Чудо Божье спасло меня от рук этого воплощенного дьявола”, - сказал Богуслав и начал рассказывать все, что произошло в Пильвишках.
  Не меньшим чудом было то, что у принца Януша не случился приступ астмы, но можно было подумать, что его вот-вот ударит апоплексический удар. Он дрожал всем телом, скрежетал зубами, прикрывал глаза рукой; наконец он закричал хриплым голосом:
  “ Это правда? Очень хорошо! Он забыл, что его маленькая девочка в моих руках...
  “Ради бога, сдерживайся! Слушай дальше. Я вел себя с ним, как подобает кавалеру, и если я не отметил это приключение в своем дневнике, и
  не хвастайся этим, я воздерживаюсь, потому что мне стыдно, что я позволил этому клоуну обмануть меня, как ребенка, — меня, о котором Мазарини сказал, что в интригах и ловкости мне нет равных при всем французском дворе.
  Но больше этого не будет! Сначала я думал, что убил вашего кмицица; теперь у меня в руках доказательство, что он ускользнул.
  “ Это ерунда! Мы найдем его! Мы выкопаем его! Мы достанем его даже из-под земли! Тем временем я нанесу ему удар посильнее, чем если бы мне пришлось содрать с него кожу заживо.
  “ Ты не нанесешь ему удара, а только повредишь своему здоровью. Послушай! подъезжая сюда, я заметил какого-то невысокого парня на пестрой лошади, который держался на небольшом расстоянии от моей кареты. Я обратил на него особое внимание, потому что его лошадь была пестрой, и в конце концов отдал приказ позвать его. ‘Куда ты направляешься?’ ‘В Кьедани’. ‘Что ты везешь?’ ‘Письмо князю-воеводе". Я приказал ему передать письмо, и, поскольку между нами нет секретов, я прочитал его. Вот оно!
  Затем он передал письмо князя Януша Кмицица, написанное из леса в то время, когда он отправлялся в путь с Кемличами.
  Принц пробежал глазами письмо и, яростно смяв его, воскликнул:
  “ Верно! во имя Господа, верно! У него есть мои письма, и в них есть вещи, которые могут вызвать подозрения у самого короля Швеции, более того, смертельно оскорбить его.
  Тут им овладело удушье, и последовал ожидаемый приступ. Его рот широко открылся, и он быстро хватал ртом воздух; его руки разорвали одежду у горла. Князь Богуслав, увидев это, захлопал в ладоши, а когда вбежали слуги, сказал: —
  “ Спаси принца, твоего господина, и, когда он оправится, попроси его прийти в мои покои; тем временем я немного отдохну. И он вышел.
  Два часа спустя Януш с налитыми кровью глазами, опущенными веками и посиневшим лицом постучался в покои князя Богуслава. Богуслав принял его лежащим в постели, натерев лицо миндальным молоком, которое должно было подчеркнуть мягкость и свежесть его кожи. Без парика на голове, без красок на лице и с ненакрашенными бровями он казался намного старше, чем в парадном наряде; но принц Януш не обращал на это внимания.
  “Я пришел к выводу, ” сказал он, “ что Кмициц не опубликует эти письма, потому что, если бы он это сделал, он бы этим приговорил девушку к смертной казни. Он хорошо понимает, что, только соблюдая их, он удерживает их
  я; но я не могу излить свою месть, и это гложет меня, как если бы я носил на груди бешеную собаку”.
  “И все же необходимо будет получить эти письма”, - сказал Богуслав.
  “Но quo modo (каким образом)?”
  “ Нужно послать за ним какого-нибудь ловкого человека, который войдет с ним в дружбу и при удобном случае выхватит письма и ударит Кмицица ножом. Необходимо предложить великую награду”.
  - Кто здесь взялся бы за это дело?
  “Если бы это было только в Париже или даже в Германии, я мог бы найти сотню добровольцев за один день, но в этой стране таких товаров не найти”.
  - И нужен один из наших людей, потому что он был бы настороже перед чужаком.
  - Мне кажется, я смогу найти кого-нибудь в Пруссии.
  “ О, если бы его можно было взять живым и доставить в мои руки, я бы заплатил ему раз и навсегда. Я говорю, что наглость этого человека превосходит все меры. Я отослал его, потому что он приводил меня в ярость, потому что он мог вцепиться мне в горло по любой причине, точно кошка; он во всем навязывал мне свои собственные желания. Сотни раз у меня на языке вертелся приказ просто—напросто застрелить его, но я не мог, я не мог”.
  “ Скажите мне, он действительно наш родственник?
  - Он родственник Кишки, а через Кишки - нам.
  “По-своему он дьявол и противник в высшей степени опасный”.
  “Он? Ты мог бы приказать ему отправиться в Царьград[27] и свергнуть султана с его трона, или вырвать бороду королю Швеции и принести ее в Кьедани. Но чего он только не делал здесь во время войны?”
  “ У него такой взгляд, но он обещал нам месть до последнего вздоха.
  К счастью, я преподал ему урок, что столкнуться с нами нелегко.
  Признайте, что я обращался с ним по-радзивилловски; если бы французский кавалер совершил поступок, подобный моему, он хвастался бы им целыми днями, за исключением часов сна, еды и поцелуев; ибо они, когда встречаются, подражают друг другу во лжи, так что солнцу стыдно светить”.
  “Это правда, что ты сжал его, но я хотел бы, чтобы этого не произошло”.
  - И я хотел бы, чтобы вы выбрали наперсников получше, с большим уважением относясь к останкам Радзивиллов.
  “ Эти письма! эти письма!
  Некоторое время кузены молчали. Богуслав заговорил первым:
  - Но что она за девушка? - спросил я.
  - Панна Биллевич?
  “Биллевич или Мелешко, один равен другому. Я не спрашиваю ее имени, но красива ли она.
  “Я не смотрю на эти вещи; но это несомненно — королеве Польши не нужно стыдиться такой красоты”.
  “ Королева Польши? Мария Людвика? Во времена Сен-Марса, может быть, королева Польши и была красива, но теперь собаки воют, когда видят ее. Если ваша панна Биллевич такая, как она, то я спрячусь; но если она действительно чудо, позвольте мне отвезти ее в Танроги, и там мы с ней придумаем, как отомстить Кмицицу.
  Януш на мгновение задумался.
  “Я не отдам ее тебе, - сказал он наконец, - потому что ты будешь принуждать ее к насилию, и тогда Кмициц опубликует письма”.
  “Я применил силу против одной из твоих хохлатых жаворонков! Без хвастовства могу сказать, что у меня были романы и не с такими, как она, и я никого не принуждал.
  Только один раз, но это было во Фландрии, — она была дурой, дочерью ювелира. Вслед за мной пришла испанская пехота, и дело было поручено им.
  - Вы не знаете эту девушку; она из благородного дома, воплощенная добродетель, вы бы сказали, монахиня.
  - О, монахинь мы тоже знаем!
  “ И, кроме того, она ненавидит нас, потому что она патриотка. Она пыталась повлиять на Кмицица. Таких среди наших женщин немного. У нее чисто мужской склад ума, и она самая ярая приверженка Яна Казимира”.
  - Тогда мы увеличим число его приверженцев.
  “ Невозможно, потому что Кмициц опубликует письма. Я должен охранять ее, как глаза в моей голове, — какое-то время. Потом я отдам ее тебе или твоим драгунам, мне все равно!”
  Я даю слово кавалера, что не буду принуждать ее; а слово, данное наедине, я всегда держу. В политике другое дело. Мне было бы действительно стыдно, если бы я ничего не смог добиться от нее”.
  - Ты этого не сделаешь.
  “В худшем случае я получу пощечину, а от женщины в этом нет ничего постыдного. Ты едешь в Подлясье, что ты будешь с ней делать? Ты не возьмешь ее с собой, ты не можешь оставить ее здесь, потому что шведы придут сюда, и девушка всегда должна оставаться в наших руках в качестве заложницы. Не лучше ли мне отвезти ее в Танроги и послать Кмицица, не убийцу, а гонца с письмом, в котором я напишу: ‘Отдай письма, и я отдам тебе девушку”.
  “Верно, - ответил принц Януш. - Это хороший метод”.
  “Но если, - продолжал Богуслав, - не совсем так, как я взял ее, это будет первым шагом к отмщению”.
  - Но вы дали слово не прибегать к насилию.
  — Да, и я еще раз говорю, что мне было бы стыдно...
  - Тогда ты должен взять с собой также ее дядю, меченосца Россени, который остановился здесь с ней.
  “ Я не хочу забирать его. Дворянин, по моде здешних мест, конечно, набивает сапоги соломой, и я этого не выношу”.
  - Она не пойдет одна.
  “ Это еще посмотрим. Пригласите их поужинать сегодня вечером, чтобы я мог увидеть и узнать, стоит ли класть ее в рот, и я немедленно придумаю методы борьбы с ней. Только, ради Бога, не упоминайте о поступке Кмицица, ибо это подтвердило бы ее преданность ему. Но за ужином, что бы я ни сказал, не противоречьте. Вы увидите мои методы, и они напомнят вам о годах вашей собственной юности”.
  Князь Януш махнул руками и вышел; а Богуслав заложил руки за голову и стал размышлять о средствах.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXV.
  На ужин, помимо меченосца Россени и Оленьки, были приглашены самые выдающиеся офицеры Кед-Дани и несколько приближенных князя Богуслава. Он пришел сам в таком нарядном виде и с таким величественным видом, что привлек всеобщее внимание. Его парик был украшен красивыми волнистыми локонами; нежный цвет его лица напоминал о молоке и розах; его маленькие усики казались шелковистыми, а глаза - звездочками. Он был одет в черное, в кафтан из полосатого шелка и бархата, рукава которого были разрезаны и скреплены вместе по всей длине руки. На шее у него был широкий воротник из самых чудесных брабантских кружев, имевших неоценимую ценность, а на запястьях - оборки из того же материала. Золотая цепь ниспадала ему на грудь, а через правое плечо, вдоль всего кафтана, к левому бедру тянулся ремень для меча из голландской кожи, так усыпанный бриллиантами, что казался полосой меняющегося света. Точно так же сверкала рукоять его шпаги, а в пряжках ботинок поблескивали два самых крупных бриллианта, величиной с лесной орех. Вся фигура казалась внушительной и столь же благородной, сколь и красивой.
  В одной руке он держал кружевной носовой платок; в другой он нес, по моде того времени, на рукояти шпаги шляпу, украшенную вьющимися черными страусовыми перьями необычайной длины.
  Все, не исключая принца Януша, смотрели на него с удивлением и восхищением. Князю-воеводе вспомнились его юношеские годы, когда он точно так же превзошел всех при французском дворе своей красотой и богатством. Те годы были уже далеко, но в тот момент гетману показалось, что он снова живет в том блестящем кавалере, который носил то же имя.
  Принц Януш оживился и, проходя мимо, коснулся указательным пальцем груди своей кузины.
  “От вас исходит свет, как от луны”, - сказал он. “Не для панны ли Биллевич вы так нарядились?”
  “ Луна легко проникает повсюду, ” хвастливо ответил Богуслав.
  А затем он заговорил с Ганхоффом, возле которого остановился, возможно, с целью получше себя показать, потому что Ганхофф был человеком удивительно уродливым; у него было темное лицо, изрытое оспой, нос, похожий на ястребиный клюв, и закрученные кверху усы. Он выглядел как дух тьмы, но Богуслав рядом с ним был похож на духа света.
  Вошли дамы — пани Корф и Оленька. Богуслав бросил быстрый взгляд на Оленьку и быстро поклонился пани Корф; он как раз поднес пальцы ко рту, чтобы по-рыцарски поцеловать панну Биллевич, когда увидел ее изысканную красоту, гордую и исполненную достоинства. Он мгновенно переменил тактику, схватил шляпу правой рукой и, подойдя к даме, поклонился так низко, что почти согнулся пополам; кудри его парика упали по обе стороны плеч, шпага его заняла положение параллельно полу, и он остался таковым, нарочно сдвигая шляпу и подметая пол перед Оленькой страусиным пером в знак уважения. Более изысканного почтения он не мог бы оказать королеве Франции. Панна Биллевич, узнавшая о его приходе, сразу догадалась, кто перед ней; поэтому, взявшись кончиками пальцев за халат, она ответила ему столь же глубокой любезностью.
  Все были поражены красотой и изяществом манер этих двоих, что было очевидно из самого приветствия, — изяществом, не слишком обычным для Кьедани, поскольку, будучи валашкой, принцесса Януша больше любила восточное великолепие, чем учтивость, а дочь Януша была еще маленькой девочкой.
  Богуслав поднял голову, тряхнул кудрями парика по плечам и, с силой стуча каблуками, быстро направился к Оленьке; в то же время он швырнул шляпу пажу и подал ей руку.
  - Я не верю своим глазам и вижу то, что вижу, как во сне, - сказал он, подводя ее к столу. - но скажи мне, прекрасная богиня, чем
  чудо, что ты спустился с Олимпа в Кьедани?”
  “Хотя я просто благородная женщина, а не богиня, - ответила Оленька, - я не настолько простодушна, чтобы воспринимать слова вашего высочества как нечто выходящее за рамки вежливости”.
  - Хотя я изо всех сил старался быть вежливым, ваш бокал сказал бы больше, чем я.
  “ Это сказало бы не больше, а правдивее, ” ответила Оленька, поджимая губы по моде того времени.
  - Если бы в комнате было зеркало, я бы сразу подвел тебя к нему; а пока посмотри мне в глаза, и ты увидишь, что их восхищение неискренне.
  Тут Богуслав склонил голову перед Оленькой; его глаза заблестели, большие, черные, как бархат, ласковые, пронзительные и в то же время жгучие. Под воздействием их огня лицо девушки покрылось пурпурным румянцем.
  Она опустила взгляд и слегка отстранилась, потому что почувствовала, что Богуслав слегка прижал ее руку к своему боку.
  Итак, он подошел к столу. Он сел рядом с ней, и было очевидно, что на самом деле ее красота произвела на него необычное впечатление. Он ожидал найти женщину из знати, стройную, как олень, смеющуюся и игривую, как щелкунчик, румяную, как цветок мака; но он нашел гордую леди, в черных бровях которой угадывалась несгибаемая воля, в глазах - разум и достоинство, во всем лице - прозрачный покой ребенка; и в то же время она была такой благородной в осанке, такой очаровательной и чудесной, что в любом королевском замке она могла бы стать объектом почтения и ухаживаний со стороны первых кавалеров королевства.
  Ее красота вызывала восхищение и желание, но в то же время в ней было величие, которое сдерживало их, так что Богуслав невольно подумал:
  - Я слишком рано пожал ей руку; с таким делом нужна деликатность, а не спешка!
  Тем не менее он решил завладеть ее сердцем и испытывал дикий восторг при мысли, что наступит момент, когда величие девушки и эта чистейшая красота уступят его любви или ненависти. Грозное лицо Кмицица стояло поперек этих фантазий; но для этого наглеца это было всего лишь стимулом. Под влиянием этих чувств он просиял; кровь заиграла в нем, как в восточном скакуне; все его способности необычайно вспыхнули, и свет исходил от всей его фигуры, как от бриллиантов.
  Разговор за столом стал общим, вернее, превратился во всеобщий хор похвал и лесть Богуславу, которые блистательный кавалер выслушивал с улыбкой, но без чрезмерного восторга, поскольку это было обычным делом. Сначала они говорили о его военных подвигах и дуэлях. Имена побежденных князей, маркграфов, баронов сыпались, как из рукава. Время от времени он небрежно вставлял еще одно. Слушатели были поражены; принц Януш восхищенно погладил свои длинные усы, и наконец Ганхов сказал:
  “ Даже если бы удача и происхождение не стояли у меня на пути, я не хотел бы становиться на пути вашего высочества, и единственное, чему я удивляюсь, - это тому, что нашлись люди такой отваги.
  “ Что же нам делать, Ганхофф? Есть люди с железным лицом и взглядом дикой кошки, один вид которых вызывает ужас; но Бог лишил меня этой силы — даже юная леди не испугалась бы моего лица”.
  “Точно так же, как темнота не боится факела, - сказала пани Корф, жеманясь и позируя, - пока в ней горит факел”.
  Богуслав рассмеялся, а пани Корф продолжала, не переставая позировать:
  - Дуэли больше касаются солдат, но мы, дамы, были бы рады услышать о ваших любовных похождениях, новости о которых дошли до нас.
  “ Неверные, моя госпожа благодетельница, неверные, они все просто выросли в дороге. Мне, конечно, делали предложения. Ее светлость королева Франции была так добра...
  - С принцессой де Роган, - добавил Януш.
  “ И с другим тоже, с Де ла Форсом, — добавил Богуслав. “ но даже король не может приказать своему сердцу любить, и нам не нужно, хвала Господу, искать богатства во Франции, следовательно, из этой муки не могло быть хлеба.
  Грациозные это были дамы, это правда, и невообразимо красивые; но у нас есть еще более красивые, и мне не нужно выходить из этого зала, чтобы найти таких.
  Тут он долго смотрел на Оленьку, которая, притворившись, что не слышит, начала что-то говорить меченосцу, а пани Корф снова повысила голос:
  - Здесь нет недостатка в красавицах, но все же нет ни одной, которая по богатству и происхождению могла бы сравниться с вашим высочеством.
  “ Позвольте мне, моя благодетельница, не согласиться, ” с воодушевлением ответил Богуслав, “ ибо, во-первых, я не думаю, что польская знатная дама в чем-то уступает роганке или Де ла Форс; во-вторых, для Радзивиллов женитьба на знатной женщине не в новинку, поскольку история дает много примеров этому. Уверяю вас, моя благодетельница, что та благородная леди, которая должна стать Радзивилл, будет иметь положение и превосходство принцесс во Франции”.
  “ Приветливый господин! ” прошептал меченосец Оленьке.
  “Вот как я всегда понимал, ” продолжал Богуслав, “ хотя мне не раз было стыдно за польских дворян, когда я сравнивал их с теми, кто живет за границей; ибо там никогда бы не случилось того, что случилось в этой Речи Посполитой, — чтобы все покинули своего короля, более того, даже люди готовы подстерегать его жизнь. Французский дворянин может допустить худший поступок, но он не предаст своего короля...
  Присутствующие начали с удивлением переглядываться друг с другом и с принцем. Принц Януш нахмурился и стал суровым, но Оленька устремила свои голубые глаза на лицо Богуслава с выражением восхищения и благодарности.
  “ Простите, ваше высочество, ” сказал Богуслав, обращаясь к Янушу, который все еще не мог прийти в себя, - я знаю, что вы не могли поступить иначе, ибо вся Литва погибла бы, если бы вы последовали моему совету; но, уважая вас как старшего и любя вас как брата, я не перестану спорить с вами относительно Яна Казимира. Мы находимся между собой, поэтому я говорю то, что думаю. Наш недостаточно оплакиваемый король, добрый, набожный и вдвойне дорогой мне, — я был первым из поляков, кто посетил его, когда он был освобожден из тюрьмы во Франции. В то время я был почти ребенком, но тем более я никогда его не забуду; и я бы с радостью отдал свою кровь, чтобы защитить его, по крайней мере, от тех, кто замышляет покушение на его священную особу”.
  Хотя теперь Януш понял игру Богуслава, все же она казалась ему слишком смелой и слишком рискованной для такого пустяка, поэтому, не скрывая неудовольствия, он сказал: —
  “Во имя Бога, о каких замыслах против безопасности нашего бывшего короля вы говорите? Кто их лелеет, где можно найти такого монстра среди польского народа? Это правда как жизнь, подобного в Содружестве не случалось с сотворения мира”.
  Богуслав опустил голову.
  “Не более месяца назад, ” сказал он с грустью в голосе, “ по дороге между Подлясьем и Избирательной Пруссией, когда я направлялся в Танроги, ко мне подошел дворянин из почтенной семьи. Этот дворянин, не зная о моей истинной любви к нашему милостивому королю и думая, что я, как и другие, был его врагом, пообещал за значительное вознаграждение отправиться в Силезию, похитить Яна Казимира и доставить его шведам живым или мертвым”.
  Все онемели от изумления.
  “И когда я с гневом и отвращением отверг такое предложение, - сказал Богуслав в заключение, - этот человек с наглым лбом сказал: ”Я пойду к Радзеевскому; он купит и заплатит мне золотом по фунту“.
  “Я не друг бывшего короля, - сказал Януш, - но если бы этот дворянин сделал мне подобное предложение, я бы поставил его к стенке, а перед ним шестерых мушкетеров”.
  “В первый момент я хотел это сделать, но не сделал”, - ответил Богуслав,
  “поскольку разговор шел с очкариком, и люди могли бы возопить против насилия и тирании Радзивиллов. Однако я напугал его, сказав, что Радзеевский и король Швеции, даже Хмельницкий,
  предайте его смерти за такое предложение; одним словом, я завел этого преступника так далеко, что он отказался от своего плана”.
  “Это было неправильно; нехорошо было оставлять его в живых, он заслужил по крайней мере кол”, - воскликнул Корф.
  Богуслав внезапно повернулся к Янушу.
  “Я лелею также надежду, что наказание не обойдет его стороной, и сначала я предлагаю, чтобы он погиб не обычной смертью; но только ваше высочество может наказать его, ибо он ваш слуга и ваш полковник”.
  “ Во имя Господа! мой полковник? Кто он, кто? Говорите!
  “ Его зовут Кмициц, ” сказал Богуслав.
  “ Кмициц! ” изумленно повторили все.
  “ Это неправда! ” тут же воскликнула панна Биллевич, вставая со стула, с горящими глазами и вздымающейся грудью.
  Последовало глубокое молчание. Некоторые еще не пришли в себя от страшной вести, сообщенной Богуславом; другие были поражены смелостью этой дамы, осмелившейся бросить ложь в глаза князю Богуславу; меченосец начал заикаться: “Оленька! Оленька! Но Богуслав скорбно прикрыл лицо и сказал без гнева:
  “Если он твой родственник или суженый, мне жаль, что я упомянул об этом факте; но выбрось его из своего сердца, ибо он недостоин тебя, о госпожа”.
  Она еще мгновение испытывала боль, покраснела и была поражена; но постепенно ее лицо остыло, пока не стало холодным и бледным. Она опустилась в кресло и сказала:
  “ Простите меня, ваше высочество, я допустил неприличное противоречие. Для этого человека возможно все.
  “ Пусть Бог накажет меня, если я чувствую что-нибудь, кроме жалости! ” кротко ответил Богуслав.
  “ Он был обручен с этой дамой, ” сказал принц Януш, “ и я сам сватался за него. Он был молодым человеком, вспыльчивым; он внес в мир смуту. Я спас его от правосудия, потому что он был хорошим солдатом. Я видел, что он был беззаконником и будет таковым; но я не ожидал, что он, дворянин, мог помыслить о таком позоре”.
  “Он злой человек, это я знал давным-давно”, - сказал Ганхофф.
  “ А почему вы меня не предупредили? ” с упреком спросил Януш.
  - Я боялся, что ваше высочество заподозрит меня в зависти, потому что он везде делал первый шаг впереди меня.
  “Horribile dictu et auditu (ужасный в говорении и слушании)”, - сказал Корф.
  “ Милостивые господа, ” воскликнул Богуслав, “давайте заключим с ним мир. Если вам тяжело слышать об этом, то каково это должно быть для панны Биллевич?”
  - Ваше высочество, извольте не обращать на меня внимания, - сказала Оленька. - Теперь я могу слушать все.
  Вечер подходил к концу. Была подана вода для омовения пальцев; затем князь Януш встал первым и подал руку пани Корф, а князь Богуслав - Оленьке.
  “Бог уже наказал предателя, “ сказал он ей, - ибо тот, кто потерял тебя, потерял небеса. Прошло меньше двух часов с тех пор, как я впервые увидел вас, очаровательная леди, и я был бы рад видеть вас вечно, не в боли и слезах, а в радости и счастье”.
  “Благодарю ваше высочество”, - ответила Оленька.
  После ухода дам мужчины вернулись к столу, чтобы подкрепиться в чашках, которые часто ходили по кругу. Князь Богуслав выпил много, потому что был доволен собой. Принц Януш беседовал с меченосцем из Россени.
  “Завтра я выступаю с армией в Подлясье”, - сказал он. “Шведский гарнизон придет в Кьедани. Бог знает, когда я вернусь. Ты не можешь оставаться здесь с девушкой; это неподходящее место для нее среди солдат. Вы оба отправитесь с князем Богуславом в Тауроги, где она сможет остановиться с моей женой среди своих фрейлин.
  “Ваше высочество, ” ответил меченосец, “ Бог дал нам свой уголок; зачем нам ходить в чужие места? Ваше высочество очень любезны, что подумали о нас, но, не желая злоупотреблять благосклонностью, мы предпочитаем вернуться под наш собственный кров”.
  Князь не смог объяснить меченосцу всех причин, по которым он ни за что не выпустил бы Оленьку из своих рук; но некоторые из них он изложил со всей грубой прямотой магната.
  “ Если вы хотите принять это как одолжение, тем лучше, но я скажу вам, что это также мера предосторожности. Ты будешь там заложником; ты будешь отвечать передо мной за всех биллевичей, которые, как я хорошо знаю, не причисляют себя к моим друзьям и готовы поднять Жмудь на восстание, когда меня не станет.
  Посоветуйте им сидеть тихо и ничего не предпринимать против шведов, ибо ваша голова и голова вашей племянницы ответят за их деяния”.
  В этот момент у носителя меча явно не хватило терпения, потому что он быстро ответил:
  “ С моей стороны было бы бесполезно апеллировать к своим правам дворянина. Сила на стороне вашего высочества, и мне все равно, где я должен сидеть в тюрьме; я предпочитаю даже это место этому”.
  “ Довольно! ” угрожающе сказал принц.
  “Чего достаточно, того достаточно!” - ответил меченосец. “Да дарует Бог конец этому насилию и правосудию новую власть. Короче говоря, не угрожайте, ваше высочество, ибо я ничего не боюсь.
  Очевидно, Богуслав заметил молнии гнева, вспыхнувшие на лице Януша, потому что быстро приблизился.
  “В чем вопрос? ” спросил он, вставая между ними.
  - Я говорил гетману, - раздраженно сказал меченосец, - что предпочитаю заключение в Таурогах, а не в Кед-Дани.
  “В Тауроги для тебя есть не тюрьма, а мой дом, в котором ты будешь как дома. Я знаю, что гетман хочет видеть в тебе заложника; я вижу в тебе только дорогого гостя”.
  “Благодарю вас, ваше высочество”, - ответил меченосец.
  “ И я благодарю тебя. Давайте чокнемся и выпьем вместе, ибо говорят, что возлияние должно быть совершено за дружбу, иначе она увянет при своем рождении”.
  С этими словами Богуслав подвел меченосца к столу, и они принялись чокаться бокалами и пить друг за друга часто-часто. Час спустя меченосец несколько неуверенной походкой направился к своей комнате, повторив вполголоса: —
  “ Любезный господин! Достойный господин! Честнее его и под фонарем не сыщешь, золото, чистое золото! Я бы с радостью пролил за него свою кровь!”
  Тем временем кузены остались одни. Им еще предстояло кое-что обсудить, и, кроме того, пришли кое-какие письма; за ними был послан паж из Ганхоффа.
  - Очевидно, - сказал Януш, - в том, что вы сообщили о Кмицице, нет ни слова правды?
  “ Очевидно. Вам лучше знать самому. Но что ж? Признайте, разве Мазарини не был прав? Одним движением совершить ужасную месть врагу и пробить брешь в этой прекрасной крепости, — ну кто мог это сделать? Это называется интригой, достойной первого двора в мире! Но эта панна Биллевич - жемчужина, к тому же очаровательная, величественная и утонченная, словно княжеской крови. Я думал, что должен выпрыгнуть из своей кожи”.
  “Помните, что вы дали свое слово, помните, что он погубит нас, если опубликует эти письма”.
  “ Какие брови! Какой царственный взгляд, вызывающий уважение! Откуда взялась такая девушка, такое почти королевское величие? Однажды в Антверпене я видел великолепно вышитую на гобеленовом гобелене Диану, охотящуюся на любопытного Актеона с собаками. Она была похожа на эту, как чашка на чашку”.
  “Смотрите, чтобы Кмициц не опубликовал письма, иначе собаки загрызли бы нас до смерти”.
  “ Неправда! Я превращу Кмицица в Актеона и буду преследовать его до смерти. Я сразил его на двух полях сражений, и между нами еще дойдет до битвы”.
  Дальнейший разговор был прерван появлением страницы с письмом.
  Виленский воевода взял письмо в руки и осенил себя крестным знамением. Он всегда так делал, чтобы уберечься от дурных вестей; затем, вместо того чтобы открыть, он начал внимательно изучать его. Внезапно выражение его лица изменилось.
  - На печати герб Сапеги! - воскликнул он. - Это от витебского воеводы.
  “ Открывай скорее! ” сказал Богуслав.
  Гетман развернул и начал читать, время от времени прерывая себя восклицаниями.
  “Он идет на Подлясье! Он спрашивает, нет ли у меня сообщений для Тыкоцина!
  Оскорбление для меня! Еще хуже; ибо послушайте, что он пишет дальше, —
  “Вы хотите гражданской войны, ваше высочество? вы хотите вонзить еще один меч в лоно матери?" Если решишься, приезжай в Подлясье. Я жду тебя и верю, что Бог покарает твою гордыню моими руками.
  Но если вы испытываете жалость к стране, если в вас шевелится совесть, если вы цените свои деяния прошлых времен и хотите возместить ущерб, перед вами открыто поле деятельности. Вместо того чтобы начинать гражданскую войну, соберите всеобщее ополчение, поднимите крестьян и нанесите удар по шведам, в то время как Понтус, чувствуя себя в безопасности, ничего не подозревает и не проявляет бдительности. Со стороны Хованского у вас не будет никаких препятствий, потому что из Москвы ко мне приходят сообщения, что там подумывают об экспедиции против Ливонии, хотя и держат это в секрете. Кроме того, если бы Ховански пожелал что-либо предпринять, я держал бы его в узде, и если бы я мог испытывать искреннее доверие, я бы непременно помог вам всеми своими силами спасти страну. Все зависит от вас, поскольку еще есть время свернуть с дороги и исправить свои ошибки. Тогда станет ясно, что вы приняли шведскую защиту не в личных целях, а для того, чтобы предотвратить окончательное поражение от Литвы. Пусть Бог таким образом вдохновит вас; об этом я умоляю его ежедневно, хотя вашему высочеству угодно обвинять меня в зависти.
  “P. S. Я слышал, что осада Несвежа снята, и что принц Майкл присоединится к нам, как только восстановит свои потери. Посмотрите, ваше высочество, как благородно ведут себя ваши родные, и берите с них пример; в любом случае помните, что теперь у вас есть лодка и экипаж".[28]
  “Вы слышали?” - спросил принц Януш, закончив чтение.
  “ Я слышал— и что же? ” ответил Богуслав, быстро взглянув на своего двоюродного брата.
  “Было бы необходимо отречься от всего, оставить все, разрушить нашу работу нашими собственными руками”.
  “Порвать с могущественным Карлом Густавом и схватить изгнанного Яна Казимира за ноги, чтобы он соизволил простить и принять нас обратно к себе на службу, а также умолять Сапегу о заступничестве”.
  Лицо Януша налилось кровью.
  “Задумывались ли вы о том, как он пишет мне: ”Исправься, и я прощу тебя", как лорд подчиненному".
  “Он писал бы по-другому, если бы у него на шее висели шесть тысяч сабель”.
  - И все же— ” тут принц Януш погрузился в мрачные размышления.
  - И все же, что?
  “Возможно, для страны было бы спасением поступить так, как советует Сапега”.
  — Но для тебя, для меня, для Радзивиллов?
  Януш ничего не ответил; он уронил голову на кулаки и задумался.
  “Пусть будет так! - сказал он наконец. - пусть это свершится!”
  - Что ты решил? - спросил я.
  - Завтра я выступаю на Подлясье, а через неделю нанесу удар на Сапегу.
  “ Ты Радзивилл! ” воскликнул Богуслав. И они схватили друг друга за руки.
  Через некоторое время Богуслав отправился отдыхать. Януш остался один. Раз, и второй раз он прошел по комнате тяжелыми шагами. Наконец он хлопнул в ладоши. В комнату вошел паж.
  “Пусть астролог придет ко мне через час с готовой цифрой”, - сказал он.
  Паж вышел, а принц снова начал ходить и повторять свои кальвинистские молитвы. После этого он вполголоса запел псалом, часто останавливаясь, так как у него перехватило дыхание, и время от времени поглядывая в окно на мерцающие в небе звезды.
  Мало-помалу огни в замке погасли; но, кроме астролога и принца, в комнате наблюдал еще один человек, и это была Оленька Биллевич.
  Опустившись на колени перед кроватью, она обхватила голову обеими руками и прошептала с закрытыми глазами:
  “Помилуй нас! Помилуй нас!”
  Впервые после отъезда Кмицица она не захотела, она не могла молиться за него.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXVI.
  Правда, у Кмицица были пропуска Радзивилла ко всем шведским капитанам, комендантам и губернаторам, чтобы они давали ему свободный доступ повсюду и не оказывали сопротивления, но он не осмеливался воспользоваться этими пропусками, поскольку ожидал, что князь Богуслав сразу после Пильвишек разослал гонцов во все стороны с сообщением шведам о случившемся и с приказом схватить его. По этой причине пан Андрей взял себе странное имя, а также изменил свое звание. Избегая, таким образом, Ломжи и Остроленко, к которым могло прийти первое предупреждение, он направил своих лошадей и свою роту в Пясныш, откуда хотел через Пултуск направиться в Варшаву.
  Но прежде чем он достиг Пясныша, он сделал поворот на границе с Пруссией через Вансош, Кольно и Мышинец, потому что кемличи, хорошо знавшие эти дикие места, были знакомы с лесными тропами, и, кроме того, у них были свои “дружки” среди берестоносцев, [29] от которых они могли ожидать помощи в случае крайней необходимости.
  Пограничная страна была занята по большей части шведами, которые, однако, ограничились занятием наиболее значительных городов, не слишком смело заходя в дремлющие и бездонные леса
  населенный вооруженными людьми—охотниками, которые никогда не покидали дикую местность и все еще были настолько дикими, что всего за год до этого королева Мария Людвика отдала приказ построить часовню в Мышинце и поселить там иезуитов, которые должны были учить религии и смягчать нравы этих людей дикой природы.
  “Чем дольше мы не встретимся со шведами, - сказал старый Кемлич, - тем лучше для нас”.
  “ Мы должны наконец встретиться с ними, - ответил пан Андрей.
  “Если человек встречает их в большом городе, они часто боятся быть к нему несправедливыми, потому что в городе всегда есть какое-нибудь правительство и какой-нибудь вышестоящий комендант, к которому можно обратиться с жалобой. Я всегда спрашивал людей об этом, и я знаю, что есть приказы короля Швеции, запрещающие насилие и вымогательство. Но небольшие группы, отправленные подальше от глаз комендантов, не подчиняются приказам и грабят мирных людей”.
  Затем они двинулись дальше по лесам, нигде не встречая шведов, ночуя у смолян в лесных поселениях. Самые разнообразные истории о вторжении ходили среди берестоносцев, хотя почти никто из них до сих пор не знал шведов. Говорили, что
  что из-за моря пришли люди, которые не понимают человеческой речи, которые не верят ни во Христа Господа, ни в Пресвятую Богородицу, ни в Святых, и что они удивительно жадны. Некоторые рассказывали о необычной тяге этих врагов к скоту, шкурам, орехам, медовухе и сушеным грибам, от которых, если им отказывали, они тут же сжигали лес. Другие настаивали на том, что, напротив, они были народом оборотней, питавшихся человеческим мясом и особенно мясом молодых девушек.
  Под влиянием этих ужасных вестей, которые долетели до самых отдаленных уголков дикой природы, берестоносцы начали наблюдать и рыскать по лесам. Те, кто производил поташ и смолу; те, кто занимался сбором хмеля; дровосеки и рыбаки, которые ставили свои плетеные сети на поросших тростником берегах Розоги; трапперы и ловчие сети, пасечники и охотники на бобров, собирались в самых значительных поселениях, слушая рассказы, делясь новостями и советуясь, как изгнать врага, если он появится в дикой местности.
  Кмициц, идя со своим отрядом, не раз встречал большие или меньшие отряды этих людей, одетых в пеньковые рубашки и шкуры волков, лисиц или медведей.
  Не раз его останавливали в узких местах и расспросами, —
  “ Кто ты? Швед?
  “Нет!” - ответил пан Андрей.
  “Храни тебя Бог!”
  Кмициц с любопытством смотрел на этих людей, которые всегда жили во мраке лесов и чьи лица никогда не обжигало открытое солнце; он удивлялся их росту, смелости взгляда, искренности речи и их отваге, совсем не крестьянской.
  Знавшие их Кемличи заверили пана Андрея, что во всей Речи Посполитой нет лучших стрелков, чем эти люди. Когда он обнаружил, что у всех у них есть хорошие немецкие мушкеты, купленные в Пруссии за шкурки, он попросил их показать свое мастерство в стрельбе, был поражен при виде этого и подумал: “Если мне понадобится собрать отряд, я приду сюда”.
  В самом Мышинце он застал большое собрание. Более сотни стрелков несли постоянную вахту у миссии, поскольку опасались, что шведы появятся там первыми, особенно потому, что староста Остроленко приказал им прорубить дорогу в лесу, чтобы священники, обосновавшиеся при миссии, могли “выйти в мир”.
  Сборщики хмеля, которые возили свою продукцию в Пясныш на тамошние знаменитые пивоварни и, следовательно, слыли людьми опытными, рассказывали, что Ломжа, Остроленко и Пясныш кишмя кишели шведами, которые хозяйничали там и собирали налоги, как у себя дома.
  Кмициц пытался убедить берестяных башмаков не ждать шведов в глуши, а ударить по ним у Остроленко и начать войну; он предложил сам командовать ими. Он обнаружил среди них большую готовность; но два священника отвели их от этого безумного предприятия, сказав им подождать, пока придет в движение вся страна, и не навлекать на себя страшную месть врага преждевременным нападением.
  Пан Андрей удалился, но сожалел об упущенной возможности. Единственным оставшимся утешением было то, что он убедил себя в том, что если порох где-нибудь взорвется, то ни у Речи Посполитой, ни у короля не будет недостатка в защитниках в этих краях.
  “В таком случае, - подумал он, - можно начать с другого места”.
  Его вспыльчивая натура требовала быстрых действий, но рассудок подсказал: “Баркшоу в одиночку не одолеют шведов. Ты проедешь через часть страны; ты осмотришься, все изучишь, а затем подчинишься приказу короля”.
  Поэтому он отправился дальше. Он вышел из глубокой глуши к границам леса, в район с более густой застройкой; он увидел необычное движение во всех деревнях. Дороги были запружены знатью, ехавшей в самых разных повозках или верхом на лошадях. Все они спешили в ближайшие города и деревни, чтобы принести шведским военачальникам присягу на верность новому королю. Взамен они получили сертификаты, которые должны были сохранить их личности и имущество. В столицах провинций и уездов были опубликованы “капитуляции”, закрепляющие свободу вероисповедания и привилегии, относящиеся к сословию знати.
  Дворяне пошли с требуемой присягой не только охотно, но и поспешно, ибо упрямцам грозили различные наказания, в особенности конфискация и грабеж. Поговаривали, что кое-где шведы уже начали, как в Великой Польше, подставлять подозреваемых людей. Также с тревогой повторялось, что они бросают подозрение на самых богатых с целью ограбления их.
  Ввиду всего этого оставаться в стране было небезопасно; поэтому более богатые люди спешили в города, чтобы жить под непосредственным присмотром шведских комендантов, чтобы избежать подозрений в интригах против короля Швеции.
  Пан Андрей внимательно прислушивался к тому, что говорили дворяне, и хотя они не очень-то желали разговаривать с ним, поскольку он был бедняком, он обнаружил следующее: ближайшие соседи, знакомые, даже друзья не говорили между собой искренне о шведах или новом правительстве. Это правда, что они громко жаловались на “реквизиции”; и на самом деле были основания, ибо в каждую деревню, каждое селение приходили письма от комендантов с приказами поставлять большое количество зерна, хлеба, соли, скота, денег; и часто эти приказы превышали возможное, особенно потому, что, когда запасы одного вида истощались, требовались другие; кто не платил, тому назначалась казнь в тройном размере.
  Но старые времена прошли! Каждый человек выкручивался, как мог, вынимал изо рта, отдавал, платил; жалуясь, стеная и думая в душе, что давным-давно все было по-другому. Но до поры до времени они утешали себя, говоря, что, когда война закончится, реквизиции прекратятся.
  Шведы обещали то же самое, говоря: “Только дайте королю захватить всю страну, он сразу начнет править как отец”.
  Для дворян, которые отказались от своего короля и страны; которые раньше и незадолго до этого называли доброго Яна Казимира тираном, подозревая его в стремлении к абсолютной власти; которые противостояли ему во всем, протестуя в провинциальных и национальных сеймах, и в своей жажде новизны и перемен зашли так далеко, что почти без сопротивления признали захватчика господином, чтобы добиться каких-то перемен, — тогда было бы стыдно даже жаловаться. Карл Густав освободил их от тирана, они по собственной воле отказались от своего законного короля; но они добились перемен, которых так сильно желали.
  Поэтому самые близкие не говорили искренне между собой о том, что они думают об этой перемене, охотно прислушиваясь к тем, кто утверждал, что нападения, реквизиции, грабежи и конфискации были, конечно, бременем, но лишь временным, которое прекратится, как только Карл Густав утвердится на троне.
  “Это печально, брат, очень печально”, - время от времени говорил один аристократ другому,
  “но все же мы должны быть благодарны новому правителю. Он великий властелин и воин; он победит татар, обуздает турок, прогонит северян от границ; и мы вместе со Швецией будем процветать”.
  “Даже если бы мы не были рады, ” ответил другой, “ что можно сделать против такой силы? Мы не можем долететь до солнца на лопате”.
  Иногда они также ссылались на свежую клятву. Кмициц приходил в ярость, слушая такие разговоры и диспуты; и однажды, когда один дворянин сказал в его присутствии на постоялом дворе, что человек должен быть верен тому, кому он присягнул. Пан Андрей крикнул ему:
  — У тебя должно быть два рта: один для истинных, а другой для ложных клятв, ибо ты присягнул Яну Казимиру!
  Присутствовало много других дворян, ибо это произошло недалеко от Пясныша. Услышав эти слова, все вздрогнули. На одних лицах отразилось удивление смелостью Кмицица, другие покраснели. Наконец самый важный человек сказал:
  “ Никто здесь не нарушил клятвы, данной бывшему королю. Он нарушил ее сам, потому что покинул страну, не позаботившись о ее обороне.
  “ Лучше бы тебя убили! ” воскликнул Кмициц. “Но король Локиетек, сколько раз он был вынужден покидать страну, и все же он возвращался, ибо страх Божий все еще был в сердцах людей. Дезертировал не Ян Казимир, а те, кто продал его и кто теперь клевещет на него, чтобы искупить свои собственные грехи перед Богом и миром!”
  “ Ты говоришь слишком смело, молодой человек! Откуда взялся ты, желающий научить нас, жителей этого места, страху Божьему? Позаботьтесь о том, чтобы шведы вас не подслушали”.
  “Если вам интересно, я скажу вам, откуда я. Я из избирательной Пруссии и принадлежу курфюрсту. Но, будучи сарматской крови, я испытываю добрую волю к этой стране, и мне стыдно за безразличие этого народа”.
  Тут вельможи, забыв о своем гневе, окружили его и стали торопливо и с любопытством расспрашивать:
  “Вы из Избирательной Пруссии? Но расскажите, что вы знаете! Что там делает избиратель? Думает ли он спасти нас от угнетения?”
  “От какого угнетения? Ты рад новому правителю, поэтому не говори о угнетении. Как ты застелил свою постель, так и ты должен спать на ней”.
  “Мы рады, потому что ничего не можем с этим поделать. Они стоят с мечами у наших шей.
  Но говорите так, как будто мы не рады”.
  “ Дай ему чего-нибудь выпить, пусть у него развяжется язык! Говори смело, среди нас нет предателей.
  - Вы все предатели! - взревел пан Андрей. - и я не желаю с вами пить; вы слуги шведов.
  Затем он вышел из комнаты, хлопнув дверью, а они остались в стыде и изумлении; никто не схватился за саблю, никто не двинулся вслед за Кмицицем, чтобы отомстить за оскорбление.
  Но он направился прямо в Прясныш. За несколько фарлонгов до этого места шведские патрули схватили его и привели к коменданту. В патруле было всего шесть человек, и унтер-офицер был седьмым; поэтому Сорока и двое кемличей начали жадно поглядывать на них, как волки на овец, и глазами спрашивали Кмицица, не отдаст ли он приказ окружить их.
  Пан Андрей тоже испытывал немалое искушение, тем более что Венгерка протекала рядом, между берегами, поросшими камышом; но он сдержался и позволил отряду спокойно отвести себя к коменданту.
  Там он сказал коменданту, кто он такой, что приехал из страны курфюрста и что каждый год ездит с лошадьми в Соботу. У кьемличей тоже были удостоверения, которыми они снабдили себя в Ленге, поскольку это место было им хорошо известно; поэтому комендант,
  который сам был прусским немцем, не затруднился, только осторожно осведомился, на каких лошадях они ездят, и пожелал их увидеть.
  Когда слуги Кмицица пригнали животных, согласно желанию коменданта, он внимательно осмотрел их и сказал:
  “ Я куплю это. У другого я бы взял их бесплатно, но поскольку вы из Пруссии, я не причиню вам вреда.
  Кмициц, казалось, был несколько сбит с толку, когда дело дошло до продажи, потому что из-за этого пропала причина ехать дальше, и ему пришлось бы возвращаться в Пруссию.
  Поэтому он запросил такую высокую цену, что она почти вдвое превышала реальную стоимость лошадей. Вопреки ожиданиям, офицер не рассердился и не стал торговаться по поводу цены.
  “Согласен!” - сказал он. “Загоните лошадей в сарай, и я сейчас же принесу вам плату”.
  Кемличи обрадовались в душе, но пан Андрей рассердился и начал ругаться. По-прежнему не оставалось ничего другого, как загнать лошадей. Если бы они отказались, их сразу же заподозрили бы в том, что они торгуют только внешне.
  Тем временем офицер вернулся и протянул Кмицицу листок бумаги с надписью.
  “Что это? ” спросил пан Андрей.
  “Деньги, или то же, что деньги, — приказ”.
  -А где мне будут платить? - спросил я.
  -В штаб-квартире!
  - Где находится штаб-квартира? - спросил я.
  “В Варшаве”, - сказал офицер, злорадно рассмеявшись.
  “Мы продаем только за наличные”.
  “Как это, что это, о, врата рая?” начал старый Кемлич, застонав.
  Кмициц обернулся и, угрожающе глядя на него, сказал:
  “Для меня слово коменданта - то же самое, что готовые деньги. Я охотно поеду в Варшаву, потому что там я смогу купить у армян честные товары, за которые мне хорошо заплатят в Пруссии”.
  Затем, когда офицер ушел, пан Андрей сказал, чтобы утешить Кемлича:—
  “ Тихо, негодяй! Эти приказы - лучшие пропуска; мы можем идти в Краков с нашими жалобами, потому что нам не заплатят. Легче выжать сыр из камня, чем деньги из шведов. Но это просто играет мне на руку. Этот парень в бриджах думает, что обманул меня, но он не знает, какую услугу оказал. Я заплачу вам за лошадей из своего кармана, вы не будете в убытке.
  Старик пришел в себя и только по привычке еще некоторое время не переставал жаловаться:
  “Они ограбили нас, довели до нищеты!”
  Но пан Андрей был рад, что перед ним открылась дорога, ибо он предвидел, что шведы не заплатят за лошадей в Варшаве, и, по всей вероятности, они вообще никуда не заплатят, — следовательно, он сможет постоянно как бы добиваться справедливости, даже у шведского короля, который находился в Кракове, занятый осадой древней столицы.
  Тем временем Кмициц решил провести ночь в Ясныше, чтобы дать отдохнуть своим лошадям и, не меняя своего вымышленного имени, отбросить внешность бедного дворянина. Он видел, что все презирают бедного торговца лошадьми, что любой может с большей готовностью напасть на него и меньше бояться отвечать за несправедливость по отношению к ничтожному человеку. В таком наряде было труднее найти подход к важным вельможам, и, следовательно, труднее понять, о чем думает каждый из них.
  Поэтому он раздобыл одежду, соответствующую его положению и происхождению, и отправился на постоялый двор, чтобы поговорить со своими братьями-вельможами. Но то, что он услышал, его не обрадовало. В тавернах и трактирах знать пила за
  за здоровье короля Швеции и за успех протектора чокнулись со шведскими офицерами, посмеялись над шутками, которые эти офицеры позволяли себе отпускать в адрес Яна Казимира и Чарнецкого.
  Страх за собственную жизнь и имущество унизил людей до такой степени, что они были приветливы с захватчиками и спешили сохранить хорошее настроение. Однако даже это унижение имело свои пределы. Шляхта позволила высмеивать себя, своего короля, гетманов и пана Чарнецкого, но не свою религию; и когда некий шведский капитан заявил, что лютеранская вера ничуть не хуже католической, пан Грабковский, сидевший рядом с ним, не в силах вынести этого богохульства, ударил его топором по виску и, воспользовавшись шумом, выскользнул из трактира и исчез в толпе.
  Они бросились в погоню за ним, но пришли новости, которые переключили внимание в другом направлении. Прибыли курьеры с известием, что Краков сдался, что пан Чарнецкий в плену и что последняя преграда на пути к шведскому владычеству сметена.
  В первый момент дворяне онемели, но шведы начали радоваться и кричать “Виват”. В церкви Святого Духа, в церкви бернардинцев и в монастыре монахинь-бернардинок, недавно возведенном пани Мусковской, было приказано звонить в колокола. Пехота и кавалерия вышли на площадь от пивоварен и сукнорезальных фабрик в боевом порядке -
  построились и начали стрелять из пушек и мушкетов. Затем они выкатили бочки с горелкой, медовухой и пивом для армии и горожан; они сожгли бочки со смолой и пировали до поздней ночи. Шведы вытаскивали жителей из домов, чтобы потанцевать с ними, порадоваться и порезвиться; и вместе с толпами солдат бродили дворяне, которые пили вместе с кавалерией и были вынуждены изображать радость по поводу падения Кракова и поражения Чарнецкого.
  Отвращение овладело Кмицицем, и он рано укрылся в своих покоях за городом, но заснуть не мог. Его мучила лихорадка, и сомнения терзали его душу. Не свернул ли он с дороги слишком поздно, когда вся страна была в руках шведов? Ему пришло в голову, что теперь все потеряно, и Речь Посполитая никогда не оправится от своего падения.
  “Это не просто неудачная война, - думал он, “ которая может закончиться потерей какой-нибудь провинции; это совершенное разорение! Это означает, что все Содружество становится шведской провинцией. Мы сами стали причиной этого, и я больше, чем другие”.
  Эта мысль жгла его, и совесть грызла. Сон покинул его. Он не знал, что делать— идти дальше, оставаться на месте или вернуться. Даже если бы он собрал отряд и напал на шведов, они охотились бы на него как на бандита, а не обращались бы с ним как с солдатом. Кроме того, он находится в незнакомом регионе, где никто не знает, кто он такой. Кто присоединится к нему? Бесстрашные люди сплотились вокруг него в Литве, где он, самый знаменитый, созвал их вместе; но
  здесь, даже если кто-то и слышал о Кмицице, они считали его предателем и другом шведов, но, конечно же, никто никогда не слышал о Бабиниче.
  Все бесполезно! Бесполезно идти к королю, потому что уже слишком поздно; бесполезно идти в Подлясье, потому что конфедераты считают его предателем; бесполезно идти в Литву, потому что там всем владеют Радзивиллы; бесполезно оставаться там, где он есть, потому что там ему нечего делать. Лучше всего было бы изгнать душу и не смотреть на этот мир, но бежать от угрызений совести.
  Но будет ли лучше в том мире для тех, кто, вдоволь нагрешив в этой жизни, никак не изгладил свои грехи и предстанет перед судом со всей тяжестью этих грехов? Кмициц забился в постели, словно лежал на ложе пыток. Таких невыносимых мучений он не испытывал даже в лесной хижине Кемличей.
  Он чувствовал себя сильным, здоровым, предприимчивым, — душа в нем рвалась наружу, чтобы что—то начать, что-то сделать, - а здесь все дороги были перекрыты; хоть бейся головой о стену, — нет выхода, нет спасения, нет надежды.
  Проворочавшись ночью в своей постели, он вскочил еще до рассвета, поднял своих людей и поскакал дальше. Они направлялись в сторону Варшавы, но он и сам не знал, зачем и зачем. Он в отчаянии бежал бы в Сечь, если бы времена не изменились и если бы Хмельницкий вместе с Бутурлиным
  не только что победил великого гетмана королевства при Гродеке, неся в то же время огонь и меч по юго-западным областям Речи Посполитой и засылая разбойничьи банды до самого Люблина.
  По дороге в Пултуск пан Андрей повсюду встречал шведские отряды, сопровождавшие повозки с провизией, зерном, хлебом, пивом и стадами всякого скота. Со стадами и повозками шли толпы крестьян, мелкой знати, плачущих и стенающих, потому что их тащили за несколько миль вместе с повозками. Счастлив тот человек, которому было позволено вернуться домой со своим фургоном; а это случалось не во всех случаях, потому что после того, как они привозили припасы, крестьяне и мелкие дворяне были вынуждены трудиться на ремонте замков, строительстве сараев и складов.
  Кмициц видел также, что в окрестностях Пултуска шведы обращались с народом более жестоко, чем в Ясныше; и, не будучи в состоянии понять причину, он расспрашивал об этом шляхтичей, которых встречал по дороге.
  “Чем ближе вы подъезжаете к Варшаве, - ответил один из путешественников, - тем более жестоких угнетателей вы встретите. Там, где они только что пришли и не чувствуют себя в безопасности, они более добры, публикуют приказы короля против угнетения и обнародуют капитуляции; но там, где они чувствуют себя в безопасности и заняли замки по соседству, они нарушают все обещания, не считаются, совершают несправедливость, грабят, мародерствуют, поднимают руки на церкви, духовенство и святых монахинь. Здесь пока ничего такого нет, но описать то, что происходит в Великой Польше, у людей не хватает слов”.
  Тут дворянин начал описывать то, что происходило в Великой Польше,—
  какие вымогательства, насилия и убийства совершал свирепый враг; как людям выкручивали пальцы и пытали, чтобы узнать деньги; как провинциал отец Бранецкий был убит в самой Познани; а крестьян пытали так страшно, что волосы вставали дыбом при одной мысли об этом.
  “Так будет везде, - сказал аристократ. “ Это наказание Божье. Страшный суд близок. С каждым днем все хуже и хуже, и спасения ни от чего нет”.
  “Для меня удивительно, - сказал Кмициц, - поскольку я не здешний и не знаю, что чувствуют здесь люди, что вы, милостивые паны, будучи дворянами и рыцарями, терпеливо переносите эти притеснения”.
  “С чем мы можем восстать?” - ответил аристократ. “В их руках замки, крепости, пушки, порох, мушкеты; они отняли у нас даже охотничьи ружья. У Чарнецкого еще оставалась какая-то надежда; но поскольку он в тюрьме, а король в Силезии, кто подумает о сопротивлении? Есть руки, но в них ничего нет, и головы тоже нет”.
  “ И надежды нет, ” добавил Кмициц глухим голосом.
  На этом они прекратили разговор, потому что подошла шведская дивизия с обозами, мелкими дворянами и "реквизицией”. Это было замечательное зрелище. Сидя на толстых, как быки, лошадях, усатые и бородатые кавалеристы ехали в облаке пыли, уперев правые руки в бока, сдвинув шляпы набекрень, с десятками гусей и кур, подвешенных к их седлам. Глядя на их воинственные и наглые лица, было легко понять, что они чувствовали себя повелителями, довольными и в безопасности. Но братство мелких дворян шло сбоку от фургонов, не только босиком, но и с опущенными на грудь головами, оскорбленное, обеспокоенное, часто подгоняемое кнутами.
  При виде этого губы Кмицица задрожали, как в лихорадке, и он стал повторять дворянину, рядом с которым ехал:
  “О, у меня руки чешутся, у меня руки чешутся, у меня руки чешутся!”
  “ Успокойтесь, во имя Милосердного Бога! вы погубите себя, меня и моих маленьких детей.
  Однако не раз пану Андрею открывались зрелища еще более удивительные. Вот, иногда среди отрядов всадников он видел марширующие группы, большие или меньшие, польских дворян с вооруженной свитой; эти дворяне были веселы, пели песни, пьяны, а шведы и немцы стояли на ногах “господина брата”.
  “ Как же это? ” спросил Кмициц. “ Одних дворян они преследуют и давят, а с другими вступают в дружбу. Должно быть, те граждане, которых я вижу среди солдат, - фанатичные предатели?”
  “Не просто фанатичные предатели, но хуже, потому что они еретики”, - ответил аристократ. “Они более тяжки для нас, католиков, чем шведы; это люди, которые больше всего грабят, сжигают дома, уводят девушек, совершают частные преступления. Вся страна в тревоге из-за них, потому что у этих людей все остается безнаказанным, и легче добиться справедливости от шведских командиров против шведа, чем против одного из наших собственных еретиков. Каждый комендант, если вы произнесете хоть слово, немедленно ответит,
  ‘ Я не имею права прикасаться к нему, потому что он не мой человек; обращайтесь к своим собственным судьям. И какие здесь сейчас суды и какое исполнение закона, когда все находится в руках Швеции? Там, куда швед не может пойти, его заберут еретики, а это в основном те люди, которые подстрекают шведов против церквей и духовенства. Это способ, которым они наказывают страну, нашу мать, за то, что она дала им здесь убежище и свободу за их богохульную веру, когда они были справедливо преследуемы в других христианских землях за их интриги и мерзости”.
  Шляхтич остановился и с тревогой посмотрел на Кмицица:
  “Но вы говорите, что вы из Избирательной Пруссии, так что, возможно, вы лютеранка?”
  “Боже, спаси меня от этого”, - ответил пан Андрей. “Я из Пруссии, но в семье с давних времен были католики, потому что мы переехали из Литвы в Пруссию”.
  “ Тогда хвала Всевышнему, ибо я испугался. Мой дорогой сэр, что касается Литвы, то там нет недостатка в диссидентах; и у них есть могущественный вождь в лице Радзивилла, который оказался таким великим предателем, что его можно сравнить только с Радзеевским”.
  “ Дай бог, чтобы черти вытащили душу через горло еще до Нового года! ” ядовито воскликнул Кмициц.
  “Аминь!” - ответил аристократ, - "а также души его слуг, его помощников, его палачей, о которых вести дошли даже до нас и без которых он не осмелился бы навлечь разрушение на эту страну”.
  Кмициц побледнел и не произнес ни слова. Он даже не спросил — не осмелился спросить, — о каких помощниках, слугах и палачах говорил этот шляхтич.
  Двигаясь медленно, они прибыли в Пултуск поздно вечером; там они вызвали Кмицица во дворец епископа или замок, чтобы дать ответ коменданту.
  - Я снабжаю лошадьми армию его шведской светлости, - сказал пан Андрей, - и у меня есть приказ, с которым я отправляюсь в Варшаву за деньгами.
  Полковник Израэль (так звали коменданта) улыбнулся в усы и сказал:
  “О, поторопись, поторопись и возьми повозку на обратном пути, чтобы было во что везти эти деньги!”
  “Благодарю вас за совет”, - ответил пан Андрей. “Я понимаю, что вы насмехаетесь надо мной, но я пойду за своим, даже если мне придется обратиться к его светлости королю!”
  “Уходи! не отдавай свое; тебе принадлежит очень приличная сумма”.
  “ Придет час, и ты мне заплатишь, ” возразил Кмициц, выходя.
  В самом городе он снова присутствовал на празднествах, поскольку ликование по поводу взятия Кракова должно было продлиться три дня. Однако он узнал, что в Пясныше шведский триумф был преувеличен, возможно, намеренно.
  Киевский кастелян Чарнецкий не попал в плен, но получил право выступить из города со своими войсками, с оружием и зажженными спичками у пушки. Говорили, что он должен был удалиться в Силезию.
  Это было не очень большим утешением, но все же утешением.
  В Пултуске находились значительные силы, которые должны были отправиться оттуда к границе с Пруссией под командованием полковника Израэля, чтобы встревожить курфюрста; поэтому ни город, ни замок, хотя и очень просторные, не могли предоставить жилья солдатам. Здесь же Кмициц впервые увидел солдат, расположившихся лагерем в церкви, — в великолепном готическом сооружении, основанном почти двести лет назад епископом Гийицким, были расквартированы наемные немецкие пехотинцы. Внутри святилища было светло, как на Пасху, потому что на каменном полу в разных местах горели костры. Над кострами дымились котлы. Вокруг бочонков с пивом стояли группы простых солдат — закоренелых грабителей, которые разграбили все
  Католическая Германия и, конечно же, не первую ночь проводили в церкви. В церкви были слышны разговоры и крики. Хриплые голоса распевали походные песни; слышались также крики и веселье женщин, которые в те дни обычно плелись в хвосте армии.
  Кмициц стоял в открытой двери; сквозь дым среди красноватых языков пламени он видел красные усатые лица солдат, которые, разгоряченные выпивкой, сидели на бочонках и прихлебывали пиво; одни бросали кости или играли в карты, другие продавали церковные облачения, третьи обнимали невысоких женщин, одетых в яркие одежды. Шум, смех, звон кружек, грохот мушкетов, эхо, гремевшее в сводах, оглушили его. У него закружилась голова; он не мог поверить в то, что видели его глаза; дыхание замерло у него в груди; ад не мог бы поразить его сильнее. Наконец он схватился за волосы и выбежал, повторяя, словно в замешательстве: —
  “О Боже, помоги нам! О Боже, исправь нас! О Боже, избавь нас!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXVII.
  В Варшаве шведы долгое время хозяйничали. Виттемберг, настоящий губернатор города и командующий гарнизоном, находился в тот момент в Кракове; Радзеевский возглавлял правительство вместо него.
  Не менее двух тысяч солдат находилось в самом городе, окруженном стенами, и в юрисдикциях за стенами, застроенных великолепными зданиями, принадлежащими церкви и миру. Замок и город не были разрушены, так как пан Сосуд, староста Маково, сдал их без боя, а сам с гарнизоном поспешно скрылся, опасаясь личной мести своего врага Радзеевского.
  Но когда пан Кмициц осмотрелся внимательнее, он увидел на многих домах следы грабительских рук. Это были дома тех горожан, которые бежали из города, не желая терпеть иностранное правление, или которые оказали сопротивление, когда шведы прорывались через стены.
  Из величественных построек в юрисдикциях сохранили свое былое великолепие только те, владельцы которых были душой и телом со шведами.
  Поэтому дворец Казановских сохранился во всем своем великолепии, ибо Радзеевский сохранил его, свой собственный, и дворец Конецпольского, знаменосца, а также здание, возведенное Владиславом IV и которое
  впоследствии был известен как дворец Казимировских. Но зданиям духовенства был нанесен значительный ущерб; дворец Денхоф был наполовину разрушен; канцлерский, или так называемый дворец Оссолинских, на Реформатской улице, был разграблен до основания. Немецкие наемники выглядывали из его окон; и та дорогая мебель, которую покойный канцлер с такими затратами привез из Италии, — флорентийская кожа, голландские гобелены, прекрасные шкафы, инкрустированные перламутром, картины, бронзовые и мраморные статуи, часы из Венеции и Данцига, великолепные бокалы - либо лежали беспорядочными кучами во дворе, либо, уже упакованные, ожидали, когда придет время, отправки по Висле в Швецию. Охранники присматривали за этими драгоценными вещами, но тем временем они разрушались под ветром и дождем.
  В других городах можно было наблюдать то же самое; и хотя столица сдалась без боя, на Висле все еще стояли наготове тридцать гигантских плоскодонок, чтобы увезти добычу.
  Город выглядел как чужое место. На улицах иностранные языки были слышны чаще, чем польский; повсюду встречались шведские солдаты, немецкие, французские, английские и шотландские наемники в самом разнообразном обмундировании — в шляпах, в высоких шлемах, в кафтанах, в нагрудниках, полугрудниках, в чулках или шведских сапогах, с голенищами шириной с ведра для воды. Повсюду иностранная музыка, иностранные одежды, иностранные лица, иностранные песни. Даже лошади имели формы, отличные от тех, к которым привык глаз. Туда же ворвалось множество армян со смуглыми лицами и черными волосами, покрытыми яркими тюбетейками; они пришли купить награбленные вещи.
  Но самым удивительным из всего было неисчислимое количество цыган, которые, неизвестно с какой целью, собрались вслед за шведами со всех концов страны. Их палатки стояли сбоку от дворца Уяздовских и вдоль монастырской территории, образуя как бы особый городок полотняных домов внутри городка обнесенных стеной сооружений.
  Среди этой разноязычной толпы жители города почти исчезли; ради собственной безопасности они с удовольствием сидели взаперти в своих домах, редко показываясь, а затем быстро проходили по улицам. Лишь изредка карета какого-нибудь магната, спешащего из предместий Кракова к замку в окружении гайдуков, турецких конюхов или солдат в польской форме, напоминала о том, что город польский.
  Только по воскресеньям и праздникам, когда колокола объявляли службу, толпы людей выходили из домов, и столица принимала свой прежний вид, хотя даже тогда шеренги иностранных солдат стояли, как живые изгороди, перед церквями, чтобы посмотреть на женщин или одернуть их за платья, когда они, опустив глаза, проходили мимо них. Эти солдаты смеялись и иногда распевали мерзкие песни как раз тогда, когда священники пели мессу в церквях.
  Все это промелькнуло перед изумленными глазами пана Кмицица, как фокусы; но он недолго занимал свое место в Варшаве, потому что, не зная ни одного человека, ему не перед кем было открыть душу. Даже с теми польскими дворянами, которые останавливались в городе и жили в публичных домах, построенных во времена правления короля Сигизмунда III. на улице Длуга пан Андрей близко не общался.
  Правда, он беседовал то с одним, то с другим, чтобы узнать новости; но все они были фанатичными приверженцами шведов и, ожидая возвращения Карла Густава, цеплялись за Радзеевского и шведских офицеров в надежде получить старосты, конфискованные частные поместья, доходы от церковных и других выплат. Каждому из них досталось бы по заслугам, если бы кто-нибудь плюнул ему в глаза, и Кмициц не прилагал особых усилий, чтобы сдержаться.
  От горожан Кмициц слышал только, что они сожалеют о прошлых временах и добром короле павшей страны. Шведы жестоко преследовали их, захватывали их дома, требовали контрибуции, сажали в тюрьмы. Они говорили также, что гильдии прятали оружие, особенно ткачи полотна, мясники, скорняки и могущественная гильдия портных; что они постоянно ожидали возвращения Яна Казимира, не теряли надежды и при поддержке извне были готовы напасть на шведов.
  Услышав это, Кмициц не поверил собственным ушам. В его голове не укладывалось, что люди низкого положения и звания должны проявлять больше любви к стране и верности своему законному королю, чем дворяне, которые должны были бы привнести эти чувства в мир с момента своего рождения.
  Но только дворяне и магнаты стояли на стороне шведов, а простые люди по большей части хотели сопротивляться; и не раз случалось, что, когда шведы гнали простых людей на работы по укреплению Варшавы, эти простые люди предпочитали терпеть порку, тюремное заключение и даже саму смерть, а не помогать в утверждении шведской власти.
  За Варшавой было шумно, как в пчелином улье. Все дороги, города и деревушки были заняты солдатами, слугами знатных лордов и вельмож, а также лордами и вельможами, служившими шведам. Все было захвачено, собрано, покорено; все было таким шведским, как будто страна всегда была в их руках.
  Пан Андрей не встречал других людей, кроме шведов, приверженцев шведов или людей в отчаянии, равнодушных, которые до глубины души были убеждены, что все потеряно. Никто не думал о сопротивлении; команды выполнялись спокойно и быстро, половина или десятая часть из которых в недалеком прошлом встретили бы противодействие и протест. Страх достиг такой степени, что даже те, кто был ранен, громко восхваляли доброго защитника Содружества.
  Раньше довольно часто случалось, что дворянин принимал своих гражданских и военных наместников с оружием в руках и во главе вооруженных слуг; теперь такие подати взимались по усмотрению шведов, и дворяне платили их так же послушно, как овцы отдают свою шерсть
  стригальщица. Не раз случалось, что одну и ту же дань брали дважды. Бесполезно было использовать квитанцию в качестве защиты; хорошо, если исполнитель не смочил ее в вине и не заставил человека, показавшего ее, проглотить бумагу. Это было ерундой! “Виват, защитник!” - воскликнул дворянин; и когда офицер удалился, он приказал своему слуге выползти на крышу и посмотреть, не идет ли кто-нибудь другой. И хорошо, если бы только все закончилось шведскими контрибуциями; но хуже врага были, как и в любой другой стране, предатели. Были подняты старые личные обиды, старые обиды; рвы были засыпаны, луга и леса захвачены, и для друга шведов все осталось безнаказанным. Хуже всего, однако, были диссиденты; и это были не все. Вооруженные банды формировались из неудачников, головорезов, негодяев и игроков. При содействии шведских мародеров, немцев и смутьянов всех мастей эти банды нападали на крестьян и дворян. Страна наполнилась пожарами; вооруженная рука солдата тяжело обрушилась на города; в лесу напал разбойник. Никто не думал об исцелении Речи Посполитой; никто не мечтал о спасении, о сбросе ярма; ни у кого не было надежды.
  Случилось так, что шведские и немецкие грабители близ Сохачева осадили пана Лущевского, тамошнего старосту, напав на него в Стругах, его частном поместье. Он, будучи военным, защищался энергично, хотя и был стариком. Как раз в это время подошел Кмициц; и поскольку его терпение было наболевшим, готовым прорваться по любому поводу, оно лопнуло в Стругах. Поэтому он позволил кимличам “биться” и сам обрушился на захватчиков с такой силой, что рассеял их, сразил наповал; никто не спасся, даже пленники были утоплены по его приказу. Староста, для которого помощь была словно свалившейся с небес, принял своего избавителя с благодарностью и сразу же оказал ему честь. Пан Андрей, видя перед собой личность, государственного деятеля, да к тому же человека преклонных лет, признался в своей ненависти к
  Шведы, и спросил старосту, что он думает о будущем Речи Посполитой, в надежде, что тот прольет бальзам на его душу.
  Но староста смотрел на прошлое иначе и сказал: “Милостивый государь, я не знаю, что бы я ответил, если бы этот вопрос был задан, когда у меня были пышные усы и ум, затуманенный физическим юмором; но сегодня у меня седые усы и за плечами семидесятилетний опыт, и я вижу будущее, ибо я близок к могиле; поэтому я говорю, что не только мы, даже если бы мы исправили наши ошибки, но и вся Европа не сможет сломить шведскую мощь”.
  “ Как это может быть? Откуда это взялось? ” воскликнул Кмициц. “ Когда Швеция была такой державой? Разве на земле нет больше поляков, разве у нас не может быть большей армии? Уступала ли эта армия когда-нибудь Швеции в храбрости?”
  “ Наших людей в десять раз больше. Бог увеличил наши урожаи так, что в моем старостстве в Сохачеве выращивается больше пшеницы, чем во всей Швеции; а что касается храбрости, то я был при Кирхгольме, когда три тысячи наших гусар обратили в прах восемнадцать тысяч лучших войск Швеции”.
  - Если это правда, - сказал Кмициц, глаза которого вспыхнули при воспоминании о Кирхгольме, - то по каким земным причинам мы не должны положить конец
  их сейчас?
  “Во-первых, это то, - ответил старик неторопливым голосом, - что мы стали маленькими, а они стали большими; что они покорили нас нашими собственными руками, как раньше они покорили немцев с помощью немцев.
  Такова воля Божья, и, повторяю, нет силы, которая могла бы противостоять ей сегодня”.
  - Но если знать образумится и сплотится вокруг своего правителя,
  — если бы все взялись за оружие, что бы вы посоветовали сделать тогда и что бы сделали вы сами?”
  “Я бы пошел с другими и пал, и я бы посоветовал пасть каждому человеку; но после этого наступили бы времена, на которые лучше не смотреть”.
  “Худшие времена не могут наступить! Это правда как жизнь, они не могут! Это невозможно!”
  - воскликнул Кмициц.
  “ Видите ли, - продолжал староста, “ перед концом света и перед страшным судом придет антихрист, и говорят, что злые люди одержат верх над добрыми. Сатаны пойдут по миру, будут проповедовать
  вера, противоположная истинной, и обратит к ней людей. С позволения Бога зло будет властвовать повсюду до того момента, когда ангелы-трубачи возвестят о конце света”.
  Тут староста откинулся на спинку стула, на котором сидел, закрыл глаза и заговорил тихим, таинственным голосом:
  Было сказано: ‘Будут знамения’. На солнце были знамения в виде руки и меча. Боже, будь милостив к нам, грешным! Злые одерживают победу над праведными, ибо шведы и их приверженцы побеждают.
  Истинная вера слабеет, ибо вот, восстают лютеране. Люди! разве вы не видите, что dies iræ, dies illa (день гнева, тот день) приближается? Мне семьдесят лет; Я стою на берегу Стикса, — Я жду паромщика и лодку, — Я вижу...”
  Тут староста замолчал, и Кмициц посмотрел на него с ужасом; причины казались ему справедливыми, выводы подходящими, поэтому он испугался своих решений и глубоко задумался. Но староста не смотрел на него; он смотрел только перед собой и сказал наконец:
  “И, конечно, шведы победят здесь, когда на то будет разрешение Бога, явная воля, упомянутая в Пророчествах — Эй,
  люди, в Ченстохову, в Ченстохову! И снова староста замолчал.
  Солнце как раз садилось, и, заглядывая в комнату лишь косо, его свет разбивался на цвета на стекле, оправленном в свинец, и образовывал семь цветных полос на полу; остальная часть комнаты была погружена во тьму. Это внушало Кмицицу все более и более благоговейный трепет; временами ему казалось, что если свет исчезнет, то в тот же миг трубящий ангел призовет к суду.
  “ О каких пророчествах говорит ваша светлость? ” спросил наконец Кмициц, ибо тишина показалась ему еще более торжественной.
  Староста вместо ответа повернулся к двери соседней комнаты и позвал:
  “ Оленька! Оленька!
  - Во имя Господа! - воскликнул Кмициц. - кого ты зовешь?
  В тот момент он верил всему, — верил, что его Оленька чудом привезена из Кидани и предстанет перед его глазами. Он забыл обо всем, устремил взгляд на дверь и ждал, затаив дыхание.
  “ Оленька! Оленька!
  Дверь открылась, и вошла не панна Биллевич, а молодая женщина, стройная, высокая, немного похожая на Оленьку, с достоинством и спокойствием на лице. Она была бледна, возможно, больна и, возможно, напугана недавним нападением; она шла, опустив глаза, так легко и бесшумно, как будто чье-то дыхание двигало ее вперед.
  “Это моя дочь”, - сказал староста. - Дома у меня нет сыновей; они с паном Потоцким, а с ним рядом наш несчастный король.
  Затем он повернулся к своей дочери: “Сначала поблагодари этого мужественного кавалера за наше спасение, а затем прочти ему пророчество святой Бриджит”.
  Девица низко поклонилась пану Андрею, затем вышла и через некоторое время вернулась с отпечатанным свитком в руке, стоя во множестве...
  подкрашенный светом, начал читать звучным и сладким голосом:—
  “Согласно пророчеству святой Бриджит, я объявлю тебе первого из пяти королей и их правление: Густав, сын Эрика, ленивый осел, потому что, пренебрегши правильным поклонением, он перешел к ложному. Отвергнув веру апостолов, он принес в королевство Аугсбургское исповедание, запятнав свою репутацию. Взгляните на Экклезиаста, где говорится о Соломоне, что он осквернил свою славу идолопоклонством...”
  “ Ты слушаешь? ” спросил староста, указательным пальцем левой руки указывая на Кмицица, а остальные держа наготове для пересчета.
  “ Да, ” ответил Кмициц.
  “Эрик, сын Густавуса, волк неутолимой жадности”, - прочитала дама,
  “, которым он навлек на себя ненависть всех людей и своего брата Яна. Сначала, подозревая Яна в интригах с Данией и Польшей, он замучил его войной и, захватив его с женой, продержал их четыре года в темнице. Ян, наконец освобожденный из заточения и которому помогла перемена судьбы, покорил Эрика, изгнал его из королевства и навсегда посадил в тюрьму. Произошло непредвиденное событие!”
  “Подумай”, - сказал старик. “Вот еще один”.
  Дама читала дальше:—
  “Ян, брат Эрика, величественный орел, трижды побеждавший Эрика, датчан и северян. Его сын Сигизмунд, в котором течет благородная кровь, избран на польский трон. Хвала его потомкам!”
  “ Ты понимаешь? ” спросил староста. “ Да благословит Господь годы правления Яна Казимира! ” ответил Кмициц.
  “Карл, принц Судермании, баран, который, как бараны ведут стадо, так и он привел шведов к несправедливости; и он напал на справедливость”.
  “ Это четвертый! ” перебил староста.
  “Пятый, Густавус Адольфус, — прочла дама, - это агнец закланный, но не безупречный, чья кровь была причиной страданий и несчастий...”
  “ Да, это Густавус Адольфус! - сказал староста. “ О Кристиане здесь нет упоминания, потому что учитываются только мужчины. Прочтите теперь конец, который точно относится к настоящему времени”.
  Она прочла следующее:—
  “Я покажу тебе шестого, кто смущает сушу и море и навлекает беды на простых; чей час наказания Я предам своей собственной руке.
  Хотя он быстро достиг своей цели, мой суд приближается к нему; он оставит королевство в страданиях, и будет написано: "Они посеяли мятеж и пожинают страдания и боль". Я посещу не только то царство, но и богатые и могущественные города; ибо призваны алчущие, которые будут пожирать свое изобилие. Не будет недостатка во внутреннем зле, и несчастий будет предостаточно.
  Глупые будут править, а мудрые и старики не поднимут головы. Честь и истина будут падать до тех пор, пока не придет тот человек, который будет умолять увести мой гнев и который не пощадит свою собственную душу из любви к истине”.
  “ Вот оно! ” сказал староста.
  “ Все проверено, так что сомневаться может только слепой! ” ответил Кмициц.
  “Следовательно, шведов нельзя победить”, - сказал староста.
  “Пока не придет тот человек, который не пощадит своей души из любви к истине!”
  - воскликнул Кмициц. “ Пророчество оставляет надежду! Нас ждет не суд, а спасение.
  “ Содом можно было бы спасти, если бы в нем нашлось десять праведников, ” сказал староста, “ но столько не нашлось. Точно так же не найдется человека, который не пощадит свою душу из любви к истине; и пробьет час суда”.
  “ Не может быть иначе, как чтобы его нашли, ” крикнул Кмициц.
  Прежде чем староста ответил, дверь открылась, и в комнату вошел человек уже немолодой, в доспехах и с мушкетом в руке.
  “ Пан Щебицкий? ” переспросил староста.
  “Да”, - ответил вновь прибывший. - Я услышал, что негодяи осадили вас, и поспешил со своими слугами на помощь.
  “Без воли Божьей волос не упадет с головы человека”,
  ответил староста. “ Этот кавалер уже освободил меня от гнета.
  Но откуда ты взялся?
  “От Сохачева”.
  - Вы слышали что-нибудь новое? - спросил я.
  “ Все новости хуже. Новое несчастье...
  - Что случилось? - спросил я.
  “Провинции Краков, Сандомир, Русь, Любельск, Белзк, Волынь и Киев сдались Карлу Густаву. Акт уже подписан посланниками и Карлом”.
  Староста покачал головой и повернулся к Кмицицу:
  “Видишь ли, - сказал он, - ты все еще думаешь, что найдется человек, который не пощадит свою душу из любви к истине?”
  Кмициц принялся рвать волосы на своем челе. “ Отчаяние! отчаяние! ” растерянно повторял он.
  А пан Щебицкий продолжал: “Говорят также, что остатки армии, которые находятся у гетмана Потоцкого, уже отказались от повиновения и хотят перейти к шведам. Гетман, вероятно, не уверен в безопасности или жизни среди них и должен делать то, что они хотят”.
  “Они сеют мятеж и пожинают страдания и боль”, - сказал староста. “Кто хочет покаяться в своих грехах, сейчас его время!”
  Кмициц больше не мог слышать ни пророчеств, ни новостей; ему хотелось как можно скорее сесть на коня и остудить голову на ветру. Поэтому он вскочил и стал прощаться со старостой.
  “ Куда это вы так поспешно направляетесь? ” спросил тот.
  “За Ченстохову, ибо я тоже грешница!”
  - Хотя я и рад принять вас у себя, я не стану вас задерживать, поскольку ваша работа более срочна, ибо судный день близок.
  Кмициц вышел, а вслед за ним вышла молодая леди, желая вместо своего отца оказать честь гостю, ибо старик был слаб на ногах.
  - Будь здорова, барышня, - сказал Кмициц. - ты не представляешь, как я тебе благодарен.
  “Если вы благодарны мне, - ответила молодая леди, - окажите мне одну услугу.
  Ты едешь в Ченстохову; вот тебе червонный дукат, возьми его, прошу тебя, и отдай на мессу в часовне”.
  “С чьим намерением? ” спросил Кмициц.
  Пророчица опустила глаза, беспокойство отразилось на ее лице; в то же время легкий румянец выступил на ее щеках, и она сказала тихим голосом, похожим на шелест листьев:
  “Ради намерения Андрея, чтобы Бог отвратил его от греховных путей”.
  Кмициц отступил на два шага, вытаращил глаза и от изумления некоторое время не мог вымолвить ни слова.
  “ Клянусь ранами Христовыми! ” воскликнул он наконец. - Что это за дом?
  Где я? Само пророчество, предсказание и указания —
  Тебя зовут Оленька, и ты отдаешь меня на Мессу за намерения грешного Андрея. Это не может быть случайностью; это перст Божий, — это так, это так. Я сойду с ума!— Клянусь Богом, я сойду!”
  - В чем дело? - спросил я.
  Он яростно схватил ее за руки и начал трясти их. “Пророчествуй дальше, говори до конца! Если этот Андрей вернется и исправит свои ошибки, сможет ли Оленька
  хранить верность ему? Говори, отвечай, потому что я не уйду без этого!”
  - В чем твоя проблема? - спросил я.
  “ Будет ли Оленька хранить ему верность? ” повторил Кмициц.
  Слезы внезапно навернулись на глаза девушки: “До последнего вздоха, до смертного часа!” - сказала она, всхлипывая.
  Она не успела договорить, как Кмициц во весь рост рухнул к ее ногам.
  Она хотела убежать; он не позволил ей и, целуя ее ноги, сказал:
  “Я тоже грешный Андрей, который хочет вернуться. У меня тоже есть моя любимая, Оленька. Пусть твоя вернется, а моя сохранит веру. Пусть твои слова будут пророческими. Ты влил бальзам и надежду в мою страдающую душу, — Да вознаградит тебя Бог, да вознаградит тебя Бог!”
  Затем он вскочил, сел на своего коня и ускакал прочь.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXVIII.
  Слова юной дочери старосты Сохачева наполнили Кмицица великим утешением, и три дня они не выходили у него из головы. Днем, верхом на лошади, ночью, лежа в постели, он думал о том, что с ним случилось, и всегда приходил к выводу, что это не могло быть простой случайностью, а указанием от Бога и предзнаменованием того, что если он выстоит, если не сойдет с доброго пути, с той самой дороги, которую показала ему Оленька, она сохранит веру и подарит ему свою прежнюю привязанность.
  “Если дочь старосты, - подумал Кмициц, - хранит верность своему Андрею, которому и не стало лучше, то у меня еще есть надежда с моим честным намерением служить добродетели, стране и королю”.
  Но, с другой стороны, страдание не было лишено и пана Андрея. У него были честные намерения, но не слишком ли поздно? Был ли еще какой-нибудь путь, были ли еще какие-нибудь средства? Казалось, что Содружество с каждым днем погружается все глубже, и было трудно закрыть глаза на ужасную правду о том, что для него нет спасения. Кмициц ничего так не желал, как приступить к какой-нибудь работе, но не видел желающих. Каждое мгновение новые фигуры, каждое мгновение новые лица проходили перед ним во времена его
  путешествие; но вид их, их разговоры и дискуссии просто лишили его остатков надежд.
  Некоторые душой перешли в шведский лагерь, ища в нем собственной выгоды; эти люди пили и кутили, как на поминках, топя в кубках и буйстве стыд и честь знати; другие с непостижимой слепотой рассказывали о той силе, которую Речь Посполитая создаст в союзе со Швецией, под скипетром первого воина на земле; и эти были самыми опасными, ибо они были искренне убеждены, что вся земля должна склониться перед таким союзом. Третья сторона, такая как староста Сохачева, почтенные люди и желавшие добра стране, искали знамения на земле и в небесах, повторяли пророчества и, видя волю Божью и непреклонное предопределение во всем, что происходило, пришли к выводу, что нет ни надежды, ни спасения; что конец света приближается; поэтому было бы безумием думать о земном, а не о небесном спасении. Другие прятались в лесах или спасались бегством за пределы Речи Посполитой. Кмициц встречал только необузданных, развращенных, безумных, робких или отчаявшихся людей. Он не встречал ни одного человека, у которого была бы надежда.
  Тем временем удача шведов росла. Известия о том, что остальная часть армии взбунтовалась, устроила заговор, угрожает гетманам и хочет перейти на сторону шведов, с каждым днем становились все более достоверными. Весть о том, что Конецпольский со своей дивизией присоединился к Карлу Густаву, прогремела подобно грому по всем уголкам Речи Посполитой и изгнала остатки веры из сердец людей, ибо Конецпольский был рыцарем Збаража. За ним последовали староста Явора и князь Дмитрий
  Вишневецкий, которого не сдерживало имя, овеянное бессмертной славой.
  Теперь люди начали сомневаться в маршале Любомирском. Те, кто хорошо знал его, утверждали, что честолюбие в нем превзошло и разум, и любовь к родине; что какое-то время он был на стороне короля, потому что ему льстили, потому что все взоры были обращены к нему, потому что и та, и другая сторона пытались завоевать его, убедить, потому что ему сказали, что судьба страны в его руках. Но ввиду успеха Швеции он начал колебаться, медлить; и с каждой минутой он давал несчастному Яну Казимиру все яснее понимать, что он может спасти его или потопить окончательно.
  Король-беженец жил в Глогове с горсткой доверенных лиц, разделивших его судьбу. Каждый день кто-нибудь бросал его и переходил на сторону шведов. Так сгибаются слабые в дни несчастий, даже те, кому первый порыв сердца указывает тернистый путь чести. Карл Густав принял дезертиров с распростертыми объятиями, наградил их, осыпал обещаниями, соблазнил и привлек к себе остатки верующих, еще шире распространил свое правление; сама фортуна убрала у него из-под ног все препятствия; он завоевал Польшу польскими войсками; он был победителем без боя.
  Толпы воевод, кастелянов, чиновников Польши и Литвы, толпы вооруженной знати, полные эскадроны несравненной польской кавалерии стояли
  в своем лагере, наблюдают за своим новоиспеченным повелителем и готовы по его первому зову.
  Последняя из армий королевства все настойчивее взывала к своему гетману: “Иди, склони свою седую голову перед величеством Карла, иди, ибо мы хотим принадлежать шведам”.
  “За шведов! за шведов!”
  И в подтверждение этих слов сверкнули тысячи сабель.
  В то же время на востоке непрерывно полыхала война. Грозный Хмельницкий снова осаждал Львов, и легионы его союзников, продвигаясь мимо непокоренных стен Замостья, распространились по всему Люблинскому воеводству, доходя даже до Люблина.
  Литва была в руках шведов и Хованского. Радзивилл начал войну в Подлясье, курфюрст медлил и в любой момент мог нанести последний удар умирающей Речи Посполитой; тем временем он набирал силу в королевской Пруссии.
  Посольства со всех сторон спешили к королю Швеции, желая ему счастливого завоевания.
  Приближалась зима; с деревьев опадали листья; стаи воронов, воронок и галок покинули леса и летали над деревнями и поселками Содружества.
  За Петрковом Кмициц снова наткнулся на отряды шведов, которые заняли все дороги. Некоторые из них после взятия Кракова направлялись маршем к Варшаве, ибо говорили, что Карл Густав, получив оммаж от северных и восточных провинций и подписав
  “капитуляции” ожидали только подчинения остатков армии под командованием Потоцкого и Ланцкоронского; учитывая это, он сразу же направился бы в Пруссию, и поэтому он посылал армию вперед. Дорога пану Андрею нигде не была закрыта, потому что, как правило, дворяне не вызывали никаких подозрений. Множество вооруженных слуг направлялось со шведами; другие направлялись в Краков - одни, чтобы поклониться новому королю, другие, чтобы получить что-нибудь от него. Ни у кого не спросили пропуск или письмо, тем более что по соседству с Карлом, который изображал доброту, ни один человек не осмеливался побеспокоить другого.
  В последнюю ночь перед тем, как Ченстохова встретилась с паном Андреем в Крушине; но едва он устроился, как прибыли гости. Сначала шведский отряд численностью около сотни всадников под предводительством нескольких офицеров и еще нескольких
  важный капитан. Этот капитан был человеком средних лет, довольно внушительного телосложения, крупным, сильным, широкоплечим, с быстрыми глазами; и хотя он был одет в иностранное платье и вообще выглядел иностранцем, все же, войдя в комнату, он заговорил с паном Андреем на чистейшем польском, спросив, кто он такой и куда направляется.
  Пан Андрей сразу ответил, что он дворянин из Сохачева, поскольку офицеру могло показаться странным, что подданный курфюрста приехал в это отдаленное место. Узнав, что пан Андрей направляется к королю Швеции с жалобой на то, что шведы отказали ему в выплате причитающихся денег, офицер сказал:
  “Лучше всего молиться у высокого алтаря, и поступи мудро, пойди к королю; ибо, хотя у него на голове тысяча дел, он никому не отказывает в слушании и так добр к польской знати, что тебе завидуют шведы”.
  “Если только в казне есть деньги?”
  “Карл Густав - это не то же самое, что ваш недавний Ян Казимир, который был вынужден брать взаймы даже у евреев, ибо все, что у него было, он сразу отдавал тому, кто первым просил об этом. Но если определенное предприятие увенчается успехом, в казне не будет недостатка в монетах”.
  - О каком предприятии говорит ваша светлость?
  - Я слишком мало знаю вас, чтобы говорить конфиденциально, но будьте уверены, что через неделю или две казна короля Швеции будет такой же тяжелой, как казна султана.
  “Тогда какой-нибудь алхимик должен зарабатывать для него деньги, поскольку в этой стране их негде достать”.
  “В этой стране? Достаточно протянуть дерзкие руки. И в смелости у нас нет недостатка, о чем свидетельствует тот факт, что теперь мы здесь правители”.
  - Верно, верно, - ответил Кмициц. - Мы очень рады этому правилу, особенно если ты научишь нас добывать деньги, как фишки.
  - Средства в вашей власти, но вы скорее умрете с голоду, чем возьмете хотя бы медяк.
  Кмициц быстро взглянул на офицера и сказал:
  “Ибо есть места, на которые даже татарам страшно поднимать руку”.
  “Ты слишком загадочен. - Сэр кавалер, - ответил офицер, - и помните, что вы идете не к татарам, а к шведам за деньгами.
  Дальнейший разговор был прерван прибытием новой группы людей, которых офицер, очевидно, ожидал, потому что поспешил выйти из гостиницы.
  Кмициц последовал за ним и остановился в дверях, чтобы посмотреть, кто идет.
  Впереди ехала закрытая карета, запряженная четверкой лошадей, окруженная отрядом шведских всадников; она остановилась перед гостиницей. Офицер, который только что разговаривал с Кмицицем, быстро подошел к карете и, открыв дверцу, низко поклонился сидевшему внутри человеку.
  “Должно быть, это какой-то выдающийся человек”, - подумал Кмициц.
  В этот момент из гостиницы принесли горящий факел. Из кареты вышла важная персона, одетая по иностранной моде в черное, с плащом до колен, подбитым лисьей шкурой, и шляпой с перьями. Офицер выхватил факел из рук всадника и, еще раз поклонившись, сказал:
  —
  - Сюда, ваше превосходительство!
  Кмициц поспешно отступил, и они вошли вслед за ним. В комнате офицер поклонился в третий раз и сказал:
  - Ваше превосходительство, я граф Вейхард Вжещович, ординарий провиантмейстер его королевской светлости Карла Густава, и меня послали с эскортом встретить ваше превосходительство.
  “Мне приятно познакомиться с таким благородным кавалером”, - сказал человек в черном, отвешивая поклон за поклоном.
  - Ваше превосходительство желает остановиться здесь на некоторое время или сразу отправиться дальше? Его королевская светлость желает вскоре видеть ваше превосходительство.
  “Я намеревался остановиться в Ченстохове для молитвы, - ответил вновь прибывший, - но в Велюнии я получил известие, что его королевская светлость приказывает мне поторопиться; поэтому, после того как я отдохну, мы продолжим путь. А пока распусти эскорт и поблагодари капитана, который его возглавил.
  Офицер пошел отдавать необходимые распоряжения. Пан Андрей остановил его по дороге.
  “Кто это? ” спросил он.
  “Барон Лизола, императорский посланник, сейчас направляется от бранденбургского двора к нашему господину”, - ответил офицер. Затем он вышел и через некоторое время вернулся.
  “Приказ вашего превосходительства выполнен”, - сказал он барону.
  “ Благодарю вас, ” сказал Лизола и с большой, хотя и очень надменной приветливостью указал графу Вейхарду на место напротив себя. “ Снаружи начинает свирепствовать какая-то гроза, - сказал он, - и идет дождь. Это может продолжаться долго; а пока давайте поговорим перед ужином. Что будет слышно
  здесь? Мне сказали, что воеводы Малой Польши подчинились его светлости Швеции.
  - Верно, ваше превосходительство; его светлость ждет только подчинения остальных войск, после чего он немедленно отправится в Варшаву и в Пруссию.
  - А вы уверены, что они сдадутся?
  “Депутаты от армии уже находятся в Кракове. У них нет выбора, потому что, если они не придут к нам, Хмельницкий полностью уничтожит их”.
  Лизола склонил свою разумную голову на грудь. “ Ужасные, неслыханные вещи! - сказал он.
  Разговор продолжался на немецком языке. Кмициц не упустил ни единого слова.
  “ Ваше превосходительство, - сказал граф Вейхард, - случилось то, что должно было случиться.
  - Возможно, и так; но трудно не испытывать сострадания к державе, которая пала на наших глазах и по которой человек, не являющийся шведом, должен испытывать скорбь“.
  “Я не швед; но если сами поляки не чувствуют печали, то и я не чувствую”,
  - ответил граф.
  Лизола серьезно посмотрела на него. “Это правда, что у тебя не шведское имя.
  Скажите на милость, из какого вы народа?”
  “Я Чех" (богемец).
  “ В самом деле? Значит, вы подданный германского императора? Мы находимся под одним правлением.
  “ Я нахожусь на службе у Светлейшего короля Швеции, ” сказал Вейхард с поклоном.
  “Я ни в малейшей степени не хочу уклоняться от этой службы, - ответила Лизола, - но такие занятия временны; поскольку вы подданный нашего милостивого государя, кем бы вы ни были, кому бы ни служили, вы не можете считать никого другого своим естественным сувереном”.
  - Я этого и не отрицаю.
  Тогда я искренне скажу вам, что наш господь скорбит об этом прославленном Содружестве, о судьбе его благородного монарха, и он не может благосклонно смотреть на тех своих подданных, которые способствуют окончательному падению дружественной державы. Что вам сделали поляки, что вы проявляете к ним такую недоброжелательность?”
  - Ваше превосходительство, я мог бы ответить на многое, но боюсь злоупотребить вашим терпением.
  “ Ты кажешься мне не только знаменитым солдатом, но и мудрым человеком. Моя должность обязывает меня наблюдать, слушать, искать причины; затем высказывайтесь, даже в самых незначительных выражениях, и не бойтесь вывести меня из себя. Если вы когда-нибудь склонитесь к службе императору, чего я желаю больше всего, вы найдете во мне друга, который объяснит и повторит ваши доводы, если кто-нибудь пожелает счесть вашу нынешнюю службу неправильной ”.
  Тогда я расскажу тебе все, что у меня на уме. Как и многим младшим сыновьям дворян, мне пришлось искать счастья за пределами моей родной страны. Я приехал в эту страну, где люди состоят в родстве с моими соотечественниками и охотно берут иностранцев на службу”.
  - Вас плохо приняли?
  “Соляные копи были переданы в мое управление, я нашел средства к существованию, нашел подход к народу и самому королю; в настоящее время я служу шведам, но если кто-то захочет считать меня неблагодарным, я могу прямо ему возразить”.
  -Какимобразом?
  “Можно ли требовать от меня большего, чем от самих поляков? Где поляки сегодня? Где сенаторы этого королевства, принцы, магнаты, дворяне, если не в шведском лагере? И все же они должны быть первыми, кто поймет, что им следует делать, где спасение их страны, а где ее гибель. Я следую их примеру; кто же из них тогда имеет право называть меня неблагодарным? Почему я, иностранец, должен быть более верен королю Польши и Речи Посполитой, чем они сами?
  Почему я должен презирать ту услугу, о которой они сами просят?”
  Лизола ничего не ответила. Он подпер голову рукой и задумался. Казалось, он прислушивался к свисту ветра и шуму осеннего дождя, который начал барабанить в окна гостиницы.
  - Продолжайте, - сказал он наконец. - По правде говоря, вы рассказываете мне странные вещи.
  “Я ищу счастья там, где могу его найти, - продолжал граф Вейхард. - и поскольку эти люди гибнут, мне не нужно заботиться о них больше, чем они сами о себе, кроме того, даже если бы я заботился, это ничего бы не дало, потому что они должны погибнуть”.
  - Но почему это так? - спросил я.
  Во-первых, потому, что они сами этого хотят; во-вторых, потому, что они этого заслуживают.
  Ваше превосходительство, есть ли в мире другая страна, где можно наблюдать столько беспорядков и насилия? Какое здесь правительство? Король не правит, потому что ему не позволяют; сеймы не правят, потому что члены их нарушают; армии нет, потому что поляки не платят налоги; нет послушания, потому что послушание противоречит
  свобода; нет справедливости, потому что некому исполнять решения, и каждый сильный человек попирает решения; в этом народе нет лояльности, потому что все бросили своего короля; нет любви к стране, потому что они отдали ее шведу за обещание, что он не помешает им жить по-старому, в соответствии с их древним насилием. Где можно найти что-либо подобное? Какой народ в мире стал бы помогать врагу в завоевании собственной страны? Кто покинет короля не из-за его тирании, не из-за его злодеяний, а потому, что пришел более сильный? Где есть люди, которые больше любят частную выгоду или больше попирают общественные дела? Что у них есть, ваше превосходительство? Пусть кто-нибудь назовет мне хотя бы одну добродетель — благоразумие, разум, сообразительность, выносливость, воздержание. Что у них есть? Хорошая кавалерия? это и ничего больше. Но нумидийцы славились кавалерией, а у галлов, как можно прочесть в римской истории, были прославленные воины; но где они? Они погибли, как и должны были погибнуть. Тот, кто хочет спасти поляков, просто теряет время, потому что сам себя не спасет. Только безумные, жестокие, злобные и продажные населяют эту землю”.
  Последние слова граф Вейхард произнес с неподдельной ненавистью, удивительной для иностранца, нашедшего хлеб насущный среди этого народа; но Лизола не удивилась. Опытный дипломат, он хорошо знал мир и людей.
  Он знал, что тот, кто не знает, как от всего сердца отплатить своему благодетелю, ищет в нем недостатки, чтобы прикрыть ими свою неблагодарность.
  Кроме того, возможно, он признал, что граф Вейхард был прав. Он не протестовал, но быстро спросил: “Вы католик?”
  Граф смутился. “Да, ваше превосходительство”, - ответил он.
  “Я слышал в Велюнии, что есть люди, которые убеждают короля Карла Густава занять монастырь Ясна Гора.[30] Это правда?”
  “Ваше превосходительство, монастырь находится недалеко от границы с Силезией, и Ян Казимир может легко получать оттуда сообщения. Мы должны занять его, чтобы предотвратить это. Я был первым, кто обратил внимание на этот вопрос, и поэтому его королевская светлость возложил эти функции на меня”.
  Тут граф Вейхард внезапно остановился, вспомнил о Кмицице, сидевшем в другом углу комнаты, и, подойдя к нему, спросил:
  - Вы понимаете по-немецки?
  “Ни слова, даже если бы кто-нибудь вырвал мне зубы”, - ответил пан Андрей.
  “ Это очень плохо, потому что мы хотели попросить вас присоединиться к нашей беседе. Затем он повернулся к Лизоле.
  “Здесь есть незнакомый дворянин, но он не понимает по-немецки; мы можем говорить свободно”.
  “ У меня нет секрета, который я могла бы раскрыть, - сказала Лизола, - но поскольку я тоже католичка, мне бы не хотелось, чтобы такая несправедливость была допущена по отношению к священному месту. И поскольку я уверен, что светлейший император испытывает те же чувства, я буду просить его светлость короля Швеции пощадить монахов. И не торопитесь с оккупацией, пока не будет принято новое решение ”.
  “У меня есть четкие, хотя и секретные инструкции; но я не стану утаивать их от вашего превосходительства, ибо я желаю верно служить моему господину императору. Я могу заверить ваше превосходительство, что никакая профанация не коснется священного места. Я католик”.
  Лизола рассмеялся и, желая выпытать правду у человека менее опытного, чем он сам, шутливо спросил:
  “ Но ты перетряхнешь их казну для монахов? Без этого не обойдется, не так ли?
  “Это может случиться”, - ответил граф Вейхард. “Пресвятая Богородица не станет просить талеры из шкатулок приоров. Когда все остальные заплатят, пусть платят и монахи”.
  - А если монахи будут защищаться? - спросил я.
  Граф рассмеялся. “ В этой стране ни один человек не станет защищаться, и сегодня ни один человек не в состоянии. Было время защищаться, но теперь слишком поздно”.
  “ Слишком поздно, ” повторила Лизола.
  На этом разговор закончился. После ужина они разошлись. Кмициц остался один. Для него это была самая горькая ночь, которую он провел с тех пор, как покинул Кьедани. Слушая слова графа Вейхарда, Кмициц должен был изо всех сил сдерживаться, чтобы не закричать на него: “Ты лжешь, негодяй!” - и не наброситься на него с саблей. Но если он этого не сделал, то, к несчастью, потому, что почувствовал и распознал правду в словах иностранца, ужасную правду, обжигающую, как огонь, но подлинную.
  “Что я мог ему сказать? ” думал он. - Чем я мог опровергнуть это, кроме как кулаком? Какие доводы я мог привести? Он прорычал правду.
  Молю Бога, чтобы он был убит! И этот государственный деятель императора признал перед ним, что во всем и для любой защиты было слишком поздно”.
  Кмициц страдал в значительной степени, возможно, потому, что “слишком поздно” было приговором не только стране, но и его собственному личному счастью. И он был сыт страданиями по горло; в нем не осталось сил, потому что за все эти недели он не слышал ничего, кроме: “Все потеряно, времени не осталось, слишком поздно”. Ни один луч надежды не проникал в его душу.
  Все дальше и дальше скакал он, изо всех сил торопясь, днем и ночью, убежать от этих пророчеств, найти наконец какое-нибудь пристанище, какого-нибудь человека, который влил бы в его душу хотя бы каплю утешения. Но с каждым мгновением он испытывал все большее падение, с каждым мгновением все большее отчаяние. Наконец слова графа Вейхарда переполнили эту чашу горечи и желчи; они ясно показали ему то, что до сих пор было неопределенным чувством, что не столько шведы, северяне и казаки убили страну, сколько весь народ.
  “ Безумные, буйные, злобные, продажные населяют эту землю, ” повторил Кмициц вслед за графом Вейхардом, “ и других здесь нет! Они не подчиняются королю, они нарушают диету, они не платят налоги, они помогают врагу завоевать эту землю. Они должны погибнуть.
  “ Во имя Бога, если бы я только мог уличить его во лжи! Неужели в нас нет ничего хорошего, кроме кавалерии; никакой добродетели, ничего, кроме самого зла?”
  Кмициц искал ответ в своей душе. Он так устал от дороги, от горестей и от всего, что прошло перед ним, что в голове у него помутилось. Он чувствовал, что болен, и смертельная болезнь овладела им. В его мозгу творился постоянно растущий хаос. Мимо него проносились знакомые и неизвестные лица — те, кого он знал задолго до этого, и те, кого он встретил в этом путешествии. Эти фигуры говорили, словно на сейме, они цитировали фразы, пророчества; и все это касалось Оленьки. Она ждала избавления от Кмицица, но граф Вейхард держал его за руки и, глядя ему в глаза, повторял: “Слишком поздно! что по-шведски, то по-шведски!” а Богуслав Радзивилл усмехнулся и поддержал графа Вейхарда. Тогда все они начали кричать: “Слишком поздно, слишком поздно, слишком поздно!”
  и, схватив Оленьку, они исчезли с ней где-то в темноте.
  Пану Андрею казалось, что Оленька и страна - это одно и то же, что он разорил и то, и другое и отдал шведам по собственной воле. Тогда им овладела такая безмерная печаль, что он проснулся, в изумлении огляделся и прислушался к ветру, который в трубе, в стенах, в крыше свистел на разные голоса и играл в каждой щели, словно на органе.
  Но видения вернулись, Оленька и страна снова слились в его мыслях в одном человеке, которого граф Вейхард уводил, говоря:
  “Слишком поздно, слишком поздно!”
  Итак, пан Андрей провел ночь в лихорадке. В моменты просветления он думал, что вот-вот серьезно заболеет, и в конце концов ему захотелось позвать Сороку, чтобы тот пустил ему кровь. Но как раз в это время забрезжил рассвет; Кмициц вскочил и вышел из гостиницы.
  Первый рассвет едва начал рассеивать тьму; день обещал быть мягким; облака на западе распадались на длинные полосы, но восток был чист; на постепенно бледнеющем небе мерцали звезды, не затянутые туманом. Кмициц поднял своих людей, переоделся в праздничную одежду, потому что наступило воскресенье, и они двинулись в путь.
  После тяжелой бессонной ночи Кмициц устал телом и духом. Не могло то осеннее утро, бледное, но освежающее, морозное и ясное, рассеять печаль, терзавшую сердце рыцаря. Надежда в нем сгорела до последней искры и угасала, как лампа, в которой кончилось масло. Что принесет этот день? Ничего! — то же горе, те же страдания, скорее это увеличит тяжесть на его душе; конечно, это не уменьшит ее.
  Он ехал вперед молча, устремив взгляд на какую-то точку, которая в то время ярко сверкала на горизонте. Лошади фыркали, люди падали
  к пению сонными голосами их заутрени.
  Между тем с каждым мгновением становилось все яснее, небеса из бледных превратились в зелено-золотистые, а точка на горизонте засияла так ярко, что у Кмицица от ее блеска зарябило в глазах. Мужчины перестали петь, и все посмотрели в ту сторону, наконец Сорока сказал:
  “Чудо или что?— Это запад, и кажется, что встает солнце”.
  В самом деле, этот свет увеличивался на глазах: из точки он превратился в шар, из шара - в глобус; издалека можно было бы сказать, что кто-то подвесил над землей гигантскую звезду, разбрасывающую неизмеримые лучи.
  Кмициц и его люди с изумлением смотрели на это яркое, трепещущее, лучезарное видение, не понимая, что находится перед их глазами. Потом из Крушина приехал крестьянин на телеге с дыбой. Кмициц, повернувшись к нему, увидел, что крестьянин, держа шапку в руке и глядя на свет, молится.
  “Человек, - спросил пан Андрей, - что это там так сияет?”
  “Церковь на Ясной горе”.
  “ Слава Пресвятой Богородице! ” воскликнул Кмициц. Он снял с головы шапку, а его люди сняли свои.
  После стольких дней страданий, сомнений и борьбы пан Андрей внезапно почувствовал, что с ним происходит что-то чудесное, едва слова “церковь на Ясной Горе” прозвучали в его ушах, как смятение покинуло его, словно чья-то рука убрала его.
  Какой-то необъяснимый трепет охватил пана Андрея, полный благоговения, но в то же время неизведанной радости, великой и блаженной. Из этой церкви, сияющей на высоте в первых лучах солнца, била надежда, какой пан Андрей давно не знал, — непобедимая сила, на которую он хотел опереться. Теперь жизнь как бы вошла в него и начала течь по венам вместе с кровью. Он дышал глубоко, как больной, приходящий в себя после лихорадки и беспамятства.
  Но церковь сверкала все ярче и ярче, как будто вбирала в себя весь солнечный свет. Весь регион лежал у его ног, и церковь взирала на него с высоты; вы бы сказали: “Это часовой и страж земли”.
  Долгое время Кмициц не мог оторвать глаз от этого света; он был доволен и утешался его видом. Лица его людей стали серьезными и были проникнуты благоговением. Затем в тихом утреннем воздухе послышался звон колокола.
  “Слезайте с лошадей!” крикнул пан Андрей.
  Все соскочили с седел и, преклонив колени на дороге, начали литанию.
  Кмициц повторил это, и солдаты дружно откликнулись.
  Подъехали другие повозки. Крестьяне, увидев на дороге молящихся, присоединились к ним, и толпа становилась все больше. Когда, наконец, молитвы были закончены, пан Андрей поднялся, а за ним и его люди; но они двинулись вперед пешком, ведя в поводу своих лошадей и распевая: “Радуйтесь, светлые врата!”
  Кмициц шел вперед с такой живостью, словно у него за плечами выросли крылья. За поворотом дороги церковь исчезла, потом появилась снова. Когда его скрывала высота или туман, Кмицицу казалось, что свет поглощен тьмой; но когда он вспыхивал снова, все лица сияли.
  Так продолжалось довольно долго. Монастырь и окружающие его стены проступили более отчетливо, стали более внушительными, более необъятными. Наконец они увидели вдалеке город, а под горой целые ряды домов и хижин, которые по сравнению с размерами церкви казались маленькими, как птичьи гнезда.
  Было воскресенье, поэтому, когда солнце уже хорошо поднялось, дорога была запружена повозками и люди пешком направлялись в церковь. С высоких башен зазвонили большие и малые колокола, наполняя воздух благородными звуками. В этом взгляде и в этих металлических голосах была сила, неизмеримое величие и в то же время спокойствие. Этот клочок земли у подножия Ясной Горы никоим образом не походил на остальную часть страны.
  Толпы людей чернели у стен церкви. Под холмом стояли сотни повозок, повозок и экипажей; разговоры людей смешивались с ржанием лошадей, привязанных к столбам. Дальше, справа, вдоль главной дороги, ведущей к горе, виднелись целые ряды киосков, на которых продавались металлические подношения, восковые свечи, картины и лопатки. Повсюду свободно текла людская река.
  Ворота были широко открыты; кто хотел, входил, кто хотел выходил; на стенах, у пушек, не было солдат. Очевидно, сама святость этого места охраняла церковь и монастырь, и, возможно, люди доверяли письмам Карла Густава, в которых он гарантировал безопасность.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXIX.
  От ворот крепости крестьяне и дворяне, сельские жители из разных кварталов, люди всех возрастов, обоих полов, всех рангов на коленях устремлялись к церкви, распевая молитвенные гимны. Эта река текла медленно, и ее течение останавливалось всякий раз, когда тела людей слишком плотно прижимались друг к другу. Временами песни смолкали, и толпа начинала повторять литанию, и тогда гром слов был слышен от одного конца зала до другого. Между гимном и литанией, между литанией и гимном люди молчали, ударялись лбами о землю или распростирались в виде креста. В эти моменты были слышны только умоляющие и пронзительные голоса нищих, которые, сидя по обоим берегам человеческой реки, выставляли на всеобщее обозрение свои изуродованные конечности. Их вой смешивался со звоном медяков, бросаемых в жестяную и деревянную посуду. Затем снова потекла река голов, и снова загремели гимны.
  По мере того как река приближалась к дверям церкви, возбуждение росло и переросло в экстаз. Вы могли видеть руки, протянутые к небу, глаза, обращенные вверх, лица, бледные от волнения или светящиеся молитвой. Различия в рангах исчезли: сюртук крестьянина соприкасался с одеждой дворянина, куртка солдата - с желтым плащом ремесленника.
  У церковных дверей давка была еще больше. Тела людей превратились не в реку, а в мост, такой прочный, что по нему можно было передвигаться по их головам и плечам, не касаясь земли ногой. Дыхание покидало их грудь, пространство покидало их тела; но дух, который вдохновлял, придавал им железную стойкость. Каждый молился; никто не думал ни о чем другом.
  Каждый нес на себе давление и тяжесть всей этой массы, но ни один человек не упал; и, прижатый этими тысячами, он чувствовал в себе силу против тысяч, и с этой силой он продвигался вперед, погруженный в молитву, в экстаз, в экзальтацию.
  Кмициц, пробираясь со своими людьми в первых рядах, добрался до церкви раньше всех; затем течение отнесло и его к часовне чудес, где толпа пала ниц, рыдая, обнимая руками пол и с умилением целуя его. Так же поступил и пан Андрей; и когда наконец он набрался смелости поднять голову, восторг, счастье и в то же время смертельный трепет почти лишили его сознания.
  В часовне царил красноватый полумрак, не до конца рассеиваемый лучами свечей, горевших на алтаре. Цветные лучи падали также сквозь оконные стекла; и все эти отблески, красные, фиолетовые, золотые, огненные, дрожали на стенах, скользили по резьбе и виткам, проникали в темные глубины, являя взору неясные формы, погребенные, так сказать, во сне.
  Таинственные отблески пробегали вдоль и сливались с темнотой, настолько неразличимые, что терялась всякая разница между светом и тьмой.
  Свечи на алтаре имели золотые ореолы; дым от кадилниц образовывал пурпурный туман; белые одежды монахов, служивших мессу, играли потемневшими цветами радуги. Все вещи там были наполовину видны, наполовину
  завуалированный, неземной; сияние было неземным, темнота неземной, таинственной, величественной, благословенной, наполненной молитвой, обожанием и святостью.
  Из главного нефа церкви доносился низкий звук человеческих голосов, подобный могучему шуму моря; но в часовне царила глубокая тишина, нарушаемая только голосом священника, поющего мессу.
  Изображение все еще было закрыто; поэтому ожидание затаило дыхание во всех грудях. Можно было видеть только обращенные в одну сторону лица, такие неподвижные, как будто они расстались с земной жизнью, руки ладонь к ладони и поднесены ко рту, как руки ангелов на картинах.
  Орган сопровождал пение священника и издавал мягкие и сладостные звуки, льющиеся как бы из неземных флейт. Временами казалось, что они растекаются, как вода из своего источника; затем они снова падали мягко, но быстро, как густой майский ливень.
  Внезапно загремел гром труб и барабанов, и трепет прошел по всем сердцам. Покрывало перед картиной было раздвинуто от центра к бокам, и сверху на верующих хлынул поток алмазного света.
  По всей часовне были слышны стоны, рыдания и вопли.
  “Бальзам, Регина!” (Радуйся, о королева!) - воскликнула знать: “Monstra te esse matrem!” (Покажи себя матерью); но крестьяне закричали: “О Пресвятая Богородица! Золотая Богородица! Королева ангелов! спаси нас, помоги нам, утешь нас, пожалей нас!”
  Долго звучали эти крики вместе с рыданиями женщин и жалобами несчастных, с молитвами о чуде для больных или увечных.
  Душе мало чего не хватало, чтобы покинуть Кмицица; он чувствовал только, что перед ним бесконечность, которую он не мог охватить, не мог постичь и перед которой все меркло. Какие были сомнения при наличии этой веры, которую все существование не могло исчерпать? что было несчастьем при наличии этого утешения? какова была сила шведов при наличии этой защиты?
  в чем заключалась злоба людей перед глазами такой защиты?
  Здесь его мысли успокоились и превратились в способности; он забыл самого себя, перестал различать, кто он такой и где находится. Ему казалось, что он умер, что его душа теперь летает с голосами органов, смешиваясь с дымом кадил; его руки, привыкшие к мечу и кровопролитию, были протянуты вверх, и он стоял на коленях в экстазе, в восторге.
  Месса закончилась. Пан Андрей сам не знал, как он снова оказался в главном нефе церкви. Священник давал наставления с кафедры, но Кмициц долго ничего не слышал, ничего не понимал, как человек, пробудившийся ото сна, который не сразу замечает, где кончается его сон и начинаются минуты бодрствования.
  Первыми словами, которые он услышал, были: “В этом месте сердца меняются, а души исправляются, ибо ни шведы не могут победить эту силу, ни блуждающие во тьме не могут победить истинный свет!”
  “Аминь!” - сказал Кмициц в душе и начал бить себя в грудь, ибо ему казалось тогда, что он глубоко согрешил, думая, что все потеряно и что надежды нет ни от кого.
  После проповеди Кмициц остановил первого попавшегося монаха и сказал ему, что хотел бы видеть настоятеля по делам церкви и монастыря.
  Он сразу же получил известие от настоятеля, человека зрелого возраста, склонявшегося тогда к вечеру. Лицо его выражало непревзойденное спокойствие. Густая черная борода подчеркивала достоинство его лица; у него были кроткие лазурные глаза с проницательным взглядом. В своем белом одеянии он казался просто святым, которого поцеловал Кмициц
  он схватил Кмицица за рукав; он погладил его по голове и спросил, кто он такой и откуда пришел.
  “ Я прибыл из Жмуди, - ответил Кмициц, - чтобы служить Пресвятой Богородице, страждущей стране и моему покинутому королю, против всех которых я до сих пор грешил, и на священной исповеди я прошу дать подробное объяснение. Я прошу, чтобы сегодня или завтра была выслушана моя исповедь, поскольку скорбь о моих грехах влечет меня к этому. Я назову вам также, достопочтенный отец, свое настоящее имя — под печатью исповеди, не иначе, ибо люди, недоброжелательно настроенные ко мне, препятствуют моему исправлению. Перед людьми я хочу, чтобы меня звали Бабинич, из одного из моих поместий, которое сейчас захвачено врагом. Тем временем я сообщаю важную информацию, к которой вы, досточтимый отец, должны прислушаться с терпением, ибо речь идет об этом священном убежище и этом монастыре”.
  “Я восхваляю ваши намерения и перемену жизни, которую вы предприняли, - сказал приор, отец Кордецки. - Что касается исповеди, я уступлю вашему настоятельному желанию и выслушаю ее сейчас”.
  “Я долго путешествовал, - добавил Кмициц, “ я многое видел и немало пострадал. Повсюду враг окреп, повсюду еретики поднимают головы, более того, даже сами католики переходят в лагерь врага; которые, ободренные этим, а также захватом двух столиц, намерены теперь поднять кощунственные руки против Ясной Горы”.
  “От кого у вас эти новости?” - спросил приор.
  - Я провел прошлую ночь в Крушине, где видел графа Вейхарда Вжещовича и барона Лизолу, посланника императора Германии, который возвращался от бранденбургского двора и направляется к королю Швеции.
  “ Короля Швеции больше нет в Кракове, ” сказал приор, испытующе глядя в глаза пану Андрею.
  Но пан Андрей не опустил век и продолжал говорить: —
  “ Я не знаю, там он или нет. Я знаю, что Лизола направляется к нему, а графа Вейхарда послали сменить эскорт и проводить его дальше. Оба говорили при мне по-немецки, не обращая внимания на мое присутствие, ибо они не предполагали, что я понимаю их речь. Я, зная немецкий, смог узнать, что граф Вейхард предложил занять этот монастырь и забрать его сокровища, на что он получил разрешение от короля”.
  - И вы слышали это собственными ушами?
  - Точно так же, как я стою здесь.
  “ Да будет воля Божья! ” спокойно сказал священник.
  Кмициц встревожился. Он подумал, что священник назвал приказ короля Швеции волей Божьей и не думал сопротивляться; поэтому он сказал:
  “Я видел в Пултуске церковь в руках шведов, солдаты играли в карты в святилище Бога, на алтарях стояли бочонки с пивом, а с солдатами были бесстыдные женщины”.
  Приор пристально посмотрел прямо в глаза солдату. “Чудесная вещь! - сказал он. - Искренность и истина светятся в ваших глазах”.
  Кмициц покраснел. - Пусть я упаду здесь трупом, если то, что я говорю, неправда.
  “В любом случае эти новости, над которыми мы должны поразмыслить, важны”.
  “ Вы позволите мне спросить старших отцов и некоторых наиболее важных дворян, которые сейчас живут с нами. Вы позволите...
  - Я с удовольствием повторю то же самое перед ними.
  Отец Кордецкий вышел и через четверть часа вернулся с четырьмя старшими отцами. Вскоре после этого вошли пан Ружиц-Замойский, меченосец из Серадза, — достойный человек; пан Окельницкий, хоругвеносец из Велюни; пан Петр Чарнецкий, молодой кавалер со свирепым воинственным лицом, ростом и силой подобный дубу; и другие дворяне разных возрастов. Приор представил им пана Бабинича из Жмуди и повторил в присутствии всех все новости, которые он принес. Они сильно удивились и стали вопросительно и недоверчиво мерить взглядом пана Андрея, а когда никто не повысил голоса, настоятель сказал:
  “Да сохранит меня Бог от приписывания этому бесцеремонному человеку злого умысла или клеветы; но новости, которые он приносит, кажутся мне настолько неправдоподобными, что я счел уместным расспросить о них в компании. При самых искренних намерениях этот кавалерист может ошибиться; возможно, он неправильно услышал, неправильно понял или был введен в заблуждение еретиками. Наполнять наши сердца страхом, сеять панику в святом месте, вредить благочестию - это для
  для них это безмерное наслаждение, в котором, несомненно, никто из них в своей порочности не хотел бы себе отказать”.
  “Мне кажется, это очень похоже на правду”, - сказал отец Нешковский, самый старший в собрании.
  “Было бы необходимо заранее узнать, не еретик ли сам этот кавалер?” - сказал Петр Чарнецкий.
  “Я такой же католик, как и ты!” - ответил Кмициц.
  “Нам надлежит сначала рассмотреть обстоятельства”, - вставил Замойский.
  “Обстоятельства таковы, - сказал приор Кордецки, - что, несомненно, Бог и Его Пресвятая Матерь наслали на этих врагов слепоту намерений, чтобы они могли превысить меру в своих беззакониях; иначе они никогда бы не осмелились поднять меч против этого священного убежища. Не своей собственной силой они завоевали это Содружество, чьи собственные сыновья помогли им. Но хотя наш народ пал низко, хотя он погряз в грехе, все же в самом грехе есть определенный предел, который они не осмелились бы перейти. Они оставили своих
  король, они отпали от Содружества; но они не перестали почитать свою Мать, свою Покровительницу и Королеву. Враг глумится над нами и с презрением спрашивает, что осталось у нас от наших древних добродетелей. Я отвечаю, что все они погибли; все же что-то осталось, ибо вера в Пресвятую Богородицу и благоговение к Ней остались у них, и на этом фундаменте может быть построено все остальное. Я ясно вижу, что, пусть один шведский снаряд пробьет брешь в этих священных стенах, самые черствые люди отвернутся от завоевателя, из друзей превратятся во врагов шведов и обнажат против них мечи. Но шведы видят опасность для себя и хорошо это понимают. Поэтому, если Бог, как я уже сказал, не наслал на них слепоту намеренно, они никогда не осмелятся напасть на Ясную Гору; ибо этот день стал бы днем изменения их судьбы и нашего возрождения”.
  Кмициц с удивлением выслушал слова приора, слова, которые в то же время были ответом на то, что прозвучало из уст графа Вейхарда против польского народа. Но, оправившись от изумления, он сказал:
  “Почему бы нам не поверить, достопочтенный отец, что Бог действительно поразил врага слепотой? Давайте посмотрим на их гордыню, на их жадность к земным благам, давайте подумаем об их невыносимом угнетении и дани, которую они взимают даже с духовенства, и мы с легкостью поймем, что они не колеблясь пойдут на святотатство любого рода”.
  Приор не ответил Кмицицу прямо, но, повернувшись ко всему собранию, продолжал: —
  “ Этот кавалер говорит, что видел Лизолу, посланницу, направлявшуюся к королю Швеции. Как это может быть, если у меня есть несомненные известия от паулистов в Кракове, что короля нет ни в Кракове, ни в Малой Польше, поскольку он отправился в Варшаву сразу после сдачи Кракова”.
  “Он не мог отправиться в Варшаву, - ответил Кмициц, - и лучшим доказательством этого является то, что он ждет капитуляции и почестей солдат квартальной службы, которые находятся на стороне Потоцкого”.
  “Генерал Дуглас должен получить оммаж от имени короля, поэтому мне пишут из Кракова”.
  Кмициц молчал; он не знал, что ответить.
  “ Но я предположу, ” продолжал приор, “ что король Швеции не желает видеть посланника императора и намеренно избегает его встречи. Карлу нравится действовать таким образом — приходить внезапно, уходить внезапно; к тому же посредничество императора ему неприятно. Тогда я охотно верю
  что он ушел, притворившись, что не знает о приезде посланника. Я менее удивлен, что граф Вейхард, персона столь заметная, был отправлен встречать Лизолу с эскортом, поскольку, возможно, они хотели проявить вежливость и смягчить разочарование посланника; но как мы можем поверить, что граф Вейхард сразу же сообщил бы барону Лизоле о своих планах ”.
  - Маловероятно! - сказал отец Нешковский. - поскольку барон католик и дружелюбен как к нам, так и к Речи Посполитой.
  “В моей голове этому тоже нет места”, - добавил Замойский.
  “Граф Вейхард сам католик и наш доброжелатель”, - сказал другой отец.
  “ Этот кавалер утверждает, что слышал это собственными ушами? ” резко спросил Чарнецкий.
  “Подумайте, джентльмены, и об этом, - добавил приор. - У меня есть гарантия от Каролуса Густава, что монастырь и церковь навсегда будут свободны от оккупации и расквартирования”.
  “Следует признать, ” серьезно сказал Замойский, “ что в этих новостях одно не согласуется с другим. Удар по Ясной Горе был бы для шведов потерей, а не приобретением; короля здесь нет, следовательно, Лизола не могла отправиться к нему; граф Вейхард не стал бы делать из него доверенное лицо; далее.
  Граф Вейхард не еретик, а католик, не враг монастыря, а его благодетель; наконец, хотя сатана и искушал его совершить нападение, он не осмелился бы совершить его вопреки приказу и защите короля”. Тут он повернулся к Кмицицу:
  - Что же тогда ты скажешь, кавалер, и почему, с какой целью ты хочешь встревожить преподобных отцов и нас в этом месте?
  Кмициц предстал перед судом как преступник. С одной стороны, им овладело отчаяние, потому что, если они не поверят, монастырь станет добычей врага; с другой стороны, его сжигал стыд, ибо он видел, что все говорит против его сведений и что его легко могут счесть клеветником. При мысли об этом его охватил гнев, пробудилась его врожденная импульсивность, проявилось оскорбленное честолюбие; проснулся прежний полудикий Кмициц. Но он боролся до тех пор, пока не победил себя, призвал на помощь все свое терпение и не повторил в душе: “За мои грехи, за мои грехи!” — и сказал, изменившись в лице:
  “ То, что я слышал, я повторяю еще раз: граф Вейхард собирается напасть на этот монастырь. Времени я не знаю, но думаю, что это будет скоро, — даю я
  предупреждаю, и на вас ляжет ответственность, если вы не послушаетесь”.
  “ Спокойно, кавалер, спокойно, ” с ударением ответил Петр Чарнецкий.
  “Не повышай голос. Затем он обратился к собранию: "Позвольте мне, достойные отцы, задать несколько вопросов вновь прибывшим”.
  “ Ты не имеешь права оскорблять меня! - воскликнул Кмициц.
  “ У меня нет даже желания этого делать, ” холодно ответил пан Петр, “ но здесь речь идет о монастыре, пресвятой Богородице и ее столице. Поэтому вы должны отбросить обиду; или, если вы не отбросите ее, сделайте это, по крайней мере, на время, ибо будьте уверены, что я встречу вас где угодно. Вы принесли новости, которые мы хотим проверить, — это правильно и не должно вызывать удивления; но если вы не пожелаете отвечать, мы подумаем, что вы боитесь противоречия самим себе”.
  “ Ну, задавайте свои вопросы! ” процедил Бабинич сквозь зубы.
  - Ты говоришь, что ты из Жмуди?
  -Верно.
  - И вы пришли сюда не для того, чтобы служить шведам и предателю Радзивиллу?
  -Верно.
  “Но там есть люди, которые не служат ему и выступают против него на стороне страны; есть эскадроны, которые отказались ему повиноваться; Сапега там. Почему ты не присоединился к ним?
  - Это мое дело.
  “ Ах, ха! это ваше дело, - сказал Чарнецкий. - Вы можете дать мне такой же ответ и на другие вопросы.
  Руки пана Андрея задрожали, он устремил взгляд на тяжелый медный колокольчик, стоявший перед ним на столе, и от этого колокольчика они были обращены к голове спрашивающего. Им овладело дикое желание схватить этот колокольчик и позвать
  опустил его на череп Чарнецкого. Старый Кмициц одерживал верх над благочестивым и кающимся Бабиничем, но он еще раз пересилил себя и сказал:
  - Спрашивай.
  “Если ты из Жмуди, то должен знать, что происходит при дворе предателя. Назовите мне тех, кто способствовал развалу страны, назовите мне тех полковников, которые остаются с ним”.
  Кмициц побледнел как платок, но все же упомянул несколько имен.
  Чарнецкий выслушал и сказал: “У меня есть друг, слуга короля, пан Тизенгауз, который рассказал мне об одном, самом известном. Вы что, ничего не знаете об этом закоренелом преступнике?
  - Я не знаю.
  “Как это? Разве ты не слышал о том, кто пролил кровь своего брата, подобно Каину? Разве ты, будучи из Жмуди, не слышал о Кмицице?
  - Достопочтенные отцы! - вдруг закричал пан Андрей, дрожа как в лихорадке,
  “пусть меня спросит священнослужитель, я все расскажу. Но, клянусь живым Богом, не позволяй этому благородному человеку больше мучить меня!”
  “ Оставьте его в покое, - сказал приор, поворачиваясь к пану Петру. - Здесь речь идет не об этом кавалере.
  “Еще только один вопрос”, — сказал Замойский и, повернувшись к Бабиничу, спросил: "Вы не ожидали, что мы усомнимся в вашей правдивости?”
  “Клянусь Богом на небесах, я этого не делал!”
  - Какой награды ты ожидал?
  Пан Андрей, вместо ответа, запустил обе руки в маленький кожаный мешочек, висевший у него на поясе, и, достав оттуда две пригоршни жемчуга, изумрудов, бирюзы и других драгоценных камней, рассыпал их по столу. “Вот! ” сказал он прерывающимся голосом. “ Я пришел сюда не за деньгами! Не за вашими наградами! Это жемчуг и другие мелкие камни; все снято с шапок бояр. Ты видишь, кто я. Хочу ли я награды? Я хочу предложить это Пресвятой Богородице; но только после
  исповедь с чистым сердцем. Вот они - Вот награда, о которой я прошу. У меня есть еще, дай тебе Бог...”
  Все замолчали в изумлении, и вид драгоценностей, высыпанных так же легко, как крупа из мешка, произвел немалое впечатление; ибо невольно каждый спросил себя, какая причина могла быть у этого человека, если он не думал о вознаграждении?
  Пан Петр был смущен, ибо такова природа человека, что вид чужой власти и богатства ослепляет его. Наконец его подозрения отпали, ибо как можно было предположить, что этот великий господин, разбрасывая драгоценности, хотел напугать монахов ради наживы?
  Присутствующие переглянулись, а Кмициц стоял над своими драгоценностями, подняв голову, как встревоженный орел, с огнем в глазах и румянцем на лице. Свежая рана, проходившая через его щеку и висок, посинела; и ужасен был пан Бабинич, угрожающий своим хищным взглядом Чарнецкому, на которого был обращен его гнев особенно.
  “Через ваш гнев прорывается сама истина, - сказал Кордецкий. - но уберите эти драгоценности, ибо Пресвятая Богородица не может принять то, что предлагается в гневе, даже если гнев справедлив; кроме того, как я уже сказал, речь идет не о вас, а о новостях, которые наполнили нас ужасом”
  и страх. Бог знает, нет ли в этом какого-то недоразумения или ошибки, ибо, как вы сами видите, то, что вы говорите, не соответствует действительности.
  Как нам изгнать верующих, умалить честь Пресвятой Богородицы и держать ворота закрытыми днем и ночью?”
  “ Держите ворота закрытыми, ради Бога, держите ворота закрытыми! ” закричал пан Андрей, заламывая руки так, что у него хрустнули пальцы в суставах.
  В его голосе было столько правды и непритворного отчаяния, что присутствующие невольно задрожали, как будто опасность действительно была рядом, и Замойский сказал: —
  “Как бы то ни было, мы уделяем пристальное внимание окрестностям, и в стенах ведутся ремонтные работы. Днем мы можем пускать людей на богослужение; но следует соблюдать осторожность даже по той причине, что король уехал, а Виттенберг правит в Кракове железной рукой и притесняет духовенство не меньше, чем мирян ”.
  “Хотя я и не верю в нападение, я ничего не могу сказать против осторожности”, - ответил Чарнецкий.
  “А я, ” сказал приор, “ пошлю монахов к графу Вейхарду узнать, имеет ли силу королевская гарантия”.
  Кмициц вздохнул свободно и воскликнул: —
  “Хвала Господу, хвала Господу!”
  “ Кавалер, ” сказал приор, “ Бог вознаградит вас за благое намерение. Если вы разумно предупредили нас, у вас будут незабываемые заслуги перед Святой Девой и страной; но не удивляйтесь, если мы восприняли вашу информацию с недоверием; мы не раз были встревожены. Одни пугали нас из ненависти к нашей вере, чтобы разрушить честь, оказанную Пресвятой Богородице; другие - из жадности, чтобы что-то приобрести; третьи - чтобы принести новости и снискать уважение в глазах людей; и, может быть, были даже те, кто был обманут. Сатана сильнее всего ненавидит это место и прилагает все усилия, чтобы помешать благочестию здесь и позволить верующим принимать в нем как можно меньшее участие, ибо ничто не приводит адский двор в такое отчаяние, как благоговение перед Той, кто сокрушила голову змея. Но теперь пришло время для вечерни. Давайте умолять Ее о любви, давайте вверим себя ее опеке и позволим каждому мужчине спокойно заснуть; ибо где же нам быть в мире и безопасности, как не под Ее крыльями?”
  Все разошлись. Когда вечерня закончилась, отец Кордецкий сам выслушал исповедь пана Андрея и долго слушал его в пустой церкви; после этого пан Андрей лежал в виде креста перед закрытыми дверями часовни до полуночи. В полночь он вернулся в свою комнату, разбудил Сороку и приказал старику выпороть его перед сном так, чтобы его плечи и спина были залиты кровью.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XL.
  На следующее утро в монастыре воцарилось удивительное и необычное движение.
  Ворота были открыты, и благочестивым не отказывали во входе. Службы совершались обычным порядком; но после службы всем посторонним предписывалось покинуть пределы монастыря. Сам Кордецкий вместе с Замойским и паном Петром тщательно осмотрел амбразуры и откосы, поддерживающие стены изнутри и снаружи. Были даны указания по ремонту кое-где; городские кузнецы получили заказы изготовить крюки и копья, косы на длинных рукоятях, дубинки и тяжелые деревянные палки с крепкими шипами. И поскольку было известно, что в монастыре уже имеется значительный запас таких орудий, люди в городе сразу же начали поговаривать, что монастырь ожидает внезапного нападения. Последовавшие один за другим новые приказы, казалось, подтверждали эти сообщения. Ближе к ночи двести человек работали сбоку от стен. Двенадцать тяжелых орудий, присланных во время осады Кракова паном Варшицким, кастеляном Кракова, были установлены на новые лафеты и должным образом закреплены.
  Из монастырских складов монахи и служители выносили ядра, которые складывали кучками возле пушек; выкатывали тележки с порохом; связки мушкетов развязывали и раздавали гарнизону. На башнях и бастионах были выставлены часовые, которые внимательно следили за происходящим днем и ночью
  по окрестностям; были посланы также люди для проведения расследования по окрестностям - в Пыстайни, Клобучек, Кепицы, Крушин и Мстов.
  На монастырские склады, которые уже были хорошо заполнены, поступали припасы из города, из Ченстоховки и других деревень, принадлежащих монастырю.
  Сообщение прогремело как гром по всей округе.
  Горожане и крестьяне начали собираться и совещаться. Многие не хотели верить, что какой-либо враг осмелится напасть на Ясную Гору.
  Говорилось, что будет занята только сама Ченстохова; но даже это взволновало умы людей, особенно когда некоторые из них вспомнили, что шведы были еретиками, которых ничто не сдерживало и которые были готовы намеренно оскорбить Пресвятую Богородицу.
  Поэтому люди колебались, сомневались и верили по очереди. Некоторые заламывали руки, ожидая ужасных знамений на земле и на небе, — видимых признаков Божьего гнева; другие впали в беспомощное и немое отчаяние; гнев более чем человеческий охватил третью сторону, чьи головы были как бы объяты пламенем. И как только фантазия людей расправила крылья для полета, сразу же обрушился вихрь новостей, постоянно меняющихся, все более лихорадочных, все более чудовищных.
  И подобно тому, как человек тычет палкой или подбрасывает огонь в муравейник, неупокоенные стаи сразу же устремляются вперед, собираются, разделяются, снова собираются; так же шумели город и соседние деревни.
  После полудня толпы горожан и крестьян с женщинами и детьми окружили стены монастыря и держали их как бы в осаде, плача и стеная. На закате Кордецкий вышел к ним и, протиснувшись в толпу, спросил:
  “Люди, чего вы хотите?”
  “Мы хотим отправиться гарнизоном в монастырь, чтобы защищать Божью Матерь”,
  - кричали мужчины, потрясая цепами, вилами и другим деревенским оружием.
  “Мы хотим в последний раз взглянуть на пресвятую богородицу”, - стонали женщины.
  Приор взошел на высокую скалу и сказал:
  Врата ада не одолеют мощь небес. Успокойтесь и примите утешение в свои сердца. Нога еретика не ступит в эти святые стены. Ни лютеране, ни кальвинисты не будут произносить свои суеверные заклинания в этом уединенном месте поклонения и веры.
  Я, по правде говоря, не знаю, придет ли сюда наглый враг; но я знаю одно: если он придет, то будет вынужден отступить с позором, ибо превосходящая сила сокрушит его, его злоба будет сломлена, его могущество сведено на нет, и его удача рухнет. Примите утешение в свои сердца. Вы не в последний раз смотрите на нашу Покровительницу: вы увидите ее в еще большей славе и увидите новые чудеса. Утешьтесь, осушите свои слезы и укрепитесь в вере; ибо я говорю вам — и это говорю не я, а Дух Божий говорит через меня, — что швед не войдет в эти стены; благодать потечет отсюда, и тьма не погасит свет, точно так же, как наступающая ночь не помешает Божьему солнцу взойти завтра”.
  Был только закат. Местность вокруг уже покрылась темной тенью, но церковь отливала красным в последних лучах солнца. Видя это, люди преклонили колени у стен, и утешение сразу же хлынуло в их сердца.
  Между тем на башнях затрубили “Ангелус”, и Кордецкий запел "Ангела Господня", а вслед за ним запели целые толпы. Дворяне и солдаты, стоявшие на стенах, присоединились к их голосам, колокола побольше и поменьше зазвенели в такт, и казалось, что вся гора поет и звучит, как гигантский орган, во всех четырех точках земли.
  Они пели допоздна; приор благословил уходящих в путь и сказал:
  “Те мужчины, которые служили на войне, которые знают, как обращаться с оружием, и которые чувствуют мужество в своих сердцах, могут прийти утром в монастырь”.
  “Я служил, я был в пехоте, я приду!” - кричали многочисленные голоса.
  И толпы медленно расходились. Ночь прошла спокойно. На следующее утро все проснулись с радостным криком: “Шведа здесь нет!” Тем не менее, весь день рабочие приносили необходимые припасы. Был также отдан приказ тем, у кого были лавки у восточных стен монастыря, приносить свои товары в монастырь; и в самом монастыре работа над стенами не прекращалась.
  Особенно тщательно охранялись так называемые “проходы”, то есть небольшие отверстия в стенах, которые не были воротами, но могли служить для совершения вылазок.
  Пан Замойский приказал принести балки, кирпичи и навоз, чтобы в определенный момент их можно было легко закрыть изнутри.
  Весь день также прибывали повозки с припасами и провизией; прибыло также несколько знатных семей, встревоженных известием о готовящемся нападении врага. Около полудня вернулись люди, которых накануне послали собрать новости; но никто не видел шведов и даже не слышал о них, за исключением тех, кто был расквартирован близ Кепици.
  Тем не менее, приготовления в монастыре не прекращались. По приказу настоятеля прибыли те горожане и крестьяне, которые раньше служили в пехоте и привыкли к службе. Ими командовал пан Мосинский, оборонявший северо-восточный бастион.
  Пан Замойский в течение дня был занят либо тем, что расставлял людей по местам, инструктируя каждого, что делать, либо совещался с отцами церкви в трапезной.
  Кмициц с радостью в сердце смотрел на военные приготовления, на солдат, которых собирали, на пушки, на груды мушкетов, копий и крючьев. Это была его особая стихия. Среди этих ужасных орудий, среди срочных приготовлений и военной лихорадки ему было легко, приятно и радостно. Это было тем легче и радостнее, что он исповедался во всем, что касалось всей его жизни, и, сверх его собственных ожиданий, получил отпущение грехов, поскольку настоятель принял во внимание его намерение, его искреннее желание исправиться, а также то, что он уже вступил на путь.
  Итак, пан Андрей освободился от бремени, под которым он почти падал. На него была наложена тяжелая епитимья, и каждый день его спина кровоточила под плетеной плетью Сороки; ему было предписано практиковать послушание, и это было епитимьей еще более трудной, потому что в его сердце не было послушания; напротив, у него были гордость и хвастовство.
  Наконец, ему было приказано усилить свою реформацию добродетельными
  подвиги; но это было легче всего, он ничего больше не желал и не просил; вся душа его рвалась к подвигам, ибо под подвигами он понимал войну и убийство шведов с утра до вечера без отдыха и пощады. И именно тогда перед ним открылся какой-то благородный путь! Убивать шведов, не только защищая страну, не только защищая короля, которому он поклялся в верности, но и защищая Королеву Ангелов, — это было счастье, превосходящее его заслуги.
  Куда подевались те времена, когда он стоял как бы на развилке дорог, спрашивая себя, куда ему идти? где те времена, когда он не знал, с чего начать, когда он всегда сталкивался с сомнениями и когда он начал терять надежду? И эти люди, эти белые монахи и эта горстка крестьян и дворян готовились к серьезной обороне, к борьбе не на жизнь, а на смерть. Это было единственное место такого характера в Речи Посполитой, и пан Андрей пришел именно к этому месту, словно ведомый какой-то счастливой звездой. И он свято верил в победу, хотя бы вся мощь Швеции окружила эти стены; поэтому в его сердце были молитва, радость и благодарность.
  В таком расположении духа он прошелся вдоль стен и с сияющим лицом осматривал, осматривал и увидел, что происходит что-то хорошее. Опытным глазом он сразу увидел по приготовлениям, что они были сделаны опытными людьми, которые смогут проявить себя, когда дело дойдет до испытания. Он удивлялся спокойствию приора, к которому питал глубокое почтение; он был поражен благоразумием Замойского и даже пана Чарнецкого; хотя он был недоволен им, на его лице не отразилось недовольства. Но этот рыцарь сурово посмотрел на пана Андрея,
  и, встретив его на стене на следующий день после возвращения гонцов, он сказал:
  “ Шведов не видно, а если они не придут, собаки съедят вашу репутацию.
  “Если от их прихода в это святое место будет нанесен какой-либо вред, то пусть собаки съедят мою репутацию”.
  “ Ты бы предпочел не нюхать их порох. Мы знаем рыцарей, у которых сапоги подбиты заячьей кожей.
  Кмициц опустил глаза, как юная девушка. “ Вы могли бы оставить споры в покое, - сказал он. “ Чем я вас обидел? Я забыл ваши обиды на меня, а вы забыли мои обиды на вас”.
  “ Вы назвали меня щелкопером, ” резко сказал Чарнецкий. “ Я хотел бы знать, кто вы такой. В чем Бабиничи лучше Чарнецких? Они тоже сенаторская семья?”
  “ Мой достойный господин, - сказал Кмициц с приятным лицом, - если бы не послушание, которое было навязано мне на исповеди, если бы не те удары, которые каждый день наносят мне по спине за мои прошлые глупости, я бы говорил с вами по-другому; но я боюсь вернуться к прежним обидам. Что касается того, кто лучше Бабиничи или Чарнецкие, это выяснится, когда придут шведы”.
  “ И какую должность вы думаете получить? Как вы думаете, вас сделают одним из командиров?
  Кмициц посерьезнел. “ Вы обвинили меня в стремлении к наживе; теперь вы говорите о должности. Знайте, что я пришел сюда не за честью. Я мог бы удостоиться более высоких почестей в другом месте. Я останусь простым солдатом, даже под вашим командованием.
  “Почему, по какой причине?”
  - Потому что ты ко мне несправедлив и готов меня мучить.
  “Хм! Для этого нет причин. Это очень красиво с твоей стороны - желать оставаться простым солдатом, когда ясно, что ты обладаешь удивительной смелостью и
  послушание дается нелегко. Ты хотел бы подраться?”
  - Как я уже сказал, это проявится у шведов.
  “А если шведы не придут?”
  “ Тогда знаешь что? мы пойдем их искать, - сказал Кмициц.
  “ Это меня радует! ” воскликнул Чарнецкий. “ Мы могли бы устроить хорошую вечеринку.
  Силезия находится недалеко от этого места, и можно было бы сразу же собрать солдат.
  Офицеры, как и мой дядя, обещали, но ничего не было сказано о солдатах; многие из них могут быть набраны по первому зову”.
  “ И это послужило бы спасительным примером для других! ” с жаром воскликнул Кмициц. — У меня тоже есть несколько человек, вы бы видели их за работой.
  “Хорошо, хорошо! ” сказал Чарнецкий. “ Мне бог дорог! дай мне твое лицо!”
  “ И отдай свой, ” сказал Кмициц.
  И, недолго думая, они бросились друг другу в объятия. Как раз в это время проходил приор и, увидев, что произошло, начал благословлять обоих.
  Они сразу же рассказали о том, о чем говорили. Настоятель только спокойно улыбнулся и продолжал говорить сам с собой:
  “Здоровье возвращается к больным”.
  Ближе к вечеру приготовления были закончены, и крепость была полностью готова к обороне. Недостатка не было ни в чем — ни в припасах, ни в порохе, ни в пушках; только в достаточно прочных стенах и более многочисленном гарнизоне.
  Ченстохова, или, скорее, Ясная Гора, хотя и укрепленная природой и искусством, считалась одной из самых маленьких и слабых крепостей Речи Посполитой. Что же касается гарнизона, то для призыва можно было бы набрать столько людей, сколько кто пожелал; но приор намеренно не перегружал стены людьми, чтобы припасов хватило надолго. Все же были те, особенно среди немецких артиллеристов, которые были убеждены, что Ченстохова не сможет себя защитить.
  Глупцы! они думали, что у него нет защиты, кроме стен и оружия; они не знали, что такое сердца, наполненные верой. Тогда приор, опасаясь, как бы они не посеяли сомнения среди народа, отпустил их, за исключением одного, который считался мастером своего дела.
  В тот же день старый Кемлич и его сыновья пришли к Кмицицу с просьбой освободить их от службы. Гнев овладел паном Андреем. - Собаки! - крикнул он
  “вы готовы отказаться от такой службы и не будете защищать Пресвятую Богородицу. — Что ж, пусть будет так! Вам заплатили за ваших лошадей, остальное вы скоро получите за свои услуги.
  Тут он достал кошелек из шкатулки и бросил его им на пол. “Вот ваше жалованье! Вы решили искать добычи по ту сторону стен, быть грабителями, а не защитниками Марии! Прочь с моих глаз! вы недостойны быть здесь! вы недостойны христианского общества! ты недостоин умереть такой смертью, которая ожидает тебя в этом месте! Вон, вон!”
  “Мы недостойны, ” ответил старик, разводя руками и склоняя голову, “ мы недостойны смотреть своими тусклыми глазами на великолепие Ясной Горы, Крепости небес!" Утренняя звезда! Прибежище грешников! Мы недостойны, недостойны”. Тут он наклонился так низко, что согнулся пополам, и в то же время своими тонкими жадными руками, ставшими тощими, схватил кошелек, лежавший на полу. “Но за стенами, ” сказал он, “ мы не перестанем служить вашей светлости. В случае внезапной нужды мы дадим вам знать обо всем;
  мы пойдем туда, куда потребуется; мы сделаем то, что необходимо. У вашей светлости будут готовые слуги за стенами.
  “ Убирайся! ” повторил пан Андрей.
  Они вышли, кланяясь; страх душил их, и они были счастливы, что дело так закончилось. К вечеру их уже не было в крепости.
  Последовала темная дождливая ночь. Было 8 ноября; приближалась ранняя зима, и вместе с волнами дождя на землю полетели первые хлопья мокрого снега. Тишину нарушали только протяжные голоса стражников, перекликающихся от бастиона к бастиону: “Стоять на страже!” - и в темноте то тут, то там мелькала белая ряса приора Кордецкого. Кмициц не спал; он был на стенах вместе с Чарнецким, с которым рассказывал о своих прошлых кампаниях. Кмициц рассказал о ходе войны с Хованским, очевидно, не упомянув о том, какое участие он принимал в ней сам; а Чарнецкий рассказал о стычках со шведами при Пьедборе, при Ярновцах и в окрестностях Кракова, которыми он несколько похвастался и сказал:
  Было сделано все возможное. Видите ли, для каждого шведа, которого я уложил, я завязал узел на перевязи для шпаги. У меня шесть узлов, и дай мне Бог
  еще! По этой причине я ношу меч повыше, у плеча. Скоро пояс придет в негодность; но я не буду распускать узлы, в каждом узле у меня будет по бирюзовой оправе; после войны я повешу пояс в качестве обетного подношения. И есть ли у вас на совести хоть один швед?
  “ Нет! ” пристыженно ответил Кмициц. - Недалеко от Сохачева я разбил шайку, но это были разбойники.
  - Но из вас мог бы получиться отличный отряд северян?
  - Я мог бы это сделать.
  “Со шведами сложнее, потому что редко найдется хоть один из них, кто не был бы волшебником. Они научились у финнов пользоваться черными, и у каждого шведа на службе два или три дьявола, а у некоторых их семь. Они страшно охраняют их во время битвы; но если они придут сюда, дьяволы ничем не помогут им, ибо сила дьяволов ничего не может сделать в круге, где видна башня на Ясной Горе. Вы слышали об этом?”
  Кмициц ничего не ответил; он повернул голову, внимательно прислушиваясь.
  “ Они приближаются! ” внезапно сказал он.
  “ Кто, во имя всего Святого? Что вы на это скажете?
  - Я слышу кавалерию.
  - Это всего лишь ветер и шум дождя.
  “ Клянусь ранами Христа! это не ветер, а лошади! У меня удивительно острый слух. Множество кавалерии марширует и уже близко; но ветер заглушает шум. Время пришло! Время пришло!”
  Голос Кмицица разбудил окоченевших стражников, дремавших неподалеку; но он еще не успел смолкнуть, как внизу, в темноте, послышался пронзительный рев труб, и они зазвучали протяжно, жалобно, устрашающе. Все очнулись ото сна в изумлении, в испуге и спросили друг друга:
  “Разве это не трубы, возвещающие суд в эту мрачную ночь?”
  Затем монахи, солдаты, дворяне начали выходить на площадь.
  Звонари бросились к колоколам; и вскоре все они, большие, меньшие и малые колокола, были услышаны, словно на пожаре, смешивая свои стоны со звуками труб, которые не переставали играть.
  Зажженные спички бросали в специально подготовленные бочки со смолой, привязанные цепями; затем их вытягивали наверх с помощью рукоятей. Красный свет струился над подножием утеса, и затем люди на Ясной Горе увидели перед собой отряд конных трубачей — тех, что стояли ближе всех с трубами у рта, за ними длинные и глубокие ряды всадников с развернутыми флагами.
  Трубачи играли еще некоторое время, как будто хотели этими наглыми звуками выразить всю мощь шведов и окончательно устрашить монахов. Наконец они замолчали; один из них отделился от шеренги и, размахивая белым платком, подошел к воротам.
  “Именем его Королевской милости, ” прокричал трубач, “ Светлейшего короля шведов, готов и вандалов, Великого князя Финляндии, Эстонии, Карелии, Штеттина, Померании и кашубов, принца Рюгена, сеньора Ингрии, Висмарка и Баварии, графа Рейнского Пфальца, откройте ворота”.
  “ Впустите его, ” сказал Кордецки.
  Они открылись, но только через дверь в воротах.
  Всадник некоторое время колебался; наконец он сошел с коня, въехал в круг стен и, увидев толпу людей в белых одеждах, спросил:
  “Кто из вас выше?”
  “ Да, ” ответил Кордецкий.
  Всадник вручил ему письмо с печатями и сказал: “Граф Вейхард будет ждать ответа в соборе Святой Варвары”.
  Приор немедленно созвал монахов и знать в зал совета для обсуждения.
  По дороге пан Чарнецкий сказал Кмицицу: “Иди и ты”.
  “ Я пойду, но только из любопытства, - ответил пан Андрей, “ потому что у меня там нет работы. Отныне я не буду прислуживать Пресвятой Богородице своими устами”.
  Когда они вошли в зал заседаний совета, приор сломал печать и прочел следующее:
  “Для вас не секрет, достойные отцы, с каким благосклонным умом и с каким сердцем я всегда смотрел на это святое место и вашу Паству; также, как постоянно я окружал вас своей заботой и осыпал вас благами. Поэтому я желаю, чтобы вы оставались в убеждении, что ни моя склонность, ни добрые пожелания по отношению к вам не иссякли в нынешних обстоятельствах. Не как враг, а как друг я прихожу в этот день. Положить
  ваш монастырь под моей защитой без страха, как того требуют время и нынешние обстоятельства. Таким образом, вы обретете спокойствие, которого желаете, а также безопасность. Я торжественно обещаю вам, что святость этого места будет неприкосновенна; ваша собственность не будет уничтожена. Я возьму на себя все расходы сам и фактически увеличу ваши средства. Подумай также хорошенько, какую выгоду ты получишь, если, удовлетворив меня, доверишь мне свой монастырь.
  Помните мой совет, чтобы вас не постигло еще большее несчастье от ужасного генерала Миллера, приказы которого будут тем более суровыми, что он еретик и враг истинной веры. Когда он придет, вы должны будете подчиниться необходимости и выполнять его приказы; и вы будете поднимать бесполезные жалобы с болью в ваших душах и телах, потому что вы пренебрегли моим мягким советом ”.
  Воспоминание о недавних благодеяниях графа Вейбарда очень тронуло монахов. Были и такие, кто верил в его добрую волю и желал видеть в его совете предотвращение будущих поражений и несчастий. Но никто не повышал голоса, ожидая, что скажет Кордецкий. Некоторое время он молчал, но губы его шевелились в молитве; затем он сказал:
  “Стал бы настоящий друг приближаться ночью и пугать таким ужасным звуком труб и кривых рогов спящих слуг Божьих?
  Придет ли он во главе тех тысяч вооруженных людей, которые сейчас стоят под этими стенами? Почему он не пришел с четырьмя или девятью другими, если надеялся на прием, оказанный желанному благодетелю? Что означают эти суровые легионы, если не угрозу в случае, если мы откажемся уступить этот монастырь?
  Слушайте; помните также, дражайшие братья, что этот враг никогда не сдерживал ни слова, ни клятвы, ни гарантий. Нам тоже прислали письмо короля Швеции
  нам спонтанно, в котором содержится прямое обещание, что монастырь останется свободным от оккупации. И почему они стоят сейчас под его стенами, трубя о своей собственной лжи устрашающим наглым звуком? Мои дорогие братья, пусть каждый человек вознесет свое сердце к небесам, чтобы Святой Дух мог просветить его, а затем давайте подумаем, что подсказывает совесть каждому, кто касается блага этого святого убежища”.
  Последоваломолчание. Затем Кмициц повысил голос: “Я слышал, как в Крушине Лизола спросил его: ‘Не перетряхнешь ли ты их казну для монахов?’ на что граф, который сейчас стоит под этими стенами, ответил: ‘Матерь Божья не попросит талеров из сундуков приора’. Сегодня этот самый граф Вейхард пишет вам, преподобные отцы, что он возьмет на себя все расходы сам и, кроме того, пополнит ваши средства. Подумайте о его искренности!”
  На это отец Миелко, один из старейших в собрании и к тому же бывший солдат, ответил: “Мы живем в бедности и зажигаем эти факелы перед алтарем Пресвятой Богородицы во славу Ее. Но хотя мы должны были забрать их с алтаря, чтобы приобрести неприкосновенность для этого святого места, где наша гарантия, что шведы будут уважать неприкосновенность, что они кощунственными руками не заберут подношения, священные облачения, церковную утварь? Можно ли доверять лжецам?”
  “Без Провинциала, которому мы обязаны повиноваться, мы ничего не сможем сделать”,
  - сказал отец Доброш.
  “Война - не наше дело, - добавил отец Томицкий. - Давайте послушаем, что скажут эти рыцари, которые нашли убежище под крыльями Божьей Матери в этом монастыре”.
  Теперь все взоры были обращены к пану Замойскому, самому старшему по годам, самому высокому по достоинству и должности. Он встал и произнес следующие слова: —
  “ Здесь речь идет о вашей судьбе, преподобные отцы. Сравните тогда силу врага с сопротивлением, которое вы можете оказать ему в соответствии с вашей силой и волей. Какой совет мы, присутствующие здесь гости, можем вам дать? Но, преподобные отцы, поскольку вы спрашиваете нас, что делать, я отвечу: пока неизбежное не вынудит нас, пусть мысль о капитуляции будет далека; ибо это постыдный и недостойный поступок - покупать подлой покорностью ненадежный мир у вероломного врага. Мы нашли убежище здесь по собственной воле, с нашими женами и детьми; вверяя себя попечению Пресвятой Богородицы, мы решили с непоколебимой верой жить с вами и, если Бог того пожелает, умереть вместе с вами. Это действительно лучше для нас, чем принять позорный плен или лицезреть оскорбление святого места; несомненно, что Матерь Всевышнего Бога, которая вселила в наши сердца желание защитить Ее от безбожных и святотатственных еретиков, поддержит благочестивые усилия Своих слуг и поддержит дело Ее собственной защиты ”.
  В этот момент пан Замойский замолчал; все обратили внимание на его слова, укрепляясь в их значении; и Кмициц, не раздумывая, по своему обыкновению, бросился вперед и прижал руку старика к своим губам. Зрители были воодушевлены этим зрелищем, и каждый увидел доброе предзнаменование в этом юношеском рвении, и желание защитить монастырь возросло и завладело всеми сердцами.
  Тем временем было дано новое предзнаменование: за окном трапезной неожиданно послышался дрожащий старческий голос Констанции, старой нищенки из церкви, поющей благочестивый гимн: —
  “Напрасно ты угрожаешь мне, о дикий гусит,
  Напрасно ты призываешь дьявольские рога себе на помощь,
  Напрасно ты горишь, не жалея крови,
  Ибо ты не покоришь меня;
  Хотя тысячи язычников сейчас спешили сюда, Хотя армии летели против меня на драконах,
  Ни меч, ни пламя, ни люди не помогут тебе,
  Ибо я буду победителем!”
  “Вот, ” сказал Кордецкий, - предзнаменование, которое Бог посылает устами этой старой нищенки. Давайте защищаться, братья, ибо, по правде говоря, у осажденных еще никогда не было такой помощи, которая придет к нам”.
  “Мы добровольно отдадим свои жизни”, - сказал Чарнецкий.
  “Мы не будем доверять нарушителям веры! Мы не будем доверять ни еретикам, ни тем из католиков, кто принял служение злому духу!” - кричали другие, не желавшие давать высказаться тем, кто выступал против.
  Было решено послать двух священников к графу Вейхарду с сообщением, что ворота останутся закрытыми и осажденные будут защищаться, на что охрана короля давала им право.
  Но по-своему посланцы должны были смиренно умолять графа отказаться от своего замысла или, по крайней мере, отложить его на время, пока монахи не смогут спросить разрешения у отца Теофила Броневского, провинциала ордена, который в то время находился в Силезии.
  Послы, отцы Бенедикт Ярачевский и Марцели Томицкий, вышли через ворота; остальные ожидали их возвращения в трапезной с трепещущими сердцами, ибо ужас охватил этих монахов, не привыкших к войне, когда пробил час и настал момент, когда они были вынуждены выбирать между долгом и гневом и местью врага.
  Но едва прошло полчаса, как оба отца предстали перед советом. Их головы были опущены на грудь, на лицах были бледность и горе. В молчании они передали Кордецкому письмо от графа Вейхарда, которое он взял у них из рук и прочитал вслух. Там было восемь пунктов капитуляции, по которым граф призывал монахов сдать монастырь.
  Закончив чтение, приор долго вглядывался в лица собравшихся; наконец он сказал торжественным голосом:
  “Во имя Отца, Сына и Святого Духа! во имя Пречистой и Пресвятой Богородицы! к стенам, возлюбленные братья!”
  “ К стенам, к стенам! ” раздался общий ответ.
  Чуть позже яркое пламя осветило основание монастыря. Граф Вейхард отдал приказ сжечь здания, связанные с церковью Святой Варвары. Огонь, охвативший старые дома, разрастался с каждым мгновением. Вскоре к небу поднялись столбы красного дыма; посреди них сверкали огненные языки. Наконец один пожар стал распространяться облаками.
  В отблесках костра было видно, как подразделения конных солдат быстро переходят с места на место. Началась обычная распущенность солдат. Всадники выгоняли из хлевов крупный рогатый скот, который в испуге разбегался, оглашая воздух жалобным мычанием; овцы, собравшись группами, беспорядочно толкались к огню. Многие защитники впервые увидели кровавое лицо войны, и их сердца оцепенели от ужаса при виде людей, гонимых солдатами и изрубленных саблями, при виде женщин, которых волокут за волосы по рыночной площади. И в кровавых отблесках огня все это было видно как на ладони. Крики и даже слова прекрасно доносились до ушей осажденных.
  Поскольку пушки монастыря еще не ответили, всадники соскочили с лошадей и приблизились к подножию самой горы, потрясая саблями и мушкетами. Каждую минуту какой-нибудь крепыш, одетый в желтую кавалерийскую куртку, зажимая рот руками, издевался и угрожал осажденным, которые терпеливо слушали, стоя у своих орудий с зажженными спичками.
  Кмициц стоял рядом с Чарнецким, прямо перед церковью, и все прекрасно видел. На его щеках выступил густой румянец, глаза горели, как два факела, а в руке он держал превосходный лук, который достался ему в наследство от своего отца, который отобрал его у знаменитого аги в Хоцине. Он слышал угрозы и брань, и, наконец, когда гигантский всадник проехал под скалой и поднял шум, он повернулся к Чарнецкому:
  “Как истинный Бог, он богохульствует против Пресвятой Богородицы. Я понимаю по-немецки; он ужасно богохульствует! Я этого не вынесу! И он опустил лук, но Чарнецкий тронул его рукой:
  “Бог накажет его за богохульство, - сказал он, - но Кордецкий не разрешил нам стрелять первыми, пусть они начнут”.
  Едва он успел произнести эти слова, как всадник поднес к его лицу мушкет; прогремел выстрел, и пуля, не долетев до стен, затерялась где-то в закоулках этого места.
  “ Теперь мы свободны! ” воскликнул Кмициц.
  “Да”, - ответил Чарнецкий.
  Кмициц, как истинный воин, мгновенно успокоился. Всадник, прикрыв глаза руками, следил за мячом; Кмициц натянул лук, провел пальцем по тетиве, пока она не защебетала, как ласточка, затем осторожно наклонился и крикнул:
  “Труп, труп!”
  В тот же миг раздался пронзительный свист страшной стрелы; всадник выронил мушкет, высоко поднял обе руки, запрокинул голову и упал на спину. Некоторое время он боролся, как рыба, вытащенная из воды, и рыл землю ногами; но вскоре он растянулся и остался без движения.
  “ Это первое! ” сказал Кмициц.
  “ Привяжи его к поясу для шпаги, ” ответил Чарнецкий.
  “ Веревки от звонка было бы недостаточно длинной, если бы Бог позволил! ” воскликнул пан Андрей.
  Второй всадник бросился к мертвецу, желая посмотреть, что с ним случилось, или, может быть, забрать его кошелек, но стрела просвистела снова, и вторая попала в грудь первому. Тем временем полевые орудия, которые граф Вейхард привел с собой, открыли огонь. Он не мог штурмовать крепость с ними, как не мог и думать о ее захвате, имея только кавалерию, но он отдал приказ открыть огонь, чтобы устрашить священников. И все же начало было положено.
  Кордецкий появился рядом с Чарнецким, а с ним пришел отец Доброш, который в мирное время заведовал монастырской артиллерией, а по праздникам салютовал; поэтому среди монахов он слыл отличным артиллеристом.
  Приор благословил пушки и указал на них священнику, который засучил рукава и начал целиться в точку в полукруге между двумя зданиями, где бесновались несколько всадников, и среди них офицер с рапирой в руке. Священник долго целился, ибо на карту была поставлена его репутация. Наконец он взял спичку и прикоснулся к затравке.
  Гром сотряс воздух, и дым скрыл вид; но через некоторое время ветер унес его в сторону. В промежутке между зданиями не осталось ни одного всадника. Несколько человек лежали вместе со своими лошадьми на земле; остальные разбежались.
  Монахи на стенах начали петь. Треск рушащихся зданий вокруг церкви Святой Варвары сопровождал песни. Становилось все темнее, но огромные снопы искр, взметнувшиеся вверх при падении бревен, пронзали воздух.
  В рядах всадников графа Вейхарда снова зазвучали трубы, но звук их затихал. Костер догорал до конца. Тьма окутала подножие Ясной Горы. Тут и там слышалось ржание лошадей; но все дальше, все слабее, граф удалялся в Кепицы.
  Кордецки опустился на колени у стены.
  “Мэри! Матерь единого Бога, — сказал он властным голосом, - сделай так, чтобы тот, кто нападет на этого человека, отступил таким же образом...
  со стыдом и напрасным гневом в душе.
  Пока он молился таким образом, тучи внезапно разошлись над его головой, и яркий свет луны осветил башни, стены, коленопреклоненного приора и обгоревшие руины зданий Святой Варвары.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLI.
  На следующий день у подножия Ясной Горы воцарился мир; воспользовавшись этим, монахи еще усерднее занялись приготовлениями к обороне. В стенах и занавесках был произведен последний ремонт, и было подготовлено еще больше приборов, способных противостоять нападению.
  Из Здебова, Кровьи, Лготы и Грабувки добровольцами выступили несколько десятков крестьян, которые ранее служили в сухопутной пехоте. Они были приняты и распределены между защитниками. Кордецки удвоил и утроил себя. Он совершал богослужение, заседал в совете, не заботился о больных ни днем, ни ночью, а в перерывах посещал стены, беседовал со знатью и жителями деревни. Между тем в его лице и во всем облике было такое спокойствие, что можно было почти сказать, что оно присуще только каменным статуям. Глядя на его лицо, побледневшее от увиденного, можно было подумать, что этот человек спал легким и сладким сном; но спокойная покорность и почти радость, горевшие в его глазах, его губы, шевелящиеся в молитве, говорили о том, что он наблюдал, думал, молился и делал подношения за всех. Из его духа, со всеми его силами, устремленными к Богу, спокойным и глубоким потоком лилась вера; все пили из этой веры полными губами, и у кого была больная душа, тот становился здоровым.
  Везде, где было видно его белое одеяние, на лицах людей появлялось спокойствие, их глаза улыбались, а губы повторяли: “Наш добрый отец, наш утешитель, наш защитник, наша добрая надежда”. Они целовали ему руки и его
  привычка; он улыбался, как заря, и шел дальше, в то время как вокруг него, над ним и перед ним, царили уверенность и безмятежность.
  Тем не менее он не пренебрегал земными средствами спасения; отцы, вошедшие в его келью, застали его если не на коленях, то над письмами, которые он рассылал во все стороны. Он написал Виттембергу, главнокомандующему в Кракове, умоляя его пощадить священное место; и Яну Казимиру, который в Ополе предпринял последнюю попытку спасти неблагодарных людей; Стефану Чарнецкому, которого держало его собственное слово, как на цепи в Севье; графу Вейхарду; и полковнику Садовскому, лютерану-чеху, служившему под началом Миллера, но который, обладая благородной душой, пытался отговорить свирепого генерала от нападения на монастырь.
  Перед Миллером были проведены два противоречивых совета. Граф Вейхард, раздраженный упрямством, с которым он столкнулся 8 ноября, употребил все усилия, чтобы склонить генерала к походу; он обещал ему несметные сокровища и прибыль, он утверждал, что во всем мире едва ли найдутся церкви, которые могли бы сравниться с Ченстоховой или Ясной Горой. Садовский возражал следующим образом: —
  “Генерал, - сказал он Миллеру, - вы, взявший столько знаменитых крепостей, что города Германии справедливо назвали вас Полиорцетом, знаете, сколько крови и времени может стоить взятие даже самой слабой крепости, если атакованные готовы сопротивляться до смерти.
  “Но монахи не будут сопротивляться?” - спросил Миллер.
  “Я думаю как раз наоборот. Чем они богаче, тем упорнее будут защищаться; они уверены не только в мощи оружия, но и в святости места, которое католическое суеверие всей этой страны считает неприкосновенным. Достаточно вспомнить германскую войну; как часто монахи подавали пример смелости и упрямства, даже в тех случаях, когда сами солдаты отчаивались защищаться! Это произойдет и на этот раз, тем более что крепость не так уж незначительна, как хотелось бы считать графу Вейхарду. Он расположен на скалистом возвышении, труднодоступном для рудокопа, стены которого, если они и не были действительно в хорошем состоянии, были отремонтированы до этого времени; а что касается запасов оружия, пороха и провизии, то в таком богатом монастыре запасы неисчерпаемы; фанатизм оживит их сердца и...
  - И вы думаете, любезный полковник, что они заставят меня отступить?
  “ Я так не думаю, но я полагаю, что мы будем вынуждены долго оставаться под стенами, нам придется послать за пушками побольше тех, что у нас есть здесь, и вы должны отправиться в Пруссию. Необходимо подсчитать, сколько времени мы можем посвятить Ченстохове; ибо, если его светлость король Швеции вызовет вас из осады для более важных дел в Пруссии, монахи непременно доложат, что вы были вынуждены отступить. А потом
  подумайте, ваша светлость, какую потерю понесет ваша слава Полиорцета, не говоря уже о поддержке, которую сопротивление найдет во всей стране. Только (тут Садовский понизил голос) пусть будет поднят шум о самом намерении напасть на этот монастырь, и это произведет худшее впечатление. Вы не знаете — ибо ни один иностранец, даже папист, не может знать —
  что такое Ченстохова для этих людей. Для нас очень важны те дворяне, которые так легко сдались; те магнаты; четвертные войска, которые вместе с гетманами перешли на нашу сторону. Без них мы не смогли бы сделать того, что сделали. Их руками мы оккупировали половину страны, нет, больше половины; но пусть хоть один выстрел упадет на Ченстохову, — кто знает? возможно, с нами не останется ни одного поляка. Так велика сила суеверия! Может разгореться новая, самая страшная война!”
  Миллер в душе признавал справедливость рассуждений Садовского, тем более что он считал монахов вообще, и монахов Ченстоховой в частности, волшебниками, — этот шведский генерал боялся чар больше, чем ружей; все еще желая вызвать раздражение и, возможно, продлить спор, он сказал:
  - Вы говорите так, как будто вы настоятель Ченстоховы или как будто они начали выплачивать вам выкуп.
  Садовский был смелым солдатом и импульсивным, и поскольку он знал себе цену, его легко было обидеть.
  “Я больше не скажу ни слова”, - надменно ответил он.
  Миллер, в свою очередь, был рассержен тоном, которым были произнесены вышеприведенные слова.
  “Я больше не стану просить вас, - сказал он. - Мне достаточно графа Вейхарда, он лучше знает эту страну”.
  “ Посмотрим! ” ответил Садовский и вышел из комнаты.
  Граф Вейхард фактически занял его место. Он принес письмо, которое получил от Варшицкого с просьбой оставить монастырь в покое; но из этого письма упрямый человек почерпнул прямо противоположный совет.
  “Они умоляют, - сказал он Миллеру, - следовательно, они знают, что защиты не будет”.
  Днем позже в Велюни было принято решение об экспедиции против Ченстоховы.
  Это не держалось в секрете, поэтому отец Яцек Рудницкий, настоятель монастыря в Велюнии, смог вовремя приехать в Ченстохову с новостями. Бедный монах ни на минуту не допускал, что жители Ясной Горы будут защищаться. Он только хотел предупредить их, чтобы они знали, какой курс избрать, и искали благоприятных условий. Фактически, эта новость склонила умы монахов. В некоторых душах мужество сразу ослабло. Но Кордецкий укрепил его; он согрел холод теплом своего собственного сердца, он обещал дни чудес, он сделал приятным само присутствие смерти и так изменил их вдохновением своей собственной души, что они невольно начали готовиться к нападению, как привыкли готовиться к большим церковным праздникам, —
  отсюда - радость и торжественность.
  Начальники мирского гарнизона, Замойский и Чарнецкий, также делали последние приготовления. Они сожгли все лавки, которые располагались у стен крепости и которые могли облегчить неприятелю штурм; здания у горы тоже не пострадали, так что в течение целого дня огненное кольцо окружало крепость; но когда от лавок остался только пепел от бревен и досок, перед орудиями монастыря появилось пустое пространство, не огражденное никакими препятствиями. Их черные пасти широко раскрылись вдалеке, словно нетерпеливо высматривая врага и желая как можно скорее поприветствовать его зловещим раскатом грома.
  Между тем зима приближалась быстрым шагом. Дул резкий северный ветер, болота превращались в комья земли; а по утрам
  вода на мелководье застыла, превратившись в хрупкий ледяной панцирь. Настоятель Кордецкий, обходя стены, потер посиневшие от холода руки и сказал:
  “ Бог пошлет нам на помощь мороз. Будет трудно укреплять батареи и рыть мины; тем временем вы отдохнете в теплых комнатах, а северный ветер скоро внушит им отвращение к осаде”.
  Но именно по этой причине Миллеру хотелось побыстрее закончить. У него было девять тысяч солдат, в основном пехота, и девятнадцать орудий. У него также было два эскадрона польской кавалерии, но он не мог рассчитывать на них; во-первых, потому, что он не мог использовать кавалерию для взятия высокой крепости; и, во-вторых, потому, что люди пошли неохотно и заранее предупредили, что не будут принимать участия в сражениях. Они пошли скорее для защиты крепости, в случае захвата, от жадности завоевателей, — так, по крайней мере, заявили полковники солдатам; в конце концов, они пошли потому, что командовали шведы, ибо вся армия страны была в их лагере и должна была повиноваться.
  От Велюни до Ченстоховы дорога короткая. 18 ноября должна была начаться осада. Но шведский генерал рассчитал, что это продлится не более пары дней и что он возьмет драгоценную крепость путем переговоров.
  Тем временем Кордецкий, настоятель, готовил души людей. Они ходили на богослужения, как на великий и радостный праздник; и если бы не беспокойство и бледность некоторых лиц, можно было бы подумать, что это было радостное и торжественное благодарение. Сам приор отслужил мессу; звонили все колокола. Службы не закончились мессой, поскольку на стены вышла грандиозная процессия.
  Настоятеля, несущего Святейшее Причастие, поддерживали под руки Замойский и пан Петр Чарнецкий. Впереди шли юноши в рясах, они несли кадильницы с миррой и ладаном; перед балдахином и после него маршировали ряды монахов в белых одеждах, с глазами и головами, поднятыми к небу, — мужчин разных лет, от дряхлых стариков до нежных юношей, только что начавших свое послушничество. Желтое пламя свечей трепетало в воздухе, но монахи шли вперед и пели, полностью погруженные в Бога, словно не помня ни о чем другом в мире. За ними виднелись выбритые виски дворян, заплаканные лица женщин, но спокойные под их слезами, окрыленные верой; шли также крестьяне, длинноволосые, в грубых пальто, похожие на первобытных христиан; маленькие дети, девушки и мальчики смешивались с толпой, присоединяя свои тонкие голоса к общему хору. И Бог услышал это излияние сердец, это бегство от земного гнета к единственной защите Его крыльев. Ветер стих, воздух успокоился, небеса стали лазурными, а осеннее солнце заливало землю мягким бледно-золотистым, но все еще теплым светом.
  Процессия прошла один раз вокруг стен, но не вернулась, не разошлась, — пошла дальше. Лучи чудовища падали на лицо приора, и это лицо казалось золотым и сияющим от их света. Кордецкий держал глаза закрытыми, и на губах его была неземная улыбка — улыбка счастья, сладости, экзальтации; его душа была на небесах, в сиянии, в бесконечном восторге, в нерушимом спокойствии. Но, словно выполняя приказ свыше,
  и, не забывая об этой земной церкви, людях, крепости и надвигающемся часе, он на мгновение остановился, открыл глаза, поднял чудовище и дал благословение.
  Он благословил народ, армию, эскадроны, распускающиеся, как цветы, и сияющие, как радуга; он благословил стены и это возвышение, с которого открывался вид на землю сверху и вокруг; он благословил пушки, ружья поменьше и побольше, ядра, железные и свинцовые, сосуды с порохом, обшивку пушек, груды грубых орудий, используемых для отражения атак врага; он благословил армии, стоящие поодаль; он благословил север, юг, восток и запад, как будто они покрывали весь этот регион, всю эту землю, как будто они были созданы для того, чтобы отражать атаки врага. с помощью силы Божьей.
  Пробило два часа пополудни, процессия все еще была на стенах; но между тем по тем краям, где небо и земля, казалось, соприкасались, расстилалась голубоватая дымка, и как раз в этой дымке что—то начало мерцать, двигаться, - ползли какие-то формы. Сначала смутные, постепенно раскрывающиеся, эти формы с каждым мгновением становились все отчетливее. Внезапно в конце процессии послышался крик:
  “Шведы идут, шведы идут!”
  Затем наступила тишина, как будто сердца и языки онемели; только колокола продолжали звонить. Но в тишине прогремел голос приора, далеко идущий, хотя и спокойный:
  “Братья, возрадуемся! приближается час побед и чудес!”
  И мгновение спустя он воскликнул: “Под Твоей защитой мы находим прибежище.
  Наша Мать, Наша Госпожа, Наша Королева!”
  Тем временем шведское облако превратилось в огромную змею, которая подползала все ближе. Были видны ее ужасные изгибы. Он извивался, разматывался; в какой-то момент он сверкал на свету своей сверкающей стальной чешуей, в другой - темнел, полз, полз дальше, появлялся издалека.
  Вскоре глаза, смотрящие со стен, могли различать все в деталях. Впереди шла кавалерия, за ней пехота четырехугольниками; каждый полк образовывал длинный прямоугольный корпус, над которым возвышался полк поменьше, состоящий из прямых копий; дальше, позади, за пехотой, шли пушки с загнутыми назад и наклоненными к земле челюстями.
  Их медленно движущиеся стволы, черные или желтоватые, недобрым предзнаменованием сверкали на солнце; позади них грохотали по неровной дороге пороховницы и бесконечный ряд повозок с палатками и всевозможным военным снаряжением.
  Ужасным, но прекрасным было наступление регулярной армии, которая двигалась на глазах у людей на Ясной Горе, словно для того, чтобы устрашить их. Немного позже кавалерия отделилась от остальной армии и приблизилась рысью, дрожа, как волны, гонимые ветром. Вскоре они разделились на несколько больших и меньших отрядов. Некоторые двинулись к крепости; некоторые в мгновение ока разбежались по соседним деревням в погоне за добычей; другие начали объезжать крепость, осматривать стены, изучать местность, занимать ближайшие здания. Одиночные всадники постоянно возвращались назад так быстро, как только могла скакать лошадь, от более крупных отрядов к расположенным в глубине дивизиям пехоты, чтобы сообщить офицерам, где они могут расположиться.
  Топот и ржание лошадей, крики, восклицания, гул тысяч голосов и глухой грохот пушек отчетливо доносились до ушей осажденных, которые до этого момента спокойно стояли на стене, как бы для зрелища, глядя изумленными глазами на это великое движение и развертывание неприятельских войск.
  Наконец прибыли пехотные полки и начали обходить крепость в поисках мест, наиболее подходящих для укрепления. Теперь они нанесли удар по
  Ченстоховка, поместье недалеко от монастыря, в котором не было войск, только крестьяне, живущие в хижинах.
  Полк финнов, пришедший первым, яростно обрушился на беззащитных крестьян. Они вытаскивали их за волосы из хижин и просто рубили тех, кто сопротивлялся; остальные люди, изгнанные из господского дома, были преследуемы кавалерией и рассеяны на все четыре стороны.
  Был отправлен гонец с призывом Миллера сдаваться; он уже протрубил в трубу перед воротами церкви; но защитники, увидев резню и жестокость солдат в Ченстохове, ответили пушечным огнем.
  Теперь, когда жители города были изгнаны из всех ближайших зданий и шведы расположились в них, надлежало разрушить их со всей поспешностью, чтобы враг не мог повредить монастырю под прикрытием этих зданий. Поэтому стены монастыря начали дымиться со всех сторон, как борта корабля, окруженного бурей и разбойниками. Грохот пушек сотрясал воздух так, что стены монастыря задрожали, а стекла в окнах церкви и других зданий задребезжали. Огненные шары в виде белесых облачков, описывающих зловещие дуги, падали на шведские убежища, они ломали стропила, крыши, стены; и вскоре из мест, в которые попали шары, стали подниматься столбы дыма.
  Здания были охвачены пожаром. Едва шведские полки вступили во владение, как они, запыхавшись, бежали с новых позиций и, не зная, где находятся, поспешили разбежаться в разных направлениях.
  Среди них начался беспорядок; они убрали еще не установленные пушки, чтобы уберечь их от попадания. Миллер был поражен; он не ожидал ни такого приема, ни таких артиллеристов на Ясной Горе.
  Тем временем наступила ночь, и, поскольку ему нужно было привести армию в порядок, он послал трубача с просьбой о прекращении. Отцы с готовностью согласились на это.
  Однако утром они сожгли еще один огромный склад с большими запасами провизии, в здании которого разместился вестландский полк. Огонь охватил здание так быстро, выстрелы гремели один за другим с такой точностью, что жители Вестленда не смогли унести свои мушкеты или боеприпасы, которые взорвались, разбросав далеко вокруг горящие головни.
  Шведы в ту ночь не спали; они делали приготовления, окопы для орудий, наполняли корзины землей, разбивали лагерь. Солдаты, хотя и тренировались в течение стольких лет во множестве сражений, и по натуре были доблестными и стойкими, не ждали следующего дня с радостью. Первый день принес поражение.
  Монастырская пушка нанесла шведам такие потери, что старейшие воины были сбиты с толку, приписывая это неосторожному подходу к крепости и тому, что они подошли слишком близко к стенам.
  Но следующий день, даже если бы он принес победу, не сулил славы; ибо что значил захват незначительной крепости и монастыря для завоевателей стольких прославленных городов, укрепленных во сто крат лучше? Только жажда богатой добычи поддерживала их готовность, но та гнетущая тревога, с которой союзные польские эскадры приблизились к этой широко известной Ясной Горе, таинственным образом передалась шведам.
  Некоторые из них трепетали при мысли о святотатстве, в то время как другие боялись чего-то неопределенного, чего они не могли объяснить и что было известно под общим названием колдовства. Сам Миллер верил в это; почему бы солдатам не поверить?
  Было замечено, что, когда Миллер приближался к церкви Святой Варвары, лошадь под ним внезапно поскользнулась, попятилась, раздула ноздри, навострила уши, испуганно фыркнула и отказалась двигаться дальше.
  Старый генерал не выказал личной тревоги; тем не менее на следующий день он поручил это место принцу Гессенскому, а сам двинулся с более тяжелыми орудиями к северной стороне монастыря, к деревне Ченстохова; там он за ночь укрепил укрепления, чтобы атаковать утром.
  Едва в небе забрезжил свет, как началась тяжелая артиллерийская стрельба; но на этот раз шведские орудия открыли огонь первыми. Враг и не думал сразу пробивать брешь в стенах, чтобы броситься через нее на штурм; он хотел только устрашить, засыпать церковь и монастырь ядрами, поджечь, демонтировать пушки, убивать людей, посеять тревогу.
  Процессия снова вышла на стены крепости, ибо ничто так не укрепляло сражающихся, как вид Святого Причастия и спокойно шагающих с ним монахов. Монастырские орудия ответили:
  — гром за гром, молния за молнию, насколько могли защитники, насколько хватало дыхания в груди. Казалось, сама земля задрожала в своих основаниях. Море дыма растянулось над монастырем и церковью.
  Какие моменты, какие зрелища для людей, которые никогда в жизни не видели кровавого лика войны! и таких в крепости было много. Этот непрерывный рев, молнии, дым, вой разрывающих воздух ядер, ужасное шипение бомб, грохот дроби о мостовую, глухие удары о стену, звон разбивающихся окон, взрывы разрывающихся бомб, свист их осколков, треск бревен; хаос, уничтожение, ад!
  В те часы не было ни минуты отдыха; грудь наполовину задыхалась от дыма, каждое мгновение летели новые стаи пушечных ядер; и
  среди суматохи пронзительные голоса в разных частях крепости, церкви и монастыря кричали:
  “ Горит! воды, воды!”
  “На крышу с босоногими мужчинами! еще тряпок!”
  “Направьте пушку выше!—выше!—цельтесь в центр зданий —
  огонь!”
  Около полудня работа смерти усилилась еще больше. Могло показаться, что если бы дым рассеялся, шведы увидели бы на месте монастыря только груду ядер и бомб. Облако извести, сбитой со стен пушкой, поднялось вверх и, смешиваясь с дымом, скрыло свет. Священники вышли с реликвиями, чтобы изгнать бесов из этих облаков, чтобы они не мешали обороне. Грохот пушек прервался, но был таким же частым, как вздохи тяжело дышащего дракона.
  Внезапно на башне, недавно построенной после прошлогоднего пожара, зазвучали трубы, исполняя великолепную музыку церковного гимна. Эта музыка струилась по воздуху и была слышна повсюду, была слышна
  повсюду, вплоть до батарей шведов. Звуки труб сопровождались голосами людей, и среди рева и свиста, среди криков, грохота мушкетов были слышны слова:
  “Матерь Божья, Дева,
  Прославленная Богом Мария!”
  Тут разорвалось несколько бомб; треск стропил и балок, а затем крик: “Вода!” - поразил слух, и снова песня полилась в тишине.
  “От Сына Твоего Господа
  Ниспошли нам, победи для нас,
  Время хлеба, время изобилия”.
  Кмициц, стоявший на стене у пушки напротив деревни Ченстохова, где находилась квартира Мельника и откуда шел самый сильный пожар, оттолкнул менее меткого канонира, чтобы самому приступить к работе; и работал так хорошо, что вскоре, хотя стоял ноябрь и день был холодный, он сбросил свою лисью шубу, сбросил жилет и остался в штанах и рубашке.
  Сердца людей, не знакомых с войной, трепетали при виде этого солдата из крови и костей, для которого все происходящее — этот грохот пушек, эти стаи ядер, это разрушение и смерть — казалось такой же обычной стихией, как огонь для саламандры.
  Его лоб был наморщен, в глазах горел огонь, на щеках горел румянец, а лицо выражало какую-то дикую радость. Каждую минуту он наклонялся к пушке, полностью поглощенный прицеливанием, полностью отдавшись бою, не думая ни о чем другом; он целился, опускал, поднимал, наконец крикнул: “Огонь!” и когда Сорока поднес спичку, он подбежал к отверстию и время от времени кричал:
  “Друг за другом!”
  Его орлиный взор проникал сквозь дым и пыль, и когда среди зданий он видел где-нибудь плотную массу фуражек или касок, он тут же сокрушал ее точным выстрелом, словно ударом молнии. Временами он разражался смехом, когда причинял большие или меньшие разрушения. Мячи пролетали над ним и рядом с ним, — он ни на что не смотрел; внезапно, после броска, он подскочил к отверстию, устремил взгляд вдаль и закричал: —
  “Ружье демонтировано! Сейчас там играют только три фигуры!”
  Он не отдыхал до полудня. С него градом лился пот, от рубашки шел пар; лицо почернело от сажи, глаза блестели. Петр Чарнецкий сам удивлялся своей цели и неоднократно говорил ему: "
  “Война для вас не в новинку; это ясно с первого взгляда. Где вы научились этому так хорошо?”
  В три часа пополудни вторая шведская пушка замолчала, снятая с места точным прицелом Кмицица. Примерно час спустя они вывели оставшиеся орудия из укреплений. Очевидно, шведы поняли, что позиция непригодна.
  Кмициц глубоко вздохнул.
  “ Отдыхай! ” сказал ему Чарнецкий.
  “ Ну! Я хочу что-нибудь съесть. Сорока, дай мне то, что у тебя есть под рукой.
  Старый сержант быстро засуетился. Он принес немного горилки в жестяной кружке и немного сушеной рыбы. Кмициц с жадностью принялся за еду, время от времени поднимая глаза и глядя на бомбы, пролетающие на небольшом расстоянии, точно он смотрел на ворон. Но все же они летели в значительном количестве, не со стороны Ченстоховы, а с противоположной стороны, а именно все те, что пролетали над монастырем и церковью.
  - У них плохие артиллеристы, они слишком высоко целятся, - сказал пан Андрей, не переставая есть. - Смотрите, они все летят над нами и целятся в нас.
  Эти слова услышал молодой монах, семнадцатилетний юноша, только что вступивший в послушничество. Он всегда первым приносил пули для заряжания и не покидал своего места, хотя каждая жилка в нем дрожала от страха, потому что он впервые видел войну. Кмициц произвел на него неописуемое впечатление своим спокойствием, и, услышав его слова, он невольным движением укрылся рядом с ним, как бы желая найти защиты под крыльями этой силы.
  “ Они могут добраться до нас с той стороны? ” спросил он.
  “ Почему бы и нет? - ответил Кмициц. - А почему, мой дорогой брат, ты боишься?
  “Я думал, - ответил дрожащий юноша, - что война ужасна; но я не думал, что она настолько ужасна”.
  “Не каждая пуля убивает, иначе в мире не было бы мужчин, не было бы достаточного количества матерей, чтобы их родить”.
  “Я больше всего боюсь этих огненных шаров, этих бомб. Почему они взрываются с таким шумом? Матерь Божья, спаси нас! и они так ужасно ранят людей”.
  “Я объясню тебе, и ты поймешь это на собственном опыте, молодой отец.
  Этот шар железный, и внутри он начинен порохом. В одном месте есть довольно маленькое отверстие, в котором находится фитиль из бумаги или иногда из дерева”.
  “Иисус из Назарета! в нем есть предохранитель?”
  “ Есть; и в запале немного пакли, пропитанной серой, которая загорается при разряде ружья. Затем шарик должен упасть фитилем к земле так, чтобы загнать его в середину; тогда огонь достигнет пороха, и шарик взорвется. Но многие шарики не попадают на фитиль; впрочем, это не имеет значения, потому что, когда огонь догорает до конца, происходит взрыв ”.
  Внезапно Кмициц протянул руку и воскликнул: “Смотрите, смотрите! у вас есть эксперимент”.
  “Иисус! Мария! Иосиф!” - воскликнул младший брат при виде приближающейся бомбы.
  В этот момент бомба упала на площадь, с грохотом покатилась по мостовой, волоча за собой небольшой голубой дымок, снова развернулась и, докатившись до подножия стены, на которой они сидели, упала в кучу мокрого песка, который она разбросала высоко до зубчатой стены, и, полностью потеряв свою силу, осталась без движения.
  К счастью, он упал с поднятым фитилем, но сера не погасла, потому что сразу же поднялся дым.
  “На землю! на лица!” - раздались испуганные голоса. “На землю, на землю!”
  Но Кмициц в тот же миг подскочил к куче песка, молниеносным движением руки схватил фитиль, сорвал его, вытащил и, подняв руку с горящей серой, крикнул:
  “Встань! Это все равно, как если бы ты вырвал зубы у собаки! Теперь это не убьет и мухи”.
  Сказав это, он пнул бомбу ногой, присутствующие оцепенели при виде этого поступка, превзошедшего человеческую смелость, и некоторое время никто не решался заговорить; наконец Чарнецкий воскликнул: —
  “ Ты сумасшедший! Если бы это взорвалось, то превратило бы тебя в порошок!
  Пан Андрей рассмеялся так от души, что у него сверкнули зубы.
  “ Но разве нам не нужен порох? Ты мог бы зарядить мной ружье, и после моей смерти я мог бы причинить вред шведам”.
  “Пусть пули поразят вас! Где ваш страх?”
  Молодой монах сложил руки и с немым почтением посмотрел на Кмицица. Но это видел и Кордоцкий, который приближался с той стороны. Он подошел, взял пана Андрея руками за голову, а затем осенил его крестным знамением.
  “Такие люди, как вы, не сдадут Ясну Гору; но я запрещаю подвергать опасности достойную жизнь. Когда стрельба закончится и враг покинет поле боя, возьмите эту бомбу, высыпьте из нее порох и отнесите Пресвятой Богородице. Этот подарок будет Ей дороже тех жемчужин и ярких камней, которые ты Ей подарил”.
  “ Отец, ” ответил глубоко тронутый Кмициц, “ что в этом великого? Ради Пресвятой Богородицы я бы— О! слова не вертятся у меня на языке — я бы пошел на муки, на смерть. Я не знаю, чего бы я только не сделал, чтобы служить Ей”.
  В глазах пана Андрея заблестели слезы, и приор сказал:
  “Иди к Ней со своими слезами, пока они не высохли. Ее благосклонность изольется на тебя, успокоит тебя, утешит, украсит тебя славой и честью”.
  Сказав это, он взял его за руку и повел в церковь.
  Пан Чарнецкий некоторое время смотрел им вслед. Наконец он сказал: —
  - В своей жизни я видел много отважных людей, которые не считали себя опасными; но этот литовец либо...
  Тут Чарнецкий закрыл рот рукой, чтобы не сквернословить в святом месте.
  СНОСКИ:
  Сноска 1: Означает “На море”.
  Примечание 2: Переяслав запомнится читателям "ОГНЯ" И
  МЕЧ как место, где польские комиссары вместе с Адамом Киселем передали Хмельницкому жезл и знамя от короля.
  Сноска 3: “Два моста”. начало страницы 523, Том II.
  Сноска 4: Технически это слово означает “деревни, населенные мелкой знатью”: этимологически оно означает “за стенами", следовательно, “за пределами стен”, как указано выше.
  Примечание 5: Эту войну вел царь Алексей, отец Петра Великого и сын Михаила Романова. Введение к сериалу.
  Примечание 6: Основная часть населения Жмуди и по сей день говорит по-литовски.
  Сноска 7: литовские формы с именительным падежом, заканчивающимся на s и as.
  Сноска 8: Уменьшительная или более привычная форма имени Александра. Она часто используется в этой книге.
  Сноска 9: Уменьшительное от Андрей.
  Примечание 10: Цирюльник в тех краях в то время выполнял обязанности хирурга.
  Сноска 11: Марыся и Маришка являются уменьшительными от Marya = Мария или Мэри и используются автором без различия. В польском языке существует восемь или десять других вариантов того же названия.
  Примечание 12: Существует обычай класть арбуз в карету нежелательного поклонника — отказ без слов.
  Сноска 13: Deest = отсутствует.
  Сноска 14: Фамилия Грудзинский происходит от gruda = комок.
  Сноска 15: См. Даниила, ст. 25-28.
  Сноска 16: Елена.
  Сноска 17: Война против России.
  Сноска 18: Эта польская поговорка о вышибании клина клином означает здесь, конечно, излечивать одну любовь другой.
  Сноска 19: “Другие” здесь = “русские”.
  Сноска 20: Князь Ереми Вишневецкий.
  Примечание 21: Володыевский был родом с Украины.
  Сноска 22: Чарнецкий был рябой.
  Сноска 23: Русские.
  Примечание 24: Суббота.
  Примечание 25: Пятница.
  Сноска 26: Русские.
  Сноска 27: Царьград = Царский град, Константинополь.
  Примечание 28: “Лодка и экипаж” означают, что вы можете добраться любым из них, то есть по суше или по воде: у вас есть выбор.
  Примечание 29: Их называли так потому, что они носили обувь, сделанную из внутренней части коры липы.
  Сноска 30: Светлая гора.
   OceanofPDF.com
  Том II
  ВСЕМИРНЫЙ ПОТОП
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I.
  Война с применением пушек не была препятствием для переговоров, которые отцы решили использовать при любой возможности. Они хотели ввести врага в заблуждение и тянуть время до прихода помощи или, по крайней мере, до суровой зимы. Но Миллер не переставал верить, что монахи хотели просто вымогать лучшие условия.
  Поэтому вечером, после этой канонады, он снова послал полковника Куклиновски с требованием сдаться. Приор показал Куклиновскому королевскую грамоту, которая тут же закрыла ему рот. Но позже Миллер получил приказ короля занять Болеслав, Велунье, Кепиц и Ченстохову.
  “Передайте им этот приказ, - сказал он Куклиновскому, - потому что я думаю, что у них не будет средств уклониться, когда им его покажут”. Но он был обманут.
  Настоятель ответил: “Если в командование войдет Ченстохова, пусть генерал займет это место с удачей. Он может быть уверен, что монастырь не будет возражать, но Ченстохова - это не Ясная Гора, о которой в ордене ничего не упоминается”.
  Услышав этот ответ, Миллер понял, что ему приходится иметь дело с дипломатами более ловкими, чем он сам; ему как раз не хватало доводов — и оставалась только пушка.
  Перемирие длилось всю ночь. Шведы энергично работали над улучшением траншей; а на Ясной Горе они осмотрели повреждения предыдущего дня и с удивлением увидели, что их нет. Кое-где были сломаны крыши и стропила, кое-где со стен отвалилась штукатурка — вот и все. Из мужчин никто не упал, никто даже не был покалечен. Настоятель, обходя стены, с улыбкой сказал солдатам:
  “ Но видите ли, этот враг с его бомбардировками не так страшен, как о нем сообщают.
  После фестиваля часто причиняется еще больше вреда. Божья забота охраняет вас; Божья рука защищает вас; только давайте выстоим, и мы увидим еще большие чудеса”.
  Наступило воскресенье, праздник принесения в жертву Пресвятой Богородице. Никаких препятствий для богослужений не было, поскольку Миллер ждал окончательного ответа, который монахи обещали прислать после полудня.
  Помня тем временем слова Священного Писания о том, как Израиль пронес ковчег Божий вокруг лагеря, чтобы устрашить филистимлян, они снова отправились в процессию с чудовищем.
  Письмо было отправлено около часа дня, но не для того, чтобы сдаться, а для того, чтобы повторить ответ, данный Куклиновским, что церковь и монастырь называются Ясная Гора, и что город Ченстохова вообще не принадлежит монастырю.
  “Поэтому мы искренне молимся о его достоинстве”, - писал приор Кордецки,
  “с удовольствием оставляю в покое нашу Паству и церковь, посвященную Богу и Его Пресвятой Матери, чтобы Бог мог быть почитаем в ней в будущие времена. В этой церкви мы также будем молить Величие Божье о здоровье и успехе Светлейшего короля Швеции. Между тем мы, недостойные люди, предпочитая нашу просьбу, самым искренним образом полагаемся на доброе отношение к вашему достоинству, веря в вашу доброту, благодаря которой мы многое обещаем себе в будущем”.
  При чтении письма присутствовали Садовский, граф Вейхард, Горн, губернатор Кьепицы, Де Фоссис, известный инженер, и принц Гессенский, человек молодой и очень надменный, который, хотя и подчинялся Миллеру, был готов показать свою значимость. Поэтому он злобно рассмеялся и с ударением повторил заключение письма:
  “Они многое обещают сами себе благодаря вашей доброте; генерал, это намек на пожертвование. Я задаю один вопрос, джентльмены: монахи лучше
  нищие или лучшие стрелки?
  “Верно, - сказал Хорн, - за эти первые дни мы потеряли столько людей, что в хорошем сражении не потребовалось бы большего”.
  “Что касается меня, ” продолжал принц Гессенский, - то мне не нужны деньги; я не стремлюсь к славе, и я отморожу ноги в этих хижинах. Как жаль, что мы не поехали в Пруссию, богатую страну, приятную, где один город превосходит другой”.
  Миллер, который действовал быстро, но думал медленно, теперь впервые понял смысл письма; он побагровел и сказал:
  “Монахи насмехаются над нами, милостивые господа.
  “У них не было такого намерения делать это, но все равно это выходит наружу”,
  ответил Хорн.
  “ Тогда в окопы! Вчера огонь был слабый, ядер мало.
  Отданные приказы быстро разлетелись из конца в конец шведской линии. Окопы были покрыты синими облаками; монастырь быстро ответил со всей своей энергией. Но на этот раз шведские орудия были установлены лучше и начали наносить больший урон. Бомбы, начиненные порохом, были разбросаны, каждая оставляла за собой завиток пламени. Были также брошены зажженные факелы и мотки пеньки, смоченные канифолью.
  Как иногда стаи пролетающих журавлей, устав от долгого полета, осаждают высокий утес, так и стаи этих огненных вестников опускались на вершину церкви и на деревянные крыши зданий. Те, кто не участвовал в борьбе, были возле пушки, сидели на крыше. Одни черпали воду из колодцев, другие подтягивали ведра веревками, в то время как третьи тушили огонь мокрыми тряпками. Ядра, разбивая стропила и балки, попадали на чердаки, и вскоре дым и запах гари заполнили все внутренние помещения зданий. Но и на чердаках защитники наблюдали за происходящим с ведрами воды. Самые тяжелые бомбы разрывались даже сквозь потолки. Несмотря на усилия, превышающие человеческие, несмотря на бодрствование, казалось, что рано или поздно пламя охватит весь монастырь. Факелы и связки пеньки, прикрепленные крюками к крышам, образовывали горящие кучи у подножия стен. Окна лопались от жара, а женщины и дети, запертые в комнатах, задыхались от дыма и выхлопных газов. Едва погасли некоторые ракеты, едва потекла вода в разбитых местах, как появились новые стаи горящих шаров, пылающих тряпок, искр, живого огня.
  Этим был охвачен весь монастырь. Вы бы сказали, что над этим местом разверзлись небеса и обрушился ливень громов; оно все еще горело, но не сгорело; оно пылало, но не распалось на куски; более того, осажденные начали петь, как те юноши в
  огненная печь; ибо, как и днем ранее, теперь с башни доносилось пение, сопровождаемое звуками труб. Для людей, стоявших на стенах и работавших у орудий, которым в каждый момент могло показаться, что все пылает и рушится за их плечами, эта песня была подобна целебному бальзаму, постоянно возвещавшему, что церковь стоит, что монастырь стоит, что до сих пор пламя не победило усилий людей. Поэтому вошло в обычай с такой гармонией подслащивать страдания осады и держать подальше от ушей женщин ужасные крики разъяренных солдат.
  Но в шведском лагере это пение и музыка произвели немалое впечатление.
  Солдаты в окопах услышали это сначала с удивлением, потом с суеверным ужасом.
  “Как же так, - говорили они друг другу, - мы бросили столько огня и железа в этот курятник, что не одна мощная крепость обратилась бы в дым и пепел, а они весело играют?” Что это значит?”
  “Очарование!” - говорили другие.
  “Пули не причиняют вреда этим стенам. Бомбы скатываются с крыш, как пустые бочонки! Чары, чары!” - повторяли они. “Ничего хорошего нас в этом месте не ждет”.
  Офицеры на самом деле были готовы приписать этим звукам какой-то таинственный смысл. Но другие истолковали это иначе, и Садовский сказал вслух, чтобы Миллер мог слышать: “Им, должно быть, там хорошо, раз они радуются; или они рады тому, что мы зря потратили столько пороха?”
  “Которых у нас не так уж много”, - добавил принц Гессенский.
  “Но у нас лидером является Полиорцетес”, - сказал Садовский таким тоном, что нельзя было понять, высмеивает он Миллера или льстит ему. Но последний, очевидно, воспринял это как насмешку, потому что прикусил ус.
  “Посмотрим, будут ли они играть через час”, - сказал он, поворачиваясь к своим сотрудникам.
  Миллер отдал приказ удвоить огонь, но эти приказы выполнялись чересчур рьяно. В спешке артиллеристы направили пушки слишком высоко, и в результате их отнесло слишком далеко. Несколько шаров, пролетев над церковью и монастырем, полетели в шведские траншеи на противоположной стороне, круша лесозаготовки, разбрасывая корзины, убивая людей.
  Прошел час, затем второй. С церковной башни не переставая доносилась торжественная музыка.
  Миллер стоял, повернув бокал к Ченстоховой. Он долго смотрел.
  Присутствующие заметили, что рука, которой он подносил стакан к глазам, дрожала все сильнее; наконец он обернулся и воскликнул:
  “ Выстрелы ни на йоту не повредили церкви! И гнев, безудержный, безумный, охватил старого воина. Он швырнул стакан на землю, и тот разбился вдребезги. “Я сойду с ума от этой музыки!” - взревел он.
  В этот момент подскакал инженер Де Фоссис. “ Генерал, - сказал он, - мину изготовить невозможно. Под слоем земли лежит порода. Там нужны шахтеры”.
  Миллер выругался. Но не успел он закончить проклятие, как из окопа Ченстохова выбежал другой офицер и, отдав честь, сказал:
  “ Разорвалась наша самая большая пушка. Не привести ли нам другие из Лготы?
  Огонь несколько ослабел; музыка звучала все более и более торжественно. Миллер уехал к себе, не сказав ни слова. Но он не отдавал приказов ослаблять борьбу; он решил побеспокоить осажденных.
  У них в крепости было едва ли двести человек гарнизона; у него были постоянные переброски свежих солдат.
  Наступила ночь, пушки гремели не переставая; но монастырские пушки отвечали активно, даже активнее, чем днем, потому что костры шведского лагеря свидетельствовали о том, что они готовы к работе. Не раз случалось, что едва солдаты садились вокруг костра и висящего над ним котелка, как из темноты к ним прилетал шар из монастыря, подобный ангелу смерти.
  Костер разлетелся на щепки и искры, солдаты разбежались с нечеловеческими криками и либо искали убежища у других товарищей, либо бродили всю ночь, продрогшие, голодные и напуганные.
  Около полуночи огонь со стороны монастыря усилился до такой силы, что в пределах досягаемости пушки нельзя было разжечь ни одной палки. Осажденные, казалось, говорили на языке пушек следующие слова: “Вы хотите измотать нас, — попробуйте! Мы бросаем вам вызов!”
  Пробило час, потом два. Начал падать мелкий дождь в виде холодного тумана, но пронизывающего, а местами сгущавшегося как бы в столбы, колонны и мосты, казавшиеся красными от света пожара. Благодаря этим фантастическим
  из-за аркад и колонн временами виднелись угрожающие очертания монастыря, которые менялись на глазах; одно время он казался выше обычного, затем снова проваливался, словно в пропасть. От траншей к его стенам тянулись как бы зловещие арки и коридоры, образованные из тьмы и тумана, и по этим коридорам летали шары, несущие смерть; временами весь воздух над монастырем казался прозрачным, словно озаренным вспышкой молнии; стены, высокие сооружения и башни то обрисовывались яркими контурами, то снова гасли. Солдаты смотрели перед собой с суеверным и мрачным ужасом. Раз за разом один толкал другого и шептал: —
  “ Ты видел это? Этот монастырь появляется и исчезает по очереди. Это нечеловеческая сила.
  “Я видел кое-что получше этого”, - ответил другой. “Мы целились из той пушки, которая взорвалась, когда через мгновение вся крепость начала подпрыгивать и дрожать, как будто кто-то поднимал и опускал ее. Стреляйте по такой крепости, поражайте ее!”
  Затем солдат отбросил в сторону пушечную щетку и через некоторое время добавил:—
  “ Здесь мы ничего не выиграем! Мы никогда не почувствуем запах их сокровищ. Брр, холодно! У тебя есть ведро с дегтем? Подожги его; мы даже сможем согреть наши
  руками.
  Один из солдат начал поджигать смолу с помощью сернистой нити.
  Сначала он поджег серу, затем начал медленно разжигать ее.
  “ Потушите свет! ” раздался голос офицера. Но почти в то же мгновение послышался грохот пули; затем короткий вскрик, и свет погас.
  Ночь принесла шведам тяжелые потери. Множество людей погибло на лагерных кострах; местами полки пришли в такой беспорядок, что не могли выстроиться в линию до утра. Осажденные, словно желая показать, что они не нуждаются во сне, стреляли со все возрастающей быстротой.
  Рассвет осветил усталые лица на стенах, бледные, бессонные, но оживленные лихорадкой. Кордецкий всю ночь пролежал в церкви в виде креста; с рассветом он появился на стенах, и его приятный голос был слышен у пушек, за занавесками и у ворот.
  “Бог творит день, дети мои”, - сказал он. “Да будет благословен Его свет. Ни в церкви, ни в зданиях нет повреждений. Пожар потушен, никого нет
  погиб. Пан Мосинский, огненный шар упал под колыбель вашего маленького ребенка и погас, не причинив вреда. Возблагодари Пресвятую Богородицу, воздай ей должное”.
  “Да будет благословенно Ее имя”, - сказал Мосинский. - “Я служу, чем могу”.
  Приор пошел дальше.
  Уже рассвело, когда он стоял рядом с Чарнецким и Кмицицем. Он не видел Кмицица, потому что тот переполз на другую сторону, чтобы осмотреть деревянную обшивку, которую несколько повредила шведская пуля. Приор сразу спросил:
  “ Но где же Бабинич? Он что, не спит?
  “ Я бы спал в такую ночь, как эта! ” ответил пан Андрей, взбираясь на стену. “ У меня не было бы совести. Лучше понаблюдай за этим в качестве санитара Пресвятой Богородицы”.
  “ Лучше, лучше, верный слуга! ” ответил Кордецкий.
  Пан Андрей увидел в этот момент слабый отблеск шведского света и тут же закричал: —
  “ Огонь, туда, огонь! Целься! выше! в братьев-собак!
  Кордецкий улыбнулся, видя такое рвение, и вернулся в монастырь, чтобы подать уставшим мужчинам напиток, приготовленный из пива с разломанными в нем кусочками сыра.
  Через полчаса появились женщины, священники и старики из церкви, неся дымящиеся горшки и кувшины. Солдаты с готовностью схватили их, и вскоре вдоль всех стен было слышно, как они жадно пьют. Они хвалили напиток, говоря: —
  “Мы не забыты в служении Пресвятой Богородице. У нас хорошая еда”.
  “Шведам хуже”, - добавляли другие. “Прошлой ночью им было трудно готовить еду; предстоящей ночью будет еще хуже”.
  “ У них достаточно собачьих верований. Они наверняка дадут отдохнуть себе и нам в течение дня. Их бедные пушки, должно быть, к этому времени охрипли от непрерывного грохота.
  Но солдаты ошиблись, потому что день не принес отдыха, когда утром офицеры, пришедшие с донесениями, сообщили Миллеру, что результат ночной канонады был нулевым, что на самом деле ночь принесла шведам значительные потери в людях, генерал заупрямился и отдал приказ продолжать канонаду. “В конце концов они устанут”, - сказал он принцу Гессенскому.
  “Это огромный расход пороха”, - ответил тот офицер.
  - Но они еще и порох сжигают?
  “У них, должно быть, бесконечные запасы селитры и серы, и мы сами дадим им древесный уголь, если сможем поджечь хотя бы одну будку. В
  ночью я подошел к стенам и, несмотря на раскаты грома, отчетливо услышал шум мельницы, должно быть, пороховой.
  “ Я отдам приказ вести канонаду так же яростно, как вчера, до захода солнца. Мы будем отдыхать всю ночь. Посмотрим, не появится ли посольство”.
  - Ваше высокоблагородие знает, что они послали одного в Виттемберг?
  “ Я знаю; я пошлю также за самыми большими пушками. Если невозможно напугать монахов или разжечь пожар внутри крепости, мы должны пробить брешь.
  - Я надеюсь, ваше благородие, что фельдмаршал одобрит осаду.
  “ Фельдмаршал знает о моем намерении и ничего не сказал, ” сухо ответил Миллер. “Если неудача будет преследовать меня и дальше, фельдмаршал выскажет порицание вместо одобрения и не преминет возложить всю вину на меня.
  Король скажет, что он прав, — я это знаю. Я немало пострадал от угрюмого юмора фельдмаршала, как будто это моя вина, что он, как заявляют итальянцы, поглощен mal francese”.
  - Я не сомневаюсь, что они свалят вину на вас, особенно когда выяснится, что Садович прав.
  “Насколько верно? Садович говорит от имени этих монахов, как будто они его наняли.
  Что он говорит?
  “Он говорит, что эти выстрелы будут слышны по всей стране, от Карпат до Прибалтики”.
  “Пусть король прикажет в таком случае содрать кожу с графа Вейхарда и послать ее в качестве подношения монастырю; ибо именно он спровоцировал эту осаду”.
  Тут Миллер схватился за голову.
  “Но добивать надо ударом. Мне кажется, что-то подсказывает мне, что ночью они пошлют кого-нибудь на переговоры, а пока огонь за огнем!”
  День прошел так же, как и предыдущий, полный грома, дыма и пламени.
  Многим таким еще предстояло пройти над Ясной Горой. Но защитники тушили пожары и вели артиллерийский огонь не менее храбро. Одна половина солдат отправилась отдыхать, другая половина была на стенах у орудий.
  Люди начали привыкать к непрекращающемуся реву, особенно когда убедились, что большого ущерба нанесено не было. Вера укрепляла менее опытных; но среди них были старые солдаты, знакомые с войной, которые выполняли свою службу как ремесло. Это утешало жителей деревни.
  Сорока пользовался у них большим уважением, ибо, проведя большую часть своей жизни на войне, он был так же равнодушен к ее шуму, как старый трактирщик к крикам гуляк. Вечером, когда орудия замолчали, он рассказал своим товарищам об осаде Збаража. Он не был там лично, но знал об этом в мельчайших подробностях от солдат, которые прошли через ту осаду и рассказали ему.
  “Там было столько казаков, татар и турок, что младших поваров там было больше, чем всех шведов, которые здесь есть. И все же наш народ не уступил им. Кроме того, злые духи здесь не имеют власти; но там дьяволы не помогали негодяям только в пятницу, субботу и воскресенье; в остальное время они целыми ночами наводили ужас на наших людей. Они послали Смерть на бруствер, чтобы она явилась солдатам и взяла у них мужество для битвы. Я знаю это от человека, который сам видел Смерть”.
  “Он видел ее?” - с любопытством спрашивали крестьяне, столпившиеся вокруг сержанта.
  “Своими собственными глазами. Он собирался копать колодец, потому что воды не хватало, а то, что было в прудах, плохо пахло. Он шел, шел, пока не увидел идущую перед ним какую-то фигуру в черной мантии”.
  - В черном, а не в белом?
  “ В черном; на войне Смерть одевается в черное. Смеркалось, подошел солдат. ‘Кто здесь?’ — спросил он - ответа не последовало. Затем он потянул за мантию, посмотрел и увидел скелет. ‘Но зачем ты здесь?’ - спросил солдат. "Я Смерть, - был ответ, - и я приду за тобой через неделю".
  Солдат подумал, что это плохо. ‘Почему, - спросил он, - через неделю, а не раньше? Разве ты не можешь прийти раньше?’ Другой сказал: ‘Я ничего не могу сделать раньше, чем через неделю, потому что таков приказ”.
  Солдат подумал про себя: ‘Это тяжело; но если она сейчас ничего не может мне сделать, я заплачу ей то, что должен’. Завернув Смерть в мантию, он начал колотить ее кости о гальку; но она плакала и умоляла: ‘Я приду через две недели!’ ‘Невозможно’. ‘Через три, четыре, десять, когда закончится осада; через год, два, пятнадцать—’ ‘Невозможно’. ‘Я приеду через пятьдесят лет’. Солдат был
  довольный, потому что ему было тогда пятьдесят, и он подумал: ‘Ста лет достаточно; я отпущу ее’. Этот человек живет этой минутой, и хорошо; он идет на битву, как на танец, ибо какое ему дело?”
  - Но если бы он испугался, с ним все было бы кончено?
  “Самое худшее - это бояться Смерти”, - важно сказал Сорока. “Этот солдат делал добро и другим; потому что после того, как он победил Смерть, он причинил ей такую боль, что она три дня была в обмороке, и за это время в лагере никто не пал, хотя были совершены вылазки”.
  - Но мы никогда не выходим ночью против шведов.
  “У нас для этого не хватит ума”, - ответил Сорока.
  Последний вопрос и ответ услышал Кмициц, стоявший неподалеку, и ударился головой. Затем он посмотрел на шведские траншеи. Была уже ночь. В течение часа в окопах царила глубокая тишина.
  Усталые солдаты, по-видимому, спали у орудий.
  На расстоянии двух пушечных выстрелов мерцало несколько костров, но в самих траншеях была густая тьма.
  “Им это и в голову не придет, да они и не могут этого предположить”, - прошептал Кмициц про себя.
  Он направился прямо к Чарнецкому, который, сидя на лафете, читал свои четки и постукивал одной ногой о другую, потому что обеим ногам было холодно.
  “ Холодно, - сказал он, увидев Кмицица, - и голова у меня тяжелая от грома, который гремел два дня и одну ночь. У меня в ушах постоянно звенит”.
  “У кого бы в голове не зазвенело от такого шума? Но сегодня мы отдохнем. Они уснули навсегда. Их можно было бы застать врасплох, как медведя в берлоге; я не знаю, разбудит ли их оружие”.
  - О, - сказал Чарнецкий, поднимая голову, - о чем вы думаете?
  - Я думаю о Збараже, о том, как осажденные нанесли не одно крупное поражение головорезам своими вылазками.
  - Ты думаешь о крови, как волк в ночи.
  “Клянусь живым Богом и его ранами, давайте сделаем вылазку! Мы будем рубить людей, орудия с шипами! Они не ожидают нападения”.
  Чарнецкий вскочил на ноги.
  А утром они придут в ярость. Возможно, они думают, что достаточно напугали нас и мы подумываем о капитуляции; они получат свой ответ. Клянусь Богом, это великолепная идея, настоящий рыцарский поступок! Мне тоже это должно было прийти в голову. Но необходимо рассказать все Кордецкому, потому что он командир.
  Они ушли.
  Кордецкий совещался в зале с Замойским. Услышав шаги, он повысил голос и, отодвинув свечу в сторону, спросил:
  —
  “ Кто придет? Есть что-нибудь новое?
  “Это я, Чарнецкий, - ответил пан Петр. “ Со мной Бабинич; ни один из нас не может уснуть. У нас ужасно пахнет шведами. У этого Бабинича, отец, беспокойная голова, и он не может усидеть на одном месте. Он мне надоел, надоел, потому что ему ужасно хочется пойти к шведам за крепостными стенами и спросить их, будут ли они стрелять и завтра или дадут нам и себе время передохнуть.
  - Как это? - спросил приор, не скрывая своего удивления
  -Бабинич хочет совершить вылазку из крепости?
  “ В компании, в компании, ” поспешно ответил Чарнецкий, “ со мной и некоторыми другими. Похоже, они спят в окопах как убитые; не видно ни огня, ни часовых. Они слишком полагаются на нашу слабость”.
  “ Мы укрепим пушки, ” сказал Кмициц.
  “ Дайте этому Бабиничу пройти сюда! ” воскликнул Замойский. “ Дайте мне обнять его!
  Жало чешется, о шершень! ты бы с радостью жалил даже ночью. Это великое предприятие, которое может привести к наилучшим результатам. Бог дал нам только одного литовца, но и тот разъяренный и кусачий зверь. Я приветствую дизайн; никто здесь не найдет к нему претензий. Я готов пойти сам”.
  Кордецкий сначала был встревожен, так как боялся кровопролития, особенно когда его собственная жизнь не подвергалась опасности; после того, как он более внимательно изучил эту идею, он признал ее достойной защитников.
  “ Позвольте мне помолиться, ” сказал он. И, преклонив колени перед образом Божией Матери, он некоторое время молился, раскинув руки, а затем поднялся с безмятежным лицом.
  “Помолись и ты, - сказал он, - а потом уходи”.
  Четверть часа спустя все четверо вышли и направились к стенам. Окопы вдалеке спали. Ночь была очень темной.
  “ Сколько человек ты возьмешь с собой? ” спросил Кордецкий Кмицица.
  “Я?” - удивленно переспросил пан Андрей. “Я не предводитель и знаю местность не так хорошо, как пан Чарнецкий. Я пойду со своей саблей, но пусть Чарнецкий поведет людей, а я - с остальными; я хочу только, чтобы пошел мой Сорока, потому что он умеет ужасно рубить.
  Этот ответ понравился и Чарнецкому, и приору, ибо они увидели в нем явное доказательство покорности. Они живо взялись за дело. Были отобраны люди, им было предписано соблюдать величайшую тишину, и они начали убирать балки, камни и кирпичи из прохода в стене.
  Эта работа длилась около часа. Наконец отверстие было готово, и люди начали нырять в узкую пасть. У них были сабли, пистолеты, ружья, а у некоторых, а именно у крестьян, были косы остриями вниз — оружие, с которым они были знакомы лучше всего.
  Оказавшись за стеной, они организовались; Чарнецкий встал во главе отряда, Кмициц - с фланга; и они двинулись вдоль рва молча, сдерживая дыхание, как волки, подкрадывающиеся к овчарне.
  Тем не менее, время от времени коса ударялась о косу, иногда под ногой скрипел камень, и по этим звукам можно было понять, что они неустанно продвигаются вперед. Когда они спустились на равнину, Чарнецкий остановился и недалеко от вражеских траншей оставил несколько своих людей под командованием Янича, венгра, старого, опытного солдата; этим людям он приказал лечь на землю. Сам Чарнецкий продвинулся несколько вправо и, поскольку теперь под ногами была мягкая земля, не дающая эха, начал быстрее вести вперед свой отряд. Его план состоял в том, чтобы обойти укрепление, ударить по спящим шведам с тыла и оттеснить их к монастырю против людей Янича. Эту идею подсказал Кмициц, который теперь шагал рядом с ним с саблей в руке и прошептал:
  “Укрепленный участок расширен таким образом, что между ним и основным лагерем есть открытая местность. Часовые, если таковые имеются, стоят перед траншеями, а не по эту их сторону, так что мы можем свободно зайти им в тыл и атаковать их с той стороны, с которой они меньше всего ожидают нападения ”.
  “Это хорошо, - сказал Чарнецкий. - ни одна нога из этих людей не уйдет”.
  “Если кто-нибудь заговорит, когда мы войдем, - продолжал пан Андрей, - позвольте мне ответить; я говорю по-немецки так же хорошо, как по-польски; они подумают, что кто-то идет от Миллера, из лагеря”.
  - Если только за укреплениями нет часовых.
  - Даже если они и есть, мы тут же нападем; прежде чем они успеют понять, кто и что, мы их уничтожим.
  “Пора поворачивать, виден конец траншеи”, - сказал Чарнецкий и, обернувшись, негромко крикнул: “Направо, направо!”
  Безмолвная линия начала изгибаться. В этот момент луна немного осветила гряду облаков, и все стало яснее. Наступающие увидели пустое пространство в задней части траншеи.
  Как и предвидел Кмициц, на этом участке не было никаких часовых; ибо зачем шведам выставлять часовых между своими траншеями и собственной армией, расположенной в тылу траншей. Самый зоркий лидер не смог бы заподозрить опасности с этой стороны.
  В этот момент Чарнецкий сказал тихим шепотом: “Теперь видны палатки. И в двух из них горит свет. Люди там еще не спят, — наверняка офицеры. Вход с тыла должен быть легким”.
  “ Очевидно, ” ответил Кмициц. “ По этой дороге они натягивают пушки, и по ней входят войска. Берег уже близко. Теперь позаботься о том, чтобы оружие не бряцало”.
  Они достигли возвышения, тщательно засыпанного землей, выкопанной из стольких-то траншей. Там стояла целая вереница повозок, на которых привезли порох и пули.
  Но на фургоны никто не смотрел; поэтому, миновав их, они начали подниматься по насыпи без проблем, как справедливо предвидели, потому что она была пологой и хорошо поднималась.
  Таким образом, они направились прямо к палаткам и с обнаженным оружием встали прямо перед ними. В двух палатках действительно горел свет, поэтому Кмициц сказал Чарнецкому:
  “ Я пойду вперед к тем, кто не спит. Ждите моего пистолета, а потом на врага! Сказав это, он пошел вперед.
  Успех вылазки был уже обеспечен, поэтому он не старался идти очень тихо. Он миновал несколько палаток, погруженных в темноту; никто не проснулся, никто не спросил: “Кто там?”
  Солдаты Ясной Горы слышали скрип его смелых шагов и биение своих собственных сердец. Он добрался до освещенной палатки, поднял занавеску и вошел, остановившись у входа с пистолетом в руке и саблей на ремне.
  Он остановился, потому что свет несколько ослепил его, потому что на походном столе стоял шестигранный подсвечник, в котором горели яркие огоньки.
  За столом сидели три офицера, склонившись над планами. Один из них, сидевший посередине, так сосредоточенно изучал эти планы, что его длинные волосы разметались по белой бумаге. Увидев, что кто—то вошел, он поднял голову и спросил спокойным голосом:
  - Кто там? - спросил я.
  “ Солдат, ” ответил Кмициц.
  В этот момент двое других полицейских повернулись ко входу.
  “ Какой солдат, откуда? ” спросил первый, это был Де Фоссис, офицер, который главным образом руководил осадой.
  “ Из монастыря, ” ответил Кмициц. Но в его голосе было что-то ужасное.
  Де Фоссис быстро поднялся и прикрыл глаза рукой. Кмициц стоял прямой и неподвижный, как привидение; только угрожающее лицо, похожее на голову хищной птицы, возвещало о внезапной опасности.
  И все же быстрая, как молния, мысль о том, что он, возможно, дезертир из Ясной Горы, пронеслась в голове Де Фоссиса; поэтому он спросил снова, но взволнованно:
  - Чего ты хочешь? - спросил я.
  “ Я хочу этого! ” крикнул Кмициц и выстрелил из пистолета прямо в грудь Де Фосси.
  При этих словах в траншее раздался страшный крик и залп выстрелов. Де Фоссис упал, как падает сосна, пораженная молнией; другой офицер бросился на Кмицица с мечом, но тот ударил его саблей между глаз, которая заскрежетала по кости; третий офицер бросился на землю, желая проскользнуть под стеной палатки, но Кмициц прыгнул на него, поставил ногу ему на плечо и одним ударом пригвоздил его к земле.
  К этому времени ночная тишина превратилась в судный день. Дикие крики: “Убивайте, убивайте!” смешивались с воем и пронзительными призывами шведских солдат о помощи. Люди, обезумев от ужаса, выбежали из палаток, не зная, куда повернуться, в каком направлении бежать. Некоторые, не сразу сообразив, откуда идет нападение, побежали прямо на врага и погибли под ударами сабель, кос и топоров, прежде чем успели крикнуть “Четверть!” Некоторые в темноте зарезали своих товарищей; другие, безоружные, полуодетые, без шапок, с поднятыми вверх руками, неподвижно стояли на одном месте; некоторые, наконец, упали на землю среди опрокинутых палаток. Небольшая горстка людей хотела защищаться, но ослепленная толпа унесла их прочь, повалила на землю и растоптала.
  Стоны умирающих и душераздирающие молитвы о пощаде усилили неразбериху.
  Когда, наконец, по крикам стало ясно, что атака началась не со стороны монастыря, а с тыла, как раз со стороны шведской армии, атакованными овладело настоящее отчаяние. Они, очевидно, рассудили, что какие-то эскадрильи, союзники монастыря, внезапно напали на них.
  Толпы пехотинцев начали выскакивать из укреплений и бежать к монастырю, как будто хотели найти убежище в его стенах. Но вскоре новые крики показали, что они наткнулись на отряд венгра Янича, который прикончил их под самой крепостью.
  Тем временем монастырские люди, рубя, коля, топча, продвигались к пушкам. Мужчины с пиками наготове немедленно бросились на них; но другие продолжали дело смерти. Крестьяне, которые не устояли бы перед обученными солдатами в открытом поле, теперь кучкой бросились на толпу.
  Доблестный полковник Хорн, губернатор Кьепитси, попытался сплотить бегущих солдат; прыгнув в угол траншеи, он кричал в темноту и размахивал мечом. Шведы узнали его и сразу же начали собираться; но по их следам и вместе с ними бросились нападавшие, которых трудно было различить в темноте.
  Тотчас же послышался страшный свист кос, и голос Горна мгновенно смолк. Толпа солдат рассеялась, словно разорванная бомбой. Кмициц и Чарнецкий бросились за ними с несколькими людьми и изрубили их на куски.
  Траншея была взята.
  В главном лагере шведов трубы забили тревогу. Тотчас же ясногорские орудия дали ответ, и из монастыря полетели огненные шары, освещая путь возвращающимся домой мужчинам. Они прибежали, тяжело дыша, окровавленные, как волки, устроившие резню в овчарне; они отступали перед приближающимися звуками мушкетерских выстрелов. Чарнецкий возглавлял фургон, Кмициц замыкал шествие.
  Через полчаса они добрались до отряда, оставшегося с Яничем; но он не ответил на их зов; он один заплатил за вылазку своей жизнью, потому что, когда он бросился за каким-то офицером, его собственные солдаты застрелили его.
  Отряд вошел в монастырь под грохот пушек и отблески пламени. У входа ждал настоятель, и он пересчитывал их по порядку, пока головы просовывали в отверстие. Никто не пропал, кроме Янича.
  За ним сразу же отправились двое мужчин, и полчаса спустя они принесли его тело, так как Кордецкий хотел почтить его достойными похоронами.
  Но ночная тишина, однажды нарушенная, не возвращалась до белого дня. Со стен гремели пушки; на шведских позициях продолжалось величайшее замешательство. Враг, не зная хорошо о своих потерях, не зная, откуда может прийти агрессор, бежал из ближайших к монастырю окопов. Целые полки бродили в отчаянном беспорядке до утра, часто принимая своих за неприятеля и стреляя друг в друга.
  Даже в главном лагере были солдаты и офицеры, которые покинули свои палатки и оставались под открытым небом, ожидая окончания той ужасной ночи.
  Тревожные вести передавались из уст в уста. Одни говорили, что к крепости подошла помощь, другие утверждали, что все ближайшие укрепления захвачены.
  Миллер, Садовский, принц Гессенский, граф Вейхард и другие высшие офицеры приложили нечеловеческие усилия, чтобы привести перепуганные полки в порядок. В то же время на канонаду монастыря ответили огненными шарами, чтобы рассеять темноту и дать возможность беглецам собраться. Одно из ядер попало в крышу часовни, но, задев только ее край, с грохотом и потрескиванием вернулось в лагерь, взметнув в воздух столб пламени.
  Наконец суматошная ночь закончилась. В монастыре и шведском лагере воцарилась тишина. Утро начало белить верхушки церкви, крыши постепенно приобрели красноватый оттенок, и наступил день.
  В этот час Миллер во главе своего штаба подъехал к захваченной траншее. Они, правда, могли увидеть его из монастыря и открыть огонь, но старого генерала это не заботило. Он хотел собственными глазами увидеть все повреждения и сосчитать убитых. Штаб последовал за ним; все были встревожены, на их лицах были печаль и серьезность. Добравшись до укрепления, они спешились и начали подниматься. Повсюду были видны следы борьбы; ниже орудий виднелись опрокинутые палатки; некоторые из них все еще были открыты, пусты, безмолвны. Были груды тел, особенно среди палаток; полуголые трупы, искалеченные, с вытаращенными глазами и ужасом, застывшим в их мертвых глазных яблоках, представляли собой ужасное зрелище. Очевидно, всех этих людей застали врасплох в глубоком сне; некоторые из них были босиком; редко кто сжимал свою рапиру в мертвой руке; почти никто не носил шлемов или фуражек. Некоторые лежали в палатках, особенно сбоку от входа; было очевидно, что им едва удалось проснуться; других, лежавших по бокам палаток, смерть настигла в тот момент, когда они искали спасения в бегстве. Повсюду было много тел, а местами такие кучи, что можно было подумать, что эти солдаты погибли в результате какого-то природного катаклизма; но глубокие раны на их лицах и груди, у некоторых лица почернели от выстрелов, нанесенных так близко, что не сгорел весь порох, слишком ясно свидетельствовали о том, что причиной разрушений была рука человека.
  Миллер поднялся выше, к орудиям; они стояли немые, утыканные шипами, теперь не более страшные, чем деревянные бревна; поперек одного из них лежали, повиснув оба
  сбоку от тела артиллериста, почти разрубленного надвое страшным взмахом косы. Кровь залила лафет и образовала под ним широкую лужу. Миллер внимательно наблюдал за всем, молча и нахмурив брови. Ни один офицер не осмелился нарушить это молчание. Ибо как они могли утешить этого престарелого генерала, которого избили, как новичка, из-за его собственной неосторожности? Это было не только поражение, но и позор; ибо сам генерал назвал эту крепость курятником и пообещал раздавить ее своими пальцами, потому что у него было девять тысяч солдат, а в гарнизоне было двести человек; наконец, этот генерал был солдатом, кровью и костью, и против него были монахи.
  У того дня было тяжелое начало для Миллера.
  Подошла пехота и начала выносить тела. Четверо из них, неся на носилках труп, остановились перед генералом без приказа.
  Миллер посмотрел на носилки и закрыл глаза.
  “ Де Фоссис, ” сказал он глухим голосом.
  Едва они отошли в сторону, как появились другие, на этот раз Садовский двинулся к ним и крикнул издалека, обращаясь к персоналу: —
  “У них рог!”
  Но Хорн был еще жив, и впереди у него были долгие дни жестоких страданий. Какой-то крестьянин ранил его острием косы; но удар был так страшен, что вскрыл всю грудь. Тем не менее раненый человек сохранил присутствие духа. Увидев Миллера и сотрудников, он улыбнулся, хотел что-то сказать, но вместо звука с его губ слетела лишь розовая пена; затем он начал моргать и потерял сознание.
  - Отнесите его в мою палатку, - сказал Миллер, - и пусть им немедленно займется мой врач.
  Затем офицеры услышали, как он сказал себе:
  “Горн, Горн, — я видел его прошлой ночью во сне, — только вечером. Ужасное дело, непостижимое!”
  Опустив глаза в землю, он погрузился в глубокую задумчивость; внезапно его вывел из задумчивости голос Садовского, который крикнул:
  “ Генерал! посмотрите туда, там — монастырь!
  Миллер посмотрел и был поражен. День был ясный, только туман висел над землей; но небо было ясным и румянило от утреннего света. Белый туман скрывал саму вершину Ясной Горы, и по обычному порядку вещей должен был скрывать церковь, но по странному явлению церковь с башней поднялась не только над обрывом, но и над туманом, высоко—высоко, - точно она отделилась от своего основания и висела в синеве под куполом неба.
  Крики солдат возвестили о том, что они тоже видели это явление.
  “ Этот туман обманывает глаз! ” сказал Миллер.
  “ Туман лежит под церковью, ” ответил Садовский.
  “Это чудесно, но эта церковь в десять раз выше, чем была вчера, и висит в воздухе”, - сказал принц Гессенский.
  “ Оно еще поднимается! выше, выше! - закричали солдаты. - Оно скроется из глаз!
  В самом деле, туман, висевший на утесе, начал подниматься к небу в виде огромного столба дыма; церковь, как бы установленная на вершине этого столба, казалось, поднималась все выше с каждым мгновением; в то же время, когда она была уже далеко, на высоте самих облаков, она все больше и больше покрывалась паром; вы бы сказали, что она таяла, разжижалась; она становилась все более расплывчатой и, наконец, совсем исчезла.
  Миллер повернулся к офицерам, и в его глазах были изображены изумление и суеверный страх.
  “Я признаю, господа, - сказал он, - что никогда в жизни не видел ничего подобного, совершенно противоположного природе: это, должно быть, чары папистов”.
  “Я слышал, ” сказал Садовский, - как солдаты кричали: ‘Как вы можете стрелять по такой крепости?’ По правде говоря, я не знаю, как это сделать.
  “Но что там сейчас?” - воскликнул принц Гессенский. “Эта церковь в тумане или ее больше нет?”
  “Хотя это было обычное явление природы, в любом случае оно не предвещает нам ничего хорошего. Видите, джентльмены, с того момента, как мы пришли сюда, мы не продвинулись ни на шаг”.
  “Если бы, ” ответил Садовский, “ мы только не продвинулись вперед; но, по правде говоря, мы терпели поражение за поражением, и прошлая ночь была худшей. Солдаты, теряющие готовность, теряют мужество и начинают проявлять небрежность. Вы понятия не имеете, что говорят в полках. Кроме того, происходят удивительные вещи; например, в течение определенного времени ни один человек не может выйти из лагеря один или даже вдвоем; тот, кто это делает, как будто провалился сквозь землю, как будто вокруг Ченстоховы рыщут волки. Не так давно я сам послал знаменосца и трех человек в Велуни за теплой одеждой, и с того дня о них нет никаких известий.
  “Когда придет зима, будет еще хуже; даже сейчас ночи здесь невыносимые”, - добавил принц Гессенский.
  “ Туман рассеивается! ” внезапно сказал Миллер.
  Действительно, поднялся ветерок и начал сдувать пары. В клубах тумана что-то задрожало; наконец взошло солнце, и воздух стал прозрачным. Смутно обозначились стены монастыря, затем показались церковь и сам монастырь. Все было на своих старых местах. В крепости было тихо и неподвижно, как будто в ней не жили люди.
  “Генерал, - энергично сказал принц Гессенский, - попробуйте переговоры еще раз, их необходимо закончить немедленно”.
  “ Но если переговоры ни к чему не приведут, не советуете ли вы, джентльмены, снять осаду? ” мрачно спросил Миллер.
  Офицеры молчали. Через некоторое время Садовский сказал: —
  - Ваше благородие лучше знает, что до этого дойдет.
  “Я знаю, ” надменно ответил Миллер, “ и говорю это только вам, что я проклинаю день и час, в который я пришел сюда, а также советника, который убедил меня в этой осаде" (здесь он пронзил взглядом графа Вейхарда). Однако вы знаете, что после того, что произошло, я не буду
  отступайте, пока я не превращу эту проклятую крепость в груду развалин или не паду сам.
  На лице принца Гессенского отразилось неудовольствие. Он никогда не испытывал чрезмерного уважения к Миллеру; поэтому считал это простое военное бахвальство несвоевременным, учитывая захваченные траншеи, трупы и остроконечную пушку. Тогда он повернулся к нему и ответил с явным сарказмом:
  —
  “Генерал, вы не можете этого обещать, ибо вы отступили бы по первому приказу короля или маршала Виттемберга. Иногда и обстоятельства умеют командовать не хуже, чем короли и маршалы”.
  Миллер нахмурил свои густые брови, заметив что граф Вейхард поспешно сказал: —
  “Тем временем мы попробуем переговоры. Они уступят, иначе и быть не может”.
  Остальные его слова потонули в ликующем звоне колоколов, созывающих на раннюю мессу в церкви Ясной Горы. Генерал со своим штабом медленно поехал в сторону Ченстоховы; но не успел он добраться до штаба, как к нему подъехал офицер на взмыленном коне.
  “Он от маршала Виттемберга!” - сказал Миллер.
  Офицер протянул ему письмо. Генерал поспешно сломал печать и, быстро пробежав глазами письмо, сказал со смущением на лице:
  “Нет! Это из Познани. Дурные вести. В Великой Польше восстает знать, народ присоединяется к ним. Во главе движения стоит Криштоф Егоцкий, который хочет выступить на помощь Ченстоховой”.
  “Я предсказывал, что эти выстрелы будут слышны от Карпат до Балтики”, - пробормотал Садовский. “С этими людьми перемены происходят внезапно. Вы еще не знаете Полюсов; вы откроете их для себя позже”.
  “ Что ж! мы узнаем их, - ответил Миллер. “ Я предпочитаю открытого врага ложному союзнику. Они сдались по собственной воле и теперь берутся за оружие.
  Что ж! они узнают наше оружие.
  “А мы - их”, - выпалил Садовский. “Генерал, давайте закончим переговоры с Ченстоховой; давайте согласимся на любую капитуляцию. Речь идет не о крепости, а о правлении его королевской светлости в этой стране.
  “Монахи капитулируют”, - сказал граф Вейхард. “Сегодня или завтра они сдадутся”.
  Так они беседовали друг с другом; но в монастыре после ранней мессы радости не было предела. Те, кто не участвовал в вылазке, спрашивали тех, кто участвовал, как все произошло. Те, кто принимал участие, сильно хвастались, прославляя свою собственную храбрость и поражение, которое они нанесли врагу.
  Среди священников и женщин любопытство взяло верх. Стены были увешаны белыми одеяниями. Это был прекрасный и радостный день.
  Женщины собрались вокруг Чарнецкого, крича: “Наш избавитель! наш хранитель!” Он особенно защищался, когда они хотели поцеловать ему руки, и, указывая на Кмицица, сказал: "
  “ Поблагодари и его. Он Бабинич,[1] но не старуха. Он не позволяет целовать себе руки, потому что на них все еще кровь; но если кто-нибудь из младших захочет поцеловать его в губы, я думаю, что он не дрогнет.
  Молодые женщины действительно бросали скромные и в то же время соблазнительные взгляды на пана Андрея, восхищаясь его великолепной красотой; но он не отвечал глазами на эти немые вопросы, потому что вид этих девушек напомнил ему Оленьку.
  “О, моя бедная девочка! - подумал он. - Если бы ты только знала, что на службе Пресвятой Богородице я противостою тем врагам, которым прежде служил, к своему несчастью!”
  И он пообещал себе, что, как только закончится осада, он напишет ей в Кьедани и поторопит Сороку с письмом. “И я буду посылать ей не пустые слова и обещания; ибо теперь дела у меня позади, которые без пустого хвастовства, но точно я опишу в письме.
  Дай ей знать, что она сделала это, дай ей утешиться”.
  И он так утешился этой мыслью, что даже не заметил, как девушки, уходя, сказали друг другу:
  “Он хороший воин, но ясно, что он смотрит только на битву и необщительный ворчун”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА II.
  По желанию своих офицеров Миллер снова начал переговоры.
  В монастырь прибыл из шведского лагеря известный польский дворянин, уважаемый за свой возраст и красноречие. Они милостиво приняли его на Ясной Горе, рассудив, что только кажущимся образом и через принуждение он будет настаивать на капитуляции, но на самом деле это придаст им храбрости и подтвердит весть, прорвавшуюся сквозь осажденную стену, о восстании в Великой Польше; о неприязни четвертных войск к Швеции; о переговорах Яна Казимира с казаками, которые, так сказать, казалось, были готовы вернуться к повиновению; наконец, о грозном заявлении татарского хана, что он идет на помощь побежденному королю, всех врагов которого он уничтожит. преследовать огнем и мечом.
  Но как ошибались монахи! Этот персонаж действительно принес большой ворох новостей, но новостей ужасающих, новостей, способных охладить самое горячее рвение, сокрушить самую несокрушимую решимость, поколебать самую пламенную веру.
  Священники и знать собрались вокруг него в зале совета, среди тишины и внимания; из его уст, казалось, исходила сама искренность
  поток и боль за судьбу страны. Он часто прикладывал руку к своей седой голове, словно желая сдержать порыв отчаяния; он смотрел на распятие; в глазах у него стояли слезы, и медленно, прерывистым голосом он произнес следующие слова:
  “Ах, до каких времен дожила эта страдающая страна! Всякая помощь в прошлом: необходимо уступить королю шведов. Ради кого на самом деле вы, досточтимые отцы, и вы, господа братья, дворяне, схватились за свои мечи? Ради кого вы не щадите ни бдения, ни труда, ни страданий, ни крови? Ради кого, оказывая сопротивление, — к сожалению, тщетное, — вы подвергаете себя и святые места страшной мести непобедимых шведских легионов? Это ради Яна Казимира? Но он уже пренебрег нашим королевством. Разве вы не знаете, что он уже сделал свой выбор и, предпочтя богатство, веселые пиры и мирные наслаждения беспокойному трону, отрекся от престола в пользу Карла Густава? Ты не хочешь оставлять его, но он оставил тебя, ты не хочешь нарушать свою клятву, он нарушил ее; ты готова умереть за него, но ему нет дела ни до тебя, ни до кого-либо из нас. Наш законный король теперь - Карл Густав! Поэтому будьте осторожны, чтобы не навлечь на свои головы не только гнев, месть и гибель, но и грех перед небом, крестом и Пресвятой Богородицей; ибо вы поднимаете дерзкие руки не против захватчиков, а против вашего собственного короля ”.
  Эти слова были встречены тишиной, как будто смерть пролетела через этот зал. Что могло быть ужаснее известия об отречении Яна Казимира? По правде говоря, это была чудовищно невероятная новость, но этот старый аристократ сообщил ее там, в присутствии креста, в присутствии образа Марии и со слезами на глазах.
  Но если бы это было правдой, дальнейшее сопротивление было бы на самом деле безумием. Дворяне закрыли глаза руками, монахи натянули на головы капюшоны, и тишина, как в могиле, не нарушалась; но Кордецкий, приор, начал шептать усердную молитву своими бледными губами, и его глаза, спокойные, глубокие, ясные и пронзительные, были неподвижно устремлены на говорившего.
  Аристократ почувствовал этот вопрошающий взгляд, ему стало не по себе и он угнетал его; он хотел сохранить признаки важности, великодушия, сострадательной добродетели, добрых пожеланий, но не смог; он начал бросать беспокойные взгляды на других отцов и через некоторое время заговорил дальше: —
  “Хуже всего разжигать упрямство долгим злоупотреблением терпением.
  Результатом вашего сопротивления будет разрушение этой святой церкви и установление над вами — да предотвратит это Бог! — ужасного и жестокого правления, которому вы будете вынуждены подчиняться. Отвращение к миру и избегание его вопросов - оружие монахов. Какое отношение вы имеете к шуму войны,—
  вы, кого предписания вашего ордена призывают к уединению и молчанию? Братья мои, почитаемые и возлюбленнейшие отцы! не берите на свои сердца, не берите на свою совесть такую ужасную ответственность. Не вы построили это священное убежище, не для вас одного оно должно служить! Позволь ему процветать и благословлять эту землю на долгие века, чтобы наши сыновья и внуки могли радоваться этому”.
  Тут предатель раскрыл объятия и разрыдался. Знать молчала, отцы церкви молчали; сомнение овладело всеми. Их сердца были измучены, и отчаяние было близко; воспоминания о неудачных и бесполезных попытках давили на их умы, как свинец.
  “Я жду вашего ответа, отцы”, - сказал почтенный предатель, уронив голову на грудь.
  Кордецкий встал и голосом, в котором не было ни малейшей неуверенности, заговорил так, словно ему явилось видение пророка:
  “Ваше заявление о том, что Ян Казимир бросил нас, отрекся от престола и передал свои права Карлу Густаву, является клеветой. Надежда вошла в сердце нашего изгнанного короля, и никогда еще он не трудился так усердно, как в этот момент, чтобы обеспечить спасение страны, сохранить свой трон и оказать нам помощь в борьбе с угнетением ”.
  Маска в одно мгновение упала с лица предателя; злоба и обман отразились на нем так ясно, как если бы драконы сразу выползли из логовищ его души, в которых до этого момента прятались.
  “Откуда этот разум, откуда эта уверенность?” - спросил он.
  “ Откуда? ” спросил приор, указывая на большое распятие, висевшее на стене. “ Идите! приложи свой палец к пронзенным ногам Христа и повтори то, что ты нам сказал”.
  Предатель начал сгибаться, словно под ударом железной руки, и новый дракон, ужас, выполз к его лицу.
  Кордецкий, приор, стоял величественный, грозный, как Моисей; казалось, из его висков исходили лучи.
  “Иди, повтори!” — сказал он, не опуская руки, таким властным голосом, что сотрясшиеся своды зала совета задрожали и отдались эхом, словно от страха, - "Иди, повтори!”
  Последовала минута молчания; наконец послышался сдавленный голос посетителя:
  — Я умываю руки...
  “ Как Пилат! ” закончил Кордецки.
  Предатель встал и вышел из комнаты. Он поспешил через двор монастыря и, оказавшись за воротами, бросился бежать, как будто что-то гналось за ним от монастыря к шведам.
  Замойский пошел к Чарнецкому и Кмицицу, которых не было в зале, чтобы рассказать им о случившемся.
  “Принес ли этот посланник какую-нибудь пользу?” - спросил Чарнецкий. “У него было честное лицо”.
  “ Храни нас Бог от таких честных людей! ” ответил Замойский. “ он принес сомнение и искушение.
  “ Что он сказал? ” спросил Кмициц, слегка приподнимая зажженную спичку, которую держал в руке.
  - Он говорил как наемный предатель.
  “Я полагаю, именно поэтому он сейчас так спешит”, - сказал Чарнецкий. “Смотрите! он почти во весь опор бежит к шведскому лагерю. О, я бы послал мяч ему вслед!”
  “ Хорошая вещь! ” сказал Кмициц и поднес спичку к пушке.
  Грохот выстрела раздался прежде, чем Замойский и Чарнецкий смогли понять, что произошло. Замойский схватился за голову.
  “Во имя Господа! — воскликнул он. - что вы сделали? - он был посланником”.
  - Я поступил дурно, - ответил Кмициц, - потому что промахнулся. Он снова на ногах и спешит дальше. О! почему это на него нашло? Тут он повернулся к Замойскому. “Хотя я попал ему в поясницу, они не смогли бы доказать, что мы стреляли в него намеренно, и, видит Бог, я не мог удержать спичку в пальцах; она упала сама по себе. Мне никогда не следовало стрелять в посланника, который был шведом, но при виде польских предателей мои внутренности восстают”.
  “О, обуздай себя, потому что возникнут проблемы, и они будут готовы причинить вред нашим посланникам”.
  Но Чарнецкий был доволен в душе, потому что Кмициц услышал, как он пробормотал: “По крайней мере, этот предатель наверняка больше не явится с посольством”.
  Это не ускользнуло от ушей Замойского, ибо он ответил: “Если не этот, то найдутся другие; и вы, господа, не препятствуйте их переговорам, не прерывайте их по своей воле; ибо чем больше они затягиваются, тем больше это приносит нам пользы. Подмога, если Бог пошлет ее, успеет собраться, а приближается суровая зима, делающая осаду все более и более трудной. Промедление - потеря для врага, но приносит выгоду нам”.
  Затем Замойский направился в зал заседаний, где после ухода посланника все еще продолжались консультации. Слова предателя поразили людей; умы и души были взволнованы. Они, правда, не верили в отречение Яна Казимира; но посланник убедил их в силе шведов, о которой они забыли в предыдущие дни успехов. Теперь это предстало перед их умами со всем тем ужасом, перед которым пугались города и крепости, не такие, как у них, — Познань, Варшава, Краков, не считая множества замков, открывших свои ворота победителю; как могла Ясна Гора защитить себя во всеобщем потоке поражений?
  “Мы будем защищаться еще неделю, две, три”, - думали про себя некоторые из знати и некоторые из монахов. “Но что дальше, какой конец будет у этих усилий?”
  Вся страна была похожа на корабль, уже погрузившийся глубоко в пучину, а этот монастырь выглядывал из волн, как верхушка мачты. Могли ли эти потерпевшие крушение, цепляясь за мачту, думать не только о том, чтобы спастись самим, но и о том, чтобы поднять это судно со дна океана?
  По расчетам человека, они не могли, и все же в тот момент, когда Замойский вернулся в зал, Кордецкий говорил:-
  Братья мои! если вы не спите, не сплю и я. Когда вы молите нашу Покровительницу о спасении, я тоже молюсь. Усталость, тяжелый труд, слабость пронизывают мои кости так же, как и ваши; ответственность точно так же давит на меня — нет, возможно, больше, чем на вас. Почему я верю, в то время как вы, кажется, сомневаетесь? Войдите в себя; или это ваши глаза, ослепленные земной властью, не видят силы, более могущественной, чем шведы? Или вы думаете, что никакой защиты будет недостаточно, что никакая рука не сможет преодолеть это превосходство? Если это так, то ваши мысли греховны, и вы богохульствуете против милосердия Божьего, против всемогущества нашего Господа, против могущества той Покровительницы, слугами которой вы называете себя. Кто из вас осмелится сказать, что Пресвятая Царица не может защитить нас и послать победу? Поэтому давайте
  умоляйте ее, давайте умолять день и ночь, пока нашим терпением, нашим смирением, нашими слезами, нашей жертвой тела и здоровья мы не смягчим ее сердце и не отмолим наши прежние грехи ”.
  “Отец, - сказал один из вельмож, - для нас это не вопрос нашей жизни или наших жен и детей; но мы трепещем при мысли об оскорблениях, которые могут быть нанесены изображению, если враг возьмет крепость штурмом”.
  “И мы не хотим брать на себя такую ответственность”, - добавил другой.
  “Ибо никто не имеет права забирать его, даже настоятель”, - добавил третий.
  И противодействие усилилось и набралось смелости, тем более что многие монахи хранили молчание. Настоятель, вместо прямого ответа, начал молиться.
  “О Мать Твоего единственного Сына! — сказал он, воздев руки и глаза к небу. - Если Ты посетила нас для того, чтобы в Твоей столице мы подали другим пример стойкости, отваги, верности Тебе, стране, королю, - если Ты выбрала это место для того, чтобы оно воодушевляло”
  спаси совесть людей и всю страну, помилуй тех, кто желает обуздать, остановить источник Твоей благодати, воспрепятствовать Твоим чудесам и противиться Твоей святой воле”. Здесь он с минуту пребывал в экстазе, а затем обратился к монахам и знати: “Какой мужчина возьмет на свои плечи такую ответственность, — ответственность за прекращение чудес Марии, Ее преосвященства. Ее спасение для этого королевства и католической веры?”
  “Во имя Отца, Сына и Святого Духа! - ответило несколько голосов. - Боже, сохрани нас от этого!”
  “Такого человека не сыщешь!” - воскликнул Замойский.
  И те из монахов, в сердца которых закралось сомнение, начали бить себя в грудь, ибо немалый страх теперь овладел ими; и никто из членов совета не думал о капитуляции в тот вечер.
  Но хотя сердца пожилых людей были укреплены, разрушительное насаждение этого наемника дало ядовитые плоды.
  Весть об отречении Яна Казимира и невероятности помощи перешла от дворян к женщинам, от женщин к слугам;
  слуги распространили его среди солдат, на которых это произвело самое худшее впечатление. Крестьяне были удивлены меньше всего; но опытные солдаты, привыкшие просчитывать ход войны только по-солдатски, начали собираться и объяснять друг другу невозможность дальнейшей обороны, жалуясь на упрямство монахов, которые не понимали положения; и, наконец, сговариваться и вести тайные переговоры.
  Некий артиллерист, немец, подозреваемый в верности, предложил, чтобы солдаты сами взяли дело в свои руки и пришли к соглашению со шведами относительно сдачи крепости. Другие ухватились за эту идею, но были и такие, кто не только решительно выступил против измены, но и без промедления сообщил об этом Кордецкому.
  Кордецкий, умевший сочетать с самым твердым доверием к небесным силам величайшую земную ловкость и осторожность, уничтожил тайно распространявшуюся измену в самом ее зарождении.
  Прежде всего он изгнал из крепости главарей измены и во главе их того артиллериста, который, нисколько не опасаясь того, что они могут сообщить шведам о состоянии крепости и ее слабых сторонах; затем, удвоив месячное жалованье гарнизону, он взял с них клятву защищать монастырь до последней капли крови.
  Но он также удвоил свою бдительность, решив с большей осторожностью присматриваться к наемным солдатам, а также к знати и даже к своим собственным монахам. Отцы постарше были прикомандированы к ночным хорам; младшие, помимо служения Богу, были обязаны прислуживать на стенах.
  На следующий день состоялся смотр пехоты. К каждому бастиону были приставлены по одному дворянину со слугами, десять монахов и два надежных артиллериста. Все они были обязаны день и ночь наблюдать за вверенными им местами.
  Пан Мосинский занял свое место на северо-восточном бастионе; он был хорошим солдатом, человеком, чей маленький ребенок чудом выжил, хотя бомба упала рядом с его колыбелью. Вместе с ним нес караул отец Хилари Славошевский. На западном бастионе находился отец Мелецкий, из дворян пан Миколай Крыштопорский, человек угрюмый и резкий в речах, но отличавшийся несокрушимой доблестью. Юго-восточный бастион занимали Чарнецкий и Кмициц, а с ними был отец Адам Стипульский, который раньше был гусаром. Он, когда приходила необходимость, поправлял свою рясу, целился из пушки и обращал на летящие над его головой пули не больше внимания, чем старый сержант Сорока. Наконец, на юго-западный бастион были назначены пан Скоржевский и отец Даниэль Рыхтальский, которые отличались тем, что оба могли воздерживаться от сна две и три ночи подряд без вреда для своего здоровья или своих сил.
  Часовыми были назначены отцы Доброш и Малаховский. Лица, непригодные к бою, были назначены на крыши. Оружейный склад и все такое
  военное снаряжение отец Ляссота взял под свою опеку; после отца Доброша он также занял должность мастера пожаров. Ночью он должен был освещать стены, чтобы вражеская пехота не могла приблизиться к ним.
  Он устроил на башнях гнезда и железные держатели, на которых по ночам горели факелы и фонари.
  На самом деле, каждую ночь вся башня выглядела как один гигантский факел. Это правда, что это облегчило канонаду шведов; но это могло бы послужить признаком того, что крепость еще держится, если, возможно, какая-нибудь армия выступит на помощь осажденным.
  Таким образом, планы капитуляции не только развеялись в прах, но и осажденные с еще большим рвением перешли к обороне. На следующее утро приор прошелся вдоль стен, как пастух по овчарне, убедился, что все в порядке, ласково улыбнулся, похвалил начальников и солдат и, подойдя к Чарнецкому, сказал с сияющим лицом: —
  “Наш любимый вождь, пан Замойский, радуется не меньше меня, ибо он говорит, что теперь мы вдвое сильнее, чем вначале. Новый дух вошел в сердца людей, благодать Пресвятой Богородицы сделает остальное; но тем временем я снова приступлю к переговорам. Мы будем медлить и откладывать, ибо таким образом кровь людей будет спасена”.
  “ О, досточтимый отец! ” воскликнул Кмициц. - что толку в переговорах? Потеря времени! Лучше еще одна вылазка сегодня ночью, и мы перережем этих собак.
  Кордецкий (ибо он был в хорошем настроении) улыбнулся, как мать улыбается своенравному ребенку; затем он поднял охапку соломы, лежавшую возле ружья, и сделал вид, что ударяет ею пана Андрея по плечам: “И ты будешь вмешиваться сюда, ты, литовская чума; ты будешь лакать кровь, как волк, и подавать пример непослушания; вот тебе, вот тебе!”
  Кмициц, обрадованный, как школьник, уворачивался направо и налево и, словно нарочно поддразнивая, повторял: “Убейте шведов! убивай, убивай, убивай!”
  И так они утешали друг друга, имея пылкие души, преданные своей стране. Но Кордецкий не отказался от переговоров, видя, что Миллер искренне желал их и ловился на каждом предлоге. Это желание понравилось Кордецкому, ибо он без труда догадался, что у врага не все гладко, если ему так не терпится покончить с этим.
  Затем один за другим проходили дни, в течение которых ружья и мушкеты на самом деле не молчали, но в основном работали ручки. Таким образом, осада затягивалась, а зима становилась все суровее и суровее. На вершинах Карпат облака вынашивали в своих крутых гнездах бури, морозы и снега, а затем обрушивались на страну, ведя за собой своих ледяных потомков. Ночью
  шведы жались к кострам, предпочитая погибнуть от пуль в монастыре, чем замерзнуть.
  Суровая зима затруднила рытье траншей и изготовление мин. В осаде не было никакого прогресса. В устах не только офицеров, но и всей армии было только одно слово — "переговоры”.
  Священники сначала сделали вид, что хотят сдаться. Отец Доброш и ученый священник Себастьян Ставицкий прибыли к Миллеру в качестве посланников. Они дали ему некоторую надежду на согласие. Едва услышав это, он раскрыл объятия и был готов с радостью заключить их в свои объятия. Речь шла уже не о Ченстохове, а обо всей стране. Сдача Ясной Горы лишила бы патриотов последней надежды и окончательно толкнула бы Речь Посполитую в объятия короля Швеции; в то время как, напротив, сопротивление, и притом победоносное сопротивление, могло бы изменить сердца и вызвать новую ужасную войну. В знаках недостатка не было. Миллер знал это, чувствовал, за что он взялся, какая ужасная ответственность лежала на нем; он знал, что его ждет либо благосклонность короля с маршальским жезлом, почестями, титулом, либо окончательное падение. Поскольку он начал убеждать себя, что не сможет расколоть этот “орешек”, он принял священников с неслыханным почетом, как если бы они были послами императора Германии или султана. Он пригласил их на пир, он пил в их честь, а также за здоровье приора и пана Замойского; он угостил их рыбой для монастыря; наконец, он предложил условия капитуляции, настолько любезные, что ни на минуту не сомневался, что они будут приняты без промедления.
  Отцы поблагодарили его смиренно, как умоляющие монахи; они взяли бумагу и пошли своей дорогой. Миллер пообещал открыть ворота в восемь утра следующего дня. Радость неописуемая царила в стане шведов.
  Солдаты покинули окопы, подошли к стенам и начали обращаться к осажденным.
  Но из монастыря было объявлено, что в таком важном деле приор должен проконсультироваться со всей паствой; поэтому монахи попросили отсрочки на один день. Миллер согласился без колебаний. Тем временем они совещались в палате до поздней ночи.
  Хотя Миллер был старым и тренированным воином, хотя, пожалуй, во всей шведской армии не было генерала, который вел бы больше переговоров с различными местами, чем этот Полиорсетес, все же его сердце тревожно забилось, когда на следующее утро он увидел двух белых солдат, приближающихся к его квартире.
  У них были разные отцы. Первым шел отец Блешинский, читатель философии, с запечатанным письмом; за ним шел отец Малаховский, со скрещенными на груди руками, с опущенной головой и слегка побледневшим лицом.
  Генерал принял их в окружении своего штаба и всех своих знаменитых полковников; вежливо ответив на покорный поклон отца
  Блешинский, он поспешно выхватил письмо у него из рук и начал читать.
  Но вдруг лицо его ужасно изменилось: волна крови прилила к голове; глаза его вылезли из орбит, шея утолщилась, и от страшного гнева волосы под париком встали дыбом. На некоторое время он лишился дара речи; он только указал рукой на письмо принцу Гессенскому, который пробежал его глазами и, повернувшись к полковникам, спокойно сказал:
  “Монахи заявляют только то, что они не могут отречься от Яна Казимира до того, как примас провозгласит нового короля; или, другими словами, они не признают Карла Густава”.
  Тут принц Гессенский рассмеялся. Садовский устремил на Миллера насмешливый взгляд, а граф Вейхард в ярости принялся выщипывать себе бороду. Ужасный ропот возбуждения поднялся среди присутствующих.
  Тогда Миллер ударил ладонями по коленям и воскликнул:
  “Стража, стража!”
  В дверях быстро показались усатые лица четырех мушкетеров.
  “ Возьмите эти остриженные палки, ” крикнул генерал, “ и заприте их! И, пан Садовский, протрубите мне под сводами монастыря, что, если они откроют огонь из одной пушки по стенам, я в следующий момент повешу этих двух монахов”.
  Двух священников вывели под насмешки солдат. Мушкетеры надели свои собственные колпаки на головы священников, или, скорее, на их лица, чтобы прикрыть им глаза, и целенаправленно вели их через различные препятствия. Когда кто-нибудь из священников спотыкался или падал, в толпе раздавался взрыв смеха; но упавшего человека они поднимали прикладами мушкетов и, делая вид, что поддерживают, толкали его за чресла и плечи.
  Некоторые бросали в священников конским навозом; другие брали снег и растирали им свои выбритые макушки или позволяли ему скатываться на их одеяния. Солдаты сорвали струны с труб и, привязав один конец к шее каждого священника, держали другой и, подражая людям, ведущим скот на ярмарку, называли цены.
  Оба отца шли молча, со скрещенными на груди руками и молитвами на устах. Наконец, дрожа от холода и оскорбленных, их заперли в сарае; вокруг него были расставлены стражники, вооруженные мушкетами.
  Приказ Миллера, или, скорее, его угроза, прозвучала в трубы под стенами монастыря.
  Отцы были напуганы, а войска оцепенели от угрозы.
  Пушки замолчали; был собран совет, они не знали, что делать. Оставить отцов церкви в жестоких руках было невозможно; и если бы они послали других, Миллер задержал бы и их. Несколько часов спустя он сам отправил гонца, спрашивая, что монахи думают делать.
  Они ответили, что до тех пор, пока отцы не будут освобождены, никаких переговоров быть не может; ибо как монахи могли поверить, что генерал будет соблюдать условия с ними, если, вопреки главному закону наций, он заключает в тюрьму посланников, святость которых уважают даже варвары?
  На это заявление не было готового ответа; отсюда ужасная неопределенность тяготела над монастырем и охладила рвение его защитников.
  Шведская армия в спешке рыла новые траншеи, наполняла корзины землей, устанавливала пушки; обнаглевшие солдаты продвигались вперед на расстояние половины мушкетного выстрела от стен. Они угрожали церкви, защитникам; полупьяные солдаты кричали, поднимая руки к стенам: “Сдавайте монастырь, или вы увидите, как вешают ваших монахов!”
  Другие ужасно богохульствовали против Божьей Матери и католической веры. Осажденные из уважения к жизни отцов должны были терпеливо слушать. От ярости у Кмицица перехватило дыхание. Он рвал волосы на голове, одежду на груди и, ломая руки, говорил Чарнецкому:
  “Я спросил: ‘Какая польза в переговорах с преступниками?’ Теперь стойте и страдайте, пока они лезут нам в глаза и богохульствуют! Матерь Божья, смилуйся надо мной и дай мне терпения! Клянусь живым Богом, они скоро начнут лезть на стены! Держите меня, закуйте в цепи, как убийцу, ибо я не сдержусь”.
  Но шведы подходили все ближе, богохульствуя все смелее.
  Тем временем новое событие привело осажденных в отчаяние. Стефан Чарнецкий, сдав Краков, получил условие выйти со всеми своими войсками и оставаться с ними в Силезии до конца войны. Семьсот пехотинцев из королевской гвардии под командованием полковника Вольфа находились недалеко от границы и, полагаясь на условия, не были настороже. Граф Вейхард убедил Миллера захватить этих людей.
  Миллер послал самого графа Вейхарда с двумя тысячами кавалеристов, которые, перейдя границу ночью, напали на эти войска во время сна и взяли их в плен до последнего человека. Когда их привели в шведский лагерь, Миллер приказал провести их вокруг стены, чтобы показать священникам, что та армия, от которой они надеялись на помощь, будет служить специально для взятия Ченстоховы.
  Вид этой блестящей королевской гвардии, тащившейся вдоль стен, был сокрушителен для осажденных, ибо никто не сомневался, что Миллер первым бросит их на штурм.
  Паника снова распространилась среди войск монастыря; некоторые солдаты начали ломать оружие и восклицать, что помощи больше нет, что необходимо как можно скорее сдаться. Даже сердца дворян упали; некоторые из них снова предстали перед Кордецким с мольбами сжалиться над их детьми, над священным местом, над образом и над Общиной монахов. Мужества приора и пана Замойского едва хватило, чтобы подавить это движение.
  Но Кордецки в первую очередь думал об освобождении заключенных отцов церкви, и он избрал наилучший метод; он написал Миллеру, что охотно пожертвует этими братьями на благо церкви. Пусть генерал приговорит их к смерти; в будущем все будут знать, чего ожидать от него и с какой верой выполнять его обещания.
  Миллер обрадовался, так как думал, что дело близится к концу. Но он не сразу поверил словам Кордецкого и его готовности пожертвовать монахами. Поэтому он отправил одного из них, отца Блешинского, в монастырь, предварительно обязав его клятвой объяснить силу шведов и невозможность сопротивления. Монах добросовестно повторил все, но его глаза говорили о чем-то другом, и в заключение он сказал: —
  “Но, ценя жизнь меньше, чем благо Собрания, я жду воли совета; и все, что вы решите, я преданно изложу врагу”.
  Они велели ему сказать: “Монахи стремятся лечить, но не могут верить генералу, который сажает в тюрьму послов”. На следующий день другой посланник отцов пришел в монастырь и вернулся с таким же ответом.
  После этого оба услышали смертный приговор. Приговор был зачитан в квартире Миллера в присутствии штаба и выдающихся офицеров. Все внимательно вглядывались в лица монахов, желая узнать, какое впечатление произведет этот приговор; и с величайшим изумлением они увидели в обоих радость столь великую, столь неземную, как будто им было объявлено о высшей удаче. Бледные лица монахов внезапно вспыхнули, их глаза наполнились светом, и отец Малаховский сказал дрожащим от волнения голосом:
  “ Ах! почему бы нам не умереть сегодня, раз уж нам суждено пасть жертвой за нашего Господа и короля?
  Миллер приказал немедленно вести их вперед. Офицеры переглянулись. Наконец один из них заметил: “Борьба с таким фанатизмом трудна”.
  Принц Гессенский добавил: “Только первые христиане имели такую веру. Вы это хотите сказать?” Затем он повернулся к графу Вейхарду. “Пан Вейхард”,
  - Я был бы рад узнать, - сказал он, - что вы думаете об этих монахах?
  “Мне нет нужды ломать над этим голову”, - дерзко ответил он.
  - генерал уже позаботился о них.
  Затем Садовский вышел на середину комнаты, встал перед Миллером и решительно сказал: “Ваше благородие, не приказывайте казнить этих монахов”.
  - Но почему бы и нет?
  - Потому что после этого не будет и речи о переговорах, потому что гарнизон крепости будет пылать жаждой мести, и эти люди скорее нападут друг на друга, чем сдадутся.
  “ Виттемберг пришлет мне тяжелые орудия.
  - Ваше благородие, не совершайте этого поступка, - с силой продолжал Садовский.
  - это посланники, которые прибыли сюда с доверием.
  - Я прикажу повесить их не по секрету, а на виселицах.
  “Эхо этого поступка разнесется по всей стране, приведет в ярость все сердца и отвернет их от нас”.
  “Дай мне покой своим эхом; я слышал о них уже сто раз”.
  - Ваше высокоблагородие не сделает этого без ведома его королевской милости?
  - Ты не имеешь права напоминать мне о моих обязанностях перед королем.
  “ Но я имею право попросить разрешения уйти со службы и изложить свои доводы его королевской светлости. Я хочу быть солдатом, а не палачом”.
  Принц Гессенский выступил из круга, стоявшего посреди комнаты, и демонстративно произнес:
  “ Дайте мне вашу руку. Пан Садовский, вы джентльмен, благородный и честный человек.
  “Что это значит? ” взревел Миллер, вскакивая со своего места.
  “Генерал, - ответил принц Гессенский, - я позволю себе заметить, что пан Садовский - благородный человек, и я считаю, что в этом нет ничего плохого”
  против дисциплины”.
  Миллеру не нравился принц Гессенский, но эта холодная, вежливая и в то же время презрительная манера говорить, присущая людям высокого ранга, действовала на него, как и на многих людей низкого происхождения. Миллер приложил немало усилий, чтобы овладеть этой манерой поведения, но безуспешно. Однако он сдержал свой порыв и спокойно сказал: —
  - Завтра монахов повесят.
  “Это не мое дело, ” ответил принц Гессенский, “ но в таком случае пусть ваше благородие прикажет атаковать те две тысячи поляков, которые находятся в нашем лагере, ибо, если вы этого не сделаете, они нападут на нас. Даже сейчас шведскому солдату менее опасно находиться среди стаи волков, чем среди их палаток.
  Это все, что я хотел сказать, а теперь я позволю себе пожелать вам успеха”.
  Сказав это, он вышел из каюты.
  Миллер понял, что зашел слишком далеко. Но он не отменил своего приказа, и в тот же день на виду у всего монастыря были установлены виселицы. В то же время солдаты, воспользовавшись перемирием, придвинулись еще ближе к стенам, не переставая глумиться, оскорблять, богохульствовать и бросать вызов. Целые толпы их взбирались на гору, стояли так тесно друг к другу, как будто намеревались пойти на штурм.
  На этот раз Кмициц, которого они не заковали в цепи, как он просил, на самом деле не сдержался и пальнул из пушки в самую гущу толпы с таким эффектом, что уложил в ряд всех, кто стоял перед выстрелом. Это было похоже на лозунг, потому что сразу же, без приказа и даже вопреки приказу, заиграли все пушки, загремели мушкеты и ружья.
  Шведы, подвергаясь обстрелу со всех сторон, бежали из крепости с воем и воплями, многие падали замертво на дороге.
  Чарнецкий подскочил к Кмицицу: “Ты знаешь, что награда за это - пуля в голову?”
  “ Я знаю, для меня все едино. Позволь мне быть...
  “В таком случае целься наверняка”,
  Кмициц целился уверенно, однако вскоре промахнулся. Между тем в шведском лагере поднялось большое движение, но было так очевидно, что шведы были
  первым нарушил перемирие тот Миллер, который сам в душе признавал, что осажденные были правы.
  Более того, Кмициц даже не подозревал, что своими выстрелами он, возможно, спас жизни отцов церкви; но Миллер благодаря этим выстрелам убедился, что монахи в последней крайности действительно были готовы пожертвовать двумя своими братьями на благо церкви и монастыря.
  Выстрелы вбили ему в голову и такую мысль, что, если хоть волос упадет с голов посланцев, он не услышит из монастыря ничего, кроме подобных раскатов грома; поэтому на следующий день он пригласил двух заключенных монахов на обед, а еще через день отправил их в монастырь.
  Кордецкий заплакал, когда увидел их, все обняли их и были поражены, услышав из их уст, что именно благодаря этим выстрелам они были спасены. Приор, который был зол на Кмицица, сразу же позвал его и сказал:
  “Я был зол, потому что думал, что ты уничтожил двух отцов; но Пресвятая Богородица, очевидно, вдохновила тебя. Это знак Ее благосклонности, радуйся”.
  - Дорогой, любимый отец, переговоров больше не будет, не так ли?
  - Спросил Кмициц, целуя руки Кордецкому.
  Но едва он закончил говорить, как у ворот раздался звук трубы, и в монастырь вошел посланец от Миллера.
  Это был пан Куклиновский, полковник добровольческого эскадрона, приданного шведам. В этой эскадрилье служили величайшие негодяи без чести и веры, частично диссиденты, такие как лютеране, ариане, кальвинисты, —
  этим объяснялась их дружба со Швецией; но жажда грабежа привлекала их главным образом в армию Миллера. Эта банда, состоявшая из дворян, преступников, беглецов из тюрьмы и из рук хозяина, слуг и висельников, сорванных с веревки, была чем-то похожа на старую дружину Кмицица, за исключением того, что люди Кмицица сражались как львы, а те предпочитали грабить, насиловать знатных женщин, взламывать конюшни и сундуки с сокровищами. Но сам Куклиновский был меньше похож на Кмицица. Возраст смешал седину с его волосами. У него было сухое, наглое и бесстыдное лицо. Его глаза, необычно выпуклые и жадные, свидетельствовали о буйном характере. Он был одним из тех солдат, в которых из-за бурной жизни и непрерывных войн совесть была выжжена дотла. Множество таких людей бродило в то время, после Тридцатилетней войны, по всей Германии и Польше. Они были готовы служить любому человеку, и не раз простой инцидент определял, на чьей стороне им предстояло стоять.
  Страна и вера, словом, все священное, были им совершенно безразличны. Они не признавали ничего, кроме войны, и искали в ней удовольствия, разгула, наживы и забвения жизни. Но все же, когда они выбирали какую-то сторону, они служили ей достаточно преданно, и это благодаря определенной солдатско-разбойничьей чести, чтобы не закрывать карьеру для себя и для других. Таким человеком был Куклиновский. Суровая отвага и безмерное упрямство снискали ему уважение среди буйнопомешанных. Ему было легко находить людей.
  Он служил в различных родах войск и службах. Он был атаманом в Сечи; он командовал полками в Валахии; в Германии он вербовал добровольцев на Тридцатилетнюю войну и снискал определенную известность как командир кавалерии. Его кривые ноги, согнутые на манер лука, свидетельствовали о том, что большую часть своей жизни он провел верхом. Он был худым, как щепка, и несколько сгорбленным от расточительства. Много крови, пролитой не только на войне, тяготило его. И все же он не был человеком полностью злым по натуре; временами он испытывал более благородные влияния. Но он был избалован до мозга костей и нагл до последней степени. Часто в интимной компании, за выпивкой он говорил: “Было совершено не одно деяние, за которое должна была обрушиться молния, но она не обрушилась”.
  Следствием этой безнаказанности было то, что он не верил в Божью справедливость и наказание не только при жизни, но и после смерти. Другими словами, он не верил в Бога; тем не менее, он верил в дьявола, в ведьм, в астрологов и в алхимию. На нем была польская форма, так как он считал ее наиболее подходящей для кавалерии; но свои усы, все еще черные, он подстриг на шведский манер и расправил на концах, загнутых кверху. Говоря, он произносил каждое слово уменьшительно, как ребенок; это производило странное впечатление, когда звучало из уст такого воплощения дьявола и такого жестокого негодяя, который всегда пил человеческую кровь. Он говорил много и хвастливо; было ясно, что он
  считал себя знаменитой личностью и одним из первых кавалерийских полковников на земле.
  Миллер, который, хотя и в более широком смысле, сам принадлежал к тому же классу, очень ценил его и особенно любил сажать за свой стол.
  В этот момент Куклиновский навязался генералу в качестве помощника, гарантируя, что своим красноречием немедленно образумит священников.
  Ранее, когда после ареста священников пан Замойский готовился посетить лагерь Миллера и попросил заложника, Миллер послал Куклиновского; но Замойский и приор не приняли его, как не имеющего необходимого звания.
  С этого момента, тронутый самолюбием, Куклиновский воспылал смертельной ненавистью к защитникам Ясной Горы и решил нанести им вред всеми своими силами. Поэтому он избрал себя посольством, — во-первых, ради самого посольства, а во-вторых, чтобы обозревать все и сеять злое семя здесь и там. Поскольку Чарнецкий давно знал его, он подошел к охраняемым им воротам; но Чарнецкий в это время спал, — Кмициц, заняв его место, проводил гостя в зал совета.
  Куклиновский посмотрел на пана Андрея взглядом специалиста, и ему сразу понравилась не только фигура, но и осанка молодого героя, который мог бы послужить образцом.
  “ Солдат, ” сказал он, поднося руку к фуражке, “ сразу узнает настоящего солдата. Я не думал, что у священников на службе такие люди. Скажите на милость, каково ваше звание?
  У Кмицица, обладавшего рвением новообращенного, душа возмутилась при виде поляков, которые служили шведам; однако он помнил недавний гнев Кордецкого по поводу его пренебрежения переговорами; поэтому он ответил холодно, но спокойно:
  - Я Бабинич, бывший полковник литовской армии, а ныне доброволец на службе Пресвятой Богородицы.
  “А я Куклиновский, тоже полковник, о котором вы, должно быть, слышали; ибо во время не одной маленькой войны люди часто упоминали это имя и эту саблю (здесь он ударил себя по боку) не только здесь, в Речи Посполитой, но и в зарубежных странах”.
  - Я слышал, что в лоб, - сказал Кмициц.
  “ Ну, значит, вы из Литвы, а в этой стране живут знаменитые воины. Мы знаем друг о друге, ибо труба славы слышна от одного конца света до другого. Знаешь ли ты там, достойный пан, некоего Кмицица?
  Вопрос прозвучал так неожиданно, что пан Андрей был словно прикован к месту.
  - Но почему ты спрашиваешь именно его?
  “ Потому что я люблю его, хотя и не знаю, потому что мы похожи, как два сапога пара; и я всегда повторяю это, с вашего позволения: ‘В Речи Посполитой есть два настоящих солдата: я в королевстве и Кмициц в Литве’, — пара милых голубков, не правда ли? Вы знали его лично?
  “Молю Бога, чтобы тебя убили!” - подумал Кмициц; но, вспомнив о характере Куклиновского как посланника, он ответил вслух: “Я не знал его лично. Но теперь входите, ибо совет ждет”.
  Сказав это, он указал на дверь, через которую вышел священник, чтобы встретить гостя. Куклиновский сразу же вошел в комнату вместе с ним,
  но сначала он обратился к Кмицицу: “Мне было бы приятно, - сказал он, - если бы по возвращении вы, и никто другой, проводили меня”.
  “ Я подожду здесь, ” ответил Кмициц. И он остался один. Через некоторое время он начал ходить взад и вперед быстрыми шагами; вся душа его была взбудоражена, и сердце наполнилось кровью, черной от гнева.
  “ Смола не прилипает к одежде, как дурная слава к человеку, ” пробормотал он.
  “ Этот негодяй, этот негодяй, этот предатель смело называет меня своим братом и думает, что я его товарищ. Смотрите, до чего я дошел! Все висельники объявляют меня своим, и ни один порядочный человек не вспоминает обо мне без ужаса.
  Я еще мало сделал, очень мало! Если бы я только мог преподать урок этому негодяю! Не может быть иначе, как я поставлю на него свой счет”.
  Совет в зале продолжался долго. Уже стемнело. Кмициц все еще ждал.
  Наконец появился Куклиновски. Пан Андрей не мог видеть лица полковника, но по его учащенному дыханию понял, что миссия провалилась, а также был недоволен, потому что посланник потерял желание разговаривать. Некоторое время они шли молча. Кмициц решил тем временем докопаться до истины и сказал с притворным сочувствием:
  “ Конечно, ты придешь ни с чем.— Наши священники упрямы; и, между нами говоря, они ведут себя плохо, потому что мы не можем защищаться вечно”.
  Куклиновски остановился и потянул его за рукав. “И вы думаете, что они ведут себя плохо? Вы в здравом уме; эти священники будут измельчены в отруби, я гарантирую это! Они не желают повиноваться Куклиновскому; они будут повиноваться его мечу”.
  “ Видите ли, у меня дело не в священниках, - сказал Кмициц, - а в этом святом месте, от которого нельзя отказываться, но которое чем позже будет передано, тем суровее должны быть условия. Правда ли то, что люди говорят, что по стране поднимаются беспорядки, что то тут, то там они рубят шведов и что хан идет с подмогой? Если это правда, Миллер должен отступить”.
  Говорю вам по секрету, в стране растет потребность в шведском бульоне, и, вероятно, в армии тоже; это правда. Они также говорят о хане. Но Миллер не отступит; через пару дней прибудет тяжелая артиллерия. Мы выкопаем этих лис из их нор, и тогда будет то, что будет!
  — Но у тебя есть здравый смысл.
  - Вот и ворота! - сказал Кмициц. - Здесь я должен вас оставить, если только вы не хотите, чтобы я проводил вас вниз по склону.
  “Слушайте меня, слушайте меня! Пару дней назад вы стреляли вслед посланнику”.
  “ В самом деле! Что вы имеете в виду?
  “ Может быть, и неохотно. Но лучше выслушай меня; мне нужно сказать тебе несколько слов.
  - И я к тебе.
  - Это хорошо.
  Они вышли за ворота и погрузились в темноту. Тут Куклиновский остановился и, снова взяв Кмицица за рукав, заговорил: —
  “ Вы, сэр кавалер, кажетесь мне ловким и предусмотрительным, и, кроме того, я чувствую в вас солдата до мозга костей. Какого дьявола ты привязываешься к священникам, а не к солдатам? Зачем быть мальчиком-прислужником у священников? У нас есть компания получше и приятнее — с кубками, игральными костями и женщинами. Ты понимаешь?”
  Тут он сжал пальцами руку Кмицица. “Этот дом, ” продолжал он, указывая пальцем на крепость, “ горит, и глуп тот, кто не бежит из дома, когда он горит. Может быть, вы боитесь имени предателя?
  Плюнь на тех, кто тебя так называет! Приходи в нашу компанию; я, Куклиновски, предлагаю это. Подчиняйся, если хочешь; если не хочешь, не подчиняйся —
  не будет никаких обид. Генерал Миллер примет вас хорошо, я гарантирую это; вы тронули мое сердце, и я говорю это из добрых пожеланий. У нас веселая компания, радостная! В этом свобода солдата — служить тому, кому он нравится. Монахи для тебя ничто! Если тебе мешает хоть капля добродетели, выкладывай это. Помните также, что у нас служат честные люди. Сколько шляхты, магнатов, гетманов! Что может быть лучше? Кто встанет на сторону нашего маленького Казимира? Ни один человек, кроме одного Сапеги, который склоняет Радзивилла”.
  Кмицицу стало любопытно: “Ты сказал, что Сапега склоняет Радзивилла?”
  “ Да. Он ужасно беспокоит его там, в Подлясье, и сейчас осаждает его в Тыкоцине. Но мы его не беспокоим”.
  - Почему это? - спросил я.
  “ Потому что король Швеции хочет, чтобы они сожрали друг друга. На Радзивилла никогда нельзя было положиться; он думал только о себе. Кроме того, он едва дышит. Тот, кто позволяет себя осаждать, находится в затруднительном положении, ему конец”.
  - Разве шведы не придут ему на помощь?
  “Кто должен ехать? Сам король находится в Пруссии, ибо там лежит главный вопрос. Курфюрст до сих пор выкручивался; на этот раз он не выкрутится. В Великой Польше война, Виттемберг нужен в Кракове, Дуглас работает с горцами; поэтому они предоставили Радзивилла самому себе. Пусть Сапега сожрет его. Сапега вырос, это правда, но придет и его очередь.
  Наш Карл, когда покончит с Пруссией, скрутит рога Сапеге.
  Теперь против него нет силы, ибо вся Литва стоит на его стороне”.
  -Но Жмуд? - спросил я.
  - Понтус де ла Гарди держит это в своих лапах, и лапы у него тяжелые, я его знаю.
  “Как получилось, что пал Радзивилл, тот, чья власть была равна власти королей?”
  — Оно уже угасает, угасает...
  “Чудесны постановления Божьи!”
  “Колесо войны меняется. Но больше этого не будет. Ну и что? Ты принимаешь мое предложение? Ты не пожалеешь! Приходите к нам. Если сегодня слишком торопитесь, подумайте до завтра, до послезавтра, пока не прибудет тяжелая артиллерия. Эти люди, очевидно, доверяют тебе, раз ты проходишь через ворота, как сейчас. Или приходи с письмами и больше не возвращайся.
  “Вы привлекаете других на сторону Швеции, потому что вы посланник Швеции”,
  сказал Кмициц: “Тебе не подобает поступать иначе, хотя в душе твоей кто знает, что ты думаешь? Есть те, кто служит шведам, но в глубине души желает им зла”.
  “ Слово кавалера! - ответил Куклиновский. “ Я говорю искренне, а не потому, что выполняю функции посланника. За воротами я больше не посланник; и если вы пожелаете, я откажусь от должности посланника по собственной воле и буду говорить с вами как частное лицо. Бросьте эту мерзкую крепость к дьяволу!”
  - Вы говорите это как частный человек?
  “Да”,
  - А могу я ответить вам как частному человеку?
  “Это правда как жизнь, я предлагаю это сам”.
  “ Тогда послушай, пан Куклиновский, ” тут Кмициц наклонился и посмотрел негодяю прямо в глаза. “ Ты негодяй, предатель, негодяй, торговец крабами, закоренелый мерзавец! С тебя хватит, или мне все же плюнуть тебе в глаза?
  Куклиновский был поражен до такой степени, что на некоторое время воцарилось молчание.
  “ Что это? Как это? Я правильно расслышал?
  “ Тебе достаточно, пес? или ты хочешь, чтобы я плюнул тебе в глаза?
  Куклиновский выхватил саблю, но Кмициц схватил его железной рукой за запястье, вывернул руку, вырвал у него саблю, затем ударил его по щеке так, что звук разнесся в темноте; схватил его за другой бок, повертел в руке, как волчок, и, пнув изо всей силы, закричал:
  - К частному лицу, а не к посланнику!
  Куклиновский покатился вниз, как камень, выпущенный из баллисты. Пан Андрей тихо подошел к воротам.
  Двое мужчин расстались на склоне холма, поэтому со стен их было трудно разглядеть. Но Кмициц нашел ожидавшего его у ворот Кордецкого, который сразу отвел его в сторону и спросил:
  - Что вы так долго делали с Куклиновски?
  “Я входил с ним в доверие”, - ответил пан Андрей.
  - Что он сказал? - спросил я.
  - Он сказал, что это правда относительно хана.
  “Хвала Богу, который может изменить сердца язычников и превратить врагов в друзей”.
  “Он сказал мне, что Великая Польша движется”.
  “Хвала Господу!”
  - Что квартальные солдаты все больше и больше не желают оставаться со шведами; что в Подлясье витебский воевода Сапега побил изменника Радзивилла и что с ним все честные люди. Поскольку вся Литва поддерживает его, кроме Жмуди, которую захватил Де ла Гарди”.
  “ Хвала Господу! Больше вы друг с другом не разговаривали?
  - Да, Куклиновски потом пытался убедить меня перейти на сторону шведов.
  “Я ожидал этого, - сказал приор. - он плохой человек. И что вы ответили?”
  “ Видите ли, достопочтенный отец, он сказал мне следующее: ‘Я откладываю свою должность посланника, которая без этого заканчивается за воротами, и убеждаю вас как частного человека’. И я, чтобы убедиться, спросил: ‘Могу я ответить как частный человек?’ Он сказал: ”Да", — затем...
  - Что тогда? - спросил я.
  - Тогда я дал ему по морде, и он покатился с холма.
  “Во имя Отца, Сына и Святого Духа!”
  - Не сердись, отец; я действовал очень осторожно, и в том, что он никому ни слова не скажет об этом, я уверен.
  Священник некоторое время молчал, затем сказал: “Я знаю, что ты действовал честно.
  Меня беспокоит только то, что ты приобрел нового врага. Он ужасный человек.
  “ Одним больше, одним меньше! - сказал Кмициц. Затем он наклонился к уху ксендза.
  “Но князь Богуслав, по крайней мере, враг! Что это за Куклиновский?
  Я даже не оглядываюсь на него.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  Теперь грозный Арвид Виттемберг дал о себе знать. Знаменитый офицер принес в монастырь его суровое письмо, в котором отцам предписывалось сдать крепость Миллеру. “В противоположном случае, ” писал Виттемберг, “ если вы не откажетесь от сопротивления и не уступите упомянутому генералу, вы можете быть уверены, что вас ждет наказание, которое послужит другим примером.
  Вина за ваши страдания лежит на вас самих”.
  Получив это письмо, отцы церкви по старинке решили тянуть время и ежедневно создавать новые трудности. Снова прошли дни, в течение которых артиллерийский гром прерывал переговоры, и наоборот.
  Миллер заявил, что он хотел ввести свой гарнизон только для того, чтобы обезопасить монастырь от банд флибустьеров. Отцы ответили, что, поскольку их гарнизон кажется достаточным против такого могущественного вождя, как сам генерал, тем более его будет достаточно против банд флибустьеров. Поэтому они умоляли Миллера всем, что было священным, тем уважением, которое люди питали к этому месту, Богом и Марией, отправиться в Велуни или куда ему будет угодно. Но терпение шведов лопнуло. Это смирение осажденных, которые умоляли о пощаде, пока
  они стреляли все быстрее и быстрее из пушек, доводя вождя и армию до отчаяния.
  Сначала Миллер не мог взять в толк, почему, когда вся страна капитулировала, это единственное место защищалось; какая сила поддерживала их; во имя каких надежд отказывались сдаваться эти монахи, к чему они стремились, на что надеялись?
  Но течение времени прояснило ответ на этот вопрос. Начавшееся там сопротивление распространялось подобно пожару. Несмотря на довольно тупой ум, генерал наконец понял, в чем заключалась проблема Кордецкого; и, кроме того, Садовский неопровержимо объяснил, что речь шла не об этом скалистом гнезде, не о Ясной Горе, не о сокровищах, собранных в монастыре, не о безопасности Паствы, а о судьбе всей Речи Посполитой. Миллер обнаружил, что этот молчаливый священник знал, что делал, что он знал о своей миссии, что он возвысился как пророк, чтобы своим примером просветить страну - воззвать могучим голосом к востоку и западу, к северу и югу: Sursum corda! (Поднимите свои сердца), чтобы пробудить, либо его победой, либо его смертью и жертвой, спящих ото сна, очистить грешников, принести свет во тьму.
  Когда он обнаружил это, этот старый воин был просто в ужасе от этого защитника и от своей собственной задачи. Внезапно этот “курятник” Ченстоховы показался ему гигантской горой, защищаемой Титаном, а генерал
  самому себе он казался маленьким; и на свою собственную армию он впервые в жизни смотрел как на горстку жалких червей. Должны ли они были поднять руку на эту таинственную и затрагивающую небеса силу? Поэтому Миллер был в ужасе, и сомнение начало закрадываться в его сердце. Видя, что вина будет возложена на него, он сам начал искать виновных, и его гнев обрушился сначала на графа Вейхарда. В лагере поднялись споры, и раздоры начали разжигать сердца друг против друга; от этого пострадали осадные сооружения.
  Миллер слишком долго привык оценивать людей и события общепринятыми солдатскими мерками, чтобы не утешать себя по-прежнему временами мыслью, что крепость наконец сдастся. И, если рассуждать по-человечески, иначе и быть не могло. Кроме того, Виттемберг прислал ему шесть осадных орудий самого тяжелого калибра, которые показали свою силу при Кракове.
  “Черт возьми! - подумал Миллер. - Такие стены не устоят против таких пушек, и если это гнездо ужасов, суеверий, колдовства обратится в дым, тогда дело примет другой оборот, и вся страна будет умиротворена”.
  Ожидая появления более тяжелых орудий, он приказал стрелять из меньших.
  Вернулись дни конфликтов. Но напрасно огненные шары падали на крыши, напрасно лучшие артиллеристы проявляли сверхчеловеческую мощь. Всякий раз, когда ветер уносил море дыма, монастырь казался нетронутым, таким же внушительным, как
  вечный, высокий, с башнями, спокойно пронзающими синеву неба. В то же время произошли события, которые посеяли суеверный ужас среди осаждающих. То пули перелетали через всю гору и поражали солдат на другой стороне; то артиллерист, занятый наведением орудия, внезапно падал; то дым принимал ужасные и странные формы; то порох в ящиках взрывался разом, как будто выпущенный какой-то невидимой рукой.
  Кроме того, постоянно гибли солдаты, которые поодиночке, по двое или по трое выходили из лагеря. Подозрение пало на польские вспомогательные эскадроны, которые, за исключением полка Куклиновского, наотрез отказывались сотрудничать в осаде и с каждым днем принимали все более угрожающий вид.
  Миллер пригрозил полковнику Зброжеку военным трибуналом, но тот ответил в присутствии всех офицеров: “Попробуйте, генерал”.
  Офицеры польских эскадронов намеренно прогуливались по шведскому лагерю, демонстрируя презрение к солдатам и затевая ссоры с офицерами. Отсюда дело дошло до дуэлей, в которых шведы, как менее опытные в фехтовании, чаще становились жертвами. Миллер издал суровый приказ против дуэлей и, наконец, запретил полякам вход в лагерь.
  Из этого вышло, что в конце концов обе армии оказались бок о бок, как враги, просто ожидающие возможности для сражения.
  Но монастырь защищался все лучше. Оказалось, что пушки, присланные паном Мясковским, ни в чем не уступали тем, что были у Миллера, и артиллеристы благодаря постоянной практике достигли такой точности, что каждое орудие
  выстрел поверг врага на землю. Шведы приписали это колдовству. Артиллеристы ответили офицерам, что с той мощью, которая защищает монастырь, не их дело вступать в бой.
  Однажды утром в юго-западной траншее началась паника, потому что солдаты отчетливо увидели женщину в синем одеянии, прикрывавшую церковь и монастырь. При виде этого они бросились ниц. Напрасно подъезжал Миллер, напрасно объяснял, что туман и дым приняли такую форму, напрасно, кроме того, грозил военным трибуналом и наказанием. В первый момент его никто не услышал, тем более что сам генерал не смог скрыть своего изумления.
  Вскоре после этого по всей армии распространилось мнение, что никто, принимающий участие в осаде, не умрет своей смертью. Многие офицеры разделяли это убеждение, и Миллер не был свободен от опасений, ибо он пригласил лютеранских священников и приказал им снять чары. Они ходили по лагерю, перешептываясь и распевая псалмы; однако страх распространился настолько, что не раз они слышали из уст солдат:
  “Выше твоих сил, выше твоих сил!”
  В самый разгар пушечных залпов в монастырь вошел новый посланец Миллера и предстал перед Кордецким и советом.
  Это был пан Сладковский, камергер Равы, которого шведские отряды схватили, когда он возвращался из Пруссии. Они приняли его холодно и сурово, хотя у него было честное лицо и взгляд его был кроток, как небо; но монахи привыкли видеть честные лица у предателей. Его нисколько не смутил такой прием; быстро расчесав пальцами свой желтый чуб, он начал:
  “Хвала Иисусу Христу!”
  “Во веки веков!” - хором ответили Прихожане.
  И Кордецки тут же добавил: “Благословенны те, кто служит ему”.
  “Я служу ему, ” ответил Сладковский, “ и то, что я служу ему более искренне, чем Миллеру, скоро будет показано. Хм! позвольте мне, достойные и возлюбленные отцы, кашлянуть, ибо я должен сначала выплюнуть мерзость. Тогда Миллер — тьфу! послали меня, мои добрые лорды, к вам, чтобы убедить вас — тьфу! — сдаться. Но я принял эту должность для того, чтобы сказать вам: защищайтесь, не думайте о капитуляции, ибо шведы измотаны, и дьявол водит их за нос”.
  Монахи и миряне были поражены, увидев такого посланника. Пан Замойский тут же воскликнул: “Клянусь Богом, это честный человек!” — и, подскочив к нему, стал пожимать ему руку; но Сладковский, собрав свои волосы в пучок, сказал:
  “ То, что я не лжец, будет показано сразу. Я стал посланником Миллера, чтобы сообщить вам новости настолько благоприятные, что мне хотелось бы, мои добрые лорды, рассказать все это на одном дыхании. Возблагодарите Бога и Его Пресвятую Матерь, которые избрали вас в качестве инструментов для изменения человеческих сердец. Страна, наученная вашим примером и вашей защитой, начинает сбрасывать иго шведов. Что толку в разговорах? В Великой Польше и Мазовии люди бьют шведов, уничтожают небольшие отряды, блокируют дороги и проходы. В некоторых местах они уже подвергли врага ужасному наказанию. Дворяне садятся на коней, крестьяне собираются толпами, и когда они хватают шведа, то вырывают из него ремни. Летят щепки, летит пакля! Вот до чего дошло. И чья это работа? — ваша.”
  “Ангел, ангел говорит!” - кричали монахи и знать, воздевая руки к небу.
  “Не ангел, а Сладковский, к вашим услугам. Это ерунда!— Слушайте дальше.
  Хан, помня доброту брата нашего законного короля Яна Казимира, которому да дарует Бог долгих лет жизни! идет с подмогой и уже перешел границу Речи Посполитой. Казаки
  тех, кто сопротивлялся, он разрубил на куски и движется со стотысячной ордой ко Львову, и Хмельницкий волей-неволей идет с ним”.
  “Ради Бога, ради Бога!” - повторяли люди, как бы охваченные счастьем.
  Но пан Сладковский, обливаясь потом и размахивая рукой, еще энергичнее закричал: —
  “ Это еще ничего не значит! Пан Стефан Чарнецкий, которому шведы нарушили верность, взяв в плен его пехоту под командованием Вольфа, чувствует себя свободным от своего слова и садится на коня. Ян Казимир собирает войска и может вернуться в любой день в страну и к гетманам. Слушайте дальше, гетманы Потоцкий и Ланцкоронский, а с ними и все войска, ждут только прихода короля, чтобы покинуть шведов и поднять против них сабли. Тем временем они приходят к взаимопониманию с Сапегой и ханом. Шведы в ужасе; по всей стране пожар, по всей стране война — все, кто остался в живых, выходят на поле боя!”
  То, что происходило в сердцах монахов и знати, трудно описать. Кто-то плакал, кто-то падал на колени, другие повторяли: “Этого не может быть
  быть, этого не может быть!” Услышав это, Сладковский подошел к большому распятию, висевшему на стене, и сказал: —
  “Я возлагаю свои руки на эти ноги Христа, пронзенные гвоздем, и клянусь, что провозглашаю чистую истину. Я только повторяю: защищайтесь, не потерпите неудачу; не доверяйте шведам; не думайте, что подчинением и капитуляцией вы могли бы обеспечить себе какую-либо безопасность. Они не держат ни обещаний, ни договоров. Вы, запертые здесь, не знаете, что происходит во всей стране, какое наступило угнетение, какие совершаются акты насилия — убийства священников, осквернение святилищ, презрение ко всем законам. Они обещают вам все, но ничего не соблюдают. Все королевство отдано на разграбление распутным солдафонам. Даже те, кто все еще придерживается шведов, не могут избежать несправедливости. Таково наказание Божье для предателей, для тех, кто нарушает верность королю. Отсрочите!— Я, каким вы видите меня здесь, если только я выживу, если мне удастся ускользнуть от Миллера, немедленно отправлюсь в Силезию, к нашему королю. Я упаду к его ногам и скажу: Милостивый король, спаси Ченстохову и твоих самых верных слуг! Но, возлюбленнейшие отцы, будьте тверды, ибо от вас зависит спасение всего Содружества”.
  Тут голос Сладковского дрогнул, на веках выступили слезы, но он заговорил дальше. “У вас еще будут тяжелые времена: из Кракова прибывают осадные орудия, которые везут две сотни пехотинцев. Одно из них - особенно ужасное орудие. Последуют ужасные штурмы. Но это будут последние усилия. Потерпи еще, ибо спасение уже грядет. Клянусь этими красными ранами Бога, короля, гетманов, армии, всего
  Содружество придет, чтобы спасти свою Покровительницу. Вот что я вам говорю: спасение, спасительная слава прямо здесь — не за горами”.
  Достойный дворянин разразился слезами, и рыдания стали всеобщими.
  Ах! еще лучшие новости были получены благодаря этой измученной горстке защитников, этой горстке верных слуг и надежному утешению от страны.
  Приор встал, подошел к Сладковскому и широко раскрыл объятия.
  Сладковский бросился к ним, и они долго обнимались; другие, последовав их примеру, начали падать друг другу в объятия, обниматься, целоваться и поздравлять друг друга, как будто шведы уже отступили. Наконец приор сказал:
  - В часовню, братья мои, в часовню!
  Он пошел впереди, а за ним остальные. Все свечи были зажжены, потому что на улице становилось все темнее; и занавески были отдернуты от чудотворного образа, от которого сразу же разлились вокруг сладкие обильные лучи. Кордецкий преклонил колени на ступеньках, чуть поодаль стояли монахи, знать и простые люди; присутствовали также женщины с детьми. Бледный
  и усталые лица и заплаканные глаза были обращены к изображению; но из-за слез на каждом лице сияла улыбка счастья.
  Некоторое время продолжалось молчание; наконец Кордецкий начал:
  — Под твоей защитой мы находим прибежище, Святая Матерь Божья...
  Дальнейшие слова замерли у него на устах, усталость, долготерпение, скрытые тревоги вместе с радостной надеждой на спасение поднялись в нем могучей волной; поэтому рыдания сотрясли его грудь, и этот человек, который нес на своих плечах судьбу целой страны, согнулся, как слабый ребенок, пал ниц и с безмерным плачем имел силы только на то, чтобы воскликнуть: “О Мария, Мария, Мария!”
  Все плакали вместе с ним, но образ сверху отбрасывал самые яркие лучи.
  Была поздняя ночь, когда монахи и шляхта отправились каждый своим путем на стены; но Кордецкий всю ночь оставался лежать в часовне в виде креста. В монастыре опасались, что усталость одолеет его; но на следующее утро он появился на бастионах, прошел среди солдат и гарнизона, довольный и освеженный, и то тут, то там повторял:
  “Дети, Пресвятая Богородица снова покажет, что она могущественнее осадных орудий, и тогда наступит конец вашим печалям и мучениям”.
  В то утро Яцек Бьюханский, житель Ченстоховы, переодетый шведом, подошел к стенам, чтобы подтвердить новость о том, что из Кракова идут большие пушки, а также о приближении хана с ордой. Он передал письмо от отца Антона Пашковского из Краковского монастыря, который, описывая ужасную жестокость и грабеж шведов, подстрекал и умолял отцов Ясной Горы не доверять обещаниям врага, но терпеливо защищать святое место от наглости безбожников.
  “У шведов нет веры, ” писал отец Пашковский, “ нет религии.
  Ничто божественное или человеческое не является для них священным и неприкосновенным. У них не в обычае уважать что-либо, хотя это и охраняется договорами или публичными заявлениями”.
  Это был день Непорочного Зачатия. Несколько десятков офицеров и солдат союзных польских эскадронов самым настоятельным образом просили разрешения Миллера отправиться в крепость на богослужение. Возможно, Миллер думал, что они подружатся с гарнизоном, разнесут весть об осадных орудиях и посеют тревогу; возможно, он не хотел, отказываясь бросать искры на легковоспламеняющиеся элементы, что и без того делало отношения между поляками и шведами все более и более опасными: достаточно того, что он дал разрешение.
  С этими квартальными солдатами пошел некий татарин из польских татар-магометан. Он, среди всеобщего изумления, призвал монахов не уступать свое святое место подлым врагам, с уверенностью полагая, что шведы вскоре уйдут с позором и поражением. Солдаты квартала повторили то же самое, полностью подтвердив новости, принесенные Сладковским.
  Все это вместе взятое подняло храбрость осажденных до такой степени, что они не боялись этих гигантских пушек, и солдаты забавлялись ими между собой.
  После службы началась стрельба с обеих сторон. Был один шведский солдат, который много раз подходил к стене и трубным голосом богохульствовал против Божьей Матери. Много раз осажденные стреляли в него, но всегда безрезультатно. Кмициц один раз прицелился в него, но тетива его лука лопнула; солдат становился все более и более дерзким и возбуждал других своей смелостью. Говорили, что у него на службе было семь дьяволов, которые охраняли и прикрывали его.
  В этот день он снова пришел богохульствовать; но осажденные, полагая, что в день Непорочного Зачатия чары окажут меньшее действие, решили непременно наказать его. Они долго стреляли напрасно; наконец пушечное ядро, отскочив от ледяной стены и запрыгав по снегу, как птица, попало ему прямо в грудь и разорвало его надвое. Защитники утешали себя этим и кричали: “Кто это сделает
  богохульствовать против Нее в другой раз?” Тем временем хулители в панике бросились в окопы.
  Шведы стреляли по стенам и крышам, но пули не наводили ужаса на осажденных.
  Старая нищенка Констанция, жившая в расщелине скалы, ходила, словно в насмешку над шведами, по всему склону, собирая пули в свой фартук и время от времени угрожая солдатам своим посохом. Они, считая ее ведьмой, боялись, что она ранит их, особенно когда увидели, что пули ее не задели.
  Целых два дня прошли в напрасной стрельбе. Они забросили на крышу корабельные канаты, очень густо пропитанные смолой; они летели, как огненные змеи; но охранники, мастерски обученные, вовремя встретили опасность. Наступила ночь с такой темнотой, что, несмотря на костры, бочки со смолой и фейерверки отца Ляссоты, осажденные ничего не могли разглядеть.
  Между тем среди шведов царило какое-то необычное движение. Был слышен скрип колес, мужские голоса, временами ржание лошадей и различные другие виды шума. Солдаты на стенах легко догадались о причине.
  “Оружие наверняка прибыло”, - сказали некоторые.
  Офицеры обдумывали вылазку, которую посоветовал Чарнецкий; но Замойский воспротивился, резонно настаивая на том, что на таких важных работах противник должен был достаточно обезопасить себя и наверняка держать пехоту в готовности. Они решили просто стрелять на север и юг, откуда доносился наибольший шум. В темноте было невозможно разглядеть результат.
  Наконец рассвело, и его первые лучи осветили укрепления шведов. К северу и югу от крепости находились укрепления, на которых было занято несколько тысяч человек. Эти укрепления были так высоки, что осажденным казалось, что их вершины находятся на одной линии со стенами крепости. В отверстиях наверху виднелись огромные жерла ружей, а солдаты, стоявшие за ними, издали казались стаями желтых ос.
  Еще не закончилась утренняя месса в церкви, когда воздух сотряс необычный раскат грома; оконные стекла задребезжали; некоторые из них выпали из рам от одного только сотрясения и разбились при резком ударе о каменный пол; и вся церковь наполнилась пылью, поднявшейся от обвалившейся штукатурки.
  Заговорили огромные осадные орудия.
  Начался страшный пожар, какого осажденные еще не испытывали. По окончании мессы все бросились на стены и крыши. Предшествующие бури казались невинной забавой по сравнению с этим ужасным высвобождением огня и железа.
  Мелкие осколки загремели в поддержку осадным орудиям. Полетели огромные бомбы, куски ткани, пропитанные смолой, факелы и раскаленные веревки. Ядра весом в двадцать шесть фунтов срывали зубчатые стены, ударялись в стены зданий; некоторые оседали в них, другие проделывали огромные дыры, срывая штукатурку и кирпичи. Стены, окружающие монастырь, начали сотрясаться тут и там и терять куски, и, постоянно поражаемые новыми шарами, грозили рухнуть. Здания монастыря были охвачены огнем.
  Трубачи на башне почувствовали, как она шатается под ними. Церковь содрогалась от непрерывного стука, и свечи на некоторых алтарях выпали из гнезд.
  Вода в огромных количествах лилась на начавшиеся пожары, на пылающие факелы, на стены, на огненные шары; и образовывала вместе с дымом и пылью клубы пара, такие густые, что сквозь них нельзя было разглядеть свет. Был нанесен ущерб стенам и зданиям. Крик “Горит, горит!” слышался все чаще среди грохота пушек и свиста пуль. На северном бастионе два колеса пушки
  были разбиты, и одна поврежденная пушка замолчала. Пуля попала в конюшню, убила трех лошадей и подожгла здание. Не только ядра, но и осколки гранат обильно, как дождь, падали на крыши, бастионы и стены.
  Через короткое время послышались стоны раненых. По странной случайности упали трое молодых людей, всех звали Ян. Это поразило других защитников, носивших то же имя; но в целом оборона была достойна штурма. На стены вышли даже женщины, дети и старики. Солдаты стояли там с окаменевшим сердцем, в дыму и огне, под градом снарядов, и решительно отвечали на огонь врага. Одни схватились за колеса и подкатили пушку к наиболее незащищенным местам; другие засовывали в бреши в стенах камни, балки, навоз и землю.
  Женщины с растрепанными волосами и воспаленными лицами подавали пример смелости, и некоторые были замечены бегущими с ведрами воды за бомбами, которые все еще пружинили и были готовы взорваться прямо здесь, в этот момент.
  Пыл рос с каждым мгновением, как будто этот запах пороха, дыма и пара, этот гром, эти потоки огня и железа обладали свойством возбуждать его. Все действовали без команды, ибо слова замерли среди ужасного шума. Только молитвы, которые пели в часовне, заглушали звуки канонады.
  Около полудня стрельба прекратилась. Все затаили дыхание; но перед воротами зазвучал барабан, и посланный Миллером барабанщик, подойдя к воротам, спросил,
  с отцов было достаточно, и если бы они захотели сдаться немедленно.
  Кордецкий ответил, что они будут обсуждать этот вопрос до утра. Едва ответ дошел до Миллера, как атака началась заново, и артиллерийский огонь усилился.
  Время от времени глубокие ряды пехоты продвигались под огнем к горе, как будто желая попробовать штурм; но, опустошенные пушками и мушкетами, они каждый раз быстро и в беспорядке возвращались под свои батареи. Как морская волна накрывает берег и, отступая, оставляет на песке водоросли, мидии и различные осколки, разбитые на глубине, так и каждая из этих шведских волн, отступая, оставляла после себя тела, разбросанные тут и там по склону.
  Миллер отдал приказ стрелять не по бастионам, а по стене между ними, где сопротивление было наименьшим. Действительно, кое-где были сделаны значительные прорывы, но недостаточно большие, чтобы пехота могла прорваться через них.
  Внезапно некое событие остановило шторм.
  Было уже далеко за полночь, когда шведский артиллерист, собиравшийся поднести зажженную спичку к одному из самых больших орудий, был поражен в самую грудь пулей, выпущенной из монастыря. Мяч прилетел не с первой попытки, а после третьего удара со льда, нагроможденного у укрепления; он просто отбросил стрелка на
  несколько ярдов. Он упал на открытый ящик, частично заполненный порохом. В этот момент раздался ужасный взрыв, и окоп заволокло клубами дыма. Когда дым рассеялся, оказалось, что погибли пять артиллеристов; колеса пушки были повреждены, и ужас охватил солдат. Необходимо было на время прекратить огонь с этого укрепления, так как густой туман наполнил темноту; они также прекратили огонь в других местах.
  На следующий день было воскресенье. Лютеранские священники проводили службы в окопах, и орудия молчали. Миллер снова спросил, достаточно ли с отцов. Они ответили, что могли бы вынести больше.
  Тем временем был проведен осмотр разрушений в монастыре, которые оказались значительными. Погибли люди, а стена сотрясалась то тут, то там.
  Самым грозным орудием была гигантская водопропускная труба, стоявшая с северной стороны. Он разрушил стену до такой степени, вырвал столько камней и кирпичей, что осажденные могли предвидеть, что, если огонь продлится еще два дня, значительная часть стены рухнет.
  Брешь, подобную той, которую проделала бы водопропускная труба, нельзя было засыпать балками или землей. Приор с грустью предвидел разрушение, которое он не мог предотвратить.
  В понедельник атака была начата заново, и гигантская пушка расширила брешь. Однако шведов постигли различные неудачи. В тот день на закате шведский артиллерист убил наповал сына сестры Миллера, которого генерал любил, как родного, и намеревался оставить ему все, что у него было, — начиная с его имени и военной репутации и заканчивая состоянием. Но сердце старого воина еще больше вспыхнуло ненавистью от этой потери.
  Стена северного бастиона была настолько разрушена, что ночью велись приготовления к рукопашному штурму. Чтобы пехота могла подойти к крепости с меньшей опасностью, Миллер приказал возвести в темноте целый ряд небольших редутов, доходящих до самого склона. Но ночь была ясной, и белый свет от снега выдавал передвижения врага.
  Пушки Ясной Горы разметали людей, занятых возведением брустверов из фашин, заграждений, корзин и бревен.
  На рассвете Чарнецкий увидел осадную машину, которую они уже подкатили к стенам. Но осажденные без труда сломили его пушечным огнем; в тот раз было убито так много людей, что этот день можно было бы назвать днем победы осажденных, если бы не эта огромная пушка, которая непрестанно сотрясала стену с неудержимой мощью.
  В последующие дни наступила оттепель, и опустились такие густые туманы, что отцы церкви приписали их действию злых духов. Невозможно было разглядеть ни боевые машины, ни возведение брустверов, ни работу
  осада. Шведы подошли к самым стенам монастыря. Вечером Чарнецкий, когда приор совершал свой обычный обход стен, отвел его в сторону и тихо сказал:
  “ Плохо, досточтимый отец! Наша стена не продержится и дня.
  “Возможно, эти туманы помешают им стрелять”, - ответил Кордецкий.
  - а мы тем временем как-нибудь исправим арендную плату.
  “Туманы не помешают шведам, ибо эта пушка, однажды наведенная, может продолжать разрушительную работу даже в темноте; но здесь руины падают и падают”.
  “На Бога и Пресвятую Богородицу наша надежда”.
  “ Верно! Но если мы предпримем вылазку? Даже если мы потеряем людей, если они только смогут пронзить этого дракона ада.
  Именно в этот момент какая-то фигура показалась темной в тумане, и рядом с динамиками появился Бабинич.
  “Я видел, что кто-то говорил; но лиц нельзя различить на расстоянии трех ярдов”, - сказал он. “Добрый вечер, досточтимый отец! Но о чем идет разговор?”
  “ Мы говорим об этом пистолете. Пан Чарнецкий советует совершить вылазку. Эти туманы распространяет сатана; я приказал провести экзорцизм”.
  “Дорогой отец, ” сказал пан Андрей, “ с тех пор как от этой пушки начала сотрясаться стена, я думаю об этом, и кое-что все время приходит мне в голову. Вылазка бесполезна. Но пойдемте в какую-нибудь комнату; там я расскажу вам о своих планах.
  “Что ж, - сказал приор, - пойдем в мою келью”.
  Вскоре после этого они сидели за сосновым столом в скромной камере Кордецкого.
  Чарнецкий и священник внимательно вглядывались в молодое лицо Бабинича, который сказал:
  “Вылазка в этом случае бесполезна. Они увидят ее и отразят. Здесь всю работу должен выполнять один человек”.
  “Как это?” - спросил Чарнецкий.
  “Один человек должен пойти и взорвать эту пушку порохом; и он может сделать это в такой туман. Лучше всего, если он пойдет замаскированным. Здесь есть куртки, похожие на те, что носят враги. Поскольку иначе поступить будет невозможно, он проскользнет между шведами; но если с этой стороны траншеи, из которой стреляет пушка, не будет солдат, это будет еще лучше”.
  “ Ради Бога! что сделает этот человек?
  “Необходимо только вложить в жерло пистолета коробочку с порохом, с подвесным предохранителем и ниткой для воспламенения. Когда порох взорвется, ружье — дьявол, я хотел сказать, — взорвется”.
  “О, сын мой! что ты на это скажешь? В него каждый день насыпают немного порошка, и он не лопается?”
  Кмициц рассмеялся и поцеловал священника в рукав его рясы. — Возлюбленный отец, в тебе великое сердце, героическое и святое...
  “Дайте мир сейчас же!” - ответил приор.
  “ И святой, ” повторил Кмициц. “ но ты ничего не понимаешь в пушках. Одно дело, когда в прикладе пушки взрывается порох, потому что тогда она выбрасывает ядро, и сила вылетает вперед, но совсем другое, если вы затыкаете жерло пушки порохом и поджигаете его, — ни одна пушка не выдержит такого испытания. Спросите пана Чарнецкого. То же самое произойдет, если вы наполните жерло пушки снегом и выстрелите из нее; снаряд разорвется. Такова злодейская сила пороха. Что это будет, когда целая коробка его взорвется во рту? Спросите пана Чарнецкого”.
  “Это правда. Для солдат это не секреты”, - ответил Чарнецкий.
  “Ты посмотри, если в этой пушке разорвется заряд, - продолжал Кмициц, - все остальное - шутка”.
  - Мне это кажется невозможным, - сказал Кордецкий, - потому что, во-первых, кто возьмется это сделать?
  “ Один бедняга, - сказал Кмициц, - но он решительный, его зовут Бабинич.
  “ Ты! ” в один голос воскликнули священник и Чарнецкий.
  “Ай, батюшка, благодетель! Я был с вами на исповеди и искренне признавался во всех своих поступках; среди них были поступки не хуже того, который я сейчас замышляю; как вы можете сомневаться, что я за это возьмусь? Ты что, меня не узнаешь?
  “Он герой, рыцарь выше рыцарей”, - воскликнул Чарнецкий. И, схватив Кмицица за шею, он продолжал: “Позволь мне поцеловать тебя только из желания; дай мне свои губы”.
  “ Покажите мне другое средство, и я не пойду, - сказал Кмициц. - но мне кажется, что я как-нибудь справлюсь с этим делом. Помните, что я говорю по-немецки так, как если бы торговал шестами, деревянными панелями и настенными досками в Данциге. Это много значит, потому что, если я переоденусь, им нелегко будет обнаружить, что я не из их лагеря. Но я думаю, что никто не стоит перед жерлом пушки, потому что там небезопасно, и я думаю, что сделаю все прежде, чем они смогут меня увидеть ”.
  “ Пан Чарнецкий, что вы об этом думаете? ” быстро спросил приор.
  “Из ста человек один мог бы вернуться из такого предприятия; но audaces fortuna juvat [удача благоволит смелым]”.
  “ Я бывал в местах и похлеще этого, - сказал Кмициц. - Со мной ничего не случится, такова моя судьба. Ах, любимый отец, какая разница! Прежде, чтобы выставить себя напоказ и из тщеславия, я подвергался опасности; но это предприятие для Пресвятой Богородицы. Даже если мне придется сложить голову, чего я не предвижу, скажите сами, можно ли пожелать кому-либо более достойной смерти, чем там, внизу, за это дело?”
  Священник долго молчал, а потом наконец сказал:
  “Я бы попытался удержать вас убеждением, молитвами и мольбами, если бы вы хотели отправиться туда ради простой славы; но вы правы: это вопрос, затрагивающий честь Пресвятой Богородицы, этого священного места, всей страны! И ты, сын мой, независимо от того, вернешься ли ты благополучно или завоюешь пальму первенства, ты обретешь высшее счастье — спасение. Тогда вопреки своему сердцу я говорю: иди; я не задерживаю тебя. Наши молитвы, защита Божья пребудут с вами”.
  “В такой компании я пойду смело и погибну с радостью”.
  “Но возвращайся, воин Божий, возвращайся невредимым, ибо здесь тебя искренне любят. Пусть святой Рафаэль посетит тебя и вернет обратно, любимый сын, мое дорогое дитя!”
  “Тогда я немедленно начну приготовления”, - сказал пан Андрей, радостно прижимая к себе священника. “Я оденусь по шведской моде - в куртку и широкие сапоги. Я засыплю порох, а ты, отец, прекрати на эту ночь экзорцизмы; туман нужен не только шведам, но и мне.
  - А ты не хочешь исповедаться перед началом?
  “Конечно, без этого я бы не пошел, потому что дьявол приблизился бы ко мне”.
  “ Тогда начни с исповеди.
  Чарнецкий вышел из камеры, а Кмициц опустился на колени рядом со священником и очистился от своих грехов. Затем, радостный, как птичка, он начал готовиться.
  Час или два спустя, глубокой ночью, он снова постучал в келью приора, где его тоже ждал пан Чарнецкий.
  Эти двое едва знали пана Андрея, настолько хорошим шведом он стал.
  Он подкрутил усы к глазам и расчесал их на концах; шляпу сдвинул набок и выглядел точь-в-точь как какой-нибудь кавалерийский офицер из знатной семьи.
  “Клянусь Богом, при виде него можно было бы обнажить саблю”, - сказал Чарнецкий.
  - Посвети подальше, - сказал Кмициц. - Я тебе кое-что покажу.
  Когда отец Кордецкий быстро убрал лампу в сторону, пан Андрей положил на стол сверток длиной в полтора фута и толщиной с руку крепкого мужчины, зашитый в смоляную ткань и плотно набитый порошком. С одного конца его свисала длинная бечевка, сделанная из пакли, пропитанной серой.
  “Что ж, - сказал он, - когда я положу эту блошиную отраву в жерло пушки и подожгу тетиву, ее брюхо лопнет”.
  “Люцифер лопнет!” - воскликнул пан Чарнецкий. Но он вспомнил, что лучше не упоминать имя нечестивца, и хлопнул себя по губам.
  “Но как вы подожжете бечевку?” - спросил Кордецки.
  “ В этом-то и заключается вся опасность, ибо я должен добыть огонь. У меня есть хороший кремень, сухой трут и самая лучшая сталь, но будет шум, и они могут что-нибудь заметить. Тетива, я надеюсь, не погаснет, потому что она будет висеть на стволе ружья, и ее будет трудно разглядеть, тем более что она быстро скроется в огне; но они могут преследовать меня, и я не могу бежать прямо к монастырю ”.
  “Почему бы и нет?” - спросил священник.
  “ Потому что взрыв убил бы меня. В тот момент, когда я вижу искру на веревке, я должен отпрыгнуть в сторону изо всех сил, а когда я побегу
  примерно в пятидесяти ярдах, должен упасть на землю под укреплением. После взрыва я ринусь к монастырю.
  “Боже мой, Боже мой, сколько опасностей!” - воскликнул приор, поднимая глаза к небу.
  “Возлюбленный отец, я так уверен в возвращении, что меня не трогают даже эмоции, которые в подобном случае должны были бы овладеть мной. Это ничто!
  Прощай и молись Господу Богу, чтобы он ниспослал мне удачу. Только проводи меня до ворот.
  “Как это? Вы хотите уйти сейчас?” - спросил Чарнецкий.
  “ Должен ли я ждать рассвета или пока поднимется туман? Разве моя голова мне не дорога?
  Но пан Андрей в ту ночь не поехал, потому что как только они подошли к воротам, темнота, словно назло, начала светлеть. Вокруг большого осадного орудия тоже было слышно какое-то движение.
  На следующее утро осажденные убедились, что орудие перенесено в другое место.
  Шведы, по-видимому, получили какое-то донесение о большом проломе в стене немного дальше изгиба возле южного бастиона, и они решили направить ракеты в это место. Возможно, и настоятель был не новичок в этом деле, потому что накануне они видели, как старая Костюха (Констанция) выходила из монастыря. Ее использовали главным образом тогда, когда возникала необходимость сообщать шведам ложные сведения. Как бы то ни было, это была ошибка с их стороны, ибо теперь осажденные могли восстановить на старом месте стену, которая так сильно пошатнулась, а чтобы проделать новую брешь, потребовалось бы несколько дней.
  Ночи сменяли друг друга ясными, дни были полны шума. Шведы стреляли со страшной энергией. Дух сомнения снова начал витать над крепостью. Среди осажденных были дворяне, которые хотели сдаться; некоторые монахи тоже пали духом. Оппозиция набирала силу и значение. Приор выступил против этого с безудержной энергией, но его здоровье начало сдавать. Тем временем к шведам прибыло подкрепление и припасы из Кракова, особенно ужасные разрывные снаряды в виде железных цилиндров, наполненных порохом и свинцом. Они вызвали у осажденных больше ужаса, чем ущерба.
  Кмициц с того момента, как у него возник план взорвать осадное орудие, спрятался в крепости. Он каждый день с болью в сердце смотрел на свиток. Поразмыслив, он сделал его еще больше, так что это был почти
  локоть длинный и толстый, как голенище сапога. Вечером он бросал жадные взгляды на ружье, потом изучал небо, как астролог. Но яркая луна, постоянно освещавшая снег, расстроила его план.
  Внезапно наступила оттепель; горизонт заволокли тучи, и ночь была темной, такой темной, что, даже напрягая глаза, ничего нельзя было разглядеть. Пан Андрей пришел в такое расположение духа, словно кто-то подарил ему султанского скакуна; и едва пробило полночь, как он предстал перед Чарнецким в своей кавалерийской форме, со свитком под мышкой.
  “ Я ухожу! ” сказал он.
  - Подождите, я поговорю с настоятелем.
  “ Это хорошо. Поцелуй меня. Пан Петр, и ступай за приором.
  Чарнецкий с чувством поцеловал его и отвернулся. Не успел он пройти и тридцати шагов, как Кордецкий предстал перед ним в белом. Он догадался, что Кмициц уезжает, и пришел туда, чтобы благословить его.
  - Бабинич готов; он ждет только вашего преподобия.
  “Я спешу, я спешу!” - ответил священник. “О Матерь Божья, спаси его и помоги ему!”
  Через некоторое время оба стояли у того места, где Чарнецкий оставил Кмицица, но от него не было и следа.
  “ Он ушел! ” изумленно воскликнул приор.
  “ Он ушел! ” повторил Чарнецкий.
  - Но, предатель! - взволнованно воскликнул приор. - Я намеревался надеть ему на шею этот маленький наплечник.
  Оба замолчали; вокруг воцарилась тишина, и, поскольку темнота была плотной, ни с той, ни с другой стороны не раздавалась стрельба. Внезапно Чарнецкий нетерпеливо прошептал:
  “Бог дорог мне, но он даже не пытается идти в тишине! Ты слышишь шаги по снегу?”
  “Пресвятая богородица, защити своего слугу!” - сказал приор.
  Некоторое время оба внимательно прислушивались, пока не стихли быстрые шаги и шорох по снегу.
  “ Знаете ли, ваше преподобие, в какие-то моменты я думаю, что он добьется успеха, и я ничего за него не боюсь. Странный человек шел так, словно собирался в трактир пропустить рюмочку ликера. Какая в нем храбрость! Либо он безвременно сложит голову, либо станет гетманом. Хм! если бы я не знал его как слугу Марии, я бы подумал, что у него есть — дай Бог ему успеха, дай Бог ему этого! другого такого кавалера нет во всей Речи Посполитой”.
  “ Так темно, так темно! ” сказал Кордецкий. “ Но они настороже с ночи вашей вылазки. Он мог бы наткнуться на целую шеренгу, прежде чем смог бы ее увидеть ”.
  “ Я так не думаю. Пехота наблюдает, это я знаю, и наблюдает внимательно; но они находятся в укреплениях, а не под дулами своих собственных пушек. Если они не услышат шагов, он может легко протиснуться под укреплением, и тогда его прикроет только его высота — Уф!”
  Тут Чарнецкий запыхтел и замолчал, потому что сердце его забилось, как молот, от ожидания и тревоги, и у него перехватило дыхание.
  Кордецки перекрестился в темноте.
  Рядом с ними стоял третий человек. Это был Замойский.
  “В чем дело? ” спросил он.
  - Бабинич пошел взрывать осадное орудие.
  “ Как это? Что это? - спросил я.
  - Он взял сверток с порохом, шнур и кремень и ушел.
  Замойский обхватил голову руками.
  “ Господи, Мария! Господи, Мария! Совсем одна?
  “Совсем один”.
  “ Кто его отпустил? Это невозможный поступок!
  “I. Для могущества Бога все возможно, даже его благополучное возвращение”, - сказал Кордецки.
  Замойский молчал. Чарнецкий начал задыхаться от волнения.
  “ Давайте помолимся, ” сказал приор.
  Все трое опустились на колени и начали молиться. Но от беспокойства волосы на головах обоих рыцарей встали дыбом. Прошло четверть часа, полчаса, час, долгий, как целая жизнь.
  “ Теперь ничего не будет! ” сказал Чарнецкий, глубоко вздыхая.
  Внезапно вдалеке вырвался гигантский столб пламени и раздался такой рев, словно все громы небесные обрушились на землю; он потряс стены, церковь и монастырь.
  “Он взорвал его, он взорвал его!” - кричал Чарнецкий.
  Новые взрывы прервали дальнейшую его речь.
  Кордецкий бросился на колени и, воздев руки, воззвал к небесам: “Пресвятая Богородица, Хранительница, Покровительница, верните его целым и невредимым!”
  На стенах послышался шум. Гарнизон, не понимая, что произошло, схватился за оружие. Монахи выбежали из своих келий. Никто не спал. Даже женщины бросились наутек. Вопросы и ответы сменяли друг друга, как молнии.
  - Что случилось? - спросил я.
  “Нападение!”
  “ Шведская пушка дала залп! ” крикнул один из канониров.
  - Чудо, чудо!“
  “Самая большая пушка - это burst!”
  “Этот великий!”
  - Где приор? - спросил я.
  “На стене. Он молится; он сделал это”.
  “Бабинич взорвал пушку! ” крикнул Чарнецкий.
  “ Бабинич, Бабинич! Хвала Пресвятой Богородице! Они больше не причинят нам вреда.
  В то же время из шведского лагеря донеслись звуки замешательства. Во всех траншеях вспыхнули огни. Послышался нарастающий шум. При свете костров были видны массы солдат, беспорядочно двигавшихся в разных направлениях, звучали трубы, непрерывно грохотали барабаны; со стен доносились крики, в которых слышались тревога и изумление.
  Кордецки продолжал стоять на коленях у стены.
  Наконец ночь начала бледнеть, но Бабинич не пришел в крепость.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IV.
  Что случилось с паном Андреем и каким образом ему удалось осуществить свой план?
  Покинув крепость, он некоторое время продвигался вперед уверенным и осторожным шагом.
  В самом конце склона он остановился и прислушался. Вокруг было тихо, —
  настолько тихо, что его шаги по снегу были отчетливо слышны. По мере того, как он удалялся от стен, он ступал осторожнее. Он снова остановился и снова прислушался. Он немного боялся поскользнуться и упасть и, таким образом, намочить свой драгоценный сверток; поэтому он вытащил рапиру и оперся на нее. Это ему очень помогло. Таким образом, нащупывая путь, по прошествии получаса он услышал легкий звук прямо перед собой.
  “А! они наблюдают. Вылазка научила их осторожности”, - подумал он.
  И теперь он шел дальше очень медленно. Он был рад, что не сбился с пути, потому что в темноте не было видно конца рапиры.
  “Эти траншеи значительно дальше: значит, я продвигаюсь успешно!”
  - прошептал он сам себе.
  Он также надеялся не встретить людей перед укреплением, потому что, собственно говоря, им там нечего было делать, особенно ночью. Возможно, где-то в сотне или меньше ярдов друг от друга стояли одиночные часовые; но он надеялся миновать их в такой темноте. На душе у него было радостно.
  Кмициц был не только смел, но и дерзновенен. Мысль о том, чтобы взорвать гигантскую пушку, восхищала его до глубины души — не только как героизм, не только как бессмертная служба осажденным, но и как страшный урон шведам. Он представил себе, как будет поражен Миллер, как он будет скрежетать зубами, как он будет беспомощно смотреть на эти стены; и в какие-то моменты его охватывал неподдельный смех.
  И, как он сам сказал, он не испытывал никаких эмоций, ни страха, ни беспокойства. Ему даже в голову не приходило, какой ужасной опасности он себя подвергает.
  Он пошел дальше, как школьник идет в фруктовый сад, чтобы устроить опустошение среди яблок. Он вспомнил другие случаи, когда он преследовал Ховански, подкрадываясь ночью к тридцатитысячному лагерю с двумястами такими же бойцами, как он сам.
  Перед его мысленным взором встали его товарищи: Кокосинский, гигантский Кульвец-Гиппоцентавр, пятнистый Раницкий сенаторского происхождения и другие; затем на мгновение он вздохнул им вслед. “Если бы они были сейчас здесь”, - подумал он,
  “мы могли бы взорвать шесть пушек”. Потом чувство одиночества несколько угнетало его, но ненадолго; вскоре воспоминание вызвало перед его глазами Оленьку. Любовь говорила в нем с неизмеримой силой. Он был тронут нежностью. Если бы она могла увидеть его, на этот раз сердце возрадовалось бы ей.
  Возможно, она все еще думает, что он служит шведам. Он служит им красиво! И скоро он сделает им одолжение! Что произойдет, когда она узнает обо всех этих опасностях? Что она подумает? Она наверняка подумает: “Он - ураган, но когда дело доходит до дела, которое никто другой не может совершить, он сделает это; туда, куда другой не осмелится пойти, пойдет он. Что за человек этот кмициц!”
  “Другого такого поступка я никогда не совершу”, - сказал пан Андрей, и хвастовство полностью овладело им. И все же, несмотря на эти мысли, он не забывал, где находится, куда направляется, что намеревается делать; и он начал продвигаться вперед, как волк на ночном пастбище. Он оглянулся один и второй раз. Ни церкви, ни монастыря! Все было покрыто густым, непроницаемым мраком. Однако к тому времени он заметил, что, должно быть, уже далеко продвинулся вперед и что траншея, возможно, находится прямо там.
  “Любопытно бы узнать, есть ли там часовые”, - подумал он.
  Но не успел он сделать и двух шагов после того, как задал себе этот вопрос, как впереди послышался топот размеренных шагов и несколько
  голоса спрашивали на разных расстояниях:
  -Кто идет? - спросил я.
  Пан Андрей стоял как прикованный к земле. Ему стало жарко.
  “ Наш, ” ответило несколько голосов.
  “Лозунг!”
  “Упсала”.
  “Встречный знак!”
  “Корона”.
  В этот момент Кмициц увидел, что произошла смена часовых. “ Я дам тебе Упсалу и корону! И он обрадовался. Это действительно было для него очень благоприятным обстоятельством, так как он мог миновать строй стражников в момент смены часовых, когда топот солдат заглушал его собственные шаги.
  На самом деле, он сделал это без малейшего труда и довольно смело последовал за возвращающимися солдатами до самой траншеи. Там они повернули, чтобы объехать его, но он быстро нырнул в канаву и спрятался в ней.
  Тем временем предметы стали несколько виднее; пан Андрей возблагодарил Небеса за то, что в прежней темноте он не смог бы на ощупь найти искомое ружье. Теперь, запрокинув голову и напрягая зрение, он увидел над собой черную линию, обозначавшую край траншеи, а также черные очертания корзин, между которыми стояли орудия.
  Он действительно мог видеть их челюсти, выступающие немного над траншеей.
  Медленно продвигаясь по канаве, он наконец обнаружил большое ружье. Он остановился и стал прислушиваться. Со стороны укрепления донесся шум — ропот; очевидно, пехота была наготове у орудий. Но высота укреплений скрывала Кмицица; они могли услышать его, но не могли увидеть. Теперь ему оставалось только подняться снизу к жерлу орудия, которое находилось высоко над его головой.
  К счастью, борта рва были не слишком крутыми, и, кроме того, свежесделанная или смоченная водой насыпь не замерзла, поскольку некоторое время назад была оттепель.
  Приняв к сведению все это, Кмициц начал тихонько проделывать отверстия в склоне укреплений и медленно подниматься к орудию. После пятнадцатиминутной работы он смог открыть отверстие водопропускной трубы. Вскоре он повис в воздухе, но его необыкновенная сила позволяла ему удерживаться таким образом до тех пор, пока он не протолкнул рулон в жерло пушки.
  - Вот тебе собачья колбаса! - пробормотал он. - только не подавись ею!
  Затем он соскользнул вниз и начал искать бечевку, которая, прикрепленная к внутренней стороне рулона, свисала в канаву. Через некоторое время он почувствовал это рукой. Но тут возникла величайшая трудность, потому что ему пришлось высечь огонь и поджечь веревку.
  Кмициц немного подождал, думая, что шум среди солдат на бруствере несколько усилится. Наконец он начал легонько ударять сталью по кремню. Но в этот момент над его головой раздался вопрос по—немецки:
  - Кто там, в канаве? - спросил я.
  - Это я, Ганс! - без колебаний ответил Кмициц. - дьяволы унесли мой шомпол в канаву, и я разжигаю огонь, чтобы найти его.
  “Хорошо, хорошо”, - сказал артиллерист. “Тебе повезло, что нет стрельбы, потому что ветер снес бы тебе голову”.
  “Ах! — подумал Кмициц. - у пушки, кроме моего заряда, есть еще свой - тем лучше”.
  В этот момент нитка серы загорелась, и тонкие искорки побежали вверх по ее сухой поверхности.
  Пора было исчезать. Кмициц поспешил вдоль канавы изо всех сил, не теряя ни секунды, не обращая особого внимания на производимый им шум. Но когда он пробежал двадцать ярдов, любопытство пересилило в нем ощущение грозной опасности.
  “Веревочка оборвалась, в воздухе влага!” - подумал он и остановился. Оглянувшись назад, он увидел еще маленькую искорку, но гораздо выше, чем он ее оставил.
  “Эх, не слишком ли я близко?” - подумал он, и страх погнал его вперед.
  Он мчался вперед на полной скорости; вдруг он налетел на камень и упал. В этот момент ужасный рев разорвал воздух; земля задрожала, куски дерева, железа, камни, комья льда и земли засвистели у него в ушах, и на этом его ощущения закончились.
  После этого раздались новые взрывы. Это были пороховые ящики, стоявшие рядом с пушкой, которые взорвались от удара.
  Но Кмициц этого не слышал; он лежал в канаве как мертвый. Он не слышал также, как после некоторого времени глубокой тишины послышались стоны людей, крики и мольбы о помощи; как собралась почти половина армии, шведской и союзной.
  Неразбериха и шум продолжались долго, пока из хаоса показаний шведский генерал не понял, что осадное орудие было взорвано
  чей-то замысел. Немедленно был отдан приказ о розыске. Утром искавшие солдаты нашли Кмицица лежащим в канаве.
  Оказалось, что он был просто оглушен взрывом. Для начала он потерял контроль над своими руками и ногами. Его бессилие длилось весь следующий день. Они ухаживали за ним с величайшей заботой. К вечеру он почти полностью восстановил свои силы.
  Затем по приказанию его привели к Миллеру, который занимал среднее место за столом в своих покоях; вокруг него сидели принц Гессенский, граф Вейхард, Садовский, все известные офицеры шведов, поляков, Зброек, Калинский и Куклиновский. Последний при виде Кмицица посинел, глаза его загорелись, как два угля, а усы задрожали. Не дожидаясь вопроса генерала, он сказал: —
  “ Я знаю эту птицу. Он из гарнизона Ченстохова. Его фамилия Бабинич.
  Кмициц молчал; бледность и усталость были заметны на его лице, но взгляд его был дерзким, а лицо спокойным.
  “ Вы взорвали осадное орудие? ” спросил Миллер.
  - Я так и сделал.
  - Как ты это сделал? - спросил я.
  Кмициц изложил все кратко, ничего не утаив. Офицеры в изумлении переглянулись.
  “ Герой! ” прошептал принц Гессенский Садовскому.
  Но Садовский склонялся к графу Вейхарду. “Граф Вейхард, ” спросил он, - как мы возьмем крепость с такими защитниками? Как ты думаешь, они сдадутся?”
  “ В крепости нас больше, готовых на такие подвиги, - сказал Кмициц.
  - Ты не знаешь ни дня, ни часа.
  “У меня тоже в лагере есть не один поводок”, - сказал Миллер.
  “ Мы это знаем. Но вы не возьмете Ясную Гору, пока там есть хоть один живой человек.
  Последовала минута молчания. Затем Миллер спросил: —
  - Ваша фамилия Бабинич? - спросил я.
  Пан Андрей подумал, что после того, что он натворил, и в присутствии смерти, пришло время, когда ему не нужно было скрывать свое имя. Пусть люди забудут ошибки и прегрешения, связанные с этим; пусть слава и преданность сияют над ними.
  “Моя фамилия не Бабинич, - сказал он с некоторой гордостью, - меня зовут Андрей Кмициц; я был полковником своего личного эскадрона в литовском контингенте”.
  Едва Куклиновский услышал это, как вскочил как одержимый, выпучил глаза, открыл рот и начал бить себя руками по бокам.
  Наконец он воскликнул:—
  - Генерал, я прошу вас о слове без промедления, без промедления.
  В то же время среди польских офицеров поднялся ропот, который шведы услышали с удивлением, поскольку для них имя Кмицица ничего не значило.
  Они сразу заметили, что это, должно быть, не простой солдат, потому что Збройек встал и, подойдя к пленнику, сказал:
  - Достойный полковник, в том затруднительном положении, в котором вы находитесь, я ничем не могу вам помочь, но прошу вас, протяните мне руку.
  Кмициц поднял голову и начал фыркать.
  “Я не подам руки предателям, которые служат против своей страны!”
  Лицо Зброека вспыхнуло. Калински, стоявший прямо у него за спиной, отошел.
  Шведские офицеры тотчас окружили их, спрашивая, что за человек этот Кмициц, чье имя произвело такое впечатление. В это время Куклиновски прижал Миллера к окну и сказал:
  “ Для вашего благородия имя Кмициц - ничто, но он первый солдат, первый полковник во всей Речи Посполитой. Все знают о нем, всем знакомо это имя; когда-то он служил Радзивиллу и шведам; теперь ясно, что он перешел на сторону Яна Казимира. Ему нет равных среди солдат, спаси меня. Он был единственным человеком, который мог пойти один и взорвать ту пушку. По этому одному поступку вы, возможно, знаете его. Он сражался с Хованским, так что за его голову была назначена награда. Он с двумя или тремя сотнями человек вел всю войну после поражения под Шкловом, пока не нашлись другие, которые, подражая ему, начали рвать врага. Он самый опасный человек во всей стране
  —”
  “Почему вы поете мне дифирамбы ему?” - спросил Миллер. “То, что он опасен, я знаю к своей невосполнимой утрате”.
  - Что ваше благородие думает о том, чтобы с ним сделать?
  “ Я бы отдал приказ повесить его, но, будучи сам солдатом, я знаю, как ценить отвагу. Кроме того, он дворянин высокого происхождения, — я так и сделаю
  прикажите его расстрелять, и это сегодня же.
  “Ваше благородие, не мне давать наставления самому знаменитому воину и государственному деятелю современности; но я позволю себе сказать, что этот человек слишком знаменит. Если вы застрелите его, эскадроны Зброжека и Калинского отступят самое позднее сегодня же и перейдут к Яну Казимиру.
  “Если это правда, я прикажу разрезать их на куски, прежде чем они уйдут!” - воскликнул Миллер.
  “Ваше благородие, ужасная ответственность! ибо, если это станет известно, — а сокращение двух эскадронов трудно скрыть, — вся польская армия покинет Карла Густава; в настоящее время их лояльность пошатнулась, как вы знаете.
  На гетманов нельзя положиться. Пан Конецпольский с шестью тысячами лучшей кавалерии на стороне нашего короля. Эти силы - не пустяк. Да защитит нас Бог, если и они обратятся против нас, против особы его Королевской милости!
  Кроме того, эта крепость защищается; и уничтожить эскадроны Зброека и Калинского нелегко, потому что Вольф тоже здесь со своей пехотой. Они могли бы договориться с гарнизоном крепости.
  - Сотня рогатых дьяволов! - воскликнул Миллер. - Чего тебе надо, Куклиновский?
  ты хочешь, чтобы я даровал Кмицицу жизнь? Этого не может быть.
  “Я хочу, - ответил Куклиновский, - чтобы вы отдали его мне”.
  - Что ты собираешься с ним делать?
  — Ах, я... сорву с него кожу живьем.
  “ Ты не знал даже его настоящего имени, ты не знаешь его. Что ты имеешь против него?
  - Впервые я познакомился с ним в крепости, где дважды побывал в качестве посланника к монахам.
  - У вас есть причины для мести?
  “ Ваше благородие, я хотел тайно привести его в наш лагерь. Он, воспользовавшись тем, что я сложил с себя полномочия посланника, оскорбил меня, Куклиновский, так, как ни один человек в жизни не оскорблял меня”.
  - Что он с тобой сделал?
  Куклиновский задрожал и заскрежетал зубами. “ Лучше не говори об этом. Только отдай его мне. Он все равно обречен на смерть, и я хотел бы перед его кончиной немного позабавиться с ним, тем более что он тот Кмициц, которого я когда-то почитал и который так отплатил мне.
  Отдай его мне, так будет лучше для тебя. Если я уничтожу его, Збройек и Калинский, а вместе с ними и все польское рыцарство падут не на тебя, а на меня, и я помогу себе сам. Не будет гнева, перекошенных лиц и мятежа. Это будет мое личное дело по поводу кожи Кмицица, из которой я прикажу сделать барабан”.
  Миллер задумался; внезапное подозрение промелькнуло на его лице.
  “Куклиновский, - сказал он, - может быть, вы хотите спасти его?”
  Куклиновски тихо улыбнулся, но эта улыбка была такой ужасной и искренней, что Миллер перестал сомневаться.
  “ Возможно, вы дадите разумный совет, ” сказал он.
  - За все мои услуги я прошу только этой награды.
  - Тогда возьми его.
  Теперь оба вернулись в комнату, где собрались остальные офицеры. Миллер повернулся к ним и сказал: —
  - Принимая во внимание заслуги пана Куклиновского, я предоставляю в его полное распоряжение этого заключенного.
  Последовала минута молчания; затем пан Збройек упер руки в бока и спросил с некоторым оттенком презрения:
  - А что пан Куклиновский думает делать с пленником?
  Куклиновски наклонился, быстро выпрямился, его губы растянулись в зловещей улыбке, а глаза задрожали.
  “ Тот, кто недоволен тем, что я делаю с пленником, знает, где меня найти. ” И он потряс саблей.
  “ Ваше обещание, пан Куклиновский, ” сказал Збройек.
  “Обещай, обещай!”
  Сказав это, он подошел к Кмицицу. “ Следуй за мной, маленький червяк; следуй за мной, прославленный солдат. Ты немного слаб; тебя нужно перевязать, я перевяжу тебя”.
  “ Негодяй! ” воскликнул Кмициц.
  “Очень хорошо, очень хорошо, отважная душа! А пока шагай вперед”.
  Офицеры остались в комнате; Куклиновский вскочил на коня перед казармой. Взяв с собой трех солдат, он приказал одному из них вести Кмицица на веревке; и все вместе направились в сторону Льготы, где был расквартирован полк Куклиновского.
  По дороге Кмициц горячо молился. Он видел, что приближается смерть, и всей душой посвятил себя Богу. Он был так погружен в молитву и в свою собственную обреченность, что не слышал, что говорил ему Куклиновский; он даже не знал, как долог был путь.
  Наконец они остановились перед пустым, полуразрушенным сараем, стоявшим в открытом поле, на некотором расстоянии от расквартированного полка Куклиновского. Полковник приказал им ввести Кмицица и, повернувшись к одному из солдат, сказал:
  - Поторопись за мной в лагерь, принеси веревки и ведро смолы!“
  Солдат поскакал, что было сил, и через четверть часа вернулся тем же шагом со своим товарищем. Они привезли необходимые вещи.
  - Разденьте этого искру догола! - приказал Куклиновски. - Свяжите ему руки и ноги за спиной веревкой, а затем привяжите к балке.
  “ Негодяй! ” воскликнул Кмициц.
  “ Хорошо, хорошо! мы еще можем поговорить, у нас есть время!
  Тем временем один из солдат взобрался на балку, а остальные принялись стаскивать одежду с Кмицица. Когда он был обнажен, трое палачей уложили пана Андрея лицом к земле, связали ему руки и ноги длинной веревкой, затем, все еще обмотав ее вокруг талии, бросили другой конец солдату, сидевшему на балке.
  “ Теперь поднимите его, и пусть человек на балке натянет веревку и привяжет ее! ” сказал Куклиновски.
  Через мгновение приказ был выполнен.
  “Отпусти его!”
  Веревка заскрипела. Пан Андрей висел параллельно земле, в нескольких локтях над гумном. Тогда Куклиновский окунул паклю в ведро с горящей смолой, подошел к нему и сказал:
  “ Ну, пан Кмициц, разве я не говорил, что в Речи Посполитой два полковника?— только два, я и ты! И ты не захотел присоединиться к компании Куклиновского и пнул его! Что ж, маленький червяк, ты прав! Не для тебя компания Куклиновского, потому что Куклиновский лучше.
  Hei! знаменитый полковник - пан Кмициц, и Куклиновский держит его в руках, и Куклиновский поджаривает ему бока!”
  “ Негодяй! ” повторил Кмициц в третий раз.
  — Вот как он поджарит себе бока! - закончил Куклиновский и дотронулся до бока Кмицица горящей паклей; затем он сказал:
  - Сначала не слишком много, у нас есть время.
  Как раз в этот момент у дверей сарая послышался лошадиный топот.
  “ Кого это черти привели? ” спросил Куклиновский.
  Скрипнула дверь, и вошел солдат. - Генерал Миллер желает немедленно видеть вашу светлость!
  “ А! это ты, старина? - спросил Куклиновский. “ Какое дело? Какого дьявола?
  - Генерал просит вашу светлость немедленно прибыть к нему.
  -Кто пришел от генерала? - спросил я.
  “ Там был шведский офицер; он уже уехал. Он чуть не испустил дух из своей лошади.
  “ Я пойду, ” сказал Куклиновский. Затем он повернулся к Кмицицу: “ Тебе было жарко; остынь теперь, маленький червяк. Я скоро приду снова, мы еще раз поговорим”.
  “ Что прикажете делать с пленным? ” спросил один из солдат.
  “ Оставь его как есть. Я сейчас вернусь. Позволь одному пойти со мной.
  Полковник вышел, и с ним тот солдат, который сначала сидел на балке. Их осталось всего трое, но вскоре в сарай вошли трое новых.
  - Можете идти спать, - сказал тот, кто передал Куклиновскому приказ Миллера. - полковник оставил охрану нам.
  — Мы предпочитаем остаться, - ответил один из первых трех солдат, - чтобы увидеть чудо, ибо такое...
  Внезапно он остановился. Из его горла вырвался какой-то неземной звук, похожий на крик задушенного петуха. Он раскинул руки и упал, словно пораженный молнией.
  В тот же миг по сараю разнесся крик “Паунд”, и двое из вновь прибывших, как леопарды, бросились на двух оставшихся солдат.
  Разгорелась ужасная, короткая схватка, освещенная отблесками горящего ведра со смолой. Через мгновение на солому упали два тела, еще мгновение были слышны вздохи умирающих, затем раздался голос, который сначала показался Кмицицу знакомым.
  “ Ваша светлость, это я, Кемлич и мои сыновья. Мы с утра ждали удобного случая, мы наблюдали с утра. Затем он повернулся к своим сыновьям: “А теперь выходите, негодяи, освободите полковника на одном дыхании, —
  скорее!”
  И прежде чем Кмициц успел понять, что происходит, рядом с ним появились два пушистых чуба Космы и Дамиана, похожие на две гигантские прялки. Веревки вскоре были перерезаны, и Кмициц встал на ноги. Сначала он пошатывался; его одеревеневшие губы едва могли произнести:
  “Это ты?— Я благодарен”.
  “Это я!” - ответил ужасный старик. “Матерь Божья! О— пусть его светлость поскорее оденется. Вы, негодяи— ” И он начал отдавать Кмицицу его одежду.
  “ Лошади стоят у дверей, ” сказал он. “ Отсюда путь открыт.
  Там есть охрана; может быть, они никого и не впустят, но что касается выпуска, они выпустят. Мы знаем пароль. Как ваша светлость себя чувствует?
  “ Он обжег мне бок, но совсем немного. У меня подкашиваются ноги...
  - Выпей немного горилки.
  Кмициц нетерпеливо схватил фляжку, которую протянул ему старик, и, опустошив ее наполовину, сказал:
  “ Я окоченел от холода. Мне сразу станет лучше.
  “ Ваша светлость согреется в седле. Лошади ждут.
  “ Сейчас мне станет лучше, ” повторил Кмициц. “ У меня немного побаливает в боку, но это ничего!— Я совсем здоров. И он сел на край ящика для зерна.
  Через некоторое время он действительно восстановил свои силы и с совершенным присутствием духа смотрел на зловещие лица трех кемличей, освещенные желтоватым пламенем горящей смолы. Старик стоял перед ним.
  “ Ваша светлость, нужно спешить. Лошади ждут.
  Но в пане Андрее совершенно проснулся кмициц старых времен.
  - О, это невозможно! - внезапно воскликнул он. - теперь я жду этого предателя.
  Кемлихи выглядели изумленными, но не произносили ни слова — так привыкли они с прежних времен слепо слушаться этого вождя.
  Вены вздулись у него на лбу; его глаза горели в темноте, как две звезды, такая ненависть и жажда мести светились в них. То, что он сделал тогда, было безумием, он мог бы заплатить за это своей жизнью; но его жизнь состояла из серии таких безумств. Бок у него сильно болел, так что он каждую минуту невольно хватался за него рукой; но он думал только о Куклиновском и был готов ждать его хоть до утра.
  - Послушайте! - сказал он. - Миллер действительно звонил ему?
  “Нет”, - ответил старик. “Я изобрел это, чтобы легче управлять остальными здесь. Нам троим против пятерых было бы тяжело, потому что кто-нибудь мог поднять крик.
  “ Это было хорошо. Он вернется один или в компании. Если с ним будут какие-нибудь люди, то немедленно нанесите по ним удар. Предоставьте его мне. Тогда по коням! У кого-нибудь есть пистолеты?”
  “ У меня есть, - сказал Косма.
  “ Давай их сюда! Они заряжены, в поддоне есть порох?
  -Да.
  “ Очень хорошо. Если он вернется один, когда войдет, набросься на него и заткни ему рот. Ты можешь засунуть в него его собственную кепку.
  “Согласно приказу”, - сказал старик. “Ваша светлость разрешает нам сейчас обыскать это? Мы бедные люди”.
  Он указал на трупы, лежащие на соломе.
  “ Нет! Будь начеку. Все, что найдешь на Куклиновски, будет твоим.
  “ Если он вернется один, - сказал старик, - я ничего не боюсь. Я буду стоять за дверью, и даже если кто-нибудь из наших войдет, я скажу, что полковник приказал не впускать.
  “ Хватит. Смотрите!
  За сараем послышался конский топот. Кмициц вскочил и встал в тени у стены. Косма и Дамиан заняли свои места у двери, как два кота, поджидающие мышь.
  “Он один”, - сказал старик.
  “ Одни, ” повторили Косма и Дамиан.
  Бродяга приблизился, был совсем рядом и внезапно остановился.
  — Подойдите сюда кто-нибудь, подержите лошадь!
  Старик быстро выскочил из машины. Последовала минута молчания, затем до тех, кто ждал в сарае, донесся следующий разговор: —
  “ Это ты, Кемлич? Что за гром! Безумец или идиот? Ночь, Миллер спит. Охрана не пропускает; они говорят, что ни один офицер не уходил. Как это?”
  “ Офицер ждет вашу светлость здесь, в сарае. Он приехал сразу после того, как вы уехали; он говорит, что скучал по вашей светлости.
  “ Что все это значит? Но заключенный?
  “Висит”.
  Дверь заскрипела, и Куклиновский протиснулся в сарай, но не успел он сделать и шага, как две железные руки схватили его за горло и заглушили крик ужаса. Косма и Дамиан с ловкостью настоящих убийц повалили его на землю, уперлись коленями ему в грудь, надавили так, что затрещали ребра, и в мгновение ока заткнули ему рот кляпом.
  Кмициц вышел вперед и, поднеся к глазам фонарик, сказал:
  “ А! это пан Куклиновский! Теперь я должен вам кое-что сказать!
  Лицо Куклиновски посинело, вены так вздулись, что, казалось, могли лопнуть в любой момент; но в его глазах, которые вылезли из орбит и налились кровью, было столько же удивления, сколько и ужаса.
  “ Разденьте его и положите на балку! ” крикнул Кмициц.
  Косма и Дамиан принялись раздевать его так рьяно, как будто хотели содрать с него кожу вместе с одеждой.
  Через четверть часа Куклиновский висел на перекладине, схватившись за руки и ноги, как половинка гуся. Тогда Кмициц упер руки в бока и начал страшно хвастаться.
  - Ну, пан Куклиновский, - сказал он, - кто лучше, Кмициц или Куклиновский?
  Затем он схватил горящую паклю и сделал шаг вперед. “ Твой лагерь на расстоянии одного выстрела из лука, твоя тысяча головорезов в пределах досягаемости, твой шведский генерал немного дальше, а ты висишь здесь, на той самой балке, на которой ты думал поджарить меня. — Узнай Кмицица!
  У тебя была мысль сравняться с Кмицицем, принадлежать к его компании, сравняться с ним? Ты срезаешь кошелек, ты низкий негодяй, наводящий ужас на старых женщин, ты унижаешь мужчин. Лорд-негодяй из Негодрелтона! Кривоногий, мусор, раб! Я мог бы приказать разрезать тебя на куски, как козленка, как каплуна, но я предпочитаю зажарить тебя живьем, как ты думал поджарить меня”.
  Сказав это, он поднял паклю и приложил ее к боку висящего несчастного человека; но он держал ее дольше, пока запах горелой плоти не начал распространяться по сараю.
  Куклиновски извивался так, что веревка раскачивалась вместе с ним. Его глаза, устремленные на Кмицица, выражали страшную боль и немую мольбу о пощаде; с заткнутых ртов срывались горестные стоны; но война ожесточила сердце пана Андрея, и в нем не было жалости, особенно к предателям.
  Сняв, наконец, паклю с бока Куклиновского, он сунул ее ему под нос, потер ею усы, ресницы и брови; потом сказал:
  “ Я отдаю тебе твою жизнь, чтобы ты размышлял о Кмицице. Ты будешь висеть здесь до утра, а теперь молись Богу, чтобы люди нашли тебя до того, как ты замерзнешь”.
  Затем он повернулся к Косме и Дамиану. “ К лошадям! ” крикнул он и вышел из сарая.
  Полчаса спустя вокруг четырех всадников были тихие холмы, безмолвные и пустынные поля. Свежий ветерок, не наполненный пороховым дымом, проник в их легкие. Кмициц ехал впереди, кимличи за ним. Они разговаривали вполголоса. Пан Андрей молчал, или, вернее, он молча повторял утреннее “Отче наш", потому что до рассвета оставалось совсем немного.
  Время от времени с его губ срывалось шипение или даже тихий стон, когда обожженный бок причинял сильную боль. Но в то же время он чувствовал себя на коне и свободным; и мысль о том, что он взорвал самое большое осадное орудие, а кроме того, вырвался из рук Куклиновского и отомстил ему, наполняла пана Андрея таким утешением, что по сравнению с этим боль казалась сущим пустяком.
  Тем временем тихий диалог между отцом и сыновьями перерос в громкий спор.
  “Пояс с деньгами хорош, - сказал жадный старик, “ но где кольца? На пальцах у него были кольца; в одном из них был камень стоимостью в двадцать дукатов.
  “ Я забыл взять его, ” ответил Косма.
  “ Лучше бы тебя убили! Пусть старик обо всем подумает, а у этих негодяев нет ни гроша за ум! Вы забыли кольца, воры? Вы лжете, как собаки!”
  “ Тогда обернись, отец, и посмотри, ” пробормотал Дамиан.
  “ Вы лжете, воры! Вы что-то скрываете. Вы обижаете своего старого отца — такие сыновья! Лучше бы я вас не рожал. Ты умрешь без благословения”.
  Кмициц слегка придержал коня. “ Идите сюда! ” позвал он.
  Спор прекратился, кьемличе подскочили, и они поехали дальше, по четверо в ряд.
  “ А ты знаешь дорогу к силезской границе? ” спросил пан Андрей.
  “О матерь Божья! мы знаем, мы знаем”, - ответил старик.
  “В дороге нет шведских компаний?”
  “Нет, потому что все они в Ченстохове, если только мы не встретим ни одного человека; но дай нам Бог одного!”
  Последовало мгновение молчания.
  “ Значит, вы служили с Куклиновским? ” спросил Кмициц.
  “Мы сделали это, потому что думали, что, находясь рядом, сможем послужить святым монахам и вашей светлости, и так оно и случилось. Мы не служили против крепости, —
  Боже, спаси нас от этого! мы не брали денег, пока не находили что-нибудь на шведов ”.
  - Как шведы? - спросил я.
  “Ибо мы хотели служить Пресвятой Богородице даже за стенами; поэтому мы разъезжали по лагерю ночью или днем, как дал нам Господь Бог; и когда кто—нибудь из шведов бывал один, тогда мы - то есть
  — О прибежище грешников!—мы...”
  “Поколотили его!” - закончили Косма и Дамиан.
  Кмициц рассмеялся. “ У Куклиновского в твоем лице были хорошие слуги. Но знал ли он об этом?
  “ Он получил долю, доход. Он знал, и негодяй приказал нам дать по талеру за голову. В противном случае он пригрозил предать нас. Такой разбойник, — он обижал бедных людей! И мы сохранили веру в вашу милость, ибо не таково служение у вас. Ваша милость добавляет еще от себя; но он, по талеру с головы, за наш труд, за наш труд. Да благословит его Бог...”
  “ Я щедро вознагражу тебя за то, что ты сделал, - сказал Кмициц. - Я не ожидал от тебя этого.
  Отдаленный грохот орудий прервал дальнейшие слова. Очевидно, шведы открыли огонь с первыми лучами рассвета. Через некоторое время рев усилился.
  Кмициц остановил коня; ему показалось, что он отличает звук крепостной пушки от звука шведской, поэтому он сжал кулак и, грозя им в сторону вражеского лагеря, сказал:
  “Стреляй, стреляй! Где сейчас твое лучшее оружие?”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА V.
  Взрыв гигантской кулеврины произвел на Миллера поистине сокрушительный эффект, поскольку все его надежды до сих пор возлагались на это ружье. Пехота была готова к штурму, лестницы и груды фашин были собраны; но теперь необходимо было отказаться от всякой мысли о штурме.
  План подрыва монастыря с помощью мин также ни к чему не привел. Правда, шахтеры, привезенные ранее из Олькуша, раскололи скалу и подошли по диагонали к монастырю; но работа продвигалась медленно.
  Рабочие, несмотря на все предосторожности, часто падали от выстрелов из церковных орудий и работали неохотно. Многие из них предпочли умереть, чем помогать в разрушении священного места.
  Миллер чувствовал, что сопротивление растет с каждым днем. Мороз отнял остатки мужества у его сопротивляющихся войск, среди которых день ото дня распространялся ужас и вера в то, что захват монастыря не в силах человека.
  В конце концов Миллер сам начал терять надежду, а после выстрела он был просто в отчаянии; им овладело чувство беспомощности и бессилия. На следующее утро он созвал совет, но созвал его с тайным желанием услышать от офицеров призыв покинуть крепость.
  Они начали собираться, все усталые и мрачные. В молчании они заняли свои места вокруг стола в огромной и холодной комнате, в которой пар от их дыхания стоял перед их лицами, и они смотрели из-за него, как из-за облака. Каждый чувствовал в своей душе изнеможение и усталость; каждый говорил себе: “Нет другого совета, который можно было бы дать, кроме одного, и никому не лучше давать его первым”. Все ждали, что скажет Миллер. Прежде всего он приказал принести побольше подогретого вина, надеясь, что под влиянием теплого напитка ему будет легче добиться от этих молчаливых фигур реальной мысли и ободрения к отступлению из крепости.
  Наконец, когда он решил, что вино произвело свое действие, он произнес следующие слова:
  - Вы заметили, господа, что ни один из польских полковников не явился на этот совет, хотя я созвал их всех?
  - Вашему высокоблагородию, конечно, известно, что слуги польской эскадры во время рыбной ловли нашли серебро, принадлежащее монастырю, и что
  они сражались за это вместе с нашими солдатами. Более десяти человек были убиты”.
  “ Я знаю; мне удалось вырвать часть этого серебра из их рук, даже большую часть. Теперь это здесь, и я думаю, что с этим делать”.
  “Это, несомненно, причина гнева польских полковников. Они говорят, что если поляки нашли серебро, то оно принадлежит полякам”.
  “ Это повод! ” воскликнул граф Вейхард.
  “На мой взгляд, это веская причина, - сказал Садовский. - И я думаю, что если бы вы нашли серебро, то не чувствовали бы себя обязанным делить его не только с поляками, но даже со мной, чехом”.
  “ Прежде всего, мой дорогой сэр, я не разделяю вашего благоволения к врагам нашего короля, ” нахмурившись, ответил граф.
  “Но мы, благодаря вам, должны разделить с вами стыд и бесчестье, не имея возможности победить крепость, в которую вы нас привели”.
  - Значит, вы потеряли всякую надежду?
  - Но есть ли у вас что-нибудь, что вы могли бы отдать сами?
  - Как будто вы знали; и я думаю, что эти джентльмены охотнее разделяют мои надежды, чем ваши опасения.
  - Вы считаете меня трусом, граф Вейхард?
  - Я не приписываю тебе большего мужества, чем ты проявляешь.
  “И я приписываю тебе меньше”.
  “ Но я, ” сказал Миллер, который с некоторых пор с неприязнью смотрел на графа как на зачинщика этого злополучного предприятия, “ прикажу отослать серебро в монастырь. Возможно, доброта и сострадание сделают с этими угрюмыми монахами больше, чем ядра и пушки. Пусть они поймут, что мы хотим завладеть крепостью, а не их сокровищами”.
  Офицеры с удивлением смотрели на Миллера, настолько непривычны они были к великодушию с его стороны. Наконец Садовский сказал: —
  “Ничего лучшего нельзя было сделать, ибо это сразу же заткнет рты польским полковникам, которые претендуют на серебро. В крепости это, несомненно, произведет хорошее впечатление”.
  “ Смерть этого кмицица произведет наилучшее впечатление, ” ответил граф Вейхард. “Я надеюсь, что Куклиновски уже выдернул его из кожи вон”.
  “Я думаю, что его больше нет в живых”, - сказал Миллер. “Но это имя напоминает мне о нашей потере, которую ничто не может возместить. Это было величайшее орудие во всей артиллерии его светлости. Я не скрываю от вас, господа, что все мои надежды были возложены на него. Брешь была уже пробита, в крепости распространялся ужас. Еще пара дней, и мы должны были бы двинуться в шторм. Теперь весь наш труд бесполезен, все наши усилия напрасны. Стену отремонтируют за один день. И оружие, которое у нас сейчас есть, ничем не лучше, чем
  крепостные, и их можно легко демонтировать. Больших нигде нет, потому что даже у маршала Виттемберга их нет. Чем больше я размышляю об этом, тем ужаснее кажется катастрофа. И подумать только, что это сделал один человек, одна собака! один сатана! Я сойду с ума! За всех рогатых дьяволов!”
  Тут Миллер ударил кулаком по столу, ибо им овладел безудержный гнев, тем более отчаянный, что он был бессилен. Через некоторое время он воскликнул:
  —
  “ Но что скажет король, когда узнает об этой потере? Через некоторое время он добавил: “И что нам делать?" Мы не можем прогрызть этот утес нашими зубами. Если бы чума поразила тех, кто убедил меня прийти в эту крепость!”
  Сказав это, он взял хрустальный кубок и в волнении швырнул его на пол так, что хрусталь разбился на мелкие кусочки.
  Это неподобающее неистовство, больше подобающее крестьянину, чем воину, занимающему столь высокий пост, отвратило от него все сердца и полностью испортило хорошее настроение.
  “Дайте совет, джентльмены! ” воскликнул Миллер.
  “Советовать можно, но только в спокойствии”, - ответил принц Гессенский.
  Миллер начал пыхтеть и выдувать свой гнев через ноздри. Через некоторое время он успокоился и, обведя присутствующих взглядом, как бы подбадривая их, сказал:
  “ Прошу у вас прощения, джентльмены, но в моем гневе нет ничего странного. Я не буду упоминать о тех местах, которые я захватил, приняв командование после Торстенсона, ибо я не хочу, ввиду нынешней катастрофы, хвастаться прошлой удачей. Все, что делается в этой крепости, просто выходит за рамки разумного. Но все же необходимо посоветоваться. С этой целью я вызвал вас.
  Тогда обдумайте, и то, что большинство из нас определит на этом совете, будет сделано”.
  “Позвольте вашему достоинству дать нам тему для обсуждения”, - сказал принц Гессенский. “Должны ли мы обсуждать только вопрос о взятии крепости или также вопрос о том, не лучше ли отступить?”
  Миллеру не хотелось ставить вопрос так ясно, или, по крайней мере, он не хотел, чтобы “или—или” сорвалось с его губ первым; поэтому он сказал:
  “Пусть каждый ясно выскажет то, что он думает. Для нас это должен быть вопрос пользы и восхваления короля”.
  Но никто из офицеров так не желал, как Миллер, выступить первым с предложением отступить, поэтому снова воцарилось молчание.
  “ Пан Садовский, ” сказал Миллер через некоторое время голосом, который он старался придать приятности и доброте, - вы говорите то, что думаете, более искренне, чем другие, потому что ваша репутация защищает вас от всяких подозрений.
  - Я думаю, генерал, - ответил полковник, - что Кмициц был одним из величайших солдат нашего времени и что наше положение отчаянное.
  - Но вы были за то, чтобы уйти из крепости?
  “ С позволения вашего благородия, я был только за то, чтобы не начинать осаду. Это совсем другое дело.
  - Тогда что вы посоветуете сейчас?
  - Теперь я предоставляю слово графу Вейхарду.
  Миллер выругался, как язычник.
  “ Граф Вейхард ответит за это прискорбное дело, - сказал он.
  “ Не все мои советы были выполнены, ” дерзко ответил граф.
  “Я могу смело снять с себя ответственность. Были люди, которые с удивительной, по правде говоря, необъяснимой доброжелательностью к священникам отговаривали его достойность от любых суровых мер. Мой совет состоял в том, чтобы повесить этих священников-посланников, и я убежден, что, если бы это было сделано, террор открыл бы нам ворота этого курятника раньше”.
  Тут граф взглянул на Садовского; но прежде чем тот успел ответить, вмешался принц Гессенский: “Граф, не называйте эту крепость курятником, ибо чем больше вы преуменьшаете ее значение, тем больше увеличиваете наш позор”.
  “Тем не менее я посоветовал повесить посланников. Террор, и всегда террор, вот что я повторял с утра до ночи; но пан Садовский пригрозил отставкой, и священники остались невредимы”.
  “Отправляйтесь, граф, сегодня в крепость, - ответил Садовский, - взорвите порохом их самую большую пушку, как Кмициц взорвал нашу, и я гарантирую, что это посеет больший ужас, чем кровавая казнь послов”.
  Граф обратился непосредственно к Миллеру: “Ваше благородие, я думал, мы пришли сюда за советом, а не для развлечения”.
  “У вас есть ответ на необоснованные упреки?” - спросил Миллер.
  - У меня есть, несмотря на жизнерадостность этих джентльменов, которые могли бы приберечь свое чувство юмора для лучших времен.
  “О, сын Лаэрта, прославившийся хитростью!” - воскликнул принц Гессенский.
  “Господа, - ответил граф, - всем известно, что не Минерва, а Марс является вашим божеством-хранителем; но поскольку Марс не благоволил вам и вы отказались от своего права слова, позвольте сказать мне”.
  “Гора начинает стонать, и скоро мы увидим маленький мышиный хвостик”, - сказал Садовский.
  “Я прошу тишины! ” сурово сказал Миллер. - Говорите, граф, но имейте в виду, что до сих пор ваши советы приносили горькие плоды.
  “Которые, хотя сейчас зима, мы должны есть, как заплесневелые бисквиты”, - вставил принц Гессенский.
  “ Это объясняет, почему ваше королевское высочество пьет так много вина, - сказал граф Вейхард. - и хотя оно не заменяет врожденного остроумия, оно помогает вам с удовольствием переваривать даже позор. Но это неважно! Я хорошо знаю, что в крепости есть партия, которая давно желает сдаться, и что только наша слабость с одной стороны и нечеловеческое упрямство
  с другой стороны, держите это в узде. Новый террор придаст этой партии новую силу; с этой целью мы должны показать, что не придаем значения потере оружия, и штурмовать более энергично”.
  - И это все? - спросил я
  “Даже если бы это было все, я думаю, что такой совет больше соответствует чести шведских солдат, чем бесплодные шутки за чашей или сон после попойки. Но это еще не все. Мы должны распространить среди наших солдат, и особенно среди поляков, сообщение о том, что люди, которые сейчас работают на шахте, обнаружили старый подземный ход, ведущий к монастырю и церкви”.
  “Это хороший совет”, - сказал Миллер.
  “Когда этот слух распространится среди солдат и поляков, поляки сами убедят монахов сдаться, поскольку для них, как и для монахов, важно, чтобы это гнездо суеверий осталось нетронутым”.
  “ Для католика это неплохо! ” пробормотал Садовский.
  “Если бы он служил туркам, то назвал бы Рим гнездом суеверий”, - сказал принц Гессенский.
  “Тогда, вне всякого сомнения, поляки пошлют послов к священникам, — продолжал граф Вейхард. - Та партия в монастыре, которая давно жаждет капитуляции, возобновит свои усилия под влиянием страха; и кто знает, не заставят ли ее члены приора и упрямцев открыть ворота?”
  “Город Приама погибнет из-за коварства божественного сына Лаэрта”, - провозгласил принц Гессенский.
  “Жив Бог, настоящая троянская история, и он думает, что изобрел что-то новое!” - сказал Садовский.
  Но совет понравился Миллеру, ибо, по правде говоря, он был неплох. Партия, о которой говорил граф, действительно существовала в монастыре. Даже некоторые жрецы с более слабой душой принадлежали к нему. Кроме того, страх мог распространиться среди гарнизона, включая даже тех, кто до сих пор был готов защищать его до последней капли крови.
  “Давайте попробуем, давайте попробуем!” - сказал Миллер, который, как утопающий, хватался за каждую доску и от отчаяния легко переходил к надежде. “Но согласятся ли Куклиновский или Збройек снова отправиться в монастырь в качестве посланников, или они поверят в этот отрывок и сообщат о нем священникам?”
  “В любом случае Куклиновский согласится, - ответил граф, - но лучше, чтобы он действительно верил в существование этого прохода”.
  В этот момент они услышали лошадиный топот перед зданием.
  “ Вот и пан Збройек приехал! ” сказал принц Гессенский, выглядывая в окно.
  Мгновение спустя зазвенели шпоры, и Збройек вошел, вернее, ворвался в комнату. Лицо его было бледным, взволнованным, и прежде чем офицеры успели спросить о причине его волнения, полковник крикнул:
  “Куклиновского больше нет в живых!”
  “ Как? Что вы на это скажете? Что случилось? ” воскликнул Миллер.
  “ Дайте мне перевести дух, - сказал Збройек, - потому что то, что я увидел, превосходит всякое воображение.
  “ Говорите быстрее. Его убили? ” закричали все.
  “ От Кмицица, ” ответил Збройек.
  Все офицеры вскочили со своих мест и стали смотреть на Зброжека как на сумасшедшего; а он, быстро пуская клубы пара из ноздрей, сказал:
  “Если бы я не видел, я бы не поверил, потому что это не в человеческих силах.
  Куклиновского нет в живых, трое солдат убиты, а от Кмицица нет и следа.
  Я знаю, что он был ужасным человеком. Его репутация известна по всей стране. Но для него, пленного и связанного, не только освободиться, но и убить солдат и замучить Куклиновского до смерти, — этого не мог сделать человек, только дьявол!”
  “Ничего подобного никогда не случалось, в это невозможно поверить!”
  - прошептал Садовский.
  “Этот Кмициц показал, на что он способен”, - сказал принц Гессенский. “Вчера мы не поверили полякам, когда они рассказали нам, что это за птица; мы думали, что они рассказывают громкие истории, как это у них обычно бывает”.
  “ Достаточно, чтобы свести человека с ума, ” сказал граф.
  Миллер обхватил голову руками и ничего не сказал. Когда он наконец поднял глаза, вспышки гнева смешивались в них с проблесками подозрения.
  “Пан Збройек, ” сказал он, “ хотя он и был сатаной, а не человеком, он не смог бы сделать этого без некоторой измены, без посторонней помощи. У Кмицица здесь были поклонники, у Куклиновского - враги, и ты принадлежишь к их числу.
  Збройек был в полном смысле этого слова дерзким солдатом; поэтому, услышав обвинение, направленное против него самого, он еще больше побледнел, вскочил с места, подошел к Миллеру и, остановившись перед ним, посмотрел ему прямо в глаза.
  “ Ваше благородие подозревает меня? ” спросил он.
  Последовал очень гнетущий момент. Присутствующие офицеры не сомневались, что, если Миллер даст утвердительный ответ, последует нечто ужасное и беспрецедентное в истории лагерей. Все руки легли на рукояти рапир. Садовский даже полностью обнажил свое оружие.
  Но в этот момент офицеры увидели перед окном двор, заполненный польскими всадниками. Вероятно, они также прибыли с новостями о Куклиновски, но в случае столкновения они, вне всякого сомнения, были бы на стороне Зброжека.
  Миллер тоже увидел их, и хотя лицо его побледнело от ярости, он все же сдержался и, сделав вид, что не видит вызова в действиях Зброека, ответил голосом, который старался придать естественности:
  - Расскажи подробно, как это произошло.
  Збройек еще некоторое время стоял, раздувая ноздри, но он тоже пришел в себя; а затем его мысли обратились в другое русло, потому что в комнату вошли его товарищи, которые только что подъехали верхом.
  “Куклиновский убит!” - повторяли они один за другим. “Куклиновский убит! Его полк рассеется! Его солдаты сходят с ума!”
  “ Господа, позвольте пану Зброжеку сказать слово; он первый принес новость! - воскликнул Миллер.
  Через некоторое время воцарилось молчание, и Збройек заговорил следующим образом: —
  “Вам известно, господа, что на последнем совете я бросил вызов Куклиновскому по слову кавалера. Я был поклонником Кмицица, это правда; но даже вы, хотя и его враги, должны признать, что ни один обычный человек не смог бы совершить такой поступок, как взорвать эту пушку. Нам подобает ценить отвагу даже во враге; поэтому я предложил ему свою руку, но он отказался и назвал меня предателем. Тогда я подумал про себя: "Пусть Куклиновский делает с ним все, что ему заблагорассудится’. Моей единственной другой мыслью было следующее: ‘Если Куклиновский поступит вопреки рыцарской чести, расправившись с Кмицицем, позор его поступка не должен пасть на всех поляков, и в том числе на меня’. Именно по этой причине я непременно хотел сразиться с Куклиновским, и сегодня утром, взяв двух товарищей, я отправился в его лагерь. Мы приходим к нему домой; там говорят: ‘Его нет дома’. Я посылаю в это место — его здесь нет. В его покоях нам говорят: ‘Он не возвращался всю ночь’. Но они не встревожены, ибо думают, что он остался с вашим достоинством. Наконец один солдат говорит: ‘Вчера вечером он ходил в тот маленький сарай в поле с Кмицицем, которого собирался там сжечь’. Я подъезжаю к сараю; двери широко открыты. Я вхожу; я вижу внутри обнаженное тело, свисающее с балки. - Это
  Кмициц", - подумал я; но когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел, что тело какое-то худое и костлявое, а Кмициц был похож на Геркулеса.
  Для меня удивительно, что он смог так сильно уменьшиться за одну ночь. Я подхожу ближе
  —Куклиновски!”
  “ Подвешен к балке? ” спросил Миллер.
  “ Вот именно! Я осеняю себя крестным знамением и думаю: ‘Это колдовство, предзнаменование, обман или что?’ Но когда я увидел три трупа солдат, правда встала передо мной как живая. Этот ужасный человек убил их, повесил Куклиновского, сжег его, как палача, а затем сбежал”.
  “Это недалеко от границы с Силезией”, - сказал Садовский.
  Последовала минута молчания. В душе Миллера угасло всякое подозрение об участии Зброжека в этом деле. Но само событие поразило и наполнило его каким-то неопределенным страхом. Он видел надвигающиеся вокруг опасности, или, скорее, их ужасные тени, с которыми он не знал, как бороться; он чувствовал, что его окружает какая-то цепь неудач.
  Первые звенья были у него перед глазами, но дальше простирался мрак будущего. Именно такое чувство овладело им, как будто он находился в треснувшем доме, который в любой момент мог рухнуть ему на голову. Неуверенность давила на него невыносимой тяжестью, и он спросил себя, за что ему взяться.
  Тем временем граф Вейхард ударил себя по лбу. “Жив Бог”,
  сказал он: “Когда я увидел этого Кмицица вчера, мне показалось, что я где-то знал его. Теперь я снова вижу перед собой это лицо. Я помню звук его голоса. Должно быть, я встретил его ненадолго и в темноте, вечером; но он копается в моей голове, собирается... — Тут он начал тереть лоб рукой.
  “Какое нам до этого дело?” - спросил Миллер. “Вы не почините ружье, даже если вспомните; вы не вернете Куклиновского к жизни”.
  Тут он повернулся к офицерам. “Джентльмены, кто желает, пройдемте со мной на место этого преступления”.
  Все хотели идти, так как их разбирало любопытство. Привели лошадей, и они двинулись рысью, генерал во главе. Когда они подошли к маленькому сараю, то увидели несколько десятков польских всадников, разбросанных вокруг этого здания, на дороге и вдоль поля.
  “Что это за люди?” - спросил Миллер из Зброека.
  - Они, должно быть, Куклиновского; говорю вашему высокоблагородию, что эти оборванцы просто обезумели.
  Затем Збройек подозвал одного из всадников:
  “ Иди сюда, иди сюда. Быстрее!
  Подъехал солдат.
  “ Вы люди Куклиновски? - спросил я.
  -Да.
  - Где остальная часть полка? - спросил я.
  “ Они сбежали. Они отказались дольше выступать против ”Ясной Горы".
  “ Что он говорит? ” спросил Миллер.
  Збройек перевел эти слова.
  - Спроси его, куда они пошли.
  Збройек повторил свой вопрос.
  “Это неизвестно”, - сказал солдат. “Некоторые отправились в Силезию. Другие говорили, что будут служить с Кмицицем, потому что другого такого полковника нет ни среди поляков, ни среди шведов”.
  Когда Збройек перевел эти слова Миллеру, тот посерьезнел. По правде говоря, такие люди, как Куклиновский, были готовы без колебаний перейти под командование Кмицица. Но тогда они могли стать ужасными, если не для армии Миллера, то, по крайней мере, для его снабжения и связи. Река опасностей поднималась все выше и выше вокруг заколдованной крепости.
  Збройек, которому, должно быть, пришла в голову эта идея, сказал, как бы в ответ на эти мысли Миллера: “Несомненно, что сейчас в нашей Речи Посполитой все в опасности. Пусть только такой Кмициц закричит, его окружат сотни и тысячи, особенно после того, что он натворил”.
  “Но на что он может повлиять?” - спросил Миллер.
  “ Помните, ваше благородие, что этот человек довел Хованского до отчаяния, а у Хованского, считая казаков, было в шесть раз больше людей, чем у нас. Ни один транспорт не приедет к нам без его разрешения, загородные дома разрушены, и мы начинаем испытывать голод. Кроме того, этот Кмициц может присоединиться к Егоцкому и Кулеше; тогда у него в распоряжении будет несколько тысяч сабель. Он тяжелый человек и может стать очень вредным”.
  - Вы уверены в своих солдатах?
  “ Уверен больше, чем в себе, ” ответил Збройек с грубой откровенностью.
  - Насколько более уверенно?
  - Потому что, по правде говоря, с нас всех хватит этой осады.
  “Я верю, что это скоро закончится”.
  “Вопрос только в том, как? Но, если уж на то пошло, захватить эту крепость в настоящее время такое же большое бедствие, как и отступить из нее”.
  Тем временем они подъехали к маленькому сараю. Миллер спешился, за ним офицеры, и все вошли. Солдаты сняли Куклиновского с балки и, накрыв его ковриком, положили на спину на остатки соломы. Тела трех солдат лежали с одной стороны, равномерно уложенные одно подле другого.
  - Они были убиты ножами.
  -Но Куклиновски? - спросил я.
  “На Куклиновски нет ран, но его бок поджарен, а усы вымазаны смолой. Должно быть, он умер от холода или удушья, потому что до сих пор держит в зубах свою собственную кепку”.
  -Раскройте его.
  Солдат приподнял угол ковра, и открылось ужасное лицо, распухшее, с выкатившимися глазами. На остатках его торчащих усов были сосульки, образовавшиеся от замерзшего дыхания и смешанные с сажей, отчего изо рта у него торчали как бы бивни. Это лицо было настолько отвратительным, что Миллер, хотя и привык ко всем видам мерзости, содрогнулся и сказал:
  —
  “Быстро прикройте это. Ужасно, ужасно!
  В сарае воцарилась тишина.
  “Зачем мы сюда пришли?” - спросил принц Гессенский, сплевывая. “Я не притронусь к еде целый день”.
  Внезапно Миллером овладело какое-то необычное раздражение, почти граничащее с безумием. Лицо его посинело, глаза расширились, он заскрежетал зубами, им овладела дикая жажда чьей—то крови; затем, повернувшись к Зброжеку, он закричал:
  “Где тот солдат, который видел, что Куклиновский был в сарае? Он, должно быть, сообщник!”
  “Я не знаю, здесь ли еще этот солдат”, - ответил Збройек. “Все люди Куклиновски разбежались, как быки, выпущенные из ярма”.
  “ Тогда поймайте его! ” в ярости взревел Миллер.
  “ Поймайте его сами! ” закричал Збройек с такой же яростью.
  И снова страшная вспышка повисла, как на паутине, над головами шведов и поляков. Последние начали собираться вокруг Зброжека, угрожающе шевеля усами и бряцая саблями.
  Во время этого шума послышались отголоски выстрелов и топот лошадей, и в сарай ворвался шведский кавалерийский офицер.
  “ Генерал! ” воскликнул он. “ Вылазка из монастыря! Люди, работающие в шахте, изрублены в куски! Отряд пехоты рассеян!”
  “ Я сойду с ума! ” взревел Миллер, схватив себя за волосы парика. - В седло!
  Через мгновение все они вихрем помчались к монастырю, так что комья снега градом сыпались из-под копыт их лошадей. Сотня кавалеристов Садовского под командованием его брата присоединилась к Миллеру и побежала на помощь. По пути они видели отряды перепуганной пехоты, убегавшей в беспорядке и панике, настолько пали духом шведские пехотинцы, которым нигде не было равных. Они оставили даже траншеи, которым не угрожала никакая опасность. Приближающиеся офицеры и кавалерия растоптали нескольких человек и, наконец, подъехали на расстояние фарлонга от крепости, но только для того, чтобы увидеть с высоты так же ясно, как на ладони, атакующий отряд благополучно возвращался в монастырь; до ушей Миллера доносились песни, радостные крики и смех.
  Одиночки выступили вперед и пригрозили окровавленными саблями в сторону сотрудников. Поляки, присутствовавшие рядом со шведским генералом, узнали самого Замойского, который лично руководил вылазкой и который,
  увидев жезл, он остановился и торжественно отсалютовал ему шапкой. Неудивительно, что он чувствовал себя в безопасности под прикрытием крепостной пушки.
  И в самом деле, на стенах начало дымиться, и железные стаи пушечных ядер со страшным свистом летели среди офицеров. Солдаты пошатнулись в седлах, и стоны ответили на свист.
  “Мы под огнем. Отступаем!” - скомандовал Садовский.
  Збройек схватил поводья лошади Миллера. “ Генерал, отступайте! Здесь смерть!
  Миллер, словно впавший в оцепенение, не сказал ни слова и позволил увести себя за пределы досягаемости ракет. Вернувшись в свои покои, он заперся и целый день никого не видел. Несомненно, он размышлял о своей славе Полиорцета.
  Теперь граф Вейхард взял всю власть в свои руки и начал с огромной энергией готовиться к штурму. Были возведены новые брустверы; солдаты, сменившие рудокопов, неустанно ломали утес, чтобы подготовить мину. Лихорадочное движение продолжалось во всем шведском лагере. Это
  казалось, что в осаждающих вселился новый дух или что прибыло подкрепление. Несколько дней спустя по шведским и союзным польским лагерям прогремела весть о том, что шахтеры обнаружили проход, ведущий под церковью и монастырем, и что теперь только от доброй воли генерала зависит взорвать всю крепость.
  Радость охватила солдат, измученных холодом, голодом и бесплодным трудом.
  Крики: “У нас Ченстохова! Мы взорвем этот курятник!” передавались из уст в уста. Начался пир.
  Граф присутствовал повсюду; он подбадривал солдат, поддерживал их в этой вере, по сто раз в день повторял новость о находке прохода, подстрекал к пиршествам и шалостям.
  Наконец-то эхо этой радости достигло монастыря. Весть о вырытых и готовых взорваться минах со скоростью молнии разнеслась от вала к валу. Даже самые смелые были напуганы. Плачущие женщины начали осаждать жилище настоятеля, протягивать ему своих детей, когда он ненадолго появлялся, и кричать: —
  “Не губи невинных! Их кровь падет на твою голову!”
  Чем большим трусом был человек, тем больше его смелости теперь, когда он убеждал Кордецкого не подвергать разрушению священное место, столицу Пресвятой Богородицы.
  Для несгибаемой души нашего героя наступили такие тяжелые времена, каких не было до этого часа. К счастью, шведы прекратили свои атаки, чтобы более убедительно доказать, что им больше не нужны ни ядра, ни пушки, что им достаточно поджечь один маленький пороховой фитиль. Но именно по этой причине в монастыре усилился ужас. В час глубокой ночи некоторым, самым робким, показалось, что они слышат под землей какие-то звуки, какие-то движения; что шведы уже под монастырем. Наконец, значительное число монахов пало духом.
  Те, во главе с отцом Страдомски, отправились к настоятелю и настоятельно призвали его немедленно начать переговоры о капитуляции. Большая часть солдат отправилась с ними, и некоторые из дворян.
  Кордецкий появился во дворе, и когда толпа собралась вокруг него тесным кольцом, он сказал:
  Разве мы не поклялись друг другу защищать это святое место до последней капли нашей крови? По правде говоря, я говорю вам, что если порох выбросит нас вперед, то только наши жалкие тела, только временная оболочка отпадут и вернутся на землю, но души не вернутся, — над ними разверзнутся небеса, и они войдут в ликование и счастье, как в безграничное море.
  Там их примет Иисус Христос и встретит Пресвятая Богородица
  их, и они, как золотые пчелы, сядут на ее одеяние, и будут тонуть в свете, и взирать на лицо Господа”.
  Здесь отражение этого сияния сияло на его лице. Он поднял свои вдохновенные глаза кверху и заговорил с достоинством и неземным спокойствием: —
  “О Господь, Правитель миров, Ты смотришь в мое сердце, и Ты знаешь, что я не обманываю этот народ, когда говорю, что если бы я желал только своего собственного счастья, я бы простер к Тебе руки и воззвал из глубины моей души: о Господь! пусть порох будет там, пусть он взорвется, ибо в такой смерти - искупление грехов и ошибок, ибо это вечный покой, а слуга Твой устал и измучен непосильным трудом. И кто бы не пожелал награды такого рода, смерти без боли и короткой, как мгновение ока, как вспышка на небесах, после которой наступает непрерывная вечность, счастье неисчерпаемо, радость без конца. Но Ты приказал мне охранять Твое убежище, поэтому мне не позволено уходить. Ты поставил меня на стражу, поэтому Ты влил в меня Свою силу, и я знаю, о
  Господи, я вижу и чувствую, что, хотя злоба врага была направлена на то, чтобы проникнуть под эту церковь, хотя весь порох и разрушительная селитра были помещены туда, мне было бы достаточно осенить их крестным знамением, и они никогда бы не взорвались”.
  Здесь он повернулся к собравшимся и продолжил: “Бог дал мне эту силу, но уберите ли вы страх из своих сердец? Мой дух пронзает землю
  и говорит вам: Ваши враги лгут, под церковью нет пороховых драконов. Вы, люди с робкими сердцами, вы, в ком страх заглушил веру, заслуживаете того, чтобы не войти сегодня в царство благодати и покоя. Тогда под вашими ногами не будет пыли! Бог желает сохранить это убежище, чтобы, подобно ноеву ковчегу, оно могло быть вынесено над потопом бедствий и казусов; поэтому, во имя Бога, в третий раз говорю вам, под церковью нет пороха. И когда я буду говорить от Его имени, кто осмелится выступить против меня, кто осмелится еще сомневаться?”
  Сказав это, он замолчал и посмотрел на толпу монахов, знати и солдат. Но таковы были непоколебимая вера, убежденность и сила в его голосе, что они тоже замолчали, и ни один человек не вышел вперед. Напротив, утешение начало проникать в их сердца, пока, наконец, один из солдат, простой крестьянин, не сказал:
  “Хвала имени Господню! В течение трех дней они говорят, что могут взорвать крепость; почему же они ее не взрывают?”
  “Хвала Пресвятой Богородице! Почему они не взорвут его?” - повторили несколько голосов.
  Тогда было явлено чудесное знамение. Вот, внезапно вокруг них послышался шум крыльев, и появились целые стаи маленьких зимних
  во дворе крепости появились птицы, и каждую минуту прилетали новые из истощенных окрестностей. Такие птицы, как серые жаворонки, ортоланы, овсянки с желтыми грудками, бедные воробьи, зеленые синицы, красные снегири, сидели на скатах крыш, по углам над дверями, на церкви; другие летали разноцветной короной над головой настоятеля, хлопая крыльями, печально щебеча, словно прося милостыню и совершенно не боясь человека. Присутствующие были поражены этим зрелищем, и Кордецкий, помолившись некоторое время, наконец сказал:
  “Посмотри на этих лесных птичек. Они прилетают под защиту Божьей Матери, но ты сомневаешься в Ее силе”.
  Утешение и надежда проникли в их сердца; монахи, бия себя в грудь, пошли в церковь, а солдаты взобрались на стены.
  Женщины рассыпали зерно птицам, которые принялись жадно его подбирать.
  Все восприняли визит этих крошечных лесных обитателей как знак успеха для себя и зла для врага.
  “Должно быть, лежит сильный снег, когда эти маленькие птички, не обращая внимания ни на выстрелы, ни на гром пушек, слетаются к нашим зданиям”, - сказали солдаты.
  “Но почему они перелетают от шведов к нам?”
  - Потому что у самого подлого существа хватает ума отличить врага от друга.
  “Этого не может быть, - сказал другой солдат, - потому что в шведском лагере тоже есть поляки; но это означает, что там, должно быть, голод и не хватает овса для лошадей”.
  “Это еще лучше значит, - сказал третий, - что все, что они говорят о порошке, - чистая ложь”.
  “ Как это? ” спросили все в один голос.
  - Старые люди говорят, - ответил солдат, - что если дом рухнет, то воробьи и ласточки, свившие весной гнезда под крышей, улетают через два-три дня.
  на несколько дней вперед; у каждого существа есть чутье чувствовать опасность заранее. Теперь, если бы под монастырем был порох, эти маленькие птички не прилетели бы к нам”.
  - Это правда? - спросил я
  “Это так же верно, как ”Аминь, Отче наш!"
  “Хвала Пресвятой Богородице! это плохо скажется на шведах”.
  В этот момент у северо-западных ворот послышался звук трубы; все побежали посмотреть, кто идет.
  Это был шведский трубач с письмом из лагеря. Монахи немедленно собрались в зале совета. Письмо было от графа Вейхарда и сообщало, что, если крепость не будет сдана до следующего дня, она будет поднята в воздух. Но те, кто раньше падал под тяжестью страха, теперь не верили в эту угрозу.
  “Это напрасные угрозы!” - хором воскликнули священники и знать.
  “Давайте напишем им, чтобы они не щадили нас; пусть они взорвут нас!”
  И на самом деле они ответили именно в этом смысле.
  Тем временем солдаты, собравшиеся вокруг трубача, отвечали на его предупреждения насмешками.
  “Хорошо!” - сказали они ему. “Почему ты щадишь нас? Тем скорее мы попадем на небеса”.
  Но человек, доставивший ответное письмо посыльному, сказал:
  “Не теряйте слов и времени понапрасну. Вас гложет нужда, но мы ни в чем не нуждаемся, хвала Господу! Даже птицы улетают от тебя”.
  И таким образом последняя уловка графа Вейхарда ни к чему не привела. И когда прошел еще один день, стало совершенно ясно, насколько напрасны были опасения осажденных, и в монастырь вернулся мир.
  На следующий день достойный человек из Ченстоховы, Яцек Бьюханский, снова оставил письмо, в котором предупреждал о грозе; также были новости о возвращении Яна Казимира из Силезии и восстании всей Речи Посполитой против шведов. Но, согласно сообщениям, циркулировавшим за стенами, этот штурм должен был стать последним.
  Бьюхански принес священникам письмо с мешком рыбы в канун Рождества и подошел к стенам, переодевшись шведским солдатом. Бедняга!-
  шведы увидели его и схватили. Миллер отдал приказ растянуть его на дыбе; но старику во время пытки явились небесные видения, и он улыбался так же мило, как ребенок, и вместо боли на его лице изобразилась невыразимая радость. Генерал присутствовал при пытках, но он не добился от мученика признания; он просто пришел к отчаянному убеждению, что ничто не может согнуть этих людей, ничто не может сломить их.
  И вот пришла старая нищенка Костюха с письмом от Кордецкого, в котором смиреннейшим образом умоляла отложить бурю во время службы в день рождества Христова. Охранники и офицеры встретили нищенку оскорблениями и насмешками в адрес такого посланца, но она ответила им прямо в лицо:
  “Никто другой не пришел бы, ибо для посланников вы все равно что убийцы, а я принял должность за хлеб, за корку. Я недолго пробуду в этом мире; я тебя не боюсь: если ты не веришь, я в твоих руках”.
  Но ей не причинили никакого вреда. Более того, Миллер, горя желанием снова попытаться примириться, согласился на просьбу приора, даже принял выкуп за Бьюхански, которого еще не совсем лишили жизни пытками; он отправил также ту часть серебра, которую нашли у шведских солдат. Последнее он сделал из злобы к графу Вейхарду, который после провала на руднике снова попал в немилость.
  Наконец наступил Сочельник. С появлением первой звезды повсюду в крепости засияли огни, большие и малые. Ночь была тихой, морозной, но ясной. Шведские солдаты, окоченевшие от холода в укреплениях, смотрели снизу на темные стены неприступной крепости, и им на ум приходили теплые скандинавские домики, набитые мхом, их жены и дети, ель, сверкающая огнями; и не одна железная грудь наполнилась вздохом сожаления, тоски по дому, отчаяния. Но в крепости, за столами, покрытыми сеном, осажденные разламывали облатки. Тихая радость сияла на всех лицах, ибо у каждого было предчувствие, почти уверенность, что часы страданий скоро подойдут к концу.
  “Завтра будет еще одна буря, но она будет последней”, - повторили священники и солдаты. “Пусть тот, кому Бог пошлет смерть, возблагодарит за то, что Господь позволяет ему присутствовать на Мессе и таким образом более уверенно открывает небеса
  врата, ибо тот, кто умрет за веру в день рождения Христа, должен быть принят во славу”.
  Они пожелали друг другу успеха, долгих лет или небесной короны; и так облегчение снизошло на каждое сердце, как будто страдания уже закончились.
  Но рядом с настоятелем стоял пустой стул; перед ним стояла тарелка, на которой лежала упаковка белых вафель, перевязанная голубой лентой. Когда все сели, никто не занял это место. Замойский сказал: —
  - Я вижу, достопочтенный отец, что, согласно древнему обычаю, за пределами монастыря есть места для мужчин.
  “Не для посторонних, - сказал отец Агустин, - а в память о том молодом человеке, которого мы любили как сына и чья душа с радостью взирает на нас, потому что мы храним его в вечной памяти”.
  “Клянусь Богом, - ответил Замойский, “ он сейчас счастливее нас. Мы должны должным образом поблагодарить его”.
  У Кордецкого на глазах выступили слезы, и Чарнецкий сказал:
  “ В хрониках пишут о людях поменьше ростом. Если Бог дарует мне жизнь и кто-нибудь спросит меня впоследствии, кто был среди нас равным древним героям, я отвечу: Бабинич”.
  “Его фамилия была не Бабинич”, - сказал Кордецки.
  “Как не Бабинич?”
  Я долго знал его настоящее имя под печатью исповеди; но, выходя против этой пушки, он сказал мне: ‘Если я погибну, пусть люди узнают, кто я такой, чтобы честная репутация сохранилась на моем имени и уничтожила мои прежние злодеяния’. Он ушел, он погиб; теперь я могу сказать вам, что это был кмициц!”
  “ Этот знаменитый литовский Кмициц? ” воскликнул Чарнецкий, схватив его за чуб.
  “ То же самое. Как благодать Божья меняет сердца!”
  “ Ради Бога. Теперь я понимаю, почему он взялся за эту работу; теперь я понимаю, откуда у него такая смелость, в которой он превзошел всех людей. Кмита, Кмициц, этот ужасный Кмита, которого прославляет Литва”.
  “Отныне не только Литва, но и вся Речь Посполитая будет прославлять его по-другому”.
  - Он был первым, кто предостерег нас от графа Вейхарда.
  “По его совету мы закрыли ворота в хороший сезон и подготовились”.
  - Первого шведа он убил выстрелом из лука.
  “ А сколько их пушек он испортил! Кто уничтожил Де Фоссиса?
  “ И это осадное орудие! Если мы не боимся завтрашнего штурма, то кто тому причина?
  “Пусть каждый вспоминает его с честью и прославляет его имя везде, где только возможно, чтобы восторжествовала справедливость”, - сказал Кордецки. - “А теперь пусть Бог дарует ему вечный покой”.
  “И да воссияет над ним вечный свет”, - ответил хор голосов.
  Но пан Чарнецкий долго не мог успокоиться, и мысли его то и дело возвращались к Кмицицу.
  “ Я говорю вам, джентльмены, что в этом человеке было что-то такое, что, хотя он служил простым солдатом, командование само собой сразу перешло к нему в руки, так что мне было удивительно, как люди невольно повиновались такому молодому человеку. На самом деле он был командиром бастиона, и я сам ему подчинялся. О, если бы я знал тогда, что это кмициц!
  “И все же меня удивляет, - сказал Замойский, - что шведы не похвастались его смертью”.
  Кордецки вздохнул. - Порошок, должно быть, убил его на месте.
  “Я бы позволил отрезать себе руку, если бы он снова был жив”, - воскликнул Чарнецкий. - Но чтобы такой Кмициц позволил взорвать себя порохом!
  “Он отдал свою жизнь за нас”, - сказал Кордецки.
  “Это правда, - добавил Замойский, - что, если бы эта пушка лежала в укреплениях, я бы не думал так приятно о завтрашнем дне”.
  “Завтра Бог дарует нам новую победу, - сказал приор, - ибо ноев ковчег не может погибнуть во время всемирного потопа”.
  Так они беседовали друг с другом в канун Рождества, а затем разошлись; монахи отправились в церковь, солдаты - одни на тихий отдых, другие - нести вахту на стенах и у ворот. Но большая осторожность была излишней, ибо в шведском лагере царило нерушимое спокойствие. Они предались отдыху и размышлениям, ибо и для них приближался самый серьезный день.
  Ночь была торжественной. Легионы звезд мерцали в небе, меняя цвет на голубой и розовый. Лунный свет окрасил в зеленый цвет снежную пелену, простиравшуюся между крепостью и вражеским лагерем. Ветер не завывал, и было тихо, так как с самого начала осады его не было поблизости от монастыря.
  В полночь шведские солдаты услышали мягкие и величественные звуки органа; затем к ним присоединились мужские голоса; затем раздался звон колоколов, больших и малых. Радость, утешение и великое спокойствие были в этих звуках; и чем больше было сомнений, тем сильнее становилось чувство беспомощности, которое отягощало сердца шведов.
  Польские солдаты из командования Зброека и Калинского, не спрашивая разрешения, подошли к самым стенам. Им не разрешалось входить, опасаясь какой-нибудь ловушки; но им разрешалось стоять у стен. Они также собирались вместе. Одни стояли на коленях в снегу, другие жалобно качали головами, вздыхая о своей участи, или били себя в грудь, обещая покаяние; и все с восторгом и со слезами на глазах слушали музыку и гимны, исполняемые по древнему обычаю.
  В то же время часовые на стенах, которые не могли находиться в церкви, желая восполнить свою потерю, тоже начали петь, и вскоре по всему периметру стен был слышен рождественский гимн:
  “Он лежит в яслях;
  Кто будет баллотироваться
  Поприветствовать маленькую незнакомку?
  Во второй половине следующего дня грохот орудий снова заглушил все остальные звуки. Все укрепления задымились одновременно, земля задрожала в их основании; как в старину, на крышу церкви полетели тяжелые ядра, бомбы, гранаты и факелы, закрепленные в цилиндрах, проливаясь дождем расплавленного свинца, а также обнаженные факелы, узлы и веревки. Никогда еще гром не был таким непрекращающимся, никогда до тех пор такая река огня и железа не обрушивалась на монастырь; но среди шведских пушек не было такой мощной пушки, которая одна могла бы разрушить стену и проделать брешь, необходимую для штурма.
  Но осажденные так привыкли к стрельбе, что каждый знал, что ему делать, и оборона шла своим обычным чередом без команды.
  На огонь отвечали огнем, на ракету - ракетой, но более прицельно, ибо с большим спокойствием.
  Ближе к вечеру Миллер вышел посмотреть при последних лучах заходящего солнца на результаты, и его взгляд упал на башню, спокойно вырисовывающуюся на фоне неба.
  “Этот монастырь будет стоять во веки веков!” - воскликнул он вне себя.
  “ Аминь! ” тихо ответил Збройек.
  Вечером в штаб-квартире снова собрался совет, еще более мрачный, чем обычно. Миллер сам открыл заседание.
  “ Сегодняшняя буря, - сказал он, “ не принесла никаких результатов. Наш порох почти израсходован; половина наших людей потеряна, остальные обескуражены: они ищут бедствий, а не победы. У нас нет припасов; мы не можем ожидать подкреплений”.
  “Но монастырь стоит непоколебимо, как и в первый день осады”, - добавил Садовский.
  “Что нам остается?”
  “Позор”.
  “Я получил приказ, - сказал генерал, - быстро заканчивать или отступать в Пруссию”.
  “ Что нам остается? ” повторил принц Гессенский.
  Все взгляды были обращены к графу Вейхарду, который сказал: “Чтобы спасти нашу честь!”
  Короткий прерывистый смешок, больше похожий на скрежет зубов, раздался у Миллера, которого звали Полиорцетес. “Граф хочет научить нас воскрешать мертвых”, - сказал он.
  Граф Вейхард сделал вид, что не слышал этого.
  “Только убитые спасли свою честь”, - сказал Садовский.
  Миллер начал терять хладнокровие. “ И этот монастырь все еще стоит там, эта Ясная Гора, этот курятник! Я его не брал! И мы отступаем. Это сон, или я говорю в своих чувствах?”
  “Этот монастырь все еще стоит там, эта Ясная Гора!” — повторил слово в слово принц Гессенский. - “и мы отступим, побежденные!”
  Последовала минута молчания; казалось, лидер и его подчиненные находили некое дикое удовольствие в том, чтобы вспоминать свой позор и поражение.
  Теперь граф Вейхард медленно и выразительно произнес: “В каждой войне не раз случалось, что осажденная крепость выкупалась у осаждающих, которые затем уходили победителями; ибо тот, кто платит выкуп, тем самым признает себя побежденным”.
  Офицеры, которые поначалу слушали слова оратора с презрением, теперь стали слушать внимательнее.
  “Пусть этот монастырь заплатит нам любой выкуп, - продолжал граф, - тогда никто не скажет, что мы не могли его взять, а что мы не хотели его брать”.
  “ Они согласятся? ” спросил принц Гессенский.
  “Я сложу свою голову, - ответил граф Вейхард, - и более того, свою честь солдата”.
  “Может ли это быть!” - спросил Садовский. “Нам хватит этой осады, но хватит ли им? Что ваше благородие думает об этом?”
  Миллер повернулся к Вейхарду: “Много тяжелых моментов, самых тяжелых в моей жизни, я пережил благодаря вашим советам, господин граф; но за этот последний совет я благодарю вас и буду благодарен”.
  Все вздохнули свободнее. Не могло быть и речи ни о чем другом, кроме как об отступлении с честью.
  На следующий день, в день святого Стефана, офицеры собрались все до единого, чтобы выслушать ответ Кордецкого на письмо Миллера, в котором предлагался выкуп, и который был отправлен утром.
  Им пришлось долго ждать. Миллер изображал радость, но на его лице читалась скованность. Никто из офицеров не мог удержаться на месте. Все сердца тревожно забились. Принц Гессенский и Садовский стояли под окном и тихо разговаривали.
  - Как ты думаешь? - спросил первый. - они согласятся?
  “Все указывает на то, что они согласятся. Кто бы не пожелал избавиться от такой ужасной опасности во что бы то ни стало ценой нескольких десятков тысяч талеров, тем более что монахи не обладают мирскими амбициями и воинской честью или, по крайней мере, не должны обладать? Я только боюсь, что генерал запросил слишком многого.
  - Сколько он запросил?
  - Сорок тысяч от монахов и двадцать тысяч от знати, но в худшем случае они попытаются уменьшить сумму.
  “Давайте уступим, во имя Бога, давайте уступим. Если у них нет денег, я бы предпочел одолжить им свои собственные, если они позволят нам уйти хотя бы с
  подобие чести. Но я говорю вашему королевскому высочеству, что, хотя я признаю совет графа на этот раз хорошим и верю, что они исправятся, меня гложет такая лихорадка, что я предпочел бы десять штормов этому ожиданию ”.
  “ Уф! ты прав, но все же этот граф Вейхард может подняться высоко.
  “Даже на высоте виселицы”, - сказал другой.
  Но выступавшие не предвидели, что графа Вейхарда ожидает участь худшая, чем даже виселица.
  В этот момент гром пушек прервал дальнейший разговор.
  “ Что это? стреляют из крепости! ” закричал Миллер. Вскочив, как одержимый, он выбежал из комнаты.
  Все побежали за ним и прислушались. Из крепости действительно доносились звуки регулярных залпов.
  - Они что, внутри дерутся? - воскликнул Миллер. - Я не понимаю.
  “Я объясню вашему высокоблагородию, - сказал Зброжек, - что сегодня День святого Стефана и именины Замойских, отца и сына; стрельба в их честь”.
  При этих словах из крепости донеслись аплодисменты, а вслед за ними новые залпы.
  “ Пороха у них достаточно, ” мрачно сказал Миллер. “ Для нас это новый признак.
  Но судьба не преподнесла ему еще один очень болезненный урок.
  Шведские солдаты были настолько обескуражены и пали духом, что при звуках стрельбы из крепости отряды, охранявшие ближайшие укрепления, в панике покинули их.
  Миллер видел, как целый полк, смоландские мушкетеры, в беспорядке укрылись в его собственной квартире; он слышал также, как офицеры повторяли между собой при этом зрелище:
  “Пора, пора, пора отступать!”
  Но постепенно все успокоилось; осталось одно давящее впечатление.
  Предводитель, а за ним и подчиненные вошли в комнату и ждали, ждали нетерпеливо; даже лицо графа Вейхарда, до тех пор неподвижное, выдавало беспокойство.
  Наконец в прихожей послышался звон шпор, и вошел трубач, весь красный от холода, его усы покрылись ледяным дыханием.
  “Ответ из монастыря!” - сказал он, протягивая большой пакет, завернутый в цветной носовой платок, перевязанный бечевкой.
  Руки Миллера слегка дрожали, и он предпочел перерезать шнурок кинжалом, а не медленно развязывать его. Несколько пар глаз были прикованы к пакету; у офицеров перехватило дыхание. Генерал размотал один рулон ткани, второй, третий, разматывал со все возрастающей поспешностью, пока, наконец, не получил
  упаковка вафель выпала на стол. Потом он побледнел, и хотя никто не спросил, что было в пакете, он сказал: “Вафли!”
  “Больше ничего?” - спросил кто-то из толпы.
  “Больше ничего!” - как эхо, ответил генерал.
  Последовало мгновение тишины, нарушаемой только тяжелым дыханием; временами также был слышен скрежет зубов, временами бряцанье рапир.
  “ Граф Вейхард! ” произнес, наконец, Миллер страшным и зловещим голосом.
  “Его здесь больше нет!” - ответил один из офицеров.
  Снова последовало молчание.
  В ту ночь во всем лагере царило оживление. Едва погас дневной свет, как послышались голоса командиров, топот значительных кавалерийских подразделений, звук размеренных шагов пехоты, ржание лошадей, скрип повозок, глухой грохот пушек, лязг железа, бряцанье цепей, шум, суета и суматоха.
  “Утром будет новая буря?” - спросили стражники у ворот.
  Но они ничего не могли разглядеть, потому что с наступлением сумерек небо затянуло тучами, и начал падать обильный снег. Его частые хлопья закрывали свет. Около пяти часов утра все звуки стихли, но снег падал еще гуще. На стенах и зубчатых стенах он образовал новые стены и зубчатые заграждения. Он покрывал весь монастырь и церковь, словно желая скрыть их от взгляда врага, укрыть и прикрыть от железных снарядов.
  Наконец воздух начал сереть, и колокол зазвонил к утренней службе, когда солдаты, стоявшие на страже у южных ворот, услышали лошадиное фырканье.
  Перед воротами стоял крестьянин, весь покрытый снегом; за ним стояли низкие деревянные сани, запряженные худой лохматой лошадкой. Крестьянин упал
  бить себя руками по телу, прыгать с ноги на ногу и плакать, —
  “Люди, но откройте же здесь!”
  “Кто жив?” спросили со стен.
  “ Твое собственное, от Дзбова. Я принесла дичь для благотворителей.
  - И как же шведы позволили вам приехать?
  - Какие шведы? - спросил я.
  “Те, кто осаждает церковь”.
  “Ого, шведов теперь нет!”
  “Хвала Господу, каждая душа! Они ушли?”
  - Следы за ними замело.
  С этими словами толпы деревенских жителей и крестьянок запрудили дорогу, одни верхом, другие пешком, были и женщины, и все начали кричать издалека:
  “Здесь нет шведов! их нет! Они ушли в Велунье. Откройте ворота! В лагере нет ни одного мужчины!”
  “Шведы ушли, шведы ушли!” - кричали люди на стенах, и новость разнеслась со скоростью молнии.
  Солдаты бросились к колоколам и зазвонили во все колокола, как будто объявляя тревогу. Все живое выбежало из келий, жилищ и церквей.
  Новость гремела все время. Двор был переполнен монахами, знатью, солдатами, женщинами и детьми. Вокруг раздавались радостные крики.
  Некоторые выбежали на стены, чтобы осмотреть пустой лагерь; другие разразились смехом или рыданиями. Некоторые еще не верили, но постоянно прибывали новые толпы, крестьяне и деревенские жители.
  Они пришли из Ченстоховы, из окрестных деревень и из окрестных лесов, шумно, радостно и с пением. Каждую минуту поступали новые известия. Все видели отступающих шведов и сообщили, в каком направлении они направляются.
  Через несколько часов склон и равнина под горой были заполнены людьми. Ворота монастыря были распахнуты настежь, как и до осады; и все колокола звонили, звонили, звонили, — и эти торжествующие голоса улетали вдаль, а потом их услышала вся Речь Посполитая.
  Снег все заметал и заметал следы шведов.
  Около полудня того дня церковь была так заполнена людьми, что голова находилась так близко к голове, как на мощеной улице в городе один камень находится рядом с другим. Отец Кордецки сам отслужил благодарственную мессу, и толпе людей показалось, что ее отслужил белый ангел. И им также показалось, что он выпевал свою душу в этой Мессе, или что ее несли
  поднимался к небесам в дыму благовоний и распространялся в хвале Господу.
  Гром пушек не сотрясал ни стен, ни стекол в окнах, не покрывал людей пылью, не прерывал молитву, не пел тот благодарственный гимн, который среди всеобщего восторга и рыданий произносил святой приор:
  “Te Deum laudamus.”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VI.
  Лошади быстро понесли Кмицица и Кемличей к силезской границе. Они продвигались с осторожностью, чтобы не встретиться со шведскими разведчиками, ибо, хотя у хитрых Кемличей были “пропуска”, выданные Куклиновским и подписанные Миллером, все же солдаты, хотя и снабженные такими документами, обычно подвергались проверке, а проверка могла иметь неприятные последствия для пана Андрея и его товарищей. Поэтому они ехали быстро, чтобы со всей поспешностью пересечь границу и углубиться в глубь территории императора.
  Сами границы не были свободны от шведских опустошителей, и часто целые отряды всадников въезжали в Силезию, чтобы схватить тех, кто направлялся к Яну Казимиру. Но Кемлихи, во время своего пребывания в Ченстохове, постоянно занятые охотой на отдельных шведов, изучили вдоль и поперек весь край, все пограничные дороги, проходы и тропинки, где охоты было больше всего, и находились как бы на своей собственной земле.
  По дороге старый Кемлич рассказывал пану Андрею о том, что слышно в Речи Посполитой; и пан Андрей, так долго находившийся взаперти в крепости, забыв о собственной боли, жадно слушал новости, ибо они были очень неблагоприятны для шведов и предвещали близкий конец их господству в Польше.
  “Армия устала от шведской удачи и шведской компании, - сказал старый Кемлич. - и как некоторое время назад солдаты угрожали гетманам своей жизнью, если те не присоединятся к шведам, так и теперь те же люди умоляют Потоцкого и шлют депутации с просьбой спасти Речь Посполитую от угнетения, клянясь стоять за него насмерть. Некоторые полковники также начали нападать на шведов под свою собственную ответственность”.
  -Кто начал первым?
  “ Егоцкий, староста Бабимоста, и пан Кулеша. Они появились в Великой Польше и особенно раздражают шведов. По всей стране есть много небольших подразделений, но трудно узнать имена лидеров, поскольку они скрывают их, чтобы спасти свои семьи и имущество от шведской мести. В армии первым поднялся тот полк, которым командует пан Войниллович”.
  “ Габриэль? Он мой родственник, хотя я его и не знаю.
  “ Настоящий солдат. Это человек, который уничтожил партию Працкого, служившую шведам, и застрелил самого Працкого; но теперь он ушел в суровые горы за Краковом; там он разбил шведскую дивизию и избавил горцев от угнетения”.
  - Горцы уже воюют со шведами? - спросил я.
  “Они восстали первыми; но так как они глупые крестьяне, то хотели сразу же освободить Краков с топорами. Генерал Дуглас рассеял их, так как они ничего не знали о равнинной местности; но из отрядов, посланных преследовать их в горах, не вернулся ни один человек. Пан Войниллович помог этим крестьянам, а теперь сам отправился к маршалу в Любовлю и присоединился к его войскам.
  - Пан Любомирский, маршал, выступает против шведов?
  Сообщения расходились. Говорили, что он отдавал предпочтение той или иной стороне; но когда люди по всей стране начали садиться на коней, он выступил против шведов. Он могущественный человек и может причинить им большой вред. Он один может воевать с королем Швеции. Говорят также, что до весны в Речи Посполитой не останется ни одного шведа”.
  - Дай Бог, чтобы это произошло!
  “ Как может быть иначе, ваша светлость, если из-за осады Ченстоховы все взбешены против них? Армия растет, дворяне уже сражаются везде, где только могут, крестьяне собираются толпами, и, кроме того, татары выступают; хан, который разбил Хмельницкого и казаков и обещал полностью уничтожить их, если они не выступят против шведов, идет собственной персоной”.
  - Но шведы по-прежнему пользуются большой поддержкой среди магнатов и знати?
  “На свою сторону встают только те, кто должен, и даже они просто ждут своего шанса. Виленский князь-воевода - единственный человек, который искренне присоединился к ним, и этот поступок обернулся для него плохо”.
  Кмициц остановил коня и в то же время схватился за бок, потому что его пронзила страшная боль.
  “ Во имя Бога! ” воскликнул он, подавляя стон. - Скажите мне, что происходит с Радзивиллом. Он все время в Кьедани?”
  “О врата слоновой кости!” - сказал старик. - “Я знаю столько, сколько говорят люди, и одному Богу известно, чего они не говорят. Некоторые сообщают , что князь - воевода жив
  больше нет; другие говорят, что он все еще защищается от пана Сапеги, но едва дышит. Вполне вероятно, что они борются друг с другом в Подлясье, и что пан Сапега одержал верх, ибо шведы не смогли спасти князя-воеводу. Теперь они говорят, что, осажденный Сапегой в Тыкоцине, с ним все кончено”.
  “Хвала Господу! Честные побеждают предателей! Хвала Господу!
  Хвала Господу!”
  Кемлич исподлобья посмотрел на Кмицица и сам не знал, что и думать, ибо во всей Речи Посполитой было известно, что если Радзивилл с самого начала одержал победу над собственными войсками и шляхтой, не желавшей шведского владычества, то произошло это, главным образом, благодаря Кмицицу и его людям. Но старый Кемлич не сообщил об этой мысли своему полковнику и молча поехал дальше.
  “ Но что же случилось с князем Богуславом? ” спросил наконец пан Андрей.
  “Я ничего о нем не слышал, ваша светлость”, - ответил Кемлич. “Может быть, он в Тыкоцине, а может быть, и с курфюрстом. В настоящее время там идет война, и король Швеции отправился в Пруссию; а мы тем временем ждем нашего собственного короля. Дай ему Бог! ибо стоит ему только показаться, и все до единого восстанут, и войска сразу же покинут шведов”.
  - Вы в этом уверены?
  “ Ваша светлость, я знаю только то, что сказали те солдаты, которые должны были быть со шведами под Ченстоховой. Это очень хорошая кавалерия, численностью в несколько тысяч человек, под командованием Зброека, Калинского и других полковников. Я могу сказать вашей светлости, что ни один человек не служит там по своей воле, кроме грабителей Куклиновского; они хотели заполучить сокровища Ясной Горы. Но все честные солдаты только и делали, что сокрушались, и один быстрее другого жаловались: ‘Хватит с нас службы у этого еврея! Только дайте нашему королю переступить границу, и мы тотчас обратим наши сабли против шведов; но пока его здесь нет, как мы можем начать, куда мы можем пойти?’ Так они жалуются; а в других полках, которые находятся под началом гетманов, дело обстоит еще хуже. Это я знаю наверняка, потому что от них к пану Зброжеку приезжали делегации со спорами, и они вели там тайные переговоры по ночам; этот Мельник не знал, хотя и чувствовал, что в нем таится зло”.
  “ Но князь-воевода Виленский осажден в Тыкоцине? ” спросил пан Андрей.
  Кемлич снова беспокойно взглянул на Кмицица, ибо подумал, что того, верно, лихорадит, если он просит повторить то же самое; тем не менее он ответил:
  “Осажден паном Сапегой”.
  “ Справедливы суды Твои, Боже! - сказал Кмициц. “ Тот, кто мог бы сравниться могуществом с королями! Неужели с ним никто не остался?
  “ В Тыкоцине стоит шведский гарнизон. Но с принцем остались только несколько самых верных слуг.
  Грудь Кмицица наполнилась восторгом. Он боялся мести ужасного магната Оленьке, и хотя ему казалось, что он предотвратил эту месть своими угрозами, все же его мучила мысль, что для Оленьки и всех Биллевичей было бы лучше и безопаснее жить в логове льва, чем в Кед-Дани, под рукой князя, который никогда никого не прощал. Но теперь, когда он пал, его противники должны были торжествовать благодаря этому событию; теперь, когда он был лишен власти и значения, когда он был хозяином всего лишь одного бедного замка, в котором он защищал свою собственную жизнь и свободу, он не мог думать о мести; его рука перестала давить на его врагов.
  “ Хвала Господу! хвала Господу! ” повторил Кмициц.
  Его голова была так занята переменой в судьбе Радзивилла, так занята тем, что произошло во время его пребывания в Ченстохове, и вопросом, где та, кого любило его сердце, и что с ней стало, что он в третий раз спросил Кемлича: “Ты говоришь, что князь сломлен?”
  “Совершенно разбит”, - ответил старик. “Но разве вы не больны?”
  - У меня обожжен бок. Это ничего не значит! ” ответил Кмициц.
  И снова они ехали молча. Усталые лошади постепенно сбавляли скорость, пока, наконец, не перешли на шаг. Это монотонное движение убаюкало смертельно уставшего пана Андрея, и он долго спал, клевая носом в седле. Его разбудил только белый свет дня. Он с изумлением огляделся вокруг, ибо в первый момент ему показалось, что все, через что он прошел этой ночью, было просто сном; наконец он спросил:
  “ Это ты, Кемлич? Мы едем из Ченстоховы?
  - Конечно, ваша светлость.
  - Но где мы находимся? - спросил я.
  “Ого, уже в Силезии. Здесь шведы нас не достанут”.
  “ Это хорошо! ” сказал Кмициц, окончательно приходя в себя. - Но где же живет наш милостивый король?
  “В Глогове”.
  “ Тогда мы отправимся туда, чтобы поклониться нашему господу и предложить ему службу. Но послушай меня, старик.
  - Я слушаю, ваша светлость.
  Однако Кмициц задумался и заговорил не сразу. Он, очевидно, что-то прикидывал в уме; он колебался, раздумывал и наконец сказал: “Иначе и быть не может!”
  “ Я слушаю, ваша светлость, ” повторил Кемлич.
  “Ни королю, ни кому-либо другому при дворе ты не должен говорить, кто я такой.
  Я называю себя Бабинич, я еду из Ченстоховы. О большой пушке и Куклиновском вы можете говорить, чтобы мои намерения не были неверно истолкованы и меня не сочли предателем, ибо в своей слепоте я помогал князю Радзивиллу и служил ему; об этом, возможно, слышали при дворе”.
  — Я могу рассказать о том, что ваша светлость сделали в Ченстохове...
  - Но кто докажет, что это правда, пока не закончится осада?
  - Я буду действовать по вашему приказу.
  “Настанет день, когда истина проявится на самом верху, ” добавил Кмициц как бы про себя, - но сначала наш милостивый господин должен убедить самого себя. Позже он также даст мне свое свидетельство”.
  На этом разговор был прерван. К этому времени день стал идеальным.
  Старый Кемлич начал петь заутреню, а Косма и Дамиан аккомпанировали ему басовитыми голосами. Дорога была трудной из-за сильного мороза, и, кроме того, путешественников то и дело останавливали и спрашивали о новостях, особенно о том, сопротивляется ли еще Ченстохова. Кмициц ответил, что оно сопротивляется и само о себе позаботится; но вопросам не было конца.
  Дороги кишели путешественниками, постоялые дворы повсюду были заполнены. Некоторые люди искали убежища в глубине страны от соседних частей Речи Посполитой, спасаясь от шведского гнета; другие направлялись к границе в поисках новостей. Время от времени появлялись дворяне, которые, пресытившись шведами, собирались, подобно Кмицицу, предложить свои услуги беглому королю. Были замечены также слуги частных лиц; иногда меньшие или большие отряды солдат из армий, которые добровольно или в силу договоров со шведами перешли границы, — таких, например, как войска Стефана Чарнецкого.
  Новости из Содружества пробудили надежду в этих “изгнанниках”, и многие из них готовились вернуться домой с оружием в руках. По всей Силезии, и особенно в провинциях Ратибор и Ополь, все кипело как в котле; летели гонцы с письмами к королю и от короля; они летели с письмами к Чарнецкому, примасу, к пану Корыцинскому, канцлеру; к пану Варшицкому, кастеляну Кракова, первому сенатору Речи Посполитой, который ни на минуту не оставлял дело Яна Казимира.
  Эти лорды, в согласии с великой королевой, непоколебимой в несчастьях, приходили к взаимопониманию друг с другом, со страной и с передовыми людьми в ней, о которых было известно, что они с радостью восстановят верность своему законному повелителю. Гонцы были отправлены независимо маршалом королевства, гетманами, армией и дворянами, которые готовились взяться за оружие.
  Это был канун всеобщей войны, которая в некоторых местах уже разгорелась. Шведы подавляли эти локальные вспышки либо оружием, либо топором палача, но огонь, потушенный в одном месте, сразу же разгорался в другом. Ужасная буря нависла над головами скандинавских захватчиков; сама земля, хотя и покрытая снегом, начала обжигать им ноги; угрозы и жажда мести окружали их со всех сторон; их собственные тени пугали их.
  Они ходили вокруг да около, как заблудшие люди. Недавние триумфальные песни замерли у них на устах, и они в величайшем изумлении спрашивали друг друга: “Неужели это те же самые люди, которые вчера оставили своего короля и сдались, не вступив в битву?” Да, лорды, знать, армия — пример, неслыханный в истории, — перешли на сторону завоевателя; города и замки распахнули свои ворота; страна была оккупирована. Никогда еще завоевание не стоило меньших усилий, меньшей крови. Сами шведы, удивляясь легкости, с которой они захватили могущественную Речь Посполитую, не могли скрыть своего презрения к побежденным, которые при первом же блеске шведского меча отвергли своего собственного короля, свою страну при условии, что они могли наслаждаться жизнью и благами в мире или приобретать новые блага в неразберихе. На что в свое время рассчитывал
  Вейхард сказал посланнику императора Лизоле, самому королю, и все шведские генералы повторили: “В этой нации нет мужественности, нет стабильности, нет порядка, нет веры, нет патриотизма! Оно должно погибнуть”.
  Они забыли, что у этого народа было еще одно чувство, особенно то, земным выражением которого была Ясна Гора. И в этом чувстве было возрождение.
  Поэтому гром пушек, раздавшийся под священным убежищем, сразу же нашел отклик в сердцах всех магнатов, дворян, горожан и крестьян. Крик благоговения раздался от Карпат до Балтики, и великан очнулся от своего оцепенения.
  “Это другой народ!” - воскликнули пораженные шведские генералы.
  И все, от Арвида Виттемберга до комендантов отдельных замков, посылали Карлу Густаву в Пруссию весть, полную ужаса.
  Земля уходила у них из-под ног; вместо недавних друзей они встречали врагов со всех сторон; вместо покорности - враждебность; вместо страха - дикую отвагу, готовую на все; вместо мягкости - свирепость; вместо долготерпения - месть.
  Тем временем по всей Речи Посполитой тысячами переходили из рук в руки манифесты Яна Казимира, которые, изданные сначала в Силезии, не нашли немедленного отклика. Теперь, напротив, их видели в замках, все еще свободных от врага. Всюду, где не касалась шведская рука, дворяне собирались толпами, большими и малыми, и били себя в грудь, слушая возвышенные слова беглого короля, который, перечисляя ошибки и прегрешения, убеждал их не терять надежды, но спешить на спасение павшей Речи Посполитой.
  “Хотя враг уже продвинулся далеко, еще не поздно, - писал Ян Казимир, - вернуть нам утраченные провинции и города, воздать должное Богу, насытить оскверненные церкви кровью врага и вернуть прежние свободы, законы и древние постановления Польши в их обычное русло; если только вернется та древняя польская добродетель, та преданность и любовь к Богу, присущие вашим предкам, добродетели, за которые наш прадед Сигизмунд I. почитал их перед многими народами. Возвращение к добродетели уже уменьшило эти недавние проступки. Пусть те из вас, кому Бог и Его святая вера дороже всего на свете, восстанут против шведского врага. Не ждите ни вождей, ни воевод, ни такого порядка вещей, который описан в публичном праве. В настоящее время враг привел все это в замешательство среди вас; но присоединитесь ли вы, первый человек ко второму, третий к этим двум, четвертый к трем, пятый к четырем, и так далее, чтобы каждый со своими подданными мог прийти и, когда это будет возможно, попробовать сопротивление. После этого вы выберете лидера. Присоединяйтесь друг к другу, и вы сформируете армию. Когда армия будет сформирована и вы выберете над ней известного военачальника, ждите нашего человека,
  не упускать случая, где бы он ни представился, чтобы победить врага. Если мы услышим об этом случае и о вашей готовности и склонности, мы немедленно придем и отдадим свою жизнь везде, где этого потребует защита страны”.
  Этот манифест был зачитан даже в лагере Карла Густава, в замках со шведскими гарнизонами, во всех местах, где были обнаружены польские эскадроны. Дворяне проливали слезы при каждом слове короля, своего доброго повелителя, и поклялись на крестах, на изображениях Пресвятой Богородицы и на наплечниках угодить ему. Чтобы доказать свою готовность, пока пыл был в их сердцах и слезы не высохли, они без колебаний садились то тут, то там на коней и, разгоряченные, шли дальше против шведов.
  Таким образом, небольшие шведские партии начали таять и исчезать. Это было сделано в Литве, Мазовии, Великой и Малой Польше. Не раз дворяне, собиравшиеся в доме соседа на крестины, именины, свадьбу или танцы, без всякой мысли о войне, заканчивали развлечение тем, что после того, как они изрядно выпили, они наносили удар подобно молнии и разрубали на куски ближайшее шведское командование.
  Затем, под песни и крики, они собрались в дорогу. Те, кто хотел “поохотиться”, ехали дальше, превращаясь в толпу, жаждущую крови, из толпы в ”партию", которая начала непрерывную войну. Подвластные крестьяне и домашняя прислуга толпами присоединялись к веселью; другие рассказывали об одиночных шведах или небольших отрядах, неосторожно рассредоточившихся по деревням.
  А количество ”балов“ и "маскарадов” увеличивалось с каждым днем.
  Радость и личная отвага по отношению к народу были связаны с этими кровавыми забавами.
  Они охотно маскировались под татар, само название которых вселяло в шведов тревогу; ибо среди них ходили удивительные рассказы и басни, повествующие о свирепости, ужасной и дикой храбрости этих сынов крымских степей, с которыми скандинавы никогда до сих пор не встречались. Кроме того, всем было известно, что хан с примерно сотней тысяч ордынцев выступил на помощь Яну Казимиру; и дворяне подняли большой шум, атакуя шведские войска, в результате чего произошел удивительный беспорядок.
  Шведские полковники и коменданты во многих местах действительно были убеждены в присутствии татар и поспешно отступали в более крупные крепости и лагеря, распространяя повсюду ошибочные сообщения и тревогу.
  Между тем районы, освобожденные таким образом от врага, были способны защищаться и превратить неуправляемую толпу в самую дисциплинированную армию.
  Но более страшными для шведов, чем “маскарады” знати или сами татары, были передвижения крестьян. Волнение среди народа началось с первого дня осады Ченстоховы; и пахари, доселе молчаливые и терпеливые, начали то тут, то там оказывать сопротивление, то тут, то там брать косы и цепы и помогать дворянам. Самые блестящие шведские генералы с величайшей тревогой смотрели на эти толпы, которые в любой момент могли превратиться в настоящий потоп и захлестнуть безвозвратно захваченных захватчиков.
  Террор казался им наиболее подходящим средством для того, чтобы с самого начала сокрушить эту ужасную опасность. Карл Густав все еще уговаривал и удерживал добрыми словами те польские эскадроны, которые последовали за ним в Пруссию. Он не скупился на лесть в адрес Конецпольского, прославленного полководца из Збаража. Этот командующий стоял рядом с ним с шестью тысячами кавалеристов, которые при первой враждебной встрече с курфюрстом посеяли такой ужас и разрушения среди пруссаков, что курфюрст, отказавшись от боя, как можно быстрее согласился на эти условия.
  Король Швеции направил также письма гетманам, магнатам и шляхте, полные милости, обещаний и ободрения сохранять верность ему. Но в то же время он отдал приказ своим генералам и комендантам уничтожать огнем и мечом любую оппозицию внутри страны, и особенно резать на куски крестьянские партии. Затем начался период железного военного правления. Шведы отбросили видимость дружбы. Меч, огонь, грабеж, угнетение заняли место прежней притворной доброй воли. Из замков они послали сильные отряды кавалерии и пехоты в погоню за “маскарадниками”. Целые деревни с церквями и жилищами священников были сровнены с землей. Дворяне, взятые в плен, были доставлены к палачу; у захваченных крестьян были отрублены правые руки, затем их отправили по домам.
  Эти шведские отряды особенно свирепствовали в Великой Польше, которая, сдавшись первой, также первой восстала против иностранного владычества. Комендант Штайн однажды отдал приказ отрубить руки более чем трем сотням крестьян. В городах, которые они построили
  постоянные виселицы, которые каждый день украшались новыми жертвами. Понтус де ла Гарди сделал то же самое в Литве и Жмуди, где первыми за оружие взялись знатные деревни, а за ними и крестьяне. Поскольку шведам в общей суматохе было трудно отличить своих друзей от врагов, пощады не было никому.
  Но огонь, потушенный кровью, вместо того, чтобы угаснуть, не переставая разгорался, и началась война, в которой ни для одной из сторон не было вопроса просто о победе, замках, городах или провинциях, но о жизни или смерти. Жестокость усилила ненависть, и они начали не бороться, а безжалостно истреблять друг друга.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VII.
  Эта война на уничтожение только начиналась, когда Кмициц с тремя Кемличами добрался до Глогова после трудного путешествия из-за пошатнувшегося здоровья пана Андрея. Они прибыли ночью. Город был переполнен войсками, лордами, дворянами, слугами короля и магнатов.
  Постоялые дворы были так заняты, что старый Кемлич с величайшим трудом нашел пристанище для своего полковника за городом, в доме канатоходца.
  Весь первый день пан Андрей провел в постели с болью и лихорадкой от ожога.
  Временами ему казалось, что он серьезно и тяжко болен, но его железное телосложение одерживало победу. Следующая ночь принесла ему облегчение, и на рассвете он оделся и пошел в приходскую церковь, чтобы поблагодарить Бога за свое чудесное спасение.
  Серое и снежное зимнее утро едва рассеяло темноту.
  Город все еще спал, но через церковную дверь были видны огни на алтаре и доносились звуки органа.
  Кмициц прошел в центр церкви. Священник служил мессу перед алтарем; молящихся пока было немного. На скамьях стояли на коленях какие-то люди, закрыв лица руками; но кроме них пан Андрей увидел, когда его глаза привыкли к темноте, некую фигуру, лежащую в виде креста перед скамьями на ковре.
  Позади него стояли на коленях двое юношей с румяными, почти ангельскими детскими лицами.
  Этот человек был неподвижен, и только по тому, что грудь его постоянно вздрагивала от глубоких вздохов, можно было понять, что он не спал, а усердно молился всей душой. Сам Кмициц погрузился в благодарственную молитву; но когда он закончил, его глаза невольно обратились к человеку, лежащему крестом, и не могли оторваться от него; что-то приковало их к нему.
  Глубокие, как стоны, вздохи, слышные в тишине церкви, постоянно сотрясали эту фигуру. Желтые лучи свечей, горевших перед алтарем, вместе со светом дня, белевшим в окнах, выводили его из полумрака и делали все более и более видимым.
  По одежде пан Андрей сразу догадался, что это, должно быть, какая-то известная личность, к тому же все присутствующие, не исключая священника, служившего мессу, смотрели на него с почетом и уважением. Неизвестный был одет полностью в черный бархат, отороченный соболем, но на плечах у него был опущенный белый кружевной воротник, из-под которого выглядывали золотые звенья цепи; сбоку от него лежала черная шляпа с перьями такого же цвета; один из пажей, стоявших на коленях за ковром, держал перчатки и шпагу, покрытую синей эмалью.
  Кмициц не мог разглядеть лица неизвестного, потому что оно было скрыто складками
  часть ковра, и, кроме того, локоны необычайно густого парика, рассыпанные вокруг его головы, полностью скрывали это.
  Пан Андрей протиснулся к передней скамье, чтобы увидеть лицо неизвестного, когда тот встанет. В это время месса подходила к концу. Священник пел Pater noster. Люди, желавшие присутствовать на следующей мессе, входили через главный вход. Церковь постепенно заполнялась фигурами с обритыми по бокам головами, одетыми в плащи с длинными рукавами, в военные бурки, в меховые накидки и в парчовые пальто. Стало несколько тесновато. Тогда Кмициц толкнул локтем дворянина, стоявшего рядом с ним, и прошептал:
  “ Простите, ваша светлость, что беспокою вас во время службы, но мое любопытство непреодолимо. Кто это? Он указал глазами на человека, лежащего в форме креста.
  “Ты пришел издалека, которого не знаешь?” - спросил аристократ.
  “Конечно, я приехал издалека, и поэтому спрашиваю в надежде, что, если найду какого-нибудь вежливого человека, он не пожалеет ответа”.
  - Это король.
  “Жив Бог! ” воскликнул Кмициц.
  Но в этот момент король встал, потому что священник начал читать Евангелие.
  Пан Андрей увидел изможденное лицо, желтое и прозрачное, как церковный воск.
  Глаза короля увлажнились, а веки покраснели. Вы бы сказали, что вся судьба страны отразилась на этом благородном лице, так много было в нем боли, страдания, заботы. Бессонные ночи, разделенные молитвой и горем, ужасные обманы, скитания, дезертирство, униженное величие этого сына, внука и правнука могущественных королей, желчь, которой его так щедро напоили его собственные подданные, неблагодарность страны, за которую он был готов отдать свою кровь и жизнь, - все это можно было прочесть на этом лице, как в книге, и все же оно выражало не только покорность, обретенную верой и молитвой, не только величие короля и помазанника Божьего, но и такую великую, неиссякаемую доброту. что, очевидно, величайшему отступнику, самому виноватому человеку было бы достаточно только протянуть руки к этому отцу, и этот отец принял бы его, простил и забыл бы его проступки.
  При виде его Кмицицу показалось, что кто-то железной рукой сжал его сердце. В пылкой душе молодого героя проснулось сострадание.
  Раскаяние, печаль и почтение стеснили дыхание у него в горле, чувство неизмеримой вины так подогнуло колени, что он задрожал всем телом, и сразу же новое чувство поднялось в его груди. В одно мгновение он проникся такой любовью к этому страдающему королю, что для него не было ничего дороже на земле, чем этот отец и господь, ради которого он был готов пожертвовать кровью и жизнью, вынести пытки и все остальное на свете. Ему хотелось броситься к этим ногам, обнять эти колени и молить о прощении за свои преступления. Благородный, дерзкий возмутитель спокойствия умер в нем в одно мгновение, и родился роялист, всей душой преданный своему королю.
  “Это наш повелитель, наш несчастный король”, - повторял он про себя, как будто хотел своими устами засвидетельствовать то, что видели его глаза и что чувствовало его сердце.
  После Проповеди Ян Казимир снова опустился на колени, простер руки, поднял глаза к небу и погрузился в молитву. Наконец священник вышел, в церкви произошло какое-то движение, король остался стоять на коленях.
  Затем тот дворянин, к которому обращался Кмициц, толкнул пана Андрея в бок.
  “ Но кто вы такой? ” спросил он.
  Кмициц не сразу понял вопрос и не ответил на него прямо, настолько сильно были заняты его сердце и разум персоной короля.
  “ А вы кто такой? ” повторил этот персонаж.
  “ Такой же дворянин, как и вы, ” ответил пан Андрей, словно очнувшись ото сна.
  - Как тебя зовут? - спросил я.
  “Как меня зовут? Бабинич; я из Литвы, из-под Витебска”.
  “ А я пан Луговский из королевского двора. Вы только что приехали из Литвы, из Витебска?
  - Нет, я родом из Ченстоховы.
  Пан Луговский на мгновение онемел от изумления.
  “ Но если это правда, тогда приди и расскажи нам новости. Король почти мертв от беспокойства, потому что последние три дня он не получал никаких определенных известий. Как это? Возможно, вы из эскадрильи Зброека, Калински или Куклиновски, из-под Ченстоховы.
  - Не из окрестностей Ченстоховы, а прямо из самого монастыря.
  “ Ты не шутишь? Что там происходит, что слышно? Ясная Гора уже защищается?
  “ Да, и она будет защищаться. Шведы вот-вот отступят.
  “ Ради Бога! Король осыплет тебя золотом. Ты говоришь, что пришел из самого монастыря? Как шведы пропустили тебя?”
  “Я не спрашивал их разрешения; но, простите меня, я не могу дать более подробный отчет в церкви”.
  “ Верно, верно! ” сказал пан Луговский. “ Бог милостив! Вы упали к нам с небес! В церкви это неприлично, верно! Подождите минутку. Король сейчас встанет; он пойдет завтракать перед великой мессой. Сегодня воскресенье. Встаньте со мной у двери, и когда король будет выходить, я представлю вас. Идем, идем, у нас нет лишнего времени.
  Он протиснулся вперед, и Кмициц последовал за ним. Едва они заняли свои места у двери, как появились два пажа, а за ними медленно шел Ян Казимир.
  - Милостивый король! - воскликнул пан Луговский. - Пришли вести из Ченстоховы.
  Восковое лицо Яна Казимира в одно мгновение оживилось.
  “ Какие вести? Где этот человек? ” спросил он.
  - Этот дворянин; он говорит, что пришел из самого монастыря.
  “ Монастырь захвачен? ” воскликнул король.
  В этот момент пан Андрей упал во весь рост к ногам короля. Ян Казимир наклонился и начал поднимать его на руки.
  “ О, церемонии в другой раз, в другой раз! ” воскликнул он. “ Встаньте, во имя Господа, встаньте! Говорите скорее! Монастырь занят?”
  Кмициц вскочил со слезами на глазах и с воодушевлением воскликнул:
  “ Он не взят и не будет взят, Милостивый государь. Шведы разбиты. Большая пушка взорвана. Среди них страх, голод, нищета. Они подумывают об отступлении”.
  “Хвала, хвала Тебе, царица Ангелов и нас!” - сказал король. Затем он повернулся к дверям церкви, снял шляпу и, не входя, опустился на колени в снег у двери. Он оперся головой о каменный столб и погрузился в
  тишина. Через некоторое время его начали сотрясать рыдания. Эмоции овладели всеми, и пан Андрей громко зарыдал. Король, помолившись и пролив слезы, встал успокоенный, с гораздо более просветлевшим лицом. Он спросил, как зовут Кмицица, и когда тот назвал свое предполагаемое имя, сказал:
  “ Пусть пан Луговский немедленно проводит вас в наши покои. Мы не примемся за утреннюю трапезу, не выслушав защиту.
  Четверть часа спустя Кмициц стоял в королевских покоях перед знатным собранием. Король ждал королеву только для того, чтобы сесть завтракать. Вскоре появилась Мария Людвика. Едва увидев ее, Ян Казимир воскликнул: —
  “Ченстохова выстояла! Шведы отступят! Вот пан Бабинич, который только что пришел, и он приносит новости”.
  Черные глаза королевы вопросительно остановились на юном лице героя и, увидев его искренность, засияли радостью; и он, отвесив глубокий поклон, тоже смело посмотрел на нее, как умеют смотреть истина и честность.
  “Сила Божья!” - воскликнула королева. “Вы сняли ужасный груз с наших сердец, и дай Бог, чтобы это стало началом перемен в судьбе.
  Вы приехали прямо из-под Ченстоховы?
  “ Он говорит, что не из окрестностей Ченстоховы, а из самого монастыря, один из защитников! ” воскликнул король. “ Золотой гость! Дай Бог, чтобы такие приходили ежедневно; но пусть он начнет. Расскажи, брат, расскажи, как ты защищался и как рука Божья охраняла тебя”.
  “Несомненно, милостивые король и королева, что ничто не спасло нас, кроме Божьей опеки и чудес Пресвятой Богородицы, которые я видел каждый день своими глазами”.
  Здесь Кмициц готовился к своему рассказу, когда появились новые сановники.
  Первым пришел папский нунций, затем примас Лещинский, за ним Выджга, красноречивый проповедник, который был канцлером королевы, позже епископом Вармии и, наконец, примасом. С ним приехали канцлер королевства пан Корыцинский, француз Де Нуайе, родственник королевы, и другие высокопоставленные лица, которые не бросили короля в беде, но предпочли разделить с ним горький хлеб изгнания, чем нарушить данное обещание.
  Королю не терпелось послушать; поэтому он каждую минуту переставал есть и повторял: “Слушайте, господа, слушайте; гость из Ченстоховы! Хорошие новости; слушайте их! Из самой Ясной Горы!”
  Тогда сановники с любопытством посмотрели на Кмицица, который стоял, словно перед судом; но он, смелый по натуре и привыкший общаться с великими людьми, нисколько не встревожился при виде стольких знаменитых персон; и когда все заняли свои места, он начал описывать всю осаду.
  Истина была очевидна в его словах, потому что он говорил ясно и сильно, как солдат, который все видел, ко всему прикасался, прошел через все. Он превозносил до небес пана Замойского и пана Чарнецкого; говорил о Кордецком, приоре, как о святом пророке; превозносил других отцов; не упускал из виду никого, кроме себя; но весь успех обороны, без всяких отступлений, приписывал Пресвятой Богородице, Ее милости и чудесам.
  Король и сановники слушали его в изумлении. Архиепископ возвел к небу полные слез глаза. Отец Виджга поспешно объяснил все нунцию; другие великие личности схватились за головы; некоторые молились или били себя в грудь.
  Наконец, когда Кмициц перешел к недавним штурмам, когда он начал рассказывать, как Миллер привез из Кракова тяжелые орудия, и среди них такое, против которого не устояли бы не только стены Ченстоховы, но и никакие стены в мире, — воцарилось такое молчание, как будто кто-то сеял маковые зерна, и все взгляды остановились на губах пана Андрея.
  Но он внезапно остановился и начал учащенно дышать; яркий румянец выступил на его лице; он нахмурился, поднял голову и смело заговорил: “Теперь я должен рассказать о себе, хотя предпочел бы промолчать. И если я говорю что-то, что кажется похвалой, Бог мне свидетель, что я делаю это не ради наград, ибо я в них не нуждаюсь, поскольку величайшая награда для меня - пролить свою кровь за величие”.
  “Говори смело, я тебе верю”, - сказал король. “Но это огромное ружье?”
  — Ту огромную пушку, которую я ночью выкрал из крепости, порохом разнесло на куски.
  “О любящий Бог!” - воскликнул король.
  Но после этого крика наступила тишина, такое изумление охватило каждого человека.
  Все смотрели, как на радугу, на юного героя, который стоял с гордо поднятыми глазами, с румянцем на лице. И так много было в нем в тот момент некоего ужаса и дикой отваги, что каждому невольно пришла в голову мысль, что такой человек мог бы отважиться на такой поступок. После минутного молчания предстоятель сказал: "
  “Этот человек выглядит именно так!”
  “Как ты это сделал?” - спросил король.
  Кмициц объяснил, как он это сделал.
  “Я не могу поверить своим ушам”, - сказал канцлер пан Корыцинский.
  “ Достойные господа, ” с достоинством ответил король, - вы не знаете, кто перед нами. Еще есть надежда, что Содружество не погибло, пока дает таких кавалеров и граждан”.
  “Этот человек мог бы сказать о себе: ‘Si fractus illabatur orbis, impavidum ferient ruinæ” ("Если бы рухнул расколотый небосвод, руины поразили бы его до глубины души")!" - сказал отец Виджга, который любил цитировать авторов при каждом удобном случае.
  “Это почти невозможные вещи”, - снова повторил канцлер. - Расскажи, кавалер, как ты расстался с жизнью и как прошел через шведов.
  “Взрыв оглушил меня, ” сказал Кмициц, - а на следующий день шведы нашли меня в канаве, лежащим как бездыханный. Они сразу же осудили меня, и Миллер приговорил меня к смерти”.
  - Значит, вам удалось сбежать?
  “Некий Куклиновский просил меня у Миллера, чтобы он предал меня смерти, потому что у него была ко мне жестокая вражда”.
  “Он хорошо известный нарушитель спокойствия и убийца; мы слышали о нем”, - сказал киевский кастелян. “ Его полк находится с Миллером в Ченстохове.
  Это правда!”
  “ Раньше Куклиновский был посланником Миллера в монастыре и однажды пытался тайно склонить меня к государственной измене, когда я провожал его до ворот. Я ударил его по лицу и пнул ногой. За это оскорбление он разозлился на меня”.
  “Ах, я вижу, это аристократ огня и серы!” - воскликнул король, забавляясь. “Не становись на путь такого человека. После этого Миллер передал вас Куклиновскому?
  “ Он так и сделал, милостивые господа. Куклиновски запер меня с собой и несколькими людьми в пустом маленьком сарае. Там он привязал меня веревками к балке, а затем начал пытать и прижигать бока огнем”.
  “Клянусь Богом живым!”
  “Пока он делал это, его позвали к Миллеру; когда он ушел, пришли трое дворян, некие Кемличе, его солдаты, которые раньше служили со мной. Они убили охранников и отвязали меня от балки...
  “ И ты сбежал! Теперь я понимаю, - сказал король.
  “ Нет, ваша королевская светлость. Мы ждали возвращения Куклиновски. Тогда я приказал привязать его к той же балке и лучше обжег его огнем”.
  Сказав это, Кмициц, разбуженный воспоминаниями, снова покраснел, и глаза его заблестели, как у волка. Но король, который легко переходил от горя к радости, от серьезности к забаве, начал стучать кулаком по столу и восклицать со смехом:
  “ Это было хорошо для него! это было хорошо для него! Такой предатель не заслуживал ничего лучшего!”
  - Я оставил его в живых, - продолжал Кмициц, - но, должно быть, до утра он умер от холода.
  “Это поступок; он не отдает своих. Нам нужно больше таких!”
  - воскликнул король, теперь уже совершенно восхищенный. “ Ты пришел сюда с этими солдатами? Как их зовут?
  - Это Кемлич, отец и двое сыновей.
  “Моя мать из дома Кемлич”, - сказал отец Виджга.
  - Очевидно, что есть большие и малые кемличи, - улыбаясь, ответил Кмициц. - Это не только мелкие личности, но и разбойники; однако они свирепые воины и верны мне.
  Между тем канцлер, который некоторое время что—то шептал на ухо архиепископу Гнезненскому, наконец сказал:
  “Сюда приходят многие, кто ради собственной похвалы или ожидаемой награды рад поднять пыль. Они приносят ложные и тревожные вести, и часто их посылает враг”.
  Это замечание охладило пыл всех присутствующих. Лицо Кмицица побагровело.
  “Я не знаю должности вашей светлости, - сказал он, - которая, я думаю, должна быть значительной, поэтому я не хочу вас обидеть; но должности нет, поскольку
  Я думаю, это дало бы возможность любому человеку солгать дворянину без причины ”.
  “ Мужчина! вы разговариваете с великим канцлером королевства, - сказал Луговский.
  “Кто бы ни солгал мне, даже если он канцлер, я отвечу ему: легче солгать, чем отдать свою жизнь, легче скрепить воском, чем кровью!”
  Пан Корыцинский не рассердился; он только сказал: “Я не лгу вам, кавалер, но если то, что вы говорите, правда, у вас, должно быть, обожжен бок”.
  “ Пойдемте в другое место, ваше величество, в другую комнату, и я покажу вам ее! ” взревел Кмициц.
  “В этом нет необходимости, - сказал король. - Я верю тебе и без этого”.
  “Этого не может быть, ваша королевская светлость”, - воскликнул пан Андрей. - “Я сам этого желаю, я прошу об этом как об одолжении, чтобы здесь никто, даже не знаю, насколько достойный, не сделал из меня преувеличителя. Мои мучения были бы плохой наградой; я хочу веры”.
  “Я верю тебе”, - ответил король.
  “В его словах была сама правда”, - добавила Мария Людвика. “Я не обманываюсь в мужчинах”.
  “ Милостивые король и королева, позвольте. Позвольте какому-нибудь мужчине отойти со мной в сторонку, ибо мне было бы тяжело жить здесь под подозрением.
  “Я пойду”, - сказал пан Тизенгауз, молодой слуга короля. С этими словами он проводил Кмицица в другую комнату и по дороге сказал ему: “Я иду не потому, что не верю тебе, потому что я верю; но чтобы поговорить с тобой. Мы встречались где-нибудь в Литве? Я не могу вспомнить вашего имени, потому что, возможно, я видел вас юношей, и я сам был тогда юношей?”
  Кмициц слегка отвернул лицо, чтобы скрыть внезапное замешательство.
  “ Возможно, на каком-нибудь провинциальном сейме. Мой покойный отец часто брал меня с собой на общественные мероприятия.
  “ Возможно. Твое лицо, конечно, не кажется мне незнакомым, хотя в то время на нем не было этих шрамов. Все еще вижу, насколько memoria fragilis est (слабая память); кроме того, мне кажется, у тебя было другое имя”.
  “Годы притупляют память”, - ответил пан Андрей.
  Они перешли в другую комнату. Через некоторое время Тизенгауз вернулся к королевской чете.
  - Он поджарился, милостивый государь, как на вертеле, - сказал он. - весь бок у него подгорел.
  Когда Кмициц, в свою очередь, вернулся, король встал, прижал ладонь к голове и сказал:
  “Мы никогда не сомневались в том, что вы говорите правду, и ни ваша боль, ни ваши услуги не останутся без награды”.
  “ Мы ваши должники, ” добавила королева, протягивая ему руку.
  Пан Андрей опустился на одно колено и с благоговением поцеловал руку королевы, которая погладила его по голове, как мать.
  “Не сердись на канцлера”, - сказал король. “В этом месте действительно немало предателей, или, если не предателей, то неразумных людей, которые заводят троих за троими, и именно канцелярия канцлера должна раскрывать правду, касающуюся государственных дел”.
  “Что значит мой бедный гнев для такого великого человека?” - ответил пан Андрей. “И я не посмел бы роптать на достойного сенатора, который подает всем пример верности и любви к родине”.
  Канцлер добродушно улыбнулся и протянул руку. “Что ж, да будет мир! Вы плохо отзывались о воске; но знайте, что Корыцинские часто ставили печати кровью, а не только воском”.
  Король обрадовался. “Этот Бабинич понравился нам, - сказал он сенаторам, - тронул наше сердце, как мало кому удавалось. Мы не позволим тебе уйти с нашей стороны, и дай Бог, чтобы мы скоро вместе вернулись в нашу любимую страну”.
  “ О, светлейший король, ” воскликнул Кмициц в экстазе, “ хотя я и заключен в крепости Ясна Гора, я знаю от шляхты, от армии и даже от тех, кто, служа под началом Зброека и Калинского, осаждал Ченстохову, что все ждут дня и часа твоего возвращения.
  Только покажись. Милостивый Господь, и в тот день вся Литва, Польша и Россия будут рядом с тобой, как один человек! Дворяне присоединятся; даже незначительные крестьяне пойдут со своим господином сопротивляться. Армия под командованием гетманов едва дышит от нетерпения выступить против шведов. Я знаю также, что в Ченстохову прибыли депутаты от гетманских войск, чтобы поднять Зброжека, Калинского и Куклиновского против шведов. Появись сегодня на границе, и через неделю там не будет ни одного шведа; только появись, только покажись, ибо мы там, как овцы без пастуха”.
  Во время речи у Кмицица из глаз посыпались искры, и им овладел такой сильный пыл, что он опустился на колени посреди зала. Его энтузиазм передался даже самой королеве, которая, отличаясь бесстрашием, уже давно уговаривала короля вернуться.
  Поэтому, повернувшись к Яну Казимиру, она сказала энергично и решительно:
  “Я слышу голос всего народа устами этого дворянина”.
  “ Это правда, это правда, Милостивая госпожа, наша Мать! ” воскликнул Кмициц.
  Но некоторые слова из того, что сказал Кмициц, поразили канцлера и короля.
  “Мы всегда были готовы, - сказал король, - пожертвовать своим здоровьем и жизнью, и до сих пор мы не ждали ничего другого, кроме перемены в наших подданных”.
  “Это изменение уже произошло”, - сказала Мария Людвика.
  “Majestas infracta malis (Величество, не сломленное несчастьем)!” - сказал отец Виджга, глядя на нее с почтением.
  “Важно, - сказал архиепископ, - действительно ли депутации от гетманов направлялись в Ченстохову”.
  “Я знаю это от моих людей, этих Кемличей”, - ответил пан Андрей. “В эскадрильях Зброека и Калински все открыто говорили об этом, не обращая никакого внимания на Миллера и шведов. Эти кемличи не были заключены в крепость; у них были сношения с миром, с солдатами и знатью, — я могу привести их к вашей королевской милости и вашим достоинствам; пусть они расскажут, как это бурлит во всей стране, как в котле. Гетманы присоединились к шведам только по принуждению; войска хотят вернуться к исполнению своих обязанностей. Шведы избивают дворян и священников, грабят, попирают древние свободы; неудивительно, что каждый мужчина сжимает кулак и с тревогой смотрит на свою саблю”.
  “Мы тоже получили известия от войск, - сказал король. - здесь также были тайные посланцы, которые сообщили нам о всеобщем желании вернуться к прежней лояльности и чести”.
  “И это согласуется с тем, что рассказывает этот кавалер”, - сказал канцлер. “Но если депутации проходят между полками, это важно, потому что это означает, что плод уже созрел, что наши усилия не были напрасными, что наша работа выполнена, что время близко”.
  “Но Конецпольский, - сказал король, - и многие другие, кто все еще на стороне захватчика, кто смотрит ему в глаза и заверяет в своей преданности?”
  Затем все замолчали, король внезапно помрачнел, и как когда солнце заходит за тучу, тень сразу накрывает весь мир, так и лицо его потемнело. Через некоторое время он сказал: —
  “Бог видит в наших сердцах, что даже сегодня мы готовы двигаться, и что нас удерживает не могущество Швеции, а несчастное непостоянство нашего народа, который, подобно Протею, каждое мгновение принимает новую форму. Можем ли мы поверить, что это изменение искреннее, это желание не воображаемое, эта готовность не обманчивая?
  Можем ли мы поверить, что люди, которые так недавно покинули нас и с такими легкими сердцами присоединились к захватчикам против своего собственного короля, против своей собственной страны, против своих собственных свобод? Боль сжимает наши сердца, и нам стыдно за наших собственных подданных! Где история показывает такие примеры? Какой король столкнулся с таким количеством измен, с таким количеством недоброжелательства? Кто был так покинут? Вспомните, ваша доброта, что мы посреди нашей армии, среди тех, кто был вынужден проливать за нас свою кровь, — говорить об этом опасно и страшно, — мы не были уверены в своей жизни. И если мы покинули страну и были вынуждены искать убежища, то не из страха перед врагом Швеции, а перед нашими собственными подданными, чтобы спасти наших собственных детей от ужасного преступления убийства короля и отцеубийства”.
  “Милостивый государь! - воскликнул Кмициц. - Наш народ тяжко согрешил; он виновен, и рука Божья справедливо карает его; но все же, клянусь ранами Христовыми, среди этого народа не нашлось и дай Бог, чтобы никогда не нашлось человека, который поднял бы руку на священную особу помазанника Божьего”.
  “Вы не верите, потому что вы честны, - сказал король, “ но у нас есть письма и доказательства. Радзивиллы жестоко заплатили нам за доброту, с которой мы их укрыли; но все же Богуславом, хотя и предателем, двигала совесть, и он не только не хотел помогать такому поступку, но и был первым, кто предупредил нас об этом”.
  “ Какой поступок? ” спросил изумленный Кмициц.
  “Он сообщил нам, - сказал король, - что есть человек, который предложил за сто золотых дукатов схватить нас и доставить живыми или мертвыми шведам”.
  Дрожь пробежала по всему собранию при этих словах короля, и Кмициц едва смог выдавить из себя вопрос: “Кто был этот человек? —
  кем он был?”
  “ Некий Кмициц, ” ответил король.
  Волна крови вдруг ударила пану Андрею в голову, у него потемнело в глазах, он схватился за чуб и страшно дрожащим голосом произнес: “Это
  это ложь! Князь Богуслав лжет, как собака! Милостивый король, не верьте этому предателю; он сделал это намеренно, чтобы навлечь позор на врага и напугать вас, мой король. Он предатель! Кмициц никогда бы не совершил такого поступка.
  Тут пан Андрей внезапно повернулся на том месте, где стоял. Силы, истощенные осадой, подорванные взрывом пороха в большой пушке и пытками, которым подвергал его Куклиновский, совсем оставили его, и он без сознания упал к ногам короля.
  Они отнесли его в соседнюю комнату, где королевский врач осмотрел его. Но в собрании сановников они не знали, как объяснить, почему слова короля произвели такое ужасное впечатление на молодого человека.
  “Либо он настолько честен, что один только ужас свалил его с ног, либо он какой-нибудь родственник этого Кмицица”, - сказал краковский кастелян.
  “Мы должны спросить его”, - ответил канцлер. “В Литве все дворяне состоят в родстве друг с другом, как, собственно, и у нас”.
  “Боже Милостивый, ” сказал Тизенгауз, “ сохрани меня Бог от желания злословить об этом молодом человеке; но в настоящее время мы не должны слишком доверять ему.
  То, что он служил в Ченстохове, несомненно, — у него обожжен бок; монахи бы этого ни в коем случае не сделали, ибо они, как слуги Божьи, должны проявлять всяческое милосердие даже к заключенным и предателям; но одна вещь постоянно приходит мне в голову и разрушает доверие к нему, то есть я встретил его где—то в Литве, — еще юношей, на сейме или карнавале, — я не помню...”
  “И что из этого?” - спросил король.
  “ И мне всегда казалось, что его фамилия была не Бабинич.
  “Не рассказывай обо всех мелочах, - сказал король. - ты молод и невнимателен, и тебе легко может прийти в голову что-нибудь. Независимо от того, Бабинич он или нет, почему я должен ему не доверять? Искренность и истина написаны на его устах, и, очевидно, у него золотое сердце. Я бы не доверял себе, если бы не мог доверять солдату, который пролил свою кровь за нас и страну”.
  “Он заслуживает большего доверия, чем письмо князя Богуслава, - внезапно сказала королева, - и я рекомендую это для рассмотрения ваших достоинств, возможно, в этом письме нет ни слова правды. Возможно , для бирджийских Радзивиллов было очень важно , чтобы мы потеряли мужество
  полностью, и легко допустить, что князь Богуслав хотел также уничтожить какого-нибудь своего врага и оставить дверь открытой для себя на случай перемены судьбы”.
  “Если бы я не привык, — сказал примас, - слышать саму мудрость, исходящую из уст милостивой королевы, я был бы поражен быстротой этих слов, достойных самого способного государственного деятеля...”
  “Comasque gerens, animosque viriles (Хотя она носит косы, у нее мужество мужчины), - тихо перебил ее отец Виджга.
  Ободренная этими словами, королева поднялась со своего стула и начала говорить: “Меня не волнуют ни Радзивиллы Биржи, ибо они, как еретики, легко прислушиваются к нашептываниям врага рода человеческого, ни к письму князя Богуслава, которое может касаться частных дел. Но больше всего меня огорчают полные отчаяния слова моего господина и мужа, короля, сказанные против этого народа. Ибо кто пощадит их, если их собственный король осудит их? И все же, когда я смотрю на мир, я тщетно спрашиваю: где еще есть такой народ, в котором хвала Богу сохраняется с древней искренностью и постоянно возрастает? Напрасно я ищу других людей, в которых была бы такая открытая искренность. Где еще найдется государство, в котором никто не слышал бы о тех адских богохульствах, изощренных преступлениях и нескончаемых междоусобицах, которыми полны иностранные хроники? Пусть люди, сведущие в мировой истории, покажут мне другое королевство, где все короли умерли своей тихой смертью. У вас здесь нет ни ножей, ни ядов; у вас нет
  защитники, как среди англичан. Это правда, что эта нация стала тяжко виноватой, согрешила легкомыслием и распущенностью. Но где та нация, которая никогда не заблуждается, и где та, которая, как только осознает свой проступок, начинает покаяние и исправление? Смотрите, они уже призадумались, они сейчас идут, бьют себя в грудь вашему величеству, готовые пролить свою кровь, отдать свои жизни, пожертвовать своим состоянием ради вас. И отвергнете ли вы их; не простите ли вы кающегося; не будете ли вы доверять тем, кто исправился, тем, кто совершает покаяние; не вернете ли вы отцовскую любовь к детям, которые совершили ошибку?
  Доверьтесь им, поскольку они жаждут своей крови ягеллонов и вашего правительства, которое принадлежит их отцам. Иди среди них; я, женщина, не боюсь измены, ибо я вижу любовь, я вижу скорбь о грехах и восстановление этого царства, к которому они призвали тебя в честь твоего отца и твоего брата. Мне не кажется вероятным, что Бог уничтожит такое великое государство, в котором горит свет истинной веры. На короткий период Божье правосудие простерло розгу, чтобы наказать, а не погубить своих детей, и вскоре отеческая любовь этого небесного Господа примет их и будет лелеять. Но не презирай их, о царь, и не бойся довериться их сыновнему благоразумию, ибо только так ты сможешь обратить зло в добро, страдание в утешение, поражение в триумф”.
  Сказав это, королева села, глаза ее все еще горели, грудь вздымалась; все смотрели на нее с благоговением, а ее канцлер Виджга начал говорить звучным голосом:
  “Nulla sors longa est, dolor et voluptas,
  Побеждает седунта.
  Ima permutat brevis hora summis.”
  
  (Никакое счастье не бывает долгим, ни боль, ни удовольствие
  Уступайте в свою очередь.
  Короткий час меняет самый низкий уровень на самый высокий.)
  Но никто не слышал, что он сказал, ибо пыл героической дамы был передан каждому сердцу. Сам король вскочил с порозовевшим лицом и сказал:
  “Я еще не потерял королевство, поскольку у меня есть такая королева. Да свершится ее воля, ибо она говорила с пророческим вдохновением. Чем скорее я перееду и появлюсь в своих королевствах, тем лучше.
  На это предстоятель серьезно ответил: “Я не хочу ни противиться воле моих милостивых короля и королевы, ни отвращать их от предприятия, в котором есть опасность, но в котором может быть и спасение. И все же я счел бы разумным собраться в Ополе, где находится большинство
  сенаторы задерживаются и выслушивают идеи всех; они могут развить и объяснить суть дела более ясно и широко”.
  “Тогда в Ополь! - воскликнул король. - а потом в дорогу, и что Бог даст!”
  “Бог дарует счастливое возвращение и победу!” - сказала королева.
  “Аминь!” - сказал предстоятель.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VIII.
  Пан Андрей метался в своих покоях, как раненый дикий кот. Адская месть Богуслава Радзивилла довела его почти до безумия. Недостаточно того, что этот принц вырвался из его рук, убил его людей, чуть не лишил его жизни; он навлек на него еще и такой позор, от которого никто, не только носитель его имени, но и ни один поляк с начала мира, никогда не стонал.
  Бывали моменты, когда Кмицицу хотелось бросить все - открывавшуюся перед ним славу, службу королю - и улететь, чтобы отомстить тому магнату, которого он хотел съесть живьем.
  Но, с другой стороны, несмотря на всю свою ярость и вихрь в голове, он помнил, что, пока князь жив, месть никуда не денется; и лучшим средством, единственным способом опровергнуть его клевету и обнажить всю подлость его обвинения была именно служба королю; ибо этим он мог показать миру, что не только у него и в мыслях не было поднимать руку на священную особу Яна Казимира, но и что среди всей шляхты Литвы и Польши нельзя найти человека более преданного, чем Кмициц.
  Но он скрежетал зубами и кипел, как похлебка; он рвал на себе одежду, и долго, очень долго это продолжалось, прежде чем он смог успокоиться. Он злорадствовал при мысли о мести. Он снова увидел этого Радзивилла в своих руках; он поклялся памятью своего отца, что должен добраться до Богуслава, даже если за это его ждут смерть и мучения. И хотя принц был могущественным лордом, которого не могла легко коснуться не только месть простого дворянина, но даже месть короля, все же тот, кто лучше знал эту необузданную душу, не спал бы спокойно и не раз дрогнул бы перед его клятвами.
  И все же пан Андрей еще не знал, что князь не просто покрыл его позором и лишил репутации.
  Между тем король, который с самого начала проникся большой любовью к молодому герою, в тот же день послал к нему пана Луговского, а на следующий день приказал Кмицицу сопровождать его величество в Ополь, где на общем собрании сенаторов предполагалось обсудить возвращение короля в страну. Действительно, было над чем поразмыслить.
  Маршал королевства Любомирский прислал новое письмо, в котором объявлял, что в стране все готово к всеобщей войне, и настоятельно призывал вернуться. Кроме того, распространилась весть о некой лиге дворян и солдат, созданной для защиты короля и страны, о которой люди действительно думали в течение некоторого времени, но которая, как выяснилось позже, была заключена немного позже под названием Тишовцийская конфедерация.
  Все умы были сильно заняты этой новостью, и сразу же после благодарственной мессы они собрались на тайный совет, на который по просьбе короля был допущен и Кмициц, поскольку он привез вести из Ченстоховы.
  Затем они начали обсуждать, следует ли возвращаться немедленно или лучше отложить это до тех пор, пока армия не только по желанию, но и на деле не покинет шведов.
  Ян Казимир положил конец этим дискуссиям, сказав: “Не обсуждайте, ваши достоинства, возвращение или не лучше ли отложить его на некоторое время, ибо я уже посоветовался по этому поводу с Богом и Пресвятой Богородицей. Поэтому я сообщаю вам, что, что бы ни случилось, мы переедем лично в эти дни. Поэтому выражайте свои идеи, свои достоинства и не скупитесь на советы относительно того, как наше возвращение может быть совершено наилучшим и наиболее безопасным образом ”.
  Мнения были разными. Некоторые советовали не слишком доверять маршалу королевства, который однажды проявил нерешительность и неповиновение, когда вместо того, чтобы отдать корону императору на хранение, согласно приказу короля, он отнес ее в Любовлю. “Велика, - сказали они, - гордость и честолюбие этого лорда, и если бы у него в замке была особа короля, кто знает, что он мог бы сделать или чего попросил бы за свои услуги; кто знает, что он не попытался бы или не пожелал захватить весь замок
  взять управление в свои руки и стать защитником не только всей страны, но и короля?”
  Поэтому они посоветовали королю дождаться отступления шведов и направиться в Ченстохову, как место, откуда благодать и возрождение распространились по Речи Посполитой. Но другие высказывали разные мнения,—
  “Шведы все еще в Ченстохове, и хотя по милости Божьей они не захватят это место, все равно там нет свободных дорог. Все окрестные районы находятся в руках шведов. Противник находится в Кепицах, Велюне, Кракове; вдоль границы также расположены значительные силы. В горах у венгерской границы, где расположена Любовля, нет войск, кроме войск маршала; шведы никогда не заходили на такое расстояние, у них не хватало ни людей, ни смелости.
  Из Любовли ближе к России, которая свободна от враждебной оккупации, и ко Львову, который не перестал быть лояльным, и к татарам, которые, согласно сведениям, идут с помощью; все они специально ожидают решения короля”.
  “Что касается пана Любомирского, - сказал епископ Краковский, - то его честолюбие будет удовлетворено тем, что он первым примет короля в своем старостстве Спидж и окружит его защитой. Правительство останется за королем, но маршала удовлетворит сама надежда на великие заслуги. Если он желает возвыситься над всеми другими своей лояльностью, то, будь его
  верность проистекает из честолюбия или из любви к королю и стране, его величество всегда получит заметную прибыль”.
  Такое мнение достойного и опытного епископа казалось наиболее подходящим; поэтому было решено, что король отправится через горы в Любовлю, а оттуда во Львов или куда угодно, на что укажут обстоятельства.
  Они обсудили также день возвращения; но ленчицкий воевода, только что вернувшийся из своей миссии к императору за помощью, сказал, что лучше не назначать дату, а оставить решение королю, чтобы новость не распространилась и враг был предупрежден. Они решили только одно: король двинется дальше с тремя сотнями драгун под командованием Тизенгауза, который, хотя и был молод, уже пользовался репутацией отличного солдата.
  Но еще более важной была вторая часть обсуждения, в ходе которой было единогласно принято решение о том, что по его прибытии в страну правительство и руководство войной должны перейти в руки короля, которому дворяне, войска и гетманы должны были повиноваться во всем. Кроме того, они говорили о будущем и касались причин тех внезапных несчастий, которые, подобно потопу, охватили всю страну за такой короткий период. И сам примас не дал для этого никакой другой причины, кроме беспорядка, отсутствия послушания и чрезмерного презрения к должности и величию короля.
  Его выслушали в тишине, ибо каждый понимал, что речь идет о судьбе Содружества и о великих, доселе невиданных переменах в нем, которые могли бы вернуть древнюю мощь государства и которых давно желала мудрая королева, любившая свою приемную страну.
  Из уст достойного князя церкви вырвались слова, подобные ударам грома, и души слушателей раскрылись навстречу истине, почти как цветы раскрываются навстречу солнцу.
  “Я восстаю не против древних свобод, - сказал предстоятель, - а против той распущенности, которая своими собственными руками убивает страну. По правде говоря, в нашем Обществе люди забыли различие между свободой и вседозволенностью; и как чрезмерное удовольствие заканчивается болью, так и бесконтрольная свобода закончилась рабством. Вы опустились до такого заблуждения, граждане этого прославленного Содружества, что только тот из вас сойдет за защитника свободы, кто поднимает шум, кто нарушает диеты и выступает против короля не тогда, когда это необходимо, а когда для короля это вопрос спасения страны. В нашем казначействе видно дно сундука; неоплаченный солдат требует жалованья от врага; сеймы, единственная основа этого Содружества, распускаются после того, как он ничего не сделал, ибо один беспорядочный человек, один злой гражданин, преследующий свои личные цели, может помешать обсуждению.
  Что это за свобода, которая позволяет одному человеку противостоять всем?
  Если это свобода для одного человека, то для всех остальных это рабство. И к чему мы пришли, используя эту свободу, которая казалась таким сладким плодом?
  Узрите одного слабого врага, против которого наши предки победили так много
  великолепные победы, теперь грядет фульгарный выход на западе и по пути на восток (вспыхивает, как молния, с запада и доходит до востока).
  Никто не противостоит ему, еретики-предатели помогли ему, и он завладел всем; он преследует веру, он оскверняет церкви, и когда вы говорите о своих свободах, он показывает вам меч. Посмотрите, до чего дошли ваши провинциальные диеты, до чего дошло ваше вето, до чего дошла ваша вседозволенность, до чего вы унижаете короля на каждом шагу. Вашего короля, естественного защитника страны, вы прежде всего лишили власти, а потом жалуетесь, что он не защищает вас. Вы не хотели иметь собственное правительство, а теперь им правит враг. И кто, я спрашиваю, может спасти нас в это падение, кто может вернуть древнюю славу этой Речи Посполитой, если не тот, кто потратил на это так много своей жизни и времени; когда несчастная внутренняя война с казачеством разорвала ее, кто подвергал свою священную особу таким опасностям, через которые не прошел ни один монарх в наше время; кто при Зборове, Берестечко и Жванце сражался как простой солдат, перенося труды и лишения, неподвластные его положению короля? Теперь мы доверимся ему; ему, по примеру древних римлян, мы установим диктатуру и сами посоветуемся, как со временем спасти это отечество от внутренних врагов, от порока, распущенности, беспорядка, неповиновения и восстановить должное достоинство правительства и короля”.
  Так говорил примас; и несчастья, пережитые в последнее время, изменили его слушателей до такой степени, что никто не протестовал, ибо все ясно видели, что либо власть короля должна быть усилена, либо Речь Посполитая непременно погибнет. Поэтому они начали различными способами обдумывать, как претворить советы предстоятеля в жизнь. Король и королева слушали их с нетерпением и радостью, особенно королева,
  который долго и усердно трудился над наведением порядка в Речи Посполитой.
  Король вернулся тогда в Глогов довольный и, созвав нескольких приближенных офицеров, среди которых был Кмициц, сказал:
  “Я нетерпелив, мое пребывание в этой стране сжигает меня, я мог бы пожелать начать хоть завтра; поэтому я призвал вас, как людей вооруженных и опытных, предоставить готовые методы. Жаль, что мы теряем время, когда наше присутствие может значительно ускорить всеобщую войну”.
  “По правде говоря, ” сказал Луговский, “ если такова воля вашей королевской милости, зачем медлить? Чем скорее, тем лучше”.
  “Пока об этом деле не поднимется шум и враг не удвоит бдительность”, - добавил полковник Вольф.
  “Враг уже настороже и захватил дороги, насколько это возможно”, - сказал Кмициц.
  “Как же это?” - спросил король.
  “Милостивый государь, ваше предполагаемое возвращение не новость для шведов. Почти каждый день по всему Содружеству разносятся вести о том, что ваша королевская светлость уже в пути или даже сейчас в своих королевствах, inter regna.
  Поэтому необходимо соблюдать величайшую осторожность и незаметно пробираться через узкие места, поскольку разведчики Дугласа ждут на дорогах”.
  “ Лучшая осторожность, ” сказал Тизенгауз, глядя на Кмицица, “ это триста верных сабель; и если мой милостивый господин поручит мне командовать ими, я проведу его в целости и сохранности, даже через груди разведчиков Дугласа.
  - Вы поведете, если их будет всего триста, но предположим, что вы встретите шестьсот или тысячу человек или наткнетесь на превосходящие силы, поджидающие в засаде, что тогда?
  “ Я сказал триста, ” ответил Тизенгауз, “ потому что упоминалось о трехстах. Однако, если это слишком маленькая группа, мы можем предоставить пятьсот человек и даже больше.
  “Боже, спаси нас от этого. Чем больше вечеринка, тем больше шума она произведет”,
  - сказал Кмициц.
  “Я думаю, что маршал королевства выйдет нам навстречу со своими эскадронами”, - вставил король.
  - Маршал не выйдет, - ответил Кмициц, - потому что он не будет знать дня и часа, а даже если бы и знал, что в дороге может случиться какая-нибудь задержка, как это обычно бывает; трудно все предусмотреть.
  “Это говорит солдат, настоящий солдат!” - воскликнул король. “Очевидно, что вы не новичок в войне”.
  Кмициц рассмеялся, вспомнив свои нападки на Хованского. Кто был более искусен в подобных действиях, чем он? Кому можно было доверить охрану короля с большей рассудительностью?
  Но Тизенгауз, очевидно, придерживался иного мнения, чем король, потому что нахмурился и с сарказмом сказал в адрес Кмицица: “Тогда мы ждем вашего просвещенного совета”.
  Кмициц почувствовал недоброжелательность в этих словах, поэтому устремил взгляд на Тизенгауза и ответил:
  “Мое мнение таково, что чем меньше группа, тем легче она пройдет”.
  - Как это? - спросил я.
  “Воля вашей королевской милости свободна, - сказал Кмициц, - и может поступать, как ей заблагорассудится, но мой разум учит меня вот чему: пусть пан Тизенгауз идет впереди с драгунами, нарочно выдавая, что он ведет короля; это он сделает, чтобы привлечь к себе врага. Его дело - выкрутиться, благополучно вырваться из ловушки. И мы с небольшим отрядом через день или два двинемся за ним с вашей королевской милостью; и когда внимание врага будет обращено в другом направлении, нам будет легко достичь Любовли.
  Король захлопал в ладоши от восторга. “Бог послал нам этого солдата!” - воскликнул он. “Соломон не мог судить лучше. Я голосую за этот план, и другого быть не должно. Они будут охотиться за королем среди драгун, а король пройдет у них под носом. Лучше и быть не может!”
  - Милостивый государь, - воскликнул Тизенгауз, - это развлечение.
  “Солдатское развлечение!” - сказал король. “Но это неважно, я не отступлю от этого плана”.
  Глаза Кмицица засияли от радости, потому что его мнение восторжествовало, но Тизенгауз вскочил со своего места.
  “Милостивый государь! ” сказал он. - Я отказываюсь от командования драгунами. Пусть ими командует кто-нибудь другой”.
  - И почему же это так?
  “Ибо, если ваша королевская светлость останется без защиты, беззащитная перед игрой фортуны, перед всеми разрушительными случайностями, которые могут случиться, я хочу быть рядом с вами, чтобы подставить вам свою грудь и умереть, если потребуется”.
  - Благодарю вас за ваше искреннее намерение, - ответил Ян Казимир, - но успокойтесь, потому что именно так, как советует Бабинич, я буду меньше всего
  разоблачен”.
  “Пусть пан Бабинич, или как там его зовут, принимает то, что он советует, под свою личную ответственность! Его может беспокоить, что ваша королевская светлость заблудилась в горах. Я беру в свидетели Бога и моих присутствующих здесь товарищей, что я от всей души советовал им не делать этого”.
  Едва он закончил говорить, как Кмициц вскочил и, оказавшись лицом к лицу с Тизенгаузом, спросил: “Что вы подразумеваете под этими словами?”
  Тизенгауз высокомерно смерил его взглядом с головы до ног и сказал: “Не поднимай голову, маленький человек, в мою сторону, это место слишком высоко для тебя”.
  На что Кмициц с молнией в глазах ответил: “Неизвестно, для кого это было бы слишком высоко, если бы...”
  “Если что?” - спросил Тизенгауз, быстро взглянув на него.
  “Если бы я достиг более высоких людей, чем ты”.
  Тизенгауз рассмеялся. “Но где бы вы их искали?”
  “ Молчать! ” внезапно приказал король, нахмурившись. - Не затевай ссору в моем присутствии.
  Ян Казимир производил впечатление такого достоинства на всех окружающих, что оба молодых человека замолчали и смутились, вспомнив, что в присутствии короля у них вырвались неприличные слова. Но король добавил: —
  “Никто не имеет права превозноситься над тем кавалером, который разбил осадное орудие и вырвался из рук шведов, хотя его отец жил в деревне, чего, как я вижу, не было, ибо птицу легко узнать по его перьям, а кровь - по делам. Оставь свои обиды. Тут король повернулся к Тизенгаузу. “Ты хочешь этого; тогда оставайся при нашей особе. Мы не можем отказать тебе в этом. Вольф или Денхофф поведут драгун. Но Бабинич тоже останется, и мы последуем его совету, ибо он угоден нашему сердцу”.
  “Я умываю руки!” - сказал Тизенгауз.
  “ Только сохраните тайну, господа. Пусть драгуны сегодня же отправятся в Ратибор и как можно шире распространят слух, что я с ними. А потом будь начеку, ибо ты не знаешь ни дня, ни часа — Иди, Тизенгауз, отдай приказ капитану драгун.
  Тизенгауз вышел, ломая руки от гнева и печали; за ним вышли другие офицеры.
  В тот же день по всему Глогову прогремела весть, что король уже направился к границам Речи Посполитой. Даже многие выдающиеся сенаторы думали, что отъезд действительно имел место.
  Специально посланные курьеры доставили донесение в Ополь и на пограничные дороги.
  Тизенгауз, хотя и заявил, что умывает руки, не счел дело проигранным; как слуга короля, он имел беспрепятственный доступ к личности монарха в любую минуту. Поэтому в тот же день, после ухода драгун, он предстал перед Яном Казимиром, или, скорее, перед обеими королевскими особами, поскольку присутствовала Мария Людвика.
  - Я пришел за приказом, - сказал он. - когда мы отправляемся?
  - Послезавтра, перед рассветом.
  -И много людей собирается ехать?
  “ Ты пойдешь; Луговский с солдатами. Сандомирский кастелян тоже пойдет со мной. Я умолял его взять с собой как можно меньше людей, но мы не можем обойтись без нескольких надежных и испытанных сабель. Кроме того, его святейшество нунций желает сопровождать меня; его присутствие придаст важность и затронет всех, кто верен истинной церкви. Поэтому он без колебаний подвергает свою священную особу опасности. Позаботьтесь о том, чтобы лошадей было не более сорока, таков совет Бабинича.
  “ Боже Милостивый! ” воскликнул Тизенгауз.
  - И чего же ты еще хочешь?
  “На коленях я умоляю тебя об одной услуге. Вопрос решен, драгуны ушли, мы будем двигаться без защиты, и первый разведывательный отряд в несколько десятков лошадей может захватить нас. Прислушайся, твоя королевская милость, к молитве твоего слуги, на верность которого смотрит Бог, и не доверяй во всем этому вельможе. Он ловкий человек, раз сумел за такое короткое время завоевать ваше сердце и расположение, но...
  “ Ты ему завидуешь? ” перебил король.
  “Я не завидую ему, милостивый государь; я не хочу даже положительно подозревать его в измене; но я готов поклясться, что его фамилия не Бабинич. Почему он скрывает свое настоящее имя? Почему как-то неудобно рассказывать, чем он занимался до осады Ченстоховы? Почему он настоял на том, чтобы драгуны выступили первыми и чтобы ваша королевская светлость отправились без сопровождения?
  Король немного подумал и начал, по своему обыкновению, постоянно надувать губы.
  “ Если бы речь шла о сговоре со шведами, ” сказал он наконец, “ что могли бы сделать триста драгун? Какой силой они будут обладать и какая защита? Бабиничу нужно было бы просто уведомить шведов, чтобы они разместили несколько сотен пехотинцев вдоль дорог, и они могли бы поймать нас, как в сеть. Но
  только подумайте, может ли здесь идти речь об измене. Он должен был бы заранее узнать дату нашего путешествия и сообщить шведам в Кракове; а как он мог это сделать, если мы отправляемся послезавтра?
  Он даже не мог догадаться, что мы выберем его план; мы могли бы последовать вашему предложению или предложению других. Сначала было решено отправиться с драгунами; затем, если бы он захотел поговорить со шведами, этот особый отряд спутал бы его планы, потому что ему пришлось бы посылать новых гонцов и давать новое уведомление. Все это неопровержимые причины.
  И, кроме того, он вовсе не настаивал на своем мнении, как вы говорите; он только предлагал, как и другие, то, что казалось ему лучшим. Нет, нет! В глазах этого дворянина светится искренность, и его обожженный бок свидетельствует о том, что он готов пренебречь даже пытками”.
  “Его королевская светлость прав, - внезапно сказала королева. - Эти пункты неопровержимы, и совет был и остается хорошим”.
  Тизенгауз по опыту знал, что, когда королева высказывает свое мнение, ему бесполезно взывать к королю, Ян Казимир был так уверен в ее остроумии и проницательности. И теперь перед молодым человеком стоял вопрос только о том, чтобы король соблюдал необходимую осторожность.
  “В мои обязанности не входит, - ответил он, - выступать против моих короля и королевы. Но если мы отправимся послезавтра, пусть этот Бабинич не узнает об этом до часа отъезда.
  “ Может быть, и так, - сказал король.
  - А в дороге я буду приглядывать за ним, и, если что-нибудь случится, он не уйдет живым из моих рук.
  “Тебе не придется действовать”, - сказала королева. “Слушайте; не вы защитите короля от злых случайностей на дороге, от измены и козней врага; не вы, не Бабинич, не драгуны, не силы земные, но Промысел Божий, чье око постоянно обращено к пастырям народов и помазаннику Господню. Это будет охранять его. Это защитит его и доставит в целости; а в случае необходимости пошлите ему помощь, о которой вы даже не думаете, вы, верящие только в земную силу”.
  “Светлейшая госпожа! - ответил Тизенгауз. - Я тоже верю, что без воли Божьей ни один волос не упадет с головы ни одного человека; но охранять особу короля из страха перед изменниками для меня не грех”.
  Мария Людвика милостиво улыбнулась. “ Но вы подозреваете слишком поспешно и тем самым бросаете позор на целую нацию, в которой, как сказал тот же Бабинич, еще не нашлось ни одного, кто поднял бы руку на собственного короля. Пусть вас не удивляет, что после такого дезертирства, после такого нарушения клятв
  и с той верой, которую испытали мы с королем, я все же заявляю, что никто не осмеливался на такое ужасное преступление, даже те, кто сегодня служит шведам”.
  - Письмо князя Богуслава, милостивая госпожа?
  “ Это письмо содержит полную неправду, ” решительно заявила королева. “Если в Речи Посполитой и есть человек, готовый предать даже короля, то этот человек - князь Богуслав, ибо он только номинально принадлежит этому народу”.
  “Короче говоря, не возлагайте подозрений на Бабинича”, - сказал король. “Что касается его имени, то оно должно быть удвоено в вашей голове. Кроме того, мы можем спросить его; но как мы можем сказать ему здесь, как спросить: ‘Если вы не Бабинич, то как вас зовут?’ Такой вопрос может причинить ужасную боль честному человеку, и я рискую своей головой, чтобы убедиться, что он честный человек”.
  - Такой ценой, милостивый государь, я бы не убедил себя в его честности.
  “Ну, что ж, мы благодарны вам за заботу. Завтра на молитву и покаяние, а послезавтра в дорогу, в дорогу!”
  Тизенгауз со вздохом удалился и в тот же день в величайшей тайне начал приготовления к путешествию. Даже сановники, которые должны были сопровождать короля, не все были проинформированы о времени. Но слугам было приказано держать лошадей наготове, поскольку они могли в любой день отправиться в Ратибор.
  Весь следующий день король не показывался даже в церкви; но он пролежал в виде креста в своей комнате до ночи, постясь и умоляя Царя царей о помощи, но не для себя, а для Государства.
  Мария Людвика вместе со своими фрейлинами тоже молилась.
  Затем следующая ночь освежила силы измученных; и когда в темноте церковный колокол Глогова зазвонил к заутрене, пробило время отправляться в путь.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IX.
  Они проехали через Ратибор, остановившись только для того, чтобы покормить лошадей. Никто не узнал короля, никто не обратил особого внимания на отряд, потому что все были заняты недавним проходом драгун, среди которых, как все думали, был король Польши. Свита насчитывала около пятидесяти человек, ибо короля сопровождали несколько высокопоставленных лиц; только пять епископов и среди прочих нунций отважились разделить с ним тяготы путешествия, не обошедшегося без опасностей. Дорога в пределах границ империи, однако, не представляла опасности. В Одерберге, недалеко от слияния Ольши с Одрой, они вступили в Моравию.
  День был пасмурный, и снег падал так густо, что невозможно было разглядеть дорогу в нескольких шагах впереди. Но король был весел и полон мужества, ибо было явлено знамение, которое все сочли самым благоприятным и которое современные историки не преминули включить в свои хроники. И вот, как раз в тот момент, когда король выезжал из Глогова, маленькая птичка, совершенно белая, появилась перед его конем и начала кружить, то поднимаясь в воздух, то спускаясь к голове короля, при этом радостно щебеча. Они вспомнили, что похожая птица, но черная, кружила над королем, когда он отступал из Варшавы перед шведами.
  Но он был белым, в точности такого же размера и формы, как ласточка; этот факт вызвал еще большее удивление, потому что стояла глубокая зима, и ласточки еще не думали о возвращении. Но все обрадовались, и король первые несколько дней ни о чем другом не говорил и обещал себе самое успешное будущее. С самого начала стало ясно, насколько разумным был совет Кмицица путешествовать порознь.
  Повсюду в Моравии люди рассказывали о недавнем визите короля Польши. Некоторые утверждали, что видели его собственными глазами, всего в доспехах, с мечом в руке и короной на голове. Ходили также различные слухи о войсках, которые он имел при себе, и в целом количество его драгун было преувеличено до баснословия. Были и такие, кто видел десять тысяч и не мог дождаться, пока проедут последние лошади, люди, артиллеристы и знамена.
  “Конечно, - говорили они, - шведы нападут на них, но что они будут делать с такими силами, неизвестно”.
  “Ну что, - спросил король Тизенгауза, - разве Бабинич не был прав?”
  “ Мы еще не в Любовле, милостивый государь, ” ответил молодой магнат.
  Бабинич был доволен собой и путешествием. Обычно он ехал впереди королевского отряда с тремя кемличами, осматривая дорогу; иногда он ехал вместе с остальными, развлекая короля рассказами об отдельных инцидентах во время осады Ченстоховы, которыми король никогда не был сыт по горло. И почти с каждым часом этот юный герой, веселый, отважный, подобный орлу, приближался к сердцу короля. Время для монарха проходило то в молитве, то в благочестивых размышлениях о вечной жизни, то в обсуждении грядущей войны и помощи, на которую надеялся император, и, наконец, в созерцании рыцарских забав, которыми сопровождавшие его солдаты пытались сократить время путешествия. Ибо в натуре Яна Казимира было то, что его ум легко переходил от серьезности почти к легкомыслию, от тяжелого труда к развлечениям, которым, когда выдавался досуг, он отдавался всей душой, как будто никакие заботы, никакое горе никогда не давили на него.
  Затем солдаты показали себя, каждый со всем, на что был способен; Кемличи, Косма и Дамиан, огромные и неуклюжие фигуры, развлекали короля, ломая подковы, которые они ломали, как трости; он заплатил им по талеру за штуку, хотя его кошелек был достаточно пуст, потому что все его деньги, и даже бриллианты и “парафаналы” (атрибутика) королевы, были потрачены на армию.
  Пан Андрей проявил себя, метнув тяжелый топорик, который он подбросил вверх с такой силой, что его едва было видно, а затем он подскочил под орудие вместе со своим конем и поймал его за рукоять, когда оно падало. При виде этого король захлопал в ладоши.
  “Я видел, как это делал пан Слушка, брат жены вице-канцлера, - сказал он, - но он бросил наполовину ниже”.
  “Это принято у нас в Литве, - сказал пан Андрей, - и когда человек практикуется в этом с детства, он становится искусным”.
  “Откуда у тебя эти шрамы поперек губы?” - спросил его однажды король, указывая на шрамы Кмицица. “Кто-то хорошо проткнул тебя саблей”.
  “ Это не от сабли, милостивый государь, а от пули. В меня стрелял мужчина, который приставил пистолет к моему рту”.
  “ Враг или один из наших?
  - Один из наших, но враг, которого я еще призову к ответу, и пока этого не произошло, мне не подобает говорить об этом.
  - У вас есть такая же враждебность, как эта?
  “ У меня нет никакой враждебности. Милостивый государь, ибо на моей голове еще более глубокий шрам от сабли, из-за которой моя душа едва не покинула меня; но поскольку это сделал благородный человек, я не держу на него зла.”Кмициц снял шапку и показал королю глубокую борозду, белые края которой были прекрасно видны. “Я не стыжусь этой раны, - сказал он, - потому что она была нанесена мне таким мастером, что другого подобного ему нет во всей Речи Посполитой”.
  “Кто такой мастер?”
  “Пан Володыевский”.
  “ Ради Бога! Я его знаю. Он творил чудеса в Збараже. И я был на свадьбе его товарища, Скшетуского, который первым принес мне весть об осажденных. Это великие кавалеры! И с ними был третий, которого вся армия прославляла как величайшего из всех. Толстый дворянин, и такой забавный, что мы чуть бока не лопнули от смеха”.
  - Я думаю, это пан Заглоба! - сказал Кмициц. - Он человек не только храбрый, но и способный на удивительные уловки.
  - Вы знаете, что они сейчас делают? - спросил я.
  - Володыевский водил драгун под началом виленского воеводы.
  Король нахмурился. - И теперь он служит шведам вместе с князем-воеводой?
  “ Он! Шведы? Он с паном Сапегой. Я сам видел, как после измены принца он бросил свою дубинку к его ногам”.
  “О, он достойный солдат!” - ответил король. “ От пана Сапеги мы получили известие из Тыкоцина, где он осаждает воеводу. Дай бог ему удачи! Если бы все были такими, как он, шведский враг пожалел бы о своем предприятии”.
  Тут Тизенгауз, прислушивавшийся к разговору, внезапно спросил: “Значит, вы были с Радзивиллом в Кед-Дани?”
  Кмициц был несколько сбит с толку и начал поднимать свой топор. - Я был, -
  - ответил он.
  “Оставь в покое свой топор”, - сказал Тизенгауз. “А что ты делал в доме принца?”
  - Я был гостем, - нетерпеливо ответил Кмициц, - и ел его хлеб, пока его измена не вызвала у меня отвращения.
  - А почему ты не пошел с другими честными воинами к пану Сапеге?
  - Потому что я поклялся отправиться в Ченстохову, что вам будет легче понять, когда я скажу вам, что наша Остра-Брама была оккупирована северянами.
  Тизенгауз начал качать головой и причмокивать губами; это привлекло внимание короля, и он вопросительно посмотрел на Кмицица. Последний, потеряв терпение, повернулся к Тизенгаузу и сказал:
  “ Мой достойный сэр! Почему я не спрашиваю вас, где вы были и что делали?
  “Спрашивайте меня, - ответил Тизенгауз. - Мне нечего скрывать”.
  “ Я тоже не предстаю перед судом; и если я когда-нибудь предстану, ты не будешь моим судьей. Тогда оставь меня, чтобы я не потерял терпения”.
  Сказав это, он так резко швырнул топор, что тот уменьшился в высоте; король поднял глаза вслед за ним, и в этот момент он не думал ни о чем, кроме этого: поймает ли Бабинич его при падении или не поймает?
  Бабинич пришпорил своего коня, рванулся вперед и поймал его. В тот же вечер Тизенгауз сказал королю:
  “Милостивый государь, этот дворянин нравится мне все меньше и меньше”.
  “Но я все больше и больше”, - ответил король, поджимая губы.
  “ Я слышал сегодня, как один из его людей назвал его полковником; он только посмотрел угрожающе и сразу же привел этого человека в замешательство. В этом что-то есть”.
  - И иногда мне кажется, что он не хочет рассказывать всего.
  - но это его дело, - добавил король.
  “Нет, милостивый государь, ” с силой воскликнул Тизенгауз, “ это не его дело, это наше дело и дело всего Содружества. Ибо если это какой-нибудь предатель, который замышляет смерть или пленение вашей королевской милости, то вместе с вами погибнут все те, кто в этот момент взялся за оружие; погибнет вся Речь Посполитая, которую вы один способны спасти”.
  - Я сам спрошу его завтра.
  “Дай Бог, чтобы я был лжепророком, но в его глазах не видно ничего хорошего.
  Он слишком умен, слишком смел, слишком дерзновен, а такие люди готовы на все”.
  Король выглядел встревоженным. На следующее утро, когда они тронулись в путь, он поманил Кмицица к себе.
  “ Где вы были, полковник? ” внезапно спросил король.
  Последовало мгновение молчания.
  Кмициц боролся с собой; его сжигало желание соскочить с коня, упасть к ногам короля и сбросить с себя бремя, которое он нес,
  — скажи сразу всю правду. Но он подумал о том, какое пугающее впечатление произведет имя Кмицица, особенно после письма князя Богуслава Радзивилла. Как мог он, который был правой рукой Радзивилла, который поддерживал перевес князя Януша, который помог ему рассеять его непокорные эскадроны, который поддерживал его в измене; как мог он, обвиняемый и подозреваемый в самом ужасном преступлении,
  — нападение на личность короля, — удалось убедить короля, епископов и сенаторов, что он исправился, что он преобразился? Чем он мог доказать искренность своих намерений? Какие доказательства он мог привести, кроме голых слов? Его прежние обиды преследуют его непрестанно, беспощадно, как разъяренные собаки дикого зверя в лесу. Он решил хранить молчание. Но он чувствовал также невыразимое отвращение и ненависть к уверткам. Должен ли он пускать пыль в глаза королю, которого любил всей силой своей души, и обманывать его вымышленными историями?
  Он чувствовал, что силы покидают его для этого, поэтому через некоторое время сказал:
  “Милостивый король, возможно, скоро придет время, когда я открою всю свою душу вашей королевской милости, как на исповеди священнику. Но я хочу, чтобы за меня ручались дела, за мои искренние намерения, за мою верность и мою любовь к величию, а не просто слова. Я оскорбил вас, мой Милостивый Господин, и страну, и я еще слишком мало раскаялся; поэтому я ищу служения, в котором мне будет легче найти возмещение. Кроме того, кто не оскорблял? Кому во всем Содружестве не нужно бить себя в грудь? Может быть, я оскорбил более тяжко, чем другие, но я был первым, кто одумался. Не спрашивай, Милостивый Господь, ни о чем, пока нынешняя служба не убедит тебя относительно меня; не спрашивай, ибо я не могу ответить, не закрыв для себя путь спасения, ибо Бог свидетель и Пресвятая Владычица, наша Королева, что у меня не было злого умысла, что я готов отдать за тебя последнюю каплю своей крови”.
  Тут глаза пана Андрея увлажнились, и такая искренность и печаль появились на его лице, что выражение лица защищало его с большей силой, чем слова.
  “Бог наблюдает за моими намерениями, - сказал он, - и отчитается в них передо мной на суде, но, Милостивый Господь, если ты мне не доверяешь, уволь меня, удали меня от себя. Я буду следовать за тобой на расстоянии, чтобы прийти в трудную минуту, даже если меня не позовут, и отдать за тебя свою жизнь. И тогда, Милостивый Господь, ты поверишь, что я не предатель, а один из тех слуг, которых у тебя немного, даже среди тех, кто бросает тень подозрения на других”.
  “Сегодня я верю тебе”, - сказал король. “Оставайся рядом с нами, как и прежде, ибо о государственной измене так не говорят”.
  “ Благодарю вашу королевскую милость, ” ответил Кмициц и, слегка придержав коня, протиснулся в последние ряды отряда.
  Но Тизенгауз не ограничился тем, что сообщил о подозрениях королю.
  В результате все стали косо поглядывать на Кмицица. При его приближении громкие разговоры смолкали и начинался шепот. За каждым его движением следили, обдумывали каждое слово. Кмициц заметил это, и ему стало не по себе среди этих людей.
  Даже король, хотя и не лишил его доверия, не смотрел на пана Андрея таким радостным взглядом, как прежде. Поэтому юный герой утратил свою смелость, помрачнел, печаль и горечь овладели его сердцем. Раньше он гарцевал впереди, в числе первых, заставляя свою лошадь гарцевать; теперь он тащился на много ярдов позади кавалькады, опустив голову и погрузившись в мрачные мысли.
  Наконец Карпаты предстали перед путешественниками белоснежными. Снег лежал на их склонах, облака распростерли свои громоздкие тела на вершинах; и когда наступал ясный вечер на закате, эти горы облачались в огненные одежды
  из которого исходили удивительно яркие отблески, пока не погасли во тьме, охватившей весь мир. Кмициц смотрел на те чудеса природы, которых до сих пор никогда не видел; и хотя он был сильно опечален, от восхищения и изумления он забыл о своих заботах.
  С каждым днем эти великаны становились все больше, все могущественнее, пока, наконец, свита короля не подошла к ним и не вошла в проход, который внезапно открылся, как ворота.
  “Граница, должно быть, близка”, - взволнованно сказал король.
  Затем они увидели небольшую повозку, запряженную одной лошадью, а в повозке крестьянина. Люди короля сразу же остановили его.
  “Чувак, - сказал Тизенгауз, - мы что, в Польше?”
  - За этим утесом и той маленькой речушкой граница императора, но ты стоишь на королевской земле.
  - Тогда какой дорогой ехать в Дживиец?
  “ Иди прямо, ты выйдешь на дорогу. И горец хлестнул свою лошадь.
  Тизенгауз галопом подскакал к стоявшей поодаль свите.
  “Милостивый государь, ” воскликнул он с чувством, - теперь ты inter regna, ибо у этой маленькой речки начинается твое королевство”.
  Король ничего не сказал, только сделал знак придержать коня, спешился и, упав на колени, поднял глаза и руки вверх.
  При виде этого все спешились и последовали его примеру. Этот король, тогда еще странник, через мгновение распростерся крестом на снегу и начал целовать эту землю, такую любимую и такую неблагодарную, которая во время бедствия отказала в убежище его голове.
  Последовало молчание, и только вздохи прерывали его.
  Вечер был морозный, ясный; горы и вершины соседних елей были в пурпуре, дальше, в тени, они начинали приобретать фиолетовый оттенок; но дорога, на которой лежал король, превратилась как бы в красно-золотую ленту, и лучи падали на короля, епископов и сановников.
  Затем с вершин поднялся ветерок и, неся на своих крыльях снежные искры, полетел в долину. Поэтому ближайшие ели начали склонять свои заснеженные головы, кланяться своему господину и издавать радостный шелестящий звук, как будто они пели ту старую песню: “Добро Пожаловать к нам, дорогой хозяин!”
  Тьма уже наполнила воздух, когда свита короля двинулась вперед.
  За ущельем расстилалась довольно обширная равнина, другой конец которой терялся вдали. Свет вокруг угасал; только в одном месте небо все еще было ярко-красным. Король начал повторять "Аве Мария"; вслед за ним остальные с сосредоточением духа повторили благочестивые слова.
  Их родная земля, которую они долгое время не посещали; горы, которые теперь покрывала ночь; умирающие сумерки, молитва — все это вызывало торжественность в сердце и уме; поэтому после молитвы король, сановники и рыцари поехали дальше в молчании. Наступила ночь, но на востоке небо засияло еще ярче.
  - Пойдем навстречу этим сумеркам, - сказал наконец король. - удивительно, что они еще светят.
  Тут подскакал Кмициц. “ Боже милостивый, это пожар! ” воскликнул он.
  Все остановились.
  “Как это?” - спросил король. - “Мне кажется, что это сумерки”.
  “ Пожар, пожар! Я не ошибаюсь! ” воскликнул Кмициц.
  И действительно, из всех приближенных короля он знал в этом вопросе больше всех.
  Наконец сомневаться было уже невозможно, поскольку над этими предполагаемыми сумерками поднимались как бы красные облака, которые становились то ярче, то темнее по очереди.
  “Как будто Дживьет горит!” - воскликнул король. - “Может быть, враг опустошает его”.
  Он еще не закончил говорить, когда до их ушей донесся шум людей, фырканье лошадей, и перед свитой появилось несколько темных фигур.
  “ Стойте, стойте! ” закричал Тизенгауз.
  Эти фигуры остановились, словно не зная, что делать дальше.
  “Кто вы?” - спросили из свиты.
  “ Наши! ” раздалось несколько голосов. “ Наши! Мы спасаем наши жизни от Дживьета. Шведы жгут дживьеты и убивают людей”.
  “ Остановитесь, ради Бога! Что вы говорите? Откуда они взялись?
  “Они ждали нашего короля. В них есть сила, могущество! Да хранит Короля Матерь Божья!”
  Тизенгауз на мгновение растерялся. - Посмотри, что значит идти с небольшим отрядом! - крикнул он Кмицицу. - Лучше бы тебя убили за такой совет!
  Ян Казимир начал расспрашивать беглецов. - Но где же король? - спросил Ян Казимир.
  “Король ушел в горы с большим войском. Два дня назад он прошел через Дживьет; они преследовали его и сражались где-то недалеко от Сухи. Мы не слышали, взяли они его или нет, но сегодня они вернулись в Дживьет и жгут и убивают”.
  “Иди с Богом!” - сказал Ян Казимир.
  Беглецы быстро промчались мимо.
  “ Посмотрите, что встретило бы нас, если бы мы пошли с драгунами! ” воскликнул Кмициц.
  “ Милостивый король! ” воскликнул отец Гембицкий. - Враг перед нами. Что нам делать?
  Все окружили монарха, как бы желая защитить его своими особами от внезапной опасности. Король смотрел на огонь, отражавшийся в его глазах, и молчал; никто не высказывал своего мнения, так трудно было дать хороший совет.
  “Когда я уезжал из страны, меня осветил огонь, - сказал наконец Ян Казимир. - а когда я вхожу, другой дает свет”.
  Снова тишина, только еще более долгая, чем раньше.
  “У кого есть какой-нибудь совет?” - спросил, наконец, отец Гембицкий.
  Затем послышался голос Тизенгауза, полный горечи и оскорбления: “Тот, кто без колебаний подвергнул особу короля опасности, кто сказал, что король должен ехать без охраны, пусть теперь даст совет”.
  В этот момент из круга выехал всадник. Это был Кмициц.
  “Очень хорошо! ” сказал он. И, приподнявшись на стременах, он крикнул, обращаясь к своим слугам, стоявшим поодаль: “Кемличес, за мной!”
  Затем он пустил своего коня в галоп, а вслед за ним выстрелили трое всадников изо всех сил, какие только были в груди их лошадей.
  Крик отчаяния вырвался у Тизенгауза: “Это заговор!” - сказал он.
  “ Эти предатели наверняка выдадут нас. Милостивый король, спасайся, пока есть время, ибо враг скоро перекроет перевал! Милостивый король, спасайся! Назад! назад!”
  “Вернемся, вернемся!” - воскликнули епископы и сановники в один голос.
  Ян Казимир потерял терпение, молнии засверкали в его глазах; внезапно он выхватил свой меч из ножен и крикнул: —
  “Пусть Бог не даст мне покинуть свою страну во второй раз. Что бы ни случилось, с меня этого достаточно!” И он пришпорил своего коня, чтобы двинуться вперед, но нунций сам схватил поводья.
  “Ваша королевская светлость, - серьезно сказал он, - вы несете на своих плечах судьбу католической церкви и страны, поэтому вы не вольны раскрывать свою личность”.
  “Не свободен”, - повторили епископы.
  “Я не вернусь в Силезию, да поможет мне Святой Крест!” - ответил Ян Казимир.
  “Милостивый государь! услышь молитвы своих подданных”, - сказал сандомирский кастелян. “Если вы не хотите возвращаться на территорию императора, давайте, по крайней мере, уйдем отсюда и повернем к венгерской границе, или вернемся через этот перевал, чтобы наше возвращение не было перехвачено. Там мы будем ждать. В случае нападения врага нам остается спасаться бегством на лошадях; но, по крайней мере, пусть они не окружат нас, как в ловушке”.
  “Пусть будет так”, - сказал король. “Я не отвергаю благоразумный совет, но я не собираюсь отправляться в странствия во второй раз. Если мы не можем появиться этой дорогой, мы пойдем другой. Но я думаю, что вы напрасно беспокоитесь. Поскольку шведы искали нас среди драгун, как сказали люди из Живьца, это явное доказательство того, что они ничего о нас не знают и что нет никакой измены или заговора. Просто подумайте; вы люди опытные. Шведы не напали бы на драгун, они не стали бы стрелять в них из ружей, если бы знали, что мы следуем за ними. Будьте спокойны, господа! Бабинич отправился со своими людьми за новостями и наверняка скоро вернется.
  Сказав это, король повернул своего коня к перевалу; за ним последовали его приближенные. Они остановились на том месте, где первый горец показал им границу.
  Прошло четверть часа, затем полчаса и час.
  - Вы заметили, господа, - внезапно спросил ленчицкий воевода, - что огонь уменьшается?
  “Оно гаснет, гаснет; вы почти видите, как оно умирает”, - раздалось несколько голосов.
  “Это хороший знак”, - сказал король.
  “Я пойду вперед с несколькими людьми”, - сказал Тизенгауз. “ Мы остановимся примерно в фарлонге отсюда, и если шведы придут, мы будем удерживать их до самой смерти.
  В любом случае у нас будет время подумать о безопасности особы короля”.
  “Оставайся с компанией; я запрещаю тебе идти!” - сказал король.
  На что Тизенгауз ответил:
  “Милостивый господь, позже прикажи расстрелять меня за неповиновение, но сейчас я пойду, потому что сейчас речь идет о тебе”. И, призвав несколько солдат, на которых можно было положиться в любой чрезвычайной ситуации, он двинулся вперед.
  Они остановились на другом конце ущелья, выходившего в долину, и стояли молча, держа мушкеты наготове, прислушиваясь к каждому звуку.
  Молчание длилось долго; наконец до них донесся звук снега, топчущегося лошадиными копытами.
  “Они приближаются!” прошептал один из солдат.
  “ Это не вечеринка, слышно только топот нескольких лошадей, ” ответил другой.
  - Пан Бабинич возвращается.
  Тем временем приближающиеся приблизились в темноте на расстояние нескольких десятков ярдов.
  “Кто там? ” крикнул Тизенгауз.
  “ Наши! Не стреляйте туда! - раздался голос Кмицица.
  В этот момент он появился перед Тизенгаузом и, не узнав его в темноте, спросил:
  - Но где же король? - спросил я.
  “В конце прохода”.
  - Кто говорит, потому что я не вижу?
  “ Тизенгауз. Но что это за огромный сверток, который ты держишь перед собой?
  И он указал на какую-то темную фигуру, висевшую перед Кмицицем, на передней части седла.
  Пан Андрей ничего не ответил, но поехал дальше. Поравнявшись с королевским эскортом, он узнал короля, потому что за перевалом было гораздо виднее, и крикнул:
  “Милостивый Господь, дорога открыта!”
  - А в Живьете нет шведов? - спросил я.
  “ Они ушли в Вадовицы. Это был отряд немецких наемников.
  Но вот один из них, милостивый государь, спросите его сами. И пан Андрей
  повалил на землю то тело, которое держал перед собой, так что в ночной тишине послышался стон.
  “Кто это?” - спросил изумленный король.
  - Всадник! - воскликнул я.
  “Как Бог мне дорог! И вы привели информатора! Как это?
  Скажи мне.
  “Милостивый боже, когда волк рыщет ночью вокруг стада овец, ему легко схватить одну из них; и, кроме того, по правде говоря, со мной это происходит не в первый раз”.
  Король поднял руки. “ Но этот Бабинич - солдат, пусть его поразят пули! Я вижу, что с такими слугами я смогу пройти даже среди шведов”.
  Тем временем все собрались вокруг всадника, который, однако, не поднялся с земли.
  - Спроси его, милостивый государь, - сказал Кмициц не без некоторой хвастливости в голосе, - хотя я не знаю, ответит ли он, потому что он немного подавлен и здесь нечем его прижечь.
  “ Влей ему в горло немного горелки, ” сказал король.
  И действительно, это лекарство помогло больше, чем жжение, потому что к всаднику вскоре вернулись силы и голос. Тогда Кмициц, приставив острие меча к его горлу, приказал ему сказать всю правду.
  Пленник признался, что он принадлежал к полку полковника Ирлехорна, что у них были сведения о прохождении короля с драгунами, поэтому они напали на них возле Сухи, но, встретив упорное сопротивление, были вынуждены отступить к Живцу, откуда двинулись маршем на Вадовицы и Краков, поскольку таков был их приказ.
  - Есть ли в горах другие подразделения шведов? - спросил Кмициц по-немецки, сильнее сдавливая горло всадника
  энергично.
  “ Может быть, они и есть, ” ответил он прерывающимся голосом. “Генерал Дуглас разослал разведывательные отряды по округе, но все они отступают, потому что крестьяне атакуют их в проходах”.
  - Вы были единственными в окрестностях Дживьета?
  “Единственные”.
  - Вы знаете, что король Польши скончался?
  “ Он прошел с теми драгунами, которые сражались вместе с нами при Сухе. Многие видели его.
  - Почему вы не стали его преследовать?
  “Мы боялись горцев”.
  Тут Кмициц снова заговорил по-польски: “Милостивый государь, дорога открыта, и ты найдешь ночлег в Живице, потому что сожжена только часть этого места”.
  Но неуверенный в себе Тизенгауз в это время разговаривал с кастеляном Войника и сказал: “Либо это великий воин и верный, как золото, либо законченный предатель. Учтите, ваше благородие, что все это может быть сымитировано, начиная с передачи этого всадника его сообщникам. И если это уловка,
  — если шведы устроят засаду в Живьце, — если король пойдет и попадется, как в сеть?”
  “Безопаснее убеждать самого себя”, - ответил смотритель Войника.
  Затем Тизенгауз повернулся к королю и громко сказал: “Милостивый государь, позволь мне отправиться в Дживьет и убедиться, что то, что говорит этот кавалерист и что заявляет этот солдат, правда”.
  “ Пусть будет так! Позволь им уйти, милостивый государь, - сказал Кмициц.
  “Идите, - сказал король, - но мы пройдем немного вперед, потому что холодно”.
  Тизенгауз помчался дальше во весь опор, и королевский эскорт медленно двинулся за ним. К королю вернулось прежнее хорошее настроение, и через некоторое время он сказал Кмицицу:
  - Но с тобой можно охотиться на шведов, как на птиц с соколом, потому что ты нападаешь сверху.
  “ Таков мой обычай, ” сказал Кмициц. - Когда вашей королевской милости захочется поохотиться, сокол всегда будет наготове.
  - Расскажи, как ты его поймал.
  “ Это несложно. Когда полк марширует, всегда есть несколько человек, которые отстают в арьергарде, а этот отстал примерно на полферлонга. Я подъехал к нему; он подумал, что я один из его соплеменников, он не был настороже, и прежде чем он успел подумать, я схватил его и заткнул ему рот кляпом, чтобы он не мог кричать ”.
  “Вы сказали, что это у вас не в первый раз. Значит, вы где-то раньше тренировались?”
  Кмициц рассмеялся. “ О, милостивый государь, у меня есть, и это самое лучшее. Позвольте вашей королевской милости только отдать приказ, и я отправлюсь снова, догоню их, потому что их лошади устали с дороги, возьму еще одного человека и прикажу своим кимлихам взять тоже.
  Некоторое время они шли молча; затем послышался конский топот, и подлетел Тизенгауз. “Милостивый король, - сказал он, - дорога свободна, и жилье готово”.
  “ Но разве я этого не говорил? ” воскликнул Ян Казимир. “ Вам, господа, не стоило беспокоиться. Давайте же поедем дальше, давайте поедем, ибо мы заслужили свой отдых”.
  Все двинулись рысью, бодро, радостно; и час спустя усталый король беззаботно спал на своей собственной территории.
  В тот вечер Тизенгауз подошел к Кмицицу. “Простите меня, - сказал он. - из любви к королю я навлек на вас подозрение”.
  Кмициц отказался от его руки и сказал: “О, этого не может быть! Ты сделал меня предателем”.
  “Я бы сделал больше, потому что выстрелил бы вам в голову; но поскольку я убедил себя, что вы честный человек и любите короля, я протягиваю вам руку. Если хочешь, возьми это; если нет, не бери этого. Я бы предпочел не иметь с вами соперничества, кроме соперничества из-за привязанности к королю; но я не боюсь другого соперничества”.
  “ Это твоя мысль? Хм! возможно, ты прав, но я злюсь на тебя.
  “ Ладно, перестань злиться. Ты сильный солдат. Но дай нам свои уста, чтобы мы не могли уснуть в ненависти”.
  “ Пусть будет так! ” сказал Кмициц.
  И они упали в объятия друг друга.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА X.
  Королевская свита прибыла в Живец поздно вечером и почти не обратила внимания на это место, которое было напугано недавним нападением шведского отряда. Король не пошел в замок, который был разорен врагом и частично сожжен, а остановился в доме священника.
  Кмициц распространил новость, что отряд сопровождает посла императора, который направляется из Силезии в Краков.
  На следующее утро они держались в направлении Вадовицы, а затем значительно повернули в сторону Сухи. Отсюда они должны были пройти через Кечони в Йорданово, оттуда в Новый Тарг, и, если окажется, что возле Чорштына нет шведских отрядов, идти на Чорштын; если таковые будут, они должны были повернуть в сторону Венгрии и продвигаться по венгерской земле к Любовле. Король также надеялся, что маршал королевства, располагавший столь значительными силами, каких не было ни у одного правящего принца, сделает дорогу безопасной и поспешит навстречу своему государю. Предотвратить это могло только то, что маршал не знал, по какой дороге пойдет король; но среди горцев не было недостатка в надежных людях, готовых передать слово маршалу. Не было необходимости даже посвящать их в эту тайну, потому что они охотно пошли, когда им сказали, что речь идет о служении королю. Эти люди, хотя и бедные и полудикие, почти не обрабатывающие неблагодарную землю, живущие своими стадами, благочестивые и ненавидящие еретиков, были, по правде говоря, преданы сердцем и душой государю. Они были первыми, кто схватил
  их топоры сдвинулись с гор, когда весть о взятии Кракова распространилась по стране, и особенно когда пришли известия об осаде Ченстоховы, куда благочестивые женщины привыкли совершать паломничества. Генерал Дуглас, известный воин, вооруженный пушками и мушкетами, рассеял их, правда, на равнинах, к которым они не были привычны; но шведы лишь с величайшей осторожностью вступили в свои особые районы, в которых до них было нелегко добраться и легко потерпеть бедствие, — так что несколько более мелких дивизий, без необходимости войдя в этот горный лабиринт, были потеряны.
  И теперь весть о прибытии короля с армией уже возымела свое действие, ибо все, как один человек, встали на его защиту и сопровождали его со своими топорами даже на край света. Ян Казимир мог бы, если бы он только раскрыл, кто он такой, за короткое время окружить себя тысячами полудиких “домохозяев"; но он справедливо полагал, что в таком случае весть разнесется вихрями по всему региону и что шведы могут выслать ему навстречу многочисленные войска, поэтому он предпочел путешествовать безвестно даже для горцев.
  Но во всех местах были найдены надежные проводники, которым достаточно было сказать, что они ведут епископов и лордов, желающих спастись от шведских рук. Поэтому их вели среди снегов, утесов и вихрей, по местам настолько недоступным, что вы бы сказали: “Птица не может пролететь через них”.
  Не раз под ногами короля и сановников были облака, а когда облаков не было, их взгляды скользили по безбрежному пространству, покрытому белыми снегами, пространству, казалось, такому же широкому, как вся страна; не раз они входили в горные ущелья, почти темные, покрытые снегом, в которых, возможно, могло быть логово только дикого зверя. Но они избегали мест, доступных врагу, сокращая дорогу; и случилось так, что поселение, в которое они рассчитывали прибыть через полдня, внезапно оказалось у них под ногами, и в нем их ждали отдых и гостеприимство, хотя и в закопченной хижине и закопченной комнате.
  Король постоянно пребывал в хорошем настроении; он придавал другим мужества переносить непосильный труд и гарантировал, что по таким дорогам они доберутся до Любовли так же безопасно, как и неожиданно.
  “Маршал не ожидает, что мы свалимся на его плечи!” - часто повторял король.
  “Каким было возвращение Ксенофонта к нашему путешествию среди облаков?”
  - спросил нунций.
  “Чем выше мы поднимемся, тем ниже упадет состояние Швеции”, - ответил король.
  Они прибыли в Новый Тарг. Казалось, что вся опасность миновала; тем не менее горцы заявляли, что шведские войска передвигаются под Чорштыном и в окрестностях. Король предположил, что это могла быть немецкая кавалерия маршала, из которой у него было два полка, или же это могли быть его собственные драгуны, посланные заранее и принятые за вражеских разведчиков. Поскольку в Чорштыне у краковского епископа был гарнизон, мнения в королевской партии разделились. Одни хотели ехать дорогой на Чорштын, а затем пройти вдоль границы до Спиджа; другие советовали повернуть прямо в Венгрию, которая клиновидно подходила к Новому Таргу, и идти через высоты и перевалы, повсюду беря проводников, которые знали самые опасные места.
  Это последнее мнение возобладало, ибо таким образом встреча со шведами становилась почти невозможной; и, кроме того, этот “орлиный" путь над пропастями и сквозь облака доставлял удовольствие королю.
  Затем они прошли от Нового Тарга несколько к югу и западу, по правую руку от Белого Дунайца. Сначала дорога пролегала по местности, довольно открытой и просторной, но по мере продвижения горы начали сближаться, а долины сужаться. Они ехали по дорогам, по которым лошади едва могли передвигаться. Временами всадникам приходилось спешиваться и вести за собой; и не раз звери сопротивлялись, навостряя уши и вытягивая раздувшиеся, дымящиеся ноздри вперед, к пропастям, из глубин которых, казалось, взирала смерть.
  Горцы, привыкшие к пропастям, часто считали хорошими дороги, на которых у непривычных людей кружились головы и звенело в ушах.
  Наконец они въехали в нечто вроде скалистой расщелины, длинной, прямой и такой узкой, что трое мужчин едва могли ехать в ней рядом. Две скалы ограничивали его с правой и левой стороны. Однако местами края наклонялись, образуя склоны менее крутые, покрытые грудами снега, окаймленные по краям темными соснами. Ветер немедленно сдул снег с подножия перевала, и копыта лошадей повсюду скрипели по каменистой дороге. Но в тот момент ветер не дул, и царила такая тишина, что стоял звон в ушах. Вверху, где между лесистыми опушками виднелся голубой пояс неба, время от времени пролетали черные стаи птиц, махая крыльями и крича.
  Королевский отряд остановился на отдых. От лошадей поднимались клубы пара, и люди тоже устали.
  “Это Польша или Венгрия?” - спросил через некоторое время король у проводника.
  - Это Польша.
  “Но почему бы нам не обратиться непосредственно к Венгрии?”
  “ Потому что это невозможно. На некотором расстоянии этот перевал поворачивает, за поворотом начинается обрыв, за ним мы выезжаем на шоссе, поворачиваем, затем проезжаем еще один перевал, и там начинается венгерская страна”.
  “Тогда я вижу, что сначала было бы лучше поехать по большой дороге”, - сказал король.
  “ Тихо! ” быстро крикнул горец. И, подскочив к утесу, он приложил к нему ухо.
  Все уставились на него; его лицо мгновенно изменилось, и он сказал:
  “ За поворотом из водопада идут войска! Ради Бога!
  Разве они не шведы?”
  “Где? Как? Что?” - со всех сторон начали спрашивать люди. “Мы ничего не слышим”.
  “ Нет, потому что по бокам лежит снег. Клянусь Божьими ранами, они близко! они сейчас будут здесь!
  “Может быть, это войска маршала”, - предположил король.
  В одно мгновение Кмициц направил своего коня вперед. “ Я пойду и посмотрю! - сказал он.
  Кимличи в тот же миг двинулись за ним, как охотничьи собаки в погоне; но едва они тронулись с места, как поворот перевала, примерно в сотне ярдов от них, почернел от людей и лошадей. Кмициц смотрел на них, и душа его трепетала от ужаса.
  Шведы наступали.
  Они были так близко, что отступить было невозможно, тем более что лошади королевской свиты устали. Оставалось только прорваться, погибнуть или попасть в плен. Окаменевший король понял это в мгновение ока; поэтому он схватился за рукоять своего меча.
  “Прикройте короля и отступайте! ” крикнул Кмициц.
  Тизенгауз с двадцатью солдатами в мгновение ока вырвался вперед; но Кмициц, вместо того чтобы присоединиться к ним, быстрой рысью двинулся на шведов.
  На нем было шведское платье, то самое, в которое он переодевался, выходя из монастыря. Увидев приближающегося к ним всадника в таком наряде, шведы подумали, что, возможно, это какой-то их собственный отряд, принадлежащий королю Швеции; они не ускорили шага, но командовавший ими капитан выехал за пределы первых трех.
  “Что вы за люди?” - спросил он по-шведски, глядя на угрожающее и бледное лицо приближающегося молодого человека.
  Кмициц подъехал к нему так близко, что их колени почти соприкоснулись, и, не говоря ни слова, выстрелил из пистолета прямо ему в ухо.
  Крик ужаса вырвался из груди шведской кавалерии, но еще громче прогремел голос пана Андрея: “Бей!”
  И подобно тому, как камень, сорванный со скалы, катится вниз, сокрушая все на своем пути, так и он упал на первый ряд, неся смерть и разрушение. Двое юных Кемличей, как два медведя, бросились за ним в водоворот.
  послышался звон сабель о кольчуги и шлемы, похожий на стук молотков, и сразу же за ним последовали крики и стоны.
  В первый момент изумленным шведам показалось, что на них на этом диком горном перевале напали три великана. Первые трое отступили, сбитые с толку присутствием ужасного человека, и когда последующие выбрались из-за поворота перевала, те, кто был сзади, были отброшены назад и сбиты с толку. Лошади принялись кусаться и лягаться.
  Солдаты в дальних рядах не могли ни стрелять, ни прийти на помощь тем, кто был впереди, кто погиб без посторонней помощи под ударами трех гигантов. Напрасно они падали, напрасно выставляли острия своего оружия; здесь ломались сабли, там падали люди и лошади. Кмициц подгонял своего коня до тех пор, пока его копыта не оказались над головами коней его противников, он сам был в ярости, рубил и колол. Кровь бросилась ему в лицо, и в глазах вспыхнул огонь. Все мысли угасли в нем, кроме одной: он может погибнуть, но он должен задержать шведов. Эта мысль превратилась в нем в подобие дикого экстаза; поэтому его силы утроились, его движения стали подобны движениям леопарда, безумными и быстрыми, как молния. Ударами своей сабли, которые были ударами, неподвластными человеку, он сокрушал людей, как молния сокрушает молодые деревья; близнецы Кемличе следовали за ним, а старик, стоявший чуть сзади, ежеминутно выставлял свою рапиру между сыновьями, как змея высовывает свой окровавленный язык.
  Тем временем вокруг короля поднялось смятение. Нунций, как и в Живице, схватил поводья его лошади, а с другой стороны епископ Краковский изо всех сил потянул коня назад; но король пришпорил его, пока он не встал на дыбы.
  “Отпустите меня!” - крикнул король. “Жив Бог! Мы пройдем сквозь врага!”
  “Милорд, подумайте о стране!” - воскликнул епископ Краковский.
  Король не смог вырваться из их рук, тем более что молодой Тизенгауз со всеми своими людьми перекрыл дорогу. Тизенгауз не пошел помогать Кмицицу; он пожертвовал им, он хотел только спасти короля.
  “Клянусь страстями Господа нашего! ” воскликнул он в отчаянии. - Эти люди погибнут немедленно! Милосердный Господь, спасайся, пока есть время! Я задержу их здесь еще ненадолго!”
  Но упрямство короля, когда его однажды пробудили, не считалось ни с чем и ни с кем. Ян Казимир еще яростнее пришпорил своего коня и вместо того, чтобы отступить, рванулся вперед.
  Но время шло, и каждое мгновение могло принести с собой окончательное разрушение.
  “Я умру на своей земле! Отпустите меня!” - закричал король.
  К счастью, против Кмицица и Кемличей из-за узости прохода могло действовать одновременно лишь небольшое количество людей, следовательно, они смогли продержаться долго. Но постепенно даже их силы начали истощаться. Несколько раз шведские рапиры ударяли по телу Кмицица, и из него потекла кровь. Его глаза были словно подернуты дымкой. Дыхание остановилось в его груди. Он чувствовал приближение смерти; поэтому он хотел только дорого продать свою жизнь. “Еще один!”
  - повторил он про себя и опустил свой стальной клинок на голову или плечо ближайшего всадника, и снова повернулся к другому; но, очевидно, шведам после первого мгновения замешательства и страха стало стыдно, что четыре человека смогли так долго удерживать их, и они с яростью бросились вперед; вскоре сама масса людей и лошадей отбросила четырех человек назад, и с каждым мгновением все быстрее и сильнее.
  С этими словами лошадь Кмицица упала, и поток воды накрыл всадника.
  Кьемличи еще какое-то время боролись, подобно пловцам, которые, видя, что тонут, прилагают усилия, чтобы удержать голову над водоворотом моря, но вскоре и они упали. Затем шведы вихрем устремились к отряду короля.
  Тизенгауз со своими людьми бросился на них и нанес такой удар, что звук был слышен даже в горах.
  Но что могла сделать эта горстка людей во главе с Тизенгаузом против отряда численностью почти в три сотни человек?
  Не было никаких сомнений в том, что для короля и его окружения должен был наступить роковой час смерти или плена.
  Ян Казимир, явно предпочитая первое второму, вырвал наконец поводья из рук епископов и быстро двинулся вперед, к Тизенгаузу. В одно мгновение он остановился, словно прикованный к земле.
  Произошло нечто необычное. Зрителям показалось, что сами горы пришли на помощь законному королю.
  Внезапно края перевала задрожали, как будто земля сошла со своего основания, как будто сосны на горе захотели принять участие в битве; и бревна, глыбы снега и льда, камни, обломки утесов начали со страшным треском и грохотом скатываться вниз по
  ряды шведов столпились в проходе. В то же время по обе стороны узкого места послышался неземной вой.
  Внизу, в рядах, началось бурление, превосходящее всякое человеческое представление. Шведам казалось, что горы падают и накрывают их. Поднялись крики, стенания раздавленных людей, отчаянные крики о помощи, ржание лошадей, укусы и ужасный звон осколков скал о броню.
  Наконец люди и лошади образовали единую массу, конвульсивно дрожащую, раздавленную, стонущую, отчаявшуюся и ужасную. Но камни и обломки утеса постоянно перемалывали их, безжалостно обрушиваясь на теперь уже бесформенные массы, тела лошадей и людей.
  “Горцы! горцы!” - кричали люди из свиты короля.
  “С топорами на братьев-собак! ” раздались голоса с горы.
  И в этот самый момент с обоих скалистых краев показались длинноволосые головы, покрытые круглыми меховыми шапками, а вслед за ними показались тела и несколько
  сотни странных форм начали спускаться по снежным склонам.
  Развевающиеся над их плечами темные и белые лохмотья придавали им вид каких-то ужасных хищных птиц. Они бросились вниз в мгновение ока; стук их топоров подчеркивал их дикие зловещие крики и стоны шведов.
  Сам король пытался остановить резню; несколько всадников, еще живых, упали на колени и, подняв беззащитные руки, умоляли сохранить им жизнь. Ничто не помогало, ничто не могло остановить мстительных топоров. Четверть часа спустя среди шведов на перевале не осталось ни одного живого человека.
  После этого окровавленные горцы начали спешить навстречу эскорту короля.
  Нунций с удивлением смотрел на этих незнакомых ему людей, больших, крепких, частично закутанных в овчины, забрызганных кровью и потрясающих еще дымящимися топорами.
  Но при виде епископов они обнажили головы. Многие из них упали на колени в снег.
  Епископ Краковский, подняв заплаканное лицо к небу, сказал: “Узрите помощь Божью, узрите Провидение, которое охраняет величие короля”. Затем, повернувшись к горцам, он спросил: “Мужчины, кто вы такие?”
  “Мы из этого места”, - ответили голоса из толпы.
  “Знаете ли вы, кому вы пришли помочь? Это ваш царь и господин, которого вы спасли”.
  При этих словах в толпе поднялся крик. “ Король! король! Иисус, Мария!
  король!” И радостные горцы начали тесниться вокруг Яна Казимира. С плачем они припали к нему со всех сторон; с плачем они целовали его ноги, его стремена, даже копыта его лошади. Царило такое возбуждение, такие крики, такой плач, что епископы из страха за особу короля были вынуждены сдерживать чрезмерный энтузиазм.
  И царь был посреди верного народа, как пастух среди овец, и по лицу его текли обильные слезы. Затем лицо его просветлело, как будто в его душе произошла какая—то внезапная перемена, как будто новая, великая мысль, пришедшая ему с небес по рождению, вспыхнула в его уме, и он указал рукой, что хочет высказаться; и когда наступила тишина, он сказал голосом таким громким, что его услышала вся толпа:
  “О Боже, Ты, спасший меня руками простых людей, я клянусь страданиями и смертью Твоего Сына, что с этого момента буду им отцом”.
  “Аминь!” - ответили епископы.
  На некоторое время воцарилось торжественное молчание, затем последовал новый взрыв радости. Они расспросили горцев, откуда они пришли на перевалы и каким образом явились спасать короля. Оказалось, что по Чорштыну бродили значительные отряды шведов и, не захватив самого замка, они, по-видимому, кого-то искали и выжидали.
  Горцы тоже слышали о битве, которую эти партии устроили против войск, среди которых, как говорили, наступал сам король. Тогда они решили загнать шведов в засаду и, послав к ним лживых проводников, заманили их на перевал.
  “Мы видели, - сказали горцы, - как эти четыре всадника напали на собак; мы хотели помочь четырем всадникам, но побоялись напасть на братьев-собак слишком рано!”
  Тут король схватился за голову. “Мать твоего единственного сына! ” воскликнул он. - Найди мне Бабинича! Давай устроим ему хотя бы похороны! И это тот человек, которого считали предателем, тот, кто первым пролил за нас свою кровь”.
  “Это я обвинил его. Боже Милостивый!” - воскликнул Тизенгауз.
  “ Найдите его, найдите! ” закричал король. “Я не уйду отсюда, пока не увижу его лицо и не благословлю его”.
  Солдаты и горцы бросились к месту первой схватки и вскоре вытащили из кучи мертвых лошадей и людей пана Андрея.
  Его лицо было бледным, все забрызгано кровью, которая крупными застывшими каплями свисала с его усов; глаза были закрыты; доспехи погнулись от ударов мечей и лошадиных копыт. Но эти доспехи спасли его от гибели, и солдату, который поднял его, показалось, что он услышал тихий стон.
  “Поскольку Бог истинен, он жив!” - воскликнул он.
  “Снимите с него доспехи”, - призывали другие.
  Они быстро перерезали ремни. Кмициц вздохнул поглубже.
  “ Он дышит, он дышит! Он жив! ” повторили несколько голосов.
  Но некоторое время он лежал неподвижно; затем открыл глаза. В это время один из солдат влил ему в рот немного горилки; другие подняли его за подмышки.
  Тут король, до слуха которого донесся крик, повторенный несколькими голосами, поспешно подъехал. Солдаты привели к нему пана Андрея, который повис на них и соскользнул у них из рук на землю. И все же при виде короля сознание на мгновение вернулось к нему, почти детская улыбка осветила его лицо, и его бледные губы отчетливо прошептали:
  “Мой господин, мой король, жив - свободен”. И слезы заблестели на его ресницах.
  “Бабинич, Бабинич! чем я могу вознаградить тебя?” - воскликнул король.
  “ Я не Бабинич, я Кмициц! ” прошептал рыцарь.
  Сказав это, он повис, как труп, на руках солдат.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XI.
  Поскольку горцы достоверно сообщили, что по дороге в Чорштын о других шведских отрядах ничего не слышно, свита короля повернула к замку и вскоре оказалась на большой дороге, по которой путешествие было самым легким и наименее утомительным. Они ехали дальше под песни горцев и крики: “Король приближается! Король идет!” - и по дороге к ним присоединились новые толпы людей, вооруженных цепами, косами, вилами и ружьями, так что вскоре Ян Казимир оказался во главе значительного отряда людей, правда, необученных, но готовых в любой момент отправиться с ним даже в Краков и пролить кровь за своего государя. Близ Чорштына короля окружили более тысячи "домохозяев" и полудиких пастухов.
  Затем начали прибывать дворяне из Нового Санча и Старого Санча. Они сказали, что польский полк под командованием Войнилловича разгромил в то утро, как раз перед городом Новый Санч, значительный отряд шведов, из которых почти все были либо убиты, либо утонули в Каменне или Дунайце.
  Это оказалось действительно фактом, когда вскоре после этого на дороге заблистали знамена, и сам Войниллович подошел со своим полком
  воевода Брацлавский.
  Король с радостью приветствовал знаменитого и хорошо знакомого ему рыцаря и, окруженный всеобщим энтузиазмом народа и армии, направился в Спидж. Тем временем всадники со всех ног помчались предупредить маршала о приближении короля и быть готовыми принять его.
  Веселым и шумным было продолжение путешествия. Толпы постоянно пополнялись. Нунций, который покинул Силезию, полный страха за судьбу короля и свою собственную, и для которого начало путешествия усилило этот страх, теперь был вне себя от радости, ибо был уверен, что будущее непременно принесет победу королю и, кроме того, церкви над еретиками. Епископы разделяли его радость; светские сановники утверждали, что весь народ, от Карпат до Балтики, схватится за оружие, как это сделали эти толпы. Войниллович заявил, что по большей части это уже имело место. И он рассказал о том, что было слышно в стране, о том, какой ужас охватил шведов, как они больше не осмеливались выходить за пределы укреплений в небольшом количестве, как они покидали меньшие замки, которые сожгли, и находили убежище в самых сильных.
  “Польские войска бьют себя в грудь одной рукой, а другой начинают бить шведов”, - сказал он. “Вильчковский, который командует гусарским полком вашей королевской милости, уже поблагодарил шведов за их службу, и это таким образом, что он напал на них
  в Закево, под командованием полковника Альтенберга, и перебили большое количество, — уничтожили почти всех. Я, с Божьей помощью, изгнал их из Нового Санча, и Бог даровал заметную победу. Я не знаю, остался ли кто-нибудь в живых. Пан Фелицян Коховский с пехотой Навои оказал мне большую помощь, и таким образом они получили жалованье по крайней мере за тех драгун, на которых напали два или три дня назад”.
  “ Какие драгуны? ” спросил король.
  - Те, кого ваша королевская светлость послали вперед из Силезии. Шведы напали на них внезапно, и хотя не смогли рассеять их, поскольку они отчаянно защищались, они нанесли значительный урон. И мы почти умирали от отчаяния, ибо думали, что ваша королевская милость были среди этих людей собственной персоной, и мы боялись, как бы с вашим величеством не случилось чего-нибудь дурного. Бог вдохновил вашу королевскую милость послать драгун вперед. Шведы сразу узнали об этом и заняли дороги повсюду.
  “Ты слышишь, Тизенгауз?” - спросил король. “Говорит опытный солдат”.
  “Я слышу, милостивый государь”, - ответил молодой магнат.
  “И что дальше, что дальше? Рассказывай!” - сказал король, поворачиваясь к Войнилловичу.
  “ То, что я знаю, я, конечно, не стану скрывать. Егоцкий и Кулеша действуют в Великой Польше; Варшицкий выбил Линдорма из замка Пилец; Данков обороняется; Ланцкорон в наших руках; а в Подлясье Сапега с каждым днем набирает оборону у Тыкоцина. Шведы в замке находятся в еще большем затруднении, и вместе с ними терпит неудачу виленский князь-воевода. Что касается гетманов, то они уже двинулись из Сандомира в Любельск, ясно показывая, что они порывают с врагом. С ними черниговский воевода, и из окрестностей к ним марширует каждый живой человек, который может держать саблю в руке. Говорят также, что там должна быть создана какая-то федерация против шведов, в которой замешаны Сапега и Стефан Чарнецкий”.
  - Чарнецкий сейчас в Любельске?
  “ Да, ваша королевская светлость. Но сегодня он здесь, а завтра будет там. Я должен присоединиться к нему, но где его найти, я не знаю.
  “Вокруг него поднимется шум, - сказал король. - тебе не нужно будет спрашивать”.
  “Я тоже так думаю”, - ответил Войниллович.
  За таким разговором была пройдена дорога. Тем временем небо совершенно прояснилось, так что на лазури не было ни облачка. Снег сверкал на солнце. Горы Спиджа величественно и радостно простирались перед путешественниками, и, казалось, сама природа улыбалась королю.
  “Дорогая страна! - сказал Ян Казимир. - Боже, дай мне сил принести тебе мир, прежде чем мои кости упокоятся в твоей земле”.
  Они выехали на высокую возвышенность, с которой открывался широкий вид, ибо за ней, у подножия, расстилалась широкая равнина. Там они увидели внизу и как бы на большом расстоянии движение человеческого муравейника.
  “Войска маршала! ” воскликнул Войниллович.
  “ Если только они не шведы, ” сказал король.
  “ Нет, милостивый государь! Шведы не могли выступить из Венгрии с юга. Теперь я вижу гусарское знамя.
  На самом деле вскоре в синей дали показался лес копий, и цветные ленты затрепетали, как цветы, колеблемые ветром; над этими флагами наконечники копий сверкали, как маленькие язычки пламени. Солнце играло на доспехах и шлемах.
  Толпы людей, сопровождавших короля, издали радостный крик, который был слышен на расстоянии, потому что масса лошадей, всадников, флагов, штандартов с конским хвостом и знаменных знаков начала двигаться быстрее. Очевидно, они двигались со всей возможной скоростью, потому что полки с каждым мгновением становились все более четкими и увеличивались на глазах с непостижимой быстротой.
  “Давайте останемся на этой высоте. Мы будем ждать маршала здесь”, - сказал король.
  Свита остановилась; приближавшиеся к ним люди двигались еще быстрее.
  На мгновения они скрывались от глаз за поворотами дороги или небольшими холмами и утесами, разбросанными по равнине; но вскоре они появлялись снова, похожие на змей с кожей великолепных цветов, играющих особенно красиво. Наконец они приблизились к высоте на четверть мили и сбавили скорость. Глаз мог прекрасно рассмотреть их и получать от них удовольствие.
  Первым выдвинулся гусарский эскадрон самого маршала, хорошо бронированный,
  и настолько внушительные, что любой король мог бы гордиться такими войсками. В этом отряде служили только знатные жители гор, отборные люди одинакового роста; их доспехи были из ярких квадратов, инкрустированных бронзой, горжетки с изображением Пресвятой Богородицы Ченстоховой, круглые шлемы со стальными ободками, гребнями наверху и по бокам крыльями орлов и грифов, на плечах шкуры тигров и леопардов, а на офицерах, по обычаю, волчьи шкуры.
  Над ними развевался лес зеленых и черных лент. Впереди ехал лейтенант Виктор; за ним отряд янычар с колокольчиками, трубами, барабанами и свирелями; затем стена из грудей лошадей и людей, закованных в железо.
  Сердце короля раскрылось при виде этого величественного зрелища. За гусарами следовал легкий полк, еще более многочисленный, с обнаженными саблями в руках и луками за плечами; затем три роты казаков, одетых в цвета цветущих маков, вооруженных копьями и мушкетами; далее двести драгун в красных мундирах; затем эскорт, принадлежащий разным лицам, гостившим в Любовле, слуги, одетые как на свадьбу, гвардейцы, гайдуки, женихи, венгры и янычары, состоящие на службе у знатных вельмож.
  И все это переменилось в красках, как радуга, и началось бурно, шумно, среди ржания лошадей, бряцания доспехов, грома литавр, раската других барабанов, рева труб и криков таких громких, что казалось, из-за них с гор вот-вот обрушится снег. В тылу были видны закрытые войска
  и открытые экипажи, в которых, очевидно, ехали сановники церкви и всего мира.
  Войска заняли позицию в две линии вдоль дороги, и между ними появился на белом как молоко коне маршал королевства пан Ежи Любомирский. Он вихрем несся по этой дороге, а за ним мчались два конюших, сверкая золотом. Подъехав к подножию холма, он спрыгнул с коня и, бросив поводья одному из конюших, пешком направился к королю, стоявшему наверху.
  Он снял шапку и, положив ее на рукоять сабли, двинулся вперед с непокрытой головой, опираясь на посох, весь украшенный жемчугом. Он был одет по польской моде, в военный костюм; на груди у него были доспехи из серебряных пластин, густо инкрустированных по краям драгоценными камнями и так отполированных, что казалось, он несет на груди солнце; через левое плечо у него висел плащ из венецианского бархата темного цвета, переходящего в лилово-пурпурный; он был застегнут у горла шнуром с пряжкой из бриллиантов, и весь плащ был расшит бриллиантами; подобным же образом бриллиант трепетал на его шапке, и эти камни сверкали, как разноцветные искры, вокруг всего его тела и слепили глаза, а плащ был расшит бриллиантами. такова была яркость, исходившая от них.
  Это был мужчина в полном расцвете сил, в великолепной форме. Голова его была выбрита на висках; чуб был довольно жидким, начинал седеть и лежал на лбу косматым пучком; усы, черные, как воронье крыло,
  обвисший мелкими точками с обеих сторон. Высокий лоб и римский нос подчеркивали красоту его лица, но его несколько портили слишком пухлые щеки и маленькие глаза, окруженные красными веками. Великое достоинство, но также несравненная гордость и тщеславие были изображены на этом лице.
  Вы могли бы легко догадаться, что этот магнат хотел навечно обратить на себя взоры всего Содружества, более того, всей Европы; так оно и было на самом деле.
  Там, где Ежи Любомирский не мог занять первое место, где он мог только делить славу и заслуги с другими, его уязвленная гордость была готова преградить путь, испортить и сокрушить любое начинание, даже когда речь шла о спасении страны.
  Он был ловким и удачливым лидером, но даже в этом отношении другие неизмеримо превосходили его; и в целом его способности, хотя и необычные, не соответствовали его честолюбию и желанию выделиться.
  Поэтому в его душе кипело бесконечное беспокойство, откуда и родились та подозрительность, та зависть, которые позже завели его так далеко, что он стал более разрушительным для Речи Посполитой, чем ужасный Януш Радзивилл.
  Черная душа, обитавшая в принце Януше, тоже была велика; она не останавливалась ни перед кем и ни перед чем. Януш хотел корону, и он сознательно шел к ней через могилы и разорение своей страны. Любомирский взял бы корону, если бы руки знати возложили ее ему на голову; но, будучи мелкой душой, он не осмеливался желать короны открыто и недвусмысленно.
  Радзивилл был одним из тех людей, которых неудача низводит до уровня преступников, а успех возвышает до величия полубогов; Любомирский был могущественным нарушителем спокойствия, который всегда был готов разрушить работу во имя спасения
  из страны, во имя собственной оскорбленной гордости, и ничего не построить взамен этого. Он даже не осмеливался возвыситься, он не знал как. Радзивилл умер более виноватым, Любомирский - более вредным человеком.
  Но в тот час, когда в золоте, бархате и драгоценных камнях он предстал перед королем, его гордость была достаточно удовлетворена. Ибо он был первым магнатом, принявшим своего собственного короля на своей собственной земле; он впервые взял его под своего рода опеку, он должен был возвести его на трон, который был свергнут, и изгнать врага; от него король и страна ожидали всего; на него были обращены все взоры. Поэтому проявление верности и служения совпадало с его самолюбием, фактически льстило ему, он действительно был готов на жертвы и преданность, он был готов превысить меру даже в проявлениях уважения и лояльности. Поэтому, когда он поднялся на половину того возвышения, на котором стоял король, он снял свою шапку с рукояти меча и начал, кланяясь, сметать снег ее алмазным плюмажем.
  Король слегка подтолкнул своего коня к спуску, затем остановился, чтобы спешиться для приветствия. Увидев это, маршал бросился вперед, чтобы придержать стремя своими достойными руками, и в этот момент, схватившись за свой плащ, сорвал его с плеч и, следуя примеру некоего английского придворного, бросил его под ноги монарху.
  Король, тронутый до глубины души, распахнул объятия маршалу и заключил его в свои объятия, как брата. Некоторое время ни один из них не мог вымолвить ни слова; но при этом возвышенном зрелище армия, знать, народ взревели в один голос, и тысячи шапок полетели в воздух, загремели все пушки, мушкеты и мушкетоны, пушки из Любовли ответили далеким басом, пока горы не задрожали; все эхо поднялось и понеслось по округе, ударяясь о темные стены сосновых лесов, утесы и скалы, и полетело с новостью к более отдаленным горам и скалам.
  “Лорд-маршал, - сказал король, - мы будем благодарны вам за восстановление королевства!”
  “Милостивый государь! - ответил Любомирский. - Мое состояние, мою жизнь, мою кровь, все, что у меня есть, я кладу к ногам вашей королевской милости”.
  “Vivat! виват Йоаннес Казимирус Рекс!” - гремели крики.
  “Да здравствует король! отче наш!” - закричали горцы.
  Тем временем джентльмены, ехавшие с королем, окружили маршала; но он не отходил от королевской особы. После первых приветствий
  король снова сел на коня; но маршал, не желая признавать границ его гостеприимства и чести по отношению к своему гостю, схватил уздечку и, отправившись пешком, повел короля сквозь ряды армии под оглушительные крики, пока они не подошли к золоченой карете, запряженной восемью серыми в яблоках лошадьми; в этой карете Ян Казимир занял свое место вместе с Видоном, папским нунцием.
  Епископы и сановники заняли места в следующих друг за другом экипажах, затем медленно двинулись в Любовлю. Маршал ехал у окна королевской кареты, великолепный, самодовольный, как будто его уже провозгласили отцом страны. С обеих сторон шло плотное войско, распевая песни, которые гремели следующими словами:—
  “Режь Брюкву, режь,
  С заточенными мечами.
  
  “Бей шведов, бей,
  С помощью крепких палочек.
  
  “Раскатайте брюкву, раскатайте,
  Насадите их на колья.
  
  “Мучайте шведов, мучайте,
  И пытай их, как только сможешь.
  
  “Бейте шведов, бейте,
  Вытащите их из шкуры.
  
  “Режь Брюкву, режь,
  Тогда их будет меньше.
  
  “Топите шведов, топите,
  Если ты хороший человек!”
  К сожалению, среди всеобщего ликования и энтузиазма никто не предвидел, что позже те же самые войска Любомирского, восстав против своего законного господина и короля, запоют ту же песню, поставив французов на место шведов.
  Но сейчас это было далеко от такого состояния. В Любовле пушки гремели в знак приветствия до тех пор, пока башни и зубчатые стены не заволокло дымом, колокола звонили, как на пожаре. В той части двора, где король выходил из кареты, крыльцо и ступени были покрыты алой тканью. В вазах, привезенных из Италии, горели восточные благовония. Большая часть сокровищ Любомирских,
  — шкафы с золотом и серебром, ковры, циновки, гобеленовые гобелены, чудесно сотканные фламандскими руками, статуи, часы, буфеты, украшенные драгоценными камнями, шкафы, инкрустированные перламутром и янтарем, привезенные ранее в Любовлю, чтобы уберечь их от шведского хищничества, теперь были расставлены и развешаны на всеобщее обозрение; они ослепляли глаз и превращали этот замок в подобие сказочной резиденции. И маршал устроил всю эту роскошь, достойную султана, с такой целью, чтобы показать королю, что, хотя он возвращается изгнанником, без денег, без войск, едва имея сменную одежду, все же он могущественный господин, поскольку у него такие могущественные слуги, такие же верные, как и могущественные. Король понял это намерение, и сердце его преисполнилось благодарности; поэтому он каждую минуту брал маршала за плечо, гладил его по голове и благодарил его. Нунций, хотя и привык к роскоши, выразил свое изумление увиденным, и они слышали, как он сказал графу Апотингену, что до сих пор он понятия не имел о могуществе короля Польши, а теперь увидел, что предыдущий
  поражения были всего лишь временным поворотом судьбы, который вскоре должен был измениться.
  На пиршестве, последовавшем за отдыхом, король восседал на возвышении, и маршал сам прислуживал ему, никому не позволяя занимать его место. Справа от короля сидел нунций, слева от него князь-примас Лещинский, дальше по обе стороны от него высокопоставленные лица, миряне и священнослужители, такие как епископы Кракова, Познани, Львова, Луцка, Премысла, Хелма; архидьякон Краковский; дальше хранители королевской печати и воеводы, которых собралось восемь, а также кастеляны и референдарии; из офицеров на пиру сидели Войниллович, Виктор, Стабковский и Болдуин Шурский.
  В другом зале был накрыт стол для низшей знати, а для крестьян были устроены большие бараки, ибо все должны были радоваться в день приезда короля.
  За столами не было никаких других разговоров, кроме разговоров о возвращении короля и ужасных приключениях, которые встретились им на пути, в которых рука Божья сохранила короля. Сам Ян Казимир описал битву на перевале и похвалил кавалера, который сдержал первое наступление шведов.
  “ А как он? ” спросил он маршала.
  - Врач не оставляет его и гарантирует его жизнь; и, кроме того, девушки и фрейлины взяли его под опеку, и, конечно же, они не позволят душе покинуть тело, потому что тело стройное и молодое!“
  - радостно ответил маршал.
  “ Хвала Господу! ” воскликнул король. “Я услышал из его уст кое-что, чего не стану вам повторять, потому что мне кажется, что я неправильно расслышал или что он сказал это в бреду; но если это сбудется, вы будете поражены”.
  - Если он не сказал ничего такого, что могло бы заставить вашу королевскую светлость помрачнеть.
  “Ничего подобного, - сказал король. - Это утешило нас сверх всякой меры, ибо, похоже, даже те, кого мы имели основания считать нашими злейшими врагами, готовы пролить свою кровь за нас, если понадобится”.
  “Милостивый государь! - воскликнул маршал. - Настало время реформ, но под этим кровом ваша королевская светлость находится среди людей, которые никогда даже в мыслях не грешили против величества”.
  - Верно, верно! - ответил король. - и вы, лорд-маршал, находитесь в первом ряду.
  - Я бедный слуга вашей королевской милости.
  За столом шум усилился. Постепенно они заговорили о политических комбинациях; о помощи императора, которой до сих пор напрасно ждали; о помощи татар и о грядущей войне со шведами. Новая волна ликования поднялась, когда маршал сообщил, что посланник, отправленный им к хану, вернулся всего пару дней назад и сообщил, что сорок тысяч орды находятся в готовности, а возможно, даже сто тысяч, как только король достигнет Львова и заключит договор с ханом. Тот же посланник сообщил, что казаки из страха перед татарами вернулись к повиновению.
  “Ты все продумал, - сказал король, - таким образом, что мы сами не смогли бы придумать лучше”. Затем он схватил свой бокал и сказал: “За здоровье нашего хозяина и друга, маршала королевства!”
  - Это невозможно, милостивый государь! - воскликнул маршал. - Здесь нельзя пить за здоровье человека раньше, чем за здоровье вашей королевской светлости.
  Все задержали наполовину поднятые кубки, но Любомирский, переполненный восторгом, весь в поту, подозвал своего главного дворецкого.
  По этому знаку слуги, сновавшие по залу, бросились снова разливать мальвуазье, взятое позолоченными ковшиками из бочонков из чистого серебра. Удовольствие возросло еще больше, и все ждали тоста маршала.
  Главный дворецкий принес два кубка венецианского хрусталя такой изумительной работы, что они могли бы сойти за восьмое чудо света.
  Хрусталь, просверленный и отполированный до тонкости в течение целых лет, возможно, отливал настоящим бриллиантовым светом. Над оправой потрудились великие художники Италии. Основание каждого кубка было золотым, на нем были вырезаны маленькие фигурки, изображающие въезд завоевателя в Капитолий. Завоеватель ехал в золотой колеснице по улице, вымощенной жемчугом. За ним следовали пленники со связанными руками; с ними король в тюрбане из одного изумруда; дальше следовали легионеры с орлами и знаменами. Более пятидесяти маленьких фигурок умещались на каждом основании — фигурки высотой с лесной орех, но сделанные так чудесно, что можно было различить черты лиц и чувства каждой из них: гордость победителей, скорбь побежденных.
  Основание бокала было отделано золотой филигранью, тонкой, как волос, с удивительным искусством изогнутой в виде виноградных листьев, гроздей и различных цветов. Эта филигрань была обвита вокруг кристалла и, соединяясь вверху в одно кольцо, образовывала край кубка, украшенного камнями семи цветов.
  Главный дворецкий подал один такой кубок королю, а другой маршалу, оба были наполнены мальвуазией. Все встали со своих мест; маршал поднял кубок и воскликнул во весь голос:
  “Vivat Yoannes Casimirus Rex!”
  “Vivat! vivat! vivat!”
  В этот момент снова загремели пушки, так что стены замка задрожали. Знать, пировавшая во втором зале, пришла со своими кубками; маршал хотел произнести речь, но не смог, ибо его слова потонули в бесконечных криках: “Виват! vivat! vivat!”
  Маршалом овладела такая радость, такой экстаз, что в его глазах сверкнуло безумие, и, опустошив свой кубок, он крикнул так, что его услышали даже во всеобщем гаме:
  “Ego ultimus (я последний)!”
  Затем он ударил бесценным кубком себя по голове с такой силой, что хрусталь разлетелся на сотню осколков, которые со звоном упали на пол, а голова магната была залита кровью. Все были поражены, и король сказал:
  - Лорд-маршал, мы сожалеем не о кубке, а о голове, которой так дорожим.
  “ Сокровища и драгоценности для меня ничто, - воскликнул маршал, - когда я имею честь принимать вашу королевскую милость в своем доме. Vivat Yoannes Casimirus Rex!”
  Тут дворецкий подал ему еще один кубок.
  “Vivat! виват!” - не переставая кричали гости. К крику примешивался звон разбитого стекла. Только епископы не последовали примеру маршала, ибо им запрещало это их духовное достоинство.
  Нунций, который не знал об обычае разбивать бокалы о голову, наклонился к епископу Познани, сидевшему рядом с ним, и сказал:
  “Жив Бог, меня охватывает изумление! Твоя казна пуста, а за один такой кубок можно было бы снарядить и содержать два хороших полка.
  “У нас всегда так, - ответил епископ. - когда в сердце зарождается желание, ни в чем нет меры”.
  И в самом деле, желание росло с каждым мгновением. Ближе к концу пира в окна замка ударил яркий свет.
  “Что это?” - спросил король.
  “Милостивый государь, прошу вас на это зрелище”, - ответил маршал. И, слегка пошатываясь, он подвел короля к окну. Их глазам предстало удивительное зрелище. Во дворе было так же ясно, как при дневном свете.
  Несколько десятков бочонков со смолой отбрасывали ярко-желтый отблеск на тротуар, очищенный от снега и усыпанный листьями горного папоротника. Тут и там стояли горящие чаны с бренди, отбрасывавшие голубой свет; в некоторые из них была насыпана соль, чтобы они горели красным.
  Спектакль начался. Сначала рыцари отрубали турецкие головы, наклоненные на ринге и друг к другу; затем липтовские собаки дрались с медведем; позже человек с холмов, что-то вроде горного Самсона, бросил мельничный жернов и поймал его в воздухе. Полночь положила конец этим забавам.
  Так заявил о себе маршал, хотя шведы все еще были на земле.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XII.
  Среди пира и толпы новых сановников, дворян и рыцарей, которые постоянно прибывали, добрый король не забыл своего верного слугу, который на горном перевале с такой отвагой подставил свою грудь под шведский меч; и на следующий день после своего прибытия в Любовлю он навестил раненого пана Андрея. Он нашел его в сознании и почти радостным, хотя и бледным как смерть; по счастливой случайности молодой герой не получил серьезной раны, только кровь вытекла из него в большом количестве.
  При виде короля Кмициц даже приподнялся в постели в сидячее положение, и хотя король настаивал, чтобы он снова лег, он не захотел этого делать.
  “Милостивый государь, - сказал он, - через пару дней я буду верхом и с вашего милостивого разрешения отправлюсь дальше, ибо чувствую, что со мной все в порядке”.
  “ И все же они, должно быть, ужасно тебя порезали. Это неслыханно, чтобы один человек выдержал такое количество.
  “ Это случалось со мной не раз, ибо я думаю, что в трудную минуту лучше всего помогают сабля и отвага. Эй, Милостивый Господь, количество порезов, которые зажили на моей коже, ты не смог бы сосчитать и на бычьей шкуре. Такова моя удача”.
  “Не жалуйся на судьбу, ибо очевидно, что ты стремглав отправляешься туда, где раздаются не только удары, но и смерти. Но как долго ты практикуешь подобную тактику? Где ты сражался до сих пор?
  Мимолетный румянец покрыл юное лицо Кмицица.
  “Милостивый боже, я напал на Ховански, когда все опустили руки, и за мою голову была назначена награда”.
  “Но послушай, ” внезапно сказал король, “ ты сказал мне замечательные слова в этом отрывке. Я думал, что тобой овладел бред и ты помутил рассудок. Теперь вы говорите, что напали на Ховански. Кто вы? На самом деле вы не Бабинич? Мы знаем, кто напал на Ховански!”
  Последовала минута молчания; наконец молодой рыцарь поднял свое бледное лицо и сказал:
  “Во мне говорил не бред, а правда; это я избил Хованского, после войны мое имя было на слуху по всей Речи Посполитой.
  Я Андрей Кмициц, знаменосец Орши.
  Тут Кмициц закрыл глаза и побледнел еще больше; но когда изумленный король замолчал, он заговорил дальше:
  “Я, милостивый Господь, тот преступник, осужденный Богом и людским судом за убийства и насилие. Я служил Радзивиллу и вместе с ним предал вас и страну; но теперь, пронзенный рапирами и растоптанный лошадиными копытами, не в силах подняться, я бью себя в грудь, повторяя: Моя вина, моя вина! (Моя вина, моя вина!) и я умоляю тебя о отеческом милосердии. Прости меня, ибо я проклял свои предыдущие поступки и уже давно свернул с дороги, ведущей в ад”.
  Слезы брызнули из глаз рыцаря, и, дрожа, он стал искать руки короля. Ян Казимир, правда, не отнял руки, но помрачнел и сказал:
  “Тот, кто на этой земле носит корону, должен быть непрестанно готов прощать; поэтому мы готовы простить тебе обиду, поскольку на Ясной Горе и в дороге ты верно служил нам, обнажая свою грудь”.
  “Тогда прости их, Милостивый Господь! Сократи мои мучения”
  — Но мы не можем забыть одну вещь: несмотря на добродетель этого народа, вы предложили князю Богуславу поднять руку на величество, доселе неприкосновенное, и забрать нас живыми или мертвыми, и передать в руки Швеции.
  Кмициц, хотя за минуту до этого он сам сказал, что не может подняться, вскочил с кровати, схватил висевшее над ним распятие и, с порезами на лице, лихорадочно сверкающими глазами и учащенно дыша, начал говорить так:
  “Клянусь спасением моих отца и матери, клянусь ранами Распятого, это неправда! Если я виновен в этом грехе, пусть Бог немедленно накажет меня внезапной смертью и вечным пламенем. Если вы мне не верите, я разорву эти бинты, выпущу остатки крови, которую шведы не проливали. Я никогда не делал такого предложения. Никогда такая мысль не приходила мне в голову. Ради царства этого мира я бы не совершил такого поступка. Аминь! на этом кресте, аминь, аминь! И он задрожал от лихорадочного возбуждения.
  “Значит, принц изобрел это?” - спросил изумленный король. “Почему? по какой причине?”
  “ Он действительно изобрел это. Это была его адская месть мне за то, что я с ним сделал.
  - Что ты с ним сделал? - спросил я.
  “ Я увел его с середины его двора и со всей его армии. Я хотел бросить его связанным к ногам вашей королевской милости.
  “Это чудо, это чудо! Я верю тебе, но я не понимаю. Как это было? Ты служил Янушу и похитил Богуслава, который был менее виновен, и хотел привести его связанным ко мне?
  Кмициц хотел ответить, но король заметил в этот момент его бледность и страдание, поэтому сказал:
  “ Отдохни, а потом расскажи мне все с самого начала. Я верю тебе; вот наша рука.
  Кмициц прижал руку короля к губам и некоторое время молчал, так как у него перехватило дыхание; он только смотрел в лицо короля с безмерной нежностью; наконец, собравшись с силами, он сказал:
  “Я расскажу все с самого начала. Я воевал против Ховански, но был жесток со своим народом. Отчасти я был вынужден причинить им зло и взять то, что мне было нужно; отчасти я сделал это из-за насилия, потому что кровь бушевала во мне. У меня были товарищи, добрые дворяне, но не лучше меня. То тут, то там убивали человека, то тут, то там сжигали дом, то тут, то там за кем-то гнались по снегу с палками. Был поднят шум. Там, где враг не мог меня тронуть, подавалась жалоба в суд. Я проигрывал дела по умолчанию. Приговоры сыпались один за другим, но я не обращал внимания; кроме того, дьявол льстил мне и нашептывал, как превзойти пана Лаща, у которого плащ был подбит приговорами; и все же он был знаменит и знаменит до сих пор”.
  “Ибо он совершил покаяние и умер благочестиво”, - заметил король.
  Немного отдохнув, Кмициц продолжил: “Тем временем полковник Биллевич — Биллевичи — знатная семья в Жмуди - отложил свое временное
  сформировался и был унесен в лучший мир; но он оставил мне деревню и свою внучку. Мне нет дела до деревни, ибо в постоянных атаках на врага я собрал немалую собственность и не только вернул состояние, отнятое у меня северянами, но и приумножил его. В Ченстохове у меня еще осталось достаточно денег, чтобы купить две такие деревни, и мне не нужно ни у кого просить хлеба. Но когда мой отряд разделился, я отправился на зимние квартиры в регион Лауда. Там девушка, внучка Биллевича, так понравилась моему сердцу, что я забыл о мире Божьем. Добродетель и честность этой дамы были таковы, что мне стало стыдно за свои прежние поступки. Она тоже, испытывая врожденную ненависть к преступлениям, настаивала на том, чтобы я оставил свой прежний образ жизни, положил конец беспорядкам, исправил ошибки и жил честно ”.
  - Вы последовали ее совету?
  “Как я мог, Милостивый Господь! Я хотел сделать это, это правда, — Бог видит, что я хотел; но старые грехи преследуют человека. Сначала на моих солдат напали в Упите, за что я сжег часть этого места”.
  “Во имя Господа! это преступление”, - сказал король.
  “ Это еще ничего. Позже дворяне Лауды убили моих товарищей, достойных кавалеров, хотя и жестоких. Я был вынужден отомстить за них. В ту же ночь я напал на деревню Бутрымов и отомстил,
  огнем и мечом, за убийство. Но они победили меня, потому что по соседству живет толпа домотканых. Мне пришлось спрятаться. Девушка не смотрела на меня, потому что эти домотканые люди по завещанию стали для нее отцами и опекунами. Но мое сердце было так привязано к ней, что я ничего не мог с собой поделать.
  Не в силах жить без нее, я собрал новую группу и схватил ее вооруженной рукой”.
  - Да ведь татары занимаются любовью не по-другому.
  “Я признаю, что это был акт насилия. Но Бог наказал меня руками пана Володыевского, и он изрезал меня так, что я едва спасся. Для меня было бы в сто раз лучше, если бы я не сбежал, потому что я не присоединился бы к Радзивиллам во вред королю и стране. Но как могло быть иначе? Против меня было возбуждено новое уголовное дело за тяжкое преступление; это был вопрос жизни. Я не знал, что делать, как вдруг виленский воевода пришел ко мне на помощь”.
  - Он защищал тебя?
  “ Он прислал мне поручение через того же пана Володыевского, и таким образом я перешел под юрисдикцию гетмана и не боялся судов.
  Я цеплялся за Радзивилла, как за спасительную доску. Вскоре я собрал эскадрон людей, известных как величайшие бойцы во всей Литве. Таковых не было
  в армии лучше. Я привел их в Кьедани. Радзивилл принял меня как сына, сослался на наше родство через Кишки и пообещал защищать меня. Он добился своей цели. Ему нужны были смелые люди, готовые на все, а я, простак, как бы залез в птичью ловушку. Прежде чем его планы всплыли на поверхность, он приказал мне поклясться на распятии, что я не брошу его ни в какой беде. Думая, что речь идет о войне со шведами или северянами, я охотно принес присягу. Затем был тот ужасный пир, на котором был зачитан Кьеданский мирный договор. Измена была опубликована. Другие полковники бросали свои дубинки к ногам гетмана, но присяга держала меня, как цепь держит собаку, и я не мог оставить его”.
  “Но разве не все те, кто покинул нас позже, поклялись в верности?” - печально спросил король.
  “Я тоже, хотя и не бросал свою дубинку, не хотел марать руки в измене. Что я выстрадал, Милостивый Господь, одному Богу известно. Я корчился от боли, как будто люди жгли меня заживо огнем; и моя девушка, хотя даже после припадка соглашение между нами оставалось нерушимым, теперь объявила меня предателем и презирала как мерзкую рептилию. Но я дал клятву не бросать Радзивилла. Она, хоть и женщина, устыдила бы мужчину своим остроумием и никому не позволила бы превзойти ее в верности вашей королевской милости.
  “Да благословит ее Бог!” - сказал король. “Я уважаю ее за это”.
  “ Она думала превратить меня в сторонника короля и страны; а когда это ни к чему не привело, она стала настолько непреклонна ко мне, что ее ненависть стала такой же сильной, какой когда-то была ее любовь. В этот момент Радзивилл вызвал меня к себе и начал убеждать. Он объяснил, как дважды два получается четыре, что только таким образом он может спасти гибнущую страну. Я действительно не могу повторить его аргументы, они были так велики и сулили стране такое счастье. Он убедил бы человека в сто раз более мудрого, не говоря уже обо мне, простом солдате, что он такой государственный деятель! Тогда я говорю, ваша королевская милость, что я держался за него обеими руками и своим сердцем, ибо думал, что все остальные слепы; только он видел истину, все остальные грешили, только он был праведным человеком. И я бы бросилась в огонь ради него, как сейчас бросилась бы ради вашей королевской милости, потому что я не знаю, как служить или любить всем сердцем”.
  “Я вижу, что это правда!” - сказал Ян Казимир.
  “ Я оказал ему сигнальную услугу, ” мрачно продолжал Кмициц, “ и могу сказать, что, если бы не я, его измена не принесла бы никаких ядовитых плодов, потому что его собственные войска изрубили бы его саблями на куски. Они все были готовы к этому. Драгуны, венгерская пехота и легкие эскадроны уже уничтожали его шотландцев, когда я подскочил со своими людьми и уничтожил их в одно мгновение. Но в разных местах были и другие эскадрильи; их я разогнал. Только пан Володыевский, вышедший из тюрьмы, чудом и сверхчеловеческой решимостью повел своих людей из Лауды в Подлясье, чтобы присоединиться к Сапеге. Те , кто сбежал от меня
  они собрались в Подлясье в значительном количестве, но прежде чем они смогли это сделать, из-за меня погибло много хороших солдат. Один Бог может сосчитать их. Я признаю правду, как на исповеди. Пан Володыевский, направлявшийся в Подлясье, схватил меня и не хотел оставлять в живых; но я сбежал благодаря письмам, которые они нашли при мне и из которых выяснилось, что, когда Володыевский был в тюрьме и Радзивилл собирался его застрелить, я настойчиво заступался и спас его. Тогда он отпустил меня на свободу; я вернулся к Радзивиллам и служил дольше. Но служба была для меня горькой, душа начала бунтовать внутри меня при некоторых поступках принца, ибо нет в нем ни веры, ни честности, ни совести, и из его собственных слов выходит, что он работает столько же на себя, сколько и на короля Швеции. Тогда я начал бросаться ему на глаза. Он пришел в ярость от моей смелости и в конце концов отослал меня с письмами”.
  “Удивительно, какие важные вещи вы рассказываете”, - сказал король. “По крайней мере, мы знаем от очевидца, который pars magna fuit (принимал большое участие) в событиях, как там все происходило”.
  “Это правда, что pars magna fui (я принял большое участие)”, - ответил Кмициц. “Я отправился с письмами добровольно, потому что не мог оставаться в том месте. В Пильвишках я встретил князя Богуслава. Пусть Бог отдаст его в мои руки, и для этого я использую всю свою силу, чтобы моя месть не миновала его за эту клевету. Я не только ничего ему не обещала, Милостивый Господь, это не только бесстыдная ложь, но именно там, в Пильвишках, я обратилась, когда увидела весь неприкрытый обман этих еретиков”.
  “ Рассказывай скорее, как это было, потому что нам сказали, что Богуслав помогал своему кузену только по принуждению.
  “ Он? Он хуже принца Януша, и в его голове впервые зародилась измена. Разве он не соблазнил сначала гетмана, указав ему на корону?
  Бог примет решение на страшном суде. Януш, по крайней мере, симулировал и прикрывался bono publico (общественным благом); но Богуслав, приняв меня за закоренелого негодяя, раскрыл мне всю свою душу. Страшно повторять то, что он сказал. ‘Дьяволы, ’ сказал он, ‘ должны забрать ваше Содружество, это кусок красной ткани, и мы не только не поднимем руку, чтобы спасти его, но и потянем за собой, чтобы самый большой кусок достался нам. Литва, - сказал он, - должна остаться за нами, и после Януша я надену шапку великого князя и женюсь на его дочери”.
  Король закрыл глаза руками. “О страсти Господни!” - сказал он.
  “Радзивиллы, Радзеевские, Опалинские — как могло не случиться то, что случилось!— у них должны быть короны, даже если они разорвут то, что объединил Господь”.
  “Я оцепенел, Милостивый господи, мне вылили воду на голову, чтобы не сойти с ума. Душа изменилась во мне в одно мгновение, как будто ее потряс удар грома. Я был в ужасе от своей собственной работы. Я не знала, что делать, вонзить ли нож в Богуслава или в себя. Я ревела, как дикий зверь, они загнали меня в такую ловушку. Я хотел больше не служить Радзивиллам, а отомстить. Бог внезапно подсказал мне мысль: я пошел с
  отправив несколько человек в покои князя Богуслава, я вывел его за город, я увел его и хотел передать конфедератам, чтобы выкупить себя в их компанию и на службу вашей королевской милости ценой его головы”.
  “Я прощаю вас всех! ” воскликнул король, “ ибо они сбили вас с пути истинного; но вы отплатили им! Это мог сделать один Кмициц, никто другой. Я забываю обо всем и прощаю тебя от всего сердца! Но скажи мне быстро, ибо любопытство сжигает меня, он сбежал?”
  “На первой же станции он выхватил пистолет у меня из-за пояса и выстрелил мне в рот, вот этот шрам. Он убил моих людей и сбежал. Он знаменитый рыцарь, этого трудно отрицать, но мы встретимся снова, хотя бы это был мой последний час.
  Тут Кмициц начал рвать одеяло, которым был укрыт, но король быстро перебил его:
  - И из мести он выдумал это письмо против вас?
  И из мести он отправил это письмо. Я оправился от раны в лесу, но моя душа страдала все больше и больше. К Володыевскому, к конфедератам, я не мог пойти, потому что люди Лауды изрубили бы меня на куски своими саблями. Тем не менее, зная, что гетман собирается выступить против них, я предупредил их, чтобы они собирались в отряд. И это было мое первое доброе дело, потому что без этого Радзивилл разгромил бы их эскадрон за эскадроном; но теперь они одолели его и, как я слышал, осаждают его. Да поможет им Бог и ниспошлет наказание Радзивиллу, аминь!”
  “Возможно, это уже произошло, а если и нет, то обязательно произойдет”, - сказал король. “Что ты делал дальше?”
  “Я решил, что, поскольку не могу служить в войсках конфедерации вашей королевской милости, я отправлюсь к вам лично и там преданностью искуплю свои прежние обиды. Но как мне было уйти? Кто примет Кмицица, кто поверит ему, кто не объявит его предателем?
  Поэтому я взял фамилию Бабинич и, проехав через всю Речь Посполитую, добрался до Ченстоховы. Оказывал ли я там какие-либо услуги, пусть отец Кордецки засвидетельствует. День и ночь я думал только о том, как исправить нанесенный стране ущерб, как пролить за нее свою кровь, как восстановить свою репутацию и честность. Остальное, Милостивый Господь, ты уже знаешь, ибо видел это. И если к тебе склоняется отечески доброе сердце, если это новое служение перевесило мои старые грехи или даже сравнялось с ними, тогда прими меня к себе благосклонно и в свое сердце, ибо все покинули меня, никто не утешает меня, кроме тебя. Ты один видишь мою печаль
  и слезы, — я изгой, предатель, клятвопреступник, и все же я люблю эту страну и вашу королевскую милость. Бог видит, что я хочу служить обоим”.
  Тут горячие слезы полились из глаз молодого человека, пока он не разрыдался; но король, как любящий отец, схватив его за голову, начал целовать в лоб и утешать.
  “Йендрек! ты так дорог мне, как если бы ты был моим собственным сыном. Что я тебе сказала? Что вы согрешили по слепоте; а сколько грехов по расчету? От всего сердца я прощаю вас всех, ибо вы стерли свои ошибки. Многие были бы рады похвастаться такими заслугами, как ваши. Я прощаю вас, и страна прощает; и, кроме того, мы в долгу перед вами.
  Положи конец своему горю”.
  “Дай бог вашей королевской милости всего хорошего за это сочувствие”, - сказал рыцарь со слезами. “Но как бы то ни было, я еще должен покаяться в этом мире за ту клятву Радзивиллу; ибо, хотя я и не знал, чему клянусь, все же клятва есть клятва”.
  “Бог не осудит тебя за это”, - сказал король. “Ему пришлось бы отправить половину этого Содружества в ад, а именно всех тех, кто нарушил нашу веру”.
  “Я сам думаю, милостивый король, что я не попаду в ад, потому что Кордецки заверил меня в этом, хотя и не был уверен, что чистилище будет скучать по мне.
  Это блюдо трудно жарить сотню лет. Но даже туда стоит сходить! Человек может многое вынести, когда надежда на спасение озаряет его; и, кроме того, молитвы могут несколько помочь и сократить мучения”.
  “Не горюйте, ” сказал Ян Казимир, “ я уговорю самого нунция отслужить мессу в честь вашего намерения. С такой помощью вам не причинят большого вреда. Уповайте на милость Божью”.
  Кмициц улыбнулся сквозь слезы. “Кроме того, - сказал он, - дай мне Бог вернуться к силе, тогда я вытрясу душу не из одного шведа, и благодаря этому у меня будут не только заслуги на небесах, но и восстановится моя земная репутация”.
  “Будь в хорошем настроении и не беспокойся о земной славе. Я гарантирую, что то, что принадлежит тебе, не будет скучать по тебе. Наступят более мирные времена; я сам заявлю о ваших заслугах, которые не малы, и, несомненно, они будут еще больше; и на Сейме, с Божьей помощью, я подниму этот вопрос, и вскоре к вам вернется честь”.
  Пусть это, милостивый государь, послужит некоторым утешением; но до этого на меня нападут придворные, от которых не сможет защититься даже влияние вашей королевской милости
  защити меня. Но ничего! Я не сдамся, пока в моих ноздрях есть дыхание, а в руке сабля. Я беспокоюсь о девушке.
  Ее зовут Оленька. Милостивый Господь, я так давно ее не видел, и я страдал, о, я страдал в мире без нее и из-за нее; и хотя временами мне хотелось бы изгнать ее из своего сердца и бороться с любовью, как с медведем, это бесполезно, потому что такой человек, как он, не отпустит мужчину ”.
  Ян Казимир добродушно улыбнулся: “Чем я могу тебе помочь, мой бедный человек?”
  “Кто может мне помочь, если не ваша светлость? Эта девушка - закоренелая роялистка, и она никогда не простит мне моих деяний в Кьедани, если только ваша королевская милость не вступится за меня и не засвидетельствует, как я изменился и вернулся на службу королю и моей стране не по принуждению, не ради выгоды, а по моей собственной воле и раскаянию”.
  — Если дело в этом, я ходатайствую; и если она такая роялистка, как вы говорите, ходатайство должно быть действенным, - если только девушка свободна и с ней не случилось какого-нибудь несчастья, какие часто случаются во время войны.
  “Да защитят ее ангелы!”
  “ Она этого заслуживает. Чтобы суды не беспокоили вас, поступайте мудро: сборы будут произведены сейчас в спешке. Поскольку, как вы говорите, вас тяготит незаконность, я не могу дать вам чин кмицица, но я дам его вам как Бабиничу; вы произведете набор, который пойдет на благо страны, ибо вы, несомненно, храбрый солдат с опытом. Ты выйдешь на поле под началом Стефана Чарнецки; под его началом легче всего погибнуть, но и шансов на славу меньше всего. И если понадобится, ты сам нападешь на шведов, как напал на Ховански. Ваше обращение и добрые дела начались с того дня, когда вы назвали себя Бабиничем; называйте себя Бабиничем и дальше, и суды оставят вас в покое. Когда вы будете сиять, как солнце, когда слух о ваших заслугах разнесется по всему Содружеству, пусть люди узнают, кто этот великий кавалер. Такому-то человеку будет стыдно вызывать такого рыцаря ко двору. К тому времени кто-то из них умрет, ты удовлетворишь других. Немало решений будет потеряно, и я обещаю превознести ваши заслуги до небес и представить их Сейму в качестве награды, поскольку, на мой взгляд, они этого заслуживают ”.
  “Милостивый Господь! чем я заслужил такие милости?”
  “ Лучше, чем многие, которые думают, что имеют на них право. Так, так! не печалься, дорогой роялист, ибо я верю, что девушка-роялистка не будет потеряна для тебя, и дай тебе Бог собрать для меня побольше роялистов в ближайшее время ”.
  Кмициц, хотя и был болен, быстро вскочил с постели и во весь рост упал к ногам короля.
  “Во имя Господа! что ты делаешь?” - вскричал король. “Кровь оставит тебя! Йендрек! Сюда, кто-нибудь!”
  Вошел сам маршал, который уже давно искал короля по замку.
  “ Святой Ерзи! мой покровитель, что я вижу? ” воскликнул он, увидев, как король собственными руками поднимает Кмицица.
  “Это Бабинич, мой самый любимый солдат и самый верный слуга, который вчера спас мне жизнь”, - сказал король. “ Помогите, лорд-маршал, перенести его на кушетку.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XIII.
  Из Любовли король двинулся к Дукле, Кросно, Ланцуту и Львову, имея при себе маршала королевства, многих сановников и сенаторов, придворные эскадроны и эскорт. И как великая река, протекающая через страну, собирает в себе все более мелкие воды, так и новые легионы собирались в свиту короля. Лорды и вооруженные дворяне толпились вперед, и солдаты, то поодиночке, то группами, и толпы вооруженных крестьян, пылающих особой ненавистью к шведам.
  Движение становилось всеобщим, и военный порядок вещей начал приводить к этому. Появились угрожающие манифесты, датированные Санчем: один от Константина Любомирского, маршала Рыцарского круга; другой от Яна Велопольского, кастеляна Войника, оба призывали дворян Краковской провинции присоединиться к всеобщему ополчению; тем, кто не явился, угрожали наказаниями по государственному праву. Манифест короля завершил их и поднял на ноги самых ленивых.
  Но в угрозах не было нужды, ибо безмерный энтузиазм охватил все чины. Старики и дети вскочили на коней. Женщины отказались от своих драгоценностей, платьев; некоторые сами бросились в бой.
  В кузницах цыгане целыми днями и ночами стучали молотами, превращая невинные орудия труда пахаря в оружие.
  Деревни и поселки опустели, потому что мужчины ушли в поле. С гор, достигающих небес, днем и ночью стекали толпы диких людей. Силы короля увеличивались с каждым мгновением. Духовенство вышло с крестами и знаменами навстречу королю; еврейские общества пришли со своими раввинами; его наступление было подобно могучему триумфу.
  Со всех сторон, словно приносимые ветром, летели наилучшие вести.
  Не только в той части страны, которую не коснулось вторжение врага, люди бросились к оружию. Повсюду, в самых отдаленных землях и провинциях, в городах, деревнях, поселениях и неприступных диких местностях, ужасная война мести подняла свою пылающую голову. Чем ниже пали люди раньше, тем выше они поднимали головы теперь; они возродились, изменились духом и в своем возвышении даже не колеблясь вскрывали свои собственные наполовину зажившие раны, чтобы освободить свою кровь от отравленных соков.
  Они уже начали говорить, и все громче, о могущественном союзе шляхты и армии, во главе которого должны были стать старый великий гетман Ревера Потоцкий и полноправный гетман Ланцкоронский, Стефан Чарнецкий и Сапега, Михаил Радзивилл, могущественный магнат, стремившийся избавиться от дурной славы, которую Януш навлек на дом, и
  Пан Криштоф Тышкевич со многими другими сенаторами, провинциальными и военными чиновниками и дворянами.
  Каждый день поступали письма между этими людьми и маршалом королевства, который не желал, чтобы столь известный союз был заключен без него. Известия становились все более и более достоверными, пока, наконец, не было авторитетно объявлено, что гетманы и вместе с ними армия оставили шведов и образовали для защиты короля и страны Тышовецкую конфедерацию.
  Король узнал об этом первым, потому что они с королевой, хотя и были далеко друг от друга, немало потрудились над его составлением посредством писем и гонцов; и все же, не имея возможности лично участвовать в этом деле, он с нетерпением ждал его продолжения. Но прежде чем он прибыл во Львов, к нему пришли пан Слуевский и пан Домашевский, судья Лукова, с заверениями в службе и лояльности от конфедератов и актом об объединении для подтверждения.
  Затем король зачитал этот акт на общем соборе епископов и сенаторов. Сердца всех наполнились восторгом, их дух воспрянул от благодарности Богу; ибо тот достопамятный союз возвестил не только о том, что люди образумились, но и о том, что они изменились; о людях, о которых незадолго до иностранного вторжения можно было сказать, что у них не было ни верности, ни любви к родине, ни совести, ни порядка, ни стойкости, ни каких-либо других добродетелей, благодаря которым держатся нации и государства.
  Свидетельство всех этих добродетелей лежало теперь перед королем в акте о конфедерации и ее манифесте. В нем было подытожено вероломство Карла Густава, его нарушение клятв и обещаний, жестокость его генералов и солдат, на которую не способны даже самые дикие люди, осквернение церквей, угнетение, жадность, грабеж, пролитие невинной крови, и они объявили против скандинавского вторжения войну не на жизнь, а на смерть. Манифест, грозный, как труба архангела, созвал не только рыцарей, но и все звания и всех людей в Речи Посполитой. Даже infames (печально известные), banniti (вне закона) и proscripti (запрещенные) должны участвовать в этой войне, говорилось в манифесте. Рыцари должны были сесть на коней и обнажить собственную грудь, а земля должна была предоставить пехоту, —
  состоятельные владельцы больше, бедные меньше, в зависимости от их богатства и средств.
  “Поскольку в этом состоянии добро и зло принадлежат всем в равной степени, уместно, чтобы все разделяли опасность. Всякий, кто называет себя дворянином, с задом или без него, и если у одного дворянина есть несколько сыновей, все они должны отправиться на войну против врагов Содружества. Поскольку все мы, высшего или низшего происхождения, будучи дворянами, имеем право на все прерогативы должности, достоинства и прибыли в стране, поэтому мы равны в том, что мы должны равным образом лично защищать эти свободы и выгоды ”.
  Так этот манифест объяснял равенство дворян. Король, епископы и сенаторы, которые долгое время вынашивали в своих сердцах мысль о реформировании Речи Посполитой, убедили себя в этом с радостным
  удивительно, что люди созрели для этой реформы, что они были готовы вступить на новый путь, стереть с себя ржавчину и плесень и начать новую, славную жизнь.
  “Этим, — объяснялось в манифесте, - мы открываем каждому достойному человеку плебейского происхождения место, мы указываем и предлагаем этим нашей конфедерации возможность достичь и приобрести почести, прерогативы и преимущества, которыми пользуется благородное сословие...”
  Когда это вступление было зачитано на королевском совете, последовало глубокое молчание. Те, кто вместе с королем самым искренним образом желал, чтобы доступ к дворянским правам был открыт для людей более низкого положения, думали, что им придется преодолевать, терпеть и сломить немалое сопротивление; что пройдут целые годы, прежде чем можно будет смело заявить о чем-либо подобном; между тем то самое дворянство, которое до сих пор так ревниво относилось к своим прерогативам, такое упрямое на вид, широко распахнуло ворота перед серыми толпами крестьян.
  Предстоятель встал, как бы окруженный духом пророчества, и сказал:
  “Поскольку вы вставили этот punctum (абзац), потомки будут прославлять эту конфедерацию из века в век, и когда кто-либо пожелает рассмотреть
  в эти времена, как во времена падения древней польской добродетели, люди, противоречащие ему, будут указывать на тебя”.
  Отец Гембицкий был болен, поэтому не мог говорить, но дрожащей от волнения рукой благословил этот акт и послов.
  “Я вижу, что враг уже с позором покидает эту землю!” - сказал король.
  “Дай Бог, чтобы это произошло как можно скорее!” - воскликнули оба посланника.
  “Джентльмены, вы отправитесь с нами во Львов, - сказал король, - где мы немедленно утвердим этот союз и, кроме того, заключим другой, который не одолеют силы самого ада”.
  Послы и сенаторы переглянулись, словно спрашивая, о какой власти идет речь; король молчал, но лицо его становилось все светлее и светлее; он снова взял акт в руки, прочитал его во второй раз, улыбнулся и спросил:
  - Было ли много противников?
  “Милостивый государь, - отвечал пан Домашевский, - этот союз возник единодушно благодаря усилиям гетманов Сапеги и пана Чарнецкого; и среди шляхты ни один голос не был поднят против, так все они злы на шведов и так воспылали любовью к родине и вашему величеству”.
  “Более того, мы заранее решили, ” добавил пан Слуевский, “ что это должен быть не сейм, а только pluralitas (множественность); поэтому ничье вето не могло повредить делу; мы должны были разрубить противника на куски нашими саблями. Все также говорили о том, что необходимо покончить с правом свободного вето, поскольку это свобода для одного, но рабство для многих”.
  “Ваши золотые слова!” - сказал предстоятель. “Только позвольте произойти реформе Содружества, и никакой враг не испугает нас”.
  “Но где же витебский воевода?” - спросил король.
  Ночью, после подписания манифеста, он отправился к своим войскам в Тыкоцин, где держит в осаде виленского воеводу, предателя.
  До этого времени он, должно быть, забрал его живым или мертвым.
  - Он был так уверен, что поймает его?
  Он был уверен так же, как в том, что ночь следует за днем. Все, даже его самые верные слуги, покинули предателя. Там обороняется лишь горстка шведов, и подкрепление не может прийти ни с какой стороны. Пан Сапега сказал в Тишовцах: ‘Я хотел подождать один день, потому что должен был закончить с Радзивиллом до вечера! но это важнее Радзивилла, потому что они могут взять его и без меня; одной эскадрильи достаточно”.
  “Хвала Господу!” - воскликнул король. “Но где же Чарнецкий?”
  К нему спешило так много лучших кавалеристов, что в один прекрасный день он оказался во главе превосходного эскадрона. Он сразу же двинулся на шведов, и где он сейчас находится, мы не знаем”.
  - Но гетманы? - спросил я.
  “ Они с нетерпением ждут приказаний вашей королевской милости. Они оба разрабатывают планы предстоящей войны и поддерживают связь с паном Яном Замойским в Замости; тем временем к ним каждый день по снегу прибывают полки”.
  - Значит, все ушли от шведов?
  “ Да, милостивый король. Были также гетманские наместники из войск Конецпольского, который находится при особе Карла Густава. И они тоже были бы рады вернуться к своей законной службе, хотя Карл не жалеет для них обещаний или лести. Они также сказали, что, хотя они не могут ретироваться (уйти) сразу, они сделают это, как только наступит удобное время, потому что они устали от его пиршеств и его лести, его подмигиваний и хлопанья в ладоши. Они едва могут продержаться”.
  “Везде люди приходят в себя, везде хорошие новости”,
  - воскликнул король. “ Хвала Пресвятой Богородице! Это самый счастливый день в моей жизни, и второй такой наступит только тогда, когда последний солдат врага покинет границы Содружества”.
  При этих словах пан Домашевский ударил саблей. “Дай Бог, чтобы этого не случилось!” - сказал он.
  “Как это?” - удивленно спросил король.
  “ Чтобы последний бродяга покинул пределы Содружества на собственных ногах? Невозможно, милостивый государь! Для чего у нас сабли на боку?”
  “О! - обрадовался король. - это храбрость”.
  Но пан Слуевский, не желая оставаться за спиной Домашевского, сказал: “Это правда, что мы на это не согласимся, и сначала я наложу на это вето. Мы не удовлетворимся их отступлением; мы последуем за ними!”
  Предстоятель покачал головой и добродушно улыбнулся. “О, знать на лошадях, и они будут скакать все дальше и дальше! Но не слишком быстро, не слишком быстро! Враг все еще находится в пределах наших границ”.
  “ У них мало времени! ” воскликнули оба сообщника.
  “Дух изменился, и судьба изменится”, - сказал отец Гембицки слабым голосом.
  “ Вина! ” воскликнул король. “ Позвольте мне выпить за перемену в отношениях с союзниками.
  Они принесли вино; но вместе со слугами, которые принесли вино, вошел старый слуга короля, который сказал:
  - Милостивый государь, пан Криштопорский прибыл из Ченстоховы и желает засвидетельствовать почтение вашей королевской милости.
  “ Приведите его скорее сюда! ” крикнул король.
  Через мгновение вошел высокий худощавый аристократ с хмурым видом. Он поклонился в ноги королю, затем довольно надменно сановникам и сказал:
  —
  “Да будет хвален Господь Иисус Христос!”
  “Во веки веков!” - ответил король. “Что слышно из монастыря?”
  “Ужасный мороз. Боже милостивый, так что веки примерзли к глазным яблокам”.
  “ Но, ради бога! расскажите нам о шведах, а не о морозе! ” воскликнул король.
  “Но что я могу сказать о них, милостивый государь, если в Ченстохове их нет?” - с юмором спросил он.
  “Эти вести дошли до нас, - ответил король, - но только из разговоров людей, а ты пришел из самого монастыря. Вы очевидец?”
  “ Да. Милостивый Господь, партнер в защите и очевидец чудес Пресвятой Богородицы.
  “На этом ее милость не закончилась, - сказал король, возводя глаза к небу, - но давайте заслужим ее еще больше”.
  “Я многое повидал в своей жизни, - продолжал аристократ, - но таких очевидных чудес, о которых подробно пишет приор Кордецкий в этом письме, я еще не видел”.
  Ян Казимир поспешно схватил письмо, переданное ему дворянином, и начал читать. Время от времени он прерывал чтение, чтобы помолиться, затем снова обращался к письму. Лицо его преобразилось от радостных чувств; наконец он поднял глаза на аристократа.
  - Отец Кордецкий пишет мне, - сказал он, - что вы потеряли великого кавалера, некоего Бабинича, который взорвал порохом шведское осадное орудие?
  “Он пожертвовал собой ради всех. Но некоторые говорят, что он жив, и Бог знает, что они говорили; не будучи уверенными, мы не перестали оплакивать его, потому что без его доблестного поступка нам было бы трудно защищаться ”.
  “ Если это правда, то перестаньте оплакивать его. Пан Бабинич жив, и он здесь, с нами. Он был первым, кто сообщил нам, что шведы, будучи не в состоянии ничего предпринять против силы Божьей, подумывают об отступлении. А позже он оказал такую известную услугу, что мы сами не знаем, как ему отплатить”.
  “ О, это утешит приора! ” радостно воскликнул дворянин. “ Но если пан Бабинич жив, то только потому, что пользуется особым расположением Пресвятой Богородицы. Как это утешит отца Кордецки! Отец не мог бы любить сына так, как он любил его. И ваша королевская милость позволит мне поприветствовать пана Бабинича, ибо в Речи Посполитой нет второго человека с такой отвагой.
  Но король снова начал читать и через некоторое время воскликнул:
  “ Что я слышу? После отступления они снова попытались проникнуть в монастырь?
  Когда Миллер ушел, он больше не показывался; но граф Вейхард неожиданно появился у стен, полагая, по-видимому, что ворота открыты. Он так и сделал, но крестьяне набросились на него с такой яростью, что он с позором отступил. Хотя мир есть мир, простые крестьяне никогда так не сражались в открытом поле против кавалерии. Тогда подошли пан Петр Чарнецкий и пан Кулеша и разрубили его на куски”.
  Король повернулся к сенаторам.
  “Посмотрите, как бедные пахари встают на защиту этой страны и святой веры”.
  “ То, что они восстают, милостивый король, это правда! ” воскликнул аристократ. “Целые деревни близ Ченстоховы опустели, потому что крестьяне работают в поле со своими косами. Повсюду идет жестокая война; шведы вынуждены держаться вместе в большом количестве, и если крестьяне ловят одного из них, они обращаются с ним так, что для него было бы лучше отправиться прямиком в ад. Кто сейчас в Речи Посполитой не берется за оружие? Не братья-собаки нападали на Ченстохову. С того часа они не могли оставаться в этой стране”.
  “С этого часа ни один человек на этой земле не будет терпеть угнетения, если он сейчас прольет свою кровь”, - торжественно произнес король. - “Да помогут мне Бог и святой крест!”
  “Аминь!” - добавил предстоятель.
  Теперь аристократ ударил себя рукой по лбу. “Мороз помутил мой разум, милостивый государь, потому что я забыл сказать одну вещь, что такой сын, воевода Познани, мертв. Говорят, он умер внезапно.
  Тут аристократу стало несколько стыдно, что он назвал великого сенатора “таким сыном” в присутствии короля и сановников; поэтому он смущенно добавил:
  - Я хотел принизить не благородное положение, а предателя.
  Но никто этого явно не заметил, потому что все посмотрели на короля, который сказал:
  “Мы давно предопределили пану Яну Лещинскому быть воеводой Познани, еще при жизни пана Опалинского. Пусть он более достойно займет этот пост.
  Я вижу, Божий суд начался над теми, кто привел эту страну к упадку, ибо в этот момент, возможно, виленский воевода отчитывается о своих деяниях перед Верховным Судьей”. Здесь он обратился к епископам и сенаторам:
  “ Но нам пора подумать о всеобщей войне, и я хотел бы узнать мнение всех вас, джентльмены, по этому вопросу.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XIV.
  В тот момент, когда король говорил, что виленский воевода, возможно, предстал перед судом Божьим, он говорил как бы в пророческом духе, ибо в тот час было решено дело Тыкоцина.
  25 декабря Сапега был настолько уверен в захвате Тыкоцина, что сам отправился в Тишовцы, предоставив дальнейшее ведение осады пану Оскерко. Он отдал приказ дождаться последнего штурма до своего возвращения, которое должно было вскоре последовать; поэтому, собрав своих наиболее выдающихся офицеров, он сказал:
  “До меня дошли сведения, что среди офицеров есть план разнести на саблях виленского воеводу сразу после захвата замка.
  Теперь, если замок, как это может случиться, сдастся во время моего отсутствия, сообщаю вам, господа, что я строжайше запрещаю покушение на жизнь Радзивилла. Правда, я получаю письма от людей, о которых вы, джентльмены, даже не мечтаете, с просьбой не оставлять его в живых, когда я его заберу. Но я не решаюсь подчиняться этим приказам; и делаю я это не из какого-либо сострадания, ибо предатель этого недостоин, а потому, что у меня нет прав на его жизнь, и я предпочитаю предать его суду Сейма, чтобы потомки могли в этом случае иметь представление о
  пример того, что никакое величие семьи, никакая должность не могут ни покрыть такое преступление, ни защитить его от общественного наказания”.
  В этом смысле высказался витебский воевода, но более подробно, ибо его честность приравнивалась к этой слабости: он почитал себя оратором и любил при каждом удобном случае говорить обильно и с наслаждением прислушивался к своим собственным словам, добавляя к ним самые красивые изречения древних.
  “ Тогда я должен хорошенько опустить правую руку в воду, - ответил Заглоба, - потому что она ужасно чешется. Но я говорю только то, что, если бы я был в руках Радзивилла, он, конечно, не пощадил бы мою голову до заката. Он хорошо знает, кто в значительной степени заставил его войска покинуть его; он хорошо знает, кто поссорил его со шведами. Но даже если он это сделает, я не знаю, почему я должен быть более снисходителен к Радзивиллу, чем Радзивилл ко мне”.
  “Потому что командование не в ваших руках, и вы должны подчиняться”, - с достоинством ответил Сапега.
  “То, что я должен повиноваться, - это правда, но иногда полезно повиноваться и Заглобе. Я говорю это смело, потому что, если бы Радзивилл послушал меня, когда я убеждал его защищать страну, он был бы сегодня не в Тыкоцине, а на поле боя во главе всех войск Литвы”.
  “Вам не кажется, что эстафетная палочка находится в плохих руках?”
  “ Мне не подобало бы так говорить, потому что я отдал его в эти руки. Наш милостивый господин, Ян Казимир, должен только подтвердить мой выбор, не более того.
  Услышав это, воевода улыбнулся, потому что любил Заглобу и его шутки.
  “Господин брат, - сказал он, - ты сокрушил Радзивилла, ты сделал меня гетманом, и все это твоя заслуга. Позвольте мне теперь с миром отправиться в Тишовцы, чтобы Сапега тоже мог чем-нибудь послужить стране”.
  Заглоба упер руки в бока, немного подумал, как будто раздумывая, разрешить или нет; наконец глаза его заблестели, он кивнул и важно произнес:
  - Идите, ваша светлость, с миром.
  “Да вознаградит тебя Бог за это разрешение!” - со смехом ответил воевода.
  Другие офицеры поддержали смех воеводы. Он готовился к отъезду, так как карета стояла под окном; поэтому он попрощался со всеми, дав каждому указания, что делать во время его отсутствия; затем, подойдя к Володыевскому, он сказал:
  - Если замок сдастся, вы ответите передо мной за жизнь воеводы.
  “Согласно приказу! волос не упадет с его головы”, - сказал маленький рыцарь.
  “Пан Михал, - сказал ему Заглоба после ухода воеводы, - мне любопытно знать, какие люди уговаривают нашего Сапе[2] не оставлять Радзивилла в живых, когда он захватит его в плен”.
  “Откуда мне знать?” - ответил маленький рыцарь.
  “Если ты говоришь, что то, чего другие уста не шепчут тебе на ухо, твои собственные не подскажут, ты говоришь правду! Но они, должно быть, какие-то значительные личности, раз могут командовать воеводой.
  - Может быть, это сам король.
  “ Король? Если бы собака укусила короля, он бы в ту же минуту простил ее и вдобавок угостил сыром. Таково его сердце.
  “Я не буду спорить по этому поводу; но все же, разве они не говорят, что он сильно разгневан на Радзивилла?”
  “Во-первых, любой человек преуспеет в гневе, — например, мой гнев на Радзивилла; во-вторых, как он мог гневаться на Радзеевского, когда тот взял своих сыновей под опеку, потому что отец был не лучше? Это золотое сердце, и я думаю, что это королева обращается с просьбами о лишении жизни Радзивилла. Она достойная леди, ни слова против, но у нее женский склад ума; и знай, что если женщина разозлится на тебя, даже если ты спрячешься в щели в полу, она выковыряет тебя булавкой ”.
  Володыевский вздохнул при этих словах и сказал:
  “Почему какая-то женщина должна сердиться на меня, если я ни разу в жизни не причинил никому неприятностей?”
  “ Ах, но ты был бы рад это сделать. Поэтому, хотя ты и служишь в кавалерии, ты так дико бросаешься на стены Тыкоцина с пехотой, потому что думаешь, что там не только Радзивилл, но и панна Биллевич. Я знаю тебя, негодяй! Это неправда? Ты еще не выкинул ее из головы.
  “ Было время, когда я совершенно выбросил ее из головы; и сам Кмициц, будь он сейчас здесь, был бы вынужден признаться, что я поступил по-рыцарски, не желая действовать против влюбленных. Я предпочел забыть о своем отказе, но не стану скрывать: если панна Биллевич сейчас в Тыкоцине и если Бог позволит мне во второй раз спасти ее от беды, я увижу в этом выраженную волю Провидения. Мне не нужно думать о Кмицице, я ему ничем не обязан; и во мне жива надежда, что, если он ушел от нее по своей воле, она, должно быть, забыла его, и теперь такого не случится, как случилось со мной в первый раз”.
  Беседуя таким образом, они добрались до своих покоев, где застали пана Яна и пана Станислава, Роха Ковальского и господина арендатора Вансоша Жендзяна.
  Причина похода Сапеги в Тишовцы не была секретом, поэтому все рыцари были довольны, что столь почетная конфедерация встанет на защиту веры и страны.
  “Другой ветер дует сейчас во всей Речи Посполитой, - сказал пан Станислав, - и, благодарение Богу, в глазах шведов”.
  “Это началось из Ченстоховы”, - ответил пан Ян. “Вчера были новости, что монастырь все еще держится и отражает все более и более мощные атаки. Не позволь, Пресвятая Богородица, врагу опозорить Твое жилище”.
  Тут Жендзян вздохнул и сказал: “Помимо святых образов, сколько драгоценных сокровищ может попасть в руки врагов; когда человек думает об этом, еда не проходит у него через горло!”
  “Войска просто рвутся на штурм; мы едва можем их сдержать”, - сказал пан Михал. “Вчера эскадрон Станкевича двинулся без приказа и без лестниц, потому что они сказали: ”Когда мы покончим с этим предателем, мы пойдем освобождать Ченстохову"; и когда кто-либо упоминает Ченстохову, все стискивают зубы и потрясают саблями".
  “Зачем нам здесь столько эскадрилий, когда для Тыкоцина хватило бы половины?” - спросил Заглоба. “Это упрямство Сапеги, ничего больше. Он не хочет подчиняться мне; он хочет показать, что и без моего совета он может что-то сделать. Как вы сами видите, как столько людей могут обитать в одном ничтожном замке? Они просто мешают друг другу, потому что для всех не хватит места”.
  “Военный опыт говорит твоими устами, это невозможно!” - ответил пан Станислав.
  - Что ж, у меня есть голова на плечах.
  “ У дяди есть голова на плечах! ” вдруг воскликнул пан Рох и, расправив усы, принялся оглядывать всех присутствующих, словно ища, кто мог бы ему возразить.
  - Но у воеводы тоже есть голова, - возразил пан Ян, - и если здесь так много эскадронов, есть опасность, что князь Богуслав может прийти на помощь своему кузену.
  “ Тогда пошлите пару легких эскадронов опустошить Избирательную Пруссию, “ сказал Заглоба, - и наберите туда добровольцев из простых людей. Я сам был бы первым человеком, который пошел бы попробовать прусское пиво”.
  “Пиво зимой невкусно, если его не подогреть”, - заметил пан Михал.
  “Тогда дайте нам вина, или горелки, или медовухи”, - сказал Заглоба.
  Другие тоже проявили желание выпить; поэтому лорд-арендатор Вансоша занялся этим делом, и вскоре на столе появилось несколько графинов. Сердца возрадовались при этом зрелище, и рыцари начали пить друг за друга, каждый раз поднимая свои кубки за новое здоровье.
  “Погибель шведам, пусть они еще долго не сдирают шкуру с нашего хлеба!” - сказал Заглоба. “Пусть они пожирают свои сосновые шишки в Швеции”.
  “ За здоровье его королевской светлости и королевы! ” сказал пан Ян.
  “ И за верных людей! ” сказал Володыевский.
  - Тогда за наше собственное здоровье!
  “За здоровье дяди! ” прогремел Ковальский.
  “Божья награда! В твои руки! и опорожни свои губы до дна.
  Заглоба еще не совсем стар! Достойные господа! давайте поскорее выкурим этого барсука из его норы, а потом двинемся в Ченстохову.
  “ За Ченстохову! ” крикнул Ковальский. - За спасение Пресвятой Богородицы.
  “За Ченстохову! ” закричали все.
  “Чтобы защитить сокровища Ясной Горы от язычников!” - добавил Жендзян.
  “Которые притворяются, что верят в Господа Иисуса, желая скрыть свое нечестие; но на самом деле они только воют на луну, как собаки, и в этом вся их религия”.
  - И такие, как эти, поднимают руки против великолепия Ясной Горы!“
  “ Вы попали в точку, говоря об их вере, ” сказал Володыевский Заглобе, - потому что я сам слышал, как они воют на луну. Позже они сказали, что пели лютеранские псалмы, но совершенно точно, что собаки поют такие псалмы”.
  “Как это?” - спросил Ковальский. “Есть ли среди них такие люди?”
  “Другого рода не существует”, - ответил Заглоба с глубоким убеждением.
  - А разве их король не лучше?
  “Их король - худший из всех. Он начал эту войну с определенной целью, чтобы богохульствовать над истинной верой в церквях”.
  Тут Ковальский, который много выпил, встал и сказал: “Если это правда, то так же верно, как то, что вы смотрите на меня, и поскольку я Ковальский, я брошусь прямо на шведского короля в первом же бою, и хотя он стоял в самой плотной толпе, это ничего не значит! Моя смерть или его! Я проткну его своим копьем,—
  держите меня за дурака, джентльмены, если я этого не сделаю!”
  Сказав это, он сжал кулак и собирался грохнуть им по столу. Он хотел разбить бокалы и графины, сломать стол, но Заглоба поспешно схватил его за руку и сказал:
  “ Садись, Рох, и оставь нас в покое. Мы не будем считать вас дураком, если вы этого не сделаете, но знайте, что мы не перестанем считать вас дураком, пока вы этого не сделаете. Однако я не понимаю, как ты можешь поднимать копье на короля Швеции, если ты не в гусарах.
  - Я присоединюсь к эскорту и буду зачислен в эскадрон князя Полубинского, и мой отец поможет мне.
  - Отец Ро? - спросил я.
  -Конечно.
  “ Позвольте ему помочь вам, но не разбейте эти стаканы, иначе я буду первым, кто разобьет вам голову. О чем я говорил, джентльмены? Ах, из Ченстоховы.
  Луктус (скорбь) поглотит меня, если мы не придем вовремя, чтобы спасти святое место. Луктус поглотит меня, говорю вам всем! И все благодаря этому предателю Радзивиллу и философским рассуждениям Сапеги.
  “ Ничего не говори против воеводы. Он благородный человек, - сказал маленький рыцарь.
  “ Зачем прикрывать Радзивилла двумя частями, когда достаточно одной? Почти десять тысяч человек окружили эту маленькую будку замка, лучшая кавалерия и пехота. Скоро они вылижут сажу из всех дымоходов в этом регионе, потому что то, что было в очагах, они уже съели”.
  “Не наше дело спорить о доводах начальства, а повиноваться!”
  - Не тебе спорить, пан Михал, а мне; половина войск, покинувших Радзивилла, выбрала меня предводителем, и я бы уже давно загнал Карла Густава за десятую границу, если бы не эта несчастная скромность
  который приказал мне передать дубинку в руки Сапеги. Пусть он положит конец своей задержке, иначе я заберу назад то, что дал”.
  “ Ты становишься таким смелым только после выпивки, ” сказал Володыевский.
  “ Это ты так говоришь? Что ж, ты увидишь! В этот самый день я пройдусь по эскадрильям и крикну: "Милостивые господа, кто пожелает, идите со мной в Ченстохову; не вам истирать локти и ножи о миномет Тыкоцина! Я умоляю вас пойти со мной! Тот, кто сделал меня командующим, кто дал мне власть, кто был уверен, что я буду делать то, что полезно для страны и веры, пусть он встанет на мою сторону. Прекрасно наказывать предателей, но во сто крат прекраснее спасти Святую Госпожу, нашу Мать и Покровительницу этого королевства от угнетения и ига еретиков”.
  Тут Заглоба, от чуба которого уже некоторое время поднимался пар, вскочил со своего места, подскочил к скамье и начал кричать, как перед собранием:
  “Достойные господа! кто католик, кто поляк, кто сжалился над Пресвятой Богородицей, пусть идет за мной! На помощь Ченстоховой!”
  “ Я иду! ” крикнул Ро Ковальски.
  Заглоба некоторое время смотрел на присутствующих и, увидев изумление и безмолвные лица, спустился со скамьи и сказал:
  “Я научу Сапегу уму-разуму! Я буду негодяем, если к завтрашнему дню не заберу половину армии из Тыкоцина и не поведу ее к Ченстохове”.
  “Ради бога, сдержитесь, отец! ” сказал пан Ян.
  “ Говорю вам, я негодяй! ” повторил Заглоба.
  Они испугались, как бы он не привел в исполнение свою угрозу, ибо он был в состоянии это сделать. Во многих эскадрильях роптали по поводу задержки в Тыкоцине; солдаты действительно скрежетали зубами, думая о Ченстохове. Этого было достаточно, чтобы высечь искру из этого пороха; а что, если бы такой упрямый человек, имеющий такое огромное рыцарское значение, как Заглоба, бросил ее? Начнем с того, что большая часть армии Сапеги состояла из новобранцев, а следовательно, из людей, не привыкших к дисциплине и готовых действовать самостоятельно, и они, без сомнения, пошли бы как один человек за Заглобой на Ченстохову.
  Поэтому оба Скшетуских испугались этой затеи, а Володыевский воскликнул:
  “Величайшим трудом воеводы едва сформировано небольшое войско, едва осталось немного сил для защиты Речи Посполитой, а вы хотите беспорядком разбить эскадроны, довести их до неповиновения.
  Радзивилл дорого бы заплатил за такой совет, ибо это вода на его мельницу. Разве тебе не стыдно говорить о таком поступке?
  “Я негодяй, если не сделаю этого!” - сказал Заглоба.
  “Дядя сделает это!” - сказал Ковальски.
  “Замолчи, лошадиный череп! ” взревел пан Михал.
  Пан Ро вытаращил глаза, закрыл рот и тут же выпрямился.
  Затем Володыевский обратился к Заглобе: “И я негодяй, если хоть один человек из моего эскадрона пойдет с вами; вы хотите погубить армию, и я говорю вам, что первым нападу на ваших добровольцев”.
  “О язычник, вероломный турок!” - воскликнул Заглоба. “Как это? ты собираешься напасть на рыцарей Пресвятой Богородицы? Ты готов? Ну, я вас знаю! Вы думаете, джентльмены, что для него это вопрос армии или дисциплины?
  Нет! он вынюхивает панну Биллевич за стенами Тыкоцина. Ради частного вопроса, ради своих собственных желаний вы бы без колебаний отказались от лучшего дела. Ты был бы рад порхать вокруг девушки, постоять на одной ножке, потом на другой и показать себя. Но из этого ничего не выйдет! Ручаюсь, что лучше тебя за ней бегает даже тот же Кмициц, потому что даже он не хуже тебя.
  Володыевский посмотрел на присутствующих, приглашая их стать свидетелями того, какая несправедливость была совершена по отношению к нему; затем он нахмурился. Они думали, что он разразится гневом, но из-за того, что он был пьян, он сразу же впал в нежность.
  “Это моя награда”, - сказал он. “С юных лет я служу родине; я не выпускал саблю из рук!" У меня нет ни дома, ни жены, ни детей; моя голова одинока, как наконечник копья. Самые благородные думают о себе, но у меня нет наград, кроме телесных ран; более того, меня обвиняют в эгоизме, чуть ли не считают предателем”.
  Слезы потекли по его желтым усам. Заглоба мгновенно смягчился и, распахнув объятия, воскликнул: —
  “ Пан Михал, я был к вам жестоко несправедлив! Меня следовало бы отдать палачу за то, что я унизил такого испытанного друга!
  Затем, обнявшись, они начали целовать друг друга; они выпили еще за хорошее взаимопонимание, и когда печаль значительно ушла из его сердца, Володыевский сказал:
  “Но вы не погубите армию, не станете проявлять неповиновение и подавать дурной пример?”
  - Я не буду, пан Михал, я не буду этого делать ради вас.
  “ Дай нам Бог взять Тыкоцин; чье это дело, что я ищу за стенами крепости? Почему какой-то мужчина должен насмехаться надо мной?”
  Пораженный этим вопросом, Заглоба начал засовывать кончики своих усов в рот и грызть их; наконец он сказал: “Пан Михал, я люблю вас как зеницу ока, но выбросьте эту панну Биллевич из головы”.
  “ Почему? ” удивленно спросил пан Михал.
  “Она прекрасна, ассентиор (я согласен), ” ответил Заглоба, “ но она выдающаяся личность, и между вами нет никакой пропорции.
  Ты мог бы сидеть у нее на плече, как канарейка, и клевать сахар у нее изо рта. Она могла бы носить тебя, как сокола на своей перчатке, и выпустить тебя против любого врага, потому что, хотя ты и мал, ты ядовит, как шершень”.
  “ Ну что, вы начали? ” спросил Володыевский.
  “Если я начал, то позволь мне закончить. Есть одна женщина, словно созданная для тебя, и она именно это ядро — Как ее зовут? Тот, за кого Подбипента должна была выйти замуж?
  “ Ануся Борзобогатая! ” воскликнул пан Ян. - Она действительно давняя любовь Михаила.
  “Обычное гречневое зернышко, но хорошенькая маленькая плутовка, совсем как куколка”,
  - сказал Заглоба, причмокивая губами.
  Володыевский начал вздыхать и раз за разом повторять то, что он всегда повторял, когда упоминалось об Анусе: “Что происходит с бедной девочкой? О, если бы только ее можно было найти!”
  “ Ты бы не выпустил ее из своих рук, потому что, благослови меня Бог, я не видела в своей жизни ни одного мужчину, который был бы так склонен влюбляться. Тебе следовало родиться петухом, скрести метелку во дворе дома и кричать: ”Ко, ко, ко!" - во все горло.
  “ Ануся! Ануся! - повторил пан Михал. — Если бы Бог послал ее ко мне...
  Но, возможно, ее нет на свете, или, возможно, она замужем...
  “ Как она могла быть такой? Когда я ее увидел, она была зеленой репкой, а потом, даже если созреет, все еще может оставаться в девственном состоянии. После такого мужчины, как Подбипента, она не могла взять ни одного простого парня. Кроме того, в эти военные времена мало кто думает о браке.
  “ Вы плохо ее знали, ” ответил пан Михал. - Она была удивительно честна, но у нее был такой характер, что она не пропускала ни одного мужчину, не пронзив его сердце. Господь Бог создал ее такой. Она не скучала даже по мужчинам более низкого положения; например, по врачу принцессы Гризельды, тому итальянцу, который был отчаянно влюблен в нее. Может быть, она вышла за него замуж, и он увез ее за море”.
  “Не говори такой чепухи, Михал! ” с негодованием воскликнул Заглоба. “ Доктор, доктор, чтобы дочь дворянина благородных кровей вышла замуж за человека столь низкого положения! Я уже говорил, что это невозможно.
  “Я сам был зол на нее, потому что подумал: ”Этому нет предела; скоро она вскружит головы адвокатам".
  “Я пророчествую, что ты еще увидишь ее”, - сказал Заглоба.
  Дальнейший разговор был прерван появлением пана Токарцевича, который раньше служил у Радзивилла, но после измены гетмана оставил его вместе с другими и теперь был знаменосцем в полку Оскерко.
  - Полковник, - сказал он Володыевскому, - мы должны взорвать петарду.
  - Пан Оскьерко готов? - спросил я.
  “Он был готов в полдень и не желает ждать, потому что ночь обещает быть темной”.
  “ Это хорошо; мы пойдем посмотрим. Я прикажу людям быть наготове с мушкетами, чтобы осажденные не предприняли вылазку. Сам ли пан Оскьерко взорвет петарду?”
  “ Он сделает это - собственной персоной. С ним отправится толпа добровольцев.
  “ И я пойду! ” сказал Володыевский.
  “ И мы! ” воскликнули пан Ян и пан Станислав.
  “О, жаль, что твои старые глаза не видят в темноте, - сказал Заглоба, - потому что, конечно, я не отпустил бы тебя одного. Но что же делать? Когда наступают сумерки, я не могу обнажить свой меч. Днем, днем, при солнечном свете, старик любит выходить в поле. Дайте мне самого сильного из шведов, пусть даже в полдень”.
  “Но я поеду”, - сказал после некоторого раздумья жилец Вансоша. “Когда они взорвут ворота, войска толпой ринутся на штурм, и в замке могут быть большие богатства в доспехах и драгоценностях”.
  Все вышли, потому что уже смеркалось; в покоях остался один Заглоба. Некоторое время он прислушивался к скрипу снега под шагами уходящих мужчин, затем начал поднимать один за другим графины и смотреть сквозь них на свет, горящий в дымоходе, чтобы посмотреть, осталось ли еще что-нибудь в каком-нибудь из них.
  Остальные двинулись к замку в темноте и на ветру, который поднялся с севера и дул с нарастающей силой, завывая, бушуя, принося с собой тучи мелкого снега.
  “Хорошая ночь, чтобы взорвать петарду!” - сказал Володыевский.
  “ Но и для вылазки, - ответил пан Ян. - Мы должны быть начеку и держать мушкеты наготове.
  “ Дай Бог, - сказал пан Токарзевич, “ чтобы в Ченстохове разразилась еще более сильная буря. Нашим людям за стенами всегда теплее. Но пусть шведы замерзнут там на страже, пусть они замерзнут!”
  - Ужасная ночь! - сказал пан Станислав. - Вы слышите, господа, как она воет, словно татары несутся в атаку по воздуху?
  “Или как будто дьяволы поют реквием по Радзивиллу!” - сказал Володыевский.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XV.
  Но несколько дней спустя великий предатель в замке смотрел на темноту, опускающуюся на снежные покровы, и слушал вой ветра.
  Светильник его жизни медленно догорал. В полдень того дня он все еще ходил вокруг и смотрел через зубчатые стены на палатки и деревянные хижины войск Сапеги; но два часа спустя ему стало так плохо, что его пришлось отнести в его покои.
  С тех времен в Кьедани, когда он боролся за корону, он изменился до неузнаваемости. Волосы на его голове поседели, вокруг глаз образовались красные круги, лицо распухло и обрюзгло, отчего казалось еще более огромным, но это было лицо наполовину трупа, испещренное синими пятнами и ужасное выражением адского страдания.
  И все же, хотя его жизнь можно было измерить часами, он прожил слишком долго, ибо не только пережил веру в себя и свою счастливую звезду, веру в собственные надежды и планы, но и его падение было настолько глубоким, что, когда он взглянул на
  на дне той пропасти, к которой он катился, он не верил себе. Все обмануло его: события, расчеты, союзники. Он, для которого было недостаточно быть самым могущественным сеньором Польши, князем Римской империи, великим гетманом и воеводой Виленским; он, для которого вся Литва была меньше того, чего он желал и к чему стремился, был заключен в один узкий, маленький замок, в котором его ждала либо Смерть, либо Плен. И он каждый день наблюдал за дверью, чтобы увидеть, какая из этих двух ужасных богинь войдет первой, чтобы забрать его душу или его более чем полуразрушенное тело.
  Незадолго до этого из его земель, поместий и старостатств можно было выделить вассальное королевство; теперь он не хозяин даже стен Тыкоцина.
  Всего несколько месяцев назад он вел переговоры с соседними королями; сегодня один шведский капитан выполняет его приказы с нетерпением и презрением и осмеливается подчинять его своей воле.
  Когда войска покинули его, когда из лорда и магната, заставлявшего трепетать всю страну, он превратился в бесправного нищего, который сам нуждался в спасении и помощи, Карл Густав презирал его. Он вознес бы до небес могущественного союзника, но тот с высокомерием отвернулся от просителя.
  Подобно Костке Наперскому, оплоту, осажденному когда-то в Чорштыне, он, Радзивилл, осажден сейчас в Тыкоцине. И кто его осаждает?
  Сапега, его злейший личный враг. Когда они схватят его, они привлекут его к ответственности хуже, чем грабителя, как предателя.
  Его родственники бросили его, его друзья, его связи. Армии разграбили его имущество, его сокровища растаяли в тумане, и этот господин, этот князь, который когда-то давно поражал французский двор и ослеплял его своей роскошью, тот, кто на пирах принимал тысячи дворян, кто содержал десятки тысяч своих собственных солдат, которых он кормил и содержал, теперь не имел, чем подкрепить свои собственные ослабевающие силы; и страшно сказать, он, Радзивилл, в последние минуты своей жизни, почти в час своей смерти, был голоден!
  В замке давно не хватало провизии; из скудных оставшихся припасов шведский командующий выдавал скупые пайки, и принц не просил у него милостыню.
  Если бы только лихорадка, пожиравшая его силы, лишила его сознания; но этого не произошло. Его грудь вздымалась с нарастающей тяжестью, дыхание превратилось в хрип, распухшие ноги и руки замерзали, но его разум, исключая моменты бреда, исключая ужасные видения и кошмары, которые проходили перед его глазами, большую часть времени оставался ясным. И этот принц увидел все свое падение, всю свою нужду, всю свою
  страдание и унижение; этот бывший воин-победитель видел все свое поражение, и его страдания были настолько огромны, что сравниться с ними могли только его грехи.
  Кроме того, как Фурии терзали Ореста, так и его терзали угрызения совести, и ни в одной части света не было убежища, в которое он мог бы убежать от них. Они мучили его днем, они мучили его ночью, в поле, под крышей; гордость не могла ни противостоять им, ни дать отпор. Чем глубже было его падение, тем яростнее они хлестали его. И были моменты, когда он разрывал себе грудь.
  Когда враги обрушились на его страну со всех сторон, когда иностранные народы оплакивали ее плачевное состояние, ее страдания и кровопролитие, он, великий гетман, вместо того, чтобы выйти на поле боя, вместо того, чтобы пожертвовать последней каплей своей крови, вместо того, чтобы удивить мир, как Леонид или Фемистокл, вместо того, чтобы заложить свой последний плащ, как Сапега, заключил договор с врагами против матери, поднял святотатственную руку на своего собственного короля и обагрил ее кровью близких и дорогих ему людей. Он сделал все это, и теперь он на пределе не только бесчестья, но и жизни, близок к расплате, там, за его пределами. Что его ждет?
  Волосы у него на голове встали дыбом, когда он подумал об этом. Ибо он поднял руку на свою страну, он казался себе великим по отношению к этой стране, а теперь все изменилось. Теперь он стал маленьким, и Содружество, восставшее из пыли и крови, представлялось ему чем-то великим и постоянно возрастающим, облеченным таинственным ужасом, исполненным священного величия, ужасным. И она росла, постоянно увеличивалась в его глазах и становилась все более и более гигантской. В ее присутствии он чувствовал себя прахом как князь и гетман, как Радзивилл. Он не мог понять, что это было.
  Какие-то неведомые волны поднимались вокруг него, текли к нему с ревом, с громом, подступали все ближе, вздымались все страшнее, и он понимал, что он должен утонуть в этой необъятности, утонут сотни таких, как он. Но почему он сначала не увидел этого ужаса и этой таинственной силы; почему он, безумец, бросился против них? Когда эти мысли пронеслись в его голове, страх охватил его в присутствии этой матери, в присутствии этого Государства; ибо он не узнал ее черт, которые раньше были такими добрыми и кроткими.
  Дух его разрывался, и ужас поселялся в груди. Временами ему казалось, что вокруг него совсем другая страна, другие люди. Через осажденные стены доходили вести обо всем, что люди делали в захваченном Содружестве, и о чудесных и поразительных вещах, которые они совершали. Началась война не на жизнь, а на смерть со шведами и предателями, тем более ужасная, что ее никто не предвидел. Речь Посполитая начала карать. В этом было что-то от гнева Божьего за оскорбление величества.
  Когда через стены Тыкоцина пришло известие об осаде Ченстоховы, Радзивилл, кальвинист, испугался; и страх не покидал его душу с того дня, ибо тогда он впервые увидел те таинственные волны, которые, поднявшись, должны были поглотить шведов и его самого; тогда вторжение шведов показалось ему не вторжением, а святотатством, и наказание за это неотвратимо. Тогда впервые пелена спала с его глаз, и он увидел изменившееся лицо Содружества, уже не мать, а карающую королеву.
  Все, кто оставался верен ей и служил сердцем и душой, возвышались и становились все более и более великими; те, кто грешил против нее, падали. “И поэтому никто не волен думать, - сказал себе принц, - о своем собственном возвышении или возвышении своей семьи, но он должен пожертвовать ей жизнью, силой и любовью”.
  Но для него было уже слишком поздно; ему нечем было жертвовать; перед ним не было другого будущего, кроме загробного, при виде которого он содрогался.
  Со времени осады Ченстоховы, когда один страшный крик вырвался из груди огромной страны, когда, словно чудом, в ней обнаружилась некая чудесная, доселе неизвестная и не понятая сила, когда можно было бы сказать, что таинственная рука из-за пределов этого мира поднялась на ее защиту, новое сомнение вгрызлось в душу князя, и он не мог освободиться от страшной мысли, что Бог стоит за это дело и за эту веру.
  И когда такие мысли пронеслись в его голове, он усомнился в собственной вере, и тогда его отчаяние превысило даже меру его грехов. Временное падение, духовное падение, тьма, небытие — вот к чему он пришел, чего он достиг, служа себе.
  И все же в начале похода из Кьедани против Подлясья он был полон надежды. Это правда, что Сапега, полководец, несравненно уступавший ему, нанес ему поражение в бою, и остальные эскадроны покинули его, но он укреплял себя мыслью, что в любой день Богуслав может прийти с помощью. Этот молодой орел Радзивиллов прилетел бы к нему во главе прусских лютеранских легионов, которые не перешли бы к папистам, как литовские эскадроны; и он сразу же согнул бы Сапегу пополам, рассеял бы его силы, рассеял конфедератов и, набросившись на труп Литвы, как два льва на тушу оленя, одним своим ревом устрашил бы всех, кто захотел бы отнять его у них.
  Но время шло; силы князя Януша таяли; даже иноземные полки перешли на сторону грозного Сапеги; проходили дни, недели, месяцы, но Богуслав не приходил.
  Наконец началась осада Тыкоцина.
  Шведы, горстка которых осталась с Янушем, защищались героически; ибо, уже запятнанные ужасной жестокостью, они видели, что даже капитуляция не защитит их от мстительных рук литовцев. Принц в начале осады все еще надеялся, что в последний момент, возможно, сам король Швеции придет ему на помощь, а возможно, и пан Конецпольский, который во главе шести тысяч
  С Карлом Густавом была кавалерия. Но его надежда была тщетной. Никто не обратил на него внимания, никто не пришел на помощь.
  “ О, Богуслав! Богуслав! - повторял князь, проходя по покоям Тыкоцина. - Если ты не хочешь спасти кузена, спаси хотя бы Радзивилла!
  Наконец, в своем последнем отчаянии князь Януш решился на шаг, против которого страшно возмутилась его гордость; он стал умолять князя Михаила Радзивилла Несвежского о спасении. Это письмо, однако, было перехвачено по дороге людьми Сапеги; но витебский воевода отправил Янушу в ответ письмо, которое он сам получил от князя Михаила неделю назад.
  Принц Януш нашел в нем следующий отрывок:—
  “Если до вас дошла весть, милостивый государь, что я намерен отправиться на помощь моему родственнику, виленскому воеводе, не верьте этому, ибо я поддерживаю только тех, кто остается верен стране и нашему королю и кто желает восстановить былые свободы этой самой прославленной Речи Посполитой. Этот курс, как я думаю, не поможет мне защитить предателей от справедливого наказания.
  Богуслав тоже не приедет, ибо, как я слышал, курфюрст предпочитает думать о себе и не желает разделять свои силы; и quod attinet (что касается) Конецпольского, поскольку он будет ухаживать за вдовой князя Януша, должен
  если она станет единым целым, ему выгодно, чтобы князь-воевода был уничтожен как можно скорее.
  Это письмо, адресованное Сапеге, лишило несчастного Януша остатков надежды, и ему ничего не оставалось, как ждать свершения своего предначертания.
  Осада приближалась к концу.
  Весть об отъезде Сапеги прошла через стену почти в тот же момент; но надежда на то, что вследствие его отъезда враждебные действия будут прекращены, продлилась недолго, поскольку в пехотных полках наблюдалось необычное движение. Еще несколько дней прошло достаточно спокойно, поскольку план взорвать ворота петардой ни к чему не привел; но наступило 31 декабря, когда только приближающаяся ночь могла обеспокоить осаждающих, поскольку, очевидно, они готовили что-то против замка, по крайней мере, новую пушечную атаку на ослабленные стены.
  День подходил к концу. Принц лежал в так называемой
  “Угловой” зал, расположенный в западной части замка. В огромном камине горели целые сосновые поленья, которые отбрасывали живой свет на белые и довольно пустые стены. Принц лежал на спине на турецком диване, нарочно выдвинутом на середину комнаты, чтобы
  тепло пламени может дойти до него. Ближе к камину, немного в тени, на ковре спал паж; рядом с принцем сидели, дремля в креслах, пани Якимович, бывшая главная фрейлина Кед-Дани, другой паж, врач, также астролог принца, и Харламп.
  Харламп не покинул князя, хотя он был почти единственным из его бывших офицеров, кто остался. Это была горькая служба, ибо сердце и душа офицера были за стенами Тыкоцина, в лагере Сапеги; и все же он оставался верен своему старому вождю. От голода и наблюдения бедняга исхудал, как скелет. От его лица остался только нос, который теперь казался еще больше, и усы, похожие на кусты. Он был одет в полные доспехи, нагрудник, наплечники и морион, а также проволочную накидку, спускавшуюся до плеч. Его кираса была помята, потому что он только что вернулся со стен, на которые незадолго до этого ходил понаблюдать и на которых каждый день искал смерти. В этот момент он задремал от усталости, хотя в груди принца раздавался ужасный грохот, как будто он начал умирать, и хотя снаружи выл и свистел ветер.
  Внезапно исполинское тело Радзивилла начала сотрясать короткая дрожь, и грохот прекратился. Те, кто был вокруг него, сразу проснулись и быстро посмотрели сначала на него, потом друг на друга. Но он сказал: —
  “У меня как будто что-то ушло из груди; я чувствую себя легче”.
  Он слегка повернул голову, внимательно посмотрел в сторону двери и наконец сказал:
  “Харламп!”
  - К услугам вашего высочества!
  - Что здесь нужно Стаховичу? - спросил я.
  У бедного Харлампия задрожали ноги, ибо, несмотря на то что он не был напуган в бою, он был в такой же степени суеверен; поэтому он быстро огляделся и сказал сдавленным голосом:
  - Стаховича здесь нет; ваше высочество приказали расстрелять его в Кьедани.
  Принц закрыл глаза и не ответил ни слова.
  Некоторое время не было слышно ничего, кроме заунывного и непрерывного воя ветра.
  “ Плач людей слышен в этом ветре, ” сказал принц, снова открывая глаза в полном сознании. “Но я не привлекал шведов, это был Радзеевский”.
  Когда никто не ответил, он сказал через некоторое время: —
  “Он больше всех виноват, он больше всех виноват, он больше всех виноват”.
  И какое-то утешение вошло в его грудь, как будто воспоминание о том, что есть кто-то более виноватый, чем он, обрадовало его.
  Вскоре, однако, более тяжкие мысли, должно быть, пришли ему в голову, потому что лицо его потемнело, и он несколько раз повторил:
  “ Господи! Господи! Господи!
  И снова на него напало удушье; в горле у него зародился хрип, еще более ужасный, чем прежде. Тем временем снаружи донеслись звуки мушкетной стрельбы, сначала
  нечастые, потом все более частые; но среди снежной каши и завывания вихря они звучали не слишком громко, и можно было подумать, что это какой-то постоянный стук в ворота.
  “Они сражаются!” - сказал врач принца.
  “Как обычно!” - ответил Харламп. “Люди мерзнут в снежных заносах и хотят драться, чтобы согреться”.
  “Сегодня шестой день урагана и снега”, - ответил доктор.
  “В королевстве произойдут великие перемены, ибо это неслыханно”.
  “ Дай Бог! - сказал Харламп. - Хуже быть не может.
  Дальнейший разговор был прерван принцем, к которому пришло новое облегчение.
  “Харламп!”
  - К услугам вашего высочества!
  - Мне кажется, что это от слабости, или Оскьерко пытался взорвать ворота петардой два дня назад?
  - Он пытался, ваше высочество, но шведы схватили петарды и слегка ранили его, и люди Сапеги были отброшены.
  “ Если его слегка ранят, он попытается снова. Но какой сегодня день?
  - Последний день декабря, ваше высочество.
  “Боже, будь милостив к моей душе! Я не доживу до Нового года. Давным-давно мне было предсказано, что каждый пятый год смерть приближается ко мне”.
  - Бог милостив, ваше высочество.
  “ Бог с Сапегой, ” мрачно сказал князь.
  Вдруг он огляделся по сторонам и сказал: “Мне от этого становится холодно. Я не вижу этого, но я чувствую, что это здесь”.
  - Что это, ваше высочество? - спросил я.
  “Смерть!”
  “Во имя Отца, Сына и Святого Духа!”
  Последовало мгновение тишины; не было слышно ничего, кроме произнесенного шепотом “Отче наш”, повторенного пани Якимович.
  - Скажите мне, - спросил принц прерывающимся голосом, - вы верите, что вне вашей веры никто не может быть спасен?
  “Даже в момент смерти можно отказаться от ошибок”, - сказал Харламп.
  Звуки выстрелов в этот момент участились. От пушечного грома начали сотрясаться оконные стекла, которые отзывались на каждый выстрел жалобным звуком.
  Принц некоторое время спокойно слушал, затем слегка приподнялся на подушке; его глаза начали медленно расширяться, зрачки заблестели. Он сел; на мгновение схватился за голову рукой, потом вдруг воскликнул, словно в замешательстве:
  “ Богуслав! Богуслав! Богуслав!
  Харламп выбежал из комнаты как сумасшедший.
  Весь замок дрожал от грома пушек.
  Внезапно послышался крик нескольких тысяч голосов; затем что-то разорвалось с ужасающим треском обрушившихся стен, так что головни и угли из камина были разбросаны по полу. В тот же момент в камеру ворвался Харламп.
  “ Люди Сапеги взорвали ворота! - крикнул он. “ Шведы укрылись в башне! Враг здесь! Ваше высочество...
  Дальнейшие слова замерли у него на губах. Радзивилл сидел на диване с вытаращенными глазами; разинув рот, он хватал ртом воздух, оскалив зубы, как у собаки, когда она рычит; он рвал руками диван, на котором сидел, и, с ужасом вглядываясь в глубину комнаты, кричал или, вернее, издавал хриплые хрипы в промежутках между вдохами:
  “Это был Радзеевский — Не я - Спасите меня!—Чего вы хотите? Возьмите корону!— Это был Радзеевский — Спасите меня, люди! Иисус! Иисус! Мария!”
  Это были последние слова Радзивилла.
  Затем его охватил ужасный кашель; глаза его еще более жутким образом вылезли из орбит; он вытянулся, упал на спину и
  оставался неподвижным.
  “ Он мертв! ” сказал доктор.
  “Он воскликнул "Мария", хотя и был кальвинистом, вы слышали!” - сказала пани Якимович.
  “Подбросьте дров в огонь!” - сказал Харламп перепуганным пажам.
  Он приблизился к трупу, закрыл веки; затем снял со своих доспехов позолоченный образок Божьей Матери, который носил на цепочке, и, сложив руки Радзивилла у себя на груди, вложил образок между мертвыми пальцами.
  Свет костра отражался от золотой основы образа, и этот отблеск падал на лицо воеводы и делал его таким веселым, что никогда еще оно не казалось таким спокойным.
  Харламп сел сбоку от тела и, упершись локтями в колени, закрыл лицо руками.
  Тишину нарушали только звуки выстрелов.
  Внезапно произошло нечто ужасное. Сначала была вспышка ужасающей яркости; казалось, весь мир превратился в огонь, и в то же время раздался такой звук, как будто земля провалилась из-под замка. Стены зашатались; потолки треснули со страшным шумом; все окна посыпались на пол, а стекла разлетелись на сотни осколков. В этот момент через пустые проемы окон ворвались тучи снега, и вихрь начал мрачно завывать в углах комнаты.
  Все присутствующие упали ничком на пол, потеряв дар речи от ужаса.
  Харламп поднялся первым и посмотрел прямо на труп воеводы; труп лежал спокойно, но позолоченный истукан немного соскользнул в руках.
  Харламп перевел дыхание. Сначала он был уверен, что это армия сатан, ворвавшихся в комнату за телом принца.
  “Слово стало плотью!” - сказал он. “Шведы, должно быть, взорвали башню и самих себя”.
  Но снаружи не доносилось ни звука. Очевидно, войска Сапеги стояли в немом изумлении или, возможно, в страхе, что весь замок заминирован и что будет происходить взрыв за взрывом.
  “Подбросьте дров в огонь!” - сказал Харламп пажам.
  Снова комната озарилась ярким, дрожащим светом. Кругом стояла мертвая тишина; но огонь шипел, вихрь выл, и снег с каждым мгновением все гуще валил в оконные проемы.
  Наконец послышались сбивчивые голоса, затем звон шпор и топот множества ног; дверь комнаты широко распахнулась, и в нее ворвались солдаты.
  Было светло от обнаженных сабель, и все больше и больше фигур рыцарей в шлемах, шапках и колпаках толпилось в дверях. У многих в руках были фонари, и они держали их к свету, осторожно продвигаясь вперед, хотя в комнате тоже было светло от огня.
  Наконец из толпы выскочил маленький рыцарь, весь в эмалированных доспехах, и закричал:
  - Где виленский воевода? - спросил я.
  “ Вот! ” сказал Харламп, указывая на тело, лежащее на диване.
  Володыевский посмотрел на него и сказал:
  “Он не живой!”
  “Он не живет, он не живет!” - передавалось из уст в уста.
  “Предателя, предательницы нет в живых!”
  “ Так оно и есть, ” мрачно сказал Харламп. “Но если вы обесчестите его тело и разорвете его на части саблями, вы причините зло, ибо перед своей смертью он воззвал к Пресвятой Богородице и держит Ее образ в своей руке”.
  Эти слова произвели глубокое впечатление. Крики стихли. Затем солдаты начали подходить, обходить диван и смотреть на мертвеца.
  Те, у кого были фонари, направили их свет ему в глаза; и он лежал там, огромный, мрачный, с величием гетмана на лице и холодным достоинством смерти.
  Солдаты подходили один за другим, и среди них офицеры; подошли Станкевич, двое Скшетуских, Хороткевич, Якуб Кмита, Оскерко и пан Заглоба.
  “ Это правда! ” сказал Заглоба тихим голосом, как будто боялся разбудить принца.
  “Он держит в своих руках Пресвятую Богородицу, и сияние от Нее падает на его лицо”.
  Сказав это, он снял кепку. В тот же миг все остальные обнажили головы. Последовала минута благоговейного молчания, которое наконец нарушил Володыевский.
  “Ах! - сказал он, - он предстанет перед судом Божьим, и люди не имеют к нему никакого отношения”. Тут он обратился к Харлампию: “Но ты, несчастный, почему ты ради него оставил свою страну и короля?”
  “ Дайте ему сюда! ” раздалось сразу несколько голосов.
  Тогда Харламп встал и, сняв саблю, со стуком бросил ее на пол и сказал:
  “Вот он я, разрежьте меня на куски! Я не оставлял его с тобой, когда он был могущественен как король, а потом было неприлично оставлять его, когда он был в нищете и с ним никто не оставался. Я не растолстел на его службе; три дня у меня ничего не было во рту, и ноги подгибаются подо мной. Но вот я здесь, разрежьте меня на куски! ибо, кроме того, я признаюсь (тут голос Харлампия дрогнул), что я любил его”.
  Сказав это, он пошатнулся и хотел упасть, но Заглоба раскрыл ему объятия, подхватил его, поддержал и воскликнул:
  “Клянусь Богом живым! Дай человеку еды и питья!”
  Это тронуло всех до глубины души, поэтому они взяли Харлампия под руки и сразу вывели его из камеры. Затем солдаты начали покидать его один за другим, благоговейно осеняя себя крестным знамением.
  По дороге в их квартиру Заглоба о чем-то размышлял. Он остановился, кашлянул, затем потянул Володыевского за юбку. “ Пан Михал, ” сказал он.
  -Что“Ну”?
  “Мой гнев против Радзивилла прошел; мертвец есть мертвец! Я от всего сердца прощаю его за то, что он покушался на мою жизнь”.
  “Он предстает перед судом небес”, - сказал Володыевский.
  “ Вот именно, вот именно! Хм, если бы это помогло ему, я бы даже отдал за Мессу, поскольку мне кажется, что у него там ужасно мало шансов ”.
  “Бог милостив!”
  “Что касается милосердия, то он милосерден; и все же Господь не может смотреть на еретиков без отвращения. А Радзивилл был не только еретиком, но и предателем.
  Вот в чем проблема!”
  Тут Заглоба покачал головой и начал смотреть вверх.
  “Я боюсь, - сказал он через некоторое время, - что некоторые из тех шведов, которые взорвали себя, падут на мою голову; то, что они не будут приняты там, на небесах, несомненно”.
  “Это были хорошие люди, - сказал пан Михал с признательностью. - они предпочли смерть капитуляции, таких солдат мало в мире”.
  Внезапно Володыевский остановился: “Панны Биллевич не было в замке”,
  - сказал он.
  - Но откуда ты знаешь? - спросил я.
  “ Я спросил эти страницы. Богуслав отвез ее в Тауроги.
  “ Эл! ” воскликнул Заглоба. - Это все равно что доверить ребенка волку. Но это не ваше дело; это зерно - ваше предназначение!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XVI.
  Львов с момента прибытия короля был превращен в настоящую столицу Речи Посполитой. Вместе с королем прибыла большая часть епископов со всей страны и все те сенаторы-миряне, которые не служили врагу. Уже прозвучавшие призывы призвали также к оружию дворян Руси и более отдаленных прилегающих провинций, они пришли в большом количестве и были вооружены с большей легкостью, потому что шведов не было в этих регионах. Глаза открылись, и сердца воспрянули при виде этого всеобщего ополчения, ибо оно ничем не напоминало ополчение Великой Польши, которое при Уисце оказало такое слабое сопротивление врагу. Напротив, в данном случае маршировала воинственная и грозная знать, с детства воспитанная на лошадях и в поле, среди постоянных нападений диких татар, привыкшая к кровопролитию и пожарам, лучше владеющая саблей, чем латынью. Эти дворяне еще только проходили подготовку после восстания Хмельницкого, которое длилось семь лет без перерыва, так что среди них не было человека, который не побывал бы в огне столько раз, сколько у него было лет жизни. Новые стаи их постоянно прибывали во Львов: одни шли из Бещади, полной пропастей, другие из Прута, Днестра и Серета; некоторые жили на крутых берегах Днестра, некоторые на широко разлившемся Буге; некоторые на Синюхе не были стерты с лица земли набегами крестьян; некоторые остались на татарских границах; - все они поспешили по зову короля в город Льва,
  [3] некоторые отправятся оттуда в поход против еще неизвестного врага. Дворяне приезжали с Волыни и из более отдаленных провинций, такая ненависть была
  воспламененный во всех душах ужасной вестью о том, что враг кощунственно поднял руку на Покровительницу Речи Посполитой в Ченстохове.
  И казаки не смели чинить препятствий, ибо сердца были тронуты в самых ожесточенных, и, кроме того, татары заставили их бить челом королю и в сотый раз возобновлять свою клятву верности. Татарское посольство, опасное для врагов короля, находилось во Львове под предводительством Суба Гази-бея, предлагая от имени хана стотысячную орду для оказания помощи Речи Посполитой; из этих сорока тысяч из окрестностей Каменца могли выступить в поход немедленно.
  Помимо татарского посольства, из Трансильвании прибыла миссия для завершения переговоров, начатых с Ракоци относительно наследования трона. Присутствовал посол императора, а также папский нунций, прибывший вместе с королем. Каждый день прибывали депутации от армий королевства и Литвы, из провинций и земель с заявлениями о лояльности и желании насмерть защищать захваченную страну.
  Удача короля росла; Речь Посполитая, совсем недавно полностью разгромленная, на глазах у всех поднималась к удивлению веков и народов. Души людей воспламенились жаждой войны и возмездия, и в то же время они стали сильнее. И как весной теплый щедрый дождь растапливает снег, так могучая надежда растопила сомнение. Они не только желали победы, но и верили в нее. Новые и благоприятные вести
  они поступали постоянно; хотя часто и не соответствовали действительности, но передавались из уст в уста.
  Раз за разом люди рассказывали то об отвоеванных замках, то о битвах, в которых неизвестные полки под предводительством доселе неизвестных вождей сокрушили шведов, то об ужасных тучах крестьян, несущихся, как саранча, на врага. Имя Стефана Чарнецкого звучало все чаще и чаще у всех на устах.
  Подробности в этих новостях часто не соответствовали действительности, но вместе взятые, они как в зеркале отражали то, что делалось во всей стране.
  Но во Львове царил как бы непрерывный праздник. Когда король прибыл, город торжественно приветствовал его: духовенство трех обрядов, городские советники, торговцы, гильдии. На площадях и улицах, куда ни падал взгляд, развевались знамена - белые, сапфировые, пурпурные и позолоченные.
  Львовяне гордо подняли своего золотого льва на синем поле, с самовосхвалением вспоминая едва отбитые атаки казаков и татар.
  При каждом появлении короля в толпе поднимался крик, а недостатка в толпах не было никогда.
  За последние дни население удвоилось. Помимо сенаторов и епископов, помимо знати, сюда стекались толпы крестьян, ибо распространилась весть о том, что король намерен улучшить их положение. Поэтому деревенские плащи и
  попоны смешивались с желтыми плащами горожан. Предприимчивые армяне со смуглыми лицами устроили прилавки для товаров и оружия, которые собравшаяся знать охотно покупала.
  С посольством было также много татар; были венгры, валахи и австрийцы — множество людей, множество войск, множество разных лиц, множество странных одежд ярких и разнообразных цветов, отряды придворной челяди, отсюда гигантские конюхи, гайдуки, янычары, красные казаки, посыльные в иностранных костюмах.
  Улицы с утра до вечера были наполнены людским шумом, то проезжавшими эскадронами, то отрядами конной знати, криками командиров, блеском доспехов и обнаженных сабель, ржанием лошадей, грохотом пушек и песнями, полными угроз и проклятий в адрес шведов.
  Колокола в церквях, польских, русских и армянских, звонили непрерывно, возвещая всем, что король в городе и что Львов, к его вечной похвале, был первой из столиц, принявшей короля-изгнанника.
  Они били его по лбу; где бы он ни появлялся, кепки взлетали вверх, и крики “Виват!” сотрясали воздух. Они бьют лбом
  также перед каретами епископов, которые через окна благословляли собравшуюся толпу; они кланялись сенаторам и аплодировали им, почитая в них верность королю и стране.
  Итак, весь город кипел. По ночам они даже сжигали квадратные штабеля дров, на которых, несмотря на холод и изморозь, стояли лагерем те люди, которые не могли найти ночлега из-за чрезмерного скопления народа.
  Король проводил целые дни в консультациях с сенаторами. Были даны аудиенции иностранным посольствам, депутациям от провинций и войск; рассматривались способы наполнения пустой казны деньгами; использовались все средства, чтобы разжечь войну там, где она еще не разгорелась.
  Курьеры летели в самые важные города во всех частях Речи Посполитой, в далекую Пруссию, в священную Жмудь, в Тишовцы, к гетманам, к Сапеге, который после штурма Тыкоцина форсированным маршем повел свою армию на юг; курьеры направлялись также к Конецпольскому, который все еще был со шведами. Туда, где было необходимо, посылались деньги; ленивых будили манифестами.
  Король признал, освятил и утвердил Тышовецкую конфедерацию и сам присоединился к ней, взяв руководство всеми делами в свои руки
  неутомимыми руками он трудился с утра до ночи, дорожа Государством больше, чем собственным отдыхом, собственным здоровьем.
  Но это был не предел его усилий; ибо он решил заключить от своего имени и от имени сословий лигу, которую не смогла бы преодолеть никакая земная сила, — лигу, которая в будущем могла бы послужить реформированию Содружества.
  Наконец-то настал подходящий момент для этого.
  Тайна, должно быть, ускользнула от сенаторов к знати, а от знати к крестьянам, ибо с утра ходили слухи, что во время службы произойдет нечто важное — что король даст некую торжественную клятву, касающуюся, как было сказано, положения крестьян и союза с небом. Были, однако, люди, которые утверждали, что это невероятные вещи, не имеющие примера в истории; но любопытство было возбуждено, и повсюду что-то искали.
  День был морозный, ясный; в воздухе летали крошечные хлопья снега, сверкая, как искры. Сухопутная пехота Львова и района Жидаче в синих полушубах, расшитых золотом, и половина венгерского полка были вытянуты в длинную шеренгу перед собором, держа мушкеты у ног перед собой; офицеры ходили взад и вперед с посохами в руках.
  Между этими двумя рядами разноцветная толпа вливалась в церковь, как река. Впереди дворяне и рыцари, за ними городской сенат, с позолоченными цепями на шеях и свечами в руках. Их возглавлял мэр, известный во всей провинции врач; он был одет в черную бархатную тогу и калотту. Вслед за сенатом шли купцы, и среди них много армян в зеленых с золотом тюбетейках на головах и в просторных восточных халатах. Они, хотя и принадлежали к особому обряду, отправились вместе с остальными представлять поместье. Вслед за купцами пришли со своими знаменами гильдии, такие как мясники, пекари, портные, ювелиры, кондитеры, вышивальщицы, льняные портнихи, кожевенники, медоварни и многие другие; от каждой компании представители шли со своим знаменем, которое нес человек, наиболее отличавшийся красотой. Затем появились различные братства и обычная толпа в пальто, в овчинах, в попонах, в домотканой одежде; жители пригородов, крестьяне. Вход никому не был запрещен до тех пор, пока церковь не была битком набита людьми всех рангов и обоих полов.
  Наконец начали прибывать экипажи, но они избегали главного входа, поскольку у короля, епископов и сановников был особый вход поближе к главному алтарю. Каждую минуту войска обнажали оружие; наконец солдаты положили мушкеты к ногам и подули на озябшие руки, выпуская из груди облачка пара.
  Прибыл король с нунцием Видоном; затем прибыли архиепископ Гнезненский и епископ князь Чарторыйский; затем появились епископ Краковский, архиепископ Львовский, великий канцлер королевства, многие воеводы и кастеляны. Все это исчезло через боковую дверь;
  и их экипажи, свиты, конюшие и слуги всех мастей образовали как бы новую армию, стоявшую сбоку от собора.
  Мессу отслужил апостольский нунций Видон, облаченный в пурпур и белую ризу, расшитую жемчугом и золотом.
  Для короля между большим алтарем и скамьями поставили табурет для коленопреклонения; перед табуретом для коленопреклонения стоял турецкий диван. Церковные кресла были заняты епископами и сенаторами-мирянами.
  Разноцветные лучи, проходившие сквозь окна, сливались с сиянием свечей, которыми, казалось, горел алтарь, и падали на лица сенаторов на церковных кафедрах, на белые бороды, на внушительные формы, на золотые цепи, на фиолетовый бархат. Вы бы сказали: “Римский сенат!” - таково было величие и достоинство этих стариков. Тут и там среди седых голов виднелось лицо сенатора-воина; тут и там поблескивала белокурая голова юного лорда. Все взгляды были прикованы к алтарю, все молились; пламя свечей мерцало и трепетало; дым от кадилниц играл и вился в ярком воздухе. Тело церкви было заполнено головами, и над головами играла радуга знамен, похожая на радугу цветов.
  Величество короля Ян Казимир, по своему обычаю, пал ниц в виде креста и унизился перед величием Бога. Наконец нунций принес из дарохранительницы чашу и, держа ее перед собой, приблизился к коленопреклоненному табурету, затем король поднялся с просветлевшим лицом, послышался голос нунция: “Ecce Agnus Dei (Узрите Агнца Божьего)”, и король причастился.
  Некоторое время он оставался на коленях, склонив голову; наконец он поднялся, обратил глаза к небу и протянул обе руки.
  В церкви внезапно воцарилась тишина, так что дыхания было не слышно.
  Все догадались, что момент настал и что король даст какую-то клятву; все слушали, собравшись с духом. Но он стоял, раскинув руки; наконец голосом, полным эмоций, но звучным, как колокол, он начал говорить:
  “О Великая Мать Божественного человечества и Дева! Я, Ян Казимир, король, по милости Твоего Сына, Короля королей и моего Господина, и по Твоей милости, приближающийся к Твоим Святейшим стопам, заключаю этот, следующий договор. Сегодня я выбираю Тебя своей Покровительницей и Королевой моих владений. Я вверяю Твоей особой опеке и защите себя, мое Польское королевство, Великое княжество Литовское, Россию, Пруссию, Мазовию, Жмудь, Лифляндию и Чернигов, армии обеих наций и всех простых людей. Я покорно прошу Твоей помощи и благоволения против врагов в нынешнем бедствии моего королевства”.
  Тут король упал на колени и некоторое время молчал. В церкви царила гробовая тишина, которую никто не нарушал; затем, поднявшись, он заговорил дальше:
  “И, вынужденный Твоими великими благодеяниями, я вместе с польским народом влекусь к новым и горячим узам служения Тебе. Я обещаю Тебе от своего имени и от имени моих министров, сенаторов, знати и народа распространить честь и славу Твоему Сыну, Иисусу Христу, Нашему Спасителю, по всем регионам Польского королевства; обещаю, что когда по милости Твоего Сына я одержу победу над шведами, я постараюсь, чтобы годовщина торжественно отмечалась в моем королевстве до скончания мира в память о милости Божьей и о Тебе, о Пресвятая Дева”.
  Здесь он снова остановился и опустился на колени. В церкви послышался ропот, но голос короля быстро остановил его, и хотя на этот раз он дрожал от раскаяния и волнения, он продолжал еще отчетливее:
  “И поскольку с великой скорбью в сердце я признаюсь, что терплю от Бога справедливое наказание, которое поражает всех нас в моем королевстве различными язвами в течение семи лет, потому что бедные, простые земледельцы стонут в страданиях, угнетаемые солдатами, я обязуюсь при заключении мира приложить серьезные усилия вместе с поместьями Речи Посполитой, чтобы освободить страдающих крестьян от всякой жестокости, в которой, о Матерь Милосердия,
  Королева и моя Госпожа, поскольку Ты вдохновила меня дать эту клятву, добейся для меня, по милости Твоей, помощи от Твоего Сына, чтобы выполнить то, что я здесь обещаю”.
  Эти слова короля были услышаны духовенством, сенаторами, знатью и простыми людьми. В церкви поднялся великий вопль, который сначала исходил из сердец крестьян; он вырвался из них самих, а затем стал всеобщим. Все подняли руки к небу; плачущие голоса повторяли:
  “Аминь, аминь, аминь!” - в свидетельство того, что они соединили свои чувства и клятвы с обещанием короля. Энтузиазм охватил их сердца и в этот момент сделал их братьями в любви к Речи Посполитой и ее Покровительнице. Неописуемая радость сияла на их лицах, как ясное пламя, и во всей этой церкви не было никого, кто сомневался бы в том, что Бог сокрушит шведов.
  После этой службы король под гром мушкетов и пушек и могучие крики “Победа! победа! да будет он жив!” отправился в замок, и там он утвердил небесную конфедерацию вместе с конфедерацией Тишовци.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XVII.
  После этих торжественных мероприятий различные вести полетели во Львов, как крылатые птицы.
  Были старые и свежие новости, более или менее благоприятные, но все они придавали смелости. Сначала Тышовецкая конфедерация разрасталась подобно пожару; к ней присоединились все живущие, как дворяне, так и крестьяне. Города снабжали повозками, огнестрельным оружием и пехотой; евреи - деньгами. Никто не осмеливался возражать против манифестов; самые ленивые поднимались на кон. Пришел также ужасный манифест из Виттемберга, направленный против конфедерации. Огнем и мечом должны были караться те, кто присоединялся к ней. Этот манифест произвел такой же эффект, как если бы человек попытался погасить пламя порохом. Манифест, несомненно, с ведома короля и для того, чтобы еще сильнее возбудить ненависть к шведам, был в большом количестве разбросан по Львову, и не подобает говорить, что простые люди сделали с копиями; достаточно сказать, что ветер пронес их, ужасно обесчещенных, по улицам города, и студенты демонстрировали, к удовольствию толпы, “Смятение Виттемберга”, распевая при этом песню, начинающуюся такими словами:
  “О Виттемберг, бедняга, Мчись через море,
  Как заяц!
  Но когда твои пуговицы потеряются
  Ты спустишь свои штаны,
  Убегая прочь!”
  И Виттемберг, словно оправдывая слова песни, передал свое командование в Кракове доблестному Вирцу и поспешил в Эльбланг, где король Швеции гостил у королевы, проводил время на пирах и в душе радовался, что стал повелителем такого прославленного королевства.
  До Львова также дошли сведения о падении Тыкоцина, и умы обрадовались. Было странно, что люди начали говорить об этом событии еще до того, как прибыл курьер; только они не сказали, умер ли Радзивилл или был в плену. Утверждалось, однако, что Сапега во главе значительного войска отправился из Подлясья в Любельск, чтобы присоединиться к гетманам; что по дороге он бил шведов и с каждым днем набирал силу.
  Наконец, от самого Сапеги прибыли посланцы в значительном количестве, ибо воевода отправил ни много ни мало целый эскадрон в распоряжение короля, желая таким образом оказать честь государю, обезопасить его особу от всевозможных случайностей и, возможно, специально повысить его значение.
  Эскадрон привел Володыевский, хорошо известный королю; поэтому Ян Казимир приказал ему немедленно предстать перед ним и, взяв голову пана Михаила в свои руки, сказал:
  Приветствую тебя, прославленный воин! Много воды утекло с тех пор, как мы потеряли тебя из виду. Я думаю, что в последний раз мы видели тебя в Берестечко, всего залитого кровью.
  Пан Михал склонился перед королем на колени и сказал:
  - Это было позже, в Варшаве, милостивый государь; также в замке у нынешнего Киевского кастеляна, пана Чарнецкого.
  “ Но вы все время служите? У вас не было желания наслаждаться досугом дома?
  “ Нет, потому что Содружество нуждалось, и, кроме того, в этих общественных беспорядках было потеряно мое имущество. Мне некуда преклонить голову, милостивый государь; но я не жалею себя, думая, что первый долг солдата - перед королем и страной”.
  “Ах, если бы таких было побольше! Враг не был бы так богат. Дай Бог, придет время для награды; но теперь скажи мне, что ты сделал с виленским воеводой?”
  “Виленский воевода предстает перед судом Божьим. Душа покинула его как раз в тот момент, когда мы направлялись к последнему шторму”.
  - Как это было? - спросил я.
  “ Вот отчет пана Сапеги, ” сказал Володыевский.
  Король взял письмо Сапеги и начал читать; едва начав, он остановился.
  “Пан Сапега ошибается, - сказал он, - когда пишет, что великий жезл Литвы не занят; это не так, потому что я отдаю его ему”.
  “Нет никого более достойного, - сказал пан Михал, - и вашей королевской милости вся армия будет благодарна до самой смерти за этот подвиг”.
  Король улыбнулся этой простой солдатской уверенности и продолжал читать. Через некоторое время он вздохнул и сказал:
  “Радзивилл мог бы стать первой жемчужиной в этом славном королевстве, если бы гордыня и ошибки, которые он совершил, не иссушили его душу. Свершилось! Неисповедимы решения Божьи! Радзивилл и Опалинский — почти в один и тот же час! Суди их, Господи, не по их грехам, но по Твоей милости”.
  Последовало молчание; затем король снова начал читать.
  “Мы благодарны воеводе, ” сказал он, закончив, - за то, что он прислал целый эскадрон под командованием величайшего кавалера, как он пишет. Но здесь я в безопасности, а кавалеры, особенно такие, как вы, больше нужны на поле боя. Отдохни немного, а потом я пошлю тебя на помощь Чарнецкому, ибо на него, очевидно, будет оказано наибольшее давление”.
  “ Мы уже достаточно отдохнули в Тыкоцине, милостивый государь, ” с энтузиазмом сказал маленький рыцарь. “ Если бы наших лошадей немного покормили, мы могли бы тронуться в путь сегодня, потому что с Чарнецким нас ждет неописуемое наслаждение. Для нас большое счастье видеть лицо нашего милостивого господа, но нам не терпится увидеть шведов”.
  Король просиял. На его лице появилась отеческая доброта, и он сказал, с удовольствием глядя на сернистую фигурку маленького рыцаря:
  - Ты был первым маленьким солдатиком, бросившим жезл полковника к ногам покойного князя-воеводы.
  “Не первый, ваша королевская светлость; но это был первый и, дай Бог, последний раз, когда я действовал вопреки военной дисциплине”. Пан Михал остановился и через некоторое время добавил: “Иначе поступить было невозможно”.
  “Конечно”, - сказал король. “Это был тяжелый час для тех, кто понимал воинский долг; но послушание должно иметь свои пределы, за которыми начинается чувство вины. Много офицеров осталось с Радзивиллом?
  “В Тыкоцине мы нашли только одного офицера, пана Харлампия, который не покинул князя сразу и который впоследствии не хотел оставлять его в беде.
  Только сострадание удерживало Харлампа рядом с Радзивиллом, ибо естественная привязанность влекла его к нам. Мы едва смогли вернуть ему здоровье, такой голод был в Тыкоцине, и он сам брал пищу изо рта, чтобы накормить принца. Он приехал сюда, во Львов, просить прощения у вашей королевской милости, и я тоже падаю за него к вашим ногам; он испытанный и хороший солдат.
  “Пусть он придет сюда”, - сказал король.
  - Он также хочет рассказать кое-что важное, услышанное им в Кьедани из уст князя Богуслава, и это касается личности вашей королевской милости, которая священна для нас.
  - Это из-за Кмицица?
  - Да, Милостивый Господь.
  - Вы знали Кмицица? - спросил я.
  - Я знал его и сражался вместе с ним, но где он сейчас, я не знаю.
  - Что ты о нем думаешь?
  “Милостивый Господь, с тех пор как он совершил такой поступок, нет таких мук, которых он не был бы достоин, ибо он - порождение ада”.
  “Эта история неправда, - сказал король. - Все это выдумка князя Богуслава. Но если оставить в стороне это дело, что ты знаешь о Кмицице в прежние времена?
  “Он всегда был великим солдатом и в военном деле несравненным. Он обычно подкрадывался к Ховански так, что с несколькими сотнями человек довел все силы врага до нищеты; ни один другой человек не смог бы этого сделать.
  Просто чудо, что с него не сорвали кожу и не натянули на барабан. Если бы в то время кто-нибудь отдал самого князя Радзивилла в руки Хованского, он не доставил бы ему такого удовольствия, как если бы преподнес ему в подарок Кмицица. Почему! дело дошло до того, что Кмициц ел из походных сундуков Хованского, спал на его коврах, ездил в его санях и верхом на его лошади. Но он был обузой и для своего собственного народа, ужасно своевольный; подобно пану Лащу, он мог бы набить свой плащ предложениями, а в Кьедани он совсем потерялся”.
  Здесь Володыевский подробно рассказал обо всем, что произошло в Кьедани.
  Ян Казимир жадно слушал, и когда наконец пан Михал рассказал, как Заглоба освободил сначала себя, а затем и всех своих товарищей из плена Радзивилла, король схватился за бока от смеха.
  “Vir incomparabilis! вир несравненный человек!” - повторил он. - Но он здесь, с тобой?
  “По приказанию вашей королевской милости!” - ответил Володыевский.
  “ Этот благородный человек превосходит Улисса! Пригласи его ко мне на приятный часок отобедать, а также Скшетуских; а теперь расскажи мне, что ты еще знаешь о Кмицице.
  “Из писем, найденных на Рохе Ковальски, мы узнали, что нас отправили в Бирджи умирать. Принц преследовал нас после этого и пытался окружить, но не захватил. К счастью, нам удалось спастись. И это было еще не все, потому что недалеко от Кьедани мы поймали Кмицица, которого я сразу же отправил на расстрел.
  “О! - сказал король. - Я вижу, у вас там, в Литве, была отличная работа”.
  Но сначала пан Заглоба приказал обыскать его, чтобы найти при нем письма. На самом деле было найдено письмо от гетмана, из которого мы узнали, что, если бы не Кмициц, нас не отвезли бы в Бирджи, а без промедления расстреляли бы в Кьедани”.
  “Но ты же видишь!” - сказал король.
  “Ввиду этого мы не могли лишить его жизни. Мы отпустили его. Что он делал дальше, я не знаю, но в то время он не покидал Радзивилла. Бог знает, что это за человек. Легче составить мнение о ком-либо другом, чем о таком вихре. Он остался с Радзивиллом, а потом куда-то уехал.
  Позже он предупредил нас, что принц выступает из Кьедани. Трудно преуменьшить ту выдающуюся услугу, которую он нам оказал, ибо, если бы не это предупреждение, Радзивилл обрушился бы на неподготовленные войска и уничтожил бы эскадроны один за другим. Я сам не знаю, милостивый государь, что и думать, было ли то клеветой, которую произнес князь Богуслав”.
  “Это появится немедленно”, - сказал король и хлопнул в ладоши. “ Позовите сюда пана Бабинича! ” сказал он появившемуся на пороге пажу.
  Паж исчез, и вскоре дверь королевских покоев отворилась, и в ней появился пан Андрей. Володыевский не сразу узнал его, потому что он сильно изменился и побледнел, так как еще не оправился от борьбы на перевале. Поэтому пан Михал посмотрел на него, не узнавая.
  “Это удивительно, - сказал он наконец, - если бы не тонкие губы и не то, что ваша королевская милость называет другое имя, я бы сказал, что это пан Кмициц”.
  Король улыбнулся и сказал:
  - Этот маленький рыцарь только что рассказал мне об ужасном нарушителе спокойствия с таким именем, но я объяснил, как на ладони, что он ошибся в своих суждениях, и я уверен, что пан Бабинич подтвердит мои слова.
  “Милостивый государь, - быстро ответил Бабинич, - одно слово вашей светлости очистит этого нарушителя спокойствия больше, чем моя величайшая клятва”.
  - И голос тот же, - сказал пан Михал со все возрастающим удивлением.
  - но той раны поперек рта там не было.
  “ Достойный господин, ” ответил Кмициц, - голова дворянина - это реестр, на котором иногда мужская рука пишет саблей. А вот твоя записка, узнай ее”.
  Он склонил голову, выбритую с боков, и указал на длинный белесый шрам.
  “ Моя рука! ” воскликнул Володыевский.
  “ Но я говорю, что ты не знаешь Кмицица, ” вставил король.
  - Как же так, Милостивый государь?
  “ Ибо вы знаете великого солдата, но своевольного, соучастника измены Радзивилла. Но вот стоит Гектор из Ченстоховы, которому, после Кордецкого, Ясная Гора обязана больше всего; вот стоит защитник страны и мой верный слуга, который прикрыл меня своей грудью и спас мне жизнь, когда на перевале я пал среди шведов, как среди
  волки. Таков этот новый Кмициц. Знай его и люби, ибо он этого заслуживает”.
  Володыевский зашевелил желтыми усами, не зная, что сказать, а король добавил:
  - И знай, что он не только ничего не обещал князю Богуславу, но и начал карать его за интриги Радзивиллов, ибо схватил его и намеревался отдать в твои руки.
  “ И он предостерегал нас от князя Януша! ” воскликнул Володыевский. - Какой ангел обратил тебя?
  “ Обнимите друг друга! ” сказал король.
  “ Я сразу полюбил тебя! ” сказал Кмициц Володыевскому.
  Затем они бросились в объятия друг друга, а король смотрел на них и раз за разом, по своему обыкновению, восхищенно поджимал губы. Но Кмициц
  обнял маленького рыцаря с таким чувством, что поднял его, как поднял бы кошку, и не скоро поставил на ноги.
  Затем король отправился на ежедневный совет, поскольку два гетмана королевства прибыли во Львов, они должны были сформировать там армию и позже повести ее на помощь Чарнецкому и дивизиям конфедерации, марширующим под разными предводителями по всей стране.
  Рыцари были одни.
  “ Пойдемте в мои покои, ” сказал Володыевский. “ вы найдете там пана Яна, пана Станислава и Заглобу, которые будут рады услышать, что сказал мне король. Там тоже есть Харламп”.
  Но Кмициц подошел к маленькому рыцарю с выражением сильного беспокойства на лице. “ Много ли людей ты нашел у Радзивилла? ” спросил он.
  - Из офицеров там был один Харламп.
  “Я спрашиваю не о военных, а о женщинах”.
  “ Я понимаю, что вы имеете в виду, ” ответил пан Михал, слегка покраснев.
  “Князь Богуслав отвез панну Биллевич в Тауроги”.
  Лицо Кмицица сразу изменилось: сначала оно было бледным, как пергамент, потом побагровело и снова побелело еще больше. Он не сразу нашел слова, но его ноздри затрепетали, когда он переводил дыхание, которого, по-видимому, не хватало в его груди. Тогда он схватился обеими руками за виски и, бегая по комнате, как сумасшедший, начал повторять: —
  “Горе мне, горе, горе!”
  “ Пойдемте! Харламп расскажет вам лучше, потому что он присутствовал, - сказал Володыевский.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XVIII.
  Покинув королевские покои, оба рыцаря пошли дальше в молчании. Володыевский не хотел говорить; Кмициц не мог вымолвить ни слова, потому что боль и ярость терзали его. Они прорвались сквозь толпы людей, которые в большом количестве собрались на улицах вследствие известий о том, что прибыл первый отряд татар, обещанный ханом, и должен был войти в город для представления царю. Маленький рыцарь двинулся дальше; Кмициц поспешил за ним, как безумный, в надвинутой на глаза шапке и спотыкаясь по пути о людей.
  Когда они вышли на более просторное место, пан Михал схватил Кмицица за запястье и сказал: —
  “Держи себя в руках! Отчаяние ничего не даст”.
  - Я не в отчаянии, - ответил Кмициц, - но я хочу его крови.
  “ Вы можете быть уверены, что найдете его среди врагов страны.
  — Тем лучше, - горячо ответил Кмициц. - но даже если бы я нашел его в церкви...
  “ Ради Бога, не совершайте святотатства! ” быстро перебил его маленький полковник.
  “Этот предатель доведет меня до греха”.
  Некоторое время они молчали. Потом Кмициц спросил: “Где он сейчас?”
  “ Может, в Таурогах, а может, и нет. Харлампу виднее.
  - Пойдем.
  “ Это недалеко. Эскадрон за городом, но мы здесь, и Харламп с нами.
  Затем Кмициц начал тяжело дышать, как человек, поднимающийся на крутую гору.
  “ Я все еще ужасно слаб, ” сказал он.
  - Тебе тем более нужна умеренность, что тебе придется иметь дело с таким рыцарем.
  “ Он был у меня однажды, и вот что осталось. Кмициц указал на шрам у себя на лице.
  - Расскажи мне, как это было, потому что король едва упомянул об этом.
  Кмициц начал рассказывать; и хотя он стиснул зубы и даже швырнул шапку на землю, все же его разум отвлекся от несчастья, и он немного успокоился.
  “Я знал, что вы смелы, - сказал Володыевский, - но увести Радзивилла из середины его собственного эскадрона - этого я не ожидал даже от вас”.
  Тем временем они добрались до квартиры. Пан Ян и пан Станислав, Заглоба, Жендзян и Харламп рассматривали крымские шубы из овчины, которые привез татарин-торговец. Харламп, который знал Кмицица лучше, узнал его с первого взгляда и, сбросив пальто, воскликнул:
  - Иисусе, Мария! - воскликнул я.
  “ Да будет восхвалено имя Господа! ” воскликнул Жендзян.
  Но прежде чем все успели перевести дух после этого чуда, Володыевский сказал:
  “ Я представляю вам, господа, Гектора Ченстоховского, верного слугу короля, пролившего свою кровь за веру, страну и государя.
  Когда изумление возросло еще больше, достойный пан Михал принялся с энтузиазмом рассказывать о том, что он слышал от короля о службе Кмицица и от самого пана Андрея о захвате князя Богуслава; наконец он закончил так:
  - То, что князь Богуслав рассказал об этом рыцаре, не только неправда, но и то, что у князя нет большего врага, чем пан Кмициц, и поэтому он увел панну Биллевич из Кед, чтобы каким-то образом излить на него свою месть.
  “ И этот кавалер спас нам жизнь и предостерег союзников от князя Януша! - воскликнул Заглоба. “ Учитывая такие заслуги, предыдущие преступления ничего не значат. Жив Бог, и хорошо, что он пришел к нам с вами. Пан Михал, и не один; хорошо еще, что наш эскадрон находится за пределами города, потому что люди Лауды питают к нему страшную ненависть, и прежде чем он успел бы произнести хоть слово, они бы изрубили его на куски”.
  “Мы приветствуем вас от всего сердца как брата и будущего товарища”, - сказал пан Ян.
  Харламп схватился за голову.
  “Такие люди никогда не тонут, - сказал он, - они выплывают со всех сторон и, кроме того, приносят славу берегу”.
  “ Разве я вам этого не говорил? ” воскликнул Заглоба. “В ту минуту, когда я увидел его в Кьедани, я сразу подумал: " Это солдат, мужественный человек’. И ты помнишь, что мы сразу же начали целовать друг друга. Это правда, что Радзивилл погиб из-за меня, но также и из-за него. Бог вдохновил меня в Биллевичах не допустить, чтобы его расстреляли. Достойные джентльмены, такому кавалеру, как он, не подобает оказывать сухой прием; он может подумать, что мы лицемеры.
  Услышав это, Жендзян забрал у татарина свои пальто и вместе со слугой засуетился вокруг, чтобы принести выпивку.
  Но Кмициц думал только о том, как бы поскорее услышать от Харлампа об удалении Оленьки.
  “ Где вы были тогда? ” спросил он.
  “Я почти никогда не покидал Кьедани”, - ответил Большой Нос. “Князь Богуслав пришел к нашему князю-воеводе. Он так нарядился к ужину, что при взгляде на него болели глаза; было ясно, что панне Биллевич понравилось
  его сильно, потому что он почти мурлыкал от удовольствия, как кот, которого потрепали по спине. Говорят, что кошка повторяет молитвы, но если Богуслав молился, то он восхвалял дьявола. О, но он был покладист, и с ним было мило разговаривать.”
  - Оставь это! - сказал пан Михал. - Ты причиняешь рыцарю слишком сильную боль.
  “ Напротив. Говори! говори! ” вскричал Кмициц.
  - Тогда за столом он сказал, - продолжал Харламп, - что даже для Радзивилла не является оскорблением жениться на дочери простого дворянина и что он сам предпочел бы такую даму одной из тех принцесс, которых король и королева Франции хотели ему подарить и чьи имена я не помню, потому что они звучат так, как будто человек созывает гончих в лесу.
  “ Поменьше об этом! - сказал Заглоба.
  “Он сказал это, очевидно, чтобы очаровать даму; мы, зная это, начали один за другим переглядываться и перешептываться, искренне думая, что он расставляет ловушки для невинных”.
  “ Но она? но она? ” лихорадочно спросил Кмициц.
  “ Она, как девушка благородного происхождения, не выказала удовлетворения, не посмотрела на него; но когда Богуслав заговорил о тебе, она быстро перевела на него взгляд. Ужасно то, что произошло, когда он сказал, что вы предложили за столько-то дукатов схватить короля и доставить его живым или мертвым шведам. Мы думали, что душа покинет ее, но ее гнев против тебя был так велик, что пересилил ее женскую слабость. Когда он рассказал, с каким отвращением отверг ваше предложение, она прониклась к нему уважением и смотрела на него с благодарностью; впоследствии она не отняла у него руку, когда он хотел проводить ее из-за стола”.
  Кмициц закрыл глаза руками. “ Бей, бей того, кто верит в Бога! - крикнул он. Внезапно он вскочил с места. “Прощайте, джентльмены!”
  “ Как это? Куда? ” спросил Заглоба, останавливаясь.
  “ Король даст мне разрешение, я пойду и найду его, - сказал Кмициц.
  “Клянусь Божьими ранами, подожди! Ты еще не всему научился, и чтобы найти его, есть время. С кем ты пойдешь? Где ты его найдешь?
  Кмициц, возможно, и не подчинился бы, но силы покинули его; он был измучен ранами, поэтому опустился на скамью и, прислонившись плечами к стене, закрыл глаза. Заглоба подал ему стакан вина; он схватил его дрожащими руками и, пролив немного себе на бороду и грудь, осушил до дна.
  “ Еще ничего не потеряно, ” сказал пан Ян, “ но нужна величайшая осторожность, потому что у тебя роман со знаменитым человеком. Поспешными действиями и внезапным порывом вы можете погубить панну Биллевич и себя”.
  “Выслушай Харлампия до конца, ” сказал Заглоба.
  Кмициц стиснул зубы. - Я терпеливо слушаю.
  “ Добровольно ли ушла дама, я не знаю, ” сказал Харламп, “ потому что я не присутствовал при ее отъезде. Я знаю, что меченосец из Россени протестовал, когда они уговаривали его ранее; затем они заперли его в казармах, и, наконец, ему разрешили беспрепятственно отправиться в Биллевичи.
  Дама в злых руках; этого нельзя скрыть, ибо, судя по тому, что говорят о молодом принце, ни один мусульманин не обладает такой жадностью к прекрасному полу.
  Если какая-нибудь белокурая головка бросается ему в глаза, пусть даже она замужем, он готов пренебречь даже этим”.
  “ Горе! горе! ” повторил Кмициц.
  “ Негодяй! ” воскликнул Заглоба.
  “Но для меня удивительно, что князь-воевода отдал ее Богуславу”,
  - сказал пан Ян.
  “ Я не государственный деятель, поэтому повторяю только то, что сказали офицеры, и именно Ганхофф, который знал все секреты принца; я собственными ушами слышал, как кто-то выкрикнул в его присутствии: ‘Кмициц ничего не получит после нашего юного принца!’ и Ганхофф ответил: "В этом смещении больше политики, чем любви. Князь Богуслав, - сказал он, - никого не отпускает; но если дама будет сопротивляться, он не сможет обращаться с ней, как с другими, в Таурогах, потому что поднимется шум. Принцесса Януша живет там со своей дочерью, поэтому Богуславу следует быть очень осторожным, потому что он добивается руки своей двоюродной сестры. Ему будет трудно изображать добродетель, - сказал он, - но в Тауроги он должен это сделать”.
  “Конечно, камень упал с вашего сердца, - воскликнул Заглоба, - ибо из этого ясно, что даме ничто не угрожает”.
  “ Но почему они увезли ее? ” воскликнул Кмициц.
  “Хорошо, что вы обратились ко мне, ” сказал Заглоба, “ потому что я быстро соображаю больше, чем одна вещь, над которой другой напрасно ломал бы голову целый год. Почему он увез ее отсюда? Я не отрицаю, что она, должно быть, бросилась ему в глаза; но он увез ее, чтобы с ее помощью удержать всех Биллевичей, многочисленных и могущественных, от восстания против Радзивиллов”.
  “Может быть!” - сказал Харламп. “Несомненно, что в Таурогах он должен сильно сдерживать себя; там он не может впадать в крайности”.
  - Где он сейчас? - спросил я.
  “Князь-воевода предположил в Тыкоцине, что он, должно быть, находится в Эльбланге с королем Швеции, к которому он должен был отправиться за подкреплением. Несомненно, что в настоящее время его нет в Тауроги, поскольку посланники не нашли его там”.
  Тут Харламп повернулся к Кмицицу. “ Если ты хочешь послушать простого солдата, я скажу тебе, что я думаю. Если с панной Биллевич в Таурогах случилось какое-нибудь несчастье или если князю удалось пробудить в ней привязанность, у вас нет причин уезжать; но если нет, если она с вдовой Януша и поедет с ней в Курляндию, там будет безопаснее, чем где-либо еще, и лучшего места для нее не найти во всей Речи Посполитой, охваченной пламенем войны”.
  “Если вы такой храбрый человек, как о вас говорят и как я сам думаю, - добавил пан Ян, - то сначала вам нужно заполучить Богуслава, а когда он будет в ваших руках, у вас будет все”.
  “ Где он сейчас? ” повторил Кмициц, обращаясь к Харлампию.
  “Я уже говорил вам, - ответил Большой Нос, - но вы забывчивы от горя; я полагаю, что он в Эльбланге и наверняка выйдет на поле боя с Карлом Густавом против Чарнецкого”.
  “Вам лучше всего будет, если вы поедете с нами в Чарнецкий, потому что таким образом вы скоро встретитесь с Богуславом”, - сказал Володыевский.
  “ Благодарю вас, господа, за добрый совет! - воскликнул Кмициц. И он стал поспешно прощаться со всеми, и они не стали его задерживать, зная, что страдающий человек не годится ни для чаепития, ни для беседы; но пан Михал сказал:
  —
  - Я провожу тебя во дворец архиепископа, потому что ты так истощен, что можешь упасть где-нибудь на улице.
  “ И я! ” сказал пан Ян.
  “ Тогда мы все пойдем! ” вставил Заглоба.
  Они опоясались саблями, надели теплые бурки и вышли. На улицах было еще больше людей, чем раньше. Каждую минуту рыцарям встречались группы вооруженных дворян, солдат, слуг магнатов и дворянской знати, армян, евреев, валахов, русских крестьян из пригородов, сожженных во время двух атак Хмельницкого.
  Торговцы стояли перед своими лавками; в окнах домов виднелись головы любопытных. Все повторяли, что
  чамбул прибыл и вскоре должен был пройти маршем по городу, чтобы быть представленным королю. Каждый живой человек желал увидеть этот чамбул, потому что было большой редкостью видеть татар, мирно марширующих по улицам города. До сих пор Львов видел этих гостей в другом настроении; город видел их только за стенами, в виде непроницаемых облаков на фоне пылающих пригородов и соседних деревень. Теперь они должны были выступить как союзники против Швеции. Наши рыцари едва могли проложить себе путь сквозь толпу. Каждую минуту раздавались крики;
  “Они идут, они идут!” Люди перебегали с улицы на улицу и сбивались в такие массы, что сделать шаг вперед было невозможно.
  “ Ха! ” сказал Заглоба. “ Давай немного остановимся, пан Михал. Они напомнят нам о недалеком прошлом, ибо мы смотрели не по сторонам, а прямо в глаза этим погонщикам быков. И я тоже был у них в плену. Говорят, что будущий хан похож на меня так же, как одна чаша похожа на другую. Но зачем говорить о прошлых глупостях?”
  “Они идут, они идут!” - снова закричали люди.
  “Бог изменил сердца братьев-собак, ” продолжал Заглоба, - так что вместо того, чтобы опустошать русские границы, они приходят к нам на помощь. Это явное чудо! Ибо я говорю вам, что если бы каждому язычнику, которого эта старая рука отправила в ад, был прощен один из моих грехов, я был бы канонизирован сейчас, и людям пришлось бы поститься накануне моего праздника, или я был бы вознесен живым на небеса в огненной колеснице ”.
  - А вы помните, - спросил Володыевский, - что было с ними, когда они возвращались из Валадынки из Рашкова в Збараж?
  “ Конечно, знаю, пан Михал, но ты каким-то образом провалился в яму, а я побежал через густой лес к большой дороге. И когда мы вернулись, чтобы найти тебя, рыцари не могли сдержать своего изумления, потому что у каждого куста лежало по убитому татарскому зверю.
  Пан Володыевский вспомнил, что в то время, о котором идет речь, все было как раз наоборот; но он ничего не сказал, потому что был невероятно поражен, и прежде чем он успел перевести дыхание, голоса закричали в десятый раз;
  - Они идут, они идут!“
  Крик стал всеобщим; затем наступила тишина, и все головы повернулись в ту сторону, откуда должен был появиться чамбул. Теперь вдалеке послышалась пронзительная музыка, толпа начала расступаться от середины улицы к стенам домов, и с ее конца появились первые татарские всадники.
  “ Смотри! у них даже есть группа, что редко встречается у татар!
  “Они хотят произвести наилучшее впечатление, ” сказал пан Ян, “ но все же у некоторых чамбулов, после того как они долго прожили в лагере, есть свои музыканты.
  Это, должно быть, избранный орган”.
  Тем временем подъехали всадники и проехали мимо. Впереди на пестром коне сидел татарин, державший во рту две трубки, и такой смуглый, словно его высушили и выкурили. Откинув голову назад и закрыв глаза, он пробежал пальцами по этим трубам, извлекая из них скрипучие, резкие и такие быстрые ноты, что ухо едва могло их уловить. За ним ехали еще двое, держа в руках посохи, снабженные на концах медными погремушками, и они потрясали этими погремушками, как в исступлении; чуть дальше некоторые издавали пронзительные звуки медными тарелками, некоторые били в барабаны, в то время как другие играли на казачий манер на теорбанах; и все, за исключением волынщиков, время от времени пели или, скорее, выли дикую песню, при этом скалили зубы и закатывали глаза. После этой беспорядочной музыки, которая прокатилась, как потасовка, мимо жителей Львова, лошади загрохотали по четыре в ряд; весь отряд состоял примерно из четырехсот человек.
  На самом деле это был избранный орган, как образец и для того, чтобы оказать честь королю Польши, для его собственного использования и в качестве залога, присланного ханом. Их возглавлял Акбах Улан из Добруджи, следовательно, один из самых стойких в бою татар, старый и опытный воин, которого очень уважали в улусах (татарских деревнях) из-за его храбрости и суровости. Он ехал между музыкой и остальными участниками вечеринки, одетый в шубу из розового бархата,
  но сильно выцветший и слишком узкий для его могучей особы; он был подбит драной шкурой куницы, а перед собой держал дубинку, похожую на те, которыми пользуются казачьи полковники. Его красное лицо посинело от холодного ветра, и он слегка покачивался в своем высоком седле; время от времени он оглядывался по сторонам или поворачивался лицом к своим татарам, как будто не был вполне уверен, что они смогут сдержаться при виде толпы, женщин, детей, открытых лавок, богатых товаров и что они не бросятся с криком на эти чудеса.
  Но они ехали тихо, как собаки, ведомые на цепи и боящиеся кнута, и только по их мрачным и жадным взглядам можно было догадаться, что происходило в душах этих варваров. Толпы смотрели на них с любопытством, хотя и почти враждебно, настолько велика была в этих частях Содружества ненависть к язычникам. Время от времени раздавались крики: “Ау! ау!”, словно у волков. Все же были некоторые, кто многого от них ожидал.
  “Шведы ужасно боятся татар, и солдаты рассказывают о них чудеса, от которых их страх усиливается”, - говорили некоторые, глядя на татар.
  “И справедливо”, - отвечали другие. “ Кавалерии Карла не подобает воевать с татарами, которые, особенно из Добруджи, иногда равны нашей кавалерии. Прежде чем шведский всадник успеет оглянуться, татарин накинет на него аркан.
  “Грех призывать на помощь сынов язычников”, - сказал чей-то голос.
  “Грех это или не грех, но они будут служить нам”.
  “ Очень приличный чамбул! - сказал Заглоба.
  Действительно, татары были хорошо одеты в белые, черные и пестрые овчинные тулупы шерстью наружу; на плечах у них покачивались черные луки и колчаны, полные стрел; у каждого, кроме сабли, была сабля, что не всегда было в больших чамбулах, ибо беднейшие не могли приобрести такой роскоши, используя в рукопашной схватке лошадиный череп, прикрепленный к дубине. Но это были люди, как было сказано, выставленные напоказ; поэтому у некоторых из них были даже мушкеты в войлочных чехлах, и все они сидели на хороших лошадях, правда, небольших, довольно тощих и низкорослых, с длинными чубами на лицах, но несравненно быстрых.
  В центре отряда шли также четыре верблюда: толпа решила, что в их вьюках были подарки от хана королю; но в этом они ошиблись, ибо хан предпочел принять подарки, а не отдать их; он, правда, обещал подкрепление, но не даром.
  Когда они прошли, Заглоба сказал: “Эта помощь будет стоить дорого. Хотя они и союзники, они разорят страну. После шведов и прочих в Речи Посполитой не останется ни одной прочной крыши над головой”.
  “Несомненно, что они ужасно опасные союзники”, - сказал пан Ян.
  “Я слышал по дороге, ” сказал пан Михал, “ что король заключил договор, по которому на каждые пятьсот человек орды будет выделен один из наших офицеров, который будет командовать и иметь право наказания. Иначе эти друзья оставили бы после себя только небо и землю”.
  - Но это маленький чамбул; что король будет с ним делать?
  - Хан прислал их в распоряжение короля почти как подарок; и хотя он даст за них отчет, король все же может делать с ними все, что ему заблагорассудится, и, несомненно, он отправит их с нами Чарнецкому.
  - Что ж, Чарнецкий сумеет держать их в узде.
  “ Нет, если только он не будет среди них, иначе они будут грабить. Этого не может быть, но они сразу же дадут им офицера.
  “ И он поведет их? Но что сделает этот большой Ага?
  “Если он не встретит дурака, то будет выполнять приказы”.
  “ Прощайте, господа! ” внезапно воскликнул Кмициц.
  - Куда в такой спешке?
  - Припасть к ногам короля и просить его передать мне командование этими людьми.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XIX.
  В тот же день Акбах Улан ударил челом королю и передал ему письма хана, в которых последний повторил свое обещание выступить со ста тысячами орды против шведов, когда ему будет выплачено вперед сорок тысяч талеров и когда на полях появится первая трава, без которой в стране, столь разоренной войной, было бы трудно содержать такое количество лошадей. Что касается этого маленького чамбула, то хан послал его своему “дражайшему брату” в доказательство своей благосклонности, чтобы казаки, которые все еще думали о неповиновении, могли иметь явный знак того, что эта благосклонность сохраняется неизменно, и пусть только первый звук восстания достигнет ушей хана, его мстительный гнев падет на всех казаков.
  Король приветливо принял Акбах Улана и, подарив ему прекрасного скакуна, сказал, что вскоре отправит его в поход к пану Чарнецкому, ибо он хотел фактами убедить шведов, что хан оказывает помощь Речи Посполитой. Глаза татарина заблестели, когда он услышал о службе под началом Чарнецкого; зная его со времен прежних войн на Украине, он, как и все аги, восхищался им.
  Но ему меньше понравилась та часть письма хана, в которой он просил короля прикрепить к чамбулу офицера, хорошо знающего страну, который возглавил бы отряд и удерживал людей, а также самого Акбах Улана от грабежей и бесчинств. Акбах Улан, конечно, предпочел бы не иметь над собой такого покровителя; но поскольку воля хана и короля была ясна, он просто еще раз ударил себя по лбу, тщательно скрывая свою досаду и, возможно, обещая в душе, что не он преклонится перед этим покровителем, а покровитель перед ним.
  Едва татарин вышел, а сенаторы удалились, как Кмициц, который сразу же получил аудиенцию, пал к ногам короля и сказал:
  “Милостивый Господь! Я недостоин милости, о которой прошу, но я ценю ее не меньше, чем саму жизнь. Разрешите мне принять командование над этими татарами и немедленно выступить с ними в бой”.
  “Я не отказываюсь, ” ответил изумленный Ян Казимир, “ лучшего лидера трудно было бы найти. Нужен кавалер огромной отваги и решимости, чтобы держать их в узде, иначе они сразу же начнут сжигать и убивать наших людей. Я решительно возражаю только против того, чтобы ты уехал завтра, прежде чем твоя плоть заживет от ран, нанесенных шведскими рапирами”.
  “Я чувствую, что, как только ветер подует вокруг меня в поле, моя слабость пройдет, и сила снова войдет в меня; что касается татар, я справлюсь с ними и превращу их в мягкий воск”.
  “ Но к чему такая спешка? Куда вы направляетесь?
  “Против шведов, милостивый государь; мне нечего ждать здесь, поскольку то, чего я хотел, я получил, это ваше благоволение и прощение за мои прежние обиды.
  Я пойду на Чарнецкого вместе с Володыевским или атакую врага отдельно, как я когда-то сделал с Хованским, и я верю в Бога, что у меня все получится”.
  “Должно быть, что-то еще привлекает тебя к работе”.
  “Я исповедуюсь, как перед отцом, и открою всю свою душу. Князь Богуслав, недовольный клеветой, которую он бросил на меня, забрал эту девушку из Кьедани и заточил ее в Тауроги, или, что еще хуже, ибо он посягает на ее честность, ее добродетель, ее честь как женщины. Милостивый Господь! у меня в голове все путается, когда я думаю, в чьих руках сейчас находится бедная девочка.
  Клянусь страстями Господними! эти раны болят меньше. Эта девица до сих пор думает, что я предложил эту проклятую душу, этого закоренелого мерзавца поднять руку на вашу королевскую милость — и она считает меня самым низким из всех дегенератов. Я не могу вынести, я не в состоянии вынести, пока не найду ее, пока не освобожу ее. Дай мне
  эти татары и я клянусь, что я не буду делать свое дело в одиночку, но я сокрушу столько шведов, что двор этого замка может быть вымощен их черепами”.
  “Успокойся”, - сказал король.
  “Если бы мне пришлось оставить службу и защищать величество и Содружество ради моего собственного дела, мне было бы стыдно просить об этом, но здесь одно сочетается с другим. Пришло время обыграть шведов, я больше ничего не буду делать. Пришло время преследовать предателя; я буду преследовать его до Лифляндии, до Курляндии и даже до Северян или до Швеции за морем, если он там скроется”.
  - У нас есть информация, что Богуслав очень скоро переедет вместе с Карлом из Эльбланга.
  - Тогда я пойду им навстречу.
  “ С таким маленьким чамбулом? Они накроют тебя шапкой.
  “Ховански с восемьюдесятью тысячами прикрывал меня, но ему это не удалось”.
  “ Вся лояльная армия находится под командованием Чарнецкого. Они нанесут удар по Чарнецкому в первую очередь.
  “ Я пойду к Чарнецкому. Необходимо как можно скорее оказать ему помощь.
  “Вы пойдете к Чарнецкому, но в Тауроги с таким небольшим числом вы не можете пойти. Радзивилл сдал врагу все замки в Жмуди, и повсюду расставлены шведские гарнизоны; но Тауроги, мне кажется, находятся где-то на границе Пруссии?”
  “ На самой границе Избирательной Пруссии, но на нашей стороне, в двадцати милях от Тильца. Куда бы мне ни пришлось идти, я пойду, и я не только не потеряю людей, но и толпы отважных солдат соберутся ко мне по дороге. И учти, Милостивый господь, что где бы я ни показался, вся округа восстанет против шведов. Сначала я подниму Жмудь, если этого не сделает никто другой. До какого места нельзя добраться сейчас, когда вся страна кипит, как вода в котле? Я привык кипеть”.
  — Но ты не подумай об этом, может быть, татарам не понравится идти с тобой так далеко.
  “Только пусть им не нравится! только попробуй им не понравиться, ” сказал Кмициц, скрипя зубами при одной мысли об этом, “ поскольку их четыреста, или сколько их там еще, я прикажу повесить все четыреста — недостатка в деревьях не будет! Просто позволь им попытаться восстать против меня”.
  “ Яндрек! ” воскликнул король, приходя в хорошее расположение духа и поджимая губы. “ Бог мне дорог, я не могу найти лучшего пастыря для этих ягнят! Возьми их и веди туда, куда тебе больше всего нравится”.
  “Я благодарю тебя, милостивый государь!” - сказал рыцарь, сжимая колени короля.
  “ Когда ты хочешь начать? ” спросил Ян Казимир.
  - С Божьей помощью, завтра.
  - Может быть, Акбах Улан не будет готов, потому что его лошади устали с дороги.
  - Тогда я прикажу привязать его к седлу арканом, и он пойдет пешком, если побережет свою лошадь.
  “ Я вижу, вы с ним поладите. По-прежнему применяйте мягкие меры, пока это возможно.
  Но теперь, Ендрек, уже поздно; завтра я хочу снова увидеть тебя. А пока возьми это кольцо, скажи своей даме-роялистке, что ты получил его от короля, и скажи ей, что король приказывает ей крепко любить его верного слугу и защитника”.
  “Дай мне Бог, - сказал юный герой со слезами на глазах, - умереть только защищая вашу королевскую милость!”
  Тут король удалился, ибо было уже поздно; а Кмициц отправился в свои покои, чтобы приготовиться в дорогу и подумать, с чего начать и куда ему следует отправиться в первую очередь.
  Он вспомнил слова Харлампия о том, что, если окажется, что Богуслава нет в Таурогах, было бы действительно лучше оставить девушку там, поскольку Тауроги находятся недалеко от границы, и в Тыльце легко укрыться,
  под присмотром избирателя. Более того, хотя шведы бросили виленского воеводу в его последней нужде, было разумно ожидать, что они проявят уважение к его вдове; следовательно, если Оленька будет под ее опекой, никакое зло не сможет постигнуть ее. Если бы они отправились в Курляндию, это было бы еще лучше. “А в Курляндию я не могу идти со своими татарами, - сказал себе Кмициц, - потому что это другое государство”.
  Затем он пошел пешком и поработал головой. Час проходил за часом, но он все еще не думал об отдыхе; и мысль о новой экспедиции так взбодрила его, что, хотя в тот день утром он был слаб, теперь он чувствовал, что к нему возвращаются силы, и он был готов вскочить в седло в любой момент.
  Наконец слуги закончили привязывать седельные ремни и собирались лечь спать, как вдруг кто-то начал скрести в дверь комнаты.
  “ Кто там? ” спросил Кмициц. Затем обратился к своему слуге: - Пойди посмотри!
  Он ушел и, поговорив с кем-то за дверью, вернулся.
  “ Какой-то солдат очень хочет видеть вашу светлость. Он говорит, что его зовут Сорока.
  “ Ради всего святого! впусти его! - крикнул Кмициц. И, не дожидаясь, пока слуга выполнит приказ, он бросился к двери. “Входи, дорогая Сорока! подойди сюда!”
  Солдат вошел в комнату и первым же движением хотел упасть к ногам своего полковника, ибо тот был другом и слугой столь же верным, сколь и привязанным; но солдатская субординация взяла верх, поэтому он выпрямился и сказал:
  - По приказу вашей светлости!
  “ Приветствую тебя, дорогой товарищ, приветствую! - растроганно сказал Кмициц. “ Я думал, тебя порезали на куски в Ченстохове. И он погладил Сороку по голове, а затем начал трясти его, что он мог делать, не слишком унижаясь, потому что Сорока происходил из деревенской знати.
  Затем старый сержант упал на колени Кмицицу.
  “ Откуда ты родом? ” спросил Кмициц.
  “От Ченстоховой”.
  - И вы искали меня? - спросил я.
  -Да.
  - А от кого вы узнали, что я жив? - спросил я.
  “От людей Куклиновски. Приор Кордецкий отслужил Торжественную мессу с восторгом, в благодарность Богу. Потом пришло сообщение, что пан Бабинич проводил короля через горы; так что я понял, что это была ваша светлость, никто другой.
  -А с отцом Кордецки все в порядке?
  “ Хорошо, только неизвестно, не заберут ли его ангелы когда-нибудь живым на небеса, потому что он святой.
  “ Конечно, он никто иной. Откуда ты узнал, что я приехала с королем во Львов?
  - Я подумал, что раз вы ведете короля, то должны быть рядом с ним; но я боялся, что ваша светлость уедет на поле боя и я опоздаю.
  - Завтра я иду с татарами.
  - Значит, все случилось хорошо, потому что я принес вашей светлости два полных пояса, один из которых был на мне, а другой - на вас, и, кроме того, те драгоценные камни, которые мы сняли с шапок бояр, и те, которые ваша светлость забрали, когда мы захватили казну Хованского.
  “Это были хорошие времена, когда мы сколотили состояние, но сейчас его не так уж много, потому что я оставил значительную часть отцу Кордецкому”.
  - Я не знаю, сколько, но сам приор сказал, что на эти деньги можно купить две хорошие деревни.
  Затем Сорока подошел к столу и начал снимать со своего тела ремни. “И камни в этой фляге”, - добавил он, кладя флягу рядом с поясами.
  Кмициц ничего не ответил, но вытряхнул на ладонь несколько золотых дукатов, не пересчитывая их, и сказал старшине:
  “Возьми это!”
  “Припадаю к ногам вашей светлости. Эх, если бы у меня был на дороге хоть один такой дукат!”
  - Как это? - спросил я.
  “ Потому что я ужасно слаб. Сейчас мало мест, где человеку дадут хотя бы кусочек хлеба, потому что все боятся; и в конце концов я едва волочил ноги от голода”.
  “ Боже милостивый! но все это было при тебе!
  - Я не осмелился воспользоваться им без разрешения.
  “ Возьми это! ” сказал Кмициц, подавая ему еще горсть. Затем он крикнул слугам: —
  - А теперь, негодяи, дайте ему поесть быстрее, чем человек успеет произнести “Отче наш”, или я снесу вам головы!"
  Они бросились друг перед другом, и вскоре перед Сорокой появилось огромное блюдо копченой колбасы и фляга водки. Солдат жадно впился глазами в еду, и его губы и усы задрожали; но он не осмелился сесть в присутствии полковника.
  “ Садись, ешь! ” скомандовал Кмициц.
  Не успел Кмициц договорить, как в мощных челюстях Сороки захрустела сухая колбаса. Двое слуг уставились на него выпученными глазами.
  “ Убирайся! ” крикнул Кмициц.
  Они, запыхавшись, выскочили за дверь; рыцарь торопливыми шагами прошелся взад и вперед по комнате, не желая мешать своему верному слуге. Но он всякий раз, наливая рюмку водки, искоса поглядывал на полковника, боясь увидеть, как тот нахмурится; потом осушал рюмку и отворачивался к стене.
  Кмициц шел, шел; наконец он заговорил сам с собой. “ Иначе и быть не может! - пробормотал он. - Нужно послать его. Я прикажу передать ей — Бесполезно, она не поверит! Она не станет читать письмо, потому что считает меня предателем и собакой. Пусть он не встанет у нее на пути, но пусть увидит и расскажет мне, что там происходит”.
  Затем он внезапно сказал: “Сорока!”
  Солдат вскочил так быстро, что чуть не опрокинул стол, и выпрямился как струна.
  “Согласно приказу!”
  “Ты честный человек, и в нужде ты хитер. Ты отправишься в долгий путь, но не в голодный”.
  “Согласно приказу!”
  “ В Тильцу, на прусскую границу. Там панна Биллевич живет в замке Богуслава Радзивилла. Ты узнаешь, там ли принц, и будешь за всем присматривать. Не пытайся увидеться с панной Биллевич, но если встреча произойдет сама собой, скажи ей и поклянись, что я перевез короля через горы и что я нахожусь рядом с ним. Она, конечно, не воздаст вам должное, потому что принц опорочил меня, сказав, что я хотел покуситься на жизнь короля, а это ложь, приличествующая собаке.
  “Согласно приказу!”
  “ Как я уже сказал, не пытайся увидеться с ней, потому что она тебе не поверит. Но если вы случайно встретитесь, расскажи ей все, что знаешь. Смотри на все и слушай! Но береги себя, потому что, если принц будет там и узнает тебя, или если кто-нибудь из его двора узнает тебя, ты будешь посажен на кол. Я бы послал старого Кемлича, но он в другом мире, убит на перевале, а его сыновья слишком тупые. Они пойдут со мной. Ты был в Тильце?”
  - Я не слышал, ваша светлость.
  “ Вы отправитесь в Щучин, оттуда вдоль прусской границы до Тильца.
  Тауроги находятся в двадцати милях от Тильцы и напротив, на нашей стороне. Оставайтесь в Таурогах, пока не увидите все, затем приезжайте ко мне. Ты найдешь меня там, где я буду. Попроси позвать татар и пана Бабинича. А теперь иди спать к Кемличам. Завтра в дорогу.
  После этих слов Сорока вышел. Кмициц долго не ложился спать, но наконец усталость одолела его; тогда он бросился на кровать и заснул крепким сном.
  На следующее утро он встал гораздо более отдохнувшим и окрепшим, чем накануне.
  Весь двор уже был на ногах, и началась обычная суета.
  Кмициц сначала отправился в канцелярию за своим поручением и охранной грамотой;
  он посетил Суба Гази бея, главу ханского посольства во Львове, и имел с ним долгую беседу.
  Во время этого разговора пан Андрей дважды запускал руку в свой кошелек, так что, когда он выходил, Суба Гази-бей поменялся с ним шапками, дал ему жезл из зеленых перьев и несколько ярдов такого же зеленого шелкового шнура.
  Вооружившись таким образом, пан Андрей вернулся к королю, который только что вернулся с мессы; затем молодой человек еще раз пал на колени перед государем; после этого он отправился вместе с Кемличами и своей свитой прямо туда, где квартировал Акбах Улан со своим чамбулом.
  При виде его старый татарин приложил руку ко лбу, рту и груди; но, узнав, кто такой Кмициц и зачем он пришел, он сразу посуровел; лицо его помрачнело и подернулось пеленой высокомерия.
  - И король прислал тебя ко мне в качестве проводника, - сказал он Кмицицу на ломаном русском языке. - ты покажешь мне дорогу, хотя я и сам мог бы дойти туда, куда нужно, а ты молод и неопытен.
  “Он заранее указывает, кем я должен быть, - подумал Кмициц, - но я буду вежлив с ним, пока смогу”. Затем он сказал вслух: “Акбах Улан, король послал меня сюда как вождя, а не как проводника. И я говорю вам вот что: вам будет лучше не противиться воле его светлости”.
  “Хан назначает татар, а не король”, - ответил Акбах Улан.
  - Акбах Улан, - повторил Кмициц с ударением, - хан подарил тебя королю, как подарил бы собаку или сокола; поэтому не проявляй к нему непочтения, иначе тебя свяжут веревкой, как собаку.
  “ Аллах! ” воскликнул изумленный татарин.
  “Hei! смотри, не рассерди меня! - сказал Кмициц.
  Глаза Акба Улана налились кровью. Некоторое время он не мог вымолвить ни слова; вены на его шее вздулись, руки искали кинжал.
  “ Я укушу, я укушу! ” сказал он сдавленным голосом.
  Но с пана Андрея, хотя он и обещал быть вежливым, было достаточно, потому что по натуре он был очень возбудим. Поэтому в одно мгновение что-то поразило его, как будто ужалила змея; он схватил татарина за жидкую бородку всей рукой и, запрокинув ему голову, как будто хотел показать ему что-то на потолке, заговорил сквозь стиснутые зубы.
  “Послушай меня, козлиный сын! Ты хотел бы, чтобы над тобой никого не было, чтобы жечь, грабить и убивать! Ты хочешь, чтобы я был твоим проводником! Вот твой проводник! У тебя есть проводник! И, прижав его к стене, он начал колотить его головой об угол.
  Наконец он отпустил его, совершенно ошеломленный, но уже не ищущий свой нож.
  Кмициц, повинуясь порыву своей горячей крови, нашел лучший способ убедить восточных людей, привыкших к рабству; ибо в разбитой голове татарина, несмотря на всю душившую его ярость, сразу же мелькнула мысль, каким могущественным и повелевающим должен быть тот рыцарь, который мог так поступить с ним, Акбах Улан; и окровавленными губами он трижды повторил:
  “Багадыр (герой), Багадыр, Багадыр!”
  Кмициц тем временем надел себе на голову фуражку Субы Граци, вытащил зеленую дубинку, которую до этого специально держал за поясом, и сказал:
  “ Посмотри на это, раб! и на это!
  “ Аллах! ” воскликнул изумленный улан.
  “ И вот! ” добавил Кмициц, доставая из кармана шнурок.
  Но Акбах Улан уже лежал у его ног и бился лбом об пол.
  Час спустя татары длинной вереницей двинулись по дороге из Львова в Вельки-Очи; и Кмициц, восседая на доблестном гнедом скакуне, подаренном ему королем, погнал по чамбулу, как пастушья собака гонит овец. Акбах Улан смотрел на юного героя с удивлением и страхом.
  Татары, знавшие толк в воинах, с первого взгляда догадались, что при таком вожде не будет недостатка в крови и добыче, и охотно пошли с пением и музыкой.
  И сердце Кмицица переполнилось радостью, когда он посмотрел на эти фигуры, напоминающие диких зверей, потому что они были одеты в куртки из овчины и верблюжьей шкуры шерстью наружу. Волна диких голов сотрясалась в такт движениям лошадей; он пересчитывал их и думал, как много он мог бы предпринять с такими силами.
  “Это необычный отряд, “ подумал он, - и мне кажется, что я веду за собой стаю волков; и именно с такими людьми можно было бы пробежать через всю Речь Посполитую и растоптать всю Пруссию. Подожди немного, князь Богуслав!”
  Тут ему в голову начали приходить хвастливые мысли, ибо он был сильно склонен к хвастовству.
  “Бог дал человеку ловкость, - сказал он себе. - Вчера у меня было всего два кемлича, а сегодня четыреста лошадей стучат копытами позади меня. Пусть только начнутся танцы; у меня будет тысяча или две таких гуляк, которых не постыдились бы мои старые товарищи. Подожди немного, Богуслав!
  Но через мгновение он добавил, чтобы успокоить собственную совесть: “И я также буду служить королю и стране”.
  Он пришел в превосходнейшее расположение духа. Это тоже очень радовало его, что дворяне, евреи, крестьяне, даже большие толпы народного ополчения в первый момент не могли оградиться от страха при виде его татар. И был туман, потому что оттепель наполнила воздух паром. С тех пор время от времени случалось, что кто—нибудь подъезжал поближе и, сразу увидев, кто перед ними, кричал:
  “Слово стало плотью!”
  “ Иисус! Мария! Иосиф!
  “Татары! орда!”
  Но татары мирно пропускали экипажи, груженые повозки, табуны лошадей и путников. Все было бы иначе, если бы вождь позволил,
  но они не осмеливались предпринять что-либо по своей воле, ибо видели, как при отправлении Акба Улан держал стремя этого предводителя.
  Теперь Львов исчез вдали за пеленой тумана. Татары перестали петь, и чамбул медленно двигался в облаках пара, поднимавшегося от лошадей. Внезапно позади послышался конский топот. Через мгновение появились два всадника. Одним из них был пан Михал, другим - арендатор Вансоша; оба, миновав чамбул, направились прямо к Кмицицу.
  “ Стой! стой! ” закричал маленький рыцарь.
  Кмициц придержал коня. - Это ты? - спросил я.
  Пан Михал натянул поводья своей лошади. “С челом! - сказал он. - письма от короля: одно тебе, другое витебскому воеводе”.
  - Я иду к пану Чарнецкому, а не к Сапеге.
  - Но прочтите письмо.
  Кмициц сломал печать и прочел следующее:
  Мы узнаем через только что прибывшего курьера от витебского воеводы, что он не может идти сюда, в Малую Польшу, и снова поворачивает обратно в Подлясье, потому что князь Богуслав, который не с королем Швеции, задумал напасть на Тыкоцин и пана Сапегу. И поскольку он должен оставить большую часть своих войск в гарнизонах, мы приказываем вам отправиться к нему на помощь с этим татарским чамбулом. И поскольку ваше собственное желание таким образом удовлетворено, нам нет нужды призывать вас спешить. Другое письмо вы передадите воеводе; в нем мы вверяем пана Бабинича, нашего верного слугу, доброй воле воеводы и, прежде всего, защите Божьей.
  Ян Казимир, король.
  “ Клянусь милостивым Богом! клянусь милостивым Богом! Это счастливая весть для меня! ” воскликнул Кмициц. - Я не знаю, как благодарить короля и вас за это.
  “Я вызвался прийти, - сказал маленький рыцарь, - из сострадания, ибо я видел твою боль; я пришел, чтобы письма наверняка дошли до тебя”.
  - Когда прибыл курьер? - спросил я.
  “Мы были с королем за обедом — я, пан Ян, пан Станислав, Харламп и Заглоба. Вы не можете себе представить, что рассказал там Заглоба о беспечности Сапеги и его собственных услугах. Достаточно того, что король плакал от непрерывного смеха, а оба гетмана все время держались за бока. Наконец камердинер принес письмо; когда король взорвался: ‘Ступай к палачу, может быть, дурные вести испортят мне веселье!’ Когда он узнал, что оно от пана Сапеги, он начал его читать. Действительно, он прочитал дурные вести, ибо подтвердилось то, что долго обсуждалось: курфюрст нарушил все свои клятвы и против своего законного государя наконец присоединился к королю Швеции”.
  “ Еще один враг, как будто их до сих пор было мало! ” воскликнул Кмициц и сложил руки. “ Великий Боже! только пусть пан Сапега отправит меня на неделю в Пруссию, и дай Бог Милосердный, чтобы десять поколений помнили меня и моих татар”.
  - Может быть, ты и отправишься туда, - сказал пан Михал, - но сначала ты должен победить Богуслава, ибо в результате измены курфюрста он получил людей и ему разрешено отправиться в Подлясье.
  “ Тогда мы встретимся, как сегодня; как Бог на небесах, так и мы встретимся! ” воскликнул Кмициц, сверкая глазами. “Если бы вы принесли мне назначение воеводой виленским, это не доставило бы мне большего удовольствия”.
  Король тоже сразу же воскликнул: “Для Ендрека готова экспедиция, от которой душа возрадуется о нем”. Он хотел послать за тобой своего слугу, но я сказал, что пойду сам, я еще раз попрощаюсь с ним".
  Кмициц наклонился на коне и заключил маленького рыцаря в объятия.
  “Брат не сделал бы для меня того, что сделал ты! Дай мне Бог хоть как-то отблагодарить тебя”.
  “ Тьфу! Разве я не хотел тебя пристрелить?
  “ Я не заслуживал ничего лучшего. Неважно! Пусть я буду убит в первом же сражении, если во всем рыцарстве я люблю мужчину больше, чем тебя.
  Затем они снова обнялись на прощание, и Володыевский сказал:
  - Будь осторожен с Богуславом, будь осторожен, с ним нелегко.
  “Одному из нас предначертана смерть. Эй! если бы ты, гений владения саблей, мог открыть мне свои секреты. Но времени нет. Как бы то ни было, пусть ангелы помогут мне; и я увижу его кровь, или мои глаза навсегда закроются при свете дня”.
  “ Да поможет вам Бог! Счастливого пути, и отдайте анжелику этим пруссакам-предателям! - сказал Володыевский.
  “ Будьте уверены в этом. Отвратительные лютеране!”
  Тут Володыевский кивнул Жендзяну, который в это время разговаривал с Акбахом Уланом, рассказывая о прежних успехах Кмицица над Хованским. И оба поскакали обратно во Львов.
  Тогда Кмициц развернул свой чамбул на месте, как возница поворачивает повозку, и поехал прямо на север.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XX.
  Хотя татары, и особенно татары из Добруджи, знали, как противостоять вооруженным людям в поле лицом к лицу, их самым любимым видом боевых действий было истребление беззащитных людей, захват в плен женщин и крестьян и, прежде всего, грабеж. Поэтому дорога в тот чамбул, который вел Кмициц, была очень горькой, ибо под его железной рукой эти дикие воины должны были превратиться в ягнят, хранить свои ножи в ножнах, а потушенный трут и свернутые веревки - в седельных сумках. Сначала они перешептывались.
  Возле Тарногрода несколько человек специально остались, чтобы выпустить “красных птиц”
  в Хмелевск и порезвиться с женщинами. Но Кмициц, который двинулся к Томашову, вернулся при первых проблесках огня и приказал повесить виновных. И он обрел такой контроль над Акбах Уланом, что старый татарин не только не сопротивлялся, но и уговаривал приговоренного повеситься поскорее, иначе “богадырь” рассердился бы. Отныне
  "ягнята” шли тихо, держась поближе друг к другу по деревням и городам, чтобы на них не пало подозрение. И казнь, хотя Кмициц и осуществил ее так сурово, не вызвала у него даже неприязни или ненависти; этому бойцу так повезло, что его подчиненные испытывали к нему такую же любовь, как и страх.
  Это правда, что пан Андрей никому не позволял обижать их. Страна была ужасно разорена недавним нападением Хмельницкого и Шереметьева; поэтому найти провизию и пастбища было так же трудно, как и до сбора урожая, и, кроме того, все должно было быть вовремя и в достатке; в Криницах, где горожане оказали сопротивление и не хотели поставлять припасы, пан Андрей приказал избить некоторых из них палками, а младшего старосту уложил ударом водяной дубинки.
  Это безмерно обрадовало орду, и, с удовольствием слушая рев избиваемых людей, они говорили между собой:
  “Ei! наш Бабинич - настоящий сокол; он никому не позволит обижать своих ягнят”.
  Достаточно того, что они не только не похудели, но и улучшили состояние людей и лошадей. Старый улан, у которого расширился живот, с растущим удивлением смотрел на юного героя и прищелкивал языком.
  “Если бы Аллах даровал мне сына, я бы хотел такого. Я не умер бы от голода в старости в Улусе”, - повторил он.
  Но Кмициц время от времени ударял его по животу и говорил:
  “ Послушай-ка, дикий кабан! Если шведы не вскроют тебе брюхо, ты спрячешь в нем содержимое всех шкафов”.
  “Где шведы? Наши веревки сгниют, луки покроются плесенью”,
  - ответил Улан, тосковавший по войне.
  Они действительно продвигались по стране, в которую не смогла ступить нога шведа, но дальше им предстояло пройти по территории, в которой были гарнизоны, впоследствии изгнанные конфедератами. Повсюду они встречали меньшие и большие отряды вооруженных дворян, маршировавших в разных направлениях, а не меньшие отряды крестьян, которые не раз угрожающе преграждали им дорогу и которым часто было трудно объяснить, что они имеют дело с друзьями и слугами короля Польши.
  Наконец они добрались до Замостья. Татары были поражены при виде этой могучей крепости; но что они подумали, когда им сказали, что незадолго до этого она остановила всю мощь Хмельницкого?
  Пан Замойский, владелец по наследству, разрешил им в знак большой привязанности и благосклонности въехать в город. Их впустили через кирпичные ворота, в то время как два других были каменными. Сам Кмициц не ожидал увидеть
  что-нибудь подобное, и он не мог оправиться от изумления при виде широких улиц, построенных прямыми линиями на итальянский манер; при виде великолепного колледжа и академии, замка, стен, огромной пушки и всевозможных припасов. Как мало кто из магнатов мог сравниться с внуком великого канцлера, так и мало было крепостей, которые можно было бы сравнить с Замостьем.
  Но величайший экстаз охватил татар, когда они увидели армянскую часть города. Их ноздри жадно вдыхали запах Марокко, обширным производством которого занимались промышленные иммигранты из Каффы; и их глаза смеялись при виде сушеных фруктов и кондитерских изделий, восточных ковров, поясов, инкрустированных сабель, кинжалов, луков, турецких ламп и всевозможных дорогих изделий.
  Сам виночерпий королевства очень нравился сердцу Кмицица, он был настоящим королем в своем Замостье; мужчина в расцвете лет, с приятной осанкой, хотя и несколько лишенный твердости, поскольку в ранние годы он недостаточно сдерживал пылкость натуры. Он всегда любил прекрасный пол, но его здоровье не пошатнулось до такой степени, чтобы радость исчезла с его лица. До сих пор он не был женат, и хотя самые известные дома Содружества широко распахнули свои двери, он утверждал, что не может найти в них достаточно красивую девушку. Он нашел ее несколько позже, в лице молодой француженки, которая, хотя и была влюблена в другого, без колебаний отдала ему свою руку, не предвидя, что первая, оставленная без внимания, в будущем украсит его и ее головы королевской короной.
  Лорд Замостья не отличался сообразительностью, хотя для собственного употребления ее у него было предостаточно. Он не стремился к почестям и должностям, хотя они пришли к нему сами собой; и когда друзья упрекали его в недостатке врожденного честолюбия, он отвечал: "Неправда, что мне этого не хватает, ибо у меня их больше, чем у тех, кто склоняется. Почему я должен обивать пороги суда? В Замости я не только Ян Замойский, но и Собепан Замойский"[4], это имя ему очень понравилось. Он был рад демонстрировать простые манеры, хотя получил утонченное образование и провел свою юность в путешествиях по чужим землям. Он говорил о себе как о простом дворянине и подчеркивал умеренность своего положения, возможно, для того, чтобы другие могли ему возразить, а возможно, и для того, чтобы они не заметили его посредственного остроумия. В целом он был благородным человеком и лучшим сыном Содружества, чем многие другие.
  И по мере того, как он был близок сердцу Кмицица, кмициц нравился ему; поэтому он пригласил пана Андрея в покои замка и развлекал его, ибо ему тоже нравилось, чтобы люди превозносили его гостеприимство.
  Пан Андрей познакомился в замке со многими известными людьми; прежде всего, с княгиней Гризельдой Вишневецкой, сестрой пана Замойского и вдовой великого Ереми, человека, который в свое время был почти величайшим в Речи Посполитой, который, тем не менее, потерял все свое огромное состояние во время казацкого нашествия, так что княгиня теперь жила в Замостье на милости своего брата Яна.
  Но эта леди была так полна величия и добродетели, что ее брат первым сдул пыль с ее лица; более того, он боялся ее как огня. Не было ни одного случая, в котором он не удовлетворил бы ее желания, ни одного самого важного дела, относительно которого он не посоветовался бы с ней.
  Обитатели замка говорили, что княгиня управляла Замостьем, армией, казной и своим братом; но она не хотела воспользоваться своим перевесом, всей душой отдавшись скорби о муже и воспитанию сына.
  Этот сын недавно ненадолго вернулся от венского двора и жил с ней. Это был юноша в расцвете сил; но напрасно Кмициц искал в нем тех черт, которые должны были быть в чертах лица сына великого Ереми.
  Фигура молодого принца была изящна; но у него было большое, полное лицо и глаза навыкате с робким выражением; у него были грубые губы, влажные, как у людей, склонных к застольным удовольствиям; огромная поросль волос, черных, как вороново крыло, ниспадала на плечи. Он унаследовал от своего отца только волосы цвета воронова крыла и смуглый цвет лица.
  Те, кто был ближе к князю, уверяли пана Андрея, что у него благородная душа, необыкновенное понимание и замечательная память, благодаря которым он мог говорить почти на всех языках; и что
  некоторая грузность тела и темперамента с врожденной жадностью к еде были единственными недостатками этого в остальном замечательного молодого человека.
  На самом деле, после того, как он вступил с ним в разговор, пан Андрей убедился, что князь обладает не только понимающим умом и поразительным суждением во всем, но и даром привлекать людей. Кмициц полюбил его после первого разговора с тем чувством, в котором сострадание является величайшим элементом. Он чувствовал, что многое бы отдал, чтобы вернуть этому сироте блестящее будущее, которое принадлежало ему по праву рождения.
  За первым обедом пан Андрей убедился, что все, что говорили о прожорливости Михаила Вишневецкого, было правдой. Молодой князь, казалось, не думал ни о чем, кроме еды. Его выпуклые глаза с беспокойством следили за каждым блюдом, и когда ему принесли блюдо, он набрал себе на тарелку огромное количество и принялся жадно есть, причмокивая губами, как это делают только обжоры. Мраморное лицо принцессы омрачилось еще большей печалью при этом зрелище. Кмицицу стало неловко, он отвел глаза и посмотрел на Собепана.
  Но Замойский не смотрел ни на князя Михаила, ни на своего гостя.
  Кмициц проследил за его взглядом и за плечами принцессы Гризельды увидел поистине удивительное зрелище, которого до сих пор не замечал.
  Это была маленькая хорошенькая головка девушки, светлая, как молоко, красная, как роза, и прекрасная, как изваяние. Короткие волнистые локоны обрамляли ее лоб; ее быстрые глаза были устремлены на офицеров, сидевших рядом с Замойским, не упуская из виду и самого Собепана. Наконец эти глаза остановились на Кмицице и посмотрели на него пристально, так кокетливо, словно намеревались заглянуть в самую глубину его сердца.
  Но Кмицица нелегко было сбить с толку; поэтому он сразу же посмотрел в эти глаза с совершенной наглостью, а затем ткнул кулаком в бок пана Шурского, лейтенанта эскадрона бронетанковых замков в Замостье, который сидел рядом с ним, и спросил вполголоса:
  - Но кто этот хвостатый фартинг? - спросил я.
  “ Достойный сэр, ” громко ответил Шурский, - не говорите пренебрежительно, когда не знаете, о ком говорите. Это панна Ануся Борзобогати.
  И ты не будешь называть ее иначе, если не захочешь пожалеть о своей грубости.
  - Ты не знаешь, пан, что фартинг - это разновидность птицы, и очень красивая, поэтому в этом названии нет презрения, - смеясь, ответил кмициц.
  - но, судя по твоему гневу, ты, должно быть, ужасно влюблен.
  “ Но кто же не влюблен? ” пробормотал раздраженный Шурский. “Сам пан Замойский почти вылупил глаза и сидит как будто на шилу”.
  “Я вижу это, я вижу это!”
  “ Что ты видишь? Он, я, Грабовский, Столангиевич, Коноядзкий, Рубецкий из драгун, Пьечинга — она потопила нас всех. И с тобой будет то же самое, если ты останешься здесь. С ней достаточно двадцати четырех часов.
  “Господь брат! со мной она ничего не смогла сделать за двадцать четыре месяца”.
  - Как это? - с негодованием спросил Шурский. - Вы что, из металла сделаны?
  “ Нет! Но если бы кто-то украл последний доллар из твоего кармана, ты бы не боялся вора.
  “Это все?” - спросил Шурский.
  Кмициц сразу помрачнел, потому что вспомнил о своей беде и больше не замечал, что черные глаза смотрят на него еще более упрямо, словно спрашивая: “Как тебя зовут, откуда ты родом, юный рыцарь?”
  Но Шурский пробормотал: “Надоела, надоела! Она так вонзилась в меня, что пронзила до глубины души. Теперь ей даже все равно”.
  Кмициц стряхнул с себя всю свою серьезность.
  “Почему, черт возьми, кто-нибудь из вас не женится на ней?”
  “Каждый мешает другому”.
  - Девочку бросят в беде, - сказал Кмициц, - хотя, по правде говоря, в этой груше еще должны быть белые косточки.
  Шурский открыл глаза и, наклонившись к уху Кмицица, сказал очень таинственно:
  —
  “Они говорят, что ей двадцать пять, как я люблю Бога. Она была с принцессой Гризельдой до вторжения черни?
  - Чудо из чудес, я бы дал ей не больше шестнадцати-восемнадцати, самое большее.
  На этот раз дьяволица (девушка), очевидно, догадалась, что речь идет о ней, потому что прикрыла веками свои блестящие глаза и только искоса поглядывала на Кмицица, то и дело спрашивая: “Кто ты, такой красивый?"
  Откуда ты пришел? И он начал невольно подкручивать усы.
  После обеда Замойский, который из уважения к изысканным манерам Кмицица обращался с ним как с необычным гостем, взял его под руку. - Пан Бабинич, - сказал он, - вы сказали мне, что вы из Литвы?
  - Это правда, пан Замойский.
  - Скажите, вы знали Подбипентасов?
  Что касается знаний, то я их не знаю, потому что их больше нет в этом мире, по крайней мере, тех, у кого были Рваные Капюшоны. Последний пал при Збарае. Он был величайшим рыцарем Литвы. Кто из нас не знает о Подбипенте?”
  “ Я тоже слышал о нем, но спрашиваю по следующей причине: при моей сестре находится дама из благородной семьи. Она была невестой этого Подбипенты, который был убит в Збараже. Она сирота, без отца и матери; и хотя моя сестра очень любит ее, все же, будучи естественным опекуном моей сестры, я, таким образом, опекаю девушку”.
  “ Приятная опека! ” вставил Кмициц.
  Замойский улыбнулся, подмигнул и прищелкнул языком. “ Сладкие пирожки! правда?
  Но вдруг он понял, что выдает себя, и принял серьезный вид.
  “Ах ты, предательница! - сказал он полушутя-полусерьезно. - Ты хочешь повесить меня на крюке, а я чуть не выпустил его!”
  “ Что? ” спросил Кмициц, быстро взглянув ему в глаза.
  Тут Замойский ясно увидел, что по остроте ума ему не сравниться со своим гостем, и сразу же перевел разговор в другое русло.
  “Эта Подбипента, ” сказал он, “ завещала ей несколько поместий в ваших краях. Я не помню их названий, потому что они странные, —
  Балтупие, Сыруциани, Мышикишки, — словом, все, что у него было. Хотел бы я их запомнить! Пять или шесть поместий.”
  “ Это смежные поместья, а не отдельные. Подбипента был очень богатым человеком, и если бы эта леди унаследовала его состояние, она могла бы обзавестись собственными фрейлинами и искать мужа среди сенаторов.
  “ Это ты мне говоришь? Ты знаешь эти места?
  “Я знаю только Любовича и Шепутия, потому что они находятся недалеко от моей земли. Одна только граница леса имеет длину в десять миль, а поля и луга - еще больше”.
  - Где они? - спросил я.
  “В Витебске”.
  “ О, далеко! это дело не стоит таких хлопот, а страна во власти врага.
  “Когда мы изгоним врага, мы доберемся до наших владений. Но у Подбипиентов есть собственность в других местах, — в Жмуди, я знаю, очень значительная, потому что у меня самого там есть участок земли.
  - Я вижу, что ваша субстанция - это не мешок измельченной соломы.
  “Сейчас это ничего не дает. Но мне ничего не нужно от других”.
  - Посоветуй мне, как поставить эту девушку на ноги.
  Кмициц рассмеялся.
  “ Я предпочитаю обсуждать этот вопрос, а не другие. Для нее было бы лучше пойти к пану Сапеге. Если бы он взял это дело в свои руки, то мог бы многого добиться как воевода Витебска и самый известный человек в Литве. Он мог бы разослать уведомления в суды о том, что завещание было составлено панне Борзобогати, чтобы более дальние родственники Подбипенты не наложили арест на имущество”.
  - Это верно; но теперь нет судов, и у Сапеги в голове что-то другое.
  “ Леди могла бы быть передана в его руки и под его опеку. Имея ее перед глазами, он оказал бы помощь быстрее.
  Кмициц с удивлением посмотрел на Замойского. “Какую цель преследует он, желая увезти ее отсюда?” - подумал он.
  Замойский продолжал: “Ей было бы трудно жить в лагере, в палатке витебского воеводы; но она могла бы остаться с его дочерьми”.
  “Я этого не понимаю, - подумал Кмициц. - неужели он согласится быть только ее опекуном?”
  “ Но вот в чем трудность: как я могу послать ее в те края в нынешнее неспокойное время? Потребуется несколько сотен человек, а я не могу лишить Замостья. Если бы я только мог найти кого-нибудь, кто проводил бы ее. Теперь ты мог бы взять ее; ты идешь к Сапеге. Я бы дал вам письма, а вы дали бы мне честное слово доставить ее в целости и сохранности.
  “ Я провожу ее к Сапеге? ” изумленно спросил Кмициц.
  “ В офисе неприятно? Даже если в дороге это должно понравиться...
  “Ах, - сказал Кмициц, - еще один распоряжается моими привязанностями; и хотя арендатор ничего не платит, я все равно не думаю что-то менять”.
  - Тем лучше; с тем большим удовлетворением я могу доверить ее вам.
  Последовало мгновение молчания.
  - Ну что, вы возьметесь за это? - спросил староста,
  “Я иду с татарами”.
  “ Люди говорят мне, что татары боятся тебя хуже огня. Ну и что? Ты возьмешься за это?
  “ Хм! почему бы и нет, если этим я могу угодить вашей светлости? Но...
  “ Ах, вы думаете, что принцесса должна дать разрешение; она даст, потому что Бог мне дорог! Ибо она, — представьте себе, — подозревает меня”.
  Тут староста что—то прошептал Кмицицу на ухо; наконец он сказал вслух:
  “ Она очень рассердилась на меня за это, и я заткнул уши, потому что воевать с женщинами — вот тебе! Я бы предпочел, чтобы шведы были под Замостьем.
  Но у нее будет лучшее доказательство того, что я не замышляю ничего дурного, когда захочу отослать девушку прочь. Она будет ужасно поражена, это правда; но при первой же возможности я поговорю с ней по этому поводу”.
  Сказав это, Замойский повернулся и ушел. Кмициц посмотрел на него и пробормотал:
  - Вы ставите какую-то ловушку, пан Собепан; и хотя я не понимаю цели, я быстро вижу ловушку, потому что вы ужасно неуклюжий охотник.
  Замойский был доволен собой, хотя хорошо понимал, что работа сделана только наполовину; оставалась еще одна, настолько трудная, что при мысли об этом его охватывало отчаяние и даже ужас. Ему нужно было получить разрешение принцессы Гризельды, суровости и проницательного ума которой пан Собепан боялся всей душой. Но, начав, он хотел довести работу до конца как можно раньше; поэтому на следующее утро, после мессы и завтрака, а также после смотра наемной немецкой пехоты, он отправился в покои принцессы.
  Он застал леди за вышиванием платья для колледжа. Позади нее Ануся наматывала шелк, развешанный на двух креслах; второй моток розового цвета она повесила себе на шею и, быстро двигая руками, забегала вокруг стульев в поисках разматывающейся нити.
  Глаза Замойского заблестели при виде ее; но он быстро принял серьезный вид и, поздоровавшись с княгиней, начал как бы нехотя:
  “ Этот пан Бабинич, который пришел сюда с татарами, литовец, важный человек, очень элегантный малый, с виду прирожденный рыцарь.
  Ты обратил на него внимание?
  - Вы сами привели его ко мне, - равнодушно ответила принцесса, - у него честное лицо.
  “ Я спросил его о том имуществе, которое оставила панна Борзобогати. Он говорит, что это состояние почти равно состоянию Радзивиллов.
  “Дай Бог Анусе этого; ее сиротство будет легче, как и старость”, - сказала дама.
  “Но есть опасность, что дальние родственники разорвут его на части. Бабинич говорит, что Сапега мог бы заняться этим сам, если бы захотел. Он честный человек и очень дружелюбен к нам: я бы доверил ему свою собственную дочь. Ему было бы достаточно направить уведомления в суды и объявить об опекунстве. Но Бабинич говорит, что панне Анусии необходимо лично посетить эти места”.
  — Куда, к пану Сапеге?
  - Или к своим дочерям, чтобы они были там, чтобы могла состояться официальная установка.
  В этот момент староста придумал "формальную установку”, справедливо полагая, что принцесса примет эти фальшивые деньги вместо настоящей монеты.
  Она на мгновение задумалась и спросила: —
  - Как она могла уехать сейчас, когда шведы в разъездах?“
  - У меня есть новости, что шведы оставили Люблин. Весь этот берег Вислы свободен.
  - А кто отвезет Анусю к пану Сапеге?
  “Предположим, это тот же самый Бабинич.
  “ С татарами? Господин брат, побойся Бога; это дикие, беспорядочные люди!”
  “ Я не боюсь, ” вставила Ануся, делая реверанс.
  Но принцесса Гризельда уже заметила, что ее брат пришел с каким-то заранее подготовленным планом; поэтому она отослала Анусю из комнаты и стала вопросительно смотреть на пана Собепана. Но он сказал как бы самому себе: "
  “Эти татары повержены в прах перед Бабиничем; он вешает их за любое неповиновение”.
  “Я не могу разрешить это путешествие”, - ответила принцесса. “Девушка честна, но легкомысленна и быстро приходит в восторг. Вы сами это знаете лучше всех. Я бы никогда не доверил ее молодому, неизвестному мужчине.
  “ Здесь он не неизвестен, ибо кто не слышал о Бабиничах как о людях из знатной семьи и уравновешенных? (Замойский никогда в жизни не слышал о Бабиничах.) Кроме того, ” продолжал он, “ вы могли бы дать ей в компаньонки какую-нибудь степенную женщину, и тогда были бы соблюдены приличия.
  Бабинича я гарантирую. Я скажу тебе также, госпожа Сестра, что у него в тех местах есть невеста, в которую он, как он сам мне говорит, влюблен; а у того, кто влюблен, в голове что-то другое. Суть дела в том, что другого такого шанса может не представиться в течение длительного времени — состояние может быть потеряно для девушки, и в зрелые годы она может остаться без крыши над головой”.
  Принцесса перестала вышивать, подняла голову и, устремив проницательный взгляд на брата, спросила:
  - Какая у вас причина отсылать ее отсюда?
  “ Какая у меня причина? - повторил он, опуская глаза. - Что я могу иметь?
  —ниодного!”
  “Ян, ты вступил в сговор с Бабиничем против ее добродетели!”
  “ Вот оно! Бог мой, только этого мне и не хватало! Ты прочтешь письмо, которое я отправлю Сапеге, и отдашь свое. Я просто скажу вам, что я не покину Замостье. Наконец, допросите самого Бабинича и спросите его, возьмет ли он на себя эту должность.
  “В тот момент, когда вы подозреваете меня, я отступаю в сторону”.
  - Почему вы так настаиваете на том, чтобы она покинула Замостье?
  “ Потому что я желаю ей добра, и речь идет об огромном состоянии. Кроме того, признаюсь, меня очень беспокоит, что она уедет из Замостья. Твои подозрения стали неприятными; мне не по вкусу, что ты вечно хмуришься и смотришь на меня сурово. Я думал, что, согласившись на отъезд молодой леди, я найду лучший аргумент против подозрений. Видит Бог, у меня их достаточно, потому что я не студент, который ворует по ночам под окнами. Я скажу вам больше: мои офицеры взбешены друг против друга и потрясают друг перед другом саблями. Нет ни гармонии, ни порядка, ни службы, как должно быть. С меня этого достаточно.
  Но раз уж ты сверлишь меня взглядом, то делай, что хочешь; но присматривай за Майклом сам, потому что это твое дело, а не мое.
  “ Майкл! ” воскликнула изумленная принцесса.
  “Я ничего не имею против этой девушки. Она беспокоит его не больше других; но если вы не видите его пронзительных взглядов и пылкой привязанности, то я скажу вам вот что: Купидон не обладает такой способностью ослеплять, как материнская любовь”.
  Брови принцессы Гризельды нахмурились, а лицо побледнело.
  Пан Собепан, видя, что наконец—то попал в точку, хлопнул себя ладонями по коленям и продолжил: -
  “Леди Сестра, так оно и есть, так оно и есть! Какое мне до этого дело? Пусть Майкл распустит ее шелк, пусть его ноздри затрепещут, когда он посмотрит на нее, пусть он покраснеет, пусть он посмотрит на нее сквозь замочные скважины! Какое мне до этого дело? Тем не менее, я знаю — у нее хорошее состояние — ее семья — что ж, она из знати, а я не ставлю себя выше знати. Если ты сам этого хочешь, хорошо. Их годы не совпадают, но опять же, это не мое дело”.
  Замойский встал и, очень вежливо поклонившись сестре, направился к выходу.
  Кровь бросилась ей в лицо. Гордая дама не видела во всей Речи Посполитой пары, достойной Вишневецкого, да и за границей, возможно, среди эрцгерцогинь Австрийских; поэтому эти слова брата обожгли ее, как раскаленное железо.
  “Ян! - позвала она. - Подожди!”
  “Госпожа сестра, ” сказал Замойский, - я хотел, во-первых, дать вам доказательство того, что вы подозреваете меня несправедливо; во-вторых, чтобы вы присмотрели за кем-нибудь, кроме меня.
  Теперь поступайте, как вам заблагорассудится; мне больше нечего сказать.
  Затем пан Замойский поклонился и вышел.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXI.
  Пан Замойский не клеветал на свою сестру, когда говорил о любви Михаила к Анусии, потому что молодой князь был влюблен в нее, как и все, не исключая замковых пажей. Но эта любовь не была чрезмерно бурной и ни в коем случае не агрессивной; это было скорее приятное опьянение головы и разума, чем порыв сердца, которое, когда любит, побуждает к постоянному обладанию любимым объектом. На такие действия у Майкла не хватило энергии.
  Тем не менее принцесса Гризельда, мечтавшая о блестящем будущем для своего сына, была сильно напугана этим чувством. В первый момент внезапное согласие брата на отъезд Ануси поразило ее; теперь она перестала думать об этом, настолько грозящая опасность овладела всей ее душой. Разговор с сыном, который побледнел и задрожал и который, прежде чем в чем-либо признаться, пролил слезы, укрепил ее в предположении, что опасность была ужасной.
  Все же она не сразу победила свои угрызения совести, и только когда Ануся, желавшая увидеть новый мир, новых людей, а возможно, и вскружить голову красивому кавалеру, упала к ее ногам с просьбой о разрешении, принцесса не нашла в себе сил отказать.
  Ануся, правда, залилась слезами при мысли о разлуке со своей госпожой и матерью; но для умной девушки было совершенно очевидно, что, попросив о разлуке, она сняла с себя всякие подозрения в том, что с заранее обдуманной целью вскружила голову князю Михаилу или даже самому Замойскому.
  Принцесса Гризельда, желая наверняка узнать, существовал ли заговор между ее братом и Кмицицем, приказала последнему явиться к ней.
  Обещание брата не покидать Замостье, правда, значительно успокоило ее; однако ей хотелось поближе познакомиться с человеком, который должен был проводить молодую леди.
  Разговор с Кмицицем окончательно успокоил ее.
  В голубых глазах молодого дворянина читалась такая искренность и правдивость, что усомниться в нем было невозможно. Он сразу признался, что влюблен в другую, и, кроме того, у него не было ни желания, ни головы совершать глупости. В конце концов он дал слово кавалера, что будет оберегать даму от любых напастей, даже если ему придется сложить голову.
  “ Я доставлю ее в целости и сохранности пану Сапеге, потому что пан Замойский говорит, что враг оставил Люблин. Но я больше ничего не могу сделать; не потому, что я колеблюсь в желании служить вашему высочеству, поскольку я всегда готов пролить свою кровь за вдову величайшего воина и славу всего Содружества, а потому, что у меня есть свои собственные тяжкие проблемы, из которых я не знаю, смогу ли я выбраться живым ”.
  “Речь идет только о том, - ответила княгиня, - чтобы вы отдали ее в руки пана Сапеги, и он не откажет мне в просьбе быть ее опекуном”.
  Тут она протянула Кмицицу руку, которую он поцеловал с величайшим почтением, и сказала на прощание:
  “Будь бдителен, кавалер, будь бдителен и не полагайся на то, что страна свободна от врага”.
  Эти последние слова остановили Кмицица, но у него не было времени обдумать их, потому что Замойский вскоре поймал его.
  - Любезный рыцарь, - весело сказал он, - вы забираете у меня величайшее украшение Замостья.
  “ Но по вашему желанию, ” ответил Кмициц.
  “ Позаботься о ней хорошенько. У нее аппетитные зубы. Возможно, кто-нибудь готов забрать ее у тебя.
  “ Пусть попробует! О-хо-хо! Я дал слово кавалера принцессе, и для меня мое слово свято.
  “ О, я говорю это только в шутку. Не бойся и не проявляй особой осторожности.
  - И все же я попрошу у вашего светлейшего величества карету с окнами.
  “ Я дам тебе два. Но ты ведь не собираешься уходить сразу?
  “ Я спешу. Сейчас я здесь слишком надолго.
  “ Тогда заранее отправь своих татар в Красныстав. Я отправлю курьера, чтобы он приготовил для них там овес, и дам тебе моего собственного сопровождающего до того места. Здесь с тобой не может случиться ничего плохого, потому что это моя страна. Я дам вам хороших людей из немецких драгун, смелых парней, знакомых с дорогой. Кроме того, до Красныстава дорога словно вырублена серпом”.
  - Но почему я должен оставаться здесь?
  “ Задержитесь у нас подольше; вы дорогой гость. Я был бы рад задержать вас на год. Тем временем я пошлю за стадами в Переспу; возможно, найдется какая-нибудь лошадь, которая не подведет тебя в нужде.
  Кмициц быстро взглянул в глаза хозяину, затем, словно приняв внезапное решение, сказал:
  - Благодарю вас, я останусь и пошлю на татар.
  Он сразу же пошел отдавать им распоряжения и, отведя Акба Улана в сторону, сказал:
  “Акбах Улан, ты должен ехать в Красныстав по дороге, прямой, словно вырубленной серпом. Я остаюсь здесь, а днем позже двинусь за вами с эскортом Замойского. А теперь послушай, что я скажу! Ты не пойдешь в Красныстав, а свернешь в первый же лес, недалеко от Замостья, чтобы ни одна живая душа не узнала о тебе; и когда услышишь выстрел на большой дороге, поспеши ко мне, ибо в этом месте против меня готовят какую-то хитрость”.
  “ Воля твоя, ” сказал Акбах Улан, прикладывая руку ко лбу, рту и груди.
  “Я раскусил тебя, пан Замойский”, - сказал себе Кмициц. “ В Замостье вы боитесь своей сестры, поэтому хотите схватить молодую леди и спрятать ее где-нибудь по соседству, а меня сделать орудием своих желаний и, кто знает, не лишить ли меня жизни. Но подождите!
  Ты нашла мужчину проницательнее себя; ты попадешься в свою собственную ловушку!”
  Вечером поручик Шурский постучал в дверь Кмицица. Этот офицер тоже что-то знал и имел свои подозрения; и поскольку он любил Анусю, то предпочел, чтобы она уехала, а не попала во власть Замойского. Все еще он не осмеливался говорить открыто, и, возможно, потому, что он
  не был уверен; но его удивило, что Кмициц согласился послать татар вперед; он заявил, что дороги не так безопасны, как говорят, что повсюду бродят вооруженные банды, руки которых быстры на насильственные действия.
  Пан Андрей решил притвориться, что ничего не предвидит. “Что со мной может случиться?” - спросил он. “Кроме того, Замойский дает мне свой эскорт”.
  “ Бах! Немцы!
  “ Разве они ненадежные люди?
  “ Разве можно когда-нибудь положиться на этих братьев-собак? Случилось так, что после заговора на дороге они перешли на сторону врага.
  - Но по эту сторону Вислы нет шведов.
  “Они в Люблине, собаки! Неправда, что они уехали. Я честно советую вам не посылать татар заранее, потому что это всегда безопаснее в большом
  компания”.
  “ Жаль, что вы не сообщили мне раньше. У меня во рту один язык, и я никогда не отступаю от данного приказа.
  На следующее утро татары двинулись дальше. Кмициц должен был последовать за ними ближе к вечеру, чтобы провести первую ночь в Красныставе. Ему передали два письма к пану Сапеге: одно от княгини, другое от ее брата.
  Кмицицу очень хотелось открыть вторую, но он не осмелился; однако он взглянул на нее при свете и увидел, что внутри чистый лист бумаги. Это открытие послужило для него доказательством того, что и девушку, и письма должны были забрать у него по дороге.
  Тем временем из Переспы прибыли лошади, и Замойский подарил рыцарю коня, неописуемо прекрасного; коня он принял с благодарностью, думая в душе, что проедет на нем дальше, чем ожидал Замойский. Он подумал также о своих татарах, которые, должно быть, были сейчас в лесу, и дикий смех охватил его. Временами он снова негодовал в душе и обещал проучить замостского хозяина.
  Наконец наступил час обеда, который прошел в глубоком унынии. У Анусии были красные глаза; офицеры хранили глубокое молчание. Один только пан Замойский был весел и приказал наполнить кубки; Кмициц осушал свой один за другим. Но когда настал час расставания, немногие простились с путешественниками, потому что Замойский отправил офицеров к ним на службу. Ануся упала к ногам принцессы и долго не могла от нее оторваться; у самой принцессы на лице было явное беспокойство. Возможно, втайне она упрекала себя за то, что позволила уехать верному слуге в то время, когда несчастье могло легко случиться. Но громкий плач Майкла, который прижимал кулаки к глазам, рыдая, как школьник, укрепил гордую леди в ее убеждении, что необходимо подавить дальнейший рост этой мальчишеской привязанности. Кроме того, ее успокаивала надежда, что в семье Сапег юная леди найдет защиту, защищенность, а также огромное состояние, которое должно было решить ее судьбу на всю оставшуюся жизнь.
  - Я вверяю ее твоей добродетели, храбрости и чести, - еще раз обратилась к Кмицицу княгиня. - и помни, что ты поклялся мне непременно отвести ее к пану Сапеге.
  “Я возьму ее, как стакан, и при нужде обмотаю ее паклей, потому что я дал слово; только смерть помешает мне сдержать его”, - ответил рыцарь.
  Он подал руку Анусе, но она рассердилась и не посмотрела на него; он обошелся с ней довольно пренебрежительно, поэтому она очень вежливо протянула ему руку
  надменно, повернув ее лицо и голову в другую сторону.
  Ей было жаль уходить, и страх охватил ее; но отступать было уже слишком поздно.
  Настал момент; они заняли свои места — она в экипаже со своей старой служанкой панной Сувальской, он на лошади, — и тронулись в путь. Двенадцать немецких всадников окружили карету и повозку с вещами Анусии.
  Когда наконец двери варшавских ворот заскрипели и на подвесном мосту послышался стук колес, Ануся разразилась громкими рыданиями.
  Кмициц наклонился к карете. - Не бойтесь, миледи, я вас не съем!
  “Клоун!” - подумала Ануся.
  Некоторое время они ехали вдоль домов за крепостными стенами прямо к Старому Замосту; затем въехали в поля и сосновый лес, который в те дни тянулся по холмистой местности до Буга с одной стороны; с другой стороны он простирался, прерываемый деревнями, до Завихости.
  Наступила ночь, но очень тихая и ясная; дорога была отмечена серебряной линией; тишину нарушали только покачивание экипажа и топот лошадей.
  “Должно быть, мои татары прячутся здесь, как волки в чаще”, - подумал Кмициц.
  Затем он наклонил ухо.
  “Что это?” - спросил он офицера, возглавлявшего эскорт.
  “ Бродяга! Какой-то всадник скачет за нами! - ответил офицер.
  Едва он закончил говорить, как к нему подскочил казак на взмыленном коне с криком:
  “Пан Бабинич! Пан Бабинич! Письмо от пана Замойского”.
  Свита остановилась. Казак отдал письмо Кмицицу.
  Кмициц сломал печать и при свете фонаря прочел следующее:
  “Любезный и дражайший пан Бабинич! Вскоре после отъезда панны Борзобогатой до нас дошла весть, что шведы не только не оставили Люблин, но что они намерены напасть на мое Замостье. Ввиду этого дальнейшее путешествие и странствия становятся неудобными. Поэтому, учитывая опасности, которым может подвергнуться белокурая головка, мы хотим, чтобы панна Борзобогати жила в Замостье. Те же самые рыцари вернут ее обратно; но вас, которые должны спешить продолжить свое путешествие, мы не хотим беспокоить понапрасну. Объявляя вашей светлости нашу волю, мы просим вас отдать приказы всаднику в соответствии с нашими пожеланиями”.
  “И все же он достаточно честен, чтобы не покушаться на мою жизнь; он только хочет выставить меня дураком”, - подумал Кмициц. “Но мы скоро увидим, есть ли здесь ловушка или нет”.
  Тут Ануся высунула голову из окна. “ В чем дело? ” спросила она.
  “ Ничего! Пан Замойский еще раз воздает должное моей храбрости. Больше ничего.
  Тут он повернулся к водителю,—
  “Вперед!”
  Офицер, возглавлявший всадников, натянул поводья. “ Стой! ” крикнул он кучеру. Затем обратился к Кмицицу: “Зачем двигаться дальше?”
  “ Но зачем же дольше оставаться в лесу? ” спросил Кмициц с видом глупого разбойника.
  - Потому что вы получили какой-то приказ.
  “И что тебе до этого? Я получил, и именно поэтому я приказываю двигаться дальше”.
  “ Стойте! ” повторил офицер.
  “ Двигайся дальше! ” повторил Кмициц.
  “ Что это? ” снова спросила Ануся.
  “Мы не продвинемся дальше ни на шаг, пока я не увижу приказ!” - решительно заявил офицер.
  - Вы не увидите приказ, потому что он отправлен не вам.
  “Поскольку ты этому не подчинишься, я это выполню. Ты отправляйся в Красныстав и позаботься, чтобы мы не дали тебе чего-нибудь на дорогу, а мы поедем домой с дамой.
  Кмициц только хотел, чтобы офицер признал, что ему известно содержание приказа; это с полной уверенностью доказывало, что все это было заранее спланированной уловкой.
  “Двигайтесь дальше с Богом!” - повторил офицер теперь уже с угрозой.
  В этот момент всадники один за другим начали вынимать сабли.
  “О, какие сыновья! ты хотел увезти девушку не в Замостье, а куда-нибудь в сторонку, чтобы пан Замойский мог дать волю своим желаниям; но ты встретился с более хитрым человеком! Сказав это, Бабинич выстрелил вверх из пистолета.
  При этом звуке в лесу поднялся такой шум, как будто выстрел разбудил целые легионы волков, спавших поблизости. Вой раздавался спереди, сзади, с боков. Тотчас же послышался топот лошадей, треск ломающихся под их копытами веток, и на дороге показались черные группы всадников, которые приближались с неземным воем.
  “ Иисус! Мария! Иосиф! ” закричали перепуганные женщины в карете.
  Татары набросились тучей, но Кмициц троекратным криком остановил их и, повернувшись к изумленному офицеру, начал хвастаться:
  “ Знай, кого ты встретил! Пан Замойский хотел сделать из меня дурака, слепое орудие. Вам он доверил функции сводника, которые вы взяли на себя, господин офицер, ради благосклонности хозяина. Как добраться из Бабинича до Замойского и сказать ему, что девушка благополучно отправится к пану Сапеге.
  Офицер испуганно огляделся по сторонам и увидел дикие лица, с ужасающим нетерпением уставившиеся на него и его людей. Было очевидно, что они ждали только одного слова, чтобы броситься на двенадцать всадников и разорвать их на куски.
  - Ваша светлость, делайте, что хотите, ибо мы не можем справиться с превосходящими силами, - сказал он дрожащим голосом, - но пан Замойский способен отомстить за себя.
  Кмициц рассмеялся. “ Пусть он отомстит тебе за себя; ибо, если бы не выяснилось, что ты знал содержание приказа, и если бы ты не воспротивился наступлению, я не был бы уверен в уловке и сразу же отдал бы тебе девушку. Скажи старосте, чтобы назначил более усердного помощника, чем ты.
  Спокойный тон, которым Кмициц произнес это, несколько убедил офицера, по крайней мере в этом пункте, что смерть не грозит ни ему, ни его солдатам; поэтому он облегченно вздохнул и сказал:
  - И мы должны ни с чем вернуться в Замостье?
  - Вы вернетесь с моим письмом, которое будет написано на коже каждого из вас.
  — Ваша светлость...
  “ Взять их! ” крикнул Кмициц и сам схватил офицера за плечо.
  Вокруг кареты начался шум и борьба. Крики татар заглушили крики о помощи и вопли ужаса, вырывавшиеся из груди женщин.
  Но борьба длилась недолго, ибо через несколько минут всадники лежали на дороге связанные, один рядом с другим.
  Кмициц приказал выпороть их плетьми из воловьей кожи, но не сверх меры, чтобы у них сохранились силы для возвращения в Замостье. Простые солдаты получили сто, а офицер - сто пятьдесят ударов плетью, несмотря на молитвы и мольбы Анусии, которая, не зная, что происходит вокруг нее, и думая, что попала в страшные руки, со сложенными ладонями и полными слез глазами начала умолять сохранить ей жизнь.
  “Пощади мою жизнь, рыцарь! В чем я виноват перед тобой? Пощади меня, пощади!”
  “Помолчи, юная леди! ” взревел Кмициц.
  “В чем я вас оскорбил?”
  - Может быть, вы сами участвуете в заговоре?
  “В каком заговоре? О Боже, будь милостив ко мне, грешному!”
  - Значит, вы не знали, что пан Замойский разрешил ваш отъезд только для того, чтобы разлучить вас с принцессой и увезти по дороге, чтобы покуситься на вашу честь в каком-нибудь пустом замке?
  “О Иисус из Назарета!” - закричала Анусия.
  И в этом крике было столько правды и искренности, что Кмициц сказал более мягко: —
  “ Как это? Значит, вы не участвовали в заговоре? Возможно!
  Ануся закрыла лицо руками, но ничего не могла сказать; она только повторяла раз за разом:
  “ Иисус, Мария! Иисус, Мария!
  “ Успокойся, ” сказал Кмициц еще мягче. “ Ты в безопасности отправишься к пану Сапеге, потому что пан Замойский не знал, с кем имеет дело.
  Видишь ли, те люди, которых они пороют, должны были увезти тебя. Я отдаю им жизни, чтобы они могли рассказать пану Замойскому, как гладко все у них прошло.
  - Значит, ты защитил меня от позора?
  - Да, хотя я и не знал, обрадуешься ли ты.
  Ануся, вместо ответа или возражения, схватила руку пана Андрея и прижала ее к своим бледным губам, и искры посыпались у него от ног к голове.
  “ Ради бога, успокойтесь! ” крикнул он. “ Садитесь в карету, вы промочите ноги, и не бойтесь! С твоей матерью о тебе заботились бы не лучше”.
  - Теперь я пойду с тобой даже на край света.
  - Не говори таких вещей.
  “Бог вознаградит тебя за защиту чести”.
  “Это первый раз, когда у меня появилась такая возможность”, - сказал Кмициц. А потом он вполголоса пробормотал себе под нос: “До сих пор я защищал ее так же, как кошка льет слезы”.
  Тем временем татары перестали бить всадников, и пан Андрей приказал гнать их голыми и окровавленными по дороге в Замостье. Они шли, горько плача. Своих лошадей, оружие и одежду Кмициц отдал своим татарам, а затем быстро двинулся дальше, так как медлить было небезопасно.
  По дороге молодой рыцарь не смог удержаться и заглянул в карету, чтобы полюбоваться сверкающими глазами и чудесным лицом девушки.
  Каждый раз он спрашивал, не нужно ли ей чего-нибудь, удобен ли экипаж или быстрое путешествие не слишком утомило ее.
  Она с благодарностью ответила, что ей это было приятно, как никогда. Она полностью оправилась от охватившего ее ужаса. Ее сердце забилось сильнее в
  благодарность ее защитнику, и она подумала: “Он не такой грубый и угрюмый, каким мне показался сначала”.
  “Ах, Оленька, сколько я страдаю из-за тебя! - сказал себе Кмициц. “ Разве ты не питаешь ко мне неблагодарности? Если бы это было в старые времена, у-ха!”
  Тогда он вспомнил своих товарищей и различные насильственные действия, которые он совершал вместе с ними; тогда он начал отгонять искушение, начал повторять за их несчастными душами “Вечный покой”.
  Когда они добрались до Красныстава, Кмициц счел за лучшее не дожидаться вестей из Замостья и двинулся дальше. Но на прощание он написал и отправил Замойскому следующее письмо: —
  Безмятежный Великий Могущественный господин Староста,[5] и ко мне весьма Милостивый Покровитель и Благодетель! Кого бы Бог ни сделал великим в мире, тому Он одаривает остроумием в более щедрой мере. Я сразу понял, что ты, Светлейший Великий и Могучий господин, всего лишь хотел предать меня суду, когда послал приказ выдать панну Борзобогати. Я понял это еще лучше, когда всадники выдали, что им известна суть приказа, хотя я и не показывал им письма, и хотя вы написали мне, что эта идея пришла вам в голову только после моего отъезда. Как, с одной стороны, я еще больше восхищаюсь вашей проницательностью, так и, с другой стороны, более полно использовать заботливого стража в
  отдохните, я еще раз обещаю, что ничто не сможет отвлечь меня от выполнения возложенной на меня функции. Но поскольку эти солдаты, очевидно, неправильно поняв ваши намерения, оказались большими негодяями и даже угрожали моей жизни, я думаю, что мне пришла бы в голову ваша мысль, если бы я приказал повесить их. За то, что я этого не сделал, я прошу у вас прощения; тем не менее я отдал приказ как следует выпороть их плетьми из воловьей кожи, наказание которых, если ваша Великая Могущественная светлость сочтет его слишком незначительным, вы можете увеличить по своей воле. Этим, надеясь, что я заслужил возросшее доверие и благодарность вашей Светлости, я подписываюсь как верный и доброжелательный слуга вашей Светлости.
  Бабинич.
  Драгуны, когда они поздно ночью добрались до Замостья, не осмелились показаться на глаза своему господину; поэтому он узнал обо всем из этого письма, которое красноставский казак принес на следующий день.
  Прочитав письмо Кмицица, Замойский заперся в своих комнатах на три дня, не впуская никого, кроме камердинеров, которые приносили ему еду. Они слышали также, как он ругался по-французски, что он делал только тогда, когда был в величайшей ярости.
  Однако постепенно буря утихла. На четвертый и пятый день Замойский все еще был очень молчалив; он о чем—то размышлял и теребил усы; через неделю, когда он был очень мил и немного выпил за столом, он начал подкручивать усы, а не дергать их, и сказал принцессе Гризельде:
  - Пани сестра, вы знаете, что у меня нет недостатка в проницательности; пару дней назад я целенаправленно проверил того дворянина, который похитил Анусю, и могу заверить вас, что он верой и правдой доставит ее пану Сапеге.
  Кажется, примерно месяц спустя пан Собепан повернул свое сердце в другую сторону; и, кроме того, он окончательно убедился, что то, что произошло, произошло по его воле и с его ведома.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXII.
  Любельская губерния и большая часть Подлясья были почти полностью в руках поляков, то есть конфедератов и людей Сапеги. Поскольку король Швеции оставался в Пруссии, где он вел переговоры с курфюрстом, шведы, не чувствуя себя очень могущественными перед лицом всеобщего восстания, которое усиливалось с каждым днем, не осмеливались выходить из городов и замков, а тем более переправляться на восточный берег Вислы, где польские силы были наибольшими. Таким образом, в этих двух провинциях поляки трудились над формированием значительной и хорошо организованной армии, способной противостоять регулярным солдатам Швеции. В провинциальных городах готовили пехоту, и поскольку крестьяне в целом восстали, недостатка в добровольцах не было; было необходимо только организовать в отряды и регулярные команды эти хаотичные массы людей, часто опасные для их собственной страны.
  Окружные капитаны посвятили себя этому труду. Кроме того, король дал ряд поручений старым и испытанным солдатам; войска были набраны во всех провинциях, и поскольку в этих регионах недостатка в военных людях не было, были сформированы эскадроны отборной кавалерии. Одни ушли на запад от Вислы, другие - к Чарнецкому, третьи - к Сапеге. Такое множество людей взяло в руки оружие, что силы Яна Казимира были уже многочисленнее, чем у шведов.
  Страна, слабости которой недавно удивлялась вся Европа, теперь показала пример могущества, о котором не подозревали не только ее враги, но и ее собственный король, и даже те, чьи преданные сердца несколько месяцев назад были разорваны болью и отчаянием. Были найдены деньги, а также энтузиазм и храбрость; самые отчаявшиеся души убедились, что нет такого положения, такого падения, такой слабости, от которых не было бы избавления, и что с рождением детей утешение не может умереть.
  Кмициц беспрепятственно двинулся дальше, собирая по дороге мятежных духов, которые с готовностью присоединились к чамбулу, надеясь пролить больше крови и награбить вместе с татарами. Он легко превращал их в хороших и расторопных солдат, ибо обладал даром заставлять своих подчиненных бояться и повиноваться.
  Его радостно встретили на дороге, и то из-за татар, ибо вид их убедил людей, что хан действительно идет на помощь Речи Посполитой. Было открыто объявлено, что сорок тысяч отборной татарской конницы направляются на усиление Сапеги. Рассказывали чудеса о “скромности” этих союзников, о том, что они не совершали насилия или убийств на дороге. Их показывали в качестве примера солдатам страны.
  Пан Сапега был временно расквартирован в Бяле. Его силы насчитывали около десяти тысяч регулярных войск, кавалерии и пехоты. Это были остатки литовских армий, пополненные новыми людьми. Кавалерия, особенно некоторые эскадроны, превосходили в доблести и выучке шведских всадников; но пехота была плохо обучена, и ей не хватало
  огнестрельное оружие, порох и пушки. Сапега думал найти их в Тыкоцине, но шведы, взорвав себя порохом, уничтожили в то же время все пушки замка.
  Помимо этих сил, в окрестностях Бяла находилось двенадцать тысяч общего ополчения со всей Литвы, Мазовии и Подлясья; но лишь немногие из них обещали воеводе службу, тем более что, имея огромное количество повозок, они затрудняли передвижение и превращали армию в неуклюжую, неповоротливую толпу.
  Въезжая в Бялу, Кмициц думал только об одном. Под началом Сапеги было так много литовской знати и так много офицеров Радзивилла, его бывших знакомых, что он боялся, что они узнают его и разорвут на куски прежде, чем он успеет крикнуть: “Иисус! Мэри!”
  Его имя было ненавистно в лагере Сапеги и во всей Литве; ибо люди все еще живо помнили тот факт, что, служа князю Янушу, он уничтожил те эскадроны, которые, выступая против гетмана, выступили за страну.
  Пан Андрей сильно изменился, и это успокаивало его. Во-первых, он похудел; во-вторых, на лице у него был шрам от пули Богуслава; наконец, он носил бороду, довольно длинную, заостренную на шведский манер, и его
  усы он зачесывал наверх, так что был больше похож на какого-нибудь Эриксона, чем на польского дворянина.
  “Если против меня сразу не поднимется бунт, то после первого сражения люди будут судить обо мне по-другому”, - думал Кмициц, въезжая в Бялу.
  Он прибыл вечером, объявил, кто он такой, откуда прибыл, что привез письма от короля, и попросил особой аудиенции у воеводы.
  Воевода принял его милостиво благодаря теплой рекомендации короля, который написал:
  “Мы посылаем к вам нашего самого верного слугу, которого зовут Гектор из Ченстоховы, со времен осады этого славного места; и он спас нашу свободу и жизнь, рискуя своей собственной, во время нашего перехода через горы. Позаботьтесь о нем особо, чтобы солдаты не допустили к нему несправедливости. Мы знаем его настоящее имя и причины, по которым он служит под вымышленным именем; никто не должен вызывать у него подозрений из-за этой перемены или подозревать его в интригах ”.
  “Но разве невозможно узнать, почему вы носите вымышленное имя?” - спросил воевода.
  “Я приговорен и не могу взимать налоги от своего имени. Король дал мне поручение, и я могу взимать налоги как Бабинич”.
  “Зачем вам рекруты, если у вас есть татары?”
  “Ибо большая сила не помешала бы”.
  - А за что вам вынесен приговор?
  “Под командованием и защитой того, к кому я пойду, я должен рассказать ему все, как отцу. Мое настоящее имя Кмициц.
  Воевода отступил на пару шагов,—
  - Тот, кто обещал Богуславу похитить нашего короля, живого или мертвого?
  Кмициц со всей энергией рассказал, как и что произошло, — как, одурманенный князем Янушем, он служил Радзивиллам; как он узнал об их истинных целях из уст Богуслава, а затем похитил последнего и навлек на себя его неумолимую месть.
  Воевода поверил, потому что не мог отказать себе в вере, тем более что письмо короля подтверждало правдивость слов Кмицица. Кроме того, его душа была так восхищена воеводой, что он в тот момент прижал бы своего злейшего врага к сердцу и простил бы ему величайшую обиду. Этот восторг был вызван следующим отрывком из письма короля:
  “Хотя великий жезл Литвы, неиспользуемый сейчас после смерти виленского воеводы, по обычной процедуре может быть передан преемнику только на сейме, все же в нынешних чрезвычайных обстоятельствах, вопреки обычному порядку, Мы вручаем этот жезл вам, которым мы очень дорожим, на благо Речи Посполитой и ваших достопамятных заслуг, справедливо полагая, что, дарует Бог мир, ни один голос на предстоящем Сейме не будет поднят против этого нашего выбора и что наш поступок найдет всеобщее одобрение”.
  Пан Сапега, как говорили тогда в Речи Посполитой, “заложил свой плащ и продал свою последнюю серебряную ложку”; он служил своей стране не ради наживы и не
  ради почестей. Но даже самому бескорыстному человеку приятно видеть, что его услуги ценятся, что они вознаграждаются с благодарностью, что его добродетель признательна. Поэтому серьезное лицо Сапеги необычайно сияло.
  Этот поступок короля украсил дом Сапег новым великолепием; и к этому ни один “царек” того времени не был равнодушен — хорошо, если бы не было никого, кто стремился бы к возвышению per nefas (через несправедливость). Поэтому пан Сапега был готов сделать для короля все, что было в его силах, и то, что было вне его власти.
  “Поскольку я гетман, ” сказал он Кмицицу, “ ты переходишь под мою юрисдикцию и находишься под моей опекой. Здесь много общего ополчения, следовательно, близки беспорядки; поэтому не показывайся слишком сильно, пока я не предупрежу солдат и не удалю ту клевету, которую Богуслав наслал на тебя”.
  Кмициц от всего сердца поблагодарил его, а затем рассказал об Анусе, которую он привез в Бялу. В ответ гетман разразился бранью, но, будучи в отличном расположении духа, бранился радостно.
  “Ты выставил Собепана дураком, как Бог мне дорог! Он сидит там со своей сестрой в стенах Замостья, как с Господом Богом, за печкой, и думает, что каждый может поступить так же, как он, — приподнять полы своего пальто,
  повернись к огню и погрей ему спину. Я знаю Подбипиентов, потому что они родственники Бжостовских, а Бжостовские - мне. Состояние богатое, этого нельзя отрицать; но хотя война с северянами на какое-то время ослабила его, в тех краях все еще живы люди. Где можно что-нибудь найти, где есть какие-нибудь суды, какие-нибудь должностные лица? Кто заберет собственность и передаст ее молодой леди во владение? Они совершенно сошли с ума!
  Богуслав сидит на моих плечах; у меня есть свои обязанности в армии, но они хотели бы, чтобы я забивал себе голову женщинами”.
  “Она не женщина, а вишенка”, - сказал Кмициц. “Однако для меня она ничего не значит. Они попросили меня привести ее сюда; я привел ее. Они попросили меня отдать ее тебе, и я отдаю ее.
  Тогда гетман взял Кмицица за ухо и сказал: “Но кто знает, защитник, в каком виде ты ее привел? Сохрани нас Бог, люди могут сказать, что она пострадала от опеки Сапеги; а мне, старику, придется держать ухо востро. Что ты делал на остановках?
  Скажи мне сразу, язычник, разве ты не научился у своих татар каким-нибудь языческим обычаям?”
  “ На остановках, - шутливо ответил Кмициц, “ я приказал своим слугам дисциплинированно продраить мне кожу, чтобы изгнать менее достойные побуждения, которые сидят под кожей и, признаюсь, досаждали мне хуже слепней.
  — Ах, ты видишь - она достойная девушка?
  “ Действительно так; и ужасно хорошенькая.
  - И турок был поблизости?
  “ Но она честна, как монахиня; это я должен сказать в ее защиту. А что касается страданий, я думаю, что они скорее исходили бы от опекунства Замойских, чем от вас ”.
  Тут Кмициц рассказал, что произошло и как. Тогда гетман принялся хлопать его по плечу и смеяться:
  “ Ну, ты хитрый малый! Не зря о Кмицице столько рассказывают.
  Не бойся! Пан Замойский не упрямый человек, и он мой друг. Его первый гнев пройдет, и он даже сам посмеется над этим и вознаградит тебя”.
  “ Мне не нужна награда! ” перебил Кмициц.
  “Хорошо, что у тебя есть амбиции и ты не ищешь благосклонности. Только служи мне против Богуслава, и тебе не нужно будет думать о прошлых преступлениях вне закона.
  Сапега был поражен, когда посмотрел на лицо солдата, которое минуту назад было таким открытым и радостным. Кмициц при упоминании о Богуславе мгновенно побледнел, и лицо его покрылось морщинами, как у собаки, готовящейся укусить.
  “Если бы предатель был отравлен собственной слюной, если бы только он мог попасть в мои руки перед смертью! ” мрачно сказал он.
  “ Я не удивляюсь твоей злобе. Однако будь осторожен, чтобы гнев не заглушил твою ловкость, ибо тебе приходится иметь дело не с обычным человеком. Хорошо, что король прислал тебя сюда. Ты нападешь на Богуслав ради меня, как когда-то напал на Хованского.
  “ Я лучше нападу на него! ” все так же мрачно сказал Кмициц.
  На этом разговор закончился. Кмициц ушел спать в свои покои, потому что устал с дороги.
  Тем временем по армии разнеслась весть, что король послал жезл их любимому вождю. Радость вспыхнула подобно пламени среди тысяч людей. Офицеры различных эскадронов поспешили в покои гетмана. Спящий город пробудился ото сна. Были разожжены костры. Пришли знаменосцы со своими штандартами. Зазвучали трубы и загремели барабаны; загрохотали выстрелы из мушкетов и пушек. Пан Сапега устроил роскошный пир, и они аплодировали всю ночь напролет, выпивая за здоровье короля, гетмана и за грядущую победу над Богуславом.
  Пан Андрей, как и было условлено, не присутствовал на пиру.
  Гетман за столом завел разговор о Богуславе, и, не сказав, кто был тот офицер, который пришел с татарами и принес дубинку, он вообще заговорил о порочности Богуслава.
  “Оба Радзивилла, - сказал он, - любили интриги, но князь Богуслав идет дальше своего покойного кузена. Вы помните, господа, Кмицица или, по крайней мере, слышали о нем. Теперь представьте себе, что сообщил Богуслав
  — то, что Кмициц предлагал поднять руку на короля, нашего господина, — неправда.
  - И все же Кмициц помогал Янушу рубить хороших кавалеристов.
  “ Это правда, что он помогал Янушу; но наконец он увидел, что делает, и тогда не только оставил службу, но, как вы знаете, будучи человеком отважным, напал на Богуслава. Молодому князю там пришлось туго, и он едва спасся из рук Кмицица”.
  “Кмициц был великим солдатом!” - ответило множество голосов.
  “Князь из мести измыслил против него клевету, от которой содрогается душа”.
  “Дьявол не смог бы изобрести более острого!”
  - Знаете ли вы, что у меня в руках есть доказательства черным по белому, что это была месть за измену Кмицицу?
  “ Так опозорить чье-либо имя! Только Богуслав мог это сделать! Потопить такого солдата!”
  - Я слышал вот что, - продолжал гетман. - Кмициц, видя, что ему больше нечего делать в этих краях, поспешил в Ченстохову, оказал там знаменитые услуги, а затем защищал короля собственной грудью.
  Услышав это, те же самые солдаты, которые хотели разрубить Кмицица на куски своими саблями, стали говорить о нем все более и более доброжелательно.
  - Кмициц не простит клеветы, он не такой человек; он падет на Богуслава.
  - Богуслав оскорбил всех солдат, навлекая такой позор на одного из них.
  “Кмициц был жестоким, но он не был отцеубийцей”.
  “Он отомстит!”
  “Мы будем первыми, кто отомстит за него!”
  “Если ты, светлейший великий могучий гетман, гарантируешь это своей должностью, значит, так и было”.
  “Так оно и было!” - сказал гетман.
  И им не хватало еще выпить за здоровье Кмицица. Но, по правде говоря, раздавались очень яростные голоса против этого, особенно среди бывших офицеров Радзивиллов. Услышав это, гетман сказал: "
  “ А знаете ли вы, господа, как этот Кмициц приходит мне на ум?
  Бабинич, королевский курьер, очень похож на него. В первый момент я сам ошибся.
  Тут Сапега начал суровее оглядываться по сторонам и говорить с еще большей серьезностью,—
  “Если бы Кмициц сам пришел сюда, поскольку он изменился, поскольку он защищал святое место с огромной храбростью, я бы защитил его своей должностью гетмана. Поэтому я прошу вас, джентльмены, не поднимать здесь шума из-за этого вновь прибывшего. Я прошу вас помнить, что он прибыл сюда по назначению короля и хана. Но особенно я рекомендую это вам, капитанам народного ополчения, ибо с вами труднее поддерживать дисциплину”.
  Всякий раз, когда Сапега говорил так, только Заглоба осмеливался роптать, все остальные сидели в повиновении, и так они сидели сейчас; но когда лицо гетмана снова становилось радостным, радовались все. Быстро кружащиеся кубки наполнили чашу веселья, и весь город гремел до утра, так что стены домов сотрясались на своем фундаменте, и дым салюта заволакивал их, как во время битвы.
  На следующее утро Сапега отправил Анусю в Гродно с паном Котчицем. В Гродно, из которого Хованский давно уехал, жила семья воеводы.
  Бедная Ануся, которой красавец Бабинич несколько вскружил голову, простилась с ним очень нежно; но он был настороже и только при самом расставании сказал ей:
  “Если бы не один дьявол, который сидит в моем сердце, как заноза, я бы наверняка влюбился в тебя, чтобы убить”.
  Ануся подумала про себя, что нет такой занозы, которую нельзя было бы вытащить терпеливо и иголкой; но она немного побаивалась этого Бабинича, поэтому ничего не сказала, тихо вздохнула и ушла.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXIII.
  Через неделю после отъезда Анусии с Котчицем лагерь Сапеги все еще находился в Бяле. Кмицицу с татарами отправили в окрестности Рокитно; он тоже отдыхал, так как лошади нуждались в пище и отдыхе после долгой дороги. Князь Михаил Казимир Радзивилл, владелец этого места по наследству, тоже приехал в Бялу; он был могущественным магнатом из Несвийской ветви Радзивиллов, о которых говорили, что они унаследовали только от Кишков семьдесят городов и четыреста деревень. Этот Радзивилл ничем не походил на своих сородичей из Бирджи. Возможно, не менее честолюбивый, чем они, но отличающийся верой, горячий патриот и приверженец законного короля, он всей душой присоединился к тышовицкому союзу и укреплял его, как мог. Его огромные владения, правда, были сильно разорены последней войной, но все же он стоял во главе значительных сил и оказал гетману немалую помощь.
  Однако на чашу весов весило не столько количество его солдат, сколько тот факт, что Радзивилл выступил против Радзивилла; таким образом, у Богуслава была отнята последняя видимость справедливости, и его действия были прикрыты открытым характером вторжения и измены.
  Поэтому Сапега с радостью увидел князя Михаила в своем лагере. Теперь он был уверен, что одолеет Богуслава, ибо тот намного превосходил его силой; но, по своему обыкновению, он медленно взвешивал свои планы, останавливался, обдумывал и созывал офицерские советы.
  Кмициц тоже присутствовал на этих советах. Он так ненавидел имя Радзивилл, что при первом взгляде на князя Михаила задрожал от гнева и ярости; но Михаил знал, как завоевывать людей одним своим выражением лица, в котором красота сочеталась с добротой. Выдающиеся качества этого Радзивилла, тяжелые времена, которые он недавно пережил, защищая страну от Золотаренко и Серобряни, его искренняя любовь к королю сделали его одним из самых почетных кавалеров своего времени. Само его присутствие в лагере Сапеги, соперника дома Радзивиллов, свидетельствовало о том, насколько молодой князь умел жертвовать частными делами ради общественных. Все, кто знал его, были вынуждены любить его. Этому чувству не мог противостоять даже страстный Кмициц, несмотря на его первое сопротивление.
  В конце концов князь своим советом покорил сердце пана Андрея.
  Этот совет заключался не просто в том, чтобы выступить против Богуслава, а в том, чтобы действовать без переговоров, броситься на него сразу: “Не позволяйте ему брать замки; не давайте ему ни отдыха, ни возможности перевести дух; ведите с ним войну его же методами”. В таком решении принц видел скорую и верную победу.
  - Не может быть, чтобы Карл Густав тоже не двинулся с места; поэтому мы должны как можно скорее развязать руки и поспешить на помощь Чарнецкому.
  Того же мнения придерживался Кмициц, который уже три дня боролся со своей старой дурной привычкой своевольничать, чтобы удержаться от наступления без приказа.
  Но Сапега любил действовать уверенно, он опасался каждого необдуманного шага; поэтому он решил дождаться более точных сведений.
  И у гетмана были на то свои причины. Сообщение о походе Богуслава на Подлясье могло быть всего лишь ловушкой, военной хитростью. Возможно, это была притворная экспедиция с небольшими силами, чтобы предотвратить соединение Сапеги с королем. Сделав это, Богуслав убежал бы от Сапеги, нигде не принимая сражения или медля; но тем временем Карл Густав с курфюрстом нанесли бы удар по Чарнецкому, сокрушили бы его превосходящими силами, выступили против самого короля и подавили бы начатое дело — дело обороны, созданное славным примером Ченстоховы. Сапега был не только лидером, но и государственным деятелем. На советах он объяснял свои доводы властью, так что даже Кмициц в душе был вынужден согласиться с ним.
  Прежде всего, необходимо было знать, какой курс избрать. Если вторжение Богуслава окажется всего лишь уловкой, достаточно было послать против него несколько эскадронов и со всей скоростью двинуться на Чарнецкий против главных сил противника. Гетман мог смело оставить несколько или даже больше эскадронов, поскольку его силы находились не только вокруг Бяла. Молодой пан
  Криштоф, или так называемый Криштофек Сапега, был размещен с двумя легкими эскадронами и пехотным полком в Яворове; Хороткевич двигался в районе Тыкоцина, имея под своим командованием половину драгунского полка, очень хорошо обученного, и пятьсот добровольцев, не считая эскадрона легкой кавалерии, названного в честь Сапеги; а в Белостоке была сухопутная пехота.
  Этих сил было бы более чем достаточно, чтобы противостоять Богуславу, будь у него всего несколько сотен лошадей.
  Но дальновидный гетман разослал гонцов во все стороны и ждал вестей.
  Наконец пришли вести, но они были подобны ударам грома, тем более что по странному стечению обстоятельств все произошло в один вечер.
  Они как раз были на совете в замке Бяла, когда вошел офицер ординарцев и передал гетману письмо. Едва гетман взглянул на него, как изменился в лице и сказал:
  - Мой родственник изрезан на куски в Яворове самим Богуславом; ему едва удалось спастись.
  Последовало мгновение молчания.
  “Письмо написано в Бранске, в испуге и замешательстве, - сказал он. - поэтому в нем нет ни слова о силе Богуслава, которая, я думаю, должна быть значительной, поскольку, как я читал, два эскадрона и полк пехоты разбиты вдребезги. Однако, должно быть, Богуслав напал на них врасплох.
  В письме нет ничего положительного”.
  “Теперь я уверен, ” сказал князь Михаил, “ что Богуслав хочет захватить все Подлясье, чтобы по договорам сделать его отдельным или феодальным владением.
  Поэтому он, несомненно, пришел с такой силой, какую только мог получить.
  У меня нет других доказательств, кроме знакомства с Богуславом. Его не волнуют ни шведы, ни бранденбургцы, только он сам. Он незаурядный воин, который верит в свою счастливую звезду. Он хочет завоевать провинцию, отомстить за Януша, покрыть себя славой; и для этого он должен обладать соответствующей властью, и она у него есть, иначе он не пошел бы на нас”.
  “На все необходимо Божье благословение, - сказал Оскьерко. - и это благословение с нами!”
  “ Светлейший великий и могучий гетман, - сказал Кмициц, “ нужна информация. Спустите меня с поводка вместе с моими татарами, и я принесу вам информацию.
  Оскьерко, который был посвящен в тайну и знал, кто такой Бабинич, сразу и энергично поддержал это предложение.
  “Бог милостив ко мне, это лучшая идея в мире! Там нужен такой человек и такие войска. Если только лошади отдохнут.
  Тут Оскьерко остановился, потому что в комнату снова вошел офицер санитаров.
  “ Светлейший великий могучий гетман! ” сказал он.
  Сапега хлопнул себя по коленям и воскликнул. “У них новости! Признайте их”.
  Через некоторое время вошли двое легких всадников, оборванные и перепачканные грязью.
  “ От Хороткевича? ” спросил Сапега.
  -Да.
  - Где он сейчас? - спросил я.
  - Убит, а если и не убит, то мы не знаем, где он.
  Гетман встал, но снова сел и спокойно спросил:
  - Где находится эскадрилья? - спросил я.
  “Сметен князем Богуславом”.
  - Многие погибли?
  “Нас порезали на куски; может быть, осталось несколько человек, которых взяли в плен, как и нас. Некоторые говорят, что полковник сбежал; но то, что он ранен, я видел сам.
  Мы сбежали из плена”.
  - Где на вас напали? - спросил я.
  “В Тыкоцине”.
  “Почему вы не вошли за стены, не будучи в силе?”
  “Тыкоцин принят”.
  Гетман на мгновение прикрыл глаза рукой, затем начал проводить рукой по лбу.
  - У Богуслава большие силы? - спросил я.
  “Четыре тысячи кавалеристов, не считая пехоты и пушек; пехота очень хорошо обучена. Кавалерия двинулась вперед, увлекая нас за собой, но, к счастью, мы спаслись”.
  - Откуда ты сбежал? - спросил я.
  “Из Дрогичина”.
  Сапега широко раскрыл глаза. “ Ты пьян. Как Богуслав мог приехать в Дрогичин? Когда он победил тебя?
  - Две недели назад.
  -А он в Дрогичине? - спросил я.
  “ Это его разведывательные отряды. Сам он остался в тылу, потому что захвачен какой-то обоз, который вел пан Котчиц.
  “ Он дирижировал панной Борзобогатой! ” воскликнул Кмициц.
  Последовало молчание. Успех Богуслава, причем столь внезапный, привел офицеров в замешательство сверх всякой меры. В глубине души все думали, что в промедлении виноват гетман, но никто не осмеливался сказать об этом вслух.
  Сапега, однако, чувствовал, что поступил правильно и поступил мудро. Поэтому он первым оправился от неожиданности, взмахом руки отослал людей и сказал:
  “Это обычные военные инциденты, которые никого не должны смущать. Не думайте, джентльмены, что мы потерпели какое-либо поражение. Эти полки, конечно, потеря; но потери могли бы быть в сто раз больше, если бы Богуслав заманил нас в отдаленную провинцию. Он идет к нам. Мы выйдем навстречу ему, как гостеприимные хозяева”.
  Здесь он повернулся к полковникам: “Согласно моему приказу, все должны быть готовы к выступлению?”
  “Они готовы”, - сказал Оскьерко. “Только седлай лошадей и труби в трубу”.
  “ Озвучьте это сегодня. Мы выступаем утром, на рассвете, обязательно. Пан Бабинич поскачет вперед со своими татарами и со всей поспешностью схватит осведомителей.
  Кмициц едва успел услышать это, как оказался за дверью, а мгновение спустя уже мчался галопом, насколько позволял его конь, в Рокитно.
  И Сапега тоже не стал долго медлить.
  Была еще ночь, когда трубы издали свои протяжные звуки; затем кавалерия и пехота высыпали на поле боя; за ними тянулся длинный состав скрипящих повозок. Первые отблески дня отражались на стволах мушкетов и наконечниках копий.
  И они маршировали, полк за полком, эскадрилья за эскадрильей, с большой регулярностью. Кавалерия пела заутреню, и лошади резко фыркали в утренней прохладе, по которой солдаты предсказывали себе верную победу.
  Их сердца были полны утешения, ибо рыцарство знало по опыту, что Сапега все взвешивает, что он трудится головой, что он обдумывает каждое начинание с обеих сторон, что, начав дело, он доведет его до конца, а когда двинется, то нанесет удар.
  В логовищах татар в Рокитно было холодно; они ушли прошлой ночью, следовательно, должны были продвинуться далеко вперед. Сапегу удивило, что по дороге было трудно что-либо узнать о них, хотя дивизия, насчитывавшая вместе с добровольцами несколько сотен человек, не могла пройти незамеченной.
  Самые опытные офицеры очень удивлялись этому маршу и пану Бабиничу за то, что он смог так руководить.
  “Как волк, он пробирается сквозь ивы и, как волк, он будет кусаться”, - говорили они. - “Он как будто рожден для работы”.
  Но Оскерко, который, как уже было сказано, знал, кто такой Бабинич, сказал Сапеге:
  “Ховански не зря назначил награду за его голову. Бог даст победу тому, кого он выберет; но несомненно, что война с нами скоро станет горькой для Богуслава”.
  “Но очень жаль, что Бабинич исчез, как в воду канул”,
  - ответил гетман.
  Прошло три дня без вестей. Основные силы Сапеги достигли Дрогичина, переправились через Буг и не обнаружили противника впереди. Гетман начал беспокоиться. Согласно заявлениям легкой кавалерии, разведчики Богуслава достигли Дрогичина; следовательно, было очевидно, что Богуслав решил отступить. Но в чем был смысл этого отказа? Узнал ли Богуслав, что силы Сапеги превосходят его, и побоялся ли он померяться с ним силами, или же он хотел заманить гетмана далеко на север, чтобы облегчить королю Швеции его нападение на Чарнецкого и гетманов королевства? Бабинич должен был найти информатора и сообщить гетману. Сообщения легкой кавалерии о численности войск Богуслава могли быть ошибочными; следовательно, требовалась точная информация как можно скорее.
  Между тем прошло еще пять дней, а Бабинич не давал о себе знать. Приближалась весна; дни становились теплее; снег таял. Кварталы были покрыты водой, под которой находились засыпные болота, которые в неслыханной степени затрудняли марш.
  Большую часть пушек и повозок гетману пришлось оставить в
  Дрогичин, и ехать дальше верхом. Отсюда большие неудобства и ропот, особенно среди рядового ополчения. В Бранске они наткнулись на такую грязь, что даже пехота не могла идти дальше. Гетман собрал по дороге лошадей у крестьян и мелких дворян и усадил на них мушкетеров. Легкая кавалерия захватила других; но они уже зашли слишком далеко, и гетман понял, что остается только одно — наступать со всей скоростью.
  Богуслав непрестанно отступал. По дороге они постоянно находили его следы в сожженных деревнях, в трупах мужчин, повешенных на деревьях. Мелкая местная знать время от времени приходила к Сапеге с информацией, но истина была утеряна, как это обычно бывает в противоречивых заявлениях. Один видел единственный эскадрон и клялся, что у принца больше нет войск; другой видел два; третий - три, четвертый - армию длиной в пять миль. Одним словом, это были басни, какие рассказывают люди, ничего не смыслящие ни в армиях, ни в войне.
  Они видели татар тоже то тут, то там; но рассказы о них казались самыми невероятными, ибо говорили, что их видели не позади войска принца, а впереди, шедшими впереди. Сапега сердито пыхтел, когда кто—нибудь упоминал Бабинича в его присутствии, и он сказал Оскьерко:
  “ Ты переоценил его. В недобрый час я отослал Володыевского, потому что, будь он здесь, у меня давно было бы столько осведомителей, сколько мне нужно; но Бабинич - ураган, или даже хуже. Кто знает, может быть, он действительно присоединился к Богуславу и идет в авангарде.
  Оскьерко сам не знал, что и думать. Тем временем прошла еще неделя; армия подошла к Белостоку.
  Был полдень.
  Два часа спустя передовой отряд сообщил о приближении какого-то отряда.
  “Это может быть Бабинич!” - воскликнул гетман. “Я дам ему Патер Ностер!”
  Это был не сам Бабинич. Но в лагере поднялся такой переполох из-за прибытия этого отряда, что Сапега вышел посмотреть, что происходит.
  Тем временем влетели офицеры из разных эскадрилий с криками:
  “ От Бабинича! Пленные! Целая банда! Он схватил толпу людей!”
  Действительно, гетман увидел несколько десятков человек на бедных, оборванных лошадях.
  Татары Бабинича гнали около трехсот человек со связанными руками, избивая их кнутами из воловьей кожи. Пленные представляли собой ужасное зрелище. Они были скорее тенями, чем людьми. В разорванной одежде, полуголые, такие бедные, что кости проступали сквозь кожу, окровавленные, они маршировали полуживые, безразличные ко всему, даже к свисту хлыстов, которые их резали, и к диким крикам татар.
  “Что это за люди?” - спросил гетман.
  “ Войска Богуслава! - ответил один из добровольцев Кмицица, который привел пленников вместе с татарами.
  - Но где ты взял их так много?
  “Еще почти половина людей упали на дороге от истощения”.
  С этими словами подошел старый татарин, ордынский старшина, и, ударив себя по лбу, передал письмо Кмицица Сапеге.
  Гетман, не мешкая, сломал печать и начал читать вслух:—
  “Светлейший великий могучий гетман! Если я до сих пор не посылал ни вестей, ни осведомителей с новостями, то это потому, что я шел впереди, а не в тылу армии князя Богуслава, и я хотел узнать как можно больше.
  Гетман перестал читать.
  “Это дьявол!” - сказал он. “Вместо того, чтобы последовать за принцем, он пошел впереди него”.
  “Пусть пули поразят его!” - добавил Оскьерко вполголоса.
  Гетман продолжал читать.
  “Это была опасная работа, поскольку разведчики Богуслава шли широким фронтом; но после того, как я уничтожил два отряда и никого не пощадил. Я действовал в авангарде армии, и от этого движения принца охватило большое замешательство, ибо он сразу же начал думать, что окружен и как бы ползет в ловушку”.
  “ Вот причина этого неожиданного отступления! ” воскликнул гетман. “ Дьявол, настоящий дьявол! Он продолжал читать с еще большим любопытством:
  Принц, не понимая, что произошло, начал терять голову и посылал отряд за отрядом, которые мы заметно порубили, так что ни один из них не вернулся в прежнем количестве. Продвигаясь вперед, мы захватили провизию, прорезали плотины, разрушили мосты, так что люди Богуслава продвигались с большим трудом, не спали и не ели, не отдыхали ни днем, ни ночью. Они не могли двинуться с места, потому что татары хватали неосторожных; и когда лагерь спал, татары страшно выли в ивах; так что неприятелю, думая, что на них движется большое войско, пришлось всю ночь стоять с оружием в руках. Принц был доведен до великого отчаяния, не зная, с чего начать, куда идти, как повернуться, — по этой причине необходимо выступить на него быстро, пока его страх не прошел. У него было шесть тысяч солдат, но он потерял почти тысячу. Его лошади умирают. Его кавалерия хороша; его пехота сносна; Бог, однако, даровал, чтобы со дня на день она уменьшалась, и если наша армия подойдет, она разлетится на части. В Белостоке я захватил повозки принца, несколько его сундуков с провизией и ценные вещи, а также две пушки; но большую часть из них я был вынужден выбросить в реку. Предатель от постоянного гнева серьезно заболел и едва может сидеть на коне; лихорадка не покидает его ни днем, ни ночью. Панна Борзобогати
  взята, но из-за болезни принц не может посягнуть на ее честь. Эти донесения, с описанием отчаяния Богуслава, я получил от пленных, которых мои татары подожгли огнем и которые, если их снова тронут, повторят правду. Теперь я вверяю свою послушную службу тебе, светлейший великий и могучий гетман, прося прощения, если я ошибся, татары - хорошие ребята, и, видя мир грабежа, служат чудесно”.
  “Безмятежный великий и могучий господин, ” сказал Оскьерко, - теперь ты, конечно, меньше жалеешь о том, что Володыевский в отъезде, ибо он не мог сравниться с этим воплощением дьявола. О, он честолюбивый человек; он даже бросил правду в глаза князю Янушу, не заботясь о том, приятно или неприятно гетману это слышать.
  Это был его стиль общения с Хованским, но у Хованского было в пятнадцать раз больше войск”.
  “Если это правда, то нам нужно продвигаться с максимальной скоростью”, - сказал Сапега.
  “Прежде чем принц успеет собраться с мыслями.
  “Давайте двигаться дальше, ради всего святого! Бабинич перережет дамбы, и мы догоним Богуслав!”
  Между тем пленные, которых татары держали группой перед Сапегой, увидев гетмана, принялись стенать и рыдать, показывая свое горе и взывая о пощаде на разных языках; ибо среди них были шведы, немцы и шотландские гвардейцы князя Богуслава. Сапега отобрал их у татар и приказал накормить их и снять показания без пыток. Их заявления подтвердили правдивость слов Кмицица, поэтому остальная часть армии Сапеги продвигалась вперед с огромной скоростью.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXIV.
  Следующее донесение Кмицица пришло из Соколки и было кратким:
  “Князь, чтобы ввести в заблуждение наши войска, сделал вид, что направляется к Щучину, куда он послал отряд. Он сам отправился со своими главными силами к Янову и получил там подкрепление в виде пехоты во главе с капитаном Кирицем, восемьсот хороших людей. С того места, где мы находимся, видны костры принца. В Янове он намерен отдохнуть неделю. Заключенные говорят, что он готов к бою. Его постоянно сотрясает лихорадка”.
  Получив это сообщение, Сапега, оставив остатки своих пушек и повозок, двинулся с кавалерией к Соколке; и, наконец, две армии сошлись лицом к лицу. Было также предвидено, что битва неизбежна, ибо с одной стороны они больше не могли бежать, а другие преследовали их. Тем временем, подобно борцам, которые после долгой погони должны схватить друг друга за тела, они лежали друг напротив друга, переводя дыхание и отдыхая.
  Когда гетман увидел Кмицица, он схватил его за плечи и сказал:
  “Я был зол на тебя за то, что ты так долго не давал отчета о себе, но я вижу, что ты добился большего, чем я мог надеяться; и если Бог дарует победу, заслугой будет не моя, а твоя. Ты последовал за Богуславом, как ангел-хранитель.
  Недобрый огонек блеснул в глазах Кмицица. - Если я его ангел-хранитель, я должен присутствовать при его смерти.
  “На то воля Божья, - серьезно сказал гетман, - но если вы хотите, чтобы Господь благословил вас, преследуйте врага страны, а не своего собственного”.
  Кмициц молча поклонился; но так и не удалось узнать, произвели ли на него какое-либо впечатление прекрасные слова гетмана. Лицо его выражало непримиримую ненависть и было тем более угрожающим, что погоня за Богуславом еще больше истощила его. Раньше в этом лице читалась только дерзкая дикость; теперь оно стало еще и суровым и неумолимым. Вы легко могли видеть, что тот, против кого этот человек затаил месть в своей душе, должен был остерегаться, даже если бы он был Радзивиллом.
  По правде говоря, он жестоко отомстил за себя. Услуги, которые он оказал в той кампании, были огромны. Встав перед Богуславом , он
  сбили его с дороги, обманули его расчеты, укрепили в нем убеждение, что он окружен, и вынудили отступить.
  Далее он шел впереди него днем и ночью. Он уничтожал разведывательные отряды; он был безжалостен к пленным. В Семятиче, в Ботске, в Орле и Бельске он обрушился темной ночью на весь лагерь.
  В Войшках, недалеко от Заблудова, в чисто радзивилловской стране, он обрушился подобно слепому урагану на покои самого князя, так что Богуслав, только что севший обедать, чуть не попал к нему в руки; и только благодаря Саковичу он живым снес ему голову.
  Под Белостоком Кмициц захватил повозки и походные сундуки Богуслава. Он утомил, ослабил и навлек голод на войска Богуслава. Отборная немецкая пехота и шведская кавалерия, которых принц привел с собой, были похожи на ходячие скелеты от скитаний, неожиданностей, бессонницы. Безумный вой татар и добровольцев Кмицица раздавался перед ними, на флангах и в тылу. Едва уставший солдат закрывал глаза, как ему приходилось хвататься за оружие. Чем дальше, тем хуже становилось состояние.
  Мелкая шляхта, населявшая эти районы, присоединилась к татарам, отчасти из ненависти к Бирж-ским Радзивиллам, отчасти из страха перед Кмицицем, ибо он безмерно наказывал тех, кто сопротивлялся. Таким образом, его силы увеличивались; силы Богуслава таяли.
  Кроме того, сам Богуслав был действительно болен; и хотя в сердце этого человека недолго гнездилась забота, и хотя астрологи, которым он слепо верил, предсказали ему в Пруссии, что в этом походе ему лично не причинят вреда, его честолюбию не раз причиняли жестокий вред. Он, чье имя с восхищением повторяли в Нидерландах, на Рейне и во Франции, каждый день терпел поражение в этих глухих лесах от невидимого врага и был побежден без боя.
  Кроме того, в этом преследовании было такое необычное упрямство и стремительность, превосходящие обычную меру войны, что Богуслав со свойственной ему быстротой через несколько дней догадался, что его преследует какой-то неумолимый личный враг. Фамилию Бабинич он выучил легко, потому что ее повторяли все соседи; но эта фамилия была ему незнакома. Не меньше рад был бы он познакомиться с этим человеком; и по дороге во время преследования он устраивал десятки и сотни засад, — всегда напрасно. Бабинич умел избегать ловушек и наносил поражения там, где их меньше всего ожидали.
  Наконец обе армии подошли к окрестностям Соколки. Богуслав нашел там подкрепление под командованием Кирица, который, не зная до сих пор, где находится князь, отправился в Янов, где должна была решиться судьба экспедиции Богуслава.
  Кмициц герметично перекрыл все дороги, ведущие из Янова в Соколку, Коричин, Кузницу и Суховолу. Окрестные леса, ивняки и заросли были заняты татарами. Ни одно письмо не могло пройти; ни одна повозка с провизией не могла быть доставлена. Сам Богуслав спешил на битву, прежде чем будет съеден его последний сухарь в Янове.
  Но как человек сообразительный, искушенный во всех интригах, он решил сначала попробовать переговоры. Он еще не знал, что Сапега в такого рода интригах значительно превосходил его в рассуждениях и быстроте. Тогда из Соколки от имени Богуслава прибыл пан Сакович, заместитель камергера и староста Ошмяны, слуга и личный друг князя Богуслава, с письмом и полномочиями заключить мир.
  Этот пан Сакович был богатым человеком, который позже достиг сенаторского сана, поскольку стал воеводой Смоленска и казначеем Великого княжества; в то время он был одним из самых известных кавалеров Литвы, прославившихся в равной степени храбростью и красотой. Пан Сакович был среднего роста; волосы на его голове и брови были черными, как вороново крыло, но у него были светло-голубые глаза, смотревшие с удивительной и невыразимой дерзостью, так что Богуслав сказал о нем, что он поражал своим взглядом, как тыльной стороной топора. Он носил иностранную одежду, которую привез из путешествий с Богуславом; он говорил почти на всех языках; в битве он бросался в величайший водоворот так безумно, что среди его врагов его называли “обреченным человеком”. Но, благодаря своей необыкновенной силе и присутствию духа, он всегда выходил невредимым. Говорили, что у него хватало сил остановить карету на ходу, ухватившись за заднее колесо; он мог выпить сверх меры, мог опрокинуть кварту сливок в водку и быть таким
  трезвый, как будто ничего не брал в рот. С мужчинами он был угрюм, надменен, оскорбителен; в руках Богуслава он был мягок, как воск. Его манеры были безупречны, и хотя в королевских покоях он умел держать себя в руках, в его духе была определенная дикость, которая временами вспыхивала подобно пламени.
  Пан Сакович был скорее компаньоном, чем слугой Богуслава.
  Богуслав, который, по правде говоря, никогда никого в своей жизни не любил, питал непреодолимую слабость к этому человеку. По натуре чрезвычайно подлый, он был щедр только к Саковичу. Благодаря своему влиянию он возвысил его до заместителя камергера и назначил старостой Ошмяны. После каждого сражения первым вопросом Богуслава было: “Где Сакович? с ним ничего не случилось?” Князь в значительной степени полагался на советы старосты и использовал его на войне и в переговорах, в которых храбрость и дерзость Саковича были очень эффективны.
  На этот раз он отправил его к Сапеге. Но миссия была трудной — во-первых, потому, что на старосту легко могло пасть подозрение, что он приехал только для того, чтобы разведать и выяснить силу Сапеги; во-вторых, потому, что посланнику было о чем просить и нечего было предложить.
  К счастью, пан Сакович ни о чем не беспокоился. Он вошел как победитель, который приходит диктовать условия побежденному, и поразил Сапегу своими светлыми глазами.
  Сапега улыбнулся, увидев эту гордость, но половина его улыбки была состраданием. Каждый человек может навязывать многое с дерзостью, но людям определенной меры; гетман Саковича был выше всякой меры.
  “Мой господин, князь Бирджи и Дубинок, главнокомандующий армиями его княжеского высочества курфюрста, - сказал Сакович, - прислал меня с приветствием и спросить о здоровье вашего величества”.
  - Поблагодари принца и скажи, что ты хорошо меня разглядел.
  Сапега взял письмо, довольно небрежно развернул его, прочитал и сказал:
  “ Жаль терять время. Я не понимаю, чего хочет принц. Ты сдаешься или хочешь попытать счастья?
  Сакович изобразил удивление.
  “ Сдаемся ли мы? Я думаю, что принц в этом письме специально предлагает вам сдаться; по крайней мере, мои инструкции...
  “ О ваших инструкциях мы поговорим позже, мой дорогой пан Сакович. Мы гнались за вами почти сто пятьдесят миль, как гончая за зайцем. Ты когда-нибудь слышал, чтобы заяц предлагал собаке сдаться?
  - Мы получили подкрепление.
  “ Фон Кириц с восемью сотнями человек, и они так устали, что сложат оружие перед битвой. Я приведу вам высказывание Хмельницкого: ”Нет времени на разговоры!"
  “Избиратель со всей своей властью с нами”.
  — Это хорошо, мне не придется далеко его искать, ибо я хочу спросить его, по какому праву он посылает войска в Содружество, вассалом которого он является и которому связан верностью.
  “Право сильнейшего”.
  “Может быть, в Пруссии такое право и существует, но не у нас. Но если вы сильнее, выходите на поле боя”.
  - Принц давно бы напал на тебя, если бы не родственная кровь.
  “Интересно, это единственное препятствие?”
  - Князь удивляется враждебности Сапег против дома Радзивиллов и тому, что вы, будучи достойны личной мести, не решаетесь пролить кровь страны.
  “ Тьфу! ” воскликнул Кмициц, прислушиваясь к разговору из-за кресла гетмана.
  Пан Сакович встал, подошел к Кмицицу и поразил его взглядом. Но он встретил своих или даже лучше; и в глазах пана Андрея староста нашел такого
  ответьте, что он опустил взгляд в пол.
  Гетман нахмурился. “Займите свое место, пан Сакович. И сохраняйте спокойствие” (обращаясь к Кмицицу). Затем он сказал Саковичу: "
  “Совесть говорит только правду, но рты пережевывают ее и выплевывают в мир как клевету. Тот, кто с иностранными войсками нападает на страну, причиняет зло тому, кто ее защищает. Бог слышит это, и небесный летописец запишет”.
  “Из-за ненависти Сапег к Радзивиллам был уничтожен виленский князь-воевода”.
  “Я ненавижу предателей, а не Радзивиллов; и лучшим доказательством этого является то, что князь Михаил Радзивилл сейчас в моем лагере. Скажи мне, чего ты хочешь?
  “ Ваше благородие, я скажу то, что у меня на сердце: тот ненавидит того, кто подсылает тайных убийц.
  Пан Сапега, в свою очередь, был поражен.
  - Я пошлю убийц против князя Богуслава?
  “Так оно и есть!”
  - Ты сошел с ума! - воскликнул я.
  На днях они поймали, помимо Янова, убийцу, который когда-то покушался на жизнь принца. Пытки заставили его рассказать, кто его послал”.
  На мгновение воцарилось молчание, но в этом молчании пан Сапега услышал, как Кмициц, стоявший позади него, дважды повторил сквозь сжатые губы: “Горе, горе!”
  “Бог мне судья, ” ответил гетман с истинно сенаторским достоинством, “ что ни перед вами, ни перед вашим князем я никогда не буду оправдываться, ибо вы не созданы для того, чтобы быть моими судьями. Но не могли бы вы, вместо того чтобы слоняться без дела, прямо сказать, зачем вы пришли и какие условия предлагает ваш принц?”
  “ Князь, мой господин, уничтожил Гороткевича, разбил пана Криштофа Сапегу, взял Тыкоцин; поэтому он может по праву называть себя победителем и просить значительных преимуществ. Но, сожалея о потере христианской крови, он желает спокойно вернуться в Пруссию, не требуя ничего, кроме свободы оставить свои гарнизоны в замках. Мы также взяли немало пленных, среди которых есть выдающиеся офицеры, не считая панны Анусии Борзобогати, которая уже отправлена в Тауроги.
  Они могут быть обменены на равных условиях”.
  “Не хвалитесь своими победами, ибо мой авангард, возглавляемый присутствующим здесь паном Бабиничем, теснил вас на протяжении ста пятидесяти миль; вы отступили перед ним, потеряли вдвое больше пленных, чем взяли ранее; вы потеряли повозки, пушки, походные сундуки. Ваша армия устала, падает с голоду, ей нечего есть; вы не знаете, куда обратиться. Вы видели мою армию; я не просил нарочно завязывать вам глаза, чтобы вы знали, способны ли вы померяться с нами силами. Что касается этой юной леди, то она находится не под моей опекой, а под опекой пана Замойского и княгини Гризельды Вишневецкой. Князь посчитается с ними, если поступит с ней несправедливо. Но говори разумно, иначе я прикажу пану Бабиничу немедленно выступить в поход.
  Сакович, вместо ответа, повернулся к Кмицицу: “Значит, ты тот человек, который совершал такие набеги на дороге? Ты, должно быть, научился своему смертоносному ремеслу при Кмицице...
  “Узнай на собственной шкуре, хорошо ли я тренировался!”
  Гетман снова нахмурился. - Вам здесь нечего делать, - сказал он Саковичу. - Можете идти.
  - Ваше благородие, дайте мне хотя бы письмо.
  “ Пусть будет так. Жди письма в покоях пана Оскьерко.
  Услышав это, пан Оскерко сразу же проводил Саковича в его покои. Гетман махнул рукой на прощание, затем повернулся к пану Андрею. “ Почему ты сказал ‘Горе", когда он говорил о том человеке, которого они схватили? ” спросил он, быстро и сурово взглянув в глаза рыцарю. - Неужели ненависть настолько притупила вашу совесть, что вы действительно подослали убийцу к принцу?
  - Клянусь Пресвятой Богородицей, которую я защищал, нет! - ответил Кмициц. - Не чужими руками я хотел добраться до его горла.
  “ Почему ты сказал ‘Горе’? Ты знаешь этого человека?
  “ Я знаю его, ” ответил Кмициц, бледнея от волнения и ярости. “Я отправил его из Львова в Тауроги — князь Богуслав увез панну Биллевич в Тауроги - Я люблю эту даму. Мы собирались пожениться — я послал этого человека сообщить мне новости о ней. Она была в таких руках...
  “ Успокойтесь! - сказал гетман. - Вы передавали ему какие-нибудь письма?
  - Нет, она не стала бы их читать.
  -Почему? - спросиля
  - Богуслав сказал ей, что я предложил увезти короля.
  “У тебя есть веские причины ненавидеть его”.
  - Верно, ваше благородие, верно.
  - Принц знает этого человека? - спросил я.
  “ Он его знает. Это сержант Сорока. Он помог мне увезти Богуслава.
  “Я понимаю”, - сказал гетман. - “месть принца ожидает его”.
  Последовало мгновение молчания.
  “Князь в ловушке, - сказал гетман через некоторое время. - Может быть, он согласится выдать его”.
  “ Пусть ваше благородие, ” сказал Кмициц, “ задержит Саковича и пошлет меня к князю. Возможно, мне удастся спасти Сороку.
  - Неужели его судьба так важна для вас?
  “Старый солдат, старый слуга; он носил меня на руках. Множество раз он спасал мне жизнь. Бог покарал бы меня, если бы я бросил его в таком бедственном положении”. И Кмициц задрожал от жалости и беспокойства.
  Но гетман сказал: “Меня не удивляет, что солдаты любят тебя, потому что ты любишь их. Я сделаю все, что смогу. Я напишу принцу, что освобожу для него любого, кого он пожелает, ради этого солдата, который к тому же по вашему приказу действовал как невинный агент.
  Кмициц схватился за голову: “Какое ему дело до пленных? он не отпустит его и за тридцать из них”.
  - Тогда он не отдаст его тебе; он даже покусится на твою жизнь.
  “ Он отдал бы его за одного, за Саковича.
  “Я не могу посадить Саковича в тюрьму; он посланник”.
  Задержите его, а я пойду с письмом к принцу. Возможно, мне это удастся — Бог с ним! Я откажусь от своей мести, если он отдаст мне этого солдата”.
  “ Подождите, ” сказал гетман, “ я могу задержать Саковича. Кроме того, я напишу принцу, чтобы он прислал мне охранную грамоту без указания имени.
  Гетман сразу же начал писать. Час спустя казак прискакал с письмом к Янову, а к вечеру вернулся с ответом Богуслава: —
  “Я посылаю согласно просьбе охранную грамоту, с которой каждый посланник может вернуться невредимым, хотя для меня удивительно, что ваше благородие просит об этом, в то время как у вас есть такой заложник, как мой слуга и друг пан Сакович, к которому я испытываю такую сильную любовь, что отдал бы за него всех офицеров моей армии. Известно также, что послов не убивают, но обычно уважают даже дикие татары, с которыми ваше благородие ведет войну против моей христианской армии. Теперь, гарантируя безопасность вашего посланника моим личным королевским словом, я подписываюсь сам и т.д.”
  В тот же вечер Кмициц взял охранную грамоту и уехал с двумя Кемличами. Пан Сакович остался в Соколке в качестве заложника.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXV.
  Было около полуночи, когда пан Андрей объявил о своем появлении передовым отрядам князя, но во всем лагере никто не спал. Битва могла начаться в любой момент, поэтому они тщательно подготовились к ней.
  Войска Богуслава заняли сам Янов; они контролировали дорогу из Соколки, которую удерживала артиллерия, управляемая обученными людьми курфюрста. Пушек было всего три, но пороха и ядер было в избытке.
  По обе стороны от Янова, среди березовых рощ, Богуслав отдал приказ построить укрепления и занять их двуствольными орудиями и пехотой. Кавалерия заняла сам Янов, дорогу за пушками и промежутки между траншеями. Позиция была достаточно удобна для обороны, и со свежими людьми оборона на ней могла быть долгой и кровопролитной; но свежих солдат под командованием Кирица было всего восемьсот; остальные были так измотаны, что едва стояли на ногах. Кроме того, в полночь в Суховоле, а позже и в тылу Богуслава был слышен вой татар; отсюда среди солдат распространился определенный страх.
  Богуслав был вынужден послать в том направлении всю свою легкую кавалерию, которая, пройдя три мили, не осмеливалась ни возвращаться, ни наступать, опасаясь засад в лесу.
  Богуслав, хотя лихорадка вместе с сильным ознобом мучили его больше, чем когда-либо, командовал всем лично; но так как он с трудом передвигался верхом, его самого несли четверо солдат в открытых носилках. В этом
  таким образом, он осмотрел дорогу, а также березовые рощи и уже въезжал в Янов, когда ему сообщили, что приближается посланец Сапеги.
  Они уже были на улице. Богуслав не смог узнать Кмицица из-за темноты, а также из-за того, что пан Андрей из-за чрезмерной осторожности офицеров авангарда надел ему на голову мешок, в котором было отверстие только для рта.
  Князь заметил сумку, когда Кмициц, спешившись, стоял рядом с ним; он приказал немедленно снять ее.
  “Это Янов, - сказал он, - и нет причин для секретности”. Затем он повернулся в темноте к пану Андрею: “Вы от пана Сапеги?”
  - Я такой и есть.
  - А что там делает пан Сакович? - спросил я.
  - Пан Оскьерко развлекает его.
  “Почему вы просили о безопасном поведении, когда у вас есть Сакович? Пан Сапега слишком осторожен, и пусть он убедится, что он не слишком умен.
  “ Это не мое дело, ” ответил Кмициц.
  -Я вижу, что посланник не слишком склонен к красноречию.
  - Я привез письмо, и в кают-компании я расскажу о своем собственном деле.
  “ Есть какой-нибудь личный вопрос?
  - Будет просьба к вашему высочеству.
  “ Я буду рад не отказываться. А теперь прошу вас следовать за мной. Садись на коня; я бы пригласил тебя на носилки, но они слишком малы.
  Они двинулись дальше. Князь в носилках, а Кмициц по бокам верхом.
  Они смотрели в темноту, не в силах различить лиц друг друга. Через некоторое время принц, несмотря на меха, начал дрожать так, что у него застучали зубы. Наконец он сказал: "
  “Это тяжело ударило по мне; если бы это было — брр! — не так, я бы поставил другие условия”.
  Кмициц ничего не сказал и только хотел пронзить взглядом темноту, посреди которой неясными серо-белыми чертами вырисовывались голова и лицо князя. При звуке голоса Богуслава и при виде его фигуры все прежние обиды, застарелая ненависть и жгучее желание мести так поднялись в сердце Кмицица, что переросли почти в безумие. Его рука сама собой потянулась к мечу, который у него отобрали; но на поясе у него висел жезл с железным наконечником, знак его полковничьего звания; тогда дьявол сразу же завертелся в его мозгу и зашептал: “Крикни ему на ухо, кто ты такой, и размози его голову на куски. Ночь темна, ты сбежишь. Кемличи с тобой. Ты уничтожишь предателя и заплатишь за несправедливость. Спасешь Оленьку, Сорока — Бей!
  бей!”
  Кмициц подошел еще ближе к носилкам и дрожащей рукой начал вытягивать дубинку. - Бей! - крикнул я. - ты будешь служить стране, - прошептал дьявол.
  Кмициц вытащил дубинку и сжал рукоять так, словно хотел раздавить ее в руке. “ Раз, два, три! ” прошептал дьявол.
  Но в этот момент конь Кмицица, то ли потому, что ударился носом о шлем солдата, то ли шарахнулся в сторону, этого было достаточно, чтобы он сильно споткнулся. Кмициц натянул поводья. За это время носилки отъехали на несколько шагов. Волосы на голове молодого человека встали дыбом.
  “ О пресвятая Богородица, удержи мою руку! ” прошептал он сквозь стиснутые зубы. “ О пресвятая Богородица, спаси меня! Я здесь посланник; я прибыл от гетмана, и я хочу убивать, как ночной убийца. Я дворянин; я Твой слуга. Не введи меня в искушение!”
  “ Но почему ты медлишь? ” спросил Богуслав прерывающимся от лихорадки голосом.
  “Я здесь!”
  “ Ты слышишь, как петухи поют за заборами? Нужно спешить, потому что я болен и хочу отдохнуть.
  Кмициц заткнул дубинку за пояс и поехал дальше, рядом с носилками. Он все еще не мог обрести покой. Он понимал, что только хладнокровием и самообладанием он сможет освободить Сороку; поэтому он заранее оговорил с самим собой, какие слова употребить при разговоре с принцем, чтобы склонить и убедить его. Он поклялся иметь в виду только Сороку, не говоря уже ни о чем другом, и особенно об Оленьке. И он почувствовал, как в темноте жгучий румянец залил его лицо при мысли, что, возможно, князь сам упомянет о ней, а может быть, упомянет что-то такое, чего пан Андрей не смог бы вынести или выслушать.
  “Пусть он не упоминает о ней, - сказал он себе, - пусть он не упоминает о ней, ибо в этом его смерть и моя. Пусть он сжалится над собой, если у него нет стыда”.
  Пан Андрей ужасно страдал; у него перехватило дыхание, а горло так сдавило, что он боялся, как бы ему не удалось произнести нужные слова, когда он заговорит. В этом удушающем угнетении он начал Литанию.
  Через некоторое время наступило облегчение; он значительно успокоился, и хватка, словно железной рукой сжимавшая его горло, ослабла.
  Теперь они добрались до покоев принца. Солдаты поставили носилки; двое слуг взяли князя под мышки; он повернулся к Кмицицу и, не переставая стучать зубами, сказал:
  “ Прошу вас следовать за мной. Озноб скоро пройдет, тогда мы сможем поговорить.
  Через некоторое время они оказались в отдельной комнате, в камине которой тлели кучи углей и в которой стояла невыносимая жара.
  Слуги усадили князя Богуслава в длинное походное кресло, обитое мехами, и принесли свет. Затем слуги удалились. Принц откинул голову назад, закрыл глаза и некоторое время оставался в таком положении неподвижно; наконец он сказал:
  “Прямо сейчас, дай мне отдохнуть”.
  Кмициц посмотрел на него. Князь не сильно изменился, но лихорадка исказила его лицо. Он был накрашен, как обычно, и его щеки порозовели; но именно по этой причине, когда он лежал с закрытыми глазами и запрокинутой головой, он был чем-то похож на труп или восковую фигуру. Пан Андрей стоял перед ним на ярком свету. Князь начал лениво приоткрывать веки; вдруг он открыл их совсем, и пламя как бы пробежало по его лицу. Но это длилось всего мгновение; затем он снова закрыл глаза.
  “Если ты дух, я не боюсь тебя, - сказал он, - но исчезни”.
  “ Я пришел с письмом от гетмана, ” ответил Кмициц.
  Богуслав слегка вздрогнул, словно хотел стряхнуть с себя видения; затем посмотрел на Кмицица и спросил:
  “Неужели я обманулся в тебе?”
  “Вовсе нет”, - ответил пан Андрей, указывая пальцем на шрам.
  - Это второе! - пробормотал принц про себя, а вслух добавил:
  - Где письмо? - спросил я.
  “ Вот оно, ” сказал Кмициц, отдавая письмо.
  Богуслав начал читать, и когда он закончил, в его глазах вспыхнул чудесный огонек.
  “Это хорошо, - сказал он, “ хватит слоняться без дела! Завтра битва — и я рад, потому что у меня не будет лихорадки”.
  “ И мы тоже рады, ” ответил Кмициц.
  Последовала минута молчания, в течение которой эти два непримиримых врага разглядывали друг друга с каким-то жутким любопытством. Принц первым возобновил разговор.
  - Я догадываюсь, что это ты напал на меня с татарами?
  - Это был Т.
  - И вы не побоялись прийти сюда?
  Кмициц не ответил.
  “ Ты рассчитывал на наши отношения через Кишки? У нас с тобой свои расчеты. Я могу вылезти из твоей кожи, сэр кавалерист.
  - Можете, ваше высочество.
  “ Вы пришли с охранной грамотой, это правда. Теперь я понимаю, почему пан Сапега просил об этом. Но вы покушались на мою жизнь. Там задержан Сакович, но Сапега не имеет права на Саковича, а я имею право на тебя, кузен.
  - Я пришел с молитвой к вашему высочеству.
  “Я прошу вас упомянуть об этом. Вы можете рассчитать, что для вас все будет сделано. Что это за молитва?”
  “ У вас здесь плененный солдат, один из тех, кто помог мне похитить вас. Я отдавал приказы, он действовал как слепое орудие. С удовольствием
  отпустите этого человека на свободу.
  Богуслав ненадолго задумался.
  “Я думаю, — сказал он, - что больше: ваша отвага как солдата или ваша наглость как просителя”.
  - Я не просто так прошу у тебя этого человека.
  - И что ты дашь мне за него? - спросил я.
  “Ясам”.
  “Возможно ли, что он такой ценный солдат? Ты щедро платишь, но смотри, чтобы этого было достаточно, потому что, несомненно, ты хотел бы выкупить у меня что-нибудь еще”.
  Кмициц подошел на шаг ближе к князю и так страшно побледнел, что Богуслав невольно взглянул на дверь и, несмотря на всю свою смелость, сменил тему разговора.
  “Пан Сапега не пойдет на такое соглашение. Я был бы рад задержать вас, но я гарантировал вам свою безопасность словом принца.
  - Я напишу через этого солдата гетману, что остаюсь по собственной воле.
  И он заявит, что, вопреки твоей воле, я должен послать тебя. Ты оказал ему слишком большую услугу. Он не освободит Саковича, а Саковича я ценю выше, чем тебя”.
  - Тогда, ваше высочество, освободите этого солдата, и я выполню свое слово, куда вы прикажете.
  “Я могу пасть завтра; меня не волнуют договоры, касающиеся послезавтра”.
  “ Я умоляю ваше высочество за этого человека. Я...
  - Что ты собираешься делать?
  “Я откажусь от своей мести”.
  “ Видишь ли, пан Кмициц, я много раз выходил с копьем на медведя, но не потому, что должен был это сделать, а из желания. Я рад, когда мне угрожает какая-то опасность, потому что жизнь для меня менее скучна. В данном случае я приберегаю для вас месть как удовольствие, ибо вы, должен признаться, из той породы медведей, которые сами ищут охотника.
  “ Ваше высочество, ” сказал Кмициц, “ за малые милости Бог часто прощает большие грехи. Никто из нас не знает, когда ему доведется предстать перед судом Христовым”.
  “ Довольно! ” сказал принц. “Я сочиняю псалмы для себя, несмотря на лихорадку, чтобы иметь какие-то заслуги перед Господом; если бы мне понадобился проповедник, я бы позвал своего собственного. Вы не знаете, как просить с достаточным смирением, и идете окольными путями. Я сам покажу вам способ: нанесите завтра удар в битве при Сапеге, а послезавтра я выпущу солдата и прощу вам ваши грехи. Ты предал Радзивилла, предай теперь Сапегу”.
  “ Это последнее слово вашего высочества? Всеми святыми умоляю вас!
  “ Нет! Черт бы тебя побрал! И ты меняешься в лице — Но не подходи слишком близко, ибо, хотя мне и стыдно звать слуг, — посмотри сюда! Ты слишком дерзок!”
  Богуслав указал на дуло пистолета, выглядывавшее из-под меха, которым оно было прикрыто, и посмотрел сверкающими глазами в глаза Кмицицу.
  “ Ваше высочество! ” воскликнул Кмициц, почти молитвенно сложив руки, но лицо его исказилось от гнева.
  “Ты умоляешь, но ты и угрожаешь, - сказал Богуслав. - ты изгибаешь шею, но дьявол скрежещет на меня зубами из-за твоего воротника. Гордость светится в твоих глазах, и в твоих устах она звучит, как в облаке. Припади лбом к стопам Радзивиллов, когда умоляешь, мой маленький человечек! Стукнись лбом об пол, тогда я отвечу”.
  Лицо пана Андрея было бледным, как полотно; он провел рукой по влажному лбу, по глазам, по лицу и заговорил таким прерывающимся голосом, что
  как будто лихорадка, от которой страдал принц, внезапно охватила его.
  - Если ваше высочество освободит для меня этого старого солдата, я готов упасть к вашим ногам.
  В глазах Богуслава блеснуло удовлетворение. Он поверг своего врага, склонил его гордую шею. Лучшей пищи для своей мести и ненависти он не мог дать.
  Кмициц стоял перед ним с дыбом волос на чубе, дрожа всем телом. Его лицо, даже в остальном напоминавшее голову ястреба, еще больше напоминало разъяренную хищную птицу. Нельзя было сказать, бросится ли он в следующий момент к ногам принца или бросится на грудь. Но Богуслав, не сводя с него глаз, сказал: —
  “ При свидетелях! при людях! И он повернулся к двери. - Сюда!
  Вошло несколько слуг, поляков и иностранцев; за ними вошли офицеры.
  - Милостивые паны! - сказал князь. - Вот пан Кмициц, оршанский хоругвеносец и посланец пана Сапеги, который пришел просить меня об одолжении и желает видеть всех вас, паны, свидетелями.
  Кмициц пошатнулся, как пьяный, застонал и упал к ногам Богуслава. Принц намеренно вытянул ноги так, чтобы кончик его сапога для верховой езды касался лба рыцаря.
  Все смотрели молча, пораженные знаменитым именем, а также этим, —
  что тот, кто носил его, теперь был посланником пана Сапеги. Все также понимали, что происходит нечто необычное.
  Принц встал и, не сказав ни слова, прошел в соседнюю комнату, сделав знак двум слугам следовать за ним.
  Кмициц поднялся. На его лице больше не было ни гнева, ни алчности, только безразличие и бесчувственность. Казалось, он не сознавал, что с ним происходит, и его энергия, казалось, была полностью сломлена.
  Прошло полчаса, час. За окнами слышался топот лошадиных копыт и размеренная поступь солдат; он все сидел как каменный.
  Внезапно дверь отворилась. Вошел офицер, старый знакомый Кмицица из Бирджи, и восемь солдат — четверо с мушкетами, четверо без огнестрельного оружия, — с саблями.
  “ Милостивый полковник, встаньте! ” вежливо сказал офицер.
  Кмициц рассеянно посмотрел на него. “ Гловбич! ” сказал он, узнав офицера.
  “ У меня приказ, ” ответил Гловбич, “ связать вам руки и вывести за пределы Янова. Связывание на время, потом ты освободишься; поэтому я умоляю тебя не сопротивляться”.
  “ Связать! ” ответил Кмициц.
  И он позволил им связать себя. Но они не связали ему ноги. Офицер вывел его из комнаты и повел пешком через Янов. Затем они продвигались вперед около часа. По дороге к ним присоединились несколько всадников. Кмициц слышал, как они говорили по-польски; все поляки, служившие с Богуславом, знали имя Кмицица, и поэтому им было очень любопытно узнать, что с ним будет. Отряд миновал березовую рощу и вышел в открытое поле, на котором пан Андрей увидел отряд легкой польской эскадрильи Богуслава.
  Солдаты стояли шеренгой, образуя квадрат; в середине было пространство, на котором стояли два пехотинца, державшие лошадей, запряженных вьюком, и несколько человек с факелами.
  При свете факелов пан Андрей увидел лежащий на земле свежеоструганный кол, большой конец которого был воткнут в большое бревно.
  Невольная дрожь пробежала по телу Кмицица. “Это для меня”, - подумал он;
  “Богуслав приказал им вздернуть меня на кол вместе с лошадьми. Он приносит Саковича в жертву своей мести”.
  Но он ошибся; кол предназначался в первую очередь Сороке.
  При трепещущем пламени пан Андрей увидел самого Сороку; старый солдат сидел сбоку от бревна на табурете, без шапки и со связанными руками, охраняемый четырьмя солдатами. Мужчина, одетый в короткую шубу без рукавов, в этот момент подавал ему в неглубокой чашке горелку, которую Сорока выпил достаточно жадно. Выпив, он сплюнул; и поскольку в этот самый момент Кмициц оказался между двумя всадниками в первой шеренге, Сорока увидел его, вскочил с табурета и выпрямился, словно на военном параде.
  Некоторое время они смотрели друг на друга. Лицо Сороки было спокойным и покорным; он только шевелил челюстями, как будто жевал.
  “ Сорока! ” простонал, наконец, Кмициц.
  “По команде!” - ответил солдат.
  И снова наступило молчание. Что они могли сказать в такой момент? Затем к нему подошел палач, который дал Сороке водку.
  “Ну, старина, - сказал он, - тебе пора!"
  - И ты выведешь меня на прямую?
  “Никогда не бойся”.
  Сорока не испугался; но когда он почувствовал на своем плече руку палача, он начал быстро и громко дышать. Наконец он сказал: "
  “Еще горелки!”
  - Его нет! - воскликнул я.
  Вдруг один из солдат вытолкнул из шеренги и протянул флягу,—
  - Вот немного, отдай ему.
  “ По ранжиру! ” скомандовал Гловбич.
  Человек в короткой шубе по-прежнему подносил флягу ко рту Сороки; он сделал большой глоток и, выпив, глубоко вздохнул.
  “Смотрите! ” сказал он. “ Какова участь солдата после тридцати лет службы. Что ж, если пришло время, то пришло!”
  Подошел другой палач, и они начали раздевать его.
  Минута молчания. Факелы задрожали в руках тех, кто их держал; всем стало страшно.
  Тем временем из рядов, окружавших площадь, донесся недовольный ропот, который с каждым мгновением становился все громче: “Солдат - не палач; он сам предает смерти, но не желает видеть пыток”.
  “Молчать! ” крикнул Гловбич.
  Ропот превратился в громкую суматоху, в которой были слышны отдельные слова:
  “ Дьяволы! “ Гремит гром! - Языческая служба!
  Вдруг Кмициц закричал так, словно его вели на костер:
  “Стой!”
  Палач невольно остановился. Все взгляды обратились к Кмицицу.
  “ Солдаты! ” закричал пан Андрей. - Князь Богуслав - изменник королю и Речи Посполитой! Вы окружены, и завтра вас разрежут на куски. Вы служите предателю; вы служите против страны!
  Но тот, кто оставляет эту службу, оставляет изменника; ему прощение короля, прощение гетмана! Выбирай! Смерть и позор, или награда завтра! Я заплачу жалованье, по дукату на человека, по два дуката на человека!
  Выбирайте! Не вам, достойные солдаты, служить предателю! Долгих лет жизни королю! Долгих лет жизни великому гетману Литовскому!”
  Волнение переросло в гром; ряды были сломлены. Несколько голосов закричали: —
  “Долгих лет жизни королю!”
  “С нас хватит этой службы!”
  “Уничтожение предателям!”
  “ Стойте! стойте! ” закричали другие голоса.
  “ Завтра ты умрешь с позором! ” проревел Кмициц.
  “Татары в Суховоле!”
  “Принц - предатель!”
  “Мы сражаемся против короля!”
  “Бей!”
  -За принца!
  “Стой!”
  В суматохе какая-то сабля перерезала веревки, связывавшие руки Кмицица. В этот момент он вскочил на одну из лошадей, которые должны были вздернуть Сороку на кол, и крикнул с лошади:
  “Следуйте за мной к гетману!”
  “Я иду!” - крикнул Гловбич. “Да здравствует король!”
  “Да будет он жив!” - ответили пятьдесят голосов, и пятьдесят сабель сверкнули одновременно.
  “ На коня, Сорока! ” скомандовал Кмициц.
  Некоторые хотели сопротивляться, но при виде обнаженных сабель замолчали. Один, однако, повернул коня и через мгновение скрылся из виду. Факелы погасли. Тьма окутала все.
  “ За мной! ” крикнул Кмициц. Беспорядочная масса людей двинулась с места и затем вытянулась в длинную линию.
  Пройдя два или три фарлонга, они встретили пикеты пехоты, которые большими группами занимали березовую рощу на левой стороне.
  -Кто идет? - спросил я.
  “Гловбич с компанией!”
  -Какое слово?
  “Трубы!”
  “Пас!”
  Они поехали вперед, не слишком торопясь; затем перешли на рысь.
  “ Сорока! ” сказал Кмициц.
  “ По команде! ” раздался голос сержанта рядом с ним.
  Кмициц больше ничего не сказал, но, протянув руку, положил ладонь на голову Сороки, как бы желая убедиться, что он едет рядом.
  Солдат молча прижал руку пана Андрея к губам.
  Затем Гловбич крикнул с другой стороны:
  “ Ваша светлость! Я давно хотел сделать то, что сделал сегодня.
  “Ты не пожалеешь об этом!”
  “Я буду благодарен тебе всю свою жизнь”.
  “ Скажи мне, Гловбич, почему князь послал на казнь тебя, а не иностранный полк?
  “ Потому что он хотел опозорить тебя перед поляками. Иностранные солдаты тебя не знают.
  - И со мной ничего не должно было случиться?
  - У меня был приказ разрезать твои путы, но если ты попытаешься защитить Сороку, мы должны были доставить тебя для наказания к принцу.
  “ Значит, он был готов пожертвовать Саковичем, ” пробормотал Кмициц.
  Тем временем князь Богуслав в Янове, утомленный лихорадкой и дневным трудом, лег спать. Его разбудил шум перед его каютой и стук в дверь.
  “ Ваше высочество, ваше высочество! ” закричали несколько голосов.
  “Он спит, не будите его!” - ответили пажи.
  Но принц сел в постели и закричал:
  -Огонек!-крикнул я.
  Они внесли свет, и в тот же момент вошел дежурный офицер.
  “Ваше высочество, - сказал он, - посланец Сапеги поднял эскадрон Гловбича на мятеж и доставил его гетману”.
  Последоваломолчание.
  - Бейте в котлы и другие барабаны! - сказал наконец Богуслав. - пусть войска строятся в шеренги!
  Офицер вышел; принц остался один.
  “Это ужасный человек!” - сказал он себе и почувствовал, что его охватывает новый приступ лихорадки.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXVI.
  Легко представить изумление Сапеги, когда Кмициц не только сам благополучно вернулся, но и привел с собой несколько десятков всадников и своего старого слугу. Кмицицу пришлось дважды рассказывать гетману и Оскерко о том, что произошло и как это произошло; они слушали с любопытством, часто хлопая в ладоши и хватаясь за головы.
  “Извлеките из этого урок, ” сказал гетман, - что тот, кто заходит слишком далеко в мести, часто ускользает от него, как птица сквозь пальцы. Князь Богуслав хотел, чтобы поляки были свидетелями вашего позора и страданий, чтобы еще больше опозорить вас, и он зашел слишком далеко. Но не хвались этим, ибо это было предопределение Божье, которое дало тебе победу, хотя, по-своему, я скажу тебе одно: он дьявол; но и ты тоже дьявол! Принц поступил дурно, оскорбив тебя.
  “Я не оставлю его в отместку, и дай Бог, чтобы я не переусердствовал”.
  “Оставь месть совсем, как это сделал Христос; хотя одним словом он мог бы уничтожить евреев”.
  Кмициц ничего не сказал, да и не было времени для дискуссий; не было времени даже на отдых. Он смертельно устал, но все же решил отправиться этой ночью к своим татарам, которые были расставлены в лесах и на дорогах в тылу армии Богуслава. Но люди того времени крепко спали верхом. Тогда пан Андрей просто дал команду оседлать свежую лошадь, пообещав себе сладко поспать в дороге.
  Когда он садился в седло, Сорока подошел к нему и встал прямо, как на службе.
  “ Ваша светлость! ” сказал он.
  - Что ты хочешь сказать, старина?
  - Я пришел спросить, когда мне начинать?
  - Для какого места?
  “Для Тауроги”.
  Кмициц рассмеялся: “Ты не поедешь в Тауроги, ты поедешь со мной”.
  “ По команде! ” ответил сержант, стараясь не показать своего восторга от того, что они поехали дальше вместе. Дорога была долгой, потому что им приходилось обходить стороной леса, чтобы не попасть в руки Богуслава; но Кмициц и Сорока выспались во сто крат и добрались до татар без всяких происшествий.
  Акбах Улан немедленно предстал перед Бабиничем и доложил ему о своей деятельности. Пан Андрей был доволен. Все мосты были сожжены, плотины разрушены; это было еще не все, весенняя вода вышла из берегов, превратив поля, луга и дороги в низинах в грязные трясины.
  У Богуслава не было другого выбора, кроме как сражаться, победить или погибнуть; он не мог думать об отступлении.
  “ Очень хорошо, ” сказал Кмициц. “ у него хорошая кавалерия, но тяжелая. В сегодняшней грязи он ему не пригодится”.
  Затем он повернулся к Акбах Улан. “Ты обеднел, - сказал он, ударив его кулаком в живот, - но после битвы ты набьешь свое брюхо княжескими дукатами”.
  “ Бог создал врага для того, чтобы воинам было кого грабить, ” серьезно сказал татарин.
  - Но кавалерия Богуслава стоит перед тобой.
  - Здесь несколько сотен хороших лошадей, а вчера прибыл пехотный полк и укрепился в траншеях.
  - Но разве их нельзя было заманить на поле боя?
  - Они не выйдут.
  - Но поверните их, оставьте в тылу и идите к Янову.
  - Они занимают дорогу.
  “ Тогда мы должны что-нибудь придумать! Кмициц начал поглаживать рукой свой чуб: “Ты пробовал подкрасться к ним? Как далеко они будут следовать за тобой?
  — Фарлонг, два, не дальше.
  “ Тогда мы должны что-нибудь придумать! ” повторил Кмициц.
  Но в ту ночь они ни о чем не думали. Однако на следующее утро Кмициц отправился с татарами к лагерю, расположенному между Суховолом и Яновым, и обнаружил, что Акбах Улан преувеличил, сказав, что пехота укрепилась на той стороне, потому что там были небольшие рвы, и ничего больше. Это было
  можно было долго обороняться от них, особенно от татар, которые не очень охотно шли на приступ в таких местах; но для людей в них было невозможно думать о том, чтобы выдержать какую-либо осаду.
  “Будь у меня пехота, - подумал Кмициц, - я бы бросился в огонь”.
  Но трудно было даже мечтать о том, чтобы привести пехоту; ибо, во-первых, у самого Сапеги ее было не так уж много; во-вторых, не было времени привести ее.
  Кмициц подошел так близко, что пехота Богуслава открыла по нему огонь, но ему было все равно. Он ехал среди пуль и осматривался, озирался по сторонам; и татары, хотя и менее стойкие к огню, должны были не отставать от него. Тогда выскочила кавалерия и попыталась обойти его с фланга. Он отступил примерно на три тысячи ярдов и снова повернул. Но они уже поскакали обратно к траншеям. Напрасно татары выпустили им вслед тучу стрел. Только один человек упал с лошади, и того, кого спасли его товарищи, внесли внутрь.
  Вернувшись, Кмициц, вместо того чтобы ехать прямо в Суховолу, помчался на запад и подошел к Каменке.
  Эта заболоченная река широко разлилась, потому что в тот год весной было удивительно много воды. Кмициц посмотрел на реку, бросил в нее несколько сломанных веток, чтобы измерить скорость течения, и сказал Улану:
  - Мы обойдем их с фланга и ударим в тыл.
  “Лошади не могут плыть против течения”.
  “Плывет медленно. Они поплывут! Вода почти стоячая”.
  “ Лошади замерзнут, а люди этого не вынесут. Еще холодно.
  “ О, мужчины поплывут, держась за хвосты лошадей! Это ваш татарский обычай.
  “Мужчины окоченеют”.
  - Они согреются под огнем.
  “Судьба”!
  Еще до того, как в мире стемнело, Кмициц приказал им нарубить пучков ивы, сухого камыша и тростника и привязать их к бокам лошадей. Когда появилась первая звезда, он послал около восьмисот лошадей в воду, и они поплыли. Он сам поплыл во главе их; но вскоре увидел, что они продвигаются так медленно, что за два дня не смогут проплыть мимо траншей. Тогда он приказал им плыть на другой берег.
  Это было опасное предприятие. Другой берег был крутым и заболоченным.
  Лошади, хотя и были легкими, увязали в ней по брюхо. Но люди Кмицица продвигались вперед, хотя и медленно, спасая друг друга, продвинувшись вперед на пару фарлонгов.
  Звезды показывали полночь. Затем с юга до них донеслись отголоски далекого боя.
  “ Битва началась! ” крикнул Кмициц.
  “Мы утонем!” - ответил Акбах Улан.
  “За мной!”
  Татары не знали, что делать, как вдруг увидели, что лошадь Кмицица выбралась из грязи, очевидно, обретя твердую опору.
  И в самом деле, начинался песчаный уступ. На его вершине вода доходила лошадям до груди, но под ногами была твердая почва. Поэтому они пошли быстрее. Слева поблескивали далекие костры.
  “ Это окопы! ” тихо сказал Кмициц. - Давайте обойдем их стороной, пойдем в обход!
  Через некоторое время они действительно миновали окопы. Затем они повернули налево и снова пустили своих лошадей в реку, чтобы высадиться за окопами.
  Более сотни лошадей были выброшены на берег, но почти все люди выбрались наружу. Кмициц приказал тем, кто потерял своих животных, сесть позади других всадников, и они двинулись к траншеям. Сначала он оставил добровольцев с приказом не трогать траншеи, пока он не обойдет их с тыла. Приближаясь, он услышал выстрелы, сначала редкие, затем участившиеся.
  “Это хорошо! - сказал он. - Сапега атакует!”
  И он двинулся дальше.
  В темноте было видно только множество голов, подпрыгивающих при движении лошадей; сабли не бряцали, доспехи не звенели; татары и добровольцы умели двигаться бесшумно, как волки.
  Со стороны Янова стрельба становилась все более и более интенсивной; было очевидно, что Сапега продвигается вдоль всей линии.
  Но из окопов, к которым продвигался Кмициц, тоже доносились крики. Рядом с ними горело несколько поленьев, отбрасывая вокруг яркий свет. При таком освещении пан Андрей видел, что пехота стреляет редко, больше
  был занят тем, что смотрел вперед, на поле боя, где кавалерия сражалась с добровольцами.
  Они тоже увидели его из окопов, но вместо стрельбы приветствовали наступающий корпус громким криком. Солдаты подумали, что Богуслав прислал им подкрепление.
  Но когда едва ли сотня ярдов отделяла приближающийся корпус от окопов, пехота начала беспокойно передвигаться; все большее число солдат, прикрывая глаза руками, смотрели, что за люди приближаются.
  Когда в пятидесяти ярдах от них страшный вой разорвал воздух, отряд Кмицица ринулся, как ураган, окружил пехоту, образовав кольцо, и вся эта масса людей начала конвульсивно двигаться. Вы бы сказали, что гигантский змей душит выбранную жертву.
  В этой толпе послышались пронзительные крики. “Аллах!” “Herr Jesus!” “Mein Gott!”
  За окопами раздались новые крики, потому что добровольцы, хотя и в меньшем количестве, узнав, что пан Бабинич находится в окопах, с яростью атаковали кавалерию. Тем временем небо, которое некоторое время было облачным, как это обычно бывает весной, неожиданно пролилось проливным дождем. Пылающие пожары были потушены, и битва продолжалась в темноте.
  Но битва длилась недолго. Внезапно атакованная пехота Богуслава пошла под нож. Кавалерия, в которой было много поляков, сложила оружие. Иностранцы, а именно сотня драгун, были изрублены на куски.
  Когда луна снова вышла из-за облаков, она осветила только толпы татар, добивавших раненых и забиравших добычу.
  Но и это продолжалось недолго. Послышался пронзительный звук трубы; татары и добровольцы, как один человек, вскочили на коней.
  “За мной! ” крикнул Кмициц.
  И он вихрем повел их в Янов.
  Через четверть часа злополучное место было подожжено с четырех углов, а еще через час одно море пламени разлилось так широко, как простирался Янов.
  Над пожарищем к багровому небу летели столбы огненных искр.
  Таким образом Кмициц дал понять гетману, что он зашел в тыл армии Богуслава.
  Он сам, как палач, красный от человеческой крови, выстроил своих татар посреди огня, чтобы вести их дальше.
  Они уже выстроились в колонну, как вдруг на поле, освещенном огнем, как днем, он увидел перед собой дивизию гигантской кавалерии курфюрста.
  Их вел рыцарь, которого можно было различить издалека, потому что он был одет в доспехи из серебряных пластин и восседал на белом коне.
  “ Богуслав! ” взревел Кмициц неземным голосом и бросился вперед со всей своей татарской колонной.
  Они приближались друг к другу, как две волны, гонимые двумя ветрами. Их разделяло значительное пространство; лошади с обеих сторон развили максимальную скорость и шли, опустив уши, как гончие, почти подметая землю брюхом. С одной стороны - крупные мужчины в блестящих нагрудниках и с поднятыми саблями в правых руках; с другой - черная толпа татар.
  Наконец они ударили длинной цепью по чистому полю; но тут произошло нечто ужасное. Татарский рой падал, как зерно, гонимое вихрем; гигантские люди пронеслись над ним и полетели дальше, как будто люди и лошади обладали силой молнии и крыльев бури.
  Некоторые из татар вскочили и бросились в погоню. Можно было объехать дикарей, но невозможно было убить их сразу; поэтому все больше и больше их устремлялось вслед за убегающей кавалерией. Лариаты начали свистеть в воздухе.
  Но во главе отступающей кавалерии всадник на белом коне всегда бежал в первой шеренге, и среди преследователей не было Кмицица.
  Только на рассвете татары начали возвращаться, и почти у каждого на аркане был всадник. Вскоре они нашли Кмицица и отнесли его в бессознательном состоянии к пану Сапеге.
  Сам гетман сел у постели Кмицица. Около полудня пан Андрей открыл глаза.
  “ Где Богуслав? ” были его первые слова.
  “Нарезать на кусочки. Сначала Бог даровал ему удачу; потом он вышел из березовой рощи и в открытом поле напал на пехоту пана Оскерко; там он потерял людей и победу. Я не знаю, увел ли он хотя бы пятьсот человек, потому что ваши татары поймали изрядное их количество”.
  -Но он сам? - спросил я.
  “Сбежал!”
  Кмициц немного помолчал, потом сказал:
  “ Я пока не могу сравняться с ним. Он ударил меня двуручным мечом по голове и сбил с ног вместе с моей лошадью. Мой морион был из надежной стали и не пропустил меч насквозь, но я потерял сознание.
  - Тебе следует повесить этот морион в церкви.
  “ Я буду преследовать его даже на край света! ” сказал Кмициц.
  На это гетман ответил: “Посмотри, какие новости я получил сегодня после битвы!”
  Кмициц прочел вслух следующие слова:
  Король Швеции выступил из Эльбланга; он идет походом на Замостье, оттуда на Львов против Яна Казимира. Придите, ваше благородие, со всеми вашими силами, чтобы спасти короля и страну, ибо я не могу выстоять в одиночку.
  Чарнецкий.
  Минута молчания.
  - Пойдешь ли ты с нами или пойдешь с татарами в Тауроги?
  Кмициц закрыл глаза. Он вспомнил слова отца Кордецкого и то, что Володыевский рассказывал ему о пане Яне, и сказал:
  “Пусть личные дела подождут! Я встречусь с врагом на стороне страны!”
  Гетман погладил пана Андрея по голове. “Ты мне брат!” - сказал он;
  “и поскольку я стар, прими мое благословение”.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XXVII.
  В то время, когда все живые люди в Речи Посполитой садились на коней, Карл Густав постоянно находился в Пруссии, занятый захватом городов этой провинции и переговорами с курфюрстом.
  После легкой и неожиданной победы расторопный солдат вскоре увидел, что шведский лев проглотил больше, чем мог вместить его желудок. После возвращения Яна Казимира он потерял надежду удержать Речь Посполитую; но, мысленно отрекаясь от всего, он хотел, по крайней мере, сохранить большую часть своих завоеваний, и прежде всего королевскую Пруссию — плодородную провинцию, усеянную большими городами, богатую и примыкающую к его родной Померании.
  Но поскольку эта провинция первой встала на защиту, она осталась верна своему господину и Содружеству. Возвращение Яна Казимира и война, начатая Тышовецкой конфедерацией, могли бы возродить мужество Пруссии, утвердить ее в лояльности, придать ей волю к стойкости; поэтому Карл Густав решил подавить восстание и уничтожить войска Казимира, чтобы отнять у пруссаков надежду на сопротивление.
  Он должен был сделать это ради курфюрста, который всегда был готов встать на сторону более сильного. Король Швеции знал его досконально и сомневался
  ни на минуту не сомневался, что, если удача Яна Казимира перевесит, курфюрст снова будет на его стороне.
  Поэтому, когда осада Мариенбурга продвигалась медленно, — ибо чем больше на него нападали, тем упорнее защищал его пан Вейхер, — Карл Густав двинулся в Речь Посполитую, чтобы снова добраться до Яна Казимира, даже в самом отдаленном уголке страны.
  И поскольку у него поступок следовал за решением так же быстро, как гром следует за молнией, он собрал свою армию, расположенную в городах; и прежде чем кто-либо в Речи Посполитой оглянулся, прежде чем распространилась весть о его походе, он миновал Варшаву и ворвался в самое пекло пожара.
  Движимый гневом, местью и горечью, он двигался вперед подобно буре. Позади него десять тысяч всадников топтали поля, которые все еще были покрыты снегом; и, взяв пехоту из гарнизонов, он, подобно вихрю, двинулся дальше, к далекому югу Речи Посполитой.
  По дороге он горел и преследовал. Теперь он уже не был тем недавним Карлом Густавом, добрым, приветливым и радостным лордом, который хлопал в ладоши польской кавалерии, подмигивал на пирах и восхвалял солдат. Теперь, где бы он ни был
  показал себя так, что кровь крестьян и дворян лилась рекой. По дороге он уничтожал "партии”, вешал пленных, никого не щадил.
  Но как тогда, когда в гуще соснового леса могучий медведь бросается вперед, круша тяжелым телом ветки и кустарник на своем пути, а волки следуют за ним, и, не смея преградить ему путь, преследуют, теснят все ближе и ближе сзади, так и те “партии”, которые преследовали армии Карла, сбивались в толпы все плотнее и плотнее и следовали за шведами, как тень за человеком, и даже более стойко, чем тень, ибо они следовали днем и ночью, в хорошую и ненастную погоду; и до него мосты были разрушены, провиант уничтожен, так что шведы были уничтожены. что ему приходилось маршировать, как по пустыне, без места для головы или чего-либо, что могло бы придать сил его телу, когда он был голоден.
  Карл Густав быстро осознал, насколько ужасной была его задача. Война распространилась вокруг него так же широко, как море распространяется вокруг затерянного в водах корабля. Пруссия была в огне; в огне была Великая Польша, которая первой признала его суверенитет и первой пожелала сбросить шведское иго; Малая Польша была в огне, а также Россия, Литва и Жмудь. В замках и больших городах шведы еще держались, как на островах; но деревни, леса, поля, реки уже были в руках поляков. Не только один человек или небольшие отряды, но и целый полк мог не покинуть главную шведскую армию в течение двух часов; ибо в этом случае полк исчезал без вести, а пленные, попавшие в руки крестьян, умирали в страшных мучениях.
  Напрасно Карл Густав отдавал приказы объявить в деревнях и городах, что тот из крестьян, кто приведет вооруженного дворянина, живого или мертвого, получит свободу навсегда и землю в награду; ибо крестьяне, а также дворяне и горожане уходили маршем в леса. Люди с гор, люди из глухих лесов, люди с лугов и полей прятались в лесах, устраивали засады на дорогах против шведов, нападали на небольшие гарнизоны и вырезали разведывательные отряды на куски. Цепы, вилы и косы, не меньше, чем сабли дворян, были обагрены шведской кровью.
  Тем больший гнев поднимался в сердце Карла из-за того, что несколько месяцев назад он так легко собрался в этой стране; поэтому он с трудом понимал, что произошло, откуда эти силы, откуда это сопротивление, откуда эта ужасная война не на жизнь, а на смерть, конца которой он не видел и не мог предугадать.
  В шведском лагере часто проводились советы. С королем шли его брат Адольф, принц Бипонт, командовавший армией; Роберт Дуглас; Генри Хорн, родственник того Хорна, который был убит косой крестьянина в Ченстохове; Вальдемар, принц Датский, и тот Мельник, который оставил свою воинскую славу у подножия Ясной Горы; Ашемберг, самый способный командир кавалерии среди шведов; Хаммерскьольд, командовавший артиллерией; и старый маршал-разбойник Арвид Виттемберг, прославившийся жадностью, живший на берегу реки. последнее, что осталось от его здоровья, ибо его съела галльская болезнь; Форгелл и многие другие, все полководцы, искусные во взятии городов и на поле боя, уступали в гениальности только королю.
  В глубине души эти люди боялись, что вся армия вместе с королем погибнет из-за тяжелого труда, нехватки продовольствия и ярости поляков. Старый Виттемберг прямо посоветовал королю воздержаться от похода: “Как ты пойдешь, о король, - сказал он, - в русские области за врагом, который разрушает все на пути, но сам остается невидимым? Что вы будете делать, если лошадям не хватит не только сена, но даже соломы с крыш хижин, а люди упадут от изнеможения? Где армии, которые придут нам на помощь, где замки, в которых можно перевести дух и дать отдых нашим усталым членам? Моя слава не равна вашей; но будь я Карлом Густавом, я бы не стал подвергать эту славу, приобретенную столькими победами, переменчивой военной удаче”.
  На что Карл Густав ответил: “И я бы тоже, будь я Виттембергом”.
  Затем он упомянул Александра Македонского, с которым ему нравилось, когда его сравнивали, и двинулся вперед, преследуя Чарнецкого. Чарнецкий, не располагавший столь большими силами и не столь хорошо обученный, отступил перед ним, но отступил как волк, всегда готовый наброситься на своего врага. Иногда он шел впереди шведов, иногда обходил их с флангов, а иногда в глухих лесах пропускал их вперед; так что, пока они считали себя преследователями, он, на самом деле, был охотником. Он отсекал неосторожных; то тут, то там выслеживал целые отряды, уничтожал медленно марширующие пешие полки, нападал на обозы с провиантом. Шведы так и не узнали, где он был. Не раз в ночной темноте они начинали стрелять из мушкетов и пушек в заросли, думая, что перед ними враг. Они смертельно устали; они маршировали в холоде, в голоде, в невзгодах, и этот вир
  молестиссимус (самый вредный человек) постоянно висел над ними, как градовая туча висит над хлебным полем.
  Наконец они атаковали его у Голамба, недалеко от слияния Выепра и Вислы. Несколько польских эскадронов, готовых к бою, атаковали врага, сея беспорядок и смятение. Впереди выскочил Володыевский со своим эскадроном Лауды и атаковал Вальдемара, принца Датского; но двое Кавецких, Самуил и Ян, бросили с холма бронированный эскадрон против английских наемников под командованием Уилкинсона и поглотили их в одно мгновение, как щука проглатывает белуху; а пан Малявский так тесно сцепился с принцем Бипонским, что люди и лошади смешались, как пыль, которую два вихря, несущиеся с противоположных сторон, собирают вместе и превращают в одну кружащуюся колонну. В мгновение ока шведы были отброшены к Висле, увидев что Дуглас поспешил на помощь с отборными всадниками. Но даже эти подкрепления не смогли остановить натиск; шведы начали спрыгивать с высокого берега на лед, падая мертвыми так густо, что они чернели на снежном поле, как буквы на белой бумаге.
  Вальдемар, принц Датский, упал; Уилкинсон упал; а принц Бипонт, сброшенный с лошади, сломал ногу. Но из поляков пали оба Кавецких; убиты также были Малавский, Рудавский, Роговский, Тыминский, Хойнский и Порванецкий. Один Володыевский, хотя и нырнул в ряды шведов, как морской волк в воду, выбрался оттуда, не получив ни малейшего ранения.
  Теперь подошел сам Карл Густав со своими главными силами и артиллерией.
  Сразу же изменился характер сражения. Другие полки Чарнецкого, недисциплинированные и необученные, не смогли занять позиции вовремя; некоторым пришлось
  их лошади не были готовы, другие находились в дальних деревнях и, несмотря на приказ быть всегда наготове, проводили досуг в коттеджах. Когда враг внезапно напал на этих людей, они быстро рассеялись и начали отступать к Выепрю. Поэтому Чарнецкий отдал приказ подать сигнал к отступлению, чтобы пощадить те полки, которые начали сражение. Некоторые из бежавших ушли за Вислу; другие - в Консковоли, оставив поле боя и славу победы Карлу; в особенности тех, кто переправился через Выепрь, долго преследовали эскадроны Зброека и Калинского, которые все еще оставались со шведами.
  В шведском лагере царил безмерный восторг. Правда, королю не досталось больших трофеев — мешков с овсом и нескольких пустых повозок; но в то время для Карла не было вопроса о добыче. Он утешал себя тем, что победа, как и прежде, шла за ним по пятам; что едва он проявил себя, как нанес поражение тому самому Чарнецкому, на котором были основаны самые высокие надежды Яна Казимира и Речи Посполитой.
  Он мог быть уверен, что новость облетит всю страну; что все уста будут повторять: “Чарнецкий разбит”; что робкие люди преувеличат масштабы поражения и таким образом ослабят сердца и отнимут мужество у тех, кто схватился за оружие по призыву Тышовецкой конфедерации.
  Поэтому, когда они внесли и положили к его ногам мешки с овсом, а вместе с ними тела Уилкинсона и принца Вальдемара, он повернулся к своим раздраженным генералам и сказал:
  “Разгладьте морщины на лбу, джентльмены, ибо это величайшая победа, одержанная мной за год, и она может положить конец всей войне”.
  “Ваша королевская светлость, — ответил Виттенберг, который был слабее обычного и видел все в еще более мрачном свете, - возблагодарим Бога даже за это - за то, что мы продолжим мирный поход, хотя войска Чарнецкого быстро рассеиваются и легко сплачиваются”.
  “Маршал, ” ответил король, - я не считаю вас худшим полководцем, чем Чарнецкий; но если бы я победил вас таким образом, я думаю, вы не смогли бы собрать свои войска за два месяца”.
  Виттемберг только молча поклонился, и Карл продолжил: “Да, у нас будет спокойный марш, потому что один Чарнецкий действительно может помешать ему. Если войска Чарнецкого не будут перед нами, препятствий не будет”.
  Генералы обрадовались этим словам. Опьяненные победой, войска прошли мимо короля с криками и песнями. Чарнецкий перестал угрожать им, как туча. Войска Чарнецкого были рассеяны; он перестал существовать. Ввиду этой мысли их прошлые страдания были забыты, и их будущие труды были сладкими. Слова короля, услышанные многими офицерами, разнеслись по лагерю, и все поверили, что победа одержана
  необычайно важно, что дракон войны был убит еще раз, и что наступят только дни мести и господства.
  Король дал армии несколько часов отдыха; тем временем из Козениц прибыли обозы с провиантом. Войска были размещены в Голамбе, Кровениках и Юржини. Кавалерия сожгла несколько опустевших домов, повесила нескольких крестьян, схваченных с оружием в руках, и нескольких лагерных слуг, принятых за крестьян; затем в шведском лагере был пир, после которого солдаты спали крепким сном, так как за долгое время это был первый спокойный пир.
  На следующий день они проснулись бодрыми, и первыми словами, которые слетели с уст всех, были: “Чарнецкого нет!”
  Один повторил это другому, как бы для взаимного заверения в хороших новостях. Марш начался радостно. День был сухой, холодный, ясный. Шерсть лошадей и их ноздри были покрыты инеем. Холодный ветер заморозил мягкие места на Любельской дороге и облегчил марш. Войска растянулись в линию длиной почти в пять миль, чего они никогда раньше не делали. Два драгунских полка под командованием француза Дюбуа прошли через Маркушев и Грабов, в пяти милях от основных сил. Если бы они маршировали таким образом три дня назад, то пошли бы на верную смерть, но теперь страх и слава победы опередили их.
  “Чарнецкий ушел”, - повторяли друг другу офицеры и солдаты.
  На самом деле марш совершался в тишине. Из глубины леса не доносилось ни криков; из чащи не падали дротики, брошенные невидимыми руками.
  Ближе к вечеру Карл Густав прибыл в Грабов, радостный и в хорошем настроении.
  Он как раз готовился ко сну, когда Ашемберг объявил через дежурного офицера, что очень желает видеть короля.
  Через некоторое время он вошел в королевские покои, но не один, а с капитаном драгун. Король, у которого был острый глаз и такая огромная память, что он помнил по имени почти каждого солдата, сразу узнал капитана.
  “ Какие новости, Фрид? ” спросил он. - Дюбуа вернулся?
  “Дюбуа убит”.
  Король был сбит с толку; только теперь он заметил, что капитан выглядел так, словно его подняли из могилы, а одежда на нем была порвана.
  - А драгуны? - спросил он. - эти два полка?
  “ Всех порезали на куски. Меня одного оставили в живых.
  Смуглое лицо короля стало еще темнее; руками он заправил пряди волос за уши.
  - Кто это сделал? - спросил я.
  “Чарнецкий”.
  Карл Густав замолчал и с изумлением посмотрел на Ашемберга, но тот только кивнул, как бы желая повторить: “Чарнецкий, Чарнецкий, Чарнецкий!”
  “Все это невероятно”, - сказал король через некоторое время. “Вы видели его собственными глазами?”
  “ Как я вижу, ваша королевская светлость. Он приказал мне поклониться вам и объявить, что сейчас он переправится через Вислу, но вскоре снова будет на нашем пути. Я не знаю, сказал ли он правду.
  - Ну, - спросил король, - много ли с ним было людей?
  “ Я не мог точно оценить, но я видел около четырех тысяч, а за лесом была какая-то кавалерия. Мы были окружены близ Красичина, куда полковник Дюбуа намеренно направился с большой дороги, так как ему сказали, что там были какие-то люди. Теперь я думаю, что Чарнецкий послал осведомителя заманить нас в засаду, поскольку никто, кроме меня, не вышел оттуда живым. Крестьяне добили раненых. Я спасся чудом.
  “Этот человек, должно быть, заключил договор с адом”, - сказал король, приложив руку ко лбу. - “Ибо собрать войска после такого поражения и снова сесть нам на шею - не в человеческих силах”.
  “Все произошло так, как предвидел маршал Виттемберг”, - вставил Ашемберг.
  “Вы все умеете предвидеть, - взорвался король, - но как давать советы, вы не знаете”.
  Ашемберг побледнел и замолчал. Карл Густав, когда был весел, казался воплощением добродетели; но стоило ему нахмуриться, как он вызывал неописуемый страх у ближайших к нему людей, а птицы не прячутся так перед орлом, как прятались перед ним старейшие и наиболее заслуженные генералы. Но на этот раз он быстро смягчился и снова спросил капитана Фрида:
  - У Чарнецкого хорошие войска?
  - Я видел несколько непревзойденных эскадронов, такую же кавалерию, как у поляков.
  “ Это те же самые, что с такой яростью атаковали Голамб; должно быть, это старые полки. Но сам Чарнецкий — был ли он весел, уверен в себе?”
  “ Он был так уверен, как будто победил нас при Голамбе. Теперь его сердце, должно быть, воспрянуло еще больше, потому что они забыли Голембо и хвастаются Красичином.
  Ваша королевская светлость, я повторил то, что Чарнецкий велел мне повторить; но когда я уже собирался уходить, ко мне подошел один из высших офицеров, пожилой мужчина, и сказал, что это он
  сразил Густава Адольфа в рукопашной схватке, и он осыпал вашу королевскую милость множеством оскорблений; другие поддержали его. Они тоже хвастаются. Я ушел под звуки оскорблений”.
  “Неважно, ” сказал Карл Густав, “ Чарнецкий не сломлен и собрал свою армию; это главное. Тем быстрее мы должны выступить, чтобы как можно скорее достичь польского Дария. Вы свободны, джентльмены.
  Объявите армии, что эти полки погибли от рук крестьян в незамерзших болотах. Мы наступаем!”
  Офицеры вышли; Карл Густав остался один. Примерно час он пребывал в мрачных раздумьях. Должна ли была победа при Голамбе не принести никаких плодов, не изменить положения, но вызвать еще больший гнев во всей этой стране?
  Карл в присутствии армии и своих генералов всегда проявлял уверенность в себе; но когда он оставался один, он начинал думать о той войне, о том, какой легкой она была сначала, а затем постоянно усложнялась. Не раз сомнение охватывало его. Все события казались ему в некотором роде чудесными. Часто он не мог предвидеть исхода, не мог предугадать конец. Временами ему казалось, что он подобен человеку, который, переходя с берега моря в воду, на каждом шагу чувствует, что погружается все глубже и скоро потеряет почву под ногами.
  Но он верил в свою звезду. И теперь он подошел к окну, чтобы посмотреть на выбранную звезду, — ту, которая в созвездии Вейна или Большой Медведицы занимает самое высокое место и светит ярче всего. Небо было ясным, и поэтому в тот момент звезда ярко сияла, мерцала синим и красным; но издалека, пониже, на темно-синем небе чернело одинокое облако змеевидной формы, от которого тянулись как бы руки, как бы ветви, как бы щупальца морского чудовища, и казалось, оно постоянно приближается к королевской звезде.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXVIII.
  На следующее утро король двинулся дальше и достиг Люблина. Там он получил информацию, что Сапега отразил вторжение Богуслава и продвигается вперед со значительной армией; он покинул Люблин в тот же день, просто усилив гарнизон этого места.
  Следующей целью его экспедиции было Замостье; ибо, если бы он смог занять эту сильную крепость, он приобрел бы постоянную базу для дальнейшей войны и такой заметный перевес, что мог бы надеяться на успешный исход со всей надеждой.
  По поводу Замостья высказывались разные мнения. Те поляки, которые все еще оставались с Карлом, утверждали, что это была самая сильная крепость в Речи Посполитой, и приводили в качестве доказательства, что она выдержала все силы Хмельницкого.
  Но поскольку Карл видел, что поляки никоим образом не искусны в фортификации, и считал укрепленными места, которые в других землях едва ли удержались бы в третьем ряду; поскольку он знал также, что в Польше ни одна крепость не была должным образом укреплена, то есть не было ни стен, ни земляных валов, ни подходящего вооружения, — он хорошо чувствовал себя в Замостье. Он рассчитывал также на очарование своего имени, на славу непобедимого вождя и, наконец, на международные договоры. С договорами, которые каждый магнат в Содружестве был уполномочен заключать или, по крайней мере, позволял себе
  к сожалению, Карл до сих пор добивался большего не только оружием. Как человек ловкий и желающий знать, с кем имеет дело, он тщательно собирал всю информацию, касающуюся владельца Замостья. Он расспрашивал о его обычаях, склонностях, остроумии и фантазии.
  Ян Сапега, который в то время своей изменой все еще узнавал это имя, к великому огорчению гетмана Сапеги, дал королю самые полные объяснения относительно Замойского. Они проводили целые часы в совете. Но Ян Сапега не считал, что королю будет легко пленить хозяина Замостья.
  “ Его нельзя соблазнить деньгами, ” сказал Ян, “ потому что он ужасно богат. Его не волнуют почести, и он никогда не желал их, даже когда они сами искали его. Что касается титулов, я слышал, как он при дворе сделал выговор Де Нуайе, секретарю королевы, за то, что, обращаясь к нему, тот сказал: ‘Мой принц’. ‘Я не князь, ’ ответил он, ‘ но у меня в Замостье были в плену эрцгерцоги’. Однако правда в том, что они были не у него, а у его деда, которого в нашем народе называют Великим”.
  “Если он откроет ворота Замостья, я предложу ему то, чего не смог бы предложить ни один польский король”.
  Яну Сапеге не пришло в голову спросить, что бы это могло быть; он просто с любопытством посмотрел на Карла Густава. Но король понял этот взгляд и ответил, по своему обыкновению заправляя волосы за уши:
  “Я предложу ему Любельскую губернию в качестве независимого княжества; корона соблазнит его. Никто из вас не смог бы устоять перед таким искушением, даже нынешний виленский воевода.
  “Безгранична щедрость вашей королевской милости”, - ответил Сапега не без некоторой иронии в голосе.
  Но Карл ответил со свойственным ему цинизмом: “Я даю это, потому что это не мое”.
  Сапега покачал головой: “Он неженат и у него нет сыновей. Корона дорога тому, кто может оставить ее своим потомкам”.
  - Какие средства вы мне советуете использовать?
  “Я думаю, что лесть подействовала бы сильнее всего. Этот мужчина не слишком сообразителен, и его легко перехитрить. Необходимо представить, что только от него зависит умиротворение Речи Посполитой; необходимо сказать ему, что он один может спасти ее от войны, от всех поражений и будущих несчастий; и это особенно важно, открыв ворота. Если рыба проглотит этот маленький крючок, мы будем в Замостье, в противном случае - нет”.
  “Пушка остается главным аргументом”.
  “Хм! На этот аргумент в Замости есть кое-что, чем можно ответить. Там нет недостатка в тяжелых орудиях; у нас их нет, и когда наступит оттепель, доставить их будет невозможно”.
  - Я слышал, что пехота в крепости хорошая, но не хватает кавалерии.
  “Кавалерия нужна только в открытом поле, и, кроме того, поскольку армия Чарнецкого, как показано, не разгромлена, он может бросить один или два эскадрона для использования крепости”.
  “ Ты не видишь ничего, кроме трудностей.
  - Но я всегда уповаю на счастливую звезду вашей королевской милости.
  Ян Сапега был прав, предвидя, что Чарнецкий снабдит Замостье кавалерией, необходимой для разведки и поимки информаторов. На самом деле у Замойского было достаточно своих, и он вообще не нуждался ни в какой помощи; но Чарнецкий отправил два эскадрона, которые больше всего пострадали при Голамбе, то есть "Шемберк" и "Лауда", в крепость, чтобы отдохнуть, набраться сил и сменить своих лошадей, которые были страшно изранены. Собепан принял их гостеприимно, и когда он узнал, какие знаменитые воины были среди них, он превознес этих людей до небес, осыпал их подарками и каждый день сажал за свой стол.
  Но кто опишет радость и волнение принцессы Гризельды при виде пана Яна и пана Михаила, самых доблестных полковников ее великого мужа?
  Оба упали к ее ногам, проливая горячие слезы при виде возлюбленной дамы, и она не могла сдержать рыданий. Сколько воспоминаний о тех давних лубенских днях было связано с ними; когда ее муж, слава и любовь народа, полный жизненной силы, властно правил диким краем, наводя ужас на варварство одним движением своего чела, подобно Юпитеру.
  Таковы были те времена, которые не так давно прошли; но где они сейчас? Сегодня господь в своей могиле, варвары захватили землю, а она, вдова, сидит на пепелище счастья, величия, живя только своей печалью и молитвой.
  И все же в этих воспоминаниях сладость была так смешана с горечью, что мысли этих троих с радостью перенеслись во времена, которые прошли. Затем они заговорили о своих прошлых жизнях, о тех местах, которые их глазам никогда не суждено было увидеть, о прошлых войнах, наконец, о нынешних временах поражений и Божьего гнева.
  “Если бы наш князь был жив, ” сказал пан Ян, “ Речь посполитая сделала бы другую карьеру. Казаки были бы стерты с лица земли, Приднепровье перешло бы к Речи Посполитой, а швед нашел бы своего победителя. Бог предопределил, по Своей воле, наказать нас за грехи ”.
  “ Если бы Бог мог воздвигнуть защитника в лице пана Чарнецкого! ” воскликнула принцесса Гризельда.
  “Он сделает это!” - воскликнул пан Михал. “Как наш князь был на голову выше других панов, так и Чарнецкий совсем не похож на других вождей. Я знаю двух гетманов королевства и Сапегу литовского. Они великие солдаты, но в Чарнецком есть что-то необычное; вы бы сказали, что он орел, а не человек. Хотя он и добр, все же все его боятся; даже пан Заглоба в его присутствии часто забывает свои шутки. А то, как он ведет свои войска и двигает их, поражает воображение. Иначе и быть не может, как в Речи Посполитой восстанет великий воин”.
  “Мой муж, который знал Чарнецкого как полковника, предсказывал ему величие”, - сказала княгиня.
  “ Действительно, говорили, что он должен был искать жену при нашем дворе, ” вставил пан Михал.
  “Я не помню, чтобы об этом говорили”, - ответила принцесса.
  По правде говоря, она не могла вспомнить, потому что никогда не было ничего подобного; но пан Михал, временами хитрый, выдумал это, желая перевести разговор на ее фрейлин и узнать что-нибудь об Анусе; спрашивать напрямую он считал неприличным, а ввиду величия принцессы - слишком конфиденциальным. Но уловка не удалась. Принцесса снова обратила свои мысли к мужу и казацким войнам; тогда маленький рыцарь подумал: “Ануся, наверное, не была здесь бог знает сколько лет”. И он больше не спрашивал о ней. Он мог бы спросить об этом офицеров, но его мысли и занятия были заняты другим. Каждый день разведчики сообщали, что шведы приближаются; следовательно, велись приготовления к обороне. Пан Ян и пан Михал получили места на стенах, как офицеры, знающие шведов и воюющие против них. Заглоба вселял в людей мужество и рассказывал истории о враге тем, кто еще не знал о нем; и среди воинов в крепости было много таких, потому что шведы еще не подошли к Замостьюю.
  Заглоба сразу раскусил пана Замойского; последний проникся безмерной любовью к грузному дворянину и обращался к нему по всем вопросам, особенно после того, как услышал от принцессы Гризельды, что князь Ереми почитал Заглобу и называл его vir incomparabilis (несравненный человек). С тех пор каждый день за столом все держали ухо востро, и Заглоба рассуждал о древних и современных временах, рассказывал о войнах с казаками, об измене Радзивилла и о том, как он сам возвел пана Сапегу на видное место среди людей.
  “Я посоветовал ему, ” сказал он, “ носить конопляное семя в кармане и время от времени употреблять понемногу. Он так привык к этому, что время от времени берет зернышко, кладет его в рот, откусывает, разламывает, съедает, выплевывает шелуху. Ночью, когда он просыпается, он делает то же самое. Его остроумие теперь настолько обострилось от конопляного семени, что самые близкие люди не узнают его ”.
  “Как это?” - спросил Замойский.
  “В конопляном семени есть масло, благодаря которому человек, который его ест, становится остроумнее”.
  “Да благословит вас Бог, - сказал один из полковников, - но масло попадает в желудок, а не в голову”.
  “О, во всем есть метод!” - ответил Заглоба. “В этом случае необходимо пить как можно больше вина; масло, поскольку оно более легкое, всегда находится сверху; вино, которое само по себе ударяет в голову, несет с собой все благородные вещества. Я знаю этот секрет от Господаря Лупула, в честь которого, как вам известно, господа, валахи хотели сделать меня господарем; но султан, желающий, чтобы у господаря не было потомства, поставил передо мной условия, на которые я не мог согласиться”.
  “Ты должен сам использовать силу конопляного семени”, - сказал Собипан.
  - Мне это совсем не нужно, ваше благородие, но от всего сердца советую вам взять это.
  Услышав эти смелые слова, некоторые испугались, как бы староста не принял их близко к сердцу; но то ли он не заметил их, то ли не захотел этого сделать, достаточно того, что он просто рассмеялся и спросил:
  “Но разве семена подсолнечника не заменили бы коноплю?”
  “Могли бы, - ответил Заглоба, - но поскольку подсолнечное масло тяжелее, пришлось бы пить вино покрепче того, которое мы пьем сейчас”.
  Староста понял намек, развеселился и немедленно распорядился принести лучшие вина. Тогда все возрадовались в своих сердцах, и ликование стало всеобщим. Они выпили и провозгласили "виват" за здоровье короля, хозяина и пана Чарнецкого. Заглоба пришел в хорошее расположение духа и никому не позволил заговорить. Он очень подробно описал дело при Голамбе, в котором он действительно хорошо сражался, потому что, служа в эскадрилье Лауды, он не мог поступить иначе. Но поскольку он узнал от шведских пленных, взятых из полков Дюбуа, о смерти принца Вальдемара, Заглоба взял ответственность за эту смерть на себя.
  “Битва, ” сказал он, - могла бы пройти совсем по-другому, если бы накануне я не отправился в Баранов к тамошнему канонику, а Чарнецкий, не зная, где я нахожусь, не мог посоветоваться со мной. Может быть, шведы тоже слышали об этом канонике, потому что у него великолепный мед, и они сразу же отправились в Голамб. Когда я вернулся, было уже слишком поздно; король напал, и нанести удар было необходимо немедленно. Мы пошли прямо в огонь; но что делать, когда народное ополчение решило показать свое презрение к врагу, повернувшись к нему спиной? Я не знаю, как Чарнецкий сейчас справится без меня”.
  “Он справится, не бойтесь на этот счет”, - сказал Володыевский.
  “ Я знаю почему. Король Швеции предпочитает преследовать меня до Замостья, а не искать Чарнецкого за Вислой. Я не отрицаю, что Чарнецкий хороший солдат; но когда он начинает подкручивать бороду и смотреть своим диким кошачьим взглядом, офицеру самого легкого эскадрона кажется, что он драгун. Он не обращает внимания на должность человека; и вы сами видели это, когда он отдал приказ протащить лошадьми по площади благородного человека, пана Юрского, только потому, что он со своим отрядом не дошел до того места, куда ему было приказано. С благородными, любезными джентльменами необходимо вести себя как отец, а не как драгун. Скажи ему: "Господин брат",
  будьте добры, разбудите его чувства, — он вспомнит страну и славу, пойдет за вами дальше, чем драгун, который служит за жалованье”.
  “Дворянин есть дворянин, а война есть война”, - заметил Замойский. “Вы показали это очень виртуозно”, - ответил Заглоба.
  “Пан Чарнецкий превратит планы Карла в безумие”, - сказал Володыевский.
  “Я побывал не на одной войне и могу высказаться по этому поводу”.
  “Сначала мы выставим его дураком в Замостье”, - сказал Собепан, надувая губы, пыхтя и демонстрируя большое воодушевление, вытаращив глаза и уперев руки в бока. “Бах! Тьфу! Какая мне разница? Когда я приглашаю мужчину, я открываю ему дверь. Ну что ж!”
  Тут Замойский начал пыхтеть еще сильнее, ударять коленями по столу, наклоняться вперед, трясти головой, принимать строгий вид, сверкать глазами и говорить, по своему обыкновению, с некоторой грубой небрежностью.
  “Какое мне дело? Он господин в Швеции; но Замойский сам себе господин в Замости. Eques polonus sum (я польский дворянин), не более того. Но я в своем собственном доме; я Замойский, а он король Швеции; но Максимилиан был австрийцем, не так ли? Он приедет? Пусть приезжает. Посмотрим! Швеция мала для него, но мне достаточно Замостья. Я не уступлю его”.
  “Я рад, милостивые господа, слышать не только такое красноречие, но и такие честные чувства”, - воскликнул Заглоба.
  “ Замойский есть Замойский! - продолжал пан Собепан, обрадованный похвалой. “ Мы не кланялись и не будем. Я не откажусь от Замостья, и на этом все закончится”.
  “За здоровье хозяина! ” загремели офицеры.
  “Vivat! vivat!”
  “Пан Заглоба, - воскликнул Замойский, - я не впущу короля Швеции в Замостье и не выпущу тебя”.
  - Благодарю вас за услугу, но, ваше благородие, не делайте этого, ибо насколько вы мучаете Карла первым решением, настолько же вы порадуете его вторым.
  - Дай мне слово, что придешь ко мне после окончания войны.
  “Я даю это”.
  Долго еще пировали они, потом сон начал одолевать рыцарей; поэтому они отправились отдыхать, тем более что скоро им предстояли бессонные ночи, так как шведы были уже близко, и авангард можно было ожидать в любой час.
  “ Значит, на самом деле он не отдаст Замостье, - сказал Заглоба, возвращаясь в свои покои вместе с паном Яном и Володыевским. “Ты видел, как мы влюбились друг в друга? Здесь, в Замостье, нам с тобой будет приятно. Мы с хозяином так привязались друг к другу, что ни один столяр не смог бы лучше справиться с инкрустацией. Он хороший парень —хм! Если бы это был мой нож, и я носил бы его на поясе, я бы довольно часто точил его о камень, потому что он немного туповат. Но он хороший человек и не предаст, как те погонщики быков из Бирджи. Вы заметили, как магнаты цепляются за старого Заглобу? Я не могу их удержать. Едва я отхожу от Сапеги, как под рукой оказывается другой. Но я настрою этого музыканта как бас-виолончель и сыграю на нем такую арию для шведов, что они будут плясать до смерти в Замости.
  Я заведу его, как данцигские часы с курантами”.
  Шум, доносившийся из города, прервал дальнейший разговор. Через некоторое время мимо них быстро прошел знакомый офицер.
  - Остановитесь! - закричал Володыевский. - В чем дело?
  “Со стен виден пожар. Щебешин горит! Шведы там!”
  “ Пойдемте на стены, ” сказал пан Ян.
  “Иди, а я посплю, так как мне нужны силы для завтрашнего дня”, - ответил Заглоба.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXIX.
  Той ночью Володыевский отправился в разведку и к утру вернулся с несколькими информаторами. Эти люди утверждали, что король Швеции лично находится в Щебешине и вскоре будет в Замостье.
  Замойский обрадовался этому известию, потому что очень спешил и испытывал искреннее желание испытать свои стены и пушки на шведах. Он считал, и очень справедливо, что даже если ему в конце концов придется уступить, он задержит власть Швеции на целые месяцы; и за это время Ян Казимир соберет войска, приведет все татарские силы себе на помощь и организует по всей стране мощное и победоносное сопротивление.
  “Поскольку мне предоставляется возможность, ” сказал он с большим воодушевлением на военном совете, “ оказать стране и королю заметную услугу, я заявляю вам, господа, что я взлечу на воздух раньше, чем здесь появится нога шведа. Они хотят взять Замойского силой. Пусть они берут его! Посмотрим, кто лучше. Я надеюсь, вы, джентльмены, окажете мне самую искреннюю помощь.
  “Мы готовы погибнуть с вашей милостью”, - хором ответили офицеры.
  “Если они только возьмут нас в осаду, - сказал Заглоба, - я возглавлю первую вылазку”.
  - Я пойду за тобой, дядя! - крикнул Ро Ковальски. - Я брошусь на самого короля!
  “Теперь на стены! ” скомандовал Замойский.
  Все вышли. Стены были украшены солдатами, как цветами.
  Пехотные полки, столь великолепные, что им не было равных во всей Речи Посполитой, стояли в боевой готовности, один рядом с другим, с мушкетами в руках, устремив взоры на поле боя. В этих полках служило не так много иностранцев, всего несколько пруссаков и французов; в основном это были крестьяне с унаследованных Замойским земель. Крепкие, хорошо взрослые мужчины, которые, одетые в цветные куртки и обученные по иностранной моде, сражались не хуже лучших кромвелевцев Англии. Они были особенно мощны, когда после стрельбы приходилось бросаться на врага в рукопашной схватке. И теперь, вспомнив свои былые триумфы над Хмельницким, они с нетерпением ожидали встречи со шведами. У пушек, которые словно из любопытства протягивали через амбразуры свои длинные шеи к полям, служили в основном фламандцы, первые из артиллеристов. За пределами крепости, за рвом, находились эскадроны легкой кавалерии, которые были в безопасности, так как находились под прикрытием
  пушка, уверенная в укрытии и способная в любой момент выстрелить, где бы это ни потребовалось.
  Замойский, одетый в инкрустированные доспехи и с позолоченным жезлом в руке, объезжал стены и ежеминутно спрашивал:
  “Ну, что — пока не видно?” И он бормотал проклятия, когда получал отрицательные ответы со всех сторон. Через некоторое время он отошел в другую сторону и снова спросил:
  — Ну, что - пока не видно?
  Разглядеть шведов было трудно, потому что в воздухе висел туман, и только около десяти часов утра он начал рассеиваться. Сияющее синевой небо над горизонтом прояснилось, и тотчас же с западной стороны стен раздались крики:
  “Они идут, они идут, они идут!”
  Замойский с тремя адъютантами и Заглобой быстро вошли в угол стены, откуда открывался вид вдаль, и четверо мужчин стали смотреть в бинокли. Туман еще немного стелился по земле, и шведские войска, шедшие из Веланчи, казалось, брели по колено в этом тумане, как будто они выходили из широких вод. Ближайшие полки стали очень отчетливыми, так что невооруженным глазом можно было различить пехоту; они казались облаками темной пыли, катящимися к городу. Постепенно появлялось все больше полков, артиллерии и кавалерии.
  Зрелище было прекрасным. Из каждого четырехугольника пехоты возвышался восхитительно правильный четырехугольник копий; между ними развевались знамена разных цветов, но в основном синие с белыми крестами и синие с золотыми львами. Они подошли совсем близко. На стенах царила тишина; поэтому дуновение воздуха доносило от наступающей армии скрип колес, лязг доспехов, топот лошадей и приглушенные звуки человеческих голосов. Когда они подошли на расстояние, вдвое превышающее расстояние выстрела из кулеврины, они начали располагаться перед крепостью. Несколько четырехугольных отрядов пехоты сломали строй; другие готовились разбивать палатки и рыть траншеи.
  “Они здесь!” - сказал Замойский.
  “Это братья-собаки!” - ответил Заглоба. “Их можно пересчитать, человека за человеком, по пальцам. Однако людям с моим многолетним опытом не нужно считать, достаточно просто бросить на них взгляд. Их десять тысяч
  кавалерия и восемь тысяч пехотинцев с артиллерией. Если я ошибусь в одном простом солдате или лошади, я готов искупить эту ошибку всем своим состоянием”.
  “Возможно ли оценить это таким образом?”
  “Десять тысяч кавалерии и восемь тысяч пехоты. Я надеюсь на Бога, что они уйдут в гораздо меньшем количестве; только позвольте мне возглавить одну вылазку”.
  “ Ты слышишь? Они играют арию.
  Действительно, трубачи и барабанщики выступили перед полками, и заиграла военная музыка. На этот звук приблизились более отдаленные полки и окружили город издали. Наконец из густой толпы выехало несколько всадников. Пройдя половину пути, они повязали белые платки на свои мечи и начали ими размахивать.
  - Посольство! - воскликнул Заглоба. - Я видел, как эти негодяи с такой же дерзостью пришли в Кьедани, и известно, что из этого вышло.
  “Замостье - это не Кед, а я не виленский воевода”, - ответил Замойский.
  Тем временем всадники приближались к воротам. Через короткое время к Замойскому поспешил дежурный офицер с донесением, что пан Ян Сапега желает от имени короля Швеции видеть его и говорить с ним.
  Замойский тут же упер руки в бока, начал переступать с ноги на ногу, пыхтеть, надувать губы и наконец сказал с большим оживлением:
  “ Передайте пану Сапеге, что Замойский не разговаривает с предателями. Если король Швеции желает поговорить со мной, пусть пришлет мне шведа по происхождению, а не поляка, ибо поляки, которые служат шведам, могут идти послами к моим собакам; я одинаково уважаю и тех, и других”.
  “Клянусь Богом, это ответ!” - воскликнул Заглоба с неподдельным энтузиазмом.
  “ Но черт бы их побрал! ” сказал староста, воодушевленный собственными словами и похвалой. - Ну что, мне следует с ними церемониться?
  “ Позвольте мне, ваше благородие, передать ему этот ответ, ” сказал Заглоба. И, не дожидаясь, он поспешил прочь с офицером, подошел к Яну Сапеге и, по-видимому, не только повторил слова старосты, но и добавил что-то очень плохое от себя, потому что Сапега повернул из города, как будто молния ударила перед его лошадью, и ускакал, надвинув шапку на уши.
  Со стен и из кавалерийских эскадронов, стоявших перед воротами, начали улюлюкать отъезжающим людям:
  “В конуру с предателями! Слуги евреев! Хуц, хуц!”
  Сапега стоял перед королем, бледный, со сжатыми губами. Король тоже был сбит с толку, ибо Замостье обмануло его надежды, несмотря на то, что было сказано, он ожидал найти город с такой силой сопротивления, как Краков, Познань и другие места, многие из которых он захватил; между тем он нашел мощную крепость, напоминающую крепости Дании и Нидерландов, о взятии которых он не мог даже думать без орудий крупного калибра.
  “Каков результат?” - спросил король, увидев Сапегу.
  “ Ничего! Замойский не будет разговаривать с поляками, которые служат вашей королевской милости. Он отослал своего шута, который так позорно оскорбил меня и вашу королевскую милость, что не подобает повторять то, что он сказал.
  “ Мне все равно, с кем он хочет говорить, если только он захочет говорить. За неимением других аргументов, у меня есть железные аргументы, но тем временем я пошлю Форгелла”.
  Полчаса спустя Форгелл с чисто шведской свитой появился у ворот. Подъемный мост был медленно опущен через ров, и генерал вошел в крепость в тишине и серьезности. Ни глаза посланника, ни глаза кого-либо из его свиты не были связаны; очевидно, Замойский хотел, чтобы он все видел и мог обо всем доложить королю. Хозяин Замостья принял Форгелла с такой пышностью, с какой это сделал бы независимый князь, и устроил все, по правде говоря, превосходно, ибо шведские лорды не имели и в одну двенадцатую столько богатства, сколько было у поляков; а Замойский среди поляков был едва ли не самым могущественным. Умный швед сразу же начал обращаться с ним так, как будто король отправил посольство к монарху, равному ему; для начала он назвал его “Принцепс” и продолжал обращаться к нему таким образом, хотя пан Собепан немедленно прервал его в самом начале:
  “Не принцепс, eques polonus (польский дворянин), но именно по этой причине равный князьям”.
  - Ваша королевская светлость, - сказал Форгелл, не позволяя отвлечь себя,
  “светлейший король Швеции и повелитель”, - здесь он перечислил свои титулы,
  “прибыл сюда ни в каком смысле не как враг; но, проще говоря, прибыл с визитом и через меня объявляет о себе, имея, как я полагаю, вполне обоснованную надежду, что ваша княжеская светлость пожелает открыть свои ворота для него и его армии”.
  “У нас не принято, ” ответил Замойский, “ отказывать в гостеприимстве кому бы то ни было, даже если он пришел без приглашения. За моим столом всегда найдется место для гостя, но для такого достойного человека, как шведский монарх, - на первом месте. Сообщите тогда Светлейшему королю Швеции, что я приглашаю его, и тем более с радостью, что Светлейший Каролус Густавус является лордом Швеции, как и я в Замостье. Но, как ваше благородие видели, в моем доме нет недостатка в слугах; поэтому его шведскому Спокойствию нет необходимости приводить с собой своих слуг. Если бы он принес их, я мог бы подумать, что он считает меня бедняком и хочет выказать мне презрение”.
  “ Молодец! ” прошептал Заглоба, стоя за плечами пана Собепана.
  Когда Замойский закончил свою речь, он начал надувать губы, надуваться и повторять:
  “Ах, вот оно, вот в чем дело!”
  Форгелл прикусил ус, немного помолчал и сказал:
  “ Это было бы величайшим доказательством недоверия к королю, если бы вашей королевской милости не было угодно впустить его гарнизон в крепость. Я доверенное лицо короля. Я знаю его самые сокровенные мысли, и, кроме того, у меня есть приказ объявить вашему высокоблагородию и устно заверить от имени короля, что он не думает постоянно занимать владения Замостья или эту крепость. Но с тех пор, как в этой несчастной стране снова вспыхнула война, с тех пор, как восстание подняло голову, и Ян Казимир, не обращая внимания на бедствия, которые могут обрушиться на Речь Посполитую, и ища только собственной удачи, вернулся в пределы страны и вместе с язычниками выступил против наших христианских войск, непобедимый король, мой господин, решил преследовать его даже в диких степях татар и турок, с единственной целью восстановления мира в стране, воцарения справедливости, процветания и свободы для жителей этой страны. прославленное Содружество”.
  Замойский, не говоря ни слова, хлопнул себя ладонью по колену, но Заглоба прошептал:
  “Дьявол облачился в рясу и своим хвостом призывает к мессе”.
  “Эта земля уже получила много благ от защиты короля, - продолжал Форгелл. - но, думая в своем отеческом сердце, что он сделал недостаточно, он снова покинул свою прусскую провинцию, чтобы еще раз отправиться на спасение Речи Посполитой, которое зависит от того, покончит ли Ян Казимир. Но чтобы эта новая война завершилась быстро и победоносно, королю необходимо занять на время эту крепость. Она должна стать для его войск пунктом, с которого можно начать преследование мятежников. Но, услышав, что тот, кто является господином Замостья, превосходит всех не только богатством, древностью рода, умом, возвышенностью ума, но и любовью к родине, король, мой господин, сразу сказал: ‘Он поймет меня, он сможет оценить мои намерения относительно этой страны, он не обманет моего доверия, он превзойдет мои надежды, он будет первым, кто приложит руку к процветанию и миру этой страны’. Это правда! Итак, от вас зависит будущая судьба этой страны. Вы можете спасти ее и стать ее отцом; поэтому я не сомневаюсь в том, что вы сделаете. Тот, кто унаследовал от своих предков такую славу, не должен упускать возможности приумножить эту славу и сделать ее бессмертной. По правде говоря, вы принесете больше пользы, открыв ворота этой крепости, чем если бы присоединили к Содружеству целую провинцию. Король уверен, что ваша незаурядная мудрость вкупе с вашим сердцем склонят вас к этому; поэтому он не будет приказывать, он предпочитает
  обращаясь с просьбой, он отбрасывает угрозы, он предлагает дружбу; не как правитель с подданным, но как могущественный с могущественными он желает иметь дело”.
  Здесь генерал Форгелл склонился перед Замойским с таким же уважением, как перед независимым монархом. В зале воцарилась тишина. Все взгляды были прикованы к Замойскому. Он начал, по своему обыкновению, ерзать в своем золоченом кресле, надувать губы и демонстрировать суровую решимость; наконец он выставил локти, положил ладони на колени и, тряся головой, как норовистая лошадь, начал:
  Вот что я должен сказать! Я безмерно благодарен его шведскому Спокойствию за высокое мнение, которое он имеет о моем остроумии и моей любви к Содружеству. Для меня нет ничего дороже дружбы такого властелина. Но я думаю, что мы все равно могли бы любить друг друга, если бы его шведская Безмятежность осталась в Стокгольме, а я - в Замостье; вот что это такое.
  Ибо Стокгольм принадлежит его шведской Безмятежности, а Замостье - мне. Что касается любви к Содружеству, то вот что я думаю. Содружество улучшится не от прихода шведов, а от их ухода. Это мой аргумент! Я верю, что Замостье могло бы помочь его шведскому спокойствию одержать победу над Яном Казимиром; но ваше благородие должно знать, что я присягал не его шведской светлости, а Яну Казимиру; поэтому я желаю победы Яну Казимиру и не отдам Замостье королю Швеции.
  Такова моя позиция!”
  “Такая политика меня устраивает!” - сказал Заглоба.
  В зале поднялся радостный ропот, но Замойский хлопнул себя ладонями по коленям, и все стихло.
  Форгелл смутился и некоторое время молчал; затем снова начал спорить, немного настаивал, угрожал, умолял, льстил. Латынь лилась у него изо рта ручьем, пока капли пота не выступили у него на лбу; но все было напрасно, ибо после его лучших доводов, таких сильных, что они могли бы сдвинуть стены, он всегда слышал один ответ:
  “Но я все равно не уступлю Замостье; такова моя позиция!”
  Аудиенция продолжалась сверх всякой меры; наконец Форгеллу стало неловко и трудно, так как присутствующими овладело веселье. Все чаще и чаще раздавалось какое-нибудь слово, какая-нибудь насмешка — то со стороны Заглобы, то со стороны других, - после чего в зале слышался сдавленный смех. Наконец Форгелл понял, что необходимо прибегнуть к последнему средству; поэтому он развернул пергамент с печатями, который держал в руке и на который до сих пор никто не обращал внимания, и, встав, сказал торжественным, выразительным голосом:
  “За открытие ворот крепости его Королевская светлость, ” здесь он снова перечислил титулы, “ передает вашей княжеской светлости Люблинскую губернию в вечное владение”.
  Все были поражены, когда услышали это, и сам Замойский на мгновение был поражен. Форгелл начал было бросать торжествующий взгляд на окружающих его людей, как вдруг в глубокой тишине Заглоба, стоявший позади Замойского, сказал по—польски:
  - Ваше благородие, предложите королю Швеции Нидерланды в обмен.
  Замойский, недолго думая, упер руки в бока и выстрелил на весь зал по—латыни:
  - И я предлагаю его шведскому Спокойствию Нидерланды!“
  В этот момент зал огласился единым безудержным взрывом смеха. Груди у всех тряслись, и пояса на их телах тряслись; одни хлопали в ладоши, другие шатались, как пьяные, некоторые опирались на своих соседей, но смех звучал непрерывно. Форгелл был бледен; он страшно нахмурился, но ждал с огнем в глазах и поднятой головой
  надменно. Наконец, когда приступ смеха прошел, он спросил коротким, прерывающимся голосом:
  - И это окончательный ответ о твоем достоинстве?
  Замойский подкрутил ус. “Нет!” - сказал он, еще горделивее поднимая голову. “Потому что у меня на стенах есть пушки”.
  Работа посольства подходила к концу.
  Два часа спустя из окопов шведов загремели пушки, но орудия Замойского ответили им не меньшей мощью. Все Замостье было покрыто дымом, как огромным облаком; мгновение за мгновением в этом облаке вспыхивали вспышки, и гром гремел не переставая. Но огонь тяжелых крепостных орудий был преобладающим. Шведские ядра падали в ров или безрезультатно отскакивали от сильных углов; к вечеру противник был вынужден отступить из ближайших траншей, потому что крепость засыпала их таким градом снарядов, что ничто живое не могло этого вынести. Шведский король, охваченный гневом, приказал сжечь все деревни и хутора, так что окрестности казались ночью одним морем огня; но Замойского это не заботило.
  “Хорошо! ” сказал он. - Пусть горят. У нас есть крыша над головой, но скоро она хлынет им на спины”.
  И он был так доволен собой и радовался, что устроил в тот день большой пир и допоздна просидел за чашами. Звучный оркестр играл на пиру так громко, что, несмотря на гром артиллерии, его было слышно в самых отдаленных окопах шведов.
  Но шведы вели непрерывный артиллерийский огонь, да так непрерывно, что стрельба продолжалась всю ночь. На следующий день королю было доставлено несколько орудий, которые, как только их установили в траншеи, начали действовать против крепости. Король, правда, не ожидал пробить брешь в стенах; он просто хотел внушить Замойскому убеждение, что он твердо решил штурмовать яростно и беспощадно. Он хотел навести на них ужас, но это означало навести ужас на поляков.[6] Замойский ни на мгновение не обратил на это внимания и часто, находясь на стенах, говорил во время сильнейшей канонады:
  - Зачем они тратят порох впустую?
  Володыевский и другие предложили совершить вылазку, но Замойский не разрешил этого; он не хотел проливать кровь. Кроме того, он знал, что такому осторожному воину, как король, придется дать открытый бой
  и такая обученная армия не позволила бы застать себя врасплох. Заглоба, видя эту непоколебимую решимость, настаивал еще больше и гарантировал, что возглавит вылазку.
  “Вы слишком кровожадны!” - ответил Замойский. “Это приятно для нас и неприятно для шведов; зачем нам идти к ним? Ты можешь пасть, а ты нужен мне как советник, потому что именно благодаря твоему остроумию я так смутил Форгелла, упомянув Нидерланды.
  Заглоба ответил, что он не может удержаться в стенах, ему так хочется напасть на шведов; но он был вынужден подчиниться. За неимением других занятий он проводил время на стенах среди солдат, делясь с ними мерами предосторожности и важными советами, которые все выслушивали с немалым уважением, считая его очень опытным воином, одним из выдающихся в Содружестве; и он радовался душой, глядя на оборону и дух рыцарства.
  “ Пан Михал, ” сказал он Володыевскому, “ в Речи Посполитой и в шляхте царит иной дух. Теперь никто не думает об измене или капитуляции; и каждый из доброй воли к Речи Посполитой и королю готов скорее отдать свою жизнь, чем уступить врагу хоть шаг. Вы помните, как год назад со всех сторон слышалось: ‘Этот предал, тот предал, третий принял защиту’; а теперь шведы нуждаются в защите больше, чем мы. Если дьявол не защитит их, он скоро заберет их. У нас здесь так полны желудки, что
  барабанщики могут бить по ним, но их внутренности от голода скручиваются в плети”.
  Заглоба был прав. У шведской армии не было припасов; а для восемнадцати тысяч человек, не говоря уже о лошадях, негде было достать припасы. Замойский, еще до прихода врага, привез из всех своих поместий на много миль вокруг продовольствие для людей и лошадей. В более отдаленных районах страны кишели отряды конфедератов и банды вооруженных крестьян, так что отряды фуражиров не могли выйти наружу, поскольку сразу за лагерем их ждала верная смерть.
  В дополнение к этому пан Чарнецкий не перешел на западный берег Вислы, а кружил вокруг шведской армии, как дикий зверь вокруг овчарни. Снова начались ночные тревоги, и небольшие отряды пропали без вести. Возле Красника появились польские войска, которые перерезали сообщение с Вислой. Наконец, пришло известие, что гетман Павел Сапега движется с севера с мощной литовской армией; что попутно он уничтожил гарнизон в Люблине, взял Люблин и приближается с кавалерией к Замостью1.
  Старый Виттемберг, самый опытный из шведских военачальников, понял всю ужасность положения и ясно изложил его королю.
  “Я знаю, - сказал он, - что гений вашей королевской милости может творить чудеса; но, если судить по-человечески, голод одолеет нас, и, когда враг обрушится на нашу истощенную армию, ни одна живая нога из нас не спасется”.
  “Если бы у меня была эта крепость, - ответил король, - я мог бы закончить войну за два месяца”.
  - Для такой крепости год осады - это мало.
  Король в душе признавал, что старый воин был прав, но он не признавал, что сам не видел средств, что его гений был на пределе. Он все еще рассчитывал на какое-нибудь неожиданное событие; поэтому он отдал приказ стрелять днем и ночью.
  “Я сломлю в них дух, - сказал он, - они будут более склонны к соглашениям”.
  После нескольких дней канонады, такой яростной, что света не было видно за дымом, король снова отправил Форгелла в крепость.
  - Король, мой господин, - сказал Форгелл, появляясь перед Замойским,
  “считает, что ущерб, который Замостье должно было понести от нашей канонады, смягчит возвышенный ум вашей княжеской светлости и склонит его к переговорам”.
  На что Замойский сказал: “Конечно, есть повреждения! Почему их не должно быть? Вы убили на рыночной площади свинью, которой осколок бомбы попал в брюхо. Если вы будете каноновать еще неделю, возможно, вы убьете еще одну свинью”.
  Форгелл передал этот ответ королю. Вечером в королевских покоях состоялся новый совет; на следующий день шведы начали укладывать свои палатки в повозки и вытаскивать пушки из траншей, а ночью вся армия двинулась дальше.
  Замостье прогрохотало им вслед из всей своей артиллерии, и когда они скрылись из виду, два эскадрона, "Шемберк" и "Лауда", вышли через южные ворота и последовали по их следу.
  Шведы двинулись на юг. Виттемберг, правда, советовал вернуться в Варшаву и изо всех сил пытался убедить короля, что это единственный путь к спасению; но шведский Александр решил
  непременно преследовать польского Дария до самых отдаленных границ королевства.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXX.
  Приближалась весна того года с чудесными дорогами; ибо, в то время как на севере Содружества снег уже таял, застывшие реки вышли на свободу, и вся страна наполнилась мартовской водой, на юге ледяное дыхание зимы все еще спускалось с гор на поля, перелески и пущи. В лесах лежали снежные заносы, на открытых местах замерзшие дороги стучали под копытами лошадей; дни были сухими, закаты красными, ночи звездными и морозными. Люди, живущие на богатой глиной, на черноземе и в лесах Малой Польши, утешали себя продолжением холода, заявляя, что полевые мыши и шведы погибнут от него. Но поскольку весна пришла поздно, она наступила так же быстро, как бронетанковая эскадрилья, идущая в атаку на врага. Солнце обрушило с небес живой огонь, и тотчас же зимняя корка лопнула; из венгерских степей налетел сильный теплый ветер и начал дуть по полям и диким местам. Тотчас же посреди сверкающих прудов почва потемнела, зеленое руно взметнулось над низинами рек, и леса начали проливать слезы от лопающихся почек на своих ветвях.
  В постоянно ясном небе ежедневно виднелись вереницы журавлей, диких уток, чироков и гусей. Аисты улетели на свои прошлогодние места, и на крышах кишели ласточки; щебет птиц был слышен в деревнях, их шум в лесах и на прудах, а вечером по всей стране
  звенело от кваканья и пения лягушек, которые от восторга плавали в воде.
  Затем пошли сильные дожди, которые были такими, словно их согрели; они шли днем, они шли ночью, без перерыва.
  Поля превратились в озера, реки вышли из берегов, броды стали непроходимыми; затем последовали "липкость и невозможность грязных дорог”. Среди всей этой воды, грязи и болот шведские легионы непрерывно продвигались на юг.
  Но как мала была эта толпа, идущая как бы на погибель, подобно той блестящей армии, которая в свое время двинулась под командованием Виттемберга на Великую Польшу!
  Голод отпечатался на лицах старых солдат; они шли дальше, скорее как призраки, чем как люди, в страданиях, тяжелом труде, без сна, зная, что в конце пути их ждет не еда, а голод; не сон, а битва; и если покой, то покой мертвых.
  Закованные в железо, эти скелеты всадников восседали на скелетах лошадей. Пехота едва волочила ноги; дрожащими руками они едва могли держать копья и мушкеты. День шел за днем; они непрерывно продвигались вперед. Повозки были разбиты, пушки увязли в болотах; они продвигались так медленно, что иногда им удавалось продвинуться едва на пять
  миль за один день. Болезни набрасывались на солдат, как вороны на трупы; зубы у одних стучали от лихорадки; другие ложились на землю просто от слабости, предпочитая умереть, чем продвигаться вперед.
  Но шведский Александр непрестанно спешил навстречу польскому Дарию.
  В то же время его самого преследовали. Как ночью шакалы следуют за больным буйволом, ожидая, скоро ли он упадет, и он знает, что упадет, и слышит вой голодной стаи, так и вслед за шведами пошли “партии” дворян и крестьян, подходя все ближе, нападая все более дерзко и отнимая.
  Наконец появился Чарнецкий, самый страшный из всех преследователей, и последовал за ним по пятам. Арьергарды шведов всякий раз, когда они оглядывались назад, видели всадников, в одно время далеко на краю горизонта, в другое - в фарлонге от себя, в другое - на расстоянии вдвое большем мушкетного выстрела, в другое время, когда они атаковали, прямо у себя на плечах.
  Враг жаждал битвы; шведы в отчаянии молили Господа Саваофа о битве. Но Чарнецкий не принял сражения, он выжидал; пока же он предпочитал наказывать шведов или пускать в ход против них отдельные отряды, как соколов против водоплавающих птиц.
  И так они маршировали один за другим. Однако бывали случаи, когда Чарнецкий обходил шведов, продвигался дальше и преграждал им дорогу, делая вид, что готовится к генеральному сражению. Затем радостный звук трубы прокатился от одного конца шведского лагеря до другого, и, о чудо!
  казалось, новая сила, новый дух внезапно оживили измученные ряды скандинавов. Больные, мокрые, слабые, как Лазари, они быстро выстроились в шеренгу для битвы, с пылающими лицами, с огнем в глазах. Копья и мушкеты двигались с такой точностью, как будто их держали железные руки; боевые кличи раздавались так громко, как будто они исходили из самых здоровых грудей, и они маршировали вперед, чтобы ударить грудь в грудь.
  Затем Чарнецкий нанес удар раз, другой; но когда загремела артиллерия, он отвел свои войска, оставив шведам в качестве выгоды напрасный труд и еще большее разочарование и отвращение.
  Когда, однако, артиллерия не смогла подойти, и копьям и саблям пришлось решать в открытом поле, он нанес удар подобно молнии, зная, что в рукопашной шведской кавалерии не выстоять даже против добровольцев.
  И снова Виттемберг умолял короля отступить и таким образом избежать гибели себе и армии; но Карл Густав в ответ сжал губы, в его глазах вспыхнул огонь, и он указал на юг, где в русских областях он надеялся найти Яна Казимира, а также поля, открытые для завоевания, отдых, провизию, пастбища для лошадей и богатую добычу.
  Между тем, в довершение несчастья, те польские полки, которые служили ему до сих пор и которые так или иначе теперь одни могли противостоять Чарнецкому, начали покидать шведов. Пан Збройек подал в отставку первым; до сих пор он держался за Карла не из желания наживы, а из слепой привязанности к эскадрону и солдатской верности Карлу. Он подал в отставку таким образом, что вступил в конфликт с полком драгун Миллера, перерезал половину людей и отступил. Вслед за ним подал в отставку пан Калинский, который проехал над шведской пехотой. Ян Сапега с каждым днем становился все мрачнее; он о чем-то размышлял в душе, что-то замышлял. Сам он до сих пор никуда не ходил, но его люди ежедневно покидали его.
  Карл Густав шел тогда через Нарол, Цешанов и Олешице, чтобы достичь Сан-Франциско. Его поддерживала надежда, что Ян Казимир преградит ему дорогу и даст сражение. Победа еще могла бы исправить судьбу Швеции и изменить ход событий. На самом деле ходили слухи, что Ян Казимир выступил из Львова с квартальными солдатами и татарами.
  Но расчеты Карла обманули его. Ян Казимир предпочел дождаться соединения армий и прибытия литовцев под командованием Сапеги.
  Промедление было его лучшим союзником, ибо он с каждым днем набирал силу, в то время как Карл становился слабее.
  “Это не марш войск и не армия, а похоронная процессия!”
  - сказали старые воины из свиты Яна Казимира.
  Многие шведские офицеры разделяли это мнение. Карл Густав, однако, продолжал повторять, что направляется во Львов; но он обманывал себя и свою армию.
  Ему следовало идти не ко Львову, а подумать о собственной безопасности. Кроме того, не было уверенности, что он найдет Яна Казимира во Львове; в любом случае
  “Польский Дарий” мог отойти далеко в Подолию и увлечь за собой врага в далекие степи, где шведы должны были погибнуть, не получив спасения.
  Дуглас отправился в Премысль, чтобы проверить, сдастся ли эта крепость, и вернулся не просто ни с чем, а сорванным. Катастрофа приближалась медленно, но неотвратимо. Все новости, приносимые в шведский лагерь, были просто объявлением об этом. Каждый день новые новости и все более ужасные.
  “Сапега выступает; он уже в Томашове!” - повторили однажды.
  “Любомирский выступает в поход с войсками и горцами!” - было объявлено на следующий день. И снова: “Король ведет солдат квартала и стотысячную орду! Он присоединился к Сапеге!”
  Среди этих новостей были “вести о бедствиях и смерти”, не соответствующие действительности и преувеличенные, но они всегда сеяли страх. Мужество армии пало.
  Раньше, когда Карл лично появлялся перед своими полками, они приветствовали его криками, в которых звучала надежда на победу; теперь полки стояли перед ним унылые и немые. И у костров солдаты, изголодавшиеся и измученные до смерти, шептались больше о Чарнецком, чем о своем короле. Они видели его повсюду. И, странное дело! когда для
  пару дней ни один отряд не погиб, но когда прошло несколько ночей без тревог и криков “Аллах!” и “Бей, убивай!”, их беспокойство стало еще больше. “Чарнецкий бежал; Бог знает, что он готовит!” - повторяли солдаты.
  Карл остановился на несколько дней в Ярославе, размышляя, что делать. За это время шведы разместили на плоскодонных лодках больных солдат, которых было много в лагере, и отправили их по реке в Сандомир, ближайший укрепленный город, все еще находившийся в руках шведов. После того, как эта работа была закончена, и как раз когда пришло известие о походе Яна Казимира из Львова, король Швеции решил выяснить, где находится Ян Казимир, и с этой целью полковник Каннеберг с тысячей кавалеристов перешел Сан и двинулся на восток.
  “Возможно, в твоих руках судьба войны и всех нас”, - сказал ему король на прощание.
  И, по правде говоря, многое зависело от этой стороны, поскольку в худшем случае Каннеберг должен был снабдить лагерь провизией; и если бы он мог точно узнать, где находится Ян Казимир, шведский король должен был немедленно выступить со всеми своими силами против “польского Дария”, армию которого он должен был рассеять и человека которого он должен был захватить, если сможет.
  Поэтому первые солдаты и лучшие лошади были направлены в Каннеберг. Выбор был сделан тем более тщательно, что полковник не мог взять с собой артиллерию или пехоту; следовательно, он должен был иметь с собой людей, которые с саблями могли бы противостоять польской кавалерии в полевых условиях.
  20 марта отряд отправился в путь. Несколько офицеров и солдат попрощались с ними, сказав: “Да хранит вас Бог! Дай Бог победы! Дай Бог счастливого возвращения!” Они маршировали длинной шеренгой, числом в тысячу человек, и шли по двое в ряд по недавно построенному мосту, один квадрат которого был еще недостроен, но каким-то образом обшит досками, чтобы они могли пройти.
  На их лицах сияла добрая надежда, потому что они были исключительно хорошо накормлены. Еду отбирали у других и раздавали им; во фляжки наливали горалку. Отъезжая, они радостно закричали и сказали своим товарищам:
  - Мы приведем к вам самого Чарнецкого на веревке.
  Глупцы! Они не знали, что их, как волов, отправят на бойню в шамблс!
  Все вместе привело к их гибели. Едва они переправились через реку, как шведские саперы сняли временное покрытие моста, чтобы заложить более прочные доски, по которым могла проехать пушка. Тысяча повернула к Вельки-Очи, что-то тихо напевая себе под нос; их шлемы сверкнули на солнце на повороте один и второй раз; затем они начали тонуть в густом сосновом лесу.
  Они проехали вперед две с половиной мили — пустота, безмолвие вокруг; лесные дебри казались совсем безлюдными. Они остановились, чтобы дать лошадям передохнуть; после этого медленно двинулись вперед. Наконец они добрались до Вельки Оэхи, в которой не нашли ни единой живой души. Эта пустота поразила Каннеберга.
  “Очевидно, они ждали нас здесь”, - сказал он майору Свено.
  - но Чарнецкий, должно быть, в каком-то другом месте, раз он не подготовил засады.
  “Требует ли ваше достоинство возвращения?” - спросил Свено.
  “Мы отправимся даже в сам Львов, который находится не очень далеко. Я должен найти информатора и передать королю достоверную информацию, касающуюся Яна Казимира.
  - А если мы столкнемся с превосходящими силами?
  “Даже если мы встретим несколько тысяч тех дебоширов, которых поляки называют всеобщим ополчением, мы не позволим таким солдатам разорвать нас на части”.
  “ Но мы можем встретить регулярные войска. У нас нет артиллерии, а против них главное - пушки.
  - Тогда мы вовремя отступим и сообщим королю о враге, а тех, кто попытается отрезать нам путь к отступлению, мы рассеем.
  “Я боюсь ночи!” - ответил Свено.
  “ Мы примем все меры предосторожности. У нас хватит еды для людей и лошадей на два дня; нам незачем спешить.
  Когда они вошли в сосновый лес за Вельками Очи, то действовали гораздо осторожнее. Пятьдесят всадников ехали впереди с мушкетами в руках, каждый держал приклад на бедре. Они внимательно осматривались по сторонам;
  осматривали заросли, подлесок; часто останавливались, прислушивались; иногда сходили с дороги в сторону, чтобы осмотреть глубину леса, но ни на дорогах, ни по обочинам не было ни одного человека.
  Но час спустя, после того как они миновали довольно неожиданный поворот, двое солдат, ехавших впереди, увидели человека верхом примерно в четырехстах ярдах впереди.
  День был ясный, ярко светило солнце; поэтому мужчину можно было разглядеть как что-то на руке. Это был солдат, невысокого роста, очень прилично одетый по иностранной моде. Он казался особенно маленьким, потому что сидел верхом на большом коне кремового цвета, очевидно, высокой породы.
  Всадник ехал не спеша, словно не замечая, что за ним следуют войска. Весенние паводки вырыли на дороге глубокие канавы, по которым текла мутная вода. Всадник пришпорил своего коня перед канавами, и зверь перескочил их с проворством оленя и снова пошел рысью, время от времени вскидывая голову и оживленно фыркая.
  Двое солдат натянули поводья и начали оглядываться в поисках сержанта. Через мгновение он подбежал, посмотрел и сказал: “Это какая-то гончая из польского питомника”.
  - Может, мне накричать на него?
  “ Не кричи, их может быть больше. Иди к полковнику.
  Тем временем подъехал остальной авангард, и все остановились; маленький всадник тоже остановился и повернул своего коня мордой к шведам, как бы желая преградить им дорогу. Некоторое время они смотрели на него, а он на них.
  “ Есть еще один! второй! третий! четвертый! целый отряд! - раздались внезапные крики в рядах шведов.
  Действительно, с обеих сторон дороги начали высыпать всадники; сначала поодиночке, затем парами, тройками. Все заняли свои места в очереди за тем, кто появился первым.
  Но подошел второй шведский охранник со Свено, а затем и весь отряд с Каннебергом. Каннеберг и Свено сразу выехали вперед.
  “ Я знаю этих людей! ” воскликнул Свено, едва увидев их. “ Их эскадра первой нанесла удар по принцу Вальдемару при Голамбе; это люди Чарнецкого. Он, должно быть, сам здесь!”
  Эти слова произвели впечатление; в рядах воцарилась глубокая тишина, только лошади покачивали уздечками.
  “Я чую какую-то засаду”, - продолжал Свено. “Их слишком мало, чтобы встретиться с нами, но в лесу должны быть и другие, спрятанные”.
  Здесь он повернулся к Каннебергу: “Ваше благородие, давайте вернемся”.
  “ Вы даете хороший совет, ” нахмурившись, ответил полковник. - Не стоило отправляться в путь, если нам придется возвращаться при виде нескольких оборванцев.
  Почему мы не вернулись при виде одного из них? Вперед!”
  Первая шведская шеренга двигалась в этот момент с наибольшей регулярностью; за ней вторая, третья, четвертая. Расстояние между двумя отрядами становилось все меньше.
  “ Взвести курок мушкетов! ” скомандовал Каннеберг.
  Шведские мушкеты двигались как один; их железные шеи были вытянуты в сторону польских всадников.
  Но прежде чем загремели мушкеты, польские всадники повернули своих лошадей и беспорядочной группой бросились бежать.
  “ Вперед! ” крикнул Каннеберг.
  Дивизия двинулась вперед галопом, так что земля дрожала под тяжелыми копытами лошадей.
  Лес наполнился криками преследователей и погони. После получаса погони, то ли потому, что шведские лошади были лучше, то ли поляки устали от какого-то путешествия, расстояние между двумя телами стало сокращаться.
  Но тут же произошло нечто чудесное. Польский отряд, поначалу беспорядочный, не рассеивался все больше и больше по мере продолжения бегства, а, напротив, они бежали во все лучшем порядке, ряды становились все более ровными, как будто сама скорость лошадей приводила всадников в порядок.
  Свено увидел это, пришпорил коня, подъехал к Каннебергу и крикнул:
  - Ваше благородие, это необычный отряд; это обычные солдаты, они намеренно убегают и ведут нас в засаду.
  “ В засаде будут дьяволы или люди? ” спросил Каннеберг.
  Дорога несколько поднималась и становилась все шире, лес редел, и в конце дороги виднелось незанятое поле, или, скорее, большое открытое пространство, окруженное со всех сторон густым темно-серым сосновым лесом.
  Польские всадники, в свою очередь, ускорили шаг, и выяснилось, что до сих пор они намеренно двигались медленно; теперь же за короткое время они продвинулись вперед так быстро, что шведский предводитель понял, что ему никогда не догнать их. Но когда он добрался до середины открытой равнины и
  увидев, что враг почти касается другого ее конца, он начал сдерживать своих людей и сбавлять скорость.
  Но, о чудо! поляки, вместо того чтобы укрыться в противоположном лесу, развернулись на самом краю полукруга и галопом вернулись к шведам, сразу выстроившись в такой великолепный боевой порядок, что вызвали удивление даже у своих противников.
  “ Это правда! ” воскликнула Каннеберг. - Это обычные солдаты. Они развернулись, как на параде. Чего они хотят, спрашиваю в сотый раз?”
  “ Они нападают на нас! ” закричал Свено.
  На самом деле эскадрон двигался вперед рысью. Маленький рыцарь на кремовом скакуне что-то крикнул своим людям, выехал вперед, снова натянул поводья, подавал знаки саблей; очевидно, он был предводителем.
  “Они действительно атакуют!” - изумленно воскликнул Каннеберг.
  И теперь лошади, откинув назад уши, мчались на предельной скорости, вытянувшись так, что их животы почти касались земли. Их всадники пригнулись к плечам и были скрыты за конскими гривами. Шведы, стоявшие в первой шеренге, видели только сотни раздутых лошадиных ноздрей и горящие глаза. Вихрь не двигался, пока эта эскадрилья неслась дальше.
  “ С нами Бог! Швеция! Огонь! - скомандовал Каннеберг, поднимая меч.
  Загремели все мушкеты; но в этот самый момент польский эскадрон ворвался в дым с такой стремительностью, что раскидал направо и налево первые шведские ряды и вонзился в гущу людей и лошадей, как клин вбивают в расколотое бревно. Поднялся страшный вихрь, нагрудник ударился о нагрудник, сабля о рапиру; и грохот, ржание лошадей, стоны умирающих людей вызвали всеобщее эхо, так что весь сосновый лес начал отдавать звуки битвы, как крутые утесы гор отдают раскаты грома.
  Шведы на некоторое время пришли в замешательство, тем более что значительное их количество пало от первого удара; но вскоре оправившись, они мощно двинулись на врага. Их фланги сошлись; и так как польский эскадрон все равно продвигался вперед, ибо хотел пройти напором, то вскоре был окружен. Шведский центр уступил перед эскадрой, но фланги напирали на него с большей силой, не в силах сломить его, ибо он защищался с яростью и со всем тем несравненным
  ловкость, которая делала польскую кавалерию такой ужасной в рукопашной схватке. Сабли сражались тогда с рапирами, тела падали густо; но победа как раз переходила на сторону шведов, когда внезапно из-под темной стены соснового леса выкатился другой эскадрон и сразу же с криком двинулся вперед.
  Все правое крыло шведов под предводительством Свено столкнулось с новым врагом, в котором обученные шведские солдаты узнали гусар. Их возглавлял мужчина на доблестном сером в яблоках мундире; на нем были бурка и шапка из шкуры дикой кошки с пером цапли. Он был прекрасно виден глазу, потому что ехал сбоку, в нескольких ярдах от солдат.
  “ Чарнецкий! Чарнецкий! ” раздался крик в шведских рядах.
  Свено в отчаянии посмотрел на небо, затем прижал коня коленями и помчался вперед со своими людьми.
  Но Чарнецкий отвел своих гусар еще на несколько ярдов, и когда они двинулись самым стремительным броском, он повернул назад один.
  С этими словами из леса вышел третий эскадрон, он поскакал к нему и повел его вперед; вышел четвертый, он повел его вперед, указывая каждому своей дубинкой, куда он должен нанести удар. Вы бы сказали, что он был человеком, ведущим комбайнеры на свое поле и распределяющим между ними работу.
  Наконец, когда из леса выступил пятый эскадрон, он встал во главе его и вместе с ним ринулся в бой.
  Но гусары уже оттеснили правое крыло в тыл и через некоторое время полностью разбили его; три других эскадрона, по-татарски промчавшись вокруг шведов и подняв шум, привели их в беспорядок; затем они принялись рубить их сталью, колоть пиками, рассеивать, топтать и, наконец, преследовать их среди криков и резни.
  Каннеберг увидел, что попал в засаду, и повел свой отряд как бы под нож. Сейчас для него не было мысли о победе, но он хотел спасти как можно больше людей, поэтому приказал подать сигнал к отступлению. Поэтому шведы со всей скоростью повернули на ту же дорогу, по которой они пришли в Вельки Очи; но люди Чарнецкого так следовали за ними, что дыхание польских лошадей согревало плечи шведов.
  В этих условиях и ввиду ужаса, охватившего шведскую кавалерию, это возвращение не могло состояться в полном порядке; и вскоре блестящая дивизия Каннеберга была превращена в беспорядочно бегущую толпу и перебита почти без сопротивления.
  Чем дольше длилось преследование, тем более беспорядочным оно становилось; ибо поляки преследовали не по порядку, каждый из них гнал свою лошадь в соответствии с дыханием в ноздрях зверя, нападал и убивал, кого хотел.
  Обе стороны смешались и спутались в одну массу. Несколько польских солдат миновали последние ряды шведов; и случилось так, что, когда поляк привстал в стременах, чтобы с большей силой ударить человека, убегавшего перед ним, он сам упал, пронзенный сзади рапирой. Дорога на Вельки-Очи была усеяна трупами шведов, но погоня на этом не закончилась. Обе стороны с одинаковой силой бросились по дороге через соседний лес; однако там шведские лошади, уставшие первыми, стали идти медленнее, и побоище стало еще более кровавым.
  Некоторые шведы спрыгнули со своих зверей и скрылись в лесу; но это сделали лишь немногие, ибо шведы по опыту знали, что крестьяне подкарауливают в лесу, и предпочитали умереть от сабель, а не от ужасных пыток, на которые разъяренный народ не жалел средств.
  Некоторые просили пощады, но по большей части напрасно; ибо каждый поляк предпочел убить врага и продолжать погоню, вместо того чтобы взять его в плен, охранять и уйти от дальнейшего преследования.
  Тогда они безжалостно рубили, чтобы никто не вернулся с известием о поражении. Володыевский был в авангарде преследования с эскадрильей Лауды. Это был тот всадник, который первым явился шведам в качестве приманки; он нанес удар первым и теперь, сидя на лошади, которую словно подгонял вихрь, наслаждался от всей души, желая насытиться кровью и отомстить за поражение Голамба. Время от времени он обгонял всадника, а когда догонял, то гасил его так же быстро, как гасил бы свечу; иногда он наступал на плечи двум, трем или четырем, но вскоре, всего за мгновение, такое же количество лошадей бежало перед ним без всадников. Не один незадачливый швед хватал свою собственную рапиру за острие и, поворачивая рукоять к рыцарю, просил пощады голосом и глазами. Володыевский не остановился, но, вонзив свою саблю в то место, где шея соединяется с грудью, он слегка толкнул его, и человек опустил руки, произнес одно и второе слово бледными губами, а затем погрузился во тьму смерти.
  Володыевский, не оглядываясь по сторонам, бросился дальше и повалил на землю новые жертвы.
  Доблестный Свено обратил внимание на эту ужасную жатву и, призвав нескольких лучших всадников, решил пожертвовать собственной жизнью, чтобы хоть немного сдержать погоню, чтобы спасти других. Поэтому они повернули своих лошадей и, выставив рапиры остриями вперед, ждали
  навстречу преследователям. Володыевский, видя это, не колеблясь ни минуты, пришпорил коня и врезался в самую гущу преследователей.
  И прежде чем кто-либо успел моргнуть, упали два шлема. Более десяти рапир были направлены сразу в единственную грудь Володыевского; но в это мгновение ворвались пан Ян и пан Станислав, Юзва Бутрым, Заглоба и Рох Ковальский, о котором Заглоба рассказывал, что даже идя в атаку, он во сне закрывал глаза и просыпался только тогда, когда его грудь соприкасалась с грудью врага.
  Володыевский нырнул под седло так быстро, что рапиры рассекли воздух. Он научился этому способу у татар из Байлгорода; но, будучи маленького роста и в то же время невероятно ловким, он довел его до такого совершенства, что исчезал из виду, когда хотел, либо за плечом, либо под брюхом лошади. Итак, на этот раз он исчез, и прежде чем изумленные шведы успели понять, что с ним случилось, он снова выпрямился в седле, страшный, как дикая кошка, которая спрыгивает с высоких ветвей среди испуганных собак.
  Тем временем его товарищи оказали ему помощь и несли повсюду смерть и смятение. Один из шведов приставил пистолет к самой груди Заглобы.
  Рох Ковальский, имея этого врага с левой стороны, не мог ударить его саблей; но он сжал кулак, мимоходом ударил шведа по голове, и тот рухнул под лошадь, как будто его поразила молния, а Заглоба, издав восторженный крик, нанес удар в висок Свено
  себя, который опустил руки и припал лбом к холке лошади. При виде этого остальные шведы бросились врассыпную. Володыевский, Юзва Безногий, пан Ян и пан Станислав последовали за ними и зарубили их, прежде чем они прошли сотню ярдов.
  И погоня длилась дольше. Шведским лошадям становилось все труднее дышать, и они бежали все медленнее. Наконец, из тысячи лучших всадников, вышедших под командованием Каннеберга, осталось едва ли сотня с несколькими десятками; остальные длинной цепью растянулись по лесной дороге. И эта последняя группа уменьшалась, потому что польские руки не переставали трудиться над ними.
  Наконец они вышли из леса. Башни Ярослава четко вырисовывались на фоне лазурного неба. Теперь надежда вошла в сердца бегущих, ибо они знали, что в Ярославе находится король со всеми его силами, и в любой момент он может прийти им на помощь. Они забыли, что сразу после их перехода с последнего квадрата моста сняли верхушку, чтобы положить более прочные доски для проезда пушек.
  Знал ли Чарнецкий об этом через своих шпионов или хотел показать себя целеустремленным перед шведским королем и зарубить на его глазах последнего из этих несчастных, достаточно того, что он не только не прекратил преследование, но и сам бросился вперед с шемберкским эскадроном, рубил, кромсал собственной рукой, преследуя толпу таким образом, как будто хотел с такой же быстротой нанести удар Ярославу.
  Наконец они добежали до моста на расстояние фарлонга; крики с поля долетели до шведского лагеря. Множество солдат и офицеров выбежало из города, чтобы посмотреть, что происходит за рекой; едва взглянув, они увидели и узнали всадников, выехавших утром из лагеря.
  “ Отряд Каннеберга! Отряд Каннеберга! - закричали тысячи голосов.
  “ Почти разорваны на куски! Бегут едва ли сотня человек!
  В этот момент прискакал сам король; с ним Виттемберг, Форгелл, Миллер и другие генералы.
  Король побледнел. “ Каннеберг! ” воскликнул он.
  “Клянусь Христом и его ранами! мост не закончен”, - воскликнул Виттемберг;
  “враг уничтожит их до последнего человека”.
  Король посмотрел на реку, которая поднялась весенними водами, ревя своими желтыми волнами; о том, чтобы оказать помощь вплавь, не могло быть и речи.
  Те немногие, что еще оставались, подходили ближе.
  Раздался новый крик: “Приближается королевский поезд и гвардия! Они тоже погибнут!”
  На самом деле случилось так, что часть королевских сундуков с провизией и сотня человек пехотной гвардии вышли в этот момент другой дорогой из прилегающих лесов. Увидев, что произошло, люди из эскорта, уверенные, что мост готов, со всех ног поспешили к городу.
  Но поляки видели их с поля. Тотчас же около трехсот всадников устремились к ним во весь опор; впереди всех, с саблей над головой и огнем в глазах, летел арендатор Вансоша Жендзян. До сих пор он мало что доказывал своей храбрости, но при виде повозок, в которых, возможно, была богатая добыча, смелость так возросла в его сердце, что он опередил остальных на несколько десятков ярдов. Пехотинцы у повозок, видя, что им не убежать, построились в четырехугольник, и сотня мушкетов была сразу направлена в грудь
  Жендзян. Рев потряс воздух, вдоль стены четырехугольного двора потянулась струйка дыма; но прежде чем дым рассеялся, всадник пришпорил своего коня так, что передние ноги животного оказались над головами людей, и лорд-арендатор рухнул в самую гущу их, как молния.
  Лавина всадников устремилась за ним. И как когда волки одолевают лошадь, а она, лежа еще на спине, отчаянно защищается копытами, и они полностью покрывают ее и вырывают из нее куски живой плоти, так и те повозки и пехота были полностью покрыты кружащейся массой лошадей и всадников. Но ужасные крики поднялись из этого водоворота и достигли ушей шведов, стоявших на другом берегу.
  Тем временем еще ближе к берегу поляки добивали остатки кавалерии Каннеберга. Вся шведская армия, как один человек, вышла на высокий берег Сана. Пехота, кавалерия, артиллерия были смешаны вместе; и все смотрели, словно в древнем римском цирке на это представление; но они смотрели, поджав губы, с отчаянием в сердцах, с ужасом и чувством беспомощности. Временами из груди этих невольных зрителей вырывался ужасный крик. Временами раздавался общий плач; затем снова наступала тишина, и было слышно только тяжелое дыхание возбужденных солдат. Ибо та тысяча человек, которых вывел Каннеберг, были фронтом и гордостью всей шведской армии; они были ветеранами, покрытыми славой в Бог знает скольких землях и Бог знает в скольких сражениях.
  Но теперь они бегут, как заблудшее стадо овец, по широким полям перед шведской армией, умирая, как овцы под ножом мясника.
  Ибо это была уже не битва, а охота. Грозные польские всадники кружили, подобно буре, над полем битвы, крича на разных языках.
  голоса и бегущие впереди шведы. Иногда числом меньше десяти, иногда группой больше десяти нападали на одного человека. Иногда один встречался с другим, иногда преследуемый швед наклонялся в седле, словно желая смягчить удар для врага, иногда он выдерживал удар; но чаще он погибал, потому что с холодным оружием шведские солдаты не были равны польским дворянам, обученным всем видам фехтования.
  Но среди поляков самым страшным был маленький рыцарь, восседавший на своем кремовом коне, ловком и стремительном, как сокол. Вся армия обратила на него внимание; ибо кого бы он ни преследовал, он убивал, кто бы ни встречался с ним, погибал неизвестно как и когда, такими мелкими и незначительными движениями своего меча он повергал на землю самых крепких всадников. Наконец он увидел самого Каннеберга, за которым гналось более десяти человек; маленький рыцарь прикрикнул на них, приказом остановил погоню и сам напал на шведа.
  Шведы на другом берегу затаили дыхание. Король подошел к берегу реки и смотрел с бьющимся сердцем, движимый одновременно тревогой и надеждой; ибо Каннеберг, как знатный вельможа и родственник короля, с детства обучался всем видам фехтования на мечах у итальянских мастеров; в бою на холодном оружии ему не было равных в шведской армии. Поэтому теперь все взгляды были прикованы к нему, они едва осмеливались дышать; но он, видя, что преследование толпы прекратилось, и желая после потери своих войск сохранить свою славу в глазах короля, сказал своей мрачной душе:
  “Горе мне, если, впервые потеряв своих людей, я не скреплю позор собственной кровью или если я не выкуплю свою жизнь, свергнув этого ужасного человека. В другом случае, хотя рука Божья могла бы привести меня на тот берег, я не осмелился бы взглянуть в глаза ни одному шведу”. Сказав это, он повернул коня и помчался к желтому рыцарю.
  Поскольку те поляки, которые отрезали его от реки, отступили, Каннеберг надеялся, что если он прикончит своего противника, то сможет прыгнуть в воду, и тогда что будет, то будет; если он не сможет переплыть бурный поток, его течение унесет его далеко вместе с лошадью, и братья помогут ему спастись.
  Поэтому он бросился, как молния, на маленького рыцаря, а маленький рыцарь - на него. Швед хотел во время порыва вонзить рапиру по самую рукоять под мышку своего противника; но он мгновенно понял, что, хотя сам и мастер, он должен встретить и мастера, потому что его меч просто скользнул по лезвию польской сабли, только как-то странно дрогнул в его руке, как будто рука внезапно онемела; он едва смог защититься от удара, который нанес ему рыцарь; к счастью, в этот момент лошади разнесли их в разные стороны.
  Оба сделали круг и вернулись одновременно; но теперь они ехали медленнее друг против друга, желая иметь больше времени для встречи и даже несколько раз скрестить оружие. Каннеберг так ушел в себя , что
  что он стал подобен птице, которая представляет взору только мощный клюв из-под вздыбленных перьев. Он знал один безошибочный выпад, которому обучил его некий флорентиец, — безошибочный, потому что коварный, и отразить его почти невозможно, — заключавшийся в следующем: острие шпаги было направлено явно в грудь, но, обходя препятствия сбоку, оно проходило через горло до тех пор, пока рукоять не достигала задней поверхности шеи.
  Этот выпад он решил сделать сейчас.
  И, уверенный в себе, он приблизился, все больше и больше сдерживая свою лошадь; но Володыевский поскакал к нему короткими скачками. На мгновение ему показалось, что он внезапно исчезнет под конем, как татарин, но поскольку ему предстояло встретиться только с одним человеком и на глазах у обеих армий, хотя он и понимал, что его ждет какой-то неожиданный удар, ему было стыдно защищаться по-татарски, а не по-рыцарски.
  “Он хочет схватить меня, как цапля сокола ударом, - подумал пан Михал. - Но я воспользуюсь той ветряной мельницей, которую изобрел в Лубнах”.
  И эта идея показалась ему наилучшей на данный момент; поэтому она окружила его подобно сверкающему световому щиту, и он ударил своего коня шпорами и помчался на Каннеберг.
  Каннеберг выпрямился еще больше и почти прирос к лошади; в мгновение ока рапира зацепила саблю, и он быстро, как змея, высунул голову и сделал страшный выпад.
  Но в это мгновение раздался страшный свист, рапира повернулась в руках шведа; острие ударило в пустое пространство, но изогнутый конец сабли опустился с быстротой молнии; в лицо Каннебергу, рассек часть носа, рот и бороду, ударился о лопатку, раздробил ее и остановился только на перевязи, перекинутой через плечо.
  Рапира выпала из рук несчастного, и ночь окутала его голову; но прежде чем он упал с лошади, Володыевский выронил свое оружие и схватил его за плечо.
  Шведы с другого берега разом взревели, но Заглоба подскочил к маленькому рыцарю.
  - Пан Михал, я знал, что так и будет, но я был готов отомстить за тебя!
  “Он был мастером”, - ответил Володыевский. “Возьмите лошадь, потому что она хорошая”.
  “Ha! если бы не река, мы могли бы перебраться через нее и порезвиться с этими ребятами. Я был бы первым...
  Свист мячей прервал дальнейшие слова Заглобы; поэтому он не закончил выражения своих мыслей, а крикнул: —
  - Пойдемте, пан Михал, эти предатели готовы открыть огонь.
  “Их пули не имеют силы, потому что дальность слишком велика”.
  Тем временем подъехали другие польские всадники, поздравляя Володыевского и глядя на него с восхищением; но он только шевелил усами, потому что был причиной радости как для себя, так и для них.
  Но на другом берегу, среди шведов, все кипело, как в пчелином улье.
  Артиллеристы с той стороны поспешно вытащили свои пушки; и в ближайших польских рядах затрубили трубы, призывая к отступлению. При этом звуке каждый бросился к своему эскадрону, и через мгновение все были в порядке. Затем они отступили в лес и снова остановились, как бы предлагая место врагу и
  приглашая их переправиться через реку. Наконец, перед рядами людей и лошадей выехал на своем сером в яблоках коне мужчина в бурке и шапке с пером цапли, с позолоченным жезлом в руке.
  Он был прекрасно виден, потому что на него падали красноватые лучи заходящего солнца, и, кроме того, он ехал перед полками, как бы делая им смотр. Все шведы сразу узнали его и начали кричать:
  “ Чарнецкий! Чарнецкий!
  Он что-то сказал полковникам. Было видно, как он задержался подольше рядом с рыцарем, убившим Каннеберга, и положил руку ему на плечо; затем он поднял свой жезл, и эскадроны один за другим начали медленно поворачивать к сосновому лесу.
  Как раз в этот момент зашло солнце. В Ярославле в церкви зазвонили колокола; затем все полки, отъезжая, запели в один голос:
  “Ангел Господень возвестил Пресвятой Деве Марии", и с этой песней они скрылись с глаз шведов.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXI.
  В тот вечер шведы легли спать, не беря в рот еды и не надеясь, что у них будет чем подкрепиться на следующий день. Они не могли уснуть от мучительного голода. Еще до второго пения петухов измученные воины начали поодиночке и толпами выскальзывать из лагеря, чтобы грабить деревни, прилегающие к Ярославу. Они отправились, как ночные воры, в Радзимно, в Канчую, в Тычино, где надеялись найти какую-нибудь пищу. Их уверенность усиливалась тем фактом, что Чарнецкий находился на другом берегу реки; но даже если бы он смог переправиться, они предпочли смерть голоду. Очевидно, в лагере наступило большое послабление, поскольку, несмотря на строжайший приказ короля, около полутора тысяч человек отправились этим путем.
  Они принялись опустошать окрестности, сжигая, грабя, убивая; но вряд ли хоть один человек из них вернулся. Чарнецкий, правда, находился на другом берегу Сана, но на левом берегу были различные “партии” дворян и крестьян; из них самая сильная, Стялковская, сформированная из отважных горных дворян, той же ночью прибыла в Прохник, как будто ведомая злой судьбой шведов. Увидев пожар и услышав выстрелы, Стялковский направился прямо на шум и набросился на грабителей. Они яростно защищались за заборами; но Стялковский разогнал их, изрубил на куски, никого не пощадил. В других деревнях другие отряды выполняли работу того же рода. Беглецов преследовали до самого лагеря, и преследователи
  сеяли тревогу и смятение, крича по-татарски, по-валашски, по-венгерски и по-польски; так что шведы подумали, что на них нападает какой-то могущественный союзник поляков, возможно, сам хан со всей ордой.
  Началось замешательство и — вещь, не имевшая примера до сих пор, — паника, которую офицеры подавили с величайшим трудом. Король, который оставался на коне до рассвета, увидел, что происходит; он понял, что из этого может получиться, и сразу же утром созвал военный совет.
  Этот мрачный совет длился недолго, ибо выбирать было из чего. В армии упало мужество, солдатам нечего было есть, враг набирал силу.
  Шведский Александр, обещавший всему миру преследовать польского Дария даже до татарских степей, был вынужден думать уже не о преследовании, а о собственной безопасности.
  “Мы можем вернуться по реке Сан в Сандомир, оттуда по Висле в Варшаву и в Пруссию, - сказал Виттемберг. - таким образом мы избежим уничтожения”.
  Дуглас схватился за голову: “Столько побед, столько трудов, завоевана такая великая страна, и мы должны вернуться”.
  На что Виттемберг сказал: “У вашего благородия есть какой-нибудь совет?”
  “ Я этого не делал, ” ответил Дуглас.
  Король, до сих пор ничего не сказавший, встал в знак того, что заседание окончено, и сказал:
  “Я приказываю отступать!”
  В тот день из его уст больше не прозвучало ни слова.
  Загрохотали барабаны и зазвучали трубы. Весть о том, что приказано отступать, мгновенно облетела один конец лагеря до другого. Это было встречено восторженными криками. Крепости и замки все еще находились в руках шведов; и в них их ждали отдых, пища и безопасность.
  Генералы и солдаты так рьяно готовились к отступлению, что это рвение, как заметил Дуглас, граничило с позором.
  Король послал Дугласа с авангардом чинить труднопроходимые переправы и расчищать леса. Вскоре вслед за ним двинулась вся армия в боевом порядке; фронт прикрывала артиллерия, тыл - обозы, по флангам маршировала пехота. Военные припасы и палатки плыли вниз по реке на лодках.
  Все эти предосторожности были не лишними; едва начался марш, как арьергард шведов увидел позади польскую кавалерию, и с тех пор они почти никогда не теряли ее из виду. Чарнецкий собрал свои собственные эскадроны, собрал все "партии” этого региона, послал к Яну Казимиру за подкреплением и продолжил преследование. Первое место стоянки, Певорск, было в то же время первым местом тревоги. Польские дивизии подошли так близко, что против них пришлось повернуть несколько тысяч пехотинцев с артиллерией. Некоторое время сам король думал, что Чарнецкий действительно атакует; но, по своему обыкновению, он только посылал отряд за отрядом. Они с шумом атаковали и немедленно отступили. В этих столкновениях прошла вся ночь — беспокойная и бессонная ночь для шведов.
  Весь марш, все последующие ночи и дни должны были быть такими же, как этот.
  Тем временем Ян Казимир послал два эскадрона очень хорошо обученной кавалерии, а с ними письмо, в котором говорилось, что гетманы скоро выступят с кавалерией, и что он сам с остальной пехотой и ордой поспешит за ними. На самом деле его задержали только переговоры с ханом, с Ракоци и с венским двором. Чарнецкий был безмерно обрадован этим известием; и когда на следующий день шведы продвинулись в клин между Вислой и Саном, он сказал полковнику Поляновскому:
  “Сеть раскинута, рыба идет внутрь”.
  “И мы поступим, как тот рыбак, - сказал Заглоба, - который играл рыбам на флейте, чтобы они танцевали, а когда они не захотели, он вытащил их на берег; тогда они начали прыгать вокруг, и он начал бить их палкой, крича: ‘О, какие дочери! тебе следовало потанцевать, когда я умолял тебя об этом”.
  “Они будут танцевать, - ответил Чарнецкий. - только пусть маршал пан Любомирский придет со своей армией, которая насчитывает пять тысяч человек”.
  “Он может прийти в любой момент”, - заметил Володыевский.
  - Сегодня прибыли несколько дворян из предгорий, - сказал Заглоба. - говорят, что он движется в спешке; но присоединится ли он к нам вместо того, чтобы сражаться самостоятельно, это другой вопрос.
  “ Как это? ” спросил Чарнецкий, быстро взглянув на Заглобу.
  “Он человек необычных амбиций и завидует славе. Я знаю его много лет; я был его доверенным лицом и познакомился с ним, когда он был еще мальчиком, при дворе пана Краковского. В то время он учился фехтованию у французов и итальянцев. Однажды он пришел в страшный гнев, когда я сказал ему, что они дураки, ни один из которых не может устоять передо мной. У нас была дуэль, и я уложил семерых из них одного за другим.
  После этого Любомирский научился у меня не только фехтованию, но и военному искусству. От природы его остроумие немного туповато, но все, что он знает, он знает от меня”.
  “Значит, вы такой мастер фехтования?” - спросил Поляновский.
  “В качестве примера моего учения возьмите пана Володыевского; он мой второй ученик. Этот человек приносит мне истинное утешение”.
  - Верно, это ты убил Свено.
  “Свено? Если бы кто-нибудь из вас, джентльмены, совершил этот поступок, ему было бы о чем говорить всю свою жизнь, и, кроме того, он часто приглашал бы своих соседей на обед, чтобы повторить эту историю за вином; но я не возражаю против этого, потому что, если бы я захотел оценить все, что я сделал, я мог бы проложить дорогу от этого места до Сандомира такими Свиноматками. Разве я не мог? Скажите мне, кто-нибудь из вас, кто меня знает.
  “Дядя мог бы это сделать”, - сказал Ро Ковальски.
  Продолжения этого диалога Чарнецкий не слышал, так как глубоко задумался над словами Заглобы. Он тоже знал о честолюбии Любомирского и не сомневался, что маршал либо навязает ему свою волю, либо будет действовать от своего имени, даже если это принесет вред Речи Посполитой. Поэтому его суровое лицо помрачнело, и он начал подкручивать бороду.
  - Ого! - шепнул Заглоба пану Яну. - Чарнецкий жует что-то горькое, потому что лицо у него как у орла; скоро он кого-нибудь сцапает.
  Тогда Чарнецкий сказал: “Кто-нибудь из вас, господа, должен отправиться с письмом от меня к Любомирскому”.
  “ Он меня знает, и я пойду, ” сказал пан Ян.
  “Это хорошо, - ответил Чарнецкий. - чем более известен гонец, тем лучше”.
  Заглоба повернулся к Володыевскому и прошептал: “Теперь он говорит в нос; это признак больших перемен”.
  На самом деле у Чарнецкого было серебряное небо, потому что много лет назад в Буше его унесла мушкетная пуля. Поэтому всякий раз, когда он был возбужден, разгневан и встревожен, он всегда начинал говорить резким и звенящим голосом.
  Внезапно он повернулся к Заглобе: “А может быть, ты пойдешь с паном Скшетуским?”
  “Охотно”, - ответил Заглоба. “Если я ничего не могу сделать, то никто не сможет.
  Кроме того, человеку такого знатного происхождения будет правильнее послать двоих.
  Чарнецкий сжал губы, покрутил бороду и повторил, как бы про себя: “Великое рождение, великое рождение...”
  “Никто не может лишить Любомирского этого”, - заметил Заглоба.
  Чарнецкий нахмурился.
  “Велико только Государство, и по сравнению с ним нет великой семьи, все они малы; и я хотел бы, чтобы земля поглотила тех, кто упоминает об их величии”.
  Все замолчали, потому что он говорил с большой горячностью; и только через некоторое время Заглоба сказал:
  - По сравнению со всем Содружеством, конечно.
  - Я вырос не из соли и не из почвы, а из того, что причиняет мне боль, - сказал Чарнецкий. - и казаки, прострелившие мне губу, страдали
  я, и теперь шведы причиняют мне боль; и либо я вырежу эту рану саблей, либо умру от нее сам, да поможет мне Бог!”
  “И мы поможем вам своей кровью!” - сказал Поляновский.
  Чарнецкий еще некоторое время размышлял над горечью, поднявшейся в его сердце, над мыслью, что честолюбие маршала может помешать ему спасти страну; наконец он успокоился и сказал:
  “Теперь необходимо написать письмо. Прошу вас, джентльмены, пройти со мной”.
  Пан Ян и Заглоба последовали за ним и через полчаса были уже верхом и скакали обратно в Радымно, ибо пришло известие, что маршал остановился там со своей армией.
  - Ян, - сказал Заглоба, ощупывая сумку, в которой он нес письмо Чарнецкого, - сделай мне одолжение, позволь мне одному поговорить с маршалом.
  - Но, отец, ты действительно знал его и учил фехтованию?
  “Hei! это вырвалось само собой, так что дыхание у меня во рту не стало горячим, а язык мягким, что легко могло случиться от слишком долгого молчания. Я не знал его и не учил. Как будто мне больше нечего делать, кроме как сторожить медведей и учить маршала ходить на задних лапах! Но это все одно; я изучил его досконально по тому, что люди рассказывают о нем, и я смогу согнуть его, как повар сгибает тесто. Только об одном прошу вас: не говорите, что у нас есть письмо от Чарнецкого, и не упоминайте об этом, пока я сам не отдам письмо”.
  “Как же так? Я не должен выполнять работу, для которой меня послали? В моей жизни такого не случалось и не случится! Даже если Чарнецкий простит меня, я бы не сделал этого ни за какие сокровища”.
  “ Тогда я обнажу саблю и подрежу сухожилия твоей лошади, чтобы ты не смог последовать за мной. Ты когда-нибудь видел какой-нибудь выкидыш, который я придумал собственной головой? Скажите мне, вы сами когда-нибудь попадали в бедственное положение из-за хитростей Заглобы? Плохо ли кончил пан Михал, или ваша Елена, или кто-нибудь из вас, когда я освободил вас всех из рук Радзивилла? Говорю вам, что от этого письма может быть больше вреда, чем пользы, ибо Чарнецкий писал его в таком волнении, что сломал три ручки. Наконец, вы сможете рассказать об этом, когда мои планы потерпят крах. Я обещаю отдать его тогда, но не раньше.
  - Если я только смогу доставить письмо, все равно когда.
  “ Большего я не прошу. А теперь вперед, ибо перед нами ужасный путь.
  Они пришпорили лошадей и пустились галопом. Но им не пришлось долго скакать, потому что авангард маршала миновал не только Радымно, но и Ярослав; а сам Любомирский был в Ярославе и занял бывшие покои короля Швеции.
  Они нашли его за ужином с самыми важными офицерами. Но когда о посланцах объявили, Любомирский приказал принять их немедленно, ибо он знал их имена, поскольку в то время они упоминались во всей Речи Посполитой.
  Все взгляды были обращены на вошедших послов; офицеры с особым восхищением и любопытством смотрели на пана Яна. Вежливо поприветствовав их, маршал сразу же спросил:
  - Неужели передо мной тот знаменитый рыцарь, который привез королю письма из осажденного Збаража?
  “Я прокрался”, - сказал пан Ян.
  “Дай мне Бог как можно больше таких офицеров! Я больше всего завидую пану Чарнецкому; что касается остального, я знаю, что даже мои небольшие заслуги не изгладятся из памяти людей”.
  “ А я Заглоба, ” сказал старый рыцарь, протискиваясь вперед.
  Тут он обвел взглядом собрание, и маршал, желая привлечь каждого к себе, воскликнул:
  — Кто не знает о человеке, убившем Бурлая, предводителя варваров; о человеке, поднявшем армию Радзивилла на восстание...
  “И я возглавлял армию Сапеги, который, по правде говоря, выбрал меня, а не его в качестве предводителя”, - добавил Заглоба.
  - А почему вы пожелали, имея возможность занять такой высокий пост, оставить его и служить под началом пана Чарнецкого?
  Тут взгляд Заглобы сверкнул на Скшетуского, и он сказал: “Светлейший великий и могучий маршал, из ваших заслуг я, как и вся страна, беру пример, как отказаться от честолюбия и своекорыстия ради блага Речи Посполитой”.
  Любомирский покраснел от удовольствия, а Заглоба, уперев руки в бока, продолжил: —
  - Пан Чарнецкий послал нас поклониться вашему достоинству от его имени и от имени всей армии и в то же время сообщить вам о значительной победе, которую Бог позволил нам одержать над Каннебергом.
  - Я уже слышал об этом, - довольно сухо сказал маршал, в котором теперь зашевелилась зависть, - но я рад услышать это снова от очевидца.
  Заглоба сразу же начал рассказывать, но с некоторыми изменениями, поскольку силы Каннеберга в его устах выросли до двух тысяч человек. Он не забыл упомянуть ни о Свено, ни о себе, ни о том, как на глазах у короля
  остатки кавалерии были изрублены в куски у реки; как повозки и триста человек гвардии попали в руки удачливых победителей; одним словом, победа увеличилась в его повествовании до размеров невыразимого несчастья для шведов.
  Все слушали со вниманием, и маршал тоже; но он становился все мрачнее и мрачнее, лицо его было холодным, как лед, и наконец он сказал:
  “Я не отрицаю, что Чарнецкий - прославленный воин, но все же он не может сам сожрать всех шведов; кое-что останется для других”.
  - Светлейший великий и могучий господин, - ответил Заглоба, - победу одержал не пан Чарнецкий.
  - Но кто? - спросил я.
  - Но Любомирский! - воскликнул я.
  Последовал момент всеобщего изумления. Маршал открыл рот, начал подмигивать и посмотрел на Заглобу таким удивленным взглядом, как будто хотел спросить: “Неужели в вашем стволе не хватает шеста?”
  Заглоба не позволил сбить себя с дистанции, но, важно надув губы (он позаимствовал этот жест у Замойского), сказал: —
  Я слышал, как Чарнецкий говорил перед всей армией: ‘Не наши сабли убивают их"; их убивает имя Любомирского. С тех пор как они услышали, что он прямо здесь, марширует дальше, их мужество настолько покинуло их, что они видят в каждом из наших солдат армию маршала и подставляют свои головы под нож, как овцы”.
  Если бы все лучи солнца сразу упали на лицо маршала, это лицо не могло бы быть более сияющим.
  “Как же так?” - спросил он. - “Это сказал сам Чарнецкий?”
  “Он говорил и многое другое; но я не знаю, подобает ли мне повторять это, потому что он рассказывал это только близким”.
  “ Рассказывай! Каждое слово пана Чарнецкого заслуживает того, чтобы его повторили сто раз. Он необычный человек, и я говорил об этом давным-давно”.
  Заглоба посмотрел на маршала, полуприкрыв единственный глаз, и пробормотал: “Вы попались на крючок; я высажу вас сию же минуту”.
  “ Что вы на это скажете? ” спросил маршал.
  - Я говорю, что армия приветствовала ваше достоинство так, как не могла бы лучше приветствовать короля; и в Певорске, где мы всю ночь сражались со шведами, где бы ни появлялся эскадрон, люди кричали:
  ‘ Любомирский! Любомирский! - и это произвело больший эффект, чем "Аллах!" и
  ‘ Убивай, убивай! Здесь тоже есть свидетель — пан Скшетуский, не простой солдат, а человек, который никогда в жизни не солгал.
  Маршал невольно взглянул на пана Яна, который покраснел до ушей и что-то пробормотал себе под нос. Тем временем офицеры маршала начали громко восхвалять посланников:
  - Видите, пан Чарнецкий поступил учтиво, прислав таких блестящих кавалеров; оба - знаменитые рыцари, и изо рта одного из них просто течет мед.
  “Я всегда понимал, что пан Чарнецкий был моим доброжелателем, но теперь нет ничего, чего бы я не сделал для него”, - воскликнул маршал, глаза которого от восторга подернулись дымкой.
  При этих словах Заглоба пришел в восторг: “Безмятежный, великий, могущественный господин, кто бы не воздал тебе почести, кто бы не почтил тебя, образец всех гражданских добродетелей, кто напоминает Аристида по справедливости, Сципионов по храбрости! В свое время я прочитал много книг, многое видел, о многом размышлял, и моя душа разрывалась от боли; ибо что я увидел в этом Государстве? Опалинские, Радзеевские, Радзивиллы, которые из-за своей личной гордости, ставя собственные амбиции превыше всего, были готовы в любой момент покинуть страну ради собственной личной выгоды. Далее я подумал, что это Содружество погибло из-за порочности своих собственных сыновей.
  Но кто утешил меня, кто утешил меня в моих страданиях? Пан Чарнецкий, ибо он сказал: ‘Речь Посполитая не погибла, поскольку в ней восстал Любомирский. Эти другие, ’ сказал он, ‘ думают только о себе; он только смотрит, только ищет, как принести в жертву свои собственные интересы на общий алтарь. Они продвигаются вперед; он отталкивает себя назад, потому что хочет проиллюстрировать это своим примером. Теперь, - сказал он, - он выступает в поход с могущественной армией завоевателей, и я слышал, что
  сказал он, ‘что он хочет передать мне командование им, чтобы научить других, как они должны жертвовать своими амбициями, хотя бы и справедливыми, ради страны. - Тогда ступай, - сказал он, - к пану Любомирскому, объяви ему, что я
  не хочу такой жертвы, я не желаю ее, поскольку он лучший лидер, чем я; более того, не только как лидер, но и — дай бог нашему Казимиру долгой жизни!
  — мы готовы выбрать его королем, и ... мы выберем его!”
  Тут Заглоба несколько испугался, не перешел ли он меру, и действительно, после восклицания: “Мы выберем его!” — последовало молчание; но перед магнатом разверзлись небеса; он сначала слегка побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел и, тяжело выпятив грудь, сказал после минутного молчания:
  “Содружество всегда управляло и будет управлять по своей собственной воле, ибо на этом древнем фундаменте покоятся наши свободы. Но я всего лишь слуга его слуг, и Бог мне свидетель, что я не поднимаю своих глаз на те высоты, на которые не должен смотреть гражданин. Что касается командования армией, то пан Чарнецкий должен принять его. Я требую этого особенно для того, чтобы показать пример тем, кто, постоянно помня о величии своей семьи, не желает признавать никаких авторитетов всякий раз, когда необходимо забыть о величии своей семьи ради блага страны. Поэтому, хотя, возможно, я не такой уж плохой руководитель, все же я, Любомирский, добровольно вступаю под командование Чарнецкого, моля только Бога послать нам победу над врагом!”
  “ Роман! Отец отечества! ” воскликнул Заглоба, схватив руку маршала и прижав ее к своим губам.
  Но в тот же миг старый плут перевел взгляд на паня Яна и начал подмигивать раз за разом.
  Со стороны офицеров послышались громовые крики. Толпа в казармах увеличивалась с каждым мгновением.
  “ Вина! ” крикнул маршал.
  И когда принесли кубки, он сразу поднял тост за короля, затем за Чарнецкого, которого называл своим предводителем, и, наконец, за послов.
  Заглоба не остался в стороне с тостами, и он так тронул сердца всех, что маршал сам проводил их до порога, а рыцарей - до ворот Ярослава.
  Наконец пан Ян и Заглоба остались одни; тогда Заглоба остановил дорогу перед паном Яном, натянул поводья и, уперев руки в бока, сказал:
  —
  - Ну, Ян, что ты об этом думаешь?
  “Видит бог, - ответил пан Ян, - если бы я не видел этого собственными глазами и не слышал собственными ушами, я бы не поверил, даже если бы ангел сказал мне”.
  “Ha! вы знаете? Я готов вам поклясться, что Чарнецкий сам самое большее просил и умолял Любомирского поехать с ним. И знаете ли вы, что бы он сделал? Любомирский поехал бы один, потому что, если бы Чарнецкий в письме руководствовался любовью к родине или упомянул личные интересы, а я уверен, что так оно и было, маршал сразу же обиделся бы и сказал бы: ‘Неужели он хочет быть моим наставником и учить меня, как служить родине?’ Я знаю этих людей!
  К счастью, старый Заглоба взял дело в свои руки, и едва он успел открыть рот, как Любомирский захотел не только идти с Чарнецким, но и перейти под его командование. Чарнецкий убивается от беспокойства, но я утешу его. Ну, Ян, Заглоба знает, как управлять магнатами?”
  - Говорю вам, что от изумления у меня перехватило дыхание.
  “ Я их знаю! Покажите одному из них корону и уголок горностаевой мантии, и вы сможете потереть его о крупу, как щенка гончей, и, кроме того, он сам наклонится к вам и подставит спину. Ни один кот не станет так облизывать свои отбивные, даже если вы держите перед ним ужин из чистого сыра. Глаза
  самый честный из них будет распаляться от желания; а если попадется негодяй, такой, как виленский воевода, он готов предать страну.
  О, тщеславие человеческое! Господь Иисус! если бы Ты дал мне столько тысяч дукатов, сколько создал кандидатов на эту корону, я бы сам был кандидатом. Ибо если кто-нибудь из них вообразит, что я ставлю себя ниже его, то пусть его желудок лопнет от собственной гордости. Заглоба ничем не хуже Любомирского; разница только в удаче. Это правда, Ян.
  Ты думаешь, я действительно поцеловала ему руку? Я поцеловала свой большой палец и поднесла его руку к своему носу. Несомненно то, что с тех пор, как он жив, никому не удавалось так одурачить его. Я намазал его, как масло на тост для Чарнецкого.
  Дай бог нашему королю прожить как можно дольше; но в случае избрания я предпочел бы отдать голос самому себе, а не Любомирскому. Рох Ковальски дал бы мне еще один, а пан Михал сразил бы моих противников. Жив Бог! Я бы немедленно назначил тебя великим гетманом королевства и паном Михаилом, после Сапеги, великим гетманом Литовским, но Жендзяна — казначеем. Он накажет евреев налогами! Но довольно; главное, что я поймал Любомирского на крючок и вложил леску в руку Чарнецкого. Для кого бы ни была мука, она будет смолота шведами; и чья в этом заслуга? Как вы думаете? Должны ли летописцы приписать это кому-то другому? Но мне не везет. Все будет хорошо, даже если Чарнецкий не набросится на старика за то, что тот не отдал письмо. Такова человеческая благодарность. Это у меня не первое, далеко не первое — другие сидят в старостах и обросли жиром, как барсуки; но ты, старик, тряси своим бедным животом на лошади, как прежде”.
  Тут Заглоба махнул рукой. “Человеческая благодарность может достаться палачу!
  И независимо от того, на той или иной должности вам предстоит умереть, служить стране все равно приятно. Лучшая награда - хорошая компания. Как только человек оказывается верхом, то с такими товарищами, как вы и Майкл, он готов к скачке
  на край света, — такова наша польская натура. Если немец, француз, англичанин или темнокожий испанец верхом на лошади, он готов сразу броситься вам в глаза; но поляк, обладая врожденным терпением, выдержит многое и позволит даже шведу потрепать себя; но когда предел будет превышен и поляк ударит его по морде, такой швед трижды закроет себя ногами. Ибо на Полюсах еще есть металл, и пока есть металл, Содружество будет существовать. Вбей это в себя, Ян.
  И так говорил Заглоба долго, потому что был очень рад; а когда он был очень рад, он был разговорчив сверх обычной меры и полон мудрых фраз.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXII.
  Чарнецкий, по правде говоря, даже подумать не смел, что маршал королевства отдаст себя под его командование. Он желал просто совместных действий и боялся, что даже этого не удастся достичь из-за большого честолюбия Любомирского; ибо гордый магнат не раз упоминал своим офицерам, что хотел бы напасть на шведов самостоятельно, поскольку таким образом он мог бы чего-то добиться; но если бы он и Чарнецкий одержали победу вместе, вся слава досталась бы Чарнецкому.
  На самом деле так оно и было. Чарнецкий понимал мотивы маршала и был обеспокоен. Теперь он в десятый раз перечитывал копию письма, которое отправил из Певорска, желая проверить, не написал ли он чего-нибудь такого, что могло бы оскорбить такого раздражительного человека, как Любомирский.
  Он пожалел о некоторых фразах; в конце концов, он начал сожалеть в целом о том, что отправил письмо. Поэтому он мрачно сидел в своих покоях и время от времени подходил к окну и выглядывал на дорогу, чтобы посмотреть, не возвращаются ли посланцы. Офицеры увидели его в окно и догадались, что происходит у него в голове, потому что на лбу у него было написано явное беспокойство.
  “Но смотрите, ” сказал Поляновский пану Михаилу, “ ничего приятного не будет, потому что лицо кастеляна покрылось пятнами, а это плохой знак”.
  Лицо Чарнецкого носило многочисленные следы оспы, а в моменты сильного волнения оно покрывалось белыми и темными пятнами. Поскольку у него были резкие черты лица, очень высокий лоб и хмурые, как у Юпитера, брови, изогнутый нос и взгляд, пронизывающий насквозь, когда вдобавок появлялись эти пятна, он становился ужасным. Казаки в свое время называли его пятнистым псом; но на самом деле он был больше похож на подорлика, и когда он вел людей в атаку и его бурка расправлялась, как огромные крылья, сходство поражало как его собственных людей, так и врага.
  Он внушал страх тем и другим. Во время казацких войн лидеры могущественных банд теряли головы, когда были вынуждены действовать против Чарнецкого.
  Сам Хмельницкий боялся его, но особенно советов, которые он давал королю. Они навлекли на казаков ужасное поражение при Берестечко. Но слава его возросла главным образом после Берестечко, когда вместе с татарами он прошел по степям, как пламя, сокрушал восставшие толпы, брал штурмом города и окопы, проносясь со скоростью вихря от одного конца Украины до другого.
  С такой же яростной выносливостью он обыгрывал шведов и сейчас.
  “Чарнецкий не вырубает моих людей, он крадет их”, - сказал Карл
  Густав. Но Чарнецкому надоело ускользать; он подумал, что пришло время нанести удар. Но у него вообще не было артиллерии и пехоты, без которых ничего решительного нельзя было сделать, ничего важного не произошло; отсюда его стремление к соединению с Любомирским, у которого, правда, было небольшое количество пушек, но он привел с собой пехоту, состоящую из горцев.
  Они, хотя и не слишком хорошо обученные, все же не раз побывали под огнем и могли, за неимением лучшего, быть использованы против несравненных пехотных легионов Карла Густава.
  Поэтому Чарнецкий был словно в лихорадке. Не в силах больше оставаться в доме, он вышел на улицу и, увидев Володыевского и Поляновского, спросил:
  —
  - Послов что, нигде не видно?
  “Ясно, что они рады их видеть”, - ответил Володыевский.
  “Они рады видеть их, но не рады прочитать мое письмо, иначе маршал прислал бы свой ответ”.
  “ Пан кастелян, ” сказал Поляновский, которому Чарнецкий очень доверял, “ зачем изводить себя заботами? Если маршал придет, что ж; если нет, мы будем атаковать, как в старые добрые времена. Как бы то ни было, кровь течет из шведского горшка; и мы знаем, что когда горшок однажды начнет протекать, из него вытечет все”.
  “Утечка произошла и в Содружестве”, - сказал Чарнецки. “Если шведы на этот раз уйдут, они получат подкрепление, к ним придет помощь из Пруссии, наш шанс будет упущен”. Затем он ударил себя рукой по боку в знак нетерпения. Как раз в это время послышался конский топот и басовитый голос Заглобы, поющего:
  “Каська в пекарню пошла своей дорогой,
  И Стах сказал ей: "Прими меня, впусти меня,
  Любовь моя.
  Ибо падает снег и дует ветер;
  Куда мне, бедняге, приклонить голову
  До утра?”
  “Это хороший знак! Они возвращаются радостные”, - воскликнул Поляновский.
  В этот момент послы, увидев Чарнецкого, соскочили с седел, передали своих лошадей слуге и быстро направились ко входу. Заглоба внезапно подбросил свою фуражку в воздух и, так превосходно подражая голосу маршала, что тот, кто не смотрел, мог быть обманут, крикнул:
  “Виват пану Чарнецкому, нашему вождю!”
  Смотритель нахмурился и быстро спросил: “Есть письмо для меня?”
  “ Нет, ” ответил Заглоба. “ есть кое-что получше. Маршал со своей армией добровольно переходит под командование вашего величества”.
  Чарнецкий пронзил его взглядом, затем повернулся к пану Яну, как бы желая сказать: “Говори ты, ибо этот был пьян!”
  Заглоба действительно был немного пьян, но Скшетуский подтвердил его слова, поэтому на лице кастеляна отразилось удивление.
  “Пойдемте со мной”, - сказал он двоим. “Я вас тоже прошу”, - сказал он Поляновскому и пану Михаилу.
  Все вошли в его комнату. Не успели они сесть, как Чарнецкий спросил:
  - Что он ответил на мое письмо?
  “Он ничего не сказал, - ответил Заглоба, - а почему он этого не сделал, будет показано в конце моего рассказа; но теперь incipiam (я начну)”.
  Здесь он рассказал все, как это произошло, — как он привел маршала к такому благоприятному решению. Чарнецкий смотрел на него с растущим изумлением, Поляновский схватился за голову, усы пана Михала задрожали.
  “ Я вас до сих пор не знал, как Бог мне дорог! ” воскликнул наконец Чарнецкий. - Я не могу поверить собственным ушам.
  “ Меня уже давно называют Улиссом, ” скромно сказал Заглоба.
  - Где мое письмо? - спросил я.
  - Вот оно.
  “Я должен простить вас за то, что вы не доставили его. Он законченный мошенник! Вице-канцлер мог бы поучиться у него, как заключать договоры. Клянусь Богом, если бы я был царем, я бы отправил тебя в Царьград”.
  “ Если бы он был там, сто тысяч турок были бы сейчас здесь! ” воскликнул пан Михал.
  На что Заглоба сказал: “Не один, а двести тысяч, это правда, пока я жив”.
  “И маршал ни перед чем не колебался?” - спросил Чарнецкий.
  “ Он? Он проглотил все, что я поднес к его губам, подобно тому, как жирный гусь проглатывает шарики; его глаза были затуманены. Я подумала, что от восторга он
  взорвался бы, как разрывается шведская бомба. Лестью этот человек мог бы попасть в ад”.
  “Если только это удастся отыграть у шведов, если только это удастся отыграть, и я надеюсь, что так и будет”, - восхищенно сказал Чарнецки. “ Вы человек ловкий, как лисица; но не придавайте слишком большого значения маршалу, ибо другой не сделал бы того, что он делает сегодня. От него многое зависит. Мы двинемся к самому Сандомиру через поместья Любомирских, и маршал может одним словом поднять на ноги весь край, приказать крестьянам подрывать переправы, сжигать мосты, прятать провизию в лесах. Вы оказали услугу, которую я не забуду до самой смерти; но я должен поблагодарить маршала, ибо, как я полагаю, он сделал это не из простого тщеславия.
  Затем он хлопнул в ладоши и крикнул: “Немедленно дайте мне лошадь! Давайте ковать железо, пока оно горячо!” Затем он повернулся к полковникам: “Пойдемте, все вы, джентльмены, со мной, чтобы свита была самой внушительной”.
  “ И я тоже должен идти? ” спросил Заглоба.
  “Вы построили мост между мной и маршалом, и вам надлежит перейти его первым. Кроме того, я думаю, что они будут рады вас видеть.
  Ну же, ну же, лорд брат, или я скажу, что ты хотел оставить незаконченную работу.
  “ Трудно отказаться. Однако я должен потуже затянуть пояс, чтобы не превратиться в ничто. У меня осталось не так уж много сил, если только я не подкреплю их чем-нибудь”.
  - Но с помощью чего?
  - Мне много рассказывали о меде кастеляна, которого я еще не пробовал, и я хотел бы знать, лучше ли он, чем у маршала.
  “Сейчас мы выпьем по стаканчику со стременами, но после нашего возвращения мы не будем ограничивать количество чашек заранее. Ты найдешь пару графинов этого напитка в своих покоях.
  Затем смотритель приказал принести кубки; они выпили достаточно для бодрости духа, сели в седла и уехали.
  Маршал принял Чарнецкого с распростертыми объятиями, угостил его едой и питьем, не отпускал до утра; но утром две армии соединились и двинулись дальше под командованием Чарнецкого.
  Близ Сенявы поляки снова атаковали шведов с таким успехом, что разорвали арьергард на куски и внесли беспорядок в основную армию.
  Только на рассвете артиллерия рассеяла их. У Лежайска Чарнецкий атаковал с еще большей энергией. Значительные отряды шведов увязли в болотистых местах, вызванных дождями и наводнениями, и попали в руки поляков. Дороги стали для шведов одними из худших.
  Измученные, голодные и измученные желанием спать, полки едва продвигались маршем. Все больше и больше солдат останавливалось по пути. Некоторые были найдены настолько истощенными, что им больше не хотелось ни есть, ни пить, они только молили о смерти. Другие ложились и умирали на пригорках; некоторые теряли присутствие духа и с величайшим безразличием смотрели на приближающихся преследователей. Иностранцы, которых часто числили в рядах шведов, начали исчезать из лагеря и переходить на сторону Чарнецкого.
  Только несломленный дух Карла Густава сохранял остатки своей угасающей силы во всей армии.
  Ибо враг не только следовал за армией; различные "партии” под руководством неизвестных лидеров и банды крестьян постоянно пересекали ей дорогу. Эти отряды, неоформленные и не очень многочисленные, правда, не могли нанести по нему удар наступательной войной, но они смертельно утомили его. И, желая внушить шведам убеждение, что татары уже пришли на помощь, все польские войска издали татарский клич; поэтому “Аллах! Аллах!” раздавалось днем и ночью, не прекращаясь ни на минуту. Шведские солдаты не могли перевести дух, ни на мгновение не могли снять доспехи. Не раз несколько человек поднимали по тревоге весь лагерь. Лошади падали десятками и были немедленно съедены, так как перевозка провизии стала невозможной.
  Время от времени польские всадники находили трупы шведов , что было ужасно
  обезображенный; здесь они сразу узнали руки крестьян. Большая часть деревень в треугольнике между реками Сан и Висла принадлежала маршалу и его родственникам; поэтому все крестьяне в этих краях восстали как один человек, ибо маршал, не щадя собственной судьбы, объявил, что всякий, кто возьмется за оружие, будет освобожден от порабощения.
  Едва эта новость облетела округу, как крестьяне надели свои косы на посохи и начали приносить в лагерь головы шведов: они приносили их каждый день, пока Любомирский не был вынужден запретить этот обычай как нехристианский. Затем они принесли перчатки и сапоги. Доведенные до отчаяния шведы сдирали кожу с тех, кто попадался им в руки; и война становилась все более и более ужасной. Некоторые польские войска все еще поддерживали шведов, но они поддерживали их только из-за страха. По дороге в Лежайск многие из них дезертировали; те, кто остался, ежедневно устраивали в лагере такие беспорядки, что Карл Густав отдал приказ расстрелять несколько офицеров. Это послужило сигналом к общему отступлению, которое было произведено с саблей в руках. Поляков осталось совсем немного, но Чарнецкий, набравшись новых сил, атаковал с еще большей энергией.
  Маршал оказал самую эффективную помощь. В течение этого периода, который, кстати, был коротким, благородные стороны натуры Любомирского взяли, возможно, верх над его гордостью и самолюбием; поэтому он не гнушался тяжелым трудом, не щадил ни своего здоровья, ни своей личности, часто командовал эскадронами, не давал врагу покоя; и поскольку он был хорошим солдатом, то оказывал хорошие услуги. Они, добавленные к более поздним, обеспечили бы ему славную память в стране, если бы не тот бесстыдный мятеж, который он поднял к концу своей карьеры, чтобы помешать реформе Содружества.
  Но в это время он делал все, чтобы завоевать славу, и прикрывал себя ею, как мантией. Пан Витовский, сандомирский кастелян, старый и опытный солдат, соперничал с ним. Витовский хотел сравняться с самим Чарнецким, но не мог, ибо Бог лишил его величия.
  Все трое теснили шведов все больше и больше, причем с таким успехом, что пехотные и кавалерийские полки, которым предстояло составить арьергард при отступлении, двигались в таком страхе, что среди них по малейшему поводу возникала паника. Тогда Карл Густав решил всегда маршировать с арьергардом, чтобы своим присутствием придать храбрости.
  Но в самом начале он чуть не поплатился за эту должность своей жизнью. Случилось так, что, имея при себе отряд лейб-гвардии, — самый большой из всех полков, ибо солдаты в нем были отобраны из всего скандинавского народа, — король остановился подкрепиться в деревне Рудник. Пообедав с приходским священником, он решил немного поспать, поскольку предыдущей ночью не сомкнул глаз. Лейб-гвардейцы окружили дом, чтобы следить за безопасностью короля. Тем временем конюх священника выскользнул из деревни и, подойдя к кобыле в поле, вскочил на ее жеребенка и помчался к Чарнецкому.
  Чарнецкий в это время находился в десяти милях от шведов; но его авангард, состоявший из полка князя Дмитрия Вишневецкого, маршировал под командованием лейтенанта Шандаровского примерно в двух милях позади.
  Шандаровский как раз разговаривал с Рохом Ковальским, который в этот момент подъехал с приказом Чарнецкого, как вдруг оба увидели парня, летящего к ним со всех ног.
  - Что это за дьявол так скачет, - спросил Шандаровский, - да еще на жеребенке?
  “ Какой-то деревенский парень, ” сказал Ковальски.
  Тем временем мальчик выехал вперед шеренги и остановился только тогда, когда жеребенок, испугавшись лошадей и людей, встал на дыбы и зарылся копытами в землю. Юноша спрыгнул с коня и, держа жеребенка за гриву, поклонился рыцарям.
  “ Ну, что вы можете сказать? ” спросил лейтенант, подходя к нему.
  “ Шведы с нами в доме священника; они говорят, что среди них сам король! - сказал юноша с сияющими глазами.
  - И их много?
  - Не более двухсот лошадей.
  Глаза Шандаровского теперь вспыхнули в свою очередь; но он боялся засады, поэтому угрожающе посмотрел на мальчика и спросил:
  - Кто тебя послал? - спросил я.
  “ Кто должен был послать меня? Я сам вскочил на жеребенка, чуть не упал и потерял фуражку. Хорошо, что шведская падаль меня не заметила!”
  Правда так и билась на загорелом лице юноши; он, очевидно, испытывал сильную неприязнь к шведам — он тяжело дышал, щеки его пылали, он стоял перед офицерами, держась одной рукой за гриву жеребенка, волосы его были растрепаны, рубашка расстегнута на груди.
  “ Где остальная шведская армия? ” спросил лейтенант.
  “На рассвете прошло так много людей, что мы не могли их сосчитать; те ушли дальше, осталась только кавалерия. Но у священника спит один человек, и они говорят, что он король.
  “Мальчик, - ответил Шандаровский, - если ты лжешь, твоя голова упадет; но если ты говоришь правду, спрашивай, что тебе заблагорассудится”.
  “ Это так же верно, как то, что я живу! Я ничего не хочу, пока великий и могущественный лорд-офицер не прикажет дать мне саблю.
  “Дайте ему какой-нибудь клинок”, - крикнул Шандаровский своим слугам, теперь полностью убежденный.
  Другие офицеры принялись расспрашивать мальчика, где находится дом, где деревня, что делают шведы.
  “ Собаки! они смотрят. Если ты пойдешь прямо, они увидят тебя; но я отведу тебя за ольховую рощу.
  Приказы были отданы немедленно, и эскадрон двинулся дальше, сначала рысью, а затем галопом. Юноша ехал перед первой шеренгой без седла на своем жеребенке без уздечки. Он подстегивал жеребенка пятками и время от времени поглядывал сверкающими глазами на обнаженную саблю.
  Когда показалась деревня, он свернул из ивняка и по несколько раскисшей дороге направился к ольховой роще, в которой было еще грязнее; поэтому они сбавили скорость лошадей.
  - Смотрите! - сказал мальчик. - Они примерно в десяти шагах справа от конца ольховой рощи.
  Теперь они продвигались очень медленно, потому что дорога была трудной и тяжелой; кавалерийские лошади часто проваливались по колено. Наконец ольховая роща начала редеть, и они вышли на край открытого пространства.
  Не более чем в трехстах ярдах от себя они увидели широкую площадь, несколько возвышающуюся, а на ней дом священника, окруженный тополями, среди которых виднелись верхушки соломенных ульев. На площади стояли двести всадников в окованных шлемах и нагрудниках.
  Великие всадники восседали на огромных поджарых лошадях и были наготове, —
  некоторые с рапирами за плечом, другие с мушкетами на бедре; но они смотрели в другую сторону, на главную дорогу, только с нее они ожидали появления врага. Над их головами развевался великолепный голубой штандарт с золотым львом.
  Дальше, вокруг дома, по двое стояли охранники. Один был повернут в сторону ольховой рощи; но из-за того, что солнце ярко светило и било ему в глаза, а в ольхах, которые уже покрылись густой листвой, было почти темно, он не мог разглядеть польских всадников.
  В Шандаровском, пламенном всаднике, кровь закипела, как вода в котле; но он сдержался и подождал, пока ряды приведут в порядок.
  Тем временем Ро Ковальски положил свою тяжелую руку на плечо юноши,
  —
  - Послушай, слепень! - сказал он. - ты видел короля?
  “Я видел его, великий и могучий господин!” - прошептал юноша.
  “ Как он выглядел? Откуда его можно узнать?
  - У него ужасно черное лицо, и на боку у него красные ленты.
  - Вы видели его лошадь? - спросил я.
  “Конь черный, с белой мордой”.
  - Посмотри и покажи его мне.
  “ Я так и сделаю. Но не пойти ли нам побыстрее?
  -Заткни свой рот! - крикнул я.
  Здесь они замолчали, и Рох начал молиться Пресвятой Богородице, чтобы она позволила ему встретиться с Карлом и направила его руку при этой встрече.
  Тишина продолжалась еще мгновение, затем лошадь под управлением самого Шандаровски фыркнула. При этих словах всадник, стоявший на страже, оглянулся, вздрогнул, как будто ему что-то бросили под седло, и выстрелил из пистолета.
  “Аллах! Аллах! Убивай, убивай! Уху-у, бей!” - раздалось в ольховой роще, и эскадрон, молниеносно вынырнув из тени, бросился на шведов.
  Они ворвались в дым прежде, чем все успели повернуться к ним лицом, и началась ужасная рубка; в ход шли только сабли и рапиры, потому что ни у кого не было времени выстрелить. В мгновение ока поляки оттеснили шведов к ограде, которая с грохотом рухнула под напором крупов лошадей, и поляки принялись рубить их так бешено, что они столпились и пришли в замешательство.
  Дважды они пытались сомкнуться и, дважды разорванные на части, образовали два отдельных тела, которые в мгновение ока разделились на более мелкие группы; наконец они рассыпались, как горошины, подброшенные крестьянином лопатой по воздуху.
  Вдруг послышались отчаянные голоса: “Король, король! Спасите короля!”
  Но Карл Густав в первый же момент столкновения с пистолетами в руках и шпагой в зубах бросился наутек. Кавалерист, державший лошадь у дверей, в этот момент подал ему животное; король вскочил на нее и, повернув
  повернул за угол, бросился между тополями и ульями, чтобы вырваться с тыла из круга сражения.
  Добравшись до забора, он пришпорил коня, перепрыгнул через него и врезался в группу своих людей, которые оборонялись от правого крыла поляков, которые только что окружили дом и сражались со шведами за садом.
  “ На дорогу! ” крикнул Карл Густав. И, опрокинув рукоятью меча польского всадника, занявшего над ним саблю, одним прыжком он вышел из гущи боя; шведы прорвали польский строй и бросились за ним со всей силы, как стадо оленей, преследуемых собаками, мчится туда, куда их ведет их вожак.
  Польские всадники повернули своих лошадей вслед за ними, и началась погоня.
  Оба выехали на большую дорогу из Рудника в Бояновку. Их увидели со двора, где бушевало главное сражение, и как раз в этот момент послышались крики:
  “ Король, король! Спасите короля!”
  Но шведы на переднем дворе были так теснимы Шандаровским, что не могли думать даже о собственном спасении; тогда король помчался дальше с отрядом не более чем из двенадцати человек, в то время как за ним гнались почти тридцать, и во главе всех них Рох Ковальский.
  Парень, который должен был указать на короля, участвовал где-то в генеральном сражении, но сам Рох узнал Карла Густава по узлу красных лент. Тогда он подумал, что представился удобный случай; он наклонился в седле, пришпорил коня и помчался вперед, как вихрь.
  Преследуемые, напрягая последние силы своих лошадей, растянулись по широкой дороге. Но более быстрые и легкие польские лошади вскоре начали их догонять. Рох очень быстро поравнялся с крайним шведом; он привстал в стременах для лучшего удара и нанес ужасный удар; одним ужасным ударом он отсек шведу руку и плечо и понесся вперед, как ветер, снова устремив взгляд на короля.
  Следующий всадник почернел у него перед глазами; он сбросил его с ног. Он раскроил голову и шлем третьему и рванул дальше, попав королю, и только королю, в глаз. Теперь лошади шведов начали тяжело дышать и падать; толпа польских всадников настигла их и в мгновение ока перерубила всадников.
  Рох уже обогнал лошадей и людей, чтобы не терять времени; расстояние между ним и Карлом Густавом начало сокращаться. Между ним и королем было всего два человека.
  Тут стрела, пущенная из лука кем-то из поляков, пропела возле уха пана Роха и вонзилась в чресла мчавшегося перед ним всадника. Человек раскачивался вправо и влево; наконец он откинулся назад, взревел неземным голосом и выпал из седла.
  Между Рохом и королем теперь был только один человек. Но этот человек, очевидно, желая спасти короля, вместо того, чтобы помочь, повернул свою лошадь.
  Подошел Ковальский, и пушечное ядро не выбивает человека из седла, когда он швыряет его на землю; затем, издав страшный крик, он бросился вперед, как разъяренный олень.
  Король, возможно, встретился бы с ним и неминуемо погиб; но за спиной Роха летели другие, и засвистели стрелы; в любой момент одна из них могла ранить его лошадь. Поэтому король плотнее прижал пятки, пригнул голову к гриве и пронесся сквозь пространство перед собой, как воробей, преследуемый ястребом.
  Но Рох начал не только колоть шпорами своего собственного коня, но и бить его рукоятью сабли; и так они мчались один за другим.
  Деревья, камни, ивы мелькали у них перед глазами; ветер свистел в ушах. Шляпа короля упала с его головы; наконец он бросил свой кошелек, думая, что безжалостный наездник может соблазниться им и уйти от преследования; но Ковальский не смотрел на кошелек и гнал свою лошадь все с большей и большей силой, пока животное не застонало от натуги.
  Рох, очевидно, совсем забыл о себе, потому что, бросившись вперед, он начал кричать голосом, в котором, помимо угроз, звучала еще и мольба:
  “Остановитесь, ради Бога!”
  Затем королевский конь споткнулся так сильно, что, если бы король не держал уздечку изо всех сил, животное упало бы. Рох взревел, как зубр; расстояние, отделявшее его от Карла Густава, заметно сократилось.
  Через некоторое время конь споткнулся во второй раз, и снова, прежде чем король поставил его на ноги, Рох успел приблизиться на несколько ярдов.
  Затем он выпрямился в седле, как для удара. Он был ужасен: глаза его вылезли из орбит, зубы сверкнули из-под рыжеватых усов. Еще одно спотыкание лошади, еще одно мгновение, и судьба
  судьба Речи Посполитой, всей Швеции, всей войны была бы решена. Но королевская лошадь снова пустилась бежать; и король, обернувшись, показал стволы двух пистолетов и дважды выстрелил.
  Одна из пуль раздробила колено лошади Ковальского; она встала на дыбы, затем упала на передние лапы и зарыла носом землю.
  Король мог бы в этот момент броситься на своего преследователя и пронзить его насквозь своей рапирой; но на расстоянии двухсот ярдов другие польские всадники летели вперед; поэтому он снова пригнулся в седле и выстрелил, как стрела, выпущенная из лука татарина.
  Ковальский соскочил с лошади. Некоторое время он бессознательно смотрел на убегающего человека, затем пошатнулся, как пьяный, сел на дорогу и заревел, как медведь.
  Но король с каждым мгновением был все дальше, дальше, дальше! Он начал уменьшаться, таять, а затем исчез в темной полосе соснового кустарника.
  Тем временем, с криками и ревом, налетели товарищи Ковальского.
  Их было пятнадцать, чьи лошади выдержали. Один привел королевских
  кошелек, другой - его шляпу, на которой черные страусовые перья были украшены бриллиантами. Эти двое начали кричать: —
  “ Это твое, товарищ! они принадлежат тебе по праву.
  Другие спрашивали: “Ты знаешь, за кем гнался? Это был сам Карл”.
  “Бог истинен! За всю свою жизнь он ни от кого так не убегал, как от тебя.
  Ты покрыл себя безмерной славой!”
  - А скольких людей ты уложил, прежде чем встретился с королем?
  - Тебе совсем немного не хватало, чтобы освободить Содружество одним ударом своей сабли.
  - Возьми кошелек! - кричу я.
  “Возьми шляпу!”
  “Конь был хорош, но на эти сокровища ты можешь купить десять таких”.
  Рох ошеломленно смотрел на своих товарищей; наконец он вскочил и крикнул:
  “Я Ковальски, а это пани Ковальски! Идите ко всем чертям!”
  “У него помутился рассудок!” - кричали они.
  “ Дай мне лошадь! Я его еще поймаю! - крикнул Рох.
  Но они взяли его за руки, и, хотя он сопротивлялся, они отвезли его обратно в Рудник, успокаивая и утешая по дороге.
  “Ты отдал ему Петра!” - воскликнули они. “Посмотри, что стало с этим победителем, с этим завоевателем стольких городов и деревень!”
  “Ha, ha! Он узнал польских кавалеров!”
  “ Он устанет от Содружества. Он оказался в тесноте.
  “Виват, Ро Ковальски!”
  “Виват, виват, самый мужественный кавалер, гордость всей армии!”
  И они принялись пить из своих фляжек. Одну они дали Роху, и он одним глотком осушил бутылку.
  Во время преследования короля по Бояновской дороге шведы оборонялись перед домом священника с храбростью, достойной их прославленного полка. Несмотря на внезапное нападение и быстрое рассеяние, они так же быстро сплотились вокруг своего синего штандарта, по той причине, что были окружены плотной толпой. Ни один из них не попросил помощи
  четверть, но, стоя конь к коню, плечом к плечу, они так яростно бились своими рапирами, что на какое-то время победа, казалось, склонилась на их сторону. Необходимо было либо снова разбить их, что стало невозможным, поскольку шеренга польских всадников полностью окружила их, либо разрубить на куски. Шандаровский счел второй план лучшим; поэтому, окружив шведов еще более плотным кольцом, он набросился на них, как раненый сокол на стаю длинноклювых журавлей. Началась жестокая резня и давка. Сабли бряцали о рапиры, рапиры ломались о рукояти сабель. Иногда лошадь поднималась, как дельфин над морскими волнами, и через мгновение падала в водовороте людей и лошадей. Крики смолкли; слышались только ржание лошадей, резкий лязг стали, вырывавшийся из тяжело дышащих грудей рыцарей; необычайная ярость овладела сердцами поляков и шведов. Они сражались обломками сабель и рапир; они сходились друг с другом, как ястребы, хватали друг друга за волосы, за усы, грызли зубами; те, кто падал с лошадей и еще мог стоять, кололи своими ножами лошадей в брюхо и людей в ноги; в дыму, в парах от лошадей, в страшном неистовстве битвы люди превращались в великанов и наносили удары великанов; руки становились дубинами, сабли - молниями. Стальные шлемы разбивались от удара, как глиняные горшки; головы раскалывались; руки, держащие сабли, отлетали в сторону.
  Они рубили без отдыха; они рубили без пощады, без жалости. Из-под вихря людей и лошадей по двору ручьями потекла кровь.
  Большой синий штандарт все еще развевался над шведским кругом, но круг уменьшался с каждым мгновением. Подобно тому, как когда комбайны атакуют зерно с двух сторон, и серпы начинают блестеть, стоящее зерно исчезает, и люди видят друг друга с каждым мгновением все ближе, так было с польским кольцом
  становился все уже, и те, кто сражался на одной стороне, могли видеть изогнутые сабли, сражающиеся на противоположной стороне.
  Пан Шандаровский был дик, как ураган, и вгрызался в шведов, как голодный волк вгрызается челюстями в плоть только что убитой лошади; но один всадник превзошел его в ярости, и это был тот самый юноша, который первым сообщил им, что шведы в Руднике, а теперь бросился со всем эскадроном на врага. Трехлетний жеребенок священника, который до этого времени спокойно ходил по земле, окруженный лошадьми, не мог вырваться из толпы; вы бы сказали, что он сошел с ума, как и его хозяин. Откинув назад уши, с вытаращенными глазами, со вздыбленной гривой, он рвался вперед, кусался и лягался; но юноша бил саблей, как цепом; он бил наугад, направо, налево, прямо перед собой; его желтая шевелюра была залита кровью, острия рапир вонзились в плечи и ноги, лицо было изрезано; но эти раны только приводили его в чувство. Он сражался с безумием, как человек, отчаявшийся в жизни и желающий только отомстить за собственную смерть.
  Но теперь отряд шведов уменьшился, как куча снега, на которую со всех сторон поливают горячей водой. Наконец вокруг королевского штандарта осталось меньше двадцати человек. Польский рой накрыл их полностью, и они умирали мрачно, со стиснутыми зубами; ни одна рука не была протянута, ни один человек не просил пощады. Теперь в толпе послышались голоса: “Хватайте знамя! Стандарт!”
  Услышав это, юноша уколол своего жеребенка и помчался вперед, как пламя.
  Когда против каждого шведа было по два-три польских всадника, юноша ударил знаменосца по губам; тот разжал руки и упал на гриву лошади. Голубой штандарт упал вместе с ним.
  Ближайший швед, страшно закричав, сразу же схватился за древко; но мальчик схватил само знамя и, потянув, в мгновение ока сорвал его, смотал в пучок и, прижимая обеими руками к груди, начал кричать небу:
  “У меня это есть, я этого не отдам! У меня это есть, я этого не отдам!”
  Последние оставшиеся шведы в ярости бросились на него; один проткнул флаг насквозь и рассек себе плечо.
  Тогда несколько мужчин протянули к парню свои окровавленные руки и закричали:
  “Дайте штандарт, дайте штандарт!”
  Шандаровский бросился ему на помощь и скомандовал: “Оставьте его в покое! Он взял его у меня на глазах; пусть он сам отдаст его Чарнецкому”.
  “ Чарнецкий идет! ” закричали несколько голосов.
  В самом деле, издалека послышались звуки труб; и на дороге со стороны поля показался целый эскадрон, скачущий к дому священника. Это был эскадрон Лауды, и во главе его ехал сам Чарнецкий.
  Когда люди подъехали, видя, что все кончено, они остановились, и солдаты Шандаровского заторопились к ним.
  Сам Шандаровский поспешил с докладом к кастеляну; но он был так измучен, что сначала не мог отдышаться, ибо дрожал как в лихорадке, и голос ежеминутно срывался у него в горле.
  “Здесь был сам король: я не знаю, сбежал ли он!”
  “Он это сделал, он это сделал!” - отвечали те, кто видел погоню.
  “Знамя взято! Много убитых!”
  Чарнецкий, не говоря ни слова, поспешил к месту борьбы, где представилось жестокое и горестное зрелище. Более двухсот тел шведов и поляков лежали, как мостовая, одно сбоку от другого, а часто и одно над другим. Иногда один держал другого за волосы; некоторые умерли, кусая или разрывая друг друга ногтями; а некоторые снова были сомкнуты, как в братских объятиях, или один из них положил голову на грудь своего врага. Многие лица были так растоптаны, что в них не осталось ничего человеческого; у тех, кто не был раздавлен копытами, были открыты глаза, полные ужаса, ожесточения битвы и ярости. Кровь брызнула на размякшую землю под ногами лошади Чарнецкого, которые вскоре покраснели выше копыт; запах крови и лошадиного пота раздражал ноздри и останавливал дыхание в груди.
  Смотритель смотрел на эти человеческие трупы, как земледелец смотрит на связанные снопы пшеницы, которые должны заполнить его стога. На его лице отразилось удовлетворение. Он молча объехал дом священника, посмотрел на тела, лежащие с другой стороны, за садом, затем медленно вернулся к главному месту происшествия.
  “Я вижу здесь настоящую работу, и я доволен вами, джентльмены”.
  Окровавленными руками они подбрасывали вверх свои шапки.
  “Виват Чарнецкий!”
  “Дай Бог еще одной скорейшей встречи. Vivat! vivat!”
  И смотритель сказал: “Вы пойдете в тыл отдыхать. Но кто взял знамя?”
  - Дайте парня сюда! - крикнул Шандаровский. - Где он? - спросил я.
  Солдаты бросились за ним и нашли его сидящим у стены конюшни рядом с жеребенком, который пал от ран и как раз испускал дух. На первый взгляд казалось, что парень долго не протянет, но он прижимал штандарт обеими руками к груди.
  Они тотчас же увели его и привели к Чарнецкому. Юноша стоял там босиком, с растрепанными волосами, с обнаженной грудью, в разорванных рубашке и куртке, измазанный шведской кровью и своей собственной, пошатывающийся, сбитый с толку, но с неугасимым огнем в глазах.
  Чарнецкий был поражен, увидев его. “Как это?” - спросил он. “Он взял королевский штандарт?”
  “Своей собственной рукой и своей собственной кровью”, - ответил Шандаровский. “Он также был первым, кто сообщил нам о шведах; а потом, в самый разгар заварухи, он сделал так много, что превзошел меня и всех нас”.
  “Это правда, подлинная правда, как будто кто-то ее написал!” - кричали другие.
  “Как тебя зовут?” - спросил Чарнецкий у парня.
  “Михалко”.
  “Чей ты?”
  -Усвященника.
  “Ты принадлежал священнику, но ты будешь принадлежать только себе!” - сказал Чарнецкий.
  Последних слов Михалко не расслышал, потому что от ран и потери крови пошатнулся и упал, ударившись головой о стремя кастеляна.
  “ Возьми его и проявляй к нему всяческую заботу. Я гарантирую, что на первом сейме он будет равен вам всем по рангу, как сегодня он равен вам по духу”.
  “Он это заслужил! он это заслужил!” - закричали вельможи.
  Затем они положили Михалко на носилки и понесли в дом священника.
  Чарнецкий выслушал дальнейший отчет, который передал не Шандаровский, а те, кто видел преследование короля Рохом Ковальским. Этот рассказ привел его в такой восторг, что он схватился за голову и ударил себя руками по бедрам, ибо понимал, что после такого приключения Карл Густав должен сильно упасть духом.
  Заглоба обрадовался не меньше и, уперев руки в бока, гордо сказал рыцарям:
  “Ha! он разбойник, не так ли? Если бы он добрался до Карла, сам дьявол не смог бы спасти короля! Он - моя кровь, как Бог дорог мне, моя кровь!”
  Со временем Заглоба поверил, что он дядя Роха Ковальского.
  Чарнецкий приказал найти молодого рыцаря, но они не смогли его найти, потому что Рох от стыда и унижения забрался в сарай и, зарывшись в солому, заснул так крепко, что появился с эскадроном только два дня спустя. Но он все еще сильно страдал и не смел показаться на глаза своему дяде. Однако дядя разыскал его и начал утешать:
  “Не беспокойся, Рох!” - сказал он. “Как бы то ни было, вы покрыли себя великой славой; я сам слышал, как кастелян хвалил вас: ”На первый взгляд дурак, - сказал он, - так что кажется, будто он не может сосчитать до трех, а я вижу, что это пламенный кавалерист, поднявший репутацию всей армии".
  “Господь Иисус не благословил меня, - сказал Рох, - потому что я напился накануне и забыл свои молитвы”.
  “Не пытайся проникнуть в суды Божьи, чтобы не добавить богохульства к другим делам. Берите все, что вы можете взвалить на свои плечи, но ничего не берите в голову; если вы это сделаете, вы потерпите неудачу”.
  Но я был так близко, что пот с его лошади долетал до меня. Я должен был привязать его к седлу! Дядя думает, что у меня вообще нет никаких причин!”
  “ У каждого существа, - сказал Заглоба, - есть свой разум. Ты веселый парень, Рох, и ты еще не раз утешишь меня. Дай Бог, чтобы у твоих сыновей в кулаках был тот же разум, что и у тебя!”
  “ Я этого не хочу! Я Ковальски, а это пани Ковальски.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXIII.
  После событий при Руднике король продвинулся дальше, к острию клина между рекой Сан и Вислой, и не переставал, как и прежде, маршировать с арьергардом; ибо он был не только знаменитым полководцем, но и рыцарем непревзойденной отваги. Чарнецкий, Витовский и Любомирский последовали за ним и подгоняли его, как загоняют дикого зверя в капкан. Отдельные отряды день и ночь шумели вокруг шведов. У отступающих войск оставалось все меньше и меньше провизии; они все больше и больше уставали и падали духом, предвкушая неминуемую гибель.
  Наконец шведы заперлись в том самом углу, где сливаются две реки, и передохнули. С одной стороны их защищала Висла, с другой - Сан, оба разлились, как обычно весной; третью сторону треугольника король укрепил мощными укреплениями, в которых были установлены пушки.
  Это была позиция, которую нельзя было занимать, но там можно было умереть от голода. Но даже в этом отношении шведы проявили больше мужества, так как надеялись, что коменданты пришлют им провизию по воде из Кракова и других речных крепостей. Например, совсем рядом находился Сандомир, в котором полковник Шинклер собрал значительные припасы.
  Он немедленно прислал их; поэтому шведы ели, пили, спали; а когда проснулись, то запели лютеранские псалмы, восхваляя Бога за то, что он спас их от такой страшной беды.
  Но Чарнецкий готовил им новые удары.
  Сандомир в руках шведов всегда мог прийти на помощь основной армии.
  Поэтому Чарнецкий планировал взять город вместе с замком одним ударом и отрезать шведов.
  “Мы устроим им жестокий спектакль”, - сказал он на военном совете.
  - Они будут наблюдать с противоположного берега, когда мы нанесем удар по городу, и не смогут переправить помощь через Вислу; а когда мы захватим Сандомир, мы не позволим доставлять провизию из Вирца в Краков“.
  Любомирский, Витовский и другие пытались отговорить Чарнецкого от этого предприятия. “Было бы хорошо, ” сказали они, “ взять такой значительный город, и мы могли бы нанести шведам большой урон; но как нам взять его?
  У нас нет пехоты, нет осадных орудий; кавалерии было бы трудно атаковать стены”.
  “Но разве наши крестьяне, - спросил Чарнецкий, “ плохо сражаются в пехоте? Если бы у меня было две тысячи таких, как Михалко, я бы взял не только Сандомир, но и Варшаву”.
  И, не слушая дальнейших советов, он переправился через Вислу. Едва его призыв разнесся по окрестностям, как к нему поспешили две тысячи человек, один с косой, другой с мушкетом, третий с карабином; и они двинулись на Сандомир.
  Они обрушились на это место довольно внезапно, и на улицах разгорелся ожесточенный конфликт. Шведы яростно защищались из окон и с крыш, но они не могли противостоять натиску. Они были раздавлены, как черви в домах, и полностью вытеснены из города. Шинклер с остатками своих сил укрылся в замке; но поляки последовали за ним с той же стремительностью. Начался штурм ворот и стен, Шинклер увидел, что ему не выстоять даже в замке; поэтому он собрал, что мог, людей, предметы и запасы провизии и, погрузив их на лодки, переправился к королю, который с другого берега наблюдал за поражением своих людей, не имея возможности прийти им на помощь.
  Замок попал в руки поляков; но хитрый швед при отступлении подложил под стены в подвалах бочонки с порохом с зажженными спичками.
  Когда он предстал перед королем, то сразу рассказал ему об этом, чтобы обрадовать его сердце.
  “Замок, “ сказал он, - взлетит на воздух вместе со всеми людьми. Чарнецкий может погибнуть”.
  “Если это правда, я хочу сам увидеть, как благочестивые поляки улетят на небеса”,
  - сказал король и остался на месте вместе со всеми военачальниками.
  Несмотря на приказы Чарнецкого, который предвидел обман, добровольцы и крестьяне обежали весь замок в поисках спрятанных шведов и сокровищ. Трубы протрубили тревогу, призывая всех людей укрыться в городе; но те, кто искал в замке, не слышали труб или не обращали на них внимания.
  Внезапно земля задрожала у них под ногами, ужасный гром и рев разорвали воздух, гигантский столб огня поднялся к небу, подбрасывая вверх землю, стены, крыши, весь замок и более пятисот тел тех, кто не смог отступить.
  Карл Густав держался за бока от восторга, а ищущие его расположения придворные сразу же начали повторять его слова: “Поляки попадут на небеса, на небеса!”
  Но эта радость была преждевременной, ибо, тем не менее, Сандомир оставался в руках поляков и больше не мог снабжать продовольствием главную армию, окруженную между реками.
  Чарнецкий расположил свой лагерь напротив шведов, на другом берегу Вислы, и охранял проход.
  Сапега, великий гетман Литовский и воевода Виленский, подошел с другой стороны и занял свою позицию на реке Сан.
  Шведы были полностью обескуражены, они были зажаты как бы в тиски.
  “Ловушка захлопнулась!” - говорили солдаты друг другу в польских лагерях.
  Ибо каждый человек, даже наименее знакомый с военным искусством, понимал, что над захватчиками нависла неминуемая гибель, если вовремя не прибудет подкрепление и не выручит их из беды.
  Шведы тоже это понимали. Каждое утро офицеры и солдаты, выходя на берег Вислы, с отчаянием в глазах и в сердцах смотрели на легионы ужасной кавалерии Чарнецкого, чернеющие на другом берегу.
  Затем они отправились в Сан; там снова днем и ночью дежурили войска Сапеги, готовые встретить их с саблей и мушкетом.
  О том, чтобы переправиться через Сан или Вислу, пока обе армии стояли рядом, не могло быть и речи. Шведы могли вернуться в Ярослав той же дорогой, по которой пришли, но они знали, что в этом случае никто из них никогда не увидит Швецию.
  Для шведов начались тяжкие дни и еще более тяжкие ночи, ибо эти дни и ночи были шумными и сварливыми. Провизия снова подходила к концу.
  Тем временем Чарнецкий, оставив командование армией Любомирскому и взяв эскадрон Лауды в качестве охраны, пересек Вислу выше устья Сана, чтобы навестить Сапегу и посоветоваться с ним относительно будущего войны.
  На этот раз посредничество Заглобы не понадобилось, чтобы привести к согласию двух лидеров; ибо оба любили страну больше, чем каждый себя, оба были готовы пожертвовать ради нее личными интересами, себялюбием и честолюбием.
  Литовский гетман не завидовал Чарнецкому, и Чарнецкий не завидовал гетману, но каждый отдавал дань уважения другому; поэтому встреча между ними была такого характера, что слезы выступили на глазах у старейших солдат.
  “Речь Посполитая растет, дорогая страна ликует, когда такие сыновья героев берут друг друга за плечи”, - сказал Заглоба пану Михаилу и пану Яну. “Чарнецкий - ужасный солдат и верная душа, но нанесите Сапеге рану, и она заживет. Если бы таких людей было побольше!
  Со шведов бы шкура слетела, если бы они увидели эту любовь величайших патриотов. Как они завоевали нас, если не злобой и завистью магнатов? Они победили нас силой? Вот как я понимаю!
  Душа подскакивает в теле человека при виде такой встречи. Я также гарантирую, что оно не будет сухим, потому что Сапега чудесно любит застолья, и с таким другом он охотно выйдет погулять”.
  “Бог милостив! зло пройдет”, - сказал пан Ян.
  “Будьте осторожны, не богохульствуйте, - сказал Заглоба. - всякое зло должно пройти, ибо, если оно будет длиться вечно, это докажет, что миром правит дьявол, а не Господь Иисус, милосердие которого неисчерпаемо”.
  Их дальнейший разговор был прерван появлением Бабинича, чью величественную фигуру они увидели издалека поверх волны других голов.
  Пан Михал и Заглоба стали подзывать его, но он был так занят разглядыванием Чарнецкого, что сначала не заметил их.
  “Смотрите, - сказал Заглоба, - как похудел этот человек!”
  “Должно быть, он мало что сделал против Богуслава”, - сказал Володыевский.
  - иначе он был бы более радостным.
  - Совершенно очевидно, что нет, поскольку Богуслав находится под Мариенбургом вместе со Стейнбоком, действуя против крепости.
  “Есть надежда на Бога, что он ничего не сделает”.
  “Даже если он возьмет Мариенбург, - сказал Заглоба, - мы сразу же захватим Карла Густава; посмотрим, не отдадут ли они крепость королю”.
  “ Смотрите! Бабинич идет к нам! ” перебил пан Ян.
  Он действительно увидел их и расталкивал толпу в обе стороны; он помахал им кепкой, улыбаясь им издали. Они поздоровались как хорошие друзья и знакомые.
  “ Что будет слышно? Что вы сделали с принцем? ” спросил Заглоба.
  “ Зло, зло! Но у нас нет времени рассказывать об этом. Мы немедленно сядем за стол. Ты останешься здесь на ночь; приходи ко мне после пира, чтобы провести ночь среди моих татар. У меня удобная каюта; мы будем разговаривать за чашками до утра.
  “В тот момент, когда человек говорит мудрые вещи, я не буду возражать”, - сказал Заглоба. - Но скажи нам, почему ты так похудела?
  “Этот обитатель ада опрокинул меня и мою лошадь, как глиняный горшок, так что с тех пор я плююсь свежей кровью и не могу прийти в себя. Есть надежда на милосердие Господа нашего Христа, что я все же выпущу из него кровь. Но давайте отправимся сейчас, ибо Сапега и Чарнецкий начинают делать заявления и церемониться со старшинством — знак того, что столы готовы. Мы ждем вас здесь с большим удовольствием, потому что вы в изобилии пролили шведскую свиную кровь”.
  “Пусть другие говорят о том, что я сделал, - сказал Заглоба. - Мне это не идет”.
  Тем временем целые толпы двинулись дальше, и все вышли на площадь между палатками, на которой были расставлены столы. Сапега в честь Чарнецкого развлекался по-королевски. Стол, за которым сидел Чарнецкий, был завешен шведскими флагами. Медовуха и вино лились рекой из чанов, так что к концу оба лидера несколько повеселели. Не было недостатка в веселье, шутках, тостах, шуме; хотя погода стояла чудесная, а солнце грело невообразимо. Наконец вечерняя прохлада разлучила пирующих.
  Затем Кмициц повел своих гостей к татарам. Они уселись в его палатке на сундуках, плотно набитых всевозможной добычей, и начали рассказывать о походе Кмицица.
  - Богуслав сейчас под Мариенбургом, - сказал пан Андрей, - хотя некоторые говорят, что он у курфюрста, с которым должен выступить на помощь королю.
  “ Тем лучше; тогда мы встретимся! Вы, молодые люди, не знаете, как с ним обращаться; посмотрим, что предпримет старик. Он встречался с разными людьми, но пока не с Заглобой. Я говорю, что мы встретимся, хотя князь Януш в своем завещании посоветовал ему держаться подальше от Заглобы.
  “курфюрст - хитрый человек, - сказал пан Ян, - и если он увидит, что карлу плохо, он откажется от всех своих обещаний и присяги”.
  “Но я говорю вам, что он этого не сделает”, - сказал Заглоба. “Никто не настроен против нас так злобно, как пруссак. Когда твой слуга, которому приходилось работать у тебя под ногами и чистить твою одежду, благодаря перемене судьбы станет твоим хозяином, он будет тем строже к тебе, чем добрее ты был к нему”.
  “Но почему это так?” - спросил пан Михал.
  - Он будет помнить о своих прежних условиях службы, и он отомстит вам за это, хотя вы были к нему сама доброта.
  “И что из этого?” - спросил пан Михал. “Часто случается, что собака кусает своего хозяина за руку. Пусть лучше Бабинич расскажет о своей экспедиции”.
  “ Мы слушаем, ” сказал пан Ян.
  Кмициц, немного помолчав, перевел дух и начал рассказывать о последнем походе Сапеги на Богуслава и о поражении последнего при Янове; наконец, о том, как князь Богуслав разбил татар, сбил его с ног конем и спасся живым.
  - Но, - перебил Володыевский, - вы сказали, что последуете за ним со своими татарами даже в Прибалтику.
  “ И ты тоже рассказывал мне в свое время, ” ответил Кмициц, “ как присутствующий здесь пан Ян, когда Богун похитил его любимую девушку, забыл ее и отомстил, потому что страна была в нужде. Человек становится похожим на тех, с кем он водит компанию; я присоединился к вам, джентльмены, и хочу последовать вашему примеру”.
  “Пусть Матерь Божья вознаградит тебя, как она наградила пана Яна!” - сказал Заглоба.
  - И все же я предпочел бы, чтобы твоя девушка была в пустыне, а не в руках Богуслава.
  - Это ерунда! - воскликнул пан Михал. - Вы найдете ее!
  “Я должен найти не только ее личность, но и ее уважение и любовь”.
  “Одно придет за другим, — сказал пан Михал, - даже если вам придется забрать ее силой, как в тот раз - вы помните?”
  - Я больше не совершу подобного поступка.
  Тут пан Андрей глубоко вздохнул и через некоторое время сказал: “Я не только не нашел ее, но Богуслав отнял у меня другую”.
  “Чистокровный турок! Бог мне дорог!” - воскликнул Заглоба.
  И пан Ян спросил: “Какой еще?”
  “ О, это долгая история, очень долгая, ” сказал Кмициц. “ В Замости жила девушка, удивительно красивая, которая понравилась пану Замойскому. Он, опасаясь княгини Вишневецкой, своей сестры, не смел быть перед ней чересчур дерзким; поэтому он планировал отослать девушку со мной, как бы к Сапеге, искать наследство в Литве, но на самом деле забрать ее у меня примерно в двух милях от Замостья и поселить в какой-нибудь глуши, где никто не мог бы встать у него на пути. Но я угадал его намерения. "Ты хочешь, - подумал я про себя, - сделать из меня потворствующего; подожди!" Я выпорол его людей, а даму со всеми девичьими почестями привел к Сапеге. Что ж, я говорю вам, что девушка красива, как щегол, но честна. Теперь я другой человек, а мои товарищи, да осветит Господь их души! давным-давно превратились в прах земной”.
  “ Что это была за девушка? ” спросил Заглоба.
  “ Из респектабельного дома, фрейлина принцессы Гризельды. Когда-то она была помолвлена с литовцем Подбипентой, которого вы, господа, знали.
  “Ануся Борзобогатая! ” закричал Володыевский, вскакивая со своего места.
  Заглоба тоже вскочил с кучи войлока: “Пан Михал, сдерживайся!”
  Но Володыевский, как кошка, прыгнул к Кмицицу. - Это ты, предатель, позволил Богуславу увезти ее?
  “ Не будь несправедлив ко мне, ” сказал Кмициц. “ Я благополучно доставил ее к гетману, заботясь о ней так же, как о собственной сестре. Богуслав отобрал ее не у меня, а у другого офицера, с которым пан Сапега отправил ее к своей семье; его фамилия была Гловбич или что-то в этом роде, я плохо помню.
  - Где он сейчас? - спросил я.
  “Его больше нет в живых, он был убит; так, по крайней мере, сказали офицеры Сапеги. Я нападал на Богуслав отдельно, с татарами; поэтому я знаю
  ничего точного, кроме того, что я вам сказал. Но, заметив ваше изменившееся лицо, я вижу, что с нами произошло то же самое; тот же самый человек причинил нам зло, и раз это так, давайте объединимся против него, чтобы отомстить за причиненное зло и отомстить сообща. Он великий лорд и рыцарь, и все же я думаю, что ему будет тесно во всем Содружестве, если у него будет два таких врага”.
  “Вот моя рука!” - сказал Володыевский. “Отныне мы друзья не на жизнь, а на смерть. Тот, кто встретит его первым, заплатит ему за то и за другое. Дай Бог мне встретиться с ним первым, ибо то, что я выпущу его кровь, так же верно, как то, что в ”Отче наш" есть "Аминь".
  Тут пан Михал начал грозно шевелить усами и ощупывать саблю. Заглоба испугался, ибо знал, что с паном Михалом шутки плохи.
  “Я бы не хотел сейчас быть князем Богуславом, “ сказал он, - даже если бы кто-нибудь добавил к моему титулу Ливонию. Достаточно иметь такую дикую кошку, как Кмициц, против одного, но что он сделает с паном Михаилом? И это еще не все; я заключу с вами союз. Моя голова, ваши сабли! Я не знаю, есть ли в христианском мире властитель, который мог бы выступить против такого союза. Кроме того, Господь Бог рано или поздно отнимет у него удачу, ибо не может быть, чтобы для предателя и еретика не существовало наказания; как бы то ни было, Кмициц назначил ему его ужасно.
  “Я не отрицаю, что не раз сталкивался с ним из-за меня”, - сказал пан Андрей. И, приказав наполнить кубки, он рассказал, как освободил Сороку из плена. Но он не рассказал, как впервые бросился к ногам Радзивилла, потому что при одной мысли об этом у него закипала кровь.
  Пан Михал обрадовался, слушая этот рассказ, и сказал в конце:
  “ Да поможет тебе Бог, Йендрек! С таким смелым человеком можно попасть в ад.
  Единственная проблема в том, что мы не всегда будем сражаться вместе, ибо служба есть служба. Меня могут отправить в один конец Содружества, а тебя - в другой. Неизвестно, кто встретится с ним первым”.
  Кмициц с минуту молчал.
  “По справедливости я должен был бы добраться до него — если только я не выйду снова в замешательстве, ибо мне стыдно признавать, что я не могу встретиться с этим обитателем ада врукопашную”.
  “Тогда я научу тебя всем своим секретам”, - сказал пан Михал.
  “Или я! ” сказал Заглоба.
  “ Простите, ваша светлость, я предпочитаю учиться у Михаила, ” сказал Кмициц.
  “Хотя он такой рыцарь, все же я и пани Ковальски не боимся его, если только я хорошо высплюсь”, - вставил Рох.
  - Успокойся, Рох! - ответил Заглоба. - пусть Бог не накажет тебя своей рукой за хвастовство.
  “О, черт возьми! со мной от него ничего не случится”.
  Бедняга Ковальски был невезучим пророком, но от его челки шел ужасный пар, и он был готов вызвать весь мир на единоборство. Другие тоже крепко выпили друг за друга, а также за уничтожение Богуслава и шведов.
  “ Я слышал, - сказал Кмициц, - что, как только мы разобьем здесь шведов и захватим короля, мы двинемся прямо на Варшаву. Тогда, несомненно, войне придет конец. После этого наступит очередь курфюрста ”.
  “Ах, вот оно что! вот оно что!” - сказал Заглоба.
  “Я слышал, как Сапега однажды сказал это, и он, как великий человек, рассчитывает лучше других; он сказал: ‘Со шведами будет перемирие; с северянами оно уже заключено, но с курфюрстом мы не должны ставить никаких условий. Пан Чарнецкий, - говорит он, - поедет с Любомирским в Бранденбург, а я с казначеем Литвы в Избирательную Пруссию; и если после этого мы не присоединим Пруссию к Речи Посполитой, то это потому, что в нашей канцелярии нет такого главы, как пан Заглоба, который в письмах с автографами угрожал курфюрсту”.
  “ Это Сапега сказал? ” спросил Заглоба, покраснев от удовольствия.
  “ Его слышали все. И я был ужасно рад, потому что той же розгой выпорют Богуслава; и если не раньше, то мы обязательно доберемся до него в это время”.
  “ Если мы сможем покончить с этими шведами первыми, - сказал Заглоба. “ Черт бы их побрал!
  Пусть они отдадут Лифляндию и миллион, я отпущу их живыми".
  “Казак поймал татарина, а татарин держит его за голову!”
  - сказал пан Ян, смеясь. “ Карл все еще в Польше; Краков, Варшава, Познань и все самые известные города в его руках, и отец хочет, чтобы он выкупил себя. Хей, нам придется еще много поработать над ним, прежде чем мы сможем подумать об избирателе.
  “ А еще есть армия Стейнбока, и гарнизоны, и Вирц, ” вставил пан Станислав.
  “Но почему мы сидим здесь, сложив руки?” - внезапно спросил Ро Ковальски, вытаращив глаза. “Мы не можем победить шведов?”
  “ Ты глуп, Рох, ” сказал Заглоба.
  “Дядя всегда говорит одно; но пока я жив, я видел лодку у берега.
  Мы могли бы пойти и утащить даже часового. Здесь так темно, что вы можете ударить человека по морде, и он не поймет, кто это сделал, прежде чем они смогут увидеть
  мы должны вернуться и продемонстрировать обоим командирам мужество кавалеров.
  Если ты не хочешь идти, я пойду сам.
  “ Мертвый теленок шевельнул хвостом, чудо из чудес! ” сердито сказал Заглоба.
  Но ноздри Кмицица тут же затрепетали. “ Неплохая идея! неплохая идея! - сказал он.
  “Хорошо для приверженцев лагеря, но не для тех, кто ценит достоинство. Уважайте себя! Вы полковники, но хотите развлекаться с бродячими ворами!”
  “Правда, это не очень-то к лицу”, - добавил Володыевский. “Нам лучше пойти спать”.
  Все согласились с этой идеей; поэтому они преклонили колени и повторили свои молитвы вслух; после этого они растянулись на войлочной ткани и вскоре заснули сном праведника.
  Но час спустя все вскочили на ноги, потому что за рекой послышался грохот пушек, а по всему лагерю Сапеги поднялись крики и суматоха.
  “ Господи! Мария! ” воскликнул Заглоба. - Шведы идут!
  “ О чем вы говорите? ” спросил Володыевский, хватаясь за саблю.
  “ Рох, иди сюда! ” крикнул Заглоба, потому что в случае неожиданности он был рад видеть рядом с собой сына своей сестры.
  Но Роха в палатке не было.
  Они выбежали на площадь. Толпы людей уже стояли перед палатками, и все направлялись к реке, потому что на другом берегу виднелись вспышки огня и слышался нарастающий рев.
  “Что случилось, что случилось?” спросили у многочисленных охранников, расставленных вдоль берега.
  Но охранники ничего не видели. Один из солдат сказал, что он слышал как бы плеск волны, но так как над водой висел туман, он ничего не мог разглядеть; поэтому он не хотел поднимать лагерь из-за простого звука.
  Услышав это, Заглоба в отчаянии схватился за голову:
  “Рох перешел к шведам! Он сказал, что хочет убрать часового”.
  “ Ради бога, может быть, и так! ” воскликнул Кмициц.
  “ Они расстреляют парня, как Бог на небесах! ” в отчаянии продолжал Заглоба. “ Достойные господа, неужели нет никакой помощи? Господь Бог, этот мальчик был из чистейшего золота; другого такого нет в двух армиях! Что вбило эту мысль в его глупую голову? О, Матерь Божья, спаси его в беде!”
  “ Может быть, он вернется; туман густой. Они его не увидят.
  “ Я буду ждать его здесь до утра. Матерь Божья, матерь Божья!”
  Тем временем выстрелы на противоположном берегу стихли, огни постепенно погасли, и через час воцарилась глухая тишина. Заглоба ходил по берегу реки, как курица с утятами, и выдирал остатки волос у себя на чубе; но напрасно он ждал, напрасно отчаивался. Утро окрасило реку в белый цвет, взошло солнце, но Рох не пришел.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXIV.
  Заглоба в нескрываемом отчаянии отправился к Чарнецкому с просьбой послать к шведам узнать, что случилось с Ковальским. Жив ли он еще, стонет ли в плену или поплатился жизнью за свою дерзость?
  Чарнецкий охотно согласился на это, потому что любил Заглобу. Затем, утешая его в страданиях, он сказал:
  - Я думаю, сын вашей сестры должен быть жив, иначе вода вынесла бы его на берег.
  “Дай Бог, чтобы это было так!” - ответил Заглоба. - “И все же воде было бы трудно поднять его, потому что у него была не только тяжелая рука, но и ум его был как свинец, что видно по его поступку”.
  “Вы говорите справедливо”, - ответил Чарнецкий. “Если он жив, я должен был бы приказать протащить его на лошади через площадь за нарушение дисциплины.
  Он мог бы встревожить шведскую армию, но он встревожил обе армии; кроме того, он не имел права трогать шведов без моего приказа. Это всеобщее ополчение или что еще, черт возьми, такое, что каждый человек имеет право действовать по своему усмотрению?”
  “Он обидел, я согласен; я сам накажу его, если только Господь вернет его обратно”.
  “ Но я прощаю его в память о деле Рудника. У меня много пленных, которых нужно обменять, и более выдающиеся офицеры, чем Ковальский. Пойди к шведам и договорись об обмене; я дам за него двоих или троих, если понадобится, потому что я не хочу, чтобы твое сердце обливалось кровью. Приходи ко мне за письмом к королю, и поскорее.
  Радостный Заглоба бросился в палатку Кмицица и рассказал своим товарищам о случившемся. Пан Андрей и Володыевский тут же воскликнули, что они тоже поедут с ним, так как обоим было любопытно посмотреть на шведов; кроме того, Кмициц мог оказаться очень полезным, поскольку говорил по-немецки почти так же бегло, как по-польски.
  Приготовления не задержали их надолго. Чарнецкий, не дожидаясь возвращения Заглобы, отправил письмо с посыльным; затем они предоставили фрагмент
  из белой ткани, прикрепленной к шесту, взял трубача, сел в лодку и двинулся дальше.
  Сначала они плыли молча, не было слышно ничего, кроме плеска весел; наконец Заглоба несколько встревожился и сказал:
  - Лот, трубач, немедленно объяви о нас, потому что эти негодяи готовы стрелять, несмотря на белый флаг.
  “Что вы скажете?” - ответил Володыевский. “Даже варвары уважают послов, а это цивилизованный народ”.
  “ Я говорю, пусть трубач протрубит. Первый попавшийся солдат выстрелит, проделает дыру в лодке, и мы войдем в воду; вода холодная, и я действительно хочу промокнуть из-за их любезности”.
  “ Вон там виден часовой! ” сказал Кмициц.
  Протрубил трубач. Лодка быстро рванулась вперед; на другом берегу началось торопливое движение, и вскоре подъехал конный офицер в
  желтая кожаная кепка. Подойдя к кромке воды, он заслонил глаза рукой и стал смотреть против света. В нескольких ярдах от берега Кмициц снял фуражку в знак приветствия; офицер поклонился ему с такой же вежливостью.
  “Письмо от пана Чарнецкого Светлейшему королю Швеции! ” воскликнул пан Андрей, показывая письмо.
  Стражник, стоявший на берегу, предъявил оружие. Пан Заглоба окончательно успокоился; вскоре он придал своему лицу выражение достоинства, подобающее его положению посланника, и сказал по—латыни:
  - Прошлой ночью на этом берегу был схвачен некий всадник; я пришел спросить о нем.
  “Я не говорю по-латыни”, - ответил офицер.
  “ Невежда! ” пробормотал Заглоба.
  Офицер повернулся тогда к пану Андрею:
  “ Король в дальнем конце лагеря. Будьте любезны, джентльмены, оставаться здесь; я пойду и доложу о вас. ” И он повернул коня.
  Послы огляделись. Лагерь был очень просторным, поскольку охватывал весь треугольник, образованный реками Сан и Висла. На вершине треугольника находился Паньев, у основания Тарнобьег с одной стороны и Розвадов с другой. По-видимому, невозможно было охватить всю местность одним взглядом; тем не менее, насколько хватало глаз, виднелись траншеи, насыпи, земляные укрепления и фашины, на которых стояли пушки и люди. В самом центре этого места, в Годжице, находились покои короля; там же находились и основные силы армии.
  “Если голод не выгонит их отсюда, мы ничего не сможем с ними поделать”, - сказал Кмициц. “Весь регион укреплен. Там есть пастбище для лошадей.
  “Но рыбы не хватит на столько ртов”, - сказал Заглоба. “Лютеране не любят постную пищу. Не так давно у них была вся Польша, теперь у них есть этот клин; пусть они сидят здесь в безопасности или возвращаются к Ярославу”.
  “Очень умелые люди сделали эти траншеи”, - добавил Володыевский, глядя на работу взглядом специалиста. “У нас больше фехтовальщиков, но меньше образованных офицеров; и в военном искусстве мы отстаем от других”.
  “Почему это?” - спросил Заглоба.
  “Почему? Мне, как солдату, прослужившему всю свою жизнь в кавалерии, не подобает говорить это, но везде пехота и пушки являются главными; отсюда эти кампании и военные маневры, марши и контрмарши. Человек в иностранной армии должен проглотить множество книг и перелистать множество римских авторов, прежде чем он станет выдающимся офицером; но у нас ничего подобного нет. Кавалерия всем скопом врывается в дым и бреется саблями; и если она не сбреется через минуту, то ее сбривают они”.
  - Вы говорите здраво, пан Михал, но какая нация одержала столько знаменитых побед?
  “Да, потому что другие в старые времена воевали таким же образом и, не имея такого же импульса, были обречены на поражение; но теперь они стали мудрее и видят, что делают”.
  “Жди конца. Поставьте мне сейчас самого мудрого шведского или немецкого инженера, а против него я поставлю Роха, который никогда не листал книг, и давайте посмотрим”.
  “Если бы вы могли посадить его,” перебил Кмициц.
  “ Правда, правда! Мне его ужасно жаль. Пан Андрей, поболтай немного на собачьем языке этих парней в бриджах и спроси, что случилось с Рохом.
  “ Вы не знаете солдат регулярной армии. Здесь ни один человек не откроет вам рта без приказа; они скупы на слова.
  “Я знаю, что они угрюмые негодяи. В то время как если к нашим дворянам, а особенно к общему ополчению, приедет посланец, немедленно поговорите, поговорите, они с ним выпьют горилки и вступят с ним в политическую дискуссию; и посмотрите, как эти молодцы стоят там столбами и выпучивают на нас глаза! Я бы хотел, чтобы они задушили всех до последнего человека!”
  На самом деле, все больше и больше пехотинцев собиралось вокруг посланников, с любопытством глядя на них. Посланники были так тщательно одеты в элегантные и ровные
  богатые одежды, придававшие им внушительный вид. Заглоба привлекал к себе наибольшее внимание, поскольку держался почти с сенаторским достоинством; с Володыевским считались меньше из-за его высокого роста.
  Тем временем офицер, который первым встретил их на берегу, вернулся с другим офицером более высокого ранга и с солдатами, ведущими лошадей. Старший офицер поклонился посланцам и сказал по-польски:
  - Его королевская светлость просит вас, джентльмены, пройти в его покои; и поскольку они не очень близко, мы привели лошадей.
  “ Вы поляк? ” спросил Заглоба.
  “Нет, я Чех, Садовский, на шведской службе”.
  Кмициц сразу же подошел к нему. - Ты меня знаешь?
  Садовский быстро взглянул на него. “ Конечно! В Ченстохове вы взорвали самое большое осадное орудие, и Миллер передал вас Куклиновскому. Я приветствую тебя, приветствую
  от всего сердца, как прославленный рыцарь.
  “ А что происходит с Куклиновским? ” спросил Кмициц.
  - Но разве ты не знаешь?
  “Я знаю, что заплатил ему тем, чем он хотел меня угостить, но я оставил его в живых”.
  - Он умер.
  “Я думал, он замерзнет насмерть”, - сказал пан Андрей, махнув рукой.
  - Уважаемый полковник, - вмешался Заглоба, - разве у вас нет некоего Роха Ковальского?
  Садовский рассмеялся: “Конечно”.
  “Хвала Господу и Пресвятой Богородице! Парень жив, и я заберу его. Хвала Господу!”
  “Я не знаю, захочет ли король выдать его”, - сказал Садовский.
  - Но почему бы и нет?
  “ Потому что он ему очень понравился. Он сразу узнал в нем того самого человека, который с такой энергией преследовал его в Руднике. Мы стояли по бокам, слушая рассказ пленника. Король спросил: ‘Почему ты выбрал меня?’ и он ответил: ‘Я дал клятву’. Тогда король снова спросил: ‘Но сделаешь ли ты это снова?’ ‘Конечно!’ - ответил пленник.
  Король расхохотался. ‘Откажись от своей клятвы, - сказал он, - и я подарю тебе жизнь и свободу’. ‘Невозможно!’ ‘Почему?’ ‘ Потому что мой дядя объявил бы меня дураком. ‘ И ты так уверен, что сможешь справиться со мной в рукопашной? ‘О, я мог бы справиться с пятью такими, как вы", - сказал он. Тогда король снова спросил: "И ты осмеливаешься поднимать руку на величество?"
  ‘Да, - сказал он, ‘ потому что у тебя гнусная вера’. Они толковали каждое слово королю, и он был все более и более доволен и продолжал повторять: ‘Этот человек понравился мне’. Затем, желая проверить, действительно ли у него такая сила, он приказал выбрать двенадцать самых сильных мужчин в лагере и привести их по очереди бороться с пленником. Но он мускулистый парень!
  Когда я уходил, он вытянул десять штук одну за другой, и ни одной
  каждый из них мог бы восстать снова. Мы прибудем как раз к концу развлечения ”.
  “Я узнаю Роха, моя кровь!” - сказал Заглоба. “Мы отдадим за него даже трех знаменитых офицеров!”
  - Вы найдете короля в хорошем настроении, - сказал Садовский, - что в наши дни большая редкость.
  “О, я верю в это!” - ответил маленький рыцарь
  Тем временем Садовский повернулся к Кмицицу и спросил, как ему удалось не только освободиться от Куклиновского, но и покончить с ним. Кмициц рассказал ему все подробно.
  Садовский, слушая, в изумлении схватился за голову; наконец он снова пожал руку Кмицицу и сказал:
  “ Поверьте, я искренне рад, потому что, хотя я и служу шведам, сердце каждого настоящего солдата радуется, когда настоящий кавалер расправляется с негодяем. Я должен признать вам, что когда среди вас находится смелый человек, нужно оглядеть вселенную с фонарем, чтобы найти равного ему”.
  “ Вы вежливый офицер, ” сказал Заглоба.
  “И знаменитый солдат, мы это знаем”, - добавил Володыевский.
  “ Я научился у вас вежливости и воинскому искусству, ” ответил Садовский, прикасаясь к фуражке.
  Так они беседовали, соперничая друг с другом в учтивости, пока не добрались до Грожицы, где находились королевские покои. Вся деревня была занята солдатами разных родов войск. Наши посланники с любопытством разглядывали группы, разбросанные между заборами. Некоторые, желая утолить голод, дремали вокруг коттеджей, потому что день был очень ясный и теплый; некоторые играли в кости на барабанах, попивая пиво; некоторые развешивали свою одежду на заборах; другие сидели перед коттеджами, распевая скандинавские песни, натирая кирпичной пылью свои нагрудники и шлемы, от которых исходили яркие отблески. Кое-где чистили лошадей или выводили их на улицу; одним словом, лагерная жизнь кипела под ясным небом. Правда, были люди, на которых были следы страшного труда и голода, но солнце покрывало золотом их худобу; кроме того, для этих несравненных воинов начинались дни отдыха, поэтому они сразу же набрались храбрости и приняли военную выправку. Володыевский восхищался их духом, особенно пехотными полками, известными на весь мир выносливостью и храбростью. Садовский давал объяснения, когда они проходили мимо, говоря:
  —
  “ Это смоландский полк королевской гвардии. Это пехота Делекарлии, самая лучшая.
  “Во имя всего Святого, что это за маленькие чудовища?” - внезапно воскликнул Заглоба, указывая на группу невысоких мужчин с оливковыми лицами и черными волосами, свисающими по обе стороны головы.
  - Это лапландцы, которые принадлежат к самым отдаленным гиперборейцам.
  “ Хороши ли они в бою? Мне кажется, я мог бы взять по трое в каждую руку и бить их головами, пока не устану.
  “ Ты, конечно, мог бы это сделать. Они бесполезны в бою. Шведы приносят их для прислуги в лагере и отчасти из любопытства. Но они самые искусные волшебники; у каждого из них на службе по крайней мере один дьявол, а у некоторых их пять.
  “ Откуда у них такая дружба со злыми духами? ” спросил Кмициц, осеняя себя крестным знамением.
  “Потому что они блуждают по ночам, которые у них длятся полгода или больше; а вы знаете, что ночью легче вести беседу с дьяволом”.
  - Но есть ли у них души?
  - Неизвестно, но я думаю, что они больше похожи на животных.
  Кмициц повернул коня, схватил одного из лапландцев за плечи, поднял его, как кошку, и с любопытством осмотрел; потом поставил на ноги и сказал:
  “Если бы король подарил мне одно такое, я бы приказал высушить его и повесить в церкви в Орше, где, среди прочих диковинок, находятся страусиные яйца”.
  “В Лубнах, в приходской церкви, были челюсти кита или даже великана”, - сказал Володыевский.
  “Пойдем дальше, ибо здесь на нас обрушится какое-то зло”, - сказал Заглоба.
  “ Пойдемте, ” повторил Садовский. - По правде говоря, мне следовало бы надеть вам на головы мешки, как это принято; но нам здесь нечего скрывать, и то, что вы осмотрели окопы, тем лучше для нас.
  Они пришпорили своих лошадей и через некоторое время были перед замком в Годжице. Перед воротами они соскочили с седел и двинулись вперед пешком, ибо король был перед домом.
  Они увидели большое количество генералов и очень знаменитых офицеров. Там были старый Виттемберг, Дуглас, Левенгаупт, Миллер, Эриксон и многие другие. Все сидели на балконе, немного позади короля, чей стул был выдвинут вперед; и они смотрели на забавы, которые Карл Густав устраивал себе с пленником. Рох только что уложил двенадцатого кавалера и был в разорванном борцами плаще, тяжело дыша и сильно вспотев. Когда он увидел своего дядю в компании Кмицица и Володыевского, он сразу подумал, что они тоже пленники. Он уставился на них, открыл рот и сделал несколько шагов вперед, но Заглоба подал ему знак
  подняв руку, чтобы стоять спокойно, посланник и сам встал со своими товарищами перед лицом короля.
  Садовский представил послов; они низко поклонились, как того требовали обычай и этикет, затем Заглоба вручил письмо Чарнецкого.
  Король взял письмо и начал читать; тем временем польские послы смотрели на него с любопытством, потому что никогда раньше его не видели. Это был мужчина в расцвете сил своего возраста, с таким смуглым лицом, словно родился итальянцем или испанцем. Его длинные волосы, черные, как вороново крыло, спадали за ушами на плечи. По яркости и цвету его глаза напоминали Ереми Вишневецкого; его брови были сильно приподняты, как будто он пребывал в постоянном удивлении. В том месте, где сходились брови, его лоб был приподнят большой выпуклостью, что делало его похожим на льва; глубокая морщина над переносицей, которая не покидала его даже тогда, когда он смеялся, придавала его лицу угрожающее и гневное выражение. Его нижняя губа выдавалась вперед, как у Яна Казимира, но лицо было тяжелее, а подбородок крупнее; он носил усы в виде шнуров, слегка зачесанных на концах. В общем, его лицо указывало на незаурядного человека, одного из тех, кто, ступая по земле, выжимает из нее кровь. В нем были величие, гордость монарха, сила льва и быстрота гения; но хотя добрая улыбка никогда не сходила с его губ, не хватало той доброты сердца, которая освещает лицо изнутри мягким светом, подобно тому, как его освещает лампа, поставленная в середину алебастровой вазы.
  Он сидел в кресле, скрестив ноги, мощные икры которых отчетливо виднелись из-под черных чулок, и по обыкновению моргал
  по своему обыкновению, он с улыбкой прочел письмо Чарнецкого. Подняв веки, он посмотрел на пана Михала и сказал:
  - Я сразу узнал тебя; ты убил Каннеберга.
  Все взгляды немедленно обратились на Володыевского, который, шевеля усами, поклонился и ответил:
  - К услугам вашей королевской милости.
  “В чем заключается ваша должность?” - спросил король.
  “Полковник эскадрильи Лауды”.
  - Где вы служили раньше?
  - С виленским воеводой.
  “ И ты оставил его с остальными? Ты предал его и меня.
  - Я был связан узами с моим собственным королем, а не с вашей королевской милостью.
  Король ничего не сказал; все нахмурили лбы, впились глазами в пана Михала; но он стоял спокойно, только время от времени шевелил усами.
  Вдруг король сказал:
  “Мне приятно знать такого знаменитого кавалера. Каннеберг считался у нас непревзойденным в рукопашной схватке. Ты, должно быть, первый саблист в королевстве?
  “In universo (Во вселенной)!” - сказал Заглоба.
  “Не последний”, - ответил Володыевский.
  “Сердечно приветствую вас, джентльмены. К пану Чарнецкому я испытываю настоящее уважение как к великому солдату, хотя он и нарушил данное мне слово, потому что ему следовало бы до сих пор спокойно сидеть в Севее”.
  “Ваша королевская светлость, ” сказал Кмициц, “ не пан Чарнецкий был первым, кто нарушил свое слово, а генерал Миллер, который захватил полк королевской пехоты Вольфа”.
  Мельник сделал шаг вперед, заглянул в лицо кмицицу и начал что—то шептать королю, который, все время моргая, внимательно слушал; посмотрев на пана Андрея, он наконец сказал:
  “ Я вижу, что пан Чарнецкий прислал мне отборных кавалеров. Я издревле знаю, что среди вас нет недостатка в отважных людях, но вам не хватает веры в выполнение обещаний и клятв”.
  “Святы слова вашей королевской милости”, - ответил Заглоба.
  - Как ты это понимаешь? - спросил я.
  “Если бы не этот порок нашего народа, вашей королевской милости здесь бы не было”.
  Король некоторое время молчал; генералы снова нахмурились из-за смелости послов.
  - Ян Казимир сам освободил тебя от клятвы, - сказал Карл, - потому что оставил тебя и укрылся за границей.
  “От клятвы нас может освободить только наместник Христа, который пребывает в Риме; а он нас не освободил”.
  “Перемирие!” - сказал король. “Я приобрел королевство этим, ” тут он ударил своим мечом, - и этим я удержу его. Мне не нужны ни ваши голоса, ни ваши клятвы. Вы хотите войны, вы ее получите. Я думаю, что пан Чарнецкий еще помнит Голембо”.
  “ Он забыл его по дороге из Ярослава, ” ответил Заглоба.
  Король, вместо того чтобы рассердиться, улыбнулся: “Я напомню ему об этом”.
  “Бог правит миром”.
  “ Скажи ему, чтобы он навестил меня; я буду рад его принять. Но он должен поторопиться, потому что, как только мои лошади будут в хорошей форме, я отправлюсь дальше.
  “ Тогда мы примем вашу королевскую милость, ” сказал Заглоба, кланяясь и слегка кладя руку на саблю.
  “Я вижу, ” сказал король, “ что пан Чарнецкий прислал в посольство не только лучших сабель, но и лучшие ротные части. Через мгновение ты парируешь каждый выпад. Хорошо, что война ведется не на словах, ибо я должен найти противника, достойного моей силы. Но я вернусь к вопросу. Пан Чарнецкий просит меня освободить этого пленного, предлагая взамен двух отличившихся офицеров. Я не назначаю за своих солдат такой низкой цены, как вы думаете, и у меня нет желания выкупать их слишком дешево; это противоречило бы моим собственным и их амбициям, но поскольку я ни в чем не могу отказать пану Чарнецкому, я подарю ему этого кавалера.
  “Милостивый государь, - ответил Заглоба, - пан Чарнецкий не хотел выказать презрения к шведским офицерам, но хотел проявить сострадание ко мне, потому что это сын моей сестры, а я, к услугам вашей королевской милости, советник пана Чарнецкого”.
  “По правде говоря, - сказал король, - я не должен отпускать пленника, потому что он дал клятву против меня, если только он не откажется от своей клятвы ввиду этой милости”.
  Тут он повернулся к Роху, который стоял перед крыльцом, и поманил его пальцем: “Но подойди ближе, силач!”
  Рох приблизился на пару шагов и выпрямился.
  “Садовский, - сказал король, - спроси его, отпустит ли он меня, если я освобожу его”.
  Садовский повторил вопрос короля.
  “ Невозможно! ” воскликнул Рох.
  Король понял без переводчика и начал хлопать в ладоши и моргать.
  “ Ну, ну! Как я могу освободить такого человека? Он свернул шеи двенадцати всадникам и обещает мне стать тринадцатым. Хорошо, хорошо! кавалер понравился мне. Он тоже советник пана Чарнецкого? Если это так, я отпущу его тем быстрее.
  “ Держи рот на замке! ” пробормотал Заглоба Роху.
  “ Перемирие для развлечения! - внезапно сказал король. “ Возьмите его и получите еще одно доказательство моего милосердия. Я могу простить, как господь этого королевства, поскольку такова моя воля и благосклонность; но я не стану вступать в соглашения с мятежниками”.
  Тут король нахмурился, и улыбка сошла с его лица: “Тот, кто поднимает на меня руку, является мятежником, ибо я его законный король. Только из доброты к вам я не наказывал до сих пор, как полагалось. Я ждал, когда вы одумаетесь; но пробьет час, когда доброта иссякнет, и настанет день наказания. Из-за вашего своеволия и нестабильности страна пылает огнем; из-за вашей нелояльности льется кровь. Но я говорю вам, что последние дни проходят; вы не хотите этого слышать
  увещевания, вы не хотите подчиняться законам, вы будете подчиняться мечу и виселице!”
  В глазах Карла сверкнули молнии. Заглоба некоторое время смотрел на него с изумлением, не в силах понять, откуда взялась эта буря после хорошей погоды; наконец он тоже начал сердиться, поэтому поклонился и сказал только:
  - Мы благодарим вашу королевскую милость.
  Затем он ушел, а за ним Кмициц, Володыевский и Рох Ковальский.
  “Милостивый, милостивый!” - сказал Заглоба, - “и не успеешь оглянуться, как он орет тебе в ухо, как медведь. Прекрасное завершение посольства! Другие воздают почести чашей на прощание, но он - виселицей! Пусть вешает собак, а не дворян! О Боже мой! как тяжко мы согрешили против нашего короля, который был отцом, есть отцом и будет отцом, ибо в нем есть сердце Ягеллона. И такой король-предатель дезертировал и отправился заводить дружбу со страшилами из-за моря. Нам служили по праву, ибо мы не были достойны ничего лучшего. Виселицы! Виселицы! Он окружен забором, и мы сжали его, как творог в мешке, так что выходит сыворотка, а он все еще угрожает мечом и виселицей. Подождите немного! Казак поймал татарина, и татарин держит его за голову. Тебе будет еще ближе.—Ро, я
  хотел дать тебе пощечину или нанести пятьдесят ударов по ковру, но теперь я прощаю тебя, поскольку ты вел себя как настоящий кавалер и пообещал преследовать его и дальше. Позволь мне поцеловать тебя, потому что я в восторге от тебя”.
  “ Дядя все еще рад! ” сказал Рох.
  “ Виселица и меч! И он сказал это мне в глаза, - повторил Заглоба через некоторое время. “ У тебя есть защита! Волк защищает таким же образом овцу для собственного поедания. И когда он это говорит? Сейчас, когда у него самого гусиная кожа на спине. Пусть он возьмет своих лапландцев в советники и вместе с ними обратится за помощью к сатане. Но Пресвятая Богородица поможет нам, как она помогла пану Боболе в Сандомире, когда порох перебросил его и его лошадь через Вислу, и он не пострадал. Он огляделся, чтобы понять, где находится, и прибыл как раз вовремя, чтобы отобедать со священником. С такой помощью мы вытащим их всех за шеи, как омаров из плетеной ловушки”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXV.
  Прошло почти двадцать дней. Король постоянно оставался у слияния рек и рассылал гонцов по крепостям и командованиям во всех направлениях, по направлению к Кракову и Варшаве, с приказом всем спешить к нему с помощью. Они посылали ему также провизию по Висле в максимально больших количествах, но в недостаточном количестве. Через десять дней шведы начали есть конину; отчаяние охватило короля и генералов при мысли о том, что произойдет, когда кавалерия потеряет своих лошадей и когда не останется животных, способных тащить пушки. Со всех сторон тоже приходили неприятные новости. Вся страна пылала войной, как будто кто-то облил ее смолой и поджег. Подчиненные командования и гарнизоны не могли поспешить на помощь, поскольку не могли покинуть города и деревни. Литва, которую до сих пор удерживала железная рука Понтуса ду ла Гарди, восстала как один человек. Великая Польша, которая уступила первой, первой сбросила иго и блистала перед всей Речью Посполитой как пример стойкости, решимости и энтузиазма. Отряды дворян и крестьян бросались не только на гарнизоны в деревнях, но даже нападали на города. Напрасно шведы совершали страшную месть стране, напрасно они отрубали руки пленным, напрасно они пускали дым по деревням, рубили населенные пункты на куски, возводили виселицы, привозили из Германии орудия пыток, чтобы мучить повстанцев. Кто должен был страдать, страдал; кто должен был умереть, умирал; но если он был дворянином, он умирал с саблей; если крестьянином, то с косой в руке. И шведская кровь текла по всей Великой Польше; крестьяне жили в лесах, даже женщины хватались за оружие; наказания лишь разжигали месть и
  усилившаяся ярость. Кулеша, Егоцкий и подляшский воевода двигались по стране, как языки пламени, и, кроме их отрядов, все сосновые леса были заполнены другими отрядами. Поля оставались непахаными, в стране усилился жестокий голод; но больше всего он выворачивал нутро шведам, потому что они были заперты в городах за закрытыми воротами и не могли выйти на открытую местность. Наконец дыхание оборвалось в их груди.
  В Мазовии ситуация была такой же. Там люди баркшоу, обитающие во мраке лесов, вышли из своих диких мест, перекрыли дороги, захватили провизию и курьеров. В Подлясье многочисленная мелкая знать тысячами шла либо к Сапеге, либо в Литву. Любельск был в руках конфедератов. Из далекой Руси пришли татары, а вместе с ними и казаки, принужденные к повиновению.
  Поэтому все были уверены, что если не через неделю, то через месяц, если не через месяц, то через два, та развилка реки, на которой остановился Карл Густав с главной армией шведов, будет превращена в одну большую могилу во славу нации; это будет великим уроком для тех, кто нападет на Речь Посполитую.
  Конец войны уже был предвиден; были такие, кто говорил, что Карлу остается только один путь к спасению — выкупиться и отдать шведскую Лифляндию Речи Посполитой.
  Но внезапно судьба Карла и шведов улучшилась. Мариенбург, до сих пор безуспешно осаждавшийся, сдался 20 марта Стейнбоку. Его могущественная и доблестная армия не имела тогда никакого занятия и могла поспешить на выручку королю.
  С другой стороны маркграф Баденский, закончив набор рекрутов, также двигался к развилке рек с готовыми войсками и еще не утомленными солдатами.
  Оба рвались вперед, разбивая небольшие группы повстанцев, разрушая, сжигая, убивая. По дороге они собирались в шведские гарнизоны, брали под свое командование меньшие отряды и набирали силу, как река набирает силу тем больше, чем больше она принимает ручьев в свое лоно.
  Весть о падении Мариенбурга, армии Штейнбока и походе маркграфа Баденского очень быстро дошла до развилки реки и опечалила сердца поляков. Стейнбок был еще далеко; но маркграф, продвигаясь форсированными маршами, мог вскоре подойти и полностью изменить позицию в Сандомире.
  Затем польские лидеры провели совет, в котором приняли участие Чарнецкий, Сапега, Михаил Радзивилл, Витовский и Любомирский, которым надоело находиться на Висле. На этом совете было решено , что Сапега
  с литовской армией Чарнецкий должен был остаться, чтобы следить за Карлом и предотвратить его побег, а Чарнецкий должен был выступить против маркграфа Баденского и встретить его как можно быстрее; если Бог дарует ему победу, он вернется, чтобы осадить Карла Густава.
  Соответствующие приказы были отданы немедленно. На следующее утро трубы прозвучали для конницы так тихо, что их едва было слышно; Чарнецкий пожелал отбыть незаметно для шведов. На его недавнем привале сразу же заняли позиции несколько незанятых групп дворян и крестьян. Они разожгли костры и подняли шум, чтобы неприятель подумал, что никто не покинул это место; но эскадроны Чарнецкого выдвигались один за другим.
  Первым выступил эскадрон Лауды, который по праву должен был остаться с Сапегой; но поскольку Чарнецкий очень полюбил этот эскадрон, гетману не хотелось забирать его у него. За Лаудой шел эскадрон Вансовича, отборные люди во главе со старым солдатом, половина жизни которого прошла в пролитии крови; затем следовал эскадрон князя Дмитрия Вишневецкого под командованием того же Шандаровского, который при Руднике покрыл себя неизмеримой славой; затем два полка драгун Витовского, два полка яворовского старосты; знаменитый Стапковский вел один; затем личный полк Чарнецкого, королевский полк под командованием Поляновского и Любомирского. это весь отряд. Из-за спешки не было взято ни пехоты, ни повозок, так как армия передвигалась верхом.
  Все они были собраны в Заваде в полном составе и с большой готовностью. Затем Чарнецкий сам выехал вперед и, подготовив их к маршу, немного отвел свою лошадь и пропустил их вперед, чтобы хорошо рассмотреть все войско. Лошадь под ним фыркнула,
  вскинул голову и кивнул, как бы желая поприветствовать проходящие полки; и сердце самого кастеляна переполнилось радостью. Перед ним открылся прекрасный вид. Насколько хватал глаз, тянулась река лошадей, река суровых лиц солдат, вздымавшихся вверх и опускавшихся в такт движению лошадей; над ними все еще текла третья река сабель и копий, сверкающих в лучах утреннего солнца. От них исходила огромная сила, и Чарнецкий чувствовал эту силу в себе; ибо это было не какое-то сборище добровольцев, а люди, выкованные на наковальне битвы, обученные, тренированные и в конфликте настолько “ядовитые”, что никакая равная по численности кавалерия на земле не смогла бы им противостоять. Поэтому Чарнецкий был уверен, без всяких сомнений, что он разобьет саблями и копытами армию маркграфа Баденского; и эта победа, предчувствуемая заранее, сделала его лицо таким сияющим, что оно сияло на полках.
  “С Богом к победе!” - воскликнул он наконец.
  “С Богом! Мы победим!” - ответили могучие голоса.
  И этот крик разнесся по всем эскадронам, как раскат грома сквозь тучи. Чарнецкий пришпорил коня, поравнявшись с эскадроном Лауды, шедшим в авангарде.
  Армия двинулась вперед.
  Они продвигались вперед не как люди, а как стая хищных птиц, которые, почуяв издалека запах битвы, летят, чтобы опередить бурю. Никогда, даже среди татар в степях, никто не слышал о таком марше. Солдаты спали в седлах; они ели и пили, не слезая с седел; они кормили лошадей из рук. Реки, леса, деревни остались позади. Едва крестьяне выбежали из своих домов, чтобы посмотреть на армию, как армия исчезла вдали за облаками пыли.
  Они шли день и ночь, отдыхая ровно настолько, чтобы избежать гибели лошадей.
  У Козеницы они наткнулись на восемь шведских эскадронов под командованием Торнескьольда.
  Люди Лауды, шедшие в авангарде, первыми увидели врага и, даже не переводя дыхания, бросились на них прямо в огонь. Следующим выдвинулся Шандаровски, затем Вансович, а затем Стапковский.
  Шведы, думая, что им приходится иметь дело с обычными отрядами, встретили их в открытом поле, и через два часа не осталось ни одного живого человека, который мог бы пойти к маркграфу и сказать ему, что Чарнецкий приближается. Эти восемь эскадрилий были просто разнесены на куски "сейбрами", не оставив ни единого свидетеля поражения. Тогда поляки двинулись прямо на Магнушев, ибо лазутчики донесли им, что маркграф находится в Варке со всем своим войском.
  Ночью был послан Володыевский с отрядом узнать, как расположилась армия и какова ее мощь.
  Заглоба очень жаловался на этот поход, потому что даже знаменитый Вишневецкий никогда не совершал таких походов, как этот; поэтому старик и пожаловался, но предпочел отправиться с паном Михаилом, а не остаться с армией.
  “Это было золотое время в Сандомире, ” сказал он, потягиваясь в седле. “ человек ел, пил и смотрел вдаль на осажденных шведов; но теперь нет времени даже поднести флягу ко рту. Я знаю военное искусство древних, великих Помпея и Цезаря; но Чарнецкий изобрел новый стиль. Так много дней и ночей трясти желудок противоречит всем правилам. Воображение начинает бунтовать во мне от голода, и мне постоянно кажется, что звезды - это гречневый пудинг и лунный сыр. Собакам с такой войной! Поскольку Бог мне дорог, я хочу отгрызть уши своим собственным лошадям от голода”.
  - Завтра, дай Бог, отдохнем после того, как покончим со шведами.
  “Я бы предпочел шведов, чем это занудство! О Господи! О Господи!
  когда же Ты дашь мир этой Речи Посполитой, а Заглобе теплое местечко у плиты и подогретое пиво, пусть и без сливок? Взбивай тесто, старина
  мужик, садись на свою клячу, гони вперед, пока не забьешь себя до смерти. У кого-нибудь есть нюхательный табак? Может быть, я мог бы чихнуть, прогоняя эту сонливость через ноздри. Луна светит мне в рот, заглядывая в желудок, но я не могу сказать, что луна там ищет; она ничего не найдет. Повторяю, к чертям собачьим при такой войне!”
  “Если дядя думает, что луна - это сыр, тогда ешь его, дядя”, - сказал Ро Ковальски.
  - Если бы я съел тебя, я мог бы сказать, что ел говядину, но боюсь, что после такого жаркого я потеряю остатки разума.
  “Если я бык, а дядя - мой дядя, то кто же тогда дядя?”
  - Но, дурачок, неужели ты думаешь, что Алтея родила головешку, потому что сидела у плиты?
  “Как это касается меня?”
  “Таким образом. Если ты бык, то сначала спроси о своем отце, а не о своем дяде, потому что Европу унес бык, но ее брат, который приходился дядей ее детям, несмотря ни на что, был мужчиной. Ты понимаешь?”
  - По правде говоря, нет, но что касается еды, я бы и сам что-нибудь съел.
  “ Съешь дьявола и дай мне поспать! В чем дело, пан Михал? Почему мы остановились?
  “Варька уже видна”, - ответил Володыевский. “Смотри, церковная башня блестит в лунном свете”.
  - Но мы проехали Магнушев? - спросил я.
  “Магнушев сзади справа. Для меня удивительно, что на этой стороне реки нет шведской партии. Давайте зайдем в те заросли и остановимся; может быть, Бог пошлет нам какого-нибудь осведомителя”.
  Пан Михал отвел свой отряд в чащу и расположил его примерно в сотне ярдов от дороги с каждой стороны, приказав людям сохранять тишину и крепко держать уздечки, чтобы лошади не ржали.
  “ Подождите, - сказал он. - Давайте послушаем, что делается на другом берегу реки, и, может быть, что-нибудь увидим.
  Они стояли и ждали, но долгое время ничего не было слышно. Усталые солдаты начали клевать носом в седлах. Заглоба упал на шею лошади и заснул; даже лошади дремали. Прошел час. Чуткое ухо Володыевского уловило что-то похожее на топот лошади по твердой дороге.
  “ Стоять! тишина! - приказал он солдатам.
  Он выбрался на опушку зарослей и посмотрел вдоль дороги.
  Дорога блестела в лунном свете, как серебряная лента; на ней ничего не было видно, но топот лошадей все приближался.
  “Они обязательно придут!” - сказал Володыевский.
  Все поплотнее прижали своих лошадей, каждый сдерживал дыхание.
  Тем временем на дороге показался шведский отряд из тридцати всадников. Они ехали медленно и достаточно небрежно, не шеренгой, а беспорядочно.
  Некоторые солдаты разговаривали, другие вполголоса пели; ночь, теплая, как в мае, действовала на пылкие души солдат. Ничего не подозревая, они прошли мимо пана Михала, который так напряженно стоял на краю зарослей, что мог уловить запах лошадей и дым трубок, которые раскурили солдаты.
  Наконец они скрылись за поворотом дороги. Володыевский подождал, пока топот затих вдали; только тогда он подошел к своим людям и сказал пану Яну и пану Станиславу:
  “ Давайте теперь пригнам их, как гусей, в лагерь кастеляна. Ни один человек не должен сбежать, иначе он подаст сигнал тревоги.
  “Если Чарнецкий не даст нам поесть и поспать, ” сказал Заглоба, “ я оставлю службу у него и вернусь в Сапьо. У Сапьо, когда есть битва, есть сражение; но когда есть передышка, есть и пир. Если бы у вас было четыре рта, он дал бы каждому из них достаточно еды. Он для меня лидер!
  И скажи мне по правде, какого дьявола мы не служим с Сапьо, если этот полк принадлежит ему по праву?”
  “ Отец, не богохульствуй против величайшего воина Речи посполитой, ” сказал пан Янь.
  — богохульствую не я, а мои внутренности, на которых голод играет, как на скрипке...
  “ Шведы будут танцевать под музыку, ” перебил Володыевский. “ А теперь, господа, давайте быстрее продвигаться вперед! Я хотел бы встретиться с ними именно в той лесной гостинице, мимо которой мы проезжали, направляясь сюда.
  И он быстро, но не слишком быстро повел эскадрон вперед. Они въехали в густой лес, окруженный темнотой. Гостиница находилась менее чем в двух милях отсюда. Когда Володыевский приблизился, он снова пошел шагом, чтобы не встревожить шведов слишком рано. Когда до него оставалось не более пушечного выстрела, послышался шум людей.
  “Они там и поднимают шум!” - сказал пан Михал.
  На самом деле шведы остановились в гостинице в поисках какого-нибудь живого человека, который мог бы сообщить информацию. Но там было пусто. Некоторые солдаты были
  перетряхивали главное здание; другие искали в коровнике, в сарае или поднимали соломенную крышу. Половина мужчин осталась на площади, придерживая лошадей тех, кто вел поиски.
  Подразделение пана Михаила приблизилось на расстояние ста ярдов и начало окружать гостиницу татарским полумесяцем. Те из шведов, что стояли впереди, прекрасно слышали и, наконец, увидели людей и лошадей; однако, поскольку в лесу было темно, они не могли разглядеть, что за войска приближались; но они нисколько не встревожились, не допуская, что с этого места могли появиться другие, кроме шведов. Наконец движение полумесяца удивило и встревожило их. Они сразу же позвали тех, кто был в зданиях.
  Внезапно послышался крик “Аллах!” и звуки выстрелов, в одно мгновение появились темные толпы солдат, словно выросшие из-под земли. Наступило замешательство, сверкание сабель, ругательства, приглушенные крики; но все это длилось не дольше времени, необходимого для того, чтобы дважды произнести Молитву Господню.
  На земле перед гостиницей осталось пять трупов людей и лошадей; Володыевский двинулся дальше, взяв с собой двадцать пять пленных.
  Они двинулись галопом, подгоняя шведских лошадей концами сабель, и прибыли в Магнушев на рассвете. В лагере Чарнецкого нет
  один спал; все были готовы. Сам смотритель вышел, опираясь на свой посох, худой и бледный от наблюдения.
  “Как дела?” - спросил он пана Михала. “У вас много осведомителей?”
  -Двадцатьпять заключенных.
  - Многим ли удалось спастись?
  - Все заняты.
  “ Только отправить тебя, солдат, хоть в ад! Молодец! Немедленно отведи их в пыточную, я их осмотрю.
  Затем смотритель повернулся и, уходя, сказал:
  - Но будьте готовы, ибо, возможно, мы сможем двинуться на врага без промедления.
  “Как это?” - спросил Заглоба.
  “ Успокойтесь! ” сказал Володыевский.
  Пленные, не подвергаясь ожогам, тут же рассказали все, что им было известно о силах маркграфа, — сколько у него пушек, какая пехота и кавалерия. Чарнецкий несколько задумался, так как узнал, что на самом деле это была недавно набранная армия, но сформированная из самых старых солдат, участвовавших Бог знает в скольких войнах. Среди них было также много немцев и значительная дивизия французов; все силы превосходили силы поляков на несколько сотен человек. Но из показаний пленных следовало, что маркграф даже не допускал, что Чарнецкий находится поблизости, и полагал, что поляки всеми своими силами осаждают Карла Густава в Сандомире.
  Едва кастелян услышал это, как вскочил и крикнул своему слуге: “Витовский, прикажи трубить в конницу!”
  Полчаса спустя армия двинулась свежим весенним утром маршем по лесам и полям, покрытым росой. Наконец Варка — вернее, ее руины, поскольку это место было сожжено почти дотла шесть лет назад, —
  появился на горизонте.
  Войска Чарнецкого двигались по открытой местности, поэтому их нельзя было скрыть от глаз шведов. На самом деле их видели, но маркграф подумал, что это были различные “партии”, объединившиеся в одно целое с намерением поднять тревогу в лагере.
  Только когда эскадрон за эскадроном, продвигаясь рысью, появлялись из-за леса, в шведском лагере поднималась лихорадочная активность.
  Люди Чарнецкого видели небольшие подразделения всадников и одиночных офицеров, спешивающих между полками. Ярко раскрашенная шведская пехота начала вливаться в середину равнины; полки формировались один за другим на глазах поляков и были многочисленны, напоминая стаю разноцветных птиц. Над их головами были подняты к солнцу четырехугольные наконечники крепких копий, которыми пехота прикрывалась от атак кавалерии. Наконец, были замечены толпы шведской бронированной кавалерии, рысью продвигавшейся вдоль флангов; артиллерия была в спешке подтянута и выдвинута вперед. Все приготовления, все движения были видны как на ладони, потому что солнце взошло ясно, великолепно и осветило всю страну.
  Пилица разделила две армии.
  На шведском берегу послышались звуки труб и барабанов и крики солдат, со всей быстротой выстраивающихся в линию. Чарнецкий приказал также затрубить в кривые трубы и двинулся со своими эскадронами к реке.
  Затем он со всех ног помчался к эскадрону Вансовича, который находился ближе всего к Пилице.
  “ Старый солдат! ” крикнул он Вансовичу. - Выдвигайся за мной к мосту, там спешивайся и к мушкетам! Пусть все их силы обрушатся на тебя! Веди!”
  Вансович лишь слегка покраснел от желания и взмахнул дубинкой. Мужчины закричали и помчались за ним, как облако пыли, гонимое ветром.
  Подъехав ярдов на триста к мосту, они сбавили скорость своих лошадей; затем две трети из них соскочили с седел и бегом направились к мосту.
  Но шведы подошли с другой стороны, и вскоре заиграли мушкеты, сначала медленно, затем с каждым мгновением все оживленнее, как будто тысячи цепов беспорядочно стучали по полу сарая. Над рекой тянулся дым. То с одной, то с другой стороны раздавались ободряющие крики. Умы обеих армий были устремлены к мосту, который был деревянным, узким, его трудно было взять, но легко оборонять. И все же только по этому мосту можно было переправиться к шведам.
  Четверть часа спустя Чарнецкий выдвинул вперед драгун Любомирского на помощь Вансовичу.
  Но теперь шведы атаковали артиллерией противоположный фронт. Они подтягивали новые орудия одно за другим, и бомбы с воем начали пролетать над головами людей Вансовича и драгун, падать на лугу и вгрызаться в землю, осыпая сражающихся грязью и торфом.
  Маркграф, стоя у леса в тылу армии, наблюдал за сражением в полевой бинокль. Время от времени он снимал с глаз подзорную трубу, смотрел на своих подчиненных, пожимал плечами и удивленно говорил: “Они сошли с ума; они непременно хотят захватить мост. Несколько орудий и два-три полка могли бы защитить его от целой армии.
  Вансович со своими людьми продвигался вперед еще более упорно; следовательно, оборона становилась еще более решительной. Мост стал центральной точкой сражения, к которой приближалась и сосредоточивалась вся шведская линия.
  Час спустя весь боевой порядок шведов был изменен, и они встали флангом на прежнюю позицию. Мост был просто покрыт дождем огня и железа. Люди Вансовича густо падали; тем временем поступали все более и более срочные приказы о полном наступлении.
  “ Чарнецкий убивает этих людей! ” внезапно воскликнул Любомирский.
  Витовский, как опытный солдат, видел, что творится зло, и все его тело дрожало от нетерпения; наконец он не мог больше терпеть.
  Пришпорив коня так, что животное жалобно застонало, он бросился к Чарнецкому, который все это время, неизвестно почему, подталкивал людей к реке.
  “Ваша светлость, - воскликнул Витовский, - кровь льется напрасно; мы не можем снести этот мост!”
  “Я не хочу нести это!” - ответил Чарнецкий.
  “ Тогда чего хочет ваша светлость? Что мы должны делать?
  “ К реке с эскадронами! к реке! А вы на свое место!
  Тут глаза Чарнецкого метнули такие молнии, что Витовский удалился, не сказав ни слова.
  Тем временем эскадроны подошли на расстояние двадцати шагов к берегу и выстроились в длинную линию параллельно руслу реки. Ни у кого из офицеров или солдат не было ни малейшего подозрения о том, что они делают.
  В мгновение ока Чарнецкий, как молния, возник перед фронтом эскадронов. Его лицо пылало, в глазах сверкали молнии. Резкий ветер вздыбил бурку у него на плечах, так что она стала похожа на сильные крылья: его конь подпрыгнул и встал на дыбы, из ноздрей у него вырвался огонь. Смотритель уронил свой меч, висевший на подвеске, снял с головы удар и, встряхнув волосами, крикнул своему подразделению:
  “ Господа! враг защищается этой водой и глумится над нами! Он переплыл море, чтобы сокрушить наше отечество, и он думает, что мы, защищая его, не сможем переплыть эту реку!”
  Тут он швырнул свою шапку на землю и, схватив саблю, указал ею на вздувшуюся воду. Энтузиазм унес его прочь, потому что он вскочил в седло и крикнул еще громче:
  “Для кого Бог, вера, отечество - все, следуйте за мной!”
  И, пришпорив коня так, что тот подпрыгнул как бы в пространстве, он бросился в реку. Волна плескалась вокруг него; человек и лошадь были скрыты под водой, но они поднялись в мгновение ока.
  “За моим хозяином!” - крикнул Михалко, тот самый, который покрыл себя славой при Руднике; и он прыгнул в воду.
  “За мной!” - крикнул Володыевский пронзительным, но тонким голосом; и он прыгнул внутрь, прежде чем тот закончил кричать.
  “O Jesus! О Мария! ” взревел Заглоба, поднимая коня для прыжка.
  С этими словами лавина людей и лошадей обрушилась в реку, так что она с дикой силой обрушилась на оба берега. После эскадрильи Лауды пошла эскадрилья Вишневецкого, затем Витовского, затем Стапковского, после этого всех остальных.
  Людьми овладело такое неистовство, что эскадроны теснили друг друга, соревнуясь; крики команд смешивались с ревом солдат; река вышла из берегов и в одно мгновение вспенилась, превратившись в молоко. Течение несколько сносило полки вниз, но лошади, уколотые шпорами, плыли, как бесчисленное стадо дельфинов, фыркая и стоная. Они заполнили реку до такой степени, что масса голов лошадей и всадников образовала как бы мост, по которому человек мог бы сухими ногами перейти на другой берег.
  Чарнецкий подплыл первым, но прежде чем с него спала вода, эскадрилья Лауды последовала за ним на сушу; тогда он взмахнул дубинкой и крикнул Володыевскому:
  “ Галопом! Бей!
  И эскадрилье Вишневецкого под командованием Шандаровского, —
  “С ними!”
  И так он посылал эскадроны один за другим, пока не отправил все. Он сам встал во главе последнего и закричал: “Во имя Бога! если повезет!” - последовали за ним остальные.
  Два полка шведской кавалерии, размещенные в резерве, видели происходящее; но полковниками овладело такое изумление, что, прежде чем они успели тронуться с места, люди Лауды, пустив своих лошадей во весь опор, с непреодолимой силой обрушились на первый полк, рассеяли его, как вихрь разбрасывает листья, бросили на второй, привели его в беспорядок; затем подошел Шандаровский, и началась ужасная резня, но непродолжительная; через некоторое время ряды шведов были сломлены, и беспорядочная толпа устремилась вперед, к главной армии. .
  Эскадрон Чарнецкого преследовал их со страшным криком, рубя, пронзая, усеивая поле трупами.
  Наконец-то стало ясно, почему Чарнецкий приказал Вансовичу захватить мост, хотя сам он и не думал переходить его. Главное внимание всей армии было сосредоточено на этом пункте; поэтому никто не защищал и не имел времени защищать саму реку. Кроме того, почти вся артиллерия и весь фронт шведской армии были повернуты к мосту; и теперь, когда три тысячи кавалеристов со всей силы неслись на фланг этой армии, было необходимо изменить боевой порядок, сформировать новый фронт, чтобы хорошо или плохо защититься от удара.
  Теперь поднялась страшная спешка и неразбериха; пехотные и кавалерийские полки
  со всей скоростью развернулись лицом к врагу, напрягаясь в спешке, натыкаясь друг на друга, не понимая команд в суматохе, действуя самостоятельно. Напрасно офицеры прилагали нечеловеческие усилия; напрасно маркграф немедленно повел кавалерийские полки, размещенные в лесу; прежде чем они построились в какой-либо порядок, прежде чем пехота успела упереть концы своих копий в землю, чтобы направить острия на врага, эскадрон Лауды, подобно духу смерти, ворвался в самую середину их рядов; за ним второй, третий, четвертый, пятый и шестой эскадроны. Тогда начался судный день! Дым мушкетной пальбы, словно облаком, заволакивал всю сцену сражения; и в этом облаке раздавались крики, клокочущие, неземные голоса отчаяния, крики торжества, резкий лязг стали, как в адской кузнице, бряцанье мушкетов; временами в дыму вспыхивал и падал флаг, потом золоченый наконечник полкового знамени, и снова вы ничего не видели; но слышался грохот все более и более ужасный, как будто земля внезапно разверзлась под рекой, и ее воды бурлили. вниз, в бездонные пропасти.
  Теперь на фланге послышались другие звуки. Это был Вансович, который перешел мост и шел на новый фланг противника. После этого битва длилась недолго.
  Из этого облака начали выдвигаться большие группы людей и в беспорядке бежать к лесу, дикие, без шапок, без шлемов, без доспехов. Вскоре после них хлынул целый поток людей в самом ужасном беспорядке.
  Артиллерия, пехота, кавалерия, смешавшись, беспорядочно бежали к лесу, охваченные тревогой и ужасом. Некоторые солдаты кричали пронзительными голосами; другие бежали молча, прикрывая головы руками. Некоторые в своих
  поспешно сбросили с себя одежду; другие останавливали бегущих впереди, сами падали, топтали друг друга; и тут же за ними, на их плечах и головах, устремился строй польских кавалеристов. Каждую минуту вы видели, как целые шеренги пришпоривали коней и врывались в самую плотную толпу людей. Никто больше не защищался; все пали под мечом. Тело падало на тело. Поляки рубили без отдыха, без пощады по всей равнине; вдоль берега реки по направлению к лесу, насколько хватало глаз, вы видели только преследователей; только тут и там разрозненные группы пехоты оказывали нерегулярное, отчаянное сопротивление; пушки молчали. Битва перестала быть битвой; она превратилась в бойню.
  Вся та часть армии, которая бежала к лесу, была разбита вдребезги; только несколько эскадронов шведских солдат вошли в него. Вслед за ними из-за деревьев выскочили легкие эскадроны поляков.
  Но в лесу крестьяне поджидали эти неубитые остатки — крестьяне, которые на шум битвы сбежались со всех окрестных деревень.
  Самое страшное преследование, однако, продолжалось на дороге в Варшаву, по которой бежали основные силы шведов. Молодой маркграф Адольф дважды пытался прикрыть отступление, но, дважды потерпев поражение, сам попал в плен. Его вспомогательная дивизия французской пехоты, состоявшая из четырехсот человек, побросала оружие; три тысячи отборных солдат,
  мушкетеры и кавалерия бежали до самого Мнишева. Мушкетеры были вырезаны во Мнишеве; кавалерию преследовали до Черска, пока она не была полностью рассеяна по лесу, камышам и кустарнику; на следующий день крестьяне выследили их одного за другим.
  Еще до захода солнца армия Фридриха, маркграфа Баденского, перестала существовать.
  На первом месте сражения остались только знаменосцы со своими штандартами, ибо все войска последовали за врагом. И солнце уже клонилось к закату, когда со стороны леса и Мнишева начали появляться первые отряды кавалерии. Они возвращались с пением и шумом, подбрасывая шапки в воздух, стреляя из пистолетов. Почти все вели за собой толпы связанных пленников. Они шли по бокам от лошадей, они были без шапок, без касок, со склоненными на грудь головами, изорванные, окровавленные, ежеминутно спотыкаясь о тела павших товарищей. Поле битвы представляло собой ужасное зрелище. В местах, где борьба была наиболее ожесточенной, лежали просто груды тел высотой в половину длины копья. Некоторые пехотинцы все еще держали в окоченевших руках длинные копья. Вся земля была усеяна копьями. Местами они все еще торчали из земли; кое-где их обломки образовывали нечто вроде изгородей и частоколов. Но со всех сторон было представлено в основном ужасное и жалкое нагромождение тел, людей, раздавленных копытами, сломанных мушкетов, барабанов, труб, шапок, ремней, жестяных ящиков, которые несла пехота; руки и ноги торчали в таком беспорядке из груды тел, что трудно было сказать, кому они принадлежали. В тех местах, особенно там, где оборонялась пехота, лежали целые брустверы из трупов.
  Чуть дальше, у реки, стояла артиллерия, теперь уже остывшая, некоторые орудия были опрокинуты натиском людей, другие как бы были готовы к стрельбе.
  По бокам от них лежали канониры, которых теперь держали в вечном сне. Многие тела висели поперек орудий и обнимали их руками, как будто эти солдаты все еще хотели защищать их после смерти. Медь, испачканная кровью и мозгами, недобрым предзнаменованием сверкала в лучах заходящего солнца. Золотые лучи отражались в застывшей крови, которая тут и там образовывала маленькие озерца. Его тошнотворный запах смешивался по всему полю с запахом пороха, выделений тел и лошадиного пота.
  Перед заходом солнца Чарнецкий вернулся с королевским полком и встал посреди поля. Войска приветствовали его громовыми криками. Всякий раз, когда появлялся отряд, его без конца приветствовали.
  Он стоял в лучах солнца, безмерно усталый, но весь сияющий, с непокрытой головой, с мечом, висящим на поясе, и отвечал на каждое приветствие:
  - Не ко мне, джентльмены, не ко мне, а во имя Господа!
  Рядом с ним были Витовский и Любомирский, последний сиял, как само солнце, потому что был в позолоченных пластинчатых доспехах, лицо его было забрызгано кровью; потому что он
  он работал ужасно и трудился собственноручно, как простой солдат, но был недоволен и мрачен, потому что даже его собственные полки кричали: "
  “Виват Чарнецкий, дух и виктор (полководец и завоеватель)!”
  Тогда в душу маршала начала закрадываться зависть.
  Тем временем со всех сторон поля боя подтягивались новые дивизии; каждый раз подходил офицер и бросал к ногам Чарнецкого захваченное у врага знамя. При виде этого поднялись новые крики, новые приветствия, подбрасывание в воздух шапок и пальба из пистолетов.
  Солнце опускалось все ниже и ниже.
  Затем в единственной церкви, уцелевшей после пожара в Варке, протрубили "Ангелус"; в этот момент все обнажили головы. Отец Пекарский, священник компании, начал декламировать: “Ангел Господень возвестил Пресвятой Деве Марии!” и тысяча железных грудей тотчас ответили глубокими голосами: “И она зачала от Святого Духа!”
  Все взоры были обращены к небесам, покрасневшим от вечерних сумерек; и с этого кровавого поля битвы начал подниматься благочестивый гимн свету, играющему в небе перед наступлением ночи.
  Как только они перестали петь, рысью начал приближаться эскадрон Лауды; он преследовал врага дальше всех. Солдаты бросают еще знамена к ногам Чарнецкого. Он возрадовался сердцем и, увидев Володыевского, направил к нему своего коня и спросил: —
  - Многим ли из них удалось спастись?
  Пан Михал покачал головой в знак того, что спаслись немногие, но он был так близок к тому, чтобы задохнуться, что не мог произнести ни слова; он только раз за разом хватал ртом воздух, так что грудь его вздымалась. Наконец он указал на свои губы в знак того, что не может говорить.
  Чарнецкий понял его и покачал головой.
  “Он потрудился!” - сказал он. - “Дай бог нам побольше таких”.
  Заглоба поспешил отдышаться и сказал, стуча зубами, прерывающимся голосом:
  “ Ради бога! На меня дует холодный ветер, и я весь в поту.
  Меня поразит паралич. Сдерни одежду с какого-нибудь жирного брюквы и дай ее мне, потому что на мне все мокрое, — мокрое, и мокро в этом месте. Я не знаю, что такое вода, что такое мой собственный пот и что такое шведская кровь. Если я когда-либо в своей жизни ожидал, что уложу так много этих негодяев, то я не гожусь на роль погонщика в седле. Величайшая победа в этой войне! Но я не прыгну в воду во второй раз. Не ешь, не пей, не спи, а потом в ванну! С меня хватит на старости лет. Моя рука онемела; меня уже поразил паралич; горелька, ради всего святого!”
  Чарнецкий, услышав это и увидев, что старик действительно весь залит кровью врага, сжалился над его возрастом и подарил ему свою собственную флягу.
  Заглоба поднес стакан ко рту и через некоторое время вернул его пустым; затем он сказал:
  “Я выпил столько воды в Пилице, что скоро мы увидим, как рыба вылупится у меня в желудке; но эта горилка лучше воды”.
  “Наденьте другую одежду, даже шведскую”, - сказал Чарнецкий.
  “Я найду большого шведа для дяди!” - сказал Ро.
  “Зачем мне окровавленная одежда с трупа?” - спросил Заглоба. “Сними все, кроме рубашки с того генерала, которого я взял в плен”.
  “ Вы взяли генерала? ” оживленно спросил Чарнецкий.
  “Кого я только не брал, кого только не убивал?” - ответил Заглоба.
  Теперь к Володыевскому вернулся дар речи: “Мы взяли младшего маркграфа Адольфа, графа Фалькенштейна, генерала Вегера, генерала Потера Бензия, не считая младших офицеров”.
  “ А маркграф Фридрих? ” спросил Чарнецкий.
  - Если он не упал здесь, значит, сбежал в лес; но если он сбежал, крестьяне убьют его.
  Володыевский ошибся в своих предвидениях. Маркграф Фридрих с графами Шлиппенбахом и Эренхайном, блуждая по лесу, ночью добрались до Черска; просидев там в разрушенном замке три дня и ночи в голоде и холоде, они ночью добрели до Варшавы.
  Впоследствии это не спасло их от плена; однако на этот раз они сбежали.
  Была ночь, когда Чарнецкий пришел с поля к Варьке. Это была, пожалуй, самая радостная ночь в его жизни, потому что такого большого бедствия шведы не терпели с начала войны. Вся артиллерия, все знамена, все офицеры, кроме главнокомандующего, были взяты в плен. Армия была разбита на куски, изгнана на все четыре стороны; ее остатки были вынуждены пасть жертвами банд крестьян. Но, кроме того, было показано, что те шведы, которые считали себя непобедимыми, не могли выстоять перед регулярными польскими эскадронами в открытом поле. Чарнецкий понял, наконец, какой могучий результат произведет эта победа во всей Речи Посполитой, — как она поднимет мужество, как пробудит энтузиазм; он уже видел всю Речь Посполитую в недалеком будущем свободной от угнетения, торжествующей.
  Возможно также, что он мысленным взором увидел в небе позолоченный жезл великого гетмана.
  Ему было позволено мечтать об этом, потому что он шел к этому как настоящий солдат, как защитник своей страны, и он был из тех, кто растет не из соли и не из почвы, а из того, что причиняет им боль.
  Между тем он едва ли мог всей душой обнять охватившую его радость; поэтому он повернулся к Любомирскому, ехавшему рядом с ним, и сказал:
  “ Теперь в Сандомир! в Сандомир со всей скоростью! Поскольку армия теперь умеет плавать по рекам, ни Сан, ни Висла нас не испугают!”
  Любомирский не сказал ни слова, но Заглоба, ехавший немного в стороне в шведской форме, позволил себе сказать вслух:
  - Иди куда хочешь, но без меня, потому что я не флюгер, чтобы вертеться день и ночь без еды и сна.
  Чарнецкий так обрадовался, что не только не рассердился, но и ответил в шутку:
  “ Ты больше похож на колокольню, чем на флюгер, поскольку, как я вижу, у тебя в голове воробьи. Но что касается еды и отдыха, то это принадлежит всем.
  На что Заглоба сказал, но вполголоса. “У кого на лице клюв, у того на уме воробей”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXVI.
  После этой победы Чарнецкий позволил, наконец, армии перевести дух и накормить усталых лошадей; затем он должен был вернуться в Сандомир форсированными маршами и склонить короля Швеции к его падению.
  Между тем однажды вечером Харламп пришел в лагерь с новостями от Сапеги. Чарнецкий находился в Черске, куда он отправился для смотра общего ополчения, собранного в этом городе. Харламп, не найдя старосты, сразу же отправился к пану Михаилу, чтобы отдохнуть в его покоях после долгого путешествия.
  Друзья радостно приветствовали его, но он с самого начала сделал им мрачное лицо и сказал:
  “Я слышал о вашей победе. Удача улыбнулась здесь, но отвернулась от нас в Сандомире. Карл Густав больше не в мешке, потому что он выбрался оттуда, и, кроме того, с большим замешательством для литовских войск”.
  “ Неужели это возможно? ” воскликнул пан Михал, хватаясь за голову.
  Пан Ян, пан Станислав и Заглоба были словно прикованы к земле.
  “ Как это было? Скажи, ради Бога живого, ибо я не могу оставаться в своей шкуре!
  - У меня все еще перехватывает дыхание, ” сказал Харламп. “ Я скакал день и ночь, я ужасно устал. Приедет Чарнецкий, тогда я расскажу все с самого начала.
  Теперь позвольте мне немного перевести дух”.
  “ Значит, Карл выбрался из мешка. Я предвидел это, не так ли? Разве ты не помнишь, что я предсказал это? Пусть Ковальски даст показания”.
  “ Дядя предсказал это, ” сказал Рох.
  “ А куда подевался Карл? ” спросил пан Михал.
  - Пехота спустилась на лодках, а он с кавалерией направился вдоль Вислы к Варшаве.
  - Там было сражение?
  “ Было и не было. Короче говоря, оставь меня в покое, ибо я не могу говорить.
  “ Но скажи мне одну вещь. Сапегу совсем разгромили?
  “Какой раздавленный! Он преследует короля; но, конечно, Сапега никогда никого не догонит”.
  “Он так же хорош в преследовании, как немец в голодании”, - сказал Заглоба.
  “Хвала Господу даже за это, что армия цела!” - вставил Володыевский.
  “Литовцы попали в беду!” - сказал Заглоба. “Ах, это тяжелый случай!
  Мы снова должны вместе искать брешь в Содружестве”.
  “Ничего не говори против литовской армии”, - сказал Харламп. “Карл Густав - великий воин, и неудивительно проиграть ему. И разве вы, из Польши, не проиграли в Уисце, в Вольборе, в Сулееве и в десяти других местах?
  Сам Чарнецки проиграл в Голембо. Почему Сапега не должен проиграть, особенно когда ты оставил его одного, как сироту?”
  “Но зачем мы пошли на танцы в Варьку?” - с негодованием спросил Заглоба.
  “Я знаю, что это был не танец, а битва, и Бог даровал тебе победу.
  Но кто знает, может быть, лучше было не ехать; ибо среди нас говорят, что войска обеих наций (литовской и польской) можно разбить по отдельности, но вместе с ними не справится кавалерия самого ада”.
  “Возможно, - сказал Володыевский, - но то, что решили лидеры, не нам обсуждать. Это тоже произошло не по твоей вине.
  “Сапьо, должно быть, допустил ошибку; я его знаю!” - сказал Заглоба.
  “ Этого я не могу отрицать, ” пробормотал Харламп.
  Некоторое время они молчали, но время от времени мрачно поглядывали друг на друга, ибо им казалось, что состояние Содружества начинает ухудшаться, а ведь еще так недавно они были полны надежды и уверенности.
  “ Чарнецкий идет! ” сказал Володыевский и вышел из комнаты.
  Смотритель действительно возвращался; Володыевский вышел ему навстречу и стал звать издали:
  “Король Швеции прорвался сквозь литовскую армию и вырвался из разграбления. Здесь офицер с письмами от виленского воеводы.
  “ Приведите его сюда! ” крикнул Чарнецкий. “ Где он?
  - Со мной; я немедленно представлю его.
  Чарнецкий принял эту новость так близко к сердцу, что не стал ждать, а сразу же спрыгнул с седла и вошел в покои Володыевского.
  Все встали, когда увидели, что он вошел; он едва кивнул и сказал:
  “Я прошу письмо!”
  Харламп подал ему запечатанное письмо. Смотритель подошел к окну, так как в избе было темно, и начал читать с нахмуренным лбом и озабоченным лицом. От мгновения к мгновению на его лице вспыхивал гнев.
  “ Кастелян изменился, - шепнул Заглоба пану Яну. - Посмотри, как у него покраснел клюв. Он сразу же начнет шепелявить, с ним всегда так бывает, когда он в гневе ”.
  Чарнецкий закончил письмо. Некоторое время он теребил бороду всей рукой; наконец позвал звенящим, невнятным голосом:
  - Пройдемте сюда, офицер!
  - В соответствии с вашими достоинствами!
  “Скажите мне правду, ” с нажимом произнес Чарнецкий, “ потому что это повествование составлено так искусно, что я не могу разобраться в сути дела. Но — скажи мне правду, не приукрашивай ее — армия рассеяна?”
  - Вовсе не рассеян, ваша светлость.
  “Сколько дней нужно, чтобы его собрать?”
  Тут Заглоба шепнул пану Яну: “Он хочет напасть на него, так сказать, с левой руки”.
  Но Харламп ответил без колебаний:
  “Поскольку армия не рассредоточена, ее не нужно собирать. Это правда, что, когда я уезжал, около пятисот всадников генерального ополчения не могли быть найдены, их не было среди павших; но это обычное дело, и армия от этого не страдает; гетман даже двинулся вслед за королем в полном порядке”.
  - Вы не потеряли ни одной пушки?
  “Да, мы потеряли четверых, которых шведы, не имея возможности забрать с собой, увеличили”.
  - Я вижу, что ты говоришь правду; тогда расскажи мне, как все произошло.
  “Incipiam (я начну)”, - сказал Харламп. “Когда мы остались одни, враг увидел, что на Висле нет армии, ничего, кроме партий и иррегулярных отрядов. Мы думали — или, собственно говоря, пан Сапега думал, — что король нападет на них, и он прислал подкрепление, но небольшое, чтобы не ослаблять себя. Между тем среди шведов было движение и шум, как в пчелином улье. К вечеру они начали толпами выходить к Сану. Мы были в покоях воеводы. Пан Кмициц, которого теперь зовут Бабинич, солдат первой степени, подошел и доложил об этом. Но пан Сапега как раз садился
  на пир, на который собралось множество знатных женщин из Красника и Янова — ибо воевода любит прекрасный пол...
  “ И он любит пировать! ” перебил Чарнецкий.
  “Я не с ним; некому склонить его к воздержанию”, - вставил Заглоба.
  “Может быть, вы будете с ним раньше, чем думаете; тогда вы оба сможете начать проявлять умеренность”, - возразил Чарнецкий. Затем он повернулся к Харлампию:
  “Говори дальше!”
  “ Доложил Бабинич, и воевода ответил: ‘Они только притворяются, что атакуют; они ничего не предпримут! Сначала, ’ сказал он, ‘ они попытаются переправиться через Вислу; но я слежу за ними и буду атаковать сам. В настоящее время"
  сказал он: "Не будем портить себе удовольствие, чтобы весело провести время!
  Мы будем есть и пить’. Музыка начала затихать, и воевода пригласил присутствующих на танец”.
  “ Я устрою ему танцы! ” перебил Заглоба.
  “ Пожалуйста, помолчите! ” сказал Чарнецкий.
  “Снова вбегают люди из банка, говоря, что там ужасный шум.
  - Это пустяки! - прошептал воевода пажу. - Не перебивай меня!
  Мы танцевали до рассвета, мы спали до полудня. В полдень мы видим, что укрепления ощетинились, на них установлены сорокавосьмифунтовые пушки, и шведы время от времени стреляют. Когда падает мяч, он размером с ведро; такому мячу ничего не стоит засыпать глаза пылью”.
  - Не приукрашивай! - перебил Чарнецкий. - Ты не с гетманом.
  Харламп был сильно смущен и продолжал: “В полдень вышел сам воевода. Шведы под прикрытием этих траншей начали строить мост. Они работали до вечера, к нашему великому изумлению; ибо мы думали, что что касается строительства, то они построят, но что касается переправы, то они не смогут этого сделать. На следующий день они продолжили строительство. Воевода привел войска в порядок, ибо ожидал сражения”.
  “ Все это время мост был предлогом, и они перешли ниже по другому мосту и обошли ваш фланг? ” перебил Чарнецкий.
  Харламп вытаращил глаза и открыл рот, он молчал от изумления; но наконец сказал:
  - Значит, у вашего величества уже был счет?
  - В этом нет необходимости! - сказал Заглоба. - наш дедушка угадывает все, что касается войны, на лету, как будто видел ее наяву.
  “ Говорите дальше! ” сказал Чарнецкий.
  Наступил вечер. Войска были в боевой готовности, но с появлением первой звезды снова начался пир. На этот раз шведы прошли по второму мосту ниже и сразу атаковали нас. Эскадрон пана Кошица, хорошего солдата, был на опушке. Он бросился на них. Находившееся рядом с ним народное ополчение бросилось ему на помощь; но когда шведы открыли по ним огонь из пушек, они обратились в бегство. Пан Кошиц был убит, а его люди страшно изрублены. Теперь всеобщее ополчение, толпой ворвавшись в лагерь, привело все в беспорядок. Все эскадроны, которые были наготове, двинулись вперед; но мы ничего не добились, к тому же потеряли пушки. Если бы у короля было больше пушек и пехоты, наше поражение было бы серьезным; но, к счастью, большая часть пехотных полков с пушками ночью уплыла на лодках. Об этом никто из нас не знал”.
  “ Сапьо допустил ошибку! Я знал это заранее! ” воскликнул Заглоба.
  “Мы получили переписку короля, ” добавил Харламп, “ которую уронили шведы. Солдаты прочли в нем, что король должен отправиться в Пруссию, чтобы вернуться с войсками курфюрста, поскольку, как он пишет, одними шведскими войсками он не добьется успеха”.
  “Я знаю об этом”, - сказал Чарнецкий. “Пан Сапега прислал мне это письмо”. Затем он тихо пробормотал, словно разговаривая сам с собой: “Мы должны последовать за ним в Пруссию”.
  “ Именно это я и говорил все это время, ” вставил Заглоба.
  Чарнецкий некоторое время задумчиво смотрел на него. “Это прискорбно”,
  сказал он вслух: “Потому что, если бы я вернулся в Сандомир, мы с гетманом не выпустили бы оттуда живыми ни фута из них. Что ж! это прошло и больше не вернется.
  Война будет более продолжительной, но этому вторжению и этим захватчикам суждена смерть”.
  “Иначе и быть не может!” - воскликнули рыцари хором, и великое утешение вошло в их сердца, хотя незадолго до этого они сомневались.
  Тем временем Заглоба что-то прошептал на ухо Жендзяну; тот исчез за дверью и вскоре вернулся с графином. Видя это, Володыевский преклонил колено перед кастеляном.
  “Это было бы необычной услугой для простого солдата”, - начал он.
  “ Я охотно выпью с вами, ” сказал Чарнецкий. “ и знаете почему?
  — потому что мы должны расстаться.
  “Как это? ” воскликнул изумленный пан Михал.
  “Сапега пишет, что эскадрон Лауды принадлежит литовской армии и что он послал его только для оказания помощи войскам королевства; что теперь он сам будет нуждаться в нем, особенно в офицерах, в которых у него большой недостаток. Мой Володыевский, ты знаешь, как сильно я тебя люблю; мне тяжело расставаться с тобой, но таков приказ. Это правда, что пан Сапега, как вежливый человек, оставляет приказ в моей власти и на мое усмотрение. Я мог бы не показывать его вам.— Что ж, мне это так же приятно, как если бы гетман сломал мою лучшую саблю. Я дарю тебе
  выполняйте приказ именно потому, что это оставлено на мое усмотрение, и выполняйте свой долг. За ваше здоровье, мой дорогой солдат!”
  Володыевский снова склонился перед кастеляном на колени; но он был так огорчен, что не мог вымолвить ни слова, а когда Чарнецкий обнял его, слезы ручьем потекли по его желтым усам.
  “ Я бы предпочел умереть! ” жалобно воскликнул он. - Я привык трудиться под вашим началом, уважаемый вождь, и не знаю, как это будет дальше.
  “ Пан Михал, не обращайте внимания на приказ! - взволнованно воскликнул Заглоба. - Я сам напишу Сапьо и как следует почищу ему уши.
  Но пан Михал прежде всего был солдатом, поэтому он впал в ярость,
  —
  “Но старый доброволец всегда сидит в тебе. Тебе лучше помолчать, когда ты не знаешь вопроса. Служение!”
  “Вот и все”, - сказал Чарнецкий.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXVII.
  Заглоба, стоя перед гетманом, не ответил на его радостное приветствие, а заложил руки за спину, надул губы и посмотрел на него как справедливый, но суровый судья. Сапега обрадовался, увидев это выражение лица, потому что ожидал какой—нибудь шутки и сказал:
  “ Как поживаешь, старый плут? Зачем крутишь носом, как будто учуял какой-то непристойный запах?
  “Во всем лагере Сапеги пахнет тушеным мясом и капустой”.
  “ Почему? Скажи мне.
  - Потому что шведы нарубили очень много кочанов капусты!
  “Вот ты где! Ты уже критикуешь нас. Жаль, что они не порезали и тебя”.
  “Я был с лидером, под началом которого мы - рубщики, а не те, кого режут”.
  “ Палач тебя забери! если бы они хотя бы язык тебе отрезали!
  - Тогда мне нечем было бы провозгласить победу Сапеги.
  “Ах, господь-брат, пощади меня! Большинство уже забыло о моей службе стране и вообще принижает меня. Я также знаю, что многие поднимают большой шум против моей персоны; и все же, если бы не этот сброд всеобщего ополчения, дела могли бы пойти по-другому. Они говорят, что я пренебрег врагом ради ночного пиршества, но вся Речь Посполитая не смогла противостоять этому врагу”.
  Заглоба был несколько тронут словами гетмана и ответил:
  “У нас такой обычай - всегда перекладывать вину на лидера. Я не тот человек, чтобы злословить о пиршестве, потому что чем длиннее день, тем нужнее пир. Пан Чарнецкий - великий воин; но, по-моему, у него есть один недостаток: он не дает своим войскам на завтрак, на обед и на ужин ничего’ кроме мяса шведов. Он лучший командир, чем повар; но он ведет себя плохо, потому что из-за такой еды война может скоро стать отвратительной для лучших кавалеров ”.
  - Чарнецкий был очень зол на меня?
  “Нет, не очень! Вначале он сильно изменился; но когда он обнаружил, что армия не сломлена, он сразу сказал: ‘Воля Бога, а не могущество людей! Это ничто! любой полководец может проиграть битву. Если бы у нас на земле были только Сапьехи, у нас была бы страна, в которой каждый человек был бы Аристидисом”.
  “Ради пана Чарнецкого я не пожалел бы своей крови!” - ответил Сапега.
  “Любой другой унизил бы меня, чтобы возвысить себя и свою собственную славу, особенно после новой победы; но он не такой человек”.
  — Я ничего не скажу против него, кроме того, что я слишком стар для такой службы, какой он ожидает от солдат, и особенно для тех ванн, которые он устраивает армии.
  - Значит, ты рад вернуться ко мне?
  “Рад и не рад, потому что я слышу о часовом пиршестве, но почему-то не вижу этого”.
  “ Мы сию минуту сядем за стол. Но что сейчас предпринимает Чарнецкий?
  “Он направляется в Великую Польшу, чтобы помочь этим бедным людям; оттуда он выступит против Стейнбока и в Пруссию, надеясь получить пушки и пехоту из Данцига”.
  “Жители Данцига - достойные люди и подают яркий пример всему Содружеству. Мы встретимся с Чарнецким в Варшаве, потому что я отправлюсь туда, но сначала немного остановлюсь около Люблина”.
  - Значит, шведы снова осадили Люблин?
  “Несчастное место! Я не знаю, сколько раз оно было в руках врага. Сейчас здесь находится депутация из Любельска, и они явятся с петицией, в которой будут просить меня спасти их. Но поскольку мне нужно отправить письма королю и гетманам, они должны немного подождать.
  “Я с радостью поеду в Люблин, потому что там прекрасные головки безмерно миловидны и жизнерадостны. Когда женщина из тех мест режет хлеб и прикладывает буханку к себе, корочка на безжизненном хлебе краснеет от удовольствия”.
  -О, турок! - воскликнул я.
  - Вы, как человек преклонных лет, не можете этого понять, но я, как и Мэй, еще должен пустить свою кровь.
  - Но ты старше меня.
  “ Только по опыту, а не по годам. Я смог conservare juventutem meam (сохранить свою молодость), и не один человек позавидовал моей способности. Позвольте мне, ваше благородие, принять люблинскую делегацию. Я так и сделаю
  пообещайте помочь им немедленно; пусть бедные мужчины утешатся, прежде чем мы утешим бедных женщин ”.
  “Хорошо, - сказал гетман, - тогда я напишу письма”. И он вышел.
  Сразу же после этого были допущены депутаты из Любельска, которых Заглоба принял с необычайным достоинством и серьезностью. Он пообещал помощь при условии, что они снабдят армию провизией, особенно всевозможными напитками. Когда условия были улажены, он пригласил их от имени воеводы на ужин. Они были рады, потому что в ту ночь армия двинулась маршем к Люблину. Сам гетман был активен сверх всякой меры, поскольку перед ним стоял вопрос о том, чтобы стереть память о сандомирском поражении каким-нибудь военным успехом.
  Осада началась, но продвигалась довольно медленно. В это время Кмициц учился у Володыевского владению саблей и добился необычайных успехов. Пан Михал, зная, что его искусство будет использовано против шеи Богуслава, не скрывал этого. Часто у них также было больше практики; приближаясь к замку, они вызывали шведов на поединок один на один, многих из которых они убили. Вскоре Кмициц продвинулся так далеко, что мог встретиться с паном Яном на равных; никто во всей армии Сапеги не мог устоять перед ним. Тогда такое желание испытать Богуслава овладело его душой, что он едва смог остаться в Люблине, тем более что весна вернула ему силы и здоровье. Его раны зажили, он перестал плеваться
  кровь, жизнь играли в нем, как прежде, и огонь сверкал в его глазах. Сначала люди Лауды смотрели на него хмуро; но они не осмелились напасть, потому что Володыевский держал их железной рукой; а позже, когда они обдумали его поступки, они полностью примирились, и его самый заклятый враг, Юзва Бутрым, сказал:
  “Кмициц мертв; Бабинич жив, пусть живет”.
  Гарнизон Любельска наконец сдался, к великой радости армии; тогда Сапега двинул свои эскадроны на Варшаву. По дороге они получили известие, что сам Ян Казимир с гетманами и свежей армией движется им на помощь. Пришли вести и от Чарнецкого, который шел к столице из Великой Польши. Война, разбросанная по всей стране, собиралась в Варшаве, как рассеянная по небу туча собирается и сгущается, чтобы породить бурю с громом и молниями.
  Сапега прошел маршем через Елехи, Гарволин и Минск к Седлецкому шоссе, чтобы присоединиться к общему ополчению Подлясья. Пан Ян принял командование над этим множеством; ибо, хотя он и жил в Любельске, он находился недалеко от границы Подлясья и был известен всей шляхте и очень почитался ими как один из самых знаменитых рыцарей Речи Посполитой. Фактически, вскоре он превратил это благородство, галантное по натуре, в эскадрон, ни в коей мере не уступающий регулярным войскам.
  Тем временем они очень поспешно двинулись из Минска в Варшаву, чтобы однажды остановиться в Праге. Хорошая погода благоприятствовала маршу. Время от времени проносились майские ливни, охлаждая землю и оседая пыль; но в целом погода была на удивление хорошей — не слишком жаркой, не слишком холодной. Глаз видел далеко сквозь прозрачный воздух. Из Минска они отправились верхом; повозки и пушки должны были последовать на следующий день. В полках царило безмерное воодушевление; густые леса по обе стороны всей дороги звенели отзвуками военных песен, лошади кивали головами как доброе предзнаменование. Эскадроны регулярно и по порядку текли один за другим, подобно сверкающей и могучей реке, ибо Сапега вел за собой двенадцать тысяч человек, не считая общего ополчения. Капитаны, возглавлявшие полки, сверкали своими начищенными кирасами; красные знамена, похожие на гигантские цветы, развевались над головами рыцарей.
  Солнце уже клонилось к закату, когда первый эскадрон Лауды, шедший впереди, увидел башни столицы. При виде этого радостный крик вырвался из груди солдат.
  “ Варшава! Варшава!
  Этот крик громом прокатился по всем эскадрильям, и некоторое время на протяжении двух миль дороги были слышны слова: “Варшава! Варшава!”
  Многие рыцари Сапеги никогда не бывали в столице, многие из них никогда ее не видели, поэтому это зрелище произвело на них необычное впечатление.
  Невольно все натянули поводья; одни сняли шапки, другие осенили себя крестным знамением; у других из глаз потекли слезы, и они стояли в безмолвном волнении. Вдруг из задних рядов выехал Сапега на белом коне и стал летать вдоль эскадронов.
  “ Джентльмены! ” воскликнул он пронзительным голосом. “ Мы здесь первые! За нашу удачу, за нашу честь! Мы выгоним шведов из столицы!”
  “Мы поведем их! Мы поведем их! Мы поведем их!”
  И поднялся шум и гром. Одни непрерывно кричали: “Мы прогоним их!” Другие кричали: “Бей, у кого есть мужество!” Другие: “Против них, братьев-собак!” Бряцанье сабель смешивалось с криками рыцарей. Глаза метали молнии, а из-под свирепых усов сверкали зубы. Сам Сапега шипел, как сосновый факел. Внезапно он поднял дубинку и крикнул: —
  “Следуй за мной!”
  Возле Праги воевода остановил эскадрон и скомандовал медленный марш. Столица все отчетливее проступала из голубоватой дали.
  Башни длинной линией вырисовывались на лазурном небе. Красные многоэтажные крыши Старого города поблескивали в вечернем свете. Литовцы никогда в своей жизни не видели ничего более внушительного, чем эти белые высокие стены, пронизанные множеством узких окон; эти стены возвышались над водой, как высокие болотные тростники. Дома, казалось, вырастали одни из других, высокие и еще выше; но над этой плотной и сомкнутой массой стен с окнами и крышами небо пронзали остроконечные башни.
  Те из солдат, кто ранее бывал в столице либо на выборах, либо по частным делам, объяснили остальным, что означает каждая куча и какое название она носит. Особенно Заглоба, как человек опытный, рассказал все людям Лауды, и они жадно слушали его, удивляясь его словам и самому городу.
  “Посмотрите на эту башню в самом центре Варшавы! Это королевская цитадель. О, если бы я мог прожить столько лет, сколько я ел за королевским столом! Я бы скрутил Мафусаила в бараний рог. У короля не было более близкого доверенного лица, чем я; я мог выбирать между старостами, как между орехами, и раздавать их так же легко, как гвозди. Я повысил в должности множество людей, и когда я приходил, сенаторы обычно кланялись мне в пояс, по-казацки. Я дрался на дуэлях также в присутствии короля, потому что он любил смотреть на меня за работой; дворцовому маршалу приходилось закрывать глаза”.
  “Это потрясающее здание!” - сказал Ро Ковальски. - “И подумать только, что у этих собак все в руках!”
  “И они ужасно грабят”, - добавил Заглоба. “Я слышал, что они даже вынимают колонны из стен и отправляют их в Швецию; эти колонны сделаны из мрамора и других ценных камней. Я не узнаю эти милые уголки; различные авторы справедливо называют этот замок восьмым чудом света.
  У короля Франции респектабельный дворец, но по сравнению с этим он просто дурацкий”.
  - А вон та другая башня, рядом с ним, справа?
  “ Это Святой Ян. От замка к нему ведет галерея. У меня было видение в той церкви, потому что однажды я остался после вечерни; я услышал голос из-под сводов, кричавший: ‘Заглоба, с таким сыном, шведским королем, будет война, и за ней последуют великие бедствия’. Я изо всех сил бежал к королю, чтобы рассказать ему о том, что я услышал, когда примас схватил меня за шею своим посохом. ‘Не говори глупостей, ’ сказал он, ‘ ты был пьян!’ Другая церковь сбоку принадлежит иезуитскому колледжу; третья башня поодаль - это судебные инстанции; четвертая справа - маршалы, а вон та зеленая крыша - доминиканцы. Я не смог бы назвать их всех, даже если бы владел своим языком так же хорошо, как саблей.
  “Должно быть, другого такого города в мире нет”, - сказал один из солдат.
  “Вот почему все народы завидуют нам!” - ответил Заглоба.
  - А эта чудесная груда слева от замка? - спросил я.
  - За бернардинцами?
  -Да.
  “ Это дворец Радзеевских, бывший дворец Казановских. Он считается девятым чудом света, но на нем свирепствует чума, ибо в этих стенах начались несчастья Содружества”.
  “Как это?” - спросили несколько голосов.
  “Когда вице-канцлер Радзеевский начал спорить со своей женой, король встал на ее сторону. Вы знаете, джентльмены, что люди говорили по этому поводу; и это правда, что вице-канцлер думал, что его жена была влюблена в короля, а король - в нее; потом, из-за ненависти, он сбежал
  к шведам, и началась война. По правде говоря, я в тот момент был в деревне и не видел, чем все закончилось, я узнал об этом понаслышке; но я знаю одно, что она строила глазки не королю, а кому-то другому”.
  - На кого? - спросил я.
  Заглоба начал подкручивать усы: “На того, к кому все спешат, как муравьи на мед; но мне не подобает упоминать его имя, ибо я всегда ненавидел хвастовство. Кроме того, этот человек состарился, а я, выметая врагов страны, изношен, как метла; но когда—то не было большей красавицы и любовницы, чем я. Пусть Роб Ковальски...
  Тут Заглоба понял, что Рох никоим образом не помнит тех времен; поэтому он махнул рукой и сказал:
  - Но что он знает об этом деле? - спросил я.
  Затем он указал на дворцы Оссолинского и Конецпольского, которые по размерам были почти равны дворцу Радзеевских; наконец, на великолепную виллу Регия; а затем солнце зашло, и воздух начала заполнять ночная тьма.
  Гром орудий был слышен на стенах Варшавы, и трубы звучали довольно долго и продолжительно в знак того, что враг приближается.
  Сапега также возвестил о своем приближении стрельбой из мушкетов, чтобы придать храбрости жителям; и в ту же ночь он начал переправлять свою армию через Вислу. Первым прошел эскадрон Лауды; вторым - эскадрон пана Котвича; затем татары Кмицица; затем эскадрон Ваньковича; после этого восемь тысяч человек. Таким образом, шведы с их накопленной добычей были окружены и лишены сообщения; но Сапеге ничего не оставалось, как ждать, пока Чарнецкий с одной стороны, а с другой Ян Казимир с гетманами королевства не выступят маршем, и тем временем следить, чтобы к городу не подошло подкрепление.
  Первые новости пришли от Чарнецкого, но не слишком приятные, поскольку он сообщил, что его войска и лошади были настолько измотаны, что в данный момент он не мог участвовать в осаде. Со времени битвы при Варке они день за днем находились под огнем; и с первых месяцев года они участвовали в двадцати одном крупном сражении со шведами, не считая стычек разведывательных отрядов и нападений на небольшие отряды. Он не получил пехоты в Померании и не смог продвинуться к Данцигу; он обещал, самое большее, сдержать остальными своими силами ту шведскую армию, которая под командованием брата короля Радзивилла и
  Дуглас находился в Нареве и, по-видимому, готовился прийти на помощь осажденным.
  Шведы подготовились к обороне со свойственными им храбростью и мастерством. Они сожгли Прагу еще до прибытия Сапеги; они уже начали забрасывать бомбами все пригороды, такие как Краков и Новый Святой, а с другой стороны - церковь Святого Ежи и Девы Марии. Затем загорелись дома, огромные здания и церкви. Днем дым клубился над городом, как облака, густой и темный. Ночью эти облака становились красными, и из них к небу вырывались снопы искр. За стенами бродили толпы людей без крыши над головой, без хлеба; женщины окружили лагерь Сапеги и взывали о милосердии; люди были худыми, как щепки, от голода; дети умирали от голода на руках истощенных матерей; предместья превратились в юдоль слез и страданий.
  Сапега, не имея ни пехоты, ни пушек, все ждал и дождался прихода короля. Тем временем он помогал беднякам, отправляя их группами в менее пострадавшие районы, где они могли бы каким-то образом выжить.
  Он был немало встревожен, когда предвидел трудности осады, поскольку искусные шведские инженеры превратили Варшаву в мощную крепость.
  За стенами находилось три тысячи обученных солдат во главе с способными и опытными генералами; в целом шведы зарекомендовали себя мастерами осады и защиты больших крепостей. Чтобы утешить эту беду, Сапега устраивал ежедневные пиры, во время которых кубки свободно кружились; у этого достойного гражданина и незаурядного воина был один недостаток — он любил компанию
  а звон бокалов превыше всего, и потому обслуживанием часто пренебрегают ради удовольствия.
  Свое усердие днем он уравновешивал небрежностью ночью. До заката он добросовестно работал, рассылал разведчиков, отправлял письма, сам инспектировал пикеты, проверял привлеченных информаторов; но с появлением первой звезды в его квартире даже зазвучали скрипки. И когда однажды он почувствовал радость, то разрешил все, послал за офицерами, даже если они были в карауле или назначены в разведывательные экспедиции, и сердился, если кто-нибудь не появлялся, так как для него не было праздника без толпы. Утром Заглоба серьезно упрекнул его, но ночью слуги отнесли самого Заглобу в бессознательном состоянии в покои Володыевского.
  “Сапега заставил бы пасть святого”, - объяснял он на следующий день своим друзьям.
  “и что же должно случиться со мной, которая всегда любила спорт?
  Кроме того, у него какая-то особая страсть навязывать мне бокалы, и я, не желая показаться грубой, уступаю его настояниям; это я делаю, чтобы не обидеть хозяина. Но я дал обет, что в предстоящий Адвент моя спина будет хорошо покрыта дисциплиной (нашивками), ибо я сам понимаю, что эта уступчивость не может остаться без покаяния; но теперь я должен поддерживать с ним хорошие отношения из страха, что могу попасть в худшую компанию и полностью потакать себе ”.
  Были офицеры, которые без ока гетмана исполняли свою службу; но некоторые ужасно пренебрегали ею по вечерам, как обычные солдаты
  делают, когда не чувствуют над собой железной руки.
  Противник не замедлил воспользоваться этим. За два дня до прихода короля и гетманов Сапега устроил свой самый роскошный пир, ибо он радовался, что прибывают все войска и что осада начнется всерьез. Были приглашены все самые известные офицеры; гетман, всегда искавший удобного случая, объявил, что этот пир будет в честь короля. Кмите, Заглобе, пану Яну, пану Станиславу и Харлампию были посланы особые приказания прибыть непременно, ибо гетман желал особо почтить их за их великие заслуги. Пан Андрей только что сел на коня, чтобы отправиться с отрядом, так что денщик обнаружил татар за воротами.
  “Вы не можете проявлять неуважение к гетману и отвечать грубостью на доброту”,
  - сказал офицер.
  Кмициц спешился и пошел спросить совета у своих товарищей.
  “Это ужасно неудобно для меня”, - сказал он. “Я слышал, что значительный отряд кавалерии появился около Бабицы. Сам гетман приказал мне выяснить, кто они такие, и теперь он приглашает меня на пир. Что я должен делать?”
  “ Гетман прислал приказ отпустить Акбах Улана с разведывательным отрядом, ” ответил офицер.
  “ Приказ есть приказ! ” сказал Заглоба. “ и тот, кто солдат, должен подчиняться. Будь осторожен, не подавай дурного примера; и, кроме того, нехорошо было бы тебе навлечь на себя недоброжелательство гетмана”.
  “ Скажи, что я приду, ” сказал Кмициц денщику.
  Офицер вышел. Татары ускакали под предводительством Акбах Улана, а Кмициц начал понемногу одеваться и, одеваясь, сказал своим товарищам:
  “Сегодня пир в честь его королевской милости; завтра будет пир в честь гетманов королевства, и так до конца осады”.
  “Только дайте королю прийти, и этому будет конец”, - ответил Володыевский.
  “ибо, хотя наш милостивый господин любит развлекаться в любой беде, все же служба должна вестись с большим усердием, поскольку каждый человек, и в том числе пан Сапега, будет стараться проявить свое усердие”.
  “У нас было слишком много всего этого, слишком много! В этом нет никаких сомнений”, - сказал Пан Янь. “Разве вас не удивляет, что такой трудолюбивый руководитель, такой добродетельный человек, такой достойный гражданин обладает этой слабостью?”
  “Стоит только наступить ночи, и он сразу становится другим человеком, а из великого гетмана превращается в гуляку”.
  “ Но знаешь ли ты, почему эти банкеты мне не по вкусу? ” спросил Кмициц.
  “ У Януша Радзивилла было в обычае устраивать их почти каждый вечер.
  Представьте себе, что, словно по какому-то чуду, всякий раз, когда происходил пир, либо случалось какое-то несчастье, приходили какие-то дурные вести, либо публиковалась какая-то новая измена гетмана. Я не знаю, было ли это слепой случайностью или промыслом Божьим; но достаточно того, что зло никогда не приходило иначе, как во время банкета. Я говорю вам, что в конце концов дело зашло так далеко, что всякий раз, когда они накрывали на стол, у нас начинали мурашки по коже”.
  “Верно, как Бог мне дорог!” - добавил Харламп. “Но именно из-за этого князь гетман выбрал именно это время, чтобы объявить о своих интригах с врагом страны”.
  “ Что ж, ” сказал Заглоба, “ по крайней мере, нам нечего бояться честного Сапеги. Если он когда-нибудь станет предателем, я представляю такую же ценность, как каблук моего ботинка.
  “ По этому поводу нечего сказать. Он честен, как хлеб без единого пятнышка, - вставил пан Михал.
  “А то, чем он пренебрегает вечером, он ремонтирует днем”, - добавил Харламп.
  - Тогда мы пойдем, - сказал Заглоба, - потому что, по правде говоря, я чувствую пустоту в животе.
  Они вышли, сели на коней и ускакали, потому что Сапега был на другом конце города и довольно далеко. Когда они прибыли в гетманские покои, то обнаружили во дворе множество лошадей и толпу конюхов, для которых был выставлен бочонок пива и которые, как обычно, пили без меры и начали ссориться; однако они притихли при виде приближающихся рыцарей, особенно когда Заглоба начал бить рукоятью сабли тех, кто стоял у него на пути, и кричать громовым голосом: “К вашим лошадям, негодяи, к вашим лошадям! Вы не являетесь лицами, приглашенными на банкет”.
  Сапега принял офицеров, как обычно, с распростертыми объятиями; и так как он немного выпил со своими гостями, то сразу же начал поддразнивать Заглобу.
  “ В лоб, лорд-командующий! - сказал он.
  “ В лоб, господин Кипер, ” ответил Заглоба.
  “Если ты будешь называть меня так, - сказал Сапега, - я угощу тебя вином, которое еще действует”.
  “Очень хорошо, если из гетмана получится пьяница!”
  Некоторые из гостей, услышав это, встревожились; но Заглоба, увидев гетмана в хорошем расположении духа, позволил себе все, а Сапега питал к Заглобе такую слабость, что не только не рассердился, но и держался за бока и призвал присутствующих в свидетели того, что он терпел от этого вельможи.
  Затем начался шумный и радостный банкет. Сапега выпил за каждого гостя в отдельности, поднял тосты за короля, гетманов, армии обоих народов (Польши и Литвы), пана Чарнецкого, за всю Речь Посполитую.
  Веселье росло, а вместе с ним шум и разговоры. От тостов дело дошло до песен.
  Комната наполнилась паром от голов гостей и запахом медовухи и вин. Из-за окон доносился не меньший шум и даже звон стали. Слуги начали драться на саблях.
  Несколько дворян выбежали, чтобы восстановить порядок, но это усилило неразбериху.
  Внезапно поднялся такой громкий крик, что пирующие в зале замолчали.
  “Что это?” - спросил один из полковников. “Конюхи не могут поднимать такой шум”.
  “ Молчать, господа! ” встревоженно сказал гетман.
  “Это не обычные крики!”
  Внезапно все окна задрожали от грома пушек и мушкетных залпов.
  - Вылазка! - крикнул Володыевский. - Враг наступает!
  “ К коням! К саблям!
  Все вскочили на ноги. У дверей собралась толпа; затем толпа офицеров выбежала во двор, крича своим конюхам, чтобы подавали лошадей.
  Но в суматохе каждому было нелегко найти своего.
  Тем временем из—за двора в темноте послышались встревоженные голоса:
  “Враг наступает! Пан Котвич под огнем!”
  Все, что было сил, помчались на своих лошадях к своим эскадронам, перепрыгивая через заборы и ломая себе шеи в темноте. Во всем лагере началась тревога. Не у всех эскадронов были под рукой лошади, и те, кто не успел, подняли шум в первую очередь. Толпы пеших и конных солдат налетали друг на друга, не имея возможности прийти к порядку, не зная, кто друг, а кто враг, крича и ревя в
  посреди темной ночи. Некоторые кричали, что король Швеции наступает со всей своей армией.
  Вылазка шведов действительно нанесла мощный удар по людям Котвича. К счастью, будучи больным, он не присутствовал на банкете и поэтому мог оказать какое-то немедленное сопротивление; тем не менее оно было недолгим, так как он был атакован превосходящими силами и прикрыт ружейным огнем, поэтому был вынужден отступить. Оскьерко первым пришел ему на помощь со своими драгунами. Они ответили на ружейный огонь ружейным огнем. Но и драгуны Оскьерко не могли противостоять напору, и через мгновение они начали отступать все более поспешно, оставляя землю покрытой трупами. Дважды Оскьерко пытался призвать их к порядку, и дважды его отбивали, так что солдаты могли прикрывать свое отступление только стрельбой группами. Наконец они полностью рассеялись, но шведы неудержимым потоком устремились к гетманским покоям. Все больше и больше полков выходило из города на поле боя; вслед за пехотой шла кавалерия; они вывели даже полевые орудия. Это было похоже на генеральное сражение, и казалось, что враг стремился к нему.
  Володыевский, выбежав из гетманских покоев, встретил на полпути свой собственный эскадрон, который всегда был наготове, направляясь на звук тревоги и выстрелов. Его вел Рох Ковальски, которого, как и Котвича, не было на банкете; но Роха там не было, потому что его не пригласили.
  Володыевский приказал как можно скорее поджечь пару сараев, чтобы осветить поле боя, а сам поспешил на битву. По дороге к нему присоединился Кмициц со своими грозными добровольцами и та половина татар, которая была с
  не ушли в разведывательную экспедицию. Оба прибыли как раз вовремя, чтобы спасти Котвича и Оскьерко от полной катастрофы.
  Сараи теперь горели так ярко, что все было видно, как в полдень. При таком освещении люди Лауды с помощью Кмицица нанесли удар по пехотным полкам и, пройдя сквозь их огонь, приняли их на сабли. Шведская кавалерия бросилась на помощь своим людям и сильно сблизилась с эскадроном Лауды. Некоторое время они боролись в точности, как два борца, которые хватают друг друга за тела из последних сил, — то один сгибает другого, то другой сгибает этого; но люди в их рядах падали так часто, что, наконец, шведы начали приходить в замешательство. Кмициц со своими бойцами бросился в гущу схватки. Володыевский, как обычно, расчищал брешь; рядом с ним дрались два гиганта Скшетуски, а Харламп с Рохом Ковальским; люди Лауды подражали бойцам Кмицица — одни страшно кричали, другие, как Бутрымы, катались всем телом и молча.
  Новые полки бросились на помощь разбитым шведам; но Ванькович, чьи квартиры находились недалеко от квартир Володыевского и Кмицица, прибыл немного позже них и поддержал их. Наконец гетман повел все войска в бой и начал наступление в боевом порядке. Ожесточенное сражение разгорелось по всей линии от Мокотова до Вислы.
  Тогда Акбах Улан, ушедший с разведчиками, предстал перед гетманом на взмыленном коне.
  “ Эфенди! ” крикнул он. - кавалерийский чамбул движется из Бабицы к городу и сопровождает повозки; они хотят войти в ворота.
  Сапега в одно мгновение понял, что означала эта вылазка в направлении Мокотова. Враг хотел оттянуть войска на луговую дорогу, чтобы вспомогательная кавалерия и обоз с провизией могли въехать в ворота.
  “ Бегите к Володыевскому! ” крикнул гетман Акбах Улану. “ пусть эскадрон Лауды, Кмицица и Ваньковича преградят дорогу. Я немедленно отправлю им подкрепление”.
  Акбах Улан пришпорил своего коня; за ним полетел один, и второй, и третий денщик. Все бросились к Володыевскому и повторили приказ гетмана.
  Володыевский немедленно повернул свой эскадрон; Кмициц и татары догнали его; перейдя поле, они вместе помчались дальше, а Ванькович за ними.
  Но они прибыли слишком поздно. В ворота въехало около двухсот повозок; великолепный отряд кавалерии, следовавший за ними, находился почти в радиусе действия крепости. Только арьергард, состоявший примерно из ста человек, еще не подошел под прикрытие артиллерии. Но и они двигались со всей скоростью. Офицер, ехавший сзади, подгонял их.
  Кмициц, увидев их при свете горящего сарая, издал такой пронзительный и страшный крик, что лошади рядом с ним испугались; он узнал конницу Богуслава, ту самую, которая проехала по нему и его татарам под Яновым.
  Ни о чем не думая, он как сумасшедший бросился к ним, миновал своих людей и первым слепо упал в их ряды. К счастью, двое кемличей, Косма и Дамиан, сидевшие на передних лошадях, поехали с ним. В этот момент Володыевский молниеносно ударил во фланг и одним этим ударом отрезал арьергард от основных сил.
  Со стен загремели пушки; но главный отряд, пожертвовав своими товарищами, со всей скоростью бросился вслед за повозками. Затем люди Лауды и войска Кмицица окружили арьергард как кольцом, и началась беспощадная резня.
  Но это длилось недолго. Люди Богуслава, видя, что спасения нет ни с какой стороны, в одно мгновение соскочили с коней, побросали оружие и закричали пронзительными голосами, слышными в толпе и гаме, что они сдаются.
  Ни добровольцы, ни татары не обратили внимания на их крики, а продолжали рубить.
  В этот момент послышался угрожающий и визгливый голос Володыевского, который разыскивал информаторов: —
  “ Остановитесь! остановитесь! возьмите их живыми!”
  “ Взять их живыми! ” крикнул Кмициц.
  Скрежет стали прекратился. Татарам было приказано связать неприятеля, и со свойственной им ловкостью они сделали это в мгновение ока; затем эскадроны поспешно отошли от пушечного огня. Полковники двинулись к сараям— люди Лауды впереди, Ванькович в арьергарде и Кмициц с пленными в центре, все в полной готовности отразить нападение, если оно произойдет. Некоторые татары вели пленников на поводках, другие вели захваченных лошадей. Кмициц, подойдя к сараям, внимательно всмотрелся в лица пленников, чтобы увидеть, нет ли среди них Богуслава; ибо, хотя один из них поклялся острием меча, что князя нет в отряде, Кмициц все же подумал, что, возможно, они прячутся
  его нарочно. Тут какой—то голос из-под стремени татарина крикнул ему:
  “ Пан Кмициц! Полковник! Спасите знакомого! Прикажите освободить меня от веревки под честное слово.
  “ Приставать! ” воскликнул Кмициц.
  Хасслинг был шотландцем, в прошлом офицером кавалерии виленского воеводы, которого Кмициц знал в Кед-Дани и в свое время очень любил.
  - Отпусти пленника! - крикнул он татарину. - и сам слезай с лошади!
  Татарин соскочил с седла, как будто его унесло ветром, ибо он знал, как опасно медлить, когда приказывает "багадыр”.
  Хасслинг, кряхтя, забрался в высокое седло татарина. Тогда Кмициц поймал его выше ладони и сжал его руку так, словно хотел раздавить
  он, стал настойчиво спрашивать, —
  “ Откуда вы пришли? Скажите мне скорее, откуда вы пришли? Ради Бога, скажите скорее!
  “Из Тауроги”, - ответил офицер.
  Кмициц прижал его еще сильнее.
  — Но... панна Биллевич... она там?
  - Так и есть.
  Пан Андрей говорил с еще большим трудом, потому что еще крепче стиснул зубы.
  — И... что принц с ней сделал?
  “Ему ничего не удалось сделать”.
  Наступило молчание; через некоторое время Кмициц снял свою рысью шапку, провел рукой по лбу и сказал:
  “Я был ранен в битве; кровь покидает меня, и я ослаб”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXVIII.
  Вылазка достигла своей цели лишь частично; хотя дивизия Богуслава вошла в город, сама по себе вылазка не принесла больших результатов. Правда, эскадрон пана Котвича и драгуны Оскьерко серьезно пострадали; но и шведы усеяли поле боя множеством трупов, а один пехотный полк, на который напали Володыевский и Ванькович, был почти уничтожен. Литовцы хвастались, что нанесли врагу больший урон, чем понесли сами. Один только пан Сапега внутренне страдал, потому что его постигла новая “неразбериха”, которая могла серьезно сказаться на его славе. Полковники, приставленные к гетману, утешали его, как могли; и, по правде говоря, этот урок был полезен, ибо с тех пор у него больше не было таких диких банкетов, а если и было какое-то удовольствие, то во время его продолжения соблюдалась величайшая бдительность. Шведов поймали на следующий день. Предполагая, что гетман не ожидает повторения вылазки так скоро, они снова вышли за стены; но, вытесненные со своих позиций и оставив много убитых, они вернулись.
  Тем временем они разбирались с беспорядками в гетманских покоях; это привело пана Андрея в такое нетерпение, что он чуть не выпрыгнул из собственной кожи, ибо хотел как можно скорее побыть с шотландцем наедине и поговорить с ним о Таурогах. Весь день он рыскал по квартире, заходил во все уголки
  некоторое время слушал заявления и вскакивал всякий раз, когда в вопросе упоминалось имя Богуслава.
  Но вечером он получил приказ отправиться в разведывательную экспедицию. Он ничего не сказал, только стиснул зубы, потому что уже сильно изменился и научился откладывать личные дела ради государственной службы. Но во время похода он ужасно теснил татар, приходил в ярость по малейшему поводу и бил своей дубинкой до тех пор, пока не затрещали кости. Они говорили друг другу, что “багадыр” сошел с ума, и маршировали молча, так же молча, как трусы, глядя только в глаза предводителю и угадывая его мысли на лету.
  Вернувшись, он обнаружил Хасслинга в своих покоях, но настолько больного, что не мог говорить, ибо его пленение подействовало на него так жестоко, что после дополнительных пыток инквизиции в течение целого дня у него поднялась температура, и он не понимал, что ему говорили. Поэтому Кмициц был вынужден удовлетвориться тем, что рассказал Заглоба о заявлениях Хасслинга; но они касались только общественных, а не частных дел. О Богуславе молодой офицер сказал только то, что после своего возвращения из похода в Подлясье и поражения при Янове он ужасно заболел от ярости и меланхолии; у него началась лихорадка, но как только он немного оправился, он двинулся со своими войсками в Померанию, куда Стейнбок и курфюрст самым серьезным образом пригласили его.
  “ Но где он сейчас? ” спросил Кмициц.
  “Согласно тому, что мне рассказал Хасслинг, а у него нет причин лгать, он находится с братом короля в укрепленном лагере на Нареве и Буге, где Богуслав командует целой кавалерийской дивизией”, - ответил Заглоба.
  “Ha! и они думают прийти сюда на помощь осажденным. Мы встретимся, как Бог на небесах, даже если мне придется отправиться к нему переодетым”.
  “Не сердитесь понапрасну! В Варшаву они были бы рады прийти с помощью, но не могут, потому что Чарнецкий встал у них на пути. Не имея ни пехоты, ни пушек, он не может напасть на их лагерь, и они боятся выходить против него, потому что знают, что их солдаты не смогли бы противостоять его в поле, и они также знают, что если бы они вышли, то не смогли бы защитить себя рекой. Если бы там был сам король, он дал бы сражение, потому что под его командованием солдаты сражаются лучше, будучи уверенными, что он великий воин; но ни Дуглас, ни брат короля, ни князь Богуслав, хотя все трое отважные люди, не отважились бы выступить против Чарнецкого”.
  - Но где же король? - спросил я.
  “ Он отправился в Пруссию. Король не верит, что мы уже под Варшавой и что мы захватим Виттемберг. Но сможет ли он
  верит он или нет, но ему пришлось уйти по двум причинам: во—первых, потому что он должен был привлечь на свою сторону курфюрста, даже ценой гибели всей Великой Польши; во-вторых, потому что армия, которую он вывел из разграбления, бесполезна, пока не отдохнет. Тяжелый труд, бдение и постоянные тревоги настолько изуродовали его, что солдаты не в состоянии держать в руках мушкеты; и все же это самые отборные полки во всей армии, которые во всех областях Германии и Дании одержали знаменитые победы ”.
  Дальнейший разговор был прерван приходом Володыевского.
  “ Как дела у Хасслинга? ” спросил он с порога.
  “ Он болен и воображает всякие глупости, ” ответил Кмициц.
  “А ты, мой дорогой Михаэль, чего ты хочешь от Хасслинга?” - спросил Заглоба.
  “Как будто ты не знаешь!”
  “ Я не мог знать, что речь идет о том вишневом дереве, которое князь Богуслав посадил в своем саду. Он прилежный садовник; ему не нужно ждать плодов целый год”.
  “ Лучше бы тебя убили за такие шутки! ” воскликнул маленький рыцарь.
  “Посмотри на него, скажи ему самую невинную вещь, и тотчас же его усы затрепещут, как рожки взбесившегося кузнечика. В чем я виноват? Мсти Богуславу, а не мне”.
  “Дай мне Бог искать и найти!”
  “Только что Бабинич сказал то же самое! Я вижу, что вскоре он поднимет против князя всю армию; но Богуслав хорошо заботится о себе, и без моих хитростей вы не сможете добиться успеха.
  Тут оба молодых человека вскочили на ноги и спросили:
  - У вас есть какие-нибудь уловки?
  “ Но неужели ты думаешь, что вынуть стратагему из головы так же легко, как саблю из ножен? Если бы Богуслав был здесь, я бы, конечно, нашел не одного; но на таком расстоянии не только хитрость, но и пушка не попадет.
  Пан Андрей, прикажи принести мне кубок медовухи, потому что сегодня здесь жарко.
  - Я дам тебе бочонок пива, если ты что-нибудь изобретешь.
  “Во-первых, почему ты стоишь над этой дракой, как палач? Он не единственный схваченный; ты можешь спросить других”.
  “Я уже пытал других, но они простые солдаты; они ничего не знают, а он, как офицер, был при дворе”, - ответил Кмициц.
  “Это повод!” - ответил Заглоба. “ Я тоже должен поговорить с ним; судя по тому, что он рассказывает мне о личности и повадках князя Богуслава, стратегические уловки могут оказаться важными. Теперь главное - поскорее закончить осаду, потому что после этого мы наверняка двинемся против той армии на Нареве. Но почему-то наш милостивый господин и гетманы долгое время были невидимы”.
  “Как же так?” - спросил Володыевский. “Я только что вернулся от гетмана, который только что получил известие, что король займет здесь позицию сегодня вечером со вспомогательными дивизиями, а гетманы с кавалерией прибудут завтра. Они наступают от самого Сокаля, почти не отдыхая, совершая форсированные марши. Кроме того, уже два дня известно, что они почти в поле зрения”.
  - Они приводят много войск? - спросил я.
  “Почти в пять раз больше, чем у Сапеги, пехота русская и венгерская, превосходная; шесть тысяч татар под командованием Суба Гази, но, вероятно, их невозможно выпустить даже на день, потому что они очень своевольны и грабят все вокруг”.
  - Лучше поручите вести их пану Андрею, - сказал Заглоба.
  “Да, - сказал Кмициц, - я повел бы их прямо из Варшавы, потому что от них нет пользы в осаде; я отвел бы их к Бугу и Нареву”.
  “Они полезны, - ответил Володыевский, - потому что никто лучше них не видит, что провизия не поступает в крепость”.
  “ Что ж, Виттембергу будет тепло. Подожди, старый преступник! ” воскликнул Заглоба.
  “ Ты хорошо воевал, я этого не отрицаю, но ты грабил и разбойничал еще лучше; у тебя было два рта — один для ложных клятв, другой для нарушения обещаний, — но на этот раз ты не откажешься от них обоих. Галльская болезнь иссушит твою кожу, и врачи снимут ее с тебя; но мы лучше содерем с тебя кожу, за это голова Заглобы!”
  “Чепуха! он сдастся на условиях королю, который ничего ему не сделает, - ответил пан Михал. - и, кроме того, нам придется воздать ему воинские почести”.
  “ Он уступит на определенных условиях, не так ли? В самом деле! ” воскликнул Заглоба. - Посмотрим!
  Тут он начал колотить кулаком по столу с такой силой, что Рох Ковальски, вошедший в этот момент, испугался и застыл как вкопанный на пороге.
  “Могу ли я служить лакеем у евреев, - кричал старик, - если выпущу на свободу из Варшавы этого богохульника веры, этого грабителя церквей, этого угнетателя вдов, этого палача мужчин и женщин, этого палача
  ассистент, этот негодяй, этот кровопийца и жадина до денег, этот пожиратель кошельков, этот свежеватель! Ладно! Король отпустит его на определенных условиях; но я, как католик, как я Заглоба, как я желаю счастья при жизни и молю Бога после смерти, подниму против него такой шум, о каком еще никто не слышал в этой Речи Посполитой! Не машите рукой, пан Михал! Я устрою переполох! Повторяю, я устрою переполох!”
  “ Дядя поднимет шум! ” прогремел Ро Ковальски.
  Как раз в этот момент Акбах Улан просунул в дверь свое звериное лицо.
  - Эфенди! - обратился он к Кмицицу. - войска короля видны за Вислой.
  Все вскочили на ноги и бросились вперед.
  Король действительно пришел. Первыми прибыли татарские эскадроны под командованием Суба Гази, но не в таком количестве, как ожидалось; за ними последовали войска королевства, многочисленные и хорошо вооруженные, а главное, полные рвения. Перед вечером вся армия прошла по мосту, только что построенному Оскьерко.
  Сапега ждал короля с вытянутыми эскадронами , как будто был готов к
  битвы, стоявшие друг подле друга, подобно огромной стене, до конца которой трудно было дотянуться взглядом. Капитаны стояли перед полками; рядом с ними знаменосцы, каждый с опущенным знаменем; трубы, литавры, кривые трубы и барабаны производили неописуемый шум. Эскадроны королевства, по мере того как они проходили, выстраивались в линию как раз напротив литовцев; между одной и другой армией был интервал в сто шагов.
  Сапега с дубинкой в руке пешком вышел на это открытое пространство; за ним последовали высшие гражданские и военные сановники. С другой стороны, от армий королевства приближался король на великолепном фризском коне, подаренном ему Любомирским; он был одет как для битвы, в легкие голубые с золотом доспехи, из-под которых виднелся черный бархатный кафтан с кружевным воротником, выходящим на нагрудник, но вместо шлема на нем была обычная шведская шляпа с черными перьями; но на нем были военные перчатки и длинные желтые сапоги, доходящие далеко до колен.
  За ним ехали папский нунций, архиепископ Львовский, епископ Каменецкий, священник Цицишовски, воевода Краковский, воевода Руси, барон Лизола, граф Петтинген, пан Каменецкий, посол Москвы, пан Гродзицкий, генерал артиллерии Тизенгауз и многие другие. Сапега выступил вперед как маршал королевства, чтобы подержать стремя короля, но король легко спрыгнул с седла, поспешил к Сапеге и, не говоря ни слова, заключил его в свои объятия.
  И Ян Казимир долго держал его на виду у обеих армий; все это время он молчал, но слезы ручьем текли по его щекам, потому что он прижимал к своей груди вернейшего слугу короля и страны, человека, который, хотя и не равнялся другим по гениальности, хотя даже иногда ошибался, все же возвышался честностью над всеми лордами этой Речи Посполитой, никогда не колебался в верности, пожертвовал, не задумываясь, всем своим состоянием и с самого начала войны подставил грудь ради своего короля и страны.
  Литовцы, которые ранее шептались между собой, что, возможно, пану Сапеге будут сделаны выговоры за то, что он позволил Карлу Густаву сбежать из-под Сандомира, и за недавнюю беспечность в Варшаве или, по крайней мере, прохладный прием, видя такую сердечность короля, подняли в честь доброго монарха оглушительный, отдающийся эхом в небесах крик.
  Армии королевства немедленно ответили на это единым раскатом грома, и некоторое время сквозь шум музыки, грохот барабанов и грохот мушкетной пальбы были слышны только эти крики:
  “Vivat Yoannes Casimirus!”
  “Долгих лет жизни армиям короны!”
  “Долгих лет жизни литовцам!”
  Так они приветствовали друг друга в Варшаве. Стены задрожали, а за стенами шведы.
  “ Я буду реветь, поскольку Бог мне дорог! ” взволнованно воскликнул Заглоба. “ Я не могу сдержаться. Узрите нашего короля, нашего отца! — милостивые господа, я рыдаю, — нашего отца, нашего короля! на днях странник, всеми покинутый; теперь здесь — теперь здесь сто тысяч сабель по зову! Боже милосердный! Я не могу удержаться от слез; вчера я был странником, а сегодня у императора Германии нет таких хороших солдат...”
  Тут в глазах Заглобы открылись шлюзы, и он начал раз за разом всхлипывать; затем он внезапно повернулся к Роху:
  “ Замолчи! о чем ты хнычешь?
  “ А дядя не хнычет? ” спросил Рох.
  “Истинно, как Бог мне дорог!— Мне было стыдно, милостивые господа, за это Содружество. Но теперь я не поменялся бы ни с какой нацией! Сотня
  тысяча сабель, — пусть другие покажут подобное. Бог вразумил их; Бог дал это, Бог дал это!”
  Заглоба не совершил большой ошибки, поскольку на самом деле в Варшаве находилось почти семьдесят тысяч человек, не считая дивизии Чарнецкого, которая еще не прибыла, и не считая вооруженных лагерных служителей, которые при необходимости оказывали помощь и которые бесчисленными толпами тащились после каждого лагеря.
  После приветствия и поспешного смотра войск король при всеобщем энтузиазме поблагодарил людей Сапеги за их верную службу и отправился в Уяздов. Войска заняли отведенные им позиции. Часть эскадронов осталась в Праге; другие расположились вокруг города. Гигантский состав повозок продолжал пересекать Вислу до следующего полудня.
  На следующее утро окраины города были усеяны палатками, белыми, как будто их только что занесло снегом. На прилегающих лугах ржали бесчисленные табуны лошадей. За армией следовала толпа армян, евреев, татар; на равнине вырос другой город, более обширный и шумный, чем тот, который был осажден.
  Шведы, в первые дни пораженные могуществом польского короля, не предпринимали вылазок, так что пан Гродзицкий, генерал артиллерии, мог спокойно объезжать город и составлять свой план осады.
  На следующий день лагерная прислуга начала возводить тут и там укрепления, согласно плану Гродзицкого; они сразу же установили на них пушки поменьше, поскольку пушки побольше должны были появиться только через пару недель.
  Ян Казимир отправил послание старому Виттембергу, призывая его сдать город и сложить оружие, выдвинув выгодные условия, которые, когда о них стало известно, вызвали недовольство в армии. Это недовольство распространял главным образом Заглоба, который питал особую ненависть к шведскому командующему.
  Виттенберг, как легко было предвидеть, отверг эти условия и решил продолжать оборону до последней капли крови и скорее похоронить себя в руинах города, чем уступить его королю. Численность осаждающей армии нисколько не испугала его, поскольку он знал, что чрезмерная численность скорее помеха, чем помощь в осаде. Также своевременно ему сообщили, что в лагере Яна Казимира не было ни одного осадного орудия, в то время как у шведов их было более чем достаточно, не принимая во внимание их неисчерпаемый запас боеприпасов.
  На самом деле можно было предвидеть, что они будут защищаться с остервенением, ибо Варшава до сих пор служила им складом трофеев. Все несметные сокровища, награбленные в замках, церквях, городах по всей Речи Посполитой, прибывали в столицу, откуда их партиями отправляли в Пруссию и далее в Швецию. Но в настоящее время, когда восстала вся страна, а замки, защищаемые небольшими шведскими гарнизонами, не обеспечивали безопасности, в Варшаву привозили все больше добычи.
  Шведский солдат был больше готов пожертвовать своей жизнью, чем добычей. Бедный народ, завладевший сокровищами богатой страны, вошел во вкус к ним до такой степени, что мир никогда не видел более алчных грабителей. Сам король прославился жадностью; генералы последовали его примеру, и Виттемберг превзошел их всех. Когда речь шла о выгоде, ни честь рыцаря, ни уважение к рангу не сдерживали офицеров. Они захватывали, они вымогали, они сдирали кожу со всего, что можно было взять. В самой Варшаве полковники высокого ранга и благородного происхождения не стыдились продавать спиртные напитки и табак своим собственным солдатам, чтобы набить свои кошельки армейским жалованьем.
  Это тоже могло привести шведов в ярость при обороне, поскольку их передовые силы находились в то время в Варшаве. Первым был сам Виттемберг, следующий по старшинству после Карла Густава. Он был первым, кто вступил в Речь Посполитую и привел ее к упадку при Уисце. В обмен на эту услугу ему был уготован триумф в Швеции как завоевателю. В городе был канцлер Оксеншьерн, государственный деятель, известный во всем мире, которого уважали за честность даже его враги. Его называли Минервой короля. Именно его советнику Карл был обязан всеми своими победами на переговорах. В столице были также Врангель, младший Хорн, Эриксон, второй Левенгаупт и многие шведские дамы высокого происхождения, которые последовали за своими мужьями в страну как в новую шведскую колонию.
  Шведам было что защищать. Поэтому Ян Казимир понимал, что осада, особенно из-за отсутствия тяжелых орудий на его стороне, будет долгой и кровопролитной. Гетманы тоже понимали это, но армия не хотела думать об этом. Едва Гродзицкий каким-то образом укрепил укрепления, едва он немного продвинулся к стенам, как от всех эскадронов отправились депутации просить короля разрешить добровольцам штурмовать стены. Королю пришлось долго объяснять им, что крепости саблями не берутся, прежде чем он смог обуздать их пыл.
  Тем временем работы продвигались настолько быстро, насколько это было возможно. Войска, не имея возможности штурмовать, вместе с лагерной прислугой принимали активное участие в проведении этих работ; люди из передовых полков, нет, даже офицеры привозили землю на тачках, таскали фашины, трудились. Не раз шведы пытались помешать, и дня не проходило без вылазок; но едва шведские мушкетеры оказывались за воротами, как поляки, работавшие на укреплениях, отбрасывая в сторону тачки, вязанки сучьев, лопаты и кирки, с саблями бежали в дым с такой яростью, что шведам пришлось со всей поспешностью прятаться в крепости. В этих боях тела падали густым слоем; рвы и открытое пространство вплоть до укреплений были полны могил, в которые иногда клали небольшие связки оружия погибших. Наконец даже времени не хватило для погребения, так что тела лежали на земле, распространяя ужасный запах по городу и осаждающим.
  Несмотря на величайшие трудности, горожане каждый день пробирались в королевский лагерь, сообщали о том, что произошло в городе, и на коленях умоляли ускорить штурм. У шведов, по их словам, пока еще вдоволь провизии, но люди умирают от голода на улицах; они живут в нужде, в угнетении под страшной рукой гарнизона. Каждый день эхо доносило до польского лагеря звуки мушкетных выстрелов в городе, и беглецы приносили сведения о том, что шведы расстреливали граждан, подозреваемых в доброжелательности к Яну Казимиру. Волосы вставали дыбом от рассказов беглецов. Они сказали, что все население - больные женщины, новорожденные младенцы, старики - все жили ночью на улицах, потому что шведы выгнали их из домов и проделали проходы от стены к стене, чтобы гарнизон, в случае вторжения войск Яна Казимира, мог отступить и защищаться. На людей в местах их стоянок обрушивались дожди; в ясные дни солнце обжигало их, ночью их пробирал холод. Горожанам не разрешалось разводить костры; у них не было средств приготовить теплую пищу. Различные болезни распространялись все больше и больше и уносили сотни жертв.
  Сердце Яна Казимира было готово разорваться, когда он услышал эти рассказы. Поэтому он посылал курьера за курьером, чтобы ускорить прибытие тяжелых орудий.
  Проходили дни и недели, но предпринять что-либо более важное, чем отражение вылазок, было невозможно. Тем не менее осаждающих укрепляла мысль о том, что у гарнизона наконец-то кончится провизия, поскольку дороги были перекрыты таким образом, что мышь не могла добраться до крепости. Осажденные потеряли надежду на помощь; войска под командованием Дугласа, стоявшие ближе всех, не только не могли прийти на помощь, но и должны были думать о своей шкуре, ибо Ян Казимир, имея даже слишком много людей, был в состоянии преследовать их.
  Наконец поляки, еще до подхода тяжелых орудий, открыли по крепости огонь из более мелких. Пан Гродзицкий со стороны Вислы, воздвиг перед собой, как крот, земляные укрепления, продвинулся на расстояние шести ярдов от рва и изрыгал непрерывный огонь по несчастному городу. Великолепный дворец Казановских был разрушен, и поляки не жалели об этом, потому что здание принадлежало предателю Радзеевскому. Разрушенные стены едва держались, сияя пустыми окнами; днем и ночью шары падали на великолепные террасы и в сады, разбивая прекрасные фонтаны, мосты, беседки и мраморные статуи, пугая павлинов, которые жалобными криками оповещали о своем плачевном состоянии.
  Пан Гродзицкий открыл огонь по колокольне бернардинцев, поскольку решил начать штурм с этой стороны.
  Тем временем лагерные слуги просили разрешения напасть на город, поскольку им очень хотелось как можно скорее добраться до шведских сокровищ. Король сначала отказывался, но в конце концов согласился. Несколько видных офицеров взялись возглавить их, и среди прочих Кмициц, который был раздосадован задержкой, и не только этим, но и вообще не знал, что с собой делать; Хасслинг, заболев тяжелой лихорадкой, несколько недель лежал без сознания и ни о чем не мог говорить.
  Поэтому на штурм были вызваны мужчины. Гродзицкий сопротивлялся этому до последнего момента, настаивая на том, что до тех пор, пока не будет пробита брешь, город не может быть взят, даже несмотря на то, что регулярная пехота должна была пойти на штурм. Но поскольку король дал разрешение, Гродзицкий был вынужден уступить.
  15 июня собралось около шести тысяч лагерных слуг; были приготовлены лестницы, вязанки хвороста и мешки с песком. Ближе к вечеру толпа, босоногая и вооруженная по большей части только саблями, начала приближаться к городу, где траншеи и земляные укрепления подходили ближе всего ко рву. Когда стало совершенно темно, мужчины по данному сигналу со страшным шумом бросились ко рву и начали засыпать его. Бдительные шведы встретили их убийственным огнем из мушкетов и пушек, и яростное сражение разгорелось по всей восточной стороне города. Под покровом темноты поляки в мгновение ока заполнили ров и беспорядочной массой достигли стен. Кмициц с двумя тысячами человек атаковал земляной форт, который поляки называли “кротовой горой" и который стоял недалеко от краковских ворот. Несмотря на отчаянную оборону, он захватил это место одним ударом; гарнизон был изрублен саблями на куски, ни один человек не был пощажен. Пан Андрей отдал приказ направить орудия на ворота, а часть - на дальние стены, чтобы помочь и немного прикрыть те толпы, которые пытались взобраться на стены.
  Этим людям, однако, повезло меньше. Они установили лестницы и взбирались по ним с такой яростью, что самая обученная пехота не справилась бы лучше; но шведы, укрывшись за зубчатыми стенами, стреляли им прямо в лицо и швыряли приготовленные для этой цели камни и глыбы; под тяжестью всего этого лестницы разлетелись на куски, и, наконец,
  пехота оттесняла нападавших длинными копьями, против которых сабли не действовали.
  Более пятисот лучших лагерных слуг лежали у подножия стены; остальные перешли ров под непрекращающимся огнем и снова укрылись в польских укреплениях.
  Штурм был отбит, но маленький форт остался в руках поляков. Напрасно шведы всю ночь обстреливали его из своих самых тяжелых орудий; Кмициц отвечал им таким же образом из тех пушек, которые он захватил. Только утром, когда забрезжил свет, его орудия были демонтированы до последнего. Виттемберг, для которого этот укрепленный пункт был как бы головным, немедленно послал пехоту с приказом не сметь возвращаться, не отвоевав потерянное; но Гродзицкий послал Кмицицу подкрепление, с помощью которого тот не только отбил пехоту, но напал на нее и оттеснил к Краковским воротам.
  Гродзицкий был так обрадован, что лично побежал к королю с докладом.
  “Милостивый боже, ” сказал он, - я был против вчерашней работы, но теперь я вижу, что она не пропала даром. Пока этот укрепленный пункт был в руках врага, я ничего не мог сделать против ворот; но теперь пусть подойдут только тяжелые орудия, и за одну ночь я пробью брешь”.
  Король, опечаленный гибелью стольких хороших людей, обрадовался словам Гродзицкого и сразу спросил:
  - Но кто командует этим укреплением?
  “ Пан Бабинич, ” ответило несколько голосов.
  Король хлопнул в ладоши. “Он должен быть везде первым! Достойный генерал, я знаю его. Он ужасно упрямый кавалерист и не позволит себя выкурить”.
  “Это была бы непростительная ошибка, Милостивый Господь, если бы мы допустили это. Я уже послал ему пехоту и небольшие пушки; для этого они наверняка попытаются выкурить его оттуда. Речь идет о Варшаве! Этот кавалер на вес золота.
  “Он стоит большего, потому что это не первое и не десятое его достижение”,
  - сказал король.
  Тогда Ян Казимир приказал поскорее привести лошадь и полевой бинокль, а сам выехал посмотреть на земляные работы. Но его нельзя было разглядеть из-за дыма, потому что несколько сорока восьми-фунтовых орудий вели по нему непрерывный огонь; они метали длинные ядра, бомбы и картечь. Тем не менее укрепление находилось так близко к воротам, что мушкетные пули почти достигали его; снаряды от бомб были прекрасно видны, когда они взлетали облачками и, описав дугу, падали в это облако дыма, разрываясь со страшным взрывом. Многие попали за пределы укреплений, и они предотвратили подход подкрепления.
  “ Во имя Отца, Сына и Святого Духа! ” воскликнул король.
  “Тизенгауз, смотри! Куча развороченной земли - вот и все, что осталось. Тизенгауз, ты знаешь, кто там?”
  “Милостивый король, Бабинич там. Если он выйдет оттуда живым, то сможет сказать, что при жизни был в аду”.
  “ Мы должны послать ему свежих людей. Достойный генерал...
  “Приказы уже отданы, но им трудно идти, так как бомбы пролетают мимо и очень густо падают на эту сторону форта”.
  “Поверните все пушки на стенах, чтобы произвести отвлекающий маневр”, - сказал король.
  Гродзицкий пришпорил своего коня и галопом поскакал к окопам. Через некоторое время канонада послышалась по всей линии, а несколько позже было видно, что свежее подразделение мазовецкой пехоты вышло из ближайших траншей и побежало к кротовому холму.
  Король стоял там, не отрывая взгляда. Наконец он воскликнул: “Бабинича следует освободить от командования. И кто, джентльмены, добровольно займет его место?
  Ни пана Яна, ни пана Станислава, ни Володыевского рядом с королем не было, поэтому последовала минута молчания.
  “Я!” - внезапно воскликнул пан Топор Грилевский, офицер легкого эскадрона примаса.
  “Я!” - сказал Тизенгауз.
  “ Я! Я! я! - раздалось сразу несколько голосов.
  “Отпусти человека, который предложил себя первым”, - сказал король.
  Пан Топор Грилевский перекрестился, поднес флягу ко рту и ускакал галопом.
  Король продолжал смотреть на облако дыма, которым был покрыт кротовый холм, и дым поднимался над ним, как мост, до самой стены.
  Поскольку форт находился недалеко от Вислы, стены города возвышались над ним, и поэтому пожар был ужасным.
  Тем временем грохот пушек несколько утих, хотя ядра не переставали описывать дуги, и раздавался грохот мушкетной пальбы, как будто тысячи людей били молотами по гумну.
  “Очевидно, что они снова идут в атаку”, - сказал Тизенгауз. “Если бы дыма было меньше, мы бы увидели пехоту”.
  “ Давайте немного приблизимся, ” сказал король, подстегивая своего коня.
  Вслед за ним двинулись другие, и, проехав вдоль берега Вислы от Уяздова, они приблизились почти к самому Солецу; и поскольку сады дворцов и монастырей, спускающиеся к Висле, были расчищены шведами зимой для топлива, деревья не закрывали обзор, даже без полевых биноклей было видно, что шведы действительно снова двинулись на штурм.
  “Я бы предпочел потерять эту должность, - внезапно сказал король, - чем допустить смерть Бабинича”.
  “Бог защитит его!” - сказал священник Цецишовски.
  “И пан Гродзицкий не преминет прислать ему подкрепление”, - добавил Тизенгауз.
  Дальнейший разговор был прерван каким-то всадником, который на полной скорости приближался со стороны города. Тизенгауз, обладавший таким зрением, что невооруженным глазом видел лучше, чем другие в полевой бинокль, поднял голову, увидев его, и сказал:
  “ Грилевский возвращается! Должно быть, Кмициц пал, а форт захвачен.
  Король прикрыл глаза руками. Грилевский подбежал, натянул поводья и, задыхаясь, воскликнул:
  “Боже милостивый!”
  “Что случилось? Он убит?” - спросил король.
  - Пан Бабинич говорит, что он здоров и не желает, чтобы кто-нибудь занял его место; он просит только прислать ему еды, потому что он ничего не ел с утра.
  “ Значит, он жив? ” воскликнул король.
  “Он говорит, что ему там комфортно!” - повторил Грилевски.
  Но другие, затаив дыхание от изумления, начали кричать: “Это мужество! Он солдат!”
  “Но было необходимо остаться там и полностью освободить его”, - сказал король Грилевскому. “Разве не стыдно возвращаться? Ты испугался, что ли? Лучше было бы не ходить.
  “Милостивый государь, ” ответил Грилевский, “ кто назовет меня трусом, того я исправлю на любом поприще, но перед величеством я должен оправдаться. Я был в самом муравейнике, но Бабинич влетел мне в лицо из-за моего поручения:
  ‘ Идите, - сказал он, ‘ к палачу! Я здесь на работе, я почти выхожу из себя, и у меня нет времени на разговоры, но я не собираюсь делиться ни своей славой, ни командованием ни с одним мужчиной. Мне здесь хорошо, и я останусь здесь, но я отдам приказ вывести вас за пределы траншеи! Я хочу, чтобы вы погибли! - сказал он. ‘Мы хотим есть, а они присылают нам коменданта вместо еды!’ Что мне оставалось делать, милостивый боже? Я не удивляюсь его вспыльчивости, потому что у них опускаются руки от тяжелого труда”.
  “И как же это?” - спросил король. - “Он удерживает это место?”
  “ Отчаянно. Чего бы он только не держал? Я забыл сказать, кроме того, что он крикнул мне, когда я уходил: ”Я останусь здесь на неделю и не сдамся, если у меня будет что поесть!"
  “Возможно ли там продержаться?”
  “Вот, Милостивый Господь, настоящий судный день! Бомба падает за бомбой; осколки снарядов, как черти, свистят над ухом; земля изрыта канавами; из-за дыма невозможно говорить. Шары разлетаются по песку и земле, так что человек должен каждое мгновение отряхиваться, чтобы его не похоронили. Многие пали, но те, кто остался в живых, лежат в бороздах на укреплениях и устроили защиту из кольев, укрепленных землей. Шведы тщательно построили это место, и теперь оно служит им противником. Пока я был там, из Гродзицкого прибыла пехота, и теперь там снова идут бои ”.
  - Поскольку мы не можем атаковать стены, пока не будет пробита брешь, - сказал король, - то
  “сегодня мы нанесем удар по дворцу в предместьях Кракова; это будет лучшим отвлекающим маневром”.
  “Дворец чудесно укреплен, почти превращен в крепость”,
  - заметил Тизенгауз.
  “Но они не поспешат из города на помощь, потому что вся их ярость обрушится на Бабинича”, - сказал король. “Так и будет, пока я здесь, живой, так и будет! Я немедленно отдам приказ о штурме, но сначала благословлю Бабинича”.
  Тогда король взял у священника золотое распятие, в котором были осколки истинного креста, и, высоко подняв его, начал благословлять далекий курган, покрытый огнем и дымом, говоря:
  “О Бог Авраама, Исаака и Иакова, смилуйся над народом Твоим и дай спасение умирающим! Аминь! аминь! аминь!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXIX.
  Последовал кровопролитный штурм со стороны Нового Свята на предместья Кракова, не слишком успешный, но настолько эффективный, что отвлек внимание шведов от укреплений, защищаемых Кмицицем, и позволил заключенному в них гарнизону немного отдохнуть. Однако поляки продвинулись вперед, к дворцу Казимировских, но удержать этот рубеж им не удалось.
  С другой стороны, они ворвались во дворец Даниловичей и в дом Данцига, также безрезультатно. Несколько сотен человек снова пали.
  Однако у короля было одно утешение: он видел, что даже общее ополчение устремилось к стенам с величайшей отвагой и самоотверженностью и что после этих попыток, более или менее безуспешных, их мужество не только не упало, но, напротив, уверенность в победе укрепилась в армии.
  Самым удачным событием дня стало прибытие пана Яна Замойского и пана Чарнецкого. Первый привез из Замостья превосходную пехоту и орудия, настолько тяжелые, что у шведов ничего подобного в Варшаве не было.
  Второй, по соглашению с Сапегой, осадив Дуглас, а также с некоторыми литовскими войсками и общим ополчением Подлясья, под
  командование пана Яна прибыло в Варшаву, чтобы принять участие в общем штурме. Чарнецкий, как и другие, надеялся, что это будет последний штурм.
  Тяжелые орудия Замойского были размещены на позиции, занятой Кмицицем; они немедленно начали обстрел стен и ворот и заставили шведские гаубицы немедленно замолчать. Генерал Гродзицкий сам занял “кротовью нору”, а Кмициц вернулся к своим татарам.
  Но не успел он дойти до своих покоев, как его вызвали к Уяздову.
  Король в присутствии всего штаба аплодировал молодому рыцарю; ни Чарнецкий, ни Сапега, ни Любомирский, ни гетманы не жалели похвал в его адрес.
  Он стоял там в разорванной одежде, покрытый землей, его лицо было полностью обесцвечено пороховым дымом; без сна, перепачканный, но радостный, потому что он удержал это место, заслужил столько похвал и снискал неизмеримую славу в обеих армиях. Среди других кавалеров его поздравили пан Михал и пан Ян.
  “ Вы и в самом деле не представляете, пан Андрей, - сказал маленький рыцарь, - какой большой вес вы имеете у короля. Вчера я был на военном совете, потому что пан Чарнецкий взял меня с собой. Они поговорили о буре, а затем о новостях, которые только что пришли из Литвы, о войне там и о жестокостях, которые допускают Понтус де ла Гарди и шведы. На совете они обсуждали, как усилить сопротивление. Сапега сказал, что лучше всего послать туда пару эскадронов и человека, который мог бы там быть
  кем был Чарнецкий в начале войны в Польше. На что король ответил: ‘Есть только один такой человек, Бабинич’. Остальные сразу же подтвердили это.
  “ Я бы охотнее всего поехал в Литву, а особенно в Жмудь, ” ответил Кмициц. “Я решил сам попросить у короля разрешения уехать, но я жду, пока Варшава не будет взята”.
  “ Завтра будет настоящая буря, - сказал Заглоба.
  - Я знаю, но как поживает Кеттлинг?
  “ Кто это? Приставала?
  “Все едино, ибо у него два имени, как это принято у англичан, шотландцев и многих других народов”.
  “ Верно, ” ответил Заглоба, “ и испанец каждый день недели придумывает себе новое имя. Ваш слуга сказал мне, что Хасслинг, или Кеттинг, - это
  хорошо; он начал говорить, ходит, лихорадка оставила его, он просит еды каждый час”.
  “ Ты был с ним? ” спросил Кмициц у пана Михаила.
  “ Нет, потому что у меня не было времени. У кого есть голова на что-нибудь, кроме бури?
  - Тогда пойдем прямо сейчас.
  “ Сначала ложись спать, ” сказал Заглоба.
  “ Верно! верно! Я едва стою на ногах.
  Поэтому, придя в свои покои, пан Андрей последовал совету Заглобы, тем более что обнаружил Хасслинга спящим. Но вечером к нему пришли Заглоба и Володыевский; они сели в просторной беседке, которую татары соорудили для своего “багадыра”. Кимлихи налили им медовухи столетней выдержки, которую король
  его послали Кмицицу, и они охотно выпили его, потому что на улице было жарко.
  Хасслинг, бледный и изможденный, казалось, черпал жизнь и силы из драгоценной жидкости. Заглоба прищелкнул языком и вытер пот со лба.
  “Hei! как гремят огромные пушки! ” сказал молодой шотландец, прислушиваясь.
  “Завтра ты пойдешь на штурм - это хорошо!— для здоровых — дай тебе Бог благословения! Во мне течет чужеземная кровь, и я служу тому, кому служить было моим долгом, но прими мои наилучшие пожелания. Ах, что это за медовуха! Жизнь входит в меня.
  Говоря это, он откинул назад свои золотистые волосы и поднял голубые глаза к небу; у него было чудесное лицо, еще наполовину детское. Заглоба посмотрел на него с некоторым волнением.
  “ Ты говоришь по-польски не хуже любого из нас, ” сказал он. “Станьте поляком, полюбите эту нашу страну, и вы совершите благородный поступок, и в медовухе у вас недостатка не будет. Солдату нетрудно получить натурализацию у нас”.
  “ Тем более что я дворянин, ” ответил Хасслинг. “ Меня зовут Хасслинг-Кеттлинг из Элджина. Моя семья родом из Англии, хотя и обосновалась в Шотландии.
  “Те страны за морем находятся далеко, и почему-то мужчине приличнее жить здесь”, - сказал Заглоба.
  “Мне здесь приятно”.
  “ Но неприятно для нас, ” сказал Кмициц, который с самого начала нетерпеливо ерзал на скамье, “ потому что нам не терпится услышать, что происходит в Таурогах, а вы говорите о генеалогиях.
  “Спрашивай меня, я отвечу”.
  - Вы часто видели панну Биллевич?
  По бледному лицу Докучливого пробежал румянец. “Каждый день!” - сказал он.
  Кмициц быстро взглянул на него. “ Ты был таким доверенным лицом? Почему ты краснеешь? Каждый день, — насколько каждый день?”
  “ Потому что она знала, что я желаю ей добра, и я оказал ей кое-какие услуги.
  Это станет ясно из дальнейшего повествования, но сейчас необходимо начать с самого начала. Вы, господа, наверное, знаете, что меня не было в Кьедани, когда приехал князь Богуслав и увез эту даму в Тауроги?
  Поэтому я не буду повторять, почему это произошло, поскольку разные люди давали разные показания. Скажу только, что едва они прибыли, как все сразу увидели, что принц ужасно влюблен...
  “Покарай его Бог! ” воскликнул Кмициц.
  Последовали развлечения, каких раньше не было, — прыжки на ринге и турниры. Любой мог бы подумать, что это время величайшего покоя, но письма приходили каждый день, а также посланцы от курфюрста и принца Януша. Мы знали, что князь Януш был оттеснен Сапегой и союзниками; он молил о спасении милостью Божьей, ибо ему грозила гибель. Мы ничего не предприняли. На границе с курфюрстом стояли наготове войска, прибывали капитаны с письмами; но мы не пошли с подмогой, потому что принц не добился успеха с леди”.
  “Так вот почему Богуслав не оказал помощи своему двоюродному брату?” - спросил Заглоба.
  “ Так и есть. Паттерсон сказал то же самое, и все приближенные к принцу. Некоторые жаловались на это; другие были рады падению Радзивиллов.
  Сакович вел все общественные дела князя, отвечал на письма и держал совет с послами; но князь был занят только одной идеей - придумать какое-нибудь развлечение, будь то кавалькада или охота. Он, скряга, разбрасывал деньги во все стороны. Он приказал вырубить леса на целые мили вокруг, чтобы даме было лучше видно из ее окон; одним словом, он действительно разбросал цветы у нее под ногами и принял ее так, что, будь она королевой Швеции, он не смог бы придумать ничего лучшего. Многие жалели ее и говорили: ‘Все это для ее погибели; что касается женитьбы, то принц не женится, и если он только сможет завоевать ее сердце, он обманет ее’. Но оказалось, что она не была леди, которую можно вести туда, куда не ведет добродетель. О!
  - Что “Ну”? - вскричал Кмициц, вскакивая. - Я знаю это лучше других!
  “Как панна Биллевич получила эти королевские почести?” - спросил пан Михал.
  Сначала с приветливым выражением лица, хотя было очевидно, что в сердце у нее была какая-то печаль. Она присутствовала на охоте, на маскарадах, кавалькадах и турнирах, действительно думая, что это обычные придворные развлечения с принцем. Случилось так, что принц, напрягая свое воображение в поисках различных зрелищ, захотел показать даме подделку под войну; он приказал сжечь поселение близ Тауроги, пехота
  защищая его, принц взял это место штурмом. Очевидно, он одержал великую победу, после чего, насытившись похвалами, пал к ногам дамы и умолял вернуть его любовь. Неизвестно, что он сделал ей предложение, но с этого времени их дружбе пришел конец. Она стала день и ночь цепляться за рукав своего дяди, меченосца Россени, но принц
  —”
  “ Начал угрожать ей, да? ” воскликнул Кмициц.
  “ Что, угрожаешь? Он нарядился греческим пастухом, Филимоном; специальные курьеры летели в Кенигсберг за выкройками пастушьей одежды, за лентами и париками. Он изображал отчаяние, ходил под ее окнами и играл на лютне. И вот я говорю вам, джентльмены, что я думаю на самом деле. Он был жестоким палачом женской добродетели, и о нем можно смело сказать, как говорят о таких людях в нашей стране, что его вздохи наполняли паруса не одной леди; но на этот раз он влюбился всерьез, —
  что неудивительно, ибо леди больше напоминает богиню, чем обитательницу этой земной долины.
  Тут Хасслинг снова покраснел, но пан Андрей этого не заметил; с удовлетворением и гордостью взяв себя в руки, он торжествующим взглядом посмотрел на Заглобу и Володыевского.
  “Мы знаем ее, совершенную Диану; ей не хватает только луны в волосах!” - сказал маленький рыцарь.
  “ Что, Диана! Собаки Дианы завыли бы на Диану, если бы увидели панну Биллевич.
  “Поэтому я и сказал, что это "неудивительно", ” ответил Хасслинг.
  “ Что ж! Если бы не это "неудивительно", я бы сжег его на медленном огне; за это
  ”неудивительно", что я велел бы подковать его железными гвоздями...
  “ Дайте нам мир! ” прервал его Заглоба. - Сначала схватите его, потом пошалите, а теперь дайте высказаться этому кавалеру.
  “Не раз я дежурил перед комнатой, в которой он спал”,
  продолжались приставания. “Я знаю, как он ворочался на кровати, вздыхал, разговаривал сам с собой и шипел, как будто от боли; очевидно, его сжигали желания. Он страшно изменился, высох. Возможно также, что болезнь, от которой он впоследствии заболел, подступила к нему вплотную. Тем временем по всему двору разнеслась весть, что принц настолько отвлекся, что хочет жениться. Это дошло до принцессы Януша, которая со своей дочерью жила в Таурогах.
  Тогда начались гнев и споры, ибо, как вы знаете, Богуслав, согласно договоренности, должен жениться на дочери Януша, когда она достигнет совершеннолетия. Но он забыл обо всем, так пронзено было его сердце. Принцесса Януша, впав в ярость, уехала со своей дочерью в Курляндию. В тот же вечер он сделал предложение панне Биллевич.”
  “ Он делал предложения? ” изумленно воскликнули Заглоба, кмициц и пан Михал.
  “ Он так и сделал. Сначала меченосцу из Россени, который был поражен не меньше вас и не верил собственным ушам; но, убедившись наконец, он едва мог сдержаться от восторга, ибо объединение дома Биллевичей с Радзивиллами было немалым великолепием. Это правда, как сказал Паттерсон, что какая-то связь уже есть, но она старая и забытая ”.
  “ Рассказывай дальше! ” сказал Кмициц, дрожа от нетерпения.
  Оба направились к даме со всей помпезностью, как принято в таких случаях. Весь двор дрожал. От принца Януша пришли дурные вести. Читал их один Сакович, но никто не обращал внимания ни на них, ни даже на Саковича, потому что он впал в немилость из-за того, что сделал предложение руки и сердца. Но среди нас некоторые говорили, что это не было чем-то новым для
  Чтобы Радзивиллы женились на обычных благородных женщинах; что в Речи Посполитой все дворяне равны и что дом Биллевичей восходит к римским временам. И это говорили те, кто желал снискать себе благосклонность будущей принцессы. Другие утверждали, что это была уловка принца, направленная на то, чтобы сблизиться с дамой, что нередко случается между обрученными”.
  “Так оно и было! Больше ничего”, - сказал Заглоба.
  “ И я так думаю, ” сказал Хасслинг. “ но слушайте дальше. Когда мы обсуждали это между собой в суде, как гром среди ясного неба, разнесся слух, что леди рассекла все сомнения, как саблей, ибо она прямо отказала ему ”.
  “ Благослови ее Бог! ” воскликнул Кмициц.
  “Она отказала ему наотрез”, - продолжил Хасслинг. “Достаточно было взглянуть на принца, чтобы понять это. Тот, кому уступали принцессы, не выдержал сопротивления и чуть не сошел с ума. Появляться перед ним было опасно.
  Мы все видели, что так долго продолжаться не может и что принц рано или поздно применит силу. Фактически, меченосец Россьени был увезен на следующий день в Тильцу, за границу курфюрста. В тот день дама умоляла офицера, стоявшего на страже у ее двери, дать ей заряженный
  пистолет. Офицер не отказался от этого, поскольку, будучи благородным человеком чести, он испытывал сострадание к даме и преклонялся перед ее красотой и решительностью ”.
  “Кто был этот офицер? ” спросил Кмициц.
  “ Я, ” сухо ответил Хасслинг.
  Пан Андрей схватил его за плечи, так что молодой шотландец, будучи слабым, вскрикнул от боли.
  “ Это ерунда! ” воскликнул Кмициц. “ Ты не пленник, ты мой брат, мой друг! Скажи мне, чего ты хочешь! Во имя Бога, скажи мне, чего ты хочешь!”
  “ Чтобы немного отдохнуть, ” ответил Хасслинг, тяжело дыша, и замолчал.
  Он только пожал протянутые ему паном Михалом и Заглобой руки. Наконец, видя, что все сгорают от любопытства, он продолжил: —
  Я предупредил ее также о том, что всем было известно, - о том, что врач принца готовит какое-то опьяняющее снадобье. Между тем опасения оказались напрасными
  беспочвенно, ибо в это дело вмешался Бог. Он дотронулся до принца пальцем, уложил его на одр болезни и продержал там месяц. Это чудо, джентльмены, но случилось так, словно его срезали с ног, как косой, в тот самый день, когда он намеревался посягнуть на добродетель этой леди. Рука Божья, говорю я, и ничего больше! Он сам так думал и боялся; может быть, еще и потому, что во время болезни желание покинуло его, может быть, он ждал, когда к нему вернутся силы; достаточно того, что, придя в себя, он оставил ее в покое и даже позволил меченосцу прийти из Тильцы. Верно также, что болезнь, приковывавшая его к постели, оставила его, но не лихорадка, которая, я полагаю, терзает его по сей день. Верно также, что вскоре после того, как он встал с постели, ему пришлось отправиться в поход на Тыкоцин, где его постигло поражение. Он вернулся с еще большей лихорадкой; тогда курфюрст послал за ним. Но тем временем в Тауроги произошла перемена, рассказывать о которой удивительно и смешно; достаточно того, что принц не может рассчитывать на лояльность ни одного офицера или кого-либо из слуг, за исключением очень старых, которые плохо слышат и не видят и поэтому ничего хорошо не охраняют ”.
  “Что случилось? ” спросил Заглоба.
  “Во время Тыкоцинской кампании, перед поражением при Танове, они захватили в плен некую панну Анузию Борзобогати и отправили ее в Тауроги”.
  “ Вот, бабушка, у тебя есть пирожные! ” воскликнул Заглоба.
  Пан Михал начал моргать и шевелить усами; наконец он сказал: “Не говори о ней ничего плохого, или, когда ты поправишься, тебе придется встретиться со мной”.
  “ Даже если бы я захотел, я не смог бы сказать ничего плохого об этой леди. Но если она ваша невеста, я скажу, что вы плохо заботитесь о ней; а если она родственница, вы слишком хорошо знаете ее, чтобы отрицать то, что я говорю. Достаточно того, что за одну неделю она влюбила в себя всех в компании, старых и молодых, и только благодаря использованию своих глаз с добавлением некоторых колдовских приемов, о которых я не могу рассказать”.
  “ Она! По этому я узнал бы ее в аду, - пробормотал Заглоба.
  “Это замечательная вещь!” - сказал Хасслинг. “Панна Биллевич равна ей по красоте, но обладает таким достоинством и неприступностью, что мужчина, любуясь ею и отдавая ей дань уважения, не смеет поднять глаз, не говоря уже о какой-либо надежде. Вы сами знаете, джентльмены, что дамы бывают разные: некоторые похожи на древних весталок; других вы едва видели и вам хотелось бы...
  “ Достойный пан! ” угрожающе произнес пан Михал.
  “Не выставляй себя дураком, Майкл, потому что он говорит правду”, - сказал Заглоба. “Ты ходишь вокруг да около, как молодой петушок, и показываешь белки своих глаз; но то, что она кокетка, мы все знаем, и ты говорил это более ста раз”.
  “ Давайте оставим этот вопрос, ” сказал Хасслинг. “Я хотел просто объяснить вам, господа, почему лишь немногие были влюблены в панну Биллевич, те, кто действительно мог оценить ее непревзойденное совершенство (тут он снова покраснел), а в панну Борзобогатую почти все. Поскольку Бог дорог мне, я не мог не рассмеяться, потому что это было так, словно какая-то чума обрушилась на сердца. Споры и дуэли участились в мгновение ока. И из-за чего? Для чего?
  Ты должен знать, что никто не мог похвастаться любовью этой дамы; каждый слепо верил только в это, в то, что рано или поздно он добьется какого—нибудь успеха...
  “ Он, так сказать, нарисовал ее! ” пробормотал пан Михал.
  - Но эти две юные леди удивительно полюбили друг друга, - сказал я.
  продолжались приставания: “один шагу не сделает без другого, а панна Борзобогатая распоряжается в Таурогах, как ей заблагорассудится”.
  “Как же так?” - спросил маленький рыцарь.
  “ Потому что она правит всеми. Сакович на этот раз не отправился в поход, потому что он влюблен; а Сакович - абсолютный хозяин во всех владениях князя Богуслава. И панна Ануся правит через него”.
  “ Он так сильно в нее влюблен? ” спросил пан Михал.
  “Он очень уверен в себе, потому что он очень богатый человек”.
  - И его фамилия Сакович? - спросил я.
  - Я вижу, вы хотите хорошенько запомнить его.
  “Конечно!” - ответил пан Михал как бы небрежно, но в то же время он так зловеще пошевелил усами, что Заглобу пробрала дрожь.
  “ Я только хочу добавить, - продолжал Хасслинг, - что, если бы панна Борзобогатая приказала Саковичу предать князя и облегчить побег ей и ее подруге, я думаю, он сделал бы это без колебаний; но, насколько я знаю, она хочет сделать это без его ведома, может быть, назло ему, кто знает?
  Достаточно того, что офицер, мой родственник, но не католик, заверил меня, что отъезд меченосца с дамами организован; офицеры вовлечены в заговор, и это должно произойти в ближайшее время”.
  Тут Хасслинг начал тяжело дышать, потому что устал и использовал последние силы.
  “ И это самое важное, что я должен был вам сказать, ” поспешно добавил он.
  Володыевский и Кмициц схватились за головы.
  - Куда они собираются бежать? - спросил я.
  “В леса и через леса в Беловеж”.
  Дальнейший разговор был прерван появлением денщика Сапеги, который передал пану Михаилу и Кмицицу сложенный вчетверо лист бумаги в четверть листа. Едва Володыевский развернул свой, как сказал:
  - Приказ занять позиции для завтрашней работы.
  “ Ты слышишь, как грохочут пушки? ” спросил Заглоба.
  “ Что ж, до завтра! до завтра!
  “ Уф! жарко! - сказал Заглоба. “ неподходящий день для грозы — дай бог дьяволу такую жару! Матерь Божья! Но не один замерзнет, несмотря на жару; но не те — не те, кто вверяет себя Тебе, нашей Покровительнице
  — Но пушки гремят! Я слишком стар для бурь; открытое поле - это нечто другое”.
  В дверях появился еще один офицер.
  “ Его светлость пан Заглоба здесь? ” спросил он.
  - Я здесь.
  - По приказу нашего Милостивого короля, завтра вы должны быть рядом с его персоной.
  “Ha! он хочет уберечь меня от бури, потому что знает, что старик двинется первым, только пусть зазвучат трубы. Он добрый господин, внимательный; я не хотел бы раздражать его; но не знаю, смогу ли я сдержаться, потому что, когда желание переполняет меня, я ни о чем не думаю и катлюсь прямо в дым. Такова моя природа! Добрый господин! Ты слышишь, как трубят трубы, призывая каждого занять свое место? Что ж, завтра, завтра. У Святого Петра будет работа; он должен подготовить свои книги. В аду тоже налили свежей смолы в котлы - ванна для шведов. Uf! uf! до завтра!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XL.
  1 июля между Повански и поселением, впоследствии названным Маримон, была отслужена большая походная месса, которую внимательно прослушали десять тысяч человек из числа квартальных солдат. Король поклялся, что в случае победы построит церковь Пресвятой Богородице. Сановники, гетманы, рыцари приносили клятвы, и даже простые солдаты следовали их примеру, каждый по своим средствам, ибо это должен был быть день последнего штурма.
  После мессы каждый из лидеров перешел в свою команду. Сапега занял свою позицию напротив церкви Святого Духа, которая в то время находилась за стенами; но поскольку она была ключом к стенам, шведы значительно укрепили ее и надлежащим образом заняли войсками.
  Чарнецкий должен был захватить Данцигский дом, поскольку задняя стена этого здания составляла часть городской стены, и, пройдя через здание, можно было попасть в город. Петр Опалинский, воевода Подлясья, с людьми из Великой Польши и Мазовии должен был атаковать из предместий Кракова и с Вислы. Четвертные полки должны были атаковать ворота Нового Города. Людей было так много, что они почти перекрывали подступы к стенам; вся равнина, все соседние пригородные деревни и луга были залиты морем солдат. За людьми виднелись белые палатки, за палатками вдалеке виднелись фургоны; взгляд терялся в голубой дали, прежде чем достигал конца этого роя.
  Эти легионы стояли в полной боевой готовности, выставив оружие вперед и выставив ногу для разбега; они были готовы в любой момент ринуться к брешям, пробитым орудиями тяжелого калибра, и особенно большими пушками Замойского. Пушки ни на минуту не переставали грохотать; штурм был отложен только потому, что все ждали окончательного ответа Виттемберга на письмо, которое прислал ему великий канцлер Корыцинский. Когда около полудня офицер вернулся с отказом, по всему городу зазвучали зловещие трубы, и началась буря.
  Армии королевства под командованием гетманов, людей Чарнецкого, королевских полков, пехотных полков Замойского, литовцев Сапеги и легионы всеобщего ополчения устремились к стенам, как вздувшаяся река. Но из-за стен на них вырывались клубы белого дыма и стрелы пламени; тяжелые пушки, аркебузы, двуствольные ружья, мушкеты гремели одновременно; земля сотрясалась в их основаниях. Ядра врезались в эту людскую толпу, пропахали в ней длинные борозды; но люди бежали дальше и рвались к крепости, не боясь ни огня, ни смерти. Облака порохового дыма закрыли солнце.
  Каждый яростно атаковал то, что было к нему ближе всего: гетманы — ворота Нового Города; Чарнецкие - Данцигский дом; Сапега с литовцами - церковь Святого Духа; мазовчане и люди Великой Польши - предместья Кракова.
  Самая тяжелая работа выпала на долю последних упомянутых людей, поскольку дворцы и жилые дома в предместьях Кракова были превращены в крепости. Но в тот день мазовецкими войсками овладела такая ярость сражения, что ничто не могло устоять перед их натиском. Они брали штурмом дом за домом, дворец за дворцом; они дрались в окнах, в дверях, в переходах.
  После захвата одного дома, еще до того, как кровь высохла у них на руках и лицах, они бросились в другой; снова рукопашный бой, и снова они бросились дальше. Частные полки соперничали с общим ополчением, а общее ополчение - с пехотой. Перед выступлением на штурм им было приказано носить на груди связки незрелого зерна, чтобы защититься от пуль, но в пылу и неистовстве битвы они отбросили всякую защиту и побежали вперед с обнаженной грудью. В разгар кровопролитной борьбы были захвачены часовня царя Шуйского и барский дворец Конецпольских. Шведы были уничтожены до последнего человека в небольших зданиях, в конюшнях магнатов, в садах, спускающихся к Висле. Возле дворца Казановских шведская пехота попыталась закрепиться на улице, и, усиленная со стен дворца, из церкви и колокольни бернардинцев, которая была превращена в сильную крепость, они встретили атаку режущим огнем.
  Но град пуль ни на минуту не остановил атаку; и шляхта с криком “Мазовцы победоносны!” бросилась с саблями в центр четырехугольника; за ними последовала сухопутная пехота, слуги, вооруженные шестами, кирками и косами. Четырехугольник был разрушен в мгновение ока, и
  началась рубка. Шведы и поляки были так перемешаны, что образовали одну гигантскую массу, которая извивалась и каталась в собственной крови между дворцом Казановских, домом Радзеевских и Краковскими воротами.
  Но новые легионы воинов, дышащих кровью, непрерывно прибывали, подобно пенящейся реке, со стороны краковских ворот. Наконец шведская пехота была разбита вдребезги, и тогда начался тот знаменитый штурм дворца Казановских и церкви бернардинцев, который во многом решил судьбу дня.
  Приказал Заглоба, ибо накануне он ошибся, думая, что король призвал его к себе только для того, чтобы присутствовать; ибо, напротив, он доверил ему, как известному и опытному воину, командование лагерной прислугой, которая вместе с квартальными солдатами и общим ополчением должна была отправиться добровольцами на штурм с той стороны. Заглоба, правда, хотел пойти с этими людьми в тыл и довольствоваться занятием уже захваченных дворцов; но когда в самом начале все соперничавшие друг с другом были полностью смешаны, людской поток понес его дальше вместе с остальными. Так он и ушел; ибо, хотя от природы он обладал большой осмотрительностью и предпочитал, где это было возможно, не подвергать свою жизнь опасности, он за столько лет привык к битвам вопреки себе, присутствовал во стольких ужасных побоищах, что, когда пришло неизбежное, сражался вместе с другими, и даже лучше, чем другие, ибо сражался с отчаянием и яростью в мужественном сердце.
  Итак, в это время он оказался у ворот дворца Казановских, или, скорее, в аду, который ужасно бушевал перед этими воротами; то есть среди водоворота, жары, давки, урагана пуль, огня, дыма, стонов и криков людей. Тысячи кос, кирк и топоров были нацелены на ворота; тысячи рук яростно давили на них. Некоторые люди падали, словно пораженные молнией; другие занимали свои места, топтали свои тела и продвигались вперед, словно целенаправленно искали смерти.
  Никто не видел и не помнил более упорной обороны, но и не более решительной атаки. С самых высоких этажей градом сыпались пули, а на ворота лилась смола; но те, кто был под огнем, даже при всем желании не могли отступить, так сильно их прижимали сзади.
  Вы видели одиноких мужчин, мокрых от пота, черных от дыма, со стиснутыми зубами, с дикими глазами, швыряющих в ворота балки таких размеров, что в обычное время трое сильных мужчин не смогли бы их поднять. Таким образом, их сила была утроена безумием. Все окна были взяты штурмом одновременно, лестницы были установлены на верхних этажах, решетки были вырезаны из стен. Но все же из этих решеток и окон, из отверстий, прорезанных в стенах, торчали мушкетные стволы, которые ни на минуту не переставали дымиться. Но наконец поднялся такой дым, такая пыль, что в тот яркий солнечный день нападавшие едва могли узнать друг друга. Несмотря на это, они не прекратили борьбы, но с еще большей яростью взбирались по лестницам, еще более яростно атаковали ворота, потому что звуки, доносившиеся из церкви бернардинцев, возвещали, что там другие партии штурмуют с такой же энергией.
  Тут Заглоба закричал таким пронзительным голосом, что его было слышно среди шума и выстрелов: “Ящик с порохом под воротами!”
  Это было доставлено ему в мгновение ока; он сразу же приказал прорезать прямо под засовом отверстие такого размера, чтобы в нем могла поместиться только шкатулка. Когда коробка была установлена, Заглоба собственноручно поджег серную нить, а затем скомандовал:
  “ В сторону! Ближе к стене!
  Те, кто стоял рядом, бросились в обе стороны, к тем, кто приставил лестницы к дальним окнам. Последовал момент ожидания.
  Мощный взрыв потряс воздух, и к небу поднялись новые клубы дыма. Заглоба бросился вперед со своими людьми; они увидели, что взрыв не разнес ворота на мелкие куски, а сорвал петли с правой стороны, вырвал пару прочных балок, уже частично срезанных, повернул ручку и оторвал половину нижней части, так что открылся проход, через который могли легко войти крупные люди.
  Заостренные колья, топоры и косы начали яростно колотить в ослабевшую дверь; сотня рук толкнула ее с предельным усилием, послышался резкий треск, и вся половина рухнула, обнажив глубину темной прихожей.
  В этой темноте сверкнули мушкетные залпы; но людская река неудержимым потоком устремилась вперед — дворец был захвачен.
  В то же время они ворвались через окна, и во внутренних помещениях дворца началась ужасная битва с применением холодного оружия. Камеру брали за камерой, коридор за коридором, этаж за этажом. Стены были заранее настолько разрушены и ослаблены, что потолок во многих комнатах с грохотом обрушился, накрыв своими обломками поляков и шведов. Но мазовцы наступали, как пожар; они проникали повсюду, опрокидывая своими длинными ножами, рубя и пронзая. Никто из шведов не просил пощады, но и ее не давали. В некоторых коридорах и переходах груды тел так загораживали путь, что шведы сооружали из них баррикады; поляки вытаскивали их за ноги, за волосы и выбрасывали в окна. Кровь ручьями текла по проходам. Группы шведов все еще оборонялись то тут, то там и слабеющими руками отражали яростные удары штурмующих. Кровь заливала их лица, тьма застилала их глаза, не один упал на колени и продолжал сражаться; теснимые со всех сторон, задыхаемые толпой противников, скандинавы умирали молча, в соответствии со своей славой, как заколдованные воины. Статуи божеств и древних героев, забрызганные кровью, безжизненными глазами смотрели на эту смерть.
  Рох Ковальский особенно свирепствовал на верхних этажах; но Заглоба бросился со своими людьми на террасы, и когда он изрубил в куски оборонявшуюся там пехоту, он поспешил с террас к этим чудесным зданиям.
  сады, которые славились на всю Европу. Деревья были уже срублены, редкие растения уничтожены польскими снарядами, фонтаны разбиты, земля вспахана разрывами бомб - словом, повсюду пустыня и разрушение, хотя шведы не поднимали своих грабительских рук на это место из уважения к личности Радзеевского. Там тоже завязалась жестокая борьба, но она длилась недолго, так как шведы оказали лишь слабое сопротивление и были изрублены в куски под личным командованием Заглобы. Солдаты рассеялись по саду, и весь дворец был разграблен.
  Заглоба направился в угол сада, туда, где стены образовывали сильный “угол” и куда не проникало солнце, ибо рыцарю хотелось немного отдохнуть; и он вытер пот со своего разгоряченного лба.
  Внезапно он заметил каких-то странных монстров, враждебно смотревших на него через железную решетку.
  Клетка была закреплена в углу стены, так что шарики, падающие снаружи, не могли до нее долететь. Дверца клетки была распахнута настежь, но эти жалкие и уродливые создания и не подумали воспользоваться этим.
  Очевидно, напуганные шумом, свистом пуль и жестокой резней, на которую они смотрели минуту назад, они забились в угол клетки и, зарывшись в солому, выдавали свой ужас только бормотанием.
  “Это обезьяны или дьяволы?” спросил себя Заглоба.
  Внезапно гнев охватил его, храбрость наполнила грудь, и, подняв саблю, он обрушился на клетку.
  Страшная паника была ответом на первый удар его сабли. Обезьяны, с которыми шведские солдаты обращались ласково и кормили из своих скудных пайков, впали в такой испуг, что ими просто овладело безумие; и с тех пор, как Заглоба остановил их выход, они начали метаться по клетке неестественными пружинами, болтаясь по бокам, наверх, визжа и кусаясь. Наконец один в бешенстве прыгнул Заглобе на плечо и, схватив его за голову, изо всех сил вцепился в нее; другой повис у него на правом плече, третий схватил его спереди за шею, четвертый повис на его длинных разрезанных рукавах, которые были связаны сзади; и Заглоба, задыхающийся, обливающийся потом, тщетно боролся, напрасно наносил удары вслепую в тыл. Вскоре у него перехватило дыхание, глаза вылезли из орбит, и он начал кричать с отчаянием в голосе:
  “ Милостивые господа! спасите меня!”
  Крик собрал несколько человек, которые, не понимая, что происходит, бросились ему на помощь с окровавленными саблями; но они сразу же остановились в изумлении, посмотрели друг на друга и, словно под действием какого-то заклинания, разразились единым громким смехом. Побежали еще солдаты
  наверху образовалась толпа, но смех распространился на всех, как эпидемия. Они шатались, как пьяные, держались за бока; их лица, перепачканные человеческой кровью, судорожно кривились, и чем больше Заглоба сопротивлялся, тем больше они смеялись. Теперь Ро Ковальски сбежал с верхнего этажа, разогнал толпу и освободил своего дядю из обезьяньих объятий.
  “ Вы негодяи! ” закричал запыхавшийся Заглоба. “ Я хотел бы, чтобы вы были убиты! Вы смеетесь, видя католика, которого угнетают эти африканские чудовища. Я хотел бы, чтобы вы были убиты! Если бы не я, вы бы до сих пор бились головами о ворота, ибо вы не заслуживаете ничего лучшего. Я хочу, чтобы ты умер, потому что ты не стоишь этих обезьян”.
  “ Я бы хотел, чтобы ты сам умер, царь обезьян! ” воскликнул человек, стоявший ближе всех.
  “Simiarum destructor (истребитель обезьян)!” - крикнул другой.
  “ Виктор! ” крикнул третий.
  “Что, виктор? он victus (побежден)!”
  Тут Рох Ковальски снова пришел на помощь своему дяде и ударил ближайшего мужчину кулаком в грудь; в тот же миг мужчина рухнул на землю, изо рта у него потекла кровь. Другие отступили перед гневом Ковальского, некоторые обнажили сабли; но дальнейшие споры были прерваны шумом и выстрелами, доносившимися из церкви бернардинцев.
  Очевидно, штурм продолжался там еще в полную силу, и, судя по лихорадочной ружейной стрельбе, шведы и не думали сдаваться.
  “ С помощью! к церкви! к церкви! ” закричал Заглоба.
  Он вскочил на самый верх дворца; оттуда, с правого крыла, была видна церковь, которая, казалось, была объята пламенем. Толпы штурмующих конвульсивно кружились вокруг него, не имея возможности войти и напрасно погибая в перекрестном ударе; потому что пули сыпались на них из краковских ворот густым дождем, как песок.
  “ Пушки к окнам! ” крикнул Заглоба.
  Во дворце Казановских было достаточно пушек, больших и малых, поэтому их приставили к окнам; из обломков дорогой мебели и пьедесталов статуй были сооружены платформы; а в
  в течение получаса несколько орудий смотрели через пустые проемы окон в сторону церкви.
  “ Эх! ” воскликнул Заглоба с необычайным раздражением. “ Я должен совершить что-нибудь значительное, иначе из—за этих обезьян погибнет моя слава, - лучше бы чума их задушила! Вся армия будет смеяться надо мной; и хотя в моих устах нет недостатка в словах, все же я не могу встретиться лицом к лицу со всем миром. Я должен покончить с этой неразберихой, иначе, каким бы обширным ни было это Содружество, они провозгласят меня королем обезьян!”
  “ Дядя должен устранить эту неразбериху! ” повторил Ро громоподобным голосом.
  “И первым средством будет то, что, поскольку я захватил дворец Казановских,
  — ибо пусть кто—нибудь скажет, что это сделал не я...
  “Пусть кто-нибудь скажет, что это сделал не дядя!” - повторил Рох.
  “Я захвачу эту церковь, да поможет мне Господь Бог, аминь!” - заключил Заглоба.
  Затем он повернулся к своим помощникам, стоявшим у орудий:
  “Огонь!”
  Страх охватил шведов, которые с отчаянием защищались в церкви, когда вся боковая стена внезапно начала дрожать. Кирпичи, мусор, известь падали на тех, кто сидел в окнах, на иллюминаторы, на обломки внутренних карнизов, на голубятни, через которые они вели огонь по осаждающим. Ужасная пыль поднялась в доме Божьем и, смешавшись с дымом, начала душить измученных людей. Один человек не мог видеть другого в темноте. Крики “Я задыхаюсь, я задыхаюсь!” еще усиливали ужас. Шум падающих в окна мячей, падающих на пол свинцовых решеток, жара, испарения тел превратили убежище Бога в ад на земле. Перепуганные солдаты стояли в стороне от входов, окон и иллюминаторов. Паника перешла в исступление. Снова раздаются испуганные голоса: “Я задыхаюсь! Воздух!
  Воды! Сотни голосов начинают реветь,—
  “Белый флаг! белый флаг!”
  Эрскин, который командует, собственноручно хватает флаг, чтобы выставить его наружу. В этот момент вход распахивается, и шеренга штурмовиков врывается внутрь, как
  лавина сатан, и за этим следует резня. В церкви внезапно воцаряется тишина; слышно только звериное дыхание борющихся, скрежет стали о кости, а на каменном полу стоны, плеск крови; и время от времени чей-то голос, в котором нет ничего человеческого, кричит: “Четверть!
  Четверть!” После часового боя колокол на башне начинает греметь, и гремит, гремит, — к победе мазовцев, к похоронам шведов.
  Захвачены дворец Казановских, монастырь и колокольня.
  Сам Петр Опалинский, воевода Подлясья, появился на коне в окровавленной толпе перед дворцом.
  “ Кто пришел нам на помощь из дворца? ” крикнул он, желая перекричать шум и рев людей.
  “Тот, кто захватил дворец!” — сказал могущественный человек, появляясь перед воеводой, - "Я!”
  - Как тебя зовут? - спросил я.
  “Заглоба”.
  “Виват Заглоба!” - взревели тысячи глоток.
  Но грозный Заглоба указал своей запятнанной саблей на ворота:
  “ Мы еще недостаточно сделали. Поверните пушки к стене и к воротам. Вперед! следуйте за мной!
  Обезумевшая толпа устремляется к воротам. Тем временем, о чудо!
  огонь шведов вместо того, чтобы усиливаться, слабеет. В тот же миг какой-то голос неожиданно и пронзительно кричит с вершины колокольни:
  “ Чарнецкий в городе! Я вижу наши эскадроны!”
  Шведский огонь ослабевал все больше и больше.
  “ Стой! стой! ” скомандовал воевода.
  Но толпа не услышала его и бросилась врассыпную. В этот момент на краковских воротах появился белый флаг.
  По правде говоря, Чарнецкий, пробившись через Данцигский дом, подобно урагану ворвался на территорию крепости; когда дворец Даниловичей был взят и когда мгновение спустя литовские знамена засверкали на стенах возле церкви Святого Духа, Виттемберг увидел, что дальнейшее сопротивление было тщетным. Шведы еще могли защищаться в высоких домах Старого и Нового Города; но жители уже взялись за оружие, и оборона закончилась бы ужасной резней шведов без надежды на победу.
  Затем на стенах начали трубить трубачи и размахивать белыми флагами.
  Видя это, польское командование приостановило штурм. Генерал Левенгаупт в сопровождении нескольких полковников вышел через ворота Нью-Сити и, что было сил, бросился к королю.
  Теперь город был в руках Яна Казимира; но добрый король хотел остановить поток христианской крови, поэтому сначала согласился на условия, предложенные Виттембергу. Город должен был быть сдан со всей добычей
  собранный в нем. Каждому шведу разрешалось брать с собой только то, что он привез из Швеции. Гарнизон со всеми генералами и с оружием в руках должен был выйти из города, забрав своих больных и раненых, а также шведских дам, которых в Варшаве находилось несколько десятков. Полякам, служившим у шведов, была объявлена амнистия, исходя из того, что, несомненно, никто не служил по собственной воле. Исключение составил только Богуслав Радзивилл. На это Виттемберг согласился тем охотнее, что принц в этот момент находился с Дугласом на "Буге".
  Условия были подписаны немедленно. Все колокола в церквях возвестили городу и всему миру, что столица снова перешла в руки своего законного монарха. Час спустя множество самых бедных людей вышло из-за стен, ища милостыни и хлеба в польском лагере, ибо все в городе, кроме шведов, нуждались в пище. Король приказал отдать все, что было возможно, и сам отправился посмотреть на отход шведского гарнизона.
  Он был окружен церковными и светскими сановниками, свитой настолько великолепной, что она ослепляла людей. Почти все войска, то есть войска королевства под командованием гетманов, дивизия Чарнецкого, литовцы под командованием Сапеги и огромная толпа народного ополчения вместе с лагерной прислугой, собрались вокруг его Величества; или всем было любопытно посмотреть на тех шведов, с которыми несколько часов назад они сражались так ужасно и кровопролитно. Польские уполномоченные были расставлены у всех ворот с момента подписания условий; на этих уполномоченных была возложена обязанность следить за тем, чтобы шведы не увезли никакой добычи. Получением добычи в самом городе занималась специальная комиссия.
  В авангарде шла кавалерия, которая была немногочисленна, тем более что люди Богуслава были лишены права отхода; следующей шла полевая артиллерия с легкими орудиями; тяжелые орудия были переданы полякам. Солдаты маршировали по бокам орудий с зажженными спичками. Перед ними развевались развернутые флаги, которые в знак почета были приспущены перед польским королем, недавно странствовавшим. Артиллеристы гордо маршировали, глядя прямо в глаза польским рыцарям, как будто хотели сказать:
  “Мы еще встретимся!” И поляки удивлялись их надменной осанке и мужеству, не сломленному несчастьем. Затем появились повозки с офицерами и ранеными. В первом лежал канцлер Бенедикт Оксенштерн, перед которым Ян Казимир приказал пехоте предъявить оружие, желая показать, что он умеет уважать добродетель даже во враге.
  Затем под бой барабанов и с развевающимися флагами промаршировал четырехугольник непревзойденной шведской пехоты, напоминающий, по выражению Суба Гази, движущиеся замки. За ними двинулся блестящий отряд кавалерии, закованный в броню с ног до головы и с голубым знаменем, на котором был вышит золотой лев. Они окружили начальника штаба. При виде их по толпе пробежал ропот:
  “Виттемберг приближается! Виттемберг приближается!”
  На самом деле приближался сам фельдмаршал, а с ним младшие Врангель, Хорн, Эрскин, Левенгаупт, Форгелл. Взоры польских рыцарей с нетерпением были обращены к ним, и особенно к лицу Виттемберга. Но его лицо не свидетельствовало о том, что он был таким ужасным воином, каким был на самом деле. Это было постаревшее лицо, бледное, изможденное болезнью.
  У него были резкие черты лица, а над ртом торчали тонкие усики на концах. Сжатые губы и длинный заостренный нос придавали ему вид старого и жадного скряги. Одетый в черный бархат и с черной шляпой на голове, он больше походил на ученого астролога или врача; и только золотая цепь на его шее, бриллиантовая звезда на груди и жезл фельдмаршала в руке свидетельствовали о его высоком посту лидера.
  Продвигаясь вперед, он беспокойно взглянул на короля, на королевский жезл, на выстроившиеся в шеренгу эскадроны; затем его взгляд остановился на огромных толпах народного ополчения, и ироническая улыбка появилась на его бледных губах.
  Но в этих толпах ропот становился все громче, и слово
  “Виттемберг! Виттемберг!” было у всех на устах.
  Через некоторое время ропот сменился глубоким ворчанием, но угрожающим, как ропот моря перед штормом. С мгновения на мгновение воцарилась тишина; а затем далеко-далеко, в последних рядах, послышался чей-то грозный голос. На этот голос откликнулись другие; им ответило большее число; они были слышны все громче и распространялись все шире, как
  зловещее эхо. Вы могли бы поклясться, что издалека надвигается буря, и что она разразится со всей силой.
  Офицеры встревожились и начали с беспокойством поглядывать на короля.
  “Что это? Что это значит?” - спросил Ян Казимир.
  Затем ворчание перешло в рев, такой ужасный, как будто в небе начали бороться друг с другом раскаты грома. Огромная толпа народного ополчения яростно зашевелилась, точно стоящее зерно, когда вокруг него гигантскими крыльями проносится ураган. Внезапно на солнце сверкнуло несколько десятков тысяч сабель.
  “Что это? Что это значит?” - неоднократно спрашивал король.
  Никто не мог ему ответить. Тогда Володыевский, стоявший рядом с Сапегой, воскликнул: “Это пан Заглоба!”
  Володыевский угадал верно. В тот момент, когда условия капитуляции были опубликованы и дошли до ушей Заглобы, старый дворянин впал в такую страшную ярость, что на некоторое время лишился дара речи. Когда он пришел в себя, его первым поступком было броситься в ряды народного ополчения и воспламенить умы знати. Они слушали его охотно, ибо всем казалось, что за столько храбрости, за такой тяжелый труд, за столько кровопролития под стенами Варшавы они должны были бы лучше отомстить врагу. Поэтому большие круги беспорядочных и буйных людей окружили Заглобу, который горстями бросал горящие угли на порох и своей речью еще больше раздувал огонь, который тем легче охватывал их головы, что они уже дымились от обычных возлияний, последовавших за победой.
  “Милостивые господа! - сказал он. — Смотрите, эти старые рабочие пятьдесят лет трудились на благо страны; пятьдесят лет они проливали кровь врага у каждой стены Содружества; и сегодня - у меня есть свидетели
  — они захватили дворец Казановских и церковь бернардинцев! И когда же, милостивые господа, шведы пали духом, когда они согласились капитулировать? Это было, когда мы повернули наши пушки от бернардинцев к Старому городу. Мы не щадили нашей крови, братья; она была пролита щедро, и никто не был пощажен, кроме врага. Но мы, братья, оставили наши земли без хозяев, наших слуг без господ, наших жен без мужей, наших детей без отцов, — о, мои дорогие дети, что теперь с вами происходит?— и мы пришли сюда с обнаженной грудью против пушек. И какова наша награда за это? Вот она: Виттемберг выходит на свободу, и, кроме того, ему воздают почести за дорогу.
  Палач нашей страны уходит, богохульник религии уходит; яростный враг Пресвятой Богородицы, поджигатель наших домов, похититель последней одежды, убийца наших жен и детей, — о боже
  дети, где вы теперь?—позоритель духовенства и девственниц, посвященных Богу! Горе тебе, страна! Позор вам, дворяне! Новая агония ожидает вас. О, наша святая вера! Горе вам, страждущие церкви!
  плач тебе и жалоба, о Ченстохова! ибо Виттемберг уходит свободным и скоро вернется, чтобы выжать слезы и кровь, закончить убивать тех, кого он еще не убил, сжечь то, что он еще не сжег, опозорить то, что он еще не опозорил!
  Плачьте, о Польша и Литва! Плачьте, ряды людей, как плачу я, старый солдат, который, сходя в могилу, должен смотреть на ваши муки! Горе тебе, Илион, город престарелого Приама! Горе! горе! горе!”
  Так говорил Заглоба; и тысячи слушали его, и от гнева волосы вставали дыбом на головах знати; но он шел дальше. Он снова пожаловался, разорвал на себе одежду и обнажил грудь. Он поступил также в армию, которая охотно выслушивала его жалобы, ибо, по правде говоря, во всех сердцах царила ужасная вражда к Виттембергу. Беспорядки вспыхнули бы сразу; но сам Заглоба сдержал их, чтобы, если они вспыхнут слишком рано, Виттемберг не смог как-нибудь спастись; но если бы они вспыхнули, когда он покидал город и показался бы всеобщему ополчению, они разорвали бы его на части своими саблями, прежде чем кто-либо успел бы увидеть, что было сделано.
  И его расчет оправдался. При виде тирана безумие овладело мозгами беспорядочной и полупьяной знати, и в мгновение ока разразилась ужасная буря. Сорок тысяч сабель сверкнули на солнце, сорок тысяч глоток заревели:
  “Смерть Виттембергу! Приведите его сюда! Сделайте из него фарш! сделайте из него фарш!”
  К толпам знати присоединились толпы, еще более беспорядочные и озверевшие из-за недавнего пролития крови, лагерной прислуги; даже более дисциплинированные регулярные эскадроны начали яростно роптать против угнетателя, и "буря" с яростью обрушилась на шведский штаб.
  В первый момент все растерялись, хотя и поняли, в чем дело. “Что же делать?” - раздались голоса рядом с королем. “О, милосердный Иисус!” “Спаси! защищай! Стыдно не соблюдать условия!”
  Разъяренные толпы врываются в эскадрильи, давят на них; эскадрильи в замешательстве, не могут удержаться на своих местах. Вокруг них сабли, сабли и еще раз сабли; под саблями воспаленные лица, угрожающие глаза, воющие рты; гам, суматоха, дикие крики нарастают с поразительной быстротой. Впереди спешат лагерные слуги, приверженцы лагеря и всякий армейский сброд, больше похожий на зверей или дьяволов, чем на людей.
  Виттемберг понял, что происходит. Его лицо побледнело как полотно; обильный холодный пот мгновенно покрыл его лоб; и, о чудо! этот фельдмаршал, который до сих пор был готов угрожать всему миру, этот покоритель стольких армий, этот захватчик стольких городов, этот
  старый солдат был тогда так ужасно напуган этой воющей массой, что присутствие духа совершенно покинуло его. Он задрожал всем телом, уронил руки и застонал, изо рта у него потекла слюна на золотую цепь, а жезл фельдмаршала выпал у него из руки. Между тем ужасная толпа подходила все ближе и ближе; жуткие фигуры уже окружали несчастных генералов; еще мгновение, и они разорвали бы их на части саблями, так что от них не осталось бы и следа.
  Другие шведские генералы обнажили сабли, желая умереть с оружием в руках, как подобает рыцарям; но престарелый угнетатель совсем ослаб и полуприкрыл глаза.
  В этот момент Володыевский со своими людьми бросился на помощь штабу.
  Перейдя на галоп клином, он расколол толпу, как корабль, идущий на всех парусах, рассекает вздымающиеся морские волны. Крики топчущейся толпы смешивались с криками эскадрона Лауды; но всадники добрались до штаба первыми и в мгновение ока окружили его стеной лошадей, стеной из собственной груди и сабель.
  “ За короля! ” крикнул маленький рыцарь.
  Они двинулись дальше. Толпа окружала их со всех сторон, бежала по флангам и тылу, размахивала саблями и дубинами, выла все громче и громче
  ужасно; но люди Лауды рвались вперед, время от времени выставляя сабли по бокам, как сильный олень бьет рогами, когда его окружают волки.
  Тогда Войниллович бросился на помощь Володыевскому; за ним Вильчковский с королевским полком, затем князь Полубинский; и все вместе, непрестанно защищаясь, привели штаб в присутствие Яна Казимира.
  Волнение усилилось, вместо того чтобы утихнуть. Через некоторое время стало казаться, что возбужденная толпа попытается схватить шведских генералов, не считаясь с королем. Виттемберг пришел в себя, но страх нисколько не покинул его. Тогда он спрыгнул с коня и, как заяц, загнанный собаками или волками, прячется под движущейся повозкой, так и он, несмотря на свою подагру, бросился к ногам Яна Казимира.
  Затем он упал на колени и, схватив короля за стремя, начал кричать:
  “Спаси меня, Милостивый Господь, спаси меня! У меня есть твое королевское слово; соглашение подписано. Спаси меня, спаси меня! Помилуй нас! Не дай им убить меня!”
  Король при виде такого унижения и такого позора с отвращением отвел глаза и сказал:
  - Фельдмаршал, прошу вас, успокойтесь.
  Но у него самого было встревоженное лицо, потому что он не знал, что делать. Вокруг них собиралась все большая толпа, которая приближалась с большей настойчивостью. Это правда, что эскадроны стояли как для боя, и пехота Замойского образовала вокруг ужасный четырехугольник; но чем все это должно было закончиться?
  Король посмотрел на Чарнецкого, но Чарнецкий только яростно покрутил бородой, такой гнев бушевал в его душе против неповиновения народного ополчения. Затем канцлер Корыцински сказал: "
  “Милостивый Господь, мы должны соблюдать соглашение”.
  “Мы должны!” - ответил король.
  Виттемберг, внимательно смотревший им в глаза, вздохнул свободнее.
  “Милостивый государь, - сказал он, - я верю в твои слова, как в Бога”.
  На что Потоцкий, старый гетман королевства, воскликнул:
  “И почему ты нарушил так много клятв, так много соглашений, так много условий капитуляции? С чем воюет человек, от того и погибнет. Почему вы захватили, несмотря на условия капитуляции, королевский полк под командованием Вольфа?
  “Это сделал Миллер, а не я”, - ответил Виттемберг.
  Гетман посмотрел на него с презрением; затем повернулся к королю:
  “Милостивый государь, я говорю это не для того, чтобы подстрекать вашу королевскую милость также нарушать соглашения, ибо пусть вероломство будет только на их стороне”.
  “Что же нам делать?” - спросил король. - Если мы пошлем их в Пруссию, пятьдесят тысяч дворян последуют за ними и разорвут их на куски прежде, чем они доберутся до
  Пултуск, если только мы не дадим им всю регулярную армию в качестве охраны, а мы не можем этого сделать. Послушайте, ваша королевская светлость, как воет ополчение! По правде говоря, существует вполне обоснованная враждебность к Виттембергу. Сначала необходимо обезопасить его личность, а затем отослать всех прочь, когда огонь остынет”.
  “Другого пути нет!” - сказал Корыцинский.
  “Но где их держать? Мы не можем держать их здесь, потому что здесь, черт возьми! разразится гражданская война”, - сказал воевода Руси.
  Тут появился Стефан Замойский и, широко надув губы, сказал со своим обычным воодушевлением:
  “Что ж, милостивый государь, отдай их мне в Замостье; пусть они посидят там, пока не наступит спокойствие. Я буду защищать Виттемберг там от дворян. Пусть они попробуют отобрать его у меня!”
  “ Но в дороге ваше благородие будет защищать фельдмаршала? ” спросил канцлер.
  “ Я еще могу положиться на своих слуг. Или у меня нет пехоты и пушек? Пусть кто угодно заберет его у Замойского! Посмотрим”.
  Здесь он упер руки в бока, ударил себя по ляжкам и перегнулся с одной стороны седла на другую.
  “Другого пути нет”, - сказал канцлер.
  “Я не вижу другого”, - добавил Ланцкоронский.
  “Тогда возьми их”, - сказал король Замойскому.
  Но Виттемберг, видя, что его жизни больше ничего не угрожает, счел уместным протестовать.
  “Мы этого не ожидали!” - сказал он.
  “Что ж, мы вас не задерживаем, дорога открыта”, - сказал Потоцкий, указывая рукой вдаль.
  Виттемберг промолчал
  Тем временем канцлер послал нескольких офицеров объявить дворянам, что Виттемберг не уйдет свободным, а будет отправлен в Замостье.
  Волнение, правда, улеглось не сразу; тем не менее новости оказали успокаивающее действие. Перед наступлением ночи внимание было обращено в другом направлении. Войска начали входить в город, и вид восстановленной столицы наполнил все умы восторгом триумфа.
  Король обрадовался; и все же мысль о том, что он не смог соблюсти условия соглашения, немало беспокоила его, так же как и бесконечное неповиновение народного ополчения.
  Чарнецкий сдерживал гнев. “С такими войсками никогда нельзя быть уверенным в завтрашнем дне”, - сказал он королю. “Иногда они сражаются плохо, иногда героически, все под влиянием импульса; и при любой вспышке готовы к восстанию.
  “Дай бог им не разойтись, - сказал король, - ибо они еще нужны, и они думают, что со всем покончили”.
  “Человек, вызвавший эту вспышку, должен быть разорван лошадьми, невзирая на услуги, которые он оказал”, - продолжал Чарнецкий.
  Были отданы строжайшие приказы искать Заглобу, ибо ни для кого не было секретом, что именно он поднял бурю; но Заглобу как в воду канули. Они искали его в шатрах, на таборе, даже среди татар, но все напрасно. Тизенгауз даже сказал, что король, всегда добрый и милостивый, от всей души желал, чтобы они его не нашли, и даже посвятил этому девять дней.
  Но неделю спустя, после обеда, когда сердце монарха наполнилось радостью, из уст Яна Казимира прозвучали следующие слова:
  —
  - Объявите, что пан Заглоба не должен больше скрываться, ибо мы соскучились по его шуткам.
  Когда Чарнецкий пришел от этого в ужас, король сказал:
  “Тот, кто в этом Содружестве будет иметь в своем сердце справедливость без пощады, будет вынужден носить за пазухой топор, а не сердце. Здесь ошибки совершаются легче, чем где бы то ни было, но ни в одной стране раскаяние не следует так быстро”.
  Говоря это, король имел в виду Бабинича больше, чем Заглобу; и он думал о Бабиниче, потому что накануне молодой человек склонился к ногам короля с просьбой не препятствовать его поездке в Литву. Он сказал, что хотел бы возобновить там войну и напасть на шведов, как когда-то напал на Ховански. И поскольку король намеревался послать туда солдата, опытного в партизанской войне, он разрешил Бабиничу поехать, дал ему средства, благословил его и прошептал ему на ухо какое-то пожелание, после чего молодой рыцарь во весь рост пал к его ногам.
  Затем, не мешкая, Кмициц быстро двинулся на восток. Суоа Гази, захваченный в плен значительным подарком, позволил ему взять с собой пятьсот свежих татар из Добруджи; с ним выступили полторы тысячи других хороших людей — сила, с которой можно было что-то начать. И голова юноши загорелась желанием битвы и воинских подвигов. Надежда на славу улыбнулась ему; он уже слышал, как вся Литва с гордостью и удивлением повторяет его имя. Особенно он услышал, как это повторили любимые уста, и его душа окрылила его.
  И была еще одна причина, по которой он так быстро скакал вперед. Где бы он ни появлялся, он первым сообщал радостную весть: “Швед побежден, Варшава взята!” Где бы ни стучали копыта его коня, вся округа оглашалась этими словами; люди вдоль дорог приветствовали его плачем; они звонили в колокола на церковных башнях и пели "Te Deum Laudamus"! Когда он ехал через лес темных сосен, когда по полям золотые зерна, колеблемые ветром, казалось, повторяли и радостно звучали, —
  “Швед побежден! Варшава взята! Варшава взята!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLI.
  Хотя Кеттлинг был близок к князю Богуславу, он не знал всего и не мог рассказать обо всем, что делалось в Таурогах, потому что сам был ослеплен любовью к панне Биллевич.
  У Богуслава был также другой наперсник, пан Сакович, староста Ошмяны; и он один знал, как глубоко князь был увлечен любовью к своей очаровательной пленнице и какие средства он использовал, чтобы завоевать ее сердце и ее личность.
  Эта любовь была просто неистовым желанием, ибо сердце Богуслава не было способно на другие чувства; но желание было таким неистовым, что этот опытный кавалер потерял голову. И часто по вечерам, оставаясь наедине со старостой, он хватал себя за волосы и кричал:
  “Я горю, Сакович, я горю!”
  Сакович сразу нашел средство.
  “Тот, кто хочет пить мед, должен накачать пчел”, - сказал он. “А у вашего врача мало таких опьяняющих трав?" Дай ему слово сегодня, и завтра все будет кончено”.
  Но принцу такой метод не понравился, да и то по разным причинам.
  Сначала, однажды, старый Ираклий Биллевич, дедушка Оленьки, явился ему во сне и, стоя у его подушки, смотрел угрожающими глазами до первого пения петухов. Богуслав вспомнил этот сон; ибо этот рыцарь, лишенный страха, был суеверен, боялся чар, предупреждений во сне и сверхъестественных видений настолько, что дрожь пробежала по его телу при мысли об ужасе и облике, в котором этот призрак может появиться во второй раз, если он последует совету Саковича. Сам староста Ошмяны, который не очень верил в Бога, но который, как и принц, боялся снов и колдовства, несколько колебался, давая советы.
  Второй причиной задержки Богуслава было то, что “валашская женщина”
  жила со своей падчерицей в Таурогах. Княгиню Радзивилл, жену Януша, называли “валашской женщиной”. Эта дама, приехавшая из страны, в которой представители ее пола обладают довольно свободными манерами, на самом деле не была чересчур суровой; более того, возможно, она слишком хорошо разбиралась в развлечениях придворных и фрейлин; и все же она не могла вынести, что рядом с ней мужчина,
  будущий муж ее падчерицы должен совершить поступок, взывая к небесам о мести.
  Но даже позже, когда по уговорам Саковича и с согласия виленского князя-воеводы “валашская женщина” отправилась с дочерью Януша в Курляндию, Богуслав не решился на это. Он опасался страшного возмущения, которое поднимется по всей Литве. Биллевичи были богатыми людьми; они не преминули бы раздавить его судебным преследованием. Закон карал такие деяния потерей имущества, чести и жизни.
  Радзивиллы, это правда, были могущественны и могли попирать закон; но когда победа в войне склонялась на сторону Яна Казимира, молодой князь мог столкнуться с серьезными трудностями, в которых ему не хватало бы власти, друзей и приспешников. И как раз тогда было трудно предвидеть, чем закончится война. К Яну Казимиру с каждым днем прибывали войска; могущество Карла Густава совершенно ослабевало из-за потери людей и истощения денежных средств.
  Князь Богуслав, импульсивный, но расчетливый человек, считался со своим положением. Желания жгли его огнем, разум советовал сдерживаться, суеверный страх обуздывал приливы крови. В то же самое время на него обрушилась болезнь; возникли большие и неотложные вопросы, часто касавшиеся судьбы всей войны; и все эти причины терзали душу принца, пока он не смертельно устал.
  Тем не менее, неизвестно, чем могла бы закончиться борьба, если бы не самолюбие Богуслава. Он был человеком с огромным чувством собственного достоинства. Он считал себя непревзойденным государственным деятелем, великим лидером, великим рыцарем и непобедимым покорителем женских сердец. Должен ли был он применить силу или одурманивающие наркотики — он, который повсюду носил с собой переплетенную шкатулку, наполненную любовными письмами от различных иностранных знаменитостей? Разве его богатство, его титулы, его власть, почти королевская, его громкое имя, его красота и учтивость не равнялись завоеванию одной робкой благородной женщины?
  Кроме того, насколько велик триумф, насколько велик восторг, когда сопротивление девушки ослабевает, когда она сама добровольно, с сердцем, бьющимся, как у пойманной птицы, с пылающим лицом и глазами, подернутыми дымкой, падает в эти протянутые к ней руки!
  Дрожь пробежала по телу Богуслава при мысли об этом моменте, и он желал его так же сильно, как и саму Оленьку. Он всегда надеялся, что этот момент наступит. Он извивался, он был нетерпелив, он обманывал себя.
  В один момент ему показалось, что он ближе, в другой - дальше; и тогда он закричал, что горит. Но он не прекращал работать.
  Для начала он окружил девушку мельчайшей заботой, чтобы она была благодарна ему и думала, что он добрый; ибо он понимал, что
  чувство благодарности и дружбы - это то мягкое и теплое пламя, которое нужно только раздуть, и оно превратится в большой костер. Их частые сношения должны были привести к этому более уверенно; поэтому Богуслав не проявлял настойчивости, не желая охлаждать доверие или отпугивать его.
  В то же время каждый взгляд, каждое прикосновение руки, каждое слово были рассчитаны; ничто не проходило даром, все было каплей, на которой лежал камень. Все, что он делал для Оленьки, можно было бы истолковать как гостеприимство хозяина, то невинное дружеское влечение, которое один человек испытывает к другому; но все же это делалось для того, чтобы создать любовь. Граница была намеренно размыта и неопределенна, чтобы со временем перейти ее стало легко; и таким образом девушка могла с большей легкостью блуждать в этих лабиринтах, где каждая форма могла означать что-то или ничего. Правда, эта пьеса не соответствовала врожденной импульсивности Богуслава. И все же он сдерживал себя, ибо рассудил, что только это приведет к цели; и в то же время он находил в этом такое удовлетворение, какое находит паук, плетущий свою паутину, вероломный птицелов, раскидывающий свою сеть, или охотник, терпеливо и стойко выслеживающий дикого зверя. Его собственная проницательность, тонкость и сообразительность, выработанные жизнью при французском дворе, забавляли принца.
  Он принимал панну Александру так, словно она была полновластной принцессой; но таким образом, что ей опять-таки было нелегко догадаться, делалось ли это исключительно для нее, или это проистекало из его врожденной и приобретенной вежливости по отношению к прекрасному полу вообще. Это правда, что он сделал ее главным действующим лицом во всех развлечениях, пьесах, кавалькадах и быстрой охоте; но это в какой-то степени вытекало из природы вещей. После отъезда принцессы Януша в Курляндию она действительно была первой среди дам в
  Тауроги. Множество знатных дам со всей Жмуди нашли убежище в Таурогах, как в месте, лежащем недалеко от границы, чтобы быть защищенными шведами под опекой князя; но они признали панну Биллевич первой среди всех, так как она была дочерью самой известной семьи. И пока вся Речь Посполитая купалась в крови, развлечениям не было конца. Вы бы сказали, что королевский двор со всеми придворными и дамами отправился за город отдыхать и развлекаться.
  Богуслав правил как абсолютный монарх в Таурогах и во всей прилегающей Избирательной Пруссии, в которой он часто бывал гостем; поэтому все было в его распоряжении. Города предоставляли деньги и войска по его распискам; прусская знать с радостью приезжала в экипажах и верхом на лошадях на его пиры, охоту и турниры. Богуслав даже возобновил, в честь своей дамы, рыцарские столкновения внутри барьеров, которые уже вышли из употребления.
  Однажды он принял в них активное участие; одетый в серебряные доспехи и подпоясанный серебряным кушаком, который панне Биллевич пришлось ему завязать, он сбросил с лошадей четырех первых рыцарей Пруссии, пятого Кеттлинга и шестого Саковича, хотя последний обладал такой гигантской силой, что останавливал экипажи на их пути, схватившись за заднее колесо. И какой восторг поднялся в толпе зрителей, когда впоследствии рыцарь в серебряных доспехах, преклонив колени перед своей дамой, принял из ее рук корону победы!
  Раздавались крики, похожие на пушечный гром, развевались носовые платки, были приспущены флаги; но он поднял забрало и посмотрел в ее раскрасневшееся лицо своими прекрасными глазами, прижимая при этом ее руку к своим губам.
  В другой раз, когда в вольере разъяренный медведь дрался с собаками и растерзал их всех одну за другой, принц, одетый только в легкий испанский костюм, бросился туда со своим копьем и пронзил не только дикого зверя, но и солдата, который, увидев минуту опасности, бросился ему на помощь.
  Панна Александра, внучка старого солдата, воспитанная в традициях крови, войны и почтения к рыцарскому превосходству, не могла сдержать при виде этих подвигов своего удивления и даже преклонения, ибо ее с детства учили ценить храбрость чуть ли не как высшее качество мужчины.
  Тем временем принц ежедневно демонстрировал отвагу, почти превосходящую человеческую, и всегда в честь нее. Собравшиеся гости в своих похвалах князю и энтузиазме, которые были настолько велики, что ими могло бы довольствоваться даже божество, были вынуждены невольно соединять в своих разговорах имя панны Биллевич с именем Богуслава. Он молчал, но глазами говорил ей то, что не осмеливался произнести губами. Чары окружали ее идеально.
  Все было устроено так, чтобы свести их вместе, соединить и в то же время отделить от толпы других людей. Любому человеку было трудно упомянуть его, не упомянув при этом ее. В
  мысли о самой Оленьке навалились на Богуслава с непреодолимой силой.
  Каждое мгновение дня было устроено так, чтобы придать силу заклинанию.
  Вечером, после увеселений, покои освещались множеством разноцветных ламп, отбрасывающих таинственные лучи, словно перенесенных из страны прекрасных грез в реальность; воздух наполняли пьянящие восточные ароматы; низкие звуки невидимых арф, лютен и других инструментов ласкали слух; и среди этих запахов, огней, звуков он двигался во славе всеобщего почитания, подобно заколдованному королевичу из мифической сказки, прекрасному, рыцарственному, сверкающему на солнце драгоценностями и глубоко влюбленному, как пастух.
  Какая девушка смогла бы устоять перед этими чарами, какая добродетель не померкла бы среди таких соблазнов? Но избежать встречи с принцем не было никакой возможности ни у кого, живущего с ним под одной крышей и наслаждающегося его гостеприимством, которое, хотя и оказывалось вынужденно, все же проявлялось искренне и по-настоящему по-барски. Кроме того, Оленька без особого желания отправилась в Тауроги, потому что хотела быть подальше от отвратительного Кьедани, так как предпочитала Януша, открытого предателя, рыцарю Богуславу, который притворялся влюбленным в покинутого короля и страну. Поэтому в начале своего визита в Тауроги она была полна дружеских чувств к молодому принцу; и вскоре, видя, как сильно он стремится к ее дружбе, она не раз использовала свое влияние, чтобы делать добро людям.
  На третий месяц ее пребывания здесь некий артиллерийский офицер, друг Кеттлинга, был приговорен князем к расстрелу; панна Биллевич, узнав об этом от молодого шотландца, заступилась за него.
  “Божество может повелевать, а не умолять”, - сказал ей Богуслав и, разорвав смертный приговор, бросил его к ее ногам. “Повелевай, повелевай! Я сожгу Тауроги, если такой ценой смогу вызвать на твоем лице хотя бы улыбку. Я не прошу никакой другой награды, кроме этой, чтобы ты был счастлив и забыл то, что когда-то причиняло тебе боль”.
  Она не могла радоваться, испытывая боль в сердце, жалость и невыразимое презрение к человеку, которого она любила первой любовью и который в то время был в ее глазах худшим преступником, чем отцеубийца. Этот Кмициц, обещавший продать короля за золото, как Иуда продал Христа, становился в ее глазах все более отвратительным, пока со временем не превратился в человеческое чудовище, служившее ей горем и укором. Она не могла простить себя за то, что любила его, и в то же время не могла забыть его, хотя и ненавидела.
  При таких чувствах ей действительно было трудно даже притвориться радостной; но все же она должна была быть благодарна князю даже за это, за то, что он не приложил руку к преступлению Кмицица, и за все, что он для нее сделал. Для нее было удивительно, что принц, такой рыцарь и исполненный благородных чувств, не поспешил на спасение страны, поскольку он не давал согласия на интриги Януша; но она рассудила, что такой государственный деятель
  знал, что делает, и был вынужден придерживаться политики, которую она, с ее простым девичьим умом, не могла озвучить. Богуслав рассказал ей также, объяснив свои частые поездки в прусский Тильца, который находился неподалеку, что силы покидают его от переутомления; что он ведет переговоры между Яном Казимиром, Карлом Густавом и курфюрстом и что он надеется вывести страну из затруднительного положения.
  “Я делаю это не ради наград, не ради должностей”, - сказал он ей. “Я пожертвую моим двоюродным братом Янушем, который был для меня отцом, ибо не знаю, смогу ли я спасти его жизнь из-за враждебности королевы Людвики; но я сделаю то, чего требует моя совесть и любовь к дорогой матери, моей стране”.
  Когда он говорил так с грустью на тонком лице, устремив глаза к потолку, он казался ей таким же возвышенным, как те герои древности, о которых рассказывал ей Ираклий Биллевич и о которых он сам читал у Корнелия Непота. И сердце ее наполнилось восхищением и почтением. Постепенно это зашло так далеко, что, когда мысли о ненавистном Андрее Кмицице слишком сильно мучили ее, она думала о Богуславе, чтобы вылечить и укрепить себя. Кмициц стал для нее страшной и мрачной тьмой; Богуслав - светом, в котором с радостью искупалась бы каждая встревоженная душа. Меченосец и панна Кульвец, которых они тоже привезли из Водокты, еще больше подталкивали Оленьку к этому спуску, распевая с утра до ночи хвалебные гимны в честь Богуслава. Меченосец и тетушка, правда, так утомили принца, что он думал, как бы вежливо от них избавиться; но он расположил их к себе, особенно меченосца
  носитель, который, хотя и был поначалу недоволен и даже взбешен, все же не мог бороться против дружбы и благосклонности Богуслава.
  Если бы Богуслав был просто знатным дворянином, а не Радзивиллом, не князем, не магнатом, облеченным почти монаршим величием, возможно, панна Биллевич полюбила бы его на всю жизнь, вопреки воле старого полковника, которая оставляла ей выбор только между монастырем и Кмицицем. Но она была суровой дамой сама по себе и очень справедливой душой; поэтому ей и в голову не приходило мечтать о чем-либо, кроме благодарности и восхищения по отношению к принцу.
  Ее семья была не настолько велика, чтобы она могла стать женой Радзивилла, и слишком велика, чтобы стать его любовницей; поэтому она смотрела на него, как смотрела бы на короля, будь она при королевском дворе. Напрасно Богуслав пытался внушить ей другие мысли; напрасно он, забывшись в любви, отчасти из расчета, отчасти от восторга, повторял то, что сказал в первый вечер в Кед-анах, - что Радзивиллы не раз женились на простых благородных женщинах; эти мысли не прилипали к ней, как вода не прилипает к груди лебедя; и она осталась такой, какой была, благодарной, дружелюбной, отдающей дань уважения, ищущей утешения в мыслях о герое, но с невозмутимым сердцем.
  Он не мог уловить ее через ее чувства, хотя часто ему казалось, что он близок к своей цели. Но он со стыдом и внутренним гневом осознал , что не был с ней так дерзок , как с первыми леди
  в Париже, Брюсселе и Амстердаме. Возможно, это было потому, что он действительно был влюблен, а возможно, потому, что в этой даме, в ее лице, в ее темных бровях и суровых глазах было что-то такое, что вызывало уважение. Кмициц был единственным мужчиной, который в свое время не подчинился этому влиянию и, не обращая внимания, смело готовился поцеловать эти гордые глаза и суровые губы; но Кмициц был ее женихом.
  Все остальные кавалеры, начиная с пана Володыевского и заканчивая очень вульгарными прусскими дворянами в Таурогах и самим принцем, были с ней менее уверены, чем с другими дамами в таком же положении.
  Импульсивность увлекла принца; но когда однажды в карете он прижался к ее ногам, прошептав при этом: “Не бойся!” - она ответила, что боится пожалеть о оказанном ему доверии, Богуслав смутился и постепенно вернулся к своему прежнему методу завоевания ее сердца.
  Но его терпение подходило к концу. Постепенно он начал забывать страшный сон, он стал чаще думать о том, что советовал Сакович, и о том, что все Биллевичи погибнут на войне; его желания мучили его сильнее, когда некое событие полностью изменило ход дел в Таурогах.
  Однажды, как гром среди ясного неба, пришло известие, что Тыкоцин взят паном Сапегой и что принц Януш погиб в развалинах замка.
  В Тауроги все закипело. Сам Богуслав вскочил и в тот же день отправился в Кенигсберг, где должен был встретиться с министрами короля Швеции и курфюрста.
  Его пребывание там превысило его первоначальный план. Тем временем в Таурогах собирались части прусских и даже шведских войск. Люди начали поговаривать об экспедиции против Сапеги. Все более и более отчетливо всплывала на поверхность голая правда о том, что Богуслав был сторонником шведов, так же как и его двоюродный брат Януш.
  Случилось так, что в то же самое время меченосец Россени получил известие о сожжении его родного Биллевиче войсками Левенгаупта, которые, разгромив повстанцев в Жмуде, при Шавли опустошили всю страну огнем и мечом.
  Старый дворянин вскочил и вышел, желая увидеть ущерб собственными глазами; и князь Богуслав не задержал его, а охотно отпустил, добавив на прощание: —
  - Теперь ты поймешь, почему я привел тебя в Тауроги; ибо, говоря откровенно, ты обязан мне своей жизнью.
  Оленька осталась наедине с панной Кульвец. Они тотчас заперлись в своих покоях и никого не принимали, кроме нескольких женщин. Когда эти женщины принесли весть о том, что принц готовит поход против поляков, Оленька сначала им не поверила, но, желая быть уверенной, она приказала позвать Кеттлинга, так как знала, что от нее молодой шотландец ничего не скроет.
  Он сразу же предстал перед ней, счастливый оттого, что его позвали, оттого, что на какое-то время он мог поговорить с той, кто завладел его душой.
  “ Кавалер, - сказала панна Биллевич, - о Таурогах ходит так много слухов, что мы блуждаем, как в лесу. Одни говорят, что князь-воевода умер естественной смертью; другие, что его растерзали саблями.
  Что стало причиной его смерти?
  Некоторое время Кеттлинг колебался. Было очевидно, что он борется с врожденной нерешительностью. Наконец он сильно покраснел и сказал:
  - Ты - причина падения и смерти принца Януша.
  “ Я? ” с изумлением переспросила панна Биллевич.
  “ Вы; ибо наш принц предпочел остаться в Тауроги, а не отправиться на помощь своему кузену. Рядом с вами, миледи, он забывал обо всем.
  Теперь она, в свою очередь, покраснела, как пурпурная роза, и на мгновение воцарилось молчание.
  Шотландец стоял со шляпой в руке, опустив глаза и склонив голову, в позе, полной почтения. Наконец он поднял голову, тряхнул своими светлыми кудрями и сказал:
  - Миледи, если эти слова оскорбили вас, позвольте мне преклонить колени и молить о прощении.
  “ Не надо, ” быстро сказала она, видя, что молодой рыцарь уже преклоняет колени. “Я знаю, что то, что вы сказали, было сказано от чистого сердца, потому что я давно заметил, что вы желаете мне добра”.
  Офицер поднял свои голубые глаза и, приложив руку к сердцу, голосом тихим, как шепот ветерка, и печальным, как вздох, ответил:
  “ О, моя госпожа! моя госпожа!
  В этот момент он испугался, не сказал ли лишнего, и снова склонил голову к груди, приняв позу придворного, слушающего приказы королевы.
  “ Я здесь, среди чужих людей, без опекуна, - сказала Оленька, - и хотя я смогу позаботиться о себе одна, и Бог сохранит меня от беды, все же я нуждаюсь и в помощи людей. Хочешь ли ты быть моим братом? Хочешь ли ты предостеречь меня в нужде, чтобы я знал, что делать, и избежал любой ловушки?”
  Сказав это, она протянула руку, но он, несмотря на ее запрет, опустился на колени и поцеловал кончики ее пальцев.
  “Расскажи мне, - попросила она, - что происходит вокруг меня”.
  “ Принц любит вас, ” сказал Кеттлинг. - Разве вы этого не видели?
  Она закрыла лицо руками. “ Я видела и не понимала. Временами мне казалось, что он просто очень добрый.
  “ Добрый! ” повторил Кеттлинг, как эхо.
  Но когда мне пришло в голову, что я, несчастная женщина, могу возбудить в нем несчастные желания, я успокоила себя тем, что с его стороны мне не грозит никакая опасность. Я был благодарен ему за то, что он сделал, хотя, видит Бог, я не искал новой доброты, поскольку боялся той, которую он уже проявил ко мне”.
  Кеттлинг вздохнул свободнее.
  “Могу я говорить смело? ” спросил он.
  -Говори.
  “У принца только два доверенных лица — пан Сакович и Паттерсон; но Паттерсон очень дружелюбен ко мне, потому что мы родом из одной страны, и он носил меня на руках. То, что я знаю, я знаю от него. Принц любит тебя; желания горят в нем, как смола в сосновом факеле. Все, что делается здесь
  —все эти пиры, охоты, турниры, на которых, благодаря руке принцессы, у меня до сих пор течет кровь изо рта, — были устроены для тебя. Принц любит вас, миледи, до безумия, но с нечистым пылом, ибо он хочет опозорить вас, а не жениться на вас. Ибо, хотя он не мог бы найти более достойного, даже если бы он был королем всего мира, а не просто принцем, все же он думает о другом — о принцессе, дочери Януша, и ее состояние предопределено ему. Я научился этому у Паттерсона; и великий Бог, чье Евангелие я принимаю здесь во свидетельство, знает, что я говорю чистую правду. Не верьте принцу, не доверяйте его доброте, не чувствуйте себя в безопасности в его умеренности. Бодрствуйте, берегите себя; ибо здесь против вас на каждом шагу замышляют измену. У меня перехватывает дыхание от того, что рассказал мне Паттерсон. В мире нет преступника, равного Саковичу, — я не могу говорить о нем, не могу. Если бы не клятва, которую я дал охранять принца, эта рука и этот меч освободили бы тебя от постоянной опасности. Но сначала я убил бы Саковича. Это правда. Он первый, перед всеми людьми, даже перед теми, кто в моей собственной стране пролил кровь моего отца, отнял у меня состояние, сделал меня странником и наемником”.
  Тут Кеттлинг задрожал от волнения. Некоторое время он просто сжимал рукоять своей шпаги, не в силах вымолвить ни слова; потом пришел в себя и на одном дыхании рассказал, какие методы Сакович предложил князю.
  Панна Александра, к его великому удивлению, держалась достаточно спокойно, глядя на угрожающую пропасть перед собой; только лицо ее побледнело и стало еще серьезнее. Непреклонная решимость отражалась в ее суровом взгляде.
  “Я сумею спастись сама, - сказала она, - да помогут мне Бог и святой крест!”
  “Князь до сих пор не соглашался последовать совету Саковича”,
  - Добавил Кеттлинг. “ Но когда он увидит, что избранный им путь ни к чему не ведет— - и он начал излагать причины, удерживавшие Богуслава.
  Дама слушала, нахмурив брови, но не с излишним вниманием, ибо уже начала обдумывать способы освободиться от этой ужасной опеки. Но во всей стране не было места, не запятнанного кровью, и планы бегства не казались ей ясными; поэтому она предпочитала не говорить о них.
  “ Кавалер, ” сказала она наконец, “ ответь мне на один вопрос. Принц Богуслав на стороне короля Швеции или короля Польши?”
  “Ни для кого из нас не секрет, - ответил молодой офицер, - что князь желает раздела Речи посполитой, чтобы сделать Литву независимым княжеством для себя”.
  Тут Кеттлинг замолчал, и можно было подумать, что он невольно следит за мыслями Оленьки, потому что через некоторое время он добавил:
  —
  “Курфюрст и шведы к услугам принца; и поскольку они оккупируют Речь Посполитую, им негде спрятаться от него”.
  Оленька ничего не ответила.
  Молодой человек подождал еще немного, не задаст ли она ему других вопросов; но когда она замолчала, занятая своими мыслями, он почувствовал, что ему не подобает прерывать ее; поэтому он согнулся вдвое в прощальном поклоне, подметая пол перьями своей шляпы.
  “ Благодарю вас, кавалер, ” сказала Оленька, протягивая ему руку.
  Офицер, не оборачиваясь, направилась к двери. Внезапно на ее лице появился легкий румянец. Она мгновение поколебалась, а затем сказала:
  —
  - Одно слово, кавалер.
  “Каждое слово для меня - одолжение”.
  - Вы знали пана Андрея Кмицица?
  “ Я познакомился с ним, миледи, в Кьедани. Я видел его в последний раз в Пильвишках, когда мы шли сюда из Подлясья.
  - Правда ли то, что говорит князь, что пан Кмициц предлагал совершить насилие над личностью короля Польши?
  “ Я не знаю, миледи. Мне известно, что они совещались в Пильвишках; затем князь отправился с паном Кмицицем в лес, и было так
  задолго до его возвращения Паттерсон встревожился и выслал войска ему навстречу. Я возглавил эти войска. Мы встретили принца. Я увидел, что он сильно изменился, как будто сильные эмоции прошли через его душу. Он разговаривал сам с собой, чего с ним никогда не бывает. Я слышал, как он сказал: ‘Черт бы побрал это—’ Больше я ничего не знаю. Но позже, когда князь упомянул о том, что предложил Кмициц, я подумал: ”Если это было так, то это должно быть правдой".
  Панна Биллевич поджала губы.
  “ Благодарю вас, ” сказала она. И через некоторое время она осталась одна.
  Мысль о бегстве полностью овладела ею. Она решила любой ценой вырваться из этих печально известных мест и из-под власти этого вероломного принца. Но где же ей было найти убежище? Деревни и поселки были в руках шведов, монастыри разрушены, замки сровнены с землей; вся страна кишела солдатами, и даже хуже, чем солдатами, — беглецами из армии, грабителями, всякого рода негодяями. Какая судьба могла ожидать девушку, ставшую жертвой этой бури? Кто пойдет с ней? Ее тетя Кульвец, ее дядя и несколько его слуг. Чья сила защитит ее? Возможно, Кеттлинг уйдет; возможно, даже найдется горстка верных солдат и друзей, которые будут сопровождать его. Но поскольку Кеттлинг был безоговорочно влюблен в нее, то как же она могла влезть в долг благодарности к нему, который ей потом придется заплатить дорогой ценой? Наконец, какое право она имела
  прервать карьеру этого молодого человека, едва ли более юного, и подвергнуть ее преследованию, травле, краху, если она не может предложить ему ничего взамен, кроме дружбы? Поэтому она спрашивала себя, что ей делать, куда ей бежать, поскольку то тут, то там ей грозило разрушение, то здесь, то там позор?
  В такой душевной борьбе она начала горячо молиться; и особенно усердно она повторяла одну молитву, к которой старый полковник постоянно прибегал в трудные времена, начинавшуюся словами:
  “Бог спас Тебя с Твоим Младенцем
  От злобы Ирода;
  В Египте он выправил дорогу
  Для твоего безопасного перехода...
  В этот момент поднялся сильный вихрь, и деревья в саду начали издавать ужасающий шум. Внезапно молящаяся женщина вспомнила о дикой местности, на границах которой она выросла с младенчества; и мысль о том, что в дикой местности она найдет единственное безопасное убежище, пронеслась в ее голове подобно молнии.
  Тут Оленька вздохнула полной грудью, потому что нашла наконец то, что искала. В Зеленку, в Роговск! Туда не сунулся бы враг, негодяй не стал бы искать добычи. Там местный житель, если он забудется, может сбиться с пути и блуждать до самой смерти; что это должно быть для незнакомца, не знающего дороги? Там Домашевичи, Дымчатые Стакяны; и если они ушли, если они последовали за паном Володыевским, то можно пройти теми лесами далеко за их пределами и поискать покоя в других диких местах.
  Воспоминание о пане Володыевском обрадовало Оленьку. О, если бы у нее был такой защитник! Он был настоящим солдатом; у него была сабля, под которой она могла укрыться от Кмицица и самих Радзивиллов. Теперь ей пришло в голову, что это был тот самый человек, который, поймав Кмицица в Биллевичах, посоветовал искать спасения в Беловежской глуши.
  И он говорил мудро! Роговск и Зелонка слишком близки к Радзивиллам, а рядом с Беловой стоит тот Сапега, который стер с лица земли самого страшного Радзивилла.
  Тогда в Бяловей, в Бяловей, хоть сегодня, хоть завтра! Только бы дядя приехал, она бы не медлила.
  Темные глубины Беловежа защитят ее, а потом, когда буря утихнет, и монастырь. Только там может быть настоящий покой и забвение о
  все люди, несмотря на всю боль, печаль и презрение.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLII.
  Меченосец Россени вернулся через несколько дней. Несмотря на охранную грамоту Богуслава, он поехал только в Россени; в само Биллевиче у него не было причин ехать, потому что его больше не было на свете. Дом, постройки, деревня - все было сожжено дотла в последнем сражении, которое отец Страшевич, иезуит, вел во главе своего собственного отряда против шведского капитана Росса. Жители находились в лесах или в вооруженных отрядах. Вместо богатых деревень остались только земля и вода.
  Дороги были заполнены “опустошителями", то есть беглецами из различных армий, которые, отправляясь большими группами, занимались грабежом, так что даже небольшие отряды солдат не были в безопасности от них. Тогда меченосец даже не смог убедиться, в безопасности ли бочонки, наполненные посудой и деньгами и зарытые в саду, и он вернулся в Тауроги, очень злой и раздражительный, с ужасной враждой в сердце к разрушителям.
  Едва он успел выйти из кареты, как Оленька поспешно отвела его в свою комнату и пересказала все, что рассказал ей Хасслинг-Кеттлинг.
  Старый солдат вздрогнул от этого рассказа, поскольку, не имея собственных детей, любил девушку как свою дочь. Некоторое время он ничего не делал, только сжимал рукоять меча, повторяя: “Бей, у кого есть мужество!” Наконец он схватился за голову и начал говорить:
  “Mea culpa, mea maxima culpa (Это моя вина, моя величайшая вина); ибо временами мне приходило в голову, и тот или иной мужчина шептал, что этот обитатель ада тает от любви к тебе, а я ничего не говорила, даже гордилась, думая: ‘Ну, он женится! Мы родственники Госевских, Тизенгаузов; почему бы нам не быть родственниками Радзивиллов?’ Бог наказывает меня за гордыню. Предатель подготовил респектабельные отношения. Именно таким родственником он хотел быть. Я бы хотел, чтобы его убили! Но подождите! эта рука и эта сабля сформуются первыми”.
  “ Мы должны подумать о побеге, ” сказала Оленька.
  - Что ж, излагай свои планы побега.
  Меченосец, отдышавшись, внимательно прислушался; наконец он сказал:
  “ Лучше собери моих подданных и сформируй отряд! Я нападу на шведов, как Кмициц напал на Хованского. Ты будешь в большей безопасности в лесу и в поле, чем при дворе предателя и еретика.
  “Это хорошо”, - ответила дама.
  “Я не только не буду возражать, ” сказал меченосец, “ но скажу, что чем скорее, тем лучше. И у меня нет недостатка ни в подданных, ни в косах. Они сожгли мой дом, не обращайте на это внимания! Я соберу крестьян из других деревень. Все биллевичи в поле присоединятся к нам. Мы покажем вам отношения, молодой человек, мы покажем, что значит посягать на честь Биллевичей. Вы Радзивилл! Что из этого? В семье Биллевичей нет гетманов, но нет и предателей! Посмотрим, за кем пойдет вся Жмудь! Мы посадим тебя в Белове и вернемся сами, ” сказал он, обращаясь к Оленьке. - Иначе и быть не может! Он должен дать удовлетворение за это дело, ибо это несправедливо по отношению ко всему сословию дворян. Позорен тот, кто не заявляет за нас! Бог поможет нам, наши братья помогут нам, горожане помогут нам, а потом огнем и мечом! Биллевичи встретятся с Радзивиллами! Бесславен тот, кто не с нами! позорен тот, кто не блеснет шпагой в глазах предателя! Король с нами, как и Сейм, как и все Содружество”.
  Тут меченосец, красный как кровь, с торчащей щетиной на челке, принялся колотить кулаком по столу.
  “Эта война более срочна, чем шведская, ибо в нас весь рыцарский орден, все законы, вся Речь Посполитая ранены и потрясены в своих глубочайших основах. Позорен тот, кто этого не понимает! Земля погибнет, если мы не отомстим и не накажем предателя!”
  И старая кровь бушевала все сильнее и сильнее, пока Оленьке не пришлось успокаивать своего дядю. Тогда он сидел спокойно, хотя и думал, что не только страна, но и весь мир погибнет, когда коснутся Биллевичей; в этом он увидел самую страшную пропасть для Речи Посполитой и начал рычать, как лев.
  Но дама, имевшая на него большое влияние, смогла, наконец, успокоить своего дядю, объяснив, что для их безопасности и успеха бегства особенно необходимо сохранять строжайшую тайну и не показывать принцу, что они о чем-то задумались.
  Он свято пообещал действовать в соответствии с ее указаниями; затем они посовещались о самом полете. Дело было не слишком сложным, так как казалось, что за ними вообще никто не наблюдал. Меченосец решил заранее послать юношу с письмами к своим надсмотрщикам, чтобы они немедленно собрали крестьян из всех деревень, принадлежащих ему и другим биллевичам, и вооружили их.
  Шестеро доверенных слуг должны были отправиться в Биллевиче, так сказать, за бочонками с деньгами и серебром, но на самом деле остановиться в Гирлакольских лесах и ждать там с лошадьми, сумками и провизией. Они решили выехать из Тауроги на санях и в сопровождении двух слуг, как будто направлялись просто в соседнюю Гавну; после этого они сядут на лошадей и помчатся дальше со всей скоростью. В Гавну они часто ездили навестить Кучук-Ольбротовских, где иногда проводили ночь; поэтому они надеялись, что их путешествие не привлечет ничьего внимания и что погоня не последует, разве что через два-три дня, когда они окажутся в гуще вооруженных банд и в глубине непроходимых лесов. Отсутствие князя Богуслава укрепило их в этой надежде.
  Тем временем меченосец был очень занят приготовлениями. На следующее утро отправился гонец с письмами. На следующий день после этого пан Томаш подробно рассказал Паттерсону о своих зарытых деньгах, которые, по его словам, превышали сто тысяч, и о необходимости доставить их в безопасное место в Тауроги. Паттерсон легко поверил, потому что Биллевич был дворянином и слыл очень богатым человеком, каковым он и был на самом деле.
  “Пусть они принесут это как можно скорее, - сказал шотландец. - Если они вам понадобятся, я дам вам солдат”.
  “Чем меньше людей увидят, что я несу, тем лучше. Мои слуги верны, и я прикажу им покрыть бочки пенькой, которую часто привозят из наших деревень в Пруссию, или кольями, на которые никто не позарился”.
  “ Лучше с посохами, - сказал Паттерсон, - потому что люди могли почувствовать саблей или копьем сквозь пеньку, что в повозке есть что-то еще. Но тебе лучше отдать монету принцу после его признания. Я также знаю, что ему нужны деньги, поскольку доходы поступают к нему нерегулярно.
  “Я бы хотел так служить принцу, чтобы он никогда ни в чем не нуждался”,
  ответил старик.
  На этом разговор закончился, и все, казалось, сложилось самым благоприятным образом, потому что слуги тотчас же отправились в путь, а меченосец и Оленька должны были отправиться на следующее утро. Но вечером Богуслав вернулся самым неожиданным образом во главе двух полков прусской кавалерии. Его дела, казалось, продвигались не слишком благоприятно, поскольку он был зол и раздражителен.
  В тот же вечер он созвал военный совет, состоявший из представителей курфюрста. Граф Зейдевиц, Паттерсон, Сакович и Кириц, полковник кавалерии. Они просидели до трех часов утра, и предметом их обсуждения был поход на Подлясье против Сапеги.
  “курфюрст и король Швеции оказали мне поддержку пропорционально своим силам”, - сказал принц. “Произойдет одно из двух— либо я найду Сапегу в Подлясье, и в этом случае мне придется стереть его с лица земли; либо я его не найду и займу Подлясье без сопротивления. Однако для всего этого нужны деньги, а денег ни курфюрст, ни король Швеции мне не дали, потому что у них самих их нет”.
  “Где же найти деньги, если не у вашего высочества?” - спросил Зейдевиц.
  “По всему миру люди говорят о неисчерпаемых богатствах Радзивиллов”.
  “Пан Зейдевиц, ” ответил Богуслав, “ если бы я получал весь доход от своих унаследованных поместий, у меня наверняка было бы больше денег, чем у пяти ваших немецких князей, вместе взятых. Но в стране идет война; доходы не поступают или их перехватывают повстанцы. Наличные деньги можно было бы получить за банкноты в прусских городах; но вы лучше всех знаете, что в них происходит, и что кошельки открыты только для Яна Казимира”.
  “But Königsberg?”
  - Я взял то, что смог достать, но этого было мало.
  “Я считаю, что мне повезло, что я могу помочь вам хорошим советом”, - сказал Паттерсон.
  - Я бы предпочел, чтобы вы обслуживали меня наличными.
  “Мой совет подразумевает наличные деньги. Не далее как вчера пан Биллевич сказал мне, что у него есть приличная сумма, спрятанная в саду Биллевиче, и что он хочет доставить ее сюда для сохранности и передать вашему высочеству на расписку.
  “Ну, ты действительно свалился ко мне с небес, и этот дворянин в придачу!”
   - воскликнул Богуслав. - Но у него много денег? - спросил я.
  “ Более ста тысяч, не считая серебра и ценностей, которые стоят, возможно, столько же.
  “Серебро и ценные вещи он не захочет превращать в деньги, но их можно заложить. Я благодарен тебе, Паттерсон, за то, что это пришло ко мне вовремя. Я
  утром надо поговорить с Биллевичем.
  - Тогда я предупрежу его, потому что завтра он готовится отправиться с дамой в Гавну к Кучук-Ольбротовским.
  - Скажи ему, чтобы не уходил, пока не увидит меня.
  - Он уже отослал слуг; я всего лишь беспокоюсь за их безопасность.
  “ За ними можно послать целый полк, но мы поговорим позже. Для меня это своевременно, очень своевременно! И будет забавно, если я отторгну Подлясье у Речи Посполитой на деньги этого роялиста и патриота”.
  Затем принц распустил совет, поскольку ему еще предстояло вверить себя в руки своих слуг, в задачу которых входило каждую ночь перед отходом ко сну сохранять его необыкновенную красоту с помощью ванн, мазей и различных изобретений, известных только в чужих землях. Обычно это продолжалось час, а иногда и два; к тому же принц устал с дороги и опаздывал на час.
  Ранним утром Паттерсон задержал Биллевича и Оленьку объявлением, что принц желает их видеть. Было необходимо отложить их путешествие, но это не слишком их обеспокоило, потому что Паттерсон объяснил, в чем заключался вопрос.
  Через час появился принц. Несмотря на то, что пан Томаш и Оленька поклялись друг другу самым верным образом принять его по-прежнему, они не могли этого сделать, хотя и старались изо всех сил.
  Выражение лица Оленьки изменилось, и кровь прилила к лицу меченосца при виде князя Богуслава; некоторое время оба стояли растерянные, взволнованные, тщетно пытаясь вернуть себе обычное спокойствие.
  Принц, напротив, чувствовал себя совершенно непринужденно. У него немного потускнели глаза, и его лицо было менее румяным, чем обычно; но эту его бледность чудесно оттенял жемчужного цвета утренний костюм, расшитый серебром. Через мгновение он увидел, что они приняли его несколько иначе и были рады видеть его меньше, чем обычно. Но он сразу же подумал, что эти двое роялистов узнали о его отношениях со шведами; отсюда и прохладный прием. Поэтому он сразу же начал бросать им песок в глаза и, после любезных приветствий, сказал:
  - Господин меченосец, мой благодетель, ты, без сомнения, слышал, какие несчастья постигли меня.
  “ Ваше высочество желает поговорить о смерти принца Януша? ” спросил меченосец.
  “Не только о его смерти. Это был жестокий удар; тем не менее, я подчинился воле Бога, Который, как я надеюсь, вознаградил моего кузена за все причиненные ему обиды; но Он послал мне новое бремя, ибо я должен быть лидером в гражданской войне; а это для каждого гражданина, любящего свою страну, горькая участь ”.
  Меченосец ничего не сказал, он только слегка искоса посмотрел на Оленьку.
  Но принц продолжал:—
  “Своим трудом, и одному Богу известно, какой ценой, я довел мир до грани реализации. Речь шла почти о простом подписании договоров. Шведы должны были покинуть Польшу, не требуя никакого вознаграждения, кроме согласия короля и поместий на то, что после смерти Яна Казимира Карл Густав будет избран на польский престол. Такой великий и могучий воин стал бы спасением Речи Посполитой. И что более важно, он должен был немедленно предоставить подкрепления для войны на Украине и против Москвы. Нам следовало бы расширить наши границы; но это было неудобно для пана Сапеги, ибо тогда он не смог бы сокрушить
  Радзивиллы. Все согласились с этим договором. Он один выступает против него вооруженной рукой.
  Страна для него ничто, если он может осуществлять только свои личные замыслы.
  Дошло до того, что против него должно быть применено оружие. Эта функция была доверена мне, согласно секретному договору между Яном Казимиром и Карлом Густавом. В этом-то все и дело! Я никогда не уклонялся ни от какой службы, поэтому я должен принять это; хотя многие будут судить меня несправедливо и подумают, что я начинаю братоубийственную войну только из чистой мести”.
  “Тот, кто знает ваше высочество так же хорошо, как мы, - сказал меченосец, - не будет обманут внешностью и всегда сможет понять истинные намерения вашего высочества”.
  Тут меченосец был так восхищен собственной хитростью и учтивостью и так выразительно пробормотал что-то Оленьке, что она испугалась, как бы принц не заметил этих признаков.
  И он их заметил. “Они мне не верят”, - подумал он. И хотя на лице его не отразилось гнева, Биллевич задел его за живое. Он был совершенно искренне убежден, что не верить Радзивиллу - преступление, даже когда тот считает нужным солгать.
  “ Паттерсон сказал мне, ” продолжил он через некоторое время, “ что вы хотите дать мне наличные деньги на мою газету. Я охотно соглашаюсь с этим, ибо признаю
  эти готовые деньги мне сейчас пригодятся. Когда наступит мир, ты можешь поступать, как тебе нравится, — либо возьми определенную сумму, либо я дам тебе пару деревень в залог, чтобы сделка была для тебя выгодной.—
  Простите, ” сказал князь, обращаясь к Оленьке, “ что ввиду таких материальных вопросов мы говорим не о вздохах и не об идеалах. Этот разговор неуместен, но времена таковы, что невозможно должным образом выразить почтение и восхищение”.
  Оленька опустила глаза и, взявшись кончиками пальцев за халат, изобразила подобающую вежливость, не желая отвечать. Тем временем меченосец составил в своем уме проект неслыханной непригодности, но который он счел необычайно умным.
  “Я убегу с Оленькой и не отдам денег”, - подумал он.
  “ Для меня будет приятно оказать услугу вашему высочеству. Паттерсон рассказал не обо всем, потому что около половины горшка с золотыми дукатами зарыто отдельно, чтобы не потерять все деньги в случае несчастного случая. Кроме того, есть бочки, принадлежащие другим Биллевичам; но они во время моего отсутствия были закопаны под руководством этой молодой леди, и только она одна может определить место, потому что человек, который их закопал, мертв.
  Богуслав быстро взглянул на него. “ Как это? Паттерсон сказал, что вы уже послали людей; и поскольку они ушли, они должны знать, где деньги.
  - Но о других деньгах никто не знает, кроме нее.
  “Тем не менее, он должен быть похоронен в каком-то определенном месте, которое можно легко описать словами или указать на бумаге”.
  “ Слова - это ветер, а что касается картин, то слуги в них ничего не смыслят. Мы пойдем оба, вот в чем дело.
  “ Ради бога! ты должен знать свои сады. Поэтому иди один.
  Почему панна Александра должна ехать?”
  “ Я не пойду один! ” решительно заявил Биллевич.
  Богуслав еще раз вопросительно посмотрел на него; затем уселся поудобнее и принялся стучать по сапогам тростью, которую держал в руке
  у него в руке.
  “ Это окончательно? ” спросил он. “ Что ж! В таком случае я дам пару кавалерийских полков, чтобы отвезти вас туда и вернуть обратно”.
  “Нам не нужны полки. Мы пойдем и вернемся сами. Это наша страна. Здесь нам ничто не угрожает”.
  “Как хозяин, заботящийся о благе своих гостей, я не могу допустить, чтобы панна Александра уехала без вооруженных сил. Тогда выбирайте. Либо идите одни, либо отпустите обоих с сопровождением.
  Биллевич понял, что попал в собственную ловушку, и это привело его в такой гнев, что, забыв обо всех предосторожностях, он закричал:
  “ Тогда позвольте вашему высочеству выбирать. Либо мы оба останемся без присмотра, либо я не дам денег!
  Панна Александра умоляюще посмотрела на него, но он уже покраснел и начал тяжело дышать. Тем не менее, он был человеком осторожным по натуре, даже робким, любящим улаживать все дела по-доброму; но когда однажды в обращении с ним превышалась мера, когда он был слишком возбужден против кого-либо или когда речь шла о чести Биллевичей, он с отчаянной отвагой бросался в глаза даже самому могущественному врагу. Так что теперь он прижал руку к левому боку и, потрясая саблей, начал кричать изо всех сил:
  “Это плен? Они хотят угнетать свободного гражданина и попирать основные права?”
  Богуслав, опершись плечами на подлокотники кресла, внимательно смотрел на него, но взгляд его с каждой минутой становился все холоднее, и он все быстрее и быстрее ударял тростью по сапогам. Если бы меченосец лучше знал принца, он бы понял, что тот навлекает страшную опасность на свою собственную голову.
  Отношения с Богуславом были просто ужасными. Никогда не было известно, когда учтивый кавалер, дипломат, привыкший к самоконтролю, будет побежден диким и необузданным магнатом, который подавлял любое сопротивление с жестокостью восточного деспота. Блестящее образование и утонченность, приобретенные при первых дворах Европы; рассудительность и наработанная элегантность, которые он приобрел в общении с мужчинами, — все это было подобно чудесным и сильным цветам, под которыми прятался тигр.
  Но меченосец не знал этого и в своей гневной слепоте продолжал кричать: -
  “ Ваше высочество, не притворяйтесь больше, ибо вас знают! И будь осторожен, ибо ни король Швеции, ни курфюрст, которым ты служишь против собственной страны, ни твое королевское положение не спасут тебя перед законом; а сабли знати научат тебя хорошим манерам, молодой человек!
  Богуслав поднялся; в одно мгновение он сломал трость в своих железных руках и, бросив обломки к ногам меченосца, сказал страшным, сдавленным голосом:
  “Вот что такое ваши права для меня! Это ваши суды! Это ваши привилегии!”
  “Возмутительное насилие! ” воскликнул Биллевич.
  “Замолчи, ничтожный дворянин!” - крикнул принц. “Я сотру тебя в порошок!” И он двинулся вперед, чтобы схватить изумленного человека и швырнуть его о стену.
  Теперь между ними стояла панна Александра. - Что вы думаете делать? - спросила я.
  - спросила она.
  Принц сдержался. Но она стояла с раздутыми ноздрями, с пылающим лицом, с огнем в глазах, как разгневанная Минерва. Ее грудь вздымалась под корсажем, как морская волна, и она была прекрасна в этом гневе, так что Богуслав растерянно смотрел на нее; все его желания выползли на его лицо, как змеи из логовищ его души.
  Через некоторое время гнев его прошел, вернулось присутствие духа; он еще некоторое время смотрел на Оленьку. Наконец лицо его смягчилось; он склонил голову к груди и сказал:
  “Прости, ангельская госпожа! Моя душа полна терзаний и боли, поэтому я не повелеваю собой”. Затем он вышел из комнаты.
  Оленька начала заламывать руки, а Биллевич, придя в себя, схватился за чуб и закричал:
  “Я все испортил; я причина твоего разорения!”
  Князь не показывался целый день. Он даже обедал в своей комнате с Саковичем. Взволнованный до глубины души, он не мог мыслить так ясно, как обычно. Какая-то лихорадка истощала его. Это было предвестником тяжелой лихорадки, которая вскоре должна была охватить его с такой силой, что во время приступов он совсем онемел, так что его слугам приходилось особенно усердно растирать его. Но в то время он приписывал свое странное состояние силе любви и думал, что должен либо удовлетворить ее, либо умереть. Когда он пересказал Саковичу весь разговор с меченосцем, тот сказал:
  “Мои руки и ноги горят, по спине бегают муравьи, во рту горечь и огонь; но, клянусь всеми рогатыми дьяволами, что это?
  Никогда раньше на меня такое не нападало!”
  “Ваше высочество так же полны щепетильности, как запеченный каплун из гречневой крупы.
  Принц - это каплун, принц - это каплун. Ha, ha!”
  “Ты дурак!”
  -Очень хорошо.
  - Мне не нужны твои идеи.
  “ Достойный принц, возьми лютню и подойди под окна девушки.
  Биллевич может показать вам кулак. Тьфу! к черту! неужели Богуслав Радзивилл такой смелый человек?”
  “Ты идиот!”
  “ Очень хорошо. Я вижу, что ваше высочество начинает говорить с самим собой и говорить правду в лицо. Смелее, смелее! Не обращай внимания на ранг”.
  - Ты видишь, Сакович, что мой Кастор начинает привыкать ко мне; я и так часто бью его по ребрам, но с тобой может случиться несчастье посерьезнее.
  Сакович вскочил, словно побагровев от гнева, как незадолго до этого Биллевич; и поскольку у него был необыкновенный дар мимики, он заплакал в голос
  так похоже на то, что говорил Биллевич, что любой, не видя, кто говорит, мог бы быть обманут.
  “ Что? это плен? Они хотят угнетать свободного гражданина, попирать основные права?
  “ Дайте нам мир! дайте нам мир! - раздраженно сказал принц. “Она защищала этого старого дурака своей личностью, но здесь есть тот, кто защитит тебя”.
  - Если бы она защищала его, ее следовало бы взять в заложники!“
  “Должно быть, в этом месте какое-то колдовство! Либо она мне что-то дала, либо созвездия таковы, что я просто схожу с ума. Если бы ты мог видеть ее, когда она защищала своего паршивого старого дядю! Но ты дурак! У меня в голове все затуманивается. Посмотри, как горят мои руки! Любить такую женщину, завоевать ее... С такой женщиной, чтобы...
  “ Чтобы иметь потомство! ” добавил Сакович.
  “ Это так, это так! — как будто вы знали, что так должно быть; иначе я взорвусь, как бомба. Ради Бога! что со мной происходит? Должен ли я жениться, или как, во имя всех дьяволов земли и ада?”
  Сакович посерьезнел. - Ваше княжеское высочество, вы не должны думать об этом!
  “ Я думаю именно об этом, именно потому, что мне этого хочется. Я сделаю это, хотя целый полк Саковичей целый день твердил мне: ”Ваше княжеское высочество не должно думать об этом!"
  - О, я вижу, это не шутка.
  “Я болен, зачарованный”.
  - Почему ты, наконец, не следуешь моему совету?
  “Я должен следовать этому, — пусть чума заберет все мечты, всех Биллевичей, всю Литву с трибуналами и Яна Казимира в придачу! Я не буду
  в противном случае я добьюсь успеха; я вижу, что у меня ничего не получится! С меня хватит этого, не так ли? Отличный вопрос! А я, дурак, до сих пор рассматривал обе стороны; боялся снов, Биллевичей, судебных процессов, сброда дворян, состояния Яна Казимира. Скажи мне, что я дурак! Ты слышишь? Я приказываю тебе сказать мне, что я дурак!”
  “Но я не подчинюсь, потому что теперь ты действительно Радзивилл, а не кальвинистский священник. Но на самом деле ты, должно быть, болен, потому что я никогда не видел тебя таким изменившимся.
  “Верно! В самых трудных положениях я просто махал рукой и свистел, но теперь я чувствую себя так, словно кто-то вонзает шпоры мне в бока”.
  “Это странно, потому что, если эта девушка дала вам что-то намеренно, она сделала это не для того, чтобы потом убежать; но все же, из того, что вы говорите, кажется, что они хотят сбежать тайно”.
  “Райфф сказал мне, что это влияние Сатурна, от которого в течение этого конкретного месяца повышается количество жгучих выдохов”.
  “ Достойный принц, лучше возьми за образец Юпитера, ибо он был счастлив без брака. Все будет хорошо, только не думай о браке, если только не о фиктивном”.
  Вдруг ошмянский староста ударил себя по лбу.
  “ Но подождите, ваше высочество! Я слышал о подобном случае в Пруссии.
  “ Дьявол что-то шепчет тебе на ухо? Скажи мне!
  Но Сакович долго молчал; наконец лицо его просветлело, и он сказал:
  “Благодарите судьбу, которая дала вам Саковича в друзья”.
  - Какие новости, какие новости?
  “Ничего. Я буду шафером вашего высочества (тут Сакович поклонился), — немалая честь для такого бедняги!”
  -Не прикидывайся шутом, говори быстрее!
  “В Тильце есть один Пласка, или что-то в этом роде, который в свое время был священником в Ньеворани, но, отпав от веры, стал лютеранином, женился, нашел убежище у курфюрста и теперь торгует сушеной рыбой с жителями этого региона. Епископ Парчевский пытался заманить его обратно в Жмудь, где его наверняка поджидал пожар, но курфюрст не выдал единоверца”.
  “ Какое мне до этого дело? Не мешкай.
  “Какое это имеет отношение к вашему высочеству? Таким образом, это должно касаться вас; потому что он сошьет вас с ней вместе стежками снаружи, вы понимаете?" И поскольку он глупый рабочий и не принадлежит к гильдии, будет легко присвоить ему работу. Ты видишь? Гильдия не признает это шитье действительным; но все равно не будет ни насилия, ни протестов; вы можете потом свернуть шею рабочему и будете жаловаться, что вас обманули, понимаете? Но до этого времени наступит время крещения и умножения. Я буду первым, кто даст тебе свое благословение ”.
  “Я понимаю и в то же время не понимаю”, - сказал принц. “Дьявола я понимаю прекрасно. Сакович, ты, должно быть, родился, как ведьма, с зубами во рту. Палач ждет тебя; иначе и быть не может, о староста! Но пока я жив, волос не упадет с твоей головы; достойная награда не покинет тебя. Тогда я...
  “Ваше высочество сделает официальное предложение панне Биллевич, ей и ее дяде. Если они откажутся, если они не согласятся, тогда прикажи содрать с меня кожу, сделать из нее шнурки для сандалий и отправиться в покаянное паломничество в— в Рим. Радзивиллу можно сопротивляться, если он хочет просто быть любовником; но если он хочет жениться, ему не нужно пытаться угодить какому-либо дворянину. Вы должны только сказать Биллевичу и даме, что из уважения к курфюрсту и королю Швеции, которые хотят, чтобы вы женились на принцессе Бипонт, ваш брак должен оставаться в тайне до заключения мира. Кроме того, вы напишете брачный контракт так, как вам нравится. Обе церкви будут вынуждены объявить его недействительным. Ну, что вы думаете?”
  Богуслав некоторое время молчал, но на его лице под краской выступили красные лихорадочные пятна; затем он воскликнул: -
  “ Через три дня времени нет. Я должен выступить против Сапеги.
  “Это просто позиция! Будь у нас больше времени, было бы невозможно оправдаться под этим предлогом. Не правда ли? Только из-за нехватки времени вы можете объяснить, что первый попавшийся священник совершает обряд, как это бывает во внезапных чрезвычайных ситуациях, и венчается на скрепленной болтами скатерти. Они тоже подумают: ‘Это неожиданно, потому что это должно быть неожиданно!’ Она благородная девушка; ты можешь взять ее с собой на поле боя. Дорогой жених, если Сапега победит, даже тогда у тебя будет половина побед в кампании”.
  “Это хорошо, это хорошо!” - сказал принц.
  Но в этот момент первый пароксизм охватил его так, что челюсти его сомкнулись, и он не мог больше вымолвить ни слова. Он застыл, а затем начал дрожать и барахтаться, как рыба, вытащенная из воды. Но прежде чем перепуганный Сакович успел привести врача, пароксизм прошел.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLIII.
  После своего разговора с Саковичем князь Богуслав отправился на следующий день во второй половине дня прямо в Биллевич.
  “Мой благодетель, ” сказал он для начала, “ когда мы виделись в последний раз, я был жестоко виноват, потому что впал в гнев в своем собственном доме. Это моя вина, и тем более, что я нанес это оскорбление человеку из семьи, дружественной Радзивиллам. Но я пришел просить прощения. Пусть искреннее признание будет удовлетворением для вас и моим искуплением. Вы знаете Радзивиллов древности; вы знаете, что мы не спешим просить прощения; и все же, поскольку я был виноват перед возрастом и достоинством, я пришел, не задумываясь о том, кто я такой, с покаянной головой. И ты, старый друг нашего дома, я уверен, не откажешь мне в своей руке.
  Затем он протянул руку, и Биллевич, в душе которого уже прошел первый порыв, не посмел отказаться от своей, хотя и протянул ее с колебанием.
  “ Ваше высочество, верните нам свободу; это будет лучшим удовлетворением.
  - Вы свободны и можете идти хоть сегодня.
  “Благодарю ваше высочество”, - сказал изумленный Биллевич.
  - Я выдвигаю только одно условие, от которого вы, дай Бог, не откажетесь.
  “Что это? ” со страхом спросил Биллевич.
  - Чтобы ты терпеливо выслушал то, что я собираюсь сказать.
  - Если это все, я буду слушать хоть до вечера.
  - Не отвечайте мне сразу, а подумайте час или два.
  “Бог видит, что если я получу свободу, я желаю мира”.
  “Вы получите свою свободу; но я не знаю, воспользуетесь ли вы ею или будете срочно покидать мой порог. Я был бы рад, если бы вы считали мой дом и все Тауроги своими; но послушайте меня сейчас. Знаете ли вы, мой благодетель, почему я был против отъезда панны Биллевич? Вот почему... Потому что я догадался, что ты хотел просто сбежать; и я влюбился в твою племянницу так, что ради встречи с ней я был бы готов переплывать Геллеспонт каждый день, как Леандр.
  Биллевич мгновенно снова покраснел. - Ваше высочество смеет говорить мне это?
  - Особенно тебе, мой благодетель.
  “ Достойный принц, ищи счастья с придворными дамами, но не прикасайся к благородным девицам. Вы можете заключить ее в тюрьму, вы можете заточить в подземелье, но вы не должны опозорить ее”.
  “Я не могу опозорить ее, - сказал принц, - но я могу поклониться старику Биллевичу и сказать ему: ”Послушай, отец, отдай мне в жены свою племянницу, потому что я не могу без нее жить“.
  Меченосец был так поражен, что не мог вымолвить ни слова; некоторое время он только шевелил усами и вытаращивал глаза; затем он начал потирать руки и оглядывать то принца, то комнату; наконец он сказал:
  “Это во сне или наяву?”
  “Не спеши! Чтобы еще больше убедить вас, я повторю со всеми титулами: я, Богуслав, князь Радзивилл, маршал Великого княжества Литовского, прошу у вас, Томаш Биллевич, меченосец Россени, руки вашей племянницы, панны Александры, дочери главного охотника.
  “ Это правда? Во имя всего Святого! вы обдумывали этот вопрос?
  - Я обдумал; теперь обдумайте и вы, мой благодетель, достоин ли кавалер дамы.
  “У меня перехватило дыхание от удивления”.
  - А теперь посмотри, не было ли у меня каких-нибудь злых намерений.
  “ А не согласится ли ваше высочество рассмотреть наше небольшое положение?
  “ Неужели Биллевичи такие скупердяи? Вы так цените свой дворянский щит и древность своего рода? Это говорит некий Биллевич?”
  — Я знаю, милостивый государь, что происхождение нашего рода следует искать в древнем Риме, но...
  “ Но, ” перебил принц, - у вас нет ни гетманов, ни канцлеров.
  Это ерунда! Вы солдаты, как и мой дядя в Бранденбурге. Поскольку дворянин в нашем Содружестве может быть избран королем, для его ног нет слишком высоких порогов. Мой меченосец и, дай Бог, мой дядя, я родился от бранденбургской принцессы; мать моего отца была Острожской; но мой достопамятный дед Криштоф I., тот, кого они называли Громом, великий гетман, канцлер и воевода Виленский, был женат в первый раз на панне Себек; но по этой причине корона не упала с его головы, ибо панна Собек была благородной женщиной, столь же благородного происхождения, как и другие.
  Когда мой покойный отец женился на дочери курфюрста, они удивлялись, почему он не помнит о собственном достоинстве, хотя и вступил в союз с правящим домом. Такова дьявольская гордыня вашей знати! Но признайтесь, мой благодетель, вы не считаете себека лучше Биллевича, не так ли?
  Говоря это, принц начал дружески похлопывать старика по плечу. Аристократ растаял, как воск, и ответил:
  “Да вознаградит Бог ваше высочество за благородные намерения! Тяжесть упала с моего сердца! Но теперь, если бы не разница в вере!”
  Церемонию проведет католический священник. Я сам не хочу другого.
  — Я буду благодарен за это всю свою жизнь, поскольку здесь речь идет о Божьем благословении, которого Господь Иисус, несомненно, лишил бы, если бы какой-нибудь мерзкий...
  Тут старик прикусил язык, так как понял, что говорит принцу что-то неприятное. Но Богуслав этого не заметил; он милостиво улыбнулся и сказал:
  “ А что касается потомства, я не буду упрямиться, ибо нет ничего, чего бы я не сделал ради твоей красоты.
  Лицо Биллевича просветлело, как будто на него упал луч солнца: “Действительно, Бог не пожалел для нее красоты, это правда. О! крик поднимется по всей Жмуди. А что скажут Сицинские, когда число Биллевичей так возрастет? Они не оставили бы старого полковника в покое, хотя он был человеком римского склада, уважаемым всей Речью Посполитой.
  “Мы изгоним их из Жмуда, достойный меченосец”,
  “О великий Боже, милосердный Боже! непостижимы Твои суждения; но если в них кроется то, что Сицинские должны лопнуть от зависти, то да будет воля Твоя!”
  “ Аминь! ” добавил Богуслав.
  “Ваше высочество, не обижайтесь, что я не одеваюсь с достоинством, как подобает особе, о которой мужчина просит девушку, и что я проявляю слишком явную радость. Но мы были здесь в смятении, не зная, что нас ждет, и истолковывая все к худшему. Дошло до того, что мы плохо думали о вашем высочестве, пока не выяснилось, что наши страхи и суждения
  были несправедливы, и мы можем вернуться к нашему прежнему почтению. Я говорю это так, как будто кто-то снял тяжесть с моих плеч”.
  - И панна Александра так судила обо мне?
  “ Она? Даже Цицерон не смог бы должным образом описать ее прежнее восхищение вашим высочеством. Я думаю, что только добродетель и определенная врожденная робость стояли на пути любви. Но когда она услышит об искренних намерениях вашего высочества, я уверен, что она сразу же отдаст бразды правления своему сердцу.
  “Цицерон не смог бы сказать это лучше!” - сказал Богуслав.
  “Со счастьем приходит красноречие. Но поскольку вашему высочеству было угодно выслушать все, что я сказал, то я буду искренен до последнего.
  “Будьте искренни, пан Биллевич.
  “Хотя эта девушка молода, она женщина с совершенно мужским складом ума; просто удивительно, какой у нее характер. Там, где не один опытный мужчина заколебался бы, она не колеблется ни секунды. То, что является злом, она кладет слева, то, что является добром, - справа, и сама идет направо, как будто это сладко. Когда она однажды выбрала дорогу, даже если до нее были пушки, для нее это ничего не значит! Она не отошла бы в сторону из-за пушки. Она похожа на своего дедушку и на меня. Ее отец был прирожденным солдатом, но мягким; ее мать из дома Войнилловичей тоже была волевой”.
  “Я рад это слышать, пан Биллевич.
  “Ваше высочество не поверит, как она разгневана на шведов и всех врагов Речи Посполитой. Если бы она считала кого-либо виновным в государственной измене, то испытывала бы к нему крайнее отвращение, хотя он был ангелом, а не человеком. Ваше высочество, — простите старика, который мог бы быть вашим отцом по годам, если не по достоинству, — оставьте шведов; они хуже для страны, чем татары! Направьте свои войска против таких сыновей, и не только я, но и она последуем за вами на поле боя. Простите меня, ваше высочество, простите меня. Теперь я сказал то, что было у меня на уме.
  После минутного молчания Богуслав овладел собой и сказал: “Мой благодетель, вы могли бы предположить вчера, но не можете предположить сегодня, что я хочу просто пустить песок вам в глаза, когда говорю, что я на стороне короля и страны. Я здесь под присягой вам как родственнику
  Я повторяю, что то, что я заявил о мире и его условиях, было чистой правдой. Я тоже предпочел бы отправиться в поле, ибо моя природа влечет меня туда; но поскольку я увидел, что спасение не в поле, я был вынужден из простой преданности воспользоваться другим методом. И я могу сказать, что совершил неслыханное дело, ибо после последней войны заключить мир такого рода, чтобы держава-победитель служила побежденной, — этого Мазарини, хитрейшему из людей, нечего стыдиться. Не только панна Александра, но и я в равной степени с ней питаем ненависть к врагу. Но что же делать? Как спасти эту страну? Даже Геркулес, противостоящий многим, не может победить. Поэтому я подумал так: "Вместо того, чтобы разрушать, что было бы легче и забавнее, нужно спасать". И поскольку я практиковался в делах такого рода с великими государственными деятелями, поскольку я родственник курфюрста, и поскольку благодаря моему двоюродному брату Янушу шведы хорошо относятся ко мне, я начал переговоры; и каков был их ход и в чем заключалась выгода для Речи Посполитой, это вы знаете, — прекращение войны, свобода от притеснений для вашей католической веры, для церквей, для духовенства, для дворянского сословия и для всего народа. простые люди; помощь шведов в войне против Москвы и казаков; и, дай Бог, расширение границ. И все это при одном условии — чтобы Карл Густав стал королем после Яна Казимира. Тот, кто сделал больше для своей страны в эти времена, пусть предстанет перед моими глазами”.
  “Верно, слепой мог бы это увидеть; но для дворян будет очень печально, если свободные выборы прекратятся”.
  “А что важнее — выборы или страна?”
  “ Это одно и то же, ваше высочество, ибо выборы - главная основа Содружества. И что такое страна, если не собрание законов, привилегий и вольностей, служащих знати? Короля можно найти даже в чужой стране”.
  Гнев и отвращение молнией промелькнули на лице Богуслава.
  “Карл Густав, - сказал он, - подпишет pacta conventa, как подписывали его предшественники; и после его смерти мы изберем того, кого выберем, даже того Радзивилла, который родится от вашей племянницы”.
  Меченосец некоторое время стоял, словно ослепленный этой мыслью; наконец он поднял руку и воскликнул с большим энтузиазмом:
  “Consentior (я согласен)!”
  Я также думаю, что вы согласились бы, даже если бы трон стал наследственным в нашей семье. Таковы вы все! Но это вопрос более поздний. Теперь необходимо, чтобы условия стали реальностью. Ты понимаешь, мой дядя?”
  “Это необходимо, как жизнь!” - повторил Биллевич с глубокой убежденностью.
  “ Они должны это сделать по той причине, что я являюсь посредником, угодным его шведскому величеству, и знаете ли вы, по каким причинам? У Карла Густава одна сестра замужем за Де ла Гарди, а другая, принцесса Бипон, все еще не замужем; и он хочет отдать ее мне, чтобы стать союзником нашего дома и устроить вечеринку в Литве. Отсюда его благосклонность ко мне, к которой склоняет его мой дядя, курфюрст”.
  “Как это?” - спросил встревоженный меченосец.
  “Я бы отдал всех принцесс Бипонта[7] за твоего голубя вместе с княжествами не только этих двух, но и всех мостов в мире.
  Но я не могу разозлить шведское чудовище, поэтому охотно прислушиваюсь к их дискуссиям; но только пусть они подпишут договор, тогда посмотрим”.
  - Тогда они были бы готовы не подписывать контракт, если бы узнали, что вы женаты?
  - Достойный меченосец, - серьезно сказал принц, - ты обвинил меня в нечестном отношении к стране; но я, как истинный гражданин, спрашиваю тебя, имею ли я право жертвовать общественными делами ради своих личных интересов?
  Пан Томаш прислушался. - Что будет потом? - спросил я.
  “Подумай про себя, что должно произойти”.
  “Поскольку Бог истинен, я уже вижу, что брак должен быть отложен; и пословица гласит: ”Что отложено, то сбегает".
  “Я не изменю своего сердца, потому что влюбился на всю жизнь. Ты должен знать, что за верность я мог бы пристыдить самую стойкую Пенелопу.
  Биллевич встревожился еще больше, ибо у него было совершенно противоположное мнение относительно постоянства князя, подтверждаемое общей репутацией Богуслава. Но принц добавил, словно для завершающего штриха: —
  “ Вы правы, никто не уверен в своем завтрашнем дне. Я могу заболеть; более того, какая-то болезнь подступает ко мне даже сейчас, потому что вчера я так окоченел, что Сакович едва спас меня. Я могу пасть в походе против Сапеги, и какие задержки, какие неприятности и огорчения это вызовет, не напишешь и на бычьей шкуре”.
  - Клянусь ранами Божьими, дайте совет, ваше высочество.
  “ Какой совет я могу дать? ” спросил принц. - Хотя я сам был бы рад, если бы щеколда опустилась как можно скорее.
  “Что ж, пусть так и будет. Женись, и что будет, то будет”.
  Богуслав вскочил на ноги.
  “Клянусь святым Евангелием! С твоим умом ты должен быть канцлером Литвы.
  Другой мужчина не додумался бы за три дня до того, что в мгновение ока пришло тебе в голову. Вот и все! женись и помалкивай. В этом есть смысл! Как бы то ни было, через два дня я выступлю против Сапеги, потому что я должен. За это время можно проделать тайные ходы в покои госпожи, а затем и на дорогу! Это голова государственного деятеля! Мы позволим двум или трем доверенным лицам
  посвятите в тайну и возьмите их в качестве свидетелей, чтобы брак был официальным. Я напишу контракт, обеспечу совместную работу, к которой добавлю завещание; и пусть на время воцарится тишина. Мой благодетель, я благодарю тебя; от всего сердца я благодарю тебя. Приди в мои объятия, а потом иди к моей красавице. Я буду ждать ее ответа, как на углях. Тем временем я пошлю Саковича за священником. Будь здоров, отец, и, дай Бог, поскорее станешь дедушкой Радзивиллов”.
  Сказав это, он выпустил изумленного аристократа из своих объятий и выбежал из комнаты.
  “ Ради бога! ” воскликнул меченосец, приходя в себя. “Я дал такой мудрый совет, что сам Соломон не постыдился бы его, а я предпочел бы обойтись без него. Секрет есть секрет; но разбей себе голову, разобей лоб о стену, иначе и быть не может. Это и слепому видно!
  Если бы мороз давил и убивал этих шведов до последнего! Если бы не эти переговоры, свадьба состоялась бы торжественно, и вся жмудь пришла бы на свадьбу. Но здесь муж должен идти к своей жене по войлоку, чтобы не шуметь. Тфу, черт возьми!
  Сицинские не взорвутся так скоро. И все же, хвала Господу! этот взрыв не задел их ”.
  Сказав это, он пошел к Оленьке. Тем временем князь продолжал советоваться с Саковичем.
  “ Старик танцевал на двух лапах, как медведь, - сказал принц. - но он измучил меня до смерти. Уф! но я сжал его так, что мне показалось, что сапоги и солома слетят с его ног. И когда я назвал его "дядей",
  его глаза выпучились, как будто он задыхался от бочки капустного окрошки. Тфу! тфу!
  подожди! Я сделаю тебя дядей; но у меня множество таких дядюшек по всему миру. Сакович, я вижу, как она ждет меня в своей комнате; и она примет меня с закрытыми глазами и скрещенными руками. Подожди, я поцелую эти глаза за тебя — Сакович, ты получишь пожизненно имение Пруды, за Ошмянами. Когда Пласка сможет быть здесь?”
  “ До вечера. Благодарю ваше высочество за Пруди.
  “ Это ерунда! До вечера? Это значит в любой момент. Если бы церемонию можно было провести сегодня, хотя бы до полуночи! У вас готов контракт?”
  “ Да. Я проявил щедрость во имя вашего высочества. Я назначил Бирджи опекуном леди. Носитель меча будет выть, как собака, когда у него его отнимут”.
  “Он будет сидеть в темнице, а потом успокоится”.
  “Даже это не понадобится. Как только брак станет недействительным, все станет недействительным. Но разве я не говорил тебе, что они согласятся?
  “ Он не создал ни малейших трудностей. Мне любопытно узнать, что она скажет. Мне на него наплевать!”
  “ О, они упали друг другу в объятия, плачут от умиления, благословляют ваше высочество и очарованы вашей добротой и красотой.
  “ Я не знаю, виноваты ли они в моей красоте, потому что в каком-то смысле я выгляжу несчастной.
  Мне все время нездоровится, и я боюсь, что вчерашнее оцепенение вернется снова”.
  - Нет, ты возьмешь что-нибудь теплое.
  Принц уже стоял перед зеркалом.
  “ У меня синяки под глазами. А этот дурак Фурэ подкрасил мне брови. Посмотри, не кривые ли они! Я прикажу выкрутить ему пальцы и сделаю обезьяну своим телохранителем. Почему старик не приходит? Я бы хотел сейчас пойти к этой даме, потому что она позволит мне поцеловать ее перед свадьбой. Как быстро темнеет сегодня! Если Пласка вздрогнет, мы должны будем сунуть щипцы в огонь.
  “Пласка не дрогнет. Он негодяй из-под черной звезды”.
  “И он совершит бракосочетание самым подлым образом?
  “Негодяй заключит брак за негодяя самым негодяйским образом”.
  Принц пришел в хорошее расположение духа и сказал:
  “Когда есть покровитель шаферу, другого брака быть не может”.
  Некоторое время они молчали; затем оба начали смеяться. Но их смех прозвучал в темной комнате чудесным дурным предзнаменованием. Ночь опускалась все глубже и глубже.
  Принц принялся расхаживать по комнате, громко ударяя своим посохом-молотом, на который он тяжело опирался, потому что ноги плохо слушались его после последнего онемения.
  Слуги внесли канделябры со свечами и вышли; но порыв ветра согнул пламя свечей, так что долгое время они не горели прямо вверх, тем временем растопив много воска.
  “Посмотри, как горят костры!” - сказал принц. “Что ты из этого заключаешь?”
  “Эта единственная добродетель растает сегодня, как воск”.
  “Удивительно, как долго длится этот разговор”.
  “Может быть, дух старого Биллевича парит над пламенем”.
  “ Ты дурак! ” резко ответил Богуслав. - Ты выбрал время, чтобы говорить о духах!
  Последоваломолчание.
  “В Англии говорят, - сказал принц, - что, когда в комнате дух, все лампы горят синим; но смотрите, теперь они горят желтым, как обычно”.
  “ Дрянь! ” ответил Сакович. — В Москве есть люди...
  “ Но успокойся! ” перебил Богуслав. “ Меченосец приближается. Нет! это ветер колышет ставни. Дьяволы притащили эту старую служанку моей тети, Кульвец-Гиппоцентавру! Кто-нибудь когда-нибудь слышал о подобном? И она похожа на химеру.
  “Если хотите, ваше высочество, я женюсь на ней; тогда она не будет мешать, Пласка спаяет нас, пока вы ждете”.
  - Что ж, я подарю ей кленовую лопату в качестве свадебного подарка, а тебе фонарь, чтобы было чем освещать ей путь.
  “Я не буду твоим Подставным дядей”.
  “Вспомни Кастора”, - ответил принц.
  - Не гладь Кастора, мой Поллукс, против шерсти, потому что он может укусить.
  Дальнейший разговор был прерван меченосцем и панной Кульвец. Князь быстро подошел к нему, опираясь на свой молот.
  Сакович поднялся.
  “ Ну, что? Можно мне пойти к Оленьке? ” спросил князь.
  Меченосец раскинул руки и уронил голову на грудь.
  - Ваше высочество, моя племянница говорит, что завещание полковника Биллевича запрещает ей самой решать свою судьбу; и даже если бы оно не запрещало, она не вышла бы замуж за ваше высочество, у нее не хватило бы духу сделать это.
  “ Сакович, ты слышишь? ” сказал Богуслав страшным голосом.
  - Я тоже знал об этой воле, - продолжал меченосец, - но в первый момент не счел ее непреодолимым препятствием.
  “Я глумлюсь над волей вас, дворян, - сказал принц. - Я плюю на вашу волю! Вы понимаете?”
  - Но мы не глумимся над ними, - сказал возбужденный пан Томаш, - и, согласно завещанию, девушка вольна уйти в монастырь или выйти замуж за Кмицица.
  “ Кого, жалкий малый? Кмицица? Я покажу тебе, Кмициц! Я научу тебя!
  “Кого ты называешь несчастным парнем, некоего Биллевича?”
  И меченосец в величайшей ярости схватился за него; но Богуслав в одно мгновение ударил его в грудь своим молотом, так что Биллевич застонал и упал на пол. Затем принц пинком оттолкнул его в сторону, чтобы освободить путь к двери, и выбежал из комнаты без шляпы.
  “ Иисус! Мария! Иосиф! ” воскликнула панна Кульвец.
  Но Сакович, схватив ее за плечо, приставил кинжал к ее груди и сказал:
  “Тише, мое маленькое сокровище, тише, моя дорогая голубка, или я перережу твое милое горлышко, как у хромой курицы. Сиди здесь тихо и не поднимайся наверх на свадьбу своей племянницы.
  Но в панне Кульвец тоже была рыцарская кровь; поэтому едва она услышала слова Саковича, как тотчас же ее ужас перешел в отчаяние и исступление.
  “ Негодяй! разбойник! язычник! - закричала она. “ Убей меня, ибо я возоплю на всю Республику. Брат убит, племянница опозорена, я не хочу жить! Бей, убивай, грабитель! Люди, придите посмотреть!”
  Сакович пресек дальнейшие слова, положив свою сильную руку на ее плечо.
  “Тихо, кривая прялка, сухая рута!” - сказал он. “Я не перережу тебе горло, ибо зачем мне отдавать дьяволу то, что все равно принадлежит ему? Но чтобы ты не кричала, как павлин перед рассадой, я завяжу твой прелестный ротик платком, возьму лютню и сыграю тебе ‘вздохи’. Этого не может быть, но ты будешь любить меня”.
  С этими словами ошмянский староста с ловкостью заправского карманника обвязал голову панны Кульвец ее носовым платком, в мгновение ока связал ей руки и швырнул ее на диван; затем он сел рядом с ней и, удобно вытянувшись, спросил ее так спокойно, как будто начал обычный разговор:
  “ Ну, что ты думаешь? Полагаю, Богусу будет так же легко, как и мне.
  С этими словами он вскочил на ноги, потому что дверь отворилась, и в ней появилась панна Александра. Ее лицо было белым как мел, волосы несколько растрепались, брови нахмурены, а в глазах читалась угроза. Увидев своего дядю на полу, она опустилась на колени рядом с ним и провела рукой по его голове и груди.
  Меченосец глубоко вздохнул, открыл глаза, приподнялся и начал осматриваться в комнате, словно пробудившись ото сна; затем, упершись рукой в пол, он попытался подняться, что через некоторое время ему удалось с помощью дамы; затем он нетвердой походкой подошел к креслу, в которое и бросился. Только теперь Оленька увидела панну Кульвец, лежащую на диване.
  “Вы убили ее?” - спросила она Саковича.
  “Храни меня Бог!” - ответил ошмянский староста.
  - Я приказываю тебе развязать ее!
  В этом голосе была такая сила, что Сакович не сказал ни слова, как будто приказ исходил от самой княгини Радзивилл, и начал развязывать
  панна Кульвец без сознания.
  “А теперь, - сказала дама, - иди к своему хозяину, который лежит там, наверху”.
  “ Что случилось? ” вскричал Сакович, приходя в себя. - Вы за него ответите!
  “ Не тебе, слуга! Убирайся!
  Сакович выскочил из комнаты как одержимый.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLIV.
  Сакович не отходил от постели Богуслава в течение двух дней, причем второй пароксизм был хуже первого. Челюсти принца сомкнулись так крепко, что слугам пришлось разжать их ножом, чтобы влить ему в рот лекарство.
  Сразу после этого он пришел в сознание, но дрожал, извивался, барахтался в постели и вытягивался, как смертельно раненный дикий зверь. Когда это прошло, пришла удивительная слабость; он всю ночь смотрел в потолок, не произнося ни слова. На следующий день, после того как он принял наркотики, он погрузился в крепкий сон и около полудня проснулся весь в обильном поту.
  “Как чувствует себя ваше высочество? ” спросил Сакович.
  “Мне лучше. Приходили какие-нибудь письма?”
  “Письма от курфюрста и Стейнбока лежат на столе; но чтение придется отложить на потом, потому что у вас еще недостаточно сил”.
  “ Отдайте их немедленно!— вы слышите?
  Сакович принес письма, и Богуслав прочитал их дважды; потом немного подумал и сказал:
  - Завтра мы двинемся в Подлясье.
  - Завтра ты будешь в постели, как и сегодня.
  “Я буду верхом так же, как и ты. Молчать, не вмешиваться!”
  Староста умолк, и некоторое время продолжалась тишина, нарушаемая только тиканьем данцигских часов.
  “Совет был глупым, идея была глупой, и я тоже был глуп, что послушался”.
  “Я знал, что если это не удастся, вина ляжет на меня”, - ответил Сакович.
  -Потому что ты допустил грубую ошибку.
  “Совет был умным, но если у них на службе есть какой-то дьявол, который предупреждает обо всем, я не виноват”.
  Князь приподнялся в постели. “ Вы думаете, у них работает дьявол? ” спросил он, быстро взглянув на Саковича.
  - Но разве ваше высочество не знает папистов?
  “ Знаю, знаю! И мне часто приходило в голову, что здесь может быть колдовство. Со вчерашнего дня я уверен. Вам понравилась моя идея; поэтому я спросил, действительно ли вы так думаете. Но кто из них мог вступить в компанию с нечистой силой? Не она, потому что она слишком добродетельна; не меченосец, потому что он слишком глуп.
  - А если предположить, что тетя?
  - Может быть, и так.
  — Чтобы убедиться, я связал ее вчера и приставил кинжал к ее горлу; и представьте, я смотрю сегодня, кинжал словно расплавлен в огне.
  -Покажи это.
  “ Я выбросил его в реку, хотя в рукояти была хорошая бирюза. Я предпочел больше к нему не прикасаться.
  “ Тогда я расскажу тебе, что случилось со мной вчера. Я вбежал в ее комнату как сумасшедший. Что я сказал, я не помню, но я знаю одно: она закричала: ‘Я первая брошусь в огонь’. Ты знаешь, какая там огромная труба; она прыгнула прямо в нее, я за ней. Я вытащил ее оттуда по полу.
  Ее одежда уже горела. Мне пришлось тушить огонь и одновременно держать ее. Между тем мною овладело головокружение, челюсти мои сжались, — вы бы сказали, что кто-то порвал вены у меня на шее; тогда мне показалось, что искры, летевшие рядом с нами, превратились в пчел, жужжали, как пчелы. И это так же верно, как и то, что ты видишь меня здесь”.
  -А что было потом? - спросил я.
  Я ничего не помню, кроме такого ужаса, как будто я летел в огромный колодец, в какую-то бездонную глубину. Какой ужас! Говорю вам, какой ужас!
  Даже сейчас волосы у меня на голове встают дыбом. И не только ужас, но — как я могу это объяснить? — пустота, безмерная усталость и непостижимая мука. К счастью, силы небесные были со мной, иначе я не разговаривал бы с вами в этот день”.
  “У вашего высочества был приступ. Болезнь сама по себе часто вызывает видения перед глазами, но ради безопасности мы можем прорубить во льду реки дыру и позволить старой деве плыть вниз”.
  “О, черт бы ее побрал! В любом случае, мы выступим завтра, а потом наступит весна; скоро появятся другие звезды, и ночи станут короткими, ослабляя всякую нечистую силу”.
  - Если завтра нам придется выступать, то вам лучше отпустить девушку.
  “Даже если бы я не хотел, я должен. Все желания покинули меня”.
  “Не обращайте на них внимания, пусть убираются к дьяволу!”
  “Невозможно!”
  -Почему? - спросиля
  “Старик признался, что у него в Биллевичах зарыта огромная куча денег. Если я оставлю их в покое, они выкопают деньги и уйдут в леса. Я предпочитаю оставить их здесь, а деньги взять в качестве реквизиции. Сейчас идет война, и это допустимо. Кроме того, он сам предложил это. Мы отдадим приказ перекопать весь сад, шаг за шагом; мы должны найти деньги. Пока Биллевич сидит здесь, он, по крайней мере, не будет поднимать шум и кричать на всю Литву, что его грабят. Ярость охватывает меня, когда я думаю, сколько я потратил на эти развлечения и турниры, — и все впустую, впустую!”
  “ Ярость против этой девушки овладела мной давным-давно. И я говорю вашему высочеству, что, когда она пришла вчера и сказала мне, как последнему посетителю лагеря: ‘Убирайся, слуга! иди наверх, ибо там лежит твой хозяин!’ Я чуть не скрутился
  у нее голова, как у скворца, потому что я подумал, что она ударила тебя ножом или застрелила из пистолета”.
  “ Ты же знаешь, что мне не нравится, когда кто-то хозяйничает в моем доме, как серая гусыня. Хорошо, что ты не сделал так, как говоришь, потому что я должен был отдать приказ укусить тебя теми щипцами, которые были разогреты для Плазки. Держись от нее подальше!”
  “Я отправил Пласку обратно. Он был ужасно удивлен, не понимая, зачем его привезли и почему отправили домой. Ему хотелось чего-нибудь от усталости,
  ”потому что это, - сказал он, - убыток в моем ремесле"; но я сказал ему: "В награду ты принесешь домой здоровую шкуру". - Мы действительно выступаем завтра в Подлясье?
  “ Как Бог на небесах. Войска отправлены согласно моему приказу?
  “Кавалерия уже отправилась в Кед, откуда она должна выступить в Ковно и ждать там. Наши польские эскадроны уже здесь; я не хотел посылать их заранее. Люди кажутся надежными; все же они могут встретить конфедератов. С нами пойдет Гловбич, а также казаки под командованием Вротинского.
  Карлстрем идет со шведами в авангарде. У него приказ уничтожать мятежников, и особенно крестьян на подходе.
  - Это хорошо.
  “Кириц с пехотой должен двигаться медленно, чтобы у нас был кто-то, к кому мы могли бы обратиться в случае затруднения. Если мы собираемся наступать со скоростью молнии, — а весь наш расчет заключается в быстроте, — я не знаю, пригодятся ли прусская и шведская кавалерия. Жаль, что польские эскадроны ненадежны, ибо, между нами говоря, нет ничего превосходящего польскую кавалерию”.
  - Артиллерия ушла? - спросил я.
  - Так и есть.
  -И Паттерсон тоже?
  “ Нет, Паттерсон здесь; он ухаживает за Кеттлингом, которого он очень любит и который довольно тяжело ранил себя собственным мечом. Если бы я не знал Кеттлинга как отважного офицера, я бы подумал, что он лишил себя цели, чтобы избежать участия в кампании ”.
  “Необходимо будет оставить около сотни человек здесь, а также в Россьени и Кьедани. Шведские гарнизоны невелики, и Де ла Гарди и так каждый день запрашивает людей из Левенгаупта. Кроме того, когда мы выступим, мятежники, забыв о поражении при Шавли, поднимут головы”.
  “ Они и так набирают силу. Я снова слышал, что шведов вырезали в Тельши.
  “Дворянами или крестьянами?”
  “Крестьянами под предводительством священника; но есть группы дворян, особенно возле Лауды”.
  “Люди Лауды ушли под началом Володыевского”.
  “Дома множество юношей и стариков. Они взяли оружие, ибо они воины по крови”.
  “Восстание ничего не может сделать без денег”.
  - Но мы получим запас этого в Биллевиче.
  - Человек должен быть таким гением, как ваше высочество, чтобы во всем находить средство.
  - В этой стране больше уважения, - сказал Богуслав с горькой улыбкой,
  для человека, который может понравиться королеве и знати. Ни гений, ни добродетель не имеют ценности. К счастью, я тоже принц Империи, и поэтому они не привяжут меня за ноги к сосне. Если бы я только мог регулярно получать доходы от своих поместий, я бы не заботился о Содружестве”.
  - Но разве они не конфискуют эти поместья?
  “ Сначала мы конфискуем Подлясье, если не всю Литву. Теперь вызовите Паттерсона.
  Сакович вышел и вскоре вернулся с Паттерсоном. У постели Богуслава состоялся совет, на котором было решено выступить до рассвета следующего утра и форсированным маршем направиться в Подлясье. Вечером принц почувствовал себя настолько лучше , что пировал с офицерами и
  допоздна забавлялся шутками, с удовольствием прислушиваясь к ржанию лошадей и бряцанью оружия в готовящихся к маршу эскадронах. Время от времени он глубоко вздыхал и вытягивался в кресле.
  “Я вижу, что эта кампания вернет мне здоровье”, - сказал он офицерам,
  “ ибо среди всех этих переговоров и развлечений я заметно пренебрег полем боя. Но я надеюсь в Боге, что конфедераты и наш бывший кардинал (король) в Польше почувствуют мою руку”.
  На это Паттерсон набрался смелости ответить: “Нам повезло, что Далила не обрезала волосы Самсону”.
  Богуслав некоторое время смотрел на него со странным выражением, от которого шотландец начинал смущаться; но через некоторое время лицо принца озарилось угрожающей улыбкой, и он сказал:
  “Если Сапега - моя опора, я потрясу его так, что вся Речь Посполитая обрушится ему на голову”.
  Разговор шел по—немецки, поэтому все иностранные офицеры прекрасно поняли его и ответили хором:
  “Аминь!”
  Колонна во главе с Богуславом выступила в поход еще до рассвета следующего утра. Прусские дворяне, которых привлекал блестящий двор, начали в то же время возвращаться в свои дома. Вслед за ними в Тильцу двинулись те, кто в Тауроги искал убежища от ужасов войны и кому теперь Тильца казалась безопаснее. Остались только Биллевич, Оленька и панна Кульвец, не считая Кеттлинга и старого офицера Брауна, которые командовали немногочисленным гарнизоном.
  Биллевич после этого удара молотком несколько дней лежал, изо рта у него время от времени текла кровь; но так как ни одна кость не была сломана, он постепенно выздоравливал и начал подумывать о бегстве.
  Тем временем из Биллевичей прибыл чиновник с письмом от самого Богуслава. Меченосец сначала не хотел читать письмо, но вскоре передумал, последовав в этом совету Оленьки, которая считала, что лучше знать все планы врага.
  Любезнейший пан Биллевич!Concordia res parvæ crescunt; discordia maximæ dillabuntar (Благодаря согласию малые вещи становятся великими; благодаря разногласию
  величайшие разрушены)! Судьба распорядилась так, что мы расстались не в таком согласии, как требует моя любовь к вам и вашей очаровательной племяннице, в чем, видит Бог, я не виноват, ибо вы сами знаете, что накормили меня неблагодарностью в ответ на мои искренние намерения. Но ради дружбы не следует вспоминать о том, что было сделано в гневе; поэтому я думаю, что вы простите мои импульсивные поступки из-за несправедливости, которую я испытал от ваших рук. Я тоже прощаю вас от всего сердца, как того требует христианское милосердие, и я хочу вернуться к хорошему взаимопониманию. Чтобы дать вам доказательство того, что в моем сердце не осталось обиды, я не счел уместным отказываться от услуги, о которой вы меня попросили, и я принимаю ваши деньги.
  Тут Биллевич прервал чтение, ударил кулаком по столу и закричал:
  “Он скорее увидит меня во сне, чем получит хоть монету из моих шкатулок!”
  “ Читай дальше! ” сказала Оленька.
  Биллевич снова поднес письмо к глазам.
  “Не желая беспокоить вас и подвергать ваше здоровье опасности в нынешние неспокойные времена при получении этих денег, мы приказали себе получить их
  и пересчитай это.
  В этот момент голос Биллевича сорвался, и письмо выпало у него из рук на пол. На какое-то время показалось, что у аристократа отняли дар речи, потому что он только ухватился за свои волосы и дернул их изо всех сил.
  “Бей, кто верит в Бога!” - крикнул он наконец.
  “Чем одной несправедливостью больше, тем ближе кара Божья, ибо мера скоро будет исполнена”, - сказала Оленька.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLV.
  Отчаяние меченосца было так велико, что Оленьке пришлось утешать его и заверять, что деньги не следует считать потерянными, поскольку само письмо послужит запиской; а Радзивиллу, хозяину стольких поместий в Литве и России, было от чего оправиться.
  Но поскольку трудно было предвидеть, что еще может их встретить, особенно если Богуслав вернется в Тауроги с победой, они с еще большим рвением начали подумывать о бегстве.
  Оленька посоветовала отложить все до выздоровления Кеттлинга, потому что Браун был мрачным и угрюмым старым солдатом, слепо выполнявшим приказы, и повлиять на него было невозможно.
  Что касается Кеттлинга, леди хорошо знала, что он нанес себе увечья, оставшись в Тауроги; отсюда ее глубокая вера в то, что он сделает все, чтобы помочь ей. Это правда, что совесть постоянно беспокоила ее вопросом, имела ли она право ради собственной безопасности пожертвовать карьерой, а возможно, и жизнью другого человека; но страхи, нависшие над ней в Тауроги, были настолько ужасны, что
  они во сто крат превосходили опасности, которым мог подвергнуться Кеттлинг.
  Кеттлинг, как превосходный офицер, мог бы найти службу, причем более благородную, в другом месте, а вместе с ней и могущественных покровителей, таких как король. Пан Сапега или пан Чарнецкий; и он, кроме того, служил бы правому делу и сделал бы карьеру в благодарность той стране, которая приняла его как изгнанника. Смерть грозила ему только в том случае, если он попадет в руки Богуслава; но Богуслав еще не командовал всей Речью Посполитой.
  Оленька перестала колебаться, и когда здоровье молодого офицера улучшилось, она послала за ним.
  Кеттлинг стоял перед ней, бледный, изможденный, без единой кровинки в лице, но всегда полный уважения и покорности. При виде его слезы навернулись на глаза Оленьки, потому что он был единственной дружелюбной душой в Таурогах и в то же время таким худым и страдающим, что, когда Оленька спросила, как его здоровье, он ответил:
  “Увы, миледи, здоровье возвращается, и было бы так приятно умереть”.
  “Вам следует оставить эту службу”, - сказала она, глядя на него с сочувствием.
  “ибо такому благородному человеку нужна уверенность в том, что он служит правому делу и достойному хозяину”.
  “ Увы! ” повторил офицер.
  “Когда закончится ваша служба?”
  - Через полгода.
  Оленька немного помолчала, потом подняла свои чудесные глаза, которые в этот момент перестали быть строгими, и сказала:
  “ Послушай меня. Я буду говорить с тобой как с братом, как с искренним доверенным лицом.
  Ты можешь и должен уйти в отставку”.
  Сказав это, она призналась ему во всем — и в их планах побега, и в том, что она рассчитывала на его помощь. Она показала ему, что он может найти службу везде, и службу настолько хорошую, насколько это в его духе,
  и благородный, насколько это возможно с точки зрения рыцарской чести. Наконец она закончила следующими словами:—
  “Я буду благодарен тебе до самой смерти. Я хочу найти убежище под опекой Бога и дать обет Господу в монастыре. Но где бы ты ни был, далеко или близко, на войне или в мирное время, я буду молиться за тебя. Я буду умолять Бога дать мир и счастье моему брату и благодетелю, ибо я не могу дать ему ничего, кроме благодарности и молитвы”.
  Тут голос ее дрогнул, и офицер, слушая ее слова, побледнел как полотно. Наконец он опустился на колени, приложил обе руки ко лбу и сказал голосом, похожим на стон:
  - Я не могу, миледи, я не могу!
  “ Ты мне отказываешь? ” с удивлением спросила Оленька.
  “О великий, милосердный Бог!” - сказал он. “С детства ни одна ложь не сорвалась с моих уст, ни одно несправедливое деяние никогда не запятнало меня. Еще будучи юношей, я защищал этой слабой рукой своего короля и страну. За что, Господи, Ты так жестоко наказываешь меня и посылаешь мне страдания, для которых, как Ты видишь, есть сила
  подводит меня? Тут он повернулся к Оленьке: “Миледи, вы не знаете, что такое приказ для солдата. В послушании заключается не только его долг, но и его честь и репутация. Клятва связывает меня, миледи, — и это больше, чем клятва, слово рыцаря, — что я не брошу свою службу раньше времени и буду слепо выполнять то, что от нее требуется. Я солдат и дворянин, и, да поможет мне Бог, никогда в жизни я не последую примеру тех, кто предает честь и служение. И я не нарушу своего слова, даже по твоему приказу, по твоей молитве, хотя я говорю это со страданием и болью. Если бы, имея приказ никого не выпускать из Тауроги, я стоял на страже у ворот, и если бы вы сами захотели пройти вопреки приказу, вы прошли бы только по моему трупу. Вы не знали меня, миледи, и ошиблись во мне. Но сжальтесь надо мной; поймите, что я не могу помочь вам бежать. Я не должен слышать о подобном. Приказ срочный, ибо Браун и пять оставшихся здесь офицеров получили его. Боже мой, Боже мой! если бы я предвидел такой приказ, я бы предпочел отправиться в кампанию. Я не стану убеждать вас; вы мне не поверите. И все же Бог видит — пусть Бог рассудит меня после смерти, правда ли это, — что я отдал бы свою жизнь без колебаний. Но моя честь — я не могу, я не могу!”
  Затем Кеттлинг заломил руки, замолчал от изнеможения и начал учащенно дышать.
  Оленька еще не оправилась от изумления. У нее не было времени остановиться или как следует оценить этот исключительный по своему благородству настрой. Она чувствовала только, что последняя дощечка спасения ускользает из ее рук, что единственное средство вырваться из ненавистного плена покидает ее. Но все же она пыталась сопротивляться.
  “ Я, ” сказала она через некоторое время, “ внучка и дочь солдата. Мои дед и отец тоже ценили честь выше жизни; но именно по этой причине они не позволили бы слепо использовать себя для оказания любой услуги”.
  Кеттлинг дрожащей рукой достал из кармана пальто письмо, отдал его Оленьке и сказал:
  “ Судите сами, миледи, не касается ли этот приказ службы.
  Оленька пробежала глазами письмо и прочла следующее:
  “Поскольку нам стало известно, что Биллевич, меченосец Россени, намерен тайно покинуть нашу резиденцию с враждебными нам планами,
  — а именно, чтобы возбудить его знакомых, связи, родственников и клиентов к восстанию против его Шведского Величества и нас, — мы рекомендуем офицерам, оставшимся в гарнизоне в Таурогах, охранять Биллевича и его племянницу как заложников и военнопленных и не допускать их бегства под страхом потери чести и военного трибунала” и т.д.
  - Приказ поступил с первой остановки после отъезда принца, - сказал Кеттлинг. - Следовательно, он в письменной форме.
  “ Да будет воля Божья! - сказала Оленька через некоторое время. - Свершилось!
  Кеттлинг чувствовал, что ему следует уйти, но все равно не шевелился. Его бледные губы время от времени шевелились, как будто он хотел что-то сказать, но не мог произнести ни слова.
  Его угнетало желание упасть к ее ногам и молить о прощении; но, с другой стороны, он чувствовал, что с нее достаточно ее собственного несчастья, и находил в этом какое—то дикое наслаждение, - что он страдает и будет страдать без жалоб.
  Наконец он поклонился и молча вышел; но в коридоре сорвал бинты со своей свежей раны и упал на пол в обмороке. Когда час спустя дворцовая стража нашла его лежащим возле лестницы и отвела в казармы, он серьезно заболел и две недели не вставал с постели.
  Оленька после ухода Кеттлинга некоторое время оставалась словно в оцепенении.
  Смерть казалась ей более вероятным приходом, чем этот отказ; и поэтому поначалу, несмотря на всю ее твердость духа, силы покинули ее; она чувствовала себя слабой, как обычная женщина, и хотя бессознательно повторяла: “Да свершится воля Божья!” - печаль от разочарования возросла над ее смирением, из ее глаз потекли обильные и горькие слезы.
  В этот момент вошел ее дядя и, взглянув на племянницу, сразу догадался, что она хочет сообщить дурные вести; поэтому он быстро спросил:
  - Ради бога, в чем дело? - спросил я.
  “Кеттлинг отказывается!”
  “Все здесь хулиганы, негодяи, подлецы! Как это? И он не поможет?”
  “Он не только не поможет”, - ответила она, жалуясь, как маленький ребенок,
  - но он говорит, что предотвратит, даже если ему придется умереть.
  “ Почему? клянусь ранами Господа, почему?
  “Ибо такова наша судьба! Кеттлинг не предатель, но такова наша судьба, ибо мы самые несчастные из всех людей”.
  “Пусть молнии сокрушат всех этих еретиков!” - воскликнул Биллевич. “Они нападают на добродетель, грабят, воруют, бросают в тюрьмы. Если бы это все могло погибнуть! Не пристало честным людям жить в такие времена!”
  Тут он начал ходить торопливыми шагами по комнате, грозя кулаками; наконец он сказал, стиснув зубы:
  - Виленский воевода был лучше; я в тысячу раз предпочитаю даже Кмицица этим надушенным негодяям без чести и совести.
  Когда Оленька ничего не сказала, а заплакала еще сильнее, Биллевич смягчился и через некоторое время сказал: —
  “ Не плачь. Кмициц пришел мне на ум только потому, что он, по крайней мере, смог бы вырвать нас из этого вавилонского плена. Он отдал бы его всем Браунам, Кеттлингам, Паттерсонам, самому Богуславу! Но все они предатели одного типа. Не плачь! С плачем ничего не поделаешь; тут нужен совет. Гири не помогут, — пусть он будет скручен! Мы обойдемся без него. В тебе есть, так сказать, мужество мужчины, но в трудную минуту ты способен только рыдать. Что говорит Кеттлинг?”
  “ Он говорит, что принц отдал приказ охранять нас как военнопленных, опасаясь, дядя, что ты соберешь отряд и пойдешь к конфедератам.
  Биллевич упер руки в бока: “Ха-ха-ха! он боится, негодяй!
  И он прав, ибо я сделаю это, поскольку Бог на небесах”.
  “Получив приказ, касающийся службы, Кеттлинг должен выполнить его с честью”.
  “ Что ж! мы справимся без помощи еретиков.
  Оленька вытерла глаза. - И мой дядя думает, что это возможно?
  “Я думаю, что это необходимо; и если это необходимо, то это возможно, хотя нам пришлось спускаться по веревкам из этих окон”.
  “С моей стороны было неправильно проливать слезы; давайте как можно быстрее составим планы”.
  Ее слезы высохли, брови снова нахмурились от задумчивости и прежней выдержки и энергии.
  На самом деле оказалось, что Биллевичу ничем нельзя было помочь и что воображение дамы было гораздо богаче средствами. Но ей было трудно, так как было ясно, что их тщательно охраняют.
  Поэтому они решили не предпринимать никаких попыток до тех пор, пока не придут первые известия из Богуслава. На это они возлагали всю свою надежду, веря, что кара Божья постигнет предателя и бесчестного человека. Кроме того, он мог упасть, его могли приковать к постели, Сапега мог убить его, и тогда во всех Таурогах непременно поднялась бы паника, и ворота охранялись бы не так тщательно.
  “ Я знаю Сапегу, ” сказал Биллевич, утешая себя и Оленьку. “ он медлительный воин, но меткий и удивительно упрямый. Пример тому - его верность королю и стране. Он заложил и продал все, и таким образом приобрел власть, перед которой Богуслав - ничто. Один - почтенный сенатор, другой - щеголь; один - истинный католик, другой - еретик; один - воплощение ума, другой - распутник. С кем да пребудет победа и благословение Божье? Этот Радзивилл вполне может уступить дню Сапеги. Как будто в этом мире нет наказания и справедливости! Мы будем ждать новостей и молиться за успех Сапеги”.
  Затем они начали ждать; но прошел месяц — долгий, томительный для страдающих сердец, — прежде чем прибыл первый курьер; и его отправили не в Тауроги, а к Стейнбоку в Королевскую Пруссию.
  Кеттлинг, который со времени последнего разговора не осмеливался показываться Оленьке на глаза, сразу же прислал ей открытку со следующим сообщением:
  “Князь Богуслав разбил пана Криштофа Сапегу близ Бранска; несколько эскадронов кавалерии и пехоты разбиты вдребезги. Он движется на Тыкоцин, где расквартирован Хороткевич”.
  Для Оленьки это было просто ударом молнии. Величие лидера и отвага рыцаря значили для нее одно и то же. С тех пор , как она увидела
  Богуслав при Таурогах с легкостью побеждал самых доблестных рыцарей, и она представляла его себе, особенно после этого известия, злой, но непобедимой силой, против которой никто не мог устоять.
  Надежда на то, что Богуслав может потерпеть поражение, умерла в ней окончательно. Напрасно дядя успокаивал ее и утешал тем, что князь еще не встречался с Сапегой; напрасно он уверял ее, что само гетманское достоинство, которым король недавно наделил его, должно дать положительный перевес над Богуславом; она не верила этому, она не смела.
  “Кто может победить Богуслава, кто может встретиться с ним?” - постоянно спрашивала она.
  Дальнейшие новости, казалось, подтвердили ее опасения.
  Несколько дней спустя Кеттлинг прислал еще одну открытку с информацией, касающейся поражения Хороткевича и захвата Тыкоцина. “Все Подлясье, - пишет он, - находится в руках князя, который, не дожидаясь Сапеги, движется против него форсированными маршами”.
  “И Сапега будет разбит!” - подумала девушка.
  Тем временем новости с других сторон долетали до них, как ласточки, предвещающие наступление весны. До этого морского побережья Содружества эта новость дошла с опозданием; но из-за запоздалости она была украшена всеми радужными отблесками чудесных легенд первых веков христианства, когда святые, возвещающие истину и справедливость, еще странствовали по земле.
  “Ченстохова! Ченстохова!” - повторяли все.
  Лед растаял в сердцах, которые расцвели, как цветы на земле, согретой весенним солнцем. “Ченстохова защитила себя. Люди видели Саму королеву Польши (Деву Марию), прикрывающую стены Своей небесной мантией; бомбы разбойников у Ее святых ног, притаившихся, как домашние собаки; руки шведов иссохли, их мушкеты были прижаты к их лицам, пока они не отступили в ужасе и позоре ”.
  Люди, незнакомые друг с другом, услышав эту весть, бросились друг другу в объятия, плача от восторга. Другие жаловались, что весть пришла слишком поздно.
  “Но мы были здесь в слезах, - сказали они, - нам было больно, мы так долго жили в мучениях, когда должны были радоваться”.
  Затем он начал греметь по всей Речи Посполитой, и ужасные раскаты грома были слышны от Эвксинского моря до Балтийского, так что волны обоих морей задрожали; тогда верные люди, благочестивые люди поднялись подобно буре на защиту своей королевы. Утешение вошло во все сердца, все глаза вспыхнули огнем; то, что до сих пор казалось ужасным и непобедимым, уменьшилось в их глазах.
  “Кто его прикончит?” - спросил Биллевич. “Кто будет ему равен? Теперь вы знаете, кто? Пресвятая Богородица”.
  Старик и его племянница целыми днями лежали в виде креста, благодаря Бога за его милость к Речи Посполитой и больше не сомневаясь в собственном спасении.
  Но долгое время вокруг Богуслава царила тишина, как будто он со всеми своими силами провалился в воду. Офицеры, оставшиеся в Тауроги, начали испытывать беспокойство и задумываться о своем неопределенном будущем. Они предпочли бы поражение этому глубокому молчанию. Но никаких вестей прийти не могло, потому что как раз в это время грозный Бабинич мчался со своими татарами перед князем и останавливал всех гонцов.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLVI.
  Но в определенный день панна Анусия Борзобогати прибыла в Тауроги с конвоем из нескольких десятков солдат.
  Браум принял ее очень вежливо, потому что был вынужден это сделать, поскольку получил письмо от Саковича, подписанное самим Богуславом, предписывающее ему проявлять всяческое уважение к этой фрейлине принцессы Гризельды Вишневецкой. Сама молодая леди была полна живости; с первой же минуты она начала пронзать Брауна взглядом, так что угрюмый немец двигался так, словно кто-то прикасался к нему огнем; она начала также командовать другими офицерами, — словом, хозяйничать в Таурогах, как в своем собственном доме. Вечером того же дня она познакомилась с Оленькой, которая, правда, приняла ее с недоверием, но вежливо, в надежде, что получит от нее весточку.
  На самом деле, новостей у Анусии было предостаточно. Ее разговор начался с Ченстоховой, поскольку заключенные в Таурогах с нетерпением ждали этих новостей.
  Меченосец слушал с особым усердием; он заткнул уши руками, чтобы не пропустить ни слова, и только время от времени прерывал рассказ Анусии восклицанием:
  “Хвала всевышнему!”
  “Для меня удивительно, ” сказала наконец Ануся, “ что известие об этих чудесах Пресвятой Богородицы только сейчас дошло до вас, потому что это старая история. Я все еще был в Замостье, и пан Бабинич не приехал за мной — ай! сколько недель прошло до этого? Тогда они начали бить шведов повсюду, в Великой Польше и у нас; но больше всего пана Чарнецкого, перед самим именем которого они трепещут”.
  “ О, Чарнецкий! ” воскликнул меченосец, потирая руки. “ Он задаст им перцу! Я слышал о нем даже с Украины, как о великом воине”.
  Ануся только отряхнула платье и воскликнула про себя с отвращением, как будто речь шла о пустяке: “О, со шведами все кончено!”
  Старый пан Томаш не смог сдержаться. Схватив ее маленькую ручку, он полностью погрузил ее в свои огромные усы и жадно поцеловал; наконец он воскликнул:
  “О, моя красавица! мед льется из твоих уст, как Бог дорог мне! Не может быть, чтобы в Тауроги не явился ангел”.
  Ануся тотчас же принялась накручивать кончики своих кос, перевязанных розовыми лентами, и, глядя исподлобья, сказала:
  “О, до ангелов мне далеко! Но гетманы королевства начали бить шведов, а с ними и всех четвертных солдат и рыцарей; и они образовали конфедерацию в Тишовцах. Король присоединился к ним, и они раздали манифесты; даже крестьяне бьют шведов, и Пресвятая Богородица дает Свое благословение”.
  Она говорила так, словно щебетала птичка, но от этой трели сердце Биллевича смягчилось, хотя некоторые новости ему уже были известны. Наконец он заревел от восторга, как зубр; по лицу Оленьки, безмолвной и многочисленной, тоже потекли слезы.
  Увидев это, Ануся, у которой от природы было доброе сердце, сразу же бросилась к ней и, обняв за шею, начала быстро говорить: —
  “ Не плачь; мне жаль тебя, и я не могу видеть, как ты проливаешь слезы. Почему ты плачешь?
  В ее голосе было столько искренности, что недоверие Оленьки сразу исчезло, но бедняжка заплакала еще сильнее.
  “Ты такая красивая”, - сказала Ануся, утешая ее. “Почему ты плачешь?”
  - От радости, - ответила Оленька, - но и от страдания, потому что мы здесь в тяжком плену, не зная ни дня, ни часа.
  “ Как это? Разве ты не с князем Богуславом?
  “ Этот предатель! этот еретик! ” взревел Биллевич.
  “То же самое случилось и со мной, - сказала Ануся, - но я плачу не по этой причине. Я не отрицаю, что принц предатель и еретик, но он учтивый кавалер и уважает наш пол.
  Дай Бог, чтобы в аду его уважали так же! Юная леди, вы его не знаете, потому что он не нападал на вас так, как на эту девушку.
  Он закоренелый негодяй, и этот Сакович - другой. Дай бог Сапеге победить их обоих!”
  Что касается поражения, он победит их. Князь Богуслав ужасно болен, и у него не так уж много сил. Это правда, что он быстро продвинулся вперед, рассеял несколько эскадронов и захватил Тыкоцин и меня; но не ему меряться силами с паном Сапегой. Вы можете доверять мне, потому что я видел обе армии. С паном Сапегой лучшие кавалеристы, которые смогут справиться с князем Богуславом”.
  “ Ну, вот видишь! разве я тебе не говорил? ” спросил старик, обращаясь к Оленьке.
  “ Я издавна знаю князя Богуслава, - продолжала Ануся, - потому что он родственник Вишневецких и Замойских; однажды он приезжал к нам в Лубны, когда сам князь Ерема вел кампанию против татар в Пустыне. Он вспомнил, что там я был дома и ближе всех к принцессе. Я был тогда таким маленьким, не то что сегодня. Боже мой! кто бы мог подумать в то время, что он окажется предателем? Но не печалься; ибо либо он не вернется, либо мы каким-нибудь образом сбежим из этого места”.
  “ Мы это уже пробовали, ” сказала Оленька.
  -И вам это не удалось?
  “Как мы могли?” - спросил Биллевич. “Мы рассказали секрет офицеру, который, как нам казалось, был готов помочь нам; но оказалось, что он был готов помешать, а не помочь. Старшинство над всеми здесь принадлежит Брауну, — сам дьявол не смог бы завоевать этого человека”.
  Анусия опустила глаза.
  “ Может, и смогу. Если бы только пан Сапега приехал, чтобы нам было у кого укрыться.
  “Дай Бог ему поскорее, - ответил пан Томаш, “ потому что среди его людей у нас много родственников, знакомых и друзей. Среди них тоже есть бывшие офицеры великого Еремея — Володыевский, Скшетуский, Заглоба, — я их знаю”.
  “Но они не с Сапегой. О, если бы это было так, особенно Володыевский, потому что Шшетуский женат, меня бы здесь не было, потому что пан Володыевский не позволил бы забрать себя, как это сделал пан Котчиц.
  “Он великий кавалерист”, - сказал Биллевич.
  “ Слава всей Речи Посполитой, ” добавила Оленька.
  - Разве они не упали, раз ты их не видел?
  “О нет! ” ответила Анусия, “ потому что о потере таких рыцарей заговорили бы; но ничего не было сказано. Вы их не знаете, они никогда не сдадутся; только пуля убьет их, потому что ни один человек не может устоять перед Скшетуским, Заглобой или паном Михаилом. Хотя пан Михал невелик ростом, я помню, что сказал о нем князь Ереми: если бы судьба всей Речи Посполитой зависела от битвы между одним человеком и другим, он выбрал бы для этой битвы пана Михала. Он был человеком, который победил Богуна. О нет, пан Михал всегда поможет себе сам.
  Биллевич, довольный, что ему есть с кем поговорить, начал ходить большими шагами по комнате, спрашивая: —
  “ Ну и ну! Значит, вы так близко знаете пана Володыевского?
  - Да, потому что мы столько лет жили в одном и том же месте.
  “ В самом деле! Тогда уж точно не без любви!
  - Я в этом не виновата, - робко ответила Ануся, - но до этого времени пан Михал наверняка женат.
  - И он просто не женат.
  - Даже если бы и был, мне все равно.
  “Дай вам Бог встретиться! Но я обеспокоен, потому что вы говорите, что они не с гетманом, потому что с такими солдатами победа была бы легче”.
  - Там есть кто-то, кто стоит их всех.
  - Кто он? - спросил я.
  “ Пан Бабинич из Витебска. Вы слышали о нем?
  - Ни слова, что для меня удивительно.
  Ануся начала рассказывать историю своего отъезда из Замостья и все, что произошло в дороге. Бабинич вырос в ее повествовании до такого могучего героя, что меченосец был в недоумении, кто он такой.
  “Я знаю всю Литву”, - сказал он. “Это правда, что есть дома с похожими названиями, такие как Бабонаубек, Бабилл, Бабиновски, Бабински и Бабиски.
  Бабинича я не слышал и думаю, что это, должно быть, вымышленное имя; ибо многие, состоящие в партиях, берут такие имена, чтобы их имущество и родственники не пострадали от врага. Хм! Бабинич! Он какой-то пламенный кавалер, раз ему удалось таким образом уладить дело с Замойским ”.
  “ О, какой огонь! ” воскликнула Ануся.
  Старик пришел в хорошее расположение духа. “Как это?” - спросил он, останавливаясь перед Анусей и упирая руки в бока.
  “Если я тебе расскажу, ты подумаешь Бог знает что”
  - Храни меня Бог, я ничего не стану предполагать.
  “Едва мы выехали из Замостья, как пан Бабинич сказал мне, что кто-то другой занял его сердце, и хотя он не получал арендной платы, все же не думал менять жильца”.
  - И ты в это веришь?
  — Конечно, я верю в это, — с большой живостью ответила Ануся. — Он, должно быть, влюблен по уши, раз прошло столько времени... с тех пор... с тех пор...
  “О, есть какое-то "с тех пор, как он не захотел", ” сказал старик, смеясь.
  — Но я так говорю, - повторила Ануся, топнув ногой, - потому что... Ну, мы скоро о нем услышим.
  “Дай бог!”
  “ И я скажу тебе почему. Всякий раз, когда пан Бабинич упоминал князя Богуслава, его лицо белело, а зубы скрипели, как двери”.
  “Он будет нашим другом!” - сказал меченосец,
  “ Конечно! И мы побежим к нему, если он покажется.
  - Если бы я мог сбежать из этого места, у меня был бы свой отряд, и вы бы увидели, что война мне тоже не в новинку и что эта старая рука еще кое на что годится.
  “ Поступайте под командование пана Бабинича.
  - У вас есть большое желание перейти под его командование.
  Они еще долго болтали таким образом, и всегда веселее; он, что Оленька, забыв о своем горе, заметно повеселела, а Ануся начала наконец громко смеяться над меченосцем. Она хорошо отдохнула, потому что на последнем привале в Россени крепко выспалась; тогда она покинула их только поздно вечером.
  “ Она золото, а не девица! ” сказал Биллевич, когда она ушла.
  “У него искреннее сердце, и я думаю, мы скоро придем к доверию”,
  - ответила Оленька.
  - Но сначала ты смотрел на нее хмуро.
  “ Потому что я думал, что она была кем-то послана сюда. Знаю ли я что-нибудь наверняка?
  Я боюсь каждого в Тауроги.
  “ Она послала? Возможно, добрые духи! Но она хитра, как ласка.
  Будь я моложе, я не знаю, к чему бы это привело; даже сейчас мужчина все еще полон желания ”.
  Оленька пришла в восторг и, положив руки на колени, склонила голову набок, подражая Анусе и искоса поглядывая на дядю.
  “ Итак, дорогой дядюшка! ты хочешь испечь для меня тетушку из этой муки?
  “О, тише, тише!” - сказал меченосец.
  Но он рассмеялся и принялся крутить усы всей рукой; через некоторое время он добавил: —
  - И все же она возбудила такую уравновешенную женщину, как вы; я уверен, что между вами возникнет большая дружба.
  По правде говоря, пан Томаш не обманулся, ибо вскоре между девушками завязалась очень живая дружба; и она крепла все больше и больше, возможно, именно по этой причине — что эти двое были полными противоположностями. Одна обладала достоинством духа, глубиной чувств, несокрушимой волей и разумом; другая, с добрым сердцем и чистотой помыслов, была хохлатым жаворонком. Одна, со своим спокойным лицом, светлыми локонами и невыразимым покоем и очарованием в стройной фигуре, была похожа на древнюю Психею; другая, настоящая брюнетка, скорее напоминала ignis fatuus, который в ночные часы заманивает людей в непроходимые места и смеется над их досадой. Офицеры в Таурогах, которые каждый день смотрели на обеих, были охвачены желанием поцеловать ноги Оленьки, но губы Ануси.
  Кеттлинг, обладавший душой шотландского горца, а потому полный меланхолии, почитал и обожал Оленьку; но с первого взгляда он не смог вынести Анусю, которая платила ему тем же, возмещая свои потери от Брауна и других, не исключая самого меченосца Россени.
  Оленька вскоре завоевала большое влияние на свою подругу, которая с совершенной искренностью сердца сказала пану Томашу:
  - Она может сказать двумя словами больше, чем я за целый день.
  Но почтенная дама не могла излечить свою тщеславную подругу от одного недостатка — кокетства; стоило Анусии только услышать звон шпор в коридоре, как она тут же делала вид, что что-то забыла, что хочет узнать, нет ли вестей от Сапеги; выбегала в коридор, летела как вихрь и, натыкаясь на офицера, кричала:
  “О, как ты меня напугал!”
  Затем начинался разговор, перемежаемый одергиванием юбок, взглядами исподлобья и различными хитрыми взглядами, с помощью которых можно покорить самое черствое сердце.
  Это кокетство Оленьки ей опротивело, тем более что Ануся через несколько дней призналась в тайной любви к Бабиничу. Они не раз обсуждали это между собой.
  “ Другие просят, как менестрели, “ сказала Ануся, - но этот дракон предпочитал смотреть на своих татар, а не на меня, и он никогда не говорил иначе, как приказывая— ’Выходи, моя госпожа! ешьте, миледи! пейте, миледи! И если бы он в то же время был груб, но это было не так; если бы он не был старательным, но это было так! В Красныставе я сказал себе: "Не смотри на меня
  — подожди! А в Ланчне я был так потрясен, что это было ужасно. Говорю тебе
  что, когда я смотрела в его голубые глаза и когда он смеялся, радость охватывала меня, такой пленницей была я”.
  Оленька опустила голову, потому что ей тоже вспомнились голубые глаза; и этот человек говорил точно так же, и в его устах всегда была властность, в лице - активность, но ни совести, ни страха Божьего.
  Ануся, следуя своим собственным мыслям, продолжила: —
  “Когда он летел над полем на коне, с дубинкой, я подумал, что это орел или какой-нибудь гетман. Татары боялись его больше огня. Когда он пришел, должно было быть повиновение; и когда была битва, пламя бушевало в нем от жажды крови. Я видел много достойных кавалеров в Лубнах, но такого, в присутствии которого меня охватывал страх, я никогда не видел”.
  “Если Господь Бог предопределил его тебе, ты получишь его; но я не могу поверить, что он не любил тебя”.
  “Что касается любви, то он любит меня немного, но другую больше. Он сам не раз говорил мне: "Это счастье, что я не могу забыть или разлюбить, потому что
  лучше доверить ребенка волку, чем такую девушку, как ты, мне.
  - И что ты на это ответил?
  - Я сказал: "Откуда ты знаешь, что я отвечу тебе взаимностью?’ И он ответил: ‘Мне не следовало спрашивать тебя’. Итак, что тебе делать с таким мужчиной? Та другая женщина глупа, что не любит его, и в ее сердце, должно быть, черствость. Я спросил, как ее зовут, но он мне не ответил. ‘Лучше, - сказал он, - не прикасаться к этому, потому что это рана; а другая рана, — сказал он, - это Радзивиллы, предатели!’ И тут он скорчил такую страшную гримасу, что я бы спряталась в мышиную нору. Я просто боялась его.
  Но что толку говорить? Он не для меня!”
  “ Попроси за него святого Михаила; я знаю от тети Кульвиец, что он лучший помощник в таких случаях. Только будь осторожен, чтобы не оскорбить святого, обманув еще больше людей.
  “Я никогда этого не сделаю, разве что очень сильно, самую малость”.
  Тут Ануся показала на своем пальце, сколько; и она указала самое большее на половину длины ногтя, чтобы не разгневать святого Михаила.
  “Я поступаю так не из своенравия, - объяснила она Биллевичу, который тоже начал принимать близко к сердцу ее легкомыслие. - Но я должна, потому что, если эти офицеры не помогут нам, мы никогда не сбежим”.
  “Браун нас не выпустит”.
  “Браун побежден!” - ответила Ануся тоненьким голоском, опустив глаза.
  - Но Фиц-Грегори?
  “Он тоже побежден!” - еще более тонким голосом.
  - А Оттенхаген? - спросил я.
  “Преодолей!”
  -А фон Ирхен? - спросил я.
  “Преодолей!”
  “ Да окружит тебя лес! Я вижу, что Кеттлинг - единственный человек, с которым ты не смог справиться.
  “ Я его терпеть не могу! Но с ним справится кто-нибудь другой. Кроме того, мы можем пойти без его разрешения.
  - И ты думаешь, что, когда мы захотим бежать, они не будут препятствовать?
  “ Они пойдут с нами! ” сказала Ануся, вытягивая шею и моргая.
  “ Ради Бога! тогда почему мы остаемся здесь? Я хотел бы быть сегодня далеко отсюда.
  Но из немедленно последовавшего совещания следовало, что необходимо дождаться решения судьбы Богуслава и прибытия пана Сапеги в окрестности Жмуди. В противном случае им угрожали бы ужасные разрушения даже со стороны их собственного народа. Общество иностранных офицеров не только не было бы защитой, но и увеличило бы их опасность; ибо крестьяне были так ужасно ненавидимы иностранцами, что безжалостно убивали каждого, кто не носил польского платья. Даже польские сановники в иностранных костюмах, не говоря уже об австрийских и французских дипломатах, не могли путешествовать иначе, как под защитой мощных войск.
  “Вы мне поверите, потому что я проехала через всю страну”, - сказала Ануся. “В первой же деревне, в первом лесу опустошители убьют нас, не спрашивая, кто мы такие. Бежать невозможно, разве что в армию”.
  - Но у меня будет своя вечеринка.
  “ Прежде чем ты успеешь забрать его, прежде чем ты доберешься до деревни, где тебя знают, ты лишишься жизни. Новости от князя Богуслава должны прийти в ближайшее время. Я приказал Брауну немедленно сообщить мне об этом.
  Но Браун долгое время ничего не сообщал.
  Однако Кеттлинг стал навещать Оленьку, ибо она, встретив его в определенный день, протянула ему руку. Это глубокое молчание предвещало молодому офицеру недоброе. По его словам, принц, из уважения к курфюрсту и шведам, не стал бы умалчивать о малейшей победе и скорее преувеличил бы описанием, чем умалял бы молчанием значение реальных успехов.
  “Я не думаю, что он разорван на куски, - сказал молодой офицер, - но он, несомненно, в таком трудном положении, что трудно найти выход”.
  - Все новости приходят сюда так поздно, - сказала Оленька, - и лучшим доказательством является то, что мы первыми узнали от панны Борзобогатой подробности чудесной защиты Ченстоховы.
  “Я, миледи, знал об этом давным-давно, но, как иностранец, не зная ценности этого места для поляков, я не упомянул об этом. То, что во время большой войны какой-нибудь маленький замок какое-то время обороняется и отражает несколько штурмов, случается всегда, и обычно этому не придают значения”.
  - Но все равно для меня это было бы самой приятной новостью!“
  “Я действительно вижу, что поступил дурно; ибо из того, что произошло после обороны, как я сейчас слышу, я знаю, что это важное событие, которое может повлиять на всю войну. И все же, возвращаясь к походу князя в Подлясье, здесь все по-другому. Ченстохова далеко, Подлясье ближе. И когда принцу поначалу это удалось, вы помните, как быстро пришли новости. Поверьте мне, миледи, я молодой человек, но с четырнадцатого года своей жизни я солдат, и опыт подсказывает мне, что это молчание предвещает зло.
  “Довольно неплохо”, - сказала леди,
  “Пусть все будет хорошо!” - ответил Кеттлинг. “Через полгода моя служба закончится. Через полгода моя клятва прекратит свое действие”.
  Через несколько дней после этого разговора наконец пришли новости. Их принес пан Байес из щита Корни; при дворе Богуслава его звали Корнут.[8] Он был польским дворянином, но полностью иностранцем; поскольку, служа в иностранных армиях почти с детства, он почти забыл польский или, по крайней мере, говорил на нем как немец. У него также была чужеземная душа, поэтому он был очень привязан к князю Богуславу. Он направлялся с важной миссией в Кенигсберг и остановился в Таурогах просто отдохнуть.
  Браун и Кеттлинг сразу же отвели его к Оленьке и Анусе, которые в то время жили и спали вместе.
  Браун стоял перед Анусей, как солдат; затем повернулся к Байесу и сказал:
  - Эта дама - родственница пана Замойского, следовательно, князя, нашего сеньора, который приказал оказывать ей всяческое внимание; и она желает услышать новости из уст очевидца.
  Пан Байес, в свою очередь, выпрямился, словно на службе, и ожидал вопросов.
  Ануся не отрицала родства с Богуславом, поскольку ей нравилось уважение военных; поэтому она жестом пригласила пана Байса сесть. Когда он занял свое место, она спросила:
  - Где в настоящее время находится принц?
  “Князь отступает на Соколку, дай Бог успешно”, - сказал офицер.
  “Скажи чистую правду: как у него дела?”
  “Я скажу чистую правду и ничего не скрою, думая, что ваше достоинство найдет в вашей душе силы услышать новости менее благоприятные”.
  - Я так и сделаю! - сказала Ануся, постукивая одной пяткой о другую под халатом, довольная тем, что ее назвали “достойной” и что новость была
  “менее благоприятный”.
  “Сначала у нас все шло хорошо”, - сказал Байс. “Мы уничтожили на дороге несколько банд крестьян; мы рассеяли силы младшего Сапеги и вырезали два эскадрона кавалерии с полком хорошей пехоты, никого не щадя. Затем мы нанесли поражение пану Хороткевичу, так что он едва спасся, и некоторые говорят, что он был убит. После этого мы заняли руины Тыкоцина”.
  “ Мы все это знаем. Расскажи нам скорее плохие новости, - внезапно перебила Ануся.
  “Извольте, миледи, выслушать спокойно. Мы приехали в Дрогичин, и там была развернута карта. Мы получили известие, что Сапега все еще далеко; тем временем две наши разведывательные группы словно сквозь землю провалились. Ни один свидетель резни не вернулся. Затем оказалось, что перед нами маршируют какие-то войска. Из-за этого возникло большое замешательство. Князь начал думать, что все предыдущие сведения были ложными и что Сапега не только продвинулся вперед, но и перекрыл дорогу. Затем мы начали отступать, ибо таким образом можно было настичь врага и вынудить его к генеральному сражению, чего принц категорически желал. Но враг не сдавал поля; он атаковал и атаковал не переставая. От этого все стало таять в наших руках; мы не имели покоя ни днем, ни ночью.
  Дороги были разрушены еще до нас, дамбы перерезаны, провизия перехвачена.
  Вскоре распространились слухи, что Чарнецкий сам разгромил нас. Солдаты не ели, не спали; их мужество упало. Люди гибли в самом лагере, как будто земля поглощала их. В Белостоке враг снова захватил целый отряд, походные сундуки, повозки принца и пушки. Я никогда не видел ничего подобного. В прежних войнах такого тоже не было. Принц изменился. Он не хотел ничего, кроме генерального сражения, а ему приходилось каждый день сражаться с десятью небольшими битвами и проигрывать их. Порядок ослабел. И как можно описать наше замешательство и тревогу, когда мы узнали, что сам Сапега еще не выступил и что перед нами всего лишь сильный отряд, причинивший столько бедствий? В этом отряде были татарские войска”.
  Дальнейшие слова офицера были прерваны криком Ануси, которая, внезапно бросившись Оленьке на шею, закричала: —
  -Пан Бабинич!
  Офицер был удивлен, услышав это имя; но он рассудил, что ужас и ненависть вырвали этот крик из груди достойной леди; поэтому только через некоторое время он продолжил свой рассказ:
  “Тому, кому Бог дал величие, он дал также силу переносить тяжкие невзгоды; поэтому радуйся, моя госпожа, успокоению. Таково поистине имя этого обитателя ада, который подорвал успех всей экспедиции и стал причиной других огромных зол. Его имя, которое ваше благородие разгадали с такой удивительной быстротой, теперь со страхом и яростью повторяют все уста в нашем лагере”.
  — Я видела этого Бабинича в Замостье, - поспешно сказала Ануся. - и могла ли я догадаться...
  Тут она замолчала, и никто не знал, что произошло бы в таком случае. Офицер, после минутного молчания, продолжил: —
  Наступили оттепели и жара, несмотря, можно сказать, на обычный порядок природы; ибо у нас были новости, что на юге Содружества все еще стояла суровая зима; но мы брели по весенней грязи, которая приковывала нашу тяжелую кавалерию к земле. Но он, имея легкие войска, продвигался с большей легкостью.
  На каждом шагу мы теряли повозки и пушки и в конце концов были вынуждены пересесть на коней. Окрестные жители в своей слепой злобе поддерживали нападавших. Что Бог даст, то и будет; но я оставил весь лагерь в отчаянном состоянии, так же как и самого принца, которого не покидает злокачественная лихорадка и который теряет силы на целые дни. Скоро начнется генеральное сражение, но чем оно закончится, одному Богу известно. Если Он будет благосклонен, мы можем надеяться на чудеса”.
  - Где вы оставили принца? - спросил я.
  - В дне пути от Соколки. Князь намерен укрепиться в Суховоле или Янове и принять бой. Сапега находится в двух днях пути отсюда. Когда я уехал, у нас было немного больше свободы; от захваченного информатора мы узнали, что сам Бабинич отправился в главный лагерь; без него татары не осмеливаются нападать, довольствуясь назойливыми разведывательными отрядами. Принц, который является несравненным полководцем, возлагает все свои надежды на генеральное сражение, но, конечно, когда он поправится; если его охватит лихорадка, он должен подумать о чем-нибудь другом, лучшим доказательством чего является то, что он послал меня в Пруссию”.
  “Почему ты идешь?”
  “ Принц либо выиграет битву, либо проиграет ее. Если он проиграет, вся Избирательная Пруссия окажется беззащитной, и легко может случиться, что Сапега перейдет границы и принудит курфюрста к решению, — я говорю это, потому что это не секрет, я иду предупредить их, чтобы они подготовили какую-нибудь защиту для этих провинций; ибо непрошеных гостей может прийти слишком много. Это дело курфюрста и шведов, с которыми принц находится в союзе и от которых он имеет право ожидать спасения”.
  Офицер закончил.
  Ануся засыпала его множеством других вопросов, с трудом сохраняя достоинство. Когда он вышел, она полностью отдалась себе. Она принялась хлопать руками по юбкам, вертеться на каблуках, как волчок, целовать Оленьку в глаза, дергать Биллевича за рукава и плакать: —
  “Ну, что я такого сказал? Кто сокрушил князя Богуслава? Может быть, пан Сапега? Фига Сапеге! Кто разгромит шведов в том же стиле?
  Кто уничтожит предателей? Кто величайший кавалерист, кто величайший рыцарь? Пан Андрей, пан Андрей!”
  “ Какой Андрей? ” спросила Оленька, внезапно побледнев.
  “ Разве я не говорил вам, что его зовут Андрей? Он сам мне это сказал. Пан Бабинич! Долгих лет жизни Бабиничу! Володыевский не смог бы сделать лучше!
  — Что случилось, Оленька?
  Панна Биллевич встряхнулась, словно желая сбросить с себя груз тяжких мыслей. “ Ничего! Я думала, что предатели сами носят это имя. Ибо был один, кто предлагал продать короля, живого или мертвого, шведам или Богуславу; и у него было то же имя — Андрей”.
  “Пусть Бог осудит его!” - взревел Биллевич. “Зачем упоминать предателей ночью? Давайте радоваться, когда у нас есть повод”.
  “Только пусть пан Бабинич приедет сюда!” - добавила Ануся. “Это то, что нужно!
  Я еще больше одурачу Брауна. Я сделаю это, я намеренно подниму весь гарнизон и отправлюсь с людьми и лошадьми к пану Бабиничу.
  “Сделай это, сделай это!” - восхищенно закричал Биллевич.
  “ А потом — плевать на всех этих немцев! Может быть, он забудет эту никчемную женщину и отдаст мне свою ло...
  Затем ее тоненький голосок снова дрогнул; она закрыла лицо руками. Внезапно, должно быть, ей в голову пришла гневная мысль, потому что она хлопнула в ладоши и сказала:
  “Если нет, я выйду замуж за Володыевского!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLVII.
  Через две недели она кипела во всех Таурогах. Однажды вечером появились беспорядочные отряды войск Богуслава — тридцать или сорок всадников в полном составе, поредевших, растерзанных, больше похожих на призраков, чем на людей, — и принесли весть о поражении Богуслава при Янове. Все было потеряно — оружие, лошади, пушки, лагерь. Шесть тысяч отборных людей отправились в этот поход вместе с принцем; вернулось едва четыреста человек, которых принц сам вывел из руин.
  Из поляков не вернулась ни одна живая душа, кроме Саковича; ибо все, кто не пал в бою, все, кого ужасный Бабинич не уничтожил в своих атаках, перешли к Сапеге. Многие иностранные офицеры по собственной воле встали у колесницы завоевателя. Одним словом, ни один Радзивилл еще не возвращался из похода более раздавленным, разоренным и избитым.
  И как раньше придворная лесть не знала границ в превознесении Богуслава как лидера, так и теперь все уста громко выражали непрекращающуюся жалобу на некомпетентное ведение войны. Среди оставшихся солдат царило бесконечное возмущение, которое в последние дни отступления внесло полный беспорядок и возросло до такой степени, что принц счел разумнее остаться несколько в тылу.
  Князь и Сакович остановились в Россени. Кеттлинг, услышав об этом от солдат, немедленно отправился с новостями к Оленьке.
  “Главное, ” сказала она, когда пришло известие, - это то, преследуют ли Сапега и этот Бабинич принца и намерены ли они перенести войну в этот регион”.
  “ Я ничего не смог узнать из показаний солдат, ” ответил Кеттлинг, “ потому что страх преувеличивает любую опасность. Некоторые говорят даже, что Бабинич здесь; но поскольку принц и Сакович остались позади, я делаю вывод, что преследование не может быть быстрым”.
  “И все же это должно произойти, ибо трудно думать иначе. Кто после победы не стал бы преследовать поверженного врага?”
  “ Это будет показано. Я хотел поговорить о другом. Принц из-за болезни и поражения, должно быть, раздражен, следовательно, склонен к насилию. Не разлучайся сейчас со своей тетей и панной Борзобогатой. Не соглашайся на поездку твоего дяди в Тыльцу, как в прошлый раз, перед походом”.
  Оленька промолчала. На самом деле ее дядю не отправляли в Тыльцу; он просто несколько дней болел после удара молотком, нанесенного князем Богуславом. Сакович, чтобы скрыть поступок князя от народа, распространил слух, что старик уехал в Тыльцу. Оленька предпочла промолчать об этом перед Битьем Гирь, потому что гордой девушке было стыдно признаться, что кто-либо из живущих мужчин бил Биллевича.
  “ Благодарю вас за предупреждение, ” сказала она после минутного молчания.
  “ Я считал это своим долгом.
  Но сердце ее наполнилось горечью, потому что незадолго до этого Кеттлинг, возможно, помог бы ей избежать этой новой опасности. Если бы он согласился на побег, она была бы далеко отсюда, навсегда свободная от Богуслава.
  “Мне действительно повезло, - сказала она, - что это предупреждение не затрагивает вашей чести, что принц не отдал приказа вам не предупреждать меня”.
  Кеттлинг понял упрек и произнес речь, которой Оленька от него не ожидала:
  Что касается того, что касается моей военной службы, защищать которую велит моя честь, я выполню это или поплачусь жизнью. Другого выбора у меня нет и не желаю иметь. Вне своей службы я волен бороться с беззаконием. Поэтому, как частный человек, я оставляю вам этот пистолет и говорю: защищайтесь, ибо опасность близка; в случае необходимости убивайте!
  Тогда моей клятве придет конец, и я поспешу спасти тебя.
  Он поклонился и направился к двери, но Оленька задержала его.
  “Кавалер, освободи себя от этой службы! Защищай правое дело; защищай пострадавших, ибо ты достоин этого; ты благороден. Жаль, что ты потерялся из-за предателя!”
  “ Я бы давно освободился и ушел в отставку, ” сказал Кеттлинг, - если бы не думал, что, оставшись, смогу служить вам. Теперь слишком поздно. Если бы принц вернулся с победой, я бы не колебался ни минуты; но когда он возвращается побежденным, — когда, возможно, враг преследует его, - было бы трусостью просить увольнения до того, как сам конец срока освободит меня. Вы достаточно увидите, как люди малого сердца толпами бросают побежденного. Этот пистолет с легкостью пробьет пулю даже сквозь броню ”.
  Кеттлинг вышел, оставив на столе оружие, которое Оленька тут же спрятала. К счастью, предчувствия молодого офицера и ее собственные опасения оказались беспочвенными.
  Принц прибыл вечером вместе с Саковичем и Паттерсоном, но был настолько разбит и болен, что едва мог держаться на ногах. Кроме того, он не очень хорошо знал, наступал ли Сапега или послал Бабинича в погоню с легкими эскадронами. Богуслав, правда, опрокинул последнего в своей атаке вместе с его конницей; но он не смел надеяться, что убил его, так как ему показалось, что двуручный меч повернулся при ударе по шлему Бабинича. Кроме того, он и раньше стрелял из пистолета прямо себе в лицо, но это не возымело эффекта.
  Сердце князя болело при мысли о том, что такой Бабинич сделает со своими поместьями, если доберется до них со своими татарами, — а ему нечем было их защитить; и не только свои поместья, но и саму себя. Среди его наемников было не так много таких, как Кеттлинг, и было бы справедливо предположить, что при первом известии о приближении войск Сапеги они бросят его ради мужчины.
  Принц не намеревался оставаться в Таурогах дольше двух-трех дней, поскольку ему нужно было спешить в королевскую Пруссию к курфюрсту и Стейнбоку, которые могли предоставить ему новые силы и использовать его либо для захвата
  Прусские города или отправить его на помощь самому королю, который намеревался совершить поход в сердце Речи Посполитой.
  В Таурогах ему пришлось оставить кого-то из офицеров для наведения порядка в остатках армии, отпугивания патриотически настроенных крестьян и дворян, защиты собственности двух Радзивиллов и продолжения переговоров с Левенгауптом, главнокомандующим шведами в Жмуди.
  С этой целью, приехав в Тауроги и отдохнув ночь, князь вызвал на совет Саковича, единственного человека, которому он мог доверять и которому одному он мог открыть свое сердце.
  Тот первый "добрый день” в Тауроги, когда двое друзей увидели друг друга после неудачной кампании, был замечательным. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Принц первым нарушил молчание, —
  “ Ну и дьяволы! они выиграли день.
  “ Они победили! ” повторил Сакович.
  “ Должно быть, так оно и было при такой погоде. Если бы у меня было побольше легких эскадрилий или если бы какой-то дьявол не принес этого Бабинича, дважды одного и того же человека! Птица виселицы изменил свое имя. Никому не рассказывай о нем, чтобы не приумножить его славу.
  “ Я никому не скажу. Но разве офицеры не раструбят об этом, потому что вы представили его перед своими сапогами как Баннерета Оршанского?
  “Немецкие офицеры ничего не знают о польских именах. Им все равно,
  — Кмициц или Бабинич. Но, клянусь рогами Люцифера, если бы я мог его достать! Он был у меня; и этот негодяй поднял моих людей на мятеж, мало того, что увел войска Гловбича. Должно быть, он какой-то ублюдок нашей крови; иначе и быть не может! Он был у меня, и он сбежал, — это гложет меня больше, чем вся проигранная кампания”.
  - Ты взял его, принц, но ценой моей головы.
  - Говорю тебе искренне, я позволил бы им содрать с тебя кожу, если бы мог сделать барабан из кожи Кмицица!
  - Спасибо тебе, Богус; я не мог ожидать меньшего от твоей дружбы.
  Князь рассмеялся: “Но ты бы извивался на решетке Сапеги.
  Из тебя выжгли бы весь твой подлец. Я был бы рад это видеть!”
  “ Я был бы рад видеть тебя в руках Кмицица, твоего дорогого родственника. У вас разное лицо, но по фигуре вы похожи друг на друга, и у вас ноги одного размера; вы вздыхаете по одной и той же девушке, только она без опыта угадывает, что он сильнее и что он лучший солдат”.
  “ Я мог бы справиться с двумя такими, как ты, и я проехался верхом по его груди. Если бы у меня было две минуты времени, я бы мог сейчас дать вам слово, что моего кузена нет в живых. Ты всегда был довольно скучным, поэтому ты мне и понравился; но в последние дни твое остроумие полностью покинуло тебя.
  - У тебя всегда хватало ума, и поэтому ты так заносился перед Сапегой, что я потерял к тебе всякую симпатию и готов сам отправиться к Сапеге.
  - На веревке?
  “О том, чем они свяжут Радзивилла”.
  -Хватит!-крикнуля.
  - К услугам вашего высочества!
  - Было бы неплохо пристрелить кого-нибудь из самых шумных из этих всадников и навести порядок.
  “ Сегодня утром я приказал повесить шестерых из них. Сейчас им холодно, и они упрямо танцуют на канатах, потому что дует сильный ветер”.
  “ Ты молодец. Но послушай! Ты хочешь остаться в гарнизоне в Тауроги, потому что я должен оставить здесь кого-нибудь?
  “ Да, и я прошу об этой должности. Никто не справится лучше. Солдаты боятся меня больше других, ибо знают, что со мной шутки плохи. Что касается Левенгаупта, необходимо, чтобы здесь был кто-то более важный, чем Паттерсон”.
  - Ты сможешь справиться с повстанцами?
  “Я заверяю ваше высочество, что сосны Жмуда принесут более увесистые плоды, чем прошлогодние шишки. Я сформирую около двух пехотных полков из крестьян и обучу их по-своему. Я буду следить за поместьями, и если мятежники нападут на одно из них, я немедленно брошу подозрение на какого-нибудь богатого дворянина и сожму его, как сыр в мешке. Сначала мне понадобятся деньги только для выплаты жалованья и снаряжения пехоты.
  - Я оставлю все, что смогу.
  - Из денег на приданое?
  - Как это? - спросил я.
  - Это значит, из денег Биллевичей, которые ты заранее взяла из своего приданого.
  - Если бы вы только могли свернуть шею старому Биллевичу каким-нибудь вежливым способом, это было бы хорошо, потому что это легко сделать, и у него есть мое письмо.
  “ Я постараюсь. Но дело вот в чем— не отправил ли он куда-нибудь записку, или девушка не зашила ее в сорочку? Разве тебе не хотелось бы узнать?
  - До этого дойдет, но сейчас я должен идти, и, кроме того, эта проклятая лихорадка отняла у меня все силы.
  - Ваше высочество, позавидуйте мне за то, что я остался в Тауроги.
  “У тебя странное желание; но если ты тем временем — Я бы разорвал тебя на части крюками. Почему вы настаиваете на этом кабинете?
  “Потому что я хочу жениться”.
  “ Кого? ” спросил князь, садясь в постели. - Панну Борзобогатую.
  “ Это хорошая идея, превосходная идея! - сказал Богуслав. - Я слышал о каком-то завещании.
  “Есть завещание пана Лонгина Подбипенты. Вашему высочеству известно, какая это могущественная семья, а поместья пана Лонгина находятся в нескольких округах. Это правда, что московские войска заняли некоторые из них; будут судебные процессы, драки, споры и нападения без числа; но я помогу себе и не уступлю ни одного пункта никому. Кроме того, девушка мне очень понравилась; она хорошенькая и соблазнительная. В какой-то момент, когда мы ее схватили, я заметил, что она изобразила ужас и одновременно стрельнула в меня глазами. Только позволь мне остаться здесь в качестве коменданта, и только от безделья начнутся занятия любовью”.
  “ Я скажу тебе одну вещь. Я не буду запрещать тебе жениться; но слушай внимательно — никаких эксцессов, понимаешь? Эта девушка из рода Вишневецких; она доверенное лицо самой принцессы Гризельды; и из-за моего уважения к принцессе я не хочу оскорблять ни ее, ни пана Замойского.
  “Нет нужды предупреждать, - ответил Сакович, - поскольку я хочу жениться регулярно, я должен регулярно подходить к делу”.
  - Я бы хотел, чтобы вы получили отказ.
  “...Я знаю человека, который получил отказ, хотя он и принц; но я думаю, что до меня это не дойдет. Этот резкий взгляд дает мне большое утешение”.
  “Не говори этому мужчине, который получил отказ, не наставлять тебе рога! Я дам дополнение к вашему щиту, или вы получите фамилию Сакович Рогатый.[9]
  Она - Борзобогатая, а он - Бардзорогатый. Вы будете избранной парой. Но женись, да, женись, и дай мне знать о свадьбе. Я буду твоим шафером.
  Лютый гнев появился на лице Саковича, страшном и без того. Глаза его на мгновение заволокло, как от дыма, но вскоре он пришел в себя и, обратив слова принца в шутку, сказал:
  “ Бедняга! ты не можешь спуститься вниз один, а еще угрожаешь.
  У тебя здесь твоя панна Биллевич; иди своей дорогой, скелет! иди своей дорогой!
  Ты еще будешь нянчиться с детьми Бабинича!”
  “Боже, прикуси тебе язык, такому сыну! Ты забавляешься болезнью, которая была на волосок от того, чтобы убить меня. Я бы хотел, чтобы ты была очарована так же, как я.
  “Какие здесь могут быть чары? Временами, когда я вижу, как все происходит в естественном мире, я думаю, что колдовство - это глупо ”.
  “ Ты сам глупый! Молчи! не призывай дьявола. Ты мне все больше и больше противен.
  “Если бы я не был последним поляком, который остался верен вашему высочеству! За мою верность вы кормите меня неблагодарностью. Я вернусь в свою берлогу дома и буду спокойно сидеть, ожидая окончания войны”.
  “О, дай нам мир! Ты знаешь, что я люблю тебя”.
  Мне тяжело это видеть. Дьявол навязал мне эту любовь к вашему высочеству. Если в чем-то и есть очарование, то именно в этом.
  Староста сказал правду, потому что он действительно любил Богуслава. Принц знал это и поэтому платил ему если не сильной привязанностью, то благодарностью, которую тщеславные люди всегда испытывают к тем, кто оказывает им почтение. Поэтому Богуслав охотно согласился с планами Саковича, касающимися Анусии, и
  решив помочь ему лично. В связи с этим, около полудня, когда он почувствовал себя лучше, он оделся и отправился к Анусии.
  “Я пришел по старому знакомству, - сказал он, - справиться о вашем здоровье и спросить, понравился ли вам визит в Тауроги”.
  “ В неволе надо быть довольным всем, ” со вздохом ответила Ануся.
  Принц рассмеялся. “ Ты не в плену. Вас схватили вместе с солдатами Сапеги, это правда; и я отдал приказ отправить вас сюда, но только для безопасности. Ни один волос не упадет с вашей головы. Убедитесь, что мало кого я уважаю так, как принцессу Гризельду, сердцу которой вы близки; а Вишневецкие и Замойские - мои родственники. Вы найдете здесь полную свободу и всяческую заботу. Я прихожу к вам как доброжелательный друг, и я говорю, что если вы хотите уйти, я дам вам эскорт, хотя у меня самого мало солдат. Я советую вам остаться. Вас, как я слышал, послали сюда искать имущество, завещанное вам. Будьте уверены, что сейчас не время думать о таком деле; и даже в мирное время помощь Сапеги не помогла бы в этих краях, ибо он мог действовать только в Витебске; здесь он ничего не может сделать. Я не буду касаться этого дела лично, но через агента.
  Вам нужен дружелюбный человек, ловкий, уважаемый и внушающий страх. Если бы такой человек взялся за это дело, он, конечно, не позволил бы людям совать ему в руку солому вместо зерна”.
  “Где мне, сироте, найти такого защитника?” - спросила Ануся.
  - Именно в Тауроги.
  —Ваше высочество сами были бы довольны...
  Тут Ануся сложила руки вместе и так мило посмотрела в глаза Богуславу, что, если бы принц не был утомлен и сломлен, он, несомненно, стал бы менее искренне относиться к делу Саковича; но поскольку в тот момент у него в голове не было галантности, он быстро сказал:
  “ Если бы я мог сделать это сам, я бы не доверил такую приятную должность никому; но я ухожу, потому что должен уйти. Я оставляю вместо себя коменданта Тауроги, старосту Ошмяны, пана Саковича, великого кавалера, знаменитого солдата и человека настолько ловкого, что другого такого нет во всей Литве.
  Итак, я повторяю: оставайтесь в Тауроги, ибо вам некуда идти, поскольку каждая точка полна опустошителей и хулиганов, в то время как повстанцы наводняют все дороги.
  Сакович защитит вас здесь; Сакович будет защищать вас. Сакович посмотрит, что можно сделать для получения этих поместий; и как только он возьмется за это дело, я гарантирую, что ни один человек на земле не смог бы довести его до благоприятного исхода раньше. Он мой друг, следовательно, я знаю его, и я скажу только одно: если бы я забрал у вас эти поместья, а потом узнал, что Сакович был
  если кто-то выступит против меня, я откажусь от них по собственной воле, потому что бороться с ним опасно”.
  — Если бы пан Сакович был готов прийти на помощь сироте...
  “Только не будь несправедлива к нему, и он сделает для тебя все, что угодно, ибо твоя красота глубоко тронула его сердце. Теперь он ходит и вздыхает ...”
  “Как я могу тронуть сердце любого мужчины?”
  “Негодница эта девица!” - подумал князь. Но вслух добавил: “Пусть Сакович объяснит, как это произошло. Только не делай ему ничего плохого, потому что он достойный человек и из известной семьи, поэтому я не хочу, чтобы к такому человеку проявлялось пренебрежение”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLVIII.
  На следующее утро принц получил от курфюрста приказ как можно скорее отправиться в Кенигсберг, чтобы принять командование недавно набранными войсками, которые должны были выступить в Мариенбург или Данциг. В письме содержались также известия о дерзком походе Карла Густава через всю территорию Речи Посполитой в российские регионы. Курфюрст предвидел катастрофический конец кампании; но именно по этой причине он желал быть во главе как можно большего числа войск, чтобы в случае необходимости быть незаменимым для той или иной стороны, дорого продать себя и решить судьбу войны. По этим причинам он приказал молодому принцу как можно скорее, так сильно он был озабочен тем, чтобы избежать задержки; но вслед за первым курьером он послал второго, который прибыл двенадцать часов спустя.
  Принцу, следовательно, нельзя было терять ни минуты, и у него было недостаточно времени на отдых, поскольку лихорадка вернулась с прежней силой. И все же он должен был идти. Поэтому, когда он передал свои полномочия Саковичу, он сказал: "
  “ Возможно, нам придется перевезти Биллевича и девушку в Кенигсберг. Там, в тишине, будет легче твердо справиться с враждебно настроенным мужчиной; но девушку я заберу в лагерь, потому что с меня хватит этих церемоний.
  “Это хорошо, и кавалерию можно увеличить”, - ответил Сакович на прощание.
  Час спустя принца уже не было в Таурогах. Сакович остался неограниченным деспотом, не признающим никакой власти над собой, кроме власти Анусии.
  И он начал сдувать пыль у ее ног, как когда-то принц сдувал пыль у ног Оленьки. Сдерживая свой дикий нрав, он был вежлив, предугадывал ее желания, угадывал ее мысли и в то же время держался на расстоянии со всем уважением, которое лощеный кавалер должен проявлять к даме, за руку и сердце которой он борется.
  Надо признаться, что такое царствование в Таурогах нравилось Анусии; ей было приятно думать, что с наступлением вечера в нижних залах, в коридорах, в казармах, в саду, все еще покрытом зимним инеем, слышны вздохи старых и молодых офицеров; что астролог вздыхает, глядя на звезды со своей башни; что даже старый Биллевич прерывает вздохами вечернее перебирание четок.
  Будучи лучшей из девушек, она все же была рада, что эти быстрые чувства достались не Оленьке, а ей. Она была рада и по отношению к Бабиничу, ибо чувствовала свою силу, и ей пришло в голову, что если бы ни один мужчина не устоял перед ней, то
  где бы то ни было, она, должно быть, оставила на его сердце неизгладимые отметины своими глазами.
  “Он забудет эту женщину, иначе и быть не может, потому что она питает его неблагодарностью; и когда он забудет ее, он знает, где искать меня, — и он будет искать меня, разбойника!”
  Тогда она пригрозила ему в душе: “Подожди! Я заплачу тебе, прежде чем утешу”.
  Между тем, хотя на самом деле Сакович ей был безразличен, она виделась с ним с удовольствием. Это правда, что он оправдывал себя в ее глазах от упреков в измене точно так же, как Богуслав оправдывался перед меченосцем. Поэтому он сказал, что со шведами уже заключен мир; что Речь Посполитая могла бы восстановиться и процветать, если бы пан Сапега не разрушил все в своих личных целях.
  Ануся, не слишком разбиравшаяся в этих вопросах, пропустила эти слова мимо ушей, но ее поразило кое-что еще в рассказе Саковича.
  “Биллевичи, - сказал он, “ кричат пронзительными голосами о несправедливости и неволе; но здесь с ними ничего не случилось и ничего не случится. Принц не отпустил их из Тауроги, это правда; но это для их же блага, ибо в трех фарлонгах за воротами они погибнут от грабителей или лесных разбойников. Он не отпустил и их, потому что любит панну Биллевич, и это тоже правда. Но кто его не оправдает? Кто поступил бы иначе, у кого было бы чувствующее сердце и грудь, отягощенная вздохами? Если бы у него были менее благородные намерения, будучи таким могущественным человеком, он мог бы взять себя в руки; но он хотел жениться на ней, он хотел возвысить эту упрямую леди до своего княжеского титула, осчастливить ее, возложить на ее голову корону Радзивиллов; а эти неблагодарные люди осыпают его бранью, пытаясь таким образом умалить его честь и славу”.
  Ануся, не очень-то веря в это, в тот же день спросила Оленьку, не желает ли принц жениться на ней. Оленька не могла отказать, и поскольку они стали близки, она объяснила причины своего отказа. Анусии они казались справедливыми и достаточными, но все же она думала про себя, что Биллевичам в Таурогах было не так уж тяжело и что князь и Сакович не были такими преступниками, как утверждал пан Томаш.
  Затем также пришло известие, что Сапега и Бабинич не только не приближались к Таурогам, но и отправились форсированным маршем против короля Швеции далеко в сторону Львова. Ануся сначала пришла в ярость, а потом начала понимать, что если гетман и Бабинич ушли, то нет причин бежать из Тауроги, потому что они могли расстаться с жизнью или, при самом благоприятном стечении обстоятельств, сменить спокойное существование на полный опасностей плен.
  По этой причине дело дошло до споров между ней, с одной стороны, и Оленькой и Биллевичем - с другой; но даже они были вынуждены признать, что отъезд Сапеги сделал их бегство очень трудным, если не совсем невозможным, тем более что в стране нарастало все большее волнение, и ни один житель не мог быть уверен в завтрашнем дне. Наконец, даже если бы они не согласились с доводами Анусии, побег без ее помощи был невозможен из-за бдительности Саковича и других офицеров. Один Кеттлинг был предан им, но он не позволил бы вовлечь себя в какой-либо заговор против его службы; кроме того, он часто отсутствовал, потому что Сакович был рад использовать его против вооруженных банд конфедератов и опустошителей, поскольку он был опытным солдатом и хорошим офицером, поэтому он часто посылал его из Тауроги.
  Но Анусе было все приятнее и приятнее. Сакович сделал ей признание через месяц после отъезда князя; но, обманщик! она лукаво ответила, что не знает его, что мужчины говорят о нем по-разному, что у нее еще нет времени полюбить, что без разрешения принцессы Гризельды она не может выйти замуж и, наконец, что она хотела бы подвергнуть его годичному испытанию.
  Староста, превозмогая гнев, приказал в тот же день выдать три тысячи нашивок кавалерийскому солдату за пустяковую провинность, — после этого бедного солдата похоронили; но старосте пришлось согласиться на условия Анусии. Она сказала
  лорд сказала, что если он будет служить еще более верно, усердно и послушно, то через год получит всю ту любовь, которая у нее есть.
  Таким образом она играла с медведем и так преуспела в овладении им, что он даже перестал рычать. Он просто сказал:
  - За исключением измены принцу, просите меня о чем угодно, даже о том, чтобы я пополз на коленях.
  Если бы Ануся видела, какие ужасные последствия нетерпения Саковича постигли всю округу, она бы не дразнила его так сильно. Солдаты и жители Тауроги трепетали перед ним, ибо он наказывал жестоко и совершенно беспричинно, наказывал сверх всякой меры. Заключенные умирали в цепях от голода или были сожжены каленым железом.
  Не раз казалось, что дикий староста хотел охладить в крови людей свой дух, одновременно бушующий и пылающий любовью, ибо он внезапно вставал и отправлялся в поход. Победы сопровождали его почти повсюду. Он вырезал группы повстанцев и приказал, в качестве примера, отрезать правые руки у захваченных крестьян, которых затем отпустили домой свободными.
  Ужас от его имени окружил Тауроги, как стеной; даже самые значительные группы патриотов не осмеливались выходить за пределы Россени. Во всех частях был установлен мир, и он сформировал новые полки из немецких бродяг и местных крестьян на деньги, вымогаемые у соседних горожан и знати, и усилил свою власть, чтобы поставлять людей принцу в случае острой необходимости.
  Более верного и страшного слуги Богуслав не смог бы найти.
  Но Сакович все нежнее и нежнее смотрел на Анусю своими страшными бледно-голубыми глазами и играл ей на лютне. Таким образом, жизнь в Таурогах протекала для Ануси радостно и с развлечениями; для Оленьки она была тягостной и однообразной. От одной исходили отблески радости, подобные тому свету, который исходит ночью от светлячка; лицо другой становилось все бледнее и бледнее, серьезнее, суровее; ее темные брови все решительнее хмурились на белом лбу, так что в конце концов ее назвали монахиней. И в ней было что-то от монахини; она начала смиряться с мыслью, что станет монахиней, что сам Бог через страдания и разочарования приведет ее к покою за решеткой. Она больше не была той девушкой с прекрасным румянцем на лице и счастьем в глазах; не той Оленькой, которая однажды, катаясь в санях со своим женихом, Андреем Кмицицем, воскликнула: “Эй! хей!” в сосновые леса.
  В мире появилась весна. Сильный и теплый ветер сотрясал воды Балтики, теперь освобожденной ото льда; позже зацвели деревья, цветы пробились из своих жестких лиственных зарослей; потом солнце стало припекать, и бедная девушка напрасно ждала конца плена Таурогов, — потому что Ануся не хотела бежать, а в деревне было еще страшнее.
  Огонь и меч бушевали так, словно Божья милость никогда не должна была проявиться. Более того, тот, кто не брался за саблю или копье зимой, брался за них весной; снег не заметал его следов, сосновый лес давал лучшее укрытие, а тепло облегчало войну.
  Новости летели в Тауроги, как ласточки, — иногда ужасные, иногда утешительные; и этим и тем девушка посвящала свои молитвы и проливала слезы печали или радости.
  Ранее упоминалось об ужасном восстании всего народа.
  Воинов, восставших против шведов, было столько же, сколько деревьев в лесах Речи Посполитой, столько же, сколько колосьев на ее полях, столько же, сколько звезд, сияющих над ней ночью между Карпатами и Балтикой. Эти люди, будучи дворянами, были рождены для меча и войны по воле Бога и велению природы; те, кто прорубал борозды плугом, засевал землю зерном; те, кто занимался торговлей и ремеслом в городах; те, кто жил в пустыне, занимался пчеловодством, изготовлением смолы, кто жил с топором или охотой; те, кто жил
  на реках и занимались рыбной ловлей; те, кто были кочевниками в степях со своим скотом, — все схватились за оружие, чтобы изгнать захватчика.
  Теперь швед тонул в этой толпе, как в разлившейся реке.
  К удивлению всего мира, Речь Посполитая, незадолго до этого бессильная, нашла для своей защиты больше сабель, чем могло бы быть у императора Германии или короля Франции.
  Затем пришли вести о Карле Густаве, о том, как он продвигался все глубже в пределы Речи Посполитой, его ноги были в крови, голова в дыму и пламени, губы богохульствовали. Все надеялись в любой момент услышать о его смерти и уничтожении всех шведских армий.
  Имя Чарнецкого звучало со все возрастающей силой от границы к границе, повергая врага в ужас, вливая утешение в сердца поляков.
  “Он разбил их при Козеницах!” - было сказано однажды. “Он разбил их под Ярославом!” - повторили несколько недель спустя; далекое эхо повторило: “Он разбил их
  победили их под Сандомиром!” Оставалось только удивляться, откуда могло взяться столько шведов после стольких поражений.
  Наконец прилетела новая стая ласточек, а с ними и весть о пленении короля и всей шведской армии в развилке рек. Казалось, что конец близок. Сакович прекратил свои экспедиции; он просто писал письма по ночам и отправлял их в разные стороны.
  Биллевич казался сбитым с толку. Каждый вечер он врывался к Оленьке с новостями. Иногда он грыз себе руки, когда вспоминал, что должен сидеть в Таурогах. Душа старого солдата тосковала по полю. Наконец он начал запираться в своей комнате и часами о чем-то размышлять. Однажды он схватил Оленьку в объятия, разразился громкими рыданиями и сказал: "Ты милая девочка, моя единственная дочь, но родина дороже”. А на следующий день он исчез, словно сквозь землю провалился.
  Оленька нашла всего лишь письмо, а в нем следующие слова:—
  “Да благословит тебя Бог, любимое дитя! Я хорошо понимал, что они охраняют тебя, а не меня, и что мне было бы легче сбежать одному. Пусть Бог рассудит меня, бедная сиротка, если я сделал это от жестокосердия и недостатка отеческой любви к тебе. Но мучения превзошли мои силы. Клянусь ранами Христа, я больше не мог терпеть. Ибо когда я думал, что лучшая польская кровь течет рекой pro patria el libertate (за страну и свободу), и в этой реке не было ни капли моей крови, это
  мне казалось, что ангелы небесные осуждают меня. Если бы я не родился в нашей священной Жмуди, где ценятся любовь к родине и храбрость, если бы я не родился дворянином, Биллевичем, я бы остался с тобой и охранял тебя. Но ты, как мужчина, поступил бы так же, как я; поэтому ты прости меня за то, что я оставил тебя одного, как Даниила во рву со львами, которого Бог по Своей милости сохранил; поэтому я думаю, что защита нашей Пресвятой Владычицы Королевы будет для тебя лучше, чем моя ”.
  Оленька залила письмо слезами, но за этот поступок она еще больше полюбила своего дядю, потому что сердце ее наполнилось гордостью. Между тем в Таурогах поднялся немалый шум. Сам Сакович в великой ярости бросился к девушке и, не снимая шапки, спросил:
  - Где твой дядя? - спросил я.
  “Там, где находятся все, кроме предателей, — в поле!”
  “ Вы знали об этом? ” воскликнул он.
  Но она, вместо того чтобы смутиться, сделала несколько шагов вперед и, смерив его взглядом, сказала с невыразимым презрением:
  — Я знал - и что?
  “Ах, если бы не принц! Ты будешь отвечать перед принцем!”
  “ Ни принцу, ни его слуге. А теперь я прошу тебя— ” И она указала на дверь.
  Сакович заскрежетал зубами и вышел.
  В тот же день весть о победе при Варке разнеслась по Таурогам, и такой страх охватил всех шведских партизан, что сам Сакович не осмелился наказать священников, которые публично пели в соседних церквях Te Deum.
  Большая тяжесть упала с его сердца, когда несколько недель спустя пришло письмо от Богуслава, находившегося перед Мариенбургом, с информацией о том, что король
  сбежал из речного мешка. Но другие новости были очень неприятными.
  Принц запросил подкрепления и распорядился оставить в Таурогах не больше войск, чем было абсолютно необходимо для обороны.
  Вся готовая кавалерия выступила на следующий день, а с ней Кеттлинг, Эттинген, Фиц—Грегори - словом, все лучшие офицеры, за исключением Брауна, который был незаменим для Саковича.
  Тауроги были еще более пустынны, чем после отъезда принца. Ануся уставала и все больше раздражала Саковича. Староста подумывал о том, чтобы перебраться в Пруссию, ибо отряды, осмелевшие после ухода войск, снова начали продвигаться за пределы Россьени. Сами Биллевичи собрали около пятисот всадников, мелких дворян и крестьян. Они нанесли ощутимое поражение Бютцеву, который выступил против них, и безжалостно разорили все деревни, принадлежавшие Радзивиллам.
  Мужчины охотно присоединялись к ним, ибо ни одна семья, даже Глебовичи, не пользовалась таким всеобщим почетом и уважением. Саковичу было жаль оставлять Тауроги на милость врага; он знал, что в Пруссии ему будет трудно получить деньги и подкрепления, что он распоряжается здесь, как ему заблагорассудится, там его власть должна уменьшиться; и все же он все больше и больше терял надежду на то, что сможет сам себя содержать.
  Побежденный Бютцов укрылся у него; и принесенные им вести о силе и росте восстания заставили Саковича, наконец, решиться на прусский поход.
  Как человек позитивный и любящий быстро приводить в исполнение то, что он запланировал, он закончил свои приготовления за десять дней, отдал приказы и был готов выступить.
  Внезапно он столкнулся с неожиданным сопротивлением, причем с той стороны, от которой меньше всего этого ожидал, — со стороны Анусии Борзобогати.
  Ануся и не думала ехать в Пруссию. Ей было комфортно в Таурогах.
  Продвижение “партий” конфедерации нисколько не встревожило ее; и если бы биллевичи напали на сам Тауроги, она была бы рада. Она понимала также, что в незнакомом месте, среди немцев, она будет полностью во власти Саковича и что там ее легче будет привлечь к обязанностям, к которым у нее не было ни малейшего желания; поэтому она решила настоять на том, чтобы остаться. Оленька, которой она объяснила свои доводы, не только подтвердила их справедливость, но и умоляла изо всех сил, со слезами на глазах, воспротивиться этому путешествию.
  “Здесь, — сказала она, - может прийти спасение, если не сегодня, то завтра; там мы оба были бы совершенно потеряны”.
  “ Но видишь ли, ты чуть не оскорбил меня за то, что я хотел завоевать старосту, хотя ни о чем не подозревал; поскольку я люблю принцессу Гризельду, это произошло как-то само собой. Но стал бы он считаться с моим сопротивлением, если бы не был влюблен? Как ты думаешь?”
  “Правда, Ануся, правда”, - ответила Оленька.
  “Не утруждай себя, мой самый прекрасный цветок! Мы и ногой не двинемся из Тауроги; кроме того, я ужасно разозлю Саковича”.
  “Дай вам Бог успеха!”
  “Почему бы мне этого не иметь? Я добьюсь успеха, во-первых, потому, что он заботится обо мне, а во-вторых, так, как, я думаю, он заботится о моей собственности. Ему легко рассердиться на меня; он может даже ранить меня своей саблей, но тогда все было бы потеряно”.
  И оказалось, что она была права. Сакович пришел к ней радостный и уверенный в себе; но она встретила его с пренебрежительным видом.
  “Возможно ли, - спросила она, - что вы хотите бежать в Пруссию из страха перед Биллевичами?”
  “Не перед Биллевичами, - отвечал он, нахмурившись, - не от страха; но я иду туда из благоразумия, чтобы выступить против этих разбойников со свежими силами”.
  - Тогда приятного вам путешествия.
  “ Как же так? Ты думаешь, я уеду без тебя, моя самая дорогая надежда?
  “Тот, кто трусит, может обрести надежду в бегстве, а не во мне”.
  Сакович был бледен от гнева. Он хотел наказать ее, но, увидев, перед кем стоит, сдержался, смягчил улыбкой свое свирепое лицо и сказал, как бы шутя:
  “ О, я не стану спрашивать. Я посажу тебя в экипаж и повезу с собой.
  “ Ты сделаешь это? - спросила она. “ Тогда я вижу, что меня держат здесь в плену против воли принца. Знайте же, сэр, что если вы сделаете это, я больше не скажу вам ни слова всю свою жизнь, да поможет мне Господь Бог! ибо я вырос в Лубнах и питаю величайшее презрение к трусам. Если бы я не попал в такие руки! Лучше бы этот пан Бабинич навсегда увез меня в Литву, потому что он никого не боялся!”
  “ Ради бога! ” воскликнул Сакович. - Скажите мне по крайней мере, почему вы не хотите ехать в Пруссию.
  Но Ануся притворилась плачущей и отчаявшейся.
  “Татары как бы взяли меня в плен, хотя я воспитывалась принцессой Гризельдой, и никто не имел на меня прав. Они схватят меня, заключат в тюрьму, силой увезут за море, обрекут на изгнание. Скоро будет видно, как они разорвут меня клещами! О мой Бог! боже мой!”
  “ Бойтесь того Бога, к которому вы взываете! ” воскликнул староста.
  “Кто разорвет тебя клещами?”
  “ О, спасите меня, все святые! ” всхлипывая, воскликнула Ануся.
  Сакович не знал, что делать; он задыхался от ярости. Временами ему казалось, что он сойдет с ума или что Ануся сошла с ума. Наконец он бросился к ее ногам и сказал, что останется в Тауроги. Тогда она стала умолять его уйти, если он боится; этим она довела его до окончательного отчаяния, так что, вскочив и выходя, он сказал:
  “ Что ж! мы останемся в Таурогах, и, боюсь, скоро ли появятся Биллевичи.
  И, собрав в тот же день остатки разбитых войск Бютцова и свои собственные, он двинулся маршем, но не в Пруссию, а только в Россени, против биллевичей, которые расположились лагерем в лесах Гирлаколя. Они не ожидали нападения, так как известия о предполагаемом выводе войск из Тауроги повторялись по соседству в течение нескольких дней. Староста ударил их, когда они были застигнуты врасплох, изрубил на куски и растоптал. Сам меченосец, под предводительством которого находился отряд, избежал поражения; но двое биллевичей из другого рода пали, а с ними и третья часть солдат; остальные бежали на все четыре стороны света.
  Староста привел в Тауроги несколько десятков пленных и отдал приказ убить всех до единого, прежде чем Анусия успеет вступиться за них.
  Больше не было разговоров об уходе из Тауроги; да старосте и не нужно было этого делать, потому что после этой победы отряды не выходили за пределы Дубиши.
  Сакович важничал и хвастался сверх всякой меры, говоря, что, если Левенгаупт пришлет ему тысячу хороших всадников, он подавит восстание во всей Жмуди. Но Левенгаупта тогда в тех краях не было. Анусия плохо восприняла это хвастовство.
  “О, победить меченосца было легко, - сказала она, - но если бы тот, от кого бежали вы с принцем, был там, ты наверняка бросил бы меня и бежал в Пруссию за морем”.
  Эти слова задели старосту за живое.
  “Во-первых, не воображайте себе, что Пруссия находится за морем, ибо за морем находится Швеция; а во-вторых, от кого бежали мы с принцем?”
  “ Перед паном Бабиничем! ” ответила она, церемонно отдавая честь.
  - Если бы я мог встретиться с ним на расстоянии вытянутой руки от меча!
  - Тогда ты, конечно, зарылся бы на глубину меча в землю, но не вызывай волка из леса.
  Сакович, на самом деле, не совсем искренне называл этого волка; ибо, хотя он был человеком несравненной отваги, он испытывал определенный, почти суеверный страх перед Бабиничем, — настолько ужасными были воспоминания, оставшиеся у него после недавней кампании. Кроме того, он не знал, как скоро услышит это ужасное имя.
  Но прежде чем это имя прогремело по всей Жмуди, подоспели другие новости,
  — для некоторых самый радостный из радостных, но для Саковича самый страшный, —
  которое все уста повторяли в трех словах по всему Содружеству, —
  “Варшава взята!”
  Казалось, что земля разверзается под ногами предателей; что все шведское небо обрушивается им на головы вместе со всеми
  божества, которые до сих пор сияли в нем подобно солнцам. Ушам не верилось, что канцлер Оксеншернен в плену; что в плену Эрскин, Левенгаупт, Врангель; что в плену сам великий Виттемберг, запятнавший кровью всю Речь Посполитую, завоевавший половину ее еще до прихода Карла Густава; что король Ян Казимир торжествует и после победы вынесет приговор виновным.
  И эта новость полетела, словно на крыльях; прогремела, как бомба, по всей Речи Посполитой; прошла по деревням, потому что крестьянин повторял ее крестьянину; прошла по полям, потому что пшеница шелестела от нее; прошла по лесу, потому что сосна передавала ее сосне; орлы прокричали это в воздухе; и все живые люди еще сильнее схватились за оружие.
  В одно мгновение поражение при Гирлаколе было забыто в Тауроги. Недавно грозный Сакович стал маленьким во всем, даже в собственных глазах.
  Отряды снова начали атаковать отряды шведов; Биллевичи, оправившись после своего последнего поражения, снова перешли Дубишу во главе своих людей и остатков дворян Лауды.
  Сакович и сам не знал, с чего начать, куда обратиться, с какой стороны искать спасения. Долгое время у него не было вестей от князя Богуслава, и он напрасно ломал голову. Где он был, с какими войсками мог быть? И временами смертельный ужас охватывал его: не попал ли и принц в плен? Он вспомнил слова принца о том, что он повернет свой табор в сторону Варшавы, и что если они назначат его комендантом
  он предпочел бы находиться в столичном гарнизоне, потому что там ему было бы легче смотреть со всех сторон.
  Не было недостатка и в людях, утверждавших, что принц, должно быть, попал в руки Яна Казимира.
  “Если бы принца не было в Варшаве, - сказали они, - почему наш милостивый господин король лишил бы его одного права на амнистию, которую он заранее распространил на всех поляков в гарнизоне?” Он, должно быть, уже во власти короля; и поскольку известно, что голова принца Януша была предназначена для плахи, несомненно, что голова принца Богуслава падет”.
  Вследствие этих мыслей Сакович пришел к тому же убеждению и боролся с отчаянием, — во-первых, потому, что любил князя; во-вторых, потому, что видел, что если этот могущественный защитник умрет, то самому дикому зверю легче будет найти место, где спрятать свою голову в Речи Посполитой, чем ему, правой руке предателя.
  Все, что, казалось, ему оставалось, - это бежать в Пруссию, невзирая на сопротивление Анусии, и искать там хлеба насущного, службы.
  “Но что произойдет? - не раз спрашивал себя староста, - если курфюрст, опасаясь гнева Яна Казимира, выдаст всех беглецов?”
  Не оставалось ничего другого, как искать безопасности за морем, в самой Швеции.
  К счастью, после недели этих мучений и сомнений от князя Богуслава прибыл курьер с длинным письмом с автографом.
  “Варшава взята у шведов”, - писал принц. “Мой табор и имущество утеряны. Мне слишком поздно отступать, ибо советники короля настолько настроены против меня, что я был освобожден от амнистии. Бабинич преследовал мои войска у самых ворот Варшавы. Кеттлинг в плену. Король Швеции, курфюрст, и я, со Стейнбоком и всеми войсками направляемся к столице, где вскоре состоится генеральное сражение. Карл Густав клянется, что одержит победу, хотя мастерство Яна Казимира в руководстве армиями его немало смущает. Кто мог предвидеть в этом бывшем иезуите такого стратега? Но я узнал его еще в Берестечко, потому что там все делалось с его головой и головой Вишневецкого. У нас есть надежда на это, что всеобщее ополчение, которого с Яном Казимиром насчитывается несколько десятков тысяч, разойдется по домам, или что их первый пыл остынет и они не будут сражаться так, как вначале. Дай Бог немного паники в этой толпе; тогда Карл Густав сможет нанести им общее поражение, хотя неизвестно, что произойдет позже, и сами генералы по секрету говорят друг другу, что восстание - это гидра, на которой каждую минуту растут новые головы.
  Прежде всего, "Варшава должна быть взята во второй раз". Когда я услышал это от
  устами Карла я спросил: ‘Что дальше?’ Он ничего не ответил. Здесь наши силы рушатся, их силы возрастают. У нас нет ничего, с чем можно было бы начать новую войну. И храбрость уже не та; поляки не присоединятся к шведам, как вначале. Мой дядя курфюрст, как обычно, молчалив; но я хорошо вижу, что, если мы проиграем битву, он завтра же начнет бить шведов, чтобы приобрести расположение Яна Казимира. Горько кланяться, но мы должны. Дай Бог, чтобы я был принят и вышел целым, не потеряв своего имущества. Я верю только в Бога; но трудно избежать страха, и мы должны предвидеть зло. Поэтому то имущество, которое вы можете продать или заложить за наличные деньги, продавайте и закладывайте; даже вступайте в тайные отношения с сообщниками. Отправляйся сам со всем табором в Биржи, так как оттуда до Курляндии ближе. Я бы посоветовал вам отправиться в Пруссию; но скоро в Пруссии будет небезопасно от огня и меча, потому что сразу после взятия Варшавы Бабиничу было приказано пройти через Пруссию в Литву, поднять восстание и жечь и убивать по дороге. И вы знаете, что он выполнит этот приказ. Мы пытались поймать его у Буга; и сам Стейнбок послал против него значительные силы, из которых ни один человек не вернулся, чтобы сообщить о катастрофе. Не пытайся мериться силами с Бабиничем, ибо у тебя это не получится, но поспеши к Бирджи.
  Лихорадка совсем оставила меня; здесь высокие и сухие равнины, а не такие болота, как в Жмуде. Я вверяю тебя Богу и т.д.”
  Староста был столь же опечален этим известием, сколь и обрадован тем, что принц жив и в добром здравии; ибо если принц предвидел, что победа в генеральном сражении не сможет значительно улучшить пошатнувшееся положение Швеции, то на что можно было надеяться в будущем? Возможно , принцу удалось бы спастись от
  разорение под мантией коварного курфюрста, а он, Сакович, под властью принца; но что можно было сделать тем временем? Поехать в Пруссию?
  Пану Саковичу не нужны были советы князя, чтобы удержать его от встречи с Бабиничем. Для этого не хватало ни сил, ни желания. Бирджи остался, но и для этого было слишком поздно. На дороге был отряд Биллевича; затем второй отряд — дворяне, крестьяне, люди князя и Бог знает кто еще, — которые при одном известии соберутся и сметут его, как вихрь сметает увядшие листья; и даже если бы они не собрались, даже если бы он мог опередить их быстрым и смелым маршем, нужно было бы сражаться на дороге с другими; в каждой деревне, у каждого болота, в каждом поле и лесу - новое сражение. Какими силами он должен был обладать, чтобы привести хотя бы тридцать лошадей в Бирджи? Должен ли он был остаться в Тауроги? Это было плохо, потому что тем временем ужасный Бабинич придет во главе могущественного татарского легиона; все отряды устремятся к нему; они накроют Тауроги, как наводнение, и совершат месть, о которой человек до того дня не слышал.
  Впервые в жизни доселе дерзкий староста почувствовал, что ему не хватает здравого смысла, силы в начинании и решительности в опасности; и на следующий день он вызвал на совет Бютцова, Брауна и нескольких самых важных офицеров.
  Было решено остаться в Таурогах и ждать вестей из Варшавы.
  Но Браун с этого совета сразу же перешел на другой, к Анусии.
  Долго, очень долго они совещались. Наконец Браун вышел с очень взволнованным лицом; но Ануся, как ураган, бросилась к Оленьке:
  “ Оленька, время пришло! ” крикнула она с порога. - Надо бежать!
  “ Когда? ” спросила отважная девушка, слегка побледнев, но тут же поднявшись в знак немедленной готовности.
  “ Завтра, завтра! Командование у Брауна, а Сакович будет ночевать в городе, потому что пан Дзешук пригласил его на пир. Пан Дзешук был давно готов, и он добавит что-нибудь в вино Саковича.
  Браун говорит, что поедет сам и возьмет пятьдесят лошадей. О, Оленька, как я счастлив! как счастлив!”
  Тут Ануся бросилась на шею панне Биллевич и стала прижимать ее к себе с таким порывом радости, что та спросила:
  “ В чем дело, Ануся? Ты могла бы давным-давно довести Брауна до этого.
  “ Я мог бы, я мог бы. Я еще ничего тебе не сказал! О Боже мой! Боже мой! Ты ни о чем не слышал? Пан Бабинич идет сюда! Сакович и все они умирают от страха! Пан Бабинич идет, сжигает и убивает. Он разгромил одну партию, победил самого Стейнбока и продвигается форсированными маршами, чтобы поторопиться. А к кому он может спешить сюда? Скажи мне, разве я не дурак?”
  Тут в глазах Ануси заблестели слезы. Оленька сложила руки, как в молитве, и, подняв глаза, сказала: —
  “К кому бы он ни спешил, пусть Бог направит его пути, благословит его и защитит его!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLIX.
  Перед Кмицицем, желавшим пройти из Варшавы в королевскую Пруссию и Литву, с самого начала стояла нелегкая задача, поскольку не дальше Варшавы, чем Сероцк, стояли большие шведские силы. Карл Густав в свое время приказал ему занять там позицию намеренно, чтобы помешать осаде столицы. Но с тех пор, как Варшава была захвачена, этой армии не оставалось ничего лучшего, как остановить дивизии, которые Ян Казимир мог отправить в Литву или Пруссию. Во главе шведских войск стояли два польских предателя, Радзеевский и Радзивилл, с Дугласом, искусным воином, обученным внезапным войнам, как никто другой из шведских генералов; с ними были две тысячи отборных пехотинцев и кавалеристов, с артиллерией такого же количества. Когда вожди услышали об экспедиции Кмицица, поскольку им в любом случае было необходимо приблизиться к Литве, чтобы спасти Тыкоцин, вновь осажденный мазовцами и жителями Подлясья, они широко раскинули сети для пана Андрея в треугольнике на Буге, между Сероцком с одной стороны и Злоторой с другой, и Остроленко с другой.
  Кмицицу пришлось пройти через этот треугольник, потому что он спешил, а там лежала ближайшая дорога. В хорошую пору он заметил, что попал в сеть, но поскольку он привык к такому способу ведения войны, это его не смутило. Он рассчитывал на это, — что сеть была слишком сильно растянута, и поэтому сетки в ней были так широко растянуты, что он смог бы пройти сквозь них. Более того, хотя они усердно охотились за ним, не только он
  оглядываюсь назад: он не только сбежал, но и охотился на них. Сначала он перешел Буг за Сероцком, продвинулся вдоль берега реки к Вышкову в Бранщике; он разбил вдребезги три сотни всадников, посланных на разведку, так что, как писал принц, ни один человек не вернулся, чтобы сообщить о катастрофе. Дуглас сам оттеснил его в Длугоседле; но Кмициц, рассеяв кавалерию, повернул назад и, вместо того чтобы бежать изо всех сил, пошел прямо на глаза врагу до самого Нарева, который он переплыл вплавь. Дуглас стоял на берегу, ожидая лодок; но прежде чем их привели, Кмициц вернулся в темноте через реку и, ударив по авангарду шведов, вызвал панику и беспорядок во всей дивизии Дугласа.
  Старый генерал был поражен этим движением; но на следующий день его изумление было еще больше, когда он узнал, что Кмициц обошел всю армию и, вернувшись к тому месту, откуда они бросились на него, как на дикого зверя, захватил в Бранщике шведские повозки, следовавшие за армией, вместе с добычей и деньгами, перерезав при этом пятьдесят человек пехотного обоза.
  Иногда шведы целыми днями невооруженным глазом видели татар Кмицица на краю горизонта, но не могли до них добраться. И все же пан Андрей ежеминутно что-нибудь уносил. Шведские солдаты были утомлены, а польские эскадроны, которые еще держались под началом Радзеевского, хотя и были сформированы из раскольников, служили неохотно. Но население служило Кмицицу с энтузиазмом. Он знал каждое движение самого маленького разведывательного отряда, каждую повозку, которая шла вперед или оставалась в тылу. Иногда казалось, что он играет со шведами, но это была игра тигров. Он
  не щадил пленных; он приказал татарам повесить их, ибо шведы сделали то же самое. Временами можно было сказать, что им овладевала неудержимая ярость, ибо он со слепой дерзостью бросался на превосходящие силы.
  “Этим подразделением руководит сумасшедший!” - сказал Дуглас.
  “ Или бешеная собака! ” сказал Радзеевский.
  Богуслав думал, что он и тот, и другой, но под обоими скрывался непревзойденный солдат. Принц хвастливо рассказал генералам, что он дважды повергал этого кавалера на землю своей собственной рукой.
  На самом деле, Бабинич атаковал Богуслава с наибольшей яростью. Очевидно, он искал его; преследуемый сам стал преследователем.
  Дуглас догадался, что в этом деле должна быть какая-то личная ненависть.
  Принц не отрицал этого, хотя и не давал никаких объяснений. Он заплатил Бабиничу той же монетой; за то, что, следуя примеру Ховански, он поставил
  за его голову назначена награда; а когда это ничего не дало, он решил воспользоваться ненавистью Кмицица и с ее помощью заманить его в ловушку.
  “Нам стыдно так долго возиться с этим разбойником, - сказал он Дугласу и Радзеевскому. - Он бродит вокруг нас, как волк вокруг овчарни.
  Я пойду против него с небольшим отрядом в качестве приманки; и когда он нападет на меня, я задержу его, пока ты не подойдешь; тогда мы не выпустим рака из сети”.
  Дуглас, которого эта погоня уже давно раздражала, оказал лишь небольшое сопротивление, заявив, что он не может и не должен подвергать жизнь такого великого сановника и родственника королей риску быть схваченным одним мародером. Но когда Богуслав настоял, он согласился.
  Было решено, что принц отправится с отрядом из пятисот кавалеристов, что каждый человек должен иметь за спиной пехотинца с мушкетом. Эта уловка должна была ввести Бабинича в заблуждение.
  “Он не сдержится, когда услышит всего о пятистах всадниках, и, несомненно, нападет”, - сказал принц. “Когда пехота плюнет ему в глаза, его татары рассыплются, как песок; он падет сам, или мы возьмем его живым”.
  Этот план был выполнен быстро и с большой точностью. Во-первых, за два дня до этого было разослано известие о том, что под командованием князя Богуслава выступит отряд из пятисот всадников. Генералы с уверенностью рассчитали, что местные жители сообщат об этом Бабиничу. Фактически, они действительно сообщили ему.
  Глубокой и темной ночью князь двинулся к Вансошу и Елонке, перешел реку у Черевино и, оставив свою кавалерию в открытом поле, разместил пехоту в соседних рощах, откуда она могла неожиданно появиться. Тем временем Дуглас должен был продвигаться вдоль берега Нарева, делая вид, что идет на Остроленко. Радзеевский был впереди с более легкой кавалерией из Ксенополя.
  Ни один из трех предводителей хорошо не знал, где в тот момент находился Бабинич, потому что у крестьян ничего нельзя было узнать, а кавалерия не смогла захватить татар. Но Дуглас предположил, что основные силы Бабинича находятся в Снядово, и он хотел окружить их, чтобы, если Бабинич двинется на Богуслав, он перехватил бы его со стороны литовской границы и отрезал бы ему путь к отступлению.
  Казалось, все благоприятствовало шведским планам. Кмициц действительно был в Снядово; и едва до него дошла весть о приближении Богуслава,
  когда он сразу же упал в лес, чтобы неожиданно вынырнуть около Черевино.
  Дуглас, повернув в сторону от Нарева, через несколько дней напал на следы татарского похода и двинулся той же дорогой, следовательно, с тыла за Бабиничем. Жара сильно мучила лошадей, так же как и людей, закованных в железные доспехи; но генерал продвигался вперед, не обращая внимания на эти препятствия, абсолютно уверенный, что он натолкнется на армию Бабинича неожиданно и во время сражения.
  Наконец, после двухдневного перехода он подошел так близко к Черевино, что стал виден дым от коттеджей. Затем он остановился и, заняв все проходы и узкие тропинки, стал ждать.
  Некоторые офицеры хотели перейти в наступление в качестве безнадежной надежды и нанести удар сразу; но Дуглас удержал их, сказав:
  “Бабинич, атаковав князя, когда он увидит, что ему приходится иметь дело не только с кавалерией, но и с пехотой, будет вынужден отступить; а поскольку он может отступать только старой дорогой, он, так сказать, попадет в наши распростертые объятия”.
  На самом деле, казалось, все, что им нужно было сделать, это прислушаться, и вскоре раздастся татарский вой и первые выстрелы из ружей.
  Между тем прошел день, и в Черевинских лесах стало так тихо, как будто здесь никогда не ступала нога солдата.
  Дуглас терял терпение и ближе к ночи выслал на поле боя небольшой отряд, наказав им соблюдать предельную осторожность.
  Отряд вернулся глубокой ночью, ничего не увидев и не предприняв. При свете дня Дуглас сам выступил вперед со всем своим отрядом. После нескольких часов марша он добрался до места, заполненного следами присутствия солдат. Его люди нашли остатки печенья, битое стекло, обрывки одежды и пояс с патронами, какими пользуется шведская пехота; стало ясно, что пехота Богуслава остановилась в этом месте, но их нигде не было видно. Дальше во влажном лесу авангард Дугласа обнаружил множество следов лошадей тяжелой кавалерии, а на опушке - следы татарских пони; еще дальше лежала туша лошади, из которой волки недавно вырвали внутренности. Примерно в фарлонге дальше они нашли татарскую стрелу без наконечника, но с целым древком. Очевидно, Богуслав отступал, а Бабинич следовал за ним.
  Дуглас понял, что, должно быть, произошло что-то необычное. Но что именно? Ответа на это не было. Дуглас погрузился в размышления. Внезапно его размышления были прерваны офицером из авангарда.
  “ Ваше благородие! ” сказал офицер. - в зарослях примерно в фарлонге отсюда несколько человек в толпе. Они не двигаются, как будто стоят на страже. Я остановил охрану, чтобы доложить вам.
  “ Кавалерия или пехота? ” спросил Дуглас.
  “ Пехота. В группе их четверо или пятеро; точно сосчитать их было невозможно, потому что их скрывали ветви. Но они кажутся желтыми, как наши мушкетеры.
  Дуглас прижал лошадь коленями, быстро двинулся вперед, к авангарду, и двинулся вместе с ним. Сквозь заросли, теперь поредевшие, можно было разглядеть в более отдаленном глухом лесу группу солдат, совершенно неподвижно стоявших под деревом.
  “ Они наши, они наши! - воскликнул Дуглас. - Принц, должно быть, где-то поблизости.
  “Это удивительно для меня, - сказал офицер. - они несут вахту, и никто из них не зовет, хотя мы маршируем с шумом”.
  Здесь заросли закончились, и лес очистился от подлеска. Мужчины приблизились и увидели четырех человек, стоящих группой, один сбоку от другого, как будто они смотрели на что-то на земле. От головы каждого поднималась прямо вверх темная полоса.
  “Ваше благородие! - тут же сказал офицер. - эти люди повешены”.
  “ Это правда! ” ответил Дуглас.
  Они бросились вперед и некоторое время стояли рядом с трупами. Четверо пехотинцев висели вместе на веревках, как стая дроздов, их ноги едва на дюйм возвышались над землей, потому что они находились на нижних ветвях.
  Дуглас посмотрел на них достаточно равнодушно, затем сказал, как бы про себя:
  - Теперь мы знаем, что принц и Бабинич прошли этим путем.
  Затем он снова погрузился в раздумья, так как не очень хорошо знал, идти ли дальше лесной тропинкой или выйти на Остроленковское шоссе.
  Полчаса спустя они нашли еще два трупа. Очевидно, это были мародеры или больные, которых татары Бабинича схватили, преследуя князя.
  - Но почему принц отступил? - спросил я.
  Дуглас слишком хорошо знал его — то есть и его смелость, и его военный опыт, — чтобы допустить даже на мгновение, что у принца не было достаточных причин. Следовательно, что-то должно было вмешаться.
  Только на следующий день это дело получило объяснение. Пан Биес Корни прибыл от князя Богуслава с отрядом из тридцати всадников, чтобы сообщить, что Ян Казимир отправил за Буг против Дугласа полноправного гетмана пана Госевского с шестью тысячами литовцев и татарской конницей.
  “Мы узнали это, ” сказал Пан Байес, - еще до того, как подошел Бабинич; потому что он продвигался очень осторожно и часто атаковал, а значит, вызывал раздражение.
  Госевский находится в двадцати или двадцати пяти милях отсюда. Когда принц получил известие, он был вынужден поспешно отступить, чтобы присоединиться к Радзеевскому, которого можно было легко разрезать на куски. Но быстрым маршем мы достигли соединения. Принц немедленно разослал отряды по нескольку десятков человек во все стороны с донесением вашему высокоблагородию. Многие из них попадут в руки татар или крестьян, но в такой войне иначе и быть не может”.
  - Где принц и Радзеевский? - спросил я.
  - В десяти милях отсюда, у реки.
  - Принц привел сюда все свои войска? - спросил я.
  “Он был вынужден оставить пехоту, которая продвигалась через самый густой лес, чтобы спастись от татар”.
  “Такая кавалерия, как татарская, создана для того, чтобы проходить через самые дремучие леса. Я не ожидаю снова увидеть эту пехоту. Но никто не виноват, и принц действовал как опытный лидер”.
  “Принц выставил одну партию, самую значительную, Остроленко, чтобы ввести Госевского в заблуждение. Он сразу же отправится в Остроленко, думая, что там находятся все наши силы”.
  “Это хорошо!” - сказал успокоенный Дуглас. “Мы справимся с Госевски”.
  И он без промедления двинулся на соединение с Богуславом и Радзеевским. Они встретились в тот же день, к великой радости, в особенности, Радзеевского, который боялся плена больше, чем смерти, поскольку знал, что как предателю и виновнику всех несчастий Речи Посполитой ему придется дать ужасный ответ. Но теперь, после соединения с Дугласом, шведская армия насчитывала более четырех тысяч человек; следовательно, она была в состоянии оказать эффективное сопротивление силам полноправного гетмана. У него, правда, было шесть тысяч кавалерии; но татар — за исключением тех, что были обучены у Бабинича, — нельзя было использовать в наступательном бою, а сам пан Госевский, хотя и был опытным и образованным воином, не был способен, подобно Чарнецкому, вдохновлять людей энтузиазмом, перед которым ничто не могло устоять.
  Но Дуглас никак не мог понять, зачем Яну Казимиру отправлять полноправного гетмана за Буг. Шведский король вместе с курфюрстом шли на Варшаву; следовательно, рано или поздно должно было последовать генеральное сражение.
  И хотя Ян Казимир стоял во главе войск, численно превосходящих шведов и бранденбуржцев, все же шесть тысяч человек составляли слишком большую силу, чтобы король Польши мог добровольно ее выделить.
  Это правда, что Госевский спас Бабинича от неприятностей, но все же королю не нужно было посылать целую дивизию на выручку Бабиничу. Следовательно, в этой экспедиции была какая-то секретная цель, которую шведский генерал, несмотря на всю свою проницательность, не мог разгадать.
  В письме короля Швеции, отправленном неделю спустя, была очевидна большая тревога и как бы изумление, вызванные этой экспедицией, но в нескольких словах объяснялись причины этого. По мнению Карла Густава, гетман был послан не для того, чтобы атаковать армию Дугласа и не для того, чтобы идти в Литву, чтобы помочь тамошнему восстанию, ибо в Литве шведы и так не могли ничего сделать, кроме как угрожать королевской Пруссии, а именно восточной ее части, которая была полностью лишена войск.
  “Расчет состоит в том, - писал король, - чтобы заставить курфюрста поколебаться в верности Мариенбургскому договору и нам; что легко может произойти, поскольку курфюрст готов вступить в союз с Христом против дьявола и в то же время с дьяволом против Христа, чтобы выиграть что-то у обоих”.
  Письмо заканчивалось тем, что Дугласу предписывалось приложить все усилия, чтобы не позволить гетману отправиться в Пруссию, “который, если он не сможет добраться туда в течение нескольких недель, несомненно, будет вынужден вернуться в Варшаву”.
  Дуглас видел, что поставленная перед ним задача нисколько не превосходит его сил. Незадолго до этого он добился определенного успеха в противостоянии самому Чарнецкому; следовательно, Госевский не был страшен. Шведский генерал, правда, не надеялся сокрушить дивизию Госевского, но он был уверен, что сможет остановить его и обуздать все его передвижения.
  Фактически, с этого момента начались очень умелые наступления двух армий, которые, избегая с обеих сторон генерального сражения, стремились зайти каждая с фланга другой. Оба лидера подражали друг другу, но опытный Дуглас настолько превосходил их, что не позволил Госевски продвинуться дальше Остроленко.
  Но Бабинич, спасенный от атаки Богуслава, не спешил присоединиться к литовской дивизии, поскольку с большим усердием занимался той пехотой, которую Богуслав в своем поспешном марше к Радзеевскому был вынужден оставить позади. Татары Бабинича, ведомые местными лесниками, преследовали их днем и ночью, ежеминутно добивая неосторожных или тех, кто зашел им в тыл. Нехватка провизии вынудила шведов, наконец, разделиться на небольшие отряды, которым было легче найти пропитание; это было все, чего ждал Бабинич.
  Он разделил свои силы на три отряда под предводительством Акба Улана, Сороки и себя самого и за несколько дней уничтожил большую часть этой пехоты. Это была неутомимая охота на людей в лесных зарослях, в ивняках, в камышах - охота, полная шума, рева, криков, стрельбы и смерти.
  Это широко распространило славу имени Бабинича среди мазовцев.
  Отряды собрались и присоединились к Госевскому в самом Остроленко, когда полный гетман, чей марш был всего лишь демонстрацией, получил приказ от короля выступить обратно в Варшаву. Лишь короткое время Бабинич мог радоваться своим знакомым, а именно Заглобе и Володыовскому, которые во главе эскадрона Лауды сопровождали гетмана. Но они приветствовали друг друга очень сердечно, потому что между ними уже существовала большая дружба и близость. Молодые полковники были сильно раздосадованы тем, что они не могли сейчас действовать против Богуслава, но Заглоба утешал их, часто подливая в их стаканы и говоря:
  “ Это ерунда! Моя голова с мая работала над стратегиями, и я никогда ни над чем не ломал ее напрасно. У меня уже готов номер, —
  превосходная стратегия, но применить ее некогда, разве что в Варшаве, куда мы все направляемся”.
  “Я должен ехать в Пруссию, - сказал Бабинич, - и не могу быть в Варшаве”.
  “Вы можете добраться до Пруссии?” - спросил Володыевский.
  “ Как Бог на небесах, я пробьюсь; и я свято обещаю тебе приготовить не самую плохую окрошку из капусты, ибо я скажу своим татарам: ‘Бунтуйте, душа моя!’ Они были бы рады даже здесь провести ножом по сердцу людей
  глотки; но я сказал им, что плата за любое насилие - веревка. Но в Пруссии я уступлю даже своей собственной воле. Почему бы мне не прорваться? Вы не смогли; но это другое дело, потому что легче остановить большие силы, чем такой отряд, как мой, с которым легко скрыться. Не раз я сидел в камышах, и люди Дугласа проходили прямо там, ничего не зная обо мне. Дуглас тоже, несомненно, последует за вами и предоставит поле боя мне.
  “ Но, как мы слышали, вы и его утомили, ” удовлетворенно сказал пан Михал.
  “Ах, негодяй!” - добавил Заглоба. “Ему приходилось менять рубашку каждый день, он так потел. Вы никогда не подбирались к Ховански лучше, чем к нему, и я должен признать, что сам не смог бы подобраться лучше, хотя в свое время Конецпольский сказал, что Заглоба в партизанской войне был непревзойденным”.
  - Мне кажется, - сказал пан Михал Кмицицу, - что если Дуглас вернется, он оставит Богуслава здесь, чтобы напасть на вас.
  “ Дай Бог! Я надеюсь на то же самое, - быстро ответил Кмициц. “ Если бы я искал его, а он меня, мы нашли бы друг друга. Он не пройдет сквозь меня в третий раз; а если и пройдет, то я больше не воскресну. Я помню твой
  секреты хороши; и все лубенские отрывки у меня в памяти, как "Отче наш".
  Я тоже каждый день пробую их с Сорокой, чтобы потренировать руку”.
  - Для чего нужны стратагемы? - воскликнул пан Михал. - Главное - сабля.
  Эта сентенция несколько тронула Заглобу, поэтому он сразу сказал: “Каждая ветряная мельница думает, что главное - это вращать крыльями. Знаешь почему, Майкл? Потому что у него есть мякина под крышей, то есть в голове. Военное искусство основывается на хитрости; в противном случае Рох Ковальский мог бы стать великим гетманом, а вы полноправным гетманом”.
  “ А что делает пан Ковальский? ” спросил Кмициц.
  “ Теперь у пана Ковальского на голове железный шлем, и это справедливо, потому что капуста лучше всего получается из горшка. Он разбогател на награбленном в Варшаве, приобрел хорошую репутацию и пошел в гусары, к князю Полубинскому, и все для того, чтобы иметь возможность пронзить копьем Карла Густава. Он каждый день приходит в нашу палатку и смотрит, не торчит ли из соломинки горлышко графина. Я не могу отучить этого парня пить. Хороший пример ни к чему не приводит; но я предсказал ему, что дезертирство эскадрильи Лауды обернется злом. Негодяй! неблагодарный малый! в обмен на все блага, которые я ему оказал, такого сына за копье!”
  - Но вы вырастили его?
  “Милостивый государь, не делайте из меня дрессировщика медведей! Сапеге, который задал мне тот же вопрос. Я ответил, что у него и Роха был один и тот же наставник, но не у меня; потому что я в юности был бондарем и очень хорошо умел устанавливать шесты".[10]
  - Во-первых, вы не посмели бы сказать это Сапеге, - сказал Володыевский, - а во-вторых, хотя вы и ворчите на Ковальского, вы любите его как зеницу ока.
  - Я предпочитаю его вам, пан Михал, потому что никогда не выносил ни майских жуков, ни мыльных человечков, которые при виде первой попавшейся женщины начинают кривляться, как немецкие собаки.
  - Или как те обезьяны во дворце Казановских, с которыми вы вели войну.
  “О, смейся, смейся! В следующий раз ты сможешь взять Варшаву без меня”.
  - Значит, это вы взяли Варшаву?
  “Но кто захватил Краковские ворота? Кто придумал пленение для генералов? Сейчас они сидят на хлебе и воде в Замостье; и когда Виттемберг смотрит на Врангеля, он говорит: ‘Заглоба поместил нас сюда!’ - и оба разражаются слезами. Если бы Сапега не был болен и если бы он присутствовал при этом, он бы сказал вам, кто первым вытащил шведский коготь из кожи Варшавы”.
  “Ради Бога! ” взмолился Кмициц. — сделай это для меня - пошли весточку о битве, к которой готовятся в Варшаве. Я буду считать дни и ночи по пальцам, пока не узнаю что-нибудь определенное”.
  Заглоба приложил палец ко лбу. “Послушайте мой прогноз, — сказал он, - ибо то, что я вам скажу, сбудется так же верно, как то, что этот стакан стоит передо мной - разве он не стоит передо мной?”
  “ Так и есть, так и есть! Говори дальше.
  — Мы либо проиграем это генеральное сражение, либо выиграем его...
  “ Это знает каждый мужчина! ” вставил Володыевский.
  “ Ты мог бы помолчать, Майкл, и кое-чему научиться. Предположим, мы проиграем эту битву, знаешь ли ты, что произойдет? Ты видишь, что не знаешь, потому что ты водишь этими маленькими шилами у себя под носом, как кролик. Что ж, я скажу тебе, что ничего не случится...”
  Кмициц, который был очень проворен, вскочил, стукнул своим стаканом по столу и сказал:
  “Вы ходите вокруг да около!”
  “Я говорю, что ничего не случится!” - повторил Заглоба. “Вы молоды, поэтому не знаете. При нынешнем положении дел, наш король, наша дорогая страна, наши армии могут проиграть пятьдесят сражений одно за другим, и война будет продолжаться по старинке — соберутся дворяне, а с ними и нижние чины. Но если они не добьются успеха в один раз, они добьются его в другой, пока силы врага не иссякнут. Но когда шведы проиграют одну великую битву, дьявол заберет их без спасения, а вместе с ними и курфюрста в придачу.
  Тут Заглоба оживился, осушил свой стакан, стукнул им по столу и продолжал:
  “Слушайте, ибо вы услышите это не из всех уст, ибо не каждый знает, как смотреть на вещи в целом. Многие люди думают: ‘Что нас теперь ждет? сколько сражений, сколько поражений’, — которые в войне с Карлом не так уж маловероятны, - ’сколько слез, сколько кровопролития, сколько мучительных пароксизмов?’ И многие будут сомневаться и хулить милосердие Божие и Пресвятую Богородицу. Но я скажу вам вот что: знаете ли вы, что ждет этих врагов—вандалов?-
  разрушение; знаете ли вы, что нас ждет? —победа! Если они победят нас сто раз, очень хорошо; но мы победим их в сто первый раз, и это будет конец”.
  Сказав это, Заглоба на мгновение закрыл глаза, но вскоре открыл их. Он посмотрел вперед сияющим взором и вдруг закричал во всю силу своей груди: “Победа! победа!”
  Кмициц покраснел от восторга: “Ради Бога, он прав, он говорит справедливо. Иначе и быть не может! Такой конец должен наступить!”
  “Следует признать, что в вас здесь недостатка нет”, - сказал Володыевский, приложив палец ко лбу. “Речь Посполитая может быть оккупирована, но оставаться в ней невозможно, так что в конце концов шведам придется уйти”.
  “Ну, вот и все? У меня нет недостатка!” - сказал Заглоба, обрадованный похвалой. “Если это правда, то я буду пророчествовать дальше. Бог с праведным! Тут он повернулся к Кмицицу. “ Ты прикончишь предателя Радзивилла; ты отправишься в Тауроги, отыщешь девушку, женишься на ней, произведешь на свет потомство. Чтоб у меня косточка на языке была, если все произойдет не так, как я говорю! Но, ради Бога, не душите меня!”
  Заглоба был по праву осторожен, потому что Кмициц схватил его на руки, поднял и начал обнимать так, что у старика чуть глаза не вылезли из орбит. Едва он поднялся на ноги и перевел дыхание, как пан Михал, очень обрадованный, схватил его за руку:
  “ Моя очередь! Скажи, что меня ждет.
  “ Благослови тебя Бог, Майкл! твой хорошенький хохлатый жаворонок выведет целый выводок, не бойся. Уф!”
  “Виват! ” воскликнул Володыевский.
  “Но сначала мы покончим со шведами”, - добавил Заглоба.
  “Мы сделаем, мы сделаем!” - кричали молодые полковники, потрясая саблями.
  “Vivat! победа!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА L.
  Неделю спустя Кмициц пересек границы Избирательной Пруссии у Райгрода.
  Это далось ему достаточно легко; ибо перед отъездом полноправного гетмана он исчез в лесу так тайно, что Дуглас был уверен, что его отряд тоже двинулся со всей татаро-литовской дивизией на Варшаву, и он оставил лишь небольшие гарнизоны в замках для защиты этих частей.
  Дуглас вместе с Радзеевским и Радзивиллом последовали за Госевским.
  Кмициц услышал об этом еще до того, как пересек границу, и сильно опечалился, что не может встретиться со своим смертельным врагом лицом к лицу и что наказание Богуславу может прийти из других рук, а именно от Володыевского, который также поклялся против него.
  Следовательно, не имея возможности отомстить лично предателю за зло, причиненное Речи Посполитой и ему самому, он совершил это ужасным образом на землях курфюрста.
  В ту самую ночь, когда татары миновали пограничный столб, небеса покраснели от пламени. Послышался шум, плач людей, растоптанных ногой войны. Тот, кто был в состоянии молить о пощаде на польском языке, был пощажен по приказу вождя; но немецкие поселения, колонии, деревни и хутора были превращены в огненную реку, а перепуганные жители пошли под нож.
  И не так быстро разливается нефть по морю, когда моряк разливает ее, чтобы усмирить волны, как этот чамбул татар и добровольцев разливается по тихим и доселе безопасным регионам. Казалось, что каждый татарин мог удвоить и утроить себя, находиться одновременно в нескольких местах, жечь, убивать. Они не щадили ни зерна в поле, ни деревьев в садах.
  Кмициц так долго держал своих татар на привязи, что в конце концов, когда он выпустил их на свободу, как стаю хищных птиц, они почти одичали посреди резни и разрушений. Один превосходил другого; и так как они не могли брать пленных, то с утра до вечера купались в крови.
  Сам Кмициц, имея в сердце немалую жестокость, дал этому полную волю, и хотя он не пачкал своих рук в крови беззащитных людей, он с удовольствием смотрел на потоки крови. В душе своей он был спокоен, и совесть ни в чем не упрекала его; ибо это была не польская кровь, и к тому же это была кровь еретиков; поэтому он рассудил, что совершает дело, угодное Богу, и особенно святым Господним.
  Курфюрст, вассал, следовательно, слуга Речи Посполитой и живущий за счет ее щедрот, был первым, кто поднял на нее свою святотатственную руку; следовательно, он заслуживал наказания, а Кмициц был всего лишь орудием Божьего возмездия.
  По этой причине, когда вечером он мирно повторял свою Ектению при свете горящих немецких поселений и когда крики убиваемых прерывали счет его молитв, он начинал все сначала, чтобы не отягощать свою душу грехом невнимания к служению Богу.
  Но он лелеял в своем сердце не только дикие чувства; ибо, помимо благочестия, им двигали и другие чувства, связанные памятью с далекими годами.
  Поэтому ему часто вспоминались те времена, когда он с такой славой атаковал Ховански, и его бывшие товарищи стояли как живые перед его глазами— Кокосинский; гигантский Кульвец-Гиппоцентавр; пятнистый Раницкий с сенаторской кровью в жилах; Ухлик, играющий на флажолете; Рекуц, в котором не было примеси человеческой крови; и Зенд, подражающий птицам и всем видам зверей.
  Все они, за исключением, возможно, одного Рекуца, горели в аду; и вот, если бы они были живы сейчас, они могли бы купаться в крови, не навлекая на себя греха
  их души, и с пользой для Содружества.
  Тут пан Андрей вздохнул при мысли о том, насколько разрушительна вседозволенность, поскольку на заре юности она на века закрывает дорогу к прекрасным поступкам.
  Но больше всего он вздыхал по Оленьке. Чем глубже он углублялся в Пруссию, тем яростнее жгли его сердечные раны, как будто те пожары, которые он разжигал, пробуждали в то же время его старую любовь. С тех пор почти каждый день он в сердцах говорил девушке: "
  “Дорогая голубка, возможно, ты забыла меня, или, если ты помнишь, отвращение наполняет твое сердце; но я, на расстоянии или вблизи, ночью или днем, в труде на благо страны, всегда думаю о тебе, и моя душа летит к тебе над сосновыми лесами и водами, как усталая птица, чтобы упасть к твоим ногам.
  Только за страну и за тебя я отдал бы всю свою кровь; но горе мне, если в своем сердце ты навсегда объявишь меня вне закона”.
  Размышляя таким образом, он продвигался все дальше на север вдоль пограничного пояса.
  Он сжигал и убивал, никого не щадя. Его душила ужасная печаль. Он хотел бы быть в Таурогах завтра; но дорога была все еще долгой и трудной, потому что наконец во всех колоколах провинции Пруссия начали звонить во все колокола.
  Все живущие схватились за оружие, чтобы противостоять ужасным разрушителям; из самых отдаленных городов были стянуты гарнизоны, полки формировались даже из деревенской молодежи, и вскоре они были в состоянии выставить по двадцать человек против каждого татарина.
  Кмициц бросался на эти команды, как молния, бил их, вешал людей, убегал, прятался и снова уплывал на огненной волне; но все же он не мог продвигаться так быстро, как вначале. Не раз приходилось нападать по-татарски и целыми неделями прятаться в зарослях или камышах на берегах озера. Жители бросались вперед все в большем количестве, как будто на волка; и он кусался тоже по-волчьи — одним щелчком челюстей он нес смерть и не только защищался, но и не прекращал нападения.
  Любя настоящую работу, он не покидал данный район, несмотря на преследование, до тех пор, пока не уничтожал его на многие мили вокруг огнем и мечом. Неизвестно каким образом его имя достигло уст народа и, неся ужас, прогремело до берегов Балтики.
  Бабинич, правда, мог бы вернуться в пределы Речи Посполитой и, несмотря на шведские отряды, быстро двинуться к Таурогам; но он не захотел этого делать, ибо хотел служить не только себе, но и стране.
  Теперь пришли новости, которые придали народу Пруссии мужества для защиты и мести, но пронзили сердце Бабинича дикой скорбью. Подобно раскату грома, пришло известие о великой битве под Варшавой, которую король Польши проиграл. “Карл Густав и курфюрст разбили все войска Яна Казимира”, - с восторгом повторяли друг другу люди по всей Пруссии. “Варшава отбита!” “Это величайшая победа в войне, и теперь наступает конец Содружества!” Все люди, которых татары хватали и сжигали на углях, чтобы получить информацию, повторяли то же самое; были также преувеличенные новости, как это обычно бывает во время войны и неопределенности.
  Согласно этим новостям, поляки были изрублены на куски, гетманы пали, а Ян Казимир попал в плен.
  Значит, всему пришел конец? Было ли то восходящее и торжествующее Содружество всего лишь пустой иллюзией? Столько власти, столько войск, столько великих людей и знаменитых воинов; гетманы, король, Чарнецкий со своей непобедимой дивизией, маршал королевства, другие паны со своими приближенными — все погибло, все развеялось как дым? И неужели нет других защитников этой несчастной страны, кроме разрозненных отрядов повстанцев, которые наверняка при известии о катастрофе рассеются, как туман?
  Кмициц рвал на себе волосы и ломал руки; он хватал мокрую землю, прижимал полные ладони к своей горящей голове.
  “Я тоже паду, - сказал он, - но сначала эта земля зальется кровью”.
  И он начал бороться, как человек в отчаянии. Он больше не прятался, он не нападал в лесу и камышах, он искал смерти; он бросался как сумасшедший на силы, втрое превосходящие его собственные, и рубил их на куски саблями и копытами. В его татарах вымерли все следы человеческих чувств, и они превратились в стадо диких зверей. Хищный народ, но не слишком приспособленный к сражениям в открытом поле, не утратив при этом своего таланта к неожиданностям и засадам, они путем постоянных упражнений, путем постоянных столкновений натренировали себя так, что грудь в грудь могли удерживать поле боя против первой кавалерии и рассеять четырехугольники даже шведской гвардии.
  В схватках с вооруженной толпой пруссии сотня таких татар с легкостью рассеяла две и даже три сотни крепких мужчин, вооруженных копьями и мушкетами.
  Кмициц отучил их обременять себя добычей; они брали только деньги и золото, которые зашивали в седла, так что, когда один из них падал, оставшиеся в живых яростно дрались за его лошадь и седло.
  Разбогатев таким образом, они не утратили своей стремительности, почти сверхчеловеческой. Понимая, что ни при одном правителе на земле они не смогут собрать таких богатых урожаев, они привязались к Бабиничу, как гончие к охотнику, и с истинно мусульманской честностью передали после битвы в руки Сороки и кемличей львиную долю добычи, принадлежавшую “багадыру”.
  “Аллах! - воскликнул Акбах Улан. - Мало кто из них увидит Багче-Серай, но все, кто вернется, будут мурзами”.
  Бабинич, который издревле знал, как жить за счет войны, собрал огромные богатства; но смерти, которой он искал больше, чем золота, он не нашел.
  Месяц снова прошел в сражениях и трудах, превосходящих всякую веру. Татарские лошади, хотя и были накормлены ячменем и прусской пшеницей, нуждались в двухдневном отдыхе; поэтому молодой полковник, желая также узнать новости и заполнить бреши в своих рядах свежими добровольцами, отступил недалеко от Доспады в Речь Посполитую.
  Вскоре пришли вести, и такие радостные, что Кмициц чуть не лишился рассудка. Оказалось правдой, что столь же доблестный и неудачливый Ян Казимир проиграл великую трехдневную битву под Варшавой, но по какой причине?
  Общее ополчение в огромном большинстве разошлось по домам, а та часть, которая осталась, сражалась уже не с таким духом, как при взятии Варшавы, и на третий день сражения началась паника. Но в течение первых двух дней победа склонялась на сторону Польши. Регулярные войска, но не во внезапной партизанской войне, а в большом сражении с самыми хорошо обученными солдатами Европы, проявили такое мастерство и выносливость, что сами шведские и бранденбургские генералы были поражены.
  Ян Казимир снискал бессмертную славу. Говорили, что он показал себя полководцем, равным Карлу Густаву, и что, если бы все его приказы были выполнены, враг проиграл бы генеральное сражение и война была бы закончена.
  Кмициц узнал об этом от очевидцев, поскольку наткнулся на дворян, которые, служа в генеральном ополчении, принимали участие в битве. Один из них рассказал ему о блестящей атаке гусар, во время которой сам Карл, который, несмотря на мольбы своих генералов, не хотел отступать, был близок к гибели. Все указывало на ложность сообщения о том, что армия была разбита или гетманы пали. Напротив, все силы, за исключением общего ополчения, остались нетронутыми и в полном порядке отступили по местности.
  С разваливающегося Варшавского моста упали пушки; но они были переправлены через Вислу в мгновение ока. Армия поклялась всем, что под руководством такого предводителя, как Ян Казимир, они в предстоящей битве победят Карла Густава, курфюрста, и всех, кого потребуется победить. Что касается недавней битвы, то это было всего лишь испытание, хотя и неблагоприятное, но полное утешения на будущее.
  Кмициц был в недоумении, не понимая, как первая новость могла быть такой ужасной.
  Они объяснили ему, что Карл Густав намеренно рассылал преувеличенные отчеты; на самом деле он плохо знал, что делать. Шведские офицеры, которых пан Андрей схватил неделю спустя, подтвердили это мнение.
  Он узнал также от них, что курфюрст жил в страхе больше других и все больше думал о собственной безопасности; ибо множество его людей пало под Варшавой, а болезнь поразила оставшихся так сильно, что уничтожала их быстрее, чем сражения. В то же самое время люди Великой Польши, стремясь искупить свою вину, напали на саму бранденбургскую монархию, сжигая и убивая, не оставив после себя ничего, кроме земли и воды. По словам офицеров, близился час, когда курфюрст покинет шведов и присоединится к более могущественным.
  “Нужно как-нибудь дотронуться до него огнем, - подумал Кмициц, - чтобы он сделал это быстрее”.
  И поскольку его лошади уже отдохнули, а он восполнил потери среди своих людей, он снова пересек границу в Доспаде и устремился на немецкие поселения, как дух разрушения.
  Различные "партии” последовали его примеру. Он нашел более слабую защиту; следовательно, он добился большего. Новости приходили все более радостные, обнадеживающие, так что в это было трудно поверить.
  Прежде всего, было сказано, что Карл Густав, который после Варшавской битвы продвинулся к Радому, с головокружительной скоростью отступал в Королевскую Пруссию.
  Что произошло? Почему он отступал? Какое-то время на это не было ответа, пока, наконец, имя Чарнецкого снова не прогремело по Речи Посполитой. Он одержал победу при Липце, одержал победу при Стьемешно; у самой Равы он разнес в клочья арьергард отступающего Карла; затем, узнав, что две тысячи кавалеристов возвращаются из Кракова, он атаковал этот отряд и не дал убежать ни одному человеку, чтобы объявить о поражении. Полковник Форгелл, брат генерала, тринадцать капитанов и двадцать четыре лейтенанта попали в плен. Другие называли цифры вдвое большими; некоторые в своем энтузиазме настаивали на том, что Ян Казимир не потерпел поражения, а одержал победу под Варшавой, и что его марш по стране был всего лишь уловкой для уничтожения врага.
  Сам Кмициц начал думать так же; будучи солдатом с юных лет, он разбирался в войне, но никогда не слышал о победе, после которой победитель оказывался в худшем состоянии, чем раньше. Шведы, очевидно, были в худшем состоянии, причем сразу после битвы под Варшавой.
  Пану Андрею вспомнились в тот момент слова Заглобы, когда при их последней встрече он сказал, что победы не улучшат положение шведов
  причина, но одно это поражение может все разрушить.
  “Это голова канцлера, - размышлял Кмициц, - которая читает будущее, как в книге”.
  Тут он вспомнил дальнейшие предсказания — как он, Кмициц или Бабинич, отправится в Тауроги, найдет свою Оленьку, уговорит ее, женится на ней и родит потомков во славу Речи Посполитой. Когда он вспомнил об этом, огонь загорелся в его жилах; ему захотелось не терять ни минуты, а на время оставить пруссаков и резню и улететь в Тауроги.
  Накануне его отъезда к нему пришел дворянин из Лауды, из эскадрона Володыевского, с письмом от маленького рыцаря.
  “Мы идем с Сапегой и князем Михаилом Радзивиллом против Богуслава и Вальдека”, - писал пан Михал. “Присоединяйтесь к нам, поскольку будет найдено поле для справедливой мести, и будет уместно заплатить пруссакам за вред, причиненный Речи Посполитой”.
  Пан Андрей не мог поверить собственным глазам и некоторое время подозревал, что дворянин подослан каким-нибудь прусским или шведским комендантом
  цель - заманить его с чамбулом в засаду. Неужели Госевский во второй раз приехал в Пруссию? В это было невозможно не поверить. Почерк принадлежал Володыевскому, герб - Володыевскому, и пан Андрей тоже помнил дворянина. Затем он спросил, где Госевский и куда он намерен направиться.
  Аристократ был довольно скучным. Он не должен был знать, куда направляется гетман; он знал только, что тот находится в двух днях пути отсюда и что с ним эскадрон Лауды. Чарнецкий одолжил его на некоторое время, но давным-давно отослал обратно, и теперь он маршировал под предводительством гетмана. “Они говорят, ” закончил аристократ, “ что мы должны идти в Пруссию, и солдаты очень рады. Но наша работа - повиноваться и наносить удары”.
  Кмициц, выслушав рассказ, колебался недолго. Он повернул свой чамбул, форсированным маршем направился к гетману и через два дня поздно ночью попал в объятия Володыевского, который, прижимая его к себе, сразу сказал:
  —
  “Граф Вальдек и князь Богуслав находятся в Простоках, возводят укрепления, чтобы обезопасить себя укрепленным лагерем. Мы двинемся на них”.
  “Сегодня? ” спросил Кмициц.
  “ Завтра до рассвета, то есть через два-три часа.
  Тут они снова обнялись. “ Что-то подсказывает мне, что Бог отдаст его в наши руки! ” взволнованно воскликнул Кмициц. “И я тоже так думаю”.
  “Я дал обет поститься до самой смерти в тот день, когда я встречусь с ним”.
  “Божья защита не подведет вас”, - сказал Володыевский. “ Я тоже не буду завидовать, если этот жребий выпадет тебе, ибо твоя несправедливость еще больше. Ендрек, дай мне посмотреть на тебя! Вы совершенно почернели от непогоды; но вы оправдали себя. Все подразделение с величайшим уважением взирает на ваш труд. Позади вас нет ничего, кроме руин и трупов! Ты прирожденный солдат, и самому Заглобе, будь он здесь, было бы трудно выдумывать для самовосхваления поступки лучше тех, которые ты совершил”.
  - Но где же Заглоба? - спросил я.
  “Он остался с Сапегой, потому что тот впал в плач и отчаяние после смерти Ковальского”.
  - Значит, Ковальски пал?
  Володыевский поджал губы. - Вы знаете, кто его убил?
  “ Откуда мне знать? Скажи мне!
  - Князь Богуслав!
  Кмициц повернулся на месте, как будто его ткнули острием, и начал с шипением втягивать воздух; наконец он стиснул зубы и, опустившись на скамью, молча подпер голову ладонями.
  Володыевский хлопнул в ладоши и приказал слуге принести питье; затем он сел рядом с Кмицицем, наполнил ему чашку и начал:
  “Рон Ковальски умер такой бесцеремонной смертью, что дай Бог любому из нас умереть не хуже. Достаточно сообщить вам , что сам Карл Густав после
  баттл отпраздновал его похороны, и целый гвардейский полк отдал салют над его гробом”.
  “ Только бы не от этих рук, от этих адских рук! ” воскликнул Кмициц.
  - Да, от рук Богуслава; мы знаем это от гусар, которые собственными глазами видели печальный конец.
  - Вас тогда там не было?
  “В бою места не выбирают, но человек стоит там, где ему приказано. Если бы я был там, либо меня бы сейчас здесь не было, либо Богуслав не рыл бы окопы в Простоках”.
  “ Расскажи мне, как все это произошло. Это только усилит гнев.
  Пан Михал выпил, вытер свои желтые усы и начал:—
  “Несомненно, у вас нет недостатка в рассказах о Варшавской битве, ибо все говорят о ней; поэтому я не буду останавливаться на ней слишком долго. Наш милостивый господь — дай бог ему здоровья и долгих лет! ибо при другом короле страна погибла бы от бедствий — показал себя знаменитым лидером. Если бы было такое же послушание, как и командование, если бы мы были достойны короля, летописцам пришлось бы описывать новую польскую победу под Варшавой, равную победам при Грюнвальде и Берестечко.
  Короче говоря, в первый день мы обыграли шведов; во второй фортуна склонялась то к одному, то к другому, но мы по-прежнему были выше всех.
  В это время литовские гусары, в которых Ковальский служил под командованием князя Полубинского, отличного солдата, пошли в атаку. Когда они проходили мимо, я видел их так же, как вижу вас в этот момент, потому что я был с людьми Лауды на высоте рядом с укреплениями. Их было тысяча двести человек — таких людей и лошадей, каких не видел мир. Они прошли на расстоянии двадцати ярдов от нашего фланга; и я говорю вам, что земля задрожала под ними. Мы видели, как бранденбургская пехота в спешке воткнула свои пики в землю, чтобы встретить первый натиск. Затем начали стрелять из мушкетов, пока дым не скрыл их полностью. Мы смотрели. Гусары дали поводья своим лошадям. О боже, какой размах! Они упали в дым, исчезли! Мои солдаты начали кричать: ‘Они разобьют их, они разобьют их!’ Некоторое время гусары были невидимы; затем что-то прогремело, и раздался звук, как будто в тысяче кузниц люди били молотами по наковальням. Мы смотрим. Иисус! Мария! Люди курфюрста лежат, как камни на улице, как пшеница, по которой прошла буря; а гусары далеко за ними, их вымпелы сверкают. Они надвигаются на шведов!
  Они ударили по кавалерии; кавалерия была повержена, как мостовая! Они ударили по второму полку; они оставили его, как мостовую! Стоял грохот, гремели пушки; мы увидели их, когда ветер отнес дым в сторону. Они громили шведскую пехоту. Все убегало, катилось, открывалось; они двигались вперед, как по шоссе. Они прошли почти через
  вся армия, когда они напали на полк конной гвардии, в котором был сам Карл Густав; и подобно вихрю они рассеяли конную гвардию”.
  Тут пан Михал остановился, потому что Кмициц закрыл глаза кулаками и воскликнул:
  “О матерь Божья! Увидеть такое один раз и умереть!”
  “Такого нападения мои глаза больше никогда не увидят”, - продолжал маленький рыцарь.
  “ Нам тоже было приказано броситься вперед. Больше я ничего не видел, но то, что я рассказываю, я слышал из уст шведского офицера, который был рядом с Карлом и собственными глазами видел конец. Тот Форгелл, который позже попал в наши руки при Раве, бросился к Карлу. ‘О король, ’ воскликнул он, ‘ спаси Швецию!
  спасайся! В сторону, в сторону! Их ничто не остановит! Но Карл ответил:
  ‘ Нет смысла уступать; мы должны встретить их или погибнуть. Подбегают другие генералы, умоляют, уговаривают, но тщетно. Король двинулся вперед; они наносят удар. Шведы разбиты быстрее, чем вы успеете сосчитать до десяти. Один упал, другого затоптали, третьи рассыпались как горох. Король защищался в одиночку. Ковальский подъехал и узнал Карла Густава, потому что видел его раньше дважды. Всадник заслонил короля; но присутствовавшие говорили, что молния убивает не быстрее, чем Ковальский рассекает его надвое. Тогда король бросился на пана Роха”.
  Володыевский снова прервал свой рассказ и глубоко вздохнул, но Кмициц тут же воскликнул:
  “О, заканчивай, или душа выйдет из меня!”
  Они бросились друг на друга так, что лошади соприкоснулись грудями. Они были в ярости. "Я смотрю, - сказал офицер, - король со своим конем лежит на земле".
  Он высвободился, нажал на спусковой крючок пистолета, промахнулся. Шляпа короля упала. Тогда Рох бросился к голове Карла Густава, занеся свой меч; шведы ослабели от ужаса, ибо не было времени спасти Карла, когда Богуслав поднялся, словно из-под земли, выстрелил в самое ухо Ковальскому, разбил ему голову и шлем”.
  “О боже мой! он не успел опустить меч?” - кричал пан Андрей, рвя на себе волосы.
  “Бог не даровал ему этой милости”, - сказал пан Михал. “Мы с Заглобой говорили о том, что произошло. Этот человек служил у Радзивиллов с юных лет; он считал их своими хозяевами, и при виде Радзивилла, должно быть, пришел в замешательство. Возможно, ему и в голову не приходила мысль поднять руку на Радзивилла. Так уж получилось! Что ж, он поплатился жизнью.
  Заглоба - замечательный человек, потому что он вовсе не дядя Роха и не его родственник; тем не менее, другой человек не был бы в таком отчаянии из-за сына.
  И, по правде говоря, не было причин завидовать Ковальскому такой славной смерти; дворянин и солдат рожден, чтобы отдать свою жизнь, если не сегодня, то завтра; о Ковальском напишут, и потомки прославят его имя”.
  Пан Михал помолчал; через некоторое время он перекрестился и сказал:
  —
  “Дай ему вечный покой, о Господь, и пусть свет сияет над ним вечно!”
  “ Во веки веков! ” сказал Кмициц.
  Оба некоторое время шептали молитвы, возможно, прося для себя подобной смерти, лишь бы не от рук князя Богуслава. Наконец пан Михал сказал:—
  - Отец Пекарский заверил нас, что Рох отправился прямиком на небеса.
  - Конечно, он это сделал, и наши молитвы за него не нужны.
  “Молитвы нужны всегда, ибо они записаны в заслугу других, а может быть, и в нашу собственную”.
  “ Я надеюсь на милость Божью, ” сказал Кмициц со вздохом. “Я верю, что за то, что я сделал в Пруссии, у меня отнимут хотя бы пару лет пребывания в чистилище”.
  “ Там все учтено. То, что человек делает здесь своей саблей, записывает небесный секретарь.
  “ Я тоже служил у Радзивилла, - сказал Кмициц, - но меня не смутит вид Богуслава. Боже мой, Боже мой! Простки недалеко! Помни, О
  Господи, ведь он и Твой враг тоже, ибо он еретик, который не раз хулил Твою истинную веру”.
  “И является врагом страны”, - добавил пан Михал. “У нас есть надежда, что его конец приближается. Заглоба, говоря с горем и слезами и как бы вдохновленный, предсказал то же самое после той атаки гусар. Он проклял Богуслава так, что волосы встали дыбом у каждого, кто его слушал. Князь Михаил Радзивилл, который идет с нами против него, также видел во сне две золотые трубы, которые у Радзивиллов на щите,
  его загрыз медведь, и на следующий день он сразу же сказал: ”Несчастье постигнет меня или какого-нибудь другого Радзивилла".
  “ От медведя? ” спросил Кмициц, бледнея.
  “От медведя”.
  Лицо пана Андрея прояснилось, как будто на него упал отблеск утренней зари; он поднял глаза, простер руки к небу и сказал торжественным голосом:
  “У меня на щите медведь. Хвала Тебе, о Господь в вышних! Хвала Тебе, Пресвятая Богородица! О Господи, о Господи! Я недостоин этой милости”.
  Услышав это, пан Михал был очень тронут, так как сразу понял, что это было предзнаменование с небес.
  “Ендрек! ” воскликнул он. “ Для верности припади к стопам Христа перед битвой, и я призову его выступить против Саковича”.
  “ Простаки! Простки! ” повторял Кмициц, как в лихорадке. - Когда мы выступаем?
  “Еще до рассвета, и скоро начнет светать”.
  Кмициц подошел к разбитому окну хижины и крикнул: “Звезды уже меркнут. Аве, Мария”.
  Затем послышалось отдаленное кукареканье петуха, а вместе с ним и низкое трубное пение. Несколько
  “Отцы наши” позже по всей деревне началось движение. Послышался звон стали и фырканье лошадей. Темные массы кавалерии собрались на шоссе.
  Воздух начал наполняться светом; бледный отблеск серебрил наконечники копий, поблескивал на обнаженных саблях, выхватывая из тени усатые грозные лица, шлемы, колпаки, татарские овчинные шапки, меховые плащи, колчаны. Наконец наступление с Кмицицем в авангарде двинулось к Простокам; войска растянулись длинной цепью вдоль дороги и быстро продвигались вперед.
  Лошади в первых рядах начали громко фыркать, за ними другие, что было хорошим предзнаменованием для солдат.
  Белые туманы еще скрывали луга и поля.
  Вокруг царила тишина; только рельсы играли в траве, мокрой от росы.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА LI.
  6 сентября польские войска прибыли в Вансош и расположились на отдых, чтобы перед боем лошади и люди могли набраться сил. Гетман пан Госевский решил остановиться там на четыре или пять дней, но события изменили его расчет.
  Бабинича, как человека, хорошо знающего границу, послали на разведку; ему дали два легких литовских эскадрона и свежий татарский чамбул, так как его собственные татары были слишком утомлены.
  Госевский настоятельно посоветовал ему, прежде чем отправиться в путь, обзавестись информатором и возвращаться не с пустыми руками. Но Бабинич только рассмеялся, подумав про себя, что его не нужно уговаривать и что он приведет пленников, даже если ему придется искать их в укреплениях Простки.
  Фактически, он вернулся через сорок восемь часов, приведя с собой несколько пруссаков и шведов, и среди них известного офицера Фон Рассела, капитана прусского полка под Богуславом.
  Вечеринка была встречена в лагере бурными аплодисментами. Пытать капитана не было необходимости, потому что Бабинич уже сделал это по дороге, приставив острие меча к его горлу. Из его показаний выяснилось, что в Простоках находились не только прусские полки графа Вальдека, но и шесть шведских полков под командованием генерал-майора Израэля; из них четыре были кавалерийскими под командованием Петерса, Фритьотсона, Таубена и Аммерштейна, а два - пехотными под командованием братьев Энгель. Из прусских полков, которые были очень хорошо экипированы, кроме самого графа Вальдека, было четыре: принца Висмарского, Брунцля, Коннаберга, генерала Вальрата,
  — с четырьмя эскадронами под командованием Богуслава, два из которых состояли из прусских дворян, и двумя из его собственных людей.
  Верховное командование осуществлял граф Вальдек; однако на самом деле он во всем подчинялся князю Богуславу, влиянию которого поддался и шведский генерал Израэль.
  Но наиболее важными сведениями, полученными от Рассела, были следующие: две тысячи отборных пехотинцев из Померании спешили из Элко на подкрепление Простки; но граф Вальдек, опасаясь, как бы эти люди не были захвачены ордой, пожелал покинуть укрепленный лагерь, присоединиться к померанцам, а затем построить укрепления во второй раз. Богуслав, по словам Рассела, до сих пор был довольно решительно против того, чтобы покинуть Простки, и только в последние дни начал склоняться к этому действию. Госевский, услышав эту новость, очень обрадовался, так как был уверен, что победа не обойдет его стороной.
  Враг может долгое время обороняться в укреплениях,
  но ни шведская, ни прусская кавалерия не смогли противостоять полякам в открытом поле.
  Князь Богуслав, казалось, понимал этот факт так же хорошо, как и Госевский, и по этой особой причине он не слишком одобрял планы Вальдека. Но он был слишком тщеславен, чтобы не уступить даже перед упреком в чрезмерной осторожности.
  Кроме того, он не отличался терпением. Можно было почти с уверенностью предположить, что он устанет ждать в окопах и будет искать славы и победы в открытом поле. Госевски должен был просто ускорить свое наступление на врага в тот момент, когда они покидали укрепления.
  Так думал он; так думали другие полковники, такие как Хасан-бей, возглавлявший орду; Войнилович, командовавший королевским полком; Корсак, полковник легкой кавалерии; Володыевский, Котвич и Бабинич. Все согласились в одном пункте, —
  что необходимо отказаться от дальнейшего отдыха и выступить ночью, то есть через несколько часов. Тем временем Корсак послал своего знаменосца Бегански в Простки, чтобы тот ежечасно информировал наступающую армию о том, что происходит в лагере. Володыевский и Бабинич отвели Рассела в свои покои, чтобы узнать еще что-нибудь о Богуславе. Капитан сначала сильно встревожился, так как все еще чувствовал у своего горла острие сабли Кмицица, но вино вскоре развязало ему язык. Поскольку он когда-то служил в Речи Посполитой в иностранном командовании, он выучил польский; поэтому он мог отвечать на вопросы маленького рыцаря, который не знал немецкого.
  “ Давно ли вы на службе у князя Богуслава? ” спросил Володыевский.
  “Я служу не в его армии, - ответил Рассел, - а в полку курфюрста, который был отдан под его командование”.
  - Значит, вы знаете пана Саковича?
  - Я видел его в Кенигсберге.
  - Он с принцем? - спросил я.
  - Его нет; он остался в Тауроги.
  Володыевский вздохнул и пошевелил усами. “Мне, как обычно, не везет”,
  - сказал он.
  “Не печалься, Майкл”, - сказал Бабинич. “Ты найдешь его; если нет, это сделаю я”.
  Затем он повернулся к Расселю: “Вы старый солдат; вы видели обе армии и знаете нашу кавалерию в старину: как вы думаете, на чьей стороне будет победа?”
  “Если они встретят вас вне окопов, на ваших; но вы не можете взять окопы без пехоты и пушек, тем более что там все делается головой Радзивилла”.
  - Значит, вы считаете его таким уж великим лидером?
  “ Это не только мое мнение, но и общее в обеих армиях.
  Говорят, что в Варшаве Светлейший король Швеции последовал его совету и поэтому выиграл великую битву. Принц, как поляк, лучше знает ваш метод ведения войны и может быстрее справиться. Я сам видел, как король Швеции после третьего дня битвы обнял его перед войском и поцеловал. Это правда, что он был обязан ему жизнью, ибо, если бы не выстрел принца— Но страшно подумать об этом! Кроме того, он несравненный рыцарь, которого ни один мужчина не может сразить никаким оружием”.
  “Хм! - сказал Володыевский. - Может быть, такой человек и есть”.
  Когда он сказал это, его усы угрожающе затрепетали. Рассел посмотрел на него и внезапно покраснел. Какое-то время казалось, что у него либо лопнет кровеносный сосуд, либо он разразится смехом; но наконец он вспомнил, что находится в плену, и быстро взял себя в руки. Но Кмициц пристально посмотрел на него своими стальными глазами и сказал:
  - Это будет показано завтра.
  - Но Богуслав в добром ли здравии? - спросил Володыевский. - ведь лихорадка долго сотрясала его и, должно быть, ослабила.
  “ Он здоров, как рыба, и уже долгое время не принимает никаких лекарств. Врач сначала хотел дать ему много консервантов, но сразу после первого приема у него случился приступ. Князь Богуслав приказал поднять этого доктора с простыней, и это помогло ему, потому что у самого доктора от испуга поднялась температура”.
  “Чтобы сбросить его с простыней? ” спросил Володыевский.
  “Я сам это видел”, - ответил Рассел. “Две простыни были наложены одна на другую, и доктор положил их посередине. Четверо сильных солдат взяли простыни за углы и подняли бедного доктора. Говорю вам, джентльмены, что он взлетел почти на десять локтей в воздух и едва успел спуститься, как его снова подбросили вверх. Генерал Израэль, граф Вальдек и принц держались за бока от смеха. Многие офицеры тоже смотрели на это зрелище, пока доктор не потерял сознание. Затем лихорадка у принца спала, как будто ее сняла чья-то рука”.
  Хотя пан Михал и Бабинич ненавидели Богуслава, все же они не смогли удержаться от смеха, когда услышали эту шутку. Бабинич ударил себя по коленям и закричал:
  “ Ах, негодяй! как он угощался!
  “ Я должен рассказать Заглобе об этом лекарстве, ” сказал пан Михал.
  “Это излечило его от лихорадки”, - сказал Рассель. - “Но что это значит, если принц недостаточно сдерживает порывы своей крови и, следовательно, не доживет до зрелого возраста?”
  “ Я тоже так думаю, ” пробормотал Бабинич. - Такие, как он, долго не живут.
  “ Он дает волю своим чувствам в лагере? ” спросил пан Михал.
  “Конечно”, - ответил Рассел. “Граф Вальдек рассмеялся, сказав, что его княжеская светлость берет с собой служанок. Я сам видел двух красивых девушек; его служанки сказали мне, что они пришли погладить его кружева — но Бог знает.
  Бабинич, услышав это, покраснел и побледнел; затем он вскочил и, схватив Резеля за руку, начал яростно трясти его.
  - Они поляки или немцы? - спросил я.
  “Не поляки”, - сказал перепуганный Рассел. “Одна - прусская дворянка; другая - шведка, которая раньше служила жене генерала Израэля”.
  Бабинич посмотрел на пана Михала и глубоко вздохнул; маленький рыцарь тоже почувствовал облегчение и зашевелил усами.
  “ Джентльмены, позвольте мне отдохнуть, ” сказал Рассел. - Я ужасно устал, потому что татарин вел меня десять миль на аркане.
  Кмициц хлопнул в ладоши, подзывая Сороку, и передал пленника ему; затем быстрым шагом повернулся к пану Михаилу.
  “Довольно об этом!” - сказал он. “Я предпочел бы сто раз погибнуть, чем жить в этой непрерывной тревоге и неопределенности. Когда Рассел только что упомянул этих женщин, я подумал, что кто-то ударил меня дубинкой по виску”.
  “Пора заканчивать!” - сказал Володыевский, потрясая саблей.
  В этот момент в гетманских покоях зазвучали трубы; вскоре им ответили трубы во всех литовских эскадронах и трубы в чамбулах.
  Войска начали собираться и через час были на марше.
  Не успели они проехать и пяти миль, как от Бежанского из эскадрона Корсака прискакал гонец с разведданными для гетмана о том, что из значительного отряда, занятого сбором на той стороне реки всех повозок и лошадей крестьян, было захвачено несколько солдат.
  Допрошенные на месте, они признали, что табор всей армии должен был покинуть Простки около восьми часов утра и что команды уже были отданы.
  “Вознесем хвалу Богу и пришпорим наших лошадей”, - сказал Госевский. “К вечеру этой армии больше не будет”.
  Он послал орду вперед, изо всех сил протискиваясь между войсками Вальдека и спешащей им на помощь померанской пехотой. Вслед за ордой пошли литовцы; будучи в основном из легких эскадронов, они пришли сразу после орды.
  Кмициц был в первых рядах татар и подгонял своих людей, пока от лошадей не пошел пар. По дороге он склонился в седле, приложился лбом к шее своего коня и помолился всеми силами своей души:
  “Даруй мне, о Христос, отомстить не за мои собственные обиды, но за оскорбления, нанесенные стране! Я грешник, я недостоин Твоей благодати, но помилуй меня! Позволь мне проливать кровь еретиков, и во славу Твою я буду поститься и бичевать себя каждую неделю в этот день до конца моей жизни”.
  Тогда Пресвятой Богородице Ченстоховой, которой он служил ценой своей крови, и, кроме того, своей покровительнице, он посвятил себя; и, сильный такой защитой, он сразу почувствовал, что огромная надежда зарождается в его душе, что необыкновенная сила проникает в его члены, — сила, перед которой все должно пасть в прах. Ему показалось, что из плеч его выросли крылья; радость охватила его, как вихрь, и он полетел впереди своих татар, так что из-под копыт его коня посыпались искры. Тысячи диких воинов склонились к шеям своих пони и помчались за ним.
  Река остроконечных шапок вздымалась и опускалась в такт шагам лошадей; луки гремели за плечами солдат; впереди раздавался топот железных копыт; сзади доносился рев приближающихся эскадронов, подобный глубокому реву огромной разлившейся реки.
  И так они летели в густой звездной ночи, которая покрывала дороги и поля. Они были похожи на огромную стаю хищных птиц, которые
  вдалеке почувствовался запах крови. Поля, дубравы, луга проносились мимо, пока, наконец, убывающая луна не побледнела и не склонилась к западу. Затем они натянули поводья и остановились, чтобы в последний раз подкрепиться. Теперь до Простки оставалось не более двух миль.
  Татары кормили своих лошадей ячменем из своих рук, чтобы животные набрались сил перед битвой; но Кмициц сел на свежего пони и поехал дальше, чтобы посмотреть на лагерь врага.
  Через полчаса езды он обнаружил в ивняке отряд легкой кавалерии, который Корсак отправил на разведку.
  - Ну, - спросил Кмициц, - что будем слушать?
  “Они не спят, они суетятся, как пчелы в улье”, - ответил баннерет. “Они бы уже начали, но у них недостаточно повозок”.
  - Можно ли увидеть лагерь откуда-нибудь поблизости?
  “ Это можно сделать с той высоты, которая покрыта кустарником. Лагерь находится вон там, в долине реки. Ваша светлость желает это увидеть?
  “Веди”.
  Знаменосец пришпорил своего коня, и они поскакали к вершине. На небе уже светало, и воздух был наполнен золотистым светом; но вдоль реки, на противоположном низком берегу, все еще лежал густой туман. Спрятавшись в кустах, они смотрели, как туман становится все тоньше и тоньше.
  Наконец примерно в двух фарлонгах от нас обнажился квадратный земляной вал. Взгляд Кмицица был прикован к нему с нетерпением, но в первый момент он увидел только туманные очертания палаток и повозок, стоявших в центре укреплений. Пламени пожаров видно не было; он видел только дым, поднимающийся высокими завитками к небу в знак хорошей погоды. Но когда туман рассеялся, пан Андрей смог различить в свой полевой бинокль голубые шведские и желтые прусские знамена, водруженные на укреплениях, а затем массы солдат, пушек и лошадей.
  Вокруг царила тишина, нарушаемая только шелестом кустов, колеблемых ветерком, и радостным утренним щебетом птиц; но из лагеря доносился низкий звук.
  Очевидно, никто не спал, и они готовились к выступлению, потому что в центре укреплений царило необычное оживление. Целые полки переходили с места на место; некоторые выходили перед укреплениями; вокруг повозок царила страшная суматоха. Из траншей также вытаскивали пушки.
  “Не может быть, чтобы они не готовились к походу”, - сказал Кмициц.
  Все пленные сказали: “Они хотят соединиться с пехотой; и, кроме того, они не думают, что гетман сможет подойти до вечера; и даже если бы он подошел, они предпочитают сражение в открытом поле, чем пустить эту пехоту под нож”.
  - Пройдет около двух часов, прежде чем они двинутся в путь, и по истечении двух часов гетман будет здесь.
  “ Хвала Господу! ” воскликнул баннерет.
  - Пошли сказать нашим людям, чтобы они не кормились слишком долго.
  “Согласно приказу”.
  - Но разве они не отправили отряды на этот берег реки? - спросил я.
  “ На эту сторону они не послали ни одного. Но они послали несколько своим пехотинцам, идущим из Элко.
  “ Это хорошо! ” сказал Кмициц.
  И он спустился с высоты и, приказав отряду подольше прятаться в камышах, сам изо всех сил двинулся обратно к эскадрону.
  Госевский как раз садился в седло, когда прибыл Бабинич. Молодой рыцарь быстро рассказал о том, что он видел и какова была позиция; гетман выслушал его с большим удовлетворением и без промедления направил эскадроны вперед.
  Отряд Бабинича двинулся вперед; за ним литовские эскадроны; затем отряд Войнилловича, отряд Лауды, личный отряд гетмана и другие. Орда осталась позади, ибо Хасан-бей настойчиво умолял об этом, опасаясь, что его люди могут не выдержать первого натиска тяжелой кавалерии.
  У него был и другой расчет.
  Он хотел, когда литовцы нанесут удар по фронту противника, захватить лагерь со своими татарами; в лагере он ожидал найти очень богатую добычу.
  Гетман разрешил это, справедливо полагая, что татары нанесут слабый удар по кавалерии, но обрушатся, как безумные, на табор и могут поднять панику, тем более что прусские лошади были менее привычны к их ужасному вою.
  Через два часа, как и предсказывал Кмициц, они остановились перед возвышенностью, с которой разведывательный отряд осматривал укрепления и которая теперь скрывала продвижение всех войск. Баннерет, увидев приближающиеся войска, бросился вперед со скоростью молнии, сообщив, что противник, сняв пикеты с этой стороны реки, уже двинулся вперед и что тыл табора как раз покидает укрепления.
  Услышав это, Госевский вытащил из седельной кобуры свою дубинку и сказал:
  “ Они не могут вернуться сейчас, потому что путь преграждают повозки. Во имя Отца, Сына и Святого Духа! Больше нет причин прятаться!”
  Он подозвал носителя бунчука, и тот, высоко подняв знамя с конским хвостом, замахал им во все стороны. По этому знаку все конские штандарты начали развеваться, загремели трубы, запищали татарские свирели, шесть тысяч сабель сверкнули в воздухе, и шесть тысяч глоток прокричали:
  “ Иисус! Мария!
  “Аллах, о Аллах!”
  Затем эскадрон за эскадроном рысью поднимались из-за высоты. В лагере Вальдека не ожидали гостей так скоро, потому что началось лихорадочное движение. Барабаны гремели не переставая; полки повернулись фронтом к реке.
  Невооруженным глазом можно было видеть генералов и полковников, летевших между полками; они спешили к центру с пушками, чтобы вывести их вперед, к реке.
  Через некоторое время обе армии были не дальше тысячи ярдов друг от друга. Их разделял только широкий луг, в центре которого протекала река. Еще мгновение, и первая струйка белого дыма потянулась со стороны пруссаков в сторону поляков.
  Битва началась.
  Сам гетман бросился навстречу войскам Кмицица:
  “ Вперед, Бабинич! во имя Бога, вперед, к этой линии! И он указал жезлом на сверкающий кавалерийский полк.
  “ За мной! ” скомандовал пан Андрей. И, пришпорив коня, он галопом направился к реке.
  Быстрее, чем выпущенная из лука стрела, они рванулись вперед. Лошади набрали максимальную скорость и бежали, откинув назад уши и вытянув тела, как тела гончих. Всадники наклонились к гривам своих лошадей и, завывая, хлестнули зверей, которые теперь, казалось, не касались земли; они с таким напором бросились в
  река. Вода не остановила их, потому что они наткнулись на широкий брод, ровный и песчаный; они добрались до другого берега и прыгнули на него всем скопом.
  Видя это, полк бронированной кавалерии двинулся к ним, сначала шагом, затем рысью, не ускоряя шага; но когда фронт Кмицица приблизился на расстояние двадцати ярдов, раздалась команда “Огонь!”, и тысяча рук с пистолетами вытянулась вперед.
  Струйка дыма протянулась от одного конца шеренги до другого; затем два тела с грохотом ударились друг о друга. Лошади встали на дыбы при первом ударе; над головами сражающихся по всей длине строя сверкнули сабли. Змея, словно молния, пролетела из конца в конец. Зловещий лязг клинков о шлемы и нагрудники был слышен на другом берегу реки. Казалось, будто в кузницах стучат молотами по стальным пластинам. Линия в одно мгновение изогнулась в виде полумесяца; поскольку центр германской кавалерии сдался, отброшенный назад первым натиском, фланги, против которых было направлено меньше сил, остались на своих местах. Но солдаты в доспехах не дали прорвать центр, и началась ужасная резня. С одной стороны огромные люди, закованные в доспехи, сопротивлялись всей тяжестью лошадей; с другой - серое войско татар напирало с накопленной силой, рубя и коля с непостижимой быстротой, которую могут дать только необычная активность и непрерывная практика. Как когда толпа дровосеков бросается на сосновый лес, слышен только стук топоров, и раз за разом какое-нибудь высокое дерево со страшным треском падает на землю, так и каждый миг кто-нибудь из кавалеристов нагибал свою сияющую голову и перекатывался под своего коня. Сабли людей Кмицица сверкали в их глазах, наносили порезы на лицах, глазницах, руках. В
  тщетно крепкий воин поднимает свой тяжелый меч; прежде чем он успевает опустить его, он чувствует, как холодное острие входит в его тело; затем меч выпадает у него из рук, и он падает с окровавленным лицом на шею своего коня. Когда рой ос нападает в саду на того, кто стряхивает фрукты, человек тщетно отгоняет их руками, пытается освободиться, уворачивается; они умело достигают его лица, достигают шеи, и каждая вонзает в него острое жало. Так и разъяренные люди Кмицица, натренированные во стольких битвах, бросались вперед, рубили, кололи, сея ужас и смерть все более и более упрямо, превосходя своих противников настолько, насколько искусный мастер превосходит самого крепкого ученика, которому не хватает практики. Поэтому немецкая кавалерия начала отступать быстрее, а центр, против которого сражался сам Кмициц, стал настолько редким, что мог прорваться в любой момент.
  Команды офицеров, созывавших солдат в разрушенные места, тонули в шуме и диких криках; шеренга сошлась недостаточно быстро, и Кмициц наступал со все возрастающей силой. Одетый в кольчугу, подарок Сапеги, он сражался как простой солдат, имея с собой молодых Кемличей и Сороку. Их обязанностью было охранять своего господина; и каждую минуту кто-нибудь из них поворачивался направо или налево, нанося страшный удар; но Кмициц мчался на своем гнедом коне в самую гущу схватки и, обладая всеми секретами пана Михаила и гигантской силой, быстро уносил человеческие жизни. Иногда он наносил удар всей своей саблей; иногда едва доставал острием; иногда он просто описывал небольшой круг, но быстро, как молния, и всадник летел головой вниз под своим зверем, как будто удар молнии вышиб его из седла. Другие отступили перед этим ужасным человеком.
  Наконец пан Андрей ударил знаменосца в висок; тот издал звук, подобный тому, который издает петух, если ему перерезают горло, и выронил знамя из рук. В этот момент центр сломался, и
  неупорядоченные фланги, образовавшие два хаотичных отряда, быстро бежали к дальним рядам прусской армии.
  Кмициц посмотрел сквозь прорванный центр в глубину поля и сразу же увидел полк красных драгун, летящий со скоростью ветра на помощь разбитой кавалерии.
  “Это пустяки! - подумал он. - Володыевский сейчас перейдет брод и поможет мне”.
  В это мгновение раздался грохот пушек, такой громкий, что земля задрожала у основания; ружейная пальба донеслась из укреплений до тех рядов поляков, которые продвинулись вперед больше всех. Все поле было затянуто дымом, и в этом дыму добровольцы Кмицица и татары сошлись с драгунами.
  Но со стороны реки никто не пришел с помощью.
  Враг намеренно позволил Кмицицу перейти брод, а затем покрыл брод таким ужасным ливнем из пушек и мушкетов, что ни одна живая нога не могла пройти по нему.
  Войска пана Корсака попытались первыми и в беспорядке повернули назад; затем эскадрон Войнилловича дошел до середины брода и повернул обратно, —
  медленно, это правда, потому что это был королевский полк, один из самых доблестных в армии, но с потерей двенадцати известных дворян и девятнадцати солдат.
  Вода в броде, который был единственным проходом через реку, плескалась под ударами шаров, как под проливным дождем. Пушечные ядра перелетели на другой берег, поднимая вокруг тучи песка.
  Сам Госевский подъехал галопом, и когда он увидел это, то понял, что одному живому человеку невозможно добраться до противоположного берега.
  И все же это могло решить судьбу битвы. Затем лоб гетмана сурово нахмурился. Некоторое время он смотрел в подзорную трубу вдоль всей линии вражеских войск и крикнул ординарцу:
  “ Мчитесь к Хасан-бею; пусть орда пройдет по глубокому берегу, насколько сможет, и нападет на табор. То, что они найдут в повозках, будет их! Там нет пушек; это будет только рукопашная схватка”.
  Всадник рванулся вперед, что было сил, но гетман подъехал к тому месту, где под ивами на лугу стоял эскадрон Лауды, и остановился перед ним.
  Володыевский стоял во главе эскадрона, мрачный и молчаливый; но он смотрел в глаза гетману, и усы его дрожали.
  “Как ты думаешь?” - спросил гетман. - “Переправятся ли татары?”
  “ Татары переправятся, но Кмициц погибнет! ” ответил маленький рыцарь.
  - Клянусь Богом! - внезапно воскликнул гетман. - Этот Кмициц, будь у него голова на плечах, выиграл бы битву, а не погиб!
  Володыевский ничего не сказал; он все еще думал: “Нужно было либо не посылать ни одного полка за реку, либо отправить пять”.
  Гетман еще некоторое время смотрел в подзорную трубу на далекую суматоху, которую Кмициц устраивал за рекой; но маленький рыцарь, не будучи
  не в силах больше терпеть, подошел к нему и, подняв острие сабли вверх, сказал:
  - Ваше благородие, если бы был приказ, я бы попробовал “форд” еще раз.
  - Остановитесь! - довольно резко сказал Госевский. - достаточно того, что они погибнут.
  “Они уже погибают”, - ответил Володыевский.
  И в самом деле, шум с каждой минутой становился все отчетливее и больше. Очевидно, Кмициц отступал к реке.
  “Клянусь Богом, я хотел этого!” - внезапно воскликнул гетман и, как молния, бросился к эскадрону Войнилловича.
  На самом деле Кмициц отступал. После того, как они встретились с красными драгунами, его люди сражались из последних сил; но дыхание уже сбивалось у них в груди, усталые руки опускались, а тела падали все быстрее
  и быстрее; только надежда на то, что помощь может прийти в любой момент из-за реки, еще поддерживала в них мужество.
  Прошло еще полчаса, и крика “Бей!” больше не было слышно; но на помощь красным драгунам бросился полк тяжелой кавалерии Богуслава.
  “Смерть идет!” - подумал Кмициц, увидев, что они приближаются с фланга.
  Но он был солдатом, который ни на мгновение не сомневался не только в своей жизни, но и в победе. Долгая и опасная практика дала ему также большие познания в военном деле; поэтому молния в сумерках не вспыхивает и затем гаснет так быстро, как мелькнула в голове пана Андрея следующая мысль: очевидно, поляки не могли перейти брод к врагу; а поскольку они не могли, он приведет врага к ним.
  Полк Богуслава наступал во весь опор, на расстоянии не более ста ярдов; в одно мгновение они могли ударить и рассеять его татар.
  Пан Андрей поднес трубку ко рту и свистнул так пронзительно, что ближайшие драгунские лошади встали на дыбы.
  В тот же миг другие свирели татарских вождей повторили свист; и не так быстро вихрь закручивает песок, как тот чамбул, обративший в бегство своих лошадей.
  Остатки кавалерии в кольчугах, красные драгуны и полк Богуслава бросились за ними со всей скоростью.
  Крики офицеров — "Напрзод (вперед)!” и “Готт мит унс (с нами Бог)!" — раздались подобно шторму, и тогда открылось чудесное зрелище. По широкому лугу неслись беспорядочные и сбитые с толку татарские чамбулы прямо к броду, на который сыпался дождь пуль и ядер; и они понеслись вперед, как на крыльях. Каждый татарин ложился на лошадь, распластывался, прятался в гриве и шее таким образом, что, если бы не туча стрел, летевших в сторону кавалерии, можно было бы сказать, что лошади мчались без всадников; за ними с ревом, криками и топотом следовали исполинские люди с поднятыми мечами, поблескивающими в их правых руках.
  Брод был все ближе и ближе; оставалось еще пол-фарлонга, и, очевидно, татарские лошади выбивались из сил, потому что расстояние между ними и кавалерией быстро сокращалось.
  Через несколько мгновений передние ряды преследователей начали рубить мечами замыкающих тыл татар. Брод был совсем рядом; казалось, что через несколько весен лошади окажутся в нем.
  Внезапно произошло нечто чудесное.
  Вот, когда чамбул подбежал к броду, на крыльях снова послышался пронзительный свист свирели, и все тело, вместо того чтобы броситься в реку искать спасения на другом берегу, распалось надвое и с быстротой ласточки понеслось вправо и влево, по течению реки и против него.
  Но тяжелые полки, мчавшиеся прямо им на плечи с величайшей конской скоростью, с той же силой ворвались в брод, и только оказавшись в воде, всадники начали сдерживать своих разъяренных зверей.
  Пушки, которые до этого момента осыпали гравий дождем железа, через секунду замолчали; артиллеристам пришлось щадить свою собственную армию.
  Но Госевский ждал именно этого момента, как спасения.
  Едва кавалерия оказалась в воде, как ужасный королевский эскадрон Войнилловича ринулся на нее подобно урагану; затем "Лауда", "Корсак", два эскадрона гетмана и добровольческий эскадрон; после этого броненосный эскадрон князя Михаила Радзивилла.
  Страшный крик “Убивайте, убивайте!” прогремел в воздухе; и прежде чем прусские полки смогли остановиться, сосредоточиться, пустить в ход мечи, эскадрон Войнилловича разметал их, как вихрь воздуха разбрасывает листья; они смяли красных драгун, оттеснили полк Богуслава, разрезали его надвое и погнали по полю к главной армии Пруссии.
  В одно мгновение река покраснела от крови. Пушка снова заиграла, но слишком поздно, потому что восемь эскадронов литовской кавалерии с громом и ревом пронеслись над лугом, и все сражение перенеслось на другой берег реки.
  Гетман летел с одним из своих эскадронов, его лицо сияло радостью, а в глазах горел огонь; как только у него появилась кавалерия за рекой, он был уверен в победе.
  Эскадроны, подражая друг другу в рубящих и колющих ударах, гнали перед собой остатки драгун и кавалерии, которые пали в
  плотный корпус; тяжелые кони не могли быстро бежать и просто прикрывали преследователей от метательных снарядов спереди.
  Тем временем Вальдек, Богуслав, Радзивилл и Израэль послали вперед всю свою кавалерию, чтобы сдержать натиск, а сами поспешили выстроить пехоту в линию. Полк за полком выбегали из табора и занимали свои места на равнине. Они вонзали в землю наконечники своих тяжелых копий, направив их остриями вперед, наклоняясь, как изгородь, к врагу.
  В следующей шеренге мушкетеры вытянули вперед стволы своих мушкетов.
  Между четырехугольниками полков они в спешке расставляли пушки.
  Ни Богуслав, ни Вальдек, ни Израэль не льстили себе надеждой, что их кавалерия сможет долго сдерживать натиск поляков, и вся их надежда была на артиллерию и пехоту. Тем временем перед пехотой конные полки ударили грудь в грудь. Но случилось то, что предвидели прусские вожди.
  Напор литовской кавалерии был настолько ужасен, что их противники не могли сдержать их ни на одно мгновение, и первые гусарские полки раскололи их, как клин раскалывает дерево, и прошли, не сломав ни копья, сквозь плотную массу, как корабль, гонимый сильным ветром, идет по волнам. Вымпелы были видны все ближе и ближе; временами головы гусарских лошадей поднимались над толпой пруссаков.
  “Настороже! ” закричали офицеры, стоявшие в четырехугольном строю пехоты.
  При этих словах прусские солдаты еще тверже встали на ноги и напрягли руки, держащие копья; и сердца у всех сильно забились, ибо грозные гусары появились совсем рядом и неслись прямо на них.
  “Огонь!” - прозвучало слово команды.
  Во втором и третьем рядах четырехугольника загрохотали мушкеты. Людей окутал дым. Мгновение спустя рев приближающегося эскадрона стал ближе. Они прямо там! Внезапно, среди дыма, первая шеренга пехоты видит над собой, почти над своими головами, тысячи конных
  топот копыт, расширенные ноздри, воспаленные глаза; слышен треск ломающихся копий; страшный крик раздирает воздух; голоса поляков кричат: “Убей!” и голоса немцев: “Gott erbarme Dich meiner (Боже, помилуй меня)!”
  Этот полк разбит, раздавлен; но в промежутках между другими полками начинают стрелять пушки. Подходят другие эскадроны. Через мгновение каждый ударяет по лесу копий; но, возможно, не каждый сломает лес, в который он попадает, ибо ни у кого нет такой страшной силы, как у эскадрона Войнилловича. Крики усиливаются на всем поле боя. Ничего не может быть
  видно; но из массы сражающихся в беспорядке вырываются группы желтой пехоты, спасающиеся от какого-то полка, который, очевидно, тоже был разбит.
  Всадники в серой форме преследуют, режут и топчут этих людей и кричат:
  “Lauda! Lauda!”
  Это был Володыевский, который со своим эскадроном сражался против второго четырехугольника.
  Но другие еще “держались”; победа все еще могла склониться на сторону пруссаков, тем более что у табора стояли нетронутыми два полка, которые, поскольку табор был в безопасности, могли быть вызваны в любой момент.
  Вальдек действительно потерял голову. Израэля там не было, потому что его послали с кавалерией; но Богуслав наблюдал за всем и руководил всем.
  Он руководил всем сражением и, видя возрастающую опасность, послал за этими полками панический огонь.
  Байес пришпорил свою лошадь и через полчаса вернулся с непокрытой головой, с выражением ужаса и отчаяния на лице.
  “Орда в фаворе!” - крикнул он, спеша к Богуславу.
  В этот момент на правом крыле послышался неземной вой; этот вой раздавался все ближе и ближе.
  Внезапно появились толпы шведских всадников, приближавшихся в страшной панике; за ними бежала безоружная пехота с непокрытыми головами; за пехотой в смятении и беспорядке шли повозки, запряженные дикими и перепуганными лошадьми. Вся эта масса беспорядочно неслась от табора к пехоте на лугу. В одно мгновение они обрушились на пехоту, привели ее в беспорядок, рассеяли, особенно когда спереди на них наседала литовская кавалерия.
  - Гассан-бей достиг табора! ” в восторге воскликнул Госевский и выпустил два своих последних эскадрона, как соколов с отдыха.
  В тот самый момент, когда эти два эскадрона наносят удар по пехоте впереди, их собственные повозки устремляются к ним с фланга. Лопнули последние четырехугольники
  словно под ударом молота. Из всей блестящей шведско-прусской армии образуется одна гигантская масса, в которой кавалерия перемешана с пехотой. Люди опрокидывают, топчут и душат друг друга; они сбрасывают с себя одежду, отбрасывают оружие. Кавалерия теснит их, рубит, давит, месит. Это уже не проигранная битва; это руины, одни из самых ужасных в войне.
  Богуслав, видя, что все потеряно, решил спасти хотя бы себя и часть кавалерии. Сверхчеловеческим усилием он собрал несколько сотен всадников и бежал вдоль левого фланга в направлении русла реки.
  Он уже вырвался из главного водоворота, когда князь Михаил Радзивилл, возглавляя своих гусар, ударил ему во фланг и одним ударом рассеял весь его отряд. После этого люди Богуслава бежали поодиночке или небольшими группами. Их могла спасти только быстрота их лошадей.
  На самом деле гусары не преследовали, а ударили по основным частям пехоты, которую все остальные эскадроны кромсали на куски. Разбитый отряд бежал по полю, как рассеянное стадо оленей.
  Богуслав на вороном коне Кмицица мчится как ветер, тщетно пытаясь криками собрать вокруг себя хотя бы несколько десятков человек. Никто не повинуется ему;
  каждый человек бежит сам по себе, радуясь, что избежал катастрофы и что перед ним нет врага. Но ликование было напрасным.
  Не прошли они и тысячи ярдов, как впереди послышался вой, и серое войско татар выскочило из реки, возле которой они до тех пор прятались.
  Это был Кмициц со своими людьми. Покидая поле боя, после того как он привел врага к броду, он повернул так, чтобы отрезать беглецам путь к отступлению.
  Татары, видя рассеянную кавалерию, мгновенно рассыпались, чтобы легче было догнать их, и началось жестокое преследование. Два или три татарина зарубили одного солдата, и он редко защищался; чаще он хватал свою рапиру за острие и протягивал рукоять татарам, взывая о пощаде. Но татары, зная, что им не увести этих пленников домой, взяли только офицеров, которые могли дать выкуп; простые солдаты получили удар ножом в горло и умерли, не в силах произнести даже “Боже!” Те, кто бежал до последнего, были заколоты в спину и плечи; тех, под кем лошади не падали, ловили лариатами.
  Некоторое время Кмициц метался по полю, сбивая с ног всадников и ища глазами Богуслава; наконец он увидел его и сразу узнал по лошади, голубой ленте и шляпе с черными страусовыми перьями.
  Облако белого пара окружило принца, ибо всего за мгновение до этого на него напали два ногайца. Одного он убил выстрелом из пистолета, а другого проткнул рапирой; затем, увидев более многочисленный отряд, мчавшийся с одной стороны, и Кмицица - с другой, он пришпорил коня и помчался вперед, как загнанный олень, преследуемый гончими.
  Более пятидесяти человек всем скопом бросились за ним; но не все лошади бежали одинаково, так что вскоре пятьдесят человек образовали длинную змею, головой которой был Богуслав, а шеей Кмициц.
  Принц наклонился вперед в седле; черный конь, казалось, не касался земли ногами, а чернел на зеленой траве, как ласточка, проносящаяся у самой земли; гнедой вытянул шею, как журавль, прижал уши и, казалось, пытался выпрыгнуть из своей кожи. Одиночные ивы, их заросли, группы ольхи проносились мимо; татары отставали на фарлонг, два, три фарлонга, но они бежали и бежали. Кмициц вынул пистолеты из кобур, чтобы облегчить ношу лошади; не сводя глаз с Богуслава, с плотно сжатыми губами, он почти лег на шею лошади, колол шпорами ее покрытые пеной бока, пока пена, падающая на землю, не стала розовой.
  Но расстояние между ним и принцем не только не уменьшилось ни на дюйм, но и начало увеличиваться.
  “Горе! - подумал пан Андрей. - ни одна лошадь на земле не сможет обогнать эту”.
  И когда через несколько прыжков расстояние увеличилось еще больше, он выпрямился в седле, опустил меч, висевший на подвеске, и, приложив руки ко рту, закричал трубным голосом: “Беги, предатель, беги перед Кмицицем! Я доберусь до тебя, если не сегодня, то завтра.
  Едва эти слова прозвучали в воздухе, как внезапно князь, услышавший их, оглянулся и, увидев, что Кмициц преследует его один, вместо того чтобы бежать дальше, описал круг и с рапирой в руке бросился на него.
  Пан Андрей издал страшный крик радости и, не сбавляя скорости, занес саблю для удара.
  “ Труп! труп! ” крикнул принц и, желая нанести удар посильнее, придержал коня.
  Кмициц, поравнявшись, сдерживал своего собственного зверя до тех пор, пока его копыта не утонули в земле и рапира не встретилась с саблей.
  Они сомкнулись таким образом, что две лошади образовали почти одно тело. Послышался страшный звон стали, быстрый, как мысль; ни один глаз не мог уловить молниеносного движения рапиры и сабли и отличить князя от Кмицица. Временами шапка Богуслава казалась черной, временами сверкал стальной меч Кмицица. Кони кружились друг вокруг друга. Мечи звенели все страшнее.
  Богуслав после нескольких ударов перестал презирать своего противника. Все ужасные удары, которым он научился у французских мастеров, были парированы.
  Пот теперь обильно стекал с его лица вместе с румянами и белизной; он уже чувствовал усталость в правой руке. Им овладело изумление, затем нетерпение, затем ярость; поэтому он решил довести дело до конца и нанес такой сильный удар, что шляпа упала у него с головы.
  Кмициц отразил удар с такой силой, что рапира принца отлетела в сторону лошади; и прежде чем Богуслав успел снова защититься, Кмициц ударил его самым концом сабли в лоб.
  “ Господи! ” воскликнул принц по-немецки, катаясь по земле.
  Он упал на спину.
  На мгновение пан Андрей был словно оглушен, но быстро пришел в себя. Он повесил саблю на висюльку, перекрестился, соскочил с коня и, схватившись за рукоять, снова приблизился к принцу.
  Он был ужасен, потому что побледнел как полотно от волнения, губы его были сжаты, а на лице читалась неумолимая ненависть.
  Узрите его смертельного врага, причем такого могущественного, лежащего сейчас у его ног в крови, все еще живого и в сознании, но побежденного, и не иностранным оружием и не иностранной помощью.
  Богуслав смотрел на него широко раскрытыми глазами, внимательно следя за каждым движением победителя; и когда Кмициц встал над ним, он быстро крикнул:
  “ Не убивай меня! Требуй выкуп!
  Кмициц вместо ответа уперся ногой в грудь Богуславу и надавил изо всех сил; затем он приставил острие сабли к горлу князя так, что кожа под острием поддалась, — ему нужно было только
  пошевелить рукой, чтобы прижать посильнее. Но он не убил его сразу. Он хотел еще насытиться этим зрелищем и сделать смерть своего врага еще более мучительной. Он пронзил глаза Богуслава своими собственными глазами и возвышался над ним, как лев возвышается над поверженным буйволом.
  Князь, со лба которого все обильнее текла кровь, так что вся верхняя часть его головы была как в луже, заговорил снова, но теперь уже сильно сдавленным голосом, потому что нога пана Андрея придавливала ему грудь:
  —Девушка, послушай...
  Едва пан Андрей услышал эти слова, как убрал ногу с груди Богуслава и занес меч. “Говори!” - приказал он.
  Но Богуслав лишь некоторое время глубоко дышал; наконец, окрепшим голосом он сказал:
  “ Девушка умрет, если ты убьешь меня. Приказ отдан.
  “ Что ты с ней сделал? ” спросил Кмициц. “ Пощади меня, и я отдам ее тебе. Клянусь на Евангелии”.
  Пан Андрей ударил себя кулаком по лбу. Было видно, что какое-то время он боролся с самим собой и со своими мыслями; затем он сказал:
  “ Послушай меня, предательница! Я бы отдал сотню таких дегенеративных негодяев за один ее волос. Но я не верю тебе, клятвопреступник!”
  “ Клянусь Евангелием! ” повторил принц. - Я дам вам охранную грамоту и письменный приказ.
  “Пусть будет так. Я отдам тебе твою жизнь, но я не выпущу тебя из своих рук. Ты отдашь мне письмо, а я тем временем отдам тебя татарам, у которых ты будешь в плену”.
  “Согласен”, - ответил Богуслав.
  “ Помни, ” сказал пан Андрей, “ ни твое княжеское звание не спасло тебя от моей руки, ни твое войско, ни твое фехтование. И будь уверен, что сколько бы раз ты ни попадался мне на пути или не сдерживал слова, тебя ничто не спасет, даже если ты станешь императором Германии. Узнай меня!
  Когда-то ты был у меня в руках, теперь ты лежишь у меня под ногами!”
  “ Сознание покидает меня, ” сказал князь. “ Пан Кмициц, где-нибудь поблизости должна быть вода. Дайте мне напиться и промойте мою рану.
  “Умри, отцеубийца! ” ответил Кмициц.
  Но принц, уверенный в своей жизни, вновь обрел все свое самообладание и сказал:
  “ Ты глуп, пан Кмициц. Если я умру, она тоже— ” Тут его губы побледнели.
  Кмициц побежал посмотреть, нет ли поблизости какой-нибудь канавы или хотя бы лужи. Князь потерял сознание, но ненадолго; к счастью для себя, он пришел в себя, когда подошел первый татарин, Селим, сын Гази-аги, знаменосец татар Кмицица, и, увидев, что враг весь в крови, решил пригвоздить его к земле наконечником знамени.
  у принца в тот ужасный момент еще хватило сил ухватиться за острие, которое, будучи неплотно закрепленным, выпало из древка.
  Звук этой короткой борьбы вернул пана Андрея к действительности.
  “ Стой! собачий сын! ” крикнул он, подбегая издалека.
  Татарин при звуке знакомого голоса в страхе подскочил к своему коню. Кмициц приказал ему сходить за водой, а сам остался с князем, потому что издалека было видно, как к ним галопом приближались кемличи, Сорока и весь чамбул, которые, поймав всех всадников, пришли искать своего предводителя.
  Увидев пана Андрея, верные ногайцы с громкими криками вскинули шапки.
  Акбах Улан соскочил с коня и стал кланяться ему, касаясь рукой его лба, рта и груди. Другие, причмокивая губами по-татарски, с жадностью смотрели в глаза побежденным; некоторые бросились хватать двух лошадей, гнедую и вороную, которые бежали поодаль, каждая с развевающейся гривой.
  “ Акбах Улан, - сказал Кмициц, - это предводитель армии, которую мы победили сегодня утром, князь Богуслав Радзивилл. Я отдаю его тебе; и если ты оставишь его себе, живым или мертвым, они щедро заплатят тебе за него. А теперь позаботься о нем, надень на него аркан и веди в лагерь.
  “Аллах! Аллах! Мы благодарим лидера! Мы благодарим победителя! ” воскликнули все татары в один голос, и снова послышалось причмокивание тысячи губ.
  Кмициц сел на коня и отправился с частью татар на поле битвы.
  Издалека он увидел знаменосцев со штандартами, но из эскадронов присутствовало всего несколько человек; остальные отправились в погоню за врагом. Толпы лагерной прислуги были заняты на поле боя, грабя трупы и сражаясь тут и там с татарами, которые тоже грабили. Последние выглядели особенно устрашающе, с ножами в руках и с руками, испачканными по локоть. Можно было бы сказать, что стая ворон спустилась с облаков на поле битвы. Их дикий смех и крики были слышны по всему лугу.
  Некоторые, держа во рту еще дымящиеся ножи, обеими руками хватали мертвецов за ноги; другие забавлялись, швыряя друг в друга отрубленными головами. Некоторые наполняли сумки; другие, как на базаре, показывали окровавленную одежду, расхваливая ее ценность или рассматривая захваченное оружие.
  Кмициц прошел по полю, где он впервые встретился с кавалерией. Тела людей и лошадей, изрубленные мечами, были разбросаны там и сям; но там, где эскадроны рубили пехоту, были целые груды трупов, и лужи застывшей крови плескались под ногами, как мутная вода в болоте.
  Было трудно продвигаться вперед по обломкам сломанных копий, мушкетам, трупам, перевернутым повозкам и толпящимся вокруг отрядам татар.
  Госевский все еще находился на укрепленном участке лагеря, и с ним были князь Михаил Радзивилл, Войниллович, Володыевский, Корсак и еще несколько человек. С этой высоты они окинули взглядом поле боя вдалеке, до самых его краев, и смогли оценить весь масштаб победы и поражения врага.
  Кмициц, увидев этих господ, ускорил шаг, а Госевский, поскольку он был не только удачливым воином, но и благородным человеком без тени зависти в сердце, едва завидев пана Андрея, воскликнул:
  “А вот и настоящий победитель! Он - причина победы в этот день. Я впервые заявляю об этом публично. Милостивые господа, поблагодарите пана Бабинича, ибо, если бы не он, мы не смогли бы переправиться через реку”.
  “Виват Бабинич!” - закричали несколько голосов. “Vivat, vivat!”
  “Где ты учился военному делу, о солдат?” - воскликнул гетман с энтузиазмом,
  - что ты знаешь, что делать в любой момент?
  Кмициц не ответил, потому что слишком устал. Он только поклонился во все стороны и провел рукой по лицу, перепачканному потом и пороховым дымом. Его глаза горели необычным светом, и все еще неумолчно звучали "виваты". Дивизия за дивизией возвращались с поля боя на взмыленных лошадях; и те, кто прибывал, во всю глотку присоединялись к их голосам в честь Бабинича. В воздух полетели фуражки; у кого был еще заряженный пистолет, дали залп.
  Внезапно Кмициц выпрямился в седле и, высоко подняв обе руки, крикнул:
  —
  “Виват Яну Казимиру, нашему господину и всемилостивому отцу!”
  Тут раздался такой крик, как будто началась новая битва. Неописуемый энтузиазм охватил всех. Принц Майкл снял с пояса саблю с рукоятью
  украшенный бриллиантами, и подарил его Кмицицу. Гетман набросил свой собственный дорогой плащ на плечи героя, который снова поднял руки,—
  “Виват, наш гетман, победоносный вождь!”
  “Да приумножится он и да процветет! ” ответили все хором.
  Затем они собрали захваченные знамена и воткнули их в насыпь у ног вождей. Враг не захватил ни одного из них. Там были прусские флаги, флаги прусского народного ополчения, дворянский, шведский и богуславский флаги; вся их радуга развевалась на набережной.
  “Одна из величайших побед в этой войне!” - воскликнул гетман. “Израэль и Вальдек в плену, полковники пали или находятся в плену, армия разрезана на куски”. Тут он повернулся к Кмицицу: “Пан Бабинич, вы были на той стороне, вы, должно быть, встречали Богуслава; что с ним случилось?”
  Тут пан Михал внимательно посмотрел Кмицицу в глаза, но кмициц быстро сказал:
  “Бог наказал Богуслава этой рукой”. Затем он протянул правую руку; но в этот момент маленький рыцарь бросился в его объятия.
  “Йендрек, ” воскликнул он, “ я не завидую! Да благословит тебя Господь!”
  “Вы сформировали мою руку!” - с излиянием ответил пан Андрей.
  Но дальнейшее проявление братских чувств было остановлено паном Михаилом Радзивиллом.
  “ Мой двоюродный брат убит? ” быстро спросил он.
  - Не убит, - ответил Кмициц, - потому что я даровал ему жизнь; но он ранен и пленен, и мои ногайцы ведут его туда.
  При этих словах изумление отразилось на лице Володыевского, и глаза рыцаря обратились к равнине, на которой показался медленно приближающийся отряд из нескольких десятков татар; наконец, когда они миновали
  группа разбитых повозок, они подошли на расстояние нескольких десятков ярдов к укреплениям.
  Гетман и офицеры увидели, что татарин, ехавший впереди, вел пленного; все узнали Богуслава, но какая перемена судьбы!
  Он, один из самых могущественных лордов Речи Посполитой; он, который еще вчера мечтал о независимом правлении; он, принц Германской империи, — шел сейчас с веревкой на шее, рядом с татарской лошадью, без шапки, с окровавленной головой, обвязанной грязной тряпкой! Но такова была злоба в сердцах рыцарей против этого магната, что его ужасное унижение ни у кого не вызвало жалости, и почти все рты закричали в один и тот же момент:
  “Смерть предателю! Разрубите его на сабли! Смерть, смерть!”
  Князь Михаил прикрыл глаза рукой, потому что все еще был Радзивиллом, которого вели с таким унижением. Внезапно он покраснел и крикнул: —
  “Милостивые господа! это мой кузен, это моя кровь, и я не пожалел ни жизни, ни имущества ради страны. Тот, кто поднимет руку на этого злополучного человека, - мой враг”.
  Рыцари разом замолчали.
  Принц Майкл пользовался всеобщей любовью за свою храбрость, щедрость и преданность стране. Даже когда вся Литва попала в руки северян, он в одиночку защищался в Несвее, а во время шведских войн пренебрег уговорами князя Януша и одним из первых присоединился к Тышовецкому союзу. Поэтому его голос сразу же был услышан. Наконец, возможно, что никто не хотел выступать против столь могущественного человека; достаточно того, что сабли были сразу вложены в ножны, и даже некоторые офицеры, клиенты Радзивиллов, воскликнули: "
  “Заберите его у татар! Пусть его судит Речь Посполитая, но пусть язычники не оскорбляют благородную кровь”.
  “ Заберите его у татар! ” повторил князь. “ мы найдем поручителя, и он сам заплатит выкуп. Пан Войниллович, уведите своих людей и позвольте им взять его силой, если иначе невозможно.
  “Я предлагаю себя в качестве поручителя татарам”, - сказал пан Гноинский.
  Тогда Володыевский подошел к Кмицицу и сказал: “Ендрек, что ты наделал? Он благополучно выберется из этой передряги!”
  Кмициц бросился вперед, как раненый дикий кот.
  “ С позволения вашего высочества, ” крикнул он. “ Это мой пленник! Я даровал ему жизнь, но на условиях, в соблюдении которых он поклялся своим еретическим евангелием; и пусть я умру здесь, если он выйдет из рук, в которые я его отдал, прежде чем он все выполнит!”
  Сказав это, он ударил свою лошадь, преградив дорогу, и его врожденная импульсивность почти унесла его прочь; потому что его лицо начало корчиться, он раздул ноздри, а глаза начали метать молнии.
  Тем временем Войниллович прижал его конем. “ В сторону, пан Бабинич! ” крикнул он.
  “ В сторону, пан Войниллович! - взревел Кмициц и ударил рукоятью сабли коня Войнилловича с такой силой, что конь зашатался на ногах, как от удара мячом, и стал рыть ноздрями землю. Тогда среди рыцарей поднялся яростный крик, так что Госевский выступил вперед и закричал: —
  “ Тишина, джентльмены! Милостивый князь, в силу моей власти гетмана я заявляю, что пан Бабинич имеет право на пленника, и что тот, кто желает освободить его из татарских рук, должен поручиться за своего победителя”.
  Князь Михаил справился со своим негодованием, успокоился и сказал, обращаясь к пану Андрею:
  - Говори, что хочешь.
  “ Чтобы он соблюдал условия со мной, прежде чем покинет плен.
  - Но он сохранит их, когда будет свободен.
  “ Невозможно! Я ему не верю.
  “ Тогда я клянусь за него Пресвятой Богородицей, которую я узнаю, и даю слово рыцаря, что с тобой все будет в порядке. В противном случае вы можете потребовать мою честь и имущество.
  “ С меня этого достаточно! - сказал Кмициц. “ Отпусти пана Гноинского заложником, иначе татары окажут сопротивление. Я уступлю по твоему слову”.
  “ Благодарю вас, кавалер! ” ответил принц Майкл. “Не бойся также, что он сразу получит свободу, ибо я отдам его гетману по праву, и он останется пленником до тех пор, пока король не вынесет приговор”.
  “Так и будет!” - ответил гетман и, приказав Войнилловичу сесть на свежую лошадь, так как тот едва держался на ногах, послал его с паном Гноинским за князем.
  Но дело все еще шло нелегко, потому что Хасан-бей оказал ужасное сопротивление, и только вид пана Гноинского и обещание выкупа в сто тысяч талеров могли его успокоить.
  Вечером князь Богуслав оказался в шатрах Госевского. За ним ухаживали со всем вниманием; два врача не отходили от него ни на минуту, и оба гарантировали ему жизнь, ибо рана, нанесенная самым концом сабли, была не слишком серьезной.
  Володыевский не мог простить Кмицицу за то, что тот даровал принцу жизнь, и с горя избегал его весь день. Только вечером пан Андрей сам отправился в палатку пана Михаила.
  - Побойтесь ран божьих! - воскликнул маленький рыцарь, увидев его. - Я ожидал бы этого от любого другого, только не от вас, - отпустить этого предателя живым!
  “ Послушай меня, Михал, прежде чем осуждать, ” мрачно сказал Кмициц. “ Я прижал его к себе и приставил острие сабли к его горлу, а потом знаешь, что сказал предатель? Что в Таурогах был отдан приказ убить Оленьку, если его убьют. Что мне, несчастному, оставалось делать? Я купил ее жизнь его жизнью. Что мне оставалось делать? Клянусь крестом Христовым, что я должен был делать?”
  Тут пан Андрей от растерянности начал дергать себя за волосы и топать; а Володыевский немного подумал, потом сказал:
  “Я понимаю ваше отчаяние, но все же ... видите ли, вы отпустили предателя, который может принести стране тяжкие страдания. Нельзя отрицать, Йендрек, что сегодня ты оказал замечательную услугу; но в конце концов ты пожертвовал общественным благом ради своих личных целей.
  - А что бы вы сделали, если бы вам сказали, что к горлу панны Анусии приставлен нож?
  Усы пана Михала яростно затрепетали. “ Я не предлагаю себя в пример. Хм! что бы я сделал? Но пан Ян, у которого римская душа, не оставил бы его в живых; и, кроме того, я уверен, что Бог не допустил бы, чтобы пролилась невинная кровь по той причине, которую он назвал”.
  “Позволь мне совершить покаяние. Накажи меня, о Боже, не по моему тяжкому греху, но по Твоей милости; ибо подписать приговор этому голубю— ” Тут Кмициц закрыл глаза. - Ангелы, защитите! Никогда, никогда!”
  “Это принято”, - сказал Володыевский.
  Тут пан Андрей достал из-за пазухи бумагу. “ Смотри, Михаил, что я раздобыл. Это приказ Саковичу, всем офицерам Радзивилла и шведским комендантам. Мы заставили его написать это, хотя он едва мог пошевелить рукой. Принц Майкл лично позаботился об этом. Это свобода для нее, безопасность для нее. Я буду лежать в виде креста каждый день в течение года, я позволю бичевать себя, я построю церковь, но я не пожертвую ее жизнью. У меня не римская душа. Что ж, я не катон, как пан Ян, это правда! Но я не принесу ее в жертву; нет, клянусь сотней громов, я этого не сделаю, даже если в конце концов меня поджарят в аду на вертеле...
  Кмициц не договорил, потому что пан Михал подскочил к нему и зажал ему рот рукой, крича испуганным голосом:
  “Не богохульствуй, ибо ты навлечешь на нее Божью кару. Бей себя в грудь, быстро, быстро!”
  И пан Андрей стал бить себя в грудь: “Моя вина! mea culpa! mea maxima culpa!” Наконец бедный солдат разразился громкими рыданиями, потому что сам не знал, что делать.
  Пан Михал дал ему выплакаться, потом успокоил его и спросил:
  - И что вы собираетесь предпринять теперь?
  “ Я пойду со своими людьми туда, куда меня пошлют, до самого Бирджи. Только пусть люди и лошади сначала переведут дух. По дороге я пролью столько еретической крови, сколько смогу, во славу Божью”.
  “ И ты получишь по заслугам. Не падай духом, Йендрек. Бог милостив!”
  “ Я пойду прямо вперед. В настоящее время вся Пруссия открыта; лишь кое-где я наткнусь на небольшие гарнизоны.
  Пан Михал вздохнул: “О, я бы отправился с вами с такой же радостью, как в рай. Но я должен выполнять свое командование. Вам повезло руководить добровольцами. Йендрек, послушай, брат! и когда ты найдешь обоих, позаботься об этой, чтобы с ней не случилось ничего плохого. Видит Бог, возможно, она предназначена мне судьбой”.
  Сказав это, маленький рыцарь бросился в объятия пана Андрея.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА ПЕРВАЯ.
  Оленька и Ануся, освободившись от Таурогов под защитой Брауна, благополучно добрались до отряда меченосцев, который в то время находился недалеко от Ольши, следовательно, не очень далеко от Таурогов.
  Старый дворянин, увидев их обоих в добром здравии, сначала не поверил своим глазам; потом он заплакал от восторга и, наконец, пришел в такой воинский энтузиазм, что для него больше не существовало опасности. Пусть появится не только Богуслав, но и сам король Швеции со всей своей мощью, пан Биллевич был готов защищать своих дев от любого врага.
  “Я паду, - сказал он, - прежде, чем хоть волос упадет с ваших голов. Я уже не тот человек, которого вы знали в Таурогах, и я думаю, что шведы надолго запомнят Гирлаколе, Ясвойню и те побои, которые я им нанес в самих Россени. Это правда, что предатель Сакович напал на нас врасплох и разбил наголову, но вы видите несколько сотен сабель на вооружении.
  Пан Биллевич не сильно преувеличивал, ибо, по правде говоря, трудно было узнать в нем бывшего узника Таурогов, павшего духом. У него было
  теперь у него был другой ум; его энергия возродилась на поле боя, на лошади; он чувствовал себя в своей стихии и, будучи хорошим солдатом, действительно несколько раз грубо обращался со шведами. А поскольку он пользовался большим авторитетом в округе, дворяне и простой люд охотно стекались к нему, и даже из некоторых отдаленных районов некий Биллевич приводил ему то от десяти до двадцати всадников, то несколько десятков всадников.
  Отряд пана Томаша состоял из трехсот крестьянских пехотинцев и около пятисот всадников. Редко у кого в пехоте было ружье; большинство были вооружены косами и вилами. Кавалерия состояла из более состоятельных дворян, которые отправлялись в лес со своими слугами, и более бедных дворян из деревень. Их вооружение было лучше, чем у пехоты, но сильно различалось. Шесты для прыжков служили многим копьями; у некоторых было богатое фамильное оружие, но часто устаревшее; лошади различных пород и качества не соответствовали одному рангу.
  С такими войсками меченосец мог преградить дорогу шведским патрулям, он мог отрезать даже отряды кавалерии, он мог очистить леса и деревни от грабителей, чьи многочисленные банды, состоящие из шведских беглецов, пруссаков и местных головорезов, занимались грабежом; но он не мог напасть ни на один город.
  Шведы поумнели. Сразу после начала восстания те, кто был разбит по кварталам в деревнях, были вырезаны
  по всей Жмуди и Литве; но теперь те, кто выжил, оставались в основном в укрепленных городах, которые они покидали только для коротких экспедиций.
  Таким образом, поля, леса, деревушки и городки поменьше находились в руках поляков; но более крупные города удерживали шведы, и не было сил выбить их оттуда.
  Отряд меченосца был одним из лучших; другие могли добиться еще меньшего эффекта, чем он. На границе Ливонии повстанцы, правда, осмелели настолько, что дважды осаждали Биржи, и при второй атаке он был вынужден сдаться; но этот временный перевес произошел от того, что Понтус де ла Гарди собрал для защиты Риги от войск царя все войска из соседних областей Ливонии.
  Однако его блестящие победы, которым не было равных в истории, породили веру в то, что война в этом квартале скоро закончится и что он приведет в Жмудь новые шведские войска, опьяненные победами. В то время в лесах все еще было достаточно безопасно, и многочисленные отряды повстанцев, способные мало что предпринять в одиночку, все еще могли быть уверены, что враг не будет искать их в глухих дебрях.
  Поэтому пан Биллевич отверг мысль укрыться в Белове, ибо дорога туда была очень долгой, а на пути было много значительных мест с большими гарнизонами.
  “Господь Бог дал сухую осень, ” сказал он девушкам, - поэтому легче жить sub Jove (на открытом воздухе). Я прикажу соорудить для тебя обычную палатку; я найду женщину, которая будет прислуживать тебе, и ты останешься в лагере.
  В наше время нет более безопасного убежища, чем лес. Мое Биллевиче сожжено дотла; загородные дома наводнены грабителями, а иногда даже шведскими отрядами. Где вы могли бы более безопасно склонить свои головы, чем со мной, в моем распоряжении несколько сотен сабель? Дожди пойдут позже, тогда для тебя подыщут какую-нибудь хижину в лесу”.
  Эта идея очень понравилась панне Анусии, потому что в отряде было много молодых Биллевичей, вежливых кавалеров, и, кроме того, постоянно поговаривали, что пан Бабинич движется в том направлении.
  Ануся надеялась, что, когда он придет, он в мгновение ока прогонит шведов, и тогда... тогда будет то, что Бог даст. Оленька тоже рассудила, что с отрядом безопаснее всего; но она хотела отступить подальше от Тауроги, опасаясь преследования Саковича.
  “ Поедем в Водокты, - сказала она, “ там мы будем среди своих.
  Хотя Митруны и все соседние деревни сожжены, они все еще там. Невозможно, чтобы вся страна превратилась в пустыню. Лауда защитит нас в случае опасности”.
  “Но все люди из Лауды ушли с Володыевским”, - возразил Юр Биллевич.
  “Старики и молодежь остались, и даже женщины там способны защитить в случае необходимости. Кроме того, лесов там больше, чем здесь; Домашевичи, охотники или Дымчатые Гостевичи отведут нас в Роговск, где ни один враг нас не найдет”.
  “ А когда я обезопашу лагерь и вас, я нападу на шведов и разрублю на куски тех, кто осмелится прикоснуться к краю дикой природы, ” сказал пан Биллевич. “Это отличная идея! Нам здесь нечего делать; можно оказать большую услугу”.
  Кто знает, не ухватился ли меченосец так быстро за эту идею Оленьки потому, что он тоже в душе немного боялся Саковича, который, доведенный до отчаяния, мог быть ужасен?
  Совет, однако, был мудр сам по себе; поэтому он сразу всем понравился. Меченосец в тот же день выслал пехоту под командованием Юра Биллевича, чтобы продвинуться вперед лесом в направлении Кракинова; но сам он двинулся вперед с кавалерией два дня спустя, заранее получив достоверные сведения о том, есть ли там
  не вышли из Кьедани или Россьени, между которыми ему предстояло совершить марш, несколько значительных отрядов шведских войск.
  Пан Биллевич шел медленно и осторожно. Дамы путешествовали в крестьянских повозках, а иногда и на пони, которых предоставил им меченосец.
  Ануся, получившая в подарок от Юрия Биллевича легкую саблю, храбро повесила ее на бок и в лихо надетой на голову фуражке руководила эскадроном, как какой-нибудь капитан. Марш забавлял ее, сабли сверкали на солнце, а по ночам вокруг разжигались костры. Молодые офицеры и солдаты были очень довольны этой дамой, и на марше она стреляла глазами во все стороны; она распустила свои локоны так, что трижды в день заплетала их над берегами ярких ручьев, которые для нее заменяли зеркало. Она часто говорила, что хотела бы увидеть битву, чтобы показать пример храбрости; но на самом деле она вообще не хотела битвы. Она хотела только покорить сердца всех молодых воинов; на самом деле, она действительно покорила бесчисленное их количество.
  Оленька тоже как бы снова ожила, покинув Тауроги. Там неуверенность в своем будущем и постоянный страх убивали ее; теперь, в глубине леса, она чувствовала себя в большей безопасности. Целебный воздух вернул ей силы. Вид солдат, оружия, движение и суета лагерной жизни действовали как бальзам на ее измученную душу. И марш войск тоже действовал на нее приятно; возможные опасности нисколько не тревожили ее,
  ибо в ее жилах текла рыцарская кровь. Реже появляясь перед солдатами, не позволяя себе скакать галопом на пони перед строем, она привлекала меньше взглядов, но всеобщее уважение окружало ее. Усатые лица солдат смеялись при виде Ануси; головы были непокрыты, когда Оленька приблизилась к кострам. Позже это выражение было заменено на почтение. Но без этого не обошлось, — что какое-то сердце забилось для нее в юношеской груди; но глаза не смели смотреть на нее так прямо, как на ту брюнетку с Украины.
  Они продвигались через леса и чащобы, часто посылая вперед разведчиков; и только на седьмой день поздно вечером прибыли в Любич, который, лежа на границе области Лауда, образовывал как бы вход в нее.
  Лошади так устали, что, несмотря на сопротивление Оленьки, ехать дальше было невозможно; поэтому Биллевич не стал упрекать даму и расположил свой отряд на привал. Сам он с юными леди поселился в доме, потому что ночь была туманная и очень холодная. По чудесной случайности дом не сгорел. Враг пощадил его, вероятно, по приказу князя Януша Радзивилла, потому что он принадлежал Кмицицу; и хотя князь позже узнал об отделении пана Андрея, он забыл или не успел отдать новый приказ. Повстанцы считали поместье принадлежащим Биллевичам; опустошители не осмеливались грабить вблизи Лауды. Поэтому в нем ничего не изменилось. Оленька вошла под эту крышу с ужасным чувством горечи и боли. Она знала там каждый уголок, но почти с каждым было связано какое-то воспоминание о предательстве Кмицица.
  Перед ней столовая, украшенная портретами Биллевичей и черепами лесных зверей; черепа, пробитые пулями, все еще висят на гвоздях; портреты, изрезанные саблями, глядят со стен, словно желая сказать: “Смотри, о дева! узрите, наш
  внучка! это он кощунственной рукой изрезал изображения наших земных форм, которые теперь давно покоятся в могилах”.
  Оленька чувствовала, что не может сомкнуть глаз в этом фирменном доме. Ей казалось, что в темных углах комнат все еще бродят призраки тех ужасных товарищей, выдыхающих огонь из своих ноздрей. И как быстро этот человек, которого она так любила, перешел от насилия к преступлению, от проступка к преступлениям, от изрубания портретов к распутству, к сожжению Упиты и Волмонтовичей, к похищению ее из Водокты; далее к службе Радзивиллу, к измене, увенчавшейся обещанием поднять руку на короля, на отца всей Речи Посполитой!
  Ночь пролетела быстро, но сон не сомкнул век несчастной Оленьки. Все раны ее души вновь открылись и начали мучительно гореть. Стыд снова опалил ее щеки; за это время из ее глаз не пролилось ни слезинки, но неизмеримое горе охватило ее сердце, потому что оно не могло найти места в этом бедном сердце. Горе от чего? Ибо что могло бы быть, будь он другим, — если бы при его дурных привычках, дикости и жестокости у него было хотя бы честное сердце; если бы, наконец, у него была хотя бы мера в его преступлениях, если бы существовала какая-то граница, переступить которую он был неспособен?
  И ее сердце простило бы так много.
  Анусия видела страдания своего товарища и понимала их причину, ибо старый меченосец уже подробно рассказал ей всю историю. С тех пор , как
  у нее было доброе сердце, она подошла к панне Биллевич и, обняв ее за шею, сказала: —
  “Оленька, ты корчишься от боли в этом доме”.
  Оленька сначала не хотела говорить; потом все ее тело задрожало, как осиновый лист, и наконец страшный, отчаянный крик вырвался из ее груди.
  Судорожно схватив Анусю за руку, она положила свою светлую головку на плечо этой девушки; рыдания раздирали ее, как вихрь разрывает чащу.
  Анусе пришлось долго ждать, пока это пройдет; наконец, когда Оленька немного успокоилась, она прошептала: “Давайте помолимся за него”.
  Оленька закрыла глаза обеими руками. “ Я— не могу, ” сказала она с усилием.
  Через некоторое время, лихорадочно откидывая волосы, упавшие ей на лоб, она заговорила задыхающимся голосом:
  “Вы видите — я не могу — Вы счастливы; ваш Бабинич благороден, знаменит перед Богом и страной. Ты счастлив; я не волен даже молиться...
  Здесь, повсюду, кровь людей, а здесь сожженные руины. Если бы он хотя бы не предал страну, если бы он не взялся продать короля! Я простила все раньше, в Кьедани; ибо я думала, что любила его всем сердцем. Но теперь я не могу — о милосердный Боже! Я не могу! Я могла бы пожелать не жить самой и чтобы он не жил”.
  “Дозволено молиться за каждую душу, - сказала Анусия, - ибо Бог милосерднее людей и знает причины, которых часто не знают люди”.
  Сказав это, Ануся опустилась на колени, чтобы помолиться, а Оленька распростерлась на полу в виде креста и пролежала так до рассвета.
  На следующее утро по округе разнеслась весть о том, что пан Биллевич находится в Лауде. При этой новости все, кто был жив, вышли с приветствиями. Поэтому из окрестных лесов вышли дряхлые старики и женщины с маленькими детьми. В течение двух лет никто не сеял никаких семян, никто не вспахивал никакой земли. Деревни были частично сожжены и опустели. Люди жили в лесах. Мужчины в расцвете сил ушли с Володыевским или на разные вечеринки; только молодежь наблюдала и охраняла остатки скота, и охраняла хорошо, но под прикрытием дикой природы.
  Тогда они приветствовали носителя меча как спасителя громким криком радости; ибо этим простым людям казалось, что если бы носитель меча пришел и
  “леди” возвращалась в древнее гнездо, значит, войне и катастрофам должен быть положен конец. На самом деле они сразу же начали возвращаться в деревни и выгонять полудикий скот из самых глухих лесных зарослей.
  Шведы, правда, были недалеко, защищенные укреплениями в Поневье; но в присутствии войск Биллевича и других соседних отрядов, которые могли быть вызваны в случае необходимости, на них обращали меньше внимания.
  Пан Томаш даже намеревался атаковать Поневеж, чтобы очистить всю округу; но он ждал, когда под его знамена соберется больше людей, и особенно ждал, пока его пехоте доставят ружья. Эти ружья домашевичи в значительном количестве спрятали в лесу; тем временем он осматривал окрестности, переходя от деревни к деревне.
  Но это был мрачный отзыв в "Водоктах". Особняк был сожжен вместе с половиной деревни; Митруны - таким же образом; Волмонтовичи из рода Бутрымов, которые Кмициц сжег в свое время и которые были отстроены заново после пожара, по чудесной случайности остались нетронутыми; но Дроджейкани и Мозги из рода Домашевичей были сожжены дотла; Пацунели сгорели наполовину, а Морези - совсем. Гощуни постигла самая суровая участь, ибо половина людей была изрублена на куски, а всем мужчинам до мальчиков нескольких лет отрубили руки по приказу полковника Росса.
  Так ужасно война растоптала эти кварталы! таковы были результаты измены Януша Радзивилла!
  Но прежде чем Биллевич закончил смотр и разместил свою пехоту, пришли новые вести, одновременно радостные и ужасные, которые тысячекратным эхом разнеслись от коттеджа к коттеджу.
  Юрек Биллевич, отправившийся с несколькими десятками лошадей на разведку в Поневеж и захвативший в плен несколько шведов, был первым, кто узнал о битве при Простоках. Затем каждое сообщение приносило новые подробности, настолько удивительные, что они напоминали басню.
  Поговаривали, что пан Госевский разбил графа Вальдека, Израэля и князя Богуслава. Армия была разбита вдребезги, вожди в плену. Вся Пруссия пылала в едином пожаре.
  Через несколько недель уста людей начали повторять одно ужасное имя,—
  фамилия Бабинич.
  Бабинич, говорили они, был главной причиной победы при Простоках. Бабинич собственноручно зарубил и взял в плен князя Богуслава. Следующей новостью было: “Бабинич сжигает Избирательную Пруссию, движется подобно смерти к Жмуди, убивая, оставляя после себя только землю и небо”.
  Затем шел конец: “Бабинич сжег Тауроги. Сакович бежал перед ним и скрывается в лесах”. Последнее событие произошло слишком близко, чтобы долго оставаться в сомнении. На самом деле, новость была полностью подтверждена.
  Все время, пока доходили эти новости, Ануся жила как в тумане; она смеялась и плакала по очереди, топала ногами, когда никто не верил, и повторяла каждому, независимо от того, слушали его или нет:
  “Я знаю пана Бабинича. Он привел меня из Замостья к пану Сапеге. Он величайший воин в мире. Я не знаю, равен ли ему пан Чарнецкий. Это человек, который, служа под началом Сапеги, наголову разбил Богуслава в первой кампании. Он — я уверен, что это никто другой — победил его на Простоках. Да, он может покончить с Саковичем и десятью такими, как Сакович, и за месяц вымести шведов со всей Жмуди”.
  На самом деле, ее заверения быстро начали оправдываться. Не было ни малейших сомнений в том, что ужасный воин по имени Бабинич двинулся из Тауроги в северную страну.
  При Колтынях он разбил полковника Балдона и наголову разбил его войска; при Варни он рассеял шведскую пехоту, которая отступала перед ним у Тельши; при Тельши он одержал более крупную победу над двумя полковниками, Норманом и Худеншельдом, в которой последний пал, а Норман с оставшимися в живых не останавливался, пока не достиг Загори, на самой границе Жмуда.
  Из Тельши Бабинич двинулся маршем к Куршани, ведя перед собой небольшие подразделения шведов, которые поспешно укрылись в более важных гарнизонах.
  От Тауроги и Поланги до Бирджи и Вилькомира звенело имя победителя. Рассказывали о жестокостях, которые он позволил себе по отношению к шведам. Говорили, что его силы, состоявшие сначала из небольшого татарского чамбула и небольших отрядов добровольцев, увеличивались день ото дня; ибо все, кто был жив, устремились к нему, все партии присоединились к нему, но он заковал их в железные оковы и повел против врага.
  Умы были настолько заняты его победами, что весть о поражении, которое пан Госевский потерпел от Стейнбока под Филипово, прошла почти незамеченной. Бабинич был ближе, и с Бабиничем они были больше заняты.
  Ануся ежедневно умоляла Биллевича выступить вперед и присоединиться к великому воину.
  Оленька поддержала ее; все офицеры и дворяне подначивали, возбуждаемые одним лишь любопытством.
  Но присоединиться к воину было нелегко. Во-первых, Бабинич находился в другом районе; во-вторых, он часто исчезал, и о нем неделями ничего не было слышно, а затем появлялся снова с известием о новой победе; в-третьих, все шведские солдаты и гарнизоны, защищаясь от него, большими силами перекрыли дорогу; наконец, за Россени появился значительный отряд войск под командованием Саковича, о котором дошли вести, что он разрушает все перед собой и ужасно мучает людей, допрашивая их о партии Биллевича.
  Меченосец не только не мог идти к Бабиничу, но и опасался, что вскоре под Лаудой ему будет слишком тесно. Сам не зная, с чего начать, он признался Юреку Биллевичу, что намерен отступить в Роговский лес на востоке. Юрек немедленно передал эту информацию Анусии, и она направилась прямиком к меченосцу.
  “ Дорогой дядя, ” сказала она, потому что всегда называла его дядей, когда хотела чего-то от него добиться, - я слышала, что нам придется бежать. Разве это не позор для столь прославленного воина - бежать при одном только появлении врага?
  “Ваша светлость должна вкладывать свои три медяка во все подряд”, - сказал встревоженный меченосец. “Это не ваше дело”.
  - Очень хорошо, тогда отступайте, а я останусь здесь.
  “Так что Сакович тебя поймает, вот увидишь!”
  - Сакович меня не поймает, потому что меня защитит пан Бабинич.
  “ Особенно когда он знает, где ты. Я уже говорил, что мы не можем пойти к нему.
  “ Но он может приехать к нам. Я его знакомый; если бы я только мог отправить ему письмо, я уверен, что он приехал бы сюда после того, как избил Саковича. Он немного любил меня и пришел бы спасти.
  - Но кто возьмется отнести письмо? - спросил я.
  “ Это можно отправить через первого попавшегося крестьянина.
  “Это не повредит, это не повредит; ни в коем случае не повредит. У Оленьки сообразительность, но и ты не лишен ее. Даже если бы нам пришлось отступить в лес прямо сейчас перед превосходящими силами, все равно было бы хорошо, если бы Бабинич прибыл в эти края, потому что тогда нам было бы легче присоединиться к нему. Попробуй!
  Будут найдены посыльные и надежные люди.
  Обрадованная Ануся стала стараться так хорошо, что в тот же день нашла двух посыльных - и не крестьян, потому что одним был Юрек Биллевич, другим Браун. Каждый должен был взять с собой письмо того же содержания, что и то, которое нес другой, чтобы в случае неудачи один из них мог передать послание Бабиничу.
  С самим письмом у Анусии было больше хлопот, но в конце концов она написала его следующими словами:
  “В последний момент я пишу тебе. Если ты помнишь меня, хотя я сомневаюсь, что помнишь, приди спасти меня. Благодаря доброте, которую вы проявили ко мне по дороге из Замостья, я смею надеяться, что вы не оставите меня в беде. Я состою в отряде пана Биллевича, меченосца Россени, который предоставил мне убежище, потому что я вызволил его родственницу, панну Биллевич, из плена в Таурогах. И его, и нас обоих враг, а именно шведы, окружил со всех сторон, и некоего пана Саковича, перед чьими грешными настояниями мне пришлось бежать и искать безопасности в лагере. Я знаю, что ты не любил меня, хотя Бог видит, что я не причинил тебе вреда. Я желал тебе добра и буду желать тебе добра от всего сердца. Но хотя ты и не любишь,
  спасите бедную сироту из жестоких рук врага. Бог вознаградит вас за это стократно, и я буду молиться за вас, кого сегодня я называю только своим добрым защитником, но в будущем - моим спасителем”.
  Когда гонцы покидали лагерь, Анусия, подумав о том, каким опасностям они подвергались, встревожилась и, наконец, захотела остановить их.
  Даже со слезами на глазах она стала умолять меченосца не отпускать их, потому что письма могли унести крестьяне, и крестьянам было бы легче их доставить.
  Но Браун и Юрек Биллевич были настолько упрямы, что никакие увещевания не могли помочь. Один хотел превзойти другого в готовности служить, но ни один из них не предвидел того, что его ожидало. Неделю спустя Браун попал в руки Саковича, который приказал содрать с него кожу; но бедняга Юрек был застрелен за Поневьей, когда убегал от шведского отряда.
  Оба письма попали в руки врага.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  Сакович, после того как он схватил Брауна и содрал с него кожу, немедленно организовал совместное нападение на отряд Биллевича с Гамильтоном, комендантом Поневежа, англичанином на шведской службе.
  Бабинич только что исчез где-то в лесу, и в течение нескольких дней о нем не поступало никаких известий. Но Сакович не обратил бы на него внимания, даже если бы тот находился по соседству. Правда, несмотря на всю свою отвагу, он испытывал некоторый инстинктивный страх перед Бабиничем; но на этот раз он был готов погибнуть сам, если бы мог осуществить свою месть. Со времени бегства Анусии ярость ни на минуту не переставала терзать его душу.
  Обманутые расчеты, а особенно уязвленная любовь, доводили его до исступления; и, кроме того, сердце у него страдало. Сначала он хотел жениться на Анусии только из-за имущества, завещанного ей ее первым женихом, паном Подбипентой; но позже он влюбился в нее слепо и насмерть, как может влюбиться только такой мужчина. И дело дошло до того, что тот, кто не боялся никого на земле, кроме Богуслава, тот, перед одним взглядом которого бледнели люди, смотрел, как собака, в глаза этой девушки, уступал ей, терпел ее капризы, исполнял все ее желания, стремился разгадать ее мысли.
  Она использовала и злоупотребляла своим влиянием, вводя его в заблуждение словами, взглядом; использовала его как раба и, в конце концов, предала.
  Сакович был из тех людей, которые считают добрым только то, что хорошо для них, и злым и преступным то, что приносит им вред. Таким образом, в его глазах Анусия совершила самое ужасное преступление, и для нее не было достаточно сурового наказания. Если бы несчастье постигло другого, староста рассмеялся бы и издевался над этим человеком; но когда это коснулось его самого, он взревел, как раненый дикий зверь, и думал только о мести. Он хотел заполучить виновную женщину в свои руки, живую или мертвую. Он предпочел бы, чтобы она была жива, потому что тогда он мог бы осуществить месть кавалера перед ее смертью; но если бы девушке пришлось пасть во время нападения, его это мало заботило, лишь бы она не перешла во владение другого.
  Желая действовать наверняка, он послал к меченосцу подкупленного человека с письмом якобы от Бабинича, в котором сообщал от имени последнего, что будет в Волмонтовичах в течение недели.
  Биллевич легко поверил, поверив поэтому в непобедимую силу Бабинича; и он не делал секрета из этого соглашения. Он не только навсегда разместил свою штаб-квартиру в Волмонтовичах, но и сообщением этой новости привлек к себе почти все население Лауды. То, что от него осталось, собрали в лесах, — во-первых, потому, что наступил конец осени,
  и стояли сильные морозы; а во-вторых, только из чистого любопытства увидеть великого воина.
  Тем временем со стороны Поневежа маршировали в сторону Волмонтовичей шведы Гамильтона, а со стороны Кьедани по-волчьи крался вперед Сакович.
  Но Сакович и не подозревал, что по его следам по-волчьи движется еще и третий человек, который без приглашения имел привычку появляться там, где его меньше всего ожидали.
  Кмициц не знал, что Оленька была в отряде Биллевичей. В Таурогах, которые он разрушил огнем и мечом, он узнал, что она уехала с Анусей; но он предположил, что они отправились в Бяловей, где скрывалась жена пана Яна, а также многие другие знатные женщины. Ему было тем легче предположить это, что он знал, что Биллевич давно намеревался отвезти свою племянницу в эти непроходимые леса.
  Пану Андрею было очень больно, что он не нашел ее в Таурогах, но в то же время он был рад, что она вырвалась из рук Саковича и найдет безопасное убежище до конца войны. Не имея возможности сразу отправиться за ней в пустыню, он решил атаковать и уничтожать врагов в Жмуде, пока не сокрушит их полностью. И удача
  пошел с ним. В течение полутора месяцев победа следовала за победой; вооруженные люди устремлялись к нему в таком количестве, что вскоре в его чамбуле оставалась едва ли четвертая часть его войска. В конце концов он изгнал врага из всей западной Жмуди; но, услышав о Саковиче и имея старые счеты со старостой, он отправился в свой бывший район и последовал за ним. Таким образом, оба они теперь приближались к Волмонтовичам.
  Биллевич, поначалу занявший позицию недалеко от деревни, жил там уже неделю, и ему даже в голову не приходила мысль, что скоро у него появятся такие страшные гости. Однажды вечером молодые Бутрымы, пасшие лошадей за Волмонтовичами, сообщили ему, что войска вышли из леса и наступают с юга. Биллевич был слишком старым и опытным солдатом, чтобы не принять мер предосторожности. Часть своей пехоты, частично снабженной огнестрельным оружием Домашевичей, он разместил в недавно отстроенных домах, а часть разместил у ворот; с кавалерией он сам овладел широким пастбищем несколько в тылу, за заборами, которое одной стороной выходило к реке. Он сделал это главным образом для того, чтобы заслужить похвалу Бабинича, который, должно быть, понимал умелую диспозицию; место, которое он выбрал, действительно было сильным.
  После того, как Кмициц сжег Волмонтовичи в отместку за убийство своих товарищей, деревня постепенно отстраивалась; но так как позже из-за войны со Швецией работы в ней прекратились, на главной улице лежало множество балок, досок и щитовой. Целые кучи их высились у ворот, и пехота, даже слегка обученная, могла вести длительную оборону у них за спиной.
  В каждом случае пехота защищала кавалерию от первого натиска.
  Биллевичу так хотелось продемонстрировать Бабиничу свое военное мастерство, что он выслал вперед небольшой отряд на разведку.
  Каково же было его изумление и в первый момент тревога, когда издалека, из-за рощи, до него донеслись звуки ружейной пальбы; затем на дороге показался его отряд, но приближавшийся галопом, с толпой врагов за плечами.
  Меченосец сразу же бросился к пехоте, чтобы отдать последние приказы; но из рощи вырвались плотные группы противника и, как саранча, двинулись к Волмонтовичам, сверкая оружием в лучах заходящего солнца.
  Роща была уже близко. Когда они немного приблизились, кавалерия сразу же пустилась галопом вперед, желая одним ударом миновать ворота; но внезапный огонь пехоты остановил их на месте. Первые шеренги отступили, и даже в значительном беспорядке; лишь немногие привели с собой своих лошадей
  грудью на защиту.
  Тем временем меченосец пришел в себя и, прискакав к кавалерии, приказал всем, у кого были пистолеты или ружья, выступить на помощь пехоте.
  Очевидно, противник был также снабжен мушкетами, поскольку после первой атаки они открыли очень яростный, хотя и нерегулярный огонь.
  С обеих сторон гремело то быстрее, то медленнее; пули со свистом долетали до кавалерии, ударялись о дома, заборы, штабеля бревен; дым поднимался над Волмонтовичами, запах пороха наполнял улицу.
  Ануся получила то, чего хотела, — битву. Обе дамы в первый же момент по команде Биллевича сели на пони, чтобы по данному сигналу отступить вместе с отрядом, если силы противника окажутся слишком велики. Поэтому они были размещены в задних рядах кавалерии.
  Но хотя у Анусии на боку висела маленькая сабля, а на голове была шапка из рысьей шкуры, ее душа сразу же устремилась в ее объятия. У нее, которая так хорошо знала, как мирно советоваться с офицерами, не оставалось ни капли энергии, когда ей приходилось стоять лицом к лицу с сыновьями Беллоны на поле боя. Свист и стук пуль приводил ее в ужас; шум, беготня санитаров, грохот мушкетов и стоны раненых лишали ее присутствия духа, а от запаха пороха перехватывало дыхание в груди. Она ослабела, ее лицо стало бледным, как платок, и она извивалась и хныкала, как маленький ребенок, пока молодому пану Олеше из Кемнара не пришлось держать ее за
  руки. Он держал ее крепко, крепче, чем требовалось; и он был готов держать ее так до конца света.
  Солдаты вокруг нее начали смеяться. “ Рыцарь в нижних юбках! - раздались голоса. “ Лучше посади кур и ощипывай перья! Другие кричали: “Пан Олеша, этот щит попал вам в руку; но Купидону тем легче будет прострелить вас через него!” И хорошее настроение овладело солдатами.
  Но другие предпочитали смотреть на Оленьку, которая вела себя по-другому. Сначала, когда пули пролетали на некотором расстоянии, она тоже бледнела, не в силах удержаться, чтобы не наклонить голову и не закрыть глаза; но позже в ней начала действовать рыцарская кровь, тогда с лицом, раскрасневшимся, как роза, она подняла голову и бесстрашно посмотрела вперед. Ее раздутые ноздри как бы с удовольствием втягивали запах пудры. Поскольку дым у ворот становился все гуще и гуще и сильно ухудшал обзор, отважная дама, видя, что офицеры наступают, пошла с ними, чтобы точнее следить за ходом сражения, даже не думая о том, что она делает.
  В толпе кавалеристов поднялся одобрительный гул.
  “О, это кровь! это жена солдата; она подходящий доброволец!”
  “Виват панне Биллевич!”
  - Давайте поспешим, любезные джентльмены, ибо это стоит того, чтобы предстать перед такими глазами.
  “Амазонки не встречали мушкетов лучше!” - воскликнул один из молодых людей, забыв в своем энтузиазме, что амазонки жили до изобретения пороха.
  “Пора заканчивать. Пехота проявила себя хорошо, и враг серьезно потрепан!”
  Фактически, враг ничего не мог поделать со своей кавалерией. Они ежеминутно подстегивали своих лошадей, атаковали ворота, но после залпа в беспорядке отступали. И как волна, обрушившаяся на плоский берег, оставляет после себя мидии, камни и дохлую рыбу, так и после каждой атаки на дороге перед воротами оставалось множество трупов лошадей и людей.
  Наконец приступы прекратились. Подошли только добровольцы, стрелявшие в направлении деревни из пистолетов и ружей довольно интенсивно, чтобы привлечь внимание людей Биллевича. Но меченосец, идущий по сточной канаве
  дома увидел движение в тылу противника в направлении полей и зарослей, простирающихся вдоль левой стороны Волмонтовичей.
  “Они попытаются с той стороны!” - крикнул он и немедленно направил часть кавалерии между домами, чтобы оказать сопротивление врагу из садов.
  Через полчаса на левом фланге отряда завязался новый бой, также с применением огнестрельного оружия. Огороженные сады затрудняли рукопашную схватку, причем одинаково трудную для обеих сторон.
  Однако противник, растянувшись на более длинную линию, был менее подвержен пулям.
  Бой становился все упорнее и активнее, а противник не переставал атаковать ворота.
  Биллевичу становилось не по себе. На правом фланге у него за спиной все еще оставалось свободное поле, заканчивающееся ручьем, не очень широким, но глубоким и заболоченным, переправа через который, особенно в спешке, могла быть затруднена. В одном
  там была только протоптанная дорога к плоскому берегу, по которой жители деревни гнали скот в лес.
  Носитель меча начал чаще оглядываться в ту сторону. Внезапно среди ив, которые можно было разглядеть насквозь, потому что они сбросили свои листья, он увидел в вечернем свете сверкающее оружие и темную тучу солдат.
  “Бабинич идет!” - подумал он.
  Но в этот момент к нему подбежал пан Янстовский, возглавлявший кавалерию.
  “ Шведская пехота видна с реки! ” в ужасе воскликнул он.
  “ Какая-то измена! ” воскликнул пан Томаш. - Клянусь ранами Христа, скачи со своей кавалерией против этой пехоты, иначе она нападет на нас с фланга.
  “Это великая сила!” - ответил Янстовский.
  “Сопротивляйтесь этому хотя бы час, и мы уйдем в тыл, в леса”.
  Офицер ускакал галопом и вскоре уже мчался по полю во главе двухсот человек; увидев это, вражеская пехота начала выстраиваться в ивняках, чтобы встретить поляков. Эскадрон пришпорил лошадей, и вскоре в ивовых зарослях загремела мушкетная пальба.
  Биллевич сомневался не только в победе, но и в спасении своей пехоты. Он мог бы отойти в тыл с частью кавалерии и дамами и укрыться в лесу; но такой отход был бы большим поражением, поскольку означал бы отдать на растерзание врагу большую часть отряда и остатки населения Лауды, которые собрались в Волмонтовичах, чтобы повидаться с Биллевичем. Сами Волмонтовичи были бы стерты с лица земли. Оставалась еще единственная надежда, что Янстовски сломит пехоту.
  Между тем на небе становилось все темнее; но в деревне с каждой минутой становилось светлее, потому что щепки и стружки, грудой лежавшие у первого дома у ворот, загорелись. От них загорелся сам дом, и разгорался красный пожар.
  При свете горящего костра Биллевич увидел, что кавалерия Янстовского возвращается в беспорядке и панике; вслед за ней из-за ив неслась шведская пехота, переходя в атаку на бегу.
  Тогда он понял, что должен отступать по единственной открытой дороге. Он бросился к остальной кавалерии, взмахнул саблей и закричал: —
  - В тыл, джентльмены, и по порядку, по порядку!
  Внезапно сзади тоже послышались выстрелы, смешанные с солдатскими криками.
  Тогда Биллевич увидел, что он окружен, что он попал как бы в ловушку, из которой не было ни выхода, ни спасения. Ему оставалось только погибнуть с честью; поэтому он выскочил перед строем кавалерии и закричал:
  “Давайте нападем друг на друга! Не пожалеем своей крови за веру и родину!”
  Тем временем огонь пехоты, оборонявшей ворота и левую сторону деревни, ослаб, и нарастающий крик противника возвестил об их близкой победе.
  Но что означают эти хриплые звуки труб в рядах партии Саковича и грохот барабанов в рядах шведов?
  Раздаются крики все пронзительнее и сильнее, в чем-то чудесные, сбивчивые, как будто в них звучит не триумф, а ужас.
  Огонь у ворот прекращается в одно мгновение, как будто кто-то отрезал его ножом. Группы кавалерии Саковича на бешеной скорости летят с левого фланга к главной дороге. На правом фланге пехота останавливается, а затем, вместо того чтобы наступать, начинает отходить к ивняку. “Что это?”
  - воскликнул Биллевич.
  Между тем ответ доносится из той рощи, из которой выступил Сакович; и вот из нее выходят люди, лошади, эскадроны, хвощевые штандарты, сабли и маршируют - нет, они летят, как буря, и не как буря, — как ураган! В кровавых отблесках огня они видны, как на ладони. Они спешат тысячами! Земля, кажется, уходит у них из-под ног, и они несутся вперед плотной колонной; можно было бы сказать, что какое-то чудовище вышло из дубовой рощи и несется через поля к деревне, чтобы проглотить ее. Воздух летит перед ними, движимый импульсом; с ними идут ужас и разруха. Они почти у цели! Теперь атака! Подобно вихрю, они рассеивают людей Саковича.
  “О Боже! О великий Боже! - восклицает Биллевич в замешательстве. “ Это наши!
  Это, должно быть, Бабинич!”
  “Бабинич! ” заорали все во все горло ему вслед.
  “ Бабинич! Бабинич! - раздались испуганные голоса в группе Саковича.
  И вся кавалерия противника поворачивается вправо, чтобы бежать навстречу пехоте. Забор ломается с резким треском под напором лошадиных грудей. Пастбище заполнено бегущими; но вновь пришедшие, уже на своих плечах, рубят, рубят, — рубят без отдыха, рубят без жалости.
  Слышен свист сабель, крики, стоны. Преследователи и преследуемые обрушиваются на пехоту, опрокидывают, ломают и рассеивают ее. Наконец вся масса катится к реке, исчезает в кустах, выбирается на противоположный берег. Люди еще видны; погоня продолжается, рубя и рубя. Они отступают. Их сабли сверкают еще раз; затем они исчезают в кустах, в пространстве и во тьме.
  Пехота Биллевича начала отходить от ворот и домов, которые не нуждались в дальнейшей обороне. Кавалерия некоторое время стояла в таком изумлении, что в рядах воцарилась глубокая тишина; и только когда пылающий дом с грохотом рухнул, внезапно послышался чей—то голос:
  “Во имя Отца, Сына и Святого Духа, буря миновала!”
  “Ни один человек не выйдет живым с этой охоты!” - сказал другой голос.
  “ Милостивые господа! ” внезапно воскликнул меченосец. - Не напасть ли нам на тех, кто напал на нас с тыла? Они отступают, но мы подойдем”.
  “Убивай, убивай!” - ответил хор голосов.
  Вся кавалерия развернулась и погнала своих лошадей вслед за последним подразделением противника. В Волмонтовичах остались только старики, женщины, дети и “дама” со своим другом.
  Они погасили огонь в мгновение ока; непостижимая радость охватила все сердца.
  Женщины с плачем и рыданиями воздевали руки к небу и, обернувшись туда, откуда убежал Бабинич, закричали: —
  “Да благословит тебя Бог, непобедимый воин! спаситель, спасший нас с нашими детьми и домами от разорения!”
  Древние, дряхлые Бутримы повторили хором:
  “Да благословит тебя Бог, да направит тебя Бог! Без тебя это был бы конец Волмонтовичей”.
  Ах, знали бы они в этой толпе, что та же самая рука, которая сейчас спасла деревню от пожара, а людей от стали, два года назад принесла огонь и меч этим Волмонтовичам!
  После того, как пожар был потушен, все начали собирать раненых у Биллевича; юноши в ярости бегали по полю боя и убивали шестами из повозок раненых, оставленных шведами и опустошителями Саковича.
  Оленька взяла на себя руководство уходом за больными. Всегда сохраняя присутствие духа, полная энергии и могущества, она не прекращала своей работы до тех пор, пока каждый раненый не оказался в коттедже с перевязанными ранами. Затем все люди последовали ее примеру и повторили у креста литанию по усопшим.
  За всю ночь в Волмонтовичах никто не сомкнул глаз; все были
  ждали возвращения меченосца и Бабинича, одновременно спеша подготовить победителям достойный прием. Быки и овцы, пасущиеся в лесах, пошли под нож, и пожары бушевали до утра.
  Одна Ануся ни в чем не могла принимать участия, потому что сначала страх лишил ее сил, а позже ее радость была так велика, что казалась безумной.
  Оленьке пришлось ухаживать за ней; она то смеялась, то плакала, то снова бросалась в объятия подруги, повторяя без системы и порядка:
  “Ну и что? Кто спас Биллевича, партию и всех Волмонтовичей?
  От кого бежал Сакович; кто сокрушил его, а вместе с ним и шведов? Пан Бабинич! Ну, теперь! Я знала, что он придет, потому что написала ему. Но он не забыл! Я знала, я знала, что он придет. Это я привела его! Оленька, Оленька! Я счастлив. Разве я не говорил тебе, что никто не мог победить его? Чарнецкий ему не ровня. О Боже мой, Боже мой! Правда ли, что он вернется? Это будет сегодня? Если бы он не собирался возвращаться, он бы не приехал, это неправда? Слышишь, Оленька? Вдалеке ржут лошади!”
  Но вдалеке никто не ржал. Только под утро послышался топот, крики, пение, и Биллевич вернулся. Кавалерия на взмыленных лошадях заполнила всю деревню. Песням, крикам, рассказам не было конца.
  Меченосец, весь в крови, задыхающийся, но радостный, до рассвета рассказывал, как он разбил отряд вражеской кавалерии, как он преследовал их десять миль и изрубил почти на куски.
  Биллевич, а также войска и все люди Лауды были убеждены, что Бабинич может вернуться в любой момент. Наступило утро; затем солнце перешло на другую половину неба и начало садиться; но Бабинич не пришел.
  У Анусии к вечеру на лице появились пятна от солнечных ожогов. “Если бы он заботился только о шведах, а не обо мне!” - подумала она в душе. “Тем не менее, он получил письмо, потому что пришел на помощь!”
  Бедная женщина! она не знала, что души Юрека Биллевича и Брауна давно уже в другом мире и что Бабинич не получал никакого письма; потому что, если бы он получил письмо, он бы с быстротой молнии вернулся в Волмонтовичи, — но не ради тебя, Ануся.
  Прошел еще один день. Биллевич все еще не терял надежды и не уезжал из деревни. Ануся упрямо молчала.
  “Он ужасно унизил меня! Но это полезно для меня, для моего легкомыслия и моих грехов!” - сказала она себе.
  На третий день Биллевич отправил несколько человек на разведку. Они вернулись четыре дня спустя с известием, что Бабинич взял Поневеж и не пощадил ни одного шведа. Затем он двинулся дальше, неизвестно куда, поскольку вести о нем прекратились.
  “Я не найду его, пока он не поднимется снова”, - сказал Биллевич.
  Анусия превратилась в крапиву; всякий, кто из знати или младших офицеров прикасался к ней, быстро отступал. Но на пятый день она сказала Оленьке:
  - Пан Володыевский такой же хороший солдат, но менее грубый.
  - А может быть, - задумчиво ответила Оленька, - может быть, пан Бабинич сохранил свою привязанность к той, другой женщине, о которой он говорил вам по дороге из Замостья.
  “Ну, мне все равно!” - сказала Ануся.
  Но она сказала неправду, потому что ей еще было не все равно, во всяком случае.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА ПЕРВАЯ.
  Силы Саковича были разбиты до такой степени, что он сам едва смог укрыться в лесах близ Поневежа с четырьмя другими людьми.
  Затем он целый месяц бродил по лесам, переодетый крестьянином, не смея высунуть голову на свет.
  Но Бабинич бросился на Поневеж, вырезал пехоту, размещенную там в качестве гарнизона, и преследовал Гамильтона, который не смог бежать в Ливонию из-за значительных польских сил, собранных в Шавли, и дальше, около Бирджи, повернул на восток в надежде прорваться к Вилькомиру. Он сомневался в спасении своего собственного полка, но не хотел попадать в руки Бабинича, ибо повсюду распространился слух, что этот суровый воин, чтобы не обременять себя, отдал приказ убивать всех пленных.
  Поэтому злополучный англичанин бежал, как олень, преследуемый волками, и Бабинич охотился на него еще более яростно. Поэтому он не вернулся в Волмонтовичи и даже не поинтересовался, какую партию он спас.
  Утром землю начал покрывать первый иней; из-за этого бежать становилось все труднее, так как на земле оставались следы копыт.
  В лесу не было пастбища, в поле лошади терпели жестокий голод. Иностранная кавалерия не осмеливалась дольше оставаться в деревнях, опасаясь, что упрямый враг может добраться до них в любой момент.
  Наконец их нищета перешла все границы; они питались только листьями, корой и коркой своих собственных лошадей, которые падали от усталости. Через неделю они начали умолять своего полковника повернуться лицом к Бабиничу и дать ему бой, ибо предпочли умереть от меча, а не от голода. Гамильтон уступил и построился для сражения при Андронишках. Шведские силы уступали до такой степени, что англичанин не мог даже думать о победе, особенно против такого противника. Но он сам был очень утомлен и хотел умереть. Битва, начавшаяся при Андронишках, закончилась близ Трупи, где пали последние шведы.
  Гамильтон погиб смертью героя, защищаясь на придорожном кресте от нескольких татар, которые сначала хотели взять его живым, но, разъяренный его сопротивлением, в конце концов разорвали его на части своими саблями.
  Но эскадроны Бабинича тоже были так утомлены, что у них не было ни сил, ни желания продвигаться даже к соседним Трупам; но где бы ни останавливался один из них во время боя, он сразу же готовился к ночному отдыху, разжигая костры среди вражеских трупов. После того , как они
  поев, все уснули каменным сном. Даже сами татары отложили до следующего утра разграбление трупов.
  Кмициц, который заботился главным образом о лошадях, не возражал против этого отдыха. Но на следующее утро он поднялся довольно рано, чтобы подсчитать свои потери после упорного конфликта и разделить добычу по справедливости. Сразу после еды он поднялся на возвышение, к тому самому кресту, под которым погиб Гамильтон; польские и татарские офицеры, в свою очередь, подошли к нему с отметками о потерях своих людей на посохах и доложили. Он слушал, как сельский хозяин слушает летом своих надсмотрщиков, и в душе радовался обильному урожаю.
  Тут подошел Акбах Улан, больше похожий на страшилище, чем на человека, потому что в Волмонтовичах ему рукоятью сабли сломали нос; он поклонился, протянул Кмицицу окровавленную бумагу и сказал:
  - Эфенди, у шведского лидера были найдены кое-какие бумаги, которые я передаю согласно приказу.
  Кмициц действительно отдал строгий приказ, чтобы все бумаги, обнаруженные на трупах, доставлялись ему сразу после битвы, поскольку часто ему удавалось узнать из них планы врага и действовать соответственно.
  Но на этот раз у него не было такой настойчивости, поэтому он кивнул и спрятал бумагу за пазуху. Но Акбах Улана он отправил в чамбул с приказом немедленно двигаться в Трупи, где им предстоял более длительный отдых.
  Затем эскадрильи одна за другой прошли перед ним. Впереди шел чамбул, который теперь насчитывал не более пятисот человек; остальные были потеряны в непрерывных сражениях; но у каждого татарина было зашито в седле, в плаще и шапке столько шведских рикских талеров, прусских талеров и дукатов, что он был на вес золота. Они ни в коей мере не были похожи на обычных татар, ибо те из них, кто был слабее, погибли от лишений; остались только люди выше всяких похвал, широкоплечие, с железной выносливостью и ядовитые, как шершни. Постоянная практика настолько натренировала их, что в рукопашной схватке они могли противостоять даже регулярной кавалерии Польши; на тяжелую кавалерию или драгун Пруссии, когда они были равны по численности, они бросались, как волки на овец. В битве они со страшным ожесточением защищали тела своих товарищей, чтобы потом разделить их добычу. Теперь они проходили перед Кмицицем с большим оживлением, трубя в трубы, дуя в свирели и потрясая своим знаменем с конским хвостом; они шли в таком порядке, что регулярные войска не могли бы маршировать лучше.
  Затем шли драгуны, с большим трудом сформированные паном Андреем из добровольцев всех мастей, вооруженных рапирами и мушкетами. Их возглавлял старый сержант Сорока, теперь возведенный в офицерское достоинство и даже в капитаны. Полк, одетый по одному образцу в трофейную форму, взятую у прусских драгун, состоял в основном из мужчин
  низкое положение; но Кмициц особенно любил таких людей, потому что они слепо повиновались и безропотно переносили любой труд.
  В двух следующих эскадронах добровольцев служили только мелкие и высшие дворяне. Это были буйные духом и беспокойные люди, которые при другом предводителе превратились бы в стадо разбойников, но в железных руках Кмицица они превратились в регулярные эскадроны и с радостью называли себя
  “легкие всадники”. Они были менее устойчивы под огнем, чем драгуны, но были более страшны в своей первой ярости и более искусны в рукопашной схватке, поскольку знали все приемы фехтования.
  Вслед за ними, наконец, двинулись около тысячи свежих добровольцев — хороших людей, но над которыми еще предстояло поработать, чтобы сделать их похожими на регулярные войска.
  Каждый из этих эскадронов, проходя мимо, поднимал крик, салютуя при этом пану Андрею саблями. И он все больше и больше радовался. Это были значительные и не бедные силы. Он многого добился с их помощью, пролил много вражеской крови, и Бог знает, сколько он еще может сделать. Его прежние проступки были велики, но его недавние заслуги не были незначительными.
  Он восстал из своего падения, из своего греха и пошел каяться, но не в церковь, а в поле. — не пеплом, а кровью. Он защищал Пресвятую Богородицу, страну и короля, и теперь он чувствовал, что на душе у него стало легче и радостнее. Более того, сердце молодого человека преисполнилось гордости, ибо не каждый смог бы проявить такую отвагу, как он.
  Ибо сколько пылких дворян, сколько кавалеров в этом Содружестве! и почему никто из них не стоит во главе таких сил, — ни даже Володыевский, ни пан Ян? Кроме того, кто защищал Ченстохову, кто защищал короля на перевале, кто сразил Богуслава, кто первым принес огонь и меч в Избирательную Пруссию? И вот, даже сейчас в Жмуди вряд ли есть враг.
  Тут пан Андрей почувствовал то, что чувствует сокол, когда, расправляя крылья, поднимается все выше и выше. Пролетающие эскадрильи приветствовали его громовым криком, и он поднял голову и спросил себя: “Куда мне лететь?” И лицо его вспыхнуло, потому что в этот момент ему показалось, что внутри себя он носит гетмана. Но эта эстафета, если она дойдет до него, придет с поля боя, от ран, от службы, от похвалы. Ни один предатель не будет размахивать им перед его глазами, как в свое время это сделал принц Януш, но благодарная страна вложит его в его руки по воле короля. Но не ему думать, когда это наступит, а сражаться, и сражаться завтра так же, как он сражался вчера!
  Тут возбужденное воображение кавалера вернулось к реальности. Куда ему двинуться из Трупи, в каком новом месте нанести удар шведам?
  Затем он вспомнил о письме, переданном ему Акбахом Уланом и найденном на теле Гамильтона. Он сунул руку за пазуху, вынул ее и взглянул, и на его лице сразу отразилось изумление, потому что на письме было ясно написано женской рукой: “Его светлости пану Бабиничу, полковнику татарских войск и добровольцев”.
  “Для меня! ” сказал пан Андрей.
  Печать была сломана; поэтому он быстро развернул письмо, ударил по бумаге тыльной стороной ладони и начал читать. Но он еще не закончил, когда его руки задрожали, лицо изменилось, и он закричал:
  “Да будет хвалено имя Господа! О милосердный Боже, награда приходит ко мне из Твоей руки!”
  Тут он ухватился обеими руками за подножие креста и начал растрепывать свои желтые волосы по дереву. По-другому он не мог поблагодарить Бога в тот момент; он не находил других слов для молитвы, потому что восторг, подобный вихрю, подхватил его и унес далеко-далеко в небо.
  Это письмо было от Ануси. Шведы нашли его на теле Юрека Биллевича, а теперь оно попало в руки Кмицица через второй труп.
  В голове пана Андрея тысячи мыслей проносились со скоростью татарских стрел.
  Следовательно, Оленька была не в пустыне, а в отряде Биллевича; и он только что спас ее, а вместе с ней и тех Волмонтовичей, которых когда-то превратил в дым, мстя за своих товарищей. Очевидно, рука Божья направляла его шаги, так что одним ударом он загладил все обиды, причиненные Оленьке и Лауде. Смотрите, его обиды смыты! Может ли она отказаться простить его сейчас, или может ли это могильное братство Лауды? Могут ли они отказаться благословить его? И что скажет она, эта любимая девушка, считающая его предателем, когда узнает, что тот Бабинич, который сверг Радзивилла, который по пояс был залит немецкой и шведской кровью, который выбил врагов из Жмуди, уничтожил их, загнал в Пруссию и Ливонию, был Кмицицем; но уже не беспорядочным, разбойником, предателем, а защитником веры, короля, страны?
  Сразу же после того, как он пересек границу Жмуди, пан Андрей пожелал объявить на все четыре стороны света, кто такой этот широко известный Бабинич; и если он этого не сделал, то только потому, что боялся, что при одном звуке его настоящего имени все отвернутся от него, все будут подозревать его, откажут ему в помощи и доверии. Едва прошло два года с тех пор, как сбитый с толку Радзивиллом, он вырезал те эскадроны, которые не желали подниматься вместе с Радзивиллом против короля и страны. Всего два года назад он был правой рукой предателя.
  Теперь все изменилось. Теперь, после стольких побед, в такой славе, он имел право подойти к девушке и сказать: “Я Кмициц, но твой спаситель”. Он имел право крикнуть на всю Жмудь: “Я кмициц, но твой спаситель!”
  Кроме того, Волмонтовичи были недалеко. Кмициц следовал за Гамильтоном неделю; но Кмициц будет у ног Оленьки меньше чем через неделю.
  Тут пан Андрей встал, бледный от волнения, с пылающими глазами, с сияющим лицом, и крикнул своему слуге:
  “ Скорее мою лошадь! Будь жив, будь жив! Слуга подвел вороного коня и соскочил, чтобы придержать стремя; но, сойдя на землю, он сказал:
  - Ваша светлость, из Трупи приближаются какие-то незнакомые люди с паном Сорокой, и они приближаются рысью.
  “Мне на них наплевать!” - ответил пан Андрей.
  Теперь оба всадника приблизились на расстояние нескольких ярдов; затем один из них с Сорокой галопом выехал вперед, подъехал и, сняв свою пантеру...
  кожаная шапочка, непокрытая голова, красная, как огонь.
  - Я вижу, что стою перед паном Бабиничем! - сказал он. - Я рад, что нашел вас.
  “ С кем имею честь говорить? ” нетерпеливо спросил Кмициц.
  “Я - Виршул, когда-то капитан татарского эскадрона князя Ереми Вишневецкого. Я приехал на свою родину, чтобы набрать рекрутов для новой войны; и, кроме того, я привез вам письмо от великого гетмана Сапеги”.
  “ Для новой войны? ” нахмурился Кмициц. - Что ты на это скажешь?
  “Это письмо объяснит все лучше, чем я”, - ответил Вершуль, отдавая письмо гетмана. Кмициц лихорадочно вскрыл письмо. Оно гласило следующее:—
  Мой дорогой пан Бабинич, на страну обрушился новый потоп. Заключен союз Швеции с Ракоци и согласован раздел Речи Посполитой. Восемьдесят тысяч венгров, трансильванцев,
  Валахи и казаки могут перейти южную границу в любой момент. И поскольку в этих последних трудностях нам необходимо напрячь все наши силы, чтобы оставить хотя бы славное имя после нашего народа на грядущие века, я посылаю вашей светлости этот приказ, согласно которому вы должны повернуть прямо на юг, не теряя ни минуты времени, и прибыть к нам форсированным маршем. Вы найдете нас в Бресте, откуда мы без промедления отправим вас дальше. На этот раз periculum в море (задержка опасна). Князь Богуслав освобожден из плена, но пан Госевский должен присматривать за Пруссией и Жмудью. Еще раз призывая вас поторопиться, я верю, что любовь к погибающей стране будет вашим лучшим стимулом.
  Кончив читать, Кмициц уронил письмо на землю и стал проводить руками по мокрому лицу; наконец он рассеянно взглянул на Вершуля и спросил тихим, сдавленным голосом:
  - Почему пан Госевский должен оставаться в Жмуди, и почему я должен ехать на юг?
  Вершуль пожал плечами: “Спросите гетмана в Бресте о его причинах, я ничего не отвечу”.
  Внезапно страшный гнев схватил пана Андрея за горло. Его глаза вспыхнули, лицо посинело, и он закричал визгливым голосом: “Я не уйду от
  сюда! Ты понимаешь?”
  “Это правда?” - спросил Виршуль. “Мой офис должен был доставить заказ; остальное - ваше дело. В лоб, в лоб! Я хотел попросить вас составить мне компанию на пару часов, но после того, что я услышал, я предпочитаю поискать другого.
  Затем он развернул коня и уехал. Пан Андрей снова сел под крест и стал поглядывать на небо, как бы желая определить погоду. Сопровождающий отошел на некоторое расстояние вместе с лошадьми, и вокруг воцарилась тишина.
  Утро было ясным, бледным, наполовину осенним, наполовину зимним. Ветра не дул, но с березовых кустов, росших у подножия распятия, бесшумно опадали последние листья, желтые и сморщенные от мороза.
  Бесчисленные стаи ворон и галок летали над лесом; некоторые с громким карканьем садились прямо возле распятия, потому что поле и дорога были усеяны еще непогребенными трупами шведов. Пан Андрей смотрел на этих темных птиц, моргая глазами; можно было сказать, что он хотел их сосчитать. Затем он закрыл веки и долго сидел без движения; наконец он вздрогнул, нахмурился; присутствие духа вернулось к его лицу, и он начал говорить сам с собой:
  “Иначе и быть не может! Я поеду через две недели, но не сейчас. Будь что будет. Это не я привез Ракоци. Я не могу! Чего слишком много, того слишком много! Разве я мало работал молотком, проводил бессонные ночи в седле, проливал свою кровь и кровь других мужчин? Какая награда за это? Если бы я не получил первое письмо, я бы уехал; но оба пришли в один час, как будто из-за большей боли, большего горя. Пусть мир погибнет, я не уйду! Страна не будет потеряна за две недели; и, кроме того, гнев Божий явно обрушился на нее, и не в силах человека противостоять этому. О Боже! гиперборейцы [северные русские], шведы, пруссаки, венгры, трансильванцы, валахи, казаки и все они сразу! Кто может устоять? О Господи, в чем провинилась эта несчастная земля, в чем этот благочестивый царь, что Ты отвернул от них Свое лицо, не даешь ни милости, ни спасения, а посылаешь новые удары плетью? Неужели кровопролития все еще слишком мало, слез слишком мало? Люди здесь разучились радоваться, — поэтому ветер здесь не дует, он стонет; поэтому дожди не льются, они плачут, — а Ты хлещешь и хлещешь! Помилуй, о Господи!
  Спасение, о Отец! Мы согрешили, но все же пришло раскаяние. Мы пожертвовали своим состоянием, мы сели на коней, мы боремся и боремся. Мы отказались от насилия, мы отказались от личных целей. Почему бы вам не простить нас? Почему бы вам не утешить нас?”
  Тут совесть внезапно схватила его за волосы и трясла так, что он закричал; ибо в то же время ему показалось, что он слышит какой—то странный голос со всего небесного свода, говорящий:
  “Вы отказались от личных целей? Но, к сожалению, что вы делаете в данный момент? Вы превозносите свои заслуги; и когда в первый момент
  наступает испытание, ты вскакиваешь, как дикий конь, и кричишь: ‘Я не пойду!’ Мать погибает; новые мечи пронзают ее грудь, и ты отворачиваешься от нее. Вы не хотите поддержать ее рукой; вы гоняетесь за своим состоянием и кричите: ‘Я не поеду!’ Она протягивает окровавленные руки; она просто падает, просто теряет сознание, просто умирает, и своим последним голосом кричит: ‘Спасите меня, дети!’ Но вы отвечаете: ‘Я не пойду!’ Горе вам! Горе таким людям, горе Содружеству!”
  Тут от ужаса волосы на голове пана Андрея встали дыбом, и все его тело задрожало, как будто его охватила лихорадка; и в этот момент он упал лицом на землю и начал не плакать, а вопить от ужаса:
  “О Иисус, не наказывай! Иисус, помилуй! Да будет воля Твоя! Я пойду, я пойду!”
  Затем он некоторое время лежал молча и рыдал; а когда наконец поднялся, лицо его было исполнено смирения и совершенно спокойно; и так он молился дальше:
  “Не удивляйся, Господи, что я скорблю, ибо я был накануне своего счастья; но пусть будет так, как Ты предопределил. Теперь я понимаю, что Ты хотел испытать меня и потому поставил меня, так сказать, на развилке дорог.
  Да будет воля Твоя. Еще раз Я не оглянусь. К Тебе, О Господь, Я
  принеси это мое ужасное горе, это мое томление, это мое тяжкое страдание.
  Пусть все это будет зачтено мне в наказание за то, что я пощадил князя Богуслава, по которому плакала страна. Теперь ты видишь, о Господь, что это была моя последняя работа ради личной выгоды. Другой не будет. О милосердный Отец!
  Но теперь я еще раз поцелую эту любимую землю; да, я снова прижмусь к Твоим кровоточащим ногам, и я ухожу, о Христос! Я ухожу...”
  И он ушел.
  В небесной книге, в которой записаны злые и добрые дела людей, все его грехи были в тот момент зачеркнуты, ибо он полностью исправился.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VII.
  Ни в одной книге не написано, сколько сражений армии, знать и народ Речи Посполитой вели с врагом. Они сражались в лесах, на полях, в деревнях, в хуторах, в городах; они сражались в Пруссии, в Мазовии, в Великой Польше, в Малой Польше, в России, в Литве, в Жмуди; они сражались без отдыха, ни днем, ни ночью.
  Каждый ком земли был залит кровью. Имена рыцарей, их славные подвиги, их великая преданность стерлись из памяти, ибо летописец не записал их, а лютня не прославила их. Но под напором этих усилий мощь врага наконец дрогнула. И подобно тому, как когда величественный лев, пронзенный мгновением ранее метательными снарядами, внезапно встает и, тряся своей царственной гривой, мощно рычит, бледный ужас сразу же пронзает охотников, и их ноги обращаются в бегство; так что Содружество восстало еще более ужасным, исполненным гнева Юпитера, готовым встретить весь мир. В кости захватчиков въелись слабость и страх; не о добыче они думали тогда, а только об этом — унести домой из пасти льва здоровые головы.
  Новые лиги, новые легионы венгров, трансильванцев, валахов и казаков были бесполезны. Буря, правда, прошла еще раз между
  Брест, Варшаву и Краков; но она была разбита о грудь Польши и вскоре рассеялась, как пустой пар.
  Король Швеции, первым отчаявшись в своем деле, отправился домой на войну с Данией; изменнический курфюрст, смиренный перед сильными, дерзкий перед слабыми, бил челом перед Речью Посполитой и обрушился на шведов; разбойничьи легионы “палачей” Ракоци бежали со всеми силами на свои трансильванские тростниковые поля, которые пан Любомирский разорил огнем и мечом.
  Но им было легче ворваться в Речь Посполитую, чем уйти безнаказанными; поэтому, когда на них напали при переходе, графы Трансильвании, преклонив колени перед Потоцким, Любомирским и Чарнецким, умоляли о пощаде, лежа в пыли.
  “Мы сдадим наше оружие, мы дадим миллионы!” - кричали они. “Только дайте нам уйти!”
  И, получив выкуп, гетманы сжалились над этой армией несчастных людей; но орда растоптала их копытами у самых порогов их домов.
  Мир начал постепенно возвращаться на равнины Польши. Король все еще брал прусские крепости; Чарнецкий должен был доставить польский меч в Данию, поскольку Речь Посполитая не желала ограничиваться изгнанием врага.
  Деревни и поселки отстраивались на сожженных руинах; люди возвращались из лесов; на полях появлялись плуги.
  Осенью 1657 года, сразу после венгерской войны, в большей части провинций и округов было тихо; особенно тихо было в Жмуди.
  Те из людей Лауды, кто в свое время ушел с Володыевским, все еще находились где-то далеко на поле боя; но их возвращения ожидали.
  Тем временем в Морези, Волмонтовичах, Дроджейканах, Мозгах, Гощуни и Пацунели женщины, юноши и девушки вместе со стариками сеяли озимые, совместными усилиями строили дома в этих “кварталах”
  через который прошел огонь, чтобы воины по возвращении могли найти хотя бы крышу над головой и не были вынуждены умирать с голоду.
  Оленька уже некоторое время жила в Водоктах с Анусей и меченосцем. Пан Томаш не спешил в свое Биллевиче, — во-первых, потому, что оно подгорело, а во-вторых, потому, что ему было приятнее с девицами, чем одному. Тем временем с помощью Оленьки он управлялся с Водоктами.
  Дама хотела распорядиться Водоктой наилучшим образом, поскольку она должна была стать вместе с Митруней ее приданым для монастыря; другими словами, она должна была перейти в собственность монахинь-бенедиктинок, с которыми бедняжка Оленька намеревалась начать послушничество в самый день наступающего Нового года.
  Ибо после того, как она обдумала все, что с ней произошло, — эти перемены судьбы, разочарования и страдания, - она пришла к убеждению, что так, а не иначе, должна быть воля Божья. Ей казалось, что какая-то всемогущая рука тащит ее в камеру, что какой-то голос говорит ей:
  “В этом месте - лучшее успокоение и конец всем земным тревогам”.
  Поэтому она решила последовать за этим голосом. Чувствуя, однако, в глубине своей совести, что ее душа еще не смогла полностью оторваться от земли, она желала сначала подготовить ее с пылким рвением.
  благочестие, с добрыми делами и трудом. Часто и в этих усилиях ей мешали отголоски из мира.
  Например, люди начали судачить о том, что этим знаменитым Бабиничем был Кмициц. Одни возбужденно противоречили, другие упрямо повторяли это утверждение.
  Оленька не верила. Все подвиги Кмицица, Кмициц и его служба у Януша Радзивилла, были слишком живы в ее памяти, чтобы позволить ей хоть на мгновение предположить, что он был сокрушителем Богуслава, таким верным работником короля, таким пламенным патриотом. И все же ее покой был нарушен, и печаль с болью вновь поднялись в ее груди.
  Это можно было бы исправить, поспешив войти в монастырь; но монастыри были разбросаны. Монахини, которые не погибли от насилия солдат во время войны, только начинали собираться.
  В стране царила всеобщая нищета, и каждый, кто хотел укрыться за стенами монастыря, должен был не только приносить хлеб для личного употребления, но и кормить весь монастырь.
  Оленька хотела прийти с хлебом в монастырь, стать не просто сестрой, но окормительницей монахинь.
  Носитель меча, зная, что его труд состоит в том, чтобы идти во славу Божью, усердно трудился.
  Он обходил поля и постройки, выполняя осенние работы, которые с наступлением весны должны были принести плоды. Иногда его сопровождала Ануся, которая, не в силах вынести оскорбление, нанесенное ей Бабиничем, угрожала тоже уйти в монастырь и говорила, что просто ждет, когда Володыевский вернет людей Лауды, потому что хочет попрощаться со своим старым другом. Но чаще всего меченосец ездил с Оленькой только по этим маршрутам, потому что землеустройство утомляло Анусю.
  Однажды оба поехали верхом на пони в Митруни, где восстанавливали сгоревшие во время войны амбары и коровники.
  По дороге они должны были посетить церковь, поскольку это была годовщина битвы при Волмонтовичах, в которой они были спасены из последних сил наступлением Бабинича. Весь день прошел у них в различных занятиях, так что только к вечеру они смогли отправиться в путь из Митруни. Направляясь туда, они шли церковной дорогой, но на обратном пути им пришлось пройти мимо
  через Любич и Волмонтовичи. Едва панна Александра взглянула на первый дым Любича, как отвела глаза и начала повторять молитвы, чтобы отогнать тягостные мысли; но меченосец ехал молча и только оглядывался по сторонам. Наконец, когда они миновали ворота, он сказал:
  “Это земля для сенатора! Любич стоит двух таких, как Митруни”.
  Оленька продолжала читать свои молитвы.
  Но в пане Томаше пробудился старый помещик по натуре, и, возможно, он также был склонен к судебным тяжбам, потому что через некоторое время он снова сказал, как бы самому себе:
  “И все же это наше по праву — собственность старого Биллевича, наш пот, наш труд.
  Этот несчастный человек, должно быть, давно погиб, потому что он не объявил о себе; а если бы и объявил, то право за нами. - Тут он повернулся к Оленьке: - А ты как думаешь?
  “Это проклятое место”, - ответила она. “Пусть будет с ним что угодно!”
  Но ты видишь, что право на нашей стороне. Это место было проклято в плохих руках, но будет благословлено в хороших. Право на нашей стороне”.
  “ Никогда! Я ничего не желаю об этом знать. Мой дед завещал это без ограничений; пусть родственники Кмицица заберут это.
  Затем она пришпорила пони. Биллевич тоже пришпорил свое животное, и они не сбавляли скорости, пока не оказались в открытом поле. Тем временем опустилась ночь, но было совершенно светло, потому что огромная красная луна поднялась из-за Волмонтовичского леса и озарила всю округу золотым сиянием.
  “ Что ж! Бог даровал нам прекрасную ночь, - сказал меченосец, глядя на лунный круг.
  “ Как издали блестят Волмонтовичи! ” сказала Оленька.
  “Ибо дерево в домах не почернело”.
  Их дальнейший разговор был прерван скрипом повозки, которую они сначала не могли разглядеть, потому что дорога была неровной; вскоре, однако, они увидели пару лошадей, а за ними еще пару у шеста, а на конце шеста повозку, окруженную множеством всадников.
  “ Что это за люди? ” спросил меченосец и придержал коня. Оленька остановилась рядом с ним.
  “ Стойте! ” крикнул Биллевич. - Кого вы там несете? - спросил я.
  Один из всадников повернулся к ним и сказал:
  - Мы везем пана Кмицица, которого венгры застрелили в Мадьерово.
  “Слово стало плотью!” - сказал Биллевич.
  Весь мир вдруг поплыл перед глазами Оленьки; сердце замерло в ней, дыхание перехватило грудь. Какие-то голоса звали в ее душе:
  “ Иисус! Мария! это он! Затем сознание того, где она находится и что происходит, полностью покинуло ее.
  Но она не упала с лошади на землю, потому что судорожно ухватилась рукой за стойку фургона; а когда она пришла в себя, ее взгляд упал на неподвижную фигуру мужчины, лежащего в фургоне. Правда, это был он, пан Андрей Кмициц, оршанский хоругвеносец; и он лежал на спине в повозке. Голова его была повязана тканью, но в красноватом свете луны было прекрасно видно его бледное и спокойное лицо. Его глаза были глубоко запавшими и закрытыми; жизнь не проявлялась ни в малейшем движении.
  “ С богом! ” сказал Биллевич, снимая фуражку.
  “ Стойте! ” закричала Оленька. И она спросила тихим, но быстрым голосом, как в лихорадке: “Он жив или мертв?”
  “Он жив, но смерть нависла над ним”.
  Тут меченосец, глядя Кмицицу в лицо, спросил: “Ты не отведешь его в Любич?”
  - Он приказал непременно доставить его в Любич, потому что он хочет там умереть.
  “С Богом! поспешите вперед”.
  “Мы бьем в лоб!”
  Повозка двинулась дальше, а Оленька с Биллевичем поскакали в противоположном направлении изо всех сил, что только было в их лошадях. Они промчались через Волмонтовичи, как два ночных призрака, и доехали до Водокты, не проронив по дороге ни слова; только когда спешились, Оленька обратилась к дяде:
  - Необходимо послать к нему священника, - сказала она прерывающимся голосом. - пусть кто-нибудь сию же минуту отправится к Упите.
  Меченосец поспешил исполнить ее желание; она ворвалась в свою комнату и бросилась на колени перед образом Пресвятой Богородицы.
  Спустя пару часов, поздним вечером, за воротами Водокты раздался звонок. Это был священник, шедший с Господом Иисусом в Любич.
  Панна Александра постоянно стояла на коленях. Ее губы повторяли литанию за умирающих. И когда она закончила, то трижды ударила головой об пол, повторяя: “Помни о нем, о Боже, что он умирает от рук врага; прости его, помилуй его!”
  Так прошла для нее вся ночь. Священник оставался в Любичах до утра, а по дороге домой заехал в Водокты. Оленька выбежала ему навстречу.
  “ Все кончено? ” спросила она и больше ничего не смогла сказать, потому что у нее перехватило дыхание.
  “Он еще жив”, - ответил священник.
  В течение каждого из последующих дней из Водокты в Любич летало несколько гонцов, и каждый возвращался с ответом, что баннерет “еще жив”. Наконец один из них принес известие, которое он услышал от цирюльника, привезенного из Кьедани, что он не только жив, но и скоро поправится, ибо раны успешно заживали, и силы возвращались к рыцарю.
  Панна Александра прислала Упите щедрые подношения для благодарственной мессы, но с того дня гонцы перестали посещать Любич, и в девичьем сердце произошло нечто чудесное. Вместе с умиротворением в ней начала подниматься прежняя жалость к Кмицицу. Ей каждую минуту вспоминались его проступки, настолько тяжкие, что их нельзя было простить. Только смерть могла предать их забвению. Если он выздоравливал, они снова давили на него. Но все же все, что можно было привести в его защиту, Оленька повторяла себе ежедневно.
  Так много она выстрадала за эти дни, так много конфликтов было в ее душе, что у нее начало ухудшаться здоровье. Это сильно встревожило пана Томаша; поэтому однажды вечером, когда они остались одни, он сказал:
  - Оленька, скажи мне искренне, что ты думаешь об оршанском знамени?
  “Богу известно, что я не хочу думать о нем”.
  “ Вот видишь, ты похудела — хм! Может быть, ты все еще— Я ни на чем не настаиваю, но я был бы рад узнать, что происходит у тебя в голове. Тебе не кажется, что воля твоего деда должна быть исполнена?
  “Никогда!” - ответила Оленька. “Мой дедушка оставил мне эту дверь открытой, и я постучу в нее в Новый год. Так будет исполнена его воля”.
  “Я тоже совсем не верю, ” ответил Биллевич, - в то, что здесь ходят слухи, — что Бабинич и Кмициц - одно целое; но все же в Мадьерово он был со страной, сражался с врагом и проливал свою кровь. Реформа запоздала, но все же это реформа”.
  “Даже князь Богуслав сейчас служит королю и стране”, - с грустью ответила дама. “Пусть Бог простит обоих, и особенно того, кто пролил свою кровь; но люди всегда будут иметь право сказать, что в момент величайшего несчастья, в момент катастрофы и падения он восстал против страны и вернулся в нее только тогда, когда нога врага пошатнулась, и когда его личная выгода повелела ему держаться за победителя. В этом их грех! Теперь нет предателей, ибо от измены нет никакой выгоды! Но в чем заслуга? Разве это не новое доказательство того, что такие люди всегда готовы служить
  сильнее? Хотел бы Бог, чтобы было иначе, но Мадьерово не может искупить такой проступок ”.
  “Это правда! Я не могу этого отрицать”, - ответил Биллевич. “Это горькая правда, но все же правда. Все бывшие предатели перешли на сторону короля в чамбулах”.
  “На знамени Оршанском, - продолжала пани, - лежит еще более тяжкий упрек, чем на Богуславе, ибо пан Кмициц предложил поднять руку на короля, от чего сам князь пришел в ужас. Может ли случайный выстрел устранить это? Я бы позволил отрубить эту руку, если бы этого не произошло; но это произошло, и она никогда не отпадет. Кажется очевидным, что Бог оставил ему целеустремленную жизнь для покаяния. Мой дядя, мой дядя! мы бы искушали свои души, если бы пытались вбить в себя, что он невиновен. И что хорошего из этого вышло бы? Позволит ли совесть искушать себя? Да свершится воля Божья. То, что нарушено, не может быть связано снова, и не должно. Признаюсь, я счастлив, что баннерет жив; ибо очевидно, что Бог еще не отвернулся от него полностью. Но для меня этого достаточно. Я буду счастлив, когда услышу, что он загладил свою вину; но я ничего больше не желаю, я ничего больше не желаю, даже если бы моей душе еще пришлось страдать. Да поможет ему Бог!”
  Оленька не могла больше говорить, потому что громкий и жалобный плач одолел ее; но это был ее последний плач. Она рассказала все, что носила в своем сердце, и с тех пор к ней снова начал возвращаться покой.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА LVI.
  Рогатая, дерзкая душа на самом деле не желала покидать свою телесную оболочку и не выходила. Через месяц после возвращения в Любич раны пана Андрея начали заживать; но еще раньше он пришел в сознание и, оглядев комнату, сразу понял, где находится. Тогда он позвал верного Сороку.
  “Сорока, ” сказал он, “ милость Божья на мне. Я чувствую, что не умру”.
  “Согласно приказу!” - ответил старый солдат, смахивая кулаком слезу.
  А Кмициц продолжал, как бы про себя: “Епитимья окончена, я это ясно вижу. Милость Божья на мне!”
  Затем он на мгновение замолчал; только губы его шевелились в молитве.
  “Сорока! ” повторил он через некоторое время.
  - К услугам вашей светлости!
  “Кто находится в Водоктах?”
  “Дама и меченосец Россени”.
  “ Да будет хвалено имя Господа! Кто-нибудь приходил сюда, чтобы справиться обо мне?
  - Они присылали из Водокты, пока мы не сказали им, что с тобой все будет в порядке.
  - И тогда они остановились?
  - Потом они остановились.
  “ Они еще ничего не знают, но узнают от меня, ” сказал Кмициц. “Ты никому не говорил, что я сражался как Бабинич?”
  “Приказа не было”, - ответил солдат.
  - А люди Лауды с паном Володыевским еще не вернулись домой?
  - Пока нет, но они могут прийти в любой день.
  На этом разговор первого дня подошел к концу. Две недели спустя Кмициц встал и ходил на костылях; на следующей неделе он настоял на том, чтобы сходить в церковь.
  “Мы пойдем в Упиту, - сказал он Сороке, - потому что нужно начать с Бога, а после обедни поедем в Водокты”.
  Сорока не посмел возражать; поэтому он просто приказал уложить солому в повозку. Пан Андрей облачился в праздничный костюм, и они уехали.
  Они прибыли в тот час, когда в церкви было еще мало людей. Пан Андрей, опираясь на руку Сороки, подошел к самому главному алтарю и опустился на колени в кресле сборщика пожертвований; лицо у него было очень худое, изможденное, и, кроме того, он носил длинную бороду, отросшую за время войны и болезни. Всякий, кто смотрел на него, думал, что это какой-нибудь прохожий, пришедший к мессе; потому что повсюду было движение, страна была полна проезжающих дворян, которые направлялись с поля в свои поместья.
  Церковь постепенно наполнялась народом и соседней знатью; затем издалека начали прибывать владельцы унаследованных земель, ибо во многих местах церкви были сожжены, и приходилось приезжать к мессе до самой Упиты.
  Кмициц, погруженный в молитву, никого не видел. Первым от благочестивых размышлений его отвлек скрип табуретов под ногами людей, входивших на скамью. Потом он поднял голову, посмотрел и увидел прямо над собой милое, печальное лицо Оленьки.
  Она тоже увидела его и узнала в этот момент, потому что внезапно отпрянула, словно испугавшись. Сначала румянец, а затем смертельная бледность выступили на ее лице; но величайшим усилием воли она преодолела свое волнение и опустилась на колени рядом с ним; третье место занимал меченосец.
  И они с Кмицицем склонили головы и закрыли лица руками; они молча стояли на коленях бок о бок, и сердца их бились так, что оба прекрасно слышали их. Наконец пан Андрей заговорил: —
  “Да будет хвален Иисус Христос!”
  “Во веки веков”, - ответила Оленька вполголоса. И больше они ничего не сказали. Теперь священник вышел проповедовать. Кмициц слушал его, но, несмотря на все свои усилия, он не мог разобрать слов, он не мог понять проповедника. Вот она, желанная, по которой он тосковал годами, которая не покидала ни его ума, ни его сердца; теперь она была здесь, рядом с ним.
  Он чувствовал, что она рядом; и он не осмеливался поднять на нее глаза, потому что был в церкви, но, опустив веки, он уловил ухом ее дыхание.
  “Оленька! Оленька рядом со мной! - сказал он себе. - Видишь, Бог повелел нам встретиться в церкви после разлуки“. Тогда его мысли и сердце безостановочно повторяли: “Оленька, Оленька, Оленька!”
  И в какие-то моменты рыдающая радость подхватывала его за горло, и снова его уносил такой энтузиазм благодарственной молитвы, что он терял сознание того, что с ним происходит.
  Она постоянно стояла на коленях, закрыв лицо руками.
  Священник закончил проповедь и спустился с кафедры.
  Внезапно перед церковью послышался бряцанье оружия и топот лошадиных копыт. Кто—то крикнул перед порогом церкви: “Лауда возвращается!” - и вдруг в самом святилище послышался ропот, затем суматоха, затем еще более громкий зов:
  “Lauda! Lauda!”
  Толпа начала раскачиваться; все головы разом повернулись к двери.
  С этими словами в дверях образовалась толпа, и в церкви появился отряд вооруженных людей. Во главе их маршировали, позвякивая шпорами, Володыевский и Заглоба. Толпа расступилась перед ними; они прошли через всю церковь, преклонили колени перед алтарем, немного помолились, а затем вошли в ризницу.
  Люди Лауды остановились на полпути, ни с кем не здороваясь из уважения к этому месту.
  Ах, что за зрелище! Мрачные лица, смуглые от ветров, исхудавшие от тягот войны, изрубленные саблями шведов, немцев, венгров и валахов!
  Вся история войны и слава богобоязненного Лауды были написаны на них мечами. Там были мрачные Бутрымы, Стакяны, Домашевичи, Госцевичи - всего несколько человек; но вернулась едва ли четвертая часть из тех, кто на время покинул Лауду.
  Многие женщины тщетно ищут своих мужей, многие старики тщетно ищут своих сыновей; поэтому плач усиливается, ибо и те, кто находит своих, плачут от радости. Вся церковь наполнена рыданиями. Время от времени кто-нибудь выкрикивает любимое имя и замолкает; и они стоят во славе, опираясь на свои сабли, но из-за их глубоких шрамов слезы тоже капают на их усы.
  Теперь звонок у двери ризницы утихомирил плач и ропот. Все преклонили колени; священник подошел к концу мессы, а за ним Володыевский и Заглоба.
  Но священник был так тронут, что, повернувшись к народу, сказал:
  “ Господин вобискум! ” его голос дрожал. Когда он подошел к Евангелию, и все сабли разом были извлечены из ножен, в знак того, что Лауда всегда готов защищать веру, а в церкви все сверкало от стали, у священника едва хватило сил дописать Евангелие.
  Затем среди всеобщего волнения была пропета заключительная молитва, и месса закончилась; но священник, поместив причастие в дарохранительницу, после последнего Евангелия повернулся к народу в знак того, что хочет что-то сказать.
  Поэтому воцарилась тишина, и священник сердечными словами сначала поприветствовал возвращающихся солдат; затем он уведомил, что прочтет письмо от короля, привезенное полковником эскадрильи Лауды.
  Тишина становилась все глубже, и через некоторое время голос с алтаря разнесся по всей церкви:
  “Мы, Ян Казимир, король Польши, великий князь Литвы, Мазовии, Пруссии и т.д., и т.п., и т.п. Во имя Отца, Сына и Святого Духа, аминь!
  “Поскольку нечестивые люди должны понести наказание в этой бренной жизни за свои преступления против короля и страны, прежде чем они предстанут перед небесным трибуналом, столь же справедливо, чтобы добродетель получила награду, которая должна придать блеск славы самой добродетели и вселить в потомство желание следовать ее примерам.
  “Поэтому мы доводим до сведения всего рыцарского ордена, а именно, вооруженных людей и гражданских лиц, занимающих должности, вместе со всеми жителями Великого княжества Литовского и нашего старостства Жмудь, что какие бы обвинения ни были предъявлены пану Андрею Кмите, оршанскому хоругвеносцу, которого мы очень любим, они должны исчезнуть из памяти людей ввиду следующих заслуг и заслуг и ни в коем случае не умалять чести и славы упомянутого хоругвеносца Оршанского”.
  Тут священник перестал читать и посмотрел в сторону скамейки, на которой сидел пан Андрей. Кмициц на мгновение приподнялся и, снова сев, прислонил свою изможденную голову к перилам и закрыл веки, словно в обмороке.
  Но все взоры были обращены к нему; все губы начали шептать:
  “ Пан Кмициц! Кмициц! Там, возле Биллевичей.
  Но священник поманил его к себе и начал читать дальше в глубокой тишине:
  Который баннерет Оршанский, хотя в начале этого неудачного шведского вторжения и объявил себя на стороне князя-воеводы, сделал это не из какого-либо эгоизма, а из чистейшей доброй воли к стране, был доведен до этой ошибки князем Янушем Радзивиллом, который убедил его, что для Речи Посполитой не осталось безопасного пути, кроме того, которым воспользовался сам князь.
  “Но когда он посетил князя Богуслава, который, считая его предателем, ясно открыл ему все враждебные интриги против страны, упомянутый оршанский баннерет не только не обещал поднять руку на нашу особу, но и вооруженной силой увел самого князя Богуслава, чтобы отомстить за нас и страдающую страну”.
  “О Боже, будь милостив ко мне, грешнице!” - раздался женский голос прямо рядом с паном Андреем, и в церкви снова раздался изумленный ропот.
  Священник продолжал читать:
  “Он был ранен Богуславом, но едва оправился, как отправился в Ченстохову и там защищал собственной грудью это самое священное Убежище, подавая всем пример стойкости и доблести; там, подвергая опасности свою жизнь и здоровье, он взорвал порохом самую большую осадную пушку. Схваченный после этого дерзкого поступка, он был приговорен к смерти жестокими врагами и замучен живым огнем”.
  При этом по церкви то тут, то там раздавался женский плач. Оленька дрожала, как в приступе лихорадки.
  Но спасенный силой Королевы Ангелов из тех ужасных испытаний, он прибыл к нам в Силезию, и по нашем возвращении в эту дорогую страну, когда вероломный враг приготовил нам засаду, упомянутый баннерет Оршанский сам бросился со своими тремя слугами на всю мощь врага, чтобы спасти нашу персону. Там, изрубленный и пронзенный рапирами, купающийся в собственной крови, он был унесен с поля боя как бездыханный...”
  Оленька прижала обе руки к вискам и, подняв голову, стала ловить воздух приоткрытыми губами. Из ее груди вырвался стон, —
  “О Боже! О Боже! О Боже!”
  И снова зазвучал голос священника, тоже все более взволнованный: —
  — И когда благодаря нашим усилиям к нему вернулось здоровье, он не успокоился, а продолжил войну, проявляя безмерную похвалу при любой необходимости, являясь образцом рыцарства для гетманов обоих народов, вплоть до удачного взятия Варшавы, после чего он был отправлен в Пруссию под вымышленным именем Бабинич...
  Когда это имя прозвучало в церкви, шум людей превратился как бы в рев реки.
  “ Значит, он и есть Бабинич? Значит, он и есть тот сокрушитель шведов, спаситель Волмонтовичей, победитель во многих битвах, — это Кмициц?
  Ропот усилился еще больше; толпы начали проталкиваться к алтарю, чтобы разглядеть его поближе.
  “Да благословит его Господь! Да благословит его Господь!” - сказали сотни голосов.
  Священник повернулся к скамье и благословил пана Андрея, который, постоянно прислоняясь к перилам, был больше похож на мертвеца, чем на живого человека, потому что душа вышла из него от счастья и вознеслась к небу.
  Священник продолжал читать:<
  “Он прошел по стране врага огнем и мечом, был главной причиной победы при Простоках; собственной рукой он сверг и взял в плен князя Богуслава. Недавно призванный в нашу старосту Жмудьскую, он оказал там огромную услугу, сколько городов и деревень спас от рук врага, и это должно быть известно жителям этой старосты лучше, чем другим”.
  “Это известно, это известно, это известно!” - прогремело по всей церкви.
  “ Молчать! ” сказал священник, поднимая письмо короля.
  “Поэтому мы, учитывая все его заслуги перед нами и страной, столь многочисленные, что сын не смог бы сделать большего для своего отца и своей матери, решили опубликовать их в этом нашем письме, чтобы столь великий рыцарь, столь великий защитник веры, короля и Содружества больше не подвергался преследованиям со стороны недоброжелателей, но шел, облеченный похвалой и всеобщей любовью, свойственными добродетельным. Прежде чем следующий сейм, подтверждающий эти наши пожелания, смоет с него все пятна, и прежде чем мы наградим его старостой Упиты, которая вакантна, мы искренне просим дорогих нам жителей нашего старосты Жмуда сохранить в своих сердцах и мыслях эти наши слова, которые сама справедливость, основа государств, повелела нам запечатлеть в их памяти ”.
  На этом священник закончил и, повернувшись к алтарю, начал молиться; но пан Андрей вдруг почувствовал, что чья-то мягкая рука схватила его за руку. Он посмотрел. Это была Оленька; и прежде чем он успел прийти в себя, отдернуть руку, она подняла ее и прижала к своим губам в присутствии всех, перед алтарем и народом.
  “ Оленька! ” воскликнул изумленный Кмициц.
  Но она встала и, закрыв лицо вуалью, сказала старому Биллевичу:
  —
  -Дядя, пойдем, пойдем отсюда поскорее!
  И они вышли через дверь ризницы.
  Пан Андрей попытался подняться, чтобы последовать за ней, но не смог. Силы совсем оставили его.
  Но через четверть часа он был уже перед церковью, поддерживаемый с одной стороны паном Володыевским, с другой - Заглобой.
  Вокруг толпилась толпа людей, мелкой знати и простых людей.
  Женщины, некоторые из которых едва могли оторвать взгляд от груди вернувшегося с войны мужа, движимые особенным для пола любопытством, бежали посмотреть на Кмицица, некогда грозного, а теперь спасителя Лауды и будущего старосту. Толпа с каждым мгновением становилась все больше, пока, наконец, людям Лауды не пришлось окружить его и защитить от давки.
  “ Пан Андрей! ” воскликнул Заглоба. - Смотрите, мы принесли вам подарок. Вы не ожидали такого. А теперь за Водокты, за Водокты, за обручение и свадьбу!”
  Дальнейшие слова Заглобы потонули в громовом крике, поднятом сразу же людьми Лауды под предводительством Юзвы Безногого:
  “Долгих лет жизни пану Кмицицу!”
  “Долгих лет жизни!” - повторила толпа. “Долгих лет жизни нашему старосте Упиты! Долгих лет жизни!”
  “Все на Водокты! ” снова взревел Заглоба.
  “ В Водокты! в Водокты! - кричали тысячи глоток. “ Как шаферы в Водокты с паном Кмицицем, с нашим спасителем! За леди! за Водокты!”
  И началось грандиозное движение. Лауда вскочила на лошадей; каждый живой человек бросился к повозкам, телегам, пони. Пешие люди побежали через поля и леса. Крик “К Водоктам!” разнесся по всему заведению.
  Дороги были запружены разноцветными толпами.
  Кмициц ехал в своей маленькой повозке между Володыевским и Заглобой и раз за разом обнимал то одного, то другого из них. Он еще не мог говорить, он был слишком взволнован; но они продвигались вперед, как будто татары нападали на Упиту. Все телеги и телеги так же мчались вокруг них.
  Они были уже далеко за пределами этого места, когда пан Михал внезапно наклонился к уху Кмицица. “Йендрек, - спросил он, - но разве ты не знаешь, где другой?”
  “В Водоктах”.
  Затем неизвестно, от ветра или волнения зашевелились усы пана Михала; достаточно того, что в течение всего пути они не переставали торчать вперед, как два шила или как щупальца майского жука.
  Заглоба пел от восторга таким страшным басом, что пугал лошадей, —
  “Нас было двое, Касиенко, двое в этом мире;
  Но мне почему-то кажется, что эти трое сейчас верхом.
  Ануся в то воскресенье не была в церкви, потому что ей, в свою очередь, пришлось побыть со слабенькой панной Кульвец, у которой они с Оленькой оставались поочередно.
  Все утро она была занята наблюдением за больной женщиной и уходом за ней, так что было уже поздно, когда она смогла приступить к своим молитвам.
  Едва успела она произнести последнее “Аминь”, как раздался грохот перед воротами, и Оленька ворвалась в комнату, как буря.
  “ Господи! Мария! Что случилось? ” закричала Ануся, глядя на нее.
  “ Ануся, ты не знаешь, кто такой пан Бабинич? Это пан Кмициц!
  Ануся вскочила на ноги: “Кто тебе сказал?”
  “Письмо короля было прочитано — его принес пан Володыевский — людьми Лауды
  —”
  “ Пан Володыевский вернулся? ” закричала Ануся и бросилась в объятия Оленьки.
  Оленька восприняла эту вспышку чувств как доказательство любви Ануси к ней, потому что у нее был жар, она была почти без сознания. На ее лице выступили огненные пятна, а грудь поднималась и опускалась, словно от сильной боли.
  Тогда Оленька стала рассказывать без порядка и прерывающимся голосом все, что слышала в церкви, бегая при этом по комнате, как безумная, ежеминутно повторяя: “Я его недостойна!”
  ужасно упрекала себя, говоря, что поступила с ним несправедливее, чем со всеми остальными, что даже не захотела помолиться за него, когда он купался в собственной крови, защищая Святую Деву, страну и короля.
  Напрасно Ануся, бегая за ней по комнате, пыталась утешить ее. Она постоянно повторяла одно— что она недостойна его, что она не смеет смотреть ему в глаза; потом снова начинала говорить о деяниях Бабинича, о захвате Богуслава, о его мести, о спасении короля, о Простоках, Волмонтовичах и Ченстохове; и, наконец, о своих собственных недостатках, о своем упрямстве, за которое она должна понести епитимью в монастыре.
  Дальнейшие упреки были прерваны паном Томашем, который, влетев в комнату, как бомба, воскликнул: —
  “Во имя Господа, вся Упита гонится за нами! Они уже в деревне, и Бабинич наверняка с ними!”
  Действительно, в этот момент отдаленный крик возвестил о приближении толпы. Меченосец, схватив Оленьку, вывел ее на крыльцо; Ануся бросилась за ними.
  В этот момент толпа людей и лошадей вдали показалась черной; и, насколько хватало глаз, вся дорога была запружена ими. Наконец они добрались до двора. Пешие перелезали через канавы и заборы; повозки вкатывались в ворота, и все кричали и подбрасывали вверх шапки.
  Наконец показалась толпа вооруженных людей Лауды и повозка, в которой сидели три человека — Кмициц, Володыевский и Заглоба.
  Фургон остановился на некотором расстоянии, потому что перед входом столпилось так много людей, что подойти было невозможно. Заглоба и Володыевский выскочили первыми и, помогая Кмицицу спуститься, сразу же схватили его за руки.
  “Уступите место! ” крикнул Заглоба.
  “ Уступите место! ” повторили люди Лауды.
  Народ сразу расступился, так что в середине толпы образовалась свободная дорога, по которой два рыцаря повели Кмицица к крыльцу. Он был очень бледен, но шел с высоко поднятой головой, одновременно смущенный и счастливый.
  Оленька прислонилась к дверному косяку и безвольно опустила руки вдоль туловища; но когда он оказался рядом, она взглянула в лицо изможденного человека, — который после такой долгой разлуки приблизился, как Лазарь, без единой кровинки в лице, — затем, рыдая, снова разорвала грудь.
  Он, от слез, от счастья и от растерянности, сам не знал, что сказать, —
  - Что, Оленька, что?
  Но она вдруг упала к нему на колени,—
  “Йендрек! - воскликнула она. - Я недостойна целовать твои раны!”
  В этот момент силы вернулись к рыцарю; он поднял ее с земли, как перышко, и прижал к своей груди.
  Один оглушительный крик, от которого задрожали стены дома и с деревьев опали последние листья, огласил все уши. Люди Лауды начали стрелять из пистолетов; фуражки полетели в воздух; вокруг не было видно ничего, кроме лиц, охваченных радостью, блестящих глаз и открытых ртов, кричащих:
  “Виват Кмициц! виват панна Биллевич! виват молодая пара!”
  “ Виват двум парам! ” взревел Заглоба, но его голос потонул в общей буре.
  Водокты были превращены как бы в лагерь. Весь день они резали быков и овец по приказу меченосца и выкапывали из земли бочки с медовухой и пивом. Вечером все сели за стол, —
  самые старые и знатные жили в комнатах, младшие - в комнате для прислуги; простые люди одинаково радовались кострам во дворе.
  За главным столом кубок пошел по кругу в честь двух счастливых пар; но когда добрые чувства достигли высшей степени, Заглоба поднял следующий тост:
  “К тебе я возвращаюсь, достойный пан Андрей, и к твоему старому другу, пану Михаилу! Недостаточно было обнажить грудь, пролить кровь, сразить врага! Ваша работа не закончена; поскольку множество людей погибло во время этой ужасной войны, теперь вы должны дать этому Содружеству новых жителей, новых защитников. Для этого, я думаю, у вас не будет недостатка ни в мужественности, ни в доброй воле. Достойные джентльмены! в честь грядущих поколений! Пусть Бог благословит их и позволит им охранять это наследие, которое мы им оставляем, восстановленное нашим трудом, нашим потом, нашей кровью.
  Когда наступят тяжелые времена, пусть они помнят о нас и никогда не отчаиваются, учитывая, что нет таких проливов, из которых невозможно выбраться объединенными силами и с Божьей помощью”.
  Вскоре после женитьбы пан Андрей участвовал в новой войне, разразившейся на востоке Речи Посполитой; но оглушительная победа Чарнецкого и Сапеги над Хованским и Долгоруким, а гетманов королевства - над Шереметьевым вскоре положила ей конец. Затем Кмициц вернулся, покрытый свежей славой, и навсегда поселился в Водоктах. После него его двоюродный брат Якуб стал баннеретом Оршанским, — Якуб, который впоследствии принадлежал к несчастной конфедерации армии; но пан Андрей, душой и сердцем преданный королю, награжденный титулом старосты Упиты, долго жил в образцовом согласии и любви с Лаудой, окруженный всеобщим уважением. Его недоброжелатели — ибо у кого их нет? - говорили, правда, что он чрезмерно прислушивался к своей жене во всем.
  Однако он не стыдился этого, но признавал сам, что в каждом важном деле обращался к ней за советом.
  СНОСКИ:
  Примечание 1: Это имя происходит от слова баба - пожилая женщина.
  Сноска 2: Сапега.
  Сноска 3: Lvoff.
  Сноска 4: Самозванец Замойский.
  Примечание 5: Замойский был старостой Калужа.
  Сноска 6: “Страхи на лачи” (Ужас поляков) - польская поговорка, примерно эквивалентная слову “невозможно”.
  Сноска 7: “С двумя мостами” или “из двух мостов”, от bis и pons.
  Сноска 8: Byes означает “дьявол”; таким образом, Byes Cornutus - “рогатый дьявол”.
  Примечание 9: Рогатый означает “рогатый”. Борзобогатый означает “быстро богатеющий”.
  Бардзорогатый означает “с большими рогами”.
  Сноска 10:
   OceanofPDF.com
  Огнем и мечом
   OceanofPDF.com
  Введение.
  История возникновения и жизненного пути двух славянских государств, Польши и России, интересна не только потому, что содержит огромное количество удивительных сцен и изумительных картин жизни, не только потому, что она дает нам как бы калейдоскоп человеческих поступков, но и потому, что эти поступки во всем их разнообразии подразделяются на группы, каждая из которых может быть отнесена к своему подлинному источнику, и каждая группа содержит факты, касающиеся наиболее серьезных проблем истории и политического развития.
  Историю этих двух государств следует изучать как единое целое или, скорее, как две части одной истории, если мы хотим полностью раскрыть и постичь значение любой из этих частей. При изучении в целом эта история дает нам историю жизни большей части славянской расы, оказавшейся между двумя враждебными силами — немцами на западе, монголами и татарами на востоке.
  Наступление немцев на славянские племена, а затем и на Польшу представляет собой, возможно, лучший пример в истории методов европейской цивилизации. Все балтийское побережье от Любека на восток было обращено немцами в христианство острием меча. Обязанность спасти этих людей от ошибок язычества послужила моральным предлогом для их завоевания и захвата их земель. Воина сопровождали
  миссионер, за которым следует политический колонист. Жители страны, лишенные своих земель, были обращены в рабство; и если кто-то и избежал этой участи, то это были люди из высших классов, которые присоединились к завоевателю в качестве помощников угнетателей. Работа была долгой и сомнительной. Немцы допустили много неудач, поскольку их менеджмент часто был очень плохим.
  Славяне к западу от Одера были упрямы и под хорошим руководством могли бы стать непобедимыми; но руководство не пришло, и к немцам наконец пришли Гогенцоллерны.
  Для серьезного студента нет более богатого поля для работы, чем история Польши и балтийских славян, которая неотделима от истории Марка Бранденбурга и двух военных орденов, Тевтонских рыцарей и рыцарей Меча.
  Завоевание России монголами, подчинение европейцев азиатам — не азиатам юга, а воинам из холодных регионов, ведомым гениальными людьми; ибо таковыми были Чингисхан, Тамерлан и посланные на запад лейтенанты, — было делом несравненно большего масштаба, чем войны Германии на Балтике.
  Физическая власть монголов над Россией была непреодолимой. Русским князьям ничего не оставалось, как подчиниться, если они хотели уберечь свой народ от распада. Они должны были подчиняться каждой прихоти завоевателя; терпеть унижение, оскорбления, смерть, то есть смерть отдельных людей. Русские терпели долгое время без видимого результата. Но они были
  изучая своих завоевателей, осваивая их политику; и они овладели ею настолько хорошо, что в конце концов московский князь использовал монголов для завершения объединения восточной Руси и низведения всех провинциальных князей страны, своих собственных родственников, до положения обычных землевладельцев, подвластных ему.
  Разница между поляками и русскими, по-видимому, заключается в том, что русские раскусили политику своих врагов, а затем победили их; в то время как поляки либо не понимали немцев, либо, если понимали, не победили их, хотя у них была сила.
  Эта славянская история интересна человеку науки, она интересна также практическому государственному деятелю, потому что в Восточном полушарии нет страны, чье будущее можно было бы рассматривать вне российского влияния, нет страны, чье благополучие или горе каким-либо образом не было бы связано с Россией. В то же время нет государств, изучаемых столь немногими и непонятых столь многими, как бывшая Речь Посполитая, —
  чей народ, храбрый и блестящий, но политически неудачливый, вызывает больше сочувствия, чем любой другой в кругу цивилизации, - и Россия, чей народ по силе характера и интеллектуальным способностям, безусловно, является одним из первых представителей арийской расы, хотя многие люди не стеснялись описывать их в исключительно резких и часто несправедливых выражениях.
  Ведущими элементами этой истории с западной стороны являются Польша, Католическая церковь, Германия; с восточной стороны это Россия, Восточная
  Православие, Северная Азия.
  Теперь давайте посмотрим, что представляла собой эта западная история. В середине IX века славянские племена различных конфессий занимали все балтийское побережье к западу от Вислы; линия, проведенная от Любека до Эльбы, поднимающаяся по реке к Магдебургу, оттуда к западному гребню Богемских гор, и проходящая дальше несколько неровным курсом, оставляя Каринтию и Штирию на востоке, дает границу между германцами и славянами того периода. Почти в центре территории к северу от Богемии и Карпат жило одно из нескольких славянских племен, поляне (или люди равнины), которые населяли регион, впоследствии названный поляками Великой Польшей, а немцами теперь называемый Южной Пруссией.
  В этой Великой Польше политическая жизнь среди северо-западных славян началась во второй половине IX века. Примерно в середине десятого Мечислав (Meeczislaw), правитель, принял христианство и скромный титул графа Германской империи. Болеслав Храбрый, его сын и преемник, расширил свою территорию до верховьев Эльбы, откуда линия границы проходила через Берлин или близ него, откуда она следовала по Одеру к морю. Перед своей смертью, в 1025 году, Болеслав пожелал быть помазанным Папой на царство. В церемонии ему было отказано, поэтому он поручил епископам провести ее дома. Примерно столетие спустя западная граница была продвинута Болеславом Кривоусым (1132-1139) до точки на Балтийском море примерно на полпути между Штеттином и Любеком. Это было самое большое расширение Польши на запад. Между этой линией и Эльбой жили славянские племена; но регион уже превратился в маркен (пограничье), где вторгшиеся немцы боролись за земли и людей славян.
  Восточная граница Польши в этот период служила также западной границей России от истоков западного рукава реки Сан в Карпатах в точке к западу от Премысля (в нынешней Галиции) до Брест-Литовска, от которого граница России продолжалась на северо-восток, пока не достигла моря, значительно оставляя Псков и Юрьев (ныне Дерпт) немного восточнее, то есть на территории России. Между Россией, к северу от Брест-Литовска, и Польшей находился неправильный треугольник, составляющий земли литовских и финских племен.
  От верховьев Сана граница России на юг совпадала с Карпатами, включая территорию между Прутом до его устья и Карпатами. Эта граница между Польшей и Россией, установленная в тот период, максимально соответствует демаркационной линии между двумя народами в наши дни.
  В течение двух столетий, последовавших за 1139 годом, Польша продолжала проигрывать на западе и севере, и этот процесс был фактически начат, благодаря чему немцы окончательно вытеснили поляков из моря и превратили колыбель Польши в Южную Пруссию, название, которое она носит по сей день.
  В конце четырнадцатого века поляки предприняли шаг, с помощью которого надеялись завоевать в других местах гораздо больше, чем было потеряно на западе. Польша повернулась теперь на восток; но, оставив свою историческую базу на Балтике, покинув свою политическую родину, единственную землю, где у нее была подлинная миссия, Польша вступила на путь, который наверняка закончился бы разрушением, если бы она не смогла завоевать власть России путем соглашения или сломить ее завоеванием, а затем, укрепленная этой властью, повернуть назад и вернуть утраченные земли Померании и Пруссии.
  Первым шагом в новой карьере стал союз с Ягелло (Яхайло) из Литвы, на который возлагались большие надежды. Это событие открывает новую эру в истории Польши; этому событию мы должны сейчас уделить внимание, поскольку оно было первым в длинной череде событий, закончившихся великим взрывом, описанным в этой книге, —
  восстание русских против Речи Посполитой.
  Чтобы понять мотивы этого знаменитого соглашения между литовским князем и польской знатью и духовенством, — поскольку эти два сословия стали единственной силой в стране, — мы должны обратиться к России.
  Литва сама по себе была маленькой, и князь этой страны, будь он одинок, не привлек бы особого внимания Польши; но великий литовский князь был правителем всех земель западной России, а также земель своего собственного народа.
  Чем была Россия?
  Определенное появление России в истории датируется 862 годом, когда Рюрик пришел в Новгород, приглашенный народом править им. Олег, преемник этого князя, перенес свою столицу из Новгорода в Киев на
  Днепр, который оставался главным городом и столицей на протяжении двух с половиной столетий. Правнук Рюрика, Владимир, ввел христианство на Руси в конце десятого века. Во время его долгого правления и правления его сына Ярослава Законодателя граница между Россией и Польшей была установлена в местах, описанных выше, и почти совпадала с водоразделом, разделяющим две речные системы Днепр и Вислу, и по сей день служит границей между русским и польским языками, Восточной и католической церквями.
  В 1157 году Киев перестал быть резиденцией великого князя, столицей Руси. Новый центр деятельности и правительства был основан на севере,
  — сначала в Суздале, а затем во Владимире, чтобы позже быть переведенным в Москву.
  В 1240 году завоевание России татарами было завершено. Полмиллиона или более вооруженных азиатов пронеслись по стране, уничтожая все, куда бы они ни пришли. Часть этого множества продвинулась через Польшу и была остановлена в Силезии и Моравии только объединенными усилиями центральной Европы. Татарское владычество длилось около двухсот пятидесяти лет (1240-1490), и за этот период произошли большие перемены. Россия до татарского завоевания была большой страной, западной границей которой была восточная граница Польши; освобожденная Россия была сравнительно небольшой страной со столицей в Москве и расположенным между ней и Польшей большим государством, простиравшимся от Балтийского до Черного моря, — государством, которое на две трети состояло из той России, которой до татарского завоевания правили потомки Рюрика; государством, которое включало Малую, Красную, Черную и Белую Россию, более двух третей лучших земель и Киев с большинством исторических городов дотатарской Руси.
  Как было основано это государство?
  Этим государством была литовско—русская республика, - Литва и Русь, как ее называют русские, - и возникло оно следующим образом. В неправильном треугольнике на Балтийском море, между Россией и Польшей, в XII веке жили племена финского и литовского происхождения, числом около дюжины. В тринадцатом и четырнадцатом веках все они были завоеваны,
  — прусские литовцы от Немана до Вислы, под командованием тевтонских рыцарей, которым помогали крестоносцы-авантюристы из Западной Европы; остальные, литовские и финские, под командованием рыцарей Меча, - за исключением двух племен, собственно литовцев, в верховьях Немана и его притоков, и жмудов, или жемайтийцев, на правом берегу той же реки, ниже и между литовцами и морем. Этим двум маленьким племенам было суждено через своих князей — замечательных людей в самом полном смысле этого слова — сыграть великую роль в русской и польской истории.
  Нет необходимости говорить о большей части литовцев, которые, возможно, лучше известны ученым, чем любой другой народ аналогичной численности в Европе. Основной интерес к ним в настоящее время ограничивается их языком, который, хотя и очень ценен для филолога и прекрасен сам по себе, никогда не использовался в правительстве или юриспруденции, и только одна книга считается принадлежащей к литературе — "Времена года” Доналейтиса.
  Несмотря на свои размеры, литовская страна, управляемая несколькими мелкими князьями, была в такой же степени подвержена анархии, как и более крупные скопления людей. Объединились ради
  время правления Миндога из-за давления извне литовцы впервые получили известность при Гедимине (1315-1340), который за четверть века смог заменить собой мелких князьков западной Руси и распространить свою власть на юг от Киева. За Гедимином последовал Ольгерд, который вместе со своим дядей Кейстутом правил до 1377 года; за это время владения литовского князя были расширены до Крыма и включали весь бассейн Днепра с его притоками, а также верхнюю Двину. Гедимин и Ольгерд повсюду уважали духовенство Восточной Церкви и, таким образом, сравнительно легко и быстро получили власть над значительной частью страны.
  Ольгерд, создавший великое государство, оставил его своим сыновьям и брату Кейстуту. Ягелло (Яхайло), один из этих сыновей, приказал казнить Кейстута; его братья и двоюродные братья бежали; Ягелло стал единоличным хозяином. На этом этапе польская знать и духовенство заключили соглашение, по которому Ягелло, при условии принятия католической религии в Литве и присоединения государства к Польше, должен был жениться на королеве Ядвиге (последней оставшейся в живых представительнице королевского дома) и быть коронованным королем Польши в Кракове. Все эти условия были выполнены, и с воцарением Ягелло польская история приобретает совершенно новый характер.
  С установлением Гедимином и Ольгердом литовской династии и ее завоеваниями вместо одной было две Руси — Западная Русь, управляемая домом Гедиминов, и Восточная Русь, управляемая домом Рюриковичей. Литовские князья стремились объединить всю Русь; неизменной целью московских князей долгое время было вернуть себе свое древнее достояние, земли Владимира и Ярослава, то есть
  вся западная Россия до польской границы; следовательно, все земли, присоединенные литовскими князьями к их небольшому королевству на Немане и его притоках. Эта борьба между двумя домами была очень ожесточенной, и не раз казалось, что настал день Москвы и Вильно должен был стать столицей восстановленной России.
  Когда вопрос был на этой стадии, Ягелло стал королем Польши. Союз, поначалу чисто личный, позже стал более тесным благодаря двум элементам польского влияния - церкви и дворянству.
  Католицизм сразу же стал религией литовцев; и двадцать семь лет спустя в Городло было решено, что литовские католики высших классов должны получить те же привилегии, что и польская знать, с которой они были объединены посредством геральдики, — своеобразное соглашение, благодаря которому ряд литовских семей получили гербы какого-нибудь польского дома и таким образом стали ассоциироваться, как коренные жители Америки ассоциируются под тем же тотемом в процессе усыновления.
  Не вдаваясь в подробности, для которых здесь нет места, мы просто излагаем значение всех деталей. Литва упорно боролась против чего-либо большего, чем личная уния, в то время как Польша столь же упорно боролась за полную унию; но независимо от того, чего литовцы могли бы добиться в тот или иной момент, личная уния под руководством короля, находящегося под влиянием польских идей, в сочетании с огромным весом духовенства и дворянства была для них непосильной, и концом всей борьбы стало то, что при Сигизмунде Августе, последнем из королей Ягеллонов, в Люблине состоялся сейм, на котором была провозглашена уния между Польшей и Литвой вопреки протесту большого количества
  количество литовцев, покинувших сейм. Король, который был наследственным великим князем Литовским и бездетным, подарил Польше свои права, — сделал Польшу своей наследницей. Мелкая знать Литвы была поставлена на те же правовые основы, что и князья и мужчины из великих исторических семей.
  Литва была ассимилирована с Польшей по своим институтам.
  Северная часть Западной Руси была присоединена к Литве, а вся южная Русь вошла непосредственно в состав Польши. Если бы работа этого сейма принесла согласие и, следовательно, силу, Польша могла бы прочно утвердиться на берегу моря и завоевать первое место в Восточной Европе; но Речь Посполитая, то ли по собственному выбору, то ли по необходимости, была больше занята борьбой с русскими, чем твердым стоянием на Балтике. Разумная государственная мудрость научила бы поляков тому, что для них было вопросом жизни и смерти овладеть Померанией и Пруссией и сделать Одер, по крайней мере, своей западной границей. У них была власть сделать это; у них была власть изгнать два военных ордена с побережья; но они не воспользовались этим — пренебрежение, которое дорого им обошлось в более поздние времена.
  Москва не ускользнула бы от поляков, если бы они были хозяевами Прибалтики и если бы они, вместо того чтобы сражаться с казаками и русскими, присоединили их к Речи Посполитой терпимостью и справедливостью.
  Вся внутренняя политика Польши от коронации Ягелло до правления Владислава IV. целью было приравнять дворянство Литвы и России к дворянству Польши в политических правах и в исповедании религии. Успех был полным в политическом смысле и практически таким же в религиозном. Польская знать, которая фактически была государством, владела во время коронации Ягелло всей землей и владела трудом народа; позже они
  перестал платить налоги любого рода. Для знати Литвы и России было большой взяткой занять такое же положение. Литовцы стали католиками при воцарении Ягелло или вскоре после этого; но в России, где все принадлежали Православной церкви, этот процесс был медленным, хотя и уверенным. Князья Остророг и Доминик Заславские из этой книги происходили из русских семей, которые долгое время придерживались своей веры. Родители князя Ереми Вишневецкого были православными, и его мать на смертном одре умоляла его быть верным вере своих предков.
  С дворянством было сделано все, что можно было сделать; но огромная масса русских людей, придерживающихся той же веры, что и русские Востока, столица которых находилась в Москве, не считалась надежной; поэтому объединение церквей было осуществлено, главным образом, по официальной инициативе короля Сигизмонда III. и несколько священнослужителей, но отвергнутых подавляющим большинством российского духовенства и народа. Эта новая или объединенная церковь, сохранившая славянский язык с восточными обычаями и литургией, но признавшая верховенство Папы Римского, была провозглашена государственной церковью России.
  Отсюда и возникли все религиозные проблемы.
  Русские, когда появился Хмельницкий, находились в следующем состоянии: их земли не было; власть над их жизнью и смертью принадлежала господам, либо полякам, либо полонизированным русским, которые обычно передавали эту власть агентам или арендаторам, нередко евреям. Вся справедливость, все управление, вся власть принадлежали господу или тому, кому он делегировал свои полномочия; не было
  апелляции нет. Народ, у которого в прежние времена было собственное активное общинное правительство, теперь был доведен до полного рабства. Такова была жалоба русских на материальную сторону. С моральной стороны это было то, что их хозяева крали у них веру. Лишив их всего в этой жизни, они пытались лишить их жизни грядущей.
  Вспышка народного гнева против Польши не имела аналогов в истории по интенсивности и размаху, и это сделало бы восстание примечательным, каковы бы ни были его мотивы или цели. Но казацкая война имела мировое значение с учетом этих проблем. Триумф Польши привел бы к полному подчинению казаков и народа с исчезновением восточного православия не только в России, но и в других землях; ибо триумф Польши не оставил бы Москве места на земле, кроме места подчинения. Триумф казаков привел бы к созданию смешанного правительства с религиозной терпимостью и королем, имеющим средства обуздать всесильную знать. Это было то, чего добивался Хмельницкий; это была мечта канцлера Оссолинского; это, если бы было реализовано, возможно, спасло бы Речь Посполитую и сделало бы ее конституционным правительством, а не ассоциацией безответственных магнатов.
  Оказалось, что казаки и восставший народ полякам не ровня, и не в интересах татар было отдавать казакам плоды победы. Политика татар заключалась в том, чтобы втянуть поляков в беду, а затем спасти их; они хотели, чтобы поляки одержали верх, но едва ли имели его и находились в постоянной опасности потерять.
  Битва при Берестечко, вместо того чтобы принести мир Речи Посполитой, открыла новую смутную эпоху. Хмельницкого, самого способного человека в Европе того времени, нельзя было победить ничем, кроме смерти. Несмотря на поражение из-за предательства хана при Берестечко и, возможно, также из-за измены в своем собственном лагере, он собрался с силами, заключил Белый Церковский мирный договор, по которому казацкая армия сократилась с сорока до двенадцати тысяч человек, но Хмельницкий остался гетманом запорожцев. Это была великая ошибка поляков; любой успех был для них провалом до тех пор, пока Хмельницкий существовал легально.
  Полякам, хотя они интеллектуальны, отзывчивы, храбры и одарены высокими личными качествами, которые сделали их многими друзьями, всегда не хватало коллективной мудрости; и, вероятно, в Европе нет более удивительной противоположности, чем поляки как личности и поляки как народ.
  После Берестечко поляки вошли в Украину как хозяева. Вишневецкий вошел как правящий дух. По всей видимости, настало время его триумфа, но однажды после обеда он заболел и скоропостижно скончался. Вердикт русского народа был таков: Всевышний сохранил его во всех опасностях, спас от всех врагов и по причине высшей порочности
  “Ярема” приберег его для своей собственной святой и карающей десницы.
  В России был восстановлен старый порядок вещей — помещики, гарнизоны, евреи; но теперь произошло самое поразительное событие во всей истории.
  Молдавия, северная часть нынешнего королевства Румыния, была в то время отдельным княжеством, находившимся под сюзеренитетом султана. Раньше это была часть русского княжества Галич (Галиция), присоединенного к Польше в правление Казимира Великого, но связанного, на момент нашего рассказа, с Турцией. Поляки имели тесные отношения со страной и стремились вернуть ее обратно. Господарем был Василий Лупул, человек сказочно богатый, согласно сообщениям, и отец двух дочерей, чья красота была чудом восточной Европы. Литовский князь Радзивил женился на старшей; младшую, Домну Розанду, добивались в жены трое мужчин из Польши и Тимофей Хмельницкий, сын Богдана.
  Первым из поляков был Дмитрий Вишневецкий; вторым был Калиновский, престарелый коронный гетман, взятый в плен Хмельницким при Корсуни, но теперь свободный и с большими амбициями, чем у любого человека в Речи Посполитой вдвое моложе его, которому тогда было около семидесяти.
  Лупул, который дал согласие на брак своей дочери с молодым Хмельницким, предпочел Вишневецкого; после чего Богдан воскликнул: “Мы пошлем с женихом сто тысяч лучших людей”. Тридцать шесть тысяч казаков и татар отправились в Яссы, резиденцию Лупула.
  Польский гетман Калиновский с двадцатью тысячами человек преградил путь молодому Хмельницкому у Батога на границе. Предполагалось, что на Тимофея пришел отряд всего в пять тысяч человек, и Калиновский намеревался одним ударом прикончить соперника и уничтожить сына врага. Это заблуждение гетмана, вероятно, было вызвано, но во всех случаях подтверждалось письмом Богдана, в котором он сообщал, что его сын с несколькими приближенными направляется жениться на дочери господаря; что
  молодые люди вспыльчивы и склонны к ссорам, может пролиться кровь; поэтому он попросил Калиновского удалиться и пропустить вечеринку.
  Это было именно то, чего Калиновский не стал бы делать; он решил остановить Тимофея силой. В первый день пять тысяч казаков и татар, проходя на запад, подверглись нападению поляков, которые преследовали их с кавалерией. Когда они были на приличном расстоянии от лагеря, к гетману примчался курьер с известием об общем нападении на тыл польской армии. Поляки поспешно возвращались, преследуемые в свою очередь.
  Молодой Хмельницкий напал на подразделение армии в тылу лагеря и почти уничтожил его. Темнота положила конец борьбе. В ту ночь ни одна из сторон не сомкнула глаз. Половина польской армии решила бежать вопреки гетману. На рассвете они выступили в поход.
  “ Они не побегут! ” сказал Калиновский. - Остановите их кавалерией; откройте по трусам огонь из пушек! Одна часть польской армии поспешила остановить другую; раздался артиллерийский залп; некоторые из беглецов бросились дальше, но большинство из них остановилось. Затем последовал второй артиллерийский залп, и началось сражение. Казаки смотрели на эту удивительную сцену; когда их изумление прошло, они атаковали врага, и началась неописуемая резня. Полякам было невозможно перестроиться или организовать эффективную оборону. В этот момент армейские слуги, многие из которых были русскими, подожгли лагерь. Тысячи поляков, охваченных численным превосходством и паникой, бросились в Буг и утонули. Казаки, имея в виду Берестечко, не проявили милосердия ни к одному человеку, и из всей двадцатитысячной армии уцелело менее пятисот человек. Крестьяне по всей стране убивали беглецов косами и дубинками. Тех, кто переправлялся через реку, убивали на
  на другом берегу; среди них был Самуил Калиновский, сын гетмана.
  Тогда сам Калиновский, видя, что все потеряно, воскликнул: “Я не хочу жить; мне стыдно смотреть на утреннее солнце!” - и бросился в гущу боя. Он погиб; а ногайский всадник мчался по полю, в то время как с луки его седла свисала голова гетмана с развевающимися седыми волосами. После битвы было обнаружено тело; на нем были портрет Домны Розанды и письмо Богдана.
  Дальше, у Буга, находилась пятитысячная дивизия немцев под командованием Марека Собеского, талантливого военачальника, сражавшегося при Збараже.
  Атакованные казаками с фронта, они держались с мужественным упорством, пока Карач-мурза, ногайский военачальник, во главе четырнадцати тысяч человек не обрушился на них с холмов Ботога подобно сильному дождю из облаков или вихрю пустыни, как выражается украинский летописец.
  Расколотые в центре, прорванные насквозь, оружие выпало у них из рук, ногайцы и казаки сбили их с ног и закололи саблями.
  Собеский погиб; Пшиемский, командующий артиллерией, был убит.
  Год спустя поляки в Иванце оказались в еще большем затруднении, чем когда-либо прежде.
  Они были окружены Хмельницким и ханом так, что побег был невозможен; но у них было больше золота, чем у казаков. Они удовлетворили власть имущих, начиная с хана, подарками и договорились позволить им грабить Россию и захватывать русских пленников в течение шести недель. На этих условиях татары покинули Хмельницкого, был заключен мир, а польская армия и король были спасены из плена.
  Это был последний акт казацко-татарского союза. Хмельницкий теперь повернул к Москве; запорожская армия принесла присягу на верность Алексею, отцу Петра Великого. Литва и западная Россия были захвачены московскими войсками и казаками. Шведы заняли Варшаву и Краков. Карл Густав, их король, стал королем Польши. Ян Казимир бежал в Силезию.
  Польский король снова вернулся, но вскоре подал в отставку и закончил свою жизнь во Франции.
  Восточный берег Днепра с Киевом на западе отошел к России, но это произошло только во времена правления Екатерины II. что западная Россия была объединена с восточной, а Пруссия и Австрия получили все земли собственно Польши.
  Я чувствую себя вынужденным попросить читателей этого очерка о снисхождении. Я очень боюсь, что это покажется неопределенным и лишенным точности; но поле, которое предстоит охватить, настолько велико, что я писал, имея в виду два типа читателей: тех, кто уже хорошо знаком с историей славян, и тех, кто еще не знает этой истории, но у кого может возникнуть желание изучить ее самостоятельно. Я надеюсь в не столь отдаленном будущем дать краткий обзор этой истории с указанием источников первоначальной информации; так что беспристрастные студенты, какими по положению являются американцы, могут получить некоторую помощь в начале работы такой первостепенной важности, как история Польши и России.
  Джереми Кертин.
  Вашингтон, округ Колумбия, 4 апреля 1890 г.
   OceanofPDF.com
  ОГНЕМ И МЕЧОМ.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I.
  1647 год был тем чудесным годом, когда многочисленные знамения на небесах и на земле возвещали о каких-то несчастьях и необычных событиях. Современные летописцы рассказывают, что начиная с весны мириады саранчи налетели из Пустыни, уничтожая зерно и траву; это было предвестником татарских набегов. Летом произошло великое солнечное затмение, и вскоре после этого на небе появилась комета. В Варшаве над городом была видна могила и огненный крест в облаках; соблюдались посты и раздавалась милостыня, поскольку некоторые люди заявляли, что на землю придет чума и уничтожит людей. Наконец, наступила такая мягкая зима, что самые старые жители не могли припомнить ничего подобного. В южных провинциях лед не сковывал реки, которые, вздувшись от ежедневного таяния снегов, вышли из своего русла и вышли из берегов. Часто шли дожди.
  Степь промокла и превратилась в огромную топь. Солнце на юге было таким теплым, что - чудо из чудес! в Брацлаве и Дикой местности зеленое руно покрывало степи и равнины в середине декабря.
  Рои в ульях начали гудеть и суетиться; на полях мычал скот. Поскольку такой порядок вещей казался совершенно неестественным, все люди в России, которые ждали или искали необычных событий, обратили свои возбужденные умы и взоры особенно к Дикой местности, откуда скорее, чем откуда-либо еще, могла появиться опасность.
  В то время в Дикой местности не было ничего необычного — там не было ни борьбы, ни столкновений, выходящих за рамки обычных и известных только орлам, ястребам, воронам и зверям равнины. Ибо в тот период Пустыня носила именно такой характер. Последние следы оседлой жизни заканчивались на пути к югу, на небольшом расстоянии за Чигирином на берегу Днепра и на берегу Днестра недалеко от Умани; далее до заливов и моря не было ничего, кроме степи за степью, окруженной двумя реками, как рамкой. У излучины Днепра, в низовьях, за Порогами, кипела казацкая жизнь, но на открытых равнинах никто не жил; только по берегам тут и там приютились небольшие поля, похожие на острова в море. Земля номинально принадлежала Польше, но это была пустая земля, на которой Речь Посполитая разрешала татарам пасти свои стада; но поскольку казаки часто препятствовали этому, пастбищное поле было также полем битвы.
  Сколько сражений велось в этом регионе, сколько людей сложили там свои жизни, никто не считал, никто не помнил. Только орлы, соколы и вороны видели это; и тот, кто издалека слышал шум крыльев и крик воронов, тот, кто видел стаю птиц, кружащих над одним местом, знал, что под ними лежат трупы или непогребенные кости. На мужчин охотились в траве как на волков или диких козлов. Все, кто желал, участвовали в этой охоте. Беглецы от закона защищались в диких степях. Вооруженный пастух охранял свое стадо, воин искал приключений, разбойник - добычи, казак - татарина, татарин - казака. Случалось, что целые банды охраняли стада от отрядов разбойников. Степь была одновременно пустой и наполненной, тихой и ужасной, мирной и полной засад; дикой из-за своих диких равнин, но дикой также и из-за дикого духа людей.
  Временами его заполняла великая война. Тогда по нему волнами прокатывались татарские чамбулы, казацкие полки, польские или валашские роты. В ночное время ржание лошадей стало ответом на вой волков, звуки барабанов и медных труб долетели до острова Овидия и моря, и вдоль черной тропы Катчмена, казалось, хлынул поток людей. Границы Речи Посполитой охранялись от Каменца до Днепра заставами и станицами; и когда дороги были готовы заполонить люди, об этом узнавали особенно по бесчисленным стаям птиц, которые, напуганные татарами, улетали дальше на север. Но татарин, если он выскользнул из Шварцвальда или пересек Днестр с валашской стороны, приходил в южные провинции вместе с птицами.
  Однако в ту зиму птицы не прилетели со своим криком в Содружество. В степи было тише, чем обычно. В тот момент, когда начинается наше повествование, солнце как раз садилось, и его красноватые лучи освещали совершенно пустынную местность. На северной окраине Дикой Местности, вдоль Омельника до самого его устья, самый острый глаз не мог обнаружить ни живой души, ни даже движения в темной, сухой и увядшей степной траве. Солнце лишь наполовину выглянуло из-за горизонта. Небо затянулось тучами, а затем степь постепенно становилась все темнее и темнее.
  Недалеко от левого берега, на небольшой возвышенности, больше напоминающей могильный холм, находились остатки обнесенной стеной станицы, которая когда-то давно была построена Федором Бучацким, а затем снесена во время набегов. От этих руин тянулась длинная тень. Вдалеке поблескивали воды широкого Омельника, который в том месте поворачивал к Днепру. Но огни с каждой минутой гасли на небесах и на земле. С неба
  были слышны крики аистов, летящих к морю; за этим исключением тишину не нарушал ни один звук.
  На Пустыню опустилась ночь, а вместе с ней и час призраков.
  Казаки, стоявшие на страже в станицах, рассказывали в те дни, что тени людей, павших внезапной смертью и погрязших в грехах, обычно вставали по ночам и устраивали танцы, в которых им не мешали ни крест, ни церковь.
  Кроме того, когда фитили, показывавшие время наступления полуночи, начали догорать, по всем станицам были вознесены молитвы за усопших. Говорили также, что тени всадников, мчавшихся по пустоши, преграждали дорогу путникам, скуля и умоляя их осенить себя святым крестом.
  Среди этих призраков также встречались вампиры, которые с воем преследовали людей. Тренированное ухо могло бы на расстоянии отличить вой вампира от волчьего. Были замечены также целые легионы теней, которые иногда подходили так близко к станицам, что часовые били тревогу.
  Обычно это было предвестником большой войны.
  Встреча с единственным призраком также не предвещала ничего хорошего; но это не всегда было обязательно дурным предзнаменованием, поскольку часто живой человек появлялся перед путешественниками и исчезал, как тень, и поэтому его легко и часто можно было принять за призрак.
  На Омельник быстро опустилась ночь, и не было ничего удивительного в том, что на окраине опустевшей станицы появилась фигура - то ли человек, то ли призрак. Луна , выходящая из - за Днепра
  белела пустошь, верхушки чертополоха и степная даль.
  Тотчас же внизу, на равнине, появились какие-то другие ночные существа. Порхающие облака то и дело заслоняли свет луны; следовательно, в одно мгновение эти фигуры вспыхивали в темноте, а в следующее были размыты. Временами они совсем исчезали и, казалось, таяли в тени. Продвигаясь к возвышению, на котором стоял первый человек, они подкрадывались тихо, осторожно, медленно, время от времени останавливаясь.
  В их движениях было что-то внушающее благоговейный трепет, как и во всей этой степи, которая была такой спокойной на вид. Временами с Днепра дул ветер, вызывая скорбный шелест в высохшем чертополохе, который гнулся и дрожал, как от страха. Наконец фигуры исчезли в тени развалин. В неверном свете этого часа ничего нельзя было разглядеть, кроме одинокого всадника на возвышенности.
  Но шорох привлек его внимание. Подойдя к краю насыпи, он стал внимательно вглядываться в степь. В этот момент ветер стих, шелест прекратился; наступил совершенный покой.
  Внезапно раздался пронзительный свист; смешанные голоса начали кричать в ужасном смятении: “Аллах! Аллах! Иисус Христос! Спаси! Убей!” Снова раздался выстрел мушкетов; красные вспышки разорвали темноту. Послышался топот лошадей и лязг стали. Несколько новых всадников поднялись как бы из-под поверхности степи. Вы бы сказали , что был шторм
  возникший внезапно в этой тихой и зловещей стране. Крики людей последовали за ужасным столкновением. Затем все стихло; борьба закончилась.
  Очевидно, одна из его обычных сцен разыгралась в Дикой местности.
  Всадники собрались группами на возвышенности; некоторые из них спешились и что-то внимательно рассматривали. Тем временем в темноте послышался властный голос.
  “Разведите огонь впереди!”
  Через мгновение посыпались искры, и вскоре пламя вспыхнуло от сухого тростника и смолистой сосны, которые всегда носили с собой путники по Дикой местности.
  Тотчас же в землю был вбит шест для подвесного светильника. Яркий свет сверху резко осветил нескольких мужчин, склонившихся над неподвижно распростертым на земле телом.
  Эти люди были солдатами в красных мундирах и шапках из волчьей шкуры. Один из них, сидевший на доблестном коне, по-видимому, был предводителем. Спешившись, он подошел к распростертой фигуре и спросил:
  - Ну что, сержант, он еще жив или с ним все кончено?
  - Он жив, но в горле у него что-то хрипит; его задушил аркан.
  - Кто он? - спросил я.
  “ Он не татарин, какой-нибудь знатный человек.
  - Тогда благодарение Богу!
  Вождь внимательно посмотрел на распростертого человека.
  - Ну, прямо как гетман.
  “Его конь великолепной татарской породы; лучшего у хана нет”, - сказал сержант. “Вот он стоит”.
  Лейтенант посмотрел на лошадь, и его лицо просветлело. Два солдата держали действительно великолепного скакуна, который, шевеля ушами и раздувая ноздри, вытягивал вперед голову и испуганными глазами смотрел на своего хозяина.
  “ Но лошадь будет нашей, лейтенант? ” вопросительно спросил сержант.
  “Верующий в собаку! ты бы лишил христианина лошади в степи?”
  — Но это наша добыча...
  Дальнейший разговор был прерван более сильным дыханием задушенного мужчины.
  “ Влей ему в рот горилки, ” сказал лейтенант, расстегивая ремень.
  - Мы что, проведем здесь ночь?
  “ Да. Расседлай лошадей и разведи хороший костер.
  Солдаты быстро засуетились вокруг. Некоторые начали будить и растирать распростертого человека; некоторые отправились за тростником, чтобы сжечь его; другие расстелили на земле верблюжьи и медвежьи шкуры в качестве ложа.
  Лейтенант, больше не беспокоясь о задохнувшемся незнакомце, развязал пояс и растянулся на бурке у костра. Это был очень молодой человек, худощавого телосложения, смуглый, с очень элегантными манерами, с тонко очерченным лицом и выдающимся орлиным носом. В его глазах читались отчаянная смелость и выдержка, но лицо имело честный вид. Довольно густые усы и борода, явно давно небритая, придавали ему серьезность не по годам.
  Тем временем двое слуг готовили ужин. На огонь положили разделанные четвертинки баранины, достали из вьюков несколько дроф и куропаток и одного дикого козла, которого слуга
  без промедления начали снимать кожу. Костер разгорелся, отбрасывая на степь огромный красноватый круг света. Задохнувшийся человек начал медленно приходить в себя.
  Через некоторое время он обвел незнакомцев налитыми кровью глазами, изучая их лица; затем попытался встать. Солдат, который до этого разговаривал с лейтенантом, поднял его за подмышки; другой вложил ему в руку алебарду, на которую незнакомец оперся изо всех сил. Его лицо все еще было багровым, вены вздулись. Наконец, сдавленным голосом он выдавил свое первое слово: “Воды!”
  Ему дали горилку, которую он выпил несколько раз и которая, по-видимому, пошла ему на пользу, потому что, оторвав наконец фляжку от губ, он спросил ясным голосом: “В чьих я руках?”
  Офицер встал и подошел к нему. “В руках тех, кто спас тебя”.
  - Значит, это не вы поймали меня с лассо?
  “ Нет, наше оружие - сабля, а не аркан. Вы обижаете наших добрых солдат подозрением. Вас схватили негодяи, мнимые татары. Вы можете посмотреть на них, если вам интересно, потому что они лежат там, зарезанные, как овцы”.
  Сказав это, он указал рукой на несколько темных тел, лежащих под возвышением.
  На это незнакомец ответил: “Если вы позволите мне отдохнуть”.
  Ему принесли покрытое войлоком седло, на которое он молча уселся.
  Он был в расцвете сил, среднего роста, с широкими плечами, почти гигантским телосложением и поразительными чертами лица. У него была огромная голова, цвет лица высохший и загорелый, черные глаза, несколько раскосые, как у татарина; над тонкими губами нависали усы, заканчивающиеся на концах двумя широкими пучками. Его волевое лицо выражало мужество и гордость. В нем было что—то одновременно привлекательное и отталкивающее - достоинство гетмана с татарской хитростью, добротой и свирепостью.
  Посидев некоторое время в седле, он поднялся и, вопреки всем ожиданиям, пошел взглянуть на тела, вместо того чтобы поблагодарить.
  “ Какая грубость! ” пробормотал лейтенант.
  Незнакомец внимательно рассматривал каждое лицо, кивая головой, как человек, который все видит насквозь; затем он медленно повернулся к лейтенанту, хлопнув себя по боку и невольно потянувшись к своему ремню, за который, очевидно, хотел засунуть руку.
  Такая важность в человеке, только что освобожденном от недоуздка, не понравилась молодому лейтенанту, и он сказал с иронией:
  “Можно было бы сказать, что вы ищете знакомых среди этих разбойников или что вы произносите литанию за упокой их душ”.
  “Вы одновременно правы и ошибаетесь. Вы правы, потому что я искал знакомых; и вы ошибаетесь, потому что они не грабители, а слуги мелкого дворянина, моего соседа”.
  “Тогда ясно, что вы не пьете из одного источника с этим соседом”.
  Странная улыбка скользнула по тонким губам незнакомца.
  “ И в этом ты ошибаешься, ” пробормотал он сквозь зубы. Через мгновение он громко добавил: “Но прошу прощения за то, что не поблагодарил сначала за помощь и действенную подмогу, которые избавили меня от такой внезапной смерти. Ваше мужество искупило мою беспечность, ибо я расстался со своими людьми; но моя благодарность равна вашей доброй воле”.
  Сказав это, он протянул лейтенанту руку.
  Но надменный молодой человек не двинулся с места и не спешил подать руку; вместо этого он сказал:
  - Сначала я хотел бы знать, имею ли я дело со знатным человеком; ибо, хотя я не сомневаюсь, что вы один из них, мне все же не подобает принимать благодарность от безымянного человека.
  “ Я вижу, у вас рыцарский характер, и, говоря по справедливости, мне следовало бы начать свою речь и благодарность со своего имени. Я Зенови Абданк; мой герб - герб Абданка с крестом; дворянин из провинции Киев; землевладелец и полковник казацкого полка князя Доминика Заславского”.
  - А я Ян Скшетуский, лейтенант бронетанкового полка князя Ереми Вишневецкого.
  “ Вы служите под началом знаменитого воина. Примите мою благодарность и руку.
  Лейтенант больше не колебался. Это правда, что офицеры бронетанковых войск смотрели свысока на солдат других полков; но пан Ян был в степи, в Глуши, где о таких вещах меньше помнили. Кроме того, он имел дело с полковником. У него было наглядное доказательство этого, потому что, когда его солдаты принесли пану Абданку пояс и саблю, которые были сняты с него, чтобы привести в чувство, они принесли в то же время короткий посох с костяным древком и набалдашником из слоновой кости, какими обычно пользовались казацкие полковники. Кроме того, одежда Зенови Абданка была богатой, а его образованная речь свидетельствовала о быстром уме и социальной подготовке.
  Поэтому пан Янь пригласил его поужинать. Как раз в этот момент от огня начал исходить запах жареного мяса, щекоча ноздри и небо.
  слуга принес мясо и подал его на тарелке. Двое мужчин принялись за еду, и когда принесли большую козью шкуру с молдавским вином, без промедления завязался оживленный разговор.
  “Счастливого возвращения домой”, - сказал пан Ян.
  “ Значит, вы возвращаетесь домой? Могу я спросить, откуда? ” поинтересовался Абданк.
  “Из долгого путешествия, — из Крыма”.
  “ Что ты там делал? Ты поехал с рэнсомом?
  - Нет, полковник, я ходил к самому хану.
  Абданк с любопытством прислушался. “ В самом деле? Тебя хорошо приняли? И какое у тебя было поручение к хану?
  - Я привез письмо от князя Ереми.
  “ Значит, ты был посланником! О чем принц написал хану?
  Лейтенант быстро взглянул на своего спутника.
  “Что ж, полковник, - сказал он, - вы посмотрели в глаза негодяям, которые схватили вас с помощью аркана; это ваше дело. Но то, что принц написал хану, касается не вас и не меня, а их самих.
  “Некоторое время назад я удивлялся, - хитро ответил Абданк, - что его высочество принц послал к хану такого молодого человека; но после твоего ответа я уже не удивляюсь, ибо вижу, что ты молод годами, но зрел по опыту и уму”.
  Лейтенант проглотил эти льстивые слова, только подкрутил свои молодые усики и осведомился:
  - А теперь расскажи мне, что ты делаешь на “Омельнике” и как ты очутился здесь один.
  - Я не один, я оставил своих людей на дороге; и я направляюсь в Кудак, к пану Гродзицкому, которого перевели туда командовать и к которому великий гетман послал меня с письмами.
  - А почему вы не путешествуете по воде?
  - Я выполняю приказ, от которого не имею права отступать.
  - Странно, что гетман отдал такой приказ, когда в степи вы попали в затруднительное положение, которого наверняка избежали бы, если бы ехали по воде.
  “О, степи сейчас тихие; мое знакомство с ними начинается не с сегодняшнего дня. То, что встретилось мне, - это злоба и ненависть человека”.
  “ И кто же напал на вас таким образом?
  “Это долгая история. Злой сосед, лейтенант, который уничтожил мою собственность, выгоняет меня с моей земли, убил моего сына и, кроме того, как вы видели, покушался на мою жизнь там, где мы сидим”.
  - Но разве ты не носишь саблю на боку?
  На властном лице Абданка сверкнула ненависть, в глазах - угрюмый блеск. Он ответил медленно и с ударением: —
  - Да, и поскольку Бог мне в помощь, я не стану искать другого оружия против своих врагов.
  Лейтенант хотел что-то сказать, как вдруг в степи послышался конский топот, вернее, торопливое шлепанье лошадиных копыт по размякшей траве. В этот же момент ординарец лейтенанта, стоявший на страже, поспешил сообщить, что приближаются какие-то люди.
  “Это, - сказал Абданк, - несомненно, мои люди, которых я оставил за Тасминой. Не подозревая о вероломстве, я обещал ждать их здесь”.
  Вскоре толпа всадников образовала полукруг перед возвышением.
  В отблесках огня показались головы лошадей с раздутыми ноздрями, раздувающиеся от напряжения; а над ними лица всадников, которые, наклонившись вперед, прикрывали глаза от яркого огня и жадно вглядывались в сторону света.
  “Hei! мужчины, кто вы такие? ” спросил Абданк.
  “Слуги Божьи”, - ответили голоса из темноты.
  “ Как я и думал, мои люди, — повторил Абданк, поворачиваясь к лейтенанту.
  - Иди сюда.
  Некоторые из них спешились и подошли поближе к костру.
  “ Ох, как мы торопились, батько! Но в чем дело?
  “ Там была засада. Хведко, предатель, узнал о моем приходе в это место и затаился здесь вместе с другими. Должно быть , он прибыл когда -то в
  наступаю. Они поймали меня с лассо.
  “Боже, спаси нас! Что это за поляки вокруг тебя?”
  Говоря это, они угрожающе смотрели на пана Скшетуского и его спутников.
  “Это добрые друзья”, - сказал Абданк. “Слава Богу! Я жив и здоров. Мы немедленно отправимся в путь”.
  “Слава Богу за это! Мы готовы”.
  Вновь прибывшие начали греть руки над огнем, потому что ночь была прохладной, хотя и ясной. Их было около сорока человек, крепких мужчин, хорошо вооруженных. Они совсем не были похожи на реестровых казаков, что немало удивило пана Скшетуского, тем более что их было так много. Все казалось очень подозрительным. Если бы великий гетман послал Абданка в Кудак, он дал бы ему охрану из реестровых казаков; и, во-вторых, почему он должен приказывать ему идти из Чигирина степью, а не водой? Необходимость пересечения всех
  реки, текущие через Дикую местность к Днепру, могли только задержать путешествие. Скорее, Абданк хотел избежать Кудака.
  Точно так же личность Абданка сильно поразила молодого лейтенанта. Он сразу заметил, что казаки, которые были довольно свободны в общении со своими полковниками, встретили его с необычным уважением, как будто он был настоящим гетманом. Должно быть, это человек твердой руки, и, что было самым удивительным для Скшетуского, знавшего Украину по обе стороны Днепра, он ничего не слышал о знаменитом Абданке. Кроме того, было в облике этого человека что-то особенное — некая тайная сила, которая веяла от его лица, как жар от пламени, некая несгибаемая воля, заявлявшая, что этот человек не отступает ни перед кем и ни перед чем. Такая же воля была и в лице князя Ереми Вишневецкого; но то, что в князе было врожденным даром природы, обусловленным его высоким происхождением и его положением, могло бы удивить человека с неизвестным именем, блуждающего по дикой степи.
  Пан Скшетуский[1] долго раздумывал. Ему пришло в голову, что это мог быть какой-нибудь могущественный разбойник, который, преследуемый правосудием, укрылся в Глуши, или предводитель банды разбойников; но последнее было маловероятно.
  Одежда и речь этого человека свидетельствовали о чем-то другом. Лейтенант был в полной растерянности, какого курса придерживаться. Он просто держался настороже.
  Тем временем Абданк приказал подать ему лошадь.
  “ Лейтенант, пора уходить тому, у кого впереди дорога. Позвольте мне еще раз поблагодарить вас за вашу помощь. Дай мне Бог оказать вам услугу равной ценности!”
  “Я не знаю, кого я спас, поэтому не заслуживаю никакой благодарности”.
  “ Сейчас говорит твоя скромность, равная твоей храбрости. Прими от меня это кольцо.
  Лейтенант нахмурился и отступил на шаг назад, смерив взглядом Абданка, который затем заговорил с почти отеческим достоинством в голосе и позе: —
  “ Но послушайте, я предлагаю вам не богатство этого кольца, а другие его достоинства. Еще в юности, в плену у неверных, я получил это от паломника, возвращавшегося из Святой Земли. На печати - прах с могилы Христа. От такого подарка нельзя было отказаться, даже если он исходил из рук осужденного. Вы все еще молодой человек и солдат; и поскольку даже старость, которая близка к могиле, не знает, что может постигнуть ее перед последним часом, молодость, у которой впереди долгая жизнь, должна столкнуться со многими приключениями.
  Это кольцо убережет тебя от несчастий и защитит, когда наступит судный день; и я говорю тебе, что этот день уже наступил на пути через Пустыню”.
  На мгновение воцарилась тишина; не было слышно ничего, кроме потрескивания костра и фырканья лошадей. Из далеких камышей донесся заунывный вой волков. Внезапно Абданк повторил еще раз, как бы про себя:
  —
  “Судный день уже на пути через Пустыню, и когда он наступит, весь Божий мир будет поражен”.
  Лейтенант машинально взял кольцо, настолько он был поражен словами этого странного человека. Но человек смотрел в темную степную даль. Затем он медленно повернулся и сел на коня. Его казаки ждали у подножия высоты.
  “ Вперед! вперед! Крепкого здоровья тебе, мой друг-солдат! - сказал он лейтенанту. “ Времена сейчас такие, что брат брату не верит.
  Вот почему ты не знаешь, кого ты спас, ибо я не назвал тебе своего имени”.
  - Значит, ты не Абданк?
  - Это мой герб.
  -А как вас зовут? - спросил я.
  “Богдан Зеновий Хмельницкий”.
  Сказав это, он спустился с высоты, и его казаки двинулись за ним. Вскоре они скрылись в ночном тумане. Когда они прошли около половины фарлонга, ветер донес до них слова казачьей песни:
  “О Боже, выведи нас, бедных пленников,
  От тяжелых уз,
  От неверующей веры,
  К яркому рассвету,
  В тихие воды,
  В счастливую страну,
  К христианскому миру.
  Услышь, Боже, молитвы наши, —
  Молитвы несчастных,
  Молитвы бедных пленников”.
  Голоса постепенно становились все тише, а затем растаяли в шуме ветра в камышах.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА II.
  Добравшись до Чигирина на следующее утро, пан Скшетуский остановился в доме князя Ереми в городе, где ему предстояло провести некоторое время, давая отдохнуть своим людям и лошадям после долгого путешествия из Крыма, которое из-за паводков и необычайно быстрого течения Днепра пришлось проделывать по суше, поскольку той зимой ни одна лодка не могла плыть против течения.
  Сам Скшетуский немного отдохнул, а затем отправился к пану Зацвилиховскому, бывшему комиссару Речи Посполитой, — отличному солдату, который, хотя и не служил у князя, был его доверенным лицом и другом. Лейтенант хотел спросить его, есть ли инструкции из Лубен, но принц не прислал ничего особенного. Он приказал Скшетускому, в случае благоприятного ответа от хана, двигаться медленно, чтобы его люди и лошади были в добром здравии. У князя было следующее дело к хану; он желал наказать некоторых татарских мурз, которые совершили набег на его владения за Днепром и которых он сам жестоко наказал. Хан действительно дал благоприятный ответ — пообещал прислать специального посланника в апреле следующего года, чтобы наказать непокорных; и, желая заручиться расположением такого знаменитого воина, как князь, он прислал ему через Скшетуского превосходного коня, а также соболью шапку.
  Пан Скшетуский, с немалой честью выполнивший свою миссию, которая сама по себе являлась доказательством высокого расположения князя, был очень рад разрешению остановиться в Чигирине, не торопя его
  Возврат. Но старый Зацвилиховский был сильно раздосадован тем, что уже некоторое время происходило в Чигирине. Они вместе отправились в дом валашца Допулы, который держал в этом местечке постоялый двор и винную лавку. Там они нашли толпу знати, хотя час был еще ранний, потому что это был базарный день, и, кроме того, там случайно остановился скот, пригнанный в лагерь королевской армии, где собралось множество людей. Знать обычно собиралась на площади у Допулы, на так называемом Углу звонарей. Здесь собрались арендаторы Конецпольских и чигиринские чиновники, владельцы соседних земель, поселенцы на землях короны, дворяне на своей собственной земле и ни от кого не зависящие, земельные управляющие, несколько казацких старейшин и несколько дворян низшего звена, — одни жили на чужих акрах, другие сами по себе.
  Эти группы занимали скамейки за длинными дубовыми столами и разговаривали громкими голосами, все говорили о бегстве Хмельницкого, которое было величайшим событием этого места. Зацвилиховский сидел со Скшетуским в отдельном углу.
  Лейтенант начал расспрашивать, что за феникс этот Хмельницкий, о котором все говорили.
  “Разве ты не знаешь?” - ответил старый солдат. “Он секретарь войска Запорожского, наследник Суботоффа и мой друг”, - добавил он, понизив голос. “Мы давно знакомы и были вместе во многих экспедициях, в которых он отличился, особенно под Тетерой.
  Пожалуй, во всем Содружестве нет солдата с таким военным опытом. Об этом не следует упоминать публично; но у него ум гетмана, тяжелая рука и могучий ум. Все казаки подчиняются ему больше, чем кошевому и атаману. Он не лишен положительных сторон, но
  властный и беспокойный; и когда ненависть берет над ним верх, он может быть ужасен”.
  - Что заставило его бежать из Чигирина?
  “Ссорится со старостой Чаплинским; но все это вздор. Обычно дворянин поливает дворянина грязью из вражды. Хмельницкий - не первый и не единственный оскорбленный человек. Говорят также, что он вскружил голову жене старосты; что староста увел свою любовницу и женился на ней; что впоследствии она понравилась Хмельницкому, — и это вполне вероятно, потому что женщины, как правило, легкомысленны. Но это всего лишь предлоги, под которыми некоторые интриги находят более глубокое сокрытие. Вот как обстоит дело: в Чигирине живет старый Барабаш, казачий полковник, наш друг. У него были привилегии и письма от короля. Говорили, что они побуждали казаков сопротивляться дворянству; но, будучи гуманным и незлобивым человеком, он держал их при себе и не предавал огласке. Затем Хмельницкий пригласил Барабаша на обед в свой собственный дом, здесь, в Чигирине, и послал людей на дачу Барабаша, которые забрали письма и привилегии у его жены и исчезли. Существует опасность, что из-за них может возникнуть такое восстание, как в Остранице; ибо, повторяю, он ужасный человек и бежал неизвестно куда”.
  На это Скшетуский ответил: “Он лис и обманул меня. Он сказал мне, что он казацкий полковник князя Доминика Заславского. Я встретил его прошлой ночью в степи и освободил от аркана.
  Зацвилиховский схватился за голову.
  “ Ради Бога, что вы мне говорите? Этого не могло быть.
  “ Может, раз уж так было. Он сказал мне, что был полковником на службе князя Доминика Заславского, выполнявшим задание великого гетмана к пану Гродзицкому в Кудаке. Я не поверил этому, потому что он путешествовал не по воде, а крался по степи”.
  “ Он хитер, как Улисс! Но где ты с ним познакомился?
  “ На Омельнике, на правом берегу Днепра. Очевидно, он направлялся в Сечь.
  “ Он хотел избежать встречи с Кудаком. Теперь я понимаю. У него было много людей?
  “ Около сорока. Но они пришли встречать его слишком поздно. Если бы не я, слуги старосты задушили бы его.
  “ Но остановитесь на минутку! Это важное дело. Вы говорите, слуги старосты?
  - Именно это он мне и сказал.
  - Откуда староста мог знать, где его искать, когда здесь, в этом месте, все ломали головы, чтобы узнать, что он с собой сделал?
  “Я не могу этого сказать. Возможно также, что Хмельницкий лгал и представлял обычных грабителей слугами старосты, чтобы привлечь больше внимания к своим проступкам”.
  “ Невозможно! Но это странное дело. Знаете ли вы, что существует циркуляр гетмана, приказывающий арестовать и содержать под стражей Хмельницкого?”
  Лейтенант ничего не ответил, потому что в этот момент в комнату с оглушительным шумом вошел какой-то дворянин. Он пару раз хлопнул дверьми и, нагло оглядев комнату, крикнул: —
  -Мое почтение, джентльмены!
  Это был мужчина сорока лет, невысокого роста, с брюзгливым лицом, раздражительность которого усиливалась быстрыми глазами, выступавшими на его лице, как сливы, — очевидно, человек очень опрометчивый, вспыльчивый, склонный к гневу.
  “ Мое почтение, джентльмены! ” повторил он громче и резче, поскольку получил ответ не сразу.
  - С уважением! с уважением! - ответили несколько голосов.
  Этим человеком был Чаплинский, заместитель старосты Чигирина, доверенный приспешник молодого Конецпольского. Его не любили в Чигирине, потому что он был ужасным хвастуном, вечно ввязывался в судебные тяжбы, вечно кого-то преследовал; но, несмотря на все это, он обладал большим влиянием, поэтому люди были с ним вежливы.
  Зацвилиховский, которого все уважали за его достоинство, добродетели и мужество, был единственным человеком, которого он уважал. Увидев его, он немедленно подошел и, довольно надменно поклонившись Скшетускому, сел рядом с ним со своей кружкой медовухи.
  - Ну, - спросил Зацвилиховский, - вы знаете, что стало с Хмельницким?
  “Он повешен, так же точно, как я Чаплинский; и если его еще не повесили, то скоро повесят. Теперь, когда приказ гетмана отдан, позвольте мне только заполучить его в свои руки!”
  Сказав это, он ударил кулаком по столу так, что ликер выплеснулся из бокалов.
  “ Не пролейте вино, милостивый государь! ” сказал Скшетуский.
  Зацвилиховский перебил: “Но как вы его поймаете, если он сбежал и никто не знает, где он?”
  “Никто не знает? Я знаю, так же верно, как и то, что я Чаплинский. Вы знаете Хведко. Этот Хведко на службе у него, но и у меня тоже. Он будет Иудой Хмельницкого. Это долгая история. Он подружился с казаками Хмельницкого. Смышленый малый! Он знает каждый сделанный шаг. Он пообещал доставить его ко мне живым или мертвым и отправился в степь раньше Хмельницкого, зная, где его ждать”.
  Сказав это, он снова ударил кулаком по столу.
  “ Не пролейте вино, милостивый государь! ” с нажимом повторил Скшетуский, который с первого взгляда почувствовал удивительное отвращение к этому человеку.
  Лицо Чаплинского побагровело, его выпученные глаза сверкнули. Думая, что его обидели, он взволнованно посмотрел на пана Яна, но, увидев на нем румянец Вишневецкого, смягчился. Хотя Конецпольский в то время поссорился с Еремеем, все же Чигирин находился слишком близко к Лубнам, и было опасно не уважать цвета князя. Кроме того, Вишневецкий выбрал себе на службу таких людей, что любой дважды подумал бы, прежде чем вступать с ними в спор.
  “Значит, Хведко взялся достать для вас Хмельницкого?” - снова спросил Зацвилиховский.
  “У него есть, и он его получит, в этом я уверен так же, как в том, что я Чаплинский”.
  “ Но я говорю вам, что он этого не сделает. Хмельницкий избежал засады и отправился в Сечь, о чем вам следовало сегодня же сообщить пану Потоцкому. С Хмельницким шутки плохи. Короче говоря, у него больше мозгов, рука тяжелее и больше удачи, чем у вас, которые слишком вспыльчивы. Говорю вам, Хмельницкий ушел целым и невредимым; и если, возможно, вы мне не верите, этот джентльмен, который видел его в добром здравии в степи и попрощался с ним вчера, повторит то, что я сказал”.
  “Невозможно, этого не может быть!” - вскипел Чаплинский, схватив себя за волосы.
  “И более того, ” добавил Зацвилиховский, “ этот рыцарь до вас спас его и убил ваших слуг, в чем он не виноват, несмотря на приказ гетмана, поскольку он возвращался с миссии в Крым и ничего не знал об этом приказе. Увидев человека, на которого, как он думал, напали в степи негодяи, он отправился к нему на помощь. Об этом спасении Хмельницкого я сообщаю вам своевременно, ибо он готов со своими запорожцами, и очевидно, что вы были бы не очень рады его видеть, потому что вы слишком жестоко с ним обращались. Тьфу! к дьяволу такие фокусы!”
  Зацвилиховскому тоже не нравился Чаплинский.
  Чаплинский вскочил со своего места, потеряв дар речи от ярости; его лицо было совершенно фиолетовым, а глаза все больше и больше вылезали из орбит. Стоя перед Скшетуским в таком состоянии, он изрыгал бессвязные слова:
  “ Как? — вопреки приказу гетмана! Я буду... я буду...
  Скшетуский даже не поднялся со скамейки, а оперся на локти и наблюдал за Чаплинским, налетевшим, как ястреб на воробья.
  - Почему ты прицепился ко мне, как репейник к собачьему хвосту?
  “Я потащу тебя с собой в суд!— Ты вопреки приказу!— Я с казаками!”
  Он бушевал так сильно, что в других концах зала стало тише, и незнакомые люди начали поворачивать лица в сторону Чаплинского. Он всегда искал ссоры, потому что такова была его натура; он оскорблял каждого встречного мужчину. Но тогда все были удивлены, что он начал с Зацвилиховского, который был единственным человеком, которого он боялся, и с офицера, носившего цвета князя Ереми.
  “ Замолчите, сэр! ” сказал старый знаменосец. - Этот рыцарь в моем отряде.
  “Я отдам тебя под суд! — Я отдам тебя под суд — в колодки!”
  - взревел Чаплински, не обращая внимания ни на что и ни на кого.
  Тогда Скшетуский встал, выпрямился во весь рост, но саблю обнажать не стал; он держал ее низко и, взяв за середину, поднимал до тех пор, пока не приставил поперечную рукоять к самому носу Чаплинского.
  “Понюхай это!” - сказал он.
  “Бейте, кто верит в Бога! — Эй! сюда, мои люди!” - крикнул Чаплинский, хватаясь за рукоять шпаги.
  Но ему не удалось выхватить свой меч. Молодой лейтенант развернул его, схватил одной рукой за загривок, а другой за брюки ниже пояса, поднял, извиваясь, как лосось, и, подойдя к двери между скамьями, крикнул: —
  “Братья, расчистите дорогу большому рогу, он зацепит!”
  Сказав это, он подошел к порогу, ударил кулаком в дверь, открыл ее вместе с Чаплинским и вышвырнул младшего старосту на улицу. Затем он спокойно занял свое место рядом с Зацвилиховским.
  На мгновение в комнате воцарилась тишина. Аргумент, приведенный пань Янем, произвел большое впечатление на собравшуюся знать. Однако через некоторое время все вокруг затряслось от смеха.
  “Ура человеку Вислиневецкого!” - кричали некоторые.
  “ Он потерял сознание! он потерял сознание и весь в крови!” - кричали другие, которые заглядывали в дверь, любопытствуя узнать, что скажет Чаплинский
  делайте. - Его слуги уносят его!
  Сторонники младшего старосты, хотя и немногочисленные, молчали и, не имея мужества встать на его сторону, угрюмо смотрели на Скшетуского.
  “Сказанная правда задевает эту собаку за живое”, - сказал Зацвилиховски.
  “ Он дворняжка, а не гончая, — сказал, подходя ближе, грузный дворянин с бельмом на одном глазу и дырой во лбу величиной с талер, сквозь которую виднелся голый череп, - Он дворняжка, а не гончая! Позвольте мне, ” продолжал он, обращаясь к пану Яну, “ засвидетельствовать вам свое почтение. Я - Ян Заглоба; мой герб ”Во лбу", как каждый может легко узнать по этой дыре, которую проделала в моем лбу пуля грабителя, когда я совершал паломничество в Святую Землю в качестве покаяния за грехи моей юности".
  - Но оставьте нас в покое, - сказал Зацвилиховский. - вы сами сказали, что это из вас выбили пивной кружкой в Радоме.
  “Пока я жив, пуля грабителя! Это было еще одно дело в Радоме”.
  - Возможно, вы дали обет отправиться в Святую Землю, но то, что вы там никогда не были, несомненно.
  “Я там не был, потому что в Галаце я получил пальму первенства мученичества; и если я лгу, то я отъявленный пес, а не дворянин”.
  - Ах, ты никогда не прекращаешь свои рассказы!
  “ Ну, я жулик без слуха. За вас, лейтенант!
  Тем временем другие подходили познакомиться со Скшетуским и выразить ему свое уважение. В целом Чаплинский не пользовался популярностью, и они были рады, что с ним встретился позор. Странно и трудно понять в наши дни, что вся знать в окрестностях Чигирина, а также мелкие владельцы деревень, землевладельцы и земледельцы, хотя и служили Конецпольским, все по-соседски зная о споре Чаплинского с Хмельницким, были на стороне последнего.
  Хмельницкий действительно имел репутацию знаменитого солдата, оказавшего немалые услуги в различных войнах. Было также известно, что сам король общался с ним и высоко ценил его мнение. Все это дело рассматривалось как обычная перепалка одного дворянина с другим; таких перепалок были тысячи, особенно в русских землях. Была взята роль человека, который знал, как склонить на свою сторону большинство,
  который не предвидел, к каким ужасным последствиям приведет это дело.
  Позже сердца воспламенились ненавистью к Хмельницкому — сердца знати и духовенства обеих церквей в равной степени.
  Вскоре к Скшетускому подошли мужчины с квартой спиртного и сказали:
  “Пей, брат!”
  “Выпей и со мной!”
  “Долгих лет жизни людям Вишневецкого!”
  “Такой молодой, а уже лейтенант Вишневецкого!”
  “Долгих лет жизни Ереми, гетману гетманов! С ним мы пойдем на край света!”
  “Против турок и татар!”
  “В Стамбул!”
  “Долгих лет жизни Владиславу, нашему королю!”
  Громче всех кричал пан Заглоба, который был готов в одиночку перепить и заговорить целый полк.
  - Господа! - заорал он так, что задребезжали оконные стекла. - Я вызвал султана за нападение на меня, которое он допустил в Галаце.
  “Если ты не перестанешь говорить, у тебя может содраться кожа со рта”.
  “ Как же так, мой дорогой сэр? Quatuor articuli judicii castrensis: stuprum, incendium, latrocinium et vis armata alienis ædibus illata. Разве это не касалось конкретно ”арматы"?"
  - Ты шумный вальдшнеп, мой друг.
  - Я дойду даже до высшей инстанции.
  - Но разве ты не будешь вести себя тихо?
  - Я приму решение, объявлю его вне закона, а затем начну войну не на жизнь, а на смерть.
  “Здоровья вам, господа!”
  Некоторые разразились смехом, и вместе с ними Скшетуский, потому что в голове у него теперь слегка гудело; но Заглоба продолжал болтать, как вальдшнеп, очарованный собственным голосом. К счастью, его речь была прервана другим дворянином, который, подойдя, потянул его за рукав и сказал певучим литовским голосом:
  —
  — Представь меня, друг Заглоба, поручику Скшетускому, пожалуйста, представь меня!
  “ Конечно, конечно. Достойнейший лейтенант, это пан Повсинога.
  “ Подбипента, ” поправил его другой.
  “Неважно; но руки у него Цервиплудрые..."[2]
  “Зервикаптур", - поправил незнакомец.
  “Хорошо. От Psikishki..."[4]
  “Из Мишикишки", - поправил незнакомец.[5]
  “ Это одно и то же. Не помню, что я сказал - мышиные или собачьи внутренности.
  Но одно можно сказать наверняка: мне бы не хотелось жить ни в том, ни в другом месте, потому что туда нелегко добраться, а уезжать неприлично. Милостивый государь, ” сказал он, обращаясь к Скшетускому, “ я вот уже неделю пью вино за счет этого господина, у которого шпага на поясе такая же тяжелая, как его кошелек, а кошелек его такой же тяжелый, как его ум. Но если я когда - нибудь пил вино в
  учитывая стоимость такого оригинала, могу ли я назвать себя таким же большим дураком, как человек, который покупает для меня вино”.
  - Что ж, он дал его описание!
  Но литовец не рассердился; он только махнул рукой, добродушно улыбнулся и сказал: “Вы могли бы дать нам немного покоя; вас страшно слушать!”
  Пан Ян с любопытством посмотрел на новую фигуру, которая, по правде говоря, заслуживала названия оригинальной. Прежде всего, это была фигура человека такого роста, что его голова была высотой со стену, а из-за крайней худобы он казался еще выше. Его широкие плечи и жилистая шея свидетельствовали о незаурядной силе, но он был всего лишь кожей и костями. Его живот настолько провалился внутрь груди, что его можно было принять за человека, умирающего от голода. Он был хорошо одет в серый плотно облегающий сюртук из свебодского сукна с узкими рукавами и высокие шведские сапоги, которые тогда вошли в обиход в Литве. Широкий и хорошо набитый пояс из лосиной шкуры, не имевший ничего, что могло бы его поддержать, соскользнул до его бедер; к этому поясу был прикреплен меч крестоносца, который был таким длинным, что доставал этому гигантскому мужчине до плеча.
  Но тот, кто встревожился бы при виде меча, мгновенно успокоился бы, взглянув на лицо его владельца. Лицо, худое, как и весь человек в целом, было украшено нависшими бровями и парой свисающих конопляных волос
  красил усы, но был честен и искренен, как лицо ребенка. Свисающие усы и брови придавали ему выражение одновременно озабоченное, задумчивое и смешное. Он был похож на человека, которого люди расталкивают локтями; но он понравился Скшетускому с первого взгляда искренностью своего лица и совершенным солдатским самообладанием.
  - Поручик, - сказал он, - вы состоите на службе у князя Вишневецкого?
  - Я такой и есть.
  Литовец сложил руки вместе, словно в молитве, и поднял глаза.
  “Ах, какой могучий воин, какой герой, какой вождь!”
  “Дай Бог Речи Посполитой как можно больше таких!”
  - Но разве я не мог поступить к нему на службу?
  - Он будет рад заполучить тебя.
  В этот момент Заглоба прервал разговор.
  “ У принца будет два вертела для его кухни — один в тебе, другой в твоем мече, — или он наймет тебя поваром, или прикажет повесить на тебе разбойников, или он будет мерить с тобой ткань, чтобы сшить форму! Тьфу! почему тебе не стыдно как мужчине и католику быть длинным, как змея или копье неверного?”
  “О, мне противно вас слушать”, - терпеливо сказал литовец.
  — Каков ваш титул? - спросил Скшетуский. - Ибо, когда вы говорили, пан Заглоба так часто перебивал вас, что, прошу прощения...
  “Подбипиента”.
  -Повсинога, - добавил Заглоба.
  “Зервикаптур из Мишикишки”.
  “ Вот тебе, старушка, развлечение. Я пью его вино, но я дурак, если это не диковинные названия.
  “ Вы из Литвы? ” спросил лейтенант.
  “Ну, я уже две недели в Чигирине. Узнав от пана Зацвилиховского, что вы приезжаете, я подождал, чтобы изложить свою просьбу князю с его рекомендацией.
  — Скажи мне, пожалуйста, — ибо мне любопытно, - почему ты носишь под мышкой такой меч палача?
  “ Это меч не палача, лейтенант, а крестоносца, и я ношу его, потому что это трофей, который долгое время принадлежал моей семье. Он служил в Хойнице в литовских руках, и именно поэтому я его ношу”.
  “ Но это ужасная машина и, должно быть, ужасно тяжелая. Я полагаю, она рассчитана на две руки?
  - О, им можно пользоваться двумя руками или одной.
  - Дай мне взглянуть на это.
  Литовец выхватил меч и протянул ему, но рука Скшетуского мгновенно опустилась. Он не мог ни направить оружие, ни нанести удар свободно. Он попробовал обеими руками; все равно она была тяжелой. Скшетускому стало немного стыдно, и, повернувшись к присутствующим, он сказал: —
  - Итак, джентльмены, кто может поставить на нем крест?
  “Мы уже пытались”, - ответили несколько голосов. “Пан Зацвилиховский - единственный человек, который поднимает его, но он не может сделать из него крест”.
  “ Что ж, позвольте нам взглянуть на вас, сэр, - сказал Скшетуский, поворачиваясь к литовцу.
  Подбипента поднял меч, как будто это была трость, и несколько раз взмахнул им с величайшей легкостью, пока воздух в комнате не засвистел и легкий ветерок не коснулся их лиц.
  “Да поможет вам Бог!” - сказал Скшетуский. “Вы верно служите у князя”.
  “Бог знает, что я беспокоюсь, и мой меч не заржавеет в этом”.
  “А как же твой ум, - спросил Заглоба, - раз ты не умеешь им пользоваться?”
  Зацвилиховский встал и вместе с лейтенантом собрался уходить, когда вошел человек с волосами, белыми, как у голубя, и, увидев Зацвилиховского, сказал:
  - Я пришел сюда специально, чтобы повидаться с вами, сэр.
  Это был Барабаш, полковник из Черкасс.
  “Тогда пойдемте ко мне”, - ответил Зацвилиховский. “Здесь такой дым, что ничего не видно”.
  Они вышли вместе, и Скшетуский с ними. Едва переступив порог, Барабаш спросил:
  - Есть новости о Хмельницком? - спросил я.
  “ Есть. Он бежал в Сечь. Этот офицер встретил его вчера в степи.
  “ Значит, он ушел не по воде? Я поспешил отправить гонца в Кудак, чтобы его схватили; но если то, что ты говоришь, правда, это бесполезно.
  Сказав это, Барабаш закрыл глаза руками и начал повторять: “О, Спаси нас Христос! Спаси нас Христос!”
  - Почему вы встревожены?
  “Разве вы не знаете, в какой измене он меня обвинил? Разве вы не знаете, что значит публиковать подобные документы в Сечи? Спаси нас Христос! Если король не объявит войну мусульманину, это будет искра от пороха”.
  “ Вы предсказываете восстание?
  “Я не предсказываю, я вижу это; и Хмельницкий несколько превосходит Наливайку и Лободу”.
  - Но кто последует за ним?
  “ Кто? Запорожцы, реестровые казаки, жители городов, чернь, дачники и подобные им.
  Барабаш указал на рыночную площадь и на людей, сновавших по ней. Вся площадь была запружена огромными серыми быками , направлявшимися в
  Корсунь для армии; а с волами отправилась толпа пастухов (чабани), которые всю свою жизнь провели в степи и Глуши, —
  люди совершенно дикие, не исповедующие никакой религии ("religionis nullius”, как сказал воевода Кисель). Среди них были фигуры, больше похожие на разбойников, чем на пастухов, — свирепые, ужасные, покрытые остатками различных одежд.
  Большая часть из них была одета в дублеты из овчины или в необработанные шкуры шерстью наружу, распахнутые спереди и демонстрирующие даже зимой обнаженную грудь, овеваемую степными ветрами. Все были вооружены, но самым разнообразным оружием. У некоторых были луки и колчаны за плечами; у некоторых мушкеты или “пищали” (так называли их казаки); у некоторых были татарские сабли, у некоторых косы; и, наконец, были те, у кого были только палки с прикрепленными к концам лошадиными челюстями. Среди них были не менее дикие, хотя и лучше вооруженные люди из низовий, которые везли в лагерь на продажу сушеную рыбу, дичь и бараний жир. Дальше были чумаки (погонщики волов) с солью, пасечники из степей и лесов, отбеливатели воска с медом, лесные жители с дегтем и смолой, крестьяне с повозками, реестровые казаки, татары из Белгорода и Бог знает какие бродяги и “вампиры” со всех концов земли. Весь город был полон пьяных мужчин. Чигирин был местом ночлега, а значит, и веселья перед сном. Костры были разбросаны по рыночной площади, там и сям горели пустые бочки из-под смолы. Отовсюду слышались крики и суета. Пронзительный писк татарских свирелей и бой барабанов смешивались с мычанием скота и более мягкими нотами лиры, под которые старики пели любимую песню того времени —
  “О, ясный сокол,
  Мой родной брат,
  Ты паришь высоко,
  Ты видишь далеко”.
  И в дополнение к этому раздались дикие крики “У-ха! у-га!” о казаках, измазанных дегтем и совершенно пьяных, танцующих тропак на площади. Все это было одновременно дико и исступленно. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедить Зацвилиховского, что Барабаш был прав; что одного вдоха было достаточно, чтобы выпустить на волю те хаотичные элементы, склонные к грабежу и привыкшие к насилию, которыми была наполнена вся Украина. А за этими толпами стояла Сечь, запорожье, недавно обузданное после Масловского Става, все еще нетерпеливо грызущее удила, помнящее древние привилегии и ненавидящее комиссаров, но образующее организованную силу. Эта власть также имела на своей стороне симпатии бесчисленной массы крестьян, менее терпеливых к контролю, чем в других частях Речи Посполитой, потому что рядом с ними был Чертомелик, а за его пределами были безраздельность, добыча и свобода.
  Ввиду этого знаменосец, хотя сам был русским и преданным приверженцем восточного православия, впал в мрачные раздумья.
  Будучи пожилым человеком, он хорошо помнил времена Наливайки, Лободы и Кремпски. Он знал грабителей Украины, возможно, лучше, чем кто-либо в России; и, зная в то же время Хмельницкого, он знал, что тот больше, чем двадцать Лобод и Наливайков. Поэтому он понимал всю опасность своего побега в Сечь, особенно учитывая письма короля, которые, по словам Барабаша, были полны обещаний казакам и подстрекательств к сопротивлению.
  “Достойнейший полковник, - сказал Зацвилиховский Барабашу, - вам следует отправиться в Сечь и нейтрализовать влияние Хмельницкого; умиротворите их, умиротворите”.
  “ Достойнейший знаменосец, - ответил Барабаш, - я просто скажу, что вследствие известия о бегстве Хмельницкого с королевскими бумагами половина моих людей последовала за ним в Сечь. Мое время прошло; меня ждет не эстафета, а могила!”
  Барабаш действительно был хорошим солдатом, но старым и без влияния.
  Тем временем они пришли в квартиру Зацвилиховского, к которому несколько вернулось самообладание, свойственное его мягкому характеру; и когда они выпили полгаллона медовухи, он решительно сказал:
  “Все это ерунда, если, как говорится, идет война против мусульман; и вполне вероятно, что так оно и есть, ибо, хотя Речь Посполитая не хочет войны, а сеймы возбудили в короле много неприязни, все же он может отстаивать свою точку зрения. Весь этот огонь может быть обращен против турков, и в любом случае время на нашей стороне. Я сам пойду к пану Потоцкому, сообщу ему и попрошу, чтобы он, будучи ближе всех к нам, пришел со своим войском.
  Я не знаю, добьюсь ли я успеха, ибо, хотя я храбрый человек и тренированный
  воин, он ужасно уверен в себе и своей армии. А ты, полковник Черкасский, держи казаков в узде, а ты, поручик, как только прибудешь в Лубны, предупреди князя, чтобы не спускал глаз с Сечи. Даже если они начнут действовать, я повторяю, у нас есть время. Сейчас в Саиче не так много людей; они разбрелись по окрестностям, ловят рыбу и охотятся, находятся в селах по всей Украине. Прежде чем они соберутся, по Днепру утечет много воды. Кроме того, имя принца ужасно, и если они узнают, что он положил глаз на Чертомелика, возможно, они останутся в мире.
  “Я готов, - сказал лейтенант, - выступить из Чигирина даже через пару дней”.
  “ Совершенно верно. Два или три дня не имеют значения. А вы, полковник Черкасский, пошлите курьеров с отчетом о случившемся к Конецпольскому и принцу Доминику. Но ты, как я вижу, спишь.
  Барабаш скрестил руки на животе и погрузился в глубокий сон, время от времени похрапывая. Старый полковник, когда не ел и не пил, — а он безмерно любил и то, и другое, — спал.
  - Смотрите! - тихо сказал Зацвилиховский лейтенанту. - государственные деятели в Варшаве думают обуздать казаков с помощью такого старика, как
  это. Боже, будь добр к ним! Они также доверяют даже самому Хмельницкому, с которым канцлер вступил в какие-то переговоры; и Хмельницкий, без сомнения, ужасно их дурачит”.
  Лейтенант вздохнул в знак сочувствия. Но Барабаш захрапел еще громче, а потом пробормотал во сне: “Спаси нас Христос! Спаси нас Христос!”
  “ Когда вы думаете покинуть Чигирин? ” спросил Зацвилиховский.
  “Мне придется два дня ждать Чаплинского, который, вне всякого сомнения, подаст в суд за то, что с ним случилось”.
  “ Он этого не сделает. Он предпочел бы послать против вас своих слуг, если бы вы не носили форму принца; но бороться с принцем - отвратительная работа, даже для слуг Конецпольских.
  “ Я уведомлю его, что жду, и начну через два-три дня. Я тоже не боюсь засады, имея при себе саблю и отряд людей.
  Лейтенант попрощался с Зацвилиховским и вышел.
  Пламя от сваленных на площади свалок так ярко освещало город, что казалось, весь Чигирин горит. С приближением ночи суета и крики усилились. Евреи не выглядывали из своих домов. На каждом углу толпы чабани завывали жалобные степные песни. Дикие запорожцы танцевали вокруг костров, подбрасывая в воздух шапки, стреляя из своих “пищалок” и литрами выпивая горелку. То тут, то там вспыхивали потасовки, которые подавляли люди старосты. Лейтенанту пришлось расчищать дорогу рукоятью своей сабли. Слыша крики и шум казаков, он временами думал, что восстание уже начинает звучать.
  Ему также показалось, что он видел угрожающие взгляды и слышал приглушенные проклятия, направленные в его адрес. В ушах у него все еще звенели слова Барабаша: “Христос, спаси нас! Христос, спаси нас!” и сердце его забилось быстрее.
  Но чабаны в городе громче пели свои песни; запорожцы стреляли из мушкетов и купались в горалке. Стрельба и дикое “У-ха! у-ха!” достигли ушей лейтенанта даже после того, как он улегся спать в своей каюте.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  Несколько дней спустя лейтенант со своим эскортом быстро продвигался вперед в направлении Лубен. После форсирования Днепра они двинулись по широкой степной дороге, которая соединяла Чигирин с Лубнами, проходя через Джуки, Полу Могилу и Хорол. Похожая дорога соединяла Лубны с Киевом. В прошлые времена, до похода гетмана Жолкевского на Солоницу, этих дорог не существовало. Люди добирались в Киев из Лубен пустыней и степью; путь в Чигирин был водным, а возвращение по суше через Хорол. В целом страна за Днепром, древняя земля половцев, была дикой, едва ли более населенной, чем Дикая местность, часто посещаемая татарами и подверженная нападениям запорожских банд.
  На берегах Сулы громадные леса, которых никогда не касалась нога человека, подавали свои голоса; а местами также на низких берегах Сулы, Руды, Слепорода, Коровая, Орявца, Псела и других больших и малых рек и ручьев образовались болота, частично поросшие густыми зарослями и сосновыми борами, а частично открытые в виде лугов. В этих сосновых лесах и болотах дикие звери всех видов находили удобное убежище; а в самом глубоком лесном мраке жили бесчисленными толпами бородатые зубры, медведи, с дикими кабанами, а рядом с ними волки, рыси, куницы, олени и дикие козы. На болотах и в рукавах рек бобры строили свои плотины. Среди ходили слухи
  запорожцы говорили, что этим бобрам было около ста лет, и они были белы как снег от старости.
  По возвышенным сухим степям бродили табуны диких лошадей с косматыми лбами и налитыми кровью глазами. Реки кишели рыбой и водоплавающими птицами. Это была чудесная земля, наполовину уснувшая, но носившая следы былой деятельности человека. Он был повсюду заполнен руинами городов предыдущих поколений; Лубны и Хорол выросли из таких руин, как эти. Повсюду в стране было полно могильных холмов, древних и современных, уже покрытых сосновой порослью. Здесь, как и в Дикой местности, по ночам появлялись призраки и вампиры. Старые запорожцы, сидя у своих костров, рассказывали удивительные истории о том, что происходило в тех лесных дебрях, откуда доносился вой неведомых зверей, — крики наполовину человеческие, наполовину звериные,
  — ужасные звуки, похожие на звуки битвы или погони. Под водой был слышен звон колоколов в затопленных городах. Земля была негостеприимной, малодоступной, местами слишком мягкой, в местах, страдающих от недостатка воды, —
  выжженный, сухой и опасный для жизни район; ибо когда люди все равно там поселились и начали возделывать землю, они были сметены татарскими набегами. Но запорожцы часто посещали его во время охоты — или, как они выражались, во время “промышления" — вдоль всех рек, оврагов, лесов и тростниковых болот в поисках бобров в местах, о существовании которых мало кто знал.
  И все же оседлая жизнь изо всех сил пыталась закрепиться в этих краях, подобно растению, которое вцепляется корнями в землю везде, где только может, и, хотя его неоднократно вырывают, прорастает заново. На пустынных участках выросли города, поселки, колонии, деревушки и отдельные жилища. Земля местами была плодородной,
  и свобода была заманчивой. Но жизнь расцвела впервые, когда эти земли перешли во владение князей Вишневецких. Князь Михаил, после женитьбы на молдаванке, начал приводить в тщательный порядок свои владения за Днепром. Он привлекал людей, заселял пустынные регионы, давал освобождение от службы на тридцать лет, строил монастыри и ввел свою княжескую власть. Даже поселенец в этой стране с незапамятных времен, считавший, что он находится на своей собственной земле, был готов опуститься до статуса плательщика дани, поскольку за свою дань он попадал под могущественную защиту князя, который его охранял, -
  защищал его от татар и людей снизу, которые часто были хуже татар. Но настоящая деятельность началась под железной рукой молодого князя Ереми. Его владения начинались непосредственно за пределами Чигирина и заканчивались в Конотопе и Комнатах. Это не составляло всего богатства князя, ибо начиная с Сандомира, его земли лежали в воеводствах Волыни, Руси и Киева; но его владения за Днепром были как бы оком в его голове для победителя при Путине.
  Татарин долго подстерегал на Орле или Ворскле и принюхивался, как волк, прежде чем решился направить своего коня на север. Люди снизу не пытались атаковать. Вступили в строй местные банды неупорядоченных действий. Дикий, грабящий народ, который долгое время существовал насилием и набегами, теперь держался в узде, занимал пограничные посты и, лежа на границах государства, был подобен бульдогу на цепи, угрожающему зубами незваным гостям.
  Все процветало и было полно жизни. Дороги были проложены по следам древних магистралей; реки были перекрыты плотинами, построенными пленниками
  Татарин или люди снизу, пойманные на грабеже вооруженной рукой. Мельница теперь гремела там, где раньше по ночам в камышах неистово завывал ветер и где волки выли вместе с призраками утопленников. Более четырехсот колес, не считая многочисленных ветряных мельниц, мололи зерно за Днепром. Более сорока тысяч человек были данниками княжеской казны. Леса кишели пчелами. На границах постоянно возникали новые деревни, хутора и отдельные жилища. В степях, рядом с дикими стадами, паслись целые стада домашнего скота и лошадей. Бесконечное однообразие сосновых рощ и степей разнообразили дымки коттеджей, позолоченные башни церквей, католических и православных. Пустыня превратилась в населенную землю.
  Поручик Скшетуский ехал дальше с удовольствием и не торопясь, как будто шел по своей земле, имея в запасе в дороге вдоволь досуга. Было начало января 1648 года, но эта чудесная, исключительная зима не подавала никаких признаков своего приближения. В воздухе дышала весна; земля была мягкой и блестела от воды растаявшего снега, поля были покрыты зеленью, а солнце в полдень так припекало дорогу, что меховые шубы отягощали плечи, как летом.
  Отряд лейтенанта значительно увеличился в Чигирине, поскольку к нему присоединилось валашское посольство, которое господарь отправил в Лубны в лице пана Розвана Урсу. Посольство сопровождал эскорт с повозками и слугами. Наш знакомый, пан Лонгин Подбипента, со щитом Зервикаптура, своим длинным мечом под мышкой и с несколькими слугами путешествовал вместе с паном Яном.
  Солнечный свет, великолепная погода и запах приближающейся весны наполняли сердце радостью; и лейтенант радовался тем больше, что возвращался из долгого путешествия под крышу "принца", которая была в то же время и его собственной крышей. Он возвращался, хорошо выполнив свою миссию, и поэтому был уверен в хорошем приеме.
  Были и другие причины для его радости. Помимо благоволения князя, которого наместник любил всей душой, в Лубнах его ждали некие темные глаза. Эти глаза принадлежали Анусии Борзобогатой Красенской, фрейлине принцессы Гризельды, самой красивой девушке из всех ее приближенных; пугливой кокетке, по которой все томились в Лубнах, в то время как она была ко всем равнодушна. Принцесса Гризельда была ужасно строга в поведении и чрезмерно аскетична в манерах, что, однако, не мешало молодым людям обмениваться пылкими взглядами и вздохами. Пан Ян вместе с остальными отдавал дань уважения темноглазому, и, оставшись один в своих покоях, он брал лютню и пел:
  “Ты изящнейший из изящных”;
  или,
  “Татарин берет людей в плен;
  Ты захватываешь плененные сердца”.
  Но, будучи жизнерадостным человеком и, кроме того, солдатом, беззаветно преданным своей профессии, он не принимал слишком близко к сердцу, что Ануся улыбалась пану Быховцу из валашского полка, или пану Вурцелю из артиллерии, или пану Володыевскому из драгун, так же как и ему, и улыбалась даже пану Барановскому из гуцара, хотя он уже поседел и шепелявил с тех пор, как мушкетной пулей ему поранило небо. Наш лейтенант даже дрался на саблях с Володыевским из-за Ануси; но когда ему приходилось слишком долго оставаться в Лубнах без похода против татар, жизнь там была скучной, даже с Анусей, и когда ему приходилось отправляться в поход, он отправлялся с радостью, без сожаления или воспоминаний.
  Однако он вернулся радостный, поскольку направлялся из Крыма после удовлетворительного улаживания дел. Он весело напевал песенку и подгонял свою лошадь, ехал рядом с паном Лонгином, который, сидя на огромной ливонской кобыле, был, как всегда, задумчив и серьезен. Фургоны посольского эскорта оставались значительно позади.
  “ Посланник лежит в повозке, как бревно, и все время спит, ” сказал лейтенант. “Он рассказывал мне о чудесах своей валашской земли, пока не устал. Я тоже слушал с любопытством. Это богатая страна, — бесполезно это отрицать, — превосходный климат, золото, вино, деликатесы и скот в изобилии. Тем временем я подумал про себя: наш князь происходит от матери-молдаванки и имеет такое же право на престол господаря, как и любой другой; более того, на эти права претендовал князь Михаил. Валахия - это
  для наших воинов это не новая страна; они побили турок, татар, валахов и трансильванцев”.
  “Но народ слабее духом, чем у нас, как сказал мне пан Заглоба в Чигирине”, - сказал пан Лонгин. “Если ему нельзя верить, подтверждение того, что он говорит, можно найти в молитвенниках”.
  “Как в молитвенниках?”
  - У меня самого есть такой, и я могу показать его вам, потому что всегда ношу его с собой.
  Сказав это, он отстегнул седельные ремни, висевшие перед ним, и, достав маленькую книжечку, аккуратно переплетенную в телячью кожу, благоговейно поцеловал ее; затем, перевернув несколько страниц, сказал: “Прочти”.
  Начал Скшетуский: “Мы находим убежище под твоей защитой, Пресвятая Богородица—’ Где здесь есть что-нибудь о Валахии? О чем ты говоришь? Это антифон!”
  “Читай дальше”.
  “Дабы мы были достойны обетований Христа, Господа нашего. Аминь”.
  “ Ну, вот тут у нас и возник вопрос.
  Скшетуский прочел: “Вопрос: почему валашская кавалерия называется легкой?
  Ответ: Потому что он легок в полете. Аминь. Хм! это правда. Тем не менее, в этой книге есть удивительное сочетание вопросов”.
  “Это солдатская книжка, где наряду с молитвами приводится разнообразная военная информация, из которой вы можете почерпнуть знания обо всех нациях, —
  какой из них самый благородный, а какой подлый. Что же касается валахов, то, по-видимому, они трусливые ребята и к тому же ужасные предатели”.
  То, что они предатели, несомненно, ибо это доказано приключениями принца Михаила. Я слышал, что их солдатам по своей природе нечем похвастаться. Но у князя есть отличный валашский полк, в котором Быховец является лейтенантом; но, по правде говоря, я не думаю, что в нем насчитывается даже две сотни валахов”.
  “ Ну, лейтенант, что вы думаете? Много ли у принца вооруженных людей?
  “ Около восьми тысяч, не считая казаков, которые находятся на заставах.
  Но Зацвилиховский сказал мне, что введены новые сборы ”.
  “Что ж, дай бог нам поход под началом принца!”
  “Говорят, что готовится большая война против Турции и что сам король собирается выступить в поход со всеми силами Речи Посполитой. Я знаю также, что татарам отказывают в подарках, которые, смею добавить, боятся пошевелиться. Я слышал об этом даже в Крыму, где по этому поводу, я полагаю, меня приняли с таким почетом; ибо говорят, что если король двинется с гетманами, князь Ерема нанесет удар по Крыму и уничтожит татар.
  Совершенно очевидно, что они не доверят такое обязательство никому другому”.
  Пан Лонгин воздел руки и возвел глаза к небу.
  “Пусть Бог милосердия дарует такую священную войну во славу христианства и нашего народа и позволит мне, грешному человеку, исполнить свой обет, чтобы я мог
  получи радость в борьбе или найди достойную смерть!”
  - Значит, вы дали клятву относительно войны?
  “ Я открою все тайны моей души такому достойному рыцарю, хотя история эта долгая; но раз ты склоняешь ко мне вниманье, я начну. Вы знаете, что девиз на моем щите - "Сорви капюшон’; и он имеет следующее происхождение: когда мой предок Стовейко Подбипента в битве при Грюнвальде увидел трех рыцарей в монашеских капюшонах, едущих в ряд, он бросился к ним и одним ударом снес головы всем троим. Касаясь этого славного деяния, старые летописцы с великой похвалой пишут о моем предке”.
  - У твоего предка рука была не легче, чем у тебя, и его по праву звали “Рваный капюшон”.
  “Ему король даровал герб с тремя козлиными головами на серебряном поле в память об этих рыцарях, потому что те же головы были изображены на их щитах. Это оружие вместе с этим мечом мой предок, Стовейко Подбипента, оставил своим потомкам с наказом стремиться поддерживать славу своей расы и меча”.
  - Нельзя отрицать, что вы благородного происхождения.
  Тут пан Лонгин начал тяжко вздыхать, а когда немного успокоился, продолжал:
  “Будучи последним в своем роду, я дал обет в Троках Пресвятой Богородице жить в воздержании и не жениться до тех пор, пока, подражая моему предку Стовейко Подбипенте, я не снесу этим же мечом три головы одним ударом. О, милосердный Боже, ты видишь, что я сделал все, что было в моих силах. Я сохранил свою чистоту по сей день; я приказал нежному сердцу успокоиться; я искал войны и сражался, но безуспешно”.
  Лейтенант улыбнулся в усы. - И вы не снесли трех голов?
  “Нет! этого не произошло! Не повезло! Я получал два удара за раз не раз, но никогда - три. Я никогда не мог подойти к ним, и было бы трудно просить врагов встать в очередь для удара. Бог знает мое горе. В моих костях есть сила, у меня есть богатство, молодость проходит, мне исполняется сорок пять, мое сердце переполнено любовью, моей семье приходит конец, а трех голов все еще нет! Такой Зервикаптур и есть я. Посмешище для народа, как справедливо замечает пан Заглоба. Все это я терпеливо переношу и приношу в жертву Господу”.
  Литовец снова начал вздыхать, заметив, что его ливонская кобыла из сочувствия к своему хозяину перешла на стон и фырканье.
  “Что ж, я могу только сказать вам, - сказал лейтенант, - если вы не найдете возможности при принце Ереми, то вы не найдете ее нигде”.
  “Дай Бог!” - ответил Подбипента. - “Вот почему я собираюсь просить князя об одолжении”.
  Дальнейший разговор был прерван необычным шумом крыльев. Как уже говорилось, в ту зиму перелетные птицы не улетали за пределы моря; реки не замерзали, поэтому вся страна была полна водоплавающей птицы, особенно над болотами. Как раз в тот момент, когда поручик и пан Лонгин приближались к берегу Кагамлика, над их головами внезапно раздался шум целой стаи аистов, которые летали так близко от земли, что их почти можно было ударить палкой. Стая взлетела с оглушительным криком и вместо того, чтобы сесть в камышах, неожиданно поднялась в воздух.
  “Они мчатся, как загнанные”, - сказал Скшетуский.
  “ Ах, смотрите! ” сказал пан Лонгин, указывая на белую птицу, которая, рассекая воздух в косом полете, пыталась догнать стаю.
  “Сокол не дает им приземлиться”, - сказал лейтенант. “У посланника есть сокол; должно быть, он выпустил его”.
  В этот момент во весь опор подъехал пан Розван Урсу на черном анатолийском скакуне, а за ним несколько его слуг.
  “ Прошу вас заняться спортом, лейтенант, ” сказал он.
  - Значит, этот сокол твой?
  - Да, и, как вы увидите, очень благородная птица.
  Все трое бросились вперед, за ними последовал валашский сокольничий с обручем, который, не сводя глаз с птицы, кричал изо всех сил, подстрекая ее к борьбе.
  Отважная птица немедленно заставила стаю подняться в воздух, а затем в мгновение ока взмыла еще выше и повисла над ней. Аисты выстроились в один огромный круг, создавая крыльями шум бури. Они оглашали воздух ужасными криками, вытягивали шеи, тыкали клювами вверх, как копьями, и ждали нападения. Сокол кружил над ними, то снижаясь, то снова поднимаясь, словно не решаясь спикировать вниз, поскольку сотня острых клювов ждала ее груди. Ее белое оперение, освещенное лучами света, сияло, как само солнце на ясной голубизне неба. Внезапно, вместо того чтобы броситься на стаю, сокол стрелой метнулся вдаль и тут же исчез за деревьями и камышами.
  Скшетуский сначала бросился за ней во весь опор. Посланник, сокольничий и Лонгин последовали его примеру.
  На перекрестке дорог лейтенант остановил лошадь. Его взору предстало новое и удивительное зрелище. Посреди дороги лежала на боку повозка со сломанной осью. Лошадей, выпряженных из кареты, держали два казака. Кучера поблизости не было; он, очевидно, отправился за помощью. Сбоку от кареты стояли две женщины. На одной был плащ из лисьей шкуры и шапочка с круглым верхом из того же материала; лицо у нее было строгое и мужественное. Другая была молодой леди высокого роста с нежными правильными чертами. На плече юной леди сокол
  сидела тихо. Раздвинув перья на груди, птица поглаживала их клювом.
  Лейтенант придержал лошадь так, что ее копыта зарылись в дорожный песок, и неуверенно поднес руку к фуражке, не зная, что сказать:
  то ли поприветствовать дам, то ли поговорить с соколом. Он был смущен еще и потому, что из-под капюшона из шкуры куницы на него смотрели глаза, каких он никогда в жизни не видел, — черные, атласные, влажные, полные жизни и огня, —
  рядом с которым глаза Анусии Борзобогатой были бы как сальная свеча перед факелом. Над этими глазами темные бархатистые брови были очерчены двумя изящными дугами; ее раскрасневшееся лицо цвело, как самый красивый цветок, а сквозь приоткрытые губы малинового оттенка виднелись зубы, похожие на жемчужины, а из-под капюшона выбивались густые темные локоны.
  “Ты Юнона собственной персоной или какое-то другое божество?” подумал лейтенант, увидев прямую, как стрела, фигуру, пышную грудь и белого сокола на ее плече. Наш поручик стоял с непокрытой головой и забылся, как перед чудесным образом; глаза его заблестели, и что-то, словно рукой, сжало его сердце, и он уже собирался начать: “Если ты смертный, а не божество”, - когда подошли посланник, сокольничий с обручем и пан Лонгин. Увидев их, богиня протянула руку к соколу, который, покинув плечо, сразу же перешел к руке, переминаясь с ноги на ногу.
  Лейтенант, ожидая появления сокольничего, хотел убрать птицу, как вдруг увидел чудесное предзнаменование. Сокол, поставив одну лапу на руку дамы, поймал другой руку лейтенанта и вместо того, чтобы подойти к ней, начал радостно кричать и тянуть руки вместе с такой силой, что они соприкоснулись. Дрожь пробежала по телу лейтенанта. Птица позволила схватить себя только после того, как сокольничий надел на нее капюшон.
  Затем старая леди начала говорить.
  “ Джентльмены! ” сказала она. - Кто бы вы ни были, вы не откажете в помощи женщинам, которые, оставшись беспомощными на дороге, сами не знают, что делать. До нашего дома не более пятнадцати миль, но экипаж сломался, и нам наверняка придется провести ночь в поле. Я поторопил кучера, чтобы мои сыновья прислали хотя бы повозку; но прежде чем он доберется до дома и вернется, наступит темнота, и находиться в этом месте ужасно, потому что по соседству есть могилы ”.
  Пожилая леди говорила быстро и таким грубым голосом, что лейтенант был поражен; тем не менее он вежливо ответил:
  “Не думайте, что мы должны оставить вас и вашу прекрасную дочь без помощи. Мы направляемся в Лубны, ибо мы солдаты на службе у
  Принц Ереми, и, вероятно, наши дороги лежат в одном направлении; и даже если это не так, мы будем рады свернуть с нашего пути, если наша помощь окажется приемлемой. Что касается кареты, то у меня ее нет, поскольку я путешествую со своими спутниками, как солдат, верхом; но у посланника она есть, и, как любезный джентльмен, я думаю, он будет рад предоставить ее к услугам вас и вашей дочери.
  Посланник снял соболью шапку, поскольку, зная польский язык, понимал разговор, и, сделав деликатный комплимент, как подобает любезному боярину, уступил дамам свою карету и тут же приказал сокольничему скакать за ней к повозкам, которые значительно отстали в тылу. Тем временем лейтенант посмотрел на молодую леди, которая, не выдержав его нетерпеливого взгляда, опустила глаза; а пожилая дама с казацким лицом продолжала: —
  “Да вознаградит вас Бог, господа, за вашу помощь; и поскольку до Лубен еще далеко, не отвергайте моего крова и крова моих сыновей, под которым мы будем рады вас видеть. Мы из Розлоги-Сиромахи. Я вдова князя Курцевича Булыги; а это не моя дочь, а дочь старшего Курцевича, брата моего мужа, который оставил свою сироту на наше попечение. Моих сыновей сейчас нет дома, а я возвращаюсь из Черкасс, где совершал богослужения у алтаря Пресвятой Богородицы, и на обратном пути нас постигло это несчастье, и если бы не ваша вежливость, господа, нам, несомненно, пришлось бы провести ночь в дороге”.
  Княгиня хотела сказать еще что-то, но в этот момент вдали показались повозки, приближавшиеся рысью, окруженные толпой свиты посланника и солдат пана Яна.
  “ Значит, вы вдова князя Василия Курцевича? ” спросил лейтенант.
  “ Нет! ” быстро и как бы в гневе возразила княгиня. “ Я вдова Константина, а это дочь Василия, ” сказала она, указывая на молодую леди.
  “ В Лубнах часто говорят о князе Василии. Он был великим воином и доверенным лицом покойного князя Михаила.
  “ Я не была в Лубнах, ” сказала она с некоторым высокомерием. “ О его воинских доблестях я ничего не знаю. Нет необходимости упоминать о его более поздних деяниях, поскольку все знают, какими они были”.
  Услышав это, принцесса Елена уронила голову на грудь, как цветок, срезанный косой, и поручик быстро ответил:
  “ Не говорите так, мадам. Князь Василий, приговоренный из-за ужасной ошибки в отправлении человеческого правосудия к лишению жизни и имущества, был вынужден спасаться бегством; но позже обнаружилась его полная невиновность. Обнародовав эту невиновность, он был восстановлен в чести как добродетельный человек; и чем большая несправедливость была ему причинена, тем больше должна быть его слава”.
  Княгиня быстро взглянула на поручика, и на ее неприятном резком лице ясно выразился гнев. Но хотя Скшетуский был молод, в нем было столько рыцарского достоинства и такой ясный взгляд, что она не осмелилась спорить с ним; вместо этого она повернулась к принцессе Елене.
  “ Тебе не подобает слышать все это, ” сказала она. - Пойди и проследи, чтобы багаж перенесли из нашей кареты в экипаж, в котором, с разрешения этих джентльменов, мы должны ехать.
  “ Вы позволите мне помочь вам, ” сказал лейтенант принцессе Елене.
  Оба направились к карете; но как только они остановились напротив, у дверей по обе стороны от нее, княгиня подняла ресницы, и взгляд ее упал на лицо поручика, как яркий, теплый луч солнца.
  — Как я могу отблагодарить вас, - сказала она голосом, который показался ему музыкой столь же сладостной, как звуки лир и флейт, - как я могу отблагодарить вас за то, что вы защитили доброе имя моего отца от несправедливости, которой подвергли его ближайшие родственники?
  Лейтенант почувствовал, что сердце его тает, как снег весной, и ответил:
  “Пусть Бог будет так добр ко мне, если я готов броситься в огонь или пролить свою кровь за такую благодарность, хотя услуга настолько незначительна, что я не должен принимать награду”.
  - Если ты пренебрегаешь моей благодарностью, то у меня, бедной сиротки, нет другого способа выразить свою благодарность.
  “Я не презираю их, ” сказал он с возрастающим акцентом, “ но за такую милость я желаю верно и стойко служить, и я только прошу вас принять меня на эту службу”.
  Принцесса, услышав эти слова, покраснела, смутилась, потом вдруг побледнела, поднесла руки к лицу и сказала печальным голосом: “Такая услуга могла принести вам только несчастье”.
  Лейтенант наклонился к дверце кареты и тихо, с чувством произнес: “Пусть это принесет то, что дает Бог; даже если это принесет страдания, я все равно готов упасть к вашим ногам и умолять об этом”.
  “Не может быть, чтобы вы, только что увидевшие меня в первый раз, испытывали такое сильное желание к этому служению”.
  “Едва увидев вас, я совершенно забыл о себе и вижу, что солдату, до сих пор свободному, пришло в голову превратиться в пленника; но такова, очевидно, воля Божья. Любовь подобна стреле, которая неожиданно пронзает грудь; и теперь я чувствую ее укол, хотя вчера я бы не поверила этому, если бы мне сказал об этом какой-нибудь мужчина”.
  “Если вы не могли поверить в это вчера, как я могу поверить в это сегодня?”
  “Время убедит вас лучше всего; но вы можете видеть мою искренность даже сейчас, не только в моих словах, но и на моем лице”.
  принцесса снова подняла глаза, и ее взгляд встретился с мужественным и благородным лицом молодого солдата, с его взглядом, таким восторженным, что густой румянец
  закрыла лицо руками. Но она не опустила взгляда, и какое-то время он упивался сладостью этих чудесных глаз, и они смотрели друг на друга, как два существа, которые, хотя и встретились всего лишь на большой дороге в степи, в одно мгновение почувствовали, что выбрали друг друга, и что души их устремляются на встречу, как два голубка.
  Момент восторга был нарушен для них резким голосом вдовы Константина, зовущей принцессу. Прибыли экипажи. Сопровождающие начали выносить посылки из вагонов, и через мгновение все было готово. Пан Розван Урсу, милостивый боярин, уступил двум дамам свой экипаж, поручик сел на коня, и все двинулись вперед.
  День близился к концу. Вздувшиеся воды Кагамлика были полны золота заходящего солнца и пурпура вечернего света. Высоко в небесах стайки маленьких краснеющих облачков медленно плыли к горизонту, как будто, устав от полета по воздуху, они собирались лечь спать где-то в неведомой колыбели.
  Пан Ян ехал рядом с княгиней Еленой, но без разговоров, поскольку не мог говорить с ней при посторонних, как говорил несколько минут назад, и легкомысленные слова теперь не слетали с его губ. Но в сердце своем он чувствовал счастье, а в голове у него что-то звенело, как от вина.
  Весь караван быстро продвигался вперед, и тишину нарушало только фырканье лошадей или лязг стремени о стремя. Через некоторое время конвой, шедший в задних повозках, завел жалобную валашскую песню; вскоре, однако, они умолкли, и тотчас же послышался гнусавый голос пана Лонгина, благочестиво распевавшего:
  “На небесах Я поселил бесконечный свет,
  И туман Я распространяю по всей земле”.
  В этот момент стемнело, на небе замерцали звезды, и с влажных равнин поднялся белый туман, бескрайний, как море.
  Они вошли в лес, но прошли всего несколько фарлонгов, когда послышался топот лошадиных копыт и перед караваном появились пятеро всадников. Это были юные принцы, которые, узнав от кучера о несчастном случае, произошедшем с их матерью, спешили ей навстречу на повозке, запряженной четверкой лошадей.
  “ Это вы, сыновья мои? ” позвала старая княгиня.
  Всадники приблизились к экипажу. - Мы, мама!
  “ Проходите сюда! Благодаря этим джентльменам, нам больше не нужна помощь.
  Это мои сыновья, которых я вверяю вашему благосклонному вниманию, господа, — Симеон, Юрий, Андрей, Николай. — А кто пятый? - спросила она, внимательно оглядываясь по сторонам. “О! если мои старые глаза могут видеть в темноте, то это Богун”.
  Принцесса быстро отступила в глубину кареты.
  “ Приветствую тебя, принцесса, и тебя, принцесса Елена! ” сказал пятый.
  “ А, Богун! Ты пришел из полка, мой сокол? И захватил с собой лютню? Добро пожаловать, добро пожаловать! Что ж, сыновья мои, я попросил этих господ переночевать у нас в Розлогах, а теперь поприветствуйте их! Гость в доме - это Бог в доме. Будьте добры к нашему дому, джентльмены!”
  Молодые люди сняли шапки. “Мы со всем уважением просим вас переступить наш скромный порог”.
  “Они уже пообещали мне, — пообещали посланник и лейтенант. Мы будем принимать почетных гостей, но я не уверен, что наша скудная еда придется по вкусу людям, привыкшим к замковым деликатесам.
  “Мы воспитаны на солдатской пище, а не на замках”, - сказал Скшетуский.
  А пан Розван добавил: “Я попробовал гостеприимство загородных домов и знаю, что оно лучше, чем гостеприимство замков”.
  Экипажи тронулись дальше, а старая принцесса продолжила: “Наши лучшие дни давно миновали. На Волыни и в Литве до сих пор есть члены семьи Курцевичей, которые имеют свиту слуг и живут по-барски, но они не признают своих бедных родственников, за что Бог их наказывает. Мы живем в настоящей казацкой бедности, на которую вы должны не обращать внимания и с добрым сердцем принимать то, что мы искренне предлагаем. Я и мои пятеро сыновей живем в одной деревне и еще в нескольких хуторах, и вдобавок нам нужно заботиться об этой молодой леди.
  Эти слова немало удивили лейтенанта, так как в Лубнах он слышал, что Разлоги - немаленькое поместье, а также что оно принадлежит князю Василию, отцу Елены. Однако он не счел уместным интересоваться, каким образом это место перешло в руки Константина и его вдовы.
  - Значит, у вас пятеро сыновей, принцесса? - спросил пан Розван Урсу.
  “У меня было пятеро, все как львы, - ответила она, - но неверные в Белгороде выкололи глаза старшему, Василию, факелами, отчего разум изменил ему. Когда молодые люди отправляются в экспедицию, я остаюсь дома с ним и этой молодой леди, с которой у меня больше страданий, чем утешения”.
  Презрительный тон, с которым принцесса говорила о своей племяннице, был настолько очевиден, что это не ускользнуло от внимания лейтенанта. В груди его вскипел гнев, и он чуть было не позволил сорваться с языка непристойному ругательству; но слова замерли у него на губах, когда он посмотрел на юную принцессу и при свете луны увидел, что ее глаза наполнились слезами.
  “ Что случилось? Почему ты плачешь? ” спросил он тихим голосом.
  Она молчала.
  “ Мне невыносимо видеть, как ты плачешь, ” сказал пан Ян и наклонился к ней.
  Видя , что старая княгиня беседует с посланником и не смотрит на него
  обращаясь к нему, он продолжил: “Во имя Бога, скажи только одно слово, ибо я отдал бы кровь и здоровье, чтобы утешить тебя!”
  Внезапно он почувствовал, как один из всадников прижался к нему с такой силой, что лошади начали тереться боками друг о друга. Разговор с принцессой был прерван. Скшетуский, удивленный и одновременно разгневанный, повернулся к незваному гостю.
  При свете луны он увидел два глаза, которые смотрели на него дерзко, вызывающе, насмешливо. Эти ужасные глаза сияли, как у волка в темном лесу.
  “Что это за дьявол? — подумал лейтенант. - демон или кто?” А затем, пристально посмотрев в эти горящие глаза, он спросил: “Почему ты давишь на меня своей лошадью и впиваешься в меня взглядом?”
  Всадник не ответил, но продолжал смотреть с таким же упорством и наглостью.
  “ Если темно, я могу зажечь свет, а если дорога слишком узкая, тогда в степь с вами! ” отчетливо произнес лейтенант.
  “ Слезай с повозки, поляк, если видишь степь! ” ответил всадник.
  Лейтенант, будучи человеком быстрым в действиях, вместо ответа ударил ногой в бок лошади своего врага с такой силой, что животное застонало и через мгновение оказалось на самом краю дороги.
  Всадник придержал его на месте, и на мгновение показалось, что он вот-вот бросится на поручика; но в это мгновение раздался резкий, повелительный голос старой княгини.
  - Богун, в чем дело? - спросил я.
  Эти слова возымели немедленное действие. Богун развернул лошадь и перешел на другую сторону кареты к княгине, которая продолжала:
  “В чем дело? Ты не в Переяславе и не в Крыму, а в Разлогах. Запомни это! Но теперь скачи вперед за мной, веди экипажи; до ущелья рукой подать, и там темно. Поторопись, вампир!”
  Скшетуский был удивлен и раздосадован. Богун, очевидно, искал ссоры и нашел бы ее; но зачем он ее искал, откуда это
  неожиданное нападение? В голове лейтенанта мелькнула мысль, что принцесса Елена имеет к этому какое-то отношение; и он утвердился в этой мысли, потому что, взглянув на ее лицо, он увидел, несмотря на темноту, что оно было бледным и на нем читался явный ужас.
  Богун немедленно поскакал вперед, повинуясь приказу княгини, которая, глядя ему вслед, сказала наполовину себе, наполовину пану Яну:
  “Это сумасброд, казацкий черт”.
  “ Очевидно, что он не в своем уме, ” презрительно ответил лейтенант. - Этот казак состоит на службе у ваших сыновей?
  Старая княгиня откинулась на спинку сиденья.
  “ Что вы имеете в виду? Да ведь это Богун, подполковник, знаменитый герой, друг моих сыновей, усыновленный мной как шестой сын. Невозможно, чтобы вы не слышали его имени, потому что все знают о нем”.
  На самом деле это имя было хорошо известно Пань Яну. Среди имен различных полковников и казацких атаманов это имя занимало первое место и было на каждой губе по обоим берегам Днепра. Слепые менестрели распевали песни о Богуне на рыночных площадях и в лавках, а на вечерних собраниях рассказывали чудеса о молодом вожде. Кем он был и откуда пришел, не знал никто. Одно было несомненно— степи, Днепр, Пороги и Чертомелик, с его лабиринтом узких проток, рукавов, островов, скал, оврагов и камышей, были его колыбелью. С детства он жил и общался с этим диким миром.
  В мирное время он ходил с другими ловить рыбу и охотиться, пробирался по извилинам Днепра, бродил по болотам и камышам с толпой полуголых товарищей; потом снова проводил целые месяцы в лесной чаще.
  Его школа заключалась в набегах в Дикую местность на татарские стада, в засадах, битвах, кампаниях против городов татарского побережья, против Белгорода, Валахии, или на лодках по Черному морю. Он не знал ни дней, кроме как на коне, ни ночей, кроме как у степного костра.
  Вскоре он стал любимцем всей нижней страны, предводителем других и превзошел всех мужчин в отваге. Он был готов отправиться с конной сотней даже в Багче-Сарай и устроить пожар на глазах у самого хана; он сжигал татарские города и селения, истреблял жителей, разрывал пленных мурз на куски лошадьми, обрушивался, как буря, проходил мимо, как смерть. На море он яростно атаковал турецкие галеры, обрушился на центр Буджака, бросился в пасть льву, как говорится. Некоторые из его экспедиций были простым безумием. Люди менее отважные, менее любящие опасность, погибли, насаженные на колья в Стамбуле, или сгнили за веслом на
  Турецкие галеры; он всегда уходил невредимым и с богатой добычей. Говорили, что он собрал несметные сокровища, которые спрятал в днепровских камышах; но также не раз видели, как грязными сапогами он топтал золотое сукно и расстилал ковры под копытами своего коня, как, одетый в атлас, он пачкал себя дегтем, нарочно чтобы показать казацкое презрение к этим барским вещам.
  Он никогда не согревал какое-либо место подолгу. Мотивом его поступков был каприз. Временами, приезжая в Чигирин, Черкассы или Переяслав, он ужасно резвился с другими запорожцами; временами он жил как монах, ни с кем не разговаривал, убегал в степь. Затем он снова окружил себя слепыми менестрелями и целыми днями слушал их песни и рассказы, осыпая их золотом. Среди дворян он умел быть изысканным кавалером; среди казаков он был самым диким из казаков. В рыцарском обществе он был рыцарем; среди разбойников - разбойником. Некоторые считали его сумасшедшим, ибо он был необузданным, безумным духом. Зачем он жил в этом мире, чего хотел, куда стремился, кому служил, он и сам не знал. Он служил степям, вихрям, войне, любви, своей собственной фантазии. Эта его фантазия отличала его от всех других грубых вождей и от всего разбойничьего стада, целью которого была только добыча и для которого было все равно, грабят ли они татар или своих собственных. Богун брал добычу, но предпочитал войну грабежу; он был влюблен в опасность из-за ее собственного очарования; он отдавал золото за песни; он охотился ради славы и ни о чем другом не заботился.
  Из всех вождей он один лучше всего олицетворял казацкого рыцаря; поэтому песни считали его любимым, и его имя прославляли по всей Украине.
  Недавно он стал переяславским подполковником, но пользовался властью полковника, потому что старый Лобода слабо держал дубинку в своей негнущейся руке.
  Поэтому пан Ян хорошо знал, кто такой Богун, и если он спросил старую княгиню, состоит ли казак на службе у ее сыновей, то сделал это с наигранным презрением; ибо он чувствовал в нем врага, и, несмотря на всю репутацию Богуна, кровь его вскипела оттого, что казак так дерзко начал с него. Он также понимал, что начатое не закончится пустяком. Но Скшетуский был несгибаем, как ось, самоуверен до крайности, ни перед чем не уступал и действительно стремился к опасности. Он уже готов был погнать коня вслед за Богуном, но тот ехал рядом с принцессой. К тому же повозка уже миновала овраг, и в Разлогах замелькали огни.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IV.
  Курцевичи Булыги происходили из древнего княжеского рода, который использовал герб Курца, утверждал, что происходит от Корята, но на самом деле происходил от Рюрика.
  Из двух основных линий одна жила в Литве, другая - на Волыни, пока князь Василий, один из многочисленных потомков волынской линии, не поселился за Днепром. Будучи бедным, он не пожелал оставаться среди своих могущественных родственников и поступил на службу к князю Михаилу Вишневецкому, отцу знаменитого “Яремы".[6]
  Покрыв себя славой на этой службе, он получил от последнего в постоянное владение Красные Разлоги, которые впоследствии, из-за огромного количества волков, были названы Волчьими Разлогами; и там он поселился навсегда. В 1629 году он перешел на латинский обряд и женился на даме из знатной австрийской семьи итальянского происхождения. От этого брака годом позже на свет появилась дочь Хелена, ее мать умерла при ее рождении. Князь Василий, не думая о втором браке, полностью посвятил себя управлению своей землей и воспитанию единственной дочери. Он был человеком с большим характером и незаурядной добродетелью.
  Довольно быстро сколотив небольшое состояние, он сразу вспомнил о своем старшем брате Константине, который, отвергнутый своей могущественной семьей, остался на Волыни и был вынужден жить на арендованной земле. Он привез его вместе с женой и пятью сыновьями в Разлоги и поделился с ним каждым куском хлеба.
  Двое Курцевичей жили таким образом спокойно до конца 1634 года, когда Василий отправился с королем Владиславом на осаду Смоленска, где произошло то печальное событие, которое привело к его разорению. В королевском лагере было перехвачено письмо, написанное Шейину (русскому командующему), подписанное именем принца с добавлением печати Курца. Такое явное доказательство измены со стороны рыцаря, который до тех пор пользовался незапятнанной славой, изумило и сбило с толку всех. Напрасно Василий призывал Бога в свидетели, что ни рука, ни подпись на бумаге не принадлежали ему; герб Курца на печати устранял все сомнения, никто не верил, что печать была утеряна, — таково было объяснение принца, — и в конце концов несчастный принц, приговоренный pro criminale perduelionis к потере чести и головы, был вынужден искать спасения в бегстве.
  Прибыв ночью в Розлоги, Василий умолял своего брата Константина всем святым заботиться о Елене, как о собственной дочери, а затем исчез навсегда. Говорили, что он написал письмо из Бара Вишневецкому, умоляя князя не вынимать хлеб изо рта Елены и оставить ее в покое в Розлогах под присмотром Константина; после этого о нем больше не было никаких вестей. Было сообщение, что он скоропостижно скончался, а также что он вступил в императорскую армию и погиб в бою в Германии. Никто, однако, не знал о нем ничего определенного; но, должно быть, он умер, поскольку больше не спрашивал о своей дочери. Вскоре его имя перестало упоминаться, и о нем вспомнили только тогда, когда его невиновность стала очевидной. Некий Купцевич из Витебска признался на смертном одре, что написал письмо Шеину во время осады Смоленска и запечатал его найденной в лагере печатью. Перед лицом таких свидетельств, жалости и
  Смятение охватило все сердца. Приговор был отменен, имя князя Василия восстановлено в чести, но для самого Василия награда за его страдания пришла слишком поздно. Что касается Розлоги, то Ереми и не думал ее конфисковывать, потому что Вишневецкие, зная Василия лучше других, никогда не были полностью убеждены в его вине. Он мог бы даже остаться под их могущественной защитой и посмеяться над приговором; и если он сбежал, то только потому, что не смог вынести позора.
  Елена тихо росла в Розлогах под нежной опекой своего дяди, и только после его смерти для нее начались тяжелые времена. Жена Константина, происходившая из семьи сомнительного происхождения, была суровой, импульсивной и энергичной женщиной, которую только ее муж мог держать в рамках. После его смерти она взяла в свои железные руки управление Розлогами. Слуги трепетали перед ней, домовые боялись ее как огня, и вскоре она дала знать о себе соседям. В течение третьего года своего правления она дважды нападала на Сивинских из Броварок с оружием в руках, одетая в мужскую одежду и верхом на лошади, ведя за собой своих слуг с наемными казаками. Однажды, когда полки князя Ереми рассеяли татарские банды, грабившие окрестности Полу Могилы, княгиня во главе своих людей изрубила в куски остатки, которые добрались до Розлогов. Она навсегда поселилась в Разлогах и начала считать это место собственностью себя и своих сыновей. Она любила этих сыновей, как волчица любит своих детенышей, но, будучи грубой, не подумала о надлежащем воспитании для них. Монах греческого обряда из Киева научил их читать и писать; на этом их образование закончилось. Это было недалеко от Лубен, где находился двор Вишневецкого, где молодые князья могли овладеть польским языком и приучиться к государственным делам в канцелярии или поступить в школу рыцарства под его знаменами. У княгини, однако, были свои причины не посылать молодых людей в Лубны.
  Князь Ереми мог вспомнить, кому принадлежали Розлоги, и мог подумать об опеке Елены, или в память о Василии мог взять эту опеку на себя; тогда ей, несомненно, пришлось бы уехать из Розлогов. Поэтому принцесса предпочитала, чтобы в Лубнах забыли о существовании курцевичей на земле. Так что юных принцев воспитывали наполовину дикими, скорее как казаков, чем как дворян. Будучи еще молодыми, они принимали участие в распрях старой княгини, в нападениях на Сивинских и в ее походах против татар. Испытывая врожденное отвращение к книгам и письмам, они целыми днями пускали стрелы из луков или упражнялись во владении кулаками, саблями и лариатами. Они никогда не занимались поместьем сами, потому что их мать не выпускала это из своих рук. Грустно было смотреть на этих потомков известного рода, в жилах которых текла княжеская кровь, но чьи манеры были резкими и неотесанными, а идеи и тупые сердца напоминали о невозделанной степи. Между тем они росли, как молодые дубки; видя собственное невежество, они стыдились жить со знатью; напротив, общество диких казацких вождей было более приятным. Поэтому, когда они достаточно подросли, они отправились целыми компаниями в нижнюю часть страны, где их считали товарищами. Иногда они оставались в Сечи на полгода; ходили на “промысел” с казаками, принимали участие в походах против турок и татар, что в конце концов стало их главным и любимым занятием.
  Их мать не возражала против этого, потому что они часто возвращались с богатой добычей. Но в одном из таких походов старший, Василий, попал в руки язычников. Его братья, правда, с помощью Богуна и запорожцев,
  спас его, но без его глаз. С этого времени Василий был вынужден оставаться дома; как раньше он был самым необузданным из всех, так потом стал очень мягким и погрузился в медитацию и религиозные упражнения. Молодые люди продолжали свои воинственные занятия, за которые в конце концов получили прозвище князей-казаков.
  Одного взгляда на Розлоги-Сиромахи было достаточно, чтобы догадаться, что за люди там жили. Когда посланник и пан Ян въехали в ворота со своими повозками, они увидели не замок, а скорее просторный сарай, построенный из огромных дубовых досок, с узкими окнами, похожими на иллюминаторы. Жилища для слуг и казаков, конюшни, зернохранилища и кладовые были пристроены непосредственно к дому, образуя неправильной формы здание, состоящее из множества частей, как высоких, так и низких. Такую бедную и грубую внешность было бы трудно принять за человеческое жилище, если бы не свет в окнах. На площади перед домом стояли два колодезных крана; ближе к воротам стоял столб с кольцом наверху, к которому был прикован медведь. Прочные ворота из таких же досок, как и дом, вели на площадь, окруженную рвом и частоколом.
  Очевидно, это было укрепленное место, защищенное от нападений и вторжений. Он во всех отношениях напоминал казачьи заставы на границе; и хотя у большинства дворян на границе не было модных домов, отличающихся от этого, все же это было больше похоже на какое-то разбойничье гнездо, чем на любое из них.
  Слуги, вышедшие с факелами навстречу гостям, по виду были скорее бандитами, чем слугами. Огромные собаки на площади натянули цепи, словно собираясь сорваться с места и броситься на вновь прибывших. Из конюшни
  послышалось ржание лошадей. Молодые Булыги и их мать стали звать слуг с приказаниями и проклятиями.
  В разгар этой суматохи в дом вошли гости. Но теперь пан Розван Урсу, который почти пожалел о своем обещании провести там ночь, когда увидел дикость и убожество этого места, был по-настоящему поражен зрелищем, представшим его глазам. Внутреннее убранство дома никоим образом не соответствовало неприличному внешнему виду. Сначала они вошли в просторную прихожую, стены которой были почти полностью увешаны доспехами, оружием и шкурами диких зверей. В двух огромных каминах пылали поленья, и при их ярком свете можно было разглядеть на одной стене конскую сбрую, сверкающие доспехи, турецкие стальные рубашки, на которых тут и там сверкали драгоценные камни; кольчуги с позолоченными набалдашниками на пряжках, доспехи, нагрудники, шейные уборы, стальные доспехи большой ценности, польские и турецкие шлемы, стальные шапочки с серебряными наконечниками. На противоположной стене висели щиты, которыми в ту эпоху больше не пользовались; рядом с ними польские копья и восточные дротики, а также в изобилии холодное оружие — от сабель до кинжалов и ятаганов, — рукояти которых переливались в свете костра разными цветами, как звезды. По углам висели связки шкур медведей, волков, лисиц, куниц и горностаев, добытых принцами на охоте. Дальше, у стен, дремали на своих кольцах ястребы, соколы и большие золотые орлы; последние, привезенные из далеких степей Востока, использовались при охоте на волков.
  Из этой прихожей гости прошли в просторную приемную, и здесь в камине с углублением спереди горел яркий огонь. В этой комнате было еще больше роскоши, чем в прихожей. Голые доски
  часть стен была увешана ткаными тканями. На полу лежали великолепные восточные ковры. В центре комнаты стоял длинный стол со скрещенными ножками, сделанный из обычных досок, на котором стояли бокалы, позолоченные или вырезанные из венецианского стекла. У стен стояли столики поменьше, бюро и полки, на которых стояли шкатулки, инкрустированные бронзой футляры для бутылок, латунные подсвечники и часы, отнятые в свое время турками у венецианцев и казаками у турок. Вся комната была заставлена ненужными предметами, назначение которых очень часто было неизвестно владельцу. Повсюду роскошь сочеталась с крайней грубостью степи. Дорогие турецкие бюро, инкрустированные бронзой, черным деревом, перламутром, стояли сбоку от незастеленных полок; простые деревянные стулья сбоку от мягких диванов. Подушки, лежавшие по восточной моде на диванах, были покрыты парчой или шелком, но редко наполнялись пухом, чаще сеном или стеблями гороха. Дорогими тканями и ненужными предметами были так называемые турецкие или татарские товары, частично купленные за бесценок у казаков, частично добытые в многочисленных войнах старым князем Василием, частично во время экспедиций с жителями низовий молодыми Булыгами, которые предпочли отправиться на лодках в Черное море, чем жениться или управлять землей.
  Все это не вызвало удивления у Скшетуского, который был хорошо знаком с домами на границе; но валашский боярин был поражен, увидев среди всей этой роскоши курцевичей в кожаных сапогах и меховых шубах, ненамного лучших тех, что носили слуги. Пан Лонгин Подбипента, привыкший к другому порядку вещей в Литве, был не менее удивлен.
  Тем временем молодые принцы приняли гостей сердечно и с большим радушием. Плохо воспитанные в обществе, они проделали это так неуклюже, что лейтенант едва смог сдержать смех. Старший, Симеон, сказал: —
  “Мы рады видеть вас и благодарны за вашу доброту. Наш дом - это ваш дом, поэтому чувствуйте себя как дома. Мы преклоняемся перед вами, джентльмены, у нашего скромного порога”.
  И хотя в тоне его речи не было заметно ни смирения, ни признания того, что он принимает лиц выше себя, он по-казацки поклонился в пояс; а вслед за ним поклонились младшие братья, думая, что этого требует вежливость.
  “В лоб вам, джентльмены, в лоб”.
  В этот момент княгиня, схватив Богуна за рукав, повела его в другую комнату.
  “ Послушай, Богун, - поспешно сказала она, - у меня нет времени на длинные речи: я видела, как ты напал на того молодого дворянина. Ты ищешь с ним ссоры”.
  “Матушка, ” отвечал казак, целуя руку старухи, “ мир широк, ему одна дорога, мне другая. Я не знал его и не слышал о нем; но пусть он не приближается к принцессе, или, пока я жив, я засветлю ему саблей в глаза”.
  “ О! ты с ума сошел? Где, казак, твоя голова? Что на тебя нашло? Ты хочешь погубить себя и нас? Он солдат князя Ереми, лейтенант, выдающаяся личность, ибо был послан принцем в качестве посланника к хану. Пусть хоть волос упадет с его головы, пока он находится под нашей крышей, ты знаешь, что произойдет? Князь обратит свой взор на Розлоги, отомстит за этого человека, пошлет нас на все четыре стороны, увезет Елену в Лубны, — и что тогда? Будешь ли ты ссориться с Вишневецким или нападешь на Лубны? Попробуй, если хочешь попробовать кол, пропащий казак! Подойдет он к девушке или нет, он уйдет отсюда так же, как и пришел, и наступит мир. Но сдерживай себя! Если нет, то убирайся туда, откуда пришел, ибо ты принесешь нам несчастье, если останешься”.
  Казак покусал ус, нахмурился, но увидел, что принцесса права.
  - Утром они уедут, мама, и я буду сдерживаться; только пусть принцесса останется в своих комнатах.
  “Почему ты спрашиваешь об этом? Чтобы они подумали, что я держу ее в заключении?"
  Она появится, потому что я этого хочу. Не приказывай мне в этом доме, ибо ты здесь не хозяин!”
  “ Не сердись. Принцесса! Поскольку иначе и быть не может, я буду для них так же мил, как турецкие лакомые кусочки. Я не заскрежещу зубами и не прикоснусь к голове, даже если гнев охватит меня, хотя душа моя готова будет стонать. Да будет воля твоя”.
  “ О, это ты так говоришь! Возьми свою лиру, играй, пой; тогда тебе станет легче.
  А теперь познакомься с гостями.
  Они вернулись в приемную, где принцы, не зная, как развлечь гостей, продолжали просить их чувствовать себя как дома и кланялись перед ними в пояс.
  Скшетуский пристально и надменно посмотрел в глаза Богуну, как только тот подошел, но не увидел в них ни ссоры, ни неповиновения. Лицо молодого лидера было озарено добродушием, настолько хорошо наигранным, что оно могло бы обмануть самый опытный глаз. Лейтенант внимательно посмотрел на него, потому что раньше не мог различить его черты в темноте. Теперь он увидел молодого героя, прямого, как тополь, с
  великолепное смуглое лицо и густые, темные, обвисшие усы. На этом лице радость пробивалась сквозь задумчивое настроение Украины, как солнце сквозь туман. У предводителя был высокий лоб, на который гривой спадали его темные волосы над мощным лбом. Орлиный нос, расширенные ноздри и белые зубы, сверкающие при каждой улыбке, придавали лицу легкое выражение хищности; но в целом это был образец украинской красоты, пышной, полной характера и непокорности. Его великолепная одежда также отличала этого героя степи от принцев, одетых в шкуры. Богун был одет в тунику из серебристой парчи и алый контуш, цвет которого носили все переяславские казаки. Его чресла были перепоясаны шелковым кушаком, с которого свисала богатая сабля; но сабля и платье бледнели перед турецким кинжалом на поясе. Этот кинжал был так густо усыпан драгоценными камнями, что от него летели искры. Одетый таким образом, он был бы легко принят кем угодно за отпрыска какого-нибудь знатного дома, а не за казака, тем более что его свобода и барские манеры не выдавали низкого происхождения.
  Подойдя к пану Лонгину, он выслушал историю о своем предке Стовейко и об отрубании трех голов. Он повернулся к лейтенанту и сказал совершенно равнодушно, как будто между ними ничего не произошло:
  - Я слышал, вы направляетесь из Крыма.
  “ Из Крыма, ” сухо ответил лейтенант.
  “Я тоже был там, хотя и не был в Бакче-Серай; но я думаю, что буду там, если благоприятные новости, которые мы услышим, сбудутся”.
  - О каких новостях вы говорите?
  “Говорят, что если король начнет войну против турок, князь Вишневецкий посетит Крым с огнем и мечом. Этот отчет приносит огромную радость по всей Украине и нижнему краю, потому что если при таком лидере мы не будем резвиться в Baktche Serai, то ни при ком”.
  “Мы будем резвиться, как Бог на небесах!” - воскликнули юные принцы.
  Уважение, с которым Богун говорил о принце, пленило лейтенанта, поэтому он улыбнулся и сказал более дружелюбным тоном:
  - Я вижу, что ты еще не удовлетворен экспедициями, которые ты совершил с людьми из нижней страны, которые, однако, покрыли тебя славой.
  “Маленькая война, маленькая слава! Конашевич-Сагайдачный выиграл ее не на лодках, а в Хотиме”.
  В этот момент открылась дверь, и в комнату медленно вошел Василий, старший из Курцевичей, ведомый Хеленой. Это был человек зрелых лет, бледный и изможденный, с печальным аскетичным лицом, напоминавшим византийские изображения святых. Его длинные волосы, преждевременно поседевшие от несчастья и боли, спускались до плеч, а вместо глаз были две красные впадины. В руке он держал бронзовый крест, которым начал благословлять комнату и всех присутствующих.
  “Во имя Бога Отца, во имя Спасителя и Святой Пречистой, - сказал он, - если вы апостолы и несете благую весть, добро пожаловать на пороги христиан!”
  - Будьте снисходительны, джентльмены, - пробормотала принцесса. - у него помутился рассудок.
  Но Василий продолжал благословлять их крестом и добавил: “Как сказано в "Диалогах апостолов", "Тот, кто прольет свою кровь за веру, будет спасен; тот, кто умрет ради выгоды или награбленного, будет проклят’. Помолимся! Горе вам, братья, горе мне, ибо мы воевали ради добычи! Боже, будь милостив к нам, грешным! Боже, будь милостив! А вы, люди, пришедшие издалека, какие вести вы приносите? Вы апостолы?”
  Он молчал и, казалось, ждал ответа, поэтому лейтенант ответил:
  “Мы далеки от такой высокой миссии. Мы всего лишь солдаты, готовые отдать свои жизни за веру”.
  “Тогда вы будете спасены, - сказал слепой, - но для нас час освобождения еще не настал. Горе вам, братья! горе мне!”
  Последние слова он произнес почти со стоном, и такое глубокое отчаяние изобразилось на его лице, что гости растерялись, что делать.
  Елена тут же усадила его на стул и, поспешив в прихожую, через минуту вернулась с лютней в руке.
  В квартире послышались тихие звуки, и принцесса начала петь гимн в качестве аккомпанемента, —
  “Ночью и днем я взываю к Тебе, о Господь!
  Облегчи ты мои муки и осуши мои печальные слезы; Будь милосердным Отцом ко мне в моих грехах;
  О, услышь ты мой крик!”
  Слепой запрокинул голову и прислушался к словам песни, которые, казалось, действовали как целебный бальзам, ибо боль и ужас постепенно исчезли с его лица. Наконец его голова упала на грудь, и он оставался как бы наполовину погруженным в сон.
  “Если пение будет продолжаться, он полностью успокоится. Видите ли, джентльмены, его безумие состоит в том, что он всегда ждет апостолов; и если появляются посетители, он немедленно выходит, чтобы спросить, апостолы ли они”.
  Хелена продолжила:—
  “Укажи мне путь, Господь над Господами!
  Я словно заблудившийся в бесконечной пустыне,
  Или корабль в волнах безмерного моря,
  Потерянный и одинокий.
  Ее нежный голос становился все громче и громче. С лютней в руках и устремленными к небу глазами она была так прекрасна, что лейтенант не мог отвести от нее глаз. Он смотрел, потерявшись в ней, и забыл обо всем на свете. Его вывели из экстаза только слова старой принцессы:
  “ Довольно! Он не скоро проснется. А сейчас я приглашаю вас поужинать, джентльмены.
  “Мы просим вас отведать нашего хлеба и соли”, - сказали юные принцы вслед своей матери.
  Пан Розван, как человек с изысканными манерами, подал руку хозяйке дома. Увидев это, Скшетуский поспешил к княгине Елене. Его сердце смягчилось, когда он почувствовал ее руку на своей, пока огонь не вспыхнул в его глазах, и он не сказал:
  “Ангелы на небесах не поют прекраснее тебя”.
  “Тебе грех сравнивать мое пение с пением ангелов”, - ответила Елена.
  “Я не знаю, грешен я или нет; но одно я знаю наверняка: я бы отдал свои глаза, чтобы слышать твое пение до самой смерти. Но что мне сказать? Если бы я был слеп, я не смог бы тебя видеть, а это было бы равносильно невыносимой пытке.
  - Не говори так, потому что завтра ты уедешь отсюда и завтра же забудешь меня.
  “Этого не будет. Моя любовь такова, что до конца жизни я не смогу любить никого другого”.
  Лицо принцессы побагровело; грудь ее начала вздыматься. Она хотела ответить, но губы ее только задрожали. Затем пан Ян продолжил: —
  - Но ты забудешь меня в присутствии этого красивого казака, который будет аккомпанировать тебе на балалайке.
  “Никогда, никогда!” - прошептала девушка. “Но остерегайся его; он ужасный человек”.
  “Что для меня один казак? Даже если бы за ним стояла вся Сечь, я бы отважился на все ради тебя. Ты для меня как драгоценный камень без цены, ты - мой мир. Но скажи мне, испытываешь ли ты ко мне те же чувства?”
  Тихое “Да” прозвучало райской музыкой в ушах пан Яна, и в этот момент ему показалось, что в его груди бьются по меньшей мере десять сердец; в его глазах все засияло, как будто в мир проник солнечный луч; он почувствовал в себе неведомую силу, как будто у него за плечами выросли крылья.
  Во время ужина лицо Богуна, сильно изменившееся и побледневшее, несколько раз вспыхивало. Однако лейтенанту, пользовавшемуся любовью Елены, было наплевать на своего соперника. “Черт бы его побрал!” - подумал он. “Пусть не встает у меня на пути; если встанет, я его уберу”.
  Но мысли его были не о Богуне. Он чувствовал, что Елена сидит так близко, что он почти касался ее плеча своим; он видел румянец, который никогда не сходил с ее лица, от которого исходило тепло; он видел ее набухающую грудь и глаза, то опущенные и прикрытые веками, то сверкающие, как пара звезд, — для Елены, хотя она и была запугана старой княгиней и жила в
  сиротство, печаль и страх все еще были присущи Украине и кипели кровью.
  В тот момент, когда на нее упал теплый луч любви, она расцвела, как цветок, и сразу же пробудилась к новой и неизведанной жизни. Счастье и отвага светились в ее глазах, и эти порывы, борющиеся с ее девичьей робостью, окрасили ее лицо прекрасными цветами розы.
  Пан Ян был почти вне себя. Он сделал большой глоток, но медовуха на него не подействовала; он уже был пьян от любви. Он не видел за столом никого, кроме нее, которая сидела рядом с ним. Он не видел, как Богун бледнел с каждой минутой и, дотрагиваясь до рукояти своего кинжала, не слушал ни пана Лонгина, который в третий раз рассказывал о своем предке Стовейко, ни Курцевича, который рассказывал о своей экспедиции за “турецкими товарами”.
  Пили все, кроме Богуна; и лучший пример подавала старая княгиня, поднимавшая кубок то за здоровье своих гостей, то за здоровье Вишневецкого, то за здоровье господаря Лупула. Говорили также о слепом Василии и его прежних рыцарских подвигах, о его неудачном походе и его нынешнем безумии, которое Симеон, старший, объяснил следующим образом: —
  “Только подумайте! малейшая частичка чего-либо в глазу мешает зрению; почему бы большим каплям смолы, достигающим мозга, не вызвать безумие?”
  “О, это очень нежный орган”, - сказал пан Лонгин.
  В этот момент старая княгиня заметила изменившееся лицо Богуна.
  - В чем дело, мой сокол? - спросил я.
  “ Душа моя страдает, матушка, - сказал он мрачно, - но казацкое слово - не дым. Я потерплю.
  - Держись, сын мой, сейчас будет пир.
  Ужин подошел к концу, но медовухи в кубки наливали не жалея.
  Поэтому казаки, вызванные на танцы, пришли с большей готовностью. Зазвучали балалайки и барабаны, под которые должны были танцевать сонные сопровождающие. Позже в присядку заскочили молодые принцы. Старая княгиня, уперев руки в бока, стала притопывать ногой в такт и напевать. Пан Ян, видя это, повел Елену танцевать. Когда он обнял ее рукой, ему показалось, что он притягивает к своей груди частицу неба. В вихре танца ее длинные локоны обвились вокруг его шеи, как будто она хотела навсегда привязать его к себе. Он не
  сдержал себя; и когда он увидел, что никто не смотрит, он наклонился и изо всех сил поцеловал ее в губы.
  Поздно ночью, оставшись наедине с Лонгином в их спальне, лейтенант, вместо того чтобы лечь спать, сел на деревянную кровать и начал:
  - Завтра ты поедешь в Лубны с другим мужчиной.
  Подбипента, который только что закончил свою молитву, широко открыл глаза и спросил: “Как это? Ты собираешься остаться здесь?
  “Я не останусь, но мое сердце останется, и только dulcis recordatio останется со мной. Ты видишь во мне большую перемену, потому что из-за нежных желаний я почти ничего не могу слушать”.
  - Значит, вы влюбились в принцессу?
  “Ничто другое так же верно, как то, что я жив перед тобой. Сон ускользает от моих век, и я не хочу ничего, кроме вздохов, от которых я готов раствориться в воздухе. Я говорю тебе это, потому что, имея нежное сердце, жаждущее любви, ты легко поймешь мою пытку”.
  Пан Лонгин начал вздыхать в знак того, что понимает муки любви, и через некоторое время печально спросил: “Может быть, ты тоже дал обет безбрачия?”
  “Ваш вопрос бессмыслен, ибо, если бы все давали такие обеты, роду человеческому вскоре пришел бы конец”.
  Дальнейший разговор прервало появление слуги. Это был старый татарин с быстрыми черными глазами и лицом, морщинистым, как сушеное яблоко. Войдя, он бросил многозначительный взгляд на паня Яна и спросил: —
  “ Тебе ничего не хочется? Может быть, чашечку медовухи перед сном?
  -Нет, в этом нет необходимости.
  Татарин подошел к Скшетускому и пробормотал: “У меня есть для тебя слово от молодой княгини”.
  “ Тогда будь моим дарителем! Ты можешь говорить перед этим рыцарем, ибо он знает все.
  Татарин снял с рукава ленту и сказал: “Госпожа прислала тебе этот шарф с сообщением, что она любит тебя всей душой”.
  Лейтенант схватил шарф, с восторгом поцеловал его и прижал к груди. Успокоившись, он спросил: “Что велела тебе сказать принцесса?”
  - Что она любила тебя всей душой.
  - Вот талер за твое послание. Значит, она сказала, что любит меня?
  -Да.
  “Вот тебе еще один талер. Да благословит ее Бог, ибо она мне дороже всего на свете. Скажи и ей тоже, Но подожди, я напишу ей. Принеси мне чернила, перо и бумагу.
  “ Что? ” спросил татарин.
  - Чернила, перо и бумага.
  “ У нас в доме их нет. Во времена князя Василия у нас это было, и позже, когда юные князья учились писать у монаха; но это было очень давно”.
  Пан Ян всплеснул руками. “ У тебя нет чернил и пера? - спросил он Подбипенту.
  Литовец развел руками и возвел глаза к небу.
  “Ну, чума его побери!” - сказал лейтенант. - “Что я могу сделать?”
  Татарин присел на корточки перед огнем. “Что толку писать?” сказал он, собирая угли. “Молодая леди легла спать. А то, что ты напишешь ей сейчас, ты можешь сказать ей утром”.
  “ В таком случае мне не нужны чернила. Вы, как я вижу, верный слуга молодой леди. Вот вам третий талер. Вы давно у нее на службе?
  “Прошло уже четырнадцать лет с тех пор, как князь Василий взял меня в плен, и с тех пор я служу верой и правдой. В ту ночь, когда он ушел, потеряв свое имя, он оставил своего маленького ребенка Константину и сказал мне: ”Ты не бросишь маленькую девочку и будешь беречь ее так же, как глаз в твоей голове".
  - Ты делаешь то, что он тебе сказал?
  - Да, это так; я буду заботиться о ней.
  “ Расскажи мне, что ты видишь. Как она здесь живет?
  “У них есть злые замыслы против нее, потому что они хотят отдать ее Богуну, а он проклятый пес”.
  “ О, из этого ничего не выйдет! Найдется мужчина, который встанет на ее сторону.
  “ Да! ” сказал старик, поворошив тлеющие угли. “Они хотят отдать ее Богуну, чтобы тот взял и унес ее, как волк уносит ягненка, и оставил их в Розлогах; потому что Розлоги принадлежат не им, а ей от ее отца, князя Василия. Богун готов это сделать, потому что у него в камышах больше золота и серебра, чем песка в Разлогах; но она ненавидит его с тех пор, как он размозжил человеку голову у нее на глазах. Между ними пролилась кровь, и возникла ненависть. Бог един!”
  Лейтенанту не спалось той ночью. Он мерил шагами квартиру, смотрел на луну, и в голове у него было много мыслей. Он проникся игрой в Булыги. Если бы местный дворянин женился на принцессе, он запомнил бы Розлоги, и справедливо, потому что они принадлежали ей; и он мог бы также потребовать отчета об опекунстве. Поэтому Булыги, уже ставшие казаками, решили отдать молодую женщину казаку.
  Думая об этом, Скшетуский сжал кулаки и потянулся за мечом, висевшим у него на боку. Он решил помешать этим заговорам и почувствовал, что в его силах это сделать. Кроме того, опека над Еленой принадлежала князю Ереми,—
  во-первых, потому, что Розлоги были отданы Вишневецкими старому Василию; во-вторых, потому, что сам Василий написал письмо князю из Бара с просьбой об этой опеке. Только давление общественных дел — войн и великих начинаний — могло помешать принцу рассмотреть вопрос об опекунстве. Но было бы достаточно напомнить ему одним словом, и справедливость восторжествовала бы.
  Забрезжил серый рассвет, когда Скшетуский бросился на кровать.
  Он крепко спал, а утром проснулся с готовым планом. Они с паном Лонгином одевались в спешке, тем более что повозки были готовы, а солдаты верхом ждали отправления. Он завтракал в приемной с молодыми принцами и их матерью, но Богуна там не было; неизвестно, спал ли он еще или ушел.
  Подкрепившись, Скшетуский сказал: “Достойная принцесса! время летит, и через минуту мы должны быть уже верхом; но прежде чем мы от всего сердца поблагодарим вас за развлечение, у меня есть важное дело, по которому я хотел бы сказать несколько слов вам и вашим сыновьям отдельно.
  На лице принцессы отразилось изумление. Она посмотрела на своих сыновей, на посланника и на пана Лонгина, словно пытаясь по их лицам угадать, о чем может идти речь, и с некоторой тревогой в голосе сказала:
  “ Я к вашим услугам.
  Посланник хотел удалиться, но она не позволила ему. Они сразу же прошли в комнату, увешанную доспехами и оружием. Юные принцы заняли свои места в ряд позади матери, которая, стоя напротив Скшетуского, спросила: “О каком деле вы хотите поговорить, сударь?”
  Лейтенант бросил на нее быстрый и действительно суровый взгляд и сказал:
  “Простите меня, принцесса, и вас, юные принцы, что я действую вопреки обычаю и вместо того, чтобы говорить через высокопоставленных послов, я выступаю защитником своего собственного дела. Но иначе и быть не может; и поскольку ни один мужчина не может бороться с необходимостью, я обращаюсь к вам как к опекунам со своей смиренной просьбой соблаговолить отдать мне в жены принцессу Елену”.
  Если бы в тот момент зимнего сезона молния ударила прямо перед домом в Розлогах, это вызвало бы у принцессы и ее сыновей меньшее удивление, чем эти слова лейтенанта. Некоторое время они с изумлением смотрели на говорившего, который стоял перед ними прямой, спокойный и удивительно гордый, как будто он намеревался не просить, а приказывать; и они не могли найти слов для ответа, но вместо этого принцесса начала спрашивать:
  “ Как это? Ты говоришь о Хелене?
  - Да, принцесса, и ты слышишь мое твердое решение.
  Последовало мгновение молчания.
  - Я жду твоего ответа, принцесса.
  “ Простите меня, сэр, ” сказала она, кашляя, и голос ее стал сухим и резким.
  - Предложение такого рыцаря - немалая честь для нас; но из этого ничего не выйдет, поскольку я уже обещал Елену другому.
  - Но будьте любезны подумать, как заботливый опекун, не было ли это обещание дано против воли принцессы и не лучше ли я того, кому вы ее пообещали.
  “ Что ж, сэр, мне решать, кто лучше. Может быть, ты и лучший из людей, но для нас это ничего не значит, потому что мы тебя не знаем”.
  Лейтенант выпрямился еще горделивее, и взгляды его, хотя и холодные, стали острыми, как ножи.
  “ Но я знаю вас, предатели! ” вырвалось у него. “Вы хотите выдать своего родственника за крестьянина при условии, что он оставит вам имущество, нажитое неправедным путем”.
  “ Ты сам предатель! ” закричала принцесса. “ Это твоя плата за гостеприимство? Это благодарность, которую ты лелеешь в своем сердце? О, змей!
  Что ты за человек? Откуда ты пришел?”
  Пальцы молодых принцев задрожали, и они оглядели стены в поисках оружия, но лейтенант крикнул:
  “Негодяи! вы присвоили имущество сироты, но напрасно. Через день Вишневецкий узнает об этом”.
  При этих словах принцесса бросилась в конец комнаты и, схватив дротик, подошла к лейтенанту. Молодые люди тоже, схватив каждый то, что попалось под руку, — один саблю, другой нож, — стояли полукругом рядом с ним, тяжело дыша, как стая обезумевших волков.
  - Ты пойдешь к принцу, да? - крикнула старуха. - и ты уверен, что выйдешь отсюда живым и что это не твой последний час?
  Скшетуский скрестил руки на груди и даже глазом не моргнул.
  “Я направляюсь из Крыма, “ сказал он, - в качестве посланника князя Ереми.
  Пусть хоть одна капля моей крови упадет сюда, и через три дня пепел от этого дома развеется, а ты будешь гнить в подземельях Лубен. Есть ли в мире сила, способная спасти тебя? Не угрожай, ибо я тебя не боюсь”.
  “Мы можем погибнуть, но вы погибнете первыми”.
  “ Тогда бей! Вот моя грудь.
  Принцы, стоявшие рядом со своей матерью, держали оружие, направленное в грудь лейтенанта; но казалось, что невидимые оковы сковывают их руки.
  Тяжело дыша и скрежеща зубами, они боролись в напрасной ярости, но ни один из них не нанес удара. Страшное имя Вишневецкого лишило их сил. Лейтенант был хозяином положения.
  Слабый гнев принцессы вылился в простой поток оскорблений:
  “ Обманщик! нищий! ты хочешь княжеской крови. Но напрасно; мы отдадим ее кому угодно, но только не тебе. Принц не может заставить нас сделать это”.
  Скшетуский ответил: “Сейчас не время говорить о моем благородстве. Я думаю, однако, что ваше звание вполне могло бы стоять на мече и щите позади моего. Но если уж на то пошло, поскольку крестьянин был хорош в твоих глазах, я лучше. Что касается моего состояния, то оно тоже может сравниться с вашим; и раз вы говорите, что не отдадите мне Елену, то послушайте, что я вам скажу: я оставлю вас в Розлогах и не буду требовать отчета об опекунстве”.
  “Не отдавай того, что тебе не принадлежит”.
  Я не даю ничего, кроме своего обещания на будущее. Я даю его и подкрепляю своим рыцарским словом. Теперь выбирай: либо отчитаться перед князем за свою опеку и покинуть Разлоги, либо отдать мне Елену, и ты сможешь сохранить землю.
  Дротик медленно выпал из руки принцессы и через мгновение с грохотом упал на пол.
  “Выбирайте, — повторил Скшетуский, - либо мир, либо война!”
  “ Это счастье, ” сказала она более мягко, “ что Богун ушел с соколом, не желая смотреть на тебя, потому что у него еще вчера были подозрения. Если
  если бы он был здесь, мы не смогли бы обойтись без кровопролития”.
  - Я ношу шпагу, мадам, не для того, чтобы с меня срезали пояс.
  - Но подумайте, вежливо ли со стороны такого рыцаря, как вы, войдя в дом по приглашению, принуждать людей таким образом и брать девушку силой, как будто из турецкого рабства?
  - Это правильно, поскольку ее должны были продать крестьянину против ее воли.
  “Не говорите так о Богуне, потому что, хотя его происхождение неизвестно, он знаменитый воин и великолепный рыцарь; известный нам с детства, он как родственник в доме. Отнять у него девушку - все равно что пырнуть его ножом.
  “ Что ж, принцесса, мне пора идти. Тогда простите, если я еще раз попрошу вас сделать свой выбор.
  Принцесса повернулась к своим сыновьям. - Ну, сыновья мои, что вы скажете на столь скромную просьбу этого кавалера?
  Молодые люди опустили глаза, подталкивали друг друга локтями и молчали. Наконец Симеон пробормотал: “Если ты прикажешь нам, мать, убить его, мы убьем; если ты скажешь отдать девушку, мы отдадим ее”.
  “Отдавать плохо, и убивать плохо”. Затем, повернувшись к Скшетускому, она сказала:
  “Вы прижали нас к стене так близко, что выхода нет. Богун - безумец, готовый на все. Кто спасет нас от его мести? Он погибнет сам через принца, но сначала уничтожит нас. Что нам делать?”
  - Это ваше дело.
  Принцесса некоторое время молчала, затем сказала: “Послушай меня. Все это должно остаться в тайне. Мы отправим Богуна в Переяслав, а сами поедем с Еленой в Лубны, а ты попросишь князя прислать нам охрану в Розлоги. У Богуна сто пятьдесят казаков по соседству; часть из них здесь. Вы не можете забрать Елену немедленно, потому что он спасет ее. Иначе и быть не может. Поэтому иди своей дорогой, никому не рассказывай эту тайну и жди нас.
  - Но ты не предашь меня? - спросил я.
  “ Если бы мы только могли; но мы не можем, как вы сами видите. Дайте слово, что сохраните тайну.
  - Если я отдам его, ты отдашь девочку?
  - Да, потому что мы не можем не отдать ее, хотя нам и жаль Богуна.
  “ Тьфу! ” сказал поручик, обращаясь к князьям. “ Вас четверо, как дубов, и вы боитесь одного казака, а хотите одолеть его изменой! Хотя я обязан поблагодарить вас, все же я говорю, что это не пристало людям чести”.
  “ Не вмешивайся в это! ” воскликнула принцесса. “ Это не твое дело. Что мы можем сделать? Сколько у тебя солдат против его ста пятидесяти казаков? Вы защитите нас? Вы защитите саму Елену, которую он готов увезти силой? Это не ваше дело. Идите своей дорогой в Лубны.
  Как мы должны действовать, решать нам, если только мы приведем к вам Елену.
  “Делайте, что хотите, но я повторяю одно: если с Еленой случится что-нибудь плохое, горе вам!”
  “Не обращайтесь с нами подобным образом, вы можете довести нас до отчаяния”.
  - Вы хотели подчинить ее своей воле, и теперь, продавая ее за Розлоги, вам и в голову не пришло спросить, нравится ли ей моя персона.
  “ Мы собираемся спросить ее в вашем присутствии, ” сказала княгиня, подавляя гнев, который снова начал закипать в ее груди, ибо она ясно почувствовала презрение в этих словах Скшетуского.
  Симеон пошел за Еленой и вскоре вошел в комнату вместе с ней. Среди ярости и угроз, которые, казалось, все еще дрожали в воздухе, как отголоски прошедшей бури, среди этих нахмуренных бровей, сердитых взглядов и угрожающих хмурых выражений, ее прекрасное лицо сияло, как солнце после бури.
  - Ну, барышня! - угрюмо сказала княгиня, указывая на пана Яна. - Если ты выберешь этого человека, он твой будущий муж.
  Елена побледнела и с внезапным криком закрыла глаза обеими руками; затем внезапно протянула их к Скшетускому.
  “ Это правда? - прошептала она в восторге.
  Час спустя свита посланника и лейтенанта медленно двинулась по лесной дороге в сторону Лубен. Скшетуский с паном Лонгином Подбипентой ехали впереди; за ними длинной вереницей тянулись повозки посланника. Лейтенант был полностью погружен в раздумья и тоску, как вдруг слова песни вывели его из задумчивости:
  “Я скорблю, я скорблю, мое сердце болит”.
  В глубине леса на узкой тропинке, протоптанной крестьянами, появился Богун. Его конь был весь в пене и грязи. Очевидно, казак, по привычке, ушел в степи и леса, чтобы развеять по ветру, уничтожить и забыть вдали то, что переполняло его сердце. Тогда он возвращался в Разлоги.
  Глядя на этот великолепный, истинно рыцарский облик, который только мелькнул перед ним и тут же исчез, Скшетуский невольно пробормотал:
  - В любом случае нам повезло, что он размозжил голову мужчине в ее присутствии.
  Внезапно неопределенная печаль сжала его сердце. Ему было как бы жаль Богуна, но еще больше жаль, что, связав себя словом с княгиней, он не мог в ту минуту погнать свою лошадь за ним и сказать:
  “Мы любим одну и ту же женщину; следовательно, один из нас не может жить на свете. Обнажи саблю, казак!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА V.
  Прибыв в Лубны, пан Ян не застал князя, который отправился на крестины в дом своего старого слуги пана Суфчинского в Сенчах, взяв с собой княгиню, двух юных княгинь Збараских и многих обитателей замка. Сенчи было отправлено известие о возвращении лейтенанта из Крыма и о прибытии посланника.
  Тем временем знакомые и товарищи Скшетуского радостно приветствовали его после долгого путешествия, и особенно пан Володыевский, который был им самым близким со времени их последней дуэли. Этот кавалер был известен тем, что всегда был влюблен. Убедившись в неискренности Анусии Борзобогатой, он обратил свое чувствительное сердце к Анджеле Ленской, одной из служанок принцессы; и когда она за месяц до этого обручилась с паном Станишевским, Володыевский, чтобы утешиться, начал вздыхать по Анне, старшей княгине Збарашке, племяннице князя Ереми.
  Но он и сам понимал, что поднял глаза так высоко, что не может подкрепить себя ни малейшей надеждой, тем более что пан Бодзинский и пан Ляссота приехали делать предложения княгине от имени пана Пшиемского, сына ленчицкого воеводы. Поэтому несчастный Володыевский рассказал лейтенанту о своих новых неприятностях, посвятив его в них
  во все дела и тайны замка, к которым он прислушивался вполуха, поскольку его ум и сердце были заняты другим. Если бы не то душевное беспокойство, которое всегда сопровождает даже взаимную любовь, Скшетуский чувствовал бы себя счастливым, вернувшись после долгого отсутствия в Лубны, где его окружали дружелюбные лица и та суета военной жизни, к которой он давно привык. Хотя Лубны, как барская резиденция, были равны по величию любому из местопребывания ”корольков", все же они отличались от них тем, что их жизнь была суровой, по-настоящему лагерной. Посетитель, не знакомый с его обычаями и порядком, и пришедший сюда даже в самое мирное время, мог бы предположить, что это пешая военная экспедиция. Солдат там был выше придворного, железо выше золота, звук трубы громче звуков пиров и увеселений. Образцовый порядок царил во всех частях, а дисциплина нигде не была известна. Со всех сторон были толпы рыцарей различных полков, драгун в доспехах, казаков, татар и валахов, в которых служило не только все Приднепровье, но и добровольцы, дворяне со всех концов Речи Посполитой. Всякий, кто желал пройти обучение в настоящей школе рыцарства, отправлялся в Лубны; поэтому ни мазур, ни литовец, ни малопольчанин, ни даже пруссак не отсутствовали на стороне русских. Пехота и артиллерия, или так называемые “пожарные люди”, состояли по большей части из отборных немцев, нанятых за высокую плату.
  Русские служили в основном в драгунском полку, литовцы - в татарских полках; мужчины Малой Польши охотнее всего вступали в бронетанковые полки. Принц не позволял своим людям жить в праздности, поэтому в лагере царило непрерывное движение. Одни полки выступали на смену станицам и заставам, другие входили в столицу — день за днем проводились учения и маневры. Временами, даже когда татары не причиняли беспокойства, князь предпринимал дальние походы в дикие степи, чтобы приучить солдат к походам, продвигаться вперед там, где раньше не ступала нога человека, и распространять славу своего имени. Итак,
  прошлой весной он спустился по левому берегу Днепра к Кудаку, где пан Гродзицкий, командовавший гарнизоном, принял его как монарха; затем он продвинулся дальше за Пороги к Хортице; и в Кучкасах он приказал насыпать большую насыпь из камней в память и в знак того, что ни один другой лорд не заходил так далеко по этому берегу.
  Пан Богуслав Машкевич — хороший солдат, хотя и молодой, а также образованный человек, который описал эту экспедицию, а также различные походы князя, — рассказал Скшетускому о чудесах, связанных с ней, которые сразу же были подтверждены Володыевским, поскольку он принимал участие в экспедиции. Они видели Водопады и удивлялись им, особенно ужасному Ненасытцу, который ежегодно пожирал множество людей, подобно древним Сцилле и Харибде. Затем они двинулись на восток по выжженным степям, где кавалерия не могла продвигаться по горящей земле и им приходилось прикрывать копыта лошадей шкурами. Было встречено множество рептилий и гадюк — змей длиной в десять локтей и толщиной с человеческую руку. На нескольких дубах, стоящих отдельно, они начертали в вечную память об экспедиции герб принца. Наконец, они вступили в степь, такую дикую, что в ней не было обнаружено ни следа человека.
  “Я думал, - сказал ученый пан Машкевич, - что в конце концов нам придется отправиться в Ад, как Улиссу”.
  К этому Володыевский добавил: “Люди из авангарда Замойского клялись, что видели те границы, на которых покоится земной круг”.
  Лейтенант рассказал своим спутникам о Крыме, где он провел почти полгода в ожидании ответа хана; он рассказал о тамошних городах, о нынешних и отдаленных временах, о татарах и их военной мощи и, наконец, об их ужасе при известиях о генеральном походе в Крым, в котором должны были участвовать все силы Речи Посполитой.
  Беседуя таким образом каждый вечер, они ждали возвращения принца.
  Поручик представил своим самым близким товарищам пана Лонгина Подбипенту, который как человек мягких манер сразу завоевал их сердца и, демонстрируя свою сверхчеловеческую силу в упражнениях с мечом, завоевал всеобщее уважение. Он не преминул рассказать каждому историю своего предка Стовейко и трех отрубленных голов, но ничего не сказал о своей клятве, не желая выставлять себя на посмешище. Он понравился Володыевскому, особенно из-за чувствительных сердец обоих. Через несколько дней они вместе вышли вздыхать на крепостной вал — один по звезде, которая сияла выше его досягаемости, то есть по принцессе Анне; другой по неизвестному, от которого его отделяли три главы его обета.
  Володыевский пытался заманить Лонгина в драгуны; но литовец в конце концов решил поступить в бронетанковый полк, чтобы служить со Скшетуским, которого, как он узнал в Лубнах, к его радости, все почитали как рыцаря первой степени и одного из лучших офицеров на службе князя. И именно в полку Скшетуского в перспективе появилась вакансия. Пан Закшевский по прозвищу “Мизерере Мей” проболел две недели после
  надежда на выздоровление, поскольку все его раны открылись от сырости. К любовным заботам Скшетуского теперь добавилась скорбь о неминуемой потере его старого товарища и испытанного друга. Поэтому он по нескольку часов каждый день не отходил ни на шаг от подушки Закшевского, утешая его, как мог, и укрепляя надеждой, что им еще предстоит много совместных кампаний.
  Но старик не нуждался в утешении; он радостно заканчивал жизнь на жестком солдатском ложе, покрытом конской шкурой. С почти детской улыбкой он посмотрел на распятие над своей кроватью и ответил Скшетускому:
  —
  “Miserere mei! Лейтенант, я направляюсь в небесный гарнизон. На моем теле так много дырок от ран, что я боюсь, что святой Петр, который является наместником Господа и должен следить за порядком на небесах, не впустит меня с таким разорванным телом; но я скажу: "Святой Петр, мой дорогой, я умоляю тебя, клянусь ухом Малха, не сопротивляйся, ибо это язычники повредили мою смертную оболочку", - сказала мизерере мэй. И если святой Михаил предпримет какую-нибудь кампанию против сил ада, старик Закшевский еще пригодится.
  Лейтенант, хотя он так часто смотрел на смерть как солдат и сам навлекал ее, не мог сдержать слез, слушая старика, чей уход был подобен тихому заходу солнца.
  Наконец, однажды утром во всех церквях Лубен зазвонили колокола, возвещая о смерти пана Закшевского. В тот же день князь приехал из Сенчей, а с ним Бодзинский и Ляссота, со всем двором и многими дворянами в длинной веренице экипажей, ибо общество у пана Суфчинского было очень многочисленным. Принц устроил пышные похороны, желая почтить заслуги покойного и показать, как он любил храбрецов.
  Все полки в Лубнах приняли участие в процессии; с крепостных валов стреляли из пушек; кавалерия прошла маршем от замка к приходской церкви в боевом порядке, но со свернутыми знаменами; за ними следовала пехота с мушкетами наперевес. Сам принц, одетый в траур, ехал позади катафалка в золоченой карете, запряженной восемью молочно-белыми лошадьми с окрашенными в пурпур гривами и хвостами и пучками черных страусовых перьев на головах. Перед каретой маршировал отряд янычар, телохранителей принца. За каретой на великолепных скакунах ехали пажи в испанских костюмах; еще дальше - высшие чиновники замка, слуги, лакеи; наконец, гайдуки и стражники.
  Кортеж остановился перед дверями церкви, где священник Яскольский произнес речь, начинающуюся словами: “Куда ты спешишь, о
  Закшевский!” Затем с речами выступили некоторые из его товарищей, и среди них Скшетуский, как начальник и друг покойного. Затем его тело внесли в церковь, и там был слышен голос самого красноречивого из красноречивых, священника-иезуита Муховецкого, который говорил с такой возвышенностью и изяществом, что сам князь заплакал, ибо он был человеком редкой сердечной нежности и настоящим отцом солдатам. Он поддерживал железную дисциплину, но ему не было равных в щедрости и добром обращении с людьми, а также в заботе, которой он окружал не только их самих, но и их детей и жен. Грозный и безжалостный к мятежникам, он был настоящим благодетелем не только для знати, но и для всего своего народа. Когда саранча уничтожила
  урожай в 1646 году он перевел арендную плату на год и приказал раздавать зерно из зернохранилищ своим подданным; а после пожара в Хороле он содержал всех горожан за свой счет в течение двух месяцев. Арендаторы и управляющие королевскими поместьями трепетали, опасаясь, как бы слухи о каких-либо злоупотреблениях или несправедливостях, причиненных ими народу, не достигли ушей принца. Его опека над сиротами была настолько хорошей, что в стране за Днепром этих сирот называли “детьми принца”. За этим присматривала сама принцесса Гризельда с помощью отца Муховецкого.
  Порядок царил во всех землях принца, с изобилием, справедливостью, миром, но также и с ужасом, ибо в случае малейшего сопротивления принц не знал границ своему гневу и применяемым им наказаниям; до такой степени великодушие сочеталось в его натуре с суровостью. Но в те времена и в тех регионах только эта суровость позволяла жизни и труду людей процветать и продолжаться. Только благодаря этому возникали города и деревни, земледелец занимал место разбойника с большой дороги, торговец спокойно продавал свои товары, колокола призывали правоверных в безопасности на молитву, враг не смел пересекать границы, толпы воров погибали, насаживались на колья или превращались в обычных солдат, и дикая местность расцветала.
  Дикая страна и ее дикие обитатели нуждались в такой помощи, ибо в страну за Днепром отправлялись самые беспокойные элементы Украины.
  Приходили поселенцы, привлеченные землей и плодородием почвы; беглые крестьяне со всех земель Содружества; преступники, сбегающие из тюрем, — одним словом, как сказал Ливий, “Pastorum convenirarumque plebs transfuga ex suis populis”. Только лев , от рева которого все трепетало
  мог бы держать их в узде, сделать миролюбивыми жителями и принудить к уз оседлой жизни.
  Пан Лонгин Подбипента, впервые увидев князя на похоронах, не мог поверить собственным глазам. Наслышанный так много о его славе, он вообразил, что тот, должно быть, своего рода гигант, на голову выше расы простых людей; в то время как принц на самом деле был маленького роста и довольно хрупкого телосложения. Он был еще молод — ему было тридцать шесть лет, — но на его лице читался воинский труд; и поскольку он жил в Лубнах как настоящий король, то и во время кампаний и экспедиций он разделял тяготы простого солдата. Он ел черный хлеб, спал на земле, завернувшись в одеяло; и поскольку большая часть его жизни прошла в лагерных трудах, годы оставили свои следы на его лице. Но это лицо с первого взгляда выдавало необыкновенного человека. На нем были изображены железная, несгибаемая воля и величие, перед которыми все невольно склонялись. Было очевидно, что этот человек сознавал свою собственную силу и величие, и если бы завтра на его голову возложили корону, он не почувствовал бы себя удивленным или подавленным ее тяжестью. У него были большие глаза, спокойные и даже кроткие; и все же в них, казалось, дремали раскаты грома, и вы чувствовали, что горе постигнет того, кто пробудит их. Ни один мужчина не мог вынести спокойного света этого взгляда; и послы, обученные при дворах появляться перед Ереми, были замечены в замешательстве и неспособности начать свою речь. Более того, в своих владениях за Днепром он был настоящим королем. Из его канцелярии исходили привилегии и пожалования, озаглавленные “Мы, милостью Божьей князь и господин” и т.д. Было мало магнатов, которых он считал равными себе.
  Принцы крови древних правителей были его управляющими. Таким в свое время был отец Елены, Василий Булыга Курцевич, который считал свое происхождение, как уже упоминалось, от Корята; но на самом деле он происходил от Рюрика.
  В принце Ереми было что-то такое, что, несмотря на его врожденную доброту, держало людей на расстоянии. Любя солдат, он был знаком с ними; с ним никто не осмеливался быть фамильярным; и все же, если бы он попросил конных рыцарей перепрыгнуть через пропасти Днепра, они бы сделали это, не задумываясь. От своей матери-валашки он унаследовал чистый цвет лица, напоминающий цвет железа при белом накале, от которого исходит тепло, и волосы, черные, как вороново крыло, которые, будучи тщательно выбритыми по бокам головы, были подстрижены квадратно над бровями, закрывая половину лба. Он носил польский костюм и не слишком заботился о своей одежде. Только по важным случаям он надевал дорогую одежду; но тогда он весь сверкал золотом и драгоценностями.
  Пан Лонгин несколько дней спустя присутствовал на таком торжестве, когда князь давал аудиенцию Розвану Урсу. Прием послов всегда происходил в Небесном зале, названном так потому, что на его потолке карандашом Хелма Данцигского была изображена небесная твердь со звездами.
  По этому случаю принц восседал под балдахином из бархата и горностая на возвышении, похожем на трон, скамеечка для ног которого была окована позолоченным кругом. Позади князя стояли ксендз Муховецкий, его секретарь, управляющий князь Воронич и пан Богуслав Машкевич; чуть дальше - пажи и двенадцать телохранителей в испанских костюмах с алебардами. Глубины зала были заполнены рыцарями в великолепных одеждах и мундирах. Пан Розван просил от имени господаря, чтобы князь своим влиянием и страхом перед его именем заставил хана запретить буджакским татарам нападать на Валахию, где они каждый год наносили ужасающие потери и опустошения. Принц ответил на изящной латыни , что
  Буджакские татары не были чрезмерно послушны самому хану; тем не менее, поскольку он ожидал принять посланника хана в предстоящем апреле, он через него напомнит хану об оскорблении, нанесенном валахам.
  Пан Ян уже доложил о своем посольстве и своем путешествии, а также обо всем, что он слышал о Хмельницком и его бегстве в Сечь. Принц решил отправить несколько полков в Кудак, но не придал этому делу большого значения. Поскольку ничто, казалось, не угрожало миру и могуществу его владений за Днепром, в Лубнах начались празднества и увеселения в связи с присутствием посланника Розвана, а также потому, что Бодзинский и Ляссота со стороны сына воеводы Пшиемского сделали официальное предложение руки Анны, старшей принцессы, и получили благоприятный ответ от принца и принцессы Гризельды.
  Володыевский немало страдал от этого; и когда Скшетуский попытался излить утешение в его сердце, он ответил:
  “Тебе легко говорить; тебе стоит только пожелать, и Ануся Борзобогатая не будет избегать тебя. Она все время очень хорошо отзывалась о тебе. Я сначала подумал, что она возбуждает ревность Быховца; но я вижу, что она была готова посадить его на крючок, чувствуя в своем сердце живое чувство только к вам”.
  “ О! что для меня Ануся? Возвращайся к ней; я не возражаю. Но забудь о принцессе Анне, потому что думать о ней - все равно что хотеть прикрыть феникса в его гнезде своей шапочкой.
  “Я знаю, что она феникс, и поэтому я наверняка умру от горя по ней”.
  “Ты будешь жить и тотчас же снова полюбишь; но не влюбляйся в княжну Варвару, потому что другой сын воеводы уведет ее у тебя из-под носа”.
  “Является ли сердце слугой, подчиняющимся приказам, или глаза можно удержать от созерцания такого замечательного существа, как принцесса Барбара, одного вида которой было бы достаточно, чтобы растрогать самих диких зверей?”
  “Ну, черт возьми, вот тебе и пальто!” - воскликнул пан Ян. “Я вижу, ты утешишься и без моей помощи. Но я повторяю. Возвращайся к Анусии; я не стану тебе препятствовать”.
  Но на самом деле Ануся думала не о Володыевском. Вместо этого в ней проснулось любопытство. Ее злило равнодушие Скшетуского, который, вернувшись после столь долгого отсутствия, даже не взглянул на нее. В
  вечером, когда принц со своими старшими офицерами и придворными пришел в гостиную принцессы побеседовать, Ануся, выглядывая из-за плеча своей госпожи (ибо принцесса была высокой, а Ануся низенькой), вглядывалась своими черными глазами в лицо лейтенанта, желая разгадать эту загадку. Но глаза Скшетуского, как и его мысли, были где-то далеко; и когда его взгляд упал на девушку, он был таким озабоченным и остекленевшим, как будто он никогда не смотрел на нее, о которой когда-то пел,
  —
  “Татарин берет людей в плен;
  Ты захватываешь плененные сердца!”
  “Что с ним случилось?” - спросила себя любимица всего замка и, топнув своей маленькой ножкой, решила разобраться в случившемся. Она не любила Скшетуского, но, привыкнув к почтению, не могла выносить пренебрежения и была готова назло влюбиться в этого наглеца.
  Однажды, бегая с мотками ниток для принцессы, она встретила пана Яна, выходящего из спальни принца. Она налетела на него, как ураган, ударив его прямо в грудь; затем, отскочив, она воскликнула:
  “ О, как вы меня напугали! Добрый день, сэр!
  “ Добрый день. Неужели я такое чудовище, что внушаю вам ужас?
  Она стояла, опустив глаза, начала накручивать кончики своих кос и, стоя сначала на одной ноге, потом на другой, как бы в замешательстве, ответила с улыбкой: “О, нет! вовсе нет, я уверена, что люблю свою мать! Она быстро взглянула на лейтенанта и снова опустила глаза. “Вы сердитесь на меня?” - спросила она.
  “ Я? Но разве панне Анне было бы дело до моего гнева?
  “Ну, по правде говоря, нет. Может быть, ты думаешь, что я сразу расплачусь? Пан Быховец более вежлив.
  - Если это правда, мне ничего не остается, как уступить поле пану Быховцу и исчезнуть с глаз панны Анны.
  “ Я тебе мешаю? Сказав это, Ануся преградила ему дорогу.
  “ Вы только что вернулись из Крыма? ” спросила она.
  “Из Крыма”.
  - А что вы привезли из Крыма? - спросил я.
  “ Я привез пана Подбипенту. Вы, я думаю, видели его? Очень любезный и превосходный кавалер.
  “ Несомненно, он более любезен, чем вы. И зачем он пришел?
  “ Значит, может найтись кто-то, на ком панна Анна могла бы испытать свою силу.
  Но я советую быть очень осторожным, ибо я знаю секрет, который делает этого кавалера непобедимым, и панна Анна ничего не может с ним поделать”.
  “Почему он непобедим?”
  - Он не может жениться.
  “Какое мне до этого дело? Почему он не может жениться?”
  Скшетуский наклонился к уху молодой женщины, но сказал очень четко и выразительно: “Он дал обет безбрачия”.
  “ Ах ты, глупышка! - быстро воскликнула Ануся и в тот же миг упорхнула, как испуганная птичка.
  Однако в тот вечер она впервые внимательно посмотрела на пана Лонгина. Гостей было много, поскольку князь давал прощальный ужин пану Бодзинскому. Наш литовец, тщательно одетый в белую атласную тунику и темно-синий бархатный камзол, имел величественный вид, тем более что на боку у него висела легкая изогнутая сабля в позолоченных ножнах вместо смертоносного длинного меча.
  Глаза Анусии метнули свои стрелы в пана Лонгина, отчасти нарочно, чтобы досадить Скшетускому. Однако лейтенант не обратил бы на них внимания, если бы не Володыевский, который, толкнув его локтем, сказал:
  “Пусть меня поразит плен, если Ануся не сравнится с этим литовским прыгуном!”
  - Скажи ему об этом.
  “ Конечно, я так и сделаю. Они составят пару.
  - Да, он мог бы носить ее вместо пуговицы на пальто, такова пропорция между ними, или вместо плюмажа на шляпе.
  Володыевский подошел к литовцу и сказал: “Прошло совсем немного времени с тех пор, как ты приехал, но я вижу, что ты становишься большим разбойником”.
  “ Как же так, брат? как же так?
  - Вы уже вскружили голову самой хорошенькой девушке среди фрейлин.
  - О, мой дорогой друг! - воскликнул Подбипента, всплеснув руками. - Что ты мне хочешь сказать?
  “ Ну, посмотри сам на панну Анусю Борзобогатую, в которую мы все влюбились, и посмотри, как она приковывает к себе твой взгляд. Но смотри, чтобы она не одурачила тебя, как одурачила нас!”
  Сказав это, Володыевский развернулся на каблуках и ушел, оставив Подбипенту в раздумье. На самом деле он не осмелился сразу посмотреть в сторону Анусии. Однако через некоторое время он бросил на нее быстрый взгляд, но все же задрожал. Из-за плеча принцессы Гризельды на него пристально и с любопытством смотрели два сияющих глаза. “Прочь, сатана!”
  - подумал литовец и поспешил в другой конец зала, покраснев, как школьник.
  И все же искушение было велико. Этот чертенок, выглядывавший из-за плеча княгини, обладал таким очарованием, эти глаза сияли так ясно, что что-то заставило пана Лонгина взглянуть на них еще раз. Но в этот момент он вспомнил о своей клятве. Перед ним стояли Зервикаптур, его предок Стовейко Подбипента, три отрубленные головы, — и ужас охватил его. Он осенил себя крестным знамением и в тот вечер больше не смотрел на нее.
  Но на следующее утро, рано утром, он отправился в покои пана Яна.
  “ Ну что, лейтенант, мы скоро выступаем? Что слышно о войне?
  “Вы в тяжелом положении. Наберитесь терпения, пока не присоединитесь к полку”.
  Пана Подбипенту еще не зачислили на место покойного Закшевского; ему пришлось ждать, пока не истечет четверть года, — до первого апреля. Но он очень спешил, поэтому спросил:
  - И принц ничего не сказал по этому поводу?
  “ Ничего. Король не перестанет думать о войне, пока жив, но Содружество этого не хочет.
  - Но в Чигирине говорят, что над казаками нависла угроза восстания.
  Очевидно, что твоя клятва сильно беспокоит тебя. Что касается восстания, ты можешь быть уверен, что до весны его не будет; потому что, хотя зима мягкая, зима есть зима. Сейчас 15 февраля, и морозы могут наступить в любой день. Казаки не выйдут на поле боя, пока не смогут укрепиться за земляными валами; они сражаются ужасно, но в поле они не могут выстоять”.
  - Значит, надо ждать казаков?
  Подумай также об этом, что, хотя ты и найдешь свои три головы во время восстания, неизвестно, будешь ли ты освобожден от своей клятвы; ибо крестоносцы или турки — это одно, а твой собственный народ - совсем другое, -
  так сказать, дети от одной матери.
  “О, великий Боже! какой удар ты нанес по моей голове! Вот отчаяние! Пусть священник Муховецкий избавит меня от этого сомнения, ибо в противном случае у меня не будет ни минуты покоя”.
  “Он, несомненно, разрешит ваши сомнения, потому что он ученый и благочестивый человек; но больше он вам ничего не скажет. Гражданская война - это война братьев”.
  “Но если иностранная держава придет на помощь повстанцам?”
  “ Тогда у тебя был бы шанс. Пока я могу посоветовать тебе только одно: подожди и помолчи.
  Но сам Скшетуский не мог последовать этому совету. Его меланхолия постоянно возрастала. Его раздражали празднества в замке и те лица, на которые некоторое время назад он смотрел с таким удовольствием.
  Бодзинский и Розван Урсу наконец ушли, и после их ухода воцарилась глубокая тишина. Жизнь потекла монотонно. Князь был занят осмотром своих огромных владений и каждое утро запирался со своими агентами, которые прибывали со всей Руси и Сандомира, так что даже военные учения проводились крайне редко. Шумные офицерские застолья, на которых обсуждались будущие войны, утомляли Скшетуского сверх всякой меры; поэтому он обычно отправлялся с ружьем на плече в Солоницу, где Жолкефский нанес такие ужасные поражения Наливайке, Лободе и Кремпскому. Следы этих сражений уже стерлись из памяти людей, как и само поле битвы; но время от времени земля выбрасывала из своей недр побелевшие кости, и за водой был виден казацкий бруствер, за которым запорожцы из Лободы и добровольцы из Наливайки так отчаянно оборонялись. Но густая роща уже пустила свои корни по брустверу. Это было то место, где Скшетуский прятался от шума замка; и вместо того, чтобы стрелять в птиц, он погрузился в медитацию, и перед глазами его духа стоял образ любимой девушки, призванной сюда его памятью и его сердцем. Там, в тумане, шелесте камышей и меланхолии тех мест, он находил утешение в своей тоске.
  Но позже начались обильные дожди, предвестники весны. Солоница превратилась в болото; трудно было высунуть голову из-под крыши. Таким образом, лейтенант был лишен даже того утешения, которое он находил, бродя в одиночестве; и немедленно его беспокойство начало возрастать, и вполне справедливо. Сначала он надеялся, что княгиня немедленно приедет с Еленой в Лубны, если только ей удастся отослать Богуна прочь;
  но теперь эта надежда исчезла. Сырая погода разрушила дороги; степь на многие мили по обе стороны Сулы превратилась в огромную трясину, которую нельзя было пересечь до тех пор, пока теплое весеннее солнце не высосет лишнюю воду.
  Все это время Елене предстояло оставаться под опекой, которой Скшетуский не доверял, в настоящем волчьем логове, среди диких, неотесанных людей, недоброжелательно настроенных к нему. Они должны были, это правда, сохранить веру ради себя самих, и на самом деле у них не было другого выбора; но кто мог предположить, что они могли бы изобрести, на что они могли бы отважиться, особенно когда на них давил ужасный Богун, которого они, казалось, одновременно любили и боялись? Богуну было бы легко заставить их отдать девушку, поскольку подобные поступки не были редкостью. Таким образом, Лобода, товарищ злополучного Наливайки, вынудил пани Поплинскую отдать ему в жены свою приемную дочь, хотя она была из хорошей семьи и всей душой ненавидела казака. И если то, что говорили о несметных богатствах Богуна, было правдой, он мог бы вознаградить их за девушку и потерю Розлогов. И что тогда?
  “Тогда, - подумал пан Ян, - они скажут мне с насмешкой: ”Твоя плеть потерялась“,
  они исчезнут в какой-нибудь литовской или мазовецкой глуши, где до них не дотянется даже рука князя”.
  При этой мысли Скшетуский затрясся, как в лихорадке, и стал нетерпелив, как посаженный на цепь волк, пожалел о честном слове, данном им принцессе, и не знал, что делать. Он был человеком, который не желал позволять случайности тянуть его за бороду. В его натуре была огромная энергия и предприимчивость.
  Он не стал ждать того, что даст судьба, он предпочел взять судьбу за плечо и заставить ее подарить ему удачу; следовательно, это было сложнее
  для него, как для любого другого человека, сидеть сложа руки в Лубнах. Поэтому он решил действовать. У него в услужении был молодой парень, Жендзян, из Подлесья, —
  ему было шестнадцать лет, но он был на редкость хитрым плутом, которого не могла перехитрить ни одна старая лиса, - и он решил немедленно отправить его к Елене, чтобы все разузнать.
  Февраль подходил к концу; дожди прекратились. Март выдался довольно благоприятным, и дороги, должно быть, немного улучшились. Жендзян собрался в дорогу, Скшетуский снабдил его бумагой, ручками и бутылочкой чернил, которые он велел ему беречь как око в голове, так как помнил, что в Розлогах этих вещей быть не должно. Молодой человек должен был не говорить, от кого он приехал, а делать вид, что направляется в Чигирин, зорко следить за всем, и особенно тщательно выяснять, где Богун и что он делает. Жендзян не стал дожидаться повторения своих инструкций; он сдвинул фуражку набекрень, щелкнул кнутом и ушел.
  Для Скшетуского наступили тоскливые дни ожидания. Чтобы убить время, он упражнялся с мечом с Володыевским, который был большим мастером в этом искусстве, или метал дротики на ринге. В Лубнах тоже произошло нечто такое, что едва не стоило лейтенанту жизни. Однажды медведь, сорвавшись с цепи, ранил двух конюхов, напугал лошадь комиссара пана Глебовского и, наконец, бросился на поручика, который направлялся к князю в оружейную без сабли, а в руке у него была только легкая трость с медным набалдашником. Он, несомненно, погиб бы, если бы не пан Лонгин, который, увидев из оружейной, что происходит, бросился за своим длинным мечом и поспешил на помощь. Пан
  Лонгин показал себя в полном смысле достойным потомком своего предка Стовейко, ибо одним ударом лапы снес переднюю половину головы медведя на глазах у всего двора. Это доказательство необычайной силы было замечено из окна самим князем, который впоследствии отвел пана Лонгина в покои княгини, где Ануся Борзобогатая так искушала его своим взглядом, что на следующее утро ему пришлось пойти на исповедь, и в течение трех последующих дней он не показывался в замке, пока усердной молитвой не изгнал все искушения.
  Прошло десять дней, а от Жендзяна не было никаких вестей. Скшетуский так исхудал от ожидания и выглядел таким несчастным, что Ануся стала спрашивать через посыльных, в чем дело, и Карбони, врач принцессы, прописал траву от меланхолии. Но ему нужно было другое средство; ибо он думал о своей принцессе день и ночь, и с каждым мгновением он все яснее ощущал, что в его сердце поселилось не тривиальное чувство, а великая любовь, которая должна быть удовлетворена, иначе его грудь лопнет, как слабый сосуд.
  Поэтому легко представить радость пана Яна, когда однажды утром на рассвете Жендзян вошел в его комнату, весь в грязи, усталый, худой, но радостный, и на лбу у него были написаны хорошие новости. Лейтенант вскочил с кровати, бросился к юноше, схватил его за плечо и закричал:
  - У вас есть письмо? - спросил я.
  “ У меня есть. Вот оно.
  Лейтенант вскрыл его и начал читать. Долгое время он сомневался, привезет ли Жендзян письмо при самом благоприятном стечении обстоятельств, поскольку не был уверен, что Елена умеет писать. Женщины в деревне были необразованны, и Хелена выросла среди неграмотных людей. Теперь было очевидно, что отец научил ее писать, потому что она прислала длинное письмо на четырех страницах бумаги. Бедная девушка не знала, как выразить себя элегантно или риторически, но она написала прямо от сердца, следующим образом:—
  “Воистину, я никогда не забуду тебя. Ты забудешь меня раньше, ибо я слышал, что среди вас есть обманщики. Но поскольку вы нарочно отослали своего мальчика за столько миль, очевидно, что я дорог вам так же, как и вы мне, за что я благодарю вас от всего сердца. Не думайте, что это не противоречит моему чувству скромности, писать вам так о любви; но лучше сказать правду, чем лгать или лицемерить, когда в сердце есть что-то совершенно иное. Я спросил Жендзяна, что вы делаете в Лубнах и каковы обычаи в большом замке; и когда он рассказал мне о красоте и обаятельности тамошних юных леди, я заплакал от горя
  “—
  Тут лейтенант прервал чтение и спросил Жендзяна: “Что ты ей сказал, болван?”
  “Все хорошо”, - ответил Жендзян.
  Лейтенант продолжал читать:
  — ибо как я, невежественная девчонка, могла сравняться с ними? Но ваш слуга сказал мне, что вы не хотите смотреть ни на одно из них"—
  “Вы хорошо ответили, ” сказал лейтенант.
  Жендзян не понял, о чем был вопрос, поскольку лейтенант читал про себя, но напустил на себя мудрый вид и многозначительно кашлянул. Скшетуский читал дальше:—
  — и я тут же утешил себя, умоляя Бога сохранить тебя в будущем в таком чувстве ко мне и благословить нас обоих, — Аминь. Я тоже тосковал по тебе, как по своей матери; ибо мне, сироте в этом мире, грустно, когда тебя нет рядом. Бог видит, что мое сердце чисто; все остальное проистекает из недостатка у меня опыта, который вы должны простить”.
  Далее в письме очаровательная принцесса писала, что они с тетей приедут в Лубны, как только дороги наладятся, и что сама старая княгиня хотела бы ускорить путешествие, поскольку из Чигирина пришли вести о казацких беспорядках. Она только ждала возвращения своих сыновей, которые уехали в Богуслав на конную ярмарку.
  “Вы настоящий волшебник [писала Хелена], раз смогли привлечь мою тетю на свою сторону”.
  Тут лейтенант улыбнулся, так как вспомнил, какие средства ему пришлось применить, чтобы завоевать ее тетю. Письмо заканчивалось заверениями в нерушимой и настоящей любви, какой будущая жена обязана своему мужу. И вообще в нем было видно неподдельно доброе сердце. Поэтому лейтенант прочитал
  нежное письмо несколько раз от начала до конца, мысленно повторяя про себя: “Моя дорогая девочка, пусть Бог оставит меня, если я когда-нибудь покину тебя!”
  Затем он начал изучать Жендзяна по всем пунктам.
  Хитрый парень подробно рассказал ему обо всем путешествии. Его приняли вежливо. Старая княгиня расспросила его о лейтенанте и, узнав, что он знаменитый рыцарь, доверенное лицо принца и к тому же состоятельный человек, обрадовалась.
  “Она также спросила меня, - сказал Жендзян, - всегда ли вы держите свое слово, когда даете обещание, и я ответил: ”Моя благородная госпожа, если бы мне был обещан валашский конь, на котором я приехал, я был бы уверен, что он не ускользнет от меня“.
  “ Вы мошенник, ” сказал лейтенант, “ но раз вы дали за меня такие поручительства, можете оставить лошадь себе. Значит, вы не притворялись — вы сказали, что я вас послал?
  “ Да, потому что я видел, что могу; и меня приняли еще лучше, особенно юная леди, которая настолько замечательна, что другой такой нет в мире. Когда она узнала, что я пришел от тебя, она не знала, куда меня посадить; и если бы это не было время поста, я действительно был бы на небесах.
  Читая ваше письмо, она пролила слезы восторга”.
  Лейтенант тоже замолчал от радости и через мгновение спросил снова:
  - Но вы ничего не слышали об этом парне Богуне?
  “ Мне не удалось расспросить о нем старую леди или юную принцессу, но я втерся в доверие к Чехли, старому татарину, который, хотя и язычник, является верным слугой юной леди. Он сказал, что все они были очень сердиты на вас, но потом примирились, когда обнаружили, что сообщения о сокровищах Богуна были выдумками.
  - Как они это обнаружили? - спросил я.
  “Ну, видите ли, вот как это было. У них возник спор с Сивинскими, который они обязались урегулировать путем оплаты. Когда пришло время, они пошли к Богуну со словами: ‘Одолжи нам денег!’ "У меня есть кое-какие турецкие товары",
  сказал он: "Но денег нет; все, что у меня было, я растратил’. Когда они услышали это, они бросили его, и их привязанность обратилась к тебе”.
  “Надо сказать, что вы все хорошо выяснили”.
  “Если бы я выяснил одно и пренебрег другим, тогда вы могли бы сказать, что дали бы мне лошадь, но не седло; а что такое лошадь без седла?”
  - Ну-ну, бери и седло.
  “ Покорнейше благодарю. Богуна немедленно отправили в Переяслав.
  Когда я узнал об этом, я подумал про себя: ‘Почему бы мне не отправиться в Переяслав? Мой хозяин будет доволен мной, и тем скорее я получу форму”.
  “ Получишь в следующем квартале. Так ты был в Переяславе?
  “Я был, но не нашел Богуна. Старый полковник Лобода болен. Говорят, Богун скоро сменит его. Но происходит что-то странное. В полку осталась едва ли горстка казаков; остальные, говорят, ушли за Богуном или убежали в Сечь; и это очень важно, потому что готовится какое-то восстание. Я хотел узнать что-то определенное о Богуне, но
  все, что они мне сказали, это то, что он переправился в русский банк,[7] "Ну",
  подумал я: ”Если это правда, то наша принцесса в безопасности от него", - и я вернулся.
  “ Ты хорошо справился. Были ли у тебя какие-нибудь приключения в дороге?
  - Нет, но я ужасно хочу что-нибудь съесть.
  Жендзян вышел, а лейтенант, оставшись один, начал снова перечитывать письмо Елены и прижимать к губам те буквы, которые были не такими четкими, как написавшая их рука. Уверенность вошла в его сердце, и он подумал: "
  “ Дорога скоро просохнет, если Бог даст хорошую погоду. Курцевичи тоже, зная, что у Богуна ничего нет, наверняка не выдадут меня. Я оставлю им Розлоги и добавлю что-нибудь от себя, чтобы получить эту дорогую маленькую звездочку”.
  Он оделся с сияющим лицом и с полной счастья грудью отправился в часовню, чтобы смиренно поблагодарить Бога за благую весть.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VI.
  По всей Украине и за Днепром начали распространяться странные звуки, подобные вестникам надвигающейся бури; некие чудесные вести летели от села к селу, от хутора к хутору, — подобно тем растениям, которые весенний ветерок гонит по степи и которые в народе называют полевыми катками. В городах ходили слухи о какой-то большой войне, хотя никто не знал, кто и против кого собирается воевать. Тем не менее новости передавались. Лица людей стали беспокойными. Земледелец неохотно выходил со своим плугом в поле, хотя весна наступила ранняя, мягкая и теплая, и давно уже над степью не пели жаворонки. Каждый вечер люди собирались толпами в деревнях и, стоя на дороге, вполголоса говорили об ужасных вещах. Слепых, бродивших вокруг с лирами и песнями, расспрашивали о новостях. Некоторым людям показалось, что они видели ночью отражения в небе и что луна, более красная, чем обычно, поднялась из-за соснового леса. Было предсказано несчастье или смерть короля. И все это было тем более чудесно, что страху нелегко было проникнуть в эти земли, давно привыкшие к беспорядкам, конфликтам и набегам. Должно быть, в воздухе витали какие-то исключительно зловещие токи, поскольку тревога стала всеобщей.
  Это было тем более гнетуще и душно, что никто не мог указать на опасность. Но среди знаков дурного предзнаменования два, казалось, особенно указывали на то, что действительно что-то надвигалось. Во-первых, неслыханное множество
  старинные менестрели появлялись во всех деревнях и городках, и среди них были фигуры странные, никому не известные; поговаривали, что это фальшивые менестрели. Эти люди, расхаживая повсюду, с таинственным видом рассказывали, что день Божьего суда и гнева близок.
  Во-вторых, мужчины нижней части страны начали пить изо всех сил.
  Второй признак был более серьезным. Сечь, ограниченная слишком узкими пределами, не могла прокормить всех своих жителей; экспедиции не всегда были успешными; кроме того, степи не давали казакам хлеба. Поэтому в мирное время множество запорожцев ежегодно рассеивалось по населенным районам. Украина, да и вся Россия, была полна ими. Кто-то стал землевладельцем; кто-то продавал спиртное на дорогах; кто-то трудился в деревнях и поселках, в торговле и промышленности. В каждом селе обязательно была изба с одной стороны, на некотором расстоянии от остальных, в которой жил запорожец. Некоторые из них привезли с собой своих жен и вели хозяйство в этих избах. Но запорожец, как человек, который обычно проходил через все испытания, обычно был благодетелем для села, в котором он жил. Не было лучших кузнецов, колесных дел мастеров, кожевников, рафинадщиков воска, рыбаков и охотников, чем они. Казак все понимал, все делал; он построил дом, он сшил седло. Но казаки не всегда были такими тихими жителями, ибо жили временной жизнью. Всякий, кто хотел осуществить решение вооруженной рукой, напасть на соседа или защититься от ожидаемого нападения, должен был только поднять крик, и тотчас казаки спешили к нему, как вороны к готовой добыче. Дворянство и магнаты, вовлеченные в бесконечные споры между собой, нанимали казаков. Когда таких начинаний не хватало, казаки спокойно оставались в деревнях, работая со всем усердием, в поте лица своего зарабатывая хлеб насущный.
  Так продолжалось год или два, пока не приходили внезапные известия о каком-нибудь крупном походе либо атамана против татар или поляков, либо польской знати против Валахии; и в этот момент колесники, кузнецы, кожевенники и воскоплавильщики бросали свои мирные занятия и начинали пить изо всех сил в каждой драмтеатре Украины. После того, как они все пропьют, они будут пить в кредит — не за счет того, что у них есть, а за счет того, что у них будет.
  Будущая добыча должна заплатить за шалости.
  Это явление повторялось так регулярно, что через некоторое время люди с опытом работы на Украине говорили: “Забегаловки ломятся от людей снизу; что-то происходит на Украине”.
  Старосты сразу же усилили гарнизоны в замках, внимательно следя за всем; магнаты увеличили свою свиту; знать отправила своих жен и детей в города.
  Той весной казаки стали пить как никогда раньше, проматывая наобум все, что заработали, не в одном уезде, не в одной губернии, а по всей России — вдоль и поперек.
  Действительно, кто-то шел пешком, хотя люди снизу понятия не имели, что это было. Люди начали говорить о Хмельницком, о его бегстве в Сечь, о людях из Черкасс, Богуслава, Корсуни и других мест, которые последовали за ним; но говорили и о чем-то другом. В течение многих лет ходили слухи о великой войне с язычниками — войне, которой желал король, чтобы раздать добычу казакам, но против которой выступали поляки. На этот раз все сообщения смешались и пробудили в мозгах людей беспокойство и ожидание чего-то необычного.
  Это беспокойство проникло и в стены Лубен. Закрывать глаза на подобные знаки было неприлично, а у князя Ереми особенно не было такой привычки. В его владениях беспорядки на самом деле не переросли в настоящую вспышку, страх держал все в пределах дозволенного; но в течение некоторого времени с Украины поступали сообщения о том, что кое-где крестьяне начинают сопротивляться дворянам, что они убивают евреев, что они хотят принудительно привлечь своих собственных к войне против язычников и что число дезертиров в Сечь постоянно увеличивается.
  Князь отправил послов в разные стороны — к пану Потоцкому, к пану Калиновскому, к Лободе в Переяслав - и лично собрал стада из степей и войска с аванпостов. Тем временем были принесены мирные новости. Великий гетман сообщил все, что ему было известно о Хмельницком; однако он не думал, что из-за этого дела может разразиться какая-либо буря. Полный гетман писал, что чернь привыкла “суетиться весной, как пчелы”, Зацвилиховский был единственным человеком, который прислал письмо, умоляя князя ничего не недооценивать, ибо разразилась сильная буря
  возвращаюсь из глуши. Он писал, что Хмельницкий поспешил в Крым просить помощи у хана.
  “И, как сообщают мне друзья из Сечи, - писал он, - кошевой собирает армию, конную и пешую, со всех лугов и ручьев, никому не говоря, зачем он это делает. Поэтому я думаю, что эта буря обрушится на нас. Если она придет с татарской помощью, то Боже, спаси все русские земли от разорения!”
  Князь больше доверял Зацвилиховскому, чем гетманам, ибо знал, что никто во всей России не разбирается в казаках и их уловках так хорошо, как он. Поэтому он решил сосредоточить как можно больше войск, а также докопаться до истины.
  Однажды утром он вызвал к себе лейтенанта валашского полка пана Быховца, которому сказал:
  “ Ты поедешь за мной в Сечь с поручением к кошевому и передашь ему это письмо с печатью моей светлости. Но чтобы вы знали, какому плану действий следовать, я говорю вам, что это письмо - всего лишь предлог, и весь смысл миссии заключается в вашем собственном остроумии. Вы должны увидеть все, что там делается, — какие войска они собрали и собирают ли они еще. Я специально приказываю вам привлечь к себе несколько человек и тщательно разузнать для меня все о Хмельницком, — где он находится, и если это так, то
  правда, что он отправился в Крым просить помощи у татар. Ты понимаешь, что я говорю?”
  - Как будто это было написано у меня на ладони.
  “ Ты поедешь через Чигирин. Отдохни одну ночь в пути. Когда приедешь, отправляйся к Зацвилиховскому за письмами, которые ты тайно передашь его друзьям в Сечу. Они расскажут тебе все, что знают. Из Чигирина вы отправитесь по воде в Кудак. Передайте мое почтение этим письмом пану Гродзицкому. Он отдаст приказ переправить вас через Водопады с надлежащими проводниками. Будь бесстрашен в Сечи, держи глаза и уши открытыми и возвращайся, если выживешь, потому что экспедиция предстоит нелегкая”.
  “ Ваше высочество - наместник моей крови. Возьму ли я с собой много людей?
  “ Ты возьмешь сорок сопровождающих. Отправляйся сегодня; до вечера приходи за дальнейшими инструкциями. Твоя миссия важна.
  Пан Быховец вышел ликующий. В передней он встретил Скшетуского с несколькими артиллерийскими офицерами.
  “Ну, что же происходит?” - спросили они.
  - Сегодня я отправляюсь в путь.
  -Где, где? - спросил я.
  - В Чигирин, а оттуда еще дальше.
  “ Тогда пойдем со мной, ” сказал пан Ян.
  И, отведя его в свою каюту, он начал поддразнивать его, чтобы переложить на него свою миссию.
  “Как мой друг, - сказал он, - проси, что хочешь, турецкую лошадь, арабского скакуна, — ты получишь ее. Я ничего не пожалею, если только смогу уйти, ибо моя душа рвется в этом направлении. Если тебе нужны деньги, я дам их, если ты только уступишь. Это путешествие не принесет вам славы, потому что, если разразится война, она
  начни отсюда, и тебя могут убить в Сече. Я также знаю, что Ануся так же дорога тебе, как и другим; если ты уйдешь, они заберут ее у тебя”.
  Этот последний аргумент пришелся пану Быховцу по душе больше, чем любой другой, но он все равно сопротивлялся. Что сказал бы князь, если бы ему пришлось отступить? Не сочтет ли он это дурным с его стороны? Подобная встреча была таким одолжением.
  Услышав это, Скшетуский помчался к князю и тотчас велел пажу доложить о нем.
  Вскоре паж вернулся с ответом, что принц разрешает ему войти.
  Сердце лейтенанта колотилось как молот от страха, что он услышит резкое “Нет!”, после чего ему придется полностью оставить этот вопрос.
  “ Ну, что вы имеете сказать? ” спросил принц, глядя на лейтенанта.
  Скшетуский наклонился к его ногам.
  “ Могущественный принц, я пришел смиреннейшим образом умолять вас доверить мне экспедицию в Сечь. Быховец, возможно, отказался бы от этого, потому что он мой друг, и для меня это так же важно, как жизнь. Единственное, чего боится Быховец, - это того, что вы можете рассердиться на него за то, что он уступил это место”.
  “Клянусь Богом! - сказал принц. - Мне не следовало посылать никого другого, но я подумал, что вам не захочется ехать сразу после возвращения из долгого путешествия”.
  “Я был бы рад, если бы меня хотя бы каждый день отправляли в этом направлении”.
  Принц внимательно посмотрел на него своими черными глазами и через некоторое время спросил: “Что у тебя там?”
  Лейтенант смутился, как преступник, не в силах вынести испытующего взгляда.
  “ Я вижу, я должен сказать правду, ” сказал он, “ поскольку никакая тайна не может устоять перед вашим разумом. В одном я не уверен — в вашем благосклонном слушании”.
  После этого он начал рассказывать, как познакомился с дочерью князя Василия, влюбился в нее и хотел бы навестить ее, а по возвращении из Сечи отправиться в Лубны, чтобы увезти и спасти ее от казацких беспорядков и назойливых Богунов. Но он ничего не сказал о происках старой княгини, потому что в этом он был связан своим словом. Затем он начал так настойчиво умолять князя передать ему миссию, порученную Быховцу, что Вишневецкий сказал:
  - Я бы разрешил вам отправиться туда самостоятельно и дал вам людей; но поскольку вы спланировали все так ловко, что ваша личная привязанность согласуется с вашей должностью, я должен устроить это дело за вас.
  Затем он хлопнул в ладоши и приказал пажу позвать пана Быховца.
  Лейтенант радостно поцеловал руку принца. Ереми взял его за голову и приказал ему замолчать. Он безмерно любил Скшетуского как великолепного солдата и офицера, которому он мог доверять во всем. Кроме того, между ними была та связь, которая образуется между подчиненным, всей душой почитающим своего начальника, и начальником, который это ясно чувствует.
  Вокруг принца вертелось немало придворных и льстецов
  ради их собственной выгоды; но орлиный глаз Ереми хорошо знал, кого выбрать. Он знал, что пан Ян был человеком без порока; он ценил его и был благодарен ему за его чувства. Он радовался также, что его любимец влюбился в дочь старого слуги Вишневецких, Василия Курцевича, память о котором была ему дороже из-за своей печали.
  “ Я не из неблагодарности к принцу, - сказал он, - не навел справки о его дочери. Поскольку стражи порядка не посещали Лубны, и я не получал на них жалоб, я предположил, что они были хорошими людьми. Но поскольку вы напомнили мне об этой леди, я буду заботиться о ней, как о собственной дочери.
  Скшетуский, услышав это, не мог в достаточной мере восхититься добротой князя, который упрекал себя, несмотря на множество своих занятий, в невнимании к сыну своего бывшего солдата и чиновника.
  Теперь вступил Быховец.
  “Что ж, — сказал князь, — мое слово дано, и если вы хотите ехать, то поедете; но я прошу вас сделать это для меня: передайте вашу миссию Скшетускому, - у него есть свои особые и веские причины хотеть этого, - и я придумаю для вас другую награду”.
  “О, ваше высочество, - сказал Быховец, - ваша милость велика; ибо, будучи в состоянии приказывать, вы просите того, что, если бы я отказался дать, я был бы недостоин вашей милости”.
  - Поблагодари своего друга, - сказал князь, обращаясь к пану Яну, - и собирайся в дорогу.
  Скшетуский действительно сердечно поблагодарил Быховца, и через несколько часов тот был готов. В течение некоторого времени ему было скучно в Лубнах, и эта поездка соответствовала всем его желаниям. Сначала он должен был увидеть Елену. Правда, ему пришлось уезжать от нее надолго; но именно такой промежуток был необходим, чтобы сделать дороги проходимыми для колес, после таких безмерных дождей. Принцесса и Елена не могли приехать раньше в Лубны. Следовательно, Скшетуский должен был либо ждать в Лубнах, либо жить в Розлогах, что противоречило бы его соглашению с княгиней и, более того, возбудило бы подозрения Богуна. Елена могла быть по-настоящему защищена от его нападений только в Лубнах; но так как ей в любом случае приходилось еще некоторое время ждать в Разлогах, пану Яну показалось лучшим уехать, а по возвращении взять ее под защиту вооруженной силы князя. Уладив дело таким образом, поручик ускорил свой путь, — все приготовил, взял письма и инструкции от князя, деньги на расходы от казначея и еще засветло тронулся в путь, имея с собой Жендзяна и сорок всадников из казачьего полка.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VII.
  Сейчас была вторая половина марта; буйно росла трава, цвел полевой каток, степь кипела жизнью. Утром лейтенант, ехавший во главе своих людей, скакал так, словно по морю, движущейся волной которого была колеблемая ветром трава. Каждое место было наполнено радостью и голосами весны — стрекотанием, свистом, цоканьем, трепетанием крыльев, радостным жужжанием насекомых; степь звучала, как лира, к которой прикоснулась рука Господа. Над головами всадников неподвижно парили в голубом эфире соколы, похожие на подвешенные кресты, треугольники диких гусей, вереницы аистов; а по земле неслись дикие стаи. Вот, мчится табун степных лошадей! Они движутся подобно буре, внезапно останавливаются перед всадниками полукругом, словно пригвожденные к земле, их гривы развеваются по ветру, ноздри раздуваются, глаза полны удивления. Вы бы сказали, что они здесь, чтобы растоптать непрошеных гостей. Но еще мгновение - и они исчезают, исчезая так же внезапно, как и появились. Теперь слышен только шелест травы и блеск цветов; стук стихает. Снова ничего не слышно, кроме пения птиц. Земля кажется полной радости; и все же в этой радости есть какая-то печаль. Она кажется переполненной, а на самом деле это пустая земля. О, она широка и просторна! Конем вы не сможете окружить его; мыслью вы не сможете охватить его, — если только вы не любите печаль, пустыню и степи и с тоскующей душой кружите над ними, задерживаетесь на их могильных холмах, прислушиваетесь к их голосам и даете ответ.
  Было раннее утро. Крупные капли блестели на траве и камышах; быстрое движение ветра высушило землю, на которой после дождей раскинулись широкие пруды, похожие на озера, сверкающие на солнце. Свита лейтенанта двигалась медленно, потому что было трудно спешить, когда лошади временами проваливались по колено в мягкую землю; и он дал им лишь короткий отдых на могильных холмах, потому что спешил поприветствовать и попрощаться.
  На второй день, около полудня, миновав полосу леса, он увидел ветряные мельницы Разлогов, разбросанные по склонам холмов и насыпям. Его сердце билось как молот. Никто там его не ждал; никто не знал, что он придет.
  Что она скажет, когда увидит его? Теперь он видит коттеджи соседей, почти скрытые вишневыми садами; дальше - разбросанный по территории поселок коттеджей; а еще дальше виден колодец на площади перед домом. Лейтенант, пришпорив своего коня, быстро поскакал галопом, а за ним с грохотом и шумом промчалась через деревню его свита. То тут, то там крестьянин, выбегавший из своей хижины, осенял себя крестным знамением. Черти! — не черти? Татары! — не татары? Грязь брызжет из-под их копыт, так что вы не знаете, кто спешит дальше. Тем временем они добрались до площади и остановились перед закрытыми воротами.
  “Привет! Кто жив, открывайте!”
  Суета и стук, лай собак вывели людей из дома. Они испуганно бросились к воротам, думая, что на них напали.
  -Кто идет? - спросил я.
  -Открывай!-крикнуля
  - Принцев нет дома.
  “ Но откройся, сын неверного! Мы от князя из Лубен.
  Слуги наконец узнали Скшетуского. “ А, это вы! Сейчас!
  немедленно!”
  Ворота распахнулись. Затем на пороге появилась сама принцесса и, заслонив глаза рукой, посмотрела на вновь прибывших.
  Скшетуский соскочил с коня и, подойдя к ней, сказал: “Ты меня не узнаешь?”
  “ О! это вы. Лейтенант. Я думал, это татарский рейд. Я приветствую вас и прошу войти”.
  “ Вы, без сомнения, удивлены, ” сказал пан Ян, “ увидев меня в Розлогах. И все же я не нарушил своего слова, ибо князь посылает меня в Чигирин и дальше.
  Он также попросил меня остановиться в Розлогах и справиться о вашем здоровье.
  “ Я благодарен его высочеству. Думает ли он в ближайшее время выгнать нас из Разлогов?
  “ Он вообще не думает об этом, потому что не знает причин выгонять тебя; и то, что я сказал, произойдет. Ты останешься в Разлогах; у меня и своего хлеба достаточно”.
  Услышав это, принцесса сразу повеселела и сказала: “Садись и будь так же рада тебя видеть, как и я”.
  “ С принцессой Еленой все в порядке? Где она?
  “ Я знаю вас. Вы пришли не для того, чтобы повидаться со мной, мой кавалер. Она в добром здравии, у нее все хорошо; девушка стала лучше выглядеть. Но я позову ее к тебе сию минуту и сама немного оденусь, потому что мне стыдно принимать гостей в этом платье”.
  Принцесса была одета в выцветшее платье, меховую шубу набекрень и тяжелые сапоги.
  В этот момент в комнату ворвалась Елена, хотя ее и не звали, потому что она узнала от старого татарина Чехли, кто был посетитель. Она вбежала, запыхавшись, красная, как вишня, едва переводя дыхание, но глаза ее смеялись от счастья. Скшетуский бросился к ней за руку и, когда княгиня благоразумно удалилась, поцеловал ее в губы, потому что он был импульсивным человеком. Она не защищалась энергично, чувствуя, что слабость овладела ею от переполнявшего ее счастья.
  “ Я не ожидала увидеть тебя, ” прошептала она, полуприкрыв глаза. - Но не целуй меня так, это неприлично.
  “Почему я не должен целоваться, когда мед и вполовину не такой сладкий? Я думала, что зачахну без тебя, пока сам принц не отправил меня сюда.
  - Что знает принц? - спросил я.
  “ Я рассказал ему все, и он обрадовался, когда вспомнил твоего отца. О, ты, должно быть, дала мне какую-нибудь траву, моя девочка, потому что из-за тебя я не вижу дневного света.
  “Твоя слепота - это милость Божья”.
  “ Но помнишь ли ты то предзнаменование, которое подал сокол, когда она соединила наши руки? Вне всякого сомнения, это была судьба.
  - Я помню.
  “Когда в Лубнах я обычно отправлялся от печали в Солоницу и видел тебя там так, словно ты рядом, стоило мне протянуть руку, как ты исчезал; но ты больше не убежишь от меня, потому что я думаю, что теперь ничто не встанет у нас на пути”.
  “Если что-то и произойдет, то не по моей воле”.
  “Скажи мне еще раз, что ты любишь меня”.
  Хелена опустила глаза, но ответила с достоинством и решительностью: “Как никто в мире”.
  “Если бы кто-нибудь окружил меня честью и золотом, я предпочел бы эти твои слова; ибо я чувствую, что ты говоришь правду, хотя и не знаю, чем я заслужил от тебя такую милость”.
  - Потому что ты сжалился надо мной, привлек меня к себе, встал на мою сторону и сказал слова, которых я никогда раньше не слышал.
  Елена замолчала от волнения, и лейтенант снова принялся целовать ее руку.
  - Ты будешь моей правительницей, а не женой.
  Некоторое время они молчали, но он не сводил с нее глаз, желая наверстать упущенное за то долгое время, что не видел ее. Она показалась ему еще красивее, чем раньше. В этой полутемной комнате, в солнечном свете, пробивающемся сквозь стеклянные окна, она была похожа на изображения святых дев в темных часовнях. В то же время ее окружали такое тепло и жизнь, в ее лице и во всей фигуре было столько великолепной женской грации и очарования, что можно было потерять голову, отчаянно влюбиться в нее и любить вечно.
  “ Я потеряю зрение от вашей красоты, ” сказал лейтенант.
  Белые зубы принцессы радостно сверкнули в улыбке. “Несомненно, Ануся Борзобогатая в сто раз красивее меня!”
  - Она для тебя как оловянная тарелка для луны.
  - Но Жендзян рассказал мне другую историю.
  “Жендзян заслуживает пощечины. Какое мне до нее дело? Пусть другие пчелы собирают мед с этого цветка, и их там будет предостаточно”.
  Дальнейший разговор был прерван появлением старого Чехли, который подошел поприветствовать лейтенанта. Он уже смотрел на него как на своего будущего хозяина и поклонился ему на пороге, отдав салам на восточный манер.
  “ Что ж, старина Шели, я беру и тебя с твоей госпожой. Ты будешь служить ей до самой смерти.
  “ Ей недолго придется ждать моей смерти, но пока я жив, я буду служить ей.
  Бог един!”
  - Примерно через месяц, когда я вернусь из Сечи, мы поедем в Лубны, - сказал лейтенант, поворачиваясь к Елене. - и там Муховецкий уже приготовит свою мантию.
  Хелена была поражена. - Значит, вы направляетесь в Сечу?
  “ Принц посылает меня с письмами. Но не бойся; личность посланника священна даже среди язычников. Мне следовало бы немедленно отправить вас с принцессой в Лубны, но дороги опасны. Даже верхом передвигаться трудно.
  - Ты надолго останешься в Розлогах?
  “Сегодня вечером я уезжаю в Чигирин. Чем скорее я уеду, тем скорее вернусь.
  Кроме того, это служба принцу; в моем распоряжении нет ни времени, ни воли.
  - Ты придешь на ужин, если тебе надоело выставлять счета и ворковать?
   - воскликнула принцесса, входя. “ Хо! хо! щеки молодой женщины покраснели;
  очевидно, вы не сидели сложа руки, сэр! Что ж, вы меня не удивляете.
  Сказав это, она нежно погладила Елену по плечу, и они отправились ужинать. Принцесса была в прекрасном расположении духа. Она давно отказалась от Богуна, и теперь, благодаря щедрости лейтенанта, все было устроено так, что она могла смотреть на Розлоги, “с их сосновыми лесами, границами и жителями”, как на принадлежащую ей и ее сыновьям собственность, а это действительно немалая собственность.
  Лейтенант спросил о принцах, скоро ли они вернутся.
  “Я жду их каждый день. Сначала они рассердились на вас, но потом, внимательно изучив ваши поступки, прониклись большой привязанностью к вам как к своему будущему родственнику; ибо, по правде говоря, в эти мягкие времена трудно найти человека такой отваги ”.
  После обеда лейтенант и Елена отправились в вишневый сад, который выходил к канаве за площадью. Сад был покрыт ранними белыми цветами, словно снегом; за садом виднелась темная дубовая роща, в которой слышалось кукование кукушки.
  “Это счастливое предзнаменование для нас, - сказал Скшетуский, - но мы должны провести расследование”. И, повернувшись к дубовой роще, он спросил: “Добрая кукушка, сколько лет я проживу в браке с этой дамой?”
  Начала кричать кукушка и насчитала пятьдесят и больше.
  “Дай бог!”
  “Кукушка всегда говорит правду”, - заметила Хелена.
  “В таком случае я задам еще один вопрос”, - сказал влюбленный лейтенант.
  - Нет, в этом нет необходимости.
  В таких разговорах и веселье день прошел как во сне. Вечером наступил момент нежного и долгого расставания, и поручик отправился в Чигирин.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VIII.
  В Чигирине Скшетуский нашел старика Зацвилиховского в сильном возбуждении и лихорадке. Он нетерпеливо посмотрел на посланца принца, ибо из Сечи продолжали поступать вести, все более и более ужасные. Не было никаких сомнений в том, что Хмельницкий готовился вооруженной рукой потребовать справедливости для себя и древних прав казачества. Зацвилиховский получил известие, что он был с ханом в Крыму, чтобы просить помощи у татар, с которой его каждый день ждали в Сечи. Затем из низовий должна была начаться всеобщая кампания против Речи Посполитой, которая при содействии татар могла оказаться разрушительной. Буря надвигалась все ближе и ближе, все определеннее и ужаснее. Это была уже не смутная неопределенная тревога, охватившая Украину, а ясная уверенность в резне и войне. Великий гетман, который поначалу отнесся ко всему этому легкомысленно, продвигался со своими войсками к Черкассам. Авангард королевских войск наступал главным образом для предотвращения дезертирства, поскольку городские казаки и чернь начали массово бежать в Сечь. В городах собралась знать. Говорили, что в южных провинциях должно быть созвано всеобщее ополчение. Некоторые, не дожидаясь призыва, отправили своих жен и детей по замкам и лично собрались в Черкассах. Несчастная Украина разделилась на две партии, — одна из них поспешила в Сечь, другая - в королевский лагерь; одна выступала за существующий порядок вещей, другая - за дикую свободу; одна желала сохранить за собой то, что было плодом векового труда, другая желала лишить этих владельцев этого имущества. Обоим предстояло обагрить братские руки кровью друг друга. Ужасный спор, прежде чем он обрел религиозный характер -
  крики, которые были совершенно чужды нижней стране, разразились как социальная война.
  Но хотя на небе Украины собирались черные тучи, хотя из этих туч спускалась темная и зловещая ночь, хотя внутри них грохотало и ревело, а раскаты грома перекатывались от горизонта к горизонту, люди все еще не могли сказать, до какой степени разразится буря. Возможно, даже сам Хмельницкий не смог бы, — Хмельницкий, который только что отправил письма пану Потоцкому, казацкому комиссару и королевскому знаменосцу, полные обвинений и жалоб и в то же время заверений в верности Владиславу IV. и Содружество. Хотел ли он выиграть время или предполагал, что какое-то соглашение все же может положить конец спору? По этому поводу высказывались разные мнения. Были только два человека, которые ни на минуту не обманывались. Этими людьми были Зацвилиховский и Барабаш.
  Старый полковник также получил письмо от Хмельницкого. Письмо было саркастичным, угрожающим и полным оскорблений. Хмельницкий писал:—
  “Мы начнем со всем войском запорожским самым горячим образом просить ту хартию прав, которую вы припрятали. И поскольку вы скрыли это ради своей личной выгоды, вся запорожская армия назначает вас полковником над овцами или свиньями, но не над
  МУЖ. Прошу прощения, если я каким-либо образом не смог угодить вам в моем бедном доме в Чигирине в день праздника святого Николая и что я отправился в Запорожье без вашего ведома или разрешения”.
  “Вы видите, ” сказал Барабаш Зацвилиховскому и пану Яну, “ как он надо мной смеется? И все же именно я научил его воевать и, по правде говоря, был ему отцом.
  “Значит, он говорит, что все запорожское войско будет требовать своих прав”,
  сказал Зацвилиховский. “Это просто гражданская война, самая ужасная из всех войн”.
  “ Я вижу, что должен спешить, ” сказал Скшетуский. - Дай мне письма к тем людям, с которыми я должен вступить в контакт.
  - У вас есть письмо к кошевому атаману?
  - У меня есть, от самого принца.
  “ Я дам тебе письмо к одному из куренных атаманов. У Барабаша там родственник, тоже Барабаш. От них вы узнаете все. Кто знает, может быть, уже слишком поздно для такой экспедиции? Желает ли принц услышать то, что там действительно можно услышать? Ответ краток: ‘Зло!’ И он хочет знать, что делать? Короткий совет: ”Соберите как можно больше войск и присоединяйтесь к гетманам".
  “Тогда отправь гонца к принцу с ответом и советом”,
  сказал Скшетуский. - Я должен идти, потому что я выполняю поручение и не могу изменить решения князя.
  “Вы знаете, что это ужасно опасная экспедиция?” - спросил Зацвилиховский. “Даже здесь люди так взволнованы, что им трудно сохранять спокойствие. Если бы не близость армии короны, толпа бросилась бы на нас. Но вот ты идешь в пасть дракона.
  “Иона был во чреве кита, а не у него во рту, и с Божьей помощью он выбрался оттуда невредимым”.
  “ Тогда иди! Я восхищаюсь твоей храбростью. Ты можешь спокойно отправиться в Кудак, а там увидишь, что делать дальше. Гродзицкий - старый солдат; он даст вам наилучший совет. А я непременно пойду к князю. Если мне придется сражаться в старости, я предпочел бы сражаться под его началом, чем под чьим-либо еще
  ещё. Тем временем я достану для вас лодки и проводников, которые доставят вас в Кудак.
  Скшетуский выскользнул из дома и направился прямо в свои покои на площади, в доме князя, чтобы сделать последние приготовления. Несмотря на опасности путешествия, упомянутые Зацвилиховским, лейтенант думал о нем не без некоторого удовлетворения. Он собирался увидеть Днепр на всем его протяжении, почти до низовий и Водопадов; и для воина того времени это была своего рода зачарованная и таинственная земля, к которой тянулся каждый искатель приключений. Многие люди провели всю свою жизнь на Украине и до сих пор не могли сказать, что видели Саич, —
  если только он не пожелает присоединиться к Братству, а добровольцев среди знати стало меньше, чем раньше. Времена Самека Зборовского прошли, чтобы никогда не вернуться. Разрыв между Саичом и Речью Посполитой, начавшийся во времена Наливайки и Павлюка, не уменьшился, а, напротив, постоянно увеличивался; и количество семейных людей, не только польских, но и русских, не отличавшихся от жителей низовьев ни языком, ни верой, значительно уменьшилось. Такие люди, как Булыги Курцевичи, не нашли много подражателей. Вообще, дворяне в то время вступали в Братство либо по несчастью, либо вне закона, — словом, из-за проступков, которые были неудобны для покаяния.
  Поэтому некая тайна, непроницаемая, как днепровские туманы, окружала хищническую республику нижней страны. По этому поводу люди рассказывали о чудесах, которые пану Яну было любопытно увидеть собственными глазами. По правде говоря, он рассчитывал благополучно выйти из этого положения, ибо посланник есть посланник, особенно от князя Ереми.
  Размышляя таким образом, он смотрел через окна на площадь. Между тем час сменял другой, как вдруг пану Яну показалось, что он узнал две фигуры, направлявшиеся на Угол звонарей к винному погребу валашца Допулы. Он пригляделся повнимательнее и увидел Заглобу с Богуном. Они пошли рука об руку и вскоре скрылись в темном дверном проеме, над которым висела вывеска, обозначавшая питейное заведение и винную лавку.
  Поручик был поражен присутствием Богуна в Чигирине и его дружбой с Заглобой.
  “Жендзян! ты здесь? - позвал он своего слугу.
  В дверях соседней комнаты появился Жендзян.
  “ Послушай меня, Жендзян! Сходи в винную лавку, где висит вывеска. Ты найдешь там толстого дворянина с дырой во лбу. Скажи ему, что кое-кто хочет его срочно видеть. Если он спросит, кто это, не говори ему.
  Жендзян поспешил прочь, и вскоре Скшетуский увидел, как он возвращается в сопровождении Заглобы.
  “ Приветствую вас, ” сказал пан Ян, когда дворянин появился в дверях комнаты. - Вы помните меня?
  “Помню ли я тебя? Пусть татары переплавят меня в сало и сделают из меня свечи для мечетей, если я забуду тебя! Несколько месяцев назад вы открыли дверь "Допулы" вместе с Чаплински, что в точности соответствовало моему вкусу, потому что таким же образом я однажды вышел из тюрьмы в Стамбуле. И что пан Повсинога с гербом Цервиплудри делает со своей невинностью и своим мечом? Разве воробьи не садятся ему на голову, принимая его за засохшее дерево?
  - Пан Подбипента здоров и просил, чтобы о нем помнили.
  “ Он очень богатый человек, но ужасно скучный. Если бы он отрубил три головы, подобные своей, это было бы всего полторы головы, потому что он отрубил бы три полголовы. Тьфу! как жарко, хотя еще только март! Язык пересыхает в горле”.
  - У меня есть отличный тройной мед; может быть, вы выпьете стаканчик?
  “ Глупец, который отказывается, когда мудрый человек предлагает. Цирюльник велел мне выпить медовухи, чтобы прогнать меланхолию из моей головы. Приближаются смутные времена для дворянства — dies iræ et calamitatis. Чаплинский задыхается от страха; он больше не ходит к Допуле, потому что там пьют казацкие старшины. Я один храбро противостою опасности и держусь в компании с этими полковниками, хотя от их достоинства несет дегтем. Хороший мед! действительно, превосходный! Где ты это берешь?”
  “Я купил это в Лубнах. Здесь много казацких старейшин?”
  “Кого здесь нет? Федор Якубович, старый Филон Дайдяло, Данило Нечай и их глазастый Богун, который стал моим другом, как только я переиграл его и пообещал усыновить. Чигирин пропитан их запахом. Они смотрят, в какую сторону повернуть, потому что пока не решаются открыто встать на сторону Хмельницкого. Но если они не заявят за него, это будет из-за меня”.
  - Как это? - спросил я.
  “Выпивая с ними, я привожу их в Содружество и убеждаю в их лояльности. Если король не даст мне за это наследственное имущество, то поверьте мне, в Содружестве нет ни справедливости, ни награды за
  услуги; и в таком случае было бы лучше разводить цыплят, чем рисковать своей головой pro bono publico”.
  “Для вас было бы лучше рискнуть головой, сражаясь с ними; но мне кажется, что вы только зря тратите свои деньги, леча их, потому что таким образом вы никогда их не выиграете”.
  “Я выбрасываю деньги на ветер! За кого вы меня принимаете? Разве мне недостаточно якшаться с мусором, не оплачивая их счета? Я считаю одолжением, что позволяю им оплачивать мои расходы”.
  - А этот парень, Богун, что он здесь делает?
  “ Он? Он, как и все остальные, держит ухо востро, прислушиваясь к сообщениям из Сечи.
  Вот почему он пришел сюда. Он любимец всех казаков. Они гоняются за ним, как обезьяны, ибо совершенно очевидно, что Переяславский полк пойдет за ним, а не за Лободой. И кто знает, за кем пойдут реестровые казаки Кречовского? Богун - брат мужчинам низовьев, когда речь заходит о нападении на турок или татар; но на этот раз он очень расчетлив, потому что в подпитии признался мне, что был влюблен в дворянку и намеревался жениться на ней. По этой причине ему не подобало накануне свадьбы быть братом рабов. Он
  желает также, чтобы я усыновил его и отдал на руки. Это превосходный тройной мед!
  - Выпей еще глоток.
  “ Буду, буду. За вывесками таверн не продают такой медовухи.
  - Вы, наверное, не спрашивали имени дамы, на которой Богун хочет жениться?
  “Ну, мой дорогой сэр, какое мне дело до ее имени? Я знаю только, что когда я наставлю Богуну рога, она станет мадам Олень. В юности я был человеком незаурядной красоты. Только позвольте мне рассказать вам, как я унес пальму первенства в Галаце. Вы видите эту дыру у меня во лбу? Мне достаточно сказать, что это сделали евнухи из гарема местного паши”.
  - Но вы сказали, что это сделала пуля грабителя.
  “ Неужели? Тогда я сказал правду, ибо каждый турок - разбойник, и Бог мне в помощь!
  Дальнейший разговор был прерван появлением Зацвилиховского.
  “Что ж, мой дорогой лейтенант, ” сказал старик, “ шлюпки готовы, у вас есть надежные люди в качестве прислуги; вы можете стартовать, во имя Бога, сию же минуту, если хотите. А вот и письма”.
  - Тогда я прикажу своим людям немедленно отправляться на берег.
  “ Но куда вы направляетесь? ” спросил Заглоба.
  “В Кудак”.
  - Тебе там будет жарко.
  Поручик не расслышал его пророчества, ибо вышел из комнаты во двор, где казаки с лошадьми были почти готовы в дорогу.
  “ По коням и к берегу! - скомандовал пан Ян. - Запрягайте лошадей в лодки и ждите меня.
  Тем временем старик сказал Заглобе: “Я слышал, что ты ухаживаешь за казацкими полковниками и пьешь с ними”.
  “Ради общественного блага, достойнейший знаменосец”.
  “ У тебя острый ум, но ты склонен скорее к позору. Ты хочешь привлечь казаков на свою сторону в их кубках, чтобы они могли подружиться с тобой в случае победы”.
  “ Даже если бы это было правдой, я, став мучеником у турок, не хочу стать им у казаков; и в этом нет ничего удивительного, потому что два гриба испортили бы лучший суп. А что касается безобразия, то я прошу никого не пить его со мной, — я пью его один, и дай Бог, чтобы на вкус оно было не хуже этой медовухи. Заслуги, как и масло, должны быть на высоте”.
  В этот момент вернулся Скшетуский. “ Люди уже отправились, - сказал он.
  Зацвилиховский налил себе еще. “За приятное путешествие!”
  “И возвращение здоровья!” - добавил Заглоба.
  “У вас будет легкое путешествие, потому что вода здесь огромная”.
  “ Садитесь, джентльмены, и выпейте остальное. Это небольшой сосуд.
  Они сели и выпили.
  “Вы увидите любопытную страну”, - сказал Зацвилиховский. “Поприветствуйте от меня пана Гродзицкого в Кудаке. А, это солдат! Он живет на краю света, вдали от глаз гетмана, и поддерживает такой порядок, чтобы, дай Бог, подобный ему был во всей Речи Посполитой. Я знаю Кудака и
  катаракта хорошая. Много лет назад я часто путешествовал туда, и на душе становится мрачно, когда думаешь о том, что было в прошлом, но теперь...
  Тут знаменосец подпер свою молочно-белую голову рукой и погрузился в глубокую задумчивость. Последовало мгновение тишины, нарушаемой только конским топотом, раздававшимся у ворот, потому что остальные люди Скшетуского направлялись к лодкам на берегу.
  “ Боже мой! ” воскликнул Зацвилиховский, отрываясь от своих размышлений. “ а ведь раньше были лучшие времена, хотя и в разгар смуты. Я помню Хотим двадцать семь лет назад, как будто это было сегодня! Когда гусары под командованием Любомирского двинулись в атаку на янычар, тогда казаки в траншеях вскинули шапки и закричали Сагайдачному так, что задрожала земля: ‘Умрем вместе с поляками!’ И что же мы видим сегодня? Сегодня нижняя страна, которая должна была бы стать первым оплотом христианского мира, впускает татар в пределы Речи Посполитой, чтобы напасть на них, когда они вернутся с добычей. Это еще хуже, ибо Хмельницкий вступает в прямой союз с татарами, вместе с которыми он будет убивать христиан”.
  “Давайте выпьем за это горе!” - сказал Заглоба. “Что это за тройная медовуха!”
  “ Дай бог мне поскорее сойти в могилу! ” сказал старик, продолжая.
  Взаимные преступления будут смыты кровью, но не кровью искупления, ибо здесь брат убьет брата. Кто находится в нижней стране?
  Русские. Кто в армии князя Ереми? Русские. Кто в свите магнатов? Русские. И разве мало их в королевском лагере?
  А я сам, — кто я? О, несчастная Украина! язычники Крыма наденут цепь на твою шею, и ты будешь грести на турецкой галере!”
  “ Не печалься так, достойный знаменосец, ” сказал пан Ян. “ Если ты это сделаешь, у нас на глазах выступят слезы. Возможно, над нами еще воссияет ясное солнце!”
  На самом деле в тот самый момент солнце садилось, и его последние лучи красным отблеском падали на седые волосы старика. В городе колокола начали звонить “Аве Мария” и “Хвала Господу”.
  Они вышли из дома. Скшетуский пошел в польскую церковь, Зацвилиховский - в русскую, а Заглоба - к Допуле на Угол звонарей.
  Было темно, когда они снова встретились на берегу у пристани. Люди Скшетуского уже сидели в лодках. Перевозчики все еще несли свертки. Холодный ветер дул с соседнего места, где река впадала в Днепр, и ночь не обещала быть очень приятной.
  При свете костра, горевшего на берегу, вода реки выглядела кровавой и, казалось, с неизмеримой скоростью бежала куда-то в неведомый мрак.
  - Ну, счастливого вам пути! - сказал старик, сердечно пожимая лейтенанту руку. - Но будьте осторожны!
  “Я ничем не пренебрегу. Дай Бог нам поскорее встретиться!”
  - Либо в Лубнах, либо в лагере принца.
  - Значит, вы непременно отправитесь к принцу?
  Зацвилиховский пожал плечами. “Что мне делать? Если война, то война!”
  “Будь в добром здравии”.
  “Храни вас Бог!”
  “ Здравствуй, валек! - сказал Заглоба. “ И если вода понесет тебя до самого Стамбула, передай мое почтение султану. Или, скорее, пусть дьявол его заберет! Это был очень приличный тройной мед. Брр! какой он холодный!”
  “До новой встречи!”
  “Пока мы не увидим друг друга!”
  “Да хранит вас Бог!”
  Весла скрипели и шлепали по воде, лодки двигались дальше. Костер, горевший на берегу, начал быстро затухать. Скшетуский долго смотрел на серую фигуру знаменосца, освещенную пламенем костра, и какая-то грусть сжимала его сердце. Вода несет его дальше, но далеко от доброжелательных сердец и от любимого человека; из известных земель она несет его так же безжалостно, как судьба, но в дикие места и во тьму.
  Они проплыли через устье Тасмы в Днепр. Свистел ветер; монотонно и печально плескали весла. Гребцы запели.
  Скшетуский завернулся в бурку и лег на кровать, которую приготовил для него солдат. Он стал думать о Елене, о том, что ее еще нет в Лубнах, что Богун остался позади, а он уезжает. Страх, дурные предчувствия, забота осаждали его, как вороны. Он начал бороться с ними, боролся, пока не устал; мысли терзали его; что-то чудесное смешивалось со свистом ветра, плеском весел и песнями гребцов, — он заснул.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IX.
  На следующее утро Пан Янь проснулся свежим, в добром здравии и бодрым. Погода была чудесная. Широко разлившиеся воды были покрыты мелкой рябью от теплого, легкого бриза. Берега были в тумане и сливались на водной равнине в один неразличимый уровень.
  Жендзян, проснувшись, протер глаза и испугался. Он с удивлением огляделся и, не увидев нигде берега, закричал: —
  “ О, ради Бога! мой господин, мы должны быть в море.
  - Это вздувшаяся река, а не море, - ответил пан Ян. - Вы увидите берега, когда поднимется туман.
  - Я думаю, что вскоре мы будем путешествовать по турецкой земле.
  - Мы отправимся туда, если нам прикажут, но, как видите, мы плывем не одни.
  И в мгновение ока можно было увидеть множество больших лодок и узких казацких плавсредств, обычно называемых чайками, с привязанными к ним камышами. Некоторые из них плыли вниз по реке, увлекаемые быстрым течением; других усердно гнали против течения с помощью весел и паруса. Они везли рыбу, воск, соль и сушеные вишни в города, расположенные вдоль реки, или возвращались из населенных районов, нагруженные провизией для Кудака и товарами, которые были готовы к продаже на базаре в Сече. От устья Псела вниз по берегам Днепра тянулась совершенная пустыня, на которой лишь кое-где белели зимовья казаков. Но река образовывала шоссе, соединяющее Сечь с остальным миром; поэтому на ней наблюдалось значительное движение, особенно когда приток воды облегчал движение судов и когда пороги, за исключением Ненасытца, были проходимы для судов, плывущих по течению.
  Лейтенант с любопытством наблюдал за жизнью на реке. Тем временем его лодки быстро приближались к Кудаку. Туман рассеялся, и появились четкие очертания берега. Над головами путешественников пролетали миллионы водоплавающих птиц — пеликанов, диких гусей, аистов, уток, чаек, кроншнепов и мявок.
  В камышах на берегу реки был слышен такой шум, такое плеск воды, такой шум крыльев, что можно было подумать, что там шла либо война, либо птичий совет. За Кременчугом берега становились ниже и открытее.
  - О, смотрите, мой господин! - внезапно воскликнул Жендзян. - Солнце припекает, но на полях лежит снег.
  Скшетуский пригляделся, и действительно, по обе стороны реки, насколько хватало глаз, в лучах солнца блестело какое-то белое покрывало.
  “Hallo! что это там такое белое? ” спросил он пилота.
  “ Вишневые деревья! ” ответил старик.
  На самом деле там были леса из карликовых вишневых деревьев, которыми были покрыты оба берега от устья Псела. Осенью сладкие и крупные плоды этих деревьев служили пищей птицам и зверям, а также людям, заблудившимся в Дикой местности. Этот фрукт также был предметом торговли, который доставляли на лодках в Киев и за его пределы. Когда они подошли к берегу, чтобы дать гребцам время отдохнуть, лейтенант высадился на берег вместе с Жендзяном, желая повнимательнее осмотреть кусты. Двоих мужчин окружал такой дурманящий запах, что они едва могли дышать. На земле лежало множество веток. Местами образовалась непроходимая чаща. Среди вишневых деревьев росли, также пышно, маленькие деревья дикого миндаля, покрытые розовыми цветами, издававшими еще более резкий запах. Мириады черных пчел
  и желтые пчелы с разноцветными бабочками порхали над этим пестрым морем цветов, конца которому не было видно.
  “О, это чудесно, чудесно!” - сказал Жендзян. “А почему здесь не живут люди?" Я тоже вижу много диких животных”.
  Среди вишневых деревьев бегали серые и белые кролики и бесчисленные стаи крупных голубоногих перепелов, некоторых из которых Жендзян подстрелил; но, к своему великому огорчению, он узнал от лоцмана, что их мясо ядовито. На мягкой земле виднелись следы оленей и диких коз, а издалека доносились звуки, похожие на хрюканье диких кабанов.
  Когда путешественники насытили глаза и отдохнули, они двинулись дальше.
  Берега были то высокими, то низкими, открывая вид на прекрасные дубравы, поля, холмы и просторные степи. Окружающая местность казалась такой роскошной, что Скшетуский невольно повторил про себя вопрос Жендзяна: “Почему здесь не живут люди?” Но для этого нужен был какой-нибудь второй Ереме Вишневецкий, чтобы занять эти пустынные места, навести в них порядок и защитить от нападений татар и людей из низовьев. Местами река делала разломы и излучины, затопляла овраги, разбивалась своей пенящейся волной о береговые утесы и наполняла водой темные пещеры в скалах. В таких пещерах и изгибах находились убежища казаков. Устья рек были покрыты лесами из тростника и других растений, почерневших от множества птиц; одним словом, это была дикая местность, обрывистая, местами затонувшая, но пустынная и
  таинственный мир раскрывался перед глазами наших путешественников. Движение по воде стало неприятным, потому что из-за жары появились стаи комаров и других насекомых, неизвестных в сухой степи, — некоторые из них были величиной с человеческий палец, от укуса которых кровь текла ручьем.
  Вечером они прибыли на остров Романовка, огни которого были видны издалека, и там остались на ночь. У рыбаков, которые поспешили взглянуть на эскорт лейтенанта, рубашки, лица и руки были полностью вымазаны дегтем, чтобы уберечь их от укусов насекомых. Это были люди грубые и необузданные. Весной они собирались здесь толпами, чтобы наловить и вялить рыбу, которую потом отвозили в Чигирин, Черкассы, Переяслав и Киев. Занятие их было трудным, но прибыльным из-за множества рыбы, которая летом становилась несчастьем для этого региона; ибо, умирая от недостатка воды в заливах и так называемых “тихих уголках”, они заражали воздух гниением.
  Лейтенант узнал, что все запорожцы, занятые там рыбной ловлей, покинули остров несколько дней назад и вернулись по зову кошевого атамана. Каждую ночь с острова также были видны костры, разжигаемые в степи людьми, спешащими в Сечь. Рыбаки знали, что готовится экспедиция против поляков, и не скрывали этого от лейтенанта. Скшетуский понимал, что его путешествие действительно может запоздать; возможно, прежде чем он доберется до Сечи, казацкие полки двинутся на север; но ему было приказано идти, и, как истинному
  солдат он не стал спорить, но решил идти дальше, даже к центру запорожского лагеря.
  Рано утром следующего дня они продолжили свой путь. Они миновали чудесный Таренский уголок, Сухую гору и Конский Острог, знаменитый своими болотами и мириадами насекомых, которые сделали его непригодным для жилья. Все, что связано с ними — дикость региона, повышенный прилив воды —
  объявили о близости Водопадов. Наконец на горизонте показалась башня Кудака; первая часть их путешествия была закончена.
  Лейтенант, однако, в ту ночь не добрался до замка, поскольку пан Гродзицкий установил приказ, согласно которому после смены караула, незадолго до захода солнца, никому не разрешалось входить в крепость или покидать ее.
  Даже если бы сам король прибыл позже этого часа, ему пришлось бы провести ночь в деревне под стенами замка.
  И вот что сделал лейтенант. Его жилище было не очень просторным, потому что хижины в деревне, которых насчитывалось около шестидесяти, построенные из глины, были такими маленькими, что в некоторые из них приходилось заползать на четвереньках. Строить какие-либо другие не стоило, потому что крепость превращала их в руины при каждом нападении татар, чтобы не дать нападавшим укрытия или безопасного подхода к стенам. В той деревне жил
  “пришельцы", то есть странники из Польши, России, Крыма и Валахии. Почти у каждого человека была своя вера, но об этом никто не задавал вопросов. Они не обрабатывали землю из-за опасности со стороны
  орда. Они питались рыбой и зерном, привозимыми с Украины; они пили спиртные напитки, перегоняемые из проса, и занимались ремеслами, за которые их уважали в Кудаке.
  В ту ночь лейтенант едва мог сомкнуть глаза от запаха конских шкур, из которых в деревне делали ремни. На следующее утро, на рассвете, как только прозвенел колокол и прозвучала дробь, он сообщил в крепость, что прибыл посланец принца.
  Гродзицкий, еще помнивший о визите принца, лично вышел ему навстречу. Это был мужчина пятидесяти лет от роду, одноглазый, как циклоп, угрюмый; ибо, сидя в пустыне на краю света и не видя людей, он одичал и, пользуясь неограниченной властью, стал суровым и резким. Кроме того, его лицо было изрыто оспой и украшено сабельными порезами и шрамами от татарских стрел, похожими на белые пятна на смуглой коже.
  Но он был настоящим солдатом, бдительным, как аист; он внимательно следил за татарами и казаками. Он пил только воду и спал всего семь часов в сутки; часто он вскакивал ночью, чтобы посмотреть, хорошо ли охраняют стены стражники, и за малейшую неосторожность приговаривал солдат к смерти. Несмотря на свой грозный вид, он был снисходителен к казакам и завоевал их уважение. Когда зимой в Сечи не хватало провизии, он помогал им зерном. Он был русским, как и те, кто в свое время сражался в степях вместе с Пшеславом, Ланцкоронским и Самеком Зборовским.
  “Значит, вы направляетесь в Сечь?” - спросил он Скшетуского, проводив его сначала в замок и оказав ему гостеприимство.
  “ В Сечу. Какие у тебя новости оттуда?
  “ Война! Кошевой атаман собирает казаков со всех лугов, ручьев и островов. С Украины прибывают беглецы, которых я останавливаю, когда могу. В настоящее время в Сечи находится тридцать тысяч человек или больше. Когда они двинутся на Украину и когда городские казаки и толпа присоединятся к ним, их будет сто тысяч”.
  - А Хмельницкий? - спросил я.
  “ Его каждый день ищут из Крыма вместе с татарами; возможно, он уже приехал. По правде говоря, тебе нет необходимости ехать в Сечь; через некоторое время ты увидишь их здесь, потому что они не избегнут Кудака и не оставят его позади”.
  - Но будете ли вы защищаться?
  Гродзицкий мрачно посмотрел на лейтенанта и сказал спокойным, решительным голосом: “Я не буду защищаться”.
  - Как это? - спросил я.
  - У меня нет пороха. Я послал двадцать лодок даже за небольшим количеством; мне не прислали ни одной. Я не знаю, были ли перехвачены гонцы или их вообще нет. Я знаю только, что пока никто не пришел. У меня пороха на две недели, не больше. Если бы у меня было достаточно пороха, я бы поднял Кудака и себя в воздух прежде, чем вошла бы казацкая пехота. Мне приказано лежать здесь, — я лгу; приказано наблюдать, —я наблюдаю; приказано быть непокорным,
  — Я непокорный; и если дело дойдет до смерти, поскольку моя мать дала мне жизнь, я тоже буду знать, как умереть ”.
  - А вы сами не умеете делать пудру?
  “В течение двух месяцев казаки не хотели давать мне селитру, которую приходилось привозить с Черного моря. Неважно! если понадобится, я умру!”
  “ Мы все можем поучиться у вас, старых солдат. А если бы вы сами отправились за порохом?
  “Я не хочу и не могу покидать Кудак; здесь была моя жизнь, пусть здесь будет моя смерть. Не думайте также, что вы отправляетесь на банкеты и пышные приемы, подобные тем, которыми встречают посланников в других местах, или что канцелярия посланника защитит вас там. Они убивают своих собственных атаманов; и с тех пор, как я здесь, я не помню, чтобы кто-нибудь из них умер естественной смертью. И вы тоже погибнете”.
  Скшетуский молчал.
  - Я вижу, что твое мужество иссякает; тебе лучше не уходить.
  “ Мой дорогой сэр, ” сердито сказал лейтенант, - придумайте что-нибудь более подходящее, чтобы напугать меня, потому что я слышал то, что вы говорили мне десять раз, и если вы посоветуете мне не ехать, я позабочусь о том, чтобы на моем месте вы не поехали.
  Поэтому подумайте, нужен ли вам для защиты Кудака только порох, а не храбрость”.
  Гродзицкий, вместо того чтобы рассердиться, ясными глазами посмотрел на лейтенанта.
  “ Вы кусачая собака! ” пробормотал он по-русски. “ Простите меня. Из вашего ответа я вижу, что вы способны поддерживать достоинство принца и дворянское звание. Я дам вам пару казацких лодок, потому что на своих вы не сможете миновать Водопады.
  - Я хотел попросить вас о них.
  “ В Ненасытце вам придется тащить их по суше, потому что, хотя вода глубокая, пройти по ней невозможно — вряд ли какая-нибудь маленькая лодка сможет проскользнуть. А когда окажешься на дне, остерегайся неожиданностей и помни, что железо и свинец красноречивее слов. Там уважают только отважных. Шлюпки будут готовы утром, но я прикажу поставить на каждую по второму рулю, потому что на Порогах одного недостаточно”.
  Гродзицкий вывел лейтенанта из комнаты, чтобы показать ему крепость и ее устройство. Во всем этом был образец порядка и дисциплины. Ночная и дневная стража, стоя вплотную друг к другу, наблюдала за стенами, которые плененные татары были вынуждены постоянно укреплять и ремонтировать.
  “Каждый год я увеличиваю высоту стен на один локоть, - сказал Гродзицкий, - и теперь они настолько прочны, что, будь у меня достаточно пороха, даже сто тысяч человек ничего не смогли бы против меня сделать; но без боеприпасов я не смогу защититься, когда появятся превосходящие силы”.
  Крепость была действительно неприступна, ибо, помимо пушек, ее защищали обрывы Днепра и неприступные скалы, отвесно поднимавшиеся из воды, и не требовалось большого гарнизона. Следовательно, в крепости насчитывалось не более шестисот человек, но это были отборные солдаты, вооруженные мушкетами. Днепр, текущий в этом месте сжатым руслом, был настолько узким, что стрела, выпущенная со стен, долетала далеко до другого берега. Орудия крепости господствовали над обоими берегами и всей окрестностью. Кроме того, примерно в двух с половиной милях от крепости находилась высокая башня, с которой все было видно на сорок миль вокруг, и в которой находились сто солдат, которых пан Гродзицкий навещал каждый день. Всякий раз, когда они видели людей по соседству, они немедленно подавали сигнал в крепость, поднималась тревога, и весь гарнизон сразу вставал с оружием в руках.
  “По правде говоря, - сказал Гродзицкий, “ недели не проходит без тревоги, потому что татары, численностью иногда в несколько тысяч человек, бродят повсюду, как волки.
  Мы бьем по ним, как можем, из ружей, и часто диких лошадей принимают за татар”.
  “ И вам не надоело жить в таком диком месте? ” спросил Скшетуский.
  “Даже если бы мне дали место в покоях короля, я бы не занял его. Отсюда я вижу мир лучше, чем король из своих окон в Варшаве”.
  В самом деле, со стен открывался вид на бескрайние степи, которые в то время казались одним морем зелени, — на севере было устье Самары, а на юге - весь берег Днепра, скалы, пропасти, леса вплоть до пены второго водопада, Сура.
  Ближе к вечеру они снова посетили башню, поскольку Скшетуский, впервые увидев эту крепость в степи, интересовался всем.
  Тем временем в деревне для него готовили лодки, которые, снабженные рулями с обоих концов, легче поворачивались. Он должен был отправиться в путь ранним утром; однако ночью он вообще не ложился спать, а размышлял о том, что делать перед лицом неизбежного разрушения, которым угрожала его миссия в ужасном Сече. Жизнь действительно улыбалась ему; ибо он был молод и влюблен, и ему было обещано будущее рядом с любимым человеком. Но честь и слава были дороже. Но он помнил, что война близка; что Елену, ожидающую его в Разлогах, может постигнуть самое страшное несчастье — подвергнуться насилию не только Богуна, но и дикой и необузданной толпы. Тревога за нее и боль овладели его духом. Степи, должно быть, уже высохли; это
  конечно, можно было съездить из Разлогов в Лубны. Но он велел Елене и старой княгине подождать его, потому что не ожидал, что буря разразится так скоро, он не знал, насколько опасно путешествие в Сечь. Поэтому он быстрыми шагами ходил по своей комнате в крепости, подкручивал бороду и ломал руки. Что ему было делать? Как ему было действовать? Мысленно он видел Розлоги уже объятыми пламенем, окруженными воющей толпой, больше похожей на дьяволов, чем на людей. Его собственным шагам отвечало мрачное эхо под сводами замка, и ему казалось, что злая сила уже приближается к Елене. На стенах был дан сигнал гасить огни, и это показалось ему эхом рога Богуна. Он заскрежетал зубами и схватился за рукоять своего меча. О! почему он настоял на этой экспедиции и забрал ее у Быховца?
  Жендзян, спавший на пороге, заметил перемену в своем хозяине, поэтому встал, вытер глаза, задул факел, горевший в железном подсвечнике, и начал расхаживать по комнате, желая привлечь внимание своего хозяина.
  Но лейтенант, полностью погруженный в свои собственные тягостные мысли, продолжал идти, будя своими шагами дремлющее эхо.
  “ О, мой господин! ” воскликнул Жендзян.
  Скшетуский посмотрел на него остекленевшим взглядом. Внезапно он очнулся от задумчивости.
  “Жендзян, ты боишься смерти? ” спросил он.
  “ Как смерть? Что ты хочешь сказать?
  “Ибо кто идет в Сечь, тот не возвращается”.
  - Тогда зачем ты идешь?
  “ Это мое дело, не вмешивайся в него. Но мне жаль тебя; ты юноша, и хотя ты хитрый парень, хитрость не спасет тебя в Сечи. Возвращайся в Чигирин, а затем в Лубны.
  Жендзян начал чесать в затылке.
  “Учитель мой, я боюсь смерти; ибо тот, кто не боится смерти, не будет бояться Бога; ибо в его воле либо сохранить человеку жизнь, либо предать его смерти. Но если ты бежишь навстречу смерти по собственной воле, то это твой грех как хозяина, а не мой как слуги. Я не покину тебя, ибо я не крепостной, а дворянин; хотя я и беден, все же я не лишен гордости”.
  “Я вижу, что ты хороший парень; но я скажу тебе, если ты не хочешь идти добровольно, ты пойдешь по приказу, поскольку иначе и быть не может”.
  “Хотя бы ты и убил меня, я не пойду. Ты думаешь, я Иуда, чтобы предать тебя смерти?”
  Тут Жендзян поднес руки к глазам и начал громко всхлипывать.
  Скшетуский видел, что таким образом ему до него не добраться, и не хотел угрожающе командовать им, потому что ему было жаль парня.
  “Послушай!” - сказал он ему. “Ты не можешь оказать мне никакой помощи, и я не стану добровольно подставлять голову под меч. Ты отвезешь письма в Розлоги, которые для меня важнее, чем моя собственная жизнь. Ты скажешь старой княгине, чтобы она немедленно, без малейшего промедления отвезла молодую леди в Лубны, иначе их настигнет мятеж; и проследи, чтобы они уехали. Я поручаю тебе важную миссию, достойную друга, а не слуги”.
  “Вы можете послать кого—нибудь другого с письмом, любой пойдет”.
  “ А какой у меня здесь есть доверенный человек? Ты что, с ума сошел? Я повторяю вам: дважды спасите мою жизнь, и все же вы не хотите оказать мне такую услугу, в то время как я живу в мучениях, думая о том, что может случиться, и моя кожа потеет от боли”.
  “ Что ж, клянусь Богом, я вижу, что должен идти! Но я скорблю о тебе; так что, если бы ты даже отдал мне этот пятнистый пояс, я бы вообще не нашел в этом утешения ”.
  - Пояс будет у тебя, но делай свою работу хорошо.
  - Мне не нужен пояс, если ты только позволишь мне пойти с тобой.
  - Завтра вы вернетесь с лодкой, которую пан Гродзицкий отправляет в Чигирин. Оттуда ты отправишься, не задерживаясь и не отдыхая, прямо в Розлоги. Вот кошелек на дорогу. Я немедленно напишу письма”.
  Жендзян упал к ногам лейтенанта: “О, мой господин, неужели я никогда больше не увижу вас?”
  “Как Бог даст, как Бог даст”, - сказал Скшетуский, поднимая его. “Но покажи радостное лицо в Розлогах. А теперь иди спать.
  Остаток ночи прошел для Скшетуского в написании писем и горячей молитве, после чего к нему снизошел ангел упокоения. Между тем ночь бледнела; свет забелил узкие окна с востока; наступал день. Затем розовые отблески прокрались в комнату; на башне и крепости заиграли утреннюю “тату”. Вскоре после этого в комнате появился Гродзицкий.
  - Лодки готовы.
  “ И я готов, ” спокойно сказал Скшетуский.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА X.
  Быстрые лодки, на которых находились рыцарь и его удача, неслись по течению со скоростью ласточек. Из-за высокой воды Водопады не представляли большой опасности. Они миновали Сурский и Лоханный; удачная волна перебросила их через отмель Воронова; лодки немного задели "Княджи" и "Стрелецкий", но они были поцарапаны, а не разбиты. Наконец они увидели вдалеке пенящийся и кружащийся ужасный Ненасытец. Там они были вынуждены высаживаться на берег и тащить лодки вдоль берега — утомительная и трудная работа, обычно занимавшая целый день. К счастью, на всем пути лежало очень много блоков, очевидно, оставленных предыдущими путешественниками; они были подложены под лодки, чтобы облегчить их передвижение по земле. Во всей округе и в степях не было видно ни живой души, ни единой лодки; ибо никто не мог доплыть до Сечи, кроме тех, кому пан Гродзицкий разрешил пройти Кудак, а пан Гродзицкий намеренно отрезал Запорожье от остального мира. Тишину нарушал только плеск волн о скалы Ненасытца.
  Пока люди перетаскивали лодки, Скшетуский осматривал это чудо Природы. Его глазам предстало ужасное зрелище. По всей ширине реки поперек тянулись семь скалистых гряд, выступающих над водой, черных, разорванных волнами, которые на свой манер пробивали в них щели и проходы. Река всей тяжестью своих вод обрушилась на эти хребты и разбилась о них; затем, дикая и неистовая, хлынула в
  белое пенящееся месиво, оно пыталось прыгнуть, как разъяренная лошадь, но, отброшенное назад прежде, чем оно успело проскочить через проход, казалось, грызло камни зубами, описывая огромные круги в бессильном гневе; оно взметнулось к небу, беснуясь, как чудовище, тяжело дыша, как дикий зверь от боли. А потом снова из него доносится рев, как из сотни пушек, вой, как от целой стаи волков, хрипение, борьба, и на каждом гребне один и тот же конфликт. Над пропастью были слышны крики птиц, словно напуганных этим зрелищем. Между гребнями скал мрачные тени дрожали, как злые духи.
  Матросы, хотя и привыкли к этому месту, набожно перекрестились, вытаскивая лодки, предупредив лейтенанта, чтобы он не подходил слишком близко к берегу; по преданию, тот, кто слишком долго будет смотреть на Ненасытец, в конце концов увидит нечто такое, от чего его разум помутится. Они утверждали также, что временами из водоворота поднимались длинные черные руки, которые хватали неосторожных, подходивших слишком близко, и тогда из пропастей доносился ужасный хохот. Запорожцы не осмелились тащить за собой лодки в темное время суток.
  Ни один человек не мог быть принят в Братство Сечи, кто не переплыл бы Пороги в одиночку на лодке; но для Ненасытца было сделано исключение, поскольку его скалы никогда не были под водой. Об одном только Богуне слепые менестрели пели так, как будто он прокрался через Ненасытец; и все же песне не верилось.
  Переправа шлюпок заняла почти весь день, и солнце уже начало клониться к закату, когда лейтенант снова занял свое место в шлюпке. Но чтобы компенсировать это, последующие Водопады были преодолены с легкостью, потому что скалы были полностью покрыты, и после этого они выплыли в спокойные воды низовий.
  По пути Скшетуский увидел на Кучкашском поле огромный курган из белого камня, возведенный по приказу князя Ереми в память о его визите и о котором говорил пан Богуслав Машкевич в Лубнах.
  Оттуда было недалеко до Сечи. Но лейтенанту не хотелось входить в Чертомеликский лабиринт в темноте; поэтому он решил провести ночь в Хортице.
  Он хотел встретиться с несколькими запорожцами и объявить о себе, чтобы все знали, что приедет посланник, и никто другой. Хортица, однако, оказалась пуста, что немало удивило лейтенанта, поскольку он узнал от Гродзицкого, что там всегда находился казачий гарнизон на случай нападений татар. Он сам с несколькими матросами отошел на значительное расстояние от берега, чтобы произвести разведку; но он не мог обойти весь остров, потому что он был более пяти миль в длину, а ночь опускалась темная и не очень ясная. Затем он вернулся к лодкам, которые тем временем вытащили на песок и развели костер для защиты от москитов.
  Большая часть ночи прошла спокойно. Казаки и проводники проспали у костра. Бодрствовали только стражники и лейтенант, которого мучила ужасная бессонница с тех пор, как он покинул Кудак. Он также чувствовал, что его одолевает лихорадка. Временами ему казалось, что он слышит приближающиеся шаги из глубины острова, затем снова какие-то странные звуки, похожие на отдаленное блеяние коз. Но он думал, что слух обманывает его.
  Внезапно, когда уже почти рассвело, перед ним возникла темная фигура. Это был слуга из стражи.
  “ Люди идут! ” поспешно сказал он.
  - Кто они? - спросил я.
  “ Несомненно, запорожцы. Их сорок.
  “ Очень хорошо. Это не так уж много. Поднимайте людей! Разведите огонь!
  Казаки разом вскочили на ноги. Вновь разгоревшийся костер ярко вспыхнул и осветил лодки и горстку солдат под командованием лейтенанта. Стражники тоже подбежали к кругу.
  Между тем отчетливо стали слышны неровные шаги толпы. Шаги остановились на некотором расстоянии. Тотчас же чей—то голос с угрожающим акцентом осведомился: -
  - Кто на берегу? - спросил я.
  “ А вы кто такой? ” спросил сержант.
  “ Отвечай, сын врага! если нет, мы наведем справки с помощью мушкета.
  “ Его Высочество, посланец князя Ереми Вишневецкого, направляется к кошевому атаману, ” с ударением произнес сержант.
  Голоса в толпе смолкли; очевидно, состоялось короткое совещание.
  “ Но подойдите сюда сами! ” крикнул сержант. “ Не бойтесь! Люди не нападают на посланников, а посланники не нападают”.
  Снова послышались шаги, и через некоторое время из тени вышло несколько фигур. По смуглому цвету лица, низкому росту и кожаным курткам шерстью наружу лейтенант с первого взгляда понял, что большинство из них татары; казаков среди них было всего несколько. Подобно молнии, в голове Скшетуского промелькнула мысль, что если татары были в Хортице, то Хмельницкий вернулся из Крыма.
  Перед толпой стоял старый запорожец гигантских размеров, с диким лицом. Подойдя к костру, он спросил:
  “ Кто здесь посланник? От него сильно пахло спиртным; запорожец, очевидно, был пьян. “ Кто здесь посланник? ” повторил он.
  “ Да, ” надменно ответил Скшетуский.
  “Ты”!
  “Разве я тебе брат, что ты говоришь мне ”Ты"?"
  “ Учись вежливости, негодяй! ” перебил сержант. - Ты должен сказать,
  ”Посланник светлейшего великого могущественного лорда".
  “Погибель вам, сыны дьявола! Пусть смерть Серпягова поразит вас, безмятежные великие могучие сыны! И какое у тебя дело к атаману?
  “ Это не твое дело! Знай только, что твоя жизнь зависит от того, доберусь ли я до атамана как можно быстрее.
  В этот момент из толпы вышел еще один запорожец.
  “Мы здесь по приказу атамана, - сказал он, - на страже, чтобы никто из поляков не мог приблизиться; и если кто-нибудь приблизится, мы должны связать его и доставить связанным, и мы это сделаем”.
  “Кто бы ни пошел добровольно, ты не будешь связывать его”.
  - Я сделаю это, ибо таков приказ.
  “ Знаешь ли ты, клоун, что означает личность посланника? Ты знаешь, кого я представляю?
  Тут старый великан прервал его: “Мы приведем посланника, но за бороду,
  — вот таким образом!”
  Сказав это, он протянул руку к бороде лейтенанта. Но в этот момент тот застонал и, словно пораженный молнией, рухнул на землю. Лейтенант потряс головой, держа в руках боевой молот.
  “Руби! руби!” - взвыли разъяренные голоса из толпы.
  Казаки принца поспешили на помощь своему предводителю; загрохотали мушкеты. “Руби! руби!” смешалось со звоном стали. Началась обычная битва. Огонь, затоптанный в суматохе, погас, и сражающихся окружила тьма. Вскоре обе стороны сцепились друг с другом так тесно, что не осталось места для ударов и ножей; место сабель заняли кулаки и зубы.
  Внезапно в глубине острова послышались новые многочисленные крики. К атакующей стороне приближалась помощь. Еще мгновение, и они пришли бы слишком поздно, потому что дисциплинированные казаки взяли верх над толпой.
  “ К шлюпкам! ” громовым голосом крикнул лейтенант.
  Эскорт выполнил команду в мгновение ока. К сожалению, лодки слишком сильно затянуло на песок, и их не удалось сразу столкнуть в воду. В этот момент враг яростно бросился к берегу.
  “Огонь! ” скомандовал пан Ян.
  Ружейный залп остановил нападавших, которые пришли в замешательство, сбились в кучу и в беспорядке отступили, оставив несколько тел распростертыми на песке. Некоторые из этих тел конвульсивно извивались, как рыбы, выхваченные из воды и выброшенные на берег.
  Лодочники с помощью нескольких казаков, воткнув весла в землю, изо всех сил пытались спустить лодки на воду, но тщетно.
  Враг начал атаку издалека. Плеск шаров о воду смешивался со свистом стрел и стонами раненых. Татары, крича “Аллах!” все пронзительнее, подгоняли друг друга. Казак кричит: “Режь! рубить!” - ответили им; и спокойный голос Скшетуского, все быстрее и быстрее повторявшего команду: “Огонь!”
  Рассвет начинал заливать бледным светом эту борьбу. Со стороны суши была видна толпа казаков и татар, одни держали мушкеты наготове, другие стояли сзади и натягивали тетивы; со стороны воды две лодки дымились и сверкали от непрерывных мушкетных выстрелов. Между ними лежали тела, спокойно распростертые на песке.
  В одной из этих лодок стоял пан Ян, выше других, надменный, спокойный, с лейтенантским жезлом в руке и с непокрытой головой, потому что татарская стрела снесла с него шапку. Сержант подошел к нему и прошептал:
  “Мы не можем выстоять, толпа слишком велика!”
  Но единственной мыслью лейтенанта было скрепить свою миссию кровью, предотвратить позор своей должности и погибнуть не без славы.
  Поэтому, когда казаки соорудили для себя что-то вроде бруствера из мешков с провизией, из-за которого они наносили удары по врагу, он оставался видимым и открытым для атаки.
  “Хорошо!” - сказал он. - “Мы умрем до последнего человека”.
  “Мы умрем, батюшка!” - закричали казаки.
  “Огонь!”
  Лодки снова задымились. Из глубины острова прибывали новые толпы, вооруженные пиками и косами. Нападавшие разделились на две группы.
  Один отряд поддерживал огонь; другой, состоявший более чем из двухсот казаков и татар, только ждал подходящего момента для рукопашной схватки. В это же время из камышей острова вышли четыре лодки, которые должны были атаковать лейтенанта с тыла и с обеих сторон.
  Теперь был ясный дневной свет. Дым длинными полосами тянулся в тихом воздухе и скрывал сцену конфликта.
  Лейтенант приказал своим двадцати казакам повернуться к атакующим лодкам, которые, подталкиваемые веслами, быстро, как птицы, понеслись по спокойной воде реки. Огонь, направленный против татар и казаков, приближавшихся из глубины острова, был заметно ослаблен по этой причине. Они, по-видимому, тоже ожидали этого.
  Сержант снова подошел к лейтенанту.
  - Татары держат кинжалы в зубах; сию минуту они бросятся на нас.
  На самом деле почти триста воинов орды, с саблями в руках и ножами в зубах, приготовились к атаке. Их сопровождало несколько десятков запорожцев, вооруженных косами.
  Атака должна была начаться со всех сторон, поскольку атакующие лодки находились на расстоянии пушечного выстрела; их борта уже были покрыты дымом.
  Пули градом посыпались на людей лейтенанта. Обе лодки наполнились стонами. Через несколько мгновений половина казаков была убита; остальные все еще отчаянно защищались. Их лица почернели, руки устали, зрение затуманилось, глаза налились кровью; стволы ружей начали жечь руки. Большинство из них были ранены.
  В этот момент страшный крик и вой разорвали воздух. Татары бросились в атаку.
  Дым, подталкиваемый движением массы тел, внезапно разошелся, и взору открылись две лодки лейтенанта, покрытые темной толпой татар, похожие на две лошадиные туши, растерзанные стаей волков. Несколько казаков все же оказали сопротивление, а у мачты стоял пан Ян с окровавленным лицом и стрелой, вонзившейся по древко в левое плечо, но яростно защищавшийся. В толпе, окружавшей его, он походил на великана. Его сабля сверкала подобно молнии; стоны и завывания отзывались на его удары. Сержант с другим казаком охраняли его с обеих сторон; и толпа временами в ужасе отступала перед этими тремя, но, подгоняемая сзади, напирала и погибала под ударами сабель.
  “Отведите их живыми к атаману!” - раздалось в толпе. “Сдавайтесь!”
  Но Скшетуский покорился только Богу, потому что в одно мгновение побледнел, пошатнулся и упал на дно лодки.
  “ Прощай, отец! ” в отчаянии воскликнул сержант.
  Но через мгновение упал и он. Движущаяся масса нападавших полностью накрыла лодки.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XI.
  В доме инспектора мер и весов, на окраине Хасан-паши, в Саиче, сидели за столом два запорожца, подкрепляясь спиртным, полученным из проса, которое они непрестанно черпали из деревянной бадьи, стоявшей посреди стола. Одним из них, уже старым и совсем дряхлым, был Филипп Захар. Он был инспектором. Другой, Антон Татарчук, атаман Чигиринского куреня, был мужчиной лет сорока, высоким, с диким выражением лица и раскосыми татарскими глазами.
  Оба говорили вполголоса, словно опасаясь, что кто-нибудь может их подслушать.
  “ Но это произойдет сегодня? ” спросил инспектор.
  “Да, почти сразу”, - ответил Татарчук. “Они ждут кошевого и Тугай-бея, которые отправились с самим Хмельницким в Базалук, где расквартирована орда. Братство уже собралось на площади, и куренные атаманы соберутся на совет до вечера. До наступления ночи все будет известно”.
  “Это может плохо кончиться”, - пробормотал старый Филипп Захар.
  “ Послушайте, инспектор! Но вы видели, что там было письмо и для меня?
  “ Конечно, знал, потому что я сам относил письма кошевому и умею читать. На Столбе были найдены три письма— одно самому кошевому, одно вам, третье молодому Барабашу. Каждый в Сечи уже знает об этом”.
  “ А кто написал? Разве ты не знаешь?
  - Князь написал кошевому, потому что на письме была его печать; кто писал вам, неизвестно.
  “Храни нас Бог!”
  “Если они открыто не назовут вас другом поляков, из этого ничего не выйдет”.
  “ Храни нас Бог! ” повторил Татарчук.
  “ Очевидно, у вас что-то на уме.
  “ Тьфу! У меня ничего на уме нет.
  “ Кошевой тоже может уничтожить все письма, потому что заботится о своей голове. Там было письмо и ему, и тебе.
  - Он может.
  — Но если вы что—то натворили, тогда... - тут старый инспектор еще больше понизил голос, - уходите!
  “ Но как и где? ” встревоженно спросил Татарчук. Кошевой расставил стражу на всех островах, чтобы никто не мог сбежать к полякам и сообщить им, что происходит. Татары охраняют Базалук. Рыба не смогла бы протиснуться сквозь него, а птица не смогла бы перелететь”.
  - Тогда спрячься в Сече, где сможешь.
  “ Они найдут меня, если только ты не спрячешь меня среди бочек на базаре?
  Ты мой родственник.
  “Я бы не стал прятать собственного брата. Если ты боишься смерти, тогда пей; ты не почувствуешь ее, когда будешь пьян”.
  - Может быть, в письмах ничего нет.
  -Можетбыть.
  “Вот несчастье, несчастье!” - сказал Татарчук. “Я не чувствую, что я что-то сделал. Я хороший парень, враг поляков. Но хотя в письме ничего нет, черт знает, что поляк может сказать на совете. Он может погубить меня”.
  “Он суровый человек, он ничего не скажет”.
  - Вы видели его сегодня?- спросил я.
  “ Да, я натер его раны дегтем, я влил ему в горло спирта и пепла. С ним все будет в порядке. Он злой парень! Говорят, что под Хортицей он перебил татар, как свиней, прежде чем они взяли его в плен. Успокойся насчет поляка.
  Угрюмый звук литавр, в которые били на площади Кошевого, прервал дальнейший разговор. Татарчук, услышав звук, вздрогнул и вскочил на ноги. Чрезмерный страх выражался в его лице и движениях.
  “ Они опережают созыв совета, ” сказал он, переводя дыхание.
  “ Боже, спаси нас! А ты, Филип, не говори о том, что мы здесь говорили. Боже, спаси нас!”
  Сказав это, Татарчук, схватив бадью с ликером, обеими руками поднес ее ко рту и пил, — пил так, словно хотел упиться до смерти.
  “ Пойдемте! ” сказал инспектор.
  Звук барабанов доносился все отчетливее и отчетливее.
  Они вышли. Поле Хасан-паши было отделено от площади валом, окружавшим собственно лагерь, и воротами с высокими башнями, на которых виднелись установленные там дула пушек. Посреди поля стоял дом инспектора мер и весов и хижины цеховых атаманов, а вокруг на довольно большом пространстве располагались лавки, в которых хранились товары. Эти лавки, как правило, представляли собой убогие строения из дубовых досок, которыми Хортица в изобилии снабжала жителей, скрепленных между собой прутьями и тростником. Хижины, не исключая и хижину инспектора, были простыми хижинами, потому что над землей возвышались только крыши.
  Крыши были черными и закопченными, потому что, когда в хижине случался пожар, дым выходил не только через дымовое отверстие, но и во все щели в крыше, и можно было предположить, что это была вовсе не хижина, а куча веток и тростника, прикрывавшая яму для смолы. Дневной свет не проникал в эти хижины, поэтому поддерживался огонь из сосновой смолы и дубовых щепок. Лавки, числом в несколько десятков, были разделены на походные, принадлежавшие отдельным лагерям, и чужеземные, в которых в мирное время торговали татары и валахи: первая торговала шкурами, восточными тканями, оружием и всевозможной добычей; вторая - главным образом вином. Но лавки для чужаков редко занимали, так как в этом диком гнезде торговля чаще всего сменялась грабежом, от которого ни контролеры, ни цеховые атаманы не могли удержать толпы.
  Среди лавок стояли также тридцать восемь походных питейных лавок; и перед ними всегда лежали, на подстилках, стружках, дубовых палках и кучах конского навоза, запорожцы, полумертвые от пьянства, — одни погруженные в каменный сон; другие с пеной у рта, в конвульсиях или белой горячке; третьи полупьяные, они орали казацкие песни, плевались, били, целовались, проклинали казацкую судьбу или рыдали над казацким горем, ступая по головам и груди лежащих вокруг. Только во время походов против татар или в верхнюю страну соблюдалась трезвость, и в такие моменты те, кто принимал участие в экспедиции, наказывались смертью за пьянство. Но в обычное время, и особенно на базаре, все были пьяны — и смотритель, и походный атаман, и покупатели, и продавцы. Кислый запах неразбавленных спиртных напитков, смешанный с запахом смолы, рыбы, дыма и конских шкур, наполнял воздух всего этого места, которое в целом, по разнообразию своих лавок, напоминало какой-нибудь маленький турецкий или татарский городок.
  На продажу выставлялось все, что когда-либо было захвачено в качестве добычи в Крыму, Валахии или на берегах Анатолии, — яркие ткани Востока, атлас, парча, бархат, хлопчатобумажные ткани, чеканка, полотно, железное и медное оружие, кожи, меха, сушеная рыба, вишни, турецкие сладости, церковная утварь, медные полумесяцы, снятые с минаретов, позолоченные кресты, сорванные с церквей, пороховое и острое оружие, древки копий и седла. В этой смеси предметов и красок бродили люди, одетые в остатки самых разнообразных одежд, летом полуголые, всегда полудикие, обесцвеченные дымом, черные, вывалянные в грязи, покрытые ранами, кровоточащие от укусов гигантских мошек, мириадами вившихся над Чертомеликом, и вечно пьяные, как было сказано выше.
  В этот момент весь Хасан-паша был заполнен народом больше, чем обычно; лавки и питейные заведения были закрыты, и все спешили на площадь Саич, на которой должен был состояться совет.
  Филипп Захар и Антон Татарчук пошли вместе с остальными, но Татарчук задержался и позволил толпе опередить себя. Беспокойство все больше и больше отражалось на его лице. Тем временем они пересекли мост через ров, миновали ворота и оказались на широкой укрепленной площади, окруженной тридцатью восемью большими деревянными строениями. Это были курени, вернее, постройки куреней, — своего рода военные казармы, в которых жили казаки. Эти курени были одного строения и размера и ничем не отличались, кроме названий, заимствованных из различных городов Украины, от которых полки также получили свои названия. В одном углу площади стояло здание совета, в котором обычно заседали атаманы под председательством кошевого. Толпа, или так называемый
  “Братство” совещалось под открытым небом, время от времени присылая депутации, а иногда силой врываясь в здание совета и терроризируя находящихся внутри.
  Толпа на площади была уже огромной, потому что атаман недавно собрал в Сече всех воинов, разбросанных по островам, ручьям и лугам; поэтому Братство было более многочисленным, чем в обычных случаях. Поскольку солнце близилось к закату, несколько бочек со смолой уже были разожжены; и тут и там стояли бочонки со спиртным, которые каждый курень выставил для себя, и это немало придавало энергии обсуждениям. Порядок между куренями поддерживался есаулами, вооруженными тяжелыми палками, чтобы сдерживать советников, и пистолетами, чтобы защищать свою собственную жизнь, которая часто подвергалась опасности.
  Филипп Захар и Татарчук направились прямо в здание совета, ибо один как инспектор, а другой как атаман куреня имели право на место среди
  старейшины. В зале заседаний совета был только один маленький стол, за которым сидел военный министр. Атаманы и кошевой сидели на шкурах у стен; но в этот час их места еще не были заняты. Кошевой большими шагами ходил по комнате; куренные атаманы, собравшись небольшими группами, переговаривались вполголоса, прерываемые время от времени более слышными ругательствами. Татарчук, заметив, что его знакомые и даже друзья делают вид, что не замечают его, сразу же подошел к молодому Барабашу, который был более или менее в положении, аналогичном его собственному. Другие смотрели на них с хмурым видом, на что юный Барабаш не обращал внимания, не очень хорошо понимая причину. Это был человек необычайной красоты и необычайной силы, благодаря чему он имел звание куренного атамана. Он был печально известен по всей Сечи своей глупостью, за которую получил прозвище “Тупоголовый атаман” и привилегию подвергаться насмешкам со стороны старейшин за каждое произнесенное им слово.
  “Подожди немного, может быть, мы войдем в воду с камнем на шее”, - шепнул ему Татарчук.
  “ Почему это? ” спросил Барабаш.
  - Разве ты не знаешь о письмах?
  “ Чума забери его мать! Я писал какие-нибудь письма?
  “Посмотри, как они хмуро смотрят на нас!”
  “Если я дам кому-нибудь из них по лбу, он не будет смотреть в ту сторону, потому что у него глаза выскочат”.
  Как раз в этот момент крики снаружи возвестили о том, что что-то произошло.
  Двери здания совета широко распахнулись, и вошел Хмельницкий с Тугай-беем. Это были те люди, которых так радостно приветствовали. За несколько месяцев до этого Тугай-бей, как самый жестокий из татар и наводивший ужас на людей снизу, был объектом крайней ненависти в Сечи. Теперь Братство подбрасывало свои шапки в воздух при виде него, как хорошего друга Хмельницкого и запорожцев.
  Первым вошел Тугай-бей, а затем Хмельницкий с жезлом в руке в качестве гетмана запорожских войск. Он занимал этот пост с момента своего возвращения из Крыма с подкреплением от хана. Толпа в это время подняла его на руки и, открыв войсковую казну, принесла ему жезл, знамя и печать, которые обычно носили перед гетманом. Он тоже изменился не на шутку. Было видно, что он нес в себе страшную силу всего Запорожья. Это был не обиженный Хмельницкий, бежавший в степь через Пустыню, а Хмельницкий
  гетман, дух крови, великан, мститель за собственные обиды миллионам людей.
  Тем не менее он не разорвал цепи; он только наложил новые, более тяжелые.
  Это было очевидно из его отношений с Тугай-беем. Этот гетман в сердце Запорожья занимал второе место после татарина и с покорностью переносил татарскую гордость и невыразимо презрительное обращение. Это была позиция вассала перед своим господином. Но так и должно было быть. Всеми своими заслугами перед казаками Хмельницкий был обязан татарам и благосклонности хана, представителем которого был дикий и яростный Тугай-бей. Но Хмельницкий знал, как примирить с покорностью гордыню, распиравшую его собственную грудь, а также соединить храбрость с хитростью, ибо он был львом и лисой, орлом и змеей. Это был первый раз со времен возникновения казачества, когда татарин действовал как хозяин в центре Сечи; но таковы были времена, которые настали. Братство подбросило свои шапки в воздух при виде язычника. Таковы были принятые времена.
  Обсуждение началось. Тугай-бей сел посреди комнаты на большую вязанку шкур и, поджав под себя ноги, стал раскалывать сухие семечки и выплевывать шелуху перед собой. Справа от него сидел Хмельницкий с дубинкой, слева - кошевой, но атаманы и депутация от Братства сидели дальше, у стен.
  Разговоры прекратились; только из толпы снаружи, спорящей под открытым небом, доносился ропот и глухой звук, похожий на шум волн.
  Начал говорить Хмельницкий:—
  “Господа, при благосклонности, внимании и помощи светлейшего царя Крыма, повелителя многих народов и родственника небесного воинства; с разрешения его Величества милостивого короля Владислава, нашего господина, и при сердечной поддержке храбрых запорожских войск, — веря в нашу невиновность и справедливость Божью, мы собираемся отомстить за ужасные и дикие акты несправедливости, которые, пока у нас были силы, мы терпели, как христиане, от рук вероломных поляков, от комиссаров, старост, агентов короны, от всего мира". дворянство, причем от евреев. По поводу этих несправедливых деяний вы, господа, и все запорожское войско пролили много слез, и вы вручили мне этот жезл, чтобы я мог как можно скорее доказать нашу невиновность и невиновность всего нашего народа. Расценив это назначение как великую милость от вас, мои доброжелатели, я отправился просить светлейшего царя о той помощи, которую он оказал. Но, будучи готовым к переезду, я был немало опечален, когда услышал, что среди нас могут быть предатели, вступающие в сношения с вероломными поляками и информирующие их о нашей работе. Если это правда, то они должны быть наказаны по вашей воле и усмотрению. Поэтому мы просим вас выслушать письма, доставленные от нашего врага. Князь Вишневецкий, от посланника, который не посланник, а шпион, который хочет узнать о наших приготовлениях и доброй воле Тугай-бея, нашего друга, чтобы сообщить о них полякам. И вы должны решить, следует ли наказать его так же, как и тех, кому он приносил письма, и о ком кошевой, как истинный друг меня, Тугай-бея и всей армии, немедленно уведомил”.
  Хмельницкий остановился. Шум за окнами нарастал с каждым мгновением. Затем армейский секретарь начал читать, во-первых, письмо князя кошевому атаману, начинающееся такими словами: “Мы, по
  милостью Божьей, князь и владыка в Лубнах, Хороле, Прилуках, Гадяче и т.д., воевода в России и т.д., староста и т.д.” Письмо было чисто официальным. Князь, услышав, что войска были вызваны с лугов, спросил атамана, правда ли это, и призвал его немедленно воздержаться от подобных действий ради мира в христианских землях; и в случае, если Хмельницкий потревожит Сечь, передать его комиссарам по их требованию. Второе письмо было от пана Гродзицкого, также к главному атаману; третье и четвертое - от Зацвилиховского и старого черкасского полковника Татарчуку и Барабашу. Во всех них не было ничего такого, что могло бы вызвать подозрения у лиц, которым они были адресованы.
  Зацвилиховский просто умолял Татарчука позаботиться о предъявителе его письма и облегчить ему все, что он может пожелать.
  Татарчук вздохнул свободнее.
  “Что вы скажете, господа, об этих письмах?” - спросил Хмельницкий.
  Казаки молчали. Так начинались все их советы, пока спиртное не разогревало им головы, поскольку никто из атаманов не хотел первым повысить голос.
  Будучи грубыми и хитрыми людьми, они делали это главным образом из страха быть осмеянными за глупость, которая могла подвергнуть автора этой глупости насмешкам или дать ему саркастическое прозвище на всю оставшуюся жизнь; ибо таково было положение в Сечи, где среди величайшей грубости были чудесным образом развиты чувство смешного и боязнь сарказма.
  Казаки хранили молчание. Хмельницкий снова повысил голос.
  “Кошевой атаман - наш брат и искренний друг. Я верю в кошевого, как в свою собственную душу. И если бы кто-нибудь сказал иначе, я бы счел его предателем. Кошевой - наш старый друг и солдат”.
  Сказав это, он поднялся на ноги и поцеловал кошевого.
  “Господа, - сказал в ответ кошевой, - я собираю войска, и пусть гетман ведет их. Что же касается посланника, то с тех пор, как они послали его ко мне, он мой, и я преподношу его вам в подарок”.
  “Вы, господа члены делегации, приветствуете кошевого”, - сказал Хмельницкий,
  “ибо он справедливый человек, и пойди сообщи Братству, что если и есть предатель, то это не тот человек; он сначала выставил охрану, он отдал приказ схватить предателей, убегающих к полякам. Скажите, господа, что кошевой не предатель, что он лучший из всех нас”.
  Депутаты поклонились в пояс Тугай-бею, который все это время с величайшим равнодушием жевал семечки; затем они
  поклонился Хмельницкому и кошевому и вышел из комнаты.
  Через некоторое время радостные крики за окнами возвестили о том, что депутаты выполнили свою задачу.
  “Долгих лет жизни нашему кошевому! да здравствует наш кошевой!” - кричали хриплые голоса с такой силой, что стены здания, казалось, задрожали до основания.
  В то же время послышался грохот пушек и мушкетов. Депутаты вернулись и снова заняли свои места в углу зала.
  “ Господа, ” сказал Хмельницкий после того, как за окнами наступила некоторая тишина, - вы мудро решили, что кошевой - справедливый человек. Но если кошевой не предатель, то кто же тогда предатель? У кого есть друзья среди поляков, с кем они приходят к взаимопониманию, кому пишут письма, кому доверяют личность посланника? Кто предатель?”
  Говоря это, Хмельницкий все больше и больше повышал голос и устремлял свои зловещие взгляды на Татарчука и молодого Барабаша, как будто хотел
  четко укажите на них.
  В комнате поднялся ропот; несколько голосов начали выкрикивать: “Барабаш и Татарчук!” Некоторые из куренных атаманов встали со своих мест, и среди депутатов послышался крик: “На погибель!”
  Татарчук побледнел, а юный Барабаш начал удивленными глазами смотреть на присутствующих. Его медлительный ум некоторое время силился понять, что было возложено на него; наконец он сказал:
  “Собака не ест мяса!”
  Тут он разразился идиотским смехом, а за ним и другие. И вдруг большинство куренных атаманов начали дико хохотать, сами не зная почему. Из-за окон доносились крики, все громче и громче; было очевидно, что алкоголь начал нагревать их мозги. Шум человеческой волны поднимался все выше и выше.
  Но Антон Татарчук поднялся на ноги и, повернувшись к Хмельницкому, заговорил: —
  “Что я тебе сделал, достойнейший гетман Запорожский, что ты настаиваешь на моей смерти? В чем я виноват перед тобой? Комиссар Зацвилиховский написал мне письмо, — что из этого? То же самое князь написал кошевому. Получил ли я письмо? Нет! И если бы я получил его, что мне с ним делать? Я должен пойти к секретарю и попросить, чтобы мне его прочитали; потому что я не умею ни писать, ни читать. И вы всегда знали бы, что было в письме. Поляка я не знаю в лицо. Значит, я предатель? О, братья запорожцы! Татарчук ходил с вами в Крым; когда вы ходили в Валахию, он ходил в Валахию; когда вы ходили в Смоленск, он ходил в Смоленск, — он сражался с вами, храбрецы, жил с вами и проливал с вами свою кровь, умирал с вами от голода; значит, он не поляк, не предатель, а казак, — ваш родной брат; и если гетман настаивает на его смерти, пусть гетман скажет, почему он настаивает. Что я сделал ему? В чем я показал свою неправду? А вы, братья, будьте милосердны и судите справедливо”.
  “Татарчук - храбрый парень! Татарчук - хороший человек!” - ответило несколько голосов.
  “Ты, Татарчук, храбрый парень, - сказал Хмельницкий, “ и я тебя не преследую, потому что ты мой друг, а не поляк, казак, наш брат. Если бы поляк был предателем, тогда я бы не горевал, не плакал; но если предателем является храбрый парень, мой друг - предатель, тогда на сердце у меня тяжело, и я опечален. Поскольку вы были в Крыму, и в Валахии, и под Смоленском, то оскорбление тем больше, потому что теперь вы были
  готов проинформировать поляков о готовности и пожеланиях запорожского войска. Поляки написали вам, чтобы их человеку было легче получить то, что он хотел; и скажите мне, достойные атаманы, чего может хотеть поляк? Разве это не моя смерть и смерть моего хорошего друга Тугай-бея? Разве это не уничтожение запорожского войска? Следовательно, ты, Татарчук, виновен; и ты не можешь доказать ничего другого. И Барабашу написал его дядя, полковник из Черкасс, — его дядя, друг Чаплинского, друг поляков, который спрятал в своем доме хартию прав, чтобы запорожская армия не получила ее. Поскольку это так, — а я клянусь живым Богом, что другого пути нет, — вы оба виновны; и теперь просите пощады у атаманов, и я буду просить вместе с вами, хотя ваша вина тяжела и ваша измена очевидна”.
  Из-за окон доносились не звуки и не ропот, а как бы рев бури. Братство пожелало узнать, что делается в зале совета, и прислало новую депутацию.
  Татарчук почувствовал, что заблудился. Он вспомнил, что неделю назад он говорил среди атаманов против передачи эстафеты Хмельницкому и против союза с татарами. Холодные капли пота выступили у него на лбу; он понял, что спасения ему теперь нет. Что касается молодого Барабаша, было ясно, что, уничтожив его, Хмельницкий хотел отомстить старому полковнику Черкасов, который глубоко любил своего племянника. И все же Татарчук не хотел умирать. Он не побледнел бы ни перед саблей, ни перед пулей, ни перед столбом, но смерть, подобная той, что ожидала его, пронзила его до мозга костей. Поэтому, воспользовавшись моментом затишья, воцарившимся после слов Хмельницкого, он закричал испуганным голосом:
  “Во имя Христа, братья атаманы, дорогие друзья, не губите невинного человека! Я не видел Поляка, я не говорил с ним! Сжальтесь надо мной, братья! Я не знаю, чего хотел от меня Поляк; спросите его сами! Клянусь Христом Спасителем, Святой Пречистой, святым Николаем чудотворцем, Михаилом архангелом, что вы губите невинного человека!”
  “ Принесите Шест! ” крикнул старший инспектор.
  “ Шест сюда! Шест сюда! ” закричали куренные атаманы.
  Началось замешательство. Некоторые бросились в соседнюю комнату, в которой содержался заключенный, чтобы привести его к совету. Другие подошли к Татарчуку и Барабашу с угрозами. Гладкий, атаман Миргородского куреня, первым крикнул: “На погибель!” Депутаты повторили крик. Чернота подскочил к двери, распахнул ее и крикнул собравшейся толпе: —
  “Достойное Братство, Татарчук - предатель, Барабаш - предатель; погибель им!”
  Толпа ответила страшным воем. В зале совета продолжалось замешательство; все атаманы поднялись со своих мест; некоторые закричали: “Поляк! шест!” - пытались унять волнение другие. Но пока это продолжалось, двери широко распахнулись перед напором толпы, и на середину зала хлынула масса людей с площади снаружи. Ужасные фигуры, опьяненные яростью, заполнили пространство, бурля, размахивая руками, скрежеща зубами и источая запах спиртного. “Смерть Татарчуку, а Барабаш - уничтожению! Выдайте предателей! Вместе с ними на площадь!” - кричали пьяные голоса. “Бей! убивай!” И сотни рук мгновенно протянулись к несчастным жертвам.
  Татарчук не оказал сопротивления, он только застонал от ужаса. Но юный Барабаш начал защищаться с отчаянной силой. Наконец он понял, что его хотят убить. Ужас, отчаяние и безумие были написаны на его лице; пена покрыла его губы, а из груди вырвался рев дикого зверя. Дважды он вырывался из рук своих палачей, и дважды их руки хватали его за плечи, за грудь, за бороду и волосы. Он боролся, он кусался, он ревел, он падал на землю и снова поднимался, истекающий кровью и ужасный. Его одежда была разорвана, волосы вырваны из головы, глаз выбит. Наконец, прижатый к стене, он сломал руку; затем он упал. Палачи схватили его за ноги и потащили вместе с Татарчуком на площадь. Там, при свете бочек со смолой и больших костров, началась последняя казнь. Несколько тысяч человек бросились на обреченных и разорвали их, воя и борясь между собой, чтобы добраться до жертв. Они были растоптаны ногами, куски их тел были оторваны.
  Толпа билась вокруг них в ужасном конвульсивном движении разъяренных масс. На мгновение окровавленные руки подняли вверх два бесформенных тела.
  комки, лишенные подобия человеческой формы; затем их снова втоптали в землю. Те, кто стоял поодаль, возвысили голоса к небу: одни требовали бросить жертвы в воду, другие - забить их в бочку с горящей смолой. Пьяные начали драться между собой. В неистовстве были подожжены две бадьи со спиртом, которые осветили адскую сцену дрожащим голубым пламенем; с небес на нее тоже взирала луна — спокойная, яркая и кроткая. Таким образом Братство наказало своих предателей.
  В зале заседаний, в тот момент, когда казаки выволокли Татарчука и молодого Барабаша через двери, воцарилась тишина, и атаманы заняли свои прежние места у стены; из соседнего чулана вывели пленника.
  Тень падала на его лицо; в полумраке была видна только высокая фигура с простой и надменной осанкой, хотя и со связанными руками.
  Но Гладкий подбросил в костер вязанку хвороста, и через мгновение яркое пламя взметнулось вверх и озарило ясным светом лицо пленного, который повернулся к Хмельницкому.
  Увидев его, Хмельницкий вздрогнул. Пленником был пан Ян.
  Тугай-бей выплюнул шелуху от семечек и пробормотал по—русски:
  - Я знаю этого поляка, он был в Крыму.
  “ Погибель ему! ” крикнул Гладкий.
  “ Разрушение! ” повторил Чернота.
  Хмельницкий справился со своим удивлением, но перевел взгляд на Гладкого и Черноту, которые под влиянием этого взгляда притихли; затем, повернувшись к кошевому, он сказал: “И я его тоже знаю”.
  “Откуда ты пришел?” - спросил кошевой пана Яна.
  “Я шел с посольством к тебе, кошевой атаман, когда на меня напали разбойники на Хортице и, вопреки обычаям, соблюдаемым среди самых диких народов, убили моих людей, и, не считаясь ни с моей должностью посланника, ни с моим происхождением, ранили меня, оскорбили и привели сюда в качестве пленника; за что мой господин, князь Ереми Вишневецкий, будет знать, как потребовать от тебя отчета, кошевой атаман”.
  “ И почему ты лукавил? Почему ты размозжил голову храброму человеку?
  Почему вы убили в четыре раза больше людей, чем вас самих? И вы пришли ко мне с письмом, чтобы понаблюдать за нашими приготовлениями и сообщить о них полякам! Мы знаем также, что у вас были письма к изменникам в запорожском войске, чтобы вместе с ними планировать уничтожение всей этой армии; поэтому вы будете приняты не как посланник, а как изменник и наказаны по справедливости”.
  “ Ты обманываешь себя, кошевой, и ты, самозваный гетман, ” сказал поручик, поворачиваясь к Хмельницкому. “Если я привез письма, то каждый посланник делает то же самое, когда отправляется в незнакомые места; потому что он передает письма от знакомых к знакомым, чтобы через них обрести общество.
  И я прибыл сюда с письмом от князя не для того, чтобы замышлять ваше уничтожение, а для того, чтобы удержать вас от поступков, которые являются невыносимым оскорблением Речи Посполитой и которые в конце концов приведут к гибели вас и всего войска Запорожского. Ибо на кого вы поднимаете свои безбожные руки? Против кого вы, называющие себя защитниками христианства, заключаете союз с язычниками? Против короля, против знати и всего Государства. Следовательно, вы, а не я, предатели; и я говорю вам, что если вы не скроете свои преступления послушанием и смирением, то горе вам! Неужели времена Павлюка и Наливайки так далеки? Стерлось ли из вашей памяти их наказание? Тогда помните, что терпение Речи Посполитой истощилось, и меч навис над вашими головами”.
  “Ах ты, сын сатаны!” - закричал кошевой. “Ты лаешь, чтобы вырваться и избежать смерти; но твои угрозы и твоя польская латынь тебе не помогут”.
  Другие атаманы заскрежетали зубами и замахали саблями, но Скшетуский еще выше поднял голову и сказал:
  “Не думайте, атаманы, что я боюсь смерти, или что я защищаю свою жизнь, или что я выставляю напоказ свою невиновность. Будучи дворянином, я могу предстать перед судом только равных.
  Вот я стою не перед судьями, а перед бандитами, — не перед знатью, а перед крепостничеством, — не перед рыцарством, а перед варварством; и я хорошо знаю, что мне не избежать смерти, которой вы восполните меру своего беззакония. Передо мной смерть и мучения, но за моей спиной сила и месть Государства, перед лицом которых вы все трепещете”.
  Действительно, высокий рост, величественность его речи и название Речи Посполитой произвели глубокое впечатление. Атаманы молча смотрели друг на друга. Через некоторое время им показалось, что перед ними стоит не пленник, а грозный посланец могучего народа.
  Тугай-бей пробормотал: “Это сердитый поляк!”
  “Злой поляк!” - сказал Хмельницкий.
  Сильный стук в дверь прервал дальнейший разговор. На площади от останков Татарчука и Барабаша избавились, и Братство прислало новую делегацию. Несколько казаков, окровавленных, запыхавшихся, покрытых потом, пьяных, вошли в комнату. Они остановились у двери и, протянув вперед руки, еще запотевшие от крови, начали говорить.
  “Братство кланяется старейшинам", — здесь они поклонились до пояса,
  — "и попросите, чтобы Поляк дал им поиграть, как они играли с Барабашем и Татарчуком”.
  “ Отдай им Шест! ” крикнул Чернота.
  “Нет, ” кричали другие, “ пусть подождут! Он посланник!”
  “К погибели вместе с ним!” - ответило несколько голосов.
  Затем все замолчали, ожидая ответа кошевого и Хмельницкого.
  “Братство просит; и если его не отдадут, они заберут его сами”, - сказали депутаты.
  Казалось, Скшетуский безнадежно погиб, когда Хмельницкий наклонился к уху Тугай—бея и прошептал: -
  “Он твой пленник. Татары забрали его, он твой. Позволишь ли ты, чтобы его забрали у тебя? Он богатый дворянин, и, кроме того, князь Ереми выкупит его золотом.
  “Отдайте поляка!” - кричали казаки с возрастающей яростью.
  Тугай-бей выпрямился на своем стуле и встал. Выражение его лица мгновенно изменилось; глаза расширились, как у дикой кошки, в них вспыхнул огонь. Внезапно он, как тигр, прыгнул перед казаками, требовавшими пленного.
  “Прочь, клоуны, неверные собаки, рабы, пожиратели свиней!” - взревел он, схватив за бороды двух запорожцев и яростно дернув их. “ Убирайтесь прочь, пьяницы, скоты, мерзкие гады! Ты пришел забрать моего пленника, но именно так я и поступлю с тобой”. С этими словами он дернул кого-то за бороду; наконец он бросил одного на землю и начал топтать его ногами. “На ваши лица, рабы! Я отправлю вас в плен, я растопчу ногами всю Саич, как растопчу вас! Я превращу его в дым, покрою вашими трупами”.
  Помощники шерифа в страхе попятились; их ужасный друг показал, на что он способен.
  И, что удивительно, в Базалуке было всего шесть тысяч воинов орды! Правда, за ними стоял хан и вся власть Крыма; но в самой Сече было несколько тысяч казаков, помимо тех, которых Хмельницкий уже отправил в Томаковку, — но все же ни один голос не был поднят в знак протеста против Тугай-бея. Возможно, метод, с помощью которого грозный мурза защищал своего пленника, был единственно возможным, и это сразу убедило запорожцев, которым помощь татар была в то время необходима.
  Депутация вышла на площадь, крича толпе, что они не будут играть с Шестом, потому что он пленник Тугай-бея, а Тугай-бей сказал, что он сам дикий! “Он дернул нас за бороды!” - кричали они. На площади немедленно начали повторять: “Тугай-бей дикий!” “Дикий!”
  жалобно кричит толпа— "Это дико, это дико!” Через несколько минут чей—то пронзительный голос запел у костра:
  “Hei, hei!
  Тугай - бей
  Дикий, дико ревущий.
  Hei, hei!
  Тугай-бей,
  Не сходи с ума, мой друг!”
  Тотчас тысячи голосов повторили: “Эй, эй! Тугай-бей!” И сразу же зазвучала одна из тех песен, которые впоследствии разнеслись по всей Украине, как будто их донес ветер, и были спеты под звуки лиры и теорбана.
  Но внезапно песня была прервана, потому что через ворота со стороны Хасан-паши ворвались несколько человек, которые прорвались сквозь толпу с криками: “С дороги! с дороги!” - и поспешил со всей скоростью к
  дом совета. Атаманы готовились к выходу, когда в комнату ввалились новые гости.
  “Письмо гетману!” - крикнул старый казак. “Мы из Чигирина.
  Мы мчались с письмом день и ночь. Вот оно!”
  Хмельницкий взял письмо из рук казака и начал читать.
  Внезапно лицо его изменилось; он прервал чтение и сказал пронзительным голосом:
  “ Атаманы! Великий гетман Потоцкий посылает против нас своего сына Стефана с войском. Война!”
  В комнате поднялся чудесный звук, непонятно, то ли радости, то ли изумления. Хмельницкий выступил вперед, на середину комнаты, и упер руку в бедро; глаза его метали молнии, голос был грозным и повелительным:
  “ Атаманы, к куреням! Стреляйте из пушки с башни! Разбивайте бочки со спиртным! Мы выступаем завтра на рассвете!”
  С этого момента общий совет прекратился, правлению атаманов и перевесу Братства пришел конец. Хмельницкий получил неограниченную власть. Незадолго до этого, опасаясь, что его голосу могут не подчиниться, он был вынужден хитростью уничтожать своих противников и хитростью защищать пленника. Теперь он был властелином жизни и смерти для них всех.
  Так было всегда. До и после экспедиций, даже если гетман был избран, толпа все равно навязывала свою волю атаманам и кошевому, для которых противодействие было сопряжено с опасностью. Но когда кампания была объявлена, Братство превратилось в армию, подчиняющуюся военной дисциплине, атаманы - в офицеров, а гетман - в диктатора во главе. Поэтому, услышав приказ Хмельницкого, атаманы сразу же разошлись по своим куреням. Совет подошел к концу.
  Вскоре грохот пушек из ворот, ведущих от Хасан-паши к площади Саич, потряс стены комнаты и мрачным эхом разнесся по всему Чертомелику, возвещая о войне.
  Это открыло также эпоху в истории двух народов; но об этом не знали ни пьяные казаки, ни сам запорожский гетман.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XII.
  Хмельницкий и Скшетуский отправились ночевать в дом кошевого, а с ними и Тугай-бей, для которого было слишком поздно возвращаться в Базалук. Дикий бей обращался с лейтенантом как с пленником, за которого требовалась крупная сумма выкупа, и, следовательно, не как с рабом; и даже с большим уважением, чем он, возможно, проявил бы к казакам, поскольку раньше видел его посланником при дворе хана. Ввиду этого кошевой пригласил пана Яна к себе домой, а также изменил свое отношение к нему. Старый кошевой был человеком, преданным телом и душой Хмельницкому, который победил и завладел им. Он заметил, что Хмельницкий, казалось, стремился спасти жизнь пленника во время совета; но еще больше он был удивлен, когда, едва войдя в комнату, Хмельницкий повернулся к Тугай-бею.
  - Тугай-бей, - сказал он, - какой выкуп ты думаешь получить за этого пленника?
  Тугай-бей посмотрел на Скшетуского и ответил: “Ты сказал, что это выдающийся человек, и я знаю, что он был посланником грозного князя, а грозный князь любит своих людей. Бисмиллах! один платит, а другой
  платим вместе, — тут Тугай—бей задумался, — две тысячи талеров.
  Хмельницкий ответил: “Я дам вам две тысячи талеров”.
  Татарин с минуту молчал. Его черные глаза, казалось, пронзали Хмельницкого насквозь. “Дашь три”, - сказал он.
  “Почему я должен давать три, когда ты сам просил два?”
  “Ибо, если ты хочешь заполучить его, это важно для тебя; и если это важно, ты отдашь троих”.
  - Он спас мне жизнь.
  “ Аллах! это стоит еще тысячи.
  Тут в сделку вмешался Скшетуский. - Тугай-бей, - сказал он с гневом,
  “ Я ничего не могу обещать вам из казны принца, но даже если бы мне пришлось повредить своему собственному состоянию, я бы дал вам три. У меня есть почти столько же сбережений в руках принца и хорошая деревня, которой будет вполне достаточно.
  И я не хочу благодарить этого гетмана за мою свободу и жизнь”.
  “А откуда ты знаешь, что я с тобой сделаю?” - спросил Хмельницкий; а затем, повернувшись к Тугай-бею, сказал: “Война начнется. Ты отправишь письмо князю, и до возвращения твоего гонца много воды утечет по Днепру, но завтра я сам отвезу тебе деньги в Базалук”.
  “Дайте четыре, и я больше ни слова не скажу Поляку”, - нетерпеливо ответил Тугай.
  - Я дам четыре, под ваше слово.
  “Гетман, - сказал кошевой, - я отсчитаю это сию минуту. У меня это здесь, под стеной, может быть, и больше.
  “Завтра ты отвезешь это в Базалук”, - сказал Хмельницкий.
  Тугай-бей потянулся и зевнул. “Я хочу спать”, - сказал он. “Завтра до рассвета я должен отправиться в Базалук. Где я буду спать?”
  Кошевой показал ему кучу овечьих шкур у стены. Татарин бросился на эту кровать и немного погодя фыркал, как лошадь.
  Хмельницкий несколько раз прошелся по комнате и сказал: “Дремота покидает мои веки; я не могу заснуть. Дай мне что-нибудь выпить, достойнейший кошевой.
  “Горилка или вино?”
  “Горелка. Я не могу уснуть”.
  “ Уже запели петухи, ” сказал кошевой.
  “ Уже поздно. Иди спать, старый друг! Пей и уходи!
  “За славу и успех!”
  “За успех!”
  Кошевой вытер губы рукавом, затем подал руку Хмельницкому и, отойдя в другой угол комнаты, чуть ли не закутался в овчины, потому что кровь его с годами остыла. Вскоре его храп стал ответом на храп Тугай-бея.
  Хмельницкий сидел за столом, погрузившись в молчание. Вдруг он встрепенулся, посмотрел на Скшетуского и сказал: “Ну что ж, достойный лейтенант, вы свободны”.
  - Я благодарен тебе, запорожский гетман, хотя и не скрываю от тебя, что предпочел бы поблагодарить кого-нибудь другого за свою свободу.
  “ Тогда не благодари. Ты спас мне жизнь, я отплачиваю тебе добром; теперь мы квиты.
  И я должен сказать тебе также, что я не отпущу тебя немедленно, пока ты не дашь мне слово рыцаря, что по возвращении скажешь
  ничего о нашей подготовке, о нашей мощи или о чем-либо еще, что вы видели в Сечи”.
  “Я вижу только то, что ты предлагаешь мне вкусить бесполезный плод свободы. Я не дам вам такого слова, ибо, дав его, я поступил бы точно так же, как те, кто переходит на сторону врага”.
  “Моя жизнь и безопасность запорожского войска зависят от того, чтобы великий гетман не двинулся на нас со всеми своими силами, что он не замедлил бы сделать, если бы вы сообщили ему о нашей мощи. Тогда не удивляйтесь, если я задержу вас до тех пор, пока не окажусь вне опасности, если вы не дадите своего слова. Я знаю, что я предпринял; я знаю, сколь грозна сила, противостоящая мне, — два гетмана, ваш ужасный князь (который сам представляет собой целую армию), Заславские и Конецпольские и все те корольки, которые держатся на казацкой шее! Немалым был мой труд, как и несколько писем, которые я написал, прежде чем мне удалось усыпить их бдительность; теперь я не могу позволить вам разбудить ее. Поскольку народные массы вместе с городскими казаками и всеми, кто угнетен в вере и свободе, встанут на мою сторону, а также запорожское войско и крымский хан, я рассчитываю справиться с врагом, ибо моя сила будет значительной; но больше всего я уповаю на Бога, который видел совершенную несправедливость и который видит мою невиновность”.
  Тут Хмельницкий выпил стакан водки и принялся беспокойно расхаживать вокруг стола. Скшетуский смерил его взглядом и заговорил с
  мощность,—
  “Не богохульствуй, запорожский гетман, взывая к Богу и его божественной защите; ибо, по правде говоря, ты только навлечешь на себя его гнев и быстрое наказание. Правильно ли с вашей стороны призывать Всевышнего на свою защиту,
  —вы, кто ради ваших личных дрязг и совершаемой несправедливости поднимаете такую страшную бурю, разжигаете пламя гражданской войны и объединяетесь с язычниками против христиан? Ибо что произойдет? Победоносный или побежденный, вы прольете море человеческой крови и слез, вы опустошите землю хуже саранчи, вы потрясете Речь Посполитую, вы поднимете руку на величество, вы оскверните алтари Господни; и все это потому, что Чаплинский отобрал у вас часть земли и угрожал вам, когда был пьян! Чего вы не предпринимаете? Что вы не посвящаете своим личным интересам? Ты взываешь к Богу; и хотя я в твоей власти, хотя ты можешь лишить меня жизни и свободы, я говорю тебе, что ты сатана. Не призывай Бога на помощь, ибо только ад может оказать тебе помощь!”
  Хмельницкий побагровел и потянулся за саблей. Он посмотрел на лейтенанта, как лев, готовый зарычать и броситься на свою жертву, но сдержался. К счастью, он еще не был пьян. Возможно также, что им овладело беспокойство, может быть, какие—то голоса призывали его душу свернуть с дороги; потому что внезапно, словно желая защититься перед собственными мыслями, он сказал:
  “От другого я бы не стерпел подобных речей, но позаботься о том, чтобы твоя смелость не истощила мое терпение. Ты пугаешь меня адом, ты говоришь мне о личных интересах и предательстве. И откуда ты знаешь, что я восстал, чтобы в одиночку отомстить за личные обиды? Где я мог бы найти помощь, где те тысячи, которые уже приняли мою сторону и которые принимают ее, если бы я хотел просто исправить свои собственные ошибки?
  Посмотрите вокруг, что происходит на Украине. О, богатая земля, родина, родной край! И кто в ней уверен в завтрашнем дне, кто в ней счастлив, у кого не отняли его веру, не испортили его свободу; кто в ней не плачет и не воздыхает? — кроме только Вишневецких, Потоцких, Заславских, Калиновских, Конецпольских и горстки дворян! Для них - поместья короны, достоинства, земля и люди, для них — счастье и золотая свобода; а остальная нация в слезах простирает руки к небесам, ожидая милосердия Божьего, поскольку милосердие короля не может им помочь. Сколько даже представителей знати, не выдержав этого невыносимого гнета, бежали в Сечь, как бежал я сам? Я не хочу войны с королем, я не хочу войны с Речью Посполитой! Это мать, а он - отец. Король - милосердный господь; но королевички!— с ними нам невозможно жить; их поборы, их арендная плата, налоги на луга, на мельницы, налоги на глаза и рога, их тирания и угнетение, осуществляемые при посредстве евреев, взывают к отмщению. Какую благодарность получило запорожское войско за большие заслуги, оказанные в многочисленных войнах? Где права казачества? Король их дал, корольки их отняли.
  Наливайка четвертован! Павлюк сгорел в медном быке! Кровь еще не высохла на ранах, нанесенных саблями Жолкевского и Конецпольского! Слезы еще не высохли по убитым и посаженным на колья; а теперь смотрите!
  Что сверкает в небе?" — тут Хмельницкий указал в окно на пылающую комету. — "Гнев Божий, бич Божий!
  И если мне суждено быть бичом Божьим на земле, то да свершится воля Божья! Я возьму это бремя на свои плечи”.
  Сказав это, он поднял руку над головой и, казалось, вспыхнул, как огромный факел мести, и задрожал; а затем опустился на скамью, словно согнувшись под тяжестью своей судьбы.
  Наступила тишина, прерываемая только храпом Тугай-бея и кошевого да жалобным стрекотанием сверчка в углу хижины.
  Поручик сидел, опустив голову, как бы ища ответа на слова Хмельницкого, тяжелые, как гранитные глыбы; наконец он заговорил тихим и печальным голосом:
  “Увы! даже если бы это было правдой, кто ты такой, гетман, чтобы выставлять себя судьей и палачом? Какой тиранией и гордыней ты увлекся? Почему ты не оставляешь суд и кару Богу? Я не защищаю нечестивых, я не восхваляю несправедливость, я не называю угнетение правильным; но веришь ли ты в себя, гетман? Ты жалуешься на притеснения со стороны царьков, на то, что они не слушают ни короля, ни правосудие. Ты осуждаешь их гордыню, но свободен ли ты от нее сам? Разве вы не поднимаете руку на Содружество, на право и величие? Вы видите тиранию лордов и знати, но вы не понимаете, что если бы не их груди, не их нагрудники, не их могущество, не их замки, не их пушки и не их легионы, эта земля, текущая молоком и медом, стонала бы под
  во сто крат тяжелее турецкое и татарское иго! Ибо кто стал бы его защищать? Чьей заботой и властью ваши дети не служат янычарами, а ваших женщин не утаскивают в печально известные гаремы? Кто заселил пустыню, основал деревни и поселки и воздвиг святилище Божье?”
  Тут голос Скшетуского становился все сильнее и сильнее, а Хмельницкий мрачно уставился в бутылку водки,[9] положил сжатые кулаки на стол и замолчал, словно боролся с самим собой.
  “ А кто они? ” продолжал Скшетуский. “ Они прибыли из Германии или из Турции? Разве это не кровь от твоей крови и кость от твоей кости? Разве дворянство не твое, а принцы не твои? Если это правда, то горе тебе, гетман, ибо ты поднимаешь младших братьев против старших и делаешь из них отцеубийц. О, во имя Бога, даже если бы они были нечестивы, даже если бы все они, сколько бы их ни было, попрали справедливость, нарушили права, — пусть Бог судит их на небесах, а Сейм на земле, но не ты, о гетман! Можете ли вы сказать, что среди ваших есть только справедливые люди? Разве ваши никогда не были виновны, что у вас есть право бросить камень в другого за его вину? И если вы спросите меня, где права казаков, я отвечу: их предали не корольки, а запорожцы, — Лобода, Саско, Наливайка и Павлюк, о котором вы ложно говорите, что его зажарили в медном быке, ибо вы хорошо знаете, что это неправда! Ваши мятежи, ваши беспорядки и нападения, подобные нападениям татар, были подавлены. Кто впустил татар в пределы Речи Посполитой, чтобы, когда они возвращались, нагруженные добычей, на них могли напасть? Ты! Кто —Боже, храни нас!—дали свои собственные
  Христианский народ в плену? Кто поднял наибольшие волнения? Вы!
  Перед кем не в безопасности ни дворянин, ни купец, ни деревня? Перед тобой!
  Кто разжег внутреннюю войну, кто превратил в дым села и поселки Украины, разграбил божьи святилища, надругался над женщинами?
  Ты! ты! Чего же ты тогда хочешь? Ты хочешь, чтобы тебе было предоставлено право развязывать гражданскую войну, грабить и мародерствовать? По правде говоря, вам было прощено больше, чем отнято! Мы хотели вылечить гниющих членов, а не отрезать их, и я не знаю в мире силы, кроме Содружества, которая проявила бы такое же терпение и милосердие, допустив такую язву в своей собственной груди. Но какова ваша благодарность в ответ? Там спит ваш союзник, но яростный враг Содружества, ваш друг, но враг креста и христианства, —
  не царек Украины, а мурза Крыма; и с ним ты пойдешь жечь свой собственный дом и с ним судить своего собственного брата.
  Но он будет господствовать над тобой, и тебе придется держать его стремя.
  Хмельницкий опустошил еще один бокал водки. “Когда мы с Барабашем были с его Величеством королем и когда мы плакали над притеснениями и несправедливостью, которым подвергались по отношению к нам, он сказал: ”Но разве у вас нет мушкетов и сабель на боку?"
  - Если бы ты стоял перед Царем царей, он бы сказал: “Прости своих врагов, как я прощаю своих”.
  - Я не желаю войны с Речью Посполитой.
  - Но ты приставил свой меч к его горлу.
  “Я иду освободить казаков от ваших пут”.
  “Связать их татарскими узами!”
  “Я хочу защищать веру”.
  “В компании язычника”.
  “Остановись! Ты не голос моей совести. Остановись, говорю тебе!”
  “Кровь будет тяготить тебя, людские слезы будут обвинять тебя, смерть ждет тебя, тебя ждет суд!”
  “ Сова-визгунья! ” в ярости закричал Хмельницкий и замахнулся ножом перед грудью Скшетуского.
  “ Бей! ” скомандовал Скшетуский.
  Снова наступило мгновение тишины; снова не было слышно ничего, кроме храпа спящих людей и жалобного стрекотания сверчка.
  Некоторое время Хмельницкий стоял, приставив нож к груди Скшетуского; внезапно он задрожал, опомнился, выронил нож и, схватив графин с вуд-кой, начал пить. Он опустошил его и тяжело опустился на скамейку.
  “ Я не могу заколоть его, — пробормотал он, - не могу. Уже поздно — это дневной свет? —
  но уже поздно сворачивать с дороги. Зачем говорить мне о суде и крови?”
  Он уже много выпил; вуд поднимался к его голове. Он продолжал, постепенно теряя сознание: “Какое решение? Хан обещал мне подкрепление. Тугай-бей спит здесь! Завтра казаки выступают в поход. С нами святой Михаил Победоносный! Но если бы—если бы—я выкупил тебя
  от Тугай—бея — запомни это и скажи - О, что—то болит-болит! Сворачивать с дороги — уже поздно!—судебное решение—Наливайка-Павлюк—”
  Вдруг он выпрямился, испуганно прищурился и закричал:
  - Кто там? - спросил я.
  “ Кто там? ” повторил наполовину проснувшийся кошевой.
  Но Хмельницкий уронил голову на грудь, пару раз кивнул, пробормотал: “Какое решение?” - и заснул.
  Скшетуский сильно побледнел и ослабел от недавних ран и от волнения, вызванного разговором. Поэтому он подумал, что, возможно, приближается смерть, и начал громко молиться.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XIII.
  На следующее утро рано казаки выступили из Сечи, пешие и конные.
  Хотя кровь еще не обагрила степи, война началась. Полк следовал за полком; точно саранча, согретая весенним солнцем, роилась в камышах Чертомелика и летела на поля Украины. В лесу за Базалуком ждали воины орды, готовые к походу. Шесть тысяч отборных воинов, вооруженных несравненно лучше, чем обычные разбойничьи отряды, составляли контингент, который хан послал запорожцам и Хмельницкому. При виде их казаки подбросили шапки в воздух. Загремели ружья и мушкеты. Крики казаков, смешиваясь с татарским “Аллах”, оглашали небесный купол. Хмельницкий и Тугай-бей, оба под своими знаменами, верхом на лошадях поскакали навстречу друг другу и обменялись формальными приветствиями.
  Маршевый порядок был выстроен со свойственной татарам и казакам быстротой; затем войска двинулись дальше. Орда заняла оба казацких фланга; центр был образован Хмельницким и его кавалерией, за которой маршировала грозная запорожская пехота. Дальше в арьергарде находились артиллеристы со своими пушками; еще дальше - повозки с таборами, в них лагерная прислуга и запасы провизии; наконец, пастухи с запасными стадами и крупным рогатым скотом.
  Миновав Базалукский лес, полки потекли по ровной местности. День был ясный, на небесном поле не было ни облачка.
  С севера, с моря, дул легкий ветерок; солнце играло на копьях и цветах равнины. Первобытные степи расстилались перед запорожцами, как бескрайнее море, и при этом зрелище радость охватывала казачьи сердца. Большое красное знамя с архангелом неоднократно склонялось в знак приветствия родной степи; и, следуя его примеру, все бунчуки и полковые штандарты были приспущены. Единый крик вырвался из всех грудей.
  Полки свободно развернулись на равнине. Барабанщики и горнисты направились к авангарду армии; гремели барабаны, звучали трубы и горны, и в согласии с ними песня, исполняемая тысячами голосов, разносилась по воздуху и земле:
  “О степи, наши родные степи,
  Вы расписаны прекрасными цветами,
  Вы широки, как море!”
  Теорбанисты бросили поводья и, откинувшись в седлах и обратив глаза к небу, ударили по струнам своих теорбанов; цимбалисты, вытянув руки над головой, ударили по своим медным дискам;
  барабанщики гремели своими литаврами; и все эти звуки вместе с монотонными словами песни и пронзительным свистом беззвучных татарских свирелей сливались в некую могучую ноту, дикую и печальную, как сама Дикая местность. Восторг охватил все полки; головы склонились в такт песне, и наконец показалось, что вся степь, зараженная музыкой, задрожала вместе с людьми, лошадьми и знаменами.
  Испуганные стаи птиц поднялись из степи и полетели перед войском, как другая армия, — воздушная. Временами песня и музыка прекращались; тогда слышался шелест знамен, топот и фырканье лошадей, скрип таборных повозок, похожий на крик лебедей или аистов.
  Во главе армии, под большим красным штандартом и бунчуком, ехал Хмельницкий, в красном мундире, на белом коне, держа в руке позолоченный жезл.
  Весь корпус двинулся дальше, медленно продвигаясь на север, накрывая подобно страшной волне реки, рощи и могильные холмы, наполняя своим шумом пространство степи.
  Но из Чигирина, с северной окраины Дикой Местности, против этой волны двинулась волна армий короны под предводительством
  молодой Потоцкий. Здесь запорожцы и татары шли, как на свадьбу, с радостной песней на устах; там серьезные гусары наступали в мрачном молчании, неохотно вступая в эту борьбу без славы. Здесь, под красным знаменем, старый опытный вождь грозно размахивал дубинкой, словно уверенный в победе и отмщении; впереди ехал юноша с задумчивым выражением лица, словно зная о своей печальной и приближающейся участи. Огромное степное пространство все еще разделяло их.
  Хмельницкий не спешил, так как рассчитал, что чем дальше молодой Потоцкий углубится в Пустыню, чем дальше он уйдет от двух гетманов, тем легче его можно будет победить. Между тем новые беглецы из Чигирина, Поволочи и всех прибрежных городов Украины ежедневно пополняли запорожскую мощь, принося также вести из противоположного лагеря. От них Хмельницкий узнал, что старый гетман отправил своего сына всего с двумя тысячами кавалеристов по суше и шестью тысячами казаков, а также с тысячей немецких пехотинцев на лодках по Днепру. Обеим этим дивизиям было приказано поддерживать связь друг с другом, но приказ был нарушен с первого же дня, поскольку лодки, увлекаемые течением Днепра, значительно опередили гусар, шедших вдоль берега, марш которых был сильно задержан из-за переправ через все реки, впадающие в Днепр.
  Хмельницкий, желая, чтобы расстояние между ними еще больше увеличилось, не торопился. На третий день своего похода он разбил лагерь у воды Камыша и отдохнул.
  В то время разведчики Тугай-бея привели осведомителей - двух драгун, которые сразу за Чигирином бежали из лагеря Потоцкого. Торопясь день и ночь, им удалось значительно опередить свой лагерь. Их немедленно доставили в Хмельницкий.
  Их рассказ подтвердил то, что уже было известно Хмельницкому о силах молодого Стефана Потоцкого; но, кроме того, они сообщили ему, что предводителями казаков, плывущих вниз на лодках с немецкой пехотой, были старый Барабаш и Кречовский.
  Услышав последнее имя, Хмельницкий вскочил. “ Кречовский? командир реестровых переяславских казаков?
  “ Тот самый, светлейший гетман! ” ответили драгуны.
  Хмельницкий повернулся к окружавшим его полковникам. “ Вперед! ” скомандовал он громоподобным голосом.
  Меньше чем через час табор двинулся дальше, хотя солнце уже садилось и ночь не обещала быть ясной. Некий ужасный
  красноватые облака катились по западной стороне небес, подобно драконам или левиафанам, и приближались друг к другу, словно желая начать битву.
  Табор повернул влево, к берегу Днепра. Войско шло тихо, без песен, без звука барабанов или труб, и так быстро, как позволяла трава, которая в тех краях была такой пышной, что зарытые в ней полки временами терялись из виду, а разноцветные знамена, казалось, плыли по степи. Кавалерия проложила дорогу для повозок и пехоты, которые, продвигаясь с трудом, вскоре значительно отстали в тылу.
  Ночь накрыла степи. Огромная красная луна медленно поднималась в небесах, но, то и дело скрываясь за облаками, вспыхивала и гасла, как лампа, задутая порывом ветра.
  Было уже далеко за полночь, когда глазам казаков и татар предстали черные гигантские массы, четко очерченные на темном фоне неба. Это были стены Кудака.
  Разведчики, скрытые темнотой, приближались к крепости осторожно и бесшумно, как волки или ночные птицы. А теперь, возможно, сюрприз для спящей крепости!
  Но внезапно вспышка на крепостном валу разорвала темноту. Страшный грохот потряс скалы Днепра, и огненный шар, оставляя в воздухе круг искр, упал среди степной травы. Мрачный циклоп Гродзицкий дал понять, что наблюдает за нами.
  - Одноглазый пес! - пробормотал Тугай-бей Хмельницкому. - Он видит ночью.
  Казаки обошли крепость стороной и двинулись дальше. Они и думать не могли о том, чтобы взять ее в то время, когда против них шли войска короны. Но Гродзицкий стрелял им вслед из своей пушки, пока стены крепости не задрожали; не столько для того, чтобы ранить их — ибо они прошли на приличном расстоянии, — сколько для того, чтобы предупредить войска, плывущие вниз по Днепру, которые в это время могли быть недалеко.
  Но гром пушек Кудака нашел отклик прежде всего в сердце и слухе пана Яна. Молодой рыцарь, доставленный по приказу Хмельницкого с казацким табором, на второй день серьезно заболел.
  В бою под Хортицей он, правда, не получил смертельного ранения, но потерял так много крови, что жизни в нем почти не осталось. Его раны, перевязанные по-казацки старым инспектором мер и весов, открылись; на него напала лихорадка, и в ту ночь он лежал без чувств в казацкой телеге, не подозревая о мире Божьем.
  Сначала его разбудила пушка Кудака. Он открыл глаза, приподнялся в повозке и начал осматриваться. Казачий табор скользил в темноте, как круг призрачных фигур, но крепость ревела и освещалась розовым дымом; огненные шары носились по степи, щелкая зубами и лая, как разъяренные собаки. При этом зрелище такая печаль охватила Скшетуского, что он готов был умереть на месте, если бы только мог хотя бы духом отправиться к своим друзьям. Война! война! и он в стане врага, обезоруженный, больной, неспособный подняться с повозки! Речь Посполитая в опасности, а он не летит ее спасать! Там, в Лубнах, войска наверняка движутся. Принц с молнией в глазах летит перед строем; и в какую бы сторону он ни повернул свой жезл, триста копий разят, как триста молний. Здесь перед глазами лейтенанта начинает возникать ряд хорошо знакомых лиц. Маленький Володыевский во главе своих драгун, со своей тонкой саблей в руке, — король фехтовальщиков; всякий, кто скрестит с ним оружие, будет как в могиле. Там пан Подбипента поднимает свой капюшон палача! Отрубит он три головы или нет? Священник Яскольский размахивает знаменами и молится, воздев руки к небу. Но он старый солдат; поэтому, не в силах сдержаться, он время от времени выкрикивает: “Бей! убивай!” Всадники в кольчугах наклоняются наполовину к уху лошади. Полки устремляются вперед, размыкают свои ряды и смыкаются. Битва и суматоха повсюду!
  Внезапно видение меняется. Перед лейтенантом стоит Елена, бледная, с растрепанными волосами; и она кричит: “Спасите меня, ибо Богун преследует!”
  Скшетуский слезает с повозки, пока чей—то голос — но настоящий - не зовет его: “Ложись, дитя, или я тебя свяжу”.
  Это был есаул табора Захар, которому Хмельницкий приказал охранять лейтенанта в качестве ока в его голове. Он кладет его обратно в повозку, накрывает конской шкурой и спрашивает: “Что с тобой?”
  Теперь у Скшетуского полное присутствие духа. Видения исчезают. Повозки движутся по самому берегу Днепра. С реки дует прохладный ветерок, и ночь бледнеет. Водоплавающие птицы начали свой утренний писк.
  “ Послушай, Захар! мы уже проехали Кудак? ” спросил Скшетуский.
  “У нас есть”, - ответил запорожец,
  - И куда ты направляешься? - спросил я.
  “ Я не знаю. Говорят, будет битва, но я не знаю.
  При этих словах сердце Скшетуского радостно забилось. Он предполагал, что Хмельницкий осадит Кудак и с этого начнется война.
  Между тем поспешность, с которой казаки продвигались вперед, позволяла сделать вывод, что войска короны уже близко и что Хмельницкий обходил крепость, чтобы не быть вынужденным давать бой под ее пушками.
  “Может быть, сегодня я буду свободен”, - подумал лейтенант и с благодарностью поднял глаза к небу.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XIV.
  Гром орудий Кудака был слышен также войсками, спускавшимися на лодках под командованием старого Барабаша и Кречовского. Эти силы состояли из шести тысяч реестровых казаков и одной отборной немецкой пехоты во главе с полковником Гансом Фликом.
  Пан Николай Потоцкий, гетман, долго колебался, прежде чем послать казаков против Хмельницкого; но поскольку Кречовский имел на них огромное влияние, а Потоцкий абсолютно доверял Кречовскому, он просто приказал казакам принести присягу на верность и отослал их во имя Бога.
  Кречовский был солдатом с большим опытом и отличной репутацией в предыдущих войнах. Он был клиентом Потоцких, которым был обязан всем: своим званием полковника, дворянством, которое они получили для него на сейме, и, наконец, обширными землями, расположенными недалеко от слияния Днестра и Лады, которыми он владел всю жизнь. Следовательно, он был связан столькими узами с Речью Посполитой и Потоцкими, что ни тени подозрения не могло возникнуть в уме гетмана. Кречовский был, кроме того, человеком в свои лучшие дни, ибо ему едва исполнилось пятьдесят лет, и перед ним открывалось великое будущее на службе родине. Некоторые
  были готовы видеть в нем преемника Стефана Хмелецкого, который, начав свою карьеру простым степным рыцарем, закончил ее воеводой Киева и сенатором Речи Посполитой. Кречовскому предстояло продвигаться по тому же пути, по которому его влекли храбрость, дикая энергия и необузданное честолюбие, в равной степени стремящегося к богатству и отличию. Из-за этого честолюбия он незадолго до этого боролся за пост старосты Литы; и когда, наконец, пан Корбут получил его, Кречовский похоронил разочарование глубоко в своем сердце, но чуть не заболел от зависти и унижения. На этот раз удача, казалось, снова улыбнулась ему; ибо, получив от гетмана такой важный военный пост, он мог рассчитывать, что его имя достигнет ушей короля; и это было важно, потому что после этого ему оставалось только поклониться, чтобы получить награду, со словами, дорогими сердцу дворянина: “Он поклонился нам и попросил, чтобы мы даровали ему; и мы, помня его заслуги, даруем и т.д.” Таким образом, в России были приобретены богатство и отличия; таким образом, огромные пространства пустой степи, которые до сих пор принадлежали Богу и Речи Посполитой. , переходил в частные руки; таким образом, нуждающийся юноша вырастал в лорда и мог укрепиться в надежде, что его потомки займут свои места среди сенаторов.
  Кречовский был раздосадован тем, что на вверенном ему посту ему приходилось делить власть с Барабашем; и все же это было лишь номинальное разделение. На самом деле старый полковник Черкасов, особенно в последнее время, так состарился и измучился, что только его тело принадлежало этой земле; его разум и душа постоянно погружались в оцепенение и безжизненность, которые обычно предшествуют настоящей смерти. В начале похода он встрепенулся и начал передвигаться с немалой энергией, как будто при звуке трубы кровь старого солдата забурлила в нем сильнее, ибо он был в свое время знаменитым казаком и степным вождем; но как только
  они начали, плеск весел убаюкал его, песни казаков и мягкое покачивание лодок усыпили его, и он забыл о Божьем мире. Кречовский все заказывал и распоряжался. Барабаш просыпался только для того, чтобы поесть; наевшись досыта, он, по своему обыкновению, расспрашивал о том о сем. Он затруднился с каким—то ответом, потом вздохнул и сказал:
  “Я был бы рад погибнуть на какой-нибудь другой войне, но на все воля Божья!”
  Связь с королевской армией, шедшей под командованием Стефана Потоцкого, была немедленно разорвана. Кречовский жаловался, что гусары и драгуны маршируют слишком медленно, что они слишком долго задерживаются на переправах, что у юного сына гетмана нет военного опыта; но, несмотря на все это, он отдал приказ двигаться дальше.
  Лодки двигались вдоль берегов Днепра к Кудаку, удаляясь все дальше и дальше от войск короны.
  Наконец, однажды ночью послышался грохот пушек. Барабаш спал без просыпу. Флик, плывший впереди, сел в разведывательный катер и отправился к Кречовски.
  “Полковник, - сказал он, - это пушки Кудака! Что нам делать?”
  “ Остановите свои лодки. Мы проведем ночь в камышах.
  “ Очевидно, Хмельницкий осаждает крепость. По-моему, нам следует поспешить на помощь.
  “ Я не спрашиваю вашего мнения, а отдаю приказы. Я командир.
  —Но, полковник...
  “ Стой и жди! ” сказал Кречовский. Но, видя, что энергичный немец теребит бороду и не думает уходить без причины, он добавил более мягко: “Кастелян может прийти завтра утром с кавалерией, и крепость не будет взята за одну ночь”.
  - А если он не поднимется?
  “Что ж, мы подождем еще два дня. Ты не знаешь Кудака. Они сломают зубы о стены, а я не пойду освобождать место без смотрителя, потому что у меня нет на это права. Это его дело.
  Все доводы, казалось, были на стороне Кречовски. Поэтому Флик больше не настаивал и удалился к своим немцам. Через некоторое время лодки начали подходить к правому берегу и проталкиваться в камыши, которые на ширину более сорока прутов покрывали реку, широко разлившуюся в этой части.
  Наконец плеск весел прекратился; лодки полностью скрылись в камышах, и река казалась совершенно пустынной. Кречовский запретил разжигать костры, петь песни и разговаривать. Поэтому в этом месте воцарилась тишина, которую нарушали только отдаленные выстрелы Кудака.
  По-прежнему никто в лодках, кроме Барабаша, не спал. Флик, человек рыцарский и жаждущий битвы, пожелал поспешить прямо в Кудак. Казаки шепотом спрашивали друг друга, что может случиться с крепостью. Выстоит она или не выстоит? Между тем шум усиливался с каждой минутой. Все были убеждены, что замок подвергся жестокому штурму.
  “Хмельницкий не шутит; но и Гродзицкий не шутит”, - зашептались казаки. “Что будет завтра?”
  Кречовский, вероятно, задавал себе тот же самый вопрос, поскольку, сидя на носу своей лодки, погрузился в глубокую задумчивость. Он давно и близко знал Хмельницкого. До того времени он всегда считал его человеком незаурядных дарований, которому не хватало только поля, чтобы воспарить подобно орлу; но теперь Кречовский усомнился в нем. Пушки гремели не переставая; следовательно, Хмельницкий действительно осаждал Кудак.
  “Если это правда, ” подумал Кречовский, - то он пропал. Как это возможно, что, подняв запорожцев и заручившись поддержкой хана, собрав такие силы, какими до сих пор не командовал ни один из казацких вождей, вместо того чтобы со всей поспешностью двинуться на Украину, поднять народ и присоединить к себе городских казаков, как можно быстрее разбить гетманов и овладеть всей страной, прежде чем новые войска смогут выступить на ее защиту, он, Хмельницкий, старый солдат, штурмует неприступную крепость, способную задержать его на целый год? И желает ли он, чтобы его лучшие силы разбились о стены Кудака, как волна Днепра разбивается о скалы Водопадов? И будет ли он ждать под Кудаком, пока гетманы не получат подкрепления и не окружат его, как Наливайка под Солоницей?”
  “Если он это сделает, он пропащий человек”, - еще раз повторил Кречовский. “Его собственные казаки выдадут его. Неудачный штурм вызовет недовольство и беспорядки. Искра восстания погаснет при самом зарождении, и Хмельницкий будет не страшнее меча, сломанного у рукояти. Он дурак! Поэтому, ” подумал Кречовский, “ завтра я высажу своих казаков и немцев на берег, а следующей ночью нападу на него неожиданно, когда он будет ослаблен атаками. Я перережу запорожцев
  разорвать на куски и бросить связанного Хмельницкого к ногам гетмана. Это его собственная вина, потому что все могло быть иначе.
  Необузданное честолюбие Кречовского парило на крыльях сокола. Он хорошо знал, что молодой Потоцкий ни при каких обстоятельствах не сможет прибыть следующей ночью. Кто же тогда должен был отрубить голову гидре? Кречовский!
  Кто должен был подавить восстание, которое могло охватить всю Украину ужасным пожаром? Кречовский! Старый гетман мог какое-то время сердиться из-за того, что это произошло без участия его сына; но он скоро преодолеет это, а тем временем все лучи славы и милости короля снизойдут на голову завоевателя. Нет! Однако было бы необходимо разделить славу со старым Барабашем и с Гродзицким.
  Кречовский мрачно нахмурился, но внезапно его лицо просветлело. “Они закопают этого старого болвана Барабаша в землю завтра или послезавтра.
  Гродзицкий, если только он сможет остаться в Кудаке и время от времени пугать татар своей пушкой, больше ни о чем не попросит. Останется только Кречовский. Если только он сможет стать гетманом Украины!”
  На небе мерцали звезды, и полковнику казалось, что это драгоценные камни на его жезле; ветер шумел в камышах, и ему казалось, что это шелестит гетманский штандарт. Пушки Кудака гремели не переставая.
  “Хмельницкий подставил свое горло под меч, ” продолжал полковник в раздумье, “ но это его собственная вина. Могло быть иначе. Если бы он сразу поехал на Украину, все могло быть иначе. Там все бурлит и ревет; там лежит порох, только и ждущий искры. Речь Посполитая бессильна, но у нее есть силы на Украине; король немолод и болезнен. Одно сражение, выигранное запорожцами, принесет неисчислимые результаты”.
  Кречовский закрыл лицо руками и сидел неподвижно. Звезды спускались все ближе и ближе и постепенно опустились на степь. Затаившийся в траве перепел запел. Скоро рассветет.
  Наконец размышления полковника окрепли и превратились в твердую цель. На следующий день он ударит Хмельницкого и сотрет его в пыль.
  Через его тело он получит богатство и почести. Он станет орудием наказания в руках Содружества, его защитником, в будущем его сановником и сенатором. После победы над запорожцами и татарами они ни в чем ему не откажут.
  И все же они не дали ему должность старосты Литы. Вспомнив об этом, Кречовский сжал кулаки. Они не дали ему этого, несмотря на мощное влияние его покровителей Потоцких, несмотря на его военные заслуги, просто потому, что он был новым человеком, а его соперник происходил от его происхождения
  от принцев. В том Содружестве было недостаточно быть дворянином, нужно было ждать, пока это дворянство не покроется плесенью, как старое вино, пока не заржавеет, как железо.
  Только Хмельницкий мог установить новый порядок вещей, к которому благосклонно отнесся бы сам король; но несчастный предпочел вышибить себе мозги о стены Кудака.
  Полковник постепенно успокаивался. Ему отказали в должности старосты, —
  что из этого? Они будут еще больше стремиться вознаградить его, особенно после его победы, — после подавления восстания, после освобождения Украины от гражданской войны, да, всей Речи Посполитой! Они ни в чем ему не откажут; тогда ему не понадобятся даже Потоцкие.
  Его сонная голова склонилась на грудь, и он заснул, мечтая о постах старосты, о почестях, о пожалованиях от короля и сейма.
  Когда он проснулся, уже рассвело. В лодках все еще спали. Вдалеке воды Днепра поблескивали в бледном, рассеянном свете.
  Вокруг них царила абсолютная тишина. Именно эта тишина и разбудила его.
  Пушки Кудака перестали грохотать.
  “Что это?” - подумал Кречовский. “Первая атака отбита, или, может быть, Кудак взят?”
  Но это было маловероятно. Нет; избитые казаки лежали где-то поодаль от крепости, зализывая раны, а одноглазый Гродзицкий смотрел на них через иллюминатор, заново наводя орудия. Завтра они повторили бы штурм и снова обломали бы себе зубы.
  Этот день настал. Кречовский поднял людей в своей лодке и послал лодку за Фликом. Флик прибыл немедленно.
  - Полковник, - сказал Кречовский, - если кастелян не придет до вечера и ночью шторм повторится, мы двинемся на выручку крепости.
  “ Мои люди готовы, ” ответил Флик.
  “Выдайте им порох и шарики”.
  - Я так и сделал.
  “ Мы высадимся ночью и пойдем степью в величайшей тишине. Мы застигнем их врасплох.
  “Gut! sehr gut! Но не могли бы мы немного проехать на лодках? До крепости двадцать миль — довольно далеко для пехоты.
  “Пехота сядет на казачьих лошадей”.
  “Gut! sehr gut!”
  “Пусть люди тихо полежат в камышах, не выходят на берег; не шумите, не разжигайте костров, потому что дым выдаст нас. Мы не должны быть раскрыты”.
  “Там такой туман, что дыма не будет видно”.
  Действительно, река, залив, заросший камышом, в котором были спрятаны лодки, и степь, насколько хватало глаз, были покрыты белым непроницаемым туманом. Но это было только начало дня, так что туман мог подняться и обнажить степные просторы.
  Флик удалился. Люди в лодках постепенно просыпались. Прозвучал приказ Кречовски соблюдать тишину и без шума приступить к утренней трапезе. Ни одному человеку, идущему по берегу или плывущему посреди реки, и в голову бы не пришло, что в прилегающих зарослях прячется несколько тысяч человек. Лошадей кормили с руки, чтобы они не ржали. Лодки, окутанные туманом, стояли привязанными в камышах. Лишь кое-где проплывали маленькие двухвесельные лодки, перевозившие галеты и команды; за этим исключением повсюду царила гробовая тишина.
  Внезапно в камышах, тростнике и прибрежной траве по всему заливу послышались странные и очень многочисленные голоса, зовущие:
  “ Погу! погу!
  Затем тишина. “ Погу! погу!
  И снова тишина, как будто эти голоса, взывающие к берегам, ждали ответа.
  Но ответа не было. Звонок прозвучал в третий раз, но более быстро и нетерпеливо.
  “ Погу! погу!
  На этот раз со стороны лодок послышался среди тумана голос Кречовского:
  - Но кто же там? - спросил я.
  “Казак с лугов”.
  Сердца казаков, спрятавшихся в лодках, тревожно забились. Этот таинственный зов был им хорошо известен. Таким образом запорожцы знакомились друг с другом на своих зимних квартирах; таким образом, во время войны они просили о встрече своих братьев, реестровых и городских казаков, среди которых было много тайно принадлежащих к Братству.
  Снова послышался голос Кречовского: “Чего вы хотите?”
  “Богдан Хмельницкий, запорожский гетман, объявляет, что его пушки направлены на поляков”.
  - Сообщите запорожскому гетману, что наши пристали к берегу.
  “ Погу! Погу!
  - Чего еще ты хочешь? - спросил я.
  “Богдан Хмельницкий, запорожский гетман, приглашает своего друга полковника Кречовского на совещание”.
  “Пусть он даст заложников.
  “Десять куренных атаманов”.
  -Согласен.
  В этот момент берега бухты расцвели запорожцами, словно цветами; они поднялись из травы, в которой были спрятаны. Из степи приближались их кавалерия и артиллерия, десятки и сотни их знамен, хоругвей и бунчуков. Они маршировали с пением и били в литавры. Все это было скорее похоже на радостное приветствие, чем на столкновение враждебных сил.
  Казаки на реке ответили криками. Тем временем подошли лодки с куренными атаманами. Кречовский сел в одну из лодок и направился к берегу. Там ему дали лошадь, и его немедленно препроводили в Хмельницкий.
  Увидев его, Хмельницкий снял фуражку, а затем сердечно поздоровался с ним.
  “ Полковник, - сказал он, - мой старый друг и товарищ! Когда коронный гетман приказал вам схватить меня и доставить в лагерь, вы этого не сделали, но предупредили меня, чтобы я мог спастись бегством; за этот поступок я связан с вами благодарностью и братской любовью”.
  Говоря это, он ласково протянул руку, но смуглое лицо Кречовского оставалось холодным как лед. - Итак, теперь, после того как ты спас себя, достойный гетман, ты поднимаешь мятеж!
  “Я иду просить возмещения за зло, причиненное мне, вам, всей Украине, с хартией казацких прав, дарованной королем, в моих руках, и с надеждой, что наш милостивый государь не сочтет это злом с моей стороны”.
  Кречовский быстро взглянул в глаза Хмельницкому и с нажимом спросил: “Вы вложили деньги в Кудак?”
  “ Я? Ты думаешь, я сошел с ума? Я прошел Кудак без единого выстрела, хотя слепой старик отпраздновал это с ружьями. Я спешил не в Кудак, а на Украину, к тебе, мой старый друг и благодетель”.
  - Тогда чего же ты хочешь от меня?
  - Пройди немного по степи, и мы поговорим.
  Они пришпорили коней и поехали дальше. Они оставались там около часа. Когда Кречовский вернулся, лицо его было бледным и ужасным. Он быстро попрощался с Хмельницким, который сказал:
  “На Украине нас будет двое, а над нами король, и никто другой”.
  Кречовский повернулся к лодкам. Старый Барабаш, Флик и старейшины ждали его с нетерпением. “Что происходит? Что происходит?” его спрашивали со всех сторон.
  “ Выходите на берег! ” приказным голосом ответил Кречовский.
  Барабаш поднял сонные веки; какой-то чудесный огонь горел в его глазах. “ Как это? ” спросил он.
  “Выходите на берег, мы сдаемся!”
  Волна крови прилила к бледному и поблекшему лицу Барабаша. Он поднялся с котелка, на котором сидел, выпрямился, и внезапно этот сгорбленный и дряхлый старик превратился в великана, полного жизни и силы.
  “ Измена! ” взревел он.
  “ Измена! ” повторил Флик, хватаясь за рукоять своей рапиры.
  Но прежде чем он успел выхватить меч, свистнула сабля Кречовского, и одним ударом Флик оказался распростертым на земле. Тогда Кречовский вскочил в стоявшую там разведывательную лодку, в которой сидели четверо запорожцев с веслами в руках, и крикнул: “К лодкам!”
  Катер-разведчик понесся вперед, как стрела. Кречовский, стоявший в центре, в фуражке на окровавленной сабле, с глазами, полными пламени, воскликнул могучим голосом:
  “Дети, мы не будем убивать своих. Да здравствует Хмельницкий, запорожский гетман!”
  “Долгих лет жизни!” - повторили сотни и тысячи голосов.
  “Уничтожение полюсов!”
  “Разрушение!”
  Рев лодок был ответом на крики запорожцев на суше. Но многие люди в лодках не знали, что происходит, пока повсюду не распространилась весть о том, что Кречовский перешел на сторону запорожцев. Казаков охватил настоящий фурор радости. Шесть тысяч шапок взлетели в воздух; загрохотали шесть тысяч мушкетов. Лодки задрожали под ногами храбрых парней. Поднялся шум. Но эта радость должна была быть окроплена кровью, потому что старый Барабаш предпочел скорее умереть, чем предать знамя, под которым он служил всю жизнь. Несколько десятков черкасцев вступились за него, и началась борьба, короткая, но ужасная, — как и всякая борьба, в которой горстка людей, просящих не пощады, а смерти, защищается скопом. Ни Кречовский, ни кто-либо другой из казаков не ожидали такого сопротивления. В старом полковнике проснулся лев прежних дней. На призыв сложить оружие он ответил выстрелами; и его видели с дубинкой в руке и развевающимися седыми волосами, отдающим приказы громовым голосом и энергией молодости. Его лодка была окружена со всех сторон.
  Люди с тех лодок, которые не могли прижаться, прыгали в воду и, плывя или переходя вброд камыши, а затем хватаясь за край лодки, с яростью взбирались на нее. Сопротивление было недолгим. Верные казаки
  Барабаш, заколотый, изрубленный на куски, разорванный руками, лежал мертвый в лодке. Старик с саблей в руке все еще защищался.
  Кречовский двинулся к нему. “Сдавайся!” - крикнул он.
  “ Предатель! погибель! - ответил Барабаш, занося саблю для удара.
  Кречовский быстро отступил в толпу. “ Бейте! ” крикнул он казакам.
  Казалось, что никто не хотел первым поднимать руку на старика. Но, к несчастью, полковник поскользнулся в крови и упал. Когда он лгал, он не вызывал ни такого уважения, ни такого страха, и сразу же несколько копий были вонзены в его тело. Старик смог только крикнуть: “Иисус, Мария!”
  Они начали резать распростертое тело на куски. Отрубленную голову перебрасывали с лодки на лодку, как мяч, пока неловким броском она не упала в воду.
  Там все еще оставались немцы, с которыми договориться было сложнее, поскольку полк состоял из тысячи старых солдат, прошедших подготовку во многих войнах. Доблестный Флик, правда, пал от руки Кречовского, но во главе полка остался Иоганн Вернер, подполковник, ветеран Тридцатилетней войны.
  Кречовский был уверен в победе, поскольку немецкие лодки были окружены казаками со всех сторон; и все же он хотел сохранить для Хмельницкого такое солидное подкрепление из несравненной пехоты, великолепно вооруженной, поэтому он предпочел начать с ними переговоры.
  Какое-то время казалось, что Вернер согласится, потому что он спокойно беседовал с Кречовским и внимательно выслушивал обещания, на которые вероломный полковник не скупился. Жалованье, которое задолжало Содружество, должно было быть выплачено на месте и еще за год вперед. По истечении года солдаты могли отправляться куда им заблагорассудится, даже в лагерь короля.
  Вернер, казалось, размышлял над этими условиями, но тем временем он тихо отдал команду лодкам приблизиться к нему, так что они образовали тесный круг. На краю этого круга стояла стена пехоты, —
  рослые и могучие мужчины, одетые в желтые мундиры и шапки того же цвета, в идеальном боевом снаряжении, с выставленной вперед левой ногой и мушкетами справа, готовыми к стрельбе. Вернер стоял в первой шеренге с обнаженным мечом и долго размышлял; наконец он поднял голову.
  - Полковник, мы согласны!
  “ Вы ничего не потеряете на вашей новой службе! ” радостно воскликнул Кречовский.
  — Но при условии...
  - Кроме того, я согласен и с этим.
  “ Если это правда, тогда все улажено. Наша служба в Содружестве заканчивается через три месяца. По истечении трех месяцев мы перейдем к вам”.
  С губ Кречовски сорвалось проклятие, но он сдержал вспышку гнева.
  - Вы шутите, достойный лейтенант?
  “ Нет! ” флегматично ответил Вернер. “ Наша солдатская честь повелевает нам соблюдать наше соглашение. Наша служба заканчивается через три месяца. Мы служим за деньги, но мы не предатели. Если бы мы были предателями, никто бы не нанял нас, а вы
  вы сами не поверили бы нам; ибо кто мог бы гарантировать, что мы снова не перейдем на сторону гетманов в первом же сражении?”
  - Тогда чего же ты хочешь?
  - Мы хотим, чтобы вы нас отпустили.
  “ Да что ты, сумасшедший, это невозможно! Я прикажу разрезать тебя на куски.
  - А скольких своих вы потеряете? - спросил я.
  “Ноги вашей отсюда не будет!”
  - И половины твоих людей не останется.
  Оба говорили правду; поэтому Кречовский, хотя хладнокровие немца взбудоражило всю его кровь и ярость начала овладевать им, некоторое время не хотел начинать сражение.
  “Пока солнце не покинет залив, - сказал он, - обдумайте это дело; после этого я отдам приказ нажать на спусковые крючки!”
  И он поспешно отплыл на своей лодке советоваться с Хмельницким.
  Наступила тишина ожидания. Казачьи лодки плотным кольцом окружили немцев, которые сохраняли хладнокровие, возможное только для старых и опытных солдат в присутствии опасности. На угрозы и оскорбления, которые ежеминутно раздавались в их адрес с казачьих лодок, они отвечали презрительным молчанием. По правде говоря, это было впечатляющее зрелище,
  — это затишье посреди нарастающих вспышек ярости со стороны казаков, которые, угрожающе потрясая копьями и мушкетами, скрежетали зубами и, чертыхаясь, нетерпеливо ждали сигнала к бою.
  Тем временем солнце, повернувшись с юга на запад, постепенно убрало свои золотые лучи с бухты, которая постепенно покрывалась тенью. Наконец она была полностью закрыта. Затем зазвучала труба, и сразу же после этого вдалеке послышался голос Кречовского:
  “ Солнце зашло! Ты еще не решил?
  “ Есть! ” ответил Вернер. И, повернувшись к солдатам, он взмахнул обнаженной саблей. “ Огонь! ” скомандовал он тихим флегматичным голосом.
  Раздался грохот! Плеск падающих в воду тел, яростные крики и быстрая стрельба ответили на грохот немецких мушкетов. Выставленные на берегу пушки ответили глубоким ревом и начали забрасывать немецкие лодки ядрами. Дым полностью заволакивал вход, и только регулярные залпы мушкетов среди криков, рева, свиста татарских стрел и грохота пушек и мушкетов свидетельствовали о том, что немцы все еще оборонялись.
  На закате битва все еще бушевала, но, казалось, стала слабее. Хмельницкий со своими спутниками Кречовским, Тугай-беем и несколькими атаманами вышел на берег, чтобы понаблюдать за борьбой. Расширенные ноздри гетмана вдыхали пороховой дым, а его уши с наслаждением вбирали в себя звуки тонущих и умирающих немцев. Все три лидера смотрели на бойню как на зрелище, которое в то же время было для них благоприятным предзнаменованием.
  Борьба подходила к концу. По мере того, как ружейная пальба затихала, победные крики казаков все громче и громче поднимались к небу.
  “Тугай-бей, - сказал Хмельницкий, - это наша первая победа”.
  “Здесь нет пленных!” - выпалил мурза. “Я не хочу таких побед, как эта!”
  “Вы получите пленных на Украине. Вы наполните своими пленными весь Стамбул и Галату!”
  “Я возьму даже тебя, если больше никого не будет!” Сказав это, дикий Тугай-бей зловеще рассмеялся; затем он добавил: “И все же я был бы рад заполучить этих ‘франков’”.
  Битва закончилась. Тугай-бей повернул коня к лагерю.
  “Теперь за Юлию Воду!” - крикнул Хмельницкий.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XV.
  Скшетуский, услышав о битве, с трепетом ждал ее окончания. Сначала он подумал, что Хмельницкий собрал все силы гетманов. Но к вечеру старый Захар вывел его из заблуждения. Весть об измене казаков под командованием Кречовского и разгроме немцев взволновала пана Яна до глубины души, ибо она была пророчеством о будущих дезертирствах, а поручик прекрасно знал, что немалая часть гетманских войск состояла из казаков.
  Тоска поручика усилилась, а триумф в запорожском лагере добавил горечи к его горю. Все предвещало худшее.
  О князе Ереми не было никаких известий, и, очевидно, гетманы совершили ужасную ошибку; ибо вместо того, чтобы двинуться со всеми своими силами к Кудаку или ждать врага в укрепленных лагерях на Украине, они разделили свои силы, ослабили себя по собственной воле и открыли широкое поле для нарушения веры и измены. Это правда, что ранее упоминалось о запорожском лагере Кречовского и о специальной отправке войск под предводительством Стефана Потоцкого; но лейтенант не поверил этим сообщениям. Он предположил, что эти войска были сильным авангардом, который со временем будет выведен. Но оказалось иначе. Хмельницкий получил подкрепление в несколько тысяч человек из-за измены Кречовского, и страшная опасность нависла над молодым Потоцким.
  Лишенный помощи и затерянный в Дикой местности, Хмельницкий мог легко окружить и полностью сокрушить его.
  Страдая от ран, в тревоге, бессонными ночами, Скшетуский утешал себя единственной мыслью о принце. Звезда Хмельницкого должна померкнуть, когда звезда князя взойдет в Лубнах. И кто знает, не присоединился ли он уже к гетманам? Хотя силы Хмельницкого были значительны, хотя начало кампании было благоприятным, хотя Тугай-бей выступил вместе с ним, и в случае неудачи
  “Царь Крыма” лично пообещал выступить с подкреплением, но Скшетускому и в голову не приходила мысль о том, что беспорядки могут продолжаться долго, что один казак может потрясти всю Речь Посполитую и сломить ее страшную мощь. “Эта волна будет разбита на пороге Украины”, - подумал лейтенант. “Чем закончились все казацкие восстания? Они вспыхнули, как пламя, и были подавлены при первой встрече с гетманами”. Таков был исход до того времени. Ибо с одной стороны восстала толпа разбойников из низовьев страны, а с другой - держава, берега которой омывались двумя морями. Конец было легко предвидеть: буря не могла длиться долго; она пройдет, и наступит затишье. Эта мысль придала сил Скшетускому и, возможно, удержала его на ногах, хотя на нем лежала такая ноша, какой он никогда прежде в своей жизни не нес. Шторм, хотя и пройдет, может опустошить поля, разрушить дома и причинить невыразимый вред. В этой буре он чуть не лишился жизни, лишился сил и попал в горький плен как раз в то время, когда свобода действительно стоила для него столько же, сколько сама жизнь. В чем же тогда, должно быть, заключаются страдания существ, не способных защитить себя в этой суматохе? Что происходило с Хеленой в Розлогах?
  Но Елена, должно быть, уже в Лубнах. Лейтенант во сне видел ее окруженной дружескими лицами, обласканной принцессой Гризельдой и самим принцем, восхищенной рыцарями - и все еще скорбящей о своем гусаре, который исчез где-то в Сечи. Но, наконец, придет время, когда он вернется, сам Хмельницкий обещал свободу; и, кроме того, казацкая волна будет течь все дальше и дальше, к порогу Речи Посполитой, где она будет разбита; тогда наступит конец тревогам, бедствиям и ужасу.
  Действительно, волна продолжалась. Хмельницкий без промедления двинулся вперед и двинулся навстречу сыну гетмана. Его сила была действительно огромной, ибо вместе с казаками Кречовского и отрядом Тугай-бея он вел за собой почти двадцать пять тысяч обученных людей, жаждущих битвы. Достоверной информации о численности Потоцкого не было. Дезертиры заявляли, что у него было две тысячи тяжелой кавалерии и несколько полевых орудий. Сражение с таким соотношением сил могло быть сомнительным, ибо одной атаки грозных гусар часто было достаточно, чтобы уничтожить десятикратное количество войск. Так, пан Ходкевич, литовский гетман, в свое время с тремя тысячами гусар при Кирхгольме обратил в пыль восемнадцать тысяч отборных людей шведской пехоты и кавалерии; а при Клушине один бронетанковый полк с дикой яростью разогнал несколько тысяч английских и шотландских наемников. Хмельницкий помнил об этом и шел, как говорит русский летописец, медленно и осторожно; “оглядываясь по сторонам множеством мысленных очей, как хитрый охотник, и выставив часовых на расстоянии пяти миль и дальше от своего лагеря”.
  Таким образом он обратился к Йольтии Воды. Были привлечены два новых информатора. Это давало уверенность в малочисленности войск Потоцкого и свидетельствовало о том, что кастелян уже пересек Желтую Воду.
  Услышав это, Хмельницкий остановился, как пригвожденный к земле, и напрягся. Сердце его радостно забилось. Если Потоцкий отважится на штурм, он должен быть побежден. Казакам не было равных в бою с закованными в броню людьми, но за крепостным валом они сражались безупречно; и с таким огромным перевесом сил они наверняка отразили бы нападение. Хмельницкий рассчитывал на молодость и неопытность Потоцкого. Но рядом с молодым кастеляном был опытный солдат — староста Дживеца Стефан Чарнецкий, полковник гусарского полка. Он увидел опасность и убедил Потоцкого отступить за Желтую Воду.
  Хмельницкому ничего не оставалось, как последовать за ним. На следующий день он пересек болота Желтых Вод. Армии стояли лицом к лицу, но ни один из лидеров не хотел наносить первый удар. Враждебные лагеря начали поспешно окружать себя траншеями. Была суббота, 5 мая. Весь день шел дождь; тучи так затянули небо, что с полудня воцарилась темнота, как в зимний день. К вечеру дождь усилился еще больше. Хмельницкий радостно потирал руки.
  “Только дайте степи размякнуть, - сказал он Кречовскому, - и я без колебаний встречу в наступлении даже гусар, потому что они утонут в грязи вместе со своими тяжелыми доспехами”.
  Дождь лил и лил, как будто само Небо хотело прийти на помощь запорожцам. Войска лениво и мрачно укреплялись среди потоков воды. Разжечь костры было невозможно. Несколько тысяч татар выступили из лагеря, чтобы следить за тем, чтобы польский табор, воспользовавшись туманом, дождем и ночью, не попытался сбежать. Затем на лагерь опустилась глубокая тишина. Не было слышно ничего, кроме стука дождя и шума ветра. Было ясно, что в ту ночь никто не спал ни с той, ни с другой стороны.
  Утром в польском лагере зазвучали трубы, протяжные и жалобные, словно подавая сигнал тревоги; затем тут и там загрохотали барабаны.
  День выдался хмурый, темный, сырой; гроза прекратилась, но все еще шел дождь, мелкий, словно процеженный через сито.
  Хмельницкий приказал открыть пушечный огонь. После этого прозвучал второй, третий, десятый; и вот началась обычная “переписка” лагеря с лагерем. Пан Ян сказал Захару, своему казаку-стражнику: “Выведи меня на крепостной вал, чтобы я мог посмотреть, что происходит”.
  Захару самому было любопытно, и поэтому он не возражал. Они взобрались на высокий бастион, откуда, как на ладони, была видна несколько углубленная долина в степи, болото Желтых Вод,
  и обе армии. Но пан Ян едва взглянул на них, как, схватившись за голову, закричал: —
  “Как Бог жив! это авангард, и ничего больше!”
  На самом деле валы казачьего лагеря простирались почти на милю с четвертью, в то время как польский укрепрайон по сравнению с ним выглядел маленьким рвом. Неравенство сил было настолько велико, что победа запорожцев не вызывала сомнений.
  Сердце лейтенанта сжалось от боли. Час падения гордости и бунтарства еще не наступил, и то, что приближалось, должно было стать для них новым триумфом. По крайней мере, так казалось.
  Уже началась перестрелка под пушечным огнем. С бастиона можно было видеть одиночных всадников или их группы, вступающих в рукопашную схватку. Теперь татары сражались с казаками Потоцкого, одетыми в темно-синюю и желтую форму. Кавалеристы бросались друг на друга и быстро отступали; подходили с флангов, били друг друга из пистолетов и луков или копьями, пытались поймать друг друга лариатами. Издали эти действия казались скорее развлечением, чем боем; и только лошади, бегущие по полю без всадников, показывали, что речь шла о жизни и смерти.
  Татары наступали все гуще и гуще. Вскоре равнина почернела от их плотной массы. Затем также новые полки начали выходить из польского лагеря и выстраиваться в боевом порядке перед укреплениями. Это было так близко, что пан Ян своим острым глазом смог ясно различить знамена и опознавательные знаки, а также кавалерийских капитанов и лейтенантов, которые ехали верхом немного сбоку от полков.
  Его сердце бешено забилось в груди. Румянец выступил на его бледном лице; и точно так же, как если бы он мог найти благосклонную аудиторию в Захаре и казаках, стоявших у ружей на бастионе, он с энтузиазмом воскликнул, когда полки выступили из укреплений:
  “ Это драгуны Балабана; я видел их в Черкассах! Это валашский полк; у них на знамени крест! О! теперь пехота спускается с крепостных валов! Затем с еще большим восторгом разводит руками: “Гусары! Гусары Чарнецкого!”
  Действительно, гусары появились, над их головами взметнулось облако крыльев; лес копий, украшенных золотыми кистями и длинными зелеными и черными знаменами, поднялся над ними в воздух. Они вышли по шесть человек в ряд и выстроились под стеной. При виде их спокойствия, достоинства и доброты
  слезы радости навернулись на глаза Скшетуского, на мгновение затуманив его зрение.
  Хотя силы были так несоразмерны; хотя против этих немногих полков чернела целая лавина запорожцев и татар, которые, как обычно, занимали фланги; хотя их ряды простирались так далеко в степь, что трудно было разглядеть их конец, — пан Ян верил теперь в победу поляков. Его лицо улыбалось, к нему возвращались силы; его глаза, устремленные на поле боя, горели огнем, но он был не в состоянии стоять.
  - Эй, дитя мое! - пробормотал старый Захар. - душа хотела бы попасть в рай.
  Несколько отдельных татарских отрядов бросились вперед с криками
  “Аллах!” Из лагеря ответили выстрелами. Но это были всего лишь угрозы. Татары, не дойдя до польских полков, отступили с двух сторон к своим соплеменникам и скрылись в сече.
  Тут зазвучал большой барабан Сечи, и на его звук гигантский полумесяц казаков и татар стремительно ринулся вперед. Хмельницкий, по-видимому, пытался понять, не сможет ли он одним ударом выбить эти полки и занять лагерь. В случае беспорядков это было возможно.
  Но с польскими полками ничего подобного не произошло. Они стояли спокойно, развернувшись в довольно длинную линию, тыл которой был прикрыт укреплениями, а фланги - лагерными пушками; так что ударить по ним можно было только спереди. Некоторое время казалось, что они примут бой на месте; но когда полумесяц прошел половину поля, трубы на укреплениях затрубили сигнал к атаке, и внезапно ограда из копий, до этого направленных прямо в небо, опустилась до уровня голов лошадей.
  “ Гусары идут в атаку! ” крикнул пан Ян.
  Они действительно наклонились вперед в седлах и двинулись дальше, а сразу за ними драгунские полки и вся боевая линия.
  Напор гусар был ужасен. В первой же атаке они атаковали три куреня — два в Стеблове и один в Миргороде - и разгромили их в мгновение ока. Рев достиг ушей Скшетуского. Лошади и люди, сбитые с ног гигантским весом железных всадников, падали, как зерно под дуновением бури. Сопротивление было настолько кратковременным, что пану Яну показалось, будто какие-то огромные драконы проглотили трех куреней одним глотком. И это были лучшие войска Сечи. Напуганные шумом крыльев, лошади начали вносить беспорядок в ряды запорожцев. Полки Ирклеева, Калниболока, Минского, Шкуринского и Титарева пришли в полное расстройство и, теснимые массой бегущих, начали в замешательстве отступать. Тем временем драгуны поравнялись с гусарами, и
  начали помогать им в кровавой жатве. Васюринский курень после отчаянного сопротивления обратился в бегство перед укреплениями казаков. Центр сил Хмельницкого, все более и более потрясенный, избитый, сбитый в беспорядочную массу, изрубленный мечами, отброшенный назад в железном натиске, не мог получить времени, чтобы остановиться и перестроиться.
  “ Дьяволы! не поляки! ” закричал старик Захар.
  Скшетуский был как будто сбит с толку. Будучи болен, он не мог овладеть собой. Он смеялся и плакал одновременно, а иногда выкрикивал командные слова, как будто сам вел полки. Захар держал его за полы, и ему приходилось звать других на помощь.
  Сражение произошло так близко от казачьего лагеря, что лица можно было почти различить. С укреплений раздавались артиллерийские залпы, но казацкие пули, поражавшие как своих людей, так и противника, усиливали беспорядок. Гусары атаковали Пашков курень, составлявший гвардию гетмана, в центре которой находился сам Хмельницкий.
  Внезапно по всем казачьим рядам пронесся испуганный крик. Большое красное знамя зашаталось и упало.
  Но в этот момент Кречовский во главе своих пяти тысяч казаков ринулся в бой. Восседая на огромном коне кремового цвета, он летел дальше
  в первой шеренге, без шапки, с саблей над головой, собирая перед собой растерянных запорожцев, которые, увидев приближающуюся помощь, хотя и без порядка, вернулись в атаку. Битва снова разгорелась в центре линии фронта.
  На обоих флангах удача точно так же подвела Хмельницкого. Татары, дважды отбитые валашскими полками и казаками Потоцкого, потеряли всякий пыл к битве. Под командованием Тугай-бея были убиты две лошади. Победа постоянно склонялась на сторону молодого Потоцкого.
  Но битва длилась недолго. Дождь, который в течение некоторого времени усиливался с каждой минутой, вскоре стал таким сильным, что сквозь поток воды ничего нельзя было разглядеть. Не ручьи, а потоки дождя падали на землю из открытых небесных врат. Степь превратилась в озеро. Стало так темно, что один человек не мог различить другого на расстоянии нескольких шагов. Шум бури заглушил слова команды.
  Мокрые мушкеты и ружья смолкли. Само Небо положило конец бойне.
  Хмельницкий, промокший до нитки, разъяренный, ворвался в свой лагерь. Он не сказал ни слова ни одному человеку. Был разбит шатер из верблюжьей шкуры, под которым, спрятавшись, он сидел наедине со своими печальными мыслями.
  Им овладело отчаяние. Он понял наконец, какую работу начал. Смотрите! он разбит, отброшен, почти сломлен в битве с таким небольшим отрядом, что его по праву можно было бы считать разведывательным отрядом. Он знал, насколько велика сила сопротивления в армиях Содружества, и принимал это во внимание, когда отваживался на войну. И все же он ошибся в своих расчетах, — так, по крайней мере, ему показалось в тот момент. Поэтому он схватил себя за бритую голову и хотел разбить ее о первую попавшуюся пушку. Каким будет сопротивление при его встрече с гетманами и всей Речью Посполитой?
  Его размышления были прерваны появлением Тугай-бея. Глаза татарина горели яростью, лицо его было бледным, а из-за губ сверкнули зубы, не прикрытые усами.
  “Где добыча, где пленные, где головы вождей, —
  где победа? ” спросил он хриплым голосом.
  Хмельницкий вскочил с места. “ Там! ” громко ответил он, указывая на польский лагерь.
  - Тогда иди туда! - взревел Тугай-бей. - а если ты не пойдешь, я потащу тебя на веревке в Крым.
  “Я поеду, — сказал Хмельницкий, - я поеду сегодня! Я возьму добычу и пленных, но ты дашь ответ хану, потому что тебе нужна добыча и ты избегаешь битвы”.
  - Собака! - взвыл Тугай-бей. - ты уничтожаешь армию хана!
  Мгновение они стояли, фыркая друг перед другом. Хмельницкий первым взял себя в руки.
  “ Тугай-бей, ” сказал он, “ не беспокойся! Дождь прервал сражение как раз в тот момент, когда Кречовский ломал драгун. Я их знаю! Завтра они будут сражаться с меньшей яростью. Степь до дна превратится в грязь. Гусары будут разбиты. Завтра все будет нашим”.
  “ Это твое слово! ” выпалил Тугай-бей.
  “ И я сохраню его. Тугай-бей, друг мой, хан послал тебя за помощью, а не за моим несчастьем.
  - Ты предсказал победу, а не поражение.
  - Захвачено несколько пленных драгун; я отдам их вам.
  “ Отдайте их мне. Я прикажу опорожнить их.
  “Не делай этого. Дай им свободу. Они люди с Украины, из полка Балабана. Я пошлю их, чтобы они перешли на нашу сторону драгун. С ними будет так же, как с Кречовским.
  Тугай-бей остался доволен; он быстро взглянул на Хмельницкого и пробормотал:
  “Змей!”
  “Мастерство приравнивается к мужеству. Если мы убедим драгун перейти на нашу сторону, ни один поляк не спасется, вы понимаете!”
  - Я возьму Потоцкого.
  - Я отдам его тебе, и Чарнецкого тоже.
  - А теперь дайте мне немного вудки, она холодная.
  -Согласен.
  В этот момент вошел Кречовский. Полковник был мрачен как ночь.
  Его будущие звания старосты, высокие должности, замки и богатство были покрыты словно туманом. Завтра они могут совсем исчезнуть, и, возможно, из этого тумана на их месте вырастет веревка или виселица. Если бы полковник не сжег мосты в своем тылу, уничтожив немцев, он, несомненно, начал бы думать, как, в свою очередь, предать Хмельницкого и перейти со своими казаками в лагерь Потоцкого. Но сейчас это было невозможно.
  Итак, все трое сели за графин с вуд-кой и начали пить в молчании. Шум дождя постепенно стихал. Темнело.
  Скшетуский, измученный радостью, слабый и бледный, неподвижно лежал в телеге.
  Захар, успевший привязаться к нему, приказал казакам накрыть его небольшой войлочной крышей. Поручик прислушивался к унылому шуму дождя, но на душе у него было ясно, светло и радостно. Вот, его гусары
  показали, на что они способны; его Речь Посполитая оказала сопротивление, достойное ее величества; первый порыв казацкой бури разбился об острые копья королевской армии. И кроме гетманов, есть еще князь Еремея, и так много панов, так много знати, так много власти, и над всем этим король, primus inter pares. Гордость раздула грудь Скшетуского, как будто в этот момент в ней была вся эта сила.
  Чувствуя это, он впервые с тех пор, как потерял свободу в Сечи, почувствовал некоторую жалость к казакам; они были виноваты, но ослеплены, поскольку пытались идти к солнцу на лопате. Они были виноваты, но им не повезло, поскольку они позволили увлечь себя одному человеку, который ведет их к очевидному разрушению.
  Затем его мысли блуждали дальше. Наступит мир, когда каждый будет иметь право думать о своем личном счастье. Затем в памяти и духе он парит над Розлогами. Там, возле логова льва, должно быть так же тихо, как падают маковые зернышки. Там восстание никогда не поднимет голову; и хотя оно должно было бы это сделать, Елена, вне всякого сомнения, уже в Лубнах.
  Внезапно грохот пушек нарушил золотую нить его мыслей.
  Хмельницкий, напившись, снова повел свои полки в атаку. Но все закончилось пушечной пальбой. Кречовский удержал гетмана.
  На следующее утро было воскресенье. Весь день прошел спокойно, без единого выстрела. Лагеря располагались друг напротив друга, как лагеря двух союзных армий.
  Скшетуский приписал это молчание упадку духа казаков.
  Увы! он не знал, что тогда Хмельницкий, “глядя вперед многими глазами своего разума”, был занят привлечением на свою сторону драгун Балабана.
  В понедельник битва началась на рассвете. Пан Ян наблюдал за ней, как и за первой, с улыбающимся, счастливым лицом. И снова полки короны выступили перед укреплениями; но на этот раз, не бросаясь в атаку, они противостояли врагу там, где стояли. Степь стала мягкой не только на поверхности, как в первый день битвы, но и в глубине.
  Тяжелая кавалерия едва могла двигаться; это сразу дало большой перевес летучим полкам казаков и татар. Улыбка постепенно исчезла с губ лейтенанта. На польском укрепрайоне лавина атаки полностью накрыла узкую линию польских полков. Казалось, что эта цепь может оборваться в любой момент, и атака начнется непосредственно на укрепления. Скшетуский не заметил и половины того духа или воинственной готовности, с которыми полки сражались в первый день. Они защищались с упрямством, но не нанесли удар первыми, не придавили куреней к земле, не пронеслись по полю подобно урагану. Мягкая почва сделала ярость невозможной и фактически приковала тяжелую кавалерию к ее месту перед укреплениями. Толчком послужила мощь кавалерии, которая и решила победу; но на этот раз кавалерия была вынуждена оставаться на одном месте.
  Хмельницкий, напротив, каждую минуту вел в бой новые полки.
  Он присутствовал повсюду. Он лично водил в атаку каждый курень и отступал только перед саблями противника. Его пыл постепенно передался запорожцам, которые, хотя и пали в большом количестве, с криками бросились в атаку. Они врезались в стену железных грудей и острых копий, были разбиты, опустошены и снова пошли в атаку. Под этим весом полки начали колебаться, исчезать, а местами и отступать, подобно тому, как атлет, попавший в железные объятия противника, слабеет, затем борется и напрягает каждый нерв.
  Еще до полудня почти все силы запорожцев были под огнем и в бою. Бой разгорелся с таким упорством, что между двумя линиями сражающихся образовалась как бы новая стена из тел лошадей и людей. Время от времени из боя в казачьи укрепления прибывали толпы раненых — окровавленных, покрытых грязью, тяжело дышащих, падающих от слабости, — но они приходили с песнями на устах.
  Теряя сознание, они все еще кричали: “На смерть!” Гарнизон, оставшийся в лагере, с нетерпением ждал боя.
  Пан Ян опустил голову. Польские полки начали отступать с поля боя к укреплениям. Они не смогли удержаться, и в их отступлении была заметна лихорадочная поспешность. При виде этого двадцать тысяч ртов и более испустили радостный крик и удвоили атаку. Запорожцы бросились на казаков Потоцкого, которые прикрывали отступление. Но
  пушки и град мушкетных пуль отбросили их назад. Битва на мгновение прекратилась. В польском лагере протрубили в трубу, призывая к переговорам.
  Хмельницкий, однако, не пожелал вступать в переговоры. Двенадцать куреней соскользнули с лошадей, чтобы штурмовать бруствер пешими, с пехотой и татарами.
  Кречовский с тремя тысячами пехотинцев шел им на помощь в решающий момент. Все барабаны, трубы и литавры зазвучали одновременно, заглушая крики и мушкетные залпы.
  Скшетуский с трепетом смотрел на глубокие ряды несравненной запорожской пехоты, устремившейся к брустверам и окружавшей их все сужающимся кольцом. Из бруствера на него валили длинные струи белого дыма, как будто какая-то гигантская грудь стремилась сдуть саранчу, неумолимо надвигавшуюся на него со всех сторон. Пушечные ядра прорыли в нем борозды; стрельба из мушкетов не ослабевала ни на минуту.
  Стаи таяли на глазах; круг местами дрожал, как раненая змея, но продолжал движение. Они уже приближаются! Они под бруствером! Пушки больше не могут причинить им вреда! Скшетуский закрыл глаза.
  И теперь вопросы проносились в его голове со скоростью молнии: когда он откроет глаза, увидит ли он польские знамена на бруствере? Увидит ли он
  — или он не увидит? Какая-то необычная суматоха нарастает с каждым мгновением. Должно быть, что-то случилось? Крики доносятся из центра лагеря. В чем дело? Что случилось?
  “Всемогущий Бог!”
  Этот крик вырвался из уст пан Яня, когда, открыв глаза, он увидел на зубчатой стене малиновый штандарт с архангелом вместо золотого знамени короны. Лагерь был захвачен.
  Вечером он узнал от Захара обо всем ходе штурма.
  Не напрасно Тугай-бей назвал Хмельницкого змеем, ибо в момент самой отчаянной обороны драгуны Балабана, уговоренные гетманом, присоединились к казакам и, ударив в тыл своим собственным полкам, помогли изрубить их на куски.
  Вечером лейтенант осмотрел пленных и присутствовал при смерти молодого Потоцкого, который, получив пулю в горло, прожил всего несколько часов после битвы и умер на руках Стефана Чарнецкого: “Скажи моему отцу, — прошептал молодой кастелян в свои последние минуты, - скажи моему отцу, что— как рыцарь—” Больше он ничего не мог добавить. Его душа покинула тело и улетела на небеса.
  Пан Янь еще долго помнил это бледное лицо и эти голубые глаза, устремленные ввысь в момент смерти. Чарнецкий поклялся над хладным телом искупить смерть своего друга и позор поражения потоками крови, если Бог дарует ему свободу. И ни одна слеза не скатилась по его суровому лицу, ибо он был железным рыцарем, уже прославившимся отважными подвигами и известным как человек, которого не могло согнуть никакое несчастье. Он сдержал клятву.
  Вместо того чтобы поддаться отчаянию, он укрепил пана Яна, который сильно страдал от позора и поражения Речи Посполитой.
  “Речь Посполитая потерпела не одно поражение, ” сказал Чарнецкий, “ но в ней заключена неисчерпаемая сила. Никакая сила еще не сломила ее, и она не будет сломлена мятежом крепостных, которых сам Бог накажет, поскольку, восстая против власти, они ставят себя против его воли. Что касается поражения, то, верно, оно печально; но кто потерпел поражение? —гетманы, силы короны? Нет! После дезертирства и измены Кречовского дивизию, которую возглавлял Потоцкий, можно было считать только авангардом. Восстание, несомненно, распространится по всей Украине, ибо тамошние крепостные дерзки и обучены воевать; но восстание в этой части не в новинку. Гетманы подавят это с помощью князя Еремея, чья власть пока непоколебима; чем более яростной будет вспышка гнева, когда она будет подавлена, тем дольше продлится мир, который, возможно, продлится вечно. Он был бы человеком маловерным и с мелким сердцем, который мог бы признать, что какой-то казачий вождь в компании с одним татарским мурзой действительно может угрожать могущественному народу. Плохо было бы Речи Посполитой, если бы простая вспышка восстания крепостных могла быть поставлена под вопрос о ее судьбе или существовании. По правде говоря, мы с презрением отправились в этот поход, - сказал Чарнецкий. - и хотя наша дивизия разгромлена, я верю, что гетманы способны подавить это восстание не мечом, не доспехами, а дубинками”.
  И пока он говорил таким образом, казалось, что говорит не пленник, не солдат после проигранного сражения, а гордый гетман, уверенный в завтрашней победе. Это величие души и вера в Содружество растеклись, как бальзам, по ранам лейтенанта. Он имел близкое представление о силе Хмельницкого, поэтому это несколько ослепило его, тем более что до этого момента успех сопутствовал ему. Но Чарнецкий, должно быть, прав. Силы гетманов были еще невредимы, и за ними стояла мощь Речи Посполитой, права авторитета и воля Божья. Поэтому поручик ушел окрепшим душой и повеселевшим. Уходя, он спросил Чарнецкого, не желает ли тот немедленно начать переговоры о своей свободе с Хмельницким.
  “ Я пленник Тугай-бея, ” сказал Чарнецкий. “ За него я заплачу выкуп. Но с этим парнем, Хмельницким, я не хочу иметь ничего общего; я отдаю его палачу”.
  Захар, который облегчил Скшетускому встречу с пленными, утешал его, возвращаясь в телегу.
  “Трудность не с молодым Потоцким, а с гетманами. Борьба только началась, но каков будет конец, одному Богу известно! Казаки и татары захватили польские сокровища, это правда, но одно дело - взять
  и еще один, который нужно сохранить. А ты, дитя мое, не горюй, не отчаивайся, ибо со временем ты получишь свободу. Ты отправишься к своему народу, и мне, старику, будет жаль тебя. Грустно старику, одинокому в этом мире.
  С гетманами будет тяжело, ох, как тяжело!”
  По правде говоря, победа, хотя и блестящая, ни в малейшей степени не решила исход борьбы в пользу Хмельницкого. Это могло быть даже неблагоприятно для него, потому что легко было предвидеть, что теперь великий гетман, чтобы отомстить за своего сына, будет давить на казаков с особым упорством и ничего не упустит, чтобы сломить их сразу. Великий гетман, однако, питал определенную неприязнь к князю Еремею, которая, хотя и прикрывалась вежливостью, все же была достаточно очевидна при различных обстоятельствах.
  Хмельницкий, прекрасно зная это, признал, что теперь эта неприязнь прекратится, и Потоцкий первым протянет руку примирения, что обеспечит ему помощь знаменитого воина и его могущественных войск. С такими силами, объединенными под руководством такого лидера, как князь, Хмельницкий еще не осмеливался меряться силами, поскольку еще не был достаточно уверен в себе. Поэтому он решил поторопиться и вместе с известием о поражении при Желтых Водах появиться на Украине и нанести удар по гетманам прежде, чем сможет прибыть помощь князя.
  Поэтому он не дал отдыха своим войскам, а на рассвете после битвы поспешил дальше. Марш был таким быстрым, как будто гетман спасался бегством. Это было так, словно наводнение накрыло степь и неслось вперед, собирая
  все воды на пути. Обходили стороной леса, дубравы, могильные холмы; пересекали реки без остановок. Казачьи силы на дороге увеличивались, к ним постоянно присоединялись новые толпы крестьян, бежавших с Украины.
  Они приносили вести о гетманах, но противоречивые. Одни говорили, что князь Еремей все еще за Днепром; другие, что он присоединился к войскам короны. Но все заявляли, что Украина уже в огне. Крестьяне не только бежали навстречу Хмельницкому в Пустыню, но и жгли деревни и поселки, бросались на своих хозяев и повсюду вооружались. Силы короны вели бои в течение последних двух недель. Стеблов был разрушен; у Деренховци произошла кровопролитная битва. Городские казаки в разных местах перешли на сторону народа и повсюду только ждали приказа. Хмельницкий рассчитывал на все это и еще больше поторопился.
  Наконец он остановился на пороге. Чигирин широко распахнул свои ворота. Казачий гарнизон немедленно перешел к своим полкам. Дом Чаплинских был разрушен; горстка дворян, искавших убежища в городе, была изрублена в куски. Радостные крики, звон колоколов и процессии не прекращались ни на минуту. Вся местность вспыхнула разом. Все живые мужчины, схватив косы и пики, присоединились к запорожцам; бесконечные толпы спешили к лагерю со всех сторон. Пришли также радостные, потому что достоверные известия о том, что Ереми действительно предложил свою помощь гетманам, но еще не присоединился к ним.
  Хмельницкий почувствовал облегчение. Он двинулся дальше без промедления и продвигался вперед сквозь восстания, резню и огонь. Об этом свидетельствовали руины и трупы. Он надвигался подобно лавине, уничтожая все на своем пути. Страна возвышалась перед ним, а позади была пустыня. Он шел как мститель, как легендарный дракон; его шаги выдавливали кровь, его дыхание разжигало пожары.
  В Черкассах он остановился со своими главными силами, выслав вперед татар под командованием Тугай-бея и диких кривоносов, которые поравнялись с польскими гетманами в Корсуни и без промедления атаковали их. Татарам пришлось дорого заплатить за свою смелость. Отброшенные, уничтоженные, рассеянные, они отступили в замешательстве.
  Хмельницкий поспешил им на помощь. По дороге до него дошла весть, что Сенявский с несколькими полками присоединился к гетманам, которые оставили Корсунь и шли на Богуслав. Это было правдой. Хмельницкий занял Корсунь без сопротивления и, оставив там свои обозы и провиант, одним словом, весь свой лагерь, поспешил вслед за ними. Ему не нужно было долго преследовать их, потому что они не ушли далеко. У Крутой Балки его авангард наткнулся на польский лагерь.
  Скшетускому не дано было увидеть битву, ибо он остался в Корсуни с лагерем. Захар поселил его на площади, в доме Забокшицкого, которого толпа уже повесила, и приставил охрану из остатков миргородского куреня, ибо толпа постоянно грабила,
  и убивали каждого, кто казался им поляком. Через разбитые окна Скшетуский видел множество пьяных крестьян, окровавленных, с закатанными рукавами рубашек, ходивших от дома к дому, от погреба к погребу и обыскивавших все углы, чердаки, чердачные помещения; время от времени страшный шум возвещал, что найден дворянин, еврей, мужчина, женщина или ребенок. Жертву выволокли на площадь и самым устрашающим образом глумились над ней. Толпа дралась друг с другом за остатки тел; с наслаждением они размазывали кровь по своим лицам и грудям и наматывали еще дымящиеся внутренности на шеи. Они хватали маленьких евреев за ноги и разрывали их на части под дикий хохот толпы. Они врывались в окруженные охраной дома, в которых содержались выдающиеся пленники, оставленные в живых, потому что от них ожидали больших выкупов. Затем запорожцы или татары, стоявшие на страже, дали отпор толпе, ударив нападавших по головам своими пиками, луками или кнутами из воловьей кожи. Так было перед домом, где находился Скшетуский.
  Захар приказал обращаться с толпой без пощады, и миргородцы выполнили приказ с удовольствием; ибо жители низовьев охотно принимали помощь толпы во время восстания, но относились к ней с большим презрением, чем к знати. Поэтому не зря они называли себя “благороднорожденными казаками”. Позже сам Хмельницкий не раз отдавал значительную часть толпы татарам, которые гнали их в Крым, где они были проданы в Турцию и Малую Азию.
  Толпа взбунтовалась на площади и достигла такого дикого беспорядка, что в конце концов они начали убивать друг друга. День подходил к концу. Одна сторона площади и дом священника были охвачены огнем. К счастью, ветер снес огонь в сторону поля и предотвратил распространение пожара.
  Но гигантское пламя освещало площадь так же ярко, как солнечные лучи.
  Волнение стало слишком велико, чтобы сдерживаться. Издалека доносился страшный грохот пушек; было очевидно, что сражение у Крутой Балки становится все ожесточеннее.
  “ Нашим там, должно быть, жарковато, - пробормотал старый Захар. “ Гетманы не шутят. А! Пан Потоцкий - настоящий солдат”. Затем он указал через окно на толпу. “О! - сказал он. - сейчас они веселятся; но если Хмельницкий будет разбит, тогда будут веселиться и они”.
  В этот момент послышался топот кавалерии, и несколько всадников ворвались на площадь на взмыленных лошадях. Их лица, черные от пороха, разорванная одежда, а головы некоторых из них были обвязаны тряпками, свидетельствовали о том, что они поспешили прямо с поля боя.
  “Люди, которые верят в Бога, спасайтесь! Поляки бьют наших!”
  они кричали громкими голосами.
  Последовали шум и беспорядок. Толпа двигалась, как волна, гонимая ветром. Внезапно всеми овладело дикое смятение. Они бросились бежать; но улицы были перегружены повозками, одна часть площади была в огне, бежать было некуда. Толпа начала давить и плакать, бить, душить друг друга и молить о пощаде, хотя враг был далеко.
  Лейтенант, когда услышал, что происходит, почти обезумел от радости. Он начал метаться по комнате, как сумасшедший, изо всех сил бить себя в грудь руками и кричать:
  “Я знал, что так будет! Пока я жив, я знал это! Это встреча с гетманами, со всей речью посполитой! Час наказания настал! Что это?”
  Снова раздался топот, и на этот раз на площади появилось несколько сотен татарских всадников. Они бросились врассыпную. Толпа преградила им дорогу. Они бросились на толпу, наносили удары, избивали и разогнали ее; они хлестали своих лошадей, подгоняя их к дороге, ведущей в Черкассы.
  “ Они несутся как вихрь, ” сказал Захар.
  Едва успел Скшетуский двинуться с места, как мимо пролетела вторая дивизия, а за ней и третья. Бегство, казалось, было всеобщим. Стражники перед домами начали проявлять беспокойство, а также выказывать желание сбежать. Захар поспешил через крыльцо.
  “Стойте!” - крикнул он миргородцам.
  Дым, жара, беспорядок, топот лошадей, звуки тревоги, вой толпы в свете пожара слились в одну ужасающую картину, на которую лейтенант смотрел через окно.
  “ Какое, должно быть, поражение! какое поражение! ” крикнул он Захару, не принимая во внимание, что тот не мог разделить его восторга.
  Теперь новый отряд беглецов промчался мимо, как молния. Гром пушек потряс дома Корсуна до основания. Вдруг визгливый голос заплакал прямо там, в доме, —
  “Спасайтесь! Хмельницкий убит! Хмельницкий убит! Тугай-бей убит!”
  На площади произошел настоящий конец света. Люди в ужасе бросились в пламя. Лейтенант упал на колени, воздел руки к небу:
  “О, всемогущий, великий и справедливый Бог, хвала тебе в вышних!”
  Захар прервал свою молитву, вбежав в комнату из прихожей.
  “Пойдемте же, - сказал он, задыхаясь, - пойдемте и пообещайте миргородцам прощение, ибо они хотят уйти; и если они уйдут, толпа обрушится на нас”.
  Скшетуский вышел на крыльцо. Миргородцы беспокойно расхаживали перед домом, демонстрируя твердую решимость покинуть это место и бежать по дороге, ведущей в Черкассы. Страх овладел каждым в городе. Каждую минуту прибывали новые толпы, бежавшие, словно на крыльях, со стороны Крутой Балки, — крестьяне, татары, городские казаки, запорожцы, в величайшем беспорядке. И все же основные силы Хмельницкого, должно быть, еще сражались. Исход сражения не был окончательно решен, поскольку пушки гремели с удвоенной силой. Скшетуский повернулся к миргородцам.
  “Поскольку вы хорошо охраняли меня, - надменно сказал он, - вам не нужно бежать, чтобы спасти себя, ибо я обещаю вам заступничество и благосклонность гетмана”.
  Миргородцы обнажили головы. Пан Ян упер руки в бока и гордо оглядел площадь, которая с каждой минутой становилась все пустее.
  Какая перемена судьбы! Вот лейтенант, совсем недавно бывший пленником, волочится за казачьим лагерем; теперь он стал среди дерзких казаков как лорд среди подданных, как дворянин среди крестьян, как бронированный гусар среди лагерных приверженцев. Он, пленник, теперь пообещал благосклонность, и в его присутствии головы непокрыты, в то время как покорные голоса кричат протяжным тоном, свидетельствующим о страхе и повиновении, —
  “Яви милость к нам, господи!”
  “ Все будет так, как я сказал, ” ответил лейтенант.
  Он действительно был уверен в эффективности своего заступничества перед гетманом, с которым был знаком, поскольку часто привозил ему письма от князя Ереми и знал, как заручиться его благосклонностью. Поэтому он стоял, уперев руки в бока, и радость была на его лице, освещенном пламенем пожара.
  “Смотрите! война окончена, волна разбита у порога!” - подумал он. - Пан Чарнецкий был прав: силы Речи Посполитой неисчерпаемы, ее мощь не сломлена.
  Когда он думал об этом, гордость переполняла его грудь, — не низменная гордость, исходящая от надежды на удовлетворение мести, от победы над врагом; не от обретения свободы, которой теперь он ожидал каждую минуту; и не оттого, что перед ним снимали шапки; но он гордился тем, что был сыном победоносного и могущественного Государства, у ворот которого каждая злоба, каждая атака, каждый удар разбиваются и сокрушаются, как силы ада у врат рая. Как патриотически настроенный дворянин, он гордился тем, что обрел силу в своем унынии и не был обманут в своей вере. Он не желал мести.
  “Она победила, как королева, она простит, как мать”, - подумал он.
  Тем временем грохот пушек сменился продолжительным раскатом грома. Топот лошадей
  по пустым улицам снова застучали копыта. Казак с непокрытой головой и в рубашке без рукавов ворвался на площадь на коне без седла со скоростью молнии; по его лицу, рассеченному саблей, текла кровь. Он натянул поводья, вытянул вперед руки и, переведя дух, с открытым ртом закричал:
  “Хмельницкий бьет поляков! Светлейшие великие и могущественные паны, гетманы и полковники, побеждены, рыцари и кавалерия!”
  Сказав это, он пошатнулся и упал на землю. Жители Миргорода бросились ему на помощь.
  Огонь и бледность пробежали по лицу Скшетуского.
  “ Что он говорит? ” лихорадочно спросил он Захара. “ Что случилось? Этого не может быть. Клянусь живым Богом, этого не может быть!”
  Тишина! Только шипит пламя на противоположной стороне площади, выбивая снопы искр, и время от времени с грохотом рушится сгоревший дом.
  Теперь врываются новые курьеры. “Поляки разбиты, — разбиты!”
  За ними следует отряд татар. Они идут медленно, потому что окружают пеших людей, очевидно, пленников.
  Скшетуский не верит собственным глазам. Он безошибочно узнает на пленниках форму гетманских гусар; затем опускает руки и диким, чужим голосом настойчиво повторяет: “Этого не может быть! этого не может быть!”
  Грохот пушек все еще был слышен. Битва еще не закончилась, но по всем еще не сгоревшим улицам толпились запорожцы и татары, их лица были черными, груди вздымались, но они шли, словно опьяненные, распевая песни. Так возвращаются солдаты с победой.
  Поручик побледнел как мертвец. - Этого не может быть! - повторил он хриплым голосом. — Этого не может быть! Содружество—”
  Новый объект привлек его внимание. Казаки Кречовского входят в город, неся связки флагов. Они выходят на центр площади и бросают их вниз. Польские флаги!
  Грохот артиллерии ослабевает, и вдалеке слышится грохот приближающихся повозок. Один из них идет впереди — высокий казак телега, а за ним шеренга других, все окружены казаками Пашковского куреня в желтых фуражках; они проходят мимо дома, где стоят миргородцы.
  Скшетуский прикрыл глаза рукой, потому что яркий свет костра ослепил его, и посмотрел на пленников, сидевших в первой повозке. Внезапно он отскочил назад, начал молотить воздух руками, как человек, пораженный стрелой в грудь, и с его губ сорвался ужасный неземной крик: “Иисус, Мария! гетманы!”
  Он упал в объятия Захара; глаза его налились свинцом, лицо стало жестким, как у трупа.
  Через несколько минут три всадника въехали на площадь Корсуня во главе бесчисленных полков. Средний всадник в красной форме восседал на белом коне, держа на боку позолоченный жезл. Он выглядел гордым, как король. Это был Хмельницкий. По одну сторону от него ехал Тугай-бей, по другую Кречовский.
  Речь Посполитая лежала ниц в пыли и крови у ног казака.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XVI.
  Прошло несколько дней. Людям показалось, что на Содружество внезапно обрушился небесный свод. Святые Воды; Корсунь; разгром королевских войск, до сих пор неизменно побеждавших в битвах с казаками; пленение гетманов; ужасный пожар по всей Украине; резня, убийства, неслыханные с начала мира, — все это произошло так внезапно, что люди почти отказывались верить, что столько несчастий могло обрушиться на одну землю одновременно. Многие, на самом деле, не верили в это; кто-то становился беспомощным от ужаса, кто-то терял рассудок, кто-то пророчествовал о пришествии антихриста и приближении судного дня. Все социальные связи были разорваны; всякое общение между людьми и семьями было прервано. Прекратилась всякая власть; исчезли различия между людьми. Ад освободил от своих цепей все преступления и выпустил их в мир, чтобы они пировали; поэтому убийство, мародерство, вероломство, жестокость, насилие, разбой, безумие заняли место труда, честности и совести. Казалось, что отныне люди будут жить не добром, а злом; что сердца и намерения людей изменились, и что они считают священным то, что до сих пор было позорным, и то, что столь же позорно, что до сих пор было священным. Солнце больше не светило над землей, ибо оно было скрыто дымом пожарищ; ночью вместо звезд и луны сиял свет пожаров. Города, деревни, церкви, дворцы, леса были охвачены пламенем. Люди перестали разговаривать; они только стонали или выли, как собаки. Жизнь потеряла свою ценность. Тысячи людей погибли без эха, без памяти. И из всех этих бедствий, смертей, стонов, дыма и пожаров восстал только один человек. Каждый
  с каждым мгновением становясь все выше, с каждым мгновением становясь все ужасающе гигантским, он почти заслонил дневной свет и отбрасывал свою тень от моря до моря.
  Этим человеком был Богдан Хмельницкий.
  Сто двадцать тысяч человек, вооруженных и опьяненных победой, стояли наготове по его знаку. Толпа поднялась со всех сторон; казаки из городов присоединялись к нему повсюду. Страна от Припяти до границ Дикой Природы была охвачена огнем. Восстание распространилось на провинции Русь, Подолию, Волынь, Брацлав, Киев и Чернигов. Могущество гетмана возрастало с каждым днем. Никогда еще Речь Посполитая не противопоставляла своему самому страшному врагу и половины сил, которыми он тогда командовал. Германский император не располагал равной численностью в боевой готовности. Буря превзошла все ожидания. Сам гетман поначалу не признавал собственной власти и не понимал, как он поднялся так высоко. Он все еще прикрывал себя справедливостью, законностью и верностью Государству, ибо тогда он не знал, что может растоптать эти выражения как пустые фразы; но по мере того, как его силы росли, в нем поднимался тот неизмеримый, бессознательный эгоизм, равного которому нет в истории. Понимание добра и зла, добродетели и порока, насилия и справедливости смешивалось в душе Хмельницкого с пониманием нанесенных ему обид или с его личной выгодой. Тот человек был благороден, кто был с ним; этот человек был преступником, который был против него. Он был готов пожаловаться на солнце и посчитать это личной несправедливостью, если солнце не будет дано по его требованию. Людей, события, нет, весь мир он измерял своим собственным эго. Но, несмотря на всю хитрость, на все лицемерие гетмана, в этой его теории была какая-то искаженная добросовестность. Из этой теории вытекали все преступления Хмельницкого, но также и его добрые дела; ибо, если он не знал границ в своей жестокости и тирании по отношению к врагу, он умел быть благодарным за каждую, даже невольную оказанную ему услугу.
  Только когда он был пьян, он забывал даже о добрых делах и, рыча от ярости, с пеной на губах отдавал кровавые приказы, о которых впоследствии сожалел. И по мере того, как рос его успех, он чаще напивался, ибо беспокойство все больше овладевало им. Казалось бы, триумф вознес его на высоты, которых он не хотел достигать. Его сила поражала других людей, но она поражала и его самого. Гигантская рука восстания схватила его и понесла вперед со скоростью молнии и неумолимо. Но куда? Чем все это должно было закончиться? Начиная подстрекательство к мятежу во имя своих собственных обид, этот казацкий дипломат мог рассчитывать, что после своих первых успехов или даже после поражений он сможет начать переговоры; что ему будет предложено прощение, удовлетворение и компенсация за несправедливость и обиды. Он близко знал Содружество — его терпение, неистощимое, как море; его сострадание, не знающее ни границ, ни меры, которое проистекало не только из слабости, ибо Наливайке было предложено прощение, когда он был окружен и погиб. Но после победы при Желтых Водах, после разгрома гетманов, после разжигания гражданской войны во всех южных губерниях дело зашло слишком далеко. События превзошли все ожидания, и теперь борьба должна вестись не на жизнь, а на смерть. На чью сторону склонится победа?
  Хмельницкий расспрашивал прорицателей, советовался со звездами и напрягал зрение, заглядывая в будущее, но не видел впереди ничего, кроме темноты. Поэтому временами от ужасного беспокойства волосы у него на голове вставали дыбом, а в груди вихрем бушевало отчаяние. Что будет?—что будет? Ибо Хмельницкий, наблюдавший более внимательно, чем другие, сразу понял, лучше многих, что Речь Посполитая не знает, как использовать свои собственные силы, —
  не подозревал о них, но обладал огромной властью. Если правильный человек возьмет эту власть в свои руки, кто сможет устоять против него? И кто мог предположить, что ужасная опасность, близость пропасти и разрушения не положат ли конец междоусобицам, внутренним раздорам, частным обидам, соперничеству магнатов, пререканиям, болтовне сеймов, вседозволенности дворянства и слабости короля? Тогда только полмиллиона воинов в доспехах могли бы выйти на поле боя и сокрушить Хмельницкого, даже если бы ему помогал не только крымский хан, но и сам турецкий султан.
  Об этой дремлющей мощи Речи Посполитой знал покойный король Владислав, так же как и Хмельницкий; и поэтому он всю свою жизнь трудился над тем, чтобы начать смертельную борьбу с величайшим властелином на земле, ибо только таким образом эта мощь могла быть вызвана к жизни. В соответствии с этим убеждением, король, не колеблясь, подбрасывал искры на казацкий порох. Действительно ли казакам было суждено вызвать это наводнение, чтобы в конце концов погибнуть в нем?
  Хмельницкий также понимал, что, несмотря на всю слабость Речи Посполитой
  его
  сопротивление
  был
  потрясающе.
  Против
  это
  Речь посполитая, такая беспорядочная, плохо сплоченная, неподчиняющаяся турецким волнам,
  самые страшные из них разбивались, как о скалу. Так было в Хотиме, который он видел почти своими глазами. Это Содружество, даже во времена слабости, устанавливало свои знамена на стенах иностранных столиц.
  Какое сопротивление она окажет, чего не сделает, доведенная до отчаяния, когда она должна либо умереть, либо победить?
  Ввиду этого каждый триумф Хмельницкого был для него новой опасностью, ибо он приближал момент, когда проснется спящий лев, и приближал переговоры к невозможному. В каждой победе таилось будущее поражение, и в основе каждого опьянения лежала горечь. После казацкой бури придет буря Речи Посполитой. Хмельницкому уже казалось, что он слышит его глухой и отдаленный рев. Смотрите, из Великой Польши, Пруссии, густонаселенной Мазовии, Малой Польши и Литвы придут толпы воинов! Им нужен всего лишь лидер.
  Хмельницкий взял гетманов в плен, но в этой удаче таилась и засада судьбы. Гетманы были опытными воинами, но ни один из них не соответствовал требованиям того периода бурь, террора и бедствий. Лидером в то время мог быть только один человек. Этим человеком был князь Ереми Вишневецкий. Только потому, что гетманы попали в плен, выбор, скорее всего, пал бы на князя. Хмельницкий, как и все, в этом не сомневался.
  Тем временем из-за Днепра в Корсунь, где запорожский гетман остановился отдохнуть после битвы, долетела весть, что ужасный
  принц направился в Лубны; что по дороге он подавлял мятеж; что после его проезда исчезли деревни, поселки, усадьбы, фермерские дома, а места, в которых они были, ощетинились окровавленными кольями и виселицами. Террор удвоил и утроил численность его войск; говорили, что он возглавлял пятнадцать тысяч самых отборных войск, какие только можно было найти в Речи Посполитой.
  Вскоре после битвы у Крутой Балки в казачьем лагере раздался крик:
  Среди казаков послышалось “Ерема идет!” и посеяло панику среди толпы, которая начала безрассудно разбегаться. Эта тревога сильно удивила Хмельницкого.
  Тогда у него был выбор — либо выступить со всей своей мощью против князя и искать его за Днепром, либо, оставив часть своих сил для захвата замков Украины, двинуться в сердце Речи Посполитой. Поход против князя был небезопасен, Хмельницкий, несмотря на перевес своих сил, мог потерпеть поражение в генеральном сражении, и тогда все было бы потеряно разом. Толпа, составлявшая подавляющее большинство, дала понять, что они обратятся в бегство при одном имени Ереми. Потребовалось время, чтобы превратить эту толпу в армию, способную противостоять полкам принца. Кроме того, Ереми, скорее всего, не согласится на генеральное сражение, а удовлетворится обороной в замках и партизанской войной, которая может длиться целые месяцы, если не годы, и к тому времени Речь Посполитая наверняка соберет новые силы и двинется ему на помощь.
  Поэтому Хмельницкий решил оставить Вишневецкого за Днепром, укрепиться на Украине, организовать свою власть, затем выступить походом на Речь Посполитую и вынудить ее к условиям. Он рассчитал, что подавление восстания к востоку от Днепра само по себе надолго заняло бы все силы князя и оставило бы ему свободное поле для действий.
  Поэтому он надеялся разжечь восстание, послав отдельные полки на помощь толпе, и, наконец, он думал, что можно будет обмануть князя переговорами и затормозить дело, подождав, пока власть Вишневецкого будет сломлена. В связи с этим он вспомнил о пань Яне.
  Через несколько дней после Крутой Балки, в тот самый день, когда поднялась тревога толпы, он вызвал к себе Скшетуского. Он принял его в доме старосты, в присутствии только Кречовского, которого Скшетуский знал давно; и после того, как тот приветствовал его любезно, хотя и не без надменности, соответствующей его теперешнему положению, он сказал:
  “Поручик Скшетуский, за доброту, которую вы мне оказали, я выкупил вас у Тугай-бея и пообещал вам свободу. Теперь час настал. Я даю вам этот жезл полковника, чтобы обеспечить свободный проход, на случай, если кто-либо из сил встретит вас, и охрану для защиты от толпы. Ты можешь возвращаться к своему принцу.
  Скшетуский молчал; на его лице не появилось ни малейшей радостной улыбки.
  “Но в состоянии ли ты отправиться в путь, потому что я вижу, что какая-то болезнь смотрит твоими глазами?”
  Пан Ян, по правде говоря, казался тенью. Раны и недавние события ослабили молодого гиганта, который выглядел так, словно не мог обещать, что доживет до завтра. Лицо его пожелтело, а черная борода, давно не подстриженная, усугубляла убогость его внешности. Это было вызвано внутренними страданиями. Сердце рыцаря было почти разбито. Притащенный вслед за татарским лагерем, он был свидетелем всего, что произошло с тех пор, как они вышли из Сечи. Он видел поражение и позор Речи Посполитой и гетманов в плену; он видел триумф казачества, пирамиды голов, отрубленных у павших солдат, шляхтичей, повешенных за ребра, отрезанные груди женщин и обесчещенных дев; он видел отчаяние отваги и низость страха; он все видел, все перенес и страдал тем сильнее, что мысль была в его груди и мозгу, как удар ножа, что он сам был отдаленной причиной, ибо он и никто другой освободил Хмельницкого от рабства. аркан. Но мог ли рыцарь-христианин предполагать, что помощь, оказанная ближнему, может принести такие плоды? Поэтому его боль была безмерной.
  Когда он спросил себя, что происходит с Еленой, и когда он подумал, что может случиться, если злой рок удержит ее в Разлогах, он простер руки к небу и воскликнул голосом, в котором дрожало глубокое отчаяние, почти угроза: “Боже! забери мою жизнь, ибо я наказан по заслугам!” Тогда он увидел, что богохульствует, пал ниц и взмолился о спасении, о прощении, о милосердии к своей стране и к той невинной голубке, которая, возможно, напрасно взывала о помощи к Богу и к себе. Одним словом, он
  он так много выстрадал, что дарованная свобода не обрадовала его; и этот запорожский гетман, этот завоеватель, который хотел быть великодушным, демонстрируя свою благосклонность, не произвел на него никакого впечатления.
  Увидев это, Хмельницкий нахмурился и сказал: —
  “Поспешите воспользоваться моим расположением, пока я не передумал; ибо именно моя доброта и вера в правое дело делают меня настолько беспечным, что я наживаю себе врага, ибо я хорошо знаю, что вы будете сражаться против меня”.
  На что Скшетуский ответил: “Если Бог даст мне сил”.
  И он пристально смотрел на Хмельницкого, пока не заглянул в глубину его души. Гетман, не выдержав этого взгляда, опустил глаза в землю и через мгновение сказал:
  Хватит об этом! Я слишком могущественен, чтобы беспокоиться из-за одного больного человека. Расскажи князю, твоему господину, что ты видел, и предупреди его, чтобы он был менее дерзок; ибо, если мое терпение иссякнет, я навещу его за Днепром, и не думаю, что мой визит будет ему приятен.
  Скшетуский молчал.
  “Я говорю и повторяю еще раз, ” добавил Хмельницкий, “ я веду войну не с Речью Посполитой, а с королями; и принц стоит среди них в первом ряду. Он враг мне и русскому народу, отступник от нашей церкви и жестокий тиран. Я слышал, что он подавляет восстание кровью; пусть он позаботится о том, чтобы не пролить свою собственную”.
  Говоря это, он возбуждался все больше и больше, пока кровь не прилила к его лицу, а глаза не вспыхнули огнем. Было очевидно, что им овладел один из тех пароксизмов гнева и ярости, при которых он полностью терял память и присутствие духа.
  “ Я прикажу Кривоносу привести его на веревке! ” крикнул он. “Я растопчу его ногами и сяду ему на спину своим конем!”
  Скшетуский посмотрел сверху вниз на разъяренного Хмельницкого, а затем спокойно сказал:
  “Сначала победи его”.
  “Гетман, - сказал Кречовский, - отпусти этого наглого дворянина своей дорогой, ибо не подобает твоему достоинству поддаваться гневу против него; и поскольку ты
  пообещав ему свободу, он рассчитывает, что либо ты нарушишь свое слово, либо выслушаешь его оскорбления”.
  Хмельницкий опомнился, немного отдышался, потом сказал:
  “ Тогда отпусти его и дай ему дубинку, как я уже сказал, и сорок татар, которые отведут его в его собственный лагерь, чтобы он знал, что Хмельницкий платит добром за добро. Затем, повернувшись к пань Яну, он добавил: “Ты знаешь, что теперь мы квиты. Ты мне понравился, несмотря на твою дерзость, но если ты снова попадешь в мои руки, тебе не сбежать.
  Скшетуский вышел вместе с Кречовским.
  “Поскольку гетман отпустил вас с вашей жизнью, ” сказал Кречовский, “ и вы можете идти, куда вам заблагорассудится, я говорю вам, ради старого знакомства, искать безопасности в Варшаве, а не за Днепром, потому что вы не уйдете оттуда живым. Твое время прошло. Если бы ты был мудр, ты перешел бы на нашу сторону, но я знаю, что бесполезно говорить тебе об этом. Ты поднялся бы так же высоко, как мы.”
  “ На виселицу, ” пробормотал Скшетуский.
  “Они не дали бы мне должность старосты Литы, но теперь я могу занять не одно, а десять таких мест. Мы изгоним Конецпольских, Калиновских, Потоцких, Любомирских, Вишневецких, Заславских и всю знать и разделим их поместья; что должно быть по воле Божьей, ибо он уже даровал нам две великие победы”.
  Пан Ян думал о чем—то другом и не слышал болтовни полковника, который продолжал:
  “Когда после битвы я увидел верховного могущественного гетмана короны, моего господина и благодетеля, связанного в покоях Тугай-бея, и ему было угодно немедленно назвать меня Иудой и неблагодарным, я ответил ему: ‘Светлейший, великий воевода! Я неблагодарен, потому что’ когда я вступлю во владение вашими замками и имуществом, я сделаю вас своим заместителем старосты, если вы пообещаете не напиваться. О-хо-хо! Тугай-бей получит выкуп за пойманных им птиц, и поэтому он щадит их; если бы не это, мы с Хмельницким разговаривали бы с ними по-другому. Но смотрите! повозка для тебя готова, и татары под рукой. Куда ты хочешь отправиться?
  “В Чигирин”.
  “Как ты постелешь себе постель, так и будешь спать’. Татары проводят тебя даже до Лубен, ибо таков их приказ. Смотрите, однако, чтобы ваш князь не посадил их на кол, как он, несомненно, сделал бы с казаками. Вот почему вам даны татары. Гетман приказал, чтобы вам дали вашего коня.
  Прощайте! Вспоминайте нас с добротой. Передайте почтение нашего гетмана вашему князю, и если его убедят приехать к Хмельницкому с поклоном, он может снискать благосклонность. Прощайте!”
  Пан Ян сел в повозку, которую татары тотчас же окружили, и они двинулись дальше. Было трудно пройти через площадь, которая была полностью забита запорожцами и толпой. Оба готовили себе кашу, распевая песни о победе Хольтии Воды и Корсуна, сочиненные слепыми менестрелями, множество которых стекалось в лагерь со всех сторон. Между кострами, горевшими под котлами с кашей, тут и там лежали тела убитых женщин, над которыми ночью устраивались оргии, или стояли пирамиды голов, отрезанных от тел убитых и раненых солдат. Эти тела и головы начали разлагаться и издавать отвратительный запах, который, однако, не казался совсем неприятным собравшейся толпе. Город носил следы опустошения и дикой распущенности запорожцев. Двери и окна были вырваны; расколотые обломки тысяч предметов, смешанные с волосами и соломой, покрывали площадь. Карнизы домов были украшены повешенными, по большей части евреями; и тут и там толпа развлекалась тем, что цеплялась за ноги подвешенных трупов и раскачивалась на них.
  На одной стороне площади виднелись черные руины сгоревших зданий, среди них приходская церковь; руины были горячими, и поднимался дым
  от них. Запах гари пропитал воздух. За сожженными домами находился татарский лагерь, который должен был миновать Скшетуский, и толпы пленников, за которыми наблюдала татарская стража. Мужчины из окрестностей Чигирина, Черкасс и Корсуни, которые не смогли спрятаться или не пали под топором толпы, попали в плен. Пленными были солдаты, взятые в плен в двух сражениях; и горожане окрестностей, которые не смогли или не захотели присоединиться к восстанию; дворяне, живущие на своих землях, отдельно или коммунами; чиновники при старостах; владельцы небольших участков земли; деревенские дворяне обоего пола и дети. Стариков не было, потому что татары убили их как непригодных для продажи. Они согнали также целые русские деревни и поселки — акт, которому Хмельницкий не посмел воспротивиться. Во многих местах случалось, что мужчины отправлялись в казачий лагерь, и в награду татары сжигали их избы и уводили их жен и детей. Но в условиях всеобщего освобождения и одичания душ никто не задавался этим вопросом и не думал об этом. Толпа, взявшая в руки оружие, бросила свои родные деревни, своих жен и детей. У них отняли жен; но они взяли других, лучших женщин, потому что они были польками. Насытившись прелестями этих женщин, они убивали их или продавали татарам. Среди заключенных также были молодые матроны с Украины, привязанные по трое и по четверо к одной веревке с молодыми женщинами из мелкой знати. Плен и несчастья уравняли положение.
  Вид этих существ потряс лейтенанта до глубины души и пробудил в нем жажду мести. Изодранные, полуголые, беззащитные перед гнусными насмешками язычников, которые из любопытства толпились на площади, которых толкали, били или целовали отвратительными губами, они потеряли память и волю. Некоторые рыдали или громко сопротивлялись; другие, с вытаращенными глазами и растерянными лицами, пассивно подчинялись всему. Тут и там было слышно
  крик, вырвавшийся у какого-то пленника, безжалостно убитого за вспышку отчаянного сопротивления. Щелканье кнутов, свист плетей из бычьей кожи были слышны в толпе мужчин и смешивались с криками боли, с хныканьем детей, мычанием крупного рогатого скота и ржанием лошадей. Добыча еще не была разделена и приготовлена к вывозу, поэтому повсюду царил величайший беспорядок. Повозки, лошади, крупный рогатый скот, верблюды, овцы, женщины, мужчины, груды украденной одежды, сосудов, оружия — все, собранное в один огромный лагерь, ожидало расстановки и порядка. Разведывательные отряды время от времени пригоняли новые толпы людей и стада крупного рогатого скота, груженые баржи плыли вниз по Косу, а из главного лагеря постоянно прибывали новые люди, чтобы насытить свои глаза зрелищем собранных богатств. Некоторые, опьяненные кумысом или вудкой, одетые в странные костюмы — в ризы и стихари, в рясы русских священников или даже в женскую одежду, — начинали спорить, ссориться и кричать из-за обладания определенными предметами. Татарские пастухи, сидя на земле среди скота, развлекались— одни исполняли пронзительные мелодии на своих свирелях, другие играли в кости или били друг друга дубинками.
  Толпы собак, следовавших за своими хозяевами, жалобно лаяли и выли.
  Наконец Скшетуский миновал эту человеческую геенну, полную стонов, слез страдания и адских звуков. Он ожидал, что вздохнет свободнее, но в тот момент, когда он оказался за пределами лагеря, его глазам предстало новое и ужасное зрелище. Вдали виднелся собственно лагерь, из которого доносилось непрерывное ржание лошадей и возле которого тысячи татар толпились в поле у дороги, ведущей в Черкассы. Молодые воины развлекались тем, что стреляли для тренировки из луков по более слабым пленникам или больным, которые были не в состоянии выдержать долгую дорогу в Крым. Вокруг валялось множество тел, брошенных на дороге, дырявых, как решето; некоторые из них
  все еще конвульсивно дрожали. Те, в кого они стреляли, были привязаны за руки к деревьям у обочины. Среди них были и пожилые женщины.
  Крики сопровождались одобрительным смехом по поводу хороших выстрелов из лука.
  “ Молодцы! Лук в надежных руках!”
  Вокруг главного лагеря они загоняли тысячи коров и лошадей для пропитания воинов. Земля была залита кровью. От тошнотворного запаха сырого мяса перехватывало дыхание, а среди груды мяса сновали краснокожие татары с ножами в руках. День был душный, солнце палило. Скшетуский со своим эскортом едва добрался до открытого поля после часового перехода; но издалека еще долго доносились шум и мычание скота из главного лагеря. Вдоль дороги были заметны следы прохода грабителей.
  Тут и там виднелись сожженные сады, одиноко стоящие печные трубы, молодые колосья растоптаны ногами, деревья сломаны, вишневые сады возле коттеджей вырублены на топливо. На большой дороге густо лежали, в одном месте, лошадиные трупы; в другом - страшно изуродованные тела людей, синие, распухшие, а над ними стаи ворон и воронят, с шумом взлетавших при приближении людей. Кровавое дело Хмельницкого бросалось в глаза повсюду, и было трудно понять, против кого этот человек поднял руки, поскольку его собственная страна стонала в первую очередь под тяжестью несчастья.
  В Млееве Скшетуский встретил отряды татар, подгонявших новые толпы пленных. Городище было сожжено дотла. Осталась стоять только каменная колокольня церкви и старый дуб посреди площади, увешанный ужасными плодами, ибо на нем было подвешено несколько десятков маленьких евреев, повешенных там тремя днями раньше. Было убито также много дворян из Коноплянки, Старосело, Веневки, Балаклеи, Водачево. Сам город был пуст, потому что мужчины ушли к Хмельницкому, а женщины, дети и старики бежали в леса перед ожидаемым вторжением армий князя Ереми. Из Городища Скшетуский направился через Смилу, Заботин и Новоселец в Чигирин, останавливаясь только для отдыха лошади. Они вошли в город на второй день после полудня. Война пощадила это место; лишь несколько домов были разрушены, и среди них дом Чаплинского был стерт с лица земли. В городе был расквартирован полковник Наоколопалец, и с ним тысяча казаков; но и он, и они, и все население жили в величайшем ужасе, ибо все они, казалось, были убеждены, что князь может прийти в любой момент и совершить месть, о которой мир никогда не слышал. Было неизвестно, кто распространил эти сообщения и откуда они взялись; возможно, их породил страх. Достаточно того, что постоянно повторялось, что князь плывет по Суле, что он уже на Днепре, сжег Васютинец и вырезал людей в Борисах, и что каждое приближение конных людей вызывало безграничную панику. Скшетуский с жадностью воспринял эти сообщения, ибо понимал, что, хотя они и были ложными, они предотвратили распространение восстания за Днепр, где непосредственно ощущалась рука князя.
  Скшетуский хотел узнать от Колопальца что-нибудь более определенное; но оказалось, что подполковник, как и другие, ничего не знал о князе и сам был бы рад узнать что-нибудь от
  Скшетуский. Поскольку все лодки, большие и малые, были переправлены на этот берег реки, беглецы с другого берега не добрались до Чигирина.
  Скшетуский, не дожидаясь больше в Чигирине, отдал приказ о переправе и отправился в Розлоги. Уверенность в том, что он скоро убедится в том, что случилось с Еленой, и надежда на то, что, возможно, она в безопасности или укрылась у своей тети и князей в Лубнах, вернули ему силы и здоровье. Он пересел из повозки к своему коню и стал подгонять, не щадя своих татар, которые, считая его посланником, а себя слугами, отданными под его командование, не осмеливались противостоять ему. Поэтому они летели вперед, как загнанные. Позади них поднимались желтые облака пыли, вздымаемые копытами лошадей. Они проносились мимо ферм, садов и деревень. Страна опустела, жилища людей обезлюдели; долгое время они не могли найти ни одной живой души. Вероятно также, что все прятались при их приближении. То тут, то там Скшетуский отдавал приказы обыскать фруктовые сады и пасеки, скошенные поля и крыши амбаров, но они не обнаружили ни одного человека.
  За Погребами один из татар первым заметил некую человеческую фигуру, пытавшуюся спрятаться среди камыша, росшего на берегах Кагамлика. Татары бросились к реке и через несколько минут привели к Скшетускому двух совершенно обнаженных людей. Один из них был старик, другой - юноша лет пятнадцати-шестнадцати. Зубы обоих стучали от ужаса, и долгое время они не могли вымолвить ни слова.
  “ Откуда вы? ” спросил Скшетуский.
  “Никуда, сэр!” - ответил старик. “Мы ходим просить милостыню с лирой, и этот немой мальчик ведет меня”.
  “Откуда ты сейчас, из какой деревни? Говори смело, с тобой ничего не случится”.
  “ Мы, сэр, объехали все деревни, пока какой-то дьявол не раздел нас. У нас были хорошие сапоги, он забрал их; у нас были хорошие шапки, он забрал их; хорошие пальто из народной благотворительности, он забрал их и не расставался с лирой”.
  - Я спрашиваю тебя, дурак, из какой ты деревни.
  “Я не знаю, сэр, я старый человек. Смотрите, мы голые; мы мерзнем по ночам, днем мы просим милосердия у людей, чтобы они укрыли нас и накормили; мы голодны!”
  “ Слушайте, мужланы! Отвечайте на мой вопрос, или я вас повешу!
  “Я не знаю, мой господин. Если я тот или это, или будет что-то еще, оставьте меня в покое”.
  Было очевидно, что старик, не в силах решить, кто задал ему вопрос, решил не давать никакого ответа.
  - Вы были в Розлогах, где живут князья Курцевичи?
  - Я не знаю, сэр.
  “ Повесьте его! ” крикнул Скшетуский.
  “ Я был там, сэр! ” воскликнул старик, видя, что шутить не стоит.
  - Что ты там увидел? - спросил я.
  - Мы были там пять дней назад, а потом в Броварках; мы слышали, что туда пришли рыцари.
  - Какие рыцари?
  - Я не знаю, сэр; один сказал поляки, другой сказал казаки.
  “По коням! ” крикнул Скшетуский татарам.
  Отряд устремился дальше. Солнце садилось точно так же, как в тот день, когда лейтенант, встретив Елену и принцессу на дороге, проехал мимо них рядом с экипажем Розвана. Кагамлик засиял пурпуром, точно так же, как и тогда; день прошел в еще большей тишине, тепле и безветрии. Но в тот раз пан Ян ехал дальше с грудью, полной счастья и пробуждающегося чувства восторга; теперь он мчится вперед, как приговоренный к смерти, гонимый вихрем бед и дурных предчувствий. Голос отчаяния взывает из его души: “Богун увез ее, ты никогда ее больше не увидишь!” и голос надежды: “Она в безопасности!” И эти голоса так притягивали его к себе, что чуть не разрывали его сердце на части. Он подгонял лошадей из последних сил. Час сменялся другим. Луна поднималась все выше и выше, становилась все бледнее и бледнее. Лошади были покрыты пеной и тяжело фыркали. Они бросились в лес, миновали его в мгновение ока; они бросились в овраг; за оврагом были Разлоги. Еще мгновение,
  и судьба рыцаря была бы решена. От скорости ветер свистит у него в ушах, шапка слетает с головы, конь стонет под ним, словно готовый упасть. Еще мгновение, и ущелье откроется. Наконец-то! наконец-то!
  Внезапно из груди Скшетуского вырывается неземной вопль. Дом, амбары, конюшни, амбары, частокол и вишневый сад - все исчезло. Бледная луна освещала холм и груду черных развалин, которые уже перестали дымиться. Ни один звук не нарушал тишины.
  Скшетуский стоял перед окопом безмолвный; он только поднял руки, посмотрел и недоуменно покачал головой. Татары остановили коней. Он спешился, отыскал остатки сгоревшего моста, прошел траншею по перекладинам и сел на камень, лежащий посреди двора. Сев, он начал оглядываться по сторонам, как человек, который пытается узнать место, в котором оказался впервые. Присутствие духа покинуло его. Он не издал ни стона. Через некоторое время он положил руки на колени, опустил голову и остался неподвижен; можно было подумать, что он спит. Действительно, если он не спал, то впадал в оцепенение, и в его мозгу вместо мыслей проносились смутные видения. Он увидел Елену такой, какой она выглядела, когда он прощался с ней перед своим последним путешествием; но ее лицо было как бы скрыто туманом, поэтому черты ее были неразличимы. Он хотел вывести ее из-под этого туманного покрова, но не смог и ушел с тяжелым сердцем. Потом перед ним промелькнула площадь в Чигирине, старый Зацвилиховский и наглое лицо Заглобы; это лицо с особой настойчивостью стояло у него перед глазами, пока, наконец, его не сменил мрачный лик Гродзицкого. После этого он снова увидел Кудак, Водопады, битву при Хортице, Сечь, все путешествие и
  все события до последнего дня и часа. Но дальше была темнота! Что происходило с ним в данный момент, он не видел. У него было только какое-то неопределенное чувство, что он едет в Елену, в Разлоги, но силы его иссякли; что он покоится на руинах. Он хотел встать и пойти дальше, но неизмеримая слабость приковала его к месту, как будто к его ногам был прикован стофунтовый мяч.
  Он все сидел и сидел. Близился вечер. Татары устроились на ночлег, развели костер, приготовили куски конины и, утолив голод, улеглись на землю.
  Но не прошло и часа, как они снова вскочили на ноги. Издалека донесся шум, похожий на тот, который издает большое количество кавалерии при движении быстрым маршем.
  Татары как можно скорее прикрепили к шесту белую ткань и энергично возобновили огонь, чтобы издали было видно, что они являются вестниками мира.
  Топот и фырканье лошадей, звон сабель раздавались все ближе и ближе; и вскоре на дороге показался кавалерийский отряд, который сразу окружил татар.
  Последовали короткие переговоры. Татары указали на фигуру, сидящую на возвышенности, — которая была прекрасно видна, так как на нее падал лунный свет, —
  и сказал, что они сопровождают посланника, но от кого именно, он лучше всего может сказать сам.
  Командир подразделения направился с несколькими своими товарищами к возвышенности, но едва поднялся и посмотрел в лицо сидящему человеку, как тот раскрыл объятия и воскликнул:
  “ Скшетуский! Клянусь Богом живым, это Скшетуский!
  Лейтенант не пошевелился.
  “ Но, лейтенант, разве вы меня не знаете? Я Быховец. Что с вами такое?
  Лейтенант молчал.
  “Очнись, ради бога! Вот что, товарищ, одумайся!”
  Это действительно был пан Быховец, шедший в авангарде всех войск Вишневецкого.
  Подошли другие полки. Весть об обнаружении пана Яна молниеносно распространилась по полкам, поэтому все поспешили поприветствовать своего любимого товарища. Маленький Володыевский, двое Слешинских, Дзик, Орпишевский, Мигурский, Якубович, Ленц, пан Лонгин Подбипента и несколько других офицеров побежали так быстро, как только могли, к возвышению. Но они тщетно обращались к нему, звали его по имени, тянули за плечи, пытались поднять. Скшетуский смотрел на них широко открытыми глазами и никого не узнавал; вернее, наоборот, он, казалось, узнавал их, но был к ним совершенно равнодушен. Потом те , кто знал о его любви к Елене
  - и действительно, все это знали — вспомнили, в каком месте они находятся; глядя на черные руины и серый пепел, они все поняли.
  “Он сошел с ума от горя”, - сказал один из них.
  “Отчаяние помутило его рассудок”.
  - Отведите его к священнику; возможно, когда он увидит его, он придет в себя.
  Пан Лонгин заломил руки. Все окружили поручика и с сочувствием смотрели на него. Одни утирали слезы, другие печально вздыхали; пока внезапно не появилась высокая фигура и, тихо приблизившись, не возложила руки на голову лейтенанта. Это был священник Муховецкий.
  Все замолчали и преклонили колени, словно ожидая чуда; но священник не совершил никакого чуда. Положив руки на голову пан Яня, он поднял глаза к небесам, залитым лунным светом, и начал громко молиться.
  “‘Pater noster, qui es in cœlis! sanctificetur nomen tuum, adveniat regnum tuum, fiat voluntas tua—” Здесь он остановился и через некоторое время повторил более громко и торжественно: “Fiat voluntas tua!” - Воцарилось глубокое молчание.
  “ Fiat voluntas tua! - в третий раз повторил священник.
  Из уст Скшетуского вырвался голос, полный безмерной боли, но также и смирения: “Sicut in clolo, et in terra!” Затем рыцарь, рыдая, бросился на землю.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XVII.
  Чтобы объяснить, что произошло в Розлогах, мы должны вернуться к той ночи, когда пан Ян отправил Жендзяна из Кудака с письмом к старой княгине.
  В письме содержалась настоятельная просьба забрать Елену и со всей поспешностью искать защиты у князя Ереми в Лубнах, поскольку война могла начаться в любой момент.
  Жендзян, заняв свое место в лодке, которую пан Гродзицкий прислал из Кудака за порохом, медленно продвигался вперед, так как они поднимались вверх по реке. В Кременчуге он встретил силы, плывущие под командованием Кречовского и Барабаша, посланные гетманами против Хмельницкого.
  У Жендзяна была встреча с Барабашем, которому он сообщил о возможной опасности, грозящей пану Яну по пути в Сечь; поэтому он умолял старого полковника не преминуть срочно потребовать посланника, когда тот встретится с Хмельницким. После этого он двинулся дальше.
  Они прибыли в Чигирин на рассвете. Их сразу же окружил казачий караул, расспрашивая, кто они такие. Они ответили, что едут из Кудака с письмом Гродзицкого к гетманам.
  Несмотря на это, командир лодки и Жендзян были вызваны для ответа полковнику.
  “ Какой полковник? ” спросил шеф.
  “Лобода”, - ответили есаулы из охраны. - Великий гетман приказал ему задерживать и допрашивать каждого, кто прибывает из Сечи в Чигирин.
  Они ушли. Жендзян шел смело, ибо не ожидал никакого вреда, поскольку был послан властью гетмана.
  Их отвезли в район угла Звонарей, в дом пана Еленского, где находились апартаменты полковника Лободы. Но им сообщили, что полковник на рассвете выехал в Черкассы, а его место занял подполковник. Они ждали довольно долго; наконец дверь открылась, и в комнате появился ожидаемый подполковник. При виде его у Жендзяна задрожали колени. Это был Богун.
  Власть гетмана действительно распространялась на Чигирин; но поскольку Лобода и Богун еще не перешли на сторону Хмельницкого, а публично присоединились к Речи Посполитой, Великий гетман назначил их в Чигирин и приказал им нести охрану.
  Богун занял свое место за столом и начал расспрашивать вновь прибывших.
  Командир лодки, который привез письмо от Гродзицкого, ответил за себя и Жендзяна. Изучив письмо, молодой подполковник начал осторожно расспрашивать, что слышно в Кудаке, и было очевидно, что у него было большое желание узнать, почему Гродзицкий послал людей и лодку к великому гетману. Но командир лодки не смог ответить на это, и письмо было скреплено печатью пана Гродзицкого. Закончив свои расспросы, Богун уже потянулся к кошельку, чтобы дать мужчинам что-нибудь на пиво, когда дверь открылась, и в комнату, как молния, ворвался Заглоба.
  “ Послушай, Богун! ” воскликнул он. “ этот предатель Допула припрятал свой лучший тройной бокал меда. Я пошел с ним в погреб. Я посмотрел, я увидел что-то в углу; это было сено, и это было не сено. Я спросил: ‘Что это?’ ‘Сухое сено", - сказал он. Когда я присмотрелся повнимательнее, из травы торчала горлышко бутылки, похожее на голову татарина. ‘Ах ты, сукин сын, ’ сказал я, - давай разделим труд! Ешь сено, потому что ты бык, а я буду пить мед, потому что я мужчина’. Я принес толстую бутылку для честного испытания, только сейчас давайте стаканы!”
  Сказав это, Заглоба упер одну руку в бедро, а другой поднял бутылку над головой и запел:
  “Хей Ягуш, хей Кундуш, но дай нам бокалы, поцелуй, а потом ни о чем другом не заботься”.
  Тут Заглоба, увидев Жендзяна, внезапно остановился, поставил бутылку на стол и сказал:
  “ Как бог мне дорог! это молодой человек пана Яна.
  “ Чей? ” поспешно спросил Богун.
  “ Пан Скшетуский, лейтенант, который ездил в Кудак и перед отъездом угостил меня таким лубенским медом, что я хотел бы, чтобы все держали его за вывесками своих таверн. Что делает твой хозяин? С ним все в порядке?”
  “ Ну, и просил, чтобы его запомнили вам, ” смущенно сказал Жендзян.
  “Он человек огромной храбрости. Как вы оказались в Чигирине? Почему твой хозяин отослал тебя из Кудака?
  “У моего хозяина, - сказал Жендзян, - дела в Лубнах, и он велел мне возвращаться, поскольку в Кудаке мне нечего было делать”.
  Все это время Богун пристально смотрел на Женджяна, и вдруг тот сказал:
  - Я тоже знаю твоего хозяина, я видел его в Розлогах.
  Жендзян наклонил голову и, повернув ухо, как будто не расслышал, спросил:
  -Где? - спросиля.
  “В Розлогах”.
  “Это место принадлежит Курцевичам”, - сказал Заглоба.
  “ Кому? ” снова спросил Жендзян.
  “ О, я вижу, вы плохо слышите, ” коротко сказал Богун.
  - Потому что я недостаточно выспался.
  “ Ты еще поспишь. Ты говоришь, что твой хозяин отправил тебя в Лубны?
  -Да.
  - Несомненно, у него там есть возлюбленная, - перебил Заглоба, - которой он передает свою любовь через вас.
  “Откуда мне знать, достойный господин? Может, да, а может, и нет”, - сказал Жендзян. Затем он поклонился Богуну и Заглобе. “ Хвала господу— - сказал он, собираясь уходить.
  “Навсегда!” - сказал Богун. “Но подожди, моя маленькая птичка; не торопись! И почему ты скрыл от меня, что ты слуга пана Скшетуского?
  “ Вы не спросили меня, и я подумал: ‘Какая у меня причина о чем-либо говорить?’ Хвала...
  “ Подожди, я говорю! У тебя есть письма от твоего хозяина?
  “Его дело писать, а мое - доставлять, но только тому, кому они написаны; поэтому позвольте мне попрощаться с вами, джентльмены”.
  Богун нахмурил свои соболиные брови и хлопнул в ладоши. В комнату вошли два казака.
  “ Обыщите его! ” крикнул он, указывая на Жендзяна.
  “Пока я жив, насилие совершается надо мной! Я дворянин, хотя и слуга, и, господа, вы ответите за это в суде.
  “Богун, отпусти его! - сказал Заглоба.
  Но в этот момент один из казаков нашел за пазухой Жендзяна два письма и отдал их подполковнику. Богун руководил
  Приказал казакам немедленно удалиться, ибо, не умея читать, он не хотел выставлять себя напоказ перед ними; затем, повернувшись к Заглобе, сказал:
  “Читайте, а я присмотрю за этим молодым человеком”. Заглоба закрыл левый глаз, на котором у него была катаракта, и прочитал адрес:
  “Моей милостивой госпоже и благодетельнице княгине Курцевичовой из Разлогов”.
  “ Значит, ты, мой маленький сокол, едешь в Лубны и не знаешь, где находятся Розлоги? ” спросил Богун, смерив Жендзяна грозным взглядом.
  “Куда они меня посылают, туда я и иду!”
  “Должен ли я открыть его? Печать дворянина священна”, - заметил Заглоба.
  “Гетман дал мне право проверять все письма. Откройте и прочтите!”
  Заглоба открыл и прочел:—
  “Милостивая госпожа, сообщаю вам, что я прибыл в Кудак, откуда, с Божьей помощью, завтра утром отправлюсь в Сечь.
  Но теперь я пишу ночью, не в силах уснуть от беспокойства, как бы с вами что-нибудь не случилось из-за этого бандита Богуна и его негодяев.
  Пан Гродзицкий говорит мне, что мы накануне большой войны, которая поднимет толпу; поэтому я умоляю вас сию минуту, — еще до того, как высохнут степи, пусть даже верхом, — отправиться с княгиней в Лубны; и не пренебрегайте этим, ибо я некоторое время не смогу вернуться.
  Эту просьбу вы будете рады выполнить немедленно, чтобы я мог быть уверен в счастье моей нареченной и радоваться по возвращении. И какая тебе нужда развлекаться с Богуном и бросать ему песок в глаза от страха, после того как ты отдал принцессу мне? Лучше укрыться под защитой моего господина, князя, который не преминет послать гарнизон в Разлоги; и таким образом вы спасете свое имущество. Тем временем, пока я имею честь, и так далее”
  “ Хо-хо! друг мой Богун, ” сказал Заглоба, “ гусар хочет каким-то образом наставить тебе рога. Значит, вы делали комплименты одной и той же девушке!
  Почему ты не говорил об этом? Но будь спокоен, потому что однажды это случилось со мной...
  Но шутка, которую он начал, внезапно замерла у него на губах. Богун неподвижно сидел за столом, но лицо его было бледным и осунувшимся, словно в конвульсиях; глаза закрыты, брови нахмурены. С ним случилось что-то ужасное.
  “В чем дело? ” спросил Заглоба.
  Казак начал лихорадочно размахивать рукой, и с губ его сорвался сдавленный хриплый голос: “Прочтите, прочтите другое письмо!”
  - Другое - принцессе Елене.
  “ Читай! читай!
  Заглоба начал:—
  “Милейшая, любимая Гальшко, госпожа и королева моего сердца! Поскольку на службе у князя у меня было мало времени останавливаться в Розлогах, я пишу поэтому твоей тете, чтобы ты и она отправлялись в Лубны, где Богун не причинит тебе вреда и наша взаимная привязанность не будет нарушена...”
  “ Хватит! ” закричал Богун и, вскочив в бешенстве из-за стола, бросился к Жендзяну.
  Несчастный молодой человек, пораженный прямо в грудь, застонал и упал на пол. Бешенство охватило Богуна; он бросился на Заглобу и выхватил у него письма.
  Заглоба, схватив толстую бутыль с медовухой, подскочил к печи и закричал:
  “Во имя Отца, Сына и Святого Духа, ты одичал, человек, или сошел с ума? Успокойся! будь кротким! Суньте голову в ведро с водой! Пусть вас заберут сто чертей! Вы меня слышите?”
  “ Кровь! кровь! - взвыл Богун.
  “ Ты что, с ума сошел? Сунь голову в ведро с водой, говорю тебе!
  У вас уже есть кровь, вы пролили невинную кровь. Этот несчастный юноша уже задыхается. Дьявол заманил тебя в ловушку, или ты сам дьявол с чем-то в придачу. Приди в себя, черт тебя возьми, сын язычника!”
  Крича таким образом, Заглоба обошел стол с другой стороны и, склонившись над Жендзяном, пощупал его грудь и приложил руку ко рту, из которого обильно текла кровь.
  Богун схватился за голову и завыл, как раненый волк. Затем он рухнул на скамейку, не переставая выть, ибо дух внутри разрывался от ярости и боли. Внезапно он вскочил, подбежал к двери, пинком распахнул ее и поспешил в прихожую.
  “Надеюсь, ты сломаешь себе шею!” - пробормотал Заглоба себе под нос. “Иди и разобей голову о конюшню или амбар, хотя, будучи рогатым зверем, ты можешь стукнуться головой без опасности. Но он - фурия! Я никогда в жизни не видел ничего подобного. Он щелкнул зубами, как собака, готовящаяся укусить.
  Но этот мальчик еще жив, бедняга! По правде говоря, если этот мед ему не поможет, значит, он солгал, когда сказал, что он дворянин.
  Пробормотав это, Заглоба положил голову Жендзяна себе на колени и начал вливать мед в его посиневшие губы.
  “ Мы посмотрим, есть ли в тебе хорошая кровь. Если оно еврейское, то при смешивании с медовухой или вином оно закипит; если шутовское, то, будучи вялым и тяжелым, оно утонет. Только кровь дворянина становится живой и образует превосходный напиток, который придает телу мужественность и отвагу. Господь давал разные напитки разным людям, чтобы каждый мог получить соответствующее ему удовольствие”.
  Жендзян слабо застонал.
  “ Ах, ха! ты хочешь еще. Нет, брат, дай и мне немного, таков стиль. А теперь, поскольку ты подал признаки жизни, я, пожалуй, отведу тебя в конюшню и положу где-нибудь в углу, чтобы казачий дракон не разорвал тебя на куски, когда вернется. Он опасный друг, черт бы его побрал! ибо я вижу, что рука у него проворнее ума.
  Заглоба легко поднял Жендзяна с пола, продемонстрировав необычную силу, отнес его в переднюю, а затем во двор, где несколько казаков играли в кости на ковре, расстеленном на земле. Они поздоровались с ним, и он сказал:
  -Ребята, возьмите для меня этого мальчишку, положите его на сено, и пусть кто-нибудь сбегает за цирюльником.
  Приказ был выполнен немедленно, ибо Заглоба как друг Богуна пользовался уважением среди казаков.
  “ А где полковник? - спросил он.
  “ Он приказал подать лошадь и отправился в расположение полка. Он также приказал нам быть готовыми и оседлать наших лошадей.
  - Мой готов? - спросил я.
  -Готов.
  “ Тогда принеси это; я найду полковника в полку. Но вот он идет!
  На самом деле Богуна можно было увидеть через арочные ворота, въезжающего с площади. Вслед за ним вдалеке показались копья сотни и нескольких десятков казаков, по-видимому, готовых к маршу.
  “ По коням! ” крикнул Богун казакам, оставшимся во дворе. Все зашевелились. Заглоба вошел в ворота и внимательно посмотрел на молодого предводителя.
  “Ты отправляешься в путешествие?” - спросил он.
  -Да.
  - И куда же тебя несет дьявол?
  “На свадьбу”.
  Заглоба подошел ближе.
  “Побойся Бога, сын мой! Гетман приказал тебе охранять город. Ты уходишь сам и берешь с собой казаков, нарушая приказ. Здесь чернь просто ждет благоприятного момента, чтобы наброситься на шляхту. Вы разрушите город и навлекнете на себя гнев гетмана!”
  “К черту гетмана и город!”
  - Это вопрос твоей головы.
  “Какое мне до этого дело?”
  Заглоба понял, что разговаривать с казаком бесполезно. Он принял решение, и хотя ему предстояло похоронить себя и других, он был полон решимости отстаивать свою точку зрения. Заглоба тоже догадывался, куда направляется экспедиция, но сам не знал, что делать, — идти ли с Богуном или остаться. Ехать было опасно, потому что это было то же самое, что ввязываться в опасное и преступное дело в суровые, военные времена. Но
  остаться? На самом деле толпа ждала только новостей из Сечи — момента сигнала к резне; и, возможно, они бы вообще не ждали, если бы не тысяча казаков Богуна и его авторитет на Украине.
  Заглоба мог бы укрыться в лагере гетманов; но у него были свои причины не делать этого — был ли это приговор за чье-то убийство или какая-то маленькая ошибка в отчетах, известных только ему одному; достаточно того, что он не хотел показываться. Ему было жаль покидать Чигирин, ему там было так приятно; там никто ни о чем не спрашивал, а Заглоба так привык ко всем - к дворянству, управляющим коронными поместьями и казацким старшинам. Правда, старейшины разбрелись в разные стороны, а знать сидела по своим углам, опасаясь бури; но Богун был князем компаньонов и выпивох. Познакомившись в "стакане", он сразу же подружился с Заглобой.
  После этого одного не видели без другого. Казак рассыпал золото на двоих, дворянин солгал, и каждое беспокойное существо было счастливо с другим. Но когда перед ним встал вопрос: либо остаться в Чигирине и пасть под ножом черни, либо уйти с Богуном, Заглоба решил за последнее.
  “Если вы так решительно настроены, - сказал он, - я тоже пойду; я могу быть полезен или задержать вас, когда это будет необходимо. Мы совершенно привыкли друг к другу, но я никогда не думал ни о чем подобном”.
  Богун ничего не ответил. Полчаса спустя две сотни казаков были в походном порядке. Богун выехал во главе их, а с ним Заглоба.
  Они двинулись дальше. Крестьяне, стоявшие тут и там на площади, смотрели на них исподлобья и перешептывались, обсуждая, куда они идут, скоро ли вернутся или не вернутся.
  Богун ехал молча, замкнувшись в себе, таинственный и мрачный, как ночь. Казаки не спрашивали, куда он их ведет. Они были готовы пойти с ним даже на край света.
  Переправившись через Днепр, они оказались на шоссе, ведущем в Лубны. Лошади перешли на рысь, поднимая клубы пыли; но так как день был жаркий и сухой, они вскоре покрылись пеной. Тогда они замедлили шаг и растянулись нестройной группой вдоль дороги. Богун рванулся вперед.
  Заглоба поравнялся с ним, желая завязать разговор.
  Лицо молодого вождя было более спокойным, но на нем отчетливо читалась смертельная скорбь. Казалось, что расстояние, в котором терялся его взгляд, направленный на север, за Кагамлик, скорость лошади и степной ветерок успокаивали бурю внутри него, разбуженную чтением писем, привезенных Жендзяном.
  “Жара спускается с небес”, - сказал Заглоба. “Даже в полотняном халате жарко, потому что совсем нет ветерка. Богун! смотри сюда, Богун!”
  Предводитель смотрел своими глубокими темными глазами, словно пробудившись ото сна.
  “ Будь осторожен, сын мой, ” сказал Заглоба, “ чтобы тебя не поглотила меланхолия, которая, покидая печень, свое пристанище, ударяет в голову и вскоре может лишить человека рассудка. Я и не знал, что ты такой романтический герой. Должно быть, вы родились в мае, месяце Венеры, когда в воздухе столько сладости, что даже один бритый начинает испытывать привязанность к другому; поэтому мужчины, родившиеся в этот месяц, проявляют к женщинам большее любопытство, чем другие мужчины. Но преимущество имеет тот, кому удается обуздать себя; поэтому я советую вам оставить месть в покое. Вы можете справедливо питать ненависть к Курцевичам, но неужели она единственная девушка в мире?”
  Богун, словно отвечая не Заглобе, а своему собственному горю, сказал голосом, больше похожим на задумчивость, чем на разговор:
  “Она - единственная кукушка на земле!”
  “Даже если бы это было правдой, если она зовет другого, она для тебя ничто. Справедливо говорят, что сердце - доброволец; под каким бы знаменем оно ни хотело служить, под этим оно и служит. Помни также, что девушка благородного происхождения, ибо Курцевичи, как я слышал, из княжеского рода. Это высокие пороги.
  “ К черту ваши пороги, семьи и пергаменты! Тут Богун со всей силы ударил по рукояти своего меча. “Это моя семья, это мое право и пергамент, это мой сват и шафер! О, предатели!
  о, проклятая кровь врага! Казак был достаточно хорош для тебя, чтобы стать другом и братом, с которым можно отправиться в Крым, добыть турецкие богатства, разделить добычу. О! ты ласкал его и называл сыном, обручил с ним девушку. И что теперь? Пришел дворянин, обласканный поляк. Ты бросил казака, сына, друга, вырвал его сердце. Она для другого; и ты грызи землю, казак, если хочешь!”
  Голос вождя дрожал; он стиснул зубы и бил себя в широкую грудь так, что от него исходило эхо, как от подземной пещеры.
  Наступила тишина. Богун тяжело дышал. Боль и гнев последовательно разрывали дикую душу казака, которая не знала сдержанности. Заглоба подождал, пока он устанет и успокоится.
  — Что ты хочешь делать, несчастный герой, и как ты будешь действовать?
  “Как казак, по-казачьи”.
  “О, я вижу, впереди что-то есть! Но хватит об этом! Одно я вам скажу, что это место находится во власти Вишневецкого, и Лубны недалеко. Пан Скшетуский написал княгине, чтобы она укрылась там вместе со своей девушкой, — это значит, что они находятся под защитой князя, а князь — свирепый лев...”
  “Хан - лев, и я бросился к его горлу и поднес свет к его глазам”.
  “ Что, ты, сумасшедший! ты хочешь объявить войну принцу?
  “Хмельницкий бросился на гетманов. Какое мне дело до вашего князя?”
  Пан Заглоба встревожился еще больше. “ Шу! к черту все это! Это пахнет просто мятежом. Vis armata, raptus puellae и восстание — это относится к палачу, веревке и виселице. Великолепная шестерка в раздаче, ты можешь подняться высоко, если не далеко. Курцевичи будут защищаться ”.
  “ Ну и что из этого? Или я должен погибнуть, или они. Я бы отдал свою жизнь за Курцевичей, поскольку считал их братьями, а старую княгиню матерью. Я смотрел ей в глаза, как смотрит собака! А когда татары схватили Василия, который отправился в Крым и спас его? Я! Я любил их и служил им как раб, ибо думал, что зарабатываю девушку. И за это они продали меня, как раба злой судьбе и несчастью. Они прогнали меня; но я сейчас пойду и сначала поклонюсь им в ответ на хлеб и соль, которые я ел в их доме, и заплачу им по-казацки. Я пойду, ибо я знаю свою дорогу”.
  — А куда ты пойдешь, когда отправишься с князем, - в лагерь Хмельницкого?
  “Если бы они отдали мне девушку, я был бы твоим польским братом, твоим другом, твоей саблей, твоей клятой душой, твоей собакой. Я должен был взять своих казаков, созвать других вместе на Украине, затем двинуться против Хмельницкого и моих собственных братьев, запорожцев, и разорвать их копытами. Хотел ли я награды за это? Нет! Я должен был взять девушку и уехать за Днепр, в Божьи степи, на дикие луга, к тихим водам. Для меня этого было бы достаточно, но теперь...
  - Теперь ты пришел в ярость.
  Богун ничего не ответил, ударил ногайкой своего коня и помчался дальше.
  Но Заглоба начал думать о неприятностях, в которые он сам попал.
  Не было никаких сомнений, что Богун намеревался напасть на Курцевичей, отомстить за причиненную ему несправедливость и силой увезти девушку. Заглоба составил бы ему компанию даже в подобном предприятии. На Украине такие дела случались часто, и иногда они оставались безнаказанными. Правда, когда преступник не был дворянином, такой поступок становился сложнее, опаснее; но свершение правосудия над казаком было затруднительно, ибо где его можно было найти и схватить? После содеянного он убежал в дикую степь, за пределы досягаемости человеческой руки; и многие ли могли его видеть? Когда разразилась война и татары вторглись в страну, преступник появился снова, ибо в такие времена законы бездействовали. Таким образом, Богун тоже мог спастись от ответственности. Кроме того, Заглобе не нужно было оказывать ему активную помощь и брать на себя половину вины.
  Он бы этого ни в коем случае не сделал, ибо, хотя Богун был его другом, все же дворянину Заглобе не подобало вступать в бой с казаком против дворянина, тем более что он был знаком со Скшетуским и выпивал с ним. Заглоба не был нарушителем общего порядка, но его буйность имела определенный предел. Развлекаться в трактирах Чигирина с Богуном и другими казачьими старейшинами, особенно за их счет, — но и иметь таких людей в друзьях было неплохо, учитывая казачьи неурядицы. Заглоба, хотя и получил кое-где царапины, очень заботился о своей шкуре; поэтому он сразу понял, что из-за этой дружбы попал в отчаянную переделку. Ибо было ясно, что если Богун увезет девушку, нареченную поручика и фаворитку Вишневецкого, он вступит в столкновение с князем; тогда ему ничего не останется, как укрыться у Хмельницкого и присоединиться к восстанию. На это Заглоба мысленно возразил своим положительным вето. Присоединиться к восстанию во имя прекрасного
  смотреть Богуну в глаза было совершенно не в его намерениях, и, кроме того, он боялся Ереми, как огня.
  “О, несчастье! ” пробормотал он себе под нос. “ Я поймал дьявола за хвост, и на этот раз он схватит меня за голову и свернет мне шею. Пусть молния поразит этого Богуна с его девичьим лицом и татарской рукой! Я действительно был на свадьбе, на обычном собачьем бое, как Бог мне дорог! Пусть молния поразит всех Курцевичей и всех женщин! Что я имею к ним общего? Они мне не нужны. Независимо от того, у кого есть зерно, они будут молоть его на мне. И ради чего? Хочу ли я жениться? Пусть женится злодей, мне все равно; какое мне дело до этого дела? Если я пойду с Богуном, то Вишневецкий сдерет с меня кожу; если я покину Богуна, крестьяне убьют меня, или он сделает это, не дожидаясь их. Хуже всего быть близким с медведем. Я в приятном положении. Лучше бы я был лошадью, на которой сижу, чем Заглобой. Я вышел по казацкой глупости. Я повис на горелке для воды; следовательно, справедливо, что они сдерут с меня кожу с обеих сторон”.
  Пока Заглоба был занят этими мыслями, он ужасно вспотел и впал в еще худшее настроение. Стояла сильная жара; лошадь двигалась с трудом, потому что давно не была в дороге, а пан Заглоба был тяжелым человеком. Боже милостивый! чего бы он тогда только не отдал, чтобы посидеть в тени трактира за кружкой прохладного пива, не изнывать от жары и мчаться дальше по раскаленной степи!
  Хотя Богун и спешил, он замедлил шаг, потому что стояла ужасная жара. Они немного покормили лошадей. В это время Богун разговаривал с есаулами, очевидно, отдавал им приказы, потому что до этого времени они не знали, куда идут. Последнее слово команды донеслось до слуха Заглобы:
  “Подождите пистолетного выстрела!”
  -Очень хорошо, отец.
  Богун внезапно повернулся к Заглобе: “Ты пойдешь со мной впереди”.
  “ Я? ” спросил Заглоба в явно дурном расположении духа. “Я люблю тебя так сильно, что уже излил пот из одной половины своей души; почему бы мне не излить пот из другой половины? Мы подобны пальто и его подкладке, и я надеюсь, что дьявол заберет нас вместе, хотя мне все равно, потому что я думаю, что в аду не может быть жарче, чем здесь ”.
  “Вперед!”
  “На головокружительной скорости”.
  Они двинулись дальше, и вскоре за ними последовали казаки; но последние ехали медленно, так что через короткое время они оказались на значительном расстоянии позади и, наконец, скрылись из виду.
  Богун и Заглоба ехали бок о бок молча, оба в глубокой задумчивости.
  Заглоба подергал себя за усы, и было видно, что он энергично работает мозгом; возможно, он обдумывал, как выпутаться из всего этого дела. Временами он что-то бормотал себе под нос вполголоса; потом снова смотрел на Богуна, на лице которого изображался то безудержный гнев, то скорбь.
  “Удивительно, ” подумал про себя Заглоба, “ что, несмотря на такую красоту, он не смог привлечь девушку на свою сторону. Он казак, это правда, но знаменитый рыцарь и подполковник, который рано или поздно станет дворянином, если только не присоединится к восстанию, что полностью зависит от него самого. Пан Скшетуский - респектабельный кавалер и хорош собой, но по внешности он не может сравниться с казаком, который красив, как картинка.
  Ha! они сцепятся, когда встретятся, потому что оба - чемпионы необычного вида ”.
  “ Богун, ты хорошо знаешь пана Скшетуского? ” внезапно спросил Заглоба.
  “Нет”, - коротко ответил казак.
  “Вам будет трудно работать с ним. Я видел его, когда он открывал дверь для себя вместе с Чаплински. Он настоящий Голиаф как в выпивке, так и в драке”.
  Богун ничего не ответил, и снова они оба погрузились в свои собственные мысли и тревоги, после чего Заглоба время от времени повторял: “Значит, помощи нет!”
  Прошло несколько часов. Солнце ушло далеко на запад, в сторону Чигирина; с востока подул прохладный ветерок. Заглоба снял свою рысью шапку, поднес руку к мокрой от пота голове и снова повторил: “Значит, помощи нет!”
  Богун встрепенулся, словно ото сна. “ Что вы на это скажете? ” спросил он.
  “ Я говорю, что сейчас стемнеет. Еще далеко?
  “Нет”.
  Через час стемнело по-настоящему, но они уже добрались до поросшего лесом оврага. В конце оврага мерцал огонек.
  “ Это Розлоги, ” внезапно сказал Богун.
  “ Неужели? Фух! в том ущелье что-то холодное.
  Богун натянул поводья. “Подожди!” - сказал он.
  Заглоба посмотрел на него. Глаза вождя, имевшие особенность светиться в ночи, в этот момент сверкали, как пара факелов.
  Оба они долго стояли неподвижно на краю оврага. Наконец вдали послышалось фырканье лошадей. Это были казаки Богуна, медленно приближавшиеся из глубины леса.
  Есаул подошел за приказаниями, которые Богун прошептал ему на ухо; затем казаки снова остановились.
  “ Вперед! ” скомандовал Богун Заглобе.
  Вскоре очертания темных массивов зданий вокруг особняка, складов и очистных сооружений предстали перед их глазами. Во дворе было тихо. Собаки не лаяли. Большая золотая луна сияла над зданиями. Из сада доносился аромат цветущих вишен и яблонь. Повсюду царила тишина — ночь настолько чудесная, что, по правде говоря, в ней не хватало только звуков лиры где-то под окнами прекрасной принцессы. В некоторых частях дома еще горел свет.
  Двое всадников подъехали к воротам.
  “ Кто там? ” раздался голос ночного сторожа.
  - Ты что, не узнаешь меня, Максим?
  “ А, это ты! Слава Богу!
  “Во веки веков. Открой ворота! А как у тебя дела?”
  “ Все хорошо. Ты давно не был в Розлогах.
  Петли ворот резко заскрипели, мост опустился над рвом, и два всадника въехали на площадь.
  “ Послушай, Максим! не закрывай ворота и не поднимай мост, потому что я сейчас выйду.
  “ О! ты спешишь, как будто пришел за огнем.
  “ Верно! Привяжи лошадь к столбу!
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XVIII.
  Курцевичи еще не спали. Они ужинали в прихожей, заставленной оружием, которая тянулась во всю ширину дома, от сада до площади на другой стороне. При виде Богуна и Заглобы они вскочили на ноги. На лице княгини отразилось не только удивление, но также неудовольствие и испуг. Присутствовали только двое молодых людей — Симеон и Николай.
  “О, Богун!” - воскликнула принцесса. “Но зачем ты здесь?”
  “ Я пришел выразить тебе почтение, мама. Ты не рада меня видеть?
  “ Я рад тебя видеть, очень рад; но я удивляюсь, что ты приехал, потому что я слышал, что ты был на страже в Чигирине. Но кого Бог послал к нам с вами?”
  — Это пан Заглоба, мой друг, дворянин.
  “ Мы рады видеть вас, сэр, ” сказала принцесса.
  “Мы рады”, - повторили Симеон и Николай.
  “Достойная госпожа! — сказал Заглоба. - безвременный гость, это правда, хуже татарина; но известно также, что тот, кто хочет попасть на небеса, должен принять путника в свой дом, накормить голодного и напоить жаждущего”...
  “Тогда садись, ешь и пей”, - сказала старая княгиня. “Мы благодарны, что ты пришел. Но, Богун, я не ожидал тебя увидеть; возможно, у тебя к нам какое-то дело.
  “ Возможно, и так, - медленно ответил Богун.
  “ В чем дело? ” встревоженно спросила принцесса.
  “ Когда придет время, мы поговорим об этом. Давайте немного отдохнем. Я приехал прямо из Чигирина.
  - Очевидно, вы спешили повидаться с нами.
  “ А к кому же мне спешить, если не к вам? С принцессой Еленой все в порядке?
  “Что ж”, - сухо ответила пожилая леди.
  - Я бы хотел порадовать ею свои глаза.
  - Хелена спит.
  - Это очень плохо, потому что я не останусь надолго.
  - Куда ты идешь? - спросил я.
  “ Война, мама! Ни на что другое нет времени. В любой момент гетманы могут отправить нас в поход, и будет жаль бить запорожцев. Мы редко ходили с ними за турецкой добычей? Не правда ли, князья? Мы плавали с ними по морю, ели с ними хлеб-соль, пили и кутили, а теперь мы их враги”.
  Принцесса быстро взглянула на Богуна. У нее мелькнула мысль, что, возможно, Богун намеревался присоединиться к восстанию и пришел, чтобы помешать ее сыновьям.
  “ И что ты думаешь делать? ” спросила она.
  “Я, мама? Что ж, трудно наносить удары по своим, но это требуется”.
  “Именно это мы и сделаем”, - сказал Симеон.
  “Хмельницкий - предатель!” - добавил молодой Николай.
  “ Смерть предателям! ” сказал Богун.
  “Пусть палач осветит им путь”, - добавил Заглоба.
  Богун снова заговорил: “Так бывает в этом мире. Тот, кто сегодня твой друг, завтра Иуда. Невозможно доверять никому”.
  “ Кроме хороших людей, ” сказала принцесса.
  “Верно, вы можете верить хорошим людям; поэтому я верю и люблю вас; потому что вы хорошие люди, а не предатели”.
  В голосе вождя было что-то настолько странное, что на мгновение воцарилась глубокая тишина. Заглоба посмотрел на княгиню и моргнул своим здоровым глазом, но княгиня устремила свой взгляд на Богуна.
  Он продолжал: “Война дает людям не жизнь, а смерть; поэтому я хотел увидеть вас еще раз, прежде чем отправиться на поле боя. И вы бы оплакивали меня, потому что вы мои сердечные друзья, не так ли?
  “Мы такие, с Божьей помощью. Мы знаем вас с детства”.
  “Ты наш брат”, - добавил Симеон.
  “Вы князья, вы дворяне, и вы не презирали казака; вы взяли его в свой дом и пообещали ему девицу, вашу родственницу, ибо вы знали, что для казака нет ни жизни, ни бытия без нее; поэтому вы сжалились над казаком”.
  “ Нам не о чем говорить, ” поспешно сказала принцесса.
  “ Но есть, мама, о чем поговорить; ведь ты моя благодетельница, и я попросил этого дворянина, моего друга, сделать меня его сыном и дать мне его герб, чтобы тебе не было стыдно выдавать своего родственника за казака. Пан Заглоба согласился на это, и мы испросим разрешения сейма, а когда война закончится, отправимся к великому гетману, который добр ко мне. Он может помочь. Он тоже приобрел дворянство для Кречовского”.
  “ Да поможет вам Бог! ” сказала принцесса.
  “Вы искренние люди, и я благодарю вас. Но перед войной я хотел бы еще раз услышать из ваших уст, что вы отдаете мне девушку и что вы сдержите свое слово. Слово дворянина - не дым, а ты принцесса.
  Богун говорил медленно и торжественно, но в то же время в его речи как бы вибрировала угроза, заявляющая, что должно быть согласие на то, чего он требует.
  Старая княгиня посмотрела на своих сыновей; они посмотрели на нее, и на мгновение воцарилось молчание. Внезапно сокол, сидевший на своем насесте у стены, начал шуметь, хотя было еще задолго до рассвета; другие последовали за ней. Большой орел проснулся, встряхнул крыльями и начал кричать. Сосновая смола догорала; в комнате становилось все мрачнее и темнее.
  “ Николай, подбрось дров в огонь! ” сказала старая княгиня.
  Юный принц подбросил еще дров.
  “ Ну что, ты согласен? ” спросил Богун.
  - Мы должны спросить Хелену.
  “ Пусть она говорит сама за себя; вы говорите сами за себя. Вы обещаете?
  “Мы обещаем”, - сказала мать.
  “Мы обещаем”, - сказали сыновья.
  Богун внезапно встал и, повернувшись к Заглобе, сказал звонким голосом:
  - Друг мой Заглоба, попроси и девушку; может быть, они отдадут ее тебе.
  “ Что ты хочешь этим сказать, казак? Ты пьян? ” воскликнула принцесса.
  Богун вместо ответа достал письмо Скшетуского и, повернувшись к Заглобе, сказал: “Прочти!”
  Заглоба взял письмо и начал читать его в глубоком молчании.
  Закончив, Богун скрестил руки на груди.
  “Кому же тогда вы отдаете девушку?” - спросил он.
  “Богун!”
  Голос казака стал похож на змеиное шипение: “Предатели, убийцы, вероломники, иуды!”
  “ Сыновья, к саблям! ” закричала принцесса.
  Принцы молниеносно подскочили к стенам и схватились за оружие.
  “ Тише, господа, тише! ” начал Заглоба.
  Но прежде чем он закончил говорить, Богун выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил.
  “ Господи! ” простонал принц Симеон. Сделав шаг вперед, он начал молотить воздух руками и тяжело рухнул на пол.
  “ Люди, на помощь! ” в отчаянии закричала принцесса.
  Но в этот момент во дворе и со стороны сада раздались другие залпы. Окна и двери с грохотом распахнулись, и в комнату ворвались несколько десятков казаков.
  “ Разрушение! ” загремели дикие голоса.
  На площади зазвонил тревожный колокол. Птицы в комнате начали кричать. Шум, стрельба и крики сменили недавнюю тишину сонного дома.
  Старая княгиня с волчьим воем бросилась на тело Симеона, содрогаясь в последних конвульсиях; но вскоре два казака схватили ее за волосы и оттащили в сторону. Тем временем Николай, загнанный в угол комнаты, защищался с яростью и отвагой льва.
  “ В сторону! ” вдруг крикнул Богун окружившим его казакам. - В сторону!
  - повторил он громоподобным голосом.
  Казаки отступили. Они подумали, что он хочет спасти жизнь юноши. Но сам Богун с саблей в руке бросился на князя.
  Теперь началась ужасная рукопашная схватка, на которую принцесса, чьи волосы были схвачены четырьмя железными руками, смотрела горящими глазами и открытым ртом. Молодой принц, как буря, бросился на казака, который, медленно отступая, вывел его на середину комнаты. Затем внезапно наклонившись, он парировал мощный удар и от защиты перешел к нападению.
  Казаки, затаив дыхание, опустили сабли и неподвижно, словно прикованные к полу, следили глазами за ходом сражения.
  В тишине были слышны только дыхание сражающихся, скрежет зубов и резкий щелчок мечей, ударяющихся друг о друга.
  На какое-то время показалось, что Богун уступит гигантской силе и упрямству юноши, потому что он снова начал отступать и защищаться. Лицо его сморщилось, словно от перенапряжения. Николай удвоил свои удары; пыль поднялась с пола и окутала обоих мужчин облаком, но сквозь эту массу казаки увидели кровь, текущую с лица их предводителя.
  Внезапно Богун отскочил в сторону; меч принца рассек пустой воздух.
  Николай пошатнулся от натуги и наклонился вперед; в это мгновение казак нанес ему такой удар по шее, что он упал, словно пораженный молнией.
  Радостные крики казаков смешались с неземным визгом принцессы. Казалось, от шума сейчас обрушится потолок.
  Борьба была закончена. Казаки бросились к оружию, висевшему вдоль стен, и начали стаскивать его, вырывая друг у друга самые дорогие сабли и кинжалы и топча тела князей и их собственных товарищей, павших от рук Николая.
  Богун разрешал все. Он стоял у двери, ведущей в комнаты Елены, охраняя путь. Он тяжело дышал от усталости; лицо его было бледным и окровавленным, потому что меч принца дважды ударил его по голове. Его блуждающий взгляд перешел с тела Николая на тело Симеона, а затем упал на посиневшее лицо принцессы, которую казаки, держа за
  волосы, прижатые к полу их коленями, потому что она вырывалась из их рук к телам своих детей.
  Шум и неразбериха в комнате усиливались с каждым мгновением. Казаки связали слуг веревками и безжалостно мучили их.
  Пол был залит кровью и мертвыми телами, комната наполнилась дымом от пистолетных выстрелов; стены были ободраны, птицы убиты.
  Внезапно дверь, у которой стоял Богун, широко распахнулась. Он повернулся и направился обратно. В дверях появился слепой Василий, а рядом с ним Елена, одетая в белое платье, сама бледная, как платье, с вытаращенными от ужаса глазами и открытым ртом.
  Василий держал в обеих руках крест, который держал высоко над лицом. Посреди шума, царившего в комнате, в присутствии трупов и крови, лужами растекшейся по полу, при блеске сабель и сверкающих глазах эта высокая фигура имела удивительно торжественный вид.
  Истощенный, с седеющими волосами и впадинами вместо глаз, вы бы сказали, что это дух или мертвое тело, покинувшее свой саван и пришедшее для наказания за преступление.
  Шум прекратился; казаки в испуге попятились. Тишину нарушил спокойный, но болезненный и стонущий голос принца: —
  “Во имя Отца, Спасителя, Святого Духа и Святой Девы! О, вы, люди, пришедшие из далеких стран, вы пришли во имя Бога?—
  ибо благословен путник, который идет, возвещая слово Божье. А вы приносите благую весть? Вы апостолы?”
  После слов Василия воцарилась мертвая тишина; но он медленно повернулся с крестом в одну сторону, потом в другую и продолжал:
  Горе вам, братья, ибо всякий, кто ведет войну ради наживы или мести, будет навеки проклят. Давайте помолимся, чтобы получить милость. Горе вам, братья, горе мне! Горе! горе! горе!”
  Из груди принца вырвался стон.
  “Господи, помилуй нас!” - отвечали глухие голоса казаков, которые под влиянием страха начали в ужасе осенять себя крестным знамением.
  Вдруг послышался дикий пронзительный крик принцессы: “Василий!
  Василий!”
  В ее голосе было что-то такое, полное муки, как в последнем голосе уходящей жизни. Но казаки, прижимавшие ее коленями, знали, что ей не вырваться из их рук.
  Принц вздрогнул, но тут же осенил себя крестом с той стороны, откуда доносился голос, и сказал: “О, заблудшая душа, вопиющая из бездны, горе тебе!”
  “Господи, помилуй нас!” - повторяли казаки.
  “ Ко мне! ” сказал в этот момент Богун казакам и пошатнулся.
  Казаки подскочили и поддержали его под плечи.
  - Ты ранен, отец? - спросил я.
  “ Да! Но это ничего, я потерял кровь. Сюда, мальчики! берегите эту молодую женщину, как глаза в своей голове. Окружите дом, никого не выпускайте!
  Принцесса...
  Он больше не мог ничего сказать; губы его побелели, а глаза заволокло туманом.
  “ Отнесите атамана в комнаты! ” крикнул Заглоба, который, выползши из какого-то угла, неожиданно появился рядом с Богуном. “Это ничего, совсем ничего”, - сказал он, ощупывая раны пальцами. “Завтра он будет здоров. Я позабочусь о нем. Приготовь для меня хлеб и паутину! Вы, мальчики, идите к черту сами с собой, резвитесь с девочками в комнатах для прислуги, потому что вам здесь нечего делать; но пусть двое понесут атамана. Забирай его — вот как! Проваливай сейчас же! Чего ты здесь стоишь? Я позабочусь о доме, я обо всем позабочусь”.
  Два казака отнесли Богуна в соседнюю комнату; остальные вышли из прихожей.
  Заглоба подошел к Елене и, быстро моргая единственным глазом, сказал быстрым тихим голосом:
  “ Я друг пана Скшетуского, не бойся. Только уложи своего пророка спать и жди меня.
  Сказав это, он направился в комнату, в которой двое есаулов уложили Богуна на турецкий диван. Затем он послал их за хлебом и паутиной; и когда все это принесли из комнат для прислуги, он принялся ухаживать за молодым атаманом с ловкостью, которой в то время обладал каждый дворянин и которую он приобрел, накладывая пластырь на головы, отрубленные на дуэлях из-за мелких съестных припасов.
  “ Скажите казакам, ” сказал он есаулам, “ что завтра атаман будет здоров как рыба, и пусть о нем не беспокоятся. Он получил царапину, но выкарабкался великолепно, и завтра он сможет сыграть свою свадьбу даже без священника. Если в доме есть винный погреб, можете им воспользоваться. Смотри, его раны уже перевязаны! Теперь иди, пусть атаман отдохнет.
  Есаулы двинулись к двери.
  “Но не выпивайте весь погреб досуха”, - добавил Заглоба.
  Сидя на подушке Богуна, он внимательно посмотрел на него.
  “ Ну, дьявол тебя не заберет из-за этих ран, хотя они у тебя хорошие. Ты два дня не будешь шевелить ни рукой, ни ногой”, - бормотал он себе под нос, глядя на бледное лицо и закрытые глаза казака. “ Сабля не хотела обманывать палача, потому что ты - его собственность, и от него тебе не сбежать. Когда тебя повесят, дьявол сделает из тебя куклу для своих бесов, потому что у тебя красивое лицо. Нет, брат, ты хорошо пьешь, но со мной ты больше пить не будешь. Ты можешь искать себе компаньонов среди торговцев раками, ибо я вижу, что тебе нравится убивать людей, но я не стану нападать с тобой ночью на благородные дома. Пусть палач осветит ваш путь!”
  Богун слегка застонал.
  “ Ох, охай и вздыхай! Завтра ты будешь стонать лучше. Но погоди, татарская душа, ты хотела принцессу? Я не удивляюсь, потому что она красавица; но если ты заполучишь ее, то я позволю собакам сожрать мое остроумие. Сначала волосы вырастут у меня на ладонях”.
  Шум и гул множества голосов донеслись с площади до ушей Заглобы.
  “ А! они наверняка добрались до погреба, ” пробормотал он. “ Пейте, как слепни, чтобы хорошо выспаться. Я буду наблюдать за всеми вами, хотя и не знаю, будете ли вы рады, что я буду наблюдать за вами завтра”.
  Затем он встал, чтобы посмотреть, действительно ли казаки ознакомились с подвалом принцессы, и вышел в переднюю, где его глазам предстало ужасное зрелище. Посреди комнаты лежали тела Симеона и Николая, уже остывшие, а в углу комнаты - тело принцессы в сидячей позе, наклоненное точно так же, как ее согнули казаки. Ее глаза были открыты, зубы обнажены. Огонь, горевший в камине, наполнял всю комнату слабым светом, дрожащим в лужах крови; глубина комнаты была погружена в полумрак. Заглоба подошел к принцессе, чтобы посмотреть, дышит ли она, и приложил руку к ее лицу; оно уже было холодным. Он поспешил на площадь, потому что ужас охватил его в этой комнате.
  Казаки начали свое веселье снаружи. Были разожжены костры, при свете которых Заглоба увидел бочки с медовухой, вином и крепкими напитками с пробитыми головками. Казаки черпали из них, как из колодца, и пили изо всех сил. Некоторые, уже подогретые выпивкой, гнались за молодыми женщинами из комнат прислуги; некоторые из молодых женщин, охваченные страхом, вырывались и убегали, перепрыгивая через огонь, другие под взрывы смеха и крики позволяли схватить себя и потащить к бочкам или кострам, у которых они танцевали Косачку.
  Казаки бросились в пляс, как безумные; перед ними теперь девушки
  то продвигаясь вперед, то отступая перед резкими движениями своих партнеров.
  Зрители либо отбивали такт жестяными кружками, либо пели. Крики “У-ха!” раздавались все громче и громче под аккомпанемент собачьего воя, ржания лошадей и мычания крупного рогатого скота, которого забивали для пиршества.
  У дальних костров были видны крестьяне из окрестностей Разлогов, — соседи, которые при звуках выстрелов и криках толпами выбежали из деревни посмотреть, что происходит. Они и не думали защищать принцессу, потому что курцевичей здесь ненавидели; они только смотрели на гулянье казаков, толкая друг друга локтями, перешептываясь и подходя все ближе и ближе к бочонкам с вуд-кой и медовухой. Оргии становились все более и более бурными, пьянство усиливалось. Казаки больше не черпали из бочек кубками, а засовывали туда головы по самое горлышко и окропляли танцующих девушек вуд-кой и медовухой. Их лица были воспалены, от голов поднимался пар, а некоторые уже шатались.
  Заглоба, выйдя на крыльцо, окинул взглядом пьющую толпу, затем внимательно посмотрел на небо.
  “ Ясно, но темно, ” пробормотал он. “ Когда зайдет луна, ты можешь ударить их по лицу, и они тебя не увидят.— Вперед, мои мальчики, - крикнул он,
  “ продолжайте! Не щадите себя, зубы у вас не затекут. Дурак тот, кто не выпьет сегодня за здоровье своего атамана! Продолжайте с бочками!
  Продолжай с девочками! У-ха!”
  “У-га! ” радостно закричали казаки.
  Заглоба огляделся по сторонам.
  “Ах вы, негодяи, негодяйки, ни на что не годные!” - закричал он все разом.
  “ вы пьете, как лошади после дороги, но мужчинам, стоящим на страже у дома, ни капли. Привет! смени мне охрану сию же минуту!”
  Приказание было исполнено без промедления, и через мгновение несколько подвыпивших казаков побежали сменять стражу, которая до этого времени не принимала участия в разгуле. Они вошли сразу же, с легко понятной поспешностью.
  “ Угощайтесь! ” крикнул Заглоба. “ Угощайтесь! ” указывая на бочки.
  “Благодарим вас!” - отвечали казаки, макая в кубки.
  - Через час принеси мне это.
  “Очень хорошо”, - сказал есаул.
  Казакам казалось вполне естественным, что Заглоба примет командование вместо Богуна. Это случалось уже не раз, и они были рады этому, потому что он всегда позволял им все. Поэтому стражники выпили вместе с остальными. Заглоба вступил в разговор с разлогскими крестьянами.
  “Ну что, дружище, - спросил он старого ”ближнего соседа“, - далеко отсюда до Лубен?”
  -О, очень далеко, очень далеко!
  - Сможет ли человек добраться туда к утру?
  -О нет!- воскликнул я.
  - Во второй половине дня?
  - Возможно, во второй половине дня.
  -А как вы туда добираетесь?
  “По большой дороге”.
  -Здесь есть большаядорога?
  - О да, принц Ереми приказал проложить дорогу, и вот она.
  Заглоба нарочно говорил громко, чтобы в крике и шуме его услышало большое количество казаков.
  “Дайте и им вудку”, - сказал он казакам, указывая на крестьян;
  - но сначала дай мне немного меда, потому что ночь холодная.
  Один из казаков налил медовухи из бочки в галлоновое ведро, которое передал Заглобе на своей фуражке.
  Заглоба осторожно взял ведро обеими руками, чтобы оно не перелилось через край, поднес к губам и, запрокинув голову, начал пить медленно, но не переводя дыхания. Он пил и пил, пока казаки не начали удивляться.
  “Посмотрите на него, - говорили одни другому, - чума его побери!”
  Между тем голова Заглобы медленно запрокинулась, пока, наконец, он не отнял галлонную меру от своего покрасневшего лица, поджал губы, поднял брови и сказал, как бы про себя:
  “О, это неплохо! Старая медовуха!" — сразу видно, что это неплохо. Жаль давать такую медовуху вашим негодяйским глоткам, — вам бы и отбросов хватило! Крепкая медовуха! Я знаю, что это меня утешило, и я чувствую себя немного лучше”.
  Действительно, пан Заглоба почувствовал себя лучше; голова его прояснилась, он осмелел; и было очевидно, что его кровь, смешанная с медовухой, образовала превосходный напиток, о котором он сам говорил и от которого храбрость и отвага разлились по всему человеку. Он подозвал казаков выпить еще и, повернувшись, неспешным шагом прошел по всему двору; внимательно осмотрел каждый уголок, перешел мост через ров и обошел частокол, чтобы посмотреть, внимательно ли охранники следят за домом. Первый часовой спал; второй, третий и четвертый тоже. Они устали с дороги и, кроме того, пришли на свои посты пьяными и сразу же уснули.
  “Я мог бы украсть любого из них и сделать своим человеком”, - сказал Заглоба.
  Затем он повернул прямо во двор, снова вошел в зловещую прихожую, посмотрел на Богуна и, видя, что тот не подает признаков жизни, подошел к двери Елены и, тихо отворив ее, вошел в комнату, из которой доносились звуки, похожие на молитву.
  На самом деле это была комната князя Василия. Елена, однако, была там с князем, рядом с которым она чувствовала себя в большей безопасности. Слепой Василий стоял на коленях перед образом Пресвятой Богородицы, перед которым горела лампада.
  Елена была рядом с ним. Они оба молились вслух. Увидев Заглобу, она обратила на него изумленные глаза. Он приложил палец к губам.
  “Я друг пана Скшетуского”, - сказал он.
  “Спаси меня!” - ответила Елена.
  “Именно за этим я и пришел; доверься мне”.
  - Что я должен делать? - спросил я.
  - Необходимо сбежать, пока этот дьявол лежит без сознания.
  “Что я должен сделать?”
  “Надень мужскую одежду, и когда я постучу в дверь, выходи”.
  Хелена колебалась; в ее глазах светилось недоверие. - Я могу тебе доверять?
  - Что ты можешь сделать лучше?
  - Верно, верно; но поклянись, что ты не предашь меня.
  “ У тебя помутился рассудок, раз ты спрашиваешь об этом. Но если ты хочешь, я клянусь. Да помогут мне Бог и святой крест! Разрушение ждет тебя здесь, спасение - в бегстве”.
  - Это правда, это правда.
  - Надень мужскую одежду как можно быстрее и жди.
  -А Василий? - спросил я.
  - Какой Василий?
  “Мой сумасшедший кузен”.
  “Гибель угрожает вам, а не ему”, - сказал Заглоба. “Если он сумасшедший, то он священен для казаков. Действительно, я заметил, что они принимают его за пророка”.
  - Это правда, и он ничем не обидел Богуна.
  “ Мы должны оставить его, иначе мы пропали, и пан Скшетуский вместе с нами.
  Скорее, миледи, скорее!
  С этими словами Заглоба вышел из комнаты и направился прямо к Богуну. Вождь был бледен и слаб, но глаза его были открыты.
  “ Вам лучше? ” спросил Заглоба.
  Богун хотел что-то сказать, но не смог.
  - Ты не можешь говорить?
  Богун повернул голову в знак того, что не может, но в то же время на его лице отразилось страдание. Его раны, очевидно, заболели от движения.
  “А ты не умеешь плакать?”
  Богун только глазами дал понять, что не может.
  - И не пошевелиться?
  Тот же знак.
  “ Тем лучше, потому что ты не будешь ни говорить, ни плакать, ни двигаться. Тем временем я поеду в Лубны с принцессой. Если я не отберу ее у тебя, то позволю старой женщине перемолоть меня в отруби на мельнице. Какой негодяй! Ты думаешь, что мне недостаточно твоего общества, что я буду встречен отбросами общества? Ах ты, негодяй! ты думал, что ради твоего вина, твоих игр в кости и твоей плебейской любви я буду убивать людей и поднимать с тобой восстание? Нет, ничего подобного, мой красавчик!
  По мере того как Заглоба продолжал, темные глаза вождя открывались все шире и шире.
  Спал ли он, бодрствовал ли или Заглоба шутил?
  Но Заглоба продолжал: “Чего ты так смотришь, как кошка? Ты думаешь, я этого не сделаю? Может быть, вы хотели бы засвидетельствовать свое почтение кому-нибудь в Лубнах? К вам могли бы прислать цирюльника, потому что хорошего цирюльника можно получить у князя”.
  Бледное лицо вождя стало ужасным. Он понял, что Заглоба говорит серьезно. Молнии отчаяния и ярости метались из его глаз; пламя бросалось ему в лицо. Сверхчеловеческим усилием он приподнялся, и крик сорвался с его губ.
  “ Привет! Потому что...
  Он еще не закончил, когда Заглоба с быстротой молнии набросил пальто Богуну на голову и в одно мгновение полностью обернул его вокруг себя и бросил на спину.
  “ Не плачь, тебе больно, - тихо сказал он, тяжело дыша. “Завтра у тебя может разболеться голова; поэтому, как хороший друг, я забочусь о тебе. Таким образом, тебе будет тепло и спать удобно, а не кричать во все горло. Чтобы ты не порвал свои одежды, я свяжу тебе руки; и все это по дружбе, чтобы ты мог вспоминать меня с благодарностью”.
  Ремнем, который был на казаке, он связал ему руки; затем своим собственным ремнем он связал ноги. Богун уже ничего не чувствовал; он потерял сознание.
  “ Больной человек должен лежать тихо, ” сказал Заглоба, “ чтобы ему не взбрело в голову смеяться; от этого бывает бред. Ну, доброго вам здоровья! Я мог бы порезать тебя ножом, что, вероятно, было бы лучшим применением для тебя, но мне стыдно убивать человека по-крестьянски. Совсем другое дело, если ты подавишься до утра, ибо такое случалось не с одной свиньей. Крепкого здоровья и отвечай на мою любовь! Может быть, у нас будет еще одна встреча; но если я попытаюсь ускорить ее, то пусть кто-нибудь сдерет с меня шкуру и сделает из нее лошадиные морды”.
  Закончив эту речь, Заглоба вышел в переднюю, погасил огонь в камине и постучал в дверь Василия. Из него тут же появилась стройная фигура.
  “Это ты?” - спросил Заглоба.
  - Так и есть.
  “ Вперед! Только бы добраться до лошадей — но тогда все казаки пьяны, ночь темная; прежде чем они проснутся, мы будем далеко. Будь осторожен!
  принцы лежат здесь.
  “ Во имя Отца, Сына и Святого Духа! ” прошептала Елена.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XIX.
  Два человека тихо и медленно ехали по лесистому оврагу, который огибал жилище в Розлогах. Ночь стала очень темной, потому что луна давно зашла, и, кроме того, небо затянули тучи. В овраге ничего не было видно в трех шагах впереди лошадей, которые спотыкались о корни деревьев, торчащих поперек дороги. Они ехали долго, соблюдая величайшую осторожность, пока, наконец, не увидели конец оврага и открытую степь, слегка освещенную серым отблеском облаков, и один из всадников прошептал: “Пришпоривай!”
  Они рванулись вперед, как две стрелы, выпущенные из татарских луков. За ними не последовало ничего, кроме стука копыт. Темная степь, казалось, улетала из-под их коней. Одинокие дубы, стоявшие тут и там у обочины дороги, проносились мимо, как призраки, и они долго бежали, не останавливаясь и не переводя дыхания, пока, наконец, лошади не опустили уши и не начали фыркать от усталости, их походка не стала тяжелой и медленной.
  “Ничего не поделаешь, лошадям придется сбавить шаг”, - сказал один из путешественников, грузный мужчина.
  Как раз в это время рассвет начал вытеснять ночь из степи. С каждым мгновением из темноты простиралось все более широкое пространство; неясно вырисовывались степные заросли, далекие деревья, курганы; с каждым мгновением в воздухе разливалось все больше света. Белесые отблески освещали и лица всадников. Это были пан Заглоба и Елена.
  “Ничего не поделаешь, мы должны позволить лошадям сбавить скорость”, - сказал Заглоба.
  “Вчера они без отдыха добрались из Чигирина до Розлогов. Они не могут долго выносить такого путешествия. Я боюсь, что они могут упасть замертво.
  Как ты себя чувствуешь?
  Тут Заглоба посмотрел на свою спутницу и, не дожидаясь ее ответа, крикнул: —
  “ О, дай-ка я посмотрю на тебя при дневном свете! Ого-го! это одежда твоего кузена? Надо сказать, ты великолепный казак. За всю мою жизнь у меня не было другого такого слуги, но я думаю, что пан Скшетуский скоро заберет его у меня. Но что это? О, ради Бога, подними свои волосы!
  Если ты этого не сделаешь, не останется никаких сомнений относительно твоего пола.
  На самом деле по плечам Хелены струился поток черных волос, распущенных быстрым течением и ночной сыростью.
  “ Куда мы идем? ” спросила она, наматывая волосы обеими руками и пытаясь заправить их под чепец.
  “Куда ведут нас наши глаза”.
  - Значит, не в Лубны?
  Тревога отразилась на лице Елены, и в быстром взгляде, который она бросила на Заглобу, снова пробудилось недоверие.
  “Видите ли, - сказал он, “ у меня есть своя причина; и поверьте мне, я все тщательно взвесил, и мой расчет основан на следующем мудром изречении: не убегай в том направлении, в котором тебя будут преследовать. Если они преследуют нас в данный момент, то они преследуют в направлении Лубен; потому что вчера я громким голосом осведомился о дороге и, прежде чем тронуться в путь, сказал Богуну, что мы должны идти в этом направлении. Поэтому мы пойдем в Черкассы. Если они последуют за нами, это будет не быстро, потому что им потребуется два дня, чтобы обнаружить, что мы не на дороге в Лубны. К тому времени мы будем в Черкассах, где расквартированы польские полки Пивницкого и Рудомины, а в Корсуни сосредоточены все силы гетманов. Теперь ты понимаешь?
  “Я понимаю, и, пока длится жизнь, я буду благодарен тебе! Я не знаю, кто вы и откуда пришли в Разлоги, но я думаю, что Бог послал вас защитить и спасти меня, потому что я скорее заколю себя, чем попаду во власть этого разбойника”.
  - Он дракон, ужасно настроенный преследовать тебя.
  “Что, на мое несчастье, я ему такого сделал, что он преследует меня? Я давно знаю его, и давно я ненавидел его, давно он не вызывал во мне ничего, кроме страха. Неужели я единственная женщина в мире, которую он любит и из—за которой пролил столько крови, что убил моих двоюродных братьев? Когда я вспоминаю об этом, у меня стынет кровь в жилах. Что мне делать? Где мне спрятаться от него? Не удивляйся моим жалобам, ибо я несчастен.
  Я стыжусь такой привязанности; я бы сто раз предпочел смерть”.
  Щеки Хелены раскраснелись; по ним текли слезы, вытесненные гневом, презрением и болью.
  “Я не стану отрицать, ” сказал Заглоба, “ что на ваш дом обрушилось большое несчастье; но позвольте мне сказать, что отчасти в этом виноваты ваши родственники.
  Им не следовало обещать твою руку казаку, а потом предавать его. Когда это обнаружилось, он пришел в такую ярость, что больше не
  мои уговоры могли бы помочь. Мне жаль двух ваших погибших кузенов, и особенно младшего; ибо он был еще совсем юнцом, но с первого взгляда было ясно, что из него вырос бы могучий воин.
  Хелена заплакала.
  “Слезы не подобают тем одеждам, которые ты носишь; поэтому вытри их и скажи себе, что такова была воля Божья. Бог накажет и преступника, который на самом деле уже наказан, ибо он напрасно пролил кровь и потерял тебя, единственный предмет своих вожделений”.
  Тут Заглоба остановился; через некоторое время он заговорил снова:—
  “О, дорогой Господь, какую взбучку он бы мне устроил, если бы я попала к нему в руки! Он бы сделал ящерицу из моей кожи. Вы не знаете, что я уже принял мученический венец от турок; но с меня довольно, другого я не желаю; поэтому я еду не в Лубны, а в Черкассы. Было бы приятно укрыться у принца, но если они поймают нас на пути туда! Вы слышали, когда я отвязывал лошадь от столба, как проснулся один из слуг Богуна. Но если бы он тогда поднял тревогу? Они сразу же были бы готовы к погоне и настигли бы нас через час, потому что у них есть свежие лошади из Разлогов, из которых у меня не было времени выбирать. О, говорю тебе, он дикий
  скотина, этот Богун! Я испытываю к нему такой ужас, что предпочел бы взглянуть на дьявола, чем на него.
  “Боже, спаси нас от его рук!”
  “Он погубил себя. Он оставил Чигирин, несмотря на приказ гетмана; он вступил в столкновение с Вишневецким. Теперь ему ничего не остается, как бежать к Хмельницкому. Но он потеряет свою смелость, если Хмельницкий будет разбит, а это может случиться. Жендзян встретил войска за Кременчугом, плывущие вниз по реке под командованием Барабаша и Кречовского против Хмельницкого; и, кроме того, молодой Стефан Потоцкий движется по суше со своими гусарами; но Жендзян ждал десять дней в Кременчуге, чтобы отремонтировать свою лодку. Следовательно, битва, должно быть, произошла до того, как он достиг Чигирина.
  Мы каждую минуту ожидали новостей”.
  “ Значит, Жендзян привез письма из Кудака, не так ли? ” спросила Хелена.
  “ Да, были письма от Скшетуского к княгине и к вам; но Богун схватил их и из них узнал все. Затем он сразу же сразил Джодзяна и отправился мстить Курцевичам.
  “ О, несчастный юноша! Он пролил свою кровь из-за меня.
  “Не печалься, он выздоровеет”.
  - Когда это произошло? - спросил я.
  “ Вчера утром. Для Богуна свалить человека - все равно что для другого опрокинуть бокал вина. А после прочтения писем он взревел так, что весь Чигирин задрожал”.
  Разговор на мгновение прервался. Рассвело. Розовая заря, пронизанная опалами, ярким золотом и пурпуром, разгоралась на востоке.
  Дул свежий ветерок; лошади, теперь отдохнувшие, радостно двигались.
  “Давайте, во имя Бога, продолжим, и побыстрее! Наши лошади перевели дух, и мы не можем терять времени”, - сказал Заглоба.
  Они снова пустились галопом и промчались две или три мили без отдыха. Внезапно впереди них появилась темная точка, которая приближалась
  с поразительной быстротой.
  “Что это может быть?” - спросил Заглоба. “Давайте немного подъедем. Это человек на коне”.
  Действительно, какой-то всадник приближался к ним на полной скорости. Наклонившись вперед в седле, спрятав лицо в гриве лошади, он продолжал подгонять нагайкой жеребца, который, казалось, не касался земли.
  “Что это за дьявол такой и почему он так убегает? Но он просто летит!”
  сказал Заглоба, вынимая из кобуры пистолет, чтобы быть наготове в любом случае.
  Тем временем курьер приблизился на расстояние тридцати ярдов.
  - Стойте! - прогремел Заглоба, целясь из пистолета. - Кто вы такой?
  Всадник натянул поводья и выпрямился в седле; но, едва взглянув, он воскликнул: “Пан Заглоба!”
  “ Плешневский, помощник старосты Чигирина! Но что ты здесь делаешь? Куда ты бежишь?”
  “О, повернись назад вместе со мной! Несчастье! Гнев Божий, суд Божий!”
  “ Что случилось? Говори!
  “Чигирин взят запорожцами. Крестьяне убивают шляхту”.
  “ Во имя Отца и Сына! Что вы говорите? Хмельницкий приехал?
  “Потоцкий убит, Чарнецкий в плену. Татары идут с казаками. Тугай—бей...”
  - Но Барабаш и Кречовский? - спросил я.
  “Барабаш убит, Кречовский перешел на сторону Хмельницкого. Кривонос двинулся на гетманов прошлой ночью, Хмельницкий - сегодня утром еще до рассвета.
  У него огромные силы. Страна в огне, повсюду восстают крестьяне; льется кровь. Спасайтесь!”
  Глаза Заглобы вылезли из орбит, рот открылся, и он был так поражен, что не мог говорить.
  “ Спасайся! ” повторил Плешневский.
  “ Иисус и Мария! ” простонал Заглоба.
  “ Иисус и Мария! ” повторила Елена и разрыдалась.
  “ Спасайся! Нельзя терять времени.
  “ Куда? В какое место?
  “В Лубны”.
  - Но ты собираешься туда? - спросил я.
  - Да, к князю, к воеводе.
  “Черт бы побрал все это!” - воскликнул Заглоба. “Но где же гетманы?”
  “ В Корсуне. Но Кривонос уже сражается с ними.
  “Кривонос или Простонос,[10] да поглотит его чума! У меня нет причин идти туда, где он”.
  “Ты бежишь навстречу собственной гибели, как в пасть льву”.
  “ А кто послал тебя в Лубны? Твой господин?
  “ О! он спасся; а друг, который у меня есть среди запорожцев, спас мне голову и помог бежать. Я еду в Лубны по собственной воле, потому что не знаю, где еще найти убежище”.
  “ Но избегайте Розлогов, потому что там Богун. Он тоже хочет присоединиться к восстанию.
  “О, ради Бога, спаси нас! В Чигирине говорили, что крестьяне восстанут сразу за Днепром!”
  “Может быть, я, может быть! Но иди своей дорогой, куда тебе заблагорассудится, потому что у меня достаточно дел, чтобы думать о своей шкуре”.
  “Вот что я сделаю”, - сказал Плешневский и, хлестнув нагайкой своего коня, помчался дальше.
  “ Но избегай Разлогов! ” крикнул ему вслед Заглоба. “ Если встретишь Богуна, не говори ему, что видел меня. Ты слышишь?”
  “Слышу”, - ответил Плешневский. “Да пребудет с вами Бог!” И он помчался прочь, как загнанный.
  “ Ну, дьявол, вот тебе и пальто! Я выпутался из многих передряг, но никогда не был ни в чем подобном. Хмельницкий впереди, Богун сзади; и поскольку это так, я бы и ломаного гроша не дал ни за свою переднюю, ни за заднюю часть, ни за всю свою шкуру. Я был дураком, что не поехал с тобой в Лубны, но сейчас не время говорить об этом. Тьфу, тьфу! Всего моего ума в настоящий момент не хватит, чтобы смазать пару сапог. Что же делать? Куда мне идти? Во всем Содружестве, похоже, нет уголка, где человек мог бы покинуть мир со своей собственной смертью и не получить ее в подарок.
  Я бы предпочел, чтобы меня освободили от таких подарков; пусть их берут другие”.
  “Достойнейший господин, - сказала Елена, - я знаю, что мои двоюродные братья Юрий и Федор находятся в Золотоноше; может быть, они смогли бы спасти нас”.
  “В Золотоноше? Подождите минутку! В Чигирине я знал пана Унежицкого, владельца имений Крапивна и Чернобай, недалеко от Золотоноши. Но это место далеко отсюда, дальше Черкасс. Что делать? Если другого места нет, что ж, мы найдем убежище даже там. Но мы должны покинуть
  шоссе; безопаснее ехать степью и лесом. Если мы спрячемся где-нибудь на неделю, хотя бы в лесу, возможно, к тому времени гетманы покончат с Хмельницким, и на Украине станет спокойнее”.
  “Бог спас нас от рук Богуна не для того, чтобы позволить нам погибнуть. Мужайтесь!”
  “Подождите минутку! Какой-то дух снова входит в меня. У меня было много неприятностей. Как-нибудь на досуге я расскажу вам, что случилось со мной в Галаце, и вы сразу увидите, что в то время я был в ужасном месте; и все же благодаря своему остроумию я избежал тех опасностей и спасся в целости и сохранности, хотя, как вы видите, моя борода немного поседела. Но мы должны съехать с шоссе. Повернись, моя госпожа! Ты ездишь верхом не хуже самого лучшего казака. Трава высокая, и ни один глаз нас не увидит.
  На самом деле, по мере того, как они въезжали в степь, трава становилась все выше и выше, так что, наконец, они полностью скрылись в ней. Но лошадям было трудно пробираться сквозь заросли стеблей, одновременно тонких и тяжелых, а временами острых и режущих. Вскоре они так устали, что совсем выбились из сил.
  “Если мы хотим, чтобы эти лошади служили нам и дальше, мы должны спешиться, расседлать их и дать им немного поваляться и поесть, иначе они не поедут дальше. Я понимаю
  что мы скоро доберемся до Кагамлика. Я хотел бы быть там сейчас.
  В тростниках негде спрятаться; когда ты в них, сам дьявол не сможет тебя найти. Но мы не должны сбиваться с пути истинного”.
  Он спешился и помог Хелене слезть с лошади, затем снял седла и достал запас провизии, который предусмотрительно запас в Разлогах.
  “Мы должны укрепиться, ” сказал он, “ ибо дорога долгая; и дай какой-нибудь обет святому Рафаэлю, чтобы мы благополучно добрались до места. В Золотоноше есть старая крепость, и, возможно, там сейчас стоит какой-то гарнизон. Плешневский сказал, что за Днепром восстают крестьяне.
  Хм! это может быть правдой, ибо люди повсюду склонны к восстанию; но рука принца лежит на стране позади них, и это дьявольски тяжелая рука! У Богуна крепкая шея; но если бы эта рука легла на нее, шея пригнулась бы к земле, — дай Бог, аминь! Но съешь что-нибудь, принцесса!”
  Заглоба вынул из-за голенища сапога маленький футляр для ножей и подал его Елене; затем положил перед ней на седельную попону ростбиф и хлеб.
  “ Ешь! - сказал он. “ Когда в желудке ничего нет, вместо мозгов у нас горох и капуста. "Если хочешь сохранить рассудок в порядке, ешь ростбиф".
  Но однажды мы уже выставили себя дураками, потому что, по-видимому, было бы лучше бежать в Лубны; но теперь такой шанс упущен. Князь наверняка двинется со своими войсками к Днепру, на помощь гетманам. Мы дожили до ужасных времен, когда идет гражданская война, худшее из всех зол. Здесь не будет уголка для мирных людей. Для меня было бы лучше, если бы я стал священником, к чему у меня было призвание, поскольку я был тихим и трезвым человеком; но судьба распорядилась иначе. О, Боже мой, Боже мой! Мне следовало бы сейчас быть краковским каноником и повторять свои молитвы, потому что у меня очень красивый голос. Но что же делать? С юности мне нравились девушки! Вы не поверите, каким красивым парнем я был; всякий раз, когда я смотрел на женщину, в нее словно ударяла молния. Будь я сейчас на двадцать лет моложе, у пана Скшетуского было бы чем заняться. Ах, ты великолепный казак! Неудивительно, что молодые люди гоняются за тобой и сражаются, чтобы завоевать тебя. Пан Скшетуский - не простой воин. Я видел, как он наказал Чаплинского. Правда, у него что-то было в голове; но когда он схватил его за шею и — прошу прощения — за брюки, и когда он вышиб им дверь, я говорю вам, что каждая косточка в Чаплинском вывалилась из кармана. Старый Зацвилиховский тоже сказал мне, что твой жених - великий рыцарь, любимец принца. В какой-то момент я сам увидел, что он был солдатом с необычайной отвагой и опытом не по годам.
  Он действует быстро. Хотя ваше общество, возможно, дорого мне, я не знаю, сколько бы я отдал, если бы мы сейчас были в Золотоноше. Я вижу, что днем мы должны оставаться в траве, а ночью путешествовать. Но я не знаю, сможешь ли ты выдержать такой труд”.
  “О, я в добром здравии. Я перенесу любые трудности. Мы могли бы начать прямо сейчас”.
  “ Ты храбрее всех женщин! Лошади тронулись; я сейчас же оседлаю их, чтобы быть готовой к любому повороту событий. Я не успокоюсь, пока не увижу камыши Кагамлика. Если бы мы не свернули с дороги, то вышли бы к реке ближе к Чигирину, но здесь до нее около пяти миль от дороги. По крайней мере, так я считаю. Мы немедленно переправимся на другой берег. Должен сказать вам, что мне очень хочется поспать. Всю позапрошлую ночь я мотался по Чигирину, вчера мы с казаками на страшной скорости доехали до Разлогов, а прошлой ночью мы с тобой ускакали из Разлогов. Я так хочу спать, что у меня пропало всякое желание разговаривать; и хотя у меня нет привычки молчать, — ибо философы говорят, что кошка должна быть охотницей, а человек — болтуном, - все же я обнаруживаю, что мой язык обленился. Тогда извините меня, если я задремлю.
  “ О, тут не за что оправдываться, ” сказала Хелена.
  Пану Заглобе действительно не было нужды обвинять свой язык в лени, ибо он говорил без умолку с самого рассвета; но на самом деле ему хотелось спать.
  Когда он снова сел на лошадь, то сразу же задремал и вскоре уже крепко спал. Он заснул от усталости и от шороха травы, раздвигаемой грудями лошадей.
  Тем временем Хелена отдалась мыслям, которые кружились в ее голове, как стая птиц в воздухе. До этого момента события следовали одно за другим так быстро, что она не могла дать отчет обо всем
  это случилось с ней. Нападение, ужасные сцены смерти, ужас, неожиданное спасение и бегство — все произошло как буря в течение одной ночи. И, кроме того, так много непонятного! Кто был тот, кто спас ее? Он назвал ей свое имя, это правда, но это имя никоим образом не объясняло мотивов его поступка. Откуда он приехал в Разлоги? Он сказал, что приехал с Богуном; очевидно, он водил с ним компанию, был его знакомым и другом. Но в таком случае почему он спас ее, а себя подвергнул величайшей опасности и страшной мести казака? Чтобы понять это, нужно было хорошо знать Заглобу, с его непокорной головой и добрым сердцем. Елена знала его всего шесть часов. И этот незнакомый мужчина с наглым лицом, хвастун, пьяница - ее спаситель. Если бы она встретила его тремя днями раньше, он вызвал бы у нее отвращение и недоверие; но теперь она смотрит на него как на доброго ангела и бежит с ним — куда? В Золотоношу или куда—нибудь еще,-
  она и сама еще не знает ясно. Какая перемена судьбы! Вчера она прилегла отдохнуть под тихой крышей, где родилась; сегодня она в степи, верхом на лошади, в мужской одежде, без дома, без пристанища. Позади нее ужасный вождь, замышляющий покушение на ее честь; перед ней пожар, крестьянское восстание, гражданская война со всеми ее засадами, тревогами и ужасами. И вся ее надежда на этого человека? Нет! это все еще в ком-то более могущественном, чем насилие, война, убийства и пожарища. Тут она подняла глаза к небу и сказала: —
  “О, спаси меня, великий и милосердный Боже! Спаси сироту, несчастного, странника! Да будет воля твоя, но да явится милость твоя”.
  Действительно, милосердие было проявлено, ибо она была вырвана из самых страшных рук и спасена непостижимым чудом Божьим. Опасность еще не миновала, но, возможно, спасение было недалеко. Кто знает, где тот, кого она выбрала своим сердцем? Должно быть, он уже вернулся из Сечи; возможно, он где-то в той же степи. Он будет искать ее и найдет, и тогда радость сменит слезы и ликование горя; тревога и ужас исчезнут навсегда, наступят покой и наслаждение. Храброе простое сердце девушки наполнилось доверием, и степь сладко шелестела вокруг нее; ветерок, шевеливший траву, в то же время заносил в ее мозг приятные мысли. Значит, она не сирота в этом мире, поскольку рядом с ней есть один странный, неизвестный опекун и еще один, известный и любимый, который заботится о ней. Он не бросит ее, он возьмет ее навсегда; и он железный человек, сильнее и могущественнее тех, кто восстал против нее в тот час.
  Степь сладко шелестела; от цветов исходили сильные и пьянящие запахи; румяные верхушки чертополоха раскинули свои пурпурные гроздья; белые жемчужины миколифа и перья степных трав склонились к ней, словно узнавая в этой казачке сестру-девицу с длинными локонами, молочно-белым лицом и алыми губами. Они склонились к ней, как бы желая сказать: “Не плачь, прекрасная дева! мы тоже на попечении Господа”, - из степи до нее донеслось спокойствие, нарастающее с каждым мгновением. Картины смерти и погони стерлись из ее памяти, и сразу же ею овладела какая-то слабость, но приятная; дремота начала смыкать ее веки; лошади шли медленно, движение убаюкивало ее. Она заснула.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XX.
  Елену разбудил собачий лай. Открыв глаза, она увидела вдалеке перед собой большой тенистый дуб, ограду и колодец.
  Она сразу же разбудила свою спутницу: “О, проснись!”
  Заглоба открыл глаза. “ Что это? Где мы?
  - Я не знаю.
  “ Подождите минутку! Это казачья зимовка.
  - Мне так кажется.
  “ Здесь, без сомнения, живут пастухи. Не слишком приятная компания! А эти собаки воют так, словно их укусили волки. В отеле есть лошади и люди.
  ограждение. Ничего не поделаешь; мы должны подъехать к ним, чтобы они не преследовали нас, если мы проедем мимо. Ты, должно быть, спал.
  - Я был.
  “ Одна, две, три, четыре оседланные лошади — четверо мужчин там, за оградой.
  Ну, это не такая уж большая сила. Верно, они пастухи. Они что-то делают в спешке. Эй, ребята, идите сюда!”
  Четверо казаков немедленно приблизились. На самом деле это были пастухи, которые летом наблюдали за лошадьми в степи. Заглоба сразу заметил, что только у одного из них были сабля и ружье. Трое других были вооружены лошадиными челюстями, прикрепленными к палкам, но он знал, что такие пастухи часто опасны для путешественников.
  Когда все четверо приблизились, они исподлобья посмотрели на вновь прибывших; на их загорелых лицах нельзя было найти ни малейшего следа радушия. “Чего вы хотите?” - спросили они, не снимая шапок.
  “Слава Богу! ” сказал Заглоба.
  “Во веки веков! Чего ты хочешь?”
  “Далеко ли до Сыровати?”
  - Мы не знаем ни о каком Сыровати.
  - А как называется это место? - спросил я.
  “Гусла”.
  - Напоите наших лошадей.
  - У нас нет воды, она высохла. Но откуда ты едешь?
  “Из Кривой Руды”.
  - Куда ты идешь? - спросил я.
  “В Чигирин”.
  Пастухи переглянулись. Один из них, черный, как жук, и кривоглазый, пристально посмотрел на Заглобу. Наконец он спросил: “Почему вы съехали с шоссе?”
  - Там было жарко.
  Косоглазый положил руку на поводья лошади Заглобы: “Слезай с лошади, слезай! Тебе не за чем ехать в Чигирин.
  “ Как же так? ” тихо спросил Заглоба.
  “Видишь вон того молодого парня?” - спросил косоглазый, указывая на одного из пастухов.
  - Я верю.
  “ Он приехал из Чигирина. Там режут поляков.
  - А знаешь ли ты, парень, кто следует за нами в Чигирин?
  -Кто? -спросиля.
  “Князь Ереми”.
  Наглое лицо пастуха мгновенно вытянулось. Все, как по команде, сняли шапки.
  “ Знаешь ли ты, мусор! ” продолжал Заглоба, “ что поляки делают с теми, кто убивает? Они вешают их. И знаете ли вы, сколько людей у князя Ереми, и знаете ли вы, что он находится не дальше чем в двух-трех милях отсюда? И как вы приняли нас, собачьи души! Что за чушь ты
  скажи! — колодец пересох, у вас нет воды для лошадей! Ах, василиски! Я покажу вам!”
  “О, не сердись, пан! Колодец пересох. Мы идем в Кагамлик с нашими лошадьми и приносим воду для себя. Но скажи только слово, и мы сбегаем за водой.
  “ О, я справлюсь и без вас! Я пойду со своим слугой. Где Кагамлик? ” строго спросил он.
  “Примерно в миле с четвертью отсюда”, - сказал косоглазый мужчина, указывая на линию камышей.
  - И мне нужно возвращаться этим путем или я могу пойти по берегу?
  “ Иди берегом. Река выходит на дорогу примерно в миле отсюда.
  “ Вперед, молодой человек! ” сказал Заглоба, поворачиваясь к Елене.
  Мнимый юноша повернул коня и поскакал дальше.
  “ Послушайте! ” сказал Заглоба, поворачиваясь к пастуху. - Если подойдет авангард, скажи, что я вышел на дорогу вдоль реки.
  - Я так и сделаю.
  Четверть часа спустя Заглоба снова ехал верхом рядом с Еленой.
  “Я придумал для них принца вовремя”, - сказал он, моргая своим покрытым катарактой глазом. “Теперь они будут весь день ждать авангард.
  Они содрогались при одном имени принца”.
  - Я вижу, у тебя такой острый ум, что ты спасешь нас от любой беды, - сказал я.
  - и я благодарю Бога за то, что он послал мне такого хранителя, - сказала Елена.
  Эти слова тронули сердце аристократа. Он улыбнулся, погладил бороду и сказал: —
  “ Ну, разве у Заглобы нет головы на плечах? Хитер, как Улисс! и я должен сказать вам, что если бы не эта хитрость, вороны давно бы меня съели. Ничего не могу поделать, я должен спасти себя. Они легко поверили, что принц приближается, поскольку вполне вероятно, что он появится завтра или послезавтра в этих краях с огненным мечом, подобным архангелу. И если бы он только напал на Богуна где-нибудь по дороге, я бы поклялся дойти босиком до Ченстоховы. Даже если эти пастухи не верили, самого упоминания о силе принца было достаточно, чтобы удержать их от посягательств на наши жизни. И все же я говорю вам, что их наглость не является для нас добрым знаком, ибо это означает, что здешние крестьяне слышали о победах Хмельницкого и с каждой минутой будут становиться все более и более наглыми. Поэтому мы должны держаться пустынных мест и посещать несколько деревень, потому что они опасны. Мы попали в такую ловушку, что, пока я жив, трудно было бы придумать худшую”.
  Тревога снова овладела Хеленой. Желая получить от Заглобы хоть слово надежды, она спросила: “Но на этот раз ты спасешь меня и себя?”
  “Конечно, - сказал старый лис, - голова дана для того, чтобы думать о теле. Я так привязался к тебе, что буду бороться за тебя, как за свою собственную дочь. Но, по правде говоря, хуже всего то, что мы не знаем, где укрыться, потому что Золотоноша - небезопасное убежище ”.
  - Я точно знаю, что мои двоюродные братья там.
  “Они есть, или их нет; возможно, они уехали оттуда и вернулись в Розлоги другой дорогой, не той, по которой мы едем. Я больше рассчитываю на гарнизон, если в замке всего полполка. Но здесь есть кагамлик и много тростника. Мы переправимся на другой берег и вместо того, чтобы плыть по течению к дороге, поплывем вверх по течению, чтобы ускользнуть от преследования. Это правда, что мы поедем в сторону Разлогов, но недалеко.
  - Мы подъедем к Броваркам, - сказала Елена, - от которых есть дорога на Золотоношу.
  “ Так-то лучше. Останови свою лошадь!
  Они напоили лошадей. Заглоба, оставив Елену, тщательно спрятанную в камышах, отправился искать брод. Он легко нашел один, потому что он находился всего в нескольких ярдах от того места, к которому они пришли, — как раз там, где пастухи обычно перегоняли своих лошадей через реку, которая была достаточно мелкой, но берег был неудобным, потому что зарос камышом и мягким. Переправившись через реку, они поспешили вверх по течению и скакали без отдыха до самой ночи. Дорога была плохая, потому что в Кагамлик впадало много ручьев, которые, расходясь к устью, образовывали болота и мягкие места.
  Время от времени приходилось искать броды или пробиваться через них
  заросли тростника, труднопроходимые для конных путешественников. Лошади устали и едва волочили ноги; временами они так сильно спотыкались, что Заглобе казалось, что они больше не выдержат. Наконец они вышли на высокий сухой берег, поросший дубами. Но была уже ночь, и очень темно.
  Дальнейшее движение было невозможно, так как в темноте легко было оступиться в глубоких болотах и погибнуть. Поэтому Заглоба решил подождать до утра.
  Он расседлал лошадей, привязал и выпустил их пастись; затем собрал листьев для постели, расстелил на них попоны и, накрыв обоих буркой, сказал Елене:
  “ Ложись и спи, потому что тебе больше нечем заняться. Роса смоет твои глаза, и это хорошо. Я тоже положу голову на седло, потому что я не чувствую костей в своем теле. Мы не будем разводить костер, потому что его свет привлечет пастухов. Ночь коротка, и мы двинемся дальше на рассвете. Мы петляли по своим следам, как зайцы, правда, не слишком продвигаясь вперед; но мы так скрыли тропу, что дьявол, который нас найдет, будет пыхтеть. Спокойной ночи!
  “Спокойнойночи!”
  Стройный молодой казак опустился на колени и долго молился, подняв глаза к звездам. Заглоба взвалил седло на плечи и отнес его к какому-то
  расстояние, где он искал место для ночлега. Берег был удачно выбран для привала; он был высоким и сухим, к тому же свободным от москитов. Густые листья дубов могли бы послужить сносной защитой от дождя.
  Хелена долго не могла уснуть. События прошедшей ночи сразу же всплыли в ее памяти так же ярко, как жизнь. В темноте появились лица ее убитой тети и двоюродных братьев. Ей казалось, что она заперта в комнате с их телами и что Богун вот-вот придет. Она увидела его бледное лицо, сведенные от боли темные соболиные брови и устремленный на нее взгляд. Невыразимый ужас охватил ее. Но действительно ли она вдруг прозреет сквозь темноту вокруг своих двух блестящих глаз?
  Луна, выглянув на мгновение из-за облаков, несколькими лучами осветила дубы и придала причудливые формы пням и ветвям.
  На лугах перекликались жаворонки, в степях - перепела; временами до них доносились какие-то странные и отдаленные крики ночных птиц или зверей. Ближе слышалось фырканье их лошадей, которые, щипая траву и подпрыгивая в своих путах, уходили все дальше и дальше от спящих. Но все эти звуки успокоили Елену, ибо они рассеяли фантастические видения и вернули ее к реальности; сказали ей, что эта комната, которая постоянно была у нее перед глазами, и эти трупы ее друзей, и этот бледный Богун с жаждой мести во взгляде, были обманом чувств, прихотью страха, не более того. Несколько дней назад мысль о такой ночи под открытым небом в пустыне напугала бы ее до смерти; теперь, чтобы обрести покой, она была вынуждена вспомнить, что на самом деле находится на берегу Кагамлика и далеко от дома.
  Голоса перепелов и перила убаюкали ее. Звезды мерцали всякий раз, когда ветерок шевелил ветви, жуки шуршали в дубовых листьях; она наконец заснула. Но ночи в пустыне тоже таят в себе сюрпризы. Уже светало, когда издалека до ушей Хелены донеслись ужасные звуки — вой, фырканье, а затем визг, такой полный боли и ужаса, что кровь застыла у нее в жилах. Она вскочила на ноги, вся в холодном поту, охваченная ужасом и не зная, что делать. Внезапно Заглоба промчался мимо нее. Он бросился без шапки, в направлении крика, с пистолетом в руке. Через некоторое время послышался его голос: “У-ха! у-ха!” раздался пистолетный выстрел, затем все стихло. Хелене показалось, что она ждала целую вечность. Наконец она услышала шаги Заглобы под берегом.
  “Пусть собаки сожрут вас, пусть с вас сдерут шкуры, пусть евреи носят вас в своих ошейниках!”
  В голосе Заглобы звучало неподдельное отчаяние.
  “ Что случилось? ” спросила Хелена.
  - Волки съели наших лошадей.
  “ Господи, Мария! они оба?
  “Одного съедают, другого калечат так, что он не может стоять. Они прошли не более трехсот ярдов и заблудились.
  - Что нам теперь делать? - спросил я.
  “Что нам делать? Выстругаем себе палки и сядем на них. Знаю ли я, что нам делать? Здесь чистое отчаяние. Говорю вам, дьявол, несомненно, преследует нас, чему не стоит удивляться, ибо он, должно быть, друг Богуна или его кровный родственник. Что нам делать? Могу ли я превратиться в лошадь, если я знаю, — тогда тебе, по крайней мере, было бы на чем ездить верхом. Я негодяй, если когда-либо попадал в такое затруднительное положение”.
  - Пойдем пешком.
  “ Для вашей светлости хорошо путешествовать по-крестьянски, с вашими двадцатью годами, но не для меня с моим окружением. Однако я говорю неправильно, потому что здесь любой клоун может придраться, только собаки ходят пешком. Чистое отчаяние, поскольку Бог добр ко мне! Конечно, мы не будем здесь сидеть, мы пойдем дальше
  прямо; но когда мы доберемся до Золотоноши, мне неизвестно. Если неприятно бежать верхом, то тяжелее всего пешком. Теперь с нами случилось худшее, что только могло случиться. Мы должны покинуть седла и нести на своих плечах все, что кладем себе на язык”.
  “Я не позволю тебе нести это бремя в одиночку; я тоже понесу все необходимое”.
  Заглобе было приятно видеть такую решимость в Елене.
  “Я должен быть либо турком, либо язычником, чтобы позволить тебе. Эти белые руки и стройные плечи не для бремени. С Божьей помощью я справлюсь; только мне нужно часто отдыхать, потому что, всегда слишком воздержанный в еде и питье, я теперь задыхаюсь. Давайте возьмем с собой попоны для сна и немного провизии, но их будет не так уж много, поскольку нам придется подкрепляться непосредственно самим.
  Сразу же они приступили к укреплению, во время которого пан Заглоба, отбросив свою хваленую воздержанность, занялся долгим дыханием.
  Около полудня они достигли брода, через который время от времени проезжали люди и повозки, потому что на обоих берегах виднелись следы колес и лошадей.
  - Может быть, это и есть дорога в Золотоношу.
  - Спросить не у кого.
  Едва Заглоба замолчал, как издалека до их ушей донеслись голоса.
  - Подождите! - прошептал Заглоба. - Мы должны спрятаться.
  Голоса продолжали приближаться к ним.
  “ Ты что-нибудь видишь? ” спросила Хелена.
  - Я верю.
  - Кто идет? - спросил я.
  “ Слепой старик с лирой. Его ведет юноша, Сейчас они снимают сапоги. Они придут к нам через реку.
  Через некоторое время плеск воды показал, что они действительно переправляются.
  Заглоба и Елена вышли из своего укрытия.
  “ Слава Богу! ” громко произнес аристократ.
  “Во веки веков!” - ответил старик. “Но кто ты?”
  “ Христиане. Не бойся, дедушка!
  “Пусть Святой Николай дарует вам здоровье и счастье!”
  - А ты откуда идешь, дедушка? - спросил я.
  “Из Броварок”.
  - И куда ведет эта дорога? - спросил я.
  “ О, за фермерские дома и деревни.
  - Это не относится к Золотоноше?
  - Может, и так.
  - Вы давно уехали из Броварок? - спросил я.
  - Вчера утром.
  -А вы были в Розлогах?
  “ Да. Но говорят, что рыцари пришли туда, что там была битва.
  - Кто это сказал? - спросил я.
  “О, так говорили в Броварках. Пришел один из слуг принцессы, и то, что он рассказал, было ужасно!”
  - И вы его не видели?
  “ Я? Я не вижу человека, я слепой.
  -А этот юноша? - спросил я.
  “Он видит, но он немой. Я единственный, кто его понимает”.
  “Далеко ли отсюда до Розлогов, ведь мы направляемся туда?”
  “О, это так далеко!”
  - Значит, вы говорите, что были в Розлогах?
  - Да, были.
  “ Итак! ” сказал Заглоба и внезапно схватил юношу за плечо. “Ha!
  негодяи, преступники, воры! вы разгуливаете повсюду в качестве шпионов, подстрекая крепостных к восстанию. Вот, Федор, Олекса, Максим, возьмите их, разденьте догола и повесьте или утопите; бейте их, — они мятежники, шпионы, — бейте, убейте их!”
  Он начал тащить юношу за собой и грубо трясти его, с каждым мгновением крича все громче и громче. Старик бросился на колени, моля о пощаде; юноша издавал звуки ужаса, свойственные немым, а Елена с изумлением смотрела на нападение.
  “ Что ты делаешь? ” спросила она, не веря собственным глазам.
  Но Заглоба кричал, проклинал, двигал ад, призывал все невзгоды и болезни, угрожал всевозможными мучениями и смертью.
  Принцесса подумала, что у него помутился рассудок.
  “ Уходи! ” крикнул он ей. “ Тебе не подобает видеть, что здесь будет происходить. Уходи, я тебе говорю!”
  Он повернулся к старику. “ Раздевайся, клоун! Если ты этого не сделаешь, я разрежу тебя на куски.
  Повалив юношу на землю, Заглоба начал раздевать его собственными руками. Старик, испугавшись, бросил свою лиру, сумку и пальто так быстро, как только мог.
  “Скидывай все, или тебя убьют!” - крикнул Заглоба.
  Старик начал снимать рубашку.
  Елена, видя, к чему клонится дело, поспешила прочь и, убегая, услышала проклятия Заглобы.
  Пройдя некоторое расстояние, она остановилась, не зная, что делать.
  Рядом был ствол дерева, поваленный ветром; она села на него и стала ждать. До ее ушей донеслись крики немого юноши, стоны старика и рев Заглобы.
  Наконец все стихло, за исключением щебета птиц и шелеста листьев.
  Через некоторое время послышались тяжелые шаги запыхавшегося человека. Это был Заглоба.
  На плечах он нес одежду, снятую со старика и юноши, в руках - две пары сапог и лиру. Подойдя ближе, он начал подмигивать своим здоровым глазом, улыбаться и пыхтеть. Очевидно, он был в отличном настроении.
  “Ни один придворный герольд не стал бы кричать так, как я, - сказал он, - пока я не охрип; но я получил то, что хотел. Я позволил им ходить голыми, когда их родила мать. Если султан не сделает меня пашой или господарем Валахии, он неблагодарный человек, потому что я создал двух турецких святых. О, негодяи! они умоляли меня оставить им хотя бы рубашки. Я сказал им, что они должны быть благодарны за то, что я оставил им жизнь. И вот, смотрите, юная леди! Все новое — и пальто, и ботинки, и рубашки.
  В этом Содружестве, где мусор так одевается, должен быть хороший порядок
  богато. Но они были на фестивале в Броварках, где собрали немалую сумму денег и купили все новое на ярмарке. Ни один дворянин в этой стране не станет пахать столько, сколько менестрель будет просить милостыню. Поэтому я отказываюсь от своей карьеры рыцаря и буду раздевать дедушек на большой дороге, ибо вижу, что таким образом я быстрее добьюсь успеха”.
  “С какой целью вы это сделали?” - спросила Хелена.
  - Просто подожди минутку, и я покажу тебе, с какой целью.
  Сказав это, он взял половину награбленной одежды и ушел в камыши, покрывавшие берег. Через некоторое время в камышах послышались звуки лиры, и появился не пан Заглоба, а настоящий “дедушка” Украины, с бельмом на одном глазу и седой бородой. “Дедушка”
  подошла Елена, напевая хриплым голосом:—
  “О, светлый сокол, мой родной брат,
  Высоко ты паришь,
  И далеко ты летишь!”
  Принцесса хлопнула в ладоши, и впервые с момента ее бегства из Разлогов улыбка осветила ее прекрасное лицо.
  - Если бы я не знал, что это ты, я бы никогда тебя не узнал.
  “Что ж, ” сказал Заглоба, - я знаю, что лучшей маски вы не видели ни на одном празднике.
  Я сам заглянул в Кагамлик; и если я когда-нибудь видел дедушку покрасивее, то повесьте меня. Что касается песен, то у меня в них недостатка нет. Что вы предпочитаете? Может быть, вы хотели бы услышать о Марусе Богуславе, о Бондаревне или о смерти Серпаховой; я могу вам это дать. Я негодяй, если не могу добыть корку хлеба среди худших негодяев, которые только существуют”.
  “Теперь я понимаю ваш поступок, почему вы сняли одежду с этих бедных созданий, потому что безопаснее переходить дорогу переодетым”.
  “ Конечно, ” сказал Заглоба. “ а ты как думаешь? Здесь, к востоку от Днепра, люди хуже, чем где бы то ни было; и теперь, когда они услышали о войне с запорожцами и победах Хмельницкого, никакая сила не удержит их от восстания. Ты видел тех пастухов, которые хотели заполучить наши шкуры. Если гетманы немедленно не свергнут Хмельницкого, вся страна будет в огне через два-три дня, и как мне провести вас через банды восставших крестьян? И если бы тебе пришлось попасть к ним в руки, тебе лучше было бы остаться у Богуна.
  “ Этого не может быть! Я предпочитаю смерть, ” перебила Хелена.
  Но я предпочитаю жизнь; ибо смерть - это то, от чего ты не можешь избавиться никаким умом. Я думаю, однако, что Бог послал нам этого старика и юношу. Я напугал их принцем и всей его армией так же, как и пастухов.
  Они будут три дня голыми сидеть в камышах от ужаса, а к тому времени мы каким-нибудь образом переодетыми доберемся до Золотоноши. Мы найдем твоих кузенов и действенную помощь; если нет, мы пойдем дальше, к гетманам, — и все это в безопасности, потому что деды не боялись крестьян и казаков. Мы могли бы спокойно пронести свои головы через лагерь Хмельницкого. Но мы должны избегать татар, потому что они заберут тебя, как юношу, в плен ”.
  - Тогда я тоже должен переодеться?
  “ Да, сбрось свою казацкую одежду и переоденься крестьянским юношей, хотя ты довольно хорош собой для дочери кузнечика, как я для дедушки; но это ничего не значит. Ветер обожжет твое лицо, а мой живот провалится от ходьбы. Я буду потеть изо всех сил.
  Когда валахи выжгли мне глаз, я подумал, что со мной случилось нечто совершенно ужасное; но теперь я вижу, что это действительно преимущество, потому что дедушка, который не был слепым, попал бы под подозрение. Ты поведешь меня за руку и будешь звать меня Онуфрий, потому что так зовут меня менестрели. А теперь одевайся как можно быстрее
  как сможешь, раз уж пришло время отправляться в дорогу, которая пешком для нас будет такой длинной”.
  Заглоба отошел в сторону, и Елена сразу же начала переодеваться в мальчика-менестреля. Умывшись в реке, она сбросила казацкую шубу и взяла крестьянскую свитку, соломенную шляпу и котомку. К счастью, юноша, которого раздел Заглоба, был высоким, так что все это хорошо подошло Хелене.
  Вернувшийся Заглоба внимательно осмотрел ее и сказал:
  “ Боже, спаси меня! не один рыцарь охотно снял бы свои доспехи, если бы у него был такой слуга, как вы; и я знаю одного гусара, который наверняка снял бы. Но мы должны что-то сделать с этими волосами. Я видела красивых парней в Стамбуле, но такого красивого, как ты, никогда”.
  “Дай Бог, чтобы моя красота не причинила мне вреда!” - сказала Елена. Но она улыбнулась, потому что похвала Заглобы защекотала ее женское ухо.
  “Красота никогда не оборачивается злом, и я приведу вам пример этого; ибо, когда турки в Галаце выжгли мне один глаз и хотели выжечь
  во-вторых, жена паши спасла меня из-за моей необычайной красоты, остатки которой вы, возможно, видите до сих пор”.
  - Но ты сказал, что валахи выжгли тебе глаз.
  “Они были валахами, но стали турками и служили паше в Галаце”.
  - Они не выжгли тебе ни одного глаза.
  “ Но от раскаленного железа на нем выросла катаракта. Это все равно. Что ты хочешь сделать со своими локонами?
  “ Что? Я должен их отрезать?
  “ Ты должен. Но как?
  - Твоей саблей.
  — Этим мечом можно отрубить голову, но волосы ... я не знаю, как это сделать.
  “Хорошо, я сяду вон у того бревна и положу на него свои волосы, ты можешь ударить и отрезать их, но не отрубай мне голову!”
  “О, не бойся! Не раз я снимал фитиль со свечей, когда был пьян, не обрезая свечу. Я не причиню тебе вреда, хотя этот поступок - первый в своем роде в моей жизни”.
  Елена села возле бревна и, перекинув через него свои тяжелые темные волосы, подняла глаза на Заглобу. - Я готова, - сказала она. - Снимай!
  Она улыбнулась несколько печально, потому что ей было жаль этих кос, которые возле головы едва можно было обхватить двумя руками. Заглоба испытал что-то вроде неловкости. Он обошел ствол, чтобы удобнее было резать, и пробормотал:
  “Тьфу, тьфу! Я бы лучше стал цирюльником и стриг казацкие хохолки. Я кажусь палачом, приступающим к своей работе, ибо вам известно, что ведьмам срезают волосы, чтобы в них не прятались дьяволы и не ослабляли силу пыток. Но ты не ведьма, поэтому этот поступок кажется мне позорным, за который, если пан Скшетуский не отрежет мне уши, я ему заплачу. Честное слово, у меня мурашки бегут по руке. По крайней мере, закрой глаза!”
  “ Все готово! ” сказала Хелена.
  Заглоба выпрямился, словно привстав на стременах для удара. Металлическое лезвие просвистело в воздухе, и в этот момент темные пряди соскользнули по гладкой коре на землю.
  “ Все кончено! ” сказал в свою очередь Заглоба.
  Елена вскочила, и тотчас же коротко остриженные волосы темным кругом упали вокруг ее лица, на котором выступил румянец стыда, — ибо в то время обрезание девичьих волос считалось большим позором; поэтому это было с ее стороны тяжкой жертвой, на которую она могла пойти только в случае крайней необходимости. На ее глазах действительно выступили слезы, и Заглоба, сердитый на себя, не сделал никакой попытки утешить ее.
  “ Мне кажется, я отважился на что-то бесчестное, и я повторяю вам, что пан Скшетуский, если он достойный кавалер, обязан отрезать мне уши. Но этого нельзя было избежать, потому что ваш пол был бы обнаружен сразу. Теперь, по крайней мере, мы можем продолжать с уверенностью. Я тоже расспрашивал старика о дороге, приставив кинжал к его горлу. Согласно тому, что он сказал, мы увидим в степи три дуба; рядом с ними находится Волчий овраг, а вдоль оврага проходит дорога через Демьяновку в Золотоношу. Он сказал, что по дороге едут подводчики, и можно было бы посидеть с ними в повозках. Мы с тобой переживаем тяжелое время, которое я навсегда запомню; ибо теперь мы должны расстаться с саблей, поскольку ни менестрелю, ни его мальчику не подобает носить на себе знаки благородства. Я положу ее под это дерево. Может быть, Бог позволит мне найти ее здесь в другой раз. Эта сабля участвовала во многих экспедициях, и она была причиной великих побед. Поверьте, я был бы сейчас командующим армией, если бы не зависть и злоба людей, обвинявших меня в любви к крепким напиткам. Так всегда бывает на свете — ни в чем нет справедливости! Когда я не бросался навстречу гибели, как дурак, и умел сочетать благоразумие с доблестью, как второй Палач, пан Зацвилиховский был первым, кто сказал, что я трус. Он хороший человек, но у него злой язык. На днях он грызся на меня за то, что я играл роль брата с казаками; но если бы не это, ты бы не избежал власти Богуна.
  Разговаривая, Заглоба засунул саблю под дерево, прикрыл ее растениями и травой, затем перекинул сумку и лиру через плечо, взял посох, заостренный кремневыми камнями, пару раз взмахнул руками и сказал:
  “Что ж, это неплохо. Я могу зажечь свет в глазах какой-нибудь собаки или волка этим посохом и пересчитать его зубы. Хуже всего то, что мы должны идти пешком, но помощи нет. Идем!”
  Они пошли дальше — темноволосый юноша впереди, старик за ним. Тот ворчал и ругался, потому что ему было жарко идти пешком, хотя над степью дул легкий ветерок. Ветерок обжег и загорел лицо красивого мальчика. Вскоре они подошли к оврагу, на дне которого был родник, который перегонял свои чистые воды в Кагамлик. Вокруг этого оврага, недалеко от реки, на насыпи росли три крепких дуба; к ним сразу же повернули наши путники. Они наткнулись также на следы дороги, которая казалась желтой в степи из-за цветов, росших на помете крупного рогатого скота. Дорога была пустынна; не было ни погонщиков, ни пятен дегтя на земле, ни медленно движущихся серых быков. Но тут и там лежали кости крупного рогатого скота, растерзанные волками и белеющие на солнце. Путники продолжали свой путь, отдыхая только в тени дубрав. Темноволосый мальчик прилег вздремнуть на зеленом дерне, а старик наблюдал. Они также переходили через ручьи; и когда брода не было, они искали его, проходя некоторое расстояние вдоль берега.
  Иногда старик также переносил мальчика на руках с силой, удивительной для человека, который просил милостыню. Но он был крепким менестрелем! Так они тянулись до вечера, когда мальчик сел на обочине дороги в дубраве и сказал:
  “У меня перехватило дыхание, я истратил свои силы; я не могу идти дальше, я лягу здесь и умру”.
  Старик был ужасно огорчен. “О, эти проклятые пустоши, ни дома, ни хижины у дороги, ни живой души! Но мы не можем провести здесь ночь. Уже наступает вечер, через час стемнеет, — и просто послушай!”
  Старик замолчал, и на некоторое время воцарилась глубокая тишина. Но вскоре его нарушил отдаленный заунывный звук, который, казалось, доносился из недр земли; он действительно доносился из оврага, лежавшего недалеко от дороги.
  “Это волки”, - сказал Заглоба. “Прошлой ночью у нас были лошади, они съели их; на этот раз они доберутся и до нас самих. У меня, правда, есть пистолет под свиткой, но я не знаю, хватит ли моего пороха на два заряда, и мне бы не хотелось быть ужином на волчьей свадьбе.
  Слушай! Еще один вой!”
  Вой послышался снова, и, казалось, уже ближе.
  “ Встань, дитя мое! ” сказал старик. “ и если ты не сможешь идти, я понесу тебя. Что делать? Я вижу, что испытываю к тебе большую привязанность, и это, несомненно, потому, что, живя без жены, я не могу оставить своих законных потомков; а если у меня и есть незаконнорожденные, то они язычники, потому что я долгое время жил в Турции. Со мной кончается семья Заглоба с ее гербом ‘На лбу’. Ты позаботишься о моей старости, но сейчас ты должен встать и сесть мне на плечи”.
  “Мои ноги стали такими тяжелыми, что я не могу пошевелиться”.
  “ Ты хвастался своей силой. Но прекрати! прекрати! Клянусь Богом, я слышу лай собак. Вот и все. Это собаки, а не волки. Тогда Демьяновка, о которой рассказывал мне старый менестрель, должна быть недалеко. Хвала Всевышнему! Я подумал, что не стоит разводить костер из-за волков, потому что мы наверняка должны были лечь спать, мы так устали. Да, это собаки. Ты слышишь?”
  “ Пойдем дальше, ” сказала Хелена, к которой внезапно вернулись силы.
  Едва они вышли из леса, как неподалеку показался дым из нескольких коттеджей. Они увидели также три купола церкви, покрытые свежей черепицей, которые еще сияли в сумерках от
  последние отблески вечерних сумерек. Лай собак с каждым мгновением казался ближе, отчетливее.
  “Да, это Демьяновка; это не может быть другим местом”, - сказал Заглоба. “ Менестрелей везде принимают гостеприимно; может быть, мы найдем ужин и ночлег, а может быть, добрые люди отвезут нас дальше. Подождите минутку! это одна из деревень принца; в ней должен жить агент. Мы отдохнем и узнаем новости. Принц, должно быть, уже в пути. Помощь может прийти раньше, чем вы ожидаете. Помни, что ты немой. Я начал не с того конца, когда сказал тебе называть меня Онуфрием, потому что, поскольку ты немой, ты не можешь называть меня никак. Я буду говорить за вас и за себя, и, хвала Господу! Я могу использовать крестьянскую речь так же хорошо, как латынь. Двигайтесь дальше, двигайтесь дальше!
  Вот и первый коттедж рядом. Боже мой! когда же наши скитания подойдут к концу? Если бы мы могли выпить немного подогретого пива, я бы вознес хвалу Господу Богу даже за это”.
  Заглоба замолчал, и некоторое время они шли молча; затем он снова заговорил.
  “Помни, что ты тупой. Когда тебя спросят о чем-нибудь, укажи на меня и скажи: ‘Хм, хм, хм! нийя, нийя! Я видел, что у тебя много ума, и, кроме того, это вопрос наших жизней. Если бы мы случайно наткнулись на полк, принадлежащий гетманам или князю, то сразу сказали бы, кто мы такие, особенно если офицер вежлив и знаком с паном Скшетуским. Это правда, что вы находитесь под опекой принца, и
  вам нечего бояться солдат. О! что это за пожары вспыхивают в долине? Ах, там есть кузнецы — там есть кузница! Но я вижу, что на нем присутствует немалое количество людей. Давайте отправимся туда”.
  В расщелине, которая образовывала вход в ущелье, находилась кузница, из трубы которой вылетали снопы золотых искр; а сквозь открытые двери и многочисленные щели в стенах вырывался сверкающий свет, время от времени прерываемый темными фигурами, передвигающимися внутри. Перед кузницей в вечерних сумерках виднелось несколько темных фигур, стоявших кучками. Молоты в кузнице били в такт, что эхо было слышно повсюду; и этот звук смешивался с песнями перед кузницей, с гулом разговоров и лаем собак. Увидев все это, Заглоба тотчас же свернул в овраг, тронул свою лиру и запел:
  “Hei! на горе
  Видны Жнецы,
  Под горой,
  Зеленая гора,
  Казаки идут дальше”.
  Распевая таким образом, он приблизился к толпе людей, стоявших перед кузницей. Он огляделся. Это были крестьяне, по большей части пьяные.
  Почти у всех в руках были палки; на некоторых из этих палок были косы, обоюдоострые и заостренные. Кузнецы в кузнице были специально заняты изготовлением этих наконечников и сгибанием кос.
  “А, дедушка! дедушка!” - закричали в толпе.
  “ Слава Богу! ” сказал Заглоба.
  “Во веки веков!”
  - Скажите мне, дети, это Демьяновка?
  “ Да, это Демьяновка. Но почему вы спрашиваете?
  “Я спрашиваю, потому что люди сказали мне по дороге, - продолжал дедушка, - что здесь живут хорошие люди, что они приютят старика, дадут ему еды
  и выпей, позволь ему переночевать и дай ему немного денег. Я стар; я прошел долгий путь, а этот мальчик не может продвинуться дальше ни на шаг. Он, бедняга, немой; он ведет меня, потому что я незрячий. Я слепой несчастный. Бог благословит вас, добрые люди. Святой Николай чудотворец благословит вас. Святой Онуфрий благословит тебя. В одном глазу у меня осталось немного Божьего света; в другом навсегда темно. Поэтому я путешествую со своей лирой. Я пою песни и живу, как птицы, тем, что выпадает из рук добрых людей”.
  - А ты откуда, дедушка? - спросил я.
  “О, издалека, издалека! Но дай мне отдохнуть, ибо я вижу здесь, у кузницы, скамью.
  Садись, бедняжка! ” сказал он, указывая Елене на скамейку. “Мы из Ладавы, добрые люди, и уехали из дома давным-давно, но сегодня мы приехали с фестиваля в Броварках”.
  “А ты слышал там что-нибудь хорошее?” - спросил старый крестьянин с косой в руке.
  “Мы слышали, мы слышали, но есть ли в этом что-то хорошее, мы не знаем. Там собралось много людей. Они говорили о Хмельницком, что он победил сына гетмана и его рыцарей. Мы также слышали, что крестьяне восстают против дворян на русском берегу”.
  Тотчас же толпа окружила Заглобу, который, сидя рядом с Еленой, время от времени ударял по струнам лиры.
  - Значит, ты слышал, отец, что народ восстает?
  - Я так и сделал, ибо жалок наш крестьянский удел.
  - Но они говорят, что этому когда-нибудь придет конец?
  “В Киеве они нашли на алтаре письмо от Христа, в котором говорилось, что по всей Украине будет страшная война и прольется много крови”.
  Полукруг перед скамейкой, на которой сидел Заглоба, сузился еще больше.
  - Вы говорите, там было письмо?
  “Был, пока я жив. О войне и пролитии крови. Но я не могу говорить дальше, потому что у меня пересохло в горле, бедный старик!”
  “ Вот тебе, отец, порция горалки; и расскажи нам, что ты слышал в этом мире. Мы знаем, что менестрели ходят повсюду и знают все. Среди нас уже были такие. Они сказали, что от Хмельницкого для панов настанет черный час. Нам сделали эти косы и пики, чтобы не быть последними; но мы не знаем, начинать ли нам сейчас или ждать письма от Хмельницкого”.
  Заглоба опорожнил миску, причмокнул губами, немного подумал, а потом сказал: “Кто тебе сказал, что пора начинать?”
  “Мы хотим начать сами”.
  “Начинайте! начинайте!” - раздалось множество голосов. “Если запорожцы победили панов, тогда начинайте!”
  Косы и пики задрожали в сильных руках и издали зловещий лязг. Затем последовала минута молчания, нарушаемая лишь стуком молотов в кузнице
  продолжали избивать. Будущие убийцы ждали, что скажет старик.
  Он думал и думал; наконец спросил:
  - Чьи вы люди? - спросил я.
  “У князя Ереми”.
  - И кого же ты собираешься убить?
  Крестьяне переглянулись.
  “ Он? ” спросил старик.
  -Мы не смогли с ним справиться.
  “О, вы не справитесь с ним, дети, вы не справитесь с ним! Я был в Лубнах и видел этого принца собственными глазами. Он ужасен! Когда он
  от его криков в лесу дрожат деревья, а когда он топает ногой, образуется овраг. Король боится его, гетманы повинуются ему, и все в ужасе от него. У него больше солдат, чем у хана или султана. О, вам с ним не справиться, дети, вам с ним не справиться! Он охотится за вами, а не вы за ним. И я знаю то, чего ты еще не знаешь, что все поляки придут ему на помощь; а где есть Шест, там есть и сабля”.
  Мрачное молчание овладело толпой; старик снова ударил по своей лире и, подняв лицо к луне, продолжал:
  “ Принц идет, он идет, и с ним столько прекрасных перьев и знамен, сколько звезд на небе или чертополоха в степи.
  Ветер летит перед ним и стонет; и знаете ли вы, дети мои, почему стонет ветер? Он стонет над вашей судьбой. Мать Смерть летит перед ним с косой и наносит удар; и знаете ли вы, во что она наносит удар? Она наносит удар по вашим шеям”.
  “О Господи, помилуй нас!” - раздались тихие, испуганные голоса.
  Снова не было слышно ничего, кроме стука молотков.
  “Кто здесь агент принца?” - спросил старик.
  “Пан Гдешинский”.
  -И где же он? - спросил я.
  - Он убежал.
  - Почему он убежал? - спросил я.
  “ Он убежал, потому что услышал, что они делают для нас косы и пики.
  Он испугался и убежал.
  - Тем хуже, потому что он расскажет о тебе принцу.
  “Почему ты каркаешь, дедушка, как ворон?” - спросил старый крестьянин. “Мы верим, что для лордов наступает черный час, и не будет ни того, ни другого
  на русском или татарском берегу лорды или князья, — только казаки, свободные люди; не будет больше ни земельной ренты, ни баррельного налога, ни мельничного налога, ни транспортного налога, ни евреев, ибо так написано в послании Христа, о котором вы сами говорили. А Хмельницкий так же силен, как и принц. Пусть они дерутся!”
  “Дай Бог!” - сказал старик. “Ох, горька наша крестьянская доля! В прежние времена было иначе”.
  “Кому принадлежит земля? Принцу. Кому принадлежит степь? Принцу. Кому принадлежат леса? Принцу. У кого есть скот? Принц. И в старые времена это были Божьи леса и Божья степь; кто бы ни пришел первым, он брал их и ни с кем не был связан. Теперь все принадлежит лордам и принцам”.
  “Все принадлежит вам, дети мои; но я говорю вам одну вещь, которую вы сами знаете, что вам не справиться здесь с принцем. Вот что я вам скажу— кто хочет убивать панов, пусть не остается здесь, пока Хмельницкий не попробует свою силу на князе, но пусть отправляется в Хмельницкий, и прямо сейчас, завтра, ибо князь уже в пути. Если пан Гдешинский приведет его в Демьяновку, князь никого из вас в живых не оставит; он убьет вас до последнего человека. Пробивайтесь к Хмельницкому. Чем больше вас там, тем легче Хмельницкому добиться успеха. О, но ему предстоит тяжелая работа!
  Гетманы перед ним, армии короля без числа, а затем князь, более могущественный, чем гетманы. Спешите, дети, на помощь
  Хмельницкий и запорожцы; ибо они, бедняги, не выстоят без вашей помощи, а они сражаются против господ за вашу свободу и собственность. Поторопитесь! Вы спасетесь от князя и поможете Хмельницкому”.
  “Он говорит правду!” - раздались голоса в толпе.
  “Он хорошо говорит!”
  “Мудрый дедушка!”
  - Ты видел принца на дороге? - спросил я.
  “Я его не видел, но слышал в Броварках, что он покинул Лубны, что он жжет и убивает; и там, где он находит перед собой хотя бы одну пику, он оставляет позади только небо и землю”.
  “Господи, помилуй нас!”
  - А где нам искать Хмельницкого? - спросил я.
  “Я пришел сюда, дети, чтобы сказать вам, где искать Хмельницкого. Отправляйтесь, дети мои, в Золотоношу, затем в Трахтимиров, и там вас будет ждать Хмельницкий. Там собираются люди из всех деревень, домов и хижин; татары тоже придут туда. Вперед! Если ты этого не сделаешь, принц не оставит тебя ходить по земле”.
  - И ты пойдешь с нами, отец?
  “Пешком я не пойду, ибо земля пригибает мои старые ноги. Но приготовь телегу, и я поеду с тобой. Прежде чем мы приедем в Золотоношу, я проеду вперед, чтобы посмотреть, есть ли там польские солдаты. Если они есть, мы проедем мимо и направимся прямо к Трахтимирову. Это казацкая страна. А теперь дай мне чего-нибудь поесть и попить, потому что я голоден, и этот парень тоже голоден.
  Мы отправимся утром, и по дороге я буду петь вам о пане Потоцком и князе Ереми. О, это ужасные львы! На Украине будет большое кровопролитие. Небо ужасно красное, и луна как будто плавает в крови. Молите, дети, о милости Божьей, ибо никто долго не проживет в Божьем мире. Я слышал также, что вампиры восстают из своих могил и воют”.
  Смутный ужас охватил толпу крестьян; они стали невольно оглядываться по сторонам, осенять себя крестным знамением и перешептываться между собой. Наконец один из них крикнул:
  “За Золотоношу!”
  “ В Золотоношу! ” повторили все, как будто именно там были убежище и безопасность.
  “За Трахтимирова!”
  “Смерть полякам и лордам!”
  Вдруг вперед выступил молодой казак, потряс пикой и крикнул:
  - Отцы, если мы завтра поедем в Золотоношу, то сегодня вечером мы пойдем в дом управляющего.
  “ В дом управляющего! ” закричали сразу несколько голосов.
  “Сожги это! забирай товар!”
  Но менестрель, уронивший голову на грудь, поднял ее и сказал:
  “О, дети, не ходите в дом управляющего и не сжигайте его, иначе вы пострадаете. Принц может быть поблизости, он идет со своей армией; он увидит огонь, он придет, и будут неприятности. Лучше дай мне чего-нибудь поесть и покажи место для отдыха. И соблюдай свой покой!”
  “Он говорит правду!” - раздалось сразу несколько голосов.
  - Он говорит правду, а ты, Максим, дурак!“
  “Приходи, отец, ко мне домой на хлеб-соль и чашку медовухи и отдохни на сене до рассвета”, - сказал старый крестьянин, обращаясь к менестрелю.
  Заглоба встал и потянул Елену за рукав свитка. Она спала.
  “Мальчик смертельно устал; он заснул под самый стук молотков”, - сказал Заглоба. Но в душе он думал: “О, сладкая невинность, ты способна спать среди копий и ножей! Ясно, что ангелы небесные охраняют тебя и меня в твоем обществе”.
  Он разбудил ее, и они пошли дальше, к деревне, которая лежала на некотором расстоянии. Ночь была тихой; эхо ударов молотков сопровождало их. Старый крестьянин пошел впереди, показывая дорогу в темноте, а Заглоба, делая вид, что читает молитву, монотонно бормотал:
  “О Боже, помилуй нас, грешных, — Видишь ли ты, принцесса, — О Святая Пречистая, — что было бы с нами без этого крестьянского переодевания?— Как на земле, так и на небесах — Мы раздобудем чего-нибудь поесть, а завтра поедем в Золотоношу верхом, вместо того чтобы идти пешком — Аминь, аминь, аминь!—Богун может напасть на наши следы, потому что наши следы его не обманут; но будет поздно, потому что мы переправимся через Днепр у Прохоровки — Аминь!— Пусть черная смерть задушит их, пусть палач осветит им путь! Ты слышишь, принцесса, как они воют в кузнице?—Аминь!— Для нас настали ужасные времена, но я буду дураком, если не спасу тебя, даже если нам придется бежать в саму Варшаву”.
  “Что ты там бормочешь, брат?” - спросил крестьянин.
  “ О, ничего! Я молюсь за твое здоровье. Amen, amen!”
  - Вот мой коттедж.
  “Слава Богу!”
  “Во веки веков!”
  -Прошу вас откушать мой хлеб-соль.
  “Бог вознаградит тебя”.
  Немного позже менестрель основательно подкрепился бараниной и изрядной порцией медовухи. На следующее утро рано утром он двинулся дальше со своим
  парень-слуга в удобной телеге направляется в Золотоношу в сопровождении нескольких верховых крестьян, вооруженных пиками и косами.
  Они прошли через Коврайец, Чернобай и Крапивну. Путники видели, что все кипит; крестьяне вооружались во всех точках, кузницы работали с утра до ночи, и только страшное имя и власть князя Ереми все еще сдерживали кровавую вспышку. К западу от Днепра буря разразилась во всей своей ярости. Весть о поражении при Корсуни облетела всю Россию со скоростью молнии, и каждая живая душа устремилась туда.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXI.
  На следующее утро после бегства Заглобы казаки нашли Богуна наполовину задохнувшимся в пальто, в которое его завернул Заглоба; но так как его раны были несерьезными, он вскоре пришел в сознание. Вспомнив все случившееся, он пришел в ярость, взревел, как дикий зверь, обагрил руки кровью из собственной раненой головы и ударил людей кинжалом, так что казаки не смели приблизиться к нему. Наконец, не в силах удержаться в седле, он приказал привязать к двум лошадям еврейскую люльку и, сев в нее, как безумный помчался в направлении Лубен, полагая, что беглецы направились туда. Лежа на жидовской кровати, в собственной крови, он мчался по степи, как вампир, спешащий вернуться в свою могилу до рассвета; а за ним мчались его верные казаки, с мыслью, что они спешат навстречу очевидной смерти. Таким образом, они долетели до Васильевки, где находился гарнизон из ста венгерских пехотинцев, принадлежавший князю Ереми.
  Разъяренный главарь, как будто жизнь стала ему отвратительна, без колебаний набросился на них, сам бросившись первым в огонь, и после борьбы, длившейся несколько часов, изрубил людей на куски, за исключением нескольких человек, которых он пощадил, чтобы добиться от них признания под пытками. Узнав, что ни один дворянин с девушкой не сбежал по этой дороге, и сам не зная, что делать, он от сильной боли сорвал с себя бинты.
  Идти дальше было невозможно, так как повсюду по направлению к Лубнам были расквартированы войска князя, которому жители деревни, бежавшие во время битвы при Васильевке, должно быть, уже сообщили о нападении. Поэтому верные казаки забрали своего атамана, ослабевшего от ярости, и отвезли его обратно в Разлоги. Вернувшись, они не нашли и следа построек, потому что окрестные крестьяне разграбили и сожгли их вместе с князем Василием, думая, что в случае, если курцевичи или князь Ерема захотят наказать их, вину можно будет легко возложить на Богуна и его казаков. Они сожгли все пристройки, вырубили вишневый сад и убили всех слуг. Крестьяне беспощадно отомстили за жестокое правление и притеснения, которые они терпели от курцевичей.
  Сразу за Розлогами Плешневский, который привез из Чигирина весть о поражении при Желтых Водах, попал в руки Богуна. Когда его спросили, куда и с какой целью он направляется, он заколебался и не смог дать четких ответов; он попал под подозрение и, обжегшись, рассказал о победе Хмельницкого, а также о Заглобе, с которым познакомился накануне. Главарь обрадовался и глубоко вздохнул. Повесив Плешневского, он поспешил дальше, уверенный, что Заглоба от него не ускользнет. Пастухи дали несколько новых указаний, но за бродом все следы исчезли. Атаман не встретил менестреля, с которого Заглоба снял одежду, потому что тот спустился ниже по Кагамлику и, кроме того, был так напуган, что спрятался, как лиса, в камышах.
  Прошли еще день и ночь; и поскольку преследование в направлении Васильевки заняло ровно два дня, у Заглобы было много времени на его стороне. Что же было делать дальше? В этот трудный момент есаул пришел к Богуну с советом и помощью. Он был старым степным волком, с юности привыкшим выслеживать татар в Дикой местности.
  “Отец, - сказал он, - они бежали в Чигирин - и поступили мудро, потому что выиграли время, — но когда они услышали о Хмельницком и Юлии Води от Плешневского, они изменили дорогу. Ты сам видел, отец, что они свернули с большой дороги и бросились в сторону.
  - В степь?
  “ В степи я мог бы найти их, отец; но они пошли к Днепру, к гетманам; следовательно, они пошли либо через Черкассы, либо через Золотоношу и Прохоровку; и если они пошли даже на Переяслав, хотя я в это не верю, мы все равно найдем их. Мы должны идти, один в Черкассы, другой в Золотоношу, по дороге для фургонов; и быстро, потому что, как только они перейдут Днепр, они поспешат к гетманам, или татары Хмельницкого схватят их”.
  “Ты спеши в Золотоношу, а я поеду в Черкасы”, - сказал Богун.
  -Хорошо, отец.
  - И будь настороже, потому что он хитрый лис.
  “ Ай, отец! Я тоже хитрый.
  Установив таким образом план преследования, предводитель и есаул немедленно повернули — один к Черкаси, другой выше, к Золотоноше.
  Вечером того же дня старый есаул Антон добрался до Демьяновки.
  Деревня опустела; остались только женщины, потому что все мужчины ушли за реку, к Хмельницкому. Увидев вооруженных мужчин и не зная, кто они такие, женщины спрятались под соломенной крышей и в сараях. Казакам пришлось долго искать, но наконец они нашли старую женщину, которая ничего не боялась, даже татар.
  “ А где мужчины, мама? ” спросил Антон.
  - А я знаю? ” ответила она, обнажив свои желтые зубы.
  “ Мы казаки, мама, не бойся, мы не от поляков.
  “ Поляки? Пусть дьявол...
  - Полагаю, вы рады нас видеть?
  “ Ты? Пожилая женщина на мгновение заколебалась. - Да забери тебя чума!
  Антон растерялся, что делать, как вдруг дверь одного из коттеджей скрипнула, и оттуда вышла молодая, светловолосая женщина.
  “Ай! добрые люди, я слышал, что вы не поляки”.
  - Верно, это не так.
  - Вы из Хмельницкого? - спросил я.
  -Да.
  - Не от поляков? - спросил я.
  - Ни в коем случае.
  “А почему вы спрашиваете о людях?
  - Я спрашиваю, ушли ли они уже.
  - Они ушли.
  “ Слава Богу! А теперь скажи нам, не проезжал ли здесь дворянин, проклятый поляк с молодой женщиной?
  “ Дворянин? Поляк? Я их не видел.
  - Здесь никого не было?
  “ Там был ‘дедушка’. Он убедил людей идти к Хмельницкому через Золотоношу, потому что сказал, что князь Ерема направляется сюда”.
  -Где? - спросиля.
  “ Сюда. А отсюда можно было бы отправиться в Золотоношу, так сказал старик.
  - И старик убедил мужчин подняться?
  - Он так и сделал.
  -И он был один?
  - Нет, с глупым мальчиком.
  - Как он выглядел? - спросил я.
  -Кто? -спросиля.
  “Старик”.
  “ О, ай! старый, очень старый. Он играл на лире и жаловался на лордов. Но я его не видел.
  “ И он убедил мужчин подняться? ” спросил Антон.
  - Он так и сделал.
  - Ну, до свидания, молодая женщина.
  “Да пребудет с вами Бог!”
  Антон остановился в глубокой задумчивости. Если старик был переодетым Заглобой, почему он убедил крестьян отправиться к Хмельницкому и где он раздобыл этот маскарад? Где он оставил лошадей, ведь он бежал верхом? Но, прежде всего, почему он подстрекал крестьян к восстанию и предупреждал их о приближении принца? Дворянин не стал бы предупреждать их, и прежде всего он укрылся бы под защитой принца. И если князь действительно едет в Золотоношу, в чем нет ничего странного, то он непременно заплатит за Васильевку. Тут Антон вздрогнул; в этот момент он увидел в воротах новый штакетник, точь-в-точь как торчащий кол.
  “ Нет! Этот старик был всего лишь менестрелем и ничем больше. Нет никакой причины идти в Золотоношу, если только они не сбежали этим путем.
  Но Заглоба исчез. Что было делать дальше? Ждать? — но принц мог появиться. Идти на Прохоровку и переправиться через Днепр? — это значило бы попасть в руки гетманов.
  Для старого Дикого волка в широких степях становилось тесновато. Он также чувствовал, что, будучи волком, наткнулся в пане Заглобе на лису. Затем он ударил себя по лбу. Но почему этот “дедушка” повел людей в Золотоношу, за которой находится Прохоровка, а за ней и за Днепром гетманы и весь лагерь короля? Антон решил, что во что бы то ни стало поедет в Прохоровку.
  “Когда я буду у реки, если я услышу, что силы гетманов находятся на другом берегу, тогда я не буду переправляться, я пойду вдоль берега и присоединюсь к Богуну напротив Черкасс. Кроме того, по дороге я узнаю новости о Хмельницком.
  Из рассказа Плешневского Антон уже знал, что Хмельницкий занял Чигирин; что он послал Кривоноса против гетманов и должен был немедленно последовать за ним вместе с Тугай-беем. Антон был опытным солдатом и, хорошо зная ситуацию в стране, был уверен, что битва уже должна была состояться. В таком случае необходимо было знать, что делать. Если бы Хмельницкий был разбит, силы гетманов в погоне за ним распространились бы по всей стране вдоль Днепра; в этом случае не было бы смысла искать Заглобу. Но если бы Хмельницкий победил, — во что, по правде говоря, Антон не очень верил, — то было бы легче победить сына гетмана, чем самого гетмана, передовой отряд, чем всю армию.
  “О, - подумал старый казак, - нашему атаману лучше было бы подумать о своей шкуре, чем о молодой девушке!" Близ Чигирина он , возможно , пересек реку
  Днепр, а оттуда вовремя соскользнул в Сечь. Здесь, между князем Еремеем и гетманами, ему будет трудно проложить себе дорогу.
  С этими мыслями он быстро двинулся с казаками в направлении Сулы, которую ему предстояло пересечь сразу за Демьяновкой, желая попасть в Прохоровку. Они отправились в Могильну, расположенную у самой реки. Здесь удача улыбнулась Антону, потому что Могильна, как и Демьяновка, была пустынна. Однако он застал наготове шаланды и паромщиков, которые принимали на себя крестьян, бежавших к Днепру.
  Приднепровье не осмелилось восстать под рукой князя; но, чтобы компенсировать это, крестьяне покинули все хутора, слободы и деревеньки, чтобы присоединиться к Хмельницкому и встать под его знамена. Весть о победе запорожцев при Желтых Водах птицей облетела все Приднепровье. Дикие жители не могли оставаться в покое, хотя особенно там они почти не испытывали притеснений; ибо, как уже было сказано, принц, беспощадный к мятежникам, был настоящим отцом для мирных поселенцев.
  Его надзиратели по этому поводу опасались совершить несправедливость по отношению к вверенным им людям. Но этот народ, незадолго до этого превратившийся из разбойников в земледельцев, устал от суровости правил и порядка. Поэтому они бежали туда, где теплилась надежда на дикую свободу. Во многих селах даже женщины бежали в Хмельницкий. В Чабановце и Высоком все население вышло на улицу, сжигая дома позади себя, чтобы некуда было возвращаться. В тех деревнях, в которых еще оставалось несколько человек, их заставляли браться за оружие.
  Антон сразу же начал расспрашивать паромщиков о новостях за Днепром. Сообщения поступали, но противоречивые, путаные, невразумительные. Говорили, что Хмельницкий сражался с гетманами; одни говорили, что он был разбит, другие - что он одержал победу. Крестьянин, бежавший в сторону Демьяновки, сказал, что гетманы были взяты в плен. Перевозчики заподозрили, что это переодетый дворянин, но побоялись задержать его, потому что услышали, что войска принца уже близко. Определенный страх увеличил численность армии князя повсюду и превратил ее в вездесущие подразделения; ибо не было ни одной деревни во всем Приднепровье, в которой не говорилось бы, что князь “прямо здесь, рядом”. Антон видел, что повсюду его отряд считали принадлежащим князю Ереме.
  Но вскоре он успокоил перевозчиков и начал расспрашивать о демьяновских крестьянах.
  “О да, они проехали. Мы перевезли их на другую сторону”, - сказал паромщик.
  - И с ними был менестрель?
  - Да, был.
  — А немой мальчик со стариком, парнишка?
  - Да, был.
  - Как выглядел менестрель? - спросил я.
  “Он был не старый, грузный, глаза у него были как у рыбы, и на одном из них была катаракта”.
  “О, это он!” - пробормотал Антон и спросил дальше: “А мальчик?”
  “О, батюшка атаман, - сказал перевозчик, - настоящий ангел! Мы никогда не видели такого мальчика”.
  Тем временем, пока они приближались к берегу.
  “А, мы отведем ее к атаману!” - пробормотал Антон себе под нос. Затем он повернулся к казакам: “По коням!”
  Они мчались вперед, как стая испуганных дроф, хотя дорога была трудной, потому что местность была изрезана ущельями. Но они вошли в широкий овраг, на дне которого было что-то вроде естественной тропы, образованной протекающим родником. Овраг простирался до Каврайца. Они проскакали несколько миль, не останавливаясь; Антон на лучшем коне впереди. Уже было видно широкое устье оврага, когда Антон внезапно натянул поводья, так что задние подковы захрустели по камням.
  - Что это? - спросил я.
  Вход внезапно потемнел от людей и лошадей. Отряд вошел парами и выстроился по шесть человек в ряд. Всадников было около трехсот.
  Антон посмотрел; и хотя он был старым солдатом, закаленным ко всем опасностям, сердце его бешено заколотилось в груди, а лицо покрылось смертельной бледностью.
  Он узнал драгун князя Ереми.
  Бежать было слишком поздно. Отряд Антона отделяло от драгун едва ли двести ярдов, и усталые лошади казаков не могли далеко убежать. Драгуны, увидев их, подъехали рысью. В одно мгновение казаки были окружены со всех сторон.
  “ Кто вы такой? ” строго спросил командир.
  “ Люди Богуна! ” ответил Антон, видя, что нужно сказать правду. Но, узнав поручика, которого он видел в Переяславе, он тут же воскликнул с притворной радостью: “О, пан Кушель! Слава Богу!”
  “ А! это ты, Антон? - спросил лейтенант, глядя на есаула. “ Что ты здесь делаешь? Где твой атаман?”
  “Великий гетман послал нашего атамана к князю просить помощи; поэтому он отправился в Лубны и приказал нам пройти по деревням и ловить дезертиров”.
  Антон лгал как по заказу; но он верил в это, — поскольку драгуны отходили от Днепра, они не могли еще знать ни о нападении на Розлоги, ни о битве при Васильевке, ни о каких-либо начинаниях Богуна.
  Тем не менее лейтенант добавил: “Можно сказать, что вы хотели перебежать на сторону мятежников”.
  - О, лейтенант, если бы мы хотели попасть в Хмельницкий, нам не следовало бы находиться по эту сторону Днепра.
  “Это, ” сказал Кушель, — очевидная истина, которую я не могу отрицать. Но атаман не найдет князя в Лубнах.
  - Где он? - спросил я.
  - Он был в Прилуках, но, возможно, вчера отправился в Лубны.
  “ Очень жаль! У атамана есть письмо гетмана к князю. И могу ли я взять на себя смелость спросить, не из Золотоноши ли вы едете?
  “ Нет; мы стояли в Каленках, а теперь получили приказ идти в Лубны, как и вся остальная армия. Оттуда двинется принц со всеми своими силами. Но куда ты направляешься?”
  - В Прохоровку, потому что там крестьяне переходят реку.
  - Многие ли из них бежали?
  “О, много, много!”
  “Ну, тогда иди! Да пребудет с тобой Бог!”
  “ Сердечно благодарю вас, лейтенант. Храни вас Бог!
  Драгуны разомкнули свои ряды, и эскорт Антона выехал из них к устью оврага.
  Выбравшись из оврага, Антон остановился и внимательно прислушался; и когда драгуны скрылись из виду и смолкло последнее эхо, он повернулся к своим казакам и сказал:
  “ Знаете ли вы, простаки, что, если бы не я, вы скоро задыхались бы, насаженные на колья, в Лубнах? А теперь вперед, даже если мы выбьем последний вздох из наших лошадей!”
  Они помчались дальше со всей скоростью.
  “Нам повезло вдвойне, — подумал Антон, - во-первых, потому, что мы спаслись в целости и сохранности, а во-вторых, потому, что те драгуны шли не из Золотоноши, и Заглоба упустил их; потому что, если бы он встретил их, он был бы в безопасности от любой погони”.
  По правде говоря, судьба была очень неблагосклонна к Заглобе, не позволив ему встретиться с Кушелем и его компанией, ибо тогда он был бы немедленно спасен и избавлен от всякого страха.
  Тем временем известие о корсунской катастрофе обрушилось на Заглобу в Прохоровке подобно удару грома. По деревням и хуторам по дороге в Золотоношу уже ходили слухи о большом сражении, даже о победе Хмельницкого; но Заглоба не придавал им значения, ибо знал по опыту, что с каждым сообщением среди простого народа все больше и больше разрастается до неслыханных размеров, и что, особенно о превосходстве казаков, люди охотно рассказывали чудеса. Но в Прохоровке уже трудно было сомневаться. Страшная и зловещая правда ударила, как дубиной по голове. Хмельницкий одержал победу, армия короля была сметена, гетманы оказались в плену, и вся Украина была в огне.
  Сначала Заглоба потерял голову, так как оказался в ужасном положении. Удача не улыбнулась ему в дороге, потому что в Золотоноше он не нашел гарнизона, а старая крепость была заброшена. Он ни на минуту не сомневался, что Богун преследует его и что рано или поздно тот выйдет на его след. Правда, он попятился назад, как загнанный заяц; но он знал насквозь гончую, которая охотилась на него, и знал, что эта гончая не позволит сбить себя со следа. За спиной у Заглобы был Богун, а перед ним - море крестьянских восстаний, резни, пожарищ, татарских набегов и разъяренных толп. Бежать в таком положении было трудновыполнимой задачей, особенно для молодой женщины, которая, хотя и была переодета мальчиком-менестрелем, повсюду привлекала внимание своей необычайной красотой. По правде говоря, этого было достаточно, чтобы заставить человека потерять голову.
  Но Заглоба никогда не терял самообладания надолго. Среди величайшего хаоса в своем мозгу он прекрасно видел одну вещь, или, скорее, чувствовал это наиболее отчетливо, — что он боялся Богуна в сто раз больше, чем огня, воды, восстания, резни или самого Хмельницкого. При одной мысли, что он может попасть в руки ужасного вождя, по его телу пробежали мурашки. “Он сдерет с меня кожу”, - постоянно повторял он. “Но впереди - море восстания!”
  Оставался один способ спасения — покинуть Елену и предоставить ее воле Божьей; но Заглоба не хотел этого делать и не допускал такой мысли в свою голову. Что ему оставалось делать?
  “Ах, - подумал он, “ сейчас не время искать принца. Передо мной море; я окунусь в это море. По крайней мере, я спрячусь и с Божьей помощью доплыву до другого берега”. И он решил переправиться на правый берег Днепра.
  Это была нелегкая задача в Прохоровке. Николай Потоцкий уже собрал для Кречовского и его людей все шаланды и шлюпки, большие и малые, от Переяслава до Чигирина. В Прохоровке была только одна дырявая шаланда.
  Тысячи людей, бежавших из окрестностей Днепра, ждали этой шаланды. Все хижины, коровники, амбары, сараи по всей деревне были разграблены. Все было невероятно дорого. Заглоба действительно был вынужден зарабатывать на кусок хлеба своей лирой и песнями. В течение двадцати четырех часов не было прохода. Шаланда дважды получала повреждения, и ее пришлось ремонтировать. Заглоба провел ночь, сидя с Еленой на берегу реки вместе с толпой пьяных крестьян, которые сидели вокруг костров. Ночь тоже была ветреной и холодной. Принцесса была измучена и страдала от боли, потому что крестьянские сапоги натерли ей ноги; она боялась, что заболеет так сильно, что не сможет двигаться. Ее лицо потемнело и побледнело, чудесные глаза потухли; каждое мгновение она боялась, что ее узнают под маскировкой или что подойдут люди Богуна. В ту же ночь она увидела ужасное зрелище. Несколько дворян, пытавшихся укрыться во владениях Вишневецкого от нападения татар, были выведены крестьянами из устья реки Рось и преданы смерти на берегу реки.
  Кроме того, в Прохоровке жили два еврея со своими семьями. Обезумевшая толпа швыряла их в реку, а когда они не сразу шли ко дну, их сталкивали длинными палками вместе с их
  жены и дети. Это сопровождалось шумом и пьянством.
  Подвыпившие мужчины резвились с подвыпившими женщинами. Страшные взрывы смеха зловеще звучали на темных берегах Днепра. Ветер развеял огонь; красные головни и искры, гонимые ветром, разлетались по волнам и гасли. Время от времени поднималась тревога. Время от времени пьяный, хриплый голос кричал в темноте: “Спасайтесь! Ереми идет!” И толпа слепо бросилась к берегу, топча друг друга и сталкивая друг друга в воду. Однажды они чуть не налетели на Заглобу и принцессу. Это была адская ночь, казавшаяся бесконечной. Заглоба выпросил кварту вудки, напился сам и заставил выпить принцессу; иначе она упала бы в обморок или подхватила лихорадку. Наконец волны Днепра начали белеть и блестеть. Наступил рассвет.
  День был облачный, хмурый, бледный. Заглобе хотелось как можно скорее переправиться на другой берег. К счастью, шаланду починили, но толпа перед ней была огромной.
  “Место для дедушки, место для дедушки!” - закричал Заглоба, держа Елену на вытянутых руках и защищая ее от давления. “Место для дедушки! Я еду в Хмельницкий и Кривонос. Место для дедушки, добрые люди! Дорогие мои, пусть черная смерть задушит вас и ваших детей! Я плохо вижу; я упаду в воду; мой мальчик утонет. Уступите дорогу, дети! Пусть паралич сотрясет каждую вашу конечность; пусть вы умрете на костре!”
  Таким образом, ссорясь, умоляя, расталкивая толпу сильными руками, он подтолкнул Елену к шлюпке, вскарабкался сам и затем снова начал ссориться, —
  “ Вас здесь уже много. Почему вы так толпитесь? Вы потопите шаланду. Почему вас так много здесь? Хватит, хватит! Придет и твоя очередь, а если этого не произойдет, не беда!”
  “Хватит, хватит!” - закричали те, кто был на баркасе. “Оттолкнитесь, оттолкнитесь!”
  Весла согнулись, и шаланда начала отходить от берега. Быстрое течение сразу же понесло ее вниз, несколько в сторону Домонтова.
  Они прошли примерно половину ручья, когда со стороны Прохоровки послышались крики. Среди людей у реки поднялось страшное волнение. Одни как дикие бежали к Домонтову, другие прыгали в воду. Некоторые кричали и махали руками или бросались на землю.
  “Что это? Что случилось?” спросили на баркасе.
  “Ереми! ” крикнул чей-то голос.
  “Yeremi, Yeremi! Давайте убежим”, - кричали другие.
  Весла начали лихорадочно колотить по воде; шаланда мчалась по волнам, как казацкая ладья. В тот же момент на берегу Прохоровки появились всадники.
  “ Армии Ереми! ” закричали кто-то на лодке.
  Всадники ехали вдоль берега, оборачивались, о чем-то спрашивали людей. Наконец они начали кричать лодочникам: “Стойте, стойте!”
  Заглоба посмотрел, и холодный пот покрыл его с головы до ног. Он узнал казаков Богуна. На самом деле это был Антон со своими людьми.
  Но, как уже говорилось, Заглоба никогда надолго не терял голову. Он прикрыл глаза, как человек с плохим зрением, глядя; должно быть, он смотрел довольно долго.
  Наконец он заплакал, как будто кто—то вытаскивал его из кожи вон, -
  “ О, дети, это казаки Вишневецкого! О, ради Бога и его Святой Пречистой Матери, скорее на берег! Мы смиримся с потерей тех, кто остался, и снимем шлюпку; если нет, смерть нам всем!”
  “О, скорее, скорее! снимайте шаланду!” - кричали другие.
  Поднялся крик, в котором не было слышно криков со стороны Прогоровки. Затем лодка заскрежетала по прибрежному гравию.
  Крестьяне начали выпрыгивать наружу, но некоторые из них не успели приземлиться, как другие уже ломали перила и прорубали дно своими топорами. Доски и обломки начали разлетаться по воздуху. Злополучная лодка была разрушена с остервенением, разорвана на куски; ужас придал сил беснующимся людям.
  И все это время Заглоба кричал: “Режь! руби! ломай! рви! сжигай!
  Спасайтесь! Ереми идет! Ереми идет!”
  Крича таким образом, он посмотрел своим здоровым глазом на Елену и начал многозначительно бормотать.
  Тем временем крики с другого берега усилились ввиду разрушения лодки, но это было так далеко, что они не могли разобрать, о чем шла речь. Размахивание руками казалось угрожающим и только увеличивало скорость разрушения.
  Через некоторое время шаланда исчезла, но внезапно из каждой груди вырвался крик ужаса.
  “Они прыгают в воду! они плывут к нам!” - ревели крестьяне.
  На самом деле, один всадник впереди, а за ним еще несколько человек погнали своих лошадей в воду, чтобы переплыть на другой берег. Это был поступок почти безумной смелости, ибо, усиленная весенним половодьем, река неслась сильнее обычного, образуя тут и там множество водоворотов. Увлекаемые течением реки, лошади не могли переплыть ее напрямик; течение начало нести их с необычайной быстротой.
  “Они не переплывут!” - закричали крестьяне.
  “Они тонут!”
  “Слава Богу! О! о! одна лошадь уже пала! Смерть им!”
  Лошади проплыли треть реки, но вода несла их вниз с возрастающей скоростью. Очевидно, они начали терять силы; постепенно они погружались все глубже и глубже. Через некоторое время мужчины, лежавшие на спине, оказались в воде по пояс. Крестьяне из Шелепухи побежали к воде посмотреть, что происходит; теперь над водой виднелись только головы лошадей, которые доходили мужчинам до груди. Но теперь они проплыли половину реки. Внезапно одна лошадиная голова и один человек скрылись под водой; вслед за этим вторая, третья, четвертая, пятая - число пловцов уменьшалось с каждой минутой. По обе стороны реки в толпе царило глубокое молчание, но все бежали по течению воды, чтобы посмотреть, что произойдет. Теперь две трети реки было преодолено; число пловцов все еще уменьшалось, но слышалось тяжелое фырканье лошадей и голоса героев, подгонявших их; было ясно, что кто-то переправится.
  “Привет, дети! к вашим мушкетам! Погибель людям принца!”
  Вырвались клубы дыма, затем раздался грохот мушкетов. С реки донесся крик отчаяния, и через некоторое время лошади и люди исчезли.
  река очистилась; только кое-где вдалеке, в круговерти волн, на мгновение чернело брюхо лошади, на мгновение сверкала красным шапка казака.
  Заглоба посмотрел на Елену и пробормотал:
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXII.
  Князь Вишневецкий узнал о поражении при Корсуни еще до того, как Скшетуского нашли сидящим на развалинах Разлогов, поскольку Поляновский, один из его гусарских офицеров, принес весть об этом в Сеготин. До этого князь был в Прилуках и оттуда отправил Богуслава Машкевича с письмом к гетманам, спрашивая, когда они прикажут ему выступить со всеми своими силами. Но так как пан Машкевич долго не возвращался с ответом гетманов, князь двинулся дальше к Переяславу, разослав во все стороны приказ отрядам, чтобы полки, разбросанные тут и там по Приднепровью, как можно скорее собрались в Лубнах.
  Но пришло известие, что некоторые казачьи полки, размещенные на заставах вдоль границ после нападения татар, рассеялись или присоединились к восстанию. Таким образом, принц увидел, что его силы внезапно уменьшились, и был немало опечален, ибо он не ожидал, что те люди, которых он так часто приводил к победе, когда-нибудь покинут его. Однако, встретившись с паном Поляновским и получив известие о беспрецедентной катастрофе, он скрыл это от армии и направился к Днепру, думая наугад отправиться в гущу бури и восстания и либо отомстить за поражение, смыть позор с армий, либо пролить свою собственную кровь. Он рассудил, что какие-то, и, возможно, большие, части армии Короны должны были остаться после
  поражение. Они, если присоединить их к его шеститысячной дивизии, могли бы сравняться с Хмельницким в надежде на победу.
  Остановившись в Переяславе, он приказал пану Володыовскому и пану Кушелю разослать своих драгун во все стороны — в Черкассы, Мантово, Секирную, Бучач, Стайки, Трахтимиров и Ржищев, — собрать все лодки и плавсредства, которые они где-либо смогут найти. Затем армия должна была переправиться с левого фланга на Ржищев.
  Гонцы узнали о поражении от беглецов, которых они встречали то тут, то там; но во всех вышеупомянутых местах они не могли найти ни одной лодки, поскольку, как уже говорилось, великий гетман коронный задолго до этого отобрал половину из них у Кречовского и Барабаша, а мятежная толпа на правом берегу уничтожила остальных из страха перед князем. Но Володыевский с десятью людьми переправился на правый берег на плоту, который он наспех соорудил из бревен деревьев, и захватил несколько казаков, которых привел к принцу, который узнал от них об огромных масштабах восстания и ужасных плодах поражения при Корсуни. Вся Украина восстала до последнего человека. Восстание распространилось подобно наводнению, которое с каждым мгновением охватывает все большую равнину, занимая все больше и больше места. Дворяне защищались в больших и малых замках, но многие из этих замков уже были захвачены.
  Сила Хмельницкого возрастала с каждым мгновением. Пленные казаки назвали численность его армии в двести тысяч человек, а в паре
  со временем это могло увеличиться вдвое. По этой причине он остался в Корсуне после битвы и немедленно воспользовался установившимся миром, чтобы собрать людей в свои бесчисленные войска. Он разделил толпу на полки, назначил полковников из числа атаманов и опытных запорожских есаулов и отправил отряды или целые дивизии для захвата соседних замков. Учитывая все это. Князь Ереми увидел, что из-за отсутствия лодок, постройка которых для армии в шесть тысяч человек заняла бы несколько недель, и из-за силы противника, которая возросла сверх всякой меры, не было возможности переправиться через Днепр в тех краях, в которых он тогда находился. Пан Поляновский, полковник Барановский, комендант лагеря, Александр Барановский, Володыевский и Вурцель выступали за то, чтобы двигаться на север к Чернигову, который находился по другую сторону густых лесов, оттуда они двинулись бы на Любеч и переправились через реку к Брагинову. Это было долгое и опасное путешествие, ибо за Черниговскими лесами, в направлении Брагинова, простирались огромные болота, по которым было нелегко пройти даже пехоте, и тем, чем они должны были быть для тяжелой кавалерии -обозами и артиллерией.
  Предложение, однако, понравилось князю; но он хотел, прежде чем отправиться в этот долгий и, как он считал, неизбежный путь, еще раз показаться в своих приднепровских владениях, предотвратить немедленное восстание, собрать шляхту под свое крыло, вселить в народ ужас и оставить после себя память об этом ужасе, который в отсутствие повелителя был бы единственной защитой для страны и опекуном всех, кто не смог бы выступить с армией. Кроме того, княгиня Гризельда, княгини Збараские, фрейлины, весь двор и несколько полков, а именно пехота, все еще находились в Лубнах. Поэтому князь решил отправиться в Лубны для последнего прощания.
  Войска двинулись в тот же день, и во главе их шел пан Володыевский со своими драгунами, которые, хотя и были все без исключения русскими, все еще держались в рамках дисциплины и обучались как обычные солдаты, почти превосходя в лояльности другие полки. В стране пока было тихо. То тут, то там формировались банды негодяев, которые грабили как замки, так и коттеджи.
  Большую часть этих банд принц уничтожил по дороге и насадил на колья. Простой народ восстал на пустом месте. Их умы кипели, в глазах и душах крестьян горел огонь, они тайно вооружались и бежали за Днепр; но страх все еще был сильнее жажды крови и убийства. Однако можно было бы счесть дурным предзнаменованием на будущее то, что жители тех деревень, из которых крестьяне не ушли к Хмельницкому, бежали при приближении армии, словно опасаясь, что грозный князь прочтет на их лицах то, что было скрыто в их сердцах, и заранее накажет их. И он наказывал везде, где находил малейший признак зарождающегося бунта; и поскольку его натура была безгранична как в награждении, так и в наказании, он наказывал без меры и милосердия. В то время можно было бы сказать, что по обоим берегам Днепра бродили два вампира— один, Хмельницкий, пожирал дворян; другой, князь Еремея, уничтожал восставший народ. Среди крестьян ходили слухи, что, когда эти двое встретятся, солнце померкнет и вода во всех реках станет красной. Но встреча не состоялась; ибо Хмельницкий, победитель при Желтых Водах и Корсуни, — тот Хмельницкий, который разбил вдребезги армии короны, который взял в плен гетманов и который тогда был во главе сотен тысяч воинов, - просто боялся лубенского лорда, который собирался искать его к западу от Днепра. Войска князя миновали Слепород. Сам князь остановился на отдых в Филиппове, где ему сообщили, что от Хмельницкого прибыли послы с письмом и просят аудиенции. Князь приказал немедленно привести их. Затем шестеро запорожцев вошли в дом младшего старосты, где князь
  останавливался. Они вошли достаточно смело, особенно главный из них, атаман Сухая Рука, отличившийся победой при Корсуне и своим новым званием полковника. Но когда они увидели принца, такой страх охватил их, что они упали к его ногам, не смея вымолвить ни слова.
  Вождь, окруженный своими главными рыцарями, приказал им встать и спросил, что они принесли.
  - Письмо от гетмана, - ответил Сухая Рука.
  Князь пристально посмотрел на казака и ответил тихо, но с ударением на каждом слове:
  “От бандита, негодяя и разбойника, а не от гетмана!”
  Запорожцы побледнели, вернее, посинели и, опустив головы на грудь, молча стояли у двери. Тогда князь приказал пану Машкевичу взять письмо и прочесть его.
  Письмо было скромным, хотя и после Корсуни. Лиса взяла верх над львом в Хмельницком, змея над орлом, потому что он вспомнил, что писал Вишневецкому. Он льстил, чтобы успокоить, а потом тем легче ужалить. Он писал, что произошедшее произошло по вине Чаплинского и что переменчивая фортуна отвернулась от гетманов; следовательно, это была не его вина, а их злая судьба и притеснения, которым подвергались казаки на Украине. Тем не менее он просил князя не обижаться, простить его и навсегда остаться его послушным и усердным слугой; и чтобы снискать расположение своих послов и уберечь их от гнева, он объявил, что отпустил пана Скшетуского, гусарского офицера, захваченного в Сече, в целости и сохранности.
  Теперь последовали жалобы на высокомерие Скшетуского, который отказался принимать письма Хмельницкого к князю, чем нанес большое оскорбление достоинству гетмана и всего запорожского войска. Подобной надменности и презрению, с которыми казаки сталкивались со стороны поляков на каждом шагу, Хмельницкий приписывал специально все, что произошло от Желтых Вод до Корсуни. Письмо заканчивалось заверениями в сожалении и верности Содружеству, а также предложениями услуг Ереми.
  Сами посланники были поражены, когда услышали это письмо, поскольку они ранее не знали о его содержании и предположили, что в нем содержались унизительные и суровые вызовы, а не просьбы. Им было ясно одно — Хмельницкий не хотел рисковать всем с таким известным лидером, и вместо того, чтобы двинуться на него всеми своими силами, медлил и обманывал его своим смирением, и, по-видимому, ждал, пока силы
  принц, должно быть, был измотан походами и схватками с различными отрядами; одним словом, он, казалось, боялся принца. Послы стали еще более услужливыми и во время чтения внимательно вглядывались в лицо принца, чтобы понять, смогут ли они найти в нем час своей смерти. Хотя, придя сюда, они были готовы умереть, все же тогда ими овладел страх. Принц слушал спокойно, но время от времени опускал веки, словно желая сдержать скрытые внутри молнии, и было видно, как на ладони, что он сдерживает страшный гнев. Когда письмо было закончено, он ничего не ответил послам, а просто приказал Володыевскому удалить их и держать под охраной; затем он сам повернулся к полковникам и сказал:
  “Велика хитрость этого врага, ибо он хочет усыпить мою бдительность этим письмом, чтобы напасть на меня во сне; или он двинется в сердце Речи Посполитой, заключит условия и получит иммунитет от уступающих поместий и короля, и тогда он почувствует себя в безопасности, — ибо, если бы я захотел воевать с ним после этого, не он, а я действовал бы против воли Речи Посполитой и был бы признан мятежником”.
  Вурцель схватил себя за голову. “О, vulpes astuta!”
  “Итак, джентльмены, какие действия вы советуете предпринять?” - спросил принц. “Говори смело, и тогда я укажу тебе свою собственную волю”.
  Старый Зацвилиховский, незадолго до этого покинувший Чигирин и присоединившийся к князю, сказал:
  “Пусть это будет по воле вашего высочества; но если нам будет позволено поговорить, тогда я скажу, что вы озвучили намерения Хмельницкого с присущей вам быстротой, ибо это то, что вы говорите, и никто другой. Поэтому я думаю, что нет необходимости обращать внимание на его письмо, но после обеспечения будущей безопасности принцессы следует перейти Днепр и начать войну до того, как Хмельницкий поставит какие-либо условия. Для Содружества было бы позором терпеть подобные оскорбления безнаказанными. Но, - тут он повернулся к полковникам, - я жду вашего мнения, не называя свое собственное непогрешимым.
  Комендант лагеря Александр Замойский ударил саблей и сказал:
  “Достойный полковник, в вас говорит возраст, а также мудрость. Мы должны оторвать голову этой гидре, прежде чем она вырастет и сожрет нас.
  “Аминь!” - сказал священник Муховецкий.
  Другие полковники, вместо того чтобы говорить, последовали примеру командира, потрясая саблями, тяжело дыша и скрипя зубами; но Вурцель сказал:
  “Это прямое оскорбление имени вашего высочества, что этот негодяй осмелился написать вам. Кошевой атаман имеет ранг, подтвержденный и признанный Речью Посполитой, которым куренные атаманы могут маскировать свои действия. Но это мнимый гетман, которого нельзя рассматривать ни в каком другом свете, кроме как как грабителя; и пан Скшетуский поступил достойно похвалы, когда отказался отнести свои письма вашему высочеству”.
  “Именно так я и думаю, - сказал принц. - и поскольку я не могу связаться с ним, он будет наказан в лице своих посланцев”. Затем он повернулся к полковнику татарского полка своей гвардии: “Вершул, прикажи своим татарам обезглавить этих казаков, а для их начальника пусть высекут кол и без промедления посадят его на него”.
  Вершул склонил голову, которая была красной, как пламя. Священник Муховецкий, который обычно сдерживал князя, скрестил руки, словно в молитве, и умоляюще заглянул ему в глаза, желая обрести пощаду.
  “Я знаю, священник, чего ты хочешь, - сказал принц, - но этого не может быть. Это необходимо из-за жестокостей, которые они совершили к западу от
  днепр, ради нашего собственного достоинства и на благо Речи Посполитой. Необходимо убедительно показать, что все же есть кто-то, кто не боится этого изгоя и обращается с ним как с бандитом, — кто, хотя и пишет с покорностью, действует с дерзостью и ведет себя на Украине так, как если бы он был независимым князем, и навлек на Речь Посполитую такой пароксизм, какого она не переживала уже много дней”.
  “ Ваше высочество, как он утверждает, он освободил пана Скшетуского целым и невредимым, ” робко сказал священник.
  “ Я благодарю вас от имени Скшетуского за то, что вы сравнили его с мясниками. Тут князь нахмурился. “ Но довольно! Я вижу, ” продолжал он, обращаясь к полковникам, “ что все ваши голоса за войну; такова и моя воля. Мы идем на Чигирин, попутно собирая дворян. Мы переправимся через реку в Брагине, затем двинемся на юг. Теперь в Лубны!”
  “Да будет Бог на нашей стороне!” - сказали полковники.
  В этот момент дверь отворилась, и в ней появился Розтворовски, поручик валашского полка, отправленный двумя днями ранее с тремя сотнями всадников на разведку.
  “Ваше высочество, ” воскликнул он, “ восстание распространяется. Розлоги сожжены.
  Гарнизон Васильевки разбит вдребезги!”
  “Как? что? где?” - спрашивали со всех сторон.
  Но принц сделал знак рукой, призывая к молчанию, и спросил: “Кто это сделал,
  — мародеры или войска?”
  - Говорят, это сделал Богун.
  - Богун?
  -Да.
  - Когда это произошло? - спросил я.
  - Три дня назад.
  - Вы пошли по следу, догнали их, схватили информаторов?
  Я последовал за ним, но не смог вернуться, потому что опоздал на три дня. По дороге я собирал новости. Они вернулись в Чигирин, затем разделились: одна половина отправилась в Черкассы, другая — в Зелотоношу и Прохоровку”.
  Тут пан Кушель сказал: “Я встретил отряд, который направлялся в Прохоровку, и сообщил вашему высочеству. Они сказали, что были посланы Богуном, чтобы помешать крестьянам переправиться через Днепр, поэтому я пропустил их”.
  “ Ты совершил глупость, но я тебя не виню. Трудно не быть обманутым, когда измена на каждом шагу, а земля под ногами горит”, - сказал принц.
  Внезапно он схватил себя за голову. “Боже всемогущий! ” воскликнул он. - Я помню, что Скшетуский сказал мне, что Богун покушался на честь Курцевичовны; теперь я понимаю, почему были сожжены Розлоги. Девушку, должно быть, унесли. Сюда, Володыевский! - сказал князь,
  “возьми пятьсот всадников и двигайся снова на Черкассы; пусть Быховец возьмет пятьсот валахов и пойдет через Золотоношу на Прогоровку. Не жалейте лошадей; тот, кто спасет девушку для меня, получит Еремеевку для
  жизнь. Вперед! вперед! Затем полковникам: “А мы пойдем в Лубны через Разлоги”.
  После этого полковники выбежали из дома заместителя старосты и поскакали к своим полкам. Солдаты бросились к своим лошадям. Князю привели гнедого скакуна, на котором он обычно ездил в свои походы. И вскоре полки двинулись в путь и длинной разноцветной сверкающей змеей растянулись по Филипповской дороге.
  У ворот глазам солдат предстало кровавое зрелище. На кольях изгороди виднелись отрубленные головы пятерых казаков, которые смотрели на марширующее мимо войско мертвыми белками открытых глаз; а на некотором расстоянии за воротами, на зеленом холмике, бился и дрожал атаман Сухая Рука, сидя прямо, насаженный на кол. Острие уже прошло через половину его тела; но несчастному атаману еще предстояли долгие часы умирания, ибо он мог дрожать там до ночи, прежде чем смерть усыпит его. В то время он не только был жив, но и обращал свои страшные глаза на полки, когда каждый из них проходил мимо, — глаза, которые говорили: “Пусть Бог накажет вас, и ваших детей, и ваших внуков до десятого колена, за кровь, за раны, за мучения! Дай Бог, чтобы вы погибли, вы и ваш род; чтобы всякое несчастье постигло вас! Дай Бог, чтобы вы постоянно умирали и чтобы вы никогда не смогли ни умереть, ни жить!” И хотя он был простым казаком, хотя он умер не в пурпуре и не в золотой ризе, а в простом синем кафтане, и не в замковых покоях, а под открытым небом на столбе, — все же эти его муки, эта смерть, кружившая над его головой, облекли его достоинством и придали его взгляду такую силу, такой океан
  ненависть в его глазах свидетельствовала о том, что все хорошо поняли, что он хотел сказать, и полки проехали мимо в молчании. Но он в золотом сиянии полудня возвышался над ними, сияя на свежеоструганном столбе, как факел.
  Князь проехал мимо, не обернувшись; священник Муховецкий осенил несчастного крестным знамением; и все было кончено, когда юноша из гусарского полка, ни у кого не спрашивая разрешения, направил свою лошадь к кургану и, приставив пистолет к уху жертвы, покончил с ее мучениями выстрелом. Все затрепетали от такого дерзкого нарушения воинских правил и, зная суровость принца, посмотрели на юношу как на растерянного; но принц ничего не сказал. Сделал ли он вид, что не слышит, или был погружен в свои мысли, достаточно того, что он ехал молча и только вечером приказал позвать молодого человека.
  Юноша стоял перед лицом своего господина едва живой, и ему казалось, что земля уходит у него из-под ног. Но принц спросил: —
  - Как тебя зовут? - спросил я.
  “Еленски”.
  - Вы стреляли в казака?
  “ Я это сделал, ” простонал он, бледный как полотно.
  - Зачем ты это сделал? - спросил я.
  “Потому что я не мог смотреть на эти мучения”.
  “О, ты увидишь так много их деяний, что при виде подобного зрелища жалость покинет тебя, как ангела; но поскольку из-за твоей жалости ты рисковал своей жизнью, казначей в Лубнах заплатит тебе десять золотых дукатов, и я беру тебя к себе на службу”.
  Все удивлялись, что дело завершилось таким образом; но тем временем было объявлено, что прибыл отряд из Золотоноши, и внимание было обращено в другую сторону.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXIII.
  Поздно вечером при лунном свете армия прибыла в Розлоги. Там они нашли пана Яна, сидящего на своей Голгофе. Рыцарь, как известно, совсем лишился чувств от боли и мучений; и когда ксендз Муховецкий привел его в чувство, офицеры унесли его и стали приветствовать и утешать, особенно пан Лонгин Подбипента, который в течение трех месяцев был популярным офицером в полку Скшетуского. Пан Лонгин тоже был готов быть его товарищем в вздохах и плаче и ради него сразу же дал новый обет, что будет поститься каждый вторник своей жизни, если Бог каким-либо образом пошлет лейтенанту утешение.
  Скшетуского сразу же препроводили к Вишневецкому в крестьянскую хижину. Когда князь увидел своего любимца, он не сказал ни слова; он только раскрыл ему объятия и ждал. Скшетуский с громкими рыданиями бросился в эти объятия. Ереми прижал его к своей груди и поцеловал в лоб, и присутствующие офицеры увидели слезы в его достойных глазах.
  Через некоторое время он заговорил:
  “Я приветствую тебя как сына, ибо думал, что больше никогда тебя не увижу. Мужественно несите свое бремя и помните, что у вас будут тысячи товарищей по несчастью, которые оставят жен, детей, родителей и друзей; и в результате
  капля воды теряется в океане, так что пусть ваши страдания утонут в море всеобщей боли. Когда такие ужасные времена настанут для нашей дорогой страны, всякий мужчина с мечом на боку не станет оплакивать собственную потерю, а поспешит на помощь общей матери и либо найдет облегчение в своей совести, либо примет славную смерть, получит небесный венец, а вместе с ним и вечное счастье”.
  “Аминь!” - сказал священник Муховецкий.
  “ О, я бы предпочел увидеть ее мертвой! ” простонал рыцарь.
  “Тогда плачьте, ибо велика ваша потеря, и мы будем плакать вместе с вами; ибо вы пришли не к язычникам, диким скифам или татарам, но к братьям и любящим товарищам. Скажи себе: ”Сегодня я буду оплакивать себя, но завтрашний день не мой", ибо помни, что завтра мы выступаем на битву".
  “Я пойду с тобой на край света, но я не могу утешить себя. Мне так тяжело без нее, что я не могу, я не могу...
  Бедняга схватился за голову, потом зажал пальцы зубами и принялся грызть их, чтобы заглушить стоны, ибо бушевала буря отчаяния
  разрываю его заново.
  “ Ты сказал: ‘Да будет воля Твоя!’ - сурово произнес священник.
  “Amen, amen! Я подчиняюсь его воле, но с болью. Я ничего не могу с этим поделать, ” ответил рыцарь прерывающимся голосом.
  Они могли видеть, как он боролся и корчился, и его страдания вызывали у всех слезы. Самыми чувствительными были Володыевский и Подбипента, которые изливались целыми потоками. Последний всплеснул руками и жалобно сказал:
  “Брат, дорогой брат, сдерживайся!”
  “ Послушайте! ” внезапно сказал принц. - У меня есть известие, что Богун бросился отсюда в сторону Лубен, потому что он зарубил моих людей под Васильевкой. Не отчаивайся слишком рано, потому что, возможно, он не нашел ее; если да, то зачем ему спешить в Лубны?”
  “Это может быть правдой как жизнь”, - воскликнули некоторые из офицеров. “Бог утешит вас”.
  Скшетуский открыл глаза, словно не понимая, о чем они говорят. Внезапно в его душе забрезжила надежда, и он бросился к ногам князя.
  — О, ваше высочество! - воскликнул он. - Моя жизнь, моя кровь...
  Он не мог больше говорить. Он так ослаб, что пану Лонгину пришлось поднять его и усадить на скамью; но по его виду было видно, что он ухватился за эту надежду, как утопающий за доску, и что боль оставила его. Офицеры раздули эту искру, сказав, что он может найти принцессу в Лубнах. Потом они отвели его в другой коттедж, а затем принесли медовухи и вина. Он хотел пить, но не мог, так сильно сдавило горло. Его верные товарищи выпили вместо него; и когда они развеселились, то начали обнимать и целовать его и удивляться его худобе и следам болезни, которые были у него на лице.
  - О, ты выглядишь как воскресший из мертвых, - сказал дородный пан Дзик.
  - Должно быть, они оскорбили тебя в Сечи и не дали ни еды, ни питья.
  -Расскажи нам, что с тобой случилось.
  “ Когда-нибудь я вам расскажу, ” сказал Скшетуский слабым голосом. “Они ранили меня, и я был болен”.
  - Они ранили его! - воскликнул пан Дзик.
  “Они ранили его, хотя он был посланником!” - добавил пан Слешинский. Офицеры, пораженные наглостью казаков, переглянулись, а затем начали с большим дружелюбием проталкиваться к пану Яну.
  - А вы видели Хмельницкого? - спросил я.
  - Я так и сделал.
  - Ну, давайте его сюда! - сказал Мигурский. - мы сейчас из него фарш сделаем.
  Ночь прошла в таких разговорах. К утру было объявлено, что вторая партия, отправленная более дальней дорогой в Черкассы, вернулась. Было очевидно, что люди из этого отряда пришли не с Богуном; однако они принесли замечательные новости. Они привели много людей, которых встретили на дороге и которые видели Богуна двумя днями раньше. Эти люди говорили, что вождь, очевидно, кого-то преследовал, потому что он повсюду расспрашивал, не видели ли толстого дворянина, убегавшего с молодым казаком. Кроме того, он ужасно спешил и летел с головокружительной скоростью. Люди также утверждали, что они не видели, как Богун уводил молодую женщину, и они непременно увидели бы ее, если бы она была с ним, потому что только несколько казаков следовали за вождем.
  Новое утешение, но также и новая тревога проникли в сердце Пан Яня, ибо эти истории были просто за пределами его понимания. Он не понимал, почему Богун, преследуя сначала в направлении Лубен, бросился на гарнизон Васильевки, а затем внезапно вернулся в направлении Черкасс. То, что он не увозил Елену, казалось несомненным, поскольку пан Кушель встретил отряд Антона, а ее с ними не было. Люди, которых сейчас привели со стороны Черкасс, не видели ее с Богуном. Где она могла быть тогда? Где она пряталась? Сбежала ли она? Если да, то в каком направлении? Почему ей не следовало бежать в Лубны, а не в Черкассы или Золотоношу? Отряды Богуна все еще преследовали кого-то в окрестностях Черкасс и Прохоровки. Но почему они спрашивали о
  благородный с молодой казачкой? На все эти вопросы поручик не находил ответа.
  “Соберитесь с мыслями, обсудите этот вопрос, объясните, что это значит”,
  сказал он офицерам: “Ибо моя голова не справится с этой задачей”.
  “ Я думаю, она, должно быть, в Лубнах, - сказал пан Мигурский.
  “ Невозможно! ” возразил Зацвилиховский. “ ибо, если бы она была в Лубнах, Богун поспешил бы в Чигирин и не стал бы подставляться гетманам, о поражении которых он в то время не мог знать. Если он разделил своих казаков и преследовал в двух направлениях, я говорю вам, что он преследовал только ее”.
  - А почему он спрашивал о старом дворянине и молодом казаке?
  Не нужно быть очень проницательным, чтобы догадаться об этом. Если она и сбежала, то не в женском платье, а наверняка переодетая, чтобы ее не обнаружили. Тогда, по моему мнению, этот казак - она.
  “ Уверен как жизнь, уверен как жизнь! ” повторили остальные.
  - Хорошо, но кто же этот аристократ?
  “Я этого не знаю, ” ответил старик, “ но мы можем спросить об этом. Крестьяне, должно быть, видели, кто здесь был и что произошло. Давайте приведем сюда хозяина этого коттеджа.
  Офицеры заторопились и вывели за плечо "младшего соседа” из коровника.
  - Ну, парень, - сказал Зацвилиховский, - ты был здесь, когда казаки с Богуном атаковали замок?
  Крестьянин, как водилось, стал клясться, что его при этом не было, что он ничего не видел, ничего не знает. Но Зацвилиховский знал, с кем имеет дело, поэтому сказал:
  “О, я знаю, ты, сын язычника, что ты был прямо здесь, когда они грабили это место. Солги кому-нибудь другому. Вот тебе золотой дукат, а вот солдат с мечом. Выбирай сам. Кроме того, если ты не расскажешь, мы сожжем деревню, и из-за тебя бедным людям будет причинен вред”.
  Затем "суб-сосед” начал рассказывать о том, что он видел. Когда казаки принялись пировать на площади перед домом, он пошел с другими посмотреть, что происходит. Они услышали, что старая княгиня и ее сыновья были убиты, но что Николай ранил атамана, который лежал как бездыханный. Что случилось с молодой женщиной, они не могли узнать, но на следующее утро на рассвете они услышали, что она сбежала с дворянином, который пришел с Богуном.
  “Вот и все! вот и все!” - сказал Зацвилиховский. “Вот ваш золотой дукат. Вы видите, что с вами ничего не случилось. И видели ли вы или кто-нибудь по соседству этого аристократа?
  - Я видел его, но он был не из этих мест.
  - Как он выглядел? - спросил я.
  - Он был ростом с печку, с седой бородой и ругался как менестрель; слеп на один глаз.
  - О, ради бога! - воскликнул пан Лонгин. - Это, должно быть, пан Заглоба.
  - Заглоба, кто же еще!“
  “Заглоба? Подожди! — Заглоба? — может быть, это он. Он водил компанию с Богуном в Чигирине, пил и играл с ним в кости. Может быть, это он. Описание ему подходит.
  Тут Зацвилиховский снова повернулся к крестьянину.
  - И этот дворянин сбежал с юной леди?
  - Да, мы так слышали.
  - Вы хорошо знаете Богуна?
  “ О, очень хорошо! Раньше он проводил здесь по нескольку месяцев кряду.
  - Но, может быть, этот дворянин увез ее к Богуну?
  “Нет, как он мог это сделать? Он связал Богуна, — связал его своим пальто, —
  затем, говорят, увез молодую леди так далеко, как только могли видеть глаза людей. Атаман взвыл, как оборотень, и еще до рассвета привязался к лошадям и помчался в сторону Лубен, но не нашел их; тогда он помчался в другом направлении”.
  “ Хвала Господу! ” сказал Мигурский. “ Может быть, она в Лубнах. То, что он поспешил в сторону Черкасс, еще ничего не значит; не найдя ее в одном месте, он попытался в другом”.
  Пан Янь уже стоял на коленях и горячо молился.
  “Ну-ну, ” сказал старый знаменосец, - я не думал, что в Заглобе есть такая отвага, что он осмелится напасть на такого героя, как Богун. Правда, он был очень дружелюбен к Скшетускому из-за тройной лубенской настойки, которую мы пили в Чигирине, он не раз упоминал об этом при мне и называл его выдающимся кавалером. Ну, ну, это все еще не укладывается у меня в голове, потому что он пропил немалую сумму денег Богуна. Но чтобы он связал Богуна и увел даму! Я не ожидал от него такого дерзкого поступка, потому что считал его склочником и трусом. Он хитер, но сильно преувеличивает; и вся храбрость таких людей обычно у них на устах”.
  “Пусть будет так, как ему нравится; достаточно того, что он вырвал принцессу из рук разбойников”, - сказал Володыевский. - И поскольку, как очевидно, у него нет недостатка в хитростях, он, несомненно, сбежал с ней таким образом, чтобы самому оказаться в безопасности от врага.
  “От этого зависела его собственная жизнь”, - сказал Мигурски.
  Тогда они повернулись к пану Яну и сказали: “Успокойся, дорогой товарищ, мы все еще будем твоими лучшими людьми!”
  - И выпьем на свадьбе.
  Зацвилиховский добавил: “Если он бежал за Днепр и услышал о поражении под Корсунем, он был вынужден вернуться в Чернигов, и в этом случае мы встретимся с ним по дороге”.
  “ За счастливое завершение всех бед и страданий нашего друга! ” крикнул Слешинский.
  Они начали поднимать бокалы за здоровье пана Яна, княгини, их будущих потомков и Заглобы. Так прошла ночь. На рассвете прозвучал марш, и войска двинулись к Лубнам.
  Путешествие было совершено быстро, так как войска князя отправились без обоза. Пан Ян хотел скакать впереди с татарским полком, но был слишком слаб. Кроме того, князь Ереми держал его при себе, так как хотел услышать отчет о его миссии в Сечи. Поэтому рыцарь был вынужден рассказать о том, как он путешествовал, как на него напали под Хортицей и утащили в Сечь, но умолчал о своих спорах с Хмельницким, чтобы не показалось, что он хвалит себя. Больше всего на князя подействовало известие о том, что у старого Гродзицкого не было пороха, и поэтому он не мог долго защищаться.
  “Это невыразимая потеря, ” сказал он, - поскольку эта крепость может нанести большой ущерб восстанию и помешать ему. Гродзицкий - известный человек, действительно
  решение и президиум Содружества. Почему он не послал ко мне за порохом? Я должен был отдать его ему из подвалов Лубен.
  “Очевидно, он думал, что в силу своей должности великий гетман должен подумать об этом”, - сказал пан Ян.
  “ Я могу в это поверить, ” добавил принц и замолчал.
  Однако через некоторое время он продолжил: “Великий гетман - старый и опытный солдат, но он был слишком самоуверен и тем самым погубил себя; он недооценил все восстание, и когда я поспешил к нему на помощь, он посмотрел на меня совсем не дружелюбно. Он не хотел делить славу ни с кем, боялся, что победу приписают мне”.
  “ Я тоже так считаю, ” серьезно сказал Скшетуский.
  “Он думал усмирить запорожцев дубинками. Бог покарал дерзость. Это Государство гибнет из-за того же рода гордыни, которая ненавистна Богу и от которой, возможно, никто не свободен”.
  Князь был прав; и, по правде говоря, он сам был не без вины виноват, ибо не так давно в своем споре из-за Гадяча с паном Александром Конецпольским князь вступил в Варшаву с четырьмя тысячами человек, которым он приказал, на случай, если его заставят принести присягу в Сенате, ворваться в Палату и напасть на них всех; и сделал он это не иначе, как из-за дерзкой гордыни, которая не позволяла ему быть приведенным к присяге вместо того, чтобы дать свое слово. Может быть, в тот момент он вспомнил об этом деле, потому что погрузился в размышления и дальше ехал молча, блуждая глазами по широким степям, раскинувшимся по обе стороны дороги. Возможно, он думал о судьбе того Государства, которое он любил всей силой своего пылкого духа и для которого, казалось, приближался день гнева и бедствия.
  После полудня с высокого берега Сулы показались вздымающиеся купола церквей в Лубнах, сверкающие крыши и остроконечные башни собора Святого Михаила.
  Армия двигалась без спешки и вступила в город еще до наступления вечера.
  Принц немедленно отправился в замок, где, согласно заранее разосланным распоряжениям, все было приготовлено к дороге. Полки расположились на ночлег в городе, что было нелегким делом, так как в этом месте было большое скопление людей. Взбудораженные сообщениями о ходе гражданской войны на правобережье и брожении среди крестьян, вся знать к востоку от Днепра собралась в Лубнах. Они пришли даже из отдаленных поселений со своими женами, детьми, слугами, лошадьми, верблюдами и целыми стадами крупного рогатого скота. Пришли также
  агенты принца, заместители старосты и всевозможные чиновники из числа дворян, арендаторов, евреев; одним словом, все, против кого восстание могло бы обратить острые ножи. Можно было бы сказать, что в Лубнах проходила какая-то большая ежегодная ярмарка; ибо не было недостатка даже в московских купцах и астраханских татарах, которые, прибыв на Украину с товарами, остановились там из-за войны. На площади стояли тысячи повозок самых разнообразных форм, — одни с окованными ивой колесами, другие с колесами без спиц, вырезанными из цельного куска дерева, — казацкие телеги и экипажи знати. Наиболее знатных гостей поселили в замке и на постоялых дворах; неважных и слуг - в палатках возле церквей. На улицах были разожжены костры, на которых готовилась пища; и повсюду царили толчея, движение, суета, как в пчелином улье. Можно было увидеть самые разнообразные костюмы и расцветки. Здесь присутствовали солдаты принца из разных полков, гайдуки и турецкие конюхи, евреи в черных плащах, крестьяне, армяне в фиолетовых шапках, татары в меховых шубах. Воздух был полон звуков разных языков, криков, проклятий, плача детей, лая собак и мычания скота.
  Люди радостно приветствовали приближающиеся полки, ибо видели в них уверенность в безопасности и избавлении. Некоторые отправились к замку, чтобы возгласить в честь принца и принцессы. По толпе ходили самые разнообразные слухи: одни, что князь останется в Лубнах; другие, что он направляется далеко в Литву, где необходимо будет последовать за ним; третьи, что он уже разбил Хмельницкого. Принц, после приветствия своей жены и объявления о предстоящем путешествии на следующий день, с тревогой смотрел на те толпы повозок и людей, которые должны были следовать за армией и стать оковами на его ногах, уменьшая скорость марша. Его единственным утешением была мысль, что за пределами Брагина, в более спокойной стране, все разбредутся, спрячутся по разным углам и
  больше не будь обузой. Саму принцессу с придворными дамами следовало отправить в Вишневец, чтобы принц без опаски и помех мог отправиться в огонь со всем своим войском. Приготовления в замке уже были сделаны — повозки были заполнены пожитками и ценностями, припасы собраны, все придворные были готовы занять свои места в повозках и сесть верхом в любой момент. Эта готовность была делом рук принцессы Гризельды, которая в беде обладала такой же великой душой, как и ее муж, и которая, по правде говоря, была равна ему по энергии и несгибаемому нраву.
  Принц был доволен тем, что увидел, хотя сердце его разрывалось при мысли, что он должен покинуть гнездо в Лубнах, в котором он познал столько счастья и снискал столько славы. Эту скорбь разделяло и все войско, и слуги, и весь двор; ибо все были уверены, что, когда князь будет далеко в битве, враг не оставит Лубны в покое, но отомстит этим любимым стенам за все удары, которые они понесли от рук Ереми. Не было недостатка в криках и причитаниях, особенно среди женщин, и среди тех, чьи дети родились там, и среди тех, кто покидал могилы своих родителей.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXIV.
  Пан Ян, прискакавший впереди полков к замку, чтобы узнать о княгине и Заглобе, не нашел их. Их никто не видел и о них ничего не слышали, хотя были новости о нападении на Розлоги и уничтожении войск в Васильевке. Рыцарь заперся в своих покоях в арсенале вместе со своими обманутыми надеждами. Горе, страх и невзгоды снова нахлынули на него; но он защищался от них, как раненый солдат на поле битвы защищается от ворон, а вороны слетаются вокруг, чтобы выпить его теплую кровь и растерзать его плоть. Он укреплял себя мыслью, что Заглоба, искусный в хитростях, может пробраться в Чернигов и скрыться, получив известие о поражении гетманов. Тогда он вспомнил того старика, которого встретил по дороге в Разлоги и который вместе со своим мальчиком, как он сам сказал, был раздет каким-то дьяволом и три дня просидел в камышах Кагамлика, боясь выйти в мир. Скшетускому сразу же пришла в голову мысль, что это, должно быть, Заглоба раздел их, чтобы замаскировать себя и Елену. “Иначе и быть не может”, - повторил он; и эта мысль принесла ему большое утешение, поскольку такая маскировка значительно облегчала бегство. Он надеялся, что Бог, охраняющий невинность, не оставит Елену; и, желая еще больше снискать ей эту милость, он решил очиститься от своих грехов.
  Поэтому он покинул арсенал; и, разыскав священника Муховецкого и застав его занятым утешением каких-то женщин, он попросил выслушать его исповедь.
  Священник отвел его в часовню, сразу же вошел в исповедальню и начал слушать его. Когда он закончил, священник наставлял, назидал и утешал его, укреплял его веру, а затем упрекнул его, сказав: “Христианину не позволено сомневаться в силе Божьей, или отдельному человеку больше скорбеть о своем собственном несчастье, чем о несчастье своей страны; но вы больше плачете о своих личных интересах, то есть о своих друзьях, чем о нации, и, более того, скорбите о своей любви, чем о катастрофе, которая постигла всех”. Затем он описал поражения, падение, позор страны в такой возвышенной и трогательной речи, что сразу пробудил великий патриотизм в сердце рыцаря, которому его собственные несчастья казались настолько приниженными, что он почти не мог их видеть. Священник упрекнул его за враждебность и ненависть к казакам, которые он заметил в нем.
  “Казаков вы сокрушите, - сказал он, - как врагов веры и отечества, как союзников язычников; но вы простите им то, что они причинили вам зло, и простите их от всего сердца, не думая о мести. И когда вы проявите это, я знаю, что Бог утешит вас, вернет вам вашу любовь и пошлет вам мир ”.
  Затем священник осенил паня Яна крестным знамением, благословил его и вышел, наказав в качестве покаяния лежать в виде креста до утра перед распятым Христом.
  Часовня была пуста и темна; только две свечи горели перед алтарем, отбрасывая розовые и золотистые отблески на лик Христа, вырезанный из алебастра и полный нежности и страдания. Проходили часы, а лейтенант лежал неподвижно, как мертвый; но он со все возрастающей уверенностью чувствовал, что горечь, отчаяние, ненависть, боль, скорбь, страдание разматываются из его сердца, выползают из груди, уползают, как змеи, и прячутся где-то во тьме. Он почувствовал, что дышит свободнее, что в него вливаются своего рода новое здоровье и новые силы, что его разум проясняется и какое-то счастье охватывает его; одним словом, он нашел перед этим алтарем и перед этим Христом все, что только мог найти человек тех лет, — человека непоколебимой веры, без следа или тени сомнения.
  На следующее утро лейтенант словно родился заново. Началась работа, движение и суета, ибо это был день отъезда из Лубен. Офицеры с раннего утра должны были произвести смотр полкам, чтобы убедиться, что лошади и люди находятся в надлежащем порядке, затем вывести их на поле боя и выстроить в походном порядке. Принц прослушал святую мессу в церкви Святого Михаила, после чего вернулся в замок и принял депутации от греческого духовенства и жителей Лубен и Хорола. Затем он взошел на трон в зале, расписанном Хелмом, в окружении своих первых рыцарей; и здесь Груби, мэр Лубен, произнес свое прощание по-русски от имени всех мест, принадлежащих приднепровским владениям князя. Он умолял его прежде всего не уходить, не оставлять их, как овец без пастыря; услышав это, другие депутаты, всплеснув руками, повторили: “Не уходите! не уходите!” И когда князь ответил, что должен идти, они упали к ногам своего доброго господина в раскаянии — или притворно раскаялись, ибо говорили, что многие из них, несмотря на всю доброту князя, были очень дружелюбны к казакам и Хмельницкому. Но более состоятельные из них были напуганы
  о беспорядках, которые, как они опасались, возникнут немедленно после отъезда принца и его войск. Вишневецкий ответил, что он пытался быть для них отцом, а не господином, и умолял их оставаться верными королю и Речи Посполитой — матери всего сущего, под крыльями которой они не терпели несправедливости, жили в мире, разбогатели, не чувствуя такого ярма, какое не преминули бы наложить на них чужеземцы. С подобными словами он попрощался с греческим духовенством; после этого наступил час расставания. Затем по всему замку разнесся плач и причитания слуг; молодые леди и фрейлины упали в обморок, и им едва удалось привести Анусю Борзобогатую в чувство. Сама принцесса была единственной женщиной, которая вошла в карету с сухими глазами и высоко поднятой головой, потому что гордой даме было стыдно показывать миру, что она страдает. Толпы людей стояли возле замка; звонили все колокола в Лубнах; русские священники благословляли крестами отъезжающий отряд; вереница экипажей едва протискивалась в ворота замка.
  Наконец принц сел на коня. Перед ним были приспущены полковые знамена; со стен загремели пушки. Звуки плача, суматохи и криков толпы смешивались со звоном колоколов и ружей, ревом труб и грохотом барабанов. Процессия двинулась дальше.
  Впереди шли татарские полки под командованием Розворовского и Вершула; затем артиллерия пана Вурцеля, пехота Махницкого; следом шла принцесса со своими дамами, затем весь двор и повозки с ценностями; за ними валашский полк пана Быховца; наконец, корпус
  армия, отборные полки тяжелой артиллерии, бронетанковые полки и гусары; тыл прикрывали драгуны и казаки.
  Вслед за армией тянулась бесконечная вереница повозок, разноцветных, как змеи, и везущих семьи всех тех дворян, которые после ухода князя не захотели оставаться восточнее Днепра.
  По всем полкам зазвучали трубы, но сердца всех были стеснены. Каждый, глядя на эти стены, думал про себя: “Дорогие дома, увижу ли я вас снова при жизни?” Легко уходить, но трудно возвращаться; и каждый оставил в этих местах как бы частичку своей души и приятное воспоминание. Поэтому все в последний раз обратили свои взоры на замок, на город, на башни польских церквей, на купола русских и на крыши домов. Каждый знал, что он оставляет позади, но не знал, что ждет его там, в той голубой дали, к которой двигался табор.
  Поэтому печаль была в душе каждого человека. Город взывал к уходящим голосами колоколов, словно умоляя их не оставлять его беззащитным перед неизвестностью, перед злой судьбой будущего; он взывал так, словно этими печальными звуками хотел попрощаться и остаться в их памяти.
  Хотя процессия двинулась дальше, головы были повернуты в сторону города, и на каждом лице можно было прочесть вопрос: “Это в последний раз?”
  Это было в последний раз. Из всей армии и многотысячной толпы, которые в тот час отправлялись в путь с князем Вишневецким, ни ему самому, ни кому-либо из них никогда больше не суждено было увидеть этот город или эту страну.
  Зазвучали трубы. Табор двигался медленно, но неуклонно, и через некоторое время Лубны начали заволакиваться голубой дымкой, дома и крыши слились в одну ярко различимую массу. Тогда принц направил своего коня вперед и, подъехав к высокому кургану, остановился неподвижно и долго вглядывался.
  Этот город, сверкающий на солнце, и вся эта местность, видимая с холма, были делом рук его предков и его самого. Ибо Вишневецкие превратили эту мрачную пустыню прошлого в оседлую страну, открыли ее для жизни людей и, можно сказать, создали Заднепровье. И большую часть этой работы принц выполнил сам. Он построил те польские церкви, башни которых голубели над городом; он увеличил территорию и соединил ее дорогами, ведущими на Украину; он вырубал леса, осушал болота, строил замки, основывал деревни и поселки, привозил поселенцев, усмирял разбойников, защищал от татарских набегов, поддерживал мир, необходимый земледельцу и купцу, и ввел верховенство закона и справедливости. Благодаря ему эта страна жила, росла и процветала, — он был ее сердцем и душой, а теперь ему пришлось покинуть все.
  И дело было не в том колоссальном состоянии, огромном, как целое немецкое княжество, о котором сожалел принц, но он привязался к делу своих рук. Он знал, что, когда его не будет, все исчезнет; что многолетний труд сразу пойдет прахом; что тяжелый труд пропадет даром, свирепость выйдет из-под контроля, пламя охватит деревни и поселки, татарин напоит свою лошадь в этих реках, леса вырастут из руин; что, если Бог дарует ему вернуться, все придется начинать заново, и, возможно, силы его иссякнут, времени не хватит, и уверенности, которой он пользовался поначалу, ему не будет дано. Так прошли годы, которые были для него похвалой перед людьми, заслугой перед Богом; а теперь похвала и заслуга развеются как дым.
  Две слезинки медленно скатились по его лицу. Это были его последние слезы, после которых в его глазах остались только молнии.
  Конь принца вытянул шею и заржал, и на это ржание немедленно откликнулись другие кони под знаменами. Эти звуки вывели принца из задумчивости и наполнили его надеждой. И вот у него остается еще шесть тысяч верных товарищей, шесть тысяч сабель, с которыми перед ним открыт мир и на которые поверженное Содружество смотрит как на единственное спасение. Идиллии за Днепром пришел конец; но там, где гремят пушки, где горят села и поселки, где по ночам плач пленников, стоны мужчин, женщин и детей смешиваются с ржанием татарских лошадей и казацким буйством, есть открытое поле, и там он может снискать славу спасителя и отца своей страны. Кто дотянется до короны, кто спасет отечество, опозоренное, растоптанное ногами крестьян, побежденное,
  умирать, если не он, принц, — если не те силы, которые сияют там, внизу, в своих доспехах и сверкают на солнце?
  Таборцы проходили у подножия кургана; и при виде князя, стоявшего с дубинкой в руке на возвышении под крестом, все солдаты дружно закричали: “Да здравствует князь! да здравствует наш вождь и гетман Ереми Вишневецкий!”
  Сотня знамен была опущена к его ногам. Гусары затрубили в рога, и барабаны забили в аккомпанемент крикам. Тогда принц выхватил саблю и, подняв ее к небу, сказал:
  “Я, Ереми Вишневецкий, воевода Руси, князь в Лубнах и Вишневецке, клянусь тебе, о Боже, Единый в Святой Троице, и тебе, Пресвятая Богородица, что, поднимая эту саблю против бандитизма, которым опозорена наша земля, я не сложу ее, пока у меня остаются силы и жизнь, пока я не смою этот позор и не повергну всех врагов к ногам Речи Посполитой, не дам мир Украине и не утоплю рабский мятеж в крови. И поскольку я даю эту клятву от чистого сердца, да поможет мне Бог.
  Аминь!”
  Он постоял еще немного, глядя на небо, затем медленно спустился с высоты к полкам. В тот вечер армия выступила маршем в Басани,
  деревня, принадлежащая пани Криницкой, которая приняла князя на коленях у ворот; крестьяне осадили ее дом, и она сдерживала их с помощью самых верных своих слуг, когда внезапное прибытие армии спасло ее и девятнадцать ее детей, из которых четырнадцать были девочками. Когда князь отдал приказ схватить агрессоров, он послал в Канев казачий отряд под командованием капитана Понятовского, который в ту же ночь привел пятерых запорожцев из Васютинского куреня. Все они принимали участие в битве при Корсуне и, сгорев в огне, дали подробный отчет о битве. Они заявили, что Хмельницкий все еще находится в Корсуни, но что Тугай-бей отправился с пленными, добычей и обоими гетманами в Чигирин, откуда намеревался вернуться в Крым. Они слышали также, что Хмельницкий горячо умолял его не покидать запорожское войско, а выступить против князя. Мурза, однако, не согласился на это, сказав, что после уничтожения армии и гетманов казаки могут идти дальше одни; он не хотел больше ждать, потому что его пленники умрут. Они оценивают силы Хмельницкого в двести тысяч человек, но довольно низкого качества; хороших людей всего пятьдесят тысяч, то есть запорожцев и казаков, подвластных господам, или городских казаков, присоединившихся к восстанию.
  Получив эти вести, принц укрепился духом, ибо надеялся, что и он значительно увеличит свои силы с присоединением знати к западу от Днепра, отставших от армии короны и отрядов, принадлежащих польским пан. Поэтому он отправился в путь рано утром следующего дня.
  За Переяславом армия вошла в огромные мрачные леса, простиравшиеся вдоль течения Трубы до Козельца и дальше до самого Чернигова. Был конец мая, и было ужасно жарко. В лесу было не только прохладно, но и так душно, что людям и лошадям не хватало воздуха для дыхания.
  Скот, гнавшийся вслед за армией, падал на каждом шагу или, почуяв запах воды, бросался к ней как дикий, опрокидывая повозки и вызывая смятение. Лошади тоже начали падать, особенно в тяжелой кавалерии. Ночи были невыносимыми из-за бесконечного количества насекомых и невыносимого запаха смолы, которую деревья сбрасывали в необычном изобилии из-за жары.
  Так они тянулись четыре дня; наконец, на пятый день жара стала неестественной. С наступлением ночи лошади начали фыркать, а скот жалобно мычать, словно предчувствуя какую-то опасность, о которой люди пока не могли догадаться.
  “Они чуют кровь!” - говорили на таборе среди толпы беглых дворянских семейств.
  “Казаки преследуют нас! будет битва!”
  При этих словах женщины подняли плач, слух дошел до слуг, начались паника и беспорядки; люди пытались обогнать друг друга,
  или сойти с трассы и пойти наугад через лес, где они запутались среди деревьев.
  Но люди, посланные принцем, вскоре восстановили порядок. Разведчикам было приказано отправиться со всех сторон, чтобы убедиться, угрожает опасность или нет.
  Скшетуский, ушедший добровольцем с валахами, вернулся первым к утру и сразу же направился к князю.
  “В чем дело?” - спросил Ереми.
  - Ваше высочество, лес в огне.
  - Поджечь?
  - Да, я схватил несколько человек, которые признались, что Хмельницкий послал добровольцев преследовать вас и поджечь, если ветер будет попутным.
  “ Он хотел поджарить нас заживо, не вступая в бой. Приведите сюда людей!”
  Через мгновение привели трех пастухов — диких, глупых, перепуганных, - которые немедленно признались, что на самом деле им было приказано поджечь лес. Они признались также, что за князем были отправлены войска, но что они направлялись в Чернигов другой дорогой, ближе к Днепру.
  Тем временем вернулись другие разведчики. Все они принесли одно и то же донесение: “Лес в огне”.
  Но принц ни в малейшей степени не позволил себе возмутиться этим. “Это подлый метод, - сказал он, - но из этого ничего не выйдет. Огонь не выйдет за пределы рек, впадающих в Трубей”.
  В самом деле, в Трубей, вдоль которой армия двигалась на север, впадало так много небольших речек, образующих тут и там широкие болота, непроходимые для огня, что пришлось бы поджигать леса за каждой из них отдельно. Разведчики вскоре обнаружили, что это делается. Каждый день приносили зажигательные бомбы; ими украшали сосны вдоль дороги.
  Пожары широко распространялись вдоль рек на восток и запад, а не на север. Ночью небеса были красными, насколько хватало глаз.
  Женщины пели священные гимны от заката до рассвета.
  Перепуганные дикие звери из пылающих лесов укрылись на дороге и последовали за армией, пробегая среди крупного рогатого скота в стадах. Ветер гнал дым, который застилал весь горизонт. Армия и обозы продвигались вперед, словно сквозь густой туман, сквозь который не мог проникнуть глаз. В легких не хватало воздуха; дым щипал глаза, а ветер с каждым мгновением гнал его все сильнее и сильнее. Солнечный свет не мог пробиться сквозь облака, и ночью было видно больше, чем днем, потому что пламя давало свет. Лесу, казалось, не было конца.
  Посреди таких горящих лесов и такого дыма князь Ереми повел свою армию. Тем временем пришло известие, что враг движется по другую сторону Трубы. Степень его могущества была неизвестна, но татары Вершула утверждали, что он все еще далеко.
  Однажды ночью пан Суходольский прибыл к войску из Боденок, что на другом берегу Десны. Это был старый слуга принца, который за несколько лет до этого поселился в деревне. Он бежал на глазах у крестьян, но принес новости, еще неизвестные в армии.
  Великий ужас был вызван, когда на вопрос принца о новостях он ответил: “Плохие, ваше высочество! Вы уже знаете о поражении гетманов и смерти короля?
  Принц, сидевший на маленьком складном табурете перед палаткой, вскочил на ноги. — Каким образом?.. Король мертв?
  “Наш милосердный господь испустил дух в Мерехе за неделю до катастрофы в Корсуне”.
  “Бог в своей милости не позволил ему дожить до таких времен!” - воскликнул принц; затем, схватив себя за голову, он продолжил: “Ужасные времена настали для Речи посполитой! Созывы и выборы, междуцарствие, раздоры и иностранные интриги — теперь, когда весь народ должен стать единым мечом в единой руке. Бог, несомненно, отвернул от нас свое лицо и в своем гневе намеревается наказать нас за наши грехи. Только сам король Владислав мог погасить эти пожары, потому что казаки питали к нему необычайную привязанность, и, кроме того, он был военным человеком”.
  В это время ряд офицеров, среди которых Зацвилиховский, Скшетуский, Барановский, Вурцель, Махницкий и Поляновский, —
  подошел принц, который сказал: “Господа, король мертв!”
  Их головы были непокрыты, как по команде. Их лица стали серьезными.
  Такая неожиданная новость лишила всех дара речи. Только через некоторое время раздалось выражение всеобщей скорби.
  “ Да дарует ему Бог вечный покой! ” сказал принц.
  “И да воссияет над ним вечный свет!”
  Вскоре после этого священник Муховецкий произнес нараспев “Dies Iræ”, и среди этих лесов и этого дыма невыразимая печаль охватила их сердца и души.
  Всем казалось, что какое-то ожидаемое спасение потерпело неудачу; как будто они стояли одни в мире, перед лицом какого-то ужасного врага, и у них не было никого против него, кроме их принца. И тогда все взоры обратились к нему, и между Вишневецким и его людьми установилась новая связь.
  В тот вечер князь обратился к Зацвилиховскому голосом, который слышали все:
  “Нам нужен король-воин, чтобы, если Бог даст нам отдать свои голоса на выборах, мы отдали их за принца Карла, у которого больше военного гения, чем у Казимира”.
  “Виват Каролусу рексу!” - закричали офицеры.
  “Виват! ” повторили гусары, а за ними и вся армия.
  Князь-воевода и в самом деле не думал, что эти крики, раздававшиеся к востоку от Днепра, в мрачных Черниговских лесах, дойдут до Варшавы и вырвут у него из рук жезл великого гетмана коронного.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXV.
  После девятидневного марша, Ксенофонтом которого был Машкевич, и трехдневного перехода Десны армия, наконец, достигла Чернигова.
  Первым вступил Скшетуский с валахами. Князь нарочно отправил его туда, чтобы он скорее разузнал о княгине и Заглобе. Но здесь, как и в Лубнах, ни в городе, ни в замке он ничего о них не слышал. Они куда-то исчезли без следа, как камень в воде, и рыцарь сам не знал, что и думать. Где они могли спрятаться? Конечно, ни в Москве, ни в Крыму, ни в Сечи. Оставалась только одна гипотеза, что они переправились через Днепр; но в таком случае они сразу же оказались бы в эпицентре бури. На той стороне была резня и толпы пьяных крестьян, запорожцев и татар, от которых Елену не защитила бы даже маскировка; ибо эти дикие язычники были рады брать в плен мальчиков, на которых они находили большой спрос на рынках Стамбула. Ужасное подозрение закралось в голову Скшетуского, что, возможно, Заглоба нарочно перевез ее на ту сторону, чтобы продать Тугай-бею, который мог заплатить ему щедрее, чем Богун; и эта мысль довела его до самой грани безумия. Но Подбипента, который знал Заглобу дольше, чем Скшетуский, значительно успокоил его в этом отношении.
  “Мой дорогой брат, - сказал он, - выбрось эту мысль из головы! Этот дворянин не сделал ничего подобного. У Курцевичей было достаточно сокровищ, которые
  Богун был бы готов отдать его. Если бы он хотел погубить девушку, он не стал бы рисковать своей жизнью и сколотил бы свое состояние.
  - Верно, - сказал лейтенант, - но почему он бежал с ней через Днепр, вместо того чтобы отправиться в Лубны или Чернигов?
  “ Ну, успокойся, мой дорогой друг! Я знаю этого Заглобу. Он пил со мной и занял у меня денег. Его не интересуют деньги — ни свои, ни чужие. Если у него есть свои деньги, он их потратит, и он не вернет чужие, если возьмет взаймы; но я не верю, что он решится на такой поступок”.
  “ Он легкомысленный человек, ” сказал пан Ян.
  “ Может быть, он и легкомысленный, но он ловкач, который перехитрит любого человека и сам ускользнет из любой опасности. И как священник с пророческим духом сказал, что Бог вернет ее тебе, так и будет; ибо справедливо, что каждая искренняя привязанность должна быть вознаграждена. Утешай себя этой надеждой, как я утешаю себя”.
  Тут пан Лонгин глубоко вздохнул и через некоторое время добавил: “Давайте еще раз наведем справки в замке. Может быть, они проходили здесь.
  Они наводили справки повсюду, но безрезультатно. Не было даже следов передвижения беглецов. Замок был полон дворян с их женами и детьми, которые заперлись от казаков. Принц пытался убедить их отправиться с ним и предупредил их, что казаки идут по его следам. Они не осмелились напасть на армию, но вполне вероятно, что они нападут на замок и город после его отъезда. Однако дворяне в замке были странным образом ослеплены.
  “За лесами мы в безопасности”, - сказали они принцу. “Сюда к нам никто не придет”.
  “Но я проходил через эти леса”, - сказал он.
  “ Ты прошел, но чернь - нет. Эти леса не для них.
  Дворяне отказались ехать, продолжая оставаться в своей слепоте, за что впоследствии дорого поплатились. После отъезда принца быстро пришли казаки.
  Замок мужественно оборонялся в течение трех недель, затем был захвачен, и все в нем были изрублены на куски. Казаки совершали страшные жестокости, и никто им не мстил.
  Когда князь прибыл в Любеч на Днепре, он расположил там свое войско на отдых, а сам вместе с княгиней и двором отправился в Брагин, расположенный посреди лесов и непроходимых болот. Неделю спустя переправилась и армия. Затем они двинулись через Бабицу в Моцир, где в день Тела Христова наступил момент расставания; ибо принцесса со двором должна была отправиться в Туров к жене виленского воеводы, своей тетке, а принц с армией отправился в огонь на Украине.
  На прощальном ужине присутствовали принц и принцесса, фрейлины и большинство выдающихся офицеров. Но обычного оживления не было заметно среди дам и кавалеров, ибо не у одного солдата сердце разрывалось при мысли, что ему скоро придется покинуть избранницу, ради которой он хотел жить, сражаться и умереть; не одна пара светлых или темных девичьих глаз наполнилась слезами скорби, потому что “он идет на войну среди пуль и сабель, среди казаков и диких татар, — идет и, возможно, не вернется”.
  Когда принц начал прощаться со своей женой и двором, молодые леди одна за другой заплакали жалобно, как котята; но рыцари, будучи более суровыми, вскочили со своих мест и, схватившись за рукояти мечей, закричали в унисон:
  “Мы победим и вернемся!”
  “ Дай тебе Бог сил! ” ответила принцесса.
  Затем раздался крик, от которого задрожали стены и окна.
  “Долгих лет жизни принцессе! Долгих лет жизни нашей матери и благодетельнице! Долгих лет жизни ей! долгих лет жизни ей!”
  Офицеры любили ее за ее любовь к ним, за величие души, за ее щедрость и доброту, за ее заботу об их семьях. Принц Ереми любил ее больше всего на свете, ибо они были двумя натурами, созданными как бы друг для друга, такими же похожими, как два кубка из золота и бронзы.
  Затем все подошли к ней, и каждый опустился на колени со своим кубком перед ее креслом, и она, обнимая каждого за голову, произнесла несколько добрых слов. Но Скшетускому она сказала:
  - Вполне вероятно, что не один присутствующий здесь рыцарь получит на прощание лопатку или ленту; и поскольку здесь нет того, от кого ты больше всего хотел бы получить что-нибудь на память, прими это от меня как от матери.
  Говоря это, она сняла золотой крестик с бирюзой и повесила ему на шею. Он с благоговением поцеловал ее руки.
  Было очевидно, что князю было очень приятно такое внимание, проявленное к Скшетускому; в последнее время он питал к нему все большую привязанность, потому что в своей миссии в Сечи тот поддержал достоинство князя и отказался принимать письма от Хмельницкого. Они встали из-за стола. Барышни, уловив на лету слова принцессы, сказанные пану Яну, и приняв их как знак одобрения и дозволения, стали немедленно приносить, одна лопатку, другая шарф, третья крест, увидев которые, присутствующие рыцари приблизились если не к его избраннице, то, по крайней мере, к его любимой.
  Поэтому Понятовский приехал в Житинскую; Быховец - в Боговитинянку, поскольку в последнее время он стал ей нравиться; Розворовский - к Жуковне; рыжий Вершул - к Скоропадской; полковник Махницкий, хотя и старый, - к Завьеской.
  Только Ануся Борзобогатая Красенская, хотя и самая красивая из всех, стояла под окном, покинутая и одинокая; лицо ее раскраснелось, глаза с опущенными веками бросали из уголков взгляды, полные гнева и мольбы не наносить ей такого оскорбления. Увидев это, предатель Володыевский подошел и сказал: "
  - Я тоже хотел попросить у панны Анны что-нибудь на память, но отказался от своего желания, смирившись с ним, думая, что не смогу пробиться к ней сквозь густую толпу.
  Щеки Анусии вспыхнули еще сильнее, но она, ни секунды не колеблясь, ответила: —
  “Ты хотел бы получить подарок на память не из моих рук, но ты его не получишь, потому что там для тебя если и не слишком тесно, то слишком высоко”.
  Удар был хорошо направлен и двойной, ибо, во-первых, он обратил сарказм к низкому росту рыцаря, а во-вторых, к его страсти к княгине Барбаре Збараска. Пан Володыевский сначала влюбился в старшую сестру Анну; но когда она была обручена, он оправился от боли и молча предложил Барбаре свое сердце, думая, что никто об этом не подозревает. Поэтому, когда он услышал это от Анусии, хотя он был чемпионом первой степени как с мечом, так и с языком, он был так смущен, что забыл свою речь и пробормотал что—то невразумительное:
  - Ты тоже метишь высоко, на самом деле так высоко, как голова пана Подбипенты.
  “По правде говоря, он выше тебя в оружии и манерах”, - сказала решительная девушка. “Спасибо, что напомнил мне!” Затем она обратилась к литовцу:
  “ Ты пойдешь сюда? Я тоже хочу иметь своего рыцаря, и я не знаю, смогу ли я повязать свой шарф на более храбрую грудь, чем твоя.
  Пан Подбипента вытаращил глаза, словно сомневаясь, правильно ли он расслышал; наконец он бросился на колени, так что пол задрожал.
  -Моя благодетельница!
  Ануся завязала шарф, и ее маленькие ручки совсем исчезли под белокурыми усами пана Лонгина. Были слышны только звуки поцелуев и бормотания, услышав которые Володыевский сказал лейтенанту Мигурскому: “Можно было бы поклясться, что медведь вломился в пчелиный улей и ел мед”. Затем он ушел в некотором гневе, потому что почувствовал укол Анусии, и, более того, в свое время он был влюблен в нее.
  Но принц уже начал прощаться с принцессой, и час спустя двор отправился в Туров, а армия - на Припять.
  Ночью на переправе, когда строили плоты для перевозки пушек, а гусары занимались этим делом, пан Лонгин сказал Скшетускому:
  “Смотри-ка, брат, какое несчастье!”
  “ Что случилось? ” спросил лейтенант.
  “Да ведь новости с Украины!”
  - Какие новости? - спросил я.
  - Запорожцы говорят мне, что Тугай-бей ушел с ордой в Крым.
  “ Ну и что из этого? Я полагаю, ты не будешь плакать из-за этого.
  “ Но, брат мой, ты сказал мне — и ты был прав, не так ли? — что я не могу сосчитать казачьих голов, а если татары ушли, где мне взять три языческие головы? Где мне их искать? и, о, как они мне нужны!”
  Скшетуский, хотя и сам страдал, рассмеялся и ответил: “Я понимаю, в чем дело, потому что видел, как тебя сегодня произвели в рыцари”.
  “ Это правда. Зачем скрывать это дольше? Я влюбился, брат, — влюбился. В этом-то и заключается несчастье”.
  “Не мучай себя. Я не верю, что Тугай-бей уехал, и, кроме того, ты встретишь столько язычников, сколько комаров над нашими головами”.
  В самом деле, целые тучи комаров облепили лошадей и людей, ибо войска вступили в страну непроходимых трясин, заболоченных лесов, мягких лугов, рек, заводей и речушек, — в пустынную, мрачную землю, в одну воющую пустыню, о жителях которой в те времена говорили:
  “Нагота дворянина (Холота[11])"
  Отдал вместе с дочерью
  Два бочонка вагонного жира,
  Один венок из грибов,
  Одна банка илистой рыбы,
  И один гребень болота.
  Однако на этом болоте росли не только грибы, но и, несмотря на приведенный выше сарказм, огромные барские состояния. Но в это время люди принца, которые по большей части выросли в высокогорных сухих степях Приднепровья, не могли поверить собственным глазам. Правда, в их стране были болота и местами леса, но здесь весь край казался одним болотом. Ночи были ясными. Насколько хватало глаз при свете луны, не было видно и двух ярдов сухой земли. Только клочья земли казались черными над водой, деревья, казалось, росли прямо из воды, вода брызгала из-под ног лошадей, вода забрызгивала колеса повозок и пушки.
  Вурцель впал в отчаяние: “Чудесный поход!” - сказал он. “Под Черниговом мы были в опасности от огня, а теперь нас топит вода”.
  Действительно, земля, вопреки своей природе, не давала твердой опоры ноге, а изгибалась и дрожала, словно желая разверзнуться и поглотить тех, кто двигался по ней.
  Войска четыре дня переходили Припять; затем им приходилось почти каждый день пересекать реки и ручьи, текущие по зыбкой земле. И нигде не было моста. Все люди переправились на лодках. Через несколько дней начался туман и дождь. Люди делали все возможное, чтобы наконец выбраться из этих заколдованных краев, а принц подгонял их. Солдаты, видя также, что он не щадит себя, — он был на коне с рассвета до темноты, возглавляя армию и наблюдая за ее продвижением, руководя всем лично, -
  — не смели роптать, хотя на самом деле трудились сверх своих сил.
  Трудиться с утра до ночи в воде было общим уделом всех.
  Лошади начали терять копыта; многие артиллерийские лошади погибли, так что пехота и драгуны Володыевского сами вытащили пушки. Отборные полки, такие как гусары Скшетуского и Зацвилиховского, а также бронетанковые полки взялись за топоры, чтобы прокладывать дороги. Это был знаменитый марш-бросок в холод, воду и голод, в ходе которого воля вождя и пыл солдат преодолели все преграды. Никто до сих пор не осмеливался провести армию через эту страну во время весеннего половодья.
  К счастью, марш не был прерван каким-либо несчастным случаем. Народ был миролюбив и не помышлял о восстании; хотя впоследствии, разбуженные казаками и подстрекаемые личным примером, они не желали вставать под знамена мятежников. Они смотрели сонными глазами на проходящие легионы, которые, словно зачарованные, выходили из сосновых лесов и болот и шли дальше, как во сне; они были проводниками и тихо и послушно выполняли все, что от них требовалось.
  Ввиду этого князь строго наказывал за всякую воинскую распущенность, и войско не сопровождалось стонами, проклятиями и жалобами; и когда после прохождения войска в какой-нибудь дымной деревне стало известно, что князь Ереми прошел, люди покачали головами и тихо сказали: “Да ведь он добродушный”.
  Наконец, после двадцати дней нечеловеческого труда и усилий, силы принца появились в районе восстания. “Ярема идет! Ярема идет!” было слышно по всей Украине, в Глуши, в Чигирине и Ягорлике. “Ярема идет!” - раздавалось в городах, деревнях, на фермах и полянах; и при этом звуке косы, вилки и ножи выпадали из рук крестьян, лица бледнели, дикие банды спешили ночью на юг, как волки на звук охотничьего рога; татарин, бродивший в поисках добычи, соскакивал с коня и время от времени прикладывал ухо к земле; в замках и крепостях, которые еще не были захвачены, звонили в колокола и пели “Te Deum laudamus”.
  И этот ужасный лев лег на пороге мятежной страны и отдыхал. Он собирал свои силы.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXVI.
  Хмельницкий некоторое время оставался в Корсуни, а затем двинулся дальше к Белой Церкви, где основал свою столицу. Орда расположилась лагерем на другом берегу реки, рассылая отряды по всей провинции Кифф. Таким образом, пан Лонгин Подбипента напрасно горевал о нехватке татарских голов. Скшетуский правильно предвидел, что запорожцы, захваченные Понятовским в Каневе, дали ложную информацию. Тугай-бей не только не уехал, но даже не направился в Чигирин. Более того, новые татарские подкрепления прибывали со всех сторон. Мелкие государи Азова и Астрахани, которые никогда раньше не были в Польше, пришли с четырьмя тысячами воинов. Пришли двенадцать тысяч из ногайской орды и двадцать тысяч из белогородской и буджакской орд, — все они до сих пор были заклятыми врагами запорожцев и казаков, а теперь стали братьями и заклятыми союзниками против христианской крови. Наконец, сам хан Ислам Гирей прибыл с двенадцатью тысячами из Перекопа. От этих друзей пострадала вся Украина; пострадали не только дворяне, но и русский народ, чьи деревни были сожжены, скот угнан, а жены и дети поспешно уведены в плен. В те времена убийств, поджогов и кровопролития для крестьянина было только одно спасение - бежать к Хмельницкому, где из жертвы он превратился в разрушителя и разорял свою собственную страну; но, по крайней мере, его жизнь была в безопасности. Несчастная страна!
  Когда в нем вспыхнуло восстание, пан Николай Потоцкий с самого начала наказал и опустошил его; затем запорожцы и татары, которые пришли как бы за его освобождением; а теперь над ним навис Ереми Вишневецкий.
  Поэтому все, кто был в состоянии, бежали в лагерь Хмельницкого; бежали даже дворяне, ибо других средств к спасению было не найти. Благодаря этому власть Хмельницкого возросла; и если он надолго задержался в Белой Церкви и не двинулся сразу в сердце Речи Посполитой, то прежде всего для того, чтобы навести порядок в этих беззаконных и диких элементах.
  В его железных руках они быстро превратились в военную силу. Под рукой были полки скелетов из обученных запорожцев; толпа разделилась между ними. Полковники назначались из числа давних кошевых атаманов; отдельные партии отправлялись для захвата замков и получения таким образом боевой подготовки. Это были люди, доблестные от природы, лучше всех приспособленные к войне, привыкшие к оружию, знакомые с огнем и кровавыми боями на фронте, прошедшими через татарские набеги.
  Два полковника, Ханджа и Остап, отправились в Несторвар, который они захватили, перерезав на куски всех евреев и дворян среди его жителей и обезглавив мельника князя Четвертинского на пороге замка. Остап взял принцессу в плен. Другие пошли в других направлениях, и успех сопутствовал их оружию; ибо сердечный ужас охватил поляков, — ужас
  “необычный для этого народа”, который выронил оружие из рук и потерял силу.
  Не раз случалось, что полковники приставали к Хмельницкому: “Почему вы не двигаетесь на Варшаву? Почему ты остаешься здесь отдыхать, получаешь информацию от волшебников и набиваешься горилкой, позволяя полякам оправиться от пережитого ужаса и собрать своих людей? Не раз также пьяная толпа выла по ночам, окружая кварталы Хмельницкого, прося его повести их против поляков. Гетман поднял восстание и придал ему страшную силу, но теперь он начал видеть, что эта сила гнала его вперед, к неизвестному будущему; поэтому он часто неуверенно вглядывался в это будущее, пытался разгадать его загадку, и перед лицом этого будущего на сердце у него было неспокойно.
  Как уже было сказано, среди этих полковников и атаманов он один знал, какая страшная сила крылась в очевидной слабости Речи посполитой.
  Он поднял восстание, одержал победу при Хольтия-Води, под Корсунем разгромил армии Короны, — но что дальше?
  Затем он собрал полковников на совет и, взглянув на них налитыми кровью глазами, перед которыми все они трепетали, задал тот же самый вопрос: "Что еще? Чего вы хотите? Отправиться в Варшаву? Тогда князь Вишневецкий будет здесь и убьет ваших жен и детей со скоростью молнии. Он оставит после себя только землю и воду и последует в Варшаву, маршируя со всей мощью дворян, которые присоединятся к нему. Тогда, оказавшись между двух огней, мы погибнем; если не в битве, то насаженные на колья. Нельзя полагаться на дружбу татар. Сегодня они с нами; завтра они могут обернуться против нас и броситься в Крым или продать наши головы полякам. Ну, что вы еще скажете? Выступить на Вишневецкого? Он задержит наши силы и силы татар до
  армии можно было бы направить в сердце Содружества и направить ему на помощь. Выбирай!”
  Встревоженные полковники молчали, а Хмельницкий продолжал: —
  “Почему ты молчишь? Почему ты настаиваешь, чтобы я больше не ездил в Варшаву? Если вы не знаете, что делать, то положитесь на меня, и с Божьей помощью я спасу свою и вашу головы и добьюсь удовлетворения для войска запорожского и всех казаков”.
  Фактически оставался один метод - переговоры. Хмельницкий хорошо знал, сколько он может вымогать у Речи Посполитой таким образом. Он подсчитал, что сеймы скорее согласятся на либеральные уступки, чем на налоги, набор войск и войну, которая должна была быть долгой и трудной.
  Наконец, он знал, что в Варшаве есть сильная партия, и во главе ее сам король (известие о смерти которого еще не пришло), с канцлером и многими дворянами, которые были бы рады помешать росту колоссальных состояний магнатов Украины и создать из казаков силу в руках короля, заключить с ними постоянный мир и использовать эти тысячи воинов для иностранных войн. В этих условиях Хмельницкий мог бы занять для себя выдающееся положение, получить от короля гетманский жезл и добиться бесчисленных уступок для казачества.
  Вот почему он так долго оставался в Белой Церкви. Он вооружал своих людей, отдавал общие приказы во всех направлениях, собирал людей, создавал целые армии, захватывал замки, поскольку знал, что они будут вести переговоры только с властью, но он не двинулся в сердце Речи Посполитой. Если бы он мог заключить мир путем переговоров, то либо оружие выпало бы из рук Вишневецкого, либо, если бы князь не отложил его в сторону, тогда не Хмельницкий, а Вишневецкий был бы мятежником, ведущим войну против воли короля и сеймов. Тогда он двинулся бы на Вишневецкого, но по приказу короля и Речи Посполитой; и последний час пробил бы не для одного Вишневецкого, а для всех корольков Украины, с их состоянием и землями.
  Так размышлял самозваный запорожский гетман; таков был фундамент, который он построил для будущего. Но на строительных лесах этого здания много раз сидели темные птицы - Заботы, Сомнения, Страх, и зловещим было их карканье. Будет ли партия мира достаточно сильна в Варшаве? Начнет ли она переговоры с ним? Что скажут Сейм и Сенат? Закроют ли они уши в столице от стонов и воплей Украины? Закроют ли они глаза на пламя пожарища? Не помешает ли переговорам влияние магнатов, владеющих этими неизмеримыми поместьями, сохранение которых будет в их интересах? И неужели Содружество настолько охвачено террором, что простит его?
  С другой стороны, душу Хмельницкого разрывали сомнения. Не слишком ли разгорелось восстание и не слишком ли разрослось? Позволят ли эти дикие массы ограничить себя какими-либо рамками? Предположим, что он, Хмельницкий, заключит мир, головорезы могут продолжать убивать
  и сгореть во имя его или обрушить на его голову месть за свои обманутые надежды. Затем эта вздувшаяся река, это море, этот шторм! Ужасное положение! Если бы восстание было слабее, они не стали бы вести с ним переговоры по причине его слабости; но поскольку восстание мощное, переговоры в силу обстоятельств могут потерпеть поражение. Что тогда произойдет?
  Когда такие мысли осаждали тяжелую голову гетмана, он запирался в своих покоях и пил целыми днями и ночами. Затем среди полковников и толпы разнесся слух: “Гетман пьет!”
  и, следуя его примеру, все выпили. Дисциплина была ослаблена, пленных убивали, возникали драки, награбленное было украдено. Начинался судный день, царство ужаса и мерзости. Белая Церковь превратилась в настоящий Ад.
  Однажды пришел Выговский, дворянин, взятый в плен в Корсуни и назначенный секретарем гетмана. Он начал без церемоний трясти пьющего, пока, схватив его за плечи, не усадил на низкую скамейку и не привел в чувство.
  “Что это? Что за чума— - требовательно спросил Хмельницкий.
  “Встань, гетман, и приди в себя!” - ответил Выговский. “Прибыло посольство”.
  Хмельницкий вскочил на ноги и в одно мгновение протрезвел.
  “ Эй, там! - крикнул он казаку, сидевшему на пороге. - Дай мне фуражку и жезл. Кто пришел? От кого?”
  - Священник Патроний Ласко из Гущи, от воеводы Брацлавского.
  - От пана Киселя?
  -Да.
  “Слава Отцу и Сыну, слава Святому Духу и Святой Пречистой!” - сказал Хмельницкий, осеняя себя крестным знамением. Его лицо прояснилось, к нему вернулось хорошее настроение, — переговоры начались.
  Но в тот день пришло известие о персонаже, прямо противоположном мирному посольству пана Киселя. Было заявлено, что принц Ереми, после того как он отдал
  что его армия, утомленная маршем по лесам и болотам, вступила в мятежную страну; что он убивал, жег, обезглавливал; что дивизия, посланная под командованием Скшетуского, рассеяла толпой двухтысячный отряд казаков и изрубила их на куски; что сам князь захватил Погребище, владение князей Збараских, и оставил после себя только землю и воду. О штурме и взятии Погребища рассказывали ужасные вещи, ибо это было гнездо самых упрямых убийц. Говорили, что принц сказал солдатам: “Убейте их, чтобы они почувствовали, что умирают”. Поэтому солдаты позволяли себе самые дикие проявления жестокости. Из всего города не спасся ни одна душа. Семьсот заключенных были повешены, двести посажены на колья. Упоминаются также случаи выкалывания глаз буравами и сжигания на медленном огне. Восстание было немедленно подавлено во всей округе. Жители либо бежали в Хмельницкий, либо принимали лубенского лорда на коленях с хлебом-солью, моля о пощаде. Все меньшие группы были уничтожены, и в лесах, по утверждению беглецов из Самородки, Спичины, Плескова, Вахновки, не было ни одного дерева, на котором не висел бы казак. И все это было сделано недалеко от Белой Церкви и многолегионных армий Хмельницкого.
  Поэтому, когда Хмельницкий услышал об этом, он заревел, как раненый зубр.
  На одной стороне переговоры, на другой меч. Если он выступит против князя, это будет означать, что он не хочет переговоров, предложенных паном Киселем, господарем Брусилова. Его единственная надежда была на татар.
  Хмельницкий вскочил и поспешил в покои Тугай-бея.
  “ Тугай-бей, друг мой! - сказал он после обычного приветствия. “ Как ты спас меня при Хольтия-Водах и Корсуне, спаси меня и сейчас! Сюда прибыл посланник от воеводы Брацлавского с письмом, в котором воевода обещает удовлетворение, а запорожскому войску восстановление его древней свободы при условии, что я прекращу войну, что я должен сделать, чтобы показать свою искренность и добрую волю. В то же время пришло известие, что мой враг, князь Вишневецкий, сравнял Погребище с землей, не оставив в живых ни одного человека.
  Он рубит моих воинов, опустошая их, выколачивая им глаза сверлами. Я не могу двинуться на него. Я пришел к тебе, прося, чтобы ты двинулся на своего врага и на моего со своими татарами; иначе он скоро нападет на наш лагерь здесь”.
  Мурза, сидя на груде ковров, взятых в Корсуни или украденных из домов знати, некоторое время раскачивался взад—вперед, прищурил глаза, словно для более тщательного обдумывания; наконец он сказал:
  “ Аллах! Я не могу этого сделать.
  “Почему?” - спросил Хмельницкий.
  “Поскольку я и так потерял из-за вас достаточно беев и людей при Хольтия-Води и Корсуне, почему я должен терять еще больше? Ереми - великий воин! Я выступлю против него, если выступишь ты, но не один. Я не такой дурак, чтобы
  потерять в одном сражении все, чего я пока добился; лучше пошлите мои отряды за добычей и пленными. Я сделал достаточно для вас, неверующих собак. Я не пойду сам и буду отговаривать хана от поездки. Я сказал.
  - Ты поклялся оказать мне помощь.
  “ Да, но я поклялся воевать на твоей стороне, а не вместо тебя. Уходи отсюда!
  “Я позволил тебе брать пленников у моего собственного народа, дал тебе добычу, дал тебе гетманов”.
  - Да, потому что, если бы ты этого не сделал, я бы отдал тебя им.
  - Я пойду к хану.
  - Убирайся, говорю тебе!
  Острые зубы мурзы уже начали поблескивать из-под усов. Хмельницкий знал, что ему нечего от него добиться, и дольше оставаться было опасно; поэтому он встал и действительно отправился к хану.
  Но тот же ответ он получил и от хана. У татар были свои соображения, и они искали собственную выгоду. Вместо того чтобы отваживаться на генеральное сражение против лидера, который считался непобедимым, они предпочитали посылать грабительские отряды и обогащаться без кровопролития.
  Хмельницкий в ярости вернулся к себе и от отчаяния снова потянулся к графину, когда Выговский отобрал его у него.
  “Ты не будешь пить, достойный гетман!” - сказал он. “Здесь посланник, и ты должен сначала покончить с ним”.
  Хмельницкий был в ярости. “Я прикажу уволить вас и посланника!”
  “ Я не дам тебе горилки. Тебе не стыдно, когда судьба подняла тебя так высоко, наедаться горилкой, как простому казаку? Тьфу!
  этого не должно быть. Весть о прибытии посланника распространилась по армии, и полковники хотят совета. Вам сейчас не пить, а ковать железо, пока оно горячо; ибо сейчас вы можете заключить мир и получить все, что хотите; потом будет слишком поздно, и в этом замешаны моя жизнь и ваша. Вам следует немедленно отправить посланника в Варшаву и просить короля об одолжении.
  “Вы мудрая голова”, - сказал Хмельницкий. - Прикажи им позвонить в колокол, созывая совет, и скажи полковникам на площади, что я сейчас выйду.
  Выговский вышел, и через минуту зазвонил колокол, созывая совет. При звуке этого колокола запорожское войско немедленно начало собираться. Вожди и полковники сели: грозный Кривонос, правая рука Хмельницкого; Кречовский, казацкий меч; старый и опытный Филон Дайдяло, полковник из Кропивника; Федор Лобода из Переяслава; жестокий Федоренко из Кальника; дикий Пушкаренко из Полтавы, под командованием которого были одни пастухи; Шумейко из Нежина; вспыльчивый Чернота из Гадяча; Якубович из Чигирина; кроме того, Носач, Гладкий, Адамович, Глух, Пулян, Панич. Присутствовали не все полковники, потому что некоторые были в экспедициях, а некоторые — в другом мире, посланные туда князем Еремеем.
  На этот раз татар на совет не пригласили. Братство собралось на площади. Толпившиеся толпы были разогнаны
  с дубинками и даже с вихревыми битами, в которых не было недостатка в смертельных случаях.
  Наконец появился сам Хмельницкий, одетый в красное, в фуражке, с дубинкой в руке. Рядом с ним шел священник Патрони Ласко, белый, как голубь, а с другой стороны - Выговский с бумагами в руках.
  Хмельницкий занял место среди полковников и некоторое время сидел молча; затем снял фуражку в знак того, что совет открыт. Он встал и начал говорить:
  “ Господа полковники и атаманы! Вам известно, как мы были вынуждены взяться за оружие из-за великой несправедливости, которой мы беспричинно подверглись, и с помощью светлейшего царя Крыма потребовать от польских панов наших древних прав и привилегий, отнятых у нас без воли его Величества Короля, что предприятие, благословленное Богом; и наслав ужас на наших вероломных тиранов, совершенно несвойственный им, наказал их неправду и угнетение и наградил нас знаменательными победами, за которые мы должны благодарить его благодарными сердцами. Поскольку, таким образом, их дерзость наказана, нам подобает подумать о том, как можно ограничить пролитие христианской крови, чего требует милосердный Бог и наша православная вера; но не выпускать сабель из рук до тех пор, пока наши древние права и привилегии не будут восстановлены в соответствии с волей его светлейшего Величества Короля. Поэтому воевода Брацлавский пишет мне, что это может произойти, во что я тоже верю, ибо это не мы
  которые вышли из повиновения его Величеству Королю и Речи Посполитой, кроме Потоцких, Калиновских, Вишневецких, Конецпольских, которых мы наказали; поэтому нам полагается надлежащая уступка и награда от его Величества и поместий. Поэтому я прошу вас, господа, прочесть письмо воеводы Брацлавского, отправленное мне через отца Патрони Ласко, дворянина православной веры, и мудро решить, следует ли ограничить пролитие христианской крови и сделать нам уступки и награды за наше послушание и верность Речи Посполитой”.
  Хмельницкий не спрашивал, должна ли быть прекращена война, но он попросил принять решение о приостановке войны. Поэтому сразу же поднялся ропот недовольства, который вскоре сменился угрожающими криками, направленными в основном Чернотой из Гадяча.
  Хмельницкий хранил молчание, но тщательно подмечал, откуда исходили протесты, и твердо запомнил тех, кто выступал против него.
  Затем Выговский поднялся с письмом Киселя в руке. Зорко принес копию для прочтения Братству. Последовало глубокое молчание. Воевода начал письмо такими словами:
  “Главнокомандующий Запорожским войском Речи Посполитой.
  “Мой старый и дорогой друг, хотя многие считают вас врагом Содружества, я не только сам полностью убежден в вашей лояльности Содружеству, но и убеждаю в этом других сенаторов и моих коллег. Мне ясны три вещи: во-первых, хотя днепровская армия веками охраняет свою славу и свою свободу, она всегда сохраняет свою веру королю, господам и Речи Посполитой; во-вторых, что наш русский народ настолько тверд в своей православной вере, что каждый из нас предпочитает скорее отдать свою жизнь, чем нарушить эту веру в любом отношении; в-третьих, что, несмотря на различные внутренние кровопролития (как это произошло сейчас, помилуй нас Бог!), все же у нас у всех одна страна, в которой мы родились и пользуемся своими правами, и действительно, во всем мире нет другой такое правление и на другой такой земле, как наша, в отношении прав и свобод. Поэтому все мы одинаково привыкли охранять корону нашей матери; и хотя бывают разные обстоятельства (как это происходит в мире), все же разум велит нам учитывать, что при свободном правительстве легче заявить о своих обидах, чем потеряв эту мать, не найти другой такой ни в христианском, ни в языческом мире ”.
  Лобода из Переяслава прервала чтение. “Он говорит правду”, - сказал он.
  “Он говорит правду”, - повторили другие полковники.
  “ Неправда! Он лжет, верующий в собаку! - завопил Чернота.
  “Молчи! Ты сам веришь в собаку!”
  “Вы предатели. Смерть вам!”
  “Смерть тебе!”
  “Послушай, подожди немного! Читай! Он один из нас. Слушай, слушай!”
  Буря разгоралась не на шутку, но Выговский снова принялся за чтение.
  Во второй раз воцарилось молчание.
  Далее воевода написал, что запорожское войско должно доверять ему, поскольку они хорошо знают, что он, будучи одной крови и веры, должен желать ему добра. Он написал, что в неудачном кровопролитии в Кумейках и Старце он не принимал участия; затем он призвал Хмельницкого положить конец войне, прогнать татар или повернуть против них оружие, и
  сохраняйте верность Содружеству. Наконец, письмо заканчивалось следующими словами:—
  “Я обещаю вам, поскольку я сын Церкви Божьей и в моем доме течет древняя кровь русского народа, что я сам буду помогать во всем по справедливости. Вы очень хорошо знаете, что от меня в этом Государстве (милостью Божьей) кое-что зависит, и без меня не может быть ни войны, ни заключения мира, и что я прежде всего не желаю гражданской войны” и т.д.
  Немедленно поднялся шум за и против; но в целом письмо понравилось полковникам и даже Братству. Тем не менее, в первый момент было невозможно что-либо понять или услышать из-за ярости, с которой обсуждалось письмо. Братство издалека казалось огромным водоворотом, в котором бурлили, кипели и ревели толпы людей. Полковники потрясали дубинками, набрасывались друг на друга и тыкали кулаками в глаза. У них были багровые лица, воспаленные глаза и пена на губах; и предводителем всех, кто призывал к войне, был Чернота, который впал в настоящее безумие. Хмельницкий тоже, глядя на свою ярость, был близок к вспышке, перед которой все обычно замолкало, как перед рычанием льва. Но Кречовский, опередив его, вскочил на скамейку, взмахнул дубинкой и закричал громовым голосом:
  “Ваша работа - пасти волов, а не давать советы, вы, возмутительные рабы!”
  “Молчать! Кречовский хочет говорить! ” первым крикнул Чернота, который надеялся, что знаменитый полковник выступит за войну.
  “Тишина! тишина! ” закричали другие.
  Кречовского безмерно уважали среди казаков за важные услуги, которые он оказал, за его большой военный ум и замечательные рассказы, потому что он был дворянином. Поэтому они сразу замолчали и все с любопытством ждали, что он скажет. Сам Хмельницкий бросил на него тревожный взгляд.
  Но Чернота ошибся, предположив, что полковник объявит войну. Кречовский, обладавший острым умом, понимал, что сейчас или никогда он может получить от Речи Посполитой те должности и звания, о которых мечтал. Он понимал, что при усмирении казаков они попытаются отстранить и удовлетворить его раньше многих других, чему пан Потоцкий, находясь в плену, не сможет помешать. По этому поводу он высказался следующим образом: —
  “Мое призвание - давать сражения, а не советы; но поскольку мы на совете, я чувствую себя обязанным высказать свое нынешнее мнение, поскольку я заслужил ваше расположение так же, если не лучше, чем другие. Почему мы разожгли войну? Мы разожгли нынешнюю войну за восстановление наших свобод и прав, и воевода Брацлавский пишет, что это восстановление состоится. Следовательно, либо это произойдет, либо нет. Если этого не произойдет, то война; если это произойдет, то мир! Зачем зря проливать кровь? Пусть они усмирят нас, и мы усмирим толпу, и война прекратится. Наш отец Хмельницкий все это мудро устроил и продумал, — что мы на стороне его Величества короля, который даст нам за это награду; и если лорды будут сопротивляться, тогда он позволит нам порезвиться с ними, и мы это сделаем. Я бы не советовал отсылать татар; пусть они разбивают лагеря в Пустыне и остаются там, пока у нас не будет того или иного решения”.
  Лицо Хмельницкого просветлело, когда он услышал эти слова; и теперь полковники в подавляющем большинстве начали призывать к приостановке войны и отправке посольства в Варшаву, чтобы попросить лорда Брусилова лично прибыть для переговоров. Чернота все еще кричал и протестовал, но полковник устремил на него угрожающий взгляд и сказал:
  - Ты, Чернота, полковник из Гадяча, призываешь к войне и кровопролитию; но когда легкая кавалерия Дмуховского двинулась на тебя под Корсунем, ты завизжал, как поросенок: “О, братья, мои родные братья, спасите меня!” - и убежал перед лицом всего своего полка.
  “ Ты лжешь! ” взревел Чернота. - Я не боюсь ни поляков, ни тебя.
  Кречовский сжал в руке дубинку и бросился к Черноте; другие тоже принялись колотить гадячского полковника кулаками. Суматоха усилилась. На площади Братство ревело, как стадо диких быков.
  Затем сам Хмельницкий поднялся во второй раз.
  “Господа, полковники, друзья, “ сказал он, ” вы решили отправить послов в Варшаву, чтобы упомянуть о наших верных услугах его светлейшему величеству королю и попросить награды. Но и тот, кто желает войны, может ее получить, —
  не с королем и не с Речью Посполитой, ибо мы никогда не вели войны ни с теми, ни с другими, а с нашим злейшим врагом, который сейчас обагрен казацкой кровью, который в Старце искупался в ней и до сих пор не перестает купаться, и продолжает свою ненависть к запорожским войскам; которому я отправил письмо и послов с просьбой отказаться от этой ненависти, но который жестоко убил моих послов, не дал мне ответа, не оказав уважения вашему начальнику, из-за чего он виновен в неуважении ко всему запорожскому войску. И теперь, придя из-за Днепра, он разрушил Погребище, наказав невинных людей, по которым я проливал горькие слезы.
  Из Погребища, как мне сообщили сегодня утром, он направился в Немирово и не оставил там в живых ни одного человека. И так как татары от страха и ужаса не пойдут против него, то он скоро будет замечен на пути, чтобы уничтожить нас здесь, невинных людей, против воли нашего любящего короля
  и все Содружество; ибо в своей наглости он не обращает внимания ни на кого, и поскольку он сейчас восстает, он всегда готов восстать против воли его Величества короля”.
  В собрании стало очень тихо; Хмельницкий перевел дыхание и заговорил дальше: —
  “Бог наградил нас победой над гетманами, но Ереми хуже гетманов и всех царьков, — сын сатаны, живущий чистой несправедливостью. Против которого я выступил бы сам, если бы в Варшаве он не начал кричать через своих друзей, что я не хочу мира, и не очернил нашу невинность перед королем. Чтобы этого не произошло, необходимо, чтобы его Величество король и вся Речь Посполитая знали, что я не хочу войны, что я сижу здесь спокойно, и что он первым идет на нас с войной. Поэтому я не могу двинуться с места, я должен остаться для переговоров с воеводой Брацлава. Чтобы он, сын дьявола, не сломил нашу власть, необходимо выступить против него и уничтожить его власть, как мы сделали это с нашими врагами, теми господами, гетманами в Желтых Водах и Корсуни. Поэтому я прошу некоторых из вас пойти против него по собственной воле, и я напишу королю, что это произошло помимо меня, и для нашей абсолютной защиты от ненависти и нападок Вишневецкого”.
  В собрании воцарилось глубокое молчание. Хмельницкий продолжал: —
  “Тому, кто пожелает принять участие в этом предприятии, я дам достаточно людей, хороших людей, и я дам пушки и артиллеристов, чтобы с Божьей помощью он мог отбросить нашего врага и одержать над ним победу”.
  Но ни один из полковников не выступил вперед.
  “Я дам шестьдесят тысяч отборных людей”, - сказал хитрый Хмельницкий.
  Тишина. И все они были бесстрашными воинами, чьи боевые кличи не раз отдавались эхом от стен Царьграда.[12] И, возможно, именно по этой причине каждый из них боялся потерять славу, которой обладал, встретившись с ужасным Ереми.
  Хмельницкий посмотрел на полковников, которые под влиянием этого взгляда опустили глаза. Лицо Выговского приобрело выражение сатанинской злобы.
  “Я знаю героя, - скорбно сказал Хмельницкий, - который заговорил бы в этот момент и не уклонялся бы от этой работы, но его нет среди нас”.
  “ Богун! ” воскликнули несколько голосов.
  “Да. Он уже разгромил гарнизон Ереми в Васильевке; но его ранили в бою, и теперь он лежит в Черкассах, борясь с Матерью Смертью. А поскольку его здесь нет, то, насколько я вижу, здесь никого нет.
  Где казацкая слава? Где Павлюки, Наливайки, Лободы и Остраниты?”
  Невысокий, плотный мужчина с синим и мрачным лицом, рыжими, как огонь, усами над кривым ртом и зелеными глазами поднялся со скамейки, протолкался к Хмельницкому и сказал: “Я пойду”. Это был Максим Кривонос.
  Крики “Слава ему!” превратились в гром, но он стоял, держа дубинку наготове, и говорил хриплым, прерывающимся голосом:
  “Не думай, гетман, что я испытываю страх. Сначала мне следовало встать, но я подумал: ‘Есть люди получше меня!’ Но раз так обстоят дела, я пойду.
  Кто вы? (обращаясь к полковникам). Вы - головы и руки; но у меня нет головы, только руки и меч. Когда-то моя мать родила меня! Война - моя мать и моя сестра. Вишневецкий убивает, я буду убивать; он вешает, и я буду вешать. Но ты, гетман, дай мне хороших воинов, ибо с
  толпа, вы ничего не можете сделать с Вишневецким. И поэтому я иду брать замки, убивать, резню, вешать! Смерть белым рукам!”
  Вперед выступил другой атаман. “ Я пойду с тобой, Максим. ” Это был Пулян.
  “И Чернота из Гадяча, и Гладки из Миргорода, и Носач пойдут с вами”, - сказал Хмельницкий.
  “Мы сделаем это”, - сказали они в один голос, ибо пример Кривоноса воодушевил их, и они обрели мужество.
  “Против Ереми, против Ереми!” - гремели крики по всему собранию.
  “Режьте! убивайте!” - повторило Братство; и через некоторое время совет превратился в пирушку. Полки, приданные Кривоносу, крепко выпили, потому что шли на смерть. Они и сами хорошо это знали, но в их сердцах не было страха. “Когда-то наша мать родила нас!” - повторяли они вслед за своим предводителем; и по этой причине они ничего не жалели для себя, как это обычно бывает перед смертью. Хмельницкий разрешал и поощрял это; толпа последовала их примеру. Легионы начали петь песни сотнями тысяч голосов.
  Лошадей выпустили на волю и они гарцевали по лагерю, поднимая облака пыли и вызывая неописуемый беспорядок. Их преследовали с криками, улюлюканьем и смехом. Огромные толпы слонялись вдоль реки, стреляли из мушкетов, теснились и
  оттеснили в покои самого гетмана, который в конце концов приказал Якубовичу прогнать их. Затем начались бои и неразбериха, пока проливной дождь не загнал их всех к повозкам и палаткам.
  Вечером в небе разразилась гроза. Гром прокатывался от одного края туч до другого; молнии сверкали по всей стране, то белым, то красноватым пламенем. В свете этих вспышек Кривонос выступил из лагеря во главе шестидесяти тысяч человек, некоторые из которых были лучшими воинами, остальные - чернью.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXVII.
  Затем Кривонос двинулся маршем из Белой Церкви через Сквиру и Погребище к Махновке. Где бы он ни проходил, следы человеческого жилья исчезали. Тот, кто не присоединился к нему, погиб под ножом.
  Зерно сжигали стоя, вместе с лесами и садами. В то же время принц нес уничтожение в своей руке. После разорения Погребища и кровавого крещения, которое пан Барановский дал Немирову, армия принца уничтожила ряд других значительных отрядов и остановилась лагерем в Райгороде, где в течение месяца они едва слезали с лошадей. Они были ослаблены тяжелым трудом, и смерть заметно ослабила их. Отдых был необходим, поскольку руки этих жнецов, собиравших кровавую жатву, расслабились.
  Поэтому принц колебался и подумал, не лучше ли было бы отправиться на время в более спокойные края, чтобы отдохнуть и набраться сил, особенно своих лошадей, которые больше походили на скелеты зверей, чем на живых существ, поскольку они уже месяц не ели зерна, питаясь только вытоптанной травой.
  Но после того, как они остановились на неделю, пришло известие, что приближается подкрепление. Князь вышел им навстречу и действительно встретил пана Януша Тишкевича, киевского воеводу, который пришел с пятнадцатью сотнями хороших людей, и с ним пана Криштофа Тишкевича, брацлавского заместителя судьи; молодого пана Аксака, совсем еще юношу, но со своим собственным хорошо вооруженным отрядом; и многих дворян, таких как Сенюты, Палубинские, Житинские,
  Еловицкие, Кьердеи, Богуславские — одни с эскортом, другие без. Все войско насчитывало почти две тысячи всадников, не считая слуг.
  Князь был очень доволен и с благодарностью пригласил к себе воеводу, который не переставал удивляться бедности и простоте этого места. Что касается князя, то, хотя он и жил в Лубнах по-царски, он тем не менее не позволял себе утешений на поле боя, желая подать пример солдатам. Поэтому он жил в одной комнате, в которую киевский воевода, протиснувшись через узкую дверь, едва мог войти из-за своей огромной толщины, пока не приказал своему слуге подтолкнуть его сзади. В хижине, кроме стола, деревянных скамеек и кровати, покрытой конской шкурой, не было ничего, кроме маленькой комнатки у двери, в которой спал слуга, всегда готовый к услугам. Эта простота сильно удивила воеводу, который жил с комфортом и носил с собой ковры. Наконец он вошел и с любопытством уставился на принца, удивляясь, как столь великий дух мог найти свое место в такой простоте и бедности. Он время от времени видел Ереми на Дитсе в Варшаве, на самом деле был его дальним родственником, но близко его не знал. Теперь, когда он заговорил с ним, он сразу понял, что имеет дело с необыкновенным человеком; и он, старый сенатор и солдат, который обычно хлопал своих коллег по сенату по плечам и говорил князю Доминику Заславскому: “Мой дорогой”, и был знаком с самим королем, не мог так фамильярничать с Вишневецким, хотя князь принял его любезно, потому что был благодарен за подкрепление.
  “Достойный воевода, - сказал он, - хвала господу, что ты пришел со своими людьми, ибо я работал здесь до последнего вздоха”.
  - Я заметил по вашим солдатам, что они потрудились, бедняги, и это меня немало беспокоит, потому что я пришел с просьбой, чтобы вы поторопились спасти меня.
  - А есть ли необходимость в спешке?
  “Periculum in mora, periculum in mora! Появились бандиты численностью в несколько тысяч человек во главе с Кривоносом, который, как я слышал, был послан против вас; но, получив сведения, что вы двинулись на Константинов, он отправился туда и по дороге окружил махновку и произвел такое опустошение, что ни один язык не может описать это”.
  “Я слышал о Кривоносе и ждал его здесь; но поскольку я обнаружил, что он скучал по мне, я должен найти его. Дело действительно не терпит отлагательств. В Махновке сильный гарнизон?”
  “ В замке двести немцев, очень хороших людей, которые продержатся еще какое-то время. Но хуже всего то, что у многих дворян есть
  собрались в городе со своими семьями, и это место укреплено только земляными валами и частоколом и не может долго сопротивляться”.
  “ По правде говоря, дело не терпит отлагательств, ” повторил принц. Затем, повернувшись к своему сопровождающему, он сказал: “Еленкси, беги за полковниками!”
  Киевский воевода тем временем сидел на скамье и тяжело дышал. Он ожидал ужина, потому что был голоден и любил вкусно поесть.
  Вскоре послышался топот вооруженных людей, и вошли офицеры принца - черные, худые, бородатые, с запавшими глазами, со следами неописуемого труда на лицах. Они молча поклонились принцу и его гостям и ждали его слов.
  - Джентльмены, лошади на своих местах? - спросил я.
  - Да, готов, как всегда.
  “ Это хорошо. Через час мы двинемся на Кривонос.
  “ Привет! ” сказал киевский воевода и с удивлением посмотрел на пана Криштофа, брацлавского помощника судьи.
  Князь продолжал: “Понятовский и Вершул выступят первыми; за ними пойдет Барановский со своими драгунами, а через час мы выступим с пушками Вурцеля”.
  Полковники поклонились и вышли из комнаты, и вскоре послышались звуки труб, призывающих к выступлению. Киевский воевода не ожидал такой спешки, да и не желал ее, поскольку был голоден и устал. Он рассчитывал отдохнуть около дня у князя, а затем двинуться в путь. Теперь ему придется немедленно сесть на лошадь, не выспавшись и не поев.
  “Но, ваше высочество, - сказал он, - способны ли ваши солдаты дойти до Махновки?
  Я вижу, они ужасно устали, а дорога предстоит долгая.
  “Пусть у тебя голова не болит из-за этого. Они идут на битву, как на концерт”.
  “ Я вижу это; я вижу, что они сернистые парни. Но мои люди устали с дороги.
  - Вы только что сказали: “Перикулум в море”.
  “ Да, но мы могли бы остановиться на ночь. Мы пришли из окрестностей Хмельника.
  - Достойный воевода, мы пришли из Лубен и Приднепровья.
  - Мы целый день были в пути.
  “У нас целый месяц”.
  Принц вышел, чтобы лично распорядиться о порядке марша. Воевода уставился на заместителя судьи, хлопнул ладонями по коленям и сказал:
  “ Ах! Как видишь, я получил то, что хотел. Жив Бог, он убьет меня голодом. Вот тебе купание в горячей воде! Я пришел за помощью и думаю, что после долгих уговоров они двинутся в путь через два-три дня; но теперь они не дадут нам времени перевести дух. Пусть дьявол заберет их! Ремень стремени натер мне ногу; мой предатель-слуга плохо пристегнул его.
  Мой желудок пуст. Черт бы их побрал! Махновка есть Махновка, но мой желудок - это мой желудок. Я старый солдат, сражался, вероятно, в большем количестве войн, чем он, но никогда так беспорядочно. Это дьяволы, а не люди; они не едят, не спят, а только дерутся. Как дорог мне Бог, они никогда ничего не едят. Они похожи на привидения, правда?
  “Да, но у них пламенная храбрость”, - ответил пан Криштоф, который был влюблен в солдатскую жизнь. “Благослови нас Бог, какой беспорядок и суматоха в других лагерях, когда дело доходит до марша — сколько беготни, расстановки повозок, посылки за лошадьми! Но сейчас, вы слышите? легкая кавалерия на марше.
  “Возможно ли это? Да ведь это ужасно”, - сказал воевода.
  Но юный пан Аксак всплеснул своими мальчишескими руками. “ О, это могучий вождь! ” воскликнул он в восторге.
  “ О, у тебя под носом молоко! ” рявкнул воевода. “ Кунктатор тоже был великим вождем! Ты понимаешь?”
  В этот момент вошел принц. “ Джентльмены, по коням! Мы выступаем.
  Воевода не сдержался. “ Закажи нам что-нибудь поесть.
  Принц, я голоден! ” воскликнул он в порыве дурного настроения.
  “О, мой достойный воевода, ” сказал князь, смеясь и беря его за плечо, “ прости меня, прости меня! От всего сердца. Но на войне о таких вещах забывают”.
  “ Ну, пан Крыштоф, разве я не говорил тебе, что они ничего не едят? ” спросил воевода, поворачиваясь к брацлавскому старшему судье.
  Ужин длился недолго, и через пару часов даже пехота покинула Райгород. Армия прошла маршем через Винницу и Литин к Хмельнику; по пути Вершул встретил татарский отряд в Саверовке, который он и Володыевский уничтожили и освободили несколько сотен пленниц, почти все молодые женщины. Там начиналась разрушенная страна; повсюду были следы руки Кривоноса. Стрижавка была сожжена, а ее население предано ужасной смерти. Очевидно, несчастные оказали сопротивление Кривоносу; поэтому вождь дикарей предал их мечу и пламени. На дубе у въезда в деревню был повешен сам пан Стрижовский, которого люди Тишкевича сразу узнали. Он был полностью обнажен, а на шее у него висело огромное ожерелье из голов, нанизанных на веревку; это были головы его жены и шестерых детей. Все в самой деревне было сожжено дотла. Они увидели по обе стороны дороги длинный ряд
  “Казацкие свечи", то есть люди с поднятыми над головой руками, привязанные к вбитым в землю кольям, обмотанные соломой, смоченной смолой, и подожженные у рук. У большей части из них были обожжены только руки, поскольку дождь, очевидно, остановил дальнейшее горение. Но эти тела были ужасны, с их искаженными лицами и черными обрубками рук, протянутых к небу. Вокруг распространился запах гниения.
  Над кольями кружились вороны, которые при приближении войск с шумом слетали с ближних кольев и садились на дальние. Несколько волков галопом ускакали перед полками в чащу. Солдаты молча прошли по аллее и сосчитали ”свечи". Их было от трех до четырех сотен.
  Наконец они миновали злополучную деревню и вдохнули свежий воздух поля. Но следы разрушений простирались дальше. Была первая половина июля. Зерно почти созрело, ожидался ранний урожай. Но целые поля были частично сожжены, частично вытоптаны, спутаны, втоптаны в землю. Можно было подумать, что над землей пронесся ураган.
  Фактически прошел самый страшный из всех ураганов — гражданская война. Воины принца не раз видели богатые кварталы, разоренные татарскими набегами; но такой бури, такого безумного разрушения они никогда не видели. Леса были сожжены так же, как и зерно. Там, где огонь не пожирал деревья, кора и листья были сорваны с них огненным языком; они были опалены его дыханием, задымились, почернели, и ствол дерева торчал, как скелет. Киевский воевода посмотрел и не поверил своим глазам. Майдяное, Збар, деревни, дома — ничего, кроме сожженных руин! То с одной, то с другой стороны мужчины бежали в Кривонос; женщины и дети были взяты в плен той частью орды, которую разгромили Вершул и Володыевский. На земле пустыня; в воздухе стаи
  вороны, вороны, галки и стервятники, прилетевшие сюда Бог знает откуда, на казацкую жатву. С каждым мгновением появлялись все более свежие следы прохождения войск. Время от времени они натыкались на разбитые повозки, еще не разложившиеся трупы скота и людей, разбитые чашки, медные чайники, мешки с мокрой мукой, еще дымящиеся руины, недавно начатые и незаконченные штабеля зерна.
  Князь, не переводя дыхания, погнал свои полки к Хмельнику. Старый воевода схватился за голову, печально повторяя: —
  “Моя Махновка, моя Махновка! Я вижу, мы не успеем”.
  Тем временем в Хмельник пришли вести о том, что Махновку осадил не сам старый Кривонос, а его сын с несколькими тысячами человек, и что именно он учинил такие бесчеловечные разрушения по дороге. Согласно отчетам, это место было уже занято. Казаки, захватив его, изрубили на куски дворян и евреев, а женщин дворян увезли в лагерь, где их ожидала участь хуже смерти. Но замок под предводительством пана Льева все еще держался. Казаки взяли его штурмом из монастыря бернардинцев, в котором они казнили монахов. Пан Лев, используя всю свою силу и порох, не оставлял надежды продержаться дольше одной ночи.
  Поэтому князь оставил пехоту, пушки и основные силы армии, которым приказал идти на Бистрицу, и поскакал на помощь с воеводой, паном Криштофом, паном Аксаком и двумя тысячами солдат. Старый воевода был за отсрочку, потому что потерял голову.
  “Махновка потеряна! Мы прибудем слишком поздно! Нам лучше оставить его, оборонять другие места и предоставить им гарнизоны”.
  Но князь не захотел его слушать. Заместитель брацлавского судьи приказал наступать, и войска ринулись в бой.
  “Раз уж мы зашли так далеко, мы не уйдем отсюда без крови”, - сказали полковники и пошли дальше.
  Примерно в двух с половиной милях от Махновки несколько всадников, двигавшихся так быстро, как только могли нести их лошади, остановились перед войсками. Это были пан Лев и его спутники. Увидев его, киевский воевода сразу догадался, что произошло.
  “Замок взят!” - закричал он.
  “Так и есть!” - ответил пан Лев; и в этот момент он потерял сознание, потому что был изрублен мечами, пронзен насквозь и потерял много крови. Но остальные начали рассказывать, что произошло. Немцы на стене были перебиты до последнего человека, ибо предпочли скорее умереть, чем сдаться. Пан Лев пробился сквозь гущу толпы и сломанные ворота. В комнатах башни оборонялись несколько десятков дворян; им следовало оказать срочную помощь.
  Кавалерия неслась вперед со всей скоростью. Вскоре на холме стали видны город и замок, а над ними - густое облако дыма от уже начавшегося пожара. День подходил к концу. Небо озарилось гигантскими золотистыми и пурпурными огнями, которые войска сразу приняли за пожар. В этих вспышках можно было разглядеть запорожские полки и плотные массы толпы, устремляющейся через ворота навстречу польским войскам,
  — тем более уверенно, что никто в городе не знал о приближении Ереми. Предполагалось, что только киевский воевода выступил на подмогу. Было очевидно, что вудка полностью ослепил их, или недавний захват замка внушил им неизмеримую дерзость; ибо они смело спустились с холма и, только добравшись до равнины, построились для битвы, что и сделали с большой готовностью, гремя в барабаны и трубы. Ввиду этого крик радости вырвался из груди каждого поляка, и киевский воевода получил возможность во второй раз восхититься дисциплиной войск Вишневецкого. Остановившись на виду у казаков, они сразу построились в боевой порядок: тяжелая кавалерия в центре, легкая кавалерия на флангах, так что не было необходимости в маневрах, они могли начать прямо на месте.
  “О, пан Криштоф, какие люди!” - сказал воевода. “Они сразу построились в боевой порядок; они могли дать бой без предводителя”.
  Но принц, как предусмотрительный вождь, летал с дубинкой в руке между ротами, осматривал их и отдавал последние приказы. Вечерние сумерки отражались на его серебряных доспехах, и он был подобен яркому пламени, летящему между рядами, он один поблескивал среди темных доспехов.
  Три полка образовывали центр передовой линии. Первым из них командовал сам киевский воевода, вторым - молодой пан Аксак, третьим - пан Криштоф Тишкевич; за ними, во второй линии, шли драгуны под командованием Барановского и, наконец, гигантские гусары князя во главе с паном Яном. Вершул, Кушель и Понятовский заняли фланги. Пушек не было, так как Вурцель остался в Быстрике. Князь подскакал к воеводе, взмахнул жезлом и сказал:
  “Вы начинаете из-за совершенной к вам несправедливости!”
  Воевода, в свою очередь, махнул рукой; воины согнулись в седлах и двинулись дальше. По его стилю руководства сразу было видно, что воевода, хотя и грузный и медлительный, — поскольку он согнулся с возрастом, — был опытным и доблестным солдатом. Чтобы пощадить свои войска , он не стал пускать их в
  на самой высокой скорости, но вел их медленно, ускоряя марш по мере приближения к врагу. Сам он шел в первом ряду с дубинкой в руке; его слуга просто нес его длинный и тяжелый меч, но не тяжелый для руки старого воеводы. Пешая толпа с косами и цепами бросилась на кавалерию, чтобы сдержать первый натиск и облегчить атаку запорожцев. Когда их разделяло всего несколько десятков ярдов, махновцы узнали воеводу по его гигантскому росту и тучности и начали кричать:
  “Привет! безмятежный великий могучий воевода, жатва близка; почему бы тебе не отдать приказ своим подданным? Наше почтение, безмятежный господин! Мы продырявим твой желудок ”.
  Они обрушили на кавалерию град пуль, но без вреда, потому что лошади неслись как вихрь и наносили мощные удары. Послышался стук цепов и скрежет кос по доспехам, затем крики и стоны.
  Копья проложили путь в плотной массе толпы, сквозь которую разъяренные лошади пронеслись подобно буре, топча, опрокидывая, давя.
  И как на лугу, когда продвигается шеренга косарей, сочная трава исчезает перед ними, а они продолжают размахивать рукоятками своих кос, так и широкая лавина толпы сжималась, таяла, исчезала, подталкиваемая грудями лошадей. Не в силах удержаться на своих местах, они начали колебаться. Затем прогремел крик: “Спасайтесь!” - и вся масса, побросав косы, цепы, вилы, ружья, в диком смятении бросилась назад, на запорожские полки, стоявшие позади. Но запорожцы, опасаясь, как бы бегущая толпа не нарушила их строя, выставили против них свои копья; толпа, видя это сопротивление, бросилась с воплем отчаяния
  в обе стороны, но были немедленно отброшены Кушелем и Понятовским, которые только что перешли с флангов дивизии принца.
  Воевода, теперь перешагивавший через тела толпы, оказался впереди запорожцев и бросился к ним. Они тоже бросились на него, желая ответить импульсом на импульс. Они ударили друг друга, как две волны, идущие в противоположных направлениях, которые, встречаясь, образуют пенящийся гребень.
  Так кони поднимались впереди коней, всадники - как волна, мечи - над волной, как пена. Воевода обнаружил, что теперь он работает не с толпой, а с суровыми и обученными запорожскими воинами. Две шеренги взаимно давили друг на друга, изгибались, ни одна из них не могла сломить другую.
  Тела падали густо, ибо там человек встречался с человеком, и сталь ударялась о сталь. Сам воевода, засунув дубинку за пояс и взяв меч у своего слуги, работал в поте лица, пыхтя, как кузнечные мехи. А вместе с ним двое сенютов, Кьердеи, Богуславские, Еловицкие и Полубинские извивались, словно в кипятке.
  Но со стороны казаков самым свирепым из всех был Иван Бурдабут, подполковник Кальниковского полка, казак гигантской силы и роста. Он был еще страшнее, потому что у него был конь, который сражался не хуже своего хозяина. Не один человек придержал своего скакуна и отступил назад, чтобы не встретиться с кентавром, сеющим смерть и опустошение. Братья Сенют бросились на него, но конь вцепился зубами в лицо Андрея младшего и в мгновение ока размозжил его. Увидев это, старший брат Рафал ударил зверя выше глаз; он ранил, но не убил его, потому что сабля попала в большую бронзовую пуговицу на лбу коня. В
  в этот момент Бурдабут вонзил оружие под бороду Сенюта и лишил его жизни. Так пали оба брата и лежали в своих золоченых доспехах в пыли под копытами лошадей; но Бурдабут, как пламя, устремился к более отдаленным рядам и в мгновение ока поразил слугу князя Полубинского, шестнадцатилетнего юношу, которому он отсек правое плечо вместе с рукой. Увидев это, пан Урбански, желая отомстить за смерть родственника, выстрелил Бурдабуту в самое лицо, но промахнулся, — только отстрелил ему ухо и разбил его в кровь. Ужасен был тогда Бурдабут со своим конем, оба черные, как ночь, оба залитые кровью, оба с дикими глазами и раздутыми ноздрями, бушующие, как буря. И пан Урбански не избежал смерти, ибо, подобно палачу, Бурдабут одним ударом отрубил ему голову, и старому Житински, которому было восемьдесят лет, и головы двум Никчемни, каждому одним ударом. Другие в ужасе начали отступать, тем более что за спиной казака блестела сотня запорожских сабель и сотня копий, уже обагренных кровью.
  Разъяренный вождь наконец увидел воеводу и, издав ужасный радостный крик, поспешил к нему, сбивая с ног лошадей и всадников на своем пути. Но воевода не отступал. Веря в свою недюжинную силу, пыхтя, как раненый кабан, он поднял меч над головой и, пришпорив коня, помчался на Бурдабута. Его конец, несомненно, настал бы, — и Судьба уже ухватила своими ножницами нить его жизни, которую она впоследствии перерезала в Окре, — если бы Сильницкий, его меченосец, не бросился со скоростью молнии на казака и не схватил его за пояс, прежде чем его меч успел насытиться. Пока Бурдабут оттаскивал его в сторону, кьердеи закричали, призывая на помощь воеводу; несколько десятков человек сразу выскочили вперед и отделили его от Бурдабута. Затем завязался упорный бой. Но измученные полки воеводы начали уступать большей силе запорожцев, отступать и ломать ряды, когда пан Крыштоф, заместитель судьи
  Брацлав и пан Аксак поспешили со свежими полками. Правда, в этот момент в бой ринулись новые казачьи полки; но внизу все еще стоял принц с драгунами Барановского и гусарами Скшетуского, которые еще не принимали участия в сражении.
  Затем кровавый конфликт разгорелся с новой силой. Уже стемнело, но пламя охватило окраины города. Огонь освещал поле битвы, и было отчетливо видно, как обе линии, польская и казацкая, колотили друг друга у подножия холма; были видны цвета штандартов и даже лица людей. Вершул, Понятовский и Кушель уже были в огне и действовали; покончив с толпой, они ударили по казачьим флангам, которые под их натиском начали отходить к холму. Длинная шеренга сражающихся повернула свои концы к городу и начала растягиваться все больше и больше; ибо, когда польские фланги двинулись вперед, центр, теснимый превосходящими силами казаков, отступил к князю.
  Три новых казачьих полка отправились разбивать его; но в этот момент князь двинулся на драгун Барановского, и это увеличило силы сражающихся.
  С принцем остались одни гусары. Издали они казались темной рощей, растущей прямо из земли, — страшная лавина железных людей, лошадей и копий. Вечерний ветерок шевелил знамена над их головами, и они стояли спокойно, не стремясь к битве до того, как прозвучит приказ командования; терпеливые, ибо обученные и опытные во многих битвах, они знали, что их порция крови не обойдет их стороной. Князь, в своих серебряных доспехах, с золоченым жезлом в руке, напряженно всматривался в поле боя; а на левом фланге Скшетуский, стоявший немного боком в конце, —
  будучи лейтенантом, он закатал рукав на плече, обнажил руку до локтя и, держа в мощной руке палаш вместо дубинки, спокойно ждал приказа.
  Принц заслонил левой рукой глаза от яркого пламени.
  Центр польского полукруга постепенно отступал к нему, побежденный превосходящими силами, которые недолго сдерживал пан Барановский, тот самый, который сравнял с землей Немирова. Принц видел, словно своими глазами, тяжелую работу солдат. Длинные молнии сабель взметнулись над черным рядом голов, затем исчезли в ударах. Лошади без всадников выпали из этой лавины сражающихся, и по равнине понеслось ржание с развевающимися гривами; на фоне пламени костра они были похожи на исчадий ада. Красное знамя, какое-то время реявшее над толпой, внезапно упало и больше не поднималось; но взгляд принца пробежал вдоль линии боя до холма, ведущего к городу, где во главе двух отборных полков стоял молодой Кривонос, выжидая момента, чтобы броситься в центр и прорвать ослабленные ряды поляков.
  Наконец он тронулся с места и со страшным криком помчался прямо на драгун Барановского; но принц тоже ждал этого момента.
  “ Веди! ” крикнул он Скшетускому.
  Скшетуский поднял свой палаш, и железное воинство промчалось мимо.
  Они бежали недолго, потому что линия фронта значительно приблизилась к ним. Драгуны Барановского молниеносно развернулись направо и налево, чтобы расчистить путь гусарам против казаков. Гусары всей своей мощью прорвались через этот перевал против победоносных рот Кривоноса.
  “Yeremi! Ереми! ” закричали гусары.
  “Ереми! ” повторило все войско.
  Страшное имя заставило сердца запорожцев содрогнуться от страха. В этот момент они впервые узнали, что во главе был не киевский воевода, а сам князь. Кроме того, они не смогли противостоять гусарам, которые раздавили их своим весом, как падающие стены раздавливают стоящих под ними людей. Единственным спасением для них было открыться в обе стороны, пропустить гусар, а затем ударить им во фланги; но эти фланги уже охранялись драгунами и легкой кавалерией Вершула, Кушеля и Понятовского, которые, выбив казачьи фланги, оттеснили их к центру. Теперь форма сражения изменилась, ибо легкие полки стали как бы двумя сторонами улицы, по центру которой с бешеной скоростью неслись гусары, тесня, ломая,
  толкая, опрокидывая людей и лошадей; а перед ними с ревом и воем бежали казаки к холму и городу. Если бы крыло Вершула смогло соединиться с крылом Понятовского, казаки были бы окружены и изрублены в куски; но ни Вершул, ни Понятовский не смогли бы соединиться из-за чрезмерного напора беглецов, которых они, однако, били по флангам, пока их руки не ослабли от рубки.
  Юный Кривонос, хотя и доблестный и разъяренный, когда понял, что по собственной неопытности должен встретиться с таким вождем, как принц, потерял присутствие духа и бежал во главе других в город. Близорукий пан Кушель, стоявший с фланга, увидел беглеца, пришпорил коня и нанес молодому предводителю удар саблей по лицу. Он не убил его, потому что его шлем отразил острие меча; но он окропил его кровью и еще больше лишил его мужества. Он был близок к тому, чтобы заплатить за этот поступок своей жизнью, потому что в этот момент Бурдабут повернулся к нему с остатками полка Калника.
  Дважды Бурдабут пытался атаковать гусар, но, дважды отброшенный назад и побежденный силой, казалось, сверхъестественной, он был вынужден уступить дорогу вместе с остальными. Наконец, собрав своих людей, он решил ударить Кушелю во фланг и прорваться через своих драгун на открытое поле; но прежде чем он смог разбить их, дорога к городу и холму была так забита людьми, что быстрое отступление стало невозможным. Гусары, ввиду такого напора людей, сдержали их натиск и, сломав свои копья, начали рубиться мечами. Затем началась борьба, запутанная, беспорядочная, яростная, безжалостная, кипевшая в толпе, шуме и жаре, среди пара, исходящего от людей и лошадей. Тело падало на тело, лошадиные копыта тонули в
  трепещущая плоть. Местами толпа была такой плотной, что не оставалось места для ударов саблями; поэтому они сражались рукоятями, ножами, кулаками.
  Заржали лошади. Тут и там послышались голоса: “Пощадите, поляки!”
  Эти голоса становились все громче, нарастали, заглушая звон мечей, скрежет железа о кости людей, стоны и ужасный предсмертный хрип погибающих. “Пощади, пощади!” - слышалось с нарастающей жалобностью; но милосердие не сияло над этой лавиной отставших, как солнце над бурей; над ними сияло только пламя города.
  Но Бурдабут, стоявший во главе людей Калника, не просил пощады. Ему не хватало места для битвы. Он открыл путь своим кинжалом. Он встретил большого пана Дзика и, ударив его кулаком в живот, сбросил с лошади.
  Дзик с криком: “О Иисус!” - больше не поднимался из-под копыт, которые вырывали ему внутренности. Места сразу стало достаточно. Бурдабут рассек своей саблей голову и шлем Сокольского; затем он сбил с ног вместе с их лошадьми панов Прияма и Чертовича, и места стало еще больше. Юный Зенобиус Скальский замахнулся на его голову, но сабля повернулась в его руке и ударила ребром ладони. Бурдабут нанес Скальскому удар левым кулаком сзади в лицо и убил его на месте. Люди Калника последовали за ним, нанося удары своими кинжалами. “ Волшебник!
  волшебник! ” начали кричать гусары. “Железо не может причинить ему вреда! он в бешенстве!” На усах у него выступила пена, в глазах горела ярость. Наконец Бурдабут увидел Скшетуского и, узнав офицера по задранному рукаву, бросился на него.
  Все затаили дыхание, и битва прекратилась, глядя на борьбу двух ужасных рыцарей. Пан Ян не испугался крика “Волшебник”, но
  гнев вскипел в его груди при виде такого количества разрушений. Он стиснул зубы и с яростью ринулся на врага. Лошади обоих встали на дыбы. Послышался свист стали, и внезапно сабля казака разлетелась на куски под ударом польского меча. Казалось, никакая сила не могла спасти Бурдабута, когда он прыгнул и сцепился со Скшетуским, так что оба казались единым целым, и над горлом гусара блеснул нож.
  Смерть стояла в этот момент перед глазами пана Яна, потому что он не мог воспользоваться своим мечом. Но быстро, как молния, он выронил меч, висевший на ремне, и схватил руку врага в свою. Некоторое время обе руки конвульсивно дрожали в воздухе; но, должно быть, железная хватка была у пана Яна, потому что казак взвыл по-волчьи, и на глазах у всех нож выпал из его окоченевших пальцев, как зерно, которое выдавливают из шелухи.
  Скшетуский выпустил раздробленную руку и, схватив казака за плечо, пригнул его страшный лоб к луке седла, затем левой рукой выхватил дубинку из-за собственного пояса и ударил раз, другой. Бурдабут закашлялся и упал с лошади.
  При виде этого люди Кальника застонали и поспешили отомстить. Теперь гусары бросились вперед и изрубили их на куски.
  На другом конце гусарской лавины бой не прекращался ни на мгновение, потому что толпа была менее плотной. Пан Лонгин, опоясанный шарфом Анусии, яростно размахивал своим палашом. На следующее утро после битвы рыцари
  с удивлением смотрел на эти места, указывая на плечи, срезанные доспехами, головы, расколотые ото лба до бороды, тела, разрезанные пополам, целую дорогу из людей и лошадей. Они шептали друг другу: “Смотри, Подбипента сражался здесь!” Принц сам осмотрел тела; и хотя в то утро он был очень огорчен различными сообщениями, он удивился, потому что никогда в жизни не видел таких ударов.
  Но тем временем битва, казалось, приближалась к своему концу. Тяжелая кавалерия снова двинулась вперед, оттесняя перед собой запорожские полки, которые искали убежища в направлении холма и города. Полки Кушеля и Понятовского преградили беглецам путь к отступлению. Окруженные со всех сторон, они защищались до последнего; но своей смертью они спасли других, ибо два часа спустя, когда Володыевский заранее вошел туда со своими татарами из гвардии, он не нашел ни одного казака. Враг, воспользовавшись темнотой, — из-за дождя пожар был потушен, —
  в спешке захватили пустые повозки в городе и, построившись в обоз с той быстротой, которая свойственна только казакам, покинули город, перешли реку и разрушили мосты за собой.
  Несколько десятков дворян, защищавшихся в замке, были освобождены. Тогда князь приказал Вершулу наказать горожан, присоединившихся к казакам, а сам пустился в погоню за врагом.
  Но он не мог захватить табор без пушек и пехоты. Враг, выиграв время, сжигая мосты, так как для переправы нужно было пройти далеко вдоль реки в обход плотины, исчез так быстро, что усталые лошади княжеской кавалерии едва поспевали за ними. И все же казаки, хотя и славились боями в таборах, не
  защищались так храбро, как обычно. Ужасная уверенность в том, что сам принц преследует их, настолько лишила их мужества, что они совсем отчаялись спастись. Им, несомненно, пришел бы конец, ибо после целой ночной перестрелки Барановский захватил сорок повозок и две пушки, если бы не киевский воевода, который воспротивился дальнейшему преследованию и отозвал своих людей. Между ним и принцем возникли резкие слова, которые были услышаны многими полковниками.
  “Почему ты, - спросил принц, - хочешь дать врагу уйти, когда ты проявил такую храбрость против них в битве?” Славу, которую вы завоевали вчера, вы потеряли сегодня по неосторожности”.
  “Я не знаю, ” сказал воевода, “ какой дух живет в тебе, но я человек из плоти и крови. После работы мне нужен отдых, как и моим людям. Я всегда буду атаковать врага, как сегодня, когда он открывает фронт, но я не буду преследовать его, когда он потерпит поражение и обратится в бегство”.
  “ Разрежьте их на куски! ” крикнул принц.
  “Что получится из этой работы?” - спросил воевода. “Если мы уничтожим этих людей, старейшина Кривонос придет, сожжет, разрушит, убьет, как это сделал его сын в Стрижавке, и невинные люди пострадают из-за нашей ярости”.
  “О, я вижу, - сказал принц с гневом, - вы принадлежите к канцлеру и их командирам, к фракции мира, которая подавит восстание путем переговоров; но, клянусь живым Богом, из этого ничего не выйдет, пока у меня в руках сабля!”
  На это Тишкевич ответил: “Я принадлежу не к фракции, а к Богу, ибо я старый человек, и скоро мне придется предстать перед ним; и не удивляйтесь, если я не хочу, чтобы слишком большое бремя крови, пролитой в гражданской войне, тяготило меня. Если вы сердитесь из-за того, что командование прошло мимо вас, то я говорю, что из-за храбрости командование принадлежало вам по праву. И все же, возможно, лучше, что они не отдали его вам, потому что вы утопили бы в крови не только восстание, но и вместе с ним эту несчастную страну”.
  Юпитерианские брови Ереми нахмурились, шея раздулась, а глаза начали метать такие молнии, что все присутствующие встревожились за воеводу; но в этот момент быстро подошел пан Ян и сказал:
  - Ваше высочество, есть новости о старейшине Кривоносе.
  Тотчас же мысли князя обратились в другое русло, и гнев его против воеводы утих. Тем временем привели четырех человек, которые пришли с вестью. Двое из них были православными
  священники, которые, увидев принца, упали перед ним на колени.
  “Спаси нас! спаси нас!” - кричали они, протягивая к нему руки.
  “Откуда ты пришел?”
  “Мы из Полонного. Старший Кривонос захватил замок и город; если твоя сабля не будет занесена над его шеей, мы все погибнем”.
  Принц ответил: “Я знаю, что масса людей нашла убежище там, в Полонном, но, как мне сообщили, в основном русские. Ваша заслуга перед Богом состоит в том, что вместо того, чтобы присоединиться к восстанию, вы противостоите ему и остаетесь со своей матерью Речью Посполитой; и все же я опасаюсь какой-нибудь измены с вашей стороны, подобной той, которую я обнаружил в Немирове”.
  Тогда посланцы начали клясться всеми святыми на небесах, что они ждали его как спасителя, как принца, и что у них не было ни малейшей мысли об измене. Они говорили правду, ибо Кривонос, окружив их пятьюдесятью тысячами человек, поклялся уничтожить их по одной особой причине — что, будучи русскими, они не присоединятся к восстанию.
  Князь обещал им помощь; но поскольку его основные силы находились в Быстрике, он был вынужден ждать. Послы ушли с утешением в сердцах. Князь повернулся к воеводе и сказал:
  “ Простите меня! Теперь я понимаю, что мы должны отпустить молодого Кривоноса, чтобы поймать старого. Поэтому я полагаю, что вы не оставите меня в этом начинании”.
  “Конечно, нет!” - ответил воевода.
  Затем трубы возвестили отступление полкам, следовавшим за казаками. Необходимо было отдохнуть, поесть и дать лошадям перевести дух. Вечером из Быстрики прибыла целая дивизия, а с ней пан Стахович, посланник брацлавского воеводы. Пан Кисель написал князю письмо, полное уважения, в котором говорилось, что он, как второй Мариус, спасает страну от последней пропасти; он писал также о радости, которую прибытие князя из Приднепровья вызвало во всех сердцах, и желал ему успеха; но в конце письма указывалась причина, по которой оно было написано. Кисель заявил, что переговоры начаты, что он с другими комиссарами направляется в Белую Церковь и надеется сдержать Хмельницкого и удовлетворить его. Наконец, он умолял князя не давить так сильно на казаков перед переговорами и, насколько это возможно, воздержаться от военных действий.
  Если бы князю сказали, что все его приднепровские владения разрушены, а все города сровнены с землей, он не был бы так огорчен, как из-за этого письма. Присутствовали Скшетуский, Барановский, Зацвилиховский, двое Тишкевичей и Кьердеи. Принц закрыл глаза руками и откинул голову назад, как будто стрела попала ему в сердце.
  “Позор! позор! Дай мне Бог скорее умереть, чем видеть такое!”
  Среди присутствующих воцарилось глубокое молчание, и принц продолжил: —
  “Я не хочу жить в этом Государстве, потому что сегодня мне должно быть стыдно за это. Казачья и крестьянская чернь залила страну кровью и объединилась с язычеством против собственной матери. Гетманы разбиты, армии сметены. Слава нации попрана, ее величество оскорблено, церкви сожжены, священники и дворяне убиты, женщины обесчещены, и какой ответ дает Содружество на все эти поражения и этот позор, при одном воспоминании о котором наши предки умерли бы? Вот оно! Она начинает переговоры с предателем, позорителем, союзником язычника и предлагает ему удовлетворение. О, Боже, даруй мне смерть! Я повторяю это, поскольку в мире нет жизни для нас, тех, кто чувствует бесчестие нашей страны и приносит за нее свои головы в жертву”.
  Киевский воевода промолчал, и через некоторое время брацлавский судья ответил:
  “Пан Кисель не входит в состав Речи Посполитой”.
  “Не говорите мне о пане Киселе, - сказал князь, - ибо я хорошо знаю, что за ним стоит целая свита. Он поразил умы примаса, канцлера и принца Доминика, а также многих лордов, которые сегодня, в период междуцарствия, правят Речью Посполитой и представляют ее величие, но скорее позорят ее слабостью, недостойной великого народа; ибо этот пожар должен быть потушен кровью, а не переговорами, поскольку для рыцарской нации лучше погибнуть, чем стать ничтожеством и вызвать к себе презрение всего мира ”.
  Принц снова закрыл глаза руками. Зрелище этой боли и скорби было таким печальным, что полковники не знали, что делать из-за слез, навернувшихся им на глаза.
  “Ваше высочество, - осмелился сказать Зацвилиховский, - позвольте им говорить своими языками; мы продолжим использовать наши мечи”.
  “ Верно, ” ответил принц. “ и мое сердце разрывается при мысли о том, что мы будем делать дальше. Когда мы услышали о поражении нашей страны, мы прошли через горящие леса и непроходимые болота, не спали и не ели, используя последние силы, которые у нас были, чтобы спасти нашу мать от разрушения и позора. Наши руки опускаются от тяжелого труда, голод гложет наши внутренности, раны мучают нас, но мы не обращаем внимания на тяжелый труд, если только можем остановить врага. Они говорят, что я злюсь из-за того, что командование не перешло ко мне. Пусть весь мир судит, годятся ли для этого те, кто получил это; но я, джентльмены, беру Бога и вас в свидетели, что я так же, как и вы, приношу свою кровь в жертву не ради наград и почестей, а из чистой любви к родине. Но когда мы испускаем последний вздох в наших телах, что они говорят нам? Ну, что господа в Варшаве и пан Кисель в Гущах думают об удовлетворении нашего врага. Подлость, подлость!”
  “Кисель - предатель!” - закричал Барановский.
  Вслед за этим пан Стахович, человек достойный и отважный, поднялся и, повернувшись к Барановскому, сказал:
  “Будучи другом воеводы брацлавского и его посланником, я никому не позволю называть его предателем. Его борода тоже поседела от горя, и он служит своей стране по своему разумению, — может быть, ошибочно, но с честью!”
  Принц не услышал этого ответа, потому что был погружен в раздумья и боль. Барановский не посмел затевать ссору в его присутствии; он только пристально посмотрел на пана Стаховича, как бы желая сказать: “Я найду тебя”, - и положил руку на рукоять своей шпаги.
  Тем временем Ереми очнулся от задумчивости и мрачно сказал: “У нас нет другого выбора, кроме как потерпеть неудачу в соблюдении повиновения (ибо во время междуцарствия они являются правительством) или в падении чести нашей страны, ради которой мы трудимся...”
  “От непослушания проистекает все зло в Речи Посполитой”, - серьезно сказал киевский воевода.
  “Должны ли мы поэтому допустить позор нашей страны? И если завтра нам прикажут идти с веревками на шеях к Тугай-бею и Хмельницкому, должны ли мы сделать это ради послушания?”
  “Вето! ” крикнул пан Криштоф.
  “ Наложить вето! ” повторил Кьердей.
  Принц повернулся к полковникам. “ Говорите, ветераны! - сказал он.
  Пан Зацвилиховский начал: “Ваше высочество, мне семьдесят лет. Я православный русский, я был казацким комиссаром, и сам Хмельницкий называл меня отцом, и мне скорее следовало бы выступать за переговоры; но если мне придется выступать за позор или войну, то, пока я не сойду в могилу, я буду говорить о войне!”
  “ Война! ” сказал Скшетуский.
  “Война, война!” - повторили несколько голосов, фактически голоса всех присутствующих. “Война, война!”
  “Пусть будет по вашим словам”, - серьезно сказал принц и ударил дубинкой по открытому письму Киселя.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXVIII.
  Днем позже, когда армия остановилась в Рыльцове, князь вызвал к себе пана Яна и сказал:
  “ Наши силы слабы и измотаны, но у Кривоноса шестьдесят тысяч, и его армия увеличивается с каждым днем, потому что толпа идет к нему. Кроме того, я не могу положиться на киевского воеводу, ибо он в душе принадлежит к партии мира. Он идет со мной, это правда, но неохотно. У нас должно быть подкрепление из какого-то источника. Некоторое время назад я узнал, что недалеко от Константинова находятся два полковника — Осинский из королевской гвардии и Корицкий. Возьми сотню казаков из моей охраны, для безопасности, и отправляйся к этим полковникам с письмом от меня, в котором прошу их прибыть сюда без промедления, ибо через пару дней я нападу на Кривонос. Никто не справился с важными заданиями лучше тебя, поэтому я посылаю тебя; и это важная миссия”.
  Скшетуский поклонился и в тот же вечер отправился в Константинов, отправившись ночью, чтобы остаться незамеченным, ибо то тут, то там сновали разведчики Кривоноса или отряды крестьян. Они образовали разбойничьи шайки в лесах и на дорогах; но принц отдал приказ избегать сражений, чтобы не было промедления. Поэтому, двигаясь спокойно, он достиг Висовати в
  дневной свет, где он нашел обоих полковников и очень обрадовался при виде их. У Осинского был отборный полк гвардейских драгун, обученных на иностранный манер, и немцы. У Корицкого был полк немецкой пехоты, почти полностью состоящий из ветеранов Тридцатилетней войны. Это были солдаты настолько грозные и умелые, что в руках полковника они действовали как один фехтовальщик. Оба полка были хорошо вооружены и экипированы. Когда они услышали о присоединении к принцу, они сразу же подняли крики радости, так как жаждали сражений и знали также, что ни под одним другим предводителем у них не могло быть столько воинов. К сожалению, оба полковника дали отрицательный ответ, поскольку оба принадлежали к командованию князя Доминика Заславского и имели строгий приказ не присоединяться к Вишневецкому. Напрасно Скшетуский говорил им о славе, которую они могли бы завоевать под руководством такого лидера, и о том, какую великую услугу они могли бы оказать стране. Они не слушали, заявляя, что повиновение - первый закон и обязанность для военных. Они сказали, что могут присоединиться к принцу только в том случае, если этого потребует безопасность их полков.
  Пан Янь ушел глубоко опечаленный, ибо знал, каким болезненным будет это новое разочарование для князя и как сильно его войска были измотаны кампаниями, постоянными боями с врагом, рассеянием разрозненных отрядов и, наконец, постоянным бодрствованием, голодом и плохой погодой. Померяться силами в этих условиях с противником, десятикратно превосходящим их численностью, было бы невозможно. Поэтому Скшетуский ясно видел, что необходимо повременить с действиями против Кривоноса, поскольку необходимо было дать армии более длительный отдых и дождаться нового присоединения знати к лагерю.
  Занятый этими мыслями, Скшетуский вернулся к князю во главе своих казаков. Он был вынужден идти осторожно и ночью, чтобы скрыться от разведчиков Кривоноса и многочисленных независимых банд, состоящих из казаков и крестьян, — иногда очень сильных, — которые свирепствовали в этой местности, сжигая жилища, убивая дворян и выслеживая беглецов на больших дорогах. Он миновал Баклай и въехал в леса Мшины, густые, полные коварных оврагов и долин. К счастью, в дороге ему благоприятствовала хорошая погода после недавних дождей. Стояла великолепная июльская ночь, безлунная, но усыпанная звездами. Казаки шли узкой тропой, ведомые лесниками Мшины, очень надежными людьми, прекрасно знающими леса. Среди деревьев царила глубокая тишина, нарушаемая только треском сухих веток под копытами лошадей, — как вдруг до ушей пана Яна и казаков донесся какой-то отдаленный гул, похожий на пение, прерываемое криками.
  “ Послушайте! - сказал поручик тихим голосом и остановил шеренгу казаков. - Что это? - спросил я.
  Старый лесничий наклонился к нему. “Это сумасшедшие люди, которые сейчас ходят по лесу и кричат. Их головы кружатся от жестокости.
  Вчера мы встретили дворянку, которая ходила вокруг, смотрела на сосны и плакала: ‘Дети! дети!’ Очевидно, что крестьяне убили ее детей. Она уставилась на нас и заскулила так, что у нас задрожали ноги. Говорят, что во всех лесах много таких.”
  Хотя пан Янь был бесстрашным человеком, дрожь пробежала по нему с головы до ног. “Может быть, это волчий вой. Это трудно отличить”.
  “ Какие волки? В лесах сейчас нет волков; они все ушли в деревни, где полно мертвецов.
  “ Ужасные времена! ” ответил рыцарь. “ когда в деревнях живут волки, а люди с воем бродят по лесам! О Боже, Боже!”
  Через некоторое время снова воцарилась тишина. Не было слышно ничего, кроме обычных звуков в верхушках сосен. Вскоре, однако, эти отдаленные звуки усилились и стали более отчетливыми.
  “О! ” внезапно воскликнул один из лесничих. - Кажется, там была какая-то большая группа людей. Ты оставайся здесь; двигайся медленно. Я пойду со своими спутниками, чтобы посмотреть, кто они такие.
  “ Идите! ” сказал Скшетуский. - Мы подождем здесь.
  Лесники исчезли. Они не возвращались около часа. Скшетуский начал терять терпение и даже подумывал об измене, как вдруг кто-то выскочил из темноты.
  “ Они там! ” сказал он, подходя к лейтенанту.
  -Кто? -спросиля.
  “Крестьянский оркестр”.
  - И их много?
  “ Около двухсот. Не ясно, что лучше всего делать, потому что они находятся на перевале, через который лежит наша дорога. У них есть костер, хотя света не видно, потому что он внизу. У них нет охраны, и к ним можно подойти на расстояние полета стрелы.
  “ Хорошо! ” сказал Скшетуский и, повернувшись к казакам, начал отдавать приказы двум главным из них.
  Отряд двинулся дальше быстрым шагом, но так тихо, что только треск сучьев мог выдать их походку. Стремя не касалось стремени; не было слышно бряцания сабель. Лошади, привыкшие к неожиданностям и атакам, шли волчьей поступью, без фырканья и ржания. Прибыв к месту, где дорога делала резкий поворот, казаки сразу увидели издали костры и неопределенные очертания людей. Здесь Скшетуский разделил своих людей на три отряда— один остался на месте; второй пошел краем вдоль оврага, чтобы закрыть противоположный выход; третий спешился и, ползая на руках и ногах, расположился на самом краю пропасти над головами крестьян.
  Скшетуский, находившийся во втором отряде, посмотрев вниз, увидел, как на ладони, целый лагерь ярдах в двух-трехстах от себя. Было десять костров, но горели они не очень ярко; над ними висели котлы с едой. Запах дыма и варящегося мяса отчетливо донесся до ноздрей Скшетуского и казаков. Вокруг котлов стояли или лежали крестьяне, пили и разговаривали. У некоторых в руках были бутылки вудки; другие опирались на пики, на концах которых в качестве трофеев были насажены головы мужчин, женщин и детей. Отблески огня отражались в их безжизненных глазах и оскаленных зубах; тот же отблеск освещал лица крестьян, диких и жестоких. Там, под стеной оврага, многие из них спали, громко храпя; некоторые разговаривали; некоторые разжигали костер, который затем взметал снопы золотистых искр. У самого большого костра, спиной к оврагу и к Скшетускому, сидел широкоплечий старый менестрель, бренча на своей лире; перед ним полукругом расположились крестьяне. До ушей Скшетуского донеслись следующие слова:
  “Ай! дедушка, — спой про Казацкую Холоту!”
  - Нет! - закричали остальные. - пойте о Марусе Богуславке!
  “ К черту Марусю! О владыка Потока! О владыка Потока! ” закричало наибольшее количество голосов.
  “Дедушка” еще сильнее ударил по своей лире, кашлянул и запел:
  “Стой! оглянись! стой в изумлении, ты, повелитель многих!
  Поскольку ты будешь равен тому, кто ничему не владеет на земле; Ибо тот, кто движет всеми вещами, теперь является управляющим, могущественный, милосердный Бог!
  И он кладет на свои весы все наши беды и взвешивает их, чтобы понять.
  Остановись! оглянись! стой в изумлении, ты, парящий,
  Твоим разумом, видящим мудрость глубоко и далеко!”
  Менестрель замолчал и вздохнул, и вслед за ним вздохнули крестьяне.
  С каждым мгновением их становилось все больше вокруг него. Но Скшетуский, хотя и знал, что все его люди должны быть наготове, не подавал сигнала к атаке. Тихая ночь, пылающие костры, дикие фигуры и незаконченная песня о Николае Потоцком пробудили в рыцаре некие чудесные мысли, некие чувства и стремления, которым он сам не мог дать отчета. Незажившие раны его сердца открылись; глубокая печаль о близком прошлом, об утраченном счастье, о тех часах тишины и умиротворения сжала его сердце. Он задумался и опечалился. Затем
  “дедушка” продолжал петь,—
  “Стой! оглянись! стой в изумлении, ты, кто ведет войну стрелами, луками, порохом и пулями, с остро режущим мечом!"
  Ибо и рыцарей, и всадников до тебя было много, Которые сражались таким оружием и пали от меча.
  Остановись! оглянись! застынь в изумлении, забудь о своей гордыне!
  Ты, кто дальше всех от Потока до Славуты, повернись тогда в эту сторону.
  Невинных людей ты хватаешь за уши и лишаешь их воли;
  Ты не слушаешь короля, ты не знаешь диеты, сам себе единый закон; Эй! удивляйся, не впадай в ярость! ты в своей власти, одним своим жезлом, как только пожелаешь, ты перевернешь всю польскую землю”.
  “Дедушка” снова остановился, и в это время камешек выскользнул из-под руки одного из казаков, который опирался на него, и покатился вниз, гремя при падении. Несколько крестьян заслонили глаза руками и быстро посмотрели вверх, на дерево; тогда Скшетуский увидел, что время пришло, и выстрелил из пистолета в середину толпы.
  “ Убивать! руби! ” крикнул он. Тридцать казаков выстрелили как бы прямо в лица толпе, а после выстрела молниеносно скатились вниз по крутым стенам оврага, среди перепуганных и растерянных крестьян.
  “Убей! убей!” - прогремело в конце ущелья.
  “Убей! убей!” - повторили разъяренные голоса на другом конце провода.
  “Yeremi! Yeremi!”
  Нападение было настолько неожиданным, ужас таким сильным, что крестьяне, хотя и были вооружены, не оказали сопротивления. В лагере мятежной толпы ходили слухи, что Ереми с помощью злого духа смог присутствовать и сражаться одновременно в нескольких местах. На этот раз его имя, обрушившееся на людей, которые ничего не ожидали и чувствовали себя в безопасности — действительно как имя злого духа, — вырвало оружие у них из рук. Кроме того, пики и косы не могли быть использованы в узком месте; так что, загнанные, как стадо овец, к противоположной стене оврага, изрубленные саблями в лоб и лица, избитые, изрубленные, растоптанные ногами, они в безумном страхе протягивали руки и, схватив безжалостную сталь, погибали. Тихий лес наполнился зловещим шумом боя. Некоторые пытались спастись бегством по отвесной стене оврага и, поранив руки при лазании, падали спиной на острие сабли. Одни умирали спокойно, другие взывали о пощаде; некоторые закрывали лица руками, не желая видеть момент смерти; другие бросались на землю лицом вниз; но сквозь свист сабель и стоны умирающих раздавался крик нападавших: “Ереми! Ереми!" — крик, от которого волосы встали дыбом на головах крестьян, а смерть показалась еще страшнее.
  Менестрель ударил одного из казаков по лбу и сбил его с ног; схватил другого за руку, чтобы остановить удар сабли, и заревел от страха, как буйвол. Другие, увидев его, подбежали, чтобы разрубить на куски, но вмешался Скшетуский.
  “ Взять его живым! ” крикнул он.
  “ Остановитесь! ” взревел менестрель. “ Я дворянин. Loquor latine! Я не менестрель.
  Остановитесь, говорю вам! Разбойники, погонщики волов, сыны...
  Но менестрель еще не закончил свою литанию, когда пан Ян посмотрел ему в лицо и закричал так, что стены оврага отозвались эхом:
  “Заглоба! - крикнул я. И вдруг, бросившись на него, как дикий зверь, он вонзил пальцы в плечи, приблизил лицо к лицу мужчины и, тряся его, как грушевое дерево, взревел: “Где принцесса? где принцесса?”
  “ Жив, здоров, невредим! ” проревел в ответ менестрель. “ отпусти меня! Дьявол тебя забери, ты вытряхиваешь из меня душу!”
  Тогда тот рыцарь, которого не могли сломить ни плен, ни раны, ни горе, ни ужасный Бурдабут, был повержен счастьем. Руки его безвольно опустились, на лбу выступили крупные капли пота; он упал на колени, закрыл лицо руками и, прислонившись головой к стене оврага, молчал, очевидно, благодаря Бога.
  Тем временем несчастные крестьяне были зарезаны и лежали мертвыми на земле, за исключением нескольких человек, которых направили к палачу в лагере, чтобы пытками выбить из них признание. Борьба закончилась, шум утих. Казаки собрались вокруг своего предводителя и, увидев, что он стоит на коленях под скалой, посмотрели на него с беспокойством, не зная, что он ранен. Однако он поднялся с таким сияющим лицом, как будто утренний свет озарил его душу.
  “Где она?” - спросил он Заглобу.
  “В баре”.
  -Вбезопасности?
  “Замок крепкий, нападения не опасаются. Она под присмотром пани Славошевской и монахинь”.
  “Хвала всевышнему!” - сказал рыцарь, и в голосе его дрогнуло глубокое волнение. - Дайте мне вашу руку, я благодарю вас от всей души.
  Внезапно он повернулся к казакам. - Пленных много? - спросил я.
  - Семнадцать.
  “Великая радость встретила меня, и во мне есть милосердие”, - сказал пан Ян. “Пусть они будут свободны!”
  Казаки не могли поверить своим ушам. В войсках Вишневецкого такого обычая не было.
  Лейтенант слегка нахмурился. “ Отпустите их! ” повторил он.
  Казаки ушли; но через некоторое время первый есаул вернулся и сказал: “Они не верят ас; они не смеют идти”.
  - Их путы ослаблены?
  -Да.
  - Тогда оставьте их здесь, а сами садитесь на коней!
  Полчаса спустя отряд снова двигался по тихой узкой дороге. Взошла луна, отбрасывая длинные белые полосы на середину леса и освещая его темные глубины. Заглоба и Скшетуский, ехавшие впереди, разговаривали друг с другом.
  “Но расскажи мне о ней все, что тебе известно”, - попросил рыцарь. “Значит, ты спас ее из рук Богуна?”
  - Конечно; и кроме того, уходя, я перевязал ему лицо, чтобы он не мог кричать.
  “Что ж, ты вел себя великолепно, Боже мой! Но как ты попал в Бар?”
  “ Это долгая история, лучше расскажу в другой раз, потому что я ужасно устал, и у меня пересохло в горле от пения этим негодяям. У вас нет чего-нибудь выпить?
  - У меня есть маленькая фляжка “горелки”, вот она.
  Заглоба схватил фляжку и поднес ее ко рту. Послышалось протяжное бульканье, и пан Ян, нетерпеливый, не дожидаясь конца, спросил дальше: “Ты хорошо сказал?”
  “Что за вопрос!” - ответил Заглоба. “В пересохшем горле все хорошо”.
  - Но я спрашивал о принцессе.
  “ О, принцесса! Она хороша, как олень.
  “ Хвала всевышнему! И ей удобно в баре?
  “Уютно, как на небесах, лучше и быть не может. Все привязаны к ней за ее красоту. Пани Славошевская любит ее как собственную дочь. А сколько мужчин влюблено в нее! Их и на четках не пересчитаешь.
  Но она, постоянно влюбленная в тебя, думает о них так же много, как я сейчас думаю об этой твоей пустой фляжке.
  “ Дай Бог ей здоровья, дражайшая! ” радостно сказал Скшетуский. - Значит, она вспоминает меня с удовольствием?
  “Помнит тебя? Я говорю вам, что я сам не мог понять, откуда у нее бралось дыхание для стольких вздохов; эти вздохи заставляли всех жалеть ее, а больше всего маленьких монахинь, потому что она привлекала их к себе своей нежностью.
  Затем она послала и меня в эти опасности, в которых я чуть не лишился жизни, чтобы я непременно нашел тебя и убедился, что ты жив и здоров. Она несколько раз пыталась послать гонцов, но никто не шел. Наконец я сжалился над ней и отправился в ваш лагерь. Если бы не маскировка, я бы наверняка сложил голову. Но крестьяне повсюду принимали меня за менестреля, потому что я очень красиво пою”.
  Скшетуский замолчал от радости. Тысячи мыслей и воспоминаний теснились в его голове. Елена стояла перед ним словно живая, такой, какой он видел ее в последний раз в Разлогах, перед самым отъездом в Сечь, — очаровательной, красивой, грациозной, с черными, как бархат, глазами, полными невыразимого очарования. Ему казалось, что он видит ее, чувствует тепло, исходящее от ее щек, слышит ее нежный голос. Он вспомнил ту прогулку в вишневом саду.
  сад и кукушка, и те вопросы, которые он задавал птице, и застенчивость Елены. Действительно, душа покинула его; его сердце ослабело от любви и радости, перед которыми все его прошлые страдания были подобны капле в море. Он сам не знал, что с ним происходило.
  Ему хотелось закричать, упасть на колени и снова благодарить Бога, а потом бесконечно спрашивать. Наконец он начал повторять: —
  - Она жива, с ней все в порядке?
  “ Жив, здоров, ” как эхо, ответил Заглоба.
  - И она тебя отослала?
  -Да.
  - И вы получили письмо? - спросил я.
  - У меня есть.
  - Дай это мне.
  “ Это зашито в мою одежду; кроме того, сейчас ночь. Сдерживайся.
  “ Я не могу. Ты видишь себя.
  - Понимаю.
  Ответы Заглобы становились все более и более лаконичными; наконец он пару раз кивнул и заснул.
  Скшетуский понял, что помощи ждать неоткуда; поэтому он снова предался размышлениям, которые через некоторое время были прерваны топотом быстро приближающегося значительного отряда кавалерии. Это был Понятовский с казаками гвардии, которых князь выслал навстречу Скшетускому, опасаясь, как бы с ним не случилось чего-нибудь плохого.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXIX.
  Легко понять, как князь воспринял заявление Скшетуского об отказе Осинского и Корицкого. Все так сложилось, что нужна была такая великая душа, какой обладал этот железный принц, чтобы не согнуться, не дрогнуть и не опустить руки. Напрасно он тратил колоссальные состояния на содержание армий; напрасно он боролся, как лев в сетях; напрасно он отрывал одну голову мятежника за другой, проявляя чудеса храбрости, и все напрасно. Приближалось время, когда он должен был почувствовать собственное бессилие, удалиться куда-нибудь вдаль, в тихое место, и оставаться молчаливым зрителем того, что делалось на Украине. И что же сделало его бессильным? Не сабли казаков, а недоброжелательность его собственного народа. Разве не разумно было ему надеяться, когда он выступил из-за Днепра в мае, что, когда, подобно орлу с неба, он поднимет восстание, когда во всеобщем смятении и неразберихе он первым поднимет свой меч над головой, вся Речь Посполитая придет ему на помощь и вложит в его руку свою силу и карающий меч? Но что же произошло? Король был мертв, и после его смерти командование перешло в другие руки, а его, принца, демонстративно обошли стороной. Это была первая уступка Хмельницкому.
  Душа князя не страдала из-за утраченного им поста; но она страдала при мысли, что оскорбленная Речь Посполитая пала так низко, что не искала смертельной схватки, а отступила перед одним казаком и предпочла обуздать его дерзкую правую руку переговорами.
  Со времени победы под Махновкой в лагерь приносились все худшие и худшие вести— сначала известие о переговорах, переданных через пана Киселя; затем известие о том, что Волынское Полесье охвачено волнами восстания; затем отказ полковников, ясно показывающий, насколько враждебен был главнокомандующий, князь Доминик Заславский-Острожский.
  Во время отсутствия Скшетуского в лагерь прибыл пан Корш Зенкович с известием, что весь Овруч в огне. Народ был спокоен и не стремился к восстанию; но казаки, пришедшие под командованием Кречовского и Полксенжица, заставили толпу вступить в свои ряды. Замки и деревни были сожжены; дворяне, которым не удалось спастись, были изрублены на куски, и среди прочих старый пан Елец, бывший слуга и друг Вишневецких. Ввиду этого князь решил после встречи с Осинским и Корицким сокрушить Кривонос, а затем двинуться на север, к Овручу, и после соглашения с гетманом Литвы взять повстанцев между двух огней. Но теперь все эти планы рухнули из-за отказа обоих полковников, вызванного принцем Домиником. Ибо Ереми, после всех маршей, сражений и трудов, был недостаточно силен, чтобы встретиться с Кривоносом, особенно когда не был уверен в киевском воеводе, который душой принадлежал партии мира. Пан Януш уступил перед важностью и могуществом Ереми и был вынужден пойти с ним; но чем больше он видел, что его авторитет подорван, тем больше склонялся он противиться воинственным желаниям князя, что сразу же проявилось.
  Скшетуский изложил свой отчет, и князь выслушал его молча. Присутствовали все офицеры; их лица были мрачны при известии об отказе.
  Все взгляды обратились к принцу, когда он сказал:
  - Принц Доминик, конечно, послал им приказ.
  - Да, они показали мне это в письменном виде.
  Ереми оперся руками о стол и закрыл лицо ладонями; через некоторое время он сказал:
  Это действительно больше, чем может вынести человек. Неужели я должен трудиться в одиночку и вместо помощи встречать только препятствия? Разве я не мог уехать в свои поместья в Сандомире и жить спокойно? И что мне мешало это сделать, кроме любви к родине? Это моя награда за тяжелый труд, за потерю состояния и крови”.
  Принц говорил тихо, но в его голосе дрожала такая горечь и боль, что все присутствующие были подавлены горем. Старые полковники — ветераны из Путина, Старца, Кумейки — и молодые люди, победившие в последних битвах, смотрели на него с невыразимой печалью в глазах; ибо они знали, какую тяжелую борьбу ведет этот железный человек с самим собой, как ужасно должна страдать его гордость от перенесенного унижения. Он, князь, “милостью Божьей”; он, воевода в России, сенатор Речи Посполитой, —
  должен уступить какому-нибудь Хмельницкому или Кривоносу. Он, почти монарх, недавно принимавший послов от иностранных правителей, должен удалиться с поля славы и запереться в каком-нибудь маленьком замке, ожидая исхода войны, руководимой другими, или унизительных переговоров. Он,
  предназначенный для великих свершений, сознающий свою способность руководить ими, он должен был признать, что у него нет власти.
  Это страдание вместе с его трудами отразилось на его фигуре. Он сильно исхудал; глаза его ввалились; волосы, черные, как вороново крыло, начали седеть. Но некое величественное трагическое спокойствие разлилось по его лицу, ибо гордость удерживала его от того, чтобы выдать свои страдания.
  “Что ж, пусть будет так, - сказал он. - мы покажем этой неблагодарной стране, что способны не только сражаться, но и умереть за нее. В самом деле, я предпочел бы более славную смерть — пасть на какой—нибудь другой войне, чем в домашней стычке с крепостными...”
  “ Не говори о смерти, ” прервал его киевский воевода, “ ибо, хотя неизвестно, что Бог предопределил тому или иному человеку, все же смерть может быть далеко.
  Я преклоняюсь перед вашим военным гением и вашим рыцарским духом; но я не могу обижаться ни на вице-короля, ни на канцлера, ни на военачальников, если они пытаются остановить гражданскую войну путем переговоров, ибо в ней течет кровь братьев, и кто, если не внешний враг, может извлечь выгоду из упрямства обеих сторон?”
  Князь долго смотрел в глаза воеводе и решительно сказал:
  —
  “Окажи милость побежденным, и они примут это с благодарностью и будут помнить об этом, но победители будут только презирать тебя. Если бы никто никогда не был несправедлив к этим людям! Но когда однажды вспыхнет восстание, мы должны погасить его кровью, а не переговорами; если мы этого не сделаем, позор и гибель для нас!”
  “Скоро наступит разорение, если мы будем вести войну каждый за свой счет”,
  - ответил воевода.
  - Значит ли это, что ты не пойдешь со мной дальше?
  “Я призываю Бога в свидетели, что это не по злому умыслу по отношению к вам; но моя совесть говорит мне не подвергать моих людей очевидному уничтожению, ибо их кровь драгоценна и еще будет иметь ценность для Содружества”.
  Принц некоторое время молчал; затем, повернувшись к своим полковникам, он сказал:
  “Вы, мои старые товарищи, теперь меня не оставите!”
  При этих словах полковники, как бы движимые единой силой и единой волей, бросились к князю. Одни целовали его одежды, другие обнимали его колени, третьи, воздевая руки к небу, восклицали:
  “Мы с вами до последнего вздоха, до последней капли крови! Ведите нас, ведите нас! мы будем служить без платы”.
  “ И позволь мне умереть вместе с тобой! ” воскликнул юный пан Аксак, краснея, как девушка.
  При виде этого киевский воевода был тронут; но князь переходил от одного к другому, прижимался к голове каждого и благодарил его. Могучий энтузиазм охватил молодых и старых. В глазах воинов вспыхивали искры; они то и дело хватались за сабли.
  “Я буду жить с тобой, умру с тобой!” - сказал принц.
  “Мы победим!” - кричали офицеры. “Против Кривоноса! На Полонное!
  Кто хочет покинуть нас, пусть уходит. Мы обойдемся без посторонней помощи. Мы не хотим делить ни славу, ни смерть”.
  “Моя воля такова, - сказал принц, - что перед тем, как двинуться на Кривонос, мы сделаем хотя бы короткий отдых, чтобы восстановить наши силы. Вот уже третий месяц, как мы верхом, почти не слезая с коней. Плоть отходит от наших костей из-за непосильного труда и перемены климата. У нас нет лошадей; пехота босиком. Тогда пойдем в Збараж; там мы наберем рекрутов и отдохнем.
  Возможно, к нам присоединятся и какие-нибудь солдаты, и мы двинемся в огонь с новыми силами”.
  “ Когда вы хотите начать? ” спросил старый Зацвилиховский.
  “ Без промедления, старый солдат, без промедления! Тут князь повернулся к воеводе: “И куда ты хочешь отправиться?”
  - В Глиниани, ибо я слышал, что там собираются силы.
  - Тогда мы отведем вас в безопасное место, чтобы с вами не случилось ничего дурного.
  Воевода ничего не сказал, потому что чувствовал себя довольно неловко. Он уходил, а князь все еще проявлял заботу о нем и намеревался проводить его. Был ли там
  ирония в словах князя? Воевода не знал. И все же воевода не отказался от своего замысла, ибо полковники принца с каждой минутой смотрели на него все враждебнее, и было ясно, что в любой другой, менее дисциплинированной армии против него поднялся бы мятеж.
  Он поклонился и вышел; а полковники разошлись, каждый в свой полк, готовиться к походу. Скшетуский остался с князем один.
  “ Что за солдаты в этих полках? ” спросил принц.
  “ Настолько хорош, что лучше не найти. Драгуны, обученные по немецкому образцу, и гвардейская пехота, ветераны Тридцатилетней войны. Когда я увидел их, то подумал, что это римские легионеры.
  - И их много?
  “ Два полка с драгунами, всего три тысячи человек.
  “О, как жаль, как жаль! С их помощью можно было бы совершить великие дела”.
  Страдание уже было написано на лице принца. Через некоторое время он сказал, как бы про себя: —
  “Прискорбно, что такие командиры были выбраны во времена поражений!
  Остророг был бы подходящим человеком, если бы войну можно было остановить красноречием и латынью; Конецпольский - мой шурин и воин по натуре; но он молод и не имеет опыта. Хуже всех Заславский. Я знаю его с давних пор. Он человек мелкого сердца и ограниченного ума. Его дело - дремать над чашей, а не управлять армией. Я не говорю об этом публично, чтобы не подумали, что мной движет злой умысел, но я предвижу ужасную катастрофу, особенно сейчас, в это время, когда у руля в руках такие люди!
  О, Боже, Боже, убери от меня эту чашу! Что будет с этой страной?
  Когда я думаю об этом, я бы предпочел смерть, потому что я очень устал и говорю вам, что долго не протяну. Мой дух рвется на войну, но моему телу не хватает сил”.
  “Вам следует больше заботиться о своем здоровье, о котором глубоко заботится вся страна и которое уже сильно пострадало от тяжелого труда”.
  “Очевидно, что страна думает иначе, когда избегает меня и вырывает саблю из моих рук”.
  - Дай Бог, когда принц Карл сменит свою шапку на корону, он увидит, кого возвысить, а кого наказать; но вы достаточно могущественны, чтобы сейчас ни о ком не заботиться.
  “Я пойду своим путем”.
  Возможно, принц не замечал, что, подобно другим “королькам”, он проводит собственную политику; но если бы он это заметил, то не отказался бы от нее, ибо ясно чувствовал, что это единственное, что может спасти честь Речи Посполитой.
  Снова последовала минута молчания, вскоре нарушенная ржанием лошадей и звуками труб. Полки готовились к маршу.
  Эти звуки вывели принца из задумчивости. Он покачал головой, словно желая избавиться от страданий и дурных мыслей; затем он сказал: —
  - У вас было спокойное путешествие?
  “Я встретил в лесу большой отряд крестьян, пару сотен человек, которых я уничтожил”.
  “ Молодец! И ты брал пленных, потому что сейчас это важно?
  — Я так и сделал, но...
  “ Но вы уже отдали приказ казнить их? Это правда?
  - Нет, я освободил их.
  Ереми с удивлением посмотрел на Скшетуского; затем его брови внезапно нахмурились. “Что это было? Вы тоже принадлежите к партии мира?”
  “Ваше высочество, я привел осведомителя; среди крестьян был переодетый дворянин, который остался в живых. Я освободил остальных, ибо Бог проявил ко мне милость и утешение. Я понесу наказание. Этим дворянином был пан Заглоба, который принес мне весть о принцессе.
  Князь быстро подошел к пану Яну. - Она жива и невредима?
  “Хвала всевышнему, это так”.
  - И где она? - спросил я.
  “В баре”.
  “ Это сильная крепость, мой мальчик! Тут князь поднял руки и, взяв голову Скшетуского, несколько раз поцеловал его в лоб. “Я радуюсь твоей радости, потому что люблю тебя как сына”.
  Пан Ян взволнованно поцеловал руку принца, и хотя в течение многих дней он охотно пролил бы за него свою кровь, он снова почувствовал, что по его приказу он бросится в клубящееся пламя. До такой степени этот ужасный и жестокий Ереми умел завоевывать сердца рыцарей.
  “ Что ж, я не удивляюсь, что вы отпустили этих людей на свободу. Вы останетесь безнаказанным. Но он смышленый малый, этот аристократ! Затем он увез ее из Приднепровья в Бар, хвала Господу! В эти тяжелые времена для меня это тоже настоящая радость. Должно быть, он необычный лис. Но давайте взглянем на этого Заглобу.
  Скшетуский быстро направился к двери, но в этот момент она внезапно отворилась, и в ней показалась пылающая голова Вершула, который был в далеком походе с татарами из гвардии.
  “Ваше высочество, - воскликнул он, задыхаясь, - Кривонос захватил Полонное, вырезал десять тысяч человек, среди них женщин и детей”.
  Полковники снова начали собираться и столпились вокруг Вершула. Киевский воевода тоже поспешил к ним. Принц был поражен, ибо не ожидал такой новости.
  “ Но там были заперты русские! Этого не может быть!”
  - Ни одна живая душа не спаслась.
  “ Ты слышишь? ” сказал князь, поворачиваясь к воеводе. “Вести переговоры с таким врагом, как этот, который не щадит даже своих!”
  Воевода фыркнул и сказал: “О, собаки! Если это так, то пусть дьяволы заберут все это! Я пойду с тобой”.
  “Тогда ты мне брат”, - сказал принц.
  “ Да здравствует киевский воевода! ” воскликнул Зацвилиховский.
  “Успеха ”конкорду"!"
  Принц снова повернулся к Вершулу. “ Куда они отправились после Полонного?
  Неизвестный?”
  - Вероятно, к Константинову.
  “О, Боже, спаси нас! Тогда полки Осинского и Корицкого потеряны, потому что они не могут уйти с пехотой. Мы должны забыть наши обиды и поспешить им на помощь. К коням! к коням!”
  Лицо принца озарилось радостью, и румянец озарил его изможденные щеки, ибо путь славы снова был открыт перед ним.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXX.
  Армия миновала Константинов и остановилась у Росоловцев; ибо князь рассчитал, что, когда Корицкий и Осинский получат известие о взятии Полонного, они отступят к Росоловцам, и если враг будет преследовать их, он попадет среди всех сил князя, как в ловушку, и, таким образом, потерпит верное поражение. Этот прогноз во многом оправдался. Войска заняли свои позиции и оставались в молчаливой готовности к бою. Во все стороны из лагеря были разосланы небольшие и более крупные разведывательные группы. Князь с несколькими полками занял позицию в деревне и ждал. К вечеру татары Вершула принесли известие, что со стороны Константинова приближается пехота. Услышав это, принц вышел из дверей своих покоев, окруженный офицерами, а с ними несколькими главными слугами, чтобы посмотреть на прибытие гостей. Тем временем полки, возвестив о себе трубным звуком, остановились перед деревней; и два полковника, запыхавшись, со всех ног поспешили к принцу, чтобы предложить ему свою службу.
  Это были Осинский и Корицки. Когда они увидели Вишневецкого с великолепной свитой рыцарей, они были сильно смущены, не уверенные в том, что их примут, и, низко поклонившись, молча ждали, что он скажет.
  “Колесо фортуны поворачивается и низвергает надменных”, - сказал принц.
  - Вы не хотели приходить по нашей просьбе, но теперь вы пришли по своему собственному желанию
  желание”.
  “Ваше высочество, ” твердо сказал Осинский, “ мы всей душой хотели служить с вами, но приказ был определенный. Пусть тот, кто издал это, ответит за это. Мы просим прощения; хотя мы невиновны, поскольку как солдаты мы были обязаны повиноваться и молчать”.
  “Значит, принц Доминик отозвал свой приказ?” - спросил принц.
  “Приказ не отменен, - сказал Осинский, - но он больше не имеет обязательной силы, поскольку единственное спасение и прибежище для наших войск - в вас, под чьим командованием мы хотим отныне жить, служить и умереть”.
  Эти слова, полные мужской силы, и облик Осинского произвели самое лучшее впечатление на князя и офицеров, ибо он был знаменитым солдатом и, хотя был еще молод, не старше сорока лет, был полон военного опыта, который приобрел в иностранных армиях. Все военные с удовольствием смотрели на него. Высокий, прямой, как тростинка, с зачесанными кверху желтыми усами и шведской бородкой, он своим мундиром и фигурой полностью напоминал полковников времен Тридцатилетней войны. Корицкий, татарин по происхождению, ничем не походил на него. Невысокого роста и коренастый, он имел мрачный вид, и его внешность была странной в иностранной форме, не соответствовавшей его восточным чертам лица. Он командовал отборным немецким полком, и
  имел репутацию храбреца, а также угрюмого человека и железной строгости, с которой он держал в руках своих солдат.
  “ Мы ждем приказаний вашего высочества, ” сказал Осинский.
  “Я благодарю вас за ваше решение и принимаю ваши услуги. Я знаю, что солдат должен подчиняться; и если я послал за вами, то только потому, что не знал о приказе. Отныне мы не только будем вместе переживать хорошие и плохие времена, но я надеюсь, что вы будете довольны своей новой службой ”.
  - Если вы довольны нами и нашими офицерами.
  “ Очень хорошо! ” сказал принц. - Враг далеко позади вас?
  - Разведывательные отряды уже близко, но основные силы могут прибыть сюда завтра.
  “Очень хорошо, тогда у нас есть время. Прикажите своим полкам пройти маршем через площадь; позвольте мне взглянуть на них, чтобы я мог знать, каких солдат вы мне приведете и много ли с ними можно сделать”.
  Полковники вернулись в свои полки и вскоре во главе их двинулись в лагерь. Солдаты отборных полков принца, как муравьи, выбежали посмотреть на своих новых товарищей. Королевские драгуны под командованием капитана Гиза маршировали впереди в тяжелых шведских шлемах с высокими гребнями. Они ехали на подольских лошадях, но подобранных друг к другу и хорошо откормленных. Эти люди, свежие и отдохнувшие, в ярких и сверкающих мундирах, имели великолепный вид по сравнению с изможденными полками принца, в изодранных мундирах, выцветших от дождя и солнца. За ними следовал Осинский со своим полком, а в арьергарде Корицкий. Среди кавалерии принца послышался гул аплодисментов при виде глубоких немецких рядов. В красных воротниках, с блестящими мушкетами на плечах, они маршировали по тридцать человек в шеренге шагом одного человека, сильным и громоподобным. Все они высокие, крепкие парни — старые солдаты, побывавшие не в одной стране и не в одном сражении, по большей части ветераны Тридцатилетней войны, умелые, дисциплинированные и опытные.
  Когда они подошли к князю, Осинский крикнул: “Стой!” - и полк застыл, словно прикованный к земле; офицеры подняли свои жезлы, знаменосец поднял свой штандарт и, трижды взмахнув им, опустил его перед князем. “ Форвартс! - скомандовал Осинский. “ Форвартс! ” повторили офицеры, и полки снова двинулись в наступление. Таким же образом, но чуть ли не в лучшей форме, Корицкий представил свои войска. При виде всего этого сердца солдат возрадовались; и Ереми, судья из судей, от восторга упер руки в бока, смотрел и улыбался, — потому что пехота была именно тем, чего он хотел, и он был уверен, что лучшего ему трудно было бы найти во всем мире. Он чувствовал, что его сила возросла, и надеялся на это
  добивайтесь великих свершений на войне. Группа начала говорить на разные военные темы и о различных типах солдат, которых можно увидеть в мире.
  “Запорожская пехота хороша, особенно в укреплениях, - сказал Слешинский, - но эти лучше, потому что они лучше обучены”.
  “Конечно, намного лучше!” - сказал Мигурский.
  “ Но они тяжелые люди, ” сказал Вершул. “Если бы мне пришлось это сделать, я бы взялся утомить их своими татарами за два дня, чтобы на третий зарезать их, как овец”.
  “ О чем ты говоришь? Немцы - хорошие солдаты.
  На это пан Лонгин Подбипента ответил своим певучим литовским голосом:
  “Как Бог в своей милости наделил разные народы разными добродетелями! Как я слышал, в мире нет кавалерии лучше нашей, и опять же, ни наша пехота, ни венгерская не могут сравниться с немецкой”.
  “Потому что Бог справедлив”, - заметил Заглоба. - Например, он дал тебе огромное состояние, большой меч и тяжелую руку, но мало ума.
  “Заглоба присосался к нему, как лошадиная пиявка, - сказал пан Ян, улыбаясь.
  Но Подбипента сузил глаза и заговорил с обычной для него мягкостью: “Возмутительно слышать! И он дал тебе слишком длинный язык.
  “Если ты утверждаешь, что Бог поступил дурно, дав мне то, что у меня есть, тогда ты отправишься в ад со своей добродетелью, ибо хочешь противиться его воле”.
  “О, кто может тебя переубедить? Ты все говоришь и говоришь”.
  - Ты знаешь, чем человек отличается от животного?
  -Какимобразом?
  “Разумом и речью”.
  “О, он дал это ему, он дал это ему!” - сказал Мокрский.
  “Если вы не понимаете, почему в Польше лучшая кавалерия, а у немцев лучшая пехота, я вам это объясню”.
  “Почему это? почему это?” - спросили несколько голосов.
  “Вот почему: когда Господь Бог сотворил коня, он представил его людям, чтобы они восхваляли его дела. А на берегу стоял немец, потому что немцы всегда и всюду лезут. Господь Бог показал немцу коня и спросил: ‘Что это?’ ‘Pferd!’
  ответил немец. ‘ Что? - воскликнул Создатель. ‘ Вы говорите “Пфе!” моей работе? Но ты никогда не поедешь верхом на этом существе, увалень! — А если и поедешь, то будешь скакать как дурак. Сказав это, Господь подарил поляку коня, Вот почему польская кавалерия самая лучшая. Тогда немцы начали спешить за Господом пешком и просить у него прощения, и вот почему немцы стали лучшей пехотой”.
  “Вы все очень умно рассчитали”, - сказал Подбипента.
  Дальнейший разговор был прерван новыми гостями, которые поспешили сообщить, что к лагерю приближаются силы, которые никак не могли быть казаками, ибо они были не из Константинова, а с совершенно другого направления — от реки Збруч. Два часа спустя эти войска выступили с таким грохотом труб и барабанов, что принц рассердился и приказал им замолчать, так как враг был по соседству. Оказалось, что они были последователями Сэмюэля Лаша, командира королевского авангарда, офицера короля, в остальном знаменитого авантюриста, беззаконника, неспокойного, сварливого, но отличного солдата. Он вел за собой восемьсот человек того же сорта, что и он сам, — частично дворян, частично казаков, и все они заслуживали повешения по здравому смыслу. Но Ереми не боялся неповиновения этих воинов, веря, что в его руках они превратятся в послушных ягнят и восполнят храбростью и отвагой другие свои недостатки.
  Это был счастливый вечер. Накануне князь, отягощенный ожидаемым отъездом киевского воеводы, решил отложить войну до прибытия подкрепления и на время отступить в какое-нибудь тихое место. Сегодня он снова был во главе почти двенадцати тысяч человек; и хотя у Кривоноса было в пять раз больше, все же, поскольку большая часть повстанческих сил состояла из черни, две армии можно было считать равными по силе. Теперь принц уже не думал об отдыхе.
  Запершись с Лашем, киевским воеводой, Зацвилиховским, Махницким и Осинским, он держал совет о ведении войны. Было решено дать Кривоносу бой завтра, а если он не появится сам, отправиться на его поиски.
  Была уже темная ночь; но после недавних дождей, так досаждавших солдатам в Махновке, погода продолжала стоять великолепная. На темном своде небес сверкали рои золотых звезд. Луна взошла высоко и осветила все крыши Росоловцев. Никто в лагере и не думал спать. Все строили догадки о завтрашнем сражении и готовились к нему; непринужденно болтали, пели и обещали себе большое удовольствие. Офицеры и самые знатные слуги, все в отличном настроении, собрались вокруг большого костра и коротали время за своими чашками.
  “Расскажи нам дальше, - спросили они Заглобу, - что ты делал, когда переправлялся через Днепр и как добрался до Бара?”
  Заглоба осушил кварту медовухи и сказал:
  “‘Sed jam nox humida cœlo præcipitat Suadentque sidera cadentia somnos, Sed si tantus amor casus cognoscere nostros, Incipiam …’
  Господа, если бы я начал рассказывать все подробно, десяти ночей было бы недостаточно, и, несомненно, потребовался бы мед; ибо старое горло, как старая повозка, нуждается в смазке. Будет достаточно, если я скажу вам, что я ездил в Корсунь, чтобы
  в лагерь самого Хмельницкого с принцессой и вывез ее из этого ада в целости и сохранности”.
  “ Господи, Мария! Ты их заколдовала? ” воскликнул Зацвилиховский.
  “Это правда, что я заколдовал их, - сказал Заглоба, - ибо я научился этому адскому искусству, когда был еще молод, у ведьмы из Азии, которая, влюбившись в меня, раскрыла все тайные приемы своего черного искусства. Но я не мог сильно колдовать, потому что это был трюк против трюка. Вокруг Хмельницкого толпы прорицателей и волшебников, которые привлекли к его услугам столько дьяволов, что он использует их для работы, как использовал бы крестьян. Когда он ложится спать, дьявол должен стаскивать с него сапоги; когда его одежда запылена, дьявол бьет по ней хвостом; когда он пьян, Хмельницкий дает тому или иному дьяволу подзатыльник, говоря: ”Ты плохо выполняешь свою работу".
  Благочестивый пан Лонгин перекрестился и сказал: “С ними сила ада, с нами сила небес”.
  Я боялся, что черные парни выдадут меня Хмельницкому, расскажут, кто я такой и кем дирижирую; но я заклинал их замолчать определенными словами. Я также боялся, что Хмельницкий узнает меня, потому что я встречался с ним в Чигирине за год до этого, дважды у Допулы. Были и другие полковники, которых я знал; но у меня ввалился живот, отросла борода
  мне по пояс, волосы до плеч, моя маскировка изменила все остальное, никто меня не узнал”.
  - Значит, вы видели самого Хмельницкого и разговаривали с ним?
  “Видел ли я Хмельницкого? Так же, как я вижу тебя. Более того, он послал меня в качестве шпиона в Подолию распространять его манифесты среди крестьян на дороге. Он дал мне дубинку в качестве защиты от татар, так что из Корсуни я везде ходил в безопасности. Меня встречали крестьяне или мужчины снизу. Я сунул посох им под нос и сказал: ‘Понюхайте это, дети, и убирайтесь к дьяволу!’ Тогда я приказал им повсюду давать мне вдоволь еды и питья, что они и сделали; и повозки тоже, чему я был рад; и я всегда заботился о моей бедной принцессе, чтобы она не сдалась после такой великой усталости и ужаса. Я говорю вам, джентльмены, что до того, как мы прибыли в Бар, она пришла в себя до такой степени, что в баре было мало людей, которые не смотрели бы на нее. В том месте много хорошеньких девушек, потому что туда съехалась знать из дальних краев, но по сравнению с ней они все равно что совы по сравнению с сойкой. Люди восхищаются ею, и ты восхищался бы, если бы мог ее увидеть”.
  “Должно быть, они ничего не могли с собой поделать”, - сказал маленький пан Володыевский.
  “Но зачем вы пошли в Бар?” - спросил Мигурски.
  “Потому что я сказал себе, что не остановлюсь, пока не окажусь в безопасном месте. Я не доверял маленьким замкам, думая, что восстание может дойти и до них.
  Но если бы он пошел в Бар, то сломал бы там зубы. Пан Андрей Потоцкий воздвиг крепкие стены и заботится о Хмельницком так же сильно, как я о пустом стакане. Вы думаете, я плохо поступил, уехав так далеко от места пожара? Если бы я этого не сделал, этот Богун наверняка погнался бы за мной; и если бы он догнал, говорю вам, он сделал бы из меня лакомый кусочек для собак.
  Ты его не знаешь, а я знаю. Пусть дьявол улетит вместе с ним! Мне не будет покоя, пока этого человека не повесят. Дай бог ему такого счастливого конца —
  аминь! И, конечно же, нет никого, с кем у него были бы такие счеты, как со мной. Бррр! Когда я думаю об этом, меня пробирает озноб, так что теперь я вынужден употреблять стимуляторы, хотя по натуре я против алкоголя”.
  “ Что вы на это скажете? - перебил Подбипента. - Ну, мой дорогой брат, ты впитываешь жидкость, как чистильщик колодца.
  “Не заглядывай в колодец, мой дорогой человек, ибо ты не увидишь на дне ничего мудрого. Но давай заключим перемирие! Путешествуя тогда с жезлом и манифестами Хмельницкого, я не встретил больших препятствий. Когда я приехал в Винницу, я нашел там войска пана Аксака, которые сейчас находятся в этом лагере; но я еще не снял свою шкуру менестреля, потому что боялся крестьян. Но я избавился от манифестов. Там есть шорник по имени Сухак, запорожский шпион, который отправлял разведданные Хмельницкому. Через этого парня я разослал манифесты; но на обороте я написал такие предложения, что Хмельницкий наверняка прикажет содрать кожу с шорника, когда прочтет их.
  Но прямо под стенами Бара со мной случилось такое, что я был очень близок к тому, чтобы потеряться на берегу убежища”.
  “ Как это было? Как?
  “ Я встретил несколько пьяных солдат, диких парней, которые услышали, как я назвал принцессу ‘Ваша светлость’, потому что тогда я был не так осторожен, находясь рядом с нашими соплеменниками. И они начали: ‘Что это за менестрель? Что это за парень, которого он называет “Ваша светлость”?’ Тогда они посмотрели на принцессу и увидели, что она прекрасна, как картинка. ‘Подведите ее поближе к нам", - сказали они. Я толкнул ее за спину, в угол, и к сабле...
  “Удивительно, — сказал Володыевский, - что у вас, одетого менестрелем, была сабля на боку”.
  “ Что у меня была сабля? А кто тебе сказал, что у меня была сабля? Я этого не сделал; но я схватил солдатскую саблю, лежавшую на столе, — дело было в трактире в Шипинцах, - и в мгновение ока уложил двоих нападавших.
  Остальные бросились на меня. Я закричал: ‘Стойте, собаки, ибо я дворянин!’ В следующий момент они закричали: ‘Стойте! стойте! Идут разведчики! Оказалось, что это были не разведчики, а пани Славошевская с эскортом, который вел ее сын, с пятьюдесятью всадниками, молодыми парнями. Они остановили моих врагов. Я пошел к даме со своим рассказом и разбудил ее чувства так, что
  она открыла шлюзы своих глаз. Она усадила принцессу в свой экипаж, и мы вошли в Бар. Но ты думаешь, это конец? Нет!”
  Внезапно Слешинский прервал повествование. “Но, посмотрите! это рассвет?
  В чем дело?”
  “ О, это не может быть рассвет, ” сказал Скшетуский. - Слишком рано.
  - Это в сторону Константинова.
  “ Да. Разве ты не видишь, что оно ярче?
  “Пока я жив, огонь!”
  При этих словах лица у всех стали серьезными. Они забыли о рассказе и вскочили на ноги.
  “ Пожар! Пожар! ” повторило несколько голосов.
  - Это Кривонос, который приехал из Полонного.
  “Кривонос со всеми своими силами”.
  “ Передовой отряд, должно быть, поджег город или соседние деревни.
  Тем временем трубы на низких нотах протрубили тревогу. В этот момент среди рыцарей внезапно появился старый Зацвилиховский. “ Господа, ” сказал он, “ прибыли разведчики с новостями. Враг в поле зрения! Мы немедленно выдвигаемся.
  По местам! по местам!”
  Офицеры со всех ног бросились к своим полкам. Слуги потушили костры, и через несколько мгновений в лагере воцарилась темнота. Но вдалеке от Константинова небо с каждым мгновением краснело все сильнее и на все большем пространстве. В этом сиянии звезды становились все бледнее и бледнее. Снова негромко зазвучали трубы. В рупоре послышалось “К коню!”. Неясные массы людей и лошадей пришли в движение. Среди тишины был слышен топот лошадей, размеренный
  шаги пехоты и, наконец, глухой стук пушки Вурцеля; время от времени слышался грохот мушкетов или голоса командиров. Было что-то угрожающее и зловещее в этом ночном марше, в этих голосах, бормотании, лязге стали, блеске доспехов и мечей. Полки спустились к Константиновской дороге и двинулись по ней в сторону пожара, подобно огромному дракону или змее, пробирающемуся сквозь темноту. Но роскошная июльская ночь подходила к концу. В Росоловцах запели петухи, перекликаясь по всему городу.
  Пять миль дороги отделяли Росоловцы от Константинова, так что не успела армия на своем медленном марше пройти и половины этого промежутка, как за яркостью пожара взошел рассвет, бледный, словно испуганный, и все больше наполнял воздух светом, выхватывая из темноты леса, перелески, рощи, всю линию шоссе и марширующие по нему войска. Можно было ясно различить людей, лошадей и сомкнутые ряды пехоты.
  Поднялся прохладный утренний ветерок и затрепетал флагами над головами рыцарей.
  Татары Вершула шли впереди, за ними казаки Понятовского, затем драгуны, артиллерия Вурцеля, пехота и гусары последними. Заглоба ехал рядом со Скшетуским; но он чувствовал себя несколько неловко в седле, и было очевидно, что им овладевает тревога ввиду приближающегося сражения.
  “ Послушайте минутку! ” сказал он Скшетускому тихим шепотом, как будто боялся, что кто-нибудь может его подслушать.
  - Что ты на это скажешь?
  - Гусары нанесут удар первыми?
  - Вы говорите, что вы старый солдат и не знаете, что гусары предназначены для того, чтобы решать исход сражения в тот момент, когда враг напрягает все свои силы?
  - Я знаю это, знаю, но я хотел быть уверен.
  Последовала минута молчания. Тогда Заглоба еще больше понизил голос и спросил дальше: “Это Кривонос со всеми своими войсками?”
  -Да.
  - Сколько человек он ведет за собой?
  -Шестьдесят тысяч, считая толпу.
  “О, черт бы его побрал!” - сказал Заглоба.
  Пан Ян улыбнулся в усы.
  “ Не думай, что я боюсь, ” прошептал Заглоба. “Но у меня одышка, и я не люблю толпу, потому что жарко, а как только становится жарко, я ничего не могу поделать.
  Мне нравится заботиться о себе в единоборстве. В этом месте побеждает не голова, а руки. Здесь я дурак по сравнению с Подбипиентом. У меня здесь на животе те двести дукатов, которые дал мне принц; но, поверьте, я предпочел бы, чтобы мой желудок был где-нибудь в другом месте. Тьфу! тьфу! Я не люблю эти великие сражения. Да поразит чума!”
  “С тобой ничего не случится. Наберись мужества!”
  “ Храбрость? Это все, чего я боюсь. Я боюсь, что храбрость победит во мне благоразумие. Я слишком возбудима. Кроме того, у меня было дурное предзнаменование: когда мы сидели у костра, упали две звезды. Кто знает, может быть, одна из них моя.”
  “За ваши добрые дела Бог вознаградит вас и сохранит в здравии”.
  - Ну, если только он не вознаградит меня слишком рано.
  - Почему ты не остался в лагере?
  - Я подумал, что в армии будет безопаснее.
  “ Так и есть. Ты увидишь, что особых проблем не возникнет. Мы привыкли к таким боям, а обычаи - вторая натура. Но вот уже Случай и Вишовати Став”.
  На самом деле воды Вишовати Став, отделенные от Случи длинной плотиной, блестели вдалеке. Армия сразу остановилась по всей линии.
  “Это то самое место, которое так скоро появится?” - спросил Заглоба.
  “Князь построит армию”, - сказал Скшетуский.
  “Я не люблю толпу; говорю вам, я не люблю толпу”.
  “Гусары на правом фланге!” - таков был приказ, отданный князем пану Яну.
  Было средь бела дня. Костер побледнел в свете восходящего солнца, золотые лучи которого отражались на наконечниках копий, и казалось, что над гусарами мерцают тысячи огней.
  После того, как были выстроены ряды, армия больше не скрывалась и начала петь в один голос: “Радуйтесь, о вы, врата спасения!” Могучая песня разнеслась над росистой травой, поразила сосновую рощу и, возвращенная эхом, вознеслась к небу. Затем берег по ту сторону плотины почернел от толп казаков. Насколько хватало глаз, полк следовал за полком — конные запорожцы, вооруженные длинными пиками, пехота с мушкетами и волны крестьян, вооруженных косами, цепами и вилами.
  Позади них, словно в тумане, виднелся огромный лагерь или передвижной город. Скрип тысяч повозок и ржание лошадей достигли ушей солдат принца. Но казаки шли без своего обычного шума, без воя и остановились по ту сторону плотины.
  Некоторое время две противоборствующие стороны молча смотрели друг на друга.
  Заглоба, все время державшийся поближе к Скшетускому, посмотрел на это людское море и пробормотал:
  “Господи, зачем ты создал столько негодяев? Хмельницкий, должно быть, там со своей шайкой и их паразитами. Скажи мне, разве это не вспышка? Они накроют нас своими шапками. Ах! в старые времена на Украине было так приятно! Они катятся дальше, катятся дальше! Дай бог, чтобы дьяволы отправили тебя в ад и все, что надвигается на нас! Пусть сап пожрет тебя!”
  “ Не ругайся. Сегодня воскресенье.
  “ Верно, сегодня воскресенье. Лучше подумай о Боге. "Отче наш, тишина в Челлисе" — От этих негодяев не следует ожидать никакого уважения— "Sanctificetur nomen tuum"— Что будет сделано на этой плотине?— "Adveniat regnum tuum" — Дыхание уже остановилось в моем теле — "Fiat voluntas tua" —
  Да задушит вас Бог, аманитяне! Но посмотрите! что это?”
  Подразделение, состоящее из нескольких сотен человек, отделилось от темной массы и без приказа двинулось вперед, к плотине.
  “ Это отряд для перестрелки, ” сказал Скшетуский. - Наши люди отправятся прямо к ним.
  - Значит, битва уже началась?
  “Как Бог на небесах!”
  “Пусть дьявол заберет их!” Тут злорадство Заглобы перешло все границы. - И вы смотрите на это как на театр во время карнавала! - воскликнул он с отвращением к Скшетускому. - как будто вашей собственной шкуре ничего не угрожает.
  - Я же говорил тебе, что мы к этому привыкли.
  - И ты, конечно, тоже пойдешь на перестрелку?
  “ Рыцарям отборных полков не очень-то подобает драться на дуэлях с такими врагами. Никто не делает этого, опираясь на достоинство; но в наше время никто не думает о достоинстве ”.
  “ Наши люди уже выступают! ” крикнул Заглоба, увидев красную шеренгу драгун Володыевского, рысью двигающуюся к плотине.
  За ними последовало несколько добровольцев из каждого полка. Среди прочих ушли красный Вершул, Кушель, Понятовский, два Карвича и пан Лонгин Подбипента из гусарского полка. Расстояние между двумя дивизиями начало быстро сокращаться.
  “Ты кое-что увидишь, ” сказал Скшетуский Заглобе. “ Особенно посмотри на Володыевского и Подбипенту. Они великолепные бойцы. Ты видишь их?”
  -Да.
  “ Ну, посмотри на них! Тебе будет чем насладиться.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXI.
  Когда воины поравнялись друг с другом, они натянули поводья и разразились взаимной бранью.
  “Давай! давай! Мы сейчас же накормим собак твоей падалью!”
  - закричали солдаты принца.
  “Ваша падаль не годится даже для собак!” - ответили казаки.
  - Вы сгниете здесь, на плотине, гнусные разбойники!
  “Кому суждено, тот сгниет; но рыба скоро обглодает твои кости”.
  “ В навозные кучи своими вилами, отбросы! Навозные вилы тебе больше подходят, чем сабли.
  “Если мы будем отбросами, то наши сыновья будут дворянами, потому что они родятся от ваших дочерей”.
  Какой-то казак, очевидно, из Приднепровья, выступил вперед и, приложив ладони ко рту, громко закричал: “У принца две племянницы; скажи ему, чтобы отправил их в Кривонос”.
  В глазах Володыевского потускнело, когда он услышал это богохульство, и он пришпорил коня, направляясь к запорожцу.
  Скшетуский, находившийся на правом фланге со своими гусарами, издали узнал его и крикнул Заглобе: “Володыевский мчится вперед! Володыевский!
  Посмотри туда! туда!”
  “ Вижу! ” сказал Заглоба. “ Он уже добрался до него. Они дерутся! Раз, два! Я прекрасно вижу. Все кончено. Он фехтовальщик, побери его чума!”
  При втором ударе казак рухнул на землю, словно пораженный молнией, и упал головой к своим товарищам, как дурное предзнаменование для них.
  Затем вперед выскочил второй, в алом контуше, снятом с какого-то дворянина. Он атаковал Володыевского немного с фланга, но его лошадь споткнулась в самый момент удара. Володыевский обернулся, и тогда стало видно хозяина; ибо он только повел рукой, сделав легкое, мягкое движение, — невидимое, так сказать, — но все же сабля запорожца взметнулась вверх, взметнулась в воздух. Володыевский схватил его за плечо и потащил вместе с лошадью на польскую сторону.
  “ Спасите меня, братья! ” закричал пленник.
  Он не оказал сопротивления, зная, что в случае чего его вынудят пройти через этот момент. Он даже ударил пятками свою лошадь, чтобы подстегнуть ее, и Володыевский повел ее за собой, как волк ведет козленка.
  Ввиду этого пара десятков воинов выбежали с обоих берегов реки, так как больше не могли найти места на плотине. Они сражались один на один, человек с человеком, конь с конем, сабля с саблей; и это было чудесное зрелище, эта серия поединков, на которые обе армии смотрели с величайшим интересом, извлекая из них предзнаменования будущего успеха. Утреннее солнце освещало сражающихся, и воздух был таким прозрачным, что
  даже лица можно было разглядеть с обеих сторон. Любой, кто смотрел издалека, подумал бы, что это турнир или игры. Но в какой-то момент лошадь без всадника выскакивала из суматохи; в другой раз тело падало с плотины в чистое зеркало воды, которое вспыхивало золотыми искрами, а затем кружащейся волной уходило все дальше и дальше от берега.
  Мужество солдат обеих армий росло по мере того, как они видели храбрость своих людей и их рвение в бой. Каждая посылала добрые пожелания своим. Вдруг Скшетуский всплеснул руками и воскликнул:
  “Вершул потерялся; он упал вместе со своей лошадью. Смотрите! он сидел на белой лошади”.
  Но Вершул не погиб, хотя он действительно упал вместе со своей лошадью; потому что их обоих сбросил Пулян, бывший казак князя Ереми, в то время следующий по старшинству после Кривоноса. Он был известным стрелком и никогда не бросал эту игру. Он был настолько силен, что мог легко сломать две подковы сразу. У него была репутация непобедимого в одиночном бою. Отбросив Вершул, он напал на бравого офицера Корошляхцица и страшно изрезал его, почти до седла. Другие в страхе попятились. Увидев это, пан Лонгин повернул свою ливонскую кобылу против него.
  “ Ты заблудился! ” воскликнул Пулиан, увидев этого безрассудно храброго человека.
  “Ничего не поделаешь”, - ответил Подбипента, занося саблю для удара.
  Однако у него не было своего Зервикаптура, который приберегался для целей слишком важных, чтобы допускать его использование в беспорядочном бою. Он оставил его в руках своего верного оруженосца в строю, и у него был всего лишь легкий клинок из синей стали, украшенный золотой гравировкой. Пульян выдержал первый удар, хотя уже через мгновение понял, что имеет дело не с обычным врагом, потому что его меч дрожал до самой ладони. Он выдержал второй и третий удары; затем, либо он признал большее мастерство своего противника в фехтовании, либо, возможно, он хотел продемонстрировать свою огромную силу перед обеими армиями, либо, прижатый к краю плотины, он боялся быть сброшенным в воду огромным зверем, которого жаждал Пан. Достаточно того, что после того, как он получил последний удар, он поставил лошадей рядом и обхватил литовца за талию своими мощными руками.
  Они вцепились друг в друга, как два медведя, когда дерутся за самку.
  Они обвиваются друг вокруг друга, как две сосны, которые, выросши из одного пня, переплетаются, пока не образуют одно дерево. Все затаили дыхание и молча наблюдали за борьбой бойцов, каждый из которых считался сильнейшим среди своих. Вы бы сказали, что оба стали одним телом, потому что долгое время оставались неподвижными.
  Но их лица покраснели, и только от вздувшихся на них вен
  по их лбам и согнутым, как луки, спинам можно было догадаться, что в этой ужасной тишине ощущалось нечеловеческое напряжение рук, которые их раздавили.
  Наконец оба задрожали; но постепенно лицо пана Лонгина становилось все краснее и краснее, а лицо казака - все синее и синее. Прошло еще мгновение. Беспокойство зрителей усилилось.
  Внезапно тишину нарушил глухой, сдавленный голос: “Отпустите меня
  —”
  “Нет, моя дорогая! Что-то внезапно и страшно захрипело, стон послышался словно из-под земли, изо рта Пульяна вырвалась волна черной крови, и его голова упала на плечо.
  Пан Лонгин поднял казака с седла и, прежде чем зрители успели сообразить, что произошло, посадил его в свое седло и рысью поехал к полку Скшетуского.
  “Виват!” - закричали люди Вишневецкого.
  “Разрушение!” - ответили запорожцы.
  Вместо того чтобы прийти в замешательство от поражения своего лидера, они атаковали врага еще упорнее. Последовала многолюдная схватка, которую теснота места сделала еще более ожесточенной; и казаки, несмотря на свою храбрость, несомненно, уступили бы более искусным противникам, если бы внезапно трубы из лагеря Кривоноса не протрубили отступление.
  Они сразу же отступили; и их противники, немного помолчав, чтобы показать, что они сохранили поле боя, тоже отступили. Плотина была пустынна; на ней остались только тела людей и лошадей, как бы в свидетельство того, что должно было произойти, — и эта дорога смерти чернела между двумя армиями, — но легкое дуновение ветра морщило гладкую поверхность воды и жалобно шелестело в листьях ив, стоявших тут и там над берегами пруда.
  Тем временем полки Кривоноса двигались, как бесчисленные стаи скворцов и ржанок. Толпа двинулась вперед, затем регулярная запорожская пехота, роты кавалерии, татарские добровольцы и казацкая артиллерия, и все это без особого порядка. Они поспешили раньше других, желая бесчисленными силами форсировать плотину, а затем затопить и накрыть войско принца. Дикарь Кривонос верил в кулак и саблю, а не в военное искусство. Поэтому он бросил в атаку все свои силы и приказал полкам, шедшим сзади, надавить на передних, чтобы они
  должны уйти, даже если против их воли. Пушечные ядра начали падать в воду подобно диким лебедям и ныряльщикам, не причиняя, однако, никакого вреда войскам принца из-за расстояния. Людской поток преодолел плотину и беспрепятственно продвигался вперед. Часть этой волны, достигнув реки, искала прохода и, не найдя его, повернула обратно к набережной и двинулась такой плотной толпой, что, как позже сказал Осинский, можно было бы проехать верхом над их головами, и так покрыла набережную, что не осталось ни пяди свободной земли.
  Ереми смотрел на это с высокого берега, нахмурив брови, и из его глаз метались злобные молнии в сторону этих толп. Видя беспорядок и спешку полков Кривоноса, он сказал Махницкому:
  “Враг начинает с нас по-крестьянски и, пренебрегая военным искусством, наступает, как загонщики на охоте, но они не достигнут этого места”.
  Между тем, словно бросая вызов его словам, казаки вышли на середину набережной. Там они остановились, удивленные и встревоженные молчанием войск принца. Но как раз в этот момент среди этих сил произошло движение, и они отступили, оставив между собой и насыпью широкий полукруг, который должен был стать полем битвы.
  Затем пехота Корицкого расступилась, обнажив жерла пушек Вурцеля, повернулась к насыпи, и в углу, образованном болотом и насыпью, среди зарослей вдоль берега засверкали мушкеты немцев Осинского.
  Военным сразу стало ясно, на чьей стороне должна быть победа.
  Только такой безумный лидер, как Кривонос, мог ринуться в бой на условиях, согласно которым он не мог даже перейти реку, если Вишневецкий захочет ему помешать.
  Но принц позволил части армии своего врага пересечь насыпь, чтобы окружить и уничтожить ее. Великий вождь воспользовался промахами своих противников, которые даже не учли, что невозможно было перебросить подкрепление своим людям на другой берег, кроме как через узкий проход, по которому нельзя было переправить значительное количество людей одновременно; поэтому опытные солдаты с удивлением смотрели на действия Кривоноса, которого ничто не принуждало к такому безумному предприятию.
  Его вынудили к этому только амбиции и жажда крови. Он узнал, что Хмельницкий, несмотря на перевес сил под командованием Кривоноса, опасаясь исхода битвы с Ереми, выступил со всеми своими силами ему на помощь. Пришел приказ не вступать в бой, но именно по этой причине Кривонос решил вступить в него.
  Приняв Полонное, он почувствовал вкус крови, и ему не хотелось ни с кем ее делить; поэтому он поторопился. Он потеряет половину своих людей, —
  ну и что из того! С остальными он сокрушит слабые силы принца и разорвет их на куски. Он должен был привезти голову Вишневецкого в подарок Хмельницкому.
  Волны толпы достигли конца набережной, миновали ее и распространились по полукругу, оставленному армией Ереми. Но в этот момент замаскированная пехота Осинского открыла огонь по ним с фланга, и из пушки Вурцеля вырвались длинные клубы дыма, земля задрожала от грохота, и бой начался по всей линии.
  Клубы дыма скрывали берега Сулы, пруд, набережную и даже само поле, так что все было скрыто, за исключением временами алых, сверкающих мундиров драгун и гребней, поблескивающих на летающих шлемах, поскольку все кипело в этом ужасном облаке. Звонили городские колокола, и их печальный стон сливался с глухим ревом пушек. Из казачьего лагеря полк за полком катились на набережную.
  Те, кто переправился и достиг другого берега реки, в мгновение ока выстроились в длинную линию и с яростью бросились на полки принца. Битва разгорелась от одного конца пруда до излучины реки и заболоченных лугов, которые были затоплены тем дождливым летом.
  Толпа и мужчины нижней части страны должны были победить или погибнуть, имея за спиной воду, к которой их подталкивали пехота и кавалерия принца.
  Когда гусары двинулись вперед, Заглоба, хотя у него была одышка и он не любил скопления людей, поскакал галопом вместе с остальными, потому что на самом деле он не мог поступить иначе, не рискуя быть затоптанным насмерть. Поэтому он летел дальше, закрыв глаза, и в его голове с быстротой молнии пронеслась мысль: “Хитрость - ничто, хитрость - ничто; глупые побеждают, мудрые погибают!” Тогда его охватила злоба на войну, на казаков, гусар и на всех остальных в мире. Он начал проклинать, молиться. Ветер свистел у него в ушах, дыхание перехватило в груди. Внезапно его лошадь налетела на что-то; он почувствовал сопротивление.
  Затем он открыл глаза, и что же он увидел? Косы, сабли, цепы, толпа воспаленных лиц, глаз, усов, — и все неопределенное, неизвестное, все дрожащее, скачущее, яростное. Тогда его охватил гнев против этих врагов, потому что они не идут к дьяволу, потому что они бросаются ему прямо в лицо и заставляют его сражаться. “Ты хотел этого, теперь ты это получил”, - подумал он и начал вслепую рубить во все стороны.
  Иногда он рассекал воздух, а иногда ему казалось, что его клинок погрузился во что-то мягкое. В то же время он чувствовал, что все еще жив, и это вселяло в него необычайную надежду. “Убей! убей!” - он ревел, как буйвол. Наконец эти обезумевшие лица исчезли из его глаз, и на их месте он увидел множество лиц, верхушки кепок, и крики почти резали ему уши. “Они убегают?” пуля попала ему в голову. “Да!” Затем смелость взыграла в нем сверх всякой меры. “Негодяи! - закричал он. - неужели вы так встречаете
  благородный? Он бросился в гущу убегающих врагов, обогнал многих и, запутавшись в толпе, начал действовать теперь с большим присутствием духа.
  Тем временем его товарищи прижали казаков к берегу Сулы, довольно густо поросшему деревьями, и погнали их вдоль берега к набережной, не беря пленных, так как не было времени.
  Вдруг Заглоба почувствовал, что его лошадь начала распластываться под ним; в то же время что-то тяжелое упало на него и накрыло всю его голову, так что его полностью окутала темнота.
  “ О, спасите меня! ” закричал он, ударив лошадь пятками.
  Однако конь, очевидно, утомленный тяжестью всадника, только застонал и застыл на одном месте.
  Заглоба услышал крики всадников, мчавшихся вокруг него; затем весь этот ураган пронесся мимо, и все погрузилось в кажущуюся тишину.
  Снова мысли пронеслись в его голове со скоростью татарских стрел: “Что это? Что случилось? Иисус и Мария, я в плену!”
  На лбу у него выступили капли холодного пота. Очевидно, голова его была перевязана так же, как он когда-то перевязывал Богуна. Тяжесть, которую он чувствует на своем плече, - это рука казака. Но почему они его не повесят или не убьют?
  Почему он стоит на одном месте?
  “ Отпусти меня, негодяй! ” крикнул он наконец сдавленным голосом.
  Тишина.
  “ Отпусти меня! Я сохраню тебе жизнь. Отпусти меня, я говорю!
  Ответа нет.
  Заглоба снова ударил пятками в бока своего коня, но опять безрезультатно; подстреленное животное только еще шире вытянулось и осталось в
  в том же самом месте.
  Наконец ярость овладела несчастным пленником, и, выхватив нож из ножен, висевших у него на поясе, он нанес страшный удар сзади. Но нож лишь рассек воздух.
  Тогда Заглоба обеими руками потянул за покрывало, которым была повязана его голова, и в одно мгновение разорвал его. Что это?
  Ни одного казака. Кругом никого. Только вдалеке в дыму можно было разглядеть пролетающих мимо красных драгун Володыевского, а еще дальше сверкающие доспехи гусар, преследовавших остатки побежденных, которые отступали с поля боя к воде. У ног Заглобы лежало казачье полковое знамя. Очевидно, убегающий казак уронил его так, что древко ударило Заглобу по плечу, а полотнище накрыло его голову.
  Видя все это и прекрасно понимая это, этот герой полностью восстановил присутствие духа.
  “Ого! ” воскликнул он. - Я захватил знамя. Как это? Разве я его не захватил? Если правосудие не будет побеждено в этой битве, то я уверен в награде. О,
  вы негодяи! вам повезло, что моя лошадь сдалась! Я не знал себя, когда думал, что в стратегии я лучше, чем в храбрости. Я могу принести в армии больше пользы, чем есть пирожные. О, Боже, спаси нас! какая-то другая толпа мчится дальше. Не подходите сюда, братья-собаки; не подходите сюда! Пусть волки съедят этого коня! Убей! убей!”
  Действительно, новый отряд казаков мчался к Заглобе, поднимая нечеловеческие голоса, преследуемый вооруженными людьми Поляновского. И, возможно, Заглоба нашел бы свою смерть под копытами их лошадей, если бы гусары Скшетуского, прикончив тех, кого они преследовали, не повернули, чтобы поставить между двух огней наступающие отряды. Увидев это, запорожцы побежали к воде, но только для того, чтобы найти смерть в болотах и глубоких местах, избежав меча. Те, кто падал на колени, умоляя о пощаде, умирали под сталью. Поражение было ужасным и полным, но самым ужасным на набережной. Все, кто прошел через нее, были сметены в полукруг, оставленный войсками принца. Те, кто не прошел, попали под непрерывный огонь пушки Вурцеля и орудий немецкой пехоты. Они не могли идти ни вперед, ни назад, потому что Кривонос подгонял все новые полки, которые, продвигаясь вперед, закрывали единственный путь к отступлению. Казалось, Кривонос поклялся уничтожить своих людей, которые душили, топтали и дрались друг с другом, падали, прыгали в воду с обеих сторон и тонули. С одной стороны были черные массы беглецов, а с другой - наступающие массы; в середине - груды, горы и ряды мертвых тел; стоны, крики, люди, лишенные дара речи; безумие ужаса, беспорядок, хаос. Весь пруд был полон людей и лошадей; вода вышла из берегов.
  Временами артиллерия замолкала. Затем набережная, подобно жерлу пушки, выбросила толпы запорожцев и черни, которые бросились через полукруг и пошли под сабли поджидавшей их кавалерии.
  Затем Вурцель снова пустил в ход свой дождь из железа и свинца; казачье подкрепление перегородило набережную. В этих кровавых схватках прошли целые часы.
  Кривонос, разъяренный, с пеной у рта, еще не отказался от битвы и повел тысячи людей в пасть смерти.
  Ереми, с другой стороны, в серебряных доспехах, сидел на своем коне на высоком кургане, называвшемся в то время Круя Могила, и наблюдал. Лицо его было спокойно; взгляд охватывал всю набережную, пруд, берега Случи и простирался до того места, где в голубоватой дымке вдалеке возвышался огромный табор Кривоноса. Глаза принца не отрывались от этого скопления повозок. Наконец он повернулся к массивному киевскому воеводе и сказал: —
  - Мы не возьмем табор сегодня.
  “ Каким образом? Вы хотели...
  “Время летит быстро. Уже слишком поздно. Смотри! уже почти вечер”.
  На самом деле, с того момента, как стрелки ушли, битва, продолжавшаяся благодаря упрямству Кривоноса, длилась уже так долго, что солнцу оставался всего час от всего его ежедневного полукруга, и оно склонялось к закату. Легкие, высокие, маленькие облака, предвещавшие хорошую погоду и рассеянные по небу, как белоснежные ягнята, начали краснеть и группами исчезать с небесного поля. Поток казаков к набережной постепенно прекратился, и те полки, которые уже подошли к ней, отступили в смятении и беспорядке.
  Битва закончилась, и закончилась потому, что разъяренная толпа наконец набросилась на Кривоноса, крича с отчаянием и безумием:
  “ Предатель! ты уничтожаешь нас. Ты, кровавый пес! Мы сами свяжем тебя и отдадим Ереми, и таким образом обезопасим наши жизни. Смерть вам, а не нам!”
  - Завтра я отдам тебе принца и все его войско или погибну сам.
  - ответил Кривонос.
  Но ожидаемый завтрашний день еще не наступил, а сегодняшний день был днем поражения и беспорядка. Несколько тысяч лучших воинов нижней страны, не считая толпы, полегли на поле битвы или утонули в прудах и реках. Почти две тысячи были взяты в плен; четырнадцать полковников были убиты, не считая сотников, есаулов и других старейшин. Пульян, следующий по старшинству после Кривоноса, попал в руки врага живым, но со сломанными ребрами.
  “Завтра мы их всех перережем”, - сказал Кривонос. “Я не буду ни есть, ни пить, пока это не будет сделано”.
  В противоположном лагере захваченные знамена были брошены к ногам грозного князя. Каждый из захватчиков принес свои собственные, так что они образовали значительную толпу, всего сорок человек. Когда Заглоба проходил мимо, он опустил свой посох с такой силой, что тот раскололся. Увидев это, князь задержал его и спросил: —
  - И вы захватили это знамя своими собственными руками?
  - К вашим услугам, ваше высочество.
  “ Я вижу, что ты не только Улисс, но и Ахилл.
  - Я простой солдат, но служу под началом Александра Македонского.
  - Поскольку вы не получаете жалованья, казначей выплатит вам, в дополнение к тому, что вы уже имели, двести дукатов за этот почетный подвиг.
  Заглоба схватил князя за колени и сказал: “Твоя милость больше, чем моя храбрость, которая с радостью прикрылась бы собственной скромностью”.
  Едва заметная улыбка скользнула по смуглому лицу Скшетуского; но рыцарь промолчал, и даже позже он ничего не сказал ни князю, ни кому—либо другому о страхах Заглобы перед битвой; но сам Заглоба ушел с таким угрожающим видом, что, завидев его, солдаты других полков указывали на него, говоря:
  - Это человек, который сегодня сделал больше всех.
  Наступила ночь. По обе стороны реки и пруда пылали тысячи костров, и столбы дыма поднимались к небу. Уставшие солдаты подкрепляли себя едой и горилкой или придавали себе храбрости для завтрашнего сражения, рассказывая о подвигах сегодняшнего дня.
  Но громче всех говорил Заглоба, хвастаясь тем, что он сделал и что он мог бы сделать, если бы его лошадь не подвела.
  “Я могу сказать вам, ” сказал он, обращаясь к офицерам принца и дворянам из команды Тишкевича, “ что великие сражения для меня не в новинку. Я участвовал во многих из них в Молдавии и Турции; но когда я был на поле боя, я боялся — не врага, ибо кто боится такой дряни! — а своей собственной импульсивности, потому что я сразу подумал, что это заведет меня слишком далеко ”.
  - И сделал это?
  “ Да. Спроси Скшетуского. В тот момент, когда я увидел, что Вершул падает вместе со своей лошадью, мне захотелось галопом броситься ему на помощь, не задавая вопросов. Мои товарищи едва могли удержать меня”.
  - Верно, - сказал Скшетуский, - нам пришлось вас задержать.
  - Но, - перебил Карвич, - где Вершул? - спросил я.
  “Он уже отправился в разведывательную экспедицию, он не знает покоя”.
  - Тогда посмотрите, господа, - сказал Заглоба, недовольный тем, что его прервали, - как я захватил знамя.
  “ Значит, Вершул не ранен? ” снова спросил Карвич.
  “Это не первый снимок, который я запечатлел в своей жизни, но ни один из них не стоил мне таких хлопот”.
  “Он не ранен, только ушиблен, - ответил татарин Азулевич, - и наглотался воды, потому что упал головой в пруд”.
  “Тогда я удивляюсь, что рыба не умерла, - сказал Заглоба с гневом, - потому что вода, должно быть, вскипела от такой пылающей головки”.
  - Но он великий воин.
  “ Не так уж и здорово, поскольку ему хватило половины Джона[13]. Тьфу! с тобой невозможно разговаривать. Ты мог бы научиться у меня, как отбирать знамена у врага.
  Дальнейший разговор был прерван молодым паном Аксаком, который в этот момент подошел к костру.
  “ У меня для вас новость, джентльмены, ” сказал он звонким полудетским голоском.
  “Няня не постирала его слюнявчик, кошка выпила его молоко, а чашка разбита”, - пробормотал Заглоба.
  Но пан Аксак не обратил внимания на это оскорбление своей молодости и сказал: “Они жгут Пулян”.
  “ У собак будут тосты, ” сказал Заглоба.
  “И он делает признание. Переговоры сорваны. Кисель почти вне себя. Хмель[14] (хмель) идет со всеми своими силами на помощь Кривоносу”.
  “Хмель? Какой хмель? Кто что-нибудь делает из хмеля? Если хмель будет в продаже, тогда будет и пиво. Мы не любим хмель, ” сказал Заглоба, глядя при этом свирепыми, надменными глазами на окружающих.
  — Хмель приближается, но Кривонос не стал ждать, поэтому проиграл...
  - Да, он играл и проиграл.
  “ Шесть тысяч казаков уже в Махновке. Впереди две тысячи Богунов.
  “ Кто? кто? ” спросил Заглоба мгновенно изменившимся голосом.
  “Богун”.
  “Невозможно!”
  - Это признание Пуляна.
  “ А, вот и пирог для тебя, бабушка! ” жалобно воскликнул Заглоба. - Они скоро приедут?
  “ Через три дня. Но по дороге на битву они не будут слишком торопиться, чтобы не утомлять своих лошадей.
  “ Но я поспешу! - пробормотал Заглоба. “ О, ангелы Божьи, спасите меня от этого негодяя! Я бы с радостью отдал свое захваченное знамя, если бы этот сжигатель воды только сломал себе шею по дороге сюда. Я также надеюсь, что мы не будем ждать здесь долго. Мы показали Кривоносу, на что мы способны, и теперь пришло время отдохнуть. Я ненавижу этого Богуна так сильно, что не могу вспомнить его дьявольское имя без омерзения. Я действительно сделал выбор! Я не мог остаться в баре? Неудача привела меня сюда”.
  “ Не беспокойтесь, ” прошептал Скшетуский, “ это позор! Между нами говоря, тебе здесь ничего не угрожает.
  “ Мне ничего не угрожает? Ты его не знаешь! Да ведь он может сейчас подкрасться к нам среди здешних костров. Заглоба обеспокоенно огляделся. - И он так же зол на тебя, как и на меня.
  “ Дай мне Бог встретиться с ним! - сказал пан Ян.
  “ Если это одолжение, то у меня нет никакого желания его получать. Как христианин, я охотно прощаю ему все его проступки, но при условии, что он будет повешен за два дня до этого. Я не встревожен, но вы не представляете, какое непреодолимое отвращение охватывает меня. Мне нравится знать, с кем я имею дело, — если с дворянином, то с дворянином; если с крестьянином, то с крестьянином, — но он что-то вроде воплощенного дьявола, с которым не знаешь, что делать. Я на многое отваживался с ним; но какие глаза у него были, когда я перевязывал ему голову, я не могу вам описать — до смертного часа я буду помнить их. Я не хочу будить дьявола, пока он спит. Для фокуса достаточно одного раза. Я скажу вам также, что вы неблагодарны, не думайте об этой несчастной женщине”.
  “Каким образом?”
  “Потому что, ” сказал Заглоба, отводя рыцаря от огня, “ ты остаешься здесь и удовлетворяешь свой военный каприз и фантазию, сражаясь день за днем, в то время как она заливается слезами, тщетно ожидая ответа.
  Другой мужчина с настоящей любовью в сердце и сочувствием к ее горю не сделал бы этого, но давно бы прогнал меня”.
  - Значит, ты думаешь о том, чтобы вернуться в Бар?
  - Даже сегодня, потому что мне жаль ее.
  Пан Ян с тоской поднял глаза к звездам и сказал:
  “Не говори мне о неискренности, ибо Бог мне свидетель, что я никогда не подношу ко рту кусок хлеба и не ложусь спать, не подумав сначала о ней, и ничто не может быть сильнее в моем сердце, чем мысль о ней. До сих пор я не посылал к вам ответа, потому что хотел сам отправиться к ней, чтобы немедленно побыть с ней. И нет в мире крыльев и скорости, которые я бы не использовал, если бы они помогли мне добраться до нее”.
  - Тогда почему ты не летаешь?
  “ Потому что я не могу перед битвой. Я солдат и дворянин, поэтому я должен думать о чести.
  - Но сегодня нам предстоит битва, поэтому мы можем начать хоть сию минуту.
  Пан Ян вздохнул.
  - Завтра мы атакуем Кривонос.
  “Я не понимаю ваших обычаев. Вы избили молодого Кривоноса; пришел старый Кривонос, и вы избили старого Кривоноса. Теперь придет Богун, как его там (не говоря уже о нем в недобрый час), ты его побьешь. Придет Хмельницкий. О, что за дьявол! И поскольку так будет продолжаться, для вас было бы лучше сразу вступить в партнерство с Подбипиентой, тогда был бы дурак с воздержанием плюс его могущество Скшетуский, итого два дурака и одно воздержание. Давай помиримся, ибо, клянусь Богом, я буду первым, кто убедит принцессу наставить тебе рога; а в Баре живет Андрей Потоцкий, и когда он смотрит на нее, в его глазах вспыхивает огонь. Тьфу! если бы это сказал какой-нибудь молодой парень, который не видел битвы и хотел устроить
  репутация, тогда я мог бы понять; но не ты, который пил кровь, как волк, и под Махновкой, как мне сказали, убил своего рода адского дракона-людоеда. Я клянусь этой луной на небесах, что ты здесь что-то замышляешь или что ты так распробовал кровь, что она нравится тебе больше, чем твоя невеста.
  Скшетуский невольно взглянул на луну, которая, как корабль, плыла в высоком звездном небе над лагерем.
  “ Вы ошибаетесь, ” сказал он через некоторое время. “Я не хочу крови и не забочусь о репутации, но было бы неприлично оставлять своих товарищей в трудной борьбе, в которой должен участвовать весь полк, за исключением немайн. В этом замешана рыцарская честь, святое дело. Что касается войны, то она, несомненно, затянется, потому что черни стало слишком много; но если Хмельницкий придет на помощь Кривоносу, будет перерыв. Завтра Кривонос либо будет сражаться, либо нет. Если он это сделает, с Божьей помощью он понесет суровое наказание, и мы должны отправиться в тихое место, чтобы перевести дух. В течение этих двух месяцев мы не спим и не едим, мы только сражаемся; днем и ночью у нас над головой ничего нет, мы подвержены всем нападкам стихии. Принц - великий вождь, но предусмотрительный. Он не бросается на Хмельницкого с несколькими тысячами человек против легионов. Я знаю также, что он отправится в Збараж, наберет там рекрутов, наберет новых солдат, — к нему поспешат дворяне со всей Речи Посполитой, — и тогда мы двинемся в генеральный поход. Завтра будет последний рабочий день, а послезавтра я смогу сопровождать вас в бар с чистым сердцем. И я добавлю, чтобы успокоить вас, что Богун ни в коем случае не сможет прийти сюда завтра
  и примет участие в битве; и даже если ему придется, я надеюсь, что его крестьянская звезда померкнет не только перед звездой принца, но и перед моей собственной.
  “Он - воплощенный Вельзевул. Я уже говорил вам, что не люблю толпу; но он хуже толпы, хотя, повторяю, это не столько от страха, сколько от непреодолимого отвращения, которое я испытываю к этому человеку. Но больше этого не будет.
  Завтра предстоит загорать спинам крестьян, а затем отправиться в Бар. О, эти прекрасные глаза будут смеяться при виде тебя, а это лицо покраснеет! Говорю вам, даже мне одиноко без нее, потому что я люблю ее как отца. И неудивительно. Законных детей у меня нет; мое состояние далеко, потому что оно в Турции, где мои негодяи-агенты все это крадут; и я живу сиротой на свете, а на старости лет мне придется уехать к Подбипенте в Мышекишки”.
  “О нет, пусть у тебя голова не болит из-за этого! Ты кое-что сделал для нас; мы не можем быть тебе слишком благодарны”.
  Дальнейший разговор был прерван каким-то офицером, который, проходя мимо, спросил: “Кто там стоит?”
  “ Вершул! ” воскликнул Скшетуский, узнав его по голосу. - Вы из разведывательного отряда? - спросил я
  - Да, а теперь от принца.
  - Какие новости? - спросил я.
  “Завтра битва. Враг расширяет насыпь, наводит мосты через Стиру и Случь и завтра желает непременно прийти к нам”.
  - Что на это сказал принц?
  “Принц сказал: ”Хорошо!"
  - И больше ничего?
  “ Ничего. Он не отдавал приказа препятствовать им, и топоры уже заточены; они будут работать до утра.
  - У вас есть информаторы? - спросил я.
  “Я взял в плен семерых. Все признались, что слышали о Хмельницком, что он приближается, но, вероятно, еще далеко. Что за ночь!”
  “ Да, ты видишь как днем. И как ты себя чувствуешь после падения?
  - У меня болят кости. Я собираюсь поблагодарить нашего Геркулеса, а потом посплю, потому что устал. Если бы я мог вздремнуть пару часиков... Спокойной ночи!”
  “Спокойнойночи!”
  - Ложись и ты спать, - сказал Скшетуский Заглобе, - потому что уже поздно, а завтра будет работа.
  “А на следующий день - в путь”, - сказал Заглоба.
  Они повернулись, помолились, а затем улеглись у костра.
  Вскоре пожары начали гаснуть один за другим. Лагерь окутала тишина, но луна отбрасывала на людей серебряные лучи, которыми то и дело освещала новые группы спящих. Тишину нарушал только всеобщий могучий храп и крики часовых, наблюдавших за лагерем.
  Но сон недолго смыкал тяжелые веки солдат. Едва первый рассвет разгонял ночные тени, как трубы во всех уголках лагеря возвестили о побудке.
  Час спустя принц, к великому изумлению рыцарей, отступил вдоль всей линии.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXII.
  Но это было убежище льва, которому требовалось место для прыжка.
  Принц намеренно позволил Кривоносу переправиться, чтобы нанести ему еще большее поражение. В самом начале сражения он приказал кавалерии развернуться и устремиться вперед, словно в бегство, видя это, жители низин и толпа сломали свои ряды, чтобы догнать и окружить его. Тогда Ереми внезапно повернулся и всей своей конницей ударил по ним разом так сильно, что они не смогли сопротивляться. Войска принца преследовали их пять миль до переправы, затем по мостам, насыпи и две с половиной мили до лагеря, безжалостно рубя и убивая. Героем дня стал шестнадцатилетний пан Аксак, который нанес первый удар и произвел первый беспорядок. Только с такой армией, старой и обученной, принц мог использовать такие уловки и симулировать бегство, которые в любых других рядах могли бы стать реальными. В таком случае второй день закончился для Кривоноса еще более плачевно, чем первый. Были захвачены все его полевые орудия и несколько флагов, в том числе несколько королевских знамен, захваченных казаками в Корсуни. Если бы пехота Корицкого и Осинского с пушкой Вурцеля могла последовать за кавалерией, лагерь был бы взят с ходу. Но прежде чем они подошли, наступила ночь, и враг уже отступил на значительное расстояние, так что добраться до них было невозможно. Но Зацвилиховский захватил половину лагеря, а вместе с ним огромные запасы оружия и провизии. Толпа дважды захватывала Кривоноса, желая
  выдать его князю; и обещания немедленного возвращения Хмельницкому едва хватило, чтобы спасти его. Поэтому он бежал с оставшейся половиной своего табора, с поредевшей армией, избитый и в отчаянии, и не останавливался, пока не достиг Махновки, где, когда подошел Хмельницкий, в момент своего первого гнева он приказал приковать его за шею к пушке.
  Но когда его первый гнев прошел, запорожский гетман вспомнил, что несчастный Кривонос залил Волынь кровью, захватил Полонное и отправил на тот свет тысячи шляхтичей, оставил их тела без погребения и везде побеждал, пока не встретил Ереми. За эти заслуги запорожский гетман сжалился над ним и не только приказал немедленно освободить его от пушки, но и восстановил в должности командира и отправил в Подолию для новых завоеваний и резни.
  Теперь принц объявил своему войску о столь желанном отдыхе. В последнем сражении она понесла значительные потери, особенно при штурме табора кавалерией, за которым казаки защищались с таким же упорством и ловкостью. Пятьсот солдат были убиты; полковник Мокрский, тяжело раненный, вскоре скончался; пан Кушель, Понятовский и молодой Аксак были ранены, но не опасно; а Заглоба, привыкший к толпе, мужественно занял свое место среди других, его дважды ударили цепом, он упал на спину и, не в силах пошевелиться, лежал как мертвый в повозке Скшетуского.
  Судьба помешала осуществлению плана похода на Бар, ибо они не могли начать немедленно, тем более что князь послал пана Яна во главе нескольких войск до самого Заслава, чтобы истребить собравшиеся там банды крестьян. Рыцарь ушел, не сказав принцу ни слова о Баре, и в течение пяти дней жег и убивал, пока не очистил окрестности.
  В конце концов, даже солдаты безмерно устали от непрерывных боев, дальних походов, засад и слежки; поэтому он решил вернуться к князю, который, как ему сообщили, уехал в Тарнополь.
  Накануне своего возвращения он остановился в Сухожинцах, на Хоморе. Он расположил своих солдат в деревне, устроился на ночлег в крестьянской избе и, поскольку сильно устал от работы и недостатка отдыха, сразу заснул и всю ночь спал как убитый.
  Около утра, когда он наполовину спал, наполовину бодрствовал, он начал дремать и видеть сны.
  Чудесные образы двигались перед его глазами. Ему казалось, что он в Лубнах, что он никогда не покидал этого места, что он спит в своей комнате в оружейной палате, и что Жендзян, по своему обыкновению по утрам, суетится вокруг, одеваясь и готовясь к пробуждению своего хозяина.
  Однако постепенно сознание начало рассеивать призраки. Он вспомнил, что находится в Сухожинцах, а не в Лубнах. Фигура его слуги все еще не растворялась в тумане, и пан Ян постоянно видел его сидящим под окном, занятым смазыванием ремней доспехов, которые съежились
  сильно от жары. Но он все равно подумал, что это сонное видение, и снова закрыл глаза. Через некоторое время он открыл их. Жендзян сидел под окном.
  - Жендзян, - позвал Скшетуский, - это ты или твой призрак?
  Молодой человек, испуганный внезапным окликом, с грохотом уронил нагрудник на пол, развел руками и сказал: “О, ради Бога! почему ты кричишь, мой господин, что я похож на привидение? Я жив и здоров!”
  - И ты вернулся? - спросил я.
  - Но ты что, отослал меня?
  - Иди сюда, ко мне, позволь мне обнять тебя.
  Верный юноша упал на пол и схватил Скшетуского за колени.
  Скшетуский радостно поцеловал его в лоб и повторил: “Ты жив, ты жив!”
  “О, мой учитель, я не могу говорить от радости, что снова вижу тебя здоровым! Ты так кричал, что я уронил нагрудник. Ремни съежились, — ясно, что у тебя никого не было. Хвала тебе, о Боже! О, мой дорогой хозяин!”
  - Когда ты вернулся? - спросил я.
  - Прошлой ночью.
  - Почему ты меня не разбудил?
  “ Зачем мне тебя будить? Я пришел пораньше, чтобы забрать твою одежду.
  - Откуда ты взялся? - спросил я
  “Из Гущи”.
  “ Что ты там делал? Что с тобой случилось? Расскажи мне.
  “Ну, видите ли, казаки пришли в Гущи, которые принадлежат воеводе брацлавскому, грабить и жечь, и я был там раньше, потому что ходил туда с отцом Патрони Ласко, который отвез меня в Хмельницкий из Гущи; потому что воевода послал его к Хмельницкому с письмами. Поэтому я вернулся с ним, и в то время казаки жгли Гущи; и они убили отца Патрони за его любовь к нам, и, без сомнения, они убили бы и воеводу, если бы он был там, хотя он принадлежит к их церкви и является их великим благодетелем...
  “ Но говори ясно и не путай, потому что я не могу понять. Значит, ты был с казаками и провел некоторое время с Хмельницким. Это правда?”
  “ Да, с казаками; потому что, когда они схватили меня в Чигирине, они подумали, что я один из их людей. Теперь надень свою одежду, мой господин! Платье — О, благослови меня Господь, все, что у тебя есть, изношено, так что не к чему приложить руки. Но не сердитесь на меня за то, что я не доставил в Розлоги письмо, которое вы написали в Кудаке. Этот негодяй Богун отнял его у меня, и если бы не этот толстый дворянин, я бы расстался с жизнью.
  “ Я знаю, я знаю. Это не твоя вина. Этот толстый дворянин в лагере. Он рассказал мне все, как было. Он также украл у Богуна даму, которая находится в добром здравии и живет в Баре”.
  “ Хвала Господу за это! Я тоже знал, что Богун ее не заполучил. Тогда, конечно, свадьба не за горами?
  “ Это не так. Отсюда мы отправимся по приказу в Тарнополь, а оттуда в Бар.
  “Благодарение всевышнему! Он наверняка повесится, этот Богун; но ведьма уже предсказала ему, что он никогда не получит ту, о ком думает, и что она достанется поляку. Этот Поляк, несомненно, ты.
  - Откуда ты это знаешь? - спросил я.
  “ Я слышал это. Я должен рассказать тебе все по порядку, а ты одевайся, мой господин, потому что для тебя готовят завтрак. Когда я плыл на лодке из Кудака, мы долго плыли, потому что плыли против течения, и, кроме того, лодка получила повреждения, и нам пришлось ее ремонтировать. Тогда мы продолжали, продолжали, мой учитель, продолжали...
  “ Продолжайте! продолжайте! ” нетерпеливо перебил его Скшетуский.
  - И мы приехали в Чигирин; и что со мной там случилось, ты уже знаешь.
  - Я верю.
  “Я лежал там в конюшне, не видя Божьего мира. А потом, сразу после ухода Богуна, пришел Хмельницкий с огромным войском запорожцев. И поскольку Великий гетман ранее наказал очень многих чигиринцев за их любовь к запорожцам, многие из них были убиты и ранены. Поэтому казаки думали, что я из Чигирина. Они не убили меня, но снабдили необходимой провизией и заботой, и не позволили татарам забрать меня, хотя и позволили им сделать все остальное. Когда я пришел в себя, я начал думать, что мне делать. Эти негодяи к тому времени ушли в Корсунь и разбили гетманов. О, мой учитель, то, что увидели мои глаза, не поддается описанию. Они ничего не скрывали от меня, не знали стыда, потому что принимали меня за одного из себя. Я раздумывал, бежать или нет, но понял, что было бы безопаснее остаться до тех пор, пока не представится более благоприятная возможность. Когда они начали приносить с поля битвы при Корсуне ткани, серебро, столовые приборы, драгоценные камни, о, мой господин, мое сердце чуть не разорвалось, а глаза чуть не вылезли из орбит. Какие грабители!—они продали шесть серебряных ложек за
  талер, а позже за кварту водки; золотую пуговицу, брошь или кокарду на шляпе можно купить за пинту. Тогда я подумал про себя: ‘Почему я должен сидеть сложа руки? Позволь мне что-нибудь приготовить. С Божьей помощью я когда-нибудь вернусь к Жендзянам в Подлесье, где живут мои родители. Я передам это им, потому что у них судебный процесс с Яворскими, который длится уже пятьдесят лет, и им нечем его продолжать’. Я накупил тогда столько всякого барахла, что потребовалось две лошади, чтобы перевезти его. Это было утешением в моих печалях, ибо я был ужасно опечален из-за тебя”.
  “О, Жендзян, ты всегда один и тот же; ты должен извлекать выгоду из всего”.
  “Что плохого, если Бог благословил меня? Я не ворую; и если ты дал мне кошелек на дорогу в Розлоги, вот он. Я должен вернуть его, потому что я не ездил в Розлоги”.
  Сказав это, молодой человек расстегнул пояс, достал кошелек и положил его перед рыцарем. Скшетуский улыбнулся и сказал: "
  - Раз тебе так повезло, ты, несомненно, богаче меня; но кошелек оставь себе.
  “Я смиренно благодарю вас. С Божьей милости я собрал немного денег. Мои отец и мать будут рады, и мой дедушка, которому сейчас девяносто лет. Но они будут продолжать судебный процесс с Яворскими до последнего пенни и вышлют их с рюкзаками за спиной. Ты тоже выиграешь, потому что я не стану упоминать о том поясе, который ты обещал мне в Кудаке, хотя он мне очень шел.
  “ Да, потому что ты уже напомнил мне! О, какой сукин сын! Настоящий ненасытный волк! Я не знаю, где этот пояс, но если я обещал, я дам тебе, если не этот, то другой”.
  “ Благодарю вас, мой господин, ” сказал он, обнимая колени Скшетуского.
  - В этом нет необходимости! Продолжайте, расскажите, что произошло!
  “Тогда Господь послал мне немного поживы среди разбойников. Но я мучился из-за того, что не знал, что с тобой случилось, и из-за того, что Богун не увез госпожу; пока мне не сообщили, что он лежит в Черкассах, едва живой, раненный людьми принца. Я поехал в Черкассы, поскольку, как вам известно, я умею делать пластыри и перевязывать раны. Казаки знали, что я могу это сделать. Так вот, Доньец, полковник, отправил меня в Черкассы и сам пошел со мной ухаживать за этим разбойником. Там тяжесть упала с моего сердца, ибо я услышал, что наша юная леди сбежала с этим дворянином. Я пошел
  потом к Богуну. Я думал: ‘Узнает он меня или нет?’ Но он лежал в лихорадке и сначала не узнал меня. Позже он узнал меня и спросил: ‘Ты собирался ехать с письмом в Разлоги?’ ‘Да’, - ответил я. Затем он повторил:
  ‘ Я ударил тебя в Чигирине? ‘ Да. ‘ Значит, ты служишь пану Скшетускому? ‘ Сейчас я никому не служу, ’ ответил я. ‘На этой службе у меня было больше зла, чем добра, поэтому я решил пойти к казакам за свободой; и теперь я ухаживаю за тобой в течение десяти дней и возвращаю тебе здоровье’. Он поверил мне и стал очень доверительным. От него я узнал, что Розлоги сожжены, что он убил двух принцев. Другой курцевич сначала хотел перейти к нашему князю, но не смог и сбежал в литовское войско. Но хуже всего было, когда он вспомнил того толстого дворянина. Затем, мой господин, он заскрежетал зубами, как человек, раскалывающий орехи.
  - Он долго болел?
  “ Долго, очень долго. Его раны быстро заживали; потом они открылись снова, потому что сначала он не позаботился о них. Я просидел с ним много ночей, — да будет он проклят!— как с каким-нибудь хорошим человеком. И ты должен знать, мой господин, что я поклялся своим спасением отомстить ему; и я сдержу свою клятву, хотя мне придется следовать за ним всю свою жизнь; потому что он жестоко обращался со мной, невинным человеком, и избивал меня, как собаку. И я тоже не мусор! Он должен погибнуть от моей руки, если только кто-нибудь другой не убьет его первым. Я говорю вам, что около сотни раз у меня был шанс, потому что часто рядом с ним не было никого, кроме меня.
  Я подумал про себя: ‘Ударить его ножом или нет?’ Но мне было стыдно убивать его в его постели ”.
  “ С твоей стороны было похвально не убить его, пока он был болен и слаб. Это был бы поступок крестьянина, а не дворянина”.
  “ И ты знаешь, мой учитель, мне пришла в голову та же мысль. Я также вспомнил, что, когда мои родители отправили меня из дома, мой дедушка благословил меня и сказал:
  ‘ Помни, болван, что ты дворянин. Имей честолюбие, служи верно; но не позволяй никому топтать тебя’. Он также сказал, что, когда дворянин поступает по-крестьянски, Господь Иисус плачет. Я вспомнил эту фразу и сдержался. Мне пришлось упустить этот шанс. И теперь он был более доверительным. Не раз он спрашивал: ‘Как мне вас вознаградить?’ И я отвечал: ‘Как пожелаете", И я не могу жаловаться. Он щедро снабжал меня, и я брал все, что он мне давал, потому что думал про себя: ‘Почему я должен оставлять это в руках грабителя?’ Из-за него другие дарили мне подарки; ибо я говорю тебе, мой господин, что нет никого, кого так любили бы, как его, как люди снизу, так и чернь, хотя в Содружестве нет дворянина, который так презирал бы чернь, как он ”.
  Тут Жендзян начал вертеть головой, как будто вспоминая и удивляясь чему—то, и через некоторое время сказал:
  “ Он странный человек, и следует признать, что он вообще благородной натуры. И эта молодая леди, но он любит ее! О, могучий Боже, но он любит ее! Как только он немного пришел в себя, Донцовна пришла к нему, чтобы предсказать; но она не сказала ему ничего хорошего. Она великанша с наглым лицом, которая дружит с дьяволами, но она симпатичная женщина. Когда она
  смеется, вы могли бы поклясться, что на лугу ржала кобыла. У нее такие крепкие белые зубы, что она могла бы перегрызть нагрудник. Когда она ходит, земля дрожит. И, по очевидному Божьему наущению, моя привлекательная внешность привлекла ее. Тогда она не могла пройти мимо, не схватив меня за голову или рукав и не дернув меня. Не раз она говорила: ‘Пойдем!’ Но я боялся, что дьявол может свернуть мне шею, если я пойду, и тогда я потеряю все, что собрал; поэтому я ответил: ‘Разве тебе мало других?’ Она сказала:
  ‘ Ты мне нравишься; хоть ты и юноша, ты мне нравишься. - Проваливай, контрабасист! - Сказал я. Потом она снова сказала: ”Ты мне нравишься, ты мне нравишься!"
  - Но вы видели предсказание?
  “ Я сделал; и я услышал это. Там было что-то вроде пятна, что-то бурлило и скрипело, и тени, так что я испугался. Она стояла посреди комнаты с суровым видом, нахмурив черные брови, и повторяла: ‘Шест рядом с ней! Шест рядом с ней! Чили! хук! чили! Столб рядом с ней! Затем она высыпала пшеницу в сито и посмотрела. Зерна летали вокруг, как насекомые, и она повторяла: ‘Чили! хук! чили! шест рядом с ней! О, мой господин, если бы он не был таким разбойником, грустно было бы смотреть на его отчаяние!
  После каждого ее ответа он белел как полотно, падал на спину, хватался руками за голову, извивался и скулил, умоляя принцессу простить его за то, что он с насилием пришел в Розлоги и убил ее двоюродных братьев.
  ‘Где ты, кукушка, любимая, единственная? Я бы носила тебя на руках, а теперь я не могу без тебя жить!" Я не подойду к тебе. Я буду твоим рабом, если только мои глаза смогут видеть тебя!’ Тогда он снова вспомнил о Заглобе, заскрежетал зубами, вцепился в постель, пока сон не одолел его; и во сне он стонал и вздыхал”.
  - Но разве она никогда не пророчествовала в его пользу?
  “ Я не знаю, мой господин, потому что он выздоровел, и, кроме того, я оставил его. Приехал священник Ласко, и Богун договорился, что я поеду с ним в Гущи.
  Тамошние грабители узнали, что у меня есть различное имущество, и я тоже не скрывал того факта, что собираюсь помочь своим родителям”.
  -И они вас не ограбили?
  “ Возможно, они бы так и сделали, но, к счастью, тогда там не было татар, и казаки не посмели ограбить меня из страха перед Богуном.
  Кроме того, они приняли меня за одного из своих. Даже сам Хмельницкий приказал мне держать ухо востро и докладывать, что будет сказано у воеводы, если там состоится собрание. Пусть палач осветит ему путь! Затем я отправился в Гущи. Пришли отряды Кривоноса и убили отца Ласко. Я закопал половину своих сокровищ, а с остальным сбежал, когда услышал, что ты недалеко от Заслава. Хвала Всевышнему за то, что вы в добром здравии и готовитесь к своей свадьбе. Тогда наступит конец всякому злу. Я сказал тем негодяям, которые пошли против принца, нашего повелителя, что они не вернутся. Они поймали его. Теперь, может быть, война закончилась”.
  “ Как закончился? С Хмельницким все только начинается.
  - И вы будете драться после свадьбы?
  - Но неужели ты думал, что трусость овладеет мной на свадьбе?
  “ Я так не думал. Я знаю, что кого бы оно ни схватило, оно не схватит тебя. Я просто спрашиваю, потому что, когда я отнесу своим родителям то, что я собрал, я хотел бы пойти с вами. Может быть, Бог поможет мне отомстить Богуну за мою обиду, ибо, поскольку нехорошо пользоваться несправедливым преимуществом, где мне найти его, если не в поле? Он не будет прятаться”.
  - Какой же ты решительный парень!
  “Пусть у каждого будет свое. И поскольку я обещал последовать за ним в Турцию, иначе и быть не может. А теперь я поеду с тобой в Тарнополь, а потом на свадьбу. Но зачем ты ходишь в бар возле Тарнополя? Это ни в коем случае не на дороге”.
  - Я должен забрать домой свой полк.
  - Я понимаю.
  “ А теперь дай мне чего-нибудь поесть, ” сказал пан Ян.
  “ Я об этом позаботился. Главное - желудок.
  - После того, как мы поедим, мы сразу же отправимся в путь.
  - Хвала Господу за это, хотя моя бедная кляча измотана до смерти.
  - Я прикажу дать тебе вьючную лошадь; ты сможешь ехать на ней.
  “ Покорнейше благодарю вас, - сказал Жендзян, радостно улыбаясь при мысли о том, что теперь, помимо кошелька и пояса, ему достался третий подарок.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXIII.
  Пан Ян поскакал во главе княжеских эскадронов, но в Збараж, а не в Тарнополь, ибо пришел новый приказ выступать в последнее место; и по дороге он рассказал своему верному слуге о своих приключениях — о том, как он был взят в плен в Сечи, как долго он оставался там и как много он перенес, прежде чем Хмельницкий освободил его. Они продвигались медленно, ибо, хотя у них не было ни обозов, ни багажа, их путь лежал через страну, которая была настолько разорена, что требовались величайшие усилия, чтобы добыть провизию для людей и лошадей. Местами они встречали толпы умирающих от голода людей, особенно женщин и детей, которые молили Бога о смерти или татарском пленении, ибо тогда, хотя и в узах, они были бы сыты. И все же в этой богатой земле, где текли молоко и мед, было время сбора урожая; но отряды Кривоноса уничтожили все, что можно было уничтожить, и оставшиеся жители питались корой деревьев.
  Близ Ямполя они впервые вступили в страну, не так сильно пострадавшую от войны, и, отдохнув и вдоволь запасшись провизией, быстрым маршем направились в Збараж, куда прибыли через пять дней после выхода из Сухожинци.
  В Збараже было большое сборище. Князь Ереми был там со всем своим войском, и кроме него прибыло немалое количество солдат и знати. Война повисла в воздухе, больше ни о чем не упоминалось; город и окрестности кишели вооруженными людьми. Партия мира в Варшаве,
  поддерживаемый в своих надеждах паном Киселем, воевода брацлавский, правда, не отказался от переговоров и продолжал верить, что с их помощью можно будет утихомирить бурю; тем не менее они понимали, что переговоры могут иметь результаты только тогда, когда их поддержит мощная армия. Таким образом, созыв Сейма проходил среди угроз и раскатов грома войны, которые обычно предшествуют вспышке. Было созвано всеобщее ополчение, и рядовые солдаты были сосредоточены; и хотя канцлер и командующие все еще верили в мир, чувство войны преобладало в умах знати. Победы, одержанные князем Ереми, будоражили воображение. Умы людей горели желанием отомстить крестьянам и желанием отплатить за Холию-Воды и Корсунь, за кровь стольких тысяч мучеников, павших смертью храбрых, за позор и унижение. Имя грозного князя было озарено солнечным светом славы, оно было на всех устах, в каждом сердце; и вместе с этим именем звучало, от берегов Балтики до Дикой природы, зловещее слово “Война!”
  Война! Война! Знамения на небесах также возвещали об этом: возбужденные лица населения, блеск мечей, еженощный вой собак перед домами и ржание лошадей, почуявших запах крови. Война!
  Сопровождаемые люди по всем землям, округам, домам и деревням доставали со складов свои старые доспехи и мечи. Юноши пели песни о Ереми; женщины молились перед алтарями; мужчины в доспехах маршировали на поле боя в Пруссии и Ливонии, а также в Великой Польше и густонаселенной Мазовии, к Божьим карпатским вершинам и темным сосновым лесам Бескидов.
  Война заложена в природе вещей. Грабительское движение Запорожья и народное восстание украинской черни требовали более высоких лозунгов, чем резня и грабеж, чем борьба против крепостного права и захвата земель магнатами. Хмельницкий хорошо знал это и, воспользовавшись дремлющим раздражением от взаимных оскорблений и притеснений, в которых в те суровые времена никогда не было недостатка, превратил социальную борьбу в религиозную, разжег народный фанатизм и с самого начала вырыл между двумя лагерями пропасть, которую нельзя было заполнить ни пергаментами, ни переговорами, а только кровью.
  Всей душой желая переговоров, он желал их только для обеспечения своей собственной власти; но о том, что будет потом, запорожский гетман не думал; он не заглядывал в будущее и не заботился о нем.
  Однако он не знал, что пропасть, которую он создал, была настолько велика, что никакие переговоры не могли заполнить ее, по крайней мере в то время, когда он, Хмельницкий, мог потребовать. Расторопный политик не догадывался, что он не сможет спокойно наслаждаться кровавыми плодами своей жизни; и все же было легко понять, что, когда вооруженные легионы встанут друг перед другом, пергаментом для подписания договоров будет поле боя, а перьями - мечи и копья.
  События в силу обстоятельств клонились к войне; и даже обычные люди, ведомые одним лишь инстинктом, чувствовали, что иначе и быть не могло; и по всему Содружеству взоры людей все больше и больше обращались к Ереми, который с самого начала провозгласил войну не на жизнь, а на смерть. В тени его гигантской фигуры канцлер, воевода брацлавский и военачальники все больше и больше терялись, и среди них
  им стал могущественный принц Доминик, формальный главнокомандующий. Их значимость упала, а повиновение их правительству уменьшилось. Армии и знати было приказано выступить во Львов, а затем в Глиниани, что они и сделали, соответственно, все большими и большими подразделениями. Собрались регулярные войска, а вслед за ними и жители ближайших провинций; но тотчас же новые события начали угрожать авторитету Речи Посполитой. Теперь не только менее дисциплинированные отряды ополчения, не только частные войска, но и обычные солдаты, когда на месте сбора отказывались повиноваться командирам и вопреки приказам маршировали в Збараж, чтобы перейти под командование Ереми. Первыми это сделали киевская и брацлавская знать, которые ранее в значительной степени служили под началом Ереми. За ними последовали дворяне Руси и Любельска, а за ними - войска короны, и нетрудно было понять, что все последуют по их стопам.
  Ереми, которым пренебрегали намеренно, становился, волею обстоятельств, гетманом и верховным лидером всей мощи Речи Посполитой. Знать и армия, преданные ему душой и телом, ждали только его кивка. Власть, война, мир, будущее Речи Посполитой были в его руках. Каждый день он рос, ибо каждый день к нему маршировали новые эскадрильи, и он становился таким гигантским, что его тень начала падать не только на канцлера и командующих, но и на Сенат, на Варшаву и всю Речь Посполитую.
  Во враждебных ему кругах, среди канцлера в Варшаве и в лагере главнокомандующего, в свите князя Доминика и вокруг воеводы брацлавского, начали роптать против его безмерных амбиций
  и гордыня; упоминалось о Гадячском деле, когда дерзкий князь пришел с четырьмя тысячами человек в Варшаву и, войдя в Сенат, был готов зарубить всех, не исключая самого короля.
  “Чего нельзя было ожидать от такого человека и кем он должен быть теперь, после возвращения Ксенофонтина из-за Днепра, после всех тех военных преимуществ и побед, которые принесли ему такую огромную репутацию? До какой невыносимой надменности должна довести его эта благосклонность солдат и знати? Кто устоит против него сегодня? Что станет с Содружеством, в котором один гражданин достигнет такой власти, что сможет попрать волю Сената и отнять их власть у лидеров, назначенных Содружеством? Действительно ли он намерен наградить принца Карла короной? Он Марий, это правда; но дай Бог, чтобы он не стал Кориоланом или Катилиной, ибо он равен обоим в честолюбии и гордыне”.
  Так говорили в Варшаве и в военных кругах, особенно в свите принца Доминика, соперничество между которым и Ереми нанесло немалый ущерб Речи Посполитой. Но этот Мариус сидел в тот момент в Збараже, мрачный, неудовлетворенный. Недавние победы не оживили его лица. Всякий раз, когда в Збараже появлялся какой-нибудь новый отряд регулярных войск или районного ополчения, он выходил посмотреть на него, с первого взгляда определял его ценность и немедленно погружался в размышления. Воины с криками собрались вокруг него, упали перед ним на колени, взывая: “Радуйся, непобедимый вождь, славянский Геркулес! Мы будем стоять за тебя до смерти”. Но он ответил:
  “Мое почтение вам, джентльмены! Мы все воины Христа, и я слишком ничтожен по званию, чтобы быть распорядителем вашей крови”. и он вернулся к своему
  квотерс, сбежав от людей, боролся в одиночестве со своими мыслями. Так проходили целые дни.
  Тем временем в городе царило смятение, рой за роем прибывали новые войска. Ополченцы пили с утра до ночи; прогуливаясь по улицам, они затевали ссоры с офицерами иностранного призыва. Солдаты регулярной армии, почувствовав, что узды дисциплины ослабли, предавались еде, питью и играм. Каждый день прибывали новые гости; следовательно, новые пиры и развлечения с молодыми женщинами Збаража. Войска заполонили каждую улицу, были расквартированы также в соседних деревнях; и какое разнообразие лошадей, оружия, мундиров, плюмажей, кольчуг и стальных колпаков - мундиров разных провинций! Это было похоже на всеобщий карнавал, на который съехалась половина Содружества. В какой-то момент проносится карета какого-нибудь магната, позолоченная или пурпурная, запряженная шестью или восемью лошадьми с плюмажами; впереди нее всадники в венгерских или немецких ливреях; сопровождают ее домашние янычары, казаки или татары. В другом месте появляются несколько легионеров, сверкающих бархатом или атласом без доспехов, и расталкивают толпу своими анатолийскими или персидскими скакунами. Плюмажи их шапок и броши на шеях сверкают бриллиантами и рубинами, но все уступают им дорогу в знак уважения. Вот перед балконом стоит офицер сельской пехоты в свежем блестящем воротничке, с длинным посохом в руке, с гордостью на лице, с деревенским сердцем в груди; дальше сверкают вздымающиеся каски драгун, фуражки немецкой пехоты, шапки ополченцев из рысьей кожи; слуги на побегушках ерзают, как в горячей воде. Тут и там улицы забиты повозками; в одном месте повозки въезжают, нещадно скрипя; повсюду слышны крики: “Прочь с дороги!" — проклятия слуг, споры, драки, ржание лошадей. Более узкие улочки до такой степени забиты сеном и соломой, что протиснуться невозможно.
  Среди этого множества ярких мундиров, сверкающих всеми цветами радуги, среди бархата, сукон и сияющего атласа, сверкающего бриллиантами, как странно выглядят полки принца, изможденные, изодранные, в ржавых доспехах, выцветших и рваных мундирах! Солдаты лучших полков выглядели как бродячие менестрели, хуже, чем служащие из других командований; но все преклоняются перед этими лохмотьями, перед этой ржавчиной и убогостью, ибо это знамена героев. Война - жестокая мать; подобно Сатурну, она пожирает своих собственных детей, а тех, кого она не пожирает, она грызет, как собака грызет кости. Эти выцветшие мундиры означают бурные ночи, марши под яростью стихий или палящее солнце; ржавчина на стали означает неостывшую кровь самого человека, врага или и того, и другого вместе. Таким образом, подопечные Вишневецки везде занимали первые места.
  Они были рассказчиками историй в тавернах и кварталах, а другие были слушателями. Иногда кого-нибудь из слушателей охватывал спазм, и, уперев руки в бока, он говорил: “Пусть пули поразят вас, ибо вы дьяволы, а не люди!” Но они отвечали: “Не наша заслуга, а вождя, подобного которому по сей день не было на земле”. Поэтому все пиры заканчивались криками: “Виват Ереми! Виват, князь-воевода, вождь вождей, гетман гетманов!”
  Дворяне, немного выпив, выбегали на улицы и стреляли из ружей и мушкетов. Люди принца предупредили их, что их свобода — это лишь на время, что настанет момент, когда принц возьмет их в руки и установит дисциплину, о которой они никогда не слышали.
  Они еще больше воспользовались этой возможностью. “Давайте радоваться, пока мы свободны”, - кричали они. “Когда придет время повиновения, мы это сделаем
  слушай, ибо у нас есть тот, кому мы должны повиноваться, кто не младенец, не латиноамериканец и не перина. А несчастный принц Доминик всегда выходил хуже всех, потому что солдатские языки причисляли его к отрубям. Говорили, что он молился целыми днями, а вечером хватался за ручку кружки, плевал себе на живот и, приоткрыв один глаз, спрашивал: “Что это?” Они сказали также , что он взял
  “халап” ночью, и что он видел столько сражений, сколько было изображено на его ковре голландскими художниками. Никто больше не защищал его, и никто не жалел его; а те, кто открыто выступал против военной дисциплины, нападали на него самым жестоким образом.
  Но всех превзошел Заглоба с его сатирой и насмешками. Он уже оправился от боли в спине и теперь был в своей стихии.
  Сколько он ел и пил, описывать бесполезно, ибо это выходит за рамки человеческого понимания. Толпы знати следовали за ним и постоянно окружали его, и он рассказывал, беседовал и подтрунивал над теми, кто его развлекал; он смотрел свысока, как старый солдат, на тех, кто отправлялся на войну, и говорил им со всей гордостью опыта:
  “ Джентльмены, вы знаете о тяготах войны столько же, сколько монахиня о браке. У тебя свежая одежда и надушенные духи, запах которых, хотя и приятный, я постараюсь в первом бою держать с подветренной стороны от себя. Человек, который не нюхал военного чеснока, не знает, как он вызывает слезы. Никто не принесет вам, джентльмены, утреннюю кружку горячего пива или винный пунш. Желудок отвалится от вас, и вы съежитесь, как блин на солнце. Поверьте мне, опыт - основа всего. Я побывал во многих проливах и захватил не один флаг; но я должен сказать вам, джентльмены, что ни один не пришел ко мне с таким
  такая же трудность, как у Константинова. Черт бы побрал этих запорожцев! Семь потов, говорю вам, джентльмены, сошло с меня, прежде чем я схватился за древко флага.
  Вы можете спросить пана Яна, кто убил Бурдабута; он видел это собственными глазами и восхищался содеянным. Но теперь все, что вам нужно сделать, это крикнуть в ухо любому казаку ‘Заглоба!’, и вы увидите, что он вам скажет. Но почему я разговариваю с тобой, который умеет только убивать мух на стенах ладонями?”
  “Но как это было, каким образом?” — спросили в толпе молодых людей.
  - Ну что, джентльмены, вы хотите, чтобы мой язык раскалился докрасна, вращаясь во рту, как ось в телеге?
  “Тогда вы должны облить его вином”, - сказали вельможи.
  “Мы могли бы это сделать”, - ответил Заглоба; и, радуясь, что нашел благодарных слушателей, он рассказал им все, начиная с путешествия в Галац и бегства из Разлогов, заканчивая захватом знамени в Константинове. Они слушали, открыв рты.
  Иногда они роптали, когда, восхваляя свою собственную храбрость, он слишком полагался на их неопытность; но его каждый день приглашали и развлекали в новом месте.
  Итак, время в Збараже прошло в веселье и суматохе, пока старый Зацвилиховский и другие, более серьезные люди, не удивились, что князь так долго терпит эти пиры. Но Ереми остался в своих покоях. Было очевидно, что он дал волю солдатам, чтобы все могли вкусить все удовольствия перед новыми битвами. Тут появился Скшетуский и как бы сразу же окунулся в водоворот кипящей воды. Он хотел отдохнуть в кругу своих товарищей; но еще больше он хотел посетить Бар, пойти к своей любимой и забыть все свои прошлые беды, все свои страхи и страдания в ее объятиях. Поэтому он без промедления предстал перед князем, чтобы доложить о своей экспедиции в Заслав и получить отпуск.
  Он обнаружил, что принц изменился до неузнаваемости, так что был поражен его внешностью и мысленно спросил: “Это тот вождь, которого я видел в Махновке и Константинове?” Ибо перед ним стоял человек, согнутый бременем забот, с запавшими глазами и сморщенными губами, словно страдающий тяжелой внутренней болезнью. Когда его спросили о его здоровье, он коротко и сухо ответил, что чувствует себя хорошо, так что рыцарь не осмелился расспрашивать дальше.
  Составив свой отчет, он немедленно начал просить двухмесячный срок
  отсутствие в эскадрилье, чтобы он мог жениться и увезти свою жену в Скшетушево.
  Услышав это, принц как бы пробудился ото сна. Обычное для него выражение доброты снова появилось на его мрачном лице, и, обняв пана Яна, он сказал:
  “Это конец твоим страданиям. Иди, иди! Да благословит тебя Бог! Я бы сам хотел быть на вашей свадьбе, потому что я обязан этим Курцевичовне, как дочери Василия, и вам как другу; но в настоящее время я не могу пошевелиться. Когда вы хотите начать?
  - Сегодня, если смогу, ваше высочество.
  “ Тогда отправляйся завтра. Ты не можешь идти один. Я дам тебе триста татар Вершула, чтобы ты доставил ее домой в целости и сохранности. Ты пойдешь с ними быстрее всех, и они тебе понадобятся, потому что повсюду бродят банды негодяев. Я дам тебе письмо к Андрею Потоцкому; но прежде чем я напишу ему, прежде чем придут татары и прежде чем ты будешь готов, это будет завтра вечером”.
  “ Как прикажет ваше высочество. Я осмеливаюсь просить далее, чтобы Володыевский и Подбипента отправились со мной.
  “ Очень хорошо. Приходи завтра утром снова, чтобы попрощаться со мной и получить благословение.
  Я хотел бы также послать вашей принцессе подарок. Она из известной семьи.
  Вы оба будете счастливы, потому что вы достойны друг друга”.
  Рыцарь опустился на колени и обнял колени своего любимого вождя, который несколько раз повторил:
  “Да сделает вас Бог счастливыми! Да сделает вас Бог счастливыми! Но приходите снова завтра утром”.
  Рыцарь по-прежнему не уходил; он медлил, словно желая попросить о чем-то еще. Наконец у него вырвалось: “Ваше высочество!”
  “ И что вы еще скажете? ” мягко спросил принц.
  Простите мою дерзость, но мое сердце ранено, а от горя приходит великая дерзость. Что влияет на ваше Высочество? Тебя тяготят неприятности или это болезнь?”
  Князь положил руку на голову Скшетуского. “ Ты не можешь этого знать, ” сказал он с нежностью в голосе. - Приходите завтра утром.
  Скшетуский встал и вышел со стесненным сердцем.
  Вечером в квартиру Скшетуского пришел старый Зацвилиховский, а с ним маленький Володыевский, пан Лонгин и Заглоба. Они заняли свои места за столом, и в комнату вошел Жендзян с бочонком пива и стаканами.
  “ Во имя Отца и Сына! ” воскликнул Заглоба. - Я вижу, что ваш человек воскрес из мертвых.
  Жендзян подошел и обнял колени Заглобы. “Я не воскрес из мертвых, потому что я не умер, благодаря тебе за то, что ты спас меня”.
  Затем Скшетуский добавил: “А потом он был на службе у Богуна”.
  “О, этот парень нашел бы продвижение по службе в аду”, - сказал Заглоба. Затем, повернувшись к Жендзяну, он сказал: “Вряд ли вы нашли бы много радости в этой службе; вот талер за удовольствие”.
  “ Покорнейше благодарю вас, ” сказал Жендзян.
  “Он, - воскликнул пан Ян, “ настоящий разбойник. Он покупал добычу у казаков. Мы с тобой не смогли бы купить то, что у него есть сейчас, даже если бы ты продал все свои поместья в Турции.
  “Это правда?” - спросил Заглоба. “ Оставь мой талер себе и подрастай, драгоценное деревце, ибо если ты не хочешь служить на распятие, то послужишь по крайней мере на виселицу. У этого парня наметанный глаз. Тут Заглоба схватил Жендзяна за ухо и, потянув за него, продолжил: “Мне нравятся негодяи, и я пророчествую, что из тебя выйдет мужчина, если ты не останешься зверем. А как твой хозяин Богун отзывается о тебе, привет?
  Жендзян улыбнулся, потому что эти слова и ласка польстили ему, и ответил: “О, мой господин, когда он говорит о тебе, он разжигает огонь своими зубами”.
  “ А, идите вы к дьяволу! - воскликнул Заглоба во внезапном гневе. - О чем вы бредите? - спросил я.
  Жендзян вышел. Они стали обсуждать завтрашнее путешествие и великое счастье, ожидавшее пана Яна. Медовуха вскоре улучшила настроение Заглобы; он начал разговаривать со Скшетуским, намекать на крестины и снова на страсть пана Андрея Потоцкого к принцессе. Пан Лонгин вздохнул. Они выпили и обрадовались от всей души. Наконец
  разговор коснулся военных событий и князя. Скшетуский, который уже много дней не был в лагере, спросил: —
  “Скажите мне, господа, что случилось с нашим принцем? Он какой-то другой человек; я не могу этого понять. Бог даровал ему победу за победой. Они прошли мимо него в командовании. Что из этого? Вся армия спешит теперь к нему, чтобы он был гетманом без чьей-либо милости и уничтожил Хмельницкого; но видно, что он страдает, и страдает от чего—то...”
  “Возможно, им овладевает подагра, - сказал Заглоба. - Иногда, когда у меня тянет в большом пальце ноги, я впадаю в уныние на три дня кряду”.
  - Говорю вам, братья, ” сказал Подбипента, кивая головой, “ я сам этого не слышал от ксендза Муховецкого, но я слышал, что он кому—то рассказывал, почему князь так мучается - я сам этого не говорю; он добрый человек, хороший и великий воин, — почему я должен его судить? Но поскольку священник так говорит ... Но знаю ли я, что это так?”
  “Вы только посмотрите, господа, на этого литовца!” - воскликнул Заглоба. “Разве я не прав, насмехаясь над ним, поскольку он не знает человеческой речи? Что ты хотел сказать? Ты кружишь вокруг да около, как кролик вокруг своего гнезда, но никак не можешь прийти к сути.”
  “ Что вы на самом деле слышали? ” спросил Скшетуский.
  “ Ну, раз уж за это... Говорят, принц пролил слишком много крови. Он великий вождь, но не знает меры в наказании и теперь, кажется, видит все красным — красным днем, красным ночью, как будто его окружает красное облако...”
  “Не говорите глупостей!” - в ярости заорал Зацвилиховский. “Это бабушкины сказки. Не было лучшего учителя для черни в мирное время; а что до того, что он не знал пощады к мятежникам, — ну и что из этого? Это заслуга, а не преступление. Какие муки, какие наказания были бы слишком велики для тех, кто залил страну кровью, кто отдал свой собственный народ в плен татарам, кто не знает ни Бога, ни царя, ни страны, ни властей? Где вы покажете мне таких чудовищ, как они, где совершаются такие жестокости по отношению к женщинам и маленьким детям? Где вы можете найти таких преступных негодяев? Для них кол и виселица - это слишком. Тьфу, тьфу! У тебя железная рука, но женское сердце. Я видел, как ты ныл, когда жгли Пуляна, что предпочел бы убить его на месте. Но принц не старуха; он знает, как награждать и как наказывать. Какой смысл рассказывать мне подобную чушь?
  “ Но я уже сказал, отец, что не знаю, ” объяснил пан Лонгин.
  Старик еще долго пыхтел и, приглаживая свои молочно-белые волосы, пробормотал: “Рыжий, хм! рыжий — это новость. В голове у того, кто придумал, что она зеленая, а не красная!”
  Последовало мгновение тишины, но из окон доносился шум веселящейся знати. Маленький Володыевский нарушил тишину, воцарившуюся в комнате.
  - Ну, отец, как ты думаешь, что случилось с нашим принцем?
  “Хм! ” сказал старик. “ Я не являюсь его доверенным лицом, поэтому не знаю.
  Он о чем—то думает, он борется с самим собой, — какая-то жаркая битва, - иначе и быть не может; и чем больше душа, тем яростнее пытка”.
  Старый рыцарь не ошибся, ибо в тот самый час принц, вождь, победитель лежал в пыли в своих собственных покоях, перед распятием, и вел одну из самых отчаянных битв в своей жизни.
  Стража в замке Збараж пробила полночь, но Ереми все еще беседовал с Богом и со своей собственной возвышенной душой. Разум, совесть, любовь к родине, гордость, осознание собственной силы и великого предназначения превратились в борцов в его груди и вели упорную битву друг с другом, от которой его грудь разрывалась, голова раскалывалась, а боль скручивала все члены. Теперь, вопреки примасу, канцлеру, сенату, генералам, вопреки воле правительства, регулярные солдаты, дворяне, иностранные войска на частной службе переходили на сторону этого завоевателя, — одним словом, все Содружество отдавало себя в его руки, находило убежище под его крыльями, вверяло свое состояние его гению и в лице своих избранных сынов взывало: “Спасите, ибо вы один можете спасти!” Через месяц или через два в Збараже будет сто тысяч воинов, готовых к смертельной схватке со змеем гражданской войны. Тут картины будущего, окруженного неизмеримым светом, славы и могущества, начали проходить перед глазами принца. Те, кто хотел пройти мимо него и подчинить его себе, трепещут, и он берет эти железные легионы и ведет их в степи Украины, к победам и триумфам, каких еще не знала история. Принц чувствует в себе соответствующую силу, и из его плеч вырастают крылья, подобные крыльям архангела Михаила. И в этот момент он превращается в такого великана, что весь замок, весь Збараж, вся Россия не могут его вместить. Жив Бог, он уничтожит Хмельницкого, он растопчет восстание, он вернет мир отечеству! Он видит обширные равнины, легионы войск; он слышит грохот артиллерии. Битва! битва! Победа неслыханная, беспримерная! Легионы тел, сотни знамен покрывают залитую кровью степь, и он попирает тело Хмельницкого, и трубы трубят победу, и этот звук разносится от моря до моря. Принц встает, подбегает, простирает руки к Христу, вокруг головы которого разливается мягкий пурпурный свет.
  “О, Христос, Христос! - восклицает он. - Ты знаешь, ты видишь, что я могу; скажи мне, что я должен это сделать”.
  Но Христос опустил голову на грудь и был так тих, так печален, как будто его только что распяли.
  “ Хвала тебе! ” воскликнул принц. “Non mihi, non mihi, sed nomini tuo da gloriam! Во славу веры Церкви и всего христианства! О, Христос, Христос!” И новый образ открылся перед глазами героя. Эта карьера не закончилась победой над Хмельницким. Князь, разгромив восстание, укрепляется на его теле. Он становится гигантом власти. Легионы казаков соединяются с легионами поляков, и он идет дальше, — поражает Крым, добирается до страшного дракона в его логове; он воздвигает крест там, где до сих пор колокола никогда не призывали верующих к молитве. Он отправится также в те земли, которые князья Вишневецкие уже растоптали копытами своих лошадей, и расширит границы Речи Посполитой, а вместе с ними и Церкви, до самых отдаленных уголков земли. Где же тогда предел этому порыву, где границы этой славе, могуществу и мощи? Их вообще нет.
  Бледный свет луны проникает в покои замка, но часы бьют поздний час, и кричат петухи. Скоро наступит день; но будет ли это день, когда вместе с солнцем на небесах на земле засияет новое солнце?
  Да, так и будет. Принц был бы ребенком, а не мужчиной, если бы он этого не сделал, если бы по каким-либо причинам он отступил перед голосом этих судеб. Теперь он чувствует некое спокойствие, которое, очевидно, излил на него милосердный Христос, — хвала ему за это! Его ум стал более трезвым; он также легче воспринимает глазами своей души состояние страны и все ее дела. Политика канцлера и тех магнатов в Варшаве, а также воеводы Брацлавского, является злой и разрушительной для страны. Сначала растоптать Запорожье и выжать из него океан крови, сломить его, уничтожить, подчинить и покорить, и только потом признать, что все кончено; ограничить всякое угнетение; ввести порядок, мир; уметь убивать, возвращать к жизни, —
  это был единственный путь, достойный того великого, этого благородного Государства. Возможно, задолго до этого можно было бы выбрать другой путь, но не сейчас. К чему тогда, по правде говоря, могли бы привести переговоры? Вооруженные легионеры тысячами противостоят друг другу; и даже если бы переговоры были завершены, какой силой они могли бы обладать! Нет, нет! это мечты, тени, война, растянувшаяся на целые века, море слез и крови ради будущего. Позвольте им избрать единственный путь, который является великим, благородным, полным силы, и он больше ничего не будет желать и просить. Он снова поселится в Лубнах и будет спокойно ждать, пока страшные трубы снова не призовут его к действию.
  Позволить им забрать это? Но кто? Сенат? Бурный сейм? Канцлер, примас или командующие? Кто, кроме него, понимает эту великую идею и кто может осуществить ее? Если такой человек может быть найден, это хорошо. Но где он? У кого есть власть? Он один, и никто другой. К нему приходят вельможи; к нему собираются армии; в его руке меч Государства, — но Государства, когда король на троне.
  Но теперь, когда нет короля, правит воля народа. Это высший закон, выраженный не только в сеймах, не только через депутатов, Сенат и канцлеров, не только через писаные законы и манифесты; но еще более мощно, более решительно, более определенно - в действиях. И кто правит в действии? Рыцарское сословие; и это рыцарское сословие собирается в Збараже и говорит ему: “Ты - лидер”. Все Содружество без голосования отдает ему власть силой событий и повторяет:
  “Ты - лидер”. И должен ли он отступить? Какого назначения он желает помимо этого? От кого он может этого ожидать? Это от тех, кто пытается разрушить Содружество и завоевать его? Почему он должен, почему он должен? Не потому ли, что, когда паника охватила всех, когда гетманы попали в плен, а армии были разбиты, магнаты попрятались в свои замки, а казак поставил ногу на грудь Речи Посполитой, он один оттолкнул эту ногу и поднял из праха слабеющую голову этой матери; пожертвовал ради нее всем — жизнью, состоянием; спас ее от позора, от смерти, — он победитель!
  Пусть тот, кто оказал больше услуг, возьмет власть. Пусть она останется в руках человека, которому она принадлежит с большим правом. Он добровольно сложит с себя это бремя и скажет Богу и Государству: “Отпусти раба твоего с миром”, ибо он устал, сильно ослабел, и, кроме того, он уверен, что ни память о нем, ни его могила не исчезнут.
  Но если такого человека не существует, он был бы вдвойне и втройне ребенком, а не мужчиной, если бы отказался от этой власти, от этого светлого пути, от этого блестящего, необъятного будущего, в котором заключается спасение Содружества, его мощь, слава и счастье. И почему он должен это делать?
  Принц снова гордо поднял голову, и его пылающий взгляд упал на Христа; но Христос опустил голову на грудь и хранил молчание, такое мучительное, как будто они распяли его за минуту до этого.
  Зачем ему это? Герой сжал ладонями разгоряченные виски. Может быть, ответ и есть. Что означают те голоса, которые среди золотых радужных видений славы, среди грома грядущих побед, среди предчувствий величия, силы так безжалостно взывают к его душе: “О, остановись, несчастный!” Что означает то беспокойство, которое пронзает его грудь подобно дрожи тревоги? Что значит, что когда он наиболее ясно и убедительно показывает себе, что он должен взять власть, что-то в глубине его совести шепчет: “Ты обманываешь себя; гордыня вводит тебя в заблуждение; сатана обещает тебе славу царства”?
  И снова началась страшная борьба в душе принца; снова его унес вихрь тревог, неуверенности и сомнений.
  Что делают дворяне, которые присоединяются к нему вместо командиров?
  Попирание закона. Что делает армия? Нарушение дисциплины. И разве он, гражданин, разве он, солдат, должен стоять во главе беззакония? Должен ли он прикрывать это своим достоинством? Должен ли он подавать пример неподчинения,
  произвол, пренебрежение законом, и все это только для того, чтобы получить власть двумя месяцами раньше; ведь если принц Карл будет избран на трон, власть не обойдет его стороной? Должен ли он подавать такой страшный пример грядущим эпохам? Ибо что произойдет? Сегодня так действует князь Еремей; завтра - Конецпольский, Потоцкий, Фирлей, Замойский или Любомирский. И если каждый, не считаясь с законом и дисциплиной, будет действовать в соответствии со своими собственными амбициями; если дети будут следовать примеру своих отцов и дедов, — какое будущее ждет эту несчастную страну? Черви произвола, беспорядка, своекорыстия так изъели ствол этого Содружества, что под топором гражданской войны рассыпается гнилая древесина, с дерева падают сухие ветви. Что произойдет, когда те, чей долг беречь его как зеницу ока, подожгут его? Что произойдет тогда? Ob, Jesus, Jesus! Хмельницкий тоже прикрывается общественным благом и больше ничего не делает; тем не менее он восстает против закона и власти.
  Дрожь пробежала по телу принца с ног до головы. Он заломил руки. “Неужели я стану еще одним Хмельницким, о Христос?”
  Но Христос опустил голову на грудь и хранил такое мучительное молчание, словно был распят за минуту до этого.
  Принц продолжал бороться. Если он придет к власти, а канцлер, Сенат и военачальники объявят его мятежником, что тогда произойдет? Еще одна гражданская война? И тогда вопрос. Является ли Хмельницкий величайшим и ужаснейшим врагом Речи Посполитой? Не раз
  в нее вторглись еще более могущественные силы. Когда двести тысяч закованных в броню немцев прошли маршем под Грюнвальдом вместе с полками Ягелло и когда под Хотимом в битве участвовала половина Азии, разрушение казалось еще более близким. И что стало с этими враждебными державами? Нет; Содружеству не грозят войны, и войны не приведут его к гибели. Но почему, ввиду таких побед, такой сдержанной силы, такой славы, она, сокрушившая рыцарей креста и турок, настолько слаба и некомпетентна, что стоит на коленях перед одним казаком, что ее соседи захватывают ее границы, что народы высмеивают ее, что никто не прислушивается к ее голосу и не обращает внимания на ее гнев, и что все с нетерпением ждут ее уничтожения?
  Ах! это, в частности, гордость и амбиции магнатов, каждый из которых действует сам по себе; своеволие является причиной этого. Злейший враг - это не Хмельницкий, а внутренний беспорядок, своенравие шляхты, слабость и неподчинение армии, шум Сеймов, драки, споры, неразбериха, слабость, своекорыстие и неподчинение, — неподчинение, прежде всего. Дерево гниет и слабеет от сердца. Скоро люди увидят, как первая буря повалит его; но тот отцеубийца, кто прикладывает руку к такой работе.
  Будь проклят он и его дети до десятого колена!
  Тогда иди, о покоритель Немирова, Погребища, Махновки, Константинова, — иди, князь—воевода, - иди, отнимай командование у вождей, попирай закон и власть, подай пример потомству, как разрывать внутренности матери!
  Ужас, отчаяние и испуг отразились на лице принца. Он страшно закричал и, схватив себя за волосы, упал в пыль перед распятием. Принц раскаялся и ударился своей достойной головой о каменную мостовую, и из его груди вырвался глухой голос:
  “О Боже, будь милостив ко мне грешному! О Боже, будь милостив ко мне грешному!
  Боже, будь милостив ко мне грешному!”
  На небе уже занималась розовая заря, а затем взошло золотое солнце и осветило зал. На карнизах зазвучало чириканье воробьев и ласточек. Принц встал и пошел будить своего слугу Еленского, который спал по другую сторону двери.
  - Беги, - сказал он, - к ординарцам и скажи им, чтобы вызвали ко мне из замка и города полковников регулярной армии и ополчения.
  Через два часа зал начал заполняться усатыми и бородатыми фигурами воинов. Из людей князя прибыли старый Зацвилиховский, Поляновский, пан Ян с Заглобой, Вурцель, Макницкий, Володыевский, Вершул, Понятовский, почти все офицеры до прапорщиков, кроме Кушеля, который был в Подолии на разведке. Из регулярной армии пришли Осинский и Корицкий. Многие из наиболее выдающихся дворян были не в состоянии так рано подняться со своих пуховых перин, но даже из них немалое число
  собрались все, среди них были представители различных провинций, от кастелянов до помощников камергеров. Слышался шепот и разговоры, и стоял шум, как в улье; но все взоры были обращены к двери, через которую должен был войти принц.
  Все замолчали, когда вошел принц. Лицо его было спокойным и приятным; только покрасневшие от бессонницы глаза и осунувшиеся черты свидетельствовали о недавней борьбе. Но сквозь это спокойствие и ровную мягкость проступали достоинство и несгибаемая воля.
  “Джентльмены, - сказал он, - прошлой ночью я поговорил с Богом и собственной совестью о том, что мне следует делать. Поэтому я объявляю вам, и вы объявляете всему рыцарскому ордену, что ради страны и гармонии, необходимой во время поражения, я подчиняюсь командующим”.
  В собрании воцарилось унылое молчание.
  После полудня того же дня во дворе замка стояли триста татар Вершула, готовых отправиться в путь с паном Яном; а в замке князь давал обед армейским офицерам, который в то же время был прощальным пиром для нашего рыцаря. Поэтому князь усадил его как “жениха”, а рядом с ним сел Заглоба, ибо это было известно
  что его смелость и хладнокровие спасли "невесту” от смертельной опасности.
  Принц был в хорошем настроении, ибо сбросил тяжесть со своего сердца. Он поднял кубок за успех будущей пары. Стены и окна дрожали от криков присутствующих. В приемной суетились слуги, среди которых лидировал Жендзян.
  “ Джентльмены, ” сказал принц, “ пусть этот третий кубок останется для потомков. Это великолепный сорт. Дай Бог, чтобы яблоки недалеко падали от яблони!
  Пусть из этого сокола вырастут благородные фальконеты!”
  “Успеха им! успеха им!”
  “ В знак благодарности! ” воскликнул пан Ян, осушая огромный кубок мальмуази.
  “Успеха им! успеха им!”
  “Crescite et multiplicamini!”
  “Вам следовало бы снарядить половину эскадрона”, - смеясь, сказал старый Зацвилиховский.
  “О, он полностью пополнит армию! Я его знаю”, - сказал Заглоба.
  Знать покатилась со смеху. Вино ударило им в голову. Повсюду были видны раскрасневшиеся лица, шевелящиеся усы; и хорошее настроение возрастало с каждой минутой.
  Как раз в этот момент на пороге зала появилась мрачная фигура, покрытая пылью; и при виде стола, пиршества и сияющих лиц она остановилась у двери, словно не решаясь войти. Принц заметил это первым, нахмурил брови, прикрыл глаза рукой и сказал:
  “ Но кто там? А, это Кушель! Из экспедиции. Какие новости вы принесли?
  “ Очень плохо, ваше высочество! ” сказал молодой офицер странным голосом.
  Внезапно в собрании воцарилась тишина, как будто кто-то наложил на него заклятие. Кубки, поднесенные к губам, так и остались недопитыми; все взоры были обращены к Кушелю, на изможденном лице которого была изображена боль.
  “Было бы лучше, если бы ты промолчал, поскольку я радуюсь чашке, - сказал принц. - но раз уж ты начал, говори до конца”.
  - Ваше высочество, я бы тоже предпочел не быть совой, ибо эти вести застывают у меня на устах.
  “ Что случилось? Говори!
  “Планка занята!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXIV.
  В одну из тихих ночей отряд всадников численностью около двадцати человек двинулся вдоль правого берега Валадинки в направлении Днестра.
  Они ехали очень медленно, лошади почти волочили ногу за ногой.
  На небольшом расстоянии впереди остальных ехали двое, как бы в авангарде; но, очевидно, не было никакой причины для охраны или бдительности, поскольку в течение целого часа они разговаривали друг с другом, вместо того чтобы смотреть на местность вокруг. Время от времени натягивая поводья, они оглядывались на отряд позади, и в этот момент один из них крикнул:
  “ Помедленнее! помедленнее! И остальные пошли еще медленнее, почти не двигаясь.
  Наконец отряд, выйдя из-за возвышенности, которая укрывала их своей тенью, вышел на открытую местность, залитую лунным светом, и тогда можно было понять причину их осторожной походки. В центре каравана две лошади в ряд несли привязанные к седлам качели, и на этих качелях лежал какой-то человек. Серебряные лучи освещали его бледное лицо и закрытые глаза.
  Позади качелей ехали десять вооруженных людей. По их копьям без знамен было видно, что это казаки. Одни вели вьючных лошадей, другие ехали верхом
  сами по себе; но в то время как двое всадников впереди, казалось, не обращали ни малейшего внимания на местность вокруг, те, кто ехал сзади, с беспокойством и тревогой оглядывались по сторонам. И все же этот район казался совершенной пустыней.
  Тишину не нарушал ни стук лошадиных копыт, ни оклик одного из всадников впереди, который время от времени повторял свое предупреждение:
  “ Медленно! осторожно!
  Наконец он повернулся к своему спутнику. “ Горпина, это еще далеко? - спросил он.
  Спутница по имени Горпина, которая на самом деле была гигантского роста молодой женщиной, переодетой казачкой, посмотрела на усыпанное звездами небо и ответила: —
  “ Недалеко. Мы будем там до полуночи. Мы пройдем Вражеский курган, долину Тартар, а прямо там находится Долина Дьявола. О, было бы ужасно проходить мимо этого места между полуночью и пением петухов! Для меня это возможно, но для тебя это было бы ужасно, ужасно!”
  Первый всадник пожал плечами и сказал: “Я знаю, что дьявол тебе брат, но против дьявола есть оружие”.
  “ Дьявол это или нет, но оружия у нас нет, ” ответила Горпина. “ Если бы ты, мой сокол, искал по всему миру укрытие для своей принцессы, ты не смог бы найти лучшего. Никто не пройдет здесь после полуночи, кроме как со мной, а в долину еще не ступала нога ни одного живого человека. Если кому-то нужно предсказание, он ждет перед долиной, пока я не выйду.
  Не бойся! Ни поляк, ни татарин туда не доберутся, и никто, совсем никто. Чертова долина ужасна, ты сам увидишь.
  “Пусть это будет ужасно, но я говорю, что буду приходить так часто, как захочу”.
  - Если ты придешь днем.
  “ Когда захочу. И если дьявол встанет у меня на дороге, я возьму его за рога.
  “О, Богун, Богун!”
  “Ах, Донцовна, Донцовна, не беспокойся обо мне! Заберет меня дьявол или нет - не ваша забота; но вот что я вам скажу— забирайте
  советуйтесь со своими дьяволами, когда вам заблагорассудится, лишь бы принцессе не причинили вреда; но если с ней что-нибудь случится, тогда ни дьяволы, ни вампиры не вырвут вас из моих рук.
  “О, однажды меня пытались утопить, когда я жил с братом на Дону, в другой раз палач собирался отрубить мне голову в Ямполе, — мне было все равно. Но это другое дело. Я буду охранять ее из дружбы к тебе, чтобы ни один дух не заставил упасть волос с ее головы, и в моих руках она в безопасности от мужчин. Она от тебя не сбежит.
  “ И ты, сова, если ты так говоришь, почему ты пророчишь зло? Почему ты кричишь мне в ухо: ‘Полюс рядом с ней! Шест рядом с ней!”
  “ Это говорил не я, а духи. Но теперь, возможно, что-то изменилось. Я буду пророчествовать тебе завтра на воде мельничного колеса. На воде все хорошо видно, но надо долго смотреть, ты сам увидишь. Но ты - разъяренный пес; если говорить правду, ты зол и хочешь убить одного из них”.
  Разговор был прерван, и слышалось только постукивание копыт лошадей о камни и какие-то звуки со стороны реки, похожие на стрекотание сверчков.
  Богун не обратил ни малейшего внимания на эти звуки, хотя они могли удивить человека ночью. Он поднял лицо к луне и погрузился в глубокую задумчивость.
  “Горпина! ” сказал он через некоторое время.
  -Что? - спросиля
  — Ты ведьма; ты должна знать, правда ли, что есть какая-то трава, в которую тот, кто ее выпьет, должен влюбиться, - любистка, не так ли?
  “ Да, любистка. Но, к несчастью для тебя, любистка не поможет. Если бы принцесса не влюбилась в кого-нибудь другого, тогда ты мог бы подарить это ей; но если она влюблена, знаешь ли ты, что произойдет?”
  -Что? - спросиля
  - Другого мужчину она полюбит еще больше.
  “О, погибни вместе со своей любисткой! Ты умеешь предсказывать зло, но не знаешь, как помочь”.
  “Послушай меня! Я знаю другие травы, которые растут из земли; тот, кто выпьет их, будет подобен пню два дня и две ночи, ничего не зная о мире. Я дам ей эти травы, и тогда...
  Казак вздрогнул в седле и уставился на ведьму блестящими в темноте глазами. “ О чем ты каркаешь? - спросил он.
  “Тогда ты можешь—” - сказала ведьма и разразилась громким смехом, похожим на ржание кобылы. Этот смех зловещим эхом разнесся по извилинам долины.
  “ Негодяй! ” сказал Богун.
  Затем свет в его глазах постепенно погас; он снова погрузился в медитацию и, наконец, заговорил как бы сам с собой:
  “Нет, нет! Когда мы захватили Бар, я первым делом бросился в монастырь, чтобы защитить ее от пьяной толпы и размозжить голову любому мужчине, который приблизится к ней; но она ударила себя ножом и теперь не сознает Божьего мира. Если я прикоснусь к ней хоть пальцем, она снова ударит себя ножом или прыгнет в реку, если ты не будешь осторожен, — какая я несчастная!”
  — В душе ты поляк, а не казак, если не хочешь сдерживать девушку по-казачьи...
  “ Если бы я был поляком, если бы я был поляком! ” закричал Богун, хватаясь обеими руками за шапку на голове, потому что его охватила боль.
  “ Полячка, должно быть, околдовала тебя, ” пробормотала Горпина.
  “Ай! если это не так, - печально ответил он, - пусть первая пуля не минует меня; пусть я закончу свою жалкую жизнь на пылающем столбе!” Я люблю единственного человека на свете, а этот не любит меня!”
  - Дурак! - в гневе воскликнула Горпина. - но ты заполучил ее!
  “ Придержи язык! ” в ярости крикнул он. “ Если она наложит на себя руки, что тогда? Я разорву тебя на части, а потом и себя. Я разобью голову о камень, Я буду грызть людей, как собака. Я бы душу отдал за нее, казацкую славу. Я бы убежал за Ягорлик от полков на край света, чтобы жить с ней, умереть рядом с ней. Вот что бы я сделал. Но она ударила себя ножом, и через кого? Через меня! Она ударила себя ножом! Ты слышишь?”
  “ Это ничего. Она не умрет.
  - Если она умрет, я прибью тебя гвоздями к двери.
  - У тебя нет над ней власти.
  - У меня их нет, у меня их нет. Если бы она ударила меня ножом, было бы лучше, если бы она убила меня!”
  “ Глупая маленькая полячка! Она должна была быть добра к тебе. Где она найдет твоего начальника?
  “ Устрой это, и я дам тебе горшочек с дукатами и еще один с жемчугом. В баре мы взяли немало добычи, и до этого мы тоже брали добычу”.
  “ Ты богат, как князь Ереми, и полон славы. Говорят, сам Кривонос боится тебя.
  Казак махнул рукой. — Что мне до этого, если у меня болит сердце...
  И снова наступила тишина. Берег реки становился шире и пустыннее. Бледный свет луны придавал фантастические формы деревьям и скалам. Наконец Горпина сказала:—
  “ Это вражеский курган. Мы должны идти вместе.
  -Почему? - спросиля
  “Это плохое место”.
  Они натянули поводья, и через некоторое время к ним присоединился ехавший сзади отряд. Богун приподнялся на стременах и заглянул в колыбель.
  “ Она спит? - Спросил он.
  “Она спит сладко, как младенец”, - ответил старый казак.
  “Я дала ей снотворное”, - сказала ведьма.
  “ Медленно, осторожно! ” сказал Богун, не сводя глаз со спящей. “ Не разбуди ее! Луна смотрит прямо ей в лицо, моя дорогая!”
  “Светит тихо, ее не разбудит”, - прошептал один из казаков.
  Отряд двинулся дальше. Вскоре они прибыли к Вражескому кургану. Это был невысокий холм, лежащий недалеко от реки и покатый, как круглый щит на земле. Луна полностью освещала это место своими лучами, освещая белые камни, разбросанные по всему его периметру. В некоторых местах они лежали поодиночке, в других образовывали кучи, как бы фрагменты зданий, разрушенные замки и церкви. Тут и там торчали каменные плиты, вкопанные в землю торцом, как надгробия на кладбище. Весь курган был похож на огромные руины, и, возможно, в другие века, задолго до дней Ягеллонов, на нем процветала человеческая жизнь; теперь же не только курган, но и вся окрестность вплоть до Рашкова представляла собой пустыню, в которой находили убежище только дикие звери, а по ночам злые духи устраивали свои танцы.
  Отряд едва достиг половины высоты кургана, когда легкий ветерок, дувший до сих пор, превратился в настоящий вихрь, который начал окружать курган с каким-то мрачным, зловещим свистом; и тогда казакам показалось, что среди этих развалин слышны тяжелые вздохи, исходящие как бы из стесненных грудей, печальные стоны, смех, плач и хныканье младенцев. Весь курган ожил, зазвучал разными голосами. Из-за камней, казалось, выглядывали высокие темные фигуры, тени странных форм тихо скользили среди плит. Далеко-далеко в темноте поблескивали огоньки, похожие на глаза волков. Наконец, с другого конца насыпи, из-за самых толстых нагромождений и куч, послышался низкий гортанный вой, на который тут же откликнулся другой вой.
  “ Вампиры! - прошептал молодой казак, обращаясь к старому есаулу.
  “ Нет, оборотни, ” ответил старый есаул еще тише.
  “Господи, помилуй нас!” - в ужасе говорили другие, снимая шапки и набожно крестясь.
  Лошади начали вытягивать уши вперед и фыркать. Горпина, ехавшая во главе отряда, бормотала неразборчивые слова, как будто это был какой-то сатанинский патер-ностер. Когда они добрались до другого конца холма, она обернулась и сказала:
  “ Ну, все кончено. Теперь мы в безопасности. Мне пришлось удержать их заклинанием, потому что они были очень голодны.
  Вздох облегчения вырвался из каждой груди. Богун и Горпина снова выехали вперед; но казаки, которые незадолго до этого затаили дыхание, начали перешептываться. Каждый помнил, что с ним происходило, когда он встречал призраков или оборотней.
  “Мы бы не справились без Горпины”, - сказал один из них.
  “ Она могущественная ведьма.
  “ А наш атаман не боится даже оборотня. Он не смотрел, не слушал, только повернулся к своей принцессе.
  “Если бы с ним случилось то, что случилось со мной, он не был бы так свободен от опасности”, - сказал старый есаул.
  “А что с тобой случилось, отец Овсивую?”
  “Однажды, когда я ехал из Рементаровки в Гуляйполье, я ночью проезжал мимо каких-то курганов и увидел, как что-то выпрыгнуло из могилы позади меня в седле. Я посмотрел; это был маленький ребенок, синий и бледный! Очевидно, татары взяли его в плен вместе с матерью, и он умер, не получив крещения. Его глаза горели, как свечи, и он все выл и выл. Он прыгнул с седла мне на шею, и я почувствовал, как он кусает меня за ухом. Господи, спаси нас! это вампир! Я долго служил в Валахии, где вампиров больше, чем людей, но где против них есть оружие. Я спрыгнул с лошади и воткнул свой кинжал в землю. ‘ Хвастун! исчезни! ’ и оно застонало, схватилось за рукоять кинжала и соскользнуло по лезвию в траву. Я расчертил землю в виде креста и уехал”.
  - В Валахии так много вампиров, отец?
  “Каждый второй валашец после смерти становится вампиром, а валашские вампиры - худшие из всех. Они называют их бруколаки.
  “А кто сильнее, отец, — оборотень или вампир?”
  “Оборотень сильнее, но вампир более упрям. Если вы сможете одержать верх над оборотнем, он будет служить вам, но вампиры ни на что не годны, кроме как следовать за кровью. Оборотень всегда главенствует над вампирами.
  - И Горпина командует оборотнями?
  “ Да, конечно. Пока она жива, она будет ими командовать. Если бы у нее не было власти над ними, то атаман не отдал бы ей свою кукушку, потому что оборотни больше всего жаждут девичьей крови”.
  - Но я слышал, что у них нет подхода к невинной душе.
  “К душе, которой у них нет, но к телу, которое у них есть”.
  “ О, было бы жаль! Она красавица. Кровь с молоком! наш отец знал, что заказать в баре.
  Овсивую прищелкнул языком. “Этого нельзя отрицать; она золотая полячка”.
  “Но мне жаль ее”, - сказал молодой казак. “Когда мы сажали ее на качели, она всплеснула своими белыми руками и взмолилась, говоря: ”Убей меня, не губи меня, несчастная!"
  - Ей не причинят вреда.
  Дальнейший разговор был прерван приближением Горпины.
  “Hei! молодые люди, ” сказала ведьма, “ это Долина Тартар, но не бойтесь; здесь ужасно только одну ночь в году. Сразу за ним - Долина Дьявола, а потом мой дом.
  Действительно, вскоре послышался собачий вой. Отряд въехал в устье долины, идущей под прямым углом к реке и такой узкой, что четыре лошади едва могли въехать в нее в ряд. На дне этой пропасти протекал ручеек, менявший цвет в свете луны, как змея, и быстро сбегавший к реке. Но по мере того, как отряд продвигался дальше, отвесные и зазубренные стены отступали друг от друга, оставляя довольно просторную, слегка поднимающуюся вверх долину, окруженную с каждой стороны утесами. Место было покрыто тут и там высокими деревьями. Ветра не было. Длинные темные тени деревьев лежали на земле, и в местах, залитых лунным светом, резко поблескивали какие-то белые, круглые или продолговатые предметы, в которых казаки с ужасом узнали черепа и кости человеческих ног. Поэтому они с недоверием оглядывались по сторонам, время от времени осеняя свои лбы крестом. Вскоре вдали между деревьями забрезжил свет, и в это же время подбежали две ужасные собаки, огромные, черные, с блестящими глазами, лающие и завывающие при виде людей и лошадей. Однако, услышав голос Горпины, они остановились и начали бегать вокруг всадников, чихая и тяжело дыша.
  “Они не такие, какими кажутся”, - шептали казаки.
  “ Это не собаки, ” сказала старая Овсивую голосом, в котором звучала глубокая убежденность.
  Как раз в этот момент за деревьями показался коттедж; за ним конюшня; дальше и выше еще одно темное здание. Коттедж казался крепким и хорошо построенным, и в его окнах горел свет.
  “Это мое жилище, ” сказала Горпина Богуну, “ а наверху есть мельница, которая мелет для нас зерно; и я предсказываю судьбу по воде на колесе. Я передам вашим. Ваша принцесса будет жить в лучшей комнате; но если вы хотите украсить стены, мы можем немедленно перенести ее на другую сторону.
  Остановись и спешивайся!”
  Отряд остановился, и Горпина начала кричать: “Черемис, я говорю! Черемис!”
  Перед коттеджем появилась фигура с охапкой горящей сосновой смолы в руках и, подняв факел, начала молча разглядывать присутствующих. Это был старик, уродливое существо, маленькое, совсем карлик, с плоским квадратным лицом и раскосыми, как щелки, глазами.
  “ Что ты за дьявол такой? ” спросил Богун.
  “ Не спрашивай его, - сказала великанша. - у него отрезан язык. Подойди поближе и послушай! ” продолжала ведьма. “ Пожалуй, лучше отнести принцессу на мельницу. Казаки обставят ее комнату и вбьют гвозди, которые разбудят ее.
  Казаки, спешившись, начали осторожно отвязывать качели.
  Богун следил за всем с величайшей тщательностью и сам нес головку качелей, когда их несли на мельницу. Карлик заранее освещал дорогу факелом. Принцесса, усыпленная Горпиной отваром снотворных трав, не проснулась; ее веки лишь слегка подрагивали от света факела. Ее лицо казалось живым в этих красных отблесках. Возможно, также чудесные сны успокоили девушку, потому что она мило улыбалась во время путешествия, которое было похоже на похороны. Богун посмотрел на нее, и ему показалось, что его сердце вот-вот переломает ребра в груди. “Моя дорогая, моя кукушка!” - тихо прошептал он; и страшное, хотя и красивое лицо вождя смягчилось и вспыхнуло великим светом любви, который охватил его и с каждым мгновением охватывал все больше, как огонь, забытый путником, охватывает дикую степь.
  Горпина, шедшая рядом с ним, сказала: “Когда она очнется от этого сна, с ней все будет хорошо. Ее рана заживет, и она будет здорова.
  “Слава Богу! слава Богу!” - ответил вождь.
  Казаки начали снимать с шести лошадей большие вьюки перед хижиной и выносить добычу — богатые ткани, ковры и другие ценности, взятые в Баре. В комнате был разожжен хороший камин, и когда одни приносили новые гобелены, другие прикрепляли их к деревянным стенам комнаты. Богун не только подумал о безопасной клетке для своей птицы, но и решил обставить ее так, чтобы неволя не казалась невыносимой. Вскоре он вернулся с фабрики и сам руководил работой. Ночь уходила, и луна уже оторвала свой бледный свет от вершин утесов. В коттедже все еще слышались приглушенные удары молотков. Простая комната стала больше похожа на покои, когда стены завесили драпировками, а пол устлали коврами. Спящую принцессу принесли обратно и положили на мягкие подушки.
  Затем все стихло, только в конюшне еще некоторое время в тишине раздавались взрывы смеха, похожие на лошадиное ржание: молодая ведьма боролась с казаками, била их кулаками и целовала.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XXXV.
  Солнце стояло уже высоко, когда принцесса на следующий день пробудилась ото сна. Ее взгляд сначала остановился на потолке и надолго задержался там; затем он охватил всю комнату. В ее груди возвращающееся сознание все еще боролось с остатками сна и видений. На ее лице были изображены удивление и тревога. Где она, откуда пришла и в чьей власти находится? Спит ли она еще или бодрствует? Что означает великолепие, которым она окружена? Что с ней случилось?
  В этот момент ужасные сцены взятия Бара предстали перед ней как наяву. Она вспомнила все— резню тысяч дворян, горожан, священников, монахинь и детей; лица толпы, измазанные кровью, их шеи и головы, обвитые еще дымящимися внутренностями, пьяный гам, судный день для разрушенного города; наконец, появление Богун и ее захват. Она вспомнила также, как в минуту отчаяния наткнулась на нож, который держала в собственной руке, и холодный пот выступил у нее на висках. Было очевидно, что нож скользнул по ее плечу, потому что она испытывает лишь легкую боль; но тут же она чувствует, что жива, что силы и здоровье возвращаются к ней, и, наконец, она вспоминает, что ее долгое время несли куда-то на качелях. Но где она сейчас? В каком-нибудь замке, спасена ли она, вне опасности? И снова ее взгляд блуждал по комнате. Окна в нем были маленькие, квадратные, как в крестьянской хижине, и мир снаружи был виден
  сквозь них ничего нельзя было разглядеть, потому что вместо стекол они были снабжены кусками белой мембраны. Действительно ли это была крестьянская хижина? Нет, ибо безграничная роскошь внутри свидетельствует против этого. Вместо потолка над ее головой был огромный кусок пурпурного шелка, на котором были вышиты золотые звезды и луна; стены были сплошь завешаны парчой; на полу лежал разноцветный ковер, покрытый, как живыми цветами. Перед камином лежал персидский ковер; золотая бахрома, шелк, бархат - повсюду, от стен до потолка и подушек, на которых покоится ее голова. Яркий дневной свет, проникающий через оконные переплеты, освещал интерьер, но терялся в пурпурных, темно-фиолетовых и сапфировых тонах бархата, образуя своего рода волшебную радужную темноту. Принцесса изумилась, не поверила своим глазам. Было ли это каким-то колдовством, или войска Ереми не спасли ее из рук казаков и не поместили в один из замков принца?
  Она всплеснула руками. “ О, Святая Пречистая! даруй, чтобы первым, кто появится в дверях, было лицо моего опекуна и друга!”
  Затем сквозь тяжелую бахромчатую занавеску до нее донеслись плавные звуки далекой лютни, и в то же время чей-то голос начал аккомпанировать знакомой песне:
  “О, эта любовь
  Это хуже, чем болезнь!
  Болезнь, которую я могу пережить,
  И снова хорошо расти;
  Но моя верная любовь
  Я не могу расстаться с ним, пока жив”.
  Принцесса приподнялась, и чем дольше она слушала, тем шире расширялись ее глаза от ужаса. Наконец она вскрикнула и как мертвая упала на подушки.
  Она узнала голос Богуна.
  Ее крик, очевидно, прошел сквозь стены комнаты, потому что через некоторое время тяжелая портьера зашуршала, и на пороге появился сам вождь.
  Курцевичовна закрыла глаза руками, и ее побелевшие и дрожащие губы повторяли, как в лихорадке: “Иисус, Мария! Господи, Мария!”
  И все же зрелище, которое так ужаснуло ее, порадовало бы взоры не одной девушки, ибо от одежды и тела исходило пламя.
  лицо юного героя. Бриллиантовые пуговицы его мундира сверкали, как звезды на небе, его кинжал и сабля были усыпаны драгоценными камнями, его мундир из серебряного сукна и алый контуш удваивали красоту его смуглого лица; и он стоял перед ней, гибкий, темнобровый, величественный, — красота всех героев Украины. Но глаза его были затуманены, как звезды, затянутые дымкой, и он смотрел на нее с покорностью; и, видя, что страх не покидает ее лица, он заговорил тихим, печальным голосом:
  —
  “Не бойся, принцесса!”
  “ Где я? где я? ” спросила она, глядя на него сквозь пальцы.
  “ В безопасном месте, вдали от войны. Не бойся, моя дорогая душа! Я привез тебя сюда из Бара, чтобы ни человек, ни война не причинили тебе вреда. Казаки никого не пощадили в Баре; ты один вышел оттуда живым”.
  “ Что ты здесь делаешь? Почему ты преследуешь меня?
  “ Я преследую тебя! О, милосердный Боже! И вождь простер руки, как человек, столкнувшийся с великой несправедливостью.
  “Я ужасно тебя боюсь, ” сказала она.
  “ А чего ты боишься? Если ты так говоришь, я не отойду от двери. Я твой раб; Я буду сидеть здесь, у двери, и смотреть тебе в глаза. Зла я тебе не желаю. За что ты меня ненавидишь? О, милосердный Боже! ты вонзил нож в свое тело при виде меня, хотя давно знаешь меня и знал, что я собираюсь защищать тебя. Ты знаешь, что я тебе не чужой, а сердечный друг, и ты ударил себя ножом”.
  Бледные щеки принцессы внезапно налились кровью. “Я предпочел смерть позору; и клянусь, если вы не будете уважать меня, я покончу с собой, даже если мне придется потерять свою душу!”
  Глаза девушки вспыхнули огнем, и вождь понял, что с княжеской кровью курцевичей шутки плохи; в своем безумии она выполнит свою угрозу и во второй раз ткнет ножом с большим успехом. Поэтому он ничего не ответил, просто сделал пару шагов к окну и, сев на скамью, обтянутую золотой парчой, опустил голову.
  Некоторое время длилось молчание.
  “ Успокойся, ” сказал он. “ Пока голова у меня ясная, пока матушка Горалка не греет мне мозги, ты для меня как образ в церкви. Но с тех пор, как я нашел тебя в баре, я перестал пить. До этого я пил и пил, топя свое горе с матушкой Горалкой. Что я мог поделать? Но теперь я не беру в рот ни сладкого вина, ни крепких напитков”.
  Принцесса молчала.
  “Я посмотрю на тебя, - продолжал он, - утешь мои глаза своим лицом, а потом уйду”.
  “Верните мне свободу! ” взмолилась она.
  “ Но ты в плену? Ты здесь хозяйка. И куда ты хочешь пойти? Курцевичи погибли, огонь пожрал деревни и поселки; князя нет в Лубнах, он идет против Хмельницкого, а Хмельницкий против него; повсюду война, льется кровь; каждое место заполнено казаками, татарами и солдатами. Кто будет испытывать к тебе сочувствие и уважение? Кто защитит тебя, если не я?”
  Принцесса подняла глаза, ибо вспомнила, что в мире есть другой человек, который дал бы ей защиту, сочувствие и заступничество; но она не стала произносить его имени, чтобы не разбудить свирепого льва. Поэтому глубокая печаль сжала ее сердце. Был ли еще жив тот, по кому тосковала ее душа? Находясь в Баре, она знала, что это так, потому что сразу после отъезда Заглобы услышала имя Скшетуского в сочетании с победами грозного князя. Но с того времени сколько дней и ночей прошло, сколько битв могло быть разыграно, сколько опасностей подстерегало его. Известия о нем могли прийти к ней тогда только через Богуна, о котором она не хотела и не осмеливалась расспрашивать.
  Затем ее голова упала на подушки. - Я должна оставаться здесь пленницей?
  - спросила она со стоном. - Что я тебе сделала, что ты преследуешь меня, как несчастье?
  Казак поднял голову и заговорил так тихо, что его едва можно было расслышать.
  “Что ты со мной сделал? Я не знаю; но одно я знаю точно: если я приношу тебе несчастье, то и ты приносишь несчастье мне. Если бы я не любил тебя, я был бы свободен, как ветер в поле, свободен сердцем и душой и полон славы, как сам Конашевич Сагайдачный. Твое лицо - мое несчастье, твои глаза - мое несчастье; ни свобода мне не дорога, ни казацкая слава! Что было для меня красотой, пока с детства у тебя не появилось
  выросла и стала женщиной? Однажды я захватил галеру с самыми красивыми девушками, ибо они направлялись к султану; и ни одна из них не тронула моего сердца. Братья-казаки поиграли с ними; затем я приказал каждому привязать камень к шее, и они пошли в воду. Я никого не боялся, я ничего не имел против. Я пошел войной на язычников. Я захватил добычу и, как принц в своем замке, был я в степи. А сегодня кто я? Я сижу здесь; я раб. Я жажду от тебя доброго слова и не могу его получить; я никогда не слышал его, даже когда твоя тетя и твои кузены отдали тебя мне. О, если бы ты, девочка, относилась ко мне по-другому, то того, что произошло, не было бы! Мне не следовало расправляться с твоими кузенами, мне не следовало объединять братские усилия с мятежниками и крестьянами; но из-за тебя я сошел с ума. Если бы ты хотел повести меня куда угодно, ты мог бы повести меня туда, куда тебе заблагорассудится, и я бы отдал тебе свою кровь, свою душу. Теперь я обагрен кровью знати; но в прежние времена я убивал только татар и приносил вам добычу, чтобы вы могли быть одеты в золото и драгоценности, как херувимы Господни. Почему же тогда ты не любил меня? О, как тяжело и печально у меня на сердце! Я не могу жить ни с тобой, ни без тебя, ни далеко, ни рядом с тобой, ни на горе, ни в долине, моя голубка, мое драгоценное сердце! Но прости меня, что я пришел за тобой в Розлоги по-казацки, с саблей и огнем; но я был пьян от гнева на князей и выпил по дороге горилки, несчастный разбойник! Но потом, когда ты сбежал от меня, я выл, как собака, и мои раны мучили меня, и я не мог есть. Я умолял смерть забрать меня, а ты хочешь, чтобы я уступил тебе сейчас, потерял тебя во второй раз, моя голубка, мое сердце!”
  Вождь остановился, потому что голос застрял у него в горле, и он начал стонать.
  Лицо Хелены то краснело, то бледнело. Чем больше безмерной любви было в словах Богуна, тем больше пропасть открывалась перед ней, бездонная и без надежды на спасение.
  Казак немного отдохнул, овладел собой и продолжил: -
  “ Спрашивай, что тебе нравится. Посмотри, как обставлена комната! Это мое; это добыча из Бара, которую я привез для тебя на шестерке лошадей. Спрашивай, что хочешь,
  — желтое золото, сверкающие одежды, яркие драгоценности, покорные рабы. Я богат, у меня достаточно своего; и Хмельницкий не пожалеет на меня сокровищ, и Кривонос не пожалеет их. Ты будешь как княгиня Вишневецкая. Я завоюю для вас замки, отдам вам половину Украины; ибо, хотя я казак, а не дворянин, я атаман бунчука. Под моим началом десять тысяч человек, — больше, чем под командованием князя Ереми. Проси о чем хочешь, только не убегай от меня, только оставайся со мной и люби меня, о моя голубка!”
  Принцесса приподнялась на подушках. Она была очень бледна, но ее милое и чудесное лицо выражало такую несломленную волю, гордость и силу, что голубка в этот момент больше всего походила на орла.
  “Если ты ждешь моего ответа, - сказала она, - то знай, что, если бы у меня была хоть целая жизнь, чтобы стонать с тобой в плену, никогда, никогда я не полюбила бы тебя, да поможет мне Бог!”
  Богун с минуту боролся с собой. “ Не говори мне таких вещей, ” сказал он хриплым голосом.
  “Не говори мне о своей любви; это приносит мне стыд и оскорбление. Я не для тебя”.
  Вождь встал. - А за кого же тогда вы, княгиня Курцевичовна?
  А кем бы ты был в Баре, если бы не я?”
  “Тот, кто спасает мне жизнь, чтобы подвергнуть меня позору и плену, - мой враг, а не друг”.
  “ И ты думаешь, что крестьяне убили бы тебя? Мысль ужасна.
  - Нож убил бы меня, но ты вырвал его у меня.
  “И я не откажусь от этого, потому что ты должен быть моим”, - взорвался казак.
  “ Никогда! Я предпочитаю смерть.
  “Ты должен и будешь”.
  “Никогда!”
  “ Ну, если бы ты не была ранена, после того, что ты мне рассказала, я бы сегодня же послал своих казаков в Рашков и велел привести сюда монаха, а завтра я был бы твоим мужем. Тогда что? Грех не любить своего мужа и не ласкать его. Ай! вы, высокая могущественная леди, любовь казака - это оскорбление, гнев для вас. А кто ты такой, что я для тебя крестьянин?
  Где твои замки, бояре и войска? На что ты сердишься, — на что ты обижен? Я взял тебя на войне; ты пленник. Если бы я был крестьянином, я бы учил тебя уму—разуму на белых плечах с помощью кнута, и без священника хватил бы твоей красоты, - если бы я был крестьянином, а не рыцарем!”
  “ Ангелы небесные, спасите меня! ” прошептала принцесса.
  Но тем временем все большая и большая ярость появлялась на лице Богуна, и гнев схватил его за волосы.
  “Я знаю, - сказал он, - почему ты обижена, почему сопротивляешься мне. Ты сохраняешь для другого свою девичью скромность. А зря, как я живу, как я казак!
  Нагота[15] благородная! Неискренний, жалкий поляк едва увидел тебя, просто закружился с тобой в танце, — смерть ему! — и совсем взял тебя в плен. Тогда пусть казак помучается, поломает голову. Но я доберусь до этого Столба и прикажу содрать с него кожу, прибью его гвоздями. Знаешь ли ты, что Хмельницкий идет на поляков, и я иду с ним; и я найду твоего голубя даже под землей, а когда вернусь, брошу его голову к твоим ногам в подарок”.
  Последних слов атамана Елена не расслышала. Боль, гнев, раны, волнение, ужас лишили ее сил; неизмеримая слабость охватила все ее члены, в глазах и мыслях потемнело, и она упала в обморок.
  Вождь некоторое время стоял, бледный от гнева, с пеной на губах. Затем он увидел безжизненную голову, бессильно откинутую назад, и с его губ сорвался почти неземной рев. “ С ней все кончено! Горпина! Горпина! И он бросился на пол.
  Великанша со всех ног ворвалась в комнату. - В чем дело? - спросила я.
  “ Помогите! помогите! - закричал Богун. - Я убил ее, мою душу, мой свет!
  “ Что? Ты ее отругал?
  “Я убил ее, я убил ее!” - простонал он и схватился руками за голову.
  Но Горпина, приблизившись к принцессе, вскоре обнаружила, что это не смерть, а глубокий обморок, и, выставив Богуна за дверь, стала оказывать ей помощь. Через некоторое время принцесса открыла глаза.
  “Моя дорогая, с тобой все в порядке”, - сказала волшебница. “ Я вижу, ты испугался его, и на тебя опустилась тьма; но тьма пройдет, и придет здоровье. Ты как ненормальная, моя девочка; тебе еще долго жить на свете и наслаждаться счастьем”.
  “ Кто вы? ” спросила принцесса слабым голосом.
  “ Я? Твой слуга, ибо он так приказал.
  - Где я? - спросил я.
  “ В Долине Дьявола. Здесь настоящая дикая местность; ты не увидишь никого, кроме него.
  - Вы здесь живете? - спросил я
  “Здесь моя ферма. Я Донцовна. Мой брат - полковник под началом Богуна; он ведет за собой юных героев, а я остаюсь здесь и буду заботиться о вас в этой золотой комнате. Из коттеджа она превратилась в беседку, так что из нее льется свет. Он принес все это для тебя”.
  Елена посмотрела на оживленное лицо молодой женщины, и оно показалось ей полным искренности.
  - Но ты будешь добр ко мне?
  Белые зубы юной ведьмы блеснули в улыбке. “ Я так и сделаю, почему бы и нет? Но будь добр и к атаману. Он сокол, он славный герой, он будет...
  Тут ведьма наклонилась к уху Елены, что-то прошептала, а затем разразилась смехом.
  “ Убирайся! ” закричала принцесса.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXVI.
  Два дня спустя утром Горпина сидела с Богуном под ивой возле мельничного колеса и смотрела на пенящуюся на нем воду.
  - Ты будешь осторожен с ней, ты будешь охранять ее, ты не спустишь с нее глаз, чтобы она никогда не покинула долину.
  “ У реки узкая горловина, но здесь достаточно места.
  Прикажите наполнить горлышко камнями, и мы окажемся как бы на дне кувшина. Когда мне понадобится выйти, я найду способ”.
  - Как ты здесь живешь? - спросил я.
  “ Черемис сажает кукурузу под утесами, выращивает виноград и ловит в силки дикую птицу. С тем, что ты принес, она не будет нуждаться ни в чем, кроме птичьего молока.
  Не бойся! Она не покинет долину, и никто не узнает о ней, пока твои люди не скажут, что она здесь.
  “ Я заставил их поклясться молчать. Они верные товарищи; они ничего не скажут, даже если с их кожи сорвут ремни. Но вы сами сказали, что люди приходили сюда к вам как к прорицателю.
  “Иногда они приезжают из Рашкоффа, а иногда, когда они слышат обо мне, они приезжают Бог знает из каких мест. Но они остаются у реки; никто не входит в долину, потому что они боятся. Ты видел кости. Это были люди, которые хотели войти; их кости валяются повсюду ”.
  - Ты убил их? - спросил я.
  “ Кто бы ни убил их, он убил их! Те, кто ищет предсказаний, ждут у входа в долину, а я иду к штурвалу. Я рассказываю им о том, что я вижу в воде. Я проверю это непосредственно для вас, но не знаю, будет ли что-нибудь видно, потому что это не всегда появляется”.
  “Если только ты не видишь ничего плохого!”
  “Если я увижу что-то плохое, ты не пойдешь; и в таком случае было бы лучше не ходить”.
  “Я должен. Хмельницкий отправил мне письмо в Бар с просьбой вернуться, и Кривонос приказал мне. Поляки сейчас наступают на нас большими силами, поэтому мы должны сосредоточиться”.
  - Когда ты вернешься? - спросил я.
  “ Я не знаю. Будет великая битва, какой еще не было. Или смерть нам, или полякам. Если они побьют нас, я спрячусь здесь; если мы победим, я приду за своей кукушкой и заберу ее в Киев”.
  - А если ты погибнешь?
  “Будучи ведьмой, это тебе решать”.
  - А если ты погибнешь?
  - Как только моя мать родила меня.
  “ Тьфу ты! Но что мне делать с девушкой, свернуть ей шею или как?
  “ Но прикоснись к ней рукой, и я прикажу вздернуть тебя на кол вместе с быками. Вождь погрузился в мрачные раздумья. “Если я погибну, скажи ей, чтобы она простила меня”.
  “Ах, она неблагодарная полячка, которую за такую любовь не любит. Если бы за мной ухаживали таким образом, я бы не сопротивлялась тебе. Сказав это, Горпина дважды толкнула вождя локтем в бок, показывая все свои зубы в смехе.
  “ Иди к черту! ” сказал казак.
  “ О, успокойся! Я знаю, что ты не для меня.
  Богун смотрел на пенящуюся воду у штурвала, как будто хотел сам себя успокоить.
  “Горпина! ” сказал он через некоторое время.
  - Ну, и в чем дело? - спросил я.
  - Когда я уйду, она будет жалеть меня?
  - Если ты не хочешь принуждать ее по-казацки, тогда, возможно, тебе лучше уйти.
  “ Я не буду, я не могу, я не смею. Я знаю, что она умрет.
  “ Тогда, может быть, тебе лучше уйти. Пока она тебя видит, она не захочет тебя знать, но когда она проведет пару месяцев со мной и Черемисом, ты станешь ей еще дороже.
  “ Если бы с ней все было хорошо, я знаю, что мне следовало бы делать. Мне следовало бы привезти священника из Рашкова и отпраздновать свадьбу; но теперь я боюсь, потому что, если она
  мы испугались, что она умрет. Ты видел себя”.
  “Оставьте нас в покое. Чего вы хотите от священника и брака? Вы не настоящий казак. Мне не нужны здесь ни поляк, ни русский священник. В Рашкове есть татары из Добруджи, ты хочешь взвалить их и на наши плечи; и если бы ты привел их, сколько бы ты увидел принцессы?
  Что тебе взбрело в голову? Иди своей дорогой и возвращайся”.
  “ Но посмотри в воду и скажи мне, что ты видишь. Говори правду и не лги, даже если увидишь меня мертвым.
  Донцовна подошла к мельничному ручью и подняла заслонку, сдерживающую воду при падении. Внезапно быстрое течение хлынуло с удвоенной силой, колесо стало вращаться быстрее, пока наконец оно не покрылось жидкой пылью; мелко взбитая пена перекатывалась под колесом, как кипяток.
  Ведьма опустила глаза в кипящую массу и, схватившись за пряди у ушей, заплакала:
  “Я зову! Я зову! Появись! В дубовом колесе, в белой пене, в прозрачном тумане появляются то ли злые, то ли добрые!”
  Богун подошел и сел рядом с ней. На его лице отразились страх и лихорадочное любопытство.
  “Я вижу!” - закричала ведьма.
  - Что ты видишь? - спросил я.
  “Смерть моего брата. Два вола тянут его на кол”.
  “ К черту твоего брата! ” пробормотал Богун, которому хотелось узнать еще кое-что.
  Некоторое время был слышен только грохот бешено вращающегося колеса.
  “Синяя голова у моего брата, какая синяя! Вороны рвут ее”, - сказала ведьма.
  - Что еще ты видишь? - спросил я.
  “ Ничего. О, какая синева! Я зову! Я зову! В дубовом колесе, в белой пене, в прозрачном тумане явись! Я понимаю...”
  -Что? - спросиля
  “ Битва! Поляки бегут перед казаками.
  - И я преследую его?
  “ Я тоже тебя вижу. Ты встречаешь маленького рыцаря. Ура! ура! ура! Будь настороже с маленьким рыцарем.
  - А принцесса? - спросил я.
  “ Ее там нет. Я снова вижу тебя, а с тобой того, кто предает тебя, — твоего фальшивого друга.
  Богун пожирал глазами то пену, то Горпину; и в то же время он работал своим мозгом, помогая прорицателю.
  - Какой друг? - спросил я.
  “ Я не понимаю. Я не знаю, старый он или молодой.
  “Старый, он, должно быть, старый!”
  “Может быть, он старый!”
  “ Я знаю, кто он. Однажды он уже предал меня. Старый дворянин с синей бородой и белыми глазами. Смерть ему! Но он мне не друг.
  “Он подстерегает тебя, я снова вижу — Остановись! принцесса тоже здесь; она в короне, в белом платье, над ней ястреб”.
  - Это я.
  “ Может, и так. Ястреб — или сокол? Ястреб!
  - Это я.
  “ Подождите! Все исчезло. В дубовом колесе, в белой пене — О! о!
  много солдат, много казаков, о, много, как деревьев в лесу или чертополоха в степи; и ты выше всех, — они несут перед тобой три штандарта с бунчуками”.
  - И принцесса со мной? - спросил я.
  - Ее там нет; ты в лагере.
  Колесо ревело так, что вся мельница задрожала.
  “ О, сколько крови, сколько крови! сколько трупов, — волки над ними, вороны над ними, чума над ними! Трупы и еще раз трупы,
  — вдали ничего, кроме трупов, ничего не видно, кроме крови!”
  Внезапно порыв ветра сорвал туман с колеса, и в тот же миг высоко над мельницей появился изуродованный Черемис с вязанкой дров на плечах.
  “ Черемис, опусти шлюз! ” крикнула девушка.
  Сказав это, она пошла вымыть руки и лицо в ручье, и гном сразу же перекрыл воду.
  Богун сидел в задумчивости. Первым его разбудил приход Горпины.
  “ Вы больше ничего не видели? - спросил он.
  “Что появилось, то появилось; я больше ничего не увижу”.
  - И вы не лжете? - спросил я.
  “Клянусь головой моего брата, я говорил правду. Они оплакивали его, тащили на волах. Я скорблю о нем. Но смерть предначертана не для него одного.
  О, какие появились тела! Я никогда не видел столько; в мире будет великая война”.
  - И вы видели ее с ястребом над головой?
  -Да.
  - И она была в венке?
  “В венке и белом одеянии”.
  “ А откуда ты знаешь, что этим ястребом был я? Я говорил тебе о том молодом польском дворянине, может быть, это был он?
  Девушка нахмурила брови и задумалась. “Нет, - сказала она через некоторое время, качая головой. - Если бы это был Шест, это был бы орел”.
  “Слава Богу, слава Богу! Я сейчас пойду к казакам готовить лошадей в дорогу. Мы отправляемся сегодня вечером.
  - Так ты точно едешь? - спросил я.
  “ Приказал Хмельницкий, и Кривонос тоже. Вы хорошо знаете, что будет большая война, потому что я прочел то же самое в Баре в письме от Хмельницкого”.
  Богун на самом деле не умел читать, но стыдился этого; он не хотел прослыть неграмотным.
  “Тогда иди!” - сказала ведьма. “Тебе повезло, ты будешь гетманом. Я видел три бунчука над тобой, как вижу эти пальцы”.
  — А я буду гетманом и женюсь на принцессе, я не могу взять крестьянина.
  “Ты бы по-другому разговаривал с крестьянской девушкой, но ты ее боишься.
  Тебе следовало бы быть поляком”.
  - Я ничем не хуже.
  Богун пошел на конюшню к казакам, а Горпина занялась приготовлением обеда.
  Вечером лошади были готовы в дорогу, но вождь не спешил уезжать. Он сидел на рулоне ковров в комнате с лютней в руке и смотрел на свою принцессу, которая поднялась с ложа, но отошла в другой угол комнаты и молча перебирала четки, не обращая никакого внимания на вождя, как будто его и не было в комнате. Он, напротив, следил глазами за каждым ее движением, ловил ушами каждый вздох и не знал, что с собой делать.
  Время от времени он открывал рот, чтобы начать разговор, но
  слова не выходили у него из горла. Лицо, бледное, безмолвное, с выражением решительной суровости в бровях и у рта, лишало его мужества. Богун никогда раньше не видел такого выражения на лице принцессы и невольно вспомнил похожие вечера в Разлогах, которые предстали перед ним как наяву, — как они сидели, он и Курцевичи, вокруг дубового стола, старая принцесса лузгала семечки, принцы бросали кости из чашки, он смотрел на прекрасную принцессу точно так же, как смотрел сейчас. Но в прежние времена он был счастлив, потому что тогда он рассказывал о своих походах с запорожцами, она слушала, и временами ее темные глаза останавливались на его лице, а приоткрытые красные губы показывали, с каким интересом она слушает; теперь она даже не смотрела. Потом, когда он играл на лютне, она слушала и смотрела, пока его сердце не растаяло. И, чудо из чудес, теперь он хозяин над ней, — он взял ее вооруженной рукой; она его пленница, его пленница; он может командовать ею. Но тем не менее в прежнее время он чувствовал себя ближе, ровней ей по званию. Курцевичи были ее двоюродными братьями, она была ему как сестра; она была не только его кукушкой, соколом, самой дорогой, темнобровой, но и родственницей. Теперь она сидит перед ним гордой дамой, мрачной, молчаливой, безжалостной. Ах, но гнев кипит в нем! Он хотел бы показать ей, что значит пренебречь казаком; но он любит эту безжалостную женщину, он пролил бы за нее свою кровь. Но сколько раз гнев сжимал его грудь! как вдруг невидимая рука как бы хватает его за волосы, и чей-то голос кричит ему в ухо: “Стой!” Он изрыгает что-то похожее на пламя, бьется лбом о землю и замирает. Казак уже ерзает, потому что чувствует, что угнетает ее в этой комнате. Стоит ей только улыбнуться и сказать доброе слово, и он упадет к ее ногам и отправится к дьяволу, чтобы утопить в польской крови все свое горе и гнев вместе с нанесенным ему оскорблением. Но в этой комнате он подобен пленнику перед этой принцессой. Если бы он не знал ее раньше, если бы она была полячкой, похищенной из первого благородного замка, он был бы смелее; но она - принцесса Елена, за которую он просил Курцевичей и ради которой был готов отказаться от Розлогов
  и все, что у него было. И чем больше ему стыдно быть рабом перед ней, тем меньше в нем смелости.
  Прошел час. Из-за хижины доносились приглушенные разговоры казаков, которые, несомненно, были в седлах и ждали атамана; но атаман был в пытке. Яркий свет факела падает на его лицо, на богатый контуш и на лютню. А она — если бы она только посмотрела! Атаману стало горько, сердито, грустно и неловко. Ему хотелось бы попрощаться с нежностью, и он боится расставания, боится, что оно будет не таким, как того желает его душа, боится уйти в горечи, гневе и боли.
  О, если бы она не была той принцессой Еленой, — принцессой Еленой, которую зарезали ножом, угрожая смертью собственной рукой; но милая, родная, и чем жесточе и гордее, тем она милее!
  Тут у окна заржала лошадь. Вождь собрался с духом.
  - Принцесса, - сказал он, - мне уже пора в дорогу.
  Она молчала.
  - И ты не скажешь мне: “С Богом”?
  “ Ступай с Богом! ” сказала она с достоинством.
  Сердце казака сжалось. Она сказала те слова, которые он хотел, но не так, как ему хотелось.
  “Хорошо, я знаю, - сказал он, - что ты сердишься на меня, что ты ненавидишь меня; но я говорю тебе, что другой поступил бы с тобой хуже, чем я. Я привел тебя сюда, потому что не мог поступить иначе; но какой вред я тебе причинил? Разве я не обращалась с тобой хорошо, как с королевой? Скажи мне сама. Неужели я такая преступница, что ты не хочешь сказать мне доброго слова? И, более того, ты в моей власти.
  - Я во власти Божьей, - сказала она с тем же достоинством, что и прежде, - но я благодарю вас за то, что вы сдерживаетесь в моем присутствии.
  “Тогда я соглашусь даже с таким словом. Может быть, ты пожалеешь обо мне; может быть, ты пожалеешь”.
  Хелена молчала.
  “ Мне жаль оставлять тебя здесь одного, - сказал Богун, - жаль уходить, но я должен. Мне было бы легче, если бы вы улыбнулись, если бы вы подарили распятие с искренним сердцем. Что я могу сделать, чтобы успокоить вас?”
  “Верните мне свободу, и Бог простит вас всех, а я прощу и благословлю вас”.
  “Может быть, ты еще простишь меня; может быть, ты еще пожалеешь, что был так суров со мной”.
  Богун хотел купить прощальное слово хотя бы за половину обещания, которое он и не думал выполнять, и получил то, что хотел, потому что в глазах Елены вспыхнул огонек надежды, а суровость исчезла с ее лица. Она скрестила руки на груди и устремила на него ясный взгляд.
  — Если бы вы только...
  “ Ну, я не знаю, ” сказал казак вполголоса, потому что стыд и жалость одновременно схватили его за горло. “Я не могу сейчас, я не могу. Татары в Пустыне, их отряды ходят повсюду. Татары Добруджи движутся из Рашкова. Я не могу, потому что это ужасно; но когда я вернусь... Я ребенок в твоем присутствии, ты можешь делать со мной все, что захочешь ... Я не знаю, я не знаю...
  “Да вдохновит тебя Бог! Да вдохновит тебя Святая Пречистая! Да пребудет с тобой Бог!” И она протянула ему руку.
  Богун подскочил к ней и впился в нее губами. Внезапно он поднял голову, встретил ее полный достоинства взгляд и отпустил ее руку. Затем, отступив к двери, он по-казацки поклонился в пояс, еще раз поклонился у двери и исчез за занавеской.
  Вскоре за окном послышался оживленный разговор, бряцанье оружия, а затем слова песни, произнесенной несколькими голосами:
  “Славная слава вознесется
  Среди казаков,
  Среди героев,
  В течение многих лет,
  До скончания веков”.
  Голоса и грохот удалялись и с каждым мгновением становились все тише.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXVII.
  “Господь уже сотворил очевидное чудо в ее пользу, — сказал Заглоба Володыевскому и Подбипенте, сидя в покоях Скшетуского, - очевидное чудо, говорю я, в том, что позволил мне вырвать ее из лап этих собак и охранять всю дорогу. Будем надеяться, что он снова будет милостив к ней и к нам. Если бы только она была жива! Что-то шепчет мне, что Богун увез ее; ведь только подумайте, информаторы говорят нам, что после Пуляна он стал вторым в команде,
  — да повелят ему дьяволы! — следовательно, он должен был присутствовать при взятии Бара.
  “Он мог бы и не найти ее в той толпе несчастных, потому что там было изрублено на куски двенадцать тысяч человек”, - сказал Володыевский.
  “ О, ты его не знаешь! Я готов поклясться, что он знал, что она была в баре. Этого не может быть, но он спас ее от резни и куда-то увез.
  - Вы не слишком нас утешаете, потому что на месте Скшетуского я предпочел бы, чтобы она погибла, чем попала в его подлые руки.
  “Другая - не утешение, ибо если она погибла, то была опозорена”.
  “ Отчаяние! ” воскликнул Володыевский.
  “ Отчаяние! ” повторил пан Лонгин.
  Заглоба дернул себя за бороду; наконец у него вырвалось: “Пусть чесотка пожрет весь род псов! Пусть язычники вытянут тетивы из своих внутренностей!
  Бог создал все народы, но дьявол создал этих сынов Содома. Пусть бесплодие поразит мусор!”
  “Я не знал эту милую леди, - мрачно сказал Володыевский, - но я бы предпочел, чтобы это несчастье постигло меня, а не ее”.
  “Раз в жизни я видел ее, - сказал пан Лонгин. - но когда я думаю о ней, жизнь превращается в бремя сожалений”.
  “Вы описываете свои собственные чувства, — сказал Заглоба. - но что вы думаете обо мне, который любил ее как отец и спас ее от этого несчастья, - что вы думаете обо мне?”
  “ А что вы думаете о пане Яне? ” спросил Володыевский.
  Рыцари были в отчаянии и погрузились в молчание. Первым пришел в себя Заглоба.
  “ Неужели нет никакой помощи? - спросил он.
  “Если помощи не будет, наш долг - отомстить”, - сказал Володыевский.
  “О, если бы Бог только дал генеральное сражение!” - вздохнул пан Лонгин. “Говорят, что татары уже переправились через реку и разбили лагерь в степи”.
  “ Мы не можем оставить ее, - сказал Заглоба, - бедняжку, не предприняв ничего для ее спасения. Я потрепал свои старые кости по всему миру
  хватит уже; лучше бы мне сейчас тихонько полежать где-нибудь в булочной, ради тепла! Если бы не она, я бы снова поехал даже в Стамбул; я бы снова надел крестьянский плащ и взял лютню, на которую не могу смотреть без отвращения”.
  “Вы искусны в хитросплетениях; придумайте что-нибудь”, - сказал Подбипента.
  “У меня в голове уже промелькнуло великое множество планов. Если бы у принца Доминика было вдвое меньше людей, Хмельницкому выпотрошили бы животы и подвесили за ноги на виселице. Я уже говорил об этом Скшетускому, но вы пока ничего не можете ему сказать. Горе опалило его и угнетает сильнее, чем болезнь. Ты следишь за тем, чтобы его рассудок не был потревожен. Часто бывает, что от большого горя разум, подобно вину, меняется, пока не прокиснет окончательно”.
  “Да, да!” - ответил пан Лонгин.
  Володыевский нетерпеливо вскочил и спросил: “Каковы же тогда ваши планы?”
  “Мои планы? Что ж, сначала мы должны выяснить, жива ли она — бедняжка, да хранят ее ангелы от всякого зла! — еще; а это мы можем сделать в два
  пути, — либо мы найдем среди казаков князя надежных людей, которые попытаются сбежать к казакам, смешаются с людьми Богуна и что—нибудь у них разузнают...
  “ У меня есть русские драгуны, ” перебил Володыевский, “ я найду таких людей.
  “Подождите минутку! — или поймайте информатора от тех негодяев, которые захватили Бар; может быть, они что-то знают. Они все смотрят на Богуна, как на радугу, потому что его дьявольская удаль радует их; они поют о нем песни, — да сгниют их глотки!— и один говорит другому о том, что он сделал и чего не делал. Если он похитил нашу несчастную леди, то от них это не скрыто”.
  - Что ж, мы можем послать людей навести справки, а заодно и поймать информатора.
  - заметил Подбипента.
  “ Вы попали в точку. Если мы обнаружим, что она жива, это самое главное. А теперь, поскольку вы искренне хотите помочь пань Яну, подчинитесь моим приказам, ибо у меня больше всего опыта. Мы переоденемся крестьянами и попытаемся выяснить, где он ее спрятал, и как только мы это узнаем, ручаюсь за это, мы ее поймаем. Я и пан Ян рискуем больше всех из-за Богуна
  знает нас, и если бы он поймал нас, наши собственные матери потом не узнали бы нас, но он не видел никого из вас.
  “Он видел меня, - сказал Подбипента, - но это ничего не значит”.
  “Может быть, Господь и его отдаст в наши руки”, - сказал Володыевский.
  “ Ну, я не хочу на него смотреть, ” сказал Заглоба. “ Пусть палач посмотрит на него! Начинать нужно осторожно, чтобы не испортить все начинание. Не может быть, чтобы он один знал о ее укрытии, и я уверяю вас, джентльмены, что безопаснее расспросить кого-нибудь другого.
  “ Может быть, и люди, которых мы пошлем, обнаружат это. Если только принц позволит, я отберу надежных людей и пошлю их хоть завтра.
  “ Принц разрешит это, но я сомневаюсь, что они что-нибудь обнаружат.
  Послушайте, джентльмены! мне приходит в голову другой метод — вместо того, чтобы посылать людей или хватать информаторов, замаскироваться под крестьян и начать без промедления”.
  “ О, это невозможно! ” воскликнул Володыевский.
  - Почему невозможно? - спросил я.
  “Разве ты не знаешь военной службы? Когда собираются войска, nemine excepto, это свято. Даже если бы его отец и мать умирали, солдат не стал бы просить отпуск, потому что перед боем это было бы величайшим позорным деянием, которое только мог совершить солдат. После генерального сражения, когда враг будет разбит, это допустимо, но не раньше.
  И подумайте, Скшетуский сначала хотел броситься прочь, улететь и спасти ее, но ничего подобного не сделал. У него репутация, принц любит его; и он ни о чем не просил, потому что знает свой долг. Наш общественный долг, а это личное дело каждого. Я не знаю, как обстоит дело в какой-нибудь другой стране, хотя думаю, что везде одно и то же; но у князя, нашего воеводы, просить разрешения перед битвой - неслыханное дело, особенно для офицеров!
  Хотя бы душа Скшетуского была разорвана, он не пошел бы с таким предложением к князю”.
  - Я знаю, что он римлянин и ригорист, - сказал Заглоба. - Но если кто-нибудь намекнет князю, может быть, он сам даст разрешение Скшетускому и вам.
  “ Это не пришло бы ему в голову. У принца на уме все Содружество. Неужели вы думаете, что сейчас, когда кипят самые важные дела, затрагивающие всю нацию, он стал бы поднимать какой-то частный вопрос? И даже если бы он дал разрешение без просьбы, что маловероятно, поскольку Бог пребывает на небесах, никто из нас сейчас не покинул бы лагерь, потому что мы тоже обязаны оказать первую услугу нашей несчастной стране, а не самим себе ”.
  “Я знаю об этом. Я знаком с обслуживанием с давних времен; поэтому я сказал вам, что этот метод прошел через мою голову, но я не сказал, что он остался там. Кроме того, по правде говоря, пока власть черни остается нетронутой, мы мало что могли сделать; но когда они будут побеждены и затравлены, — когда их единственной мыслью будет спасти собственные глотки, - мы сможем смело идти среди них и легче добывать информацию. О, если бы только остальная армия подошла немедленно! Если этого не произойдет, мы наверняка умрем от усталости у этого Чолганского камня. Если бы наш принц командовал, мы бы уже двигались; но принц Доминик, очевидно, часто останавливается, чтобы перекусить, поскольку его еще нет здесь ”.
  - Его ждут через три дня.
  “ Дай Бог, чтобы как можно скорее! Но Конецпольский будет здесь сегодня?
  -Да.
  В этот момент дверь открылась, и вошел Скшетуский. Черты его лица казались высеченными из камня болью, такими спокойными и холодными они исходили. Было странно смотреть на это юное лицо, такое суровое и исполненное достоинства, как будто на нем никогда не появлялась улыбка; и было легко представить, что, если бы смерть поразила его, это мало что изменило бы.
  Борода Скшетуского отросла до половины груди, и в этой бороде, среди черных, как вороново крыло, волосков, кое-где виднелись вьющиеся серебряные нити.
  Его товарищи и верные друзья догадывались о его страданиях, потому что он никак их не проявлял. Он был хладнокровен, внешне спокоен и едва ли не более усерден в своей военной службе, чем обычно, и всецело занят надвигающейся войной.
  “ Мы говорили о вашем несчастье, которое в то же время является и нашим собственным, - сказал Заглоба, - ибо Бог нам свидетель, что мы ничем не можем утешиться. Это, однако, было бы бесплодным чувством, если бы мы помогали вам только проливать слезы; поэтому мы решили также пролить кровь, чтобы спасти несчастную леди, если она еще ходит по земле”.
  “ Да вознаградит вас Бог! ” сказал Скшетуский.
  “Мы пойдем с вами даже в лагерь Хмельницкого”, - сказал Володыевский.
  “ Да вознаградит вас Бог! ” повторил Скшетуский.
  - Мы знаем, что вы поклялись искать ее живой или мертвой; поэтому мы готовы хоть сегодня.
  Скшетуский, усевшись на скамейку, уставился в землю и ничего не ответил. Наконец гнев овладел Заглобой. “Неужели он собирается бросить ее?” - подумал он. “Если так, то Бог с ним! Я вижу, что в мире нет ни благодарности, ни памяти. Но еще найдутся люди, которые спасут ее, или мне придется испустить свой последний вздох.
  В комнате воцарилось молчание, прерываемое только вздохами пана Лонгина.
  Тем временем маленький Володыевский подошел к Скшетускому и потряс его за плечо.
  “ Откуда ты сейчас? ” спросил он.
  - От принца.
  - Какие новости? - спросил я.
  -Сегодня ночью я отправляюсь на разведку.
  -Далеко?
  - В Ярмолинцы, если дорога свободна.
  Володыевский посмотрел на Заглобу, и они сразу поняли друг друга.
  “Это в сторону Бара, ” пробормотал Заглоба.
  - Мы пойдем с тобой.
  - Ты должен пойти за разрешением и спросить, не назначил ли тебе принц другую работу.
  “ Мы пойдем вместе. Я хочу спросить еще кое о чем.
  Они встали и ушли. Апартаменты принца находились на некотором расстоянии, на другом конце лагеря. В вестибюле они обнаружили толпу офицеров из разных эскадронов, ибо войска со всех сторон направлялись к Чолганскому камню. Все спешили предложить свои услуги принцу. Володыевскому пришлось подождать некоторое время, прежде чем ему и Подбипенте разрешили предстать перед лицом своего начальника; но чтобы компенсировать это, князь немедленно разрешил им отправиться и выслать несколько русских драгун, которые, притворившись дезертирами из лагеря, должны были бежать к казакам Богуна и расспросить о принцессе. Обращаясь к Володыевскому, он сказал:
  —
  “Я сам найду для Скшетуского разные обязанности, ибо вижу, что страдание поселилось в нем и съедает его. Мне невыразимо жаль его. Он тебе ничего о ней не говорил?
  “Но немного. Сначала он хотел пойти наугад к казакам, но вспомнил, что эскадрон собран в полном составе, — что мы на службе у страны, которую надо спасти прежде всего; поэтому он вообще не явился к вам. Один Бог знает, что происходит внутри него”.
  “ И подвергает его суровому испытанию. Присматривай за ним, ибо я вижу, что ты его верный друг.
  Володыевский низко поклонился и вышел, ибо в этот момент вошел воевода Киевский в сопровождении старосты Стобника, пана Денхоффа и ряда других военных сановников.
  “Ну, и каков результат?” - спросил пан Ян.
  - Я иду с вами, но сначала я должен зайти в свою эскадрилью, потому что мне нужно отправить туда несколько человек.
  - Пойдем вместе.
  Они ушли; и с ними Подбипента, Заглоба и старый Зацвилиховский, который направлялся к своему эскадрону. Недалеко от палаток драгун Володыевского они встретили пана Лаща, который шел, вернее, пошатываясь, во главе нескольких дворян, ибо он и его товарищи были совершенно пьяны. При виде этого Заглоба вздохнул. Эти двое мужчин влюбились друг в друга в Константинове, потому что, с определенной точки зрения, они были похожи друг на друга как две капли воды. Для пана Лаща, хотя и
  грозный рыцарь, страшный против язычников, как немногие люди были страшны, был также известным любителем выпить и застолий, который больше всего на свете любил проводить время, свободное от сражений, молитв, нападений и ссор, в кругу таких людей, как Заглоба, пить вовсю и слушать анекдоты. Он был крупномасштабным дебоширом, который в одиночку вызвал столько беспорядков, столько раз восставал против закона, что в любом другом штате он бы давно расстался с жизнью. Над ним висело больше одного приговора, но даже в мирное время он мало беспокоился об этом; а теперь, во время войны, все еще больше погрузилось в забвение. Он присоединился к князю в Росоловцах и оказал немалую услугу в Константинове; но с тех пор, как они остановились в Збараже, он стал совершенно невыносимым из-за поднятого им шума. Никто не производил регулярного подсчета вина, которое Заглоба пил в своих покоях, или историй, которые он рассказывал, к великому удовольствию хозяина, который уговаривал его приходить каждый день.
  Но с тех пор, как стало известно о взятии Бара, Заглоба помрачнел, утратил чувство юмора и бодрость и больше не навещал пана Лаща. Пан Лащ, действительно, подумал, что веселый шляхтич уехал куда-то из армии, как вдруг увидел его. Он протянул руку и сказал: —
  “ Мои приветствия тебе. Почему ты не навещаешь меня? Что ты делаешь?
  “ Я лечу к Скшетускому, ” мрачно ответил Заглоба.
  Полковник не любил Скшетуского из-за его достоинства и прозвал его “Могила”. Он прекрасно знал о его несчастье, так как присутствовал на банкете в Збараже, когда пришло известие о взятии Бара. Но, будучи по натуре несдержанным и в тот момент пьяным, он не уважал человеческих страданий и, схватив лейтенанта за пуговицу, спросил:
  “Значит, ты плачешь из-за девушки? А она была хорошенькая, хей?”
  “ Отпустите меня, пожалуйста, ” попросил Скшетуский.
  -Подожди!-крикнуля
  “На моем пути к служению ты не можешь командовать мной. Я свободен от тебя”.
  “ Подождите! ” сказал Лэш с упрямством пьяного человека. “ У вас есть служба, а у меня ее нет. Здесь некому мной командовать. Затем, понизив голос, он повторил вопрос: “Но она была хорошенькой, хей?”
  Лейтенант нахмурился. - Говорю вам, сэр, лучше не трогать больное место.
  “ Не трогать? Не бойся! Если она была хорошенькой, значит, она жива.
  Лицо Скшетуского покрылось смертельной бледностью, но он сдержался и сказал: “Надеюсь, я не забуду, с кем говорю...”
  Лаш выпучил глаза. “ Что? Ты мне угрожаешь, угрожаешь,
  — ради одной маленькой девчонки?
  “ Иди своей дорогой! ” крикнул старый Зацвилиховский, дрожа от гнева.
  “ Ах, подлецы, сброд, прислужники! ” взревел командир. - Господа, к вашим саблям!
  Выхватив свою, он бросился на Скшетуского; но в этот момент сталь свистнула в руке Скшетуского, и сабля командира подпрыгнула, как
  птицей пролетев в воздухе, он пошатнулся от удара и во весь рост рухнул на землю.
  Скшетуский больше не наносил ударов. Он побледнел как мертвец, словно оглушенный, и в этот момент поднялась суматоха. С одной стороны ворвались солдаты командующего; с другой драгуны Володыевского вылетели, как пчелы из улья. Многие поспешили наверх, не понимая, в чем дело; загремели сабли; в любой момент суматоха могла перерасти в генеральное сражение.
  К счастью, товарищи Лаща, видя, что люди Вишневецкого прибывают с минуты на минуту, протрезвели от страха, схватили командира и ушли с ним.
  По правде говоря, если бы Лащ имел дело с другими, менее дисциплинированными войсками, они изрубили бы его на мелкие куски своими мечами; но старый Зацвилиховский, опомнившись, просто крикнул: “Стойте!” - и сабли были вложены в ножны. Тем не менее во всем лагере царило волнение, и эхо шума достигло ушей князя как раз в тот момент, когда пан Кушель, находившийся на дежурстве, ворвался в комнату, в которой князь совещался с воеводой Киева, старостой Стобника и паном Денхоффом, и закричал: —
  - Ваше высочество, солдаты сражаются на саблях!
  В этот момент Лэш, бледный и вне себя от ярости, но трезвый, ворвался внутрь, как бомба.
  “Ваше высочество, справедливость! В этом лагере, как и при Хмельницком, — никакого уважения к крови или званию. Сановники короны зарублены саблями! Если ваше высочество не совершит правосудие, не накажет смертью, то я сам совершу это”.
  Принц вскочил из-за стола. “ Что случилось? Кто на тебя напал?
  - Твой офицер, Скшетуский.
  Неподдельное изумление отразилось на лице принца.
  - Скшетуский?
  Внезапно двери открылись, и вошел Зацвилиховский. “Ваше высочество, я был свидетелем”, - сказал он.
  “Я пришел сюда не для того, чтобы объяснять причины, а для того, чтобы требовать наказания”, - воскликнул Лаш.
  Принц обернулся и пристально посмотрел на него. “ Остановитесь! остановитесь! ” сказал он тихо и с нажимом.
  В его глазах и приглушенном голосе было что-то настолько ужасное, что Лаш, хотя и был известен своей дерзостью, сразу замолчал, как будто потерял дар речи, а зрители побледнели.
  “ Говори! ” обратился князь к Зацвилиховскому.
  Зацвилиховский описал все это дело, как комендант, ведомый низменным чувством, недостойным не только сановника, но и дворянина, начал богохульствовать над страданиями пана Скшетуского, а затем бросился на него с саблей; с умеренностью, поистине необычной для его возраста, поручик использовал свое оружие только для отражения нападавшего. Наконец старик закончил свой рассказ так:
  - И поскольку, как известно вашему высочеству, до моего семидесятилетия ложь не запятнала моих уст и не запятнает их, пока я жив, я не мог под присягой изменить ни одному из них
  ни слова в моей истории”.
  Принц знал, что слова Зацвилиховского - золото, и, кроме того, он слишком хорошо знал Лаша. Тогда он ничего не ответил; он просто взял ручку и начал писать. Закончив, он посмотрел на командира.
  “Правосудие свершится по отношению к вам”, - сказал он.
  Командир открыл рот и хотел что-то сказать, но слова почему-то не приходили к нему на ум; он просто упер руку в бедро, поклонился и гордо вышел из комнаты.
  - Еленский, - сказал князь, - ты передашь это письмо пану Скшетускому.
  Володыевский, который не отходил от лейтенанта, был несколько удивлен, увидев вошедшего гонца, так как был уверен, что им придется немедленно предстать перед принцем. Гонец оставил письмо и молча вышел. Прочитав его, Скшетуский передал письмо своему другу.
  “Читай! ” сказал он.
  Володыевский взглянул на него и крикнул: “Повышение до начальника полка!” И, схватив Скшетуского за шею, он поцеловал его в обе
  щеки.
  Полный поручик гусарского полка был почти военным сановником. Капитаном того корабля, в котором служил Скшетуский, был сам князь, а титулярным лейтенантом был пан Суфчинский из Сенчи, человек уже старый и вышедший из строя. Скшетуский долгое время исполнял действительные обязанности в обеих канцеляриях — условия службы, часто встречающиеся в полках, подобных его, в которых первые два места нередко были просто титульными должностями. Капитаном в королевском полку был сам король; в полку примаса - примас.
  Лейтенант и капитан в обоих были высшими придворными сановниками. Фактически ими командовали заместители, которых по этой причине в обычной речи называли полковниками и лейтенантами. Таким реальным лейтенантом или полковником был Скшетуский. Но между фактическим исполнением должности, между достоинством, придаваемым в современной речи, и реальным достоинством все еще была большая разница. В данном случае, в силу своего назначения, Скшетуский стал одним из первых офицеров князя.
  Но в то время как его друзья были переполнены радостью, поздравляя его с новой честью, его лицо ни на мгновение не изменилось, а оставалось точно таким же, суровым и каменным; ибо в мире не было ни должностей, ни почестей, которые могли бы украсить его. Однако он встал и пошел поблагодарить принца.
  Тем временем маленький Володыевский ходил взад-вперед по своей квартире, потирая руки. “Так, так, - сказал он, - в юности назначен лейтенантом в гусарский эскадрон. Я думаю, такого еще ни с кем не случалось”.
  “Если бы Бог только вернул ему счастье!” - сказал Заглоба.
  “ Так оно и есть, так оно и есть. Ты видел, что он не дрожал?
  “Он предпочел бы уйти в отставку”, - сказал пан Лонгин.
  “ Господа, ” вздохнул Заглоба, “ что удивительного! Я бы отдал за нее эти свои пять пальцев, хотя и захватил ими знамя”.
  - Вполне уверен.
  “ Но пан Суфчинский, должно быть, мертв, ” заметил Володыевский.
  - Он наверняка мертв.
  “ Кто же тогда получит звание лейтенанта? Баннерет - юноша и выполняет свои обязанности только после битвы при Константинове.
  Этот вопрос остался без ответа, но сам полковник Скшетуский, вернувшись, принес ответ на него.
  “Милостивый государь, - сказал он пану Подбипенте, - князь назначил вас лейтенантом”.
  “ О Боже мой, Боже мой! ” простонал пан Лонгин, сложив руки, словно в молитве.
  “ С таким же успехом он мог бы назначить свою ливонскую кобылу, ” пробормотал Заглоба.
  - Ну, а разведывательный отряд? - спросил Володыевский
  “ Мы отправимся без промедления, ” ответил Скшетуский.
  - Принц отдал приказ взять с собой много войск?
  - Один казачий и один валашский эскадроны, всего пятьсот человек.
  “Hallo! это экспедиция, а не вечеринка. Если это так, то нам пора отправляться в путь ”.
  “ В дорогу, в дорогу! - повторил Заглоба. - Может быть, Бог поможет нам получить какие-нибудь вести.
  Два часа спустя, точно на закате, четверо друзей выехали из Чолганского камня на юг. Примерно в то же время Лаш покинул лагерь со своими людьми. Множество рыцарей из разных полков были свидетелями его ухода, не жалея криков и насмешек. Офицеры столпились вокруг пана Кушеля, который рассказал причину, по которой командир был уволен, и как это произошло.
  “Я передал приказ принца, - сказал Кушель. - и вы можете поверить, что это была опасная миссия, джентльмены, потому что, когда он прочитал его, он начал мычать, как бык, которого заклеймили железом. Он бросился на меня с мечом,
  — удивительно, что он меня не ударил; но, похоже, он увидел взгляд пана Корицкого
  Немцы окружили его квартиру, и мои драгуны с копьями в руках. Затем он начал кричать: ‘Все в порядке! все в порядке! Я уйду, раз они меня прогоняют. Я пойду к принцу Доминику, который примет меня с благодарностью. Я не буду, - сказал он, - служить с менестрелями; но поскольку я Лэш, я отомщу, поскольку я Лэш; и от этого подлеца, - сказал он, - я должен получить удовлетворение! Я думал, он задохнется от яда; он раз за разом в ярости бил кулаком по столу. И я говорю вам, господа, что я не уверен, что какое-нибудь зло не обрушится на Скшетуского, потому что с командиром шутки плохи. Он упрямый и гордый человек, который еще ни разу не допустил оскорбления. Он смелый и к тому же сановник”.
  “Что может тронуть Скшетуского под защитой князя?” - спросил один из офицеров. “Командир, хотя и готов ко всему, будет опасаться такой руки”.
  Тем временем лейтенант, ничего не зная о клятвах, данных ему командиром, отходил во главе своего отряда все дальше и дальше от лагеря, поворачивая в сторону Ожиговцев, к Бугу и Медведовке. Хотя в сентябре листья на деревьях увяли, ночь была тихой и теплой, как в июле; ибо таким, действительно, был весь тот год, в котором почти не было зимы, а весной все было в цвету в то время, когда в прежние годы в степях еще лежал глубокий снег. После довольно влажного лета первые месяцы осени были сухими и мягкими, с ясными днями и яркими лунными ночами. Они ехали по легкой дороге, не соблюдая особой осторожности, так как находились все еще слишком близко к лагерю, чтобы подвергнуться какому-либо нападению. Они ехали быстро: Скшетуский впереди с несколькими всадниками, а за ним Володыевский, Заглоба и Подбипента.
  - Посмотрите, джентльмены, как лунный свет заливает этот холм!
  - прошептал Заглоба. “ Ты можешь поклясться, что сейчас день. Говорят, что только во время войны бывают такие ночи, чтобы духи могли покинуть свои тела, не стукаясь головой о деревья в темноте, как воробьи о перекладины в сарае, и легче находили дорогу. Сегодня пятница, день Спасителя, в который ядовитые пары не поднимаются от земли, а злые силы не имеют доступа к людям. Мне почему-то становится легче, и мной овладевает надежда”.
  - Это потому, что мы сейчас в пути и предпримем кое-какие спасательные действия.
  “Самое худшее в горе - это сидеть на одном месте. Когда ты садишься верхом, все твое отчаяние улетучивается от тряски, пока ты не стряхнешь его полностью”.
  “Я не верю, — прошептал Володыевский, - что таким образом можно избавиться от всего - например, от любви, которая цепляется за сердце, как древесный клещ”.
  “Если любовь подлинна, - сказал пан Лонгин, - то, даже если ты будешь бороться с ней, как с медведем, она тебя сбросит”.
  Сказав это, Подбипента облегчил свою набухшую грудь вздохом, похожим на вздох кузнечных мехов; но маленький Володыевский поднял глаза к небу, словно ища среди звезд ту, что сияла над принцессой Барбарой.
  Лошади во всей роте начали фыркать, и солдаты ответили:
  “Здоровье, здоровье!” Затем все замолчали, пока какой-то меланхоличный голос не запел в задних рядах:
  - Ты отправляешься на войну, мой мальчик,
  Ты отправляешься на войну!
  Твои ночи будут холодными,
  И твои дни будут жаркими...
  “Старые солдаты говорят, что лошади всегда фыркают как доброе предзнаменование, как говорил мне мой покойный отец”, - сказал Володыевский.
  “Что-то как бы шепчет мне на ухо, что мы едем не зря”, - ответил Заглоба.
  “ Дай Бог, чтобы хоть какое-то утешение вошло в сердце лейтенанта! ” вздохнул пан Лонгин.
  Заглоба начал кивать и вертеть головой, как человек, который не может справиться с какой—то идеей, и наконец сказал:
  “У меня в голове что-то совсем другое, и я должен избавиться от этой мысли, потому что я не могу этого вынести. Вы заметили, что с некоторых пор Скшетуский — я не уверен, может быть, он лукавит, — но все же он, так сказать, меньше, чем кто-либо из нас, думает о спасении этой несчастной дамы”.
  “Чепуха!” - сказал Володыевский. “Он никогда никому ни в чем не признается. Он никогда не был другим”.
  “ Да, насколько это возможно; но просто помните, когда мы подарили ему надежду, он сказал: ‘Да вознаградит вас Бог’, как мне, так и вам, так холодно, как будто это было какое-то обычное дело. И Бог свидетель, с его стороны это было черное дело
  неблагодарность, ибо то, что эта бедная женщина плакала и горевала о нем, не могло быть написано на бычьей шкуре. Я видел это своими собственными глазами”.
  Володыевский покачал головой. “Не может быть, чтобы он отказался от нее, хотя это правда, что в первый раз, когда этот дьявол забрал ее у него в Разлогах, он был в таком отчаянии, что мы боялись, что он сойдет с ума; но теперь он проявляет больше размышлений. Если Бог излил мир в его душу, это лучше. Как истинные друзья, мы обязаны утешиться этим”.
  Затем Володыевский пришпорил коня и помчался к пану Яну, но Заглоба некоторое время молча ехал рядом с Подбипентой.
  - Разве ты не разделяешь моего мнения, что, если бы не было любовных связей, сила зла прекратилась бы в мире?
  “Что бы Бог ни уготовил кому-либо, его не миновать”, - ответил литовец.
  “ Но ты никогда не отвечаешь по существу. Это одно дело, а это совсем другое.
  Кто стал причиной разрушения Трои, хей? И разве эта война не из-за прекрасных локонов? Хмельницкий хотел женщину Чаплинского, или Чаплинский хотел
  У Хмельницкого; и мы ломаем себе шеи из-за их греховных желаний”.
  “Это бесчестные любви, но есть и благородные, через которые умножается слава Божья”.
  “ Теперь ты лучше попал в точку. Но скоро ли ты сам будешь работать на этом винограднике? Я слышал, что тебе связали шарф на войну.
  “ А, брат! брат!
  - Но ведь на пути стоят три головы, не так ли?
  - А, так это правда! - воскликнул я.
  - Что ж, я говорю вам: нанесите хороший удар и сразу же отрежьте их от Хмельницкого, хана и Богуна.
  “О, если бы они только встали в ряд!” - сказал пан Лонгин взволнованным голосом, поднимая глаза к небу.
  Тем временем Володыевский подъехал к Скшетускому и молча смотрел из-под шлема на его бледное лицо, пока, наконец, их стремена не соприкоснулись.
  “Ян, - сказал он, - тебе вредно забываться”.
  “Я не забываюсь, я молюсь”, - ответил Скшетуский.
  “Это святое и похвальное дело; но ты не монах, чтобы заниматься одной молитвой”.
  Пан Ян медленно повернул свое страдальческое лицо к Володыевскому и спросил глухим голосом, полным смертельной покорности: “Скажи мне, Михаил, что мне теперь осталось, кроме монашеской рясы?”
  “Вам остается спасти ее”, - ответил Володыевский.
  “ Я сделаю это, даже если это займет мой последний вздох. Но даже если я найду ее живой, не будет ли слишком поздно? Сохрани меня, о Боже, ибо я могу думать обо всем, только не об этом, Боже, сохрани мой рассудок! Я ничего так не желаю, как спасти ее из этих позорных рук и позволить ей найти убежище, которое я сам буду искать. Очевидно, на это не было воли Божьей. Позволь мне помолиться, Майкл, и не прикасайся к моей кровоточащей ране.
  У Володыевского сжалось сердце. Ему все еще хотелось утешить своего друга, сказать о надежде, но слова не сходили с его губ, и они ехали дальше в унылом молчании. Только губы Скшетуского быстро шевелились в молитве, которой он, очевидно, хотел отогнать страшные мысли. Но маленький рыцарь испугался, когда взглянул на это лицо в лунном свете, потому что оно показалось ему совсем похожим на лицо монаха, суровое, изможденное постом и умерщвлением плоти. И тут этот голос снова запел, где—то сзади:
  “Ты поймешь, бедняга, когда война закончится,
  Ты поймешь, когда война закончится,
  Дома все пусто,
  И твоя кожа вся в ранах.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXVIII.
  Скшетуский так маршировал со своим отрядом, что днем отдыхал в лесах и оврагах, тщательно выставляя пикеты, и продвигался вперед только ночью. Всякий раз, когда он приближался к деревне, он обычно окружал ее так, чтобы ни один человек не выходил, не брал провизию, корм для своих лошадей, но прежде всего собирал информацию о враге; затем он уходил, не причинив вреда людям. Но когда он скрылся из виду, он резко изменил дорогу, чтобы враг в деревне не знал, в каком направлении он ушел. Целью его экспедиции было выяснить, продолжает ли Кривонос со своими сорока тысячами человек осаждать Каменец или, отказавшись от бесплодной осады, направляется на помощь Хмельницкому, чтобы присоединиться к нему для генерального сражения; и далее, что делают добруджийские татары, — перешли ли они уже Днепр и присоединились к Кривоносу, или все еще находятся на другом берегу. Это были важные предметы для польской армии, которые командиры должны были попытаться раздобыть; но, поскольку у них не было опыта, им и в голову не пришло это сделать. Поэтому Ереми взял это бремя на себя. Если окажется, что Кривонос с ордами из Белгорода и Добруджи снял осаду неприступного Каменца и направляется к Хмельницкому, то им надлежит атаковать последнего как можно быстрее, пока он не достиг своего наивысшего могущества.
  Тем временем главнокомандующий. Князь Доминик Заславский Острожский не спешил, и ко времени отъезда Скшетуского его ожидали в лагере через два-три дня. Очевидно, он пировал по дороге, по своему обыкновению, и чувствовал себя хорошо; но самый благоприятный момент для сокрушения власти Хмельницкого проходил, и князь Ерема был в отчаянии при мысли, что, если война будет продолжаться таким образом, не только Кривонос и силы за Днестром придут к Хмельницкому вовремя, но и сам хан во главе всех сил из Перекопа, Ногая и Азова.
  В лагере разнеслись вести, что хан уже переправился через Днепр и день и ночь движется на запад с двумястами тысячами всадников; но проходил день за днем, а принц Доминик не появлялся. Становилось все более и более вероятным, что войскам у Чолганского Камня придется столкнуться с силами, в пять раз превосходящими их по численности, и в случае поражения ничто не помешает врагу прорваться в сердце Речи Посполитой через Краков и Варшаву.
  Кривонос был тем более опасен, что в случае, если командиры пожелают продвинуться в сердце Украины, он, двинувшись от Каменца прямо на север, к Константинову, мог преградить им путь к отступлению, и в любом случае они оказались бы тогда меж двух огней. Поэтому Скшетуский решил не только получить информацию о Кривоносе, но и проверить его. Проникнутый важностью этой задачи, от выполнения которой частично зависела судьба всей армии, он охотно рискнул своей собственной жизнью и жизнями своих солдат, хотя это предприятие можно было бы счесть безумным, если бы у молодого рыцаря хватило духу
  намерение пятью сотнями человек противостоять в наступательном сражении сорока тысячам человек из Кривоноса, усиленных ордами из Белгорода и Добруджи. Но Скшетуский был слишком опытным солдатом, чтобы бросаться в безумные авантюры, и он прекрасно понимал, что в случае сражения поток через час смоет его самого и его людей. Он ухватился за другие средства. Он распространил среди своих солдат слух, что они были всего лишь авангардом целой дивизии ужасного принца, и этот слух он распространил повсюду, на всех фермах, в деревнях и городах, через которые ему довелось проезжать. И действительно, она распространилась подобно вспышке молнии по Збручу, Смотричу, Студенице, Ушке, Калусику, а от них достигла Днестра и полетела дальше, словно гонимая ветром, от Каменца до Ягорлика. Это повторили турецкие паши в Хотиме, запорожцы в Ямполе и татары в Рашкове. И снова раздался тот знаменитый крик: “Ярема идет!”, от которого замирали сердца восставших людей и от которого они трепетали, не зная ни дня, ни часа.
  И никто не усомнился в правдивости этого сообщения. Командиры обрушились бы на Хмельницкого, а Ереми — на Кривоноса, - это было в порядке вещей.
  Кривонос сам поверил в это, и у него опустились руки. Что ему оставалось делать?
  Двинуться на принца? В Константинове в его людях был другой дух, и у него было больше войск; тем не менее, они были разбиты, опустошены, едва спаслись своими жизнями. Кривонос был уверен, что его казаки будут отчаянно сражаться против всех других армий Речи Посполитой и против любого другого вождя, но с приближением Ереми они унесутся прочь, как стая лебедей перед орлом или как степной чертополох под порывом ветра.
  Ждать принца в Каменце было еще хуже. Кривонос решил поспешить на восток, до Брацлава, чтобы избежать встречи с его злым духом и двинуться в сторону Хмельницкого. Правда, он знал, что, кружа таким образом, он не прибудет вовремя; но, по крайней мере, он услышит о результатах в этом сезоне и позаботится о собственной безопасности.
  С ветром пришло новое сообщение о том, что Хмельницкий уже потерпел поражение.
  Скшетуский распространил это намеренно, как и предыдущий отчет. На этот раз несчастный Кривонос не знал, что делать.
  Позже он еще больше преисполнился решимости двинуться на восток и продвинуться как можно дальше в степи; может быть, ему удастся встретить татар и найти у них убежище. Но прежде всего он хотел быть уверенным; поэтому он тщательно искал среди своих полковников человека, которому можно доверять и который был бы готов ко всему, чтобы послать его с отрядом за информацией. Но выбор был трудным; не хватало добровольцев, и было абсолютно необходимо найти человека, который, если бы он попал в руки врага, не раскрыл бы планы отступления, даже если бы его сожгли огнем, насадили на кол или расколотили на колесе. Наконец Кривонос нашел этого человека. Однажды ночью он приказал позвать Богуна и сказал ему: —
  “Слышишь, Юрку, мой друг Ярема идет на нас с большим войском; мы все погибнем, несчастные!”
  “Я слышал, что он приезжает, — ты уже говорил об этом, отец.
  Но почему мы должны погибнуть?”
  “ Мы не можем противостоять ему. Мы могли бы противостоять другому, но не Ереме. Казаки боятся его.
  “ Но я его не боюсь. Я разбил вдребезги его полк в Васильевке за Днепром.
  “Я знаю, что ты его не боишься; твоя слава казака и героя равна его славе князя. Но я не могу дать ему бой, потому что мои казаки не желают этого. Вспомни, что они говорили на совете, — как они бросились на меня с саблями, потому что я хотел повести их на бойню”.
  - Тогда мы пойдем на Хмельницкого; там мы найдем кровь и добычу.
  “Говорят, что Хмельницкий уже побежден”.
  “ Я в это не верю, отец Максим. Хмельницкий - лиса; он не нападет на поляков без татар”.
  “ Я тоже так думаю, но мы должны выяснить. Тогда мы могли бы обойти этого дьявола Ереми и присоединиться к Хмелю; но нам нужна информация. Теперь, если бы кто-нибудь, кто не боится Ереми, пошел с отрядом брать пленных, я бы наполнил его шапку красными блестками ”.
  “Я пойду, отец Максим, — не за блестками, а за казачеством, за героической славой”.
  “Ты следующий после меня атаман, и поскольку ты готов уйти, ты станешь первым атаманом над казаками, добрый герой, ибо ты не боишься Ереми. Ступай, мой сокол, и отныне тебе остается только просить о том, чего ты хочешь. Что ж, говорю вам, если бы вы не собирались ехать, я бы поехал сам; но это не мое дело.
  “Нет; ибо, если бы ты ушел, отец, казаки сказали бы, что ты спасаешь свою голову, и рассеялись бы по свету, но когда я уйду, их храбрость возрастет”.
  “ Мне дать тебе много людей? - Спросил я.
  “ Я не возьму с собой много людей; легче спрятаться и подойти с небольшим отрядом.
  Но дайте мне около пятисот хороших воинов, и моя голова за это, я приведу вам осведомителей — не солдат, а офицеров, от которых вы узнаете все”.
  “Уходите немедленно! Из Каменца радостно стреляют из пушек — спасение полякам и гибель нам, невинным”.
  Богун вышел и сразу же начал собираться в дорогу. Его герои, как это было принято в подобных случаях, напивались до изнеможения,
  “прежде чем мать-Смерть прижмет их к своей груди”. Он тоже пил с ними, пока не захмелел от горелки.
  Он резвился и пировал, потом наполнил бочку дегтем и, как был, в парче и сарже, прыгнул в нее, пару раз перекувырнулся, один раз через голову, и крикнул:
  “Я черен, как Мать Ночь. Польские глаза меня теперь не увидят!”
  Он раскатался по персидским коврам, вскочил на коня и ускакал.
  За ним во тьме ночи топали его верные герои, сопровождаемые криками: “Слава! Удача!”
  Скшетуский уже двинулся к Ярмолинцам, где, встретив сопротивление, крестил горожан кровью и, сказав им, что князь Ерема прибудет на следующий день, дал отдых своим усталым лошадям и людям. Затем, собрав своих офицеров на совет, он сказал им:
  “До сих пор Бог даровал нам успех. По ужасу, охватившему крестьян, я вижу также, что они принимают нас за авангард принца и полагают, что за нами следует все его войско. Однако мы должны следить за тем, чтобы они не одумались, когда увидят, что одна компания действует повсюду ”.
  “ И долго мы будем так плутать? ” спросил Заглоба.
  - Пока мы не узнаем, что определил Кривонос.
  - Значит, мы можем не успеть к битве в лагере?
  - Может, и нет.
  “Что ж, я этому не рад”, - сказал Заглоба. “Я немного потренировался с негодяями в Константинове. Я кое-что у них там перенял, но это мелочь. У меня теперь пальцы чешутся”.
  “ Возможно, тебе предстоит больше сражений, чем ты ожидаешь, ” серьезно ответил пан Ян.
  “Как это?” - спросил несколько встревоженный Заглоба.
  “ Ну, в любой день мы можем наткнуться на врага, и хотя мы здесь не для того, чтобы преграждать дорогу оружием, нам придется защищаться. Но вернемся к теме. Мы должны оккупировать больше территории, чтобы они могли знать о нас сразу в нескольких местах; рубить упрямцев здесь и там, чтобы сеять ужас; и повсюду распространять донесения. Поэтому я думаю, что мы должны расстаться”.
  “Я тоже так думаю”, - сказал Володыевский. “Мы вырастем в их глазах, и те, кто сбежит в Кривонос, будут говорить о легионах”.
  “Что ж, лейтенант, ты здесь главный, отдавай приказы”, - сказал Подбипента.
  “Я поеду через Зиньков в Солодковец и дальше, если смогу”, - сказал Скшетуский. - Ты, Подбипента, отправишься прямо в Татаржиски, а ты, Михаил, отправляйся в Купин, а Заглоба направится к Збручу, недалеко от Сатанова.
  “Я!” - воскликнул Заглоба.
  “ Да. Ты человек мыслящий и полон хитростей. Я предполагал, что вы возьметесь за это предприятие добровольно, но если нет, сержант Космач возглавит четвертую группу.
  “Я возьму его под свое командование”, - воскликнул Заглоба, которого внезапно ослепила мысль, что он будет лидером отдельной партии. - Если я и спросил, то только потому, что мне жаль с тобой расставаться.
  “Но есть ли у вас опыт в военных вопросах?” - спросил Володыевский.
  “Есть ли у меня опыт? Ни одному аисту еще не пришло в голову преподнести тебя в подарок твоим отцу и матери, когда я командовал более крупными отрядами людей, чем этот. Я всю свою жизнь прослужил в армии и должен был бы прослужить до сих пор, если бы не заплесневелое печенье, которое застряло у меня в желудке и оставалось там три года. Мне нужно было съездить за безоаром в Галац, подробности путешествия я расскажу в свое время, но сейчас я спешу в дорогу”.
  “Тогда продолжайте и распространяйте слухи о том, что Хмельницкий разбит и что князь миновал Плоскиров”, - сказал Скшетуский. “Не берите первого попавшегося информатора, но когда вы встретите разведывательные группы из Каменца, постарайтесь найти людей, которые могут предоставить информацию о Кривоносе, потому что те, кто у нас сейчас есть, рассказывают противоречивые истории”.
  “Я надеюсь, что смогу встретиться с самим Кривоносом. Я надеюсь, что он захочет отправиться в разведывательную экспедицию. Я должен угостить его перцем и имбирем. Не бойся! Я научу негодяев петь и танцевать, если уж на то пошло.
  “Через три дня мы снова встретимся в Ярмолинцах, а теперь каждый в свою дорогу”, - сказал Скшетуский. “ И я умоляю вас пощадить ваших людей.
  “ Через три дня в Ярмолинцах, ” повторили Володыевский, Заглоба и Подбипента.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXIX.
  Когда Заглоба оказался один во главе своего отряда, он почувствовал себя как-то неуютно и ужасно встревожился и многое бы отдал, чтобы иметь рядом с собой Скшетуского, Володыевского или пана Лонгина, которыми в душе он восхищался изо всех сил и рядом с которыми чувствовал себя в полной безопасности, настолько слепо он верил в их ресурсы и храбрость. Поэтому поначалу он ехал довольно мрачно во главе своего отряда и, подозрительно озираясь по сторонам, прикидывал в уме опасности, с которыми мог столкнуться, и бормотал:
  “Всегда было бы оживленнее, если бы кто-нибудь из них был здесь. Для чего бы Бог ни предопределил человека, для этого он его и создал; а этим троим следовало родиться слепнями, потому что они любят сидеть в крови. Они на войне так же, как другие мужчины на кубке, или как рыбы в воде. Война - это их игра. У них легкие желудки, но тяжелые руки. Я видел Скшетуского за работой и знаю, каким мастерством он обладает. Он проникает сквозь людей, как монахи сквозь их молитвы. Это его любимая работа. Этот литовец, у которого нет своей головы, ищет три чужие головы, и ему нечем рисковать. Я знаю этого малыша меньше всего, но он, должно быть, необычная оса, судя по тому, что я видел в Константинове, и по тому, что мне рассказывает о нем Скшетуский, — он, должно быть, оса! К счастью, он марширует недалеко от меня, и я думаю, что мне лучше присоединиться к нему, потому что, если я буду знать, куда идти, пусть утки растопчут меня!”
  Заглоба чувствовал себя таким одиноким в этом мире, что сжалился над собственным одиночеством.
  “В самом деле!” - пробормотал он. “Каждому человеку есть на кого положиться; но как обстоит дело со мной? У меня нет ни товарища, ни отца, ни матери. Я сирота, и на этом все!”
  В этот момент к нему подошел сержант Космач. “Командир, куда мы направляемся?” - спросил он.
  “ Куда мы направляемся? ” повторил Заглоба. “ Что? Внезапно он выпрямился в седле и подкрутил ус. “В Каменец, если такова будет моя воля! Ты понимаешь?”
  Сержант поклонился и молча удалился в строй, не в силах объяснить себе, на что рассердился командир. Но Заглоба бросал угрожающие взгляды на соседей, потом притих и пробормотал дальше: —
  “Если я поеду в Каменец, я позволю нанести мне сотню ударов палкой по подошвам ног по турецкому обычаю. Тфу! тфу! Если бы со мной был только один из этих парней, тогда я почувствовал бы больше смелости. Что мне начать делать с этими людьми? Я предпочел бы остаться один, потому что в одиночестве человек доверяет хитрости. Но теперь нас слишком много для хитроумных действий и слишком мало для обороны. Очень неудачная идея Скшетуского разделить отряд!
  И куда мне идти? Я знаю, что у меня за спиной, но кто скажет мне, что впереди, и кто заверит меня, что тамошние дьяволы не расставили какую-нибудь ловушку? Кривонос и Богун, славная пара, — пусть дьяволы сдерут с них кожу! Боже, защити меня хотя бы от Богуна! Скшетуский хочет встретиться с ним; да услышит его Господь!— Я желаю ему того же, чего желаю себе, ибо я его друг, — аминь! Я отправлюсь в Збруч, вернусь в Ярмолинцы и приведу им больше информаторов, чем им самим нужно. Это несложно.
  Космач приблизился. - Командир, за холмом видны несколько всадников.
  “ Пусть они убираются к дьяволу! Где они, где?
  - Там, на другой стороне холма, я увидел флаги.
  -Войска?
  - Похоже, это войска.
  “ Пусть их покусают собаки! Их много?
  “ Ты не можешь сказать наверняка, потому что они далеко. Мы могли бы спрятаться здесь, за этими скалами, и напасть на них врасплох, потому что их дорога лежит в этой стороне. Если их слишком много, пан Володыевский недалеко; он услышит выстрелы и поспешит к нам на помощь.
  Смелость внезапно ударила в голову Заглобе, как вино. Возможно, отчаяние дало ему такой импульс к действию; возможно, надежда на то, что Володыевский все еще рядом. Достаточно того, что он взмахнул обнаженной саблей, страшно закатил глаза и закричал: —
  “Прячься за камнями! Мы покажем этим негодяям— ” Обученные солдаты принца скрылись за скалами и в мгновение ока выстроились в боевой порядок, готовые к внезапной атаке.
  Прошел час. Наконец послышался шум приближающихся людей. Эхо донесло звуки радостных песен, а мгновение спустя послышались звуки скрипок,
  звуки волынок и барабана достигли ушей людей, притаившихся в засаде. Сержант снова подошел к Заглобе и сказал:
  “ Это не войска, командир, и не казаки. Это свадьба.
  “ Свадьба? Я сыграю им мелодию, пусть немного подождут.
  Сказав это, он выехал, а за ним и солдаты, выстроившись в линию на дороге. “ За мной! ” угрожающе крикнул Заглоба.
  Шеренга перешла на рысь, затем на галоп и, обогнув утес, внезапно остановилась перед толпой людей, напуганных и сбитых с толку неожиданным зрелищем.
  “ Стойте! стойте! ” раздались крики с обеих сторон.
  Это была действительно крестьянская свадьба. Впереди ехали волынщик, флейтист, скрипач и два барабанщика, уже несколько опьяневшие и фальшиво игравшие танцевальную музыку. Позади них стояла невеста, бойкая молодая женщина
  в темном жакете, с распущенными по плечам волосами. Ее окружали подружки невесты, они пели песни и несли в руках венки. Все девушки сидели верхом на лошадях, по-мужски, украшенные полевыми цветами. Издали они выглядели как отряд красивых казаков. В другом ряду ехал жених на крепком коне со своими дружками жениха, с венками на длинных шестах, похожих на пики. Замыкали процессию родители молодоженов и гости, все верхом на лошадях. В легких повозках, устланных соломой, было запряжено несколько бочонков горилки, медовухи и пива, которые распространяли приятный запах по неровной каменистой дороге.
  “Стой! стой!” - закричали с обеих сторон. Свадебная процессия пришла в замешательство. Молодые девушки испуганно вскрикнули и отступили в тыл.
  Молодые люди и старшие друзья жениха бросились вперед, чтобы защитить молодых женщин от неожиданного нападения.
  Заглоба подскочил к ним и, размахивая саблей, которая сверкала в глазах охваченных ужасом крестьян, начал кричать:
  “Ха, вы, погонщики волов, собачьи хвосты, мятежники! Вы хотели присоединиться к восстанию! Вы на стороне Хмельницкого, негодяи! Вы собираетесь что-то разнюхать; вы преграждаете дорогу войскам, поднимаете руку на шляхту! О, я дам вам это, мерзкие духи псов! Я прикажу заковать вас в цепи, опустошить, о негодяи, язычники! Теперь ты заплатишь за все свои преступления”.
  Конюх, старый и белый, как голубь, соскочил с коня, подошел к вельможе и, смиренно держась за его стремя, стал кланяться ему в пояс и умолять:
  “Смилуйся, светлейший рыцарь! Не губи бедных людей! Бог нам свидетель, что мы невиновны. Мы не собираемся бунтовать. Мы идем из церкви в Гусятине. Мы венчали нашего родственника Дмитрия, кузнеца, с Ксенией, дочерью бондаря. Мы приехали со свадьбой и танцами”.
  “ Это невинные люди, ” прошептал сержант.
  “ Прочь с глаз моих! Они негодяи; они пришли от Кривоноса на свадьбу! ” взревел Заглоба.
  “Пусть чума убьет его!” - воскликнул старик. “Мы никогда не видели его своими глазами; мы бедные люди. Смилуйся над нами, безмятежный господин, и дай нам пройти; мы никому не причиняем вреда и знаем свой долг.
  “Ты отправишься в Ярмолинцы в оковах!”
  Мы пойдем туда, куда ты прикажешь. Повелитель наш, тебе приказывать, а нам повиноваться. Но ты окажешь нам услугу, безмятежный рыцарь! Прикажите своим солдатам не причинять нам вреда, и вы сами простите нас, простых людей. Мы сейчас смиренно бьем вам челом, чтобы вы выпили с нами за счастье новобрачных. Пейте, ваша милость, на радость простым людям, как повелевают Бог и святое Евангелие”.
  “ Но не думайте, что я прощу вам, если выпью, ” резко сказал Заглоба.
  “Нет, нет, милорд”, - радостно воскликнул старик. - “Мы и не мечтаем об этом.
  Эй, музыканты! ” крикнул он. - пойте за светлого рыцаря, потому что светлейший рыцарь добр; а вы, молодые люди, поспешите за медом, сладким медом для рыцаря; он не причинит вреда бедным людям. Скорее, мальчики, скорее! Мы благодарим тебя, наш господь”.
  Молодые люди со скоростью ветра подбежали к бочонкам; и тотчас же зазвучали барабаны, пронзительно заскрипели скрипки, дудочник надул щеки и принялся зажимать духовую сумку подмышкой. Дружки жениха покачали венками на шестах, ввиду чего солдаты начали проталкиваться вперед, подкручивать усы, смеяться и смотреть на невесту через плечи молодых парней. Песня зазвучала снова. Ужас прошел, и тут и там тоже слышалось радостное “У-ха! у-ха!”
  Брови Заглобы не сразу стали безмятежными. Даже когда ему принесли кварту медовухи, он все равно пробормотал про себя: “О, негодяи, негодяи!” Даже когда он погрузил свои усы в темную поверхность медовухи, морщинки на его бровях не разгладились. Он поднял голову, прищурился и, причмокивая губами, начал пробовать жидкость на вкус; затем на его лице отразились удивление, но и негодование.
  “В какие времена мы живем!” - пробормотал он. “Отбросы пьют такой мед. O
  Господи, ты видишь это и не бросаешь стрелы! Затем он поднял чашу и осушил ее до дна.
  Тем временем осмелевшие гости пришли всей своей компанией умолять его не причинять им вреда и пропустить их; и среди них была невеста Ксения, робкая, дрожащая, со слезами на глазах, раскрасневшаяся и прекрасная, как утренняя заря. Приблизившись, она сложила руки. “ Будь милостив, господь наш! ” и она поцеловала желтый сапог Заглобы.
  Сердце аристократа в одно мгновение стало мягким, как воск. Он ослабил свой кожаный пояс, начал шарить в нем и, найдя последнюю золотую блестку из тех, что подарил ему князь Ереми, сказал Ксении:
  “ Вот! да благословит тебя Господь, как он благословляет всякую невинность!
  Волнение не позволяло говорить дальше, потому что эта стройная темнобровая Ксения напомнила ему принцессу, которую Заглоба любил по-своему.
  - Где она сейчас, бедняжка, и охраняют ли ее небесные ангелы?
  думал он, совершенно подавленный, готовый обнять каждого и стать для всех братом.
  Гости на свадьбе, видя этот барский поступок, начали кричать от радости, петь и толпиться к нему, чтобы целовать его одежду. “Он добрый”, - повторили в толпе. “Он золотой Поляк! он раздает блестки, он не причиняет вреда, он добрый господин. Слава ему, удачи ему!” Скрипач дрожал, он так усердно работал; руки барабанщиков устали. Старый бондарь, очевидно, трус до мозга костей, до этого момента держался в тылу. Теперь он выступил вперед вместе со своей женой, бондаркой, и древней кузнецом, матерью жениха; и теперь они начали такие поклоны в пояс и настойчивые приглашения в дом на свадьбу, потому что иметь такого гостя было славой и счастливым предзнаменованием для молодой пары; в противном случае им грозило несчастье.
  Вслед за ними поклонились жених и темнобровая Ксения, которая, хотя и была простой девушкой, в мгновение ока поняла, что ее просьба подействовала сильнее, чем любая другая. Лучшие люди кричали, что ферма недалеко, не в стороне от рыцарской дороги; что старый бондарь богат и приготовит медовуху гораздо лучше этой. Заглоба пристально посмотрел на солдат; все шевелили усами, как кролики своими бакенбардами, предвкушая для себя разные прелести в танцах и выпивке. Поэтому, хотя они и не просили разрешения ехать, Заглоба сжалился над ними, и через некоторое время друзья жениха, молодые женщины и солдаты направлялись на ферму в полном согласии.
  На самом деле ферма была недалеко, а старый бондарь богат. Поэтому свадьба была шумной; все сильно выпили, и Заглоба так распустился, что был первым во всем. Вскоре начались странные церемонии. Старухи отвели Ксению в комнату и, запершись с ней, долго оставались там; потом вышли и объявили, что молодая женщина была как голубка, как лилия. Вслед за этим в собрании воцарилась радость; поднялся крик:
  “Слава! счастье!” Женщины начали хлопать в ладоши, молодые люди топали ногами; каждый танцевал сам по себе, с квартовым кубком в руке, который он опорожнял за “славу и счастье” перед дверью комнаты. Пан Заглоба тоже танцевал, подчеркивая важность своего рождения только тем, что выпил перед дверью не кварту, а полгаллона. Затем друзья бондаря и жена кузнеца проводили юного Дмитрия до двери; но поскольку у юного Дмитрия не было отца, они поклонились Заглобе, чтобы занять его место. Заглоба согласился и вошел вместе с остальными. В это время в доме все стихло, но солдаты, выпивавшие во дворе перед коттеджем, кричали: “Аллах!”
  от радости, по-татарски, и стреляли из пистолетов.
  Величайшее ликование и шум поднялись, когда родители снова появились в главной комнате. Старый бондарь с восторгом обнял жену кузнеца, молодые люди подошли к жене бондаря и подняли ее с ног, а женщины прославили ее за то, что она берегла свою дочь, как око в своей голове, берегла ее, как голубку и лилию. Затем Заглоба начал танец с ней. Они начали притопывать друг перед другом; и он, отбивая такт руками, прыгнул в присядку, подпрыгнул так высоко и так колотил по полу своими подкованными металлом каблуками, что от досок полетели куски, а пот обильно выступил у него на лбу. За ними последовали другие — те, у кого было свободное место для танцев в комнате, и те, у кого его не было во дворе, — девушки с юношами и солдатами.
  Время от времени бондарь заказывал новые бочонки. Наконец весь свадебный пир был перенесен из дома во двор; кучи сухого чертополоха и смолистой сосны были подожжены, потому что опустилась темная ночь, и веселье сменилось вовсю попойкой. Солдаты стреляли из своих пистолетов и мушкетов, как во время боя.
  Заглоба, багровый, покрытый испариной, шатающийся на ногах, забыл, что с ним происходит, где он находится; сквозь пар, поднимавшийся от его волос, он видел лица своих артистов, но даже если бы его посадили на кол, он не смог бы сказать, что это были за артисты. Он вспомнил, что был на свадьбе, но чья это была свадьба? Ha! должно быть, это свадьба пана Яна и принцессы. Эта идея показалась ему наиболее вероятной и в конце концов засела у него в голове, как гвоздь, и наполнила его такой радостью, что он начал кричать как сумасшедший: “Долгих лет жизни! давайте любить друг друга, братья!” и время от времени он наполнял новые полгаллона. “За ваш успех, братья! За здоровье принца! Процветания нам! Да минует этот пароксизм нашу страну!” Тогда он залился слезами и, спотыкаясь, направился к бочонку, спотыкаясь все больше и больше, потому что на земле, как на поле битвы, лежало множество неподвижных тел. “О Боже!” - воскликнул Заглоба,
  “в этой Речи Посполитой у тебя больше не осталось мужественности! Есть только два человека, которые умеют пить, — один пан Лащ, а другой Заглоба. Что же касается остального, Боже мой, Боже мой! И он печально возвел глаза к небу.
  Тогда он увидел, что небесные тела больше не были неподвижно закреплены на небосводе, как золотые гвозди, но некоторые дрожали, как будто хотели сорваться со своих мест; другие кружились в хороводе; третья группа из них танцевала казачку лицом к лицу друг с другом. Тогда Заглоба впал в страшную задумчивость и сказал своей задумчивой душе:
  “Возможно ли, что я единственный во вселенной не пьян?” Но вдруг сама земля задрожала, как звезды, в безумном вихре, и Заглоба во весь рост рухнул на землю.
  Вскоре ему стали сниться ужасные сны. Казалось, что кошмары сидят у него на груди, давят на него, прижимая к земле, связывая по рукам и ногам. В то же время суматоха и как бы звуки выстрелов поразили его уши; ослепительный свет проник сквозь его закрытые веки и ударил в глаза нестерпимой вспышкой. Он хотел встать, открыть глаза и не мог. Он чувствовал, что с ним происходит что—то необычное, что его голова запрокидывается назад, как будто его несут руки и ноги. Затем его охватил страх; он почувствовал себя плохо, очень плохо, очень тяжело. Сознание частично вернулось, но странно, потому что в компании с такой слабостью, какой он никогда в жизни не испытывал. Он снова попытался пошевелиться, но когда у него ничего не вышло, он снова проснулся и открыл веки.
  Затем его взгляд встретился с парой глаз, которые жадно смотрели на него; их зрачки были черными, как уголь, и такими зловещими, что Заглоба, теперь окончательно проснувшийся, в первый момент подумал, что на него смотрит дьявол. Он снова закрыл глаза и снова быстро открыл их. Эти глаза смотрели на него неотрывно, упрямо. Лицо показалось ему знакомым. Внезапно он задрожал до мозга костей, его покрыл холодный пот, а по позвоночнику к ногам пробежали тысячи муравьев. Он узнал лицо Богуна!
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XL.
  Заглоба лежал связанный по рукам и ногам к своей собственной сабле, которая была перекинута у него под коленями, в той самой комнате, в которой праздновалась свадьба.
  Грозный вождь сидел поодаль на скамье и любовался ужасом пленника.
  “ Добрый вечер! ” сказал он, увидев открытые веки своей жертвы.
  Заглоба ничего не ответил, но в мгновение ока пришел в себя, как будто никогда не подносил ко рту ни капли вина; муравьи, которые пробирали его до пяток, вернулись к голове, и мозг в костях похолодел как лед. Говорят, что тонущий человек в последний момент ясно видит все свое прошлое, что он все вспоминает и отдает себе отчет в том, что с ним происходит. Такой ясностью видения и памяти обладал Заглоба в тот час; и последним выражением этой ясности был беззвучный крик, не сорвавшийся с губ:
  - Сейчас он сдерет с меня кожу.
  И главный повторил тихим голосом: “Добрый вечер!”
  “Брр! ” подумал Заглоба. - Я бы предпочел отправиться к фуриям“.
  - Вы что, не узнаете меня, благородный лорд?
  “В лоб, в лоб! Как ваше здоровье?”
  - Неплохо; но что касается вашего, я займусь этим сам.
  “Я не просил Бога о таком враче и сомневаюсь, что смогу переварить ваше лекарство; но да будет воля Божья”.
  “Что ж, ты вылечил меня; теперь я отблагодарю тебя в ответ. Мы старые друзья. Ты помнишь, как перевязал мне голову в Разлогах, не так ли?
  Глаза Богуна заблестели, как два карбункула, а линия его усов растянулась в жуткой улыбке.
  “Я помню, - сказал Заглоба, - что мог бы ударить тебя ножом, но не сделал этого”.
  “ Но я ударил тебя ножом или думаю ударить? Нет! Для меня ты милая, ненаглядная, и я буду охранять тебя, как око в моей голове”.
  “Я всегда говорил, что вы благородный кавалер”, - сказал Заглоба, делая вид, что принимает слова Богуна всерьез. В то же время в его голове промелькнула мысль: “Очевидно, он готовит для меня какое-то особое лакомство. Я не умру просто так”.
  “ Ты хорошо говоришь, ” продолжал Богун. - Ты тоже благородный кавалер, поэтому мы искали и нашли друг друга.
  “Что верно, так это то, что я не искал тебя; но я благодарю тебя за доброе слово”.
  “ Скоро ты будешь благодарен мне еще больше, а я буду благодарен тебе за то, что ты отвез молодую женщину из Разлогов в Бар. Там я нашел ее; и я хотел бы пригласить тебя на свадьбу, но это будет не сегодня и не завтра, -
  сейчас идет война, а ты старый человек, возможно, ты не доживешь до нее”.
  Заглоба, несмотря на ужасное положение, в котором он оказался, навострил уши. “ На свадьбу! - пробормотал он.
  “А ты как думал?” - спросил Богун. “Что я крестьянин, чтобы удерживать ее без священника или не настаивать на венчании в Киеве. Ты привел ее в Бар не ради крестьянина, а ради атамана и гетмана.
  “Очень хорошо!” - подумал Заглоба. Затем он повернул голову к Богуну. “Прикажи развязать меня”, - сказал он.
  “О, полежи немного, полежи немного! Ты отправишься в путешествие. Ты старый человек, и тебе нужен отдых перед дорогой.
  - Куда вы хотите меня отвести? - спросил я.
  “Ты мой друг, поэтому я отведу тебя к другому моему другу, Кривоносу. Тогда мы оба подумаем, как сделать это приятным для тебя.
  “ Мне будет жарко, ” пробормотал Заглоба, и муравьи снова забегали у него по спине. Наконец он заговорил:
  “Я знаю, что ты злишься на меня; но несправедливо, видит Бог. Мы жили вместе, и в Чигирине выпили не одну бутылку. Я питал к тебе отеческую любовь за твою рыцарскую отвагу; лучшей любви ты не нашел во всей Украине. Не правда ли? Каким образом я перешел тебе дорогу? Если бы я не поехал с тобой в Разлоги, мы бы жили до сих пор в доброй дружбе; и зачем я поехал, если не из дружбы к тебе? И если бы ты не пришел в ярость, если бы ты не убил тех несчастных людей, — Бог смотрит на меня, — я бы не встал у тебя на пути. Зачем мне вмешиваться в дела других людей? Я бы предпочел видеть девушку твоей; но твои татарские ухаживания за моей совестью были тронуты, и, кроме того, это был дворянский дом. Ты сам не поступил бы иначе. Более того, я мог бы стереть вас с лица земли с величайшей выгодой для себя.
  И почему я этого не сделал? Потому что я дворянин. Стыдись и себя, ибо я знаю, что ты хочешь отомстить мне. Как бы то ни было, девушка в твоих руках. Чего ты хочешь от меня? Разве я не охранял, как око в своей голове, эту твою собственность? Поскольку вы уважали ее, видно, что у вас есть рыцарская честь и совесть; но как вы протянете ей руку, которую обагряете моей невинной кровью? Как ты скажешь ей: "Человека, который провел тебя сквозь толпу и татар, я предал мучениям’?
  Имей стыд и освободи меня от этих уз и из этого плена, в который ты захватил меня предательством. Ты молод и не знаешь, что может тебя ожидать, и за мою смерть Бог накажет тебя в том, что тебе дороже всего”.
  Богун поднялся со скамьи, бледный от ярости, и, подойдя к Заглобе, заговорил сдавленным от ярости голосом:
  “Нечистая свинья! Я прикажу сорвать с тебя ремни, я сожгу тебя на медленном огне, я воткну в тебя шипы, я разорву тебя на тряпки”.
  В приступе ярости он схватился за нож, висевший у него на поясе, и на мгновение судорожно сжал его в руке. Лезвие уже сверкнуло в глазах Заглобы, когда вождь сдержался, сунул нож обратно в ножны и крикнул: “Мальчики!”
  В комнату вошли шестеро запорожцев.
  - Возьми эту польскую падаль, брось ее в конюшню и охраняй, как глаз в своей голове!
  Казаки схватили Заглобу — двое за руки и ноги, один сзади за волосы, — вынесли его из дома, пронесли через двор и бросили на навозную кучу в стоявшей сбоку конюшне. Затем они закрыли дверь. Пленника окружила полная темнота, но в щели между досками стены и сквозь дыры в соломенной кровле кое-где проникал тусклый ночной свет. Через некоторое время глаза Заглобы привыкли к темноте. Он огляделся и увидел, что в хлеву нет ни свиней, ни казаков. Разговор последнего, однако, отчетливо доносился до него через все четыре стены. Очевидно, все здание было плотно окружено; но, несмотря на эту охрану, Заглоба глубоко вздохнул.
  Во-первых, он был жив. Когда Богун занес над ним свой нож, он был убежден, что настал его последний момент, и вверил свою душу Богу, — правда, с величайшим страхом. Но, очевидно, Богун решил приберечь его для смерти несравненно более сложной. Он желал не только отомстить, но и пресытиться местью человеку, который украл у него красоту, принизил его казацкую славу и покрыл его насмешками, спеленав, как младенца. Поэтому для пана Заглобы это была мрачная перспектива; но его утешала мысль, что он все еще жив, что, вероятно, его отвезут в Кривонос и там начнут пытать, и, следовательно, у него впереди было несколько, возможно, даже несколько дней. Тем временем он лежал в конюшне один и мог посреди тихой ночи обдумывать хитрые уловки.
  Это была единственная хорошая сторона дела; но когда он подумал о плохих, муравьи начали тысячами ползать по его позвоночнику.
  “ Хитрости! Если бы свинья лежала здесь, в этом хлеву, у нее было бы больше хитростей, чем у меня, потому что они не стали бы привязывать ее крест-накрест к сабле. Если бы Соломон был связан таким образом, он был бы не мудрее своих штанов или каблука моего ботинка. О, Боже мой, Боже мой, за что ты наказываешь меня? Из всех людей в мире я больше всего хотел избежать встречи с этим негодяем, и таково мое счастье, что он как раз тот человек, которого я не избежал. Моя кожа будет одета как ткань свибоды. Если бы меня похитил другой, я мог бы пообещать присоединиться к восстанию, а затем сбежать. Но другой бы мне не поверил, и этот меньше всего. Я чувствую, что мое сердце умирает внутри меня. Дьяволы привели меня в это место. О, Боже мой! Боже мой!”
  Но через некоторое время Заглоба подумал, что, будь у него свободны руки и ноги, ему было бы легче прибегнуть к какой-нибудь хитрости. Что ж, пусть попробует! Если бы он только мог убрать меч из-под колен, остальное далось бы легче. Но как он мог вытолкнуть его? Он повернулся на бок, он ничего не мог поделать; затем он погрузился в глубокую задумчивость.
  Затем он начал переворачиваться на спину со все возрастающей скоростью, с каждым мгновением выталкивая себя на половину длины тела вперед. Он разгорячился; его лоб покрылся испариной сильнее, чем во время танца. Временами он останавливался и отдыхал; временами он прерывал работу, потому что она казалась какой-то
  один из казаков подошел к двери; затем он начал с новым пылом. Наконец он прижался к стене.
  После этого он начал раскачиваться в другом направлении, не с головы на ноги, а из стороны в сторону, так что каждый раз он слегка ударялся о стену саблей, которая таким образом выталкивалась у него из-под колен, продвигаясь все больше и больше к середине конюшни со стороны рукояти.
  Сердце Заглобы забилось как молот, ибо он увидел, что этот метод может оказаться эффективным.
  Он работал дальше, стараясь наносить удары с наименьшим шумом и только тогда, когда разговор казаков был громче легкого удара. Наконец настал момент, когда конец ножен оказался на одной линии с его запястьем и коленом, и дальнейшие удары о стену не смогли его вытолкнуть. Но с другой стороны висела значительная и гораздо более тяжелая часть сабли, принимая во внимание рукоять с крестовиной, которая обычно бывает на саблях.
  Заглоба рассчитывал на этот крест.
  Он начал раскачиваться в третий раз, но теперь главной целью его усилий было повернуться ногами к стене. Добившись этого, он начал подтягиваться ногами. Сабля по-прежнему цеплялась за его колени и руки, но рукоять все больше и больше увязала в неровной поверхности земли. Наконец крестовина зацепилась довольно прочно. Заглоба толкнул в последний раз. На мгновение радость пригвоздила его к месту: сабля выпала.
  Затем он убрал руки с колен и, хотя они все еще были связаны, поймал ими саблю. Он придержал ножны ногами и вытащил клинок. Разрезать путы на его ногах было делом одного мгновения.
  В случае с его руками все было сложнее. Он был вынужден положить саблю на землю острием вверх и натягивать веревки вдоль острия, пока не перережет их. Сделав это, он был не только свободен от пут, но и вооружен. Он глубоко вздохнул, затем осенил себя крестным знамением и начал благодарить Бога.
  Но от того, чтобы разрезать путы, до спасения самого себя из рук Богуна было еще очень далеко.
  “Что еще?” - спросил себя Заглоба.
  Ответа он не нашел. Конюшню окружили казаки; их было около сотни. Мышь не могла пройти незамеченной, а что мог сделать такой грузный человек, как Заглоба?
  “Я вижу, что мои ресурсы подходят к концу”, - сказал он себе. - Мое остроумие годится только для смазывания сапог, а ты мог бы купить его
  жир получше, чем у венгров на ярмарке. Если Бог не пошлет мне какую-нибудь идею, то я стану жареным мясом для ворон; но если он пошлет мне идею, то я обещаю сохранять воздержание, как пан Лонгин”.
  Громкий разговор казаков за стеной прервал его размышления. Он вскочил и приложил ухо к щели между бревнами. Сухая сосна отдавала голоса, как дека лютни.
  “И куда мы пойдем отсюда, отец Овсивую?” - спросил один голос.
  “В Каменец, конечно”, - сказал другой.
  “ Ерунда! Лошади едва волочат ноги; они туда не доберутся.
  - Вот почему мы останавливаемся здесь; к утру они отдохнут.
  Последовало мгновение тишины; затем первый голос прозвучал тише, чем раньше. - А сдается мне, батюшка, что атаман направляется из Каменца в Ямполь.
  Заглоба затаил дыхание.
  “Молчи, если тебе дорога твоя юная голова!” - последовал ответ.
  Еще одно мгновение тишины, но из-за других стен донесся шепот.
  “ Они повсюду, повсюду на страже, ” пробормотал Заглоба и отошел к противоположной стене. Между тем слышался шум жевания овса и фырканье лошадей, очевидно, стоявших тут же; среди этих лошадей казаки лежали на земле и разговаривали, потому что снизу доносились их голоса.
  “Ах! - сказал один из них. - Мы пришли сюда, не выспавшись, не поев и не покормив наших лошадей, чтобы сесть на кол в лагере Ереми”.
  “Люди, бежавшие из Ярмолинцев, видели его таким, каким я вижу вас. То, что они рассказывают, наводит ужас. Он велик, как сосна; во лбу у него две головешки, а под ним дракон вместо коня”.
  “Господи, помилуй нас!”
  - Мы должны забрать этот Шест с солдатами и убраться восвояси.
  - Как же уйти, когда лошади и так просто умирают?
  “Плохая идея, брат! Если бы я был атаманом, я бы отрубил головы этим полякам и вернулся в Каменец, даже пешком.
  “Мы возьмем его с собой в Каменец, и там наш атаман поиграет с ним”.
  “ Сначала дьяволы поиграют с тобой! ” пробормотал Заглоба.
  И действительно, несмотря на весь свой страх перед Богуном, а может быть, особенно из-за этого, он поклялся, что не сдастся живым. Он был свободен от пут, и в руках у него была сабля, — он бы защищался. Если бы они разрубили его на куски, все в порядке; но живым они бы его не взяли.
  Фырканье и ржание лошадей, чрезмерно утомленных дорогой, заглушили звуки дальнейшего разговора и сразу же навели Заглобу на определенную мысль.
  “Если бы я мог пробраться сквозь стену, “ подумал он, - и внезапно вскочить на коня — сейчас ночь, и прежде чем они успеют увидеть, что произошло, я был бы вне поля зрения. Достаточно трудно пробираться по ущельям и долинам при солнечном свете, но каково это в темноте? Боже, дай мне возможность!”
  Но такую возможность нелегко было получить. Нужно было либо разрушить стену — а для этого он должен был быть паном Подбипиентой
  — или зарыться под него, как лиса; и тогда они наверняка услышат, обнаружат и схватят беглеца за шею прежде, чем он успеет коснуться ногой стремени. Тысяча хитростей теснилась в голове Заглобы, но именно по той причине, что их была тысяча, ни одна из них не представлялась ясной.
  “Иначе и быть не может; я могу заплатить только своей жизнью”, - подумал он.
  Затем он направился к третьей стене. Внезапно он ударился головой обо что-то твердое. Он почувствовал; это была лестница. Хлев предназначался не для свиней, а для буйволов, и на половине его длины имелся чердак для соломы и сена. Заглоба, не колеблясь ни минуты, забрался наверх. Затем он сел, перевел дыхание и начал медленно подтягивать за собой лестницу.
  “Ну вот, теперь я в крепости!” - пробормотал он. “Даже если бы они нашли другую лестницу, они не смогли бы принести ее сюда очень быстро; и если я не раскрою лоб человеку, который придет сюда, то отдам себя на копчение в бекон. О, черт возьми! ” взорвался он через некоторое время. - По правде говоря, они не только коптят меня, но и поджаривают и расплавляют на сало. Но пусть они поджигают конюшню, если хотят, — ладно! Живым я им не достанусь, и все равно, съедят меня вороны сырым или жареным. Если я только избежу этих грабительских рук, остальное меня не волнует; и у меня есть надежда, что еще что-нибудь произойдет”.
  Очевидно, Заглоба легко перешел от самого низкого отчаяния к надежде, — на самом деле, такая надежда проникла в него, как если бы он уже был в лагере князя Ереми. Но все равно его положение не сильно улучшилось. Он сидел на чердаке, и в руке у него была сабля; какое-то время он мог отражать атаку, но и только. С чердака на свободу был путь, подобный прыжку с печи на лоб, — с той разницей, что внизу его ждали сабли и пики казаков, карауливших за стенами.
  “ Что-нибудь случится! ” пробормотал Заглоба и, подойдя к крыше, начал тихонько отделять и снимать солому, чтобы получше разглядеть окружающий мир. Это было нетрудно сделать, так как казаки непрерывно разговаривали под стенами, желая скрасить скуку наблюдения; и, кроме того, поднялся довольно сильный ветер, который своим движением среди соседних деревьев заглушал шум, производимый при снятии тюков. Через некоторое время отверстие было готово. Заглоба просунул в него голову и начал осматриваться.
  Ночь уже начала клониться к закату, и на восточном горизонте появился первый проблеск дня. При бледном свете Заглоба увидел весь двор, заставленный лошадьми; перед хижиной ряды спящих казаков, вытянувшихся длинными неопределенными рядами; дальше - колодец и корыто, в котором блестела вода; а рядом с ним снова шеренга спящих людей и несколько казаков с обнаженными саблями в руках, идущих вдоль этой шеренги.
  “ Вот мои люди, связанные веревками, ” пробормотал Заглоба. - Ба! - добавил он через некоторое время. “ Если бы они были моими! Но они принадлежат принцу. Я был для них хорошим вожаком; по этому поводу нечего сказать. Я завел их в пасть собаки. Мне будет стыдно показаться на глаза, если Бог вернет мне свободу. И через что все это проходило? Через занятия любовью и выпивку. Какое мне было дело до того, что за меня выходили замуж эти отбросы? На этой свадьбе у меня было столько же дел, сколько на собачьей свадьбе. Я откажусь от этого предательского меда, который проникает в ноги, а не в голову. Все зло в мире - от пьянства; ибо, если бы они напали на нас трезвыми, я бы мигом одержал победу и запер Богуна в этой конюшне”.
  Взгляд Заглобы снова упал на хижину, в которой спал вождь, и остановился на ее двери.
  “ Спи дальше, негодяй! ” пробормотал он. - спи! И пусть вам приснится, что дьяволы сдирают с вас кожу, — вещь, которая не пропустит вас ни в коем случае!
  Ты хотел сделать решето из моей кожи; попробуй подползти ко мне сюда, и мы посмотрим, не порежу ли я твою так, что из нее не получится сделать сапоги для собаки. Если бы я только мог выбраться из этого места, если бы я только мог выбраться!
  Но как?”
  На самом деле проблему было не решить. Весь двор был так забит людьми и лошадьми, что даже если бы Заглоба выбрался из конюшни, даже если бы он пробрался сквозь соломенную крышу и вскочил на одну из лошадей, которые стояли прямо там, он ни в коем случае не смог бы пробиться к воротам; и тогда как бы он выбрался за ворота? И все же ему казалось, что он решил больше половины проблемы. Он был свободен, вооружен и сидел на чердаке, как в крепости.
  “Что, черт возьми, хорошего в том, - подумал он, - чтобы освободиться от веревки, если потом тебя на ней повесят?” И снова в его голове начали проноситься хитросплетения, но их было так много, что он не мог выбрать.
  Тем временем стало светлее, места вокруг коттеджа начали выходить из тени; соломенная крыша коттеджа была покрыта, словно серебром. Заглоба мог точно различать отдельные группы; он мог видеть красные мундиры своих людей, которые лежали вокруг колодца, и овчинные тулупы, под которыми казаки спали возле хижины.
  Затем внезапно какая-то фигура поднялась из рядов спящих и начала медленно проходить по двору, останавливаясь то тут, то там возле людей и лошадей, разговаривая с казаками, охранявшими пленников, и, наконец, приблизилась к конюшне. Заглоба сначала предположил, что это Богун, поскольку увидел, что охранники разговаривают с этим человеком как подчиненные с вышестоящим.
  - Эх! - пробормотал он. - Будь у меня сейчас мушкет, я бы показал тебе, как прикрываться ногами.
  В этот момент фигура подняла голову, и на ее лицо упал серый утренний свет. Это был не Богун, а сотник Голоди, которого Заглоба узнал сразу, потому что он хорошо знал Голоди со времен его собственной близости с Богуном в Чигирине.
  “ Ну что, ребята, вы не спите? ” спросил Голод.
  “ Нет, отец, хотя нам хотелось бы поспать. Самое время сменить караул.
  “ Это будет немедленно изменено. И этот дьявольский чертенок еще не сбежал?
  — Нет, нет! - если только душа не вышла из него, отец, потому что он не сдвинулся с места.
  “ Ах! он старый лис. Но посмотри, посмотри, что он делает, потому что он готов провалиться сквозь землю.
  “ Сию минуту! ” ответили несколько казаков, направляясь к дверям конюшни.
  “ Выбрасывай сено из сеновала! Потри лошадей! Мы выступаем на рассвете.
  “Хорошо, отец!”
  Заглоба, сразу же оставив своего дозорного в отверстии соломенной крыши, подполз к дыре в полу. В тот же миг он услышал скрип деревянных петель и шорох соломы под ногами казаков. Сердце его колотилось в груди, как молот, и он сжал рукоять сабли в руке, обновляя в душе клятву, что скорее смирится с тем, чтобы быть сожженным вместе с конюшней или быть изрубленным на куски, чем быть взятым живым. Он каждую минуту ожидал, что казаки поднимут страшный шум, но он обманулся. Некоторое время он слышал, как они все быстрее и быстрее ходят по всей конюшне. Наконец один из них сказал: "
  “ Что, черт возьми, случилось? Я не могу его найти. Мы бросили его сюда.
  “ Он ведь не оборотень, правда? Зажги свет, Василий; здесь темно, как в лесу.
  Последовало мгновение молчания. Очевидно, Василий искал кремень и трут, в то время как другие казаки начали вполголоса звать: “Где ты?”
  “Поцелуй собаку в ухо! ” пробормотал Заглоба.
  Сталь ударила по кремню, вспыхнул сноп искр, осветив темное нутро конюшни и головы казаков в фуражках, затем снова опустилась еще более густая тьма.
  “Его здесь нет! его здесь нет!” - кричали возбужденные голоса.
  В этот момент один из них подскочил к двери. “ Отец Голодий! Отец Голодий!
  “Что случилось? ” крикнул сотник, подходя к двери.
  “Здесь нет Шеста”.
  - Как, без шеста?
  “Он ушел в землю; его нигде нет. О Боже, помилуй нас!
  Мы подожгли файер, его здесь нет”.
  “ Невозможно! О, вы заразитесь этим от атамана! Он сбежал или как это? Вы спали.
  “ Нет, отец, мы не спали. Он не выходил из конюшни с нашей стороны.
  “ Тише! не будите атамана. Если он не ушел, значит, он должен быть здесь. Ты везде искал?
  -Повсюду.
  - И на чердаке тоже?
  - Как он мог ползти по чердаку, когда был связан?
  “ Ты дурак! Если бы он не развязался, он был бы здесь. Посмотри на чердак! Зажги свет!”
  Снова вспыхнули искры. Новость мгновенно облетела всех охранников.
  Они начали собираться в конюшне с обычной для неожиданных случаев поспешностью; послышались торопливые шаги, торопливые вопросы и еще более торопливые ответы.
  Советы скрещивались друг с другом, как мечи в битве.
  “ На чердак! на чердак!
  -Но смотри снаружи!
  “Не будите атамана; если вы это сделаете, начнется ужас”.
  “Лестница исчезла!”
  -Принеси еще!
  - Нигде его нет.
  - Сбегай в коттедж, посмотри, есть ли там кто-нибудь.
  “О, будь проклят Поляк!”
  “Поднимись по углам к соломенной крыше; заберись внутрь через солому”.
  “Невозможно; потому что крыша выступает и крепится досками”.
  “ Несите копья; мы полезем наверх на копьях. А, пес! он втащил лестницу.
  “ Принесите копья! ” взревел Голоди.
  Некоторые побежали за копьями, в то время как другие вытянули головы в сторону чердака. Уже рассеянный свет проникал через открытую дверь в конюшню; и в его неверном отблеске можно было разглядеть квадратный проем на чердаке, черный и безмолвный. Снизу доносились отдельные голоса.
  “ А теперь, благородный сэр, спускайте лестницу и идите сюда. Вам все равно не уйти; зачем причинять людям беспокойство? Спускайся, о, спускайся!”
  Тишина.
  “ Ты мудрый человек. Если это принесет тебе какую-нибудь пользу, ты мог бы остаться там, наверху; но поскольку это тебе не поможет, спускайся сам, будь хорошим парнем”.
  Тишина.
  “ Спускайся! Если ты этого не сделаешь, мы снимем с тебя шкуру и бросим головой в навозную кучу.
  Заглоба был глух как к угрозам, так и к уговорам, сидел в темноте, как барсук в своей норе, готовясь к упорной защите. Он только крепче сжал саблю, слегка задыхаясь, и прошептал свои молитвы.
  Теперь принесли копья, три из них связали вместе и приставили остриями к отверстию. У Заглобы мелькнула мысль схватить их и вытащить наверх; но он подумал, что крыша, возможно, слишком низкая, и он не сможет вытащить их полностью. Кроме того, сейчас же приведут других.
  Тем временем конюшня наполнилась казаками. Некоторые держали факелы, другие принесли с повозок всевозможные лестницы и шесты, каждый из которых оказался слишком коротким; они поспешно связали их ремнями, потому что взбираться на копья было действительно трудно. И все же они нашли добровольцев.
  “ Я пойду, ” раздалось несколько голосов.
  “ Подождите лестницу! ” сказал Голоди.
  - А что плохого, отец, в том, чтобы примерить копья?
  “Василий будет карабкаться; он идет как кошка”.
  “Пусть попробует.
  Но другие тут же начали шутить. “Будь осторожен! у него сабля; он отрубит тебе голову. Берегись! он схватит тебя за голову, затащит внутрь и будет обращаться с тобой, как поступил бы медведь”.
  Но Василий не позволил себе испугаться. “Он знает”, - сказал Василий,
  - что, если он тронет меня хоть пальцем, атаман отдаст его дьяволу на съедение, а вас, братья.
  Это было предупреждением для Заглобы, который сидел тихо и даже не пробормотал ни слова.
  Но казаки, как это обычно бывает у солдат, пришли в хорошее расположение духа, потому что все это дело начало их забавлять; поэтому они продолжали дразнить Василия.
  “На белом свете станет одним болваном меньше”.
  “ Он и не подумает, сколько мы заплатим ему за твою голову. Он отважный герой.
  “ Хо-хо! Он оборотень. Дьявол знает, в какую форму он уже превратился. Он волшебник! Не могу сказать, Василий, кого ты найдешь там, за спиной
  открытие”.
  Василий, который уже поплевал на ладони и только взялся за древки копий, внезапно остановился. “Я пойду против Поляка, - сказал он, - но не против дьявола”.
  Но теперь лестницы были соединены вместе и установлены у отверстия. Карабкаться по ним тоже было трудно, потому что они сразу же прогибались там, где были привязаны, и тонкий круг трескался под ногами, которые ставили на самый нижний, чтобы попробовать. Но Голодий сам начал подниматься; уходя, он сказал:
  “Мой дорогой аристократ, вы видите, что здесь нет места шуткам. Если ты решил остаться там, наверху, оставайся; но не сопротивляйся, потому что мы все равно доберемся до тебя, даже если нам придется разнести конюшню вдребезги. Имей здравый смысл!”
  Наконец его голова достигла отверстия и медленно просунулась в него. Внезапно послышался свист сабли. Казак страшно закричал, пошатнулся и упал с разрубленной надвое головой.
  “ Рубить! рубить! ” взревели казаки.
  В конюшне началась страшная суматоха. Поднялись крики, которые перекрыл громоподобный голос Заглобы:
  “Ах вы, негодяи, людоеды, василиски! Я разрежу вас на куски, паршивые негодяи! Ты узнаешь рыцарскую руку. Нападать на честных людей ночью, запирать дворянина в конюшне! Негодяи! Приходите ко мне по одному или по двое, только приходите! Пойдемте, но вы оставите свои головы на навозной куче, потому что я отрублю их, пока буду жив”.
  “ Рубить! рубить! ” закричали казаки.
  - Мы сожжем конюшню.
  - Я сам сожгу это, вы, бычьи хвосты, и тебя вместе с этим.
  “По нескольку, по нескольку за раз!” - крикнул старый казак. “Поддерживайте лестницу, подпирайте ее пиками, берите на головы пучки сена и вперед! Мы должны добраться до него.
  Затем он вскочил в седло, и с ним двое товарищей. Круги начали расходиться, лестницы прогнулись еще больше; но более двенадцати сильных рук схватили их за бока, подпертые пиками, другие просунули острия копий в отверстие, чтобы отразить удары сабель.
  Через несколько мгновений на головы тех, кто стоял внизу, упали три тела.
  Разгоряченный своим триумфом Заглоба взревел, как буйвол, и изрыгал такие проклятия, каких мир никогда не слышал и от которых души казаков умерли бы в них, если бы ими не начала овладевать ярость. Некоторые вонзили свои копья на чердак; другие поспешили по лестницам, хотя верная смерть ждала их в проеме. Внезапно у двери послышался крик, и в конюшню вбежал сам Богун. Он был без шапки, в брюках и рубашке; в руке у него была обнаженная сабля, а в глазах горел огонь.
  “Сквозь солому!” - крикнул он. “Разорвите солому и возьмите его живым!”
  Но Заглоба, увидев его, заорал: “Негодяй, просто подойди сюда! Я отрежу тебе нос и уши. Я не прикоснусь к твоей шее, потому что она принадлежит палачу. Ну что, боишься, мой мальчик? Тогда Заглоба сказал казакам: “Свяжите этого негодяя для меня, и вы все будете помилованы. Ну, висельник! ну, картинка для евреев! Я здесь один; только покажись на этом чердаке! Заходи, заходи! Я буду рад тебя видеть, я устрою тебе такой
  прием, который ты запомнишь, когда твой отец - дьявол, а твоя мать - блудница”.
  Теперь столбы крыши начали трескаться. Было очевидно, что казаки были там и разрывали солому.
  Заглоба слышал, но страх не лишил его силы; он был словно опьянен битвой и кровью. “Я отскочу в угол и погибну там”,
  подумал он.
  Но в это мгновение во дворе послышались ружейные выстрелы. Несколько казаков бросились к конюшне. “Отец! отец!” - закричали они. “Сюда!”
  Заглоба в первый момент не понял, что произошло, и был поражен. Он посмотрел вниз через отверстие; там никого не было.
  Стропила не трескались.
  “ В чем дело? что случилось? он громко вскрикнул. “ А! Я понимаю. Они хотят поджечь конюшню и стрелять из пистолетов по крыше”.
  Затем послышался шум людей, с каждым мгновением становившийся все ужаснее, и топот лошадей. Крики смешивались с воем и лязгом стали.
  “Боже мой, это, должно быть, битва!” - подумал Заглоба, прыгая к отверстию в соломенной крыше. Он посмотрел, и ноги его подогнулись от восторга.
  Во дворе бушевала битва, и вскоре Заглоба стал свидетелем страшного поражения казаков Богуна. Атакованные внезапно, пораженные огнем из пистолетов, приставленных к их головам и груди, оттесненные к заборам, к избам и флигелям, изрубленные саблями, сброшенные с ног наскоком лошадей, растоптанные их копытами, казаки гибли почти без сопротивления. Ряды солдат в красной форме, яростно рубившихся и наседавших на беглецов, не давали им построиться, пустить в ход сабли, перевести дух или добраться до своих лошадей. Оборонялись только отдельные группы. Некоторым, привлеченным суматохой, шумом и дымом, удавалось добраться до ослабленных седельных подпруг и погибать, не дотронувшись ногой до стремян; другие, отбрасывая копья и сабли, исчезали под заборами, застревали между столбами или перепрыгивали через верхушку, крича и рыдая неземными голосами. Несчастным показалось, что сам князь Ереми неожиданно обрушился на них и сотрясал их всей своей силой. У них не было времени опомниться и осмотреться. Крики победителей, свист сабель и грохот выстрелов преследовали их, как буря. Горячее дыхание лошадей касалось их шей.
  “Спасайтесь, люди!” раздавалось со всех сторон. “Убивайте! убивайте!” - был ответ нападавших.
  Наконец Заглоба увидел маленького Володыевского, который, стоя у ворот во главе нескольких солдат, отдавал распоряжения дубинкой и голосом, а иногда бросался на своем сером коне в круговерть, и тогда в тот момент, когда он поворачивался или наносил удар, человек падал, не издав ни звука. О, но он был мастером превыше мастеров, маленький Володыевский, и солдатом до мозга костей!
  Он не терял из виду битву, но, внося поправки то тут, то там, возвращался снова, смотрел и поправлял, подобно дирижеру оркестра, который иногда играет сам, иногда останавливается, внимательно наблюдая за всеми, чтобы каждый мог исполнить свою роль.
  Увидев это, Заглоба принялся топтать пол чердака, пока не поднялась пыль.
  Он хлопнул в ладоши и крикнул: —
  “ Убейте братьев-собак! Убейте их! Сдирайте с них кожу! Рубите, кромсайте, рубите, убивайте! Вперед, к ним! Зарубите их всех до единого!”
  Так он кричал и прыгал до тех пор, пока его глаза не воспалились от напряжения и он на мгновение не потерял зрение; но когда к нему вернулось зрение, он увидел еще более прекрасное зрелище. Там, во главе нескольких казаков, был Богун, мчавшийся на коне со скоростью молнии, без шапки, в рубашке и штанах, а за ним, во главе своих солдат, маленький Володыевский.
  “Бейте!” - крикнул Заглоба. - “Это Богун”. Но его голос не долетел до них.
  В этот момент Богун со своими героями перемахнул через забор, Володыевский - через забор. Одни остались позади; под другими в прыжке пали лошади.
  Заглоба посмотрел. Богун на равнине, Володыевский на равнине. Затем
  казаки разбегаются в бегстве, а солдаты бросаются в погоню; начинается индивидуальное преследование. Дыхание замерло у Заглобы в груди, глаза чуть не вылезли из-под век; ибо что он видит? Володыевский почти уцепился за шею Богуна, как гончая за дикого кабана. Вождь поворачивает голову, поднимает саблю; они дерутся. Заглоба кричит. Еще мгновение, и Богун падает вместе со своей лошадью, а Володыевский, оставив его, спешит за остальными.
  Но Богун жив; он поднимается с земли и бежит к груде камней, окруженной кустарником.
  “ Держите его! держите его! - взревел Заглоба. - Это Богун!
  Затем спешит новый отряд казаков, которые до этого момента прятались по другую сторону скал, но теперь обнаружены, ищут новый путь к отступлению, подталкиваемые солдатами, отставшими примерно на полферлонга. Этот отряд подходит к Богуну, уносит его прочь, исчезает из виду за поворотами оврага, а за ним исчезают и солдаты.
  Во дворе было тихо и пусто, потому что солдаты Заглобы, спасенные Володыевским, погнались за казаками и вместе с другими преследовали рассеявшегося врага.
  Заглоба опустил лестницу, соскользнул с чердака и, выйдя из конюшни во двор, сказал: “Я свободен!” Затем он начал осматриваться. Во дворе лежало несколько тел запорожцев и несколько поляков. Он медленно обошел их и внимательно осмотрел каждое. Наконец он опустился на колени над одним из них. Вскоре он поднялся с флягой в руке. “Она полна!” Пробормотал он и, поднеся ее ко рту, поднял голову. “Неплохо!” Он снова огляделся и снова повторил, но уже гораздо более четким голосом: “Я свободен!”
  Он пошел в избу. На пороге он наткнулся на тело старого бондаря, которого казаки убили там. Он исчез внутри. Когда он вышел, на его бедрах, поверх перепачканного навозом кафтана, блестел пояс Богуна, густо расшитый золотом; на поясе висел нож с большим рубином в рукояти.
  “ Бог наградил храбрость, “ пробормотал он, - потому что пояс довольно полон. Ах ты, жалкий разбойник, я надеюсь, что ты не сбежишь! Этот маленький прыгун с моего большого пальца — да поразят его пули! — живая штучка, совсем как оса. Я знал, что он хороший солдат; но я не ожидал от него, что Богун будет гнать его, как беломордую кобылу. Что в таком маленьком теле должна быть такая сила и отвага! Богун мог бы носить его на веревочке у пояса. Пусть пули поразят Володыевского! — но лучше, пусть Бог пошлет ему удачи. Он не мог знать Богуна, иначе прикончил бы его. Фу! как здесь пахнет пудрой, которой достаточно, чтобы проколоть нос! Но если бы на этот раз я не выбрался из такой передряги, в какой еще никогда не попадал!
  Хвала Господу! Ну и ну, но так гнать Богуна! Я должен еще раз осмотреть этого Володыевского, потому что, должно быть, внутри него сидит дьявол”.
  Заглоба сидел на пороге конюшни в задумчивости и ждал.
  Вскоре вдалеке на равнине показались солдаты, возвращавшиеся с победы, и во главе их ехал Володыевский. Увидев Заглобу, Володыевский подскакал галопом и, спрыгнув с коня, подошел к нему.
  “ Я увижу тебя еще раз? ” позвал он издалека.
  “Я, собственной персоной”, - сказал Заглоба. “Да вознаградит вас Бог за то, что вы вовремя прибыли с подкреплением!”
  “Благодарение Богу, что я пришел вовремя!” - сказал маленький рыцарь, радостно пожимая ладонь Заглобы.
  - Но откуда вы узнали о затруднительном положении, в котором я оказался?
  “ Информацию дали местные крестьяне.
  - О, а я-то думал, что они предали меня.
  “ Зачем им это? Они честны. Молодожены едва спаслись, а что случилось с остальными, они не знают”.
  “Если они не предатели, то их убили казаки. Хозяин дома лежит у двери. Но что из этого? Скажи мне, жив ли Богун, спасся ли он, — тот, без шапки, в рубашке и штанах, которого ты бросил вместе с его лошадью?”
  “ Я ударил его по голове, но очень жаль, что я его не знал. Но скажи мне, мой добрый Заглоба, что самое лучшее ты сделал”.
  “ Что я наделал? ” повторил Заглоба. “ Пойди, пан Михал, посмотри. Он взял его за руку и повел в конюшню. “Посмотри на это!”
  Некоторое время Володыевский ничего не видел, потому что зашел со света; но когда его глаза привыкли к темноте, он увидел неподвижно лежащие на навозной куче тела. “И кто же зарубил этих людей?” - удивленно спросил он.
  “Я!” - сказал Заглоба. “Вы спросили, что я сделал. Вот оно перед вами!”
  “Но, - спросил молодой офицер, - как вы это сделали?”
  “ Я защищался там, наверху. Они атаковали меня снизу и через крышу. Я не знаю, сколько это продолжалось, потому что в битве человек не считает время.
  Это был Богун, с сильным войском и отборными людьми. Он будет помнить тебя; он будет помнить и меня. В другой раз я расскажу вам, как я попал в плен, через что я прошел и как я поселил Богуна; ибо у меня была с ним языковая встреча. Но сейчас я так устал, что едва могу стоять”.
  “Что ж, - повторил Володыевский, - нельзя отрицать, что вы мужественно защищались; но я скажу вот что: вы лучший фехтовальщик, чем генерал”.
  “ Пан Михал, ” сказал дворянин, “ сейчас не время для дискуссий. Лучше поблагодарите Бога, который ниспослал нам сегодня столь великую победу, память о которой не скоро исчезнет среди людей”.
  Володыевский с удивлением посмотрел на Заглобу, так как ему до сих пор казалось, что он один одержал ту победу, которую Заглоба, очевидно, хотел разделить с ним. Но он только посмотрел, покачал головой и сказал:
  “Пусть будет так”.
  Час спустя два друга во главе своих объединенных отрядов двинулись в Ярмолинцы.
  Из людей Заглобы почти никто не пропал без вести; поскольку на них напали во сне, они не оказали сопротивления. Богун, посланный специально за осведомителями, отдал приказ не убивать, а брать в плен.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLI.
  Богуну, хотя и храброму и дальновидному предводителю, не повезло в этой экспедиции против предполагаемого подразделения князя Ереми. Он просто утвердился в мысли, что князь действительно двинул все свои силы против Кривоноса; такова была информация, переданная пленными из числа людей Заглобы, которые свято верили, что князь идет за ними. Тогда несчастному атаману ничего не оставалось, как со всей скоростью отступать к Кривоносу; но задача была нелегкой. Едва на третий день вокруг него собрался отряд из двухсот и нескольких десятков казаков; остальные либо пали в бою, либо лежали раненые на поле боя, либо еще блуждали по оврагам и камышам, не зная, что делать, как повернуться и куда идти. Кроме того, отряд, оставленный Богуну, мало на что годился, ибо был разбит, склонен спасаться бегством при любой тревоге, деморализован, напуган. И он тоже состоял из избранных людей; лучших солдат трудно было бы найти во всей Сечи.
  Но герои не знали, какими малыми силами нанес им удар пан Володыевский и что только благодаря неожиданному нападению на спящих и неподготовленных людей он смог нанести такое поражение. Они свято верили, что сражались если не с самим принцем, то, по крайней мере, с сильным отрядом, в несколько раз превосходящим его по численности. Богун бушевал как огонь; раненный в руку, сбитый с ног, больной, избитый, он выпустил из рук своего заклятого врага и принизил свою собственную славу. Ибо теперь те казаки, которые накануне поражения слепо последовали бы за ним в Крым, в ад и против самого князя, потеряли веру и мужество и думали только о том, как спасти свои жизни от поражения.
  Тем не менее Богун сделал все, что должен был сделать вождь; он ничем не пренебрег, он расставил пикеты на некотором расстоянии от дома и отдыхал только потому, что лошади, пришедшие из Каменца почти одним ходом, были совершенно непригодны для дороги. Но Володыевский, чья юность прошла в застигающих врасплох татарах и охоте на них, подобрался к пикетам, как лисица ночью, схватил их прежде, чем они успели закричать или выстрелить, и набросился на них таким образом, что Богуну удалось спастись только в рубашке и штанах. Когда вождь подумал об этом, свет померк в его глазах, голова закружилась, и отчаяние вгрызлось в его душу, как бешеная собака. Тот, кто на Черном море бросался на турецкие галеры, и скакал на шеях у татар до Перекопа, и озарял очи хана блеском своих деревень, и под рукой князя под самыми Лубнами разнес вдребезги гарнизон Васильевки, должен был бежать в одной рубашке, с непокрытой головой и без сабли, — ибо и ее он потерял при встрече с маленьким рыцарем. Поэтому на остановках, где кормили лошадей, когда никто не видел, вождь хватал себя за голову и кричал: “Где моя казацкая слава, где мой друг с саблей?” Когда он кричал таким образом, дикий бред уносил его прочь, и тогда он пил, как будто не был Божьим созданием и хотел выступить против принца, атаковать все его силы, — погибнуть и исчезнуть на века.
  Он хотел этого, а казаки - нет. “Хоть ты убей нас, отец, мы не уйдем!” — был их мрачный ответ на его вспышки гнева; и напрасно в припадках ярости он рубил их саблей и обжигал им лица своим пистолетом, -
  они не захотели, они не пошли.
  Можно было бы сказать, что земля уходит из-под ног атамана, ибо на этом его несчастья не закончились. Опасаясь возможного преследования, он направился прямо на юг и, думая, что, возможно, Кривонос уже снял осаду, он помчался прямо на восток и наткнулся на отряд пана Подбипенты. Пан Лонгин, бодрый, как аист, не допустил нападения, но первым напал на Богуна и победил его тем легче, что его казаки не желали сражаться; когда он победил его, он передал его Скшетускому, который побил его сильнее всех; так что Богун, после долгих скитаний по степи всего с несколькими лошадьми, без славы, без казаков, без добычи, без осведомителей, вернулся наконец обратно в Кривонос.
  Но дикий Кривонос, обычно такой ужасный по отношению к подчиненным, к которым не благоволила фортуна, на этот раз не рассердился. Он знал по собственному опыту, что значит роман с Ереми; поэтому он даже ласкал Богуна, утешал его, успокаивал, умиротворял, а когда у него началась сильная лихорадка, приказал ухаживать за ним со всей тщательностью.
  Четыре офицера принца, наполнив страну ужасом и смятением, благополучно вернулись в Ярмолинцы, где пробыли несколько дней, чтобы дать отдых людям и лошадям. Там, оказавшись в одном помещении, они рассказали Скшетускому, каждый по очереди, о том, что с ними произошло и чего они достигли; затем они сели за бутылочку, чтобы облегчить свои сердца дружеской беседой и удовлетворить взаимное любопытство.
  Но Заглоба не дал никому возможности заговорить. У него не было желания слушать, он хотел только, чтобы другие слушали его, — по правде говоря, оказалось, что ему есть что рассказать.
  “Джентльмены, - сказал он, - я попал в плен, это правда; но фортуна поворачивается ко мне лицом. Богун всю свою жизнь побеждал, но на этот раз мы его победили.
  Так обычно бывает на войне. Сегодня ты загоняешь людей, завтра они загоняют тебя. Но Бог наказал Богуна за то, что он напал на нас, спящих сладким сном праведников, и разбудил нас таким бесчестным образом. Хо-хо! он думал напугать меня своим грязным языком; но я говорю вам, джентльмены, что я загнал его в угол так, что он потерял свою смелость, растерялся и сказал то, чего не хотел говорить. Что толку долго говорить? Если бы я не попал в плен. Мы с паном Михаилом не победили бы его. Я говорю "нам обоим", потому что в этом деле великая победа, и я не перестану настаивать на этом до самой смерти. Так что дай мне Бог здоровья! Выслушайте мои доводы дальше: если бы я и Володыевский не избили его, то Подбипента не избил бы его, и в дальнейшем Скшетуский не избил бы его; и, наконец, если бы мы не избили его, он бы избил нас, и кто был причиной того, что этого не произошло?”
  -Ах! с тобой все как с лисой, - сказал пан Лонгин. - ты машешь хвостом здесь, ускользаешь там и всегда выходишь.
  “Это глупая гончая, которая бегает за собственным хвостом, потому что не поймает его и не почует ничего достойного, да к тому же потеряет нюх. Как
  скольких людей ты потерял?
  - Всего двенадцать человек, и несколько раненых; они нанесли нам не очень сильный удар.
  -А вы, пан Михал?
  - Около тридцати, потому что я напал на них врасплох.
  -А вы, лейтенант? - спросил я.
  - Столько же, сколько и пан Лонгин.
  “И я потерял двоих. Посмотрите сами, кто лучший лидер! Вот в чем вопрос.
  Зачем мы пришли сюда? На службе у принца, узнать новости о Кривоносе. Что ж, я говорю вам, господа, что я впервые получил известие о нем, и из лучшего источника, потому что я получил его от Богуна; и я знаю, что он в Каменце, но он думает снять осаду, потому что боится. Я знаю это открыто; но я знаю кое-что еще, что вселит радость в ваше сердце и о чем я не говорил, потому что хотел, чтобы мы посоветовались по этому поводу
  вместе. До сих пор меня тошнило, потому что усталость одолевала меня, и мой кишечник восставал против этой мерзкой привязки к палке. Я думал, у меня кровь вскипит”.
  - Скажите нам, ради бога! - воскликнул Володыевский. - вы слышали что-нибудь о нашей несчастной леди?
  “Да, благослови ее Бог”, - сказал Заглоба.
  Скшетуский выпрямился во весь рост, а затем сел. Наступила такая тишина, что было слышно жужжание комаров на окнах, пока Заглоба не заговорил снова:
  “ Она жива, я это точно знаю; она в руках Богуна. Господа, это ужасно; однако Бог не допустил, чтобы с ней случилось зло или позор.
  Богун сам сказал мне это — тот, кто предпочел бы похвастаться чем-нибудь другим”.
  “ Как это может быть? как это может быть? ” лихорадочно спросил Скшетуский.
  “Если я лгу, пусть поразит меня молния!” - сказал Заглоба с важностью, - “ибо это святое дело. Послушайте, что сказал Богун, когда хотел поиздеваться надо мной, прежде чем я его наконец прикончу. ‘Неужели ты думал, ’ сказал он, ‘ что ты привел ее в Бар из-за крестьянина; что я был крестьянином, чтобы удерживать ее силой; что я не должен был венчаться в Киеве в церкви, и монахи поют для меня, и триста свечей горят для меня, — меня, атамана, гетмана!’ И он топал ногами и угрожал мне ножом, потому что думал, что пугает меня; но я велела ему напугать собак!”
  Теперь Скшетуский пришел в себя. Лицо его монаха просветлело; на нем снова заиграли радость и неуверенность. “Где она сейчас, где она?” - поспешно спросил он. - Если ты узнал это, значит, ты спустился с небес.
  “ Он мне этого не говорил, но для мудрой головы достаточно двух слов.
  Помните, джентльмены, он все время издевался надо мной, пока я не посадил его, а потом вошел. ‘Сначала я отвезу тебя, - сказал он, - в Кривонос, а потом приглашу на свадьбу; но сейчас война, так что это произойдет не скоро’. Подумайте об этом, джентльмены, — "оторваться не скоро", следовательно, у нас достаточно времени. Во—вторых, подумайте: "сначала в Кривонос, потом на свадьбу";
  следовательно, она никоим образом не в лагере Кривонос, а где-то дальше, куда не добралась война”.
  “Вы золотой человек”, - сказал Володыевский.
  “Сначала я подумал, - сказал польщенный Заглоба, - что, может быть, он отправил ее в Киев; но нет, потому что он сказал, что поедет с ней на свадьбу в Киев. Если они уйдут, это означает, что ее там нет; а он слишком проницателен, чтобы отвезти ее туда сейчас, потому что, если Хмельницкий вторгнется в Красную Россию, литовские войска легко возьмут Киев ”.
  “ Конечно, конечно! ” воскликнул пан Лонгин. - Теперь, когда Бог справедлив ко мне, никто не сможет переубедить тебя.
  “Но я не стал бы меняться со всеми подряд, чтобы не получить суп вместо разума, что легко может произойти среди литовцев”.
  “ О, он снова начинает! ” сказал пан Лонгин.
  - Ну, раз ее нет ни у Кривоноса, ни в Киеве, то где же она?
  - Вот в чем трудность.
  “Если ты уже разобрался с этим, тогда скажи мне быстро, потому что меня сжигает огонь”,
  - сказал Скшетуский.
  “ За Ямполем, ” сказал Заглоба и торжествующе закатил свой единственный здоровый глаз.
  “ Откуда вы знаете? ” спросил Володыевский.
  “Откуда я знаю? Вот как: я сидел в конюшне, — за то, что этот разбойник запер меня в конюшне, пусть его растерзают дикие кабаны! — а казаки вокруг разговаривали между собой. Тогда я приложил ухо к стене, и что же я услышал? ”Теперь, может быть, атаман пойдет за Ямполь", - сказал один; и тогда другой ответил: "Молчи, если тебе дорога твоя молодая голова!" Я готов отдать свою шею, чтобы она была за Ямполем".
  “ О, это так же верно, как то, что Бог на небесах! ” воскликнул Володыевский.
  “ Он не брал ее с собой в Пустыню; следовательно, по моему разумению, он, должно быть, спрятал ее где-то между Ямполем и Ягорликом. Однажды я был в тех краях, когда встречались судьи короля и хана; ибо в Ягорлике, как вы знаете, решаются пограничные вопросы о скоте, в которых никогда не бывает недостатка. Вдоль всего Днестра есть овраги,
  потаенные места и заросли тростника, в которых живут сами по себе люди, не знающие власти, обитающие в пустыне и не видящие соседей. Он, несомненно, спрятал ее среди таких диких уединений, потому что там он был бы в ней больше всего уверен”.
  “Но как мы можем пойти туда сейчас, когда Кривонос преграждает путь?” - спросил пан Лонгин. “Ямполь, я слышал, тоже гнездо разбойников”.
  На это Скшетуский ответил: “Хотя мне пришлось десять раз рисковать своей жизнью, я должен попытаться спасти ее. Я пойду переодетым и поищу ее. Бог поможет мне, я найду ее”.
  “ Я пойду с тобой, Ян, ” сказал Володыевский.
  “ А я - менестрель со своей лютней. Поверьте мне, джентльмены, что у меня больше опыта, чем у любого из вас; но поскольку лютня вызвала у меня крайнее отвращение, я возьму волынку.
  “Я тоже на что-нибудь сгодлюсь”, - сказал Подбипента.
  “Конечно”, - добавил Заглоба. “Когда нам понадобится перейти Днепр, ты перенесешь нас, как святой Христофор”.
  “ Благодарю вас от всей души, господа, ” сказал пан Ян, “ и принимаю вашу готовность от всего сердца. Ничто не сравнится с верными друзьями, которыми, как я вижу, Провидение меня не обделило. Да даст мне великий Бог отплатить вам моим здоровьем и имуществом!”
  “Мы все как один человек!” - крикнул Заглоба. “Бог доволен согласием, и вы увидите, что мы скоро увидим плоды наших трудов”.
  “ Тогда мне ничего другого не остается, ” сказал Скшетуский после минутного молчания, “ как передать эскадрон принцу и немедленно отправиться в путь. Мы поедем по Днестру, через Ямполь в Ягорлик, и будем искать везде. Но если, как я надеюсь, Хмельницкий уже разгромлен или будет разгромлен до того, как мы доберемся до принца, тогда государственная служба нам не помешает.
  Некоторые полки отправятся на Украину, чтобы покончить с остатками восстания, но они справятся и без нас”.
  “Подождите!” - сказал Володыевский. - “Несомненно, после Хмельницкого настанет очередь Кривоноса; может быть, мы пойдем вместе с полками на Ямполь”.
  “Нет, мы должны отправиться туда раньше”, - ответил Заглоба. “Но прежде всего откажитесь от эскадрона, чтобы иметь свободу действий. Я тоже надеюсь, что принц останется доволен нами.
  - Особенно с тобой.
  “ Это правда, потому что я принесу ему наилучшие новости. Поверь мне, я ожидаю награды.
  - Когда мы отправимся в путь?
  “ Мы должны отдохнуть до утра, ” сказал Володыевский. - Пусть командует Скшетуский, он здесь главный, но предупреждаю вас, если мы тронемся сегодня, все мои лошади выдохнутся.
  - Я знаю, что сегодня невозможно тронуться в путь, - сказал Скшетуский, - но я думаю, что после хорошего овса мы сможем отправиться завтра.
  Они выступили на следующий день. Согласно приказу князя, они должны были вернуться в Збараж и ждать дальнейших распоряжений. Следовательно, они поехали через Кузьмин, в сторону от Фельстина, в Волочиск, откуда старое шоссе вело через Хлебановку в Збараж. Дороги были плохими, потому что шел дождь, хотя и тихий. Пан Лонгин, выехав вперед с сотней лошадей, разбил несколько беспорядочных банд, собравшихся в тылу войск главнокомандующего. В Волочиске они остановились на ночлег.
  Но едва они успели погрузиться в приятный сон после долгой дороги, как их разбудил сигнал тревоги, и стражники сообщили им, что приближаются кавалерийские отряды. Сразу же пришло известие, что это татарский эскадрон Вершула, следовательно, их собственные люди. Заглоба, пан Лонгин и Володыевский сразу же встретились в комнате Скшетуского; и сразу же вслед за ними ворвался, как буря, офицер легкой кавалерии, запыхавшийся и покрытый грязью. Взглянув на него, Скшетуский воскликнул:
  “Вершуль!”
  “Да, это я”, - сказал вновь прибывший, не в силах отдышаться.
  - От принца?
  “ Да. О, ради дыхания, ради дыхания!
  “ Какие новости? С Хмельницким покончено?
  “Покончим со всем Содружеством!”
  “Клянусь ранами Христа, что ты говоришь? Поражение!”
  “Поражение, позор, позор! — без боя—паника-о! о!”
  Скшетуский не мог поверить своим ушам. “ Но говорите! говорите, во имя Бога живого! Командиры...
  “Сбежал”.
  - Где наш принц? - спросил я.
  — Отступаем... без армии... Я здесь от принца...приказ Львову... немедленно... они преследуют нас...
  “ Кто? Вершул, Вершул, опомнись, парень! Кто преследует?
  “Хмельницкий и татары”.
  “Во имя Отца, Сына и Святого Духа!” - воскликнул Заглоба. “Земля разверзается”.
  Но Скшетуский уже понял, в чем дело. “Вопросы позже; теперь к делу!”
  “ К коню! к коню!
  Под окнами застучали копыта лошадей под татарами Вершула. Горожане, разбуженные прибытием войск, выскочили из своих домов с фонарями и факелами в руках. Новость облетела город со скоростью молнии. Была поднята тревога. Город, на мгновение притихший
  раньше он был наполнен криками, топотом лошадей, выкриками приказов и воплями евреев. Жители, желающие уехать с войсками, получили готовые повозки, в которые посадили своих жен и детей, с перинами. Мэр во главе нескольких горожан пришел умолять Скшетуского не уезжать немедленно, а сопроводить жителей хотя бы до Тарнополя. Скшетуский не захотел слушать, ибо полученный приказ был недвусмысленным: ехать во Львов так быстро, как только позволяло дыхание. Поэтому они поспешили прочь, и по дороге Вершул, отдышавшись, рассказал, что произошло и как.
  “С тех пор как Содружество стало содружеством, - сказал он, - оно никогда не терпело такого поражения. Цецора, Холия-Воды, Корсунь - ничто по сравнению с ними”.
  Скшетуский, Володыевский и пан Лонгин склонились к шеям своих лошадей, то хватаясь за собственные головы, то воздевая руки к небу.
  “В это невозможно поверить”, - сказали они. “Но где был принц?”
  “Всеми покинутый, намеренно отброшенный в сторону; фактически он не командовал своей собственной дивизией”.
  - Кто командовал?
  “Ни один человек, и все люди. Я долго служил, я съел свои зубы на войне, и все же до сего дня я не видел таких армий и таких вождей”.
  Заглоба, который не питал особой любви к Вершулу и мало знал его, начал качать головой и причмокивать губами; наконец он сказал:
  “Мой дорогой сэр, либо ваше видение сбито с толку, либо вы приняли какое-то частичное поражение за общее; ибо то, что вы рассказываете, полностью превосходит воображение”.
  — Признаюсь, это превосходит всякое воображение; и скажу вам больше: я бы с радостью отдал свою голову на отсечение, если бы каким-нибудь чудом оказалось, что я ошибаюсь.
  “ Но как ты оказался в Волочиске первым после поражения? Я не хочу признавать, что ты сбежал первым. Куда же тогда бегут эти силы? В каком направлении они бегут? Что с ними случилось?
  Почему беглецы не опередили вас? На все эти вопросы я тщетно ищу ответа”.
  Вершул в любое другое время не позволил бы себе подобных вопросов, но в тот момент он не мог думать ни о чем, кроме поражения, поэтому просто ответил:
  - Я первым прибыл в Волочиск, потому что остальные отступают к Ожиговцам, и князь нарочно поспешил направить меня к тому месту, где, как он думал, ты находишься, чтобы лавина не настигла тебя, узнав новость слишком поздно; а во-вторых, потому что пятьсот всадников, которые у тебя есть, являются для него немалым утешением, поскольку большая часть его отряда убита или обратилась в бегство.
  “ Чудесные вещи! - сказал Заглоба.
  “Об этом страшно подумать! Отчаяние охватывает человека, сердце разрывается, текут слезы”,
  сказал Володыевский, ломая руки. “Страна разрушена; позор после смерти — такие силы рассеяны, потеряны. Не может быть, чтобы было что-то еще, кроме конца света и приближения страшного суда”.
  - Не перебивайте его, - сказал Скшетуский, - пусть он сам все расскажет.
  Вершул некоторое время молчал, словно собираясь с силами; не было слышно ничего, кроме шлепанья копыт по грязи, потому что шел дождь. Была еще глубокая ночь и очень темно, потому что было облачно; и в этой темноте и дожде слова Вершула, который начал говорить таким образом, удивительно звучали дурным предзнаменованием:
  “Если бы я не ожидал пасть в битве, я бы потерял рассудок. Вы говорите о страшном суде, и я думаю, что он скоро наступит, потому что все рушится; зло возвышается над добродетелью, и антихрист разгуливает по миру. Вы не видели, что произошло; но если вы не в состоянии вынести даже рассказа об этом, то как же быть со мной, который собственными глазами видел поражение и безмерный позор? Бог дал нам счастливое начало в этой войне. Наш князь, получив удовлетворение при Чолганском Камне от пана Лаща, предал остальное забвению и заключил мир с князем Домиником. Мы все были довольны этим согласием, действительно благословением Божьим.
  Принц одержал вторую победу при Константинове и занял это место, ибо неприятель оставил его после первого штурма. Затем мы двинулись в Пилавцы, хотя князь не советовал идти туда. Но сразу же по дороге против него стали очевидны различные козни — недоброжелательство, зависть и очевидные интриги. К нему не прислушивались на советах, на его слова не обращали внимания, и, прежде всего, прилагались усилия к тому, чтобы разделить нашу дивизию, чтобы принц не держал все это в своих руках. Если бы он воспротивился, вина за поражение была бы возложена на него. Поэтому он молчал, страдал и терпел. По приказу главнокомандующего легкая кавалерия вместе с Вурцелем и пушкой. Полковники Махницкий, Осинский и Корицкий были отделены, так что с князем остались только гусары и Зацвилиховский, два полка драгун и я с частью моего эскадрона, — всего не более двух тысяч человек. И они не обращали никакого внимания на принца; его презирали; и я слышал, как клиенты
  Принц Доминик сказал: ‘Теперь, после победы, они не будут говорить, что это произошло через Вишневецкого’. И они открыто заявили, что если бы такая неизмеримая слава покрыла Ереми, то его кандидат, принц Карл, мог бы победить на выборах, и они хотят Казимира. Вся армия была заражена группировками, так что разглагольствования велись кругами, как будто они посылали делегатов на сеймы; они думали обо всем, кроме битвы, как будто враг уже был разбит. Но если бы я рассказал вам о пиршестве и аплодисментах, вы бы мне не поверили. Легионы Пирра были ничем по сравнению с этими армиями, все в золоте, драгоценных камнях и страусовых перьях, с двумястами тысячами приверженцев в лагере. Легионы фургонов следовали за нами, лошади падали замертво под тяжестью шатров с золотыми набалдашниками и шелковых тканей; фургоны ломались под тяжестью сундуков с провизией. Можно было подумать, что мы отправляемся на завоевание мира. Дворяне всеобщего ополчения потрясали своими палками, говоря: ‘Вот как мы усмирим отбросы, а не убьем их мечами’. У нас, старых солдат, привыкших сражаться без разговоров, возникло недоброе предчувствие при виде этой неслыханной гордыни. Затем начались слухи о Киселе, что он предатель; и слухи о нем, что он достойный сенатор. Они рубили друг друга саблями, когда были пьяны; не было комендантов лагерей, никто не следил за порядком; не было генерала. Каждый делал то, что ему нравилось, шел туда, куда ему больше нравилось, останавливался, занимал свое место там, где ему было удобно; и последователи лагеря подняли такой шум! О, милосердный Боже! это был карнавал, а не кампания, — карнавал, на котором во имя спасения Содружества танцевали, пили, скакали верхом и развлекались до последнего ”.
  “Но мы все еще живы”, - сказал Володыевский.
  “И Бог на небесах”, - добавил Скшетуский.
  Последовала минута молчания; затем Вершул сказал:
  “Мы полностью погибнем, если Бог не совершит чудо и не перестанет наказывать нас за наши грехи и не проявит незаслуженную милость. Временами я сам не верю в то, что видел собственными глазами, и мне кажется, что кошмар душил меня во сне”.
  - Рассказывай дальше, - сказал Заглоба. - ты приехал в Пилавцы, и что потом?
  Мы остановились. Что посоветовали командиры, я не знаю. На страшном суде они ответят за это; если бы они ударили Хмельницкого сразу, он был бы разбит и сметен, как Бог на небесах, несмотря на беспорядок, неподчинение, суматоху и отсутствие лидера. На их стороне была паника среди черни; они уже совещались, как выдать Хмельницкого и старейшин, а сам он подумывал о бегстве. Наш принц скакал от палатки к палатке, просил, умолял, угрожал. "Давайте нанесем удар", - сказал он,
  ‘пока не пришел татарин!’ Он рвал волосы на голове. Мужчины смотрели друг на друга, но ничего не делали. Они пили, у них были собрания.
  Пришли донесения, что татары выступили в поход, — хан с двумястами тысячами всадников. Военачальники совещались и совещались. Принц заперся в своем шатре, потому что они совсем отодвинули его в сторону. В
  в армии начали говорить, что канцлер запретил принцу Доминику давать сражение; что ведутся переговоры. Возник еще больший беспорядок. Наконец пришли татары, но Бог даровал нам удачу в первый же день. Князь и пан Осинский сражались, и пан Лащ справился очень хорошо.
  Они прогнали татарскую орду с поля боя, сильно порубили их; но потом— ” Тут голос Вершула замер в его груди.
  “ А потом? ” спросил Заглоба.
  “ — наступила ужасная, необъяснимая ночь, которую я помню. Я стоял на страже со своими людьми у реки, когда внезапно услышал пушечную пальбу в казачьем лагере, словно в знак аплодисментов, и крики. Тут мне пришло в голову, что вчера в лагере говорили, что все татарское войско еще не прибыло, а только Тугай—бей с частью. Тогда я подумал: ‘Если они так бурно аплодируют, то, должно быть, пришел хан собственной персоной’. Затем в нашем лагере поднялся переполох. Я поспешил туда с несколькими людьми.
  ‘В чем дело?’ Они кричат мне: ‘Командиры ушли!’ Я спешу в покои принца Доминика, — его нигде нет; в Остророг, —
  он ушел; к Конецпольскому, — его там нет! Иисус из Назарета! Солдаты летают над площадью; слышны крики, суматоха, вопли, пылающие факелы.
  ‘Где командиры? где командиры?" - кричат одни. ‘К коням! к коням!’ кричат другие. Третьи: ‘Спасайтесь, братья!
  Измена! измена! Руки воздеты к небу, лица бледны, глаза безумны.
  Они бросаются, топчут, душат друг друга, садятся на коней, безоружные разбегаются кто куда. Другие оставляют шлемы, нагрудники, оружие, палатки. Принц подъезжает во главе гусар в своих серебряных доспехах, окруженный шестью факелами. Он привстает на стременах и кричит: "Я здесь,
  джентльмены! Сплотитесь вокруг меня!’ Что он может сделать? Они не слышат его, не видят его; они бросаются на его гусар, ломают их ряды, опрокидывают лошадей и людей. Нам едва удалось спасти самого принца. Затем по затоптанным кострам, во тьме, как запруженный поток, как река, вся армия в дикой панике бросается из лагеря, бежит, рассеивается, исчезает. Нет больше армии, нет больше вождей, нет больше Речи Посполитой — ничего, кроме немытого позора и казацкой ноги на твоей шее!”
  Тут Вершул начал стонать и дергать свою лошадь, ибо безумие отчаяния охватило его. Этим безумием он поделился с остальными, и они ехали дальше под дождем и ночью, словно сбитые с толку. Они ехали долго.
  Заглоба первым нарушил молчание:
  “ Без боя. О, негодяи! О, эти сукины дети — Вы помните, какие барские фигуры они вырезали в Збараже, — как они обещали есть Хмельницкого без перца и соли. О, негодяи!”
  “ Как они могли? ” крикнул Вершул. “Они бежали после первой битвы, одержанной над татарами и чернью, после битвы, в которой всеобщее ополчение сражалось как львы”.
  “В этом есть перст Божий, - сказал Скшетуский, - но есть и какая-то тайна, которую необходимо объяснить”.
  “Если бы армия бежала, почему подобные вещи происходят в мире?” - сказал Володыевский. “Но здесь вожди покинули лагерь первыми, как будто нарочно, чтобы облегчить победу врагу и отдать армию на убой”.
  “Правда, правда!” - сказал Вершул. “Говорят даже, что они сделали это нарочно”.
  “ Нарочно? Клянусь ранами Христа, этого не может быть!
  “Говорят, они сделали это намеренно; но почему? Кто может обнаружить, кто может догадаться?”
  “Пусть их раздавят могилы, пусть их раса погибнет, и после них останется только память о позоре!” - сказал Заглоба.
  “ Аминь! ” сказал Скшетуский.
  “ Аминь! ” сказал Володыевский.
  “ Аминь! ” повторил пан Лонгин.
  “Есть еще один человек, который может спасти отечество, если ему передадут эстафету и оставшуюся власть Речи Посполитой. Есть только один, ибо ни армия, ни знать и слышать не хотят о другом.
  “ Князь! ” воскликнул Скшетуский.
  -Да.
  “Мы сплотимся вокруг него; мы погибнем вместе с ним. Да здравствует Ереми Вишневецкий!” - воскликнул Заглоба.
  “ Долгих лет жизни! ” повторили несколько неуверенных голосов. Но крик тут же затих, потому что, когда земля разверзлась у них под ногами и небеса, казалось, обрушились им на головы, времени на крики не было.
  Начало светать, и вдалеке показались стены Тарнополя.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLII.
  Первые затонувшие корабли из Пилавци достигли Львова на рассвете 26 сентября; и с открытием ворот новость молниеносно распространилась по городу, вызвав недоверие у одних, панику у других, а у третьих отчаянное желание защищаться. Скшетуский со своим отрядом прибыл два дня спустя, когда весь город был забит беглыми солдатами, дворянами и вооруженными горожанами. Они думали об обороне, так как татар ожидали с минуты на минуту; но еще не было известно, кто встанет во главе обороны и как она начнется. По этой причине повсюду царили беспорядок и паника. Некоторые бежали из этого места, забрав с собой свои семьи и имущество; жители окрестностей искали убежища в городе. Отъезжающие и прибывающие заполонили улицы, боролись за проход; каждое место было заполнено повозками, вьюками, сумками, лошадьми, солдатами из самых разных полков; на каждом лице читались либо неуверенность, либо лихорадочное ожидание, либо отчаяние, либо смирение. Время от времени ужас налетал, как внезапный вихрь, и слышались крики:
  “ Они приближаются! они приближаются!” — и толпа захлестывала, как волна, иногда устремляясь прямо вперед, зараженная безумием тревоги, пока не начинало казаться, что приближается еще один из фрагментов затонувшего корабля, -
  фрагменты, которых становилось все больше и больше.
  Но как печален был вид этих солдат, которые незадолго до этого маршировали в золоте и плюмажах, с песней на устах и гордостью в глазах,
  за эту кампанию против крестьян! Сегодня, истерзанные, изголодавшиеся, изможденные, покрытые грязью, на истощенных лошадях, со стыдом на лицах, больше похожие на нищих, чем на рыцарей, они могли вызывать только жалость, если бы было время для жалости в этом месте, на стены которого вскоре могла обрушиться вся мощь врага. И каждый из этих опозоренных рыцарей утешал себя только тем, что у него было так много тысяч товарищей по позору. Все они спрятались в первый час, чтобы потом, придя в себя, распространять жалобы, обвинять, осыпать проклятиями с угрозами, таскаться по улицам, пить в магазинах и только усиливать беспорядок и тревогу. Ибо каждый повторял: “Татары здесь, прямо здесь!” Некоторые видели пожары в тылу; другие клялись всеми святыми, что были вынуждены защищаться от отрядов разведчиков.
  Толпа, окружавшая солдат, слушала с напряженным вниманием. Крыши и шпили церквей были покрыты тысячами любопытствующих; колокола били тревогу, и толпы женщин и детей душили друг друга в церквях, в которых среди пылающих свечей сияло пресвятое причастие.
  Скшетуский медленно продвигался со своим отрядом от галицийских ворот сквозь плотную массу лошадей, повозок, солдат, городских гильдий, стоящих под своими знаменами, и сквозь людей, которые с удивлением смотрели на этот отряд, входящий в город не в беспорядке, а в боевом порядке. Люди кричали, что идет помощь; и снова ничем не оправданная радость овладела толпой, которая подалась вперед, чтобы ухватиться за стремена Скшетуского.
  Солдаты тоже подбежали, крича: “Это люди Вишневецкого! Да здравствует Ереми!” Давление стало настолько велико, что эскадрилья едва могла продвигаться вперед шаг за шагом.
  Наконец напротив показался отряд драгун во главе с офицером.
  Солдаты расталкивали толпу, и офицер крикнул: “Прочь с дороги! с дороги!” - и бил рукоятью меча тех, кто не успевал быстро расчистить дорогу. Скшетуский узнал Кушеля.
  Молодой офицер сердечно приветствовал своего знакомого. “Какие времена! какие времена!” - сказал он.
  “ Где принц? ” спросил пан Ян.
  “ Ты бы убил его от беспокойства, если бы промедлил. Он пристально ищет тебя и твоих людей. Сейчас он в церкви бернардинцев.
  Меня послали следить за порядком в городе; но грозвайер только что взялся за дело, и я пойду с вами в церковь. В данный момент там заседает совет”.
  - В церкви?
  “ Да. Они передадут командование принцу, поскольку солдаты заявляют, что не будут защищать город под командованием другого лидера.
  - Пойдем; у меня тоже есть неотложное дело к принцу.
  Соединенные отряды двинулись дальше. По дороге Скшетуский расспрашивал обо всем, что происходит во Львове, и определился ли уже с обороной.
  “Это как раз рассматриваемый вопрос”, - сказал Кушель. “Граждане хотят защитить себя. Какие времена! Люди незначительного положения проявляют больше мужества, чем дворяне и солдаты”.
  “ Но командиры, что с ними случилось? Их здесь нет, и не будет ли сопротивления принцу?
  “ Нет, если только он не сделает это сам. Было более подходящее время отдать ему команду; сейчас поздно. Командиры не осмеливаются показаться. Принц Доминик просто перекусил во дворце архиепископа и немедленно уехал. Он поступил правильно, потому что вы не можете себе представить, какую ненависть питают к нему солдаты. Его уже нет, а они все еще кричат: ‘Отдайте его! Мы разрежем его на куски!’ Уверен, что он не избежал бы такой участи. Королевский виночерпий, Остророг, прибыл сюда первым и начал выступать против принца; но теперь он сидит молча, потому что против него поднялся бунт.
  Они возложили на него всю вину прямо в лицо, а он только глотает слезы. В
  в общем, то, что происходит, ужасно; такие времена настали. Я говорю вам: благодарите Бога, что вас не было в Пилавцах, что вы не убежали оттуда; ибо для нас, тех, кто был там, это настоящее чудо, что мы совсем не лишились рассудка”.
  “А наша дивизия? - спросил я.
  “Больше не существует, почти ничего не осталось; Вурцель ушел, Махницкий ушел, Зацвилиховский ушел. Вурцела и Махницкого не было в Пилавцах, потому что они оставались в Константинове. Этот Вельзевул, принц Доминик, оставил их там, чтобы ослабить власть нашего принца. Старый Зацвилиховский исчез, как камень в воде. Дай Бог, чтобы он не погиб!”
  - И из всех солдат многие пришли сюда?
  “ В достаточном количестве, но что из этого? Только принц мог бы использовать их, если бы принял командование; они больше никому не будут подчиняться. Принц был ужасно встревожен из-за вас и солдат. Это единственный исправный эскадрон. Мы уже оплакивали вас.
  “В настоящее время он счастливый человек, по которому люди скорбят!”
  Некоторое время они ехали молча, глядя на толпу и прислушиваясь к крикам: “Татары! татары!” В одном месте они увидели ужасное зрелище - человека, растерзанного толпой по подозрению в шпионаже. Колокола звонили не переставая.
  “ Орда скоро будет здесь? ” спросил Заглоба.
  “ Черт его знает, может быть, сегодня. Этот город не будет долго обороняться, потому что ему не продержаться. Хмельницкий идет с двумястами тысячами, не считая татар.
  “Капут!” - ответил Заглоба. “Для нас было бы лучше продолжать путь с головокружительной скоростью. Ради чего мы одержали так много побед?”
  - Над кем? - спросил я.
  “Над Кривоносом, над Богуном и черт знает кем еще”.
  “ Но, ” тихо сказал Кушель, обращаясь к Скшетускому, “ Ян, неужели Бог никак не утешил тебя? Разве ты не нашел того, кого искал? Неужели ты хотя бы чему-то не научился?”
  “Нет времени думать об этом”, - сказал Скшетуский. “Что значат я и мои дела в свете того, что произошло? Все - суета, тщета и смерть в конце”.
  “Мне кажется, что скоро весь мир погибнет”, - сказал Кушель.
  Тем временем они добрались до церкви бернардинцев, которая сверкала огнями. Огромная толпа стояла перед дверью, но они не могли войти, потому что шеренга людей с алебардами перекрывала проход, пропуская только самых важных офицеров армии.
  Скшетуский приказал своим людям выстроиться во вторую линию.
  “Пойдемте, - сказал Кушель. - в этой церкви половина Содружества”.
  Они вошли. Кушель не сильно преувеличил. Все, кто был наиболее известен в армии и городе, собрались на совет, включая воеводу, кастелянов, полковников, капитанов, офицеров иностранных полков, духовенство, столько дворян, сколько могла вместить церковь, множество военных низших чинов и ряд городских советников во главе с грозвайером, который был лидером горожан. Присутствовали также принц, королевский виночерпий и один из военачальников, воевода Киевский, староста Стобникский, Сосуд, Арцишевский и Осинский.
  Они сели перед большим алтарем, чтобы публика могла их видеть. Совет проходил поспешно и взволнованно, как обычно в таких случаях.
  Ораторы стояли на скамьях и умоляли старейшин не отдавать город в руки врага, не защитив его. “Даже если нам придется погибнуть, город задержит врага, Содружество восстановится. Что нужно для обороны? Есть стены, есть войска, есть решимость — нужен только вождь”. И после таких речей по толпе пронесся ропот, перешедший в громкие крики; волнение охватило собрание.
  “Мы погибнем, мы погибнем добровольно!” - кричат они. “Мы смоем позор Пилавци, мы защитим отечество!” И они начали потрясать своими саблями, и обнаженные лезвия заблестели в свете свечей.
  Другие кричали: “Успокойтесь! Пусть обсуждение будет упорядоченным! Будем ли мы защищаться или не будем?” “Защищайтесь! защищайтесь!” - ревело собрание, пока эхо, отраженное от сводов, не повторило: “Защищайтесь!” Кто должен быть лидером? Кто должен быть лидером? “Князь Ереми, он вождь, он герой! Пусть он защищает город; пусть Содружество вручит ему эстафету. Долгих лет жизни ему!”
  Затем из тысячи легких вырвался такой оглушительный рев, что задрожали стены и задребезжали стекла в окнах церкви.
  “Князь Ереми! Князь Ереми! Долгих лет жизни князю Ереми! Долгих лет жизни, победы ему!”
  Сверкнула тысяча сабель; все взоры обратились к принцу. Он спокойно поднялся, нахмурив лоб. Сразу же воцарилась тишина, как будто падали только семена мака.
  “ Господа, - сказал принц звучным голосом, который в наступившей тишине достиг каждого уха, - когда кимвры и тевтонцы напали на Римскую Республику, никто не хотел принимать консульство, пока его не принял Марий. Но Марий имел право занять его, поскольку сенат не назначал лидеров. И я в нынешних трудных условиях не стал бы избегать власти, поскольку я хочу служить своей дорогой стране ценой своей жизни; но я не могу принять командование, поскольку это оскорбило бы страну, сенат и власти, а самоизбранным главой я не буду. Среди нас есть человек, которому Содружество вручило жезл командования, — виночерпий Короны”.
  Тут принц не мог больше говорить, ибо едва он упомянул виночерпия, как поднялся ужасный шум и бряцанье сабель. Толпа заколебалась, и раздался взрыв, как от пороха, на который упала искра. “Долой его! Погибель ему! Передай!” - послышалось в толпе. “Pereat! переедем!” - раздавалось все громче и громче. Виночерпий
  вскочил со своего места, бледный, с каплями холодного пота на лбу; и тут к партеру, возле алтаря, приблизились угрожающие фигуры, и послышались зловещие слова: “Приведите его сюда!”
  Принц, видя, к чему это клонится, встал и протянул правую руку. Толпа сдержалась, думая, что он хочет что-то сказать.
  В мгновение ока воцарилась тишина. Но принц хотел всего лишь унять бурю и смятение, не допустить пролития крови в церкви. Когда он увидел, что самый угрожающий момент миновал, он снова занял свое место.
  На втором стуле от киевского воеводы сидел несчастный виночерпий; его седые волосы упали на грудь, руки были опущены, а изо рта срывались слова, прерываемые рыданиями: “Господи, за мои грехи я принимаю крест со смирением”.
  Старик может вызвать жалость в самом черством сердце, но толпа обычно безжалостна. Поэтому снова началась суматоха, когда киевский воевода поднялся и подал знак рукой, что хочет говорить. Он был соучастником побед Ереми, поэтому они охотно слушали его. Тогда он повернулся к принцу и в самых прочувствованных словах заклинал его не отвергать эстафету командования и без колебаний спасти страну. “Когда Содружество гибнет, пусть законы дремлют; пусть спасает его не назначенный вождь, а тот, кто обладает наибольшей властью для спасения. Тогда прими командование, непобедимый лидер, прими его и спаси не только этот город, но и весь
  Содружество. Вот я, старик, устами Речи Посполитой умоляю тебя, и со мной все слои населения — всех мужчин, женщин и детей, — Спаси нас! спаси нас!”
  Далее последовал инцидент, который тронул все сердца. Женщина в трауре подошла к алтарю и, бросив к ногам принца свои золотые украшения и драгоценности, опустилась перед ним на колени и, громко рыдая, воскликнула: “Мы приносим тебе наше добро; мы отдаем наши жизни в твои руки. Спаси нас, спаси нас, ибо мы погибаем!”
  При виде этого сенаторы, солдаты, а затем и вся толпа разразились могучим криком, и в той церкви был один голос: “Спасите нас!”
  Принц закрыл лицо руками, а когда поднял голову, в его глазах блестели слезы. Он все еще колебался. Что стало бы с достоинством Содружества, если бы он принял командование?
  Затем поднялся виночерпий Короны. “Я стар, - сказал он, “ несчастен и раздавлен. Я имею право снять с себя ответственность, которая выходит за рамки моих полномочий, и переложить ее на более молодые плечи. Здесь, в присутствии этого распятого Бога и всего рыцарства, я вручаю вам жезл, возьмите его. ” И он протянул знак отличия Вишневецкому.
  На мгновение воцарилась такая тишина, что было слышно, как летают мухи.
  Наконец послышался торжественный голос Ереми: “За мои грехи — я принимаю это”.
  Тогда собранием овладел неистовый энтузиазм. Толпа ломала скамьи, падала к ногам Вишневецкого, бросала перед ним свои деньги и сокровища. Новость молниеносно облетела весь город.
  Солдаты теряли рассудок от радости и кричали, что хотят идти против Хмельницкого, татар, султана; горожане думали уже не о капитуляции, а о защите до последней капли крови; армяне по собственной воле приносили деньги в ратушу, прежде чем что-либо говорилось о налоге; евреи в синагоге подняли благодарственный рев; пушки на стенах гремели, возвещая радостную весть; на улицах раздавалась пальба из мушкетов, пистолетов и ружей. Крики “Долгих лет жизни!” продолжались всю ночь. Любой, кто не знал, в каком состоянии они находились, мог бы предположить, что город празднует триумф или какой-то торжественный праздник. И все же триста тысяч врагов — армия, превосходящая любую, которую германский император или король Франции могли выставить на поле боя, армия более дикая, чем легионы Тамерлана, — могли в любой момент окружить стены этого города.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLIII.
  Неделю спустя, утром 6 октября, новости, столь же неожиданные, сколь и ужасные, обрушились на Львова. Князь Ереми с большей частью войска тайно покинул город и направился неизвестно куда.
  Перед дворцом архиепископа собрались толпы; сначала они не поверили этому сообщению. Солдаты настаивали на том, что если принц и уехал, то, без сомнения, во главе мощного подразделения отправился на разведку окружающей местности. По их словам, оказалось, что лживые шпионы распространили донесения о Хмельницком и татарах в любой момент; ибо с 26 сентября прошло десять дней, а врага все еще не было видно. Принц, несомненно, хотел убедиться в опасности путем реальной проверки и после получения разведданных непременно вернулся бы.
  Кроме того, он оставил несколько полков, и все было готово к обороне.
  Последнее было правдой. Была составлена каждая диспозиция, отмечены места, пушки установлены на стенах. Вечером прибыл капитан Тихоцкий во главе пятидесяти драгун. Его немедленно окружили любопытные, но он не захотел разговаривать с толпой и направился прямо к генералу Арцишевскому. Оба позвонили грозвайеру, и после консультации они отправились в
  ратуша. Там Цихоцкий сообщил изумленным членам совета, что принц уехал и не вернется.
  В первый момент у всех опустились руки, и какие-то наглые губы произнесли слово “Предатель”! Но в этот момент Арцишевский, старый военачальник, прославившийся достижениями на голландской службе, поднялся и обратился к военным и членам совета со следующей речью: —
  “Я услышал оскорбительное слово, которое лучше бы никто не произносил, ибо даже отчаяние не может оправдать его. Принц ушел и не вернется. Но какое вы имеете право заставлять лидера, на плечах которого лежит спасение целой страны, защищать только ваш город? Что произошло бы, если бы враг окружил в этом месте оставшиеся силы Содружества? Здесь нет ни запасов продовольствия, ни оружия для такого количества войск. Я говорю вам это, — и вы можете положиться на мой опыт, — что чем больше сил будет заперто здесь, тем короче будет оборона; ибо голод одолеет вас раньше, чем врага. Хмельницкий больше заботится о личности князя, чем о вашем городе; поэтому, когда он обнаружит, что Вишневецкого здесь нет, что он собирает новые войска и может прийти с облегчением, он легче отпустит вас и согласится на условия. Вы ропщете сегодня; но я говорю вам, что князь, покинув этот город и угрожая Хмельницкому извне, спас вас и ваших детей. Мужайтесь и защищайтесь! Если вы сможете задержать врага на некоторое время, вы сможете спасти свой город и окажете незабываемую услугу Речи Посполитой; ибо за это время принц соберет силы, вооружит другие крепости, поднимет оцепеневшую Речь Посполитой и поспешит вам на выручку.
  Он избрал единственный путь спасения; ибо если бы он пал здесь, со своими
  армия, охваченная голодом, тогда ничто не могло остановить врага, который мог бы двинуться на Краков, на Варшаву и затопить всю страну, не встречая нигде сопротивления. Поэтому, вместо того чтобы роптать, спешите к стенам, защищайте себя и своих детей, свой город и все Содружество!”
  “ К стенам! к стенам! ” повторили многие из самых смелых.
  Грозвайер, энергичный и смелый человек, ответил: “Ваша решимость мне нравится; и вы знаете, что принц не ушел, не продумав план обороны. Каждый здесь знает, что он должен делать, и произошло то, что должно было произойти. У меня есть защита, и я буду защищаться до последнего”.
  Надежда снова вернулась в робкие сердца. Видя это, Тихоцкий сказал в заключение:—
  “ Его высочество сообщает вам также, что враг близко. Поручик Скшетуский напал на отряд из двух тысяч татар, которых он разбил.
  Заключенные говорят, что за ними идет великая держава”.
  Эта новость произвела глубокое впечатление. Последовала минута молчания; сердца всех забились быстрее.
  “ К стенам! ” скомандовал грозвайер.
  “К стенам! к стенам!” - повторили присутствующие офицеры и горожане.
  Тем временем за окнами поднялся шум; рев тысячи голосов, которые сливались в один неразличимый рев, подобный шуму морских волн. Внезапно двери зала с грохотом распахнулись, и несколько горожан ворвались в комнату; и прежде чем члены совета успели поинтересоваться, что произошло, раздались крики:
  “Пламя в небе! пламя в небе!”
  “Слово стало плотью”, - сказал грозватель. “К стенам!”
  Зал опустел. Вскоре гром пушек сотряс стены, возвестив жителям города, пригородов и деревень за их пределами, что враг приближается. На востоке, насколько хватало глаз, небеса были красными. Можно было бы сказать, что на город надвигалось море огня.
  Князь тем временем бросился на Замостье и, рассеяв по дороге отряд, о котором Цихоцкий говорил горожанам, занялся ремонтом и вооружением этой крепости, от природы сильной, которую он за короткое время сделал неприступной. Скшетуский вместе с паном Лонгином и частью эскадрона остался в крепости у пана Вейхера, старосты Волеца. Принц отправился в Варшаву, чтобы получить от сейма средства для сбора новых сил, а также принять участие в приближавшихся выборах. Судьба Вишневецкого и всей Речи Посполитой зависела от этих выборов; ибо, если бы был избран принц Карл, победила бы военная партия, и принц получил бы главное командование всеми силами Речи Посполитой, и дело волей-неволей дошло бы до всеобщей борьбы не на жизнь, а на смерть с Хмельницким. Князь Казимир, хотя и славился своей храбростью и вообще был военным человеком, справедливо считался сторонником политики канцлера Оссолинского, следовательно, политики переговоров с казаками и значительных уступок им. Ни один из братьев не скупился на обещания, и каждый изо всех сил старался привлечь к себе сторонников; следовательно, учитывая равную силу обеих партий, никто не мог предвидеть результат выборов. Сторонники канцлера опасались, что Вишневецкий, благодаря своей растущей славе и благосклонности, которой он пользовался среди рыцарства и знати, склонит умы на сторону принца Карла; Ереми по этим причинам желал лично поддержать своего кандидата. Поэтому он поспешил в Варшаву, уверенный, что Замостье сможет надолго сдерживать всю мощь Хмельницкого и Крыма. Львов, по всей вероятности, можно было считать безопасным, поскольку Хмельницкий никоим образом не мог тратить много времени на захват этого города, поскольку перед ним было более могущественное Замостье, которое преграждало ему путь в сердце Речи Посполитой.
  Эти мысли укрепили решимость принца и наполнили утешением его сердце, истерзанное столькими ужасными поражениями страны.
  Им овладела надежда, что даже в случае избрания Казимира война будет неизбежна, и ужасное восстание придется утопить в море крови. Он надеялся, что Речь Посполитая снова выставит мощную армию, поскольку переговоры были возможны только в той мере, в какой их поддерживала мощная армия.
  Польщенный этими мыслями, принц отправился под охраной нескольких эскадронов, имея с собой Заглобу и пана Володыевского, первый из которых поклялся всем, что он добьется избрания принца Карла, ибо он знал, как разговаривать с братьями-шляхтичами и как управлять ими; второй командовал эскортом принца.
  В Сеннице, недалеко от Минска, принца ожидала восхитительная, хотя и неожиданная встреча; ибо он встретил принцессу Гризельду, которая направлялась из Брест-Литовска в Варшаву в поисках безопасности, с разумной надеждой, что принц тоже отправится туда. Они с волнением приветствовали друг друга после долгой разлуки. Принцесса, хотя и обладала железной душой, с такими рыданиями бросилась в объятия своего мужа, что несколько часов не могла успокоиться; ибо, о! сколько было моментов, когда у нее не было надежды увидеть его снова, и все же Бог даровал ему вернуться более знаменитым, чем когда-либо, осыпанным похвалами, каких еще никогда не удостаивался ни один из членов его дома, величайший из лидеров, единственная надежда
  Содружество. Принцесса, время от времени отрываясь от его груди, сквозь слезы смотрела на это изможденное и осунувшееся лицо, на этот высокий лоб, на котором заботы и труды прочертили глубокие борозды, на эти глаза, воспаленные бессонными ночами; и снова она проливала обильные слезы, и все ее фрейлины тоже плакали из глубины своих взволнованных сердец.
  Когда через некоторое время она и принц успокоились, они отправились в дом священника и там навели справки о друзьях, слугах и рыцарях, которые, так сказать, принадлежали к этой семье и с которыми была связана память о Лубнах. Князь успокоил княгиню относительно Скшетуского, прежде всего объяснив, что он остался в Замостье только потому, что не хотел затеряться в столичном шуме из-за страданий, которые послал ему Бог, и предпочел залечить душевные раны военной службой. Затем он представил Заглобу и рассказал о его подвигах. “Вир несравненный, - сказал он, - который не только спас Курцевичовну от Богуна, но и провел ее через лагеря Хмельницкого и татар; позже он был с нами к своей великой славе и превосходно сражался при Константинове”. Услышав это, княгиня не пожалела похвал в адрес Заглобы, несколько раз протянула ему руку для поцелуя и пообещала еще лучшую награду в надлежащее время; и "несравненный вир” поклонился, прикрывая свой героизм скромностью. Затем он расхаживал с важным видом и поглядывал на фрейлин; потому что, хотя он был стар и не слишком много обещал себе от прекрасного пола, ему все же было приятно, что дамы так много слышали о его храбрости и подвигах. Но в этом радостном приветствии не отсутствовала скорбь; ибо, упоминая о тяжких временах Речи Посполитой, как часто принц отвечал на вопросы принцессы о разных рыцарях: “Убиты, убиты, потеряны”. Тогда молодые женщины были опечалены, потому что среди погибших было упомянуто не одно дорогое им имя.
  Так радость смешивалась с горем, слезы - с улыбками. Но больше всех страдал Володыевский, ибо напрасно он оглядывался по сторонам - принцессы Барбары там не было. Правда, среди тягот войны и непрерывных сражений, стычек и кампаний этот кавалер несколько позабыл о ней, ибо он был по натуре столь же склонен к любви, сколь и непостоянен; но теперь, когда он снова увидел юных фрейлин княгини, когда перед его глазами жизнь в Лубнах предстала как наяву, он подумал про себя, что и ему было бы приятно, если бы настала минута отдыха, чтобы вздохнуть и снова занять свое сердце. Однако поскольку этого не произошло, но сентиментальность, словно по злому умыслу, вспыхнула в нем заново, Володыевский тяжело страдал и выглядел так, словно промок под проливным дождем. Он опустил голову на грудь; его тонкие усики, которые обычно вились вверх, как у майского жука, пока не доходили до носа, тоже повисли; его вздернутый нос удлинился; обычная безмятежность исчезла с его лица, и он стоял молча, даже не пошевелился, когда принц необычайно восхвалял его храбрость и превосходство, — ибо что значили для него все похвалы, когда она не могла их слышать?
  В конце концов Ануся Борзобогатая сжалилась над ним, и хотя они поссорились, она решила утешить его. С этой целью, не сводя глаз с принцессы, она незаметно приблизилась к рыцарю и наконец оказалась рядом с ним.
  - Добрый день, - сказала она. - мы давно не виделись.
  “О, панна Анна, ” печально ответил пан Михал, “ много воды утекло с тех пор. Мы снова встречаемся в неприятные времена, и не все из нас”.
  “ Верно, не все! Так много рыцарей пало. Тут Ануся вздохнула, затем, помолчав, продолжила: “И нас не так много, потому что панна Сенинтовна вышла замуж, а княгиня Барбара осталась с женой виленского воеводы”.
  - И она, конечно, собирается замуж.
  “ Нет, она об этом мало думает. Но почему ты спрашиваешь?
  Сказав это, Ануся закрыла свои темные глаза так, что остались две тоненькие морщинки, и искоса посмотрела из-под ресниц на рыцаря.
  “О, по доброй воле к семье”, - ответил пан Михал.
  “О, это правильно, ” ответила Ануся, “ потому что у пана Михала есть большой друг в лице принцессы Барбары. Не раз она спрашивала: ‘Где тот рыцарь, который на турнире в Лубнах снес больше всех турецких голов, за что я назначила ему награду? Что он делает? Он все еще жив и помнит ли нас?”
  Пан Михал благодарно поднял глаза на Анусю; сначала он утешился, а потом заметил, что Анусе стало безмерно лучше.
  - Принцесса Барбара действительно так сказала?
  - Это правда, как в жизни; и она также помнила, как ты перебирался через канаву ради нее, когда упал в воду.
  - А где сейчас жена виленского воеводы? - спросил я.
  “Она была с нами в Бресте, а неделю назад отправилась в Бельск; оттуда она отправится в Варшаву”.
  Пан Володыевский еще раз взглянул на Анусю и не смог сдержаться: “Но панна Ануся достигла такой красоты, что при взгляде на нее болят глаза”.
  Девушка благодарно улыбнулась. - Пан Михал говорит это только для того, чтобы поймать меня.
  “ В свое время я хотел это сделать, ” сказал он, пожимая плечами. “Бог свидетель, я пытался, но потерпел неудачу; и теперь я желаю всего наилучшего пану Подбипенте, потому что ему повезло больше”.
  “ А где пан Подбипента? ” спросила Ануся, опустив глаза.
  “В Замостье, у Скшетуского. Он стал лейтенантом эскадрильи и должен быть на службе; но если бы он знал, кого он может увидеть здесь, поскольку Бог находится на небесах, он бы взял отпуск и пришел широкими шагами. Он великий рыцарь и заслуживает всяческой любви.
  — А на войне с ним ничего не случилось?
  - Мне кажется, вы хотите спросить не об этом, а о трех головах, которые он хотел отрубить.
  “Я не верю, что он действительно хотел это сделать”.
  “ Но тебе было бы лучше, потому что без этого ничего не будет. И он тоже не замедлит воспользоваться шансом. В Махновке, когда мы отправились осматривать места, где он сражался в гуще сражения, сам принц пошел с нами; и я говорю вам, что я видел много сражений, но такой казни я больше не увижу, пока жив. Когда он надевает твой шарф для битвы, он совершает ужасные поступки. Он найдет свои три головы: будь спокоен в этом вопросе ”.
  “ Пусть каждый найдет то, что ищет! ” со вздохом сказала Ануся.
  Затем Володыевский вздохнул, поднял глаза и внезапно посмотрел в угол комнаты. Из этого угла выглядывало лицо, сердитое, возбужденное и совершенно незнакомое ему, вооруженное гигантским носом и усами, большими, как два куста на вывеске таверны, которые быстро двигались, словно от сдерживаемой страсти. Можно было бы испугаться этого носа, этих глаз и усов, но маленький Володыевский отнюдь не был робким; поэтому он только удивился и, повернувшись к Анусе, спросил:
  - Что это за фигура вон там, в углу, которая смотрит на меня так, словно хочет проглотить целиком, и шевелит усами, совсем как старый кот на молитве?
  - Что? - спросила Ануся, обнажив белые зубы. - Это пан Харламп.
  - Что же он за язычник? - спросил я.
  “ Он вовсе не язычник, а капитан легкой кавалерии в эскадроне виленского воеводы, который сопровождает нас в Варшаву и должен ждать там воеводу. Пусть пан Михал не встанет у него на пути, потому что он ужасный людоед.
  “ Я вижу это, я вижу это. Но если он людоед, то есть и другие потолще меня.
  Почему он должен точить зубы на меня, а не на них?
  “ Потому что— ” сказала Ануся и тихо рассмеялась.
  -Потомучто?
  “ Потому что он влюблен в меня и сказал мне, что разорвет на куски каждого мужчину, который приблизится ко мне; и теперь, поверьте мне, он сдерживается только из уважения к принцу и принцессе. Если бы не они, он бы сразу же затеял с тобой ссору.
  “ Ну вот, вы поняли, - весело сказал Володыевский. “ Так оно и есть, панна Анна. Не зря, я вижу, мы пели: ‘Татары уводят пленных, ты захватываешь пленные сердца’. Ты помнишь, я полагаю? Ты же знаешь, что ты не можешь переехать, не заставив кого-нибудь влюбиться в тебя”.
  “Таково мое несчастье”, - ответила Ануся, опуская глаза.
  “Ах, панна Анна - фарисейка; и что на это скажет пан Лонгин?”
  “Как же я виноват, если этот пан Харламп преследует меня? Я терпеть его не могу и не хочу смотреть на него”.
  “ Но позаботься о том, чтобы из-за тебя не пролилась кровь. Подбипента настолько мягок, что с ним можно залечить рану, но в любовных делах с ним шутить опасно”.
  - Если он отрежет Харлампию уши, я буду рад.
  Сказав это, Ануся понеслась, как волчок, в другой конец комнаты к Карбони, врачу принцессы, которому она начала что-то оживленно нашептывать, а затем заговорила; но итальянец уставился в потолок, словно охваченный экстазом.
  Тем временем Заглоба подошел к Володыевскому и принялся весело подмигивать своим единственным здоровым глазом. “Пан Михал, - спросил он, - что это за хохлатый жаворонок?”
  “ Это панна Ануся Борзобогатая, фрейлина принцессы. Ах, она хорошенькая маленькая плутовка: глаза как тарелки, мопс, словно нарисованный, и шея
  —уф!”
  “О, она пройдет, она пройдет! Мои поздравления тебе!”
  “ О, даруй нам мир! Она помолвлена с Подбипиентой, или то же, что ”помолвлена".
  “Подбипенте! Мой дорогой сэр, побойтесь ран Господа! Да ведь он дал обет безбрачия. И, кроме того, какая между ними диспропорция! Он мог бы носить ее на ошейнике; она могла бы сесть ему на усы, как муха.
  “ Ах! она еще справится с ним. Геракл был сильнее, но женщина поймала его в ловушку.
  - Да, если только она не наставит ему рога; хотя я был бы первым, кто помог бы в этом, поскольку я Заглоба.
  “ Таких будет больше, чем тебя, хотя, по правде говоря, девушка хорошего происхождения и честна. Это очень плохо, потому что она молода и хороша собой.
  “Ты благородный кавалер, и именно поэтому ты хвалишь ее; но она - жаворонок”.
  “ Красота привлекает людей. Например, вон тот капитан отчаянно влюблен в нее.
  “ Тьфу ты! Но посмотри на этого ворона, с которым она сейчас разговаривает! Что это за дьявол такой?
  — Это итальянец, Карбони, врач принцессы.
  “ Посмотри, пан Михал, как горят его фонари, а глаза вращаются, словно в бреду. О, пану Лонгину плохо! Я кое-что смыслю в этом деле, потому что в юности у меня был не один опыт. В другой раз я расскажу вам обо всех передрягах, в которые попадал, или, если хотите, можете послушать сию минуту”.
  Заглоба начал что-то нашептывать на ухо маленькому рыцарю и подмигивать энергичнее обычного. Но визит подошел к концу. Принц сел рядом с принцессой в карету, чтобы они могли поговорить о чем пожелают после долгого отсутствия; дамы заняли экипажи, рыцари сели на коней, и все двинулись дальше. Двор шел впереди, а войска на некотором расстоянии в тылу; ибо эти части были мирными, и эскадроны нужны были только для показухи, а не для безопасности. Они отправились из Сенницы в Минск, а оттуда в Варшаву, часто останавливаясь, чтобы обильно подкрепиться, согласно обычаю того времени.
  Дорога была настолько забита людьми, что передвигаться пешком было едва возможно. На выборы ехали все, из ближайших окрестностей и из далекой Литвы; так что тут и там встречались знатные семьи, целые вереницы золоченых карет, окруженные гайдуками, гигантские турецкие конюхи, одетые в турецкие костюмы; за ними маршировали домашние войска — то венгерские, то немецкие, то янычарские, то казачьи отряды и, наконец, эскадроны несравненной тяжелой кавалерии поляков. Каждая из наиболее важных персон старалась появиться как можно эффектнее и с самой многочисленной свитой. Среди многочисленных кавалькад, принадлежащих магнатам, были и более мелкие местные и окружные сановники. Время от времени из пыли появлялись одиночные повозки знати, обитые черной кожей и запряженные двумя или четырьмя лошадьми, и в каждой сидел дворянин с распятием или изображением Пресвятой Богородицы, висевшими у него на шелковой ленте вокруг шеи. Все были вооружены — мушкет с одной стороны сиденья, сабля с другой. Бывшие или действительные офицеры эскадронов также имели копья, торчащие в двух ярдах за сиденьем. Под повозками были собаки — либо сеттеры, либо гончие, — но не для использования (поскольку они не собирались на охоту), а для развлечения владельца. Позади конюхи вели лошадей, покрытых тканью, чтобы защитить богатые седла от пыли или дождя. Дальше тянулись скрипучие повозки с окованными ивой колесами, в которых находились палатки и запасы провизии для слуг и хозяев. Когда временами ветер сдувал пыль с шоссе в поля, вся дорога обнажалась и менялась, как стоцветная змея или лента, искусно сотканная из золота и парчи. То тут, то там по дороге раздавались оркестры итальянцев или янычар, особенно перед эскадронами королевского или литовского эскорта, в которых в этой толпе недостатка не было, поскольку они должны были идти в сопровождении высокопоставленных лиц; и везде было полно
  крики, призывы, вопросы, споры, поскольку один не уступал добровольно приоритет другому.
  Время от времени к свите принца подъезжали верховые слуги и солдаты, требуя показать дорогу тому или иному сановнику или спросить, кто едет. Но когда до их ушей донесся ответ: “Воевода Руси!” - они немедленно сообщили об этом своим хозяевам, которые оставили дорогу свободной или, если они были впереди, свернули в сторону, чтобы посмотреть на проезжающую свиту. В местах, где можно было перекусить, дворяне собирались толпами, чтобы полюбоваться видом величайшего воина Речи Посполитой. Не было недостатка и в одобрительных возгласах, на которые принц отвечал благодарностью, во-первых, по причине своей врожденной вежливости, а во-вторых, желая этой приветливостью завоевать сторонников принца Карла, которых он приобрел немало одним своим появлением.
  С не меньшим любопытством они смотрели на эскадроны принца — "этих русских”, как их называли. Они не были такими оборванными и изможденными, как после битвы при Константинове, потому что князь подарил им новую форму в Замостье; но на них всегда смотрели как на чудо из-за моря, поскольку, по мнению жителей окрестностей столицы, они прибыли с края земли. Рассказывали о чудесах тех таинственных степей и сосновых рощах, в которых родилось такое рыцарство.
  Они удивлялись своему загорелому цвету лиц, загоревших от ветров Черного моря; своему надменному взгляду и определенной свободе поведения, приобретенной у их диких соседей.
  Но после принца большинство глаз было обращено на Заглобу, который, заметив, что является центром восхищения, смотрел с таким высокомерием и гордостью и так угрожающе вращал глазами, что в толпе сразу же зашептались: “Это, должно быть, лучший рыцарь из всех!” А другие говорили:
  “ Должно быть, он выпустил силу душ из их тел; он свиреп, как дракон!” Когда подобные слова достигли ушей Заглобы, его единственной мыслью было скрыть свой внутренний восторг за еще большей яростью.
  Иногда он отвечал толпе, иногда шутил с ней, но особенно с эскадронами литовского эскорта, в которых бойцы тяжелой кавалерии носили золотые, а легкой - серебряные петли на плечах.
  При виде этого Заглоба кричал: “Пан Петля, на тебе крючок!”
  Не один офицер нахмурился, стиснул зубы и схватился за саблю; но, вспомнив, что это был воин из отряда воеводы Руси, который позволил себе такую вольность, он, наконец, плюнул и оставил этот вопрос.
  Ближе к Варшаве толпа стала такой плотной, что продвигаться вперед можно было только пешком. Выборы обещали быть более многолюдными, чем обычно, поскольку дворяне из отдаленных российских и литовских округов, которые из-за расстояния не могли приехать на сами выборы, собрались теперь в Варшаве в целях безопасности. День выборов был еще далек, так как первые заседания сейма едва начались; но они собрались за месяц или два до этого, чтобы обосноваться в городе, возобновить знакомство с тем или иным, добиваться повышения здесь и там, есть и пить в домах знатных лордов и наслаждаться роскошью столичного урожая.
  Принц с грустью смотрел из окон своей кареты на эти толпы рыцарей, солдат и дворян, на это богатство и роскошь
  костюм, размышляя, какие силы можно было бы сформировать из них, какие армии можно было бы выставить на поле боя. “Почему эта Речь Посполитая, такая могущественная, многолюдная и богатая, наполненная доблестными рыцарями, настолько слаба, что не в состоянии справиться с одним Хмельницким и татарской дикостью? Почему это происходит? Легионам Хмельницкого можно было бы ответить другими легионами, если бы эти дворяне, эти солдаты, это богатство и состоятельность, эти полки и эскадроны были готовы служить как общественным, так и частным интересам. ”Добродетель гибнет в Речи Посполитой, - подумал принц, - и великое тело начинает разлагаться. Мужественность уже давно начала исчезать в приятном досуге; армия и знать любят не воинственный труд!” Принц был прав до сих пор; но о недостатках Речи Посполитой он думал только как воин и вождь, который хотел превратить всех людей в солдат и повести их против врага. Храбрость можно было найти, и она была найдена, когда вскоре после этого возникла угроза войн во сто крат более масштабных. В нем не хватало еще чего-то большего, чего не видел принц-солдат в тот момент, но что видел его враг, королевский канцлер, более способный государственный деятель, чем Ереми.
  Но вот в серо-лазурной дали неясно проступили остроконечные башни Варшавы. Дальнейшие размышления принца прекратились. Он отдал приказ, который дежурный офицер немедленно передал Володыевскому. В соответствии с этим приказом пан Михал поскакал от повозки Анусии, вокруг которой он до сих пор вертелся, чтобы подтянуть эскадроны, значительно отставшие в тылу, укрепить линию и привести ее в порядок. Он проехал всего несколько шагов, когда услышал, что кто-то мчится за ним. Это был пан Харламп, капитан легкой кавалерии виленского воеводы, почитатель Анусии.
  Володыевский придержал коня, ибо сразу понял, что дело непременно дойдет до какой-нибудь ссоры, а пан Михал всей душой любил такие вещи. Харламп поравнялся с ним и сначала ничего не сказал; он только пыхтел и угрожающе шевелил усами, как бы подыскивая слова.
  - В лоб, в лоб, пан драгун!
  “В лоб, пан Эскорт!”
  — Как ты смеешь называть меня конвоем, - потребовал Харламп, скрипя зубами, - я офицер и капитан, хей?
  Володыевский начал подбрасывать топорик, который держал в руке, как бы обращая все свое внимание на то, чтобы ловить его за рукоять после каждого поворота, и ответил как бы нехотя. “Потому что я не могу распознать ранг по циклу”.
  “Вы оскорбляете целую группу офицеров, с которыми вы не равны”.
  “Как это?” - спросил с притворной простотой мошенник Володыевский?
  - Потому что вы служите в иностранной армии.
  “Успокойся, - сказал пан Михал. “Хотя я служу в драгунах, я принадлежу к этой группе офицеров не легкой, а тяжелой кавалерии воеводы. Поэтому ты можешь говорить со мной как с равным или как с вышестоящим”.
  Харламп немного взял себя в руки, видя, что имеет дело не с таким незначительным человеком, как он думал; но он не переставал скрипеть зубами, ибо хладнокровие пана Михала приводило его в еще большую ярость.
  - Почему ты стоишь у меня на пути?
  - Я вижу, ты ищешь ссоры.
  - Может быть, и так; и я скажу вам вот что (тут Харламп наклонился к уху Володыевского и закончил тише), что я обрежу вам уши, если вы
  встань на моем пути перед панной Анной”.
  Володыевский снова принялся очень усердно подбрасывать топор войны, как будто это было особое время для подобных развлечений, и ответил убедительным тоном: “О, мой благодетель, позволь мне пожить еще немного; отпусти меня!”
  “ О нет! Ничего из этого не выйдет, ты от меня не уйдешь! ” сказал Харламп, хватая маленького рыцаря за рукав.
  “ Я никуда от вас не денусь, ” сказал пан Михал кротким голосом, “ но теперь я на службе и отправляюсь по приказу князя, моего господина.
  Отпустите мой рукав, отпустите, умоляю вас, ибо иначе что мне делать, бедняге?
  разве что я наброшусь на тебя с этим топором и сброшу с лошади?
  Тут голос Володыевского, поначалу покорный, зашипел с такой злобой, что Харламп посмотрел на него с невольным удивлением и опустил рукав. “О, это все равно!” - сказал он. “Вы дадите мне шанс в Варшаве, я позабочусь о вас!”
  “Я не буду скрывать, но как мы можем сражаться в Варшаве, будьте так добры, объясните мне.
  Я никогда в жизни там не был; я простой солдат, но я слышал о военном трибунале, который казнил человека за то, что он обнажил саблю в присутствии короля или во время междуцарствия”.
  “Очевидно, что вы никогда не были в Варшаве и что вы невежественный клоун, поскольку боитесь военного трибунала и не знаете, что в период междуцарствия заседает глава, в которой вопрос проще, и вы можете быть уверены, что они не оторвут вам голову за уши”.
  Благодарю вас за информацию, и я буду часто обращаться к вам за информацией; ибо я вижу, что вы человек необычного опыта, а я, поскольку практикую только самые низшие из зачатков, едва ли способен согласовать прилагательное с существительным, и если бы я хотел назвать (чего Боже упаси) вашу Честь дураком, то я знаю, что мне следовало бы сказать “stultus", а не "stulta" или
  ‘stultum.’”
  Тут Володыевский снова начал замахиваться топором, и Харламп снова был поражен. Кровь бросилась ему в лицо, и он вытащил саблю из ножен, но в мгновение ока маленький рыцарь, положив топор под колено, выхватил свой. Мгновение они смотрели друг на друга, как два оленя, с раздутыми ноздрями и огнем в глазах; но Харламп рассудил, что у него будет дело с самим воеводой, если тот нападет на своего офицера, идущего с приказом, поэтому он вложил саблю в ножны.
  “О, я найду тебя, сукин ты сын!” - сказал он.
  “Ты найдешь меня, ты найдешь меня, рыбный бульон!” - сказал маленький рыцарь.
  И они расстались— один направился к кавалькаде, другой - к эскадронам, которые за это время значительно приблизились, так что сквозь клубы пыли был слышен стук копыт по твердой дороге.
  Володыевский выстроил кавалерию и пехоту в надлежащий строй и двинулся в голову. Через некоторое время к нему рысью подъехал Заглоба.
  “ Чего от тебя хотел этот морской страшила? ” спросил он Володыевского.
  “О, ничего! — он вызвал меня на дуэль”.
  “ Вот тебе и неприятности; он пробьет в тебе дыру своим носом.
  Берегись, пан Михал, чтобы тебе не отрезали самый большой нос в Речи Посполитой, потому что тебе придется воздвигнуть над ним отдельный холмик. Счастлив виленский воевода! Другие должны послать разведывательные отряды на поиски
  враг, но этот мог учуять его за много миль. Но почему он бросил тебе вызов?
  - Потому что я ехал в экипаже Анусии Борзобогатой.
  “ Тебе следовало сказать ему, чтобы он шел к пану Лонгину в Замостье. Он бы приправил его перцем и имбирем. Этот парень с рыбным бульоном сильно ударился; очевидно, что ему повезло меньше, чем его носу.
  “Я ничего не сказал ему о пане Подбипенте, - сказал Володыевский, - потому что он мог меня уронить. Теперь я назло буду ухаживать за Анусей с удвоенным рвением. Я тоже хочу заниматься спортом; что может быть лучше в Варшаве?”
  “ Мы найдем это, пан Михал, мы найдем это, ” сказал Заглоба, подмигивая. “Когда в молодые годы я был заместителем командира эскадрильи, в которой служил, я объездил всю страну, но такой жизни, какую я нашел в Варшаве, я больше нигде не нашел”.
  “Вы говорите, это отличается от того, что мы имеем в Приднепровье?”
  “Конечно, это так!”
  “Мне очень любопытно”, - сказал пан Михал. Через некоторое время он добавил: “И все же я подстригу усы у этого рыбного бульона, потому что они слишком длинные”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLIV.
  Прошло несколько недель. Знать собиралась во все большем количестве для участия в выборах. Население города увеличилось в десять раз, ибо вместе с толпами знати хлынули тысячи купцов и лавочников со всего мира, от далекой Персии до Англии за морем. На поле Воли была построена палатка для сената, а вокруг нее белели уже тысячи палаток, которыми были сплошь покрыты просторные луга. Пока никто не мог сказать, кто из двух кандидатов...
  Принц Казимир, кардинал, или Карл Фердинанд, епископ Плоцкий—
  будет избран. С обеих сторон были приложены большие усилия.
  Миру были разосланы тысячи брошюр, рассказывающих о достоинствах и недостатках кандидатов. У обоих были многочисленные и влиятельные сторонники. На стороне Карла стоял, как известно, князь Еремея, который был более страшен для своих противников, поскольку всегда была вероятность, что он привлечет за собой низшую знать, которая была влюблена в него; а окончательное решение оставалось за низшей знатью. Но и Казимиру не хватало силы.
  Старшинство было в его пользу. На его стороне было влияние канцлера; примас, казалось, склонялся к нему. На его стороне было большинство магнатов, у каждого из которых было множество клиентов; и среди магнатов также был князь Доминик Заславский Острожский, воевода Сандомира, с сильно пострадавшей репутацией после Пилавци и даже под угрозой судебного преследования, но всегда величайший лорд в Речи Посполитой, более того, даже во всей Европе, и способный в любой момент бросить огромную тяжесть своего состояния на чашу весов своего кандидата.
  Тем не менее приверженцы Казимира не раз испытывали горькие часы сомнений; ибо, как уже было сказано, все зависело от низшей знати, которая, начиная с 4 октября, толпами расположилась лагерем вокруг Варшавы и продолжала прибывать тысячами со всех концов Речи Посполитой, и которая в неисчислимом большинстве высказалась за принца Карла, привлеченная магией имени Вишневецкого и щедростью принца в общественных делах. Карл был хорошим управляющим и богатым; в тот момент он без колебаний выделил значительные суммы на формирование новых полков, которые должны были быть переданы под командование Ереми. Казимир охотно последовал бы его примеру; конечно, его удерживала не жадность, а как раз наоборот — чрезмерная щедрость, непосредственным результатом которой стала недостаточность и постоянная нехватка денег в его казне.
  Тем временем обе стороны вели агитацию. Каждый день курьеры летали между Ньепоренте и Яблонной. Казимир во имя своего собственного старшинства и братской привязанности умолял Карла подать в отставку; но епископ воздержался, ответив, что ему не подобает пренебрегать богатством, которое может ему выпасть, поскольку это состояние было безвозмездным даром Речи Посполитой и принадлежало тому, кому Господь предназначил его. Время шло; приближался шестинедельный срок, а вместе с ним и казацкая гроза. Пришло известие, что Хмельницкий, сняв осаду Львова, который восстановился после ряда штурмов, занял Замостье и день и ночь штурмовал этот последний оплот Речи Посполитой.
  Говорили также, что помимо делегатов, которых Хмельницкий отправил в Варшаву с письмом и заявлением, что как польский дворянин он отдаст свой голос Казимиру, в толпе скрывались дворяне, и что сам город был полон переодетых казацких старшин, которых никто не мог узнать, потому что они приехали как обычные и богатые дворяне, ничем, даже речью, не отличаясь от других выборщиков, особенно из российских провинций. Некоторые, как было сказано, пробрались сюда из простого любопытства, чтобы посмотреть на выборы и Варшаву; другие - чтобы шпионить, узнавать новости, слышать разговоры о войне, — сколько войск Речь Посполитая собирается выставить на поле боя и какие субсидии она предлагает для пополнения. Возможно, в сообщениях об этих гостях было много правды, ибо среди запорожских старейшин было много дворян, ставших казаками, которые немного выучили латынь и поэтому их никак нельзя было узнать.
  Кроме того, в далеких степях латынь, как правило, не процветала, и такие князья, как Курцевичи, знали ее не лучше Богуна и других атаманов.
  Но подобные сообщения, которыми было заполнено избирательное поле, а также город, вместе с новостями о передвижениях Хмельницкого и казацко-татарских экспедициях, которые, как говорили, достигли Вислы, наполняли умы людей тревогой и не раз становились причинами беспорядков. В толпе знати бросить на человека подозрение в том, что он переодетый запорожец, было достаточно, чтобы его разрубили на мелкие куски, прежде чем он успел показать, кто он такой. Таким образом, могли погибнуть невинные люди и быть подорваны достоинства дискуссий, тем более что по обычаям того времени трезвость соблюдалась не слишком строго. Главы “Propter securitatem loci” (об общественном спокойствии) было недостаточно для прекращения бесконечных ссор, в которых людей убивали по малейшему поводу. Но если эти беспорядки, сабельные бои и попойки встревожили упорядоченного
  люди, проникнутые любовью к добру и миру, несмотря на опасность, которой они угрожали стране, с другой стороны, безрассудные, беспорядочные, азартные игроки и нарушители спокойствия чувствовали себя как бы в своей стихии; они считали это своим особым временем года, днем сбора урожая и более смело позволяли себе различные проступки.
  Нет нужды добавлять, что среди них Заглоба был первым. Его первенство было обеспечено великой славой рыцаря, неутолимой жаждой, поддерживаемой большим количеством выпивки, таким загорелым языком, что ему не было равных, и уверенностью в себе, которую ничто не могло поколебать. Но временами у него случались приступы
  “меланхолия"; затем он запирался в комнате или палатке и никуда не выходил, а если и выходил, то пребывал в раздраженном настроении, склонный к ссорам и настоящим дракам. На самом деле случилось так, что в таком настроении он сильно зарубил пана Дунчевского только потому, что тот мимоходом задел его саблей. В такие моменты он терпел только присутствие пана Михала, которому жаловался, что его снедает тоска по Скшетускому и “бедной барышне”. “Мы бросили ее, пан Михал, - говаривал он, - мы предали ее, как Иуда, в руки безбожников. Не оправдывайся передо мной ничем, кроме своей немине. Что с ней происходит, пан Михал, скажите мне это?”
  Тщетно пан Михал объяснял, что, если бы не Пилавцы, они искали бы “бедную молодую леди”, но теперь, когда вся власть Хмельницкого разлучила их с ней, это было невозможно. Заглоба не поддался утешению, но впал в еще большую ярость, проклиная то, на чем стоит мир, — "Перину”, “Младенца” и
  “Латынь".[16]
  Но эти периоды уныния были кратковременными. Когда они заканчивались, Заглоба, как бы желая вознаградить себя за потерянное время, обычно веселился и пил больше, чем когда-либо. Он проводил время в тавернах в компании самых заядлых выпивох или с женщинами столицы, и в этом занятии пан Михал был его надежным товарищем.
  Пан Михал, солдат и великолепный офицер, однако, ни на грош не отличался той серьезностью, которую несчастья и страдания развили, например, в Скшетуском. Володыевский понимал свой долг перед Речью Посполитой так: он убивал тех, кого ему приказывали убить, — ни о чем другом он не заботился. Он ничего не смыслил в общественных вопросах; он всегда был готов оплакивать военное поражение, но ему никогда не приходило в голову, что ссоры и смуты так же вредны для общественных дел, как и поражения; одним словом, это был легкомысленный молодой человек, который, окунувшись в столичную суету, погряз в ней по уши и прилип к Заглобе, как чертополох, ибо тот был его хозяином во всем. Поэтому он ходил с ним среди знати, которой Заглоба за чашками рассказывал о несотворенных вещах, завоевывая в то же время сторонников принца Карла; он пил с ним, защищал его, когда это было необходимо; они оба кружили на избирательном поле и в городе, как мухи в горшке, и не было уголка, в который они не заползали. Они были в Ньепоренте и в Яблонне; они были на всех пирах и обедах, которые давали магнаты; они были в тавернах - они были везде и принимали участие во всем. Юношеская рука пана Михала была беспокойной; он хотел выставить себя напоказ и в то же время доказать, что шляхта Украины лучше любой другой и что солдаты князя выше всех. Поэтому они намеренно отправились на поиски приключений среди
  поляки королевства, как наиболее искусные в обращении с мечом, и особенно среди приверженцев князя Доминика Заславского, к которому оба испытывали особую ненависть. Они вступали в бой только с самыми прославленными чемпионами, людьми с несомненной и устоявшейся славой, и заранее замышляли ссоры.
  “Ты затеваешь ссору, - сказал пан Михал, - и тогда вмешаюсь я”. Заглоба, очень искусный в фехтовании и отнюдь не робкий в поединках со своим собратом-дворянином, не всегда соглашался на замену, особенно в делах с приверженцами Заславского; но когда дело касалось какого-нибудь знаменитого фехтовальщика, он прекращал спор; если дворянин жаждал меча и вызывал на поединок, Заглоба говорил: “Мой добрый господин, у меня не было бы совести, если бы я подверг вас очевидной смерти, сражаясь с ним. вы сами; лучше попробуйте моего маленького сына и ученика здесь, и я не уверен, что вы сможете справиться с ним”. После таких слов на сцене появился Володыевский со своими маленькими вздернутыми усиками, задранным носом и разинутым ртом. Принят он был или нет, но он открывал бой, и, будучи на самом деле мастером над мастерами, он обычно укладывал своего противника после нескольких ударов. Таким образом, они вдвоем нашли развлечение, благодаря которому их слава возросла среди неугомонных душ и шляхты, но особенно возросла слава пана Заглобы, ибо было сказано: “Если ученик такой человек, каким должен быть учитель!” Пан Харламп был единственным человеком, которого Володыевский долгое время не мог найти. Он подумал: “Может быть, они отправили его обратно в Литву по какому-нибудь делу”.
  Таким образом, прошло почти шесть недель, за это время общественные дела заметно продвинулись вперед. Затянувшаяся битва братьев-кандидатов, усилия их приверженцев, лихорадка и буря страстей среди партизан прошли, не оставив почти никаких следов или воспоминаний. Теперь всем было известно, что будет избран Ян Казимир, ибо принц Карл уступил своему брату и отказался от кандидатуры по собственной доброй воле. Это замечательно , что
  голос Хмельницкого имел большой вес, ибо со всех сторон надеялись, что он уступит власти короля, особенно когда его изберут в соответствии с его желанием. Эти предвидения во многом оправдались. Но для Вишневецкого, который, подобно Катону в старину, ни на минуту не переставал повторять, что запорожский Карфаген должен быть разрушен, такой поворот дел был новым ударом. Переговоры должны быть в порядке дня. Принц, правда, знал, что эти переговоры либо с самого начала ни к чему не приведут, либо из-за характера дела вскоре будут прерваны, и предвидел войну в будущем; но беспокойство охватило его при мысли: “Каков будет исход этой войны? После переговоров оправданный Хмельницкий будет еще сильнее, а Речь Посполитая - еще слабее. И кто поведет ее войска против такого известного вождя, как Хмельницкий? Не произойдут ли новые поражения и новые катастрофы, которые истощат его силы до последнего?” Ибо принц не обманывал себя и знал, что ему, самому ревностному приверженцу Карла, приказ отдан не будет. Казимир, это правда, обещал оказывать поддержку сторонникам своего брата так же, как и своим собственным. Казимир был благороден душой, но он был сторонником политики канцлера. Командование получит кто-то другой, не князь; и горе Речи Посполитой, если он не окажется лидером, превосходящим Хмельницкого! При этой мысли двойная боль пронзила душу Ереми — страх за будущее страны и невыносимое чувство человека, который видит, что его заслуги обойдены вниманием, что справедливость не восторжествует над ним и что другие поднимут свои головы выше его. Он не был бы Еремеем Вишневецким, если бы не был горд. Он чувствовал в себе силу владеть дубинкой, и он заслужил эту дубинку; поэтому он страдал вдвойне.
  Среди офицеров ходили слухи, что принц не станет дожидаться окончания выборов и покинет Варшаву; но это было неправдой. Принц не только не уехал, но и навестил в Ньепоренте принца Казимира, который
  приняли его с безграничной благосклонностью; затем он вернулся в город на длительное пребывание, вызванное военными делами. Речь шла о поиске поддержки для армии, на чем принц усердно настаивал. Кроме того, за счет Карла были снаряжены новые полки драгун и пехоты. Некоторые из них уже были отправлены в Россию; других предстояло обучать. С этой целью принц разослал во все стороны офицеров, сведущих в организации войск.
  Были посланы Кушель и Вершул, и, наконец, настала очередь Володыевского. Однажды он был вызван к принцу, который отдал ему следующий приказ: —
  “ Ты поедешь через Бабице и Липки в Заборово, где ждут лошади для полка; ты осмотришь их, отбросишь непригодных и заплатишь пану Тшасковскому за принятых; затем ты приведешь их для солдат.
  Деньги вы получите здесь, в Варшаве, от казначея по этому моему распоряжению”.
  Володыевский быстро взялся за работу. Он взял деньги, и в тот же день он, Заглоба и еще восемь человек отправились в путь с повозкой, груженной деньгами. Они двигались медленно, потому что эта сторона Варшавы кишела дворянами, слугами и лошадьми; деревни вплоть до Бабице были так переполнены, что в каждом коттедже были гости. Было легко встретить приключения в толпе людей самого разного склада; и, несмотря на их величайшие усилия и скромное поведение, нашим двум друзьям не удалось избежать их.
  Добравшись до Бабице, они увидели перед трактиром нескольких дворян, которые как раз садились на коней, чтобы продолжить свой путь. Обе группы, отдав друг другу честь, уже собирались проехать, как вдруг один из всадников посмотрел на Володыевского и, не говоря ни слова, рысью подъехал к нему.
  “ А, вот и ты, мой малыш! ” воскликнул он. “ Ты прятался, но я нашел тебя. На этот раз тебе от меня не убежать! Эй, джентльмены! ” крикнул он своим товарищам. - Подождите немного. Мне нужно кое-что сказать этому коротышке-офицеру, и я хотел бы, чтобы вы были свидетелями моих слов.
  Володыевский радостно улыбнулся, потому что узнал пана Харлампия. “Бог мне свидетель, что я не прятался, - сказал он. - более того, я сам искал вас, чтобы спросить, по-прежнему ли вы затаили на меня злобу, но почему-то мы не могли встретиться”.
  “ Пан Михал, ” прошептал Заглоба, “ ты на службе.
  “ Я помню, ” пробормотал Володыевский.
  “ Переходите к делу! ” взревел Харламп. “Джентльмены, я пообещал этому молокососу, этому лысому усачу, подрезать ему уши, и я подстригу их, как
  истинный, как я Харламп. Будьте свидетелями, господа, а ты, юноша, подойди сюда!”
  “Я не могу, поскольку Бог мне дорог, я не могу, - сказал Володыевский. - отпустите меня хотя бы на пару дней”.
  “ Почему ты не можешь? Я полагаю, ты напуган. Если ты немедленно не пойдешь мне навстречу, я так ударю тебя своим мечом, что ты вспомнишь о своих дедушке и бабушке. О, ты плут, ты ядовитый овод, ты знаешь, как встать на пути, ты знаешь, как жужжать, ты знаешь, как кусаться, но когда дело доходит до сабли, тебя там нет ”.
  Тут вмешался Заглоба. “Мне кажется, вы слишком торопите события, ” сказал он Харлампию, “ и смотрите, чтобы эта муха не ужалила; если ужалит, никакой пластырь вам не поможет. Тьфу! черт возьми, неужели вы не видите, что этот офицер при исполнении? Посмотрите на этот фургон с деньгами, который мы везем в полк, и поймите, что он не в своем распоряжении и не может встретиться с вами. Тот, кто не может этого понять, просто болван, а не солдат. Мы служим под началом воеводы Руси, и мы сражались с людьми, отличными от вас; но сегодня это невозможно, и то, что отложено, никуда не денется”.
  “Это точно, - сказал один из товарищей Харлампия, - что они перевозят деньги; он не может встретиться с вами”.
  - Что мне их деньги? - завопил неугомонный Харламп. - Пусть он встанет передо мной, или я ударю его своим мечом.
  “ Я не встречусь с вами сегодня, но даю вам слово солдата встретиться через три-четыре дня, где вам заблагорассудится, как только я выполню свой приказ. И если это вас не удовлетворит, джентльмены, я прикажу нажать на спусковые крючки, ибо буду считать, что имею дело не с солдатами, а с разбойниками. Тогда убирайтесь ко всем чертям, ибо у меня нет времени слоняться без дела”.
  Услышав это, драгуны сопровождения повернули дула своих ружей на агрессоров. Это движение, так же как и решительные слова пана Михаила, произвели явное впечатление на товарищей Харлампа.
  “О, отпустите его!” - сказали они. “Вы сами солдат, вы знаете, что такое служба; несомненно, вы получите удовлетворение. Он смелый человек, как и все люди русской эскадры; сдерживайтесь, раз мы вас просим”.
  Пан Харламп еще некоторое время бушевал, но в конце концов понял, что либо рассердит своих товарищей, либо втянет их в неопределенную борьбу с
  драгуны. Поэтому он повернулся к Володыевскому и сказал: “Дайте мне слово, что вы встретитесь со мной”.
  “ Я сам разыщу вас, хотя бы потому, что вы дважды просили об этом. Сегодня среда, и пусть это будет суббота, в два часа пополудни. Выберите свою территорию ”.
  “ Здесь, в Бабице, толпа путешественников, ” сказал Харламп. - что-нибудь может помешать. Пусть это будет вон там, в Липках; там спокойнее и недалеко для меня, потому что наша квартира в Бабице”.
  “ Вас будет так же много, как сегодня? ” спросил предусмотрительный Заглоба.
  “ О, в этом нет необходимости, - сказал Харламп. “ я приеду только с Селицкими, моими родственниками. Надеюсь, вы останетесь без своих драгун.
  - Может быть, у вас и дерутся на дуэлях с помощью солдат, - ответил пан Михал, - но у нас это не принято.
  “ Тогда через четыре дня, в субботу, - сказал Харламп. “Мы будем перед трактиром в Липках, а теперь с Богом!”
  “С богом!” - сказали Володыевский и Заглоба.
  Противники спокойно разошлись. Пан Михал обрадовался предстоящему развлечению и пообещал себе сделать подарок пану Лонгину в виде усов, срезанных с легкой кавалерии. Поэтому он в хорошем настроении отправился в Заборово, где встретил князя Казимира, приехавшего поохотиться. Но пан Михал видел своего будущего господина лишь издали, так как тот спешил. Через два-три дня он выполнил приказ, осмотрел лошадей, заплатил пану Тшасковскому, вернулся в Варшаву и в назначенное время, да, часом раньше, был в Липках с Заглобой и паном Кушелем, которого попросил быть его вторым секундантом.
  Оказавшись перед гостиницей, которую держал еврей, они зашли, чтобы немного смочить горло медовухой и развлечь себя беседой за рюмкой.
  “ Эй, ошпаренная голова! твой хозяин в замке? ” спросил Заглоба трактирщика.
  - Он в отъезде, в городе.
  - Много ли дворян останавливается в Липках?
  “Мой дом пуст. Только один остановился у меня, и он сидит в соседней комнате, — богатый человек, со слугами и лошадьми”.
  - А почему он не пошел в замок?
  “ Потому что очевидно, что он не знает нашего хозяина. Кроме того, заведение закрыто уже месяц.
  “Может быть, это Харламп”, - сказал Заглоба.
  “Нет”, - сказал Володыевский.
  “ Что ж, пан Михал, мне кажется, это он. Пойду посмотрю, кто это.
  Еврей, этот джентльмен давно здесь?”
  -Он приходил сегодня, не прошло и двух часов.
  - И ты не знаешь, откуда он взялся?
  “Я не знаю; но это, должно быть, издалека, потому что его лошади истощены; его люди сказали, из-за Вислы”.
  - Тогда зачем он приехал сюда, в Липки?
  - Кто знает? - спросил я.
  - Пойду посмотрю, - повторил Заглоба. - Может быть, это какой-нибудь знакомый.
  Подойдя к закрытой двери комнаты, он постучал рукоятью меча и сказал: “Достойный господин, могу я войти?”
  “Кто там?” - ответил внутренний голос.
  “ Друг, ” сказал Заглоба, открывая дверь. “Ах, прошу прощения, может быть, я не вовремя”, - добавил он, просовывая голову в комнату. Он внезапно отпрянул и захлопнул дверь, как будто увидел смерть. На его лице был изображен ужас в сочетании с величайшим изумлением. Его рот был открыт, и он смотрел отсутствующим взглядом на Володыевского и Кушеля.
  “В чем дело?” - спросил Володыевский.
  “Клянусь ранами Христовыми, успокойтесь!” - сказал Заглоба. “Богун там!”
  “ Кто? Что с тобой случилось?
  “Там —Богун!”
  Оба офицера поднялись на ноги.
  “ Ты что, потерял рассудок? Успокойся! Кто там?
  “ Богун! Богун!
  “Невозможно!”
  “Пока я жив! Стоя здесь перед вами, я клянусь вам Богом и всеми святыми”.
  “Почему вы так встревожены?” - спросил Володыевский. “Если он там, значит, Бог отдал его в наши руки. Успокойтесь! Вы уверены, что это он?
  - Я был уверен так же точно, как в том, что говорю с вами, я видел его; он переодевался.
  - И он тебя видел? - спросил я.
  - Я не знаю; думаю, что нет.
  Глаза Володыевского горели, как угли. “ Еврей, ” прошептал он, торопливо махнув рукой. “ Сюда! Из этой комнаты есть двери?”
  - Нет, только через эту комнату.
  “ Кушель, иди под окно! ” прошептал пан Михал. - О, на этот раз он от нас не ускользнет!
  Кушель, не говоря ни слова, выбежал из комнаты.
  “Опомнись”, - сказал Володыевский. “Не над тобой, а над его шеей висит разрушение. Что он может тебе сделать? Ничего!”
  “Ничего; но от изумления я не могу отдышаться”. А про себя подумал: “Правда, мне нечего бояться. Пан Михал со мной.
  Пусть Богун боится! И, приняв ужасно свирепый вид, он схватился за рукоять своей сабли. - Пан Михал, он не должен сбежать от нас.
  “ Но это он?— потому что я все еще не могу поверить. Что он здесь делает?
  “ Хмельницкий подослал его как шпиона; это совершенно очевидно. Подождите! Пан Михал, мы схватим его и поставим условие, что, если он не выдаст принцессу, мы передадим его в руки правосудия. Если он отдаст принцессу, то пусть дьявол заберет его.
  “ Но не слишком ли нас мало - двое и Кушель? Он будет защищаться как сумасшедший, и у него тоже есть помощники.
  “ Харламп придет с двумя, нас будет шестеро. Довольно, помолчите!
  В этот момент дверь открылась, и в комнату вошел Богун. Он не мог видеть, как Заглоба заглядывал в его комнату, потому что при виде его внезапно вздрогнул, краска как бы залила его лицо, и его рука с быстротой молнии легла на рукоять сабли; но все это длилось лишь мгновение ока. Румянец сошел с его лица, которое слегка побледнело.
  Заглоба посмотрел на него и ничего не сказал. Атаман тоже молчал, и в комнате было слышно, как пролетела муха. Эти два человека, чьи судьбы столь удивительным образом пересеклись, в тот момент делали вид, что не знают друг друга. Пауза была довольно долгой; пану Михаилу показалось, что прошла целая вечность.
  - Еврей, - вдруг спросил Богун, - далеко отсюда до Заборово?
  “Недалеко”, - ответил еврей. “Ты сейчас уходишь?”
  “ Да, ” сказал Богун и повернулся к двери, ведущей в приемную.
  “ С вашего позволения, ” послышался голос Заглобы.
  Вождь сразу остановился, словно прирос к полу, и, повернувшись к Заглобе, впился в него своими темными и страшными глазами. “Чего ты хочешь?”
  - отрывисто спросил он.
  — Мне кажется, мы где-то познакомились - на свадьбе на ферме в России, не так ли?
  “ Да, ” надменно ответил вождь, снова кладя руку на рукоять.
  “Как вам помогает ваше здоровье?” - спросил Заглоба. - Потому что вы ускакали в такой спешке, что у меня не было времени попрощаться с вами.
  - И ты сожалел об этом?
  “Конечно, мне было жаль. Нам следовало бы потанцевать, и компания была бы больше”. Тут Заглоба указал на Володыевского. - Это тот кавалер, который заходил, и он был бы рад познакомиться с вами поближе.
  “ Хватит! ” крикнул пан Михал, внезапно вскакивая. - Я арестовываю тебя, предатель!
  “ С какой властью? ” спросил атаман, надменно подняв голову.
  - Вы мятежник, враг Содружества и прибыли сюда в качестве шпиона.
  - А вы кто такой? - спросил я.
  - О, я не стану тебе этого объяснять, но тебе от меня не убежать!
  “ Посмотрим, ” сказал Богун. “Я бы не стал объяснять вам, кто я такой, если бы вы вызвали меня на поединок на саблях, как солдата; но поскольку вы угрожаете арестом, тогда я объясню. Вот письмо, которое я везу от запорожского гетмана князю Казимиру, и, не найдя его в Ньепоренте, я отправляюсь с ним в Заборово. Как вы теперь собираетесь меня арестовать?”
  Богун надменно и насмешливо посмотрел на Володыевского. Пан Михал был сильно смущен, как гончая, почувствовавшая, что дичь ускользает от нее; не зная, что делать, он вопросительно взглянул на Заглобу. Последовала тягостная минута молчания.
  “Это действительно трудно”, - сказал Заглоба. “Поскольку вы посланник, мы не можем арестовать вас; и вы не встретите этого кавалера с саблей, потому что у вас есть
  уже бежал перед ним, пока земля не застонала”.
  Лицо Богуна побагровело, потому что в этот момент он узнал Володыевского.
  Стыд и уязвленная гордость взыграли в бесстрашном вожде. Воспоминание о том побеге обожгло его, как огнем. Это было единственное пятно на славе его героизма — славе, которую он любил больше жизни, больше всего на свете.
  Неумолимый Заглоба хладнокровно продолжал: “Ты чуть не лишился штанов, когда жалость пронзила этого кавалера. Тьфу! юный герой, у тебя женское лицо и женское сердце тоже. Ты был храбр со старой принцессой и ее сыном, но с рыцарем ты просто пустозвон. Разносить письма, красть юных леди — это ваша работа, а не война! Клянусь Богом, я собственными глазами видел, как развевались ваши брюки. Тфу, тфу! Теперь ты говоришь о сабле, потому что у тебя письмо. Как мы встретим тебя, когда ты прикрываешься этим письмом? Пыль в глаза, юный герой! Хмельницкий - хороший солдат, Кривонос - хороший, но среди казаков много трусливых подлецов”.
  Богун внезапно приблизился к Заглобе, и Заглоба с такой же быстротой отступил за спину Володыевского, так что два молодых рыцаря оказались друг перед другом, глаза в глаза.
  “Я отступил перед тобой не из страха, а чтобы спасти своих людей”, - сказал Богун.
  “Я не знаю причин вашего бегства, но я знаю, что вы бежали”, - сказал Володыевский.
  - Я встречусь с тобой где угодно, даже здесь, сию минуту.
  “Вы бросите мне вызов?” - спросил Володыевский, полуприкрыв глаза.
  “Ты прикоснулся к моей славе, пытался опозорить меня, мне нужна твоя кровь”.
  “Никаких споров по этим пунктам”, - сказал Володыевский.
  “Никакого вреда для согласившейся стороны”, - добавил Заглоба. “Но кто доставит письмо принцу?”
  - Не мучай себя из-за этого; это мое дело.
  “Тогда сражайся, если иначе нельзя”, - сказал Заглоба. “Но если удача улыбнется тебе против этого кавалера, помни, что тебе придется встретиться со мной. А теперь, пан Михал, выйди в переднюю часть дома; я должен сказать тебе кое-что важное.
  Двое друзей вышли и позвали Кушеля из-под окна комнаты.
  “Господа, наше дело плохо. У него действительно письмо к принцу; если мы убьем его, это будет тяжкое преступление. Помните, что отделение ‘propter securitatem loci’ обладает юрисдикцией в десяти милях от места проведения выборов, и он является таким же представителем. Важный вопрос! Мы должны либо спрятаться где-нибудь потом, либо, возможно, принц защитит нас; в противном случае нам может быть тяжело. А отпустить его снова на свободу - это еще хуже. Это единственный способ освободить нашу бедную юную леди. Потому что, когда его больше не будет на свете, нам будет легче найти ее. Очевидно, сам Господь желает помочь ей и Скшетускому, это ясно. Давайте поможем”.
  “Не придумаете ли вы какую-нибудь хитрость?” - спросил Кушель.
  “ Своей хитростью я уже заставил его бросить нам вызов. Но нужны секунды, незнакомцы. Моя идея - дождаться Харлампа. Я возьму на себя обязательство заставить его уступить свое первое место и, в случае необходимости, дать показания
  как нам бросили вызов и мы были вынуждены защищаться. Мы также должны более точно выяснить у Богуна, где он спрятал молодую леди. Если ему суждено умереть, она для него ничто; возможно, он расскажет, если мы надавим на него. А если он не скажет, тогда лучше, чтобы он не жил. Необходимо все делать предусмотрительно и осмотрительно. У меня голова раскалывается, джентльмены.”
  “Кто будет драться с ним?” - спросил Кушель.
  “Пан Михал первый, я второй”, - сказал Заглоба.
  - И я третий.
  “Невозможно!” - перебил Володыевский. “Я буду драться с ним один на один, и это будет конец. Если он победит меня, это его удача. Отпусти его с миром”.
  “Я уже сказал ему, - сказал Заглоба, - но если таково ваше желание, я уступаю”.
  - Если таково его желание, он может сражаться с тобой, но ни с кем другим.
  - Тогда пойдем к нему.
  - Пойдем.
  Они нашли Богуна в главной комнате, он пил медовуху. Он был совершенно спокоен.
  “Послушайте, ” сказал Заглоба, - потому что это важные вопросы, которые мы хотим обсудить с вами. Вы бросили вызов этому кавалеру. Очень хорошо. Но вы должны знать, что, поскольку вы посланник, вы защищены законом, ибо вы находитесь среди цивилизованных людей, а не среди диких зверей; и поэтому мы не можем встретиться с вами, пока вы не заявите при свидетелях, что бросили нам вызов по собственной воле. Сюда приедут несколько дворян, с которыми нам пришлось драться на дуэли, и вы сделаете это заявление перед ними. Мы дадим вам наше рыцарское слово, что, если удача благоприятствует вам в борьбе с паном Володыевским, вы уйдете на свободе, и никто не будет препятствовать вам, если только вы не пожелаете судиться со мной.
  “ Согласен, ” сказал Богун. “Я сделаю это заявление перед этими дворянами, и я прикажу своим людям доставить письмо и сообщить Хмельницкому, если я погибну, что я бросил вызов. И если Бог благоволит мне отстоять свою казацкую славу против этого рыцаря, я попрошу у вас сабель”.
  Закончив говорить, он посмотрел Заглобе в глаза, Заглоба был несколько смущен, закашлялся, сплюнул и сказал: —
  “ Согласен! Когда вы испытаете моего ученика, вы узнаете, какого рода работа вам предстоит со мной. Но хватит об этом! Есть еще один и более важный момент, в котором мы взываем к вашей совести; ибо, хотя вы казак, мы хотим обращаться с вами как с рыцарем. Вы похитили принцессу Елену Курцевичовну, невесту нашего товарища и друга, и держите ее в секрете. Знайте, что если бы мы обвинили вас в этом, вам не помогло бы то, что Хмельницкий назначил вас своим посланником, потому что это ‘raptus puellae’, тяжкое преступление, которое будет рассматриваться здесь немедленно. Но поскольку ты собираешься сражаться и можешь погибнуть, подумай сам, что случится с этой несчастной леди, если ты умрешь. Ты, кто любит ее, желаешь ей зла и разрушения? Ты лишишь ее защиты и обречешь на позор и несчастье? Ты хочешь быть ее палачом, даже когда будешь мертв?”
  Здесь голос Заглобы прозвучал с необычной для него торжественностью. Богун побледнел и спросил: “Чего ты от меня хочешь?”
  “ Скажи нам, где она спрятана, чтобы мы могли найти ее, если ты умрешь, и отдать ее жениху. Если ты сделаешь это, Бог смилостивится над твоей душой”.
  Вождь опустил голову на руки и глубоко задумался. Трое товарищей внимательно наблюдали за изменениями в этом подвижном лице, которое внезапно покрылось такой трогательной печалью, как будто на нем никогда не играли ни гнев, ни ярость, ни какие-либо другие свирепые чувства, и как будто этот человек был создан только для любви и тоски. Долго длилось это молчание, пока, наконец, его не нарушил голос Заглобы, который дрожал, произнося следующие слова:
  “Если ты уже опозорил ее, пусть Бог осудит тебя и позволит ей найти убежище в монастыре”.
  Богун поднял свои печальные, увлажнившиеся глаза и сказал: “Если я опозорил ее? Я не знаю, как вы, поляки, любите рыцарей и кавалеров, но я казак. Я защитил ее в Баре от смерти и позора, а потом отвез в пустыню и там охранял ее, как око в моей голове; не причинил ей вреда, пал к ее ногам и склонился перед ней, как перед истуканом. Если она сказала мне уйти, я ушел и с тех пор ее не видел, потому что меня задержала война”.
  “Бог припомнит тебе это на суде, ” сказал Заглоба, глубоко вздыхая, “ но в безопасности ли она? Кривонос и татары там.
  “Кривонос находится в Каменце и послал меня спросить Хмельницкого, собирается ли он выступить на Кудак. Он наверняка отправился туда, а там, где она, нет ни казаков, ни поляков, ни татар. Она в безопасности.
  - Тогда где же она? - спросил я.
  “Послушайте меня, поляки! Пусть будет так, как вы хотите. Я скажу вам, где она, и отдам приказ выдать ее; но вы должны дать мне свое рыцарское слово, что, если Бог будет благосклонен ко мне, вы не будете ее искать. Вы обещаете за себя и за пана Скшетуского, и я скажу вам.
  Трое друзей посмотрели друг на друга.
  “Мы не можем этого сделать”, - сказал Заглоба.
  “О, это правда, что мы не можем!” - воскликнули Кушель и Володыевский.
  “Возможно ли это?” - спросил Богун. Его брови были нахмурены, а глаза сверкнули. “Ну, а почему ты не можешь?”
  “ Потому что пана Скшетуского здесь нет; и, кроме того, вы можете быть уверены, что никто из нас не перестанет искать ее, даже если вы спрячете ее под землей.
  “ Значит, ты заключишь со мной такую сделку: ‘Казак, отдай свою душу, и тогда мы тебя зарубим саблей!’ О, не жди этого! И вы думаете, что моя казацкая сабля не из стали, что вы каркаете надо мной, как вороны над мертвечиной? И почему я должен умереть, а не вы? Ты хочешь моей крови, а я хочу твоей! Посмотрим, кто чью получит.
  - Значит, вы никому не скажете?
  “Зачем разговаривать со мной? Смерть вам всем!”
  “ Смерть вам! Вы заслуживаете того, чтобы вас изрубили на куски саблями!”
  “ Попробуй! ” сказал вождь, быстро вставая.
  Кушель и Володыевский одновременно вскочили со скамейки запасных.
  Они обменялись угрожающими взглядами, грудь, переполненная гневом, задышала сильнее, и неизвестно, что могло бы случиться, если бы Заглоба, выглянувший в окно, не крикнул: “Харламп пришел со своими секундантами!”
  Капитан легкой кавалерии с двумя своими спутниками, Селицкими, вошли в комнату. После первых приветствий Заглоба отвел их в сторону, чтобы объяснить суть дела.
  Он говорил так красноречиво, что вскоре убедил их, особенно когда заявил, что Володыевский попросил лишь небольшой отсрочки и сразу же после схватки с казаком будет готов встретиться с Харлампием. Здесь Заглоба рассказал, какой древней и ужасной была ненависть всех воинов князя к Богуну; что он был врагом всей Речи Посполитой и одним из самых отчаянных мятежников; и, наконец, как он похитил принцессу, даму из знатного дома, невесту дворянина, которая была зеркалом всех рыцарских добродетелей. “И если вы дворянин и испытываете какое-то чувство братства, вы знаете, что зло, причиненное одному, причиняется всему ордену. Сможешь ли ты отпустить это неотомщенным?”
  Харламп сначала выразил затруднения и сказал, что, поскольку дело находится в таком состоянии, Богуна следует разрезать на куски на месте. - Но пусть пан Володыевский встретится со мной согласно договоренности.
  Заглобе пришлось снова объяснять ему, почему этого не может быть и что нападать на одного человека сзади таким образом было бы не по-рыцарски.
  К счастью, ему помогли Селицкие, оба люди рассудительные и благоразумные, так что упрямый литовец позволил наконец убедить себя и согласился на отсрочку.
  Тем временем Богун пошел к своим людям и вернулся с есаулом Елясенко, которому рассказал, как бросил вызов двум дворянам, а затем повторил то же самое вслух в присутствии Харлампия и Селицких.
  “Мы со своей стороны заявляем, ” сказал Володыевский, “ что если вы выйдете победителем в борьбе со мной, то от вашей воли будет зависеть, будете ли вы сражаться с паном Заглобой, и ни в коем случае никто другой не вызовет вас, и эта компания не нападет на вас; вы пойдете, куда вам заблагорассудится. В этом я даю свое рыцарское слово и прошу вас, джентльмены, которые только что пришли, добавить то же самое со своей стороны”.
  “ Да, ” торжественно ответили Харламп и двое Селицких. Затем Богун передал Елясенко письмо Хмельницкого к князю и сказал: “Ты передашь это письмо князю; и если я умру, ты скажешь ему и Хмельницкому, что это моя вина и что я не был убит из-за предательства”.
  Заглоба, который внимательно следил за всем, не заметил ни малейшего беспокойства на угрюмом лице Элиасенко. Было очевидно, что он был слишком уверен в своем атамане.
  Тогда Богун надменно обратился к шляхте: “Что ж, к одной смерти, к другой жизни”, - сказал он. - Мы можем начинать.
  “ Пора, пора! ” сказали все, заправляя полы своих мундиров за пояса и беря сабли подмышки.
  Они прошли перед гостиницей и свернули к ручью, который протекал среди зарослей боярышника, диких роз и сливовых деревьев. Ноябрь, правда, оборвал листья с кустов, но чаща была так близко, что казалась черной, как траурная лента, протянувшаяся через пустые поля к лесу. День был бледный, но приятный, с той меланхоличной мягкостью осени, полной сладости. Солнце мягко расшивало золотом обнаженные ветви деревьев и освещало желтые песчаные берега, простиравшиеся на некотором расстоянии вдоль правого берега ручья. Бойцы и их секунданты направились прямо к этим берегам.
  “Мы остановимся здесь”, - сказал Заглоба.
  “Согласны, ” ответили все.
  Заглоба волновался все больше и больше; наконец он подошел к Володыевскому и прошептал: “Пан Михал...”
  -Ну? -спросиля
  “ Ради всего Святого, пан Михал, напрягитесь! В ваших руках сейчас судьба Скшетуского, свобода княгини, ваша собственная жизнь и моя.
  Сохрани вас Бог от несчастного случая! Я ничего не мог поделать с этим грабителем”.
  - Тогда почему ты бросил ему вызов?
  Это слово вырвалось само собой. Я верил в тебя, пан Михал. Я стар, и мое дыхание прерывистое. Я задыхаюсь, а эта красотка прыгает, как козочка. Он проворный пес, пан Михал.
  “Я сделаю все, что в моих силах”, - сказал маленький рыцарь.
  “Да поможет вам Бог! Не теряйте мужества!”
  - А почему я должен? - спросил я.
  В этот момент к ним подошел один из Селицких. “Он славный малый, ваш казак, ” прошептал он. “ Он ведет себя с нами как равный, если не выше. Какая выправка! Должно быть, его мать запала на какого-нибудь аристократа.
  “Более вероятно, - сказал Заглоба, - что на нее смотрел какой-нибудь дворянин”.
  “И мне так кажется”, - сказал Володыевский.
  “ По местам! ” вдруг крикнул Богун.
  “По нашим местам, по нашим местам!”
  Они заняли свои места — шляхта полукругом, Володыевский и Богун друг напротив друга.
  Володыевский, как человек опытный в подобных делах, хотя и был молод, сначала попробовал землю ногами, чтобы убедиться, твердая ли она; затем он огляделся по сторонам, желая оценить все неровности этого места. И было очевидно, что он не недооценивал это дело. Ему предстояло встретиться с рыцарем, самым прославленным во всей Украине, о котором народ пел песни и чье имя было известно на просторах России до Крыма. Пан Михал, простой лейтенант драгун, многое обещал себе в этой борьбе, ибо это была либо славная смерть, либо столь же славная победа; поэтому он ничем не пренебрегал, чтобы показать себя достойным такого противника. На его лице была необычная серьезность, увидев которую, Заглоба испугался. “Он теряет мужество, - подумал он. - С ним все кончено, а потом и со мной!”
  Тем временем Володыевский, внимательно осмотрев землю, начал расстегивать жилет. Богун последовал его примеру, и оба сбросили с себя верхнюю одежду, оставшись в брюках и рубашках; затем они закатали рукава на правых руках.
  Но каким ничтожным казался маленький пан Михал перед большим и могущественным атаманом! Он был почти невидим. Секунданты с беспокойством смотрели на широкую грудь казака, на крупные мускулы, видневшиеся из-под закатанного рукава, похожие на узлы и канаты. Казалось, маленький петушок поднялся на бой с могучим степным соколом. Ноздри Богуна раздулись, как будто он заранее нюхал кровь; лицо его так сморщилось, что темный набалдашник, казалось, касался лба, а сабля
  дрогнула в его руке; он хищно уставился на своего противника и ждал, что тот скажет.
  Володыевский еще раз посмотрел при свете на острие своей шпаги, пошевелил маленькими желтыми усиками и встал в позицию.
  “Здесь будут прямые разрезы”, - пробормотал Кушель Селицки.
  Тем временем слегка дрожащий голос Заглобы произнес: “Во имя Бога, начинайте!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLV.
  Засвистели сабли; лезвие столкнулось с лезвием. Место столкновения сразу же изменилось, потому что Богун напирал с такой яростью, что Володыевский отскочил на несколько шагов назад, и секундантам тоже пришлось отступить. Молниеносные зигзаги меча Богуна были настолько стремительны, что изумленные глаза присутствующих не могли уследить за ними. Им казалось, что Володыевский полностью окружен и укрыт, и что только Бог может вырвать его из-под этой бури молний. Удары сливались в один непрерывный свист; порыв движущегося воздуха бил во все лица. Ярость казака возрастала; дикая ярость конфликта охватила его, и, подобно урагану, он толкнул Володыевского перед собой. Маленький рыцарь постоянно отступал и только защищался. Его вытянутая правая рука почти не двигалась; только кисть описывала, не останавливаясь, круги, узкие, но быстрые, как мысль, и ловила яростные удары Богуна. Он наносил удар ребром под ребро, парировал и снова защищался, и все же отступал, устремив взгляд в глаза казака, и посреди змеящихся молний казался спокойным; но на его щеках выступили багровые пятна. Заглоба закрыл глаза и не слышал ничего, кроме удара за ударом, укуса за укусом.
  “Он все еще защищается”, - подумал он.
  “Он все еще защищается”, - сказали Селицкие и Кушель.
  “ Его уже вытеснили на песчаную отмель, ” тихо добавил Кушель.
  Заглоба снова открыл глаза и посмотрел. Правда, Володыевского столкнули на берег, но, очевидно, он еще не был ранен. Румянец на его лице стал еще гуще, а на лбу выступили капли пота.
  Сердце Заглобы забилось надеждой. “Пан Михал - мастер выше мастеров, - подумал он, - и этот парень в конце концов устанет”.
  В самом деле, лицо Богуна побледнело, на лбу каплями выступил пот; но сопротивление только разожгло его ярость, из-под усов выступила пена, а из груди вырвался хриплый крик ярости.
  Володыевский не выпускал его из виду и постоянно защищался.
  Внезапно, почувствовав позади песчаную отмель, он взял себя в руки. Зрителям показалось, что он упал; между тем он согнулся, съежился, наполовину присел на корточки и всем телом, как камень, ударил казака в грудь.
  “ Он атакует! ” крикнул Заглоба.
  “ Он атакует! ” повторили остальные.
  Так оно и было на самом деле. Казак теперь отступал, а маленький рыцарь, обнаружив всю мощь своего противника, напирал на него так стремительно, что у секундантов перехватило дыхание. Очевидно, он начал разогреваться; его маленькие глазки метали искры; он приседал, он подпрыгивал, он мгновенно менял положение, он описывал круги вокруг казака и заставлял его повернуться там, где он стоял.
  “О, виртуозно, виртуозно! ” сказал Заглоба.
  “ Ты погибнешь! ” вдруг воскликнул Богун.
  “Вы погибнете!” - ответил, как эхо, Володыевский.
  В этот момент казак перебросил саблю из правой руки в левую,
  — подвиг, возможный только самым искусным фехтовальщикам, — и нанес левой рукой такой страшный удар, что Володыевский упал на землю, словно пораженный молнией.
  “ Иисусе, Мария! ” закричал Заглоба.
  Но Володыевский упал намеренно, чтобы сабля Богуна встретила только воздух. Тогда маленький рыцарь вскочил, как дикая кошка, и почти на всю длину своего клинка нанес страшный удар в открытую грудь казака.
  Богун пошатнулся, сделал шаг вперед и из последних сил нанес последний удар.
  Володыевский с легкостью отразил удар и еще дважды ударил по склоненной голове. Сабля выпала из бессильных рук Богуна, и он упал лицом в песок, который тут же покраснел под ним широкой лужей крови.
  Присутствовавший на дуэли Елясенко бросился к телу атамана. Секунданты некоторое время не могли вымолвить ни слова. Пан Михал тоже молчал; он оперся обеими руками на саблю и тяжело дышал.
  Заглоба первый нарушил молчание. “Пан Михал, приди в мои объятия!” - сказал он взволнованно.
  Затем они окружили его по кругу.
  “Ты фехтовальщик первой воды. Да поразят тебя пули!” - сказали Селицкие.
  “ Я вижу, ты лживый мошенник, - сказал Харламп. - но я встречусь с тобой, чтобы не сказали, что я боюсь. Но хотя вы и нанесли мне удар подобным образом, я все равно поздравляю вас.
  “И вам следует успокоиться, потому что на самом деле вам не из-за чего бороться”, - сказал Заглоба.
  “Невозможно!” - ответил всадник света, - “ибо здесь речь идет о моей репутации, за которую я рад отдать свою жизнь”.
  “ Я не претендую на твою жизнь. Лучше оставить это дело; ибо, по правде говоря, я не встал у тебя на пути, как ты себе представляешь. Какой-нибудь другой мужчина лучше меня встанет у тебя на пути, но не я.
  - Это правда? - спросил я
  - Мое рыцарское слово подтверждает это.
  “Тогда помиритесь друг с другом”, - воскликнули Селицкие и Кушель.
  “ Пусть будет так, ” сказал Харламп, раскрывая объятия.
  Володыевский упал в них, и двое мужчин целовались друг с другом до тех пор, пока эхо не разнеслось по берегу.
  Кушель сказал: “Я не думал, что ты сможешь победить такого великана; а он тоже умел обращаться с саблей”.
  “ Я и понятия не имел, что он такой фехтовальщик. Где он мог этому научиться?
  Тут внимание всех снова было приковано к распростертому вождю, которого в это время Елясенко перевернул на спину и со слезами искал в нем признаки жизни. Невозможно было узнать черты лица Богуна, потому что они были покрыты струйками крови, которые текли из ран на его голове и которые сразу же застывали на холодном воздухе. Рубашка на его груди была вся в крови, но он все еще подавал признаки жизни. По-видимому, он был в последней агонии; его ноги дрожали, а пальцы судорожно вцеплялись в песок, как когти.
  Заглоба посмотрел и махнул рукой. “Он насытился; он расстается с миром”.
  “А, - сказал один из Селицких, глядя на тело, - это уже труп!”
  “ Да, потому что он почти разрезан на куски.
  “ Он не был обычным рыцарем, ” пробормотал Володыевский, кивая головой.
  “Я кое-что знаю об этом”, - добавил Заглоба.
  Тем временем Елясенко попытался поднять и унести несчастного атамана; но, будучи человеком довольно стройным и немолодым, а также поскольку Богун принадлежал почти к гигантам, он не смог. До постоялого двора было довольно далеко, и Богун мог умереть в любой момент. Есаул, видя это, повернулся к шляхте.
  “ Господа, ” сказал он, складывая руки, “ ради Спасителя и Святой Пречистой, помогите мне! Не дай ему умереть здесь, как собаке! Я стар, недостаточно силен, а мужчины далеко”.
  Дворяне переглянулись. Враждебность к Богуну исчезла из сердец каждого.
  “Правда, трудно оставлять его здесь, как собаку”, - пробормотал Заглоба. “С тех пор как мы встретились с ним на дуэли, он для нас больше не крестьянин, а солдат, которому подобает такая помощь. Кто понесет его со мной, господа?”
  “ Я, ” сказал Володыевский.
  “ Тогда неси его на моей парандже, ” добавил Харламп.
  Через мгновение Богун уже лежал на каминной полке, за концы которой держались Заглоба, Володыевский, Кушель и Елясенко; и вся компания, в сопровождении Харлампия и Селицких, медленными шагами двинулась к гостинице.
  “ У него крепкая жизнь, ” сказал Заглоба. “ он еще движется. Боже мой, если бы какой-нибудь мужчина сказал мне, что я стану его нянькой и буду носить его таким образом, я бы подумала, что он шутит со мной. У меня слишком чувствующее сердце, я и сам это знаю; но жизнь жестока. Я перевяжу и его раны. Я надеюсь, что мы больше не встретимся в этом мире; пусть он добром вспомнит обо мне на том свете”.
  “Значит, вы думаете, что он ни в коем случае не поправится?” - спросил Харламп.
  “ Он! Я бы и охапки старой соломы не дал за его жизнь. Такова была его судьба, и он не мог избежать ее, потому что даже если бы ему удалось справиться с паном Володыевским, он не избежал бы моих рук. Но я предпочитаю, чтобы все произошло так, как произошло, поскольку уже есть протесты против меня как безжалостного палача.
  И что мне делать, когда мужчина встает у меня на пути? Мне пришлось заплатить пану Дунчевскому штраф в пятьсот цехинов, а вы знаете, господа, что поместья в России сейчас не приносят дохода.
  “ Верно, потому что они ограбили вас там до последнего, ” сказал Харламп.
  — О, этот казак тяжелый! - сказал Заглоба. - У меня перехватило дыхание.
  Грабил нас, да, грабил; но я надеюсь, что сейм сделает кое-какие запасы, иначе мы обречены на смерть. Но он тяжелый, он тяжелый! Смотри, кровь снова начинает течь! Поторопись, пан Харламп, в трактир; пусть еврей замесит тесто с паутиной. Покойнику это мало поможет, но забота - христианский поступок, и ему будет легче умереть. Поторопись, пан Харламп!”
  Харламп протолкался вперед, и когда, наконец, они внесли вождя в комнату, Заглоба с большим знанием дела взялся за его перевязку. Он остановил кровь, зашил раны, затем повернулся к Элиасенко и сказал:
  “ Ты, дедушка, здесь не нужен. Скачи со всей скоростью в Заборово, попроси, чтобы тебя поставили перед князем, доставь письмо и расскажи, что ты видел, все, как было. Если ты солжешь, я узнаю, ибо я доверенное лицо его Высочества принца, и я прикажу отрубить тебе голову. Отдай мою
  почтение Хмельницкому, ибо он знает и любит меня. Мы устроим достойные похороны вашему атаману. Вы сами делаете свою работу; не слоняйтесь по углам, иначе кто-нибудь пристроит вас прежде, чем вы сможете сказать, кто вы такой. Будьте в добром здравии и проваливайте!”
  - Позвольте мне остаться, джентльмены, хотя бы до тех пор, пока он не остынет.
  “ Убирайся, говорю тебе! ” угрожающе сказал Заглоба. “ Если нет, я прикажу крестьянам отвезти тебя в Заборово. И мое почтение Хмельницкому”.
  Элиасенко поклонился в пояс и вышел. Заглоба снова сказал Харлампию и Селицким:
  “ Я освободил этого казака; ибо что ему здесь делать, и если кто-нибудь убьет его, что легко может случиться, то вина будет возложена на нас. Сторонники Заславского и подручные канцлера первыми начали бы изо всех сил кричать, что вопреки закону Божьему люди Вишневецкого убили все казацкое посольство. Но у мудрой головы есть средство от всего. Мы не позволим этим щеголям, этим паразитам съесть нас в каше; и когда будет необходимо, вы, джентльмены, станете свидетелями того, как все это произошло, и что он сам бросил нам вызов. Я должен приказать управляющему этим местом похоронить его как-нибудь. Здесь не знают, кем он был; они узнают
  подумайте, что он был дворянином, и похороните его достойно. Нам тоже пора отправляться в путь, пан Михал, потому что нам еще нужно доложить князю.
  Хриплое дыхание Богуна прервало эти слова.
  “О, душа ищет путь для себя”, - сказал Заглоба. “Становится темно, и дух отправится ощупью в мир иной. Но поскольку он не опозорил нашу юную леди, пусть Господь дарует ему вечный покой, — аминь! Пойдем, пан Михал. От всего сердца я прощаю ему все его грехи, хотя, по правде говоря, я больше мешал ему, чем он мне. Но конец пришел. Джентльмены, я желаю вам крепкого здоровья. Было приятно познакомиться с такими уважаемыми людьми, но не забудьте дать показания в случае необходимости”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLVI.
  Князь Еремей услышал об убийстве Богуна с заметным безразличием, особенно когда узнал, что за пределами его полков были люди, готовые в любой момент засвидетельствовать, что Володыевскому был брошен вызов.
  Если бы это дело не произошло непосредственно перед объявлением об избрании Яна Казимира, если бы борьба кандидатов все еще продолжалась, противники Ереми и возглавляемый ими канцлер, безусловно, не преминули бы выковать оружие против него из этого события, несмотря на всех свидетелей и свидетельские показания. Но после ухода принца Карла умы людей были заняты другими вещами, и нетрудно было предвидеть, что все это дело канет в лету. Хмельницкий, правда, мог бы поднять этот вопрос, чтобы показать, какие новые обиды он терпит каждый день; но Ереми справедливо надеялся, что князь Казимир, отправляя свой ответ, прикажет сообщить от себя, как погиб посланник, и Хмельницкий не посмеет усомниться в правдивости слов князя.
  Ереми заботился только о том, чтобы среди его солдат не возникло политических волнений. С другой стороны, из-за Скшетуского он был рад тому, что произошло, потому что теперь найти Курцевичовну было действительно гораздо более вероятно. Было возможно найти ее, спасти или потребовать выкуп; и принц, несомненно, не пожалел бы средств, какими бы большими они ни были, если бы только он мог спасти своего любимого рыцаря от страданий и вернуть ему счастье.
  Володыевский отправился к князю с большим опасением; ибо, хотя в целом он не отличался робостью, все же он боялся, как огня, каждой морщинки на лбу воеводы. Каково же было его изумление и радость, когда принц, выслушав рассказ и поразмыслив некоторое время о случившемся, снял с пальца дорогое кольцо и сказал:
  “Я хвалю вашу сдержанность за то, что вы не набросились на него первыми, поскольку из-за этого на Сейме мог бы возникнуть большой и вредный шум. Но если принцесса будет найдена, Скшетуский будет вам пожизненно обязан. До меня доходят слухи, Володыевский, что, как другие не умеют держать язык за зубами, так и вы не умеете держать саблю в ножнах, за что и заслуживаете наказания. Но поскольку ты выступил в роли друга и поддержал репутацию наших полков таким знаменитым героем, возьми это кольцо на память об этом дне. Я знал, что ты хороший солдат и прославился во владении мечом, но это похоже на мастера из мастеров.
  “Он!” - сказал Заглоба. “Он отрубил бы рога дьяволу в третьем раунде.
  Если ваше высочество когда-нибудь прикажет отрубить мне голову, то я прошу, чтобы никто другой не отрубал ее, кроме него, ибо, по крайней мере, я сразу же отправлюсь в мир иной.
  Он разрубил Богуна надвое в груди, а затем дважды прошил ему голову.
  Принц любил рыцарские подвиги и хороших солдат; поэтому он с удовольствием улыбнулся и спросил: “Ты когда-нибудь находил себе пару в
  сабля?”
  “Однажды Скшетуский меня слегка поколотил, но я отплатил ему тем же, когда ваше высочество упекли нас обоих за решетку. Среди прочих меня мог бы встретить пан Подбипента, ибо он обладает силой, превосходящей человеческую; и почти Кушель, если бы у него было зрение получше.
  “ Не верьте ему, ваше высочество! ни один мужчина не устоит перед ним.
  -И долго Богун сражался?
  “У меня была тяжелая работа. Он знал, как перебрасывать саблю из правой руки в левую”.
  - Богун сам говорил мне, - перебил Заглоба, - что он целыми днями дрался с Курцевичами для тренировки, и я сам видел, как он делал то же самое с другими в Чигирине.
  “ Знаешь, что тебе лучше сделать, Володыевский? ” сказал князь с притворной серьезностью. - отправиться в Замостье, бросить вызов Хмельницкому и одним ударом избавить Речь Посполитую от всех ее поражений и тревог.
  - Я пойду по приказу вашего высочества, если Хмельницкий пожелает встретиться со мной.
  - ответил Володыевский.
  На что принц ответил: “Мы шутим, а мир гибнет!
  Но вам, господа, действительно нужно ехать в Замостье. У меня есть новости из казацкого лагеря, что в тот момент, когда будет объявлено об избрании принца Казимира, Хмельницкий снимет осаду и уйдет в Россию, что он сделает из реальной или притворной привязанности к королю, или потому, что его власть легче будет сломить в Замостье. Поэтому ты должен пойти и рассказать Скшетускому о случившемся, чтобы он мог отправиться на поиски принцессы. Скажи ему, чтобы он выбрал из моих эскадронов вместе со старостой камердинеров столько солдат, сколько может потребоваться для экспедиции. Кроме того, я отправлю ему через вас разрешение и передам ему письмо, потому что его счастье очень близко моему сердцу”.
  “Ваше высочество, вы отец для всех нас; поэтому мы желаем оставаться верными служителями вам, пока живы”.
  “Я не уверен, что служба моя скоро не станет голодной, - сказал князь, - если все мое состояние за Днепром будет потеряно; но пока это длится, что
  мое - это твое”.
  “О, - воскликнул Володыевский, - наше скромное состояние всегда будет в распоряжении вашего высочества”.
  “И мой вместе с остальными”, - добавил Заглоба.
  “ В этом пока нет необходимости, ” любезно ответил принц. “Я все еще тешу себя надеждой, что если я потеряю все, Содружество, по крайней мере, вспомнит о моих детях”.
  Говоря это, принц, казалось, на мгновение прозрел. Фактически, несколько лет спустя Содружество дало его единственному сыну лучшее, что у него было,
  — то есть корона; но в то время гигантское состояние Ереми было действительно разбито вдребезги.
  “Ну, мы выбрались из этого”, - сказал Заглоба, когда оба вышли от князя. “Пан Михал, вы можете быть уверены в повышении. Но давайте посмотрим на кольцо. Честное слово, оно стоит около ста дукатов, потому что камень очень красивый.
  Спросите завтра любого армянина на базаре. За такую сумму мы могли бы купаться в еде, питье и других удовольствиях. Как ты думаешь, пан
  Майкл? Солдатская максима гласит: ‘Сегодня я живу, завтра разлагаюсь’; и смысл ее в том, что не стоит думать о завтрашнем дне. Коротка жизнь человека, пан Михал. Самое замечательное, что отныне князь будет носить тебя в своем сердце. Он отдал бы в десять раз больше, чтобы подарить Богуна Скшетускому, и вы сделали это. Вы можете рассчитывать на большие милости, поверьте мне! Мало ли деревень, которые принц отдал рыцарям на всю жизнь или просто подарил? Что это за кольцо, подобное этому?
  Наверняка тебе перепадет какой-нибудь доход, и в конце концов принц выдаст тебя замуж за кого-нибудь из своих родственников”.
  Пан Михал вскочил. — Откуда ты знаешь, что...
  “Это что?”
  “Я хотел сказать, что у тебя в голове? Как такое могло произойти?”
  “ Но разве этого не происходит? Разве ты не дворянин или не все дворяне равны?
  Разве мало дальних родственников, мужчин и женщин, у каждого магната среди знати? Этих родственников он выдает замуж за своих самых важных людей. Весьма вероятно, что Суфчинский из Сенчей женился на какой-нибудь дальней родственнице Вишневецких. Хотя некоторые из нас служат, мы все братья, пан Михал, — все братья, поскольку все мы происходим от общего потомства
  от Иафета, и вся разница заключается в богатстве и должностях, к которым может прийти каждый. Вполне вероятно, что в некоторых других странах существуют значительные различия между дворянами, но это паршивые дворяне. Я понимаю различия между собаками; есть, например, пойнтеры, и есть гончие разных видов. Но подумай, пан Михал, так не может быть среди дворян; ибо тогда мы были бы братьями-собаками, а не дворянами, чего Ты не допустишь, позоря такой почетный орден, о господин!”
  - Вы говорите правду, - сказал Володыевский, - но ведь Вишневецкие - почти королевского происхождения.
  “ Ах, пан Михал, как будто ты не имеешь права на трон! Я, прежде всего, проголосовал бы за вас, если бы принял решение, как пан Сигизмунд Скаршевский, который клянется, что проголосует за себя, если только не проиграется в кости. Все, слава Богу, у нас получается свободным голосованием; на пути стоит наша бедность, а не наше происхождение”.
  “ Именно так все и обстоит, - вздохнул пан Михал.
  “Что же делать? Мы разграблены до последнего, и мы погибнем, если Речь Посполитая не обеспечит нас каким-нибудь доходом, - сказал Заглоба, “ и мы погибнем с треском. Что удивительного, если человек, хотя и воздержанный от природы, хочет напиться под таким гнетом? Пойдем, пан
  Майкл, выпей по стаканчику слабого пива; мы хоть немного успокоимся.
  Беседуя таким образом, они добрались до старого города и вошли в винную лавку, перед которой несколько слуг держали шубы и бурки знати, пившей внутри. Усевшись за стол, они заказали графин и начали совещаться о том, что им делать теперь, после убийства Богуна.
  “Если Хмельницкий оставит Замостье и наступит мир, тогда принцесса наша”, - сказал Заглоба.
  - Мы должны немедленно отправиться к Скшетускому и не отпускать его, пока он не найдет девушку.
  - Верно, мы отправимся немедленно, но теперь нам никак не добраться до Замостья.
  “Это все равно, если только Бог будет благосклонен к нам позже”.
  Заглоба поднял свой бокал. “Он сделает, он сделает”, - сказал он. - Знаешь, пан Михал, что я тебе скажу?
  - В чем дело? - спросил я.
  “Богун убит”.
  Володыевский посмотрел на него с удивлением. “Да; кому, как не мне, знать это?”
  “Да будут святы твои руки! ты знаешь, и я знаю. Я видел, как ты сражался; ты сейчас у меня перед глазами, и все же я должен постоянно повторять это себе, потому что временами мне кажется, что это был всего лишь какой-то сон. Какая забота была устранена! какой узел разрубила ваша сабля! Да поразят вас пули! Видит бог, это слишком велико, чтобы рассказывать. Нет, я не могу сдержаться; позвольте мне еще раз надавить на вас, пан Михал. Если вы поверите, когда я познакомился с вами, я подумал про себя: ‘Вот это маленький щелкунчик’. Хороший щелкунчик, чтобы так зарезать Богуна! Богун ушел; от него нет ни следа, ни пепла, — убит до смерти во веки веков; аминь!”
  Тут Заглоба начал обнимать и целовать Володыевского, а пан Михал был тронут до слез, как будто жалел Богуна. Наконец, однако, он высвободился из объятий Заглобы и сказал: “Мы не присутствовали при его смерти, и его трудно убить. Предположим, он поправится?
  “ О, ради Бога, о чем вы говорите? ” воскликнул Заглоба. “Я должен быть готов завтра же отправиться в Липки и устроить ему самые красивые похороны сразу после его смерти”.
  “ Зачем тебе уходить? Ты не стал бы добивать раненого. После удара саблей тот, кто не испустит дух сразу, скорее всего, выкарабкается. Сабля - это не пуля”.
  “ Он не может прийти в себя. Когда мы уходили, он уже был в предсмертной агонии. Никаких шансов на выздоровление! Я сам осмотрел его раны. Оставь его в покое, потому что ты вспорол ему живот, как зайцу. Мы должны немедленно отправиться к Скшетускому и утешить его, иначе он может умереть от невыносимого горя.
  - Или он станет монахом; он сам мне об этом сказал.
  “ Что удивительного? Я поступил бы так же на его месте. Я не знаю более благородного рыцаря, и более несчастного я не знаю. Господь с прискорбием посещает его”.
  “Перестаньте, - сказал Володыевский, немного пьяный, - потому что я не в состоянии остановить свои слезы”.
  “ Я тоже, ” добавил Заглоба. “ такой благородный рыцарь и такой солдат! Но принцесса... Вы ее не знаете, такая милая!
  Тут Заглоба завыл низким басом, потому что он действительно любил принцессу; а пан Михал аккомпанировал ему в более высокой тональности, и они пили вино, смешанное со слезами. Затем, уронив головы на грудь, они некоторое время сидели угрюмые, пока Заглоба не стукнул кулаком по столу.
  “Пан Михал, почему мы плачем? Богун убит!”
  “Верно”, - сказал Володыевский.
  “ Скорее нам следовало бы радоваться. Мы будем дураками, если не найдем ее.
  “ Пойдемте, ” сказал Володыевский, вставая.
  “ Давайте выпьем,” поправил Заглоба. “Дай бог нам подержать на руках их детей на крестинах, и все потому, что мы убили Богуна”.
  “Так ему и надо!” - закончил Володыевский, не замечая, что Заглоба уже разделил с ним заслугу в убийстве Богуна.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLVII.
  Наконец в варшавском кафедральном соборе прозвучало “Te Deum laudamus”, и король воссел на трон; загремели пушки, зазвонили колокола, и уверенность начала проникать во все сердца. Прошло междуцарствие — время бурь и беспорядков, тем более ужасных для Речи Посполитой, что оно произошло в период всеобщей катастрофы. Те, кто раньше трепетал при мысли о грозящих опасностях, теперь, когда выборы прошли с необычной гармонией, глубоко вздохнули. Многим казалось, что беспрецедентная гражданская война закончилась навсегда, и что новоизбранному королю осталось только вынести приговор виновным. Действительно, эту надежду поддерживало поведение самого Хмельницкого. Казаки в Замостье, отчаянно штурмуя замок, тем не менее громко высказывались в пользу Яна Казимира. Хмельницкий посылал через священника Хунцеля Мокрского письма, полные преданности, а через других посланников послушные просьбы о благосклонности к нему и запорожскому войску. Было известно также, что король, в соответствии с политикой канцлера, желал пойти на значительные уступки казакам. Как до катастрофы при Пилавцах о войне говорили все, так и сейчас был мир. Была надежда, что после стольких бедствий Речь Посполитая оправится и при новом правлении исцелится от всех своих ран. Наконец Сньяровский отправился с письмом короля к Хмельницкому; и вскоре распространилась радостная весть, что казаки уйдут из Замостья на Украину, где они будут спокойно ожидать приказаний короля и комиссии, которая должна была заняться расследованием причиненных им обид. Казалось, что после шторма над землей повисла семицветная радуга, предвещающая спокойную и погожую погоду.
  Правда, недостатка в неблагоприятных пророчествах и прогнозах не было, но ввиду благоприятствующей реальности им не придавалось никакого значения. Король отправился в Ченстохову, чтобы прежде всего поблагодарить Божественную Покровительницу за избрание и передать себя на ее дальнейшее попечение, а затем в Краков на коронацию. Сановники последовали за ним: Варшава опустела; остались только те изгнанники из России, которые еще не осмеливались вернуться к своему разоренному состоянию или которым не с чем было возвращаться.
  Князь Ерема, как сенатор Речи Посполитой, должен был отправиться с королем; но Володыевский и Заглоба во главе одного эскадрона драгун поспешными маршами направились в Замостье, чтобы передать Скшетускому радостную весть о том, что случилось с Богуном, а затем отправиться с ним на поиски принцессы.
  Заглоба покидал Варшаву не без некоторой грусти, ибо в этом безмерном скоплении знати, в шуме выборов, в бесконечном разгуле и потасовках, затеваемых в компании с Володыевским, он был счастлив, как рыба в море. Но он утешал себя мыслью, что возвращается к активной жизни, к поискам приключений и хитростей, от которых обещал себя не щадить; и, кроме того, у него было свое мнение об опасностях столицы, которое он изложил Володыевскому следующим образом:
  “Это правда, пан Михал, - сказал он, - что мы совершили великие дела в Варшаве; но сохрани нас Бог от более длительного визита! Ибо я говорю вам, что мы должны стать женоподобными, как тот знаменитый карфагенянин, которого сладость воздуха Капуи ослабила до глубины души. Но хуже всего женщины; они ведут каждого мужчину к гибели. Только подумайте, нет ничего более предательского, чем женщина!
  Мужчина стареет, но она по-прежнему привлекает его.
  “Но вы могли бы дать нам мир”, - сказал Володыевский.
  “Я часто повторяю это себе, мне пора стать степенным; но я еще слишком горяч. Ты более флегматичен; во мне, однако, есть сама страсть. Но это перемирие; теперь мы начнем другую жизнь. В последнее время я не раз горевал о войне. У нас отличный эскадрон, а вокруг Замостья бродят банды мародеров, с которыми мы позабавимся, отправляясь за принцессой. Мы увидим и Скшетуского, и этого великана, этого литовского аиста, этого прыгуна-поляка, пана Лонгина, а мы не видели его уже много дней.
  “Ты тоскуешь по нему, и когда ты видишь его, ты не даешь ему покоя”.
  Потому что, когда он говорит, кажется, что ваша лошадь шевелит хвостом, и он растягивает каждое слово, как сапожник выделывает кожу; у него все ушло на силу, а не на мозги. Когда он берет кого - нибудь за плечи , он
  проталкивает ребра сквозь кожу; и все же во всем Содружестве нет ребенка, который не смог бы его перехитрить. Как это возможно, что человек с таким состоянием должен быть таким скучным?
  - У него действительно такое состояние?
  “ Он? Когда я с ним познакомился, у него был такой набитый пояс, что он не мог им подпоясаться, и он носил его повсюду, как копченую сосиску. Вы могли бы размахивать им, как посохом, и он не согнулся бы. Он сам сказал мне, сколько у него деревень — Мышекишки, Псикишки, Пигвишки, Сируциани, Цяпуциани, Капуциани (или, скорее, Капуциана, [17] но добавляя глову), Балтупье — Кто мог запомнить все эти языческие названия? Ему принадлежит примерно половина района! Подбипента — замечательная семья, среди любителей супа”.
  - Не слишком ли вы преувеличили, говоря об этих поместьях?
  “Я не преувеличиваю, ибо повторяю то, что слышал от него, и за всю свою жизнь он ни разу не солгал, — на самом деле он слишком глуп для этого”.
  “Ну, тогда Ануся будет леди с набитым ртом. Но что касается твоего утверждения, что он глупый, я никак не могу с этим согласиться. Он солидный человек и с такой ясной головой, что никто не может дать лучшего совета. Но то, что он не мошенник,
  — это несложно. Господь Бог не каждому дал такой ловкий язычок, как у тебя. Невозможно отрицать, что он великий рыцарь и человек величайшей чести. В доказательство этого ты любишь его и рад его видеть”.
  - О, да постигнет его Божья кара! - пробормотал Заглоба. - Я рад только потому, что могу дразнить его Анусей.
  “ Я не советую тебе этого делать, потому что это опасно. Ты можешь залепить ему рану пластырем, но в случае с Анусией он наверняка потеряет терпение.
  “ Пусть он сорвется. Я отрежу ему уши, как сделал пану Дунчевскому.
  “ О, пощадите нас! Мне бы не хотелось, чтобы вы судили его как врага.
  - Хорошо, хорошо, дай мне только увидеть его.
  Это желание Заглобы исполнилось раньше, чем он ожидал. Когда они прибыли в Консковоли, Володыевский решил остаться на ночь, так как лошади ужасно устали с дороги. Кто может описать изумление двух друзей, когда, войдя в темную переднюю постоялого двора, они узнали пана Подбипенту в первом встречном дворянине!
  “ О! как дела? Как долго, как долго! - воскликнул Заглоба. - и казаки не порезали вас в Замостье?
  Пан Подбипента обнял их одного за другим за плечи и расцеловал в щеки. “ И мы уже встречались? - радостно повторил он.
  “ Куда вы направляетесь? ” спросил Володыевский.
  “В Варшаву, к князю”.
  “ Принца нет в Варшаве; он уехал в Краков с королем, перед которым он должен пронести земной шар на коронации.
  - Но пан Вейхер отправил меня в Варшаву с письмом, спрашивая, куда направляются полки принца, ибо, слава Богу, они больше не нужны в Замостье.
  - Тогда вам не нужно идти дальше, потому что мы выполняем приказ.
  Пан Лонгин нахмурился, потому что всей душой желал попасть к князю, увидеть двор, и особенно одного маленького человека при этом дворе. Заглоба начал что-то многозначительно бормотать Володыевскому.
  “ Тогда я поеду в Краков, ” сказал литовец после минутного раздумья. “Мне было приказано доставить письмо, и я доставлю его”.
  “Пойдем и прикажем им подогреть пива”, - сказал Заглоба.
  “ А ты куда направляешься? ” спросил пан Лонгин.
  - В Замостье, к Скшетускому.
  - Его нет в Замостье.
  “ Ну, старушка, у тебя есть пирог. Где он?
  “ Где-то в районе Хорощины; он разгоняет беспорядочные банды.
  Хмельницкий отступил, но его полковники жгут, грабят и убивают по дороге. Староста Камердинеров приказал пану Якобу Роговскому разогнать их.
  - А Скшетуский тоже с ним?
  - Да, но они действуют порознь, ибо между ними существует сильное соперничество, о котором я расскажу вам позже.
  Тем временем они вошли в комнату. Заглоба заказал три галлона подогретого пива; затем, подойдя к столику, за который уже сели Володыевский и пан Лонгин, он сказал:
  “Вы не знаете, пан Подбипента, величайшей и счастливейшей новости, —
  что я и пан Михал убили Богуна.
  Литовец поднялся со скамьи. “Братья мои, неужели это возможно?”
  - Когда вы видите нас здесь живыми.
  - И вы оба убили его?
  - Мы так и сделали.
  “ Это новость. О Боже, Боже! - воскликнул литовец, хлопая в ладоши. “И вы говорите, что вы оба — как оба?”
  “Ибо я, для начала, хитростью довел его до того, что он бросил нам вызов, — вы меня понимаете? Тогда пан Михал первым встретил его и, говорю вам, разделал, как молочного поросенка на Пасху, — вскрыл, как жареного каплуна; вы понимаете?
  - Значит, вы не были вторым комбатантом?
  “Но послушайте!” - сказал Заглоба. “Я вижу, что вы, должно быть, потеряли кровь и что ваш разум шатается от слабости. Ты понимал, что я буду драться на дуэли с трупом или что я убью распростертого человека?”
  - Но вы сказали, что убили его вместе.
  Заглоба пожал плечами. “ Святое терпение к такому человеку! Пан Михал, разве Богун не бросил вызов нам обоим?
  - Он так и сделал.
  - Теперь ты понимаешь?
  “Что ж, пусть будет так”, - ответил пан Лонгин. “Скшетуский искал Богуна в окрестностях Замостья, но его там уже не было”.
  — Как это было, Скшетуский искал его?
  “ Я вижу, я должен рассказать вам все с самого начала, в точности так, как это произошло, - сказал пан Лонгин. “Мы остались, как вы знаете, в Замостье, а вы отправились в Варшаву. Мы недолго ждали казаков. Они шли непроницаемыми тучами из Львова, так что вы не могли охватить их всех взглядом. Но наш князь снабдил Замостье, так что они могли бы выстоять перед ним два года. Мы думали, что они вообще не станут штурмовать его, и велико было горе среди нас по этому поводу; ибо каждый обещал себе порадоваться своим поражениям, а поскольку среди них были татары, я тоже надеялся, что Бог даст мне мои три головы...”
  “ Попроси у него одну, но хорошую, ” перебил Заглоба.
  “Вы всегда один и тот же, мне противно вас слушать”, - сказал литовец.
  “Мы думали, что они не будут штурмовать; однако они, словно обезумевшие в своем упрямстве, сразу же взялись за строительные машины, а затем и за штурм!
  Позже выяснилось, что сам Хмельницкий этого не хотел; но Чернота, комендант их лагеря, начал нападать на него и говорить, что он боится и хочет брататься с поляками. Поэтому Хмельницкий разрешил это и послал Черноту первым. Что было дальше, братья, я вам не скажу. Света не было видно из-за дыма и огня. Сначала они шли смело, засыпали ров, взбирались на стены, но мы разогрели их так, что они убежали
  со стен и их собственных машин; затем мы бросились за ними тремя эскадронами и перерезали их, как скот”.
  Володыевский потер руки. “О, как жаль, что меня не было на этом пиршестве!” - воскликнул он в восторге.
  “И я был бы там полезен”, - сказал Заглоба со спокойной уверенностью.
  “ Там больше всего отличились Скшетуский и Роговский, ” продолжал литовец. “ Оба великие рыцари; оба совершенно враждебны друг другу. Роговский был особенно зол на Скшетуского и, без сомнения, затеял бы ссору, если бы пан Вейхер не запретил дуэли под страхом смертной казни. Сначала мы не поняли, что случилось с Роговским, пока наконец не выяснилось, что он родственник пана Лаща, которого князь, как вы помните, исключил из лагеря ради Скшетуского; отсюда злоба Роговского против князя, против всех нас, и особенно против Скшетуского; отсюда соперничество между ними, которое покрыло обоих во время осады великой славой, ибо каждый старался превзойти другого. Оба были первыми на стенах и в вылазках, пока, наконец, Хмельницкий не устал от штурма и не начал регулярную осаду, не пренебрегая при этом стратегическими приемами, которые могли бы позволить ему захватить это место”.
  “Он так же или даже больше верит в хитрость”, - сказал Заглоба.
  “К тому же он безумец и невежда”, - продолжал Подбипента. “Думая, что пан Вейхер немец, — очевидно, он не слышал о поморских воеводах с таким именем, — он написал письмо, желая склонить старосту к измене как иностранца и наемника. Тогда пан Вейхер написал ему, объяснив, как все было и как напрасно он обратился к нему со своей попыткой. Чтобы лучше показать свою значимость, староста пожелал отправить это письмо через кого-нибудь более важного, чем трубач; и поскольку ни один офицер не вызвался добровольно, поскольку рисковать среди таких диких зверей было все равно что идти на погибель, а некоторые стеснялись своего ранга, поэтому я взялся за это. А теперь слушайте, потому что здесь начинается самое интересное”.
  “Мы внимательно слушаем”, - сказали двое друзей.
  Тогда я пошел и нашел гетмана пьяным. Он принял меня сердито.
  Особенно после того, как он прочитал письмо, он пригрозил мне дубинкой; и я, смиренно вверяя свою душу Богу, подумал про себя так: ‘Если он прикоснется ко мне, я размозжу ему голову кулаком’. Что же было делать, дорогие братья,
  —что?
  “С вашей стороны было благородно иметь такие мысли”, - взволнованно сказал Заглоба.
  “Но полковники утихомирили его и преградили мне дорогу, - сказал пан Лонгин. - и более всего молодой человек, настолько смелый, что он схватил его за талию и отвел в сторону, сказав: ‘Не уходи, отец, ты был пьян’. Я посмотрел, кто меня защищает, и удивился его смелости и близости с Хмельницким, пока не увидел, что это Богун”.
  “ Богун! ” закричали Володыевский и Заглоба.
  “ Да, я знал его, потому что познакомился с ним в Разлогах. Я прислушался. ‘ Это мой знакомый, ’ сказал он Хмельницкому. И Хмельницкий, поскольку решение с пьющими людьми бывает внезапным, ответил: ‘Если он твой знакомый, сынок, тогда дай ему пятьдесят талеров, и я дам ему ответ’. Он дал мне ответ; а что касается талеров, то, чтобы не злить зверя, я сказал ему, чтобы он отложил их для гайдуков, потому что у офицеров не было обычая принимать подарки. Он довольно вежливо проводил меня до двери, но едва я вышел, как Богун последовал за мной. ‘ Мы встретились в Разлогах, ’ сказал он. ‘Да, ’ отвечаю я, ‘ но я не ожидал, брат, увидеть тебя в этом лагере’. ‘Не моя воля, а несчастье привело меня сюда", - сказал он. В разговоре я сказал ему, что это мы победили его под Ярмолинцами. ”Я не знал, с кем мне пришлось иметь дело, - ответил он. - Я был ранен в руку, и мои люди были ни на что не годны, потому что они думали, что князь Ерема сам избивает их". "И мы не знали, - сказал я, - потому что, если бы пан Скшетуский знал, что вы там, тогда одного из вас сейчас не было бы в живых".
  “Это совершенно верно; но что он сказал тогда?” - спросил Володыевский.
  Он сильно изменился и перевел разговор в другое русло. Он рассказал мне, как Кривонос отправил его с письмами к Хмельницкому во Львов, чтобы немного отдохнуть, а Хмельницкий не отправил его обратно, потому что думал использовать его в других миссиях, поскольку он был человеком заметным. Наконец он спросил:
  ‘Где пан Скшетуский?’ и когда я ответил: ‘Он в Замостье’, он сказал: ‘Замостье? Тогда мы, возможно, встретимся”, - и с этими словами я попрощался с ним".
  “Теперь я думаю, что Хмельницкий сразу же после этого отправил его в Варшаву”,
  - сказал Заглоба.
  “ Верно, но подождите! Затем я вернулся в крепость и доложил о своей миссии Вейхеру. Была уже глубокая ночь. На следующий день разразилась новая буря, еще более яростная, чем первая. У меня не было времени повидаться со Скшетуским до третьего дня. Я сказал ему, что видел Богуна и говорил с ним. Присутствовало много офицеров, и с ними Роговский. Услышав это, он сказал с насмешкой: "Я знаю, что это вопрос женщины; но если ты такой рыцарь, как говорят, то теперь, когда у тебя есть Богун, вызови его, и ты можешь быть уверен, что этот боец тебе не откажет. Со стен у нас будет великолепный вид.
  Но о вас, людях Вишневецкого, говорят больше, чем вы заслуживаете.
  Скшетуский посмотрел на Роговского так, словно собирался отрезать ему ноги. ‘ Это ваш совет? ’ спросил он. ‘ Очень хорошо! Но я не знаю, хватит ли у вас, критикующих нашу ценность, смелости пойти в толпу и
  вызови Богуна ради меня.’- ‘Смелость у меня есть, но я тебе не шафер и не брат, и я не пойду’. Тогда другие, смеясь над Роговским, сказали: ‘О, сейчас ты маленький, но когда речь шла о шкуре другого человека, ты был большим!’ Тогда Роговский, как честолюбивый парень, воспрянул духом. На следующий день он отправился с вызовом, но не смог найти Богуна. Сначала мы не поверили его истории, но теперь, после того, что вы мне рассказали, я вижу, что это была правда. Должно быть, Хмельницкий действительно отослал Богуна, а ты убил его.
  “Так оно и было”, - сказал Володыевский.
  - Скажи нам теперь, - попросил Заглоба, - где найти Скшетуского, потому что мы должны найти его, чтобы немедленно отправиться за принцессой.
  “ Вы легко найдете его за Замостью, потому что там о нем наслышаны. Он и Роговский, перебрасывая от одного к другому войска Калины, казацкого полковника, уничтожили их. Позже Скшетуский в одиночку разгромил татарские отряды, дважды нанес поражение Бурлаю и разогнал несколько банд”.
  - А Хмельницкий это разрешает?
  “Хмельницкий отрекается от них и говорит, что они грабят вопреки его приказам; если бы он этого не делал, никто бы не поверил в его верность и послушание королю”.
  “Пиво в этом Коньсковоли очень плохое”, - заметил Заглоба.
  “За Люблином вы пройдете через разоренную страну, - продолжал литовец, - ибо передовые отряды достигли того места, и татары повсюду брали пленников, и одному Богу известно, сколько их было захвачено в окрестностях Замостья и Грубешова. Скшетуский уже отправил в крепость несколько тысяч спасенных узников. Он работает изо всех сил, невзирая на состояние здоровья”.
  Тут пан Лонгин вздохнул, задумчиво склонил голову и через некоторое время продолжил: “И я подумал: ‘Бог в своей высшей милости, несомненно, утешит Скшетуского и даст ему то, в чем он видит свое счастье; ибо велики заслуги этого человека’. В эти времена разврата и алчности, когда каждый думает только о себе, он забыл себя. Он мог бы давным-давно получить разрешение принца и отправиться на поиски принцессы; но вместо этого, с тех пор как этот пароксизм обрушился на страну, он ни на минуту не оставлял своего долга, продолжая свой непрестанный труд с болью в сердце”.
  “У него римская душа, этого нельзя отрицать”, - сказал Заглоба.
  “Мы должны брать с него пример”.
  - Особенно ты, пан Лонгин, который пошел на войну не для того, чтобы служить своей стране, а чтобы найти три головы.
  “Бог заглядывает мне в душу”, - сказал Подбипента, поднимая глаза к небу.
  “Бог наградил Скшетуского смертью Богуна”, - сказал Заглоба,
  “и этим он даровал минуту мира Содружеству; ибо теперь для него пришло время искать то, что он потерял”.
  “ Вы пойдете с ним? ” спросил литовец.
  -А ты? - спросил я.
  “Я был бы рад уехать, но что будет с письмами, которые я везу, —
  одно от старосты камердинеров к королю, другое к князю и третье от Скшетуского к князю с просьбой об отпуске?
  - Мы прощаемся с ним.
  “Да, но как я могу избежать доставки писем?”
  “ Ты должен ехать в Краков, иначе и быть не может; однако, говорю тебе искренне, я был бы рад в этих поисках принцессы иметь за плечами такие кулаки, как твои; но для любой другой цели ты бесполезен.
  Там потребуется притворство и полная маскировка в казацкой одежде, чтобы казаться крестьянином; но вы настолько примечательны своим ростом, что каждый спросит: ‘Кто этот высокий болван? Откуда взялся такой казак? К тому же ты плохо знаешь их язык.
  Нет, нет! ты поезжай в Краков, а мы уж как-нибудь справимся сами.
  “Я тоже так думаю”, - сказал Володыевский.
  “Конечно, так и должно быть”, - ответил Подбипента. “Да благословит и поможет вам милосердный Бог! И ты знаешь, где она спрятана?
  “ Богун не сказал. Мы знаем только то, что я подслушал, когда Богун запер меня в конюшне, но этого достаточно.
  - Но как ты ее найдешь? - спросил я.
  “Моя голова, моя голова!” - сказал Заглоба. “Я был в более трудных местах, чем это. Теперь вопрос только в том, чтобы как можно быстрее найти Скшетуского”.
  “ Наведи справки в Замостье. Пан Вейхер должен знать, потому что он переписывается с ним, и Скшетуский присылает ему пленников. Да благословит вас Бог!”
  “ И ты тоже, ” сказал Заглоба. - Когда будете в Кракове, у князя, передайте наше почтение пану Харлампу.
  - Кто он? - спросил я.
  - Литовец необычайной красоты, из-за которого потеряли голову все служанки и фрейлины принцессы.
  Пан Лонгин задрожал. - Мой добрый друг, это шутка?
  “Прощайте! Ужасно плохое пиво в этом Коньсковоли!” - заключил Заглоба, ворча на Володыевского.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLVIII.
  Итак, пан Лонгин отправился в Краков, сердце его было пронзено стрелой, а жестокий Заглоба с Володыевским - в Замостье, где они пробыли всего один день; ибо комендант сообщил им, что он давно не получал известий от Скшетуского и думает, что полки, выступившие под командованием Скшетуского, пойдут в Збараж защищать эти края от беспорядочных банд. Это было тем более вероятно, что Збараж, будучи собственностью Вишневецких, особенно подвергался нападкам смертельных врагов князя. Таким образом, перед Володыевским и Заглобой лежала дорога, достаточно длинная и трудная; но поскольку они шли за принцессой, они были вынуждены пройти ее; поэтому им было все равно, вступят ли они на нее раньше или позже, и они двинулись без промедления, останавливаясь только для отдыха или для разгона разбойничьих банд, бродивших тут и там.
  Они шли по стране, настолько разрушенной, что часто по целым дням не встречали ни одной живой души. Деревни лежали в пепле, деревни были сожжены и опустели, люди либо убиты, либо уведены в плен. Они видели только трупы вдоль дороги, остовы домов, польских и русских церквей, несгоревшие остатки деревень и коттеджей, собак, воющих на обгорелых руинах. Те, кто пережил татаро-казацкий переход, прятались в глубине леса и замерзали от холода или умирали от голода, еще не осмеливаясь выйти из леса, не веря, что с ними может случиться несчастье
  прошло так быстро. Володыевскому приходилось кормить лошадей своего эскадрона древесной корой или полусгоревшим зерном, взятым из развалин бывших зернохранилищ. Но они быстро продвигались вперед, поддерживая себя в основном припасами, взятыми у банд разбойников. Был уже конец ноября; и поскольку предыдущая зима, к величайшему удивлению людей, прошла без снега, мороза и наледи, так что весь порядок Природы казался перевернутым, нынешняя зима обещала быть более суровой, чем обычно. Земля затвердела, на полях лежал снег, берега рек каждое утро покрывались прозрачной стеклянной оболочкой. Погода стояла сухая; бледные солнечные лучи согревали мир, но слабо в полуденные часы. Красные сумерки утра и вечера пылали в небе — безошибочный вестник ранней и суровой зимы.
  После войны и голода должен был появиться третий враг несчастного человечества, —
  мороз; и все же люди с нетерпением ждали его, потому что он был более надежным средством сдерживания войны, чем все переговоры. Володыевский, как человек опытный и знающий Украину насквозь, был полон надежды, что экспедиция за принцессой состоится непременно, ибо главное препятствие, война, не скоро помешает ей.
  “Я не верю в искренность Хмельницкого, в то, что из любви к королю он удалился на Украину; ибо он хитрый лис! Он знает, что когда казаки не могут укрепиться, они бесполезны, потому что в открытом поле, хотя их и в пять раз больше, они не могут выстоять против наших эскадронов. Теперь они отправятся на зимние квартиры и отправят свои стада на заснеженные поля; татарам также нужно забрать домой своих пленников, и если зима будет суровой, то до следующего урожая будет мир”.
  “ Возможно, дольше, потому что они все еще уважают короля. Но нам не нужно так много времени. С Божьей помощью мы отпразднуем свадьбу Скшетуского на карнавале”.
  “ Если мы не упустим его на этот раз, потому что это было бы новой неприятностью.
  С ним три эскадрильи, поэтому это не похоже на охоту за зернышком в куче мякины. Возможно, мы еще встретимся с ним в Збараже, если он занят по соседству с бандами разбойников.
  “Мы не можем догнать его, но мы должны узнать о нем что-нибудь по дороге”, - ответил Володыевский.
  По-прежнему было трудно получать новости. Крестьяне видели тут и там проезжавшие эскадроны; они слышали об их битвах с разбойниками, но не знали, чьи это были эскадроны — они могли принадлежать как Роговскому, так и Скшетускому; поэтому двое друзей не узнали ничего определенного. Но до их ушей дошли и другие вести о великих бедствиях, постигших казаков со стороны литовских войск. Накануне отъезда Володыевского из Варшавы это ходило в виде слухов, но тогда в этом сомневались; теперь это распространилось
  по всей стране с мельчайшими подробностями, как несомненная правда. За поражения, нанесенные Хмельницким войскам короны, литовские войска отомстили поражением. Полксенжиц, старый и опытный вождь, отдал свою голову и дикого Небабу; и более могущественный, чем оба, Кречовский, который возвысился не до старостств и воеводств, не до санов и должностей, а до решающего кола в рядах повстанцев.
  Казалось, будто какой-то чудесный Враг пожелал отомстить ему за немецкую кровь, пролитую на Днепре, — кровь Флика и Вернера, с тех пор как он попал в руки немецкого полка Радзивилла и, хотя был застрелен и тяжело ранен, был немедленно насажен на кол, на котором несчастный дрожал целый день, прежде чем испустил дух своей мрачной душой. Таков был конец того, кто благодаря своей храбрости и военному мастерству мог бы стать вторым Стефаном Хмелецким, но кого чрезмерное стремление к богатству и почестям толкнуло на путь измены, лжесвидетельства и ужасных убийств, достойных самого Кривоноса.
  Вместе с ним, с Полксенжицем и Небабой, почти двадцать тысяч казаков сложили головы на поле боя или утонули в Припятских болотах; ужас вихрем пронесся тогда над богатой Украиной, ибо всем казалось, что после великих триумфов — после Желтых Вод, Корсуни, Пилавци — настал час таких поражений, какие прежние восстания потерпели при Солонице и Кумейках. Сам Хмельницкий, хотя и был на вершине славы, хотя и сильнее, чем когда-либо прежде, испугался, когда услышал о смерти своего “друга” Кречовского, и снова начал расспрашивать волшебников о будущем. Они давали разные пророчества, — они предсказывали великие войны, победы и поражения, — но они не могли сказать гетману, что произойдет с ним самим.
  Поражение Кречовского, а вместе с ним и зима сделали длительный мир более надежным. Страна начала восстанавливаться, опустошенные деревни наполнились населением, и надежда медленно, постепенно вошла во все ослабленные и напуганные сердца.
  С той же надеждой двое наших друзей после долгого и трудного путешествия благополучно прибыли в Збараж и, заявив о себе в замке, сразу же отправились к коменданту, в котором с немалым удивлением узнали Вершула.
  “ А где Скшетуский? ” спросил Заглоба после первых приветствий.
  “Его здесь нет”, - ответил Вершул.
  - Значит, гарнизоном командуете вы?
  “ Да. У Скшетуского был, но он ушел и предоставил мне гарнизон до своего возвращения.
  “ Когда он обещал вернуться? - спросил я.
  Он ничего не сказал, потому что сам не знал, но на прощание сказал: “Если кто-нибудь придет ко мне, скажи, чтобы ждал меня здесь”.
  Заглоба и Володыевский переглянулись.
  “ Как давно он уехал? ” спросил Володыевский.
  - Десять дней.
  “ Пан Михал, ” сказал Заглоба, “ пусть пан Вершул накормит нас ужином, потому что люди дают плохие советы на пустой желудок. За ужином мы сможем поговорить.
  “ Я служу вам всем сердцем, потому что сам как раз собирался садиться. Кроме того, пан Володыевский, как старший офицер, принимает командование. Я с ним, а не он со мной”.
  - Оставайтесь командовать, пан Криштоф, - сказал Володыевский, - потому что вы старше годами; к тому же мне, без сомнения, придется идти дальше.
  Через некоторое время подали ужин. Они заняли свои места и поели. Когда Заглоба несколько утолил свой первый голод двумя тарелками бульона, он сказал Вершулу:
  - Вы можете себе представить, куда подевался Скшетуский?
  Вершул приказал служанке, прислуживавшей за столом, выйти и после минутного раздумья начал: —
  “Я могу себе представить, что для Скшетуского важна секретность, поэтому я не стал говорить при слуге. Пан Ян воспользовался благоприятным моментом, ибо мы уверены в мире до весны, и, по моим расчетам, отправился искать принцессу, которая в руках Богуна.
  “Богуна больше нет на свете”, - сказал Заглоба.
  Заглоба в третий или четвертый раз рассказывал все, как было, потому что рассказывал всегда с удовольствием. Вершул, как и пан Лонгин, не мог достаточно удивиться этому событию; наконец он сказал:
  - Тогда паню Яну будет легче.
  “ Вопрос в том, найдет ли он ее? Он взял с собой кого-нибудь из мужчин?
  - Нет, он поехал один, с одним русским, слугой и тремя лошадьми.
  “ Он действовал мудро, ибо в тех краях единственная помощь - это хитрость. К Каменцу он, может быть, и пошел бы с небольшим отрядом; но в Ушицах и Могилеве казаки наверняка расквартированы, ибо в тех местах есть хорошие зимние квартиры, а в Ямполь, где находится их гнездо, нужно идти либо с дивизией, либо в одиночку”.
  “А откуда вы знаете, что он пошел именно в этом направлении?” - спросил Володыевский.
  “ Потому что она спрятана за Ямполем, и он это знает; но там так много оврагов, лощин и камышей, что даже тому, кто хорошо знает это место, трудно найти дорогу, а что было бы с тем, кто не знает? Раньше я ездил за лошадьми в Ягорлик и на судебные процессы. Я все знаю об этом месте. Если бы мы были вместе, возможно, у нас бы все получилось; но для него
  один — у меня есть сомнения. У меня есть сомнения, если только какой-нибудь случай не укажет дорогу к нему, потому что он не сможет навести справки ”.
  - Значит, вы хотели пойти с ним?
  “ Да. Но что нам теперь делать, пан Михал? Следовать за ним или нет?
  -Я полагаюсь на ваше благоразумие.
  “ Хм! Он уехал десять дней назад — мы не можем догнать его; и, кроме того, он попросил нас подождать здесь. Бог знает также, какой дорогой он пошел. Может быть, через Плоскиров и Бар по старому шоссе, а может быть, и через Каменец-Подольский. Это сложный вопрос.”
  “ Кроме того, помните, ” сказал Вершул, “ что это всего лишь предположения. Вы не уверены, что он пошел за принцессой.
  “Вот именно, вот именно!” - сказал Заглоба. - Возможно, он отправился просто раздобыть где-нибудь осведомителей, а затем вернуться в Збараж, ибо он знает, что мы
  мы должны были пойти с ним и чтобы он мог ожидать нас в это время, поскольку оно наиболее благоприятно. Это трудный для решения вопрос”.
  “Я бы посоветовал вам подождать дней десять”, - сказал Вершул.
  “Десять дней - это ничто; мы должны либо ждать, либо не ждать вообще”.
  “ Я думаю, нам не следует ждать, ибо что мы потеряем, если двинемся сразу? Если Скшетуский не найдет принцессу, Бог может быть благосклонен к нам”, - сказал Володыевский.
  “ Видите ли, пан Михал, в этом деле мы ничего не должны упускать из виду. Ты еще молод и жаждешь приключений, ” сказал Заглоба. “ но вот в чем опасность: если он ищет ее сам, а мы ищем ее сами, у тамошних людей легко возникнут некоторые подозрения. Казаки хитры и боятся, что кто-нибудь может узнать их планы. Возможно, у них есть тайное соглашение с пашой о границе близ Хотима или с татарами за Днестром о будущей войне, — кто знает? Они будут остерегаться незнакомцев, особенно незнакомцев, спрашивающих дорогу. Я их знаю. Легко выдать себя, и что тогда?
  “ Тем весомее причина ехать. Скшетуский может столкнуться с некоторыми трудностями, когда потребуется помощь.
  - Это тоже правда.
  Заглоба впал в такое глубокое раздумье, что у него задрожали виски; наконец он пришел в себя и сказал: “Принимая все во внимание, ехать будет необходимо”.
  Володыевский удовлетворенно вздохнул. - И когда?
  - Когда мы отдохнем дня три, чтобы тело и душа были свежими.
  На следующий день двое друзей начали готовиться в дорогу, когда неожиданно накануне их путешествия прибыл Цига, молодой казак, слуга Скшетуского, с новостями и письмами для Вершула. Услышав об этом, Заглоба и Володыевский поспешили в квартиру коменданта и прочли следующее:
  “Я в Каменце, куда дорога через Сатанов безопасна. Я еду в Ямполь с армянскими купцами, которых нашел для меня пан Буковский.
  У них есть пропуска татар и казаков для бесплатного проезда в Акерман. Мы пройдем через Ушицы, Могилев и Ямполь с шелковыми тканями, останавливаясь во всех местах по дороге, где есть живые люди. Да поможет мне Бог найти то, что я ищу. Скажите моим товарищам, Володыевскому и Заглобе, чтобы они ждали меня в Збараже, если им больше нечего делать; ибо по этой дороге, по которой я еду, было бы невозможно пройти большим отрядом из-за глубокого недоверия к казакам, которые зимуют в Ямполе на Днестре до Ягорлика, где они держат своих лошадей в снегу. То, чего я не могу сделать один, мы трое не смогли бы сделать, и я с большей готовностью могу сойти за армянина.
  Поблагодари их, пан Крыштоф, от всего сердца за их решимость, которую я не забуду, пока жив; но я не мог ждать, потому что каждый день был для меня мучением, и я не мог знать, придут ли они, а сейчас самое лучшее время уезжать, когда все купцы путешествуют с товарами.
  Я отсылаю обратно моего верного слугу, о котором вы будете заботиться, поскольку я в нем не нуждаюсь; но я боюсь его молодости, как бы он где-нибудь не проболтался. Пан Буковский ручается за этих торговцев; говорит, что они честны, и я думаю, что так оно и есть, поскольку верю, как и я, что все в руках всевышнего, который, если пожелает, проявит к нам свою милость и сократит наши страдания”.
  Заглоба дочитал письмо и посмотрел на своих товарищей; но они молчали, пока наконец Вершул не сказал:
  - Я знал, что он ходил туда.
  “И что же нам делать?” - спросил Володыевский.
  “ Что? ” спросил Заглоба, раскрывая объятия. - Нам не за чем идти. Хорошо, что он с купцами, потому что он может заглянуть куда угодно, и никто не удивится. В каждом загородном доме есть что купить, потому что половина Содружества разграблена. Нам, пан Михал, было бы трудно выйти за пределы Ямполя. Скшетуский черный, как валах, и легко может сойти за армянина, но вас сразу узнают по вашим маленьким усикам овсяного цвета. Переодевшись крестьянином, это было бы столь же трудно. Должен признаться, что от нас там нет никакой пользы, хотя мне жаль, что мы не приложим свои руки к освобождению этой бедной молодой леди. Но мы оказали большую услугу Скшетускому, убив Богуна, потому что, будь он жив, я бы не поручился за здоровье пана Яна”.
  Володыевский был очень недоволен. Он обещал себе путешествие, полное приключений, а теперь ему предстояло долгое и утомительное пребывание в Збараже. - Мы могли бы дойти до Каменца.
  “Что нам там делать и на что жить?” - спросил Заглоба.
  “Все равно, к каким стенам мы цепляемся, как грибы. Мы должны ждать, и ждать еще долго, потому что такое путешествие может занять у Скшетуского немало времени. Пока человек движется
  он молод (тут Заглоба меланхолично уронил голову на грудь); он стареет в бездействии, но это тяжело. Пусть он справляется без нас. Завтра мы вознесем торжественную молитву за его успех. Мы убили Богуна, это главное. Прикажите распрячь ваших лошадей, пан Михал! Мы должны подождать.
  В самом деле, наутро для двух друзей начались долгие и унылые дни ожидания, которые ни выпивка, ни игра в кости не могли разнообразить, и они тянулись без конца. Тем временем началась суровая зима. Снег покрыл крепостные стены Збаража и всю землю саваном толщиной в три фута. Звери и дикие птицы приближались к жилищам людей. День за днем раздавалось карканье ворон, бесчисленных стай. Прошел весь декабрь, затем январь и февраль. От Скшетуского не доносилось ни звука.
  Володыевский отправился в Тарнополь на поиски приключений. Заглоба был мрачен и настаивал, что стареет.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XLIX.
  Уполномоченные, посланные Речью Посполитой для переговоров с Хмельницким, с величайшими трудностями пробились к Новоселкам и там остановились, ожидая ответа от победоносного гетмана, который в то время находился в Чигирине. Они были мрачны и подавлены, потому что смерть постоянно угрожала им на протяжении всего путешествия, и трудности увеличивались с каждым шагом. Днем и ночью они были окружены толпами населения, до последней степени обезумевшего от резни и войны и требовавшего смерти комиссаров. Время от времени они встречали банды, никем не командуемые, состоящие из разбойников или диких пастухов, не имеющих ни малейшего представления о законах народов, но жаждущих крови и грабежа. Правда, у комиссаров была сотня всадников во главе с паном Брышовским; кроме того, сам Хмельницкий, предвидя, что может их встретить, послал полковника Дониеца с четырьмя сотнями казаков; но этого эскорта легко могло оказаться недостаточно, поскольку толпы дикарей увеличивались с каждым часом и принимали все более угрожающий вид. Если кто-то из конвоя или сопровождающих отделялся, хотя бы на мгновение, от компании, он бесследно погибал. Они были похожи на горстку путешественников, окруженных стаей голодных волков; и так проходили для них целые дни, недели, пока на остановке в Новоселках всем не показалось, что настал их последний час. Конвой драгун и эскорт Доньетов с вечера вели регулярную битву за жизнь комиссаров, которые, повторяя молитвы за умирающих, вверяли их души Богу. Кармелит Лентовски отпустил им грехи, одному за другим, в то время как за окном вместе с порывами ветра доносился
  ужасные крики, грохот выстрелов, адский хохот, стук кос, крики “Смерть им!” и требования головы воеводы Киселя, который был главным объектом их ярости.
  Это была ужасная ночь, долгая, потому что это была зимняя ночь. Кисель подпер голову руками и много часов сидел неподвижно. Он боялся не смерти, ибо с тех пор, как он покинул Гущи, он был так измучен, лишен сна, что с радостью протянул бы руки к смерти; но бесконечное отчаяние охватывало его душу. Он, как русский по крови и крови, впервые взял на себя роль умиротворителя в этой беспрецедентной войне; он выступал повсюду, в Сенате и на Сейме, как самый ярый сторонник переговоров; он поддерживал политику канцлера и примаса; он самым решительным образом осудил Ереми, и он делал это добросовестно, ради казачества и Речи Посполитой; и он верил, со всем своим пылким духом, что переговоры и компромиссы все сгладят, умиротворят, объединят; и как раз тогда, в тот момент, когда он приводил к власти Ереми. в передаче эстафеты Хмельницкому и уступках казакам он сомневался во всем. Он собственными глазами видел тщету своих усилий; он видел под своими ногами пустоту и пропасть.
  “Неужели они не хотят ничего, кроме крови, неужели их не интересует никакая другая свобода, кроме свободы грабежа и сожжения?” - подумал воевода в отчаянии и подавил стоны, раздиравшие его благородную грудь.
  “Голова Киселя, голова Киселя! Смерть ему!” - был ответ толпы.
  И воевода предложил бы им в качестве добровольного дара эту белую и разбитую голову, если бы не остатки его веры в то, что необходимо дать им и всем казакам нечто большее, — спасение было немедленно необходимо им и Речи Посполитой. Пусть будущее научит их просить о чем-то большем. И когда он подумал так, некий луч надежды и утешения осветил на мгновение ту тьму, которую отчаяние создало в его уме, и несчастный старик сказал себе, что эта толпа — не все казаки, не Хмельницкий и его полковники, с которыми начнутся переговоры.
  Но могут ли эти переговоры продолжаться, пока полмиллиона крестьян стоят с оружием в руках? Разве они не растают при первом дуновении весны, как снега, которые в тот момент покрывали степи? И тут воеводе снова вспомнились слова Ереми: “Доброту можно проявлять только к побежденным”.
  Тут его мысли снова погрузились во тьму, и пропасть разверзлась у него под ногами.
  Между тем полночь миновала. Крики и выстрелы несколько стихли; вместо них поднялся свист ветра, двор был засыпан сугробами снега; усталые толпы, очевидно, начали расходиться по домам; надежда зародилась в сердцах комиссаров.
  Войцех Мясковский, камергер из Львова, поднялся со скамьи, прислушался у окна к шуму падающего снега и сказал:
  - Мне кажется, с Божьей милостью мы доживем до утра.
  “Возможно, Хмельницкий пришлет больше помощи, потому что мы не доберемся до конца нашего путешествия с тем, что у нас есть сейчас”, - сказал пан Смяровский.
  Пан Зеленский, виночерпий из Брацлава, горько улыбнулся: “Кто бы сказал, что мы мирные комиссары?”
  “Я не раз был посланником к татарам, - сказал прапорщик Новгродека, - но такой миссии, как эта, я не видел в своей жизни. Речь Посполитая терпит в наших лицах больше презрения, чем в Корсуни и Пилавци. Я говорю, джентльмены, давайте вернемся, ибо нет смысла думать о переговорах”.
  “Вернемся”, - как эхо, повторил пан Бжозовский, киевский кастелян.
  “мира быть не может, пусть будет война!”
  Кисель поднял веки и уставился остекленевшими глазами на смотрителя. “ Святые Воды, Корсунь, Пилавци! ” глухо произнес он.
  Он замолчал, и вслед за ним замолчали все. Но пан Кульчинский, киевский казначей, громким голосом начал перебирать четки, а пан Кьетовский, начальник охоты, схватился обеими руками за голову и повторил:
  “Какие времена, какие времена! Господи, помилуй нас!”
  Дверь открылась, и в комнату вошел Брышовски, капитан драгун епископа Познанского, командующий конвоем.
  - Светлейший воевода, - сказал он, - какой-то казак хочет видеть уполномоченных.
  - Очень хорошо, - ответил Кисель. - толпа разошлась?
  - Люди ушли; они обещали вернуться завтра.
  - Они сильно настаивали?
  “Ужасно, но казаки Донца убили многих из них. Завтра они обещают сжечь нас”.
  - Очень хорошо, пусть войдет этот казак.
  Через некоторое время дверь открылась, и на пороге комнаты появилась некая высокая фигура с черной бородой.
  “Кто вы?” - спросил Кисель.
  “Ян Скшетуский, полковник гусар князя Вишневецкого, воеводы Руси”.
  Кастелян Бжозовский, пан Кульчинский и начальник охоты пан Кьетовский вскочили со своих мест. Все они в прошлом году служили под началом князя в Махновке и Константинове и прекрасно знали Скшетуского. Кьетовский даже приходился ему родственником.
  “ Это правда, это правда? Это пан Скшетуский? ” повторили они.
  “ Что ты здесь делаешь и как добрался до нас? ” спросил Кьетовски, беря его за плечо.
  “ Переодетый крестьянином, как вы видите, - сказал Скшетуский.
  “Это, - крикнул Бжозовский Киселю, - лучший рыцарь в войске воеводы Руси; он знаменит во всей армии”.
  “Я приветствую его с благодарным сердцем, - сказал Кисель, - и я вижу, что он, должно быть, человек большой решимости, раз он пробился к нам”. Затем, обращаясь к Скшетускому, он сказал: “Чего вы хотите от нас?”
  - Чтобы ты позволил мне пойти с тобой.
  - Ты лезешь в пасть дракона, но если таково твое желание, мы не можем этому воспротивиться.
  Скшетуский молча поклонился.
  Кисель посмотрел на него с удивлением. Суровое лицо молодого рыцаря с выражением достоинства и страдания поразило его. “Скажи мне”,
  сказал он: “Какие причины приводят вас в этот ад, в который никто не попадает по своей воле?”
  “Несчастье, светлейший воевода”.
  “Я произвел ненужный запрос”, - сказал Кисель. “Вы, должно быть, потеряли кого-то из своих родственников, которых ищете?”
  - У меня есть.
  - Это было давно с тех пор?
  -Прошлой весной.
  “Как же так, и вы только сейчас приступаете к поискам? Да ведь прошел почти год! Что ты делал в это время?
  “Я сражался под началом воеводы Руси”.
  - Разве такой верный человек, как он, не дал бы вам отпуск?
  - Я сам этого не желал.
  Кисель снова посмотрел на молодого рыцаря, и затем последовало молчание, прерванное киевским кастеляном.
  “Несчастья этого рыцаря известны всем нам, кто служил с принцем. Мы пролили по ним не одну слезу, и тем более похвально с его стороны, что он предпочел служить своей стране, пока длилась война, вместо того, чтобы стремиться к собственному благу. Это редкий пример коррупции в нынешние времена”.
  “Если окажется, что мое слово имеет какой-то вес у Хмельницкого, то поверьте мне, я не пожалею его для вашего дела”, - сказал Кисель.
  Скшетуский поклонился во второй раз.
  - А теперь иди спать, - ласково сказал воевода, - ибо ты, должно быть, изрядно устал, как и все мы, не имевшие ни минуты отдыха.
  “Я отведу его к себе, потому что он мой родственник”, - сказал Кьетовский.
  - Давайте все ляжем отдыхать; кто знает, будем ли мы спать завтра ночью?
  - сказал Бжозовски.
  “Может быть, вечный сон”, - заключил воевода. Затем он прошел в маленькую комнату, у двери которой ждал его слуга, после чего остальные разошлись.
  Кьетовский отвел Скшетуского в свои покои, находившиеся на расстоянии нескольких домов.
  Его слуга шел впереди них с фонарем.
  “Какая темная ночь, и с каждым мгновением она воет все громче”, - сказал Кьетовски.
  “О, пан Ян, что за день мы провели! Я думал, пришел страшный суд. Толпа чуть не приставила нам нож к горлу. Руки Бжозовски ослабли, и мы уже начали молиться за умирающего”.
  “ Я был в толпе, ” сказал Скшетуский. - Завтра вечером ожидают новую банду разбойников, которым сообщили о тебе. Мы должны непременно уехать отсюда. Но ты собираешься в Киев?”
  “ Это зависит от ответа Хмельницкого, к которому отправился князь Четвертинский. Вот мои покои; прошу вас, входите, пан Ян! Я приказал подогреть немного вина, и мы подкрепимся перед сном.
  Они вошли в комнату, в камине которой горел большой огонь.
  Дымящееся вино уже стояло на столе. Скшетуский нетерпеливо схватил бокал.
  “ Со вчерашнего дня у меня во рту ничего не было, ” сказал он.
  “ Ты ужасно исхудал. Видно, что горе и тяжелый труд гложут тебя. Но расскажи мне о себе, ибо я знаю о твоем романе. Значит, ты думаешь искать принцессу там, среди них?
  “Либо она, либо смерть”, - ответил рыцарь.
  “ Тебе будет легче найти смерть. Откуда ты знаешь, что она может быть там?
  - Потому что я искал ее в другом месте.
  -Где? - спросиля.
  “Вдоль Днестра до самого Ягорлика. Я ходил с армянскими купцами, потому что были признаки того, что она была спрятана там; я побывал везде, и теперь я направляюсь в Киев, поскольку Богун должен был отвезти ее туда”.
  Едва полковник упомянул имя Богуна, как начальник охоты схватился за голову. “Жив Бог! ” воскликнул он. - Я не сказал вам самого важного. Я слышал, что Богун убит”.
  Скшетуский побледнел. “ Как это? Кто вам сказал?
  “ Мне рассказал тот дворянин, который однажды спас принцессу и проявил такую храбрость при Константинове. Я встретил его, когда направлялся в Замостье. Мы проезжали по дороге. Я просто поинтересовался новостями, и он ответил мне, что Богун убит. Я спросил: ‘Кто его убил?’ ‘Я", - сказал он. Потом мы расстались.
  Пламя, вспыхнувшее было на лице Скшетуского, внезапно погасло. “ Этот дворянин! - сказал он. “ Ему невозможно верить. Нет, нет, он не мог быть в состоянии убить Богуна.
  - А ты его не видел, пан Ян, потому что я тоже помню, что он сказал мне, что едет к тебе в Замостье?
  “ Я не стал ждать его в Замостье. Он, должно быть, сейчас в Збараже. Я торопился, чтобы успеть на комиссию. Я не вернулся из Каменца в Збараж и не видел его. Одному Богу известно, правда ли даже то, что он рассказал мне о ней, что он как бы подслушал, находясь в плену у Богуна, — что Богун спрятал ее за Ямполем, а затем намеревался отвезти в Киев для замужества. Возможно, это тоже неправда, как и все, что говорил Заглоба”.
  - Тогда зачем ты едешь в Киев?
  Скшетуский замолчал; с минуту ничего не было слышно, кроме свиста и воя ветра.
  - Потому что, - сказал Кьетовский, приложив палец ко лбу, - если Богун не будет убит, вы можете легко попасть к нему в руки.
  “ Я иду искать его, ” глухо ответил Скшетуский.
  -Почему? - спросиля
  “Пусть Божий суд свершится между нами”.
  - Но он не будет сражаться с тобой; он просто свяжет тебя, лишит жизни или продаст татарам.
  - Я с комиссарами, в их апартаментах.
  “Дай Бог, чтобы мы сами выбрались из этого! Какой смысл говорить о люксе?”
  “Для кого жизнь тяжела, тому земля будет легка”.
  “ Но имей страх Божий перед собой, Ян! Здесь речь не идет о смерти, ибо от нее никто не застрахован, но они могут продать тебя на турецкие галеры.
  - Ты думаешь, это было бы для меня хуже, чем настоящее?
  - Я вижу, что ты в отчаянии и не уповаешь на милость Божью.
  “Вы ошибаетесь! Я говорю, что для меня в мире зло, потому что так оно и есть; но давным-давно я примирился с волей Божьей. Я не умоляю, я не стону, я не проклинаю. Я не бьюсь головой о стену; я просто желаю выполнить то, что от меня зависит, пока остаются силы и жизнь”.
  - Но горе пожирает тебя, как яд.
  “Бог дал горе поглотить, и он пошлет лекарство, когда пожелает”.
  “У меня нет ответа на такой аргумент”, - сказал Кьетовский. “В Боге единственное спасение; на него надеемся мы и вся Речь Посполитая. Король отправился в Ченстохову. Он может получить что-нибудь от Пресвятой Богородицы, иначе мы все погибнем”.
  Последовала тишина, и из-за окна доносился только постоянный
  “ Кто там? - спросил кто-то из драгун.
  “Верно, верно”, - сказал Кьетовски. “Мы все больше принадлежим мертвым, чем живым. Люди разучились улыбаться в этом Содружестве; они только стонут, как тот ветер в трубе. Я тоже верил, что наступят более счастливые времена, пока не отправился в это путешествие с другими; но теперь я вижу, что это была бесплодная надежда. Разруха, война, голод, убийства, и ничего больше, — ничего больше.
  Скшетуский молчал; отблески камина освещали его суровое, изможденное лицо.
  Наконец он поднял голову и сказал с достоинством:
  “Это все временное, что проходит, исчезает и ничего не оставляет после себя”.
  “ Ты говоришь как монах, ” сказал Кьетовски.
  Скшетуский ничего не ответил; ветер только печально завывал при каждом движении в трубе.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА L.
  На следующее утро рано уполномоченные покинули Новоселки, а с ними и Скшетуского; но это было тяжелое путешествие, в котором на каждой остановке, в каждой деревне им угрожали смертью и встречали презрение, которое было хуже смерти, — хуже особенно тем, что уполномоченные несли в своих лицах достоинство и величие Речи Посполитой. Пану Киселю стало плохо, так что на каждом ночлеге его переносили из саней в дом. Львовский камергер оплакивал свой позор и позор страны. Капитан Брышовски тоже заболел от бессонницы и тяжелого труда. Поэтому пан Ян занял его место и повел дальше эту несчастную свиту под напором толпы, оскорблений, угроз, стычек и сражений.
  В Белгороде комиссарам снова показалось, что настал их последний час. Толпа избила больного Брышовского, убивала пана Гняздовского, и только прибытие митрополита для беседы с воеводой положило конец запланированной бойне. Они вообще не хотели впускать комиссаров в Киев. Князь Четвертинский 11 февраля вернулся из Хмельницкого без ответа. Уполномоченные не знали, что дальше делать и куда идти. Их возвращению помешали огромные группы, ожидавшие только прекращения переговоров, чтобы убить посланников. Толпа становилась все более и более наглой; драгунские лошади были схвачены под уздцы, и дорога была перекрыта камнями, кусками льда и смерзшимися глыбами
  в сани воеводы были набросаны горсти снега. При Гвоздове Скшетускому и Дониецу пришлось вступить в кровопролитное сражение, в ходе которого они разогнали несколько сотен толпы. Прапорщик Новгродека и пан Смяровский выдвинули новый аргумент, чтобы убедить Хмельницкого приехать на встречу с комиссарами в Киев, но у воеводы было мало надежды, что они доживут до него. Тем временем комиссары в Хвастове были вынуждены, скрестив руки на груди, смотреть на толпы, убивавшие заключенных обоего пола и всех возрастов. Некоторых утопили через проруби во льду, некоторых облили водой, вылитой на них на морозе, других закололи вилками или зарезали до смерти ножами. Прошло восемнадцать таких дней, прежде чем, наконец, от Хмельницкого пришел ответ, что он не поедет в Киев, а ждет в Переяславе воеводу и уполномоченных.
  Когда они переправились через Днепр у Триполя и ночью достигли Воронкова, откуда до Переяслава было всего тридцать миль, несчастные комиссары вздохнули с облегчением, думая, что их мучения закончились. Хмельницкий выехал им навстречу на две с половиной мили, желая оказать честь королевскому посольству, но как изменился с тех дней, когда он выставлял себя обиженным человеком, — "quantum mutatus ab illo!”, как справедливо написал о нем Кисель. Он выехал со свитой всадников, со своими полковниками и есаулами, под боевую музыку, под штандартом, бунчуком и алым знаменем, как владетельный князь.
  Уполномоченные со своей свитой сразу остановились; и Хмельницкий, подъехав к передним саням, в которых сидел воевода, некоторое время смотрел на его почтенное лицо, затем слегка приподнял шапку и сказал:
  “С челом вам, Уполномоченные короля, и тебе, воевода. Лучше было начать лечение со мной давным-давно, когда я был меньше и не знал своей собственной силы; но поскольку король послал вас ко мне, я принимаю вас с благодарным сердцем в моей родной стране ”.
  “Приветствую тебя, гетман!” - ответил Кисель. “Его величество король прислал нас, чтобы выразить свою милость и вершить правосудие”.
  “Я благодарен за оказанную услугу, но справедливость я уже свершил"
  [и тут он ударил саблей] по вашим шеям, и я нанесу вам еще удар, если вы не дадите мне удовлетворения ”.
  — Вы не слишком приветливо встречаете нас, пан гетман запорожский, - нас, посланцев короля.
  “Я не буду говорить на холоде; для этого будет лучшее время”, - сухо ответил Хмельницкий. - Пусти меня в свои сани, Кисель, потому что я хочу оказать тебе честь и поехать с тобой.
  Затем он спешился и подошел к саням. Кисель оттолкнулся вправо, оставив левую сторону свободной. Увидев это, Хмельницкий нахмурился и воскликнул: “Дай мне правую сторону!”
  “Я сенатор Содружества”, - ответил Кисель.
  “ А что для меня сенатор? Пан Потоцкий - первый сенатор и гетман короны; я заковал его в кандалы вместе с другими и могу лишить его свободы завтра, если захочу.
  Румянец выступил на бледном лице Киселя. “Я представляю здесь особу короля!” - сказал он.
  Хмельницкий нахмурился еще больше, но сдержался и сел слева, пробормотав: “Конечно, он король в Варшаве, но я в России. Я вижу, что недостаточно наступил вам на шею.
  Кисель ничего не ответил, но поднял глаза к небу. Он уже предвкушал то, что его ожидало, и в то время справедливо думал, что если дорога к Хмельницкому была Голгофой, то быть его посланником было поистине страстью.
  Лошади двинулись к городу, в котором гремели двадцать пушек и звонили все колокола. Хмельницкий, словно опасаясь, что комиссары сочтут эти звуки раздаваемыми исключительно в их честь, сказал воеводе:
  “Я принимаю таким образом не только вас, но и других послов, которые направляются ко мне”.
  И Хмельницкий говорил правду, ибо на самом деле к нему были отправлены посольства как к правящему князю. Возвращаясь из Замостья под влиянием выборов и поражений, нанесенных литовскими войсками, гетман не имел и половины этой гордости в своем сердце; но когда Киев вышел ему навстречу с факелами и знаменами, когда академия приветствовала его “tamquam Moijsem, servatorem, salvatorem, liberatorem, populi de servitute lechica et bono omine Bogdan, Богом данный”; когда, наконец, его назвали
  “иллюстрассимус принцепс", — тогда, по словам современника,
  “зверь был в приподнятом настроении”. Он по-настоящему ощутил свою силу и почувствовал почву под ногами, которой ему до сих пор не хватало.
  Иностранные посольства были молчаливым признанием как его могущества, так и его обособленности; непрерывная дружба татар, купленная большей частью полученной добычи и злополучными пленниками, которых этот вождь народа позволил забрать у народа, была обещана
  поддержка против любого врага; поэтому Хмельницкий, признавший в Замостье сюзеренитет и волю короля, был в то время настолько обуян гордыней, убежден в собственном могуществе, в развале Речи Посполитой, в некомпетентности ее руководителей, что готов был поднять руку против самого короля, мечтая в своей мрачной душе не о казацкой свободе, не о восстановлении прежних привилегий запорожцев, не о справедливости для себя, а об отдельном владычестве, о княжеской короне и скипетре.
  И он почувствовал себя хозяином Украины. Запорожцы льнули к нему, ибо никогда еще ни под чьим командованием они так не купались в крови и добыче. Дикий по природе народ сплотился вокруг него; ибо в то время как крестьянин Мазовии или Великой Польши безропотно нес бремя власти и угнетения, которое во всей Европе ложилось на плечи “потомков Хама”, человек Украины впитал в себя с воздухом степей любовь к свободе, такую же безграничную, дикую и могучую, как сами степи. Мог ли он желать идти за плугом хозяина, когда его взор был потерян на полях Бога, а не хозяина; когда за Водопадами Сеча взывала к нему: “Оставь своего господина и выйди на свободу!”
  когда суровый татарин учил его военному делу, приучал его глаза к пожарищу и резне, а руки - к оружию? Разве ему не было приятнее резвиться с Хмельницким и “убивать панов”, чем гнуть свою гордую спину перед землевладельцем?
  Кроме того, народ сплотился вокруг Хмельницкого, ибо тот, кто этого не сделал, попал в плен. В Стамбуле пленника обменяли на десять стрел и трех на лук, закаленный в огне, — таково было их количество! У толпы действительно не было выбора, и одна песня, замечательная для того времени, сделала это
  сохранилась песня, которую еще долго спустя последующие поколения воспевали об этом лидере, прозванном Моисеем: "О, если бы первая пуля не задела этого Хмельницкого!”
  Деревни, поселки и деревушки исчезли; страна превратилась в пустыню и руины - рану, которую не смогли залечить века. Но тот вождь и гетман не видел этого или не хотел видеть; ибо он никогда ничего не видел сам по себе, и он рос и жирел на крови и огне. В своем чудовищном себялюбии он уничтожал свой собственный народ и свою собственную страну; и теперь он привозит этих уполномоченных в Переяслав под гром пушек и колокольный звон, как отдельный правитель, как господарь, как князь!
  Члены комиссии вошли в логово льва, опустив головы, и остатки надежды угасли в них. Тем временем Скшетуский, ехавший позади второго ряда саней, внимательно вглядывался в лица полковников, приехавших с Хмельницким, чтобы найти среди них Богуна. После бесплодных поисков на Днестре до точки за Ягорликом в душе пана Яна давно созрел план, как последний и единственный способ найти Богуна и вызвать его на смертельный бой. Несчастный рыцарь, правда, знал, что в таком предприятии Богун может уничтожить его без борьбы или выдать татарам; но он был лучшего мнения о Богуне. Он сознавал свою храбрость и безумную дерзость и был почти уверен, что, будь у него выбор, он сражался бы за принцессу. Поэтому он разработал план связать Богуна клятвой, что в случае его смерти он отпустит Елену. О себе Скшетуский не заботился; и предположив, что Богун скажет: “Если я умру, она не для меня и не для тебя”, он готов был согласиться на это и связать себя клятвой, если бы только мог спасти ее из рук врага.
  Пусть она ищет покоя в монастыре до конца своей жизни. Сначала он искал бы этого мира на войне, а затем, если бы смерть не пришла к нему, искал бы ее по привычке, как это делали все страдающие души в ту эпоху. Путь казался Скшетускому прямым и ясным; и поскольку в Замостье была высказана идея борьбы с Богуном, теперь, когда его поиски в камышах Днестра оказались бесплодными, этот путь казался единственным. С этой целью он поспешил с Днестра в одно путешествие, нигде не останавливаясь, надеясь непременно найти Богуна либо под Хмельницким, либо в Киеве, тем более что, согласно тому, что сказал Заглоба в Ярмолинцах, вождь должен был обвенчаться в Киеве с тремя сотнями свечей.
  Но Скшетуский тщетно искал его среди полковников. Вместо этого он нашел много старых знакомых мирных времен, таких как Дайдьяло, которого он видел в Чигирине; Яшевский, который был посланником от Сечи к князю; Яроша, бывшего сотника князя; Наоколопалец, Груша и многие другие. Тогда он решил спросить их.
  “ Мы старые знакомые, ” сказал Скшетуский, подходя к Яшевскому.
  “Я знал тебя в Лубнах; ты один из рыцарей князя Ереми. Мы вместе пили и резвились в Лубнах. И что делает твой принц?
  - С ним все в порядке.
  “Весной ему будет плохо. Он еще не встречался с Хмельницким, но он встретится с ним, и ему придется идти на погибель в одиночку”.
  “Как Бог рассудит”.
  “Бог благосклонен к нашему отцу Хмельницкому. Ваш князь никогда не вернется на свой татарский берег к востоку от Днепра. У Хмельницкого много казаков, а что у вашего князя? Он хороший солдат. А разве вы сейчас не у него на службе?”
  “Я присутствую на заседаниях комиссии”.
  - Что ж, я рад; вы мой старый знакомый.
  “Если ты рад, тогда окажи мне услугу, и я буду благодарен”.
  - Какую услугу?
  - Скажите мне, где Богун, этот знаменитый атаман, некогда Переяславского полка, который, должно быть, теперь занимает у вас высокий пост.
  “Молчать! ” угрожающе ответил Яшевский. “Тебе повезло, что мы старые знакомые и что я пил с тобой, иначе я бы растянул тебя на снегу этой тряпкой”.
  Скшетуский был поражен, но, будучи человеком отважным, сжал дубинку и спросил: “Ты с ума сошел?”
  “Я не сумасшедший и не хочу вам угрожать; но есть приказ Хмельницкого, что если кто-либо из вас, даже один из комиссаров, задаст вопрос, убить его на месте. Если я этого не сделаю, это сделает другой; поэтому я предупреждаю вас из добрых чувств”.
  - Но я спрашиваю по своему личному делу.
  “ Ну, это все одно. Хмельницкий сказал нам, полковникам, и приказал нам передать другим: "Если кто-нибудь спросит, даже о дровах для печи или золе, убейте
  ему.” Скажи это своим людям".
  “Благодарю вас за добрый совет”, - сказал Скшетуский.
  “Ты единственный; я предупреждал тебя одного. Я должен был бы первым воткнуть в землю еще один Шест”.
  Они молчали. Отряд уже достиг ворот города. Обе стороны дороги и вся улица были запружены толпой и вооруженными казаками, которые из уважения к присутствию Хмельницкого не осмеливались бросать в сани проклятия и комья снега, но хмуро смотрели на комиссаров, сжимая кулаки или хватаясь за рукояти сабель.
  Скшетуский, выстроив своих драгун вчетверо, поднял голову и надменно и спокойно поехал по широкой улице, не обращая ни малейшего внимания на угрожающие взгляды толпы; в душе он думал только о том, сколько хладнокровия, уверенности в себе и христианского терпения потребуется ему, чтобы осуществить задуманное и не утонуть при первом шаге в этом море ненависти.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА LI.
  На следующий день уполномоченные долго совещались между собой, передавать ли подарки короля Хмельницкому немедленно или подождать, пока он не проявит большего послушания и определенного раскаяния. Они решили завоевать его добротой и благосклонностью короля. Поэтому было решено вручить подарки, и на следующий день этот торжественный акт был совершен. С раннего утра звонили в колокола и палили из пушек. Хмельницкий ждал их перед своей резиденцией в окружении своих полковников, всех офицеров и бесчисленных толп казаков и народа, ибо он хотел, чтобы все увидели, с каким почетом окружил его король. Он занял свое место на возвышении под знаменем и бунчуком, одетый в мантию из пурпурной парчи, подбитую соболем, рядом с ним были послы соседних народов. Уперев руку в бок и положив ноги на бархатную подушку, отделанную золотом, он ждал членов комиссии.
  В толпе собравшейся толпы время от времени раздавались возгласы радости и лести при виде этого вождя, в котором эта толпа, превыше всего ценившая власть, видела воплощение этой власти.
  Ибо только таким воображение народа могло представить себе своего непобедимого поборника — сокрушителя гетманов, герцогов, шляхты и вообще поляков, которые до своего времени были облечены очарованием непобедимости. За этот год сражений Хмельницкий сильно постарел
  немного, но не согнулся; его гигантские плечи всегда свидетельствовали о силе, достаточной для завоевания королевств или основания новых; его огромное лицо, красное от злоупотребления алкоголем, выражало несгибаемую волю, безудержную гордыню и дерзкую уверенность, которые приносили ему победы. Буря и гнев дремали в морщинах этого лица, и вы легко могли узнать, что, когда они пробуждались, люди склонялись перед их ужасным дыханием, как леса перед бурей. Из его глаз, обведенных красной каймой, вырывалось нетерпение из-за того, что уполномоченные не прибыли достаточно быстро с подарками, а из его ноздрей двумя рядами валил пар, как два столба дыма из ноздрей Люцифера; и в этом тумане из его собственных легких он сидел, багровый, мрачный и гордый, в окружении посланников, среди своих полковников, окруженный морем нечистой толпы.
  Наконец появилась группа уполномоченных. Впереди маршировали барабанщики, бившие в свои барабаны, и трубачи с трубами у рта и раздутыми щеками, отбивающие и выдувающие из меди долгие печальные звуки, словно на похоронах достоинства и славы Речи Посполитой. После этого оркестра Кьетовский нес дирижерскую палочку на атласной подушечке; Кульчинский, казначей Киева, - малиновое знамя с орлом и надписью; а следующим шел Кисель один, высокий, стройный, с белой бородой, ниспадающей на грудь, с болью на аристократическом лице и непостижимым страданием в душе. В нескольких шагах позади воеводы расположились остальные комиссары, а тыл замыкали драгуны Брышовски под командованием пана Яна.
  Кисель шел медленно, ибо в этот момент он ясно увидел, что за разорванными клочьями переговоров, под предлогом предложения услуги и
  да простит король, открылась еще одна обнаженная, отвратительная правда, которую могли видеть даже слепые и слышать глухие, ибо она кричала: “Ты, Кисель, не собираешься предлагать милость; ты собираешься умолять о ней, ты собираешься купить ее этим жезлом и знаменем; и ты идешь пешком к ногам этого крестьянского вождя, от имени всей Речи Посполитой, — ты сенатор, воевода!” По этой причине душа господина Брусилова была разорвана, и он чувствовал себя ничтожным, как червь, низменным, как пыль; и в ушах его гремели слова Ереми: “Лучше нам не жить, чем жить в плену у крестьян и отбросов”. И кем был он, Кисель, по сравнению с тем князем Лубен, который никогда не проявлял себя бунтующим, разве что как Юпитер с нахмуренным челом, в запахе серы, пламени войны и пороховом дыму, — кем он был? Под тяжестью этих мыслей сердце воеводы разрывалось, улыбка навсегда покинула его лицо, а радость - сердце, и он чувствовал, что скорее сто раз умрет, чем сделает еще один шаг; но он шел вперед, ибо все его прошлое толкало его вперед, — все его труды, все его усилия, вся неумолимая логика его прежних поступков.
  Хмельницкий ждал его, уперев руку в бок, надув губы и нахмурив брови.
  Наконец отряд приблизился. Кисель, выйдя вперед, сделал несколько шагов к возвышению. Барабанщики перестали барабанить, трубачи затрубили, и в толпе воцарилась глубокая тишина. Только морозный ветер развевал малиновое знамя, которое нес пан Кульчинский.
  Внезапно тишину нарушил чей-то отрывистый, решительный и повелительный голос, прозвучавший с невыразимой силой отчаяния, ни на что не похожий человеческий: “Драгуны в тыл! следуйте за мной!” Это был голос Пан Яна.
  Все головы повернулись к нему. Сам Хмельницкий немного приподнялся на своем месте, чтобы посмотреть, что происходит. Кровь бросилась в лицо членам комиссии. Скшетуский привстал в стременах; прямой, бледный, с горящими глазами, с обнаженной саблей в руке, полуобернувшись к драгунам, он снова повторил громоподобную команду: “За мной!”
  В наступившей тишине копыта лошадей застучали по гладкой поверхности улицы. Дисциплинированные драгуны тут же развернули коней; полковник встал во главе их, подал знак шпагой; весь отряд медленно двинулся обратно к резиденции комиссаров.
  Изумление и неуверенность были изображены на всех лицах, не исключая и лица Хмельницкого, ибо в голосе и движениях полковника было что-то необычное. По-прежнему никто точно не знал, не входило ли это внезапное исчезновение эскорта в церемониал данного мероприятия.
  Один Кисель понимал, что в этот момент договор и жизни комиссаров вместе с эскортом висели на волоске; поэтому он встал на возвышение и, прежде чем Хмельницкий успел осознать, что произошло, начал говорить. Сначала он предложил благосклонность короля Хмельницкому и всему Запорожью. Но внезапно его речь была прервана новым происшествием, у которого была только та хорошая сторона, что оно полностью отвлекло внимание от предыдущего. Старый полковник Дайдяло, стоявший рядом с Хмельницким, начал потрясать перед воеводой своей дубинкой, жестикулировать и кричать:
  “Что ты там скажешь, Кисель? Король есть король, но вы, королек, принцы, вельможи, задействовали все. А ты, Кисель, кость от нашей кости, ты ушел от нас и стоишь с поляками. С нас достаточно ваших разговоров, потому что мы добьемся того, чего хотим, с помощью сабли”.
  Воевода с обидой посмотрел в глаза Хмельницкому. - Это та дисциплина, в которой вы поддерживаете своих полковников?
  “ Молчи, Дайдьяло! ” крикнул гетман.
  “Молчите, молчите! Вы пьяны, хотя еще рано”, - повторили другие полковники. “Убирайся, или мы вытащим тебя за голову!”
  Дайдьяло хотел закричать еще громче, но они взяли его за плечи и вывели за пределы круга.
  Воевода продолжал мягкими и отборными словами, показывая Хмельницкому, сколь велики были дары, которые он получал; ибо у него был знак законной власти, которой до сих пор он пользовался только как узурпатор. Король, будучи способным наказать, предпочел простить его, что он и сделал из-за послушания, которое тот проявил в Замостье, и потому, что его предыдущие поступки были совершены не во время его правления. Поэтому было уместно, чтобы он, Хмельницкий, так много оскорбивший прежде, теперь оказался благодарным за милость и милосердие, — прекратил пролитие крови, умиротворил крестьян и приступил к заключению договора с комиссарами.
  Хмельницкий молча принял эстафету и знамя, которое он приказал развернуть у себя над головой. Толпа, увидев это, начала выть радостными голосами, так что некоторое время ничего не было слышно. Некоторое удовлетворение отразилось на лице гетмана, который, выждав некоторое время, сказал:
  “За такую великую милость, оказанную мне его Величеством Королем через вас, когда вы прислали мне командование войсками, не обращая внимания на мои предыдущие действия, я смиренно благодарю. Я всегда говорил, что король был со мной против вас, вероломных герцогов и королек; и лучшим доказательством является то, что он посылает меня
  удовлетворение, потому что я перерезал вам шеи и буду перерезать их еще больше, если вы не будете во всем повиноваться мне и королю”.
  Последние слова Хмельницкий произнес громким голосом, осуждающим тоном и нахмурил брови, как будто в нем начал подниматься гнев. Члены комиссии оцепенели от такого неожиданного поворота в его ответе, но Кисель сказал:
  “Король, могущественный гетман, приказывает тебе прекратить пролитие крови и заключить с нами мирный договор”.
  “ Кровь пролита не мной, а литовскими войсками, ” резко ответил гетман, “ ибо у меня есть сведения, что Радзивил уничтожил моих Моцира и Турова. Если это окажется правдой, тогда у меня будет достаточно ваших пленников, — уважаемых пленников, — и я немедленно прикажу отрубить им головы. Я не буду сейчас заключать договор. Сейчас трудно начинать, потому что армия не собрана; здесь только горстка полковников, остальные находятся на зимних квартирах. Я не могу начать без них. Кроме того, что толку долго разговаривать на морозе? То, что ты должен был дать мне, ты дал, и все люди теперь видят, что я гетман от руки короля; а теперь приходи ко мне выпить стаканчик горилки и поужинать, потому что я голоден”.
  Сказав это, Хмельницкий направился к своей резиденции, а за ним комиссары и полковники. В большой центральной комнате стоял накрытый стол,
  сгибаясь под награбленным серебром, среди которого воевода Кисель, возможно, нашел что-то свое, взятое в прошлом году в Гущах. На столе громоздились горы свинины, говядины и плова по-татарски; по всей комнате разносился аромат пшенной вуд-ки, подаваемой в серебряных кубках.
  Хмельницкий занял свое место, Кисель — справа от него, Бжозовский - слева, и, протянув руку к горалке, сказал:
  “В Варшаве говорят, что я пью польскую кровь, но я предпочитаю горелку, оставляя другую собакам”.
  Полковники разразились смехом, от которого задрожали стены комнаты. Такой “закуской” гетман угостил комиссаров перед обедом, и комиссары проглотили ее без единого слова, чтобы, как писал камергер Львова, “не разозлить зверя”. Но пот крупными каплями покрыл бледный лоб Киселя.
  Представление началось. Полковники брали куски мяса с блюд руками, гетман сам клал куски на тарелки Киселя и Бжозовского; и первая часть обеда прошла в молчании, ибо каждый утолял свой голод. В наступившей тишине был слышен только хруст костей под зубами компании или бульканье выпивох. Время от времени кто-нибудь бросал слово, которое оставалось без отклика, пока Хмельницкий, который сначала немного успокоился и опустошил несколько стаканов пшенной водки, внезапно не повернулся к воеводе и не спросил:
  “Кто был лидером вашей компании?”
  Беспокойство отразилось на лице Киселя. - Скшетуский, благородный рыцарь.
  “Я знаю его, - сказал Хмельницкий. - а почему он не захотел присутствовать, когда вы передавали мне подарки?”
  - Он был связан с нами не для оказания помощи, а для обеспечения безопасности, и у него был соответствующий приказ.
  - И кто отдал ему такой приказ?
  “Я, - ответил воевода, - потому что я не думал, что при вручении подарков подобает, чтобы драгуны стояли на шее у вас и у меня”.
  - У меня было другое мнение, потому что я знаю, что этот солдат упрям.
  Тут в разговор вмешался Яшевский. “Драгуны нас не интересуют”, - сказал он. “Раньше мы думали, что поляки обладают силой благодаря им; но в Пилавцах мы обнаружили, что они не те поляки, которые были в прежние времена, которые побеждали турок, татар и немцев”.
  — Не Замойскис, Жолкиевский, Ходкевичи, Хмелецкие и Конецпольские, - перебил Хмельницкий, - а Хожовскис и Зайончковскис, здоровенные ребята, закованные в железо; и они умирали от ужаса, как только видели нас, и убежали, хотя татар там было всего три тысячи.
  Члены комиссии хранили молчание, но еда и питье с каждой минутой казались им все более горькими.
  - Покорнейше прошу вас выпить и закусить, - сказал Хмельницкий, - иначе я подумаю, что наша простая казацкая еда не пройдет через ваши благородные глотки.
  “О, если они слишком узкие, мы можем их немного приоткрыть”, - сказал Дайдьяло.
  Казаки, приободрившись, расхохотались, но Хмельницкий грозно посмотрел на них, и они снова замолчали.
  Кисель, проболевший несколько дней, был бледен как полотно. Бжозовский так покраснел, что казалось, кровь вот-вот хлынет ему в лицо. Наконец он не смог больше сдерживаться и крикнул:
  - Мы пришли сюда обедать или выслушивать оскорбления?
  На это Хмельницкий ответил: “Вы пришли за договором, а тем временем литовские войска жгут и убивают. Я слышал, что они уничтожили Мозира и Туроффа; если это окажется правдой, я прикажу обезглавить четыреста пленников в вашем присутствии.
  Бжозовски сдержал свою кровь, закипавшую мгновением ранее. Это была правда! Жизни пленников зависели от настроения гетмана, от одного мимолетного взгляда его глаз; поэтому необходимо было все вытерпеть и, кроме того, чтобы утихомирить его вспышки гнева, привести его “в чувство и здравый рассудок”.
  В этом духе кармелит Лентовски, по натуре кроткий и робкий, сказал тихим голосом:
  “Пусть Бог милосердия дарует, чтобы новости из Литвы о Мозире и Турове изменились!”
  Но едва он закончил, как Федор Вешняк, черкасский полковник, наклонился к нему и ударил своей дубинкой, желая ударить Кармелита по шее. К счастью, он не добрался до него, так как между ними было четверо мужчин; но тотчас же он закричал:
  “Многословный священник! не твое дело лгать мне. Но выйди на улицу, и я покажу тебе, как уважать запорожских полковников!”
  Другие, однако, поспешили успокоить его; но, не преуспев в этом, они выставили его из комнаты.
  - Когда, могущественный гетман, ты желаешь, чтобы комиссары встретились?
  - спросил Кисель, желая придать разговору другой оборот.
  К сожалению, Хмельницкий уже не был трезв, поэтому дал быстрый и язвительный ответ: —
  “ Завтра будут дела и разговоры, а пока я пьян. Почему вы сейчас говорите о поручениях? Вы не даете мне времени поесть и выпить. С меня этого уже достаточно! Теперь, должно быть, война! И он стукнул кулаком по столу так, что тарелки и чашки подпрыгнули. “За эти четыре недели я переверну вас всех ногами вверх и растопчу, а остатки продам турецкому царю. Король будет королем, чтобы казнить дворян, герцогов, принцев. Если князь обидит, отруби ему голову; если казак обидит, отруби ему голову! Ты угрожаешь мне шведами, но они не могут устоять передо мной. Тугай-бей рядом со мной, мой брат, моя душа; единственный сокол в мире, он готов сразу сделать все, что я пожелаю”.
  Тут Хмельницкий со свойственной пьяным людям быстротой перешел от гнева к нежности, пока его голос не задрожал от волнения.
  “ Вы хотите, чтобы я поднял саблю против турок и татар, но напрасно.
  Я пойду против вас со своими добрыми друзьями. Я разослал свои полки по округе, чтобы снабдить лошадей кормом и быть готовым к дороге, без повозок, без пушек. Я найду всех этих людей среди поляков. Я прикажу обезглавить любого казака, который сядет в повозку, а сам я не возьму никакой повозки, ничего, кроме тюков и баулов; таким образом, я пойду к Висле и скажу: ‘Поляки, сидите спокойно!’ И если ты скажешь что-нибудь сверх
  Висла, тогда я найду тебя там. С нас хватит вашей светлости и ваших драгун, проклятых гадов, живущих самой несправедливостью!”
  Тут он вскочил со своего места, рвал на себе волосы, топал ногами, крича, что должна начаться война, ибо он уже получил отпущение грехов и благословение на нее; он не имел никакого отношения к комиссиям и комиссарам, он не допустит сложения оружия.
  Увидев, наконец, ужас комиссаров и вспомнив, что если они сейчас же уйдут, то зимой начнется война, следовательно, в то время, когда казаки, не имея возможности окопаться, плохо сражались в открытом поле, он немного успокоился и снова сел на скамью, уронил голову на грудь, уперся руками в колени и хрипло задышал. Наконец он взял бокал вудки.
  “За здоровье короля! ” воскликнул он.
  “ За его славу и здоровье! ” повторили полковники.
  “ Ну, Кисель, не мрачничай, - сказал гетман, - и не принимай близко к сердцу то, что я говорю, потому что я был пьян. Гадалки говорят мне, что должно быть
  будет война, но я подожду до следующей травки. Пусть тогда будет комиссия; тогда я освобожу пленников. Мне сказали, что ты болен, так пусть это будет для твоего здоровья!”
  Снова Хмельницкий впал в минутную нежность и, положив руку на плечо воеводы, приблизил свое огромное красное лицо к бледным, изможденным щекам Киселя.
  Вслед за ним вышли другие полковники и, подойдя к комиссарам, фамильярно пожали им руки, хлопнули по плечам, повторили вслед за гетманом: “До следующей травы”. Члены комиссии были в мучениях. Крестьянское дыхание, наполненное запахом горелки, коснулось лиц этих высокородных дворян, для которых прикосновение этих потных рук было столь же невыносимо, как оскорбление. Среди выражений вульгарной сердечности также не было недостатка в угрозах. Некоторые кричали воеводе: “Мы хотим убивать поляков, но ты наш человек!” Другие говорили: “Что ж, в прошлые времена ты убивал наших людей, а теперь просишь об одолжении! Погибель вам!” “Вы, белые руки!” - закричал атаман Вовк, бывший мельник в Нестерваре. “Я убил своего хозяина. Князя Чертвертинского”. “Отдайте нам Ереми, - сказал Яшевский, катясь дальше, - и мы вас отпустим!”
  В комнате стало душно и невыносимо жарко. Стол, заваленный остатками мяса, кусками хлеба, испачканными вуд-кой и медовухой, был отвратителен. Наконец пришли гадалки, фокусники, с которыми гетман обычно пил до поздней ночи, слушая их предсказания, —
  странные формы, старые, изогнутые, желтые или в расцвете молодости, сотканные из воска, пшеничных зерен, огня, воды, пены, со дна фляги или из человеческого жира. Среди полковников и самого молодого из них было веселье и смех. Кисель был близок к обмороку.
  “ Мы благодарим тебя, гетман, за пир и прощаемся с тобой, ” сказал он слабым голосом.
  “Кисель, я приду к тебе завтра обедать, - ответил Хмельницкий, - а теперь возвращайся домой. Доньетсъ со своими людьми будет сопровождать вас, чтобы с вами ничего не случилось в толпе.
  Уполномоченные поклонились и вышли. Донец с казаками ждал у дверей.
  “ О Боже! О Боже! О Боже! ” тихо прошептал Кисель, поднося руки к лицу.
  Отряд в молчании двинулся к квартирам уполномоченных. Но, по-видимому, они не собирались останавливаться рядом друг с другом. Хмельницкий
  им намеренно выделили помещения в разных частях города, чтобы они не могли легко встречаться и советоваться.
  Кисель, страдающий, измученный, едва державшийся на ногах, немедленно лег спать и никому не позволял себя видеть до следующего дня; затем еще до полудня он приказал позвать пана Яна.
  “Поступили ли вы мудро?” - спросил он. “Что вы сделали? Вы могли подвергнуть опасности наши жизни и свою собственную”.
  “Светлейший воевода, моя вина! но бред унес меня прочь, и я предпочел сто раз погибнуть, чем видеть подобные вещи”.
  “Хмельницкий увидел, что на него напали, и я едва смог усмирить дикого зверя и объяснить ваш поступок. Он будет у меня сегодня и, несомненно, спросит о вас. Тогда скажите ему, что вы получили от меня приказ увести солдат.
  “С сегодняшнего дня командование принимает Бжозовски, поскольку он здоров”.
  “ Так-то лучше; ты слишком упрям для нынешних времен. Трудно обвинить вас в чем-либо в этом поступке, кроме недостатка осторожности; но очевидно, что вы молоды и не можете вынести боли, которая терзает вашу грудь”.
  - Я привык к боли, светлейший воевода, но я не могу вынести позора.
  Кисель тихо застонал, совсем как инвалид, когда к нему прикоснулись к больному месту.
  Затем он улыбнулся с мрачной покорностью судьбе и сказал:
  “Такие слова для меня - хлеб насущный, который я долгое время ел, увлажненный горькими слезами; но теперь слезы покинули меня”.
  Жалость поднялась в сердце Скшетуского при виде этого старика с лицом мученика, который проводил последние дни своей жизни в двойных страданиях, ибо это были страдания как душевные, так и телесные.
  “Светлейший воевода, - сказал он, - Бог мне свидетель, что я думал только об этих страшных временах, когда сенаторы и сановники короны вынуждены склоняться перед чернью, для которой единственной наградой за их деяния должен быть костер”.
  Да благословит вас Бог, ибо вы молоды и честны. Я знаю, что у вас нет злых намерений. Но то, что вы говорите, говорит ваш принц, а вместе с ним армия, знать, сеймы, половина Речи Посполитой; и все это бремя презрения и ненависти ложится на меня”.
  “Каждый служит стране так, как он понимает, и пусть Бог судит о намерениях.
  Что касается принца Ереми, то он служит стране своим здоровьем и имуществом”.
  “аплодисменты окружают его, и он ходит в них, как в солнечном свете”, - ответил воевода. “А что приходит мне в голову? О, вы говорили справедливо! Пусть Бог судит о намерениях, и пусть он даст хотя бы тихую могилу тем, кто при жизни страдает сверх всякой меры”.
  Скшетуский молчал, и Кисель поднял глаза в немой молитве. Через некоторое время он заговорил: —
  “Я русский по крови и костям. Могила князей Святольдовичей находится в этой земле; поэтому я полюбил ее и тот народ Божий, которого она вскормила у своей груди. Я был свидетелем травм, нанесенных обеими сторонами; я видел распущенность диких запорожцев, но также и невыносимую наглость тех, кто пытался поработить этот воинственный народ. Что я должен был
  неужели, — я, русский, и в то же время истинный сын и сенатор этого Содружества? Я присоединился к тем, кто говорил: "Pax vobiscum!"
  потому что так велели моя кровь и мое сердце; и среди людей, к которым я присоединился, были наш отец, покойный король, канцлер, примас и многие другие. Я видел, что для обеих сторон раздор был разрушением; я желал всю свою жизнь, до последнего вздоха, трудиться ради согласия; и когда кровь уже была пролита, я подумал про себя: ‘Я буду ангелом единения’. Я продолжал трудиться, и я тружусь до сих пор, хотя испытываю боль, мучения, позор и сомнения, едва ли не более ужасные, чем все остальные. Поскольку Бог дорог мне, я не знаю сейчас, пришел ли твой принц слишком рано со своим мечом или я слишком поздно с оливковой ветвью; но я вижу, что моя работа терпит крах, что сил не хватает, что напрасно я бьюсь своей седой головой о стену, и, спускаясь в могилу, я вижу перед собой только тьму и разрушение, — о Боже! разрушения со всех сторон”.
  “Бог пошлет спасение”.
  “Пусть он пошлет мне луч этого света перед смертью, чтобы я умер не в отчаянии! — это взамен за все мои страдания. Я поблагодарю его за крест, который я несу всю жизнь, — поблагодарю его за то, что толпа требует моей головы, за то, что на сеймах меня называют предателем, за то, что мое имущество разграблено, и за позор, в котором я живу, — за всю горькую награду, которую я получил с обеих сторон”.
  Закончив говорить, воевода простер свои сухие руки к небу, и две большие слезы, возможно, самые последние в его жизни, вытекли из
  его глаза.
  Пан Ян не мог больше сдерживаться и, упав на колени перед воеводой, схватил его за руку и сказал прерывающимся от сильного волнения голосом:
  “Я солдат и иду другим путем; но я отдаю честь заслугам и страданиям”. И дворянин и рыцарь из полка Ереми прижал к своим губам руку того русского, которого за несколько месяцев до этого он вместе с другими назвал предателем.
  Кисель положил обе руки на голову Скшетуского. “Сын мой, - сказал он тихим голосом, - пусть Бог утешит, направит и благословит тебя, как я благословляю тебя”.
  С того самого дня начался порочный круг переговоров. Хмельницкий довольно поздно явился на обед к воеводе и в самом дурном расположении духа. Он немедленно заявил, что все, что он сказал вчера о приостановлении вооружения, назначении комиссии на Троицу и освобождении заключенных, он сказал, будучи пьяным, и что теперь он увидел намерение обмануть его. Кисель снова успокаивал его, умиротворял, приводил доводы; но эти речи были, по словам камергера Львова, “surdo tyranno fabula dicta”. Гетман начал с такой грубости, что комиссары пожалели, что с ними нет вчерашнего Хмельницкого. Он ударил пана Позовского своим
  батон, только потому, что он появился перед ним не в сезон, несмотря на то, что Позовски уже был при смерти от серьезной болезни.
  Ни вежливость и доброжелательность, ни уговоры воеводы не помогли. Когда он несколько возбудился от горелки и отборного медовухи из гущи, настроение у него улучшилось, но тогда он ни в коем случае не позволял себе говорить об общественных делах, говоря: “Если мы собираемся пить, давайте выпьем — завтра дела и обсуждение, — если нет, я пойду один”. Около трех часов ночи он настоял на том, чтобы пойти в спальню воеводы, чему тот воспротивился под разными предлогами; ибо он нарочно заперся там у Скшетуского, опасаясь, что при встрече этого упрямого солдата с Хмельницким может произойти что-нибудь неприятное, что привело бы к гибели полковника. Но Хмельницкий настоял на своем и ушел, а за ним последовал Кисель. Каково же было изумление воеводы, когда гетман, увидев рыцаря, кивнул ему и воскликнул:
  “ Скшетуский, почему вы не пили с нами? И он дружески протянул ему руку.
  “ Потому что я болен, ” ответил полковник, кланяясь.
  “ Ты уехала вчера. Без тебя для меня не было никакого удовольствия.
  “ Такой у него был приказ, ” вставил Кисель.
  “ Не говори мне этого, воевода. Я знаю его, и я знаю, что он не хотел видеть, как ты оказываешь мне почести. О, он птица! Но то, что не было бы прощено другому, прощается ему, потому что он мне нравится, и он мой дорогой друг”.
  Кисель широко раскрыл глаза от изумления. Гетман повернулся к пану Яну.
  - Знаешь, почему ты мне нравишься?
  Скшетуский покачал головой.
  “ Ты думаешь, это потому, что ты срезал аркан в Омельнике, когда я был незначительным человеком и за мной охотились, как за диким зверем. Нет, дело не в этом. Тогда я подарил тебе кольцо с пылью с могилы Христа. Рогатая душа! ты не показывал мне это кольцо, когда был в моих руках; но я все равно отпустил тебя, и мы были квиты. Ты мне сейчас нравишься не за это. Вы оказали мне еще одну услугу, за которую вы мой дорогой друг и за которую я должен вас поблагодарить”.
  Пан Ян с удивлением посмотрел на Хмельницкого.
  “ Смотрите, как он удивляется! - сказал гетман, словно обращаясь к какому-то четвертому лицу. “Хорошо, я напомню вам о том, что мне сказали в Чигирине, когда я приехал туда из Базалука с Тугай-беем. Я повсюду разыскивал моего врага Чаплинского, которого я не нашел; но мне рассказали, что вы сделали с ним после нашей первой встречи, — что вы схватили его за волосы и брюки, выбили им дверь, пустили из него кровь, как из собаки”.
  “Я действительно это сделал”, - сказал Скшетуский.
  “Ты справился великолепно, ты действовал хорошо. Но я все же доберусь до него, или договоры и поручения напрасны, — я все же доберусь до него и поиграю с ним по-своему; но ты задал ему перцу”.
  Теперь гетман повернулся к Киселю и начал рассказывать, как это было: “Он схватил его за волосы и штаны, поднял, как лису, открыл вместе с ним дверь и вышвырнул на улицу”. Тут он расхохотался так, что эхо разнеслось по боковой комнате и достигло гостиной. - Воевода, прикажи принести медовухи, ибо я должен выпить за здоровье этого рыцаря, моего друга.
  Кисель открыл дверь и позвал слугу, который немедленно принес три кубка медовухи из Гущи.
  Хмельницкий чокнулся кубками с воеводой и паном Яном и выпил так, что у него потеплело в голове, лицо заулыбалось, большое удовольствие наполнило его сердце, и, повернувшись к полковнику, он сказал: “Проси у меня, что тебе нравится”.
  На бледном лице Скшетуского выступил румянец; последовало мгновение молчания.
  “ Не бойтесь! ” сказал Хмельницкий. “ слово - не дым. Просите все, что вам нравится, при условии, что вы не попросите ничего, принадлежащего Киселю”.
  Гетман даже пьяный всегда был самим собой.
  “ Если я могу воспользоваться вашей привязанностью ко мне, то прошу у вас справедливости. Один из ваших полковников причинил мне вред.
  “Отрубить ему голову!” - в ярости крикнул Хмельницкий.
  - Дело не в этом; просто прикажи ему драться со мной на дуэли.
  “Отрубить ему голову!” - крикнул гетман. “Кто он?”
  “Богун”.
  Хмельницкий начал моргать, затем ударил себя ладонью по лбу.
  “ Богун? Богун убит. Король написал мне, что он был убит на дуэли.
  Пан Ян был поражен. Заглоба сказал правду.
  “Что Богун с тобой сделал?” - спросил Хмельницкий.
  Краска еще сильнее залила лицо полковника. Он боялся упоминать о княгине в присутствии полупьяного гетмана, чтобы тот не услышал какого-нибудь непростительного слова.
  Кисель спас его. “ Это важное дело, “ сказал он, - о котором мне рассказал смотритель Бжозовский. Богун увел невесту этого кавалера и спрятал ее неизвестно где”.
  “Но вы искали ее?” - спросил Хмельницкий.
  “Я искал ее на Днестре, потому что он спрятал ее там, но не нашел. Однако я слышал, что он намеревался увезти ее в Киев, куда хотел приехать сам, чтобы жениться на ней. Дай мне, о гетман, право отправиться в Киев и поискать ее там. Я больше ни о чем не прошу.
  “Ты мой друг; ты избил Чаплинского. Я дам вам не только право ходить и искать ее, где вам заблагорассудится, но и отдам приказ, чтобы тот, у кого она находится, передал ее вам; и я дам вам жезл в качестве пропуска и письмо митрополиту, чтобы он поискал ее среди монахинь. Мое слово - не дым!”
  Он открыл дверь и позвал Выговского, чтобы тот пришел и написал приказ и письмо. Черноте пришлось, хотя было уже больше трех часов, сходить за печатью. Дайдьяло принес жезл, и Дониец получил приказ проводить Скшетуского с двумя сотнями всадников до Киева и дальше, к первым польским аванпостам.
  На следующий день Скшетуский покинул Переяслав.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА ПЕРВАЯ.
  Если Заглобе было скучно в Збараже, то не менее скучно было и Володыевскому, который особенно тосковал по войне и ее приключениям. Правда, время от времени они отправлялись с эскадроном в погоню за бандами грабителей, которые жгли и убивали в Збруче; но это была маленькая война, в основном работа для разведчиков, трудная из-за холодной зимы и морозов, приносившая много труда и мало славы. По этим причинам пан Михал каждый день убеждал Заглобу идти на помощь Скшетускому, от которого они долгое время не имели никаких известий.
  “Должно быть, он попал в какую-то роковую ловушку и, возможно, расстался с жизнью”, - сказал Володыевский. “Мы обязательно должны уйти, даже если нам придется погибнуть вместе с ним”.
  Заглоба не особенно возражал, так как считал, что они слишком долго пробыли в Збараже, и удивлялся, почему на них еще не растут грибы. Но он медлил, надеясь, что новости от Скшетуского могут прийти в любой момент.
  “Он храбр и благоразумен”, - отвечал он на настойчивые просьбы Володыевского. “Мы подождем еще пару дней; возможно, придет письмо и сделает всю нашу экспедицию бесполезной”.
  Володыевский признал справедливость аргумента и набрался терпения, хотя время тянулось все медленнее. В конце декабря морозы остановили даже грабежи, и в округе воцарился мир. Единственным развлечением были публичные новости, которые обильно и быстро доходили до серых стен Збаража.
  Они говорили о коронации и сейме, а также о вопросе, получит ли принц Ереми жезл, который принадлежал ему, раньше всех остальных воинов. Они были ужасно возбуждены против тех, кто утверждал, что ввиду поворота в пользу договора с Хмельницким только Кисель может добиться продвижения. По этому поводу у Володыевского было несколько дуэлей, а у Заглобы - несколько попоек; и была опасность, что последний станет закоренелым пьяницей, потому что он не только водил компанию с офицерами и дворянами, но и не стыдился ходить даже среди горожан на крестины и свадьбы, особенно расхваливая их медовуху, которой славился Збараж.
  Володыевский упрекнул его за это, сказав, что знакомство с людьми низкого звания не подобает дворянину, поскольку этим умаляется уважение ко всему сословию; но Заглоба ответил, что в этом виноваты законы, потому что они позволяют горожанам расти в роскоши и приезжать
  к богатству, которое должно быть уделом только знати; он пророчествовал, что из таких великих привилегий для ничтожных людей не может выйти ничего хорошего. Действительно, трудно было винить его в период мрачных зимних дней, среди неопределенности, усталости и ожидания.
  Постепенно полки Вишневецкого начали собираться во все большем количестве у Збаража, из чего следовало, что весной будет война. Тем временем народ оживился. Среди прочих прибыл гусарский эскадрон пана Яна с Подбипентой. Он принес весть о немилости, в которой князь находился при дворе, и о смерти пана Януша Тишкевича, киевского воеводы, которого, по общим сведениям, должен был сменить Кисель, и, наконец, о тяжелой болезни, которой пан Лащ был поражен в Кракове. Что касается войны, Подбипента слышал от самого князя, что она может начаться только в силу обстоятельств и необходимости, поскольку уполномоченные отправились с инструкциями пойти на все возможные уступки казакам. Этот отчет Подбипенты был встречен рыцарями принца с яростью; и Заглоба предложил заявить протест и сформировать конфедерацию, поскольку, по его словам, он не хотел, чтобы его труды в Константинове пропали даром.
  Весь февраль прошел в этих новостях и неуверенности, и приближалась середина марта, но от Скшетуского не было никаких вестей.
  Володыевский все больше настаивал на их экспедиции.
  “Теперь нам нужно искать не княгиню, - сказал он, - а пана Яна”.
  Вскоре выяснилось, что Заглоба был прав, откладывая экспедицию со дня на день, ибо в конце марта казак Захар прибыл с письмом из Киева, адресованным Володыевскому. Пан Михал немедленно вызвал Заглобу, и когда они с посыльным заперлись в отдельной комнате, он сломал печать и прочел следующее:
  Я не обнаружил никаких следов на Днестре вплоть до Ягорлика. Предположив, что она, должно быть, спрятана в Киеве, я присоединился к комиссарам, с которыми отправился в Переяслав. Получив там желанное согласие Хмельницкого, я прибыл в Киев и повсюду разыскиваю ее, в чем мне помогает митрополит. Многие из наших людей прячутся в частных домах и монастырях, но, опасаясь толпы, они не заявляют о себе; поэтому поиск затруднен. Бог не только направлял и защищал меня, но и внушал Хмельницкому любовь ко мне; поэтому я надеюсь, что Он поможет мне и помилует меня в будущем. Я прошу священника Муховецкого отслужить торжественную мессу, на которой вы будете молиться о моем намерении.
  Скшетуский.
  “ Хвала Господу Вечному! ” воскликнул Володыевский.
  “Еще есть постскриптум”, - сказал Заглоба.
  “Верно!” — ответил маленький рыцарь и прочел дальше:
  “Податель этого письма, есаул Миргородского куреня, честно заботился обо мне, когда я был в Сечи и в плену, а теперь он помог мне в Киеве и взялся доставить это письмо с риском для своей жизни.
  Позаботься о нем, Майкл, чтобы у него ни в чем не было недостатка.
  “Ты честный казак, есть по крайней мере один такой!” - сказал Заглоба, подавая руку Захару.
  Старик с достоинством пожал ее.
  “ Вы можете быть уверены в награде, ” вмешался маленький рыцарь.
  “Он сокол, - сказал казак. - Он мне нравится. Я пришел сюда не за деньгами”.
  - Я вижу, ты не лишен духа, которого не постыдился бы ни один аристократ.
  сказал Заглоба. “ Не все они среди вас звери, не все звери. Но хватит об этом! Значит, пан Скшетуский в Киеве?
  - Так и есть.
  - И в безопасности, поскольку я слышал, что толпа веселится?
  “ Он останавливается у полковника Дониетса. Они ничего ему не сделают, потому что наш отец Хмельницкий приказал Дониецу охранять его с опасностью для его жизни, как око в его голове”.
  “Происходят настоящие чудеса! Откуда у Хмельницкого такая симпатия к пану Яну?”
  - О, он уже давно ему нравится!
  - Пан Скшетуский сказал вам, что он искал в Киеве?
  “ Почему он не должен говорить мне, когда знает, что я его друг? Я искал вместе с ним и искал сам; так что ему пришлось сказать мне, что он искал”.
  - Но до сих пор вы ее не нашли?
  “ У нас нет. Какие бы поляки там ни прятались, один не знает о другом, так что найти кого-либо нелегко. Вы слышали, что толпа убивает людей, но я видел это; они убивают не только поляков, но и тех, кто их прячет, даже монахов и монахинь. В монастыре Николая Доброго с монахинями было двенадцать польских женщин; они задушили их в кельях вместе с монахинями. Каждые пару дней на улицах поднимается крик, на людей охотятся и тащат к Днепру. О, сколько уже утонуло!”
  - Может быть, они убили и принцессу тоже?
  - Возможно, так и есть.
  - Нет, - перебил Володыевский. - Если Богун отвез ее туда, он должен был позаботиться о ее безопасности.
  “Где безопаснее, чем в монастыре? Но, несмотря на это, там убивают людей”.
  “ Уф! ” сказал Заглоба. - Так ты думаешь, Захар, что она могла погибнуть?
  - Я не знаю.
  “Видно, что у Скшетуского доброе сердце”, - сказал Заглоба. “Бог посетил его, но он утешает его. И давно ты уехал из Киева, Захар?
  “О, лонг! Я покинул Киев, когда комиссары проезжали там по возвращении. Многие поляки хотели бежать вместе с ними, и им удалось бежать, несчастным! Как каждый мог, по снегу, по бездорожью, через леса, они спешили к Белогродкам; но казаки преследовали и избивали их. Многие бежали, многие были убиты, а некоторых пан Кисель выкупил теми деньгами, которые у него были”.
  “ О, собачьи души! И поэтому вы выступили с комиссарами?
  - С комиссарами в Гущи, а оттуда в Острог; дальше я поехал один.
  - Значит, вы старый знакомый пана Скшетуского?
  “ Я познакомилась с ним в Сече, ухаживала за ним, когда он был ранен, и тогда я научилась любить его, как собственного ребенка. Я стар, и мне некого любить”.
  Заглоба позвал слугу, приказал принести мед и мясо, и они сели ужинать. Захар ел с аппетитом, потому что устал с дороги и
  проголодавшись, он жадно погрузил свои седые усы в темную жидкость, выпил, причмокнул губами и сказал: “Великолепный мед!”
  “Лучше, чем кровь, которую вы, ребята, пьете”, - сказал Заглоба. “ Но я думаю, что ты честный человек и любишь пана Скшетуского, не пойдешь больше на восстание, а останешься с нами. Тебе здесь будет хорошо”.
  Захар поднял голову. “ Я доставил письмо, теперь я возвращаюсь. Я казак. Я должен быть братом с казаками, а не с поляками”.
  - И ты победишь нас?
  “ Я так и сделаю. Я казак из Сечи. Мы избрали Хмельницкого гетманом, и теперь король послал ему жезл и знамя”.
  “ Вот оно вам, пан Михал! Разве я не советовал протестовать? А из какого вы куреня?
  “Из Миргорода; но его больше не существует”.
  - Что с ним случилось? - спросил я.
  “ Гусары пана Чарнецкого под Желтыми Водами разорвали его на куски. Сейчас я под Дониецом, с теми, кто выжил. Пан Чарнецкий - настоящий солдат; он с нами в плену, и комиссары заступились за него”.
  - Ваши пленники тоже у нас.
  “ Должно быть, так. В Киеве говорят, что наш лучший герой в плену у поляков, хотя некоторые говорят, что он мертв”.
  - Кто это? - спросил я.
  - О, знаменитый атаман Богун.
  - Богун был убит на дуэли.
  - Но кто его убил? - спросил я.
  “Вон тот рыцарь”, - сказал Заглоба, гордо указывая на Володыевского.
  Глаза Захара, который в этот момент поднял вторую кварту медовухи, вытаращились, лицо его побагровело, и наконец он со смехом втянул жидкость через ноздри. “ Этот рыцарь убил Богуна? - спросил он, сильно закашлявшись от смеха.
  “Что случилось со старым дьяволом? ” нахмурившись, спросил Володыевский. “Этот посланник позволяет себе слишком много вольностей”.
  “ Не сердитесь, пан Михал! ” перебил его Заглоба. “ Он явно честный человек, и если ему чужда вежливость, то только потому, что он казак. С другой стороны, это большая похвала для тебя за то, что, несмотря на твою ничтожную внешность, ты в свое время совершил такие великие дела. Твое тело ничтожно, но твоя душа велика. Я сам, как вы помните, когда смотрел на вас после дуэли, хотя и видел борьбу собственными глазами, не мог поверить, что такой хлыщ...”
  “О, давайте заключим мир!” - выпалил Володыевский.
  “Я не твой отец, так что не сердись на меня. Но вот что я тебе скажу: я хотел бы иметь такого сына, как ты, и, если ты пожелаешь, я усыновлю тебя и передам тебе все свое имущество, ибо нет ничего постыдного в том, чтобы быть великим в маленьком теле. Принц ненамного крупнее тебя, и Александр Македонский не заслуживал бы быть его оруженосцем.
  “Что меня особенно злит, - сказал Володыевский, несколько смягчившись, - так это то, что из этого письма не видно ничего благоприятного для Скшетуского. Он не сложил голову на Днестре, благодарение Богу за это; но он еще не нашел принцессу, и где гарантия, что он ее найдет?”
  “Верно. Но если Бог через нас освободил его от Богуна и провел через столько опасностей, через столько ловушек, если он внушил даже каменному сердцу Хмельницкого удивительную привязанность к нему, у вас нет причин сохнуть от мучений и горя, превращаясь в копченое сало. Если вы не видите во всем этом руку Провидения, то ясно, что ваш ум тупее вашей сабли, — вполне разумное решение, поскольку ни один человек не может обладать всеми дарами сразу”.
  “Я вижу одно, — ответил Володыевский, шевеля усами, - что нам здесь нечего делать, и все же мы должны оставаться здесь, пока совсем не зачахнем”.
  “ Я засохну раньше тебя, потому что я старше, а ты знаешь, что репа засыхает, а соленое мясо с возрастом становится горьким. Давайте лучше поблагодарим Бога за то, что он пообещал счастливый конец всем нашим бедам. Немало я скорбел о княгине, даже больше, чем вы, и немногим меньше, чем Скшетуский,
  потому что она моя дорогая дочь, и это правда, что я, возможно, не так сильно люблю свою собственную. Действительно, говорят, что она похожа на меня так же, как одна чашка похожа на другую; но я люблю ее помимо этого, и вы не увидели бы меня ни счастливой, ни умиротворенной, если бы я не надеялась, что ее беде скоро придет конец. Завтра я напишу свадебный гимн, потому что я пишу очень красивые стихи, хотя в последнее время я несколько пренебрег Аполлоном ради Марса”.
  “Что толку сейчас думать о Марсе! Пусть палач заберет этого Киселя, всех комиссаров и их договоры! Весной они заключат мир, это так же верно, как дважды два четыре. Пан Подбипента, который видел князя, тоже так говорит.”
  “Подбипента разбирается в общественных делах столько же, сколько коза в перце.
  Находясь при дворе, он больше думал об этом хохлатом жаворонке, чем о чем-либо другом, и приставал к ней, как собака к куропатке. Дай бог, чтобы кто-нибудь другой забрал ее у него! Но хватит об этом! Я не отрицаю, что Кисель предатель, — это знает вся Речь Посполитая; но что касается договоров, — что ж, бабушка рассуждает двояко.
  Тут Заглоба повернулся к казаку. “ А что, Захар, говорят у тебя в народе? Будет ли мир или война?”
  “До следующего года будет мир, а после этого будут разрушения либо для нас, либо для поляков”.
  “ Успокойтесь, пан Михал. Я также слышал, что толпа вооружается повсюду.
  “Будет такая война, какой еще не было”, - сказал Захар. “Наш народ говорит, что придет турецкий султан и хан всех орд. Наш друг Тугай-бей совсем рядом, он вообще не вернулся домой”.
  “ Утешьтесь, пан Михал, ” повторил Заглоба. “ Есть пророчество и о новом короле, что все его правление пройдет с оружием в руках. Скорее всего, сабля еще долго не будет вложена в ножны. Человек будет дрожать от непрерывной войны, как метла от тряски; но таков удел наших солдат. Когда вам придется сражаться, пан Михал, держитесь поближе ко мне, и вы увидите прекрасные вещи, вы узнаете, как мы сражались в прошлые и лучшие времена. О, Боже мой! не такими, как сейчас, были те, кто жил в прошлые годы. Ты тоже не такой, как они, пан Михал, хотя ты свирепый солдат и убил Богуна.
  “ Правду ты говоришь, пан, - сказал Захар. - не такие теперь люди, как раньше. ” Затем он посмотрел на Володыевского и покачал головой. “Но чтобы этот рыцарь убил Богуна, — никогда, никогда!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  Старый Захар вернулся в Киев после нескольких дней отдыха, и тут пришло известие, что уполномоченные не питали больших надежд на мир или даже почти отчаялись в нем. Им удалось добиться лишь перемирия до русской Троицы, в соответствии с которым должна была приступить к работе новая комиссия с полными полномочиями. Но требования и условия, выдвинутые Хмельницким, были настолько непомерными, что никто не верил, что Речь Посполитая может согласиться на них. Поэтому с обеих сторон было начато энергичное вооружение. Хмельницкий посылал посланника за посланцем к хану, чтобы тот поспешил во главе всех своих войск; он послал также в Стамбул, где пан Бечинский от имени короля проживал значительное время. В Содружестве с минуты на минуту ожидались призывы в национальное ополчение. Пришли новости о назначении новых лидеров — виночерпия, Остророга, Ланцкоронского и Фирлея — и о полном отстранении от военных дел Ереми Вишневецкого, который смог защитить страну только во главе своих собственных войск. Не только солдаты князя, не только дворяне России, но и сторонники бывших командиров были возмущены таким выбором и такой немилостью, справедливо заявив, что если и были политические причины пожертвовать Еремеем, когда была надежда заключить мирный договор, то его смещение в условиях войны было большой, непростительной ошибкой; ибо он один был способен встретиться с Хмельницким и победить этого знаменитого лидера восстания. Наконец, князь сам прибыл в Збараж с целью собрать как можно больше сил, чтобы стоять в готовности на границе конфликта.
  Было заключено перемирие, но в каждый момент оно оказывалось безрезультатным. Хмельницкий, правда, приказал казнить некоторых полковников, расквартированных тут и там в лагерях, которые, несмотря на перемирие, позволили себе нападать на замки и эскадроны, стоявшие лагерем в разных местах; но он был не в состоянии обуздать народные массы и многочисленные независимые банды, которые либо не слышали о перемирии, либо даже не знали значения этого слова. Поэтому они постоянно атаковали границы, закрепленные соглашением, нарушая таким образом все обязательства, взятые гетманом. С другой стороны, войска частных лиц и короля, преследуя разбойников, часто переходили Припять и Горынь в Киевской губернии, продвигались в глубь Брацлавской губернии и там, атакованные казаками, вели регулярные сражения, нередко кровопролитные и упорные. Отсюда постоянные жалобы казаков и поляков на нарушение перемирия, соблюдать которое действительно было не под силу человеку. Таким образом, перемирие существовало до тех пор, пока Хмельницкий, с одной стороны, и король и гетманы - с другой, не выступили в поле боя; но фактически война бушевала еще до того, как основные силы ринулись в бой, и первые теплые лучи весны снова осветили горящие села, поселки и замки, освещая резню и человеческие несчастья.
  Отряды из окрестностей Бара, Хмельника и Махновки появились в окрестностях Збаража, убивая, грабя, поджигая. Ереми разогнал их руками своих полковников; но сам он не принимал участия в этой небольшой войне, так как намеревался выступить со всей своей дивизией, когда гетманы будут уже на поле боя.
  Поэтому он разослал отряды с приказом платить за кровь кровью, за грабеж и убийство - колом. Подбипента пошел с другими и одержал победу при Черном Остроге; но он был рыцарем, страшным только в бою, — к пленным, взятым с оружием в руках, он был слишком снисходителен; поэтому его не послали во второй раз. Но в экспедициях такого рода Володыевский отличился; как партизан, у него не было соперника, кроме одного Вершула, ибо никто не совершал таких молниеносных маршей. Никто не знал, как подойти к врагу так неожиданно, разбить его таким диким натиском, рассеять на все четыре стороны и истреблять путем охоты, повешения и резни; вскоре он был облечен ужасом и благосклонностью принца. С конца марта до середины апреля Володыевский разогнал семь независимых партий, каждая из которых была в три раза сильнее его собственной; и он не уставал в своей работе, но проявлял постоянно возрастающее рвение, как будто получал его от проливаемой им крови.
  Маленький рыцарь, или, скорее, маленький дьявол, уговаривал Заглобу сопровождать его в этих походах, ибо превыше всего любил его общество; но достойный дворянин воспротивился любому предложению и так объяснил свое бездействие:
  —
  “ Мой желудок слишком велик, пан Михал, для такой борьбы и столкновений; и, кроме того, у каждого человека есть своя особая сила. Ударить с гусарами в гущу врага среди бела дня, прорваться через лагерь, захватить знамена — вот моя сильная сторона, Господь Бог создал и приспособил меня для этого; но
  охотиться ночью на сброд в кустах — я оставляю это вам, тонким, как иголка, и способным легко протиснуться куда угодно. Я рыцарь древних времен, и я предпочитаю прорываться, как лев, а не красться по следу, как ищейка. Кроме того, после вечерней дойки я должен лечь спать, потому что это мое лучшее время.
  Поэтому Володыевский шел один и в одиночку побеждал до определенного времени, пока, выйдя в конце апреля, он не вернулся в середине мая, такой удрученный и мрачный, как будто потерпел поражение и растратил своих людей впустую.
  Так казалось всем; но в том долгом и трудном походе Володыевский прошел за Острог до окрестностей Головны и разбил там не обычный отряд, состоявший из черни, а несколько сотен запорожцев, половину из которых он убил, а другую половину взял в плен. Поэтому еще более удивительным было глубокое уныние, которое, как туман, окутывало его лицо, радостное от природы. Но пан Володыевский никому не сказал ни слова; едва он спешился, как отправился для долгой беседы с князем, взяв с собой двух незнакомых рыцарей, а затем вместе с ними направился к Заглобе, не останавливаясь, хотя те, кто жаждал узнать новости, по дороге хватали его за рукав.
  Заглоба с некоторым удивлением посмотрел на двух гигантов, которых он никогда раньше не видел и чья форма с позолоченными погонами свидетельствовала о том, что они служили в литовской армии. Володыевский сказал: "
  - Закройте дверь и прикажите никого не впускать, потому что нам нужно поговорить о важных делах.
  Заглоба отдал приказание слуге; затем он начал беспокойно поглядывать на незнакомцев, заметив по их лицам, что они не могут сказать ничего хорошего.
  - Это, - сказал Володыевский, указывая на молодого человека, - князья Булыги Курцевичи, Юрий и Андрей.
  “ Двоюродные братья Елены! ” воскликнул Заглоба.
  Принцы поклонились и сказали оба одновременно: “Двоюродные братья покойной Елены”.
  Румяное лицо Заглобы в одно мгновение стало бледно-голубым. Он начал молотить руками по воздуху, как будто в него попала пуля. Он разомкнул губы, не в силах отдышаться, закатил глаза и сказал или, скорее, простонал:
  -Какимобразом?
  - Есть известие, - мрачно ответил Володыевский, - что принцесса была убита в монастыре Николая Доброго.
  “Толпа задохнулась дымом в камере, в которой находились двенадцать молодых леди и несколько монахинь, среди которых был наш двоюродный брат”, - добавил князь Юрий.
  На этот раз лицо Заглобы, прежде синее, стало таким красным, что присутствующие испугались апоплексического удара. Его веки медленно опустились на глаза; он прикрыл их руками, и с его губ сорвался новый стон: “О, мир! мир! мир!” Затем он замолчал.
  Но князья и Володыевский начали жаловаться.
  “О, добрая леди, мы, ваши друзья и родственники, собрались вместе, мы, кто хотел отправиться спасать вас”, — сказал молодой рыцарь, время от времени вздыхая.
  “но очевидно, что мы опоздали с нашей помощью. Наша готовность была напрасна, напрасны наши сабли и наше мужество, ибо вы находитесь в другом, лучшем, чем этот злой мир, и ожидаете Царицу Небесную”.
  “О, кузен!” - воскликнул гигант Юрий, который в отчаянии снова схватился за волосы,
  “прости нам наши ошибки, и мы прольем каждую каплю твоей крови
  три галлона.
  “Да поможет нам Бог!” - ответил Андрей.
  Двое мужчин простерли руки к небу. Заглоба встал со своего места, сделал несколько шагов к кровати, пошатнулся, как пьяный, и упал на колени перед образом.
  Через мгновение колокола в замке зазвонили к полудню — зазвучали так мрачно, словно это были колокола смерти.
  “Ее больше нет!” - снова сказал Володыевский. “Ангелы забрали ее на небеса, оставив нам слезы и вздохи”.
  Рыдания сотрясали тяжелое тело Заглобы, и оно дрожало; но они жаловались не переставая, и колокола звонили.
  Наконец Заглоба успокоился; они действительно подумали, что, возможно, утомленный болью, он заснул на коленях. Однако через некоторое время он
  встал, приподнялся, сел на кровати; но он стал как бы другим человеком.
  Глаза у него были красные, налитые кровью; голова поникла; нижняя губа свисала на бороду; на лице застыло слабоумие и какая-то беспримерная дряхлость, так что действительно могло показаться, что прежний Заглоба, живой, жизнерадостный, полный фантазии, умер, и остался только старик, отягощенный годами.
  Тем временем, несмотря на протесты слуги, стоявшего у двери, вошел Подбипента; и снова начались жалобы и сожаления. Литовец вспомнил Розлоги и первую встречу с принцессой, — ее сладость, молодость, красоту. Наконец он вспомнил, что есть кто-то более несчастный, чем кто-либо из них, — ее жених, пан Скшетуский, — и начал расспрашивать маленького рыцаря о нем.
  “Скшетуский находится у князя Корецкого в Кореце, куда он прибыл из Киева; и он лежит там в болезни, не подозревая о Божьем мире”, - сказал Володыевский.
  “Не пойти ли нам к нему?” - спросил литовец.
  “Нет причин ехать”, - ответил Володыевский. “Врач принца отвечает за его здоровье. Пан Суходольский — один из полковников князя Доминика, но большой друг Скшетуского — там, и наш старый
  Зацвилиховский; они оба держат его под присмотром. Он ни в чем не испытывает недостатка, и то, что бред не покидает его, тем лучше для него”.
  - О, Бог могущества! - воскликнул литовец. - Ты видел Скшетуского собственными глазами?
  “Я видел его; но если бы мне не сказали, что это он, я бы его не узнал, настолько его поглотили боль и недуг”.
  - Он узнал тебя? - спросил я.
  Он, несомненно, узнал меня, хотя и ничего не сказал, потому что улыбнулся и кивнул головой. Мной овладела такая жалость, что я не мог больше оставаться. Князь Корецкий желает прибыть сюда со своей эскадрой. Зацвилиховский поедет с ним, и пан Суходольский клянется, что он тоже поедет, даже если у него будет приказ об обратном от князя Доминика. Они приведут Пань Яня, если только болезнь не возьмет над ним верх”.
  “ А откуда у вас известие о смерти принцессы? ” спросил пан Лонгин.
  “ Эти молодые люди принесли это? ” добавил он, указывая на принцев.
  “Нет. Эти рыцари узнали обо всем случайно в Кореце, куда они прибыли с посланиями от виленского воеводы, и пришли сюда со мной, потому что у них были письма от воеводы к нашему князю. Война неизбежна, и из комиссии ничего не выйдет”.
  - Мы и сами это знаем, но скажите нам, кто сообщил вам о смерти принцессы?
  “ Мне сказал Зацвилиховский, и он знает это от Скшетуского. Хмельницкий разрешил Скшетускому искать ее в Киеве, и сам митрополит должен был помочь. Они искали главным образом в монастырях, потому что те из наших, кто остался в Киеве, укрылись в них. И они наверняка думали, что Богун поместил принцессу в какой-нибудь монастырь. Они искали и добивались своего, и у них было доброе сердце, хотя они знали, что толпа задушила дымом двенадцать молодых леди в Николае Добром. Митрополит утверждал, что они не напали бы на невесту Богуна, но вышло иначе”.
  - Значит, она была в монастыре Николая Доброго?
  “ Она была такой. Скшетуский встретил пана Йоахима Ерлича, который скрывался в монастыре; и так как он расспрашивал всех о княгине, то спросил и его
  тоже. Пан Ерлич сказал, что было несколько барышень, которых казаки увезли, но у Николая Доброго осталось двенадцать, которых потом они задушили дымом, — среди них Курцевичовна.
  Скшетуский, поскольку Ерлич был ипохондриком и лишь слегка тронулся умом от постоянного ужаса, не поверил ему и немедленно поспешил во второй раз к Николаю Доброму, чтобы расспросить. К сожалению, монахини, трое из которых были задушены в одной камере, не знали имен, но, услышав описание, которое дал Скшетуский, они сказали, что это была она. Потом Скшетуский уехал из Киева и сразу же заболел”.
  “Единственное чудо, что он все еще жив”.
  “ Он, несомненно, умер бы, если бы не тот старый казак, который ухаживал за ним во время плена в Сечи, а потом приехал сюда с письмами от него, а когда он вернулся, снова помог ему в поисках. Он отвез его в Корец и передал в руки Зацвилиховского.
  “Да хранит его Бог, ибо он еще ни разу не утешил его!” - сказал Подбипента.
  Володыевский умолк, и над всеми воцарилась гробовая тишина. Принцы, опершись на локти, сидели неподвижно, нахмурив брови; Подбипента
  поднял глаза к небу, а Заглоба устремил остекленевший взгляд на противоположную стену, словно погрузившись в глубочайшую задумчивость.
  “ Очнись! ” сказал Володыевский, тряся его за плечо. “ О чем ты так думаешь? Ты ничего не придумаешь, и все твои уловки окажутся бесполезными”.
  “Я знаю это”, - ответил Заглоба прерывающимся голосом. “Я думаю о том, что я стар, что мне нечего делать в этом мире”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА ПЕРВАЯ.
  “Представьте себе, - сказал Володыевский пану Лонгину несколько дней спустя,
  “ что этот человек изменился за один час, как будто постарел на десять лет.
  Он был так весел, так разговорчив, так изобретателен, что превзошел самого Улисса. Теперь он не произносит и двух слов, а целыми днями дремлет, жалуется на старость и говорит как во сне. Я знала, что он любил ее, но не думала, что он любил ее до такой степени”.
  “ Что же в этом удивительного? ” со вздохом ответил литовец. “Он был тем сильнее привязан к ней, что вырвал ее из рук Богуна и прошел через столько опасностей и приключений во время бегства. Пока была надежда, его остроумие проявлялось в изобретениях, и он шел пешком; но теперь ему действительно нечего делать в этом мире, он одинок и ни к чему не стремится”.
  “Я пытался выпить с ним, надеясь, что выпивка вернет ему былую бодрость, но тщетно. Он пьет, но не думает, как раньше, не рассказывает о своих подвигах; только становится чувствительным, а потом опускает голову на грудь и засыпает. Я не знаю, находится ли даже пан Ян в большем отчаянии, чем он.
  “ Это невыразимая потеря, ибо, несмотря на это, он был великим рыцарем. Пойдем к нему, пан Михал. У него была привычка насмехаться надо мной и дразнить меня по каждому поводу; возможно, сейчас им овладеет желание. Боже мой, как меняются люди! Он был таким веселым человеком”.
  “ Пойдемте, ” сказал Володыевский. “Уже поздно, но ему тяжелее всего вечером, потому что, продремав весь день, он не может заснуть ночью”.
  Беседуя таким образом, они направились в покои Заглобы, которого нашли сидящим под открытым окном, подперев голову рукой.
  Было поздно; всякое движение в замке прекратилось; только часовые отвечали протяжными звуками, а в зарослях, отделяющих замок от города, соловьи выводили свои страстные трели, свистя, причмокивая и хлопая в ладоши так быстро, как падают капли весеннего дождя.
  В открытое окно врывался теплый майский ветерок и ясные лучи луны, освещавшие опущенное лицо Заглобы и лысую макушку, склоненную к груди.
  “ Добрый вечер! ” поздоровались оба рыцаря.
  “ Добрый вечер! ” ответил Заглоба.
  “Почему вы забылись у окна вместо того, чтобы лечь спать?” - спросил Володыевский.
  Заглоба вздохнул. “ Дело не в том, чтобы спать со мной, ” сказал он протяжным голосом. “Год назад я бежал с ней на Кагамлике от Богуна, и точно так же щебетали те птицы; и где она сейчас?”
  “Так распорядился Бог”, - сказал Володыевский.
  “ Обречен на слезы и скорбь, пан Михал. Для меня больше нет утешения.
  Они молчали; но через открытое окно доносились, с каждой минутой усиливаясь, трели соловьев, которыми, казалось, была наполнена вся эта ясная ночь.
  - О Боже, Боже! - вздохнул Заглоба. - Точно так же, как это было на Кагамлике.
  Пан Лонгин смахнул слезу со своих пышных усов, и маленький рыцарь сказал через некоторое время:
  “Печаль есть печаль, но выпей с нами немного меда, ибо нет ничего лучше против печали. За бокалом мы поговорим о лучших временах”.
  “ Давайте выпьем, ” покорно сказал Заглоба.
  Володыевский приказал слуге принести лампу и графин, а потом, когда они сели, зная, что воспоминания оживляют Заглобу больше всего на свете, он спросил: “Прошел всего год, не так ли, с тех пор, как вы бежали с ней от Богуна из Разлогов?”
  “Это было в мае, в мае”, - ответил Заглоба. “Мы прошли через Кагамлик, чтобы бежать в Золотоношу. О, как это тяжело в этом мире!”
  - И она была переодета?
  “ Как казак. Мне пришлось отрезать ей саблей волосы, бедняжке! чтобы ее не обнаружили. Я знаю место под деревом, где спрятал волосы вместе с саблей.
  “ О, она была милой женщиной! ” добавил Лонгин со вздохом.
  “ Говорю вам, джентльмены, с первого дня я влюбился в нее так, словно отдавал ей дань уважения с юных лет. И она складывала передо мной руки и благодарила меня за свое спасение и мою заботу. Лучше бы они убили меня до того, как я дожил до этого дня! Если бы я не дожил до этого!”
  Затем снова наступило молчание, и трое рыцарей выпили мед, смешанный со слезами. После этого Заглоба заговорил снова.
  — Я думал провести с ними спокойную старость, но теперь, — тут его руки бессильно опустились, - нигде нет утешения, нигде нет утешения, кроме как в могиле
  —”
  Прежде чем Заглоба закончил говорить, в передней поднялся шум; кто-то хотел войти, но слуга не впустил его. Последовала словесная перепалка, в которой Володыевскому показалось, что он узнал
  какой-то знакомый голос; поэтому он крикнул слуге, чтобы тот не запрещал входить дальше.
  Дверь открылась, и в ней появилось пухлое, румяное лицо Жендзяна, который, обведя взглядом присутствующих, поклонился и сказал: “Да будет хвален Иисус Христос!”
  “На веки веков”, - сказал Володыевский. “Это Жендзян?”
  “Я - это он, - сказал молодой человек, - и я преклоняю перед вами колени. А где мой хозяин?”
  - Твой хозяин в Кореце и болен.
  “ О, ради Бога, что вы мне скажете? И он серьезно болен, не дай Бог?
  “ Был, но сейчас ему лучше. Доктор говорит, что он поправится.
  - Ибо я пришел к моему господину с вестью об этой даме.
  Маленький рыцарь начал меланхолично кивать головой. - Вам незачем спешить, потому что пан Скшетуский уже знает о ее смерти, и мы здесь проливаем слезы скорби по ней.
  Глаза Жендзяна чуть не вылезли из орбит. “ Насильно! Что я слышу?
  Она мертва?”
  - Не умер, а убит в Киеве разбойниками.
  “ О чем ты говоришь? В каком Киеве?
  - Ты что, Киффа не знаешь?
  “Ради бога, ты что, разыгрываешь меня? Что ей было делать в Киеве, когда она спряталась в овраге у Валадинки, недалеко от Рашкова, и
  ведьме было приказано не двигаться ни на шаг, пока не придет Богун? Если Бог мне дорог, я должен сойти с ума?”
  - О какой ведьме ты говоришь?
  “ Ну что ты, Горпина! Я хорошо знаю этого контрабасиста.
  Заглоба внезапно встал со скамейки и начал размахивать руками, как человек, упавший в глубокую воду и пытающийся не утонуть.
  “Клянусь живым Богом, замолчи!” - сказал он Володыевскому. “Клянусь Божьими ранами, позволь мне спросить его!”
  Вся компания задрожала, так бледен был Заглоба, а на его лысой голове выступил пот. Он перепрыгнул через скамейку к Жендзяну и, схватив молодого человека за плечи, спросил хриплым голосом:
  - Кто вам сказал, что она спрятана недалеко от Рашкоффа?
  “ Кто должен мне сказать? Богун!
  “ Ты с ума сошел, парень? - взревел Заглоба, тряся его, как грушу.
  - Какой Богун?
  “ О, ради бога, ” крикнул Жендзян, “ почему вы меня так трясете? Отпусти меня, дай мне собраться с мыслями, ибо я схожу с ума. Ты перевернул все в моей голове. Какой там должен быть Богун, или ты его не знаешь?”
  “Говори, или я проткну тебя!” - крикнул Заглоба. “Где ты видел Богуна?”
  “ Во Влодаве! Чего вы от меня хотите? ” воскликнул испуганный молодой человек.
  “Разве я грабитель?”
  Заглоба потерял нить своих мыслей, у него перехватило дыхание, и он упал на скамейку, тяжело дыша. Володыевский пришел ему на помощь.
  “ Когда вы видели Богуна? ” спросил Володыевский.
  -Три недели назад.
  - Значит, он жив?
  - А почему бы и нет? Он сам рассказал мне, как вы его раскололи, но он выздоровел.
  - И он сказал вам, что молодая леди находится в Рашкоффе?
  “Кто еще должен мне рассказать?”
  “ Послушай, Жендзян! речь идет о жизни твоего хозяина и молодой леди. Богун сам сказал вам, что ее нет в Киеве?
  “ Мой господин, как она могла оказаться в Киеве, когда он спрятал ее в Рашкоффе и приказал Горпине под угрозой ее жизни не позволять ей сбежать? Но теперь он дал мне дубинку и свое кольцо, чтобы я пошел к ней; потому что его раны открылись, и ему самому пришлось лечь, неизвестно на сколько времени”.
  Дальнейшие слова Жендзяна были прерваны Заглобой, который снова вскочил со скамьи и, схватившись обеими руками за остатки своих волос, начал кричать как сумасшедший: “Моя дочь жива, клянусь Божьими ранами, она жива! Они не убивали ее в Киеве; она жива, она жива, моя дорогая!”
  И старик топал ногами, смеялся и рыдал. Наконец он схватил Жендзяна за голову, прижал его к своей груди и начал целовать, так что молодой человек совсем потерял голову.
  “ Отпусти меня, мой господин, ибо я задыхаюсь! Конечно, она жива — дай Бог, чтобы мы пошли за ней вместе, мой господин, — Но, мой господин!”
  “Отпустите его, пусть расскажет свою историю, потому что мы пока ничего не понимаем”,
  - сказал Володыевский.
  “ Говори, говори! ” закричал Заглоба.
  “ Начни с самого начала, брат, ” сказал пан Лонгин, на усах которого тоже выступила густая роса.
  - Позвольте мне, господа, перевести дух, - сказал Жендзян, - и я закрою окно, потому что эти несчастные соловьи ухают в кустах с такой скоростью, что невозможно говорить.
  “ Медовухи! ” крикнул Володыевский слуге.
  Жендзян закрыл окно со своей обычной неторопливостью, затем повернулся к компании и сказал: “Вы позволите мне сесть, потому что я устал”.
  “ Садитесь! ” сказал Володыевский, наливая ему из графина, принесенного слугой. “Выпейте с нами, ибо вы заслужили это за те новости, которые вы принесли. Если бы вы только сказали как можно скорее!”
  “ Отличная медовуха! ” сказал он, поднося бокал к свету.
  “Чтоб вас раскололи! вы будете говорить?” - крикнул Заглоба.
  “ Вы сразу рассердились, мой господин! Я буду говорить, если вы хотите; вы должны приказывать, а я повиноваться, вот почему я слуга. Но я вижу, что должен начать с самого начала и рассказать все в деталях”.
  “Говори с самого начала!”
  “ Вы помните, джентльмены, как пришло известие о взятии Бара; как мы тогда подумали, что юная леди пропала? Итак, я вернулся к Жендзянам, к моим родителям и дедушке, которому сейчас девяносто лет
  — Я правильно говорю — нет! девяносто один.
  “Пусть ему будет девятьсот! ” взорвался Заглоба.
  “Пусть Бог даст ему как можно больше лет! Я благодарю тебя, мой учитель, за доброе слово. Итак, я вернулся домой, чтобы навестить своих родителей, так как с Божьей помощью миновал разбойников; ибо, как вы знаете, казаки взяли меня на воспитание в Чигирине в прошлом году и считали своим, потому что я ухаживал за Богуном, когда тот был ранен, и очень сблизился с ним; и в конце
  в то же время я собрал кое—что у этих преступников - немного серебра и драгоценных камней”.
  “Мы знаем, мы знаем!” - сказал Володыевский.
  “Ну, я дозвонился до своих родителей, которые были рады меня видеть и не могли поверить своим глазам, когда я показал им все, что собрал. Мне пришлось поклясться своему дедушке, что я добился этого честно. Тогда они обрадовались, потому что вы должны знать, что у них судебный процесс с Яворскими из-за грушевого дерева, которое стоит на границе между ними, — половина его ветвей находится на земле Яворских, а половина - на нашей. Теперь Яворские трясут дерево, и наши груши падают, и многие из них достаются им. Они придерживаются мнения, что те, кто посередине, принадлежат им, а мы...
  - Не выводи меня из себя, парень! - прервал его Заглоба. - и не говори о том, что не относится к истории!
  - Во-первых, прошу прощения, мой господин, но я не простой человек, а дворянин, хотя и бедный, и у меня такой же герб, как и у вас, как скажут вам пан Володыевский и Подбипента, друзья пана Скшетуского; и я повторяю, что этот судебный процесс длится пятьдесят лет.
  - Милая рыбка! - ласково сказала Подбипента. - но расскажи нам о Богуне, а не о грушевых деревьях.
  “ О Богуне? ” переспросил Жендзян. “ Хорошо, пусть будет о Богуне. Этот Богун думает, мой господин, что у него нет более верного друга и слуги, чем я, хотя он и ударил меня в Чигирине; ибо это правда, что я ухаживал за ним, заботился о нем, когда Курцевичи ранили его. Тогда я солгал, когда сказал, что мне не нравится служба у моего господина и я предпочитаю быть с казаками, потому что от них больше пользы; и он мне поверил. Почему он не должен верить мне, когда я вылечил его? Поэтому я ему очень понравился, и, что правда, то правда, он щедро вознаградил меня, не зная, что я поклялся отомстить ему за зло, которое он причинил мне в Чигирине; и если я не заколол его сразу, то только потому, что дворянину не подобает закалывать врага, лежащего в постели, как он заколол бы свинью”.
  “Ну-ну, - сказал Володыевский, - это мы тоже знаем, но как вы нашли его на этот раз?”
  “Это было так: когда мы прижали Яворских к стене (им придется выходить с рюкзаками за спиной, иначе и быть не может), я подумал:
  ‘Что ж, пришло время мне найти Богуна и заплатить ему за то зло, которое он мне причинил’. Я тайно оставил своих родителей и своего дедушку; и он (в нем есть хороший металл) сказал: ‘Если ты дал клятву, тогда уходи; если нет, ты будешь дураком’. Я пошел, потому что, кроме того, подумал про себя: "Когда я найду Богуна, может быть, я узнаю что-нибудь об этой даме, если она жива; а потом, когда я
  пристрели его и иди к моему хозяину с новостями, это тоже не останется без награды”.
  “Конечно, этого не произойдет; и мы также вознаградим вас”, - сказал Володыевский.
  “А от меня, брат, ты получишь коня со сбруей”, - добавил Подбипента.
  — Сердечно благодарю вас, - сказал обрадованный молодой человек. - Подарок - достойная плата за хорошие новости, и я не пропью то, что получу от кого бы то ни было...
  “ О, дьявол меня забери! ” пробормотал Заглоба.
  “ Значит, вы уехали из своего дома и от друзей? ” предположил Володыевский.
  “ Я так и сделал; и по дороге я думал: ‘Куда же мне пойти, как не в Збараж, потому что это недалеко от Богуна, и я могу легче слышать о моем хозяине’. Я прохожу через
  Из Белого во Влодаву, и во Влодаве я нахожу, что моя маленькая лошадка ужасно устала, — я останавливаюсь, чтобы подкрепиться. В том месте была ярмарка; все постоялые дворы были полны знати. Я хожу к горожанам; там тоже были дворяне! Потом еврей говорит мне: ‘У меня есть комната, но ее занял раненый дворянин. Тогда я говорю: ‘Это произошло удачно, потому что я умею ухаживать за больными, а ваш парикмахер, поскольку сейчас ярмарочное время, не может справиться со своей работой’. Еврей сказал тогда, что дворянин позаботился о себе, не желая никого видеть; все же он пошел потом расспросить. Очевидно, дворянину было хуже, потому что он приказал впустить меня. Я вхожу и смотрю, кто лежит в постели. Богун! Я благословляю себя во имя Отца, Сына и Святого Духа! Я испугался; но он сразу узнал меня, очень обрадовался (потому что считает меня своим другом) и сказал: ‘Бог послал тебя мне! На этот раз я не умру’. И я спрашиваю: ‘Что ты здесь делаешь, мой господин?’ Но он приложил палец к губам и только потом рассказал мне о том, что с ним случилось, — как Хмельницкий отправил его к королю, который в то время был князем, отправил его из—под Замостья и как пан Володыевский зарезал его в Липках”.
  “ Он хорошо запомнил меня? ” спросил Володыевский.
  “ Не могу сказать, мой господин, иначе, как "достаточно приятно". "Я подумал",
  говорит он, ‘что он был какой-то мелкой шавкой; но оказывается, что он герой первой волны, который чуть не разрубил меня надвое’. Но когда он думает о пане Заглобе, то скрипит зубами от сильного гнева, потому что он подтолкнул тебя к этому бою
  —”
  “Пусть палач зажжет его!” - сказал Заглоба. - “Я его не боюсь”.
  “Тогда мы вернулись к нашей прежней фамильярности, да, даже к большей. Он рассказал мне все — как был близок к смерти; как они перевезли его в особняк на Липках, приняв за дворянина, а он выдал себя за пана Гулевича из Подолии; как они вылечили его и относились к нему с большой добротой, за что он поклялся благодарить их до самой смерти”.
  - А что он делал во Влодаве? - спросил я.
  “Он направлялся на Волынь; но в Парчеве у него открылись раны, потому что повозка перевернулась вместе с ним, и ему пришлось остановиться, хотя и в большом страхе, потому что там его могли легко разрубить на куски. Он сам мне об этом сказал. "Я был",
  сказал он: ‘послали с письмами; но теперь у меня нет документов, ничего, кроме дубинки; и если они узнают, кто я такой, не только знать разрежет меня на куски, но и первый комендант повесит меня, не спрашивая ни у кого разрешения’. Я помню, что, когда он сказал мне это, я сказал ему: "Хорошо знать, что первый комендант повесил бы тебя". "И как же это так?"
  - спросил он. ‘Чтобы быть осторожным и никому ничего не говорить, в чем я тоже буду тебе полезен’. Тогда он начал благодарить меня и уверять в благодарности, что награда меня не минует. Тогда он сказал: ”У меня нет денег, но те драгоценности, которые у меня есть, я отдам тебе, а позже осыплю тебя золотом; только окажи мне еще одну услугу".
  “ А теперь мы идем к принцессе? ” спросил Володыевский.
  “Да, мой господин, я должен рассказать все подробно. Когда он сказал, что у него нет денег, я совсем растерялся и подумал про себя: ‘Подожди! Я окажу тебе услугу’. Он сказал: ‘Я болен, у меня нет сил для путешествия, но меня ждет долгая и опасная дорога. Если я пойду на Волынь, — а это недалеко отсюда, — то буду среди своих; но к Днестру я идти не могу, ибо сил моих недостаточно, а необходимо пройти через страну врага, вблизи замков и войск. Ты идешь за мной! ‘В какое место?’ Я спрашиваю. ‘В Рашкофф, потому что она спрятана там с сестрой Доньетса, Горпиной’. - Это из-за принцессы? - спрашиваю я. ”Да, - говорит он, - я спрятал ее там, где человеческий глаз не может ее увидеть; ей там хорошо, и она спит, как княгиня Вишневецкая, на золотых подушках".
  “ Говори скорее, во имя Бога! ” крикнул Заглоба.
  “То, что делается быстро, делается дьявольским способом”, - ответил Жендзян.
  “ Когда я услышал это, мой господин, как я обрадовался! Но я не показал этого и говорю: ‘Она точно там, потому что, должно быть, прошло много времени с тех пор, как вы приводили ее туда?’ Он начал клясться, что Горпина предана ему, что он продержит ее десять лет до его возвращения и что принцесса там, как Бог на небесах, потому что ни поляки, ни татары, ни казаки не могут прийти, а Горпина не ослушается его приказа”.
  Пока Жендзян рассказывал эту историю, Заглоба дрожал как в лихорадке, маленький рыцарь радостно кивал головой, Подбипента возвел глаза к небу.
  “ То, что она там, несомненно, ” продолжал юноша, - ибо лучшим доказательством является то, что он послал меня к ней. Но я сначала откладываю это, чтобы ничего не выдать, и спрашиваю:
  ‘ Почему я должен идти? ‘ Потому что я не в состоянии пойти. "Если, - говорит он, ‘ я доберусь из Влодавы до Волыни живым, я прикажу доставить ее в Киев, потому что наши казаки там повсюду одерживают верх. А ты, - говорит, - отправляйся к Горпине и передай ей приказ отвезти принцессу в монастырь Святой Богородицы в Киеве”.
  - Ну, тогда это было не к Николаю Доброму, - взорвался Заглоба. “Сначала я понял, что Ерлич ипохондрик или что он лжет”.
  “ Святой Деве, ” сказал Жендзян. “Я дам тебе свое кольцо, ’ говорит он, - и дубинку, и нож, и Горпина поймет, что они означают, потому что мы договорились о них; и Бог послал тебя, — говорит он, - тем более что она знает тебя, знает, что ты мой лучший друг. Ступай немедленно; не бойся казаков, но остерегайся татар, если таковые есть, и избегай их, ибо они не будут уважать дубинку. Деньги, дукаты, зарыты в овраге; немедленно достаньте их. По дороге вам нужно только сказать: “Едет жена Богуна”, - и вы ни в чем не будете нуждаться. К тому же, ’ говорит он, ‘ ведьма в состоянии сама себе помочь. Только иди, ради меня! Кого, кроме меня, я могу...
  несчастный человек! — пошлите, кому я могу доверять, в эту чужую страну, среди врагов? Он умолял, мой господин, чуть не до слез. Наконец - то зверь
  попросил меня поклясться, что я поеду; и я поклялся, но мысленно добавил: ‘Со своим хозяином!’ Тогда он обрадовался и сразу отдал мне дубинку, кольцо и нож, а также все драгоценности, которые у него были; и я тоже взял их, потому что подумал, что лучше, если они будут у меня, чем у грабителя. На прощание он рассказал мне, какой овраг находится над Валадинкой, как идти и как повернуть так точно, чтобы я мог добраться туда с завязанными глазами; вы сами увидите это, если пойдете со мной, как я думаю, вы пойдете”.
  “ Немедленно! завтра! - сказал Володыевский.
  “ Что? завтра? Мы прикажем оседлать лошадей сегодня на рассвете.
  Радость охватила сердца всех. В один момент послышались возгласы благодарности небесам, в другой - радостное потирание рук; затем Жендзяну были заданы новые вопросы, на которые он отвечал со своей обычной неторопливостью.
  - Да поразят вас пули! - воскликнул Заглоба. - Что за слуга в вас у Скшетуского!
  “Ну и что из этого?” - спросил Жендзян.
  “Он покроет тебя золотом”.
  - Я тоже думаю, что не останусь без награды, хотя и служу своему хозяину верой и правдой.
  “ Что вы сделали с Богуном? ” спросил Володыевский.
  “Это, мой господин, было для меня величайшим мучением, что он снова лежал больной, и я не мог вонзить в него нож, потому что мой господин обвинил бы меня в этом. Такова была моя удача! Что мне оставалось делать? Он сказал мне все, что должен был сказать, дал мне все, что должен был дать, так что хвала моей голове за остроумие. ‘Зачем, ’ говорю я себе, ‘ такому негодяю разгуливать по свету? Он сажает в тюрьму даму и ударил меня в Чигирине. Лучше, чтобы его не было, и пусть палач освещает ему путь. Потому что, ’ подумал я про себя, - если он поправится, он будет преследовать нас со своими казаками’. Недолго думая, я пошел к пану Роговскому, коменданту, который находится во Влодаве со своим эскадроном, и сказал ему, что это был Богун, худший из повстанцев. Должно быть, они повесили его раньше.
  Сказав это, Жендзян довольно глупо рассмеялся и посмотрел на публику, словно ожидая аплодисментов; но каково же было его изумление, когда
  в ответ тишина! Через некоторое время Заглоба пробормотал: “Хватит этого!”
  но Володыевский, напротив, молчал, и пан Лонгин начал прищелкивать языком, качать головой и, наконец, сказал:
  “Вы поступили неблагородно, то, что называется неблагородством!”
  “Как же так, мой господин?” - спросил изумленный Жендзян. “Должен ли я был ударить его ножом?”
  “И это было бы некрасиво, и это некрасиво. Я не знаю, что лучше, быть убийцей или Иудой”.
  “ Что ты скажешь, мой господин? Должен ли быть Иуда выдать мятежника, который является врагом короля и всего Содружества?”
  “ Верно, но все равно поступок подлый. Как, вы сказали, зовут этого коменданта?
  “ Пан Роговский. Они сказали, что его зовут Якоб.
  “ А, это тот самый человек! ” пробормотал литовец. - Родственник пана Лаща и враг Скшетуского.
  Но это замечание не было услышано, потому что Заглоба начал:
  “Джентльмены, нет причин откладывать. Бог так устроил через этого юношу и так направил нас, что мы будем искать ее в лучших условиях, чем до сих пор. Хвала Господу! Мы должны выехать утром. Принц уже уехал, но мы должны отправиться без его разрешения, потому что нет времени ждать. Володыевский поедет; я с ним и Жендзян; но вам, пан Лонгин, лучше остаться, потому что ваш рост и простота души могут выдать нас.
  “Нет, брат, я тоже пойду”, - сказал литовец.
  “ Ради ее безопасности ты должен оставаться дома. Кто бы ни видел тебя, он не забудет тебя всю жизнь. У нас есть дубинка, это правда, но они вам не поверят, даже с дубинкой. Ты задушил Пульяна на глазах у всего сброда Кривоноса; и раз перед ними предстала такая колонна, они узнают это. Ты не можешь пойти с нами. Вы не найдете там трех голов, а та, что у вас есть, нам не очень поможет; вы погубите все предприятие”.
  “ Печально, ” сказал литовец.
  “Грустно тебе или не грустно, но ты должен остаться. Когда мы пойдем снимать птичьи гнезда с деревьев, мы возьмем тебя с собой, но не в этот раз.
  “Противно тебя слышать!”
  “ Позвольте мне поцеловать вас, потому что в моем сердце радость. Но останьтесь! еще одно, джентльмены. Это дело величайшей важности, оно держится в секрете. Пусть об этом не узнают солдаты, а от них пойдут крестьяне. Никому ни слова!”
  - Не с принцем?
  - Принца здесь нет.
  - А к Скшетускому, если он приедет?
  “ Ему особенно ни слова, потому что он сразу же помчится за нами. У него будет достаточно времени, чтобы порадоваться; и да хранит нас Бог от нового разочарования!
  — тогда он сойдет с ума. Слово чести, джентльмены!
  “Слово чести”, - сказал Подбипента.
  “Слово, слово!”
  - А теперь давайте поблагодарим Бога.
  Сказав это, первым преклонил колени Заглоба, за ним остальные, и они долго и усердно молились.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VII.
  Князь действительно отправился в Замостье несколько дней назад с целью нового набора войск, и не ожидалось, что он скоро вернется. Итак, Володыевский, Заглоба и Жендзян отправились в свое путешествие, никому не известное и в величайшей тайне, к которому был допущен только один человек в Збараже, пан Лонгин; но он, связанный своим словом, молчал, как зачарованный.
  Вершул и другие офицеры, знавшие о смерти принцессы, не предполагали, что отъезд маленького рыцаря с Заглобой имел какое-либо отношение к невесте несчастного Скшетуского, и считали наиболее вероятным, что двое друзей отправились к нему, тем более что они забрали Жендзяна, который, как было известно, был слугой Скшетуского.
  Они отправились прямиком в Хлебановку и там занялись приготовлениями к путешествию. Заглоба первым делом купил на деньги, взятые взаймы у пана Лонгина, пять подольских лошадей, способных к длительным путешествиям. Лошади этой породы использовались польской кавалерией и казаками; они могли целый день гоняться за татарским пони, превосходили в скорости даже турецких лошадей и лучше переносили любую смену погоды, холод и дождливые ночи. Заглоба купил пять таких скакунов; кроме того, он обзавелся достаточным количеством казаков
  одежда для себя и своих товарищей, а также для принцессы. Жендзян занялся рюкзаками, и когда все было приготовлено, они отправились в путь, доверив свое начинание Богу и святому Николаю, покровителю юных леди.
  Переодетых таким образом, их легко было принять за казацких атаманов, и часто случалось, что солдаты из польских гарнизонов нападали на них, а стража рассеивалась до самого Каменца; но Заглоба легко объяснился с ними. Они долго ехали по безопасной местности, ибо она была занята эскадронами командира Ланцкоронского, которые медленно приближались к Бару, чтобы присматривать за собирающимися там казачьими отрядами. Всем было известно, что из переговоров ничего не выйдет. Таким образом, война нависла над страной, хотя основные силы еще не были переброшены. Переяславское перемирие закончилось на Троицу; партизанская война, правда, никогда не прекращалась. Теперь она усилилась, и обе стороны только ждали приказа.
  В то время в степи царила весна. Земля, истоптанная копытами лошадей, теперь была покрыта парчой из травы и цветов, выросших на телах убитых. Над полями сражений лазурь небес пронзал жаворонок; различные птицы с криками носились в воздухе; разлившиеся воды рябили в заводях под теплым дыханием ветра, а по вечерам лягушки, плавающие в прохладной воде, вели веселую беседу до поздней ночи.
  Казалось, что сама Природа стремилась залечить раны и избавить от боли, скрыть могилы под цветами. В небесах было светло, а на земле свежо, ветрено, радостно; и вся степь, словно раскрашенная, сверкала, как асфодельный луг, менялась, как радуга или как польский пояс, на котором искусная рукодельница с изысканным вкусом соединила все цвета. Степь была полна игр птиц, и над ней гулял легкий ветерок, высушивая воду и покрывая лица людей.
  В такое время каждое сердце радуется и наполняется безграничной надеждой. Поэтому наши рыцари были полны именно такой надежды. Володыевский пел непрерывно.
  Заглоба выпрямился на коне, с наслаждением подставил плечи солнцу и, как только хорошенько согрелся, сказал маленькому рыцарю:
  - Я чувствую себя хорошо, потому что, по правде говоря, ничто так не согревает старые кости, как мед и венгерское вино.
  “Это полезно для всего”, - ответил Володыевский. “Вы только посмотрите, как животные любят греться на солнышке!”
  “Это счастье, что мы отправляемся за принцессой в такое время, потому что в зимние морозы было бы трудно сбежать с девушкой”.
  “ Давайте только заполучим ее в свои руки, и я буду негодяем, если какой-нибудь мужчина заберет ее у нас. Говорю вам, пан Михал, я боюсь только одного: в случае войны татары могут двинуться в те края и схватить нас, потому что мы можем поладить с казаками. Мы ни в чем не будем отчитываться перед крестьянами, ибо вы заметили, что они принимают нас за старшин; запорожцы уважают дубинки, и имя Богуна будет для нас щитом”.
  “Я знаком с татарами, потому что в то время в Лубенских владениях жизнь проходила в бесконечных спорах с ними. Мы с Вершулом никогда не отдыхали”,
  - ответил пан Михал.
  “И я их знаю”, - сказал Заглоба. “Я рассказывал вам, как я провел несколько лет в их обществе и мог бы достичь среди них большого положения, но так как я не хотел становиться мусульманином, мне пришлось оставить все. Кроме того, они хотели обречь меня на мученическую смерть, потому что я убеждал их главного муллу обратиться в истинную веру”.
  - Но ты как-то в другой раз сказал, что это было в Галаце.
  “Галац по-своему, и Крым по-своему. Но если вы думаете, что мир заканчивается в Галаце, то наверняка не знаете, где растет перец.
  В этом мире больше сынов Велиала, чем христиан”.
  Тут в разговор вмешался Жендзян. “Мало того, что татары могут причинить нам вред, - сказал он, - я еще не сообщил вам, что Богун сказал мне, что нечистые силы охраняют этот овраг. Сама великанша, охраняющая принцессу, - могущественная ведьма, близкая к дьяволам, которые могут предостеречь ее от нас. У меня, правда, есть пуля, которую я вылепил из освященной пшеницы, ибо обычная пуля ее не взяла бы; но, кроме того, вероятно, есть целые полки вампиров, которые охраняют вход. Ваши головы должны следить за тем, чтобы мне не причинили вреда; если бы это произошло, моя награда была бы потеряна”.
  “Ах ты, трутень!” - сказал Заглоба. “Нам не о чем думать, кроме как о твоей безопасности. Дьявол не свернет вам шею, а даже если и свернет, это все равно одно, потому что вы все равно попадете в ад за свою алчность. Я слишком старый воробей, чтобы меня можно было поймать на мякине; и вбейте себе в голову, что если она могущественная ведьма, то я еще более могущественный волшебник, потому что я научился черному искусству в Персии. Она служит дьяволам, а они служат мне, и я мог бы пахать на них, как на волах; но я не хочу этого делать, имея в виду при этом спасение моей собственной души”.
  - Это хорошо, мой господин; но на этот раз используй свою силу, ибо всегда лучше перестраховаться.
  “Но я больше верю в наше правое дело и защиту Божью”,
  - сказал Володыевский. “Пусть дьяволы охраняют Горпину и Богуна, но с нами ангелы небесные, которым не противостоять лучшей бригаде в аду. От нашего имени я приношу в дар святому Михаилу Архангелу семь белых восковых свечей”.
  “ Тогда я добавлю еще одно, ” сказал Жендзян, “ чтобы пан Заглоба не пугал меня проклятием.
  “Я буду первым, кто отправит тебя в ад, - сказал аристократ, - если окажется, что ты плохо знаешь эти места”.
  “ Почему я не должен знать? Если мы только доберемся до Валадинки, я смогу найти это место с завязанными глазами. Мы пойдем вдоль берега в сторону Днестра, и по правую руку будет овраг, который мы узнаем по тому, что вход в него закрыт скалой. На первый взгляд может показаться, что войти в него совершенно невозможно, но в скале есть отверстие, через которое могут пройти в ряд две лошади. Оказавшись внутри, никто не сможет спастись от нас, потому что это единственный вход и выход. Стены вокруг такие высокие, что птица едва может пролететь над ними. Ведьма убивает людей, которые входят без разрешения, и внутри много человеческих костей. Богун приказал не замечать этого, а ехать дальше и кричать: ‘Богун! Богун!’ Тогда она выйдет к нам с дружбой. Кроме Горпины, есть Черемис, который хороший стрелок. Мы должны убить их обоих.
  - Я ничего не говорю о Черемише, но этого будет достаточно, чтобы связать женщину.
  “Как ты мог связать ее? Она настолько сильна, что разрывает броню на куски, как рубашку, а подкова крошится в ее руке. Пан Подбипента, возможно, и одолел бы ее, но не мы. Но оставим это дело; у меня есть освященная пуля. Пусть настанет черный час для этой дьяволицы; иначе она погонится за нами, как волчица, и будет выть казакам, и мы не сможем вернуть не только барышню, но и наши собственные головы”.
  В таких разговорах и советах они коротали время в дороге. Они ехали быстро, проезжая деревни, поселки, фермы и могильные холмы.
  Они прошли через Ярмолинцы к Бару, откуда должны были наступать в направлении Ямполя и Днестра. Они прошли через окрестности, в которых Володыевский разбил Богуна и освободил Заглобу из его рук; они даже добрались до той же фермы и остановились там на ночь. Иногда они ночевали под открытым небом в степи, и Заглоба оживлял эти места привалов рассказами о своих прежних приключениях, некоторые из которых произошли, а некоторые так и не произошли. Но разговоры были в основном о принцессе и ее предстоящем освобождении из заточения у ведьмы.
  Выйдя наконец из областей, удерживаемых гарнизонами и эскадронами Ланцкоронского, они вступили в страну казаков, в которой
  от поляков ничего не осталось, ибо те, кто не бежал, были истреблены огнем и мечом. Прошел май, за ним последовал знойный июнь, а они едва прошли треть пути, потому что дорога была долгой и трудной. К счастью, со стороны казаков им не угрожала никакая опасность. Они не давали о себе знать крестьянским партиям, которые обычно принимали их за запорожских старшин. Тем не менее, время от времени их спрашивали, кто они такие. Заглоба, если спрашивающий был из низовьев, показывал дубинку Богуна; если обычный убийца из толпы, то, не слезая с лошади, он бил человека ногой в грудь и сбивал его с ног. Прохожие, видя это, открыли им дорогу, думая, что они не только свои, но и очень выдающиеся, поскольку били людей, "возможно, Кривоноса, Бурлая или самого отца Хмельницкого”.
  Заглоба сильно жаловался на славу Богуна, поскольку запорожцы слишком досаждали ему расспросами о вожде, из-за чего задержки в дороге были нередки. И вообще вопросам не было конца - здоров ли он, жив ли, потому что весть о его смерти распространилась до Ягорлика и Водопадов. Но когда путешественники объявили, что он здоров и свободен и что они его посланцы, их расцеловали и оказали им честь; все сердца были открыты для них и даже кошельки, которыми хитрый слуга Скшетуского не преминул воспользоваться.
  В Ямполе их встретил Бурлай, который с запорожскими войсками и толпой ожидал буджакских татар. Это был старый и заслуженный полковник. За много лет до этого он обучил Богуна военному ремеслу.
  Он ходил с ним в экспедиции по Черному морю, и в одной из таких
  экспедиции, в которых они вдвоем грабили Синопу. Поэтому он любил его как сына и принимал его посланцев с радостью, не выказывая ни малейшего недоверия, тем более что годом ранее он видел Жендзяна с Богуном. Но когда он узнал, что Богун жив и собирается на Волынь, от радости устроил пир гонцам и сам пил с ними.
  Заглоба боялся, что Жендзян, выпив вина, может сказать что-нибудь опасное; но оказалось, что юноша, хитрый, как лиса, знал, как себя вести, так что, говоря правду только тогда, когда это было практически возможно, он не ставил под угрозу их дело, а завоевывал еще большее доверие. Однако нашим рыцарям было странно слышать эти разговоры, которые велись с такой ужасающей искренностью, в которых так часто повторялись их собственные имена.
  “ Мы слышали, ” сказал Бурлай, “ что Богун был убит на дуэли. И ты не знаешь, кто его ранил?
  “ Володыевский, офицер князя Ереми, ” спокойно ответил Жендзян.
  - Если бы я мог заполучить Володыевского, я бы заплатил ему за нашего “фалькона".
  Я бы вытащил его из кожи вон”.
  Володыевский при этих словах пошевелил своими овсяными усами и посмотрел на Бурлая таким взглядом, каким собака смотрит на волка, которого ей не разрешают схватить за горло; а Жендзян сказал:
  - Вот почему я называю вам его имя, полковник.
  “Дьяволу будет по-настоящему весело с этим парнем Женджяном”, - подумал Заглоба.
  “Но, ” продолжал Жендзян, “ он не так уж сильно виноват сам, потому что Богун бросил ему вызов, не зная, какую саблю он вызывает. Там был еще один дворянин, злейший враг Богуна, который когда-то вырвал принцессу из его рук.
  - А кто он такой? - спросил я.
  - О, это старый хрыч, который околачивался возле нашего атамана в Чигирине и притворялся его лучшим другом.
  “ Его еще повесят! ” крикнул Бурлай.
  “Я буду дураком, если не отрежу уши этому щенку!” - пробормотал Заглоба.
  “Они так изрезали его, ” продолжал Жендзян, “ что другого на его месте давно бы съели вороны; но в нашем атамане есть рогатая душа, и он выздоровел, хотя еле дотащился до Влодавы; и там он наверняка потерпел бы неудачу, если бы не мы. Мы помогли ему отправиться на Волынь, где наш народ одержал верх, и он послал нас сюда за принцессой.
  “Эти женщины сведут его в могилу”, - пробормотал Бурлай. “Я сказал ему это давным-давно. Не лучше ли было бы ему взять девушку по-казацки, а потом повесить ей камень на шею и бросить в воду, как мы сделали в Черном море?”
  Тут Володыевский едва сдержался, настолько уязвленным было его чувство к женскому полу; но Заглоба рассмеялся и сказал: “Конечно, так было бы лучше”.
  “ Но вы были старыми друзьями, ” сказал Бурлай, “ вы не бросили его в беде; и ты, мальчик (тут он повернулся к Жендзяну), ты лучший из них всех, потому что я видел в Чигирине, как ты ухаживал за нашим соколом. Я твой друг
  за это. Скажи мне, чего ты хочешь, людей или лошадей? Я дам их тебе, чтобы по возвращении с тобой ничего не случилось.
  “Нам не нужны люди, - сказал Заглоба, - ибо мы пойдем по нашей собственной стране и среди нашего собственного народа, и сохрани нас Бог от злых приключений!”
  С большим отрядом дело обстоит хуже, чем с маленьким, но несколько самых быстрых лошадей пришлись бы кстати.
  - Я дам тебе такое, что ханские пони не догнали бы их.
  Теперь заговорил Жендзян, чтобы не упустить случая: “И дай нам немного денег, атаман, потому что у нас их нет, а за Брацлавом мера овса стоит талер”.
  “ Тогда пойдем со мной в кладовую, ” сказал Бурлай.
  Жендзян не дал повторить это дважды и исчез за дверью вместе со старым полковником; и когда через некоторое время он вернулся, его круглое лицо сияло радостью, а синий мундир оттопыривался на животе.
  “Ну, ступай с Богом, - сказал старый казак, - а когда приведешь девушку, зайди ко мне, чтобы я посмотрел на кукушку Богуна”.
  “ Это невозможно, полковник, - смело сказал юноша, - потому что эта полячка ужасно боится и однажды ударила себя ножом. Мы боимся, что с ней может случиться что-нибудь плохое. Лучше пусть атаман сам с ней разбирается”.
  “ Он справится с ней, она его не испугается. Поляк белорукий, не любит казаков, ” пробормотал Бурлай. “ Уходи! Да пребудет с тобой Господь! Теперь ты недалеко ушел”.
  От Ямполя до Валадинки было не так уж далеко; но дорога была трудной, или, скорее, перед рыцарями простиралось постоянное отсутствие дорог; ибо в то время те края все еще были пустыней, где редко встречались дома.
  Затем они двинулись из Ямполя несколько западнее, отступая от Днестра, чтобы затем двигаться по течению Валадинки в направлении Кашкова; ибо только так они могли попасть в ущелье. На небесах становилось светлее; пир у Бурлая продолжался до поздней ночи, и Заглоба рассчитал, что они не найдут ущелье до захода солнца; но это было именно то, чего он хотел, потому что после освобождения Елены он хотел оставить ночь позади. Пока они ехали, они говорили о том, как до сих пор фортуна благоволила им во всем на протяжении всей дороги; и Заглоба, упомянув о пиршестве с Бурлаем, сказал:
  “Посмотрите, как эти казаки, живущие в братстве, поддерживают друг друга в любой беде! Я не говорю о черни, которую они презирают и для которой, если дьявол поможет им сбросить наше владычество, они будут еще худшими хозяевами, чем поляки; но в Братстве один готов броситься в огонь за другого, не то что наши дворяне”.
  “ Вовсе нет, мой господин, ” ответил Жендзян. “Я был среди них долгое время и видел, как они рвут друг друга, как волки; и если бы не Хмельницкий, который иногда силой, иногда политикой держит их в узде, они бы пожрали друг друга. Но этот Бурлай - великий воин среди них, и сам Хмельницкий уважает его”.
  “ Но вы, конечно, испытываете презрение к этому человеку, раз он позволил вам себя ограбить. О, Жендзян, ты не умрешь своей смертью!”
  “Что написано для каждого человека, мой учитель, то он и получит; но обмануть врага достойно похвалы и угодно Богу”.
  “Я виню тебя не за это, а за жадность, которая является чувством крестьянина, недостойным дворянина; за это ты непременно будешь проклят”.
  “Я не пожалею денег на свечи в церкви, когда мне удастся чего-нибудь добиться, чтобы и Бог получил от меня какую-то выгоду и благословил меня; и не грех помочь моим родителям”.
  “Какой негодяй, какой законченный негодяй!” - кричал Заглоба Володыевскому.
  “Я думал, что мои фокусы уйдут со мной в могилу; но я вижу, что это еще больший мошенник. Итак, с помощью хитрости этого юноши мы освободим нашу принцессу из плена Богуна, с разрешения Богуна, и на лошадях Бурлая! Видел ли кто-нибудь когда-нибудь подобное? И, глядя на него, вы не дали бы и трех медяков за этого парня!”
  Жендзян удовлетворенно рассмеялся и сказал: “Разве это плохо для нас, мой господин?”
  - Ты мне нравишься, и если бы не твоя жадность, я бы взял тебя к себе на службу; но поскольку ты так ловко обманул Богуна, я прощаю тебя за то, что ты назвал меня болваном.
  - Это не я тебя так назвал, а Богун.
  - Что ж, Бог наказал его.
  В таких разговорах прошло утро; но когда солнце поднялось высоко над небесным сводом, они посерьезнели, потому что через несколько часов им предстояло увидеть Валадинку. После долгого путешествия они наконец приблизились к своей цели; и беспокойство, естественное в таких случаях, закралось в их сердца. Жива ли еще Елена? И если жива, найдут ли они ее? Горпина могла вытащить ее, или в последний момент спрятать где-нибудь в другом укромном месте ущелья, или убить ее. Еще не все препятствия были преодолены, не все опасности минованы. Правда, у них были все признаки, по которым Горпина должна была распознать в них посланцев Богуна, исполняющих его волю; но предупредят ли ее дьяволы или духи?
  Этого Жендзян боялся больше всего; и даже Заглоба, хотя и притворялся знатоком черного искусства, думал об этом не без тревоги. В таком случае они обнаружили бы овраг пустым или (что было еще хуже) казаков из Рашкова, устроивших в нем засаду. Их сердца забились сильнее, и когда, наконец, спустя еще несколько часов пути, они увидели с высокого края ущелья сверкающую ленту воды, пухлое лицо Жендзяна слегка побледнело.
  “ Это Валадинка, ” сказал он сдавленным голосом.
  “ Уже? ” спросил Заглоба таким же тихим голосом. - Мы так близки к этому?
  “Да хранит нас Бог!” - ответил Жендзян. “О, мой господин, начинайте свои заклинания, ибо я ужасно боюсь”.
  “Экзорцизм - это безумие. Давайте благословим реку и тайные места, это поможет больше”.
  Спокойнее всех был Володыевский, но он хранил молчание, однако внимательно осмотрел свои пистолеты и добавил пороху; затем он пощупал, легко ли его сабля выйдет из ножен.
  “В этом пистолете у меня тоже есть освященная пуля”, - сказал Жендзян. “Во имя Отца, Сына и Святого Духа! Давайте двигаться дальше!”
  “Двигайтесь дальше! двигайтесь дальше!” - сказал Володыевский.
  Через некоторое время они очутились на берегу маленькой речки и повернули своих лошадей в направлении ее течения. Тут Володыевский остановил их и сказал:
  - Пусть Жендзян примет эстафету, потому что ведьма знает его, и пусть он первым заговорит с ней, чтобы она не испугалась нас и не убежала с принцессой в какое-нибудь укромное место.
  “Я не пойду первым, что бы ты ни делал”, - сказал Жендзян.
  - Тогда иди последним, трутень!
  Сказав это, Володыевский пошел первым, за ним Заглоба, а в арьергарде с вьючными лошадьми топал Жендзян, с опаской оглядываясь по сторонам. Копыта лошадей цокали по камням, вокруг царила глухая тишина пустыни; только стрекотали кузнечики и сверчки, спрятанные в скалах, потому что день был знойный, хотя солнце значительно перевалило за полуденный рубеж. Наконец ночь опустилась на возвышенность, округлую, как перевернутый щит, на которой обвалившиеся и обожженные солнцем скалы представляли собой руины, полуразрушенные дома и церковные шпили; можно было подумать, что это замок или место, взятое штурмом врагом.
  Жендзян посмотрел на Заглобу и сказал: “Это Чертов Курган; я знаю это из того, что мне рассказал Богун. Ночью здесь не проходит ни одно живое существо.
  “Если не делает, то может”, - ответил Заглоба. “Тьфу! что за проклятая земля! Но, по крайней мере, мы на правильном пути”.
  “Это место недалеко”, - сказал Жендзян.
  “ Хвала Господу! ” ответил Заглоба, и мысли его обратились к принцессе.
  У него были чудесные мысли, и, видя эти дикие берега Валадинки, эту пустынную и безмолвную глушь, он едва верил, что принцесса может быть так близко, — та, ради которой он прошел через столько приключений и опасностей и любил так сильно, что, когда пришло известие о ее смерти, он не знал, что делать со своей жизнью и старостью. Но, с другой стороны, мужчина становится близким, даже когда его постигает несчастье. Заглоба, привыкший к мысли, что ее увезли и она далеко во власти Богуна, не осмеливался сейчас сказать себе: “Пришел конец горю и поискам, настал час успеха и мира”. Помимо других мыслей, теснившихся в его мозгу: “Что она скажет, когда увидит его? Не расплачется ли она, когда, как молния, придет к ней это спасение после такого долгого и мучительного плена? У Бога свои чудесные пути”,
  подумал Заглоба: “и так преуспевает в исправлении всего, что из этого вытекает торжество добродетели и позор несправедливости. Это был Бог, который сначала отдал Жендзяна в руки Богуна, а затем сделал их друзьями. Бог устроил эту войну, суровая мать, отозвал дикого атамана из крепостей, куда, подобно волку, он нес свою добычу. Бог после этого
  передал его в руки Володыевского и снова свел с Жендзяном. Все устроено так, что теперь, когда Елена, возможно, потеряла свою последнюю надежду и когда она ни от кого не ждет помощи, помощь близка! О, перестань плакать, дочь моя! Скоро радость придет к вам безмерно! О, она будет благодарна, всплеснет руками и поблагодарит в ответ!” Затем она предстала перед глазами Заглобы как живая, и он был переполнен эмоциями и полностью погрузился в размышления о том, что произойдет через час.
  Жендзян потянул его сзади за рукав. - Мой господин!
  “ Ну что ж! - сказал Заглоба, недовольный тем, что ход его мыслей был прерван.
  - Разве ты не видел, как перед нами прыгнул волк?
  - Ну и что из этого?
  - Но это был всего лишь волк?
  - Поцелуй его в морду.
  В этот момент Володыевский натянул поводья. - Мы сбились с дороги? - спросил я.
  он спросил: “Потому что это должно быть здесь?”
  “ Нет, мы этого не делали, - ответил Жендзян. - мы идем так, как велел Богун. Молю Бога, чтобы все это поскорее закончилось”.
  - Это не займет много времени, если мы будем хорошо скакать.
  “Я хочу сказать тебе еще кое-что. Когда я буду разговаривать с ведьмой, не спускай глаз с Черемиса; он, должно быть, ужасно противный малый, но ужасно стреляет из своего мушкета.
  “О, кавалерия, не бойся!”
  Они едва успели пройти несколько ярдов, когда лошади навострили уши и зафыркали. У Жендзяна сразу же побежали мурашки по коже, потому что он ожидал, что в любой момент со скал в
  выползали камни или какая-нибудь неизвестная и отталкивающая форма. Но оказалось, что лошади фыркали только потому, что проходили мимо убежища того волка, который незадолго до этого так потревожил юношу.
  Вокруг царила тишина; даже кузнечики перестали стрекотать, потому что солнце уже склонилось к другой стороне неба. Жендзян осенил себя крестным знамением и успокоился.
  Володыевский внезапно придержал коня. “Я вижу ущелье, - сказал он, - в устье которого воткнут камень, а в скале есть брешь”.
  “ Во имя Отца, Сына и Святого Духа! ” пробормотал Жендзян.
  “ За мной! ” скомандовал пан Михал, поворачивая коня. Вскоре они были у пролома и прошли сквозь него, как под каменной аркой. Перед ними открылся глубокий овраг, густо заросший по бокам кустарником, вдалеке расширяющийся до широкого полукруга, — небольшая равнина, как бы огороженная гигантскими стенами.
  Жендзян начал кричать так громко, как только позволяла сила в его груди:
  “ Богун! Богун! Ведьма, выходи! Богун! Богун!
  Они остановились и некоторое время стояли молча; затем юноша снова начал кричать: “Богун! Богун!”
  Откуда-то издалека донесся собачий лай.
  “ Богун! Богун!
  На левом краю оврага, на который падали румяные и золотистые лучи солнца, зашелестели толстые ветви сливовых и черешневых деревьев; и через некоторое время почти у самого истока источника появилась человеческая фигура, которая, наклонившись вперед и прикрыв глаза рукой, внимательно смотрела на путешественников.
  “Это Горпина”, - сказал Жендзян и, приложив ладони ко рту, начал кричать в третий раз: “Богун! Богун!”
  Горпина начала спускаться, отклоняясь назад, чтобы сохранить равновесие. Она быстро подошла, а вслед за ней вкатился какой-то коренастый человечек с длинным турецким ружьем в руке. Сучья ломались под тяжелым шагом ведьмы; камни катились из-под них и с грохотом падали на дно оврага. Согнутый
  таким образом, в красноватом сиянии она действительно казалась каким-то гигантским сверхчеловеческим существом.
  “ Кто ты? ” громко позвала она, добравшись до самого низа.
  “ Как поживаешь, бас-виолончель? - спросил Жендзян, к которому вернулась его обычная рассудительность при виде людей, а не духов.
  “ Ты слуга Богуна? Я знаю тебя, парень; но кто это?
  “Друзья Богуна”.
  “ Ах, она красивая ведьма, ” пробормотал пан Михал себе под усы.
  -А зачем вы пришли? - спросил я.
  “Вот тебе дубинка, нож и кольцо — знаешь, что они означают?”
  Великанша взяла их в руки и начала внимательно рассматривать, потом сказала:
  “ Это те же самые! Ты пришел за принцессой?
  “ Да! С ней все в порядке?
  “ Так и есть. Почему Богун сам не пришел?
  “Богун ранен”.
  “ Ранен? Я видел это на мельнице.
  “ Если ты видел это, почему спрашиваешь? Ты лжешь, ты, горн! - уверенно заявил Жендзян.
  Ведьма обнажила в улыбке белые, как у волка, зубы и, согнув руку пополам, толкнула Жендзяна локтем в бок: “Ты мальчик, ты молодец, ты молодец”.
  - Убирайся! - крикнул я
  “ Ты ведь не поцелуешь меня, правда? А когда ты заберешь принцессу?
  - Прямо сейчас; мы только дадим отдых лошадям.
  “ Ладно, забирай ее! Я пойду с тобой.
  “На что ты хочешь пойти?”
  “Моему брату предначертана смерть; поляки насадят его на кол. Я пойду с тобой”.
  Жендзян наклонился к седлу, словно для того, чтобы удобнее было разговаривать с великаншей, и его рука незаметно легла на рукоятку пистолета.
  “ Черемис! Черемис! ” сказал он, желая обратить внимание своих товарищей на карлика.
  “ Зачем ты ему звонишь? У него отрезан язык.
  “ Я не звоню ему, я просто восхищаюсь его красотой. Ты не бросишь его,
  — он твой муж.
  “Это моя собака!”
  - И в ущелье вас только двое?
  “Двое, принцесса — третья”.
  “ Это хорошо. Ты не бросишь его?
  “ Я пойду с тобой, ” сказала она.
  - Но я говорю тебе, что ты останешься.
  В голосе юноши было что-то такое, что великанша повернулась на месте с встревоженным лицом, ибо подозрение внезапно закралось ей в голову.
  “Что вы имеете в виду? ” спросила она.
  “Именно это я и имею в виду!” - ответил Жендзян и выстрелил в нее из пистолета так близко, что дым на мгновение полностью скрыл ее.
  Горпина отшатнулась с распростертыми объятиями; ее глаза выпучились, из горла вырвался какой-то неземной вопль; она пошатнулась и упала на спину во весь рост.
  В тот же миг Заглоба рассек Черемису голову саблей так, что кость хрустнула под ребром. Уродливый карлик не издал ни стона; он просто свернулся в комок, как червяк, и начал дрожать. Но пальцы его руки разжимались и сжимались поочередно, как когти умирающей дикой кошки.
  Заглоба вытер дымящуюся саблю полой сюртука. Жендзян, спрыгнув с лошади и схватив камень, бросил его на широкую грудь Горпины; затем он начал что-то искать у себя за пазухой.
  Огромное тело ведьмы все еще рыло землю ногами, конвульсии страшно исказили ее лицо, на оскаленных зубах выступила кровавая пена, а из горла вырвались глухие хрипы.
  Тем временем юноша достал из-за пазухи кусок освященного мела, начертил им крест на камне и сказал: “Теперь она не поднимется!” Затем он вскочил в седло.
  “По коням! ” скомандовал Володыевский.
  Они вихрем промчались вдоль ручья, протекавшего посередине оврага; миновали дубы, редкими рядами росшие вдоль дороги, и перед их глазами предстал коттедж. Дальше виднелась высокая мельница, влажное колесо которой блестело, как красноватая звезда, в лучах солнца. Под коттеджем две огромные черные собаки, привязанные веревками в углу, бросились на мужчин, яростно лая и завывая.
  Володыевский, ехавший впереди, прибыл первым, соскочил с лошади, подбежал ко входу, вышиб дверь ногой и, бряцая саблей, ворвался в приемную.
  В передней справа через открытую дверь была видна просторная комната с разбросанными повсюду стружками и дымящимся камином; слева дверь была закрыта. “Она должна быть там!” - подумал Володыевский и бросился к двери. Он толкнул; она открылась. Он ступил на порог и замер там, как прикованный.
  В глубине комнаты, опустив голову на край кушетки, стояла Елена Курцевичовна, бледная, с волосами, падающими на шею и плечи.
  Не сводя испуганных глаз с Володыевского, она спросила: “Кто вы?
  Чего ты хочешь?” - потому что она никогда раньше не видела маленького рыцаря.
  Он был поражен при виде этой красоты и этой комнаты, обитой шелком и парчой. Наконец он обрел дар речи и поспешно сказал: “Не бойтесь, мы друзья Скшетуского”.
  В этот момент принцесса бросилась на колени: “Спасите меня!” - закричала она, всплеснув руками.
  Как раз в этот момент вбежал Заглоба, дрожащий, побагровевший и запыхавшийся. “Это мы! — воскликнул он. - Это мы с подмогой!”
  Услышав эти слова и увидев знакомое лицо, принцесса согнулась, как срезанный цветок, руки ее опустились, глаза были прикрыты окаймленными занавесками. Она потеряла сознание.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА LVI.
  Лошадям едва дали отдохнуть, и обратный путь начался с такой быстротой, что, когда над степью взошла луна, отряд был уже в окрестностях Студенки, за Валадинкой.
  Володыевский ехал впереди, внимательно оглядываясь по сторонам. Следующим шел Заглоба рядом с Еленой, а замыкал процессию Жендзян, ведя в поводу вьючных животных и двух верховых лошадей, которых он не преминул взять из конюшни Горпины. Рот Заглобы не закрывался, и, по правде говоря, ему было что сказать принцессе, которая, запершись в диком ущелье, ничего не знала о том, что происходит в мире. Он рассказал ей, как они сначала искали ее; как Скшетуский, не зная о дуэли, искал Богуна до самого Переяслава; как в конце концов Жендзян узнал от атамана тайну ее сокрытия и принес ее в Збараж.
  - Боже милостивый! - воскликнула Елена, поднимая свое прекрасное бледное лицо к луне. - Боже милостивый!
  - значит, пан Скшетуский отправился за Днепр ради меня?
  “ В Переяслав, как я тебе и говорил. И, конечно, он пошел бы с нами сейчас, но у нас не было времени послать за ним, так как мы хотели немедленно поспешить к вам на помощь. Он пока ничего не знает о вашей безопасности и возносит молитвы за вас
  душу каждый день; но не печалься о нем сейчас. Пусть он еще немного помучается, раз его ожидает такая награда”.
  “И я думал, что все забыли меня, и я только умолял Господа о смерти”.
  “Мы не только не забыли вас, но все время думали только о том, как прийти вам на помощь. Мы планировали чудеса. Я сушил свои мозги, как и Скшетуский, но этого следовало ожидать. Этот рыцарь, который едет впереди нас, тоже не жалел ни труда, ни меча”.
  “Да вознаградит его Бог!”
  - Ясно, что у вас обоих есть то, что заставляет людей привязываться к вам; но, по правде говоря, вы должны быть благодарны Володыевскому, потому что, как я уже сказал, мы разделали Богуна, как щуку.
  “В Розлогах пан Скшетуский много говорил о Володыевском как о своем лучшем друге”.
  И справедливо. У него великая душа в маленьком теле. В этот момент он какой-то скучный. Очевидно, что ваша красота ошеломила его; но подождите, дайте ему только привыкнуть к этому, и он придет в себя. О! мы с ним сотворили чудо на выборах”.
  - Значит, есть новый король?
  “ Бедная девочка! В этой проклятой глуши ты не знаешь, что Ян Казимир был избран прошлой осенью и правил восемь месяцев. На этот раз будет великая война с чернью. Дай бог нам удачи, ибо Ереми был смещен, а назначены другие, которые совершенно не подходят.”
  - А пан Скшетуский пойдет на войну?
  “Он настоящий солдат, и я не думаю, что ты сможешь остановить его. Мы с ним похожи!
  Когда порох соблазняет, ничто не может нас удержать. О, в прошлом году мы с размахом подарили его негодяям! Вся ночь была бы короткой, если бы я рассказал вам все, как это произошло. Мы обязательно поедем, но сейчас с легким сердцем. Главное, что мы нашли тебя, бедная девочка, без которой жизнь была нам в тягость”.
  Княгиня склонила свое милое личико к Заглобе. “Я не знаю, почему ты любишь меня, но я уверен, что ты любишь меня не больше, чем я тебя”.
  Заглоба удовлетворенно затянулся. - Значит, ты любишь меня?
  “Как я живу, так и делаю”.
  “Да вознаградит вас Бог, ибо моя старость будет легче. Женщины все еще преследуют меня, как это не раз было в Варшаве во время выборов. Володыевский свидетель этого. Но меня не интересует любовь, и, несмотря на мою горячую кровь, я довольствуюсь чувством отца”.
  Последовала тишина; но лошади начали яростно фыркать, одна за другой,
  — благоприятное предзнаменование.
  “Доброго здоровья, доброго здоровья!” - говорили путешественники.
  Ночь была ясной; луна поднималась все выше и выше в небе, которое было усыпано мерцающими звездами, которые становились все слабее и бледнее. Усталые лошади
  они сбавили скорость, и путешественниками овладела усталость. Володыевский первым натянул поводья.
  - Рассвет не за горами, - сказал он. - Пора отдохнуть.
  “Так и есть”, - сказал Заглоба. “Я так хочу спать, что у моей лошади, кажется, две головы”.
  Но прежде чем лечь спать, Жендзян приготовил ужин. Он развел костер, снял с лошади седельные сумки и достал провизию, которую раздобыл у Бурлая в Ямполе, такую как кукурузный хлеб, холодное мясо и валашское вино.
  При виде этих двух кожаных мешочков, хорошо наполненных жидкостью, издававшей приятный звук, Заглоба забыл о сне; остальные тоже с удовольствием принялись за еду и питье. Там было изобилие для всех; и когда они насытились, Заглоба вытер рот и сказал:
  “До самой смерти я не перестану повторять: ‘Чудесны суды Божьи!’ Теперь, моя юная леди, ты свободна, и вот мы спокойно сидим под небом, попивая вино Бурлая. Я не скажу, что венгерский не был бы лучше, потому что он пахнет кожей, но в дороге это пройдет”.
  - Есть одна вещь, которой я не перестаю удивляться, - сказала Хелена,
  — что Горпина так легко согласилась отдать меня тебе.
  Заглоба посмотрел на Володыевского, затем на Жендзяна и быстро заморгал.
  “ Она согласилась, потому что должна была. Скрывать нечего, потому что нет ничего постыдного в том, что мы уничтожили и Черемиса, и ведьму.
  “ Как? ” испуганно спросила принцесса.
  - Разве вы не слышали выстрелов? - спросил я.
  - Я слышал их, но подумал, что стрелял Черемис.
  “ Это был не Черемис, а вот этот молодой парень, который прострелил ведьму насквозь. В нем сидит дьявол, мы этого не оспариваем. Но он не мог поступить иначе, потому что ведьма — то ли потому, что она что—то знала, то ли из упрямства - настояла на том, чтобы пойти с нами. Это было трудно допустить, потому что она бы сразу поняла, что мы не собираемся
  Кифф. Он застрелил ее, а я убил Черемиса — настоящего африканского монстра, — и я думаю, что Бог не сочтет это за зло с моей стороны. Должно быть, даже в нижестоящих регионах к нему существует всеобщее отвращение. Как раз перед тем, как покинуть овраг, я пошел вперед и немного оттащил тела в сторону, чтобы вы не испугались их и не восприняли это как дурное предзнаменование.
  “В эти ужасные времена я видела слишком много мертвых людей, которые были моими родственниками, чтобы пугаться при виде убитых тел”, - сказала принцесса. - “И все же я предпочла бы, чтобы не проливалась кровь, чтобы Бог не наказал нас за это”.
  “Это был не рыцарский поступок”, - резко сказал Володыевский. “Я бы не стал прикладывать к этому руку”.
  “Что толку думать об этом, ” сказал Жендзян, “ когда этого нельзя было избежать? Если бы мы уничтожили какого-нибудь хорошего человека, я бы не стал говорить; но враг Бога может быть убит; и я сам видел, как эта ведьма вступила в общение с дьяволами. Я сожалею не о ней”.
  “ А почему пан Жендзян сожалеет? ” спросила княгиня.
  “ Потому что там зарыты деньги, о которых мне говорил Богун; но вы, господа, были так торопливы, что у меня не было времени их выкопать, хотя я хорошо знаю, где они, рядом с мельницей. Мое сердце также было ранено из-за того, что мне пришлось оставить так много всякого имущества в той комнате, где вы, миледи, жили”.
  “Ты только посмотри, какая у тебя будет служанка!” - сказал Заглоба принцессе. “За исключением его хозяина, нет никого, даже самого дьявола, с кого бы он не содрал кожу, чтобы сделать себе воротник для пальто”.
  “ С Божьей помощью Жендзян не будет жаловаться на мою неблагодарность, ” ответила Елена.
  “ Покорнейше благодарю вас, ” сказал он, целуя ей руку.
  Все это время Володыевский сидел с угрюмым видом, спокойно потягивая вино из меха, пока его необычное молчание не привлекло внимание Заглобы.
  “Ах, пан Михал, - сказал он, “ ты почти не сказал нам ни слова”. Тут старик повернулся к Елене. - Я не говорил тебе, что твоя красота лишила его разума и речи.
  “Тебе лучше вздремнуть до рассвета”, - был ответ маленького рыцаря; и он начал шевелить усами, как кролик, пытающийся набраться храбрости.
  Но старый аристократ был прав. Красота принцессы приводила маленького рыцаря в своего рода постоянный экстаз. Он посмотрел на нее, посмотрел еще раз и мысленно спросил: “Неужели такая женщина может передвигаться по земле?”
  В свое время он повидал много прекрасного. Прекрасны были принцессы Анна и Барбара Збараски и Ануся Борзобогатая, невыразимо очаровательные. Панна Жуковкна, за которой ухаживал Розворовский, обладала большим очарованием, как и Вершуловна, и Скоропадская, и Боховитнянка; но ни одна из них не могла сравниться с этим чудесным степным цветком. В присутствии других Володыевский был оживлен, многословен; но теперь, когда он смотрел на эти бархатные глаза, милые и томные, на шелковистые ресницы, оттенок которых падал на зрачки, на округлую форму, на грудь, слегка тронутую дыханием, на румянец губ, — когда Володыевский смотрел на все это, он просто забывал о языке во рту; и что хуже всего, он казался неуклюжим, глупым и, главное, миниатюрным, — таким маленьким, что был смешон. “Она принцесса, а я маленький мальчик”, - с горечью подумал он; и он бы обрадовался, если бы случайно из темноты появился какой-нибудь великан, потому что тогда бедный пан Михал показал бы, что он не такой маленький, каким кажется. Его раздражало еще и то, что Заглоба, явно довольный тем, что его дочь так привлекательна, то и дело покашливал, шутил и испуганно подмигивал. И
  с каждым мгновением она становилась все прекраснее, такая спокойная и милая, что сидела у камина, озаренная розовым пламенем и белой луной.
  “ Признайтесь, пан Михал, ” сказал Заглоба рано утром на следующий день, когда они ненадолго остались одни, - что другой такой девушки в Речи Посполитой нет. Если ты покажешь мне еще одно подобное, я позволю тебе назвать меня идиотом и задать мне трепку”.
  “Я не отрицаю, ” сказал маленький рыцарь, “ что она изящна и редка, такой я не видел до сего часа; ибо даже те формы богинь, высеченные из мрамора и кажущиеся живыми, которые мы видели во дворце Казановских, не идут ни в какое сравнение с ней. Я не удивляюсь, что лучшие мужчины рискуют своими жизнями ради нее, потому что она того стоит”.
  “Ну, ну, - сказал Заглоба, “ клянусь Богом, вы не можете сказать, когда ей лучше, утром или вечером, потому что она всегда прекрасна, как роза. Я уже говорила вам, что когда-то сама была необыкновенной красавицей, но мне пришлось бы уступить ей, хотя некоторые говорят, что она похожа на меня, как одна чашка на другую.
  “ Убирайся к дьяволу! ” закричал маленький рыцарь.
  “Не сердись, пан Михал, ты и так достаточно плох для глаза.
  Ты смотришь на нее, как коза на кочан капусты. Можно было бы поклясться, что вами овладело страстное желание, но колбаса не для собаки”.
  “Тьфу!” - воскликнул Володыевский. “Вам не стыдно, будучи стариком, говорить такую чушь?”
  - А почему ты хмуришься?
  “ Потому что ты думаешь, что мы миновали все опасности, как птица в воздухе, и находимся в полной безопасности; но теперь необходимо тщательное обдумывание, чтобы, избежав одного зла, мы могли избежать другого. Перед нами еще ужасный путь, и Бог знает, что может случиться, ибо эти регионы, в которые мы направляемся, должно быть, уже охвачены огнем ”.
  “Когда я украл ее у Богуна из Разлогов, было еще хуже, потому что сзади была погоня, а впереди восстание; и все же я прошел через всю Украину, как сквозь пламя, и добрался до Бара. И почему у меня голова на плечах? В худшем случае, до Каменца недалеко”.
  - Верно; но и для турок и татар это недалеко.
  -О, и что же ты мне рассказываешь?
  Я говорю вам правду и говорю, что над этим стоит подумать. Лучше избегать Каменца и двигаться дальше в сторону Бара, потому что казаки будут уважать эстафету. С этим сбродом мы можем поладить, но если татары увидят нас, все пропало.
  Я знаю их издавна и мог бы убежать от татарского отряда с птицами и волками; но если бы мы встретились с ними, я не смог бы быть полезен.
  “ Тогда давайте пройдем через Бар или в обход Бара; пусть чума заберет лаймы и вишни Каменца. Вы не знаете, что Жендзян перенял эстафету у Бурлая. Мы можем пройти везде среди поющих казаков. Мы прошли худшую часть Дикой природы; мы войдем в оседлую страну. Мы должны подумать о том, чтобы останавливаться то тут, то там на ферме во время вечерней дойки, потому что такое место более подходящее и удобное для принцессы.
  Но мне кажется, пан Михал, что вы смотрите на вещи в слишком мрачном свете. Только подумай, что мы нравимся трем мужчинам — без лести для тебя или меня —
  мы не сможем проложить себе путь в степи! Мы присоединим наши хитрости к твоей сабле; а теперь за дело! Ничего лучшего нельзя сделать. У Жендзяна жезл Бурлая; и это главное, потому что Бурлай в настоящее время командует всей Подолией, и если мы когда-нибудь выйдем за пределы Бара, там будет Ланцкоронский с эскадронами короны. Вперед, пан Михал, не будем терять времени!”
  И в самом деле, они, не теряя времени, помчались через степи на север и запад так быстро, как только могли их лошади. На Могилевских высотах они вступили в более заселенную местность, так что вечером было нетрудно найти фермы или деревни, где можно было переночевать; но красноватый рассвет всегда заставал их верхом на лошадях и в дороге.
  К счастью, лето выдалось сухим, с теплыми днями, с росистыми ночами, и ранним утром вся степь серебрилась, как от инея. Ветер высушил воды, реки уменьшились, и они переправлялись без труда.
  Пройдя некоторое время вдоль Лозовой и выше нее, они остановились на несколько более длительный отдых, чем обычно, в Шаргороде, где стоял казачий полк, не принадлежавший к командованию Бурлая. Там они нашли посланцев от Бурлая, и среди них Куна, сотника (капитана), которого они видели в Ямполе на пиру у Бурлая. Он был несколько удивлен, что они не направились через Брацлав, Райгород и Сквиру в Киев; но никаких подозрений у него не осталось, особенно когда Заглоба объяснил ему, что они не пошли по этой дороге из страха перед татарами, которые собирались выступить со стороны Днепра. Тогда Куна сказал им, что Бурлай послал его объявить о начале похода и что он сам готов выступить в любой момент со всеми силами в Ямполе и буджакско-татарскими войсками к Шаргороду, откуда они немедленно выступят.
  От Хмельницкого в Бурлай прибыли курьеры с известием о начале войны и с приказом вести все полки на Волынь. Бурлай давно хотел двинуться на Бар и просто ждал татарского подкрепления, потому что дело восстания в Баре почему-то пошло не так.
  Польский командующий Ланцкоронский уничтожил там значительные отряды,
  захватил это место и разместил гарнизон в замке. Было убито несколько тысяч казаков. Бурлай хотел отомстить за них и вернуть замок; но Куна сказал, что последние приказы Хмельницкого о походе на Волынь помешали этим планам, и Бар не будет осажден, если татары не будут настаивать на этом.
  “Что ж, пан Михал, - сказал Заглоба на следующий день, - перед нами Бар, и мы могли бы спрятать принцессу там во второй раз; но, черт возьми, я не больше доверяю Бару или какой-либо другой крепости, поскольку у этих негодяев больше пушек, чем у армии короны. Это, однако, меня несколько беспокоит: вокруг сгущаются тучи”.
  “Не только собираются тучи, ” ответил рыцарь, “ но и надвигается буря, а именно татары; и если бы Бурлай поравнялся с нами, он был бы очень удивлен, узнав, что мы идем не в Киев, а в противоположном направлении”.
  “ Он был бы готов указать нам другую дорогу. Пусть дьявол сначала укажет ему самую прямую дорогу в его собственное королевство! Давайте договоримся, пан Михал. Я все объясню казакам, но пусть твое остроумие сработает против татар”.
  “Тебе легче справляться с негодяями, которые принимают нас за своих”,
  ответил Володыевский. “ Против татар есть только одно средство — бежать со всей быстротой, выскользнуть из ловушки, пока есть время. Мы должны покупать хороших лошадей в дороге везде, где только сможем, чтобы в любой момент иметь свежих”.
  “ Кошелька пана Лонгина на это хватит, а если не хватит, мы заберем у Жендзяна деньги Бурлая. Но теперь вперед!”
  И они погнали еще быстрее, пока пена не покрыла бока пони и не упала, как хлопья снега, на зеленую степь. После того, как они миновали Дерлу и Ладаву, Володыевский купил в Бареке новых лошадей, не расставаясь со старыми; те, что они получили в подарок от Бурлая, были редкой породы, и они держали их под уздцы и ехали дальше, делая более короткие остановки и ночлеги. Все были в добром здравии, а Елена в прекрасном расположении духа. Несмотря на усталость с дороги, она чувствовала, что каждый день придает ей новые силы. В ущелье она вела уединенную жизнь и почти не покидала своей позолоченной комнаты, не желая встречаться с бесстыдной Горпиной и слушать ее разговоры и уговоры; теперь свежий степной ветерок вернул ей здоровье. Розы расцвели на ее лице, солнце потемнело, но глаза обрели яркость; и когда временами ветер отбрасывал волосы ей на лоб, можно было подумать, что она какая-нибудь цыганка, самая чудесная прорицательница, или что цыганская королева путешествует по широкой степи, перед ней вырастают цветы, рыцари следуют за ней.
  По мере того как путешествие сближало их, Володыевский постепенно привыкал к ее красоте, так что в конце концов он к ней привык; затем к нему вернулись дар речи и жизнерадостность, и часто, пока он ехал рядом с ней, он рассказывал о Лубнах и особенно о своей дружбе с паном Яном, думая, что она с радостью это слышит; иногда он даже поддразнивал ее, говоря: “Я друг Богуна и везу тебя к нему”.
  Тогда она складывала руки, словно в великом ужасе, и говорила нежным голосом:
  “О, жестокий рыцарь, лучше убей меня сразу, чем делать это!”
  “Это невозможно, я должен взять тебя с собой!” - ответил суровый рыцарь.
  “ Бей! ” сказала она, закрывая глаза и вытягивая к нему шею.
  Затем муравьи начали ползать по спине маленького рыцаря. “Эта девушка ударяет в голову, как вино!” - подумал он. “Но я не могу пить это вино, потому что оно чужое”. Затем честный пан Михал встряхнулся и погнал свою лошадь вперед. Когда он нырнул в траву, как морская птица в воду, муравьи посыпались с него; он обратил все свое внимание на путешествие. Было ли это безопасно, все ли у них шло хорошо, или с какой-то стороны к ним приближалось какое-то приключение? Он выпрямился в стременах, приподнял свои желтые усы над колышущейся травой, смотрел, принюхивался, прислушивался, как татарин, когда он крадется по диким полям сквозь степную траву.
  Заглоба тоже был в прекрасном расположении духа. “Теперь нам легче сбежать”,
  - лучше, чем тогда, на Кагамлике, - сказал он, - когда нам приходилось красться пешком, как собакам, с высунутыми языками. У меня в то время так пересох язык во рту, что я мог бы обстругать им дерево, но теперь, слава Богу, мне есть на чем поспать вечером и чем время от времени промочить горло”.
  - Помнишь, как ты нес меня над водой?
  “ Дай Бог нам подождать! тебе будет что нести в руках, готов поспорить на голову Скшетуского.
  “ Хо! хо! ” засмеялся Жендзян.
  “ Перестаньте, умоляю вас, ” прошептала принцесса, краснея и опуская глаза.
  Так они беседовали в степи, чтобы сократить время. Наконец, за Бареком и Ельтушковым они въехали в страну, недавно обглоданную зубами
  о войне. Там свирепствовали банды вооруженных головорезов; там же незадолго до этого Ланцкоронский жег и убивал, ибо прошло всего несколько дней с тех пор, как он отступил в Збараж. Наши путешественники узнали также от жителей города, что Хмельницкий и хан выступили со всеми своими силами против поляков, или, скорее, против военачальников, чьи войска взбунтовались и отказались служить кому-либо, кроме как под командованием князя Ереми. В связи с этим обычно предсказывалось, что разрушение или конец либо поляков, либо казаков обязательно наступит, поскольку отец Хмельницкий и Ерема должны были встретиться. Вся страна была словно в огне. Все хватались за оружие и маршировали на север, чтобы присоединиться к Хмельницкому. Со стороны нижнего Днестра Бурлай наступал со всеми своими силами; и вдоль дороги каждый полк был в движении из гарнизонов, жилых кварталов и пастбищ, ибо приказ пришел ко всем. Затем они двинулись сотнями, эскадронами, тысячами; а по их флангам, как река, катилась толпа, вооруженная цепами, вилами, ножами и пиками. Наездники и пастухи покидали свои стада, поселенцы - свои земли, пчеловоды - своих пчел, дикие рыбаки - свои тростниковые заросли у Днепра, охотники - леса. Хутора, деревни и поселки опустели. В трех губерниях дома остались только старухи и дети, потому что даже молодые женщины ушли с мужчинами против поляков.
  Одновременно с востока подошел со всей своей главной армией Хмельницкий, подобно зловещей буре, сокрушая по пути своей могучей рукой замки, большие и малые, и убивая всех, кто остался после предыдущих поражений.
  Миновав Бар, полный мрачных воспоминаний о принцессе, наши путешественники выехали на большую дорогу, ведущую через Латичи и Плоскири в Тарнополь и далее во Львов. Теперь они встречались чаще: то регулярные колонны повозок, то отряды казачьей пехоты и кавалерии; то отряды крестьян; то бесчисленные стада крупного рогатого скота, окруженные
  с облаками пыли, и их везли дальше в качестве продовольствия для казацкой и татарской армий. Дорога стала опасной, потому что их постоянно спрашивали, чего они хотят, откуда они пришли и куда направляются. Заглоба показал казачьим ротам дубинку Бурлая и сказал:
  - Нас прислали из Бурлая; мы везем жену Богуна.
  При виде дубинки грозного полковника казаки, как правило, с большей готовностью расступались, поскольку каждый понимал, что если Богун жив, то он должен быть рядом с войсками командиров в окрестностях Збаража или Константинова. Но путешественникам было гораздо труднее миновать толпу с ее дикими группами пастухов, невежественных, пьяных и почти не имевших представления о знаках отличия, которые полковники выдавали для обеспечения безопасности. Если бы не Елена, эти полудикие люди приняли бы Заглобу, Володыевского и Жендзяна за своих, — фактически они так и сделали; но Елена привлекла всеобщее внимание своим полом и необычной красотой, поэтому опасности приходилось преодолевать с величайшей осторожностью.
  В один момент Заглоба показал дубинку, в другой Володыевский - зубы, и за ними последовал не один труп. Несколько раз только неприступные кони Бурлая спасали их от слишком тяжких приключений, и путешествие, столь благоприятное вначале, с каждым днем становилось все труднее. Елена, хотя и храбрая от природы, начала слабеть из-за постоянной тревоги и бессонницы и, по правде говоря, выглядела как пленница, которую против ее воли притащили в палатку врага. Заглоба напрягся
  свирепо и постоянно изобретал новые уловки, которые маленький рыцарь тут же приводил в исполнение; оба они утешали принцессу, как могли.
  “Нам нужно только миновать рой, который сейчас впереди”, - сказал Володыевский,
  - и доберутся до Збаража, прежде чем Хмельницкий с татарами заполнит окрестности.
  По дороге они узнали, что командиры сосредоточились в Збараже и намеревались там защищаться. Они отправились туда, справедливо ожидая, что князь Ереми явится к командирам со своей дивизией, поскольку часть его войск (и притом значительная) находилась на постоянном посту в Збараже. По дороге рои становились все реже, потому что всего в пятидесяти милях за ними начиналась местность, занятая эскадрильями Короны. Поэтому казацкие отряды не осмелились продвигаться дальше; они предпочли дождаться на безопасном расстоянии прибытия Бурлая с одной стороны и Хмельницкого с другой.
  “ Осталось всего пятьдесят миль! всего пятьдесят миль! ” повторил Заглоба, потирая руки. - Если бы нам только удалось добраться до первых польских эскадронов, мы могли бы в безопасности добраться до Збаража.
  Но Володыевский решил запастись свежими лошадьми в Плоскири, поскольку те, которых он купил в Бареке, были уже бесполезны, а коней Бурлая необходимо было поберечь на черный день. Эта предосторожность стала необходимой, поскольку пришло известие, что Хмельницкий уже в Константинове, а хан со всеми своими ордами движется из Пилавци.
  “ Мы с Жендзяном останемся здесь, с принцессой, недалеко от города, потому что на рыночной площади лучше не показываться, ” сказал маленький рыцарь Заглобе, когда они подошли к заброшенному дому примерно в двух фарлонгах от города, - а ты пойди и узнай, есть ли лошади на продажу или обмен. Сейчас уже вечер, но мы будем ехать всю ночь.
  “ Я скоро вернусь, ” сказал Заглоба.
  Он отправился в город. Володыевский велел Жендзяну немного ослабить подпруги седел, чтобы лошади могли отдохнуть; затем он проводил Хелену в дом, попросив ее подкрепиться вином и поспать.
  - Я хотел бы пройти эти пятьдесят миль завтра до рассвета, - сказал он.
  - тогда мы все отдохнем.
  Но едва он принес бурдюк с вином и еду, как перед домом послышался стук. Маленький рыцарь выглянул в окно.
  - Заглоба уже вернулся, - сказал он. - очевидно, он не нашел лошадей.
  В этот момент дверь отворилась, и в ней появился Заглоба, бледный, посиневший, вспотевший, отдувающийся. “ По коням! ” крикнул он.
  Володыевский был слишком опытным солдатом, чтобы терять время на расспросы. Он не растерялся, даже спасая бурдюк с вином, который Заглоба, тем не менее, унес, но он со всей поспешностью схватил принцессу, вывел ее, посадил в седло, в последний раз посмотрел, натянуты ли подпруги, и крикнул:
  “Вперед!”
  Застучали копыта, и вскоре лошади и всадники исчезли в темноте, как группа во сне. Они долго летели без отдыха, пока, наконец, почти пять миль дороги не отделили их от Плоскири. Перед восходом луны темнота стала такой плотной, что всякое преследование стало невозможным. Володыевский подошел к Заглобе и спросил:
  - В чем было дело? - спросил я.
  “ Подождите, пан Михал, подождите! Я ужасно обалдел. Я чуть не потерял способность передвигать ноги. Уф!
  - Но в чем же все-таки было дело?
  “Дьявол собственной персоной, дьявол или дракон! Если отрубить ему одну голову, вырастет другая”.
  - Но говорите прямо!
  - Я видел Богуна на рыночной площади.
  - Ты с ума сошел? - спросил я.
  “ Я видел его на площади, как живу, и с ним пять или шесть человек, потому что у меня чуть не отнялись ноги. Они держали перед ним факелы, и я подумал:
  ‘ Какой-то дьявол стоит у нас на дороге. Я потерял всякую надежду на успешное завершение нашего предприятия. Может ли этот исчадие ада быть бессмертным, или как? Не говори о нем Хелене. О, ради Бога, ты убил его; Жендзян выдал его!
  Этого было недостаточно; теперь он жив, свободен и стоит на пути. О, Боже мой, Боже мой! Говорю вам, пан Михал, что я предпочел бы увидеть привидение на кладбище, чем его. И какая дьявольская удача, что я первый встречаю его повсюду! Вцепиться собаке в глотку - это удача. Неужели в мире нет других людей? Пусть другие встретятся с ним. Нет! всегда я и я.
  - Но он тебя видел? - спросил я.
  “ Если бы он увидел меня, пан Михал, ты бы сейчас на меня не смотрел. Одного этого не хватало.
  “Было бы важно знать, гонится ли он за нами или направляется в Валадинку на Горпину с намерением захватить нас по дороге”.
  - Мне кажется, он направляется в Валадинку.
  “ Должно быть, так. Тогда мы пойдем в одном направлении, а он - в противоположном; сейчас между нами пять миль с лишним, а скоро будет двадцать пять. Прежде чем он услышит о нас на дороге и вернется, мы будем не только в Збараже, но и в Йолкви.
  “Ваша речь, пан Михал, слава Богу! для меня как пластырь. Но скажите мне, как это может быть, что он свободен, когда Жендзян отдал его в руки коменданта Влодавы?”
  - О, он просто убежал!
  “Голову такого коменданта следовало бы отрубить. Жендзян!
  Жендзян!”
  “Чего ты хочешь, мой господин?” - спросил юноша, натягивая поводья.
  - Кому вы передали Богуна? - спросил я.
  - Пану Роговскому.
  - А кто такой этот пан Роговский?
  - Он великий рыцарь, полковник королевского бронетанкового полка.
  “Вот оно!” - сказал Володыевский, щелкнув пальцами. - Разве ты не помнишь, что рассказывал пан Лонгин о вражде Скшетуского с Роговским?
  Он родственник пана Лаща, из-за опалы которого питает ненависть к Скшетускому.
  “Я понимаю, я понимаю!” - закричал Заглоба. “Это он, должно быть, выпустил Богуна назло. Но это тяжкое преступление, и оно пахнет смертью. Я буду первым, кто сообщит об этом ”.
  “Если Бог позволит мне встретиться с ним, - пробормотал Володыевский, - мы точно не попадем под трибунал”.
  Жендзян еще не знал, в чем дело, потому что после своего ответа снова подался вперед, к принцессе.
  Они ехали медленно. Взошла луна; туман, который с вечера опустился на землю, рассеялся, и ночь стала ясной.
  Володыевский погрузился в раздумья. Заглоба еще некоторое время переваривал остатки своего изумления; наконец он сказал:
  - Богун отдал бы его сейчас Женджяну, если бы поймал его.
  “Расскажи ему эту новость; пусть он тоже боится, а я немедленно пойду к принцессе”, - ответил маленький рыцарь.
  - Сюда, Жендзян! - крикнул я.
  “ Ну, в чем дело? ” спросил юноша, снова натягивая поводья.
  Заглоба поравнялся с ним. Некоторое время он молчал, ожидая, пока Володыевский и принцесса отъедут достаточно далеко. Наконец он спросил: “Ты знаешь, что произошло?”
  “Нет”.
  “ Пан Роговский отпустил Богуна на свободу. Я видел его в Плоскири.
  “ В Плоскири? Сегодня? ” спросил Жендзян.
  “ Да. Почему бы тебе не выпасть из седла?
  Лучи луны падали прямо на круглое лицо юноши, и Заглоба увидел на нем не ужас, а, к своему величайшему изумлению, то выражение сурового, почти звериного упрямства, которое было на лице Жендзяна, когда он убивал Горпину.
  - Ну, а Богуна ты не боишься?
  “Мой господин, ” ответил юноша, “ если пан Роговский отпустил его, то я сам должен снова отомстить ему за причиненное мне зло и оскорбление. Я не прощаю его, потому что дал клятву; и если бы мы не вели леди, я бы немедленно повернул обратно на дорогу. Пусть то, что принадлежит мне, будет моим”.
  - Я рад, что не обидел этого молодого человека.
  Они пришпорили своих лошадей и вскоре поравнялись с принцессой и Володыевским. Через час они свернули через Медведовку и въехали в лес, тянувшийся от самого берега реки двумя черными стенами вдоль дороги.
  “Я хорошо знаю этот район”, - сказал Заглоба. “Скоро этот лес кончится; за ним примерно миля с четвертью ровной земли, а затем другой лес, еще больший, простирающийся до Матчина. Дай бог нам найти там польские эскадроны!”
  “ Давно пора прийти на помощь, ” пробормотал Володыевский.
  Некоторое время они ехали молча по дороге, ярко освещенной лучами луны.
  “ Два волка перебежали дорогу, ” внезапно сказала Хелена.
  - Да, - сказал Володыевский, - а вот и третий.
  Серая тень промелькнула чуть более чем в сотне шагов перед лошадьми.
  “ Есть и четвертый, ” сказала принцесса.
  “Нет, это олень. Смотри, два, три!”
  “Что за черт!” - воскликнул Заглоба. “Олени гоняются за волками! Я вижу, мир перевернулся”.
  “ Давайте поедем немного быстрее! ” воскликнул Володыевский с тревогой в голосе.
  - Жендзян, подойди сюда и проводи даму!
  Они помчались дальше, но Заглоба, когда они подъехали, наклонился к уху Володыевского и спросил: “Пан Михал, какие новости?”
  “Зло!” - ответил маленький рыцарь. “Ты видел диких зверей, выбегающих из своих логовищ и убегающих ночью”.
  - Но что это значит? - спросил я.
  - Это значит, что они напуганы.
  - Кто их пугает? - спросил я.
  “Войска, казачьи или татарские, приближаются к нам с правой стороны”.
  - Но это могут быть наши эскадрильи?
  “Невозможно, потому что звери бегут с востока, из Пилавци.
  Тогда, несомненно, татары идут широким отрядом.
  - Спасемся, пан Михал, во имя Господа!
  “Помощи ждать неоткуда. О, если бы принцессы здесь не было, мы могли бы подойти к ним совсем близко; но с ней проход будет очень затруднен, если они увидят нас.
  “ Побойтесь Бога, пан Михал. Повернем в лес и побежим за волками, или как?
  “Невозможно; ибо, хотя враг и не доберется до нас сразу, он затопит страну перед нами, и тогда как нам спастись?”
  “Пусть серные молнии потрясут их! Только этого нам и хотелось.
  О, пан Михал, вы не ошибаетесь? Вы знаете, волки следуют за армией; они не бегут перед ней.
  Те, кто на флангах, следуют за армией и собираются со всех сторон, но те, кто впереди, напуганы. Смотрите! справа, между деревьями, горит костер.
  “Иисус из Назарета, царь Иудейский!”
  “Тишина! В этом лесу еще много всего?
  - Через мгновение мы будем у конца.
  - А потом поле?
  “Да, о Иисус!”
  “ Никакого шума! За полем есть еще один лес?
  “Распространяется на Матчин”.
  “ С нами все будет в порядке, если они не настигнут нас на этом поле. Если мы благополучно доберемся до второго леса, мы дома. Тогда пойдем вместе. К счастью, принцесса и Жендзян на лошадях Бурлая.
  Они пришпорили лошадей и присоединились к принцессе и Жендзяну.
  “Что это за огонь справа?” - спросила принцесса.
  - Нет смысла скрывать это от вас; это могут быть татары.
  - Иисусе, Мария! - воскликнул я.
  “ Не бойся. Ручаюсь за это, мы ускользнем от них, и наши эскадрильи совпадают.
  “ Ради Бога, давайте уйдем! ” сказал Жендзян.
  Они замолчали и помчались дальше, как призраки. Деревья начали становиться тоньше; они приближались к концу леса, и огонь тоже был немного тусклее. Внезапно Хелена повернулась к Володыевскому.
  - Поклянитесь мне, джентльмены, - сказала она, - что я не попаду к ним в руки живой.
  “Вы этого не сделаете, - сказал Володыевский, - пока я жив”.
  Они едва миновали конец и оказались в открытом поле шириной около мили, а по другую сторону от него темнела еще одна полоса леса. Это голое пространство земли, открытое со всех сторон, было сплошь посеребрено лучами Луны. На нем все было видно так же хорошо, как днем.
  “Это самый плохой участок дороги, - прошептал Володыевский Заглобе, - потому что, если они в Черном Остроге, они пройдут между этими лесами”.
  Заглоба ничего не ответил; он только пришпорил лошадь пятками.
  Они добежали до середины поля, противоположный лес с каждым мгновением становился все ближе и отчетливее, как вдруг маленький рыцарь протянул руку на восток. “Смотри!” - сказал он Заглобе. “Ты видишь?”
  - Какие-то ветви и заросли вдалеке.
  “ Эти ветви шевелятся. Теперь вперед, вперед, толкайте дальше! ибо они, без сомнения, видят нас.
  Ветер свистел в ушах убегающих; спасительный лес приближался с каждым мгновением.
  Внезапно из этой темной массы, приближающейся с правой стороны поля, донесся как бы рев морских волн, и в следующее мгновение воздух разорвал громкий крик.
  “ Они видят нас! ” взревел Заглоба. - Собаки, негодяи, дьяволы, волки, негодяи!
  Лес был так близко, что беглецы почти ощущали его холодное, суровое дыхание; но и татарская туча с каждым мгновением обрисовывалась все отчетливее, и из темного тела ее начали высовываться длинные руки, похожие на рога какого-то гигантского чудовища, и приближались к беглецам с непостижимой быстротой. Тренированный слух Володетского уже отчетливо различал:
  “Аллах! Аллах!”
  “ Моя лошадь споткнулась! ” крикнул Заглоба.
  “Это ерунда!” - воскликнул Володыевский, но в тот момент в его голове, как молнии, пронеслись вопросы: “Что будет, если лошади не выдержат?" Что будет, если один из них падет? Это были отважные татарские скакуны железной выносливости, но они уже прибыли из Плоскири, почти не отдохнув в том диком бегстве от города к первому лесу. Они, правда, могли бы взять ведомых лошадей, но они тоже устали. “Что же делать?” - подумал Володыевский, и сердце его сжалось от тревоги — возможно, впервые в жизни, — не за себя, а за Елену, которую за время этого долгого путешествия он полюбил как родную сестру. И он знал также, что татары, начав преследование, не скоро откажутся от него. “Пусть они идут дальше, им ее не догнать”, - сказал он, стиснув зубы.
  “ Моя лошадь споткнулась! ” во второй раз крикнул Заглоба.
  “Это ерунда!” - снова ответил Володыевский.
  Теперь они были в лесу, их окружала темнота; но одинокие татарские всадники отставали не более чем на несколько сотен ярдов. Но теперь маленький рыцарь знал, что делать.
  - Жендзян, - крикнул он, - сверни с дамой на первую тропинку, ведущую от шоссе.
  -Хорошо, мой господин!
  Маленький рыцарь повернулся к Заглобе. “ Пистолет в руку! В то же время, схватив под уздцы лошадь Заглобы, он начал сдерживать ее бег.
  “Что ты делаешь? ” воскликнул аристократ.
  “ Ничего! Придержи коня!
  Расстояние между ними и Жендзяном, сбежавшим вместе с Хеленой, увеличивалось с каждым мгновением. Наконец он дошел с ней до того места, где шоссе довольно резко сворачивало в сторону Збаража, а прямо перед ним пролегала узкая лесная тропа, наполовину скрытая ветвями. Жендзян бросился в нее, и в мгновение ока они исчезли в чаще и мраке.
  Тем временем Володыевский остановил свою лошадь и лошадь Заглобы.
  “ Во имя милосердия Божьего, что вы делаете? - взревел Заглоба.
  “ Мы задержим преследование. Другого спасения для принцессы нет.
  “Мы погибнем!”
  “Давайте погибнем. Остановитесь здесь, прямо на обочине дороги, — прямо здесь!”
  Оба стояли рядом под деревьями в темноте; вскоре послышался могучий топот татарских лошадей, приближавшийся и ревевший, как буря, пока им не наполнился весь лес.
  “ Пришло! - сказал Заглоба, поднося ко рту мех с вином. Он пил и пил, потом встряхнулся. “Во имя Отца, Сына и Святого Духа”, - кашлянул он. “Я готов к смерти”.
  “ Сию минуту! сию минуту! - закричал Володыевский. - Трое из них скачут впереди; это то, чего я хотел.
  В самом деле, на расчищенной дороге появились три всадника, очевидно, верхом на лучших лошадях, — ”охотники на волков", как их называют на Украине, потому что во время погони они настигали волков, — а ярдах в двух-трехстах позади них еще несколько сотен человек, а еще дальше - целая плотная толпа орды.
  Когда первые трое оказались перед засадой, раздались два выстрела; затем Володыевский прыгнул, как пантера, на середину дороги, и, прежде чем Заглоба успел сообразить, что происходит, третий татарин оказался на земле.
  “ Вперед! ” крикнул маленький рыцарь.
  Заглоба не дал повторить приказ, и они бросились через дорогу, как пара волков, преследуемых стаей разъяренных собак. В этот момент другие татары поспешили к трупам и, видя, что эти загнанные волки могут загрызть до смерти, немного придержали своих лошадей, поджидая своих товарищей.
  “Как вы видите, я знал, что должен остановить их”, - сказал Володыевский.
  Но хотя беглецы продвинулись на несколько сотен шагов, перерыв в погоне длился недолго. Только татары продвигались вперед большей толпой, а не поодиночке.
  Лошади беглецов устали от долгой дороги, и их скорость снизилась, особенно у лошади Заглобы, которая, неся такую значительную ношу, раз и два спотыкалась. То, что осталось от волос старика, встало дыбом при мысли, что он вот-вот упадет.
  “Пан Михал, дорогой пан Михал, не покидайте меня! ” воскликнул он в отчаянии.
  “О, будь добр сердцем!” - ответил маленький рыцарь.
  “Пусть волки растерзают этого хоро...”
  Он не успел закончить эту фразу, как первая стрела просвистела у него над ухом, а вслед за ней другие начали шипеть, свистеть и петь, словно они были слепнями и пчелами. Один из них пролетел так близко, что его голова чуть не задела ухо Заглобы.
  Володыевский обернулся и снова дважды выстрелил из пистолета в преследователей.
  Конь Заглобы теперь спотыкался так сильно, что его ноздри почти зарывались в землю.
  “Клянусь живым Богом, моя лошадь умирает!” - крикнул он истошным голосом.
  “ С седла - в лес! ” прогремел Володыевский.
  Отдав этот приказ, он остановил свою лошадь, соскочил с нее, и мгновение спустя они с Заглобой исчезли в темноте. Но это движение не ускользнуло от раскосых глаз татар, и несколько десятков из них, соскочив с коней, тоже бросились в погоню. Ветки сорвали шапку с головы Заглобы, били его по лицу и зацепили за пальто, но, засунув ноги за пояс, он убежал, как будто ему было тридцать лет. Иногда
  он упал, но снова поднялся и побежал быстрее, чем когда-либо, пыхтя, как кузнечные мехи. Наконец он провалился в глубокую яму и почувствовал, что больше не сможет выползти, потому что силы окончательно покинули его.
  “ Где ты? ” тихо позвал Володыевский.
  “ Здесь, внизу! Со мной все кончено, спасите меня, пан Михал.
  Володыевский без колебаний подскочил к дыре и зажал рот Заглобы ладонью: “Молчи! может быть, они пройдут мимо нас! Мы все равно будем защищаться”.
  К этому времени подошли татары. Некоторые из них действительно миновали яму, думая, что беглецы ушли дальше; другие шли медленно, осматривая деревья и осматриваясь по сторонам. Рыцари затаили дыхание.
  “Пусть кто-нибудь упадет сюда, - в отчаянии подумал Заглоба. - Я упаду на него”.
  В это время во все стороны посыпались искры; татары начали разводить огонь. При свете вспышки были видны их дикие лица, с надутыми щеками и выпяченными губами, раздувающими зажженный трут. Какое-то время они продолжали кружить в нескольких десятках шагов от ямы, как зловещие лесные призраки, подбираясь все ближе и ближе.
  Но в последний момент с шоссе начали доноситься какие-то чудесные звуки, бормотание и сбивчивые крики, пробуждающие дремлющие глубины. Татары перестали стрелять и стояли как вкопанные. Рука Володыевского впилась в плечо Заглобы.
  Крики усилились, и внезапно вспыхнули красные огни, а вместе с ними раздался ружейный залп — один, два, три раза, — за которым последовали крики “Аллах!”, звон сабель, ржание лошадей, топот и беспорядочный шум. На дороге бушевало сражение.
  “ Наши, наши! ” закричал Володыевский.
  “ Убивай! убивай! бей! режь! убивай! ” взревел Заглоба.
  Секунду спустя несколько татар в диком беспорядке промчались мимо дыры и скрылись в направлении своего отряда. Володыевский не сдержался; он бросился за ними и продолжал наступать в чаще и темноте.
  Заглоба остался на дне ямы. Он попытался выползти наверх, но не смог. Все его кости болели, и он едва мог стоять на ногах.
  “ Ах, негодяи! ” сказал он, оглядываясь по сторонам. - Вы сбежали; жаль, что кто—нибудь из вас не остался, - у меня был бы собеседник в этой дыре, и я бы показал ему, где растет перец! О, языческое отребье, в эту минуту они режут вас, как зверей! О, ради Бога, шум усиливается с каждым мгновением! Я бы хотел, чтобы здесь был сам Ереми; он согрел бы вас. Вы кричите: ‘Аллах! Аллах!’ Волки будут кричать: "Аллах!"
  скоро покончу с твоей падалью. Но пусть этот пан Михал оставит меня здесь в покое! Что ж, ничего удивительного; он горит желанием, потому что молод. После этого последнего приключения я бы последовал за ним куда угодно, потому что он не такой друг, чтобы бросить человека в беде. Он оса! За одну минуту он ужалил троих! Если бы, по крайней мере, у меня был с собой этот бурдюк с вином! Но эти дьяволы наверняка забрали его, или его растоптали лошади. Кроме того, насекомые пожирают меня в этой канаве! Что это?”
  Крики и ружейные залпы начали удаляться в направлении поля и первого леса.
  “Ах, ах! ” подумал Заглоба. - Они у них на шее. О, братья-собаки, вы не смогли устоять! Хвала всевышнему!”
  Крики отдавались все дальше и дальше.
  “Они скачут весело”, - пробормотал он. “Но я вижу, что мне придется сидеть в этой канаве. Теперь волкам остается только съесть меня. Сначала Богун, потом татары, а в конце волки! Дай Бог Богуну кол, а волкам безумие! Наши люди позаботятся о татарах не самым худшим образом. Пан Михал! Пан Михал!”
  Тишина была ответом Заглобе; только сосны шумели, и издалека доносились звуки, все слабее и слабее.
  “ Мне лечь здесь спать или как? Черт возьми! Пан Михал!
  Но терпению Заглобы предстояло еще долгое испытание, ибо на небе уже занималась заря, когда на дороге снова послышался стук копыт и в лесу засияли огни.
  - Пан Михал, я здесь!
  “Выползай”.
  - Но я не могу.
  Володыевский с факелом в руке встал над ямой и, подавая руку Заглобе, сказал: “Ну вот, татары ушли; мы отогнали их в другой лес”.
  - Но кто подошел? - спросил я.
  “ Кушель и Розворовский с двумя тысячами всадников. Мои драгуны тоже с ними.
  - Много ли было язычников? - спросил я.
  - Пару тысяч.
  “Хвала Господу! Дай мне чего-нибудь выпить, ибо я слаб”.
  Два часа спустя Заглоба, поев и выпив все, что ему было нужно, сидел в удобном седле среди драгун Володыевского, а рядом с ним ехал маленький рыцарь, который сказал:
  - Не беспокойся, потому что, хотя мы и не приедем в Збараж вместе с принцессой, было бы хуже, если бы она попала в руки язычников.
  - Но, возможно, Женджян еще вернется в Збараж.
  “ Он этого не сделает. Шоссе будет занято; группа, на которой мы ехали назад, скоро вернется и последует за нами. К тому же Бурлай может появиться в любой момент, прежде чем Жендзян успеет войти. Хмельницкий и хан идут с другой стороны от Константинова”.
  “ О, ради бога! Тогда он попадет в ловушку с принцессой.
  У Женджяна достаточно ума, чтобы вовремя прорваться между Збаражем и Константиновым и не позволить ни полкам Хмельницкого, ни отрядам хана поймать его. Вы видите, я очень уверен в его успехе”.
  “Дай бог!”
  “Он хитрый парень, прямо как лиса. У вас нет недостатка в хитрости, но он еще хитрее. Мы долго ломали головы над планами спасения девочки, но в конце концов у нас опустились руки, и все было направлено через него. На этот раз он выскользнет, как змея, потому что это вопрос его собственной жизни. Имей уверенность, ибо Бог, который столько раз спасал ее, теперь над ней; и помни, что в Збараже ты велел мне верить, когда пришел Захар”.
  Эти слова пана Михаила несколько приободрили Заглобу, а затем он погрузился в глубокое раздумье.
  - Пан Михал, - сказал он через некоторое время, - вы спрашивали Кушеля, что делает Скшетуский?
  - Он в Збараже, и с ним все в порядке; он приехал от князя Корецкого вместе с Зацвилиховским.
  - Но что мы ему скажем? - спросил я.
  “Ах, вот в чем загвоздка!”
  - Он все еще думает, что девушка была убита в Киеве?
  - Он знает.
  - Ты сказал Кушелю или кому-нибудь еще, откуда мы едем?
  - Я этого не делал, потому что подумал, что сначала лучше посоветоваться.
  “Я бы предпочел ничего не говорить обо всем этом деле. Если девушка снова попадет в руки казаков или татар (чего Боже упаси!), это будет новая пытка, точно так же, как если бы кто-то вскрыл все его раны”.
  - Голову даю на отсечение, что Жендзян проведет ее до конца.
  “Я бы с радостью отдал все, чтобы он сделал это; но несчастье свирепствует сейчас в мире, как эпидемия. Лучше помолчи и предоставь все воле Божьей”.
  “ Пусть будет так. Но разве Подбипента не выдаст секрет Скшетускому?
  “ Ты что, не знаешь его? Он дал честное слово, которое для этого литовца свято.
  Тут к ним присоединился Кушель. Они ехали дальше вместе, разговаривая при первых лучах восходящего солнца об общественных делах, о прибытии в Збараж военачальников по желанию Ереми, о скором прибытии самого князя и неизбежной и ужасной борьбе со всей властью Хмельницкого.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА LVII.
  Володыевский и Заглоба обнаружили, что все силы короны собраны в Збараже и ждут врага. Там были коронный виночерпий Остророг, прибывший из Константинова, и Ланцкоронский, кастелян Каменца, одержавший первую победу при Баре; третий командир, пан Фирлей из Домбровицы, кастелян Бельска, и Андрей Сераковский, секретарь короны; Конецпольский, знаменосец, и Пшиемский, командующий артиллерией, воин, особенно опытный во взятии и обороне городов; и с ними десять тысяч солдат, не считая несколько эскадронов князя Ереми ранее расквартировались в Збараже.
  Пан Пшиемский разбил сильный лагерь на южной стороне города, замка и двух прудов, который он укрепил на иностранный манер и который можно было захватить только спереди, так как с тыла и двух сторон его защищали пруды, замок и река. В этом лагере командиры намеревались оказать сопротивление Хмельницкому и задержать его наступление до тех пор, пока не прибудет король с остальными силами и народным ополчением всей шляхты. Но возможно ли было осуществить этот план ввиду власти Хмельницкого? Было много сомнений, и для сомнений были разумные причины, среди которых беспорядки в самом лагере. Прежде всего, среди лидеров бушевали тайные раздоры. Командиры против своей воли прибыли в Збараж, уступив в этом
  желания князя Ереми. Сначала они хотели обороняться в Константинове; но когда распространилась весть, что Ереми явится собственной персоной только в том случае, если Збараж станет пунктом обороны, солдаты немедленно заявили лидерам короны, что они пойдут в Збараж и не будут сражаться в другом месте. Ни убеждения, ни авторитет дубинки не помогли; и, короче говоря, командиры обнаружили, что, если они будут продолжать более длительное сопротивление, армия, от тяжелых гусарских полков до последнего солдата иностранных рот, покинет их и перейдет под знамена Вишневецкого. Это был один из тех печальных случаев военного неповиновения, которые в то время участились и были вызваны неспособностью лидеров, их взаимными разногласиями, беспрецедентным ужасом перед властью Хмельницкого и неслыханными до тех пор поражениями, особенно поражением при Пилавцах.
  Итак, командирам пришлось отправиться в Збараж, где командование, несмотря на назначения, сделанные королем, в силу обстоятельств перешло в руки Ереми; ибо армия подчинялась только ему, сражалась и погибала под его началом. Но этого лидера де-факто еще не было в Збараже; поэтому в армии нарастали беспорядки, дисциплина была ослаблена до последней степени, а мужество упало. Ибо уже было известно, что Хмельницкий вместе с ханом приближается с силами, подобных которым человеческие глаза не видели со времен Тамерлана. Свежие вести летели в лагерь, как зловещие птицы, — донесения, каждое более свежее и ужасное, чем предыдущее, — и ослабляли мужество солдат. Были опасения, что паника, подобная панике в Пилавцах, может вспыхнуть внезапно и рассеять ту горстку войск, которая стояла между Хмельницким и сердцем Речи Посполитой. Сами лидеры потеряли голову. Их противоречивые приказы не были выполнены, или если
  осуществляется с неохотой. Фактически, только Ереми мог предотвратить катастрофу, нависшую над лагерем, армией и страной.
  Заглоба и Володыевский сразу же окунулись в водоворот армейской жизни. Едва они появились на площади, как их окружили офицеры разных полков, перебивавшие друг друга в своих расспросах о новостях. При виде татарских пленников уверенность вошла в сердца любопытных.
  “Татары схвачены! Татары в плену! Бог даровал победу!” - повторяли некоторые. “Татары здесь, и Бурлай с ними!” - кричали другие. “К оружию!
  К стенам!” Новость разлетелась по лагерю, и о победе Кушеля возвеличивали по дороге. Вокруг пленников собиралась все большая толпа. “Убейте их! Что нам с ними делать?” Вопросы сыпались густо, как хлопья в снежную бурю. Кушель ничего не ответил и отправился с докладом в покои Фирлея, бельского кастеляна. Володыевского и Заглобу сразу же встретили их знакомые по русской эскадре; но они спаслись бегством, как могли, потому что спешили повидаться с паном Яном.
  Они нашли его в замке вместе с Зацвилиховским, двумя местными священниками-бернардинцами и паном Лонгином Подбипентой. Скшетуский немного побледнел, увидев их, и полуприкрыл глаза, потому что слишком многое ему вспомнилось, чтобы смотреть на них без боли; тем не менее он спокойно и даже радостно поздоровался, спросил, где они были, и удовлетворился первым подходящим ответом. С тех пор как он считал принцессу мертвой, он ничего не желал, ни на что не надеялся, и ни малейшего подозрения не возникло в его душе, что их долгое отсутствие связано с ней. Они ни словом не обмолвились о цели своего путешествия, хотя пан Лонгин посмотрел сначала на одного, потом на другого с
  бросил вопросительный взгляд, вздохнул и повернулся на месте, желая прочесть хотя бы тень надежды на их лицах. Но оба были заняты паном Яном, которого Володыевский то и дело хватал за плечи, ибо сердце его смягчилось при виде этого старого и верного друга, который через столько прошел и так много потерял, что ему почти не для чего было жить.
  “Мы снова соберем всех старых товарищей вместе”, - сказал он Скшетускому,
  и вы будете счастливы с нами. Я вижу, что придет и война, какой еще не было, а с ней великие радости для души каждого солдата. Если Бог даст тебе здоровье, ты еще много раз будешь командовать гусарами”.
  “Бог уже вернул мне здоровье, и я ничего так не желаю для себя, как служить, пока в моем служении есть необходимость”.
  Скшетуский действительно был здоров, ибо молодость и крепкая сила победили в нем болезнь. Горе терзало его дух, но не могло укусить тело. Он просто похудел и побледнел, так что его лоб, щеки и нос казались сделанными из церковного воска. Былая суровость прочно осела на его лице, и в нем был тот суровый покой, который мы замечаем в облике умершего. Все больше серебряных нитей вплеталось в его темную бороду. В остальном он ничем не отличался от остальных людей, за исключением того, что, вопреки солдатскому обычаю, избегал толпы, шума и выпивки.
  Он охотнее беседовал с монахами, к чьим рассуждениям о жизни монастыря и будущей жизни он прислушивался с нетерпением; но он
  нес свою службу с усердием, поскольку ожидаемая осада занимала его наравне со всеми остальными.
  Вскоре разговор коснулся этой темы, ибо никто в лагере, замке и городе не думал ни о чем другом. Старый Зацвилиховский спросил о татарах и Бурлае, с которыми у него было давнее знакомство.
  “Это великий воин”, - сказал он. “Очень жаль, что он восстал против страны вместе с другими. Мы вместе служили под Хотимом. Он был еще молод, но уже давал обещание вырасти в незаурядного человека”.
  “ Но он из-за Днепра и ведет людей в тех краях, ” сказал Скшетуский. “Как получилось, отец, что он сейчас идет с юга, со стороны Каменца?”
  “Похоже, ” ответил старик, “ что Хмельницкий нарочно устроил для него там зимние квартиры, так как Тугай-бей остался на Днепре, и этот великий мурза с прежних времен питает к нему ненависть. Никто так не резал татар, как Бурлай”.
  - И теперь он будет им товарищем?
  “ Да, ” сказал Зацвилиховский, “ таковы времена. Но Хмельницкий будет следить и не даст им пожрать друг друга”.
  “Когда они ожидают здесь Хмельницкого, отец?” - спросил Володыевский.
  - В любой день. Но кто может сказать? Командирам следовало бы посылать разведчика за разведчиком, но они этого не делают. Мне с трудом удалось убедить их отправить Кушеля на юг, а Пигловски - в Чолганский камень. Я хотел поехать сам, но советам нет конца. Они должны послать также министра короны с несколькими эскадрильями. Им лучше поторопиться, пока не стало слишком поздно.
  Боже, дай нам принца как можно скорее, иначе нас постигнет позор, подобный позору Пилавци”.
  “Я видел этих солдат, когда мы проезжали через площадь, - сказал Заглоба, - и я думаю, что среди них больше дураков, чем хороших людей. Они должны быть торговцами, а не товарищами для нас, которые влюблены в славу и ценят ее выше собственной жизни”.
  “О чем ты говоришь?” - выпалил старик. “Я не преуменьшаю твою храбрость, хотя когда-то я был другого мнения. Но все рыцари здесь - первые солдаты, которые когда-либо были у Содружества. Только голова - это
  нужен лидер! Ланцкоронский - хороший стрелок, но не генерал; Фирлей стар, а что касается виночерпия, то он и князь Доминик заработали себе репутацию при Пилавцах. Неудивительно, что никто не хочет им подчиняться! Солдат добровольно прольет свою кровь, если уверен, что его не уничтожат без необходимости. Но теперь, вместо того чтобы думать об осаде, они спорят о позициях”.
  “ Хватит ли провизии? ” встревоженно спросил Заглоба.
  “ Не так много, как необходимо; но с провизией у нас еще хуже. Если осада продлится месяц, для лошадей останутся только стружки и камни.
  “Еще есть время раздобыть провизию”, - сказал Володыевский.
  “ Тогда пойди и скажи им об этом. Боже, дай нам принца! Я повторяю.
  “ Не ты один вздыхаешь по нему, ” перебил пан Лонгин.
  “Я знаю это”, - ответил старик. “Посмотри на площадь! Все на стенах с тоской смотрят на Старого Збаража; другие в городе забрались на башни; и если кто-нибудь в шутку кричит: ‘Он идет’, - они сходят с ума от радости. Измученный жаждой олень не так жаждет воды, как мы - принца.
  О, если бы он только мог прибыть сюда раньше Хмельницкого! Но я думаю, что он, должно быть, задержался”.
  “Мы тоже молимся целыми днями о его пришествии”, - сказал один из бернардинцев.
  Молитвы и пожелания всего рыцарства вскоре достигли своей цели, хотя следующий день принес еще больше опасений и был полон зловещих пророчеств. В четверг, 8 июля, ужасающая буря бушевала над городом и недавно возведенными валами лагеря. Лил проливной дождь. Часть земляных валов была сметена. Гнезна и два пруда вышли из берегов. Вечером молния ударила в пехоту под командованием Фирлея, бельского кастеляна, убила несколько человек и разорвала знамя на куски. Это считалось дурным предзнаменованием, очевидным признаком гнева Божьего, тем более что Фирлей был кальвинистом. Заглоба предложил направить к нему депутацию с просьбой и молитвой стать католиком, “ибо не могло быть Божьего благословения для армии, предводитель которой жил в отвратительных заблуждениях, ненавистных Небесам”. Многие разделяли это мнение; и только достоинство личности кастеляна и командование помешали отправке депутации. Но их мужество еще более упало. Буря бушевала без перерыва. Фальшборт, хотя и укрепленный камнями, ивами и кольями, стал настолько мягким, что пушка начала тонуть. Их заставляли подкладывать доски под гаубицы, мортиры и даже под восьмифунтовые орудия.
  В глубоких канавах вода ревела в рост человека. Ночь не принесла покоя. Буря погнала на восток новые гигантские скопления облаков, которые, концентрируясь и разряжаясь с ужасающим шумом в небесах, обрушили на Збараж весь свой запас дождя, грома и молнии. В палатках лагеря остались только слуги; солдаты, офицеры и командиры, за исключением каменецкого кастеляна, укрылись в городе. Если бы Хмельницкий пришел со штурмом, он бы взял лагерь без единого удара.
  На следующий день было немного лучше, хотя дождь все еще шел. Около пяти часов пополудни ветер разогнал тучи, над лагерем открылось голубое небо, и в направлении Старого Збаража засияла великолепная семицветная радуга. Могучая дуга, одна рука которой простиралась за пределы Старого Збаража, в то время как другая, казалось, впитывала влагу Черного леса, блестела, менялась и играла на фоне убегающих облаков. В этот момент уверенность вошла во все сердца. Рыцари вернулись в лагерь и встали на скользком валу, чтобы порадовать свои глаза видом радуги. Они тут же начали громко переговариваться и гадать, о чем может свидетельствовать этот благоприятный знак, когда Володыевский, стоявший вместе с другими над самой канавой, прикрыл свои глаза пантеры рукой и закричал:
  —
  “Войска идут из-под радуги!”
  В людской массе поднялось какое-то шевеление, как будто вихрь сдвинул ее с места, а затем раздался внезапный ропот. Слова “Войска идут!” стрелой пролетели от одного конца вала до другого. Солдаты начали тесниться и напирать, собираясь в группы. Ропот нарастал и затихал; все еще все руки были прижаты к глазам; все взгляды, напряженные от усилия, были устремлены вдаль; сердца трепетали; и все, затаив дыхание в груди, колебались между надеждой и страхом. Затем что-то начало раскачиваться, и раскачивалось еще определеннее, и поднималось издалека, и приближалось еще ближе, и становилось еще отчетливее видимым, пока, наконец, не появились знамена, флаги и бунчуки, а позже целый лес растяжек. Глаза больше не сомневались,
  — это была армия. Затем из груди всех вырвался единый гигантский крик, крик непостижимой радости:
  “Yeremi! Yeremi! Yeremi!”
  Самых старых солдат просто охватило безумие. Одни бросались с крепостных валов, переходили вброд ров и спешили пешком по залитой водой равнине к наступающим полкам; другие бросались к своим лошадям; одни смеялись; другие плакали, складывая руки вместе и восклицая:
  “Наш отец идет, наш спаситель, наш вождь!” Могло показаться, что осада снята, с Хмельницким покончено, и победа одержана.
  Тем временем полки принца подошли так близко, что можно было различить знамена. Впереди шли, как обычно, легкие полки княжеских татар, казаков и валахов, за ними отряды Махницкого
  иностранная пехота, затем пушки Вершула, драгуны и тяжелые гусарские полки. Лучи солнца отражались на их доспехах и на наконечниках поднятых копий. Все они маршировали в необычном великолепии, как будто их окружал ореол победы.
  Скшетуский, стоя с паном Лонгином на крепостном валу, издалека узнал свой собственный эскадрон, который он оставил в Замостье, и его увядшие щеки слегка порозовели; он несколько раз глубоко вздохнул, словно сбросил с груди какую-то огромную тяжесть, и глаза его повеселели; ибо рядом с ним тоже были дни нечеловеческого труда, а также героические битвы, которые лучше всего исцеляют сердце и все глубже и глубже загоняют болезненные воспоминания куда-то на дно души.
  Полки продолжали приближаться, и едва ли тысяча ярдов отделяла их от лагеря. Офицеры тоже поспешили засвидетельствовать появление принца; также три командира, а с ними пан Пшиемский, пан Конецпольский, пан Марек Собеский, староста Красностава, пан Корф и все другие офицеры, как польского, так и иностранного командования. Все разделяли всеобщую радость, и особенно Ланцкоронский, один из командиров, который был скорее рыцарем, чем генералом, но влюбленный в военную славу. Он протянул свою дубинку в ту сторону, откуда приближался Ереми, и крикнул таким громким голосом, что его услышали все:
  —
  “ Вот наш верховный вождь, и я первый передаю ему свое командование и должность.
  Полки принца начали входить в лагерь. Всего их было три тысячи человек; но мужество гарнизона возросло на сто тысяч, ибо это были победители из Погребища, Немирова, Махновки и Константинова. Затем знакомые и друзья поприветствовали друг друга. Вслед за легкими полками, наконец, с трудом подошла артиллерия Вершула с двенадцатью пушками. Князь, отправивший свои полки из Старого Збаража, вошел в город после захода солнца. Все живое собралось приветствовать его. Солдаты, взяв лампы, свечи, факелы, куски сосновой смолы, окружили коня принца и преградили ему путь. Коня схватили под уздцы, чтобы воины могли насытить свои глаза видом героя; они целовали его одежду и почти унесли его на своих плечах. Волнение возросло до такой степени, что не только солдаты его собственных полков, но и иностранных рот заявили, что будут служить три месяца без содержания. Толпа с каждым мгновением становилась все гуще, так что он не мог сдвинуться ни на шаг. Затем он восседал на своем белом коне, окруженный солдатами, как пастух своими стадами, и крикам и аплодисментам не было конца. Вечер был тихим и ясным, тысячи звезд сверкали на темном небе, и тогда появились благоприятные предзнаменования. Как раз в тот момент, когда Ланцкоронский приблизился к князю, чтобы передать ему в руки жезл, одна из звезд, оторвавшись от неба и увлекая за собой поток света, с шумом упала и погасла в направлении Константинова, откуда должен был прибыть Хмельницкий. “Это звезда Хмельницкого!” - кричали солдаты.
  “Чудо! чудо!” “Очевидный знак!” “Виват Ереми Виктор!” - повторили тысячи голосов. Затем подошел Ланцкоронский и подал знак рукой, что хочет говорить. Сразу же наступила тишина, и он сказал: —
  - Король дал мне этот жезл, но я передаю его в ваши более достойные руки, желая первым выполнить ваш приказ.
  “И мы с ним”, - повторили два других командира.
  Принцу были протянуты три дубинки, но он отдернул руку, сказав: “Это не я их давал, и я их не приму”.
  “Пусть с этими тремя будет четвертый”, - сказал Фирлей.
  “Виват Вишневецкий! виват командирам!” - кричали рыцари. “Мы умрем вместе!”
  В этот момент конь принца поднял голову, тряхнул своей покрытой пурпуром гривой и громко заржал, так что все лошади в лагере ответили ему в один голос.
  Это тоже считалось предзнаменованием победы. В глазах солдат горел огонь; их сердца горели жаждой битвы; дрожь нетерпения пробегала по их телам. Офицеры разделяли всеобщий экстаз. Принц Остророг плакал и молился. Ланцкоронский и староста Красностава первые начали размахивать саблями, подбадривая солдат, которые, подбежав к краю вала и простирая в темноте руки, кричали в ту сторону, откуда они ожидали врага, —
  “ Вперед, братья-собаки! Вы увидите, что мы готовы встретить вас!
  В ту ночь в лагере не спал ни один человек, и до рассвета слышались громкие крики и метание ламп и факелов.
  Утром пан Сераковский, королевский секретарь, прибыл с разведывательным отрядом из Чолганского Камня и принес известие, что враг находится в двадцати пяти милях от лагеря. У отряда было сражение с превосходящими силами татар, в котором пали двое Маньковских и пан Олексич вместе с несколькими хорошими солдатами. Привлеченные осведомители заявили, что за этим корпусом шли хан и Хмельницкий со всеми своими силами. День прошел в ожидании и приготовлениях к обороне. Принц, приняв командование, без дальнейших промедлений привел армию в порядок; он показал каждой части, где стоять, как защищаться и как оказать помощь остальным. В лагере царил наилучший дух, дисциплина была восстановлена, и вместо прежней неразберихи, антагонизма властей и неуверенности повсюду присутствовали точность и порядок.
  К полудню все были на своих местах. Выставленные перед лагерем пикетчики время от времени докладывали, что делается по соседству. Лагерные служащие, разосланные по соседним деревням, привезли провизию и фураж, все, что еще можно было найти. Солдаты, стоявшие на крепостных валах, весело болтали и пели, и они провели ночь, дремля у костров с саблями в руках, с такой готовностью, как будто штурм мог начаться в любой момент.
  При свете дня в направлении Вишневца начало появляться что-то темное.
  Городские колокола зазвонили в знак тревоги, а в лагере протяжный жалобный звук труб разбудил солдат. Пехотные полки взобрались на валы, кавалерия заняла позиции в промежутках, готовая ринуться вперед по сигналу атаки, и по всей длине рва поднимались тонкие струйки дыма от зажженных спичек.
  В этот момент появился принц на своем белом коне. Он был в серебряных доспехах, но без шлема. На его лбу не было видно ни малейшей озабоченности, но глаза и лицо сияли радостью.
  “У нас гости, джентльмены, у нас гости!” - повторял он, проезжая вдоль крепостного вала.
  Наступила тишина, а затем стало слышно развевание знамен, которые легкое дуновение воздуха то поднимало, то обвивало вокруг древков. Тем временем враг подошел так близко, что можно было рассмотреть его взглядом.
  Это была первая волна; не сам Хмельницкий с ханом, а разведывательный отряд, состоявший из тридцати тысяч отборных татар, вооруженных луками, мушкетами и саблями. Взяв в плен полторы тысячи человек, посланных за провизией, они плотной массой двинулись из Вишневца; затем, растянувшись длинным полумесяцем, начали объезжать с противоположной стороны Старый Збараж.
  Принц, убедившись, что это всего лишь вечеринка, приказал кавалерии выйти из укреплений. Послышались голоса командиров; полки начали двигаться и выходить из-за крепостных валов, как пчелы из улья. Вскоре равнина наполнилась людьми и лошадьми. Издалека было видно, как капитаны объезжают эскадроны и выстраивают их в боевой порядок. Лошади игриво фыркали, и иногда по рядам разносилось их ржание. Затем из этой массы выдвинулись два эскадрона татар и казаков и двинулись легкой рысью; их луки тряслись на плечах, а шапки блестели. Они ехали молча, и во главе их ехал рыжий Вершул, конь которого вставал на дыбы под ним, как дикий, подбрасывая в воздух передние копыта, словно желая вырваться из удил и сразу броситься в гущу событий. Небесная синева не была запятнана ни облачком; день был ясный, прозрачный, и нападавшие были видны как на ладони.
  В это время со стороны Старого Збаража показался небольшой обоз князя, которому не удалось пробиться с войском и который изо всех сил спешил спастись от захвата татарами. Действительно, это не ускользнуло от их внимания, и длинный полумесяц быстро двинулся к нему. Крики “Аллах!” долетели до ушей пехоты на крепостных валах; эскадроны Вершула вихрем устремились на помощь.
  Но полумесяц прибыл к обозу раньше и в одно мгновение опоясал его, словно черной лентой; и одновременно несколько тысяч орды с неземным воем развернулись, чтобы таким же образом окружить Вершула. Здесь можно было бы отметить опыт Вершула и мастерство его солдат.
  Видя, что они окружают его справа и слева, он разделил свои силы на три части и бросился в стороны; затем он разделил их на четыре, затем на две; и каждый раз врагу приходилось поворачивать всем своим строем, потому что впереди у него не было противника, а его крылья были уже сломлены. В четвертый раз они встретились грудь в грудь; но Вершул ударил изо всех сил в самое слабое место, прорвался и сразу оказался в тылу врага, которого оставил, и как буря помчался к поезду, невзирая на преследование.
  Старые солдаты, наблюдавшие за этим с крепостных валов, стояли, уперев закованные в броню руки в бока, и кричали: “Пусть пули поразят их, только капитаны принца ведут войска в таком стиле!”
  Тогда Вершул ударил острым клином по кольцу, окружавшему табор, и пронзил его, как стрела пронзает человека. В мгновение ока он оказался в центре поля. Теперь вместо двух сражений бушевало одно, но еще более упорное. Это было изумительное зрелище. В центре равнины находился небольшой табор, похожий на движущуюся крепость, выбрасывающую длинные полосы дыма и изрыгающую огонь; снаружи - черный и бешено движущийся рой, когда один гигантский вихрь сменял другой, лошади убегали без всадников; внутри - шум, гам и грохот орудий. В одном месте одни прорывались сквозь других, в другом они боролись не переставая. Как дикий кабан, загнанный в угол, защищается своими белыми клыками и рвет разъяренных собак, так и табор посреди тучи татар отчаянно защищался, надеясь, что из лагеря придет помощь более значительная, чем помощь Вершула.
  Вскоре на поле боя замелькали красные мундиры драгун Кушеля и Володыевского. Можно было бы сказать, что это красные листья цветов, гонимые ветром. Они бросились к татарской туче и исчезли в ней, как в черном лесу; так что некоторое время они были невидимы, но шум усилился. Войска недоумевали, почему принц сразу не послал достаточно сил на помощь окруженным; но он медлил, желая показать, что именно он послал, и таким образом поднять их мужество и подготовить к еще большим опасностям.
  Однако огонь в таборе ослабевал; было очевидно, что у них не было времени заряжать ружья или стволы мушкетов нагрелись. Крики татар все усиливались; поэтому принц подал сигнал, и три эскадрона гусар - один (его гвардии) под командованием Скшетуского, второй под командованием красноставского старосты, третий королевский эскадрон под командованием Пигловского — устремились к
  сражение в лагере. Они ударили по ним, как ударяет топор; они сразу прорвали кольцо татар, отбросили их назад, рассеяли, прижали к лесу, снова рассеялись и отогнали их более чем на милю от лагеря. Маленький табор благополучно проник в укрепления под радостные крики и гром пушек.
  Однако татары, почувствовав, что Хмельницкий и хан преследуют их, не исчезли совсем, а появились снова с криками “Аллах!”
  скакали галопом по всему лагерю, занимая одновременно дороги, хайвеи и деревни, из которых вскоре к небу стали подниматься столбы черного дыма. Многие из их стрелков приблизились к окопам; против них тотчас же бросились солдаты князя и квартальные солдаты, поодиночке и группами, особенно из татарских, валашских и драгунских эскадронов.
  Вершул не смог принять участия в стычках, поскольку, защищая табор, был шесть раз ранен в голову и лежал в палатке как мертвый. Володыевский, красный как рак, хотя и нетронутый, все еще неудовлетворенный, занял свое место и первым вышел на поле. Эти стычки, на которые пехота и тяжелая кавалерия смотрели из лагеря как на зрелище, продолжались до вечера.
  Иногда превосходила одна сторона, иногда другая; они сражались группами или поодиночке; пленников брали живыми. Но пан Михал, как только он ударил кого-нибудь и прикончил его, снова повернулся, и его красный мундир закружился над всем полем боя. Наконец Скшетуский издали указал на него Ланцкоронскому как на диковинку, потому что всякий раз, когда он встречался с татарином, можно было сказать, что в этого человека попала молния. Заглоба, хотя и вне пределов слышимости
  Пана Михаила, подбадривал его криками с крепостного вала. Время от времени он оборачивался к солдатам, стоявшим вокруг, и говорил: —
  “ Смотрите, джентльмены! Я научил его обращаться с саблей. Молодец! Если он пойдет дальше, с Божьей помощью, то скоро сравняется со мной”.
  Но теперь солнце зашло, и каждый стрелок начал медленно отступать с поля, на котором остались только трупы лошадей и людей.
  Из города донеслись первые звуки "Аве Мария”.
  Постепенно наступала ночь; темнота все еще не наступала, потому что костры в окрестностях давали свет. Горели Залосцице, Барзинце, Люблянки, Стриевка, Кретовице, Зарудзие, Вахловка; и вся окрестность, насколько хватал глаз, пылала в одном пожаре. Дым в ночи стал красным; на розовом фоне неба засияли звезды.
  Тучи птиц с оглушительным шумом поднимались из лесов, зарослей и прудов, кружили в воздухе, освещенные пламенем, и были похожи на летящие языки пламени. Скот в лагере, напуганный необычным зрелищем, начал жалобно мычать.
  “Не может быть, - говорили друг другу старые солдаты в окопах, - чтобы татары из этого отряда устроили такие пожары; наверняка Хмельницкий с казаками и всей ордой наступает”.
  Это были не пустые предположения, поскольку накануне пан Сераковский сообщил, что запорожский гетман и хан находятся в тылу этого отряда. Поэтому их ожидали с уверенностью.
  Солдаты все до единого были в окопах; горожане - на крышах и башнях; сердца всех были неспокойны; женщины рыдали в церквях, протягивая руки к пресвятому причастию. Неопределенность, хуже всего на свете, неизмеримой тяжестью давила на город, замок и лагерь.
  Но это длилось недолго. Еще не совсем опустилась ночь, когда на горизонте показались первые шеренги казаков и татар; затем вторая, третья, десятая, сотая, тысячная. Вы бы сказали, что все леса и рощи внезапно оторвались от своих корней и двинулись на Збараж. Тщетно искал глаз конец этих рядов; насколько хватало взгляда, толпы людей и лошадей чернели вдали, исчезая в дыму и пожарах. Они двигались подобно облакам или подобно саранче, которая покрывает всю страну своей ужасной движущейся массой. До них донесся угрожающий гул человеческих голосов, похожий на шум ветра в лесу среди ветвей вековых сосен; затем, остановившись примерно в миле с четвертью от них, они начали устраиваться на ночлег и разводить костры.
  “Вы видите огни, - шептали солдаты, - они простираются дальше, чем может пройти лошадь за один переход”.
  “ Иисус и Мария! ” обратился Заглоба к Скшетускому. “Я говорю вам, что во мне живет лев, и я не испытываю тревоги; но я хотел бы, чтобы сверкающая молния сокрушила их всех до наступления утра. Как дорог мне Бог, их слишком много.
  Разве что, возможно, в долине Иосафата не будет большей толпы. И скажите мне, чего хотят эти негодяи? Разве каждому из них, собратьям по собаке, не было бы лучше дома, мирно работая своим крепостным на своей земле? В чем наша вина, если Бог сделал нас дворянами, а их отбросами, и приказал им повиноваться? Тьфу! Я вне себя от ярости. Я человек кроткий, мягкий, как пластырь; но пусть они не возбуждают во мне гнев! У них было слишком много свободы, слишком много хлеба; они размножились, как мыши в амбаре; и теперь они до смерти хотят добраться до кошек. Ах, подождите! Здесь есть один кот по имени Ереми, а другого зовут Заглоба. Как вы думаете, вступят ли эти двое в переговоры? Если бы мятежники сдались с повиновением, тогда их жизни могли бы быть дарованы, не так ли? Одна вещь постоянно беспокоит меня— достаточно ли в лагере провизии? О, к дьяволу! Смотрите, джентльмены, пожары за пожарами, и все еще пожары! Пусть черная смерть обрушится на такую толпу!”
  - Зачем говорить о договорах, - сказал Скшетуский, - когда они думают, что мы все у них в руках и доберемся до нас завтра?
  “Но они нас не достанут, не так ли?” - спросил Заглоба.
  “ Что ж, на то воля Божья. В любом случае, поскольку принц здесь, им будет нелегко.
  “ Вы действительно утешили меня. Меня волнует не то, что им это далось нелегко, а то, что это не должно даться вообще.
  “Для солдата немалое удовольствие не отдавать свою жизнь даром”.
  “ Верно, верно! Но пусть молния поразит все дело, а вместе с ним и ваше утешение!
  В этот момент подошли Подбипента и Володыевский.
  “Говорят, что казаков с ордой полмиллиона”, - сказал литовец.
  - Жаль, что ты лишился языка, - сказал Заглоба. - ты принес хорошие вести.
  “ Их легче убить в бою, чем в поле, ” мягко продолжал пан Лонгин.
  “Теперь, когда наш князь и Хмельницкий наконец встретились, не будет и речи о переговорах. Либо мастер, либо монах.[18] Завтра будет судный день, ” сказал Володыевский, потирая руки.
  Он был прав. В той войне два самых страшных льва еще не стояли лицом к лицу. Один сокрушил гетманов и военачальников; другой - могущественных казацких атаманов. По стопам обоих шла победа; каждый был ужасом для своих врагов. Но чья сторона будет весомее в прямом столкновении? Это должно было решиться сейчас. Вишневецкий смотрел с укреплений на бесчисленные мириады татар и казаков и тщетно старался охватить их взглядом. Хмельницкий смотрел с поля боя на замок и лагерь, думая в душе: “Мой самый страшный враг там; когда я покончу с ним, кто сможет противостоять мне?”
  Нетрудно было догадаться, что конфликт между этими двумя мужчинами будет долгим и упорным, но результат не вызывал сомнений. Этот князь в Лубнах и Вишневце стоял во главе пятнадцатитысячного войска, считая лагерную прислугу; в то время как за крестьянским вождем следовали толпы от Азовского моря и Дона до устья Дуная. Хан тоже шел с ним во главе крымской, белогородской, ногайской и добруджийской орд; с ним шли люди, жившие по притокам
  Днестр и Днепр, люди из низовий и бесчисленный сброд из степей, оврагов, лесов, городов, хуторов, деревень и хуторских хозяйств, и все, кто раньше служил в частных полках или полках короны; черки, [19] валахи, силистрийцы, румелийцы, турки, отряды сербов и болгар также были в этом войске. Могло показаться, что новое переселение народов покинуло унылые жилища в степях и двинулось на запад, чтобы завоевать новые земли и основать новое королевство.
  Таково было соотношение борющихся сил — горстка против легионов, остров против моря. Неудивительно, что у многих сердца бились с тревогой. Не только в этом городе, не только в этом уголке страны, но и во всем Содружестве они смотрели на эту одинокую траншею, окруженную потоком диких воинов, как на могилу великих рыцарей и их могучего вождя.
  Точно так же смотрел на это и Хмельницкий, ибо едва в его лагерях разожгли костры, как казацкий посланец начал размахивать белым флагом перед окопами, трубить в трубу и призывать не стрелять.
  Охранники сразу же пошли и привели его.
  “От гетмана князю Ереме”, - сказал он им.
  Принц еще не спешился и стоял на бастионе с лицом спокойным, как небо. Пламя отражалось в его глазах и заливало розовым светом его нежное белое лицо. Казак, стоявший перед лицом принца, лишился дара речи; ноги его задрожали, и дрожь пробежала по телу, хотя он был старым степным волком и пришел как посланник.
  “ Кто вы? ” спросил принц, устремив на него свой спокойный взгляд.
  — Я сотник Сокол, от гетмана.
  -А зачем вы пришли? - спросил я.
  Сотник начал отвешивать поклоны, низкие, как стремена князя. “Прости меня, господи! Я говорю то, что мне приказано. Я ни в чем не виноват”.
  - Говори смело!
  - Гетман приказал мне сообщить вам, что он прибыл в Збараж в качестве гостя и завтра посетит вас в замке.
  - Скажи ему, что не завтра, а именно сегодня я устраиваю пир в замке.
  - ответил принц.
  Действительно, час спустя из мортир прогремели салюты, раздались радостные крики; все окна замка засияли тысячью сверкающих огней.
  Хан, услышав залпы пушек, звуки труб и барабанов, вышел перед шатром в сопровождении своего брата Нуреддина, султана Галги, Тугай-бея и многих мурз, а позже послал за Хмельницким.
  Гетман, хотя и был пьян, появился тотчас. Поклонившись и приложив пальцы ко лбу, бороде и груди, он ждал вопроса.
  Хан долго смотрел на замок, сияющий вдалеке, как гигантский фонарь, и слегка кивнул головой. Наконец он провел рукой по своим
  жидкую бороду, которая двумя длинными прядями падала на его шубу из шкуры ласки, и спросил, указывая на сверкающие окна:
  - Запорожский гетман, что это? - спросил я.
  “Могущественнейший царь, - ответил Хмельницкий, - это князь Ерема устраивает пир”.
  Хан был поражен. - Пир?
  “Завтра он устраивает пир по убитым”, - сказал Хмельницкий.
  В этот момент из замка прогремели новые залпы, зазвучали трубы, и смешанные крики достигли достойных ушей хана. “Бог един!” - пробормотал он. “В сердце этого неверного - лев”. И после минутного молчания добавил: “Я бы предпочел быть с ним, чем с тобой”.
  Хмельницкий дрогнул. Он заплатил за незаменимую татарскую дружбу и, кроме того, не был уверен в своем ужасном союзнике. Любая прихоть хана, и все
  орды могли бы обратиться против казаков, которые были бы потеряны безвозвратно. Хмельницкий знал это, знал также, что хан помогает ему на самом деле ради добычи, подарков и несчастных пленников, и, все еще считая себя законным монархом, в душе стыдился становиться на сторону восстания против короля, на сторону такого “Хмеля”
  против такого Вишневецкого. Казацкий гетман часто напивался, не только по привычке, но и от отчаяния.
  “Великий монарх, - сказал он, - Ереми - твой враг. Это он отнял у татар Приднепровье; он вешал, убивал мурз, как волков на деревьях, для устрашения; он намеревался прийти в Крым с огнем и мечом”.
  “А разве ты не причинил вреда улусам?” - спросил хан.
  - Я твой раб.
  Синие губы Тугай-бея задрожали. У него был среди казаков смертельный враг, который в свое время изрубил на куски целого чамбула и чуть не взял его в плен. Имя этого человека подступало к его губам от неумолимой власти мстительных воспоминаний; он не сдержался и начал рычать вполголоса: “Бурлай! Бурлай!”
  - Тугай-бей, - немедленно сказал Хмельницкий, - вы с Бурлаем по высокому и мудрому приказу хана в прошлом году облили водой свои мечи.
  Новый артиллерийский залп из замка прервал дальнейший разговор.
  Хан вытянул руку и описал ею круг, охватывающий Збараж, город, замок и ров. “Завтра это будет моим?”
  - спросил он, обращаясь к Хмельницкому.
  “Завтра они умрут там”, - ответил Хмельницкий, не сводя глаз с замка. Затем он снова поклонился и коснулся рукой своего лба, бороды и груди, считая разговор оконченным.
  Хан закутался в свою шубу из шкуры ласки - ночь была прохладной, хотя и июльской, — и сказал, поворачиваясь к палатке: “Уже поздно!”
  Затем все начали кивать, словно движимые единой силой, и он медленно и с достоинством направился к палатке, повторяя вполголоса: “Бог един!”
  Хмельницкий тоже удалился и по дороге к себе пробормотал: “Я отдам тебе замок, город, добычу и пленников; но Ереми будет моим, даже если мне придется заплатить за него своей жизнью”.
  Постепенно огни начали тускнеть и гаснуть, постепенно глухой гул тысяч голосов затих; но то тут, то там слышались выстрелы из мушкетов или крики татарских пастухов, гнавших своих лошадей на пастбище.
  Затем эти голоса смолкли, и сон охватил бесчисленные легионы татар и казаков.
  Но в замке был пир и разгул, как на свадьбе. В лагере все ожидали, что завтра разразится буря. Действительно, толпы черни, казаков, татар и других диких воинов, шедших вместе с Хмельницким, двигались с раннего утра и приближались к траншеям, как темные тучи, накатывающие на вершину горы. Солдаты, хотя накануне они тщетно пытались сосчитать костры, теперь оцепенели при виде этого моря голов. Это был еще не настоящий штурм, а осмотр поля боя, укреплений, рва, валов и всего польского лагеря. И как вздувшаяся морская волна, которую ветер подгоняет издалека, катится, надвигается, встает на дыбы, пенится, с ревом ударяется, а затем отступает, так и они наносили удары то в одном, то в другом месте, отступали и наносили снова, как бы испытывая сопротивление, как бы желая убедиться, не сокрушит ли сам вид их численности дух врага раньше, чем они сокрушат тело.
  Они тоже стреляли из пушек, и ядра начали густо падать на лагерь, откуда был дан ответ из восьмифунтовых пушек и стрелкового оружия. В то же время на крепостных валах появилась процессия со святейшим причастием, чтобы освежить оцепеневших солдат. Священник Муховецкий нес позолоченное чудовище; держа его обеими руками над лицом и иногда высоко поднимая, он двигался под балдахином, спокойный, с закрытыми глазами и аскетичным лицом. Рядом с ним шли два священника, поддерживая его под руки, — Яскольский, капеллан гусарского полка, знаменитый солдат своего времени, в военном искусстве не уступавший любому военачальнику; и Жабковский, тоже бывший солдат, гигантский бернардинец, уступавший по силе только пану Лонгину во всем лагере. Посохи балдахина поддерживали четыре дворянина, среди которых был и Заглоба; перед балдахином шли молодые девушки с милыми лицами, разбрасывая цветы. Они прошли по всей длине крепостного вала, а за ними и армейские офицеры. Сердца солдат воспрянули, к ним пришла смелость, огонь вошел в их души при виде чудовища, сияющего, как солнце, при виде спокойствия священника и этих дев, одетых в белое. Ветерок разносил усиливающийся запах благовоний, сжигаемых в кадильницах; головы всех были смиренно склонены. Муховецкий время от времени поднимал чудовище и свои глаза к небу и нараспев произносил гимн:
  “Перед столь великим таинством”.
  Мощные голоса Яскольского и Жабковского продолжали: “Мы падаем ниц”, и вся армия запела: “Пусть старый закон уступит место новому закону с его заветом!” Глубокий пушечный гул сопровождал гимн, и время от времени мимо пролетали ядра, с ревом пролетая над балдахином и священниками; иногда ядра, ударяясь ниже, в крепостные стены, разбрасывали землю по
  народ, так что Заглоба извивался и прижимался к посоху. Страх особенно отразился на его волосах. Когда процессия остановилась для молитвы, воцарилась тишина, и было отчетливо слышно, как летят шары, словно большие птицы в стае. Заглоба только еще больше покраснел; ксендз Яскольский посмотрел на поле боя и, не в силах сдержаться, пробормотал: “Им следовало бы разводить цыплят и держаться подальше от пушек!” потому что, по правде говоря, у казаков были очень плохие артиллеристы, и он, как бывший солдат, не мог спокойно смотреть на такую неуклюжесть и напрасную трату пороха. Они снова двинулись дальше, пока не достигли другого конца крепостных валов, где враг не оказывал большого давления. Пытаясь тут и там, особенно со стороны западного пруда, проверить, не удастся ли им посеять панику, татары и казаки, наконец, отступили на свои позиции и остались на них, не выслав даже стрелков. Тем временем процессия полностью освежила умы осажденных.
  Было очевидно, что Хмельницкий ждал прибытия своего табора; тем не менее он был настолько уверен, что первого настоящего штурма будет достаточно, что едва приказал вырыть несколько траншей для пушек и не предпринял других земляных работ, чтобы угрожать осажденным. Табор прибыл на следующий день и занял свое место рядом с лагерем, повозка за повозкой, в несколько десятков рядов длиной в милю, от Верняков до Дембини. Вместе с ним пришли и новые силы, а именно, великолепная запорожская пехота, почти равная турецким янычарам в штурмах и атаках и гораздо более боеспособная, чем казаки или чернь.
  Памятный день, вторник, 13 июля, прошел в лихорадочных приготовлениях с обеих сторон. Не было никаких сомнений в том, что нападение состоится, ибо
  трубы, барабаны и литавры с самого рассвета били тревогу в казацком лагере; у татар большой священный барабан, называемый балт, гремел подобно грому. Наступил вечер, тихий и ясный, но от обоих прудов и Гнезны поднимался тонкий туман; наконец на небе замерцала первая звезда.
  В этот момент шестьдесят казачьих пушек взревели в один голос; бесчисленные легионы со страшным криком бросились на крепостные валы, и начался штурм. Солдатам, стоявшим на крепостном валу, показалось, что земля задрожала у них под ногами; самые старые не помнили ничего подобного.
  “ Иисус и Мария! - что это? - спросил Заглоба, стоя рядом со Скшетуским среди гусар в промежутке между валами. - Это не люди, идущие против нас.
  - Конечно, вы знаете, что это не люди; враг гонит быков вперед, чтобы мы могли потратить на них первые выстрелы.
  Старый аристократ стал красным, как свекла, глаза его вылезли из орбит, а изо рта сорвалось одно слово, в котором заключались вся ярость, весь ужас, все, о чем он мог думать в тот момент: “Негодяи!”
  Быки, словно обезумевшие, подгоняемые дикими полуголыми пастухами с дубинками и горящими головнями, обезумели от страха; они бежали вперед с ужасным мычанием, то сбиваясь в кучу, то спеша дальше, то разбегаясь или поворачивая назад; подгоняемые криками, обжигаемые огнем, хлестаемые сыромятными ремнями, они снова устремлялись к крепостным валам. Наконец пушки Вурцеля начали изрыгать железо и огонь; затем дым скрыл свет, воздух покраснел, перепуганный скот был словно пронзен ударом молнии. Половина из них упала, и по их телам перешагнул враг.
  Впереди бежали пленники с мешками песка, чтобы засыпать ров; сзади их кололи пиками и опаляли ружейным огнем. Это были крестьяне из окрестностей Збаража, которые не смогли укрыться в городе до схода лавины, — как молодые мужчины, так и старики и женщины.
  Все бросились вперед с воплями, мольбами, воздеванием рук к небу и мольбами о пощаде. Волосы встали дыбом от этого воя, но в тот час жалость была мертва на земле. С одной стороны пики казаков входили им в плечи; с другой - ядра вурцеля месили несчастных, картечь разрывала их на куски, прокладывала между ними борозды. Они бежали дальше, падали, снова поднимались и шли вперед, потому что казачья волна толкала их — казака, турка и татарина. Вскоре ров наполнился телами, кровью и мешками с песком; наконец он выровнялся, и враг с криком бросился через него.
  Полки продвигались вперед один за другим; при свете пушечного огня было видно, как офицеры подталкивают новые полки к крепостным валам.
  Самые отборные люди бросились к квартирам и войскам Ереми, поскольку Хмельницкий знал, что в этот момент будет оказано наибольшее сопротивление. Поэтому выступили курены Сечи, а за ними грозные люди Переяслава с
  Лобода. Воронченко повел черкасский полк, Кулак — Карвовский полк, Нечай — брацлавский, Степка -Уманский, Мрозовецкий - корсунский полк; также пошли люди Кальника и сильный полк Белоцеркова, всего пятнадцать тысяч человек, и с ними сам Хмельницкий, в огне, красный, как сатана, подставляющий под пули свою широкую грудь, с лицом льва и глазами орла, - в хаосе, дыму, неразберихе, резне и буре, в огне, наблюдающий за всем , заказывая все подряд.
  За запорожцами шли дикие донские казаки; затем черкесы, сражавшиеся на ножах; Тугай-бей вел отборных ногайцев; за ними Субахази, белгородские татары; затем Курдлук, смуглые астраханцы, вооруженные гигантскими луками и стрелами, одна из которых была почти равна копью. Они следовали друг за другом так близко, что горячее дыхание тех, кто шел сзади, обдувало шеи тех, кто шел впереди.
  Сколько из них пало, прежде чем добрались до рва, заполненного телами пленников, кто скажет, кто расскажет? Но они достигли его, пересекли и начали карабкаться на крепостной вал. Тогда вы бы сказали, что та звездная ночь была ночью Страшного Суда. Пушка, неспособная поразить ближайшего, вела непрерывный огонь по дальним рядам.
  Бомбы, описывая в воздухе огненные дуги, падали с адским хохотом, зажигая яркий день во тьме. Немецкая пехота с польскими сухопутными полками и рядом с ними спешившиеся драгуны Вишневецкого поливали огнем и свинцом лица и грудь казаков.
  Первые шеренги хотели отступить, но, прижатые сзади, они не могли; они умирали на месте. Под ногами наступающих брызнула кровь.
  Крепостной вал становился скользким; руки, ноги и грудь скользили по нему.
  Мужчины хватались за него и снова падали, окутанные дымом, черные от сажи, изрезанные, не обращая внимания на раны и смерть. Местами они дрались холодным оружием. Люди были словно вне себя от ярости, с оскаленными зубами и залитыми кровью лицами. Живые сражались поверх дрожащей массы раненых и умирающих. Команд не было слышно; ничего не было слышно, кроме общего и страшного рева, в котором слились все звуки — гром орудий, кашель раненых, стоны и свист бомб.
  Эта гигантская борьба без пощады продолжалась целые часы. Вокруг вала возвышался другой вал из трупов, который препятствовал приближению нападавших. Запорожцы были изрублены почти на куски, люди Переяслава лежали бок о бок вокруг крепостных валов; Карвовский, Брацлавский и Уманский полки были уничтожены; но другие продолжали наступать, подталкиваемые сзади гвардией гетмана, турками-румелийцами и татарами Урум-бея. Но в рядах нападавших поднялся беспорядок, когда польская сухопутная пехота, немцы и драгуны не отступили ни на шаг. Тяжело дыша, истекая кровью, увлеченные яростью битвы, обливаясь потом, полубезумные от запаха крови, они рвали друг друга на врага, подобно тому, как разъяренные волки бросаются на стадо овец. В этот момент Хмельницкий снова двинулся в наступление с остатками своих первых полков и со всеми силами, пока еще нетронутыми, белоцерковских татар, турок и черкесов.
  Перестали греметь пушки с крепостных валов и сверкать бомбы; по всей длине западного вала были слышны только выстрелы ручного оружия. Выстрелы вспыхнули снова. Наконец, ружейный огонь тоже прекратился.
  Сражающихся окутала тьма. Ни один глаз не мог разглядеть, что там происходит, но что-то поворачивалось в темноте, словно гигантское тело чудовища, бьющееся в конвульсиях. Даже по крикам нельзя было сказать, были ли это звуки триумфа или отчаяния. Временами эти звуки тоже прекращались, и тогда слышался только один безмерный стон, как будто он раздавался со всех сторон, из-под земли, над землей, в воздухе, все выше и выше, как будто духи со стонами улетали с этого поля боя. Но это были короткие паузы: после такого момента рев и завывания усилились с еще большей силой, становясь все более хриплыми и неземными.
  Затем снова прогремел ружейный огонь. Махницкий с остальной пехотой шел на помощь измотанным полкам. В задних рядах казаков зазвучали трубы, призывающие к отступлению.
  Наступила пауза; казачьи полки отошли на фарлонг от крепостных валов и стояли, защищенные трупами своих людей. Но не прошло и получаса, как Хмельницкий снова ринулся в атаку и в третий раз поторопил своих людей.
  Но на этот раз князь Ереми появился на крепостном валу сам, верхом на коне.
  Узнать его было нетрудно, потому что знамя и бунчук гетмана были
  над его головой развевались, а перед ним и позади него несли несколько десятков факелов, сиявших кроваво-красными отблесками. Они немедленно открыли по нему артиллерийский огонь, но неуклюжие канониры послали ядра далеко за Гниезну, а он стоял спокойно и смотрел на приближающиеся облака.
  Казаки замедлили шаг, словно зачарованные этим зрелищем. “Yeremi!
  Ереми!” - пронесся тихий ропот, подобный дуновению ветерка, по глубоким рядам. Стоя на крепостном валу среди кроваво-красных факелов, этот ужасный принц казался им великаном из народной легенды; поэтому дрожь пробежала по их усталым конечностям, и они сотворили руками крестное знамение.
  Он стоял неподвижно. Он поманил меня позолоченным жезлом, и тотчас же в воздухе раздался зловещий свист бомб, которые упали в наступающие ряды. Войско изогнулось, как смертельно раненный дракон; крик ужаса прокатился от одного конца шеренги до другого.
  “ Бегом! бегом! - скомандовали казачьи полковники.
  Темная масса со всей силы бросилась к крепостному валу, под которым можно было укрыться от бомб; но они не прошли и половины
  промежуток, когда принц, всегда видимый как на ладони, повернулся немного к западу и снова поманил его своим жезлом.
  По этому сигналу со стороны пруда, через пространство между ним и крепостными валами, начала продвигаться кавалерия и в мгновение ока высыпала на берег. При свете бомб были прекрасно видны большие знамена гусар Скшетуского и Зацвилиховского, драгун Кушеля и Володыевского и татар князя во главе с Розворовским. Вслед за ними выдвинулись еще новые полки княжеских казаков и валахов из Быховца. Не только Хмельницкий, но и последний сторонник казачества в лагере в одно мгновение понял, что отважный вождь решил бросить всю свою кавалерию во фланг врагу.
  В этот момент трубы протрубили отступление в рядах казаков.
  “Лицом к кавалерии! Лицом к кавалерии!” - послышались встревоженные голоса.
  Хмельницкий пытался одновременно изменить фронт своих войск и защититься от кавалерии кавалерией. Но времени не было. Прежде чем он успел выстроить свои ряды, полки принца двинулись в путь, двигаясь словно на крыльях, с криками “Убивайте! убивай!” с шелестом знамен, свистом плюмажей и железным бряцанием оружия. Гусары вонзили свои копья в стену противника, а сами последовали за ним, как ураган, опрокидывая и сокрушая все на пути. Никакая человеческая сила, никакое командование, никакой лидер не могли удержать пехоту, на которую обрушился их первый натиск. Дикая паника охватила отборную гвардию гетмана. Люди Белоцеркова побросали свои мушкеты, пики, косы, сабли и, прикрывая головы руками, в бессильном ужасе, со звериным ревом бросились на
  Татары в тылу. Но татары встретили их градом стрел. Поэтому они бросились на фланг и побежали вдоль табора под огнем пехоты и пушек Вурцеля, покрывая землю так густо, что редко когда один не падал на другого.
  Но теперь дикий Тугай-бей, которому помогали Субахази и Урум-мурза, в ярости отразил натиск гусар. Он не надеялся прорваться; он хотел просто сдержать их, пока силистрийские и румелийские янычары не построятся в четырехугольник и не защитят людей Белоцеркова от первой паники. Он бросился на них, как в дым, и летел в первых рядах, не как предводитель, а как простой татарин; он рубил и убивал, выставляя себя напоказ вместе с другими. Кривые сабли ногайцев зазвенели по кольчугам и нагрудникам, и вой воинов заглушил все остальные голоса. Но они не могли выстоять. Сдвинутые с места, раздавленные страшной тяжестью железных всадников, против которых они не привыкли стоять открытым фронтом, они были отброшены к янычарам, изрублены длинными мечами, сброшены с седел, проткнуты, сбиты с ног, скручены, как ядовитые рептилии; но они защищались с таким упорством, что фактически наступление гусар было остановлено. Тугай-бей мчался, как всепожирающее пламя, и ногайцы шли за ним, как волки за своей самкой.
  И все же они уступали дорогу, все чаще падая на равнину. Когда раздался крик
  Крик “Аллах!”, раздавшийся с поля боя и возвестивший о построении янычар, Скшетуский бросился на разъяренного Тугай-бея и ударил его по голове двуручным мечом. Но было очевидно, что либо рыцарь не восстановил всю свою силу, либо, возможно, шлем, выкованный в
  Дамаск выдержал удар; этого достаточно, чтобы лезвие повернулось на головке, а удар сбоку разлетелся на осколки. Но в тот же миг тьма застлала глаза Тугай-бея; он упал в объятия своих ногайцев, которые, схватив своего предводителя, бросились врассыпную со страшным шумом, подобно туче, уносимой сильным ветром. Вся кавалерия принца была тогда перед силистрийскими и румелийскими янычарами и обращенными в мусульманство сербами, которые вместе с янычарами образовали один большой четырехугольник и медленно отступали к табору фронтом к врагу, ощетинившись мушкетами, пиками, дротиками, боевыми топорами и мечами.
  Эскадроны драгун в доспехах и казаки принца неслись вперед, как вихрь; а в самом авангарде с ревом и тяжелым топотом шли гусары Скшетуского. Он мчался сам по себе в первой шеренге, а рядом с ним пан Лонгин на своей ливонской кобыле со своим ужасным палашом в руке.
  Красная лента огня пролетает от одного конца четырехугольника до другого; пули свистят в ушах всадников; то тут, то там стонет человек, то тут, то там падает лошадь. Линия кавалерии прорвана, но продвигается вперед, приближается. Теперь янычары слышат фырканье и прерывистое дыхание лошадей; четырехугольник выстраивается еще теснее и склоняет свою стену копий, удерживаемых жилистыми руками, против разъяренных атакующих. Сколько точек в этой стене? Сколькими смертями она угрожает рыцарям?
  Именно в этот момент некий гусар гигантских размеров в непреодолимом порыве бросается на стену четырехугольника; через мгновение передние ноги его огромного коня оказываются в воздухе; и рыцарь вместе со своим скакуном падает в середину толпы, раскалывая копья, опрокидывая людей, ломая, давя, круша. Как орел налетает на стаю белых куропаток, и они, пригнувшись перед ним робкой группкой, становятся добычей разбойника, который хватает их когтями и клювом, так и пан Лонгин Подбипента, падая в гущу врага, неистовствует со своим палашом. И никогда еще смерч не производил таких разрушений в молодом и густом лесу, какие он производит в толпе янычар. Он ужасен; его облик принимает сверхчеловеческие размеры. Его кобыла превращается в подобие дракона, извергающего пламя из ноздрей; а двуручный меч утраивается в руках рыцаря. Кислар-Бак, гигантский ага, бросается на него и падает, разрубленный надвое. Напрасно самые сильные мужчины протягивают руки, останавливая его своими копьями. Они умирают, словно пораженные молнией. Он топчет их, пробивается к самой плотной толпе, и когда он наносит удар, они падают, как трава под косой. Образовывается открытое пространство; слышен рев ужаса, —
  стоны, гром ударов, скрежет стали о шлемы и фырканье адской кобылы.
  “Див! див!"[20] закричали испуганные голоса.
  В это мгновение железная масса гусар во главе со Скшетуским обрушилась на ворота, открытые литовцем. Стены четырехугольника лопнули, как стены рушащегося дома, и толпы янычар бросились врассыпную.
  Это произошло не сразу, потому что ногайцы под командованием Субахази возвращались в бой, как кровожадные волки, а с другой стороны Хмельницкий, собрав людей Белоцеркова, шел на помощь янычарам; но теперь все было в замешательстве. Казаки, татары, сербы-отступники, янычары в величайшем беспорядке и панике бежали к таборам, не оказывая сопротивления. Кавалерия наседала на них, рубя по мере продвижения. Те, кто не погиб в течение первого фарлонга, погибли во втором.
  Преследование было настолько ожесточенным, что эскадроны шли впереди задних рядов беглецов; их руки устали от рубки. Беглецы побросали оружие, знамена, шапки и даже плащи. Белые шапки янычар покрывали поле боя, как снег. Все отборные силы пехоты, кавалерии, артиллерии Хмельницкого, вспомогательные татарские и турецкие дивизии образовали одну беспорядочную массу; обезумевшие, ослепленные ужасом, целые роты бежали перед одним человеком. Гусары, разбив пехоту и кавалерию, сделали свое дело; теперь драгуны и легкие эскадроны последовали их примеру и во главе с Володыевским и Кушелем расширили эту катастрофу, превзойдя всякое человеческое представление. Кровь покрывала ужасное поле боя и плескалась, как вода, под яростными ударами конских копыт, окропляя доспехи и лица рыцарей.
  Бегущие толпы отдыхали в центре своих таборов, когда трубы отозвали конницу принца. Рыцари возвращались с пением и радостными криками, пересчитывая по пути своими сверкающими саблями трупы врагов. Но кто мог краем глаза оценить масштабы поражения? Кто мог сосчитать все, когда в самой траншее лежали тела высотой в человеческий рост? У солдат словно кружилась голова от запаха
  запах крови и пота. К счастью, со стороны прудов дул довольно сильный бриз, который доносил запах до палаток врага.
  Так закончилась первая встреча грозного Ереми и Хмельницкого.
  Но штурм не закончился; ибо, пока Вишневецкий отражал атаки, направленные против правого крыла лагеря, Бурлай на левом фланге едва не стал хозяином крепостного вала. Молча окружив город и замок во главе своих воинов из Приднепровья, он продвинулся к восточному пруду и яростно напал на апартаменты Фирлея. Расквартированная там венгерская пехота не смогла противостоять атаке, так как валы у этого пруда еще не были достроены; первый эскадрон бежал со своим знаменем; Бурлай бросился в центр, а за ним и его люди, подобно неудержимому потоку. Победные крики донеслись до противоположного конца лагеря. Казаки, бросившись в погоню за беглыми венграми, рассеяли небольшой отряд кавалерии, захватили несколько пушек и приближались к жилищу бельского кастеляна, когда пан Пшиемский во главе нескольких немецких рот поспешил на помощь. Пронзив знаменосца одним ударом, он схватил знамя и бросился на врага. Затем немцы сошлись с казаками. Разгорелась страшная рукопашная схватка, в которой за превосходство боролись, с одной стороны, ярость и сокрушительная численность легионов Бурлая, с другой - храбрость старых львов Тридцатилетней войны. Напрасно Бурлай втискивался в самые плотные ряды сражающихся, как раненый дикий кабан. Ни презрение к смерти, с которым сражались казаки, ни их выносливость не могли остановить неудержимых немцев, которые, идя вперед стеной, наносили удары с такой силой, что сметали их с насиженных мест, теснили
  атаковал траншеи, уничтожил их и после получасовой борьбы отбросил за крепостной вал. Пшиемский, весь в крови, первым водрузил знамя на недостроенный бастион.
  Положение Бурлая было теперь отчаянным — ему пришлось отступать по той же дороге, по которой он пришел; и поскольку Ереми разгромил нападавших на своем правом фланге, он мог легко отрезать всю дивизию Бурлая. Верно, что Мрозовецкий пришел ему на помощь со своими корсунскими казаками; но в этот момент гусары Конецпольского при поддержке Скшетуского, возвращавшегося после атаки на янычар, напали на Бурлая, до сих пор отступавшего в полном порядке.
  Единым натиском они рассеяли его силы, а затем начали страшную резню. Казакам, закрывшим дорогу в лагерь, была открыта только дорога на смерть. Некоторые, не прося пощады, защищались с отчаянием, группами или поодиночке; другие тщетно протягивали руки к кавалерии, которая подобно урагану проносилась над полем боя. Затем началось преследование, хитрость, одиночные бои, поиск врага, спрятавшегося в ямах или неровных местах. Теперь из окопов выбрасывали ведра со смолой, чтобы осветить поле боя. Они летели, как огненные метеоры с пылающими гривами. С помощью этих красных отблесков они добили оставшихся приднепровских казаков.
  Субахази, проявивший в тот день чудеса храбрости, бросился на помощь казакам, но храбрый Марек Собеский, староста Красностава, остановил его
  сраженный наповал, как лев останавливает дикого буйвола, Бурлай увидел теперь, что спасения ему нет ни с какой стороны. Но, Бурлай, ты любил свою казацкую славу превыше жизни; поэтому ты не искал спасения. Другие убегали в темноте, прятались в проломах, проскальзывали между лошадиными копытами; но он все еще искал врага. Он собственноручно сразил пана Домбку и пана Русицкого, а также молодого льва пана Аксака, того самого, который покрыл себя бессмертной славой при Константинове; затем пана Савицкого; затем он вместе уложил двух крылатых гусар на их родной земле. Наконец, увидев дворянина огромных размеров, мчащегося по полю и ревущего, как зубр, он прыгнул вперед и бросился на него, как сверкающее пламя.
  Заглоба, ибо это был он, взревел от страха еще громче и обратил своего коня в бегство. Те волосы, что у него остались, встали дыбом у него на голове, но он все еще не терял присутствия духа. Стратагемы проносились в его голове подобно молнии, и в то же время он взревел изо всех сил: “Кто верит в Бога!” - и, как вихрь, устремился к самой густой массе польской кавалерии. Бурлай оттягивал его сбоку, как тетива тетиву лука. Заглоба закрыл глаза, и в его голове зазвучал голос: “Я сейчас погибну со своими блохами!” Он услышал позади себя топот лошади, увидел, что никто не спешит ему на помощь, что спасения нет и что никакая другая рука, кроме его собственной, не сможет вырвать его из хватки Бурлая. Но в этот последний момент, почти в предсмертной агонии, его отчаяние и ужас внезапно переросли в ярость; он взревел так, как никогда не мычал ни один дикий бык, и, развернув лошадь, бросился на своего противника.
  “ Вы преследуете Заглобу! ” крикнул он, наступая с обнаженной саблей.
  В этот момент из окопов полетела новая партия горящих ведер со смолой, и вспыхнул свет. Бурлай увидел и был поражен. Он не был поражен, услышав это имя, потому что никогда в жизни раньше его не слышал; но он был поражен, когда узнал в человеке, у которого незадолго до этого пировал в Ямполе, друга Богуна. Но как раз этот неудачный момент неожиданности погубил храброго предводителя казаков, ибо, прежде чем он опомнился, Заглоба ударил его в висок и одним ударом сбросил с лошади.
  Это было на виду у всей армии. Радостный крик гусар ответил на крик ужаса казаков, которые, увидев смерть своего старого черноморского льва, потеряли остатки мужества и отказались от всякого сопротивления. Те, кого Субахази не спас, погибли все до единого; в ту ужасную ночь пленных взято не было.
  Субахази бежал в лагерь, преследуемый Собеским и легкой кавалерией. Атака по всей линии траншей была отбита; только возле казачьего табора кавалерия, посланная принцем в погоню, все еще действовала.
  Крик торжества и радости потряс весь лагерь атакованных, и могучие крики вознеслись к небесам. Окровавленные солдаты, покрытые потом, пылью, черные от пороха, с разгневанными лицами и все еще сдвинутыми бровями, с
  огонь, все еще не угасший в их глазах, стоял, опершись на оружие, хватая грудью воздух, готовый снова ринуться в бой, если возникнет необходимость. Но кавалерия тоже постепенно возвращалась после кровавой жатвы под табором. Затем на поле выехал сам князь, а за ним командиры, знаменосец Марек Собеский и Пшиемский. Вся эта блестящая свита медленно продвигалась вдоль укреплений.
  “Да здравствует Ереми!” - выкрикнула армия. “Да здравствует наш отец!”
  Принц, без шлема, склонил голову и поводил дубинкой во все стороны.
  “ Благодарю вас, господа, благодарю вас! ” повторил он чистым, звенящим голосом.
  Затем он повернулся к Пшиемскому. “Эта траншея, - сказал он, - занимает слишком много места”.
  Пшиемский кивнул головой в знак согласия.
  Победоносные вожди проехали от западного пруда до восточного, осматривая поле битвы, повреждения, нанесенные крепостным валам врагом, и сами крепостные стены.
  Сразу же после свиты князя солдаты, охваченные энтузиазмом, понесли Заглобу на руках в лагерь, как величайшего завоевателя того времени. Поднятый двадцатью крепкими руками, появился силуэт воина, который, багровый, обливающийся потом, размахивал руками, чтобы удержать равновесие, и кричал изо всех сил:
  “Ha! Я задал ему перцу. Я притворился, что убегаю, чтобы заманить его. Он больше не будет лаять на нас, брат-собака! Было необходимо показать пример молодым людям. Ради Бога, будьте осторожны, или вы дадите мне упасть и убьете меня! Держитесь крепче, вам есть за что держаться! Можете мне поверить, я работал с ним. Сегодня всякая шваль набрасывалась на дворян; но у них есть свои. Будьте осторожны! Черт возьми, отпусти меня!”
  “Да здравствует он, да здравствует!” - закричали вельможи.
  “ К принцу с ним! ” повторили другие.
  “Долгих лет жизни ему! долгих лет жизни ему!”
  Запорожский гетман, ворвавшись в свой лагерь, взревел, как раненый дикий зверь; он разорвал на груди плащ и изуродовал лицо. Офицеры, избежавшие поражения, окружили его в мрачном молчании, не сказав ни слова утешения, и безумие почти унесло его прочь.
  На губах у него выступила пена; он уперся каблуками в землю и обеими руками рвал на себе волосы.
  “Где мои полки, где мои герои?” - спросил он хриплым голосом. “Что я скажу хану, какому Тугай-бею?" Отдайте мне Ереми! Пусть насадят мою голову на кол!”
  Офицеры мрачно молчали.
  “Почему прорицатели обещали победу? Долой головы ведьм! Почему они сказали, что я должен позвать Ереми?”
  Обычно, когда рев этого льва сотрясал лагерь, полковники молчали; но теперь, когда лев был побежден, растоптан и удача, казалось, покинула его, поражение придало наглости офицерам.
  “ Тебе не выстоять против Ереми, ” пробормотал Степка.
  “Вы уничтожаете нас и самих себя”, - добавил Мрозовецкий.
  Гетман бросился на них, как тигр. “А кто получил Желтую Воду, кто Корсунь, кто Пилавци?”
  - Вы! - грубо ответил Воронченко. - но Вишневецкого там не было.
  Хмельницкий рвал на себе волосы. “Я обещал хану ночлег в замке сегодня ночью!” - взвыл он в отчаянии.
  На это Кулак ответил: “То, что ты обещал хану, касается твоей головы.
  Берегись, чтобы она не упала с твоей шеи; но не толкай нас на штурм, не губи рабов Божьих! Окружите поляков траншеями, возведите валы вокруг своих пушек, или горе вам!”
  “Горе вам!” - повторяли мрачные голоса.
  “Горе вам!” - ответил Хмельницкий.
  И так они беседовали, грозные, как раскаты грома. Наконец Хмельницкий пошатнулся и бросился на охапку овечьих шкур, покрытых ковром, в углу палатки. Полковники стояли вокруг него, понурив головы, и долгое время длилось молчание. Наконец гетман поднял глаза и хрипло крикнул: “Горалка!”
  “Ты не будешь пить! - сказал Выговский. - Хан пошлет за тобой”.
  В то время хан находился примерно в пяти милях от поля битвы, не имея представления о происходящем. Ночь была тихой и теплой. Он сидел в палатке среди мулл и аги в ожидании новостей; ожидая, он ел финики со стоявшего рядом серебряного блюда. Время от времени он смотрел на усыпанное звездами небо и бормотал: “Мохаммед Розулла!”
  Тем временем Субахази на взмыленном коне ворвался внутрь, запыхавшийся и весь в крови. Он спрыгнул с седла и, быстро приблизившись, начал кланяться, ожидая вопроса.
  “ Говори! ” сказал хан с набитым финиками ртом.
  Эти слова жгли рот Субахази, как пламя, но он не осмеливался произносить их без обычных титулов. Поэтому он начал следующим образом, непрерывно кланяясь:
  — Могущественнейший хан всех орд, внук Мухаммеда, абсолютный монарх, мудрый повелитель, удачливый повелитель, повелитель древа, прославляемого от востока до запада, повелитель цветущего дерева...
  Тут хан махнул рукой и перебил его. Увидев кровь на лице Субахази и в его глазах боль, скорбь и отчаяние, он выплюнул недоеденные финики себе на руку и отдал их одному из мулл, который воспринял их как знак необычайной чести и начал есть. Хан сказал: "
  “ Говори быстро, Субахази, и мудро! Лагерь неверующих взят?
  “Бог этого не давал”.
  -Поляки? - спросиля.
  “Победоносный”.
  - Хмельницкий?
  “Избитый”.
  -Тугай-бей?
  “Ранен”.
  “Бог един!” - сказал хан. “Сколько правоверных отправилось в Рай?”
  Субахази поднял руку и указал окровавленной ладонью на сверкающие небеса. “Столько же, сколько этих огней у подножия Аллаха”, - торжественно сказал он.
  Тяжелое лицо хана побагровело; ярость схватила его за грудь.
  “Где эта собака, - спросил он, - которая обещала, что я буду спать сегодня ночью в замке?" Где тот ядовитый змей, которого Бог растопчет моей ногой? Пусть он предстанет передо мной и даст отчет в своих отвратительных обещаниях”.
  Несколько мурз поспешили к Хмельницкому. Хан мало-помалу успокоился и наконец сказал: “Бог един!” Затем он повернулся к Субахази.
  “У тебя на лице кровь!”
  “Это кровь неверующего”, - ответил воин.
  “Расскажи, как ты пролил его, и утешь наш слух храбростью верующих”.
  Тут Субахази начал подробно рассказывать обо всем сражении, восхваляя храбрость Тугай-бея, Галги, Нуреддина; он не умолчал ни о Хмельницком, ни о других, но восхвалял его так же, как и других, — только воля Божья и ярость неверующих были причинами поражения. Но одно обстоятельство поразило хана в этом повествовании, а именно, что они не стреляли в татар в начале битвы и что кавалерия принца атаковала их только тогда, когда они, наконец, встали на пути.
  “Аллах! они не хотели войны со мной, - сказал хан, - но теперь слишком поздно”.
  Так оно и было на самом деле. Князь Ереми с самого начала битвы запретил стрелять в татар, желая внушить солдатам, что переговоры с ханом уже начались и что орды стоят на стороне толпы только для вида. Только позже, силой событий, дело дошло до встречи с татарами.
  Хан покачал головой, размышляя в этот момент, не лучше ли было бы все же обратить оружие против Хмельницкого, когда сам гетман внезапно предстал перед ним. Хмельницкий был теперь спокоен и подошел с высоко поднятой головой, смело глядя в глаза хану; на его лице были изображены отвага и коварство.
  “ Приближайся, предатель! ” приказал хан.
  “Приближается гетман казачества, и он не предатель, а верный союзник, которому вы обещали помощь не только в победе”,
  - сказал Хмельницкий.
  “ Иди переночуй в замке! Иди вытаскивай столбы из траншей, как ты мне обещал!
  “Великий хан всех орд!” - сказал Хмельницкий властным голосом,
  “ты могуществен и, кроме султана, самый могущественный на земле; ты мудр и могущественен, но можешь ли ты выпустить стрелу из своего лука к звездам или можешь измерить глубину моря?”
  Хан посмотрел на него с удивлением.
  “Вы не можете, ” продолжал Хмельницкий с еще большей силой, “ так же как и я не могу измерить всю гордость и дерзость Ереми! Если бы я мог вообразить, что он не испугается тебя, о хан, что он не будет покорен при виде тебя, не будет бить челом перед тобой, но поднимет свою дерзкую руку на твою особу, прольет кровь твоих воинов и оскорбит тебя, о могущественный монарх, а также самого ничтожного из твоих мурз, — если бы я мог осмелиться подумать об этом, я бы проявил презрение к тебе, которого я чту и люблю”.
  “ Аллах! ” воскликнул хан, удивляясь все больше и больше.
  “Но я скажу вам вот что, ” продолжал Хмельницкий с возрастающей уверенностью в голосе и манерах. - Вы велики и могущественны; народы и монархи от востока до запада склоняются перед вами и называют вас львом; один Ерема не падает ниц перед вашей бородой. Если же вы не уничтожите его, если вы не свернете ему шею и не поедете верхом на его спине, ваша сила напрасна, ваша слава пуста; ибо они скажут, что один польский князь обесчестил крымского царя и не понес наказания, — что он больше, что он могущественнее вас”.
  Наступило глухое молчание; мурзы, аги и муллы смотрели на лицо хана, как на солнце, затаив дыхание в груди. Он сидел с закрытыми глазами и думал. Хмельницкий опирался на свою дубинку и уверенно ждал.
  “Ты сказал это”, - ответил наконец хан. “Я сверну шею Ереми; я сяду ему на спину, как на лошадь, чтобы от востока до запада не говорили, что неверующий пес опозорил меня”.
  “Аллах велик!” - воскликнули мурзы в один голос.
  Радость вспыхнула в глазах Хмельницкого. Одним шагом он предотвратил гибель, нависшую над его головой, и превратил сомнительного союзника в самого
  верный. В каждый момент этот лев знал, как превратиться в змею.
  Оба лагеря до поздней ночи были так же активны, как пчелы, согретые весенним солнцем в период роения, в то время как на поле битвы спали — бесконечным и вечным сном - рыцари, пронзенные копьями, разрубленные мечами, пронзенные стрелами и пулями. Взошла луна и начала свой путь над полем смерти, отражалась в лужах застывшей крови, каждое мгновение выхватывала из темноты новые груды убитых, отходила от одних тел, тихо подходила к другим, заглядывала в открытые и безжизненные глазные яблоки, освещала посиневшие лица, обломки сломанного оружия, трупы лошадей; и лучи ее бледнели, временами очень бледнели, словно ужасаясь тому, что они видели.
  По полю бегали тут и там, поодиночке и небольшими группами, некие зловещие фигуры — приверженцы лагеря и слуги, пришедшие пограбить убитых, как шакалы преследуют львов. Но в конце концов суеверный страх прогнал их прочь. Было что-то ужасное и таинственное в этом поле, покрытом трупами, в этом спокойствии человеческих форм, недавно оживших, и в той безмолвной гармонии, с которой поляки, турки, татары и казаки лежали бок о бок. Временами ветер шелестел в кустах, росших над полем, и солдатам, наблюдавшим в окопах, казалось, что это души убитых кружат над их телами. Рассказывали, что, когда в Збараже пробило полночь, над всем полем, от оплота поляков до табора казаков, с шумом поднялась, словно бесчисленная стая птиц. В воздухе также слышались плачущие голоса, громкие вздохи, от которых у мужчин волосы вставали дыбом, и стоны. Те, кому еще предстояло пасть в этой борьбе и чьи уши были более открыты крикам из-за пределов земли, ясно слышали, как польские духи, улетая, кричали: “Пред очами Твоими, Господи, мы отпускаем наши грехи”, а казаки стонали: “О Христос, о Христос, помилуй нас!” Как они пали
  в войне братьев они не могли лететь прямо к вечному свету, но были обречены летать где-то в темной дали и парить на ветру над этой долиной слез, рыдать и стенать по ночам, пока не получат полного прощения своих проступков, — пока не получат прощение у ног Христа и забвение своих грехов.
  Но в то время сердца людей еще больше ожесточились, и ни один ангел мира не пролетел над полем боя.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА LVIII.
  На следующее утро, еще до того, как солнце рассеяло свои золотые лучи по небу, польский лагерь окружил новый защитный вал. Старые валы занимали слишком много места. Оборона и оказание взаимной помощи внутри них были затруднены. Ввиду этого князь и пан Пшиемский решили окружить войска более узкими укреплениями. Они работали энергично, как гусары, так и все остальные полки и лагерная прислуга. Только в три часа ночи сон смыкал глаза усталых рыцарей, но в этот час все, кроме стражников, спали как убитые. Враг тоже потрудился, а затем после недавнего поражения надолго затих. В тот день штурма не ожидалось.
  Скшетуский, пан Лонгин и Заглоба сидели в своей палатке, пили пиво, сдобренное кусочками сыра, и рассказывали о трудах прошедшей ночи с тем удовлетворением, которое свойственно солдатам после победы.
  “ У меня есть привычка ложиться перед вечерней дойкой и вставать с рассветом, как это делали древние, - сказал Заглоба, - но на войне это трудно! Ты спишь, когда можешь, и встаешь, когда тебя будят. Мне досадно, что мы должны утруждать себя такой ерундой; но ничего не поделаешь, такая
  - это "таймс". Мы им хорошо заплатили вчера; если они устроят такой пир в пару раз больше, они не захотят нас будить”.
  “Вы не знаете, много ли наших пало?” - спросил Подбипента.
  “ О, не так много; нападающих всегда больше. Ты не так опытен в этом, как я, потому что ты не прошел через столько войн.
  Нам, старым солдатам, нет необходимости считать тела; мы можем оценить их количество по самому сражению ”.
  “ Я буду учиться у вас, господа, ” дружелюбно сказал пан Лонгин.
  - Да, если у вас хватит ума; но я на это не очень надеюсь.
  “О, дайте нам мир!” - сказал Скшетуский. “Это не первая война Подбипенты.
  Дай бог передовым рыцарям действовать так, как он действовал вчера”.
  “Я сделал, что мог, - сказал литовец, - но не то, что хотел”.
  “И все же ваш поступок был неплох, - покровительственно сказал Заглоба, - и в том, что другие превзошли вас (тут он начал подкручивать усы), нет вашей вины”.
  Литовец слушал, опустив глаза, и вздыхал, думая о своем предке Стовейко и трех головах.
  В этот момент дверь палатки открылась, и быстро вошел пан Михал, радостный, как щегол ясным утром.
  “Ну, вот мы и пришли, - сказал Заглоба. - дай ему пива”.
  Маленький рыцарь пожал руки трем своим товарищам и сказал: “Видели бы вы, сколько мячей лежит на площади; это поражает воображение!
  Ты не можешь пройти мимо, не задев ни одного”.
  “ Я тоже это видел, ” сказал Заглоба, “ потому что, встав, я немного прошелся по лагерю. Все куры во Львовской губернии не снесут столько яиц за два года. О, как бы я хотел, чтобы это были яйца! Затем мы должны их поджарить; и вы должны знать, джентльмены, что я считаю тарелку с яичницей самой вкусной.
  величайший деликатес. Я прирожденный солдат, как и вы. Я охотно ем все вкусное, если только этого достаточно. И по этой причине я тоже больше рвусь в бой, чем сегодняшняя избалованная молодежь, которая не может съесть ничего необычного без того, чтобы не заболеть коликами ”.
  “Но вчера вы добились успеха с Бурлаем”, - сказал Володыевский. “Победить Бурлая таким способом! При жизни я не ожидал от тебя такого, а он был воином, известным по всей Украине и Турции”.
  “ Неплохая работа, не правда ли? - удовлетворенно спросил Заглоба. “ Не первая, не первый раз, пан Михал. Я вижу, мы все искали семена мака на дне бушеля; но мы нашли четыре, и еще таких четырех вы не смогли бы найти во всем Содружестве. Если бы я отправился с вами, джентльмены, и с нашим принцем во главе, мы могли бы добраться даже до Стамбула! Только подумать! Скшетуский убил Бурдабута, а вчера Тугай-бея.
  “ Тугай-бей не убит, ” перебил его полковник. “Я почувствовал, что сабля поворачивается в моей руке; затем они разняли нас”.
  “ Все едино; не перебивай меня, пан Ян! Пан Михал зарубил Богуна под Варшавой, как мы уже говорили...
  “ Об этом лучше не упоминать, ” перебил литовец.
  “ Что сказано, то сказано, ” ответил Заглоба, “ хотя я предпочел бы не упоминать об этом. Но я иду дальше: вот пан Подбипента из Мышекишек, который закончил Пулян, а я Бурлай. Не скрою от вас, однако, что я отдал бы все это за одного Бурлая; и это, возможно, потому, что мне приходилось с ним ужасно работать. Он был дьяволом, а не казаком. Если бы у меня были законно рожденные сыновья, подобные ему, я бы оставил им великолепное имя. Мне только любопытно узнать, что скажут его Величество король и сейм, когда наградят нас,
  — которые больше живут на сере и селитре, чем на чем-либо другом.
  - Был рыцарь, более великий, чем все мы, - сказал пан Лонгин, - и никто не знает его имени и не упоминает его.
  “ Хотел бы я знать, кто это был — один из древних? ” оскорбленно спросил Заглоба.
  - Нет; это был тот человек, брат, который при Тшциане сбил короля Густава Адольфа с ног его конем и взял его в плен.
  “ Я слышал, это было в Пучеке, ” перебил Володыевский.
  “Но король вырвался от него и убежал”, - сказал Скшетуский.
  “ Он это сделал, ” сказал Заглоба, закрывая глаза. “ Я кое-что знаю об этом деле, поскольку служил тогда под началом Конецпольского, отца знаменосца.
  Скромность не позволила этому рыцарю назвать свое собственное имя, поэтому никто его не знает; и поверьте мне, Густав Адольф был великим воином, —
  почти равный Бурлаю; но в рукопашной схватке с Бурлаем мне пришлось потяжелее. Это я тебе говорю”.
  “Это значит, что вы свергли Густава Адольфа?” - спросил Володыевский.
  “ Хвастался ли я этим, пан Михал? Тогда пусть это останется незамеченным. Сегодня мне есть чем похвастаться; нет нужды вспоминать старые времена! Это отвратительное пиво ужасно гремит в желудке, и чем больше в нем сыра, тем хуже оно гремит. Я предпочитаю вино, хотя, слава Богу, оно у нас есть!
  Возможно, скоро у нас не будет даже пива. Священник Жабковский говорит мне, что у нас, вероятно, будет скудный паек; и он тем более обеспокоен, что у него живот размером с амбар. Он редкий бернардинец, в которого я отчаянно влюбилась. В нем больше от солдата, чем от монаха. Если он ударит человека по морде, ты можешь заказать ему гроб прямо на месте”.
  “ Но, - сказал Володыевский, - я еще не сказал вам, как красиво вел себя священник Яскольский прошлой ночью. Он расположился в том углу башни с правой стороны замка и наблюдал за битвой. Вы должны знать, что он удивительно хороший стрелок. Сказал он Жабковскому: ”Я не буду стрелять в казаков, потому что они, в конце концов, христиане, хотя их поступки отвратительны Господу; но татар, - сказал он, - я терпеть не могу"; и поэтому он осыпал татар перцем и попортил около полутора десятков из них во время битвы".
  “Хотел бы я, чтобы все священники были такими, как он, - вздохнул Заглоба, - но наш Муховецкий только воздевает руки к небу и плачет, потому что льется так много христианской крови”.
  “ Но дайте нам мир, ” серьезно сказал Скшетуский. “Муховецкий - святой человек, и у вас есть лучшее доказательство этого в том, что, хотя он и не старший из этих двоих, они преклоняются перед его достоинством”.
  “Я не только не отрицаю его святости, - возразил Заглоба, - но и полагаю, что он смог бы обратить в свою веру самого хана. О, господа, его величество хан, должно быть, настолько безумен, что вши на нем встают на дыбы от страха. Если у нас будут переговоры с ханом, я пойду с уполномоченными. Мы с ханом старые знакомые. Когда-то я ему очень нравился. Возможно, теперь он вспомнит меня.
  “Они наверняка выберут для переговоров Яницкого, - сказал Скшетуский, - потому что он говорит по-татарски так же хорошо, как по-польски”.
  “ И я тоже. Мы с мурзами знакомы так же хорошо, как беломордые лошади. Они хотели отдать мне своих дочерей, когда я был в Крыму, чтобы у меня были прекрасные внуки, так как в те дни я был молод и не заключал пакта конвента со своей невинностью, как Подбипента. Я разыгрывал множество розыгрышей”.
  “Ах, противно его слушать!” - сказал пан Тоска, опуская глаза.
  “ И ты повторяешь одно и то же, как дрессированный скворец. Ясно, что ботвиньи еще не очень хорошо знакомы с человеческой речью.
  Дальнейший разговор был прерван шумом за палаткой. Поэтому рыцари вышли посмотреть, что происходит. Множество солдат стояло на крепостных валах, осматривая местность вокруг, которая за ночь значительно изменилась и все еще менялась у них на глазах. Казаки не бездействовали со времени последнего штурма; они соорудили бруствер и установили на нем пушки, более длинные и дальнобойные, чем какие-либо в польском лагере; они начали обходы, зигзаги и подходы.
  Издалека эти насыпи выглядели как тысячи гигантских
  кротовые холмы; весь склон поля был покрыт ими; свежевырытая земля чернела повсюду в траве, и повсюду кишели работающие люди. Красные шапки казаков сверкали на передних валах.
  Князь стоял на стройке вместе с Собеским и Пшиемским. Немного ниже Фирлей осматривал казачьи укрепления в бинокль и сказал Остророгу:
  “ Враг начинает регулярную осаду. Я вижу, что мы должны отказаться от обороны в траншеях и идти к замку.
  Князь Ереми услышал эти слова и сказал, склонившись сверху к смотрителю: “Сохрани нас Бог от этого, ибо мы по собственному выбору попали бы в ловушку. Это место, где мы можем жить или умереть”.
  “Я тоже так считаю, даже если бы мне приходилось убивать по Бурлаю каждый день”, - вставил Заглоба. “Я протестую от имени всей армии против мнения бельского кастеляна”.
  “ Это дело тебя не касается! ” сказал принц.
  “ Тише! прошептал Володыевский, дергая его за рукав.
  “Мы истребим их в этих укрытиях, как кротов, - сказал Заглоба, - и я прошу ваше светлейшее высочество позволить мне совершить первую вылазку. Они уже знают меня, и они узнают меня лучше”.
  “ С вылазкой! - сказал принц и наморщил лоб. “ Подождите минутку! Ночи теперь поначалу темные.” Тут он повернулся к Собескому, Пшиемскому и командирам и сказал: “Я прошу вас, господа, прийти на совет”.
  Он покинул укрепленный пункт, и все офицеры последовали за ним.
  “ Ради всего святого, что вы делаете? ” спросил Володыевский. “ Что это значит? Ведь вы не знаете службы и дисциплины, раз вмешиваетесь в разговор своих начальников. Принц - человек с мягкими манерами, но во время войны с ним шутки плохи”.
  “ О, это пустяки, пан Михал! Конецпольский, отец, был свирепым львом и очень полагался на мои советы; и пусть меня сегодня съедят волки, если не по этой причине он дважды победил Густава Адольфа. Я знаю, как разговаривать с магнатами. Разве вы не видели теперь, как был поражен принц, когда я посоветовал ему совершить вылазку? Если Бог дарует победу, то на чьей она будет службе, — чьей? Он будет твоим?”
  В этот момент подошел Зацвилиховский. “Что это? Они все грызут и грызут, как стадо свиней!” - сказал он, указывая на поле.
  “Хотел бы я, чтобы это были свиньи”, - сказал Заглоба. “Свиная колбаса была бы дешевой, но их падаль не годится для собак. Сегодня солдатам пришлось вырыть колодец в покоях Фирлея, потому что вода в восточном пруду испортилась из-за тел. К утру у братьев-собак вырвалась желчь, и все они поплыли. Теперь, в следующую пятницу, мы не сможем употреблять рыбу, потому что рыба съела свою мякоть”.
  - Верно, - сказал Зацвилиховский. - Я старый солдат, но я никогда не видел столько трупов, разве что под Хотимом, при нападении янычар на наш лагерь.
  - Говорю тебе, ты еще увидишь их больше.
  - Я думаю, что сегодня вечером или до вечера они снова двинутся в шторм.
  - Но я говорю, что они оставят нас в покое до завтра.
  Едва Заглоба закончил говорить, как над бруствером расцвели длинные белые клубы дыма, и над укреплением полетели пули.
  “ Вот! ” воскликнул Зацвилиховский.
  “О, они ничего не смыслят в военном искусстве!” - сказал Заглоба.
  Старый Зацвилиховский был прав. Хмельницкий начал регулярную осаду. Он перекрыл все дороги и пути отхода, отобрал пастбища, соорудил подходы и брустверы, проложил зигзаги возле лагеря, но не отказался от атак. Он решил не давать покоя осажденным; изводить, пугать, держать их в постоянной бессоннице и давить на них до тех пор, пока их оружие не выпадет из окоченевших рук. Поэтому вечером он нанес удар по кварталам Вишневецкого, но с не лучшим результатом, чем накануне, тем более что казаки не продвинулись с
  такая оперативность. На следующий день стрельба не прекращалась ни на мгновение. Зигзаги были уже так близко, что ружейный огонь достигал крепостных валов; земляные укрепления дымились, как маленькие вулканы, с утра до вечера. Это было не генеральное сражение, а непрерывная стрельба. Осажденные иногда выбегали с крепостных валов; тогда в схватке сошлись сабли, цепы, косы и копья. Но едва в строю пало несколько казаков, как бреши тут же заполнились новыми людьми. Солдаты не имели отдыха ни на минуту в течение всего дня; и когда наступил желанный закат, начался новый общий штурм. О вылазке не следовало и думать.
  В ночь на 16 июля два доблестных полковника —Гладкий и Небаба
  — напали на апартаменты принца и потерпели ужасное поражение.
  Три тысячи лучших казаков полегли на поле боя; остальные, преследуемые Собеским, бежали к табору, побросав оружие и пороховницы.
  Столь же неудачный результат постиг Федоренко, который, воспользовавшись густым туманом, едва не захватил город на рассвете. Пан Корф отбил его во главе немцев; затем Собеский и Конецпольский изрубили беглецов почти на куски.
  Но это было ничто по сравнению с ужасным нападением 19 июля. Предыдущей ночью казаки возвели перед квартирами Вишневецкого высокую насыпь, с которой пушки большого калибра вели непрерывный огонь. Когда день подошел к концу и на небе появились первые звезды, десятки тысяч человек бросились в атаку. В то же время появилось несколько десятков ужасных машин, похожих на башни, которые медленно подкатывались к укреплениям. По бокам от них поднимались мосты, похожие на чудовищные крылья, которые должны были быть переброшены через рвы; их верхушки дымились,
  сверкающий и ревущий от выстрелов маленьких пушек, ружей и мушкетов.
  Эти башни двигались среди роя голов, как гигантские командиры,
  — то краснеющий в огне орудий, то исчезающий в дыму и темноте.
  Солдаты издали указывали друг другу на них, перешептываясь:
  “Это ‘передвижные башни’. Мы - люди, которых Хмельницкий собирается размолоть этими ветряными мельницами”.
  “Посмотри, как они катятся с шумом, подобным раскату грома!”
  “ По ним из пушки! По ним из пушки! ” кричали некоторые.
  На самом деле артиллеристы принца посылали в эти ужасные машины шар за шаром, бомбу за бомбой; но поскольку они были видны только тогда, когда разряды освещали темноту, шары большую часть времени пролетали мимо них.
  Между тем плотная масса казаков надвигалась все ближе и ближе, подобно черной волне, набегающей в ночи с далекого морского простора.
  “Уф! ” сказал Заглоба в кавалерийском полку под Скшетуским. - Мне жарко, как никогда в жизни. Ночь такая душная, что на мне нет ни единой сухой нитки.
  Дьяволы изобрели эти машины. Дай Бог, чтобы земля разверзлась под ними, ибо эти негодяи мне как кость в горле, — аминь! Мы не можем ни есть, ни спать. Условия жизни собак лучше, чем у нас. Уф! как жарко!”
  Было действительно душно; к тому же воздух был насыщен выделениями тел, разлагавшихся в течение нескольких дней по всему полю. Небо было затянуто черной и низкой пеленой облаков. Над Збаражем нависла гроза. Тела солдат под мышками покрылись потом, а их груди тяжело дышали от напряжения. В этот момент в темноте загрохотали барабаны.
  “Они нападут немедленно”, - сказал Скшетуский. “Вы слышите барабан?”
  “ Да. Я бы хотел, чтобы дьяволы барабанили по ним! Это чистое отчаяние!”
  “Рубить! рубить!” - ревела толпа, устремляясь к крепостным валам.
  Битва бушевала по всей длине вала. Они одновременно нанесли удар по Вишневецкому, Ланцкоронскому, Фирлею и Остророгу, так что один не мог оказать помощь другому. Казаки, разгоряченные горелкой, пошли еще яростнее, чем во время предыдущих штурмов, но встретили еще более доблестное сопротивление. Героический дух их предводителя вдохнул жизнь в солдат. Грозная четвертная пехота, сформированная из мазовцев, сражалась с казаками, так что они основательно смешались с ними. Они сражались ружейными прикладами, кулаками и зубами. Под ударами упорных мазовцев пало несколько сотен великолепной запорожской пехоты. Битва становилась все более и более отчаянной по всей линии. Стволы мушкетов жгли руки солдат, у них перехватывало дыхание, голоса командиров застревали у них в горле от криков. Собеский и Скшетуский обрушились со своей кавалерией на казацкий фланг, растоптав целые полки.
  Час шел за часом, но атака не ослабевала; ибо Хмельницкий в мгновение ока заполнил большие бреши в казацких рядах новыми людьми.
  Татары усилили шум, одновременно посылая тучи стрел в обороняющихся солдат; люди сзади гнали толпу на штурм дубинками и кнутами из сыромятной кожи. Ярость боролась с яростью, грудь ударялась о грудь, человек сходился с человеком в тисках смерти. Они боролись, как бушующие волны моря борются с островным утесом.
  Внезапно земля задрожала; все небеса были объяты синим пламенем, как будто Бог больше не мог видеть ужасы людей. Ужасный грохот заглушил крики сражающихся и грохот пушек. Затем небесная артиллерия начала свои еще более ужасные выстрелы. Раскаты грома раздавались со всех сторон, от
  с востока на запад. Казалось, что небо лопнуло вместе с тучей и покатилось на головы сражающихся. Мгновениями весь мир казался единым пламенем; мгновениями все были слепы во тьме, и снова красноватые зигзаги молний разрывали черную завесу. Смерч налетел раз за разом, сорвал тысячи шапок, вымпелов и флагов и в мгновение ока разметал их по полю боя.
  Один за другим загремели раскаты грома; затем последовал хаос раскатов, вспышек, вихря, огня и тьмы; небеса были такими же безумными, как и люди.
  Неслыханная буря бушевала над городом, замком, траншеями и табором. Сражение было остановлено. Наконец небесные врата открылись, и на землю полились не ручьи, а дождевые реки. Потоп скрыл свет; ничего нельзя было разглядеть ни на шаг впереди. В канаве плавали тела. Казачьи полки, отказавшись от штурма, бежали один за другим к табору; идя наугад, они натыкались друг на друга и, думая, что неприятель преследует, рассеялись в темноте; орудия и обозы с боеприпасами следовали за ними, застревая и опрокидываясь по пути. Вода подмывала казацкие земляные укрепления, ревела во рвах и зигзагами, заполняла укрытые места, хотя и снабженные рвами, и с ревом неслась по равнине, словно преследуя казаков.
  Дождь усиливался с каждой минутой. Пехота в траншеях покинула крепостные валы, ища укрытия под палатками. Но кавалерии Собеского и Скшетуского не было приказано отступать; они стояли друг за другом, словно в озере, и стряхивали воду со своих плеч. Буря начала постепенно стихать. После полуночи дождь полностью прекратился.
  Сквозь разрывы в облаках то тут, то там поблескивали звезды. Все еще
  прошел час, и вода немного спала. Затем перед отрядом Скшетуского неожиданно появился сам князь.
  - Джентльмены, - осведомился он, - ваши кошельки не промокли?
  “ Сухо, светлейший князь! ” ответил Скшетуский.
  “ Так точно! слезай за мной, двигайся по воде к этим машинам, засыпь в них порох и подожги. Ступай тихо! Собеский поедет с тобой.
  “Согласно приказу!” - ответил Скшетуский.
  Тут принц заметил промокшего Заглобу. “Вы просили разрешения отправиться на вылазку; теперь идите с этим”, - сказал он.
  “Ах, дьявол, вот тебе и пальто!” - пробормотал Заглоба. “Это все, чего мне не хватало”.
  Полчаса спустя два отряда рыцарей, двести пятьдесят человек, по пояс в воде с саблями в руках, поспешили к этим ужасным подвижным башням казаков, стоявшим примерно в половине фарлонга от траншеи. Одной дивизией командовал "лев из львов” Марек Собеский, староста Красностава, который и слышать не хотел о том, чтобы оставаться в траншее; другой - Скшетуский. Слуги следовали за рыцарями с ведрами смолы, факелами и порохом. Они шли тихо, как волки, крадущиеся темной ночью к овчарне.
  Володыевский отправился добровольцем вместе со Скшетуским, потому что пан Михал любил подобные экспедиции больше жизни. Он шагал по воде с радостью в сердце и саблей в руке. Рядом с ним шел Подбипента с обнаженным мечом, бросавшийся в глаза больше всех, потому что был на две головы выше самого высокого.
  Среди них, тяжело дыша, проталкивался Заглоба, бормоча с досадой и подражая словам князя:
  “ ‘Ты напрашивался на вылазку, иди с этим’. Хорошо! Собака не пошла бы на свадьбу по такой воде, как эта. Если я когда-нибудь посоветую вылазку в такую погоду, пусть я никогда в жизни не буду пить ничего, кроме воды! Я не утка, и мое брюхо - не лодка. Я всегда с ужасом относился к воде, и что это за вода, в которой варится крестьянская падаль?”
  “ Тихо! ” сказал Володыевский.
  “ Успокойся! Ты не крупнее пескаря, и ты умеешь плавать, тебе легко. Я говорю даже, что со стороны принца невежливо не давать мне покоя. После убийства Бурлая Заглоба сделал достаточно; пусть каждый сделает столько же, и пусть Заглоба успокоится, потому что вы будете симпатичной публикой, когда он уйдет. Ради Бога, если я упаду в яму, вытащите меня за уши, потому что я сразу же наполнюсь водой”.
  “ Тихо! ” сказал Скшетуский. - Казаки сидят в этих темных укрытиях; они услышат вас.
  “ Где? Что ты мне скажешь?
  - Там, на тех холмах, под землей.
  “ Это все, чего мне не хватало! Пусть яркая молния поразит...
  Володыевский остановил последние слова, зажав рот Заглобы рукой, потому что до укрытий оставалось всего пятьдесят ярдов. Рыцари действительно шли молча, но вода плескалась у них под ногами; к счастью, снова пошел дождь, и топот заглушал шум их шагов.
  Охранников в убежищах не было. Кто мог ожидать вылазки после штурма в такую бурю, когда сражающихся разделяло что-то вроде озера?
  Володыевский и пан Лонгин бросились вперед и первыми добрались до укрытия.
  Володыевский выронил саблю, прижал руку ко рту и закричал:
  - Эй, ребята! - крикнул я.
  “Что?” - ответили изнутри голоса казаков, очевидно, убежденных, что идет кто-то из казачьего табора.
  - Слава Богу! - ответил Володыевский. - Впустите нас!
  - Разве ты не знаешь дорогу?
  “Да”, - ответил Володыевский и, нащупав вход, прыгнул внутрь.
  Подбипента и еще несколько человек бросились за ним.
  В этот момент внутренность убежища огласилась испуганными криками людей; в то же мгновение рыцари с криками бросились к другому убежищу. В темноте слышались стоны и лязг стали; тут и там мимо проносились какие-то темные фигуры, другие падали на землю, затем донесся звук выстрела; но все это продолжалось не более четверти часа. Казаки, застигнутые врасплох по большей части глубоким сном, даже не защищались и были уничтожены прежде, чем успели схватиться за оружие.
  “ На маршевые башни! на маршевые башни! ” крикнул Собеский.
  Они поспешили к башням.
  “Сожгите их изнутри, потому что снаружи они мокрые!” - крикнул Скшетуский.
  Но выполнить приказ было нелегко. В этих башнях, построенных из сосновых досок, не было ни дверей, ни проемов. Казаки-артиллеристы поднимались на них по лестницам. Орудия, поскольку их можно было носить только меньшего калибра, были подвязаны веревками. Поэтому рыцари еще некоторое время бегали вокруг башен, тщетно рубя доски саблями или хватаясь руками за углы.
  К счастью, у слуг были топоры; они начали рубить. Собеский приказал им подложить под них ящики с порохом, приготовленным специально. Ведра со смолой, а также факелы были зажжены, и пламя начало лизать доски, мокрые снаружи, но полные смолы внутри.
  Однако до этого доски загорелись или порох взорвался.
  Пан Лонгин наклонился и поднял огромный камень, выкопанный казаками из земли. Четверо самых сильных мужчин не могли сдвинуть его с места; но он поднял его, и только при свете ведер со смолой было видно, что кровь прилила к его лицу. Рыцари онемели от изумления.
  “Он Геркулес! Да поразят его пули!” - воскликнули они, поднимая руки.
  Пан Лонгин подошел к еще не разожженной машине, наклонился и швырнул камень в самый центр стены.
  Присутствующие склонили головы, настолько громким был свист камня. Пазы были сломаны от удара; вокруг послышался грохот; башня изогнулась, как будто переломилась надвое, и с грохотом рухнула. Штабель бревен был залит смолой и мгновенно загорелся.
  Вскоре гигантское пламя осветило всю равнину. Непрерывно шел дождь, но огонь был слишком сильным, и эти движущиеся башни горели, к удивлению обеих армий, поскольку ночь была такой сырой.
  Степка, Кулак и Мрозовецкий поспешили из казацкого табора с несколькими тысячами человек тушить пожар. Столбы пламени и красного дыма взметнулись к небу, с каждым мгновением усиливаясь, и отразились в озерах и прудах, образовавшихся в результате бури на поле битвы.
  Рыцари начали возвращаться сомкнутыми рядами на вал. Даже на таком расстоянии их приветствовали радостными криками. Вдруг Скшетуский оглянулся, устремил взгляд в самую гущу толпы и громовым голосом крикнул: “Стой!”
  Пана Лонгина и маленького рыцаря среди возвращавшихся не было. Было очевидно, что, увлекшись азартом, они слишком долго оставались на последней башне и, возможно, обнаружили где-то спрятанных казаков; достаточно было того, что, по-видимому, они не заметили отступления.
  “ Назад! ” скомандовал Скшетуский.
  Собеский на другом конце провода не знал, что произошло, и побежал узнать. В этот момент показались два рыцаря, словно выросшие из-под земли, на полпути между башнями и другими рыцарями. Пан Лонгин со своим сверкающим палашом шагал гигантскими шагами, а рядом с ним рысью бежал пан Михал. Оба повернули головы к казакам, которые гнались за ними, как свора собак. В красном свете пламени вся погоня была прекрасно видна. Можно было бы сказать, что огромная лосиха со своими детенышами отступает перед толпой охотников, готовых в любой момент броситься на врага.
  “ Они будут убиты! По милости Божьей, вперед! ” крикнул Заглоба истошным голосом. “ Их убьют стрелами или из мушкетов! Клянусь ранами Христовыми, вперед!” И, не думая о том, что с минуты на минуту может начаться новое сражение, он вместе со Скшетуским и другими бросился на помощь с саблей в руке; он кололся, извивался, вскакивал, задыхался, плакал, трясся всем телом и мчался дальше, что оставалось у него на ногах и дыхании.
  Казаки, однако, не стреляли, потому что их мушкеты были мокрыми, а тетивы луков отсырели; они только наступали. Некоторые выдвинулись вперед и собирались подбежать, когда оба рыцаря, стоявшие в страхе, повернулись к ним и, издав страшный крик, высоко подняли сабли. Казаки остановились. Пан Лонгин со своим огромным мечом казался им каким-то сверхъестественным существом.
  Как два рыжевато-коричневых волка, сильно теснимые гончими, поворачиваются и показывают свои белые зубы, а собаки, скулящие поодаль, не осмеливаются броситься дальше, так и эти несколько раз оборачивались, и каждый раз их преследователи останавливались. Только один раз к ним подбежал человек, очевидно, более смелый по натуре, с косой в руке; но пан Михал прыгнул на него, как дикая кошка, и загрыз до смерти. Остальные ждали своих товарищей, которые плотным строем переходили на бег.
  Но шеренга казаков подходила все ближе и ближе, и Заглоба взлетел с саблей над головой, крича неземным голосом: “Убивайте! убей!”
  Затем с фальшборта донесся выстрел, и бомба, визжащая, как сова, описала в небе красную дугу и упала в плотную толпу; за ней вторая, третья, десятая. Казалось, что битва начнется заново. До осады Збаража подобные снаряды казакам были неизвестны, и в трезвом состоянии они ужасно их боялись, видя в них колдовство Ереми.
  Поэтому толпа на мгновение остановилась, затем разделилась надвое; бомбы разорвались, посеяв смерть и разрушения.
  “Спасайтесь! спасайтесь!” - раздались крики ужаса.
  Все разбежались. Пан Лонгин и Володыевский бросились в спасительные ряды гусар. Заглоба бросался на шею то одному, то другому и целовал
  нанесите их на щеки и глаза. Радость душила его, но он сдержался, не желая показывать мягкость своего сердца, и воскликнул:
  “ О, погонщики волов! Не скажу, что я люблю вас, но я беспокоился за вас! Вы так понимаете службу - плестись в тылу? Вас должны тащить за лошадьми по площади за ноги. Я буду первым, кто скажет принцу, чтобы он придумал для тебя наказание. Теперь мы пойдем спать. Спасибо Богу и за это! Этим собачьим братьям повезло, что они сбежали до бомбежек, потому что я должен был порубить их как капусту. Я предпочитаю сражаться, чем видеть, как гибнут мои друзья. Мы должны выпить сегодня вечером. Спасибо Богу и за это! Я подумал, что завтра мы должны спеть по тебе реквием. Но мне жаль, что драки не было, потому что у меня ужасно чешется рука, хотя я и давал им фасоль и лук в приютах”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I.
  Полякам пришлось возвести новые валы, чтобы сделать бесполезными земляные укрепления казаков и облегчить оборону их собственным сокращенным силам.
  Поэтому они копали всю ночь после штурма. По этому поводу казаки не бездействовали. Тихо приблизившись темной ночью с четверга на пятницу, они возвели вторую, гораздо более высокую стену вокруг лагеря. На рассвете все закричали и одновременно открыли огонь, и целых четыре дня и ночи они продолжали стрелять. С обеих сторон был нанесен большой урон, поскольку с обеих сторон лучшие артиллеристы подражали друг другу.
  Время от времени массы казаков и черни бросались в атаку, но не доходили до крепостных валов. Только ружейный огонь становился все жарче. Противник, располагая значительными силами, сменил действующие дивизии, отправив одни на отдых, а другие - в бой. Но в польском лагере не было людей для перемен; одни и те же люди должны были стрелять, бросаться на защиту в любой момент при опасности нападения, хоронить мертвых, рыть стены и возводить валы для лучшей защиты. Осажденные спали, или, скорее, дремали, на крепостных валах под огнем, в то время как ядра летели так густо, что каждое утро их можно было сметать с площади. Четыре дня никто не снимал одежды. Мужчины промокали под дождем, сохли на солнце, днем обгорали, а ночью мерзли. В течение четырех дней ни у кого из них не было во рту ничего теплого; они пили горелку, подмешивая в нее порошок для большей крепости; они грызли лепешки и рвали зубами твердое вяленое мясо; и все это в
  среди дыма и огня, свиста ядер и грома пушек. Получить удар по голове или телу ничего не значило; солдат обвязывал свою окровавленную голову отвратительным куском ткани и продолжал сражаться. Они были замечательными людьми,—
  в рваных мундирах, ржавом оружии, с разбитыми мушкетами в руках, с красными от бессонницы глазами; всегда начеку, всегда готовы к бою днем и ночью, в сырую погоду или в сухую; всегда готовы к бою.
  Солдаты были без ума от своего лидера, от опасности, от нападений, от ран и смерти. Некая героическая экзальтация овладела их душами; их сердца стали надменными, а умы черствыми. Ужас превратился для них в наслаждение. Разные полки боролись за первенство в переносе голода, бессонницы, тяжелого труда, отваги и ярости. Это было доведено до такой степени, что трудно было удерживать солдат на стенах; они бросались на врага, как волки, изголодавшиеся от голода, на овец. Во всех полках царила какая-то дикая радость. Если бы человек заикнулся о капитуляции, его разорвали бы на куски в мгновение ока. “Мы хотим умереть!” - повторяли все уста.
  Каждое распоряжение лидера выполнялось с молниеносной быстротой. Однажды случилось так, что князь во время вечернего обхода крепостных валов, услышав, что огонь четверти полка Лещинского ослабевает, подошел к солдатам и спросил: “Почему вы не стреляете?”
  - У нас кончился порох; мы послали в замок за добавкой.
  “ Вот он, ближе! - сказал принц, указывая на вражескую траншею.
  Едва он успел произнести эти слова, как весь отряд спрыгнул с вала, бросился на врага и подобно урагану обрушился на укрепление. Казаков забили дубинками из мушкетов и проткнули пиками, четыре пушки были утыканы шипами; и через полчаса солдаты, поредевшие, но победоносные, вернулись со значительным запасом пороха в бочонках и охотничьих рожках.
  День шел за днем. Казацкие подступы окружили польский вал все сужающимся кольцом и вонзались в него, как клинья в дерево. Стрельба велась с такой близостью, что, не считая штурмов, в каждом батальоне падало по десять человек в день; священники не могли навестить их с причастием. Осажденные укрывались повозками, палатками, шкурами и развешанной одеждой. Ночью они хоронили мертвых там, где им случалось лежать; но живые еще отчаяннее сражались над могилами своих вчерашних товарищей. Хмельницкий безжалостно проливал кровь своего народа, но каждый штурм приносил ему только большие потери. Он сам удивлялся сопротивлению. Он рассчитывал только на то, что время ослабит сердца и силу осажденных. Время шло, но они проявляли все большее презрение к смерти.
  Лидеры подали пример своим людям. Князь Ереми спал на голой земле у крепостного вала, пил горелку и ел сушеную конину, страдая
  перемены погоды и хлопоты, выходящие за рамки его господского положения. Конецпольский и Собеский лично водили полки на вылазки; во время штурма они подставляли себя без доспехов под сильнейший дождь пуль. Даже вожди, которым, подобно Остророгу, не хватало военного опыта и на которых солдаты смотрели с недоверием, теперь, под рукой Ереми, казались другими людьми. Старый Фирлей и Ланцкоронский тоже спали на крепостных валах; а Пшиемский днем приводил в порядок орудия, а ночью рыл землю, как крот, ставя контрмины под вражескими минами, прокладывая подходы или открывая подземные дороги, по которым солдаты приходили, как духи смерти, к спящим казакам.
  В конце концов Хмельницкий решил попробовать переговоры, также надеясь, что тем временем он сможет чего-нибудь добиться с помощью военной хитрости. Вечером 24 июля казаки начали кричать из окопов полякам, чтобы они прекратили огонь. Запорожцы заявили, что гетман хочет видеть старого Зацвилиховского. После короткого совещания командиры согласились с этим предложением, и старик вышел из лагеря.
  Рыцари издали видели, как перед ним в окопах снимали шапки; ибо Зацвилиховский за то короткое время, что он был комиссаром, сумел завоевать расположение диких запорожцев, и сам Хмельницкий уважал его. Стрельба прекратилась. Казаки своими подходами приблизились к крепостным валам, и рыцари спустились к ним. Обе стороны были настороже, но ничего недружелюбного в этих встречах не было. Дворяне всегда почитали казаков больше, чем обычное стадо, и теперь, зная их храбрость и выносливость в бою, они говорили с ними на равных, как кавалеры
  с кавалерами. Казаки с удивлением рассматривали это неприступное львиное гнездо, которое сдерживало всю их мощь и мощь хана. Поэтому они стали дружелюбно разговаривать и жаловаться на то, что льется так много христианской крови; в конце концов они угостили друг друга табаком и горелькой.
  “Все, господа, ” сказали старые запорожцы, “ если бы вы всегда так стояли, не было бы ни Желтых Вод, ни Корсуни, ни Пилавци. Вы настоящие дьяволы, а не люди, таких мы еще не видели в мире”.
  “Приходите завтра и послезавтра; вы всегда найдете нас такими же”.
  “ Мы придем, но теперь благодари Бога за передышку! В вас течет сила христианской крови, но, так или иначе, голод победит вас”.
  - Король придет раньше, чем проголодается; мы только что плотно поели.
  “Если у нас не хватит провизии, мы пойдем к вашим таборам”, - сказал Заглоба, уперев руку в бедро.
  “Дай бог отцу Зацвилиховскому заключить какое-нибудь соглашение с нашим гетманом! Если он этого не сделает, сегодня вечером у нас будет штурм.
  “Мы уже устали вас ждать”.
  - Хан пообещал, что вы все получите свою “судьбу”.
  - А наш принц пообещал хану, что потащит его за бороду за хвост своего коня.
  - Он волшебник, но он не может этого сделать.
  “Лучше тебе пойти с нашим князем против язычников, чем поднимать руки на власти”.
  “ Хм! со своим принцем! Действительно, отличная работа!
  “ Почему вы восстаете? Король придет; бойтесь короля. Принц Ереми тоже был вам отцом...
  “Такой отец, как Смерть - мать. Чума не унесла жизни стольких храбрых героев, как он”.
  - Ему будет хуже, ты его еще не знаешь.
  “ Мы не хотим его знать. Наши старики говорят, что всякий казак, который посмотрит ему в глаза, обречен на смерть.
  “Так будет и с Хмельницким”.
  “Бог знает, что будет. Это точно, что не им обоим жить на белом свете. Наш отец говорит, что если ты выдашь ему Ереми, он отпустит вас всех на свободу и поклонится королю вместе со всеми нами”.
  Тут солдаты начали хмуриться и скрипеть зубами.
  “Молчать, или мы обнажим сабли!”
  - Вы, поляки, сердиты, но у вас будет своя “судьба”.
  И так они беседовали, иногда любезно, иногда с угрозами, которые, несмотря на них, разражались подобно раскатам грома. Во второй половине дня Зацвилиховский вернулся в лагерь. Переговоров не было, и прекращения вооружений добиться не удалось. Хмельницкий выдвинул чудовищные требования — чтобы князь и Конецпольский были выданы ему.
  Наконец он рассказал о несправедливостях запорожцев и стал уговаривать Зацвилиховского остаться с ним навсегда; тогда старый рыцарь пришел в ярость, вскочил и ушел. Вечером последовала атака, которая была отбита с кровью. Весь лагерь был в огне в течение двух часов.
  Казаки были не только сброшены со стен, но и пехота захватила первый укрепленный пункт, разрушила амбразуры, укрытия и сожгла четырнадцать подвижных башен. В ту ночь Хмельницкий поклялся хану, что не отступит, пока в лагере остается в живых человек.
  Следующий день на рассвете принес новую ружейную пальбу, подкоп под валы и битву до вечера с применением цепов, кос, сабель, камней и комьев земли. Дружеские чувства предыдущего дня и сожаление о пролитой христианской крови уступили место еще большему упрямству. Утром пошел дождь. В тот день солдатам выдали половинный паек, на что Заглоба сильно жаловался, но в целом на пустые желудки
  удвоил ярость поляков. Они поклялись падать один за другим и не сдаваться до последнего вздоха. Вечером последовали новые нападения казаков, переодетых турками, продолжавшиеся, однако, недолго. Последовала ночь, полная шума и криков, “очень сварливая ночь”. Стрельба не прекращалась ни на минуту. Обе стороны бросали вызов друг другу; они сражались группами и парами. Пан Лонгин вышел на перестрелку, но никто не захотел предстать перед ним; в него просто стреляли издали. Но Стемповский покрыл себя великой славой, а также Володыевский, который в единоборстве убил знаменитого партизана Дундара.
  Наконец Заглоба сам вышел, но только для того, чтобы поцокать языком.
  “После убийства Бурлая, - сказал он, - я не могу встречаться с каждым обычным кустарником!” Но в схватке языков он не находил себе равных среди казаков и довел их до отчаяния; укрывшись хорошей насыпью, он закричал, словно из—под земли, зычным голосом:
  “Сидите здесь, в Збараже, вы, клоуны, а литовские солдаты спускаются вниз по Днепру. Они приветствуют ваших жен и молодых женщин. Следующей весной вы обнаружите толпы маленьких ботвинцев в своих коттеджах, если найдете эти коттеджи ”.
  Литовская армия действительно спускалась по Днепру, под Кадзивилем, сжигая и разрушая, оставляя только землю и воду. Казаки, узнав об этом, пришли в ярость и в ответ осыпали Заглобу пулями, как
  мужчина стряхивает груши с дерева. Но Заглоба, спрятав голову за насыпью, снова закричал:
  “ Вы промахнулись, собачьи духи, но я не промахнулся по Бурлаю. Я здесь один; выйди со мной на поединок! Ты меня знаешь! Вперед, клоуны! снимайте, пока есть возможность, следующей зимой вы будете ухаживать за молодыми татарами в Крыму или строить плотины на Днепре. Давай, давай!
  Я дам медяк за голову твоего Хмеля. Дай ему по морде от меня, от Заглобы, слышишь? Hei! вы, грязные дураки, неужели мало вашей падали, которая лежит на поле и воняет, как дохлые собаки? Чума шлет вам свое почтение. К вашим вилам, к вашим плугам, к вашим лодкам, вы, мерзкие негодяи! Вам надлежит тащить соль и сушеные вишни против течения Днепра, а не стоять у нас на пути”.
  Казаки тоже смеялись над “пановьями, у которых одно печенье на троих”, и их спросили, почему они не собирают налоги и десятину. Но Заглоба одержал верх в спорах. Эти разговоры гремели целую ночь, прерываемые проклятиями и дикими взрывами смеха, под огнем и в большей или меньшей степени с боями. Затем пан Яницкий отправился на переговоры с ханом, который снова повторил, что все выполнят свои
  “судьба”, пока нетерпеливый посланник не сказал: “Вы обещали это давно, но с нами до сих пор ничего не случилось! Тот, кто придет за нашими головами, оставит свои собственные!” Хан попросил принца Ереми встретиться со своим визирем в поле; но это было просто предательство, которое было раскрыто, и переговоры были окончательно прерваны. Все это время в борьбе не было перерыва, —
  нападения вечером, днем канонада и ружейный огонь,
  вылазки с крепостных валов, столкновения, рукопашные схватки батальонов и дикие атаки кавалерии.
  Какое-то безумное желание сражаться, крови и опасности поддерживало солдат.
  Они шли в бой с песнями, словно на свадьбу. Они действительно настолько привыкли к шуму и суматохе, что те подразделения, которым было приказано спать, крепко спали под огнем, среди густо падающих пуль.
  Провизии становилось меньше с каждым днем, потому что командиры не снабдили лагерь достаточным количеством провизии перед приходом принца. Цены на все были невероятно высоки, но те, у кого были деньги, и они покупали хлеб или горелку, с радостью делились ими с другими. Никто не заботился о завтрашнем дне, зная, что одно из двух им не грозит — либо помощь от короля, либо смерть! Они были одинаково готовы и к тому, и к другому, но больше к битве. Неслыханный случай в истории: десятки встречали тысячи с таким сопротивлением и такой яростью, что каждая атака была новым поражением для казаков! Кроме того, не было дня, чтобы не было нескольких атак с крепостных валов на врага в его собственных траншеях. В те вечера, когда Хмельницкий думал, что усталость должна одолеть самых стойких, и тихо готовился к штурму, до его ушей доносились радостные песни. Тогда он с удивлением ударил себя руками по ногам и подумал: “Воистину, Ереми - больший волшебник, чем кто-либо в казацком стане”. Тогда он пришел в ярость, бросился в бой и пролил море крови; ибо он увидел, что его звезда начинает меркнуть перед звездой грозного князя.
  В таборе пели песни о Ереми или вполголоса рассказывали о нем такие вещи, от которых у казаков волосы вставали дыбом. Они говорили, что иногда по ночам он появлялся на крепостных валах и рос
  поднимался перед кем-нибудь, пока его голова не стала выше башен Збаража; тогда его глаза были подобны двум лунам, а меч в его руке - той звезде дурного предзнаменования, которую Бог иногда посылает на небо для истребления людей.
  Говорили, что когда он закричал, поляки, павшие в бою, поднялись с лязгом доспехов и заняли свои места в строю вместе с живыми.
  Ереми был у всех на устах — о нем пели, о нем говорили менестрели, старые запорожцы, невежественная чернь и татары; и в этих разговорах, в этой ненависти, в этом суеверном ужасе была какая-то дикая любовь, с которой этот степной народ любил своего кровавого разрушителя. Хмельницкий побледнел перед ним не только в глазах хана и татар, но и в глазах своего собственного народа; и он понял, что должен взять Збараж, или чары, которыми он пользовался, рассеются, как тьма перед утренней зарей, — он должен растоптать этого льва или погибнуть сам.
  Но лев не только защищался, но с каждым днем он выходил все более ужасным из своего логова. Ни хитрость, ни предательство, ни очевидный перевес не помогли. Тем временем чернь и казаки начали роптать. Им было трудно сидеть в дыму и огне, под градом пуль, с запахом трупов, под дождем, в жару, перед лицом смерти. Но доблестные казаки не боялись ни тяжелого труда, ни непогоды, ни бурь с огнем, кровью и смертью; они боялись “Яремы”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА LX.
  Многие простые рыцари покрыли себя бессмертной славой на том памятном валу Збаража; но лира прославит пана Лонгина Подбипенту в числе первых, поскольку величие его дарований могло сравниться только с его скромностью. Ночь была мрачной, темной и сырой; солдаты, утомленные бдением на крепостных валах, дремали, опершись на свое оружие. После последних десяти дней обстрелов и штурмов это был первый момент тишины и отдыха. Из соседних окопов казаков —
  ибо они были едва ли в тридцати ярдах от нас - не было слышно ни криков, ни проклятий, ни обычного шума. Создавалось впечатление, что враг, желая утомить поляков, устал сам. Лишь кое-где мерцал слабый свет костра, укрытого под насыпью; с одного места доносились сладкие, низкие звуки лютни, на которой играл какой-то казак; далеко в татарском лагере ржали лошади; а на насыпях время от времени раздавались голоса стражников.
  Бронированная кавалерия принца в ту ночь несла пехотное дежурство.
  Скшетуский, Подбипента, Володыевский и Заглоба на фальшборте тихо перешептывались между собой; в перерывах между разговорами они прислушивались к шуму дождя, падавшего в ров.
  “ Эта тишина мне кажется странной, ” сказал Скшетуский. “Мои уши так привыкли к грому и гулу, что в них звенит тишина; но я надеюсь, что в этой тишине не скрывается предательство”.
  “ Поскольку я на половинном пайке, мне все равно, ” мрачно пробормотал Заглоба.
  “Мое мужество требует трех вещей: хорошо есть, хорошо пить и хорошо спать. Самый лучший ремешок, если его не смазать маслом, высохнет и порвется; что, если вдобавок замочить его в воде, как пеньку? Дождь мочит нас, казаки рубят, и почему с нас не должны падать полоски? Прекрасные условия!—бисквит стоит флорин, а мера вуд- пять. Собака не взяла бы в рот эту мерзкую воду, потому что в колодцах - сущность мертвых; а я хочу пить так же сильно, как мои сапоги, у которых рты открыты, как у рыбы ”.
  - Но твои ботинки пьют воду без лишних разговоров.
  “ Ты мог бы держать рот на замке, пан Михал! Ты не больше синицы; ты можешь питаться просяным зерном и пить из наперстка. Но я благодарю Бога, что я не такой хрупкий, и что не курица выцарапала меня из песка своими задними лапками, а женщина родила меня; следовательно, я должен есть и пить, как мужчина, а не как майский жук; и поскольку со вчерашнего полудня у меня во рту не было ничего, кроме слюны, ваши шутки мне совсем не по вкусу”.
  Тут Заглоба начал пыхтеть от гнева, а пан Михал упер руку в бок и сказал:
  “ У меня в кармане есть фляжка, которую я сегодня получил от казака; но если бы курица выцарапала меня из песка, я думаю, что горилка от такого ничтожного человека пришлась бы вам не по вкусу. Выпьем за тебя, Ян! - сказал он, обращаясь к Скшетускому. - Дай сюда, - сказал Скшетуский, - воздух холодный.
  - Выпьем за пана Лонгина.
  “ Ты негодяй, пан Михал, ” сказал Заглоба, “ но ты один из ста; ты берешь у себя и отдаешь другим. Благословение курам, которые выковыривают таких солдат из песка! Но таких нет, и я думал не о тебе.
  “ Тогда возьми это после Подбипенты. Я не хотел тебя обидеть.
  “Что ты делаешь? Оставь немного мне!” - испуганно закричал Заглоба, увидев, что литовец пьет. “Почему ты так высоко запрокидываешь голову?
  Дай Бог, чтобы оно оставалось на своем обычном месте. Ты слишком длинный; тебя нелегко намочить. Да лопнешь ты!”
  “Я к ней почти не притронулся”, - сказал Подбипента, протягивая ему фляжку.
  Заглоба полностью перевернул флягу и выпил до дна; потом фыркнул и сказал:
  “Единственное утешение заключается в том, что если нашим страданиям придет конец, и Бог позволит нам безопасно выбраться из этих опасностей, мы вознаградим себя за все. Они обязательно приготовят для нас несколько хлебцев. Священник Жабковский прекрасно умеет готовить, но я сделаю из него бараний рог”.
  - А какое слово правды вы и Жабковский услышали сегодня от Муховецкого?
  - Тишина! - сказал Скшетуский. - Кто-то идет по площади.
  Они замолчали; и вскоре темная фигура встала рядом с ними и спросила приглушенным голосом: “Ты смотришь?”
  “ Да, ” ответил Скшетуский, выпрямляясь.
  “Будьте внимательны; это затишье - дурное предзнаменование”.
  Князь прошел дальше, чтобы посмотреть, одолел ли сон усталых солдат. Пан Лонгин всплеснул руками: “Какой командир! какой воин!”
  “Он отдыхает меньше, чем мы”, - сказал Скшетуский. “Он осматривает таким образом весь вал каждую ночь вплоть до второго пруда”.
  “Дай ему Бог здоровья!”
  “Аминь!”
  Наступила тишина. Все напряженно вглядывались в темноту, но ничего не могли разглядеть. В казачьих траншеях было тихо, последний свет в них погас.
  “ Возможно, их сейчас застали врасплох, как сусликов, ” пробормотал Володыевский.
  “Кто знает?” - ответил Скшетуский.
  “Сон мучает меня, - сказал Заглоба, - так что у меня вылезают глаза, а спать нельзя. Мне любопытно знать, когда это будет разрешено.
  Независимо от того, ведется стрельба или нет, человек должен стоять с оружием в руках и клевать носом от усталости, как еврей в субботу. Это собачья служба! Я сам не знаю, что на меня нашло, — то ли горелька, то ли раздражение от того удара, который мы со священником Жабковским были вынуждены перенести без причины”.
  “Как это было?” - спросил Подбипента. “Вы начали рассказывать и не закончили”.
  “ Я расскажу тебе сейчас. Может быть, мы как-нибудь стряхнем с себя сон. Сегодня утром мы с Жабковски отправились в замок, надеясь найти что-нибудь, что можно погрызть. Мы ищем и ищем, смотрим повсюду, ничего не находим; мы возвращаемся в плохом настроении. Во дворе мы встречаем кальвинистского священника, который давал последнее утешение капитану Шенберку из батальона Фирлея, застреленному вчера. Я открылся ему: ‘Разве ты, - сказал я, ‘ недостаточно долго бродил вокруг да около и не вызвал достаточного неудовольствия Господа? Ты навлечешь на нас проклятие’. Но он, очевидно, полагаясь на покровительство бельского кастеляна,
  ответил: ‘Наша вера такая же, как ваша, если не лучше!’ И он говорил так, что мы окаменели от ужаса. Но мы молчали. Я подумал про себя: ‘Жабковский здесь; пусть он ведет спор’. Но мой Жабковский фыркнул и ударил его под ребра аргументами. Он ничего не ответил на эту сильнейшую из причин, потому что начал кружиться, пока не оказался прижатым к стене. В этот момент вошли князь с Муховецким и набросились на нас; сказали, что мы поднимаем шум и возмущение; что сейчас не время и не место, и что это не наши аргументы. Они вымыли нам головы, как будто мы были парой мальчишек. Я хотел бы, чтобы они были правы, ибо, если только я не лжепророк, эти служители Фирлея еще принесут нам несчастье ”.
  “ А разве этот капитан Шенберк не отказался от своих ошибок? ” спросил Володыевский.
  “Что, отрекись! Он умер, как и жил, в мерзости!”
  “О, если бы люди отказывались от своего спасения, а не от своего упрямства!” - вздохнул пан Лонгин.
  “Бог защищает нас от казацкого засилья и колдовства”,
  продолжал Заглоба: “Но эти еретики оскорбляют его. Вам известно, джентльмены, что вчера с этого самого укрепленного пункта перед нами они
  бросал нитяные шарики на площадь; и солдаты говорят, что сразу же на том месте, куда упали шарики, земля покрылась проказой”.
  “Общеизвестно, что дьяволы прислуживают Хмельницкому”, - сказал литовец, осеняя себя крестным знамением.
  — Я сам видел ведьм, - добавил Скшетуский, - и я вам скажу...
  Дальнейший разговор был прерван Володыевским, который внезапно сжал руку Скшетуского и прошептал: “Молчать!” Затем он подскочил к самому краю вала и внимательно прислушался.
  “ Я ничего не слышу, ” сказал Заглоба.
  “ Тс! дождь заливает его, ” ответил Скшетуский.
  Пан Михал стал делать ему знаки рукой, чтобы его не перебивали, и некоторое время внимательно слушал. Наконец он подошел к своим товарищам. “Они маршируют!” - прошептал он.
  “ Сообщите князю, он отправился в покои Остророга, ” прошептал пан Ян. “Мы побежим предупредить солдат”.
  Они сразу же побежали вдоль крепостного вала, поминутно останавливаясь и повсюду шепча солдатам, стоявшим на страже: “Они идут! они приближаются!”
  Слова беззвучной молнией перелетали из уст в уста. Через четверть часа принц, уже верхом, был здесь и отдавал приказы офицерам. Поскольку враг, очевидно, хотел ворваться в лагерь, пока поляки спали и были застигнуты врасплох, принц приказал всем придерживаться этого заблуждения. Солдаты должны были сохранять неподвижность и позволить нападающим подойти к самому валу, а когда в качестве сигнала будет дан пушечный выстрел, нанести неожиданный удар.
  Солдаты были готовы. Они опустили стволы своих ружей, бесшумно наклонились вперед, и наступила глубокая тишина. Скшетуский, пан Лонгин и Володыевский бок о бок глубоко вздохнули. Заглоба остался рядом с ними, так как по опыту знал, что больше всего ядер падает на площади и что на крепостном валу рядом с тремя такими саблями безопаснее всего. Они просто немного отступили назад, чтобы первый натиск не поразил их. Подбипента опустился на колени несколько в стороне, держа в руке двуручный меч; Володыевский присел рядом со Скшетуским и прошептал ему в самое ухо:
  - Они, конечно, приближаются.
  “Размеренной поступью”.
  - Это не чернь и не татары.
  “Запорожская пехота”.
  “ Или янычары; они хорошо маршируют. Мы могли бы лучше нанести им удар кавалерией.
  -Сегодня слишком темно для кавалерии.
  - Ты слышишь их сейчас?
  “Тс! Тс!”
  Лагерь, казалось, погрузился в глубочайший сон. Нигде ни движения, ни жизни; повсюду глубочайшая тишина, нарушаемая только шелестом мелкого дождя, словно сыплющегося из сита. Постепенно, однако, к этому добавился другой шорох, негромкий, но более уловимый ухом, потому что он был размеренным, приближался, становился отчетливее; наконец, в нескольких шагах от канавы появилось нечто вроде вытянутой плотной массы, видимой так далеко, что она была чернее темноты, и остановилось.
  Солдаты затаили дыхание, но маленький рыцарь ткнул Скшетуского кулаком в бок, как бы желая таким образом выразить свой восторг. Нападавшие добрались до рва, спустили в него свои лестницы, спустились по ним и двинулись к крепостному валу. На крепостном валу было так тихо, как будто на нем и за ним все умерло; наступила гробовая тишина. То тут, то там, несмотря на всю осторожность нападавших, лестницы скрипели и дрожали.
  “Ты получишь бобы!” - подумал Заглоба.0
  Володыевский перестал бить Скшетуского, пан Лонгин сжал рукоять своего двуручного меча и выпучил глаза, потому что он был ближе всех к краю вала и ожидал нанести первый удар.
  Три пары рук появились на внешнем ободе и крепко ухватились за него; вслед за ними начали медленно и осторожно подниматься три острия шлема, все выше и выше.
  “Это турки!” - подумал пан Лонгин.
  В этот момент послышался ужасный грохот нескольких тысяч мушкетов; это было ясно как день. Прежде чем погас свет, пан Лонгин выхватил свое оружие и нанес страшный удар, так что воздух заскрипел под острием его меча. Три тела упали в ров, три головы в шлемах скатились к коленям коленопреклоненного рыцаря. Тогда, хотя на земле бушевал ад, небеса разверзлись перед паном Лонгином; из его плеч выросли крылья; в его груди запели хоры ангелов, и он был словно вознесен на небеса; он сражался как во сне, и удары его меча были подобны благодарственным молитвам. Все Подбипиенты, давно умершие, начиная с Стовейко, основателя линии, радовались на небесах, что последний выживший, Зервикаптур Подбипента, был таким человеком.
  Эта атака, в которой вспомогательные силы румелийских и силистрийских турок с охраной из янычар хана принимали преобладающее участие, получила более ужасный отпор, чем другие, и навлекла на голову Хмельницкого страшную бурю. Он заранее гарантировал, что поляки будут сражаться с турками с меньшей яростью, и если ему будут предоставлены эти роты, он захватит лагерь. Поэтому он был вынужден умиротворить хана и разъяренных мурз и в то же время завоевать их подарками. Он подарил
  хану десять тысяч талеров; Тугай-бею, Корз-аге, Субахази, Нуреддину и Галге по две тысячи каждому.
  Тем временем лагерная прислуга вытащила тела из рва. В этом им не мешала стрельба из укрепления. Солдаты отдыхали до утра, так как были уверены, что штурм больше не повторится. Все спали беспробудно, кроме солдат на страже и Подбипенты, который всю ночь лежал в форме креста на своем мече, благодаря Бога, который позволил ему выполнить свой обет и покрыть себя такой славой, что его имя передавалось из уст в уста в лагере и городе. На следующее утро принц призвал его к себе и очень хвалил, и солдаты приходили толпами весь день, чтобы поздравить его и посмотреть на три головы, которые слуги принесли к его палатке и которые уже чернели в воздухе. Было немало удивления и зависти, и некоторые не верили своим глазам, потому что головы и накидки шлемов были срезаны так ровно, как будто кто-то срезал их ножницами.
  “Вы ужасный портной!” - говорили дворяне. - Мы знали, что ты хороший рыцарь, но древние могли бы позавидовать такому удару, потому что лучший палач не смог бы нанести лучшего.
  “Ветер не срывает шапки, когда были сняты эти головы!” - сказал другой.
  Все пожали ладони пану Лонгину, но он стоял, опустив глаза, сияющий, милый, робкий, как девушка перед замужеством, и сказал, как бы в объяснение: “Они были в хорошем положении”.
  Затем они испытали меч; но поскольку это был двуручный меч крестоносца, ни один человек не мог свободно им пользоваться, не исключая даже священника Жабковского, хотя он мог сломать подкову, как тростинку.
  Вокруг палатки становилось все шумнее; и Заглоба, Скшетуский и Володыевский оказывали почести гостям, угощая их историями, потому что им больше нечем было их угостить с тех пор, как в лагере были съедены последние галеты; у них давно не было другого мяса, кроме сушеной конины. Но доблесть дала им мяса и питья. Ближе к концу, когда остальные начали расходиться, появился Марек Собеский со своим лейтенантом Стемповски. Пан Лонгин выбежал ему навстречу; староста приветствовал его с благодарностью и сказал:
  “У тебя сегодня праздник?”
  “По правде говоря, это праздник, - ответил Заглоба, - потому что наш друг выполнил обет”.
  “Хвала Господу Богу!” - ответил староста. “Тогда совсем скоро, брат, мы сможем поздравить тебя с женитьбой. А у тебя есть кто-нибудь на примете?
  Пан Лонгин был крайне смущен, покраснел до ушей, а староста продолжал:
  “ По вашему замешательству я вижу, что да. Ваш священный долг помнить, что такой запас не должен погибнуть.
  Затем он пожал руки пану Лонгину, Скшетускому, Заглобе и маленькому рыцарю; и они возрадовались в душе, услышав похвалу из таких уст, ибо староста Красностава был зеркалом храбрости, чести и всех рыцарских добродетелей, — он был воплощенным Марсом. В нем богато соединились все дары Божьи, ибо поразительной красотой он превзошел даже своего младшего брата Яна, который впоследствии стал королем. Он был равен по богатству и имени самому первому, и сам великий Ереми превозносил свои военные дары до небес. Он был бы замечательной звездой на небесах Содружества, но по воле Божьей младший, Ян, забрал его славу себе, и Марек исчез раньше времени в день катастрофы.
  До сих пор наши рыцари очень радовались похвалам этого героя, но он на этом не остановился и продолжал:
  “ Я много слышал о вас от самого принца, который любит вас больше других. Я не удивляюсь, что ты служишь ему, не имея в виду продвижения по службе, которое легче получить в королевских полках.
  “ Мы все, ” ответил Скшетуский, “ действительно зачислены в королевский гусарский полк, за исключением пана Заглобы, который является добровольцем из "туземной доблести". Мы служим под началом принца, во-первых, из любви к его персоне, а, во-вторых, потому, что хотим получить от войны как можно больше.
  “ Если таково ваше желание, вы сделали правильный выбор. Несомненно, пан Подбипента не смог бы так легко найти своих руководителей ни под каким другим командованием. Но что касается войны в наше время, то ее у нас у всех предостаточно”.
  “Больше, чем о чем-либо другом”, - сказал Заглоба. “Мужчины приходят сюда с раннего утра с похвалами; но если бы кто-нибудь пригласил нас перекусить и выпить горелки, он оказал бы нам самую большую честь”.
  Сказав это, Заглоба внимательно посмотрел в глаза Собеки и что—то беспокойно пробормотал, но староста вздохнул и сказал:
  “Со вчерашнего полудня я ничего не брал в рот. Однако глоток "горелки", думаю, где-нибудь найдется. Для этого я к вашим услугам, джентльмены.
  Скшетуский, пан Лонгин и Володыевский начали отступать и ругать Заглобу, который выкручивался, как мог, и объяснял ситуацию, как умел.
  “Я не настаивал, - сказал он, - потому что мое честолюбие состоит скорее в том, чтобы отдать свое, чем прикоснуться к тому, что принадлежит другому; но когда приглашает такой выдающийся человек, было бы невежливо отказываться”.
  “Ну, пошли!” - сказал староста. “Я люблю посидеть в хорошей компании, и пока нет стрельбы, у нас есть время. Я прошу вас поесть, потому что трудно достать конину - к каждой лошади, убитой на площади, тянется сотня рук; но есть две фляжки горелки, которые я, конечно, не оставлю себе”.
  Остальные не хотели этого и отказались; но когда он настойчиво настоял, они ушли. Пан Стемповский поспешил вперед и постарался так, что после горелки нашлось несколько галет и несколько кусочков конины. Заглоба сразу же приободрился и сказал:
  “Дай бог королю освободить нас от этой осады, тогда мы сразу же отправимся к обозам народного ополчения. Они всегда носят с собой мир хороших вещей и больше заботятся о своем желудке, чем о Содружестве. Я бы предпочел есть с ними, чем сражаться в их компании, но, находясь под присмотром короля, возможно, они будут сражаться довольно хорошо ”.
  Староста посерьезнел. “ Поскольку мы поклялись, “ сказал он, - падать один за другим, не сдаваясь, мы так и сделаем. Мы должны быть готовы к еще более трудным временам. У нас почти нет провизии, и, что еще хуже, наш порох подходит к концу. Я не должен говорить этого другим, но с вами я могу говорить.
  Скоро у нас не будет ничего, кроме отчаянной решимости в наших сердцах и сабель в руках, готовности к смерти, и ничего больше. Дай бог, чтобы король прибыл как можно скорее, ибо это наша последняя надежда! Он военный и, конечно, не пожалеет жизни, здоровья или удобств, чтобы спасти нас; но его сил слишком мало, и он должен ждать, — вы знаете, как медленно собирается всеобщее ополчение. Кроме того, откуда королю знать, в каких условиях мы защищаемся и что мы доедаем последние куски?
  “Мы пожертвовали собой”, - сказал Скшетуский.
  “Но разве мы не могли сообщить ему об этом?” - спросил Заглоба.
  — Если бы нашелся человек такой добродетели, чтобы взяться за дело крадучись, - сказал староста, - он еще при жизни снискал бы бессмертную славу...
  он был бы спасителем всей армии и предотвратил бы поражение отечества. Даже если всеобщее ополчение еще не все собралось, возможно, близость короля сможет разогнать восстание. Но кто пойдет, кто возьмется за это, раз Хмельницкий настолько завладел всеми дорогами и выходами, что мышь не смогла бы протиснуться из лагеря? Такое начинание - явная смерть!”
  “Но для чего нужны стратагемы? — и одна из них сейчас приходит мне в голову”.
  “ В чем дело, в чем дело? ” спросил староста.
  “ Это. Каждый день мы берем пленных: подкупите одного из них; пусть они притворятся, что сбежали от нас, и бегут к королю.
  “ Я должен сообщить об этом принцу, ” сказал староста.
  Пан Лонгин погрузился в глубокую задумчивость; брови его покрылись морщинами, и целый час он сидел молча. Вдруг он поднял голову и заговорил со своей обычной любезностью: “Я возьмусь воровать через казаков”.
  Рыцари, услышав эти слова, в изумлении вскочили со своих мест.
  Заглоба открыл рот, усы Володыевского затрепетали, Скшетуский побледнел, а староста, ударив себя в грудь, воскликнул: “Вы возьметесь это сделать?”
  “ Ты обдумал то, что говоришь? ” спросил пан Ян.
  “Я давно думал об этом, ” ответил литовец, “ ибо рыцари уже не первый день говорят, что нужно уведомить короля о нашем положении.
  И я, услышав это, подумал про себя: ‘Если Всевышний Бог позволит мне исполнить мой обет, я немедленно уйду. Я малоизвестный человек; что я значу?
  Какой мне вред, если я даже погибну на дороге?”
  — Но они, без сомнения, разорвут вас на куски! - воскликнул Заглоба. - Вы слышали, что говорит староста, что это очевидная смерть?
  “ Ну и что из этого, брат? Если Бог пожелает, он поможет мне пройти через это; если нет, он вознаградит меня на небесах.
  “Но сначала они схватят тебя, будут пытать, предадут страшной смерти. Ты что, потерял рассудок, человек?” - спросил Заглоба.
  “ Я все равно пойду, ” мягко ответил литовец.
  “ Птица не смогла бы пролететь сквозь них, потому что они подстрелили бы ее из своих луков.
  Они окружили нас, как барсук в своей норе”.
  - И все же я пойду! - повторил литовец. - Я должен поблагодарить Господа за то, что он позволил мне исполнить мой обет.
  “ Ну, посмотрите на него, осмотрите его! ” в отчаянии сказал Заглоба. “Тебе лучше было бы сразу отрубить голову и выстрелить в нее из пушки над табором, потому что только так ты мог бы пробиться сквозь них”.
  “ Но позвольте мне, друзья мои, ” сказал пан Лонгин, всплеснув руками.
  “О нет, ты не пойдешь один, потому что я пойду с тобой”, - сказал Скшетуский.
  “ И я с вами обоими! ” добавил Володыевский, ударяя шпагой.
  “ И пусть пули поразят вас! ” воскликнул Заглоба, хватаясь за голову. Пусть пули поразят вас вашим ‘И я", "И я", вашей отвагой! Им еще недостаточно крови, недостаточно разрушений, недостаточно пуль! Того, что здесь делается, им недостаточно; они хотят большей уверенности в том, что им свернут шеи. Идите к собакам и оставьте меня в покое! Я надеюсь, что вас порежут на куски ”. Сказав это, он начал кружить по палатке, как сумасшедший. “Бог наказывает меня, - воскликнул он, - за то, что я общаюсь с вихрями, а не с честными, солидными людьми. Так мне и надо”. Он еще некоторое время ходил по палатке лихорадочными шагами; наконец остановился перед Скшетуским; затем, заложив руки за спину и глядя ему в глаза, начал страшно пыхтеть: “Что я такого сделал, что вы меня преследуете?”
  “Боже, спаси нас!” - воскликнул рыцарь. “Что ты хочешь сказать?”
  “Я не удивляюсь, что Подбипента изобретает такие вещи; он всегда держал свое остроумие в кулаке. Но с тех пор, как он убил трех величайших глупцов среди турок, он сам стал четвертым...
  “ Противно его слушать, ” перебил литовец.
  “И я не удивляюсь ему”, - продолжал Заглоба, указывая на Володыевского.
  “ Он ухватится за голенище казака или вцепится в его штаны, как репейник в собачий хвост, и справится быстрее любого из нас. Святой Дух не озарил ни того, ни другого; но то, что ты, вместо того чтобы обуздать их безумие, добавляешь ему возбуждения, что ты идешь сам и хочешь подвергнуть нас четверых верной смерти и пыткам, — это последний удар! Тьфу! Я не ожидал такого от офицера, которого сам принц почитал доблестным рыцарем.
  “ Сколько четыре? ” удивленно спросил Скшетуский. - Вы хотите поехать?
  “ Да! ” закричал Заглоба, ударяя себя кулаками в грудь. - Я пойду. Если кто-нибудь из вас пойдет или все вместе, я тоже пойду. Моя кровь на ваших головах! В следующий раз я буду знать, с кем общаться”.
  “ Желаю вам удачи! ” сказал Скшетуский.
  Трое рыцарей бросились обнимать его, но он рассердился не на шутку, надулся и оттолкнул их локтями, сказав: “Идите к дьяволу! Я не хочу твоих иудиных поцелуев”. Затем на стенах послышалась стрельба из пушек и мушкетов. “Вот оно, иди!”
  “Это обычная стрельба”, - заметил пан Ян.
  “Обычная стрельба!” - повторил Заглоба, насмехаясь над ним. “Ну, просто подумайте, что им этого недостаточно. Половина армии уничтожена этим обычным обстрелом, и они воротят от этого нос”.
  “Не унывай”, - сказал Подбипента.
  “ Тебе следовало бы держать рот на замке, Ботвиния. Ты больше всех виноват; ты придумал предприятие, которое, если это не дурацкая затея, то я дурак”.
  “ Но я все равно пойду, брат, ” сказал пан Лонгин.
  “ Ты уйдешь, ты уйдешь; и я знаю почему. Не выставляй себя героем, потому что они тебя знают. У вас есть добродетель на продажу, и вы спешите вывезти ее из лагеря. Вы худший среди рыцарей, не лучший, — просто серость, торгующая добродетелью. Тьфу! ты оскорбляешь Бога, вот кто ты такой. Ты не к королю хочешь идти, но тебе хотелось бы носиться по деревням, как лошадь по лугу. Посмотри на него! Продается рыцарь добродетели!
  Досада, досада, как Бог мне дорог!”
  “ Противно его слушать! ” воскликнул литовец, затыкая уши пальцами.
  “ Оставим споры, ” серьезно сказал Скшетуский. “ Давайте лучше подумаем над этим вопросом.
  “Во имя Господа, ” сказал староста, который до сих пор с удивлением слушал Заглобу, “ это важный вопрос, но мы ничего не можем решить без князя. Здесь не место для дискуссий. Вы находитесь на службе и обязаны подчиняться приказам. Принц должен быть в своих покоях; давайте пойдем к нему и посмотрим, что он скажет на ваше предложение.
  “Я согласен с этим”, - ответил Заглоба, и надежда осветила его лицо. “Давайте отправимся как можно скорее”.
  Они вышли и пересекли площадь, на которую уже падали ядра из казачьих окопов. Войска стояли на крепостных валах, которые издали походили на ярмарочные палатки, настолько они были увешаны разноцветными тулупами, набитыми повозками, обломками палаток и всевозможными предметами, которые могли послужить укрытием от выстрелов, которые порой не прекращались ни днем, ни ночью. И теперь над этими лохмотьями висела длинная голубоватая полоса дыма, а за ними ряды распростертых красных и желтых солдат, усердно сражавшихся с ближайшими траншеями врага.
  Сама площадь походила на руины; ровное пространство было изрезано лопатами или истоптано лошадьми; на нем не было ни единой зеленой травинки. Тут и там виднелись холмики земли, недавно поднятые при раскопках стен и могил; тут и там валялись обломки разбитых повозок, пушек, бочек или груды костей, обглоданных и побелевших на солнце. Трупов лошадей нигде не было видно, так как все они были немедленно убраны в пищу солдатам; но повсюду были груды железа, в основном пушечных ядер, красных от ржавчины, которые каждый день падали на этот участок земли. Жестокая война и голод были очевидны на каждом шагу. По пути наши рыцари встречали большие или меньшие группы солдат — одни несли раненых или убитых, другие спешили на крепостной вал, чтобы помочь своим измученным товарищам. Лица у всех были черные, осунувшиеся, заросшие бородой; их свирепые глаза были воспалены, одежда выцветшая и изорванная; у многих на головах были грязные лохмотья вместо шапок или шлемов; их оружие было сломано. Невольно возник вопрос. Что будет через неделю или две с той горсткой, которая до сих пор побеждала?
  - Послушайте, господа, - сказал староста, - пришло время уведомить короля.
  “Нужда скалит зубы, как собака”, - сказал маленький рыцарь.
  - А что будет, когда мы съедим лошадей? ” спросил Скшетуский.
  Беседуя таким образом, они добрались до шатров принца, расположенных с правой стороны вала, перед которыми стояли несколько конных гонцов, разносивших приказы по лагерю. Их лошади, накормленные сушеной и измельченной кониной и возбужденные постоянным огнем, беспокойно вставали на дыбы, не в силах устоять на одном месте. Так было и со всеми кавалерийскими лошадьми, которые, идя навстречу врагу, казались стадом грифонов или кентавров, передвигающихся скорее по воздуху, чем по суше.
  “ Принц в шатре? ” спросил староста одного из всадников.
  “ Да, с паном Пшиемским, ” ответил денщик.
  Староста вошел первым, не представившись, но четверо рыцарей остались снаружи. Через некоторое время полотнище открылось, и Пшиемский высунул голову. “ Принц очень хочет вас видеть, ” сказал он.
  Заглоба вошел в шатер в хорошем настроении, ибо надеялся, что князь не подвергнет своих лучших рыцарей неминуемой гибели; но он ошибся, потому что они еще не поклонились, когда он сказал:
  “ Староста сообщил мне о вашей готовности покинуть лагерь, и я принимаю вашу добрую волю. Слишком многим нельзя пожертвовать ради страны.
  - Мы пришли только за разрешением попробовать, - сказал Скшетуский, - поскольку ваше высочество - наместник нашей крови.
  - Значит, вы хотите пойти вместе?
  “Ваше высочество, ” сказал Заглоба, “ они хотят уйти, а я нет. Бог мне свидетель, что я пришел сюда не для того, чтобы восхвалять себя или упоминать о своих заслугах; а если я и упоминаю о них, то делаю это, чтобы кто-нибудь не подумал, что я боюсь. Пан Скшетуский, Володыевский и Подбипента из Мышекишек - великие рыцари; но Бурлай, павший от моей руки (не от
  говорить о других подвигах), также был знаменитым воином, равным Бурдабуту, Богуну и трем главам янычар. Этим я хочу сказать, что в рыцарских подвигах я не отстаю от других. Но героизм - это одно, а безумие - совсем другое. У нас нет крыльев, и мы не можем летать по суше, это точно.
  “ Значит, ты не поедешь? ” спросил принц.
  “Я сказал, что не хочу уезжать, но я не говорил, что не поеду.
  Поскольку Бог наказал меня их обществом, я должен оставаться в нем до самой смерти. Если нам придется туго, сабля Заглобы еще пригодится; но я не знаю, почему смерть должна настигнуть нас четверых, и я надеюсь, что ваше высочество предотвратит ее, не допустив этого безумного предприятия ”.
  “Вы хороший товарищ, - ответил принц, - и с вашей стороны благородно не желать покидать своих друзей; вы ошибаетесь в своем доверии ко мне, потому что я принимаю ваше предложение”.
  “ Собака сдохла! ” пробормотал Заглоба, и руки его опустились.
  В этот момент в палатку вошел Фирлей, бельский кастелян. “Ваше высочество, мои люди схватили казака, который говорит, что они готовят нападение на сегодняшнюю ночь”.
  “Я тоже получил информацию”, - ответил принц. “Все готово, только пусть наши люди поторопятся с укреплениями”.
  - Они почти закончили.
  “ Это хорошо! Мы займем их вечером. Затем он повернулся к четырем рыцарям. “Лучше всего попробовать после грозы, если ночь темная”.
  “Как это?” - спросил Фирлей. “Вы готовите вылазку?”
  “ Вылазка в своем порядке, я сам ее проведу; но сейчас мы говорим о другом. Эти джентльмены обязуются пробраться сквозь ряды врага и сообщить королю о нашем положении.
  Кастелян был поражен, открыл глаза и посмотрел на рыцарей по очереди. Принц радостно улыбнулся. У него было такое тщеславие — он любил, чтобы его солдаты восхищались.
  “ Во имя Господа! ” воскликнул смотритель. “ Значит, на свете есть такие сердца? Клянусь Богом, я не стану отговаривать тебя от этого дерзкого поступка”.
  Заглоба побагровел от ярости, но ничего не сказал, только пыхтел, как медведь. Принц немного подумал, потом сказал:
  “ Однако я не желаю тратить вашу кровь напрасно и не желаю, чтобы все четверо погибли вместе. Один пойдет первым; если враги убьют его, они не замедлят похвастаться этим, как однажды уже хвастались смертью моего слуги, которого схватили во Львове. Если они убьют первого, уйдет второй; затем, в случае необходимости, третий и четвертый. Но, возможно, первый пройдет; в таком случае я не хочу подвергать остальных бесполезной смерти”.
  “ Ваше высочество, ” прервал его Скшетуский.
  “ Такова моя воля и приказ, ” с нажимом произнес Ереми. “Чтобы привести вас к согласию, я говорю, что первым пойдет тот, кто первым предложит себя”.
  “ Это был я! ” воскликнул пан Лонгин с сияющим лицом.
  “ Сегодня ночью, после грозы, если будет темно, - добавил принц. — Я не буду передавать королю никаких писем; ты расскажешь о том, что видел, - просто возьми перстень с печаткой в качестве удостоверения.
  Подбипента взял перстень с печаткой и поклонился принцу, который схватил его за виски и некоторое время держал двумя руками; затем он несколько раз поцеловал его в лоб и сказал взволнованным голосом:
  “Ты так же близок моему сердцу, как брат. Пусть Бог Саваоф и наша Царица Ангелов помогут тебе пройти через это, воин Господень! Аминь!”
  “Аминь!” - повторили Собеский, бельский кастелян, и пан Пшиемский.
  У принца на глазах выступили слезы, потому что он был настоящим отцом для рыцарей.
  Другие плакали, а тело пана Подбипенты сотрясала дрожь энтузиазма. Пламя пробежало по его костям; и возрадовалась до глубины души его душа, чистая, послушная и героическая, с надеждой на грядущую жертву.
  “ История напишет о вас! ” воскликнул смотритель.
  “Non nobis, non nobis, sed nomini tuo, Domine, da gloriam (Не нам, не нам, но имени твоему, Господи, воздай славу)”, - сказал принц.
  Рыцари вышли из палатки.
  “Тьфу! что-то схватило меня за горло и держит”, - сказал Заглоба;
  “и это так же горько у меня во рту, как полынь, и они постоянно стреляют. О, если бы гром прогнал вас прочь! - сказал он, указывая на дымящиеся окопы казаков. - О, как тяжело жить на этом свете!
  Пан Лонгин, вы действительно уходите? Да хранят вас ангелы! Если бы чума задушила этих негодяев!”
  “Я должен попрощаться с вами”, - сказал Подбипента.
  “Как же так? Куда вы направляетесь?” - спросил Заглоба.
  — К священнику Муховецкому, исповедоваться, брат мой. Я должен очистить свою грешную душу.
  Пан Лонгин поспешил в замок; остальные вернулись на крепостной вал.
  Скшетуский и Володыевский молчали, но Заглоба сказал:
  Что-то держит меня за горло. Я и не думал печалиться, но это самый достойный человек на свете. Если кто-нибудь мне возразит, я дам ему по морде. О, Боже мой, Боже мой! Я думал, бельский кастелян удержит принца, но он забил в барабаны еще сильнее. Палач привел этого еретика! ‘История, ‘ говорит он, - напишет о тебе’. Пусть она напишет о нем, но не на коже пана Лонгина. И почему он сам не выходит?
  У него шесть пальцев на ногах, как у каждого кальвиниста, и он может ходить лучше. Я говорю вам, джентльмены, что на земле становится все хуже и хуже, и Жабковский - истинный пророк, когда говорит, что конец света близок.
  Давайте немного посидим на крепостном валу, а потом отправимся в замок, чтобы утешиться обществом нашего друга хотя бы до вечера.
  Но пан Лонгин после исповеди и причастия все время проводил в молитве. Он впервые появился в "буре" вечером, который был
  один из самых ужасных, ибо казаки нанесли удар как раз в тот момент, когда войска перевозили свои пушки и повозки на недавно возведенные валы.
  Какое-то время казалось, что незначительные силы поляков падут перед натиском двухсот тысяч врагов. Польские батальоны настолько смешались с противником, что не могли различить своих, и трижды они сближались таким образом. Хмельницкий напряг всю свою силу, ибо хан и его собственные полковники сказали ему, что это, должно быть, последний штурм и что отныне они будут только изводить осажденных голодом. Но через три часа все атаки были отбиты с такими ужасными потерями, что, согласно более поздним сообщениям, пало сорок тысяч человек противника.
  Одно можно сказать наверняка— после битвы к ногам принца была брошена целая связка знамен; и это был действительно последний крупный штурм, за которым последовали более трудные времена подкопов под валы, захвата повозок, непрерывной стрельбы, страданий и голода.
  Сразу после штурма солдаты, готовые упасть от усталости, были возглавлены неутомимым Ереми в вылазке, которая закончилась новым поражением врага. Затем в таборе и лагере воцарилась тишина.
  Ночь была теплой, но облачной. Четыре черные фигуры тихо и осторожно продвигались к восточному краю крепостного вала. Это были пан Лонгин, Заглоба, Скшетуский и Володыевский.
  “ Хорошенько берегите пистолеты, чтобы порох был сухим, ” прошептал пан Ян.
  “ Два батальона будут наготове всю ночь. Если вы откроете огонь, мы бросимся к
  спасение”.
  “ Ничего не видно, даже если напрячь зрение! ” прошептал Заглоба.
  “Так-то лучше”, - ответил пан Лонгин.
  - Тише! - перебил Володыевский. - Я что-то слышу.
  — Это всего лишь стон умирающего человека, ничего особенного!
  - Если только ты сможешь добраться до дубовой рощи.
  “ О Боже мой! Боже мой! ” вздохнул Заглоба, дрожа, как в лихорадке.
  - Через три часа рассветет.
  “ Пора! ” сказал пан Лонгин.
  “ Пора! пора! ” повторил Скшетуский сдавленным голосом. - Ступайте с Богом!
  “С Богом, с Богом!”
  “Прощайте, братья, и простите меня, если я кого-то из вас чем-то обидел”.
  “ Ты оскорбляешь? О Боже! ” воскликнул Заглоба, бросаясь в его объятия.
  Скшетуский и Володыевский по очереди обняли его. Момент настал.
  Сдавленный стон сотряс грудь этих рыцарей. Только один, пан Лонгин, был спокоен, хотя и полон эмоций. “Прощай!” - повторил он еще раз и, подойдя к краю вала, спрыгнул в ров и вскоре черной фигурой показался на противоположном берегу. Он еще раз поманил на прощание своих товарищей и исчез во мраке.
  Между дорогой на Залосцице и шоссе из Вишневца росла дубовая роща, перемежавшаяся узкими проходами. За ним, соединяясь с ним, простирался старый сосновый лес, густой и большой, простиравшийся к северу от Залосцице.
  Подбипента твердо решил добраться до этой рощи. Дорога очень опасная, потому что, чтобы добраться до дубов, нужно было пройти вдоль всего фланга казацкого табора; но пан Лонгин выбрал ее нарочно, потому что именно вокруг лагеря двигалось большинство людей в течение всей ночи, и стража обращала меньше всего внимания на прохожих. Кроме того, другие дороги, долины, заросли и узкие места были охраняемы постоянно разъезжавшими верхом стражниками, есаулами, сотниками и даже самим Хмельницким. О проходе через луга и вдоль Гнезны нельзя было и мечтать, потому что казаки-конюхи караулили там со своими табунами от заката до рассвета.
  Ночь была мрачная, облачная и такая темная, что на расстоянии десяти шагов не было видно не только человека, но даже дерева. Это обстоятельство было благоприятно для пана Лонгина, хотя, с другой стороны, он был вынужден идти очень медленно и осторожно, чтобы не угодить ни в одну из ям или рвов, занимавших все пространство поля битвы и вырытых руками поляков и казаков. Таким образом, он добрался до второго польского вала, который был оставлен незадолго до вечера, и перешел через ров. Он остановился и прислушался; траншеи были пусты. Вылазка, предпринятая Ереми после штурма, вытеснила казаков, которые либо пали, либо укрылись в таборе. Множество тел лежало на склонах и вершинах этих курганов. Пан Лонгин ежеминутно натыкался на тела, перешагивал через них и шел дальше. Время от времени тихий стон или вздох возвещал, что кто-то из распростертых еще жив.
  За валом было широкое пространство, простиравшееся до другой траншеи, проделанной до прихода Ереми, также покрытой трупами; но в нескольких десятках шагов дальше были те же земляные укрытия, похожие в темноте на стога сена. Но они были пусты. Повсюду царила глубочайшая тишина,—
  нигде ни огня, ни человека; на этой бывшей площади никого, кроме распростертых ниц.
  Пан Лонгин начал молитву за души умерших и продолжил. Звуки польского лагеря, которые доносились до второго вала, становились все слабее и слабее, таяли вдали, пока, наконец, совсем не прекратились.
  Пан Лонгин остановился и в последний раз огляделся. Он почти ничего не мог разглядеть, потому что в лагере не было света; но одно окно в замке слабо мерцало, как звезда, которую облака то обнажают, то скрывают, или как светлячок, который поочередно светится и гаснет.
  “Братья мои, увижу ли я вас снова в этой жизни?” - подумал пан Лонгин, и печаль придавила его, как огромный камень. Он едва мог дышать. Там, где дрожал этот бледный свет, его народ; там братские сердца - князь Ереми, пан Ян, Володыевский, Заглоба, ксендз Муховецкий; там они любят его и с радостью защитили бы. Но здесь ночь, с запустением, темнотой, трупами; под его ногами хор призраков; дальше - пожирающий кровь табор заклятых, безжалостных врагов. Тяжесть печали стала настолько велика, что оказалась непосильной даже для плеч этого гиганта. Его душа начала колебаться внутри него.
  В темноте бледная Тревога налетела на него и стала шептать ему на ухо:
  “Вы не пройдете, это невозможно! Возвращайтесь, время еще есть! Выстрелите из пистолета, и целый батальон бросится вам на помощь. Через эти таборы, через эту дикость ничто не пройдет”.
  Этот голодающий лагерь, каждый день усыпанный шариками, полный смерти и запаха трупов, показался в тот момент пану Лонгину спокойным, умиротворенным, безопасным убежищем. Его друзья там не подумают о нем плохо, если он вернется. Он сказал бы им, что этот поступок превыше человеческих сил; и они не пошли бы сами, не послали бы другого, — продолжали бы ждать милости Божьей и прихода короля. Но если Скшетуский пойдет и погибнет! “Во имя Отца, Сына и Святого Духа! Это искушения сатаны”, - подумал пан Лонгин. “Я готов к смерти, и ничто худшее не может встретить меня. И это сатана наводит ужас на слабую душу запустением, трупами и тьмой; ибо он использует все средства”. Вернется ли рыцарь, покроет ли себя позором, пострадает ли репутация, опозорит ли свое имя, не спасет ли армию, откажется ли от небесной короны? Никогда! И он двинулся дальше, простирая руки перед собой.
  Теперь до него снова донесся ропот, однако не из польского лагеря, а с противоположной стороны, все еще неопределенный, но как бы глубокий и ужасный, похожий на рычание медведя, внезапно раздающееся в темном лесу. Беспокойство теперь покинуло душу пана Лонгина; печаль исчезла и сменилась простым сладким воспоминанием о тех, кто был рядом с ним. Наконец, словно отвечая на угрозу, исходящую от фавора, он еще раз мысленно повторил: “Но я все равно пойду”.
  Через некоторое время он оказался на том поле битвы, где в первый день штурма кавалерия принца разгромила казаков и янычар.
  Дорога здесь была более ровной — меньше ям, канав, укрытий и никаких трупов, те, кто пал в предыдущих боях, были похоронены казаками. Было также несколько яснее, поскольку земля не была покрыта различными препятствиями. Местность постепенно наклонялась к северу. Но пан Лонгин немедленно повернул во фланг, желая прорваться между западным прудом и табором.
  Теперь он шел быстро, без помех, и ему уже казалось, что он приближается к границе табора, когда какой-то новый звук привлек его внимание. Он тотчас остановился и, прождав четверть часа, услышал топот и дыхание лошадей. “Казачьи патрули!” - подумал он. Голоса людей достигли его ушей. Он быстро отскочил в сторону и, нащупав ногой первое углубление в земле, упал на землю и неподвижно вытянулся, держа пистолет в одной руке и шпагу в другой.
  Всадники подъехали еще ближе и, наконец, поравнялись с ним. Было так темно, что он не мог сосчитать их, но слышал каждое слово их разговора.
  “Это тяжело для них, но и для нас тоже”, - произнес чей-то сонный голос. “А сколько наших хороших людей пало в прах!”
  “О Господи! ” раздался другой голос. - говорят, король далеко. Что с нами будет?”
  - Хан разгневался на нашего отца, и татары грозятся захватить нас, если не будет других пленников.
  “ А на пастбищах они сражаются с нашими мужчинами. Отец запретил нам ходить в лагерь татар, потому что тот, кто пойдет туда, погибнет”.
  “ Говорят, среди торговцев есть переодетые поляки. Я бы хотел, чтобы эта война никогда не начиналась.
  - На этот раз все еще хуже, чем раньше.
  “ Король недалеко, с польскими войсками. Это хуже всего!”
  “Ha, ha! В этот час ты бы спал в Сече, а теперь тебе приходится бродить в темноте, как вампиру”.
  - Здесь, должно быть, вампиры, потому что лошади фыркают.
  Голоса их постепенно удалялись и наконец смолкли. Пан Лонгин встал и пошел дальше.
  Пошел мелкий дождь, похожий на туман. Стало еще темнее. Слева от пана Лонгина на расстоянии двух фарлонгов блеснул маленький огонек; за ним второй, третий и десятый. Тогда он понял, что находится на линии табора.
  Огни горели далеко друг от друга и были слабыми. Было очевидно, что все спали, и только кое-где, возможно, они пили или готовили еду на завтра.
  “Слава Богу, что я выбрался на улицу после грозы и вылазки”, - сказал себе пан Лонгин. - Они, должно быть, смертельно устали.
  Едва он успел подумать об этом, как снова услышал вдалеке топот лошадей - приближался еще один патруль. Но земля в этом месте была более неровной, поэтому спрятаться было легче. Патруль прошел так близко, что стражники чуть не наехали на пана Лонгина. К счастью, лошади,
  привыкшие проходить среди распростертых тел, они не испугались. Пан Лонгин продолжал.
  На расстоянии тысячи ярдов он встретил еще два патруля. Было очевидно, что весь круг, занимаемый табором, охранялся как зеница ока. Но пан Лонгин в душе радовался, что ему не встретились заставы пехоты, которые обычно выставляются перед лагерями для предупреждения конных патрулей.
  Но радость его была недолгой. Не успел он пройти еще один фарлонг дороги, как какая-то темная фигура шевельнулась перед ним на расстоянии не более двадцати ярдов. Хотя он и не был ошеломлен, он почувствовал легкую дрожь вдоль позвоночника. Отступать было слишком поздно. Фигура шевельнулась; очевидно, она увидела его. Последовало мгновение колебания, короткое, как мгновение ока.
  Затем чей—то сдавленный голос позвал: -
  - Василий, это ты? - спросил я.
  “ Я, ” тихо ответил пан Лонгин.
  - У тебя есть “горелка”?
  - У меня есть.
  - Дай мне немного.
  Подошел пан Лонгин.
  “Почему ты такой высокий?” - спросил голос с нотками ужаса в голосе.
  Что-то зашуршало в темноте. Крик “Лор!”, заглушенный в тот же миг, как он был начат, вырвался изо рта пикетчиков; затем послышался треск, как будто ломались кости, тяжелое дыхание, и одна фигура тихо упала на землю. Пан Лонгин двинулся дальше.
  Но он не прошел по той же линии, потому что это, очевидно, была линия пикетов; поэтому он повернул немного ближе к табору, желая пройти между пикетами и вереницей фургонов. Если бы не было другой линии пикетов, пан Лонгин мог бы встретить в этом месте только тех, кто вышел из лагеря сменить дежурных. Конные патрули здесь не дежурили.
  Через некоторое время стало очевидно, что второй линии пикетов нет. Но табор находился не дальше, чем на два выстрела из лука; и замечательно! казалось, он постоянно приближался, хотя он старался держаться на равном расстоянии от вереницы фургонов.
  Было также очевидно, что не все спали в таборе. У тлеющих тут и там костров виднелись сидящие фигуры. В одном месте костер был сильнее — настолько велик, что его свет почти достигал пана Лонгина, и он был вынужден отступить к частоколам, чтобы не проходить через линию освещения. Издалека он различил подвешенных на поперечных палках возле костра быков, с которых мясники снимали шкуры. За ними наблюдали группы спорящих людей. Несколько человек тихо играли на свирелях для мясников. Это была та часть лагеря, которую занимали пастухи. Более дальние ряды повозок были окружены темнотой.
  Но линия табора, освещенная тлеющими кострами, снова показалась пану Лонгину как будто ближе. Вначале он носил его только на правой руке; внезапно он увидел, что держит его перед собой. Затем он остановился и задумался, что делать. Его окружили. Табор, татарский лагерь и лагеря черни окружали весь Збараж, как кольцо. Внутри этого кольца стояли часовые и передвигались конные стражники, чтобы никто не мог пройти.
  Положение пана Лонгина было ужасным. Теперь у него был выбор: либо пройти между повозками, либо искать другой выход между казаками и татарами. В противном случае ему пришлось бы до рассвета бродить вдоль этого края, если только он не хотел вернуться в Збараж; но даже в последнем случае он мог попасть в руки конного патруля. Однако он понимал, что сама природа местности не допускала, чтобы один фургон стоял вплотную к другому. В рядах должны были быть промежутки, и значительные. Такие промежутки были необходимы для сообщения, для открытой дороги, для необходимого передвижения. Он решил поискать такой проход и с этой целью подошел еще ближе к фургонам. Отблески костров, горевших тут и там, могли выдать его, но, с другой стороны, они были полезны, потому что без них он не мог видеть ни повозок, ни дороги между ними.
  Через четверть часа он нашел дорогу и без труда узнал ее, потому что она была похожа на черную ленту между фургонами. На нем не было огня; там не могло быть казаков, так как кавалерия должна была пройти этим путем. Пан Лонгин опустился на колени и руки и начал ползти к этому темному горлу, как змея к норе.
  Прошло четверть часа, полчаса; он непрерывно полз, одновременно молясь, вверяя свое тело и душу защите небесных сил. Он подумал, что, возможно, судьба всего Збаража зависела тогда от него, сможет ли он перерезать это горло; поэтому он молился не только за себя, но и за тех, кто в тот момент в окопах молился за него.
  По обе стороны от него все было тихо — ни один человек не пошевелился, ни одна лошадь не фыркнула, ни одна собака не залаяла; и пан Лонгин прошел. Кусты и заросли казались темными перед ним; за ними была дубовая роща; за дубовой рощей сосновые леса до самого Топорова; за сосновыми лесами - царь, спасение и слава, служение Богу и людям. Что значило отрубить три головы по сравнению с этим делом, для которого требовалось нечто большее, чем железная рука? Пан Лонгин почувствовал разницу, но гордость не тронула это чистое сердце; оно было лишь тронуто, как у ребенка, слезами благодарности.
  Затем он поднялся и прошел дальше. За фургонами либо не было пикетов, либо их было немного, и их легко было обойти. Теперь пошел сильный дождь, барабаня по кустам и заглушая шум его шагов. Тогда пан Лонгин дал волю своим длинным ногам и зашагал, как великан, топча кусты; каждый шаг был подобен пяти шагам обычного человека: повозки с каждым мгновением становились все дальше, дубовая роща - с каждым мгновением ближе, а спасение - с каждым мгновением ближе.
  Вот дубы. Ночь под ними такая же черная, как под землей; но так лучше. Поднялся легкий ветерок; дубы слегка зашумели — можно было подумать, что они бормочут молитву: “О великий Боже, благой Боже, храни этого рыцаря, ибо он твой слуга и верный сын земли, на которой мы выросли во славу твою!”
  Примерно семь с половиной миль отделяли пана Лонгина от польского лагеря.
  Пот градом лился у него со лба, потому что воздух был душным, словно собиралась гроза; но он шел дальше, не обращая внимания на бурю, ибо ангелы пели в его сердце. Дубы стали тоньше. Первое поле, несомненно, уже близко.
  Дубы шелестят все громче, словно желая сказать: “Подожди, ты был в безопасности среди нас”. Но у рыцаря нет времени, и он выезжает в открытое поле. На нем стоит только один дуб, да и тот в центре, но он больше остальных.
  Пан Лонгин направляется к тому дубу.
  Внезапно, когда он был в нескольких ярдах от раскидистых ветвей великана, около дюжины фигур выскакивают и приближаются к нему волчьими прыжками:
  “Кто ты? кто ты?” Их язык неизвестен; их головы покрыты чем-то заостренным. Это татарские табунщики, укрывшиеся от дождя. В этот момент красная молния озарила поле, осветив дуб, дикие фигуры татар и огромного вельможу. Ужасный крик потряс воздух, и через мгновение началась битва.
  Татары бросились на пана Лонгина, как волки на оленя, я схватил его жилистыми руками; но он только покачнулся, и все нападавшие посыпались с него, как спелые плоды с дерева. Затем страшный двуручный меч заскрежетал в ножнах; и тогда послышались стоны, вой, призывы о помощи, свист меча, стоны раненых, ржание испуганных лошадей, звон ломающихся татарских мечей. Безмолвное поле ревело всеми дикими звуками, которые только могут найти место в человеческих глотках.
  Татары несколько раз толпой бросались на него; но он прижимался спиной к дубу, а спереди прикрывался вихрем своего меча и страшно рубил. Тела темнели у него под ногами; остальные отшатнулись, охваченные паническим ужасом. “Див! див!” - дико завопили они.
  Вой не остался без ответа. Не прошло и получаса, как все поле заполонили пешие и всадники. Подбежали казаки и татары с шестами, луками и кусками горящей сосновой смолы. Из уст в уста стали передаваться взволнованные вопросы. “Что это, что случилось?” “ Див! - отвечали татары. - Див! ” повторила толпа. “ Поляк! Див! Взять его живым, живым!”
  Пан Лонгин дважды выстрелил из своих пистолетов, но его товарищи в польском лагере не могли слышать этих выстрелов. Теперь толпа окружила его полукругом. Он стоял в тени, огромный, опираясь на дерево, и ждал с мечом в руке. Толпа подходила все ближе, ближе. Наконец командный голос прокричал: “Схватите его!”
  Они бросились вперед. Крики прекратились. Те, кто не мог продолжать, осветили нападавших. Группа людей собралась и повернулась под деревом. Из этого водоворота доносились только стоны, и долгое время ничего нельзя было различить. Наконец у нападавших вырвался крик ужаса. Толпа мгновенно рассыпалась. Под деревом остался пан Лонгин, а у его ног скопище тел, все еще содрогавшихся в агонии.
  “ Веревки, веревки! ” прогремел чей-то голос.
  Всадники побежали за веревками и принесли их в мгновение ока.
  Тогда несколько сильных мужчин схватились за два конца длинной веревки, пытаясь привязать пана Лонгина к дереву; но он взмахнул мечом, и люди упали на землю с обеих сторон. Тогда татары попробовали, с тем же результатом.
  Видя, что слишком много людей в толпе мешают друг другу, несколько самых смелых ногайцев снова двинулись вперед, желая непременно схватить огромного человека живым; но он разорвал их, как дикий кабан рвет решительных собак.
  Дуб, выросший из двух огромных деревьев, охранял рыцаря в своем центральном углублении; всякий, кто приближался к нему спереди на расстояние удара его меча, погибал, не издав ни стона. Сверхчеловеческая сила пана Лонгина, казалось, возрастала с каждым мгновением.
  Увидев это, разъяренные орды отогнали казаков, а вокруг раздались дикие крики: “Луки! луки!”
  При виде луков и стрел, высыпавшихся к ногам его врагов из их колчанов, пан Лонгин понял, что близок смертный момент, и начал литанию Пресвятой Богородице.
  Стало тихо. Толпа затаила дыхание, ожидая, что произойдет. Первая стрела просвистела в тот момент, когда пан Лонгин произносил: “Мать Искупителя!” - и оцарапала ему висок. Пока он произносил “О великолепная Леди”, просвистела еще одна стрела и вонзилась ему в плечо. Слова литании смешались со свистом стрел; и когда пан Лонгин произнес “Утренняя звезда”, стрелы впились ему в плечи, в бок, в ноги. Кровь от висков прилила к глазам; он видел, как сквозь туман, поле и татар; он больше не слышал свиста стрел. Он почувствовал, что слабеет, что ноги его подгибаются под ним; голова упала на грудь. Наконец он упал на колени. Затем он произнес со слабым стоном: “Королева ангелов—” - Эти слова были его последними словами на земле. Небесные ангелы забрали его душу и положили ее, как чистую жемчужину, к ногам “Царицы Ангелов”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА LXI.
  На следующее утро Заглоба и Володыевский стояли на крепостном валу среди солдат, внимательно вглядываясь в сторону табора, со стороны которого приближались массы крестьян. Пан Ян совещался с князем, но они, воспользовавшись минутой затишья, говорили о прошедшем дне и о нынешнем движении в неприятельском таборе.
  “Это не предвещает нам ничего хорошего”, - сказал Заглоба, указывая на темные массы, движущиеся подобно огромному облаку. “Они, несомненно, снова идут на штурм, и здесь наши руки не шевельнутся в суставах”.
  “Почему должно быть нападение среди бела дня? - На этот раз они ничего больше не сделают, - сказал маленький рыцарь, - кроме как займут наш вчерашний вал, окопаются в новом и будут вести огонь с утра до вечера.
  - Мы могли бы хорошенько расшевелить их нашей пушкой.
  Володыевский понизил голос. - У нас мало пороха. При нашем нынешнем использовании это, вероятно, не продлится и шести дней, но к тому времени король наверняка приедет ”.
  “ Пусть делает, что хочет. Только бы наш пан Лонгин, бедняга, благополучно добрался до места! Я не мог уснуть всю ночь. Я думал только о нем, и всякий раз, когда я дремал, я видел его в беде; и такая печаль охватывала меня, что на моем теле выступал пот. Он лучший человек, которого можно найти в Содружестве, который искал с фонарем в течение трех лет и шести недель”.
  - А почему ты всегда насмехался над ним?
  “Потому что моя губа хуже, чем мое сердце. Но не заставляй его кровоточить, пан Михал, воспоминаниями, потому что в сложившейся ситуации я упрекаю себя; и не дай Бог, чтобы с паном Лонгином что-нибудь случилось! У меня не будет покоя до самой смерти”.
  “Не горюй так сильно. Он никогда не питал к тебе дурных чувств, и я сам слышал, как он говорил: ”Злой язык, но золотое сердце".
  Дай бог ему здоровья, достойный друг! Он никогда не умел разговаривать по-человечески, но восполнял сотни подобных недостатков великими добродетелями. Как вы думаете, пан Михал, через что он проходил?
  “Ночь была темной, и крестьяне после поражения ужасно устали.
  У нас были плохие часы; что же с ними должно было быть?”
  “Хвала Господу за это! Я велел пану Лонгину тщательно разузнать, не видели ли где-нибудь нашу бедную принцессу, поскольку я думаю, что Жендзян, должно быть, отвез ее в ставку короля. Пан Лонгин, несомненно, не успокоится; он не вернется без короля. В таком случае скоро у нас снова будут новости.
  “ Я верю в остроумие этого парня Жендзяна и думаю, что он каким-то образом спас ее. Я не знал бы покоя, если бы с ней случилось несчастье. Я не знал ее близко, и я думаю, что если бы у меня была сестра, она не была бы мне дороже”.
  “ Она была тебе сестрой, а мне дочерью. От этих невзгод моя борода совсем поседеет, а сердце разорвется от горя. Когда вы любите кого—то — раз, два, три, и этот кто-то ушел; тогда вы сидите, утешаете себя, беспокоитесь, печалитесь, медитируете, - имея, кроме того, пустой желудок и дырки в вашей шапочке, через которые на вас падает вода
  лысая голова, как дождь сквозь сломанную солому. В настоящее время собакам в Содружестве живется приятнее, чем дворянам, а нам четверым хуже всех. Пришло время отправиться в лучший мир, пан Михал, как ты думаешь?”
  “Я не раз думал, не лучше ли было бы рассказать все Скшетускому; но меня удерживает то, что сам он никогда не говорит о ней, а когда кто-нибудь произносит слово, он просто дрожит, как будто что-то пронзило его сердце”.
  “ Скажи ему, открой раны, засохшие в огне этой войны, в то время как сейчас какой-нибудь татарин, может быть, ведет ее за волосы через Перекоп! Пылающий огонь стоит в моих глазах, когда я думаю об этом. Пришло время умирать, иначе и быть не может; ибо в этом мире есть только пытка, и ничего больше. Только бы пан Лонгин прорвался!”
  “Он, должно быть, пользуется большей благосклонностью на небесах, чем другие, ибо он добродетелен. Но посмотрите! что делает этот сброд?”
  “Сегодня солнце так блестит, что я ничего не вижу”.
  “Они разрушают наш вчерашний бастион”.
  “ Я сказал, что будет штурм. Пойдемте, пан Михал, мы стояли здесь достаточно долго.
  “Они копают не для того, чтобы идти в атаку; у них должна быть открытая дорога для возвращения, и, кроме того, они наверняка привезут автоматы для стрельбы. Только посмотрите, как работают лопаты; они уже разровняли землю примерно на сорок ярдов”.
  “ Теперь я вижу, но сегодня такой ужасный блеск. Заглоба прикрыл глаза рукой и посмотрел.
  В этот момент через пролом, проделанный в валу, хлынул поток людей, которые в мгновение ока рассеялись по пространству между валами. Некоторые перешли к стрельбе; другие, копая землю лопатами, начали возводить новую насыпь и траншеи, чтобы окружить польский лагерь третьим кольцом.
  “Ого-го! - воскликнул Володыевский. - Едва я успел произнести слово, как они уже включились в работу машин”.
  “Что ж, скоро будет штурм. Давайте покинем это место”, - сказал Заглоба.
  “Нет, это башня другого типа”, - сказал маленький рыцарь.
  Действительно, машины, появившиеся в кадре, были построены иначе, чем обычная движущаяся башня. Стены были составлены из скрепленных между собой засовами лестниц, покрытых тканью и шкурами, из-за которых лучшие стрелки, сидя от половины высоты машины до верха, поражали врага.
  “ Уходите! Пусть собаки грызут там, где они есть!”
  “Подождите!” - ответил Володыевский. Они начали считать машины, так как в разрезе появились новые.
  — Раз, два, три — очевидно, у них немалый запас, — четыре, пять, шесть...
  они еще придут — семь, восемь — они могут убить собаку на нашей площади, потому что там должны быть великолепные стрелки — девять, десять — видно, как на вашей
  рука, потому что на ней светит солнце— одиннадцать—” Внезапно пан Михал перестал считать. “Что это?” - спросил он изумленным голосом.
  -Где? - спросиля.
  “Там, на самом высоком, висит человек!”
  Заглоба напряг зрение. Действительно, на самом высоком станке солнце освещало обнаженное тело человека, раскачивающегося на веревке в такт движению станка, подобно большому маятнику.
  “ Верно, ” сказал Заглоба.
  Тогда Володыевский побледнел как полотно и закричал испуганным голосом:
  “Боже Всемогущий! это Подбипента!”
  Ропот поднялся на крепостном валу, как ветер в листве деревьев, Заглоба наклонил голову, закрыл глаза руками и прошептал посиневшими губами, со стоном: “Иисус, Мария! Господи, Мария!”
  Бормотание превратилось в шум сбивчивых слов, а затем в рев, подобный реву штормящего моря. Люди на крепостном валу увидели, что на этой позорной веревке подвешен товарищ по их страданиям, рыцарь без упрека. Все знали, что это был пан Лонгин Подбипента, и от страшного гнева волосы на головах солдат зашевелились.
  Заглоба наконец отнял руки от глаз. На него было страшно смотреть. На губах у него была пена, лицо посинело, глаза вылезали из орбит.
  “ Кровь! кровь! - взревел он таким голосом, что дрожь пробежала по тем, кто стоял рядом с ним.
  Он прыгнул в ров. За ним устремилось все, что было живого на крепостных валах. Никакая сила — даже приказы принца - не смогли бы сдержать эту вспышку ярости. Они выбрались из канавы, один на плечах другого; они ухватились за край канавы руками и зубами, и когда один выпрыгнул, он побежал не оглядываясь, не оборачиваясь, чтобы посмотреть, следуют ли за ним другие. Машины дымились, как дегтярные заводы, и дрожали от грохота ружейных выстрелов, но ничего не помогало. Заглоба бросился вперед, занеся саблю над головой, разъяренный, как бешеный бык. Казаки тоже бросились вперед с косами и цепами на нападавших. Две стены, так сказать, с грохотом обрушились. Но толстые собаки не могут долго защищаться от голодных и разъяренных волков. Сдвинутые с места, изрубленные саблями, растерзанные зубами, избитые, раздавленные, казаки не могли противостоять ярости; они вскоре пришли в замешательство, а затем бежали на перерез. Заглоба, разъяренный, бросился в самую гущу толпы, как львица, у которой
  детеныши исчезли. Перед ним образовался проход; и рядом с ним, как еще одно всепожирающее пламя, шел Володыевский, дикий, как раненый леопард. Стрелки в машинах были изрублены на куски; остальные устремились к пролому в крепостном валу. Затем солдаты взобрались на машину и освободили пана Лонгина, осторожно опустив его на землю.
  Заглоба упал ничком. Сердце Володыевского было разорвано в такой же степени, и он был весь в слезах при виде своего мертвого друга. Нетрудно было понять, как погиб пан Лонгин, потому что все его тело было покрыто пятнами от ран, нанесенных стрелами. Но стрелы не повредили его лица, за исключением одной, которая оставила длинную полосу на виске. Несколько капель крови засохли у него на щеке; глаза его были закрыты, на бледном лице играла спокойная улыбка, и если бы не лазурная бледность лица, не смертельный холод в чертах, могло показаться, что пан Лонгин спокойно спит. Наконец товарищи схватили его и понесли на плечах к крепостному валу, а затем в замковую часовню.
  Перед вечером был изготовлен гроб, и ночью на Збаражском кладбище отпраздновали похороны. Присутствовало все духовенство, за исключением священника Жабковского, который был ранен в спину во время последнего штурма и был при смерти. Передав командование Собескому, князь прибыл; также Конецпольский, Пшиемский, Скшетуский, Володыевский, Заглоба и офицеры эскадрона, в котором служил покойный. Гроб опустили в только что вырытую могилу, и церемония началась.
  Ночь была звездная. Факелы горели ровным пламенем, отблескивая на желтых досках свежеприготовленного гроба, на фигуре священника и суровых лицах рыцарей, стоявших по кругу. Дым от кадильницы медленно поднимался, распространяя аромат мирры и можжевельника. Тишину нарушали только сдавленные рыдания Заглобы, глубокие вздохи сильных грудей вокруг и отдаленный грохот разрывов на крепостных валах. Но священник Муховецкий поднял руку в знак того, что он собирается говорить. Поэтому рыцари затаили дыхание. Он помолчал еще немного; затем, устремив взгляд в звездную высь, начал, наконец, так:
  “Какой стук я слышу ночью в дверь рая?" - спрашивает седой страж Христа, пробуждаясь от сладкого сна. ‘Открой, святой Петр, открой! Я Подбипента’. Но какие дела, какие должности, какие услуги побуждают тебя, о Подбипента, беспокоить столь важного привратника? По какому праву вы хотите войти туда, куда ни происхождение, хотя и столь почетное, как ваше собственное, ни сенаторское достоинство, ни должности короны, ни величие даже пурпура сами по себе не дают свободного входа, поскольку люди не могут ехать туда по широкому шоссе в экипаже, запряженном шестеркой гайдуков, но должны подниматься крутым и тернистым путем добродетели? Ах, откройся, святой Петр, открой скорее, ибо именно таким крутым и тернистым путем прошел наш однополчанин и дорогой товарищ Подбипента, пока не явился к тебе, как голубь, утомленный долгим полетом; пришел нагим, как Лазарь; пришел, как святой Стефан, истерзанный языческими стрелами; как бедный Иов; как дева, никогда не знавшая мужа, — чистая, послушная, как агнец, терпеливая и тихая, без единого пятнышка греха, с кровавой жертвой, радостно пролитой за свое земное отечество. Прими его, святой Петр; ибо если ты не примешь его, то кого ты примешь в эти дни разврата и нечестия? Прими его, святой страж! прими этого агнца; позволь ему пастись на небесном лугу; позволь ему щипать траву на нем, ибо он пришел голодным из Збаража”.
  Так начал свою речь ксендз Муховецкий, а затем он описал всю жизнь пана Лонгина с таким красноречием, что каждый признал себя нечестивцем в присутствии безмолвного гроба рыцаря без упрека, превзошедшего самых низких в скромности и самых возвышенных в добродетели. Затем все били себя в грудь. С каждым мгновением ими овладевала все большая печаль, и они все яснее видели, что выстрадала страна и что потерял Збараж. Священник воспрянул духом, и когда, наконец, он описал переход через вражеский строй и мученическую смерть пана Лонгина, он совершенно забыл свою риторику и цитаты; и, прощаясь с бренными останками от имени духовенства, офицеров и армии, он сам разрыдался и сказал, рыдая, как Заглоба: “Дай нам свое благословение, брат; дай нам свое благословение, товарищ! Не к земному, но к небесному царю - к самому надежному суду — ты принес наши стоны, наш голод, нашу нищету и страдания. Там ты обретешь для нас более верное спасение. Но ты сам никогда не вернешься; поэтому мы плачем, поэтому мы льем слезы на твой гроб, — ибо мы любили тебя, дорогой брат!”
  Все плакали вместе с достойным священником — принц, военачальники, армия и больше всего друзья покойного; но когда священник впервые произнес нараспев: “Requiem æternam dona ei Domine! (Даруй ему вечный покой, Господь!)”, - последовала всеобщая вспышка гнева, хотя все были людьми, закаленными в борьбе со смертью и давно привыкшими к ней за время своего ежедневного служения.
  Когда гроб повесили на веревки, оторвать Заглобу было так же трудно, как если бы умер его отец или брат. Но наконец Скшетуский и Володыевский отвели его в сторону. Князь подошел и взял горсть земли; священник начал говорить: “Anima ejus”; веревки загремели; земля начала сыпаться, ее бросали руками, шлемами; и вскоре над останками пана Лонгина поднялся высокий курган, освещенный бледным печальным светом луны.
  Трое друзей возвращались из города на площадь, откуда непрерывно доносились звуки стрельбы. Они шли молча, потому что ни один из них не хотел произносить первое слово; но другие группы говорили о покойном, единодушно восхваляя его.
  “Это были великолепные похороны”, - сказал офицер, проходивший рядом со Скшетуским.
  “они не дали лучшего Сераковскому, секретарю короны”.
  “Потому что он это заслужил”, - ответил другой офицер. - “Кто еще решился бы прорваться к королю?”
  “Но я слышал, - добавил третий, - что среди людей Вишневецкого было несколько добровольцев; но после такого ужасного примера желание наверняка покинет их всех”.
  “ Кроме того, это невозможно. Змея не смогла бы проползти.
  “Пока я жив, это было бы чистым безумием”.
  Офицеры прошли дальше. Последовал новый момент молчания. Внезапно Володыевский сказал: “Ты слышал, Ян, что они сказали?”
  - Да, - ответил Скшетуский, - теперь моя очередь.
  - Ян, - серьезно сказал Володыевский, - ты знаешь меня давно и знаешь, что я не спешу отступать перед опасностью; но опасность - это одно, а прямое самоубийство - совсем другое.
  - И ты, Майкл, говоришь это?
  - Да, потому что я твой друг.
  “ А я твой друг. Дай мне слово чести, что ты не пойдешь третьим, если я погибну.
  “ Невозможно! ” воскликнул Володыевский.
  “ Вот видишь, Майкл! Как ты можешь просить меня о том, чего не сделаешь сам? Да свершится воля Божья”.
  - Тогда позволь мне пойти с тобой.
  “ Это запретил принц, а не я. Ты солдат и должен подчиняться.
  Пан Михал молчал, потому что прежде всего он был солдатом; потом его усы только сильно затрепетали при свете луны. Наконец он сказал: “Ночь очень ясная; не уходи сейчас”.
  “ Я бы предпочел что-нибудь потемнее, но откладывать нельзя. Погода, как вы видите, установилась надолго, наш порох почти закончился, провизия на исходе. Солдаты перекапывают площадь в поисках кореньев; десны некоторых из них гниют от съеденного ими мусора. Я уеду сегодня вечером, немедленно; я уже попрощалась с принцем.
  - Я вижу, ты просто в отчаянии.
  Скшетуский мрачно улыбнулся. “ Храни тебя Бог, Михаил! Несомненно, мы не купаемся в роскоши, но я не стану искать смерти по собственной воле, ибо это грех; кроме того, речь идет не о гибели, а о том, чтобы пробиться к королю и спасти лагерь ”.
  Володыевским вдруг овладело такое желание рассказать Скшетускому все о принцессе, что он чуть было не открыл рот; но он подумал про себя: “Эта новость вскружит ему голову, и им будет легче его поймать”, поэтому он прикусил язык, помолчал, а потом спросил:
  - В какую сторону ты идешь? - спросил я.
  “ Я сказал принцу, что мне нужно пройти через пруд, а затем вдоль реки, пока я не окажусь далеко за табором. Он сказал, что эта дорога лучше других”.
  “ Я вижу, помощи нет, - сказал Володыевский. “ Поскольку смерть человеку предопределена, лучше умереть на поле славы, чем в постели. Да хранит тебя Бог, да хранит тебя Бог, Ян! Если мы не встретимся в этом мире, то встретимся в другом, и я, несомненно, сохраню свое сердце для тебя ”.
  “ Как я буду добывать для тебя. Бог вознаградит тебя за все добро, которое ты сделал!
  И послушай меня, Майкл! Если я умру, они, возможно, не похоронят меня, как пана Лонгина, потому что получили слишком суровый урок; но они наверняка каким-то образом будут этим хвастаться, и в таком случае пусть старый Зацвилиховский отправится к Хмельницкому за моим телом, потому что я не хочу, чтобы собаки протащили меня через их лагерь ”.
  “Будьте уверены!” - сказал Володыевский.
  Заглоба, который с самого начала слушал в полубессознательном состоянии, наконец понял смысл разговора, но почувствовал, что не может сдержаться или отговорить; он только глубоко застонал: “Вчера тот, сегодня этот. Боже мой, Боже мой, Боже мой!”
  “Имейте веру”, - сказал Володыевский.
  “ Пан Ян— ” начал Заглоба и не смог продолжить. Его седая, измученная голова покоилась на груди рыцаря, и он прижался к нему, как беспомощный маленький ребенок.
  Час спустя Скшетуский погрузился в воду западного пруда.
  Ночь была очень ясная, и середина пруда казалась серебряным щитом; но Скшетуский тотчас же исчез из поля зрения. Берег густо зарос камышом; дальше, где камыш был пореже, буйно разрослись прудовые водоросли и другие растения. Эта смесь широких и узких листьев, скользких стеблей, змеящихся побегов, обвивающих ноги и тело до пояса, сильно затрудняла его продвижение, но, по крайней мере, скрывала его от патруля. О том, чтобы переплыть прозрачную середину пруда, не могло быть и речи, так как любой темный предмет был бы легко замечен. Поэтому Скшетуский решил пройти вдоль берега пруда к болоту на другой стороне, через которое река впадала в пруд. Вероятно, там были патрули из казаков или татар; но это место заросло целым лесом тростника, только край был вырублен, чтобы соорудить хижины для толпы. Достигнув болота, можно было продираться сквозь камыши даже днем, если только трясина не окажется слишком глубокой. Но и эта дорога была ужасной. Под спящей водой, не далее чем в ярде от берега, ил был глубиной в локоть или больше.
  После каждого шага Скшетуского на поверхность воды поднимались пузырьки, бульканье которых отчетливо было слышно в наступившей тишине.
  Кроме того, несмотря на медлительность его движений, образовалась рябь, которая с каждым мгновением расходилась все дальше от своего источника к открытой воде, в
  в котором отражался свет луны. Во время дождя Скшетуский переплыл бы пруд напрямик и самое большее через полчаса добрался бы до болота; но на небе не было ни облачка. Целые потоки зеленоватого света падали на пруд, превращая листья лилий в серебряные щитки, а пучки тростника - в серебряные кисточки. Не дул ни один ветерок. К счастью, бульканье пузырьков потонуло в грохоте орудий, заметив который, Скшетуский пошевелился только тогда, когда выстрелы на валах и траншеях стали более оживленными. Но в ту тихую, приятную ночь возникло еще одно затруднение — легионы комаров поднялись из камышей и роились над головой рыцаря, садясь на его лицо и глаза, кусая его, жужжа и распевая у него над ушами свои заунывные песнопения.
  Пан Ян, выбирая этот путь, не обманывался относительно его трудностей, но и не предвидел всего. Он не предвидел, например, его ужасов. Каждая водная глубина, даже самая известная, таит в себе что-то таинственное и пугающее, и невольно возникает вопрос, что находится на дне? А этот Збаражский пруд был просто ужасен. Вода в нем, казалось, была гуще обычной и источала трупный запах, потому что там разлагались сотни казаков и татар. Обе стороны вытащили трупы, но сколько их могло быть спрятано среди камышей, растений и густой растительности! Пань Яня охватил холод волны, и на лбу у него выступил пот. Что, если какая-нибудь скользкая рука внезапно схватит его или зеленоватые глаза посмотрят на него из-под листьев? Длинные стебли кувшинки обвились вокруг его колен, а волосы на голове встали дыбом, потому что, возможно, это дух утопленника, который не дает ему плыть дальше. “Господи, Мария! Иисус, Мария!” - непрестанно шептал он, продвигаясь вперед. Время от времени он поднимал глаза и при виде луны, звезд и тишины неба находил определенный покой.
  “Там есть Бог”, - повторил он вполголоса, чтобы лучше слышать самого себя.
  Тогда он смотрел на берег, и ему казалось, что он смотрит на обычный Божий мир из какого-то осужденного мира за пределами земли — мира болот, черных глубин, бледного лунного света, призраков, трупов и ночи. Страстное желание так овладело им, что ему захотелось немедленно вырваться из этой сети из тростника.
  Но он безостановочно продвигался вдоль берега и уже так далеко отошел от лагеря, что в том Божьем мире (снаружи) увидел в нескольких шагах от берега татарина верхом на лошади; тогда он остановился и посмотрел на фигуру, которая, равномерно кивая головой в сторону шеи лошади, казалось, спала.
  Это было странное зрелище. Татарин то и дело кивал, как бы молча кланяясь Скшетускому, а тот не сводил с него глаз. В этом было что-то ужасное, но Скшетуский вздохнул с удовлетворением, потому что при наличии этого определенного страха исчезли фантазии, которые в сто раз труднее вынести. Мир призраков куда-то улетучился, к нему сразу вернулось хладнокровие, и только такие вопросы стали тесниться в его голове: “Спит он или нет? Мне продолжать или подождать?
  Наконец он двинулся дальше, двигаясь еще тише, еще осторожнее, чем в начале своего путешествия. Он был уже на полпути к болоту и реке, когда поднялось первое дуновение легкого ветра. Поэтому тростинки шевелились и издавали сильный звук, ударяясь друг о друга; и Скшетуский радовался, потому что, несмотря на всю его осторожность, несмотря на то, что иногда он
  потерял несколько минут на то, чтобы сделать шаг, непроизвольное движение, спотыкание, всплеск могли выдать его. Теперь он продвигался смелее, заглушаемый громким шумом камышей, которыми был заполнен весь пруд; и все вокруг него заголосило, вода на берегу начала плескаться от раскачивающейся волны.
  Но это движение, очевидно, пробудило не только растения вдоль берега, потому что в это время перед пань Яном появился какой-то темный предмет и начал двигаться к нему, словно готовясь к прыжку. Сначала он чуть не закричал, но страх и отвращение заглушили голос в его груди, и в то же время до него донесся ужасный запах. Но через некоторое время, когда первая мысль о том, что это мог быть утопленник, намеренно преградивший ему дорогу, исчезла, и осталось только отвращение, рыцарь прошел дальше. Разговоры о камышах продолжались и усиливались с каждой минутой. Сквозь их шевелящиеся заросли Скшетуский увидел второй и третий татарский патруль. Он миновал их, миновал и четвертый. “Я, должно быть, обошел половину пруда”, - подумал он и немного приподнялся, чтобы заглянуть сквозь камыши и посмотреть, где он находится.
  Что-то толкнуло его в ноги; он оглянулся и увидел у своих колен человеческое лицо. “Это второе”, - подумал он.
  На этот раз он не испугался, потому что второе тело лежало на спине без признаков жизни или движения. Скшетуский лишь ускорил шаг, чтобы не закружилась голова. Камыш становился все гуще, что, с одной стороны, давало ему надежное укрытие, но, с другой, сильно затрудняло продвижение. Прошло полчаса, час; он шел безостановочно, но все больше и больше уставал. Вода в некоторых местах была настолько мелкой, что едва доходила ему до лодыжек, но в других она доходила почти до пояса. Его пытали сверх
  измерьте по тому, как медленно он вытаскивал ноги из грязи. По лбу у него струился пот, и время от времени дрожь пробегала по нему с головы до ног.
  “Что это? ” подумал он с ужасом в сердце. “ Неужели мной овладевает бред?
  Почему-то болото не появляется; я не узнаю это место среди камышей. Неужели я пропущу его?”
  Это была страшная опасность, потому что таким образом он мог всю ночь кружить вокруг пруда, а утром оказаться на том же месте, откуда стартовал, или попасть в руки казаков в другом месте.
  “Я выбрал плохую дорогу, ” подумал он, падая духом. “ Через пруд перебраться невозможно. Я вернусь, а утром пойду, как пан Лонгин. Я мог бы отдохнуть до утра.
  Но он шел дальше, ибо видел, что, обещая вернуться и отдохнуть, он искушал самого себя; ему также пришло в голову, что, двигаясь так медленно и останавливаясь каждую минуту, он, возможно, еще не добрался до болота. И все же мысль об отдыхе овладевала им все больше и больше. Временами ему хотелось прилечь где-нибудь в камышах, просто перевести дух. Он боролся со своими мыслями и одновременно молился. Дрожь охватывала его чаще; он с меньшей силой вытаскивал ноги из грязи. Вид
  Татарский патруль протрезвил его, но он чувствовал, что голова его болит не меньше, чем тело, и что на него надвигается лихорадка.
  Снова прошло полчаса; болота все еще не было видно. Но тела утопленников появлялись все чаще. Ночь, страх, трупы, шум камышей, тяжелый труд и бессонница притупили его мысли. К нему начали приходить видения. Сейчас Елена в Кудаке; а он плывет с Жендзяном в лодке вниз по Днепру. Шелестит камыш; он слышит, как поют лодочники. Ксендз Муховецкий ждет в своей епитрахили; пан Гродзицкий занимает место отца. Девочка там, день за днем смотрит на реку со стен.
  Вдруг она что-то видит, хлопает в ладоши и кричит: “Он идет! он идет!” — Мой господин, - говорит Жендзян, дергая его за рукав, - здесь леди...
  Скшетуский просыпается. На пути его останавливают спутанные заросли тростника. Видения исчезают; возвращается сознание. Теперь он не чувствует такой усталости, потому что лихорадка придает ему сил.
  “О, разве это еще не болото?” Но камыши вокруг него были все те же, как будто он и не двигался с места. Рядом с рекой должна быть открытая вода; следовательно, это еще не болото.
  Он идет дальше, но его мысли с непобедимым упрямством возвращаются к приятному видению. Напрасно он защищается; напрасно он начинает говорить: “О, достопочтенная Леди!” - напрасно он пытается сохранить всю свою сознательность. Он снова плывет вниз по Днепру; он видит лодки, ялики, Кудак, Сечь; только на этот раз видение более беспорядочное, в нем множество людей. Рядом с Еленой стоят князь и Хмельницкий, кошевой атаман, пан Лонгин, Заглоба, Богун, Володыевский — все в парадных нарядах для своей свадьбы. Но где свадьба? Они в каком—то странном месте,-
  ни в Лубнах, ни в Розлогах, ни в Саиче, ни в Кудаке, — в неизвестных водах, среди плавающих трупов.
  Скшетуский просыпается во второй раз, вернее, его будит громкий шорох, доносящийся с той стороны, куда он идет; поэтому он останавливается и прислушивается. Шорох приближается; слышится какой-то скрежет и плеск, — это лодка, виднеющаяся уже сквозь камыши. В ней сидят два казака, —
  один отталкивается веслом; другой держит в руке длинный шест, поблескивающий вдали, как серебро, и расталкивает им водяные растения.
  Скшетуский погрузился в воду по шею, так что над лилиями торчала только его голова, и смотрел. “Это что, обычный пикет?”
  подумал он: “Или они уже напали на след?” Но вскоре по тихим и небрежным движениям казаков он заключил, что это, должно быть, обычный пикет. На пруду должно быть не одна лодка, и если казаки шли по его следу, то собралось бы несколько лодок и толпа людей. Тем временем они проходили мимо, шум камышей заглушал их слова; он уловил только следующий обрывок разговора:
  - Черт бы их побрал, они отдали приказ патрулировать эту грязную воду.
  Лодка плыла мимо зарослей камыша, но казак, стоявший на носу, беспрестанно наносил размеренные удары своим шестом по водорослям, как будто хотел вспугнуть рыбу.
  Скшетуский поспешил дальше. Через некоторое время он увидел татарский пикет, стоявший на берегу. Лунный свет падал прямо на лицо ногая, похожее на собачью морду. Но этих пикетов Скшетуский боялся меньше, чем потери сознания. Поэтому он напряг всю свою волю, чтобы дать себе ясный отчет в том, где он был и куда направлялся. Но борьба только усилила его усталость, и вскоре он обнаружил, что в глазах у него двоится и утраивается, и на мгновения пруд казался ему площадью, и лагерем, и шатрами из тростника. В такие моменты ему хотелось позвать Володыевского пойти с ним, но у него было достаточно сознания, чтобы сдержаться. “Не звони, не звони! - повторял он про себя. - Это было бы равносильно смерти”.
  Но борьба с самим собой становилась все труднее. Он покинул Збараж, измученный голодом и ужасной бессонницей, от которой там уже умирали солдаты. Это ночное путешествие, холодная ванна, запах трупов в воде совершенно ослабили его. К этому добавлялись возбуждение от страха и боль от укусов комаров, которые впивались ему в лицо так, что оно
  был весь в крови. Поэтому он чувствовал, что если в ближайшее время не доберется до болота, то либо выйдет на берег и позволит тому, что может его встретить, быстро встретиться с ним, либо упадет в камыши и утонет.
  Это болото и устье реки казались ему портом спасения, хотя на самом деле там начинались новые трудности и опасности. Он лихорадочно защищался и шел дальше, с каждой минутой проявляя все меньше осторожности. В шорохе он слышал голоса людей, разговор; ему казалось, что пруд говорит о нем. Доберется он до болота или нет? Выйдет он на берег или нет? Комары запели своими тонкими голосами еще печальнее. Вода становилась глубже; вскоре она дошла ему до пояса, затем до груди. Он подумал, что, если ему придется плыть, он запутается в толстой паутине и утонет.
  Его снова охватило почти непреодолимое желание позвать Володыевского. Он уже поднес руку ко рту, чтобы крикнуть: “Майкл!
  Майкл! К счастью, какая-то добрая трость ударила его мокрой щеткой по лицу. Он пришел в себя и увидел впереди, но немного сбоку, тусклый свет. Он пристально посмотрел на свет и некоторое время шел прямо к нему. Внезапно он остановился; он увидел полосу чистой воды, лежащую поперек него. У него перехватило дыхание. Это была река, а по обе стороны от нее тянулись болота.
  “Я перестану ходить берегом и войду в этот клин”, - подумал он.
  По обе стороны клина тянулись две полосы тростника. Рыцарь вошел в ту, к которой пришел. Через некоторое время он увидел, что находится на хорошей дороге.
  Он огляделся. Пруд был уже позади. Он двигался параллельно узкой полоске воды, которая не могла быть ничем иным, как рекой. Вода там тоже была прохладнее. Но через некоторое время им овладела страшная усталость. Ноги его задрожали, а перед глазами поднялся как бы темный туман.
  “Ничего не поделаешь; я пойду на берег и лягу. Дальше я не пойду; я отдохну”.
  Затем он упал на колени. Его руки нащупали сухой пучок, покрытый мхом; это было похоже на маленький островок среди камышей. Он сел и начал вытирать руками окровавленное лицо, а затем глубоко дышать.
  Через некоторое время запах дыма достиг его ноздрей. Повернувшись к берегу, он увидел, примерно в сотне шагов от края, костер, а вокруг него кучку людей. Он находился прямо перед этим костром, и в моменты, когда ветер гнул камыш, он мог все прекрасно видеть. С первого взгляда он узнал татарских табунщиков, которые сидели у костра и ели.
  Затем он почувствовал страшный голод. Вчера утром он съел немного конины, которой не насытился бы и волчонок двухмесячного возраста; с тех пор у него ничего не было во рту. Он начал выдергивать патрон
  стебли росли вокруг него и жадно сосали их. Он утолил свою жажду так же, как и голод, — ибо жажда мучила и его. В то же время он постоянно смотрел на огонь, который становился все бледнее и тусклее. Люди возле него начали скрываться в тумане и, казалось, уходили вдаль.
  “О, сон мучает меня! Я буду спать здесь, на холме”, - подумал рыцарь.
  Но тут у костра послышался шум. Табуны лошадей поднялись. Вскоре до ушей Скшетуского донеслись крики: “Лош! лош!” Им ответило короткое ржание. Костер опустел и погас. Через некоторое время он услышал свист и глухой стук копыт по влажному лугу.
  Скшетуский не мог понять, почему табуны лошадей ускакали прочь.
  Затем он увидел, что верхушки тростника и широкие листья лилий были несколько бледными; вода отливала иным светом, чем луна; воздух был окутан радостным сиянием. Он огляделся. Начинался день. Он провел всю ночь, обходя пруд, прежде чем добрался до реки и болота. Он был едва в начале дороги. Теперь он должен идти вдоль реки и днем пройти через фавор.
  Воздух все больше и больше наполнялся светом зари. На востоке небо приобрело бледно-зеленый цвет морской волны.
  Скшетуский снова соскользнул с зарослей в болото и, подойдя к берегу, через короткое время высунул голову из камышей. На расстоянии, может быть, пятисот ярдов, виднелся татарский пикет; за этим исключением луг был пуст, — только костер светился угасающим светом на сухом месте на некотором небольшом расстоянии. Скшетуский решил пробраться к нему ползком по высокой траве, перемежавшейся тут и там высоким камышом.
  Подползя к этому месту, он внимательно огляделся в поисках каких-нибудь остатков еды. Он действительно нашел свежесобранные бараньи кости с кусочками сухожилий и жира, затем несколько кусочков жареной репы, брошенных в горячую золу. Он принялся за еду с жадностью дикого зверя и ел до тех пор, пока не увидел, что пикеты, расставленные вдоль дороги, которую он миновал, приближаются к нему через луг по пути к табору.
  Затем он начал отступать и через несколько минут исчез в стене камышей. Найдя свой пучок, он без шороха уселся на него. Пикеты проехали мимо в то же время. Скшетуский сразу же принялся за кости, которые он принес с собой и которые он ломал своими челюстями, мощными, как у волка. Он отгрыз жир и сухожилия, высосал костный мозг, разжевал костный жир - утолил свой первый голод. Такого утреннего застолья у него в Збараже давно не было.
  Теперь он чувствовал себя сильнее. Еда, а также восходящий день придали ему сил.
  С каждым мгновением становилось все ярче. Восточная сторона неба из зеленоватой стала розовой и золотистой. Утренняя прохлада сильно беспокоила его, это
  верно; но его утешала мысль, что солнце скоро согреет его усталое тело. Он внимательно осмотрел место. Хохолок был довольно большим, довольно коротким, потому что круглым, но достаточно широким, чтобы два человека могли с легкостью лечь бок о бок. Камыш стоял вокруг стеной, полностью скрывая его от глаз людей.
  “Они не найдут меня здесь, - подумал он, - если только не пойдут ловить рыбу в камышах; а рыбы там нет, потому что она умерла от инфекции. Здесь я отдохну и подумаю, что дальше делать”. И он начал раздумывать, стоит ли ему идти дальше по реке или нет. В конце концов он решил уйти, если поднимется ветер и тростники затрепещут; в противном случае шум и шорох могли выдать его, —
  тем более что, скорее всего, ему пришлось бы проходить недалеко от фавора.
  “Благодаря тебе, Господи, что я жив до сих пор”, - тихо прошептал он и поднял глаза к небу. Затем его мысли унеслись к польским крепостным валам. С этого холма был виден замок, тем более что его позолотили первые лучи восходящего солнца. Может быть, кто-то смотрит с башни на пруд и камыши в полевой бинокль. Володыевский наверняка там; и Заглоба проведет целый день, глядя с крепостного вала, не найдет ли он его висящим на какой-нибудь движущейся башне.
  “Они меня не увидят”, - подумал рыцарь, и грудь его наполнилась счастливым чувством безопасности. “Они не увидят меня, они не увидят меня”, - повторил он несколько раз. “Я прошел всего лишь короткую дорогу, но ее нужно было пройти. Бог поможет мне идти дальше”.
  Здесь он увидел глазами своего воображения за табором, в лесу, за которым стоят армии короля, всеобщее ополчение всей страны, — гусары, пехота, иностранные полки. Земля стонала под тяжестью людей, лошадей и пушек, и посреди этого скопища людей был сам король. Затем он увидел грандиозную битву, разбитые таборы, принца со всей его кавалерией, летящего по грудам тел, приветствия армий. Его глаза, воспаленные и опухшие, закрылись от избытка света, а голова склонилась от избытка мыслей; какая-то приятная слабость начала охватывать его. Наконец он вытянулся во весь рост и заснул.
  Зашуршал камыш. Солнце поднялось высоко в небе, согрело своим жгучим взглядом рыцаря и высушило одежду на его теле. Он крепко спал без движения. Тот, кто увидел бы его лежащим таким образом на кочке с окровавленным лицом, подумал бы, что там лежит труп, выброшенный водой.
  Проходили часы; он все еще спал. Солнце достигло зенита и начало спускаться с другой стороны неба; он все еще спал. Его разбудил пронзительный крик лошадей, пасущихся на лугу, и громкие крики пастухов, хлеставших жеребцов кнутами.
  Он протер глаза, вспомнил, где находится, посмотрел на небо; в красных, еще не погасших отблесках заката мерцали звезды. Он проспал весь день. Он не чувствовал себя ни отдохнувшим, ни окрепшим; все его кости ломило. Однако он думал, что новый труд восстановит его активность
  освободившись от своего тела и опустив ноги в воду, он без промедления двинулся в путь.
  Теперь он шел по чистой воде мимо камышей, чтобы шорохом не привлечь внимания табуна лошадей на берегу. Последние отблески исчезли, и было совсем темно, потому что луна еще не поднялась из-за леса. Вода была так глубока, что местами Скшетуский терял дно, и ему приходилось плыть, что было трудно сделать, потому что он был одет, и он плыл против течения, которое, хотя и медленное, все же гнало его обратно к пруду. Но в награду самые зоркие татарские глаза не могли разглядеть эту голову, продвигающуюся вдоль темной стены камышей. Поэтому он довольно смело продвигался вперед, временами вплавь, но большей частью вброд по пояс и подмышки, пока, наконец, не достиг места, откуда его глазам открылись по обе стороны реки тысячи и тысячи огней.
  “Это фаворы, - подумал он. “ Помоги мне Бог!” И он прислушался.
  До его слуха донесся гул смешанных голосов. Да, это были тейборы. На левом берегу реки стоял казачий лагерь с тысячами повозок и палаток; на правом - татарский лагерь, — шумный, нестройный, полный разговоров, диких звуков барабанов и флейт, мычания крупного рогатого скота, верблюдов, ржания лошадей, криков. Река разделяла их, образуя барьер от споров и драк, ибо татары не могли оставаться в мире рядом с казаками. Река в этом месте была самой широкой, и, возможно, ее специально выкопали. С одной стороны стояли повозки, с другой - тростниковые хижины
  берег, судя по кострам, находился в нескольких десятках ярдов; но у самой воды наверняка стояли пикеты.
  Заросли тростника становились реже; берега напротив лагерей были явно голыми. Скшетуский продвинулся еще на несколько ярдов и остановился. От этих стай исходили некая сила и ужас против него. В этот момент ему показалось, что вся бдительность и ярость этих тысяч человеческих существ были обращены на него, и в их присутствии он чувствовал себя совершенно беспомощным. Он был один.
  “Никто не сможет пройти мимо них”, - подумал он, но все равно продолжал идти вперед, потому что какое-то болезненное, непреодолимое любопытство влекло его. Ему хотелось поближе познакомиться с этой ужасной силой.
  Внезапно он остановился. Заросли тростника закончились, словно прорезанные ножом; возможно, их срезали для постройки хижин. Дальше прозрачная вода была красной от отблесков костров. Там, на берегу, полыхали два больших и ясных огня. Перед одним стоял татарин на коне, перед другим - казак с длинной пикой в руке. Оба смотрели друг на друга и на воду. Вдалеке виднелись другие, точно так же стоявшие на страже и смотревшие. Блеск свай перебрасывал через реку как бы огненный мост. Под берегами виднелись ряды маленьких лодок, которыми пользовались охранники на пруду.
  “ Невозможно! ” пробормотал Скшетуский.
  Им сразу овладело отчаяние. Он не мог идти ни назад, ни вперед. Время шло, пока он пробирался через болота и тростники, вдыхая зараженный воздух и насквозь промокший от воды, только для того, чтобы обнаружить после того, как он добрался до тех самых лагерей, через которые он намеревался пройти, что это невозможно.
  Но вернуться назад было невозможно; рыцарь знал, что он мог бы найти в себе достаточно сил, чтобы тащиться вперед, но он не мог найти их, чтобы вернуться назад.
  В его отчаянии чувствовалась в то же время глухая ярость; впервые ему захотелось вынырнуть из воды, задушить охранника, затем броситься на толпу и погибнуть.
  Ветер снова зашевелился в камышах с чудесным шепотом, принося с собой звон колокольчиков из Збаража. Скшетуский начал горячо молиться и бил себя в грудь, умоляя небеса о помощи с силой и отчаянной верой утопающего; он молился, но оба лагеря зловеще взревели, словно в ответ на его молитву. Черные фигуры и фигуры, красные от огня, сновали вокруг, как стада дьяволов в аду. Стражники стояли неподвижно; река текла своей водой цвета крови.
  “Костры погаснут, когда наступит глубокая ночь”, - сказал себе пан Ян и стал ждать.
  Прошел час, другой. Шум утих; костры действительно начали тлеть, за исключением двух костров стражи, которые разгорелись ярче.
  Стражников сменили, и было очевидно, что свежие останутся до утра. Скшетускому пришла в голову мысль, что, возможно, днем ему было бы легче проскользнуть внутрь, но вскоре он отказался от этой идеи. Днем они брали воду, поили скот, купались; река, должно быть, была полна людей. Внезапно его взгляд упал на лодки. По обоим берегам реки их было несколько в ряд, а на татарской стороне камыш тянулся до первой лодки.
  Скшетуский погрузился в воду по шею и медленно поплыл к лодкам, не сводя глаз с татарской стражи, как с радуги. Через полчаса он был у первой лодки. Его план был прост. Кормы лодок были приподняты над водой, образуя над ней своего рода арку, сквозь которую могла легко просунуться голова человека. Если бы все лодки стояли там бок о бок, татарская стража не смогла бы увидеть, как под ними просунулась чья-то голова. Со стороны казака была еще большая опасность; но он мог ее и не заметить, потому что под лодками, несмотря на огонь противника, было темно. В любом случае другого прохода не было.
  Скшетуский больше не колебался и вскоре оказался под кормой шлюпки. Он ползал на руках и ногах, вернее, тащился, ибо
  вода была неглубокая. Он был так близко от татарина, стоявшего на берегу, что слышал дыхание его лошади. Он на мгновение остановился и прислушался.
  К счастью, лодки стояли бок о бок. Затем он перевел взгляд на казака-охранника, которого видел как на ладони.
  Казак смотрел на татарский лагерь. Скшетуский миновал пятнадцать лодок, как вдруг услышал шаги на берегу и татарские голоса. Он немедленно остановился и прислушался. Во время своих путешествий в Крым он выучил татарский. Теперь дрожь пробежала по всему его телу, когда он услышал слова команды: “Садись и вперед!”
  У него начался жар, хотя он и находился в воде. Если бы они взяли лодку, под которой он прятался, в этот момент он был бы потерян; если бы они взяли ту, что была перед ним, он тоже был бы потерян, потому что там оставалось открытое освещенное пространство.
  Каждая секунда казалась ему часом. Вскоре на досках послышались шаги. Татары сели в четвертую или пятую лодку позади него, оттолкнули ее и поплыли в направлении пруда. Но это движение привлекло внимание казачьей охраны к лодкам. Скшетуский не шевелился около получаса. Только когда сменилась охрана, он возобновил движение вперед.
  Таким образом он добрался до конца лодок. За последней лодкой снова начался камыш, а дальше - камышовые заросли. Добравшись до камышей, рыцарь, запыхавшийся, обливающийся потом, упал на колени и от всего сердца возблагодарил Бога.
  Он поспешил дальше несколько смелее, пользуясь каждым ветерком, который наполнял берега шорохом. Время от времени он оглядывался.
  Сторожевые костры начали отступать, скрываться, мерцать, ослабевать. Заросли тростника становились темнее и гуще, потому что берега были более заболоченными. Стражники не могли стоять близко друг к другу; шум в лагере становился все тише. Какая-то сверхчеловеческая сила укрепила конечности рыцаря. Он продирался сквозь камыши, комья земли, тонул в болоте, уходил под воду, плыл и снова поднимался. Он еще не осмеливался сойти на берег, но уже почти чувствовал, что спасен. Он не мог отдавать себе отчета в том, как долго продвигался таким образом вброд; но когда он снова огляделся, сторожевые костры казались маленькими точками, мерцающими вдалеке. Еще несколько сотен ярдов, и они совсем исчезли. Луна зашла; вокруг воцарилась тишина. Теперь послышался шум, более громкий и торжественный, чем шелест тростника. Скшетуский чуть не закричал от радости, — лес был по обе стороны реки.
  Затем он повернул к берегу и вышел из зарослей тростника. Здесь, за камышами, начинался сосновый бор. Запах канифоли достиг его ноздрей; тут и там в глубине, как серебро, блестел папоротник. Он во второй раз упал на колени и поцеловал землю в молитве. Он был спасен!
  Затем он вошел в темноту леса, спрашивая себя, куда ему следует идти, куда приведут его эти леса, где находятся король и армия. Его путешествие не было закончено; оно было нелегким, оно было небезопасным; но когда он подумал, что вышел из Збаража, что он прокрался через стражу, болота, таборы и почти полмиллиона врагов, — тогда ему показалось, что все опасности миновали, что этот лес был чистым местом.
  шоссе, которое привело бы его прямо к его Величеству королю; и этот жалкого вида, голодный, дрожащий человек, забрызганный собственной кровью, красной и черной грязью, шел дальше с радостью в сердце и надеждой, что скоро вернется в других обстоятельствах и с большей силой.
  “Они не останутся голодными и отчаявшимися, - думал он о своих друзьях в Збараже, - потому что придет король”.
  Его сердце радовалось близкому спасению князя, военачальников, Володыевского, Заглобы и всех тех героев, которые были заперты на крепостных валах. Лесные глубины открылись перед ним и накрыли его своей тенью.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА LXII.
  Как-то вечером в гостиной Суда в Топорове сидели три магната и тайно совещались. На столе, покрытом картами окрестностей, горело множество ярких ламп; рядом с ними лежали высокая шляпа с темным пером, полевой бинокль и шпага с эфесом, отделанным жемчугом, на который был наброшен носовой платок, расшитый короной, и пара перчаток из лосиной кожи. Рядом со столом, в кресле с высокими подлокотниками, сидел мужчина лет сорока, довольно маленький и стройный, но крепко сложенный. У него было смуглое, землистое, усталое лицо, черные глаза и шведский парик того же цвета с длинными локонами, падающими на шею и плечи; тонкие черные усы, подстриженные кверху на концах, украшали его верхнюю губу. Его нижняя губа с бородкой сильно выпячивалась, придавая всей его физиономии характерный отпечаток гордости и упрямства. Это было некрасивое лицо, но необычайно надменное. Чувственное выражение, указывающее на склонность к удовольствиям, сочеталось в нем с некоторой сонной оцепенелостью и холодностью. Глаза как будто тлели, но нетрудно было догадаться, что в момент экзальтации, радости или гнева они могли метать молнии, с которыми мог столкнуться не каждый глаз. В то же время на его лице были изображены доброта и приветливость.
  Черное платье, состоящее из атласного дублета с кружевными оборками, из-под которого виднелась золотая цепочка, подчеркивало привлекательность этой необычной фигуры. В целом, несмотря на печаль и тревогу, читающиеся на лице и
  по форме в них было что-то величественное. На самом деле это был сам король, Ян Казимир Ваза, который сменил своего брата Владислава чуть меньше года назад.
  Немного позади него, в полутени, сидел Иероним Радзеевский, староста Ломжина, толстый, тучный, невысокий, краснолицый человек с бесстрастным лицом придворного; а напротив него, за столом, третье лицо, облокотившись на локоть, рассматривало карты, изображающие окружающую страну, время от времени поднимая глаза на короля. В его лице было меньше величия, но едва ли не больше официального достоинства, чем у короля. Холодное и рассудительное лицо государственного деятеля было изборождено морщинами забот и раздумий, суровость которых не портила его необычной красоты. У него были проницательные голубые глаза; цвет лица у него был нежный, несмотря на возраст; великолепная польская одежда, борода, подстриженная по шведской моде, и высокий хохолок надо лбом придавали еще что-то от сенаторского достоинства его чертам, правильным, словно высеченным из камня.
  Это был Ерзи Оссолинский, королевский канцлер, принц Римской империи, оратор и дипломат, которым восхищались при дворах Европы, — знаменитый оппонент Ереми Вишневецкого.
  Его необычные способности рано обратили на него внимание предшествующих правителей и вскоре возвысили его до самых высоких должностей, благодаря которым он управлял государственным кораблем, в настоящий момент близким к окончательному крушению.
  Но все же канцлер был словно создан для того, чтобы быть рулевым такого корабля.
  Трудолюбивый, выносливый, мудрый, смотрящий в отдаленное будущее, рассчитывающий на долгие годы, он уверенной и твердой рукой направил бы любое другое государство, кроме Речи Посполитой, в безопасную гавань; для любого другого государства он обеспечил бы внутреннюю власть и долгие годы могущества, — если бы только он был абсолютным министром такого монарха, например, как король Франции или Испании.
  Выросший за пределами своей страны, оснащенный по иностранным образцам, несмотря на всю свою врожденную сообразительность, несмотря на долгие годы практики, он не смог привыкнуть к беспомощности правительства в Содружестве; и всю свою жизнь он не мог научиться считаться с этим, хотя это была скала, о которую разбивались все его планы, замыслы и усилия, хотя по причине этого он видел теперь в будущем пропасть и разорение, а позже умер с отчаянием в сердце.
  Он был гениальным теоретиком, который не знал, как быть гениальным на практике, и без проблем попал в круг ошибок. Обладая идеей, которая могла бы принести плоды в будущем, он шел к ее осуществлению с упрямством фанатика, не замечая, что эта идея, спасительная в теории, могла бы, ввиду реального положения дел, принести ужасные бедствия.
  Желая укрепить правительство и государственность, он выпустил на волю страшную казацкую стихию, не предвидя, что буря обернется не только против дворян, огромных поместий магнатов, злоупотреблений, распущенности дворянства, но и против самых насущных интересов самого государства.
  Хмельницкий поднялся из степей и превратился в великана. На Речь Посполитую обрушились поражения при Желтых Водах, Корсуни, Пилавцах. На первом этапе Хмельницкий объединился с врагом, крымской державой.
  Удар молнии следовал за ударом молнии; оставалась только война и еще раз война. Ужасный элемент должен был быть подавлен в первую очередь, чтобы использовать его в будущем; но канцлер, занятый своей идеей, все еще вел переговоры и оттягивал, и все еще верил даже Хмельницкому.
  Сила событий сокрушила его теории; с каждым днем становилось все яснее, что результаты усилий канцлера прямо противоречили его ожиданиям, пока, наконец, не пришел Збараж и не подтвердил это самым убедительным образом.
  Канцлер пошатывался под бременем сожалений, горечи и всеобщей ненависти. Поэтому он сделал то, что во времена неудач и катастроф делают люди, чья вера в себя сильнее всех бедствий, — он искал виновных.
  Виновата была вся Речь Посполитая и все сословия, прошлое и аристократический строй государства; но тот, кто, опасаясь, как бы камень, лежащий на склоне горы, не упал к подножию, желает закатить его на вершину, не рассчитав необходимой для этого силы, только ускоряет его падение. Канцлер сделал еще больше и хуже, ибо он призвал стремительный и ужасный казацкий поток, не принимая во внимание, что его сила могла только размыть и унести основание, на котором покоилась скала.
  Когда он тогда искал виновных, все взоры были обращены на него как на причину войны, бедствий и несчастий. Но король все еще верил в него, и верил тем больше, что всеобщий голос, не щадя его Величества, обвинял его в равной степени с канцлером.
  Поэтому король сидел в Топорове, страдающий и опечаленный, не зная, что делать, ибо у него было всего двадцать пять тысяч войска. Призывные листы были разосланы слишком поздно, и к тому времени едва ли часть общего ополчения успела собраться. Кто был причиной этой задержки, и не было ли это еще одной ошибкой той упрямой политики канцлера? — тайна между королем и министром была потеряна; достаточно того, что оба чувствовали себя в тот момент обезоруженными перед властью Хмельницкого.
  Что было еще важнее, у них не было точной информации о нем. В лагере короля до сих пор было неизвестно, был ли хан со всеми своими войсками с Хмельницким, или только Тугай-бей и несколько тысяч ордынцев сопровождали казаков. Это был вопрос столь же важный, как жизнь или смерть. С самим Хмельницким король мог в крайнем случае попытать счастья, хотя мятежный гетман располагал в десять раз большей властью. Магия имени короля много значила для казаков — возможно, больше, чем толпы общего ополчения, состоявшего из несформированных и необученных дворян; но если бы присутствовал хан, противостоять таким превосходящим силам было невозможно.
  Между тем по этому поводу поступали самые разнообразные сообщения, и никто ничего точно не знал. Осторожный Хмельницкий сосредоточил свои силы; он намеренно не выпустил ни одного отряда казаков или татар, чтобы король не мог схватить осведомителя. У мятежного гетмана был другой план, — он состоял в том, чтобы запереться с частью своих войск в уже умирающем Збараже, а сам неожиданно предстать со всеми татарскими и оставшимися казацкими силами перед королем, окружить его и его войско и передать в руки хана.
  Тогда недаром королевское лицо омрачила туча, ибо для короля нет большей боли, чем чувство слабости. Ян Казимир бессильно откинулся на спинку стула, положил руки на стол и сказал, указывая на карты, —
  “ Это бесполезно. Найдите мне информаторов.
  “Большего я ничего не желаю”, - ответил Оссолинский.
  - Разведчики вернулись? - спросил я.
  - Они вернулись, но никого не привели.
  - Ни одного заключенного?
  “Только соседние крестьяне, которые ничего не знают”.
  “ Но пан Пелка, он вернулся? Он великолепный партизан.
  “ Ваше величество, ” произнес староста Ломжина из-за спинки кресла. - Пан Пелка не вернулся и не вернется, потому что он убит.
  Последовала минута молчания. Король устремил мрачный взгляд на мерцающий огонек и начал барабанить пальцами по столу. “ У вас нет никакой помощи? ” спросил он наконец.
  “Подождите!” - сказал канцлер с важностью.
  Лоб Яна Казимира покрылся морщинами: “Ждать?” - повторил он. - “а Вишневецкому и его командирам будет хуже при Збараже”.
  “ Они еще какое-то время продержатся, ” небрежно сказал Радзеевски.
  “Ты мог бы промолчать, если тебе нечего предложить хорошего”, - сказал король.
  - У меня есть собственный совет, ваше величество.
  - В чем дело? - спросил я.
  “Послать кого-нибудь якобы для переговоров с Хмельницким в Збараж. Посланник выяснит, находится ли там хан собственной персоной, и доложит, когда вернется.
  “Невозможно!” - воскликнул король. “Теперь, когда мы объявили его мятежником и назначили награду за его голову, передали жезл запорожцев Забускому, нам не подобает вступать с ним в переговоры”.
  “Тогда пошли к хану”, - сказал староста.
  Король вопросительно взглянул на канцлера, который поднял на него свои синие строгие глаза, и после минутного раздумья ответил: “Совет был бы хорош, если бы Хмельницкий, вне всякого сомнения, не задержал посланника, и по этой причине он не имел бы смысла”.
  Ян Казимир махнул рукой. “ Я вижу, ” медленно проговорил он, “ что у вас нет плана; тогда я расскажу вам о своем. Я прикажу садить коней и двинусь со всем войском на Збараж. Да свершится воля Божья! Там мы узнаем, присутствует хан или нет.
  Канцлер знал смелость короля, которую ничто не могло сдержать, и не сомневался, что тот готов это сделать. С другой стороны, он знал по опыту, что, когда король что-то замышляет и ему противодействуют в этом начинании, никакие уговоры не помогают. Поэтому он не стал сразу возражать ему, он даже похвалил эту идею; но он отговорил от поспешности, объяснил королю, что это можно сделать завтра или послезавтра. Тем временем могли прийти благоприятные новости. Каждый день будет усиливать разногласия в толпе, ослабленной катастрофами в Збараже и новостями о приближении его Величества. Восстание могло рассеяться от присутствия короля, как снег от лучей солнца, но для этого требовалось время.
  “Король несет в себе спасение всего Государства и ответственность перед Богом и потомством. Он не должен выдавать себя, тем более что в случае несчастья силы в Збараже были бы потеряны безвозвратно”.
  - Делайте что хотите, лишь бы завтра у меня был информатор.
  Снова минута молчания. Огромная золотая луна светила в окно; но в комнате было темнее, потому что свечи нуждались в обрезке.
  “ В котором часу? ” спросил король.
  “Почти полночь”, - ответил Радзеевский.
  “ Я не буду спать этой ночью. Я обойду лагерь, и ты пойдешь со мной. Где Убальд и Арцишевский?”
  “ В лагере. Я пойду прикажу подать лошадей, ” ответил староста.
  Он подошел к двери. В этот момент в прихожей произошло какое-то движение; послышался оживленный разговор, звук торопливых шагов; затем двери наполовину отворились, и в комнату, запыхавшись, вбежал Тизенгауз, личный слуга короля.
  - Ваше величество, - крикнул он, - прибыл офицер из Збаража!
  Король вскочил со стула; канцлер тоже поднялся, и из уст обоих вырвался крик: “Невозможно!”
  - Да, он стоит в прихожей.
  “ Приведите его сюда! ” воскликнул король, хлопая в ладоши. “ Пусть он положит конец нашим тревогам. Сюда с ним, во имя Пресвятой Богородицы!”
  Тизенгауз исчез за дверью, и через мгновение вместо него появилась какая-то высокая незнакомая фигура.
  “ Ближе! ” воскликнул король. - ближе! Мы рады вас видеть.
  Офицер подошел к столу, и при виде его король, канцлер и староста Ломжина в изумлении отпрянули. Перед ними стоял какой-то устрашающего вида человек, или, скорее, привидение. Разорванные в клочья лохмотья едва прикрывали его изможденное тело; лицо его посинело, было покрыто грязью и кровью, глаза горели лихорадочным блеском; черная спутанная борода спадала на грудь; от него исходил трупный запах, а ноги дрожали до такой степени, что он был вынужден опереться на стол.
  Король и двое сановников смотрели на него вытаращенными глазами. В этот момент двери открылись, и вошла толпа высокопоставленных лиц, военных и гражданских; и среди них генералы Убальд и Арцишевский с
  Сапега, вице-канцлер Литвы. Все встали позади короля, глядя на вновь прибывшего.
  Король спросил: “Кто ты?”
  Жалкого вида человек попытался заговорить, но судорога свела его челюсть; борода задрожала, и он смог только прошептать: “Из-Збаража!”
  “Дайте ему вина! ” раздался чей-то голос.
  В мгновение ока кубок был наполнен; он с трудом выпил его. К этому времени канцлер снял свой собственный плащ и накрыл им плечи мужчины.
  “Теперь ты можешь говорить?” - спросил король через некоторое время.
  “Я могу”, - ответил он более уверенным голосом.
  - Кто вы? - спросил я.
  - Ян Скшетуский, гусарский полковник.
  - На чьей службе?
  “Воевода Руси”.
  По залу пронесся ропот.
  “ Какие у вас новости, какие у вас новости? ” лихорадочно спросил король.
  “Страдания—голод—могила...”
  Король прикрыл глаза. “ Иисус из Назарета! Иисус из Назарета! - сказал он тихим голосом. Через некоторое время он снова спросил: “Ты сможешь долго продержаться?”
  “ Не хватает пороха. Враг на крепостных валах.
  -В силе?
  “Хмельницкий — хан со всеми своими ордами”.
  - Хан там? - спросил я.
  - Так и есть.
  Последовало глубокое молчание. Присутствующие посмотрели друг на друга; на каждом лице была неуверенность.
  “Как вы могли выстоять?” - спросил канцлер с ноткой сомнения в голосе.
  При этих словах Скшетуский поднял голову, как будто в него вошли новые силы. Вспышка гордости промелькнула на его лице, и он ответил голосом, более сильным, чем можно было ожидать: “Двадцать отбитых атак, шестнадцать выигранных полевых сражений, семьдесят пять вылазок”.
  Снова последовало молчание.
  Затем король выпрямился, тряхнул париком, как лев своей гривой, на его желтоватом лице выступил румянец, а глаза сверкнули. “Жив Бог!”
  воскликнул он: “С меня хватит этих советов, этих остановок, этой отсрочки!
  Есть там хан или нет, пришло всеобщее ополчение или нет, с меня этого достаточно! Сегодня мы двинемся на Збараж”.
  “ В Збараж! в Збараж! - повторили несколько могучих голосов.
  Лицо вновь прибывшего просветлело, как утренняя заря. “Ваше величество, мы будем жить и умрем вместе с вами”.
  При этих словах благородное сердце короля стало мягким, как воск, и, не обращая внимания на отталкивающую внешность рыцаря, он обхватил голову руками и сказал: “Ты мне дороже других в атласе. По большей части
  Пресвятая Богородица, мужчины за меньшую службу награждаются званиями старосты. Но то, что ты сделала, не останется без награды. Я ваш должник”.
  Другие немедленно начали кричать вслед королю: “Не было более великого рыцаря!” “Он первый среди людей Збаража!” - “Ты снискал бессмертную славу!”
  - А как вам удалось пробиться сквозь казаков и татар?
  — Я прятался на болоте, в камышах, бродил по лесу... заблудился... ничего не ел...
  “Дайте ему поесть!” - крикнул король.
  “Есть! ” повторили другие.
  “Одень его!”
  “ Завтра тебе дадут лошадей и одежду, ” снова сказал король.
  “Ты ни в чем не будешь нуждаться”.
  Все, следуя за королем, превзошли друг друга в восхвалениях рыцаря. Затем они снова начали забрасывать его вопросами, на которые он отвечал с величайшим трудом, потому что им овладела растущая слабость; он был едва в полубессознательном состоянии. Тем временем ему принесли прохладительные напитки, и в это время вошел ксендз Цецишовски, королевский капеллан.
  Сановники расступились перед ним, потому что он был очень образованным человеком и пользовался уважением. Его слово имело для короля едва ли не больший вес, чем слово канцлера, и с кафедры он произнес такие слова, которые мало кто осмелился бы произнести на Сейме. Тогда священника окружили, и они начали рассказывать ему, что из Збаража прибыл офицер; что князь был там, хотя и в голоде и нищете, и все еще бил хана, который присутствовал там собственной персоной, а также Хмельницкого, который за весь прошлый год не потерял столько людей, как под Збаражем; наконец, что король собирается прийти ему на помощь, даже если ему придется потерять всю свою армию.
  Священник слушал молча, шевеля губами и поминутно поглядывая на изможденного рыцаря, который в это время ел, ибо король приказал ему не обращать внимания на его присутствие; и он даже сам прислуживал ему и время от времени пил за него из маленького серебряного кубка.
  “ Как зовут этого рыцаря? ” спросил наконец священник.
  “Скшетуский”.
  “Ян?”
  -Да.
  - Полковник с воеводой Руси?
  -Да.
  Священник поднял свое морщинистое лицо, снова помолился и сказал: “Давайте восхвалим имя Господа, ибо неисповедимы пути, которыми он приводит человека к счастью и миру. Аминь! Я знаю этого офицера”.
  Скшетуский услышал и невольно перевел взгляд на лицо священника; но его лицо, фигура и голос были ему совершенно незнакомы.
  “Ты тот человек из всей армии, который решился пройти через вражеский лагерь?” - спросил священник.
  - До меня пытался достойный человек, но он погиб.
  “Тем выше твое служение, поскольку после него ты осмелился. Я вижу по твоим страданиям, что путь, должно быть, был ужасным. Бог взирал на вашу жертву, на вашу добродетель, на вашу молодость, и он провел вас до конца”.
  Внезапно священник повернулся к Яну Казимиру. “Ваше милостивое величество, - сказал он, - значит, вы приняли неизменное решение выступить на помощь русскому воеводе?”
  “Твоим молитвам, отец, - ответил король, - я вверяю страну, армию и самого себя, ибо я знаю, что это ужасное предприятие. Но я не могу допустить, чтобы принц погиб за этими злополучными крепостными стенами вместе с такими рыцарями, как этот офицер.
  “ниспошли бог победу!” - закричали несколько голосов.
  Священник воздел руки к небу, и в зале воцарилась тишина. “Я благословляю тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа”.
  “Аминь!” - сказал король.
  “ Аминь! ” повторили все голоса.
  По лицу Яна Казимира после перенесенных им ранее страданий разлился покой, но в его глазах появился необычный блеск. Среди всех собравшихся поднялся гул разговоров о предстоящей кампании, поскольку все еще были большие сомнения в том, сможет ли король выступить немедленно. Однако он взял со стола свой меч и кивнул Тизенгаузу, чтобы тот перевязал его.
  “Когда ваше величество думает выступить в поход?” - спросил канцлер.
  “ Бог даровал нам приятную ночь, - сказал король. - лошади не будут перегреваться. Комендант лагеря, - добавил он, поворачиваясь к высокопоставленным лицам,
  “прикажите зазвучать марш!”
  Начальник лагеря немедленно покинул комнату. Канцлер Оссолинский со спокойным достоинством сказал, что не все готовы; что они не смогут двинуть повозки до наступления дня. Но король немедленно ответил: “Пусть останется тот человек, которому повозки дороже страны”.
  Зал опустел. Каждый поспешил к своему знамени, привел все в порядок и приготовился к маршу. В комнате остались только король, канцлер, священник, Скшетуский и Тизенгауз.
  “Джентльмены, ” сказал священник, - вы уже узнали от этого офицера то, что должны были узнать. Теперь ему следует отдохнуть, поскольку он едва может стоять на ногах. Позвольте мне, ваше величество, отвести его на ночь в мои покои!
  “Хорошо, отец”, - ответил король. “Твое требование справедливо. Пусть Тизенгауз и кто-нибудь другой проводят его, потому что, конечно, он не может идти один. Ступай, ступай, дорогой друг, ” сказал он. “ никто лучше тебя не заслужил свой отдых. И помни, что я твой должник; отныне я скорее забуду себя, чем тебя”.
  Тизенгауз взял Скшетуского под руку, и они прошли в прихожую. Они встретили Сапегу, который поддерживал шатающегося рыцаря с другой стороны. Священник шел впереди, перед ним шел мальчик с фонарем; но мальчик нес его напрасно, потому что ночь была ясная, тихая и теплая.
  Огромная золотая луна плыла над Топоровым, как лодка. С площади лагеря доносились людская суета, скрип повозок, звуки труб, трубящих "тату". На некотором расстоянии, перед церковью, освещенной отблесками луны, уже были видны толпы солдат, пехоты и кавалерии. В деревне ржали лошади. К скрипу повозок присоединился лязг цепей и глухой грохот пушек. Шум нарастал с каждой минутой.
  “Они уже движутся!” - сказал священник.
  “ На Збараж— на помощь— - прошептал пан Ян. И то ли от радости, то ли от перенесенных трудов, то ли от того и другого вместе, он так ослабел, что Тизенгаузу и старосте пришлось чуть ли не тащить его за собой.
  Поворачивая к дому священников, они прошли мимо солдат, стоявших перед зданием. Это были кавалерия Сапеги и пехота Арцишевского. Еще не построившись для марша, они стояли без строя, толпясь в разных местах и загораживая проход.
  “ С дороги, с дороги! ” закричал священник.
  “Кому нужна дорога?”
  — Офицер из Збаража...
  “ В лоб ему! в лоб ему! ” закричало множество голосов.
  Сразу же открылся проход, но некоторые столпились еще больше, чтобы посмотреть на героя.
  Они с удивлением смотрели на это страдание, на это ужасное лицо, освещенное сиянием луны, и в изумлении шептали: “Из Збаража! из Збаража!”
  Священник с величайшим трудом довел Скшетуского до дома. После того как он искупался и отмылся от грязи и крови, он велел положить его в постель местного священника, а сам сразу же отправился к армии, которая выступала в поход.
  Скшетуский был в полубессознательном состоянии. Лихорадка не дала ему сразу уснуть; он не понимал, где находится и что произошло. Он слышал только шум, —
  топот, грохот повозок, громоподобная поступь пехоты, крики солдат, затем рев труб - и все это слилось в его ушах в один оглушительный звук. “Армия движется”, - пробормотал он. Этот звук начал удаляться, слабеть, исчезать, таять, пока, наконец, тишина не охватила Топорова. Тогда Скшетускому показалось, что вместе с кроватью он летит в какую-то бездонную пропасть.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА LXIII.
  Скшетуский проспал несколько дней, а когда проснулся, у него был сильный жар, и он долго страдал. Он говорил о Збараже, о князе, о старосте Красновстава; он разговаривал с паном Михалом, с Заглобой; он кричал: “Не сюда!” - пану Лонгину; только о княгине он не произнес ни слова. Было ясно, что великая сила, с которой он хранил в себе память о ней, не покидала его ни на минуту, даже в слабости и боли. В этот момент ему показалось, что он видит нависшее над ним пухлое лицо Жендзяна, точно такое же, каким он видел его, когда князь после битвы при Константинове послал его с войсками в Заслав, чтобы вырубить беззаконные банды, и Жендзян неожиданно появился перед ним в его ночных покоях. Это лицо привело его в замешательство, ибо ему показалось, что время остановилось в своем беге и что с тех пор ничего не изменилось. Итак, он снова в Хоморе, ночует в коттедже, направляется к Тарнополю, чтобы сдать свои войска; Кривонос, разбитый при Константинове, бежал к Хмельницкому; Жендзян приехал из Гущи и сидит с ним. Скшетуский хотел поговорить,—
  хотел приказать парню оседлать лошадь, но не смог. И снова ему приходит в голову, что он не в Хоморе; что с тех пор тоже было взятие Бара. Тут Скшетуский остановился от боли, и его несчастная голова погрузилась во тьму. Сейчас он ничего не знает, ничего не видит; но временами из этого хаоса возникает героизм Збаража, осады. Значит, он не в Хоморе? Но Жендзян все еще сидит над ним, склонившись к нему. Через отверстие в ставнях в комнату проникает узкий яркий луч и полностью освещает лицо юноши, полное заботы и сочувствия.
  “Жендзян! ” вдруг воскликнул Скшетуский.
  “О, мой господин! ты уже узнал меня?” - воскликнул юноша и упал к ногам своего господина. “Я думал, ты никогда больше не проснешься!”
  Последовало мгновение тишины; были слышны только рыдания юноши, продолжавшего прижиматься к ногам своего учителя.
  “ Где я? ” спросил Скшетуский.
  “ В Топорове. Ты прибыл из Збаража к королю. Хвала Господу!
  - А где король? - спросил я.
  “Он отправился с армией спасать принца”.
  Последоваломолчание. Слезы радости продолжали течь по лицу Жендзяна, который через некоторое время начал повторять взволнованным голосом: “Чтобы я снова посмотрел на твое тело!” Затем он открыл ставни и окно.
  В комнату ворвался свежий утренний воздух, а вместе с ним и яркий дневной свет.
  С этим светом к Скшетускому вернулось все присутствие духа. Жендзян сел в ногах кровати.
  - Значит, я вышел из Збаража?
  “ Да, мой господин. Никто не мог этого сделать, кроме вас, и из-за вас король пришел на помощь.
  — Пан Подбипента пытался до меня, но погиб...
  “ О, ради Бога! Пан Подбипента, такой либеральный человек, такой добродетельный!
  У меня перехватывает дыхание. Как они могли убить такого сильного человека?”
  - Они пронзили его стрелами.
  - А пан Володыевский и Заглоба?
  - Когда я вышел, с ними все было в порядке.
  “ Хвала Господу! Они ваши большие друзья, мой господин, но священник не дает мне говорить.
  Жендзян замолчал и некоторое время над чем-то работал своей головой.
  На его румяном лице отразилась задумчивость. Через некоторое время он сказал:
  - Мой хозяин?
  - Ну, и в чем дело? - спросил я.
  “Что будет сделано с состоянием пана Подбипенты? Весьма вероятно, что у него есть деревни и всякого рода имущество сверх всякой меры — если только он не оставил его своим друзьям; ибо, как я слышал, родственников у него нет.
  Скшетуский ничего не ответил. Жендзян понял, что вопрос ему не понравился, и начал так: —
  “ Но слава Богу, что пан Заглоба и пан Володыевский здоровы. Я думал, что татары поймали их. Мы вместе прошли через множество неприятностей, Но священник не дает мне говорить. О, мой господин, я думал, что никогда больше не увижу их, потому что орда так наседала на нас, что помощи не было”.
  “ Значит, вы были с паном Володыевским и Заглобой? Они мне ничего об этом не говорили.
  - Потому что они не знали, жив я или мертв.
  - И где же орда так наседала на тебя?
  “ За Плоскирями, по дороге в Збараж. Ибо, мой господин, мы выехали далеко за пределы Ямполя, Но ксендз Цецишовски не дает мне говорить.
  Минута молчания.
  “ Да вознаградит вас Бог за все ваши добрые пожелания и труды, ” сказал Скшетуский, - ибо я знаю, зачем вы туда отправились. Я был там раньше тебя без всякой цели.
  “О, мой господин, если бы только этот священник— Но так оно и есть. ”Я должен ехать с королем в Збараж, а ты, - говорит, - позаботься о своем господине; ничего ему не говори, а то душа из него выйдет".
  Пан Ян уже давно расстался со всякой надеждой до такой степени, что даже эти слова Жендзяна не пробудили в нем ни малейшей искры. Некоторое время он лежал неподвижно, а затем спросил: “Откуда вы пришли к Цецишовскому и армии?”
  “ Жена кастеляна, пани Витовска, прислала меня из Замостья сообщить своему мужу, что присоединится к нему в Топорове. Она храбрая женщина, мой господин, и хочет быть в армии, чтобы не разлучаться со своим мужем. Я приехала к Топорову за день до вас. Она скоро будет здесь,
  сейчас должен быть здесь. Но что, если он уехал с королем?
  “Я не понимаю, как ты мог оказаться в Замостье, когда ездил с Володыевским и Заглобой за Ямполь. Почему ты не поехал с ними в Збараж?
  “Видишь ли, мой господин, орда сильно наседала на нас. Помощи не было. Так что они вдвоем устояли против целого чамбула, а я бежал и не натягивал уздечку, пока не добрался до Замостья.
  “ Я был рад, что их не убили, но я думал, что ты парень получше.
  Было ли мужественно с вашей стороны оставить их в таком бедственном положении?
  “Но, мой господин, если бы нас было только трое, я бы не оставил их, ты можешь быть уверен; но нас было четверо; поэтому они бросились против орды и приказали мне спасти — если бы я был уверен, что джой не убьет тебя — ибо за Ямполем мы нашли — но поскольку священник
  —”
  Скшетуский стал смотреть на юношу, открывая и закрывая глаза, как человек, пробуждающийся ото сна. Внезапно ему показалось, что внутри него что-то сломалось, потому что он побледнел, сел на кровати и закричал громовым голосом: “Кто был с тобой?”
  “ Мой господин, мой господин! ” позвал юноша, пораженный переменой, произошедшей в лице рыцаря.
  “ Кто был с тобой? ” крикнул Скшетуский и, схватив Жендзяна за плечо, встряхнул его, сам задрожал, как в лихорадке, и сжал юношу в своих железных руках.
  “Я все равно скажу, - крикнул Жендзян, - пусть священник делает, что ему нравится. Принцесса была с нами, а сейчас она с пани Витовской.
  Пан Ян напрягся; он закрыл глаза, и его голова тяжело упала на подушку.
  “ Помогите! ” закричал Жендзян. “ Несомненно, мой господин, вы испустили последний вздох.
  Помогите! Что я наделал? Лучше бы я промолчал. О, ради Бога! мой господин, дорогой господин, но говорите! Ради Бога! священник был прав. Мой господин, мой господин!”
  “О, это ерунда!” - сказал наконец Скшетуский. “Где она?”
  “Хвала Господу, что ты ожил! Мне лучше ничего не говорить. Она с пани Витовской; ты скоро увидишь их здесь. Хвала Господу, мой господин! только не умирай, ты скоро их увидишь. Священник отдал ее пани Витовской на хранение, потому что в армии есть развратники. Богун уважал ее, но несчастье легко найти. У меня было много неприятностей; но я сказал солдатам: ‘Она родственница князя Ереми’, и они ее уважали. Мне пришлось расстаться с немалыми деньгами в дороге”.
  Скшетуский снова лежал неподвижно, но глаза его были открыты, обращены к потолку, а лицо очень серьезно. Было очевидно, что он молился. Закончив, он вскочил, сел на кровать и сказал: “Дай мне мою одежду и прикажи оседлать лошадь”.
  “Если бы ты знал, мой господин, как много всего здесь есть; ибо король перед отъездом дал много, и другие давали. И в конюшне есть три великолепные лошади — если бы у меня была только одна такая, — но тебе лучше прилечь и немного отдохнуть, потому что у тебя пока нет сил.
  “ Со мной все в порядке. Я могу сидеть на лошади. Во имя Бога живого, поторопись!
  “Я знаю, что твое тело из железа; пусть будет так, как ты говоришь! Но защити меня от священника! Вот ваша одежда, лучшей у армянина не найти
  торговцы. Вы можете выбирать, а я скажу, чтобы принесли вина, потому что я велел слуге священника подогреть немного.
  Жендзян занялся едой, а Скшетуский начал поспешно надевать одежду, подаренную королем и другими. Но время от времени он хватал юношу за плечи и прижимал его к своей груди.
  Жендзян рассказал ему все с самого начала— как Богун, сраженный Володыевским, но уже частично оправившийся, встретился с ним во Влодаве, и как он узнал от него о княгине и получил жезл; как впоследствии он отправился с Володыевским и Заглобой в Валадинку и, убив ведьму и Черемиша, увез принцессу; и, наконец, в какой опасности они оказались, спасаясь от войск Бурлая.
  “ Пан Заглоба убил Бурлая, ” лихорадочно перебил его Скшетуский.
  “Он доблестный человек”, - ответил Жендзян. “Я никогда не видел равного ему, ибо один храбр, другой красноречив, третий хитер, но все они сидят вместе в Заглобе. Но самое худшее из всего, что случилось, было в тех лесах за Плоскири, когда орда преследовала нас. Пан Володыевский с Заглобой остались позади, чтобы отвлечь их и остановить погоню, я же помчался боком к Константинову, оставив Збараж; ибо я так и думал, что после того, как они убьют маленького человека и Заглобу, они будут преследовать нас до самого Збаража.
  В самом деле, я не знаю, как Господь в своей милости спас маленького человека и пана Заглобу. Я думал, их разорвали на куски. Тем временем я с
  принцесса проскользнула между Хмельницким, который шел из Константинова, и Збаражем, на который шли татары”.
  “ Они не пошли туда, потому что их остановил пан Кушель. Но поторопитесь!
  “ Да, если бы я знал это! Но я этого не знал; поэтому я протиснулся с принцессой между татарами и казаками, как через ущелье.
  К счастью, местность была пуста; нигде мы не встретили ни одного живого человека, ни в деревнях, ни в городах, ибо все бежали, каждый куда мог, от татар. Но моя душа лежала у меня на плечах от ужаса, как бы меня не настигло то, чего я в конце концов не избежал”.
  Скшетуский перестал одеваться и спросил: “Что это было?”
  “ Это, мой господин. Я наткнулся на отряд казачьего донца, брата той Горпины, с которой принцесса жила в ущелье.
  К счастью, я хорошо знал его, потому что он видел меня с Богуном. Я передал ему привет от его сестры, показал ему дубинку Богуна и рассказал все, как Богун послал меня за дамой и как он ждал меня за Влодавой. Но, будучи другом Богуна, он знал, что его сестра охраняла даму. Конечно, я думал, что он отпустит меня и даст провизии и денег на дорогу; но он сказал: "Там, впереди, собирается всеобщее ополчение; ты попадешь в руки поляков. Останься
  со мной. Мы поедем к Хмельницкому, в его лагерь; там девушка будет в большей безопасности, потому что там сам Хмельницкий позаботится о ней для Богуна. Когда он сказал мне это, я подумал, что должен умереть, потому что что я мог на это сказать? Я сказал тогда:
  ‘ Богун ждет меня, и моя жизнь зависит от того, приведу ли я ее немедленно. Но он сказал: "Мы скажем Богуну, но ты не ходи, потому что поляки на той стороне".
  Тогда я начал спорить, и он спорил, пока, наконец, не сказал: ‘Меня удивляет, что ты боишься идти к казакам. Хо! хо! разве ты не предатель? Тогда я понял, что нет другой помощи, кроме как ускользнуть ночью, потому что он уже начал подозревать меня. С меня сошло семь потов, мой господин.
  Я уже приготовил все в дорогу, когда пан Пелка из королевских войск напал на нас той ночью.
  “ Пан Пелка? ” спросил пан Ян, затаив дыхание.
  “ Да, мой господин. Великолепный партизан, пан Пелка, который был убит на днях. Да озарит Господь его душу! Я не знаю, есть ли кто-нибудь, кто мог бы лучше руководить отрядом и подкрасться к врагу, чем он, если только не один Володыевский. Тогда пришел пан Пелка и перерезал отряд Доньеца так, что ни одна нога не ушла. Самого Доньеца взяли в плен.
  Пару недель назад его вздернули на кол вместе с волами, и поделом ему! Но с паном Пелкой у меня были немалые неприятности, потому что он был человеком, отчаянно пекущимся о женской добродетели, — да осветит Господь его душу! Я боялся, что княгиня, избежавшая беды от казаков, подвергнется худшему обращению со стороны своих. Но я сказал пану Пелке, что эта дама была родственницей нашего князя. И я должен вам сказать, что всякий раз, когда он упоминал нашего принца, он снимал шляпу и всегда готовился поступить к нему на службу. Поэтому он уважил принцессу и повел нас в Замостье к королю;
  и там священник Цецишовски — он очень святой священник, мой учитель —
  взял нас под опеку, а госпожу отдал пани Витовской, жене сандомирского кастеляна.
  Скшетуский глубоко вздохнул, затем бросился на шею Жендзяну.
  “ Ты будешь мне другом, братом, а не слугой. Когда пани Витовская должна была приехать сюда?
  “ Через неделю после моего отъезда, но прошло уже десять дней. Ты пролежал восемь дней без сознания.
  - Пойдем, пойдем! - воскликнул Скшетуский. - Радость разрывает меня на части.
  Но прежде чем он закончил говорить, снаружи послышался лошадиный топот, и окно внезапно потемнело от лошадей и людей.
  Скшетуский увидел через стекло сначала старого ксендза Цецишовски, а затем изможденные лица Заглобы, Володыевского, Кушеля и других знакомых среди красных драгун князя. Раздался крик радости
  раздался крик, и через мгновение в комнату ворвалась толпа рыцарей со священником во главе.
  “ В Зборово заключен мир, осада снята! ” воскликнул священник.
  Но Скшетуский сразу догадался об этом по виду своих товарищей из Збаража и сразу же оказался в объятиях Заглобы и Володыевского, которые спорили за него друг с другом.
  “Нам сказали, что ты жив, - воскликнул Заглоба, - но тем больше радости, что мы так скоро увидим тебя здоровым. Мы пришли сюда специально ради вас.
  Ян, ты не знаешь, какой славой ты покрыл себя и какая награда тебя ждет.
  “Царь вознаградил тебя, - сказал священник, - но Царь царей дал кое-что получше”.
  “Я уже знаю”, - сказал Скшетуский. “Да вознаградит вас Бог! Жендзян все рассказал”.
  “ И радость не убила тебя? Тем лучше! Виват Скшетускому! виват принцессе! ” крикнул Заглоба. “ Ну, Ян, мы ни словом не обмолвились тебе о ней, потому что не знали, что она жива. Но Жендзян - хитрый негодяй; он сбежал с ней, vulpes astuta! Принц ждет вас обоих. О, мы отправились за ней в Ягорлик. Я убил адское чудовище, которое ее охраняло. Эти двенадцать мальчиков ушли из вашего поля зрения, но теперь вы увидите их, и даже больше. У меня будут внуки, джентльмены! Жендзян, расскажите нам, встречались ли вам серьезные препятствия. Представьте себе, что мы с паном Михаилом остановили всю орду. Я первым бросился на татарский полк. Они трепетали перед нами; ничто не могло им помочь. Пан Михаил тоже держался молодцом. Где моя дочь? Позволь мне увидеть мою дочь”.
  “ Дай тебе Бог счастья, Ян! ” сказал маленький рыцарь, снова беря Скшетуского за плечи.
  “Да вознаградит вас Бог за все, что вы для меня сделали! У меня нет слов. Моей жизни и крови было бы недостаточно, чтобы отплатить”, - ответил Скшетуский.
  “Хватит об этом!” - крикнул Заглоба. “Мир заключен, дурацкий мир, господа, но положение было трудным. Хорошо, что мы покинули этот чумной Збараж. Теперь воцарится мир, господа. Это благодаря нашим трудам, особенно моим; потому что, если бы Бурлай был жив, переговоры ни к чему бы не привели. Мы пойдем на свадьбу. После этого, Ян, держи ухо востро. Но вы и представить себе не можете, какой свадебный подарок приготовил вам принц!
  Я расскажу вам как-нибудь в другой раз; но где палач, моя дочь? Позвольте
  у меня есть моя дочь. На этот раз Богун ее не получит; сначала ему придется разорвать веревку, которая его связывает. Где моя дорогая дочь?”
  “Я как раз садился в седло, чтобы встретиться с пани Витовской”, - сказал Скшетуский.
  - Пойдем, потому что я схожу с ума.
  “Вперед, джентльмены! Давайте пойдем с ним, чтобы не терять времени. Вперед!”
  “ Владычица Сандомира не может быть далеко отсюда, ” сказал священник.
  “По коням! ” добавил пан Михал.
  Но Скшетуский был уже за дверью и вскочил на коня так легко, словно только что не поднялся с одра болезни. Жендзян держался поближе к нему, потому что предпочитал не оставаться наедине со священником. Володыевский и Заглоба присоединились к ним, и они поскакали так быстро, как только могли скакать их лошади, впереди всех. Весь отряд дворян и красных драгун летел по Топоровской дороге, как маковые листья, гонимые ветром.
  “ Вперед! ” крикнул Заглоба, ударив пятками своего коня.
  И так они пролетели около десяти фарлонгов, пока на повороте шоссе не увидели перед собой вереницу повозок, окруженных множеством слуг. Увидев перед собой вооруженных людей, некоторые из них со всех ног бросились расспрашивать, кто они такие.
  “ Наши, из королевской армии! ” воскликнул Заглоба. - И кто же туда идет?
  “Леди Сандомира”, - последовал ответ. Такое волнение охватило Скшетуского, что, не сознавая, что делает, он соскользнул с лошади и, пошатываясь, остановился на обочине дороги. Он снял кепку, на висках у него выступили капли пота, и он дрожал всем телом от охватившего его счастья.
  Пан Михал тоже соскочил с седла и схватил своего ослабевшего друга за плечо.
  Позади них все остальные выстроились с непокрытыми головами на обочине шоссе. Тем временем подъехала вереница фургонов и повозок и начала проезжать мимо. В сопровождении пани Витовской ехало еще несколько дам, которые смотрели с удивлением, не понимая, что может означать эта военная процессия на обочине дороги.
  Наконец в центре свиты показалась карета, более богатая, чем остальные.
  Глаза рыцарей видели через его открытые окна величественный лик седовласой дамы, а рядом с ней милое и прекрасное лицо принцессы.
  “ Дочь! ” взревел Заглоба, бросаясь прямо к карете. - Дочь!
  Скшетуский с нами, дочь моя!”
  Они начали кричать: “Остановитесь! остановитесь!” - по всей линии. Последовали спешка и замешательство; затем Кушель и Володыевский повели или, вернее, втащили Скшетуского в карету; он совсем ослаб и с каждой минутой становился все тяжелее в их руках. Голова его свесилась на грудь; он не мог идти дальше и упал на колени у подножки экипажа.
  Но мгновение спустя сильные и красивые руки принцессы обхватили его ослабевшую и изможденную голову.
  Заглоба, видя изумление сандомирской дамы, воскликнул: “Это Скшетуский, герой Збаража. Он разгромил врага; он спас армию, принца, всю Речь Посполитую. Да благословит их Бог, и да здравствуют они!”
  “Да здравствуют они! Vivant! да здравствует! ” закричали дворяне.
  “Да здравствуют они! Да здравствуют они!” - повторяли драгуны Вишневецкого, пока гром их голосов не разнесся над Топоровскими полями.
  “ В Тарнополь, к князю, на свадьбу! ” закричал Заглоба. “Ну, дочка, кончились твои горести, и для Богуна-палача, и для меча”.
  Священник Цецишовски поднял глаза к небу, и его губы повторили чудесные слова: “Они сеяли со слезами, а пожинали с радостью”.
  Скшетуского усадили в карету рядом с принцессой, и свита двинулась дальше. День был удивительно ясный; дубравы и поля купались в солнечном свете. Низко над залежной землей, и выше над ними, и еще выше в голубом воздухе плыли тут и там серебряные нити паутины, которые поздней осенью покрывают поля в этих краях, словно снегом. И кругом царила великая тишина; только отчетливо фыркали лошади в свите.
  “ Пан Михал, ” сказал Заглоба, ударяясь стременем о стремя Володыевского, “ что-то схватило меня за горло и держит так же, как в тот час, когда пан Лонгин — вечный покой ему! — выехал из Збаража.
  Но когда я думаю, что эти двое наконец нашли друг друга, у меня на сердце становится так легко, как будто я выпил кварту залпом. Если несчастный случай с браком не коснется вас, в старости мы будем нянчить их детей. Каждый рожден для чего-то особенного, пан Михал, и нам обоим, похоже, лучше война, чем брак.
  Маленький рыцарь ничего не ответил, но начал шевелить усами энергичнее, чем обычно.
  Они направлялись в Топоров, а оттуда в Тарнополь, где должны были присоединиться к князю Ереме, а оттуда с его войсками отправиться на свадьбу во Львов. По дороге Заглоба рассказал сандомирской даме о том, что недавно произошло. Таким образом, она узнала, что король после кровопролитной, нерешительной битвы заключил с ханом договор, не слишком благоприятный, но обеспечивающий мир Речи Посполитой, по крайней мере, на некоторое время. Хмельницкий в силу мирного договора оставался гетманом и имел право выбрать для себя сорок тысяч реестровых казаков, за эту уступку он поклялся в верности и повиновении королю и сословиям.
  “Это несомненный факт, - сказал Заглоба, - что дело снова дойдет до войны с Хмельницким; но если только эстафета не перейдет от нашего князя, все пойдет по-другому”.
  “ Скажи Скшетускому самое главное, ” сказал Володыевский, подгоняя свою лошадь поближе.
  “Верно, ” ответил Заглоба, “ я хотел начать с этого, но до сих пор не мог отдышаться. Ты ничего не знаешь, Ян, о том, что произошло с тех пор, как ты вышел, — о том, что Богун в плену у принца.
  Скшетуский и княгиня были до такой степени поражены этим неожиданным известием, что не могли вымолвить ни слова. Елена просто подняла руки, последовала минута молчания; затем она спросила: “Как? Каким образом?”
  “Перст Божий здесь, — ответил Заглоба, - и ничего больше, кроме перста Божьего. Переговоры были завершены, и мы как раз выходили из этого чумного Збаража. Принц поспешил с кавалерией на левое крыло, чтобы посмотреть, не нападет ли орда на армию, ибо они часто не соблюдают договоры; как вдруг предводитель с тремя сотнями всадников бросился на кавалерию принца”.
  “Только Богун мог сделать такое”, - сказал Скшетуский.
  “ Это тоже был он. Но не дело казакам нападать на солдат Збаража. Пан Михал окружил их и изрубил на куски, а Богун, раненный им во второй раз, попал в плен. Ему не везет с паном Михаилом, и теперь он должен убедиться в этом, поскольку это был третий раз, когда он пытался его убить; но он искал только смерти”.
  “Оказалось, ” добавил Володыевский, “ что Богун хотел добраться до Збаража из Валадинки; но дорога была долгой. Он потерпел неудачу; и когда он узнал, что мир заключен, его разум помутился от ярости, и он ни о чем не заботился”.
  “Тот, кто обнажит меч, погибнет от меча, ибо таково непостоянство судьбы”, - сказал Заглоба. “Он сумасшедший казак, и еще более сумасшедший, потому что он в отчаянии. Из-за него между нами и бандитизмом поднялся страшный шум. Мы думали, что дело снова дойдет до войны, потому что принц первым делом закричал, что они нарушили договор. Хмельницкий хотел спасти Богуна, но хан разгневался на него, потому что, по его словам, ‘он пренебрег моим словом и моей клятвой’. Хан пригрозил Хмельницкому войной и отправил гонца к королю с уведомлением, что Богун был частным разбойником, и с просьбой, чтобы князь не колебался, а обращался с Богуном как с бандитом. Вероятно также, что для хана было важно тихо увезти пленников. Татары забрали их столько, что в Стамбуле можно будет купить человека за два гвоздя”.
  “ Что князь сделал с Богуном? ” беспокойно спросил Скшетуский.
  Князь хотел было приказать немедленно выбрить для него кол, но передумал и сказал: ‘Я отдам его Скшетускому; пусть он делает с ним все, что ему заблагорассудится’. Сейчас казак в Тарнополе под землей; цирюльник заботится о его голове. Боже мой, сколько раз душа пыталась выйти из этого человека! Никогда собаки не рвали шкуру ни на одном волке так, как у нас. Один только пан Михал укусил его три раза. Но он крепкий орешек, хотя, по правде говоря, несчастный человек. Но пусть палач его поджарит! Я больше не испытываю к нему никаких недобрых чувств, за исключением того, что он ужасно и беспричинно угрожал мне; потому что я пил с ним, общался с ним как с равным, пока он не поднял руку на тебя, дочь моя. Я мог бы прикончить его в Розлогах. Но я давно знаю, что в мире нет благодарности, и мало кто отвечает добром на добро. Пусть он— ” Тут Заглоба начал кивать головой. “ И что ты собираешься с ним делать, Ян? ” спросил он. - Солдаты говорят, что ты сделаешь из него отличника, потому что он эффектный парень, но я не могу поверить, что ты это сделаешь.
  “ Конечно, я этого не сделаю. Он отважный солдат, и то, что он несчастлив, - еще одна причина, по которой я не должен позорить его какой-либо рабской функцией.
  “ Да простит ему Бог все! ” сказала принцесса.
  “Аминь!” - ответил Заглоба. “Он молит Смерть, как мать, забрать его, и он наверняка нашел бы ее, если бы не опоздал в Збараж”.
  Все замолчали, размышляя о чудесных поворотах судьбы, пока вдалеке не показалось Грабово, где они остановились, чтобы в первый раз перекусить.
  Они нашли там толпу солдат, возвращавшихся из Зборово; Витовского, сандомирского кастеляна, который шел со своим полком встречать жену, и Марека Собеского с Пшиемским и многими дворянами из общего ополчения, которые возвращались домой этой дорогой. Замок в Грабово был сожжен, как и все другие постройки; но так как день был чудесный, теплый и безветренный, то, не ища укрытия для своих голов, все расположились в дубовой роще под открытым небом. Были принесены большие запасы еды и питья, и слуги немедленно приступили к приготовлению вечерней трапезы. Пан Витовский приказал разбить в дубовой роще палатки для дам и сановников - настоящий лагерь, так сказать. Рыцари собрались перед палатками, желая увидеть княгиню и пана Яна. Другие говорили о прошедшей войне; те, кто не был в Збараже, расспрашивали солдат князя о подробностях осады; и было шумно и радостно, особенно после того, как Бог подарил такой прекрасный день.
  Заглоба, в тысячный раз рассказывая, как он убил Бурлая, взял на себя инициативу среди знати; Жендзян - среди слуг, готовивших еду. Но ловкий молодой человек улучил подходящий момент и, отведя Скшетуского немного в сторону, послушно склонился к его ногам. - Мой господин, - сказал он.
  - Я хотел бы попросить вас об одолжении, - сказал он.
  - Мне было бы трудно отказать вам в чем-либо, - ответил Скшетуский,
  “поскольку через тебя свершилось все самое лучшее”.
  “Я сразу подумал, - сказал юноша, - что вы готовите мне какую-то награду”.
  - Скажи мне, чего ты хочешь.
  Румяное лицо Жендзяна потемнело, а из глаз полыхнули ненависть и упрямство. “Я прошу об одном одолжении, больше я ничего не хочу. Отдай мне Богуна, моего господина.
  “ Богун! ” изумленно воскликнул Скшетуский. - Что вы хотите с ним сделать?
  “О, мой господин, я подумаю об этом. Я позабочусь о том, чтобы мой собственный не был потерян, и чтобы он заплатил мне с процентами за то, что опозорил меня в Чигирине. Я уверен, что вы уберете его с дороги. Позволь мне сначала расплатиться с ним.
  Брови Скшетуского нахмурились. “ Невозможно! ” решительно заявил он.
  “ О, ради бога! Я лучше умру! - жалобно воскликнул Жендзян. “Подумать только, что я жил для того, чтобы ко мне пристал позор”.
  “Проси, что хочешь, я ни в чем тебе не откажу; но этого не может быть. Спроси своего дедушку, не грешнее ли сдержать такое обещание, чем отказаться от него. Не касайся карающей руки Бога своей, чтобы не пострадать. Стыдись, Жендзян! Этот человек и так молит Бога о смерти; и к тому же он ранен и связан. Кем ты хочешь быть для него — палачом?
  Ты хочешь опозорить человека в оковах, убить раненого? Ты татарин или казак-человекоубийца? Пока я жив, я этого не допущу, и не упоминай об этом при мне!”
  В голосе пана Яна было столько силы и воли, что юноша сразу потерял всякую надежду; поэтому он добавил со слезами в голосе: “Когда он здоров, он мог бы справиться с двумя такими, как я, а когда он болен, мстить не подобает. Когда я заплачу ему за все, что выстрадал?”
  “Предоставь месть Богу”, - сказал пан Ян.
  Юноша открыл рот. Он хотел еще что-то сказать, спросить о чем-то, но пан Ян повернулся и пошел к палаткам, перед которыми собралось большое собрание. В центре сидела пани Витовская, рядом с ней принцесса, вокруг них рыцари. Перед ними стоял Заглоба с шапкой в руке. Он рассказывал тем, кто был только в Зборово, об осаде Збаража. Все слушали его, затаив дыхание; их лица выражали волнение, и те, кто не принимал участия в осаде, сожалели, что их там не было. Пан Ян сел рядом с принцессой и, взяв ее руку, прижал к своим губам; потом они прислонились друг к другу и сидели молча. Солнце уже уходило с неба, и постепенно наступал вечер. Скшетуский сосредоточился, как будто услышал что-то новое для себя. Заглоба вытер брови, и его голос звучал все громче и громче. Свежая память или воображение рисовали перед глазами рыцарей те кровавые подвиги. Поэтому они видели крепостные стены, словно окруженные морем, и яростные атаки; они слышали суматоху и вой, грохот пушек и мушкетной пальбы; они видели князя в серебряных доспехах, стоящего на крепостных стенах под градом пуль; затем страдания, голод; те красные ночи, когда смерть кружила, как большая зловещая птица, над укреплениями; отъезд Подбипенты из Скшетуского. Все слушали, иногда поднимая глаза к небу или хватаясь за мечи, и Заглоба закончил так: —
  “ Теперь это одна могила, один могучий курган; и если под ним сейчас не покоится слава Речи Посполитой, цвет ее рыцарства, князь-воевода, я и все мы, которых сами казаки называют львами Збаража, то это благодаря ему! ” И он указал на Скшетуского.
  “Правда как жизнь!” - воскликнули Марек Собеский и пан Пшиемский.
  “Слава ему, честь, спасибо!” - закричали сильные голоса. “Виват Скшетускому! виват молодой паре! Долгих лет жизни герою!” - кричали все громче и громче.
  Энтузиазм охватил всех присутствующих. Одни побежали за кубками, другие подбросили в воздух свои шапки. Солдаты начали бряцать саблями, и вскоре послышался один общий крик: “Слава! слава! Долгих лет жизни!”
  Скшетуский, как истинный рыцарь-христианин, покорно опустил голову; но княгиня встала, тряхнула волосами, лицо ее залилось румянцем, глаза заблестели от гордости, — ибо этот рыцарь должен был стать ее мужем, а слава мужа падает на жену, как свет солнца на землю.
  Поздно вечером собрание разошлось в двух направлениях. Витовский, Пшиемский и Собеский двинулись со своими полками к Топорову; но Скшетуский с принцессой и эскадроном Володыевского двинулся к Тарнополю. Ночь была ясна как день. На небе сияли мириады звезд; взошла луна и осветила поля, покрытые паутиной. Солдаты запели. Затем с лугов поднялся белый туман и превратил землю как бы в одно гигантское озеро, сверкающее в свете луны.
  В такую ночь Скшетуский однажды выехал из Збаража, и в такую ночь сейчас он чувствовал, как бьется сердце Курцевичовны рядом с его собственным.
  ЭПИЛОГ.
  Но эта историческая трагедия не завершилась ни в Зборове, ни в Збараже, и даже не в первом ее акте. Два года спустя все казачество ринулось на битву с Речью Посполитой. Хмельницкий стал могущественнее, чем когда-либо прежде; и с ним выступил хан всех орд, сопровождаемый теми же вождями, которые сражались при Збараже, — диким Тугай-беем, Урум-мурзой, Артимгиреем, Нуреддином, Галгой, Амуратом и Субахази. Столбы пламени и стоны людей проносились перед ними; тысячи воинов покрыли поля, заполнили леса; полмиллиона ртов издавали боевые кличи, и людям казалось, что наступил конец Содружества.
  Но Содружество пробудилось от летаргического сна, порвало с прошлой политикой канцлера, с договорами и переговорами. Наконец-то стало ясно, что только мечом можно завоевать прочный мир. Поэтому, когда король выступил против вражеского наводнения, с ним отправилась армия в сто тысяч солдат и знати, не считая легионов иррегулярных войск и слуг.
  Никто из ныне живущих персонажей предыдущего повествования не отсутствовал.
  Князь Ереми Вишневецкий был там со всей своей дивизией, в которой по-прежнему служили Скшетуский и Володыевский с добровольцем Заглобой; там были оба гетмана, Потоцкий и Калиновский, выкупленные в то время из татарского плена. Присутствовали также Стефан Чарнецкий, впоследствии сокрушивший шведского короля Карла Густава; пан Пшиемский, командующий всей артиллерией; генерал Убальд: пан Арцишевский; Марек Собеский, староста Красностава, со своим братом Яном Собеским, старостой Яворова, впоследствии королем Яном III; Людвик Вейхер, воевода Помория; Якоб, воевода Мариенбург; Конецпольский, знаменосец; принц Доминик Заславский; епископы, сановники короны, сенаторы,
  — все Содружество во главе с его верховным лидером королем.
  На Берестеченских полях эти многочисленные легионы наконец встретились, и там произошло одно из величайших сражений в истории — сражение, отголоски которого гремели по всей современной Европе. Это продолжалось три дня. В течение первых двух судьбы колебались; на третий общее сражение решило исход победы.
  Князь Ереми начал это сражение; и его видели впереди всего левого крыла, когда он, без доспехов и с непокрытой головой, подобно урагану пронесся по полю боя против этих гигантских легионов, сформированных из всех конных героев Запорожья и всех татар — крымских, ногайских и белгородских, — силистрийских и румелийских турок, урумбалийцев, янычар, сербов, валахов, периотов и других диких воинов, собранных от Урала, Каспия и болот Меотиды до дунай. Как река исчезает из поля зрения в пенящихся волнах моря, так исчезли из поля зрения полки принца в этом море врага. Облако пыли пронеслось по равнине подобно безумному вихрю и накрыло сражающихся.
  Вся армия и король стояли, наблюдая за этой нечеловеческой борьбой.
  Вице-канцлер Лещинский высоко поднял древо Святого Креста и благословил им погибающих.
  Тем временем с другого фланга к армии короля подошел весь казачий табор, численностью в двести тысяч человек, ощетинившийся пушками, которые изрыгали огонь. Это было похоже на дракона, медленно выдвигающего из леса свои гигантские когти.
  Но прежде чем основная масса противника выступила из пыли, в которой исчезли полки Вишневецкого, из их рядов начали отделяться всадники, затем десятки, сотни, тысячи и еще десятки тысяч устремились к высоте, на которой стоял хан, окруженный своей отборной охраной. Дикие легионы бежали в безумной панике и беспорядке, преследуемые
  поляки. Тысячи казаков и татар устилали поле битвы; и среди них лежал, разрубленный надвое двуручным мечом, заклятый враг поляков, но верный союзник казаков, дикий и мужественный Тугай-бей.
  Ужасный принц восторжествовал.
  Но король смотрел глазами вождя на триумф принца и решил разбить орды прежде, чем подоспеют казаки. Все войска пришли в движение, все пушки загремели, сея смерть и беспорядок.
  Вскоре брат хана, знатный Амурат, пал, сраженный пулей в грудь. Орды взревели от боли. Раненный в самом начале битвы, хан с тревогой оглядывал поле боя. Издали показались Пшиемский, окруженный пушками и огнем, и король с конницей; с обоих флангов земля содрогалась под тяжестью кавалерии, мчавшейся в бой.
  Тогда Ислам-Гирей дрогнул, оставил поле боя и бежал; а за ним в беспорядке бежали все орды — валахи, урумбалы, конные воины запорожья, силистрийские турки и отступники, — как туча перед вихрем.
  Отчаявшийся Хмельницкий догнал беглецов, желая убедить хана вернуться к битве; но хан, взревев от ярости при виде гетмана, приказал татарам схватить его, привязать к лошади и увезти.
  Теперь остался только казачий табор. Предводитель этого табора, полковник из Крапивны Дайдяло, не знал, что случилось с Хмельницким; но, видя поражение и позорное бегство всех орд, он остановил наступление и, отступив с табором, остановился в болотистых развилках Плешовы.
  И вот в небесах разразилась буря, и обрушились неисчислимые потоки дождя. “Бог омывал землю после справедливой битвы”. Дождь продолжался несколько дней, и несколько дней войска короля отдыхали, утомленные борьбой; за это время табор окружил себя крепостными валами и превратился в гигантскую передвижную крепость.
  С возвращением хорошей погоды началась осада, самая замечательная из когда-либо виденных в жизни. Сто тысяч воинов короля осадили дважды по сто тысяч запорожцев. Королю нужны были пушки, провиант, боеприпасы. У запорожцев были несметные запасы пороха и всего необходимого, а кроме того, семьдесят пушек большего и меньшего калибра. Но во главе королевских армий стоял король, а у казаков не было Хмельницкого. Армии короля были усилены недавней победой; казаки сомневались в себе.
  Прошло несколько дней; надежда на возвращение Хмельницкого и хана исчезла. Затем начались переговоры. Казацкие полковники пришли к королю и били ему челом, прося прощения; они ходили по палаткам сенаторов, хватали их за одежды, обещая достать Хмельницкого даже из-под земли и доставить его королю.
  Сердце Яна Казимира не возражало против прощения. Он хотел позволить черни вернуться по домам, если все офицеры будут сданы; их он решил удерживать до тех пор, пока Хмельницкий не будет выдан. Но такое соглашение не приходило в голову офицерам, которые из-за чудовищности своих проступков не надеялись на прощение. Поэтому во время переговоров продолжались сражения, отчаянные вылазки, и каждый день обильно лилась польская и казацкая кровь. Казаки сражались днем с отвагой и яростью отчаяния, но по ночам целые тучи их нависали над королевским лагерем, уныло взывая о помиловании.
  Дайдьяло был склонен к компромиссу и был готов принести свою голову в жертву королю, если бы только мог выкупить армию и народ. Но в казачьем стане поднялся рознь. Одни хотели сдаться, другие защищаться насмерть; но все думали, как бы спастись от табора. Однако самым смелым это казалось невозможным. Табор был окружен разветвлениями рек и огромными болотами. Обороняться можно было целые годы, но для отступления была открыта только одна дорога — через войска короля. Об этой дороге никто в лагере не думал.
  Переговоры, прерываемые сражениями, тянулись лениво. Раздоры среди казаков становились все больше и чаще. В одном из них Дайдьяло был отстранен от руководства и избран новый человек. Его имя придало новые силы упавшему духу казаков и, отозвавшись громким эхом в стане короля, пробудило в некоторых сердцах забытые воспоминания о былых горестях и несчастьях. Нового предводителя звали Богун. Он уже занимал высокое положение среди казаков в совете, и в действии общий голос указывал на него как на преемника Хмельницкого.
  Богун, передовой из казацких полковников, стоял с татарами у Берестечко во главе пятидесяти тысяч человек. Он принял участие в трехдневном кавалерийском сражении и, разбитый вместе с ханом и ордами Ереми, сумел вывести из-под удара большую часть своих сил и укрыться в лагере. Затем, после Дайдьяло, партия, выступавшая против примирения, передала ему главное командование, надеясь, что он был единственным человеком, способным спасти табор и армию.
  По правде говоря, молодой лидер и слышать не хотел о переговорах. Он хотел битвы и крови, даже если бы ему пришлось утонуть в этой крови самому. Но вскоре он увидел, что со своими войсками бесполезно думать о том, чтобы пройти с оружием в руках по трупам королевской армии. Поэтому он ухватился за другие средства.
  История сохранила память о тех несравненных усилиях, которые современникам казались достойными гиганта и которые могли бы спасти армию и толпу.
  Богун решил пройти через бездонное болото Плешова и построить над этими трясинами мост такой конструкции, по которому могли бы перейти все осажденные. Тогда целые леса начали падать под топорами казаков и тонуть в болоте. Туда бросали повозки, палатки, тулупы, овчины, и мост день ото дня расширялся. Оказалось, что для этого лидера не было ничего невозможного.
  Король отложил штурм из отвращения к кровопролитию. Но, увидев эти гигантские работы, он понял, что другого пути нет, и приказал трубам затрубить вечером для последней битвы.
  Никто в казачьем лагере не знал об этом намерении, и мост, как и прежде, всю ночь удлиняли. Утром Богун отправился во главе офицеров осмотреть работу.
  Это был понедельник, 7 июля 1651 года. Утро того дня поднялось бледное, словно от испуга; на востоке забрезжила кровавая заря; выглянуло солнце, красное, болезненное; какой-то кровавый отблеск осветил леса. Из польского лагеря они гнали лошадей на пастбище; казачий табор звучал с
  голоса проснувшихся мужчин. Были разожжены костры, приготовлена утренняя трапеза.
  Все видели отъезд Богуна, его свиты и сопровождавшей его кавалерии, с помощью которой он намеревался прогнать брацлавского воеводу, занявшего тыл табора и наносившего урон казацким укреплениям из своей пушки.
  Толпа смотрела на отъезд спокойно и даже с надеждой в сердцах. Тысячи глаз следили за молодым командиром, и тысячи уст произносили: “Да благословит тебя Бог, мой сокол!”
  Предводитель, свита и кавалерия постепенно отступили от табора, вышли на опушку леса, еще раз сверкнули в лучах раннего солнца и начали исчезать в чаще. Затем какой-то ужасный, перепуганный голос крикнул, или, скорее, завыл, у ворот фавора: “Спасайтесь, люди!”
  “Офицеры разбегаются!” - взревели сотни и тысячи голосов. По толпе пронесся рев, подобный тому, когда вихрь налетает на сосновый бор; а затем ужасный, неземной крик вырвался из двухсот тысяч глоток: “Спасайтесь! Спасайтесь! Поляки! Офицеры бегут!” Массы людей поднялись сразу, как бешеный поток. Костры были потушены, повозки и палатки перевернуты, изгороди разломаны на куски, люди растоптаны и задохнулись. Груды тел перегородили дорогу. Они мчались по трупам, среди воя, воплей, шума, стонов. Толпы хлынули с площади, ворвались на мост, увязли в болоте; тонущие хватали друг друга в судорожных объятиях и, взывая к небесам о пощаде, тонули в холоде
  движущееся болото. На мосту началась битва и побоище за место. Воды Плешова наполнились телами. Заклятый враг истории жестоко поплатился за Пилавцы с Берестечком.
  Ужасные крики донеслись до ушей молодого вождя, и он сразу понял, что произошло. Но напрасно он вернулся в тот момент на табор; напрасно он повернулся навстречу толпе с воздетыми к небу руками. Его голос затерялся в реве тысяч. Ужасная река беглецов унесла его вместе с его конем, его свитой и всей кавалерией и понесла его навстречу гибели.
  Войска короля были поражены при виде этого движения, которое некоторые поначалу приняли за отчаянную атаку. Но трудно было не поверить всеобщим глазам. Несколько мгновений спустя, когда их изумление прошло, все полки, не дожидаясь даже команды, бросились на врага. Первым вихрем пронесся драгунский полк; впереди него Володыевский с саблей над головой.
  Настал день мести, поражения и страшного суда, и тот, кто не был растоптан или утонул, пал под мечом. Реки были настолько наполнены кровью, что нельзя было сказать, текла ли в них кровь или вода. Сбитые с толку толпы, еще более сбитые с толку, начали топтать и сталкивать друг друга в воду и тонуть. Смерть заполнила эти ужасные леса и царила в них еще ужаснее, поскольку сильные подразделения начали яростно защищаться. Сражения велись на болотах, на пнях, в
  поле боя. Воевода Брацлавский отрезал беглецам путь к отступлению. Напрасно король отдавал приказы сдерживать солдат. Мерси погибла, и резня продолжалась до ночи — резня, какой не помнили старейшие воины и при воспоминании о которой волосы вставали дыбом у них на головах в более поздние времена.
  Когда, наконец, тьма накрыла землю, сами победители были в ужасе от своей работы. Не было спето ни одного “Te Deum”, и из глаз короля потекли не слезы радости, а сожаления и печали.
  Так закончился первый акт драмы, автором которой был Хмельницкий.
  Но Богун не сложил голову вместе с другими в тот ужасный день.
  Одни говорят, что, увидев поражение, он первым спасся бегством; другие, что его спас некий знакомый рыцарь. Никто не смог докопаться до истины. Одно это несомненно, что в последующих войнах его имя часто упоминалось среди имен самых известных предводителей казачества. Выстрел, нанесенный чьей-то мстительной рукой, поразил его несколько лет спустя, но даже тогда его последний день не наступил. После смерти князя Вишневецкого от военных трудов, когда Лубенские владения отделились от тела Речи Посполитой, Богун получил во владение большую часть их территории. Говорили, что в конце концов он не признает над собой Хмельницкого. Сам Хмельницкий, сломленный, проклятый собственным народом, искал помощи за границей; но надменный Богун отказался от всякой опеки и был готов защищать свою казацкую свободу мечом.
  Говорили также, что на губах этого странного человека никогда не появлялась улыбка.
  Он жил не в Лубнах, а в деревне, которую он поднял из пепла и которая называлась Розлоги.
  Междоусобные войны пережили его и продолжались еще долго; затем пришли чума и шведы. Татары были почти постоянными посетителями Украины, уводя в плен легионы людей. Речь Посполитая превратилась в пустыню; Украина стала пустыней. Волки выли на руинах бывших городов, и некогда цветущая земля превратилась в могучее кладбище.
  Ненависть проросла в сердца и отравила кровь братьев.
   OceanofPDF.com
  Quo Vadis
   OceanofPDF.com
  ВВОДНЫЙ
  В трилогии “Огнем и мечом”, “Всемирный потоп” и “Пан Михал”,
  Сенкевич нарисовал картины великой и решающей эпохи в современной истории. Результаты борьбы, начатой при Богдане Хмельницком, ощущаются уже более двух столетий, и их значение с каждым днем возрастает. Россия, вышедшая из этой борьбы, стала державой не только европейского, но и мирового значения, и, судя по всему, она все еще находится на ранней стадии своей карьеры.
  В “Quo Vadis” автор рисует нам начальные сцены конфликта моральных идей с Римской империей — конфликта, из которого христианство вышло ведущей силой в истории.
  The Slays не так хорошо известны в Западной Европе или у нас, как это наверняка будет в ближайшем будущем; следовательно, трилогия, при всей ее популярности и достоинствах, еще не оценена по достоинству, как это будет.
  Конфликт, описанный в “Quo Vadis”, представляет исключительный интерес для огромного числа людей, читающих по-английски; и я думаю, поначалу эта книга привлечет больше внимания, чем что-либо написанное Сенкевичем до сих пор.
  ИЕРЕМИЯ КУРТИН ИЛОМ, СЕВЕРНАЯ ГВАТЕМАЛА,
  Июнь 1896 года
   OceanofPDF.com
  QUO VADIS
  Quo Vadis Повествование о временах Нерона
   OceanofPDF.com
  Глава I
  ПЕТРОНИЙ проснулся только около полудня и, как обычно, сильно устал. Накануне вечером он был на одном из пиршеств Нерона, которое затянулось до поздней ночи. С некоторых пор его здоровье пошатнулось. Он сам сказал, что проснулся как бы оцепеневшим и не в силах собраться с мыслями. Но утреннее омовение и тщательное разминание тела обученными рабами постепенно ускорили течение его ленивой крови, разбудили его, оживили, восстановили его силы, так что он вышел из элеотезиума, то есть последнего отделения бани, как будто воскрес из мертвых, с глазами, блестящими от ума и радости, помолодевший, полный жизни, изысканный, настолько неприступный, что сам Отон не мог с ним сравниться, и действительно был тем, кем его называли, — арбитром элегантным.
  Он посещал общественные бани редко, только когда там выступал какой-нибудь ритор, вызывавший восхищение и о котором говорили в городе, или когда в эфебиях происходили бои, представляющие исключительный интерес. Более того, в его собственной “островке” были частные бани, которые Целер, знаменитый современник Севера, расширил для него, реконструировал и обустроил с таким необычным вкусом, что сам Нерон признавал их превосходство над банями императора, хотя императорские бани были более обширными и отделаны с несравненно большей роскошью.
  После того пира, на котором ему наскучили шутки Ватиния с Нероном, Луканом и Сенекой, он выступил с обличительной речью о том, есть ли у женщины
  душ. Встав поздно, он, по своему обыкновению, принял ванну. Два огромных бальнеатора уложили его на кипарисовый стол, покрытый белоснежным египетским биссом, и руками, смоченными в ароматном оливковом масле, принялись растирать его стройное тело; и он ждал с закрытыми глазами, пока тепло лаконикума и их рук не пройдет через него и не прогонит усталость.
  Но через некоторое время он заговорил и открыл глаза; он спросил о погоде, а затем о драгоценных камнях, которые ювелир Идоменей обещал прислать ему на экспертизу в тот же день. Оказалось, что погода была прекрасная, с легким ветерком с Альбанских холмов, и что драгоценные камни не были привезены. Петроний снова закрыл глаза и уже отдал приказ отнести его в тепидарий, когда из-за занавески заглянул номенклатурщик и объявил, что его навестил молодой Марк Виниций, недавно вернувшийся из Малой Азии.
  Петроний приказал проводить гостя в тепидарий, куда его самого отнесли. Виниций был сыном его старшей сестры, которая много лет назад вышла замуж за Марка Виниция, человека консульского звания времен Тиберия. Молодой человек служил тогда под началом Корбулона против парфян и по окончании войны вернулся в город. Петроний питал к нему определенную слабость, граничащую с привязанностью, поскольку Марк был красив и атлетически сложен, молодым человеком, который умел сохранять определенную эстетическую меру в своем распутстве; это Петроний ценил превыше всего.
  “ Приветствую Петрония, ” сказал молодой человек, пружинистым шагом входя в тепидарий. “Пусть все боги даруют тебе успех, но особенно Асклепий и Киприс, ибо под их двойной защитой ничто злое не может встретиться с тобой”.
  “Приветствую тебя в Риме, и да будет сладок твой отдых после войны”, - ответил Петроний, протягивая руку из складок мягкой карбасовой материи, в которую он был завернут. “Что слышно в Армении; или с тех пор, как ты был в Азии, разве ты не наткнулся на Вифинию?”
  Петроний одно время был проконсулом в Вифинии и, более того, правил энергично и справедливо. Это был удивительный контраст в характере человека, известного изнеженностью и любовью к роскоши; поэтому он любил упоминать те времена, поскольку они были доказательством того, кем он был и кем мог бы стать, если бы ему это было угодно.
  “Мне довелось побывать в Гераклее”, - ответил Виниций. - Корбуло послал меня туда с приказом собрать подкрепление.
  “ Ах, Гераклея! В Гераклее я знал одну девушку из Колхиды, за которую отдал бы всех разведенных женщин этого города, не исключая Поппею. Но это старые истории. Лучше скажи мне теперь, что слышно с парфянской границы. Это правда, что они утомляют меня каждый день, и Тиридат, и Тигран, — эти варвары, которые, как настаивает молодой Арулен, дома ходят на четвереньках и притворяются людьми только в нашем присутствии. Но сейчас люди в Риме много говорят о них, хотя бы по той причине, что опасно говорить о чем-то другом”.
  “Война идет плохо, и, если бы не Корбуло, она могла бы обернуться поражением”.
  “ Корбулон! клянусь Бахусом! настоящий бог войны, подлинный Марс, великий вождь, в то же время вспыльчивый, честный и скучный. Я люблю его даже за это,
  что Неро его боится.
  - Корбуло отнюдь не скучный человек.
  “Возможно, ты прав, но, если уж на то пошло, все это одно и то же. Тупость, как говорит Пиррон, ничем не хуже мудрости и ничем не отличается от нее”.
  Виниций начал говорить о войне; но когда Петроний снова закрыл глаза, молодой человек, увидев усталое и несколько изможденное лицо своего дяди, сменил тему разговора и с некоторым интересом осведомился о его здоровье.
  Петроний снова открыл глаза.
  Здоровье!—Нет. Он плохо себя чувствовал. Правда, он еще не зашел так далеко, как юный Сиссена, который потерял чувствительность до такой степени, что, когда утром его привели в баню, он спросил: “Я сижу?” Но он был нездоров. Виниций только что передал его на попечение Асклепия и Киприса. Но он, Петроний, не верил в Асклепия. Не было известно даже, чьим сыном был этот Асклепий, сыном Арсинои или Корониды; и если мать сомневалась, то что можно было сказать об отце? Кто в то время мог быть уверен, кем был его собственный отец?
  Тут Петроний рассмеялся; затем он продолжил: "Правда, два года назад я послал в Эпидавр три дюжины живых дроздов и золотой кубок; но знаешь ли ты почему? Я сказал себе: ‘Поможет это или нет, мне это не повредит’. Хотя люди все еще делают подношения богам, я верю, что все думают так же, как я, — все, за исключением, возможно, погонщиков мулов, нанятых путешественниками в Порту Капена. Помимо Асклепия, я имел дело с сыновьями Асклепия. Когда в прошлом году у меня были небольшие проблемы в
  мочевой пузырь, они сделали мне инкубацию. Я видел, что они обманщики, но сказал себе: ‘Какой вред! Мир держится на обмане, и жизнь - иллюзия. Душа - тоже иллюзия. Но у человека должно быть достаточно разума, чтобы отличать приятные иллюзии от болезненных.’ Я прикажу сжечь в моем гипокаустуме кедровое дерево, посыпанное амброй, ибо при жизни я предпочитаю благовония зловониям. Что касается Киприс, которой ты также доверил меня, я познал ее опеку до такой степени, что у меня заныла правая нога. Но в остальном она добрая богиня! Я полагаю, что рано или поздно ты принесешь белых голубей к ее алтарю.
  “ Верно, ” ответил Виниций. “Стрелы парфян не достигли моего тела, но дротик Любви поразил меня — неожиданно, в нескольких стадиях от ворот этого города”.
  “ Клянусь белыми коленями Граций! ты расскажешь мне об этом в свободный час.
  “ Я пришел нарочно, чтобы посоветоваться с тобой, ” ответил Марк.
  Но в этот момент пришли эпиляторы и занялись Петронием. Марк, сбросив тунику, залез в ванну с тепловатой водой, потому что Петроний пригласил его принять глубокую ванну.
  “ Ах, я даже не спросил, взаимно ли твое чувство, ” сказал Петроний, глядя на юное тело Марка, словно высеченное из мрамора. “Если бы Лисипп увидел тебя, ты бы сейчас украшал ворота, ведущие на Палатин, как статуя Геркулеса в юности”.
  Молодой человек удовлетворенно улыбнулся и начал погружаться в ванну, обильно поливая теплой водой мозаику, изображавшую Геру в тот момент, когда она молила о Сне, чтобы убаюкать Зевса. Петроний посмотрел на него довольным взглядом художника.
  Когда Виниций закончил и по очереди отдался эпиляторам, вошел лектор с бронзовой трубкой на груди и свертками бумаги в трубке.
  “ Ты хочешь послушать? ” спросил Петроний.
  “Если это твое творение, с удовольствием!” - ответил молодой трибун. “Если нет, я предпочитаю беседу. Поэты сейчас захватывают людей на каждом углу”.
  “ Конечно, знают. Ты не пройдешь мимо базилики, бани, библиотеки или книжного магазина, не увидев поэта, жестикулирующего, как обезьяна. Агриппа, прибывший сюда с Востока, принял их за безумцев. И сейчас как раз такое время. Цезарь пишет стихи; следовательно, все следуют по его стопам. Только не разрешается писать стихи лучше, чем Цезарь, и по этой причине я немного опасаюсь за Лукана. Но я пишу прозу, которой, однако, не удостаиваю ни себя, ни других. То, что должен прочесть лектор, - это рукописи этого бедняги Фабриция Вейенто.
  - Почему “бедный”?
  “ Потому что ему было сообщено, что он должен жить в Одиссе и не возвращаться к своему домашнему очагу, пока не получит нового приказа. Что Одиссея дастся ему легче, чем Улиссу, поскольку его жена - не Пенелопа. Если уж на то пошло, мне нет нужды говорить тебе, что он поступил глупо. Но
  здесь никто не воспринимает вещи иначе, чем поверхностно. Это довольно убогая и скучная книжонка, которую люди начали страстно читать только после изгнания автора. Теперь со всех сторон слышится: "Скандала!
  скандала!’ и, возможно, Вейенто что-то выдумал; но я, знающий город, наших отцов и наших женщин, уверяю тебя, что все это бледнее реальности. Тем временем каждый человек ищет в книге — себя с тревогой, своих знакомых с восторгом. В книжной лавке Авирнуса сотня переписчиков пишет под диктовку, и успех ей обеспечен”.
  - Разве твои дела не связаны с этим?
  “ Так оно и есть; но автор ошибается, потому что я одновременно хуже и не такой плоский, каким он меня представляет. Видишь ли, мы давно утратили чувство того, что достойно, а что недостойно, — и мне даже кажется, что на самом деле между ними нет разницы, хотя Сенека, Музоний и Траска притворяются, что видят это. Для меня все едино! Клянусь Геркулесом, я говорю то, что думаю!
  Однако я сохранил возвышенность, потому что знаю, что уродливо, а что прекрасно; но наш поэт, Бронзовобородый, например, возничий, певец, актер, не понимает этого”.
  “ Однако мне жаль Фабрициуса! Он хороший товарищ.
  Тщеславие погубило этого человека. Все подозревали его, никто не знал наверняка; но он не мог сдержаться и по секрету рассказал тайну всем. Ты слышал историю Руфина?
  “Нет”.
  - Тогда пойдем во фригидарий охладиться; там я тебе расскажу.
  Они прошли во фригидарий, посреди которого бил ярко-розовый фонтан, источающий аромат фиалок. Там они уселись в нишах, обитых бархатом, и начали остывать. На некоторое время воцарилось молчание. Виниций некоторое время задумчиво смотрел на бронзового фавна, который, склонившись над рукой нимфы, жадно искал своими губами ее губы.
  “Он прав”, - сказал молодой человек. “Это лучшее в жизни”.
  “ Более или менее! Но, кроме этого, ты любишь войну, которая мне не нравится, потому что в палатках ногти ломаются и перестают быть розовыми. Если уж на то пошло, у каждого мужчины есть свои предпочтения. Бронзовобородый любит песни, особенно свои собственные; а старый Скавр - свою коринфскую вазу, которая стоит ночью возле его кровати и которую он целует, когда не может заснуть. Он уже зацеловал край. Скажи мне, разве ты не пишешь стихов?”
  - Нет, я никогда не сочинил ни одного гекзаметра.
  “А разве ты не играешь на лютне и не поешь?”
  “Нет”.
  - А ты водишь колесницу? - спросил я.
  - Я пытался однажды в Антиохии, но безуспешно.
  “ Тогда я спокоен за тебя. А к какой партии на ипподроме ты принадлежишь?
  “За зеленых”.
  “Теперь я совершенно спокоен, тем более что у тебя действительно большое состояние, хотя ты и не так богат, как Паллас или Сенека. Ибо видишь ли, у нас в настоящее время хорошо писать стихи, петь под лютню, декламировать и выступать в цирке; но лучше и особенно безопаснее не писать стихов, не играть, не петь и не выступать в цирке. Лучше всего уметь восхищаться, когда восхищается Бронзобородый. Ты симпатичный молодой человек; следовательно, Поппея может влюбиться в тебя. Это твоя единственная опасность. Но нет, она слишком опытна; ее волнует что-то другое. Она насытилась любовью со своими двумя мужьями; на третьего у нее другие взгляды.
  Знаешь ли ты, что этот глупый Ото любит ее до безумия? Он бродит по утесам Испании и вздыхает; он настолько утратил свои прежние привычки и настолько перестал заботиться о своей внешности, что ему достаточно трех часов в день, чтобы причесаться. Кто мог ожидать такого от Ото?”
  “Я понимаю его, - ответил Виниций, - но на его месте я поступил бы как-нибудь иначе”.
  - Что именно? - спросил я.
  “ Мне следовало бы набрать верные легионы горцев из этой страны.
  Они хорошие солдаты, эти иберийцы.
  “ Виниций! Виниций! Мне почти хочется сказать тебе, что ты не был бы способен на это. И знаешь почему? Такие вещи делаются, но о них не упоминают даже условно. Что касается меня, то на его месте я бы посмеялся над Поппеей, над Бронзовобородым и сформировал бы для себя легионы, правда, не из иберийских мужчин, а из иберийских женщин. И более того, мне следовало бы написать эпиграммы, которые я никому не должен был читать, —
  не то что этот бедняга Руфинус.
  - Ты должен был рассказать мне его историю.
  - Я расскажу это в унктории.
  Но в унтории внимание Виниция было обращено на другие объекты, а именно на прекрасных рабынь, которые ждали купальщиков. Двое из них, африканки, похожие на благородные статуи из черного дерева, начали умащивать свои тела тонкими благовониями из Аравии; другие, фригийцы, искусные в парикмахерском искусстве, держали в своих руках, гибких, как змеи, гребни и зеркала из полированной стали; две греческие девушки с Коса, которые были просто подобны божествам, ждали, как вестиплики, пока не настанет момент придать статным складкам тоги владык.
  “Клянусь рассеивающим тучи Зевсом! - воскликнул Марк Виниций. - какой у тебя выбор!”
  “Я предпочитаю выбор числам”, - ответил Петроний. “Вся моя "семья"
  [домашняя прислуга] в Риме не превышает четырехсот человек, и я полагаю, что для личного обслуживания только выскочки нуждаются в большем количестве людей”.
  “ Более прекрасных тел нет даже у Бронзовобородого, ” сказал Виниций, раздувая ноздри.
  “ Ты мой родственник, ” ответил Петроний с некоторым дружеским безразличием, - и я не такой мизантроп, как Барс, и не такой педант, как Авл Плавтий.
  Когда Виниций услышал это последнее имя, он на мгновение забыл о девах с Коса и, оживленно подняв голову, спросил: "Откуда тебе на ум пришел Авл Плавтий? Знаешь ли ты, что после того, как я вывихнул себе руку за городом, я провел несколько дней в его доме? Случилось так, что Плавтий подошел в тот момент, когда произошел несчастный случай, и, видя, что я сильно страдаю, отвел меня в свой дом; там его раб, врач Мерион, вернул мне здоровье. Я хотел поговорить с тобой как раз по этому поводу”.
  “ Почему? Может быть, это потому, что ты влюбился в Помпонию? В таком случае мне жаль тебя; она немолода и добродетельна! Худшего сочетания и представить себе не могу. Брр!”
  “ Только не с Помпонией—эхей! ” ответил Виниций.
  - Тогда с кем же?
  “ Если бы я знал сам, с кем? Но я даже не знаю наверняка, как ее зовут, — Лигия или Каллина? В доме ее называют Лигией, потому что она происходит из лигийского народа; но у нее есть свое варварское имя, Каллина. Это чудесный дом, дом тех Плавтиев. В нем много людей, но
  там тихо, как в рощах Субиакума. Несколько дней я не знал, что в доме обитает божество. Однажды на рассвете я увидел, как она купалась в садовом фонтане; и я клянусь тебе той пеной, из которой поднялась Афродита, что лучи зари проходили прямо сквозь ее тело. Я думал, что, когда взойдет солнце, она исчезнет передо мной в лучах света, как это делают утренние сумерки. С тех пор я видел ее дважды; и с тех пор я тоже не знаю, что такое покой, я не знаю, что такое другие желания, я не желаю знать, что может дать мне город. Мне не нужны ни женщины, ни золото, ни коринфская бронза, ни янтарь, ни жемчуг, ни вино, ни пиршества; я хочу только Лигию. Я тоскую по ней, искренне говорю тебе, Петроний, как тот Сон, который изображен на Мозаике твоего тепидария, тосковал по Паисифее, — я тоскую целыми днями и ночами”.
  “Если она рабыня, то купи ее”.
  - Она не рабыня.
  “ Кто она? Вольноотпущенница Плавтия?
  “Никогда не будучи рабыней, она не могла быть освобожденной женщиной”.
  - Кто она? - спросил я.
  — Не знаю, королевская дочь или что-то в этом роде.
  “ Ты возбуждаешь мое любопытство, Виниций.
  “ Но если ты хочешь послушать, я сразу же удовлетворю твое любопытство. Ее история не длинная. Ты, возможно, лично знаком с Ваннием, царем свевов, который, изгнанный из своей страны, долгое время провел здесь, в Риме, и даже прославился своей искусной игрой в кости и хорошим вождением колесниц. Друзас снова посадил его на трон. Ванний, который был действительно сильным человеком, поначалу правил хорошо и успешно воевал; однако впоследствии он начал слишком часто сдирать кожу не только со своих соседей, но и со своих собственных свевов. Вслед за этим Ванжио и Сидо, сыновья его двух сестер, и сыновья Вибилия, короля гермундуров, решили снова силой отправить его в Рим —
  попытать там счастья в кости.
  “ Я помню; это относится к недавним клавдиевым временам.
  “ Да! Разразилась война. Ванний призвал к себе на помощь языгов; его дорогие племянники призвали лигийцев, которые, услышав о богатствах Ванния и прельщенные надеждой на добычу, пришли в таком количестве, что сам цезарь Клавдий начал опасаться за безопасность границы. Клавдий не хотел вмешиваться в войну между варварами, но он написал Ателию Гистеру, командовавшему дунайскими легионами, с просьбой внимательно следить за ходом войны и не позволять им нарушать наш покой. Тогда Гистер потребовал от лигийцев обещания не переходить границу; на это они не только согласились, но и дали заложников, среди которых были жена и дочь их вождя. Тебе известно, что варвары берут с собой на войну своих жен и детей. Моя Лигия - дочь этого вождя.
  “Откуда ты все это знаешь?”
  “ Авл Плавтий сам рассказал об этом. Лигийцы действительно не пересекали границу, но варвары приходят и уходят, как буря. То же самое сделали лигийцы
  исчезают с рогами диких быков на головах. Они убили свевов и языгов Ванния; но их собственный король пал. Затем они исчезли со своей добычей, а заложники остались в руках Хистера. Вскоре после этого мать умерла, и Гистер, не зная, что делать с дочерью, отправил ее к Помпонию, наместнику всей Германии. По окончании войны с катти он вернулся в Рим, где Клавдий, как тебе известно, разрешил ему одержать триумф. Девушка в тот раз шла за колесницей победителя; но в конце церемонии, — поскольку заложницы не могут считаться пленницами, и поскольку Помпоний не знал определенно, что с ней делать, — он отдал ее своей сестре Помпонии Грецине, жене Плавтия. В этом доме, где все — начиная с хозяев и кончая домашней птицей в курятнике - добродетельны, эта девушка, увы, выросла добродетельной! как сама Грецина, и так прекрасна, что даже Поппея рядом с ней казалась бы осенней смоквой рядом с яблоком Гесперид”.
  “И что?”
  “И я повторяю тебе, что с того момента, как я увидел, как солнечные лучи у того фонтана проходят сквозь ее тело, я влюбился до безумия”.
  - Значит, она прозрачна, как минога или молодая сардина?
  “Не шути, Петроний; но если свобода, с которой я говорю о своем желании, вводит тебя в заблуждение, знай, что яркие одежды часто прикрывают глубокие раны. Я должен также сказать тебе, что, возвращаясь из Азии, я однажды ночью провел ночь в храме Мопсуса, где мне приснился вещий сон. Так вот, Мопсус явился мне во сне и объявил, что благодаря любви в моей жизни произойдут великие перемены”.
  Плиний заявляет, как я слышал, что он не верит в богов, но он верит в сны; и, возможно, он прав. Мои шутки не мешают мне временами думать, что на самом деле есть только одно божество, вечное, созидательное, всемогущее, Венера-Генетрикс. Она объединяет души; она объединяет тела и вещи. Эрос вызвал мир из хаоса. Хорошо ли он поступил - это другой вопрос; но, поскольку он это сделал, мы должны признать его могущество, хотя и вольны не благословлять его”.
  “ Увы! Петроний, в мире легче найти философию, чем мудрый совет.
  -Скажи мне, чего конкретно ты хочешь?
  “ Я хочу обладать Лигией. Я хочу, чтобы эти мои руки, которые сейчас обнимают только воздух, могли обнять Лигию и прижать ее к моей груди. Я хочу дышать ее дыханием. Будь она рабыней, я бы отдал Авлу за нее сотню девушек с ногами, выбеленными известью, в знак того, что они впервые выставлены на продажу. Я хочу видеть ее в своем доме до тех пор, пока моя голова не станет такой же белой, как вершина Соракте зимой.
  “ Она не рабыня, но принадлежит к ‘семье’ Плавтия; и поскольку она покинутая девушка, ее можно считать ‘выпускницей’. Плавтий мог бы уступить ее тебе, если бы захотел.
  “ Тогда, похоже, ты не знаешь Помпонию Грецину. Оба привязались к ней так сильно, как если бы она была их собственной дочерью”.
  “ Помпонию я знаю, настоящую кипарис. Не будь она женой Авла, ее могли бы нанять плакальщицей. После смерти Юлиуса она не снимала темных одежд; и в целом она выглядит так, как будто, будучи еще жива, прогуливалась по асфоделевому лугу. Более того, она ‘женщина-одиночка’; следовательно, среди наших дам с четырьмя и пятью разводами она прямо феникс. Но! слышал ли ты, что в Верхнем Египте только что вылупился феникс, как сказано? — Событие, которое случается не чаще, чем раз в пять столетий.
  “ Петроний! Петроний! Давай поговорим о фениксе в другой раз.
  “ Что мне сказать тебе, мой Маркус? Я знаю Авла Плавтия, который, хотя и винит мой образ жизни, питает ко мне определенную слабость и даже уважает меня, возможно, больше, чем других, поскольку знает, что я никогда не был доносчиком, подобным Домицию Аферу, Тигеллину и целой толпе приближенных Агенобарба [первоначально Нерона звали Л. Домиций Агенобарб]. Не претендуя на роль стоика, я не раз обижался на поступки Нерона, на которые Сенека и Бурр смотрели сквозь пальцы. Если ты думаешь, что я мог бы что-то сделать для тебя с Авлом, я в твоем распоряжении.
  “ Я полагаю, что ты обладаешь властью. Ты имеешь влияние на него; и, кроме того, твой разум обладает неисчерпаемыми ресурсами. Если бы ты хотел осмотреть местность и поговорить с Плавтием.
  “ Ты слишком высокого мнения о моем влиянии и остроумии; но если вопрос только в этом, я поговорю с Плавтием, как только они вернутся в город.
  - Они вернулись два дня назад.
  - В таком случае пойдем в триклиний, где уже готов ужин, и, когда подкрепимся, отдадим приказ доставить нас к Плавтию.
  “Ты всегда был добр ко мне, — с живостью ответил Виниций, — но теперь я прикажу поставить твою статую среди моих ларов, точно такую же, как эта, и возложу перед ней подношения”.
  Затем он повернулся к статуям, украшавшим целую стену благоухающей комнаты, и, указывая на ту, которая изображала Петрония в образе Гермеса с посохом в руке, добавил: "Клянусь светом Гелиоса! если
  ”богоподобный" Александр походил на тебя, я не удивляюсь Елене".
  И в этом восклицании было столько же искренности, сколько лести, ибо Петроний, хотя и был старше и менее атлетически сложен, был красивее даже Виниция. Римские женщины восхищались не только его гибким умом и вкусом, которые принесли ему титул Arbiter elegantiae, но и его телом.
  Это восхищение было очевидно даже на лицах тех дев с Коса, которые расправляли складки его тоги; и одна из них, по имени Юнис, втайне любя его, смотрела ему в глаза с покорностью и восторгом. Но он даже не заметил этого; и, улыбнувшись Виницию, процитировал в ответ выражение Сенеки о женщине: "Животное бесстыдно" и т. Д. А затем, положив руку на плечи своего племянника, он повел его в триклиний.
  В унктории две греческие девушки, фригийки и две эфиопки начали убирать сосуды с благовониями. Но в этот момент из-за занавеса фригидария показались головы бальнеаторов, и послышалось тихое “Тсс!”. При этом крике один из греков, фригийцев и эфиопов быстро вскочил и в мгновение ока исчез за занавеской. В банях начался разгул, которому инспектор не препятствовал, поскольку сам часто принимал участие в подобных забавах. Петроний подозревал, что они имели место; но, как человек благоразумный и не любящий наказывать, он смотрел на них сквозь пальцы.
  В унктории осталась только Юнис. Некоторое время она прислушивалась к голосам и смеху, удалявшимся в направлении лаконика. Наконец она взяла табурет, инкрустированный янтарем и слоновой костью, на котором незадолго до этого сидел Петроний, и осторожно поставила его у его статуи. Ункторий был полон солнечного света и оттенков, которые исходили от разноцветного мрамора, облицовавшего стены. Юника встала на табурет и, оказавшись на уровне статуи, внезапно обвила руками ее шею; затем, откинув назад свои золотистые волосы и прижавшись розовым телом к белому мрамору, она в экстазе прижалась губами к холодным губам Петрония.
   OceanofPDF.com
  Глава II
  После закуски, которая называлась утренней трапезой и за которую двое друзей сели в час, когда обычные смертные уже давно перевалили за полуденный прием пищи, Петроний предложил слегка вздремнуть. По его словам, для визитов было еще слишком рано. “Это правда, - сказал он, - есть люди, которые начинают навещать своих знакомых с восходом солнца, думая, что этот обычай древнеримский, но я считаю это варварством. Наиболее подходящими являются послеполуденные часы, однако не раньше того, когда солнце переходит на сторону храма Юпитера на Капитолии и начинает косо смотреть на Форум. Осенью все еще жарко, и люди рады поспать после еды. В то же время приятно слышать шум фонтана в атриуме и, пройдя обязательную тысячу ступеней, задремать в красном свете, проникающем сквозь фиолетовый наполовину натянутый велариум”.
  Виниций признал справедливость этих слов, и двое мужчин пошли дальше, небрежно беседуя о том, что можно было услышать на Палатине и в городе, и немного философствуя о жизни. Затем Петроний удалился в свою каморку, но спал недолго. Через полчаса он вышел и, приказав принести вербену, вдохнул аромат и натер им руки и виски.
  “Ты не поверишь, “ сказал он, - как это оживляет и освежает. Теперь я готов”.
  Носилки уже давно ждали; поэтому они заняли свои места, и Петроний приказал отнести их в Vicus Patricius, в дом Авла. “Островок” Петрония находился на южном склоне Палатина, недалеко от так называемых Карин; следовательно, ближайший путь для них лежал ниже Форума; но поскольку Петроний хотел зайти по пути, чтобы повидать ювелира Идоменея, он дал указание провести их вдоль Вик Аполлинис и Форума в направлении Вик Шелератус, на углу которого было множество всевозможных скиний.
  Гигантские африканцы вынесли носилки и двинулись дальше, сопровождаемые рабами по имени педисекии. Петрониус через некоторое время молча поднес к ноздрям ладонь, пахнущую вербеной, и, казалось, о чем-то задумался.
  “Мне пришло в голову, ” сказал он через некоторое время, - что, если твоя лесная богиня не рабыня, она могла бы покинуть дом Плавтия и переселиться в твой.
  Ты бы окружил ее любовью и осыпал богатствами, как это делаю я, моя обожаемая Хрисотемида, о которой, говоря между нами, у меня почти столько же сведений, сколько у нее обо мне.
  Маркус покачал головой.
  “ Нет? ” переспросил Петроний. - В худшем случае дело было бы передано цезарю, и ты можешь быть уверен, что, даже благодаря моему влиянию, наш Бронзовобородый был бы на твоей стороне.
  “ Ты не знаешь Лигию, ” ответил Виниций.
  “ Тогда позволь спросить, знаешь ли ты ее иначе, чем в лицо? Говорил ли ты с ней? признавался ли ей в любви?
  “ Впервые я увидел ее у фонтана; с тех пор я встречался с ней дважды. Помните, что во время моего пребывания в доме Авла я жил на отдельной вилле, предназначенной для гостей, и, имея вывихнутую руку, не мог сидеть за общим столом. Только накануне того дня, на который я объявил о своем отъезде, я встретил Лигию за ужином, но не смог сказать ей ни слова. Мне пришлось выслушать Авла и его рассказ о победах, одержанных им в Британии, а затем о падении небольших государств в Италии, которое Лициний Стол стремился предотвратить. В общем, я не знаю, сможет ли Авл говорить о чем-нибудь другом, и не думай, что мы избежим этой истории, если только ты не пожелаешь услышать об изнеженности наших дней. У них в консервах есть фазаны, но они их не едят, исходя из принципа, что каждый съеденный фазан приближает конец римской власти. Во второй раз я встретил ее у садовой цистерны со свежесорванной тростинкой в руке, верхушку которой она окунула в воду и обрызгала растущие вокруг ирисы. Посмотри на мои колени. Клянусь щитом Геркулеса, я говорю тебе, что они не дрогнули, когда тучи парфян с воем двинулись на наши манипулы, но они дрогнули перед водоемом. И, смущенный, как юноша, который все еще носит буллу на шее, я просто умолял о жалости глазами, долгое время не в силах вымолвить ни слова”.
  Петроний посмотрел на него как будто с некоторой завистью. “Счастливый человек”, - сказал он,
  “хотя мир и жизнь были наихудшими из возможных, одно в них останется вечно хорошим — молодость!”
  Через некоторое время он спросил: “И ты с ней не разговаривал?”
  Когда я немного пришел в себя, я сказал ей, что возвращаюсь из Азии, что недалеко от города я вывихнул руку и сильно пострадал, но в тот момент, когда я покидал этот гостеприимный дом, я увидел, что страдания в нем вызывают больше желаний, чем радость в другом месте, что болезнь там лучше, чем здоровье где-то еще. Тоже сбитая с толку со своей стороны, она слушала мои слова, склонив голову, рисуя что-то тростинкой на песке шафранового цвета. Потом она подняла глаза, затем посмотрела на уже нанесенные знаки; еще раз посмотрела на меня, как бы спрашивая о чем-то, а затем внезапно убежала, как дриада гамадрилов от унылого фавна”.
  - У нее, должно быть, красивые глаза.
  “Как море — и я утонул в них, как в море. Поверьте мне, что архипелаг менее голубой. Через некоторое время маленький сын Плавтия подбежал с вопросом. Но я не понял, чего он хотел”.
  “О Афина! ” воскликнул Петроний, - сними с глаз этого юноши повязку, которой повязал их Эрос; в противном случае он разобьет себе голову о колонны храма Венеры.
  “О ты, весенний бутон на древе жизни, ” сказал он, обращаясь к Виницию, - ты, первый зеленый побег виноградной лозы! Вместо того чтобы везти тебя к Плавтиям, я должен был бы приказать отнести тебя в дом Гелоция, где есть школа для юношей, не знакомых с жизнью”.
  - Чего бы ты хотел в особенности?
  “ Но что она написала на песке? Разве это не было имя Амора, или сердце, пронзенное его дротиком, или что-то в этом роде, по чему можно было бы понять, что сатиры нашептали на ухо этой нимфе различные тайны жизни? Как ты мог не смотреть на эти отметины?
  “Прошло больше времени с тех пор, как я надевал тогу, чем тебе кажется”, - сказал Виниций,
  “ и прежде чем подбежал маленький Авл, я внимательно осмотрел эти знаки, ибо знаю, что часто девушки в Греции и Риме рисуют на песке признание, которое их уста не желают произносить. Но угадай, что она нарисовала!”
  - Если это не то, что я предполагал, я не стану гадать.
  “Рыба”.
  - Что ты говоришь? - спросил я.
  “ Я говорю, рыба. Что это значило — что в ее жилах течет холодная кровь?
  Пока я не знаю; но ты, назвавший меня весенним бутоном на древе жизни, наверняка сможешь понять этот знак”.
  “Carissime! спросите об этом Плиния. Он разбирается в рыбе. Если бы старый Апиций был жив, он мог бы тебе кое-что рассказать, потому что за свою жизнь он съел больше рыбы, чем могло поместиться за один раз в Неаполитанском заливе.
  Дальнейший разговор был прерван, так как их вынесло на многолюдные улицы, где им мешал людской шум.
  От Викус Аполлинис они повернули к Боариуму, а затем вошли в Римский форум, где в ясные дни перед заходом солнца собирались толпы праздных людей, чтобы прогуляться между колоннами, рассказать и услышать новости, посмотреть, как известных людей проносят мимо на носилках, и, наконец, заглянуть в ювелирные лавки, книжные лавки, арки, где меняли монеты, лавки шелка, бронзы и всех других товаров, которыми были заполнены здания, занимающие ту часть рынка, что расположена напротив Капитолия.
  Половина Форума, непосредственно под скалой Капитолия, уже была погружена в тень; но колонны храмов, расположенные выше, казались золотыми в солнечном свете и голубизне. Те, что лежали ниже, отбрасывали удлиненные тени на мраморные плиты. Повсюду было так много колонн, что взгляд терялся в них, как в лесу.
  Эти здания и колонны казались сбитыми в кучу. Одни они возвышались над другими, они тянулись вправо и влево, они взбирались на высоту и цеплялись за стену Капитолия, или некоторые из них цеплялись за другие, подобно большим и меньшим, более толстым и тонким, белым или золотистым стволам деревьев, то распускающимся под архитравами, цветам аканта, то окруженным ионическими углами, то завершенным простым дорическим четырехугольником. Над этим лесом мерцали цветные триглифы; из тимпанов выступали скульптурные формы богов; с вершин летели крылатые золотые квадриги, казалось, готовые улететь сквозь пространство к голубому куполу, безмятежно возвышающемуся над этим многолюдным местом храмов. Через середину рынка и по его краям текла людская река; толпы людей проходили под сводами базилики Юлия Цезаря; толпы людей сидели на ступенях Кастора и Поллукса или прогуливались вокруг храма Весты, напоминая на этом огромном мраморном фоне разноцветные стаи бабочек или жуков. Вниз по огромным ступеням, со стороны храма на Капитолии, посвященного Юпитеру Оптимусу Максимусу, спускались новые волны; в
  люди с ростры слушали случайных ораторов; то в одном, то в другом месте раздавались крики торговцев фруктами, вином или водой, смешанной с инжирным соком; о мошенниках; о продавцах чудесных лекарств; о прорицателях; об открывателях скрытых сокровищ; о толкователях снов. То тут, то там к гулу разговоров и криков примешивались звуки египетской систры, самбуке или греческих флейт. Тут и там больные, благочестивые или страждущие приносили подношения в храмы. Посреди народа, на каменных плитах, собрались стаи голубей, жаждущих данного им зерна, и похожих на подвижные разноцветные и темные пятна, то поднимающиеся на мгновение с громким шумом крыльев, то снова опускающиеся на места, оставленные людьми свободными. Время от времени толпа расступалась перед носилками, в которых виднелись страдальческие лица женщин или головы сенаторов и рыцарей с чертами, так сказать, застывшими и измученными жизнью. Многоязычное население повторяло вслух их имена, добавляя какой-нибудь похвальный или насмешливый термин. Среди неупорядоченных групп время от времени проталкивались, продвигаясь размеренной поступью, отряды солдат или наблюдателей, следящих за порядком на улицах. Вокруг греческая речь звучала так же часто, как латынь.
  Виниций, давно не бывавший в городе, с некоторым любопытством смотрел на это скопище людей и на Римский форум, который одновременно господствовал над мировым морем и был им затоплен, так что Петроний, угадавший мысли своего спутника, назвал его “гнездом квиритов - без квиритов”. По правде говоря, местный элемент был почти потерян в этой толпе, состоящей из представителей всех рас и наций. Появились эфиопы, гигантские светловолосые люди с далекого севера, бритты, галлы, германцы, косоглазые жители Лерикума; люди с Евфрата и Инда с бородами, выкрашенными в кирпичный цвет; сирийцы с берегов Оронта с черными и кроткими глазами; жители Аравийских пустынь, высохшие, как кости; евреи с плоской грудью; египтяне с
  вечная равнодушная улыбка на их лицах; нумидийцы и африканцы; греки из Эллады, которые наравне с римлянами командовали городом, но командовали с помощью науки, искусства, мудрости и обмана; Греки с островов, из Малой Азии, из Египта, из Италии, из Нарбоннской Галлии. В толпе рабов с проколотыми ушами не было недостатка и в свободных людях — праздном населении, которое цезарь забавлял, содержал, даже одевал, — и вольных посетителях, которых легкость жизни и перспективы обогащения заманивали в гигантский город; не было недостатка и в продажных личностях. Здесь были жрецы Сераписа с пальмовыми ветвями в руках; жрецы Исиды, к алтарю которой приносили больше подношений, чем в храм Юпитера Капитолийского; жрецы Кибелы, державшие в руках золотые колосья риса; и жрецы божеств кочевников; и танцовщицы Востока в ярких головных уборах, и торговцы амулетами, и укротители змей, и халдейские провидцы; и, наконец, люди без каких-либо занятий, которые каждую неделю обращались за зерном на склады на Тибре, которые боролись за лотерейные билеты в Цирк. , которые проводили свои ночи в ветхих домах за Тибром, а солнечные и теплые дни - под крытыми портиками и в грязных харчевнях Субуры, на Мильвийском мосту или перед “инсулами” великого, куда время от времени им выбрасывали остатки со столов рабов.
  Петроний был хорошо известен этой толпе. В ушах Виниция постоянно звучало “Hic est!” (Вот и он). Они любили его за щедрость; и его особая популярность возросла с того времени, когда они узнали, что он выступил перед цезарем против смертного приговора, вынесенного всей “семье”, то есть всем рабам префекта Педания Секундуса, без различия пола или возраста, потому что один из них убил это чудовище в минуту отчаяния. Петроний, правда, повторял публично, что ему было все равно и что он разговаривал с цезарем только наедине, как элегантный арбитр, чей эстетический вкус был
  оскорбленный варварской резней, приличествующей скифам, а не римлянам.
  Тем не менее, люди, возмущенные резней, с этого момента полюбили Петрония. Но ему было наплевать на их любовь. Он вспомнил, что эта толпа людей любила также Британика, отравленного Нероном; и Агриппину, убитую по его приказу; и Октавию, задушенную горячим паром в Пандатарии после того, как ей предварительно вскрыли вены; и Рубелия Плавта, который был изгнан; и Тразею, которой любое утро могло принести смертный приговор. Любовь толпы можно было счесть скорее дурным предзнаменованием, а скептически настроенный Петроний тоже был суеверен. Он испытывал двоякое презрение к толпе — как аристократ и эстетствующий человек. Мужчины, от которых пахло жареными бобами, которые они носили за пазухой, и которые, кроме того, вечно хрипели и потели от игры в мора на углах улиц и в перистилях, в его глазах не заслуживали термина “человек”. Поэтому он никак не отвечал ни на аплодисменты, ни на поцелуи, посылаемые ему то тут, то там губами. Он рассказывал Марку о деле Педания, понося при этом непостоянство того сброда, который на следующее утро после ужасной бойни аплодировал Нерону, направлявшемуся в храм Юпитера Статора. Но он приказал остановиться перед книжной лавкой Авирна и, сойдя с носилок, купил украшенный орнаментом манускрипт, который отдал Виницию.
  “Вот тебе подарок”, - сказал он.
  “Спасибо!” - ответил Виниций. Затем, взглянув на название, он спросил:
  “ ‘Сатирикон"? Это что-то новое? Чей он?
  “Мой. Но я не хочу идти путем Руфина, историю которого я должен был тебе рассказать, или Фабриция Вейенто; следовательно, никто не знает об этом, и ты никому не рассказывай об этом”.
  - Ты сказал, что не пишешь стихов, - сказал Виниций, заглядывая в середину рукописи, - но здесь я вижу прозу, густо переплетенную с ними.
  Когда будешь читать, обрати внимание на "Пир Трималхиона". Что касается стихов, то они вызвали у меня отвращение, поскольку Нерон пишет эпос. Вителий, когда хочет облегчиться, засовывает себе в горло пальцы из слоновой кости; другие подают себе перья фламинго, смоченные в оливковом масле или в отваре дикого тимьяна. Я читал стихи Нерона, и результат был мгновенным.
  Я сразу же могу похвалить его, если не с чистой совестью, то, по крайней мере, с чистым желудком”.
  Сказав это, он снова остановил носилки перед лавкой ювелира Идоменея и, уладив дело с драгоценными камнями, приказал отнести носилки прямо в особняк Авла.
  - По дороге я расскажу тебе историю Руфина, - сказал он, - как доказательство тщеславия писателя.
  Но прежде чем он начал, они повернули к Вику Патрицию и вскоре оказались перед жилищем Авла. Молодой и крепкий
  “уборщик” открыл дверь, ведущую в вестибюль, над которым сорока, запертая в клетке, шумно приветствовала их словом “Salve!”
  По пути из второго вестибюля, называемого остием, в сам атриум Виниций спросил: "Ты заметил, что твои привратники без цепей?” “ Это чудесный дом, ” вполголоса ответил Петрониус.
  Тебе, конечно, известно, что Помпонию Грецину подозревают в том, что она придерживалась восточного суеверия, заключающегося в почитании некоего Креста. Похоже, Криспинилла оказала ей эту услугу — она, которая не может простить Помпонии того, что ей на всю жизнь хватило одного мужа. Женщина-одиночка! Сегодня в Риме легче достать полплитки свежих грибов из Норика, чем найти такие. Они судили ее в местном суде...”
  “На твой взгляд, это замечательный дом. Позже я расскажу тебе, что я слышал и видел в нем”.
  Тем временем они вошли в атриум. Назначенный к нему раб по имени атриенсис послал номендатора объявить о гостях; и Петроний, который, воображая, что в этом суровом доме царит вечная печаль, никогда в нем не бывал, огляделся с удивлением и как бы с чувством разочарования, ибо атриум производил скорее впечатление жизнерадостности. Сноп яркого света, падавший сверху через большое отверстие, разбивался на тысячи искр на фонтане в четырехугольной маленькой чашечке, называемой имплювием, которая находилась посередине, чтобы принимать дождь, падающий через отверстие в плохую погоду; она была окружена анемонами и лилиями. В этом доме проявлялась особая любовь к лилиям, потому что их было целые заросли, как белых, так и красных; и, наконец, сапфировые ирисы, чьи нежные листья были словно посеребрены от брызг фонтана.
  Среди влажных мхов, в которых были спрятаны горшки с лилиями, и среди букетов лилий стояли маленькие бронзовые статуэтки, изображавшие детей и водоплавающих птиц. В одном углу бронзовый олененок, словно желая напиться, склонил свою зеленоватую голову, тоже поседевшую от сырости. Пол атриума был выложен мозаикой; стены, облицованные частично красным мрамором, частично деревом, на которых были нарисованы рыбы, птицы и грифоны, привлекали взгляд игрой красок. От двери до боковой комнаты они были украшены
  панцирь черепахи или даже слоновая кость; на стенах между дверями стояли статуи предков Авла. Повсюду было видно спокойное изобилие, далекое от излишеств, но благородное и доверчивое к себе.
  Петроний, который жил с несравненно большей помпезностью и элегантностью, не нашел ничего, что могло бы оскорбить его вкус, и только что обратился к Виницию с этим замечанием, как раб веларий отодвинул занавесь, отделяющую атриум от таблинума, и в глубине здания показался торопливо приближающийся Авл Плавтий.
  Это был человек, близкий к закату жизни, с головой, побелевшей от инея, но свежий, с энергичным лицом, немного коротковатым, но все же несколько орлиным. На этот раз на нем было выражено определенное удивление и даже тревога из-за неожиданного прибытия друга, компаньона и вдохновителя Нерона.
  Петроний был слишком светским человеком и слишком проницательным, чтобы не заметить этого; поэтому после первых приветствий он объявил со всем доступным ему красноречием и непринужденностью, что пришел поблагодарить за заботу, которую сын его сестры нашел в этом доме, и что одна только благодарность была причиной визита, на который, к тому же, его подтолкнуло старое знакомство с Авлом.
  Авл заверил его, что он желанный гость; а что касается благодарности, то он заявил, что и сам испытывает такое чувство, хотя, конечно, Петроний не догадывался о причине этого.
  На самом деле Петроний этого не предвидел. Напрасно он поднимал свои карие глаза, пытаясь вспомнить хотя бы малейшую услугу, оказанную Авлу или кому-либо еще.
  Он не помнил ничего, кроме того, что намеревался показать Виницию. Что-то подобное, правда, могло произойти непроизвольно, но только непроизвольно.
  “Я испытываю великую любовь и почтение к Веспасиану, чью жизнь ты спас”,
  - когда он имел несчастье задремать, слушая стихи Нерона, - сказал Авл.
  “Ему повезло, ” ответил Петроний, “ потому что он их не слышал; но я не стану отрицать, что дело могло закончиться несчастьем. Бронзобородый непременно хотел послать к нему центуриона с дружеским советом вскрыть себе вены.
  - Но ты, Петроний, поднял его на смех.
  “ Это правда, или, скорее, это неправда. Я сказал Нерону, что если Орфей усыпит диких зверей песней, то его триумф будет равным, поскольку он усыпил Веспасиана. Агенобарба можно обвинить при условии, что к небольшой критике будет добавлена большая лесть. Наша милостивая Августа, Поппея, понимает это в совершенстве ”.
  “ Увы! таковы времена, ” ответил Авл. “У меня нет двух передних зубов, выбитых камнем из руки британца, я говорю с шипением; и все же мои самые счастливые дни прошли в Британии”.
  “Потому что это были дни победы”, - добавил Виниций.
  Но Петроний, встревоженный тем, что старый полководец может начать повествование о своих прежних войнах, сменил тему разговора.
  “Смотрите, ” сказал он, “ в окрестностях Пренесте деревенские жители нашли мертвого волчонка с двумя головами; и примерно в то же время во время грозы молния ударила в угол храма Луны — вещь беспрецедентная, учитывая позднюю осень. Некий Котта, также рассказавший это, добавил, рассказывая это, что жрецы этого храма предсказали падение города или, по крайней мере, разрушение большого дома, — разрушение, которое можно было предотвратить только необычными жертвоприношениями”.
  Авл, выслушав этот рассказ, выразил мнение, что такими знамениями не следует пренебрегать; что боги могут разгневаться из-за чрезмерной жестокости. В этом не было ничего чудесного, и в таком случае искупительные жертвы были совершенно уместны.
  “ Твой дом, Плавтий, не слишком велик, - ответил Петроний, -хотя в нем живет великий человек. Мой действительно слишком велик для такого жалкого владельца, хотя и не менее мал. Но если речь идет о разрушении чего-то столь великого, например, как domus transitoria, стоит ли нам приносить подношения, чтобы предотвратить это разрушение?”
  Плавтий не ответил на этот вопрос — осторожность, которая несколько тронула даже Петрония, ибо, при всей его неспособности чувствовать разницу между добром и злом, он никогда не был доносчиком; и с ним можно было разговаривать в полной безопасности. Поэтому он снова сменил тему разговора и начал восхвалять жилище Плавтия и хороший вкус, царивший в этом доме.
  - Это древняя резиденция, - сказал Плавтий, - в которой ничего не менялось с тех пор, как я унаследовал ее.
  После того, как был отодвинут занавес, отделявший атриум от таблинума, дом был открыт из конца в конец, так что через таблинум, следующий за ним перистиль и лежащий за ним зал, который назывался экус, взгляд простирался в сад, который издали казался ярким изображением в темной раме. Радостный, детский смех доносился из него в атриум.
  - О, полководец! - сказал Петроний. - позволь нам послушать поблизости этот радостный смех, который так редко можно услышать в наши дни.
  “ Охотно, ” ответил Плавтий, вставая. “ Это мои маленькие Авл и Лигия играют в мяч. Но что касается смеха, я думаю, Петроний, что в нем проходит вся наша жизнь.
  “Жизнь заслуживает смеха, поэтому люди смеются над ней, - ответил Петроний, - но смех здесь звучит по-другому”.
  - Петроний не смеется несколько дней подряд, - сказал Виниций, - но потом он смеется целыми ночами.
  Беседуя таким образом, они прошли через весь дом и вышли в сад, где Лигия и маленький Авл играли в мячи, которые подбирали рабы, предназначенные исключительно для этой игры и называемые сферистами
  и вложил в их руки. Петроний бросил быстрый взгляд на Лигию; маленький Авл, увидев Виниция, подбежал поприветствовать его; но молодой трибун, выйдя вперед, склонил голову перед прекрасной девушкой, которая стояла с мячом в руке, ее волосы слегка растрепались. Она немного запыхалась и раскраснелась.
  В садовом триклинии, затененном плющом, виноградом и вьюнком, сидела Помпония Грецина; поэтому они подошли поприветствовать ее. Она была знакома Петронию, хотя он и не навещал Плавтия, поскольку видел ее в доме Антистии, дочери Рубелия Плавта, а также в доме Сенеки и Полиона. Он не мог устоять перед определенным восхищением, которое вызывало у него ее лицо, задумчивое, но кроткое, достоинство ее осанки, ее движений, ее слов. Помпония до такой степени нарушила его представление о женщинах, что этот мужчина, развращенный до мозга костей и самоуверенный, как никто в Риме, не только почувствовал к ней своего рода уважение, но даже потерял свою прежнюю уверенность в себе. И теперь, поблагодарив ее за заботу о Виниции, он как бы невольно произнес “госпожа”,
  что никогда не приходило ему в голову, когда он разговаривал, например, с Кальвией Криспиниллой, Скрибонией, Велерией, Солиной и другими женщинами высшего общества.
  Поприветствовав ее и поблагодарив в ответ, он начал жаловаться, что видит ее так редко, что встретить ее невозможно ни в Цирке, ни в Амфитеатре; на что она спокойно ответила, положив руку на руку своего мужа:
  “Мы стареем и все больше и больше любим наш домашний покой, мы оба”.
  Петроний хотел возразить, но Авл Плавтий добавил своим шипящим голосом:
  — "И мы чувствуем себя все более и более чужими среди людей, которые дают греческие имена
  нашим римским божествам.
  “ Боги на какое-то время стали просто фигурами риторики, ” небрежно ответил Петроний. - Но поскольку нас учили греческие риторы, мне даже легче произнести “Гера”, чем "Юнона".
  Затем он перевел взгляд на Помпонию, как бы показывая, что в ее присутствии никакое другое божество не могло прийти ему в голову; и тогда он начал опровергать то, что она сказала о старости.
  “Люди быстро стареют, это правда; но есть такие, кто живет совершенно другой жизнью, и, более того, есть лица, которые Сатурн, кажется, забывает”.
  Петроний сказал это даже с некоторой искренностью, ибо Помпония Грецина, хотя и вышла из расцвета жизни, сохранила необыкновенную свежесть лица; а поскольку у нее была маленькая головка и тонкие черты лица, она производила порой, несмотря на свои темные одежды, несмотря на свою торжественность и печаль, впечатление совсем молодой женщины.
  Тем временем маленький Авл, который необычайно подружился с Виницием во время своего прежнего пребывания в доме, подошел к молодому человеку и попросил его поиграть в мяч. Сама Лигия вошла в триклиний вслед за маленьким мальчиком. Под вьющимся плющом, с трепещущим светом на лице, она показалась Петронию еще прекраснее, чем на первый взгляд, и действительно походила на какую-то нимфу. Поскольку до сих пор он с ней не разговаривал, он встал, склонил голову и вместо обычных выражений приветствия процитировал слова, которыми Улисс приветствовал Навсикаа:
  “Я умоляю тебя, о царица, будь ты какой-нибудь богиней или смертной! Если ты одна из дочерей человеческих, живущих на земле, то трижды благословенны твой отец и твоя госпожа мать, и трижды благословенны твои братья”.
  Изысканная вежливость этого светского человека понравилась даже Помпонии.
  Что касается Лигии, то она слушала, смущенная и раскрасневшаяся, не смея поднять глаз. Но своенравная улыбка затрепетала в уголках ее губ, и на лице ее была заметна борьба между девичьей робостью и желанием ответить; но, очевидно, желание победило, потому что, быстро взглянув на Петрония, она сразу ответила ему словами той же Навсикаи, процитировав их на одном дыхании и немного как заученный урок:
  - Незнакомец, ты не кажешься ни злым человеком, ни глупым.
  Затем она повернулась и выбежала, как выбегает испуганная птица.
  На этот раз очередь удивляться пришла к Петронию, ибо он никак не ожидал услышать стихи Гомера из уст девушки, о варварском происхождении которой он ранее слышал от Виниция. Поэтому он вопросительно посмотрел на Помпонию, но она не могла дать ему ответа, потому что в этот момент с улыбкой смотрела на гордость, отразившуюся на лице ее мужа.
  Он не смог скрыть этой гордости. Во-первых, он привязался к Лигии как к собственной дочери; а во-вторых, несмотря на свои старые римские предрассудки, которые предписывали ему гневаться на греческий и распространение этого языка, он считал его вершиной социального совершенства. Сам он никогда не был способен хорошо усвоить это; из-за этого он втайне страдал. Он был
  поэтому я рад, что этому изысканному светскому и образованному человеку, который был готов считать дом Плавтия варварским, был дан ответ на языке и в поэзии Гомера.
  - У нас в доме есть учитель, грек, - сказал он, обращаясь к Петронию,
  “ который учит нашего мальчика, а девушка подслушивает уроки. Она пока еще трясогузка, но очень милая, к которой мы оба привязались”.
  Петрониус посмотрел сквозь ветви вудбайна в сад и на трех человек, которые там играли. Виниций сбросил с себя тогу и, одетый только в тунику, бил по мячу, который Лигия, стоя напротив, с поднятыми руками пыталась поймать. Девушка с первого взгляда не произвела на Петрония большого впечатления; она показалась ему слишком стройной. Но с того момента, как он увидел ее поближе в триклинии, он подумал про себя, что Аврора, возможно, похожа на нее; и как знаток, он понял, что в ней было что-то необычное. Он все обдумал и оценил; отсюда ее лицо, румяное и чистое, ее свежие губы, словно подставленные для поцелуя, ее глаза, голубые, как морская лазурь, алебастровая белизна ее лба, богатство ее темных волос, в складках которых поблескивают отблески янтаря или коринфской бронзы, ее стройная шея, божественный наклон плеч, вся осанка, гибкая, стройная, юная, как юность мая и только что распустившихся цветов. В нем пробудился художник и поклонник красоты, который почувствовал, что под статуей этой девушки можно было бы написать “Весна”. Внезапно он вспомнил Хрисотемиду, и его охватил искренний смех. Хрисотемида казалась ему сказочно увядшей с золотистой пудрой на волосах и потемневшими бровями — что-то вроде пожелтевшего розового дерева, сбрасывающего листья.
  Но все же Рим завидовал ему, этому Хрисотемиду. Потом он вспомнил Поппею; и эта самая знаменитая Поппея тоже показалась ему бездушной, восковой маской.
  В этой девушке с танагрийскими очертаниями была не только весна, но и лучезарная душа, которая просвечивала сквозь ее розовое тело, как пламя сквозь лампаду.
  “Виниций прав, — подумал он, - и моя Хрисотемида стара, стара, как Троя!”
  Затем он повернулся к Помпонии Грецине и, указывая на сад, сказал: "Теперь я понимаю, госпожа, почему ты и твой муж предпочитаете этот дом Цирку и пирам на Палатине”.
  “ Да, ” ответила она, устремив взгляд в сторону маленького Авла и Лигии.
  Но старый полководец начал рассказывать историю девушки и то, что он много лет назад слышал от Ателиуса Гистера о лигийском народе, живущем во мраке Севера.
  Те трое, что были снаружи, закончили играть в мяч и некоторое время прогуливались по песку сада, выделяясь на темном фоне миртов и кипарисов тремя белыми статуями. Лигия держала за руку маленького Авла. Немного погуляв, они сели на скамейку возле пруда с рыбками, занимавшего середину сада. Через некоторое время Авл вскочил, чтобы вспугнуть рыбу в прозрачной воде, но Виниций продолжил разговор, начатый во время прогулки.
  “ Да, ” сказал он тихим, дрожащим голосом, едва слышно. “ едва я отбросил претексту, как меня послали в легионы в Азии. Я не успел познакомиться ни с городом, ни с жизнью, ни с любовью. Я знаю
  небольшой отрывок из Анакреона наизусть и Горация; но я не могу, как Петроний, цитировать стихи, когда разум немеет от восхищения и не может найти собственных слов. В юности я ходил в школу к Мусониусу, который сказал мне, что счастье состоит в том, чтобы желать того, чего желают боги, и поэтому зависит от нашей воли. Я думаю, однако, что это нечто другое — нечто большее и драгоценное, что зависит не от воли, ибо только любовь может дать это. Сами боги ищут этого счастья; поэтому и я, о Лигия, до сих пор не познавшая любви, следую по их стопам. Я тоже ищу ту, которая дала бы мне счастье...
  Он замолчал, и некоторое время не было слышно ничего, кроме легкого плеска воды, в которую маленький Авл бросал камешки, чтобы напугать рыбу; но через некоторое время Виниций заговорил снова голосом еще более мягким и понизившимся: "Но ты знаешь о сыне Веспасиана Тите? Говорят, едва он перестал быть юношей, как так полюбил Беренику, что горе почти лишило его жизни. Так мог бы любить и я, о Лигия! Богатство, слава, власть - это просто дым, суета! Богатый человек найдет того, кто богаче его; большая слава другого затмит человека знаменитого; сильный человек будет побежден более сильным. Но может ли сам цезарь, может ли даже какой-либо бог испытывать больший восторг или быть счастливее простого смертного в тот момент, когда у его груди дышит другая дорогая грудь, или когда он целует любимые губы? Следовательно, любовь делает нас равными богам, о Лигия”.
  И она слушала с тревогой, с удивлением и в то же время так, как будто прислушивалась к звукам греческой флейты или кифары. Временами ей казалось, что Виниций поет какую-то чудесную песню, которая звучала в ее ушах, будоражила кровь и проникала в ее сердце слабостью, страхом и каким-то непонятным восторгом. Ей казалось также, что он говорит о чем-то таком, что было в ней раньше, но чего она не могла себе объяснить. Она чувствовала, что он
  пробуждая в ней то, что до сих пор спало, и что в этот момент смутный сон приобретал форму все более и более определенную, все более приятную, все более прекрасную.
  Между тем солнце давно перевалило за Тибр и низко опустилось над Яникулом. На неподвижные кипарисы падал красноватый свет, и вся атмосфера была наполнена им. Лигия подняла на Виниция свои голубые глаза, словно пробудившись ото сна; и он, склонившийся над ней с мольбой, трепетавшей в его глазах, внезапно показался в отблесках вечера прекраснее всех мужчин, всех греческих и римских богов, статуи которых она видела на фасадах храмов. И он легонько сжал пальцами ее руку чуть выше запястья и спросил: "Разве ты не догадываешься, что я тебе говорю, Лигия?”
  “Нет”, - прошептала она в ответ таким тихим голосом, что Виниций едва расслышал это.
  Но он не поверил ей и, еще сильнее притянув к себе ее руку, прижал бы ее к своему сердцу, которое под влиянием желания, возбужденного чудесной девушкой, билось, как молот, и обратился бы непосредственно к ней с горячими словами, если бы на дорожке, обрамленной миртами, не появился старый Авл, который сказал, приближаясь к ним: "Солнце садится; так что берегись вечерней прохлады и не шути с Либитиной”.
  “Нет, - ответил Виниций, - я еще не надел тогу и не чувствую холода”.
  “ Но видишь, из-за холма видна едва ли половина солнечного щита. Это приятный климат Сицилии, где люди собираются на площади перед заходом солнца и прощаются с исчезающим Фебом хоровой песней”.
  И, забыв, что минуту назад предостерегал их от Либитины, он начал рассказывать о Сицилии, где у него были поместья и большие возделанные поля, которые он любил. Он также заявил, что ему не раз приходило в голову перебраться на Сицилию и прожить там свою жизнь в тишине. “Тот, у кого зимы выбелили голову, достаточно изморозился. Листья еще не опадают с деревьев, и небо ласково улыбается городу; но когда виноградные лозы обрастут желтыми листьями, когда на альбанских холмах выпадет снег, а боги посетят Кампанию с пронизывающим ветром, кто знает, может быть, я со всем своим семейством перееду в свою тихую деревенскую резиденцию?”
  “ Ты хочешь покинуть Рим? ” спросил Виниций с внезапной тревогой.
  - Я давно хотел это сделать, потому что на Сицилии спокойнее и безопаснее.
  И снова он принялся восхвалять свои сады, свои стада, свой дом, утопающий в зелени, и холмы, поросшие тимьяном и чабрецом, среди которых жужжали пчелиные рои. Но Виниций не обратил внимания на эту буколическую нотку; думая только о том, что он может потерять Лигию, он посмотрел на Петрония, словно ожидая спасения только от него.
  Тем временем Петроний, сидя рядом с Помпонией, любовался видом заходящего солнца, садом и людьми, стоявшими у пруда с рыбками. Их белые одежды на темном фоне миртов отливали золотом в вечерних лучах. На небе уже начал сгущаться вечерний свет
  пурпурные и фиолетовые оттенки, менявшиеся подобно опалу. Полоска неба стала лилейного цвета. Темные силуэты кипарисов вырисовывались еще отчетливее, чем при ярком дневном свете. В людях, в деревьях, во всем саду царило вечернее спокойствие.
  Это спокойствие поразило Петрония, и особенно оно поразило его в людях. В лицах Помпонии, старого Авла, их сына и Лигии было что-то такое, чего он не видел в лицах, окружавших его каждый день или, вернее, каждую ночь. Там был определенный свет, определенный покой, определенная безмятежность, проистекавшие непосредственно из жизни, которой все там жили. И с некоторым удивлением он подумал, что, возможно, существуют красота и сладость, о которых он, постоянно гонявшийся за красотой и сладостью, не подозревал. Он не мог скрыть эту мысль в себе и сказал, обращаясь к Помпонии: "В душе я размышляю о том, насколько этот ваш мир отличается от мира, которым правит наш Нерон”.
  Она подняла свое нежное лицо к вечернему свету и простодушно сказала: "Не Нерон, а Бог правит миром”.
  Последовало мгновение молчания. Возле триклиния в переулке послышались шаги старого полководца, Виниция, Лигии и маленького Авла; но прежде чем они подошли, Петроний задал еще один вопрос: "Но веришь ли ты в богов, Помпония?”
  “Я верю в Бога, который един, справедлив и всемогущ”, - ответила жена Авла Плавтия.
   OceanofPDF.com
  Глава III
  “ ОНА верит в Бога, который един, всемогущ и справедлив, - сказал Петроний, когда снова очутился в носилках рядом с Виницием. “Если ее Бог всемогущ, Он управляет жизнью и смертью; и если Он справедлив, Он справедливо посылает смерть.
  Почему же тогда Помпония носит траур по Юлию? В трауре по Юлию она обвиняет своего Бога. Я должен повторить это рассуждение нашей Бронзовобородой обезьяне, поскольку считаю, что в диалектике я равен Сократу. Что касается женщин, я согласен, что у каждой по три или четыре души, но ни одна из них не обладает разумом. Пусть Помпония поразмышляет с Сенекой или Корнутом над вопросом о том, что такое их великий Логос. Пусть они сразу призовут тени Ксенофана, Парменида, Зенона и Платона, которые так же устали там, в киммерийских краях, как зяблик в клетке. Я хотел поговорить с ней и с Плавтием кое о чем другом. Клянусь святым желудком египетской Исиды! Если бы я прямо сказал им, зачем мы пришли, я полагаю, что их добродетель наделала бы столько шума, сколько бронзовый щит под ударом дубины. А я не осмелился сказать! Поверишь ли, Виниций, я не посмел! Павлины - прекрасные птицы, но у них слишком пронзительный крик. Я боялся вспышки гнева. Но я должен похвалить твой выбор. Настоящая ‘Аврора с розовыми пальцами’. И знаешь, кого она мне тоже напомнила?—Весну! не наша весна в Италии, где яблоня просто распускает цветы тут и там, а оливковые рощи становятся серыми, такими же, какими они были раньше, а весна, которую я однажды видел в Гельвеции, — молодой, свежей, ярко-зеленой. Клянусь бледной луной, я не удивляюсь тебе, Марк; но знай, что ты любишь Диану, потому что Авл и Помпония готовы разорвать тебя на куски, как когда-то собаки растерзали Актеона.
  Виниций некоторое время молчал, не поднимая головы; затем он заговорил прерывающимся от страсти голосом: "Я желал ее раньше, но теперь я желаю ее еще больше. Когда я поймал ее за руку, Флейм обняла меня. Я должен обладать ею.
  Будь я Зевсом, я окружил бы ее облаком, как он окружил Ио, или я обрушился бы на нее дождем, как он обрушился на Данаю; Я бы целовал ее губы до боли! Я бы услышал, как она кричит у меня на руках. Я бы убил Авла и Помпонию и на руках отнес бы ее домой. Я не буду спать этой ночью. Я прикажу выпороть одного из моих рабов и послушаю его стоны...
  “ Успокойся, ” сказал Петроний. - У тебя страстное желание плотника с Субуры.
  “ Мне все равно, что ты говоришь. Я должен заполучить ее. Я обратился к тебе за помощью; но если ты не найдешь ее, я найду ее сам. Авл считает Лигию дочерью; почему я должен смотреть на нее как на рабыню? И поскольку другого выхода нет, пусть она украсит дверь моего дома, пусть помажет ее волчьим жиром и пусть она сядет у моего очага как жена”.
  Успокойся, безумный потомок консулов. Мы не ведем за собой варваров, привязанных к нашим колесницам, чтобы брать в жены их дочерей. Остерегайся крайностей. Исчерпай простые, благородные методы и дай себе и мне время для медитации. Хрисофемида тоже казалась мне дочерью Юпитера, и все же я не женился на ней, так же как Нерон не женился на Акте, хотя ее называли дочерью царя Аттала. Успокойся! Подумай, что, если она захочет оставить Авла ради тебя, у него не будет права удерживать ее. Знай также, что ты горишь не один, ибо Эрос тоже разжег в ней пламя. Я видел это, и тебе стоит мне поверить. Наберись терпения. Есть способ сделать все, но сегодня я уже слишком много думал, и это меня утомляет. Но я обещаю , что
  завтра я подумаю о твоей любви, и, если только Петроний не Петроний, он найдет какой-нибудь способ.
  Они оба снова замолчали.
  “ Благодарю тебя, ” сказал Виниций наконец. - Да будет благосклонна к тебе Удача.
  “Наберись терпения”.
  “Куда ты дал приказ нести нас?”
  “К Хрисотемиде”.
  “Ты счастлив, обладая той, кого любишь”.
  “ Я? Знаешь ли ты, что еще забавляет меня в Хрисотемиде? Это то, что она изменяет мне с моим вольноотпущенником Феоклом и думает, что я этого не замечаю.
  Когда-то я любил ее, но теперь она забавляет меня своей ложью и глупостью.
  Пойдем со мной к ней. Если она начнет флиртовать с тобой и писать письма на столе пальцами, смоченными в вине, знай, что я не буду ревновать.
  И он приказал отнести их обоих к Хрисотемиде.
  Но при входе Петроний положил руку на плечо Виниция и сказал:
  — Подождите; мне кажется, я придумал план.
  “Да вознаградят тебя все боги!”
  “ У меня есть! Я полагаю, что этот план безупречен. Знаешь что, Маркус?
  “Я слушаю тебя, моя мудрость”.
  - Что ж, через несколько дней божественная Лигия отведает зерна Деметры в твоем доме.
  “Ты более велик, чем Цезарь!” - воскликнул Виниций с энтузиазмом.
   OceanofPDF.com
  Глава IV
  НА самом деле Петроний сдержал свое обещание. Правда, он проспал весь день после своего визита в Хрисофемиду; но вечером он приказал отнести его на Палатин, где у него состоялся конфиденциальный разговор с Нероном; вследствие этого на третий день центурион во главе нескольких десятков преторианских солдат появился перед домом Плавтия.
  Период был неопределенным и ужасным. Посланцы такого рода чаще всего были вестниками смерти. Поэтому, когда центурион ударил молотком в дверь Авла и когда стражник атриума объявил, что в передней находятся солдаты, ужас охватил весь дом. Семья сразу же окружила старого генерала, ибо никто не сомневался, что опасность нависла над ним превыше всего. Помпония, обхватив его шею руками, прижималась к нему изо всех сил, и ее посиневшие губы быстро шевелились, произнося какую-то произносимую шепотом фразу. Лигия, бледная как полотно, поцеловала ему руку; маленький Авл вцепился в его тогу. Из коридора, из комнат нижнего этажа, предназначенных для служанок и прислужниц, из бани, из-под сводов нижних помещений, из всего дома начали выбегать толпы рабов, и крики “Эй! эй, я несчастный!” - раздались крики. Женщины разразились громкими рыданиями; некоторые чесали щеки или прикрывали головы платками.
  Только сам старый генерал, годами привыкший смотреть смерти прямо в глаза, оставался спокойным, и его короткое орлиное лицо стало таким жестким, словно
  высеченный из камня. Через некоторое время, когда он утихомирил шум и приказал слугам исчезнуть, он сказал: "Отпусти меня, Помпония. Если мой конец настал, у нас будет время попрощаться”.
  И он мягко оттолкнул ее в сторону, но она сказала: "Дай бог, чтобы твоя судьба и моя были едины, о Авл!”
  Затем, упав на колени, она начала молиться с той силой, которую может придать только страх за дорогого человека.
  Авл прошел в атрий, где его ждал центурион. Это был старый Гай Аста, его бывший подчиненный и товарищ по британским войнам.
  “Приветствую тебя, генерал, ” сказал он. “Я принес приказ и приветствие цезаря; вот таблички и печатка, чтобы показать, что я пришел от его имени”.
  “Я благодарен цезарю за приветствие и подчинюсь приказу”,
  ответил Авл. - Добро пожаловать, Аста, и скажи, что за приказ ты принес.
  “ Авл Плавтий, ” начал Аста, - цезарь узнал, что в твоем доме живет дочь лигийского царя, которую этот царь при жизни божественного Клавдия отдал в руки римлян в качестве залога того, что лигийцы никогда не нарушат границ империи.
  Божественный Нерон благодарен тебе, о полководец, за то, что ты столько лет оказывал ей гостеприимство в своем доме; но, не желая больше обременять тебя, а также считая, что девушка в качестве заложницы должна находиться под
  под опекой цезаря и сената он приказывает тебе отдать ее в мои руки.
  Авл был слишком большим солдатом и ветераном, чтобы позволить себе сожалеть о приказе, или пустых словах, или жалобе. Легкая морщинка внезапного гнева и боли, однако, появилась на его лбу. До этого хмурого выражения легионы Британии время от времени трепетали, и даже в этот момент страх был очевиден на лице Хасты. Но перед лицом приказа Авл Плавтий чувствовал себя беззащитным. Некоторое время он смотрел на таблички и печатку; затем, подняв глаза на старого центуриона, спокойно сказал: "Подожди, Хаста, в атрии, пока тебе не доставят заложника”.
  После этих слов он прошел в другой конец дома, в зал под названием экус, где Помпония Грецина, Лигия и маленький Авл со страхом ждали его.
  “ Смерть никому не грозит, как и изгнание на далекие острова, - сказал он. - и все же посланец цезаря - вестник несчастья. Это вопрос о тебе, Лигия.
  “ Из Лигии? ” изумленно воскликнула Помпония.
  “ Да, ” ответил Авл.
  И, повернувшись к девушке, он начал: “Лигия, ты воспитывалась в нашем доме как наше собственное дитя; я и Помпония любим тебя как нашу дочь. Но знай, что ты не наша дочь. Ты заложница, отданная твоим народом Риму, и опека над тобой принадлежит цезарю. Теперь цезарь забирает тебя из нашего дома”.
  Генерал говорил спокойно, но каким-то странным, непривычным голосом. Лигия слушала его, моргая, словно не понимая, о чем идет речь. Щеки Помпонии побледнели. В дверях, ведущих из коридора в экус, во второй раз стали появляться перепуганные лица рабынь.
  “Воля цезаря должна быть исполнена”, - сказал Авл.
  - Авл! - воскликнула Помпония, обнимая девушку, словно желая защитить ее. - Для нее было бы лучше умереть.
  Лигия, прижавшись к ее груди, повторяла: “Мама, мама!” - не в силах подыскать в своих рыданиях других слов.
  На лице Авла снова отразились гнев и боль. “Если бы я был один в целом мире, ” мрачно сказал он, “ я бы не отдал ее живой, и мои родственники могли бы сегодня сделать подношения "Юпитеру Освободителю’. Но я не имею права убивать тебя и нашего ребенка, который, возможно, доживет до более счастливых времен. Сегодня же я отправлюсь к цезарю и буду умолять его изменить свой приказ. Услышит ли он меня, я не знаю. А пока прощай, Лигия, и знай, что мы с Помпонией вечно благословляем тот день, когда ты заняла свое место у нашего очага.
  С этими словами он положил руку ей на голову; но хотя он старался сохранить спокойствие, когда Лигия повернулась к нему с глазами, полными слез, и, схватив его руку, прижала ее к своим губам, его голос был полон глубокой отеческой скорби.
  “ Прощай, наша радость и свет наших очей, ” сказал он.
  И он быстро вышел в атрий, чтобы не поддаться эмоциям, недостойным римлянина и полководца.
  Между тем Помпония, проводив Лигию в каморку, начала утешать и ободрять ее, произнося при этом слова, которые звучали странно в этом доме, где рядом с ними, в смежной комнате, все еще оставался ларарий и где был очаг, на котором Авл Плавтий, верный древнему обычаю, совершал подношения домашним божествам. И вот настал час испытания. Однажды Виргиний пронзил грудь собственной дочери, чтобы спасти ее от рук Аппия; еще раньше Лукреция ценой своей жизни искупила свой позор. Дом Цезаря - это логово позора, зла, преступности. Но мы, Лигия, знаем, почему у нас нет права поднимать руку на самих себя! Да! Закон, по которому мы оба живем, - другой, более великий, более святой, но он разрешает защищать себя от зла и позора, даже если за эту защиту придется заплатить жизнью и мучениями. Тот, кто выходит чистым из жилища тления, тем самым имеет большую заслугу. Земля - это жилище; но, к счастью, жизнь - одно мгновение ока, а воскресение - только из могилы; за ее пределами правит не Нерон, а Милосердие, и там вместо боли восторг, там вместо слез ликование.
  Затем она заговорила о себе. Да! она была спокойна, но в ее груди не было недостатка в болезненных ранах. Например, у Авла была катаракта на глазу; к нему еще не излился источник света. Ей также не было позволено воспитывать своего сына в Истине. Поэтому, когда она подумала, что, возможно, так будет до конца ее жизни, и что для них наступит момент
  могла бы наступить разлука, которая была бы в сто раз более тяжкой и ужасной, чем та временная, из-за которой они оба страдали тогда, она даже не могла понять, как могла бы быть счастлива даже на небесах без них. И она уже проплакала много ночей подряд, она провела много ночей в молитве, умоляя о благодати и милосердии. Но она предложила свои страдания Богу, ждала и верила. И теперь, когда ее постиг новый удар, когда приказ тирана отнял у нее дорогого человека, того, кого Авл называл светом их очей, она все еще верила, веря, что есть сила более великая, чем у Нерона, и милосердие сильнее его гнева.
  И она еще крепче прижала голову девушки к своей груди. Через некоторое время Лигия опустилась на колени и, прикрыв глаза складками пеплуса Помпонии, долго оставалась так в молчании; но когда она снова встала, на ее лице отразилось некоторое спокойствие.
  “Я скорблю о тебе, мать, и об отце, и о моем брате; но я знаю, что сопротивление бесполезно и уничтожит всех нас. Я обещаю тебе, что в доме Цезаря я никогда не забуду твоих слов”.
  Она еще раз обвила руками шею Помпонии; затем обе вышли в экус, и она попрощалась с маленьким Авлом, со старым греком, их учителем, со служанкой, которая была ее нянькой, и со всеми рабынями.
  Один из них, высокий и широкоплечий лигиец, которого в доме звали Урсус, который в свое время вместе с другими слугами отправился с матерью Лигии в лагерь римлян, пал теперь к ее ногам, а затем склонился к коленям Помпонии, говоря: "О госпожа! позволь мне отправиться с моей госпожой, чтобы служить ей и присматривать за ней в доме Цезаря.
  “Ты служанка не наша, а Лигии, - ответила Помпония. - но если тебя впустят в двери цезаря, как ты сможешь присматривать за ней?”
  - Я не знаю, госпожа; я знаю только, что железо ломается в моих руках так же, как дерево.
  Когда подошедший в этот момент Авл услышал, о чем идет речь, он не только не воспротивился желанию Урса, но заявил, что даже не имеет права задерживать его. Они отсылали Лигию в качестве заложницы, на которую претендовал цезарь, и они были вынуждены таким же образом отослать ее свиту, которая перешла вместе с ней под контроль цезаря. Здесь он шепнул Помпонии, что в качестве эскорта она могла бы добавить столько рабов, сколько сочтет нужным, поскольку центурион не мог отказаться принять их.
  В этом было определенное утешение для Лигии. Помпония также была рада, что может окружить ее слугами по собственному выбору. Поэтому, помимо Урсуса, она назначила к ней старую шиномонтажницу, двух кипрских служанок, хорошо умеющих делать прически, и двух немецких служанок для бани. Ее выбор пал исключительно на приверженцев новой веры; Урсус тоже исповедовал ее в течение ряда лет. Помпония могла рассчитывать на верность этих слуг и в то же время утешала себя мыслью, что скоро крупицы истины окажутся в доме цезаря.
  Она также написала несколько слов, поручив заботу о Лигии вольноотпущеннице Нерона Акте. Помпония, правда, не видела ее на собраниях исповедников новой веры, но слышала от них, что Акте никогда не отказывала им в услуге и что она читала письма Павла из Тарса
  с нетерпением. Ей также было известно, что молодая вольноотпущенница жила в меланхолии, что она отличалась от всех других женщин дома Нерона и что в целом она была добрым духом дворца.
  Хаста лично пообещал доставить письмо Акте. Считая естественным, что у дочери короля должна быть свита из ее собственных слуг, он не испытал ни малейших затруднений, доставив их во дворец, но скорее удивился, что их так мало. Однако он просил поторопиться, опасаясь, как бы его не заподозрили в недостаточном рвении при выполнении приказов.
  Настал момент расставания. Глаза Помпонии и Лигии снова наполнились слезами; Авл снова положил руку ей на голову, и через некоторое время солдаты, сопровождаемые криками маленького Авла, который, защищая свою сестру, грозил центуриону своими маленькими кулачками, отвели Лигию в дом цезаря.
  Старый полководец приказал немедленно приготовить носилки; тем временем, запершись с Помпонией в пинакотеке, примыкавшей к экусу, он сказал ей: "Послушай меня, Помпония. Я пойду к Цезарю, хотя и считаю, что мой визит будет бесполезен; и хотя слово Сенеки ничего не значит для Нерона сейчас, я тоже пойду к Сенеке. Сегодня Софоний, Тигеллин, Петроний или Ватиний пользуются большим влиянием. Что касается Цезаря, то, возможно, он никогда даже не слышал о лигийском народе; и если он потребовал выдачи Лигии, заложницы, то сделал это потому, что кто-то убедил его в этом,
  — нетрудно догадаться, кто мог это сделать”.
  Она быстро подняла на него глаза.
  - Это Петроний? - спросил я.
  - Так и есть.
  Последовала минута молчания; затем генерал продолжил: "Посмотрите, что значит впустить за порог любого из этих людей без совести и чести. Будь проклят тот момент, когда Виниций вошел в наш дом, потому что он привел с собой Петрония. Горе Лигии, ибо эти люди ищут не заложницу, а наложницу.
  И его речь стала более шипящей, чем обычно, из-за беспомощной ярости и скорби по своей приемной дочери. Некоторое время он боролся с собой, и только его сжатые кулаки показывали, насколько жестокой была борьба внутри него.
  “До сих пор я почитал богов, - сказал он, - но в этот момент я думаю, что не они правят миром, а одно безумное, злобное чудовище по имени Нерон”.
  “ Авл, ” сказала Помпония. - Нерон - всего лишь горстка гнилого праха перед Богом.
  Но Авл начал ходить большими шагами по мозаике пинакотеки. В его жизни были великие подвиги, но не было больших несчастий; следовательно, он не привык к ним. Старый солдат привязался к Лигии сильнее, чем сам осознавал, и теперь не мог примириться с мыслью, что потерял ее. Кроме того, он чувствовал себя униженным. Над ним тяготела рука, которую он презирал, и в то же время он чувствовал, что перед ее мощью его мощь - ничто.
  Но когда, наконец, он подавил в себе гнев, тревоживший его мысли, он сказал: "Я полагаю, что Петроний забрал ее у нас не ради цезаря, поскольку он не хотел оскорблять Поппею. Следовательно, он забрал ее либо для себя, либо для Виниция. Сегодня я это выясню”.
  И через некоторое время носилки понесли его в направлении Палатина.
  Помпония, оставшись одна, подошла к маленькому Авлу, который не переставал звать свою сестру и угрожать цезарю.
   OceanofPDF.com
  Глава V
  АВЛ справедливо рассудил, что его не допустят к Нерону. Они сказали ему, что цезарь был занят пением с лютнистом Терпносом и что обычно он не принимал тех, кого не звал сам. Другими словами, Авл не должен в будущем пытаться увидеться с ним.
  Сенека, хотя и был болен лихорадкой, принял старого полководца с должным почетом; но когда он услышал, в чем состоял вопрос, он горько рассмеялся и сказал: "Я могу оказать тебе только одну услугу, благородный Плавтий, ни в коем случае не показывать цезарю, что мое сердце чувствует твою боль или что я хотел бы помочь тебе; ибо, если у цезаря возникнет хоть малейшее подозрение на этот счет, знай, что он не вернет тебе Лигию, хотя бы по одной причине, кроме как назло мне”.
  Он также не советовал ему обращаться к Тигеллину, Ватинию или Вителию. Возможно, с ними можно было бы что-то сделать с помощью денег; возможно, также, они хотели бы причинить зло Петронию, влияние которого они пытались подорвать, но, скорее всего, они раскроют перед Нероном, как дорога Лигия Плавтию, и тогда Нерон еще больше преисполнится решимости не отдавать ее ему. Тут старый мудрец заговорил с едкой иронией, которую сам обратил против себя: “Ты молчал, Плавтий, ты молчал целые годы, а цезарь не любит тех, кто молчит. Как ты мог не увлечься его красотой, его добродетелью, его пением, его декламацией, его вождением колесницы и его стихами? Почему ты не прославил
  смерть Британика, и повторять панегирики в честь матери-убийцы, и не предлагать поздравлений после удушения Октавии? Тебе недостает дальновидности, Авл, которой мы, счастливо живущие при дворе, обладаем в должной мере.
  С этими словами он поднял кубок, который носил у пояса, набрал воды из фонтана у имплювия, освежил свои горящие губы и продолжил: "О, у Нерона благодарное сердце. Он любит тебя, потому что ты служил Риму и прославил его имя на краю земли; он любит меня, потому что я был его учителем в юности. Поэтому, видишь ли, я знаю, что эта вода не отравлена, и я спокойно пью ее. Вино в моем собственном доме было бы менее надежным. Если ты испытываешь жажду, смело пей эту воду. Акведуки доставляют его из-за Альбанских холмов, и любой, кто захочет отравить его, должен будет отравить каждый фонтан в Риме. Как ты видишь, еще возможно быть в безопасности в этом мире и иметь спокойную старость. Я болен, это правда, но скорее душой, чем телом”.
  Это было правдой. Сенеке не хватало силы духа, которой обладали, например, Корнут или Тразея; следовательно, его жизнь была чередой уступок преступлениям. Он сам чувствовал это; он понимал, что приверженец принципов Зенона из Ситиума должен идти другим путем, и он страдал от этого больше, чем от страха самой смерти.
  Но генерал прервал эти печальные размышления.
  “Благородный Анней, - сказал он, - я знаю, как цезарь вознаградил тебя за заботу, которой ты окружал его в годы юности. Но автором изгнания Лигии является Петроний. Укажи мне метод против него,
  укажи, какому влиянию он поддается, и используй при этом все красноречие, на которое тебя может вдохновить давняя дружба со мной”.
  “Петроний и я, - ответил Сенека, - люди двух противоположных лагерей; я не знаю никакого метода против него, он не поддается ничьему влиянию. Возможно, при всей своей испорченности он достойнее тех негодяев, которыми Неро окружает себя в настоящее время. Но показывать ему, что он совершил злодеяние, - значит просто терять время. Петроний давно утратил способность отличать добро от зла. Покажите ему, что его поступок безобразен, и он устыдится этого. Когда я увижу его, я скажу: ‘Твой поступок достоин вольноотпущенника’. Если это тебе не поможет, то ничто не поможет”.
  “ Спасибо даже за это, ” ответил генерал.
  Затем он приказал отнести его в дом Виниция, которого застал за упражнениями на мечах со своим домашним тренером. Авл пришел в страшный гнев при виде молодого человека, спокойно занимавшегося фехтованием во время нападения на Лигию; и едва за тренером опустился занавес, как этот гнев вырвался наружу потоком горьких упреков и оскорблений. Но Виниций, когда узнал, что Лигию увезли, так страшно побледнел, что Авл ни на мгновение не мог заподозрить его в соучастии в содеянном. Лоб молодого человека покрылся потом; кровь, которая на мгновение прилила к его сердцу, вернулась к лицу обжигающей волной; его глаза начали метать искры, изо рта вылетали бессвязные вопросы. Ревность и гнев поочередно захлестывали его, как буря. Ему казалось, что Лигия, как только она переступила порог дома Цезаря, была потеряна для него окончательно. Когда Авл произнес имя Петрония, в голове молодого солдата молнией промелькнуло подозрение, что Петроний подшутил над ним и либо хотел этого
  добейся новой благосклонности Нерона, подарив Лигию, или оставь ее себе. То, что любой, кто увидел Лигию, не возжелал бы ее сразу, не укладывалось у него в голове. Порывистость, унаследованная в его семье, увлекала его, как дикая лошадь, и отнимала у него присутствие духа.
  “ Генерал, ” сказал он прерывающимся голосом, “ возвращайтесь домой и ждите меня.
  Знай, что если бы Петроний был моим собственным отцом, я бы отомстил ему за зло, причиненное Лигии. Возвращайся домой и жди меня. Ни Петроний, ни Цезарь не получат ее.
  Затем он со сжатыми кулаками направился к вощеным маскам, стоявшим одетыми в атриуме, и воскликнул: "Клянусь этими смертными масками! Я бы предпочел убить и ее, и себя. Сказав это, он послал Авлу еще одно “Жди меня”, затем выбежал, как сумасшедший, из атриума и помчался к дому Петрония, расталкивая по пути прохожих.
  Авл вернулся домой с некоторым воодушевлением. Он рассудил, что если Петроний убедил цезаря забрать Лигию, чтобы отдать ее Виницию, Виниций приведет ее в их дом. Наконец, немалым утешением для него была мысль о том, что, если Лигию не спасут, она будет отомщена и защищена смертью от позора. Он верил, что Виниций сделает все, что обещал. Он видел его ярость и знал, что возбудимость присуща всей семье. Сам он, хотя и любил Лигию как родного отца, скорее убил бы ее, чем отдал цезарю; и если бы он не заботился о своем сыне, последнем потомке своего рода, он, несомненно, поступил бы именно так. Авл был солдатом; он почти не слышал о стоиках, но по характеру был недалек от их идей, — смерть была более приемлема для его гордости, чем позор.
  Вернувшись домой, он успокоил Помпонию, утешил ее всем, что у него было, и оба стали ждать вестей от Виниция. В моменты, когда в атриуме слышались шаги кого-то из рабов, они думали, что, возможно, Виниций привел к ним их любимое дитя, и в глубине души были готовы благословить обоих. Однако время шло, а новостей не поступало. Только вечером раздался стук молотка в ворота.
  Через некоторое время вошел раб и вручил Авлу письмо. Старый генерал, хотя и любил демонстрировать свое командование, взял письмо несколько дрожащей рукой и начал читать так торопливо, как будто речь шла обо всем его доме.
  Внезапно его лицо потемнело, как будто на него упала тень от проплывающего облака.
  “ Читай, ” сказал он, поворачиваясь к Помпонии.
  Помпония взяла письмо и прочла следующее:
  “Приветствие Марка Виниция Авлу Плавтию. То, что произошло, произошло по воле цезаря, перед которым склоните свои головы, как склоняем наши я и Петроний”.
  Последовало долгое молчание.
   OceanofPDF.com
  Глава VI
  ПЕТРОНИЙ был дома. Привратник не посмел остановить Виниция, который ворвался в атрий подобно буре, и, узнав, что хозяин дома в библиотеке, с тем же порывом ворвался в библиотеку.
  Увидев, что Петроний пишет, он выхватил у него из рук трость, сломал ее, растоптал на полу, затем уперся пальцами ему в плечо и, приблизив лицо к лицу своего дяди, спросил хриплым голосом:
  — Что ты с ней сделал? Где она?
  Внезапно произошла удивительная вещь. Этот худощавый и женоподобный Петрониус схватил руку юного атлета, сжимавшую его плечо, затем другую и, держа их обоих в одной руке железной хваткой, сказал: "Я неспособен только утром; вечером ко мне возвращаются мои прежние силы. Попробуй сбежать. Ткач, должно быть, научил тебя гимнастике, а кузнец - манерам.
  На его лице не было заметно даже гнева, но в глазах был какой-то бледный отблеск энергии и отваги. Через некоторое время он отпустил руки Виниция. Виниций стоял перед ним пристыженный и разъяренный.
  “У тебя стальная рука, - сказал он, - но если ты предал меня, клянусь всеми адскими богами, я вонзу нож в твое тело, хотя бы ты был в покоях цезаря”.
  “ Давайте поговорим спокойно, ” сказал Петроний. “ Сталь, как ты видишь, прочнее железа; следовательно, хотя из одной твоей руки можно было бы сделать две такие же большие, как у меня, мне не нужно тебя бояться. Напротив, я скорблю о твоей грубости, и если бы неблагодарность людей еще могла меня удивлять, я был бы поражен твоей неблагодарностью”.
  - Где Лигия? - спросил я.
  — В публичном доме, то есть в доме цезаря.
  -Петроний! - воскликнул я.
  “ Успокойся и сядь. Я просил цезаря о двух вещах, и он обещал мне: во—первых, забрать Лигию из дома Авла и, во-вторых, отдать ее тебе. Разве у тебя нет ножа там, под складками твоей тоги?
  Может быть, ты ударишь меня ножом? Но я советую тебе подождать пару дней, потому что тебя посадят в тюрьму, а Лигия тем временем будет томиться в твоем доме.
  Последоваломолчание. Виниций некоторое время изумленно смотрел на Петрония; затем сказал: "Прости меня; я люблю ее, и любовь мешает мне соображать”.
  “Посмотри на меня, Маркус. Позавчера я сказал цезарю следующее: ‘Сын моей сестры Виниций так влюбился в худенькую маленькую девочку, которая воспитывается с Авлусами, что его дом превратился от вздохов в парилку. Ни ты, о цезарь, ни я — мы, каждый из нас знающие, что такое истинная красота, — не отдали бы за нее и тысячи сестерциев, но это
  парень всегда был туп, как треножник, а теперь он растерял все остроумие, которое в нем было”.
  -Петроний! - воскликнул я.
  “ Если ты не понимаешь, что я сказал это, чтобы обеспечить безопасность Лигии, я готов поверить, что сказал правду. Я убедил Бронзобородого, что мужчина с его эстетической натурой не мог счесть такую девушку красивой; и Нерон, который до сих пор не осмеливался смотреть иначе, чем моими глазами, не найдет в ней красоты, а, не найдя ее, не возжелает ее. Нужно было подстраховаться от обезьяны и взять ее на веревке. Теперь Лигию будет ценить не он, а Поппея; и Поппея, конечно, постарается как можно скорее выставить девушку из дворца. Мимоходом я сказал Бронзобородому: ‘Возьми Лигию и отдай ее Виницию! Ты имеешь на это право, потому что она заложница, и если ты возьмешь ее, то причинишь боль Авлу. Он согласился; у него не было ни малейшей причины не соглашаться, тем более что я дал ему шанс позлить порядочных людей. Они назначат тебя официальным опекуном заложницы и отдадут в твои руки это лигийское сокровище; ты, как друг доблестных лигийцев, а также верный слуга цезаря, не растратишь ничего из этого сокровища, но будешь стремиться приумножить его. Цезарь, чтобы соблюсти приличия, подержит ее несколько дней в своем доме, а затем отправит на твой остров.
  Счастливчик!”
  “ Это правда? Неужели ей ничего не угрожает в доме Цезаря?
  “ Если бы ей пришлось жить там постоянно, Поппея рассказала бы о ней Локусте, но несколько дней опасности нет. В нем живут десять тысяч человек. Нерон, возможно, не увидит ее, тем более что он оставил все мне, вплоть до того, что только что центурион был здесь с информацией, которая
  он отвел девушку во дворец и передал ее Акте. Она добрая душа, эта Акте; поэтому я отдал приказ доставить Лигию к ней.
  Очевидно, Помпония Грецина тоже придерживается такого мнения, поскольку она написала Акте. Завтра у Нерона пир. Я попросил для тебя место рядом с Лигией.
  “ Прости мне, Кай, мою поспешность. Я решил, что ты отдал приказ взять ее для себя или для цезаря.
  “Я могу простить твою поспешность, но гораздо труднее простить грубые жесты, вульгарные выкрики и голос, напоминающий голос игрока в мора. Мне не нравится этот стиль, Марк, и ты остерегайся его. Знай, что Тигеллин - помощник цезаря; но знай также, что если бы я хотел заполучить девушку для себя сейчас, глядя тебе прямо в глаза, я бы сказал: ‘Виниций! Я забираю у тебя Лигию и буду держать ее у себя, пока она мне не надоест.
  Говоря это, он стал смотреть своими карими глазами прямо в глаза Виницию холодным и дерзким взглядом. Молодой человек совершенно растерялся.
  “Это моя вина”, - сказал он. “Ты добрый и достойный. Я благодарю тебя от всей души. Позволь мне только задать еще один вопрос: почему ты не отправил Лигию прямо ко мне домой?
  “ Потому что цезарь хочет сохранить видимость. Люди в Риме будут говорить об этом, что мы взяли Лигию в заложницы. Пока они будут разговаривать, она останется во дворце цезаря. После этого ее тихо перенесут в твой дом, и это будет конец. Бронзовобородый - трусливый подонок. Он
  знает, что его власть безгранична, и все же пытается придать благовидную видимость каждому поступку. Ты восстановился до такой степени, что способен немного пофилософствовать? Не раз я задумывался, почему преступление, даже такое могущественное, как Цезарь, и уверенное в том, что оно не подлежит наказанию, всегда стремится к видимости правды, справедливости и добродетели? Почему это требует таких усилий? Я считаю, что убийство брата, матери, жены достойно какого-нибудь мелкого азиатского царя, а не римского цезаря; но если бы на моем месте был я, я бы не писал оправдывающих писем в Сенат. Но Нерон пишет. Нерон следит за внешним видом, потому что Нерон трус. Но Тиберий не был трусом; тем не менее, он оправдывал каждый свой шаг. Почему это? Какое чудесное, невольное почтение, воздаваемое злом добродетели! И знаешь, что меня поражает? Это то, что это делается потому, что беззаконие уродливо, а добродетель прекрасна. Следовательно, человек с подлинными эстетическими чувствами также является добродетельным человеком. Следовательно, я добродетелен. Сегодня я должен налить немного вина теням Протагора, Продика и Горгия. Кажется, софисты тоже могут быть полезны. Слушайте, ибо я еще говорю. Я забрал Лигию у Авла, чтобы отдать ее тебе. Что ж. Но Лисипп составил бы замечательную компанию из нее и тебя. Вы оба прекрасны; следовательно, и мой поступок прекрасен, а раз он прекрасен, то не может быть плохим. Марк, перед тобой сидит воплощенная добродетель в лице Кая Петрония! Если бы Аристид был жив, его долгом было бы прийти ко мне и предложить сто мин за краткий трактат о добродетели”.
  Но Виниций, как человек, более озабоченный реальностью, чем трактатами о добродетели, ответил: "Завтра я увижу Лигию, и тогда она будет жить в моем доме ежедневно, всегда и до самой смерти”.
  “ У тебя будет Лигия, а у меня на голове будет Авл. Он призовет на меня месть всех адских богов. И если бы зверь получил хотя бы предварительный урок хорошей декламации! Он будет винить
  однако я, как мой бывший привратник, обвинил во всем моих клиентов, но его я отправил в тюрьму в сельской местности ”.
  “ Авл был у меня дома. Я обещал сообщить ему новости о Лигии.
  - Напиши ему, что воля ‘божественного’ цезаря - высший закон и что твой первый сын будет носить имя Авл. Необходимо, чтобы старик получил хоть какое-то утешение. Я готов молить Бронзовобородого пригласить его завтра на пир. Позволь ему увидеть тебя в триклинии рядом с Лигией.
  “ Не делай этого. Мне жаль их, особенно Помпонию.
  И он сел писать то письмо, которое отняло у старого генерала остатки его надежды.
   OceanofPDF.com
  Глава VII
  КОГДА-то высшие чины Рима склонялись перед Актеей, бывшей фавориткой Нерона. Но даже в тот период она не проявляла желания вмешиваться в общественные вопросы, и если когда-либо и использовала свое влияние на молодого правителя, то только для того, чтобы молить о пощаде для кого-нибудь. Тихая и непритязательная, она завоевала благодарность многих и никого не сделала своим врагом. Даже Октавия не смогла возненавидеть ее. Тем, кто ей завидовал, она казалась чрезвычайно безобидной. Было известно, что она продолжала любить Нерона печальной и болезненной любовью, которая жила не надеждой, а только воспоминаниями о том времени, когда этот Нерон был не только моложе и любвеобильнее, но и лучше. Было известно, что она не могла оторвать свои мысли и душу от этих воспоминаний, но ничего не ожидала; поскольку не было реального страха, что Нерон вернется к ней, на нее смотрели как на человека совершенно безобидного, и поэтому ее оставили в покое. Поппея считала ее всего лишь тихой служанкой, настолько безобидной, что даже не пыталась выгнать ее из дворца.
  Но поскольку Цезарь когда-то любил ее и бросил без обиды, спокойно и в какой-то степени дружелюбно, определенное уважение к ней сохранилось. Нерон, когда освободил ее, позволил ей жить во дворце и выделил ей специальные апартаменты с несколькими слугами. И как в свое время Паллада и Нарцисс, хотя и были вольноотпущенниками Клавдия, не только сидели на пирах с Клавдием, но и занимали почетные места в качестве могущественных министров, так и ее иногда приглашали к столу цезаря. Возможно, это было сделано потому, что ее прекрасная фигура была настоящим украшением пира. Цезарь, если уж на то пошло,
  давным-давно перестал считаться с какими-либо выступлениями в выбранной им компании.
  За его столом собралось самое разнообразное сборище людей самого разного положения и призвания. Среди них были сенаторы, но в основном те, кто довольствовался и ролью шутов. Там были патриции, старые и молодые, жаждущие роскоши, излишеств и наслаждений. Были женщины с громкими именами, которые, не колеблясь, надевали вечером желтый парик и искали приключений на темных улицах ради развлечения. Были также высокопоставленные чиновники и жрецы, которые за полными кубками были готовы поиздеваться над своими собственными богами. Рядом с ними был разношерстный сброд: певцы, мимы, музыканты, танцоры обоего пола; поэты, которые, декламируя, думали о сестерциях, которые могли бы достаться им за похвалу стихам цезаря; голодные философы, жадными глазами следившие за блюдами; наконец, известные колесничие, фокусники, творцы чудес, сказочники, шуты и самые разнообразные авантюристы, снискавшие себе на несколько дней дурную славу благодаря моде или безрассудству. Среди них не было недостатка даже в мужчинах, которые прикрывали длинными волосами свои проколотые уши в знак рабства.
  Самые знатные сидели прямо за столами; меньшие прислуживали, чтобы развлечь во время еды, и ждали момента, когда слуги позволят им наброситься на остатки еды и питья. Гостей такого рода снаряжали Тигеллин, Ватиний и Вителий; для этих гостей они не раз были вынуждены подыскивать одежду, подобающую покоям цезаря, который, однако, любил их общество, чувствуя себя в нем наиболее свободно. Роскошь двора позолотила все вокруг и покрыла все вещи блеском.
  Высшие и низшие, потомки великих семейств и нищие с городских тротуаров, великие художники и жалкие отбросы таланта толпились во дворце, чтобы насытить свои ослепленные глаза великолепием, почти превосходящим человеческие оценки, и приблизиться к дарителю всяческих благ, богатств и собственности, один взгляд которого, правда, мог унизить, но мог и возвысить сверх всякой меры.
  В тот день Лигии тоже пришлось принять участие в таком пиршестве. Страх, неуверенность и ошеломленное чувство, которым не стоило удивляться после внезапной перемены, боролись в ней с желанием сопротивляться. Она боялась Нерона; она боялась народа и дворца, шум которых лишал ее присутствия духа; она боялась пиров, о бесстыдстве которых она слышала от Авла, Помпонии Грецины и их друзей. Хотя она была молода, она не была лишена знаний, поскольку в те времена сведения о зле рано достигали ушей даже детей. Следовательно, она знала, что во дворце ей грозит гибель.
  Более того, Помпония предупредила ее об этом в момент расставания. Но, обладая юным духом, незнакомой с развратом и исповедуя возвышенную веру, привитую ей приемной матерью, она пообещала защитить себя от этой гибели; она пообещала своей матери, себе, а также тому Божественному Учителю, в которого она не только верила, но и которого полюбила своим полудетским сердцем за сладость его учения, горечь его смерти и славу его воскресения.
  Она также была уверена, что теперь ни Авл, ни Помпония не будут отвечать за ее поступки; поэтому она думала, не лучше ли было бы сопротивляться и не ходить на пир. С одной стороны, страх и тревога отчетливо звучали в ее душе; с другой стороны, в ней росло желание проявить мужество в страдании, подвергнуться пыткам и смерти. Божественный Учитель повелел действовать так. Он сам привел пример. Помпония сказала ей, что самые искренние из приверженцев желают всей душой такого испытания и молятся о нем. И Лигией, когда она еще жила в доме Авла, временами овладевало подобное желание. Она видела себя мученицей с ранами на ногах и руках, белой как снег, прекрасной неземной красотой, которую столь же белые ангелы возносят в лазурное небо; и ее воображение восхищалось таким видением. В этом было много детской задумчивости, но было в этом и что-то от восхищения собой, что
  Помпония сделала выговор. Но теперь, когда противодействие воле Цезаря могло повлечь за собой какое-нибудь ужасное наказание, и воображаемая сцена мученичества стала реальностью, к прекрасным видениям и восторгу добавилось своего рода любопытство, смешанное со страхом, относительно того, как они накажут ее и какие муки они ей приготовят. И ее душа, еще наполовину детская, колебалась с двух сторон. Но Акт, услышав об этих колебаниях, посмотрела на нее с удивлением, как будто девушка говорила в горячке. Воспротивиться воле цезаря, с первого момента подвергнуть себя его гневу? Чтобы действовать таким образом, нужно быть ребенком, который не знает, что это говорит.
  Из собственных слов Лигии следует, что на самом деле она, собственно говоря, не заложница, а девушка, забытая своим собственным народом. Ни один международный закон не защищает ее; и даже если бы это было так, цезарь достаточно силен, чтобы растоптать его в минуту гнева. Цезарю было угодно взять ее, и он избавится от нее. Отныне она в его власти, выше которой нет другой на земле.
  “Так оно и есть”, - продолжала Акте. “Я тоже читал послания Павла из Тарса и знаю, что над землей есть Бог и Сын Божий, воскресший из мертвых; но на земле есть только Кесарь. Подумай об этом, Лигия. Я знаю также, что твое учение не позволяет тебе быть таким, каким был я, и что для тебя, как для стоиков, о которых мне рассказывал Эпиктет, когда дело доходит до выбора между позором и смертью, дозволено выбрать только смерть. Но можешь ли ты сказать, что тебя ждет смерть, а не позор? Слышал ли ты о дочери Сеяна, молодой девушке, которая по приказу Тиберия должна была пройти через позор перед смертью, чтобы соблюсти закон, запрещающий казнить девственниц смертью? Лигия, Лигия, не раздражай цезаря. Если наступит решающий момент, когда тебе придется выбирать между позором и смертью, ты поступишь так, как велит твоя вера; но сам не стремись к погибели и не раздражай по пустяковому поводу земное и в то же время жестокое божество”.
  Акт говорила с большим сочувствием и даже с энтузиазмом; и, будучи немного близорукой, она приблизила свое милое личико к Лигии, словно желая убедиться в эффекте своих слов.
  Но Лигия с детской доверчивостью обвила руками шею Акте и сказала: "Ты добрая, Акте”.
  Акт, польщенная похвалой и доверием, прижала ее к своему сердцу; а затем, высвободившись из объятий девушки, ответила: "Мое счастье прошло, и моя радость прошла, но я не злая”. Затем она начала ходить быстрыми шагами по комнате и разговаривать сама с собой, словно в отчаянии.
  “ Нет! И он не был злым. В то время он считал себя хорошим и хотел быть хорошим. Я знаю это лучше всех. Все его перемены произошли позже, когда он перестал любить. Другие сделали его тем, кто он есть — да, другие — и Поппея”.
  Тут ее веки наполнились слезами. Лигия некоторое время следила за ней своими голубыми глазами и наконец спросила: "Тебе жаль его, Акт?”
  “ Мне жаль его! ” тихо ответил грек. И она снова зашагала, стиснув руки, словно от боли, с безнадежным выражением лица.
  “ Ты все еще любишь его, Акт? ” робко спросила Лигия.
  - Я люблю его.
  И через некоторое время она добавила: "Никто не любит его, кроме меня”.
  Последовало молчание, во время которого Акт пыталась восстановить свое спокойствие, нарушенное воспоминаниями; и когда, наконец, ее лицо приняло обычное выражение спокойной печали, она сказала:
  “ Давай поговорим о тебе, Лигия. Даже не думай выступать против цезаря; это было бы безумием. И будь спокойна. Я хорошо знаю этот дом и полагаю, что со стороны цезаря тебе ничто не угрожает. Если бы Нерон отдал приказ забрать тебя для себя, он не привез бы тебя на Палатин. Здесь правит Поппея; и Нерон, с тех пор как она родила ему дочь, более чем когда-либо находится под ее влиянием. Нет, Нерон, это правда, отдал приказ, что ты должен быть на пиру, но он еще не видел тебя; он не спрашивал о тебе, следовательно, ты ему безразличен. Может быть, он забрал тебя у Авла и Помпонии только из-за гнева на них. Петроний написал мне, чтобы я позаботился о тебе; и поскольку Помпония, как ты знаешь, тоже написала, возможно, у них было взаимопонимание. Возможно, он сделал это по ее просьбе. Если это правда, если он по просьбе Помпонии займется тобой, тебе ничто не угрожает; и кто знает, не отошлет ли Нерон тебя обратно в Авл по его уговору?
  Я не знаю, сильно ли Неро любит его, но я знаю, что ему редко хватает смелости придерживаться мнения, противоположного его собственному.
  “ Ах, Акта! ” ответила Лигия. “ Петроний был с нами до того, как меня схватили, и моя мать была убеждена, что Нерон потребовал моей выдачи по его наущению.
  “Это было бы плохо”, - сказала Акте. Но она немного помолчала, а потом сказала:
  — Возможно, Петроний только сказал в присутствии Нерона за каким-нибудь ужином, что видел у Авла лигийского заложника, а Нерон, ревниво относящийся к собственной власти, потребовал тебя только потому, что заложники принадлежат цезарю. Но ему не нравятся Авл и Помпония. Нет! мне не кажется, что, если бы Петроний хотел забрать тебя у Авла, он воспользовался бы таким способом. Я не знаю, лучше ли Петроний других при дворе цезаря, но он другой. Может быть, ты также найдешь кого-нибудь другого, кто был бы готов заступиться за тебя. Не видел ли ты у Авла кого-нибудь из приближенных цезаря?
  “ Я видел Веспасиана и Тита.
  - Они не нравятся цезарю.
  - И Сенека.
  - Если бы Сенека что-то посоветовал, этого было бы достаточно, чтобы заставить Нерона поступить иначе.
  Светлое лицо Лигии покрылось румянцем. - А Виниций...
  - Я его не знаю.
  - Он родственник Петрония и недавно вернулся из Армении.
  - Ты думаешь, он нравится Нерону?
  “Все такие, как Виниций.
  - И он заступился бы за тебя?
  - Он бы так и сделал.
  Акте нежно улыбнулась и сказала: “Тогда ты обязательно увидишь его на пиру.
  Ты должен быть там первым, потому что ты должен, — только такой ребенок, как ты, мог думать иначе. Во-вторых, если ты захочешь вернуться в дом Авла, ты найдешь способ упросить Петрония и Виниция своим влиянием добиться для тебя права вернуться. Если бы они были здесь, оба сказали бы тебе так же, как и я, что пытаться сопротивляться было бы безумием и гибелью. Цезарь мог и не заметить твоего отсутствия, это правда; но если бы он заметил это и подумал, что у тебя хватило смелости воспротивиться его воле, для тебя не было бы спасения. Иди, Лигия! Ты слышишь шум во дворце? Солнце близится к закату; скоро начнут прибывать гости.
  “Ты прав, ” ответила Лигия, “ и я последую твоему совету”.
  Сколько желания увидеть Виниция и Петрония было в этом решении, сколько женского любопытства было в том, чтобы хоть раз в жизни увидеть такой пир и увидеть на нем цезаря, двор, знаменитую Поппею и других красавиц и все то неслыханное великолепие, о чудесах которого рассказывали в Риме, Лигия не могла дать себе отчета наверняка. Но Акт была права, и Лигия отчетливо чувствовала это. Идти было необходимо; поэтому, когда необходимость и простой разум поддержали скрытое искушение, она перестала колебаться.
  Акте повела ее в свой собственный унторий, чтобы помазать и одеть; и хотя в доме цезаря не было недостатка в рабынях и у Акте было их достаточно для личной службы, все же, из сочувствия к девушке, красота и невинность которой покорили ее сердце, она решила одеть ее сама. Сразу стало ясно, что в молодой гречанке, несмотря на ее печаль и чтение писем Павла из Тарса, все же было много от древнего эллинского духа, о котором физическая красота говорила красноречивее, чем что-либо другое на земле. Раздев Лигию, она не смогла сдержать возгласа изумления при виде ее фигуры, одновременно стройной и полной, созданной, так сказать, из жемчуга и роз; и, отступив на несколько шагов, она с восторгом посмотрела на эту бесподобную, весеннюю фигуру.
  - Лигия, - воскликнула она наконец, - ты в сто раз прекраснее Поппеи!
  Но, воспитанная в строгом доме Помпонии, где соблюдалась скромность, даже когда женщины были одни, девушка, прекрасная, как чудесный сон, гармоничная, как произведение Праксителя или как песня, стояла встревоженная, краснея от скромности, поджав колени, сложив руки на груди и опустив глаза. Наконец, резким движением подняв руки, она вынула шпильки, удерживавшие ее волосы, и в одно мгновение, одним движением головы, накрылась ими, как мантией.
  Акт, подойдя к ней и коснувшись ее темных локонов, сказала:
  “О, какие у тебя волосы! Я не стану посыпать их золотой пудрой; они сами по себе блестят золотом в одном месте, а в другом - там, где колышутся. Я добавлю,
  возможно, чуть-чуть побрызгать то тут, то там; но легонько-легонько, как будто солнечный луч освежил его. Чудесна, должно быть, твоя лигийская страна, где рождаются такие девушки!
  - Я этого не помню, - ответила Лигия, - но Урс сказал мне, что у нас леса, леса и еще раз леса.
  “ Но в тех лесах цветут цветы, ” сказала Акте, опуская руку в вазу с вербеной и смачивая ею волосы Лигии. Закончив эту работу, Акте слегка помазала ее тело пахучими маслами из Аравии, а затем одела ее в мягкую золотистую тунику без рукавов, поверх которой должна была быть надета белоснежная баска. Но так как сначала ей нужно было уложить Лигии волосы, она тем временем надела на нее что-то вроде просторного платья, называемого синтезом, и, усадив ее в кресло, отдала на время в руки рабынь, чтобы самой стоять поодаль и следить за прической. Две другие рабыни надели Лигии на ноги белые сандалии, расшитые пурпуром, и закрепили их на ее алебастровых лодыжках золотыми шнуровками, перетянутыми крест-накрест. Когда, наконец, прическа была закончена, они надели на нее баску очень красивыми, легкими складками; затем Акте прикрепила к шее жемчуг и, посыпав волосы в складках золотой пылью, приказала женщинам одеть ее, тем временем следя за Лигией восхищенными глазами.
  Но вскоре она была готова; и когда первые носилки начали появляться перед главными воротами, оба вошли в боковой портик, из которого были видны главный вход, внутренние галереи и внутренний двор, окруженный колоннадой из нумидийского мрамора.
  Постепенно люди во все большем количестве проходили под высокой аркой входа, над которой великолепная квадрига Лисия, казалось, уносила Аполлона и Диану в космос. Глаза Лигии были поражены этим великолепием, о котором скромный дом Авла не мог дать ей ни малейшего представления. Был закат; последние лучи падали на желтый нумидийский мрамор колонн, который в этих отблесках сиял как золото и тоже приобрел розовый цвет. Между колоннами, рядом с белыми статуями Данаид и других, изображавших богов или героев, текли толпы людей — мужчин и женщин; они также походили на статуи, поскольку были задрапированы в тоги, пеплусы и мантии, с изяществом и красотой ниспадавшие до земли мягкими складками, на которых угасали лучи заходящего солнца. Гигантский Геркулес, голова которого еще оставалась на свету, а ниже груди он был погружен в тень, отбрасываемую колоннами, взирал сверху на эту толпу. Акте показала Лигии сенаторов в тогах с широкой каймой, в цветных туниках, в сандалиях с полумесяцами на них, рыцарей и знаменитых артистов; она показала своих римских дам, в римских, в греческих, в фантастических восточных костюмах, с волосами, уложенными в виде башен или пирамид, или одетых, как у статуй богинь, низко над головой и украшенных цветами. Многих мужчин и женщин Акте называла по имени, добавляя к их именам истории, краткие и иногда ужасные, которые пронзали Лигию страхом, изумлением и изумлением.
  Для нее это был странный мир, красота которого опьяняла ее глаза, но контрасты которого ее девичий разум не мог уловить. В этих небесных сумерках, в этих рядах неподвижных колонн, исчезающих вдали, и в этих статных людях чувствовался некий возвышенный покой. Казалось, что среди этих шариков с простыми линиями полубоги могли бы жить без забот, в мире и счастье. Тем временем тихий голос Акте раз за разом раскрывал новую и ужасную тайну этого дворца и этих людей. Смотрите, вон там, поодаль, находится крытый портик, на колоннах и полу которого до сих пор видны красные пятна от крови, которой Калигула окропил белый мрамор, когда пал от ножа Кассия
  Херея; там была убита его жена; там его ребенок был разбит о камень; под этим крылом находится темница, в которой младший Друз грыз себе руки от голода; там был отравлен старший Друз; там Гемелл дрожал от ужаса, а Клавдий бился в конвульсиях; там страдал Германик,
  —отовсюду из этих стен доносились стоны и предсмертный хрип умирающих; и эти люди, спешащие сейчас на праздник в тогах, в цветных туниках, в цветах и драгоценностях, возможно, завтрашние приговоренные; возможно, улыбка не на одном лице скрывает ужас, тревогу, неуверенность в завтрашнем дне; возможно, лихорадка, жадность, зависть вгрызаются в этот момент в сердца этих коронованных полубогов, которые внешне беззаботны. Испуганные мысли Лигии не поспевали за словами Акты; и когда этот удивительный мир все сильнее притягивал ее взор, сердце ее сжималось от страха, а в душе она боролась с огромной, невыразимой тоской по любимой Помпонии Грецине и спокойному дому Авла, в котором господствовала любовь, а не преступление.
  Тем временем из Викус Аполлинис прибывали новые волны гостей.
  Из-за ворот доносились шум и крики клиентов, сопровождавших своих покровителей. Внутренний двор и колоннады были заполнены множеством рабов цезаря обоего пола, маленькими мальчиками и преторианскими солдатами, которые несли охрану во дворце. Тут и там среди темных или смуглых лиц мелькало черное лицо нумидийца в шлеме с перьями и с большими золотыми кольцами в ушах. Некоторые несли лютни и кифары, ручные светильники из золота, серебра и бронзы и букеты цветов, выращенных искусственно, несмотря на позднюю осень. Все громче и громче звуки разговора смешивались с плеском фонтана, розовые струи которого падали сверху на мрамор и разбивались, словно в рыданиях.
  Акт прекратила свой рассказ, но Лигия пристально вглядывалась в толпу, словно ища кого-то. Внезапно ее лицо покрылось румянцем, и из-за колонн вышли Виниций с Петронием. Они направились в большой триклиний, прекрасные, спокойные, как белые боги, в своих тогах. Лигии показалось, что когда она увидела эти два знакомых и дружелюбных лица среди незнакомых людей, и особенно когда она увидела Виниция, огромная тяжесть упала с ее сердца. Она почувствовала себя менее одинокой. Та безмерная тоска по Помпонии и дому Авла, которая вспыхнула в ней незадолго до этого, сразу перестала быть мучительной. Желание увидеть Виниция и поговорить с ним утонуло в других ее голосах. Напрасно вспоминала она все то зло, которое слышала о доме Цезаря, слова Актеи, предостережения Помпонии; несмотря на эти слова и предостережения, она вдруг почувствовала, что не только должна быть на этом пиру, но и хочет быть там. При мысли о том, что скоро она услышит этот дорогой и приятный голос, который говорил ей о любви и счастье, достойном богов, и который все еще звучал как песня в ее ушах, восторг сразу охватил ее.
  Но в следующее мгновение она испугалась этого восторга. Ей казалось, что она была бы неверна чистому учению, в котором была воспитана, была бы неверна Помпонии и была бы ложна самой себе. Одно дело действовать по принуждению, и совсем другое - радоваться такой необходимости. Она чувствовала себя виноватой, недостойной и разоренной.
  Отчаяние охватило ее, и ей захотелось заплакать. Будь она одна, она опустилась бы на колени и била себя в грудь, приговаривая: “Моя вина! mea culpa!” Акт, взяв ее в этот момент за руку, повел через внутренние покои в большой триклиний, где должен был состояться пир. В ее глазах была тьма, а в ушах стоял гул от внутренних эмоций; биение ее сердца остановило дыхание. Как во сне, она увидела тысячи ламп, мерцающих на столах и стенах; как во сне, она услышала крик, которым гости приветствовали Цезаря; как сквозь туман, она увидела Цезаря
  сам. Крик оглушил ее, блеск ослепил, запахи опьянили; и, теряя остатки сознания, она едва смогла узнать Акте, которая усадила ее за стол и заняла место рядом с ней.
  Но через некоторое время с другой стороны послышался низкий и знакомый голос— "Приветствую тебя, прекраснейшая из дев на земле и из звезд на небесах. Приветствую тебя, божественная Каллина!”
  Лигия, немного придя в себя, подняла глаза; рядом с ней стоял Виниций. Он был без тоги, поскольку удобство и обычай предписывали снимать тогу на пирах. Его тело покрывала только алая туника без рукавов, расшитая серебряными пальмами. Его обнаженные руки были украшены по восточной моде двумя широкими золотыми лентами, скрепленными выше локтя; ниже они были тщательно лишены волос. Они были гладкими, но слишком мускулистыми - настоящие руки солдата, они были созданы для меча и щита. На голове у него была гирлянда из роз. С бровями, сходящимися над переносицей, с великолепными глазами и смуглым цветом лица, он был, так сказать, олицетворением молодости и силы. Лигии он показался таким красивым, что, хотя ее первое изумление прошло, она едва смогла ответить: "Приветствую тебя, Марк”.
  “Счастливы, - сказал он, - мои глаза, которые видят тебя; счастливы мои уши, которые слышат твой голос, который мне дороже звуков лютни или кифар. Если бы мне было приказано выбрать, кто будет покоиться здесь, рядом со мной, на этом пиру, ты, Лигия, или Венера, я бы выбрал тебя, божественная!”
  И он посмотрел на девушку так, словно хотел насытиться ее видом, обжечь ее глаза своими глазами. Его взгляд скользнул с ее лица к шее и обнаженным рукам, ласкал ее стройные очертания, восхищался ею,
  обнимал ее, пожирал; но помимо желания, в нем светились безграничные счастье, восхищение и экстаз.
  “Я знал, что увижу тебя в доме цезаря, - продолжал он, - но все же, когда я увидел тебя, такая радость потрясла всю мою душу, как будто мне выпало совершенно неожиданное счастье”.
  Лигия, придя в себя и почувствовав, что в этой толпе и в этом доме он был единственным близким ей существом, начала разговаривать с ним и расспрашивать обо всем, чего она не понимала и что наполняло ее страхом. Откуда он знал, что найдет ее в доме Цезаря? Почему она там? Почему Цезарь забрал ее у Помпонии? Она полна страха там, где находится, и хочет вернуться в Помпонию. Она умерла бы от тревоги и горя, если бы не надежда, что Петроний и он сам заступятся за нее перед цезарем.
  Виниций объяснил, что узнал от самого Авла о том, что ее похитили. Почему она там, он не знает. Цезарь никому не дает отчета в своих приказах. Но пусть она не боится. Он, Виниций, рядом с ней и останется рядом. Он скорее потеряет глаза, чем не увидит ее; он скорее потеряет свою жизнь, чем бросит ее. Она - его душа, и поэтому он будет охранять ее как свою душу. В своем доме он построит для нее, как для божества, алтарь, на который будет приносить мирру и алоэ, а весной шафран и яблоневый цвет; и поскольку она боится дома цезаря, он обещает, что она не останется в нем.
  И хотя он говорил уклончиво и порой выдумывал, в его голосе чувствовалась правда, потому что его чувства были настоящими. Неподдельная жалость овладела и им, и ее слова так глубоко запали ему в душу, что, когда она начала благодарить
  его и заверить, что Помпония будет любить его за его доброту и что она сама будет благодарна ему всю свою жизнь, он не мог совладать со своими эмоциями, и ему казалось, что он никогда в жизни не сможет устоять перед ее молитвой. Сердце в нем начало таять. Ее красота опьяняла его чувства, и он желал ее; но в то же время он чувствовал, что она ему очень дорога и что, по правде говоря, он мог бы преклоняться перед ней, как перед божеством; он чувствовал также непреодолимую потребность говорить о ее красоте и о своем собственном преклонении.
  Когда шум на пиру усилился, он придвинулся к ней ближе, прошептал добрые, сладкие слова, льющиеся из глубины его души, слова звучные, как музыка, и пьянящие, как вино.
  И он опьянял ее. Среди этих чужих людей он казался ей все ближе, все дороже, совершенно верный и преданный всей душой. Он успокоил ее; он обещал спасти ее из дома цезаря; он обещал не покидать ее и сказал, что будет служить ей. Кроме того, прежде у Авла он говорил только в общих чертах о любви и о счастье, которое она может дать; но теперь он прямо сказал, что любит ее и что она дорога ему больше всего на свете. Лигия впервые услышала такие слова из уст мужчины; и когда она услышала их, ей показалось, что в ней что-то пробуждается, как ото сна, что ее охватывает какое-то счастье, в котором безмерный восторг смешивается с безмерной тревогой.
  Ее щеки начали гореть, сердце учащенно биться, рот открылся, как от изумления.
  Ее охватил страх, потому что она слушала подобные вещи, и все же она ни за что на свете не хотела потерять ни единого слова. На мгновения она опускала глаза; затем снова поднимала свой ясный взгляд на Виниция, робкий и в то же время вопрошающий, как будто хотела сказать ему: “Говори дальше!” Звуки музыки, запах цветов и арабских духов начали дурманить ее.
  В Риме было принято возлежать на банкетах, но дома Лигия занимала место между Помпонией и маленьким Авлом. Теперь Виниций полулежал рядом с ней, юный, необъятный, влюбленный, пылающий; и она, чувствуя
  жар, исходивший от него, вызывал одновременно восторг и стыд. Какая-то сладкая слабость, какая-то слабость и забывчивость охватили ее; казалось, сонливость мучила ее.
  Но ее близость начала действовать и на Виниция. Его ноздри раздулись, как у восточного скакуна. Необычно учащенное биение его сердца было заметно под алой туникой; его дыхание стало прерывистым, а выражения, срывавшиеся с его губ, прерывистыми. К тому же, впервые он был так близко от нее. Мысли его пришли в смятение; он почувствовал, как в его жилах разгорается пламя, которое он тщетно пытался утолить вином. Не вино, а ее чудесное лицо, ее обнаженные руки, ее девичья грудь, вздымающаяся под золотой туникой, и ее фигура, скрытая белыми складками пепла, опьяняли его все больше и больше. Наконец он схватил ее за руку повыше запястья, как однажды у Авла, и, притянув к себе, прошептал дрожащими губами: "Я люблю тебя, Каллина, божественная”.
  “ Отпусти меня, Марк, ” сказала Лигия.
  Но он продолжал, его глаза затуманились: “Люби меня, моя богиня!”
  Но в этот момент послышался голос Актеи, которая полулежала по другую сторону Лигии.
  -Цезарь смотрит на вас обоих.
  Виниция охватил внезапный гнев на Цезаря и Актею. Ее слова разрушили очарование его опьянения. Молодому человеку даже дружелюбный голос показался бы отталкивающим в такой момент, но он
  рассудил, что Акте нарочно хотела прервать его разговор с Лигией.
  Поэтому, подняв голову и посмотрев через плечо Лигии на молодую вольноотпущенницу, он злобно сказал:
  “Прошел час, Акт, когда ты возлежала рядом с цезарем на пирах, и говорят, что тебе угрожает слепота; как же тогда ты можешь видеть его?”
  Но она ответила как бы с грустью: “Я все еще вижу его. У него тоже близорукость, и он смотрит на тебя сквозь изумруд.
  Все, что делал Нерон, привлекало внимание даже самых близких к нему людей; поэтому Виниций был встревожен. К нему вернулось самообладание, и он начал незаметно поглядывать в сторону Цезаря. Лигия, которая, смущенная в начале банкета, видела Нерона как в тумане, а потом, занятая присутствием Виниция и разговором с ним, вообще не смотрела на него, обратила к нему взгляд, в котором было одновременно любопытство и ужас.
  Акт говорила правду. Цезарь склонился над столом, полузакрыв один глаз и держа перед другим круглый отполированный изумруд, которым он пользовался, смотрел на них. На мгновение его взгляд встретился с глазами Лигии, и сердце девушки сжалось от ужаса. Когда она была еще ребенком в сицилийском поместье Авла, старый египетский раб рассказал ей о драконах, обитавших в горных логовищах, и теперь ей казалось, что на нее внезапно уставился зеленоватый глаз этого чудовища. Она схватила Виниция за руку, как это сделал бы испуганный ребенок, и разрозненные, мимолетные впечатления теснились в ее голове: разве это не он, ужасный, всемогущий? Она не видела его до сих пор, и ей показалось, что он выглядит по-другому. Она представила себе какое-то жуткое лицо с окаменевшей злобой в чертах; теперь она
  увидел огромную голову на толстой шее, ужасную, это правда, но почти смешную, потому что издали она напоминала голову ребенка. Туника аметистового цвета, запрещенная для обычных смертных, придавала синеватый оттенок его широкому и низкому лицу. У него были темные волосы, уложенные, по моде, введенной Отоном, в четыре локона.
  У него не было бороды, потому что он недавно пожертвовал ее Юпитеру, за что весь Рим благодарил его, хотя люди шептались друг другу, что он пожертвовал ею, потому что его борода, как и у всей его семьи, была рыжей. В его лбу, сильно выступающем над бровями, сохранялось что-то олимпийское. В его нахмуренных бровях было очевидно сознание высшей власти; но под этим челом полубога скрывалось лицо обезьяны, пьяницы и комедианта, тщеславное, полное переменчивых желаний, заплывшее жиром, несмотря на его молодость; кроме того, оно было болезненным и отвратительным.
  Лигии он казался зловещим, но прежде всего отталкивающим.
  Через некоторое время он отложил изумруд и перестал смотреть на нее. Затем она увидела его выпуклые голубые глаза, моргающие от избытка света, стеклянные, бездумные, напоминающие глаза мертвеца.
  “ Это та заложница, в которую влюблен Виниций? ” спросил он, поворачиваясь к Петронию.
  “Это она”, - ответил Петроний.
  - Как зовут ее соплеменников?
  “Лигийцы”.
  - Виниций считает ее красивой? - спросил я.
  “Облеките гнилой ствол оливы в пеплус женщины, и Виниций объявит его прекрасным. Но по твоему лицу, несравненный судья, я уже прочел ее приговор. Тебе нет необходимости произносить его! Фраза верна: она слишком сухая, худая, всего лишь цветок на тонком стебле; а ты, о божественный эстет, ценишь в женщине стебель. Трижды и четырежды ты прав! Одно только лицо ничего не значит. Я многому научился в твоем обществе, но даже сейчас у меня не идеальный разрез глаз. Но я готов побиться об заклад с Туллием Сенеционом относительно его любовницы, что, хотя на пиру, когда все сидят полулежа, трудно судить о фигуре в целом, ты уже мысленно сказал: ”Слишком узкая в бедрах".
  “ Слишком узкий в бедрах, ” ответил Неро, моргая.
  На губах Петрония появилась едва заметная улыбка; но Туллий Сенецион, который до этой минуты был занят беседой с Вестинием или, вернее, порочащими мечтами, пока Вестиний верил в них, повернулся к Петронию и, хотя он не имел ни малейшего представления о том, о чем они говорили, сказал: "Ты ошибаешься! Я согласен с Цезарем”.
  “Очень хорошо”, - ответил Петроний. - Я только что утверждал, что в тебе есть проблеск понимания, но Цезарь настаивает, что ты чистый осел.
  - Habet! - сказал цезарь, смеясь и отворачивая большой палец, как это делалось в цирке, в знак того, что гладиатор получил удар и должен быть убит
  ЗАКОНЧЕННЫЕ.
  Но Вестиний, думая, что речь идет о снах, воскликнул: "Но я верю в сны, и Сенека однажды сказал мне, что он тоже верит”.
  “ Прошлой ночью мне приснилось, что я стала девственной весталкой, ” сказала Кальвия Криспинилла, склонившись над столом.
  При этих словах Нерон хлопнул в ладоши, за ним последовали другие, и через мгновение хлопки в ладоши раздались повсюду, потому что Криспинилла несколько раз разводилась и была известна по всему Риму своим невероятным распутством.
  Но она, нисколько не смутившись, сказала: "Ну! Они все старые и уродливые. Только у Рубрии есть человеческое подобие, и поэтому нас было бы двое, хотя летом у Рубрии появляются веснушки.
  - Но признайся, чистейшая Кальвия, - сказал Петроний, - что ты могла стать весталкой только в мечтах.
  - Но если бы цезарь приказал?
  “Я должен верить, что даже самые несбыточные мечты могут сбыться”.
  “Но они сбываются”, - сказал Вестиний. “Я понимаю тех, кто не верит в богов, но как можно не верить в сны?”
  “Но предсказания?” - спросил Неро. “Однажды мне было предсказано, что Рим прекратит свое существование и что я буду править всем Востоком”.
  “Предсказания и сны связаны”, - сказал Вестиний. “Однажды некий проконсул, великий неверующий, послал раба в храм Мопсуса с запечатанным письмом, которое он никому не позволял вскрывать; он сделал это, чтобы проверить, может ли бог ответить на вопрос, содержащийся в письме. Раб провел ночь в храме, и ему приснился вещий сон; затем он вернулся и сказал: ‘Я видел во сне юношу; он был ярким, как солнце, и произносил только одно слово: “Черный". Проконсул, услышав это, побледнел и, повернувшись к своим гостям, таким же неверующим, как и он сам, спросил: "Знаете ли вы, что было в письме?” Тут Вестиний остановился и, подняв кубок с вином, начал пить.
  “ Что было в письме? ” спросил Сенецио.
  “В письме был вопрос: ”Какого цвета бык, которого я должен принести в жертву: белого или черного?"
  Но интерес, вызванный этим рассказом, был прерван Вителием, который, придя на пир пьяным, внезапно и без причины разразился бессмысленным смехом.
  “ Над чем смеется этот бочонок с жиром? ” спросил Неро.
  “Смех отличает человека от животных, - сказал Петроний, - и у него нет других доказательств того, что он не дикий кабан”.
  Вителий оборвал смех на полуслове и, причмокивая блестящими от жира и соусов губами, посмотрел на присутствующих с таким изумлением, как будто никогда их раньше не видел; затем он поднял обе руки, похожие на подушки, и сказал хриплым голосом: "Кольцо рыцаря упало с моего пальца, и оно досталось мне в наследство от отца”.
  “ Который был портным, ” добавил Неро.
  Но Вителий снова разразился неожиданным смехом и принялся искать свое кольцо в пепусе Кальвии Криспиниллы.
  После этого Вестиний принялся подражать крикам испуганной женщины.
  Нигидия, подруга Кальвии, — молодая вдова с лицом ребенка и глазами распутницы, — сказала вслух: "Он ищет то, чего не потерял”.
  “И которая будет бесполезна для него, если он ее найдет”, - закончил поэт Лукан.
  Застолье становилось все более оживленным. Толпы рабов разносили сменяющие друг друга блюда; из больших ваз, наполненных снегом и увитых гирляндами плюща, безостановочно выносились сосуды поменьше с различными сортами вина. Все пили свободно. На гостей с потолка через определенные промежутки времени падали розы.
  Петроний умолял Нерона почтить пир своей песней, пока гости не выпили слишком много. Хор голосов поддержал его слова, но Нерон сначала отказался. По его словам, дело было не только в мужестве, хотя оно всегда подводило его. Боги знали, каких усилий стоил ему каждый успех. Однако он не избегал их, потому что нужно было что-то сделать для искусства; и, кроме того, если Аполлон одарил его определенным голосом, это было неприлично
  пусть божественные дары будут растрачены впустую. Он даже понимал, что его долг перед государством - не допустить их растраты. Но в тот день он действительно охрип. Ночью он положил себе на грудь свинцовые гири, но это никак не помогло. Он подумывал даже съездить в Анций, подышать морским воздухом.
  Лукан умолял его во имя искусства и человечности. Все знали, что божественный поэт и певец сочинил новый гимн Венере, по сравнению с которым гимн Лукреция был подобен вою годовалого волка. Пусть этот пир будет настоящим пиром. Столь добрый правитель не должен причинять такие муки своим подданным. “Не будь жестоким, о цезарь!”
  “Не будьте жестоки!” - повторили все, кто сидел рядом.
  Неро развел руками в знак того, что он должен уступить. Тогда на всех лицах появилось выражение благодарности, и все взоры обратились к нему; но он приказал сначала объявить Поппее, что будет петь; он сообщил присутствующим, что она не пришла на пир, потому что не чувствовала себя в добром здравии; но поскольку ни одно лекарство не приносило ей такого облегчения, как его пение, ему было бы жаль лишать ее этой возможности.
  На самом деле Поппея появилась очень скоро. До сих пор она правила Нероном так, как если бы он был ее подданным, но она знала, что когда речь идет о его тщеславии певца, возничего или поэта, провоцировать его опасно. Поэтому она вошла, прекрасная, как божество, одетая, подобно Нерону, в одежды аметистового цвета и с ожерельем из огромных жемчужин, украденных когда-то у Массиниссы; она была золотоволосой, милой, и, хотя развелась с двумя мужьями, у нее было лицо и взгляд девственницы.
  Ее приветствовали криками и назвали “Божественной Августой”. Лигия никогда не видела никого прекраснее и не могла поверить собственным глазам, ибо знала, что Поппея Сабина была одной из самых порочных женщин на земле. Она знала от Помпонии, что та привела цезаря убить его мать и жену; она знала ее из рассказов гостей Авла и слуг; она слышала, что ночью в городе были сброшены статуи, посвященные ей; она слышала о надписях, авторы которых были приговорены к самому суровому наказанию, но которые все еще появлялись на городских стенах каждое утро. И все же при виде печально известной Поппеи, которую исповедники Христа считали воплощением преступления и зла, ей показалось, что ангелы или духи небесные могли быть похожи на нее. Она была просто не в силах отвести глаз от Поппеи, и с ее губ невольно сорвался вопрос: "Ах, Марк, неужели это возможно?”
  Но он, возбужденный вином и как бы раздраженный тем, что так много вещей отвлекли ее внимание и отвлекли ее от него и его слов, сказал: "Да, она красива, но ты в сто раз красивее. Ты не знаешь себя, иначе ты был бы влюблен в себя, как Нарцисс; она купается в ослином молоке, но Венера искупала тебя в своем собственном молоке. Ты не знаешь себя, Глазель ми! Не смотри на нее. Обрати свой взор на меня, Глазель ми!
  Прикоснись губами к этому кубку с вином, и я поставлю свой на то же место”.
  И он придвигался все ближе и ближе, и она начала отступать к Акте. Но в этот момент воцарилась тишина, потому что поднялся Цезарь.
  Певец Диодор подарил ему лютню типа дельта; другой певец по имени Терпнос, который должен был аккомпанировать ему в игре, подошел с инструментом под названием наллиум. Нерон, положив дельту на стол, поднял глаза; и на мгновение в триклинии воцарилась тишина, нарушаемая только шелестом падающих с потолка роз.
  Затем он начал напевать, или, скорее, декламировать, нараспев и ритмично, под аккомпанемент двух лютен, свой собственный гимн Венере. Ни голос, хотя и несколько поврежденный, ни стихи не были плохими, так что Лигией снова овладели угрызения совести; ибо гимн, хотя и прославлявший нечистую языческую Венеру, показался ей более чем прекрасным, а сам цезарь с лавровым венцом на голове и устремленными ввысь глазами - более благородным, гораздо менее страшным и менее отталкивающим, чем в начале пира.
  Гости ответили громом аплодисментов. Вокруг раздавались крики: “О, небесный глас!” - Некоторые женщины подняли руки и держали их так в знак восторга даже после окончания гимна; другие вытирали заплаканные глаза; весь зал кипел, как в пчелином улье.
  Поппея, склонив свою золотоволосую головку, поднесла руку Нерона к своим губам и долго держала ее в молчании. Пифагор, молодой грек изумительной красоты,
  — тот самый, на ком позже полубезумный Нерон приказал фламенкам обвенчаться с соблюдением всех обрядов, — теперь преклонил колени у его ног.
  Но Нерон внимательно посмотрел на Петрония, похвалы которого он всегда желал больше всех остальных и который сказал: "Если речь идет о музыке, то Орфей должен быть в этот момент таким же желтым от зависти, как присутствующий здесь Лукан; а что касается стихов, мне жаль, что они не хуже; если бы они были, я мог бы найти подходящие слова, чтобы похвалить их”.
  Лукан не воспринял упоминание о зависти как зло по отношению к нему; напротив, он посмотрел на Петрония с благодарностью и, изображая дурное настроение, начал бормотать: "Будь проклята судьба, которая повелела мне жить в одно время с таким поэтом. Человек мог бы занять место в памяти человечества и на Парнасе, но теперь он погаснет, как свеча в солнечном свете”.
  Петроний, обладавший удивительной памятью, начал повторять отрывки из гимна и цитировать отдельные стихи, превозносить и анализировать более красивые выражения. Лукан, как бы забыв о своей зависти к очарованию поэзии, присоединил свой экстаз к словам Петрония. На лице Нерона отразились восторг и бездонное тщеславие, не только близкое к глупости, но и достигающее ее в совершенстве. Он указал им стихи, которые считал самыми прекрасными; и, наконец, он начал утешать Лукана и говорить ему, чтобы он не падал духом, ибо, каким бы ни был человек от рождения, каким бы он ни был, честь, которую люди оказывают Юпитеру, не исключает уважения к другим божествам.
  Затем он встал, чтобы проводить Поппею, которая, будучи действительно нездоровой, пожелала удалиться. Но он приказал оставшимся гостям снова занять свои места и пообещал вернуться, и на самом деле он вернулся немного позже, чтобы одурманиться дымом благовоний и посмотреть на другие зрелища, которые он сам, Петроний или Тигеллин приготовили для пира.
  Снова читались стихи или слушались диалоги, в которых экстравагантность заменяла остроумие. После этого Парис, знаменитый мим, изобразил приключения Ио, дочери Инаха. Гостям, и особенно Лигии, непривычной к подобным сценам, казалось, что они созерцают чудеса и волшебство. Парис, с помощью движений своих рук и тела, смог выразить вещи, казалось бы, невозможные в танце. Его руки затемнили воздух, создавая облако, яркое, живое, трепещущее, сладострастное, окружающее полуобморочную фигуру девушки, сотрясаемой судорогой восторга. Это была картина, а не танец; выразительная картина, раскрывающая тайны любви, чарующая и бесстыдная; и когда в конце ее ворвались Корибанты и начали вакхический танец с сирийскими девушками под звуки кифары, лютен, барабанов и цимбал, — танец, наполненный дикими криками и еще более дикий
  распущенность, — Лигии казалось, что ее сжигает живой огонь и что в этот дом должна ударить молния или потолок обрушиться на головы пирующих там.
  Но с золотой сетки, прикрепленной к потолку, падали только розы, и полупьяный Виниций сказал ей: "Я видел тебя в доме Авла, у фонтана. Был день, и ты думал, что никто не видит тебя; но я видел тебя. И я вижу тебя таким до сих пор, хотя этот пеплус скрывает тебя. Отбрось пеплус, как Криспиниллу. Смотри, боги и люди ищут любви. В мире нет ничего, кроме любви. Положи голову мне на грудь и закрой глаза”.
  Пульс гулко бился в руках и висках Лигии. Ею овладело чувство, что она летит в какую-то пропасть, и что Виниций, который раньше казался таким близким и заслуживающим доверия, вместо того, чтобы спасать, увлекает ее туда. И ей стало жаль его. Она снова начала бояться пира, и его, и себя. Какой-то голос, подобный голосу Помпонии, все еще взывал в ее душе: “О Лигия, спаси себя!” Но что-то подсказывало ей также, что было слишком поздно; что тот, кого охватило такое же пламя, как то, которое охватило ее, тот, кто видел, что делалось на том пиру, и чье сердце забилось так же, как у нее, когда она услышала слова Виниция, тот, по чьему телу прошла такая же дрожь, как по ней, когда он приблизился, был потерян безвозвратно. Она слабела. Временами ей казалось, что она упадет в обморок, и тогда произойдет что-то ужасное. Она знала, что под страхом гнева цезаря никому не позволялось вставать, пока не встанет цезарь; но даже если бы это было не так, у нее сейчас не было сил подняться.
  Между тем до конца застолья было еще далеко. Рабы приносили новые блюда и безостановочно наполняли кубки вином; перед столом, на
  платформа открылась с одной стороны, на ней появились два спортсмена, чтобы показать гостям зрелище борьбы.
  Они начали борьбу одновременно, и могучие тела, лоснящиеся от оливкового масла, образовали единую массу; кости трещали в их железных руках, а из стиснутых челюстей доносился зловещий скрежет зубов. Временами слышался быстрый, глухой топот их ног по платформе, усыпанной шафраном; снова они были неподвижны, безмолвны, и зрителям казалось, что перед ними группа, высеченная из камня. Глаза римлян с восторгом следили за движениями невероятно напряженных спин, бедер и рук. Но борьба была не слишком продолжительной, ибо Кротон, мастер и основатель школы гладиаторов, не зря слыл сильнейшим человеком в империи. Его противник начал дышать все чаще и чаще: затем в его горле послышался хрип; затем его лицо посинело; наконец изо рта у него потекла кровь, и он упал.
  Гром аплодисментов приветствовал окончание борьбы, и Кротон, поставив ногу на грудь своего противника, скрестил на груди свои гигантские руки и обвел зал взглядом победителя.
  Затем появились люди, имитирующие зверей и их голоса, игроки в мяч и шуты. Однако лишь несколько человек смотрели на них, поскольку от вина у зрителей потемнело в глазах. Пир мало-помалу перешел в пьяный разгул и развратную оргию. Сирийские девицы, которые сначала танцевали вакхический танец, теперь смешались с гостями. Музыка сменилась беспорядочным и диким взрывом кифар, лютен, армянских тарелок, египетских систр, труб и рожков. Поскольку некоторые из гостей хотели поговорить, они крикнули музыкантам, чтобы они исчезли. Воздух, наполненный ароматом цветов и благоуханием масел, которыми красивые мальчики побрызгали
  ногам гостей во время застолья, пропитанным шафраном и выдохами людей, стало душно; светильники горели тусклым пламенем; венки сбились набок на головах гостей; лица побледнели и покрылись потом. Вителиус закатился под стол. Нигидия, раздевшись до пояса, уронила свою пьяную детскую головку на грудь Лукана, который, будучи в такой же степени пьян, принялся сдувать золотую пудру с ее волос и с безмерным восторгом поднял глаза. Вестиний с упрямством пьяного повторил в десятый раз ответ Мопса на запечатанное письмо проконсула. Туллий, который поносил богов, сказал протяжным голосом, прерывающимся от икоты: "Если сфера Ксенофана круглая, то подумайте, такого бога можно было бы толкать перед собой ногой, как бочку”.
  Но Домиций Афер, закоренелый преступник и доносчик, был возмущен этой речью и от негодования облил фалернским всю свою тунику.
  Он всегда верил в богов. Люди говорят, что Рим погибнет, и некоторые даже утверждают, что он уже погибает. И обязательно!
  Но если это и произойдет, то только потому, что молодежь лишена веры, а без веры не может быть добродетели. Люди также отказались от строгих привычек прежних дней, и им никогда не приходит в голову, что эпикурейцы не устоят против варваров. Что касается его, он — что касается его, то он сожалел, что дожил до таких времен и что должен искать в удовольствиях убежище от печалей, которые, если их не встретить, вскоре убьют его.
  Сказав это, он привлек к себе сирийскую танцовщицу и поцеловал ее шею и плечи своим беззубым ртом. Увидев это, консул Меммий Регул рассмеялся и, подняв свою лысую голову с набекрень повязанным венком, воскликнул: "Кто сказал, что Рим гибнет? Что за глупость! Я, консул, знаю лучше. Videant consules! Тридцать легионов охраняют наш римский мир!”
  Тут он прижал кулаки к вискам и крикнул голосом, который был слышен по всему триклинию: "Тридцать легионов! тридцать легионов! от Британии до границ Парфян! Но он внезапно остановился и, приложив палец ко лбу, сказал: "Пока я жив, я думаю, что их тридцать два”. Он закатился под стол и вскоре начал подавать языки фламинго, жареные и охлажденные грибы, саранчу в меду, рыбу, мясо и все, что он ел или пил.
  Но количество легионов, охранявших мир в Риме, не успокоило Домиция.
  Нет, нет! Рим должен погибнуть, ибо вера в богов была утрачена, как и строгие привычки! Рим должен был погибнуть, и это было жаль, потому что жизнь там все еще была приятной.
  Цезарь был милостив, вино было хорошим! О, какая жалость!
  И, спрятав голову на руке сирийской вакханки, он разрыдался.
  “Что такое будущая жизнь! Ахилл был прав— лучше быть рабом в мире под солнцем, чем царем в киммерийских землях. И все же вопрос о том, существуют ли какие—либо боги, поскольку это неверие, разрушает молодежь”.
  Лукан тем временем сдул всю золотую пудру с волос Нигидии, и она, будучи пьяной, уснула. Затем он взял венки из плюща из стоявшей перед ним вазы, возложил их на спящую женщину и, закончив, посмотрел на присутствующих восхищенным и вопрошающим взглядом. Он тоже обвился плющом, повторяя голосом глубокой убежденности: “Я вовсе не человек, а фавн”.
  Петроний не был пьян; но Нерон, который поначалу пил мало из уважения к своему “божественному” голосу, ближе к концу опустошал кубок за кубком и был пьян. Он хотел даже спеть еще что—нибудь из своих стихов, на этот раз по—гречески,
  но он забыл о них и по ошибке спел оду Анакреону.
  Пифагор, Диодор и Терпнос сопровождали его; но, не выдержав темпа, они остановились. Нерон, как судья и эстет, был очарован красотой Пифагора и в экстазе стал целовать ему руки. “Такие красивые руки я видел только однажды, и чьи они были?” Затем, положив ладонь на влажный лоб, он попытался вспомнить. Через некоторое время на его лице отразился ужас.
  Ах! Его матери —Агриппины!
  И тотчас же мрачное видение овладело им.
  “ Говорят, ” сказал он, “ что она бродит при лунном свете по морю вокруг Байи и Баули. Она просто ходит, ходит, как будто ищет что-то.
  Когда она приближается к лодке, она смотрит на нее и уходит; но рыбак, на которого она устремила свой взор, умирает”.
  “ Неплохая тема, ” сказал Петроний.
  Но Вестиний, вытянув шею, как аист, таинственно прошептал: "Я не верю в богов, но я верю в духов — Эй!”
  Нерон не обратил внимания на их слова и продолжил: "Я праздновал "Лемурию" и не желаю ее видеть. Это пятый год — мне пришлось
  осудите ее, ибо она подослала ко мне убийц; и, если бы я не оказался проворнее ее, вы не слушали бы сегодня ночью мою песню”.
  “ Слава Цезарю от имени города и всего мира! ” воскликнул Домиций Афер.
  “ Вина! и пусть бьют в тимпаны!
  Шум начался снова. Лукан, весь в плюще, желая перекричать его, встал и воскликнул: "Я не человек, а фавн, и я живу в лесу. Эхо-о-о-оо!”
  В конце концов цезарь напился; мужчины были пьяны, и женщины были пьяны. Виниций был пьян не меньше других; и вдобавок в нем, помимо желания, проснулось желание поссориться, что случалось всегда, когда он превышал меру. Его смуглое лицо побледнело, а язык заплетался, когда он заговорил голосом, теперь громким и повелительным: "Дай мне свои губы! Сегодня, завтра - все едино! Хватит об этом!
  “ Цезарь забрал тебя у Авла, чтобы отдать мне, понимаешь? Завтра, на закате, я пошлю за тобой, понимаешь? Цезарь обещал мне тебя, прежде чем овладеть тобой. Ты должна быть моей! Дай мне свои губы! Я не буду ждать завтрашнего дня, - скорее подставь свои губы”.
  И он двинулся, чтобы обнять ее; но Акте бросилась защищать ее, и она защищалась из последних сил, ибо чувствовала, что погибает. Но напрасно она пыталась обеими руками оторвать его безволосую руку; напрасно голосом, в котором дрожали ужас и горе, она умоляла его не быть тем, кем он был, и сжалиться над ней. Насытившись вином, его дыхание обдувало ее все ближе и ближе, а лицо было
  там, рядом с ее лицом. Это был уже не прежний добрый Виниций, почти дорогой ее душе; это был пьяный, злой сатир, внушавший ей отвращение и ужас. Но силы покидали ее все больше и больше. Напрасно она наклонялась и отворачивала лицо, чтобы избежать его поцелуев. Он поднялся на ноги, обхватил ее обеими руками и, притянув ее голову к своей груди, начал, тяжело дыша, прижиматься к ее бледным губам своими.
  Но в это мгновение огромная сила убрала его руки с ее шеи с такой легкостью, словно это были руки ребенка, и оттолкнула его в сторону, как сухую ветку или увядший лист. Что случилось? Виниций протер изумленные глаза и увидел перед собой гигантскую фигуру лигийца по имени Урс, которого он видел в доме Авла.
  Урс стоял спокойно, но так странно посмотрел на Виниция своими голубыми глазами, что кровь застыла в жилах молодого человека; затем гигант взял свою царицу под руку и ровным, спокойным шагом вышел из триклиния.
  В этот момент Акте бросилась за ним.
  Виниций мгновение сидел, словно окаменев; затем он вскочил и побежал к выходу, крича: "Лигия! Лигия!”
  Но желание, изумление, ярость и вино подкосили его. Он пошатнулся раз, другой, схватил обнаженную руку одной из вакханок и, моргая глазами, стал расспрашивать, что случилось.
  Она, взяв кубок с вином, протянула его ему с улыбкой в затуманенных глазах.
  “Пей! ” сказала она.
  Виниций выпил и рухнул на пол.
  Большая часть гостей лежала под столом; другие нетвердой походкой прогуливались по триклинию, в то время как другие спали на кушетках за столом, храпя или расплескивая излишки вина.
  Тем временем с золотой сетки все падали и падали розы на этих пьяных консулов и сенаторов, на этих пьяных рыцарей, философов и поэтов, на этих пьяных танцовщиц и патрицианок, на это общество, пока еще доминирующее, но с ушедшей из него душой, на это общество, увешанное гирляндами и распоясанное, но погибающее.
  За окнами начинался рассвет.
   OceanofPDF.com
  Глава VIII
  Никто не остановил Урсуса, никто даже не поинтересовался, что он делает. Те гости, которые не были под столом, не заняли своих мест; поэтому слуги, увидев великана, несущего гостя под руку, приняли его за раба, выносящего свою пьяную госпожу. Более того, с ними была Акте, и ее присутствие снимало все подозрения.
  Таким образом они прошли из триклиния в соседнюю комнату, а оттуда в галерею, ведущую в покои Акте. Силы покинули Лигию до такой степени, что она повисла на руке Урсуса как мертвая. Но когда прохладный, чистый утренний ветерок овеял ее, она открыла глаза. На открытом воздухе это становилось все яснее и яснее. Пройдя некоторое время вдоль колоннады, они свернули к боковому портику, выйдя не во внутренний двор, а в дворцовые сады, где верхушки сосен и кипарисов отливали румянцем от утреннего света. Эта часть здания была пуста, так что отголоски музыки и звуков пиршества доносились все отчетливее. Лигии показалось, что ее спасли из ада и перенесли в светлый Божий мир снаружи. Значит, было что-то еще, кроме этого отвратительного триклиния. Было небо, рассвет, свет и покой. Внезапные рыдания охватили девушку, и, укрываясь на руке великана, она повторяла, рыдая: "Пойдем домой, Урсус! домой, в дом Авла.
  “Пойдем!” - ответил Урсус.
  Теперь они оказались в маленьком атриуме апартаментов Акте. Урс усадил Лигию на мраморную скамью поодаль от фонтана. Акте попыталась успокоить ее; она уговаривала ее поспать и заявила, что в данный момент опасности нет, — после пира пьяные гости проспят до вечера.
  Лигия долго не могла успокоиться и, сжимая виски обеими руками, повторяла, как ребенок: "Пойдем домой, в дом Авла!”
  Урс был готов. У ворот стояли преторианцы, это правда, но он пропустил бы их. Солдаты не стали бы останавливать выходящих людей. Пространство перед аркой было заставлено носилками. Гости начали выходить толпами.
  Никто не стал бы их задерживать. Они прошли бы мимо толпы и сразу отправились домой. Если уж на то пошло, какое ему дело? Как прикажет королева, так и должно быть. Он здесь для того, чтобы выполнять ее приказы.
  - Да, Урс, - сказала Лигия, - пойдем.
  Акте была вынуждена найти причину для обоих. Они бы упали в обморок, это правда; никто бы их не остановил. Но не разрешается убегать из дома цезаря; тот, кто делает это, оскорбляет величество цезаря. Они могут уйти; но вечером центурион во главе солдат вынесет смертный приговор Авлу и Помпонии Грецине; они снова приведут Лигию во дворец, и тогда ей не будет спасения. Если Авл и его жена примут ее под своей крышей, их наверняка ждет смерть.
  Руки Лигии опустились. Другого исхода не было. Она должна выбрать свою гибель или гибель Плавтия. Отправляясь на праздник, она надеялась, что
  Виниций и Петроний отвоюют ее у цезаря и вернут Помпонии; теперь она знала, что это они привели цезаря, чтобы он увел ее из дома Авла. Помощи не было. Только чудо могло спасти ее от пропасти - чудо и могущество Бога.
  “Акт, - сказала она в отчаянии, - слышала ли ты, как Виниций сказал, что цезарь отдал меня ему и что сегодня вечером он пришлет сюда рабов, которые отведут меня к нему домой?”
  “ Да, ” ответила Актеона и, опустив руки, замолчала.
  Отчаяние, с которым говорила Лигия, не нашло отклика в ней. Она сама была любимицей Нерона. Ее доброе сердце не могло ясно ощутить позор такого родства. Бывшая рабыня, она слишком привыкла к законам рабства; и, кроме того, она все еще любила Нерона. Если бы он вернулся к ней, она протянула бы к нему руки, как к счастью. Ясно понимая, что Лигия должна стать любовницей молодого и статного Виниция или разорить Авла и Помпонию, она не понимала, как девушка могла колебаться.
  “ В доме цезаря, - сказала она немного погодя, - для тебя было бы не безопаснее, чем в доме Виниция.
  И ей не пришло в голову, что, хотя она говорила правду, ее слова означали:
  “ Смирись с судьбой и стань наложницей Виниция.
  Что касается Лигии, которая все еще ощущала на своих губах его поцелуи, обжигающие, как угли, и полные звериного желания, то кровь бросилась ей в лицо от стыда при одной мысли о них.
  — Никогда, - воскликнула она в порыве гнева, - никогда я не останусь здесь или в доме Виниция, никогда!
  - Но, - спросила Акт, - Виниций тебе ненавистен?
  Лигия не могла ответить, потому что рыдания снова охватили ее. Акта прижала девушку к груди и попыталась унять ее волнение. Урсус тяжело дышал и сжимал свои огромные кулаки, ибо, любя свою королеву с собачьей преданностью, он не мог выносить вида ее слез. В его полудиком лигийском сердце было желание вернуться в триклиний, задушить Виниция и, если понадобится, самого цезаря; но он боялся принести в жертву таким образом свою возлюбленную и не был уверен, что такой поступок, который ему казался очень простым, приличествовал бы исповеднику Распятого Агнца.
  Но Акт, лаская Лигию, снова спросила: “Неужели он так ненавистен тебе?”
  “Нет, - сказала Лигия, - мне не позволено ненавидеть, потому что я христианка”.
  “ Я знаю, Лигия. Я знаю также из писем Павла из Тарса, что не разрешается осквернять себя или бояться смерти больше, чем греха; но скажи мне, разрешает ли твое учение одному человеку причинять смерть другим?”
  “Нет”.
  “ Тогда как же ты можешь навлечь месть Цезаря на дом Авла? Последовала минута молчания. Перед Лигией снова разверзлась бездонная пропасть.
  “Я прошу, - продолжала молодая вольноотпущенница, - ибо я испытываю к тебе сострадание
  — и я испытываю сострадание к добрым Помпонии и Авлу и к их ребенку. Давно я не жил в этом доме, и я знаю, что такое гнев цезаря. Нет! ты не волен бежать отсюда. У тебя остается один выход: умоляй Виниция вернуть тебя Помпонии”.
  Но Лигия упала на колени, чтобы умолять кого-нибудь другого. Через некоторое время Урс тоже опустился на колени, и оба начали молиться в доме Цезаря на утренней заре.
  Акте впервые стала свидетельницей такой молитвы и не могла отвести глаз от Лигии, которая, увиденная ею в профиль, с поднятыми руками и лицом, обращенным к небу, казалось, молила о спасении. Рассвет, отбрасывая свет на ее темные волосы и белую баску, отражался в ее глазах. Полностью погруженная в свет, она сама казалась светом. В этом бледном лице, в этих приоткрытых губах, в этих поднятых руках и глазах была очевидна какая-то сверхчеловеческая экзальтация. Тогда Акте поняла, почему Лигия не могла стать наложницей ни одного мужчины.
  Перед лицом бывшей фаворитки Нерона был как бы отодвинут уголок той завесы, которая скрывает мир, совершенно отличный от того, к которому она привыкла. Она была поражена молитвой в этой обители преступлений и позора. Мгновением раньше ей казалось, что Лигии нет спасения; теперь она начала думать, что произойдет что-то необычное, что придет какая—то помощь, помощь настолько могущественная, что сам цезарь был бы бессилен противостоять ей; что какая-то крылатая армия спустится с неба, чтобы помочь этой девушке, или что солнце распространит свои лучи под ее ногами и притянет ее к себе. Она слышала о многих чудесах среди христиан и теперь думала, что все, что говорилось о них, было правдой, поскольку Лигия молилась.
  Лигия наконец поднялась с безмятежной надеждой на лице. Урс тоже поднялся и, держась за скамью, посмотрел на свою госпожу, ожидая ее слов.
  Но в ее глазах потемнело, и через некоторое время две крупные слезинки медленно скатились по ее щекам.
  - Да благословит Господь Помпонию и Авла, - сказала она. “Мне не позволено навлекать на них гибель, поэтому я никогда их больше не увижу”.
  Затем, повернувшись к Урсусу, она сказала, что он один остался для нее во всем мире; что он должен быть для нее защитником и отцом. Они не могли искать убежища в доме Авла, ибо навлекли бы на него гнев цезаря.
  Но она также не могла оставаться ни в доме Цезаря, ни в доме Виниция. Тогда пусть Урс заберет ее; пусть он выведет ее из города; пусть он спрячет ее в каком-нибудь месте, где ни Виниций, ни его слуги не смогли бы ее найти. Она последовала бы за Урсом куда угодно, даже за море, даже за горы, к варварам, где не было слышно имени Рима и куда не доходила власть цезаря. Пусть он возьмет ее и спасет, ибо он один остался у нее.
  Лигиец был готов и в знак повиновения склонился к ее ногам и обнял их. Но на лице Акте, ожидавшей чуда, было заметно разочарование. Неужели молитва произвела только это? Бежать из дома цезаря - значит совершить оскорбление величества, которое должно быть отомщено; и даже если Лигии удастся скрыться, цезарь отомстит за себя Авлу и Помпонии. Если она хочет сбежать, пусть сбежит из дома Виниция. Тогда цезарь, который не любит вмешиваться в чужие дела, может даже не захотеть помогать Виницию в преследовании; в любом случае это не будет преступлением против величества.
  Но мысли Лигии были только о следующем: Авл даже не узнает, где она находится; сама Помпония тоже не узнает. Однако она сбежала не из дома Виниция, а по пути к нему. Будучи пьяной, Виниций сказал, что вечером пришлет за ней своих рабов. Вне всякого сомнения, он сказал правду, чего не сделал бы, если бы был трезв. Очевидно, он сам, или, возможно, они с Петронием видели цезаря перед пиром и добились от него обещания отдать ее на следующий вечер. И если они забудут о том дне, то пошлют за ней завтра. Но Урсус спасет ее. Он придет; он вынесет ее из носилок, как вынес из триклиния, и они отправятся в мир иной. Никто не мог устоять перед Урсусом, даже тот ужасный атлет, который боролся вчера на пиру. Но поскольку Виниций мог прислать большое количество рабов, Урс немедленно отправился бы к епископу Лину за помощью и советом. Епископ сжалится над ней, не оставит ее в руках Виниция; он прикажет христианам отправиться с Урсом, чтобы спасти ее. Они схватят ее и унесут; тогда Урс сможет вывезти ее из города и спрятать от власти Рима.
  И ее лицо залилось румянцем и заулыбалось. Утешение вновь пришло к ней, как будто надежда на спасение превратилась в реальность. Она внезапно бросилась Акте на шею и, прижавшись своими прекрасными губами к ее щеке, прошептала:
  - Ты ведь не предашь, Акт, правда?
  “Клянусь тенью моей матери, - ответила вольноотпущенница, - я не сделаю этого; но молись своему Богу, чтобы Урс смог унести тебя”.
  Голубые, совсем детские глаза великана сияли от счастья. Он не смог составить никакого плана, хотя и ломал свою бедную голову; но нечто подобное он мог сделать, и ему было все равно, днем или ночью! Он пошел бы к епископу, потому что епископ может читать по небу, что нужно, а что нет. Кроме того, он мог бы сам собирать христиан. Мало ли у него знакомых среди рабов, гладиаторов и свободных людей, как в Субуре, так и за мостами? Он может собрать пару тысяч таких людей. Он спасет свою леди и увезет ее за город, и он сможет поехать с ней. Они отправятся на край света, даже в то место, откуда они пришли, где никто не слышал о Риме.
  Здесь он начал смотреть вперед, как будто видел вещи в будущем и очень далекие.
  “В лес? Ай, какой лес, какой лес!”
  Но через некоторое время он стряхнул с себя свои видения. Что ж, он немедленно отправится к епископу, а вечером будет ждать носилки примерно с сотней человек. И пусть не рабы, но даже преторианцы отнимут ее у него! Любому мужчине лучше не попадаться под его кулак, даже если он в железных доспехах, — ибо так ли крепко железо? Когда он со всей силы ударит по железу, голова под ним не уцелеет.
  Но Лигия подняла палец с большой и тоже по-детски серьезной серьезностью.
  “Урсус, не убивай, - сказала она.
  Урсус приложил свой кулак, похожий на кувалду, к затылку и, с величайшей серьезностью потирая шею, начал что-то бормотать. Но он должен спасти “свой свет”. Она сама сказала, что настал его черед. Он сделает все, что в его силах. Но если что-то случится вопреки ему? В любом случае он должен спасти ее. Но если что-нибудь случится, он раскается и будет так умолять Невинного Агнца, чтобы Распятый Агнец сжалился над ним, беднягой. У него нет желания обижать Ягненка, но ведь у него такие тяжелые руки.
  Великая нежность выразилась на его лице; но, желая скрыть это, он поклонился и сказал: "Теперь я пойду к святому епископу”.
  Акт обняла Лигию за шею и разрыдалась. Вольноотпущенница еще раз поняла, что существует мир, в котором существует большее счастье, даже в страдании, чем во всех излишествах и роскоши дома цезаря. Перед ней снова приоткрылась своего рода дверь к свету, но она сразу почувствовала, что недостойна пройти через нее.
   OceanofPDF.com
  Глава IX
  ЛИГИЯ горевала, потеряв Помпонию Грецину, которую любила всей душой, и горевала о семье Авла; однако ее отчаяние прошло. Она испытывала определенный восторг даже от мысли, что жертвует изобилием и комфортом ради своей Правды и вступает в неведомое и странствующее существование. Возможно, в этом было и немного детского любопытства относительно того, какой будет эта жизнь где-нибудь в отдаленных краях, среди диких зверей и варваров. Но еще более глубокой и доверчивой была вера в то, что, поступая таким образом, она поступала так, как повелел Божественный Учитель, и что отныне Он Сам будет присматривать за ней, как за послушным и верным ребенком. В таком случае, какой вред может ей грозить? Если придут страдания, она перенесет их во имя Его. Если придет внезапная смерть, Он заберет ее; и когда-нибудь, когда Помпония умрет, они будут вместе целую вечность. Не раз, когда она была в доме Авла, она терзала свою детскую головку из-за того, что она, христианка, ничего не могла сделать для того Распятого, о котором Урс говорил с такой нежностью. Но вот момент настал. Лигия почувствовала себя почти счастливой и начала рассказывать о своем счастье Акте, которая, однако, не могла ее понять. Оставить все, — оставить дом, богатство, город, сады, храмы, портики, все прекрасное; оставить солнечную землю и близких людей одному — и с какой целью? Спрятаться от любви молодого и статного рыцаря. В голове Акте этим вещам не находилось места. Временами ей казалось, что поступок Лигии был правильным, что в нем должно быть какое-то огромное таинственное счастье; но она не могла дать себе ясного отчета в этом, тем более что Лигии предстояло приключение, которое могло иметь дурной конец, — и
  приключение, в котором она могла попросту расстаться с жизнью. Акт была робкой по натуре и с ужасом думала о том, что может принести грядущий вечер. Но ей не хотелось упоминать о своих страхах Лигии; тем временем, поскольку день был ясный и солнце заглядывало в атриум, она начала уговаривать ее отдохнуть, как это было необходимо после бессонной ночи. Лигия не отказалась, и обе отправились в каморку, которая была просторной и роскошно обставленной благодаря прежним отношениям Акте с цезарем. Там они легли бок о бок, но, несмотря на усталость, Акте не могла заснуть. Долгое время она была печальна и несчастлива, но теперь ее охватило некое беспокойство, которого она никогда раньше не испытывала. До сих пор жизнь казалась ей просто тяжкой и лишенной завтрашнего дня; теперь она вдруг показалась ей бесчестной.
  В ее голове нарастал хаос. Дверь к свету снова начала открываться и закрываться. Но в тот момент, когда она открылась, этот свет так ослепил ее, что она ничего не могла отчетливо разглядеть. Она просто догадывалась, что в этом свете было какое-то счастье, счастье безмерное, перед которым все остальное было ничем, до такой степени, что если бы Цезарь, например, отвернулся от Поппеи и снова полюбил ее, Актею, это было бы тщеславием. Внезапно ей пришла в голову мысль, что тот цезарь, которого она любила, к которому невольно относилась как к своего рода полубогу, был таким же жалким, как любой раб, а этот дворец с колоннами из нумидийского мрамора - не лучше груды камней.
  Наконец, однако, те чувства, которым она не могла дать определения, начали мучить ее; ей хотелось спать, но, терзаемая тревогой, она не могла.
  Подумав, что Лигия, которой угрожало столько опасностей и неизвестности, тоже не спит, она повернулась к ней, чтобы рассказать о своем вечернем побеге.
  Но Лигия спокойно спала. В темную каморку, из-за неплотно задернутой занавески, проникало несколько ярких лучей, в которых играли золотистые пылинки. При свете этих лучей Акте увидела ее нежное лицо,
  опираясь на обнаженную руку, с закрытыми глазами и слегка приоткрытым ртом. Она дышала ровно, но так, как дышат люди во сне.
  “Она спит, она способна спать”, — подумала Акте. “Она еще ребенок”. И все же через некоторое время ей пришло в голову, что это дитя предпочло сбежать, чем оставаться возлюбленной Виниция; она предпочла нужду позору, странствиям в богатом доме, нарядам, драгоценностям и пирам, звукам лютен и кифар.
  -Почему? - спросиля
  И она посмотрела на Лигию, словно пытаясь найти ответ на ее спящем лице. Она посмотрела на свой чистый лоб, на спокойный изгиб бровей, на темные локоны, на приоткрытые губы, на свою девственную грудь, тронутую спокойным дыханием; потом снова подумала: "Как это не похоже на меня!”
  Лигия казалась ей чудом, своего рода божественным видением, чем-то любимым богами, во сто крат прекраснее всех цветов в саду Цезаря, всех статуй в его дворце. Но в сердце гречанки не было зависти. Напротив, при мысли об опасностях, которые угрожали девушке, ею овладела великая жалость. В женщине проснулось некое материнское чувство. Лигия показалась ей не только прекрасной, как прекрасное видение, но и очень дорогой, и, прикоснувшись губами к ее темным волосам, она поцеловала их.
  Но Лигия спала спокойно, как дома, под присмотром Помпонии Грецины. И спала она довольно долго. Прошел полдень, когда она открыла свои голубые глаза и с удивлением оглядела комнату. Очевидно, она удивилась, что находится не в доме Авла.
  “ Это ты, Акт? ” спросила она наконец, разглядев в темноте лицо грека.
  - Я, Лигия.
  - Уже вечер? - спросил я.
  - Нет, дитя мое, но полдень уже прошел.
  - А Урсус не вернулся? - спросил я.
  -Урс не сказал, что вернется; он сказал, что вечером вместе с христианами понаблюдает за носилками.
  -Верно.
  Затем они покинули кубикулум и отправились в баню, где Актея искупала Лигию; затем она повела ее завтракать, а потом в сады дворца, где можно было не опасаться никакой опасной встречи, поскольку цезарь и его главные придворные еще спали. Впервые в своей жизни Лигия увидела эти великолепные сады, полные сосен, кипарисов, дубов, олив и миртов, среди которых то тут, то там белело множество статуй. Тихо поблескивало зеркало прудов; цвели рощи роз, орошаемые брызгами фонтанов; входы в очаровательные гроты были окружены плющом или вьюнком; по воде плыли серебристые лебеди; среди статуй и деревьев бродили ручные
  газели из африканских пустынь и птицы насыщенной окраски из всех известных стран на земле.
  Сады были пусты; но тут и там работали рабы с лопатами в руках, напевая вполголоса; другие, кому была дарована минутка отдыха, сидели у прудов или в тени рощ, в дрожащем свете, создаваемом солнечными лучами, пробивающимися между листьями; третьи поливали розы или бледно-лилейные соцветия шафрана. Акт и Лигия довольно долго гуляли, разглядывая все чудеса сада; и хотя душа Лигии не была спокойна, она была еще слишком ребенком, чтобы сопротивляться удовольствию, любопытству и удивлению. Ей даже пришло в голову, что если бы цезарь был хорошим, он мог бы быть очень счастлив в таком дворце, в таких садах.
  Но наконец, несколько устав, обе женщины присели на скамейку, почти полностью скрытую густыми кипарисами, и заговорили о том, что больше всего тяготило их сердца, а именно о побеге Лигии вечером. Акта была гораздо менее спокойна, чем Лигия, радуясь своему успеху. Временами это казалось ей даже безумным проектом, который не мог увенчаться успехом. Она чувствовала растущую жалость к Лигии. Ей казалось, что было бы в сто раз безопаснее попытаться воздействовать на Виниция. Через некоторое время она спросила Лигию, давно ли она его знает и не думает ли она, что он позволит уговорить себя вернуть ее Помпонии.
  Но Лигия печально покачала темноволосой головой. “ Нет. В доме Авла Виниций был другим, он был очень добр, но после вчерашнего пира она боялась его и предпочла бы сбежать к лигийцам.
  - Но в доме Авла, - спросила Актея, - он был тебе дорог, не так ли?
  “ Так оно и было, ” ответила Лигия, склонив голову.
  “ И ты не был рабом, как я, ” сказала Акт после минутного раздумья.
  “ Виниций мог бы жениться на тебе. Ты заложница и дочь лигийского царя. Авл и Помпония любят тебя как собственное дитя; я уверен, что они готовы усыновить тебя. Виниций мог бы жениться на тебе, Лигия.
  Но Лигия ответила спокойно и с еще большей грустью: “Я бы предпочла бежать к лигийцам”.
  “ Лигия, ты хочешь, чтобы я пошел прямо к Виницию, разбудил его, если он спит, и рассказал ему то, что я сказал тебе? Да, мой драгоценный, я пойду к нему и скажу: ”Виниций, это царская дочь и дорогое дитя знаменитого Авла; если ты любишь ее, верни ее Авлу и Помпонии и возьми ее в жены из их дома".
  Но девушка ответила таким тихим голосом, что Акте едва расслышала его:
  —
  “ Я бы предпочла сбежать к лигийцам. И две слезинки скатились с ее опущенных век.
  Дальнейший разговор был прерван шорохом приближающихся шагов, и прежде чем Акте успела разглядеть, кто идет, перед скамьей появилась Поппея Сабина с небольшой свитой рабынь. Двое из них держали над ее головой пучки страусовых перьев, прикрепленных к золотым проволокам; ими они слегка обмахивали ее и в то же время защищали от осеннего солнца, которое все еще было жарким. Перед ней женщина из Египта, черная, как эбеновое дерево,
  и с грудью, набухшей, словно от молока, несла на руках младенца, завернутого в пурпур с золотой бахромой. Актея и Лигия встали, думая, что Поппея пройдет мимо скамейки, не обратив ни на кого внимания; но она остановилась перед ними и сказала: "Актея, колокольчики, присланные тобой для куклы, были плохо закреплены; девочка оторвала один и поднесла ко рту; к счастью, Лилит вовремя заметила это”.
  “ Прошу прощения, божество, ” ответила Акт, скрестив руки на груди и склонив голову.
  Но Поппея стала пристально смотреть на Лигию.
  “ Что это за рабыня? ” спросила она после паузы.
  - Она не рабыня, божественная Августа, а приемная дочь Помпонии Грецины и лигийского царя, которого он отдал Риму в заложницы.
  - И она приехала навестить тебя?
  “ Нет, Августа. Она живет во дворце с позавчерашнего дня.
  - Она была на вчерашнем пиршестве?
  - Так и было, Августа.
  - По чьему приказу?
  - По приказу цезаря.
  Поппея еще внимательнее посмотрела на Лигию, которая стояла, опустив голову, то с любопытством поднимая на нее свои ясные глаза, то прикрывая их веками. Внезапно между бровями Августы появилась морщинка.
  Ревнуя к собственной красоте и силе, она жила в постоянной тревоге, что в какой-то момент удачливая соперница может погубить ее, как она погубила Октавию. Поэтому каждое красивое лицо во дворце вызывало у нее подозрение. Взглядом критика она сразу окинула каждую черточку фигуры Лигии, оценила каждую черточку ее лица и испугалась. “Это просто нимфа”, - подумала она,
  “ и родила ее именно Венера. Внезапно ей пришло в голову то, что никогда раньше не приходило ей в голову при виде какой-либо красоты, — что она сама заметно постарела! Уязвленное тщеславие затрепетало в Поппее, ею овладела тревога, и разные страхи пронеслись в ее голове. “Возможно, Нерон не видел девушку или, увидев ее через изумруд, не оценил ее по достоинству.
  Но что произошло бы, если бы он встретил такое чудо днем, при солнечном свете? Более того, она не рабыня, она дочь короля, — короля варваров, это правда, но короля. Бессмертные боги! она так же прекрасна, как и я, но моложе!” Морщинка между ее бровями увеличилась, а глаза под золотистыми ресницами засияли холодным блеском.
  - Ты говорил с цезарем? - спросил я.
  - Нет, Августа.
  - Почему ты решил быть здесь, а не в доме Авла?
  “ Я не выбираю, госпожа. Петроний убедил цезаря забрать меня у Помпонии. Я здесь против своей воли.
  - А ты бы вернулся в Помпонию?
  Этот последний вопрос Поппея задала все более и более мягким голосом; поэтому в сердце Лигии внезапно зародилась надежда.
  - Госпожа, - сказала она, протягивая ей руку, - Цезарь обещал отдать меня в рабство Виницию, но ты заступись и верни меня Помпонии.
  - Значит, Петроний убедил цезаря забрать тебя у Авла и отдать Виницию?
  “ Верно, леди. Виниций должен послать за мной сегодня, но ты добра, сжалься надо мной”. Сказав это, она наклонилась и, ухватившись за край платья Поппеи, с бьющимся сердцем ждала ее ответа. Поппея некоторое время смотрела на нее, и лицо ее осветила злая улыбка, а потом сказала:
  — Тогда я обещаю, что с этого дня ты станешь рабыней Виниция.
  И она пошла дальше, прекрасная, как видение, но злая. До ушей Лигии и Акте донесся только плач младенца, который начал плакать, неизвестно по какой причине.
  Глаза Лигии тоже наполнились слезами; но через некоторое время она взяла Актею за руку и сказала: "Вернемся. Помощь следует искать только там, откуда она может прийти”. И они вернулись в атриум, который не покидали до вечера.
  Когда наступила темнота и рабы внесли горящие свечи, обе женщины были очень бледны. Их разговор прерывался с каждой минутой. Обе прислушивались, не идет ли кто-нибудь. Лигия снова и снова повторяла, что, хотя ей и грустно покидать Актею, она предпочитает, чтобы все произошло в тот же день, поскольку Урсус, должно быть, ждет ее в темноте. Но от волнения ее дыхание участилось и стало громче. Акте лихорадочно собирала все драгоценности, какие только могла, и, спрятав их в уголке пеплуса Лигии, умоляла ее не отвергать этот подарок и средство спасения. На мгновения наступила глубокая тишина, полная обмана для слуха. Обоим показалось, что они слышат то шепот за занавеской, то отдаленный плач ребенка, то собачий лай.
  Внезапно занавеска у входа бесшумно отодвинулась, и высокий смуглый мужчина с лицом, изрытым оспой, словно призрак, появился в атриуме. В одно мгновение Лигия узнала Атакина, вольноотпущенника Виниция, который бывал в доме Авла.
  Акт вскрикнул, но Атакин низко склонился и сказал: "Приветствую тебя, божественная Лигия, от Марка Виниция, который ожидает тебя на пиру в своем доме, убранном в зелень”.
  Губы девушки побледнели.
  “ Я ухожу, ” сказала она.
  Затем она на прощание обвила руками шею Акте.
   OceanofPDF.com
  Глава X
  Дом Виниция действительно был украшен зеленью мирта и плюща, которые были развешаны по стенам и над дверями. Колонны были увиты виноградной лозой. В атриуме, который был закрыт сверху пурпурной шерстяной тканью для защиты от ночного холода, было светло, как при дневном свете. Горели восемь и двенадцать пылающих ламп; они были похожи на сосуды, деревья, животных, птиц или статуи, держащие чаши, наполненные ароматным оливковым маслом, лампы из алебастра, мрамора или позолоченной коринфской бронзы, не такие замечательные, как знаменитый подсвечник, которым пользовался Нерон и который был взят из храма Аполлона, но красивые и сделанные знаменитыми мастерами. Некоторые светильники были затенены александрийским стеклом или прозрачными материалами из Инда красного, синего, желтого или фиолетового цвета, так что весь атриум был наполнен множеством разноцветных лучей. Повсюду разносился запах нарда, к которому Виниций привык и который научился любить на Востоке. Глубины дома, в которых двигались фигуры рабов мужского и женского пола, также сияли светом. В триклинии был накрыт стол на четыре персоны. На пиру должны были сидеть, кроме Виниция и Лигии, Петроний и Хрисотемида. Виниций во всем следовал словам Петрония, который советовал ему не идти за Лигией, а послать Атакина с разрешением, полученным от цезаря, самому принять ее в доме, принять дружелюбно и даже со знаками почета.
  “ Вчера ты был пьян, - сказал он. - Я видел тебя. Ты вел себя с ней, как каменотес с Альбанских холмов. Не будьте чрезмерно настойчивы и помните
  что хорошее вино следует пить медленно. Знай также, что сладко желать, но еще слаще быть желанным”.
  У Хрисотемиды было свое, несколько иное мнение на этот счет; но Петроний, назвав ее своей весталкой и голубкой, начал объяснять разницу, которая должна существовать между опытным возничим в цирке и юношей, впервые садящимся на квадригу. Затем, повернувшись к Виницию, он продолжил: "Завоюй ее доверие, обрадуй ее, будь великодушен. Я не желаю видеть мрачный пир. Поклянись ей, даже Аидом, что ты вернешь ее Помпонии, и это будет твоим делом, если завтра она предпочтет остаться с тобой.
  Затем, указав на Хрисотемиду, он добавил: "В течение пяти лет я более или менее так поступал с этой робкой голубкой и не могу пожаловаться на ее суровость”.
  Хрисотемида ударила его своим веером из павлиньих перьев и сказала: "Но я не сопротивлялась, ты, сатир!”
  — Из уважения к моему предшественнику...
  “Но разве ты не был у моих ног?”
  - Да, чтобы надеть кольца тебе на пальцы ног.
  Хрисотемида невольно посмотрела на свои ноги, на пальцах которых действительно сверкали бриллианты; и они с Петронием расхохотались. Но
  Виниций не обращал внимания на их подшучивания. Его сердце тревожно билось под одеянием сирийского священника, в которое он облачился, чтобы принять Лигию.
  “ Они, должно быть, покинули дворец, ” сказал он, словно в монологе.
  “ Они должны, ” ответил Петроний. - А пока я могу упомянуть предсказания Аполлония Тианского или историю Руфина, которую я не закончил, не помню почему.
  Но Виниция интересовал Аполлоний Тианский не больше, чем история Руфина. Его мысли были с Лигией; и хотя он чувствовал, что было бы более уместно встретить ее дома, чем отправляться во дворец в роли мирмидонца, временами он жалел, что не поехал, по той единственной причине, что мог бы увидеть ее раньше и посидеть рядом с ней в темноте, в двухместных носилках.
  Тем временем рабы внесли треножник, украшенный бараньими головами, бронзовые блюда с углями, на которые они посыпали кусочки мирры и нарда.
  “ Теперь они поворачивают к Каринам, ” снова сказал Виниций.
  “Он не может ждать; он побежит встречать помет и, скорее всего, разминется с ними!”
  - воскликнул Хрисотемид.
  Виниций, не подумав, улыбнулся и сказал: "Напротив, я буду ждать”.
  Но он раздувал ноздри и тяжело дышал; видя это, Петроний пожал плечами и сказал: "В нем нет философа достоинством в один сестерций, и я никогда не сделаю человека из этого сына Марса”.
  - Сейчас они в Карине.
  Фактически, они поворачивались к Каринам. Рабы, называемые лампадариями, были впереди; другие, называемые педисеквиями, были по обе стороны носилок.
  Атакин шел сразу за ними, наблюдая за продвижением. Но они двигались медленно, потому что лампы плохо указывали путь в совершенно неосвещенном месте. Улицы возле дворца были пусты; кое-где только какой-нибудь человек продвигался вперед с фонарем, но дальше было необычайно многолюдно. Почти из каждого переулка по трое и по четверо выходили люди, все без фонарей, все в темных плащах. Некоторые шли вместе с процессией, смешиваясь с рабами; другие в большем количестве приходили с противоположной стороны.
  Некоторые шатались, словно пьяные. Временами продвижение становилось настолько затруднительным, что лампадарии кричали: "Уступи дорогу благородному трибуну Марку Виницию!”
  Лигия увидела эти темные толпы сквозь раздвинутые занавески и задрожала от волнения. В один момент ее охватила надежда, в другой - страх.
  “Это он! — это Урсус и христиане! Теперь это произойдет быстро”,
  - прошептала она дрожащими губами. “ О Христос, помоги! О Христос, спаси!
  Сам Атакин, поначалу не замечавший необычного оживления на улице, начал, наконец, беспокоиться. В этом было что-то странное.
  Лампадарийцам приходилось кричать все чаще и чаще: “Уступите место носилкам
  благородный трибун! С боков к носилкам столпились неизвестные люди, которых было так много, что Атакин приказал рабам отбиваться от них дубинками.
  Внезапно впереди процессии послышался крик. В одно мгновение все огни погасли. Вокруг носилок поднялась суматоха, шум, борьба.
  Атакин понял, что это было просто нападение, и когда он увидел это, то испугался. Всем было известно, что цезарь с толпой приближенных часто совершал нападения ради развлечения в Субуре и в других частях города. Было известно, что даже временами от этих ночных похождений у него оставались черные и синие пятна; но тот, кто защищался, шел насмерть, даже если был сенатором. Дом стражников, в обязанности которых входило следить за городом, находился не очень далеко; но во время таких нападений стражники притворялись глухими и слепыми.
  Тем временем вокруг носилок поднялся шум; люди били, боролись, швыряли и топтали друг друга. У Атакина мелькнула мысль спасти Лигию и прежде всего себя, а остальных предоставить их судьбе. Поэтому, вытащив ее из носилок, он заключил ее в объятия и попытался скрыться в темноте.
  Но Лигия позвала: “Урсус! Урсус!”
  Она была одета в белое, поэтому разглядеть ее было легко. Атакин другой рукой, которая была свободна, поспешно набрасывал на нее свою мантию, когда ужасные когти вцепились ему в шею, и на голову, как камень, обрушилась гигантская, сокрушительная масса.
  Он рухнул в одно мгновение, как бык, сраженный тыльной стороной топора перед алтарем Юпитера.
  Рабы по большей части либо лежали на земле, либо спаслись, разбежавшись в густой темноте за поворотами стен.
  На месте остались только носилки, сломанные при нападении. Урс увел Лигию в Субуру; его товарищи последовали за ним, постепенно рассеиваясь по пути.
  Рабы собрались перед домом Виниция и совещались. У них не хватило смелости войти. После короткого раздумья они вернулись к месту конфликта, где обнаружили несколько трупов, и среди них Атакина. Он все еще дрожал, но после мгновения более сильных конвульсий потянулся и застыл неподвижно.
  Тогда они забрали его и, возвращаясь, остановились перед воротами во второй раз.
  Но они должны сообщить своему господу о том, что произошло.
  “Пусть Гуло заявит об этом, - прошептали несколько голосов. - кровь течет у него по лицу, как у нас; и хозяин любит его; для Гуло это безопаснее, чем для других”.
  Гуло, германец, старый раб, который ухаживал за Виницием и достался ему в наследство от своей матери, сестры Петрония, сказал:
  “ Я скажу ему; но приходите все. Не позволяйте его гневу пасть только на мою голову.
  Виниций терял терпение. Петроний и Хрисотемида смеялись, но он быстрым шагом ходил взад и вперед по атриуму.
  “Они должны быть здесь! Они должны быть здесь!”
  Он хотел выйти навстречу носилкам, но Петроний и Хрисотемида задержали его.
  Внезапно у входа послышались шаги; рабы толпой ворвались в атрий и, быстро остановившись у стены, подняли руки и стали повторять со стонами: "Ааааа!—ааа!”
  Виниций бросился к ним.
  “ Где Лигия? ” крикнул он страшным, изменившимся голосом.
  “Ааааа!”
  Тогда Гуло выступил вперед с окровавленным лицом и воскликнул торопливо и жалобно:
  “Посмотри на нашу кровь, господи! Мы сражались! Посмотри на нашу кровь! Посмотри на нашу кровь!”
  Но он еще не закончил, когда Виниций схватил бронзовую лампу и одним ударом размозжил череп раба; затем, схватившись обеими руками за свою голову, он запустил пальцы в волосы, хрипло повторяя: "Me miserum! me miserum!”
  Его лицо посинело, глаза закатились, на губах выступила пена.
  “ Плети! ” взревел он наконец неземным голосом.
  “Господи! Ааааа! Сжалься!” - простонали рабы.
  Петроний встал с выражением отвращения на лице. “ Пойдем, Хрисотемида! ” сказал он. “Если ты хочешь посмотреть на сырое мясо, я прикажу открыть мясную лавку на Карине!”
  И он вышел из атриума. Но по всему дому, увитому зеленым плющом и приготовленному к пиршеству, время от времени раздавались стоны и свист кнутов, которые продолжались почти до утра.
   OceanofPDF.com
  Глава XI
  ВИНИЦИЙ так и не лег в ту ночь. Через некоторое время после ухода Петрония, когда стоны его избиваемых рабов не могли унять ни его ярости, ни боли, он собрал толпу других слуг и, хотя была глубокая ночь, бросился во главе их искать Лигию. Он посетил Эсквилинский район, затем Субуру, Vicus Sceleratus и все прилегающие переулки. Обогнув затем Капитолий, он направился к острову по мосту Фабриция; после этого он пересек часть Тибра. Но это была погоня без цели, потому что у него самого не было никакой надежды найти Лигию, а если он и искал ее, то главным образом для того, чтобы заполнить чем-нибудь ужасную ночь. На самом деле он вернулся домой на рассвете, когда в городе начали появляться повозки и мулы торговцев овощами и когда пекари открывали свои лавки.
  Вернувшись, он приказал убрать труп Гуло, к которому никто не осмеливался прикоснуться. Рабов, у которых была отнята Лигия, он отправил в сельские тюрьмы — наказание едва ли не более ужасное, чем смерть. Бросившись наконец на ложе в атрии, он начал смущенно думать о том, как ему найти и схватить Лигию.
  Расстаться с ней, потерять ее, больше не видеть ее казалось ему невозможным; и при одной этой мысли им овладело безумие. Впервые в жизни властная натура молодого солдата встретила сопротивление, встретила другую несгибаемую волю, и он просто не мог понять, как кто-то мог
  имей смелость помешать его желаниям. Виниций предпочел бы увидеть, как мир и город погрузятся в руины, чем потерпеть неудачу в достижении своей цели. Чаша наслаждения была выхвачена почти у него из рук; поэтому ему показалось, что произошло нечто неслыханное, нечто, взывающее к божественным и человеческим законам о возмездии.
  Но, прежде всего, он не хотел и не мог примириться с судьбой, ибо никогда в жизни он ничего так не желал, как Лигии. Ему казалось, что он не может существовать без нее. Он не мог сказать себе, что будет делать без нее завтра, как переживет последующие дни. Временами его охватывала ярость против нее, которая граничила с безумием. Ему хотелось овладеть ею, избить ее, затащить за волосы в каморку и злорадствовать над ней; потом его снова охватила ужасная тоска по ее голосу, ее фигуре, ее глазам, и он почувствовал, что был бы готов лечь к ее ногам. Он звал ее, грыз пальцы, сжимал голову руками. Он изо всех сил старался спокойно подумать о ее поисках — и не мог. Тысячи методов и средств проносились у него в голове, но один безумнее другого. Наконец у него мелькнула мысль, что никто другой не перехватил ее, кроме Авла, что в любом случае Авл должен знать, где она прячется. И он вскочил, чтобы побежать к дому Авла.
  Если они не отдадут ее ему, если они не испугаются его угроз, он отправится к цезарю, обвинит старого полководца в неповиновении и добьется вынесения ему смертного приговора; но перед этим он добьется от них признания в том, где находится Лигия. Если они отдадут ее, даже добровольно, он будет отомщен. Они, правда, приняли его в своем доме и ухаживали за ним, но это ничего не значит!
  Этой единственной несправедливостью они освободили его от всякого долга благодарности.
  Здесь его мстительная и упрямая душа начала получать удовольствие от отчаяния Помпонии Грецины, когда центурион собирался вынести смертный приговор
  старый Авл. Он был почти уверен, что добьется своего. Петроний поможет ему. Более того, цезарь никогда ни в чем не отказывает своим приближенным, августианам, если только личная неприязнь или желание не требуют отказа.
  Внезапно сердце его чуть не замерло под влиянием этого ужасного предположения: "А если сам цезарь захватил Лигию?”
  Все знали, что Нерон от скуки искал развлечения в ночных атаках. Даже Петроний принимал участие в этих забавах. Их главной целью было хватать женщин и швырять каждую в солдатскую мантию, пока она не потеряет сознание. Даже сам Нерон иногда называл эти экспедиции “охотой за жемчугом”, поскольку случалось, что в глубине районов, населенных многочисленным и нуждающимся населением, иногда ловили настоящую жемчужину молодости и красоты. Затем “сагатио”,
  то, что они называли подбрасыванием, было заменено настоящим уносом, и жемчужина была отправлена либо на Палатин, либо на одну из бесчисленных вилл цезаря, либо, наконец, цезарь отдал ее кому-то из своих приближенных. То же самое могло случиться и с Лигией. Цезарь видел ее во время пира, и Виниций ни на мгновение не усомнился, что она, должно быть, показалась ему самой красивой женщиной, которую он когда-либо видел. Как могло быть иначе? Это правда, что Лигия была в собственном доме Нерона на Палатине, и он мог открыто удерживать ее. Но, как верно заметил Петроний, цезарю не хватало смелости на преступление, и, имея возможность действовать открыто, он предпочитал всегда действовать тайно. На этот раз страх перед Поппеей мог также склонить его к секретности. Молодому солдату пришло в голову, что Авл, возможно, не осмелился бы насильно увезти девушку, подаренную ему, Виницию, цезарем. Кроме того, кто бы осмелился? Захочет ли этот гигантский голубоглазый лигиец, у которого хватило смелости войти в триклиний и унести ее с пира на руках? Но где он мог спрятаться с ней, куда он мог ее отвести? Нет, рабыня не отважилась бы зайти так далеко.
  Следовательно, никто не совершил этого поступка, кроме Цезаря.
  При этой мысли у него потемнело в глазах, а на лбу выступили капли пота. В таком случае Лигия была потеряна для него навсегда. Вырвать ее из рук кого угодно другого было возможно, но не из рук Цезаря. Теперь, с большей правдивостью, чем когда-либо, он мог воскликнуть: “Væ misero mihi!” Его воображение представило Лигию в объятиях Нерона, и впервые в жизни он понял, что есть мысли, которые просто неподвластны человеку. Тогда он впервые понял, как сильно любит ее. Как вся его жизнь проносится в памяти утопающего, так и Лигия начала проходить через его память. Он видел ее, слышал каждое ее слово, — видел ее у источника, видел ее в доме Авла и на пиру; чувствовал ее рядом с собой, ощущал запах ее волос, тепло ее тела, наслаждение от поцелуев, которыми на пиру он запечатлел ее невинные губы. Она казалась ему в сто раз милее, прекраснее, желаннее, чем когда—либо, - в сто раз более единственной, избранной из всех смертных и божеств. И когда он подумал, что всем этим, что так прочно засело в его сердце, что стало его кровью и жизнью, может завладеть Нерон, его охватила боль, чисто физическая и такая пронзительная, что ему захотелось биться головой о стену атриума, пока он не разобьет ее. Он чувствовал, что может сойти с ума; и он, несомненно, сошел бы с ума, если бы ему не оставалось места для мести. Но так как до сих пор он думал, что не сможет жить, пока не получит Лигию, то теперь он думал, что не умрет, пока не отомстит за нее. Это давало ему определенное утешение. “Я буду твоим Кассием Хереей!” [Убийца Калигулы] - сказал он себе, думая о Нероне. Через некоторое время, взяв в руки землю из цветочных ваз, окружающих имплювий, он дал страшную клятву Эребу, Гекате и своему собственному домашнему ларесу, что отомстит.
  И он получил своего рода утешение. По крайней мере, у него было ради чего жить и чем заполнять свои ночи и дни. Затем, отказавшись от мысли навестить Авла, он приказал доставить его на Палатин. По пути
  то, как он пришел к выводу, что если они не допустят его к цезарю или попытаются найти при нем оружие, будет доказательством того, что Цезарь захватил Лигию. У него не было с собой оружия. Он вообще потерял присутствие духа; но, как это обычно бывает с людьми, одержимыми одной идеей, он сохранил ее в том, что касалось его мести. Он не хотел, чтобы его жажда мести преждевременно угасла. Больше всего он хотел увидеть Актею, поскольку надеялся узнать от нее правду. На мгновения у него вспыхнула надежда, что он, возможно, увидит и Лигию, и при этой мысли его охватила дрожь. Ибо, если бы цезарь увез ее, не зная, кого он забирает, он мог бы вернуть ее в тот же день. Но через некоторое время он отбросил это предположение.
  Если бы было желание вернуть ее ему, ее отправили бы еще вчера. Акт была единственным человеком, который мог все объяснить, и нужно было увидеть ее раньше других.
  Убедившись в этом, он приказал рабам поспешать; и по дороге он беспорядочно думал то о Лигии, то о мести. Он слышал, что египетские жрецы богини Пушт могли наслать болезнь на кого угодно, и решил узнать, как это делается. На Востоке ему тоже рассказывали, что у евреев есть определенные заклинания, с помощью которых они покрывают тела своих врагов язвами. Среди его домашних рабов было несколько евреев; поэтому он пообещал себе пытать их по возвращении, пока они не выдадут секрет. Однако больше всего удовольствия он получал, думая о коротком римском мече, из которого струилась кровь, подобная той, что хлынула из Кая Калигулы и оставила неизгладимые пятна на колоннах портика. Он был готов уничтожить весь Рим; и если бы мстительные боги пообещали, что все люди умрут, кроме него и Лигии, он принял бы это обещание.
  Перед аркой к нему вернулось присутствие духа, и, увидев преторианскую стражу, он подумал: “Если они создадут хоть малейшие трудности, чтобы впустить меня, они
  докажет, что Лигия находится во дворце по воле цезаря.
  Но главный центурион дружески улыбнулся ему, затем сделал несколько шагов вперед и сказал: "Приветствую тебя, благородный трибун. Если ты хочешь поклониться цезарю, то ты выбрал неудачный момент. Я не думаю, что ты сможешь увидеть его.
  “ Что случилось? ” спросил Виниций.
  “ Вчера внезапно заболела юная Августа. Цезарь и августейшая Поппея ухаживают за ней с помощью врачей, которых они созвали со всего города.
  Это было важное событие. Когда у него родилась дочь, Цезарь был просто вне себя от восторга и принял ее с extra humanum gaudium. Ранее сенат с величайшей торжественностью посвятил чрево Поппеи богам. В Анции, где происходили роды, было совершено жертвоприношение по обету; были отпразднованы великолепные игры, и, кроме того, в честь двух Состояний был воздвигнут храм. Нерон, неспособный ни в чем быть умеренным, любил младенца сверх всякой меры; Поппее ребенок был дорог еще и потому, что укреплял ее положение и делал ее влияние непреодолимым.
  Судьба всей империи могла зависеть от здоровья и жизни малолетней Августы; но Виниций был так занят собой, своим делом и своей любовью, что, не обратив внимания на известие центуриона, ответил: “Я только хочу увидеть Актею”. И он вошел внутрь.
  Но Акте тоже была занята возле ребенка, и ему пришлось долго ждать, чтобы увидеть ее. Она пришла только около полудня, с лицом бледным и усталым, которое стало еще бледнее при виде Виниция.
  - Акта! - воскликнул Виниций, схватив ее за руку и увлекая на середину атриума. - где Лигия? - спросила я.
  - Я хотела спросить тебя об этом, - ответила она, с упреком глядя ему в глаза.
  Но, хотя он обещал себе расспросить ее спокойно, он снова обхватил голову руками и сказал с лицом, искаженным болью и гневом:
  — "Она ушла. Ее забрали у меня по дороге!”
  Через некоторое время, однако, он пришел в себя и, приблизив лицо к лицу Акте, сказал сквозь стиснутые зубы: "Акте! Если тебе дорога жизнь, если ты не хочешь стать причиной несчастий, которые ты не в состоянии даже вообразить, ответь мне честно.
  Ее забрал цезарь?
  - Цезарь вчера не выходил из дворца.
  - Клянусь тенью твоей матери, всеми богами, разве она не во дворце?
  “ Клянусь тенью моей матери, Марк, ее нет во дворце, и цезарь не перехватывал ее. Малютка Августа со вчерашнего дня больна, а Нерон не отходил от ее колыбели.
  Виниций перевел дыхание. То, что казалось самым ужасным, перестало угрожать ему.
  “Ах, тогда, - сказал он, садясь на скамью и сжимая кулаки, - Авл перехватил ее, и в таком случае горе ему!”
  “ Сегодня утром здесь был Авл Плавтий. Он не мог видеть меня, потому что я была занята ребенком; но он спросил Эпафродита и других слуг Цезаря, касались ли они Лигии, и сказал им, что придет снова повидаться со мной”.
  “ Он хотел отвести подозрения от себя. Если бы он не знал, что произошло, то пришел бы искать Лигию в моем доме.
  - Он оставил несколько слов на табличке, из которых ты увидишь, что, зная, что Лигия была похищена из его дома цезарем по твоей просьбе и просьбе Петрония, он ожидал, что ее пришлют к тебе, и сегодня рано утром он был в твоем доме, где ему рассказали о случившемся.
  Сказав это, она пошла в каморку и вскоре вернулась с табличкой, которую оставил Авл.
  Виниций прочитал табличку и замолчал; Акте, казалось, прочла мысли на его мрачном лице, потому что через некоторое время сказала: "Нет, Марк. Случилось то, чего желала сама Лигия.
  “ Тебе было известно, что она хотела бежать! ” взорвался Виниций.
  “ Я знала, что она не станет твоей наложницей. И она посмотрела на него своими затуманенными глазами почти сурово.
  — А ты... кем ты был всю свою жизнь?
  - Прежде всего, я был рабом.
  Но Виниций не переставал гневаться. Цезарь отдал ему Лигию; следовательно, ему не нужно было спрашивать, кем она была раньше. Он найдет ее даже под землей и сделает с ней все, что захочет. Он действительно найдет! Она должна быть его наложницей. Он отдаст приказ пороть ее так часто, как ему заблагорассудится. Если она ему опротивеет, он отдаст ее самой низкой из своих рабынь или прикажет ей крутить ручную мельницу на его землях в Африке. Теперь он будет искать ее и найдет только для того, чтобы согнуть, растоптать и покорить.
  И, возбуждаясь все больше и больше, он потерял всякое чувство меры до такой степени, что даже Акте видела, что он обещает больше, чем может выполнить; что он говорит из-за боли и гнева. Она могла бы даже посочувствовать ему, но его расточительность истощила ее терпение, и в конце концов она спросила, зачем он пришел к ней.
  Виниций не сразу нашелся, что ответить. Он пришел к ней, потому что хотел прийти, потому что полагал, что она даст ему информацию; но на самом деле он пришел к Цезарю и, не имея возможности увидеть его, пришел к ней. Лигия, спасаясь бегством, воспротивилась воле цезаря; поэтому он умолял его отдать приказ искать ее по всему городу и империи, даже если бы для этого пришлось задействовать все легионы и произвести обыск в
  переверните каждый дом в пределах римских владений. Петроний поддержит его молитву, и с этого дня начнутся поиски.
  “Будь осторожен, - ответила Акте, - чтобы не потерять ее навсегда в тот момент, когда она будет найдена по приказу цезаря”.
  Виниций нахмурил брови. “ Что это значит? ” спросил он.
  “Послушай меня, Маркус. Вчера Лигия и я были в здешних садах и встретили Поппею с младенцем Августой, которого родила африканка Лилит. Вечером ребенку стало плохо, и Лилит настаивает, что ее околдовали; что та иностранка, которую они встретили в саду, околдовала ее. Если ребенок поправится, они забудут об этом, но в противном случае Поппея первой обвинит Лигию в колдовстве, и где бы ее ни нашли, спасения ей не будет.
  Последовала минута молчания; затем Виниций сказал: "Но, возможно, она действительно околдовала ее и околдовала меня”.
  Лилит повторяет, что ребенок начал плакать в тот момент, когда она пронесла ее мимо нас. И ребенок действительно начал плакать. Несомненно, что она была больна, когда ее забирали из сада. Марк, разыщи Лигию, когда тебе будет угодно, но, пока юная Августа не поправится, не говори о ней цезарю, иначе ты навлечешь на нее месть Поппеи. Ее глаза уже достаточно выплакали из-за тебя, и пусть все боги хранят ее бедную голову.
  “ Ты любишь ее, Акт? ” мрачно спросил Виниций.
  “ Да, я люблю ее. И слезы заблестели в глазах вольноотпущенницы.
  “Ты любишь ее, потому что она не отплатила тебе ненавистью, как отплатила мне”.
  Акт некоторое время смотрела на него, как бы колеблясь или как бы желая убедиться, искренне ли он говорит; затем она сказала: "О слепой и страстный человек, она любила тебя”.
  Виниций вскочил под влиянием этих слов, как одержимый. - Это неправда.
  Она ненавидела его. Откуда Акте могла знать? Сделает ли Лигия ей признание после первого дня знакомства? Что это за любовь, которая предпочитает странствия, позор бедности, неуверенность в завтрашнем дне или даже позорную смерть украшенному венками дому, в котором возлюбленный ждет с угощением? Ему лучше не слышать таких вещей, ибо он готов сойти с ума. Он не отдал бы эту девушку за все сокровища цезаря, а она сбежала. Что это за любовь, которая страшится наслаждения и причиняет боль? Кто может понять это? Кто может постичь это? Если бы не надежда, что он найдет ее, он бы вонзил в себя меч. Любовь сдается; она не отнимает. В доме Авла были моменты, когда он сам верил в близкое счастье, но теперь он знает, что она ненавидела его, что она ненавидит его и умрет с ненавистью в сердце.
  Но Акт, обычно мягкая и робкая, в свою очередь разразилась негодованием.
  Как он пытался завоевать Лигию? Вместо того, чтобы склониться перед Авлом и Помпонией, чтобы заполучить ее, он хитростью отобрал ребенка у родителей.
  Он хотел сделать из нее не жену, а наложницу, приемную дочь благородного дома и дочь короля. Он привел ее в это обиталище преступлений и позора; он осквернил ее невинные глаза зрелищем постыдного пиршества; он поступил с ней как с распутницей. Неужели он забыл дом Авла и Помпонии Грецины, которые вырастили Лигию? Неужели у него не хватило ума понять, что есть женщины, отличные от Нигидии, Кальвии Криспиниллы или Поппеи и от всех тех, кого он встречает в доме Цезаря? Разве он сразу не понял, увидев Лигию, что она честная девушка, предпочитающая смерть позору? Откуда он знает, какого рода богам она поклоняется и не чище ли они и не лучше ли распутной Венеры или Исиды, которым поклоняются распутные женщины Рима? Нет! Лигия ни в чем ей не призналась, но сказала, что ищет спасения у него, у Виниция: она надеялась, что он добьется для нее разрешения цезаря вернуться домой, что он вернет ее Помпонии. И, говоря об этом, Лигия покраснела, как девушка, которая любит и доверяет. Сердце Лигии забилось за него; но он, Виниций, напугал и оскорбил ее; привел в негодование; пусть теперь он ищет ее с помощью солдат Цезаря, но пусть знает, что в случае смерти ребенка Поппеи подозрение падет на Лигию, гибель которой тогда будет неизбежна.
  Сквозь гнев и боль Виниция начали пробиваться эмоции. Известие о том, что Лигия любит его, потрясло Виниция до глубины души.
  Он вспомнил ее в саду Авла, когда она слушала его слова с румянцем на лице и глазами, полными света. Тогда ему показалось, что она начала любить его; и вдруг, при этой мысли, его охватило чувство несомненного счастья, во сто крат большего, чем то, которого он желал. Он думал, что, возможно, завоевал бы ее постепенно, и к тому же как любящую его. Она бы обила его дверь, натерла ее волчьим жиром, а потом сидела бы как его жена у очага на овчине. Он услышал бы из ее уст сакраментальное: “Где ты, Гай, там и я,
  Кайя.” И она была бы его навсегда. Почему он не поступил так? Верно, он был готов поступить именно так. Но теперь она ушла, и, возможно, найти ее будет невозможно; и если он найдет ее, возможно, он станет причиной ее смерти, а если он не станет причиной ее смерти, ни она, ни Авл, ни Помпония Грецина не будут благосклонны к нему. Тут от гнева у него снова волосы на голове встали дыбом; но теперь его гнев обратился не против дома Авла или Лигии, а против Петрония.
  Во всем был виноват Петроний. Если бы не он, Лигии не пришлось бы скитаться; она была бы его невестой, и никакая опасность не нависла бы над ее дорогой головкой. Но теперь все в прошлом, и слишком поздно исправлять зло, которое не поддается исправлению.
  “Слишком поздно!” И ему показалось, что перед его ногами разверзлась пропасть. Он не знал, с чего начать, как действовать дальше, куда направиться.
  Акт повторила, как эхо, слова “Слишком поздно”, которые из чужих уст звучали как смертный приговор. Однако он понимал одно: он должен найти Лигию, иначе с ним случится что-нибудь ужасное.
  И, машинально завернувшись в тогу, он собрался уходить, не попрощавшись даже с Актеей, как вдруг занавес, отделявший вход от атрия, отодвинулся, и он увидел перед собой задумчивую фигуру Помпонии Грецины.
  Очевидно, она тоже услышала об исчезновении Лигии и, рассудив, что ей легче видеться с Актеей, чем с Авлом, пришла к ней за новостями.
  Но, увидев Виниция, она повернула к нему свое бледное, нежное лицо и, помолчав, сказала: "Да простит тебе Бог зло, Марк, которое ты причинил нам и Лигии”.
  Он стоял с поникшей головой, с чувством несчастья и вины, не понимая, за что Бог должен был простить его или мог простить.
  У Помпонии не было причин упоминать о прощении; ей следовало бы говорить о мести.
  Наконец он вышел с головой, лишенной всякого совета, полный печальных мыслей, безмерной заботы и изумления.
  Во дворе и под галереей толпились встревоженные люди. Среди дворцовых рабов были рыцари и сенаторы, которые пришли справиться о здоровье младенца и в то же время показаться во дворце и продемонстрировать свое беспокойство даже в присутствии рабов Нерона. Весть о болезни “божественного” распространилась быстро, это было очевидно, потому что в воротах каждую минуту появлялись новые фигуры, а через проем аркады были видны целые толпы. Некоторые из вновь прибывших, увидев, что Виниций выходит из дворца, набросились на него, выпытывая новости; но он поспешил дальше, не отвечая на их вопросы, пока Петроний, который тоже пришел за новостями, почти ударил его в грудь и остановил.
  Несомненно, Виниций пришел бы в ярость при виде Петрония и позволил бы себе совершить какой-нибудь беззаконный поступок во дворце Цезаря, если бы, покидая Актею, он не был настолько раздавлен, подавлен и измучен, что на мгновение даже его врожденная вспыльчивость оставила его. Он оттолкнул Петрония в сторону и хотел пройти, но тот удержал его почти силой.
  “ Как поживает божественный младенец? ” спросил он.
  Но это ограничение во второй раз рассердило Виниция и мгновенно вызвало его негодование.
  “Пусть Ад поглотит ее и весь этот дом!” - сказал он, стиснув зубы.
  “Молчи, несчастный! ” сказал Петроний и, оглянувшись, поспешно добавил: —Если ты хочешь что-нибудь узнать о Лигии, пойдем со мной; здесь я ничего не скажу! Пойдем со мной; я поделюсь своими мыслями в носилках”.
  И, обняв молодого трибуна, он как можно быстрее вывел его из дворца. Это было его главной заботой, поскольку у него не было никаких новостей; но, будучи человеком сообразительным и испытывая, несмотря на свое вчерашнее негодование, большую симпатию к Виницию и, наконец, чувствуя ответственность за все случившееся, он уже предпринял кое-что, и когда они вошли в носилки, он сказал: "Я приказал своим рабам караулить у всех ворот. Я дал им точное описание девушки и того великана, который унес ее с пира у Цезаря, — ибо это, без сомнения, тот человек, который перехватил ее. Послушай меня: возможно, Авл и Помпония хотят спрятать ее в каком-нибудь своем поместье; в таком случае мы узнаем, в каком направлении они ее увезли. Если мои рабы не увидят ее у каких-нибудь ворот, мы будем знать, что она еще в городе, и сегодня же начнем ее поиски в Риме”.
  “ Авл не знает, где она, ” ответил Виниций.
  - Ты уверен в этом? - спросил я.
  “ Я видел Помпонию. Она тоже ищет ее.
  “ Вчера она не могла покинуть город, потому что ворота на ночь закрыты.
  Двое моих людей дежурят у каждых ворот. Один должен следовать за Лигией и великаном, другой немедленно вернуться и сообщить мне. Если она в городе, мы найдем ее, потому что этого лигийца легко узнать даже по его росту и плечам. Тебе повезло, что ее похитил не цезарь, и я могу заверить тебя, что он этого не делал, потому что на Палатине от меня нет секретов.
  Но Виниций разразился еще большей печалью, чем гневом, и прерывающимся от волнения голосом рассказал Петронию о том, что он услышал от Акты, и о том, какие новые опасности угрожают Лигии, — опасности настолько ужасные, что из-за них придется самым тщательным образом прятать ее от Поппеи, на случай, если ее обнаружат. Затем он горько упрекнул Петрония за его совет.
  Если бы не он, все пошло бы по-другому. Лигия была бы в доме Авла, и он, Виниций, мог бы видеть ее каждый день, и он был бы счастливее в этот момент, чем Цезарь.
  Увлекшись своим рассказом, он все больше и больше поддавался эмоциям, пока, наконец, слезы печали и ярости не потекли из его глаз.
  Петроний, который даже не думал, что молодой человек может любить и желать до такой степени, когда увидел слезы отчаяния, сказал себе с некоторым удивлением: "О могущественная Владычица Кипра, ты единственная повелительница богов и людей!”
   OceanofPDF.com
  Глава XII
  КОГДА они остановились перед домом арбитра, начальник атриума ответил им, что из рабов, отправленных к воротам, никто еще не вернулся. Атриенсийцы отдали приказ доставлять им еду и новый приказ, согласно которому под страхом розог они должны были тщательно следить за всеми, кто покидает город.
  “ Ты видишь, ” сказал Петроний, “ что они, вне всякого сомнения, в Риме, и в таком случае мы их найдем. Но прикажи своим людям также караулить у ворот, а именно тем, кого послали за Лигией, поскольку они легко узнают ее.
  “Я отдал приказ отправить их в сельские тюрьмы, - сказал Виниций, - но я немедленно отменю приказ и отпущу их к воротам”.
  И, написав несколько слов на покрытой воском табличке, он вручил ее Петронию, который велел немедленно отправить ее в дом Виниция. Затем они прошли во внутренний портик и, сев на мраморную скамью, разговорились. Золотоволосые Юнис и Ирас подставили им под ноги бронзовые скамеечки для ног и налили вина в кубки из чудесных узкогорлых кувшинов из Волатерры и Цецины.
  “ Есть ли среди твоего народа кто-нибудь, кто знает этого гиганта лигийца? ” спросил Петроний.
  - Атакин и Гуло знали его, но Атакин пал вчера у носилок, а Гуло убил я.
  “ Мне жаль его, ” сказал Петроний. - Он нес на руках не только тебя, но и меня.
  “ Я намеревался освободить его, ” ответил Виниций, “ но не упоминай о нем. Поговорим о Лигии. Рим - это море...“
  Море - это как раз то место, где люди ловят жемчуг. Конечно, мы не найдем ее ни сегодня, ни завтра, но мы обязательно найдем. Ты только что обвинил меня в том, что я дал тебе этот метод; но метод был хорош сам по себе и стал плохим только тогда, когда превратился во зло. Ты слышал от самого Авла, что он намерен отправиться на Сицилию со всей своей семьей. В этом случае девушка была бы далеко от тебя.
  “Я последовал бы за ними, - сказал Виниций, - и в любом случае она была бы вне опасности; но теперь, если этот ребенок умрет, Поппея поверит и убедит Цезаря, что она умерла из-за Лигии”.
  “ Верно; меня это тоже встревожило. Но эта маленькая куколка может поправиться. Если она умрет, мы найдем какой-нибудь способ спастись.
  Тут Петроний немного поразмыслил и добавил: "Говорят, Поппея следует религии евреев и верит в злых духов. Цезарь суеверен.
  Если мы распространим слух о том, что Лигию унесли злые духи, этой новости поверят, тем более что ни цезарь, ни Авл Плавтий не перехватили ее; ее
  побег был действительно загадочным. Лигиец не смог бы совершить его в одиночку; у него должна была быть помощь. И где раб мог найти столько людей в течение одного дня?”
  “В Риме рабы помогают друг другу”.
  Иногда кто-то платит за это кровью. Верно, они поддерживают друг друга, но не одних против других. В этом случае было известно, что ответственность и наказание ляжут на твой народ. Если ты дашь своему народу представление о злых духах, они сразу же скажут, что видели это своими собственными глазами, потому что это оправдает их в твоих глазах. Спроси кого-нибудь из них для проверки, не видел ли он духов, уносящих Лигию по воздуху, и он тут же поклянется эгисом Зевса, что видел их.
  Виниций, который тоже был суеверен, посмотрел на Петрония с внезапным и сильным страхом.
  - Если у Урсуса не было людей, которые могли бы помочь ему, и он не мог справиться с ней в одиночку, то кто мог справиться с ней?
  Петроний расхохотался.
  “Видишь, ” сказал он, “ они поверят, потому что ты сам наполовину верующий.
  Таково наше общество, которое высмеивает богов. Они тоже поверят, но не будут искать ее. Тем временем мы упрячем ее куда-нибудь подальше от города, на какую-нибудь мою или твою виллу.
  - Но кто мог бы ей помочь?
  “ Ее единоверцы, ” ответил Петроний.
  “ Кто они? Какому божеству она поклоняется? Я должен знать это лучше тебя.
  “Почти каждая женщина в Риме чтит кого-то другого. Почти не подлежит сомнению, что Помпония воспитала ее в религии того божества, которому она сама поклоняется; какому именно она поклоняется, я не знаю. Одно можно сказать наверняка: ни один человек не видел, чтобы она делала подношение нашим богам ни в одном храме.
  Они обвинили ее даже в том, что она христианка; но это невозможно; местный суд снял с нее это обвинение. Они говорят, что христиане не только поклоняются ослиной голове, но и являются врагами рода человеческого и допускают самые гнусные преступления. Помпония не может быть христианкой, поскольку ее добродетель известна, а враг рода человеческого не мог бы обращаться с рабами так, как она”.
  “ Ни в одном доме с ними не обращаются так, как у Авла, ” перебил Виниций.
  “ Ах! Помпония упоминала мне какого-то бога, который, должно быть, был могущественным и милосердным. Куда она убрала всех остальных, это ее дело; достаточно того, что ее Логос не может быть очень могущественным, или, скорее, он должен быть очень слабым богом, поскольку у него было только две приверженки — Помпония и Лигия, —
  и Урсус в придачу. Должно быть, таких приверженцев больше, и они помогали Лигии.
  “Эта вера требует прощения”, - сказал Виниций. “У Акте я встретил Помпонию, которая сказала мне: "Да простит тебе Бог то зло, которое ты причинил"
  сделано с нами и Лигией”.
  “Очевидно, их Бог - это какой-то очень мягкий куратор. Ha! пусть он простит тебя и в знак прощения вернет тебе девушку”.
  “ Завтра я бы устроил ему гекатомбу! Мне не хочется ни есть, ни принимать ванну, ни спать. Я возьму потайной фонарь и поброжу по городу.
  Возможно, я найду ее переодетой. Я болен.
  Петроний посмотрел на него с сочувствием. На самом деле у него были синяки под глазами, зрачки лихорадочно блестели, небритая борода обозначала темную полосу на твердо очерченных челюстях, волосы были в беспорядке, и он действительно походил на больного человека. Ирас и золотоволосая Юника тоже смотрели на него с сочувствием, но он, казалось, не замечал их, и они с Петронием не обращали никакого внимания на рабынь, точно так же, как не заметили бы бегающих вокруг них собак.
  “ Лихорадка мучает тебя, ” сказал Петроний.
  - Так и есть.
  Тогда послушай меня. Я не знаю, что тебе прописал доктор, но я знаю, как я должен был поступить на твоем месте. Пока эта потерянная не найдена, я должен искать в другой то, что на данный момент ушло от меня вместе с ней. Я видел великолепные формы на твоей вилле. Не противоречь мне. Я знаю, что такое любовь; и я знаю, что, когда одна желанна, другая не может занять ее место. Но в красивой рабыне можно найти даже минутное отвлечение.”
  “ Мне это не нужно, ” сказал Виниций.
  Но Петроний, питавший к нему настоящую слабость и желавший смягчить его боль, начал размышлять, как бы ему это сделать.
  “Возможно, в тебе нет очарования новизны”, - сказал он через некоторое время (и тут он начал по очереди смотреть на Ирас и Юнис и, наконец, положил ладонь на бедро золотоволосой Юнис). “ Взгляните на эту грацию! для которой несколько дней назад Фонтей Капитон младший подарил трех замечательных мальчиков из Клазомены. Более красивой фигуры, чем у нее, не создавал даже сам Скопас. Я сам не могу сказать, почему до сих пор оставался к ней равнодушен, ведь мысли о Хризотемиде меня не останавливали. Что ж, я дарю ее тебе; возьми ее себе!”
  Когда золотоволосая Юника услышала это, она в одно мгновение побледнела и, испуганно глядя на Виниция, казалось, затаив дыхание, ждала его ответа.
  Но он вдруг вскочил и, сжимая виски руками, сказал быстро, как человек, измученный болезнью и ничего не желающий слушать:
  — "Нет, нет! Я не забочусь о ней! Я не забочусь о других! Благодарю тебя, но я не хочу ее. Я буду искать его по всему городу. Прикажи принести мне галльский плащ с капюшоном. Я бы отправился за Тибр — если бы мог увидеть хотя бы Урсуса.
  И он поспешил прочь. Петроний, видя, что он не может оставаться на одном месте, не пытался его задерживать. Принимая, однако, его отказ за временную неприязнь ко всем женщинам, кроме Лигии, и не желая, чтобы его собственное великодушие
  — напрасно ты так поступаешь, - сказал он, обращаясь к рабыне. - Юника, ты искупаешься и помажешься, потом оденешься, после этого пойдешь в дом Виниция.
  Но она упала перед ним на колени и, сложив ладони, умоляла его не уводить ее из дома. Она сказала, что не пойдет к Виницию. Она предпочла бы носить топливо для гипокаустума в его доме, чем быть главной служанкой в доме Виниция. Она не хотела, она не могла пойти; и она умоляла его сжалиться над ней. Пусть он прикажет пороть ее ежедневно, только не отсылать прочь.
  И, дрожа как осиновый лист от страха и возбуждения, она протянула к нему руки, а он слушал с изумлением. Раб, который осмелился просить об освобождении от выполнения приказа, который сказал: “Я не буду и не могу”,
  это было нечто настолько неслыханное в Риме, что Петроний сначала не поверил собственным ушам. Наконец он нахмурился. Он был слишком утонченным, чтобы быть жестоким. Его рабы, особенно в сфере удовольствий, были свободнее других при условии образцового исполнения своей службы и почитания воли своего хозяина, как воли бога. В случае, если они потерпят неудачу в этих двух отношениях, он мог не щадить наказания, которому, согласно общему обычаю, они подлежали. Поскольку, кроме этого, он не мог вынести ни сопротивления, ни чего—либо, что могло бы нарушить его спокойствие, он некоторое время смотрел на коленопреклоненную девушку, а затем сказал: "Позови Тиресия и возвращайся с ним”.
  Эвника встала, дрожа, со слезами на глазах, и вышла; через некоторое время она вернулась с начальником атрия Тиресием, критянином.
  - Ты возьмешь Юнику, - сказал Петроний, - и нанесешь ей двадцать пять ударов плетью, но так, чтобы не повредить ее коже.
  Сказав это, он прошел в библиотеку и, усевшись за стол из розового мрамора, начал работать над своим “Праздником Трималхиона”.
  Но бегство Лигии и болезнь малолетней Августы настолько расстроили его разум, что он не мог долго работать. Эта болезнь, прежде всего, была важна. Петронию пришло в голову, что, если бы цезарь поверил, что Лигия наложила чары на младенца, ответственность могла бы лечь и на него, поскольку девочку по его просьбе доставили во дворец. Но он мог рассчитывать на то, что при первой встрече с Цезарем ему удастся каким-то образом показать полную абсурдность такой идеи; он также немного рассчитывал на определенную слабость, которую питала к нему Поппея, — слабость, тщательно скрываемую, это правда, но не настолько тщательно, чтобы он не мог ее разгадать. Через некоторое время он пожал плечами в ответ на эти опасения и решил отправиться в триклиний, чтобы подкрепиться, а затем распорядиться, чтобы носилки снова доставили его во дворец, затем на Марсово поле, а затем в Хрисотемиду.
  Но по дороге в триклиний, у входа в коридор, предназначенный для слуг, он неожиданно увидел стройную фигуру Юники, стоявшей среди других рабынь у стены; и, забыв, что он не отдавал Тиресию никакого приказа, кроме порки, он снова наморщил лоб и огляделся в поисках атриенсис. Не заметив его среди слуг, он повернулся к Юнис.
  - Тебя уже били плетьми?
  Она вторично бросилась к его ногам, прижала край его тоги к губам и сказала: "О да, господи, я получила их! О, да, господи!” В ее голосе слышались, так сказать, радость и благодарность. Было ясно, что она рассматривала удары плетью как замену своего изгнания из дома и что теперь она может остаться там. Петрониус, который понимал это, удивился
  страстное сопротивление девушки; но он был слишком глубоко сведущ в человеческой природе, чтобы не знать, что только любовь может вызвать такое сопротивление.
  “Ты любишь кого-нибудь в этом доме?” - спросил он.
  Она подняла на него свои голубые, полные слез глаза и ответила таким тихим голосом, что ее едва можно было расслышать: "Да, господи”.
  И с этими глазами, с этими откинутыми назад золотистыми волосами, со страхом и надеждой на лице она была так прекрасна, она смотрела на него с такой мольбой, что Петроний, который как философ провозглашал могущество любви и который, как человек эстетической натуры, отдавал дань уважения всякой красоте, почувствовал к ней определенное сострадание.
  “ Кого из них ты любишь? ” спросил он, указывая головой на слуг.
  На этот вопрос ответа не было. Юнис склонила голову к его ногам и осталась неподвижной.
  Петроний посмотрел на рабов, среди которых были красивые и статные юноши. Он ничего не мог прочесть ни на одном лице; напротив, у всех были какие-то странные улыбки. Затем он некоторое время смотрел на Юнику, лежавшую у его ног, и молча направился в триклиний.
  Поев, он приказал отнести его во дворец, а затем к Хрисотемиде, с которой оставался до поздней ночи. Но когда он
  вернувшись, он приказал позвать Тиресия.
  “ Юнис подверглась порке? ” спросил он.
  “Она сделала это, господи. Однако Ты не позволил порезать кожу”.
  - Разве я не отдавал никаких других приказов, касающихся ее?
  “Нет, господин”, - с тревогой ответил атриенсис.
  “ Это хорошо. Кого из рабынь она любит?
  - Никто, господин.
  - Что ты о ней знаешь? - спросил я.
  Тиресий заговорил несколько неуверенным голосом:
  “ По ночам Юнис никогда не выходит из своей каморки, в которой живет со старой Акрисионой и Ифидой; после того как ты оденешься, она никогда не идет в ванные комнаты.
  Другие рабы высмеивают ее и называют Дианой.
  “Достаточно”, - сказал Петроний. “Мой родственник Виниций, которому я предложил ее сегодня, не принял ее; следовательно, она может остаться в доме. Ты свободен идти”.
  - Позволено ли мне еще поговорить об Юнис, господин?
  - Я приказал тебе сказать все, что ты знаешь.
  - Вся семья говорит о бегстве девушки, которая должна была жить в доме благородного Виниция. После твоего отъезда Юнис пришла ко мне и сказала, что знает человека, который может найти ее.
  “ Ах! Что он за человек?
  “Я не знаю, господин; но я подумал, что должен сообщить тебе об этом”.
  “ Это хорошо. Пусть этот человек подождет завтра в моем доме прибытия трибуна, которого ты попросишь от моего имени встретить меня здесь”.
  Атриенс поклонился и вышел. Но Петроний начал думать об Юнике.
  Сначала ему казалось очевидным, что молодой раб хотел, чтобы Виниций нашел Лигию только по той причине, что ее не вынудили бы покинуть его дом.
  Позже, однако, ему пришло в голову, что мужчина, которого Юнис подталкивала к себе, мог быть ее любовником, и эта мысль сразу показалась ему неприятной. Правда, существовал простой способ узнать правду, ибо достаточно было позвать Юнику; но час был поздний, Петроний чувствовал усталость после долгого визита к Хрисотемиде и торопился лечь спать. Но по дороге в каморку он вспомнил — неизвестно почему, — что в тот день заметил морщинки в уголках глаз Хризотемиды. Он думал также, что ее красота прославилась в Риме больше, чем она того заслуживала, и что Фонтей Капитон, предложивший ему за Юнику трех мальчиков из Клазомен, хотел купить ее слишком дешево.
   OceanofPDF.com
  Глава XIII
  На следующее утро Петроний едва закончил одеваться в унктории, когда пришел Виниций, вызванный Тиресием. Он знал, что от ворот не поступало никаких известий. Эта информация, вместо того чтобы утешить его как доказательство того, что Лигия все еще в Риме, еще больше угнетала его, поскольку он начал думать, что Урс, возможно, вывел ее из города сразу после ее захвата, а следовательно, до того, как рабы Петрония начали дежурить у ворот. Это правда, что осенью, когда дни становятся короче, ворота закрываются довольно рано; но верно также и то, что они открываются для выходящих, и число их довольно велико. Можно было также миновать стены другими путями, хорошо известными, например, рабам, желающим сбежать из города. Виниций разослал своих людей по всем дорогам, ведущим в провинции, к сторожам в небольших городах, сообщив о паре беглых рабов с подробным описанием Урсуса и Лигии и предложением награды за их поимку. Но было сомнительно, доберется ли эта погоня до беглецов; и даже если бы она добралась до них, сочли бы местные власти оправданным произвести арест по частной просьбе Виниция, без поддержки претора. Действительно, у нас не было времени заручиться такой поддержкой. Сам Виниций, переодетый рабом, весь предыдущий день искал Лигию по всем уголкам города, но не смог найти ни малейшего намека на ее присутствие. Он видел слуг Авла, это правда; но они, казалось, тоже что-то искали, и это укрепило его в мысли, что не Авл перехватил девушку и что старый военачальник не знал, что с ней случилось.
  Итак, когда Тиресий объявил ему, что есть человек, который возьмется разыскать Лигию, он со всех ног помчался в дом Петрония; и едва он закончил приветствовать своего дядю, как спросил об этом человеке.
  “ Мы увидим его немедленно, Юника его знает, ” сказал Петроний. - Она придет сию минуту, чтобы расправить складки моей тоги, и сообщит более подробную информацию о нем.
  “ О! та, которую ты хотел подарить мне вчера?
  “Та, которую ты отверг; за что я благодарен, ибо она лучшая вестибюлистка во всем городе”.
  На самом деле вестиплика вошла прежде, чем он закончил говорить, и, взяв тогу, лежавшую на стуле, инкрустированном жемчугом, она распахнула одеяние, чтобы набросить его на плечо Петрония. Ее лицо было ясным и спокойным, в глазах светилась радость.
  Петроний посмотрел на нее. Она показалась ему очень красивой. Через некоторое время, накрыв его тогой, она начала расправлять ее, время от времени наклоняясь, чтобы удлинить складки. Он заметил, что ее руки были изумительного бледно-розового цвета, а грудь и плечи отливали прозрачным блеском жемчуга или алебастра.
  - Юника, - сказал он, - приходил ли к Тиресию тот человек, о котором ты упоминала вчера?
  - Так и есть, господин.
  - Как его зовут? - спросил я.
  “Хилон Хилонидес”.
  - Кто он? - спросил я.
  “Врач, мудрец, прорицатель, который умеет читать судьбы людей и предсказывать будущее”.
  - Он предсказал тебе будущее?
  Юнис залилась румянцем, отчего порозовели ее уши и даже шея.
  - Да, господин.
  - Что он предсказал? - спросил я.
  “Что боль и счастье встретят меня”.
  “Вчера от рук Тиресия тебя постигла боль; значит, должно прийти и счастье”.
  “Это уже пришло, господи”.
  -Что? - спросиля
  “ Я остаюсь, ” сказала она шепотом.
  Петроний положил руку на ее золотистую головку.
  “ Сегодня ты хорошо расправила складки, и я доволен тобой, Юнис.
  От этого прикосновения ее глаза в одно мгновение затуманились от счастья, а грудь начала быстро вздыматься.
  Петроний и Виниций прошли в атрий, где их ждал Хилон Хилонид. Увидев их, он низко поклонился. Улыбка тронула губы Петрония при мысли о его вчерашнем подозрении, что этот человек мог быть любовником Юнис. Мужчина, стоявший перед ним, не мог быть ничьим любовником. В этой удивительной фигуре было что-то одновременно мерзкое и нелепое. Он был не стар; в его грязной бороде и вьющихся локонах кое-где проглядывала седина. У него был впалый живот и сутулые плечи, так что при первом взгляде он казался горбатым; над этим горбом возвышалась большая голова с лицом обезьяны, а также лисицы; взгляд был проницательным. Его желтоватый цвет лица был усеян прыщами, а полностью покрытый ими нос мог свидетельствовать о слишком большой любви к бутылке. Его запущенная одежда, состоявшая из темной туники из козьей шерсти и мантии из такого же материала с дырками, свидетельствовала о реальной или притворной бедности. При виде него Петронию на ум пришел гомеровский Терсит.
  Поэтому, ответив взмахом руки на его поклон, он сказал:
  Приветствую тебя, божественный Терсит! Как поживают шишки, которыми Одиссей наградил тебя в Трое, и что он сам делает на Елисейских полях?
  “Благородный господин, - ответил Хилон Хилонид, - Улисс, мудрейший из мертвых, шлет через меня приветствие Петронию, мудрейшему из живущих, и просьбу прикрыть мои шишки новой мантией”.
  “Клянусь Гекатой Трехформной! - воскликнул Петроний. - Ответ заслуживает новой мантии”.
  Но дальнейший разговор был прерван нетерпеливым Виницием, который прямо спросил: "Ты ясно понимаешь, что ты затеваешь?”
  “ Когда две семьи в двух роскошных особняках только и говорят, что об одном, и когда пол Рима повторяет эту новость, узнать это нетрудно, ” ответил Хилон. “ Позавчера ночью была схвачена девушка по имени Лигия, но в особенности Каллина, выросшая в доме Авла Плавтия. Твои рабы вели ее, о господин, из дворца цезаря в твою ”обитель", и я обязуюсь найти ее в городе или, если она покинула город — что маловероятно, — указать тебе, благородный трибун, куда она бежала и где пряталась".
  “Это хорошо”, - сказал Виниций, довольный точностью ответа. “Какими средствами ты располагаешь для этого?”
  Хилон хитро улыбнулся. “У тебя есть средства, господин; у меня только ум”.
  Петроний тоже улыбнулся, потому что был совершенно доволен своим гостем.
  “Этот человек может найти девушку”, - подумал он. Между тем Виниций нахмурил сросшиеся брови и сказал: "Негодяй, если ты обманешь меня ради выгоды, я прикажу побить тебя дубинками”.
  “Я философ, господин, а философ не может быть жадным до выгоды, особенно до такой, которую ты только что великодушно предложил”.
  “О, ты философ?” - спросил Петроний. “Юника сказала мне, что ты врач и прорицатель. Откуда ты знаешь Юнис?”
  - Она пришла ко мне за помощью, потому что моя слава достигла ее ушей.
  - Какой помощи она хотела?
  “Помоги в любви, Господи. Она хотела исцелиться от безответной любви”.
  - Ты вылечил ее? - спросил я.
  “Я сделал больше, господин. Я дал ей амулет, который обеспечивает взаимность. В Пафосе, на острове Кипр, находится храм, о господь, в котором сохранилась зона Венеры. Я дал ей две нити из этой зоны, заключенные в миндальную скорлупу.
  - И ты заставил ее хорошо заплатить за них?
  “Никто никогда не может заплатить достаточно за взаимность, и я, у которого нет двух пальцев на правой руке, собираю деньги, чтобы купить раба-переписчика, который будет записывать мои мысли и сохранять мою мудрость для человечества”.
  “К какой школе принадлежишь ты, божественный мудрец?”
  “Я Циник, господин, потому что ношу рваную мантию; я Стоик, потому что терпеливо переношу бедность; я Странник, потому что, не имея носилок, я хожу пешком из одной винной лавки в другую и по дороге учу тех, кто обещает заплатить за кувшин вина”.
  “А за кувшином ты стал ритором?”
  “Гераклит утверждает, что ”все текуче", и можешь ли ты отрицать, господин, что вино текучее?"
  “И он заявил, что огонь - это божество; следовательно, божественность краснеет у тебя в носу”.
  Но божественный Диоген из Аполлонии провозгласил, что воздух - суть вещей, и чем теплее воздух, тем совершеннее существа, которые он создает, а из самых теплых возникают души мудрецов. И поскольку осень холодная, истинный мудрец должен согревать свою душу вином; и разве ты помешаешь, о
  господи, кувшин даже того напитка, который производят в Капуе или Телезии, чтобы согревать все кости бренного человеческого тела?”
  “Хилон Хилонидис, где твое место рождения?”
  “ На Эвксинском Понте. Я родом из Месембрии.
  “О, Хилон, ты велик!”
  “И непризнанный”, - задумчиво произнес мудрец.
  Но Виниций снова проявил нетерпение. Ввиду блеснувшей перед ним надежды он хотел, чтобы Хилон немедленно приступил к своей работе; поэтому весь разговор казался ему просто напрасной потерей времени, и он злился на Петрония.
  “ Когда ты начнешь поиски? ” спросил он, поворачиваясь к греку.
  “ Я уже начал, ” ответил Хилон. “ И поскольку я здесь и отвечаю на твой любезный вопрос, я продолжаю поиски. Только будь уверен, почтенный трибун, и знай, что если ты потеряешь шнурок от своей сандалии, я найду его или тот, кто подобрал его на улице”.
  “ Ты служил в подобных службах? ” спросил Петроний.
  Грек поднял глаза. “Современные люди слишком низко ценят добродетель и мудрость, чтобы философ не был вынужден искать другие средства к существованию”.
  “Каковы твои намерения?”
  “Знать все и сообщать новости тем, кто в них нуждается”.
  - А кто за это платит?
  “Ах, господи, мне нужно купить переписчика. Иначе моя мудрость погибнет вместе со мной”.
  “Если ты еще не собрал достаточно денег, чтобы купить добротную мантию, твои заслуги не могут быть очень известными”.
  “Скромность мне мешает. Но помни, господи, что сегодня нет таких благодетелей, которых было много раньше и для которых осыпать службу золотом было так же приятно, как проглотить устрицу из Путеоли. Нет, мои услуги не малы, но и благодарность человечества невелика. Иногда, когда ценный раб сбегает, кто его найдет, если не единственный сын моего отца?
  Когда на стенах появятся надписи против божественной Поппеи, кто укажет на тех, кто их сочинил? Кто обнаружит на книжных прилавках стихи против Цезаря? Кто передаст то, что говорится в домах рыцарей и сенаторов? Кто отнесет письма, которые писцы не доверят рабам? Кто будет слушать новости у дверей цирюльников? Для кого не секрет винные лавки и пекарни? Кому доверяют рабы? Кто может видеть насквозь каждый дом, от атриума до сада? Кто знает каждую улицу, каждый переулок и укромное местечко? Кто знает, что говорят в банях, в Цирке, на рынках, в школах фехтования, у работорговцев
  в ангарах, да еще и на аренах?
  “ Клянусь богами! довольно, благородный мудрец! ” воскликнул Петроний. “ Мы тонем в твоих заслугах, твоей добродетели, твоей мудрости и твоем красноречии. Хватит! Мы хотели знать, кто ты, и мы знаем!”
  Но Виниций был рад, ибо думал, что этот человек, подобно гончей, однажды пущенной по следу, не остановится, пока не обнаружит тайник.
  “Ну, - сказал он, - тебе нужны указания?”
  - Мне нужны руки.
  “ Какого рода? ” удивленно спросил Виниций.
  Грек протянул одну руку; другой он сделал жест, будто пересчитывает деньги.
  “Таковы времена, господин”, - сказал он со вздохом.
  - Значит, ты будешь ослом, - спросил Петроний, - чтобы завоевать крепость с мешками золота?
  - Я всего лишь бедный философ, - смиренно ответил Хилон. - у вас есть золото.
  Виниций бросил ему кошелек, который грек поймал в воздухе, хотя на его правой руке не хватало двух пальцев.
  Тогда он поднял голову и сказал: “Я знаю больше, чем ты думаешь. Я пришел не с пустыми руками. Я знаю, что Авл не перехватывал девушку, потому что я разговаривал с его рабами. Я знаю, что ее нет на Палатине, потому что все заняты младенцем Августой; и, возможно, я даже догадываюсь, почему
  вы предпочитаете искать девушку с моей помощью, а не с помощью городской стражи и солдат Цезаря. Я знаю, что ее побег был совершен слугой, рабом, прибывшим из той же страны, что и она. Он не мог найти помощи среди рабов, потому что все рабы стоят вместе и не стали бы действовать против твоих рабов. Только единоверец мог бы помочь ему”.
  “ Ты слышишь, Виниций? ” вмешался Петроний. - Разве я не сказал тебе то же самое, слово в слово?
  “Это большая честь для меня”, - сказал Хилон. “ Эта девушка, господин, ” продолжал он, снова поворачиваясь к Виницию, - без сомнения, поклоняется тому же божеству, что и самая добродетельная из римских дам, настоящая матрона Помпония. Я также слышал, что Помпонию судили в ее собственном доме за поклонение какому-то иностранному богу, но я не смог узнать от ее рабов, что это за бог и как называются его почитатели. Если бы я мог научиться этому, я бы пошел к ним, стал самым преданным среди них и завоевал их доверие.
  Но ты, господин, проведший, как мне тоже известно, несколько дней в доме благородного Авла, не можешь ли ты сообщить мне кое-что об этом?”
  “ Я не могу, ” сказал Виниций.
  “Вы долго спрашивали меня о разных вещах, благородные лорды, и я ответил на вопросы; позвольте мне теперь задать один. Разве ты не видел, почтенный трибун, какую-нибудь статуэтку, какое-нибудь подношение, какой-нибудь знак, какой-нибудь амулет на Помпонии или твоей божественной Лигии? Разве ты не видел, как они обменивались знаками, понятными им одним?”
  “ Знаки? Подождите! Да, я однажды видел, как Лигия нарисовала рыбу на песке.
  “ Рыба? А-а! О-о-о! Она сделала это один раз или несколько?
  - Только один раз.
  “ А ты уверен, господин, что она нарисовала рыбу? О-о?
  “ Да, ” ответил Виниций с пробудившимся любопытством. - Ты догадываешься, что это значит?
  “Неужели я угадываю?” - воскликнул Хилон. И, поклонившись в знак прощания, добавил:
  “Пусть удача осыплет вас обоих поровну всеми дарами, достойные лорды!”
  “Прикажи принести тебе мантию”, - сказал ему Петроний на прощание.
  “ Улисс благодарит тебя за Терсита, ” сказал грек и, поклонившись во второй раз, вышел.
  “ Что ты скажешь об этом благородном мудреце? ” спросил Петроний.
  - То, что он найдет Лигию, - с восторгом ответил Виниций. - Но я скажу также, что если бы существовало королевство негодяев, он мог бы стать его королем.
  “ Совершенно верно. Я поближе познакомлюсь с этим стоиком; тем временем я должен распорядиться благоухать атриум.
  Но Хилон Хилонидис, закутываясь в свою новую мантию, подбросил на ладони, под ее складками, кошелек, полученный от Виниция, и восхитился как его тяжестью, так и звоном. Медленно шагая и оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что из дома на него не смотрят, он миновал портик Ливии и, дойдя до угла Скалы Вирбиус, повернул к Субуре.
  “Я должен пойти в Спорус, - сказал он себе, - и налить немного вина Фортуне. Наконец-то я нашел то, что так долго искал. Он молод, вспыльчив, щедр, как кипрские рудники, и готов отдать половину своего состояния за лигийскую коноплянку. Именно такого мужчину я искала все это долгое время. Однако с ним нужно быть настороже, ибо морщины на его лбу не предвещают ничего хорошего. Ах! сегодня волчата правят миром! Я бы меньше опасался Петрония. О боги! но профессия сводника в настоящее время оплачивается лучше, чем добродетель. Ах! она нарисовала на песке рыбу!
  Если я знаю, что это значит, пусть я подавлюсь кусочком козьего сыра! Но я узнаю. Рыбы живут под водой, а искать под водой сложнее, чем на суше, следовательно, он заплатит мне отдельно за эту рыбу.
  Еще один такой кошелек, и я мог бы выбросить кошелек нищего и купить себе раба. Но что бы ты сказал, Хилон, если бы я посоветовал тебе купить не мужчину, а рабыню? Я знаю тебя; я знаю, что ты согласился бы. Если бы она была красива, как, например, Юнис, ты сам бы молодел рядом с ней и в то же время получал бы от нее хороший и верный доход. Я продал этой бедняжке Юнике две нитки от моей старой мантии. Она скучная; но если бы Петроний отдал ее мне, я бы взял ее. Да, да, Хилон Хилонидис, ты потерял отца и мать, ты сирота; поэтому купи, чтобы утешить себя, хотя бы рабыню. Она действительно должна где-то жить, поэтому Виниций наймет ей жилище, в котором ты тоже сможешь найти приют; она должна одеваться, следовательно, Виниций заплатит за платье; и должна есть, следовательно, он будет содержать ее. Och! какая тяжелая жизнь! Где
  настали ли времена, когда за обол мужчина мог купить столько свинины и бобов, сколько мог удержать обеими руками, или кусок козьих внутренностей длиной с руку двенадцатилетнего мальчика, весь в крови? Но вот этот негодяй Спорус! В винной лавке будет легче чему-нибудь научиться”.
  Разговаривая таким образом, он зашел в винную лавку и заказал кувшин “темного”
  для себя. Заметив скептический взгляд лавочника, он достал из кошелька золотую монету и, положив ее на стол, сказал: "Спор, я трудился сегодня с Сенекой с рассвета до полудня, и это то, что мой друг подарил мне на прощание”.
  При этом зрелище пухлые глазки Спора округлились еще больше, и вскоре вино оказалось перед Хилоном. Смочив в нем пальцы, он нарисовал на столе рыбу и спросил: "Знаешь, что это значит?”
  “ Рыба? Ну, рыба, да, это рыба.
  “Ты скучен, хотя и добавляешь в вино столько воды, что мог бы найти в ней рыбу. Это символ, который на языке философов означает ‘улыбка фортуны’. Если бы ты угадал это, ты тоже мог бы разбогатеть. Чти философию, говорю тебе, или я сменю свою винную лавку - поступок, к которому Петроний, мой личный друг, давно подталкивал меня”.
   OceanofPDF.com
  Глава XIV
  В течение нескольких дней после интервью Чило нигде не показывался. Виниций, узнав от Акте, что Лигия любит его, во сто крат сильнее захотел найти ее и сам пустился на поиски.
  Он не хотел, да и не мог обратиться за помощью к цезарю, который был в большом страхе из-за болезни малолетней Августы.
  Жертвоприношения в храмах не помогали, как не помогали ни молитвы и подношения, ни искусство врачей, ни все средства колдовства, к которым они в конце концов обратились. Через неделю ребенок умер. Траур охватил двор и Рим.
  Цезарь, который при рождении младенца был вне себя от радости, теперь обезумел от отчаяния и, запершись в своих покоях, два дня отказывался от пищи; и хотя дворец был полон сенаторов и августианов, которые спешили выразить свою скорбь и сочувствие, он отказал в аудиенции каждому. Сенат собрался на чрезвычайное заседание, на котором мертвое дитя было объявлено божественным. Было решено воздвигнуть для нее храм и назначить специального священника для ее служения. В других храмах были принесены новые жертвы в честь умершей; ее статуи были отлиты из драгоценных металлов; и ее похороны были одной огромной торжественностью, во время которой люди удивлялись безудержным проявлениям горя, которые проявлял цезарь; они плакали вместе с ним, протягивали руки за подарками и, прежде всего, забавлялись несравненным зрелищем.
  Эта смерть встревожила Петрония. В Риме все знали, что Поппея приписала это колдовству. Врачи, которым таким образом удалось объяснить тщетность своих усилий, поддержали ее; жрецы, чьи жертвы оказались бессильными, сделали то же самое, как и колдуны, которые дрожали за свою жизнь, а также за народ. Теперь Петроний был рад, что Лигия бежала; ибо он не желал зла Авлу и Помпонии и желал добра себе и Виницию; поэтому, когда кипарис, установленный перед Палатином в знак траура, был убран, он отправился на прием, назначенный для сенаторов и августианов, чтобы узнать, насколько Нерон прислушивался к сообщениям о заклинаниях, и нейтрализовать последствия, которые могли последовать из-за его веры.
  Зная Нерона, он также думал, что, хотя тот и не верил в чары, он притворится верующим, чтобы преувеличить свои собственные страдания и, наконец, отомстить кому-нибудь, чтобы избежать подозрений в том, что боги начали наказывать его за преступления. Петроний не думал, что цезарь мог по-настоящему и глубоко любить даже свое собственное дитя; хотя он страстно любил ее, однако был уверен, что преувеличит свои страдания. Он не ошибся. Нерон с каменным лицом и неподвижными глазами выслушивал утешения, предлагаемые рыцарями и сенаторами. Было очевидно, что, даже если он страдал, он думал об этом: какое впечатление произведут его страдания на других? Он изображал из себя Ниобу и демонстрировал родительскую скорбь, как это сделал бы актер на сцене. Даже тогда у него не было сил терпеть в своей безмолвной и как бы окаменевшей скорби, ибо временами он делал жест, как бы осыпая голову земной пылью, и временами глубоко стонал; но, увидев Петрония, он вскочил и воскликнул трагическим голосом, так что все присутствующие могли его услышать: "Эй! И ты виновен в ее смерти! По твоему совету злой дух проник в эти стены, злой дух, который одним взглядом высосал жизнь из ее груди! Горе мне!
  Если бы мои глаза не видели света Гелиоса! Горе мне! Eheu!
  eheu!”
  И, еще больше повысив голос, он перешел в крик отчаяния; но Петроний решил в этот момент поставить все на один бросок костей; поэтому, протянув руку, он схватил шелковый платок, который Нерон всегда носил на шее, и, приложив его ко рту Императора, торжественно произнес: "Господи, Рим и весь мир оцепенели от боли; но прибереги свой голос для нас!”
  Присутствующие были поражены; на мгновение изумился и сам Нерон.
  Один Петроний был невозмутим; он слишком хорошо знал, что делает. Кроме того, он вспомнил, что Терпнос и Диодор получили прямой приказ затыкать цезарю рот всякий раз, когда он слишком повышал голос и подвергал его опасности.
  “О цезарь! - продолжал он с той же серьезностью и печалью. - Мы понесли неизмеримую утрату; пусть даже это сокровище утешения останется нам!”
  Лицо Неро задрожало, и через некоторое время из его глаз брызнули слезы. Внезапно он положил руки на плечи Петрония и, уронив голову ему на грудь, начал повторять сквозь рыдания:
  “Ты один из всех подумал об этом, ты один, о Петроний! ты один!”
  Тигеллин пожелтел от зависти, но Петроний продолжал:
  “Отправляйся в Антиум! там она пришла в мир, там радость излилась на тебя, там утешение придет к тебе. Позволь морскому воздуху освежить твое божественное горло; позволь
  твоя грудь дышит соленой влагой. Мы, твои преданные, будем следовать за тобой повсюду; и когда мы утолим твою боль дружбой, ты утешишь нас песней.
  - Верно! - печально ответил Нерон. - Я напишу гимн в ее честь и сочиним к нему музыку.
  “И тогда ты найдешь теплое солнце в Байе”.
  “А потом — забвение в Греции”.
  “На родине поэзии и песни”.
  И его каменное, мрачное состояние духа постепенно прошло, как проходят облака, закрывающие солнце; и тогда начался разговор, который, хотя и был полон грусти, все же был полон планов на будущее, — касался путешествия, художественных выставок и даже приемов, необходимых в связи с обещанным приездом Тиридата, царя Армении. Тигеллин, правда, попытался снова применить чары, но Петроний, уверенный теперь в победе, принял вызов напрямую.
  “Тигеллин, - сказал он, - неужели ты думаешь, что чары могут повредить богам?”
  “Сам цезарь упомянул о них”, - ответил придворный.
  — Говорила боль, а не цезарь; но ты - каково твое мнение по этому поводу?
  “Боги слишком могущественны, чтобы поддаваться чарам”.
  - Значит, ты отрицаешь божественность цезаря и его семьи?
  “ Peractum est! ” пробормотал Эприй Марцелл, стоявший рядом, повторяя тот крик, который народ издавал всегда, когда гладиатор на арене получал такой удар, что другого ему не требовалось.
  Тигеллин подавлял свой гнев. Между ним и Петронием давно существовало соперничество, касавшееся Нерона. Тигеллин обладал тем превосходством, что Нерон вел себя в его присутствии с меньшими церемониями или, скорее, вообще без них; в то время как до сих пор Петроний побеждал Тигеллина при каждом столкновении остроумием и интеллектом.
  Так случилось и сейчас. Тигеллин промолчал и просто записал в своей памяти тех сенаторов и всадников, которые, когда Петроний удалился в глубину зала, сразу же окружили его, полагая, что после этого инцидента он наверняка станет первым фаворитом цезаря.
  Петроний, выйдя из дворца, направился к Виницию и описал свою встречу с цезарем и Тигеллином.
  - Я отвел опасность не только от Авла Плавтия, Помпонии и от нас, - сказал он, - но даже от Лигии, которую они не станут искать, даже ради
  по той причине, что я убедил Бронзовобородую обезьяну отправиться в Анций, а оттуда в Неаполь или Байи, и он отправится. Я знаю, что он еще не отважился появиться в театре публично; я давно знал, что он намерен сделать это в Неаполе. Более того, он мечтает о Греции, где он хочет петь во всех самых известных городах, а затем триумфально въехать в Рим со всеми коронами, которые носят "Грекули"
  мы одарим его. За это время мы сможем беспрепятственно найти Лигию и спрятать ее в безопасности. Но разве наш благородный философ еще не был здесь?
  “Твой благородный философ - обманщик. Нет, он не показал себя и не покажет себя снова!”
  “ Но я лучше понимаю если не его честность, то его остроумие. Однажды он пустил кровь из твоего кошелька и придет даже за этим, чтобы пустить ее во второй раз”.
  - Пусть он остерегается, как бы я не пролил его собственную кровь.
  “Не вытаскивай это; наберись терпения, пока не убедишься наверняка в его обмане. Не давай ему больше денег, но пообещай щедрое вознаграждение, если он сообщит тебе определенную информацию. Не хочешь ли ты сам что-нибудь предпринять?”
  “ Двое моих вольноотпущенников, Нимфидий и Димас, ищут ее с шестьюдесятью людьми. Рабу, который найдет ее, обещана свобода. Кроме того, я разослал специальных людей по всем дорогам, ведущим из Рима, чтобы они справлялись в каждой гостинице о лигийце и девушке. Я сам курсирую по городу днем и ночью, рассчитывая на случайную встречу.
  - Когда у тебя будут какие-нибудь новости, дай мне знать, ибо я должен отправиться в Антиум.
  - Я так и сделаю.
  И если ты проснешься однажды утром и скажешь: ‘Не стоит мучиться из-за одной девушки и брать на себя столько хлопот из-за нее", - приезжай в Антиум. Там не будет недостатка ни в женщинах, ни в развлечениях.
  Виниций зашагал быстрыми шагами. Петроний некоторое время смотрел на него и наконец сказал: "Скажи мне искренне, не как сумасшедший, который вбивает себе что—то в голову и возбуждает себя, но как здравомыслящий человек, который отвечает другу: ты по-прежнему беспокоишься об этой Лигии?”
  Виниций на мгновение остановился и посмотрел на Петрония так, словно не видел его раньше; затем снова зашагал. Было очевидно, что он сдерживает вспышку гнева. Наконец, от чувства беспомощности, печали, гнева и непреодолимой тоски на его глазах навернулись две слезы, которые подействовали на Петрония сильнее самых красноречивых слов.
  Затем, немного поразмыслив, он сказал: "Не Атлас несет мир на своих плечах, а женщина; и иногда она играет с ним, как с мячиком”.
  “ Верно, ” сказал Виниций.
  И они начали прощаться друг с другом. Но в этот момент раб объявил, что Хилон Хилонидис ожидает в прихожей, и попросил допустить его к господину.
  Виниций приказал немедленно впустить его, и Петроний сказал:
  —"Ha! разве я тебе не говорил? Клянусь Геркулесом! сохраняй спокойствие, иначе он будет командовать тобой, а не ты им”.
  “Приветствие и честь благородному трибуну армии и тебе, господин”,
  - сказал Хилон, входя. “Пусть ваше счастье будет равно вашей славе, и пусть ваша слава распространится по миру от Геркулесовых столбов до границ Аршакиды”.
  “Приветствую тебя, о законодатель добродетели и мудрости”, - ответил Петроний.
  Но Виниций спросил с притворным спокойствием: “Что ты принес?”
  “В первый раз, когда я пришел, я принес тебе надежду, о господь; в настоящее время я приношу уверенность в том, что девушка будет найдена”.
  - Это значит, что ты еще не нашел ее?
  “Да, господи; но я нашел, что означает тот знак, который она сделала. Я знаю, кто те люди, которые спасли ее, и я знаю Бога, среди почитателей которого ее искать”.
  Виниций хотел вскочить со стула, на котором сидел, но Петроний положил руку ему на плечо и, повернувшись к Хилону, сказал:
  — "Говори дальше!”
  “Ты совершенно уверен, господин, что она нарисовала рыбу на песке?”
  “ Да, ” вырвалось у Виниция.
  “ Значит, она христианка, и христиане увезли ее. Последовала минута молчания.
  “ Послушай, Хилон, ” сказал Петроний. “ Мой родственник назначил тебе значительную сумму денег за то, что ты найдешь девушку, но не менее значительное количество розг, если ты обманешь его. В первом случае ты купишь не одного, а трех писцов; во втором - философии всех семи мудрецов с добавлением твоей собственной будет недостаточно, чтобы достать тебе мазь”.
  “ Эта девушка - христианка, господин! ” воскликнул грек.
  “Остановись, Хилон. Ты не скучный человек. Мы знаем, что Юния и Кальвия Криспинилла обвинили Помпонию Грецину в исповедании христианского суеверия; но мы также знаем, что местный суд оправдал ее. Не хотел бы ты поднять это снова? Хочешь ли ты убедить нас, что Помпония, а вместе с ней и Лигия, могли принадлежать к врагам рода человеческого, к отравителям колодцев и фонтанов, к поклонникам ослиной головы, к людям, которые убивают младенцев и предаются гнусному распутству? Подумай, Хилон, не отскочит ли тот тезис, который ты нам объявляешь, антитезисом от твоей собственной спины.
  Хилон развел руками в знак того, что это не его вина, а затем сказал:
  — "Господи, произнеси по-гречески следующее предложение: Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель”. [Иисус Христос, Теу Уиос, Сотер.]
  “Ну, я это произнес. Что из этого следует?”
  “Теперь возьмите первые буквы каждого из этих слов и сложите их в одно слово”.
  “ Рыба! ” изумленно воскликнул Петроний. [Ихтус, греческое слово, обозначающее
  “рыба".]
  “Вот почему рыба стала лозунгом христиан”,
  - гордо ответил Хилон.
  Последовала минута молчания. Но в выводах грека было что-то настолько поразительное, что двое друзей не смогли удержаться от изумления.
  “ Виниций, ты не ошибаешься? ” спросил Петроний. - Лигия действительно нарисовала для тебя рыбу?
  “ Клянусь всеми адскими богами, можно сойти с ума! ” взволнованно воскликнул молодой человек. “Если бы она нарисовала для меня птицу, я бы сказал птицу”.
  “ Следовательно, она христианка, ” повторил Хилон.
  “Это означает, ” сказал Петроний, “ что Помпония и Лигия отравляют колодцы, убивают детей, пойманных на улице, и предаются распущенности! Безумие! Ты, Виниций, был у них в доме некоторое время, я был там совсем недолго; но я достаточно знаю Помпонию и Авла, я достаточно знаю даже Лигию, чтобы сказать: чудовищно и глупо! Если рыба - символ христиан, что действительно трудно отрицать, и если эти женщины - христианки, то, клянусь Прозерпиной! очевидно, христиане не такие, какими мы их считаем”.
  “Ты говоришь как Сократ, господин”, - ответил Хилон. “Кто когда-либо экзаменовал христианина? Кто изучал их религию? Когда я три года назад ехал из Неаполя сюда, в Рим (о, почему я не остался в Неаполе!), ко мне присоединился человек по имени Главк, о котором люди говорили, что он христианин; но, несмотря на это, я убедил себя, что он хороший и добродетельный человек”.
  - Разве не от этого добродетельного человека ты узнал теперь, что означает рыба?
  “К несчастью, господин, по дороге, на постоялом дворе, кто-то вонзил нож в этого почтенного старика, а его жену и ребенка увели работорговцы. Защищая их, я потерял эти два пальца; поскольку, как говорят, среди христиан нет недостатка в чудесах, я надеюсь, что пальцы на моей руке снова отрастут”.
  “ Как это? Ты стал христианином?
  “Со вчерашнего дня, господи, со вчерашнего дня! Рыба сделала меня христианином. Но посмотри, какая в этом сила. В течение нескольких дней я буду самым ревностным из ревностных, чтобы они могли посвятить меня во все свои секреты; и когда они посвятят меня в свои секреты, я узнаю, где прячется девушка. Возможно, тогда мое христианство принесет мне больше пользы, чем моя философия. Я также поклялся Меркурию, что, если он поможет мне найти девушку, я принесу ему в жертву двух телок одинакового размера и окраса и позолочу их рога”.
  “Значит, твое вчерашнее христианство и твоя давняя философия позволяют тебе верить в Меркурия?”
  “Я всегда верю в то, во что мне нужно верить; такова моя философия, которая должна понравиться Меркьюри. К сожалению (вы знаете, достойные лорды, какой это подозрительный бог), он не доверяет обещаниям даже безупречных философов и предпочитает телок заранее; между тем затраты на это огромны. Не каждый человек — Сенека, и я не могу позволить себе такую жертву; однако, если благородный Виниций пожелает пожертвовать что-нибудь в счет той суммы, которую он обещал...
  “ Только не обол, Хилон! ” воскликнул Петроний. - Только не обол. Щедрость Виниция превзойдет все твои ожидания, но только тогда, когда Лигия будет найдена, то есть когда ты укажешь нам, где она прячется. Меркурий должен доверить тебе двух телок, хотя я не удивлен, что он не желает этого делать; в этом я признаю его проницательность ”.
  Послушайте меня, достойные лорды. Открытие, которое я сделал, велико; ибо, хотя я еще не нашел девушку, я нашел путь, которым я должен искать ее. Вы рассылали вольноотпущенников и рабов по всему городу и в глубь страны; дал ли вам кто-нибудь ключ к разгадке? Нет! Я один дал его.
  Я скажу тебе больше. Среди ваших рабов могут быть христиане, о которых вы ничего не знаете, ибо это суеверие распространилось повсюду; и они, вместо того чтобы помочь, предадут вас. Жаль, что они видят меня здесь; поэтому ты, благородный Петроний, прикажи Юнике замолчать; и ты тоже, благородный Виниций, распространи слух, что я продаю тебе мазь, которая гарантирует победу в Цирке лошадям, натертым ею. Я один буду искать ее и в одиночку найду беглецов; и вы доверяете мне и знаете, что все, что я получу вперед, будет для меня просто поощрением, ибо я всегда буду надеяться на большее и буду чувствовать большую уверенность в том, что обещанная награда не подведет меня. Ах, это правда! Как философ, я презираю деньги, хотя ни Сенека, ни даже Музоний, ни Корнут не презирают их, хотя они не потеряли пальцев в чьей-либо защите и сами способны писать и оставить свои имена потомкам. Но, помимо рабыни, которую я намерен купить, и помимо Меркурия, которому я обещал телок, — а вы знаете, как дорог стал скот в наши времена, — сами поиски сопряжены с большими затратами. Только выслушай меня терпеливо. Что ж, последние несколько дней мои ноги изранены от постоянной ходьбы. Я ходил в винные лавки, чтобы поговорить с людьми, в пекарни, мясные лавки, к торговцам оливковым маслом и рыбакам. Я обегал все улицы и переулки; я был в убежищах беглых рабов; я проиграл деньги, почти сотню эйсов, играя в мора; я был в прачечных, в сушильных сараях, на дешевых кухнях; я видел погонщиков мулов и резчиков по дереву; я видел людей, которые лечат болезни мочевого пузыря и вырывают зубы; я разговаривал с торговцами сушеным инжиром; я был на кладбищах; и знаете ли вы почему? Вот почему: чтобы повсюду изображать рыбу, смотрите людям в глаза и слушайте, что они скажут об этом знаке. Долгое время я ничего не мог узнать, пока, наконец, не увидел старого раба у фонтана. Он черпал воду ведром и плакал. Подойдя к нему, я спросил причину его слез. Когда мы сели на ступеньки фонтана, он ответил, что всю свою жизнь собирал сестерций за сестерцием,
  чтобы выкупить своего любимого сына; но его хозяин, некий Панса, когда ему передали деньги, взял их, но оставил сына в рабстве. ‘И вот я плачу, ’ сказал старик, ‘ ибо, хотя я повторяю: Да свершится воля Божья, я, бедный грешник, не в силах сдержать слез’. Затем, словно получив предупреждение, я смочил палец в воде и вытащил для него рыбу. На это он ответил: ‘Я тоже надеюсь на Христа’. Тогда я спросил его: ‘Признался ли ты мне этим знамением?’ ‘Признался, ‘ сказал он, - и да пребудет с тобой мир’. Тогда я начал выпытывать у него, и честный старик рассказал мне все. Его хозяин, этот Панса, сам вольноотпущенник великого Пансы; и он привозит камни по Тибру в Рим, где рабы и наемные работники выгружают их из лодок и несут к зданиям в ночное время, чтобы не затруднять движение по улицам днем. Среди этих людей работает много христиан, а также его сын; поскольку работа была не по силам его сыну, он пожелал выкупить его. Но Панса предпочел оставить и деньги, и раба. Рассказывая мне это, он снова начал плакать; и я смешала свои слезы с его слезами — слезы наворачивались на меня легко из-за моего доброго сердца и боли в ногах, которую я испытывала от чрезмерной ходьбы. Я также начал сокрушаться о том, что, поскольку я приехал из Неаполя всего несколько дней назад, я не знал никого из братства и не знал, где они собираются для молитвы. Он удивился, что неаполитанские христиане не передали мне писем к своим братьям в Риме; но я объяснил ему, что письма были украдены у меня по дороге. Затем он сказал мне прийти ночью к реке, и он познакомит меня с братьями, которые проведут меня в молитвенные дома и к старейшинам, управляющим христианской общиной. Когда я услышал это, я был так рад, что дал ему сумму, необходимую для выкупа его сына, в надежде, что благородный Виниций вернет ее мне в двойном размере”.
  “ Хилон, ” прервал его Петроний, “ в твоем повествовании ложь проступает на поверхности истины, как масло на воде. Ты принес важную информацию; я этого не отрицаю. Я даже утверждаю, что сделан великий шаг
  к поиску Лигии; но не прикрывай свои вести ложью. Как зовут того старика, от которого ты узнал, что христиане узнают друг друга по знаку рыбы?”
  “Euricius. Бедный, несчастный старик! Он напомнил мне Главка, которого я защищал от убийц, и главным образом этим он тронул меня”.
  “Я верю, что ты нашел его и сможешь воспользоваться этим знакомством; но ты не дал ему денег. Ты не дал ему ни слова; ты понимаешь меня? Ты ничего не дал”.
  Но я помог ему поднять ведро и говорил о его сыне с величайшим сочувствием. Да, господи, что может укрыться перед проницательностью Петрония?
  Ну, я не давал ему денег, вернее, я дал их ему, но только по духу, по намерению, которого, будь он настоящим философом, ему было бы достаточно. Я дал это ему, потому что видел, что такой поступок был необходим и полезен; ибо подумай, Господи, как этот поступок сразу завоевал для меня всех христиан, какой доступ к ним он открыл и какое доверие он пробудил в них”.
  - Верно, - сказал Петроний, - и исполнить это было твоим долгом.
  “Именно по этой причине я пришел, чтобы получить средства для этого”.
  Петроний повернулся к Виницию: "Прикажи отсчитать ему пять тысяч сестерциев, но по духу, по намерению”.
  “Я дам тебе молодого человека, ” сказал Виниций, “ который возьмет необходимую сумму; ты скажешь Эврицию, что юноша - твой раб, и отсчитаешь старику в присутствии юноши эти деньги. Поскольку ты принес важные вести, ты получишь столько же для себя. Приходи за юношей и деньгами сегодня вечером”.
  “Ты настоящий цезарь!” - сказал Хилон. “Позволь мне, господи, посвятить тебе свою работу; но позволь также, что этим вечером я пришел только за деньгами, поскольку Эвриций сказал мне, что все лодки уже разгружены, а новые придут из Остии только через несколько дней. Мир вам! Так христиане прощаются друг с другом. Я куплю себе рабыню,—
  то есть я хотел сказать рабом. Рыбу ловят на наживку, а христиан - на рыбу. Факс вобискум! пакс! пакс! пакс!”
   OceanofPDF.com
  Глава XV
  ПЕТРОНИЙ ВИНИЦИЮ:
  “Я посылаю тебе из Анция через верного раба это письмо, на которое, хотя твоя рука больше привыкла к мечу и дротику, чем к перу, я думаю, что ты ответишь через того же гонца без ненужной задержки. Я оставил тебя на верном пути, полного надежд; поэтому я верю, что ты либо удовлетворил свои приятные желания в объятиях Лигии, либо удовлетворишь их до того, как настоящий зимний ветер с вершин Соракте подует на Кампанию. О, мой Виниций! пусть твоей наставницей будет золотая богиня Кипра; будь же ты, со своей стороны, наставником лигийской Авроры, которая убегает от солнца любви. И всегда помни, что мрамор, хотя и самый драгоценный, сам по себе ничего не представляет и приобретает реальную ценность только тогда, когда рука скульптора превращает его в шедевр. Будь и ты таким скульптором, carissime! Любить недостаточно; нужно знать, как любить; нужно знать, как учить любви. Хотя плебеи тоже и даже животные испытывают удовольствие, настоящий мужчина отличается от них особенно тем, что он каким-то образом превращает любовь в благородное искусство и, любуясь им, осознает всю его божественную ценность, делает его присутствующим в своем разуме, таким образом удовлетворяя не только свое тело, но и свою душу. Не раз, когда я думаю здесь о пустоте, неопределенности, унынии жизни, мне приходит в голову, что, возможно, ты выбрал лучшее и что не двор цезаря, а война и любовь - единственные цели, ради которых стоит родиться и жить.
  “Ты был удачлив на войне, будь удачлив и в любви; и если тебе интересно, что делают люди при дворе цезаря, я буду время от времени сообщать тебе об этом. Мы живем здесь, в Анции, и лелеем наш небесный глас; мы продолжаем лелеять ту же ненависть к Риму и подумываем о том, чтобы перебраться на зиму в Байи, чтобы появиться на людях в Неаполе, жители которого, будучи греками, оценят нас лучше, чем тот волчий выводок на берегах Тибра. Люди будут спешить туда из Байи, Помпей, Путеол, Кумы и Стабии; недостатка не будет ни в аплодисментах, ни в коронах, и это будет поощрением для предполагаемой экспедиции в Ахею.
  “ Но память о юной Августе? Да! мы все еще оплакиваем ее. Мы поем гимны нашего собственного сочинения, настолько замечательные, что сирены прятались от зависти в самых глубоких пещерах Амфитриты. Но дельфины прислушались бы к нам, если бы им не мешал шум моря. Наше страдание еще не утихло; поэтому мы покажем его миру во всех формах, которые может использовать скульптура, и внимательно понаблюдаем, красивы ли мы в наших страданиях и признают ли люди эту красоту. О, моя дорогая! мы умрем шутами и комедиантами!
  “ Здесь все августианы, мужчины и женщины, не считая десяти тысяч слуг и пятисот ослиц, в чьем молоке купается Поппея. Временами даже здесь весело. Кальвия Криспинилла стареет. Говорят, что она упросила Поппею разрешить ей принять ванну сразу после себя. Лукан дал Нигидии пощечину, потому что подозревал ее в связях с гладиатором. Спорус проиграл свою жену в кости Сенециону. Торкватус Силан предложил мне за Юнис четырех гнедых лошадей, которые в этом году, вне всякого сомнения, выиграют приз. Я бы не согласился! Также благодаря тебе за то, что
  ты не брал ее. Что касается Торквата Силана, то бедняга даже не подозревает, что он уже больше тень, чем человек. Его смерть предрешена.
  И знаете, в чем его преступление? Он правнук обожествленного Августа. Ему нет спасения. Таков наш мир.
  “Как тебе известно, мы ожидали здесь Тиридата; тем временем Вологез написал оскорбительное письмо. Поскольку он завоевал Армению, он просит, чтобы она была оставлена ему для Тиридата; если нет, он ни в коем случае не уступит ее. Чистая комедия! Итак, мы решились на войну. Корбулон получит такую же власть, какую Помпей Магнус получил в войне с пиратами.
  Однако был момент, когда Нерон заколебался. Похоже, он боится славы, которую завоюет Корбулон в случае победы. Была даже мысль предложить главнокомандование нашему Авлу. Этому воспротивилась Поппея, для которой, очевидно, добродетель Помпонии - как соль в глазу.
  “Ватиний описал нам замечательный бой гладиаторов, который должен состояться в Беневенте. Посмотрите, до чего доросли сапожники в наше время, несмотря на поговорку ‘Ne sutor ultra crepidam’! Вителий - потомок сапожника, но Ватиний - сын сапожника! Возможно, он сам нарисовал нить! Актер Алитурус вчера великолепно изобразил Эдипа. Я спросил его, между прочим, как еврея, были ли христиане и евреи одним и тем же. Он ответил, что у евреев вечная религия, но что христиане - это новая секта, недавно возникшая в Иудее; что во времена Тиберия евреи распяли некоего человека, число приверженцев которого увеличивается с каждым днем, и что христиане считают его Богом. Похоже, они отказываются признавать других богов, особенно наших. Я не могу понять, какой вред принесло бы им признание этих богов.
  “ Теперь Тигеллин проявляет ко мне открытую враждебность. Пока что он не равен мне; но он превосходит меня в том, что больше заботится о жизни и в то же время является
  еще больший негодяй, что приближает его к Агенобарбу. Эти двое рано или поздно поймут друг друга, и тогда настанет мой черед. Я не знаю, когда это наступит; но я знаю одно: при нынешнем положении вещей это должно наступить; следовательно, пусть проходит время. А пока мы должны развлекаться. Жизнь сама по себе была бы не так уж плоха, если бы не Бронзобородый. Благодаря ему человек временами испытывает отвращение к самому себе. Неверно рассматривать борьбу за его благосклонность как своего рода соперничество в цирке, — как своего рода игру, как борьбу, победа в которой льстит тщеславию. Правда, я часто объясняю это себе таким образом; но все же иногда мне кажется, что я похож на Хилона и ни в чем не лучше его. Когда он перестанет быть нужен тебе, пришли его ко мне. Мне понравилась его назидательная беседа. Приветствуй от меня твою божественную христианку, или, скорее, попроси ее от моего имени не быть для тебя рыбой.
  Сообщи мне о своем здоровье, сообщи мне о своей любви, умей любить, научи любить и прощай”.
  ВИНИЦИЙ ПЕТРОНИЮ:
  “Лигия еще не найдена! Если бы не надежда, что я скоро найду ее, ты бы не получил ответа, ибо, когда человеку противна жизнь, у него нет желания писать письма. Я хотел узнать, не обманывает ли меня Хилон; и ночью, когда он пришел за деньгами для Эвриция, я накинул военную мантию и незаметно последовал за ним и рабом, которого я послал с ним. Когда они добрались до места, я наблюдал издали, спрятавшись за колонной портика, и убедил себя, что Эвриций не был выдуман. Внизу несколько десятков человек выгружали камни с просторной баржи и складывали их на берегу. Я видел, как Хилон подошел к ним и заговорил с каким-то стариком, который через некоторое время упал к его ногам. Другие окружили их с криками восхищения. На моих глазах мальчик отдал кошелек Эврицию, который, схватив его, начал молиться с поднятыми руками, в то время как рядом с ним на коленях стоял какой-то второй человек,
  очевидно, его сын. Хилон сказал что-то, чего я не расслышал, и благословил двоих, стоявших на коленях, а также других, делая в воздухе знаки в виде креста, которые они, по-видимому, чтут, поскольку все преклонили колени. Мною овладело желание пойти к ним и пообещать три таких кошелька тому, кто доставит мне Лигию; но я побоялся испортить работу Хилона и, поколебавшись мгновение, отправился домой.
  Это случилось по меньшей мере через двенадцать дней после твоего отъезда. С тех пор Хилон несколько раз был у меня. Он говорит, что приобрел большое значение среди христиан; что если он до сих пор не нашел Лигию, то это потому, что христиан в Риме неисчислимо много, поэтому не все знакомы с каждым человеком в своей общине и не могут знать всего, что в ней делается. Они тоже осторожны и в целом сдержанны.
  Однако он заверяет, что, когда он достигнет старейшин, называемых пресвитерами, он узнает все секреты. Он уже познакомился со многими из них и начал расспрашивать о них, хотя и осторожно, чтобы не вызвать подозрений поспешностью и не усложнить работу еще больше. Хотя ждать трудно, хотя терпение на исходе, я чувствую, что он прав, и я жду.
  Он также узнал, что у них есть места для молитвенных собраний, часто за городом, в пустующих домах и даже в песчаных карьерах. Там они поклоняются Христу, поют гимны и устраивают праздники. Таких мест много. Хилон предполагает, что Лигия намеренно ходит к другим людям, чем Помпония, чтобы последняя в случае судебного разбирательства или допроса могла смело поклясться, что она ничего не знала о месте, где скрывалась Лигия. Возможно, пресвитеры посоветовали соблюдать осторожность. Когда Хилон откроет эти места, я отправлюсь с ним; и если боги позволят мне увидеть Лигию, клянусь тебе Юпитером, что на этот раз она не ускользнет из моих рук.
  Я постоянно думаю об этих местах молитвы. Хилон не хочет, чтобы я шел с ним; он боится. Но я не могу оставаться дома. Я бы узнал ее сразу, даже переодетую или под вуалью. Они собираются ночью, но я бы узнал ее даже ночью. Я бы узнал ее голос и движения где угодно. Я пойду сам, переодевшись, и буду смотреть на каждого человека, который входит или выходит. Я всегда думаю о ней и узнаю ее.
  Хилон должен прийти завтра, и мы отправимся. Я возьму оружие. Несколько моих рабов, отправленных в провинции, вернулись с пустыми руками. Но теперь я уверен, что она в городе, возможно, даже недалеко. Я сам посетил много домов под предлогом их аренды. Со мной ей будет в сто раз лучше; там, где она, живут целые легионы бедняков. Кроме того, я ничего не пожалею ради нее. Ты пишешь, что я сделал правильный выбор. Я выбрал страдание и печаль. Сначала мы пойдем в те дома, которые находятся в городе, затем за ворота. Надежда ищет что-то каждое утро, иначе жизнь была бы невозможна. Ты говоришь, что нужно уметь любить. Я знал, как говорить о любви с Лигией. Но теперь я только тоскую; я ничего не делаю, только жду Хилона. Жизнь в моем собственном доме для меня невыносима. Прощайте!”
   OceanofPDF.com
  Глава XVI
  НО Хилон некоторое время не появлялся, и Виниций в конце концов не знал, что и думать о его отсутствии. Тщетно он повторял себе, что поиски, если они приведут к определенному и успешному результату, должны быть постепенными. Его кровь и импульсивная натура восстали против голоса суда. Ничего не делать, ждать, сидеть, скрестив руки на груди, было ему настолько противно, что он никак не мог с этим примириться. Рыскать по городским переулкам в темном одеянии раба только из-за того, что это бесполезно, казалось ему всего лишь маской его собственной неэффективности и не могло принести никакого удовлетворения. Его вольноотпущенники, люди опытные, которым он приказал вести самостоятельные поиски, оказались в сто раз менее опытными, чем Хилон. Тем временем в нем, помимо любви к Лигии, проснулось упрямство игрока, настроенного на победу. Виниций всегда был человеком такого склада. С самой ранней юности он добивался того, чего желал, со страстностью человека, который не понимает неудач или необходимости уступать в чем-то. На какое-то время военная дисциплина ограничила его своеволие, но также она привила ему убежденность в том, что каждый его приказ подчиненным должен быть выполнен; его длительное пребывание на Востоке, среди податливых и приученных к рабскому повиновению людей, утвердило в нем веру в то, что для его “я хочу” не существует границ. В настоящее время его тщеславие тоже было болезненно уязвлено. Кроме того, в сопротивлении Лигии и в самом ее бегстве, которое было для него непонятным, была своего рода загадка. Пытаясь разгадать эту загадку, он страшно ломал голову. Он чувствовал, что Акт сказала правду и что Лигия не была равнодушна. Но если это было правдой, почему она предпочла скитания и страдания его любви, его
  нежность и проживание в его великолепном особняке? На этот вопрос он не нашел ответа и пришел лишь к некоему смутному пониманию, что между ним и Лигией, между их идеями, между миром, который принадлежал ему и Петронию, и миром Лигии и Помпонии, существовала какая-то разница, какое-то непонимание, глубокое, как пропасть, которую ничто не могло заполнить или выровнять. Тогда ему показалось, что он должен потерять Лигию; и при этой мысли он потерял остатки равновесия, которые Петроний хотел сохранить в нем. Были моменты, когда он не знал, любит ли он Лигию или ненавидит ее; он понимал только, что должен найти ее, и он предпочел бы, чтобы земля поглотила ее, чем чтобы он не увидел ее и не овладел ею. Силой воображения он временами видел ее так ясно, как будто она была у него перед глазами. Он вспоминал каждое слово, которое говорил ей; каждое слово, которое слышал от нее.
  Он почувствовал ее рядом; почувствовал ее на своей груди, в своих объятиях; и тогда желание охватило его, как пламя. Он любил ее и звал к себе.
  И когда он подумал, что его любят, что она может с готовностью сделать все, чего он от нее пожелает, его охватила острая и бесконечная печаль, и какая-то глубокая нежность затопила его сердце, подобно могучей волне. Но были и моменты, когда он бледнел от ярости и наслаждался мыслями об унижении и пытках, которым он подвергнет Лигию, когда найдет ее. Он хотел не только обладать ею, но и быть растоптанной рабыней. В то же время он чувствовал, что если бы ему оставили выбор: быть ее рабом или больше не видеть ее в жизни, он предпочел бы быть ее рабом. Бывали дни, когда он думал о следах, которые оставит плеть на ее розовом теле, и в то же время ему хотелось поцеловать эти следы. Ему также пришло в голову, что он был бы счастлив, если бы мог убить ее.
  В этих пытках, терзаниях, неопределенности и страданиях он потерял здоровье и даже красоту. Он стал жестоким и непонятным мастером. Его рабы и
  даже его вольноотпущенники приближались к нему с трепетом; и когда на них обрушились беспричинные наказания — наказания столь же безжалостные, сколь и незаслуженные, — они начали втайне ненавидеть его; в то время как он, чувствуя это и свою собственную изоляцию, мстил им еще больше. Он сдерживался только с Хилоном, опасаясь, как бы тот не прекратил свои поиски; грек, заметив это, начал брать его под контроль и становился все более и более требовательным. Сначала он уверял Виниция при каждом посещении, что дело будет продвигаться легко и быстро; теперь он начал обнаруживать трудности и, не переставая, правда, гарантировать несомненный успех поисков, не скрывал того факта, что они должны продолжаться еще довольно долго.
  Наконец он пришел после долгих дней ожидания с таким мрачным лицом, что молодой человек побледнел при виде него и, вскочив, едва нашел в себе силы спросить: "Разве она не среди христиан?” “Так и есть, господин”, - ответил Хилон.
  “ но я нашел Главка среди них. - О чем ты говоришь и кто такой Главк? “Ты, кажется, забыл, господин, о том старике, с которым я путешествовал из Неаполя в Рим и защищая которого, я потерял эти два пальца — потеря, которая мешает мне писать. Грабители, увезшие его жену и ребенка, закололи его ножом. Я оставил его умирать на постоялом дворе в Минтурне и долго оплакивал его. Увы! Я убедил себя, что он все еще жив и принадлежит к римской христианской общине”.
  Виниций, который не мог понять, о чем идет речь, понял только, что Главк становится помехой на пути к обнаружению Лигии; поэтому он подавил нарастающий гнев и сказал: "Если ты защитил его, он должен быть благодарен и помочь тебе”.
  “ Ах! достойный трибун, даже боги не всегда бывают благодарны, а как же быть с людьми? Верно, он должен быть благодарен. Но, к несчастью, он старый
  человек со слабым умом, помраченным возрастом и разочарованиями; по этой причине он не только не благодарен, но, как я узнал от его единоверцев, обвиняет меня в сговоре с разбойниками и говорит, что я причина его несчастий. Это награда за мои пальцы!”
  “ Негодяй! Я уверен, что все было так, как он говорит, ” ответил Виниций.
  “Тогда ты знаешь больше, чем он, господи, ибо он только догадывается, что это было так; что, однако, не помешало бы ему призвать христиан и жестоко отомстить мне. Он, несомненно, сделал бы это, и другие, с такой же уверенностью, помогли бы ему; но, к счастью, он не знает моего имени, и в молитвенном доме, где мы встретились, он не заметил меня. Я, однако, сразу узнал его и в первый момент захотел броситься ему на шею. Однако мудрость и привычка обдумывать каждый шаг, который я намереваюсь предпринять, удержали меня. Поэтому, выйдя из молитвенного дома, я спросил о нем, и те, кто знал его, заявили, что это был тот самый человек, которого предал его товарищ по пути из Неаполя. Иначе я бы не узнал, что он рассказывает такую историю”.
  “Какое мне до этого дело? Расскажи, что ты видел в доме молитвы”.
  “Это не касается тебя, господь, но это касается меня так же сильно, как моя жизнь.
  Поскольку я хочу, чтобы моя мудрость пережила меня, я скорее откажусь от награды, которую ты предложил, чем подвергну свою жизнь пустой наживе, без которой я, как истинный философ, смогу жить и искать божественную мудрость”.
  Но Виниций приблизился к нему со зловещим выражением лица и начал сдавленным голосом: "Кто сказал тебе, что смерть скорее постигнет тебя от рук Главка, чем от моих? Откуда ты знаешь, собака, что я не прикажу немедленно похоронить тебя в моем саду?”
  Хилон, который был трусом, посмотрел на Виниция и в мгновение ока понял, что еще одно неосторожное слово - и он погибнет безвозвратно.
  “Я буду искать ее, господин, и я найду ее!” - поспешно воскликнул он.
  Наступила тишина, во время которой было слышно учащенное дыхание Виниция и отдаленное пение рабов, работавших в саду.
  Только через некоторое время грек возобновил свою речь, когда заметил, что молодой патриций несколько успокоился.
  “Смерть прошла мимо меня, но я смотрел на нее со спокойствием Сократа. Нет, господин, я не сказал, что отказываюсь искать девушку; я просто хотел сказать тебе, что поиски ее теперь связаны для меня с большой опасностью. Когда-то ты сомневался, что на свете существует некий Эвриций, и хотя ты собственными глазами убедился, что сын моего отца сказал тебе правду, теперь у тебя возникли подозрения, что я выдумал Главка. Ах, если бы он был всего лишь выдумкой, чтобы я мог жить среди христиан в полной безопасности, как я жил некоторое время назад; я бы отдал за это бедную старую рабыню, которую я купил три дня назад, чтобы она заботилась о моем преклонном возрасте и искалеченном состоянии. Но Главк жив, господи;
  и если бы он увидел меня однажды, ты бы больше меня не увидел, и в таком случае кто нашел бы девушку?
  Тут он снова замолчал и начал вытирать слезы.
  “Но пока Главк жив, — продолжал он, - как я могу искать ее? - ведь я могу встретить его на любом шагу; и если я встречу его, я погибну, а вместе со мной прекратятся все мои поиски”.
  “К чему ты стремишься? Какая помощь нужна? Что ты хочешь предпринять?” - спросил Виниций.
  “Аристотель учит нас, господин, что меньшими вещами следует жертвовать ради большего, а царь Приам часто говорил, что старость - тяжкое бремя. Действительно, бремя старости и несчастий давит на Главка так долго и так тяжело, что смерть была бы для него благом. Ибо что такое смерть, согласно Сенеке, как не освобождение?”
  “ Валяй дурака с Петронием, не со мной! Скажи, чего ты хочешь.
  “Если добродетель - это глупость, то пусть боги позволят мне быть глупцом всю свою жизнь. Я желаю, господи, отставить Главка, ибо, пока он жив, моя жизнь и поиски находятся в постоянной опасности”.
  - Наймите людей, чтобы они забили его до смерти дубинками; я им заплачу.
  “Они ограбят тебя, господин, а потом воспользуются этой тайной. В Риме негодяев столько же, сколько песчинок на арене, но ты не поверишь, как они дороги, когда честному человеку приходится использовать их злодейство. Нет, достойный трибун! Но если стражи поймают убийц на месте преступления? Они, без сомнения, расскажут, кто их нанял, и тогда у тебя будут неприятности. Они не укажут на меня, потому что я не назову своего имени. Ты поступаешь дурно, не доверяя мне, ибо, отбросив в сторону мою проницательность, помни, что речь идет о двух других вещах: о моей жизни и о награде, которую ты мне пообещал”.
  “Сколько тебе нужно?”
  “Тысяча сестерциев за то, чтобы обратить внимание на то, что я должен найти честных негодяев, людей, которые, получив серьезные деньги, не заберут их бесследно. За хорошую работу должна быть хорошая плата! Можно было бы также кое-что добавить ради меня, чтобы вытереть слезы, которые я пролью из жалости к Главку. Я призываю богов в свидетели того, как я люблю его. Если я получу тысячу сестерциев сегодня, через два дня его душа будет в Аду; и тогда, если души сохранят память и дар мышления, он впервые узнает, как я любила его. Я найду людей сегодня же и скажу им, что за каждый день жизни Главка я буду удерживать по сто сестерциев. Кроме того, у меня есть определенная идея, которая кажется мне безошибочной.
  Виниций еще раз пообещал ему желаемую сумму, запретив ему снова упоминать о Главке; но спросил, какие еще новости он принес, где он был все это время, что видел и что обнаружил. Но Хилон мало что смог рассказать. Он побывал еще в двух молитвенных домах,
  — внимательно наблюдал за каждым человеком, особенно за женщинами, — но увидел
  никого, кто был бы похож на Лигия: христиане, однако, смотрели на него как на члена своей собственной секты, и, поскольку он искупил сына Евриция, они почитали его как человека, следующего по стопам “Христа”. От них он узнал также, что их великий законодатель, некий Павел из Тарса, находится в Риме, заключенный в тюрьму по обвинению, предпочитаемому евреями, и с этим человеком он решил познакомиться. Но больше всего его радовало то, что верховный священник всей секты, который был учеником Христа и которому Христос доверил управление всем христианским миром, мог прибыть в Рим в любой момент. Очевидно, все христиане желали увидеть его и услышать его учение. За этим последует несколько важных собраний, на которых он, Хилон, будет присутствовать; и более того, поскольку в толпе легко спрятаться, он будет брать Виниция с собой на эти собрания. Тогда они наверняка нашли бы Лигию. Если бы Главк был когда-то отстранен, это не было бы связано даже с большой опасностью. Что касается мести, христиане тоже отомстили бы, но в целом они были мирными людьми.
  Здесь Хилон с некоторым удивлением начал рассказывать, что он никогда не видел, чтобы они предавались разврату, чтобы они отравляли колодцы или фонтаны, чтобы они были врагами рода человеческого, поклонялись ослу или ели мясо детей. Нет, он не видел ничего подобного. Конечно, он нашел бы среди них даже людей, которые за деньги спрятали бы Главка; но их религия, насколько он знал, не побуждала к преступлениям — напротив, она предписывала прощать обиды.
  Виниций вспомнил, что Помпония сказала ему у Акте, и в целом с удовольствием прислушался к словам Хилона. Хотя его чувство к Лигии временами принимало вид ненависти, он почувствовал облегчение, когда услышал, что религия, которую исповедовали она и Помпония, не была ни преступной, ни отталкивающей. Но в нем поднялось какое-то неопределенное чувство, что именно это благоговение перед Христом, неизвестным и таинственным, создало
  разница между ним и Лигией; поэтому он сразу же начал бояться этой религии и ненавидеть ее.
   OceanofPDF.com
  Глава XVII
  ДЛЯ Хилона было действительно важно оставить в стороне Главка, который, хотя и был преклонных лет, отнюдь не был дряхлым. В том, что Хилон рассказал Виницию, была значительная доля правды. Он когда-то знал Главка, он предал его, продал разбойникам, лишил семьи, имущества и предал убийству. Но он легко переносил воспоминания об этих событиях, потому что бросил умирающего человека не на постоялом дворе, а в поле близ Минтурны. Единственное, чего он не предвидел, - что Главк излечится от своих ран и приедет в Рим. Поэтому, когда он увидел его в молитвенном доме, он действительно пришел в ужас и в первый момент хотел прекратить поиски Лигии. Но, с другой стороны, Виниций пугал его еще больше. Он понимал, что должен выбирать между страхом перед Главком и преследованием и местью могущественного патриция, на помощь которому, без сомнения, придет другой, еще более могущественный, Петроний. Ввиду этого Хилон перестал колебаться. Он считал, что лучше иметь мелких врагов, чем крупных, и, хотя его трусливая натура несколько трепетала перед кровавыми методами, он видел необходимость убить Главка с помощью других рук.
  В настоящее время единственным вопросом, занимавшим его, был выбор людей, и к этому он обращался с той мыслью, о которой упомянул Виницию.
  Чаще всего проводя ночи в винных лавках и ночуя в них среди людей без крыши над головой, без веры и чести, он легко находил людей, способных взяться за любое дело, и еще легче других, которые, если они что-нибудь разнюхают
  деньги при нем, начнут, но когда они получат серьезные деньги, будут вымогать всю сумму, угрожая передать его в руки правосудия.
  Кроме того, с некоторых пор Хилон испытывал отвращение к наготе, к этим отвратительным и ужасным фигурам, скрывающимся около подозрительных домов в Субуре или за Тибром. Измеряя все своей собственной мерой и не имея достаточного представления о христианах или их религии, он рассудил, что и среди них он мог бы найти подходящие инструменты. Поскольку они казались более надежными, чем другие, он решил обратиться к ним и представить дело таким образом, чтобы они взялись за него не только ради денег, но и из преданности делу.
  Ввиду этого он отправился вечером к Эврицию, которого знал как преданного всей душой своей персоне и который, он был уверен, сделает все, что в его силах, чтобы помочь ему. Будучи от природы осторожным, Хилон даже не мечтал раскрыть свои истинные намерения, которые, более того, явно противоречили бы вере старика в его благочестие и добродетель. Он хотел найти людей, готовых на все, и говорить с ними об этом деле только так, чтобы они, не заботясь о себе, хранили его как вечную тайну.
  Старик Эвриций после выкупа своего сына нанял одну из тех маленьких лавочек, которых было так много возле Большого цирка, в которых зрителям, приходящим в Цирк, продавались оливки, бобы, пресная паста и вода, подслащенная медом. Хилон застал его дома приводящим в порядок свою лавку; и когда он поприветствовал его во имя Христа, тот начал рассказывать о деле, которое привело его сюда. Поскольку он оказал им услугу, он полагал, что они отплатят ему благодарностью. Ему нужны были два или три сильных и отважных человека, чтобы отразить опасность, угрожавшую не только ему, но и всем христианам. Он был беден, это правда, так как отдал Еврицию
  почти все, чем он владел; и все же он заплатил бы таким людям за их услуги, если бы они доверяли ему и верно выполняли то, что он приказывал.
  Эвриций и его сын Кварт слушали его как своего благодетеля чуть ли не на коленях. Оба заявили, что сами готовы сделать все, о чем он их попросит, веря, что такой святой человек не может просить о поступках, несовместимых с учением Христа.
  Хилон заверил их, что это правда, и, подняв глаза к небу, сделал вид, что молится; на самом деле он думал, не лучше ли было бы принять их предложение, которое могло бы сэкономить ему тысячу сестерциев. Но после минутного раздумья он отверг это предложение. Эвриций был стариком, возможно, не столько отягощенным годами, сколько ослабленным заботами и болезнями. Кварту было шестнадцать лет. Хилону нужны были ловкие и, прежде всего, крепкие мужчины. Что касается тысячи сестерциев, то он полагал, что — благодаря придуманному им плану — он сможет в любом случае сэкономить большую ее часть.
  Некоторое время они настаивали, но когда он решительно отказался, уступили.
  “ Я знаю пекаря Демаса, - сказал Кварт, - на мельницах которого работают рабы и наемные рабочие. Один из этих наемников настолько силен, что занял бы место не двоих, а четверых. Я сам видел, как он поднимал с земли камни, которые не смогли бы сдвинуть с места четыре человека”.
  “Если это богобоязненный человек, который может пожертвовать собой ради братства, познакомь меня с ним”, - сказал Хилон.
  “ Он христианин, господин, ” ответил Кварт. “ Почти все, кто работает на Димаса, христиане. У него есть как ночные, так и дневные рабочие; этот человек - из ночных рабочих. Если бы мы пошли сейчас на мельницу, мы застали бы их за ужином, и ты мог бы поговорить с ними свободно. Демас живет недалеко от Торгового центра.
  Хилон охотно согласился. Торговый центр находился у подножия Авентина, следовательно, недалеко от Большого цирка. Можно было, не огибая холм, пройти вдоль реки через Портик Эмилия, что значительно сократило бы дорогу.
  “ Я стар, ” сказал Хилон, когда они вошли под Колоннаду. “ временами у меня стирается память. Да, хотя наш Христос был предан одним из своих учеников, имени предателя я в данный момент вспомнить не могу...”
  “Иуда, господи, который повесился”, - ответил Кварт, немного удивляясь в душе, как можно было забыть это имя.
  “ О да, Иуда! Благодарю тебя, - сказал Хилон.
  И некоторое время они шли молча. Когда они подошли к Торговому центру, который был закрыт, они миновали его и, обойдя склад, из которого населению раздавали зерно, повернули налево, к домам, которые тянулись вдоль Виа Остиенсис, вплоть до горы Тестацеус и Форума Писториум. Там они остановились перед деревянным зданием, изнутри которого доносился шум жерновов. Кварт вошел; но Хилон, который не любил показываться на глаза большому количеству людей, и
  пребывал в постоянном страхе, что какая-то судьба может свести его с Главком, и оставался снаружи.
  “Мне любопытен этот Геркулес, который служит на мельнице”, - сказал он себе, глядя на ярко сияющую луну. “Если он негодяй и мудрый человек, он будет мне чего-то стоить; если добродетельный христианин и скучный, он будет делать то, что я хочу, без денег”.
  Дальнейшие размышления были прерваны возвращением Кварта, который вышел из здания со вторым мужчиной, одетым только в тунику под названием “экзомис”,
  покрой был сделан таким образом, чтобы обнажались правая рука и правая грудь. Такая одежда, поскольку она оставляла полную свободу движений, использовалась в основном чернорабочими. Хилон, увидев приближающегося человека, удовлетворенно вздохнул, потому что никогда в жизни не видел такой руки и такой груди.
  “Вот, господин, - сказал Кварт, - брат, которого ты хотел увидеть”.
  “Да пребудет с тобою мир Христов!” - ответил Хилон. “Скажи этому брату, Кварт, заслуживаю ли я веры и упования, а затем возвращайся во имя Бога; ибо нет необходимости оставлять твоего седовласого отца в одиночестве”.
  “Это святой человек, - сказал Кварт, - который отдал все свое имущество, чтобы выкупить меня из рабства, меня, неизвестного ему человека. Пусть наш Господь Спаситель уготовит ему за это небесную награду!”
  Гигант-чернорабочий, услышав это, наклонился и поцеловал Хилону руку.
  “ Как тебя зовут, брат? ” спросил грек.
  - При святом крещении, отец, мне дали имя Урбан.
  -Урбан, брат мой, есть ли у тебя время поговорить со мной откровенно?
  - Наша работа начинается в полночь, и только сейчас они готовят нам ужин.
  “ Тогда у нас достаточно времени. Пойдем к реке; там ты услышишь мои слова.
  Они пошли и сели на набережной в тишине, нарушаемой только отдаленным стуком жерновов и плеском текущей реки. Хилон посмотрел в лицо рабочего, которое, несмотря на несколько суровое и печальное выражение, какое обычно было на лицах варваров, живущих в Риме, показалось ему добрым и честным.
  “Это добродушный, скучный человек, который убьет Главка ни за что”,
  - подумал Хилон.
  “Урбан, - спросил он тогда, - любишь ли ты Христа?”
  “Я люблю его всей душой”, - сказал рабочий.
  “А твои братья и сестры и те, кто учил тебя истине и вере во Христа?”
  - Я тоже люблю их, отец.
  “Тогда да пребудет с тобой мир!”
  “И с тобой, отец!”
  Снова воцарилась тишина, только вдалеке грохотали жернова, и река плескалась под ногами двух мужчин.
  Хилон пристально посмотрел в ясный лунный свет и медленным, сдержанным голосом начал рассказывать о смерти Христа. Казалось, он говорил не с Урбаном, а как будто вспоминал про себя ту смерть или какую-то тайну, которую он доверял сонному городу. В этом тоже было что-то трогательное и впечатляющее. Работник плакал; и когда Хилон начал стонать и жаловаться, что в момент страстей Спасителя некому было защитить его, если не от распятия, то хотя бы от оскорблений евреев и солдат, гигантские кулаки варвара начали сжиматься от жалости и подавляемой ярости. Смерть только тронула его; но при мысли о том, что этот сброд поносит Агнца, пригвожденного ко кресту, простая душа в нем возмутилась, и дикое желание мести овладело человеком.
  “ Урбан, ты знаешь, кем был Иуда? ” внезапно спросил Хилон.
  “Я знаю, я знаю! — но он повесился!” - воскликнул рабочий.
  И в его голосе слышалась какая-то печаль из-за того, что предатель сам назначил себе наказание и что Иуда не мог попасть к нему в руки.
  - Но если бы он не повесился, - продолжал Хилон, - и если бы какой-нибудь христианин встретил его на суше или на море, разве долгом этого христианина не было бы отомстить за мучения, кровь и смерть Спасителя?
  - Есть ли здесь кто-нибудь, кто не захотел бы отомстить, отец?
  Да пребудет мир с тобою, верный слуга Агнца! Верно, разрешено прощать зло, причиненное нам самим; но кто имеет право прощать зло, причиненное Богу? Но как змей порождает змея, как злоба порождает злобу, а измена порождает измену, так и от яда Иуды появился другой предатель; и как тот, который доставил евреям и римским солдатам Спасителя, так и этот человек, который живет среди нас, намерен отдать овец Христа волкам; и если никто не предвидит измену, если никто вовремя не сокрушит голову змея, гибель ждет всех нас, и вместе с нами погибнет честь Агнца”.
  Рабочий посмотрел на Хилона с огромной тревогой, словно не понимая того, что тот услышал. Но грек, прикрыв голову краем плаща, начал повторять голосом, доносившимся словно из-под земли:
  — "Горе вам, слуги истинного Бога! горе вам, христиане-мужчины и христианки-женщины!”
  И снова наступила тишина, снова были слышны только грохот жерновов, заунывная песня мельников и шум реки.
  “Отец, - спросил наконец рабочий, - что это за предатель?”
  Хилон опустил голову. “ Что за предатель? Сын Иуды, сын его яда, человек, который притворяется христианином и ходит в молитвенные дома только для того, чтобы пожаловаться на братство цезарю, заявляя, что они не признают Цезаря богом; что они отравляют фонтаны, убивают детей и хотят разрушить город, чтобы камня на камне не осталось от другого.
  Смотрите! через несколько дней преторианцам будет отдан приказ бросить стариков, женщин и детей в тюрьму и предать их смерти, точно так же, как они предали смерти рабов Педания Секундуса. Все это было сделано тем вторым Иудой. Но если никто не наказал первого Иуду, если никто не отомстил ему, если никто не защитил Христа в час мучений, то кто накажет этого, кто уничтожит змея прежде, чем Цезарь услышит его, кто уничтожит его, кто защитит от уничтожения наших братьев по вере Христовой?”
  Урбан, который до сих пор сидел на камне, внезапно встал и сказал: "Я так и сделаю, отец”.
  Хилон тоже поднялся; некоторое время он смотрел на лицо работника, освещенное сиянием луны, затем, протянув руку, медленно положил ее ему на голову.
  “Ступай к христианам, - сказал он торжественно, - ступай в молитвенные дома и спроси братьев о Главке; и когда они покажут тебе его, немедленно убей его во имя Христа!”
  “ О Главке? ” повторил рабочий, словно желая запечатлеть это имя в своей памяти.
  - Ты знаешь его? - спросил я.
  “ Нет, не знаю. В Риме тысячи христиан, и не все они знакомы друг с другом. Но завтра в Остриануме братья и сестры соберутся ночью до последней души, потому что пришел великий апостол Христа, который будет учить их, и братья укажут мне на Главка”.
  “ В Остриануме? ” спросил Хилон. “ Но это за городскими воротами! Братья и все сестры — ночью? За городскими воротами, в Остриануме?
  “ Да, отец; это наше кладбище, между Вией Салария и Номентаной.
  Разве тебе не известно, что там будет учить Великий Апостол?”
  “Я был в двух днях пути от дома, поэтому не получил его послания; и я не знаю, где находится Острианум, потому что я недавно приехал сюда из Коринфа, где я управляю христианской общиной. Но все так, как ты говоришь, —
  там ты найдешь Главка среди братьев и убьешь его по дороге домой в город. За это все твои грехи будут прощены. А теперь да пребудет с тобой мир...
  “Отец...”
  “Я слушаю тебя, слуга Агнца”.
  На лице рабочего отразилось недоумение. Незадолго до этого он убил человека, а может быть, и двоих, но учение Христа запрещает убивать. Он не убил их в собственную защиту, ибо даже то, что не разрешено. Он не убил их, Христос сохранить! для получения прибыли. Епископ сам дал ему братьев в помощь, но не позволил убивать; он убил непреднамеренно, потому что Бог наказал его слишком сурово. И теперь он отбывал тяжкое покаяние. Другие поют, когда мельчают жернова; но он, несчастный человек, думает о своем грехе, о своем оскорблении Агнца. Сколько он уже молился и плакал? Сколько раз он умолял Агнца? И он чувствует, что покаялся недостаточно!
  Но теперь он снова пообещал убить предателя — и хорошо сделал! Ему позволено прощать только преступления против самого себя; следовательно, завтра он убьет Главка даже на глазах у всех братьев и сестер в Остриануме. Но пусть Главк будет предварительно осужден старейшинами среди братьев, епископом или Апостолом. Убивать - не великое дело; убить предателя даже так же приятно, как убить медведя или волка. Но предположим, что Главк погибнет невинно? Как взять на свою совесть новое убийство, новый грех, новое оскорбление Агнца?
  “ У нас нет времени на разбирательство, сын мой, ” сказал Хилон. “ Предатель поспешит из Острианума прямиком к цезарю в Анций или спрячется в доме некоего патриция, которому он служит. Я дам тебе знак; если ты покажешь его после смерти Главка, епископ и Великий Апостол благословят твой поступок”.
  Сказав это, он достал мелкую монету и начал искать нож у себя на поясе; найдя его, он нацарапал острием на сестерции знак
  креста; эту монету он отдал рабочему.
  “Вот приговор Главка и знамение для тебя. Если ты покажешь это епископу после смерти Главка, он простит тебе убийство, которое ты совершил, сам того не желая”.
  Рабочий непроизвольно протянул руку за монетой, но, поскольку первое убийство было еще слишком свежо в его памяти, он испытал чувство ужаса.
  - Отец, - сказал он почти умоляющим тоном, - берешь ли ты этот поступок на свою совесть и слышал ли ты сам, как Главк предавал своих братьев?
  Хилон понял, что должен привести доказательства, назвать имена, иначе в сердце великана может закрадываться сомнение. Внезапно в его голове мелькнула счастливая мысль.
  “Послушай, Урбан, - сказал он, “ я живу в Коринфе, но приехал с острова Кос; и здесь, в Риме, я наставляю в религии Христа некую служанку по имени Юника. Она служит вестибюлем в доме друга Цезаря, некоего Петрония. В этом доме я услышал, что Главк решил предать всех христиан; и, кроме того, он пообещал другому осведомителю цезаря, Виницию, найти для него среди христиан некую девушку”.
  Здесь он остановился и с изумлением посмотрел на рабочего, глаза которого внезапно вспыхнули, как глаза дикого зверя, а лицо приняло выражение безумной ярости и угрозы.
  “ Что с тобой? ” спросил Хилон почти со страхом.
  - Ничего, отец; завтра я убью Главка.
  Грек молчал. Через некоторое время он взял рабочего за руку, повернул его так, чтобы лунный свет падал прямо ему в лицо, и внимательно осмотрел. Было очевидно, что он колебался духом, расспрашивать ли дальше и прояснить все с ясностью, или на это время остановиться на том, что он узнал или предположил.
  В конце концов, однако, его врожденная осторожность взяла верх. Он глубоко вздохнул раз и другой; затем, снова положив руку на голову рабочего, спросил выразительным и торжественным голосом: "Но при святом крещении тебе было дано имя Урбан?”
  - Так и было, отец.
  “Тогда да пребудет с тобой мир, Урбан!”
   OceanofPDF.com
  Глава XVIII
  ПЕТРОНИЙ ВИНИЦИЮ:
  “Твой случай плох, carissime. Ясно, что Венера взбудоражила твой разум, лишила тебя разума и памяти, а также способности думать о чем-либо еще, кроме любви. Прочти как-нибудь свой ответ на мое письмо, и ты увидишь, как безразличен твой разум ко всему, кроме Лигии; как исключительно он занят ею, как он всегда возвращается к ней и кружит над ней, как сокол над выбранной добычей. Клянусь Поллуксом! найди ее скорее, или то из тебя, что огонь не превратил в пепел, станет египетским сфинксом, который, влюбленный, как сказано, в бледную Исиду, стал глух и безразличен ко всему, ожидая только ночи, чтобы смотреть каменными глазами на любимого человека.
  “Беги вечером переодетый по городу, даже почитай христианские молитвенные дома в обществе своего философа. Все, что вселяет надежду и убивает время, достойно похвалы. Но ради моей дружбы сделай вот что: Урс, раб Лигии, скорее всего, человек необычайной силы; найми Кротона и отправляйся втроем; так будет безопаснее и мудрее. Христиане, поскольку Помпония и Лигия принадлежат к ним, конечно, не такие негодяи, как воображает большинство людей. Но когда речь идет об агнце из их стада, они не мелочатся, как показали, уведя Лигию. Когда ты увидишь Лигию
  я уверен, что ты не будешь сдерживаться и попытаешься тут же увезти ее. Но как ты и Хилонидес это сделаете? Кротон позаботится о себе сам, даже если десять таких, как Урс, защитят девушку. Хилон не разграбит тебя, но и на Кротоне не жалей денег. Из всех советов, которые я могу дать, этот - лучший.
  “Здесь они перестали говорить о младенце Августе или говорить, что она погибла от колдовства. Поппея еще иногда упоминает о ней, но мысли Цезаря заняты чем-то другим. Более того, если окажется правдой, что божественная Августа снова находится в измененном состоянии, память об этом ребенке будет стерта без следа. Мы уже несколько дней в Неаполе, или, скорее, в Байе. Если ты способен хоть на какую-то мысль, отголоски нашей жизни должны долететь до твоего слуха, ибо, несомненно, Рим не говорит ни о чем другом. Мы отправились прямо в Байе, где поначалу на нас обрушились воспоминания о матери и упреки совести.
  Но знаешь ли ты, куда уже отправился Агенобарб? К тому, что для него даже убийство матери - всего лишь тема для стихов и повод для шутовских трагических сцен.
  Раньше он испытывал настоящие упреки только в том, что был трусом; теперь, когда он убежден, что земля по-прежнему у него под ногами и что никакой бог не мстит, он симулирует их только для того, чтобы взволновать людей своей судьбой.
  Иногда он вскакивает ночью, заявляя, что за ним охотятся фурии; он будит нас, оглядывается по сторонам, принимает позу актера, играющего роль Ореста, и притом позу плохого актера; он декламирует греческие стихи и смотрит, восхищаемся ли мы им. Мы явно восхищаемся им; и вместо того, чтобы сказать ему: "Иди спать, шут!" мы тоже придаем себе трагический тон и защищаем великого художника от фурий. Клянусь Кастором! по крайней мере, до тебя должно было дойти известие о том, что он появился на публике в Неаполе. Они согнали из города и окрестных поселков всех греческих головорезов, которые наполнили арену таким мерзким запахом пота и
  чеснок, я благодарю богов за то, что вместо того, чтобы сидеть в первых рядах с Августианами, я был за кулисами с Агенобарбом. И поверишь ли, он действительно испугался! Он взял мою руку и приложил ее к своему сердцу, которое билось с усиленной пульсацией; дыхание его было прерывистым; и в тот момент, когда он должен был появиться, он побледнел как пергамент, а лоб его покрылся каплями пота. И все же он увидел, что в каждом ряду сидений сидели преторианцы, вооруженные дубинками, чтобы вызвать энтузиазм, если возникнет необходимость. Но в этом не было необходимости. Ни одно стадо обезьян из окрестностей Карфагена не могло выть так, как этот сброд. Говорю тебе, что на сцене запахло чесноком; но Нерон поклонился, прижал руку к сердцу, послал воздушные поцелуи и пролил слезы. Затем он ворвался к нам, ожидавшим за кулисами, как пьяный, крича: ‘Что значили триумфы Юлия по сравнению с этим моим триумфом?’ Но чернь все еще выла и аплодировала, зная, что она будет аплодировать себе милостями, подарками, банкетами, лотерейными билетами и новым выступлениям императорского шута. Я не удивляюсь, что они аплодировали, потому что такого зрелища никто не видел до того вечера. И каждую минуту он повторял: ‘Посмотрите, что такое греки! посмотри, что такое греки!’ С того вечера мне показалось, что его ненависть к Риму растет. Тем временем в Рим поспешили специальные курьеры с сообщением о триумфе, и на днях мы ожидаем благодарности от Сената. Сразу после первой выставки Нерона здесь произошло странное событие. Театр рухнул внезапно, но сразу после того, как публика разошлась. Я был там и не видел, чтобы из руин извлекли хотя бы один труп.
  Многие, даже среди греков, видят в этом событии гнев богов, потому что достоинство Цезаря было опозорено; он же, напротив, находит в этом благосклонность богов, у которых есть его песня и те, кто ее слушает, под их очевидной защитой. Поэтому во всех храмах совершаются подношения и великая благодарность. Для Нерона это большое поощрение - совершить путешествие в Ахею.
  Однако несколько дней назад он сказал мне, что у него есть сомнения относительно того, что может сказать римский народ; что они могут восстать из любви к нему и
  опасайтесь прикасаться к раздаче зерна и к играм, которые могут провалить их в случае его длительного отсутствия.
  Однако мы направляемся в Беневент, чтобы посмотреть на великолепие сапожной работы, которое продемонстрирует Ватиний, а оттуда в Грецию, под защиту божественных братьев Елены. Что касается меня, то я заметил одну вещь: когда человек находится среди сумасшедших, он сам становится сумасшедшим и, более того, находит определенное очарование в безумных выходках. Греция и путешествие на тысяче кораблей; своего рода триумфальное шествие Вакха среди нимф и вакханок, увенчанных миртом, виноградной лозой и жимолостью; будут женщины в тигровых шкурах, запряженные в колесницы; цветы, тирсы, гирлянды, крики ‘Эвоэ!’, музыка, поэзия и аплодирующая Эллада. Все это хорошо, но мы лелеем и более смелые проекты. Мы хотим создать своего рода Восточную Империю - империю пальм, солнечного света, поэзии, а реальность превратилась в мечту, реальность превратилась только в радость жизни. Мы хотим забыть Рим; установить точку равновесия мира где-то между Грецией, Азией и Египтом; жить жизнью не людей, а богов; не знать, что такое обыденность; странствовать на золотых галерах под тенью пурпурных парусов вдоль Архипелага; быть Аполлоном, Осирисом и Ваалом в одном лице; быть розовым с рассветом, золотым с солнцем, серебряным с луной; командовать, петь, мечтать. И поверишь ли ты, что я, у которого все еще есть здравое суждение о ценности сестерция и здравый смысл в отношении ценности as, позволяю себе увлечься этими фантазиями, и я делаю это по той причине, что, если они и невозможны, то, по крайней мере, грандиозны и необычны?
  Такая сказочная империя была бы вещью, которая когда-нибудь, по прошествии долгих веков, показалась бы человечеству мечтой. За исключением тех случаев, когда Венера принимает облик Лигии или даже рабыни Юники, или когда искусство украшает ее, сама жизнь пуста, и часто у нее лицо обезьяны. Но Бронзобородый не осуществит своих планов даже по той причине, что в его сказочном царстве поэзии и Востока нет места измене, подлости и смерти;
  и что в нем с позами поэта сидит жалкий комедиант, унылый возничий и легкомысленный тиран. Тем временем мы убиваем людей всякий раз, когда они чем-либо нам не нравятся. Бедный Торкватус Силанус превратился в тень; несколько дней назад он вскрыл себе вены. Леканий и Лициний в ужасе войдут в консульство. Старому Тразею не избежать смерти, ибо он осмеливается быть честным. Тигеллин пока не в состоянии дать мне команду вскрыть себе вены. Я по-прежнему нужен не только как элегантный арбитр, но и как человек, без совета и вкуса которого экспедиция в Ахею может провалиться. Не раз, однако, я думал, что рано или поздно это должно закончиться вскрытием моих вен; и знаешь ли ты, какой вопрос встанет тогда передо мной? — этот Бронзовобородый не должен получить мой кубок, который, как ты знаешь, вызывает у меня восхищение.
  Если ты будешь рядом в момент моей смерти, я отдам его тебе; если ты будешь на расстоянии, я разорву его. Но пока что передо мной еще Беневентум сапожников и Олимпийская Греция; у меня тоже есть Судьба, которая, неизвестная и непредвиденная, указывает дорогу каждому.
  “ Будь здоров и вступи в бой с Кротоном, иначе они отнимут у тебя Лигию во второй раз. Когда Хилонидис перестанет быть нужен, пришлите его ко мне, где бы я ни был. Возможно, я сделаю его вторым Ватинием, и консулы и сенаторы еще смогут трепетать перед ним, как они трепетали перед этим рыцарем Дратевкой. Стоило бы дожить до того, чтобы увидеть такое зрелище.
  Когда ты найдешь Лигию, дай мне знать, чтобы я мог предложить тебе обоих - пару лебедей и пару голубок - в здешнем круглом храме Венеры. Однажды я увидел Лигию во сне, сидящую у тебя на коленях и ищущую твоих поцелуев. Постарайся сделать этот сон пророческим. Пусть на твоем небе не будет облаков, а если и будут, пусть они будут цвета и благоухания роз! Будь в добром здравии; и прощай!”
   OceanofPDF.com
  Глава XIX
  ЕДВА Виниций закончил чтение, как Хилон тихонько проник в его библиотеку без чьего-либо предупреждения, поскольку слугам было приказано впускать его в любое время дня и ночи.
  “Пусть божественная мать твоего великодушного предка Энейса будет благосклонна к тебе, как был добр ко мне сын Майи”.
  “ Что ты имеешь в виду? ” спросил Виниций, вскакивая из-за стола, за которым сидел.
  Хилон поднял голову и сказал: “Эврика!”
  Молодой патриций был так взволнован, что долгое время не мог вымолвить ни слова.
  “ Ты видел ее? ” спросил он наконец.
  - Я видел Урсуса, господин, и говорил с ним.
  - Ты знаешь, где они спрятаны?
  “Нет, господи. Другой из хвастовства дал бы лигийцу понять, что догадался, кто он такой; другой попытался бы вытянуть из него информацию о том, где он живет, и получил бы либо удар кулаком, — после которого все земные дела стали бы ему безразличны, — либо он возбудил бы подозрение великана и вызвал это,
  — что для девушки будет найдено новое укрытие, возможно, этой же ночью. Я так не поступал. Мне достаточно знать, что Урсус работает неподалеку от Торгового центра у мельника по имени Демас, того же имени, что и твой вольноотпущенник; теперь любой твой доверенный раб может отправиться утром по его следу и обнаружить их убежище. Я приношу тебе лишь заверение, что, поскольку Урс здесь, божественная Лигия также находится в Риме, и второе известие о том, что она почти наверняка будет в Остриануме сегодня вечером...
  “ В Остриануме? Где это? ” перебил Виниций, желая, очевидно, бежать в указанное место.
  “ Старый гипогей между Вией Салария и Номентаной. Верховный понтифик христиан, о котором я говорил тебе и которого они ожидали несколько позже, прибыл, и сегодня вечером он будет учить и крестить на этом кладбище. Они скрывают свою религию, потому что, хотя пока нет указов, запрещающих ее, люди ненавидят их, поэтому они должны быть осторожны. Сам Урсус сказал мне, что сегодня вечером все, до последней души, будут в Остриануме, ибо каждый желает увидеть и услышать того, кто был лучшим учеником Христа и кого они называют Апостолом. Поскольку среди них женщины слушают наставления так же хорошо, как и мужчины, Помпонии, возможно, единственной из женщин, там не будет; она не смогла бы объяснить Авлу, почитателю древних богов, свое ночное отсутствие дома. Но Лигия, господин, которая находится под опекой Урсуса и христианских старейшин, несомненно, поедет с другими женщинами.
  Виниций, который до сих пор жил в лихорадке и поддерживался, так сказать, одной надеждой, теперь, когда его надежда казалась сбывшейся, внезапно почувствовал слабость, которую испытывает человек после путешествия, оказавшегося выше его сил. Хилон заметил это и решил воспользоваться этим.
  “ За воротами, это правда, следят твои люди, и христиане должны это знать. Но им не нужны ворота. Тибру они тоже не нужны; и хотя от реки до этих дорог далеко, стоит пройти еще одной дорогой, чтобы увидеть ‘Великого Апостола’. Более того, у них может быть тысяча способов проникнуть за стены, и я знаю, что они есть. В Остриане ты найдешь Лигию; и даже если ее там не будет, чего я не допущу, Урс будет там, ибо он обещал убить Главка. Он сам сказал мне, что будет там и что убьет его. Ты слышишь, благородный трибун? Либо ты последуешь за Урсом и узнаешь, где живет Лигия, либо прикажешь своим людям схватить его как убийцу и, имея его в своих руках, заставишь его признаться, где он спрятал Лигию. Я сделал все, что мог! Другой сказал бы тебе, что он выпил десять кантаров лучшего вина с Урсом, прежде чем тот вытянул из него секрет; другой сказал бы тебе, что он проиграл ему тысячу сестерциев в скрипто дуодециме или что он купил сведения за две тысячи; Я знаю, что ты отплатил бы мне вдвойне, но, несмотря на это, раз в жизни — я имею в виду, как всегда в моей жизни — я буду честен, ибо думаю, как говорит великодушный Петроний, что твоя щедрость превосходит все мои надежды. и ожидания”.
  Виниций, который был солдатом и привык не только советоваться сам с собой во всех случаях, но и действовать, был охвачен минутной слабостью и сказал: "Ты не будешь обманываться относительно моей щедрости, но сначала ты поедешь со мной в Острианум”.
  “ Я - в Острианум? ” спросил Хилон, у которого не было ни малейшего желания ехать туда.
  “ Я, благородный трибун, обещал тебе указать на Лигию, но не обещал забрать ее ради тебя. Подумай, господи, что было бы со мной, если бы этот лигийский медведь, разорвав Главка на куски, сразу убедил себя, что разорвал его не совсем справедливо? Разве он не стал бы смотреть на меня (конечно, без всяких на то оснований) как на причину совершенного убийства?
  Помни, господи, что чем большим философом является человек, тем труднее ему отвечать на глупые вопросы простых людей; что бы я ответил ему, если бы он спросил меня, почему я оклеветал Главка? Но если ты подозреваешь, что я обманываю тебя, я говорю, заплати мне только тогда, когда я укажу дом, в котором живет Лигия; покажи мне сегодня только часть твоей щедрости, чтобы, если ты, господин (да хранят тебя все боги), погибнешь в результате какого-нибудь несчастного случая, я не остался совсем без вознаграждения. Твое сердце не смогло бы вынести этого”.
  Виниций подошел к ларцу под названием “площадь”, стоявшему на мраморном пьедестале, и, достав кошелек, бросил его Хилону.
  - Вот скрупулы, - сказал он. - Когда Лигия будет в моем доме, ты получишь такие же, полные ауреи.
  “Ты - Юпитер!” - воскликнул Хилон.
  Но Виниций нахмурился.
  “Здесь ты получишь пищу, - сказал он, - а потом сможешь отдохнуть. Ты не выйдешь из этого дома до вечера, а когда наступит ночь, ты отправишься со мной в Острианум.
  Какое-то время на лице грека отражались страх и нерешительность, но потом он успокоился и сказал: "Кто может противостоять тебе, господи! Примите эти мои слова как доброе предзнаменование, точно так же, как наш великий герой принял подобные им слова в храме Амона. Что касается меня, то эти ”угрызения совести“ (тут он потряс кошельком) перевесили мои, не говоря уже о твоем обществе, которое для меня радость и счастье.
  Виниций нетерпеливо перебил его и попросил рассказать подробности его разговора с Урсом. Из них было ясно, что либо убежище Лигии будет обнаружено этой ночью, либо он сможет схватить ее на обратном пути из Острианума. При мысли об этом Виниция охватил дикий восторг. Теперь, когда он был совершенно уверен, что найдет Лигию, его гнев против нее и чувство обиды почти исчезли. В ответ на это наслаждение он прощал ей все провинности. Он думал о ней только как о дорогой и желанной, и у него было такое же впечатление, как если бы она возвращалась после долгого путешествия. Он хотел позвать своих рабов и приказать им украсить дом гирляндами. В тот час у него не было ни единой жалобы даже на Урсуса. Он был готов простить всем людям все. Хилон, к которому, несмотря на его заслуги, он до сих пор испытывал определенное отвращение, впервые показался ему забавным и в то же время необычным человеком.
  Его дом засиял; его глаза и лицо просветлели. Он снова начал ощущать молодость и радость жизни. Его прежние мрачные страдания еще не дали ему достаточного представления о том, как он любил Лигию. Он впервые понял это сейчас, когда надеялся обладать ею. Его желания проснулись в нем, как просыпается весной земля, согретая солнцем; но его желания на этот раз были как бы менее слепыми и дикими, а более радостными и нежными. Он чувствовал также в себе безграничную энергию и был убежден, что, если бы он только увидел Лигию собственными глазами, все христиане на земле не смогли бы отнять ее у него, как и сам цезарь.
  Хилон, ободренный восторгом молодого трибуна, вновь обрел дар речи и начал давать советы. По его словам, Виницию следовало не считать дело выигранным и соблюдать величайшую осторожность, без которой вся их работа могла закончиться ничем. Он умолял Виниция не увозить Лигию из Острианума. Они должны были прийти туда с капюшонами на головах, с закрытыми лицами и ограничиться тем, что будут смотреть на всех присутствующих из какого-нибудь темного угла. Когда они увидят Лигию, безопаснее всего будет последовать за ней на расстоянии, посмотреть, в какой дом она вошла, окружить его на следующее утро на рассвете и увести ее при свете дня. Поскольку она была заложницей и принадлежала исключительно цезарю, они могли сделать это, не опасаясь закона. В случае, если они не найдут ее в Остриануме, они могут последовать за Урсусом, и результат будет тот же. Идти на кладбище с толпой служителей было непрактично — это могло легко привлечь к ним внимание; тогда христианам нужно было только погасить огни, как они сделали, когда ее перехватили, и рассеяться в темноте или направиться в места, известные только им. Но Виниций и он сам должны вооружиться, а еще лучше - взять пару сильных, проверенных людей, чтобы защищать их в случае необходимости.
  Виниций убедился в совершенной правоте того, что он сказал, и, вспомнив совет Петрония, приказал своим рабам принести Кротон. Хилон, знавший каждого в Риме, заметно успокоился, когда услышал имя знаменитого атлета, чьей сверхчеловеческой силе на арене он не раз удивлялся, и заявил, что поедет в Острианум. Кошелек, наполненный крупными золотыми монетами, показался ему гораздо более легким в приобретении с помощью Кротона.
  Поэтому он в хорошем расположении духа сел за стол, к которому через некоторое время его позвал начальник атриума.
  За едой он сказал рабам, что раздобыл для их хозяина чудодейственную мазь. Если натереть ею копыта самой плохой лошади, то она оставит далеко позади всех остальных. Один христианин научил его готовить эту мазь, ибо христианские старейшины были гораздо более искусны в колдовстве и чудесах, чем даже фессалийцы, хотя Фессалия славилась своими ведьмами. Христиане питали к нему огромное доверие —
  да ведь любой легко поймет, кто знает, что означает рыба. Говоря это, он пристально смотрел в глаза рабам в надежде обнаружить среди них христианина и сообщить Виницию. Но когда надежда покинула его, он принялся есть и пить в немыслимых количествах, не скупясь на похвалы повару и заявляя, что постарается выкупить его у Виниция. Его радость омрачалась только мыслью о том, что ночью он должен отправиться в Острианум. Однако он утешал себя тем, что пойдет переодетым, в темноте и в компании двух мужчин, один из которых был настолько силен, что был кумиром Рима, а другой - патрицием, человеком высокого положения в армии. “Даже если они обнаружат Виниция, - сказал он себе, - они не посмеют поднять на него руку; что касается меня, то они поступят мудро, если увидят хотя бы кончик моего носа”.
  Затем он стал вспоминать свой разговор с рабочим; и воспоминание об этом снова наполнило его восторгом. У него не было ни малейшего сомнения, что этим рабочим был Урс. Он знал о необычайной силе этого человека из рассказов Виниция и тех, кто привез Лигию из дворца Цезаря. Когда он спросил Эвриция о людях исключительной силы, не было ничего примечательного в том, что они указали на Урсуса.
  Затем смятение и ярость рабочего при упоминании Виниция и Лигии не оставили у него сомнений в том, что эти люди особенно интересовали его; рабочий упомянул также о своем покаянии за убийство человека — Урс убил Атакина; наконец, внешность рабочего полностью соответствовала рассказу Виниция о лигийце. Смена названия была
  все это могло вызвать сомнения, но Хилон знал, что часто христиане при крещении берут новые имена.
  “Если Урс убьет Главка, - сказал себе Хилон, - это будет еще лучше; но если он не убьет его, это будет хорошим знаком, ибо покажет, как трудно христианам убивать. Я описал Главка как настоящего сына Иуды и предателя всех христиан; я был так красноречив, что камень был бы сдвинут с места и обещал упасть на голову Главка.
  И все же я с трудом заставила лигийского медведя положить на него лапу. Он колебался, не хотел, говорил о своей епитимье и раскаянии. Очевидно, убийство среди них не распространено. Преступления против самого себя должны быть прощены, и нет большой свободы в том, чтобы мстить за других. Следовательно, остановитесь! подумай, Хилон, что может угрожать тебе? Главк не волен мстить тебе. Если Урс не убьет Главка за такое великое преступление, как предательство всех христиан, тем более он не убьет тебя за такой маленький проступок, как предательство одного христианина. Более того, когда я хоть раз укажу этому пылкому лесному голубю гнездо этой горлицы, я умываю руки и переезжаю в Неаполь. Христиане также говорят о своего рода умывании рук; очевидно, это метод, с помощью которого, если у мужчины с ними роман, он может решительно покончить с ним. Какие хорошие люди эти христиане, и как плохо люди отзываются о них! О Боже! такова справедливость этого мира. Но я люблю эту религию, поскольку она не разрешает убивать; но если она не разрешает убивать, то уж точно не разрешает воровство, обман или ложные показания; поэтому я не скажу, что это легко. Очевидно, она учит не только честно умирать, как учат стоики, но и честно жить. Если когда-нибудь у меня будет собственность и дом, подобный этому, и рабы в таком количестве, как у Виниция, возможно, я буду христианином столько, сколько будет удобно. Ибо богатый человек может позволить себе все, даже добродетель. Это религия для богатых; поэтому я не понимаю, как среди ее приверженцев так много бедных.
  Какая им от этого польза и почему они позволяют добродетели связывать себе руки? Я должен
  подумай над этим как-нибудь. А пока хвала тебе, Гермес! за то, что помог мне обнаружить этого барсука. Но если ты сделал это ради двух белых годовалых телок с позолоченными рогами, я не знаю тебя. Стыдись, о убийца Аргоса!
  такой мудрый бог, как ты, и не предвидит, что ты ничего не получишь! Я приношу тебе свою благодарность; и если ты предпочитаешь ей двух зверей, то ты сам - третье животное, и в лучшем случае тебе следовало бы быть пастухом, а не богом.
  Будь также осторожен, чтобы я, как философ, не доказал людям, что тебя не существует, и тогда все перестанут приносить тебе подношения. Безопаснее быть в хороших отношениях с философами”.
  Говоря так самому себе и Гермесу, он растянулся на диване, подложил под голову свою накидку и уже спал, когда раб убрал посуду. Он проснулся — или, вернее, они разбудили его, — только при приближении Кротона. Затем он направился в атриум и с удовольствием принялся разглядывать фигуру тренера, бывшего гладиатора, который, казалось, заполнял все помещение своей необъятностью. Кротон оговорил стоимость поездки и как раз разговаривал с Винициусом.
  “ Клянусь Геркулесом! ” хорошо, господин, - сказал он, - что ты послал сегодня за мной, поскольку завтра я отправляюсь в Беневент, куда благородный Ватиний вызвал меня, чтобы в присутствии цезаря произвести суд над неким Сифаксом, самым могущественным негром, которого когда-либо производила Африка. Представляешь ли ты, господи, как его позвоночник треснет в моих руках или как, кроме того, я сломаю его черную челюсть своим кулаком?”
  “ Клянусь Поллуксом! Кротон, я уверен, что ты это сделаешь, - ответил Виниций.
  “ И ты будешь действовать превосходно, ” добавил Хилон. “ Да, кроме того, сломать ему челюсть! Это хорошая идея и поступок, который тебе подобает. Но потри свои конечности
  угощайся сегодня оливковым маслом, мой Геркулес, и препояшься, ибо знай, ты можешь встретить настоящего Какуса. Мужчина, охраняющий девушку, которой интересуется достойный Виниций, скорее всего, обладает исключительной силой.
  Хилон говорил так только для того, чтобы пробудить честолюбие Кротона.
  “Это правда, - сказал Виниций. - Я его не видел, но мне говорили, что он может взять быка за рога и потащить его, куда ему заблагорассудится”.
  “ Эй! ” воскликнул Хилон, который и представить себе не мог, что Урс так силен. Но Кротон презрительно рассмеялся. “Я обязуюсь, достойный господин, - сказал он, - вот этой рукой увести того, на кого ты мне укажешь, а другой рукой защищаться от семерых таких лигийцев и привести девушку в твой дом, хотя бы все христиане Рима преследовали меня, как калабрийские волки. Если нет, я позволю избить себя дубинками в этом имплювии”.
  “Не допусти этого, господин”, - воскликнул Хилон. “Они будут швырять в нас камнями, и что может сделать его сила? Не лучше ли забрать девушку из дома, а не подвергать себя или ее гибели?”
  “ Это правда, Кротон, ” сказал Виниций.
  “Я получаю твои деньги, я исполняю твою волю! Но помни, господи, что завтра я отправляюсь в Беневент”.
  “ У меня в городе пятьсот рабов, ” ответил Виниций.
  Он дал им знак удалиться, сам пошел в библиотеку и, усевшись, написал Петронию следующие слова:
  “ Лигиец был найден Хилоном. Сегодня вечером я отправляюсь с ним и Кротоном в Острианум и заберу ее из дома сегодня ночью или завтра. Пусть боги ниспошлют на тебя все благосклонное. Будь здоров, О
  carissime! радость не позволит мне писать дальше”.
  Отложив тогда тростинку, он зашагал быстрым шагом, ибо помимо восторга, переполнявшего его душу, его мучила лихорадка. Он сказал себе, что завтра Лигия будет в этом доме. Он не знал, как вести себя с ней, но чувствовал, что, если она полюбит его, он будет ее слугой. Он вспомнил заверения Акте в том, что его любили, и это тронуло его до глубины души. Следовательно, это был бы просто вопрос преодоления определенной девичьей скромности и вопрос определенных церемоний, которые, очевидно, предписывало христианское учение. Но если бы это было правдой, Лигия, оказавшись в его доме, поддалась бы уговорам или превосходящей силе; ей пришлось бы сказать себе: “Это случилось!” - и тогда она была бы дружелюбной и любящей.
  Но появился Хилон и прервал ход этих приятных мыслей.
  “Господи, - сказал грек, - вот что пришло мне в голову. Разве у христиан нет знаков, ‘паролей’, без которых никто не будет допущен в Острианум? Я знаю, что так бывает в молитвенных домах, и я получил эти пароли от Евриция; позволь мне тогда пойти к нему, господи, чтобы точно спросить и получить необходимые знамения”.
  “Что ж, благородный мудрец, ” радостно ответил Виниций, “ ты говоришь как человек предусмотрительный, и за это тебе принадлежит похвала. Тогда ты отправишься в
  Эвриций, или как тебе будет угодно; но в качестве гарантии ты оставишь на этом столе кошелек, который ты получил от меня”.
  Хилон, который всегда расставался с деньгами неохотно, поежился; тем не менее он подчинился приказу и вышел. От Карины до Цирка, рядом с которым находилась лавочка Эвриция, было не очень далеко; поэтому он вернулся значительно засветло.
  “Вот знаки, господь. Без них они не впустили бы нас. Я тщательно расспросил о дороге. Я сказал Эврицию, что знаки нужны мне только для моих друзей; что сам я не пойду, так как это слишком далеко для моего преклонного возраста; что, более того, я сам увижу Великого Апостола завтра, и он повторит мне лучшие части своей проповеди”.
  “ Как? Тебя там не будет? Ты должен идти! - воскликнул Виниций.
  - Я знаю, что должен, но я пойду в капюшоне и советую тебе ходить в таком же виде, иначе мы можем распугать птиц.
  На самом деле они вскоре начали готовиться, ибо на мир опустилась тьма.
  Они надели галльские плащи с капюшонами и взяли фонари; Виниций, кроме того, вооружился сам и его спутники короткими кривыми ножами; Хилон надел парик, который он раздобыл по дороге в лавке старика, и они вышли, торопясь, чтобы успеть добраться до дальних Номентских ворот до того, как они закроются.
   OceanofPDF.com
  Глава XX
  ОНИ прошли через Вик Патриций, вдоль Виминала к бывшим Виминальским воротам, недалеко от равнины, на которой впоследствии Диоклетиан построил великолепные бани. Они миновали остатки стены Сервия Туллия и по местам, становившимся все более и более пустынными, достигли Виа Номентана; там, повернув налево, к Виа Салария, они оказались среди холмов, полных песчаных карьеров, и тут и там им попадались кладбища.
  Между тем совсем стемнело, а поскольку луна еще не взошла, им было бы довольно трудно найти дорогу, если бы сами христиане не указали ее, как предвидел Хилон.
  Действительно, справа, слева и впереди были видны темные фигуры, осторожно пробиравшиеся к песчаным впадинам. Некоторые из этих людей несли фонари, прикрывая их, однако, насколько это было возможно, плащами; другие, лучше зная дорогу, шли в темноте. Наметанный военный глаз Виниция по их движениям отличал молодых мужчин от стариков, которые ходили с тростями, и от женщин, тщательно закутанных в длинные плащи. Дорожная полиция и сельские жители, покидающие город, принимали этих ночных бродяг, очевидно, за рабочих, направляющихся к песчаным карьерам, или за могильщиков, которые иногда совершали свои собственные церемонии в ночное время. Однако по мере того, как молодой патриций и его сопровождающие продвигались вперед, зажигалось все больше и больше фонарей, и число людей становилось все больше. Некоторые из них тихими голосами пели песни, которые Виницию казались наполненными
  печаль. Временами какое-нибудь отдельное слово или фраза песни поражали его слух, как, например, ”Пробудись, спящий“ или "Воскресни из мертвых”; время от времени мужчины и женщины повторяли имя Христа.
  Но Виниций не обратил особого внимания на эти слова, потому что ему пришло в голову, что одной из этих темных фигур могла быть Лигия. Кто-то, проходя мимо, говорил: “Мир тебе!” или “Слава Христу!” но им овладело беспокойство, и сердце его забилось сильнее, ибо ему показалось, что он слышит голос Лигии. Формы или движения, подобные ее, каждое мгновение обманывали его в темноте, и только когда он исправил неоднократно допущенные ошибки, он начал не доверять собственным глазам.
  Путь показался ему долгим. Он точно знал окрестности, но не мог ориентироваться в темноте. Каждую минуту они подходили к какому-нибудь узкому проходу, или куску стены, или кабинкам, которые, как он помнил, не находились поблизости от города. Наконец край луны показался из-за массы облаков и осветил это место лучше, чем тусклые фонари. Наконец что-то издалека начало мерцать, как костер или пламя факела.
  Виниций повернулся к Хилону.
  “ Это Острианум? ” спросил он.
  Хилон, на которого ночь, удаленность от города и эти призрачные формы произвели глубокое впечатление, ответил несколько неуверенным голосом: "Я не знаю, господин; я никогда не был в Остриануме. Но они могли бы возносить хвалу Богу в каком-нибудь местечке поближе к городу”.
  Через некоторое время, почувствовав необходимость поговорить и укрепить свое мужество, он добавил: "Они собираются вместе, как убийцы; и все же им не позволено убивать, если только этот лигиец не обманул меня позорным образом”.
  Виниций, думавший о Лигии, был также поражен осторожностью и таинственностью, с которыми ее единоверцы собирались послушать своего верховного жреца; поэтому он сказал: "Как и у всех религий, у этой есть свои приверженцы среди нас; но христиане - иудейская секта. Почему они собираются здесь, когда за Тибром есть храмы, в которые евреи приносят свои подношения при дневном свете?”
  “Евреи, господь, - их злейшие враги. Я слышал, что еще до правления нынешнего цезаря дело чуть не дошло до войны между евреями и христианами.
  Эти вспышки вынудили Клавдия Цезаря изгнать всех евреев, но в настоящее время этот указ отменен. Христиане, однако, прячутся от евреев и от населения, которое, как тебе известно, обвиняет их в преступлениях и ненавидит их”.
  Некоторое время они шли молча, пока Хилон, страх которого возрастал по мере того, как он удалялся от ворот, не сказал: "Возвращаясь из лавки Эвриция, я позаимствовал парик у цирюльника и засунул себе в ноздри две фасолины. Они не должны узнать меня; но если узнают, то не убьют. Они не злобные! Они даже очень честные. Я уважаю и люблю их”.
  “Не привлекай их к себе преждевременными похвалами”, - возразил Виниций.
  Теперь они вошли в узкую впадину, как бы закрытую сбоку двумя канавами, через которые в одном месте был перекинут акведук. Луна
  вышел из-за облаков, и в конце впадины они увидели стену, густо увитую плющом, который в лунном свете казался серебристым. Это был Острианум.
  Сердце Виниция забилось сильнее. У ворот двое куоррирненцев взяли у них таблички. Через мгновение Виниций и его спутники оказались в довольно просторном помещении, окруженном со всех сторон стеной.
  Тут и там стояли отдельные памятники, а в центре находился вход в сам гипогей, или склеп. В нижней части склепа, под землей, находились могилы; перед входом бил фонтан.
  Но было очевидно, что в гипогее не могло поместиться большое количество людей; поэтому Виниций без труда догадался, что церемония состоится снаружи, в помещении, где вскоре собралась очень многочисленная толпа.
  Насколько хватало глаз, фонарь горел рядом с фонарем, но у многих из тех, кто приходил, света вообще не было. За исключением нескольких непокрытых голов, все были в капюшонах из страха перед изменой или от холода; и молодой патриций с тревогой подумал, что, если они останутся в таком виде, он не сможет узнать Лигию в этой толпе и при тусклом освещении.
  Но внезапно рядом со склепом зажгли несколько смоляных факелов и сложили их в небольшую кучку. Света стало больше. Через некоторое время толпа начала петь какой-то странный гимн, сначала тихо, а затем громче. Виниций никогда раньше не слышал такого гимна. Та же тоска, которая поразила его в гимнах, произносимых отдельными людьми по дороге на кладбище, слышалась теперь в них, но с гораздо большей отчетливостью и силой; и, наконец, она стала такой пронзительной и необъятной, как будто вместе с людьми начало тосковать все кладбище, холмы, ямы и местность вокруг.
  Могло также показаться, что в этом был некий призыв в ночи, некая смиренная молитва о спасении в блужданиях и темноте.
  Глаза, обращенные вверх, казалось, видели кого-то далеко вверху, там, в вышине, а протянутые руки, казалось, умоляли его спуститься. Когда гимн смолк, последовал момент как бы напряженного ожидания, настолько впечатляющий, что Виниций и его спутники невольно посмотрели на звезды, словно опасаясь, что произойдет что-то необычное и кто-то действительно спустится к ним.
  Виниций видел множество храмов самого разнообразного строения в Малой Азии, в Египте и в самом Риме; он познакомился со множеством религий, самых разнообразных по характеру, и слышал много гимнов; но здесь он впервые увидел людей, призывающих божество гимнами,
  — не выполнять установленный ритуал, а призывать от всего сердца, с искренней тоской, которую дети могут испытывать к отцу или матери. Нужно было быть слепым, чтобы не видеть, что эти люди не просто почитали своего Бога, но и любили его всей душой. Виниций до сих пор не видел подобного ни в одной стране, ни во время какой церемонии, ни в каком святилище; ибо в Риме и Греции те, кто все еще оказывал почтение богам, делали это, чтобы заручиться помощью для себя или из страха; но никому даже в голову не приходило любить эти божества.
  Хотя его мысли были заняты Лигией, а внимание - поиском ее в толпе, он не мог не видеть тех необычных и чудесных вещей, которые происходили вокруг него. Тем временем в костер было брошено еще несколько факелов, которые наполнили кладбище красноватым светом и затемнили сияние фонарей. В этот момент появился старик в
  в плаще с капюшоном, но с непокрытой головой, вышедший из гипогея. Этот человек взобрался на камень, лежавший возле костра.
  Толпа закачалась перед ним. Голоса рядом с Винициусом прошептали: “Петр!
  Питер! Некоторые опустились на колени, другие протянули к нему руки. Последовала тишина, такая глубокая, что можно было расслышать каждую обугленную частицу, упавшую с факелов, отдаленный стук колес по Виа Номентана и шум ветра в нескольких соснах, росших рядом с кладбищем.
  Хилон наклонился к Виницию и прошептал: "Это он! Лучший ученик Христа - рыбак!”
  Старик поднял руку и крестным знамением благословил присутствующих, которые одновременно упали на колени. Виниций и его приближенные, не желая выдавать себя, последовали примеру других. Молодой человек не мог сразу овладеть своими впечатлениями, потому что ему казалось, что форма, которую он видел перед собой, была одновременно простой и необычной, и, более того, необычность проистекала как раз из этой простоты. У старика не было митры на голове, гирлянды из дубовых листьев на висках, пальмы в руке, золотой таблички на груди, на нем не было белого одеяния, расшитого звездами; одним словом, на нем не было знаков отличия, какие носят жрецы — восточные, египетские или греческие, - или римские огнеметы.
  И Виниций снова был поражен той же разницей, которую он почувствовал, слушая христианские гимны; ибо этот “рыбак” тоже казался ему не каким-то первосвященником, сведущим в церемониях, а свидетелем, простым, престарелым и безмерно почтенным, который приехал издалека, чтобы рассказать истину, которую он видел, к которой прикасался, в которую верил так же, как верил в существование, и именно эту истину он полюбил
  потому что он верил в это. Следовательно, в его лице была такая сила убеждения, какой обладает сама истина. И Виниций, который был скептиком, не желавшим поддаваться обаянию старика, поддался, однако, некоторому лихорадочному любопытству узнать, что же будет исходить из уст этого спутника таинственного “Христа” и что это за учение, последователями которого были Лигия и Помпония Грецины.
  Тем временем Питер начал говорить, и он говорил с самого начала, как отец, наставляющий своих детей и учащий их, как жить. Он повелевал им отказаться от излишеств и роскоши, любить бедность, чистоту жизни и истину, терпеливо переносить обиды и преследования, повиноваться правительству и тем, кто стоит над ними, остерегаться измены, обмана и клеветы; наконец, подавать пример в своем собственном обществе друг другу и даже язычникам.
  Виниций, для которого добром было только то, что могло вернуть ему Лигию, а злом - все, что стояло преградой между ними, был тронут и разгневан некоторыми из этих советов. Ему казалось, что, призывая к чистоте и борьбе с желаниями, старик осмелился не только осудить его любовь, но и настроить Лигию против него и утвердить ее в оппозиции. Он понимал, что если бы она была на собрании, слушая эти слова, и если бы приняла их близко к сердцу, то, должно быть, считала бы его врагом этого учения и изгоем.
  Гнев охватил его при этой мысли. “Что я слышал нового?” - подумал он. “Это новая религия?" Каждый это знает, каждый это слышал.
  Киники предписывали бедность и ограничение предметов первой необходимости; Сократ предписывал добродетель как нечто старое и полезное; первый встреченный стоик, даже такой, как Сенека, у которого есть пятьсот столов из лимонного дерева,
  восхваляет умеренность, призывает к правде, терпению в невзгодах, стойкости в несчастьях — и все это похоже на черствое, изъеденное мышами зерно; но люди не хотят его есть, потому что оно пахнет старостью”.
  И помимо гнева, у него было чувство разочарования, ибо он ожидал открытия неизвестных, каких-то магических секретов и думал, что, по крайней мере, услышит ритора, поражающего своим красноречием; между тем он слышал только слова, которые были безмерно просты, лишены всяких украшений. Его поражало только немое внимание, с которым слушала толпа.
  Но старик продолжал говорить с этими людьми, поглощенными слушанием, — говорил им быть добрыми, бедными, миролюбивыми, справедливыми и чистыми; не для того, чтобы они могли обрести мир при жизни, но чтобы они могли вечно жить со Христом после смерти, в такой радости и такой славе, в таком здоровье и восторге, каких никто на земле не достигал никогда. И здесь Виниций, хотя и был настроен неблагоприятно, не мог не заметить, что все же была разница между учением старика и учением киников, стоиков и других философов; ибо они предписывали добро и добродетель как разумную и единственно практичную вещь в жизни, в то время как он обещал бессмертие, и это не какое-то несчастное бессмертие под землей, в нищете, пустоте и нужде, но великолепную жизнь, почти равную жизни богов. Между тем он говорил об этом как о чем-то совершенно несомненном; следовательно, ввиду такой веры добродетель приобретала просто неизмеримую ценность, а несчастья этой жизни становились несравненно тривиальными. Страдать временно ради неиссякаемого счастья - это вещь, абсолютно отличная от страдания, потому что таков порядок природы.
  Но старец сказал далее, что добродетель и истину следует любить сами по себе, поскольку высшее вечное благо и добродетель, существующие прежде веков, - это Бог; поэтому тот, кто любит их, любит Бога и благодаря этому становится Его любимым ребенком.
  Виниций плохо понимал это, но раньше он знал из слов Помпонии Грецины, сказанных Петронию, что, согласно вере христиан, Бог един и всемогущ; поэтому, когда он снова услышал, что Он во всем добр и справедлив, он невольно подумал, что в присутствии такого демиурга Юпитер, Сатурн, Аполлон, Юнона, Веста и Венера покажутся каким-то тщеславным и шумным сбродом, в который все вмешиваются одновременно, и каждый по своему усмотрению.
  Но величайшее изумление охватило его, когда старик заявил, что Бог - это еще и всеобщая любовь; следовательно, тот, кто любит человека, выполняет высшую Божью заповедь. Но недостаточно любить людей своего народа, ибо богочеловек пролил свою кровь за всех и нашел среди язычников таких своих избранников, как Корнилий Сотник; недостаточно также любить тех, кто делает нам добро, ибо Христос простил иудеев, предавших его смерти, и римских солдат, пригвоздивших его ко кресту, мы должны не только прощать, но и любить тех, кто причиняет нам вред, и воздавать им добром за зло; недостаточно любить добрых, мы должны любить и злых, поскольку одной любовью можно изгнать злых. от них исходит зло.
  Хилон при этих словах подумал про себя, что его работа пропала даром, что никогда в мире Урс не осмелился бы убить Главка, ни в ту ночь, ни в любую другую. Но он сразу же утешил себя другим выводом из учения старика, а именно тем, что Главк не убьет его, хотя и обнаружит и узнает его.
  Виниций теперь не думал, что в словах старика нет ничего нового, но с изумлением спрашивал себя: “Что это за Бог, что это за религия и что это за люди?” Все, что он только что услышал, просто не могло найти места в его голове. Для него все было
  неслыханная смесь идей. Он чувствовал, что если бы он захотел, например, следовать этому учению, ему пришлось бы бросить в горящую кучу все свои мысли, привычки и характер, всю свою природу до этого момента, сжечь их дотла, а затем наполнить себя совершенно другой жизнью и совершенно новой душой. Ему наука или религия, которые предписывали римлянину любить парфян, сирийцев, греков, египтян, галлов и бриттов, прощать врагов, отвечать им добром на зло и любить их, казались безумием. В то же время у него было ощущение, что в самом этом безумии было нечто более могущественное, чем все существующие до сих пор философии. Он думал, что из-за своего безумия это было неосуществимо, но из-за своей неосуществимости это было божественно. В душе он отвергал это; но он чувствовал, что расстается, как с полем, полным нарда, своего рода опьяняющего фимиама; когда человек однажды вдохнул его, он должен, как в стране поедателей лотоса, навсегда забыть обо всем остальном и стремиться только к нему.
  Ему казалось, что в этой религии нет ничего реального, но реальность в ее присутствии была настолько ничтожной, что не заслуживала времени на размышления.
  Какие-то просторы, о которых он до сих пор и не подозревал, окружали его - некая необъятность, некие облака. Это кладбище начало производить на него впечатление места встреч сумасшедших, но также и места таинственного и ужасного, в котором, как на мистическом ложе, происходило рождение чего-то, подобного чему до сих пор не было в мире.
  Он вспомнил все, что с первого момента своей речи сказал старик, касаясь жизни, истины, любви, Бога; и мысли его затуманились от яркости, как глаза ослепляют вспышки молний, которые непрестанно следуют одна за другой.
  Как обычно бывает с людьми, для которых жизнь превратилась в единую страсть, Виниций думал обо всем этом через призму своей любви к Лигии; и в свете этих вспышек он отчетливо увидел одно: если
  Лигия была на кладбище, и если бы она исповедовала эту религию, повиновалась и чувствовала ее, она никогда не смогла бы и никогда не стала бы его любовницей.
  Впервые с тех пор, как он познакомился с ней у Авла, Виниций почувствовал, что, хотя теперь он и нашел ее, ему ее не получить.
  До сих пор ничего подобного не приходило ему в голову, и тогда он не мог объяснить это самому себе, потому что это было не столько явное понимание, сколько смутное ощущение невосполнимой потери и несчастья. В нем поднялась тревога, которая вскоре превратилась в бурю гнева против христиан вообще и против старика в частности. Этот рыбак, которого он с первого взгляда принял за крестьянина, теперь внушал ему почти страх и казался какой-то таинственной силой, решающей его судьбу неумолимо и потому трагично.
  Рабочие каменоломни снова, никем не замеченные, подбросили в огонь факелы; ветер перестал шуметь в соснах; пламя поднималось равномерно, тонкой точкой устремляясь к звездам, которые мерцали в ясном небе. Упомянув о смерти Христа, старик говорил теперь только о Нем. Все затаили дыхание, и воцарилась тишина, более глубокая, чем предыдущая, так что можно было почти услышать биение сердец. Этот человек видел! и он рассказывал как человек, в памяти которого каждое мгновение запечатлелось таким образом, что если бы он закрыл глаза, то все равно увидел бы. Поэтому Он рассказал, как по возвращении с Креста они с Джоном два дня и ночи просидели в комнате для вечери, не спали и не ели, в страдании, печали, сомнении, тревоге, обхватив головы руками и думая, что Он умер. О, как это было печально, как это было прискорбно! Наступил рассвет третьего дня, и свет выбелил стены, но они с Джоном сидели в комнате без надежды и утешения. Как мучила их жажда сна (ведь ночь перед Страстью они провели без сна)! Тогда они встрепенулись и снова принялись причитать. Но едва
  уже взошло солнце, когда Мария Магдалина, запыхавшаяся, с растрепанными волосами, вбежала в дом с криком: “Они забрали Господа!” Услышав это, он и Иоанн вскочили и побежали к гробнице. Но Иоанн, будучи моложе, прибежал первым; он увидел, что место пусто, и не осмелился войти. Только когда у входа собралось трое, он, человек, который сейчас разговаривал с ними, вошел и нашел на камне рубашку, обернутую простыней; но тела он не нашел.
  Тогда их охватил страх, потому что они подумали, что священники унесли Христа, и оба вернулись домой в еще большем горе. Позже пришли другие ученики и подняли плач, теперь уже сообща, чтобы Господу Саваофу было легче их слышать, а теперь по отдельности и по очереди. Дух умер в них, ибо они надеялись, что Учитель искупит Израиль, и шел уже третий день после его смерти; поэтому они не понимали, почему Отец оставил Сына, и предпочли не смотреть на дневной свет, а умереть, настолько тяжким было бремя.
  Воспоминание о тех ужасных мгновениях уже тогда выжало из глаз старика две слезинки, которые были видны при свете костра и скатились по его седой бороде. Его безволосая и постаревшая голова затряслась, и голос замер в его груди.
  “Этот человек говорит правду и плачет из-за нее”, - сказал Виниций в душе. Горе сдавило горло и простодушным слушателям. Они не раз слышали о страданиях Христа, и им было известно, что радость сменяет печаль; но поскольку апостол, видевший это, рассказал об этом, они заламывали руки под впечатлением и рыдали или били себя в грудь.
  Но постепенно они успокоились, потому что желание услышать больше взяло верх. Старик закрыл глаза, словно для того, чтобы яснее увидеть далекие вещи в своей душе, и продолжил: "Когда ученики так оплакивали друг друга, Мария из Магдалы ворвалась во второй раз, крича, что она видела Господа. Не узнав его, она подумала, что это садовник, но Он сказал: ‘Мария!’ Она воскликнула: "Раббони!’ - и пала к его ногам. Он приказал ей идти к ученикам и исчез. Но они, ученики, не поверили ей; и когда она заплакала от радости, некоторые упрекнули ее, некоторые подумали, что горе помутило ее рассудок, ибо она также сказала, что видела ангелов у могилы, но они, прибежав туда во второй раз, увидели могилу пустой. Позже вечером появился Клеопа, пришедший с другим человеком из Эммауса, и они быстро вернулись, говоря: ‘Господь воистину воскрес!’ И они обсуждали это при закрытых дверях, из страха перед евреями.
  Тем временем Он стоял среди них, хотя двери не издавали ни звука, и когда они испугались, Он сказал: "Мир вам!"
  “И я увидел Его, как и все остальные, и Он был подобен свету и счастью наших сердец, ибо мы верили, что Он воскрес из мертвых, и что моря высохнут, а горы обратятся в прах, но слава Его не прейдет.
  “Через восемь дней Фома Дидимус приложил свой палец к ранам Господа и коснулся Его бока; тогда Фома пал к Его ногам и воскликнул: ‘Господь мой и Бог мой!’ ‘Потому что ты увидел Меня, ты уверовал; блаженны те, кто не видел и уверовал!’ - сказал Господь. И мы услышали эти слова, и наши глаза посмотрели на Него, потому что Он был среди нас”.
  Виниций слушал, и что-то удивительное происходило в нем. На мгновение он забыл, где находится; он начал терять чувство реальности, меры, здравого смысла. Он стоял перед лицом двух невозможностей. Он не мог
  поверьте тому, что сказал старик; и он чувствовал, что нужно было бы либо быть слепым, либо отречься от собственного разума, чтобы признать, что тот человек, который сказал
  “Я видел” было ложью. В его движениях, в его слезах, во всей его фигуре и в деталях событий, которые он рассказывал, было что-то такое, что делало невозможным всякое подозрение. Виницию временами казалось, что он видит сон. Но вокруг он увидел безмолвную толпу; в ноздри ему ударил запах фонарей; на некотором расстоянии горели факелы; а перед ним на камне у могилы стоял пожилой человек с слегка дрожащей головой, который, свидетельствуя, повторял: “Я видел!”
  И он рассказал им все, вплоть до Вознесения на небеса. Временами он отдыхал, потому что говорил очень обстоятельно; но чувствовалось, что каждая мельчайшая деталь запечатлелась в его памяти, как вещь запечатлевается в камне, на котором она выгравирована. Тех, кто слушал его, охватил экстаз. Они откинули капюшоны, чтобы лучше слышать его и не упустить ни слова из того, что для них было бесценно. Им казалось, что какая-то сверхчеловеческая сила перенесла их в Галилею; что они шли с учениками по этим рощам и по этим водам; что кладбище превратилось в озеро Тиберия; что на берегу, в утреннем тумане, стоял Христос, как он стоял, когда Иоанн, глядя из лодки, сказал: “Это Господь”, и Петр бросился вплавь, чтобы скорее припасть к ногам возлюбленного. На лицах присутствующих читался безграничный энтузиазм, забвение жизни, счастье и неизмеримая любовь. Было ясно, что во время долгого повествования Петра у некоторых из них были видения. Когда он начал рассказывать, как в момент Вознесения облака сомкнулись под ногами Спасителя, накрыли Его и скрыли от глаз Апостолов, все головы бессознательно поднялись к небу, и последовал момент как бы ожидания, как будто эти люди надеялись увидеть Его или как будто они надеялись, что Он снова спустится
  с полей небесных, и посмотрите, как старый Апостол кормил вверенных ему овец, и благословите и стадо, и его.
  Для этих людей не существовало ни Рима, ни Цезаря; не было храмов языческих богов; был только Христос, который наполнял землю, море, небеса и весь мир.
  В домах, разбросанных тут и там вдоль Виа Номентана, запели петухи, возвещая полночь. В этот момент Хилон потянул Виниция за край мантии и прошептал: "Господин, я вижу Урбана вон там, недалеко от старика, а с ним девушку”.
  Виниций встряхнулся, словно очнувшись ото сна, и, повернувшись в направлении, указанном греком, увидел Лигию.
   OceanofPDF.com
  Глава XXI
  КАЖДАЯ капля крови затрепетала в молодом патриции при виде нее. Он забыл о толпе, о старике, о своем собственном изумлении от тех непостижимых вещей, которые он услышал, — он видел только ее. Наконец-то, после всех своих усилий, после долгих дней тревог, хлопот и страданий, он нашел ее! Впервые он осознал, что радость может ворваться в сердце, как дикий зверь, и сжимать его до потери дыхания. Он, который до сих пор полагал, что на “Фортуну” была возложена своего рода обязанность исполнять все его желания, теперь с трудом верил собственным глазам и собственному счастью.
  Если бы не это неверие, его страстная натура, возможно, подтолкнула бы его к какому-нибудь необдуманному шагу; но сначала он хотел убедить себя, что это не продолжение тех чудес, которыми была забита его голова, и что это ему не снится. Но сомнений не было — он видел Лигию, и их разделяло всего несколько шагов. Она стояла в прекрасном свете, так что он мог радоваться ее виду сколько угодно. Капюшон упал с ее головы и растрепал волосы; ее рот был слегка приоткрыт, глаза устремлены на Апостола, лицо застыло в ожидании и восхищении.
  Она была одета в темную шерстяную накидку, как дочь народа, но Виниций никогда не видел ее более красивой; и, несмотря на весь царивший в нем беспорядок, он был поражен благородством этой замечательной патрицианской головы в отличие от одежды, почти рабской.
  Любовь охватила его, как пламя, необъятная, смешанная с чудесным чувством тоски, почтения, почести и желания. Он чувствовал восторг, который вызывал в нем ее вид; он пил ее, как живительную влагу после долгой жажды.
  Стоя рядом с гигантской лигийкой, она показалась ему меньше, чем раньше,
  почти ребенок; он заметил также, что она стала стройнее. Цвет ее лица стал почти прозрачным; она произвела на него впечатление цветка и духа. Но тем сильнее он желал обладать этой женщиной, так непохожей на всех женщин, которых он видел или которыми обладал в Риме или на Востоке. Он чувствовал, что ради нее отдал бы их всех, а вместе с ними Рим и весь мир в придачу.
  Он бы потерялся в созерцании и совсем забыл о себе, если бы не Хилон, который потянул его за край мантии из страха, что он может сделать что-нибудь, что подвергнет их опасности. Между тем христиане начали молиться и петь. Через некоторое время прогремел Маранафа, и тогда Великий Апостол крестил водой из источника тех, кого пресвитеры представили готовыми к крещению. Виницию казалось, что эта ночь никогда не кончится. Теперь ему хотелось как можно скорее последовать за Лигией и схватить ее на дороге или в ее доме.
  Наконец некоторые начали покидать кладбище, и Хилон прошептал: "Выйдем за ворота, господин, мы не сняли капюшонов, и люди смотрят на нас”.
  Так оно и было, ибо во время речи Апостола все сбросили капюшоны, чтобы лучше слышать, и не последовали общему примеру. Поэтому совет Хилона показался мудрым. Стоя перед воротами, они могли смотреть на всех, кто проходил; Урсуса было легко узнать по его форме и росту.
  “ Давайте последуем за ними, - сказал Хилон. - посмотрим, в какой дом они пойдут. Завтра, или, вернее, уже сегодня, ты окружишь входы рабами и заберешь ее.
  “ Нет! ” сказал Виниций.
  “Что ты хочешь сделать, господи?”
  - Мы проследим за ней до дома и заберем ее прямо сейчас, если ты возьмешь на себя эту задачу, Кротон?
  “Я сделаю это, - ответил Кротон, - и отдам себя тебе в рабство, если не сломаю хребет этому бизону, который ее охраняет”.
  Но Хилон принялся отговаривать их и умолять всеми богами не делать этого. Кротон был взят только для защиты от нападения на случай, если их узнают, а не для того, чтобы похитить девушку. Взять ее, когда их было всего двое, значило подвергнуть себя смерти, и, что еще хуже, они могли выпустить ее из своих рук, и тогда она спрячется в другом месте или покинет Рим. И что они могли сделать? Почему не действовать с уверенностью? Зачем подвергать себя разрушению и все предприятие провалу?
  Хотя Виниций с величайшим трудом сдерживался, чтобы не схватить Лигию в объятия сразу же, прямо там, на кладбище, он чувствовал, что грек прав, и, возможно, прислушался бы к его советам, если бы не Кротон, от которого зависело вознаграждение.
  “Господи, прикажи этому старому козлу замолчать, “ сказал он, - или позволь мне опустить кулак ему на голову. Однажды в Буксенте, куда Луций Сатурний водил меня на представление, семеро пьяных гладиаторов напали на меня в гостинице, и ни один из них не отделался целыми ребрами. Я не говорю сейчас отбирать девушку из толпы,
  ибо они могут бросать камни к нашим ногам, но как только она окажется дома, я схвачу ее, унесу и отвезу туда, куда ты укажешь”.
  Виниций обрадовался, услышав эти слова, и ответил: "Да будет так, клянусь Геркулесом! Завтра мы можем не застать ее дома; если мы застигнем их врасплох, они наверняка заберут девушку.
  “ Этот лигиец кажется невероятно сильным! ” простонал Хилон.
  “Никто не попросит тебя держать его за руки”, - ответил Кротон.
  Но ждать им пришлось еще долго, и петухи запели еще до рассвета, когда они увидели входящего в ворота Урса, а с ним Лигию. Их сопровождал ряд других лиц. Хилону показалось, что он узнал среди них Великого Апостола; рядом с ним шел другой старик, значительно ниже ростом, две немолодые женщины и мальчик, освещавший дорогу фонарем. За этой горсткой следовала толпа, численностью около двухсот человек; Виниций, Хилон и Кротон шли вместе с этими людьми.
  “Да, господин, - сказал Хилон, “ твоя дева находится под могущественной защитой. Рядом с ней Великий Апостол, ибо посмотрите, как проходящие мимо люди преклоняют перед ним колени”.
  Люди действительно преклоняли перед ним колени, но Виниций не смотрел на них. Он ни на минуту не спускал глаз с Лигии; он думал только о том, как бы увезти ее, и, привыкший за время войны к разного рода уловкам, он с солдатской точностью продумал в своей голове весь план захвата.
  Он чувствовал, что шаг, на который он решился, был смелым, но он хорошо знал, что смелые атаки обычно приводят к успеху.
  Путь был долог; поэтому временами он тоже думал о пропасти, которую эта чудесная религия прорыла между ним и Лигией. Теперь он понимал все, что происходило в прошлом, и почему это произошло. Для этого он был достаточно проницателен. Лигию он до сих пор не знал. Он увидел в ней девушку, превосходящую других, девушку, к которой воспламенились его чувства: теперь он знал, что ее религия отличала ее от других женщин, и его надежда на то, что чувства, желание, богатство, роскошь привлекут ее, как он теперь знал, была тщетной иллюзией. Наконец он понял то, чего не понимали ни он, ни Петроний, что новая религия привила душе нечто, неизвестное тому миру, в котором он жил, и что Лигия, даже если бы любила его, не пожертвовала бы ради него ни одной из своих христианских истин, и что если для нее и существовало удовольствие, то это было удовольствие, совершенно отличное от того, которого добивались он, Петроний, двор цезаря и весь Рим. Любая другая женщина, которую он знал, могла бы стать его любовницей, но эта Кристиан стала бы только его жертвой. И когда он подумал об этом, его охватили гнев и жгучая боль, потому что он чувствовал, что его гнев бессилен. Похитить Лигию казалось ему возможным; он был почти уверен, что сможет похитить ее, но он был также уверен, что, принимая во внимание ее религию, он сам со своей храбростью был ничем, что его власть была ничем и что с ее помощью он ничего не мог добиться. Этот римский военный трибун, убежденный, что сила меча и кулака, покоривших мир, будет править им вечно, впервые в жизни увидел, что за этой силой может быть что-то еще; поэтому он с изумлением спросил себя, что это такое. И он не мог внятно ответить; в его голове промелькнули только картины кладбища, собравшейся толпы и Лигии, всей душой внимающей словам старика, когда он рассказывал о
  страсти, смерть и воскресение богочеловека, искупившего мир и обещавшего ему счастье на другом берегу Стикса.
  Когда он подумал об этом, в его голове поднялся хаос. Но Хилон вывел его из этого хаоса, который начал оплакивать свою судьбу. Он согласился найти Лигию. Он искал ее, рискуя жизнью, и указал на нее. Но чего еще они хотят? Предлагал ли он увезти девушку? Кто мог просить о чем-либо подобном искалеченного человека, лишенного двух пальцев, старика, преданного медитации, науке и добродетели? Что бы произошло, если бы с таким благородным лордом, как Виниций, случилось какое-нибудь несчастье, когда он уносил девушку? Это правда, что боги обязаны присматривать за своими избранниками, но разве подобное не случалось не раз, как если бы боги играли в игры, вместо того чтобы наблюдать за тем, что происходит в мире? Фортуна, как известно, слепа и не видит даже при дневном свете; каким должно быть дело ночью? Пусть что-нибудь случится,
  — пусть этот лигийский медведь швырнет в благородного Виниция жернов, или бочонок вина, или, что еще хуже, воды, — кто поручится, что вместо награды вина не падет на несчастного Хилона? Он, бедный мудрец, привязался к благородному Виницию, как Аристотель к Александру Македонскому. Если бы благородный господин дал ему хотя бы тот кошелек, который он засунул за пояс перед уходом из дома, было бы чем призвать на помощь в случае необходимости или повлиять на христиан. О, почему бы не прислушаться к советам старика, советам, продиктованным опытом и благоразумием?
  Виниций, услышав это, снял с пояса кошелек и бросил его Хилону.
  “У тебя это есть; молчи!”
  Грек почувствовал, что она необычайно тяжелая, и обрел уверенность.
  “Вся моя надежда на то, - сказал он, “ что Геркулес или Тесей совершали подвиги еще более трудные; кто же мой личный, ближайший друг, Кротон, если не Геркулес?" Тебя, достойный господин, я не назову полубогом, ибо ты полноценный бог, и в будущем ты не забудешь бедного, верного слугу, нужды которого необходимо будет время от времени удовлетворять, ибо, погрузившись в книги, он не думает ни о чем другом; несколько стадиев садовой земли и маленький домик, пусть даже с самым маленьким портиком, для летней прохлады, подошли бы такому дарителю. Тем временем я буду восхищаться твоими героическими подвигами издалека и взывать к Юпитеру, чтобы он поддержал тебя, и, если понадобится, я подниму такой крик, что половина Рима придет тебе на помощь. Какая ужасная, неровная дорога!
  Оливковое масло в фонаре догорело; и если Кротон, который столь же благороден, сколь и силен, донесет меня до ворот на руках, он, во-первых, узнает, легко ли ему нести девушку; во-вторых, он поступит как Эней и завоюет благосклонность всех добрых богов до такой степени, что, прикоснувшись к результату предприятия, я буду полностью удовлетворен ”.
  - Я бы скорее понес овцу, которая месяц назад сдохла от чесотки, - ответил гладиатор. - Но отдай кошелек, подаренный достойным трибуном, и я донесу тебя до ворот.
  “Можешь снять большой палец со своей ноги, - ответил грек. “ Какая тебе польза от учения этого достойного старика, который назвал бедность и милосердие двумя главными добродетелями?” Разве он не повелел тебе недвусмысленно любить меня? Я вижу, мне никогда не сделать тебя даже бедным христианином; солнцу было бы легче пробиться сквозь стены мамертинской тюрьмы, чем истине проникнуть в твой гиппопотамий череп”.
  “Не бойся!” - сказал Кротон, который, обладая силой зверя, не обладал человеческими чувствами. “Я не буду христианином! У меня нет ни малейшего желания терять свой хлеб”.
  “Но если бы ты знал хотя бы зачатки философии, ты бы знал, что золото - тщеславие”.
  “Приди ко мне со своей философией. Я дам тебе один удар головой в живот; тогда посмотрим, кто победит”.
  “Бык мог бы сказать то же самое Аристотелю”, - возразил Хилон.
  В мире становилось серо. Рассвет окрасил бледным светом очертания стен. Деревья вдоль дороги, здания и разбросанные тут и там надгробия начали выступать из тени. Дорога больше не была совсем пустой. Торговцы направлялись к воротам, ведя за собой ослов и мулов, нагруженных овощами; тут и там двигались скрипучие повозки, в которых везли дичь. На дороге и по обе стороны от нее у самой земли стелился легкий туман, обещавший хорошую погоду.
  Люди на некотором расстоянии казались призраками в этом тумане. Виниций уставился на стройную фигуру Лигии, которая становилась все более серебристой по мере того, как становилось светлее.
  “Господин, ” сказал Хилон, - я оскорбил бы тебя, если бы предвидел конец твоей щедрости, но теперь, когда ты заплатил мне, меня нельзя заподозрить в том, что я говорю только в своих интересах. Я еще раз советую тебе отправиться домой за рабами и носилками, когда ты узнаешь, в каком доме обитает божественная Лигия; не слушай этого слоновьего хобота, Кротона, который берется похитить девушку только для того, чтобы сжать твой кошелек, как мешок творога.
  “Я должен нанести удар кулаком между лопаток, а это значит, что ты погибнешь”, - сказал Кротон.
  - У меня есть бочонок кефалонийского вина, а это значит, что со мной все будет хорошо.
  - ответил Хилон.
  Виниций ничего не ответил, потому что подошел к воротам, и его глазам предстало удивительное зрелище. Два солдата преклонили колени, когда Апостол проходил мимо; Петр на мгновение положил руку на их железные шлемы, а затем осенил их крестным знамением. Патрицию никогда раньше не приходило в голову, что в армии могут быть христиане; с удивлением он подумал, что, как огонь в горящем городе охватывает все больше и больше домов, так, по всей видимости, это учение каждый день охватывает новые души и распространяется на все человеческие представления. Это поразило его и в отношении Лигии, поскольку он был убежден, что, пожелай она бежать из города, там были бы стражники, готовые облегчить ей бегство. Тогда он возблагодарил богов за то, что этого не произошло.
  После того, как они миновали свободные места за стеной, христиане начали разбегаться. Поэтому нужно было следить за Лигией на расстоянии и более осторожно, чтобы не привлекать внимания. Хилон начал жаловаться на раны, на боли в ногах и все больше и больше отходил в тыл.
  Виниций не возражал против этого, рассудив, что трусливый и некомпетентный грек здесь не понадобится. Он даже позволил бы ему уйти, если бы тот пожелал, но достойного мудреца задержала осмотрительность.
  Очевидно, его одолевало любопытство, поскольку он продолжал отставать и временами даже приближался со своими предыдущими советами; он также подумал, что старик, сопровождавший Апостола, мог бы быть Главком, если бы не его довольно низкий рост.
  Они шли довольно долго, прежде чем достигли Транс-Тибра, и солнце уже почти взошло, когда группа, окружавшая Лигию, рассеялась. Апостол, пожилая женщина и мальчик пошли вверх по реке; старик пониже ростом, Урс и Лигия вошли в узкий переулок и, пройдя еще около ста ярдов, вошли в дом, в котором были две лавки: одна торговала оливками, другая домашней птицей.
  Хилон, шедший примерно в пятидесяти ярдах позади Виниция и Кротона, внезапно остановился, словно приросший к земле, и, прижавшись к стене, начал шипеть им, чтобы они повернулись.
  Они так и сделали, потому что им нужно было посоветоваться.
  - Иди, Хилон, - сказал Виниций, - и посмотри, выходит ли этот дом на другую улицу.
  Хилон, хотя и жаловался на раны в ногах, отскочил так быстро, словно на лодыжках у него были крылья Меркурия, и через мгновение вернулся.
  “Нет, - сказал он, - здесь только один вход”.
  Затем, сложив руки вместе, он сказал: “Я умоляю тебя, господи, Юпитером, Аполлоном, Вестой, Кибелой, Исидой, Осирисом, Митрой Ваалом и всеми богами Востока и Запада отказаться от этого плана. Послушай меня...”
  Но внезапно он остановился, так как увидел, что лицо Виниция побледнело от волнения, а глаза сверкали, как у волка. Достаточно было взглянуть на него, чтобы понять, что ничто в мире не
  удержи его от этого предприятия. Кротон начал набирать воздух в свою богатырскую грудь и раскачивать своим неразвитым черепом из стороны в сторону, как это делают медведи, запертые в клетке, но на его лице не было заметно ни малейшего страха.
  “ Я войду первым, ” сказал он.
  “ Ты пойдешь за мной, ” сказал Виниций повелительным тоном.
  И через некоторое время оба исчезли в темном подъезде.
  Хилон подскочил к углу ближайшего переулка и наблюдал из-за него, ожидая, что произойдет.
   OceanofPDF.com
  Глава XXII
  ТОЛЬКО у входа Виниций осознал всю трудность своего предприятия. Дом был большой, в несколько этажей, один из тех, каких тысячи строились в Риме с целью получения прибыли от арендной платы; поэтому, как правило, они строились так поспешно и некачественно, что едва ли проходило года, чтобы многие из них не падали на головы жильцов. Настоящие ульи, слишком высокие и слишком узкие, полные камер и маленьких берлог, в которых бедняки устраивались слишком часто. В городе, где многие улицы не имели названий, у этих домов не было номеров; владельцы возлагали сбор арендной платы на рабов, которые, не будучи обязанными городскими властями сообщать имена жильцов, часто сами не знали о них. Найти кого-нибудь путем расспросов в таком доме часто было очень трудно, особенно когда там не было привратника.
  Виниций и Кротон подошли к узкому, похожему на коридор проходу, огороженному с четырех сторон стенами, образующими нечто вроде общего атриума для всего дома, с фонтаном посередине, струя которого падала в каменный бассейн, вмонтированный в землю. У всех стен были внутренние лестницы, некоторые из камня, некоторые из дерева, ведущие на галереи, из которых были входы в жилые помещения.
  На земле тоже были жилые помещения; некоторые были снабжены деревянными дверями, другие отделялись от двора только шерстяными ширмами. Они, по большей части, были изношены, порваны или залатаны.
  Час был ранний, и во дворе не было ни единой живой души. Было очевидно, что в доме все спали, кроме тех, кто вернулся из Острианума.
  “ Что нам делать, господин? ” спросил Кротон, останавливаясь.
  “ Подождем здесь, кто-нибудь может появиться, - ответил Виниций. - Нас не должны увидеть во дворе.
  В этот момент он счел совет Хилона практичным. Если бы там присутствовало несколько десятков рабов, было бы легко занять ворота, которые казались единственным выходом, обыскать все помещения одновременно и таким образом добраться до Лигии; в противном случае христиане, в которых, несомненно, не было недостатка в этом доме, могли бы сообщить, что ее ищут. Ввиду этого расспрашивать незнакомцев было рискованно. Виниций остановился, раздумывая, не лучше ли пойти за своими рабами. Как раз в этот момент из-за ширмы, скрывавшей более отдаленное жилище, вышел человек с ситом в руке и приблизился к фонтану.
  С первого взгляда молодой трибун узнал Урсуса.
  “ Это лигиец! ” прошептал Виниций.
  - Мне что, теперь переломать ему кости?
  “Подожди немного!”
  Урсус не заметил двух мужчин, так как они находились в тени входа, и начал спокойно опускать в воду овощи, которыми было заполнено сито. Было очевидно, что после целой ночи, проведенной на кладбище, он намеревался приготовить еду. Через некоторое время мытье было закончено; он взял мокрое сито и исчез за решеткой. Кротон и Виниций последовали за ним, думая, что придут прямо в жилище Лигии.
  Их изумление было велико, когда они увидели, что ширма отделяла от двора не жилые помещения, а еще один темный коридор, в конце которого был небольшой садик с несколькими кипарисами, миртовыми кустами и маленьким домиком, пристроенным к каменной стене другого каменного здания без окон.
  Оба сразу поняли, что для них это благоприятное обстоятельство. Во дворе могли собраться все жильцы; уединенность маленького домика облегчала предприятие. Они быстро отбросили бы защитников, или, скорее, Урсуса, и так же быстро добрались бы до улицы с захваченной Лигией; и там они помогли бы себе сами. Вполне вероятно, что на них никто не нападет; в случае нападения они скажут, что заложник бежал от цезаря. Виниций заявит о себе стражникам и призовет их на помощь.
  Урсус уже почти входил в маленький домик, когда звук шагов привлек его внимание; он остановился и, увидев двух человек, поставил сито на балюстраду и повернулся к ним.
  “ Что вам здесь нужно? ” спросил он.
  “ Ты! ” сказал Виниций.
  Затем, повернувшись к Кротону, он сказал тихим, торопливым голосом:
  “Убей!”
  Кротон бросился на него, как тигр, и в одно мгновение, прежде чем лигиец смог что-либо сообразить или распознать своих врагов, Кротон поймал его в свои стальные объятия.
  Виниций был слишком уверен в сверхъестественной силе этого человека, чтобы дожидаться окончания борьбы. Он миновал этих двоих, подскочил к двери маленького домика, распахнул ее и очутился в комнате, немного темноватой, освещенной, однако, огнем, горевшим в камине. Отблеск этого огня падал прямо на лицо Лигии. Вторым человеком, сидевшим у костра, был тот старик, который сопровождал молодую девушку и Урсуса по дороге из Острианума.
  Виниций ворвался в комнату так внезапно, что Лигия не успела его узнать, как он схватил ее за талию и, подняв, снова бросился к двери.
  Старик преградил ему дорогу, это правда; но, прижав девушку одной рукой к груди, Виниций оттолкнул его в сторону другой, которая была свободна. Капюшон упал с его головы, и при виде этого лица, которое было ей знакомо и которое в тот момент было ужасным, кровь застыла в Лигии от испуга, и голос замер у нее в горле. Она хотела позвать на помощь, но не имела сил. Столь же тщетным было ее желание схватиться за дверь, сопротивляться. Ее пальцы скользнули по камню, и она упала бы в обморок, если бы не ужасная картина, представшая ее глазам, когда Виниций ворвался в сад.
  Урсус держал на руках какого-то человека, полностью согнувшегося пополам, с опущенной головой и залитым кровью ртом. Увидев их, он еще раз ударил кулаком по голове и в мгновение ока бросился на Виниция, как разъяренный дикий зверь.
  “Смерть!” - подумал молодой патриций.
  Затем он услышал, как сквозь сон, крик Лигии: “Не убивай!” Он почувствовал, как что-то, словно удар грома, разжало объятия, которыми он держал Лигию; затем земля закружилась вместе с ним, и дневной свет померк в его глазах.
  Хилон, спрятавшись за углом углового дома, ждал, что произойдет, поскольку любопытство боролось в нем со страхом. Он думал, что, если им удастся похитить Лигию, ему будет хорошо рядом с Виницием. Он больше не боялся Урбана, поскольку также был уверен, что Кротон убьет его. И он рассчитал, что в случае, если на улицах, которые до сих пор были пусты, начнется сборище — если христиане или люди любого другого толка окажут сопротивление, — он, Хилон, будет говорить с ними как представитель власти, как исполнитель воли цезаря, и, если возникнет необходимость, позовет стражу на помощь молодому патрицию против уличной черни — тем самым снискав себе новую благосклонность. В душе он все же считал, что метод молодого трибуна был неразумным; однако, учитывая ужасную силу Кротона, он допускал, что это может увенчаться успехом, и думал: “Если ему придется туго, Виниций сможет унести девушку, а Кротон расчистит путь”. Однако задержка становилась утомительной; тишина у входа, за которой он наблюдал, встревожила его.
  - Если они не обнаружат ее убежище и не поднимут шум, то напугают ее.
  Но эта мысль не была неприятной, ибо Хилон понимал, что в этом случае он снова понадобится Виницию и сможет снова выжать из трибуна изрядное количество сестерциев.
  “Что бы они ни делали, - сказал он себе, ” они будут работать на меня, хотя никто этого не предвидит. О боги! О боги! только позвольте мне...
  И он внезапно остановился, потому что ему показалось, что кто-то наклоняется вперед через вход; затем, прижавшись к стене, он стал смотреть, затаив дыхание в груди.
  И он не обманул себя, потому что голова наполовину высунулась из входа и огляделась. Однако через некоторое время она исчезла.
  “Это Виниций или Кротон, - подумал Хилон. - Но если они схватили девушку, почему она не кричит и почему они смотрят на улицу?"
  Они все равно должны встретиться с людьми, потому что прежде чем они доберутся до Карины, в городе начнется движение — Что это? Клянусь бессмертными богами!”
  И вдруг остатки его волос встали дыбом.
  В дверях появился Урсус с телом Кротона, висящим у него на руке, и, еще раз оглядевшись, бросился бежать, неся его по пустой улице к реке.
  Хилон прижался к стене, как комок грязи.
  “Пропади я пропадом, если он меня увидит!” - подумал он.
  Но Урсус быстро пробежал за угол и исчез за соседним домом. Хилон, не дожидаясь больше, стуча зубами от ужаса, побежал по поперечной улице со скоростью, которая даже у молодого человека могла бы вызвать восхищение.
  “Если он увидит меня издали, когда будет возвращаться, он поймает и убьет меня”, - сказал он себе. “Спаси меня, Зевс; спаси меня, Аполлон; спаси меня, Гермес; спаси меня, о Бог христиан! Я покину Рим, я вернусь в Месембрию, но спаси меня от рук этого демона!”
  И тот лигиец, который убил Кротона, казался ему в тот момент каким-то сверхчеловеческим существом. Во время бега он подумал, что, возможно, это какой-то бог, принявший облик варвара. В тот момент он верил во всех богов мира и во все мифы, над которыми обычно насмехался. Ему тоже пришло в голову, что, возможно, Кротон был убит Богом христиан; и у него снова волосы встали дыбом при мысли, что он вступил в конфликт с такой силой.
  Только когда он пробежал несколько переулков и издали увидел приближающихся к нему рабочих, он несколько успокоился. У него перехватило дыхание; поэтому он сел на пороге дома и начал вытирать уголком мантии покрытый потом лоб.
  “Я стар, и мне нужен покой”, - сказал он.
  Идущие навстречу люди свернули в какую-то боковую улочку, и снова вокруг было пусто. Город еще спал. Утром движение начиналось раньше в более богатых частях города, где рабы из богатых домов были вынуждены вставать до рассвета; в районах, населенных свободным населением, поддерживаемых за счет государства, следовательно, незанятых, они просыпались довольно поздно, особенно зимой. Хилон, посидев некоторое время на пороге, почувствовал пронизывающий холод; поэтому он встал и, убедив себя, что не потерял кошелек, полученный от Виниция, направился к реке, теперь уже гораздо медленнее.
  “Может быть, я где-нибудь увижу тело Кротона”, - сказал он себе. “О боги! этот лигиец, если он мужчина, мог бы заработать миллионы сестерциев в течение одного года; ибо если он подавился Кротоном, как щенком, кто сможет устоять перед ним? Они дали бы за каждое его появление на арене столько золота, сколько весит он сам. Он охраняет эту девушку лучше, чем Цербер Аида.
  Но пусть Ад проглотит его, несмотря ни на что! Я не буду иметь с ним ничего общего. Он слишком костлявый. Но с чего мне начать в этом случае? Случилось ужасное. Если он переломал кости такому человеку, как Кротон, то, вне всякого сомнения, душа Виниция сейчас парит над этим проклятым домом, ожидая своего погребения. Клянусь Кастором! но он патриций, друг Цезаря, родственник Петрония, человек, известный во всем Риме, военный трибун. Его смерть не может остаться безнаказанной. Предположим, я отправлюсь в лагерь преторианцев или, например, к городской страже?
  Здесь он остановился и начал думать, но через некоторое время сказал: "Горе мне!
  Кто привел его в тот дом, если не я? Его вольноотпущенники и рабы знают, что я приходил в его дом, и некоторые из них знают, с какой целью. Что произойдет, если они заподозрят меня в том, что я намеренно указал ему на этот дом
  когда его настигла смерть? Хотя позже, в суде, выяснится, что я не желал его смерти, они скажут, что я был причиной этого. Кроме того, он патриций; следовательно, я ни в коем случае не могу избежать наказания. Но если я молча покину Рим и уеду куда-нибудь далеко, я навлеку на себя еще большее подозрение.
  Это было плохо в любом случае. Вопрос заключался только в том, чтобы выбрать меньшее зло.
  Рим был огромен, и все же Хилон чувствовал, что он может стать слишком маленьким для него.
  Любой другой человек мог бы пойти прямо к префекту городской стражи и рассказать о случившемся, и, хотя на него могли пасть некоторые подозрения, спокойно дождаться развязки. Но все прошлое Хилона носило такой характер, что каждое более близкое знакомство с префектом города или начальником стражи должно было причинить ему очень серьезные неприятности, а также подтвердить все подозрения, которые могли прийти в головы чиновников.
  С другой стороны, бежать означало бы утвердить Петрония во мнении, что Виниций был предан и убит в результате заговора. Петроний был могущественным человеком, который мог командовать полицией всей Империи и который, без сомнения, попытался бы найти виновных даже на краю земли. И все же Хилон решил пойти прямо к нему и рассказать, что произошло. Да, это был лучший план. Петроний был спокоен, и Хилон мог быть уверен, по крайней мере, в том, что тот выслушает его до конца. Петроний, знавший об этом деле с самого начала, поверил бы в невиновность Хилона легче, чем префекты.
  Но чтобы пойти к нему, нужно было точно знать, что случилось с Виницием. Хилон этого не знал. Он видел, это правда, лигийца, крадущегося с телом Кротона к реке, но не более того. Виниций мог быть убит; но его могли ранить или задержать. Теперь это пришло в голову Хилону
  впервые, конечно, христиане не осмелились бы убить такого могущественного человека — друга Цезаря и высокопоставленного военного чиновника, — поскольку подобный поступок мог навлечь на них всеобщее преследование. Более вероятно, что они задержали его превосходящими силами, чтобы дать Лигии возможность скрыться во второй раз.
  Эта мысль наполнила Хилона надеждой.
  “Если этот лигийский дракон не разорвал его на куски при первом нападении, он жив, и если он жив, то сам засвидетельствует, что я не предавал его; и тогда мне не только ничто не угрожает, но — о Гермес, рассчитывай снова на двух телок — открывается свежее поле. Я могу сообщить одному из вольноотпущенников, где искать его господина; а пойдет ли он к префекту или нет, это его дело, единственное, что мне не следует туда идти. Кроме того, я могу пойти к Петронию и рассчитывать на награду. Я нашел Лигию; теперь я найду Виниция, а потом снова Лигию. Сначала необходимо узнать, жив Виниций или мертв”.
  Тут ему пришло в голову, что он мог бы пойти ночью к пекарю Демасу и расспросить об Урсусе. Но он тут же отверг эту мысль. Он предпочитал не иметь ничего общего с Урсусом. Он мог бы справедливо предположить, что если Урс не убивал Главка, то, очевидно, был предупрежден христианским старейшиной, которому он признался в своем замысле, — предупрежден, что это дело нечистое, к которому его подговорил какой-то предатель. В любом случае при одном воспоминании об Урсе дрожь пробегала по всему телу Хилона. Но он подумал, что вечером пошлет Эвриция за новостями в тот дом, в котором это произошло. Тем временем ему нужно было освежиться, принять ванну и отдохнуть. Бессонная ночь, путешествие в Острианум, бегство из-за Тибра чрезвычайно утомили его.
  Одно давало ему постоянное утешение: при нем были два кошелька, —
  то, что Виниций дал ему дома, и то, что он бросил ему по дороге с кладбища. Ввиду этого счастливого обстоятельства и всех волнений, через которые ему пришлось пройти, он решил обильно поесть и выпить вина получше, чем пил обычно.
  Когда, наконец, пробил час открытия винной лавки, он сделал это с такой яростью, что забыл о ванне; больше всего ему хотелось спать, и сонливость одолела его силы, так что он нетвердой походкой вернулся в свое жилище в Субуре, где его ждала рабыня, купленная на деньги, полученные от Виниция.
  Войдя в спальню, темную, как лисья нора, он бросился на кровать и в одно мгновение заснул. Он проснулся только вечером, или, вернее, его разбудила рабыня, которая велела ему встать, потому что кто-то спрашивал и хотел видеть его по срочному делу.
  Бдительный Хилон мгновенно пришел в себя, поспешно накинул плащ с капюшоном и, приказав рабыне отойти в сторону, осторожно выглянул наружу.
  И он оцепенел! ибо увидел перед дверью спальни гигантскую фигуру Урсуса.
  При этом зрелище он почувствовал, как заледенели его ноги и голова, сердце перестало биться в груди, а по спине поползли мурашки. Какое-то время он был не в состоянии говорить; затем, стуча зубами, произнес, или, скорее, простонал:
  — Сайра... Меня нет дома... Я этого не знаю...Хороший человек...
  - Я сказала ему, что ты дома, но спишь, господин, - ответила девушка. - Он попросил разбудить тебя.
  “ О боги! Я прикажу, чтобы ты...
  Но Урс, словно не терпевший промедления, подошел к двери спальни и, наклонившись, просунул голову.
  “ О Хилон Хилонид! ” воскликнул он.
  “Pax tecum! мир! мир! - ответил Хилон. “ О лучший из христиан! Да, я Хилон; но это ошибка, я не знаю тебя!”
  - Хилон Хилонид, - повторил Урс, - твой господин Виниций призывает тебя отправиться со мной к нему.
   OceanofPDF.com
  Глава XXIII
  Пронзительная боль привела Виниция в чувство. В первый момент он не мог понять, где находится и что происходит. Он почувствовал шум в голове, и его глаза были словно затянуты туманом. Однако постепенно сознание вернулось к нему, и, наконец, он увидел сквозь этот туман трех человек, склонившихся над ним. Двоих он узнал: один был Урс, другой - старик, которого он оттолкнул в сторону, когда уводил Лигию. Третий, совершенно незнакомый человек, держал его за левую руку и ощупывал ее от локтя вверх до лопатки. Это причинило такую ужасную боль, что Виниций, решив, что они мстят друг другу, процедил сквозь стиснутые зубы: “Убейте меня!” Но они явно не обратили внимания на его слова, как будто не слышали их или сочли обычными стонами страдания. Урсус, с озабоченным и в то же время угрожающим лицом варвара, держал в руках сверток белой ткани, разорванной на длинные полосы. Старик обратился к человеку, который сжимал руку Виниция: "Главк, ты уверен, что рана в голове не смертельна?”
  “ Да, достойный Крисп, ” ответил Главк. “Служа на флоте в качестве раба, а затем живя в Неаполе, я вылечил много ран, и на жалованье, которое получал от этого занятия, я наконец освободил себя и своих родственников. Рана в голове легкая. Когда этот [здесь он указал головой на Урсуса] забрал девушку у молодого человека, он толкнул его к стене; молодой человек, падая, выставил руку,
  очевидно, чтобы спасти себя; он сломал и разъединил его, но тем самым спас свою голову и свою жизнь”.
  “О тебе заботился не один член братства, - добавил Крисп, - и у тебя репутация искусного врача; поэтому я послал Урсуса привести тебя”.
  - Урсус, который вчера на дороге признался, что был готов убить меня!“
  “Он признался в своем намерении раньше мне, чем тебе; но я, знающий тебя и твою любовь ко Христу, объяснил ему, что предатель - не ты, а неизвестный, который пытался склонить его к убийству”.
  “Это был злой дух, но я принял его за ангела”, - сказал Урсус со вздохом.
  - В другой раз ты расскажешь мне, но сейчас мы должны подумать об этом раненом человеке. Говоря это, он начал вправлять руку. Хотя Крисп брызгал ему в лицо водой, Виниций несколько раз падал в обморок от страданий; однако это было удачным обстоятельством, поскольку он не чувствовал боли ни от вправления руки в сустав, ни от вправления ее. Главк закрепил конечность между двумя полосками дерева, которые быстро и крепко связал, чтобы рука оставалась неподвижной. Когда операция закончилась, Виниций снова пришел в сознание и увидел над собой Лигию. Она стояла у кровати, держа в руках медный таз с водой, в который Главк время от времени окунал губку и смачивал голову своего пациента.
  Виниций смотрел и не мог поверить своим глазам. То, что он увидел, показалось ему сном или приятным видением, вызванным лихорадкой, и только спустя долгое время он смог прошептать: "Лигия!”
  Тазик задрожал в ее руке при этом звуке, но она обратила на него глаза, полные печали.
  “ Мир тебе! ” ответила она тихим голосом.
  Она стояла там, протянув руки, с лицом, полным жалости и печали. Но он пристально смотрел, как бы желая наполнить свой взор ею, чтобы после того, как его веки опустятся, картина могла остаться под ними. Он смотрел на ее лицо, более бледное и миниатюрное, чем было раньше, на пряди темных волос, на бедное платье работающей женщины; он смотрел так пристально, что ее белоснежный лоб начал розоветь под влиянием его взгляда. И, во-первых, он думал, что будет любить ее всегда; а во-вторых, что ее бледность и бедность были его работой, что это он выгнал ее из дома, где она была любима, окружена изобилием и комфортом, и втолкнул в эту убогую комнату, и одел ее в это бедное платье из темной шерсти.
  Он одел бы ее в самую дорогую парчу, во все драгоценности земли; поэтому изумление, тревога и жалость охватили его, а печаль была такой великой, что он упал бы к ее ногам, если бы мог пошевелиться.
  “Лигия, - сказал он, - ты не допустила моей смерти”.
  “Пусть Бог вернет тебе здоровье, ” ласково ответила она.
  Для Виниция, который чувствовал как те обиды, которые он причинил ей ранее, так и те, которые хотел причинить ей недавно, слова Лигии были настоящим бальзамом. Он забыл на минуту, что ее устами может говорить христианское учение; он чувствовал только, что говорит любимая женщина, и что в ее ответе была особая нежность, просто нечеловеческая доброта, которая потрясла его до глубины души. Как незадолго до этого он ослабел от боли, так теперь он ослабел от эмоций. На него снизошла некая слабость, одновременно огромная и приятная. Ему казалось, что он падает в какую-то пропасть, но он чувствовал, что падать приятно, и что он счастлив. В этот момент слабости ему показалось, что над ним стоит божество.
  Тем временем Главк закончил промывать рану у него на голове и наложил заживляющую мазь. Урс взял медный таз из рук Лигии; она принесла чашу с водой и вином, которые стояли наготове на столе, и поднесла ее к губам раненого. Виниций жадно выпил и почувствовал огромное облегчение.
  После операции боль почти прошла; рана и ушиб начали затягиваться; к нему вернулось совершенное сознание.
  “ Налей мне еще выпить, ” сказал он.
  Лигия унесла пустую чашу в соседнюю комнату; тем временем Крисп, обменявшись несколькими словами с Главком, подошел к кровати и сказал:
  “Бог не позволил тебе, Виниций, совершить злое деяние и сохранил тебя в жизни, чтобы ты одумался. Тот, перед кем человек - всего лишь прах, предал тебя беззащитным в наши руки; но Христос, в которого мы верим, повелел нам любить даже наших врагов.
  Поэтому мы перевязали твои раны и, как сказала Лигия, сделаем это
  молись Богу восстановить твое здоровье, но мы не можем больше присматривать за тобой. Тогда будь спокоен и подумай, приличествует ли тебе продолжать поиски Лигии. Ты лишил ее опекунов, а нас крова, хотя мы платим тебе добром за зло.
  “ Ты хочешь покинуть меня? - спросил Виниций.
  “Мы хотим покинуть этот дом, поскольку префект города может привлечь нас к ответственности. Твой товарищ был убит; ты, могущественный среди своего народа, ранен. Это произошло не по нашей вине, но гнев закона может пасть на нас”.
  “Не бойся судебного преследования, - ответил Виниций. - я защищу тебя”.
  Криспу не хотелось говорить ему, что для них дело было не только в префекте и полиции, но и в нем самом; они хотели обезопасить Лигию от его дальнейших преследований.
  “Господи, ” сказал он, “ твоя правая рука здорова. Вот таблички и стилус; напиши своим слугам, чтобы сегодня вечером принесли носилки и отнесли тебя в твой собственный дом, где у тебя будет больше удобств, чем в нашей бедности. Мы живем здесь с бедной вдовой, которая скоро вернется со своим сыном, и этот юноша отнесет твое письмо; что касается нас, то мы все должны найти другое укрытие.
  Виниций побледнел, ибо понял, что они хотят разлучить его с Лигией и что если он потеряет ее сейчас, то, возможно, больше никогда в жизни не увидит. Он действительно знал, что между ним и ней возникли очень важные вещи, в силу которых, если он хочет обладать ею, он должен искать какую-то новую
  методы, которые у него еще не было времени обдумать. Он также понимал, что, что бы он ни сказал этим людям, хотя бы он поклялся, что вернет Лигию Помпонии Грецине, они ему не поверят, и были правы, отказываясь верить. Более того, он мог бы сделать это и раньше.
  Вместо того чтобы охотиться за Лигией, он мог бы пойти к Помпонии и поклясться ей, что отказывается от преследования, и в этом случае Помпония сама нашла бы Лигию и привезла ее домой. Нет; он чувствовал, что такие обещания не остановят их и никакой торжественной клятвы не будет получено, тем более что, не будучи христианином, он мог поклясться только бессмертными богами, в которых сам не очень верил и которых они считали злыми духами.
  Он отчаянно желал каким-то образом повлиять на Лигию и ее опекунов, но для этого требовалось время. Для него было очень важно увидеть ее, хотя бы несколько дней смотреть на нее. Как каждый обломок доски или весла кажется спасением утопающему, так и ему казалось, что в течение этих нескольких дней он мог бы сказать что-то, что приблизило бы его к ней, что он мог бы что-то придумать, что могло бы произойти что-то благоприятное. Поэтому он собрался с мыслями и сказал: —
  “Послушайте меня, христиане. Вчера я был с вами в Остриануме и слышал ваше учение; но, хотя я этого не знал, ваши поступки убедили меня, что вы честные и хорошие люди. Скажите той вдове, которая занимает этот дом, чтобы она оставалась в нем, оставайтесь в нем сами и позвольте мне остаться. Пусть этот человек (тут он повернулся к Главку), который является врачом или, по крайней мере, разбирается в уходе за ранами, скажет, возможно ли унести меня отсюда сегодня. Я болен, у меня сломана рука, которая должна оставаться неподвижной еще несколько дней; поэтому я заявляю вам, что не покину этот дом, пока вы не вынесете меня отсюда силой!”
  Тут он остановился, потому что у него перехватило дыхание, и Крисп сказал: "Мы не будем применять силу против тебя, господин; мы только отрубим себе головы”.
  При этих словах молодой человек, непривычный к сопротивлению, нахмурился и сказал: "Позвольте мне перевести дух”; и через некоторое время он снова заговорил: "О Кротоне, которого убил Урс, никто не станет спрашивать. Сегодня он должен был отправиться в Беневент, куда его вызвал Ватиний, поэтому все будут думать, что он отправился туда. Когда я вошел в этот дом вместе с Кротоном, нас никто не видел, кроме грека, который был с нами в Остриануме. Я укажу вам его жилище; приведите этого человека ко мне. Я прикажу ему молчать; я ему плачу. Я отправлю письмо к себе домой, в котором сообщу, что я тоже поехал в Беневент. Если грек уже сообщил префекту, я заявлю, что я сам убил Кротона и что это он сломал мне руку. Я сделаю это, клянусь тенью моего отца и моей матери! Вы можете оставаться здесь в безопасности; ни один волос не упадет с головы ни одного из вас. Приведите сюда, и поскорее, грека по имени Хилон Хилонидес!”
  - Тогда Главк останется с тобой, - сказал Крисп, - а вдова будет ухаживать за тобой.
  “ Подумай, старик, над тем, что я говорю, ” сказал Виниций, нахмурившись еще больше. “ Я должен быть тебе благодарен, и ты кажешься мне добрым и честным; но ты не говоришь мне, что у тебя на дне души. Ты боишься, что я позову своих рабов и прикажу им захватить Лигию. Это правда?
  “ Так и есть, ” строго сказал Крисп.
  “ Тогда запомни вот что: я при всех поговорю с Хилоном и напишу домой письмо, в котором сообщу, что уехал в Беневент. Отныне у меня не будет посланников, кроме тебя. Помни это и не раздражай меня больше”.
  Тут он возмутился, и лицо его исказилось от гнева. Потом он начал возбужденно говорить: —
  “ Неужели ты думал, что я стану отрицать, что хочу остаться здесь, чтобы увидеть ее? Глупец догадался бы об этом, даже если бы я отрицал это. Но я больше не буду пытаться взять ее силой. Я скажу тебе больше: если она не останется здесь, я сорву бинты этой здоровой рукой со своей руки, не приму ни еды, ни питья; пусть моя смерть падет на тебя и твоих братьев. Зачем ты ухаживал за мной? Почему ты не приказал убить меня? Он побледнел от слабости и гнева.
  Лигия, которая слышала все из соседней комнаты и была уверена, что Виниций сделает то, что обещал, была в ужасе. Она ни за что не хотела, чтобы он умер. Раненый и беззащитный, он вызывал в ней сострадание, а не страх. Живя со времени своего бегства среди людей в постоянном религиозном энтузиазме, думая только о жертвах, подношениях и безграничной благотворительности, она сама так воодушевилась этим новым вдохновением, что оно заняло для нее место дома, семьи, утраченного счастья и сделало ее одной из тех христианских дев, которые позже изменили прежнюю душу мира. Виниций сыграл слишком важную роль в ее судьбе, на нее было возложено слишком много забот, чтобы позволить ей забыть его. Она думала о нем целыми днями и не раз молила Бога о том моменте, когда, следуя религиозному вдохновению, она могла бы отплатить добром за его зло, милосердием за его преследования, сломить его, привлечь ко Христу, спасти его. И теперь мне казалось , что
  ей показалось, что именно этот момент настал и что ее молитвы были услышаны.
  Поэтому она подошла к Криспу с лицом, как будто вдохновленным, и обратилась к нему так, словно через нее говорил какой—то другой голос: "Позволь ему остаться среди нас, Крисп, и мы останемся с ним, пока Христос не дарует ему здоровье”.
  Старый пресвитер, привыкший во всем искать вдохновения Божьего, увидев ее возвышение, сразу подумал, что, возможно, через нее говорит высшая сила, и, испугавшись в глубине души, он склонил свою седую голову, сказав: "Да будет так, как ты говоришь”.
  На Виниция, который все это время не сводил с нее глаз, эта готовая покорность Криспа произвела удивительное и всеобъемлющее впечатление. Ему казалось, что среди христиан Лигия была чем-то вроде сивиллы или жрицы, которую они окружали послушанием и почетом; и он также подчинился этой чести. К любви, которую он испытывал, теперь присоединился некий благоговейный трепет, в присутствии которого сама любовь становилась чем-то почти дерзким. Однако он не мог смириться с мыслью, что их отношения изменились: что теперь не она зависела от его воли, а он от ее; что он лежал там больной и сломленный; что он перестал быть атакующей, побеждающей силой; что он был подобен беззащитному ребенку на ее попечении. Для его гордой и властной натуры такие отношения с любым другим человеком были бы унизительными; теперь, однако, он не только не чувствовал себя униженным, но и был благодарен ей как своему суверену. Это были неслыханные чувства, которые он не мог испытывать накануне и которые поразили бы его даже в тот день, если бы он был способен ясно проанализировать их. Но в тот момент он не стал спрашивать , почему
  это было так, как если бы такое положение было совершенно естественным; он просто чувствовал себя счастливым оттого, что оставался там.
  И он хотел поблагодарить ее с благодарностью, и все же с каким-то незнакомым ему чувством, в такой степени, что он не знал, как это назвать, потому что это было просто подчинение. Предыдущее волнение так измучило его, что он не мог говорить и поблагодарил ее только глазами, которые блестели от восторга оттого, что он остался рядом с ней и сможет увидеть ее — завтра, послезавтра, возможно, еще долго. Этот восторг уменьшался только из-за страха, что он может потерять то, что приобрел. Этот страх был так велик, что, когда Лигия дала ему воды во второй раз и им овладело желание взять ее за руку, он побоялся это сделать. Он боялся! — Он, тот Виниций, который на пиру у Цезаря поцеловал ее в губы вопреки ее желанию! он, тот Виниций, который после ее бегства пообещал себе оттащить ее за волосы в кубикулум или приказать выпороть!
   OceanofPDF.com
  Глава XXIV
  НО он также начал опасаться, что какая-то внешняя сила может нарушить его восторг.
  Хилон мог сообщить о своем исчезновении префекту города или своим вольноотпущенникам, находившимся дома; и в таком случае было вероятно вторжение в дом городской стражи. Правда, у него в голове промелькнула мысль, что в этом случае он мог бы отдать приказ схватить Лигию и запереть ее в своем доме, но он чувствовал, что не должен этого делать, и не был способен так поступить. Он был достаточно тираничен, нагл и коррумпирован, если нужно, он был неумолим, но он не был Тигеллином или Нероном. Военная жизнь оставила в нем определенное чувство справедливости, религиозности и совести, позволяющее понимать, что такой поступок был бы чудовищно подлым. Возможно, он был бы способен совершить такой поступок в порыве гнева и при наличии своей силы, но в тот момент его переполняла нежность, и он был болен. Единственным вопросом для Виниция в то время было то, чтобы никто не стоял между ним и Лигией.
  Он также с удивлением заметил, что с того момента, как Лигия встала на его сторону, ни она сама, ни Крисп не просили у него никаких гарантий, как будто они были уверены, что в случае необходимости какая-то сверхчеловеческая сила защитит их. Молодой трибун, в голове которого различие между возможными и невозможными стало запутанным и ослабело после речи Апостола в Остриануме, также был недалек от предположения, что это может иметь место. Но если рассматривать вещи подробнее
  трезво рассудив, он вспомнил, что сказал о греке, и снова попросил привести к нему Хилона.
  Крисп согласился, и они решили послать Урсуса. Виниций, который в последние дни, до своего визита в Острианум, часто посылал рабов к Хилону, хотя и безрезультатно, точно указал лигийцу его жилище; затем, написав несколько слов на табличке, он сказал, обращаясь к Криспу: "Я даю табличку, ибо этот человек подозрителен и хитер. Часто, когда я вызывал его, он давал указания ответить моим людям, что его нет дома; он делал это всегда, когда у него не было для меня хороших новостей и он боялся моего гнева ”.
  “Если я найду его, я приведу его, желая того или нет”, - сказал Урс. Затем, взяв свою мантию, он поспешно вышел.
  Найти кого-либо в Риме было нелегко, даже имея самые точные указания; но в этих случаях Урсусу помогал инстинкт охотника, а также его отличное знание города. Таким образом, через некоторое время он оказался в доме Хилона.
  Однако он не узнал Хилона. До этого он видел его всего один раз в жизни, да и то ночью. Кроме того, этот надменный и самоуверенный старик, который убедил его убить Главка, был так не похож на грека, согнувшегося пополам от ужаса, что никто не мог предположить, что эти двое - одно лицо.
  Хилон, заметив, что Урс смотрит на него как на совершенно незнакомого человека, оправился от своего первого страха. Вид таблички с надписью Виниция успокоил его еще больше. По крайней мере, подозрение, что он намеренно заманивает его в засаду, его не беспокоило. Кроме того, он думал, что христиане не убивали Виниция, очевидно, потому, что они не осмелились поднять руку на столь известного человека.
  “И тогда Виниций защитит меня в случае необходимости, - подумал он. - Конечно, он не посылает предать меня смерти”.
  Поэтому, собравшись с духом, он сказал: “Мой добрый человек, разве мой друг благородный Виниций не прислал носилки? У меня распухли ноги, я не могу идти так далеко”.
  - Нет, - ответил Урс. - Мы пойдем пешком.
  - А если я откажусь?
  “Не делай этого, потому что тебе придется уйти”.
  “ И я пойду, но по своей воле. Никто не сможет заставить меня, потому что я свободный человек и друг префекта города. Как у мудреца, у меня также есть средства побеждать других, и я знаю, как превращать людей в деревья и диких зверей.
  Но я пойду, я пойду! Я только надену мантию потеплее и капюшон, чтобы рабы этого квартала не узнали меня; они будут каждую минуту останавливать меня, чтобы поцеловать мне руки”.
  Затем он надел новую мантию и опустил широкий галльский капюшон, чтобы Урс не узнал его при более ярком свете.
  “Куда ты отвезешь меня?” - спросил он по дороге.
  “За Тибр”.
  “Я недавно в Риме и никогда там не был, но и там, конечно, живут люди, которые любят добродетель”.
  Но Урс, который был простым человеком и слышал, как Виниций говорил, что грек был с ним в Остриануме и видел, как они с Кротоном входили в дом, в котором жила Лигия, остановился на мгновение и сказал: "Не говори неправды, старик, потому что сегодня ты был с Виницием в Остриануме и под нашими воротами”.
  “ А! ” сказал Хилон. - Значит, твой дом за Тибром? Я недавно в Риме и не знаю, как называются разные части города. Это правда, друг; я был под воротами и умолял Виниция во имя добродетели не входить. Я был в Остриануме, и знаешь ли ты почему? Некоторое время я работаю над обращением Виниция и пожелал, чтобы он услышал главу Апостолов. Пусть свет проникнет в его душу и в твою! Но ты христианин и хочешь, чтобы истина победила ложь”.
  “Это правда”, - смиренно ответил Урс.
  Мужество полностью вернулось к Хилону.
  “ Виниций - могущественный вельможа, - сказал он, - и друг Цезаря. Он все еще часто прислушивается к нашептываниям злого духа; но если бы с его головы упал хотя бы волос, цезарь отомстил бы всем христианам”.
  “Высшая сила защищает нас”.
  “ Конечно, конечно! Но что вы намерены делать с Виницием? ” спросил Хилон с новой тревогой.
  “Я не знаю. Христос заповедует милосердие”.
  “ Ты ответил превосходно. Думай об этом всегда, иначе будешь гореть в аду, как сосиска на сковороде.
  Урсус вздохнул, и Хилон подумал, что всегда может делать с этим человеком все, что ему заблагорассудится, который был ужасен в момент своей первой вспышки гнева. Итак, желая знать, что произошло при захвате Лигии, он спросил далее голосом строгого судьи: "Как вы обошлись с Кротоном? Говори и не увиливай.
  Урс вздохнул во второй раз. - Виниций расскажет тебе.
  - Это значит, что ты ударил его ножом или убил дубинкой.
  “Я был без рук”.
  Грек не мог удержаться от изумления сверхчеловеческой силой варвара.
  “Да простит тебя Плутон, то есть Христос!”
  Некоторое время они шли молча; затем Хилон сказал:
  - Я не предам тебя, но береги часы.
  “Я боюсь Христа, а не часов”.
  И это правильно. Нет более тяжкого преступления, чем убийство. Я буду молиться за тебя; но я не знаю, подействует ли даже моя молитва, если ты не дашь обет никогда в жизни никого и пальцем не тронуть”.
  “Как бы то ни было, я не убивал намеренно”, - ответил Урсус.
  Но Хилон, желавший обезопасить себя в любом случае, не переставал осуждать убийство и убеждать Урса дать обет. Он расспрашивал также о Виниции, но лигиец отвечал на его расспросы неохотно, повторяя, что от самого Виниция он услышит все, что ему нужно. Разговаривая таким образом, они миновали наконец длинную дорогу, отделявшую жилище грека от Транс-Тибра, и оказались перед домом. Сердце Хилона снова тревожно забилось. От страха ему показалось, что Урсус начинает смотреть на него с каким-то жадным выражением.
  “Для меня это слабое утешение, - сказал он себе, - если он убьет меня неохотно. Я предпочитаю в любом случае, чтобы его поразил паралич, а вместе с ним и всех лигийцев, — что ты и сделаешь, о Зевс, если сможешь”.
  Размышляя таким образом, он плотнее закутался в свою галльскую мантию, повторяя, что боится холода. Наконец, когда они миновали вход и первый двор и оказались в коридоре, ведущем в сад маленького домика, он внезапно остановился и сказал: "Позволь мне нарисовать
  дыши, иначе я не смогу поговорить с Виницием и дать ему спасительный совет.
  Он остановился; ибо, хотя он сказал себе, что никакая опасность ему не угрожает, все же ноги его дрожали при мысли, что он находится среди тех таинственных людей, которых он видел в Остриануме.
  Тем временем из маленького домика до их ушей донеслись звуки гимна.
  “ Что это? ” спросил Хилон.
  “Ты говоришь, что ты христианин, а не знаешь, что у нас принято после каждой трапезы прославлять нашего Спасителя пением”, - ответил Урс. - Мириам и ее сын, должно быть, вернулись, и, возможно, Апостол с ними, потому что он навещает вдову и Криспа каждый день.
  “ Проводи меня прямо к Виницию.
  “Виниций находится в одной комнате со всеми, потому что это единственная большая комната; остальные - очень маленькие покои, в которые мы заходим только спать. Входи, ты отдохнешь там”.
  Они вошли. В комнате было довольно темно; вечер был пасмурный и холодный, пламя нескольких свечей не рассеивало темноту полностью.
  Виниций скорее угадал, чем узнал Хилона в человеке в капюшоне. Хилон, увидев кровать в углу комнаты и лежащего на ней Виниция, двинулся навстречу
  прямо к нему, не глядя на остальных, словно с уверенностью, что рядом с ним будет безопаснее.
  “О господи, почему ты не послушал моих советов?” воскликнул он, сложив руки вместе.
  - Замолчи! - приказал Виниций. - и слушай!
  Тут он пристально посмотрел в глаза Хилону и заговорил медленно, с ударением, словно желая, чтобы грек понял каждое его слово как приказ и навсегда запомнил его.
  “ Кротон бросился на меня, чтобы убить и ограбить, понимаешь? Тогда я убил его, и эти люди перевязали раны, которые я получил в борьбе”.
  Хилон сразу понял, что если Виниций говорит таким образом, то, должно быть, в силу какого-то соглашения с христианами, и в этом случае он хотел, чтобы люди поверили ему. Он тоже увидел это по его лицу; поэтому в одно мгновение, не выказывая сомнения или удивления, он поднял глаза и воскликнул: "Это был вероломный негодяй! Но я предупреждал тебя, господи, не доверять ему; мои наставления отскакивали от его головы, как горошины от стены. Во всем Аду для него недостаточно мук.
  Тот, кто не может быть честным, должен быть мошенником; что может быть труднее для мошенника, чем стать честным? Но обрушиться на своего благодетеля, столь великодушного лорда — о боги!
  Тут он вспомнил, что по дороге представился Урсусу христианином, и остановился.
  “Если бы не ‘сика’, которую я принес, он убил бы меня”, - сказал Виниций.
  - Я благословляю тот момент, когда посоветовал тебе хотя бы взять нож.
  Виниций вопросительно взглянул на грека и спросил: "Что ты делал сегодня?”
  “ Как? Что? разве я не говорил тебе, господи, что я дал обет ради твоего здоровья?
  - И больше ничего?
  “Я как раз собирался навестить тебя, когда пришел этот добрый человек и сказал, что ты посылал за мной”.
  “ Вот табличка. Ты пойдешь с ней в мой дом; ты найдешь моего вольноотпущенника и отдашь ее ему. На табличке написано, что я отправился в Беневент. Ты скажешь Димасу от своего имени, что я отправился сегодня утром, вызванный срочным письмом от Петрония. Здесь он повторил с ударением: “Я уехал в Беневентум, ты понимаешь?”
  “Ты ушел, господи. Сегодня утром я простился с тобой в Porta Capena, и с момента твоего отъезда мной овладела такая печаль, что, если твое великодушие не смягчит ее, я буду плакать до смерти, как тот
  несчастная жена Зетоса [Эдона превратилась в соловья] от горя по Итилосу”.
  Виниций, хотя и был болен и привык к податливости грека, не смог сдержать улыбки. Более того, он был рад, что Хилон все понял в одно мгновение; поэтому он сказал:
  “Поэтому я напишу, чтобы твои слезы были вытерты. Дай мне свечу”.
  Хилон, теперь совершенно успокоившийся, встал и, сделав несколько шагов к камину, взял одну из свечей, горевших на стене. Но пока он делал это, капюшон соскользнул с его головы, и свет упал прямо на его лицо. Главк вскочил со своего места и, быстро подойдя, встал перед ним.
  “Ты не узнаешь меня, Кифа?” - спросил он. В его голосе было что-то настолько ужасное, что дрожь пробежала по всем присутствующим.
  Хилон поднял свечу и почти в то же мгновение уронил ее на землю; затем он согнулся почти вдвое и начал стонать: "Я не он, я не он! Пощади!”
  Главк повернулся к верующим и сказал: "Это человек, который предал... который погубил меня и мою семью!”
  Эта история была известна всем христианам и Виницию, который не догадывался, кто такой этот Главк, — только по той причине, что он неоднократно терял сознание от боли во время перевязки своей раны и не слышал своего имени. Но для Урсуса этот короткий миг со словами Главка был
  как вспышка молнии во тьме. Узнав Хилона, он одним прыжком оказался рядом с ним и, схватив его за руку, заломил ее назад, воскликнув: "Это тот человек, который убедил меня убить Главка!”
  “ Пощади! ” простонал Хилон. “ Я отдам тебе— О господи! ” воскликнул он, поворачивая голову к Виницию. “ Спаси меня! Я верил в тебя, прими мою сторону. Твое письмо — я доставлю его. О господи, господи!”
  Но Виниций, который смотрел на происходящее с большим безразличием, чем кто—либо другой, во-первых, потому, что все дела грека были ему более или менее известны, а во-вторых, потому, что его сердце не знало, что такое жалость, сказал: "Похороните его в саду; кто-нибудь другой отнесет письмо”.
  Хилону показалось, что эти слова были его последним приговором. Кости его дрожали в ужасных руках Урсуса; глаза наполнились слезами от боли.
  “ Клянусь твоим Богом, сжалься! ” воскликнул он. “ Я христианин! Pax vobiscum! Я христианин; и если ты мне не веришь, крести меня снова, крести меня дважды, десять раз! Главк, это ошибка! Дай мне сказать, сделай меня рабом! Не убивай меня! Смилуйся!”
  Его голос, сдавленный болью, становился все слабее и слабее, когда апостол Петр поднялся из—за стола; на мгновение его седая голова затряслась, склонившись к груди, и глаза были закрыты; но затем он открыл их и сказал среди тишины:
  Спаситель сказал нам следующее: ‘Если брат твой согрешил против тебя, накажи его; но если он раскаивается, прости его. И если он семь раз в день оскорблял тебя и семь раз обращался к тебе со словами: “Помилуй меня!” - прости его”.
  Затем наступила еще более глубокая тишина. Главк долго стоял, закрыв лицо руками; наконец он убрал их и сказал: "Кифа, пусть Бог простит твои проступки, как я прощаю их во имя Христа”.
  Урсус, выпустив руки грека, тут же добавил:
  “Пусть Спаситель будет милостив к тебе, как я прощаю тебя”.
  Хилон опустился на землю и, опираясь на нее руками, повертел головой, как дикий зверь, попавший в силки, оглядываясь по сторонам, чтобы увидеть, откуда может прийти смерть. Он все еще не верил своим глазам и ушам и не смел надеяться на прощение. Сознание возвращалось к нему медленно; его посиневшие губы все еще дрожали от ужаса.
  “Уходите с миром!” - сказал тем временем апостол.
  Хилон поднялся, но не мог вымолвить ни слова. Он подошел к постели Виниция, как бы все еще ища у него защиты; ибо у него еще не было времени подумать, что этот человек, хотя и воспользовался его услугами и все еще был его сообщником, осудил его, в то время как те, против кого он действовал, простили. Эта мысль должна была прийти к нему позже. Сейчас в его взгляде читались просто изумление и недоверие. Хотя он видел, что они простили его, он хотел как можно скорее унести свою голову от этих непостижимых
  люди, чья доброта пугала его почти так же сильно, как ужаснула бы их жестокость. Ему казалось, что, останься он здесь подольше, снова случилось бы что-нибудь неожиданное; поэтому, стоя над Виницием, он сказал прерывающимся голосом:
  “Отдай письмо, господи, отдай письмо!”
  И, схватив табличку, которую протянул ему Виниций, он поклонился один раз христианам, другой - больному, боком протиснулся вдоль самой стены и поспешил выйти за дверь. В саду, когда его окружила темнота, от страха у него снова зашевелились волосы на голове, потому что он был уверен, что Урсус выскочит ночью и убьет его. Он бы побежал изо всех сил, но его ноги не двигались; в следующее мгновение они стали совершенно неуправляемыми, потому что Урсус действительно стоял рядом с ним.
  Хилон упал лицом на землю и начал стонать: “Урбан, во имя Христа" —
  Но Урбан сказал: “Не бойся. Апостол повелел мне вывести тебя за ворота, чтобы ты не заблудился в темноте, и, если силы оставят тебя, проводить домой”.
  “ Что ты говоришь? ” спросил Хилон, поднимая лицо. “ Что? Ты не убьешь меня?
  - Нет, я не буду; и если я схватил тебя слишком грубо и повредил тебе кость, прости меня.
  “Помоги мне подняться”, - сказал грек. “Ты не убьешь меня? Ты не убьешь?
  Выведи меня на улицу, дальше я пойду одна”.
  Урс поднял его, как пушинку, и поставил на ноги; затем он повел его по темному коридору во второй двор. Оттуда был проход ко входу и на улицу. В коридоре Хилон снова повторил в душе: “Со мной все кончено!” Только оказавшись на улице, он пришел в себя и сказал: “Я могу идти дальше один”.
  “Мир тебе”.
  “И с тобой! и с тобой! Дай мне перевести дух”.
  И после того, как Урс ушел, он вздохнул полной грудью. Он ощупал свою талию и бедра, словно желая убедить себя, что он жив, а затем торопливым шагом двинулся вперед.
  “ Но почему они не убили меня? - спросил я. И несмотря на все его разговоры с Эврицием о христианском учении, несмотря на его беседу у реки с Урбаном и несмотря на все, что он услышал в Остриануме, он не мог найти ответа на этот вопрос.
   OceanofPDF.com
  Глава XXV
  НЕ мог понять причины случившегося и Виниций; в глубине души он был поражен почти так же сильно, как Хилон. То, что эти люди поступили с ним так, как поступили, и вместо того, чтобы отомстить за его нападение, тщательно перевязали его раны, он приписывал отчасти доктрине, которую они исповедовали, больше Лигии, а также немного своему великому значению.
  Но их поведение с Хилоном просто выходило за рамки его понимания способности человека прощать. И в его голове сам собой возник вопрос: почему они не убили грека? Они могли бы безнаказанно убить его. Урс похоронил бы его в саду или отнес в темноте к Тибру, который в тот период ночных убийств, совершенных даже самим цезарем, так часто выбрасывал по утрам человеческие тела, что никто не поинтересовался, откуда они берутся. По его мнению, христиане обладали не только властью, но и правом убить Хилона. Правда, жалость была не совсем чужда тому миру, к которому принадлежал молодой патриций. Афиняне воздвигли алтарь жалости и долгое время выступали против введения гладиаторских боев в Афинах. В самом Риме побежденные иногда получали прощение, как, например, Каликрат, король бриттов, который, взятый в плен во времена Клавдия и щедро содержавшийся им, жил в городе на свободе. Но месть за личную обиду казалась Виницию, как и всем остальным, правильной и оправданной. Пренебрежение к ней было совершенно противно его духу. Правда, в Остриануме он слышал, что нужно любить даже врагов; однако он считал это своего рода теорией, не имеющей применения в жизни. И теперь у него в голове промелькнуло вот что: возможно, они не убили Хилона, потому что день был среди
  праздники, или это было в какой-то период луны, в течение которого христианам не подобало убивать человека. Он слышал, что у разных народов бывают дни, когда не разрешается даже начинать войну. Но почему в таком случае они не передали грека в руки правосудия? Почему Апостол сказал, что если человек обидел семь раз, то необходимо семь раз простить его; и почему Главк сказал Хилону: “Пусть Бог простит тебя, как я прощаю тебя”?
  Хилон причинил ему самое ужасное зло, какое только один человек мог причинить другому.
  При одной мысли о том, как бы он поступил, например, с человеком, убившим Лигию, сердце Виниция вскипало, как вода в котле; не было таких мучений, которые он не причинил бы в своей мести! Но Главк простил; Урс тоже простил - Урс, который на самом деле мог совершенно безнаказанно убить в Риме кого угодно, ибо все, что ему было нужно, - это убить царя рощи в Неми и занять его место. Мог ли гладиатор занять тот пост, на который он пришел , только убив предыдущего
  “король”, сопротивляющийся человеку, перед которым Кротон не смог устоять? На все эти вопросы был только один ответ: что они воздержались от убийства его из-за такой великой доброты, какой до того времени не было в мире, и из-за безграничной любви к человеку, которая повелевает забыть себя, свои обиды, свое счастье и несчастье и жить для других. Какую награду должны были получить за это эти люди, Виниций слышал в Остриануме, но не мог этого понять. Однако он чувствовал, что земная жизнь, связанная с долгом отказа от всего хорошего и богатого ради блага других, должна быть несчастной. Итак, в том, что он думал о христианах в тот момент, помимо величайшего изумления, была жалость и как бы оттенок презрения. Ему казалось, что это овцы, которые рано или поздно должны быть съедены волками; его римская натура не признавала людей, которые позволяли себя пожирать. Однако его поразило одно — что после ухода Хилона лица у всех были
  сияющий какой-то глубокой радостью. Апостол подошел к Главку, положил руку ему на голову и сказал: "В тебе восторжествовал Христос”.
  Тот поднял глаза, которые были полны надежды и так сияли радостью, как будто на него снизошло какое-то великое неожиданное счастье. Виниций, который мог понимать только радость или упоение, порожденные местью, смотрел на него вытаращенными от лихорадки глазами, как на сумасшедшего. Однако он увидел, и увидел не без внутреннего негодования, что Лигия прижала свои губы царицы к руке этого человека, имевшего внешность раба; и ему показалось, что порядок в мире совершенно перевернулся. Затем Урс рассказал, как он вывел Хилона на улицу и попросил прощения за вред, который он, возможно, причинил его костям; за это Апостол также благословил его. Крисп объявил, что это был день великой победы.
  Услышав об этой победе, Виниций совершенно потерял нить своих мыслей.
  Но когда Лигия снова дала ему прохладительный напиток, он на мгновение задержал ее руку в своей и спросил: "Тогда ты тоже должен простить меня?”
  “Мы христиане; нам не позволено хранить гнев в сердце”.
  “Лигия, - сказал он, - кто бы ни был твой Бог, я почитаю Его только потому, что Он твой”.
  “Ты будешь чтить Его в своем сердце, когда полюбишь Его”.
  “ Только потому, что он твой, ” повторил Виниций слабеющим голосом и закрыл глаза, потому что слабость снова овладела им.
  Лигия вышла, но через некоторое время вернулась и склонилась над ним, чтобы узнать, спит ли он. Виниций, почувствовав, что она рядом, открыл глаза и улыбнулся. Она легонько положила на них руку, как бы желая склонить его ко сну. Тогда им овладела великая сладость; но вскоре он почувствовал себя еще более тяжело больным, чем раньше, и на самом деле был очень болен. Наступила ночь, а с ней еще более сильная лихорадка. Он не мог уснуть и следил глазами за Лигией, куда бы она ни пошла.
  Временами он впадал в своего рода дремоту, в которой видел и слышал все, что происходило вокруг него, но в которой реальность смешивалась с лихорадочными снами. Ему показалось, что на каком-то старом, заброшенном кладбище стоит храм в виде башни, в котором Лигия была жрицей. Он не сводил с нее глаз, но увидел ее на вершине башни, с лютней в руках, всю в свете, похожую на тех жриц, которые по ночам поют гимны в честь луны и которых он видел на Востоке. Он сам с большим усилием поднимался по винтовым ступеням, чтобы унести ее с собой. Сзади подкрадывался Хилон, стуча зубами от ужаса и повторяя: “Не делай этого, господин; она жрица, за которую Он отомстит”. Виниций не знал, кто это был, но понимал, что сам собирается совершить какое-то святотатство, и тоже испытывал безграничный страх. Но когда он подошел к балюстраде, окружающей вершину башни, Апостол с серебристой бородой внезапно встал рядом с Лигией и сказал:
  “ Не поднимай руку, она принадлежит мне. ” Затем он двинулся с ней вперед по дорожке, образованной лучами луны, словно по тропинке, проложенной к небесам. Он протянул к ним руки и умолял обоих принять его в свою компанию.
  Тут он проснулся, пришел в сознание и посмотрел перед собой. Лампа на высоком посохе светила тусклее, но все еще давала достаточно ясный свет. Все сидели перед огнем, греясь, потому что ночь была прохладной, и в комнате было довольно холодно. Виниций видел, как дыхание паром вырывалось у них изо рта. Посреди них сидел Апостол; у его колен, на низкой скамеечке для ног, сидела Лигия; дальше - Главк, Крисп, Мириам, а с краю, с одной стороны, Урс, с другой - сын Мириам Назарий, юноша с красивым лицом и длинными темными волосами, спускающимися до плеч.
  Лигия слушала, подняв глаза на Апостола, и все головы были повернуты к нему, пока он что-то рассказывал вполголоса. Виниций смотрел на Петра с неким суеверным благоговением, едва ли уступавшим тому ужасу, который он испытывал во время лихорадочного сна. В его голове промелькнула мысль, что этот сон был правдой; что седовласый мужчина, только что прибывший с далеких берегов, действительно заберет у него Лигию и увезет ее куда-то неведомыми путями. Он также был уверен, что старик говорит о нем, возможно, о том, как разлучить его с Лигией, потому что ему казалось невозможным, чтобы кто-то мог говорить о чем-то другом. Поэтому, собрав все свое присутствие духа, он прислушался к словам Питера.
  Но он совершенно ошибся, потому что Апостол снова говорил о Христе.
  “Они живут только благодаря этому имени”, - подумал Виниций.
  Старик описывал похищение Христа. “Пришли люди и слуги священника, чтобы схватить Его. Когда Спаситель спросил, кого они ищут, они ответили: ‘Иисуса из Назарета’. Но когда Он сказал
  они сказали: "Я - это Он’, - и упали на землю, не осмеливаясь поднять на Него руку.
  Только после второго расследования они Его арестовали”.
  Здесь Апостол остановился, протянул руки к огню и продолжил: "Ночь была холодной, как эта, но сердце во мне кипело; поэтому, обнажив меч, чтобы защитить Его, я отсек ухо слуге первосвященника. Я защищал бы Его больше собственной жизни, если бы Он не сказал мне: ‘Вложи свой меч в ножны; чашу, которую дал мне Отец мой, не испить ли мне?’ Затем они схватили и связали Его”.
  Договорив до сих пор, Питер приложил ладонь ко лбу и замолчал, желая, прежде чем продолжить, остановить поток своих воспоминаний. Но Урсус, не в силах сдержаться, вскочил на ноги, поправил огонек на посохе так, что искры рассыпались золотым дождем и пламя разгорелось с еще большей силой. Затем он сел и воскликнул:
  “Что бы ни случилось. Я...
  Он внезапно замолчал, потому что Лигия приложила палец к губам. Но он громко дышал, и было ясно, что в его душе бушевала буря; и хотя он был готов в любое время целовать ноги Апостола, этого поступка он принять не мог; если бы кто-то в его присутствии поднял руки на Искупителя, если бы он был с Ним в ту ночь — Ой! осколки разлетелись бы от солдат, слуг священника и чиновников. Слезы навернулись ему на глаза при одной мысли об этом, а также из—за его горя и душевной борьбы; ибо, с одной стороны, он думал, что не только защитил бы Искупителя, но и призвал бы лигийцев к себе на помощь, -
  великолепные ребята, — а с другой стороны, если бы он поступил так, то
  ослушался Искупителя и воспрепятствовал спасению человека. По этой причине он не мог сдержать слез.
  Через некоторое время Петр отнял ладонь от лба и продолжил рассказ. Но Виниций был охвачен новым лихорадочным сном наяву.
  То, что он услышал сейчас, смешалось в его сознании с тем, что Апостол рассказал предыдущей ночью в Остриануме о том дне, когда Христос явился на берегу Тибериева моря. Он увидел широко раскинувшуюся водную гладь; на ней лодку рыбака, а в лодке Петра и Лигию. Он сам изо всех сил двигался вслед за этой лодкой, но боль в сломанной руке помешала ему добраться до нее. Ветер швырял волны ему в глаза, он начал тонуть и умоляющим голосом звал на помощь. Лигия опустилась на колени перед Апостолом, который развернул свою лодку и дотянулся до весла, которое Виниций схватил; с их помощью он вошел в лодку и упал на ее дно.
  Тогда ему показалось, что он встал и увидел множество людей, плывущих за ними. Волны покрывали их головы пеной; в водовороте были видны только руки немногих; но Питер раз за разом спасал тонущих и собирал их в свою лодку, которая становилась все больше, словно чудом.
  Вскоре его заполнили толпы, такие же многочисленные, как те, что собирались в Остриануме, а затем и еще большие толпы. Виниций недоумевал, как они могли там разместиться, и боялся, что они пойдут ко дну. Но Лигия успокоила его, показав огонек на далеком берегу, к которому они плыли. Эти видения Виниция во сне снова смешались с описаниями, которые он слышал в Остриануме из уст Апостола о том, как Христос однажды явился на озере. Так что теперь в этом свете он увидел на берегу некую форму, к которой направлялся Питер, и по мере того, как он приближался к ней, погода становилась спокойнее, вода - ровнее, света становилось больше. Толпа начала петь сладостные гимны;
  воздух был наполнен ароматом нарда; игра воды образовывала радугу, как будто со дна озера смотрели лилии и розы, и наконец лодка благополучно ткнулась грудью в песок. Лигия взяла его за руку и сказала: “Пойдем, я поведу тебя!” - и она повела его к свету.
  Виниций снова проснулся, но сновидения его постепенно прекращались, и к нему не сразу вернулось чувство реальности. На какое-то время ему показалось, что он все еще находится на озере и окружен толпой, среди которой, сам не зная причины, он начал искать Петрония и был поражен, не найдя его. Яркий свет из камина, у которого в это время никого не было, полностью привел его в чувство. Оливковые веточки медленно догорали под розовой золой, но сосновые щепки, которые, очевидно, были положены туда несколько минут назад, вспыхнули ярким пламенем, и в его свете Виниций увидел Лигию, сидевшую недалеко от его постели.
  Ее вид тронул его до глубины души. Он вспомнил, что предыдущую ночь она провела в Остриануме и весь день ухаживала за ним, и теперь, когда все ушли отдыхать, она была единственной, кто наблюдал за ним. Нетрудно было догадаться, что она, должно быть, устала, потому что, когда она сидела неподвижно, ее глаза были закрыты. Виниций не знал, спала ли она или погрузилась в раздумья. Он смотрел на ее профиль, на ее опущенные ресницы, на ее руки, лежащие на коленях; и в его языческой голове с трудом начала зарождаться мысль, что рядом с обнаженной красотой, уверенной в себе и гордящейся греческой и римской симметрией, в мире есть другая, новая, безмерно чистая, в которой обитает душа.
  Он не мог заставить себя зайти так далеко, чтобы назвать это христианством, но, думая о Лигии, он не мог отделить ее от религии, которую она исповедовала. Он даже понимал, что если бы все остальные отправились отдыхать, а она была бы одна
  наблюдала она, которую он ранил, потому что ее религия приказывала ей наблюдать. Но эта мысль, которая наполнила его удивлением перед религией, была ему неприятна. Он предпочел бы, чтобы Лигия поступила так из любви к нему, его лицу, его глазам, его статной фигуре, — словом, по причинам, из-за которых не раз белоснежные греческие и римские руки обвивались вокруг его шеи.
  И все же он сразу почувствовал, что, будь она такой же, как другие женщины, чего-то бы в ней не хватало. Он был поражен и не понимал, что с ним происходит, ибо видел, что в нем зарождаются какие-то новые чувства, новые симпатии, чуждые миру, в котором он жил до сих пор.
  Тогда она открыла глаза и, увидев, что Виниций пристально смотрит на нее, подошла к нему и сказала: "Я с тобой”.
  “Я видел твою душу во сне”, - ответил он.
   OceanofPDF.com
  Глава XXVI
  НА следующее утро он проснулся слабым, но с холодной головой и без лихорадки. Ему показалось, что его разбудил разговор шепотом, но когда он открыл глаза, Лигии рядом не было. Урсус, склонившись к дымоходу, разгребал серый пепел и искал под ним тлеющие угли. Когда он нашел немного, то начал дуть, но не ртом, а как бы кузнечными мехами. Виниций, вспомнив, как этот человек накануне сокрушил Кротона, осмотрел с вниманием, подобающим любителю арены, его гигантскую спину, напоминавшую спину циклопа, и крепкие, как колонны, конечности.
  “Спасибо Меркурию, что он не сломал мне шею”, - подумал Виниций. “Клянусь Поллуксом! если другие лигийцы будут такими же, как этот, дунайским легионам когда-нибудь придется потрудиться!”
  Но вслух он сказал: “Эй, раб!”
  Урсус высунул голову из трубы и, улыбаясь почти дружелюбно, сказал: "Дай бог тебе хорошего дня, господин, и крепкого здоровья; но я свободный человек, а не раб”.
  На Виниция, который хотел расспросить Урса о месте рождения Лигии, эти слова произвели определенное приятное впечатление; для беседы с
  свободный, хотя и простой человек, был менее неприятен его римской и патрицианской гордыне, чем раб, в котором ни закон, ни обычай не признавали человеческой природы.
  “Значит, ты не принадлежишь Авлу?” - спросил он.
  - Нет, господин, я служу Каллине, как служил ее матери, по собственной воле.
  Здесь он снова сунул голову в дымоход, чтобы раздуть угли, на которые положил немного дров. Закончив, он достал его и сказал:
  — "У нас нет рабов”.
  “ Где Лигия? ” спросил Виниций.
  “ Она ушла, и я должен приготовить тебе еду. Она присматривала за тобой всю ночь.
  “Почему ты не сменил ее?”
  “ Потому что она хотела наблюдать, а я должен повиноваться. Тут его взгляд помрачнел, и через некоторое время он добавил:
  - Если бы я ослушался ее, тебя бы уже не было в живых.
  - Ты сожалеешь о том, что не убил меня?
  “Нет, господи. Христос не повелевал нам убивать”.
  - Но Атакин и Кротон? - спросил я.
  “Я не мог поступить иначе”, - пробормотал Урс. И он с сожалением посмотрел на свои руки, которые, очевидно, оставались языческими, хотя душа его приняла крест. Затем он поставил котелок на кран и устремил задумчивый взгляд на огонь.
  “Это была твоя вина, господин”, - сказал он наконец. “Почему ты поднял руку на нее, королевскую дочь?”
  В Виниции в первый момент вскипела гордость из-за того, что простой человек и варвар не только осмелился говорить с ним столь фамильярно, но и вдобавок обвинять его. К тем необычным и невероятным вещам, которые встречались ему со вчерашнего дня, добавилось еще одно. Но, будучи слабым и без своих рабов, он сдержался, тем более что желание узнать некоторые подробности из жизни Лигии взяло в нем верх.
  Поэтому, успокоившись, он спросил о войне лигийцев против Ванния и свевов. Урс был рад побеседовать, но не мог добавить ничего нового к тому, что в свое время рассказал Авл Плавтий. Урсус не участвовал в битве, потому что сопровождал заложников в лагере Ателия Гистера. Он знал только, что лигийцы разбили свевов и языгов, но что их предводитель и король пал от стрел языгов. Сразу после того, как они получили известие о том, что Семноны подожгли леса на их границах, они поспешно вернулись, чтобы отомстить за причиненное зло, а заложники остались у Ателия, который приказал сначала выдать
  им были оказаны королевские почести. Впоследствии мать Лигии умерла. Римский военачальник не знал, что делать с ребенком. Урсус хотел вернуться с ней в их родную страну, но дорога была небезопасной из-за диких зверей и диких племен. Когда пришло известие, что посольство лигийцев посетило Помпония, предлагая ему помощь против маркоманов, Гистер отправил его вместе с Лигией к Помпонию. Когда они пришли к нему, то узнали, однако, что никаких послов там не было, и таким образом они остались в лагере; откуда Помпоний отвез их в Рим и по завершении своего триумфа выдал дочь царя за Помпонию Грецину.
  Хотя Виницию были неизвестны лишь некоторые мелкие детали этого повествования, он слушал с удовольствием, ибо его огромная семейная гордость была довольна тем, что очевидец подтвердил царское происхождение Лигии. Как дочь царя, она могла бы занять при дворе цезаря положение, равное дочерям самых знатных семейств, тем более что нация, правителем которой был ее отец, до сих пор не воевала с Римом, и, хотя она была варварской, она могла стать ужасной; ибо, по словам самого Ателия Гистра, она обладала огромной силой воинов. Более того, Урсус полностью подтвердил это.
  “Мы живем в лесу, ” сказал он в ответ Виницию, “ но у нас так много земли, что никто не знает, где ее конец, и на ней много людей. Есть также деревянные города в лесу, в которых их великое множество; ибо то, что семноны, маркоманы, вандалы и квади грабят по всему миру, мы забираем у них. Они не осмеливаются прийти к нам; но когда ветер дует с их стороны, они сжигают наши леса. Мы не боимся ни их, ни римского цезаря”.
  “ Боги даровали Риму власть над землей, ” сурово сказал Виниций.
  “Боги - злые духи, - простодушно ответил Урс, - и там, где нет римлян, нет и превосходства”.
  Здесь он развел огонь и сказал, как бы про себя: "Когда цезарь увел Каллину во дворец, и я подумал, что с ней может случиться беда, я хотел пойти в лес и привести лигийцев на помощь дочери царя. И лигийцы двинулись бы к Дунаю, ибо они добродетельный народ, хотя и язычники. Там я должен был сообщить им ‘добрую весть’. Но как бы то ни было, если Каллина когда-нибудь вернется к Помпонии Грецине, я низко склонюсь перед ней, прося разрешения отправиться к ним; ибо Христос родился далеко, и они даже не слышали о Нем. Он лучше меня знал, где Ему следует родиться; но если бы Он появился на свет вместе с нами, в лесах, мы бы не замучили Его до смерти, это точно. Мы бы позаботились о Ребенке и охраняли Его, чтобы Он никогда не нуждался в дичи, грибах, бобровых шкурах или янтаре. А то, что мы награбили у свевов и маркоманов, мы бы отдали Ему, чтобы Он мог жить в достатке.
  С этими словами он поставил возле огня сосуд с едой для Виниция и замолчал. Его мысли, очевидно, еще некоторое время блуждали по лигийским просторам, пока жидкость не закипела; тогда он налил ее в неглубокую тарелку и, хорошенько остудив, сказал: "Главк советует тебе, господин, как можно меньше двигать даже здоровой рукой; Каллина приказала мне накормить тебя”.
  - Скомандовала Лигия! Ответа на это не последовало. Виницию даже в голову не пришло воспротивиться ее воле, как если бы она была дочерью цезаря или богиней. Поэтому он не произнес ни слова, и Урс, сидевший возле его кровати, зачерпнул жидкость из маленькой чашечки и поднес ее ко рту.
  Он делал это так осторожно и с такой доброй улыбкой, что Виниций не мог поверить собственным глазам, не мог подумать, что это тот самый ужасный Титан, который накануне сокрушил Кротона и, налетев на него подобно буре, разорвал бы его на куски, если бы не жалость Лигии. Молодой патриций впервые в жизни задумался над этим: что может происходить в груди простого человека, варвара и слуги?
  Но Урсус оказался сиделкой столь же неловкой, сколь и кропотливой; чашка терялась в его геркулесовых пальцах так бесследно, что для рта больного не оставалось места. После нескольких бесплодных попыток великан сильно встревожился и сказал: "Ли! было бы легче вывести зубра из силка”.
  Беспокойство лигийца позабавило Виниция, но его замечание не стало менее интересным. Он видел в цирках ужасных урусов, привезенных из диких мест севера, против которых с ужасом выступали самые отважные бестиарии и которые уступали только слонам в размерах и силе.
  “Пробовал ли ты брать этих зверей за рога?” - спросил он с удивлением.
  “Пока не миновала двадцатая зима, я боялся”, - ответил Урс.
  - но после этого это случилось.
  И он начал кормить Виниция еще более неловко, чем раньше.
  “ Я должен спросить Мириам или Назария, ” сказал он.
  Но теперь из-за занавески показалось бледное лицо Лигии.
  “Я буду помогать напрямую”, - сказала она. И через некоторое время она вышла из кубикула, в котором, по-видимому, готовилась ко сну, потому что на ней была единственная тесная туника, называемая древними capitium, полностью закрывавшая грудь, а волосы ее были распущены. Виниций, чье сердце забилось быстрее при виде нее, начал упрекать ее за то, что она еще не подумала о сне; но она радостно ответила: "Я как раз готовилась ко сну, но сначала я займу место Урсуса”.
  Она взяла чашу и, присев на край кровати, принялась угощать Виниция, который почувствовал себя одновременно побежденным и обрадованным. Когда она наклонилась к нему, его обдало теплом ее тела, и ее распущенные волосы упали ему на грудь. Он побледнел от этого впечатления; но в смятении и порыве желаний он почувствовал также, что это была голова, дорогая превыше всего и превознесенная превыше всего, по сравнению с которой весь мир был ничем. Сначала он желал ее; теперь он начал любить ее полной грудью. До этого, как вообще в жизни и в чувствах, он был, как и все люди того времени, слепым, безусловным эгоистом, думавшим только о себе; теперь он начал думать о ней.
  Поэтому через некоторое время он отказался от дальнейшей пищи; и хотя он находил неисчерпаемое наслаждение в ее присутствии и в том, чтобы смотреть на нее, он сказал:
  — "Довольно! Иди отдыхать, мой божественный”.
  - Не обращайся ко мне так, - ответила Лигия. - мне не подобает слышать подобные слова.
  Однако она улыбнулась ему и сказала, что сон покинул ее, что она не чувствует тяжести и не ляжет отдыхать, пока не придет Главк. Он слушал ее слова как музыку; его сердце наполнялось все возрастающим восторгом, все возрастающей благодарностью, и его мысль изо всех сил старалась выразить ей эту благодарность.
  “ Лигия, ” сказал он после минутного молчания, “ до сих пор я не знал тебя.
  Но теперь я знаю, что хотел заполучить тебя ложным путем; поэтому я говорю: возвращайся к Помпонии Грецине и будь уверен, что в будущем ни одна рука не поднимется против тебя”.
  Лицо ее вдруг стало печальным. - Я была бы счастлива, - ответила она,
  “мог бы я взглянуть на нее, даже издалека; но я не могу вернуться к ней сейчас”.
  “ Почему? ” удивленно спросил Виниций.
  “Мы, христиане, знаем через Acte, что делается на Палатине. Разве ты не слышал, что цезарь вскоре после моего бегства и перед своим отъездом в Неаполь призвал Авла и Помпонию и, думая, что они помогли мне, пригрозил им своим гневом? К счастью, Авл смог сказать ему: "Ты знаешь, господин, что ложь никогда не слетала с моих уст; я клянусь тебе сейчас, что мы не помогали ей бежать, и мы, как и ты, не знаем, что с ней случилось’. Цезарь поверил, а потом забыл.
  По совету старших я никогда не писал маме, где я нахожусь, чтобы она могла смело поклясться в любое время, что ничего обо мне не знает. Возможно, ты этого не поймешь, о Виниций; но нам не позволено лгать, даже в вопросе, касающемся жизни. Такова религия, на которой мы строим свои сердца; поэтому я не видел Помпонию с того самого часа, как покинул ее дом. Время от времени до нее едва доносятся отдаленные отзвуки того, что я жив и мне ничего не угрожает”.
  Тут Тоска охватила Лигию, и глаза ее увлажнились слезами; но она быстро успокоилась и сказала: "Я знаю, что Помпония тоже тоскует по мне; но у нас есть утешение, которого нет у других”.
  “Да, - ответил Виниций, - Христос - твое утешение, но я этого не понимаю”.
  “Посмотри на нас! Для нас не существует расставаний, ни боли, ни страданий; а если они и случаются, то превращаются в удовольствие. И сама смерть, которая для вас является концом жизни, для нас — всего лишь ее начало, обмен низшего счастья на высшее, счастья менее спокойного на счастье более спокойное и вечное.
  Подумайте, какой должна быть религия, которая предписывает нам любить даже наших врагов, запрещает ложь, очищает наши души от ненависти и обещает неисчерпаемое счастье после смерти”.
  “Я слышал эти учения в Остриануме и видел, как вы поступили со мной и Хилоном; когда я вспоминаю ваши деяния, они подобны сну, и мне кажется, что я не должен верить своим ушам или глазам. Но ответь мне на один вопрос: счастлив ли ты?”
  “ Да, ” ответила Лигия. - Тот, кто исповедует Христа, не может быть несчастлив.
  Виниций посмотрел на нее так, словно то, что она сказала, превосходило все пределы человеческого понимания.
  - А ты не хочешь вернуться в Помпонию?
  “Я хотел бы от всей души вернуться к ней; и вернусь, если такова будет воля Божья”.
  “Поэтому я говорю тебе: возвращайся; и я клянусь моими ларами, что я не подниму на тебя руку”.
  Лигия на мгновение задумалась и ответила: "Нет, я не могу подвергать опасности тех, кто рядом со мной. Цезарь не любит Плавтов. Должен ли я вернуться—
  Ты же знаешь, что рабы разносят по Риму все новости — о моем возвращении заговорил бы весь город. Нерон наверняка узнал бы об этом от своих рабов и наказал бы Авла и Помпонию — по крайней мере, забрал бы меня у них во второй раз.
  “Верно, ” ответил Виниций, нахмурившись, “ это было бы возможно. Он сделал бы это даже для того, чтобы показать, что его воле нужно повиноваться. Это правда, что он просто забыл тебя или хотел бы помнить, потому что потеря была не его, а моей.
  Возможно, если бы он забрал тебя у Авла и Помпонии, то отправил бы ко мне, и я смог бы вернуть тебя им.
  “ Виниций, хочешь ли ты снова увидеть меня на Палатине? ” спросила Лигия.
  Он стиснул зубы и ответил: "Нет. Ты прав. Я говорил как дурак!
  Нет!”
  И вдруг он увидел перед собой пропасть, как бы лишенную дна.
  Он был патрицием, военным трибуном, могущественным человеком; но над всеми силами того мира, к которому он принадлежал, стоял безумец, волю и злобу которого невозможно было предвидеть. Только такие люди, как христиане
  могли бы перестать считаться с Нероном или бояться его — люди, для которых весь этот мир, с его разделениями и страданиями, был ничем; люди, для которых сама смерть была ничем. Все остальные должны были трепетать перед ним. Ужасы того времени, в которое они жили, предстали перед Виницием во всей своей чудовищности. Таким образом, он не мог вернуть Лигию Авлу и Помпонии из страха, что чудовище вспомнит о ней и обратит на нее свой гнев; по той же самой причине, если бы он взял ее в жены, он мог бы разоблачить ее, себя и Авла. Мгновения плохого настроения было достаточно, чтобы все испортить. Виниций впервые в жизни почувствовал, что либо мир должен измениться и преобразиться, либо жизнь станет совсем невозможной. Он понял также то, что минуту назад было для него загадкой, - что в такие времена только христиане могли быть счастливы.
  Но прежде всего им овладела печаль, ибо он также понимал, что именно он настолько запутал свою собственную жизнь и жизнь Лигии, что из всего этого едва ли можно было найти выход. И под влиянием этой печали он начал говорить:
  “Знаешь ли ты, что ты счастливее меня? Ты в бедности, и в этой единственной комнате, среди простых людей, у тебя есть твоя религия и твой Христос; но у меня есть только ты, и когда мне не хватало тебя, я был подобен нищему без крыши над головой и без хлеба. Ты дороже мне всего мира. Я искал тебя, ибо не мог жить без тебя. Я не желал ни пиршеств, ни сна. Если бы не надежда найти тебя, я бы бросился на меч. Но я боюсь смерти, потому что, если бы я был мертв, я не смог бы увидеть тебя. Я говорю чистую правду, говоря, что я не смогу жить без тебя. До сих пор я жил только в надежде найти и лицезреть тебя. Помнишь ли ты наши беседы в доме Авла? Однажды ты нарисовал для меня на песке рыбу, и я не знал, что это значит. Помнишь ли ты, как мы играли в мяч? Я любил тебя тогда превыше жизни,
  и ты уже начал догадываться, что я люблю тебя. Пришел Авл, напугал нас Либитиной и прервал наш разговор. Помпония на прощание сказала Петронию, что Бог един, всемогущ и всемилостив, но нам даже в голову не приходило, что Христос был твоим Богом и ее. Позволь Ему отдать тебя мне, и я буду любить Его, хотя Он кажется мне богом рабов, чужеземцев и нищих. Ты сидишь рядом со мной и думаешь только о Нем. Подумай также обо мне, или я возненавижу Его. Для меня ты один - божество. Благословенны будут твои отец и мать; благословенна земля, которая произвела тебя на свет! Я хотел бы обнять твои стопы и молиться тебе, воздавать тебе почести, почести, подношения, ты трижды божественен!
  Ты не знаешь или не можешь знать, как я люблю тебя”.
  Сказав это, он положил руку на свой бледный лоб и закрыл глаза.
  Его натура никогда не знала границ ни в любви, ни в гневе. Он говорил с энтузиазмом, как человек, который, потеряв самообладание, не желает соблюдать никакой меры ни в словах, ни в чувствах. Но он говорил из глубины своей души и искренне. Чувствовалось, что боль, экстаз, желание и преклонение, накопившиеся в его груди, наконец вырвались наружу в непреодолимом потоке слов. Лигии его слова показались богохульством, но все же ее сердце забилось так, словно готово было разорвать тунику, прикрывавшую ее грудь. Она не могла удержаться от жалости к нему и его страданиям. Она была тронута почтением, с которым он говорил с ней. Она чувствовала себя безгранично любимой и обожествленной; она чувствовала, что этот несгибаемый и опасный мужчина теперь принадлежит ей душой и телом, как рабыня; и это ощущение его покорности и ее собственной силы наполняло ее счастьем. Ее воспоминания ожили в одно мгновение. Он снова был для нее тем великолепным Виницием, прекрасным, как языческий бог; он, который в доме Авла говорил ей о любви и пробудил, словно ото сна, ее полудетское в то время сердце; он, из объятий которого Урс вырвал ее на Палатине, как мог бы вырвать из огня. Но сейчас, с восторгом и в то же время с болью на орлином лице, с бледным лбом и умоляющими глазами, — раненый, сломленный любовью, любящий, полный
  почтительный и покорный, он казался ей таким, каким она хотела бы его видеть, и таким, которого она любила бы всей душой, поэтому более дорогим, чем он когда-либо был прежде.
  Внезапно она поняла, что может наступить момент, когда его любовь подхватит ее и унесет прочь, как вихрь; и когда она почувствовала это, у нее возникло то же впечатление, что и у него мгновением раньше, — что она стоит на краю пропасти. Не для этого ли она покинула дом Авла? Не для этого ли она спаслась бегством? Не для этого ли она так долго пряталась в убогих частях города? Кто был этот Виниций? Августиан, солдат, придворный Нерона! Более того, он принимал участие в его распутстве и безумии, как показал тот пир, который она не могла забыть; и он ходил с другими в храмы и совершал подношения мерзким богам, в которых, возможно, и не верил, но все же оказывал им официальные почести. Более того, он преследовал ее, чтобы сделать своей рабыней и госпожой и в то же время ввергнуть в тот ужасный мир избытка, роскоши, преступлений и бесчестия, который взывает к гневу и мести Бога. Он казался изменившимся, это правда, но все же он только что сказал ей, что если она будет больше думать о Христе, чем о нем, он готов возненавидеть Христа. Лигии казалось, что сама идея какой-либо иной любви, кроме любви Христа, была грехом против Него и против религии. Когда она увидела тогда, что в глубине ее души могут пробудиться другие чувства и желания, ее охватила тревога за свое собственное будущее и свое собственное сердце.
  В этот момент внутренней борьбы появился Главк, пришедший позаботиться о пациенте и изучить его здоровье. В мгновение ока гнев и нетерпение отразились на лице Виниция. Он был разгневан тем, что его беседа с Лигией была прервана; и когда Главк спросил его, он ответил почти с презрением. Это правда, что он быстро взял себя в руки; но если Лигия питала на этот счет какие—то иллюзии, то...
  то, что он услышал в Остриануме, могло подействовать на его несгибаемый характер,
  — эти иллюзии должны исчезнуть. Он изменился только ради нее; но, кроме этого единственного чувства, в его груди осталось прежнее жестокое и эгоистичное сердце, истинно римское и волчье, неспособное не только к сладостному чувству христианского учения, но даже к благодарности.
  Наконец она ушла, исполненная внутренней заботы и беспокойства. Раньше в своих молитвах она предлагала Христу сердце, спокойное и действительно чистое, как слеза.
  Теперь это спокойствие было нарушено. Внутрь цветка залетело ядовитое насекомое и начало жужжать. Даже сон, несмотря на две бессонные ночи, не принес ей облегчения. Ей снилось, что в Остриане Нерон во главе целого отряда августианцев, вакханок, корибантов и гладиаторов топчет толпы христиан своей колесницей, увитой розами; Виниций схватил ее за руку, увлек к квадриге и, прижав к своей груди, прошептал: “Пойдем с нами”.
   OceanofPDF.com
  Глава XXVII
  С этого момента Лигия все реже появлялась в общей комнате и реже подходила к его ложу. Но спокойствие к ней не вернулось. Она видела, что Виниций провожает ее умоляющим взглядом; что он ждет каждого ее слова, как одолжения; что он страдает и не смеет жаловаться, чтобы не отвратить ее от себя; что она одна была его здоровьем и отрадой. И тогда ее сердце наполнилось состраданием.
  Вскоре она также заметила, что чем больше она старается избегать его, тем больше сострадания испытывает к нему; и само по себе это тем нежнее были чувства, которые поднимались в ней. Покой покинул ее. Временами она говорила себе, что ее особый долг - всегда быть рядом с ним, во-первых, потому, что религия Бога предписывает воздавать добром за зло; во-вторых, чтобы, беседуя с ним, она могла привлечь его к вере. Но в то же время совесть подсказывала ей, что она искушает саму себя; что только любовь к нему и обаяние, которое он излучал, привлекали ее, и ничего больше. Таким образом, она жила в непрерывной борьбе, которая усиливалась с каждым днем. Временами ей казалось, что ее окружает некая сеть, и, пытаясь прорваться сквозь нее, она запутывается все больше и больше. Она также должна была признаться, что для нее вид его становился все более необходимым, его голос - все более дорогим, и что ей приходилось изо всех сил бороться с желанием посидеть у его постели. Когда она приблизилась к нему, и он засиял, восторг наполнил ее сердце. В какой-то день она заметила следы слез на его веках, и впервые в жизни ей пришла в голову мысль осушить их поцелуями. Напуганная этой мыслью и полная презрения к себе, она проплакала всю последующую ночь.
  Он был таким стойким, словно дал обет терпения. Когда по временам в его глазах вспыхивали раздражение, своеволие и гнев, он быстро подавлял эти вспышки и с тревогой смотрел на нее, как бы прося прощения. Это действовало на нее еще сильнее. Никогда еще у нее не было такого чувства, что ее сильно любят, как тогда; и когда она думала об этом, то чувствовала себя одновременно виноватой и счастливой.
  Виниций тоже существенно изменился. В его разговорах с Главком было меньше гордыни. Ему часто приходило в голову, что даже тот бедный раб-врач и та иностранка, старая Мириам, окружавшая его вниманием, и Крисп, которого он видел погруженным в непрестанную молитву, все еще были людьми. Он был удивлен такими мыслями, но они у него были. Через некоторое время он проникся симпатией к Урсусу, с которым беседовал целыми днями; с ним он мог говорить о Лигии. Великан, со своей стороны, был неистощим в рассказах и, оказывая больному самые простые услуги, начал проявлять к нему и некоторую привязанность. Для Виниция Лигия всегда была существом другого порядка, во сто крат более высоким, чем те, кто ее окружал: тем не менее он начал наблюдать за простыми и бедными людьми, чего никогда раньше не делал, и обнаружил в них различные черты, о существовании которых никогда не подозревал.
  Однако Назария он вынести не мог, ибо ему казалось, что юноша осмелился влюбиться в Лигию. Правда, он долго сдерживал свое отвращение; но однажды, когда он принес ей двух перепелов, купленных на рынке на свои собственные заработанные деньги, потомок квиритов высказался в защиту Виниция, для которого тот, кто пришел от чужого народа, стоил меньше самого жалкого червяка. Услышав благодарность Лигии, он страшно побледнел; и когда Назарий вышел за водой для птиц, он сказал: "Лигия, можешь ли ты вынести, чтобы он дарил тебе подарки? Разве ты не знаешь, что греки называют представителей своего народа еврейскими собаками?”
  - Я не знаю, как их называют греки, но я знаю, что Назарий - христианин и мой брат.
  Сказав это, она посмотрела на Виниция с удивлением и сожалением, потому что он отучил ее от подобных вспышек гнева; и он стиснул зубы, чтобы не сказать ей, что отдал бы приказ избить такого брата палками или отправил бы его в качестве compeditus [человека, который работает со скованными ногами] копать землю в своих сицилийских виноградниках. Однако он сдержался, подавил в себе гнев и только через некоторое время сказал: "Прости меня, Лигия. Для меня ты дочь царя и приемное дитя Плавтия. И он подчинил себя до такой степени, что, когда Назарий снова появился в комнате, он пообещал ему по возвращении на свою виллу подарить пару павлинов или фламинго, которых у него было полным-полно в саду.
  Лигия понимала, чего, должно быть, стоили ему подобные победы над самим собой; но чем чаще он их одерживал, тем больше тянулось к нему ее сердце. Однако его заслуги перед Назарием были меньше, чем она предполагала. Виниций мог на мгновение возмутиться, но он не мог ревновать к нему. На самом деле сын Мириам в его глазах значил не больше собаки; кроме того, он был еще ребенком, который, если и любил Лигию, любил ее бессознательно и подобострастно.
  Большую борьбу должен был выдержать молодой трибун с самим собой, чтобы хотя бы молча подчиниться тому почету, которым среди этих людей было окружено имя Христа и Его религия. В этом отношении в Виниции происходили удивительные вещи. В любом случае Лигия верила в эту религию; следовательно, по этой единственной причине он был готов принять ее. Впоследствии, чем больше он поправлялся, чем больше он вспоминал всю череду событий, произошедших с той ночи в Остриануме, и всю череду мыслей, которые приходили ему в голову с того времени, тем больше он поражался сверхчеловеческой силе этой религии, которая изменила
  души людей до их основания. Он понимал, что в этом было что-то необычное, чего раньше не было на земле, и он чувствовал, что если бы это могло охватить весь мир, если бы это привило миру свою любовь и милосердие, наступила бы эпоха, напоминающая ту, в которой правил не Юпитер, а Сатурн. Он не смел сомневаться ни в сверхъестественном происхождении Христа, ни в Его воскресении, ни в других чудесах. Очевидцы, рассказывавшие о них, были слишком надежны и слишком презирали ложь, чтобы позволить ему предположить, что они рассказывают о вещах, которых не было. Наконец, римский скептицизм допускал неверие в богов, но верил в чудеса. Таким образом, Виниций стоял перед своего рода удивительной загадкой, которую он не мог разгадать. Однако, с другой стороны, эта религия казалась ему противоречащей существующему положению вещей, невозможной на практике и безумной в большей степени, чем все остальные. По его словам, люди в Риме и во всем мире могли быть плохими, но порядок вещей был хорошим. Если бы Цезарь, например, был честным человеком, если бы Сенат состоял не из ничтожных распутников, а из таких людей, как Тразей, чего еще можно было желать? Нет, римский мир и верховенство были хороши; различие между людьми справедливо. Но такая религия, согласно пониманию Виниция, уничтожила бы всякий порядок, всякое превосходство, всякое различие. Что случилось бы тогда с владычеством и господством Рима? Могли бы римляне прекратить правление или могли бы они признать целое стадо покоренных народов равными себе? Эта мысль не могла найти места в голове патриция. Что касается его лично, то эта религия противоречила всем его идеям и привычкам, всему его характеру и пониманию жизни. Он просто не мог представить, как он мог бы существовать, если бы принял это. Он боялся этого и восхищался этим; но что касается принятия этого, его природа содрогнулась от этого. Наконец он понял, что ничто, кроме этой религии, не отделяет его от Лигии; и когда он думал об этом, то ненавидел ее всеми силами своей души.
  И все же он признавал перед самим собой, что это придало Лигии ту исключительную, необъяснимую красоту, которая вызвала в его сердце, помимо любви, уважение, помимо желания, еще и почтение, и сделала ту самую Лигию существом, дорогим ему больше всех на свете. И тогда он снова захотел полюбить Христа. И он ясно понял, что должен либо любить, либо ненавидеть Его; он не мог оставаться равнодушным. Между тем им как бы двигали два противоположных течения: он колебался в мыслях, в чувствах; он не знал, как сделать выбор, однако он склонил голову перед этим Богом, которого он не понимал, и воздавал молчаливые почести по той единственной причине, что Он был Богом Лигии.
  Лигия видела, что в нем происходило; она видела, как он ломал себя, как его природа отвергала эту религию; и хотя это оскорбляло ее до смерти, сострадание, жалость и благодарность за молчаливое уважение, которое он оказывал Христу, с непреодолимой силой склонили ее сердце к нему. Она вспомнила Помпонию Грецину и Авла. Для Помпонии источником нескончаемой печали и никогда не иссякающих слез была мысль о том, что за гробом она не найдет Авла. Лигия начала теперь лучше понимать эту боль, эту горечь. Она тоже нашла дорогого ей человека, и ей грозила вечная разлука с этим дорогим человеком.
  Временами, правда, она обманывала себя, думая, что его душа откроется учению Христа; но эти иллюзии не могли оставаться. Она слишком хорошо знала и понимала его. Виниций - христианин!— Этим двум идеям не нашлось места в ее непросвещенной голове. Если вдумчивый, сдержанный Авл не стал христианином под влиянием мудрой и совершенной Помпонии, то как мог Виниций стать им? На это не было ответа, вернее, был только один, — что для него не было ни надежды, ни спасения.
  Но Лигия с ужасом увидела, что этот приговор, который навис над ним, вместо того, чтобы сделать его отталкивающим, сделал его еще более дорогим просто из сострадания. Временами ею овладевало желание поговорить с ним о его мрачном будущем; но однажды, когда она села рядом с ним и сказала ему, что вне христианской истины нет жизни, он, окрепший к тому времени, приподнялся на здоровой руке и внезапно положил голову ей на колени. “Ты - жизнь!” - сказал он. И в этот момент дыхание остановилось в ее груди, присутствие духа покинуло ее, некая дрожь экстаза охватила ее с головы до ног.
  Схватив его виски руками, она попыталась поднять его, но при этом наклонилась так, что ее губы коснулись его волос; и на мгновение обоих охватил восторг, от самих себя и от любви, которая притягивала их друг к другу.
  Лигия наконец встала и бросилась прочь с пламенем в жилах и головокружением; но это была та капля, которая переполнила чашу, уже наполненную до краев. Виниций не предполагал, как дорого ему придется заплатить за этот счастливый момент, но Лигия понимала, что теперь она сама нуждается в спасении. Она провела ночь после того вечера без сна, в слезах и молитве, с чувством, что она недостойна молиться и не может быть услышана. На следующее утро она рано вышла из кубикула и, позвав Криспа в беседку в саду, увитую плющом и увядшими виноградными лозами, открыла ему всю свою душу, умоляя его в то же время позволить ей покинуть дом Мириам, поскольку она больше не могла доверять себе и не могла побороть любовь своего сердца к Виницию.
  Крисп, суровый старик, охваченный бесконечным энтузиазмом, согласился покинуть дом Мириам, но у него не было слов прощения за эту любовь, которую он считал греховной. Его сердце наполнилось негодованием при одной мысли о том, что Лигия, которую он охранял со времени ее бегства, которую он любил, в вере в которую он утвердился и на которую он
  теперь она выглядела как белая лилия, выросшая на поле христианского учения, не оскверненная никаким земным дуновением, и могла бы найти в своей душе место для любви, отличной от небесной. До сих пор он верил, что нигде в мире не бьется сердце, более чистое, посвященное славе Христа. Он хотел предложить ее Ему как жемчужину, самоцвет, драгоценное произведение его собственных рук; поэтому разочарование, которое он испытал, наполнило его горем и изумлением.
  “Иди и моли Бога простить твою ошибку”, - мрачно сказал он. “Беги, прежде чем злой дух, который вовлек тебя, доведет тебя до полного падения, и прежде чем ты выступишь против Спасителя. Бог умер на кресте, чтобы искупить твою душу Своей кровью, но ты предпочла любить того, кто хотел сделать тебя своей наложницей.
  Бог спас тебя чудом, сотворенным Его собственными руками, но ты открыла свое сердце нечистым желаниям и полюбила сына тьмы. Кто он? Друг и слуга Антихриста, его соучастник в преступлениях и распутстве.
  Куда он поведет тебя, если не в ту пропасть и не в тот Содом, в котором он сам живет, но который Бог уничтожит пламенем Своего гнева?
  Но я говорю тебе: лучше бы ты умер, если бы стены этого дома упали на твою голову до того, как этот змей заполз в твою грудь и осквернил ее ядом беззакония”.
  И он увлекался все больше и больше, ибо вина Лигии наполняла его не только гневом, но и отвращением и презрением к человеческой природе вообще, и в частности к женщинам, которых даже христианская истина не могла спасти от слабости Евы. Ему казалось пустяком, что девушка осталась непорочной, что она хотела убежать от этой любви, что она призналась в ней с раскаянием. Крисп хотел превратить ее в ангела, вознести до высот, где существовала только любовь ко Христу, а она влюбилась в Августианина. Сама мысль об этом наполнила его сердце ужасом, усиленным чувством
  разочарование. Нет, нет, он не мог простить ее. Слова ужаса жгли его губы, как раскаленные угли; он все еще боролся с собой, чтобы не произнести их, но все же протянул свои изможденные руки над перепуганной девушкой. Лигия чувствовала себя виноватой, но не до такой степени. Она рассудила, что даже уход из дома Мириам будет ее победой над искушением и уменьшит ее вину. Крисп растер ее в порошок, показал ей все несчастья и ничтожество ее души, о которых она до сих пор не подозревала. Она рассудила даже, что старый пресвитер, который с момента ее бегства с Палатина был для нее как отец, проявит некоторое сострадание, утешит ее, придаст ей мужества и укрепит ее.
  “Я приношу свою боль и разочарование Богу, ” сказал он, “ но ты обманул и Спасителя, ибо ты как бы погрузился в трясину, которая отравила твою душу своими миазмами. Ты мог бы предложить его Христу, как дорогой сосуд, и сказать Ему: ‘Наполни его благодатью, о Господь!’ но ты предпочел предложить его слуге лукавого. Да простит тебя Бог и да будет милостив к тебе; ибо, пока ты не изгнал змея, я, считавший тебя избранным...“
  Но он внезапно замолчал, так как увидел, что они были не одни.
  Сквозь увядшие виноградные лозы и плющ, которые были одинаково зелеными летом и зимой, он увидел двух мужчин, одним из которых был апостол Петр. Другого он не смог узнать сразу, потому что мантия из грубой шерстяной материи, называемая киликиум, скрывала часть его лица. На мгновение Криспу показалось, что это Хилон.
  Они, услышав громкий голос Криспа, вошли в беседку и сели на каменную скамью. У спутника Питера было изможденное лицо; его лысеющая голова была покрыта по бокам вьющимися волосами; он покраснел
  веки и кривой нос; в лице, уродливом и в то же время одухотворенном, Крисп узнал черты Павла из Тарса.
  Лигия, упав на колени, обняла ноги Петра, словно в отчаянии, и, спрятав свою измученную голову в складках его мантии, оставалась так в молчании.
  “ Мир вашим душам! ” сказал Питер.
  И, увидев ребенка у своих ног, он спросил, что случилось. Крисп начал рассказывать все, в чем призналась ему Лигия, — о своей греховной любви, о своем желании бежать из дома Мириам — и о своей скорби по поводу того, что душа, которую он думал принести в жертву Христу чистой, как слеза, осквернила себя земными чувствами к соучастнику всех тех преступлений, в которые погрузился языческий мир и которая взывала к Божьему отмщению.
  Лигия во время своей речи все с большей силой обнимала ноги Апостола, словно желая найти у них прибежище и вымолить хоть немного сострадания.
  Но Апостол, выслушав до конца, наклонился и положил свою старческую руку ей на голову; затем он поднял глаза на старого пресвитера и сказал:
  — Крисп, разве ты не слышал, что наш возлюбленный Учитель был в Кане, на свадьбе, и благословил любовь между мужчиной и женщиной?
  Руки Криспа опустились, и он с изумлением посмотрел на говорившего, не в силах вымолвить ни слова. После минутного молчания Петр снова спросил: "Крисп, думаешь ли ты, что Христос, позволивший Марии из
  Магдала лежала бы у его ног, и кто, простив публичную грешницу, отвернулся бы от этой девушки, чистой, как полевая лилия?”
  Лигия с рыданиями еще сильнее прижалась к ногам Петра, понимая, что не напрасно искала убежища. Апостол поднял ее лицо, залитое слезами, и сказал ей: "Пока глаза того, кого ты любишь, не открыты для света истины, избегай его, чтобы он не ввел тебя в грех, но молись за него и знай, что в твоей любви нет греха.
  И поскольку ты хочешь избежать искушения, это будет расценено тобой как заслуга. Не страдай и не плачь; ибо Я говорю тебе, что благодать Искупителя не покинула тебя и что твои молитвы будут услышаны; после печали наступят дни радости”.
  Сказав это, он возложил обе руки ей на голову и, подняв глаза, благословил ее. Лицо его светилось неземной добротой.
  Кающийся Крисп начал смиренно оправдываться: “Я согрешил против милосердия, - сказал он, - но я думал, что, признав в своем сердце земную любовь, она отреклась от Христа”.
  “Я трижды отрекся от Него, - ответил Петр, - и все же Он простил меня и повелел пасти Его овец”.
  “И потому, - заключил Крисп, - что Виниций - Августиан”.
  “Христос смягчал более жестокие сердца, чем его собственные”, - ответил Петр.
  Затем Павел из Тарса, который до сих пор хранил молчание, приложил палец к груди, указывая на себя, и сказал: "Я тот, кто преследовал и торопил слуг Христа на смерть; я тот, кто во время побивания Стефана камнями сохранил одежды тех, кто побивал его камнями; я тот, кто хотел искоренить истину в каждой части обитаемой земли, и все же Господь предопределил мне возвещать ее во всех землях. Я заявлял об этом в Иудее, в Греции, на Островах и в этом безбожном городе, где я сначала жил в качестве пленника. И теперь, когда Петр, мой настоятель, призвал меня, я вхожу в этот дом, чтобы склонить эту гордую голову к ногам Христа и бросить зернышко на это каменистое поле, которое Господь удобрит, чтобы оно принесло обильный урожай ”.
  И он поднялся. Криспу этот миниатюрный горбун казался тогда тем, кем он был на самом деле, — великаном, которому предстояло взбудоражить мир до основания и объединить земли и народы.
   OceanofPDF.com
  Глава XXVIII
  ПЕТРОНИЙ ВИНИЦИЮ: "Сжалься, карисим; не подражай в своих письмах лакедемонянам или Юлию Цезарю! Если бы ты, подобно Юлию, писал Veni, vidi, vici (я пришел, я увидел, я победил), я мог бы понять твою краткость.
  Но твое письмо означает абсолютно Veni, vidi, fugi (я пришел, я увидел, я убежал). Поскольку такое завершение дела прямо противоречит твоей натуре, поскольку ты ранен и, наконец, с тобой происходят необычные вещи, твое письмо нуждается в объяснении. Я не мог поверить своим глазам, когда прочитал, что лигийский великан убил Кротона так же легко, как каледонская собака убила бы волка в ущельях Гибернии. Этот человек стоит столько золота, сколько весит он сам, и только от него зависит стать фаворитом цезаря.
  Когда я вернусь в город, я должен поближе познакомиться с этим лигийцем и заказать для себя его бронзовую статую. Агенобарбус лопнет от любопытства, когда я скажу ему, что это от природы. Тела по-настоящему атлетического телосложения становятся все реже в Италии и Греции; о Востоке упоминать не нужно; немцы, хотя и крупные, имеют мускулы, покрытые жиром, и больше по массе, чем по силе. Узнайте у лигийца, является ли он исключением или в его стране больше таких людей, как он. Если тебе или мне когда-нибудь доведется организовывать игры официально, было бы неплохо знать, где искать лучшие команды.
  “ Но хвала богам Востока и Запада, что ты вышел из таких рук живым. Ты, конечно, спасся, потому что ты патриций и сын консула; но все, что случилось
  поражает меня в высшей степени — это кладбище, где ты был среди христиан, они, их обращение с тобой, последующее бегство Лигии; наконец, та особая грусть и беспокойство, которыми веет от твоего короткого письма. Объясни, ибо есть много моментов, которых я не могу понять; и если ты хочешь знать правду, я скажу тебе прямо, что я не понимаю ни христиан, ни тебя, ни Лигию. Не удивляйся, что я, которого мало что волнует на земле, кроме собственной персоны, спрашиваю тебя с таким нетерпением. Я внес свой вклад во все это твое дело; следовательно, пока это мое дело. Пиши скорее, ибо я не могу с уверенностью предсказать, когда мы сможем встретиться. В голове Бронзобородого планы меняются, как осенние ветры. В настоящее время, оставаясь в Беневенте, он имеет желание отправиться прямо в Грецию, не возвращаясь в Рим. Тигеллин, однако, советует ему посетить город хотя бы на время, поскольку люди, чрезмерно тоскующие по его персоне (читай "по играм и хлебу"), могут взбунтоваться.
  Так что я не могу сказать, как это будет. Если Ахея потеряет равновесие, мы, возможно, захотим увидеть Египет. Я бы изо всех сил настаивал на твоем приезде, ибо думаю, что в твоем душевном состоянии путешествие и наши развлечения были бы лекарством, но ты можешь нас и не найти. Подумай, не предпочтительнее ли в таком случае отдых в твоих сицилийских владениях, чем оставаться в Риме. Напиши мне подробно о себе и прощай. На этот раз я не желаю ничего, кроме здоровья, ибо, клянусь Поллуксом! Я не знаю, чего пожелать тебе.
  Виниций, получив это письмо, сначала не испытывал желания отвечать. У него было какое-то чувство, что отвечать не стоит, что ответ никому никоим образом не принесет пользы, что он ничего не объяснит. Им овладело недовольство и ощущение тщеты жизни. Более того, он подумал, что Петроний в любом случае не поймет его и что произошло нечто такое, что отдалило их друг от друга. Он не мог прийти к соглашению даже с самим собой. Когда он вернулся из-за Тибра на свой великолепный “островок”, он был измучен и в первые дни находил определенное удовлетворение в отдыхе, окружавшем его комфорте и изобилии.
  Однако это удовлетворение длилось недолго. Вскоре он почувствовал, что живет в тщете; что все, что до сих пор составляло интерес его жизни, либо перестало существовать для него, либо уменьшилось до едва заметных размеров. У него было такое чувство, как будто те узы, которые до сих пор связывали его с жизнью, были разорваны в его душе, а новые не образовались. При мысли о том, что он мог бы отправиться в Беневент, а оттуда в Ахею, чтобы купаться в роскоши и диких излишествах, у него возникло чувство пустоты. “С какой целью? Что я получу от этого?” Это были первые вопросы, которые пронеслись у него в голове. И еще, впервые в жизни, он подумал, что, если он поедет, разговор Петрониуса, его остроумие, его быстрота, его изысканное изложение мыслей и его выбор подходящих фраз для каждой идеи могут раздражать его.
  Но одиночество тоже начало раздражать его. Все его знакомые были с цезарем в Беневенте; так что ему пришлось остаться дома одному, с головой, полной мыслей, и сердцем, полным чувств, которые он не мог проанализировать. Однако у него были моменты, когда он думал, что если бы он мог поговорить с кем-нибудь обо всем, что в нем происходило, возможно, он смог бы как-то все это осознать, привести в порядок и лучше оценить. Под влиянием этой надежды и после нескольких дней колебаний он решил ответить Петронию; и, хотя не был уверен, что тот пришлет ответ, он написал его следующими словами:
  “Ты хочешь, чтобы я писал более подробно, - согласился тогда я. - но смогу ли я сделать это более четко, я не могу сказать, потому что есть много узлов, которые я сам не знаю, как развязать. Я описал тебе свое пребывание среди христиан и их обращение с врагами, к числу которых они имели право причислять и меня, и Хилона; наконец, о доброте, с которой они ухаживали за мной, и об исчезновении Лигии. Нет, мой дорогой друг, меня пощадили не потому, что я был сыном консула. Для таких соображений не существует.
  их, поскольку они простили даже Хилона, хотя я убеждал их похоронить его в саду. Это такие люди, каких мир до сих пор не видел, и их учение такого рода, о котором мир не слышал до сих пор. Я больше ничего не могу сказать, и ошибается тот, кто измеряет их нашей мерой. Я говорю тебе, что, если бы я лежал со сломанной рукой в своем собственном доме, и если бы мои собственные люди, даже моя собственная семья, ухаживали за мной, у меня, конечно, было бы больше удобств, но я не получил бы и половины той заботы, которую я нашел среди них.
  “ Знай также, что Лигия такая же, как другие. Будь она моей сестрой или женой, она не смогла бы ухаживать за мной с большей нежностью. Восторг не раз наполнял мое сердце, ибо я рассудил, что только любовь может внушить подобную нежность. Не раз я видел любовь в ее взгляде, на ее лице; и ты поверишь мне? тогда, среди этих простых людей, в этой бедной комнате, которая была одновременно кулинарией и триклинием, я чувствовал себя счастливее, чем когда-либо прежде.
  Нет, она не была равнодушна ко мне — и сегодня даже я не могу поверить, что она была равнодушна. Все та же Лигия тайно покинула жилище Мириам из-за меня. Теперь я сижу целыми днями, уронив голову на руки, и думаю: почему она так поступила? Писал ли я тебе, что вызвался вернуть ее Авлу? Правда, она заявила, что в настоящее время это невозможно, потому что Авл и Помпония уехали на Сицилию и потому что весть о ее возвращении, передаваемая от дома к дому через рабов, достигнет Палатина, и цезарь может снова забрать ее у Авла. Но она знала, что я больше не буду преследовать ее; что я оставил путь насилия; что, не в силах перестать любить ее или жить без нее, я приведу ее в свой дом через завешенную дверь и посажу на священную шкуру у моего очага. И все же она сбежала! Почему? Ей ничто не угрожало.
  Если бы она не любила меня, она могла бы отвергнуть меня. За день до ее бегства я познакомился с замечательным человеком, неким Павлом из Тарса, который говорил мне о Христе и Его учении, и говорил с такой силой, что каждое его слово, помимо его воли, переворачивает все основы нашего
  общество превращается в пепел. Тот же самый человек посетил меня после ее бегства и сказал: ‘Если Бог откроет твои глаза для света и заберет луч из них, как Он забрал его у меня, ты почувствуешь, что она действовала правильно; и тогда, возможно, ты найдешь ее’. И теперь я ломаю голову над этими словами, как будто услышал их из уст Дельфийской Пифии. Кажется, я что-то понимаю. Хотя христиане любят людей, они враги нашей жизни, наших богов и наших преступлений; поэтому она сбежала от меня, как от человека, который принадлежит к нашему обществу и с которым ей пришлось бы делить жизнь, которую христиане считают преступной. Ты скажешь, что, поскольку она могла отвергнуть меня, ей не было нужды отступать. Но если она любила меня? В таком случае она хотела убежать от любви. При одной мысли об этом мне хочется разослать рабов по всем переулкам Рима и приказать им кричать по всем домам:
  ‘ Вернись, Лигия! Но я перестаю понимать, почему она сбежала. Я не должен был мешать ей верить в ее Христа и сам воздвиг бы Ему алтарь в атриуме. Какой вред мог причинить мне еще один бог? Почему я могу не верить в него, я, который не слишком верит в старых богов? Я знаю с полной уверенностью, что христиане не лгут; и они говорят, что он воскрес из мертвых. Человек не может восстать из мертвых. Этот Павел из Тарса, который является римским гражданином, но который, как еврей, знает древнееврейские писания, сказал мне, что пришествие Христа было обещано пророками на протяжении целых тысячелетий. Все это необычные вещи, но разве необычное не окружает нас со всех сторон? Люди еще не перестали говорить об Аполлонии Тианском. Утверждение Павла о том, что есть один Бог, а не их совокупность, кажется мне здравым. Возможно, Сенека придерживается такого мнения, а до него и многие другие. Христос жил, отдал Себя на распятие ради спасения мира и воскрес из мертвых. Все это совершенно достоверно. Поэтому я не вижу причины, по которой я должен настаивать на противоположном мнении или почему я не должен воздвигать Ему алтарь, если я готов воздвигнуть его, например, Серапису. Для меня было бы нетрудно даже отречься от других богов, ибо в настоящее время в них не верит ни один здравомыслящий разум. Но, похоже,
  что всего этого христианам еще недостаточно. Недостаточно почитать Христа, нужно еще жить в соответствии с Его учением; и вот ты на берегу моря, которое они приказывают тебе перейти вброд.
  “Если бы я пообещал это сделать, они бы сами почувствовали, что это обещание - пустой звук. Павел сказал мне об этом открыто. Ты знаешь, как я люблю Лигию, и знаешь, что нет ничего, чего бы я не сделал для нее. И все же, даже по ее желанию, я не могу поднять Соракте или Везувий на свои плечи, или поместить озеро Фрасимен на ладонь, или из черного сделать свои глаза голубыми, как у лигийцев. Если бы она того пожелала, я мог бы исполнить это желание, но перемены не в моей власти. Я не философ, но и не такой скучный, каким, возможно, не раз казался тебе. Теперь я заявлю следующее: я не знаю, как христиане устраивают свою собственную жизнь, но я знаю, что там, где начинается их религия, заканчивается римское правление, заканчивается сам Рим, заканчивается наш образ жизни, заканчивается различие между побежденным и завоевателем, между богатым и бедным, господином и рабом, заканчивается правительство, заканчивается цезарь, заканчивается закон и весь мировой порядок; и вместо них появляется Христос с определенным милосердием, которого не существовало доселе, и добротой, противоположной человеческим и нашим римским инстинктам. Это правда, что Лигия для меня больше, чем весь Рим и его светлость; и я позволил бы обществу исчезнуть, если бы она была в моем доме. Но это другое дело. Согласие на словах не удовлетворяет христиан; человек должен чувствовать, что их учение истинно, и не иметь в душе ничего другого. Но это, боги мне свидетели, выше моего понимания. Ты понимаешь, что это значит? В моей натуре есть нечто такое, что вызывает содрогание при виде этой религии; и если бы мои уста прославляли ее, если бы я подчинился ее предписаниям, моя душа и мой разум сказали бы, что я делаю это из любви к Лигии и что, кроме нее, для меня нет ничего более отталкивающего на земле. И, как ни странно, Павел из Тарса понимает это, как и тот старый теург Петр, который, несмотря на всю свою простоту и низкое происхождение, является высшим среди них и был учеником Христа. И
  ты знаешь, что они делают? Они молятся за меня и призывают то, что они называют благодатью; но на меня не нисходит ничего, кроме беспокойства и еще большей тоски по Лигии.
  “Я написал тебе, что она ушла тайно; но, уходя, она оставила мне крест, который смастерила из самшитовых прутьев. Когда я проснулся, то обнаружил его рядом со своей кроватью. Сейчас он у меня в ларарии, и я подхожу к нему, сам не могу сказать почему, как будто в нем есть что—то божественное, то есть с благоговением. Я люблю его, потому что его связала ее рука, и я ненавижу его, потому что это разделяет нас. Временами мне кажется, что во всем этом деле есть какие-то чары, и что теург Петр, хотя и выдает себя за простого пастуха, более велик, чем Аполлоний и все, кто ему предшествовал, и что он вовлек в это всех нас — Лигию, Помпонию и меня —
  вместе с ними.
  “Ты написал, что в моем предыдущем письме видны беспокойство и печаль. Там должна быть печаль, потому что я снова потерял ее, и беспокойство, потому что что-то изменилось во мне. Я говорю тебе искренне, что нет ничего более противного моей натуре, чем эта религия, и все же я не узнаю себя с тех пор, как встретил Лигию. Это очарование или любовь? Цирцея меняла тела людей, прикасаясь к ним, но моя душа изменилась.
  Никто, кроме Лигии, не смог бы этого сделать, или, скорее, Лигия благодаря той замечательной религии, которую она исповедует. Когда я вернулся в свой дом от христиан, меня никто не ждал. Рабы думали, что я в Беневенте и вернусь не скоро; отсюда в доме был беспорядок. Я нашел рабов пьяными и на пиру, который они устраивали сами, в моем триклинии. Они больше думали о смерти, чем я, и были бы менее напуганы ею. Ты знаешь, какой твердой рукой я держу свой дом; все до единого упали на колени, а некоторые потеряли сознание от ужаса. Но знаешь ли ты, как я поступил? При первом
  на мгновение мне захотелось призвать к себе розги и раскаленное железо, но тотчас же меня охватил какой-то стыд, и... сможешь ли ты поверить? что-то вроде жалости к этим несчастным людям. Среди них есть старые рабы, которых мой дед, Марк Виниций, привез с Рейна во времена Августа. Я заперся один в библиотеке, и мне в голову пришли еще более странные мысли, а именно: после того, что я слышал и видел среди христиан, мне не подобало поступать с рабами так, как я поступал до сих пор, — что они тоже были людьми. Несколько дней они метались в смертельном ужасе, полагая, что я медлю, чтобы придумать наказание пострашнее, но я не наказывал, и не наказывал потому, что не мог. Призвав их на третий день, я сказал: ‘Я прощаю вас; тогда усердно старайтесь исправить свою ошибку!’ Они упали на колени, заливая лица слезами, со стонами простирая руки, и называли меня господом и отцом; но я
  — со стыдом пишу я это — был столь же тронут. Мне показалось, что в тот момент я смотрел на милое лицо Лигии, и ее глаза наполнились слезами, она благодарила меня за этот поступок. И, прохор! Я почувствовал, что мои губы тоже увлажнились. Знаешь, в чем я тебе признаюсь? Это — что я не могу обойтись без нее, что мне одному плохо, что я просто несчастен, и что моя печаль больше, чем ты готов признать. Но что касается моих рабов, то одна вещь привлекла мое внимание. Прощение, которое они получили, не только не сделало их наглыми, не только не ослабило дисциплину, но никогда еще страх не побуждал их к такому готовому служению, как благодарность. Они не только служат, но и, кажется, соперничают друг с другом в угадывании моих желаний. Я упоминаю об этом тебе, потому что, когда за день до того, как я покинул христиан, я сказал Павлу, что общество развалится из-за его религии, как бочка без колец, он ответил: "Любовь - более прочный обруч, чем страх’. И теперь я вижу, что в некоторых случаях его мнение может быть правильным. Я подтвердил это также ссылками на клиентов, которые, узнав о моем возвращении, поспешили поприветствовать меня. Ты знаешь, что я никогда не был скуп с ними; но мой отец из принципа вел себя высокомерно с клиентами и научил меня обращаться с ними подобным образом. Но когда я
  увидев их поношенные мантии и голодные лица, я испытал чувство, похожее на сострадание. Я приказал принести им еды и, кроме того, беседовал с ними, — называл некоторых по имени, некоторых спрашивал об их женах и детях, — и снова в глазах передо мной я увидел слезы; снова мне показалось, что Лигия увидела, что я делаю, что она похвалила и обрадовалась. Мой разум начинает блуждать, или любовь запутывает мои чувства? Я не могу сказать. Но вот что я точно знаю: у меня постоянное ощущение, что она смотрит на меня издалека, и я боюсь сделать что-нибудь, что могло бы обеспокоить или оскорбить ее.
  “ Так оно и есть, Кай! но они изменили мою душу, и иногда я чувствую себя хорошо по этой причине. Временами меня снова мучает эта мысль, ибо я боюсь, что у меня отнимают мужество и энергию; что, возможно, я бесполезен не только для советов, суждений, для пиров, но даже для войны. Это несомненные чары! И до такой степени я изменился, что скажу тебе еще и то, что пришло мне в голову, когда я лежал раненый: если бы Лигия была такой же, как Нигидия, Поппея, Криспинилла и наши разведенные женщины, если бы она была такой же подлой, безжалостной и дешевой, как они, я бы не любил ее так, как люблю сейчас. Но поскольку я люблю ее за то, что разделяет нас, ты догадаешься, какой хаос поднимается в моей душе, в какой темноте я живу, почему я не вижу перед собой определенных дорог и как далек я от того, чтобы знать, с чего начать.
  Если жизнь можно сравнить с родником, то в моем роднике вместо воды течет беспокойство. Я живу надеждой, что, возможно, увижу ее, и иногда мне кажется, что я обязательно увижу ее. Но что будет со мной через год или два, я не знаю и не могу предугадать. Я не покину Рим. Я не мог выносить общества Августианов; и, кроме того, единственным утешением в моей печали и тревоге является мысль, что я нахожусь рядом с Лигией, что через врача Главка, который обещал навестить меня, или через Павла из Тарса я могу время от времени что-нибудь узнавать о ней. Нет, я не уехал бы из Рима, даже если бы вы предложили мне правление Египтом. Знайте также, что у меня есть
  приказал скульптору сделать каменный памятник Гуло, которого я убил в гневе. Слишком поздно мне пришло в голову, что он носил меня на руках и был первым, кто научил меня накладывать стрелу на лук. Я не знаю, почему во мне всплыло воспоминание о нем, которое было печалью и упреком.
  Если то, что я пишу, удивляет тебя, отвечаю, что меня это удивляет не меньше, но я пишу чистую правду.—Прощай”.
   OceanofPDF.com
  Глава XXIX
  ВИНИК не получил ответа на это письмо. Петроний не писал, очевидно, полагая, что цезарь может приказать вернуться в Рим в любой день. На самом деле, весть об этом распространилась по городу и вызвала большой восторг в сердцах толпы, жаждущей игр с подарками в виде зерна и оливок, большие запасы которых были накоплены в Остии. Гелий, вольноотпущенник Нерона, объявил, наконец, о возвращении в Сенат. Но Нерон, погрузившись со своим двором на корабли в Мизене, медленно возвращался, высаживаясь в прибрежных городах для отдыха или представлений в театрах. Он оставался в Минтурне от десяти до двадцати дней и даже подумывал вернуться в Неаполь и дождаться там весны, которая выдалась раньше обычного и теплой. Все это время Виниций жил взаперти в своем доме, думая о Лигии и обо всех тех новых вещах, которые занимали его душу и привносили в нее идеи и чувства, чуждые ей до сих пор.
  Время от времени он виделся только с врачом Главком, каждое посещение которого приводило его в восторг, потому что он мог поговорить с этим человеком о Лигии.
  Главк, правда, не знал, где она нашла убежище, но он заверил, что старейшины охраняют ее с неусыпной заботой. Однажды, тронутый печалью Виниция, он сказал ему, что Петр обвинил Криспа в том, что тот упрекнул Лигию в ее любви. Молодой патриций, услышав это, побледнел от волнения. Он не раз думал, что Лигия неравнодушна к нему, но часто впадал в сомнения и неуверенность.
  Теперь он впервые услышал подтверждение своих желаний и надежд из чужих уст, да к тому же от христианина. В первый момент благодарности ему захотелось побежать к Питеру. Однако, когда он узнал, что находится не в городе, а преподает по соседству, он умолял Главка
  сопровождайте его туда, обещая сделать щедрые подарки бедной общине. Ему также казалось, что если Лигия любит его, то тем самым устраняются все препятствия, поскольку он был готов в любой момент почтить Христа.
  Главк, хотя и настойчиво убеждал его принять крещение, не осмелился заверить его, что он сразу получит Лигию, и сказал, что необходимо стремиться к религии ради нее самой, через любовь ко Христу, а не ради других целей. “У человека тоже должна быть христианская душа”, - сказал он. И Виниций, хотя каждое препятствие злило его, начал понимать, что Главк, как христианин, сказал то, что должен был сказать. Он не стал ясно осознавать, что одно из глубочайших изменений в его натуре заключалось в следующем:
  что раньше он оценивал людей и вещи только по своему собственному эгоизму, но теперь он постепенно приучал себя к мысли, что другие глаза могут видеть по-другому, другие сердца чувствовать по-другому и что справедливость не всегда означает то же самое, что личная выгода.
  Он часто желал видеть Павла из Тарса, чьи речи вызывали у него любопытство и тревожили его. Он подбирал в своем уме аргументы, опровергающие его учение, он мысленно сопротивлялся ему; и все же он хотел видеть его и слышать. Павел, однако, уехал в Ариций, и, поскольку визиты Главка стали более редкими, Виниций находился в совершенном одиночестве. Он снова начал бегать по закоулкам, примыкающим к Субуре, и узким переулкам Транс-Тибра в надежде хоть издали увидеть Лигию. Когда даже эта надежда покинула его, в его сердце начали подниматься усталость и нетерпение. Наконец пришло время, когда его прежняя природа снова проявилась с такой силой, как тот набег волны на берег, от которого она отступила. Ему казалось, что он был дураком без всякой цели, что он забил себе голову вещами, которые приносили печаль, что он должен принимать от жизни то, что она дает. Он решил забыть Лигию или, по крайней мере, искать удовольствий и использования вещей помимо нее. Он чувствовал, что это испытание, однако, было последним, и он
  бросился в это дело со всей свойственной ему слепой энергией импульса.
  Казалось, сама жизнь подталкивала его к этому.
  АППИЕВА ДОРОГА. С картины Г. Буланже.
  Город, оцепеневший и обезлюдевший из-за зимы, начал оживать надеждой на близкое пришествие Цезаря. Его ожидал торжественный прием.
  Тем временем наступила весна; снег на Альбанских холмах растаял под дуновением африканских ветров. Лужайки в садах были покрыты фиалками. Форумы и Марсово поле были заполнены людьми, согретыми разгорающимся солнцем. По Аппиевой дороге, обычному месту для поездок за город, началось движение богато украшенных колесниц. Были организованы экскурсии на Альбанские холмы. Молодые женщины под предлогом поклонения Юноне в Ланувиуме или Диане в Арисии покидали дом в поисках приключений, общества, встреч и удовольствий за пределами города.
  Здесь Виниций увидел однажды среди царственных колесниц великолепную колесницу Хрисотемиды, которую сопровождали две молосские собаки; она была окружена толпой молодых людей и старых сенаторов, чье положение задерживало их в городе. Хрисотемида, сама управлявшая четырьмя корсиканскими пони, раздавала повсюду улыбки и легкие взмахи золотого кнута; но когда она увидела Виниция, то осадила своих лошадей, усадила его в свою повозку, а затем отправилась на пир в свой дом, который продолжался всю ночь. На том пиру Виниций выпил так много, что не помнил, когда его отвели домой; однако он вспомнил, что, когда Хрисотемида упомянула Лигию, он обиделся и, будучи пьяным, вылил ей на голову кубок фалернского вина. Когда он трезво подумал об этом, то разозлился еще больше. Но день спустя Хрисотемида, очевидно, забыв о нанесенной ей ране, навестила его в его доме и во второй раз повела на Аппиеву дорогу. Затем она поужинала у него дома и призналась, что не только Петрониус, но и его лютнист давно наскучили ей и что теперь ее сердце свободно. Они появлялись вместе целую неделю,
  но эти отношения не обещали постоянства. Однако после фалернского инцидента имя Лигии ни разу не упоминалось, но Виниций не мог избавиться от мыслей о ней. У него всегда было ощущение, что ее глаза смотрят ему в лицо, и это чувство как бы наполняло его страхом. Он страдал и не мог отделаться от мысли, что огорчает Лигию, или от сожаления, которое вызывала в нем эта мысль. После первой сцены ревности, которую Хрисотемида устроила из-за двух купленных им сирийских девушек, он грубо отпустил ее. Правда, он не сразу отказался от удовольствия и распущенности, но последовал за ними, так сказать, назло Лигии. Наконец он увидел, что мысль о ней не покидала его ни на мгновение; что она была единственной причиной его злых поступков так же, как и добрых; и что на самом деле ничто в мире не занимало его, кроме нее. Им овладело отвращение, а затем и усталость. Удовольствие стало отвратительным и оставило одни упреки. Ему казалось, что он несчастен, и это последнее чувство наполнило его безмерным изумлением, ибо раньше он считал хорошим все, что ему нравилось. В конце концов он потерял свободу, уверенность в себе и впал в совершенное оцепенение, из которого даже известие о приезде цезаря не смогло его вывести. Ничто не трогало его, и он не навещал Петрония до тех пор, пока тот не прислал приглашение и свои носилки.
  Увидев своего дядю, он, хотя и был встречен с радостью, отвечал на его вопросы неохотно; но его чувства и мысли, долгое время подавлявшиеся, наконец вырвались наружу и полились из его уст потоком слов.
  Он еще раз подробно рассказал историю своих поисков Лигии, свою жизнь среди христиан, все, что он там услышал и увидел, все, что прошло через его голову и сердце; и, наконец, он пожаловался, что погрузился в хаос, в котором были утрачены самообладание и дар различения и суждения. Ничто, по его словам, не привлекало его, ничто не радовало; он не знал, за что держаться и как действовать. Он был готов как почитать Христа, так и преследовать Его; он понимал возвышенность
  Его учение, но он чувствовал также непреодолимое отвращение к нему. Он понимал, что, даже если бы он овладел Лигией, он не овладел бы ею полностью, потому что ему пришлось бы делить ее со Христом. Наконец, он жил так, словно не жил, — без надежды, без завтрашнего дня, без веры в счастье; вокруг него была темнота, в которой он нащупывал выход и не мог его найти.
  Петроний во время этого повествования смотрел на его изменившееся лицо, на его руки, которые, говоря, он как-то странно вытягивал вперед, словно действительно искал дорогу в темноте, и погрузился в размышления. Внезапно он встал и, подойдя к Виницию, ухватил пальцами волосы у него над ухом.
  “Знаешь ли ты, - спросил он, - что у тебя седые волосы на виске?”
  - Может быть, и так, - ответил Виниций. - Я бы не удивился, если бы все мои волосы вскоре поседели.
  Последовало молчание. Петроний был разумным человеком и не раз размышлял о душе человека и о жизни. В общем, жизнь в обществе, в котором они оба жили, могла быть счастливой или несчастливой внешне, но внутренне она была спокойной. Подобно тому, как удар молнии или землетрясение могут опрокинуть храм, так и несчастье может разрушить жизнь. Однако само по себе оно состояло из простых и гармоничных линий, свободных от усложнений. Но в словах Виниция было что-то еще, и Петроний впервые столкнулся с целым рядом духовных противоречий, которые до сих пор никто не разобрал. Он был достаточно здравомыслящим человеком, чтобы чувствовать их важность, но при всей своей быстроте он не мог ответить на поставленные перед ним вопросы.
  После долгого молчания он наконец сказал:
  - Это, должно быть, колдовство.
  - Я тоже так думал, - ответил Виниций. - Мне не раз казалось, что мы оба очарованы.
  “А если бы ты, - сказал Петроний, - пошел, например, к жрецам Сераписа?” Среди них, как и среди священников вообще, без сомнения, много обманщиков; но есть и другие, которые постигли удивительные тайны”.
  Однако он сказал это без убеждения и неуверенным голосом, ибо сам чувствовал, насколько пустым и даже нелепым должен казаться этот совет в его устах.
  Виниций потер лоб и сказал: “Чары! Я видел колдунов, которые использовали неизвестные и скрытые силы для своей личной выгоды; я видел тех, кто использовал их во вред своим врагам. Но эти христиане живут в бедности, прощают своих врагов, проповедуют покорность, добродетель и милосердие; какую пользу они могли бы извлечь из чар и зачем им их использовать?”
  Петроний был разгневан тем, что его острота не нашла ответа; не желая, однако, признавать это, он сказал, чтобы предложить какой—нибудь ответ: "Это новая секта”. Через некоторое время он добавил: “Клянусь божественным обитателем Пафианских рощ, как все это вредит жизни! Ты будешь восхищаться добротой и добродетелью этих людей; но я говорю тебе, что они плохие, ибо они враги жизни, как болезни и сама смерть. Как бы то ни было, у нас достаточно этих врагов; нам не нужны еще и христиане. Просто
  сосчитайте их: болезни, Цезарь, Тигеллин, поэзия Цезаря, сапожники, управляющие потомками древних квиритов, вольноотпущенники, заседающие в Сенате.
  Клянусь Кастором! хватит об этом. Это деструктивная и отвратительная секта.
  Пытался ли ты стряхнуть с себя эту печаль и хоть немного использовать жизнь?”
  “Я пытался”, - ответил Виниций.
  “Ах, предатель! - сказал Петроний, смеясь. - слухи быстро распространяются среди рабов: ты соблазнил у меня Хрисотемиду!”
  Виниций с отвращением махнул рукой.
  “Я во всех случаях благодарю тебя”, - сказал Петроний. “Я пришлю ей пару туфель, расшитых жемчугом. На моем языке влюбленных это означает:
  ‘Уходи’. Я вдвойне благодарен тебе: во—первых, ты не принял Юнис; во-вторых, ты освободил меня от Хрисотемиды. Послушай меня! Ты видишь перед собой человека, который рано вставал, принимал ванну, пировал, обладал Хрисофемидой, писал сатиры и даже временами переплетал прозу со стихами, но который был так же утомлен, как Цезарь, и часто не мог освободиться от мрачных мыслей. И знаешь ли ты, почему это было так? Это было потому, что я искал на расстоянии то, что было близко. Красивая женщина всегда на вес золота; но если она любит вдобавок, ей просто нет цены. Такую не купишь и за богатства Верреса. Сейчас я говорю себе следующее: я наполню свою жизнь счастьем, как кубок лучшим вином, которое когда-либо производила земля, и я буду пить до тех пор, пока моя рука не ослабеет, а губы не побледнеют. Меня не волнует, что будет дальше; и это моя последняя философия”.
  “Ты всегда провозглашал это; в этом нет ничего нового”.
  “Есть вещество, которого не хватало”.
  Сказав это, он позвал Юнис, которая вошла, одетая в белое одеяние, — уже не бывшая рабыня, а как бы богиня любви и счастья.
  Петроний раскрыл ей объятия и сказал: "Пойдем”.
  При этих словах она подбежала к нему и, сев к нему на колени, обвила руками его шею и положила голову ему на грудь. Виниций увидел, как багровый отблеск начал покрывать ее щеки, как ее глаза постепенно затуманились.
  Они образовали замечательную группу любви и счастья. Петроний протянул руку к плоской вазе, стоявшей сбоку на столе, и, взяв целую пригоршню фиалок, покрыл ими голову, грудь и одеяние Юники; затем он сбросил тунику с ее рук и сказал:
  “Счастлив тот, кто, подобно мне, обрел любовь, заключенную в такой форме! Временами мне кажется, что мы пара богов. Посмотри сам! Создал ли Пракситель, или Мирон, или Скопас, или даже Лисий более замечательные строки? Или есть ли на Паросе или в Пентелике такой мрамор, как этот, — теплый, розовый и полный любви? Есть люди, которые целуют края ваз, но я предпочитаю искать удовольствие там, где его действительно можно найти”.
  Он начал водить губами по ее плечам и шее. Ее охватила дрожь; ее глаза то закрывались, то открывались с выражением невыразимого восторга. Петрониус через некоторое время поднял ее изящную головку, и
  сказал, обращаясь к Виницию: "Но подумай теперь, что такое твои мрачные христиане по сравнению с этими? И если ты не понимаешь разницы, иди своей дорогой к ним. Но это зрелище вылечит тебя”.
  Виниций раздул ноздри, через которые проникал аромат фиалок, наполнявший всю комнату, и побледнел; ибо он подумал, что если бы он мог таким образом провести губами по плечам Лигии, это было бы своего рода святотатственным наслаждением, столь великим, что пусть после этого мир исчезнет! Но, привыкнув теперь к быстрому восприятию того, что происходило в нем, он заметил, что в этот момент думал о Лигии, и только о ней.
  “Юника, - сказал Петроний, - прикажи, божественная, приготовить гирлянды для наших голов и трапезу”.
  Когда она вышла, он повернулся к Виницию.
  “ Я предложил освободить ее, но знаешь ли ты, что она ответила?— Я предпочла бы быть твоей рабыней, чем женой цезаря! И она не согласилась. Тогда я освободил ее без ее ведома. Претор оказал мне услугу, не потребовав ее присутствия. Но она не знает, что свободна, как и не знает, что этот дом и все мои драгоценности, за исключением драгоценных камней, будут принадлежать ей в случае моей смерти”. Он встал, прошелся по комнате и сказал: “Любовь меняет одних больше, других меньше, но она изменила даже меня. Когда-то я любила запах вербены, но поскольку Юнис предпочитает фиалки, теперь я люблю их больше всех других цветов, и с приходом весны мы дышим только фиалками”.
  Здесь он остановился перед Виницием и спросил: "А что касается тебя, ты всегда придерживаешься нарда?”
  “Дай мне покой!” - ответил молодой человек.
  “Я хотел, чтобы ты увидел Юнис, и упомянул о ней при тебе, потому что ты, возможно, тоже ищешь на расстоянии то, что близко. Может быть, и для тебя бьется где-то в покоях твоих рабов верное и простое сердце. Приложи такой бальзам к своим ранам. Ты говоришь, что Лигия любит тебя? Возможно, так оно и есть. Но что это за любовь, которая отрекается? Разве смысл не в том, что есть другая сила, более сильная, чем ее любовь?
  Нет, моя дорогая, Лигия ” это не Юнис.
  “Все это просто одно мучение”, - ответил Виниций. “ Я видел, как ты целовал плечи Юнис, и подумал тогда, что, если Лигия обнажит передо мной свои, мне будет все равно, даже если в следующий момент земля разверзнется под нами. Но при одной мысли о таком поступке меня охватил определенный ужас, как будто я напал на какую-нибудь весталку или хотел осквернить божество. Лигия - это не Юнис, но я понимаю разницу не так, как ты. Любовь изменила твои ноздри, и ты предпочитаешь фиалки вербене; но она изменила мою душу: поэтому, несмотря на мои страдания и желания, я предпочитаю, чтобы Лигия была такой, какая она есть, а не такой, как другие”.
  “ В таком случае с тобой не будет никакой несправедливости. Но я не понимаю твоей позиции.
  “ Верно, верно! ” горячо ответил Виниций. - Мы больше не понимаем друг друга.
  Последовало еще одно мгновение молчания.
  “Пусть Ад поглотит твоих христиан!” - воскликнул Петроний. “Они наполнили тебя беспокойством и разрушили твой смысл жизни. Да поглотит их Ад! Ты ошибаешься, думая, что их религия хороша, ибо добро - это то, что дает людям счастье, а именно красоту, любовь, власть; но все это они называют тщеславием. Ты ошибаешься в том, что они справедливы; ибо если мы платим добром за зло, то чем мы заплатим за добро? И кроме того, если мы платим одинаково и за то, и за другое, почему люди должны быть хорошими?”
  “Нет, плата не та; но, согласно их учению, она начинается в будущей жизни, которая безгранична”.
  Я не вдаюсь в этот вопрос, поскольку позже мы увидим, возможно ли что-либо увидеть без глаз. Пока что они просто некомпетентны.
  Урс задушил Кротона, потому что у него бронзовые конечности; но это хандры, а будущее не может принадлежать хандрам”.
  “Для них жизнь начинается со смерти”.
  “ Это все равно, что сказать: "День начинается с ночи". Есть ли у тебя намерение похитить Лигию?
  - Нет, я не могу отплатить ей злом за добро, и я поклялся, что не буду этого делать.
  “Намереваешься ли ты принять религию Христа?”
  “Я хочу это сделать, но моя природа не может этого вынести”.
  - Но сможешь ли ты забыть Лигию?
  “Нет”.
  - Тогда путешествуй.
  В этот момент рабы объявили, что трапеза готова; но Петроний, которому, казалось, пришла в голову хорошая мысль, сказал по дороге в триклиний: "Ты проехал часть света, но только как солдат, спешащий к месту назначения и не останавливающийся по дороге. Отправляйся с нами в Ахею. Цезарь не отказался от путешествия. Он будет останавливаться везде по пути, петь, получать короны, грабить храмы и триумфатором вернется в Италию. Это будет чем-то напоминать путешествие Вакха и Аполлона в одном лице. Августианы, мужчины и женщины, тысяча кифар. Клянусь Кастором! на это стоит посмотреть, ибо до сих пор мир не видел ничего подобного!”
  Здесь он уселся на ложе перед столом, рядом с Юникой; и когда рабы возложили ему на голову венок из анемонов, он продолжил:
  — Что ты видел на службе у Корбуло? Ничего. Видел ли ты греческие храмы так тщательно, как видел я, — я, который более двух лет переходил из рук одного гида в руки другого? Был ли ты на Родосе, чтобы осмотреть место, где стоит Колосс? Видел ли ты в Панопее, в Фокиде глину, из которой Прометей вылепил человека; или в Спарте яйца, отложенные Ледой; или в Афинах знаменитые сарматские доспехи, сделанные из конских копыт; или на Эвбее корабль Агамемнона; или чашу, по образцу которой
  служила левая грудь Елены? Видел ли ты Александрию, Мемфис, Пирамиды, волосы, которые Исида вырвала из своей головы в скорби по Осирису? Слышал ли ты крик Мемнона? Мир широк; все не заканчивается за Тибром! Я буду сопровождать Цезаря, а когда он вернется, я покину его и отправлюсь на Кипр; ибо моя золотоволосая богиня желает, чтобы мы вместе принесли голубей в жертву божеству в Пафосе, и ты должен знать, что все, чего она пожелает, должно произойти”.
  “Я твоя рабыня”, - сказала Юнис.
  Он положил свою украшенную венками голову ей на грудь и сказал с улыбкой: "Тогда я раб рабыни. Я восхищаюсь тобой, божественный, с ног до головы!”
  Затем он сказал Виницию: “Поезжай с нами на Кипр. Но сначала помни, что ты должен увидеть цезаря. Плохо, что ты еще не был с ним; Тигеллин готов использовать это тебе во вред. У него нет личной ненависти к тебе, это правда; но он не может любить тебя даже потому, что ты сын моей сестры. Мы скажем, что ты был болен. Мы должны подумать, что ты ответишь, если он спросит тебя о Лигии. Лучше всего будет махнуть рукой и сказать, что она была с тобой, пока не надоела тебе. Он поймет это. Скажи ему также, что болезнь удерживала тебя дома; что твоя лихорадка усилилась от разочарования из-за невозможности посетить Неаполь и услышать его песню; что ты выздоровел только благодаря надежде услышать его.
  Не бойтесь преувеличения. Тигеллин обещает изобрести не только что-то великое для Цезаря, но и нечто грандиозное. Я боюсь, что он подорвет меня; я также боюсь твоего характера”.
  “Знаешь ли ты, - сказал Виниций, - что есть люди, которые не боятся Цезаря и живут так спокойно, как будто его не существует?”
  — Я знаю, кого ты имеешь в виду - христиан.
  “ Да, они одни. Но наша жизнь — что это, если не непрерывный ужас?
  “Не упоминай о своих христианах. Они не боятся Цезаря, потому что он, возможно, даже не слышал о них; и в любом случае он ничего о них не знает, и они волнуют его так же сильно, как увядшие листья. Но я говорю тебе, что они некомпетентны. Ты сам это чувствуешь; если твоя природа противна их учению, это просто потому, что ты чувствуешь их некомпетентность. Ты человек из другой глины; так что не утруждай ими ни себя, ни меня. Мы сможем жить и умереть, а что еще они смогут сделать, неизвестно”.
  Эти слова поразили Виниция; и когда он вернулся домой, то начал думать, что, возможно, на самом деле доброта и милосердие христиан были доказательством их душевной несостоятельности. Ему казалось, что люди сильные и вспыльчивые не могли так прощать. Ему пришло в голову, что это, должно быть, истинная причина отвращения, которое испытывала его римская душа к их учению. “Мы сможем жить и умереть!” - сказал Петроний. Что касается их, то они умеют только прощать и не понимают ни настоящей любви, ни настоящей ненависти.
   OceanofPDF.com
  Глава XXX
  Цезарь, вернувшись в Рим, был разгневан из-за того, что он вернулся, и через несколько дней снова преисполнился желания посетить Ахею. Он даже издал указ, в котором заявил, что его отсутствие будет непродолжительным и что из-за этого государственным делам не будет нанесен ущерб. Вместе с августианами, среди которых был Виниций, он отправился в Капитолий, чтобы принести жертвы богам за благоприятное путешествие. Но на второй день, когда он посетил храм Весты, произошло событие, которое изменило все его проекты. Нерон боялся богов, хотя и не верил в них; особенно он боялся таинственной Весты, которая внушала ему такой благоговейный трепет, что при виде божества и священного огня у него внезапно волосы встали дыбом от ужаса, зубы застучали, дрожь пробежала по всему телу, и он упал в объятия Виниция, который появился у него за спиной. Его сразу же вынесли из храма и доставили на Палатин, где он вскоре пришел в себя, но в тот день не вставал с постели. Более того, к великому удивлению присутствующих, он заявил, что откладывает свое путешествие, поскольку божество втайне предостерегало его от поспешности. Час спустя по всему Риму было объявлено, что цезарь, видя мрачные лица горожан и движимый любовью к ним, как отец к своим детям, останется, чтобы разделить их судьбу и удовольствия. Народ, обрадованный этим решением и уверенный также, что не пропустит игр и раздачи пшеницы, собрался толпами перед воротами Палатина и поднял крики в честь божественного цезаря, который прервал игру в кости, которой забавлялся с Августианами, и сказал:
  “ Да, было необходимо отложить поездку. Египет и предсказанное господство над Востоком не могут ускользнуть от меня; следовательно, Ахея тоже не будет потеряна. Я отдам приказ прорубить Коринфский перешеек; я воздвигну в Египте такие памятники, что пирамиды по сравнению с ними покажутся детскими игрушками; я прикажу построить сфинкса в семь раз больше того, что смотрит в пустыню за пределами Мемфиса; но я прикажу, чтобы у него было мое лицо. Грядущие века будут говорить только об этом памятнике и обо мне”.
  “Своими стихами ты уже воздвиг себе памятник, не семь, а трижды семь, в разы больший, чем пирамида Хеопса”, - сказал Петроний.
  “ А с моей песней? ” спросил Неро.
  “ Ах! если бы люди только могли построить для тебя статую, подобную статуе Мемнона, чтобы звать твоим голосом на восходе солнца! На все грядущие века моря, прилегающие к Египту, будут кишеть кораблями, на которых толпы людей со всех трех частей света будут теряться, слушая твою песню”.
  “Увы! кто может это сделать?” - сказал Неро.
  - Но ты можешь приказать вырезать из базальта себя, управляющего квадригой.
  “ Верно! Я сделаю это!
  “Ты даруешь дар человечеству”.
  “В Египте я женюсь на Луне, которая теперь вдова, и я действительно стану богом”.
  “И ты дашь нам звезд в жены; мы создадим новое созвездие, которое будет называться созвездием Нерона. Но ты женишь Вителия на Ниле, чтобы от него родились гиппопотамы. Отдайте пустыню Тигеллину, и он станет королем шакалов”.
  “ И что же ты предопределяешь мне? ” спросил Ватиний.
  “ Да благословит тебя Апис! Ты устроил такие великолепные игры в Беневенте, что я не могу желать тебе зла. Сделай пару сапог для сфинкса, чьи лапы, должно быть, немеют во время ночной росы; после этого ты сделаешь сандалии для Колоссов, которые образуют аллеи перед храмами. Каждый найдет там подходящее занятие. Домиций Афер, например, будет казначеем, поскольку он известен своей честностью. Я рад, цезарь, когда ты видишь во сне Египет, и я опечален, потому что ты отложил свой план путешествия”.
  “Твои смертные глаза ничего не видели, ибо божество становится невидимым, для кого пожелает”, - сказал Нерон. “ Знай, что, когда я был в храме Весты, она сама стояла рядом со мной и шептала мне на ухо: ‘Отложи путешествие’. Это произошло так неожиданно, что я пришел в ужас, хотя за такую очевидную заботу богов обо мне я должен быть благодарен”.
  “Мы все были в ужасе, - сказал Тигеллин, - а весталка Рубрия упала в обморок”.
  - Рубрия! - воскликнул Нерон. - Какая у нее белоснежная шея!
  — Но она покраснела при виде божественного цезаря...
  “ Верно! Я сам это заметил. Это замечательно. В каждой весталке есть что-то божественное, а Рубрия очень красива.
  “ Скажи мне, ” сказал он после минутного раздумья, - почему люди боятся Весты больше, чем других богов. Что это значит? Хотя я и верховный жрец, сегодня мной овладел страх. Я помню только, что отступал назад и упал бы на землю, если бы кто-то не поддержал меня. Кто это был?”
  “ Я, ” ответил Виниций.
  “О ты, "суровый Марс"! Почему тебя не было в Беневенте? Мне сказали, что ты болен, и действительно, твое лицо изменилось. Но я слышал, что Кротон хотел убить тебя? Это правда?
  - Так и есть, и он сломал мне руку, но я защищался.
  - Со сломанной рукой?
  “ Мне помог один варвар; он был сильнее Кротона.
  Нерон посмотрел на него с удивлением. “Сильнее Кротона? Ты шутишь? Кротон был сильнейшим из людей, но теперь вот Сифакс из Эфиопии”.
  - Я рассказываю тебе, цезарь, то, что видел собственными глазами.
  “ Где эта жемчужина? Разве он не стал королем Неми?
  “ Не могу сказать, Цезарь. Я потерял его из виду.
  - Ты даже не знаешь, из какого он народа?
  - У меня была сломана рука, и я не мог навести справки о нем.
  “Ищи его и найди его для меня”.
  “ Я займусь этим сам, ” сказал Тигеллин.
  Но Нерон продолжал говорить Виницию: “Я благодарю тебя за то, что ты поддержал меня; я мог бы разбить голову при падении. Когда-то ты был хорошим товарищем, но походы и служба у Корбуло в какой-то степени сделали тебя необузданным; я вижу тебя редко.
  “Почему та девушка, слишком узкая в бедрах, в которую ты был влюблен?”
  спросил он немного погодя: “А кого я взял для тебя у Авла?”
  Виниций был сбит с толку, но в этот момент Петроний пришел ему на помощь. “Держу пари, господин, “ сказал он, ” что он забыл. Видишь ли ты его замешательство? Спроси его, сколько их было с тех пор, и я не поручусь, что он в состоянии ответить. Виниции - хорошие солдаты, но еще лучшие стрелки. Им нужны целые стаи. Накажи его за
  это, господи, из-за того, что ты не пригласил его на пир, который Тигеллин обещает устроить в твою честь на пруду Агриппы.
  “ Я этого не сделаю. Я верю, Тигеллин, что там не будет недостатка в красивых стаях.
  “Могут ли Грации отсутствовать там, где будет присутствовать Любовь?” - ответил Тигеллин.
  “Усталость мучает меня”, - сказал Нерон. “Я остался в Риме по воле богини, но я не могу выносить город. Я поеду в Анций. Мне душно на этих узких улочках, среди этих полуразрушенных домов, среди этих переулков.
  Зловонный воздух проникает даже сюда, в мой дом и мои сады. О, если бы землетрясение разрушило Рим, если бы какой-нибудь разгневанный бог сравнял его с землей! Я бы показал, как должен быть построен город, который является главой мира и моей столицей”.
  “Цезарь, — ответил Тигеллин, - ты говоришь: ”Если какой-нибудь разгневанный бог разрушит город“, - так ли это?”
  “ Так и есть! Что тогда?
  “Но разве ты не бог?”
  Нерон махнул рукой с выражением усталости на лице и сказал: "Мы посмотрим твою работу на пруду Агриппы. Потом я отправляюсь в Анций. Вы все маленькие, поэтому не понимаете, что мне нужны огромные вещи”.
  Затем он закрыл глаза, давая понять таким образом, что ему нужен отдых. На самом деле августианцы начали расходиться. Петроний вышел вместе с Виницием и сказал ему: "Значит, ты приглашен принять участие в веселье. Бронзобородый отказался от путешествия, но он будет безумнее, чем когда-либо; он поселился в городе, как в своем собственном доме. Постарайся и ты найти в этом безумии развлечение и забвение. Что ж! мы завоевали мир и имеем право развлекаться. Ты, Марк, очень симпатичный парень, и этому я отчасти приписываю слабость, которую испытываю к тебе. Клянусь эфесской Дианой! если бы ты мог видеть свои сросшиеся брови и лицо, в котором видна древняя кровь квиритов! Другие рядом с тобой выглядели как вольноотпущенники. Верно! если бы не эта безумная религия, Лигия была бы сегодня в твоем доме. Попытайся еще раз доказать мне, что они не враги жизни и человечества. Они поступили хорошо по отношению к тебе, поэтому ты можешь быть им благодарен; но на твоем месте я бы возненавидел эту религию и искал удовольствия там, где мог бы его найти. Повторяю, ты симпатичный парень, а Рим кишит разведенными женщинами.
  - Я только удивляюсь, что все это еще не мучает тебя?
  “Кто сказал тебе, что это не так? Это мучает меня все это долгое время, но я не твоих лет. Кроме того, у меня есть другие привязанности, которых нет у тебя. Я люблю книги, ты их не любишь; я люблю поэзию, которая тебя раздражает; я люблю керамику, драгоценные камни, множество вещей, на которые ты не смотришь; у меня болит поясница, чего нет у тебя; и, наконец, я нашел Юнис, но ты не нашел ничего подобного. Мне приятно в моем доме, среди шедевров; из тебя я никогда не смогу сделать человека с эстетическими чувствами. Я знаю, что в жизни я никогда не найду ничего сверх того, что нашел; ты сам не знаешь, что ты все же постоянно надеешься и ищешь. Если бы смерть посетила тебя, со всем твоим мужеством и печалью, ты бы умер в изумлении от того, что потребовалось покинуть этот мир; но я
  должен принять смерть как необходимость, с убеждением, что в мире нет плода, которого я не пробовал. Я не спешу и не буду медлить; я просто постараюсь быть радостным до конца. В мире есть жизнерадостные скептики. Для меня стоики - дураки; но стоицизм, по крайней мере, закаляет людей, в то время как твои христиане приносят в мир печаль, которая в жизни такая же, как дождь в природе. Знаешь ли ты, чему я научился? Что во время празднеств, которые Тигеллин устроит у пруда Агриппы, там будут лупанарии, а на них женщины из первых домов Рима. Неужели не найдется хотя бы одной достаточно красивой, чтобы утешить тебя? Будут и девушки, впервые появившиеся в обществе — как нимфы. Таков наш римский Цезарь! Воздух уже мягкий; полуденный бриз согреет воду и не вызовет появления прыщей на обнаженных телах. И ты, Нарцисс, знай, что никто не откажет тебе, ни одна, даже если она будет девственной весталкой”.
  Виниций начал бить себя ладонью по голове, как человек, вечно занятый одной мыслью.
  - Мне понадобится удача, чтобы найти такого человека.
  “И кто сделал это для тебя, если не христиане? Но люди, чьим знаменем является крест, не могут быть другими. Послушай меня: Греция была прекрасна и создала мудрость; мы создали силу; и что, по твоему мнению, может создать это учение? Если ты знаешь, объясни; ибо, клянусь Поллуксом! Я не могу этого предугадать”.
  “ Ты, по-видимому, боишься, что я стану христианином, ” сказал Виниций, пожимая плечами.
  “Я боюсь, что ты испортил себе жизнь. Если ты не можешь быть греком, будь римлянином; обладай и наслаждайся. В наших безумствах есть определенный смысл, ибо в них есть что-то вроде нашей собственной мысли. Я презираю Бронзовобородого, потому что он греческий шут. Если бы он считал себя римлянином, я бы признал, что он был прав, позволив себе безумие. Обещай мне, что, если ты встретишь какого-нибудь христианина по возвращении домой, ты покажешь ему свой язык. Если это Главк—лекарь, он не удивится. - Пока мы не встретимся на пруду Агриппы.
   OceanofPDF.com
  Глава XXXI
  ПРЕТОРИАНЦЫ окружили рощи на берегах пруда Агриппы, чтобы чрезмерно многочисленные толпы зрителей не раздражали цезаря и его гостей; хотя говорили, что все в Риме, отличавшиеся богатством, красотой или умом, присутствовали на этом пиршестве, равного которому не было в истории города. Тигеллин хотел вознаградить цезаря за отложенную поездку в Ахею, превзойти всех, кто когда-либо пировал у Нерона, и доказать, что ни один человек не может угощать так, как он. С этой целью, находясь с цезарем в Неаполе, а позже в Беневенте, он сделал приготовления и разослал приказы привезти из самых отдаленных уголков земли зверей, птиц, редких рыб и растения, не обойдя вниманием сосуды и ткани, которые должны были усилить великолепие пиршества. Доходы целых провинций шли на удовлетворение безумных проектов; но могущественному фавориту не приходилось колебаться. Его влияние росло с каждым днем.
  Тигеллин, возможно, еще не был Нерону дороже других, но он становился все более и более незаменимым. Петроний бесконечно превосходил его изяществом, умом, остроумием; в беседе он лучше знал, как позабавить цезаря; но, к своему несчастью, он превосходил в разговоре самого цезаря, поэтому возбуждал его ревность; более того, он не мог быть послушным орудием во всем, и цезарь опасался его мнения, когда возникали вопросы вкуса. Но до Тигеллина Нерон никогда не испытывал никаких ограничений. Сам титул Arbiter Elegantiarum, который был присвоен Петронию, раздражал тщеславие Нерона, ибо кто имел право носить этот титул, кроме него самого? Тигеллин был достаточно умен, чтобы сознавать свои собственные недостатки; и, видя, что он не может соперничать с Петронием, Луканом или другими людьми, отличавшимися происхождением, талантами или ученостью, он решил устранить их
  гибкостью своих услуг и, прежде всего, таким великолепием, что оно поразило бы воображение самого Нерона. Он устроил пир на гигантском плоту, сделанном из позолоченных бревен. Борта этого плота были украшены великолепными раковинами, найденными в Красном море и Индийском океане, раковинами, переливающимися всеми цветами радуги. Берега пруда были покрыты группами пальм, рощами лотосов и цветущих роз. Посреди них были спрятаны фонтаны с ароматной водой, статуи богов и богинь, а также золотые или серебряные клетки, наполненные птицами различных цветов. В центре плота возвышался огромный шатер, или, вернее, не для того, чтобы скрыть пирующих, а только крыша шатра, сделанная из сирийского пурпура, опирающаяся на серебряные колонны; под ним сверкали, как солнца, столы, приготовленные для гостей, уставленные александрийским стеклом, хрусталем и просто бесценными сосудами — добычей Италии, Греции и Малой Азии.
  Плот, который из-за скопления на нем растений имел вид острова и сада, был соединен золотыми и пурпурными шнурами с лодками в форме рыб, лебедей, лаек и фламинго, в которых за раскрашенными веслами сидели обнаженные гребцы обоего пола, с формами и чертами лица изумительной красоты, с волосами, убранными по восточной моде или собранными в золотые сети. Когда Нерон прибыл к главному плоту с Поппеей и августианами и сел под пурпурной крышей шатра, весла ударили по воде, лодки пришли в движение, золотые веревки натянулись, и плот с пиршественными гостями начал двигаться и описывать круги по пруду. Его окружали другие лодки и другие плоты поменьше, наполненные женщинами, игравшими на кифарах и арфах, женщинами, чьи розовые тела на голубом фоне неба и воды и в отражениях от золотых инструментов, казалось, впитывали эту синеву и эти отражения, менялись и распускались, как цветы.
  Из прибрежных рощ, из фантастических зданий, возведенных специально для этого дня и скрытых среди зарослей, доносились музыка и песни. Окрестности огласились, рощи огласились; эхо разносило по округе звуки рожков
  и трубы. Сам Цезарь, с Поппеей по одну сторону от него и Пифагором по другую, был поражен; и особенно когда среди лодок появились молодые девушки-рабыни в виде сирен и были покрыты зеленой сетью, имитирующей чешую, он не пожалел похвал Тигеллину. Но он по привычке взглянул на Петрония, желая узнать мнение “арбитра”,
  который долгое время казался равнодушным и только после прямого вопроса ответил: "Я сужу, господин, что десять тысяч обнаженных дев производят меньшее впечатление, чем одна”.
  Но “плавучий пир” понравился Цезарю, потому что это было что-то новенькое. Кроме того, были поданы такие изысканные блюда, что воображение Апиция дрогнуло бы при виде их, и вина стольких сортов, что Отон, который обычно подавал восемьдесят блюд, от стыда спрятался бы под воду, если бы стал свидетелем роскоши этого пиршества. Кроме женщин, за стол сели августианцы, среди которых Виниций превосходил всех своей красотой.
  Раньше его фигура и лицо слишком ясно указывали на солдата по профессии; теперь душевные страдания и физическая боль, через которые он прошел, очертили его черты, как будто по ним прошлась нежная рука мастера. Его лицо утратило былую смуглость, но на нем сохранился желтоватый отблеск нумидийского мрамора. Его глаза стали больше и задумчивее. Его тело сохранило свои прежние мощные очертания, словно созданное для доспехов; но над телом легионера виднелась голова греческого бога или, по крайней мере, утонченного патриция, одновременно утонченная и великолепная. Петроний, говоря, что ни одна из придворных дам цезаря не смогла бы или не захотела устоять перед Виницием, говорил как человек опытный.
  Теперь все смотрели на него, не исключая Поппеи или девственной весталки Рубрии, которую цезарь хотел видеть на пиру.
  Вина, охлажденные в горных снегах, вскоре согрели сердца и головы гостей. Лодки в форме кузнечиков или бабочек вылетали из
  кусты на берегу росли ежеминутно. Голубая гладь пруда, казалось, была занята бабочками. Над лодками тут и там летали голуби и другие птицы из Индии и Африки, привязанные серебряными и голубыми нитями или бечевками. Солнце уже скрылось за большей частью неба, но день был теплым и даже жарким, хотя и в начале мая. Пруд вздымался от взмахов весел, которые били по воде в такт музыке; но в воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения ветра; рощи были неподвижны, словно погруженные в созерцание того, что происходило на воде. Плот непрерывно кружил по пруду, перевозя гостей, которые становились все более пьяными и шумными.
  Пир не прошел и половины своего пути, когда порядок, в котором все сидели за столом, уже не соблюдался. Цезарь подал пример, ибо, поднявшись сам, приказал Виницию, сидевшему рядом с весталкой Рубрией, подвинуться. Нерон занял это место и начал что-то шептать на ухо Рубрии. Виниций оказался рядом с Поппеей, которая протянула руку и попросила его застегнуть ее расшатавшийся браслет. Когда он сделал это, слегка дрожа руками, она бросила на него из-под длинных ресниц взгляд, исполненный скромности, и покачала своей золотистой головой, словно сопротивляясь.
  Между тем солнце, становясь все больше и краснее, медленно опускалось за верхушки рощи; гости по большей части были основательно пьяны. Плот теперь приближался к берегу, на котором среди зарослей деревьев и цветов были видны группы людей, переодетых фавнами или сатирами, игравших на флейтах, волынках и барабанах, а группы девушек изображали нимф, дриад и гамадриад. Наконец наступила темнота, из палатки доносились пьяные крики, возносимые в честь Луны. Тем временем рощи осветились тысячью ламп. Из лупанариев на берегах сияли рои огней; на террасах появлялись новые обнаженные группы, образованные из жен и дочерей первых римских домов. Эти с голосом и
  безудержная манера начала приманивать партнеров. Наконец плот коснулся берега. Цезарь и августианы исчезали в рощах, разбросанных по лупанариям, в палатках, скрытых в зарослях, в гротах, искусственно устроенных среди фонтанов и родников. Безумие охватило всех; никто не знал, куда подевался цезарь; никто не знал, кто был сенатором, кто рыцарем, кто танцором, кто музыкантом. Сатиры и фавны с криками принялись гоняться за нимфами. Они били тирсами по лампам, чтобы погасить их. Некоторые участки рощи были покрыты тьмой. Однако повсюду слышались смех и крики, шепот и прерывистое дыхание. На самом деле Рим раньше не видел ничего подобного.
  Виниций не был пьян, как на пиру во дворце Нерона, когда присутствовала Лигия; но он был возбужден и опьянен видом всего, что делалось вокруг, и, наконец, лихорадка удовольствия охватила его.
  Бросившись в лес, он побежал вместе с другими, рассматривая, кто из дриад кажется ему самой красивой. Каждую минуту вокруг него с криками и песнями носились новые стаи; за этими стаями гнались фавны, сатиры, сенаторы, рыцари и при звуках музыки. Увидев, наконец, группу дев во главе с одной, одетой как Диана, он подскочил к ней, намереваясь рассмотреть богиню поближе. Внезапно сердце упало у него в груди, ибо ему показалось, что в этой богине с луной на лбу он узнал Лигию.
  Они окружили его бешеным вихрем и, очевидно, желая склонить его последовать за собой, в следующее мгновение умчались прочь, как стадо оленей. Но он стоял на месте с бьющимся сердцем, затаив дыхание; ибо, хотя он видел, что Диана не была Лигией и что при ближайшем рассмотрении она даже не была похожа на нее, слишком сильное впечатление лишило его сил. Тотчас же его охватила такая тоска, какой он никогда прежде не испытывал, и любовь к Лигии новой, необъятной волной хлынула в его грудь. Никогда еще она не казалась такой дорогой, чистой и любимой
  как в том лесу безумия и неистовых излишеств. Мгновением раньше ему самому хотелось испить из этой чаши и разделить это бесстыдное распутство чувств; теперь им овладели отвращение и брезгливость. Он чувствовал, что позор душит его, что его груди нужен воздух и звезды, скрытые зарослями этой ужасной рощи. Он решил бежать; но едва он двинулся с места, как перед ним возникла какая-то фигура в вуали, которая положила руки ему на плечи и прошептала, обдавая его лицо обжигающим дыханием: “Я люблю тебя! Приди! никто нас не увидит, поторопись!”
  Виниций очнулся, словно ото сна.
  “Кто ты?”
  Но она прижалась к нему грудью и настаивала: "Скорее! Посмотри, как здесь одиноко, и я люблю тебя! Иди!”
  “ Кто ты? ” повторил Виниций.
  “Угадай!”
  Говоря это, она прижалась губами к его губам через вуаль, одновременно притягивая к себе его голову, пока, наконец, дыхание женщины не прервалось, и она не оторвала от него свое лицо.
  “ Ночь любви! ночь безумия! ” воскликнула она, быстро хватая ртом воздух.
  “Сегодня свободен! У тебя есть я!”
  Но этот поцелуй обжег Виниция; он наполнил его беспокойством. Его душа и сердце были где-то далеко; в целом мире для него не существовало ничего, кроме Лигии.
  Итак, отодвинув фигуру в вуали, он сказал: —
  “Кем бы ты ни был, я люблю другого, я не желаю тебя”.
  “ Сними вуаль, ” сказала она, наклоняя к нему голову.
  В этот момент листья ближайшего мирта зашелестели; женщина в вуали исчезла, как сонное видение, но издалека донесся ее смех, какой-то странный и зловещий.
  Петроний встал перед Виницием.
  “Я слышал и видел”, - сказал он.
  “Пойдем отсюда”, - ответил Виниций.
  И они пошли. Они миновали залитый светом лупанарий, рощу, строй конных преторианцев и нашли носилки.
  “ Я пойду с тобой, ” сказал Петроний.
  Они сели рядом. По дороге оба молчали, и только в атриуме дома Виниция Петроний спросил: "Ты знаешь, кто это был?”
  “Это была Рубрия?” - спросил Виниций, испытывая отвращение при одной мысли, что Рубрия была весталкой.
  “Нет”.
  - Тогдакто же?
  Петроний понизил голос. “ Огонь Весты был осквернен, потому что Рубрия была с цезарем. Но с тобой говорила, — закончил он еще тише, - божественная Августа".
  Последовало мгновение молчания.
  “Цезарь, ” сказал Петроний, “ не смог скрыть от Поппеи своего влечения к Рубрии; поэтому она, возможно, хотела отомстить за себя. Но я помешал вам обоим. Если бы ты узнал Августу и отказался от нее, ты был бы безнадежно разорен — ты, Лигия и, возможно, я.
  “ С меня достаточно Рима, цезаря, праздников, Августы, Тигеллина и всех вас! ” взорвался Виниций. “Я задыхаюсь. Я не могу так жить, не могу. Ты понимаешь меня?”
  “Виниций, ты теряешь здравый смысл, рассудительность, умеренность”.
  “Я люблю только ее в этом мире”.
  - Ну и что из этого?
  “То, что я не желаю никакой другой любви. Я не желаю твоей жизни, твоих праздников, твоего бесстыдства, твоих преступлений!”
  “Что происходит с тобой? Ты христианин?”
  Молодой человек схватился за голову обеими руками и повторил, словно в отчаянии: "Еще нет! еще нет!”
   OceanofPDF.com
  Глава XXXII
  ПЕТРОНИЙ ушел домой, пожимая плечами и очень недовольный. Ему было очевидно, что они с Виницием перестали понимать друг друга, что их души полностью разошлись. Когда-то Петроний имел огромное влияние на молодого солдата. Он был для него образцом во всем, и часто нескольких его иронических слов было достаточно, чтобы обуздать Виниция или подтолкнуть его к чему-либо. В настоящее время от этого ничего не осталось; перемена была такова, что Петроний не стал пробовать свои прежние методы, чувствуя, что его остроумие и ирония безрезультатно соскользнут с новыми принципами, которые любовь и общение с непонятым обществом христиан вложили в душу Виниция. Опытный скептик понял, что потерял ключ к этой душе. Это знание наполнило его неудовлетворенностью и даже страхом, который усилили события той ночи. “Если со стороны Августы это не мимолетная прихоть, а более стойкое желание, — подумал Петроний, - произойдет одно из двух:
  либо Виниций не будет сопротивляться ей, и его может погубить любая случайность, либо, как это свойственно ему сегодня, он будет сопротивляться, и в этом случае он наверняка погибнет, и, возможно, я вместе с ним, даже потому, что я его родственник, и потому, что Августа, вовлекшая в свою ненависть целую семью, перенесет всю тяжесть своего влияния на сторону Тигеллина. Петроний был мужественным человеком и не испытывал страха перед смертью; но поскольку он ничего не надеялся на нее, у него не было желания напрашиваться на нее. После долгих раздумий он, наконец, решил, что было бы лучше и безопаснее отправить Виниция из Рима в путешествие. Ах! но если бы вдобавок он мог подарить ему Лигию на дорогу, он бы сделал это с удовольствием. Но он надеялся, что это поможет
  будет не так уж трудно уговорить его отправиться в путешествие без нее. Тогда он разнесет по Палатину весть о болезни Виниция и отведет опасность не только от себя, но и от своего племянника. Августа не знала, узнал ли ее Виниций; она могла предположить, что нет, следовательно, ее тщеславие до сих пор не сильно пострадало. Но в будущем все могло быть по-другому, и было необходимо избежать опасности. Петроний прежде всего хотел выиграть время, ибо понимал, что, как только цезарь отправится в Ахею, Тигеллин, ничего не понимавший в области искусства, отойдет на второй план и потеряет свое влияние. В Греции Петроний был уверен в победе над любым противником.
  Тем временем он решил присмотреть за Виницием и подтолкнуть его к путешествию. В течение нескольких дней он постоянно думал над тем, что, если он получит от цезаря эдикт об изгнании христиан из Рима, Лигия оставит его вместе с другими исповедниками Христа, а вслед за ней и Виниций. Тогда не было бы необходимости убеждать его. Это было возможно само по себе. На самом деле прошло не так много времени с тех пор, как евреи начали беспорядки из ненависти к христианам, Клавдий, неспособный отличить одно от другого, изгнал евреев. Почему бы Нерону не изгнать христиан? Без них в Риме было бы больше места. После того “плавучего пира”
  Петроний видел Нерона ежедневно, как на Палатине, так и в других домах. Предложить такую идею было легко, поскольку Нерон никогда не возражал против предложений, которые приносили кому-либо вред или разорение. После зрелого решения Петроний разработал для себя целый план. Он готовил пир в своем собственном доме и на этом пиру убеждал цезаря издать эдикт. У него была даже надежда, которая не была бесплодной, что цезарь доверит исполнение эдикта ему. Он отослал бы Лигию со всем почтением, подобающим любовнице Виниция, например, в Байи, и пусть они любят христианство и развлекаются там столько, сколько им заблагорассудится.
  Тем временем он часто навещал Виниция, во-первых, потому, что не мог, несмотря на весь свой римский эгоизм, избавиться от привязанности к молодому трибуну, а во-вторых, потому, что хотел склонить его к путешествию.
  Виниций притворился больным и не показывался на Палатине, где каждый день появлялись новые планы. Наконец Петроний услышал из собственных уст цезаря, что через три дня тот непременно отправится в Анций. На следующее утро он сразу же отправился сообщить об этом Виницию, который показал ему список приглашенных в Анций, который утром принес ему один из вольноотпущенников Цезаря.
  “На нем мое имя, как и твое”, - сказал он. “Ты найдешь то же самое у себя дома, когда вернешься”.
  “Если бы меня не было среди приглашенных, ” ответил Петроний, - это означало бы, что я должен умереть; я не ожидаю, что это произойдет до путешествия в Ахею. Я буду слишком полезен Нерону. Едва мы доберемся до Рима, ” сказал он, взглянув на список, “ как нам снова придется уезжать и тащиться по дороге в Анций.
  Но мы должны идти, потому что это не просто приглашение, это еще и приказ.
  - А если бы кто-нибудь не подчинился?
  “Его пригласили бы в другом стиле отправиться в путешествие значительно более длительное, —
  тот, откуда люди не возвращаются. Как жаль, что ты не послушался моего совета и вовремя не покинул Рим! Теперь ты должен отправиться в Антиум”.
  “ Я должен отправиться в Антиум. Посмотри, в какие времена мы живем и какие мы мерзкие рабы!
  - Неужели ты заметил это только сегодня?
  “ Нет. Но ты объяснил мне, что христианское учение - враг жизни, поскольку оно сковывает ее. Но могут ли их оковы быть прочнее тех, что носим мы? Ты сказал: ‘Греция создала мудрость и красоту, а Рим - могущество’. Где наша сила?”
  “ Позови Хилона и поговори с ним. У меня нет сегодня желания философствовать. Клянусь Геркулесом! Не я создавал эти времена, и я не отвечаю за них. Давайте поговорим об Антиуме. Знай, что тебя ожидает великая опасность, и, возможно, было бы лучше помериться силами с тем Урсом, который задушил Кротон, чем идти туда, но все же ты не можешь отказаться”.
  Виниций небрежно махнул рукой и сказал: "Опасность! Мы все блуждаем в тени смерти, и каждое мгновение какая-нибудь голова погружается в ее темноту”.
  Должен ли я перечислять всех, кто обладал хоть каплей здравого смысла и поэтому, несмотря на времена Тиберия, Калигулы, Клавдия и Нерона, прожил восемьдесят и девяносто лет? Пусть даже такой человек, как Домиций Афер, послужит тебе примером. Он тихо состарился, хотя всю свою жизнь был преступником и негодяем”.
  “ Возможно, именно по этой причине! ” ответил Виниций.
  Затем он начал просматривать список и читать: “Тигеллин, Ватиний, Секст Африканский, Аквилин Регул, Суилий Нерулин, Эприй Марцелл и так далее! Что за сборище негодяев! И сказать, что они
  правь миром! Не лучше ли было бы им демонстрировать египетское или сирийское божество по деревням, звенеть систрой и зарабатывать себе на хлеб предсказаниями судьбы или танцами?”
  “Или демонстрировать ученых обезьян, расчетливых собак или осла, играющего на флейте”,
  - Добавил Петроний. “ Это верно, но давай поговорим о чем-нибудь более важном. Собери все свое внимание и слушай. Я сказал на Палатине, что ты болен и не можешь выйти из дома; и все же твое имя есть в списке, что доказывает, что кто-то не верит моим рассказам и позаботился об этом намеренно. Нерона это нисколько не волнует, поскольку для него ты солдат, который не имеет ни малейшего представления о поэзии или музыке и с которым на самом высоком уровне он может говорить только о скачках в цирке. Так что Поппея, должно быть, позаботилась о том, чтобы записать твое имя, а это значит, что ее влечение к тебе не было мимолетной прихотью и что она хочет завоевать тебя.
  “Она смелая Августа”.
  “Воистину, она дерзка, ибо может погубить себя безвозвратно. Однако пусть Венера как можно скорее внушит ей другую любовь; но поскольку она желает тебя, ты должен соблюдать величайшую осторожность. Бронзобородый уже начал уставать от нее; теперь он предпочитает Рубрию или Пифагора, но, заботясь о себе, он обрушил бы на нас самую ужасную месть.
  “В роще я не знал, что она говорит со мной; но ты слушал. Я сказал, что люблю другую и не желаю ее. Ты знаешь это”.
  “Я заклинаю тебя всеми адскими богами, не теряй остатков разума, которые оставили в тебе христиане. Как можно колебаться, имея выбор между вероятной и неминуемой гибелью? Разве я не говорил уже, что, если бы ты ранил тщеславие Августы, для тебя не было бы спасения? Клянусь Аидом! если жизнь стала тебе ненавистна, лучше сразу вскрой себе вены или бросься на меч, ибо, если ты оскорбишь Поппею, тебя может ожидать менее легкая смерть. Когда-то с тобой было легче разговаривать.
  Что тебя особенно беспокоит? Принесет ли это дело тебе убытки или помешает тебе любить твою Лигию? Вспомни, кроме того, что Поппея видела ее на Палатине. Ей не составит труда догадаться, почему ты отвергаешь столь высокую милость, и она достанет Лигию даже из-под земли. Ты погубишь не только себя, но и Лигию. Ты понимаешь?”
  Виниций слушал, словно думая о чем—то другом, и наконец сказал:
  - Я должен ее увидеть.
  “ Кто? Лигия?
  “Лигия”.
  - Ты знаешь, где она? - спросил я.
  “Нет”.
  - Значит, ты снова начнешь искать ее на старых кладбищах и за Тибром?
  - Не знаю, но я должен ее увидеть.
  “Что ж, хотя она и христианка, может оказаться, что у нее больше здравого смысла, чем у тебя; и так оно и будет, если только она не желает твоей гибели”.
  Виниций пожал плечами. - Она спасла меня из рук Урсуса.
  “Тогда поторопись, ибо Бронзобородый не станет откладывать свой отъезд. Смертные приговоры могут быть вынесены и в Антиуме”.
  Но Виниций не слышал. Его занимала только одна мысль - о встрече с Лигией; поэтому он начал обдумывать методы.
  Тем временем вмешалось нечто, способное устранить все трудности.
  Хилон неожиданно пришел к нему домой.
  Он вошел жалкий и измученный, со следами голода на лице и в лохмотьях; но слуги, которым было приказано впускать его в любое время дня и ночи, не посмели задержать его, поэтому он направился прямо в атрий и, став перед Виницием, сказал: "Пусть боги даруют тебе бессмертие и разделят с тобой власть над миром”.
  Виниций в первый момент хотел отдать приказ вышвырнуть его за дверь, но ему пришла в голову мысль, что грек, возможно, что-то знает о Лигии, и любопытство пересилило его отвращение.
  “Это ты?” - спросил он. “Что с тобой случилось?”
  “Зло, о сын Юпитера”, - ответил Хилон. “Настоящая добродетель - это предмет, о котором сейчас никто не спрашивает, и подлинный мудрец должен быть рад даже тому, что раз в пять дней у него есть на что купить у мясника баранью голову, чтобы грызть ее на чердаке, запивая своими слезами. Ах, господи! То, что ты дал мне, я заплатил Атрактусу за книги, а потом был ограблен и разорен. Раб, который должен был записать мою мудрость, сбежал, прихватив остатки того, что даровала мне твоя щедрость. Я в отчаянии, но я подумал про себя: к кому я могу пойти, если не к тебе, о Серапис, которого я люблю и боготворю, ради которого я отдал свою жизнь?”
  “Зачем ты пришел и что ты принес?”
  “Я пришел за помощью, о Баал, и я приношу свои страдания, свои слезы, свою любовь и, наконец, информацию, которую я собрал благодаря любви к тебе. Помнишь, господин, я однажды рассказывал тебе, как я подарил рабу божественного Петрония нитку от пояса Пафийской Венеры? Теперь я знаю, что это помогло ей, и ты, о потомок Солнца, который знает, что происходит в том доме, знаешь также, что там находится Юнис. У меня есть еще одна такая нить. Я сохранил это для тебя, господи”.
  Тут он остановился, заметив гнев, собиравшийся на бровях Виниция, и быстро сказал, чтобы предупредить вспышку гнева:
  - Я знаю, где живет божественная Лигия; я покажу тебе улицу и дом.
  Виниций подавил волнение, которым наполнило его это известие, и сказал:
  — Где она? - спросил я.
  “ С Линусом, старшим священником христиан. Она там с Урсусом, который, как и прежде, ходит к мельнику, тезке твоего наставника Димаса. Да, Димас! Урсус работает ночью; поэтому, если ты ночью окружишь дом, ты его не найдешь. Лайнус стар, и, кроме него, в доме всего две пожилые женщины.
  “Откуда ты все это знаешь?”
  “Ты помнишь, господи, что христиане держали меня в своих руках и пощадили. Правда, Главк ошибался, думая, что я был причиной его несчастий; но он верил в это, бедняга, и верит до сих пор. И все же они пощадили меня. Тогда не удивляйся, господи, что благодарность наполнила мое сердце. Я человек прежних, лучших времен. Это была моя мысль: должен ли я покинуть друзей и благодетелей? Разве я не был бы жестокосерден, если бы не поинтересовался о них, не узнал, что с ними происходит, как у них со здоровьем и где они живут? Клянусь пессинской Кибелой! Я не способен на такое поведение. Сначала меня сдерживал страх, что они могут неправильно истолковать мои желания. Но любовь, которую я питал к ним, оказалась сильнее моего страха, и легкость, с которой они прощали любую несправедливость, придала мне особого мужества. Но прежде всего я думал о тебе, Господи.
  Наша последняя попытка закончилась поражением; но может ли такой баловень Судьбы примириться с поражением? Поэтому я приготовил тебе победу. Дом стоит особняком. Ты можешь приказать своим рабам окружить его так, чтобы ни одна мышь не смогла убежать. Мой господин, только от тебя зависит, чтобы дочь этого великодушного короля была в твоем доме этой ночью. Но должно ли это
  случись что, помни, что причиной этого является очень бедный и голодный сын моего отца”.
  Кровь бросилась Виницию в голову. Искушение снова потрясло все его существо.
  Да; таков был метод, и на этот раз верный. Как только Лигия окажется в его доме, кто сможет забрать ее? Как только он сделает Лигию своей любовницей, что ей останется, если не оставаться такой навсегда? И пусть все религии погибнут! Что тогда будут значить для него христиане с их милосердием и непреклонной верой?
  Не пора ли освободиться от всего этого? Не пора ли жить, как живут все? Что Лигия будет делать позже, кроме как примирить свою судьбу с религией, которую она исповедует? Это тоже вопрос второстепенной важности. Это вопросы, лишенные важности. Прежде всего, она будет принадлежать ему, и принадлежать ему в этот самый день. И вопрос также в том, устоит ли эта религия в ее душе против нового для нее мира, против роскоши и удовольствий, которым она должна поддаваться. Все может случиться сегодня. Ему нужно только задержать Хилона и отдать приказ с наступлением темноты. А затем бесконечно радоваться! “Какой была моя жизнь?” “страдание, неудовлетворенное желание и бесконечное выдвижение проблем без ответа”, - подумал Виниций. Таким образом, все будет прервано и закончено. Правда, он вспомнил, что обещал не поднимать на нее руку. Но чем он поклялся? Не богами, потому что он не верил в них; не Христом, потому что он еще не верил в него.
  Наконец, если она почувствует себя оскорбленной, он женится на ней и таким образом исправит причиненную обиду.
  Да; к этому он чувствует себя обязанным, ибо ей он обязан жизнью. Тут он вспомнил тот день, когда вместе с Кротоном атаковал ее убежище; он вспомнил кулак лигийца, занесенный над ним, и все, что произошло позже. Он снова увидел ее, склонившуюся над его ложем, одетую в одеяние рабыни, прекрасную, как божество, добрую и прославленную благодетельницу. Его взгляд бессознательно переместился на ларарий и на маленький крестик, который она оставила ему перед уходом. Заплатит ли он за все это новым нападением? Потащит ли он ее за волосы, как рабыню, в свою каморку? И как он сможет это сделать, если он не
  только желает, но и любит ее, и он любит ее особенно, потому что она такая, какая есть? Внезапно он почувствовал, что ему недостаточно иметь ее в доме, недостаточно схватить ее в свои объятия с превосходящей силой; он почувствовал, что его любви нужно нечто большее — ее согласие, ее любовь и ее душа.
  Благословенна эта крыша, если она добровольно войдет под нее; благословен момент, благословен день, благословенна его жизнь. Тогда счастье обоих будет таким же неисчерпаемым, как океан, как солнце. Но овладеть ею насильно значило бы навсегда разрушить это счастье и в то же время разрушить и осквернить то, что является самым дорогим и единственно любимым в жизни. Сейчас его охватывал ужас при одной мысли об этом. Он взглянул на Хилона, который, наблюдая за ним, засунул руки под свои лохмотья и беспокойно почесался. В это мгновение невыразимое отвращение овладело Винициусом, и ему захотелось растоптать этого своего бывшего помощника, как он растоптал бы мерзкого червя или ядовитую змею. В одно мгновение он понял, что делать. Но, не зная меры ни в чем и следуя импульсу своей суровой римской натуры, он повернулся к Хилону и сказал: —
  “Я не сделаю того, что ты советуешь, но, чтобы ты не остался без справедливой награды, я прикажу нанести тебе триста ударов плетью в домашней тюрьме”.
  Хилон побледнел. На прекрасном лице Виниция было столько холодной решимости, что он ни на минуту не мог обманывать себя надеждой, что обещанная награда была не более чем жестокой шуткой.
  Поэтому он в одно мгновение бросился на колени и, согнувшись пополам, начал стонать прерывающимся голосом: "Как, о царь Персии? Почему?—O
  пирамида доброты! Колосс милосердия! Для чего?— Я стар, голоден, несчастен — я служил тебе — ты отплачиваешь мне таким образом?”
  “Как ты поступил с христианами”, - сказал Виниций. И он позвал распорядителя.
  Но Хилон бросился к его ногам и, судорожно обняв их, заговорил, в то время как лицо его покрылось смертельной бледностью— "О господи, о господи! Я стар!
  Пятьдесят, а не триста ударов. Пятидесяти достаточно! Сто, а не триста! О, пощади, пощади!”
  Виниций оттолкнул его ногой и отдал приказ. В мгновение ока два могущественных квади последовали за диспенсатором и, схватив Хилона за остатки волос, обвязали ему шею его собственными лохмотьями и потащили в тюрьму.
  “ Во имя Христа! ” крикнул грек у выхода из коридора.
  Виниций остался один. Только что отданный приказ взбодрил и оживил его. Он попытался собрать свои разбегающиеся мысли и привести их в порядок. Он почувствовал огромное облегчение, и победа, которую он одержал над самим собой, наполнила его утешением. Он подумал, что добился какого-то большого сближения с Лигией и что ему следует дать какую-то высокую награду. В первый момент ему даже в голову не пришло, что он причинил Хилону тяжкое зло и приказал выпороть его за те самые поступки, за которые он наградил его ранее. Он был еще слишком большим римлянином, чтобы страдать из-за страданий другого человека и отвлекать свое внимание на одного несчастного грека. Если бы он хотя бы подумал о страданиях Хилона, то счел бы, что поступил правильно, отдав приказ наказать такого злодея. Но он думал о Лигии и сказал ей: "Я не стану платить тебе злом за добро; и когда ты узнаешь, как я поступил с тем, кто пытался убедить меня поднять руку на тебя, ты будешь благодарна". Но тут он остановился на одной мысли: похвалила бы Лигия его обращение с Хилоном? Религия, которую она
  исповедует, что требует прощения; более того, христиане простили злодея, хотя у них были более веские причины для мести. Тогда впервые прозвучал в его душе крик: “Во имя Христа!” Тогда он вспомнил, что Хилон таким криком вырвался из рук Урса, и решил смягчить оставшуюся часть наказания.
  С этой целью он собирался вызвать диспенсатора, когда этот человек встал перед ним и сказал: "Господин, старик потерял сознание, и, возможно, он мертв. Должен ли я приказать о дальнейшей порке?”
  - Приведи его в чувство и приведи ко мне.
  Начальник атриума исчез за занавесом, но пробуждение не могло быть легким, потому что Виниций долго ждал и терял терпение, когда рабы привели Хилона и исчезли по сигналу.
  Хилон был бледен как полотно, и по его ногам стекали струйки крови на мозаичный пол атриума. Однако он был в сознании и, упав на колени, начал говорить, простирая руки— "Благодарю Тебя, Господи. Ты велик и милосерден”.
  “Пес, - сказал Виниций, - знай, что я простил тебя из-за Христа, которому я обязан своей жизнью”.
  “О господь, я буду служить Ему и тебе”.
  “ Молчи и слушай. Встань! Ты пойдешь и покажешь мне дом, в котором живет Лигия.
  Хилон вскочил; но он едва держался на ногах, когда еще больше смертельно побледнел и сказал слабеющим голосом: "Господи, я действительно голоден — я пойду, господи, я пойду! но у меня нет сил. Прикажи дать мне хотя бы остатки с тарелки твоей собаки, и я уйду”.
  Виниций приказал дать ему еды, кусок золота и накидку. Но Хилон, ослабленный побоями и голодом, не мог пойти за едой, хотя от ужаса волосы у него на голове встали дыбом, как бы Виниций не принял его слабость за упрямство и не приказал выпороть его снова.
  - Дайте мне только согреться вином, - повторил он, стуча зубами, - и я сразу смогу отправиться хоть в Великую Грецию.
  Через некоторое время к нему немного вернулись силы, и они вышли.
  Путь был долгим, ибо, как и большинство христиан, Линус жил за Тибром, недалеко от Мириам. Наконец Хилон показал Виницию небольшой дом, стоявший особняком, окруженный стеной, сплошь увитой плющом, и сказал:
  “Вот оно, господи”.
  “Что ж, ” сказал Виниций, “ теперь иди своей дорогой, но сначала послушай, что я тебе скажу.
  Забудь, что ты служил мне; забудь, где Мириам, Петр и Главк
  живи; забудь также этот дом и всех христиан. Ты будешь приходить каждый месяц в мой дом, где Димас, мой вольноотпущенник, будет платить тебе две золотые монеты. Но если ты и дальше будешь шпионить за христианами, я прикажу выпороть тебя или передать в руки префекта города”.
  Хилон поклонился и сказал: "Я забуду”.
  Но когда Виниций скрылся за углом улицы, он простер руки ему вслед и, грозя кулаками, воскликнул: "Клянусь Ате и Фуриями! Я этого не забуду!”
  Затем он снова потерял сознание.
   OceanofPDF.com
  Глава XXXIII
  ВИНИЦИЙ направился прямо к дому, в котором жила Мириам. Перед воротами он встретил Назария, который был смущен при виде его; но, сердечно поприветствовав юношу, он попросил проводить его в дом своей матери.
  Кроме Мариам, Виниций нашел Петра, Главка, Криспа и Павла из Тарса, которые недавно вернулись из Фрегелл. При виде молодого трибуна изумление отразилось на всех лицах; но он сказал: "Я приветствую вас во имя Христа, которого вы почитаете”.
  “Да будет прославлено Его имя вовеки!” - ответили они.
  “Я видел твою добродетель и испытал на себе твою доброту, поэтому я пришел как друг”.
  “И мы приветствуем тебя как друга”, - ответил Питер. - Садись, господин, и отведай нашего угощения, как гость.
  “ Я сяду и разделю с вами трапезу; но сначала выслушайте меня, ты, Петр, и ты, Павел из Тарса, чтобы вы могли убедиться в моей искренности. Я знаю, где Лигия. Я вернулся из дома Линуса, который находится недалеко от этого жилища. У меня есть право на нее, данное мне цезарем. У меня дома в
  в городе почти пятьсот рабов. Я мог бы окружить ее убежище и схватить ее, но я этого не сделал и не сделаю.
  “По этой причине благословение Господне будет на тебе, и сердце твое очистится”, - сказал Петр.
  Я благодарю тебя. Но послушай меня дальше: я этого не сделал, хотя живу в страдании и печали. Прежде чем я узнал вас, я, несомненно, взял бы ее и удерживал силой; но ваша добродетель и ваша религия, хотя я и не исповедую ее, что-то изменили в моей душе, так что я не решаюсь на насилие. Я сам не знаю, почему это так, но это так; поэтому я прихожу к вам, ибо вы занимаете место отца и матери Лигии, и я говорю вам: отдайте ее мне в жены, и я клянусь, что не только не запрещу ей исповедовать Христа, но и сам начну изучать Его религию”.
  Он говорил с высоко поднятой головой и решительно, но все же был взволнован, и ноги его дрожали под мантией. Когда за его словами последовала тишина, он продолжил, словно желая предвосхитить неблагоприятный ответ: —
  “Я знаю, какие существуют препятствия, но я люблю ее как свои собственные глаза; и хотя я еще не христианин, я не враг ни вам, ни Христу. Я хочу быть искренним, чтобы вы могли доверять мне. В данный момент для меня это вопрос жизни, и все же я говорю вам правду. Другой мог бы сказать: крести меня; я говорю: Просвети меня. Я верю, что Христос воскрес из мертвых, ибо так говорят люди, которые любят истину и которые видели Его после смерти. Я верю, поскольку видел сам, что ваша религия порождает добродетель, справедливость и милосердие, а не преступление, в котором вы обвиняетесь. До сих пор я мало знал о вашей религии. Немного от тебя, немного от твоих работ, немного от Лигии, немного от бесед с тобой. И все же я повторяю, что это произвело во мне некоторые изменения.
  Раньше я держал своих слуг железной рукой; теперь я не могу этого делать. Я не знал жалости; теперь я это знаю. Я любил удовольствия; прошлой ночью я сбежал с пруда Агриппы, потому что от отвращения у меня перехватило дыхание.
  Раньше я верил в превосходящую силу; теперь я отказался от нее. Знайте, я не узнаю себя. Мне отвратительны пиры, вино, пение, кифары, гирлянды, двор цезаря, обнаженные тела и любое преступление. Когда я думаю, что Лигия подобна снегу в горах, я люблю ее еще больше; и когда я думаю, что она такая, какая она есть, благодаря вашей религии, я люблю эту религию и желаю ее. Но поскольку я этого не понимаю, поскольку я не знаю, смогу ли я жить в соответствии с этим и выдержит ли это моя природа, я нахожусь в неопределенности и страдаю, как если бы я был в тюрьме”.
  Тут его брови сошлись в морщине боли, а на щеках появился румянец; после этого он заговорил со все возрастающей поспешностью и большим волнением:
  “Как вы видите, я мучаюсь от любви и неуверенности. Люди говорят мне, что в вашей религии нет места жизни, или человеческой радости, или счастью, или закону, или порядку, или власти, или римскому владычеству. Это правда? Люди говорят мне, что вы безумцы; но скажите мне сами, что вы несете с собой. Грех ли любить, грех ли испытывать радость, грех ли желать счастья? Вы враги жизни? Должен ли христианин быть несчастным? Должен ли я отречься от Лигии? Что, по-твоему, есть истина? Твои дела и слова подобны прозрачной воде, но что находится под этой водой? Вы видите, что я искренен. Рассеивайте тьму. Люди говорят мне то же самое: Греция создала красоту и мудрость, Рим создал могущество; но они — что они приносят? Тогда скажите, что вы приносите. Если за вашими дверями светло, откройте их”.
  “Мы приносим любовь”, - сказал Питер.
  И Павел из Тарса добавил: "Если я говорю языками человеческими и ангельскими, но не имею любви, я стал медью звучащей”.
  Но сердце старого Апостола было тронуто этой страдающей душой, которая, подобно птице в клетке, стремилась к воздуху и солнцу; поэтому, протягивая руку Виницию, он сказал: "Кто постучится, тому отворят. Благоволение и благодать Божья на тебе; по этой причине я благословляю тебя, твою душу и твою любовь во имя Искупителя человечества”.
  Виниций, который уже говорил с энтузиазмом, услышав это благословение, подскочил к Петру, и произошло необычное событие. Этот потомок квиритов, который до недавнего времени не признавал человечности в чужеземце, схватил руку старого галилеянина и с благодарностью прижал ее к своим губам.
  Петр был доволен, ибо он понял, что его посев попал на новое поле, что его рыболовная сеть попала в новую душу.
  Присутствующие, не менее довольные этим очевидным проявлением почтения к Апостолу Божьему, воскликнули в один голос: "Хвала Господу в вышних!”
  Виниций поднялся с сияющим лицом и начал: "Я вижу, что счастье может обитать среди вас, потому что я чувствую себя счастливым, и я думаю, что вы можете убедить меня в других вещах таким же образом. Но я добавлю, что это не может произойти в Риме. Цезарь направляется в Анций, и я должен отправиться с ним, ибо у меня приказ. Вы знаете, что неподчинение равносильно смерти. Но если я обрел благосклонность в твоих глазах, иди со мной, чтобы учить своей истине. Так будет безопаснее для тебя, чем для меня.
  Даже в этой огромной толпе людей вы можете провозгласить свою истину в самом
  двор цезаря. Говорят, что Акте - христианка; и даже среди преторианцев есть христиане, ибо я сам видел солдат, преклоняющих колени перед тобою, Петр, у номентанских ворот. В Антиуме у меня есть вилла, где мы будем собираться, чтобы послушать твое учение, рядом с Нероном. Главк сказал мне, что вы готовы отправиться на край света ради одной души; так сделайте же для меня то, что вы сделали для тех, ради кого пришли из Иудеи, — сделайте это и не покиньте мою душу”.
  Услышав это, они начали совещаться, с восторгом думая о победе своей религии и о том значении для языческого мира, которое будет иметь обращение Августиана и потомка одного из древнейших римских родов. Они действительно были готовы отправиться на край света ради одной человеческой души, и с момента смерти Учителя они, по сути, больше ничего не делали; поэтому отрицательный ответ даже не приходил им в голову. Петр был в тот момент пастырем целого народа, поэтому не мог поехать; но Павел из Тарса, который незадолго до этого побывал в Ариции и Фрегеллах и который готовился к длительному путешествию на Восток, чтобы посетить тамошние церкви и освежить их новым духом усердия, согласился сопровождать молодого трибуна в Анций. Там было легко найти корабль, идущий в греческие воды.
  Виниций, хотя и опечаленный тем, что Петр, которому он так многим обязан, не смог посетить Анций, с благодарностью поблагодарил его, а затем обратился к старому апостолу со своей последней просьбой: "Зная жилище Лигии, — сказал он, - я мог бы пойти к ней и спросить, как подобает, возьмет ли она меня в мужья, если моя душа станет христианской, но я предпочитаю спросить тебя, о Апостол!
  Позволь мне увидеть ее или сам отведи меня к ней. Я не знаю, как долго я пробуду в Анции; и помни, что рядом с Цезарем никто не уверен в завтрашнем дне.
  Сам Петроний сказал мне, что там я не буду в полной безопасности. Позвольте мне
  увижу ее прежде, чем уйду; позволь мне усладить ею свой взор; и позволь мне спросить ее, забудет ли она мое зло и ответит добром”.
  Петр ласково улыбнулся и сказал: "Но кто мог бы отказать тебе в настоящей радости, сын мой?”
  Виниций снова склонился к рукам Петра, ибо никак не мог сдержать переполнявшее его сердце. Апостол взял его за виски и сказал:
  — "Не бойся цезаря, ибо говорю тебе, что волос не упадет с твоей головы”.
  Он послал Мириам за Лигией, велев ей не говорить, кто был с ними, чтобы доставить девушке больше удовольствия.
  Это было недалеко, и через короткое время находившиеся в комнате увидели среди миртовых деревьев сада Мириам, ведущую Лигию за руку.
  Виниций хотел выбежать ей навстречу; но при виде этой любимой фигуры счастье лишило его сил, и он стоял с бьющимся сердцем, затаив дыхание, едва держась на ногах, в сто раз более взволнованный, чем тогда, когда впервые в жизни услышал, как парфянские стрелы просвистели над его головой.
  Она вбежала, ничего не подозревая, но, увидев его, остановилась как вкопанная. Ее лицо вспыхнуло, а затем стало очень бледным; она удивленными и испуганными глазами смотрела на присутствующих.
  Но вокруг она видела ясные взгляды, полные доброты. Апостол Петр подошел к ней и спросил: "Лигия, ты любишь его по-прежнему?”
  Последовала минута молчания. Ее губы задрожали, как у ребенка, который готовится заплакать, который чувствует, что виноват, но видит, что должен признать свою вину.
  “Отвечай”, - сказал апостол.
  Затем, со смирением, послушанием и страхом в голосе, она прошептала, опускаясь на колени перед Питером: "Я верю”.
  В одно мгновение Виниций опустился на колени рядом с ней. Петр возложил руки им на головы и сказал: "Любите друг друга в Господе и во славу Его, ибо в вашей любви нет греха”.
   OceanofPDF.com
  Глава XXXIV
  Прогуливаясь с Лигией по саду, Виниций кратко описал словами из глубины своего сердца то, в чем незадолго до этого он признался апостолам, то есть тревогу своей души, перемены, произошедшие в нем, и, наконец, ту безмерную тоску, которая заслонила от него жизнь, начиная с того часа, когда он покинул жилище Мириам. Он признался Лигии, что пытался забыть ее, но не смог. Он думал о ней целыми днями и ночами. Этот маленький крестик из самшитовых веточек, который она оставила, напоминал ему о ней, — тот крест, который он поместил в ларарий и невольно почитал как нечто божественное. И с каждым мгновением он тосковал все больше и больше, потому что любовь была сильнее его и полностью завладела его душой, даже когда он был в доме Авла.
  Парки ткут нить жизни для других; но любовь, тоска и меланхолия соткали ее для него. Его поступки были злыми, но они происходили из любви. Он любил ее, когда она была в доме Авла, когда она была на Палатине, когда он увидел ее в Остриануме, слушающей слова Петра, когда он пошел с Кротоном, чтобы унести ее отсюда, когда она бодрствовала у его постели, и когда она бросила его. Затем пришел Хилон, который обнаружил ее жилище, и посоветовал ему схватить ее во второй раз; но он предпочел наказать Хилона и пойти к Апостолам просить истины и за нее. И да будет благословен тот момент, когда такая мысль пришла ему в голову, ибо теперь он рядом с ней, и она не убежит от него, как в прошлый раз, когда сбежала из дома Мириам.
  “ Я не убегала от тебя, ” сказала Лигия.
  “Тогда почему ты ушел?”
  Она подняла на него свои радужные глаза и, склонив к нему раскрасневшееся лицо, сказала: "Ты знаешь...”
  Виниций на мгновение замолчал от избытка счастья и снова заговорил, когда у него постепенно открылись глаза на то, что она совершенно не похожа на римских женщин и похожа только на Помпонию. Кроме того, он не мог объяснить ей этого ясно, потому что не мог определить свое чувство, —
  эта красота совершенно нового рода приходила в мир в ней, такая красота, какой не было в нем до сих пор; красота, которая является не просто статуей, но духом. Однако он сказал ей кое-что, что наполнило ее восторгом,
  — что он любит ее только потому, что она сбежала от него, и что она будет священна для него у его очага. Затем, схватив ее за руку, он не мог продолжать; он просто смотрел на нее с восторгом, как на счастье своей жизни, которое он завоевал, и повторял ее имя, как бы уверяя себя, что нашел ее и находится рядом с ней.
  “О, Лигия, Лигия!”
  Наконец он спросил, что было у нее на уме, и она призналась, что любила его, когда жила в доме Авла, и что, если бы он вернул ее к ним с Палатина, она рассказала бы им о своей любви и постаралась смягчить их гнев против него.
  “ Клянусь тебе, ” сказал Виниций, “ что мне даже в голову не приходило отнимать тебя у Авла. Петроний когда-нибудь расскажет тебе, что я сказал ему тогда, как я любил тебя и хотел жениться на тебе. ‘Пусть она намажет мою дверь волчьим жиром и пусть посидит у моего очага", - сказал я ему. Но он высмеял меня и подал цезарю идею потребовать тебя в заложники и отдать мне.
  Как часто в своей скорби я проклинал его; но, возможно, так распорядилась судьба, ибо иначе я не знал бы христиан и не понял бы тебя”.
  “Поверь мне, Марк, - ответила Лигия, “ это Христос намеренно привел тебя к Себе”.
  Виниций с некоторым удивлением поднял голову.
  “Верно”, - ответил он с воодушевлением. “Все устроилось так чудесно, что, разыскивая тебя, я встретил христиан. В Остриануме я с удивлением слушал Апостола, ибо никогда не слышал таких слов. И там ты молился за меня?”
  “ Да, ” ответила Лигия.
  Они прошли мимо беседки, увитой густым плющом, и приблизились к тому месту, где Урс, задушив Кротона, набросился на Виниция.
  “Здесь, - сказал молодой человек, - я бы погиб, если бы не ты”.
  - Не упоминай об этом, - ответила Лигия, - и не говори об этом Урсусу.
  “ Могу ли я отомстить ему за то, что он защищал тебя? Если бы он был рабом, я бы сразу же дал ему свободу.
  - Будь он рабом, Авл давным-давно освободил бы его.
  “Помнишь ли ты, - спросил Виниций, - что я хотел отвести тебя обратно к Авлу, но в ответ услышал, что цезарь может услышать об этом и отомстить Авлу и Помпонии?” Подумай вот о чем: теперь ты можешь видеть их так часто, как пожелаешь”.
  - Каким образом, Маркус?
  Я говорю ‘сейчас", и я думаю, что ты сможешь видеть их без опасности, когда будешь моей. Ибо, если бы цезарь услышал об этом и спросил, что я сделал с заложницей, которую он мне дал, я бы ответил: "Я женился на ней, и она посещает дом Авла с моего согласия’. Он недолго пробудет в Анции, ибо желает отправиться в Ахею; и даже если он останется, мне не нужно будет видеть его ежедневно. Когда Павел из Тарса научит меня твоей вере, я сразу же приму крещение, приеду сюда, завоюю дружбу Авла и Помпонии, которые к тому времени вернутся в город, и больше не будет никаких препятствий, я посажу тебя у своего очага. О, кариссима! carissima!”
  И он протянул руку, как бы призывая Небеса в свидетели своей любви; и Лигия, подняв на него свои ясные глаза, сказала:
  - И тогда я скажу: “Где бы ты ни был, Кай, там и я, Кайя”.
  - Нет, Лигия, - воскликнул Виниций, - клянусь тебе, что никогда еще женщина не пользовалась таким почетом в доме своего мужа, как ты будешь в моем.
  Некоторое время они шли молча, не имея возможности вдохнуть всей грудью свое счастье, влюбленные друг в друга, как два божества, и такие прекрасные, как будто весна подарила их миру вместе с цветами.
  Наконец они остановились под кипарисом, росшим у входа в дом. Лигия прижалась к его груди, и Виниций снова начал умолять дрожащим голосом: "Скажи Урсусу, чтобы он сходил в дом Авла за твоей мебелью и детскими игрушками”.
  Но она, покраснев, как роза или как заря, ответила: "Обычай требует иного”.
  “ Я это знаю. Пронуба [матрона, которая сопровождает невесту и объясняет ей обязанности жены] обычно ведет их позади невесты, но сделай это для меня. Я возьму их к себе на виллу в Антиуме, и они будут напоминать мне о тебе”.
  Тут он сложил руки вместе и повторил, как ребенок, который о чем—то просит: "Помпония вернется через несколько дней; так что сделай это, дива, сделай это, кариссима”.
  “ Но Помпония поступит так, как ей заблагорассудится, ” ответила Лигия, покраснев еще сильнее при упоминании о пронубах.
  И снова они замолчали, потому что любовь начала останавливать дыхание в их грудях. Лигия стояла, прислонившись плечами к кипарису, ее лицо белело в тени, как цветок, глаза были опущены, грудь вздымалась все больше и больше жизнью. Виниций изменился в лице и побледнел. В полуденной тишине они слышали только биение своих сердец, и в их взаимном экстазе кипарисы, миртовые кусты и плющ беседки стали для них раем любви. Но в дверях появилась Мириам и пригласила их на послеобеденную трапезу. Затем они сели рядом с апостолами, которые с удовольствием смотрели на них, как на молодое поколение, которое после их смерти сохранит и еще больше посеет семя новой веры. Петр преломил и благословил хлеб. На всех лицах было спокойствие, и какое-то безмерное счастье, казалось, переполняло весь дом.
  “Видишь ли, - сказал наконец Павел, обращаясь к Виницию, - разве мы враги жизни и счастья?”
  “Я знаю, как это бывает, - ответил Виниций, - потому что никогда я не был так счастлив, как среди вас”.
   OceanofPDF.com
  Глава XXXV
  Вечером того же дня Виниций, возвращаясь домой через Форум, увидел у входа в Тускус золоченые носилки Петрония, которые несли восемь дюжих вифинян, и, остановив их знаком руки, подошел к завесе.
  “ Надеюсь, тебе приснился приятный сон, и счастливый! ” воскликнул он, смеясь при виде дремлющего Петрония.
  “О, это ты?” - сказал Петроний, просыпаясь. “Да, я заснул на мгновение, когда провел ночь на Палатине. Я зашел купить что-нибудь почитать по дороге в Антиум. Какие новости?”
  “ Ты ходишь по книжнымлавкам? ” спросил Виниций.
  “Да, я не люблю вносить беспорядок в свою библиотеку, поэтому собираю специальные припасы для путешествия. Вероятно, вышли какие-то новые вещи Мусония и Сенеки. Я ищу также Персия и определенное издание Эклог Вергилия, которого у меня нет. О, как я устал; и как болят мои руки от обложек и колец! Ибо, когда человек однажды оказывается в книжной лавке, им овладевает любопытство, и он смотрит туда-сюда. Я был в лавке Авирнуса, и в лавке Атрактуса на Аргилетуме, и с созиями на Викусе Сандалариус. Клянусь Кастором! как я хочу спать!”
  “ Ты был на Палатине? Тогда я хотел бы спросить тебя, что там можно услышать? Или, знаешь что? — отправь домой носилки и тюбики с книгами и приходи ко мне домой. Мы поговорим об Антиуме и кое о чем другом”.
  “ Это хорошо, ” ответил Петроний, вылезая из носилок. - Кроме того, ты должен знать, что послезавтра мы отправляемся в Анций.
  “Откуда мне это знать?”
  “В каком мире ты живешь? Что ж, я буду первым, кто сообщит тебе эту новость. Да, будь готов к послезавтрашнему утру.
  Горох в оливковом масле не помог, тряпка вокруг его толстой шеи не помогла, и Бронзовобородый охрип. В связи с этим о задержке не следует упоминать. Он проклинает Рим и его атмосферу, то, на чем стоит мир; он был бы рад сравнять его с землей или уничтожить огнем, и как можно скорее стремится к морю. Он говорит, что запахи, которые ветер приносит с узких улочек, сводят его в могилу. Сегодня во всех храмах были принесены великие жертвы, чтобы вернуть ему голос; и горе Риму, но особенно Сенату, если он не вернется быстро!”
  - Тогда не было бы никакой причины для его визита в Ахею?
  “ Но это единственный талант, которым обладал наш божественный цезарь? ” спросил Петроний, улыбаясь. “Он появлялся на Олимпийских играх как поэт со своим "Сожжением Трои"; как возничий, как музыкант, как атлет, нет, даже как танцор, и в любом случае получал все короны, предназначенные победителям. Знаешь, почему обезьяна охрип? Вчера он хотел
  чтобы сравняться с нашим Парисом в танцах, он станцевал для нас "Приключения Леды", во время которых вспотел и простудился. Он был мокрый и скользкий, как только что вынутый из воды угорь. Он менял маски одну за другой, кружился, как веретено, размахивал руками, как пьяный матрос, пока меня не охватило отвращение при виде этого большого живота и стройных ног. Парис учил его в течение двух недель; но представь себе Агенобарба в образе Леды или божественного лебедя. Это был лебедь! — нет смысла отрицать это. Но он хочет предстать перед публикой в этой пантомиме — сначала в Антиуме, а затем в Риме”.
  “Люди уже оскорблены тем, что он пел на публике; но подумать только, что римский цезарь появится в виде пантомимы! Нет, даже Рим этого не потерпит!”
  “ Мой дорогой друг, Рим вытерпит все; Сенат вынесет вотум благодарности ‘Отцу своей страны’. И чернь будет в восторге, потому что Цезарь - ее шут”.
  “Скажи себе, возможно ли быть более униженным?”
  Петроний пожал плечами. “ Ты живешь один дома и размышляешь то о Лигии, то о христианах, так что, возможно, ты не знаешь, что произошло два дня назад. Нерон публично женился на Пифагоре, который появился в качестве невесты. Казалось бы, это перешло все границы безумия, не так ли? И что ты скажешь? вызванные фламенки пришли и торжественно провели церемонию. Я присутствовал. Я многое могу вынести; и все же, признаюсь, я думал, что боги, если таковые существуют, должны подать знак. Но Цезарь не верит в богов, и он прав.
  “Итак, он в одном лице верховный жрец, бог и атеист”, - сказал Виниций.
  “ Верно, ” сказал Петроний, начиная смеяться. “ Это не приходило мне в голову, но такого сочетания мир еще не видел. Затем, остановившись на мгновение, он сказал: “Следует добавить, что этот первосвященник, который не верит в богов, и этот бог, который поносит богов, боится их из-за своего характера атеиста”.
  “Доказательством этого является то, что произошло в храме Весты”. “Что за общество!”
  “Каково общество, таков и Цезарь. Но это долго не продлится”.
  Беседуя таким образом, они вошли в дом Виниция, который радостно позвал ужинать; затем, повернувшись к Петронию, он сказал: "Нет, мой дорогой, общество должно обновиться”.
  “Мы не будем продлевать его, ” ответил Петроний, - хотя бы по той причине, что во времена Нерона человек был подобен бабочке: он жил в лучах благосклонности, а при первом холодном ветре погибал, даже против своей воли. Клянусь сыном Майи!
  я не раз задавал себе этот вопрос: каким чудом такой человек, как Луций Сатурнин, смог дожить до девяноста трех лет, пережить Тиберия, Калигулу, Клавдия? Но это неважно. Ты позволишь мне отправить твои носилки за Юнис? Мое желание спать почему-то прошло, и я хотел бы быть радостным. Прикажи кифаристам прийти на ужин, а после мы поговорим об Антиуме. Об этом нужно подумать, особенно ради тебя.
  Виниций приказал послать за Юникой, но заявил, что у него и в мыслях не было ломать голову над пребыванием в Анции.
  “Пусть ломают головы те, кто не может жить иначе, как в лучах благосклонности цезаря. Мир не заканчивается на Палатине, особенно для тех, у кого в сердцах и душах есть что-то другое”.
  Он сказал это так небрежно, с таким оживлением и радостью, что вся его манера поведения поразила Петрония; поэтому, посмотрев на него некоторое время, он спросил:
  — "Что происходит с тобой? Сегодня ты такой же, каким был, когда носил золотую буллу на шее”.
  “Я счастлив”, - ответил Виниций. “Я пригласил тебя нарочно, чтобы сказать тебе это”.
  - Что случилось? - спросил я.
  “То, чего я не отдал бы и за Римскую империю”.
  Затем он сел и, облокотившись на ручку кресла, подпер голову рукой и спросил: "Помнишь, как мы были в доме Авла Плавтия, и там ты впервые увидел богоподобную девушку, которую ты называл ‘рассвет и весна’? Ты помнишь ту Психею, ту несравненную, ту, что прекраснее наших дев и богинь?”
  Петроний посмотрел на него с удивлением, словно хотел убедиться, что у него все в порядке с головой.
  “О ком ты говоришь?” - спросил он наконец. “Очевидно, я помню Лигию”.
  - Я ее жених.
  -Что?! - воскликнуля.
  Но Виниций вскочил и позвал своего распорядителя.
  “Пусть рабы встанут передо мной до последней души, быстро!”
  “ Ты ее жених? ” повторил Петроний.
  Но прежде чем он оправился от изумления, огромный атриум уже кишел людьми. Вбежали запыхавшиеся старики, мужчины в расцвете сил, женщины, мальчики и девочки. С каждым мгновением атриум заполнялся все больше и больше; в коридорах, называемых “fauces”, слышались голоса, перекликающиеся на разных языках. Наконец, все заняли свои места рядами у стен и среди колонн. Виниций, стоявший возле имплювия, повернулся к Димасу, вольноотпущеннику, и сказал:
  “Те, кто прослужил двадцать лет в моем доме, должны завтра предстать перед претором, где они получат свободу; те, кто не отсидел положенный срок, получат три золотые монеты и двойной паек на год"
  неделя. Разошлите приказ по деревенским тюрьмам смягчить наказание, снять оковы с ног людей и достаточно их кормить. Знай, что для меня настал счастливый день, и я желаю радости в доме”.
  Мгновение они стояли молча, словно не веря своим ушам; затем все разом подняли руки, и все рты закричали: "А-а! господи! а-а-а!”
  Виниций отпустил их взмахом руки. Хотя им хотелось поблагодарить его и упасть к его ногам, они поспешно ушли, наполнив дом счастьем от подвала до крыши.
  “Завтра, ” сказал Виниций, “ я прикажу им снова собраться в саду и сделать на земле такие знаки, какие они пожелают. Лигия освободит тех, кто вытащит рыбу.
  Петрониус, который никогда ничему долго не удивлялся, стал равнодушен и спросил: "Рыба, не так ли? Ах, ха! По словам Хилона, это признак христианина, я помню. Затем он протянул руку Виницию и сказал:
  “Счастье всегда там, где его видит мужчина. Пусть Флора долгие годы усыпает цветами твои ноги. Я желаю тебе всего, чего ты желаешь сам”.
  - Благодарю тебя, ибо я думал, что ты отговоришь меня, а это, как ты видишь, было бы потрачено впустую.
  “ Я? Отговаривать? Ни в коем случае. Напротив, я говорю тебе, что у тебя все хорошо.
  - Ха, изменник! - радостно воскликнул Виниций. - Разве ты забыл, что ты сказал мне однажды, когда мы покидали дом Помпонии Грецины?
  “ Нет, ” хладнокровно ответил Петроний, “ но я изменил свое мнение. Моя дорогая, - добавил он немного погодя, - в Риме все меняется.
  Мужья меняют жен, жены меняют мужей; почему бы мне не изменить свое мнение? В нем мало чего не хватало от женитьбы Нерона на Акте, которую ради него представляли потомком королевского рода. Что ж, у него была бы честная жена, а у нас - честная Августа. Клянусь Протеем и его бесплодными пространствами в море! Я буду менять свое мнение так часто, как сочту это уместным или выгодным. Что касается Лигии, ее царское происхождение более достоверно, чем Акте. Но в Анции будь настороже против Поппеи, которая мстительна”.
  “ Я и не думаю этого делать. В Анции волос не упадет с моей головы.
  “Если ты думаешь удивить меня во второй раз, ты ошибаешься; но откуда у тебя такая уверенность?”
  - Так мне сказал апостол Петр.
  “Ах, апостол Петр сказал тебе! Против этого нет никаких аргументов; позволь мне, однако, принять определенные меры предосторожности даже с этой целью, чтобы апостол Петр не оказался лжепророком; ибо, если Апостол ошибется, возможно, он может потерять твое доверие, которое, несомненно, пригодится ему в будущем ”.
  “Делай, что тебе заблагорассудится, но я верю ему. И если ты думаешь настроить меня против него, повторяя его имя с иронией, то ты ошибаешься.
  “ Но еще один вопрос. Ты стал христианином?
  “Пока нет; но Павел из Тарса отправится со мной, чтобы разъяснить учения Христа, и после этого я приму крещение; ибо твое утверждение, что они враги жизни и приятности, неверно”.
  “Тем лучше для тебя и Лигии”, - ответил Петроний; затем, пожав плечами, он сказал, как бы про себя: “Но удивительно, насколько искусны эти люди в приобретении приверженцев и как эта секта распространяется”.
  “ Да, ” ответил Виниций с такой теплотой, как будто он уже был крещен. “ их тысячи и десятки тысяч в Риме, в городах Италии, в Греции и Азии. Среди легионов и преторианцев есть христиане; они находятся во дворце самого Цезаря. Рабы и граждане, бедные и богатые, плебеи и патриции исповедуют эту веру. Знаешь ли ты, что Корнелии - христиане, что Помпония Грецина - христианка, что, вероятно, Октавия была христианкой, а Акте - христианка? Да, это учение охватит весь мир, и только оно способно обновить его. Не пожимай плечами, ибо кто знает, не получишь ли ты это сам через месяц или год?”
  “ Я? ” переспросил Петроний. “ Нет, клянусь сыном Лето! Я не приму его, даже если бы в нем содержались истина и мудрость богов и людей. Это потребовало бы труда, а я не люблю труд. Труд требует самоотречения, и я ни в чем себе не буду отказывать. С твоей природой, которая подобна огню и кипящей воде, нечто подобное может случиться в любой момент. Но я? У меня есть мои драгоценные камни, мои камеи, мои вазы, моя Юнис. Я не верю в Олимп, но я устраиваю его на земле для себя; и я буду процветать до тех пор, пока стрелы божественного лучника не пронзят меня, или пока Цезарь не прикажет мне вскрыть себе вены. Я
  слишком люблю аромат фиалок и удобный триклиний. Я люблю даже наших богов как риторические фигуры и Ахею, в которую я готовлюсь отправиться с нашим толстым, тонконогим, несравненным, богоподобным цезарем эпохи августа - неотразимым Геркулесом, Нероном”.
  Тогда он обрадовался самому предположению, что может принять учение галилейских рыбаков, и запел вполголоса:
  “ Я обвью свой сверкающий меч миртом по примеру Гармодия и Аристогитона.
  Но он остановился, потому что было объявлено о прибытии Юнис. Сразу после ее прихода был подан ужин, во время которого кифаристы пели песни; Виниций рассказал о визите Хилона, а также о том, как этот визит навел его на мысль обратиться непосредственно к апостолам — идея, которая пришла ему в голову, когда они пороли Хилона.
  При упоминании об этом Петроний, которого начало клонить в сон, приложил руку ко лбу и сказал: "Мысль была хорошей, поскольку цель была хорошей.
  Что же касается Хилона, то я бы дал ему пять золотых; но поскольку на то была твоя воля - выпороть его, то лучше было выпороть его, ибо кто знает, может быть, со временем сенаторы будут кланяться ему, как сегодня они кланяются нашему рыцарю-сапожнику Ватинию. Спокойной ночи.
  И, сняв свой венок, он вместе с Юнис собрался домой. Когда они ушли, Виниций отправился в свою библиотеку и написал Лигии следующее:
  “Когда ты откроешь свои прекрасные глаза, я хочу пожелать тебе в этом письме Доброго дня!
  тебе. Поэтому я пишу сейчас, хотя увижу тебя завтра. Цезарь отправится в Анций послезавтра, а я, эхей! я должен пойти с ним. Я уже говорил тебе, что не подчиниться значило бы рисковать жизнью — и в настоящее время я не мог найти в себе мужества умереть. Но если ты хочешь, чтобы я не уезжал, напиши одно слово, и я останусь. Петроний отвлечет от меня опасность своей речью. Сегодня, в час моей радости, я наградил всех моих рабов; тех, кто прослужил в этом доме двадцать лет, я завтра отведу к претору и освобожу. Ты, моя дорогая, должна была бы похвалить меня, поскольку этот поступок, как я думаю, будет соответствовать твоей мягкой религии; во-вторых, я делаю это ради тебя.
  Они должны благодарить тебя за свою свободу. Я скажу им об этом завтра, чтобы они были благодарны тебе и прославляли твое имя. Я отдаю себя в рабство счастью и тебе. Дай Бог, чтобы я никогда не увидел освобождения. Пусть будет проклят Антиум и путешествие Агенобарба! Трижды и четырежды счастлив я, что не так мудр, как Петроний; если бы я был мудр, то, возможно, был бы вынужден уехать в Грецию. Тем временем минута разлуки усладит мои воспоминания о тебе. Всякий раз, когда я смогу оторваться, я сяду на коня и помчусь обратно в Рим, чтобы радовать мои глаза видом тебя, а мои уши - твоим голосом. Когда я не смогу прийти, я пришлю раба с письмом и расспросами о тебе. Я приветствую тебя, божественный, и обнимаю твои стопы. Не сердись, что я называю тебя божественным. Если ты запретишь, я подчинюсь, но сегодня я не могу называть тебя иначе. От всей души поздравляю тебя с твоим будущим домом”.
   OceanofPDF.com
  Глава XXVI
  В Риме было известно, что цезарь хотел по пути увидеть Остию, вернее, самый большой корабль в мире, который недавно привез пшеницу из Александрии, а из Остии отправиться по Литторалисской дороге в Анций. Приказ был отдан несколькими днями ранее; следовательно, у Остийских ворот с раннего утра собирались толпы, состоящие из местного черни и представителей всех наций земли, чтобы полюбоваться свитой Цезаря, на которую римское население никогда не могло насмотреться вдоволь. Дорога в Анций не была ни трудной, ни долгой. В самом этом месте, состоящем из дворцов и вилл, построенных и обставленных по-барски, можно было найти все, что требовалось для комфорта, и даже самую изысканную роскошь того периода. Однако у цезаря была привычка брать с собой в путешествие все предметы, которые доставляли ему удовольствие, начиная с музыкальных инструментов и домашней мебели и заканчивая статуями и мозаиками, которые брались даже тогда, когда он хотел задержаться в дороге лишь ненадолго для отдыха. Поэтому в каждой экспедиции его сопровождали целые легионы слуг, не считая подразделений преторианской гвардии и августианов; из последних у каждого была личная свита рабов.
  Рано утром того дня пастухи из Кампании с загорелыми лицами, в козьих шкурах на ногах, прогнали через ворота пятьсот ослиц, чтобы Поппея на следующий день после прибытия в Анций могла искупаться в их молоке. Толпа смотрела с восторгом
  и насмехался над длинными ушами, покачивающимися в облаках пыли, и с удовольствием слушал свист кнутов и дикие крики пастухов.
  После того, как ослы проехали мимо, толпы молодежи выбежали вперед, тщательно подмели дорогу и засыпали ее цветами и сосновыми иголками. В толпе люди шептались друг с другом с некоторым чувством гордости, что таким образом вся дорога в Анций будет усыпана цветами, собранными в окрестных частных садах или купленными по высоким ценам у торговцев на воротах Мугионис. По мере того как проходили утренние часы, толпа увеличивалась с каждым мгновением. Некоторые привели с собой целые семьи, и, чтобы время не показалось им утомительным, они разложили провизию на камнях, предназначенных для нового храма Цереры, и съели свой прандиум под открытым небом. Тут и там встречались группы, в которых лидерство брали на себя люди, которые много путешествовали; они говорили о нынешнем путешествии Цезаря, о его будущих путешествиях и путешествиях вообще. Моряки и старые солдаты рассказывали о чудесах, которые они слышали во время далеких походов о странах, которых никогда не касалась нога римлянина. Домоседы, никогда не выходившие за пределы Аппиевой дороги, с изумлением слушали удивительные рассказы об Индии, Аравии, об архипелагах, окружающих Британию, где на маленьком острове, населенном духами, Бриарей заточил спящего Сатурна. Они слышали о гиперборейских регионах застывших морей, о шипении и реве, которые издает океан, когда солнце погружается в свою ванну. Истории такого рода находили полное доверие среди толпы, истории, в которые верили даже такие люди, как Тацит и Плиний. Они говорили также о том корабле, который должен был осмотреть Цезарь, — корабле, который привез пшеницы на два года, не считая четырехсот пассажиров, такого же количества солдат и множества диких зверей, которые будут использоваться во время летних игр. Это вызвало всеобщее доброе отношение к цезарю, который не только кормил народ, но и забавлял его. Поэтому его ждало приветствие, полное энтузиазма.
  Тем временем подошел отряд нумидийской конницы, принадлежавший преторианской гвардии. На них были желтые мундиры, красные пояса и большие серьги, которые отбрасывали золотой отблеск на их черные лица. Наконечники их бамбуковых копий сверкали на солнце, как языки пламени. После того, как они прошли, началось движение, похожее на процессию. Толпа протиснулась вперед, чтобы рассмотреть это поближе, но там были подразделения преторианской пехоты, которые, выстроившись в линию по обе стороны ворот, преграждали доступ к дороге. Впереди двигались повозки с палатками пурпурного, красного и фиолетового цветов, и шатры из бисса, сотканные из нитей, белых как снег; и восточные ковры, и столы из цитрусовых, и кусочки мозаики, и кухонная утварь, и клетки с птицами с Востока, Севера и Запада, птицами, языки или мозги которых должны были попасть на стол цезаря, и сосуды с вином, и корзины с фруктами. Но предметы, которые нельзя было поранить или сломать в транспортных средствах, несли рабы. Отсюда были замечены сотни людей, которые шли пешком, неся сосуды и статуи из коринфской бронзы. Были компании, специально назначенные для изготовления этрусских ваз; другие - греческих; третьи - золотых или серебряных сосудов или сосудов из александрийского стекла. Их охраняли небольшие отряды преторианской пехоты и кавалерии; над каждым подразделением рабов стояли надсмотрщики, державшие в руках кнуты, снабженные на конце кусками свинца или железа вместо кусачек. Процессия, состоявшая из мужчин, с важностью и вниманием несущих различные предметы, походила на какую-то торжественную религиозную процессию; и сходство стало еще более поразительным, когда мимо пронесли музыкальные инструменты цезаря и придворных. Там были видны арфы, греческие лютни, лютни евреев и египтян, лиры, форминги, кифары, флейты, длинные, извивающиеся рога буйвола и кимвалы. Глядя на это море инструментов, сверкающих под солнцем золотом, бронзой, драгоценными камнями и жемчугом, можно было представить, что Аполлон и Бахус отправились в путешествие по миру. За инструментами последовали богатые колесницы, наполненные акробатами, танцорами мужского и женского пола, артистично сгруппированными, с палочками в руках. За ними следовали рабы, предназначенные не для услужения, а
  избыток; итак, были мальчики и маленькие девочки, отобранные со всей Греции и Малой Азии, с длинными волосами или с вьющимися локонами, уложенными в золотые сетки, дети, напоминающие Купидонов, с чудесными лицами, но лица были полностью покрыты толстым слоем косметики, чтобы ветер Кампании не загарил их нежный цвет лица.
  И снова появилась преторианская когорта гигантских сикамбрийцев, голубоглазых, бородатых, светловолосых и рыжеволосых. Перед ними знаменосцы, называемые “воображарии”, несли римских орлов, таблички с надписями, статуи германских и римских богов и, наконец, статуи и бюсты Цезаря. Из-под шкур и доспехов солдата выглядывали загорелые и могучие конечности, похожие на военные машины, способные орудовать тяжелым оружием, которым были снабжены стражники такого рода. Земля, казалось, прогибалась под их размеренной и тяжелой поступью. Словно сознавая силу, которую они могли бы использовать против самого Цезаря, они с презрением смотрели на уличный сброд, очевидно, забыв, что многие из них пришли в этот город в кандалах. Но они были незначительны по численности, поскольку преторианские войска оставались в лагере специально для того, чтобы охранять город и удерживать его в пределах дозволенного. Когда они проходили мимо, Нерона вели закованные в цепи львы и тигры, так что, если бы ему пришло в голову подражать Дионису, он приказал бы прицепить их к своим колесницам. Арабы и индусы вели их в стальных цепях, но цепи были так увиты гирляндами, что казалось, что зверей вели в цветах. Львы и тигры, прирученные опытными дрессировщиками, смотрели на толпу зелеными и, казалось, сонными глазами; но иногда они поднимали свои гигантские головы и вдыхали через хрипящие ноздри выдохи толпы, облизывая при этом свои челюсти колючими языками.
  Затем появились колесницы и носилки цезаря, большие и малые, золотые или пурпурные, инкрустированные слоновой костью или жемчугом или сверкающие бриллиантами; за ними последовали
  еще одна небольшая когорта преторианцев в римских доспехах, преторианцы состояли только из итальянских добровольцев; затем толпы отборных рабов-прислужников и мальчиков; и, наконец, появился сам цезарь, о приближении которого издалека возвестили крики тысяч.
  [* Жители Италии были освобождены Августом от военной службы, вследствие чего так называемые итальянские когорты, расквартированные в основном в Азии, состояли из добровольцев. Преторианская гвардия, поскольку она не состояла из иностранцев, состояла из добровольцев.]
  В толпе был апостол Петр, который хотел увидеть Кесаря хотя бы раз в жизни.
  Его сопровождали Лигия, лицо которой было скрыто густой вуалью, и Урс, чья сила служила самой надежной защитой молодой девушке в дикой и неистовой толпе. Лигиец схватил камень, предназначенный для строительства храма, и принес его Апостолу, чтобы, стоя на нем, он мог видеть лучше других.
  Толпа забормотала, когда Урс раздвинул ее, как корабль раздвигает волны; но когда он понес камень, который не смогли поднять четверо самых сильных мужчин, бормотание переросло в изумление и крики “Макте!”
  были слышны повсюду.
  Тем временем появился цезарь. Он сидел в колеснице, запряженной шестью белыми идумеянскими жеребцами, подкованными золотом. Колесница имела форму шатра с открытыми бортами, специально для того, чтобы толпа могла видеть цезаря. В колеснице могло бы поместиться несколько человек, но Нерон, желая, чтобы внимание было приковано исключительно к нему, проехал по городу один, имея у своих ног всего двух уродливых карликов. На нем были белая туника и тога аметистового цвета, которая придавала его лицу голубоватый оттенок. На голове
  был лавровый венок. Со времени отъезда из Неаполя он заметно прибавил в теле. Его лицо стало широким; под нижней челюстью нависал двойной подбородок, из-за чего рот, всегда находившийся слишком близко к носу, казалось, касался ноздрей. Его массивная шея была защищена, как обычно, шелковым платком, который он время от времени поправлял белой и толстой рукой, поросшей рыжими волосами, образующими как бы кровавые пятна; он не позволял эпиляторам выщипывать эти волосы, поскольку ему сказали, что это вызовет дрожь в пальцах и повредит его игре на лютне.
  Безмерное тщеславие было изображено тогда, как и во все времена, на его лице вместе со скукой и страданием. В целом, это было лицо одновременно ужасное и тривиальное. Продвигаясь вперед, он поворачивал голову из стороны в сторону, время от времени моргая и внимательно прислушиваясь к тому, как толпа приветствовала его. Он был встречен бурей криков и аплодисментов: “Приветствую тебя, божественный цезарь!
  Император, радуйся, победитель! радуйся, несравненный!—Сын Аполлона, сам Аполлон!”
  Услышав эти слова, он улыбнулся; но на мгновения по его лицу как бы пробежала туча, ибо римский сброд был насмешлив и проницателен в расчетах и позволял себе критиковать даже великих триумфаторов, даже людей, которых он любил и уважал. Было известно, что однажды при въезде в Рим Юлия Цезаря они кричали: “Граждане, спрячьте своих жен; старый развратник приближается!” Но чудовищное тщеславие Нерона не могло вынести ни малейшего упрека или критики; тем временем в толпе среди рукоплесканий раздавались крики: “Агенобарб, Агенобарб! Куда ты дел свою пылающую бороду? Ты боишься, что от нее может загореться Рим?” И те, кто кричал таким образом, не знали, что за их шуткой скрывалось ужасное пророчество.
  Эти голоса не слишком разгневали Цезаря, поскольку он не носил бороды, поскольку задолго до этого он посвятил ее в золотом цилиндре Юпитеру Капитолийскому.
  Но другие люди, спрятавшиеся за грудами камней и по углам храмов, кричали: “Матереубийца! Нерон! Орест! Алкмеон!” и третьи: “Где Октавия?” “Сдай пурпур!” Обращаясь к Поппее, которая шла сразу за ним, они кричали: “Флава кома (желтые волосы)!!” - этим именем они указывали на уличного бродягу. Музыкальный слух Цезаря уловил и эти восклицания, и он поднес отполированный изумруд к глазам, словно желая увидеть и запомнить тех, кто их произнес. Пока он смотрел таким образом, его взгляд остановился на Апостоле, стоявшем на камне.
  Некоторое время эти двое мужчин смотрели друг на друга. Никому в этой блестящей свите и никому в этой огромной толпе не приходило в голову, что в этот момент две силы земли смотрят друг на друга, одна из которых быстро исчезнет, как кровавый сон, а другая, одетая в простые одежды, навсегда завладеет миром и городом.
  Тем временем Цезарь скончался; и сразу же вслед за ним восемь африканцев несли великолепные носилки, в которых сидела Поппея, которую народ ненавидел. Одетая, как и Нерон, в аметистовый цвет, с густым слоем косметики на лице, неподвижная, задумчивая, безразличная, она была похожа на какое-то прекрасное и порочное божество, которое несут в процессии. За ней следовал целый двор слуг, мужчин и женщин, а затем вереница повозок с одеждой и предметами обихода. Солнце ощутимо село с полудня, когда начался проход августианов — блестящая сверкающая линия, сверкающая, как бесконечная змея. Ленивый Петроний, любезно встреченный толпой, приказал нести его и его богоподобного раба на носилках.
  Тигеллин ехал в колеснице, запряженной пони, украшенными белыми и пурпурными перьями, они видели его, когда он несколько раз поднимался в колеснице, и вытягивал шею, чтобы посмотреть, готовится ли цезарь подать ему знак ехать на своей колеснице. Среди прочих толпа приветствовала Лициния аплодисментами, Вителия - смехом, Ватиния - шипением. В сторону Лициния и Лекания
  к консулам они были равнодушны, но Туллия Сенециона они любили, неизвестно почему, и Вестиний удостоился аплодисментов.
  Двор был неисчислим. Казалось, что все самое богатое, блестящее и знаменитое в Риме переселялось в Анций. Нерон никогда не путешествовал иначе, как с тысячами повозок; общество, которое сопровождало его, почти всегда превышало количество солдат в легионе. [Во времена Цезарей легион всегда насчитывал 12 000 человек.] Так появились Домиций Афер и дряхлый Луций Сатурнин; и Веспасиан, который еще не отправился в свой поход в Иудею, откуда он вернулся за короной цезаря, и его сыновья, и юная Нерва, и Лукан, и Анний Галлон, и Квинтиана, и множество женщин, известных богатством, красотой, роскошью и пороком.
  Взоры толпы были обращены к сбруе, колесницам, лошадям, странным ливреям слуг, состоящих из представителей всех народов земли. В этом шествии гордости и величия трудно было сообразить, на что смотреть; и не только глаза, но и разум был ослеплен таким блеском золота, пурпура и фиалки, сверканием драгоценных камней, блеском парчи, жемчуга и слоновой кости. Казалось, что сами лучи солнца растворялись в этой бездне сияния. И хотя в этой толпе не было недостатка в несчастных людях, в людях со впалыми животами и с голодом в глазах, это зрелище воспламенило не только их желание наслаждаться и их зависть, но и наполнило их восторгом и гордостью, потому что оно давало ощущение мощи и непобедимости Рима, в создание которого весь мир внес свой вклад и перед которым мир преклонил колени. В самом деле, не было на земле ни одного человека, который осмелился бы подумать, что эта власть не продержится все века и не переживет все народы, или что в мире есть что-то, способное противостоять ей.
  Виниций, ехавший в конце свиты, при виде Апостола и Лигии, которых он никак не ожидал увидеть, соскочил с колесницы и, приветствуя их с сияющим лицом, заговорил торопливым голосом, как человек, у которого нет свободного времени: "Ты пришел? Я не знаю, как благодарить тебя, о Лигия!
  Бог не мог бы послать мне лучшего предзнаменования. Я приветствую тебя, даже прощаясь, но прощаюсь не надолго. В дороге я распоряжусь насчет лошадей и каждый свободный день буду приходить к тебе, пока не получу разрешение вернуться.
  Прощай!”
  - Прощай, Марк! - ответила Лигия и добавила, понизив голос:
  “Пусть Христос пойдет с тобой и откроет твою душу слову Павла”.
  В глубине души он был рад, что она беспокоится о том, чтобы он поскорее стал христианином; поэтому он ответил:
  “О, боже мой! пусть будет так, как ты говоришь. Поль предпочитает путешествовать с моими людьми, но он со мной и будет для меня товарищем и учителем. Откинь свою вуаль, радость моя, дай мне увидеть тебя перед моим путешествием. Почему ты так скрыта?”
  Она приподняла вуаль и показала ему свое сияющее лицо и чудесно улыбающиеся глаза, вопрошая:
  “Вуаль плохая?”
  И в ее улыбке было что—то от девичьего сопротивления; но Виниций, глядя на нее с восторгом, ответил:
  “Плохо для моих глаз, которые до самой смерти будут смотреть только на тебя”.
  Затем он повернулся к Урсусу и сказал:
  -Урсус, храни ее, как зрение в твоих глазах, ибо она моя госпожа, так же как и твоя.
  Затем, схватив ее руку, он прижался к ней губами, к великому изумлению толпы, которая не могла понять знаков такой чести от блистательного августианина девушке, одетой в простые одежды, почти рабыни.
  “Прощай!”
  Затем он быстро удалился, поскольку вся свита Цезаря значительно продвинулась вперед. Апостол Петр благословил его легким крестным знамением; но добрый Урсус сразу же начал прославлять его, довольный тем, что его молодая госпожа охотно слушала и была благодарна ему за эти похвалы.
  Свита двинулась дальше и скрылась в облаках золотистой пыли; однако они долго смотрели ей вслед, пока не подошел мельник Демас, тот, на кого Урсус работал по ночам. Поцеловав руку Апостола, он попросил их зайти в его жилище перекусить, сказав, что это недалеко от Торгового центра, что они, должно быть, проголодались и устали, поскольку провели большую часть дня у ворот.
  Они пошли с ним и, отдохнув и подкрепившись в его доме, вернулись на берег Тибра только к вечеру. Намереваясь пересечь реку по
  Эмилианский мост они миновали через Публичный Клив, перейдя Авентин, между храмами Дианы и Меркурия. С этой высоты Апостол смотрел на окружающие его здания и на те, что исчезали вдали. Погрузившись в молчание, он размышлял о необъятности и могуществе этого города, в который он пришел возвестить слово Божье. До сих пор он видел правление Рима и его легионы в различных землях, по которым он странствовал, но они были как бы отдельными представителями власти, которую в тот день он впервые увидел олицетворенной в образе Нерона.
  Этот город, огромный, хищный, ненасытный, необузданный, прогнивший до мозга костей и неприступный в своей нечеловеческой мощи; этот цезарь, братоубийца, матереубийца, женоубийца, тащил за собой свиту кровавых призраков, числом не меньшую, чем его двор. Этот распутник, этот шут, но также и повелитель тридцати легионов, а через них и всей земли; эти придворные, покрытые золотом и багрянцем, неуверенные в завтрашнем дне, но тем временем более могущественные, чем короли, — все это вместе взятое казалось разновидностью адского царства неправды и зла. В своем простодушии он дивился, что Бог мог наделить сатану таким непостижимым всемогуществом, что Он мог уступить ему землю, чтобы месить, переворачивать и топтать ее, выжимать из нее кровь и слезы, крутить ее, как вихрь, штурмовать, как буря, поглощать, как пламя. И его Апостольское сердце было встревожено этими мыслями, и в духе он обратился к Учителю: “О Господь, с чего мне начать в этом городе, в который Ты послал меня? Ему принадлежат моря и земли, звери полевые и создания водные; ему принадлежат другие королевства и города и тридцать легионов, которые их охраняют; но я, о Господь, рыбак из озера! С чего мне начать и как мне победить его злобу?”
  С этими словами он поднял свою седую дрожащую голову к небу, молясь и взывая из глубины своего сердца к своему Божественному Учителю, сам полный печали и страха.
  Между тем его молитву прервала Лигия.
  “Весь город словно в огне”, - сказала она.
  На самом деле солнце в тот день зашло чудесным образом. Его огромный щит наполовину скрылся за Яникулом, все небесное пространство было залито красным сиянием. С того места, на котором они стояли, взгляд Питера охватывал большие просторы. Немного правее они увидели длинные стены Большого цирка; над ними возвышались дворцы Палатина; а прямо перед ними, за Боариумским форумом и Велабрумом, возвышалась вершина Капитолия с храмом Юпитера. Но стены, колонны и вершины храмов были словно утоплены в этом золотисто-пурпурном сиянии. Части реки, видимые издалека, текли, словно в крови; и по мере того, как солнце мгновение за мгновением опускалось за гору, отблеск становился все краснее и краснее, все больше и больше напоминая пожар, и он увеличивался и распространялся, пока, наконец, не охватил семь холмов, от которых распространялся на всю окрестность.
  “ Кажется, весь город в огне! ” повторила Лигия.
  Питер прикрыл глаза рукой и сказал:
  “Гнев Божий обрушился на это”.
   OceanofPDF.com
  Глава XXXVII
  ВИНЦИЙ ЛИГИИ:
  “Раб Флегонт, через которого я посылаю это письмо, христианин; следовательно, он будет одним из тех, кто получит свободу из твоих рук, мой дорогой. Он старый слуга в нашем доме, так что я могу написать тебе с полной уверенностью и без страха, что письмо попадет не в твои руки, а в другие. Я пишу из Лаурента, где мы остановились из-за жары. Отон владел здесь роскошной виллой, которую в свое время подарил Поппее; и она, хотя и развелась с ним, сочла нужным сохранить великолепный подарок. Когда я думаю о женщинах, которые окружают меня сейчас, и о тебе, мне кажется, что из камней, брошенных Девкалионом, должны были восстать люди разных мастей, совершенно непохожие друг на друга, и что ты из тех, кто рожден из хрусталя.
  “Я восхищаюсь тобой и люблю тебя всей душой и хочу говорить только о тебе; поэтому я вынужден ограничивать себя в том, чтобы писать о нашем путешествии, о том, что происходит со мной, и о новостях двора. Что ж, Цезарь был гостем Поппеи, которая втайне приготовила для него великолепный прием. Она пригласила лишь нескольких его любимцев, но мы с Петронием были среди них.
  После обеда мы плыли на золотых лодках по морю, которое было таким же спокойным, как будто спало, и таким же синим, как твои глаза, о божественный. Мы сами
  гребла, ибо августе, очевидно, льстило, что люди консульского звания или их сыновья гребли за нее. Цезарь, сидя за рулем в пурпурной тоге, пел гимн в честь моря; этот гимн он сочинил накануне вечером и вместе с Диодором переложил на него музыку. В других лодках его сопровождали рабы из Индии, которые умели играть на морских раковинах, в то время как вокруг появлялось множество дельфинов, словно действительно привлеченных музыкой из глубин Амфитриты. Знаешь ли ты, что я делал? Я думал о тебе и тосковал. Я хотел окунуться в это море, в этот штиль, в эту музыку и отдать все это тебе.
  “ Ты хотела бы, чтобы мы жили где-нибудь на берегу моря, подальше от Рима, моя Августа? У меня есть земля на Сицилии, на которой есть миндальный лес, весной расцветающий розовыми цветами, и этот лес спускается так близко к морю, что кончики ветвей почти касаются воды. Там я буду любить тебя и возвеличивать учение Павла, ибо теперь я знаю, что оно не будет противоречить любви и счастью. Ты хочешь?— Но прежде чем я услышу твой ответ, я напишу дальше о том, что произошло на лодке.
  Вскоре берег остался далеко позади. Вдалеке мы увидели парус, и сразу же разгорелся спор о том, была ли это обычная рыбацкая лодка или большой корабль из Остии. Я был первым, кто понял, что это такое, и тогда Августа сказала, что для моих глаз, очевидно, ничего не скрыто, и, внезапно опустив вуаль на лицо, спросила, могу ли я узнать ее в таком виде. Петроний немедленно ответил, что за облаком невозможно разглядеть даже солнце; но она сказала, как бы в шутку, что только любовь может ослепить такой пронзительный взгляд, как мой, и, назвав разных придворных женщин, принялась расспрашивать и гадать, которую из них я люблю. Я отвечал спокойно, но наконец она упомянула твое имя. Говоря о тебе, она снова открыла лицо и посмотрела на меня злыми и вопрошающими глазами.
  “Я испытываю настоящую благодарность Петронию, который в тот момент развернул лодку, чем отвлек от меня всеобщее внимание; ибо, если бы я услышал враждебные или насмешливые слова в твой адрес, я не смог бы скрыть свой гнев и должен был бы бороться с желанием проломить голову этой злой, подлой женщине своим веслом. Ты помнишь случай у пруда Агриппы, о котором я рассказал тебе в доме Линуса накануне моего отъезда. Петроний встревожен за меня и сегодня снова умолял меня не оскорблять тщеславия августы. Но Петроний не понимает меня и не понимает, что, кроме тебя, я не знаю ни наслаждения, ни красоты, ни любви и что к Поппее я испытываю только отвращение. Ты сильно изменил мою душу, настолько сильно, что я не хотел бы сейчас возвращаться к своей прежней жизни. Но не бойся, что здесь меня может постигнуть зло. Поппея не любит меня, потому что она никого не может любить, и ее желания возникают только из-за гнева на Цезаря, который все еще находится под ее влиянием и который даже еще способен любить ее; тем не менее, он не щадит ее и не скрывает от нее своих прегрешений и бесстыдства.
  Кроме того, я скажу тебе кое-что, что должно тебя успокоить. Петр сказал мне на прощание, чтобы я не боялся цезаря, так как волос не упадет с моей головы; и я верю ему. Какой-то голос в моей душе говорит, что каждое его слово должно быть исполнено; что с тех пор, как он благословил нашу любовь, ни цезарь, ни все силы Ада, ни само предопределение не смогут отнять тебя у меня, о
  Лигия. Когда я думаю об этом, я так счастлива, как будто нахожусь на небесах, которые единственные спокойны и счастливы. Но то, что я говорю о небесах и предопределении, может оскорбить тебя, христианина. Христос еще не омыл меня, но мое сердце подобно пустой чаше, которую Павел из Тарса должен наполнить сладким учением, исповедуемым тобою, — тем слаще для меня, что оно твое. Ты, божественный, считай даже это моей заслугой, что я опорожнил его от жидкости, которой наполнил его раньше, и что я не забираю его, а протягиваю вперед, как измученный жаждой человек, стоящий у чистого источника. Позволь мне обрести благосклонность в твоих глазах.
  “В Антии мои дни и ночи пройдут в слушании Павла, который с первого дня приобрел такое влияние среди моего народа, что они постоянно окружают его, видя в нем не только чудотворца, но и существо почти сверхъестественное. Вчера я увидел радость на его лице, и когда я спросил, что он делает, он ответил: ‘Я сею!’ Петроний знает, что он среди моего народа, и желает его видеть, как и Сенека, который слышал о нем от Галлона.
  “Но звезды бледнеют, о Лигия, и ‘Люцифер’ утра сияет с нарастающей силой. Скоро рассвет окрасит море в румянец; все вокруг спит, но я думаю о тебе и люблю тебя. Встречай вместе с утренней зарей, спонса меа!”
   OceanofPDF.com
  Глава XXXVIII
  ВИНИЦИЙ ЛИГИИ:
  “Был ли ты когда-нибудь в Анции, мой дорогой, с Авлом и Помпонией? Если нет, я буду счастлив показать тебе это место. На всем пути от Лаврентия вдоль берега моря тянется череда вилл, а сам Анций представляет собой бесконечную череду дворцов и портиков, колонны которых в хорошую погоду виднеются в воде. У меня тоже есть резиденция здесь, прямо над морем, с оливковым садом и кипарисовым лесом позади виллы, и когда я думаю, что это место когда-нибудь будет твоим, его мрамор кажется мне белее, его рощи более тенистыми, а море более голубым. О, Лигия, как хорошо жить и любить! Старый Меникл, управляющий виллой, посадил ирисы на земле под миртами, и при виде их мне вспомнился дом Авла, имплювий и сад, в котором я сидел рядом с тобой. Ирисы также будут напоминать тебе о доме твоего детства; поэтому я уверен, что ты полюбишь Анций и эту виллу.
  Сразу после нашего приезда я долго беседовал с Полом за ужином. Мы говорили о тебе, а потом он учил. Я долго слушал и скажу только одно: даже если бы я мог писать, как Петроний, у меня не хватило бы сил объяснить все, что проходило через мою душу и мой разум. Я и не предполагал, что в этом мире может быть такое счастье, такая красота и умиротворение
  о котором до сих пор люди не знали. Но я сохраняю все это для разговора с тобой, ибо при первой же свободной минуте я буду в Риме.
  “Как могло случиться, что на земле одновременно нашлось место апостолу Петру, Павлу из Тарса и Цезарю? Скажи мне вот что. Я спрашиваю, потому что я провел вечер после учения Павла с Нероном, и знаешь, что я там услышал? Ну, для начала он прочитал свою поэму о разрушении Трои и пожаловался, что никогда не видел горящего города. Он завидовал Приаму и называл его счастливым только за то, что тот видел пожар и разорение места своего рождения.
  На что Тигеллин сказал: ‘Скажи одно слово, о божество, я возьму факел, и прежде, чем пройдет ночь, ты увидишь пылающий Анций’. Но Цезарь назвал его дураком. ‘Куда, ’ спросил он, - мне пойти, чтобы подышать морским воздухом и сохранить голос, которым одарили меня боги и который, по словам людей, я должен сохранить на благо человечества?" Разве не Рим причиняет мне боль; разве не выдохи субуры и эсквилина усиливают мою хрипоту? Разве дворцы Рима не представляли бы собой зрелище во сто крат более трагичное и великолепное, чем Анций?’ Тут все заговорили о том, какой неслыханной трагедией была бы картина такого города, как этот, города, покорившего мир, превратившегося теперь в груду серого пепла. Цезарь заявил, что тогда его поэма превзойдет песни Гомера, и начал описывать, как он отстроит город заново и как грядущие века будут восхищаться его достижениями, перед которыми все остальные человеческие труды покажутся мелкими. ‘Сделайте это! сделайте это!’ - воскликнула пьяная компания. ‘Мне нужны более верные и преданные друзья", - ответил он.
  “ Признаюсь, я сразу встревожился, когда услышал это, потому что ты в Риме, кариссима. Теперь я смеюсь над этой тревогой и думаю, что цезарь и его друзья, хотя и безумны, не посмели бы допустить такого безумия. И все же, посмотрите, как мужчина боится за свою любовь; я бы предпочел, чтобы дома Лайнуса не было в
  этот узкий переулок за Тибром, причем в той части, которая занята простыми людьми, с которыми в таком случае меньше считаются. Что касается меня, то даже дворцы на Палатине не были бы подходящей резиденцией для тебя; поэтому я хотел бы также, чтобы у тебя ни в чем не было недостатка в тех украшениях и удобствах, к которым ты привык с детства.
  “ Отправляйся в дом Авла, моя Лигия. Я много думал здесь над этим вопросом. Если бы цезарь был в Риме, весть о твоем возвращении могла бы дойти до Палатина через рабов, привлечь к тебе внимание и вызвать гонения, потому что ты осмелился действовать против воли цезаря. Но он надолго задержится в Антиуме, и прежде чем он вернется, рабы перестанут говорить о тебе.
  Лайнус и Урсус могут быть с тобой. Кроме того, я живу надеждой, что прежде, чем Палатин увидит цезаря, ты, моя богиня, будешь жить в своем собственном доме на Карине. Благословен будь день, час и миг, в которые ты переступишь мой порог; и если Христос, которого я учусь принимать, совершит это, пусть будет благословлено и Его имя. Я буду служить Ему и отдам за Него жизнь и кровь. Я говорю неправильно; мы будем служить Ему, мы оба, пока держатся нити жизни.
  “Я люблю тебя и приветствую всей душой”.
   OceanofPDF.com
  Глава XXXIX
  Унсус набирал воду из цистерны и, вытаскивая с помощью веревки двойную амфору, вполголоса напевал странную лигийскую песню, глядя при этом восхищенными глазами на Лигию и Виниция, которые среди кипарисов в саду Лина казались белыми, как две статуи. Их одежды не колыхал ни малейший ветерок. Золотисто-лилейные сумерки опускались на мир, пока они беседовали в вечерней тишине, держа друг друга за руки.
  “ Не постигнет ли тебя какое-нибудь зло, Марк, из-за того, что ты покинул Анций без ведома цезаря? ” спросила Лигия.
  “Нет, мой дорогой”, - ответил Виниций. “Цезарь объявил, что запрется на два дня у Терпноса и будет сочинять новые песни. Он часто поступает таким образом, и в такие моменты больше ничего не знает и не помнит.
  Более того, что для меня цезарь, раз я рядом с тобой и смотрю на тебя? Я и так слишком сильно тосковал, и в эти последние ночи сон покинул меня. Не раз, когда я дремал от усталости, я внезапно просыпался с ощущением, что над тобой нависла опасность; временами мне снилось, что были украдены упряжки лошадей, которые должны были доставить меня из Анция в Рим, — лошадей, на которых я преодолел эту дорогу быстрее, чем любой из курьеров Цезаря. Кроме того, я не смог бы дольше жить без тебя; я слишком сильно люблю тебя для этого, моя дорогая.
  “ Я знал, что ты придешь. Дважды Урс по моей просьбе сбегал к Каринам и спрашивал о тебе в твоем доме. Лайнус посмеялся надо мной, и Урсус тоже.
  Действительно, было очевидно, что она ждала его, потому что вместо своего обычного темного платья на ней был мягкий белый стол, из красивых складок которого ее руки и голова выглядывали, как первоцветы из снега. Несколько румяных анемонов украшали ее волосы.
  Виниций прижался губами к ее рукам; затем они сели на каменную скамью среди диких виноградных лоз и, склонившись друг к другу, молчали, глядя в сумерки, последние отблески которых отражались в их глазах.
  Очарование тихого вечера полностью овладело ими.
  “ Как здесь спокойно и как прекрасен мир, ” сказал Виниций, понизив голос. “ Ночь удивительно тиха. Я чувствую себя счастливее, чем когда-либо в жизни. Скажи мне, Лигия, что это? Никогда я не думал, что может быть такая любовь. Я думал, что любовь - это просто огонь в крови и желание; но теперь я впервые вижу, что можно любить каждой каплей своей крови и каждым вздохом и чувствовать при этом такое сладостное и неизмеримое спокойствие, как будто Сон и Смерть успокоили душу. Для меня это что-то новое. Я смотрю на это спокойствие деревьев, и мне кажется, что оно внутри меня. Теперь я впервые понимаю, что может быть счастье, о котором люди до сих пор не знали. Теперь я начинаю понимать, почему у тебя и Помпонии Грецины такой мир. Да! Христос дает это”.
  В этот момент Лигия уткнулась своим прекрасным лицом ему в плечо и сказала:
  — Мой дорогой Маркус— - Но она не смогла продолжить. Радость, благодарность и ощущение того, что наконец-то она была свободна любить, лишили ее дара речи, а глаза наполнились слезами умиления.
  Виниций, обняв ее стройную фигурку рукой, привлек ее к себе и сказал: "Лигия! Пусть будет благословен тот момент, когда я впервые услышал Его имя”.
  “ Я люблю тебя, Маркус, ” тихо сказала она.
  Оба снова замолчали, не в силах выдавить ни слова из своей переполненной груди. Последние отблески лилий погасли на кипарисах, и сад стал серебристым от лунного полумесяца. Через некоторое время Виниций сказал:
  “ Я знаю. Едва я вошел сюда, едва я поцеловал твои дорогие руки, как я прочел в твоих глазах вопрос, принял ли я божественное учение, к которому ты привязан, и был ли я крещен. Нет, я еще не крещен; но знаешь ли ты, мой цветок, почему? Павел сказал мне: ‘Я убедил тебя, что Бог пришел в мир и отдал Себя на распятие ради его спасения; но позволь Петру омыть тебя в источнике благодати, тому, кто первым простер над тобой руки и благословил тебя’. И я, моя дорогая, хочу, чтобы ты стала свидетельницей моего крещения, и я хочу, чтобы Помпония была моей крестной матерью. Вот почему я до сих пор не крещен, хотя и верю в Спасителя и в его учение. Павел убедил меня, обратил меня; и могло ли быть иначе? Как я мог не верить, что Христос пришел в мир, если так говорит он, который был Его учеником, и Павел, которому Он явился? Как я мог не верить, что Он был Богом, раз уж Он воскрес из
  мертвый? Другие видели Его в городе, на озере и на горе; Его видели люди, чьи уста не знали лжи. Я начал верить в это, когда впервые услышал Питера в Остриануме, потому что уже тогда сказал себе: в целом мире любой другой человек скорее солгал бы, чем этот, который говорит: "Я видел".
  Но я боялся твоей религии. Мне казалось, что твоя религия заберет тебя у меня. Я думал, что в ней нет ни мудрости, ни красоты, ни счастья. Но сегодня, когда я знаю это, каким человеком я был бы, если бы не желал, чтобы миром правила правда, а не ложь, любовь вместо ненависти, добродетель вместо преступления, верность вместо неверности, милосердие вместо мести? Каким человеком был бы тот, кто не выбрал бы и не пожелал того же? Но ваша религия учит этому. Другие тоже желают справедливости; но твоя религия - единственная, которая делает сердце человека справедливым, и, кроме того, делает его чистым, как у тебя и Помпонии, делает его верным, как у тебя и Помпонии. Я был бы слеп, если бы не видел этого. Но если вдобавок Христос Бог пообещал вечную жизнь и такое неизмеримое счастье, какое только может дать всемогущий Бог, чего еще можно желать?
  Если бы я спросил Сенеку, почему он призывает к добродетели, если зло приносит больше счастья, он не смог бы сказать ничего разумного. Но теперь я знаю, что я должен быть добродетельным, потому что добродетель и любовь проистекают от Христа, и потому что, когда смерть закроет мои глаза, я обрету жизнь и счастье, я найду себя и тебя. Почему бы не полюбить и не принять религию, которая одновременно говорит правду и уничтожает смерть? Кто бы не предпочел добро злу? Я думал, что твоя религия противоречит счастью; между тем Павел убедил меня, что оно не только не отнимает, но и дает. Все это с трудом укладывается у меня в голове; но я чувствую, что это правда, потому что я никогда не был так счастлив, да и не смог бы быть, если бы взял тебя силой и овладел тобой в своем доме. Только посмотри, минуту назад ты сказал: ‘Я люблю тебя", - и я не смог бы вырвать эти слова из твоих уст всей мощью Рима. O Lygia! Разум объявляет эту религию божественной и наилучшей; сердце чувствует это, и кто может противостоять двум таким силам?”
  Лигия слушала, устремив на него свои голубые глаза, которые в свете луны были подобны таинственным цветам и переливались, как цветы.
  “ Да, Маркус, это правда! ” сказала она, теснее прижимаясь головой к его плечу.
  И в этот момент они почувствовали себя безмерно счастливыми, ибо поняли, что помимо любви их объединяет другая сила, одновременно сладостная и непреодолимая, благодаря которой сама любовь становится бесконечной, неподвластной ни изменениям, ни обману, ни измене, ни даже смерти. Их сердца были наполнены совершенной уверенностью в том, что, что бы ни случилось, они не перестанут любить и принадлежать друг другу. По этой причине в их души вливался невыразимый покой. Виниций чувствовал, кроме того, что эта любовь была не просто глубокой и чистой, но и совершенно новой, такой, какой мир не знал и не мог дать. В его голове все слилось в этой любви — Лигия, учение Христа, свет луны, спокойно покоящийся на кипарисах, и тихая ночь, — так что ему казалось, что вся вселенная наполнена ею.
  Через некоторое время он сказал тихим и дрожащим голосом: “Ты будешь душой моей души и самым дорогим для меня человеком на свете. Наши сердца будут биться вместе, у нас будет одна молитва и одна благодарность Христу. О, моя дорогая!
  Жить вместе, вместе почитать милого Бога и знать, что, когда придет смерть, наши глаза снова откроются, как после приятного сна, для нового света, — что лучшего можно себе представить? Я только удивляюсь, что не понял этого сначала. И знаешь, что приходит мне в голову сейчас? Что никто не может противостоять этой религии. Через двести или триста лет весь мир примет ее. Люди забудут Юпитера, и не будет Бога, кроме Христа, и не будет других храмов, кроме христианских. Кто бы не пожелал себе счастья? Ах, но я слышал разговор Павла с Петронием и достом
  знаешь, что сказал Петроний в конце? ”Это не для меня"; но другого ответа он дать не мог".
  “Повтори мне слова Павла, ” попросила Лигия.
  “ Это было как-то вечером у меня дома. Петроний начал говорить игриво и подтрунивать, как он это делает обычно, после чего Павел сказал ему: ‘Как ты можешь отрицать, о мудрый Петроний, что Христос существовал и воскрес из мертвых, если тебя в то время не было в мире, но Петр и Иоанн видели Его, и Я видел Его по дороге в Дамаск? Тогда пусть твоя мудрость прежде всего покажет, что мы лжецы, а потом только опровергнет наше свидетельство’. Петроний ответил, что у него и в мыслях не было отрицать, ибо он знал, что было сделано много непостижимых вещей, которые подтверждали заслуживающие доверия люди. ‘Но открытие какого-то нового чужеземного бога - это одно, - сказал он, - а принятие его учения ‘ совсем другое. Я не желаю знать ничего, что может исказить жизнь и испортить ее красоту. Не важно, истинны наши боги или нет; они прекрасны, их правление приятно для нас, и мы живем без забот.’ ‘Ты готов отвергнуть религию любви, справедливости и милосердия из-за страха перед житейскими заботами, ’ ответил Павел. ‘ но подумай, Петроний, действительно ли твоя жизнь свободна от тревог? Смотри, ни ты, ни кто-либо другой из самых богатых и могущественных людей не знает, когда он засыпает ночью, чтобы не проснуться со смертным приговором. Но скажи мне, если бы цезарь исповедовал эту религию, которая предписывает любовь и справедливость, разве твое счастье не было бы более обеспеченным? Ты беспокоишься о своем удовольствии, но разве жизнь не была бы тогда более радостной? Что касается красоты и украшений жизни, то если вы воздвигли так много прекрасных храмов и статуй злым, мстительным, прелюбодейным и неверным божествам, чего бы вы не сделали в честь единого Бога истины и милосердия? Ты готов восхвалять свою судьбу, потому что ты богат и живешь в роскоши; но даже в твоем случае было возможно быть бедным и покинутым, хотя и происходящим из большого дома, и тогда, по правде говоря, для тебя было бы лучше, если бы люди
  исповедовал Христа. В Риме даже богатые родители, не желая утруждать себя воспитанием детей, часто выгоняли их из дома; таких детей называют выпускниками. И случай мог бы сделать тебя выпускником, как один из них.
  Но если родители живут в соответствии с нашей религией, этого не может произойти. И если бы ты в зрелые годы женился на женщине, которую любишь, твоим желанием было бы видеть ее верной до самой смерти. Тем временем оглянитесь вокруг, что происходит среди вас, какая низость, какой стыд, какой обмен в вере жен! Более того, вы сами удивляетесь, когда появляется женщина, которую вы называете
  “унивира” (от одного мужа). Но я говорю тебе, что те женщины, которые несут Христа в своих сердцах, не нарушат веры по отношению к своим мужьям, точно так же, как мужья-христиане будут хранить веру по отношению к своим женам. Но вы не уверены ни в правителях, ни в отцах, ни в женах, ни в детях, ни в слугах. Весь мир трепещет перед вами, и вы сами трепещете перед вашими собственными рабами, ибо вы знаете, что в любой час может начаться ужасная война против вашего угнетения, такая война, которая поднималась уже не раз. Хотя ты и богат, ты не уверен, что завтра к тебе не придет повеление расстаться с твоим богатством; ты молод, но завтра тебе, возможно, придется умереть. Ты любишь, но тебя подстерегает измена; ты влюблен в виллы и статуи, но завтра сила может вытолкнуть тебя на пустые места Пандатарии; у тебя тысячи слуг, но завтра эти слуги могут пустить тебе кровь. И если это так, то как ты можешь быть спокоен и счастлив, как ты можешь жить в восторге? Но я провозглашаю любовь, и я провозглашаю религию, которая повелевает правителям любить своих подданных, господам - своих рабов, рабам служить с любовью, творить справедливость и быть милосердными; и, наконец, она обещает счастье, безграничное, как море без конца. Как же тогда, Петроний, можешь ты говорить, что эта религия портит жизнь, поскольку она исправляет, и поскольку ты сам был бы во сто крат счастливее и безопаснее, если бы она охватила мир так, как его охватило владычество Рима?"
  Так рассуждал Павел, и тогда Петроний сказал: “Это не для меня".
  Притворившись сонным, он вышел, а уходя, добавил: ‘Я предпочитаю мою Юнис, о маленькая еврейка, но я не хотел бы бороться с тобой на платформе’. Я слушал слова Павла всей душой, и когда он говорил о наших женщинах, я всем сердцем превозносил ту религию, из которой ты выросла, как лилия из богатого поля весной. И я подумал тогда: вот Поппея, которая отвергла двух мужей ради Нерона, вот Кальвия Криспинилла, вот Нигидия, вот почти все, кого я знаю, за исключением только Помпонии; они торговали верой и клятвами, но она и моя собственная не отступятся, не обманут и не погасят огонь, даже если все, кому я доверяю, отступят и обманут меня. Поэтому я сказал тебе в своей душе: "Как я могу выразить тебе благодарность, если не с любовью и честью?" Чувствовал ли ты, что в Анции я все время говорил с тобой, как будто ты был рядом? Я люблю тебя в сто раз больше за то, что ты сбежал от меня из дома цезаря. И дом цезаря меня больше не интересует; я не желаю его роскоши и музыки, я хочу только тебя. Скажи хоть слово, и мы уедем из Рима и поселимся где-нибудь подальше”.
  Не отрывая головы от его плеча, Лигия, словно размышляя, подняла глаза к серебристым верхушкам кипарисов и ответила: "Очень хорошо, Марк. Ты писала мне о Сицилии, где Авл хотел бы поселиться в старости. Виний с восторгом перебил ее:
  “ Верно, моя дорогая! Наши земли соседствуют. Это чудесное побережье, где климат мягче, а ночи еще ярче, чем в Риме, благоухающие и прозрачные. Там жизнь и счастье - это почти одно и то же”.
  И тогда он начал мечтать о будущем.
  Там мы сможем забыть о тревогах. В рощах, среди оливковых деревьев, мы будем гулять и отдыхать в тени. O Lygia! что за жизнь - любить и лелеять друг друга, вместе смотреть на море, вместе смотреть на небо, вместе почитать доброго Бога, делать в мире то, что справедливо и истинно ”.
  Оба замолчали, глядя в будущее; только он крепче прижал ее к себе, и рыцарский перстень на его пальце сверкнул между тем в лучах луны. В той части, которую занимали бедные трудящиеся люди, все спали; ни один шорох не нарушал тишины.
  “ Ты позволишь мне повидать Помпонию? ” спросила Лигия.
  - Да, дорогая. Мы пригласим их к себе домой или пойдем к ним сами. Если хочешь, мы можем взять с собой апостола Петра. Он согбен возрастом и работой. Павел также посетит нас — он обратит в свою веру Авла Плавтия; и как солдаты основывали колонии в далеких землях, так и мы основаем колонию христиан”.
  Лигия подняла руку и, взяв его ладонь, хотела прижать ее к своим губам; но он прошептал, словно боясь спугнуть счастье— "Нет, Лигия, нет! Это я почитаю тебя и возвышаю тебя; дай мне свои руки”.
  “Я люблю тебя”.
  Он прижался губами к ее рукам, белым, как жасмин, и какое-то время они слышали только биение своих сердец. В воздухе не было ни малейшего движения; кипарисы стояли так неподвижно, как будто они тоже затаили дыхание в своей груди.
  Внезапно тишину разорвал неожиданный раскат грома, глубокий, словно идущий из-под земли. Дрожь пробежала по телу Лигии. Виниций встал и сказал: "В виварии рычат львы”.
  Оба стали прислушиваться. Теперь на первый раскат грома отозвался второй, третий, десятый - со всех сторон и отделов города. В Риме несколько тысяч львов были расквартированы на различных аренах, и часто ночью они подходили к решетке и, прислонив к ней свои гигантские головы, выражали свое стремление к свободе и пустыне. Так они начали на этот раз и, отвечая друг другу в ночной тишине, наполнили ревом весь город. В этом реве было что-то такое неописуемо мрачное и ужасное, что Лигия, чьи светлые и спокойные видения будущего были рассеяны, слушала со стесненным сердцем и с чудесным страхом и печалью.
  Но Виниций обнял ее и сказал: "Не бойся, дорогая. Игры уже близко, и все виварии переполнены.
  Затем оба вошли в дом Линуса, сопровождаемые львиным громом, который становился все громче и громче.
   OceanofPDF.com
   Глава XL
  Тем временем в Анции Петроний почти ежедневно одерживал новые победы над придворными, соперничавшими с ним за благосклонность цезаря. Влияние Тигеллина полностью упало. В Риме, когда представлялся случай отстранить от должности людей, которые казались опасными, разграбить их имущество или уладить политические дела, устроить зрелища, поражающие своей роскошью и безвкусицей, или, наконец, удовлетворить чудовищные прихоти цезаря, Тигеллин, столь же ловкий, сколь и готовый на все, становился незаменимым. Но в Анции, среди дворцов, отражавшихся в лазури моря, Цезарь вел эллинскую жизнь. С утра до вечера Нерон и его приближенные читали стихи, рассуждали об их структуре и завершении, восторгались удачными оборотами выражения, были заняты музыкой, театром — словом, исключительно тем, что изобрел греческий гений и чем он украсил жизнь.
  В этих условиях Петроний, несравненно более утонченный, чем Тигеллин и другие придворные, — остроумный, красноречивый, полный тонких чувств и вкусов, — по необходимости добился превосходства. Цезарь искал его общества, прислушивался к его мнению, спрашивал совета, когда тот сочинял, и проявлял более живую дружбу, чем в любое другое время. Придворным казалось, что его влияние наконец-то восторжествовало, что дружба между ним и цезарем вступила в период определенности, который продлится долгие годы. Даже те, кто раньше выказывал неприязнь к утонченному эпикурейцу, теперь начали толпиться вокруг него и соперничать за его благосклонность. Многие даже искренне радовались в душе, что перевес достался человеку, который действительно знал, что думать о данном человеке, который со скептической улыбкой принимал лесть своих вчерашних врагов, но который либо
  из-за лени или культуры не был мстительным и не использовал свою силу во вред или разрушении других. Были моменты, когда он мог бы уничтожить даже Тигеллина, но предпочитал высмеивать его и разоблачать его вульгарность и недостаток утонченности. В Риме Сенат перевел дух, поскольку за последние полтора месяца не было вынесено ни одного смертного приговора. Это правда, что в Анции и в городе люди рассказывали чудеса об утонченности, которой достигло распутство цезаря и его фаворита, но все предпочитали утонченного цезаря тому, кто озверел в руках Тигеллина. Сам Тигеллин потерял голову и колебался, сдаваться или нет как побежденный, ибо цезарь неоднократно говорил, что во всем Риме и при его дворе есть только два духа, способных понять друг друга, два настоящих эллина, — он и Петроний.
  Удивительная ловкость Петрония укрепила людей в убеждении, что его влияние переживет всех остальных. Они не понимали, как цезарь мог обойтись без него, — с кем он мог беседовать, касаясь поэзии, музыки и сравнительного совершенства; в чьи глаза он мог заглянуть, чтобы узнать, действительно ли его творение было совершенным? Петроний, со своим обычным безразличием, казалось, не придавал значения своему положению. Как обычно, он был небрежен, ленив, скептичен и остроумен. Он часто производил на людей впечатление человека, который несерьезно относился к ним, к самому себе, к цезарю, ко всему миру. Временами он осмеливался критиковать цезаря в лицо, и когда другие считали, что он заходит слишком далеко или просто готовит собственную гибель, он умел внезапно направить критику таким образом, что она шла ему на пользу; он вызывал изумление у присутствующих и убеждение, что не было положения, из которого он не мог бы выйти с триумфом.
  Примерно через неделю после возвращения Виниция из Рима Цезарь прочитал в узком кругу отрывок из своей "Трояды"; когда он закончил и раздались крики
  восторг закончился, и Петроний, вопросительно взглянув на цезаря, ответил:
  —
  “Обычные стихи, годные для костра”.
  Сердца присутствующих перестали биться от ужаса. С детских лет Неро никогда не слышал подобной фразы ни от одного мужчины. Лицо Тигеллина сияло от восторга. Но Виниций побледнел, подумав, что Петроний, который до сих пор никогда не напивался, на этот раз был пьян.
  Однако Нерон осведомился сладким голосом, в котором трепетало более или менее глубоко уязвленное тщеславие:
  “Какой недостаток ты находишь в них?”
  “Не верь им, ” сказал Петроний, нападая на него и указывая на присутствующих. “ они ничего не понимают. Ты спросил, какой изъян в твоих стихах. Если ты желаешь правды, я скажу тебе. Твои стихи были бы достойны Вергилия, Овидия, даже Гомера, но они недостойны тебя. Ты не волен писать такое. Пожар, описанный тобою, недостаточно полыхает; твой огонь недостаточно горяч. Не слушай лести Лукана. Если бы он написал эти стихи, я бы признал его гением, но твой случай иной. И знаешь ты почему? Ты более велик, чем они. От того, кто одарен богами так, как ты, требуется большее. Но ты ленив — ты скорее поспишь после обеда, чем будешь сидеть и морщиться. Ты можешь создать произведение, о котором мир до сих пор не слышал; поэтому я говорю тебе прямо в глаза: пиши лучше!”
  И он сказал это небрежно, как бы подтрунивая и в то же время упрекая; но глаза Цезаря затуманились от восторга.
  “Боги дали мне небольшой талант, - сказал он, - но они дали мне нечто большее: истинного судью и друга, единственного человека, способного сказать правду мне в глаза”.
  Затем он протянул свою толстую руку, поросшую рыжеватыми волосами, к золотому канделябру, награбленному в Дельфах, чтобы сжечь стихи. Но Петроний схватил их прежде, чем пламя коснулось бумаги.
  “Нет, нет! ” сказал он. “ даже так они принадлежат человечеству. Предоставьте их мне”.
  “В таком случае позволь мне послать их тебе в цилиндре моего собственного изобретения”,
  - Ответил Нерон, обнимая Петрония.
  “Верно, ты прав”, - сказал он через некоторое время. “Мой пожар Трои недостаточно полыхает; мой огонь недостаточно горяч. Но я считал, что этого достаточно, чтобы сравняться с Гомером. Некоторая робость и низкая оценка своих сил всегда сковывали меня. Ты открыл мне глаза. Но знаешь, почему это так, как ты говоришь? Когда скульптор создает статую бога, он ищет модель; но у меня никогда не было модели. Я никогда не видел горящего города; следовательно, в моем описании недостает правды”.
  “Тогда я скажу, что только великий художник понимает это”.
  Нерон задумался и через некоторое время сказал: "Ответь на один вопрос, Петроний. Ты сожалеешь о сожжении Трои?”
  “Сожалею ли я? Клянусь хромой супругой Венеры, ни в малейшей степени! И я скажу тебе причину. Троя не была бы уничтожена, если бы Прометей не дал человеку огня, а греки не развязали войну с Приамом. Эсхил не написал бы своего "Прометея", если бы не было пожара, точно так же, как Гомер не написал бы "Илиаду", если бы не было Троянской войны. Я думаю, что лучше иметь Прометея и ”Илиаду", чем маленький и убогий город, который, как мне кажется, был нечист и убог, и в котором в лучшем случае сейчас был бы какой-нибудь прокуратор, раздражающий тебя ссорами с местным ареопагом".
  “Это то, что мы называем здравым смыслом”, - сказал Неро. “Ради искусства и поэзии позволительно и правильно жертвовать всем. Счастливы были ахейцы, которые снабдили Гомера содержанием "Илиады", и счастлив Приам, созерцавший руины места, где он родился. Что касается меня, то я никогда не видел горящего города”.
  Последовало некоторое время молчания, которое наконец нарушил Тигеллин.
  “ Но я уже сказал тебе, цезарь, прикажи, и я сожгу Анций; или знаешь что? Если тебе жаль этих вилл и дворцов, прикажи сжечь корабли в Остии; или я построю деревянный город на Альбанских холмах, в который ты сам бросишь огонь. Хочешь ли ты?”
  “Неужели я должен смотреть на горящие деревянные сараи?” - спросил Нерон, бросив на него презрительный взгляд. “Твой разум стал совершенно бесплодным, Тигеллин. И я
  кроме того, я вижу, что ты не придаешь большого значения моему таланту или моей Трояде, поскольку считаешь, что любая жертва была бы слишком велика ради этого”.
  Тигеллин смутился, но Нерон, как бы желая переменить разговор, добавил через некоторое время:
  “Лето проходит. О, какая вонь, должно быть, стоит сейчас в этом Риме!
  И все же мы должны вернуться на летние игры ”.
  “Когда ты отпустишь августианов, о Цезарь, позволь мне остаться с тобой на минутку”, - сказал Тигеллин.
  Час спустя Виниций, возвращаясь с Петронием с виллы Цезаря, сказал:
  — Я немного встревожился за тебя. Я решил, что, будучи пьяным, ты погубил себя безвозвратно. Помни, что ты играешь со смертью”.
  “ Это моя арена, - небрежно ответил Петроний, - и меня забавляет чувство, что я лучший гладиатор на ней. Посмотрите, чем это закончилось. Этим вечером мое влияние возросло. Он пришлет мне свои стихи в цилиндре, который...
  хотите поспорить? —будет безмерно богатым и в безмерно дурном вкусе. Я прикажу своему врачу хранить в нем лекарство. Я сделал это по другой причине, потому что Тигеллин, видя, как преуспевают подобные вещи, наверняка захочет подражать мне, и я представляю, что произойдет. В тот момент, когда он начнет остроумничать, это будет похоже на то, как если бы пиренейский медведь ходил по канату. Я буду смеяться, как Демокрит. Если бы я захотел, я, возможно, смог бы уничтожить Тигеллина и стать вместо него преторианским префектом, а сам Агенобарб занял бы место
  мои руки. Но я ленив; я предпочитаю свою нынешнюю жизнь и даже стихи Цезаря неприятностям”.
  “Какая ловкость - уметь превратить даже обвинение в лесть! Но действительно ли эти стихи так плохи? Я не судья в этих вопросах.
  “Стихи не хуже других. У Лукана больше таланта одним пальцем, но и в Бронзовобородом что-то есть. Прежде всего, у него огромная любовь к поэзии и музыке. Через два дня мы должны быть у него, чтобы услышать музыку его гимна Афродите, который он закончит сегодня или завтра.
  Мы будем в узком кругу — только я, ты, Туллий Сенецио и молодой Нерва. Но что касается того, что я сказал о стихах Нерона, что я использую их после пиршества, как Вителий перья фламинго, это неправда. Временами они красноречивы. Слова Гекубы трогательны. Она жалуется на родовые муки, и Нерон сумел найти счастливые выражения — возможно, по этой причине он рождает каждый стих в муках. Временами мне жаль его. Клянусь Поллуксом, какая чудесная смесь! У Калигулы не хватало пятого посоха, но все же он никогда не совершал таких странных поступков”.
  “Кто может предвидеть, до чего дойдет безумие Агенобарба?” - спросил Виниций.
  “ Вообще ни один мужчина. Еще могут случиться такие вещи, что волосы будут вставать дыбом на головах людей целые столетия при мысли о них. Но именно это меня и интересует; и хотя мне не раз бывает скучно, как Юпитеру Аммону в пустыне, я полагаю, что при другом цезаре мне было бы скучно в сто раз больше. Павел, твой маленький еврей, красноречив, в этом я с ним согласен; и если такие люди, как он, провозглашают эту религию, наши боги должны серьезно защищаться, чтобы со временем их не увели в плен. Это правда , что если
  Цезарь, например, был бы христианином, все чувствовали бы себя в большей безопасности. Но твой тарсский пророк, приводя мне доказательства, не думал, видишь ли, что для меня эта неопределенность становится прелестью жизни. Тот, кто не играет в кости, не потеряет имущество, но люди все равно играют в кости. В этом есть определенный восторг и разрушение настоящего. Я знал сыновей рыцарей и сенаторов, которые становились гладиаторами по собственной воле. Я играю с жизнью, говоришь ты, и это правда, но я играю, потому что это доставляет мне удовольствие; в то время как христианские добродетели наскучили бы мне через день, как и речи Сенеки. Из-за этого красноречие Павла напрасно. Он должен понимать, что такие люди, как я, никогда не примут его религию. С твоим характером ты мог бы либо возненавидеть имя Кристиан, либо немедленно стать христианином. Я признаю, зевая, правду того, что они говорят. Мы безумны. Мы спешим к пропасти, что—то неизвестное надвигается на нас из будущего, что-то ломается под нами, что-то умирает вокруг нас, - договорились!
  Но мы преуспеем в смерти; пока же у нас нет желания обременять жизнь и служить смерти до того, как она заберет нас. Жизнь существует только для себя, а не для смерти”.
  “ Но мне жаль тебя, Петроний.
  “Не жалей меня больше, чем я сам себя жалею. Прежде ты был рад среди нас; во время кампании в Армении ты тосковал по Риму”.
  - А теперь я тоскую по Риму.
  “ Верно; ибо ты влюблен в христианскую весталку, которая сидит за Тибром. Я не удивляюсь этому и не виню тебя. Я еще больше удивляюсь тому, что, несмотря на религию, описанную тобой как море счастья, и несмотря на любовь, которая скоро увенчается, печаль не сошла с твоего лица. Помпония Грецина вечно задумчива; с тех пор, как ты стал христианином
  ты перестал смеяться. Не пытайся убедить меня, что эта религия веселая. Ты вернулся из Рима печальнее, чем когда-либо. Если христиане любят так, то, клянусь светлыми кудрями Бахуса! Я не стану им подражать!”
  “Это совсем другое дело”, - ответил Виниций. “Клянусь тебе, не кудрями Бахуса, а душой моего отца, что никогда в прошлом я не испытывал даже предвкушения такого счастья, каким дышу сегодня. Но я сильно тоскую; и что еще более странно, когда я нахожусь вдали от Лигии, мне кажется, что ей угрожает опасность. Я не знаю, какая опасность и откуда она может исходить, но я чувствую ее, как человек чувствует надвигающуюся бурю”.
  “Через два дня я попытаюсь получить для тебя разрешение покинуть Анций на такой срок, какой тебе будет угодно. Поппея ведет себя несколько спокойнее, и, насколько я знаю, ни тебе, ни Лигии от нее не грозит никакая опасность.
  - В тот самый день она спросила меня, что я делал в Риме, хотя мой отъезд был тайным.
  “ Возможно, она отдала приказ приставить к тебе шпионов. Однако теперь даже она должна считаться со мной.
  “Павел сказал мне, ” сказал Виниций, “ что Бог иногда предупреждает, но не позволяет нам верить в предзнаменования; поэтому я остерегаюсь этой веры, но не могу отогнать ее. Я расскажу тебе, что произошло, чтобы сбросить тяжесть с моего сердца. Лигия и я сидели бок о бок в такую тихую ночь, как эта, и планировали наше будущее. Я не могу передать тебе, насколько мы были счастливы и спокойны. Внезапно львы начали рычать. Это обычное дело в Риме, но с тех пор я не знаю покоя. Мне кажется, что в этом реве была угроза, и
  так сказать, объявление о несчастье. Ты знаешь, что меня нелегко напугать; однако в ту ночь произошло нечто, наполнившее ужасом всю темноту. Это произошло так странно и неожиданно, что у меня до сих пор звучат эти звуки в ушах, а в сердце поселился непрекращающийся страх, как будто Лигия просила у меня защиты от чего—то ужасного, даже от тех же львов. Я подвергаюсь пыткам. Добейся для меня разрешения покинуть Анций, или я уйду без него. Я не могу остаться. Повторяю тебе, я не могу!”
  “ Сыновей консулов или их жен еще не отдают львам на аренах, ” сказал Петроний, смеясь. “ Тебя может постичь любая другая смерть, кроме этой. Кроме того, кто знает, что это были львы? Немецкие бизоны рычат не менее мягко, чем львы. Что касается меня, я высмеиваю предзнаменования и судьбу. Прошлая ночь была теплой, и я видел, как звезды падали дождем. У многих людей возникает дурное предчувствие при виде такого зрелища; но я подумал: ”Если среди них есть и моя звезда, то я, по крайней мере, не буду испытывать недостатка в обществе!" Затем он замолчал, но добавил после минутного раздумья: ”Если ваш Христос воскрес из мертвых, возможно, Он защитит вас обоих от смерти".
  “ Возможно, ” ответил Виниций, глядя на усыпанное звездами небо.
   OceanofPDF.com
  Глава XLI
  НЕРОН сыграл и спел в честь “Владычицы Кипра” гимн, стихи и музыку к которому сочинил сам. В тот день он выступал в voice и чувствовал, что его музыка действительно пленила присутствующих. Это чувство придавало такую силу производимым звукам и настолько будоражило его собственную душу, что он казался вдохновленным. Наконец он побледнел от неподдельного волнения. Несомненно, это был первый раз, когда у него не было желания слышать похвалы от других.
  Некоторое время он сидел, положив руки на кифару и склонив голову; затем, внезапно поднявшись, сказал:
  - Я устал, и мне нужен свежий воздух, а ты тем временем настроишь кифару.
  Затем он прикрыл горло шелковым платком.
  “ Вы пойдете со мной, ” сказал он, поворачиваясь к Петронию и Виницию, которые сидели в углу зала. - Дай мне руку, Виниций, ибо силы покидают меня; Петроний поговорит со мной о музыке.
  Они вышли на террасу, вымощенную алебастром и посыпанную шафраном.
  “Здесь можно дышать свободнее”, - сказал Неро. “Душа моя тронута и опечалена, хотя я вижу, что с тем, что я только что спел тебе на суде, я могу появиться на публике, и мой триумф будет таким, какого никогда не достигал ни один римлянин”.
  “ Ты можешь появиться здесь, в Риме, в Ахее. Я восхищаюсь тобой всем сердцем и разумом, божество, ” ответил Петроний.
  “ Я знаю. Ты слишком ленив, чтобы заставить себя льстить, и ты так же искренен, как Туллий Сенецио, но у тебя больше знаний, чем у него. Скажи мне, каково твое мнение о музыке?”
  “Когда я слушаю стихи, когда я смотрю на квадригу, которой ты управляешь в Цирке, когда я смотрю на прекрасную статую, храм или картину, я чувствую, что прекрасно понимаю то, что вижу, что мой энтузиазм вбирает в себя все, что они могут дать. Но когда я слушаю музыку, особенно твою, каждое мгновение передо мной открываются новые наслаждения и красоты. Я преследую их, я пытаюсь схватить их; но прежде чем я успеваю прибрать их к рукам, набегают новые и новые, точно морские волны, которые накатывают из бесконечности. Поэтому я говорю тебе, что музыка подобна морю. Мы стоим на одном берегу и вглядываемся вдаль, но не можем увидеть другой берег”.
  “Ах, какими глубокими знаниями ты обладаешь!” - сказал Нерон; и некоторое время они шли дальше, слышался только легкий шорох листьев шафрана под их ногами.
  “ Ты выразил мою мысль, ” сказал наконец Нерон. “ поэтому я говорю сейчас, как всегда, что во всем Риме ты единственный человек, способный понять меня. Так оно и есть, мой
  оценка музыки такая же, как у тебя. Когда я играю и пою, я вижу вещи, о существовании которых я не подозревал ни в моих владениях, ни в мире. Я Цезарь, и мир принадлежит мне. Я могу все. Но музыка открывает передо мной новые королевства, новые горы, новые моря, новые неведомые прежде наслаждения.
  Чаще всего я не могу назвать их или осознать; я только чувствую их. Я чувствую богов, я вижу Олимп. Какой-то ветерок из-за пределов земли дует на меня; я вижу, как в тумане, некое неизмеримое величие, но спокойное и яркое, как солнечный свет. Весь Сферос играет вокруг меня; и я заявляю тебе, - (здесь голос Нерона дрогнул от неподдельного изумления), - что я, цезарь и бог, чувствую себя в такие моменты ничтожным, как пыль. Поверишь ли ты этому?”
  “ Я так и сделаю. Только великие художники способны чувствовать себя ничтожными в присутствии искусства.
  “Это ночь искренности; поэтому я открываю тебе свою душу, как другу, и скажу больше: считаешь ли ты, что я слеп или лишен разума?
  Неужели ты думаешь, что я не знаю об этом, о том, что люди в Риме пишут оскорбления на стенах в мой адрес, называют меня матереубийцей, женоубийцей, считают меня чудовищем и тираном, потому что Тигеллин добился нескольких смертных приговоров моим врагам? Да, моя дорогая, они считают меня чудовищем, и я это знаю.
  Они говорили мне о жестокости до такой степени, что временами я задавал себе вопрос: ‘Разве я не жесток?’ Но они не понимают того, что поступки человека иногда могут быть жестокими, в то время как сам он не жесток. Ах, никто не поверит, и, может быть, даже ты, моя дорогая, не поверишь, что в моменты, когда музыка ласкает мою душу, я чувствую себя таким же добрым, как ребенок в колыбели. Я клянусь теми звездами, которые сияют над нами, что я говорю тебе чистую правду. Люди не знают, сколько доброты таится в этом сердце, и какие сокровища я вижу в нем, когда музыка открывает им дверь”.
  Петроний, который нисколько не сомневался в том, что Нерон говорил в этот момент искренне и что музыка могла бы выявить различные, более благородные наклонности его души, которые были подавлены горами эгоизма, распутства и преступлений, сказал: "Люди должны знать тебя так же близко, как знаю я; Рим никогда не был способен оценить тебя”.
  Цезарь сильнее оперся на руку Виниция, словно сгибаясь под тяжестью несправедливости, и ответил:
  Тигеллин сказал мне, что в сенате шепчутся друг другу на ухо, что Диодор и Терпнос играют на кифаре лучше меня . Они отказывают мне даже в этом! Но скажи мне, ты, который всегда правдив, они играют лучше или не хуже?”
  Ни в коем случае. Твое прикосновение тоньше и обладает большей силой. В тебе очевиден художник, в них - эксперт. Человек, который первым слышит их музыку, лучше понимает, кто ты такой”.
  “Если это правда, оставь их в живых. Они никогда не представят, какую услугу ты оказал им в этот момент. Если уж на то пошло, если бы я осудил этих двоих, мне пришлось бы заменить их другими”.
  “И, кроме того, люди сказали бы, что из любви к музыке ты уничтожаешь музыку в своих владениях. Никогда не убивай искусство ради искусства, о божественность”.
  “Как ты отличаешься от Тигеллина!” - ответил Нерон. “Но видишь ли, я художник во всем; и поскольку музыка открывает для меня пространства, о существовании которых я не догадывался, области, которыми я не обладаю,
  восторг и счастье, которых я не знаю, заставляют меня жить обычной жизнью.
  Музыка говорит мне, что необычное существует, поэтому я ищу его со всей силой владычества, которую боги вложили в мои руки. Временами мне кажется, что, чтобы достичь этих олимпийских миров, я должен сделать то, чего до сих пор не делал ни один человек, — я должен превзойти человеческий рост в добре или зле. Я знаю, что люди считают меня сумасшедшим. Но я не сумасшедший, я всего лишь ищу. И если я схожу с ума, то это от отвращения и нетерпения, которые я не могу найти. Я ищу! Ты понимаешь меня? И поэтому я хочу быть выше человека, ибо только так я могу стать величайшим художником”.
  Тут он понизил голос, чтобы Виниций не мог его услышать, и, приблизив губы к уху Петрония, прошептал: "Знаешь ли ты, что я приговорил свою мать и жену к смерти главным образом потому, что хотел принести у ворот неведомого мира величайшую жертву, какую только мог принести там человек? Я думал, что потом что-то произойдет, что откроются двери, за которыми я увижу нечто неизвестное. Пусть это будет чудесно или ужасно, превосходящее человеческое представление, пусть только велико и необычно. Но этой жертвы было недостаточно. Очевидно, что для того, чтобы открыть двери в эмпиреи, необходимо нечто большее, и пусть это будет дано так, как пожелает Судьба ”.
  - Что ты намерен делать? - спросил я.
  “Ты увидишь раньше, чем думаешь. Между тем будь уверен, что есть два Нерона— один такой, какого знают люди, другой художник, которого знаешь только ты, и если он убивает, как смерть, или впадает в безумие, как Бахус, то это только потому, что его душат однообразие и нищета обычной жизни; и я хотел бы уничтожить их, хотя бы мне пришлось пустить в ход огонь или железо. О, каким плоским станет этот мир, когда я уйду из него! Ни один человек еще не подозревал, не
  ты даже знаешь, какой я художник. Но именно из-за этого я страдаю, и искренне говорю тебе, что душа во мне так же мрачна, как те кипарисы, которые темнеют там, перед нами. Человеку тяжело нести на себе одновременно тяжесть высшей власти и высочайших талантов”.
  - Я сочувствую тебе, о Цезарь; и со мной земля и море, не считая Виниция, который обожествляет тебя в своей душе.
  “Он тоже всегда был дорог мне, - сказал Цезарь, - хотя и служит Марсу, а не Музам”.
  “ Прежде всего он служит Афродите, ” ответил Петроний. И внезапно он решил одним ударом уладить дело своего племянника и в то же время устранить любую опасность, которая могла ему угрожать. “Он влюблен, как Троил в Крессиду. Позволь ему, господи, посетить Рим, ибо он умирает на моих руках. Знаешь ли ты, что лигийская заложница, которую ты ему дал, найдена, и Виниций, уезжая в Анций, оставил ее на попечение некоего Лина? Я не говорил тебе об этом, потому что ты сочинял свой гимн, а это было важнее всего остального. Виниций хотел заполучить ее в качестве любовницы; но когда она оказалась такой же добродетельной, как Лукреция, он влюбился в ее добродетель, и теперь его желание - жениться на ней. Она дочь короля, следовательно, она не причинит ему вреда; но он настоящий солдат: он вздыхает, увядает и стонет, но он ждет разрешения своего Императора”.
  “ Император не выбирает жен для своих солдат. Какая польза от моего разрешения Виницию?
  “Я сказал тебе, о Господь, что он обожествляет тебя”.
  “ Тем более пусть он будет уверен в разрешении. Это симпатичная девушка, но слишком узкая в бедрах. Августа Поппея пожаловалась мне, что околдовала нашего ребенка в садах Палатина.
  “ Но я сказал Тигеллину, что боги неподвластны злым чарам. Ты помнишь, божество, его замешательство и твое восклицание: ”Habet!"
  - Я помню.
  Тут он повернулся к Виницию: "Ты любишь ее, как говорит Петроний?”
  “Я люблю ее, господин”, - ответил Виниций.
  “ Тогда я приказываю тебе завтра же отправиться в Рим и жениться на ней.
  Не появляйся больше на моих глазах без обручального кольца.
  “Благодарю тебя, господи, от всего сердца и души”.
  “О, как приятно делать людей счастливыми!” - сказал Нерон. “Хотел бы я всю свою жизнь ничем другим не заниматься!”
  “ Окажи нам еще одну милость, о божественность, ” сказал Петроний. - объяви свою волю в этом вопросе перед Августой. Виниций никогда бы не рискнул жениться на женщине, неугодной Августе; ты рассеешь ее предубеждение, о повелитель, одним словом, заявив, что ты повелел заключить этот брак.
  “Я согласен”, - сказал Цезарь. “Я ни в чем не мог отказать ни тебе, ни Виницию”.
  Он повернулся к вилле, и они последовали за ним. Их сердца были полны восторга от победы, и Виницию пришлось проявить сдержанность, чтобы не броситься на шею Петронию, ибо теперь, казалось, все опасности и препятствия были устранены.
  В атриуме виллы юный Нерва и Туллий Сенецио развлекали Августу беседой. Терпнос и Диодор настраивали кифару.
  Вошел Нерон, сел в кресло, инкрустированное черепаховым панцирем, что-то прошептал на ухо греческому рабу, стоявшему рядом с ним, и стал ждать.
  Вскоре паж вернулся с золотой шкатулкой. Неро открыл ее и достал ожерелье из огромных опалов.
  “Это драгоценности, достойные этого вечера”, - сказал он.
  “ В них играет свет Полярного Сияния, ” ответила Поппея, уверенная, что ожерелье предназначено ей.
  Цезарь, то поднимая, то опуская розовые камни, сказал наконец: "Виниций, ты отдашь от меня это ожерелье той, на ком я приказываю тебе жениться, юной дочери лигийского царя”.
  Взгляд Поппеи, полный гнева и внезапного изумления, перешел с Цезаря на Виниция. Наконец он остановился на Петронии. Но он, небрежно перегнувшись через подлокотник кресла, провел рукой по спинке арфы, словно для того, чтобы прочно запечатлеть ее форму в своем сознании.
  Виниций поблагодарил за подарок, подошел к Петронию и спросил: "Как мне отблагодарить тебя за то, что ты сделал для меня сегодня?”
  “Принеси в жертву Эвтерпе пару лебедей, - ответил Петроний, “ восхваляй песни цезаря и смейся над предзнаменованиями. Надеюсь, отныне рычание львов не потревожит ни твой сон, ни сон твоей лигийской лилии”.
  “Нет, - сказал Виниций, - теперь я совершенно спокоен”.
  “ Да благоволит тебе Удача! Но будь осторожен, ибо Цезарь снова берет свою лютню.
  Задержи дыхание, слушай и пролей слезы”.
  На самом деле Цезарь взял лютню и поднял глаза. Разговоры в зале прекратились, и люди замерли, словно окаменев. Терпнос и Диодор, которым предстояло сопровождать цезаря, были настороже, глядя то друг на друга, то на его губы, ожидая первых звуков песни.
  В этот момент у входа началось движение и шум, и через мгновение из-за занавеса появился вольноотпущенник цезаря Фаон. Сразу за ним шел консул Леканий.
  Неро нахмурился.
  “ Прошу прощения, божественный император, ” сказал Фаон задыхающимся голосом, “ в Риме пожар! Большая часть города объята пламенем!”
  При этом известии все вскочили со своих мест.
  “ О боги! Я увижу горящий город и закончу ”Трояду", - сказал Нерон, откладывая лютню.
  Затем он повернулся к консулу: "Если я сейчас же пойду, увижу ли я огонь?”
  “Господин, ” отвечал Леканий, бледный как полотно, “ весь город - одно море пламени; жители задыхаются от дыма, люди падают в обморок или бросаются в огонь в бреду. Рим гибнет, господи”.
  Последовала минута молчания, которую нарушил крик Виниция:
  “Væ misero mihi!”
  И молодой человек, отбросив тогу, выбежал вперед в своей тунике. Нерон воздел руки и воскликнул: —
  “Горе тебе, священный город Приама!”
   OceanofPDF.com
  Глава XLII
  ВИНИЦИЙ едва успел приказать нескольким рабам следовать за ним; затем, вскочив на коня, он глубокой ночью помчался по пустынным улицам в сторону Лаврентия. Под влиянием ужасной новости он как бы впал в неистовство и душевное смятение. Временами он не мог ясно отдавать себе отчет в том, что происходит у него в голове; у него было только ощущение, что несчастье на коне рядом с ним, сидит у него за плечами и кричит ему в уши: “Рим горит!” - что оно хлещет его лошадь и его самого, подгоняя их к огню. Положив непокрытую голову на шею зверя, он помчался дальше в своей единственной тунике, один, наугад, не глядя вперед и не обращая внимания на препятствия, о которые, возможно, мог разбиться.
  В тишине и безветрии этой спокойной ночи всадник и лошадь, освещенные отблесками луны, казались сказочными видениями. Идумейский жеребец, опустив уши и вытянув шею, стрелой промчался мимо неподвижных кипарисов и спрятавшихся среди них белых вилл. Стук копыт по каменным плитам тут и там будил собак; они сопровождали странное видение своим лаем; позже, взволнованные его внезапностью, они перешли на вой и подняли пасти к луне. Рабы, спешившие за Виницием, вскоре отстали, так как их лошади сильно уступали.
  Промчавшись, как буря, через спящий Лаврентий, он повернул к Ардее, в которой, как и в Ариции, Бовилле и Устрине, он держал коней со дня своего прибытия в Анций, чтобы пройти в
  кратчайший по возможности промежуток времени между Римом и им. Вспомнив об этих эстафетах, он напряг все силы своего коня.
  Ему показалось, что небо на северо-востоке за Ардеей покрылось розоватым отблеском. Возможно, это был рассвет, потому что час был поздний, а в июле рассветает рано. Но Виниций не смог сдержать крика ярости и отчаяния, ибо ему показалось, что это был отблеск пожара.
  Он вспомнил слова консула: “Весь город - одно море пламени”,
  и на какое-то время ему показалось, что безумие действительно угрожает ему, ибо он совершенно потерял всякую надежду спасти Лигию или хотя бы добраться до города прежде, чем он превратится в груду пепла. Теперь его мысли были быстрее, чем бег жеребца, они летели вперед, как стая птиц, черные, чудовищные, вызывающие отчаяние. Правда, он не знал, в какой части города начался пожар; но он предположил, что Заокеанский район, поскольку он был застроен многоквартирными домами, лесными складами, складскими помещениями и деревянными сараями, служившими рынками сбыта рабов, мог стать первой пищей пламени.
  В Риме пожары случались достаточно часто; во время этих пожаров столь же часто совершались акты насилия и грабежа, особенно в районах, населенных нуждающимся и полуварварским населением. Что же могло произойти в таком месте, как Транс-Тибр, которое было пристанищем толпы, собранной со всех концов земли? Тут мысль об Урсе с его нечеловеческой силой вспыхнула в голове Виниция; но что мог сделать человек, даже будь он Титаном, против разрушительной силы огня?
  Страх восстания рабов был подобен кошмару, который душил Рим на целые годы. Говорили, что сотни тысяч этих людей думали о временах Спартака и просто ждали благоприятного момента, чтобы взяться за оружие против своих угнетателей и Рима. Настал момент
  пришли! Возможно, вместе с пожарами в городе бушевали война и резня. Возможно даже, что преторианцы бросились на город и устраивали резню по приказу цезаря.
  И в этот момент волосы у него на голове встали дыбом от ужаса. Он вспомнил все разговоры о горящих городах, которые в течение некоторого времени повторялись при дворе цезаря с удивительной настойчивостью; он вспомнил жалобы цезаря на то, что его заставляли описывать горящий город, не видя настоящего пожара; его презрительный ответ Тигеллину, который предложил сжечь Анций или искусственный деревянный город; наконец, его жалобы на Рим и чумные переулки Субуры. Да, Цезарь приказал сжечь город! Он один мог отдать такой приказ, как только Тигеллин мог выполнить его. Но если Рим горит по приказу цезаря, кто может быть уверен, что население не будет вырезано также по его приказу? Чудовище способно даже на такой поступок. Пожар, восстание рабов и резня! Какой ужасный хаос, какой разгул деструктивных элементов и народного безумия! И во всем этом - Лигия.
  Стоны Виниция смешивались с фырканьем и ржанием его лошади; животное бежало по дороге, которая постоянно поднималась в сторону Ариции, на последнем издыхании. Кто заберет ее из горящего города; кто может спасти ее? Тут Виниций, полностью вытянувшись на коне, запустил пальцы в собственные волосы, готовый от боли перегрызть зверю шею.
  В этот момент всадник, тоже мчавшийся подобно вихрю, но в противоположном направлении, к Анцию, крикнул, проезжая мимо: “Рим гибнет!” - и поехал дальше. До ушей Виниция дошло только еще одно
  выражение: “Боги!” - остальное потонуло в грохоте копыт. Но это выражение отрезвило его: "Боги!”
  Виниций внезапно поднял голову и, простерев руки к усыпанному звездами небу, начал молиться.
  “Не к тебе взываю Я, чьи храмы горят, но к Тебе! Ты Сам пострадал. Ты один милосерден! Ты один понял боль людей; Ты пришел в этот мир, чтобы научить человечество состраданию; тогда прояви его сейчас. Если Ты тот, о ком заявляют Петр и Павел, спаси меня, Лигия, возьми ее на руки, вынеси ее из пламени. У тебя есть сила сделать это! Отдай ее мне, и я дам Тебе свою кровь. Но если Ты не хочешь сделать это для меня, сделай это для нее. Она любит Тебя и доверяет Тебе. Ты обещаешь жизнь и счастье после смерти, но счастье после смерти не пройдет, а она пока не хочет умирать. Позволь ей жить. Возьми ее на руки, вынеси из Рима. Ты можешь это сделать, если только сам не хочешь”.
  И он остановился, так как почувствовал, что дальнейшая молитва может обернуться угрозой; он боялся оскорбить Божество в тот момент, когда больше всего нуждался в благосклонности и милосердии. Ему стало страшно при одной мысли об этом, и, чтобы не допустить в свою голову даже тени угрозы, он снова принялся хлестать коня, тем более что белые стены Ариции, лежавшей на полпути к Риму, сверкнули перед ним в лунном свете.
  Через некоторое время он на полной скорости промчался мимо храма Меркурия, стоявшего в роще перед городом. Очевидно, люди знали о катастрофе, поскольку перед храмом наблюдалось необычное движение. Проходя мимо, Виниций увидел толпы на ступенях и между колоннами. Эти люди с факелами в руках спешили укрыться под
  божество. Более того, дорога была не такой пустой, как за Ардеей.
  Толпы людей, правда, спешили к роще боковыми тропинками, но на главной дороге были группы, которые поспешно расступались перед мчащимся всадником. Из города доносились голоса. Виниций ворвался в Арицию подобно вихрю, опрокинув и растоптав по пути множество людей. Его окружили крики “Рим горит!” “Рим в огне!” “Да спасут боги Рим!”
  Конь споткнулся, но, удерживаемый сильной рукой, встал на дыбы перед гостиницей, где Виниций держал в поводу другое животное. Рабы, словно ожидая прибытия своего господина, стояли перед постоялым двором и по его команде бежали один перед другим, чтобы вывести свежую лошадь. Виниций, увидев отряд из десяти конных преторианцев, направлявшихся, очевидно, с новостями из города в Анций, поскакал к ним.
  “ Какая часть города охвачена пожаром? ” спросил он.
  “ Кто ты? ” спросил декурион.
  “ Виниций, военный трибун, Августиан. Отвечай головой!
  “Пожар вспыхнул в магазинах рядом с Большим цирком. Когда нас отправили, центр города был в огне”.
  - А Транс-Тибр? - спросил я.
  “Огонь еще не добрался до Тибра, но каждое мгновение он захватывает новые районы с силой, которую ничто не может остановить. Люди гибнут от жары и дыма; никакое спасение невозможно”.
  В этот момент привели свежую лошадь. Молодой трибун вскочил ему на спину и помчался дальше. Теперь он ехал в сторону Альбанума, оставив Альба-Лонгу и ее великолепное озеро справа. Дорога из Арисии пролегала у подножия горы, которая полностью скрывала горизонт, а Альбанум лежал по другую сторону от нее. Но Виниций знал, что, достигнув вершины, он увидит не только Бовиллы и Устринум, где для него были готовы свежие лошади, но и Рим: за Альбаном по обе стороны Аппиевой дороги простиралась равнинная Кампания, вдоль которой к городу вели только арки акведуков, и ничто не загораживало обзор.
  “С вершины я увижу пламя”, - сказал он и снова принялся хлестать своего коня. Но прежде чем он достиг вершины горы, он почувствовал ветер на лице, и вместе с ним в ноздри ему ударил запах дыма. В то же время вершина горы стала позолоченной.
  “Огонь!” - подумал Виниций.
  Ночь давно побледнела, рассвет перешел в свет, и на всех ближайших вершинах сияли золотистые и розовые отблески, которые могли исходить либо от горящего Рима, либо от восходящего дневного света. Виниций наконец добрался до вершины, и тут его глазам предстало ужасное зрелище.
  Вся нижняя область была покрыта дымом, образующим как бы одно гигантское облако, лежащее близко к земле. В этом облаке города, акведуки,
  виллы, деревья исчезли; но за этой серой унылой равниной на холмах горел город.
  Пожар не имел формы огненного столба, как это бывает, когда горит одно здание, даже самых больших размеров. Это был, скорее, длинный пояс, по форме напоминающий пояс зари. Над этим поясом поднималась волна дыма, местами совершенно черного, местами выглядящего розовым, местами похожего на кровь, местами сворачивающегося в себя, в одних местах раздутого, в других сжатого и извивающегося, подобно змее, которая разматывается и удлиняется.
  Временами казалось, что эта чудовищная волна накрывает даже огненный пояс, который тогда становился узким, как лента; но позже эта лента осветила дым снизу, превратив его нижние валы в волны пламени. Они простирались от одного края неба до другого, скрывая его нижнюю часть, как иногда полоса леса скрывает горизонт. Сабинские холмы были совершенно не видны.
  Виницию с первого взгляда показалось, что горит не только город, но и весь мир и что ни одно живое существо не может спастись от этого океана пламени и дыма.
  Ветер дул с нарастающей силой из района пожара, принося запах горелых вещей и дыма, который начал скрывать еще более близкие предметы. Наступил ясный день, и солнце осветило вершины, окружающие озеро Альбан. Но яркие золотые лучи утра казались красноватыми и болезненными сквозь дымку. Виниций, спускаясь к Альбануму, попал в дым, который становился все гуще и все менее прозрачным. Сам город был полностью погружен в него. Встревоженные граждане вышли на улицу. Было страшно подумать о том, что может быть в Риме, когда в Альбануме было трудно дышать.
  Отчаяние снова охватило Виниция, и от ужаса волосы на его голове зашевелились.
  Но он старался укрепиться, как мог. “Невозможно, ” думал он, “ чтобы город начал гореть сразу во всех местах. Ветер дует с севера и несет дым только в этом направлении. На другой стороне его нет. Но в любом случае Урсусу будет достаточно пройти через ворота Яникула вместе с Лигией, чтобы спасти себя и ее. Столь же невозможно, чтобы погибло все население, а город, правящий миром, был сметен с лица земли вместе с его жителями. Даже в захваченных местах, где огонь и резня бушуют одновременно, во всех случаях выживают какие-то люди; почему же тогда Лигия должна погибнуть наверняка? Напротив, Бог присматривает за ней, Тот, Кто Сам победил смерть”. Рассуждая таким образом, он снова начал молиться и, уступая установившейся привычке, дал великие обеты Христу с обещаниями даров и жертв. После того как он поспешно проехал через Альбанум, почти все жители которого забрались на крыши и на деревья, чтобы посмотреть на Рим, он немного успокоился и к нему вернулось хладнокровие. Он вспомнил также, что Лигию защищали не только Урс и Линус, но и апостол Петр. При одном воспоминании об этом новое утешение вошло в его сердце. Для него Питер был непостижимым, почти сверхчеловеческим существом. С того момента, как он услышал его в Остриануме, у него осталось чудесное впечатление, о котором он написал Лигии в начале своего пребывания в Анции, — что каждое слово старика было правдой или подтвердит свою истинность впоследствии. Более близкое знакомство, завязавшееся у него во время болезни с Апостолом, усилило это впечатление, которое впоследствии превратилось в непоколебимую веру. Поскольку Петр благословил его любовь и пообещал ему Лигию, Лигия не могла погибнуть в огне. Город мог сгореть, но ни одна искра от огня не упала бы на ее одежду. Под влиянием бессонной ночи, бешеной скачки и впечатлений юным трибуном овладел удивительный восторг; в этом восторге все казалось возможным: Петр обращается к пламени, открывает его словом, и они невредимыми проходят по огненной аллее. Более того, Петр видел будущие события;
  следовательно, вне всякого сомнения, он предвидел пожар, и как он мог при такой легкости не предупредить и не вывести христиан из города, и среди прочих Лигию, которую он любил, как мог бы своего собственного ребенка? И надежда, крепнущая с каждой минутой, зародилась в сердце Виниция. Если они бежали из города, он мог найти их в Бовилле или встретить на дороге. Любимое лицо могло появиться в любой момент из дыма, который все шире растекался по всей Кампании.
  Это казалось ему более вероятным, поскольку он встречал все большее число людей, которые покинули город и направлялись к Альбанским холмам; они спаслись от пожара и хотели уйти за линию дыма. Прежде чем он добрался до Устринума, ему пришлось замедлить шаг из-за толпы. Помимо пешеходов с узлами за спиной, он встретил лошадей с вьюками, мулов и повозки, нагруженные пожитками, и, наконец, носилки, в которых рабы несли более богатых граждан. Устринум был так переполнен беглецами из Рима, что было трудно проталкиваться сквозь толпу. На рыночной площади, под портиками храма и на улицах было полно беглецов.
  Тут и там люди устанавливали палатки, под которыми должны были укрываться целые семьи. Другие расположились под открытым небом, крича, взывая к богам или проклиная судьбу. Во всеобщем ужасе было трудно о чем-либо расспрашивать. Люди, к которым обращался Виниций, либо не отвечали, либо с полузабытыми от ужаса глазами отвечали, что город и мир гибнут. Каждую минуту со стороны Рима прибывали новые толпы мужчин, женщин и детей; это усиливало беспорядки и возмущение. Некоторые, заблудившись в толпе, отчаянно искали тех, кого потеряли; другие сражались за место для лагеря. Полудикие пастухи из Кампании стекались в город, чтобы услышать новости или поживиться добычей, облегченной шумом. Тут и там толпы рабов всех национальностей и гладиаторов бросались грабить дома и виллы в
  город и к сражению с солдатами, которые появились на защиту горожан.
  Юний, сенатор, которого Виниций видел на постоялом дворе в окружении отряда батавских рабов, был первым, кто сообщил более подробные новости о пожаре. Пожар начался в Большом цирке, в той части, которая примыкает к Палатину и Целианскому холму, но распространился с непостижимой быстротой и охватил весь центр города. Никогда со времен Бренна на Рим не обрушивалась такая ужасная катастрофа.
  “ Весь Цирк сгорел, а также лавки и дома, окружающие его, - сказал Юний. - Авентинский и Келийский холмы в огне. Пламя, окружающее Палатин, добралось и до Карины”.
  Тут Юний, владевший в Каринах великолепным “островком”, наполненным произведениями искусства, которые он любил, схватил пригоршню вонючей пыли и, рассыпав ее себе на голову, начал отчаянно стонать.
  Но Виниций потряс его за плечо: “Мой дом тоже на Карине”,
  сказал он: “Но когда все погибнет, пусть погибнет и оно”.
  Затем, вспомнив, что по его совету Лигия могла отправиться в дом Авла, он спросил:
  - Но Vicus Patricius? - спросил я.
  “ Горит! ” ответил Юниус.
  “Транс-Тибр”?
  Джуниус посмотрел на него с изумлением.
  “ Не обращай внимания на Переправу через Тибр, ” сказал он, прижимая ладонями ноющие виски.
  “Транс-Тибр для меня важнее, чем все остальные части Рима”,
  - с жаром воскликнул Виниций.
  “ Путь лежит через Португальскую улицу, недалеко от Авентина; но жара задушит тебя. Через Тибр? Я не знаю. Огонь не добрался до него; но нет ли его там в данный момент, знают одни боги.”Тут Юний на мгновение заколебался, затем тихо сказал: “Я знаю, что ты не предашь меня, поэтому я скажу тебе, что это не обычный огонь. Людям не разрешили спасать Цирк. Когда дома начали гореть во всех направлениях, я сам слышал тысячи голосов, восклицавших: "Смерть тем, кто спасает!"
  Некоторые люди бегали по городу и бросали горящие факелы в здания. С другой стороны, люди бунтуют и кричат, что город горит по приказу. Я больше ничего не могу сказать. Горе городу, горе всем нам и мне! Человеческий язык не может передать, что там происходит. Люди гибнут в огне или убивают друг друга в толпе. Это конец Рима!”
  И он снова начал повторять: “Горе! Горе городу и нам!” Виниций вскочил на коня и поспешил вперед по Аппиевой дороге. Но теперь это было скорее пробивание сквозь поток людей и повозок, который тек из города. Город, охваченный чудовищным
  пожар лежал перед Виницием, как на ладони. От моря огня и дыма исходил страшный жар, и людской гам не мог заглушить рев и шипение пламени.
   OceanofPDF.com
  Глава XLIII
  Когда Виниций приблизился к стенам, он обнаружил, что добраться до Рима легче, чем проникнуть в центр города. Продвигаться по Аппиевой дороге было трудно из-за скопления людей. Дома, поля, кладбища, сады и храмы, расположенные по обе стороны от нее, были превращены в места для стоянок. В храме Марса, стоявшем недалеко от Аппиевых ворот, толпа распахнула двери, чтобы укрыться внутри в ночные часы. На кладбищах были захвачены более крупные памятники, и в их защиту велись бои, которые приводили к кровопролитию. Устринум с его беспорядками давал лишь слабое представление о том, что творилось под стенами столицы. Всякое уважение к достоинству закона, к семейным узам, к различию положения исчезло. Гладиаторы, опьяненные захваченным в Торговом центре вином, собирались толпами, бегали с дикими криками по соседним площадям, разгоняя, топча и грабя народ. Множество варваров, выставленных на продажу в городе, сбежали из киосков. Для них сожжение и разорение Рима были одновременно концом рабства и часом мести; так что, когда постоянные жители, потерявшие в огне все, что у них было, в отчаянии простирали руки к богам, взывая о спасении, эти рабы с воплями восторга разгоняли толпу, стаскивали одежду со спин людей и уносили женщин помоложе. К ним присоединились рабы, служившие в городе с незапамятных времен, негодяи, на телах которых не было ничего, кроме шерстяных поясов вокруг бедер, ужасные фигуры из переулков, которых почти никогда не видели на улицах днем и о существовании которых в Риме трудно было даже заподозрить. Мужчины из этой дикой и необузданной толпы, азиаты, африканцы,
  Греки, фракийцы, германцы, бритты, вопившие на всех языках земли, бушевали, думая, что настал час, когда они вольны вознаградить себя за годы невзгод и страданий. Посреди этой бурлящей толпы людей, в блеске дня и огня, блестели шлемы преторианцев, под защитой которых укрылось более миролюбивое население и которым во многих местах приходилось вступать в рукопашную схватку с разъяренной толпой. Виниций видел захваченные города, но никогда его глаза не видели зрелища, в котором отчаяние, слезы, боль, стоны, дикий восторг, безумие, ярость и распущенность смешались бы воедино в таком неизмеримом хаосе. Над этой вздымающейся, обезумевшей человеческой толпой ревел огонь, поднимаясь к вершинам холмов величайшего города на земле, посылая в кружащуюся толпу свое огненное дыхание и заволакивая ее дымом, сквозь который невозможно было разглядеть голубое небо. Молодой трибун с величайшим усилием, ежеминутно рискуя своей жизнью, пробился, наконец, к Аппиевым воротам; но там он увидел, что не может попасть в город через разделительные ворота, не только из-за толпы, но и из-за ужасной жары, от которой вся атмосфера внутри ворот дрожала. Кроме того, моста у Порта Триджения, напротив храма Святой Богини, еще не существовало, поэтому тот, кто хотел перейти Тибр, должен был пробиться к мосту Сублиций, то есть обогнуть Авентин через часть города, покрытую сейчас одним морем пламени. Это было невозможно. Виниций понимал, что должен вернуться в Устрину, свернуть с Аппиевой дороги, пересечь реку ниже города и выйти на Портскую дорогу, которая вела прямо к Транс-Тибру. Это было нелегко из-за растущего беспорядка на Аппиевой дороге. Он должен открыть для себя там проход, даже с помощью меча. У Виниция не было оружия; он покинул Анций как раз в тот момент, когда до него дошла весть о пожаре на вилле цезаря. Однако у фонтана Меркурия он увидел знакомого ему центуриона. Этот человек во главе нескольких десятков солдат защищал территорию храма; он приказал ему следовать за собой.
  Узнав трибуна и августиана, центурион не посмел ослушаться приказа.
  Виниций сам принял командование отрядом и, забыв на этот момент учение Павла о любви к ближнему, напирал и рассекал толпу впереди с поспешностью, которая была фатальной для многих, кто не успел вовремя растолкать ее. Вслед ему и его людям посыпались проклятия и град камней; но он не обращал на это внимания, заботясь только о том, чтобы как можно скорее добраться до более свободного места. И все же он продвигался вперед с величайшим усилием. Люди, стоявшие лагерем, не двигались с места и осыпали цезаря и преторианцев громкими проклятиями. Толпа местами принимала угрожающий вид. Виниций слышал голоса, обвинявшие Нерона в поджоге города. Ему и Поппее угрожали смертью. Крики “Санио”, “Гистрио” (шут, актер),
  Вокруг раздавалось “Матереубийство!”. Одни кричали, чтобы его сбросили в Тибр; другие говорили, что Рим проявил достаточно терпения. Было ясно, что, если бы был найден лидер, эти угрозы могли бы перерасти в открытое восстание, которое могло вспыхнуть в любой момент. Тем временем ярость и отчаяние толпы обратились против преторианцев, которые по другой причине не могли пробиться сквозь толпу: дорогу преграждали груды товаров, ранее вынесенных из-под огня, ящики, бочонки с провизией, самая дорогая мебель, сосуды, детские колыбели, кровати, тележки, ручные вьюки. То тут, то там они сражались врукопашную, но преторианцы легко побеждали безоружную толпу.
  После того как они с трудом проехали через Латинскую Вию, Нумицию, Ардею, Лавинию и Остию и миновали виллы, сады, кладбища и храмы, Виниций достиг, наконец, деревни под названием Викус Александри, за которой он пересек Тибр. В этом месте было больше открытого пространства и меньше дыма. От беглецов, в которых даже там не было недостатка, он узнал, что горят только определенные переулки за Тибром, но, конечно, ничто не могло противостоять ярости пожара, поскольку люди намеренно разводили огонь и никому не позволяли его тушить, заявляя, что
  что они действовали по команде. Молодой трибун нисколько не сомневался тогда, что цезарь отдал приказ сжечь Рим; и месть, которой требовал народ, казалась ему справедливой и подобающей. Что еще мог сделать Митридат или любой другой из самых закоренелых врагов Рима? Мера была превышена; его безумие стало слишком огромным, а существование людей слишком тяжелым из-за него. Виниций верил, что пробил час Нерона, что те руины, в которые превратился город, должны были сокрушить чудовищного шута вместе со всеми его преступлениями. Если найдется человек, достаточно храбрый, чтобы встать во главе отчаявшихся людей, это может произойти через несколько часов. Тут в его голове зародились мстительные и дерзкие мысли. Но должен ли он это сделать? Дом Винициев, который до недавнего времени насчитывал целую серию консулов, был известен по всему Риму. Толпе нужно было только имя. Однажды, когда четыреста рабов префекта Педания Секундуса были приговорены, Рим оказался на грани восстания и гражданской войны. Что произойдет сегодня в связи с ужасным бедствием, превосходящим почти все, что претерпел Рим в течение восьми столетий? "Тот, кто призовет квиритов к оружию, - думал Виниций, - несомненно, свергнет Нерона и облачится в пурпур". А почему бы ему этого не сделать? Он был тверже, активнее, моложе других августианов.
  Верно, Нерон командовал тридцатью легионами, расквартированными на границах Империи; но разве эти легионы и их вожди не восстали бы при известии о сожжении Рима и его храмов? И в этом случае Виниций мог бы стать цезарем. Среди августианцев даже ходили слухи, что некий прорицатель предсказал Отону пурпур. В чем он уступал Отону? Возможно, Сам Христос помог бы ему Своей божественной силой; возможно, это было Его вдохновение? “О, если бы это было так!” - воскликнул Виниций в душе.
  Он отомстит Нерону за опасность Лигии и за свой собственный страх; он установит царство истины и справедливости, он расширит власть Христа
  религия от Евфрата до туманных берегов Британии; он облачит Лигию в пурпур и сделает ее владычицей мира.
  Но эти мысли, вспыхнувшие в его голове, как сноп искр из горящего дома, угасли, как искры. Прежде всего, нужно было спасти Лигию. Теперь он смотрел на катастрофу со стороны; поэтому страх снова охватил его, и перед этим морем пламени и дыма, перед прикосновением ужасной реальности та уверенность, с которой он верил, что Петр спасет Лигию, окончательно умерла в его сердце. Отчаяние охватило его во второй раз, когда он вышел на Португальскую улицу, которая вела прямо к Тибру. Он пришел в себя только у ворот, где люди повторили то, что беглецы говорили раньше, а именно, что большая часть этого района города еще не охвачена пламенем, но огонь в ряде мест перешел реку.
  Тем не менее, Транс-Тибр был полон дыма, и толпы беглецов затрудняли доступ внутрь города, поскольку люди, проводившие там больше времени, сберегли большее количество товаров. Сама главная улица была во многих местах полностью заполнена, а вокруг Naumachia Augusta были навалены огромные кучи мусора. Узкие переулки, в которых дым скапливался более густо, были просто непроходимы. Жители тысячами бежали. По пути Виниций видел удивительные достопримечательности. Не раз две людские реки, текущие в противоположных направлениях, встречались в узком проходе, останавливали друг друга, мужчины дрались врукопашную, наносили удары и топтали друг друга. Семьи теряли друг друга в суматохе; матери в отчаянии звали своих детей. У молодого трибуна волосы встали дыбом при мысли о том, что должно произойти ближе к огню. Среди криков и воя было трудно о чем-либо расспросить или понять, что было сказано. Время от времени новые столбы дыма надвигались на них из-за реки, черный и такой тяжелый, что стелился у самой земли, скрывая дома, людей и все
  возражай, как это делает ночь. Но ветер, вызванный пожаром, снова унес его, и тогда Виниций двинулся дальше, к переулку, в котором стоял дом Линуса. Духота июльского дня, усиленная жаром горящих районов города, стала невыносимой. От дыма болели глаза; у мужчин перехватывало дыхание. Даже жители, которые, надеясь, что огонь не перекинется через реку, до сих пор оставались в своих домах, начали покидать их, и толпа увеличивалась с каждым часом. Преторианцы, сопровождавшие Виниция, остались в арьергарде. В давке кто-то ранил его лошадь молотком; животное вскинуло окровавленную голову, встало на дыбы и отказалось повиноваться. Толпа узнала в Виниции Августиана по его богатой тунике, и сразу же вокруг раздались крики:
  “Смерть нерону и его поджигателям!” Это был момент страшной опасности; сотни рук протянулись к Виницию; но его испуганная лошадь унесла его прочь, топча на ходу людей, и в следующее мгновение накатила новая волна черного дыма, наполнив улицу темнотой. Виниций, видя, что он не может проехать мимо, спрыгнул на землю и бросился вперед пешком, скользя вдоль стен и время от времени выжидая, пока бегущая толпа проедет мимо него. Мысленно он сказал себе, что это были напрасные усилия. Лигии могло и не быть в городе; она могла спастись бегством. Было легче найти булавку на берегу моря, чем ее в этой толпе и хаосе. И все же он хотел добраться до дома Лайнуса, даже ценой собственной жизни. Время от времени он останавливался и тер глаза. Оторвав край своей туники, он прикрывал ею нос и рот и бежал дальше. Когда он приблизился к реке, жара ужасно усилилась. Виниций, зная, что пожар начался в Большом цирке, сначала подумал, что жар исходит от его золы, а также от форума Боариум и Велабрума, которые, должно быть, тоже охвачены пламенем. Но жара становилась невыносимой. Убегающий старик на костылях, последний, кого заметил Виниций, закричал: “Не приближайтесь к мосту Цестия! Весь остров в огне!” Действительно, больше обманываться было невозможно. На повороте
  направляясь к Vicus Judæorum, на котором стоял дом Лина, молодой трибун увидел языки пламени среди клубов дыма. Горел не только остров, но и Транс-Тибр или, по крайней мере, другой конец улицы, на которой жила Лигия.
  Виниций вспомнил, что дом Лина был окружен садом; между садом и Тибром было незанятое поле небольшого размера.
  Эта мысль утешила его. Возможно, пожар прекратится на пустом месте. В этой надежде он побежал вперед, хотя каждый порыв ветра приносил не только дым, но и тысячи искр, которые могли разжечь пожар на другом конце переулка и отрезать ему путь назад.
  Наконец он увидел сквозь дымную завесу кипарисы в саду Лайнуса.
  Дома за незанятым полем уже горели, как кучи топлива, но маленькая “островка” Лайнуса стояла пока нетронутой. Виниций с благодарностью взглянул на небо и бросился к дому, хотя сам воздух начал обжигать его. Дверь была закрыта, но он толкнул ее и ворвался внутрь.
  В саду не было ни души, и дом казался совершенно пустым. “Наверное, они потеряли сознание от дыма и жары”, - подумал Виниций.
  Он начал звать:—
  “ Лигия! Лигия!
  Ему ответила тишина. В наступившей тишине не было слышно ничего, кроме рева далекого пожара.
  - Лигия! - позвал я.
  Внезапно до его слуха донесся тот мрачный звук, который он уже слышал раньше в том саду. Очевидно, загорелся виварий возле храма Эскулапа на соседнем острове. В этом виварии все виды диких зверей, в том числе львы, начали рычать от страха. Дрожь пробежала по телу Виниция с ног до головы. Теперь, во второй раз, в момент, когда все его существо было сосредоточено в Лигии, эти ужасные голоса отозвались, как вестники несчастья, как чудесное пророчество о зловещем будущем.
  Но это было кратковременное впечатление, потому что гром пламени, еще более ужасный, чем рев диких зверей, заставил его подумать о чем-нибудь другом. Лигия не отвечала на его призывы; но, возможно, она была в обмороке или задыхалась в этом угрожаемом здании. Виниций бросился внутрь. Маленький атриум был пуст и темен от дыма. Нащупав дверь, ведущую в спальни, он увидел мерцающий огонек маленькой лампы, а подойдя к ней, увидел ларарий, в котором вместо ларов был крест. Под крестом горела свеча. В голове молодого оглашенного с быстротой молнии промелькнула мысль, что этот крест послал ему свечу, с помощью которой он мог бы найти Лигию; поэтому он взял свечу и стал искать спальни. Он нашел одну, раздвинул занавески и, держа в руках свечу, огляделся.
  Там тоже никого не было. Виниций был уверен, что нашел спальню Лигии, потому что ее одежда висела на гвоздях в стене, а на кровати рядом с телом лежал capitium, или тесная одежда, которую носят женщины. Виниций схватил его, прижал к губам и, взяв под руку, пошел дальше. Дом был маленьким, так что он быстро осмотрел каждую комнату и даже подвал.
  Нигде он не мог найти ни единой живой души. Было очевидно, что Лигия, Линус и Урс вместе с другими обитателями той части, должно быть, искали спасения в бегстве.
  “Я должен искать их в толпе за воротами города”, - подумал Виниций.
  Он не был сильно удивлен, что не встретил их на Португальской улице, поскольку они могли выехать из Тибра на противоположную сторону вдоль Ватиканского холма. В любом случае, они были в безопасности по крайней мере от огня. Камень упал с его груди. Он, правда, видел ужасную опасность, с которой было связано это бегство, но его утешала мысль о нечеловеческой силе Урсуса. “Теперь я должен бежать, “ сказал он, - и добраться до садов Агриппины через сады Домиция, где я найду их. Дым там не так страшен, потому что ветер дует с Сабинянского холма”.
  Теперь настал час, когда он должен был подумать о собственной безопасности, потому что огненная река текла все ближе и ближе со стороны острова, и клубы дыма почти полностью заволокли переулок. Свеча, которой он зажег ее в доме, погасла от притока воздуха. Виниций выскочил на улицу и со всех ног помчался к Виа Портенсис, откуда он пришел; огонь, казалось, преследовал его обжигающим дыханием, то окружая свежими клубами дыма, то осыпая искрами, которые попадали ему на волосы, шею и одежду. Туника на нем начала местами тлеть; ему было все равно, но он побежал вперед, чтобы не задохнуться от дыма. Во рту у него был привкус сажи и гари; горло и легкие были словно в огне. Кровь бросилась ему в голову, и на мгновение все вокруг, даже сам дым, показалось ему красным. Тогда он подумал: “Это живой огонь! Лучше броситься на землю и погибнуть”.
  Бег мучил его все больше и больше. Голова, шея и плечи болели
  с них струился пот, который обжигал, как кипяток. Если бы не имя Лигии, повторенное им мысленно, если бы не ее платок, которым он намотал себе на рот, он бы упал. Несколько мгновений спустя он уже не узнавал улицу, по которой бежал.
  Сознание постепенно покидало его; он помнил только, что должен бежать, потому что в открытом поле за ним ждала Лигия, которую обещал ему Петр. И вдруг его охватила некая чудесная уверенность, наполовину лихорадочная, как видение перед смертью, что он должен увидеть ее, жениться на ней, а потом умереть.
  Но он бежал дальше, как пьяный, шатаясь с одной стороны улицы на другую.
  Между тем что-то изменилось в этом чудовищном пожаре, охватившем гигантский город. Все, что до тех пор только мерцало, зримо вспыхнуло единым морем пламени; ветер перестал приносить дым. Дым, скопившийся на улицах, был унесен бешеным вихрем нагретого воздуха. Этот вихрь нес с собой миллионы искр, так что Виниций бежал как бы в огненном облаке. Но он смог лучше видеть перед собой, и через мгновение, почти когда он был готов упасть, он увидел конец улицы. Это зрелище придало ему новых сил. Миновав угол, он оказался на улице, которая вела к Виа Портенсис и Кодетанскому полю. Искры перестали его преследовать. Он понимал, что если добежит до Виа Портенсис, то будет в безопасности, даже если упадет на ней в обморок.
  В конце улицы он снова увидел облако, как ему показалось, закрывшее выход. “Если это дым, - подумал он, “ я не смогу пройти”. Он бежал из последних сил. По дороге он сбросил свою тунику, которая, загоревшись от искр, обжигала его, как рубашка Несса, и на нем был только головной убор Лигии вокруг головы и перед ртом. Пробежав дальше, он увидел, что то, что он принял за дым, было пылью, из которой поднималось множество криков и голосов.
  “Чернь грабит дома”, - подумал Виниций. Но он побежал на голоса. В любом случае там были люди; они могли бы помочь ему. В этой надежде он изо всех сил позвал на помощь, прежде чем добежал до них. Но это было его последнее усилие. В глазах у него покраснело еще сильнее, дыхание перехватило в легких, силы покинули кости; он упал.
  Однако они услышали его, или, скорее, увидели. Двое мужчин бежали с тыквами, полными воды. Виниций, упавший от изнеможения, но не потерявший сознания, схватил обеими руками тыквенную бутыль и опорожнил ее наполовину.
  “Спасибо, - сказал он. - поставьте меня на ноги, я могу идти сам”.
  Другой рабочий вылил ему на голову воду; они вдвоем не только поставили его на ноги, но и подняли с земли и отнесли к остальным, которые окружили его и спросили, серьезно ли он пострадал. Эта нежность поразила Виниция.
  “Люди, кто вы такие?” - спросил он.
  “Мы разрушаем дома, чтобы огонь не добрался до Португальской улицы”, - ответил один из рабочих.
  “ Ты пришел мне на помощь, когда я падал. Благодаря тебе.
  “Нам не разрешается отказывать в помощи”, - ответили несколько голосов.
  Виниций, который с раннего утра видел жестокие толпы, убивающих и грабящих, с большим вниманием вгляделся в лица вокруг себя и сказал:
  “Пусть Христос вознаградит тебя”.
  “Хвала имени Его!” - воскликнул целый хор голосов.
  “ Лин? ” спросил Виниций.
  Но он не смог закончить вопрос или услышать ответ, потому что потерял сознание от волнения и перенапряжения. Он пришел в себя только на Кодетанском поле в саду, окруженный множеством мужчин и женщин. Первые слова, которые он произнес, были: —
  - Где Лайнус? - спросил я.
  Некоторое время ответа не было; затем чей—то голос, знакомый Виницию, произнес все сразу:
  “ Он вышел через Номентанские ворота в Острианум два дня назад. Мир тебе, о царь Персии!
  Виниций принял сидячее положение и увидел перед собой Хилона.
  “Твой дом наверняка сгорел, о господин, ” сказал грек, - ибо Карина объята пламенем; но ты всегда будешь богат, как Мидас. О, какое несчастье!
  Христиане, о сын Сераписа, уже давно предсказали, что огонь
  разрушил бы город. Но Линус с дочерью Юпитера находится в Остриануме. О, какое несчастье для города!”
  Виниций снова ослабел.
  “ Ты видел их? ” спросил он.
  “Я видел их, о Господь. Пусть Христос и все боги будут благодарны за то, что я могу заплатить за твои благодеяния благой вестью. Но, о Кир, я заплачу тебе еще больше, клянусь этим горящим Римом”.
  Был вечер, но в саду все было видно, как при дневном свете, потому что пожар усилился. Казалось, горели не отдельные части города, а весь город вдоль и поперек. Небо было красным, насколько хватало глаз, и та ночь в мире была красной ночью.
   OceanofPDF.com
  Глава XLIV
  Свет от горящего города заполнил небо настолько, насколько мог дотянуться человеческий глаз.
  Большая и полная луна поднялась из-за гор и, сразу же воспламенившись от яркого света, приобрела цвет раскаленной меди. Казалось, он с изумлением взирал на гибнущий город, правящий миром. В розовых безднах небес сверкали розовые звезды; но в отличие от обычных ночей земля была ярче небес. Рим, как гигантская груда, освещал всю Кампанию. В кровавом свете были видны далекие горы, поселки, виллы, храмы, горы и акведуки, тянувшиеся к городу со всех прилегающих холмов; на акведуках были толпы людей, которые собрались там в поисках безопасности или посмотреть на пожар.
  Тем временем ужасная стихия охватывала новые районы города. Невозможно было сомневаться в том, что огонь распространяли преступные руки, поскольку в местах, удаленных от основного очага, все время вспыхивали новые пожары. С высот, на которых был основан Рим, пламя, подобно морским волнам, низвергалось в долины, густо застроенные домами, —
  пяти- и шестиэтажные дома, полные лавок, киосков, передвижных деревянных амфитеатров, построенных для проведения различных зрелищ; и, наконец, склады древесины, оливок, зерна, орехов, сосновых шишек, ядрами которых питалось наиболее нуждающееся население, и одежды, которую по милости цезаря время от времени раздавали черни, забившейся в узкие переулки. В тех местах разожгли огонь, обнаружив обилие легковоспламеняющихся
  материалы, превратились почти в серию взрывов и с неслыханной быстротой захватили целые улицы. Люди, разбившие лагерь за пределами города или стоявшие на акведуках, по цвету пламени понимали, что горит. Неистовая сила ветра вынос из огненной пропасти тысячи и миллионы горящих скорлуп грецких орехов и миндаля, которые, внезапно взмывая в небо, подобно бесчисленным стаям ярких бабочек, с треском лопались или, гонимые ветром, падали в других частях города, на акведуки и поля за пределами Рима. Всякая мысль о спасении казалась неуместной; смятение нарастало с каждым мгновением, ибо, с одной стороны, население города бежало через все ворота наружу; с другой стороны, пожар привлек тысячи людей из окрестностей, таких как жители маленьких городков, крестьяне и полудикие пастухи Кампании, привлеченные сюда надеждой на добычу. Крик: “Рим гибнет!”
  это не сходило с уст толпы; в то время казалось, что разрушение города положило конец всякому правлению и ослабило все узы, которые до сих пор соединяли людей в единую целостность. Толпе, в которой было больше рабов, было наплевать на господство Рима. Разрушение города могло только освободить их; поэтому кое-где они принимали угрожающие позы. Насилие и грабеж распространялись. Казалось, что только зрелище гибнущего города привлекло внимание и на мгновение сдержало вспышку резни, которая должна была начаться, как только город превратится в руины.
  Сотни тысяч рабов, забыв о том, что Рим, помимо храмов и стен, располагал несколькими десятками легионов во всех частях света, казалось, просто ждали лозунга и лидера. Люди начали упоминать имя Спартака, но Спартака не было в живых. Тем временем горожане собрались и вооружились каждый чем мог. Самые чудовищные слухи поступали со всех сторон. Одни заявляли, что Вулкан под командованием Юпитера разрушает город огнем из-под земли; другие, что Веста мстит за Рубрию. Люди с такими убеждениями не заботились о том, чтобы что-либо спасти, но, осаждая храмы,
  молил богов о милости. Однако чаще всего повторялось, что цезарь отдал приказ сжечь Рим, чтобы избавиться от запахов, поднимавшихся из Субуры, и построить новый город под названием Нерония. Ярость охватила население при мысли об этом; и если бы, как полагал Виниций, вождь воспользовался этой вспышкой ненависти, час Нерона пробил бы на целые годы раньше, чем это произошло.
  Говорили также, что цезарь сошел с ума, что он прикажет преторианцам и гладиаторам напасть на народ и устроить всеобщую резню. Другие клялись богами, что дикие звери были выпущены из всех вивариев по приказу Бронзоборода. Люди видели на улицах львов с горящими гривами, бешеных слонов и бизонов, толпами топтавших людей. В этом была даже доля правды, ибо в некоторых местах слоны при виде приближающегося пожара взрывали виварии и, обретя свободу, в диком испуге бросались прочь от огня, разрушая все перед собой подобно буре. Общественный отчет оценивает в десятки тысяч человек, погибших в результате пожара. На самом деле погибло огромное количество людей. Были люди, которые, потеряв все свое имущество или тех, кто был дорог их сердцу, добровольно бросились в огонь от отчаяния. Другие задохнулись от дыма. В центре города, между Капитолием, с одной стороны, и Квириналом, Виминалом и Эсквилином, с другой, а также между Палатином и Келийским холмом, где улицы были наиболее густонаселены, пожар начался сразу во многих местах, что целые толпы людей, убегая в одном направлении, неожиданно наткнулись на новую стену огня перед ними и погибли ужасной смертью в потоке пламени.
  В ужасе, растерянности и замешательстве люди не знали, куда бежать.
  Улицы были завалены товарами, и многие узкие места были просто перекрыты. Те, кто нашел убежище на рынках и площадях
  город, где впоследствии стоял Амфитеатр Флавиев, рядом с храмом Земли, рядом с Портиком Сильвии и выше, у храмов Юноны и Люцинии, между Склоном Вирбия и старыми Эсквилинскими воротами, погиб от жары, окруженный морем огня. В местах, которых не коснулось пламя, впоследствии были найдены сотни обгоревших тел, хотя кое-где несчастные вырывали плоские камни и наполовину зарывались в землю, защищаясь от жары. Едва ли хоть одна семья, проживавшая в центре города, выжила полностью; поэтому вдоль стен, у ворот, на всех дорогах были слышны вопли отчаявшихся женщин, призывавших дорогие сердцу имена тех, кто погиб в толпе или в огне.
  Итак, в то время как одни молили богов, другие хулили их из-за этой ужасной катастрофы. Видели стариков, выходящих из храма Юпитера Освободителя, простирающих руки и кричащих: “Если ты освободитель, спаси свои алтари и город!” Но отчаяние обернулось главным образом против старых римских богов, которые, по мнению населения, были обязаны следить за городом более тщательно, чем другие. Они доказали свое бессилие; следовательно, были оскорблены. С другой стороны, на Виа Асинария случилось так, что, когда появилась группа египетских жрецов, несущих статую Исиды, которую они спасли из храма возле Порта Келимонтана, толпа людей бросилась к жрецам, прицепилась к колеснице, которую они притащили к Аппиевым воротам, и, схватив статую, поместила ее в храме Марса, подавив жрецов этого божества, которые осмелились им сопротивляться. В других местах люди взывали к Серапису, Ваалу или Иегове, приверженцы которых, высыпав из переулков в окрестностях Субуры и Транс-Тибра, наполнили криками и шумом поля у стен. В их криках слышались нотки как бы торжества; поэтому, когда некоторые горожане присоединились к хору и прославили “Владыку мира”, другие, возмущенные этими радостными криками, попытались подавить их насилием. Тут и там слышались гимны, которые пели
  мужчины в расцвете сил, старики, женщины и дети — чудесные и торжественные гимны, смысла которых они не понимали, но в которых время от времени повторялись слова: “Вот, Судья грядет в день гнева и бедствия”. Таким образом, этот поток беспокойных и бессонных людей окружил горящий город, подобно гонимому бурей морю.
  Но ни отчаяние, ни богохульство, ни гимны никак не помогали. Разрушение казалось таким же непреодолимым, совершенным и безжалостным, как само Предопределение. Вокруг Амфитеатра Помпея загорелись склады пеньки и канаты, используемые в цирках, на аренах и всевозможных машинах на играх, а вместе с ними и прилегающие здания, в которых стояли бочки со смолой, которой смазывали канаты. Через несколько часов вся та часть города, за которой лежал Марсово поле, была так освещена ярким желтым пламенем, что на какое-то время зрителям, лишь наполовину пришедшим в сознание от ужаса, показалось, что во всеобщей разрухе утрачен порядок дня и ночи и что они смотрят на солнечный свет. Но позже чудовищный кровавый отблеск погасил все остальные цвета пламени. Из моря огня взметнулись к раскаленному небу гигантские фонтаны, и столбы пламени превратились на их вершинах в огненные ветви и перья; затем ветер унес их прочь, превратил в золотые нити, в волосы, в искры и понес над Кампанией к Альбанским холмам. Ночь становилась светлее; сам воздух, казалось, был пронизан не только светом, но и пламенем. Тибр тек, как живой огонь. Несчастный город превратился в одно столпотворение. Пожар захватывал все больше и больше пространства, брал штурмом холмы, затоплял ровные места, затоплял долины, бушевал, ревел и гремел.
   OceanofPDF.com
  Глава XLV
  МАКРИН, ткач, в дом которого отвезли Виниция, вымыл его и дал одежду и еду. Когда молодой трибун полностью восстановил свои силы, он заявил, что в ту же ночь продолжит поиски Лина. Макрин, который был христианином, подтвердил сообщение Хилона о том, что Лин вместе с первосвященником Климентом отправился в Острианум, где Петр должен был крестить целую группу исповедников новой веры. В этой части города христианам было известно, что Линус за два дня до этого доверил заботу о своем доме некоему Гаю. Для Виниция это было доказательством того, что ни Лигия, ни Урс не оставались в доме и что они тоже, должно быть, отправились в Острианум.
  Эта мысль принесла ему большое утешение. Линус был стариком, которому было бы трудно ежедневно ходить пешком к отдаленным Номентским воротам и обратно к Транс-Тибру; поэтому вполне вероятно, что он провел эти несколько дней у какого-нибудь единоверца за крепостными стенами, а с ним также Лигия и Урс.
  Таким образом, они избежали огня, который, как правило, не достигал другого склона Эсквилина. Виниций видел во всем этом провидение Христа, заботу которого он чувствовал над собой, и его сердце больше, чем когда-либо, наполнилось любовью; в душе он поклялся заплатить всей своей жизнью за эти явные знаки благосклонности.
  Но тем больше он спешил в Острианум. Он найдет Лигию, найдет Линуса и Питера; он увезет их далеко, в какие-нибудь свои земли, даже на Сицилию. Пусть Рим сгорит; через несколько дней от него останется лишь груда
  пепел. Зачем оставаться перед лицом катастрофы и обезумевшей толпы? На его землях войска послушных рабов защищали бы их, они были бы окружены спокойствием страны и жили бы в мире под крыльями Христа, благословленными Петром. О, если бы он мог найти их!
  Это было нелегко. Виниций вспомнил, с каким трудом он перешел с Аппиевой дороги на Транс-Тибр и как ему пришлось сделать круг, чтобы добраться до Виа Портенсис. Поэтому он решил на этот раз обойти город в противоположном направлении. Пройдя по Виа Триумфаторис, можно было добраться до Эмилианского моста, пройдя вдоль реки, оттуда миновав Пинцианский холм, все Марсово поле, за пределы садов Помпея, Лукулла и Саллюстия, чтобы продвинуться к Виа Номентана. Это был кратчайший путь, но Макрин и Хилон посоветовали ему им не пользоваться. Пожар, правда, не затронул эту часть города, но все рыночные площади и улицы могли быть плотно забиты людьми и их товарами. Хилон посоветовал ему пройти через Ватиканский собор к воротам Фламинии, пересечь реку в этом месте и выйти за стены за пределы садов Ацилия к воротам Салария. Виниций, после минутного колебания, последовал этому совету.
  Макрину пришлось остаться на попечении своего дома; но он предоставил двух мулов, которые должны были служить Лигии и в дальнейшем путешествии. Он хотел также дать раба, но Виниций отказался, рассудив, что первый отряд преторианцев, который он встретит на дороге, перейдет под его командование.
  Вскоре они с Хилоном двинулись через Яничный язык к Триумфальному пути. Там тоже были повозки, на открытых местах; но они протискивались между ними с меньшим трудом, так как жители большей частью бежали по Португальской дороге в сторону моря. По ту сторону Септимиана
  Они ехали между рекой и великолепными садами Домиция; могучие кипарисы были красными от пожарища, словно от вечернего солнца. Дорога стала свободнее; временами им приходилось просто бороться с потоком прибывающих крестьян. Виниций гнал своего мула вперед, насколько это было возможно, но Хилон, ехавший сзади, почти всю дорогу разговаривал сам с собой.
  “ Что ж, мы оставили огонь позади, и теперь он согревает наши плечи.
  Никогда еще на этой дороге не было так много света в ночное время. O
  Зевс! если ты не прольешь потоки дождя на этот пожар, то, несомненно, ты не любишь Рим. Сила человека не погасит это пламя. Такой город,
  — город, которому служили Греция и весь мир! И теперь первый попавшийся грек может поджарить бобы в его золе. Кто бы мог подумать об этом? И теперь не будет больше ни Рима, ни римских правителей. Кто хочет ходить по пеплу, когда он остынет, и свистеть над ним, может свистеть без опасности. О боги! свистеть над таким городом, правящим миром! Какой грек или даже варвар мог надеяться на это? И все же кто-то может свистеть, ибо кучка пепла, оставшаяся после пастушьего костра или сожженного города, - это всего лишь пепел, который рано или поздно унесет ветер”.
  Говоря таким образом, он то и дело оборачивался к пожарищу и смотрел на языки пламени с лицом, выражавшим одновременно восторг и злобу.
  “Оно погибнет! Оно погибнет! - продолжал он, “ и никогда больше не появится на земле. Куда теперь мир будет посылать свою пшеницу, свои оливки и свои деньги?
  Кто выжмет из него золото и слезы? Мрамор не горит, но он крошится в огне. Капитолий превратится в пыль, а Палатин - в прах.
  O Zeus! Рим был подобен пастуху, а другие народы - овцам. Когда пастух был голоден, он зарезал овцу, съел мясо и обратился к тебе, о
  отец богов, он принес в жертву кожу. Кто, о повелитель Облаков, совершит теперь резню, и в чью руку ты вложишь пастуший кнут? Ибо Рим горит, о отец, так же верно, как если бы ты поджег его своей молнией”.
  - Скорее! - торопил Виниций. - Что ты там делаешь? - спросил я.
  “Я оплакиваю Рим, господи, город Юпитера!”
  Некоторое время они ехали молча, прислушиваясь к реву пожара и хлопанью птичьих крыльев. Голуби, множество которых вили гнезда вокруг вилл и в маленьких городках Кампании, а также всевозможные полевые птицы из прибрежных районов и окружающих гор, очевидно, приняв отблески пожара за солнечный свет, целыми стаями летели вслепую на огонь. Виниций первым нарушил молчание, —
  “Где ты был, когда вспыхнул огонь?”
  “Я шел к моему другу Эврицию, господин, который держал лавку недалеко от Большого цирка, и я как раз размышлял над учением Христа, когда люди начали кричать: ‘Пожар!’ Люди собрались вокруг Цирка в целях безопасности и из любопытства; но когда пламя охватило весь Цирк и начало появляться и в других местах, каждому пришлось думать о своей собственной безопасности”.
  - Ты видел, как люди бросали факелы в дома?
  “Чего только я не видел, о внук Эней! Я видел людей, прокладывающих себе путь сквозь толпу с мечами; я видел сражения, внутренности людей, растоптанные на мостовой. Ах, если бы ты видел это, ты бы подумал, что город захватили варвары и предают его мечу. Люди вокруг кричали, что наступил конец света. Некоторые совсем потеряли голову и, забыв о бегстве, тупо ждали, пока их не охватит пламя. Некоторые впали в замешательство, другие выли от отчаяния; я видел также таких, кто выл от восторга. О господь, в мире есть много плохих людей, которые не знают, как ценить благодеяния твоего мягкого правления и те справедливые законы, в силу которых ты берешь от всего, что у них есть, и отдаешь это себе. Люди не примирятся с волей Божьей!”
  Виниций был слишком занят своими мыслями, чтобы заметить иронию, прозвучавшую в словах Хилона. Дрожь ужаса охватила его при одной мысли о том, что Лигия может находиться посреди этого хаоса на тех ужасных улицах, где топчут человеческие внутренности. Поэтому, хотя он по меньшей мере десять раз спрашивал Хилона обо всем, что мог знать старик, он снова обратился к нему:
  - Но видел ли ты их в Остриануме собственными глазами?
  - Я видел их, о сын Венеры; я видел деву, доброго лигийца, святого Линуса и апостола Петра.
  - До пожара?
  “Перед огнем, о Митра!”
  Но в душе Виниция зародилось сомнение, не лжет ли Хилон; поэтому, натянув поводья своего мула, он грозно посмотрел на старого грека и спросил:
  —
  - Что ты там делал? - спросил я.
  Хилон был сбит с толку. Правда, ему, как и многим другим, казалось, что с разрушением Рима придет конец и римскому владычеству. Но он оказался лицом к лицу с Виницием; он вспомнил, что молодой солдат под страшной угрозой запретил ему наблюдать за христианами, и особенно за Лином и Лигией.
  “Господи, ” сказал он, - почему ты не веришь, что я люблю их? Я верю. Я был в Остриануме, потому что я наполовину христианин. Пиррон научил меня ценить добродетель больше, чем философию; поэтому я все больше и больше привязываюсь к добродетельным людям.
  И, кроме того, я беден; и когда ты, о Юпитер, был в Анции, я часто голодал над своими книгами; поэтому я сидел у стены Острианума, ибо христиане, хотя и бедны, раздают больше милостыни, чем все остальные жители Рима, вместе взятые”.
  Эта причина показалась Виницию достаточной, и он спросил менее сурово:
  - И разве ты не знаешь, где в данный момент обитает Лайнус?
  “Однажды ты сурово наказал меня за любопытство”, - ответил грек.
  Виниций замолчал и поехал дальше.
  “О господин, - сказал Хилон через некоторое время, - ты не нашел бы девушку, если бы не я, и если мы найдем ее сейчас, ты не забудешь нуждающегося мудреца?”
  “Ты получишь дом с виноградником в Америоле”.
  “Благодаря тебе, о Геркулес! Виноградником? Благодаря тебе! О, да, виноградником!”
  Теперь они проезжали Ватиканский холм, раскрасневшийся от пожара; но за Наумахией они повернули направо, чтобы, миновав Ватиканское поле, добраться до реки и, перейдя ее, направиться к Фламиниевым воротам. Внезапно Хилон натянул поводья своего мула и сказал:
  “Хорошая мысль пришла мне в голову, господи!”
  “ Говори! ” ответил Виниций.
  “Между Яникулумом и Ватиканским холмом, за садами Агриппины, находятся раскопки, из которых были взяты камни и песок для строительства Цирка Нерона. Услышь меня, Господи. В последнее время евреи, которых, как ты знаешь, в Транс-Тибре множество, начали жестоко преследовать христиан. Ты имеешь в виду, что во времена божественного Клавдия были такие беспорядки, что цезарь был вынужден изгнать их из Рима. Теперь, когда они вернулись и когда, благодаря покровительству Августы, они чувствуют себя в безопасности, они еще более нагло досаждают христианам. Я знаю это; я видел это. Никакого указа против христиан издано не было, но евреи жалуются префекту города на то, что христиане убивают младенцев, совершают богослужения
  осел и проповедуют религию, не признанную Сенатом; они избивают их и нападают на их молитвенные дома с такой яростью, что христиане вынуждены прятаться”.
  “ Что ты хочешь сказать? ” спросил Виниций.
  “Это то, господь, что синагоги открыто существуют за Тибром; но что христиане, желая избежать преследований, вынуждены молиться тайно и собираться в разрушенных сараях за городом или в песчаных карьерах. Те, кто живет в Транс-Тибре, выбрали именно то место, которое было раскопано для строительства Цирка и различных домов вдоль Тибра. Сейчас, когда город гибнет, приверженцы Христа молятся. Вне всякого сомнения, мы найдем их в раскопках бесчисленное количество, поэтому мой совет - идти туда по дороге ”.
  “ Но ты же сказал, что Лин уехал в Острианум! - нетерпеливо воскликнул Виниций.
  “ Но ты обещал мне дом с виноградником в Америоле, - ответил Хилон. - по этой причине я хочу искать девушку везде, где надеюсь ее найти. Они могли вернуться в Транс-Тибр после начала пожара. Они могли отправиться за пределы города, как мы делаем в этот момент. У Лайнуса есть дом, возможно, он хотел быть поближе к своему дому, чтобы посмотреть, не охватил ли пожар и эту часть города. Если они вернулись, я клянусь тебе Персефоной, что мы найдем их молящимися в раскопе; в худшем случае мы получим о них известие.
  “Ты прав, веди!” - сказал трибун.
  Хилон, не колеблясь, повернул налево, к холму.
  На некоторое время склон холма скрыл пожар, так что, хотя соседние высоты были освещены, двое мужчин находились в тени.
  Миновав Цирк, они повернули еще налево и оказались в каком-то проходе, совершенно темном. Но в этой темноте Виниций увидел множество мерцающих фонарей.
  “ Они там, ” сказал Хилон. “Сегодня их будет больше, чем когда-либо, потому что другие молитвенные дома сожжены или наполнены дымом, как и весь Тибр”.
  - Верно! - сказал Виниций. - Я слышу пение.
  В самом деле, из темного отверстия до холма доносились голоса поющих людей, и фонари один за другим исчезали в нем. Но из боковых проходов постоянно появлялись новые фигуры, так что через некоторое время Виниций и Хилон оказались среди целого скопления людей.
  Хилон соскочил со своего мула и, подозвав юношу, сидевшего поблизости, сказал ему: "Я священник Христа и епископ. Придержи для нас мулов; ты получишь мое благословение и прощение грехов”.
  Затем, не дожидаясь ответа, он сунул ему в руки поводья и вместе с Виницием присоединился к наступающей толпе.
  Через некоторое время они вошли в раскоп и двинулись дальше по темному проходу при тусклом свете фонарей, пока не достигли просторной пещеры, из которой, очевидно, был извлечен камень, поскольку стены были сложены из свежих обломков.
  Здесь было светлее, чем в коридоре, потому что, помимо свечей и фонарей, горели факелы. При свете этих ламп Виниций увидел целую толпу коленопреклоненных людей с поднятыми руками. Он не мог видеть Лигию, апостола Петра или Линуса, но его окружали лица, торжественные и полные эмоций. На некоторых из них было заметно ожидание или тревога; на некоторых - надежда. Свет отражался в белках их поднятых глаз; пот струился по их бледным как мел лбам; одни пели гимны, другие лихорадочно повторяли имя Иисуса, третьи били себя в грудь. Было очевидно, что они ожидали чего-то необычного в любой момент.
  Тем временем гимн смолк, и над собранием, в нише, образованной удалением огромного камня, появился Крисп, знакомый Виниция, с лицом, как бы наполовину бредящим, бледным, суровым и фанатичным. Все взгляды были обращены к нему, как будто ожидая слов утешения и надежды. После того, как он благословил собрание, он начал торопливо, почти крича: —
  “Оплакивайте свои грехи, ибо час настал! Вот, Господь ниспослал уничтожающий огонь на Вавилон, на город распутства и преступности. Пробил час суда, час гнева и разрушения. Господь обещал прийти, и скоро вы увидите Его. Он придет не как Агнец, который принес Свою кровь за ваши грехи, но как ужасный судья, который в Своей справедливости бросит грешников и неверующих в яму. Горе миру,
  горе грешникам! не будет им пощады. Я вижу Тебя, о Христос! Звезды падают на землю дождем, солнце померкло, земля разверзается зияющими безднами, мертвые восстают из своих могил, но Ты движешься среди звука труб и легионов ангелов, среди грома и молний. Я вижу Тебя, я слышу Тебя, о Христос!”
  Затем он замолчал и, подняв глаза, казалось, всмотрелся во что-то далекое и ужасное. В этот момент в пещере послышался глухой рев — раз, другой, десятый, в горящем городе с грохотом начали рушиться целые улицы с частично сгоревшими домами. Но большинство христиан восприняли эти звуки как видимый знак приближения страшного часа; вера в скорое второе пришествие Христа и в конец света была среди них всеобщей, теперь же разрушение города укрепило ее. Ужас охватил собрание. Многие голоса повторяли: “Судный день! Смотрите, он приближается!” Некоторые закрыли лица руками, веря, что земля сотрясется до основания, что адские твари выскочат через ее отверстия и набросятся на грешников. Другие кричали: “Христос, помилуй нас!” “Искупитель, будь жалок!” Некоторые громко исповедовались в своих грехах; другие бросались в объятия друзей, чтобы кто-то был рядом с ними сердцем в час смятения.
  Но были лица, которые, казалось, были устремлены к небесам, лица с неземными улыбками; на них не было страха. В некоторых местах были слышны голоса; это были голоса людей, которые в религиозном возбуждении начали выкрикивать неизвестные слова на незнакомых языках. Какой-то человек в темном углу крикнул: “Разбуди спящего!” Над всеми раздался крик Криспа: “Берегитесь! берегитесь!”
  Однако на мгновения воцарилась тишина, как будто все затаили дыхание в груди и ждали, что будет дальше. И тогда послышался отдаленный гром превращающихся в руины частей города, после чего снова послышались стоны и крики: "Отрекитесь от земных богатств, ибо скоро не будет земли под вашими ногами! Отрекитесь от земной любви, ибо Господь осудит тех, кто любит жену или ребенка больше, чем Его. Горе тому, кто любит творение больше, чем Творца! Горе богатому! горе роскошным! горе распутным! горе мужу, жене и ребенку!”
  Внезапно рев, более громкий, чем все предыдущие, потряс каменоломню. Все упали на землю, вытянув руки крест-накрест, чтобы этой фигурой отогнать злых духов. Последовала тишина, в которой было слышно только прерывистое дыхание, полный ужаса шепот: “Иисус, Иисус, Иисус!” - и местами детский плач. В этот момент над этой распростертой толпой раздался некий спокойный голос:
  “Да пребудет с вами мир!”
  Это был голос апостола Петра, вошедшего в пещеру мгновением раньше. При звуке его голоса ужас сразу прошел, как проходит стадо, в котором появился пастух. Люди поднялись с земли; те, кто был ближе, собрались у его колен, словно ища защиты под его крыльями. Он простер над ними руки и сказал: —
  “Почему вы смущены сердцем? Кто из вас может сказать, что произойдет до того, как наступит этот час?" Господь наказал Вавилон огнем; но Его милость будет на тех, кого очистило крещение, и вы, чьи грехи искуплены кровью Агнца, умрете с Его именем на устах.
  Да пребудет с вами мир!”
  После ужасных и безжалостных слов Криспа слова Петра пролились как бальзам на всех присутствующих. Вместо страха Божьего их душами овладела любовь к Богу. Эти люди нашли Христа, которого они научились любить из рассказов Апостола; следовательно, это был не безжалостный судья, а кроткий и терпеливый Агнец, чье милосердие во сто крат превосходит нечестие человека.
  Чувство утешения овладело всем собранием; и утешение вместе с благодарностью Апостолу наполнило их сердца, голоса с разных сторон начали взывать: “Мы твои овцы, накорми нас!” Те, что были ближе, сказали: “Не покидай нас в день бедствия!” И они преклонили перед ним колени; увидев, что Виниций приблизился, он схватил Петра за край мантии и, наклонившись, сказал:
  “Спаси меня, господи. Я искал ее в дыму пожара и в толпе людей; нигде я не мог найти ее, но я верю, что ты можешь вернуть ее”.
  Питер положил руку на голову трибуна.
  “Доверься мне, - сказал он, - и пойдем со мной”.
   OceanofPDF.com
  Глава XLVI
  Город продолжал гореть. Большой цирк превратился в руины. Целые улицы и переулки в тех частях, которые начали гореть первыми, рушились по очереди. После каждого падения столбы пламени на какое-то время поднимались к самому небу. Ветер переменился и теперь с могучей силой дул с моря, неся в сторону Келиана, Эсквилина и Виминала реки пламени, головешек и пепла.
  Тем не менее власти приняли меры по спасению. По приказу Тигеллина, который поспешил из Анция третьим днем раньше, дома на Эсквилине были снесены, так что огонь, добравшись до пустых мест, потух сам по себе. Однако это было предпринято исключительно для того, чтобы спасти остатки города; о спасении того, что горело, не стоило и думать. Необходимо было также остерегаться дальнейших последствий разрушения. В Риме погибло неисчислимое богатство; все имущество его граждан исчезло; сотни тысяч людей в крайней нужде бродили за городскими стенами. Голод начал терзать эту толпу на второй день, поскольку огромные запасы провизии в городе сгорели вместе с ней. Во всеобщем беспорядке и при падении власти никто не подумал о пополнении запасов.
  Только после прибытия Тигеллина в Остию были посланы надлежащие распоряжения; но тем временем население стало еще более угрожающим.
  Дом в Аква-Аппиа, в котором на время поселился Тигеллин, был окружен толпами женщин, которые с утра до поздней ночи кричали:
  “Хлеб и крыша над головой!” Тщетно преторианцы, выведенные из большого лагеря между Виа Салария и Номентана, пытались поддерживать порядок в
  какой-то. То тут, то там они встречали открытое вооруженное сопротивление. Местами безоружные толпы указывали на горящий город и кричали: “Убейте нас перед этим огнем!” Они оскорбляли цезаря, августианцев, преторианцев; волнение нарастало с каждой минутой, так что Тигеллин, глядя ночью на тысячи костров вокруг города, сказал себе, что это пожары во враждебных лагерях.
  Помимо муки, по его приказу было привезено как можно больше испеченного хлеба не только из Остии, но и из всех городов и соседних деревень. Когда ночью в Торговый центр прибыла первая партия товара, люди сломали главные ворота, ведущие к Авентину, в мгновение ока захватили все припасы и вызвали ужасные беспорядки. В свете пожара они дрались за хлебы и многие из них втоптали в землю. Мука из разорванных мешков забелила, как снег, все пространство от зернохранилища до арок Друза и Германика. Шум продолжался, пока солдаты не захватили здание и не разогнали толпу стрелами и метательными снарядами.
  Никогда со времен вторжения галлов под командованием Бренна Рим не был свидетелем такого бедствия. Люди в отчаянии сравнивали два пожара. Но во времена Бренна Капитолий сохранился. Теперь Капитолий был окружен ужасным огненным венком. Мрамор, правда, не горел; но ночью, когда ветер на мгновение уносил пламя в сторону, были видны ряды колонн в величественном святилище Юпитера, красные, как раскаленные угли. Более того, во времена Бренна в Риме был дисциплинированный цельный народ, привязанный к городу и его алтарям; но теперь толпы многоязычного населения бродили, как кочевники, вокруг стен горящего Рима, — люди, состоявшие по большей части из рабов и вольноотпущенников, возбужденные, беспорядочные и готовые под давлением нужды восстать против власти и города.
  Но сама необъятность пожара, повергшего в ужас каждое сердце, в известной степени обезоружила толпу. Вслед за пожаром могли прийти голод и болезни; и в довершение несчастья наступила страшная июльская жара. Невозможно было дышать воздухом, раскаленным как огнем, так и солнцем. Ночь не принесла облегчения, напротив, она превратилась в ад. При дневном свете глазам предстало ужасное и зловещее зрелище. В центре гигантский город на высотах был превращен в ревущий вулкан; вокруг, примерно до Альбанских холмов, был один бескрайний лагерь, состоящий из сараев, палаток, хижин, повозок, тюков, вьюков, стоек, костров, все покрыто дымом и пылью, освещенное солнечными лучами, покрасневшими от прохождения сквозь дым, — все наполнено ревом, криками, угрозами, ненавистью и ужасом, чудовищным скопищем мужчин, женщин и детей.
  С квиритами смешались греки, косматые люди с Севера с голубыми глазами, африканцы и азиаты; среди горожан были рабы, вольноотпущенники, гладиаторы, торговцы, механики, слуги и солдаты — настоящее людское море, обтекавшее огненный остров.
  Различные сообщения приводили в движение это море, как настоящий ветер. Эти сообщения были благоприятными и неблагоприятными. Люди рассказывали об огромных запасах пшеницы и одежды, которые нужно было доставить в Торговый центр и раздать бесплатно. Говорили также, что провинции в Азии и Африке будут лишены своих богатств по приказу цезаря, а добытые таким образом сокровища будут розданы жителям Рима, чтобы каждый мог построить себе собственное жилище. Но также ходили слухи о том, что вода в акведуках была отравлена; что Нерон намеревался уничтожить город, истребить жителей до последнего человека, затем перебраться в Грецию или Египет и править миром с нового места. Каждое сообщение распространялось со скоростью молнии, и каждое находило поддержку у толпы, вызывая вспышки надежды, гнева, ужаса или ярости. В конце концов, тысячами кочевников овладело нечто вроде лихорадки. Вера христиан в приближение конца света от пожара распространилась даже среди приверженцев богов и распространялась с каждым днем. Люди впадали в оцепенение или безумие. В облаках , освещенных
  было видно, как горящие боги взирают сверху вниз на руины; затем к этим богам были протянуты руки, чтобы молить о пощаде или посылать им проклятия.
  Тем временем солдаты, которым помогало некоторое количество жителей, продолжали разрушать дома на Эсквилине и Селиане, а также за Тибром; таким образом, эти подразделения были в значительной степени спасены. Но в самом городе были уничтожены неисчислимые сокровища, накопленные за столетия завоеваний; бесценные произведения искусства, великолепные храмы, самые драгоценные памятники прошлого Рима и его славы. Они предвидели, что от всего Рима останется лишь несколько окраинных кварталов и что сотни тысяч людей останутся без крыши над головой. Некоторые распространяли сообщения о том, что солдаты сносили дома не для того, чтобы остановить пожар, а для того, чтобы помешать спасению какой-либо части города. Тигеллин отправлял курьера за курьером в Анций, в каждом письме умоляя цезаря приехать и успокоить отчаявшийся народ своим присутствием. Но Нерон двинулся с места только тогда, когда огонь охватил “транзитный дом”, и он поспешил, чтобы не пропустить момент, когда пожар должен был разгореться в самый разгар.
  Тем временем огонь достиг Виа Номентана, но сразу же повернул от нее с изменением ветра в сторону Виа Лата и Тибра. Он окружил Капитолий, распространился по Форуму Боариум, разрушил все, что пощадил раньше, и во второй раз приблизился к Палатину.
  Тигеллин, собрав все силы преторианцев, отправлял к цезарю курьера за курьером с сообщением, что он ничего не потеряет от великолепия зрелища, поскольку пожар усилился.
  Но Нерон, находившийся в пути, пожелал приехать ночью, чтобы получше насытиться видом гибнущей столицы. Поэтому он
  остановился неподалеку от Аква Альбана и, позвав к себе в палатку трагика Алитуруса, определился с его помощью с позой, взглядом и выражением лица; выучил подходящие жесты, упрямо споря с актером, должен ли он при словах “О священный город, который казался более долговечным, чем Ида” поднять обе руки или, держа в одной формингу, опустить ее рядом и поднять только другую. Этот вопрос казался ему тогда важнее всех других. Начав, наконец, с наступлением темноты, он посоветовался также с Петронием, не мог бы он добавить к строкам, описывающим катастрофу, несколько великолепных богохульств против богов и не сорвались ли бы они спонтанно с уст человека в таком положении, человека, теряющего родину.
  Наконец около полуночи он приблизился к стенам со своим многочисленным двором, состоявшим из целых отрядов знати, сенаторов, рыцарей, вольноотпущенников, рабов, женщин и детей. Шестнадцать тысяч преторианцев, выстроенных в боевую линию вдоль дороги, охраняли покой и безопасность при его въезде и удерживали возбужденное население на должном расстоянии. Люди ругались, кричали и шипели, увидев свиту, но не осмеливались напасть на нее. Однако во многих местах толпа аплодировала, которая, ничем не владея, ничего не потеряла в огне и которая надеялась на более щедрое, чем обычно, распределение пшеницы, оливок, одежды и денег. Наконец крики, шипение и аплодисменты потонули в реве рогов и труб, которые по приказу Тигеллина зазвучали.
  Нерон, подъехав к Остийским воротам, остановился и сказал: “Бездомный правитель бездомного народа, где мне приклонить свою несчастную голову на ночь?”
  Миновав Дельфийский склон, он поднялся по Аппиеву акведуку по специально подготовленным ступеням. За ним последовали августианцы и хор
  певцов, играющих на кифарах, лютнях и других музыкальных инструментах.
  И все затаили дыхание, ожидая, скажет ли он какие-нибудь великие слова, которые им следует запомнить ради собственной безопасности. Но он стоял торжественный, молчаливый, в пурпурной мантии и венке из золотых лавров, глядя на бушующую мощь пламени. Когда Терпнос подарил ему золотую лютню, он поднял глаза к небу, наполненному пожарищем, как будто ждал вдохновения.
  Люди указывали на него издалека, когда он стоял в кровавом сиянии. Вдалеке шипели огненные змеи. Древние и самые священные здания были объяты пламенем: горел храм Геркулеса, воздвигнутый Эвандером; горел храм Юпитера Статора, храм Луны, построенный Сервием Туллием, дом Нумы Помпилия, святилище Весты с пенатами римского народа; сквозь колышущееся пламя время от времени проступал Капитолий; горело прошлое и дух Рима. Но он, Цезарь, был там с лютней в руке и театральным выражением лица, думая не о своей гибнущей стране, а о своей позе и пророческих словах, которыми он мог бы лучше всего описать величие катастрофы, вызвать наибольшее восхищение и получить самые горячие аплодисменты. Он ненавидел этот город, он ненавидел его жителей, любил только свои собственные песни и стихи; поэтому он радовался сердцем, что наконец-то увидел трагедию, подобную той, которую писал.
  Стихотворец был счастлив, декламатор чувствовал вдохновение, искатель эмоций был в восторге от ужасного зрелища и с восторгом думал, что даже разрушение Трои было ничем по сравнению с разрушением этого гигантского города. Чего еще он мог желать? Там был охваченный пламенем Рим, правящий миром, и он, стоящий на арках акведука с золотой лютней, заметный, пурпурный, вызывающий восхищение, великолепный, поэтичный. Внизу, где-то в темноте, люди бормочут и бушуют.
  Но пусть они бормочут! Пройдут века, пройдут тысячи лет, но
  человечество будет помнить и прославлять поэта, который в ту ночь воспел падение и сожжение Трои. Кем был Гомер по сравнению с ним? Какой еще сам Аполлон со своей выдолбленной лютней?
  Тут он поднял руки и, ударив по струнам, произнес слова Приама.
  “О гнездо моих отцов, о дорогая колыбель!” Его голос на открытом воздухе, среди рева пожара и отдаленного гула толпящихся тысяч, казался удивительно слабым, неуверенным и низким, а звук аккомпанемента напоминал жужжание насекомых. Но сенаторы, сановники и августианы, собравшиеся на акведуке, склонили головы и слушали в безмолвном восторге. Он пел долго, и мотив его был еще печальнее. В моменты, когда он останавливался, чтобы перевести дыхание, хор певцов повторял последний куплет; затем Нерон сбросил с плеча трагическую “сирму” (одеяние со шлейфом, которое носили особенно трагические актеры) жестом, которому научился у Алитуруса, ударил по лютне и запел дальше. Когда, наконец, он закончил сочинять реплики, он начал импровизировать, подыскивая грандиозные сравнения в развернувшемся перед ним зрелище. Его лицо начало меняться. Правда, его не тронуло разрушение столицы его страны, но он был восхищен и тронут пафосом собственных слов до такой степени, что его глаза внезапно наполнились слезами. Наконец он со стуком уронил лютню к ногам и, завернувшись в “сирму”, застыл, словно окаменев, подобно одной из тех статуй Ниобы, которые украшали двор Палатина.
  Вскоре тишину нарушил шквал аплодисментов. Но в отдалении на это ответил вой толпы. Тогда никто не сомневался, что цезарь отдал приказ сжечь город, чтобы устроить себе зрелище и спеть на нем песню. Нерон, когда он услышал этот крик сотен тысяч людей,
  повернулся к августианам с печальной, покорной улыбкой человека, страдающего от несправедливости.
  “Видишь, - сказал он, - как квириты ценят поэзию и меня”.
  “ Негодяи! ” ответил Ватиний. - Прикажи преторианцам, господин, напасть на них.
  Нерон повернулся к Тигеллину:
  - Могу ли я рассчитывать на преданность солдат?
  “Да, божество”, - ответил префект.
  Но Петроний пожал плечами и сказал:
  “ На их лояльность, да, но не на их численность. Оставайся пока там, где ты есть, ибо здесь безопаснее; но необходимо умиротворить народ”.
  Сенека также придерживался этого мнения, как и консул Лициний. Тем временем волнение внизу нарастало. Люди вооружались камнями, шестами от палаток, палками от повозок, досками и различными кусками железа. Через некоторое время пришли некоторые из преторианских вождей, заявив, что когорты, теснимые толпой, с большим трудом удерживали боевую линию и, не имея приказа атаковать, не знали, что делать.
  “О боги, ” воскликнул Нерон, “ что за ночь!” С одной стороны - костер, с другой - бушующее людское море. И он принялся подыскивать наиболее яркие выражения, чтобы описать опасность момента, но, увидев вокруг себя встревоженные взгляды и бледные лица, испугался вместе с остальными.
  - Дайте мне мою темную мантию с капюшоном! - крикнул он. - Неужели дело действительно дойдет до битвы?
  “Господин, ” сказал Тигеллин неуверенным голосом, “ я сделал все, что мог, но опасность надвигается. Говори, о господь, с людьми и дай им обещания”.
  “Должен ли цезарь говорить с толпой? Пусть другой сделает это от моего имени. Кто возьмется за это?”
  “ Я! ” спокойно ответил Петроний.
  “Иди, мой друг; ты предан мне во всем. Иди и не жалей обещаний”.
  Петроний повернулся к свите с небрежным, саркастическим выражением лица:
  - Присутствующие здесь сенаторы, а также Пизон, Нерва и Сенецио, следуйте за мной.
  Затем он медленно спустился по акведуку. Те, кого он призвал, последовали за ним, не без колебаний, но с определенной уверенностью, которую придало им его спокойствие. Петроний, остановившись у подножия арок, произнес
  приказал подать ему белого коня и, вскочив на него, поехал во главе кавалькады между глубокими рядами преторианцев навстречу черной, воющей толпе; он был безоружен, у него была только тонкая трость из слоновой кости, которую он обычно носил с собой.
  Подъехав, он направил свою лошадь в толпу. Повсюду вокруг, видимые в свете костра, были поднятые руки, вооруженные всевозможным оружием, воспаленные глаза, потные лица, мычание и пена на губах. Обезумевшее море людей окружало его и его сопровождающих; вокруг было море голов, движущихся, ревущих, ужасных.
  Взрывы усилились и превратились в неземной рев; над Петронием размахивали шестами, вилами и даже мечами; цепкие руки тянулись к поводьям его лошади и к нему самому, но он ехал дальше; холодный, безразличный, презрительный. Временами он бил тростью по самым наглым головам, как бы расчищая себе дорогу в обычной толпе; и эта его уверенность, это спокойствие поражали разбушевавшуюся толпу. Наконец они узнали его, и множество голосов начали кричать:
  “Петроний! Arbiter Elegantiarum! Петроний! Петроний!” - раздавалось со всех сторон. И по мере того, как повторялось это имя, лица окружающих становились менее ужасными, а рев - менее диким, ибо этот утонченный патриций, хотя он никогда и не стремился к благосклонности народа, все еще был их любимцем. Он слыл гуманным и великодушным человеком, и его популярность возросла, особенно после дела Педания Секундуса, когда он высказался за смягчение жестокого приговора, приговорившего всех рабов этого префекта к смерти. С тех пор рабы особенно полюбили его той безграничной любовью, которую угнетенные или несчастные привыкли питать к тем, кто проявляет к ним хотя бы малейшее сочувствие. Кроме того, в тот момент было
  добавляло любопытства, что скажет посланник цезаря, ибо никто не сомневался, что его послал цезарь.
  Он снял свою белую тогу, отороченную алым, поднял ее в воздух и помахал ею над головой в знак того, что хочет что-то сказать.
  “ Тишина! Тишина! ” закричали люди со всех сторон.
  Через некоторое время воцарилась тишина. Затем он выпрямился в седле и сказал ясным, твердым голосом: —
  “Граждане, пусть те, кто слышит меня, повторят мои слова тем, кто находится дальше, и ведите себя, все вы, как люди, а не как звери на арене”.
  “Мы сделаем, мы сделаем!”
  “ Тогда слушай. Город будет отстроен заново. Сады Лукулла, Мецената, Цезаря и Агриппины будут открыты для вас. Завтра начнется раздача пшеницы, вина и оливок, чтобы каждый человек был сыт по горло. Тогда цезарь устроит для вас игры, каких еще не видел мир; во время этих игр вам будут устроены банкеты и преподнесены подарки. Вы будете богаче после огня, чем до него”.
  Ему ответил ропот, который распространился от центра во всех направлениях, как волна поднимается на воде, в которую бросили камень. Те, кто был ближе, повторили его слова тем, кто был дальше. Позже были услышаны здесь и
  раздавались крики гнева или аплодисменты, которые в конце концов превратились в единый всеобщий клич “Панем и цирк!!!”
  Петроний завернулся в свою тогу и некоторое время слушал, не двигаясь, напоминая в своем белом одеянии мраморную статую. Шум нарастал, заглушая рев огня, ему отвечали со всех сторон и со все увеличивающихся расстояний. Но, очевидно, посланнику было что добавить, потому что он ждал. Наконец, вновь призывая к тишине, он воскликнул: "Я обещал вам панихиду; а теперь возгласите в честь цезаря, который кормит и одевает вас; затем идите спать, дорогой народ, ибо скоро наступит рассвет”.
  Затем он повернул коня и, легонько постукивая тростью по головам и лицам тех, кто стоял у него на пути, медленно поехал к рядам преторианцев.
  Вскоре он оказался под акведуком. Он обнаружил почти панику наверху, где они не поняли крика “Panem et circenses”, и предположил, что это была новая вспышка ярости. Они даже не ожидали, что Петроний спасется; поэтому Нерон, увидев его, подбежал к ступеням и, побледнев от волнения, спросил:
  “ Ну, и что они делают? Идет сражение?
  Петроний набрал в легкие воздуха, глубоко вздохнул и ответил: "Клянусь Поллуксом! они потеют! и такая вонь! Кто—нибудь сделает мне эпилимму? - потому что я слаб. Затем он повернулся к Цезарю.
  “Я обещал им, - сказал он, - пшеницу, оливки, открытие садов и игры. Они снова поклоняются тебе и воют в твою честь. Боги, что
  отвратительный запах от этих плебеев!”
  “У меня были наготове преторианцы, - воскликнул Тигеллин, - и если бы ты не утихомирил их, крикуны умолкли бы навсегда. Жаль, цезарь, что ты не позволил мне применить силу.
  Петроний посмотрел на него, пожал плечами и добавил: —
  “ Шанс еще не упущен. Возможно, завтра тебе придется им воспользоваться.
  “Нет, нет! ” воскликнул Цезарь. “ Я прикажу открыть для них сады и раздать пшеницу. Благодаря тебе, Петроний, у меня будут игры; и ту песню, которую я пел сегодня, я буду петь публично”.
  Затем он положил руку на плечо арбитра, с минуту помолчал и, наконец, вскочив, спросил:
  “Скажи мне искренне, каким я казался тебе, когда пел?”
  “Ты был достоин этого зрелища, и зрелище было достойно тебя”,
  - сказал Петроний.
  - Но давайте взглянем на это еще раз, - сказал он, поворачиваясь к огню, - и попрощаемся с древним Римом.
   OceanofPDF.com
  Глава XLVII
  Слова Апостола вселяют уверенность в души христиан. Конец света казался им все более близким, но они начали думать, что судный день наступит не сразу, что сначала они увидят конец правления Нерона, которое они считали правлением сатаны, и Божье наказание за преступления Цезаря, взывавшего к отмщению.
  Укрепившись сердцем, они после молитвы разошлись по своим временным жилищам и даже по берегам Тибра; ибо пришли известия, что огонь, разожженный там в нескольких местах, с переменой ветра повернул обратно к реке и, пожрав все, что мог, кое-где, перестал распространяться.
  Апостол вместе с Виницием и Хилоном, которые последовали за ним, также покинули раскопки. Молодой трибун не осмелился прервать его молитвы; поэтому он шел молча, лишь глазами умоляя о сострадании и дрожа от тревоги. Многие подходили, чтобы поцеловать Петру руки и подол его мантии; матери протягивали ему своих детей; некоторые становились на колени в темном длинном проходе и, поднимая свечи, просили благословения; другие, идя рядом, пели: так что не было возможности задать вопрос или ответить. Так оно и было в узком проходе. Только когда они вышли на более широкое пространство, откуда был виден горящий город, Апостол трижды благословил их и сказал, обращаясь к Виницию:
  “ Не бойся. Хижина каменщика недалеко; в ней мы найдем Линуса, Лигию и ее верного слугу. Христос, который предопределил ее тебе, сохранил ее”.
  Виниций пошатнулся и оперся рукой о скалу. Дорога из Анция, события у стены, поиски Лигии среди горящих домов, бессонница и ужасная тревога истощили его; а известие о том, что самый дорогой человек на свете рядом и что скоро он увидит ее, отняло у него остатки сил. Внезапно им овладела такая великая слабость, что он упал к ногам Апостола и, обняв его колени, оставался так, не в силах вымолвить ни слова.
  “Не мне, не мне, а Христу”, - сказал апостол, который отказался от благодарности и почестей.
  - Боже милостивый! - раздался сзади голос Хилона. - Но что мне делать с мулами, которые ждут здесь, внизу?
  “ Встань и пойдем со мной, ” сказал Питер молодому человеку.
  Виниций поднялся. При свете костра на его бледном от волнения лице были видны слезы. Губы его шевелились, словно в молитве.
  “ Пойдем, ” сказал он.
  Но Хилон снова повторил: “Господи, что мне делать с мулами, которые ждут? Возможно, этот достойный пророк предпочитает ехать верхом, а не идти пешком”.
  Виниций и сам не знал, что ответить, но, услышав от Петра, что хижина каменщика находится неподалеку, сказал:
  - Отведи мулов к Макрину.
  “ Прости меня, господин, если я упомяну дом в Америоле. При таком ужасном пожаре легко забыть о такой ничтожной вещи.
  “Ты получишь это”.
  “О внук Нумы Помпилия, я всегда был уверен, но теперь, когда этот великодушный пророк также услышал обещание, я не буду напоминать тебе даже об этом, о том, что ты обещал мне виноградник. Pax vobiscum. Я найду тебя, господи. Pax vobiscum.”
  Они ответили: “И мир тебе”.
  Затем оба повернули направо, к холмам. По дороге Виниций сказал:
  “Господи, омой меня водой крещения, чтобы я мог называть себя настоящим исповедником Христа, ибо я люблю Его всей силой своей души. Омой меня скорее, ибо я готов сердцем. И то, что ты прикажешь, я сделаю, но скажи мне, чтобы я мог сделать это дополнительно”.
  “Возлюби людей, как своих братьев, - ответил апостол, - ибо только с любовью ты можешь служить Ему”.
  “ Да, я понимаю и чувствую это. Ребенком я верил в римских богов, хотя и не любил их. Но я так люблю Его, Единого Бога, что с радостью отдал бы за Него свою жизнь ”. И он поднял глаза к небу, повторяя с восторгом: “Ибо Он един, ибо Он один добр и милосерден; следовательно, пусть погибнет не только этот город, но и весь мир, Его одного я исповедую и признаю”.
  “И Он благословит тебя и дом твой”, - заключил апостол.
  Тем временем они свернули в другой овраг, в конце которого виднелся слабый свет. Питер указал на него и сказал: —
  - Вот хижина каменотеса, который дал нам приют, когда по дороге из Острианума с больным Лайнусом мы не смогли добраться до Тибра.
  Через некоторое время они прибыли. Хижина представляла собой скорее пещеру, вырытую в углублении холма, и была обнесена снаружи стеной из тростника.
  Дверь была закрыта, но через отверстие, служившее окном, был виден интерьер, освещенный огнем. Какая—то темная гигантская фигура поднялась им навстречу и спросила: "Кто вы?”
  “Слуги Христовы”, - ответил Петр. “Мир тебе, Урс”.
  Урс склонился к ногам апостола; затем, узнав Виниция, схватил его руку за запястье и поднес к своим губам.
  “И ты, господи”, - сказал он. “Да будет благословенно имя Агнца за радость, которую ты принесешь Каллине”.
  Затем он открыл дверь и вошел. Лайнус лежал на охапке соломы, его изможденное лицо и лоб были желтыми, как слоновая кость. У огня сидела Лигия с веревочкой мелкой рыбы, очевидно, предназначенной на ужин. Занятая снятием рыбы с веревки и думая, что это вошел Урс, она не подняла глаз. Но Виниций приблизился и, произнеся ее имя, протянул ей руку. Она быстро вскочила; вспышка изумления и восторга промелькнула на ее лице. Не говоря ни слова, как ребенок, который после нескольких дней страха и печали нашел отца или мать, она бросилась в его распростертые объятия.
  Он обнял ее, прижал к своей груди на некоторое время с таким восторгом, как будто она была спасена чудом. Затем, убрав руки, он сжал ладонями ее виски, поцеловал в лоб и глаза, снова обнял ее, повторил ее имя, склонился к ее коленям, к ее ладоням, поприветствовал ее, отдал ей дань уважения. Его восторгу не было предела, как и его любви и счастью.
  Наконец он рассказал ей, как примчался из Анция; как искал ее у стен, в дыму в доме Линуса; как он страдал и был напуган; как много он вынес, прежде чем Апостол показал ему ее убежище.
  “Но теперь, ” сказал он, “ когда я нашел тебя, я не оставлю тебя рядом с огнем и разъяренной толпой. Люди убивают друг друга под стенами, рабы бунтуют и грабят. Одному Богу известно, какие бедствия еще могут обрушиться на Рим. Но я спасу тебя и всех вас. О, моя дорогая, давай отправимся в
  Анций; мы сядем там на корабль и поплывем на Сицилию. Моя земля - твоя земля, мои дома - твои дома. Послушай меня! На Сицилии мы найдем Авла. Я верну тебя Помпонии, а потом заберу тебя из ее рук. Но, о
  кариссима, не бойся меня больше. Христос еще не омыл меня, но спроси Питера, не говорила ли я ему по дороге сюда о своем желании быть настоящим исповедником Христа и не умоляла ли его крестить меня даже в этой хижине каменотеса.
  Верьте, и пусть все верят мне”.
  Лигия услышала эти слова с сияющим лицом. Раньше христиане из-за еврейских преследований, а затем из-за пожара и беспорядков, вызванных катастрофой, жили в страхе и неуверенности. Путешествие на тихую Сицилию положило бы конец всем опасностям и открыло бы новую эпоху счастья в их жизни. Если бы Виниций захотел взять с собой только Лигию, она, конечно, устояла бы перед искушением, так как не хотела оставлять Петра и Линуса; но Виниций сказал им: “Идите за мной; мои земли - ваши земли, мои дома - ваши дома”. При этих словах Лигия наклонилась, чтобы поцеловать ему руку в знак повиновения, и сказала:
  “Где ты, Кай, там и я, Кайя”.
  Затем, смущенная тем, что произнесла слова, которые по римскому обычаю повторялись только при вступлении в брак, она густо покраснела и стояла в свете камина, опустив голову, в сомнении, не воспримет ли он их дурно. Но на его лице было написано лишь безграничное почтение. Затем он повернулся к Питеру и продолжил: —
  “Рим горит по приказу цезаря. В Анции он жаловался, что никогда не видел большого пожара. И если он не колебался перед таким преступлением, подумайте, что еще может произойти. Кто знает, может быть, он не введет войска,
  и отдать приказ о резне? Кто знает, какие могут последовать запреты; кто знает, не наступят ли после пожара гражданская война, убийства и голод?
  “ Итак, спрячьтесь сами, и давайте спрячем Лигию. Там ты сможешь переждать, пока не утихнет буря, а когда она закончится, вернуться и заново посеять свое зерно”.
  Снаружи, со стороны Ватиканского поля, словно в подтверждение его опасений, донеслись отдаленные крики, полные ярости и ужаса. В этот момент вошел каменотес, хозяин хижины, и, поспешно захлопнув дверь, крикнул:
  “Люди убивают друг друга возле цирка Нерона. Рабы и гладиаторы напали на горожан”.
  “ Ты слышишь? ” спросил Виниций.
  “Мера полна, - сказал апостол, - и придут бедствия, подобные бескрайнему морю”. Затем он повернулся и, указывая на Лигию, сказал: “Возьми девушку, которую Бог предназначил тебе, и спаси ее, и позволь Лину, который болен, и Урсусу пойти с тобой”.
  Но Виниций, полюбивший Апостола всей силой своей порывистой души, воскликнул: “Клянусь, мой учитель, что я не оставлю тебя здесь на погибель”.
  “Да благословит тебя Господь за твое желание”, - ответил Петр. - “Но разве ты не слышал, что Христос трижды повторил мне на озере: ”Паси моих ягнят"?"
  Виниций промолчал.
  “Если ты, которому никто не доверял заботу обо мне, говоришь, что не оставишь меня на погибель, то как ты можешь желать, чтобы я оставил свою паству в день бедствия? Когда на озере разразилась буря, и мы были в ужасе в душе, Он не покинул нас; почему бы мне, слуге, не последовать примеру моего Господина?”
  Затем Лайнус поднял свое изможденное лицо и спросил:
  “О наместник Господа, почему бы мне не последовать твоему примеру?”
  Виниций провел рукой по голове, словно борясь с самим собой или со своими мыслями; затем, схватив Лигию за руку, он сказал голосом, в котором дрожала энергия римского солдата:
  “Услышьте меня, Питер, Линус и ты, Лигия! Я говорил так, как подсказывал мне человеческий разум; но у вас есть другая причина, которая касается не вашей собственной опасности, а повелений Искупителя. Правда, я не понимал этого и ошибся, ибо луч еще не отнят от моих глаз, и прежняя природа слышится во мне. Но поскольку я люблю Христа и хочу быть Его слугой, хотя для меня это вопрос чего-то большего, чем моя собственная жизнь, я преклоняю здесь колени перед тобою и клянусь, что исполню заповедь любви и не оставлю своих братьев в день скорби”.
  Затем он преклонил колени, и им овладел энтузиазм; воздев руки и подняв глаза, он воскликнул: “Понимаю ли я Тебя, о Христос? Достоин ли я Тебя?”
  Его руки дрожали, в глазах блестели слезы, его тело дрожало от веры и любви. Петр взял глиняный сосуд с водой и, поднеся его к себе, торжественно сказал:
  “Вот, Я крещу тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа.
  Аминь”.
  Затем всеми присутствующими овладел религиозный экстаз. Им показалось, что какой-то свет из потустороннего мира наполнил хижину, что они услышали какую-то сверхчеловеческую музыку, что скалы разверзлись над их головами, что хоры ангелов спускаются с небес, и далеко вверху они увидели крест и пронзенные руки, благословляющие их.
  Тем временем снаружи послышались крики сражающихся и рев пламени в горящем городе.
   OceanofPDF.com
  Глава XLVIII
  ЛАГЕРЯ людей располагались в великолепных садах Цезаря, бывших садах Домиция и Агриппины; они располагались также на Марсовом поле, в садах Помпея, Саллюстия и Мецената, в портиках, теннисных кортах, великолепных беседках и зданиях, возведенных для диких зверей. Павлины, фламинго, лебеди, страусы, газели, африканские антилопы и олени, которые служили украшением этих садов, пали под ножами черни. Теперь провизия стала поступать из Острии в таком изобилии, что можно было ходить, как по мосту, по кораблям, лодкам и баржам с одного берега Тибра на другой. Пшеница продавалась по неслыханно низкой цене в три сестерция и раздавалась неимущим бесплатно.
  В город были доставлены огромные запасы вина, оливок и каштанов; каждый день с гор пригоняли овец и крупный рогатый скот. Несчастные, которые до пожара прятались в переулках Субуры и в обычное время умирали от голода, теперь вели более приятную жизнь. Опасность голода была полностью предотвращена, но гораздо труднее было пресекать грабежи, убийства и злоупотребления. Кочевая жизнь обеспечивала ворам безнаказанность, тем более что они провозглашали себя почитателями цезаря и не скупились на похвалы, где бы он ни появлялся. Более того, когда под давлением событий власти бездействовали и не хватало вооруженной силы, чтобы подавить дерзость в городе, населенном отбросами современного человечества, совершались поступки, превосходящие человеческое воображение. Каждую ночь происходили сражения и убийства; каждую ночь похищали мальчиков и женщин. У ворот Мугионис, где было место привала для стад, пригнанных из Кампании, дело дошло до
  бои, в которых люди гибли сотнями. Каждое утро берега Тибра покрывались телами утопленников, которые никто не собирал; они быстро разлагались из-за высокой температуры, усилившейся от пожара, и наполняли воздух отвратительными запахами. На стоянках вспыхнули болезни, и самые робкие предвидели великую эпидемию.
  Но город горел не переставая. Только на шестой день, когда огонь добрался до пустырей на Эсквилине, где было намеренно снесено огромное количество домов, он ослабел. Но груды горящих углей все еще давали такой сильный свет, что люди не верили, что катастрофе пришел конец. На самом деле на седьмую ночь пожар в зданиях Тигеллина вспыхнул с новой силой, но длился недолго из-за нехватки топлива. Сгоревшие дома, однако, падали тут и там, выбрасывая вверх столбы пламени и искр. Но пылающие руины начали чернеть на поверхности. После захода солнца небеса перестали мерцать кровавым светом, и только с наступлением темноты над раскинувшейся черной пустошью задрожали синие языки, языки, поднимавшиеся из куч золы.
  Из четырнадцати частей Рима осталось только четыре, включая Транс-Тибр. Пламя поглотило все остальные. Когда наконец груды золы превратились в пепел, открылось огромное пространство от Тибра до Эсквилина, серое, мрачное, мертвое. В этом пространстве стояли ряды дымовых труб, как колонны над могилами на кладбище. Среди этих колонн днем бродили мрачные толпы людей, одни искали драгоценные предметы, другие кости тех, кто был им дорог. Ночью над пеплом и развалинами бывших жилищ выли собаки.
  Вся щедрость и помощь, оказанные цезарем населению, не сдерживали злых речей и негодования. Только стадо грабителей, преступников и бездомных
  головорезы, которые могли вдоволь наесться, выпить и награбить, были довольны. Люди, потерявшие все свое имущество и ближайших родственников, не были покорены открытием садов, раздачей хлеба или обещанием игр и подарков. Катастрофа была слишком масштабной и беспрецедентной. Другие, в ком еще таилась какая-то искра любви к городу и месту своего рождения, были приведены в отчаяние известием о том, что старое название “Рома” должно исчезнуть и что из пепла столицы Цезарь воздвигнет новый город под названием Нерополис. Поток ненависти нарастал с каждым днем, несмотря на лесть августианов и клевету Тигеллина. Нерон, более чувствительный, чем кто-либо из бывших цезарей, к благосклонности населения, с тревогой подумал, что в жестокой и смертельной борьбе, которую он вел с патрициями в сенате, ему может не хватить поддержки. Сами августианцы были встревожены не меньше, ибо любое утро могло принести им гибель.
  Тигеллин подумывал о том, чтобы вызвать несколько легионов из Малой Азии. Ватиний, который смеялся, даже когда его били по лицу, потерял чувство юмора; Вителий потерял аппетит.
  Другие совещались между собой, как предотвратить опасность, ибо ни для кого не было секретом, что в случае порыва с целью похищения Цезаря ни один из августианов не спасся бы, за исключением, возможно, Петрония. Их влиянию приписывались безумства Нерона, их внушениям - все преступления, которые он совершил. Ненависть к ним почти превосходила ненависть к Нерону.
  Поэтому некоторые начали прилагать усилия, чтобы снять с себя ответственность за сожжение города. Но чтобы освободиться, они должны также очистить цезаря от подозрений, иначе никто не поверит, что они не были причиной катастрофы. Тигеллин советовался по этому поводу с Домицием Афером и даже с Сенекой, хотя и ненавидел его. Поппея, понимавшая, что гибель Нерона станет ее собственным приговором, прислушалась к мнению своих приближенных и еврейских священников, поскольку в течение многих лет признавалось, что она придерживается веры в Иегову. Нерон нашел свои собственные методы, которые, часто ужасные,
  чаще бывал глуп и впадал то в ужас, то в детский восторг, но больше всего он жаловался.
  Однажды в доме Тиберия, уцелевшем после пожара, состоялось долгое и бесплодное совещание. Петроний решил, что лучше всего оставить неприятности и отправиться в Грецию, оттуда в Египет и Малую Азию. Путешествие было запланировано задолго до этого; зачем откладывать его, когда в Риме царили печаль и опасность?
  Цезарь с готовностью принял этот совет, но Сенека, немного подумав, сказал:
  “Уйти легко, но вернуться будет еще труднее”.
  - Клянусь Гераклом! - воскликнул Петроний. - Мы можем вернуться во главе азиатских легионов.
  “Это сделаю я!” - воскликнул Нерон.
  Но Тигеллин воспротивился. Сам он ничего не мог обнаружить, и если бы идея арбитра пришла ему в голову, он, без сомнения, объявил бы ее спасительной; но для него вопрос заключался в том, что Петроний, возможно, не окажется во второй раз единственным человеком, который в трудные минуты мог спасти всех и вся.
  “Услышь меня, божество, ” сказал он, “ этот совет разрушителен! Прежде чем ты окажешься в Остии, разразится гражданская война; кто знает, кроме одного из выживших
  побочные потомки божественного Августа провозгласят себя цезарями, и что мы будем делать, если легионы встанут на его сторону?”
  “Мы постараемся, ” ответил Нерон, “ чтобы потомков Августа не было.
  Сейчас их не так много, поэтому избавиться от них легко”.
  “Это возможно сделать, но вопрос только в них? Не далее как вчера мой народ услышал в толпе, что такой человек, как Тразеа, должен быть цезарем.
  Неро закусил губу. Через некоторое время он поднял глаза и сказал: “Ненасытный и неблагодарный. У них достаточно зерна и есть уголь, на котором можно печь лепешки; чего еще они хотят?”
  “ Месть! ” ответил Тигеллин.
  Последовало молчание. Цезарь внезапно встал, протянул руку и начал декламировать:
  “Сердца взывают к отмщению, а месть требует жертвы”. Затем, забыв обо всем, он сказал с сияющим лицом: “Дай мне табличку и стилус, чтобы написать эту строку. Лукан никогда не смог бы сочинить ничего подобного. Ты заметил, что я нашел это в мгновение ока?”
  “О несравненный!” - воскликнуло несколько голосов. Нерон записал строчку и сказал:
  “ Да, месть требует жертвы. ” Затем он бросил взгляд на окружающих. “Но если мы распространим слух, что Ватиний отдал приказ сжечь город, и навлечем на него гнев народа?”
  “О божество! Кто я?” - воскликнул Ватмиус.
  “ Верно! Требуется кто-то более важный, чем ты. Это Вителий?
  Вителий побледнел, но тут же расхохотался.
  “Мой жир, - ответил он, - может снова разжечь огонь”.
  Но у Нерона на уме было кое-что другое; в душе он искал жертву, которая действительно могла бы утолить народный гнев, и он нашел ее.
  “Тигеллин, - сказал он через некоторое время, - это ты сжег Рим!” Дрожь пробежала по присутствующим. Они поняли, что на этот раз цезарь перестал шутить и что наступил момент, чреватый событиями.
  Лицо Тигеллина сморщилось, как губы собаки, готовой укусить.
  “Я сжег Рим по твоему приказу!” - сказал он.
  И эти двое уставились друг на друга, как пара дьяволов. Наступила такая тишина, что было слышно жужжание мух, пролетавших через атриум.
  “Тигеллин, - сказал Нерон, - ты любишь меня?”
  “Ты знаешь, господи”.
  “Пожертвуй собой ради меня”.
  “О божественный цезарь, ” отвечал Тигеллин, - зачем преподносить мне чашу со сладостями, которую я не могу поднести к своим губам? Народ ропщет и восстает; ты хочешь, чтобы преторианцы тоже восстали?”
  Чувство ужаса сжало сердца присутствующих. Тигеллин был префектом претории, и его слова имели прямое значение угрозы. Нерон сам понял это, и лицо его побледнело.
  В этот момент вошел Эпафродит, вольноотпущенник Цезаря, объявивший, что божественная Августа желает видеть Тигеллина, поскольку в ее покоях находятся люди, которых префект должен выслушать.
  Тигеллин поклонился цезарю и вышел со спокойным и презрительным выражением лица. Теперь, когда они хотели ударить его, он показал зубы; он дал им понять, кто он такой, и, зная трусость Нерона, он был уверен, что этот правитель мира никогда не посмеет поднять на него руку.
  Нерон с минуту сидел молча; затем, видя, что присутствующие ожидают какого—то ответа, он сказал:
  “Я вырастил змею у себя за пазухой”.
  Петроний пожал плечами, как бы говоря, что оторвать голову такой змее нетрудно.
  “ Что ты скажешь? Говори, советуй! ” воскликнул Нерон, заметив это движение.
  “Я верю в тебя одного, ибо у тебя больше разума, чем у них всех, и ты любишь меня”.
  У Петрония на устах было следующее: “Назначьте меня преторианским префектом, я передам Тигеллина народу и за один день установлю мир в городе”. Но его врожденная лень взяла верх. Быть префектом означало нести на своих плечах персону цезаря, а также тысячи государственных дел. И почему он должен выполнять эту работу? Разве не лучше было читать стихи в его великолепной библиотеке, рассматривать вазы и статуи или прижимать к груди божественное тело Юнис, пропуская ее золотые волосы сквозь пальцы и приникая губами к ее коралловому рту? Поэтому он сказал: "
  - Я советую отправиться в Ахею.
  “Ах! ” ответил Нерон. - я ожидал от тебя чего-то большего. Сенат ненавидит меня. Если я уйду, кто даст гарантию, что народ не взбунтуется и не провозгласит кого-нибудь другого цезарем? До сих пор народ был верен мне, но теперь он последует за Сенатом. Клянусь Аидом! если бы у этого Сената и у этого народа была одна голова!..”
  “ Позволь мне сказать, о божество, что если ты хочешь спасти Рим, то необходимо спасти хотя бы нескольких римлян, - с улыбкой заметил Петроний.
  “Какое мне дело до Рима и римлян?” - жаловался Нерон. “Мне должны повиноваться в Ахее. Здесь меня окружает только измена. Все покидают меня, и вы готовитесь к измене. Я знаю это, я знаю это. Ты даже не представляешь, что скажут о тебе будущие века, если ты бросишь такого художника, как я”.
  Тут он внезапно постучал себя по лбу и воскликнул:
  “ Верно! Среди этих забот даже я забываю, кто я такой.
  Затем он повернулся к Петронию с сияющим лицом.
  “Петроний, - сказал он, - народ ропщет; но если я возьму свою лютню и пойду на Марсово поле, если я спою им ту песню, которую я пел во время пожара, не думаешь ли ты, что я трону их, как Орфей тронул диких зверей?”
  На это Туллий Сенецион, которому не терпелось вернуться к своим рабыням, привезенным из Анция, и который уже давно был в нетерпении, ответил:
  —
  - Вне всякого сомнения, о цезарь, если они позволят тебе начать.
  “ Отправимся в Элладу! ” с отвращением воскликнул Нерон.
  Но в этот момент появилась Поппея и с ней Тигеллинис. Взгляды присутствующих невольно обратились к нему, потому что триумфатор никогда этого не делал
  взошел на Капитолий с такой же гордостью, с какой стоял перед цезарем. Он начал говорить медленно и с ударением, тоном, в котором как бы слышался железный скрежет:
  “ Послушай. О Цезарь, ибо я могу сказать: я нашел! Люди жаждут мести, они хотят не одной жертвы, а сотен, тысяч. Слышал ли ты, господи, кем был Христос, тот, кого распял Понтий Пилат? И знаешь ли ты, кто такие христиане? Разве я не рассказывал тебе об их преступлениях и грязных обрядах, об их предсказаниях, что огонь вызовет конец света?
  Люди ненавидят их и подозревают. Никто никогда не видел их в храме, потому что они считают наших богов злыми духами; их нет на Стадионе, потому что они презирают скачки. Никогда руки христианина не воздавали тебе почестей аплодисментами. Никогда ни один из них не признавал тебя богом. Они враги рода человеческого, города и тебя. Народ ропщет на тебя; но ты не давал мне приказа сжигать Рим, и я его не сжигал. Народ жаждет мести; пусть они ее получат. Люди хотят крови и игр, позволь им это. Люди подозревают тебя; позволь их подозрениям повернуться в другом направлении”.
  Сначала Нерон слушал с изумлением; но по мере того, как Тигеллин продолжал, лицо его актера менялось и принимало поочередно выражения гнева, печали, сочувствия, негодования. Внезапно он встал и, сбросив тогу, которая упала к его ногам, поднял обе руки и некоторое время стоял молча.
  Наконец он сказал тоном трагика:
  “О Зевс, Аполлон, Здесь, Афина, Персефона и все вы, бессмертные! почему вы не пришли нам на помощь? Что этот несчастный город сделал этим жестоким негодяям, что они сожгли его так бесчеловечно?”
  - Они враги человечества и тебя, - сказала Поппея.
  “Вершите правосудие!” - кричали другие. “Накажите поджигателей! Сами боги взывают к отмщению!”
  Нерон сел, уронил голову на грудь и во второй раз замолчал, словно ошеломленный тем злодеянием, о котором он услышал. Но через некоторое время он пожал ему руки и сказал:
  “Какие наказания, какие пытки подобают такому преступлению? Но боги вдохновят меня, и с помощью сил Тартара я устрою моему бедному народу такое зрелище, что они веками будут вспоминать меня с благодарностью”.
  Лоб Петрония внезапно омрачился. Он думал об опасности, нависшей над Лигией и Виницием, которых он любил, и над всеми теми людьми, религию которых он отвергал, но в невиновности которых был уверен. Он думал также, что начнется одна из тех кровавых оргий, которых его глаза, глаза эстетствующего человека, не могли вынести. Но прежде всего он думал: “Я должен спасти Виниция, который сойдет с ума, если эта девушка погибнет”; и это соображение перевешивало все остальные, ибо Петроний хорошо понимал, что затевает игру гораздо более опасную, чем любая в его жизни. Однако он начал говорить свободно и небрежно, как это было у него в обычае, когда он критиковал или высмеивал недостаточно эстетичные планы цезаря и августианов:
  “Вы нашли жертвы! Это правда. Вы можете отправить их на арену или облачить в ‘туники боли’. Это тоже правда. Но послушайте меня! У вас есть власть, у вас есть преторианцы, у вас есть сила; тогда будьте искренни, по крайней мере, когда
  никто не слушает! Обманывайте людей, но не обманывайте друг друга. Отдайте христиан народу, обрекайте их на любые пытки, какие вам заблагорассудится; но имейте мужество сказать себе, что это не они сожгли Рим.
  Тьфу! Вы называете меня ‘арбитр элегант’; следовательно, я заявляю вам, что не выношу жалких комедий! Тьфу! как все это напоминает мне театральные кабинки возле Порта Асинария, в которых актеры разыгрывают роли богов и королей, чтобы позабавить пригородный сброд, а по окончании пьесы запивают лук кислым вином или получают удары дубинками! Будьте богами и царями на самом деле, ибо я говорю, что вы можете позволить себе такое положение! Что касается тебя, о Цезарь, ты пригрозил нам приговором грядущих веков; но подумай, эти века вынесут приговор и в отношении тебя. Клянусь божественной Клио! Нерон, правитель мира, Нерон, бог, сожгший Рим, потому что он был так же могуществен на земле, как Зевс на Олимпе, — поэт Нерон так любил поэзию, что принес ей в жертву свою страну! С самого сотворения мира никто не делал подобного, никто не отваживался на подобное. Я умоляю тебя во имя двукратных Либетридов, не отказывайся от такой славы, ибо песни о тебе будут звучать до скончания веков! Кем будет Приам по сравнению с тобой; кем будет Агаменмон; кем будет Ахилл; кем будут сами боги? Нам нет необходимости говорить, что сожжение Рима было хорошим, но оно было колоссальным и необычным. Кроме того, я говорю тебе, что народ не поднимет на тебя руку! Это неправда, что они это сделают. Имей мужество; остерегайся поступков, недостойных тебя, — ибо только это угрожает тебе, чтобы будущие века могли сказать: ”Нерон сжег Рим; но как робкий цезарь и робкий поэт он из страха отверг великое деяние и возложил вину за него на невинных!"
  Слова арбитра произвели, как обычно, глубокое впечатление на Нерона; но Петроний не был обманут относительно того, что сказанное им было отчаянным средством, которое при удачном стечении обстоятельств могло спасти христиан, это правда, но еще легче могло погубить его самого. Однако он не колебался, поскольку речь шла одновременно и о Виниции, которого он любил, и о риске с
  чем он забавлялся сам. “Кости брошены, - сказал он себе, - и мы увидим, насколько страх за собственную жизнь перевешивает у обезьяны жажду славы”.
  И в душе он не сомневался, что страх перевесит.
  Между тем после его слов воцарилась тишина. Поппея и все присутствующие смотрели в глаза Нерона, как на радугу. Он начал приподнимать губы, подтягивая их к самым ноздрям, как это было у него в обычае, когда он не знал, что делать; наконец на его лице отразились отвращение и тревога.
  “Господин, - воскликнул Тигеллин, заметив это, - позволь мне уйти; ибо, когда люди хотят подвергнуть тебя гибели и вдобавок называют тебя трусливым цезарем, трусливым поэтом, зажигателем и комедиантом, мои уши не могут выносить подобных выражений!”
  “Я проиграл”, - подумал Петроний. Но, повернувшись к Тигеллину, он смерил его взглядом, в котором было то презрение к негодяю, которое испытывает знатный вельможа, отличающийся изысканностью.
  “Тигеллин, - сказал он, - это тебя я назвал комедиантом, ибо в эту самую минуту ты им и являешься”.
  - Это потому, что я не желаю слушать твои оскорбления?
  — Это потому, что ты изображаешь безграничную любовь к цезарю, - ты, который совсем недавно угрожал ему преторианцами, которых мы все
  понимал так же, как и он!”
  Тигеллин, который не считал Петрония достаточно смелым, чтобы бросать кости, подобные тем, что лежали на столе, побледнел, растерялся и потерял дар речи.
  Однако это была последняя победа арбитра над своей соперницей, ибо в этот момент Поппея сказала:
  “Господи, как можно допустить, чтобы такая мысль вообще пришла кому-либо в голову, и тем более, чтобы кто-то осмелился высказать ее вслух в твоем присутствии!”
  “ Накажите наглеца! ” воскликнул Вителий.
  Нерон снова поднес губы к ноздрям и, обратив свои близорукие стеклянные глаза на Петрония, сказал:
  - Так ты платишь мне за дружбу, которую я питал к тебе?
  “Если я ошибаюсь, покажи мне мою ошибку, - сказал Петроний, - но знай, что я говорю то, что диктует любовь к тебе”.
  “ Накажите наглеца! ” повторил Вителий.
  “Наказать!” - раздалось сразу несколько голосов.
  В атриуме послышался ропот и движение, потому что люди начали отходить от Петрония. Даже Туллий Сенецион, его постоянный спутник в
  придворный оттолкнул его, как и юный Нерва, который до сих пор проявлял к нему величайшую дружбу. Через некоторое время Петроний остался один в левой части атриума с улыбкой на губах; собрав руками складки своей тоги, он все еще ждал, что скажет или сделает цезарь.
  “Вы хотите, чтобы я наказал его, - сказал Цезарь, “ но он мой друг и товарищ.
  Хотя он ранил мое сердце, пусть он знает, что для друзей в этом сердце нет ничего, кроме прощения”.
  “Я проиграл и разорен”, - подумал Петроний.
  Тем временем цезарь встал, и совет был окончен.
   OceanofPDF.com
  Глава XLIX
  ПЕТРОНИЙ отправился домой. Нерон и Тигеллин отправились в атриум Поппеи, где их ожидали люди, с которыми префект уже поговорил.
  Вместе с Хилоном там были два раввина из-за Тибра в длинных торжественных одеждах и митрах, молодой переписчик, их помощник. При виде цезаря жрецы побледнели от волнения и, подняв руки на расстояние вытянутой руки, склонили головы к его рукам.
  “Приветствуй тебя, о правитель земли, хранитель избранного народа и Цезарь, лев среди людей, чье правление подобно солнечному свету, подобно ливанскому кедру, подобно источнику, подобно пальме, подобно бальзаму Иерихонскому”.
  “Ты отказываешься называть меня богом?” - спросил Нерон.
  Жрецы побледнели еще больше. Главный заговорил снова: —
  “Твои слова, о господь, сладки, как виноградная гроздь, как спелый инжир, — ибо Иегова наполнил твое сердце добротой! Предшественник твоего отца, цезарь Гай, был суров; и все же наши посланники не называли его богом, предпочитая саму смерть нарушению закона”.
  - А разве Калигула не отдал приказ бросить их львам?
  “Нет, господин; цезарь Гай боялся гнева Иеговы”.
  И они подняли головы, ибо имя могущественного Иеговы придало им мужества; уверенные в его могуществе, они с большей смелостью смотрели в глаза Нерону.
  “ Вы обвиняете христиан в сожжении Рима? ” спросил Цезарь. “Мы, господи, обвиняем их только в этом - в том, что они враги закона, рода человеческого, Рима и тебя; что они уже давно угрожают городу и миру огнем! Остальное тебе расскажет этот человек, чьи губы не запятнаны ложью, ибо в жилах его матери текла кровь избранного народа”.
  Нерон повернулся к Хилону: “Кто ты?”
  - Тот, кто чтит тебя, о Кир, и, кроме того, плохой Стоик...
  “Я ненавижу стоиков”, - сказал Нерон. “Я ненавижу Тразея; я ненавижу Мусония и Корнута. Их речь мне отвратительна, их презрение к искусству, их добровольное убожество и грязь”.
  “О господь, у твоего учителя Сенеки есть тысяча столов из цитрусового дерева. По твоему желанию у меня будет вдвое больше. Я стоик по необходимости. Одень мой стоицизм, о Лучезарный, в гирлянду из роз, поставь перед ним кувшин вина; он споет ”Анакреонт" такими мелодиями, что оглушит любого эпикурейца".
  Нерон, которому понравился титул “Лучезарный”, улыбнулся и сказал: “Ты мне нравишься”.
  “ Этот человек на вес золота! ” воскликнул Тигеллин.
  “Приложи свою щедрость к моему весу, - ответил Хилон, - или ветер унесет мою награду”.
  “ Он не перевесил бы Вителия, ” вставил Цезарь.
  “Eheu! Серебряноокий, мой ум не из свинца.
  - Я вижу, что твоя вера не мешает тебе называть меня богом.
  “О бессмертный! Я верю в тебя; христиане богохульствуют против этой веры, и я ненавижу их”.
  “Что ты знаешь о христианах?”
  - Позволишь ли ты мне заплакать, о божество?
  “Нет, - ответил Нерон. - плач меня раздражает”.
  “Ты трижды прав, ибо глаза, которые видели тебя, должны быть свободны от слез навсегда. О Господи, защити меня от моих врагов”.
  “ Поговорим о христианах, ” сказала Поппея с оттенком нетерпения.
  “Это будет в твоей власти, о Исида”, - ответил Хилон. “С юности я посвятил себя философии и искал истину. Я искал его у древних божественных мудрецов, в Академии в Афинах и в Серапеуме в Александрии. Когда я услышал о христианах, я решил, что они сформировали какую-то новую школу, в которой я мог бы найти определенные зерна истины; и, к своему несчастью, я познакомился с ними. Первым христианином, которого злая судьба свела со мной, был некто Главк, врач из Неаполя. От него я вовремя узнал, что они поклоняются некоему Крестосу, который пообещал истребить всех людей и разрушить каждый город на земле, но пощадить их, если они помогут ему истребить детей Девкалиона. По этой причине, о госпожа, они ненавидят мужчин и отравляют источники; по этой причине на своих собраниях они осыпают проклятиями Рим и все храмы, в которых почитаются наши боги.
  Крест был распят; но он пообещал, что, когда Рим будет уничтожен пожаром, он придет снова и даст христианам господство над миром”.
  “ Теперь люди поймут, почему был разрушен Рим, ” перебил Тигеллин.
  “Многие уже понимают это, о господь, ибо я хожу по садам, я хожу на Марсово поле и преподаю. Но если вы дослушаете до конца, то поймете причины моей мести. Главк-врач сначала не открыл мне, что их религия учит ненависти. Напротив, он сказал мне, что Крестос был хорошим божеством, что основой их религии была любовь. Мое чувствительное сердце не могло устоять перед такой правдой; поэтому я полюбила Главка, я доверяла ему, я делилась с ним каждым кусочком хлеба, каждой медной монетой, и знаешь ли ты, госпожа, как он отплатил мне? По дороге из Неаполя в Рим он вонзил нож в мое тело и в мою жену, красивую и юную
  Беренику он продал работорговцу. Если бы Софокл знал мою историю — но что мне сказать? Слушать - это лучше, чем Софокл”.
  - Бедняга! - сказала Поппея.
  “Тот, кто видел лицо Афродиты, не беден, госпожа; и я вижу это в этот момент. Но тогда я искал утешения в философии. Когда я приехал в Рим, я пытался встретиться с христианскими старейшинами, чтобы добиться справедливости против Главка. Я думал, что они заставят его выдать мою жену. Я познакомился с их первосвященником; я познакомился с другим, по имени Павел, который сидел в тюрьме в этом городе, но позже был освобожден; я познакомился с сыном Зеведеевым, с Линусом и Клитусом и многими другими. Я знаю, где они жили до пожара, я знаю, где они встречаются. Я могу указать на раскопки на Ватиканском холме и кладбище за Номентанскими воротами, где они проводят свои бесстыдные церемонии. Я видел апостола Петра. Я видел, как Главк убивал детей, чтобы Апостолу было чем окропить головы присутствующих; и я видел Лигию, приемную дочь Помпонии Грецины, которая хвасталась, что, хотя и не могла пролить кровь младенца, она принесла младенцу смерть, ибо она околдовала маленькую Августу, твою дочь, о Кир, и твою, о Исида!”
  - Ты слышишь, Цезарь? - спросила Поппея.
  “ Неужели это возможно? ” воскликнул Неро.
  “ Я сам мог бы простить причиненное зло, ” продолжал Хилон, “ но когда я услышал о твоем, мне захотелось заколоть ее. К несчастью, меня остановил благородный Виниций, который любит ее.
  “ Виниций? Но разве она не убежала от него?
  “ Она сбежала, но он стал искать ее; он не мог существовать без нее. За мизерную плату я помогал ему в поисках, и именно я указал ему дом, в котором она жила среди христиан за Тибром.
  Мы отправились туда вместе, и с нами твой борец Кротон, которого благородный Виниций нанял защищать его. Но Урс, раб Лигии, сокрушил Кротона.
  Это человек ужасной силы, о Господи, который может сломать шею быку так же легко, как другой - маковый стебель. Авл и Помпония любили его за это.
  “ Клянусь Геркулесом, - сказал Нерон, - смертный, сокрушивший Кротон, заслуживает статуи на Форуме. Но, старик, ты ошибаешься или выдумываешь, потому что Виниций убил Кротона ножом.
  “ Вот так люди клевещут на богов. О господи, я сам видел, как ребра Кротона ломались в руках Урса, который затем бросился на Виниция и убил бы его, если бы не Лигия. Виниций после этого долго болел, но они ухаживали за ним в надежде, что через любовь он станет христианином. На самом деле, он действительно стал христианином”.
  - Виниций? - спросил я.
  -Да.
  “ И, может быть, Петроний тоже? ” поспешно спросил Тигеллин.
  Хилон поерзал, потер руки и сказал:
  “Я восхищаюсь твоей проницательностью, о господь. Возможно, он стал одним из них! Вполне возможно, что он стал одним из них”.
  - Теперь я понимаю, почему он защищал христиан.
  Нерон рассмеялся: “Петроний - христианин! Петроний - враг жизни и роскоши! Не будь глупцом; не проси меня поверить в это, поскольку я готов не верить ничему”.
  “ Но благородный Виниций стал христианином, господин. Я клянусь тем сиянием, которое исходит от тебя, что я говорю правду, и что ничто не вызывает у меня такого отвращения, как ложь. Помпония Грецина - христианка, маленький Авл - христианин, Лигия - христианка, и Виниций тоже. Я служил ему верой и правдой, а взамен, по желанию Главка-врача, он приказал выпороть меня, хотя я был стар, болен и голоден. И я поклялся Аидом, что не забуду этого ради него. О господи, отомсти им за мои обиды, и я предам тебе апостола Петра, и Лина, и Клита, и Главка, и Криспа, высочайших, и Лигию, и Урсуса. Я укажу вам на сотни из них, на тысячи; Я укажу на их молитвенные дома, кладбища, ни одна ваша тюрьма их не удержит! Без меня вы не смогли бы их найти. В несчастьях я искал утешения; до сих пор только в философии, теперь я найду его в милостях, которые снизойдут на меня. Я стар и не познал жизни; позвольте мне начать”.
  “Ты хочешь быть Стоиком перед полной тарелкой”, - сказал Нерон.
  “Тот, кто окажет тебе услугу, наполнит ее тем же самым”.
  “Ты не ошибаешься, о философ”.
  Но Поппея не забывала своих врагов. Ее увлечение Виницием действительно было скорее минутной прихотью, возникшей под влиянием ревности, гнева и уязвленного тщеславия. И все же холодность молодого патриция глубоко тронула ее и наполнила сердце упрямым чувством обиды. Одно то, что он осмелился предпочесть другую, казалось ей преступлением, требующим отмщения. Что касается Лигии, то она возненавидела ее с первого мгновения, когда красота этой северной лилии встревожила ее. Петроний, который говорил о слишком узких бедрах девушки, мог говорить что угодно о цезаре, но не об Августе. Критик Поппея с первого взгляда поняла, что во всем Риме только Лигия может соперничать с ней и даже превзойти ее. С тех пор она поклялась своей гибели.
  “Господи, - сказала она, - отомсти за наше дитя”.
  “ Скорее! ” закричал Хилон. - скорее! Иначе Виниций спрячет ее. Я укажу вам дом, в который она вернулась после пожара.
  “Я дам тебе десять человек и отправляйся сию же минуту”, - сказал Тигеллин.
  “О господи! ты не видел Кротона в руках Урсуса; если ты дашь пятьдесят человек, я покажу дом только издалека. Но если вы не посадите Виниция в тюрьму, я пропал.
  Тигеллин взглянул на Нерона. - Не лучше ли, о божественный, покончить сразу с дядей и племянником?
  Неро на мгновение задумался и ответил: —
  “ Нет, не сейчас. Люди не поверили бы нам, если бы мы попытались убедить их, что Петроний, Виниций или Помпония Грецина подожгли Рим. Их дома были слишком красивы. Их очередь придет позже; сегодня нужны другие жертвы”.
  “Тогда, о господи, дай мне солдат в качестве охраны”, - сказал Хилон.
  - Займись этим, Тигеллин.
  “ Ты пока поживешь у меня, ” сказал префект Хилону.
  Лицо грека озарилось восторгом.
  “ Я все брошу! только поторопись! — воскликнул он хриплым голосом. - поторопись!
   OceanofPDF.com
  Глава L
  Расставшись с цезарем, Петроний приказал отнести себя в свой дом на Каринах, который, будучи с трех сторон окружен садом и имея перед собой небольшой Цецилианский форум, к счастью, избежал пожара. По этой причине другие августианы, потерявшие свои дома, находившиеся в них огромные богатства и множество произведений искусства, называли Петрония удачливым. В течение многих лет повторялось, что он был первенцем Фортуны, и растущая дружба Цезаря в последнее время, казалось, подтверждала правильность этого утверждения.
  Но этот первенец Фортуны мог бы сейчас поразмыслить о непостоянстве своей матери, или, скорее, о ее сходстве с Хроносом, который пожирал своих собственных детей.
  “Если бы мой дом сгорел, - сказал он себе, - а вместе с ним и мои драгоценные камни, этрусские вазы, александрийское стекло и коринфскую бронзу, Нерон, возможно, действительно забыл бы об этом оскорблении. Клянусь Поллуксом! И подумать только, что от меня одного зависело быть преторианским префектом в этот момент. Я должен провозгласить Тигеллина зажигателем, каковым он и является на самом деле; я должен облачить его в ‘болезненную тунику’ и передать народу, защитить христиан, восстановить Рим. Кто знает, не началась ли бы таким образом лучшая эпоха для честных людей? Мне следовало бы занять этот пост просто из уважения к Виницию. В случае переутомления я мог бы передать командование ему, и Нерон даже не попытался бы сопротивляться. Тогда пусть Виниций крестит всех преторианцев, нет,
  Сам цезарь - какой мне от этого вред? Нерон благочестивый, Нерон добродетельный и милосердный, — это было бы даже забавное зрелище”.
  И его беспечность была так велика, что он начал смеяться. Но через некоторое время его мысли обратились в другое русло. Ему казалось, что он в Анции; что Павел из Тарса говорит ему: “Ты называешь нас врагами жизни, но ответь мне, Петроний: если бы цезарь был христианином и действовал в соответствии с нашей религией, разве жизнь не была бы безопаснее и надежнее?”
  И, вспомнив эти слова, он продолжил: “Клянусь Кастором! Неважно, сколько христиан они убьют здесь, Павел найдет столько же новых; ибо он прав, если только мир не сможет покоиться на негодяйстве. Но кто знает, что это не произойдет в ближайшее время? Я сам, который многому научился, не научился быть достаточно большим негодяем; следовательно, мне придется вскрыть себе вены. Но в любом случае все должно было закончиться именно так, а если не так, то каким-то другим образом. Мне жаль Юнис и мою вазу с мирреной; но Юнис свободна, и ваза отправится со мной. Агенобарб в любом случае ее не получит! Мне также жаль Виниция. Но, хотя в последнее время мне было скучно меньше, чем раньше, я готов. В мире все прекрасно; но люди по большей части настолько мерзки, что о жизни не стоит сожалеть. Тот, кто знал, как жить, должен знать, как умереть. Хотя я принадлежу к августианцам, я был свободнее, чем они предполагали. Тут он пожал плечами. “Они могут подумать, что в этот момент у меня дрожат колени и от ужаса волосы встали дыбом у меня на голове; но, вернувшись домой, я приму ванну в фиолетовой воде, моя златовласая сама помажет меня; затем, освежившись, мы споем гимн Аполлону, сочиненный Анфемием. Однажды я сказал себе, что не стоит думать о смерти, потому что смерть думает о нас без нашей помощи. Было бы удивительно, если бы действительно существовали Елисейские поля и на них тени людей. Юнис пришла бы ко мне вовремя, и мы бы вместе бродили по асфоделовым лугам. Я бы тоже нашел общество получше
  чем это. Что за шуты, обманщики, мерзкое стадо без вкуса и лоска! Десятки Арбитров Элегант-Иарум не смогли превратить этих Тримальхилонов в порядочных людей. Клянусь Персефоной! С меня хватит!”
  И он с удивлением отметил, что что-то уже отделяло его от этих людей. Он хорошо знал их раньше и знал, что о них думать; и все же теперь они казались ему более далекими и заслуживающими презрения, чем обычно. В самом деле, с него было достаточно!
  Но позже он начал обдумывать свое положение. Благодаря своей проницательности он знал, что разрушение не угрожает ему напрямую. Нерон воспользовался подходящим случаем, чтобы произнести несколько избранных возвышенных фраз о дружбе и прощении, связав себя таким образом на данный момент. “Ему придется искать предлоги, и прежде чем он найдет их, может пройти много времени. Прежде всего, он отпразднует игры с христианами, - сказал себе Петроний. - только тогда он подумает обо мне, и если это правда, то не стоит беспокоиться или менять свой образ жизни. Виницию угрожает еще большая опасность!”
  И с тех пор он думал только о Виниции, которого решил спасти.
  Четверо крепких вифинян быстро пронесли его носилки через развалины, кучи пепла и камней, которыми еще была заполнена Карина; но он приказал им бежать быстро, чтобы как можно скорее оказаться дома. Виниций, “островок” которого был сожжен, жил с ним и, к счастью, был дома.
  “ Ты видел Лигию сегодня? ” были первые слова Петрония.
  - Я только что от нее.
  Слушай, что я тебе скажу, и не теряй времени на расспросы. Сегодня утром у Цезаря было решено возложить вину за сожжение Рима на христиан.
  Им угрожают преследования и пытки. Преследование может начаться в любой момент.
  Бери Лигию и немедленно беги даже за Альпы или в Африку. И поторопись, ибо Палатин ближе к Тибру, чем это место.
  Виниций действительно был слишком хорошим солдатом, чтобы терять время на бесполезные расспросы.
  Он слушал, нахмурив брови, с лицом сосредоточенным и ужасным, но бесстрашным.
  Очевидно, первым чувством его натуры перед лицом опасности было желание защищаться и дать бой.
  “ Я ухожу, ” сказал он.
  “ Еще одно слово. Возьми кошелек с золотом, оружие и горсть твоих христиан. В случае необходимости спаси ее!
  Виниций уже был в дверях атриума.
  “ Пришли мне весточку через раба! ” крикнул Петроний.
  Оставшись один, он начал прогуливаться мимо колонн, украшавших атриум, думая о том, что произошло. Он знал, что Лигия и Линус вернулись после пожара в прежний дом, который, как и большая часть за Тибром, был спасен; и это было неблагоприятное обстоятельство, так как в противном случае было бы трудно найти их среди толпы людей. Однако Петроний надеялся, что при нынешнем положении дел никто на Палатине не знал, где они живут, и поэтому Виниций в любом случае будет опережать преторианцев. Ему пришло также в голову, что Тигеллин, желая
  захватив с одной попытки как можно больше христиан, он раскинул бы свою сеть по всему Риму. “Если они пошлют за ней не больше десяти человек”, - подумал он,
  “ этот гигант лигиец переломает им кости, а что будет, если Виниций придет с подмогой? Подумав об этом, он утешился. Правда, вооруженное сопротивление преторианцам было почти таким же, как война с цезарем.
  Петроний знал также, что, если Виниций скроется от мести Нерона, эта месть может пасть на него самого; но его это мало заботило. Напротив, он радовался мысли о том, что может помешать планам Нерона и Тигеллина, и решил не жалеть на это ни людей, ни денег. Поскольку в Анции Павел из Тарса обратил в свою веру большинство своих рабов, он, защищая христиан, мог рассчитывать на их усердие и преданность.
  Появление Юнис прервало его размышления. При виде нее все его заботы и огорчения исчезли без следа. Он забыл Цезаря, немилость, в которую впал, униженных августианов, гонения, угрожавшие христианам, Виниция, Лигию и смотрел только на нее глазами человека-антитетика, влюбленного в чудесные формы, и влюбленного, для которого эти формы дышат любовью. Она, в прозрачном фиолетовом одеянии под названием “Coa vestis”, сквозь которое проступала ее девичья фигура, действительно была прекрасна, как богиня. Чувствуя тем временем, что ею восхищаются, и любя его всей душой, всегда жаждая его ласк, она покраснела от восторга, как невинная девушка.
  “ Что ты мне скажешь, Чарис? ” спросил Петроний, протягивая к ней руки.
  Она, склонив к нему свою золотистую головку, ответила: "Пришел Антемий со своими певчими и спрашивает, не желаешь ли ты послушать его”.
  “ Пусть он останется; за ужином он споет нам гимн Аполлону. Клянусь рощами Пафоса! когда я вижу тебя в этом куане, мне кажется, что Афродита прикрыла себя кусочком неба и стоит передо мной”.
  “О господи!”
  “Подойди сюда, Юнис, обними меня своими руками и прикоснись ко мне своими губами.
  Ты любишь меня?”
  “Мне не следовало любить Зевса больше”.
  Затем она прижалась губами к его губам, дрожа в его объятиях от счастья. Через некоторое время Петрониус спросил: —
  - А если нам придется расстаться?
  Юнис посмотрела на него со страхом в глазах.
  “Как же это, господи?”
  “Не бойся; я спрашиваю, ибо, кто знает, может быть, мне придется отправиться в долгое путешествие?”
  - Возьми меня с собой...
  Петроний быстро сменил тему разговора и сказал:
  - Скажите, есть ли асфодели на лужайке в саду?
  “Кипарисы и лужайки пожелтели от пожара, с миртов опали листья, и весь сад кажется мертвым”.
  “Весь Рим кажется мертвым, и скоро он превратится в настоящее кладбище. Знаешь ли ты, что будет издан эдикт против христиан и начнутся гонения, во время которых погибнут тысячи?”
  “За что наказываешь христиан, господь? Они добрые и миролюбивые”.
  - Именно по этой причине.
  “ Пойдем к морю. Твоим прекрасным глазам не нравится видеть кровь.
  “ Ну, а пока я должен искупаться. Пойдем в элеотезиум, помажем мои руки. Клянусь поясом Киприса! никогда ты не казалась мне такой прекрасной. Я прикажу приготовить для тебя ванну в форме раковины; в ней ты будешь подобна драгоценной жемчужине. Иди сюда, Златовласая!”
  Он вышел, и час спустя обе, в гирляндах роз и с затуманенными глазами, отдыхали перед столом, накрытым золотым сервизом. Им прислуживали мальчики, одетые Купидонами, они пили вино из увитых плющом кубков и слушали гимн Аполлону, исполняемый под звуки арф под руководством Антемия. Какое им было дело, если вокруг виллы дымили трубы
  указывали вверх из руин домов, а порывы ветра разметали пепел сожженного Рима во все стороны? Они были счастливы, думая только о любви, которая сделала их жизнь похожей на божественный сон. Но не успел гимн закончиться, как в зал вошел раб, начальник атриума.
  “Господин, - сказал он дрожащим от тревоги голосом, - центурион с отрядом преторианцев стоит перед воротами и по приказу цезаря желает видеть тебя”.
  Песня и звуки лютен прекратились. Тревога охватила всех присутствующих, ибо Цезарь, общаясь с друзьями, обычно не нанимал преторианцев, и их прибытие в такое время не предвещало ничего хорошего. Один Петроний не выказал ни малейших эмоций, но сказал, как человек, раздраженный постоянными визитами:
  —
  “ Может быть, они позволят мне спокойно пообедать. Затем, повернувшись к начальнику атриума, он сказал: “Пусть он войдет”.
  Раб исчез за занавеской; мгновение спустя послышались тяжелые шаги, и появился знакомый Петрония, центурион Апер, вооруженный и с железным шлемом на голове.
  “Благородный господин, - сказал он, - вот письмо от цезаря”.
  Петроний лениво протянул белую руку, взял табличку и, пробежав по ней взглядом, со всем спокойствием передал ее Юнике.
  - Сегодня вечером он будет читать новую книгу “Трояды" и приглашает меня прийти.
  “У меня есть только приказ доставить письмо”, - сказал центурион.
  “ Да, ответа не будет. Но, центурион, не мог бы ты немного отдохнуть с нами и опорожнить кубок вина?
  “ Благодарю тебя, благородный господин. Кубок вина я охотно выпью за твое здоровье; но отдыхать я не могу, ибо я на службе.
  - Почему письмо было передано тебе, а не отправлено рабом?
  “Я не знаю, господин. Возможно, потому, что я был послан в этом направлении по другому заданию”.
  - Я знаю, против христиан?
  - Да, господин.
  - Давно ли было начато преследование?
  “Некоторые дивизии были отправлены за Тибр еще до полудня”. Сказав это, центурион плеснул немного вина из кубка в честь Марса; затем осушил его и сказал:
  “Пусть боги даруют тебе, господи, то, чего ты желаешь”.
  “ Возьми и кубок,” сказал Петроний.
  Затем он дал знак Антемиосу закончить гимн Аполлону.
  “Бронзовобородый начинает играть со мной и Виницием”, - подумал он, когда арфы зазвучали снова. “Я угадываю его план! Он хотел напугать меня, отправив приглашение через центуриона. Вечером они спросят центуриона, как я его принял. Нет, нет! ты не будешь слишком развлекаться, жестокий и порочный пророк. Я знаю, что ты не забудешь нанесенного мне оскорбления, я знаю, что меня не постигнет гибель; но если ты думаешь, что я буду умоляюще смотреть в твои глаза, что ты увидишь страх и смирение на моем лице, ты ошибаешься”.
  “Цезарь пишет, господин, - сказала Юника, - ”Приходи, если у тебя есть желание“; ты пойдешь?”
  - Я в прекрасном здравии и могу слушать даже его стихи, - ответил Петроний. - Поэтому я пойду, тем более что Виниций не может пойти.
  Действительно, после окончания обеда и обычной прогулки он отдался в руки парикмахеров и рабынь, которые приводили в порядок его одежду, и час спустя, прекрасный, как бог, он приказал отвести его на Палатин.
  Было поздно, вечер был теплый и безветренный; луна светила так ярко, что лампадарии, шедшие перед носилками, погасили свои факелы. По улицам и среди развалин толпились люди, пьяные от вина, в гирляндах из плюща и жимолости, держа в руках миртовые и лавровые ветви, взятые из садов Цезаря. Изобилие зерна и надежды на великие игры наполнили сердца всех радостью. Тут и там пели песни, восхваляющие “божественную ночь” и любовь; тут и там они танцевали при свете луны, и рабов неоднократно заставляли требовать места для носилок “благородного Петрония”,
  а затем толпа расступилась, крича в честь своего фаворита.
  Он думал о Виниции и удивлялся, почему у него нет от него вестей.
  Он был эпикурейцем и эгоистом, но со временем, то с Павлом из Тарса, то с Виницием, ежедневно слушая о христианах, он несколько изменился, сам того не сознавая. На него подул некий ветерок от них; это заронило новые семена в его душу. Помимо него самого, его начали занимать другие люди; более того, он всегда был привязан к Виницию, потому что в детстве очень любил свою сестру, мать Виниция; поэтому теперь, когда он принимал участие в его делах, он смотрел на них с таким интересом, с каким смотрел бы на какую-нибудь трагедию.
  Петроний не терял надежды, что Виниций опередил преторианцев и бежал вместе с Лигией или, в худшем случае, спас ее. Но он предпочел бы быть уверенным, поскольку предвидел, что ему, возможно, придется отвечать на различные вопросы, к которым он должен быть лучше подготовлен.
  Остановившись перед домом Тиберия, он вышел из носилок и через некоторое время вошел в атрий, уже заполненный августианами. Вчерашний
  друзья, хотя и были удивлены тем, что его пригласили, все равно оттесняли; но он продолжал двигаться среди них, красивый, свободный, беззаботный, такой самоуверенный, как будто сам обладал властью раздавать милости. Некоторые, видя его таким, были встревожены душой, как бы они не проявили к нему безразличие слишком рано.
  Цезарь, однако, притворился, что не заметил его, и не ответил на поклон, притворившись, что занят беседой. Но Тигеллин подошел и сказал:
  “ Добрый вечер, арбитр Элегантиарум. Ты по-прежнему утверждаешь, что Рим сожгли не христиане?
  Петроний пожал плечами и, хлопнув Тигеллина по спине, как сделал бы вольноотпущеннику, ответил:
  - Ты не хуже меня знаешь, что об этом думать.
  “Я не смею соперничать с тобой в мудрости”.
  - И ты прав, потому что, когда Цезарь читает нам новую книгу из “Трояды”, ты, вместо того чтобы кричать, как галка, должен был бы высказать мнение, которое не было бы бессмысленным.
  Тигеллин прикусил губу. Он не слишком обрадовался тому, что цезарь решил прочитать новую книгу, поскольку это открывало поле, в котором он не мог соперничать с Петронием. На самом деле, во время чтения Нерон по привычке невольно перевел взгляд на Петрония, внимательно вглядываясь, чтобы увидеть, что тот сможет прочесть
  в его лице. Последний слушал, поднимал брови, временами соглашался, местами усиливал внимание, как будто хотел убедиться, что правильно расслышал. Затем он хвалил или критиковал, требовал исправления или сглаживания определенных стихов. Сам Нерон чувствовал, что для других в их преувеличенных похвалах это был просто вопрос их самих, что только Петроний занимался поэзией ради нее самой; что он один понимал ее, и что если он хвалил, то можно было быть уверенным, что стихи заслуживают похвалы. Поэтому постепенно он начал дискутировать с ним, спорить; и когда, наконец, Петроний усомнился в уместности определенного выражения, он сказал:
  “В последней книге ты увидишь, почему я его использовал”.
  “Ага, - подумал Петроний, - тогда подождем последней книги”.
  Многие, услышав это, мысленно сказали: “Горе мне! Петроний со временем может вернуть себе расположение и свергнуть даже Тигеллина”. И они снова начали приближаться к нему. Но конец вечера был менее удачным, потому что Цезарь, в тот момент, когда Петроний уходил, внезапно спросил, моргая глазами и с лицом одновременно радостным и злобным:
  - Но почему Виниций не пришел? - спросил я.
  Если бы Петроний был уверен, что Виниций и Лигия находятся за воротами города, он ответил бы: “С твоего позволения он женился и уехал”. Но, увидев странную улыбку Неро, он ответил: —
  “Твое приглашение, божественность, не застало его дома”.
  - Скажи Виницию, что я буду рад его видеть, - ответил Нерон, - и передай ему от моего имени, чтобы он не пренебрегал играми, в которых будут участвовать христиане.
  Эти слова встревожили Петрония. Ему показалось, что они имели прямое отношение к Лигии. Сидя в носилках, он приказал отнести его домой еще быстрее, чем утром. Это, однако, было нелегко. Перед домом Тиберия стояла толпа, плотная и шумная, пьяная, как и прежде, хотя и не поющая и не танцующая, но как бы возбужденная. Издалека донеслись какие-то крики, которые Петроний не сразу понял, но которые нарастали и нарастали, пока, наконец, не превратились в один дикий рев:
  “Ко львам вместе с христианами!”
  Богатые носилки придворных проталкивались сквозь воющую толпу. Из глубины сожженных улиц то и дело выбегали новые толпы; они, услышав крик, повторяли его. Из уст в уста передавалась весть о том, что преследование продолжалось с самого утра, что было захвачено множество зажигательных устройств; и немедленно по недавно расчищенным и старым улицам, по переулкам, лежащим среди руин вокруг Палатина, по всем холмам и садам вдоль и поперек Рима раздались крики нарастающей ярости:
  “Ко львам вместе с христианами!”
  - Стадо! - повторил Петроний с презрением. - народ, достойный цезаря!
  И он начал думать, что общество, основанное на превосходящей силе, на жестокости, о которой даже варвары не имели понятия, на преступлениях и безумном распутстве, не сможет выстоять. Рим правил миром, но был также и его язвой. От него исходил трупный запах. Над его разлагающейся жизнью нависла тень смерти
  спускаюсь. Не раз об этом упоминалось даже среди августианов, но никогда прежде Петроний так ясно не понимал той истины, что украшенная лаврами колесница, на которой Рим стоял в образе триумфатора и которая тащила за собой скованное стадо народов, катилась к пропасти. Жизнь этого города, правящего миром, казалась ему своего рода безумным танцем, оргией, которая должна закончиться. Тогда он увидел, что только у христиан появилась новая основа жизни; но он рассудил, что вскоре от христиан не останется и следа. И что тогда?
  Безумная пляска продолжалась бы и при Нероне; и если бы Нерон исчез, нашелся бы другой такого же типа или хуже, ибо при таком народе и таких патрициях не было причин искать лучшего вождя. Разразилась бы новая оргия, и притом еще более грязная.
  Но оргия не могла длиться вечно, и когда она закончится, нам понадобится сон, даже из-за простого переутомления.
  Думая об этом, Петроний почувствовал огромную усталость. Стоило ли жить, и жить в неопределенности, без какой-либо цели, кроме как смотреть на такое общество? Гений смерти был не менее прекрасен, чем гений сна, и у него тоже были крылья за плечами.
  Носилки остановились перед дверью арбитра, которую в этот момент открыл бдительный вратарь.
  “ Благородный Виниций вернулся? ” спросил Петроний.
  “Да, господин, минуту назад”, - ответил раб.
  “Он не спас ее”, - подумал Петроний. И, отбросив тогу, он выбежал в атрий. Виниций сидел на табурете, склонив голову почти к коленям и положив руки на затылок; но при звуке шагов он поднял свое каменное лицо, на котором только глаза лихорадочно блестели.
  “ Ты опоздал? ” спросил Петроний.
  - Да, они схватили ее еще до полудня.
  Последовало мгновение молчания.
  - Ты видел ее? - спросил я.
  -Да.
  - Где она? - спросил я.
  “В мамертинской тюрьме”.
  Петроний вздрогнул и вопросительно посмотрел на Виниция. Тот понял.
  “Нет”, - сказал он. “Ее не бросили в Туллианум [Самую нижнюю часть тюрьмы, полностью находящуюся под землей, с единственным отверстием в потолке. Югурта умер там от голода.] и даже в среднюю тюрьму не попал. Я заплатил
  стражник отвел ей отдельную комнату. Урсус занял свое место у порога и охраняет ее.
  - Почему Урсус не защитил ее? - спросил я.
  - Они послали пятьдесят преторианцев, но Лайнус запретил ему.
  - Но Лайнус? - спросил я.
  - Лайнус умирает, поэтому они не схватили его.
  -Каковы твои намерения? - спросил я.
  “ Спасти ее или умереть вместе с ней. Я тоже верю во Христа.
  Виниций говорил с видимым спокойствием, но в его голосе было такое отчаяние, что сердце Петрония дрогнуло от чистой жалости.
  “Я понимаю тебя, - сказал он, - но как ты думаешь спасти ее?”
  - Я высоко заплатил стражникам, во-первых, за то, чтобы оградить ее от унижения, а во-вторых, чтобы не препятствовать ее бегству.
  - Когда это может произойти?
  “Они ответили, что не могут отдать ее мне сразу, так как боятся ответственности. Когда тюрьма будет заполнена множеством людей, и когда подсчет заключенных будет запутан, они освободят ее. Но это отчаянный поступок! Спаси ее, а сначала меня! Ты друг Цезаря. Он сам отдал ее мне. Иди к нему и спаси меня!”
  Петроний вместо ответа позвал раба и, приказав ему принести две темные накидки и два меча, обратился к Виницию:
  “По дороге я расскажу тебе”, - сказал он. “А пока возьми плащ и оружие, и мы пойдем в тюрьму. Дай стражникам сто тысяч сестерциев; дай им вдвое и впятеро больше, если они немедленно освободят Лигию. Иначе будет слишком поздно.
  “ Пойдем, ” сказал Виниций.
  Через некоторое время оба оказались на улице.
  “ Теперь послушай меня, ” сказал Петроний. “ Я не хотел терять время. С сегодняшнего дня я в немилости. Моя собственная жизнь висит на волоске; следовательно, я ничего не могу поделать с Цезарем. Хуже того, я уверен, что он воспротивился бы моей просьбе. Если бы это было не так, посоветовал бы я тебе бежать с Лигией или спасти ее? Кроме того, если ты сбежишь, гнев цезаря обратится на меня. Сегодня он скорее сделает что-нибудь по твоей просьбе, чем по моей. Однако не рассчитывай на это. Вытащи ее из тюрьмы и беги!
  Ничего другого не остается. Если это не удастся, будет время для других методов. Тем временем знай, что Лигия в тюрьме, и не одна за веру во Христа; Гнев Поппеи преследует ее и тебя. Ты оскорбил
  Августа отвергла ее, помнишь? Она знает, что ее отвергли из-за Лигии, которую она возненавидела с первого взгляда. Более того, она и раньше пыталась уничтожить Лигию, приписав смерть собственного младенца ее колдовству. В этом есть рука Поппеи. Как объяснить, что Лигия была первой заключена в тюрьму? Кто мог указать на дом Линуса? Но я говорю тебе, что за ней следили все это долгое время. Я знаю, что терзаю твою душу и отнимаю у тебя остатки надежды, но я говорю тебе это намеренно, по той причине, что если ты не освободишь ее до того, как они поймут, что ты попытаешься, вы оба пропали ”.
  “ Да, я понимаю! ” пробормотал Виниций.
  Улицы были пусты из-за позднего часа. Однако их дальнейший разговор был прерван подошедшим к ним пьяным гладиатором.
  Он наклонился к Петронию, положил руку ему на плечо, обдавая лицо дыханием, наполненным вином, и крикнул хриплым голосом: —
  “Ко львам вместе с христианами!”
  - Мирмиллон, - спокойно ответил Петроний, - послушай доброго совета; иди своей дорогой.
  Другой рукой пьяный мужчина схватил его за руку:
  “Кричи со мной, или я сверну тебе шею: христиане львам!” Но нервы арбитра были уже достаточно натянуты этими криками. С того момента, как он покинул Палатин, они душили его, как кошмар, и раздирали его
  уши. Поэтому, когда он увидел кулак великана над собой, мера его терпения была превышена.
  “Друг, - сказал он, - от тебя пахнет вином, и ты преграждаешь мне путь”.
  С этими словами он по самую рукоять вонзил в грудь пленника короткий меч, который принес из дома; затем, взяв Виниция за руку, продолжил как ни в чем не бывало:
  “Цезарь сказал сегодня: "Передай от меня Виницию, чтобы он был на играх, в которых будут участвовать христиане’. Понимаешь, что это значит? Они хотят устроить спектакль из твоей боли. Это решенное дело. Возможно, именно поэтому мы с тобой еще не заключены в тюрьму. Если ты не сможешь заполучить ее сразу — я не знаю, — Акте может встать на твою сторону; но сможет ли она чего-нибудь добиться? Твои сицилийские земли тоже могли бы соблазнить Тигеллина. Проведите испытание”.
  “Я отдам ему все, что у меня есть”, - ответил Виниций.
  От Карин до Форума было не очень далеко, поэтому они прибыли вскоре.
  Ночь начала бледнеть, и стены замка отчетливо выступили из тени.
  Внезапно, когда они повернули к мамертинской тюрьме, Петроний остановился и сказал:
  “ Преторианцы! Слишком поздно!
  На самом деле тюрьма была окружена двойной шеренгой солдат. Утренняя заря серебрила их шлемы и наконечники копий.
  Виниций побледнел как мрамор. “ Пойдем дальше, - сказал он.
  Через некоторое время они остановились перед строем. Обладая незаурядной памятью, Петроний знал не только офицеров, но и почти всех преторианских солдат. Вскоре он увидел знакомого, командира когорты, и кивнул ему.
  - Но что это такое, Нигер? - спросил он. - тебе приказано следить за тюрьмой?
  “ Да, благородный Петроний. Префект опасался, что они попытаются спасти поджигателей.
  “ У вас есть приказ никого не впускать? ” спросил Виниций.
  - У нас нет; знакомые будут навещать заключенных, и таким образом мы захватим больше христиан“.
  “Тогда впусти меня”, - сказал Виниций и, пожав Петронию руку, сказал: “Повидайся с Актой, я приду узнать ее ответ”.
  “Пойдем”, - ответил Петроний.
  В этот момент под землей и за толстыми стенами послышалось пение. Гимн, сначала низкий и приглушенный, звучал все громче. Голоса мужчин, женщин и детей слились в единый гармоничный хор. В тишине рассвета вся тюрьма зазвучала, как арфа. Но это не были голоса печали или отчаяния; напротив, в них слышались радость и торжество.
  Солдаты с изумлением переглянулись. В небе появились первые золотисто-розовые отблески утра.
   OceanofPDF.com
  Глава LI
  Крик “Христиан львам!” все чаще раздавался во всех частях города. Сначала никто не только не сомневался в том, что они были настоящими виновниками катастрофы, но никто и не хотел сомневаться, поскольку их наказание должно было стать великолепным развлечением для населения. Тем не менее распространялось мнение, что катастрофа не приняла бы таких ужасных масштабов, если бы не гнев богов; по этой причине в храмах предписывалось совершать “пиакула”, или очистительные жертвоприношения. По совету Сивиллиных книг Сенат назначил торжественные мероприятия и публичную молитву Вулкану, Церере и Прозерпине.
  Матроны сделали подношения Юноне; целая процессия из них отправилась на берег моря, чтобы набрать воды и окропить ею статую богини.
  Замужние женщины готовили пиры в честь богов и ночные дежурства. Весь Рим очистился от греха, совершил жертвоприношения и умиротворил Бессмертных.
  Тем временем среди руин открылись новые широкие улицы. То в одном, то в другом месте закладывались фундаменты великолепных домов, дворцов и храмов. Но прежде всего они с неслыханной поспешностью построили огромный деревянный амфитеатр, в котором должны были умирать христиане. Сразу после этого совещания в доме Тиберия консулам был отдан приказ доставить диких животных. Тигеллин опустошил виварии всех итальянских городов, не исключая и более мелких. В Африке по его приказу были организованы гигантские охоты, в которых вынуждено было принимать участие все местное население. Слоны и тигры были завезены из Азии, крокодилы и гиппопотамы - с Нила, львы - с Атласа, волки и медведи - с Пиренеев, свирепые гончие - из Гибернии, молосские собаки - из Эпира, бизоны и гигантские дикие зубры - из Германии. Из-за большого количества заключенных игры
  должны были превзойти по величию все, виденное до того времени. Цезарь хотел утопить всякую память о пожаре в крови и опьянить ею Рим; следовательно, никогда еще не было такого обещания кровопролития.
  Добровольные люди помогали стражникам и преторианцам в охоте на христиан. Это был нетрудный труд для целых групп из них, разбивших лагерь вместе с другим населением посреди садов и открыто исповедовавших свою веру.
  Оказавшись в окружении, они преклоняли колени и, распевая гимны, позволяли уносить себя без сопротивления. Но их терпение только усилило гнев населения, которое, не понимая его происхождения, рассматривало его как ярость и упорство в преступлениях. Преследователями овладело безумие. Случалось, что толпа вырывала христиан у преторианцев и разрывала их на куски; женщин за волосы тащили в тюрьму; головы детей разбивали о камни. Тысячи людей с воем носились по улицам днем и ночью. Жертв искали в руинах, в печных трубах, в подвалах. Перед тюрьмой устраивались вакханалии у костров, вокруг бочек с вином.
  Вечером был слышен восторженный рев, который был подобен раскатам грома и который разносился по всему городу. Тюрьмы были переполнены тысячами людей; каждый день толпа и преторианцы привозили новых жертв. Жалость исчезла. Казалось, люди забыли говорить и в своем диком исступлении помнили только один крик: “Львам с христианами!” Наступили удивительно жаркие дни, а ночи стали еще более душными, чем когда-либо прежде; сам воздух, казалось, был наполнен кровью, преступлениями и безумием.
  И на эту запредельную меру жестокости отвечала такая же жажда мученичества — исповедники Христа шли на смерть добровольно или даже искали смерти, пока их не удерживали суровые приказы
  начальство. По распоряжению этих начальников они стали собираться только за пределами города, на раскопках близ Аппиевой дороги и на виноградниках, принадлежащих патрициям-христианам, из которых до сих пор никто не был заключен в тюрьму. На Палатине было прекрасно известно, что к исповедникам Христа принадлежали Флавий, Домитилла, Помпония Грецина, Корнелий Пуденс и Виниций. Сам Цезарь, однако, опасался, что толпа не поверит, что эти люди сожгли Рим, и поскольку убедить толпу было важнее всего на свете, наказание и месть были отложены до более поздних дней. Другие придерживались мнения, но ошибочного, что эти патриции были спасены влиянием Акте. Петроний, расставшись с Виницием, обратился к Акте, правда, за помощью к Лигии; но она могла предложить ему только слезы, ибо жила в забвении и страдании, и ее терпели лишь постольку, поскольку она пряталась от Поппеи и Цезаря.
  Но она навестила Лигию в тюрьме, принесла ей одежду и еду, а главное, спасла ее от увечий со стороны тюремных надзирателей, которые, к тому же, уже были подкуплены.
  Петроний, не в силах забыть, что если бы не он и его план увезти Лигию из дома Авла, вероятно, она не сидела бы в тот момент в тюрьме, и, кроме того, желая выиграть партию у Тигеллина, не жалел ни времени, ни усилий. В течение нескольких дней он виделся с Сенекой, Домицием Афером, Криспиниллой и Диодором, через которых хотел связаться с Поппеей; он видел Терпноса и прекрасного Пифагора и, наконец, Алитураса и Париса, которым цезарь обычно ни в чем не отказывал. С помощью Хрисотемиды, тогдашней любовницы Ватиния, он пытался заручиться даже его помощью, не жалея в этом случае и в других обещаний и денег.
  Но все эти усилия оказались бесплодными. Сенека, не уверенный в завтрашнем дне, принялся объяснять ему, что христиане, даже если бы они не сожгли Рим, должны быть истреблены для блага города, — словом, он оправдывал предстоящую резню политическими соображениями. Терпнос и Диодор взяли деньги и ничего не сделали взамен. Ватиний доложил цезарю, что они пытались подкупить его. Один только Алитур, который поначалу был враждебен христианам, сжалился над ними и осмелился упомянуть цезарю о плененной девушке и умолять за нее. Однако он не получил ничего, кроме ответа:
  - Неужели ты думаешь, что у меня душа ниже души Брута, который не пощадил собственных сыновей ради блага Рима?
  Когда этот ответ был повторен Петронию, он сказал:
  “Поскольку Нерон сравнил себя с Брутом, спасения нет”.
  Но ему было жаль Виниция, и им овладел страх, что он может покуситься на собственную жизнь. “Сейчас, ” подумал арбитр, - его поддерживают усилия, которые он прилагает, чтобы спасти ее, ее вид и его собственные страдания; но когда все средства терпят неудачу и гаснет последний луч надежды, клянусь Кастором! он не выживет, он бросится на его меч”. Петроний лучше понимал, как умереть таким образом, чем любить и страдать, как Виниций.
  Тем временем Виниций делал все, что мог, чтобы спасти Лигию. Он посетил августианов; и он, когда-то такой гордый, теперь умолял их о помощи. Через Вителия он предложил Тигеллину все свои сицилийские владения и все, что тот еще мог попросить; но Тигеллин, не желая, очевидно, оскорблять
  Августа отказалась. Пойти к самому цезарю, обнять его колени и умолять ни к чему не привело бы. Виниций, правда, хотел это сделать, но Петроний, узнав о его намерении, спросил:
  - Но если бы он отказал тебе, или ответил шуткой, или бесстыдной угрозой, что бы ты сделала?
  При этих словах лицо молодого трибуна исказилось от боли и ярости, а из его стиснутых челюстей послышался скрежет.
  “Да, - сказал Петроний, - я советую тебе не делать этого, потому что ты закроешь все пути к спасению”.
  Виниций сдержался и, проведя ладонью по лбу, покрытому холодным потом, ответил:
  “ Нет, нет! Я христианин.
  “ Но ты забудешь об этом, как забыл минуту назад. Ты имеешь право погубить себя, но не ее. Вспомни, через что прошла дочь Сеянуса перед смертью.
  Говоря это, он был не совсем искренен, поскольку больше беспокоился за Виниция, чем за Лигию. И все же он знал, что никоим образом не сможет удержать его от опасного шага, кроме как сказав ему, что он навлечет на Лигию неумолимые разрушения. Более того, он был прав, ибо на Палатине
  они рассчитывали на визит молодого трибуна и приняли необходимые меры предосторожности.
  Но страдания Виниция превзошли все человеческие ожидания. С того момента, как Лигия была заключена в тюрьму и слава грядущего мученичества пала на нее, он не только полюбил ее в сто раз сильнее, но и просто начал воздавать ей в своей душе почти религиозное почтение, как если бы он был сверхчеловеком. И теперь, при мысли о том, что он должен потерять это существо, одновременно любимое и святое, что, кроме того, ей могут быть причинены муки более страшные, чем сама смерть, кровь застыла в его жилах. Душа его превратилась в один стон, мысли путались. Временами ему казалось, что череп его наполнен живым огнем, который либо сожжет, либо разорвет его. Он перестал понимать, что происходит; он перестал понимать, почему Христос, Милосердный, Божественный, не пришел на помощь Своим приверженцам; почему грязные стены Палатина не провалились сквозь землю, а вместе с ними Нерон, августианцы, лагерь преторианцев и весь этот город преступлений. Он думал, что иначе и быть не могло и не должно; и все, что видели его глаза и из-за чего разрывалось его сердце, было сном. Но рев диких зверей говорил ему, что это реальность; стук топоров, под которыми вздымалась арена, говорил ему, что это реальность; вой людей и переполненные тюрьмы подтверждали это. Затем его вера во Христа была поколеблена; и эта тревога стала новой пыткой, возможно, самой ужасной из всех.
  “Вспомни, что пережила дочь Сеяна перед смертью”, - тем временем говорил ему Петроний.
   OceanofPDF.com
  Глава ПЕРВАЯ
  И все провалилось. Виниций опустился до того, что искал поддержки у вольноотпущенников и рабов, как у цезаря, так и у Поппеи; он переплатил за их пустые обещания, он завоевал их расположение богатыми подарками. Он нашел первого мужа Поппеи, Руфа Криспина, и получил от него письмо. Он подарил виллу в Анции Руфию, ее сыну от первого брака; но этим он только разозлил цезаря, который ненавидел своего пасынка. Со специальным курьером он отправил письмо второму мужу Поппеи, Отону, в Испанию. Он пожертвовал своим имуществом и самим собой, пока наконец не увидел, что был просто игрушкой в руках людей; что если бы он притворился, что заточение Лигии его мало волнует, он освободил бы ее раньше.
  Петроний тоже это видел. Тем временем день шел за днем. Строительство амфитеатра было завершено. Были розданы “тессеры”, то есть входные билеты, на ludus matutinus (утренние игры). Но на этот раз утренние игры из-за неслыханного количества жертв должны были продолжаться дни, недели и месяцы. Не было известно, куда девать христиан. Тюрьмы были переполнены, и в них свирепствовала лихорадка. Путикули—
  общие ямы, в которых содержались рабы, начали переполняться. Существовали опасения, что болезни могут распространиться по всему городу, отсюда и спешка.
  Все эти известия поразили слух Виниция, погасив в нем последнюю надежду. Пока еще было время, он мог обманывать себя, полагая, что сможет что-то сделать, но сейчас времени не было. Очки должны быть
  начинайте. Лигия в любой день могла оказаться в куникуле цирка, откуда единственный выход был на арену. Виниция, не зная, куда может забросить ее судьба и жестокость превосходящих сил, посетила все цирки, подкупила стражников и звероловов, излагая им планы, которые они не могли осуществить. Со временем он понял, что работает только для того, чтобы сделать смерть менее ужасной для нее; и именно тогда он почувствовал, что вместо мозгов у него в голове раскаленные угли.
  В остальном он не думал о том, чтобы пережить ее, и решил погибнуть в то же время. Но он боялся, что боль может выжечь его жизнь до того, как настанет страшный час. Его друзья и Петроний тоже думали, что в любой день перед ним может открыться царство теней. Его лицо было черным и напоминало те восковые маски, которые хранились в ларарии. На его лице застыло изумление, как будто он скрывал непонимание того, что произошло и что может произойти. Когда кто-нибудь заговаривал с ним, он машинально подносил руки к лицу и, сжимая виски, смотрел на говорившего вопросительным и удивленным взглядом. Он проводил целые ночи с Урсом у дверей Лигии в тюрьме; если она приказывала ему уйти и отдохнуть, он возвращался к Петронию и гулял в атрии до утра. Рабы часто находили его стоящим на коленях с поднятыми руками или лежащим лицом к земле. Он молился Христу, ибо Христос был его последней надеждой. Все его подвело. Только чудо могло спасти Лигию; поэтому он бил лбом по каменным плитам и молился о чуде.
  Но он знал еще достаточно, чтобы понимать, что молитвы Питера были важнее его собственных. Петр обещал ему Лигию, Петр крестил его, Петр творил чудеса, позволь ему оказывать помощь и спасать.
  И однажды ночью он отправился искать Апостола. Христиане, которых осталось не так уж много, теперь тщательно скрывали его даже от других братьев, чтобы кто-нибудь из слабых духом не мог предать его вольно или невольно. Виниций, среди всеобщего смятения и бедствия, занятый также попытками вызволить Лигию из тюрьмы, потерял Петра из виду, он едва видел его один раз со времени своего собственного крещения и до начала гонений. Но, обратившись к тому каменотесу, в хижине которого он принял крещение, он узнал, что встреча состоится за воротами Саларии, на винограднике, принадлежавшем Корнелиусу Пуденсу. Каменотес вызвался проводить его и заявил, что найдет Питера там. Они отправились в путь с наступлением сумерек и, пройдя за стену, через лощины, заросшие камышом, достигли виноградника в диком и уединенном месте. Встреча состоялась в винном сарае. Когда Виниций приблизился, до его ушей донесся шепот молитвы. Войдя, он увидел в тусклом свете лампы несколько десятков коленопреклоненных фигур, погруженных в молитву. Они произносили что-то вроде литании; хор голосов, мужских и женских, ежеминутно повторял: “Христос, помилуй нас”. В этих голосах слышались глубокая, пронзительная печаль.
  Питер присутствовал. Он стоял на коленях перед остальными, перед деревянным крестом, прибитым к стене сарая, и молился. Виниций издали узнал его седые волосы и поднятые руки. Первой мыслью молодого патриция было пройти через собрание, броситься к ногам Апостола и закричать: “Спаси!” но то ли из-за торжественности молитвы, то ли из-за слабости, подогнувшей колени Виниция, он начал повторять, стеная и складывая руки: “Христос, помилуй!” Если бы он был в сознании, то понял бы, что это была не единственная молитва, в которой слышался стон; что он был не единственным, кто принес с собой свою боль, тревогу и горе. В этом собрании не было ни одной души, которая не потеряла бы дорогих сердцу людей; и когда самые ревностные и мужественные исповедники уже были в тюрьме, когда с каждым
  в тот момент, когда разнеслись новые вести об оскорблениях и пытках, которым они подвергались в тюрьмах, когда величие бедствия превзошло всякое воображение, когда осталась только эта горстка, не было ни одного сердца, которое не ужаснулось бы в своей вере, которое не спрашивало бы с сомнением: "Где Христос?" и почему Он позволяет злу быть могущественнее Бога? Тем временем они в отчаянии молили Его о пощаде, поскольку в каждой душе все еще тлела искра надежды на то, что Он придет, низвергнет Нерона в пропасть и будет править миром. Они все еще смотрели на небо; они все еще слушали; они все еще молились с трепетом. Виниций тоже, по мере того как они повторяли:
  “Христос, помилуй нас!” - было охвачено таким же экстазом, как прежде в хижине каменщика. Теперь они взывают к Нему из глубины своей скорби, теперь Петр взывает к Нему; так что в любой момент небеса могут разорваться, земля содрогнуться до основания, и Он появится в бесконечной славе, со звездами у Его ног, милосердный, но ужасный. Он воздвигнет верующих и прикажет безднам поглотить гонителей.
  Виниций закрыл лицо обеими руками и поклонился до земли.
  Сразу же вокруг него воцарилась тишина, как будто страх остановил дальнейшее дыхание на губах всех присутствующих. И ему показалось, что что-то обязательно должно произойти, что за этим последует момент чуда. Он был уверен, что когда он встанет и откроет глаза, то увидит свет, от которого глаза смертных ослепнут, и услышит голос, от которого замрут сердца.
  Но тишина не нарушалась. Наконец ее прервали женские рыдания. Виниций поднялся и посмотрел вперед затуманенными глазами. В сарае, вместо неземного великолепия, сиял слабый свет фонарей, а лучи луны, проникавшие через отверстие в крыше, наполняли помещение серебристым светом. Люди, стоявшие на коленях вокруг Виниция, молча подняли заплаканные глаза к кресту; тут и там слышались рыдания, а из
  снаружи донеслись предупреждающие свистки часовых. Тем временем Питер поднялся и, повернувшись к собравшимся, сказал:
  “Дети, вознесите свои сердца к Искупителю и вознесите Ему свои слезы”.
  После этого он замолчал.
  Вдруг послышался женский голос, полный горестной жалобы и боли:
  “Я вдова; у меня был сын, который меня поддерживал. Верни его, Господи!”
  Снова последовало молчание. Питер стоял перед коленопреклоненной аудиторией, старый, полный забот. В тот момент он казался им олицетворением дряхлости и слабости. С этими словами второй голос начал жаловаться:
  “Палачи оскорбили мою дочь, и Христос попустил им это!”
  Затем третий,—
  “Я одна осталась с моими детьми, и когда меня заберут, кто даст им хлеба и воды?”
  Затем четвертый,—
  “Лайнуса, пощадившего вначале, теперь они схватили и подвергли пыткам, о Господи!”
  Затем пятый,
  “ Когда мы вернемся в наши дома, преторианцы схватят нас. Мы не знаем, где спрятаться.
  “Горе нам! Кто защитит нас?”
  И так в этой ночной тишине раздавалась жалоба за жалобой.
  Старый рыбак закрыл глаза и покачал седой головой, вспоминая человеческую боль и страх. Снова воцарилась тишина; сторож только тихонько посвистывал за сараем.
  Виниций снова вскочил, чтобы пробиться сквозь толпу к апостолу и потребовать спасения; но внезапно он увидел перед собой как бы пропасть, вид которой лишил его сил. Что, если бы Апостол признался в своей собственной слабости, подтвердил, что римский цезарь был сильнее Христа-Назарянина? И при этой мысли от ужаса волосы у него на голове встали дыбом, ибо он почувствовал, что в таком случае не только остатки его надежды рухнут в эту бездну, но вместе с ними и он сам, и все, через что у него была жизнь, и останутся только ночь и смерть, похожие на безбрежное море.
  Тем временем Питер заговорил поначалу таким тихим голосом, что его едва можно было расслышать:
  “Дети мои, на Голгофе я видел, как они пригвоздили Бога ко кресту. Я услышал стук молотков и увидел, как они высоко подняли крест, чтобы толпа могла посмотреть на смерть Сына Человеческого. Я видел, как они вскрыли Его бок, и я увидел
  Чтобы Он умер. Возвращаясь с креста, я плакал от боли, как плачете вы,
  Горе! горе! Господи, Ты - Бог! Почему Ты допустил это? Почему Ты умер и почему Ты терзал сердца тех из нас, кто верил, что Твое царство придет?"
  “Но Он, наш Господь и Бог, воскрес из мертвых на третий день и был среди нас, пока не вошел в Свое царство в великой славе.
  “И мы, видя нашу малую веру, укрепились сердцем, и с того времени мы сеем Его зерно”.
  Здесь, повернувшись к тому месту, откуда донеслась первая жалоба, он начал голосом, теперь окрепшим: —
  “Почему вы жалуетесь? Бог предал Себя пыткам и смерти, и вы хотите, чтобы Он защитил вас от того же. Маловерные, получили ли вы Его учение? Разве Он не обещал тебе ничего, кроме жизни? Он приходит к тебе и говорит: ‘Следуй моим путем’. Он возносит вас к Себе, и вы хватаетесь за эту землю руками, взывая: ‘Господи, спаси нас!’ Я прах перед Богом, но перед вами я Его апостол и наместник. Я обращаюсь к вам во имя Христа. Перед вами не смерть, а жизнь; не пытки, а бесконечные наслаждения; не слезы и стоны, а пение; не рабство, а власть! Я, Божий апостол, говорю это: о вдова, твой сын не умрет; он родится во славе, в вечной жизни, и ты воссоединишься с ним! Тебе, о отец, чья невинная дочь была осквернена палачами, я обещаю, что ты найдешь ее белее лилий Хеврона! К вам, матери, которых они отрывают от ваших сирот; к вам, кто теряет отцов; к вам, кто жалуется; к вам, кто увидит смерть близких; к вам, измученные заботой, несчастные, робкие; к вам, кто должен умереть, — во имя Христа Я
  объявите, что вы пробудитесь, как будто ото сна к счастливому пробуждению, как будто из ночи к свету Божьему. Во имя Христа, пусть луч спадет с ваших глаз и пусть ваши сердца воспламенятся”.
  Сказав это, он поднял руку, словно приказывая, и они почувствовали новую кровь в своих жилах, а также дрожь в костях; ибо перед ними стоял не дряхлый и измученный заботами старик, но властелин, который забрал их души и поднял их из праха и ужаса.
  “Аминь! ” раздалось несколько голосов.
  Из глаз Апостола исходил все возрастающий свет, от него исходила сила, от него исходило величие и святость. Головы склонились перед ним, и он, когда “Аминь” смолкло, продолжил: —
  “Вы сеете в слезах, чтобы пожинать в радости. Зачем вам бояться силы зла? Над землей, над Римом, над стенами городов находится Господь, который поселился внутри вас. Камни будут мокрыми от слез, песок пропитается кровью, долины будут заполнены вашими телами, но я говорю, что вы победили. Господь движется к завоеванию этого города преступности, угнетения и гордыни, и вы - Его легионы! Он искупил Своей собственной кровью и пытками грехи мира; поэтому Он желает, чтобы вы искупили пытками и кровью это гнездо несправедливости. Об этом Он сообщает вам моими устами”.
  И он раскрыл объятия и устремил глаза ввысь; сердца почти перестали биться в их грудях, ибо они почувствовали, что его взгляд увидел нечто такое, чего не могли увидеть их смертные глаза.
  На самом деле, его лицо изменилось и наполнилось безмятежностью; некоторое время он смотрел молча, словно потеряв дар речи от экстаза, но через некоторое время они услышали его голос:
  “Ты здесь, о Господь, и показываешь мне пути Твои. Истинно, о Христос! Не в Иерусалиме, но в этом городе сатаны Ты установишь Свою столицу. Здесь, на этих слезах и этой крови, Ты хочешь построить Свою Церковь. Здесь, где ныне правит Нерон, должно стоять Твое вечное царство. Твое, о Господи, о Господи!
  И Ты повелеваешь этим робким людям заложить фундамент Твоего святого Сиона из их костей, и Ты повелеваешь моему духу взять на себя управление им и народами земли. И Ты изливаешь источник силы на слабых, чтобы они стали сильными; и теперь Ты повелеваешь мне пасти Твоих овец с этого места до скончания веков. О, да будет хвала Тебе в Твоих указах, которыми Ты повелеваешь побеждать. Осанна! Осанна!”
  Те, кто был робок, поднялись; в тех, кто сомневался, потекли потоки веры.
  Одни голоса кричали: “Осанна!”, другие: “За Христа!” Затем наступила тишина. Яркая летняя молния осветила внутренность сарая и бледные взволнованные лица.
  Петр, погруженный в видение, молился еще долго; но, наконец, придя в себя, он обратил свое вдохновенное, полное света лицо к собравшимся и сказал:
  “Вот как Господь победил в вас сомнение; так вы пойдете к победе во имя Его”.
  И хотя он знал, что они победят, хотя он знал, что вырастет из их слез и крови, его голос все равно дрожал от волнения
  когда он благословлял их крестом и сказал:
  “Теперь я благословляю вас, дети мои, когда вы идете на пытки, на смерть, на вечность”.
  Они собрались вокруг него и заплакали. “Мы готовы, - сказали они, - но ты, о святая глава, береги себя, ибо ты - наместник, исполняющий служение Христа”.
  С этими словами они схватили его за мантию; он возложил руки им на головы и благословил каждого в отдельности, как отец благословляет детей, которых отправляет в дальнее путешествие.
  И они сразу же начали выходить из сарая, потому что спешили, к своим домам, а из них - в тюрьмы и на арены. Их мысли были оторваны от земли, их души устремились к вечности, и они шли вперед, словно во сне, в экстазе противопоставляя ту силу, которая была в них, силе и жестокости “Зверя”.
  Нерей, слуга Пуденса, взял апостола и повел его тайной тропинкой через виноградник к своему дому. Но Виниций последовал за ними ясной ночью, и когда они наконец достигли хижины Нерея, он внезапно бросился к ногам Апостола.
  “ Чего ты хочешь, Сын мой? ” спросил Питер, узнав его.
  После того, что он услышал в винограднике, Виниций не осмелился ни о чем умолять его; но, обхватив его ноги обеими руками, он прижался к нему лбом
  обращался к ним с рыданиями и взывал к состраданию таким немым образом.
  “ Я знаю. Они забрали девушку, которую ты любишь. Молись за нее.
  “Господи, ” простонал Виниций, еще крепче обнимая его ноги, — Господи, я жалкий червяк; но ты познал Христа. Умоляй Его, встань на ее сторону”.
  И от боли он дрожал, как осиновый лист; и бил лбом землю, ибо, зная силу Апостола, знал, что только он может спасти ее.
  Петр был тронут этой болью. Он вспомнил, как однажды сама Лигия, подвергшаяся нападению Криспа, точно так же лежала у его ног, умоляя о пощаде. Он вспомнил, что вырастил ее и утешал; следовательно, теперь он вырастил Виниция.
  “Сын мой, — сказал он, - я буду молиться за нее; но ты помни, что я говорил сомневающимся, что Сам Бог прошел через крестные муки, и помни, что после этой жизни начинается другая, вечная”.
  “ Я знаю, я слышал! ” ответил Виниций, хватая воздух бледными губами. “ Но ты видишь, господин, что я не могу! Если потребуется кровь, умоляй Христа принять мою, — я солдат. Пусть Он удвоит, пусть утроит муки, предназначенные для нее, я перенесу это; но пусть Он пощадит ее. Она еще ребенок, а Он могущественнее Цезаря, я верю, могущественнее. Ты сам любил ее; ты благословил нас. Она еще невинное дитя.
  Он снова поклонился и, уткнувшись лицом в колени Питера, повторил: —
  “Ты познал Христа, господи, — ты познал Его. Он прислушается к тебе; прими ее сторону”.
  Питер закрыл веки и усердно помолился. Летняя молния снова осветила небо. Виниций, при свете фонаря, смотрел на губы Апостола, ожидая от них приговора о жизни или смерти. В наступившей тишине были слышны крики перепелов на винограднике и глухой, отдаленный звук беговых дорожек возле Виа Салария.
  “Виниций, - спросил наконец Апостол, - ты веруешь?”
  “Пришел бы я сюда, если бы не верил?” - ответил Виниций.
  “Тогда верьте до конца, ибо вера сдвинет горы. Следовательно, если бы ты увидел эту девушку под мечом палача или в пасти льва, верь, что Христос может спасти ее. Верь и молись Ему, и я буду молиться вместе с тобой”.
  Затем, подняв лицо к небу, он громко сказал:
  “О милосердный Христос, взгляни на это страдающее сердце и утешь его! О милосердный Христос, утихомирь ветер, раздувающий шерсть агнца! О милосердный Христос, который умолял Отца отвратить горькую чашу от Твоих уст, отврати ее от уст этого Твоего слуги! Аминь.”
  Но Виниций, протянув руку к звездам, сказал со стоном:
  “Я Твоя; возьми меня вместо нее”.
  Небо на востоке начало бледнеть.
   OceanofPDF.com
  Глава III
  ВИНИЦИЙ, покинув Апостола, отправился в тюрьму с сердцем, обновленным надеждой. Где-то в глубине его души все еще кричали отчаяние и ужас, но он заглушил эти голоса. Ему казалось невозможным, чтобы заступничество наместника Божьего и сила его молитвы остались безрезультатными. Он боялся надеяться; он боялся сомневаться. “Я буду верить в Его милосердие, “ сказал он себе, - даже если я видел ее в пасти льва”.
  И при этой мысли, хотя душа его трепетала, а на висках выступил холодный пот, он верил. Тогда каждый удар его сердца был молитвой. Он начал понимать, что вера способна свернуть горы, ибо почувствовал в себе удивительную силу, которой раньше не ощущал. Ему казалось, что он может делать то, на что накануне у него не было сил. Временами ему казалось, что опасность миновала. Если в его душе снова слышались стоны отчаяния, он вспоминал ту ночь и это святое серое лицо, поднятое к небу в молитве.
  “Нет, Христос не откажется от Своего первого ученика и пастыря Своей паствы!
  Христос не откажет ему! Я не сомневаюсь! И он побежал к тюрьме, как вестник благой вести.
  Но там его ждало неожиданное.
  Все преторианские стражники, стоявшие по очереди перед мамертинской тюрьмой, знали его, и обычно они не вызывали ни малейших затруднений; однако на этот раз очередь не разомкнулась, но к нему подошел центурион и сказал:
  - Прошу прощения, благородный трибун, сегодня у нас приказ никого не впускать.
  “ Приказ? ” повторил Виниций, бледнея.
  Солдат посмотрел на него с жалостью и ответил:
  “Да, господин, приказ Цезаря. В тюрьме много больных, и, возможно, опасаются, что посетители могут распространить инфекцию по городу”.
  - Но ты сказал, что заказ был только на сегодня?
  - Стража меняется в полдень.
  Виниций замолчал и обнажил голову, ибо ему показалось, что пилеол, который он носил, был свинцовым.
  Тем временем солдат подошел к нему и тихо сказал:
  “ Успокойся, господин, стража и Урсус присматривают за ней. Сказав это, он наклонился и в мгновение ока начертил своим длинным галльским мечом на каменной плите фигуру рыбы.
  Виниций быстро взглянул на него.
  - И ты преторианец? - спросил я.
  “Пока я не буду там”, - ответил солдат, указывая на тюрьму.
  “И я тоже поклоняюсь Христу”.
  “Да будет прославлено Его имя! Я знаю, господин, я не могу впустить тебя в тюрьму, но напиши письмо, я передам его стражнику”.
  “Благодаря тебе, брат”.
  Он пожал солдату руку и ушел. Пилеол перестал быть свинцовым. Утреннее солнце поднялось над стенами тюрьмы, и с его яркостью утешение снова начало проникать в его сердце. Этот христианский воин был для него новым свидетелем силы Христа. Через некоторое время он остановился и, устремив взгляд на розовые облака над Капитолием и храмом Юпитера Статора, сказал:
  “Я не видел ее сегодня, о Господи, но я верю в Твою милость”.
  В доме он нашел Петрония, который, как обычно, превращал день в ночь и вернулся незадолго до этого. Однако ему удалось принять ванну и умаститься перед сном.
  “У меня есть для тебя новости”, - сказал он. “Сегодня я был у Туллия Сенециона, которого также посетил цезарь. Я не знаю, почему Августе пришло в голову взять с собой маленького Руфия — возможно, чтобы смягчить сердце цезаря его красотой. К несчастью, ребенок, утомленный сонливостью, заснул во время чтения, как это однажды сделал Веспасиан; увидев это, Агенобарб швырнул в своего пасынка кубок и серьезно ранил его. Поппея упала в обморок; все слышали, как цезарь сказал: ”С меня довольно этого выводка!" А это, знаешь ли, значит не меньше смерти.
  - Кара Божья нависла над Августой, - ответил Виниций. - но зачем ты мне это говоришь?
  Я говорю тебе это потому, что гнев Поппеи преследовал тебя и Лигию; занятая сейчас своим собственным несчастьем, она может оставить свою месть и легче поддаться влиянию. Я увижусь с ней сегодня вечером и поговорю с ней”.
  “Благодаря тебе. Ты сообщаешь мне хорошие новости”.
  “ Но ты прими ванну и отдохни. Твои губы посинели, и от тебя не осталось и тени.
  “ Разве не объявлено время первого ‘ludus matutinus’? ” спросил Виниций.
  “ Через десять дней. Но сначала они займутся другими тюрьмами. Чем больше времени у нас останется, тем лучше. Еще не все потеряно”.
  Но он не верил этому, ибо прекрасно знал, что с тех пор, как на просьбу Алитура Цезарь нашел великолепно звучащий ответ, в котором он сравнил себя с Брутом, Лигии не было спасения. Из жалости он скрыл также то, что услышал у Сенециона, что цезарь и Тигеллин решили выбрать для себя и своих друзей самых красивых христианских дев и осквернить их перед пыткой; остальных должны были отдать в день игр преторианцам и звероловам.
  Зная, что Виниций в любом случае не переживет Лигию, он намеренно укрепил надежду в своем сердце, во-первых, из сочувствия к нему; а во-вторых, потому, что хотел, чтобы, если Виницию суждено умереть, он умер красивым, а не с лицом, искаженным и почерневшим от боли и наблюдения.
  “Сегодня я примерно так поговорю с Августой, ” сказал он. - “Сохрани Лигию для Виниция, я сохраню Руфла для тебя". И я серьезно подумаю об этом.
  “Одно слово, сказанное Агенобарбусу в нужный момент, может спасти или погубить любого. В худшем случае мы выиграем время”.
  “ Благодаря тебе, ” повторил Виниций.
  “ Лучше всего ты отблагодаришь меня, если поешь и поспишь. Клянусь Афиной! В самых трудных ситуациях Одиссей думал о сне и пище. Ты, конечно, провел всю ночь в тюрьме?
  “Нет, ” ответил Виниций. “ Я хотел посетить тюрьму сегодня, но есть приказ никого не впускать. Узнай, о Петроний, касается ли это приказа только сегодняшнего дня или до дня игр”.
  “ Я выясню это сегодня вечером, а завтра утром сообщу тебе, на какое время и почему был отдан приказ. Но теперь, даже если Гелиос от горя отправится в Киммерийские края, я буду спать, а ты последуй моему примеру”.
  Они расстались, но Виниций пошел в библиотеку и написал письмо Лигии.
  Закончив, он сам отнес его центуриону-христианину, который сразу же отнес его в тюрьму. Через некоторое время он вернулся с приветствием от Лигии и пообещал доставить ее ответ в тот же день.
  Виниций не хотел возвращаться домой, а сел на камень и стал ждать письма Лигии. Солнце поднялось высоко в небе, и толпы людей, как обычно, стекались через Аргентарский склон к Форуму. Торговцы предлагали свои товары, прорицатели предлагали свои услуги прохожим, горожане неторопливыми шагами направлялись к трибуне, чтобы послушать ораторов дня или поделиться друг с другом последними новостями. По мере того как усиливалась жара, толпы зевак устремлялись к портикам храмов, из-под которых время от времени с громким шелестом крыльев вылетали стаи голубей, чьи белые перья блестели на солнце и в синеве неба.
  От избытка света, суеты, жары и сильной усталости глаза Виниция начали закрываться. Монотонные крики мальчиков, играющих в мору, и размеренная поступь солдат убаюкали его. Он еще несколько раз поднимал голову и окидывал взглядом тюрьму; затем прислонился к Камню, вздохнул, как ребенок, задремавший после долгого плача, и заснул.
  Вскоре ему приснились сны. Ему казалось, что ночью он несет Лигию на руках по незнакомому винограднику. Перед ним шла Помпония Грецина, освещая путь лампой. Голос, принадлежавший как бы Петронию, издалека крикнул ему: “Поворачивай назад!” но он не обратил внимания на зов и последовал за Помпонией, пока они не достигли коттеджа; на пороге коттеджа стоял Петр. Он показал Петру Лигию и сказал: “Мы идем с арены, господи, но мы не можем разбудить ее; разбуди ее ты”. “Сам Христос придет, чтобы разбудить ее”, - ответил Апостол.
  Затем картинки начали меняться. Сквозь сон он видел Нерона и Поппею, держащую на руках маленького Руфла с кровоточащей головой, которую Петроний мыл, и он видел Тигеллина, посыпающего пеплом столы, уставленные дорогими блюдами, и Вителлия, пожирающего эти блюда, в то время как множество других августианов сидели за столом. Сам он отдыхал рядом с Лигией; но между столами расхаживали львы, из желтых грив которых сочилась кровь. Лигия умоляла его увести ее, но им овладела такая ужасная слабость, что он не мог даже пошевелиться. Затем еще больший беспорядок охватил его видения, и, наконец, все погрузилось в совершенную темноту.
  Наконец его пробудил от глубокого сна солнечный жар и крики, раздавшиеся прямо вокруг того места, где он сидел. Виниций протер глаза. Улица была запружена народом; но два гонца в желтых туниках с криками раздвигали толпу длинными посохами, освобождая место для великолепных носилок, которые несли четыре дюжих египетских раба.
  В носилках сидел человек в белых одеждах, лица которого было трудно разглядеть, потому что он держал близко к глазам свиток папируса и что-то читал
  старательно.
  “Дорогу благородному Августиану! ” закричали беглецы.
  Но на улице было так многолюдно, что носилки пришлось немного подождать. Августианец отложил свой свиток папируса и, склонив голову, воскликнул:
  “ Оттолкните этих негодяев! Поторопитесь!
  Внезапно увидев Виниция, он отдернул голову и быстро поднял папирус.
  Виниций провел рукой по лбу, думая, что ему все еще снится сон.
  На носилках сидел Хилон.
  Тем временем гонцы освободили дорогу, и египтяне были готовы двинуться в путь, когда молодой трибун, который в одно мгновение понял многое, что до тех пор было непонятно, подошел к носилкам.
  “ Приветствую тебя, о Хилон! ” сказал он.
  - Молодой человек, - ответил грек с гордостью и важностью, стараясь придать своему лицу выражение спокойствия, которого не было в его душе, - примите приветствие, но не задерживайте меня, ибо я спешу к моему другу, благородному Тигеллину.
  Виниций, ухватившись за край носилок и глядя ему прямо в глаза, сказал, понизив голос:
  - Ты предал Лигию? - спросил я.
  “ Колосс Мемнона! ” в страхе воскликнул Хилон.
  Но в глазах Виниция не было угрозы, поэтому тревога старого грека быстро исчезла. Он вспомнил, что находится под защитой Тигеллина и самого цезаря, то есть силы, перед которой все трепетало, что его окружают крепкие рабы и что Виниций стоит перед ним безоружный, с изможденным лицом и согнутым страданием телом.
  При этой мысли к нему вернулась его дерзость. Он устремил на Виниция свои глаза, окруженные красными веками, и прошептал в ответ:
  “Но ты, когда я умирал с голоду, приказал выпороть меня”.
  С минуту оба молчали; затем послышался глухой голос Виниция:
  - Я причинил тебе зло, Хилон.
  Грек поднял голову и, щелкнув пальцами, что в Риме считалось признаком пренебрежения, сказал так громко, что его услышали все:
  “Друг, если у тебя есть прошение, приходи в мой дом на Эсквилине утром, когда я принимаю гостей и клиентов после ванны”.
  И он взмахнул рукой; по этому знаку египтяне подняли носилки, и рабы, одетые в желтые туники, начали кричать, размахивая своими посохами:
  —
  “Дорогу носилкам благородного Хилона Хилонида! Дорогу, дорогу!”
   OceanofPDF.com
  Глава ПЕРВАЯ
  ЛИГИЯ в длинном письме, написанном наспех, навсегда попрощалась с Виницием.
  Она знала, что никому не разрешалось входить в тюрьму и что она могла видеть Виниция только с арены. Поэтому она умоляла его узнать, когда придет очередь пленников-мамертинцев, и присутствовать на играх, поскольку она хотела увидеть его еще раз в жизни. В ее письме не было заметно страха. Она писала, что она и другие жаждут попасть на арену, где они найдут освобождение из заточения. Она надеялась на приход Помпонии и Авла; она умоляла их тоже присутствовать.
  В каждом ее слове сквозил экстаз, та оторванность от жизни, в которой жили все заключенные, и в то же время непоколебимая вера в то, что все обещания будут выполнены за гробом.
  “Освободит ли меня Христос в этой жизни или после смерти, - писала она, - Он обещал меня тебе устами Апостола; поэтому я твоя”. Она умоляла его не горевать о ней и не позволять страданиям овладевать собой. Ибо ее смерть не была расторжением брака. С уверенностью ребенка она заверила Виниция, что сразу же после своих страданий на арене скажет Христу, что ее жених Марк остался в Риме, что он тоскует по ней всем сердцем. И она подумала, что Христос, возможно, позволит ее душе вернуться к нему на мгновение, сказать ему, что она жива, что она не помнит своих мук и что она счастлива. Все ее письмо дышало счастьем и огромной надеждой. В нем была только одна просьба, связанная с делами
  земле, — что Виниций должен забрать ее тело из сполиария и похоронить его как тело своей жены в гробнице, в которой когда-нибудь упокоится он сам.
  Он читал это письмо со страдающим сердцем, но в то же время ему казалось невозможным, чтобы Лигия погибла от когтей диких зверей и чтобы Христос не сжалился над ней. Но именно в этом были скрыты надежда и доверие. Вернувшись домой, он написал, что будет каждый день приходить к стенам Туллианума, чтобы ждать, пока Христос сокрушит стены и восстановит ее. Он повелевал ей верить, что Христос может отдать ее ему даже в Цирке; что великий Апостол умолял Его сделать это и что час освобождения близок. Обращенный центурион должен был доставить ей это письмо завтра.
  Но когда Виниций пришел в тюрьму на следующее утро, центурион покинул строй, первым подошел к нему и сказал:
  “Послушай меня, Господи. Христос, который просветил тебя, явил тебе благоволение.
  Прошлой ночью вольноотпущенник цезаря и люди префекта пришли выбирать христианских дев для позора; они спрашивали о твоей невесте, но наш Господь наслал на нее лихорадку, от которой умирают узники в Туллиануме, и они оставили ее. Прошлым вечером она была без сознания, и да будет благословенно имя Искупителя, ибо болезнь, которая спасла ее от позора, может спасти ее и от смерти”.
  Виниций положил руку на плечо солдата, чтобы не упасть, но тот продолжал:
  “Слава милосердию Господа! Они схватили и пытали Линуса, но, видя, что он умирает, выдали его. Они могут отдать ее сейчас тебе, и Христос вернет ей здоровье”.
  Молодой трибун некоторое время стоял, опустив голову; затем поднял ее и сказал шепотом:
  “ Верно, центурион. Христос, который спас ее от позора, спасет ее и от смерти”. И, просидев у стены тюрьмы до вечера, он вернулся домой, чтобы послать людей за Лайнусом и отвезти его на одну из своих загородных вилл.
  Но когда Петроний все услышал, он тоже решил действовать. Он посетил Августу; теперь он отправился к ней во второй раз. Он нашел ее у постели маленького Руфия. Ребенок с проломленной головой бился в лихорадке; его мать с отчаянием и ужасом в сердце пыталась спасти его, думая, однако, что если она и спасет его, то только для того, чтобы вскоре погибнуть еще более ужасной смертью.
  Занятая исключительно собственными страданиями, она даже слышать не хотела о Виниции и Лигии; но Петроний приводил ее в ужас.
  “Ты оскорбила, “ сказал он ей, - новое, неведомое божество. Ты, Августа, по-видимому, поклоняешься еврейскому Иегове; но христиане утверждают, что Крестос - его сын. Тогда подумай, не преследует ли тебя гнев отца. Кто знает, не постигла ли тебя их месть? Кто знает, не зависит ли от этого жизнь Руфия — как ты поступишь?
  “Что ты хочешь, чтобы я сделала? ” в ужасе спросила Поппея.
  “Умиротвори оскорбленных божеств”.
  -Какимобразом?
  “ Лигия больна; повлияй на Цезаря или Тигеллина, чтобы они отдали ее Виницию.
  “Неужели ты думаешь, что я смогу это сделать?” - спросила она в отчаянии.
  “ Ты можешь сделать кое-что еще. Если Лигия поправится, она должна умереть. Отправляйся в храм Весты и попроси великую деву, чтобы она оказалась поблизости от Туллианума в тот момент, когда они ведут пленников на казнь, и отдала приказ освободить эту девушку. Главная весталка не откажет тебе.
  - А если Лигия умрет от лихорадки? - спросил я.
  “Христиане говорят, что Христос мстителен, но справедлив; может быть, ты смягчишь Его одним своим желанием”.
  “ Пусть Он подаст мне какой-нибудь знак, который исцелит Руфия.
  Петроний пожал плечами.
  “Я пришел не как Его посланник; о божество, я просто говорю тебе: будь в лучших отношениях со всеми богами, римскими и чужеземными”.
  “ Я пойду! ” сказала Поппея прерывающимся голосом.
  Петроний глубоко вздохнул. “Наконец—то я что-то сделал”, - подумал он и, вернувшись к Виницию, сказал ему:
  “Моли своего Бога, чтобы Лигия не умерла от лихорадки, ибо, если она выживет, главная весталка прикажет освободить ее. Сама Августа попросит ее об этом.
  “Христос освободит ее”, - сказал Виниций, глядя на него глазами, в которых блестел жар.
  Поппея, которая ради выздоровления Руфия была готова сжечь гекатомбы всем богам мира, в тот же вечер отправилась через Форум к весталкам, оставив заботу о больном ребенке своей верной кормилице Сильвии, у которой она сама была воспитана.
  Но на Палатине приговор в отношении ребенка уже был вынесен; ибо едва носилки Поппеи скрылись за большими воротами, как в комнату, в которой покоился ее сын, вошли двое вольноотпущенников. Один из них бросился на старую Сильвию и заткнул ей рот кляпом; другой, схватив бронзовую статую Сфинкса, оглушил старуху первым ударом.
  Затем они подошли к Руфию. Маленький мальчик, измученный лихорадкой и бесчувственный, не понимающий, что происходит вокруг него, улыбался им и моргал своими прекрасными глазами, словно пытаясь узнать мужчин. Сняв с медсестры ее пояс, они надели его ему на шею и стянули.
  ребенок позвал однажды свою мать и умер легко. Затем они завернули его в простыню и, сев на ожидавших их лошадей, поспешили в Остию, где бросили тело в море.
  Поппея, не найдя великой девы, которая вместе с другими весталками находилась в доме Ватиния, вскоре вернулась на Палатин. Увидев пустую кровать и холодное тело Сильвии, она упала в обморок, а когда ее привели в чувство, начала кричать; ее дикие крики были слышны всю ту ночь и весь следующий день.
  Но цезарь приказал ей явиться на пир на третий день; поэтому, облачившись в тунику аметистового цвета, она пришла и села с каменным лицом, золотоволосая, молчаливая, чудесная и зловещая, как ангел смерти.
   OceanofPDF.com
  Глава LV
  ДО того, как Флавии воздвигли Колизей, амфитеатры в Риме строились в основном из дерева; по этой причине почти все они сгорели во время пожара. Но Нерон для празднования обещанных игр отдал приказ построить несколько, и среди них гигантскую, для которой сразу же после того, как пожар был потушен, начали привозить морем и Тибром огромные стволы деревьев, срубленных на склонах Атласа; ибо игры должны были превзойти все предыдущие по великолепию и количеству жертв.
  Поэтому для людей и животных были отведены большие пространства. Тысячи механиков работали над сооружением днем и ночью. Они строили и украшали без отдыха. Рассказывали о чудесах, связанных с колоннами, инкрустированными бронзой, янтарем, слоновой костью, перламутром и панцирями морской черепахи.
  Каналы, наполненные ледяной водой с гор и бегущие вдоль сидений, должны были поддерживать приятную прохладу в здании даже в самую сильную жару. Гигантский фиолетовый велариум давал укрытие от лучей солнца. Между рядами сидений были расставлены сосуды для возжигания арабских благовоний; над ними были закреплены приборы для окропления зрителей росой из шафрана и вербены. Знаменитые строители Север и Целер приложили все свое мастерство, чтобы построить амфитеатр, одновременно несравненный и приспособленный для такого количества любопытных, какое не смог вместить ни один из известных ранее амфитеатров.
  Следовательно, в день, когда должен был начаться ludus matutinus, толпы народа с рассветом ожидали открытия ворот, с восторгом прислушиваясь к рычанию львов, хриплому рычанию пантер и собачьему лаю. Зверей не кормили уже два дня, но перед ними подсовывали куски окровавленного мяса, чтобы еще больше разжечь их ярость и голод. Временами поднималась такая буря диких голосов, что люди, стоявшие перед Цирком, не могли разговаривать, а самые чувствительные бледнели от страха.
  С восходом солнца зазвучали в ограде Цирка звучные, но спокойные гимны. Люди слушали это с изумлением и говорили друг другу: “Христиане! христиане!” На самом деле в ту ночь в амфитеатр было приведено множество отрядов христиан, и не из одного места, как планировалось вначале, а по нескольку из каждой тюрьмы. В толпе было известно, что зрелища будут продолжаться неделями и месяцами, но они сомневались, что удастся покончить за один день с теми христианами, которые были предназначены для этого единственного случая. Голосов мужчин, женщин и детей, распевавших утренний гимн, было так много, что опытные наблюдатели утверждали, что даже если бы сразу было отправлено сто или двести человек, звери устали бы, насытились и не разорвали бы всех на куски до вечера. Другие заявляли, что чрезмерное количество жертв на арене отвлечет внимание и не даст возможности должным образом насладиться зрелищем.
  По мере приближения момента открытия вомиториев, или проходов, ведущих внутрь, люди оживлялись и радовались; они обсуждали и спорили о различных вещах, касающихся этого зрелища. Были сформированы партии, восхваляющие большую эффективность львов или тигров в разрывании. То тут, то там делались ставки. Другие, однако, говорили о гладиаторах, которые должны были появиться на арене раньше христиан; и снова были вечеринки,
  одни за самнитов, другие за галлов, третьи за мирмиллонов, четвертые за фракийцев, четвертые за ретиариев.
  Ранним утром в амфитеатр начали прибывать большие или меньшие отряды гладиаторов под предводительством мастеров, называемых ланистами. Не желая утомляться слишком рано, они входили безоружными, часто совершенно обнаженными, часто с зелеными ветками в руках или увенчанными цветами, молодыми, прекрасными в свете утра и полными жизни. Их тела, блестящие от оливкового масла, были сильными, словно высеченными из мрамора; они приводили в восторг людей, любящих стройные формы. Многих знали лично, и время от времени раздавалось: “Приветствую тебя, Фурний! Приветствую тебя, Лев! Приветствую тебя, Максим! Приветствую тебя, Диомед!” Юные девушки поднимали на них глаза, полные восхищения; они, выбирая самую красивую, отвечали шутками, как будто их не тяготила никакая забота, посылали воздушные поцелуи или восклицали:
  “Обними меня, прежде чем это сделает смерть!” Затем они исчезли в воротах, через которые многим из них больше никогда не суждено было выйти.
  Вновь прибывшие привлекли внимание толпы. За гладиаторами шли мастигофоры, то есть люди, вооруженные бичами, в обязанности которых входило хлестать и подгонять сражающихся вперед. Затем мулы тянули по направлению к сполиарию целые ряды повозок, на которых громоздились деревянные гробы. При виде этого люди приходили в замешательство, делая вывод о величии зрелища по количеству гробов. Теперь маршировали люди, которые должны были добивать раненых; они были одеты так, что каждый напоминал Харона или Меркурия. Затем шли те, кто следил за порядком в Цирке и распределял места; за ними рабы, разносившие еду и прохладительные напитки; наконец, преторианцы, которых каждый цезарь всегда имел под рукой в амфитеатре.
  Наконец вомитории открылись, и толпы людей хлынули в центр. Но собравшихся было так много, что они прибывали и прибывали в течение нескольких часов, пока не стало чудом, что Цирк может вместить такое бесчисленное множество людей. Рев диких зверей, заглушавший вздохи людей, становился все громче. Занимая свои места, зрители подняли шум, подобный морю во время шторма.
  Наконец, появился префект города в окружении стражи; а за ним непрерывной вереницей появились носилки сенаторов, консулов, преторов, эдилов, чиновников правительства и дворца, преторианских офицеров, патрициев и изысканных дам. Некоторым носилкам предшествовали ликторы с булавами в связках прутьев; другим - толпы рабов. На солнце сверкала позолота носилок, белые и разноцветные материи, перья, серьги, драгоценные камни, сталь булав. Из Цирка доносились крики, которыми люди приветствовали высоких сановников. Время от времени прибывали небольшие отряды преторианцев.
  Жрецы различных храмов прибыли несколько позже; только после них были введены священные девы Весты, которым предшествовали ликторы.
  Чтобы начать представление, они ждали теперь только цезаря, который, не желая подвергать народ чрезмерно долгому ожиданию и желая завоевать его быстротой, вскоре прибыл в сопровождении Августы и августианцев.
  Петроний прибыл вместе с августианами, ведя Виниция в своих носилках. Последний знал, что Лигия больна и без сознания; но поскольку доступ в тюрьму был строжайше запрещен в предыдущие дни, а прежних охранников заменили новыми, которым не разрешалось
  поговорив с тюремщиками или хотя бы сообщив малейшую информацию тем, кто пришел справиться о заключенных, он даже не был уверен, что она не была среди жертв, предназначенных для первого дня зрелищ. Они могли бы послать на съедение львам даже больную женщину, даже если бы она была без сознания. Но поскольку жертвы должны были быть зашиты в шкуры диких зверей и толпами отправлены на арену, ни один зритель не мог быть уверен, что среди них не окажется одного больше или меньше, и ни один человек не мог никого узнать. Тюремщики и все слуги амфитеатра были подкуплены, и со звероловами была заключена сделка спрятать Лигию в каком-нибудь темном углу и ночью передать ее в руки доверенного лица Виниция, которое немедленно доставит ее в Альбанские холмы. Петроний, посвященный в тайну, посоветовал Виницию открыто пойти с ним в амфитеатр, а после того, как он войдет, раствориться в толпе и поспешить к подземельям, где, чтобы избежать возможной ошибки, он должен был лично указать стражникам на Лигию.
  Стражники пропустили его через маленькую дверь, через которую вышли сами. Один из них, по имени Кир, сразу же привел его к христианам.
  По дороге он сказал:—
  “Я не знаю, господи, найдешь ли ты то, что ищешь. Мы спрашивали о девушке по имени Лигия, но никто не дал нам ответа; хотя, возможно, они нам не доверяют.
  “ Их много? ” спросил Виниций.
  “Многим, господи, пришлось ждать до завтра”.
  - Среди них есть больные? - спросил я.
  - Не было никого, кто не мог бы устоять на ногах.
  Кир открыл дверь и вошел как бы в огромную комнату, но низкую и темную, поскольку свет проникал внутрь только через решетчатые отверстия, отделявшие ее от арены. Сначала Виниций ничего не мог разглядеть; он слышал только гул голосов в зале и крики людей в амфитеатре. Но через некоторое время, когда его глаза привыкли к полумраку, он увидел толпы странных существ, похожих на волков и медведей. Это были христиане, зашитые в звериные шкуры. Некоторые из них стояли, другие стояли на коленях в молитве. По длинным волосам, ниспадающим на кожу, кое-где можно было догадаться, что жертвой была женщина. Женщины, похожие на волчиц, несли на руках детей, зашитых в такие же мохнатые покрывала. Но из-под шкур виднелись светлые лица и глаза, которые в темноте светились восторгом и лихорадкой. Было очевидно, что большим числом этих людей владела одна мысль, исключительная и за пределами земли, — мысль, которая при жизни делала их безразличными ко всему, что происходило вокруг них и с чем они могли встретиться.
  Некоторые, когда Виниций спрашивал их о Лигии, смотрели на него так, словно пробудились ото сна, не отвечая на его вопросы; другие улыбались ему, прикладывая палец к губам или указывая на железную решетку, сквозь которую пробивались яркие полосы света. Но тут и там плакали дети, напуганные ревом зверей, воем собак, шумом людей и фигурами их собственных родителей, которые были похожи на диких зверей.
  Виниций, идя рядом с Киром, всматривался в лица, искал, расспрашивал, временами натыкался на тела людей, потерявших сознание от толпы, душного воздуха, жары, и продвигался дальше в темную глубину зала, который казался просторным, как целый амфитеатр.
  Но внезапно он остановился, потому что ему показалось, что он услышал возле решетки знакомый ему голос. Некоторое время он прислушивался, повернулся и, протиснувшись через
  толпа, шедшая рядом. Свет упал на лицо говорившего, и Виниций узнал под волчьей шкурой изможденное и неумолимое лицо Криспа.
  “ Скорбите о своих грехах! ” воскликнул Крисп. - ибо этот момент близок. Но тот, кто думает самой смертью искупить свои грехи, совершает новый грех и будет брошен в нескончаемый огонь. Каждым грехом, совершенным в жизни, вы возобновляли страдания Господа; как вы смеете думать, что та жизнь, которая ждет вас, искупит этот грех? Сегодня праведник и грешник умрут одной и той же смертью, но Господь найдет Свою собственную. Горе вам, когти львов разорвут ваши тела, но не ваши грехи и не ваш расчет с Богом. Господь проявил достаточную милость, когда позволил пригвоздить Себя ко кресту; но отныне Он будет только судьей, который не оставит безнаказанной ни одну ошибку. Всякий из вас, кто думал искупить свои грехи страданием, богохульствовал против Божьего правосудия и будет тонуть еще глубже.
  Милосердию пришел конец, и настал час Божьего гнева. Скоро вы предстанете перед грозным Судьей, в присутствии которого добро вряд ли будет оправдано. Оплакивайте свои грехи, ибо пасть ада разверзлась; горе вам, мужья и жены; горе вам, родители и дети”.
  И, вытянув вперед свои костлявые руки, он потряс ими над склоненными головами; он был непоколебим и неумолим даже в присутствии смерти, к которой через некоторое время должны были отправиться все эти обреченные люди. После его слов послышались голоса: “Мы оплакиваем наши грехи!” Затем наступила тишина, и были слышны только крики детей и удары рук в грудь.
  Кровь Виниция застыла в его жилах. Он, который возлагал всю свою надежду на милосердие Христа, теперь услышал, что настал день гнева и что даже смерть на арене не принесет пощады. Выстрел в голову,
  это правда, мысль, ясная и быстрая, как молния, что Питер иначе говорил бы с теми, кто был при смерти. И все же те ужасные слова Криспа наполнили фанатизмом эту темную камеру с решеткой, за которой находилось поле пыток. Близость этой пытки и толпа жертв, уже приготовившихся к смерти, наполнили его душу страхом. Все это казалось ему ужасным и в сто раз более ужасным, чем самая кровавая битва, в которой он когда-либо принимал участие. Запах и жара начали душить его; на лбу выступил холодный пот. Его охватил страх, что он упадет в обморок, как те, о тела которых он споткнулся, обыскивая комнату; поэтому, когда он вспомнил, что они могут открыть решетку в любой момент, он начал громко звать Лигию и Урсуса в надежде, что если не они, то кто-нибудь, знающий их, ответит.
  На самом деле какой—то человек, одетый медведем, стянул с себя тогу и сказал:
  “Господи, они остались в тюрьме. Меня вывели последним; я увидел ее больной на кушетке”.
  “ Кто ты? ” спросил Виниций.
  “ Каменотес, в хижине которого апостол крестил тебя, господи. Они заключили меня в тюрьму три дня назад, и сегодня я умираю.
  Виниций почувствовал облегчение. Входя, он хотел найти Лигию; теперь он был готов возблагодарить Христа за то, что ее там не было, и увидеть в этом знак милосердия. Тем временем каменотес снова натянул свою тогу и сказал:
  “Помнишь ли, господи, что я привел тебя в виноградник Корнилия, когда апостол проповедовал в сарае?”
  - Я помню.
  “Я видел его позже, за день до того, как меня заключили в тюрьму, Он благословил меня и сказал, что придет в амфитеатр, чтобы благословить погибающих. Если бы я мог посмотреть на него в момент смерти и увидеть крестное знамение, мне было бы легче умереть. Если ты знаешь, где он, господи, сообщи мне”.
  Виниций понизил голос и сказал:
  “ Он среди людей Петрония, переодетый рабом. Я не знаю, где они выбрали свои места, но я вернусь в Цирк и посмотрю. Посмотри на меня, когда выйдешь на арену. Я встану и обращу к ним свое лицо; тогда ты найдешь его своими глазами”.
  “Благодарю тебя, господи, и да пребудет с тобою мир”.
  “Да будет милостив к тебе Искупитель”.
  “ Аминь.
  Виниций вышел из куникула и направился в амфитеатр, где занял место рядом с Петронием среди других августианов.
  “ Она там? ” спросил Петроний.
  - Нет, она оставалась в тюрьме.
  “Послушай, что пришло мне в голову, но, слушая, посмотри, например, на Нигидию, чтобы казалось, что мы говорим о ее прическе. Тигеллин и Хилон смотрят на нас. Тогда слушай. Пусть ночью Лигию положат в гроб и вынесут из тюрьмы как труп; ты догадываешься об остальном?”
  “Да”, - ответил Виниций.
  Их дальнейший разговор был прерван Туллием Сенеционом, который, наклонившись к ним, спросил:
  “Вы знаете, дадут ли они оружие христианам?”
  “Мы этого не делаем”, - ответил Петроний. “Я бы предпочел, чтобы было дано оружие”,
  сказал Туллий: “Если нет, арена слишком рано превратится в мясницкую лавку. Но какой великолепный амфитеатр!”
  Зрелище было, по правде говоря, великолепным. Нижние сиденья, заваленные тогами, были белыми как снег. На позолоченном подиуме восседал цезарь в бриллиантовом ошейнике и золотой короне на голове; рядом с ним восседала прекрасная и мрачная Августа, а по обе стороны от нее были девы-весталки, высокопоставленные чиновники, сенаторы в расшитых тогах, армейские офицеры со сверкающим оружием, — словом, все, что было могущественного, блестящего и богатого в Риме.
  В дальних рядах сидели рыцари, а выше рядами темнело море
  обычные головы, над которыми от столба к столбу свисали гирлянды из роз, лилий, плюща и виноградной лозы.
  Люди громко разговаривали, окликали друг друга, пели; временами они разражались смехом над каким-нибудь остроумным словом, которое передавалось из ряда в ряд, и нетерпеливо притопывали, чтобы ускорить представление.
  Наконец топот стал подобен грому, причем непрерывному. Затем префект города, объезжавший арену с блестящей свитой, подал сигнал носовым платком, на который ответили по всему амфитеатру
  “А-а-а!” вырвалось из тысяч грудей.
  Обычно представление начиналось охотой на диких зверей, в которой преуспевали различные северные и южные варвары; но на этот раз у них было слишком много зверей, поэтому они начали с андабатов, то есть мужчин в шлемах без отверстий для глаз, следовательно, сражавшихся с завязанными глазами. Несколько из них вышли на арену вместе и наносили удары наугад своими мечами; бичеватели длинными вилами подталкивали одних к другим, заставляя их встретиться. Наиболее избранные зрители смотрели с презрением и безразличием на это зрелище, но толпу забавляли неуклюжие движения фехтовальщиков. Когда случилось так, что они соприкоснулись плечами, они разразились громким смехом. “Направо!” “Налево!”
  кричали они, часто намеренно вводя противников в заблуждение. Однако несколько пар закрылись, и борьба стала кровавой. Решительные бойцы отбросили щиты и, протянув друг другу левые руки, чтобы больше не расставаться, правой бились насмерть. Тот, кто падал, поднимал пальцы, прося этим знаком пощады; но в начале представления зрители обычно требовали смерти для раненых, особенно в случае мужчин с закрытыми лицами, которых никто не знал.
  Постепенно число сражающихся уменьшалось; и когда, наконец, осталось только двое, их столкнули друг с другом; оба упали на песок и нанесли друг другу взаимные удары. Затем, под крики “Peractum est!”, слуги вынесли тела, юноши разгребли кровавые следы на песке и посыпали его листьями шафрана.
  Теперь предстояло более важное состязание, возбуждавшее интерес не только к стаду, но и к изыскам; во время этого состязания молодые патриции порой делали огромные ставки, часто проигрывая все, что у них было. Сразу же из рук в руки перешли таблички, на которых были написаны имена фаворитов, а также количество сестерциев, которые каждый мужчина поставил на своего фаворита. “Spectati"—
  то есть чемпионы, которые уже появлялись на арене и одерживали победы, находили большинство сторонников; но среди лучших были и те, кто значительно рисковал, ставя на гладиаторов, которые были новыми и совершенно неизвестными, надеясь выиграть огромные суммы, если они победят. Ставил сам цезарь; ставили священники, весталки, сенаторы, рыцари; ставил простой народ. Люди из толпы, когда их подводили деньги, часто ставили на кон собственную свободу. Они ждали с бьющимся сердцем и даже со страхом за сражающихся, и не один из них произнес громкие клятвы богам, чтобы заручиться их защитой для своего фаворита.
  На самом деле, когда раздался пронзительный звук труб, в амфитеатре воцарилась тишина ожидания. Тысячи глаз были обращены к огромным засовам, к которым подошел человек, одетый как Харон, и среди всеобщего молчания трижды ударил молотком, словно призывая к смерти тех, кто прятался за ними. Затем обе половинки ворот медленно открылись, показав черный овраг, из которого на ярко освещенной арене начали появляться гладиаторы. Они пришли отрядами по двадцать пять человек: фракийцы, мирмиллоны, самниты, галлы, каждый народ отдельно, все тяжеловооруженные; и последними шли ретиарии, державшие в одной руке сеть, в другой трезубец. При виде их тут и там на скамейках раздались аплодисменты, которые вскоре переросли в один
  огромная и непрекращающаяся буря. Сверху донизу были видны возбужденные лица, хлопающие в ладоши и открытые рты, из которых вырывались крики. Гладиаторы окружили всю арену ровной и пружинистой поступью, сверкая своим оружием и богатым снаряжением; они остановились перед подиумом цезаря, гордые, спокойные и блистательные. Пронзительный звук рога прервал аплодисменты; сражающиеся вытянули вверх правые руки, подняли глаза и головы к Цезарю и начали кричать или, скорее, скандировать протяжными голосами:
  “Ave, Cæsar imperator! Morituri te salutant!”
  Затем они быстро разошлись в стороны, занимая свои места на арене. Они должны были нападать друг на друга целыми отрядами; но сначала самым знаменитым фехтовальщикам было разрешено провести серию единоборств, в которых наилучшим образом проявлялись сила, ловкость и мужество противников. На самом деле из числа галлов появился чемпион, хорошо известный любителям амфитеатра под именем Ланио, победитель во многих играх. С огромным шлемом на голове и в кольчуге, которая образовывала гребень перед его мощной грудью и сзади, он выглядел в сиянии золотой арены как гигантский жук. Против него выступил не менее известный ретиарий Календион.
  Среди зрителей люди начали делать ставки.
  - Пятьсот сестерциев на галла!
  - Пятьсот на Календио!
  - Клянусь Геркулесом, тысяча!
  -Две тысячи!
  Тем временем галл, достигнув центра арены, начал отступать с заостренным мечом и, опустив голову, внимательно наблюдал за своим противником сквозь приоткрытое забрало; легкий ретиарий, величественный, статный, совершенно обнаженный, если не считать пояса на бедрах, быстро кружил вокруг своего грузного противника, грациозным движением размахивая сеткой, опуская или поднимая трезубец и распевая обычную песню ретиариев:
  “Non te peto, piscem peto; Quid me fugis, Galle?”
  ["Я ищу не тебя, я ищу рыбу; Зачем убегать от меня, о Галл?"]
  Но галл не убегал, потому что через некоторое время он остановился и, стоя на одном месте, начал поворачиваться едва заметным движением, чтобы всегда иметь своего врага впереди, в его облике и чудовищно большой голове было теперь что-то ужасное. Зрители прекрасно понимали, что это тяжелое тело, закованное в бронзу, готовится к внезапному броску, который решит исход боя. Ретиарий тем временем подскочил к нему, затем отпрыгнул, делая своими трехзубыми вилками такие быстрые движения, что глаз едва успевал за ними. Неоднократно раздавался стук зубьев о щит, но галл не дрогнул, доказывая этим свою гигантскую силу. Все его внимание, казалось, было приковано не к трезубцу, а к сети, которая кружила над его головой, как птица, предвещающая недоброе. Зрители, затаив дыхание, следили за виртуозной игрой гладиаторов. Галл выжидал, выбрал момент и наконец бросился на своего врага; тот с такой же быстротой проскочил под его мечом, выпрямился с поднятой рукой и забросил сеть.
  Галл, повернувшись на месте, поймал его своим щитом; затем оба отскочили друг от друга. В амфитеатре прогремели крики “Макте!”; в нижних рядах начали делать новые ставки. Сам Цезарь, который сначала разговаривал с Рубрией и до сих пор не обращал особого внимания на зрелище, повернул голову в сторону арены.
  Они снова начали бороться, так регулярно и с такой точностью в движениях, что иногда казалось, что для них это был вопрос не жизни или смерти, а проявления мастерства. Галл, еще дважды вырывавшийся из сетки, оттолкнулся к краю арены; те, кто делал ставки против него, не желая, чтобы чемпион отдыхал, начали кричать: “Держись!” Галл повиновался и атаковал. Рука ретиария внезапно покрылась кровью, и его сеть упала. Галл собрал все свои силы и прыгнул вперед, чтобы нанести последний удар. В это мгновение Календио, который притворился, что не умеет владеть сетью, отскочил в сторону, избежал удара, вонзил трезубец между колен своего противника и повалил его на землю.
  Галл попытался подняться, но в мгновение ока его опутали роковые сети, в которых он запутывался все больше и больше с каждым движением ног и рук. Тем временем удары трезубца раз за разом пригвождали его к земле. Он сделал еще одно усилие, оперся на руку и попытался подняться; тщетно!
  Он поднял к голове опускающуюся руку, которая больше не могла держать меч, и упал на спину. Календио прижал трезубцем шею к земле и, положив обе руки на его рукоять, повернулся к ложе Цезаря.
  Весь Цирк дрожал от аплодисментов и рева зрителей. Для тех, кто ставил на Календио, он был в тот момент более великим, чем Цезарь;
  но именно по этой причине враждебность к галлу исчезла из их сердец. Ценой своей крови он наполнил их кошельки. Голоса зрителей разделились. На верхних сиденьях половина знаков призывала к смерти, половина - к милосердию; но ретиарий смотрел только на ложу цезаря и весталок, ожидая, что они решат.
  К несчастью павшего гладиатора, он не понравился Нерону, потому что на последних играх перед пожаром он поставил против галла и проиграл значительную сумму Лицинию; поэтому он опустил руку с трибуны и повернул большой палец к земле.
  Весталки сразу же поддержали этот знак. Календион встал коленом на грудь галла, вытащил из-за пояса короткий нож, раздвинул броню на шее своего противника и вонзил трехгранное лезвие ему в горло по самую рукоятку.
  “Peractum est!” - раздались голоса в амфитеатре.
  Галл вздрогнул, как заколотый бык, порыл пятками песок, потянулся и застыл неподвижно.
  Меркурию не нужно было пробовать раскаленное железо, если он был еще жив. Его быстро спрятали, и появились другие пары. За ними последовала битва целых отрядов. Зрители приняли в нем участие душой, сердцем и глазами.
  Они выли, ревели, свистели, аплодировали, смеялись, подбадривали сражающихся, приходили в неистовство. Гладиаторы на арене, разделенные на два легиона, сражались с яростью диких зверей; грудь ударялась о грудь, тела переплетались в смертельной схватке, сильные конечности хрустели в суставах,
  мечи были вонзены в груди и животы, бледные губы разбрызгивали кровь по песку. Ближе к концу некоторыми послушниками овладел такой ужасный страх, что, вырвавшись из суматохи, они убежали; но бичеватели быстро вернули их обратно к битве плетьми со свинцовыми наконечниками. На песке образовались большие темные пятна; все больше и больше обнаженных и вооруженных тел лежало, растянувшись, как хлебные снопы. Живые сражались на трупах; они бились о доспехи и щиты, порезали ноги о сломанное оружие и падали.
  Зрители потеряли самообладание от восторга; и, опьяненные смертью, дышали ею, насыщали свои глаза ее зрелищем и с экстазом втягивали в свои легкие ее выдохи.
  Побежденные лежали мертвыми, почти все до единого. Лишь немногие раненые стояли на коленях посреди арены и, дрожа, простирали руки к зрителям с мольбой о пощаде. Победителям были вручены награды — короны, оливковые венки. И наступил момент отдыха, который по приказу всемогущего цезаря был превращен в пир. Духи были сожжены в вазах.
  Разбрызгиватели осыпали людей шафрановым и фиолетовым дождем. Подавались охлаждающие напитки, жареное мясо, сладкие пирожные, вино, оливки и фрукты. Люди ели, разговаривали и кричали в честь цезаря, чтобы склонить его к большей щедрости. Когда голод и жажда были утолены, сотни рабов разносили корзины, полные подарков, из которых мальчики, одетые Купидонами, брали различные предметы и бросали их обеими руками между сиденьями. Когда были розданы лотерейные билеты, началась битва. Люди толпились, бросали, топтали друг друга; звали на помощь, перепрыгивали через ряды кресел, душили друг друга в ужасной давке, поскольку тот, кому выпадет счастливое число, может выиграть, возможно, дом с садом, рабыню, великолепное платье или дикого зверя, которого он потом сможет продать амфитеатру. По этой причине происходили такие беспорядки, что часто приходилось вмешиваться преторианцам; и после каждой раздачи они выносили людей со сломанными руками или ногами, а некоторых даже затоптали до смерти в толпе.
  Но более богатые не принимали участия в борьбе за тессеру. Августианцы теперь забавлялись зрелищем Хилона и потешались над его тщетными попытками показать, что он может смотреть на сражения и пролитие крови не хуже любого другого человека. Но напрасно несчастный грек морщил лоб, кусал губы и сжимал кулаки до тех пор, пока ногти не впились в ладони. Его греческая натура и личная трусость не смогли вынести такого зрелища.
  Его лицо побледнело, лоб покрылся каплями пота, губы посинели, глаза ввалились, зубы начали стучать, и дрожь охватила его тело. В конце битвы он немного оправился; но когда они набросились на него с языками, внезапный гнев охватил его, и он отчаянно защищался.
  “ Ха, грек! вид содранной кожи на человеке выше твоих сил! ” сказал Ватиний, схватив его за бороду.
  Хилон оскалил на него последние два желтых зуба и ответил:
  “Мой отец не был сапожником, поэтому я не могу его починить”.
  “Macte! habet (Хорошо! он поймал его!)” - раздалось несколько голосов, но другие продолжали глумиться.
  “Он не виноват в том, что вместо сердца у него в груди кусок сыра”, - сказал Сенецио.
  “Ты не виноват, что вместо головы у тебя мочевой пузырь”, - возразил Хилон.
  “Может быть, ты станешь гладиатором! ты бы хорошо смотрелся на арене с сеткой”.
  - Если я поймаю тебя на этом, то поймаю вонючего удода.
  “А как это будет с христианами?” - спросил Фест из Лигурии.
  “А тебе не хотелось бы стать собакой и укусить их?”
  - Я бы не хотел быть твоим братом.
  “Ты, меотийский медноносый!”
  “Ты лигурийский мул!”
  - У тебя, очевидно, чешется кожа, но я не советую тебе просить меня почесать ее.
  “Почеши себя. Если ты почешешь свой прыщ, ты уничтожишь то лучшее, что есть в тебе”.
  И таким образом они напали на него. Он яростно защищался под всеобщий смех. Цезарь, хлопнув в ладоши, повторил: “Макте!” - и подтолкнул их вперед. Через некоторое время подошел Петроний и, коснувшись плеча грека своей резной тростью из слоновой кости, холодно сказал:
  “Это хорошо, философ; но в одном ты допустил ошибку: боги создали тебя карманником, а ты стал демоном. Вот почему ты не можешь выстоять”.
  Старик посмотрел на него своими красными глазами, но на этот раз почему-то не нашел готового оскорбления. Он с минуту помолчал, потом ответил, как будто с некоторым усилием:
  “Я потерплю”.
  Тем временем трубы возвестили об окончании антракта. Люди начали покидать проходы, где они собрались, чтобы выпрямить ноги и поговорить. Началось всеобщее движение с обычного спора о ранее занятых местах. Сенаторы и патриции поспешили на свои места. Через некоторое время шум утих, и в амфитеатре воцарился порядок. На арене появилась толпа людей, чья работа заключалась в том, чтобы выковыривать тут и там комочки песка, образовавшиеся от застывшей крови.
  Близился черед христиан. Но поскольку это было новое зрелище для людей, и никто не знал, как поведут себя христиане, все ждали с определенным любопытством. Публика была внимательна, но недружелюбна; они ждали необычных сцен. Те люди, которые должны были появиться, сожгли Рим и его древние сокровища. Они пили кровь младенцев и отравляли воду; они прокляли весь род человеческий и совершили самые гнусные преступления. Самого сурового наказания было недостаточно для разжигания ненависти; и если какой-либо страх владел сердцами людей, то это был страх того, что пытки христиан не сравняются с виной этих зловещих преступников.
  Тем временем солнце поднялось высоко; его лучи, проходя сквозь пурпурный велариум, наполнили амфитеатр кроваво-красным светом. Песок приобрел огненный оттенок, и в этих отблесках, в лицах людей, а также на пустой арене, которая через некоторое время должна была наполниться пытками людей и яростью диких зверей, было что-то ужасное. Смерть и ужас, казалось, витали в воздухе. Толпа, обычно веселая, стала угрюмой под влиянием ненависти и молчания. На лицах появилось угрюмое выражение.
  Теперь префект подал знак. Появился тот же самый старик, одетый как Харон, который приговорил гладиаторов к смерти, и, пройдя медленным шагом по арене в тишине, он снова трижды ударил в дверь.
  По всему амфитеатру разнесся глухой ропот:
  “ Христиане! Христиане!
  Железные решетки заскрипели; через темные отверстия послышались обычные крики бичевателей: “На песок!” - и в одно мгновение арена наполнилась толпой, словно сатирами, покрытыми шкурами. Все бежали быстро, несколько лихорадочно, и, достигнув середины круга, опустились на колени один рядом с другим с поднятыми головами. Зрители, рассудив, что это мольба о пощаде, и разъяренные такой трусостью, начали топать ногами, свистеть, бросать пустые сосуды из-под вина, кости, с которых было съедено мясо, и кричать: “Звери! звери!” Но внезапно произошло нечто неожиданное. Из лохматого собрания послышались певучие голоса, а затем зазвучал гимн, впервые услышанный в римском амфитеатре,
  “Christus regnat!” ["Христос царствует!"]
  Зрителями овладело изумление. Осужденные пели, подняв глаза к велариуму. Зрители видели лица бледные, но как бы вдохновленные. Все понимали, что эти люди не просили пощады и что они, казалось, не видели Цирка, публики, Сената или цезаря. “Царствующий Христос!” раздавалось все громче, и на самых высоких местах, в рядах зрителей, не один задавал себе вопрос: “Что происходит, и кто тот Христос, который царствует в устах тех людей, которые вот-вот умрут?” Но тем временем открылась новая решетка, и на арену с бешеной скоростью и лаем выбежали целые стаи собак — гигантские желтые молоссы с Пелопоннеса, пестрые собаки с Пиренеев и волкоподобные гончие из Гибернии, намеренно изголодавшиеся; их бока были впалыми, а глаза налиты кровью. Их вопли и завывания наполнили амфитеатр. Когда христиане закончили свой гимн, они остались стоять на коленях, неподвижные, словно окаменевшие, просто повторяя единым стонущим хором: “За Христа! Pro Christo!” Собаки, почуяв запах людей под звериными шкурами и удивленные их молчанием, не бросились на них сразу. Некоторые стояли у стен лож, как бы желая пробраться к зрителям; другие бегали вокруг, яростно лая, как будто гонялись за каким-то невидимым зверем. Люди были разгневаны. Тысячи голосов начали звать; одни выли, как дикие звери; другие лаяли, как собаки; третьи подгоняли их на всех языках. Амфитеатр дрожал от шума. Возбужденные собаки бросились к коленопреклоненным людям, затем попятились, щелкая зубами, пока, наконец, один из молоссов не вонзил зубы в плечо женщины, стоявшей на коленях впереди, и не потащил ее под себя.
  Десятки собак бросились теперь в толпу, словно пытаясь прорваться сквозь нее. Зрители перестали выть, чтобы смотреть с большим вниманием. Среди воя и скулежа слышались еще жалобные голоса мужчин и женщин:
  “Pro Christo! За Христа!”, но на арене образовались трепещущие массы тел собак и людей. Кровь ручьями текла из разорванного
  тела. Собаки оттаскивали друг у друга окровавленные конечности людей. Запах крови и разорванных внутренностей был сильнее арабских духов и заполнил весь Цирк.
  Наконец только тут и там были видны одиночные коленопреклоненные фигуры, которые вскоре были покрыты движущимися извивающимися массами.
  Виниций, который в тот момент, когда вбежали христиане, встал и повернулся, чтобы указать каменотесу, как он и обещал, направление, в котором Апостол был скрыт среди людей Петрония, снова сел и с лицом мертвеца продолжал смотреть остекленевшими глазами на ужасное зрелище. Сначала страх, что каменотес мог ошибиться и что, возможно, Лигия была среди жертв, совершенно ошеломил его; но когда он услышал голоса “За Христа!”, когда он увидел пытки стольких жертв, которые, умирая, исповедовали свою веру и своего Бога, им овладело другое чувство, пронзившее его, как самая ужасная боль, но непреодолимое. Это чувство было таким— если Сам Христос умер в муках, если сейчас за Него гибнут тысячи, если пролито море крови, то еще одна капля ничего не значит, и грех даже просить о пощаде.
  Эта мысль пришла к нему с арены, проникла в него вместе со стонами умирающих, с запахом их крови. Но он продолжал молиться и повторял пересохшими губами: “О Христос! О Христос! и Твой Апостол молился за нее!” Затем он забылся, потерял сознание того, где находится. Ему казалось, что кровь на арене все прибывает и прибывает, что она поднимается и вытекает из Цирка по всему Риму. В остальном он ничего не слышал: ни воя собак, ни шума народа, ни голосов августианов, которые все разом начали кричать:
  - Хилон потерял сознание!
  “ Хилон потерял сознание! ” сказал Петроний, поворачиваясь к греку.
  И он действительно потерял сознание; он сидел белый как полотно, запрокинув голову и широко открыв рот, как у трупа.
  В тот же самый момент они выводили на арену новых жертв, зашитых в шкуры.
  Они немедленно опустились на колени, как и те, кто ушел раньше; но усталые собаки не стали их растерзать. Лишь немногие бросились на тех, кто стоял на коленях ближе всех; но другие легли и, подняв окровавленные челюсти, начали почесывать бока и сильно зевать.
  Тогда зрители, встревоженные духом, но опьяненные кровью и дикие, начали кричать хриплыми голосами:
  “ Львы! львы! Выпустите львов!”
  Львов должны были оставить на следующий день; но в амфитеатрах народ навязал свою волю каждому, даже Цезарю. Один только Калигула, дерзкий и переменчивый в своих желаниях, осмеливался противостоять им, и были случаи, когда он отдавал приказ бить людей дубинками; но даже он чаще всего уступал. Нерон, которому аплодисменты были дороже всего на свете, никогда не сопротивлялся. Тем более он не сопротивлялся теперь, когда речь шла об умиротворении населения, возбужденного пожаром, и о христианах, на которых он хотел возложить вину за катастрофу.
  Поэтому он подал знак открыть куникулум, увидев который, люди мгновенно успокоились. Они услышали скрип дверей, за которыми находились львы. При виде львов собаки с тихим скулением собрались на противоположной стороне арены. Львы выходили на арену один за другим, огромные, рыжевато-коричневые, с большими косматыми головами. Сам цезарь повернул к ним свое усталое лицо и приложил изумруд к глазу, чтобы лучше видеть. Августианцы приветствовали их аплодисментами; толпа пересчитала их по пальцам и с нетерпением следила за впечатлением, которое их вид произведет на коленопреклоненных христиан в центре, которые снова начали повторять слова, для многих ничего не значащие, но раздражающие всех: “За Христа! Pro Christo!”
  Но львы, хотя и были голодны, не спешили к своим жертвам. Красноватый свет на арене ослепил их, и они полуприкрыли глаза, словно в оцепенении.
  Некоторые лениво потягивались своими желтоватыми телами; некоторые, открыв пасть, зевали, — можно было бы сказать, что они хотели показать зрителям свои ужасные зубы. Но позже на них начал действовать запах крови и растерзанных тел, многие из которых лежали на песке. Вскоре их движения стали беспокойными, гривы встали дыбом, ноздри с хриплым звуком втянули воздух. Один внезапно упал на тело женщины с разорванным лицом и, лежа передними лапами на теле, слизывал шершавым языком застывшую кровь; другой приблизился к мужчине, который держал на руках ребенка, зашитого в шкуру олененка.
  Ребенок, дрожа от плача, судорожно вцепился в шею своего отца; он, чтобы хоть на мгновение продлить ему жизнь, попытался снять его со своей шеи, чтобы передать тем, кто стоял на коленях дальше. Но крик и движение разозлили льва. Внезапно он издал короткий, прерывистый рык,
  убил ребенка одним ударом лапы и, схватив челюстями голову отца, раздавил ее в мгновение ока.
  При виде этого все остальные львы набросились на толпу христиан. Некоторые женщины не могли сдержать криков ужаса, но зрители заглушили их аплодисментами, которые, однако, вскоре прекратились, потому что желание посмотреть взяло верх. Тогда они увидели ужасные вещи: головы, полностью исчезающие в разинутых челюстях, груди, разорванные одним ударом, сердца и легкие вырваны; раздавливание костей зубами львов. Некоторые львы, хватая жертв за ребра или поясницу, бешеными прыжками носились по арене, словно ища укромные места, где можно было бы их сожрать; другие дрались, вставали на задние лапы, сцеплялись друг с другом, как борцы, и наполняли амфитеатр громом. Люди поднялись со своих мест. Некоторые покинули свои места, спустились пониже по проходам, чтобы лучше видеть, и смертельно теснили друг друга.
  Казалось, что возбужденная толпа вот-вот бросится на арену и растерзает христиан вместе со львами. Временами слышался неземной шум; временами аплодисменты; временами рев, грохот, лязг зубов, вой молосских собак; временами только стоны.
  Цезарь, поднеся изумруд к глазу, посмотрел теперь внимательно. Лицо Петрония приняло выражение презрения и брезгливости. Хилона вынесли из Цирка.
  Но из куникулума постоянно изгонялись новые жертвы.
  С самого высокого ряда амфитеатра на них смотрел апостол Петр.
  Никто не видел его, ибо все головы были обращены к арене; тогда он поднялся и, как некогда в винограднике Корнилия благословил на смерть и вечность тех, кто был предназначен для заключения, так и теперь он благословлял
  перекрестите тех, кто погибал от зубов диких зверей. Он благословил их кровь, их пытки, их мертвые тела, превратившиеся в бесформенные массы, и их души, улетающие из кровавого песка. Некоторые подняли на него глаза, и их лица просияли; они улыбнулись, когда увидели высоко над собой крестное знамение. Но сердце его было разорвано, и он сказал: “О Господи! да будет воля Твоя. Эти мои овцы погибнут во славу Твою, свидетельствуя об истине. Ты повелел мне накормить их; поэтому я отдаю их Тебе, и Ты пересчитай их, Господи, возьми их, исцели их раны, смягчи их боль, дай им счастье большее, чем те муки, которые они претерпели здесь”.
  И он благословлял их одного за другим, толпу за толпой, с такой любовью, как если бы они были его детьми, которых он отдавал непосредственно в руки Христа. Тогда Цезарь, то ли от безумия, то ли желая, чтобы выставка превзошла все, виденное до сих пор в Риме, прошептал несколько слов городскому префекту. Он покинул трибуну и сразу направился к куникулу. Даже простые люди были поражены, когда через некоторое время увидели, что решетки снова открыты. На этот раз были выпущены звери всех видов, —
  тигры с Евфрата, нумидийские пантеры, медведи, волки, гиены и шакалы. Вся арена была словно покрыта движущимся морем полосатых, желтых, льняных, темно-коричневых и пятнистых шкур. Поднялся хаос, в котором глаз не мог различить ничего, кроме ужасных поворотов спин диких зверей. Зрелище утратило видимость реальности и стало как бы кровавой оргией, ужасным сном, гигантским калейдоскопом безумной фантазии. Мера была превзойдена. Среди рева, завываний, хныканья, тут и там на зрительских местах раздавался испуганный и судорожный смех женщин, силы которых наконец иссякли. Люди были в ужасе. Лица потемнели. Разные голоса начали кричать: “Хватит! хватит!”
  Но впустить зверей было легче, чем загнать их обратно. Цезарь, однако, нашел способ очистить арену и новое развлечение для народа. Во всех проходах между скамьями появились отряды нумидийцев, черных и статных, в перьях и серьгах, с луками в руках. Люди догадались, что их ждет, и приветствовали лучников криками восторга. Нумидийцы подошли к перилам и, наложив стрелы на тетивы, начали стрелять из луков в толпу зверей. Это было поистине новое зрелище. Их тела, стройные, словно высеченные из темного мрамора, изгибались назад, натягивали гибкие луки и посылали стрелу за стрелой. Свист струн и свист оперенных снарядов смешивались с воем зверей и криками изумления зрителей. Волки, медведи, пантеры и еще живые люди падали бок о бок.
  То тут, то там лев, почувствовав стрелу у себя под ребрами, резким движением поворачивался, его челюсти сморщились от ярости, чтобы схватить и сломать стрелу.
  Другие стонали от боли. Маленькие зверьки, впав в панику, беспорядочно бегали по арене или просовывали головы в решетку; тем временем стрелы все свистели и свистели, пока все живое не улеглось в последнем предсмертном трепете.
  Сотни рабов выбежали на арену, вооруженные лопатами, вениками, тачками, корзинами для выноса внутренностей и мешками с песком.
  Они приходили, толпа за толпой, и по всему кругу кипела лихорадочная деятельность. Вскоре место было очищено от тел, крови и грязи, перекопано, разровнено и посыпано толстым слоем свежего песка. Покончив с этим, вбежали купидоны, разбрасывая листья роз, лилий и самых разнообразных цветов. Кадильницы снова зажгли, а велариум убрали, поскольку солнце уже значительно зашло. Но люди смотрели друг на друга с изумлением и спрашивали, что за новое зрелище ждет их в этот день.
  Действительно, ожидало такое зрелище, какого никто не ожидал. Цезарь, который некоторое время назад покинул трибуну, внезапно появился на украшенной цветами арене в пурпурной мантии и золотой короне. Двенадцать хористов с кифарами в руках последовали за ним. У него была серебряная лютня, и он торжественной поступью вышел на середину, несколько раз поклонился зрителям, поднял глаза и замер, словно ожидая вдохновения.
  Затем он ударил по струнам и запел:
  “О лучезарный сын Лето, Правитель Тенедоса, Хилоса, Хрисоса, Ты ли тот, кто, имея под своей опекой священный город Илион, Мог уступить его гневу аргивян И допустить, Чтобы священные алтари, Которые непрестанно пылали в его честь, Были запятнаны троянской кровью?" Старики протягивали к тебе дрожащие руки, о
  ты из далеко стреляющего серебряного лука, Матери из глубины своей груди Возносили к тебе слезные крики, Умоляя сжалиться над их отпрысками. Эти жалобы могли бы сдвинуть камень с места, Но к страданиям людей Ты, о Сминтей, отнесся менее чувствительно, чем камень!”
  Песня постепенно перешла в элегию, жалобную и полную боли. В Цирке воцарилась тишина. Через некоторое время Цезарь, сам растроганный, запел дальше:
  “Звуками твоей небесной лиры Ты мог бы заглушить стенания, стенания сердец. При печальных звуках этой песни Глаза сегодня наполняются слезами, Как цветок наполняется росой, Но кто может воскресить из праха и пепла Тот день пожара, катастрофы, разорения? О Сминтей, где же ты был тогда?”
  Тут его голос дрогнул, а глаза увлажнились. На веках весталок выступили слезы; люди слушали молча, прежде чем разразиться долгим
  непрекращающаяся буря аплодисментов.
  Тем временем снаружи, через вомиторию, донесся скрип повозок, на которые грузили окровавленные останки христиан, мужчин, женщин и детей, чтобы отвезти в ямы, называемые “путикули”.
  Но апостол Петр обхватил руками свою дрожащую седую голову и воскликнул в душе:
  “О Господь, о Господь! кому Ты дал власть над землей, и почему Ты хочешь основать в этом месте Свою столицу?”
   OceanofPDF.com
  Глава LVI
  Солнце клонилось к закату и, казалось, растворялось в вечернем багрянце. Представление было закончено. Толпы покидали амфитеатр и устремлялись в город по проходам, называемым вомиториями. Медлили только августианцы; они ждали, пока пройдет людской поток. Все они покинули свои места и собрались на подиуме, где снова появился Цезарь, чтобы выслушать похвалы. Хотя зрители не пожалели аплодисментов в конце песни, Неро не был удовлетворен; он ожидал энтузиазма, граничащего с безумием. Напрасно хвалебные гимны звучали в его ушах; напрасно весталки целовали его “божественную” руку, и при этом Рубриа наклонялась так, что ее рыжеватые волосы касались его груди. Нерон не был удовлетворен и не мог скрыть этого факта. Он был поражен и встревожен тем, что Петроний молчал. Какое-нибудь лестное и колкое слово из его уст было бы большим утешением в тот момент. Не в силах, наконец, сдержаться, Цезарь подозвал арбитра.
  “ Говори, ” сказал он, когда Петроний взошел на трибуну.
  “Я молчу, ” холодно ответил Петроний, “ потому что не нахожу слов. Ты превзошел самого себя”.
  — Мне тоже так казалось; но все же этот народ...
  “Неужели ты можешь ожидать, что дворняги будут ценить поэзию?”
  - Но ты тоже заметил, что они не поблагодарили меня так, как я того заслуживаю.
  “Потому что ты выбрал неподходящий момент”.
  -Какимобразом?
  “Когда мозги людей наполняются запахом крови, они не могут слушать внимательно”.
  “Ах, эти христиане!” - ответил Нерон, сжимая кулаки. “Они сожгли Рим и вдобавок причиняют мне боль. Какое новое наказание мне изобрести для них?”
  Петроний понял, что пошел по ложному пути, что его слова произвели эффект, прямо противоположный тому, на который он рассчитывал; поэтому, чтобы направить мысли цезаря в другое русло, он наклонился к нему и прошептал:
  “Твоя песня великолепна, но я сделаю одно замечание: в четвертой строке третьей строфы метр оставляет желать лучшего”.
  Нерон, покраснев от стыда, словно уличенный в постыдном поступке, испугался и ответил тоже шепотом:
  “Ты видишь все. Я знаю. Я перепишу это. Но, я думаю, больше никто этого не заметил. И ты, ради любви к богам, никому не упоминай об этом, если
  тебе дорога жизнь”.
  На это Петроний ответил, словно в порыве досады и гнева:
  “Осуди меня на смерть, о божество, если я обману тебя; но ты не устрашишь меня, ибо боги лучше всех знают, боюсь ли я смерти”.
  Говоря это, он смотрел прямо в глаза Цезарю, который через некоторое время ответил:
  “Не сердись; ты знаешь, что я люблю тебя”.
  “Плохой знак!” - подумал Петроний.
  “ Я хотел пригласить тебя сегодня на пир, ” продолжал Нерон, “ но предпочитаю запереться и отшлифовать эту проклятую строку в третьей строфе. Кроме тебя, это, возможно, заметил Сенека и, возможно, Секундус Каринас; но я быстро избавлюсь от них”.
  Затем он вызвал Сенеку и объявил, что вместе с Акратом и Секундом Каринасом послал его в Италию и все другие провинции за деньгами, которые он приказал ему получить в городах, селениях, знаменитых храмах, — словом, отовсюду, где можно было найти деньги или откуда они могли их выудить. Но Сенека, видевший, что цезарь доверяет ему дело грабежа, кощунства и разбоя, сразу отказался.
  “Я должен уехать в деревню, господин, - сказал он, - и ждать смерти, потому что я стар и у меня больные нервы”.
  Иберийские нервы Сенеки были крепче, чем у Хилоса; возможно, они и не были больны, но в целом его здоровье было плохим, потому что он казался тенью, а в последнее время его волосы совсем поседели.
  Нерон тоже, взглянув на него, подумал, что ему не придется долго ждать смерти этого человека, и ответил:
  “Я не отправлю тебя в путешествие, если ты заболеешь, но из любви к тебе я хочу держать тебя рядом с собой. Тогда вместо того, чтобы ехать в деревню, ты останешься в своем собственном доме и не покинешь его”.
  Затем он рассмеялся и сказал: “Если я пошлю Акрата и Карину одних, это будет все равно что посылать волков за овцами. Кого мне поставить над ними?”
  “ Я, господин, ” ответил Домиций Афер.
  “ Нет! Я не желаю навлекать на Рим гнев Меркурия, которого вы хотели бы опозорить своим злодейством. Мне нужен какой-нибудь стоик, как Сенека, или как мой новый друг, философ Хилон”.
  Затем он огляделся и спросил: —
  - Но что случилось с Хилоном? - спросил я.
  Хилон, который пришел в себя на свежем воздухе и вернулся в амфитеатр послушать песню Цезаря, приподнялся и сказал:
  “Я здесь, о Лучезарное Порождение солнца и луны. Я был болен, но твоя песня восстановила меня”.
  “Я отправлю тебя в Ахею”, - сказал Нерон. “Ты должен знать с точностью до меди, сколько денег в каждом тамошнем храме”.
  “Сделай это, о Зевс, и боги воздадут тебе такую дань, какой они никогда никому не воздавали”.
  “ Я бы с удовольствием, но мне не хотелось бы мешать тебе смотреть игры.
  “Ваал! ” воскликнул Хилон.
  Августианы, обрадованные тем, что к цезарю вернулось чувство юмора, расхохотались и воскликнули:
  “Нет, господи, не лишай этого доблестного грека зрелища игр”.
  “Но сохрани меня, о господи, от вида этих шумных гусей Капитолия, чьи мозги, собранные вместе, не заполнили бы и ореховой скорлупы”, - возразил Хилон. “О первенец Аполлона, я пишу греческий гимн в твою честь и хочу провести несколько дней в храме Муз, чтобы испросить вдохновения”.
  “О нет!” - воскликнул Неро. “Это твое желание избежать будущих игр. Из этого ничего не выйдет!”
  “Клянусь тебе, господь, что я пишу гимн”.
  “ Тогда ты напишешь это ночью. Попроси вдохновения у Дианы, которая, кстати, сестра Аполлона.
  Хилон опустил голову и злобно посмотрел на присутствующих, которые снова начали смеяться. Цезарь, повернувшись к Сенециону и Суилию Нерулину, сказал:
  “Представьте себе, из назначенных на сегодня христиан мы смогли закончить едва ли половину!”
  Услышав это, старый Аквилус Регул, который прекрасно разбирался во всем, что касалось амфитеатра, немного подумал и сказал:
  “Зрелища, в которых люди предстают sine armis et sine arte, длятся почти так же долго и менее занимательны”.
  “Я прикажу дать им оружие”, - ответил Нерон.
  Но суеверный Вестиний тотчас же вышел из задумчивости и спросил таинственным голосом:
  “Вы заметили, что, умирая, они что-то видят? Они поднимают глаза и умирают как бы без боли. Я уверен, что они что-то видят”.
  Затем он поднял глаза к входу в амфитеатр, над которым ночь начала простирать свой велариум, усеянный звездами. Но другие отвечали смехом и шутливыми предположениями относительно того, что христиане могли видеть в момент смерти. Тем временем Цезарь подал знак рабам-факельщикам и покинул Цирк; за ним последовали весталки, сенаторы, сановники и августианы.
  Ночь была ясная и теплая. Перед цирком двигались толпы людей, которым было любопытно понаблюдать за отъездом Цезаря; но почему-то они были мрачны и молчаливы. То тут, то там раздавались аплодисменты, но они быстро затихали. Из сполиария скрипучие повозки увозили окровавленные останки христиан.
  Петроний и Виниций молча перешли дорогу. Только возле своей виллы Петроний спросил:
  “Подумал ли ты о том, что я тебе сказал?” “Подумал”, - ответил Виниций.
  “ Ты веришь, что и для меня это вопрос высочайшей важности? Я должен освободить ее вопреки Цезарю и Тигеллину. Это своего рода битва, в которой я обязался победить, своего рода игра, в которой я хочу победить, даже ценой своей жизни. Этот день еще больше утвердил меня в моем плане”.
  “Пусть Христос вознаградит тебя”.
  “Ты увидишь”.
  Беседуя таким образом, они остановились у дверей виллы и спустились с носилок. В этот момент к ним подошла темная фигура и спросила:
  - Благородный Виниций здесь? - спросил я.
  “Да”, - ответил трибун. “Чего ты хочешь?”
  “ Я Назарий, сын Мариам. Я пришел из тюрьмы и принес вести из Лигии.
  Виниций положил руку на плечо юноши и при свете факела заглянул ему в глаза, не в силах вымолвить ни слова, но Назарий угадал вопрос, который так и застыл у него на губах, и ответил:
  “ Она еще жива. Урсус послал меня сказать, что она молится в лихорадке и повторяет твое имя.
  “Хвала Христу, у которого есть сила вернуть ее мне”, - сказал Виниций. Он проводил Назария в библиотеку, и через некоторое время Петроний вошел, чтобы послушать их разговор.
  “Болезнь спасла ее от позора, потому что палачи робки”, - сказал юноша. - Урс и Главк-лекарь присматривают за ней днем и ночью.
  - Охранники те же? - спросил я.
  “ Они здесь, и она в их комнате. Все заключенные в нижней темнице умерли от лихорадки или задохнулись от зловонного воздуха.
  “ Кто ты? ” спросил Петронинс.
  “ Благородный Виниций знает меня. Я сын той вдовы, у которой жила Лигия.
  - А христианин? - спросил я.
  Юноша вопросительно посмотрел на Виниция, но, увидев его молящимся, поднял голову и ответил:
  - Я такой и есть.
  “Как ты можешь свободно войти в тюрьму?”
  “Я нанялся выносить трупы; я сделал это, чтобы помочь своим братьям и принести им новости из города”.
  Петроний внимательнее вгляделся в миловидное лицо юноши, его голубые глаза и темные густые волосы.
  “Из какой ты страны, юноша?” - спросил он.
  “Я галилеянин, господь”.
  - Хотел бы ты увидеть Лигию свободной?
  Юноша поднял глаза. “Да, даже если бы мне пришлось после этого умереть”.
  Тогда Виниций перестал молиться и сказал:
  “ Скажи стражникам, чтобы положили ее в гроб, как мертвую. Ты найдешь помощников, которые вынесут ее ночью вместе с тобой. Возле ‘Гнилостных ям’ вас будут ждать люди с носилками; им вы отдадите гроб.
  Пообещай стражникам от меня столько золота, сколько каждый сможет унести в своей мантии.
  Во время разговора его лицо утратило обычное оцепенение, и в нем проснулся солдат, которому надежда вернула былую энергию.
  Назарий покраснел от восторга и, подняв руки, воскликнул:
  “Пусть Христос даст ей здоровье, ибо она будет свободна”.
  “ Ты думаешь, стражники согласятся? ” спросил Петроний.
  “ Они, господин? Да, если они знают, что наказание и пытка их не коснутся.
  “Стражники согласились бы на ее побег; тем более они позволят нам вынести ее как труп”, - сказал Виниций.
  “Это правда, что есть человек, - сказал Назарий, - который обжигает раскаленным железом, чтобы увидеть, мертвы ли тела, которые мы выносим. Но ему потребуется даже несколько сестерциев, чтобы не прикасаться железом к лицу мертвеца. За один золотой он прикоснется к гробу, а не к телу”.
  “Скажи ему, что он получит полную шапку ауреев”, - сказал Петроний. “Но можешь ли ты найти надежных помощников?”
  - Я могу найти мужчин, которые продали бы собственных жен и детей за деньги.
  “Где ты их найдешь?”
  “ В самой тюрьме или в городе. Как только охранникам заплатят, они впустят того, кого я захочу.
  “ В таком случае возьми меня в качестве наемного слуги, ” сказал Виниций.
  Но Петроний воспротивился этому самым серьезным образом. “Преторианцы могли узнать тебя даже переодетым, и все было бы потеряно. Не ходи ни в тюрьму, ни в
  "Гнилые ямы". Все, включая цезаря и Тигеллина, должны быть убеждены, что она умерла; в противном случае они прикажут немедленно преследовать ее. Мы можем усыпить подозрения только таким образом: когда ее увезут на Альбанские холмы или дальше, на Сицилию, мы будем в Риме. Через неделю или две ты заболеешь и позовешь
  Врач Нерона; он посоветует тебе отправиться в горы. Ты и она встретитесь, а потом...
  Здесь он немного подумал; затем, махнув рукой, сказал:
  “Могут наступить другие времена”.
  “Да смилуется над ней Христос”, - сказал Виниций. “Ты говоришь о Сицилии, в то время как она больна и может умереть”.
  “ Давайте сначала удержим ее поближе к Риму. Один воздух восстановит ее силы, если только мы вытащим ее из темницы. Неужели у тебя нет управляющего в горах, которому ты мог бы доверять?
  “ Да, ” поспешно ответил Виниций. “Рядом с Кориоли находится надежный мужчина, который носил меня на руках, когда я была ребенком, и который любит меня до сих пор”.
  “Напиши ему, чтобы он пришел завтра”, - сказал Петроний, протягивая Виницию таблички.
  - Я немедленно пришлю курьера.
  Затем он позвал начальника атриума и отдал необходимые распоряжения. Несколько минут спустя раб на лошади скакал в ночи по направлению к Кориоли.
  “ Я был бы рад, если бы Урс сопровождал ее, - сказал Виниций. - Я был бы более спокоен.
  “Господи, ” сказал Назарий, “ это человек сверхчеловеческой силы; он может сломать решетки и последовать за ней. Одно окно находится над крутой, высокой скалой, где нет охраны. Я отнесу Урсусу веревку; остальное он сделает сам.
  “ Клянусь Геркулесом! ” воскликнул Петроний. - Пусть он вырывается, когда ему заблагорассудится, но не одновременно с ней и не через два-три дня, потому что они последуют за ним и обнаружат ее убежище. Клянусь Геркулесом! вы хотите погубить себя и ее? Я запрещаю вам называть в его честь Кориоли, или я умываю руки.
  Оба признали справедливость этих слов и замолчали. Назарий откланялся, пообещав прийти на следующее утро на рассвете.
  Он надеялся закончить эту ночь со стражниками, но хотел сначала забежать к своей матери, которая в то неопределенное и ужасное время ни на минуту не могла успокоиться, думая о своем сыне. Немного подумав, он решил не искать помощника в городе, а найти и подкупить кого-нибудь из своих товарищей-носильщиков трупов. Уходя, он остановился и, отведя Виниция в сторону, прошептал: —
  “Я никому не расскажу о нашем плане, даже моей матери, но апостол Петр обещал прийти из амфитеатра к нам домой; я расскажу ему все”.
  “Здесь ты можешь говорить открыто”, - ответил Виниций. “Апостол был в амфитеатре с людьми Петрония. Но я сам пойду с тобой.
  Он приказал принести ему мантию раба, и они вышли.
  Петроний глубоко вздохнул.
  “Я хотел, чтобы она умерла от этой лихорадки, “ подумал он, - потому что это было бы менее ужасно для Виниция. Но теперь я готов предложить золотой треножник Эскулапу за ее здоровье. Ах! Агенобарб, ты желаешь превратить страдания влюбленного в зрелище; ты, Августа, завидовала красоте девушки и хотела бы сожрать ее живьем, потому что твой Руфий погиб.
  Ты, Тигеллин, хотел уничтожить ее назло мне! Посмотрим. Говорю тебе, что глаза твои не увидят ее на арене, ибо она либо умрет своей смертью, либо я вырву ее у тебя, как из пасти собаки, и вырву так, что ты этого не узнаешь; и всякий раз потом, глядя на тебя, я буду думать: ”Вот дураки, которых перехитрил Гай Петроний".
  И, довольный собой, он прошел в триклиний, где сел ужинать с Юникой. Во время трапезы лектор читал им Идиллии Феокрита.
  На улице ветер принес облака со стороны Соракте, и внезапный шторм нарушил тишину тихой летней ночи. Время от времени над семью холмами раздавались раскаты грома, в то время как они, полулежа друг подле друга за столом, слушали буколического поэта, который на певучем дорическом диалекте воспевал любовь пастухов. Позже, успокоив свои умы, они приготовились к сладкому сну.
  Но перед этим вернулся Виниций. Петроний услышал о его приезде и пошел ему навстречу.
  “Ну как? Вы приготовили что-нибудь новое?” - спросил он. “Назарий отправился в тюрьму?”
  “ Да, ” ответил молодой человек, поправляя мокрые от дождя волосы.
  “Назарий пошел договариваться со стражниками, и я увидел Петра, который повелел мне молиться и верить”.
  “ Это хорошо. Если все пойдет хорошо, мы сможем увезти ее завтра ночью.
  “Мой менеджер должен быть здесь на рассвете с людьми.
  “ Дорога короткая. А теперь иди отдохни.
  Но Виниций стоял на коленях в своей каморке и молился.
  На рассвете Нигер, управляющий, прибыл из Кориоли, приведя с собой, по приказу Виниция, мулов, носилки и четырех надежных людей, отобранных среди рабов из Британии, которых, чтобы соблюсти приличия, он оставил на постоялом дворе в Субуре. Виниций, бодрствовавший всю ночь, вышел ему навстречу. Нигер, растроганный видом своего молодого господина, поцеловал ему руки и глаза, говоря: —
  - Моя дорогая, ты больна, или страдание отхлынуло от твоего лица, потому что сначала я едва узнал тебя.
  Виниций отвел его во внутреннюю колоннаду и там посвятил в тайну. Нигер слушал с пристальным вниманием, и на его сухом, загорелом лице читалось сильное волнение; он даже не пытался справиться с собой.
  — Значит, она христианка? - воскликнул Нигер и вопросительно посмотрел в лицо Виницию, который, очевидно, догадался, о чем спрашивал взгляд соотечественника, поскольку ответил:
  “Я тоже христианин”.
  В этот момент в глазах Нигера заблестели слезы. Некоторое время он молчал; затем, подняв руки, сказал: —
  “Я благодарю Тебя, о Христос, за то, что ты отвел луч от глаз, которые мне дороже всего на земле”.
  Затем он обнял голову Виниция и, плача от счастья, стал целовать его в лоб. Мгновение спустя появился Петроний, ведя Назария.
  “ Хорошие новости! ” крикнул он, все еще находясь на расстоянии.
  Действительно, новости были хорошими. Во-первых, врач Главк гарантировал Лигии жизнь, хотя у нее была та же тюремная лихорадка, от которой в Туллиане и других застенках ежедневно умирали сотни людей. Что касается стражников и человека, пытавшего трупы раскаленным железом, то с этим не возникло ни малейших трудностей. Помощник Аттис тоже был доволен.
  “Мы сделали отверстия в гробу, чтобы больная женщина могла дышать”, - сказал Назариус. “Единственная опасность заключается в том, что она может застонать или заговорить, когда мы будем проходить мимо преторианцев. Но она очень слаба и с раннего утра лежит с закрытыми глазами
  доброе утро. Кроме того, Главк даст ей снотворное, приготовленное им самим из лекарств, специально привезенных мной из города. Крышка не будет прибита гвоздями к гробу; вы легко поднимете ее и перенесете пациента на носилки. Мы положим в гроб длинный мешок с песком, который вы предоставите”.
  Виниций, услышав эти слова, побледнел как полотно; но он слушал с таким вниманием, что, казалось, с первого взгляда угадал, что хотел сказать Назарий.
  “ Они вынесут из тюрьмы другие тела? ” спросил Петроний.
  “Прошлой ночью погибло около двадцати человек, и до вечера погибнут еще”, - сказал юноша. “Мы должны идти всей ротой, но мы задержимся и зайдем в тыл. На первом повороте мой товарищ намеренно захромает. Таким образом, мы значительно отстанем от остальных. Вы будете ждать нас у малого храма Либитины. Дай Бог, чтобы ночь была как можно более темной!”
  “Так и будет”, - сказал Нигер. “Вчера вечером было светло, а потом внезапно разразилась гроза. Сегодня небо чистое, но с утра знойно. Теперь каждую ночь будут дуть ветер и дождь”.
  “ Вы пойдете без факелов? ” спросил Виниций.
  “Факелы несут только заранее. В любом случае, будьте возле храма Либитины с наступлением темноты, хотя обычно мы выносим трупы только незадолго до полуночи.
  Они остановились. Не было слышно ничего, кроме учащенного дыхания Виниция. Петроний повернулся к нему: —
  “ Вчера я сказал, что было бы лучше, если бы мы оба остались дома, но теперь я вижу, что не мог остаться. Если бы речь шла о бегстве, потребовалась бы величайшая осторожность; но поскольку ее вынесут как труп, похоже, что ни малейшее подозрение никому не придет в голову”.
  “ Верно, верно! - ответил Виниций. “ Я должен быть там. Я сам вытащу ее из гроба.
  “Как только она окажется в моем доме в Кориоли, я отвечу за нее”, - сказал Нигер.
  На этом разговор прекратился. Нигер вернулся к своим людям в гостиницу. Назарий достал из-под туники кошелек с золотом и отправился в тюрьму. Для Виниция начался день, наполненный тревогой, возбуждением, беспокойством и надеждой.
  “Предприятие должно увенчаться успехом, потому что оно хорошо спланировано”, - сказал Петроний.
  Лучшего плана придумать было невозможно. Ты должен изобразить страдание и надеть темную тогу. Не покидай амфитеатр. Пусть люди увидят тебя. Все так налажено, что сбоя быть не может. Но... полностью ли ты уверен в своем менеджере?”
  “Он христианин”, - ответил Виниций.
  Петроний посмотрел на него с изумлением, затем пожал плечами и сказал, словно в монологе:
  “ Клянусь Поллуксом! как она распространяется и властвует над душами людей. При таком терроре, как нынешний, люди сразу же отреклись бы от всех богов Рима, Греции и Египта. И все же это замечательно! Клянусь Поллуксом! если бы я верил, что от наших богов что-то зависит, я бы принес в жертву каждому из них по шесть белых тельцов и двенадцать Капитолийскому Юпитеру. Не жалей обещаний своему Христу”.
  “Я отдал Ему свою душу”, - сказал Виниций.
  И они расстались. Петроний вернулся в свою каморку; Виниций же пошел посмотреть издали на тюрьму, а оттуда направился к склону Ватиканского холма, к той хижине каменщика, где он принял крещение из рук Апостола. Ему казалось, что Христос услышит его там с большей готовностью, чем в любом другом месте; поэтому, когда он нашел это, он бросился на землю и напряг все силы своей страдающей души в молитве о пощаде, и так забылся, что не помнил, где он был и что делал. Днем его разбудили звуки труб, доносившиеся со стороны Цирка Нерона. Он вышел из хижины и огляделся вокруг глазами, которые были как будто только что открыты ото сна.
  Было жарко; тишину время от времени нарушал звон меди и беспрерывный стрекот кузнечиков. Воздух стал душным, небо над городом все еще было ясным, но у Сабинских холмов на краю горизонта собирались темные тучи.
  Виниций пошел домой. Петроний ждал его в атриуме.
  “Я был на Палатине”, - сказал он. “Я явился туда нарочно и даже сел играть в кости. Сегодня вечером в доме Виниция пир; я обещал пойти, но только после полуночи, сказав, что до этого часа мне нужно выспаться. На самом деле я буду там, и было бы хорошо, если бы ты тоже поехал”.
  “ Нет ли вестей от Нигера или Назария? ” спросил Виниций.
  “ Нет, мы увидим их только в полночь. Ты заметил, что надвигается буря?
  -Да.
  “Завтра состоится выставка распятых христиан, но, возможно, дождь помешает этому”.
  Затем он подошел ближе и сказал, дотронувшись до плеча своего племянника: "Но ты не увидишь ее на кресте; ты увидишь ее только в Кориоли. Клянусь Кастором! Я бы не отдал момент, когда мы освободим ее, ни за какие драгоценности Рима.
  Близится вечер.
  По правде говоря, близился вечер, и темнота начала окутывать город раньше обычного, потому что облака закрыли весь горизонт. С наступлением ночи пошел сильный дождь, который превратился в пар на камнях, разогретых дневным зноем, и наполнил улицы города туманом. После этого наступило затишье, затем последовали кратковременные сильные ливни.
  - Давайте поторопимся! - сказал наконец Виниций. - Из-за бури тела могут унести из тюрьмы раньше.
  “ Пора! ” сказал Петроний.
  И, надев галльские плащи с капюшонами, они вышли через садовую дверь на улицу. Петроний вооружился коротким римским ножом под названием sicca, который он всегда брал с собой во время ночных прогулок.
  Город был пуст из-за шторма. Время от времени молния разрывает тучи, освещая своими бликами свежие стены недавно построенных или находящихся в процессе строительства домов и мокрые каменные плиты, которыми были вымощены улицы. Наконец, после довольно длинной дороги они увидели насыпь, на которой стоял маленький храм Либитины, а у подножия насыпи группу мулов и лошадей.
  “ Нигер! ” тихо позвал Виниций.
  “Я здесь, господи”, - произнес чей-то голос за пеленой дождя.
  - Все готово? - спросил я.
  “ Так и есть. Мы были здесь в темноте. Но спрячьтесь под крепостным валом, иначе промокнете насквозь. Что за буря! Я думаю, выпадет град.
  На самом деле опасения Нигера были оправданы, потому что вскоре начал выпадать град, сначала мелкий, затем более крупный и частый. Воздух сразу похолодал. Стоя
  под крепостным валом, укрытые от ветра и ледяных снарядов, они разговаривали вполголоса.
  “Даже если кто-нибудь нас увидит, - сказал Нигер, - подозрений не возникнет; мы выглядим как люди, ожидающие, когда утихнет буря. Но я боюсь, что тела могут не вывезти до утра.
  “ Буря с градом не продлится долго, ” сказал Петроний. - Мы должны подождать хотя бы до рассвета.
  Они ждали, прислушиваясь, не раздадутся ли звуки процессии. Гроза с градом прошла, но сразу после нее загрохотал ливень. Временами поднимался ветер и приносил из “Гнилостных ям” ужасный запах разлагающихся тел, небрежно захороненных у поверхности.
  “ Я вижу свет сквозь туман, — сказал Нигер. - Один, два, три — это факелы. Смотрите, чтобы мулы не фыркали, - сказал он, поворачиваясь к мужчинам.
  “ Они приближаются! ” сказал Петроний.
  Огни становились все более и более отчетливыми. Через некоторое время в дрожащем пламени можно было разглядеть факелы.
  Нигер осенил себя крестным знамением и начал молиться. Тем временем мрачная процессия приблизилась и наконец остановилась перед храмом Либитины.
  Петроний, Виниций и Нигер молча прижались к крепостному валу, не понимая, почему была сделана остановка. Но мужчины остановились только для того , чтобы прикрыться
  их рты и лица были прикрыты тканями, чтобы защититься от удушающего зловония, которое на краю “Гнилостных ям” было просто невыносимым; затем они подняли носилки с гробами и двинулись дальше. Только один гроб остановился перед храмом. Виниций бросился к нему, а за ним Петроний, Нигер и два британских раба с носилками.
  Но прежде чем они достигли его в темноте, послышался голос Назария, полный боли:
  “ Господин, они забрали ее с Урсусом в эсквилинскую тюрьму. Мы везем еще одно тело! Они забрали ее до полуночи.
  Петроний, вернувшись домой, был мрачен, как гроза, и даже не попытался утешить Виниция. Он понимал, что об освобождении Лигии из эсквилинских темниц и мечтать не приходится. Он предположил, что, весьма вероятно, ее забрали из Туллианума, чтобы она не умерла от лихорадки и не сбежала из отведенного ей амфитеатра. Но именно по этой причине за ней наблюдали и охраняли тщательнее, чем за другими. От всей души Петронию было жаль ее и Виниция, но его также ранила мысль о том, что впервые в жизни он не преуспел и впервые потерпел поражение в борьбе.
  “Кажется, удача покидает меня, - сказал он себе, - но боги ошибаются, если думают, что я приму, например, такую жизнь, как у него”.
  Тут он повернулся к Виницию, который смотрел на него вытаращенными глазами.
  “В чем дело? У тебя лихорадка”, - сказал Петроний.
  Но Виниций ответил каким—то странным, прерывающимся голосом, как у больного ребенка: "Но я верю, что Он... может вернуть ее мне”.
  Над городом стихли последние раскаты грозы.
   OceanofPDF.com
  Глава LVII
  Трехдневный дождь, исключительное явление для Рима летом, и град, выпадавший вопреки естественному порядку не только днем, но даже ночью, прервали представление. Люди были встревожены. Был предсказан неурожай винограда, и когда в определенный день удар молнии расплавил бронзовую статую Цереры на Капитолии, в храме Юпитера Сальватора были назначены жертвоприношения. Жрецы Цереры распространили слух, что гнев богов обрушился на город из-за слишком поспешного наказания христиан; поэтому толпы начали настаивать на том, чтобы представления проводились без привязки к погоде. Восторг охватил весь Рим, когда наконец было объявлено, что людус начнется снова после трехдневного перерыва.
  Тем временем установилась прекрасная погода. На рассвете амфитеатр был заполнен тысячами людей. Рано утром прибыл Цезарь с весталками и придворными. Представление должно было начаться с битвы между христианами, которые с этой целью были одеты как гладиаторы и вооружены всеми видами оружия, которое служило профессиональным гладиаторам в наступательных и оборонительных боях. Но здесь пришло разочарование. Христиане бросали на арену сети, дротики, трезубцы и мечи, обнимались и поощряли друг друга к стойкости перед лицом пыток и смерти. При этих словах глубокое возмущение и обида охватили сердца толпы. Одни упрекали христиан в трусости и малодушии; другие утверждали, что они отказывались сражаться из ненависти к народу, чтобы лишить его этого
  удовольствие, которое доставляет зрелище храбрости. Наконец, по приказу цезаря были выпущены настоящие гладиаторы, которые в мгновение ока расправлялись с коленопреклоненными и беззащитными жертвами.
  Когда эти тела убрали, зрелище представляло собой серию мифологических картин — идея самого Цезаря. Зрители увидели Геракла, пылающего живым огнем на горе Оэта. Виниций трепетал при мысли, что Урсусу могла быть уготована роль Геракла; но, очевидно, очередь верного слуги Лигии еще не пришла, потому что на костре горел какой-то другой христианин, человек, совершенно незнакомый Виницию. На следующей картине Хилон, которого цезарь не хотел отстранять от участия, увидел знакомых. Была изображена смерть Дедала, а также Икара. В роли Дедала появился Эвриций, тот самый старик, который дал Хилону знак рыбы; роль Икара взял на себя его сын Кварт. Оба были подняты в воздух с помощью хитроумных механизмов, а затем внезапно сброшены с огромной высоты на арену. Юный Кварт упал так близко от подиума цезаря, что забрызгал кровью не только внешние украшения, но и пурпурное покрытие, покрывавшее переднюю часть подиума. Хилон не видел падения, потому что закрыл глаза; но он услышал глухой удар тела, и когда через некоторое время он увидел рядом с собой кровь, он был близок к обмороку во второй раз.
  Картинки быстро менялись. Позорные мучения девушек, над которыми надругались перед смертью гладиаторы, переодетые дикими зверями, радовали сердца черни. Они видели жриц Кибелы и Цереры, они видели Данаид, они видели Диркию и Пасифаю; наконец, они увидели юных девушек, еще не достигших зрелости, растерзанных дикими лошадьми. Каждую минуту толпа аплодировала новым идеям Нерона, который, гордый ими и осчастливленный аплодисментами, ни на мгновение не отнимал изумруда от своего глаза, глядя на белые тела, истерзанные железом, и конвульсивную дрожь жертв.
  Были также представлены фотографии из истории города. После дев они увидели Муция Сцеволу, чья рука, привязанная к треножнику над огнем, наполнила амфитеатр запахом горелой плоти; но этот человек, как и настоящий Сцевола, не издал ни стона, подняв глаза и шепча молитву на почерневших губах. Когда он испустил дух и его тело оттащили в сполиарий, последовала обычная полуденная интерлюдия. Цезарь с весталками и августианами покинул амфитеатр и удалился в огромный алый шатер, нарочно воздвигнутый; в нем для него и гостей был приготовлен великолепный прандиум. Зрители по большей части последовали его примеру и, выбежав из шатра, расположились живописными группами вокруг шатра, чтобы дать отдых своим членам, уставшим от долгого сидения, и насладиться едой, которую, по милости цезаря, им подавали рабы. Только самые любопытные спускались на саму арену и, трогая пальцами комочки песка, скрепленные кровью, беседовали, как специалисты и любители, о том, что произошло, и о том, что должно было последовать.
  Вскоре даже они ушли, чтобы не опоздать на пир; остались лишь те немногие, кто остался не из любопытства, а из сочувствия к грядущим жертвам. Те прятались за сиденьями или на нижних местах.
  Тем временем арену выровняли, и рабы начали рядами рыть ямы одна возле другой по всему кругу, из стороны в сторону, так что последний ряд находился всего в нескольких шагах от трибуны Цезаря. Снаружи доносился ропот людей, крики и аплодисменты, в то время как внутри они в горячей спешке готовились к новым пыткам. Одновременно открылись куникулы, и по всем проходам, ведущим на арену, потянулись толпы обнаженных христиан с крестами на плечах. Вся арена была заполнена ими. Старики, сгибаясь под тяжестью деревянных балок, бежали вперед; сбоку от них шли мужчины в расцвете сил, женщины с распущенными волосами, за которыми они старались спрятать свои
  нагота, маленькие мальчики и малышни. Кресты, по большей части, так же как и жертвы, были увиты цветами. Служители амфитеатра избивали несчастных дубинками, заставляя их сложить свои кресты возле приготовленных ям и самим встать там рядами.
  Так должны были погибнуть те, кого палачи не имели возможности выгнать в качестве пищи собакам и диким зверям в первый день игр. Чернокожие рабы хватали жертв, укладывали их лицами вверх на дерево и торопливо прибивали их руки гвоздями к рукоятям крестов, чтобы люди, вернувшиеся после перерыва, могли обнаружить, что все кресты стоят. Весь амфитеатр огласился стуком молотков, который эхом разнесся по всем рядам, распространился на пространство, окружавшее амфитеатр, и в шатер, где цезарь развлекал свою свиту и весталок. Там он пил вино, подтрунивал с Хилоном и шептал странные слова на ухо жрицам Весты; но на арене кипела работа — в руки и ноги христиан вонзались гвозди; быстро двигались лопаты, заполняя ямы, в которые были воткнуты кресты.
  Среди новых жертв, чья очередь должна была вскоре наступить, был Крисп. Львы не успели растерзать его; поэтому он был назначен на распятие. Он, в любое время готовый к смерти, был в восторге от мысли, что приближается его час. Он казался другим человеком, потому что его изможденное тело было совершенно обнажено, — только пояс из плюща обвивал его бедра, на голове была гирлянда из роз. Но в его глазах всегда светилась та же самая неиссякаемая энергия; то же самое фанатичное суровое лицо смотрело из-под венка из роз. И сердце его не изменилось; ибо, как когда-то в куникуле он угрожал гневом Божьим своим братьям, зашитым в шкуры диких зверей, так и сегодня он гремел вместо того, чтобы утешать их.
  “Благодари Искупителя, - сказал Крисп, - что Он позволяет тебе умереть той же смертью, какой умер Он Сам. Может быть, часть твоих грехов будет отпущена
  это причина; но трепещите, поскольку справедливость должна быть удовлетворена, и не может быть одной награды для праведных и нечестивых”.
  Его слова сопровождались стуком молотков, прибивающих жертвы к рукам и ногам. С каждым мгновением на арене поднималось все больше крестов; но он, повернувшись к толпе, стоявшей каждый у своего креста, продолжал: —
  “Я вижу разверзшиеся небеса, но я вижу также зияющую бездну. Я не знаю, какой отчет о своей жизни дать Господу, хотя я верил и ненавидел зло.
  Я боюсь не смерти, но воскресения; я боюсь не пыток, но суда, ибо день гнева близок”.
  В этот момент из—за ближайших рядов послышался чей-то голос, спокойный и торжественный:
  “Не день гнева, но день милости, день спасения и счастья; ибо Я говорю, что Христос соберет вас, утешит вас и посадит одесную Себя. Будь уверен, ибо небеса открываются перед тобой”.
  При этих словах все взгляды обратились к скамьям; даже те, кто висел на крестах, подняли свои бледные, измученные лица и посмотрели на говорившего человека.
  Но он подошел к барьеру, окружавшему арену, и благословил их крестным знамением.
  Крисп вытянул руку, словно собираясь ударить его громом; но когда он увидел лицо этого человека, он опустил руку, колени подогнулись под ним, и его губы прошептали: “Апостол Павел!”
  К великому удивлению служителей Цирка, все те, кто еще не был прибит гвоздями к крестам, преклонили колени. Павел повернулся к Криспу и сказал:
  “Не угрожай им, Крисп, ибо в этот день они будут с тобой в раю.
  Ты думаешь, что они могут быть осуждены. Но кто осудит?
  Осудит ли Бог, отдавший за них Своего Сына? Осудит ли Христос, умерший за их спасение, когда они умрут за Его имя? И как это возможно, что Тот, кто любит, может осуждать? Кто обвинит избранного Богом? Кто скажет об этой крови: ”Она проклята"?"
  “Я ненавидел зло”, - сказал старый священник.
  “Заповедь Христа любить людей была выше заповеди ненавидеть зло, ибо Его религия - не ненависть, а любовь”.
  “Я согрешил в смертный час”, - ответил Крисп, ударяя себя в грудь.
  Распорядитель мест подошел к Апостолу и спросил:
  “Кто ты такой, разговаривающий с осужденным?”
  “ Римский гражданин, ” спокойно ответил Павел. Затем, повернувшись к Криспу, он сказал: “Будь уверен, ибо сегодня день благодати; умри с миром, о раб Божий”.
  В этот момент черные люди подошли к Криспу, чтобы распять его, но он еще раз огляделся и воскликнул:
  “Братья мои, молитесь за меня!”
  Его лицо утратило свою обычную суровость; каменные черты приняли выражение покоя и нежности. Он сам вытянул руки вдоль перекладин креста, чтобы облегчить работу, и, глядя прямо в небо, начал усердно молиться. Казалось, он ничего не почувствовал, потому что, когда гвозди вошли в его руки, ни малейшая дрожь не сотрясла его тело, и на лице не появилось ни единой морщинки боли. Он молился, когда они подняли крест и топтали землю вокруг него. Только когда толпа начала заполнять амфитеатр криками и смехом, его брови несколько нахмурились, словно в гневе на то, что языческий народ нарушает покой сладкой смерти.
  Но все кресты были подняты, так что на арене стоял как бы лес, а на деревьях висели люди. На рукояти крестов и головы мучеников падал отблеск солнца; но на арене была глубокая тень, образующая своего рода черную решетку, сквозь которую поблескивал золотой песок. Это было зрелище, в котором весь восторг зрителей состоял в том, что они смотрели на медлительную смерть. Никогда прежде люди не видели такого количества крестов. Арена была забита так тесно, что слуги протискивались между ними лишь с усилием. По краям стояли особенно женщины; но Крисп, как лидер, возвышался почти перед
  Пьедестал Цезаря на огромном кресте, увитом внизу жимолостью.
  Ни одна из жертв еще не умерла, но некоторые из тех, кого привязали ранее, потеряли сознание. Никто не стонал, никто не взывал о пощаде. Некоторые висели, склонив голову на одну руку, или уронив ее на грудь, как будто охваченные сном; некоторые были как бы в медитации; некоторые, глядя на небо, тихо шевелили губами. В этом ужасном лесу крестов, среди этих распятых тел, в этом молчании жертв было что-то зловещее. Люди, которые, насытившись пиршеством и радуясь, с криками вернулись в Цирк, замолчали, не зная, на чьем теле остановить взгляд и что думать об этом зрелище. Нагота напряженных женских форм не вызывала никаких чувств. Они не заключали обычных пари о том, кто умрет первым, — что обычно делалось, когда на арене было даже наименьшее количество преступников. Казалось, что самому цезарю было скучно, потому что он лениво и с сонным выражением лица повернулся, чтобы поправить свое ожерелье.
  В этот момент Крисп, висевший напротив и державший глаза закрытыми, как человек в обмороке или умирающий, открыл их и посмотрел на Цезаря.
  Его лицо приняло такое безжалостное выражение, а глаза вспыхнули таким огнем, что августианцы зашептались друг с другом, указывая на него пальцами, и, наконец, сам цезарь повернулся к этому кресту и медленно приложил изумруд к глазу.
  Наступила полная тишина. Взгляды зрителей были прикованы к Криспу, который попытался пошевелить правой рукой, как будто хотел оторвать ее от дерева.
  Через некоторое время его грудь приподнялась, стали видны ребра, и он закричал: “Матереубийство!
  горе тебе!”
  Августианцы, услышав это смертельное оскорбление, брошенное владыке мира в присутствии тысяч людей, не смели дышать. Хилон был полумертв. Цезарь задрожал и выронил изумруд из пальцев. Люди тоже затаили дыхание. Голос Криспа, набиравший силу, разнесся по всему амфитеатру:
  “Горе тебе, убийца жены и брата! горе тебе, Антихрист. Бездна разверзается под тобой, смерть протягивает к тебе свои руки, могила ждет тебя. Горе, живой труп, ибо в ужасе ты умрешь и будешь проклят навеки!”
  Не в силах оторвать руку от креста, Крисп ужасно напрягся. Он был ужасен — живой скелет; непреклонный, как предопределение, он потряс своей белой бородой над пьедесталом Нерона, рассыпая при кивке розовые листья с гирлянды у себя на голове.
  “Горе тебе, убийца! Твоя мера превзойдена, и твой час близок!”
  Здесь он предпринял еще одну попытку. На мгновение показалось, что он освободит руку от креста и угрожающе занесет ее над цезарем; но вдруг его изможденные руки вытянулись еще больше, тело осело, голова упала на грудь, и он умер.
  В этом лесу крестов самые слабые тоже погрузились в вечный сон.
   OceanofPDF.com
  Глава LVIII
  “Господин, ” сказал Хилон, “ море подобно оливковому маслу, волны, кажется, спят. Пойдем в Ахею. Там тебя ожидает слава Аполлона, тебя ожидают короны и триумф, люди будут обожествлять тебя, боги примут тебя как гостя, равного себе; но здесь, о повелитель...
  И он замолчал, потому что его нижняя губа начала дрожать так сильно, что его слова превратились в бессмысленные звуки.
  “Мы уйдем, когда игры закончатся”, - ответил Неро. “Я знаю, что даже сейчас некоторые называют христиан innoxia corpora. Если бы я ушел, все повторили бы это. Чего ты боишься?”
  Затем он нахмурился, но вопросительно посмотрел на Хилона, словно ожидая ответа, поскольку тот лишь притворялся хладнокровным. На последней выставке он сам испугался слов Криспа; и когда он вернулся на Палатин, он не мог спать от ярости и стыда, но также и от страха.
  Тогда Вестиний, молча слушавший их разговор, огляделся и сказал таинственным голосом:
  “Послушай, господь, этого старика. В этих христианах есть что-то странное. Их божество дарует им легкую смерть, но оно может быть мстительным.
  “ Игры устраивал не я, а Тигеллин, ” быстро ответил Нерон.
  “ Верно! это был я, ” добавил Тигеллин, услышавший ответ Цезаря, “ и я глумлюсь над всеми христианскими богами. Вестиний - это мочевой пузырь, полный предрассудков, и этот доблестный грек готов умереть от ужаса при виде курицы, вздыбившей перья в защиту своих цыплят”.
  “ Верно! ” сказал Нерон. “ но отныне прикажи отрезать языки христианам и заткнуть им рты.
  “ Огонь остановит их, о божество.
  “ Горе мне! ” простонал Хилон.
  Но Цезарь, которому дерзкая самоуверенность Тигеллина придала смелости, рассмеялся и сказал, указывая на старого грека:
  “Посмотри, как выглядит потомок Ахилла!”
  Хилон действительно выглядел ужасно. Остатки волос на его голове поседели; на лице застыло выражение какого-то безмерного страха, тревоги и подавленности. Временами он тоже казался оглушенным и лишь наполовину в сознании. Часто он не давал ответов на вопросы; тогда он снова впадал в
  разгневался и стал настолько дерзким, что августианцы предпочли не нападать на него. Тогда для него настал такой момент.
  “Делайте со мной что хотите, но я не пойду на игры!” - воскликнул он в отчаянии.
  Нерон некоторое время смотрел на него и, повернувшись к Тигеллину, сказал:
  “ Позаботься о том, чтобы этот Стоик был рядом со мной в саду. Я хочу посмотреть, какое впечатление произведут на него наши факелы.
  Хилона испугала угроза, прозвучавшая в голосе Цезаря. “О господи”,
  сказал он: “Я ничего не увижу, потому что ночью я ничего не вижу”.
  “Ночь будет светлой, как день”, - ответил Цезарь с угрожающим смехом.
  Обратившись затем к августианам, Нерон заговорил о скачках, которые он намеревался провести по окончании игр.
  Петроний подошел к Хилону и спросил, толкая его в плечо:
  - Разве я не говорил, что ты не устоишь?
  “ Я хочу выпить, ” сказал Хилон, протягивая дрожащую руку к кубку с вином, но не мог поднести его к губам. Видя это, Вестиний взял
  судно; но позже он подошел поближе и спросил с любопытством и испугом на лице:
  - Фурии преследуют тебя? - спросил я.
  Старик некоторое время смотрел на него, приоткрыв рот, как будто не понимая, что он говорит. Но Вестиний повторил:
  - Фурии преследуют тебя? - спросил я.
  “Нет, - ответил Хилон, - но впереди у меня ночь”.
  “ Как, ночь? Да смилуются над тобой боги. Какая ночь?
  “Ночь, жуткая и непроницаемая, в которой что-то движется, что-то приближается ко мне; но я не знаю, что это, и я в ужасе”.
  “ Я всегда был уверен, что ведьмы существуют. Тебе ничего не снится?
  “ Нет, потому что я не сплю. Я не думал, что их так накажут.
  - Тебе их жаль? - спросил я.
  “Зачем вы пролили так много крови? Слышали ли вы, что сказал тот, кто был на кресте? Горе нам!”
  “ Я слышал, ” тихо ответил Вестиний. “ Но это поджигатели.
  “Неправда!”
  - И враги рода человеческого.
  “Неправда!”
  “И отравители воды”.
  “Неправда!”
  “И убийцы детей”.
  “Неправда!”
  “ Как? ” удивленно переспросил Вестиний. - Ты сам так сказал и отдал их в руки Тигеллина.
  “Поэтому ночь окружила меня, и смерть приближается ко мне. Временами мне кажется, что я уже мертв, и вы тоже”.
  “ Нет! это они умирают; мы живы. Но скажи мне, что они видят, когда умирают?”
  “Христос”.
  “Это их бог. Он могущественный бог?”
  Но Хилон ответил вопросом:
  “ Какие факелы должны гореть в садах? Ты слышал, что сказал Цезарь?
  “ Я слышал и знаю. Эти факелы называются Сарментитии и Семаксии.
  Их изготавливают, облачая мужчин в туники, пропитанные смолой, и привязывая их к столбам, к которым затем поджигают. Пусть их бог не пошлет несчастье на город. Семаксий! это ужасное наказание!”
  “Я бы предпочел увидеть это, потому что крови не будет”, - ответил Хилон.
  “ Прикажи рабу поднести кубок к моим губам. Я хочу выпить, но проливаю вино; моя рука дрожит от старости”.
  Другие тоже говорили о христианах. Старый Домиций Афер поносил их.
  “Их так много, ” сказал он, “ что они могут развязать гражданскую войну; и, помните, были опасения, что они могут вооружиться. Но они умирают, как овцы.
  “Пусть они попробуют умереть иначе!” - сказал Тигеллин.
  На это Петроний ответил: “Вы обманываете самих себя. Они вооружаются”.
  -С помощью чего?
  “С терпением”.
  - Это новый вид оружия.
  “ Верно. Но можете ли вы сказать, что они умирают как обычные преступники? Нет! Они умирают так, как если бы преступниками были те, кто приговорил их к смерти, то есть мы и весь римский народ”.
  “ Что за бред! ” воскликнул Тигеллин.
  “Hic Abdera! ” ответил Петроний.
  [Вошедшее в поговорку выражение, означающее “Тупейший из тупых" — Прим. Автора.]
  Но другие, пораженные справедливостью его замечания, начали с удивлением переглядываться и повторять:
  “ Верно! в их смерти есть что-то особенное и странное.
  “ Говорю вам, они видят свою божественность! ” крикнул Вестиний сбоку.
  Вслед за этим несколько августианцев обратились к Хилону:
  - Эй, старик, ты хорошо их знаешь; расскажи нам, что они видят.
  Грек выплюнул вино себе на тунику и ответил:
  “Воскресение". И он задрожал так, что гости, сидевшие ближе, разразились громким смехом.
   OceanofPDF.com
  Глава ПЕРВАЯ
  В течение некоторого времени Виниций проводил ночи вдали от дома. Петронию пришло в голову, что, возможно, он разработал новый план и работает над освобождением Лигии из эсквилинской темницы; однако он не хотел ни о чем расспрашивать, чтобы не навлечь несчастья на работу. Этот утонченный скептик стал в определенном смысле суеверным. Ему не удалось вызволить Лигию из мамертинской тюрьмы, поэтому он перестал верить в свою звезду.
  Кроме того, на этот раз он не рассчитывал на благоприятный исход усилий Виниция. Эсквилинская тюрьма, построенная в спешке из подвалов домов, снесенных, чтобы остановить пожар, была, правда, не такой ужасной, как старый Туллианум близ Капитолия, но охранялась она во сто крат лучше.
  Петроний прекрасно понимал, что Лигию отвезли туда только для того, чтобы избежать смерти, а не сбежать из амфитеатра. Он сразу понял, что именно по этой причине они охраняли ее, как человек охраняет глаз в своей голове.
  “Очевидно, - сказал он себе, - цезарь и Тигеллин приберегли ее для какого-то особого зрелища, более ужасного, чем все остальные, и Виниций скорее погибнет, чем спасет ее”.
  Виниций тоже потерял надежду освободить Лигию. Это мог сделать только Христос. Молодой трибун думал теперь только о том, чтобы увидеть ее в тюрьме.
  В течение некоторого времени известие о том, что Назарий проник в мамертинскую тюрьму в качестве носильщика трупов, не давало ему покоя; поэтому он решил испробовать и этот метод.
  Надзиратель “Гнилостных ям", подкупленный за огромную сумму денег, наконец признал его среди слуг, которых он каждую ночь отправлял в тюрьмы за трупами. Опасность того, что Виниций может быть узнан, была действительно невелика. Его уберегли от этого ночь, одежда раба и плохое освещение тюрьмы. Кроме того, кому могло прийти в голову, что патриций, внук одного консула, сын другого, может находиться среди слуг, носильщиков трупов, подверженных воздействию миазмов тюрем и “Гнилостных ям"? И он начал работу, к которой людей принуждало только рабство или крайняя нужда.
  Когда наступил желанный вечер, он с радостью препоясал свои чресла, накрыл голову тканью, пропитанной скипидаром, и с бьющимся сердцем отправился вместе с толпой других в Эсквилин.
  Преторианские стражники не доставили никаких хлопот, поскольку все принесли соответствующие тессеры, которые центурион осмотрел при свете фонаря. Через некоторое время перед ними открылись огромные железные двери, и они вошли.
  Виниций увидел обширный сводчатый подвал, из которого они перешли в ряд других. Тусклые свечи освещали интерьер каждого, который был заполнен людьми. Некоторые из них лежали у стен погруженные в сон или мертвые,
  возможно. Другие окружали большие сосуды с водой, стоявшие посередине, из которых они пили, как люди, мучимые лихорадкой; другие сидели на земле, положив локти на колени, положив головы на ладони; тут и там спали дети, прижавшись к своим матерям. Вокруг слышались стоны, громкое торопливое дыхание больных, плач, произносимые шепотом молитвы, гимны вполголоса, проклятия надзирателей. В этом подземелье стоял запах толпы и трупов. В его мрачной глубине копошились темные фигуры; ближе, у мерцающих огней, виднелись лица, бледные, перепуганные, голодные и мертвенно-бледные, с тусклыми или пылающими лихорадкой глазами, с посиневшими губами, со струйками пота на лбу и с липкими волосами. В углах громко стонали больные; одни просили воды, другие - чтобы их вели на смерть. И все же эта тюрьма была менее ужасной, чем старый Туллианум. Ноги подогнулись у Виниция, когда он увидел все это, и дыхание перехватило у него в груди. При мысли о том, что Лигия оказалась посреди этого горя и несчастья, волосы у него на голове встали дыбом, и он подавил крик отчаяния. Амфитеатр, зубы диких зверей, крест - все было лучше, чем эти ужасные подземелья, наполненные трупным запахом, места, где из каждого угла раздавались умоляющие голоса, —
  “Веди нас к смерти!”
  Виниций вонзил ногти в ладони, так как чувствовал, что слабеет и присутствие духа покидает его. Все, что он чувствовал до сих пор, вся его любовь и боль сменились в нем одним желанием смерти.
  Как раз в этот момент рядом с ним раздался голос смотрителя “Гнилостных ям”,
  -Сколько у вас сегодня трупов? - спросил я.
  “Около дюжины, - ответил страж тюрьмы, - но к утру их будет больше; некоторые из них в агонии у стен”.
  И он стал жаловаться на женщин, которые прятали мертвых детей, чтобы держать их рядом и не отдавать в “Гнилые ямы”. “Сначала мы должны обнаружить трупы по запаху; из-за этого воздух, и без того такой ужасный, портится еще больше. Я бы предпочел быть рабом в какой—нибудь сельской тюрьме, чем охранять этих собак, гниющих здесь заживо...
  Смотритель ям утешил его, сказав, что его собственная служба ничуть не легче. К этому времени чувство реальности вернулось к Виницию. Он начал обыскивать подземелье, но тщетно искал Лигию, опасаясь тем временем, что никогда не увидит ее живой. Несколько подвалов были соединены недавно проложенными переходами; носильщики трупов входили только в те, из которых должны были выносить трупы. Виниция охватил страх, что эта привилегия, стоившая стольких хлопот, может оказаться бесполезной. К счастью, его покровитель помог ему.
  “Инфекция чаще всего распространяется через трупы”, - сказал он. - Вы должны немедленно вынести тела или умрете сами вместе с пленными.
  “Нас всего десять человек на все подвалы, - сказал страж, - и мы должны спать”.
  - Я оставлю четырех своих людей, которые ночью обыщут подвалы и проверят, мертвы ли они.
  “ Мы выпьем завтра, если ты это сделаешь. Каждый должен быть подвергнут испытанию, ибо поступил приказ проткнуть шею каждого трупа, а затем
  ”Гнилые ямы" сразу же вместе с ним.
  “Очень хорошо, но мы выпьем”, - сказал надсмотрщик.
  Было отобрано четверо мужчин, и среди них Виниций; остальных он повел класть трупы на носилки.
  Виниций был спокоен; теперь он, по крайней мере, был уверен, что найдет Лигию. Молодой трибун начал с тщательного осмотра первой темницы; он заглянул во все темные углы, до которых едва доходил свет его факела; он рассмотрел фигуры, спящие у стен под грубыми тряпками; он увидел, что самые тяжелобольные были отведены в отдельный угол. Но Лигию он нигде не нашел. Во втором и третьем подземелье его поиски были столь же бесплодны.
  Между тем час был поздний; все трупы были вынесены. Стражники, расположившиеся в коридорах между подвалами, спали; дети, утомленные плачем, молчали; не было слышно ничего, кроме дыхания взволнованных грудей и то тут, то там бормотания молитв.
  Виниций направился со своим факелом в четвертое подземелье, которое было значительно меньше. Подняв фонарь, он начал рассматривать его и вдруг вздрогнул, потому что ему показалось, что он увидел возле решетчатого отверстия в стене гигантскую фигуру Урсуса. Затем, задув лампу, он подошел к нему и спросил:
  - Урсус, ты здесь? - спросил я.
  “ Кто ты? ” спросил великан, поворачивая голову.
  - Ты меня не узнаешь?
  “Ты погасил факел; как я мог узнать тебя?”
  Но в этот момент Виниций увидел Лигию, лежащую на плаще у стены; поэтому, не говоря больше ни слова, он опустился рядом с ней на колени. Урсус узнал его и сказал:
  —
  “Хвала Христу! но не буди ее, господи”.
  Виниций, опустившись на колени, смотрел на нее сквозь слезы. Несмотря на темноту, он мог различить ее лицо, показавшееся ему бледным, как алебастр, и исхудавшие руки. При этом зрелище его охватила любовь, подобная раздирающей боли, любовь, которая потрясла его душу до самой глубины и которая в то же время была так полна жалости, уважения и преклонения, что он пал ниц и прижал к губам край плаща, на котором покоилась эта голова, более дорогая ему, чем все остальное на земле.
  Урсус долго молча смотрел на Виниция, но наконец потянул его за тунику.
  “Господи, - спросил он, - как ты пришел и пришел ли ты сюда, чтобы спасти ее?”
  Виниций встал и некоторое время боролся со своим волнением. “ Покажите мне средство, - ответил он.
  “Я думал, что ты найдешь их, господи. Только один способ пришел мне в голову...”
  Тут он повернулся к решетке в стене, словно отвечая самому себе, и сказал:
  — Таким образом... Но снаружи солдаты...
  - Сотня преторианцев.
  - Значит, мы не сможем пройти?
  “Нет!”
  Лигиец потер лоб и снова спросил:
  “Как ты вошел?”
  “ У меня есть тессера от смотрителя ‘Гнилостных ям’. ” Затем Виниций внезапно остановился, как будто какая-то идея мелькнула у него в голове.
  “ Клянусь Страстями Искупителя, ” сказал он торопливым голосом, “ я останусь здесь. Пусть она возьмет мою тессеру; она может завернуть голову в ткань, прикрыть ее
  накиньте на плечи мантию и отключитесь. Среди рабов, которые выносят трупы, есть несколько юношей, не достигших совершеннолетия; следовательно, преторианцы ее не заметят, и, оказавшись в доме Петрония, она в безопасности.
  Но лигиец уронил голову ему на грудь и сказал: "Она не согласилась, потому что любит тебя; кроме того, она больна и не в состоянии стоять одна. Если ты и благородный Петроний не можете спасти ее из тюрьмы, то кто же может? - сказал он через некоторое время.
  “Только Христос”.
  Затем оба замолчали.
  “Христос мог бы спасти всех христиан”, - подумал лигиец в своем простодушии.
  “но поскольку Он не спасает их, ясно, что настал час пыток и смерти”.
  Он принял это для себя, но до глубины души горевал о ребенке, который вырос у него на руках и которого он любил больше жизни.
  Виниций снова опустился на колени рядом с Лигией. Сквозь решетку в стене проникал лунный свет, освещавший комнату лучше, чем единственная свеча, горевшая над входом. Лигия открыла глаза и сказала, положив свою дрожащую руку на плечо Виниция:
  “Я вижу тебя; я знал, что ты придешь”.
  Он схватил ее руки, прижал их ко лбу и к сердцу, слегка приподнял ее и прижал к своей груди.
  - Я пришел, дорогая. Да хранит и освободит тебя Христос, возлюбленная Лигия! Он больше ничего не мог сказать, потому что сердце начало ныть в его груди от боли и любви, а он не хотел показывать боль в ее присутствии.
  “Я больна, Марк, — сказала Лигия, — и я должна умереть либо на арене, либо здесь, в тюрьме... Я молилась о том, чтобы увидеть тебя перед смертью; ты пришел, Христос услышал меня”.
  Не в силах вымолвить ни слова, он прижал ее к своей груди, и она продолжила:
  —
  “Я увидел тебя через окно в Туллиануме. Я увидел, что у тебя было желание прийти ко мне. Теперь Искупитель дал мне мгновение осознанности, чтобы мы могли попрощаться друг с другом. Я ухожу к Нему, Марк, но я люблю тебя и буду любить всегда.
  Виниций взял себя в руки; он подавил свою боль и заговорил голосом, который старался придать спокойствию:
  “Нет, дорогая Лигия, ты не умрешь. Апостол повелел мне верить, и он обещал молиться за тебя; он знал Христа, — Христос возлюбил его и не отвергнет его. Если бы ты умерла, Петр не приказал бы мне быть уверенной; но он сказал: ‘Имей уверенность!’ — Нет, Лигия! Христос будет милостив. Он не желает твоей смерти. Он этого не допустит. Я клянусь тебе именем Искупителя, что Петр молится за тебя”.
  Последовала тишина. Единственная свеча, висевшая над входом, погасла, но лунный свет проникал через все отверстие. В противоположном углу подвала захныкал ребенок и замолчал. Снаружи доносились голоса преторианцев, которые, понаблюдав за своим выступлением, играли под стеной в скрипто дуодецим.
  “О Марк, ” сказала Лигия, “ Сам Христос воззвал к Отцу: ‘Удали от Меня эту горькую чашу’; и все же Он выпил ее. Сам Христос умер на кресте, и тысячи людей гибнут ради Него. Почему же тогда Он должен щадить меня одного?
  Кто я, Маркус? Я слышал, как Питер сказал, что он тоже умрет в пытках.
  Кто я по сравнению с Питером? Когда преторианцы пришли к нам, я боялся смерти и пыток, но я их больше не боюсь. Посмотри, какая это ужасная тюрьма, но я отправляюсь на небеса. Подумай об этом: цезарь здесь, а там Искупитель, добрый и милосердный. И там нет смерти. Ты любишь меня; тогда подумай, как я буду счастлива. О, дорогой Марк, подумай, что ты придешь ко мне туда.
  Тут она остановилась, чтобы перевести дух в своей больной груди, а затем поднесла его руку к своим губам,—
  -Маркус?
  -Что, моя дорогая?
  “Не плачь обо мне и помни это, ты придешь ко мне. Я прожил недолго, но Бог отдал мне твою душу; поэтому я скажу Христу, что, хотя я умер, а ты смотрел на мою смерть, хотя ты остался в
  горе, ты не богохульствовал против Его воли и что ты всегда любишь Его. Ты будешь любить Его и терпеливо перенесешь мою смерть? Ибо тогда Он соединит нас. Я люблю тебя и хочу быть с тобой”.
  Тут у нее перехватило дыхание, и едва слышным голосом она закончила:
  - Пообещай мне это, Маркус!
  Виниций обнял ее дрожащими руками и сказал:
  “ Клянусь твоей священной головой! Обещаю.
  Ее бледное лицо просияло в печальном свете луны, и она снова поднесла его руку к своим губам и прошептала:
  “Я твоя жена!”
  За стеной преторианцы, игравшие скрипто дуодецим, разразили еще более громкий спор; но Виниций и Лигия забыли о тюрьме, стражниках, мире и, чувствуя в себе души ангелов, начали молиться.
   OceanofPDF.com
  Глава LX
  В течение трех дней, вернее, трех ночей, ничто не нарушало их покой. Когда обычная тюремная работа была закончена, заключавшаяся в отделении мертвых от живых и тяжелобольных от тех, кто был в лучшем состоянии, когда уставшие стражники улеглись спать в коридорах, Виниций вошел в темницу Лигии и оставался там до рассвета. Она положила голову ему на грудь, и они тихими голосами заговорили о любви и о смерти. В мыслях и речи, даже в желаниях и надеждах оба бессознательно все больше и больше удалялись от жизни и потеряли ее смысл. Оба были похожи на людей, которые, отплыв от суши на корабле, больше не видели берега и постепенно погружались в бесконечность. Оба постепенно превратились в печальные души, влюбленные друг в друга и во Христа и готовые улететь. Только временами боль поднималась в сердце Виниция подобно вихрю, временами в нем вспыхивала, как молния, надежда, рожденная любовью и верой в распятого Бога; но с каждым днем он все больше и больше отрывался от земли и уступал смерти. Утром, выходя из тюрьмы, он смотрел на мир, на город, на знакомых, на жизненные интересы, как сквозь сон.
  Все казалось ему странным, далеким, суетным, мимолетным. Даже пытка перестала пугать, поскольку человек мог пройти через нее, погруженный в свои мысли и устремив взгляд на что-то другое. Обоим казалось, что вечность начала принимать их. Они беседовали о том, как будут любить и жить вместе, но за гробом; и если их мысли время от времени возвращались к земле, то это были мысли людей, которые, отправляясь в долгое путешествие, говорят о приготовлениях к дороге. Более того, их окружала такая тишина, какая в какой-нибудь пустыне окружает две колонны, далекие и забытые. Их единственная
  они заботились о том, чтобы Христос не разлучил их; и поскольку каждое мгновение укрепляло их уверенность в том, что Он этого не сделает, они любили Его как связующее звено, соединяющее их в бесконечном счастье и мире. Еще на земле с них осыпалась земная пыль. Душа каждого была чиста, как слеза. Под страхом смерти, среди нищеты и страданий, в той тюремной берлоге начался рай, ибо она взяла его за руку и, как спасенного и святого, привела к источнику бесконечной жизни.
  Петроний был поражен, увидев на лице Виниция возрастающее спокойствие и некую удивительную безмятежность, которых он раньше не замечал. Временами даже ему казалось, что Виниций нашел какой-то способ спасения, и он был уязвлен тем, что его племянник не поделился с ним своими надеждами. Наконец, не в силах сдержаться, он сказал:
  “Теперь у тебя другой облик; не скрывай от меня секретов, ибо я хочу и могу помочь тебе. Ты что-нибудь устроил?
  “ Да, ” сказал Виниций, “ но ты не можешь мне помочь. После ее смерти я исповедую, что я христианин, и последую за ней”.
  - Значит, у тебя нет надежды?
  “ Напротив, у меня есть. Христос отдаст ее мне, и я никогда не расстанусь с ней.
  Петроний зашагал по атриуму; разочарование и нетерпение были очевидны на его лице.
  “Твой Христос не нужен для этого, — наш Танатос [смерть] может оказать ту же услугу”.
  Виниций печально улыбнулся и сказал: "Нет, моя дорогая, ты не хочешь понять”.
  “ Я не хочу и не могу. Сейчас не время для дискуссий, но вспомни, что я сказал, когда мы не смогли освободить ее из Тулианума. Я потерял всякую надежду, и по дороге домой ты сказал: "Но я верю, что Христос может вернуть ее мне’. Пусть Он вернет ее. Если я брошу дорогой кубок в море, ни один наш бог не сможет вернуть его мне; если ваш не лучше, я не знаю, почему я должен чтить Его больше, чем прежних”.
  - Но Он вернет ее мне.
  Петтоний пожал плечами. “Знаешь ли ты, - спросил он, - что завтра христиане должны осветить сады Цезаря?”
  “ Завтра? ” повторил Виниций.
  И перед лицом близкой и ужасной реальности его сердце затрепетало от боли и страха. “Возможно, это последняя ночь, которую я могу провести с Лигией”, -
  подумал он. Попрощавшись с Петронием, он поспешил к смотрителю “Гнилостных ям” за своей тессерой. Но ожидало разочарование — надсмотрщик не отдавал тессеру.
  “Прости меня, ” сказал он, - я сделал для тебя все, что мог, но я не могу рисковать своей жизнью. Сегодня ночью они должны отвести христиан в сады Цезаря. Тюрьмы будут полны солдат и чиновников. Если бы тебя узнали, я и мои дети были бы потеряны”.
  Виниций понимал, что настаивать было бы тщетно. Однако в нем забрезжила надежда, что солдаты, видевшие его раньше, примут его даже без тессеры; поэтому с наступлением ночи он переоделся, как обычно, в тунику носильщика трупов и, обмотав голову тканью, отправился в тюрьму.
  Но в тот день тессеры были проверены с большей тщательностью, чем обычно; и более того, центурион Сцевин, строгий солдат, преданный душой и телом цезарю, узнал Виниция. Но, очевидно, в его закованной в железо груди еще теплилась какая-то искра жалости к несчастьям. Вместо того чтобы ударить копьем в знак тревоги, он отвел Виниция в сторону и сказал:
  “Возвращайся в свой дом, господи. Я узнаю тебя; но, не желая твоей гибели, я молчу. Я не могу впустить тебя; иди своей дорогой, и пусть боги пошлют тебе утешение”.
  “Ты не можешь впустить меня, - сказал Виниций, - но позволь мне постоять здесь и посмотреть на тех, кого выводят”.
  “ Мой приказ этого не запрещает, ” сказал Сцевин.
  Виниций стоял перед воротами и ждал. Около полуночи ворота тюрьмы широко распахнулись, и появились целые шеренги заключенных — мужчин, женщин и детей, окруженных вооруженными преторианцами. Ночь была очень светлой;
  отсюда можно было различить не только формы, но и лица несчастных. Они шли по двое в ряд, длинной мрачной вереницей, в тишине, нарушаемой только бряцанием оружия. Вывели так много людей, что, как казалось, все подземелья должны были быть пусты. В конце шеренги Виниций отчетливо видел врача Главка, но Лигии и Урсуса среди осужденных не было.
   OceanofPDF.com
  Глава LXI
  Еще не наступила темнота, когда первые волны людей потекли в сады Цезаря. Толпы, в праздничных костюмах, увенчанные цветами, радостные, поющие, а некоторые и пьяные, собирались посмотреть на новое, великолепное зрелище. Крики “Семаксии! Сарментиты!” раздавались на Виа Текта, на мосту Эмилия и с другой стороны Тибра, на Триумфальной аллее, вокруг Цирка Нерона и по направлению к Ватиканскому холму. В Риме и раньше видели, как людей сжигали на столбах, но никогда еще никто не видел такого количества жертв.
  Цезарь и Тигеллин, желая немедленно покончить с христианами, а также избежать заразы, которая из тюрем все больше и больше распространялась по городу, отдали приказ опустошить все подземелья, так что в них оставалось едва ли несколько десятков человек, предназначенных для окончания зрелищ. Итак, когда толпа миновала ворота, они онемели от изумления. Все главные и боковые аллеи, пролегавшие через густые рощи и вдоль лужаек, зарослей, прудов, полей и площадей, усыпанных цветами, были заставлены обмазанными смолой столбами, к которым привязывали христиан. На возвышенных местах, где обзор не загораживали деревья, можно было разглядеть целые ряды колонн и тел, украшенных цветами, миртами и плющом, простиравшихся вдаль на возвышенностях и в низинах так далеко, что, хотя ближайшие были похожи на мачты кораблей, самые дальние казались цветными дротиками или посохами, воткнутыми в землю. Число их превзошло ожидания толпы. Можно было бы предположить, что целый народ был привязан к
  колонны для развлечения Рима и цезаря. Толпа зрителей останавливалась перед одиночными мачтами, когда их любопытство возбуждалось формой или полом жертвы; они смотрели на лица, короны, гирлянды плюща; затем они шли все дальше и дальше, с изумлением спрашивая себя:
  “ Могло ли быть так много преступников или как дети, едва способные ходить, могли поджечь Рим? ” и удивление постепенно перешло в страх.
  Тем временем наступила темнота, и на небе замерцали первые звезды. Рядом с каждым осужденным занимал свое место раб с факелом в руке; когда в разных частях садов раздавались звуки труб в знак того, что представление должно было начаться, каждый раб подносил свой факел к подножию колонны. Солома, спрятанная под цветами и пропитанная смолой, сразу же вспыхнула ярким пламенем, которое, усиливаясь с каждым мгновением, увяло на плюще и, поднимаясь, охватило ноги жертв. Люди молчали; сады огласились единым оглушительным стоном и криками боли. Однако некоторые жертвы, подняв лица к звездному небу, начали петь, восхваляя Христа. Люди прислушались. Но самые черствые сердца наполнились ужасом, когда на колоннах поменьше дети закричали пронзительными голосами: “Мама! Mamma!” Дрожь пробежала даже по пьяным зрителям, когда они увидели маленькие головки и невинные лица, искаженные болью, или детей, теряющих сознание в дыму, который начал их душить. Но пламя поднималось все выше и каждое мгновение охватывало новые кроны роз и плюща. Главные и боковые аллеи были освещены; группы деревьев, газоны и цветущие скверы были подсвечены; вода в бассейнах и прудах блестела, трепещущие листья на деревьях окрасились в розовый цвет, и все было видно так же, как при дневном свете. Когда запах горелых тел заполнил сады, рабы посыпали между колоннами мирру и алоэ, приготовленное нарочно. В толпе то тут, то там раздавались крики:
  то ли от сочувствия, то ли от восторга и ликования, было неизвестно; и они усиливались с каждым мгновением по мере того, как огонь, охвативший колонны, поднимался к
  груди жертв, сморщенные жгучим дыханием волосы на их головах, набросили вуали на их почерневшие лица, а затем вздымались все выше, как бы показывая победу и торжество той силы, которая дала команду пробудить их.
  В самом начале представления Цезарь появился среди народа в великолепной цирковой квадриге, запряженной четверкой белых коней.
  Он был одет возничим в цвета Зелени — придворной свиты и своей собственной. За ним следовали другие колесницы, наполненные придворными в блестящем облачении, сенаторами, жрецами, вакханками, обнаженными и в коронах, с кувшинами вина в руках и частично пьяными, издававшими дикие крики. Рядом с ними стояли музыканты, одетые фавнами и сатирами, которые играли на кифарах, формингах, флейтах и рожках. В других колесницах ехали римские матроны и девы, тоже пьяные и полуголые. Вокруг квадриги бегали мужчины, потрясая тирсами, украшенными лентами; другие били в барабаны; третьи разбрасывали цветы.
  Вся эта блестящая толпа двинулась вперед, крича “Эвоэ!”, по самой широкой дороге сада, среди дыма и процессий людей. Цезарь, держа рядом с собой Тигеллина, а также Хилона, в страхе которого он пытался найти развлечение, сам погнал коней и, приближаясь шагом, смотрел на горящие тела и слышал крики толпы. Стоя на величественной позолоченной колеснице, окруженный морем людей, склонившихся к его ногам, в блеске огня, в золотой короне циркового триумфатора, он был на голову выше придворных и толпы. Он казался великаном. Его огромные руки, протянутые вперед, чтобы держать поводья, казалось, благословляли толпу. На его лице и в моргающих глазах была улыбка; он сиял над толпой как солнце или божество, ужасное, но повелевающее и могущественное.
  Иногда он останавливался, чтобы внимательнее присмотреться к какой-нибудь девушке, грудь которой начала сморщиваться в пламени, или к лицу ребенка, искаженному конвульсиями; и снова он ехал дальше, ведя за собой дикую, возбужденную свиту. Время от времени он кланялся народу, затем снова наклонялся назад, натягивал золотые поводья и обращался к Тигеллину. Наконец, дойдя до большого фонтана посреди двух пересекающихся улиц, он вышел из квадриги и, кивнув своим слугам, смешался с толпой.
  Его встретили криками и аплодисментами. Вакханки, нимфы, сенаторы и августианы, жрецы, фавны, сатиры и солдаты сразу окружили его возбужденным кругом; но он, с Тигеллином с одной стороны и Хилоном с другой, обошел фонтан, вокруг которого горело несколько десятков факелов; останавливаясь перед каждым, он делал замечания по поводу жертв или насмехался над старым греком, на лице которого было изображено безграничное отчаяние.
  Наконец он остановился перед высокой мачтой, увитой миртом и плющом. Красные языки пламени поднимались только до колен жертвы, но разглядеть его лицо было невозможно, потому что зеленые горящие ветки заволокли его дымом. Однако через некоторое время легкий ночной ветерок разогнал дым и обнажил голову мужчины с седой бородой, падающей на грудь.
  При виде него Хилон свернулся в комок, как раненая змея, и изо рта его вырвался крик, больше похожий на карканье, чем на человеческий голос.
  “ Главк! Главк!
  На самом деле Главк-врач перевел взгляд с горящего столба на него.
  Главк был еще жив. Лицо его выражало боль и было наклонено вперед, как бы для того, чтобы в последний раз пристально взглянуть на своего палача, на человека, который предал его, отнял у него жену и детей, натравил на него убийцу и который, когда все это было прощено во имя Христа, предал его палачам. Никогда еще один человек не причинял другому более ужасных и кровавых страданий. Теперь жертва горела на наклонном столбе, а палач стоял у его ног. Глаза Главка не отрывались от лица грека. На мгновения их скрывал дым; но когда ветер развеивал его, Хилон снова видел эти глаза, устремленные на него. Он поднялся и попытался убежать, но у него не было сил. Внезапно его ноги налились свинцом; казалось, невидимая рука удерживала его у столба со сверхчеловеческой силой. Он окаменел. Он чувствовал, что что-то переполняет его, что-то дает выход; он чувствовал, что пресытился кровью и пытками, что приближается конец его жизни, что все исчезает, цезарь, двор, толпа, и вокруг него была только какая-то бездонная, ужасная черная пустота, в которой ничего не было видно, кроме этих глаз мученика, которые призывали его на суд.
  Но Главк, еще ниже наклонив голову, пристально посмотрел на него. Присутствующие догадались, что между этими двумя мужчинами что-то происходит.
  Однако смех замер у них на губах, потому что в лице Хилона было что-то ужасное: такая боль и страх исказили его, как будто эти языки пламени жгли его тело. Внезапно он пошатнулся и, вытянув руки вверх, закричал страшным и пронзительным голосом:
  “ Главк! во имя Христа! прости меня!
  Вокруг стало тихо, по зрителям пробежала дрожь, и все невольно подняли глаза.
  Голова мученика слегка шевельнулась, и с верхушки мачты послышался голос, похожий на стон:
  “Я прощаю!”
  Хилон бросился ничком и завыл, как дикий зверь; схватив обеими руками землю, он посыпал ею себе голову. Тем временем пламя взметнулось вверх, охватив грудь и лицо Главка; они развязали миртовую корону на его голове и схватили ленты на верхушке колонны, вся она засияла ярким пламенем.
  Через некоторое время Хилон встал с таким изменившимся лицом, что августианам он показался другим человеком. Его глаза вспыхнули новым для него светом, на морщинистом лбу отразился экстаз; грек, незадолго до этого некомпетентный, теперь выглядел как какой-нибудь священник, которого посетило божество и готовый открыть неизвестные истины.
  “ В чем дело? Он сошел с ума? ” спросили несколько голосов.
  Но он повернулся к толпе и, подняв правую руку, воскликнул, или, скорее, прокричал таким пронзительным голосом, что его услышали не только августианы, но и толпа:
  “ Римский народ! Клянусь своей смертью, здесь гибнут невинные люди. Это поджигатель!”
  И он указал пальцем на Неро.
  Затем наступила минута молчания. Придворные оцепенели. Хилон продолжал стоять с вытянутой дрожащей рукой и пальцем, направленным на Нерона. Внезапно поднялась суматоха. Люди, подобно волне, подгоняемые внезапным вихрем, бросились к старику, чтобы взглянуть на него поближе. То тут, то там слышались крики: “Держите!” В другом месте: “Горе нам!” В толпе послышались шипение и рев. “Агенобарб! Матереубийца!
  Зажигательный!” Беспорядок нарастал с каждым мгновением. Вакханки закричали пронзительными голосами и начали прятаться в колесницах. Затем несколько колонн, которые были прожжены насквозь, упали, рассыпав искры, и усилили смятение. Слепая плотная волна людей смела Хилона и унесла его в глубину сада.
  Столбы начали прогорать во всех направлениях и падать поперек улиц, наполняя переулки дымом, искрами, запахом горелого дерева и горелой плоти. Ближайшие огни погасли. В садах начало темнеть. Толпы, встревоженные, мрачные и встревоженные, теснились к воротам. Весть о случившемся передавалась из уст в уста, искажалась и увеличивалась. Одни говорили, что цезарь потерял сознание; другие, что он признался, сказав, что отдал приказ сжечь Рим; третьи, что он серьезно заболел; а третьи, что его вынесли, как мертвого, на колеснице. То тут, то там раздавались голоса сочувствия христианам: “Если бы они не сожгли Рим, зачем было столько крови, пыток и несправедливости? Неужели боги не отомстят за невинных, и какая пьячула может их теперь успокоить? Слова innoxia corpora повторялись все чаще и чаще. Женщины громко выражали свою жалость к детям, которых в таком количестве бросали на съедение диким зверям, прибивали гвоздями к крестам или сжигали в тех проклятых садах! И, наконец, жалость превратилась в оскорбление Цезаря и Тигеллина. Были также люди, которые, внезапно останавливаясь, задавали себе или другим вопрос: “Что это за божество, которое дает такую силу встретить пытки и смерть?” И они возвращались домой в медитации.
  Но Хилон бродил по садам, не зная, куда идти и куда обратиться. Он снова почувствовал себя слабым, беспомощным, больным стариком.
  То он спотыкался о частично обгоревшие тела; то натыкался на факел, который посылал ему вслед сноп искр; то садился и оглядывался вокруг отсутствующим взглядом. В садах стало почти темно. Бледная луна, скользившая между деревьями, освещала неверным светом аллеи, темные колонны, лежащие поперек них, и частично обгоревшие жертвы, превратившиеся в бесформенные куски.
  Но старому греку показалось, что в лунном свете он видит лицо Главка, глаза которого все еще настойчиво смотрели на него, и он спрятался от света.
  Наконец он вопреки себе вышел из тени; словно подталкиваемый какой-то скрытой силой, он повернулся к источнику, где Главк испустил дух.
  Затем чья-то рука коснулась его плеча. Он обернулся и увидел перед собой незнакомого человека.
  “Кто ты?” - воскликнул он в ужасе.
  “Павел из Тарса”.
  “Я проклят!— Чего ты хочешь?”
  “Я хочу спасти тебя”, - ответил апостол.
  Хилон оперся о дерево. Его ноги подогнулись под ним, а руки повисли параллельно телу.
  “ Для меня нет спасения, ” мрачно сказал он.
  “Слышал ли ты, как Бог простил разбойника на кресте, который пожалел Его?”
  - спросил Пол.
  - Знаешь ли ты, что я сделал?
  “Я видел твои страдания и слышал твое свидетельство об истине”.
  “О Господи!”
  “И если слуга Христа простил тебя в час пыток и смерти, почему Христос не должен простить тебя?”
  Хилон схватился за голову обеими руками, словно в замешательстве.
  “Прощение! ради меня, прощение!”
  “Наш Бог - Бог милосердия”, - сказал Павел.
  “ Для меня? ” повторил Хилон и застонал, как человек, которому не хватает сил сдержать свою боль и страдание.
  “Обопрись на меня, - сказал Пол, - и иди со мной”.
  И, взяв его с собой, он направился к перекрестку улиц, ведомый голосом источника, который, казалось, плакал в ночной тишине над телами тех, кто умер в пытках.
  “Бог наш - Бог милосердия”, - повторил апостол. “Если бы ты стоял у моря и бросал в него камешки, смог бы ты наполнить ими его глубину?" Я говорю тебе, что милосердие Христа подобно морю, и что грехи и ошибки людей тонут в нем, как камешки в бездне; я говорю тебе, что оно подобно небу, которое покрывает горы, земли и моря, ибо оно повсюду и не имеет ни конца, ни края. Ты пострадал у столпа Главка. Христос видел твои страдания. Безотносительно к тому, что может встретиться с тобой завтра, ты сказал: ‘Это поджигатель’, и Христос помнит твои слова. Твоя злоба и ложь ушли; в твоем сердце осталась только безграничная печаль. Следуй за мной и слушай, что Я говорю. Я тот, кто ненавидел Христа и преследовал Его избранных. Я не хотел Его, я не верил в Него, пока Он Не проявил Себя и не позвал меня. С тех пор Он для меня - милосердие. Он посетил тебя с раскаянием, тревогой и болью, чтобы призвать тебя к Себе. Ты ненавидела Его, но Он любил тебя. Ты предал Его исповедников пыткам, но Он желает простить и спасти тебя”.
  Безмерные рыдания сотрясали грудь несчастного, рыдания, от которых душа его разрывалась до самых глубин; но Павел овладел им, овладел им, увел его прочь, как солдат уводит пленного.
  Через некоторое время Апостол снова заговорил:—
  “Пойдем со мной; я приведу тебя к Нему. Ибо зачем еще я пришел к тебе?
  “Христос повелел мне собирать души во имя любви; поэтому я выполняю Его служение. Ты считаешь себя проклятым, но я говорю: верь в Него, и спасение ожидает тебя. Ты думаешь, что тебя ненавидят, но я повторяю, что Он любит тебя. Посмотри на меня. До того, как Он появился у меня, у меня не было ничего, кроме злобы, которая жила в моем сердце, и теперь мне достаточно Его любви вместо отца и матери, богатства и власти. Только в Нем одном есть прибежище. Он один увидит твою печаль, поверит в твое несчастье, устранит твою тревогу и возвысит тебя до Себя”.
  С этими словами он подвел его к фонтану, серебряная струя которого издалека поблескивала в лунном свете. Вокруг царила тишина; сады были пусты, потому что рабы убрали обугленные колонны и тела мучеников.
  Хилон со стоном бросился на колени и, закрыв лицо руками, остался неподвижен. Павел поднял лицо к звездам. “О Господи”,
  взмолился он: “Взгляни на этого несчастного человека, на его горе, его слезы и его страдания! О Боже милосердный, проливший кровь Твою за грехи наши, прости его через Твои мучения, Твою смерть и воскресение!”
  Затем он замолчал, но еще долго смотрел на звезды и молился.
  Между тем из—под его ног послышался крик, похожий на стон:
  “О Христос! О Христос! прости меня!”
  Тогда Пол подошел к фонтану и, набрав в руку воды, повернулся к коленопреклоненному негодяю:
  “Хилон!- Я крещу тебя во имя Отца, Сына и Духа. Аминь!”
  Хилон поднял голову, развел руками и остался в этой позе. Луна заливала ярким светом его белые волосы и такое же белое лицо, которое было неподвижно, словно мертвое или высеченное из камня. Мгновения проходили одно за другим. Из огромных вольеров в садах Домициана доносилось кукареканье петухов, но Хилон оставался коленопреклоненным, как статуя на монументе. Наконец он пришел в себя, заговорил с Апостолом и спросил:
  “Что я должен сделать перед смертью?”
  Павел также отвлекся от размышлений о неизмеримой силе, перед которой не могли устоять даже такие духи, как этот грек, и ответил:
  “Имейте веру и свидетельствуйте об истине”.
  Они вышли вместе. У ворот Апостол снова благословил старца, и они расстались. Хилон сам настаивал на этом, поскольку после того, что произошло, он знал, что цезарь и Тигеллин отдадут приказ преследовать его.
  Действительно, он не ошибся. Вернувшись домой, он обнаружил, что дом окружен преторианцами, которые увели его и под руководством Сцевина отвели на Палатин.
  Цезарь ушел отдыхать, но Тигеллин ждал его. Увидев несчастного грека, он приветствовал его со спокойным, но зловещим выражением лица.
  “Ты совершил преступление государственной измены, - сказал он, - и наказание не минует тебя; но если завтра ты покажешь в амфитеатре, что был пьян и сошел с ума, а виновники пожара - христиане, твое наказание ограничится побоями и изгнанием”.
  “ Я не могу этого сделать, ” спокойно ответил Хилон.
  Тигеллин приблизился к нему медленным шагом и тоже тихим, но грозным голосом произнес:
  “Как же так?” - спросил он. “Ты не можешь, греческий пес? Разве ты не был пьян и не понимал, что тебя ждет?" Посмотри туда! ” и он указал на угол атриума, в котором, возле длинной деревянной скамьи, стояли в тени четыре фракийских раба с веревками и щипцами в руках.
  Но Хилон ответил:—
  “Я не могу!”
  Тигеллина охватила ярость, но он все же сдержался.
  “Видел ли ты, - спросил он, - как умирают христиане? Ты хочешь умереть таким образом?”
  Старик поднял свое бледное лицо; некоторое время его губы беззвучно шевелились, и он ответил:
  “Я тоже верю во Христа”.
  Тигеллин посмотрел на него с изумлением. “Пес, ты действительно сошел с ума!”
  И внезапно ярость в его груди вышла из-под контроля. Подскочив к Хилону, он схватил его обеими руками за бороду, швырнул на пол, растоптал, повторяя с пеной на губах:
  “ Ты откажешься! ты откажешься!
  “Я не могу!” - ответил Хилон с пола.
  - К пыткам вместе с ним!
  По этому приказу фракийцы схватили старика и положили его на скамью; затем, привязав его к ней веревками, они начали сдавливать щипцами его худые голени. Но когда они связывали его, он смиренно поцеловал им руки; потом закрыл глаза и казался мертвым.
  Однако он был жив, потому что, когда Тигеллин склонился над ним и снова спросил: “Ты откажешься?” его побелевшие губы слегка шевельнулись, и с них слетел едва слышный шепот: —
  - Я не могу.
  Тигеллин отдал приказ прекратить пытку и начал расхаживать взад-вперед по атриуму с лицом, искаженным гневом, но беспомощным. Наконец ему в голову пришла новая идея, потому что он повернулся к фракийцам и сказал:
  -Вырви ему язык!
   OceanofPDF.com
  Глава LXII
  Драму “Ореол” обычно давали в театрах или амфитеатрах, расположенных таким образом, что они могли открываться и представлять как бы две отдельные сцены.
  Но после спектакля в садах Цезаря обычный метод был опущен; поскольку в данном случае проблема заключалась в том, чтобы позволить как можно большему количеству людей посмотреть на раба, которого в драме пожирает медведь. В театрах роль медведя играет актер, зашитый в шкуру, но на этот раз представление должно было быть настоящим. Это была новая идея Тигеллина. Сначала цезарь отказался приехать, но по уговорам фаворита передумал. Тигеллин объяснил, что после того, что произошло в садах, его долг тем более - предстать перед народом, и он гарантировал, что распятый раб не оскорбит его, как это сделал Крисп. Народ был несколько сыт и устал от пролития крови; поэтому была обещана новая раздача лотерейных билетов и подарков, а также пир, поскольку представление должно было состояться вечером в ярко освещенном амфитеатре.
  С наступлением сумерек весь амфитеатр был битком набит; августианцы во главе с Тигеллином пришли к одному человеку — не только ради самого представления, но и для того, чтобы показать свою преданность цезарю и свое мнение о Хилоне, о котором тогда говорил весь Рим.
  Они шептали друг другу, что Цезарь, вернувшись из садов, впал в безумие и не мог заснуть, что ужасы и
  на него напали чудесные видения; поэтому на следующее утро он объявил о своем раннем путешествии в Ахею. Но другие отрицали это, заявляя, что он будет еще более безжалостен к христианам. Однако не было недостатка в трусах, которые предвидели, что обвинение, брошенное Хилоном в лицо цезарю, может привести к наихудшему результату. В заключение, были те, кто из человеколюбия умолял Тигеллина прекратить преследование.
  “ Посмотри, куда ты идешь, ” сказал Баркус Соранус. “Вы хотели смягчить гнев людей и убедить их, что наказание падет на виновных; результат прямо противоположный”.
  “ Верно! ” добавил Антистий Вер. “ теперь все шепчутся друг другу, что христиане были невиновны. Если это и есть сообразительность, то Хилон был прав, когда говорил, что твои мозги можно уместить в ореховой скорлупе.
  Тигеллин повернулся к ним и сказал: “Барк Соранус, люди также шепчутся друг с другом, что твоя дочь Сервилия прятала своих рабов-христиан от правосудия Цезаря; то же самое они говорят и о твоей жене Антистии”.
  “ Это неправда! ” с тревогой воскликнул Баркус.
  “Ваши разведенные женщины хотели погубить мою жену, чьей добродетели они завидуют”,
  - сказал Антистий Вер с не меньшей тревогой.
  Но другие говорили о Хилоне.
  “ Что с ним случилось? ” спросил Эприй Марцелл. “ Он сам отдал их в руки Тигеллина; из нищего он стал богатым; у него была возможность спокойно дожить свои дни, устроить великолепные похороны и обзавестись гробницей; но нет! В одночасье он предпочел потерять все и уничтожить себя; должно быть, на самом деле он маньяк”.
  “Не маньяк, но он стал христианином”, - сказал Тигеллин.
  “ Невозможно! ” воскликнул Вителиус.
  “ Разве я не говорил, - вставил Вестиний, - ”Убивайте христиан, если хотите, но поверьте мне, вы не можете воевать с их божественностью. С этим не шутят’? Видите, что происходит. Я не сжигал Рим; но если бы цезарь позволил, я бы немедленно устроил гекатомбу их божеству. И всем следует поступать так же, ибо я повторяю: с этим не шутят! Запомните мои слова, обращенные к вам”.
  “ И я сказал кое-что еще, ” добавил Петроний. — Тигеллин рассмеялся, когда я сказал, что они вооружаются, но я скажу больше: они побеждают.
  “Как это? как это?” - спросили несколько голосов.
  “ Клянусь Поллуксом, это они! Ибо если такой человек, как Хилон, не смог им противостоять, то кто сможет? Если вы думаете, что после каждого зрелища христиан не становится больше, станьте медниками или начните брить бороды, ибо тогда вы будете лучше знать, что думают люди и что происходит в городе”.
  “ Он говорит чистую правду, клянусь священным пеплом Дианы! - воскликнул Вестиний.
  Но Барк повернулся к Петронию.
  -Каков же твой вывод? - спросил я.
  “Я заканчиваю с того, с чего вы начали, — было достаточно кровопролития”.
  Тигеллин насмешливо посмотрел на него: "Эй! — еще немного!”
  “Если твоей головы недостаточно, у тебя есть еще одна на твоей трости”, - сказал Петроний.
  Дальнейший разговор был прерван появлением Цезаря, который занял свое место рядом с Пифагором. Сразу после этого началось представление “Ореола”, на которое не было обращено особого внимания, поскольку умы зрителей были прикованы к Хилону. Зрителям, привычным к крови и пыткам, было скучно; они шипели, издавали крики, нелестные суду, и требовали сцены с медведем, которая для них была единственным, что представляло интерес. Если бы не подарки и надежда увидеть Хилона, это зрелище не удержало бы публику.
  Наконец долгожданный момент настал. Слуги Цирка принесли сначала деревянный крест, такой низкий, что медведь, стоящий на задних лапах, мог дотянуться до груди мученика; затем двое мужчин привели или, скорее, втащили Хилона, потому что кости в его ногах были сломаны, и он не мог ходить самостоятельно. Они положили его на землю и прибили гвоздями к дереву так быстро, что любопытные августианцы даже не успели хорошенько рассмотреть его, и только после того, как крест был установлен в подготовленном для этого месте, все взгляды обратились к жертве. Но редкий человек мог узнать в этом обнаженном мужчине прежнего Хилона.
  После пыток, которыми командовал Тигеллин, не осталось ни капли
  кровь была у него на лице, и только на белой бороде виднелся красный след, оставленный кровью после того, как ему вырвали язык. Сквозь прозрачную кожу можно было разглядеть его кости. К тому же он казался намного старше, почти дряхлым. Раньше его глаза бросали взгляды, всегда полные беспокойства и недоброжелательности, на его настороженном лице отражались постоянная тревога и неуверенность; теперь на его лице было выражение боли, но оно было таким же мягким и спокойным, как лица спящих или мертвых. Возможно, воспоминание о том разбойнике на кресте, которого Христос простил, придало ему уверенности; возможно также, он сказал в своей душе милосердному Богу:
  “О Господи, я кусался, как ядовитый червяк; но всю свою жизнь я был несчастлив. Я умирал с голоду, люди топтали меня, били, глумились надо мной. Я был беден и очень несчастен, и теперь они подвергли меня пыткам и пригвоздили ко кресту; но Ты, о Милосердный, не отвергнешь меня в этот час!” Очевидно, в его сокрушенное сердце снизошел покой. Никто не засмеялся, потому что в этом распятом человеке было что-то такое спокойное, он казался таким старым, таким беззащитным, таким слабым, вызывающим столько жалости своей низостью, что каждый бессознательно спрашивал себя, как можно мучить и пригвождать к крестам людей, которые в любом случае скоро умрут. Толпа молчала. Среди августианов Вестиний, наклоняясь направо и налево, шептал испуганным голосом: “Смотрите, как они умирают!” Другие высматривали медведя, желая, чтобы это зрелище поскорее закончилось.
  Наконец медведь вышел на арену и, покачивая из стороны в сторону низко опущенной головой, оглядывался исподлобья, словно о чем-то думал или что-то искал. Наконец он увидел крест и обнаженное тело. Он приблизился к нему и встал на задние лапы; но через мгновение снова опустился на передние и, усевшись под крестом, зарычал, как будто в его зверином сердце зазвучала жалость к этому остатку человека.
  Раздавались крики цирковых рабов, подгонявших медведя, но люди молчали.
  Тем временем Хилон медленно поднял голову и некоторое время обвел взглядом аудиторию. Наконец его взгляд остановился где-то на самых высоких рядах амфитеатра; его грудь забилась еще живее, и произошло нечто, вызвавшее изумление. Это лицо озарилось улыбкой; луч света как бы окружил этот лоб; его глаза были подняты перед смертью, и через некоторое время две большие слезы, навернувшиеся между век, медленно потекли по его лицу.
  И он умер.
  В тот же миг звучный мужской голос высоко под велариумом воскликнул:
  “Мир мученикам!”
  В амфитеатре воцарилась глубокая тишина.
   OceanofPDF.com
   Глава LXIII
  ПОСЛЕ представления в садах Цезаря тюрьмы значительно опустели. Это правда, что жертвы, заподозренные в восточном суеверии, все же были схвачены и заключены в тюрьму, но преследование приводило все меньше и меньше людей — их едва хватало для предстоящих выставок, которые должны были вскоре последовать. Люди насытились кровью; они проявляли растущую усталость и растущую тревогу из-за беспрецедентного поведения осужденных.
  Страхи, подобные страхам суеверного Вестиния, охватили тысячи людей.
  В толпе передавались все более и более удивительные истории о мстительности христианского бога. Тюремный тиф, распространившийся по городу, усилил всеобщий ужас. Количество похорон было очевидным, и из уст в уши передавали, что для умилостивления неизвестного бога нужны свежие пиакулы. В храмах Юпитеру и Либитине приносились подношения.
  Наконец, несмотря на все усилия Тигеллина и его помощников, продолжало распространяться мнение, что город был сожжен по приказу цезаря и что христиане невинно пострадали.
  Но именно по этой причине Нерон и Тигеллин были неутомимы в преследованиях.
  Чтобы успокоить толпу, были отданы новые приказы раздавать пшеницу, вино и оливки. Чтобы облегчить участь владельцев, были опубликованы новые правила, облегчающие строительство домов; и другие, касающиеся ширины улиц и материалов, которые следует использовать при строительстве, чтобы избежать пожаров в будущем. Сам цезарь присутствовал на заседаниях Сената и советовался с “отцами” о благе народа и города; но ни тени благосклонности не пало на обреченных. Правитель
  весь мир стремился, прежде всего, закрепить в умах людей убеждение, что такие безжалостные наказания могут постигнуть только виновных. В Сенате не было слышно ни одного голоса в защиту христиан, ибо никто не хотел оскорблять цезаря; и, кроме того, те, кто заглядывал дальше в будущее, настаивали на том, что основы римского правления не устоят против новой веры.
  Мертвых и умирающих отдавали их родственникам, поскольку римский закон не предусматривал мести мертвым. Виниций получал определенное утешение от мысли, что, если Лигия умрет, он похоронит ее в своей семейной усыпальнице и будет покоиться рядом с ней.
  В то время у него не было никакой надежды спасти ее; наполовину оторванный от жизни, он сам был полностью поглощен Христом и уже не мечтал ни о каком союзе, кроме вечного. Его вера стала просто безграничной; для него вечность казалась чем-то несравненно более истинным и реальным, чем мимолетная жизнь, которой он жил до того времени. Его сердце было переполнено сосредоточенным энтузиазмом. Хотя он был еще жив, он превратился в существо почти нематериальное, которое, желая полного освобождения для себя, желало этого и для другого. Он представлял себе, что, оказавшись на свободе, они с Лигией возьмут друг друга за руки и отправятся на небеса, где Христос благословит их и позволит им жить в свете, таком же мирном и безграничном, как утренний свет. Он просто умолял Христа избавить Лигию от мук Цирка и позволить ей спокойно уснуть в тюрьме; он был совершенно уверен, что сам умрет в то же время. Принимая во внимание море пролитой крови, он даже не думал, что можно надеяться на то, что пощадят только ее. Он слышал от Петра и Павла, что они тоже должны умереть как мученики. Вид Хилона на кресте убедил его, что даже мученическая смерть может быть сладкой; поэтому он пожелал ее Лигии и себе как смены злой, печальной и гнетущей судьбы на лучшую.
  Временами у него возникало предвкушение загробной жизни. Та печаль, которая нависла над душами обоих, теряла свою прежнюю жгучую горечь, и
  постепенно превращаясь в некое внеземное, спокойное предание воле Божьей. Виниций, который раньше боролся против течения, боролся и истязал себя, теперь отдался потоку, веря, что он унесет его к вечному спокойствию. Он догадался также, что Лигия, так же как и он, готовится к смерти, что, несмотря на разделяющие их тюремные стены, они продвигаются вперед вместе; и он улыбнулся этой мысли, как счастью.
  На самом деле, они продвигались вперед с таким согласием, как будто обменивались мыслями каждый день в течение длительного времени. У Лигии тоже не было ни малейшего желания, ни малейшей надежды, кроме надежды на загробную жизнь. Смерть представлялась ей не только как освобождение из страшных стен тюрьмы, из рук цезаря и Тигеллина, — не только как освобождение, но и как час ее замужества с Виницием. Ввиду этой непоколебимой уверенности все остальное теряло значение. После смерти должно было прийти ее счастье, даже земное, так что она ждала его так же, как невеста ждет дня свадьбы.
  И тот безмерный поток веры, который унес прочь от жизни и унес за пределы могилы тысячи тех первых исповедников, унес и Урсуса.
  И он в глубине души не смирился со смертью Лигии; но когда изо дня в день через тюремные стены приходили вести о том, что происходит в амфитеатрах и садах, когда смерть казалась обычным, неизбежным уделом всех христиан, а также их благом, превышающим все представления смертных о счастье, он не смел молить Христа лишить Лигию этого счастья или отсрочить его на долгие годы. Кроме того, в своей простой варварской душе он думал, что больше этих райских наслаждений будет принадлежать дочери лигийского вождя, что у нее их будет больше, чем у целой толпы простаков, к которым принадлежал он сам, и что в вечной славе она будет сидеть ближе к “Агнцу”, чем другие. Он, правда, слышал, что перед Богом люди равны, но убеждение было
  в глубине души он сознавал, что дочь вождя, да к тому же вождя всех лигийцев, - это не то же самое, что первая рабыня, которую можно встретить. Он также надеялся, что Христос позволит ему продолжать служить ей. Его единственным тайным желанием было умереть на кресте, как умер “Агнец”. Но это казалось таким большим счастьем, что он едва осмеливался молиться о нем, хотя и знал, что в Риме распинали даже самых страшных преступников. Он думал, что наверняка будет обречен умереть от зубов диких зверей; и это было его единственной печалью. С детства он жил в непроходимых лесах, среди постоянной охоты, в которой, благодаря своей сверхчеловеческой силе, прославился среди лигийцев еще до того, как стал мужчиной. Это занятие стало для него настолько приятным, что позже, оказавшись в Риме и вынужденный жить без охоты, он ходил в виварии и амфитеатры просто посмотреть на известных и неизвестных ему зверей. Вид их всегда пробуждал в человеке непреодолимое желание борьбы и убийства; поэтому теперь в душе он опасался, что при встрече с ними в амфитеатре на него нападут мысли, недостойные христианина, чьим долгом было умереть благочестиво и терпеливо. Но в этом он посвятил себя Христу и нашел другие, более приятные мысли, которые утешали его. Услышав, что "Агнец” объявил войну силам ада и злым духам, с которыми христианская вера связывала все языческие божества, он подумал, что в этой войне он мог бы сослужить “Агнцу” большую службу, и служить лучше, чем другие, ибо он не мог не верить, что его душа сильнее душ других мучеников.
  Наконец, он молился целыми днями, прислуживал заключенным, помогал надсмотрщикам и утешал свою королеву, которая порой жаловалась, что за свою короткую жизнь не смогла совершить столько добрых дел, сколько знаменитая Тавифа, о которой рассказал ей апостол Петр. Даже тюремные надзиратели, которые боялись страшной силы этого великана, поскольку ни решетки, ни цепи не могли его сдержать, в конце концов полюбили его за кротость. Пораженные его добродушием, они не раз спрашивали, в чем его причина. Он говорил с такой твердой уверенностью о жизни, ожидающей его после смерти, что они прислушались
  с удивлением, впервые увидев, что счастье может проникнуть в подземелье, куда не проникает солнечный свет. И когда он убеждал их поверить в “Агнца”, многим из этих людей пришло в голову, что его собственное служение было служением раба, а его собственная жизнь - жизнью несчастного; и он стал размышлять о своей злой судьбе, единственным концом которой была смерть.
  Но смерть принесла новый страх и ничего не обещала за его пределами; в то время как тот великан и та девушка, которые были подобны цветку, брошенному на солому тюрьмы, шли к ней с восторгом, как к вратам счастья.
   OceanofPDF.com
  Глава LXIV
  ОДНАЖДЫ вечером Сцевин, сенатор, навестил Петрония и завел долгую беседу, коснувшись тяжелых времен, в которые они жили, а также Цезаря. Он говорил так открыто, что Петроний, хотя и был его другом, начал проявлять осторожность. Сцевин жаловался, что мир живет безумно и несправедливо, что все должно закончиться какой-нибудь катастрофой, еще более ужасной, чем сожжение Рима. Он сказал, что даже августианы были недовольны; что Фений Руф, второй префект преторианцев, с величайшим трудом переносил подлые приказы Тигеллина; и что все родственники Сенеки были доведены до крайности поведением цезаря как по отношению к своему старому хозяину, так и по отношению к Лукану. Наконец, он начал намекать на недовольство народа и даже преторианцев, большую часть которых завоевал Фений Руф.
  “Почему ты так говоришь?” - спросил Петроний.
  “ Из заботы о цезаре, ” сказал Сцевин. “ У меня есть дальний родственник среди преторианцев, тоже Сцевин; через него я знаю, что происходит в лагере.
  Недовольство растет и там; Калигула, как ты знаешь, тоже был сумасшедшим, и посмотри, что произошло. Появился Кассий Херея. Это был ужасный поступок, и, конечно, среди нас нет никого, кто мог бы похвалить его; и все же Чере освободила мир от чудовища”.
  - Ты хочешь сказать следующее: “Я не восхваляю Херея, но он был совершенным человеком, и хотел бы, чтобы боги дали нам как можно больше таких, как это возможно”?
  - спросил Петроний.
  Но Сцевин сменил разговор и сразу начал восхвалять Пизона, превознося его семью, его благородство ума, его привязанность к жене и, наконец, его интеллект, его спокойствие и его чудесный дар завоевывать людей.
  “Цезарь бездетен, - сказал он, - и все видят его преемника в Пизоне. Несомненно также, что каждый человек всей душой помог бы ему обрести власть. Фений Руф любит его; родственники Аннея всецело ему преданы.
  Плавтий Латеран и Туллий Сенецион бросились бы за него в огонь, как и Наталис, и Субрий Флавий, и Сульпиций Аспер, и Афраний Квинетиан, и даже Вестиний.
  - От этого последнего мало что добьется Пизон, - ответил Петроний.
  - Вестиний боится собственной тени.
  “ Вестиний боится снов и духов, ” ответил Сцевин, “ но он практичный человек, и люди благоразумно хотят сделать его консулом. Поскольку в душе он против того, чтобы преследовать христиан, ты не должен обижаться на него, ибо тебя тоже заботит, чтобы это безумие прекратилось”.
  “ Не я, а Виниций, ” ответил Петроний. - Из опасения за Виниция я хотел бы спасти одну девушку, но не могу, потому что впал в немилость у Агенобарба.
  “Как же так? Разве ты не замечаешь, что Цезарь снова приближается к тебе и начинает говорить с тобой? И я скажу тебе почему. Он снова готовится к поездке в Ахею, где ему предстоит исполнять песни на греческом собственного сочинения. Он горит желанием совершить это путешествие; но также он трепещет при мысли о циничном гении греков. Он воображает, что его ждет либо величайший триумф, либо величайшее поражение. Ему нужен хороший совет, и он знает, что никто не может дать его лучше, чем ты. Вот почему к тебе возвращается благосклонность”.
  -Лукан мог бы занять мое место.
  “Бронзовобородый ненавидит Лукана и в своей душе записал смерть поэту. Он просто ищет предлог, потому что он всегда ищет предлоги”.
  “ Клянусь Кастором! ” воскликнул Петроний. - Может быть, и так. Но у меня может быть еще один способ быстро вернуть расположение.
  -Что? - спросиля
  - Повторить Бронзовобородому то, что ты мне только что сказал.
  “ Я ничего не говорил! ” в тревоге воскликнул Сцевин.
  Петроний положил руку на плечо сенатора. “Ты назвал цезаря безумцем, ты предвидел наследование Пизона и сказал:
  ‘Лукан понимает, что нужно спешить". С чем бы ты хотел поторопиться, кариссимо?
  Сцевин побледнел, и мгновение они смотрели друг другу в глаза.
  “Ты не будешь повторять!”
  “ Клянусь бедрами Киприда, я не буду! Как хорошо ты меня знаешь! Нет, я не буду повторять. Я ничего не слышал и, более того, ничего не желаю слышать.
  Ты понимаешь? Жизнь слишком коротка, чтобы любое начинание стоило затраченного времени.
  Я прошу тебя только об одном: навести сегодня Тигеллина и говори с ним, пока у тебя есть время, обо всем, что тебе понравится.
  -Почему? - спросиля
  - Так что, если бы Тигеллин когда-нибудь сказал мне: “Сцевин был с тобой”, я мог бы ответить: "Он тоже был с тобой в тот самый день".
  Услышав это, Сцевин сломал трость из слоновой кости, которую держал в руке, и сказал: "Пусть зло падет на эту трость! Я буду сегодня с Тигеллином, а позже на пиру у Нервы. Ты тоже будешь там? В любом случае, пока мы не встретимся в амфитеатре, где послезавтра выступит последний из христиан. До встречи!”
  “ Послезавтра! ” повторил Петроний, оставшись один. “ Нельзя терять времени. Агенобарб действительно будет нуждаться во мне в Ахее; следовательно, он может рассчитывать на меня”.
  И он решил испробовать последнее средство.
  Фактически, на пиру у Нервы цезарь сам попросил Петрония сесть напротив, поскольку хотел поговорить с арбитром об Ахее и городах, в которых он мог бы появиться с надеждой на наибольший успех. Больше всего он заботился об афинянах, которых боялся. Другие августианцы внимательно слушали этот разговор, чтобы уловить крохи мнений арбитра и позже выдать их за свои собственные.
  “Мне кажется, что я не дожил до этого времени, - сказал Нерон, - и что мое рождение произойдет только в Греции”.
  “Ты родишься для новой славы и бессмертия”, - ответил Петроний.
  “Я верю, что это правда, и что Аполлон не будет выглядеть ревнивым. Если я вернусь с триумфом, я устрою ему такую гекатомбу, какой до сих пор не было ни у одного бога”.
  Сцевин стал повторять строки Горация:
  “Sic te diva potens Cypri, Sic fratres Helenæ, lucida sidera, Ventorumque regat Pater-“
  “ Судно готово в Неаполе, ” сказал Цезарь. - Я хотел бы отправиться туда хоть завтра.
  При этих словах Петроний встал и, глядя прямо в глаза Нерону, сказал:
  “Позволь мне, о божество, устроить свадебный пир, на который я приглашу тебя раньше других”.
  “ Свадебный пир! Какой свадебный пир? ” спросил Нерон.
  “ Это Виниций с твоей заложницей, дочерью лигийского царя. В настоящее время она в тюрьме, это правда; но как заложница она не подлежит тюремному заключению, и, во-вторых, ты сам позволил Виницию жениться на ней; и поскольку твои приговоры, подобно приговорам Зевса, неизменны, ты прикажешь освободить ее из тюрьмы, и я отдам ее твоему фавориту”.
  Хладнокровие и спокойное самообладание, с которыми говорил Петроний, встревожили Нерона, который приходил в смятение всякий раз, когда кто-нибудь обращался к нему подобным образом.
  “ Я знаю, ” сказал он, опуская глаза. “ Я думал о ней и о том великане, который убил Кротона.
  “ В таком случае оба спасены, ” спокойно ответил Петроний.
  Но Тигеллин пришел на помощь своему господину: “Она в тюрьме по воле цезаря; ты сам сказал, о Петроний, что его приговоры неизменны”.
  Все присутствующие, зная историю Виниция и Лигии, прекрасно понимали, о чем идет речь; поэтому они молчали, сгорая от любопытства, чем закончится разговор.
  “ Она в тюрьме против воли цезаря и из-за твоей ошибки, из-за твоего незнания законов народов, ” с нажимом произнес Петроний. - Ты наивный человек, Тигеллин, но даже ты не станешь утверждать, что она сожгла Рим, а если бы ты и попытался это сделать, цезарь бы тебе не поверил.
  Но Нерон уже пришел в себя и начал прищуривать свои близорукие глаза с выражением неописуемой злобы.
  “ Петроний прав, ” сказал он через некоторое время.
  Тигеллин посмотрел на него с изумлением.
  - Петроний прав, - повторил Нерон. - завтра ворота тюрьмы будут открыты для нее, а о свадебном пиршестве мы поговорим послезавтра в амфитеатре.
  “Я снова проиграл”, - подумал Петроний.
  Вернувшись домой, он был настолько уверен, что жизни Лигии пришел конец, что послал верного вольноотпущенника в амфитеатр поторговаться с начальником сполиария о доставке ее тела, поскольку хотел передать его Виницию.
   OceanofPDF.com
  Глава LXV
  Вечерние представления, редкие до того периода и устраивавшиеся лишь в исключительных случаях, стали обычным явлением во времена Нерона, как в цирке, так и в амфитеатре. Августианцам они нравились, часто потому, что за ними следовали пиры и попойки, которые продолжались до рассвета. Хотя люди уже насытились кровопролитием, все же, когда разнеслась весть о приближении конца игр и о том, что последний из христиан умрет на вечернем представлении, в амфитеатре собралась бесчисленная публика.
  Августианцы пришли к человеку, ибо понимали, что это не будет обычным зрелищем; они знали, что цезарь решил сделать для себя трагедию из страданий Виниция. Тигеллин держал в секрете вид наказания, назначенного невесте молодого трибуна, но это лишь возбудило всеобщее любопытство. Те, кто видел Лигию в доме Плавтия, рассказывали чудеса о ее красоте. Других больше всего занимал вопрос, действительно ли они увидят ее в тот день на арене; ибо многие из тех, кто слышал ответ, данный цезарем Петронию и Нерве, объясняли это двояко: некоторые просто предполагали, что Нерон отдаст или, возможно, уже отдал девушку Виницию; они помнили, что она была заложницей, следовательно, вольна поклоняться любым божествам, каким ей заблагорассудится, и что закон наций не допускает ее наказания.
  Неуверенность, ожидание и любопытство овладели всеми зрителями. Цезарь прибыл раньше обычного; и сразу же при его появлении люди зашептались, что произойдет что-то необычное, ибо помимо Тигеллина и
  С цезарем, Ватинием, был Кассий, центурион огромного роста и исполинской силы, которого он призывал только тогда, когда хотел иметь рядом с собой защитника, — например, когда ему хотелось совершить ночную вылазку в Субуру, где он устраивал развлечение под названием “сагатио”, заключавшееся в набрасывании на солдатскую мантию встреченных по пути девушек. Было отмечено также, что в самом амфитеатре были приняты определенные меры предосторожности. Преторианская стража была увеличена; командовать ею стал не центурион, а трибун Субрий Флавий, известный до сих пор слепой привязанностью к Нерону. Таким образом, было понятно, что цезарь хотел в любом случае обезопасить себя от вспышки отчаяния со стороны Виниция, и любопытство росло еще больше.
  Все глаза были напряженно устремлены на то место, где сидел несчастный влюбленный. Он был чрезвычайно бледен, и лоб его покрылся каплями пота; он пребывал в таком же сомнении, как и другие зрители, но встревожен до глубины души. Петроний не знал, что произойдет; он хранил молчание, за исключением того, что, отвернувшись от Нервы, спросил Виниция, готов ли он ко всему, а затем, останется ли он на спектакле. На оба вопроса Виниций ответил “Да”, но дрожь прошла по всему его телу; он догадался, что Петроний спрашивал неспроста. Какое-то время он жил только половиной своей жизни — он погрузился в смерть и примирился со смертью Лигии, поскольку для обоих это означало освобождение и женитьбу; но теперь он понял, что одно дело думать о последнем мгновении, когда оно было таким далеким, как тихий засыпающий сон, и совсем другое - смотреть на муки человека, который тебе дороже жизни.
  Все перенесенные ранее страдания воскресли в нем заново. Отчаяние, которое было утихомирено, снова начало кричать в его душе; прежнее желание спасти Лигию любой ценой снова охватило его. С самого утра он пытался пойти в куникулу, чтобы убедиться, что она там; но преторианцы следили за каждым входом, а приказы были настолько строгими, что солдаты, даже те, кого
  он знал, что его не смягчат ни молитвы, ни золото. Трибуну казалось, что неопределенность убьет его раньше, чем он увидит это зрелище.
  Где-то в глубине его сердца все еще теплилась надежда, что, возможно, Лигии нет в амфитеатре, что его опасения беспочвенны.
  Временами он изо всех сил цеплялся за эту надежду. В душе он говорил, что Христос мог бы забрать Ее к Себе из тюрьмы, но не мог допустить, чтобы ее пытали в Цирке. Раньше он во всем подчинялся божественной воле; теперь, когда его оттолкнули от дверей куникулы, он вернулся на свое место в амфитеатре, и когда он узнал по обращенным на него любопытным взглядам, что самые ужасные предположения могут оказаться правдой, он начал умолять в своей душе со страстностью, почти граничащей с угрозой. “Ты можешь!” - повторил он, судорожно сжимая кулаки. “Ты можешь!” До сих пор он не предполагал, что этот момент, когда он присутствует, будет таким ужасным. Теперь, не отдавая себе ясного отчета в том, что происходит у него в голове, он чувствовал, что если увидит, как Лигию пытают, его любовь к Богу превратится в ненависть, а вера - в отчаяние. Но он был поражен этим чувством, потому что боялся оскорбить Христа, которого умолял о милосердии и чудесах. Он больше не умолял сохранить ей жизнь; он просто желал, чтобы она умерла до того, как ее выведут на арену, и из бездны своей боли горячо повторял: “Не отказывайся даже от этого, и я буду любить Тебя еще больше, чем прежде”. И тогда его мысли забушевали, как море, раздираемое ураганом. В нем проснулось желание крови и мести. Им овладело безумное желание броситься на Нерона и задушить его там, в присутствии всех зрителей; но он счел это желание новым оскорблением Христа и нарушением Его повеления. Временами в его голове вспыхивали проблески надежды, что все, перед чем трепетала его душа, будет обращено в сторону всемогущей и милосердной рукой; но они тут же гасли, словно в безмерной скорби оттого, что Тот, кто мог одним словом разрушить этот Цирк и спасти Лигию, покинул ее, хотя она верила в Него и любила Его всей силой своего чистого сердца. И более того, он думал, что
  она лежала там, в том темном месте, слабая, беззащитная, покинутая, брошенная на произвол прихоти или немилости жестоких охранников, возможно, испуская свой последний вздох, в то время как ему приходилось беспомощно ждать в этом ужасном амфитеатре, не зная, какие пытки уготованы ей и чему он станет свидетелем через мгновение. Наконец, как человек, падающий с обрыва, хватается за все, что растет на его краю, так и он ухватился обеими руками за мысль, что вера сама по себе может спасти ее. Оставался один способ!
  Петр сказал, что вера может сдвинуть землю с места до основания.
  Поэтому он собрался с силами; он подавил в себе сомнение, он сжал все свое существо в фразу “Я верю” и стал ждать чуда.
  Но как может порваться перетянутый шнур, так и напряжение сломило его. Смертельная бледность покрыла его лицо, и тело расслабилось. Тогда он подумал, что его молитва была услышана, потому что он умирал. Ему казалось, что Лигия тоже должна умереть и что Христос таким образом заберет их к Себе. Арена, белые тоги, бесчисленные зрители, свет тысяч ламп и факелов - все исчезло из его поля зрения.
  Но его слабость длилась недолго. Через некоторое время он пришел в себя, или, скорее, его разбудил топот нетерпеливой толпы.
  “Ты болен, - сказал Петроний. - прикажи отнести тебя домой”.
  И, не обращая внимания на то, что сказал бы цезарь, он встал, чтобы поддержать Виниция и выйти вместе с ним. Сердце его наполнилось жалостью, и, более того, он был невыносимо раздражен из-за того, что Цезарь смотрел сквозь изумруд
  у Виниция, с удовлетворением изучающего его страдания, чтобы впоследствии, возможно, описать их в патетических строфах и заслужить аплодисменты слушателей.
  Виниций покачал головой. Он мог умереть в этом амфитеатре, но не мог выйти из него. Более того, представление могло начаться в любой момент.
  Фактически, почти в этот самый момент городской префект взмахнул красным платком, петли напротив трибуны Цезаря заскрипели, и из темного оврага на ярко освещенную арену вышел Урсус.
  Гигант моргнул, очевидно, ошеломленный блеском арены; затем он протиснулся в центр, оглядываясь по сторонам, словно хотел увидеть, с чем ему предстоит встретиться. Всем августианцам и большинству зрителей было известно, что это был тот самый человек, который задушил Кротона; поэтому при виде его по всем скамьям пробежал ропот. В Риме не было недостатка в гладиаторах крупнее обычного человека, но римляне никогда не видели такого, как Урсус. Кассий, стоявший на трибуне цезаря, казался тщедушным по сравнению с этим лигийцем. Сенаторы, весталки, цезарь, августианы и народ с восторгом знатоков смотрели на его могучие конечности, огромные, как стволы деревьев, на его грудь, огромную, как два соединенных вместе щита, и на его руки Геркулеса. Ропот нарастал с каждым мгновением. Для этих толп не могло быть большего удовольствия, чем смотреть на эти мышцы, играющие в напряженной борьбе. Ропот перерос в крики, и посыпались нетерпеливые вопросы:
  “ Где живут люди, способные создать такого гиганта? Он стоял там, посреди амфитеатра, обнаженный, больше похожий на каменного колосса, чем на человека, с собранным выражением лица и в то же время печальным взглядом варвара; и, оглядывая пустую арену, он удивленно поглядывал своими голубыми детскими глазами то на зрителей, то на цезаря, то на
  скрежет челюсти, откуда, как он думал, придут его палачи.
  В тот момент, когда он вышел на арену, его простое сердце забилось в последний раз в надежде, что, возможно, его ждет крест; но когда он не увидел ни креста, ни ямы, в которую его можно было бы поместить, он подумал, что недостоин такой милости, — что он найдет смерть другим способом, и наверняка от диких зверей. Он был безоружен и твердо решил умереть, как подобает исповеднику “Агнца”, мирно и терпеливо. Тем временем ему захотелось еще раз помолиться Спасителю; поэтому он опустился на колени на арене, сложил руки и поднял глаза к звездам, которые сверкали в высоком отверстии амфитеатра.
  Этот поступок вызвал недовольство толпы. С них было достаточно тех христиан, которые умирали как овцы. Они понимали, что если великан не будет защищаться, спектакль провалится. То тут, то там слышалось шипение.
  Некоторые начали звать бичевателей, в обязанности которых входило избивать бойцов, не желающих сражаться. Но вскоре все стихло, потому что никто не знал, что ждет великана и не будет ли он готов к борьбе, когда встретится со смертью лицом к лицу.
  На самом деле, им не пришлось долго ждать. Внезапно послышался пронзительный звук медных труб, и по этому сигналу решетка напротив трибуны цезаря распахнулась, и на арену выбежал, под крики звероловов, огромный германский зубр, неся на голове обнаженное женское тело.
  “ Лигия! Лигия! ” воскликнул Виниций.
  Затем он схватился за волосы у висков, скривился, как человек, почувствовавший в теле острый укол, и начал хрипло повторять:
  “Я верю! Я верю! О Христос, чудо!”
  И он даже не почувствовал, что Петроний в этот момент накрыл голову тогой. Ему показалось, что смерть или боль закрыли ему глаза. Он не смотрел, он не видел. Чувство какой-то ужасной пустоты овладело им. В его голове не осталось ни единой мысли; его губы только повторяли, словно в безумии:
  “ Я верю! Я верю! Я верю!
  На этот раз в амфитеатре воцарилась тишина. Августианцы поднялись со своих мест, как один человек, ибо на арене произошло нечто необычное. Этот лигиец, послушный и готовый умереть, когда он увидел свою королеву на рогах дикого зверя, вскочил, словно тронутый живым огнем, и, наклонившись вперед, бросился на разъяренное животное.
  Из всех грудей внезапно раздался крик изумления, после которого наступила глубокая тишина.
  Лигиец в мгновение ока бросился на разъяренного быка и схватил его за рога.
  “ Смотрите! ” воскликнул Петроний, срывая тогу с головы Виниция. Последний встал и запрокинул голову; его лицо было бледным, как полотно, и он смотрел на арену остекленевшим, пустым взглядом.
  Все груди перестали дышать. В амфитеатре было слышно, как пролетает муха. Люди не могли поверить собственным глазам. С тех пор как Рим был Римом, никто не видел подобного зрелища.
  Лигиец держал дикого зверя за рога. Ноги мужчины по щиколотку утопали в песке, спина была согнута, как натянутый лук, голова спрятана в плечи, мускулы на руках выступали так, что кожа чуть не лопалась от их давления; но он остановил быка на полпути.
  И человек, и зверь оставались такими неподвижными, что зрителям казалось, будто они смотрят на картину, изображающую подвиг Геракла или Тесея, или группу, высеченную из камня. Но в этом кажущемся покое чувствовалось огромное напряжение двух борющихся сил. Бык утопал ногами так же хорошо, как и человек в песке, и его темное, мохнатое тело было изогнуто так, что казалось гигантским шаром. Кто из двоих потерпит неудачу первым, кто падет первым — вот вопрос для тех зрителей, которые были влюблены в подобную борьбу; вопрос, который в тот момент значил для них больше, чем их собственная судьба, чем весь Рим и его господство над миром. Этот лигиец был в их глазах тогда полубогом, достойным почестей и статуй. Сам Цезарь встал так же, как и другие. Он и Тигеллин, услышав о силе этого человека, нарочно устроили это представление и сказали друг другу с насмешкой: “Пусть этот кротонский убийца убьет быка, которого мы выберем для него”; так что теперь они с изумлением смотрели на эту картину, словно не веря, что она может быть реальной.
  В амфитеатре были люди, которые подняли руки и оставались в этой позе. Лица других были покрыты потом, как будто они сами боролись со зверем. В Цирке не было слышно ничего, кроме звука пламени в лампах и потрескивания кусочков угля, падающих с факелов. Их голоса замерли на губах зрителей, но их сердца бились в груди так, словно хотели разорвать ее на части. Всем казалось, что борьба
  это длилось целую вечность. Но человек и зверь продолжали свое чудовищное усилие; можно было бы сказать, что они были посажены в землю.
  Тем временем с арены донесся глухой рев, похожий на стон, после чего из каждой груди вырвался короткий крик, и снова воцарилась тишина. Люди думали, что видят сон, пока огромная голова быка не начала поворачиваться в железных руках варвара. Лицо, шея и руки лигийца побагровели; его спина согнулась еще больше. Было ясно, что он собирает остатки своей сверхчеловеческой силы, но долго продержаться не сможет.
  Все глуше и глуше, все хриплее и пронзительнее, все болезненнее становился стон быка, смешиваясь со свистящим дыханием, вырывавшимся из груди великана. Голова зверя поворачивалась все больше и больше, и из его пасти выполз длинный пенистый язык.
  Еще мгновение, и до ушей зрителей, сидевших ближе, донесся как бы треск ломающихся костей; затем зверь покатился по земле со свернутой в предсмертии шеей.
  Великан в мгновение ока снял веревки с рогов быка и, подняв девушку, начал учащенно дышать. Его лицо побледнело, волосы слиплись от пота, плечи и руки, казалось, были залиты водой. Мгновение он стоял, словно в полубессознательном состоянии; затем поднял глаза и посмотрел на зрителей.
  Амфитеатр сошел с ума.
  Стены здания дрожали от рева десятков тысяч людей. С начала зрелищ не припоминалось такого ажиотажа. Те, кто сидел на самых высоких рядах, спустились вниз, толпясь в проходах между скамьями, чтобы получше рассмотреть сильного мужчину. Повсюду слышались крики о пощаде, страстные и настойчивые, которые вскоре превратились в один непрерывный гром. Этот гигант стал дорог людям, влюбленным в физическую силу; он был первой фигурой в Риме.
  Он понимал, что толпа стремится даровать ему жизнь и вернуть свободу, но было ясно, что он думал не только о себе.
  Он некоторое время оглядывался по сторонам, затем подошел к возвышению цезаря и, держа тело девушки на вытянутых руках, с мольбой поднял глаза, как бы говоря:
  “ Сжалься над ней! Спаси девушку. Я сделал это ради нее!
  Зрители прекрасно поняли, чего он хотел. При виде лежащей без сознания девушки, которая рядом с огромным лигийцем казалась ребенком, волнение охватило множество рыцарей и сенаторов. Ее стройная фигура, белая, словно высеченная из алебастра, ее обморок, ужасная опасность, от которой ее избавил великан, и, наконец, ее красота и привязанность тронули каждое сердце. Некоторые приняли этого человека за отца, молящего о пощаде для своего ребенка. Жалость вспыхнула внезапно, как пламя. У них было достаточно крови, смертей и пыток. Сдавленные от слез голоса начали молить о пощаде для обоих.
  Тем временем Урсус, держа девушку на руках, ходил по арене и глазами и жестами умолял ее сохранить ей жизнь. Теперь Виниций начал
  вскочил со своего места, перепрыгнул через барьер, отделявший передние места от арены, и, подбежав к Лигии, накрыл ее обнаженное тело своей тогой.
  Затем он разорвал на груди тунику, обнажил шрамы, оставшиеся от ран, полученных на армянской войне, и протянул руки к собравшимся.
  При этих словах энтузиазм толпы превзошел все, что когда-либо видели в цирке. Толпа топала ногами и выла. Голоса, взывающие к милосердию, стали просто ужасными. Люди не только встали на сторону атлета, но и встали на защиту солдата, девушки, своей любви. Тысячи зрителей повернулись к Цезарю со вспышками гнева в глазах и со сжатыми кулаками.
  Но Цезарь остановился в нерешительности. На самом деле он не питал ненависти к Виницию, и смерть Лигии его не волновала; но он предпочитал видеть тело девушки разорванным рогами быка или растерзанным когтями зверей.
  Его жестокость, его извращенное воображение и извращенные желания находили своего рода наслаждение в таких зрелищах. И теперь люди хотели ограбить его. Отсюда гнев появился на его раздутом лице. Себялюбие также не позволило ему уступить желанию толпы, и все же он не осмелился воспротивиться этому из-за своей врожденной трусости.
  Поэтому он огляделся вокруг, чтобы посмотреть, не найдется ли, по крайней мере, среди августианцев пальцев, повернутых вниз в знак смерти. Но Петроний поднял руку и почти с вызовом посмотрел в лицо Нерону. Вестиний, суеверный, но склонный к энтузиазму, человек, который боялся призраков, но не живых, тоже подал знак о пощаде. Так поступил Сцевин, сенатор; так поступил Нерва, так поступил Туллий Сенецион, так поступили знаменитый вождь Осторий Скапула, и Антистий, и Пизон, и Вет, и Криспин, и Минуций Терм, и Понтий
  Телесинус и самый важный из всех, почитаемый народом, Тразея.
  Ввиду этого цезарь вынул изумруд из своего глаза с выражением презрения и обиды, когда Тигеллин, желавший досадить Петронию, повернулся к нему и сказал:
  - Не сдавайся, божество, у нас есть преторианцы.
  Затем Нерон повернулся к месту, где командование преторианцами осуществлял суровый Субрий Флавий, до сих пор преданный ему всей душой, и увидел нечто необычное. Лицо старого трибуна было суровым, но залитым слезами, и он поднял руку в знак милосердия.
  Теперь толпой начала овладевать ярость. Пыль поднималась из-под топающих ног и заполняла амфитеатр. Посреди криков послышались возгласы: “Агенобарб! Матереубийство! поджигатель!”
  Нерон был встревожен. Римляне были абсолютными хозяевами в Цирке. Бывшие цезари, и особенно Калигула, позволяли себе иногда действовать против воли народа; это, однако, всегда вызывало волнения, иногда доходившие до кровопролития. Но Нерон был в другом положении. Во-первых, как комик и певец он нуждался в благосклонности народа; во-вторых, он хотел, чтобы она была на его стороне против сената и патрициев, и особенно после сожжения Рима он стремился всеми средствами завоевать ее и обратить их гнев против христиан. Кроме того, он понимал, что дольше сопротивляться было просто опасно. Беспорядки, начавшиеся в Цирке, могли охватить весь город и привести к непредсказуемым результатам.
  Он еще раз посмотрел на Субрия Флавия, на центуриона Сцевина, родственника сенатора, на солдат и, видя повсюду нахмуренные брови, взволнованные лица и устремленные на него взгляды, подал знак о пощаде.
  Затем раздался гром аплодисментов от самых высоких мест до самых низких.
  Народ был уверен в жизни осужденных, ибо с этого момента они перешли под их защиту, и даже цезарь не осмелился бы больше преследовать их в своей мести.
   OceanofPDF.com
  Глава LXVI
  ЧЕТВЕРО вифинян бережно отнесли Лигию в дом Петрония.
  Виниций и Урс шли рядом с ней, торопясь как можно скорее передать ее в руки греческого врача. Они шли молча, потому что после событий дня у них не было сил говорить. Виниций пока что был как бы в полубессознательном состоянии. Он продолжал повторять себе, что Лигия спасена; что ей больше не грозит ни тюремное заключение, ни смерть в Цирке; что их несчастья закончились раз и навсегда; что он заберет ее домой и больше с ней не разлучится. Это казалось ему началом какой-то другой жизни, а не реальностью. Время от времени он склонялся над открытыми носилками, чтобы взглянуть на любимое лицо, которое в лунном свете казалось спящим, и мысленно повторял: “Это она! Христос спас ее!” Он вспомнил также, что, когда они с Урсусом несли ее из сполиария, неизвестный врач заверил его, что она жива и поправится. При этой мысли восторг так наполнил его грудь, что временами он слабел и, будучи не в состоянии идти самостоятельно, опирался на руку Урсуса. Тем временем Урсус смотрел в небо, усыпанное звездами, и молился.
  Они торопливо продвигались по улицам, где недавно возведенные белые здания ярко сияли в лунном свете. Город был пуст, за исключением кое-где увитых плющом толп людей, которые пели и танцевали перед портиками под звуки флейт, пользуясь таким образом чудесной ночью и праздничным сезоном, не прерывавшимся с начала игр. Только когда они
  уже возле дома Урс перестал молиться и сказал тихо, словно боялся разбудить Лигию:
  “Господи, это был Спаситель, который спас ее от смерти. Когда я увидел ее на рогах зубра, я услышал голос в своей душе, говорящий: "Защити ее!"
  и это был голос Агнца. Тюрьма отняла у меня силы, но в тот момент Он вернул их обратно и вдохновил этот жестокий народ встать на ее сторону. Да свершится Его воля!”
  И Виниций ответил:
  “Да возвеличится имя Его!”
  У него не было сил продолжать, потому что внезапно он почувствовал, что могучие рыдания раздирают его грудь. Его охватило непреодолимое желание броситься на землю и поблагодарить Спасителя за Его чудеса и Его милость.
  Тем временем они подошли к дому; слуги, извещенные заранее присланным рабом, вышли им навстречу. Павел из Тарса отослал обратно из Анция большую часть этих людей. Несчастье Виниция было им прекрасно известно; поэтому их радость при виде тех жертв, которые были вырваны из рук злобного Нерона, была огромной и еще более возросла, когда врач Феокл объявил, что Лигия не получила серьезных увечий и что, когда пройдет слабость, вызванная тюремной лихорадкой, к ней вернется здоровье.
  Сознание вернулось к ней той ночью. Проснувшись в великолепной комнате, освещенной коринфскими лампами, среди запаха вербены и нарда, она знала
  ни где она была, ни что с ней происходило. Она вспомнила тот момент, когда ее привязали к рогам закованного в цепи быка; и теперь, видя над собой лицо Виниция, освещенное мягкими лучами лампы, она подумала, что ее больше нет на земле. Мысли путались в ее ослабевшей голове; ей казалось естественным задержаться где-то на пути к небесам из-за своих мучений и слабости. Однако, не чувствуя боли, она улыбнулась Виницию и хотела спросить, где они, но с ее губ сорвался лишь тихий шепот, в котором он едва различил свое имя.
  Затем он опустился на колени рядом с ней и, легонько положив руку ей на лоб, сказал:
  “Христос спас тебя и вернул мне!”
  Ее губы снова зашевелились с бессмысленным шепотом; через мгновение ее веки закрылись, грудь поднялась с легким вздохом, и она погрузилась в глубокий сон, которого ждал врач, и после которого, по его словам, к ней вернется здоровье.
  Однако Виниций остался стоять на коленях рядом с ней, погрузившись в молитву. Его душа таяла от такой огромной любви, что он совершенно забыл о себе. Феокл часто возвращался в комнату, и золотоволосая Юника несколько раз появлялась за приподнятым занавесом; наконец, журавли, выращенные в садах, начали кричать, возвещая наступающий день, но Виниций все еще мысленно обнимал ноги Христа, не видя и не слыша того, что происходило вокруг него, с сердцем, превратившимся в благодарственное жертвенное пламя, погруженный в экстаз и, хотя и живой, наполовину вознесшийся к небесам.
   OceanofPDF.com
  Глава LXVII
  ПЕТРОНИЙ после освобождения Лигии, не желая раздражать цезаря, отправился на Палатин вместе с другими августианами. Он хотел услышать, о чем они говорят, и особенно узнать, замышляет ли Тигеллин что-то новое, чтобы уничтожить Лигию. Правда, и она, и Урс перешли под защиту народа, и никто не мог поднять на них руку, не подняв бунта; тем не менее Петроний, зная ненависть к нему всемогущего преторианского префекта, считал, что весьма вероятно, что Тигеллин, не имея возможности нанести ему прямой удар, попытается найти какой-нибудь способ отомстить своему племяннику.
  Нерон был зол и раздражен, поскольку представление закончилось совсем не так, как он планировал. Сначала он не хотел даже смотреть на Петрония, но тот, не теряя хладнокровия, подошел к нему со всей свободой "элегантного арбитра" и сказал:
  “Знаешь ли ты, божество, что приходит мне в голову? Напишите стихотворение о девушке, которая по повелению владыки мира была освобождена от рогов дикого быка и отдана своему возлюбленному. Греки чувствительны, и я уверен, что стихотворение очарует их”.
  Эта мысль понравилась Нерону, несмотря на все его раздражение, и понравилась вдвойне: во-первых, как тема для поэмы, а во-вторых, потому, что в ней он мог
  прославлять себя как великодушного владыку земли; поэтому он некоторое время смотрел на Петрония, а затем сказал:
  “ Да! возможно, ты прав. Но подобает ли мне радоваться собственной доброте?
  “Нет необходимости называть имена. В Риме все будут знать, о ком идет речь, а сообщения из Рима разойдутся по всему миру”.
  - Но ты уверен, что это понравится людям в Ахее?
  “ Клянусь Пойлюксом, так и будет! ” воскликнул Петроний.
  И он ушел довольный, ибо был уверен, что Нерон, вся жизнь которого заключалась в приведении реальности в соответствие с литературными планами, не испортит тему и уже одним этим свяжет руки Тигеллину. Это, однако, не изменило его плана отправить Виниция из Рима, как только позволит здоровье Лигии. Поэтому, когда он увидел его на следующий день, он сказал: —
  “ Отвези ее на Сицилию. Случилось так, что со стороны цезаря тебе ничто не угрожает; но Тигеллин готов применить даже яд, если не из ненависти к вам обоим, то из ненависти ко мне.
  Виниций улыбнулся ему и сказал: “Она была на рогах у дикого быка, и все же Христос спас ее”.
  “ Тогда воздай Ему почести гекатомбой, ” нетерпеливо ответил Петроний, “ но не умоляй Его спасти ее во второй раз. Помнишь, как Эол встретил Улисса, когда тот вернулся, чтобы во второй раз попросить попутных ветров? Божества не любят повторяться.
  “Когда к ней вернется здоровье, я отведу ее к Помпонии Грецине”, - сказал Виниций.
  “ И ты сделаешь это тем лучше, что Помпония больна; Антистий, родственник Авла, сказал мне об этом. Тем временем здесь произойдут события, которые заставят людей забыть тебя, а в эти времена забытые - самые счастливые. Пусть Удача будет твоим солнцем зимой и твоей тенью летом”.
  Затем он предоставил Виниция его счастью, а сам отправился осведомиться у Феокла о жизни и здоровье Лигии.
  Опасность больше не угрожала ей. Несмотря на то, что она была истощена в подземелье после тюремной лихорадки, затхлый воздух и неудобства убили бы ее; но теперь у нее был самый нежный уход и не только изобилие, но и роскошь. По приказу Феокла через два дня они отвели ее в сады виллы; в этих садах она оставалась часами. Виниций украсил ее носилки анемонами, и особенно ирисами, чтобы напомнить ей о атриуме дома Авла.
  Не раз, прячась в тени раскидистых деревьев, они говорили о прошлых страданиях и страхах, держа друг друга за руку. Лигия сказала, что Христос намеренно провел его через страдания, чтобы изменить его душу и возвысить ее до Себя. Виниций чувствовал, что это правда, и что в нем не осталось ничего от прежнего патриция, который не знал закона, кроме своего собственного желания. Однако в этих воспоминаниях не было ничего горького. Обоим казалось, что над их головами пролетели целые годы и что ужасное прошлое осталось далеко
  позади. В то же время ими овладело такое спокойствие, какого они никогда раньше не знали. Новая жизнь, полная безмерного счастья, пришла и приняла их в себя. В Риме цезарь мог бушевать и наполнять мир ужасом — они чувствовали над собой опеку, во сто крат превосходящую его могущество, и больше не боялись его ярости или его злобы, точно для них он перестал быть властелином жизни или смерти. Однажды, перед заходом солнца, из далеких вивариев до них донесся рев львов и других зверей. Раньше эти звуки внушали Виницию страх, потому что были зловещими; теперь они с Лигией просто посмотрели друг на друга и подняли глаза к вечерним сумеркам. Временами Лигия, все еще очень слабая и неспособная ходить самостоятельно, засыпала в тиши сада; он присматривал за ней и, глядя на ее спящее лицо, невольно думал, что это не та Лигия, которую он встретил в доме Авла. На самом деле тюремное заключение и болезни в какой-то степени притупили ее красоту. Когда он увидел ее в доме Авла, а позже, когда он пришел в дом Мириам, чтобы схватить ее, она была прекрасна, как статуя, а также как цветок; теперь ее лицо стало почти прозрачным, руки тонкими, тело изможденным болезнью, губы бледными, и даже глаза казались менее голубыми, чем раньше. Золотоволосая Юнис, которая принесла ей цветы и богатые ткани, чтобы прикрыть ее ноги, была по сравнению с ней кипрским божеством. Петроний тщетно пытался найти в ней прежнюю прелесть и, пожимая плечами, думал, что эта тень с Елисейских полей не стоила той борьбы, той боли и тех мучений, которые почти высосали жизнь из Виниция. Но Виниций, влюбленный теперь в ее дух, любил это еще больше; и когда он наблюдал за ней во сне, ему казалось, что он наблюдает за всем миром.
   OceanofPDF.com
  Глава LXVIII
  ВЕСТЬ о чудесном спасении Лигии быстро распространилась среди тех рассеянных христиан, которые избежали уничтожения. Исповедники пришли взглянуть на ту, кому было ясно показано благоволение Христа. Первыми пришли Назарий и Мариам, у которых до сих пор скрывался апостол Петр; за ними пришли другие. Все, а также Виниций, Лигия и рабы-христиане Петрония, со вниманием выслушали рассказ Урса о голосе, который он слышал в своей душе и который повелевал ему бороться с диким быком. Все ушли утешенные, надеясь, что Христос не допустит истребления Своих последователей на земле до Своего пришествия в судный день. И надежда поддерживала их сердца, ибо преследования еще не прекратились. Всякий, кого публичное сообщение объявляло христианином, немедленно бросался в тюрьму городской стражей. Верно, что жертв было меньше, поскольку большинство исповедников были схвачены и замучены до смерти. Оставшиеся христиане либо покинули Рим, чтобы переждать бурю в отдаленных провинциях, либо тщательно спрятались, не осмеливаясь собираться для общей молитвы, разве что в песчаных карьерах за пределами города. Однако они все еще подвергались преследованиям, и хотя игры подходили к концу, вновь арестованные были зарезервированы для будущих игр или подвергнуты особому наказанию. Хотя в Риме больше не верили, что христиане были причиной пожара, они были объявлены врагами человечества и государства, и эдикт против них оставался в прежней силе.
  Апостол Петр долго не решался появиться в доме Петрония, но наконец в один из вечеров Назарий объявил о его прибытии.
  Лигия, которая теперь могла ходить самостоятельно, и Виниций выбежали ему навстречу и бросились обнимать его ноги. Он приветствовал их с тем большим волнением, что в том стаде, над которым Христос дал ему власть и над судьбой которого оплакивало его великое сердце, осталось не так уж много овец. Поэтому, когда Виниций сказал: “Господи, из-за тебя Искупитель вернул ее мне”, он ответил: “Он вернул ее из-за твоей веры и для того, чтобы не замолкали все уста, произносящие Его имя”. И, очевидно, он думал тогда о тех тысячах своих детей, растерзанных дикими зверями, о тех крестах, которыми была заполнена арена, и о тех огненных столбах в садах ”Зверя“; потому что он говорил с великой печалью.
  Виниций и Лигия заметили также, что его волосы совершенно поседели, что вся его фигура была согнута, а на лице было столько печали и страдания, как будто он прошел через все те боли и мучения, которые переносили жертвы ярости и безумия Нерона. Но оба понимали, что с тех пор, как Христос предал Себя пыткам и смерти, никому не было позволено избежать этого. И все же их сердца разрывались при виде Апостола, согнутого годами, тяжелым трудом и болью. Поэтому Виниций, который намеревался вскоре отвезти Лигию в Неаполь, где они встретятся с Помпонией и отправятся на Сицилию, умолял его покинуть Рим вместе с ними.
  Но Апостол положил руку на голову трибуна и ответил:
  “В душе моей я слышу эти слова Господа, которые Он изрек мне на Тивериадском озере: ‘Когда ты был молод, ты препоясывался и ходил, куда хотел; но когда ты состаришься, ты прострешь руки твои, и другой препояшет тебя и понесет туда, куда ты не хотел’. Поэтому мне подобает следовать за своей паствой”.
  И когда они замолчали, не понимая смысла его слов, он добавил:
  “Мой труд подходит к концу; я найду развлечение и покой только в доме Господнем”.
  Затем он обратился к ним со словами: “Помните меня, ибо Я любил вас, как отец любит своих детей; и что бы вы ни делали в жизни, делайте это во славу Божью”.
  Сказав это, он поднял свои старческие, дрожащие руки и благословил их; они прижались к нему, чувствуя, что это, возможно, последнее благословение, которое они должны получить от него.
  Однако им было суждено увидеть его еще раз. Несколько дней спустя Петроний принес ужасные вести с Палатина. Там было обнаружено, что один из вольноотпущенников Цезаря был христианином; и при этом человеке были найдены письма апостолов Петра и Павла, а также письма Иакова, Иоанна и Иуды. Тигеллину и раньше было известно о присутствии Петра в Риме, но он думал, что Апостол погиб вместе с тысячами других исповедников.
  Теперь выяснилось, что два лидера новой веры живы и находятся в столице. Поэтому было решено схватить их любой ценой, ибо надеялись, что с их смертью будет вырван последний корень ненавистной секты. Петроний услышал от Вестиния, что сам цезарь отдал приказ заключить Петра и Павла в мамертинскую тюрьму в течение трех дней и что целые отряды преторианцев были отправлены обыскивать каждый дом за Тибром.
  Услышав это, Виниций решил предостеречь апостола. Вечером они с Урсусом надели галльские мантии и отправились в дом Мириам, где жил Питер. Дом находился на самом краю Транс-тиберийской части города, у подножия Яникула. По дороге они увидели дома, окруженные солдатами, которых вели какие-то неизвестные лица. Эта часть города была встревожена, и местами собрались толпы любопытных. Тут и там центурионы допрашивали пленных, касавшихся Симона Петра и Павла из Тарса.
  Урс и Виниций опередили солдат и благополучно добрались до дома Мириам, в котором они нашли Петра, окруженного горсткой верующих. Тимофей, помощник Павла, и Линус были рядом с Апостолом.
  Получив известие о приближающейся опасности, Назарий повел всех потайным ходом к садовым воротам, а затем к заброшенным каменоломням, расположенным в нескольких сотнях ярдов от ворот Яникула. Урсусу пришлось нести Лайнуса, чьи кости, сломанные пытками, еще не срослись. Но, оказавшись в каменоломне, они почувствовали себя в безопасности; и при свете факела, зажженного Назарием, они начали вполголоса совещаться, как спасти жизнь Апостола, который был им так дорог.
  “Господин, ” сказал Виниций, “ позволь Назарию проводить тебя на рассвете к Альбанским холмам. Там я найду тебя, и мы отвезем тебя в Анций, где уже готов корабль, который доставит нас в Неаполь и на Сицилию. Благословенны будут день и час, когда ты войдешь в мой дом и благословишь мой очаг”.
  Остальные услышали это с восторгом и стали давить на Апостола, говоря:
  “Спрячься, священный вождь; не оставайся в Риме. Сохрани живую истину, чтобы она не погибла вместе с нами и тобой. Услышь нас, молящих тебя как отца”.
  “Сделайте это во имя Христа!” - кричали другие, хватаясь за его одежду.
  “Дети мои, - ответил Петр, - кто знает, когда Господь отметит конец своей жизни?”
  Но он не сказал, что не покинет Рим, и колебался, что делать; ибо неуверенность и даже страх уже некоторое время закрадывались в его душу. Его паства была рассеяна; работа была разрушена; та церковь, которая до сожжения города цвела, как великолепное дерево, была превращена в прах силой “Зверя”. Не осталось ничего, кроме слез, ничего, кроме воспоминаний о пытках и смерти. Посев принес богатые плоды, но сатана втоптал их в землю. Легионы ангелов не пришли на помощь погибающим, — и Нерон простирался во славе над землей, ужасный, могущественнее, чем когда-либо, владыка всех морей и всех земель. Не раз этот рыбак Господень простирал руки к небу в одиночестве и вопрошал: “Господи, что я должен делать? Как я должен действовать? И как мне, немощному старику, бороться с этой непобедимой силой Зла, которой Тебе позволено править, и одержать победу?”
  И он воззвал так в глубине своей безмерной боли, мысленно повторяя:
  “Тех овец, которых Ты повелел мне пасти, больше нет, Твоей церкви больше нет; одиночество и скорбь царят в Твоей столице; что Ты повелеваешь мне делать теперь? Должен ли я остаться здесь или повести за собой остатки стада, чтобы тайно прославлять Твое имя где-нибудь за морем?”
  И он колебался, Он верил, что живая истина не погибнет, что она должна победить; но в какие-то моменты он думал, что час еще не настал, что он наступит только тогда, когда Господь сойдет на землю в день суда во славе и могуществе, во сто крат превосходящих могущество Нерона.
  Часто ему казалось, что, если он покинет Рим, верующие последуют за ним; что он уведет их далеко-далеко, в тенистые рощи Галилеи, к тихой глади Тивериадского озера, к пастухам, мирным, как голуби, или как овцы, которые пасутся там среди тимьяна и перечницы. И все возрастающее желание мира и отдохновения, все возрастающая тоска по озеру и Галилее овладели сердцем рыбака; слезы все чаще наворачивались на глаза старика.
  Но в тот момент, когда он сделал выбор, внезапная тревога и страх охватили его. Как он мог покинуть этот город, в котором столько крови мучеников пролилось на землю, и где столько уст произнесли истинное свидетельство умирающих? Был ли он один, кто сдался? И что бы он ответил Господу, услышав слова: “Они умерли за веру, а ты убежал”?
  Ночи и дни проходили для него в тревоге и страданиях. Другие, кого растерзали львы, кого привязали к крестам, кого сожгли в садах Цезаря, уснули в Господе после нескольких минут пыток; но он не мог уснуть и испытывал более жестокие пытки, чем любые из тех, что придумали палачи для жертв. Часто рассвет озарял крыши домов, в то время как он все еще взывал из глубины своего скорбящего сердца: “Господи, почему Ты повелел мне прийти сюда и основал Твою столицу в логове ”Зверя"?"
  В течение тридцати трех лет после смерти своего Учителя он не знал покоя. С посохом в руке он ходил по миру и провозглашал “благую весть”. Его силы истощились в путешествиях и тяжелом труде, пока, наконец, когда в этом городе, который был главой мира, он не начал дело своего Учителя, одно кровавое дыхание гнева не опалило его, и он не увидел, что необходимо начать борьбу заново. И какая это была борьба! С одной стороны, цезарь, Сенат, народ, легионы, удерживающие мир железным кольцом, бесчисленные города, бесчисленные земли — сила, какой не видел человеческий глаз; с другой стороны, он, настолько согнутый возрастом и тяжелым трудом, что его дрожащая рука едва могла нести свой посох.
  Поэтому временами он говорил себе, что не ему равняться с римским цезарем, что только Христос мог это сделать.
  Все эти мысли проносились в его наполненной заботами голове, когда он услышал молитвы последней горстки верующих. Они, окружая его все более сужающимся кругом, повторяли умоляющими голосами:
  - Спрячься, рабби, и уведи нас подальше от власти “Зверя”.
  Наконец Лайнус тоже склонил перед ним свою измученную голову.
  “О Господь, - сказал он, - Искупитель повелел тебе пасти Его овец, но их здесь больше нет или завтра их здесь не будет; поэтому иди туда, где ты еще можешь их найти. Слово Божье все еще живет в Иерусалиме, в Антиохии, в Ефесе и в других городах. Что ты будешь делать, оставаясь в Риме? Если ты падешь, ты лишь увеличишь триумф
  ‘Зверь’. Господь не определил предел жизни Иоанна; Павел -
  Римский гражданин, они не могут осудить его без суда; но если силы ада восстанут против тебя, о учитель, те, чьи сердца удручены, спросят:
  ‘Кто выше Нерона?’ Ты - скала, на которой основана церковь Божья. Умрем, но не допустим победы антихриста над наместником Божьим, и не возвращайся сюда, пока Господь не сокрушит того, кто пролил невинную кровь”.
  “Посмотрите на наши слезы!” - повторили все присутствующие.
  По лицу Питера тоже потекли слезы. Через некоторое время он поднялся и, простирая руки над коленопреклоненными фигурами, сказал: —
  “Да возвеличится имя Господа, и да свершится воля Его!”
   OceanofPDF.com
  Глава LXIX
  На рассвете следующего дня две темные фигуры двигались по Аппиевой дороге в сторону Кампании.
  Одним из них был Назарий, другим - апостол Петр, покидавший Рим и своих замученных единоверцев.
  Небо на востоке приобретало легкий оттенок зеленого, постепенно и все отчетливее окаймляясь по нижнему краю шафрановым цветом. Деревья с серебряной листвой, белый мрамор вилл и арки акведуков, протянувшихся через равнину к городу, выступали из тени. Зелень неба постепенно прояснялась и наливалась золотом. Затем восток начал розоветь и освещать Альбанские холмы, которые казались удивительно красивыми, лилейного цвета, как будто образованными из одних только лучей света.
  Свет отражался в дрожащих листьях деревьев, в каплях росы. Дымка становилась все тоньше, открывая все более и более широкий вид на равнину, на усеивающие ее дома, на кладбища, на города и на группы деревьев, среди которых возвышались белые колонны храмов.
  Дорога была пуста. Сельские жители, которые возили овощи в город, очевидно, еще не успели запрячь животных в свои машины. Из
  каменные блоки, которыми была вымощена дорога до самых гор, издавали низкий звук подков из коры на ногах двух путешественников.
  Затем солнце появилось над линией холмов; но тотчас же взору апостола предстало чудесное видение. Ему показалось, что золотой круг, вместо того чтобы подниматься в небо, спустился с высот и надвигался на дорогу. Петр остановился и спросил: —
  “Видишь ли ты это сияние, приближающееся к нам?”
  “Я ничего не вижу”, - ответил Назарий.
  Но Питер прикрыл глаза рукой и сказал через некоторое время:
  “Какая-то фигура приближается в лучах солнца”. Но ни малейшего звука шагов не достигло их ушей. Вокруг было совершенно тихо. Назарий видел только, что деревья вдалеке дрожали, как будто кто-то тряс их, и свет все шире разливался по равнине. Он с удивлением посмотрел на Апостола.
  “ Равви! что с тобой? ” в тревоге воскликнул он.
  Посох пилигрима выпал из рук Петра на землю; глаза его были устремлены вперед, неподвижны; рот открыт; на лице были изображены изумление, восторг, упоение.
  Затем он бросился на колени, вытянув вперед руки, и этот крик сорвался с его губ:
  “ О Христос! О Христос!
  Он пал лицом на землю, словно целуя чьи-то ноги.
  Молчание продолжалось долго; затем послышались слова старика, прерываемые рыданиями:
  “Quo vadis, Domine?”
  Назарий не расслышал ответа, но до ушей Петра донесся печальный и нежный голос, который сказал:
  “Если ты бросишь мой народ, я отправлюсь в Рим, чтобы быть распятым во второй раз”.
  Апостол лежал на земле, уткнувшись лицом в пыль, без движения и речи. Назарию показалось, что он потерял сознание или умер; но наконец он поднялся, дрожащими руками схватил посох и, не говоря ни слова, повернулся к семи холмам города.
  Мальчик, увидев это, повторил как эхо:—
  “Quo vadis, Domine?”
  “ В Рим, ” тихо сказал Апостол.
  И он вернулся.
  Павел, Иоанн, Линус и все верующие встретили его с изумлением; и тревога была еще большей, поскольку на рассвете, сразу после его ухода, преторианцы окружили дом Мириам и обыскали его в поисках Апостола. Но на каждый вопрос он отвечал только с восторгом и спокойствием, —
  “Я видел Господа!”
  И в тот же вечер он отправился на остийское кладбище, чтобы учить и крестить тех, кто желал искупаться в воде жизни.
  И с тех пор он ходил туда ежедневно, а за ним ходили все новые и новые люди. Казалось, что из каждой слезы мученика рождались новые исповедники, и что каждый стон на арене находил отклик в тысячах грудей. Цезарь купался в крови, Рим и весь языческий мир сошли с ума. Но те, с кого было достаточно беззакония и безумия, те, кого попирали, те, чья жизнь была полна страданий и угнетения, все отягощенные, все печальные, все несчастные, пришли услышать чудесную весть о Боге, который из любви к людям отдал Себя на распятие и искупил их грехи.
  Когда они нашли Бога, которого могли любить, они нашли то, чего общество того времени не могло дать никому, — счастье и любовь.
  И Петр понял, что ни цезарь, ни все его легионы не могли одолеть живую истину, что они не могли сокрушить ее слезами или кровью, и что теперь начиналась ее победа. Он с такой же силой понял, почему Господь вернул его на путь истинный. Этот город гордыни, преступности, зла и власти начинал становиться Его городом и двойной столицей, из которой должно было исходить мировое правительство душ и тел.
   OceanofPDF.com
  Глава LXX
  Наконец настал час для обоих Апостолов. Но, как бы в завершение своего служения, рыбаку Господню было дано обрести две души даже в заточении. Солдаты Процесс и Мартиниан, охранявшие его в мамертинской тюрьме, приняли крещение. Затем наступил час пыток.
  Нерона в то время не было в Риме. Приговор был вынесен Гелием и Политетом, двумя вольноотпущенниками, которым цезарь доверил управление Римом во время своего отсутствия.
  Престарелому апостолу были нанесены предписанные законом раны, а на следующий день его вывели за стены города, к Ватиканскому холму, где он должен был понести назначенное ему наказание на кресте.
  Солдаты были поражены толпой, собравшейся перед тюрьмой, ибо, по их мнению, смерть простого человека, да к тому же иностранца, не должна была вызывать такого интереса; они не понимали, что эта свита состояла не из зевак, а из исповедников, стремившихся сопроводить великого Апостола к месту казни. После полудня ворота тюрьмы наконец распахнулись, и Петр появился в окружении отряда преторианцев. Солнце уже несколько склонилось к Остии; день был ясный и безветренный. Из-за его преклонного возраста Петру не требовалось нести крест; предполагалось, что он не сможет его нести; они также не надели вилку ему на шею, чтобы не замедлять его шаг.
  Он шел беспрепятственно, и верующие могли прекрасно видеть его.
  В те моменты, когда его седая голова показывалась среди железных шлемов солдат, в толпе раздавались рыдания; но они тотчас же смолкали, потому что лицо старика было таким спокойным и так сияло радостью, что все понимали, что это не жертва, идущая на погибель, а победитель, празднующий свой триумф.
  Так оно и было на самом деле. Рыбак, обычно скромный и сутулый, теперь шел прямо, выше солдат, полный достоинства. Никогда еще люди не видели такого величия в его осанке. Могло показаться, что это монарх в окружении народа и военных. Со всех сторон раздались громкие голоса: —
  “Вот и Петр, идущий к Господу!”
  Все как бы забыли, что его ждут пытки и смерть. Он шел с торжественным вниманием, но со спокойствием, чувствуя, что со времени смерти на Голгофе не произошло ничего столь же важного, и что, поскольку первая смерть искупила весь мир, эта должна была спасти город.
  По дороге люди останавливались от изумления при виде этого старика; но верующие, кладя руки им на плечи, говорили спокойными голосами:
  “Посмотрите, как праведный человек идет на смерть, тот, кто познал Христа и провозгласил любовь миру”.
  Они задумались и ушли, говоря себе: “Не может быть, чтобы он действительно был несправедлив!”
  Вдоль дороги смолк шум и крики с улицы. Свита двигалась мимо недавно возведенных домов, перед белыми колоннами храмов, над вершинами которых нависало глубокое небо, спокойное и голубое. Они шли в тишине, только время от времени бряцало оружие солдат или усиливался шепот молитвы. Петр выслушал последнее, и его лицо просияло от растущей радости, потому что его взгляд с трудом мог охватить эти тысячи исповедников. Он чувствовал, что выполнил свою работу, и теперь он знал, что та истина, которую он провозглашал всю свою жизнь, захлестнет все, как море, и что ничто не сможет ее сдержать. И, размышляя таким образом, он поднял глаза и сказал: “О Господь, Ты повелел мне завоевать этот город, правящий миром; поэтому я завоевал его. Ты повелел мне основать здесь Твою столицу; поэтому я и основал ее. Теперь это Твой город, о Господь, и я иду к Тебе, ибо я много трудился”.
  Проходя перед храмами, он сказал им: “Вы будете храмами Христа”. Глядя на толпы людей, движущихся перед его глазами, он сказал им: “Ваши дети будут слугами Христа”; и он двинулся вперед с чувством, что победил, сознавая свое служение, сознавая свою силу, утешенный — великий. Солдаты провели его по Триумфальному мосту, как бы невольно свидетельствуя о его триумфе, и повели дальше, к Наумахии и Цирку. Верующие из-за Тибра присоединились к процессии; и образовалась такая толпа народа, что центурион, командовавший претонианцами, понял наконец, что он ведет первосвященника, окруженного верующими, и встревожился из-за небольшого количества солдат. Но в толпе не раздалось ни крика негодования или ярости. Лица мужчин были проникнуты величием момента, торжественны и полны ожидания. Некоторые верующие, помня, что когда Господь умер, земля разверзлась от испуга и мертвые восстали из своих могил, думали, что теперь появятся какие-то явные знамения, после которых смерть Апостола не будет забыта во веки веков. Другие говорили , что
  они сами: “Возможно, Господь выберет час смерти Петра, чтобы сойти с небес, как Он обещал, и судить мир”. С этой идеей они отдали себя на милость Искупителя.
  Но вокруг было тихо. Холмы, казалось, согревались и отдыхали на солнце. Наконец процессия остановилась между цирком и Ватиканским холмом. Солдаты начали рыть яму; другие положили на землю крест, молотки и гвозди, ожидая, пока все приготовления будут закончены. Толпа, по-прежнему тихая и внимательная, опустилась на колени вокруг.
  Апостол, подставив голову солнечным лучам и золотистому свету, в последний раз повернулся к городу. Чуть ниже виднелся сверкающий Тибр; за ним было Марсово поле; выше — Мавзолей Августа; под ним — гигантские бани, только что построенные Нероном; еще ниже - театр Помпея; а за ними виднелись местами, а в местах, скрытых другими зданиями, Септа Юлия, множество портиков, храмов, колонн, величественных сооружений; и, наконец, далеко вдалеке виднелись холмы, покрытые домами, гигантский курорт людей, границы которого терялись в голубой дымке, - обитель преступлений, а также то, что было скрыто другими зданиями. но от силы; от безумия, но от порядка, -
  который стал главой мира, его угнетателем, но его законом и его миром, всемогущим, непобедимым, вечным.
  Но Петр, окруженный солдатами, смотрел на город так, как правитель и король смотрит на свое наследство. И он сказал ему: “Ты искуплен и мой!”
  И никто, не только среди солдат, копавших яму для водружения креста, но даже среди верующих, не мог предположить, что стоящий там среди них был истинным правителем этой движущейся жизни; что цезари пройдут
  вдали проходят волны варваров, и века исчезают, но этот старик будет там господином навеки.
  Солнце еще больше склонилось к Остии и стало большим и красным.
  Вся западная сторона неба начала светиться с невероятной яркостью. Солдаты подошли к Питеру, чтобы раздеть его.
  Но он, молясь, вдруг выпрямился и высоко простер правую руку. Палачи остановились, словно застыв от его позы; верующие затаили дыхание, думая, что он хочет что-то сказать, и последовало непрерывное молчание.
  Но он, стоя на возвышении, вытянутой правой рукой сотворил крестное знамение, благословляя в смертный час, —
  Urbi et orbi! (город и мир).
  В тот же чудесный вечер другой отряд солдат повел по Остийской дороге Павла из Тарса к месту, называемому Аква Сальвия.
  А за ним также двигалась толпа верующих, которых он обратил; но когда он узнал близких знакомых, то остановился и заговорил с ними, ибо, будучи римским гражданином, стражники проявляли к нему больше уважения. За воротами, называемыми Тергемина, он встретил Плавтиллу, дочь префекта Флавия Сабина, и, увидев ее юное лицо, залитое слезами, сказал: “Плавтилла, дочь Вечного Спасения, уходи с миром. Только дай мне вуаль, чтобы завязать мне глаза, когда я отправлюсь к Господу”. И, взяв его, он двинулся вперед с лицом, полным восторга, как у рабочего, который, успешно проработав целый день, возвращается
  Главная. Его мысли, как и мысли Питера, были такими же спокойными, как это вечернее небо. Его глаза задумчиво смотрели на равнину, простиравшуюся перед ним, и на Альбанские холмы, залитые светом. Он вспомнил свои путешествия, свои труды, свой труд, борьбу, в которой он побеждал, церкви, которые он основывал во всех землях и за всеми морями; и он подумал, что честно заслужил свой отдых, что он закончил свою работу. Теперь он чувствовал, что семя, которое он посеял, не будет унесено ветром злобы. Он уходил из этой жизни с уверенностью, что в битве, которую его истина объявила миру, она победит; и могучий покой воцарился в его душе.
  Дорога к месту казни была долгой, и приближался вечер. Горы стали пурпурными, и основания их постепенно уходили в тень. Стада возвращались домой. Тут и там прогуливались группы рабов с орудиями труда на плечах. Дети, игравшие на дороге перед домами, с любопытством смотрели на проходящих солдат. Но в тот вечер, в этом прозрачном золотистом воздухе были не только покой и любовь, но и некая гармония, которая, казалось, возносила от земли к небесам. Павел чувствовал это, и его сердце наполнилось восторгом при мысли, что к этой гармонии мира он добавил одну ноту, которой в нем до сих пор не было, но без которой вся земля была подобна звучащей меди или звенящему кимвалу.
  Он вспомнил, как учил людей любви, как говорил им, что, хотя бы они раздавали свое имущество бедным, хотя бы они знали все языки, все секреты и все науки, они были бы никем без любви, которая добра, долговечна, которая не отвечает злом, которая не желает почестей, все переносит, всему верит, на все надеется, терпелива ко всему.
  И так его жизнь прошла в обучении людей этой истине. И теперь он сказал в духе: какая сила может сравниться с ней, что может победить ее? Мог ли цезарь остановить это, хотя у него было вдвое больше легионов и вдвое больше городов, морей, земель и наций?
  И он шел к своей награде как победитель.
  Наконец отряд свернул с главной дороги и повернул на восток по узкой тропинке, ведущей к воде Сальвии. Красное солнце уже стояло над вереском. Центурион остановил солдат у фонтана, ибо момент настал.
  Павел перекинул покрывало Плавтиллы себе на руку, намереваясь завязать им глаза; в последний раз он поднял эти глаза, полные невыразимого покоя, к вечному вечернему свету и помолился. Да, момент настал; но он видел перед собой великую дорогу в свете, ведущую на небеса; и в душе он повторял те же слова, которые когда—то написал в ощущении своего собственного завершенного служения и близкого конца:
  “Я провел хороший бой, я закончил свой курс, я сохранил веру.
  Отныне для меня уготован венец праведности”.
   OceanofPDF.com
   Глава LXXI
  РИМ долгое время сходил с ума, так что город-завоеватель мира, казалось, был готов наконец разорвать себя на куски из-за отсутствия руководства. Еще до того, как пробил последний час апостолов, появился заговор Пизона; а затем высшие руководители Рима были так безжалостно расправлены, что даже тем, кто видел в Нероне божественность, он, наконец, показался божеством смерти. Траур опустился на город, ужас поселился в домах и в сердцах, но портики были увиты плющом и цветами, ибо не разрешалось выказывать скорбь по умершим. Люди, просыпаясь утром, спрашивали себя, чья очередь настанет следующей. Свита призраков, следующих за Цезарем, увеличивалась с каждым днем.
  Пизон поплатился за заговор своей головой; за ним последовали Сенека, и Лукан, и Фений Руф, и Плавтий Латеран, и Флавий Сцевин, и Афраний Квинетиан, и беспутный спутник безумств цезаря Туллий Сенецион, и Прокул, и Арарик, и Тугурин, и Грат, и Силан, и Проксим, некогда всей душой преданный Нерону, —
  и Сульпиций Аспер. Некоторых погубила собственная ничтожность, некоторых - страх, некоторых - богатство, других - храбрость. Цезарь, пораженный таким количеством заговорщиков, обложил стены солдатами и держал город как бы в осаде, ежедневно рассылая центурионов с смертными приговорами по подозрительным домам. Осужденные унижали себя в письмах, полных лести, благодарили цезаря за его приговоры и оставляли ему часть своего имущества, чтобы сохранить остальное для своих детей. Казалось, наконец, что
  Нерон намеренно превышал все меры, чтобы убедиться в том, до какой степени люди опустились и как долго они будут терпеть кровавое правление. Вслед за заговорщиками были казнены их родственники, затем их друзья и даже простые знакомые. Обитатели барских особняков, построенных после пожара, когда они выходили на улицу, были уверены, что увидят целый ряд похорон. Помпей, Корнелий, Марциалис, Флавий Непот и Стаций Домиций погибли по обвинению в недостатке любви к цезарю; Новий Приск - как друг Сенеки. Руфий Крисп был лишен права на огонь и воду, потому что когда-то он был мужем Поппеи. Великий Тразей был разорен своей добродетелью; многие поплатились жизнью за благородное происхождение; даже Поппея пала жертвой минутного гнева Нерона.
  Сенат склонился перед ужасным правителем; он воздвиг храм в его честь, сделал подношения в честь его голоса, увенчал его статуи коронами, назначил ему священников как божеству. Сенаторы, трепеща душами, отправлялись на Палатин, чтобы возвеличить песню “Периодоника” и сойти с ума вместе с ним среди оргий обнаженных тел, вина и цветов.
  А тем временем снизу, на поле, залитом кровью и слезами, поднимался посев Петра, с каждым мгновением все сильнее и сильнее.
   OceanofPDF.com
  Глава LXXII
  ВИНИЦИЙ ПЕТРОНИЮ:
  “Мы знаем, кариссиме, большую часть того, что происходит в Риме, а о том, чего мы не знаем, нам рассказывают в твоих письмах. Когда кто-то бросает камень в воду, волна идет все дальше и дальше по кругу; так волна безумия и злобы докатилась от Палатина до нас. По дороге в Грецию Каринас был послан сюда цезарем, который грабил города и храмы, чтобы наполнить пустую казну. Ценой пота и слез людей он строит
  ‘золотой дом’ в Риме. Возможно, мир еще не видел такого дома, но он еще не видел такой несправедливости. Ты знаешь Карину. Хилон был таким же, как он, пока не искупил свою жизнь смертью. Но в города, лежащие ближе к нам, его люди еще не дошли, возможно, потому, что в них нет храмов или сокровищ. Ты спрашиваешь, вне ли мы опасности. Я отвечаю, что мы не в своем уме, и пусть этого будет достаточно для ответа. В этот момент с портика, под которым я пишу, я вижу нашу спокойную бухту, а на ней Урсуса в лодке, опускающего сеть в чистую воду. Моя жена прядет красную шерсть рядом со мной, а в садах, в тени миндальных деревьев, поют наши рабыни.
  О, какое душевное спокойствие и какое забвение прежних страхов и страданий! Но не Парки, как ты пишешь, так приятно управляют нашей жизнью; это Христос благословляет нас, наш возлюбленный Бог и Спаситель. Мы знаем слезы и печаль, ибо наша религия учит нас плакать над несчастьями других; но в этих слезах утешение, неведомое тебе;
  ибо всякий раз, когда время нашей жизни подойдет к концу, мы найдем всех тех дорогих нам людей, которые погибли и которые все еще погибают за Божью истину. Для нас Петр и Павел не умерли; они просто родились во славе. Наши души видят их, и когда наши глаза плачут, наши сердца радуются их радости. О да, мой дорогой друг, мы счастливы счастьем, которое ничто не может разрушить, поскольку смерть, которая для тебя является концом всего, для нас всего лишь переход в высший покой.
  “И так дни и месяцы проходят здесь в спокойствии сердца. Наши слуги и рабыни, как и мы, верят во Христа и в то, что Он предписывает любить; поэтому мы любим друг друга. Часто, когда солнце садится или когда луна отражается в воде, мы с Лигией говорим о прошлых временах, которые кажутся нам сном; но когда я думаю о том, как эта милая головка была близка к пыткам и смерти, я всей душой прославляю моего Господа, ибо только Он мог вырвать ее из этих рук, спасти с арены и вернуть мне навсегда. О
  Петроний, ты видел, какую стойкость и утешение дает религия в несчастье, сколько терпения и мужества перед смертью; так приди и посмотри, сколько счастья она дает в обычные, заурядные дни жизни. Люди до сих пор не знали Бога, которого человек мог бы любить, поэтому они не любили друг друга; и от этого произошло их несчастье, ибо как свет исходит от солнца, так и счастье исходит от любви. Ни законодатели, ни философы не учили этой истине, и ее не существовало ни в Греции, ни в Риме; и когда я говорю "не в Риме", это означает весь мир. Сухое и холодное учение стоиков, к которому присоединяются добродетельные люди, закаляет сердце, как закаляется меч, но оно скорее делает его безразличным, чем улучшает. Хотя почему я пишу это тебе, который узнал больше и обладает большим пониманием, чем я? Ты был знаком с Павлом из Тарса и не раз подолгу беседовал с ним; следовательно, ты лучше знаешь, что по сравнению с истиной, которой он учил, все учения философов и риторов не являются тщетным и пустым звоном слов, не имеющих смысла. Ты помнишь
  вопрос, который он задал тебе: ‘Но если бы цезарь был христианином, разве вы все не чувствовали бы себя в большей безопасности, уверенными в обладании тем, чем обладаете, свободными от тревог и уверенными в завтрашнем дне?’ Ты сказал мне, что наше учение - враг жизни; и я отвечаю тебе сейчас, что, если бы с начала этого письма я повторял только три слова: ‘Я счастлив!’ Я не смог бы выразить тебе своего счастья. На это ты ответишь, что мое счастье - Лигия. Верно, мой друг. Потому что я люблю ее бессмертную душу, и потому что мы оба любим друг друга во Христе; для такой любви нет ни разлуки, ни обмана, ни перемен, ни старости, ни смерти. Ибо, когда молодость и красота пройдут, когда наши тела увянут и придет смерть, любовь останется, ибо дух останется. Прежде чем мои глаза открылись для света, я был готов сжечь даже свой собственный дом ради Лигии; но теперь я говорю тебе, что я не любил ее, ибо именно Христос первым научил меня любить. В Нем источник мира и счастья. Это говорю не я, а сама реальность. Сравни свою собственную роскошь, мой друг, наполненную тревогой, свои наслаждения, неуверенность в завтрашнем дне, свои оргии с жизнью христиан, и ты найдешь готовый ответ. Но чтобы лучше сравнить, приезжайте в наши горы, где пахнет тимьяном, в наши тенистые оливковые рощи на наших берегах, увитых плющом. Тебя ждет покой, какого ты давно не знал, и сердца, которые искренне любят тебя. Ты, обладающий благородной и доброй душой, должен быть счастлив. Твой быстрый ум способен распознать истину, и, зная ее, ты полюбишь ее. Быть ее врагом, подобно Цезарю и Тигеллину, возможно, но равнодушным к ней быть никто не может. О мой Петроний, Лигия и я утешаем себя надеждой скоро увидеть тебя. Будь здоров, будь счастлив и приезжай к нам”.
  Петроний получил это письмо в Кумах, куда он отправился с другими августианами, следовавшими за Цезарем. Его многолетняя борьба с Тигеллином подходила к концу. Петроний уже знал, что должен пасть в этой борьбе, и понимал почему. По мере того , как Цезарь с каждым днем опускался все ниже в своей роли
  комедианта, шута и возничего; по мере того как он все глубже погружался в болезненное, грязное и грубое развлечение, изысканный арбитр становился для него просто обузой. Даже когда Петроний молчал, Нерон видел в его молчании вину; когда арбитр хвалил, он видел насмешку. Блестящий патриций раздражал его самолюбие и возбуждал зависть. Его богатство и великолепные произведения искусства стали предметом вожделения как правителя, так и всемогущего министра. Петрония пока пощадили из-за путешествия в Ахею, в котором могли пригодиться его вкус и знание всего греческого. Но постепенно Тигеллин объяснил цезарю, что Карин превосходит его во вкусе и знаниях и сможет лучше организовать в Ахее игры, приемы и триумфы.
  С этого момента Петроний был потерян. Не хватило смелости вынести ему приговор в Риме. Цезарь и Тигеллин вспомнили, что этот внешне женственный и эстетичный человек, создавший “день из ночи”,
  и был занят только роскошью, искусством и пирами, проявил удивительное трудолюбие и энергию, будучи проконсулом в Вифинии, а позже консулом в столице. Они считали его способным на все, и было известно, что в Риме он пользовался любовью не только народа, но даже преторианцев. Никто из приближенных цезаря не мог предвидеть, как Петроний может поступить в том или ином случае; поэтому казалось разумнее выманить его из города и найти в провинции.
  С этой целью он получил приглашение отправиться в Кумы вместе с другими августианами. Он пошел, хотя и подозревал о засаде, возможно, чтобы не оказаться в открытом сопротивлении, возможно, чтобы еще раз показать цезарю и августианам радостное лицо, лишенное всякой заботы, и одержать последнюю победу перед смертью над Тигеллином.
  Между тем последний обвинил его в дружбе с сенатором Сцевином, который был душой заговора Пизона. Люди Петрония, оставшиеся в Риме, были заключены в тюрьму; его дом был окружен преторианской стражей.
  Узнав об этом, он не выказал ни тревоги, ни беспокойства и с улыбкой сказал августианам, которых принимал на своей собственной великолепной вилле в Кумах:
  - Агенобарб не любит прямых вопросов; поэтому вы увидите его замешательство, когда я спрошу его, не он ли отдал приказ заключить меня в тюрьму
  ”семья" в столице.
  Затем он пригласил их на пир “перед дальним путешествием” и как раз готовился к нему, когда пришло письмо от Виниция.
  Получив это письмо, Петроний несколько задумался, но через некоторое время к его лицу вернулось обычное спокойствие, и в тот же вечер он ответил следующее:
  “Я радуюсь вашему счастью и восхищаюсь вашими сердцами, потому что я не думал, что двое влюбленных могут помнить третьего человека, который находится далеко. Ты не только не забыл меня, но и хочешь убедить меня поехать на Сицилию, чтобы ты мог разделить со мной свой хлеб и своего Христа, который, как ты пишешь, так щедро даровал тебе счастье.
  “Если это правда, почитайте Его. Однако, на мой взгляд, Урс имел какое-то отношение к спасению Лигии, и римский народ также имел к этому некоторое отношение. Но поскольку ты веришь, что это дело совершил Христос, я не буду противоречить.
  Не жалейте приношений Ему. Прометей также пожертвовал собой ради человека; но, увы! Очевидно, Прометей - выдумка поэтов, в то время как люди, заслуживающие доверия, говорили мне, что видели Христа собственными глазами. Я согласен с тобой, что Он самый достойный из богов.
  “Я помню вопрос Павла из Тарса и думаю, что если бы Агенобарб жил в соответствии с учением Христа, у меня могло бы быть время навестить тебя на Сицилии.
  В этом случае мы могли бы беседовать в тени деревьев и у фонтанов обо всех богах и всех истинах, обсуждавшихся греческими философами в любое время.
  Сегодня я должен дать тебе краткий ответ.
  “Меня интересуют только два философа: Пиррон и Анакреонт. Я готов дешево продать тебе остальных вместе со всеми греческими и римскими стоиками. Истина, Виниций, обитает где-то так высоко, что сами боги не могут увидеть ее с вершины Олимпа. Тебе, кариссиме, твой Олимп кажется еще выше, и, стоя там, ты зовешь меня: ‘Приди, ты увидишь такие зрелища, каких ты еще не видела!’ Я мог бы. Но я отвечаю: ‘У меня нет ног для путешествия’. И если ты прочтешь это письмо до конца, ты, я думаю, признаешь, что я прав.
  “Нет, счастливый супруг принцессы Авроры! твоя религия не для меня. Должен ли я любить вифинийцев, которые носят мои носилки, египтян, которые топят мою ванну?
  Должен ли я любить Агенобарба и Тигеллина? Клянусь белыми коленями Граций, что, даже если бы я захотел, я не смог бы их полюбить. В Риме по меньшей мере сто тысяч человек, у которых либо кривые плечи, либо большие колени, либо тонкие бедра, либо вытаращенные глаза, либо слишком большие головы. Ты приказываешь мне любить и их тоже? Где мне найти любовь, если ее нет в моем сердце? И если твой Бог желает, чтобы я любил таких людей, почему при всем Своем могуществе Он не придал им формы детей Ниобы, например, которые ты видел на Палатине? Тот, кто любит красоту, именно по этой причине неспособен любить уродство. Можно не верить в наших богов, но их можно любить, как любили Фидий, Пракситель, Мирон, Скопас и Лисий.
  “ Если бы я захотел пойти туда, куда ты поведешь меня, я бы не смог. Но поскольку я не желаю, я вдвойне неспособен. Ты веришь, подобно Павлу из Тарса, что по ту сторону Стикса ты увидишь своего Христа на неких Елисейских полях. Тогда пусть Он Сам скажет тебе, примет ли он меня с моими драгоценностями, моей мирриновой вазой, моими книгами, изданными Созием, и моей золотоволосой Юнис. Я смеюсь над этой мыслью, ибо Павел из Тарса сказал мне, что ради Христа нужно отказаться от венков из роз, пиров и роскоши. Это правда, что он обещал мне другое счастье, но я ответила, что слишком стара для нового счастья, что мои глаза всегда будут радоваться розам и что запах фиалок мне дороже, чем вонь от моего мерзкого соседа с Субуры.
  “Вот причины, по которым твое счастье не для меня. Но есть еще одна причина, которую я приберег для последней: Танатос призывает меня. Для тебя начинается свет жизни; но мое солнце зашло, и сумерки окутывают мою голову. Другими словами, я должен умереть, carissime.
  Не стоит долго говорить об этом. Так и должно было закончиться. Ты, кто знает Агенобарба, легко поймешь ситуацию. Тигеллин победил, или, скорее, мои победы подошли к концу. Я жил так, как хотел, и умру так, как мне заблагорассудится.
  Не принимай это близко к сердцу. Ни один Бог не обещал мне бессмертия, поэтому я не удивляюсь. В то же время ты ошибаешься, Виниций, утверждая, что только твой Бог учит человека умирать спокойно. Нет. Наш мир знал еще до твоего рождения, что когда была осушена последняя чаша, пришло время уходить,
  — время отдохнуть, — и оно еще не знает, как сделать это спокойно. Платон заявляет, что добродетель - это музыка, что жизнь мудреца - это гармония. Если это правда, я умру так же, как жил, — добродетельно.
  Я хотел бы попрощаться с твоей богоподобной женой словами, которыми я однажды приветствовал ее в доме Авла: “Очень многих людей я видел, но равной тебе я не знаю".
  “Если душа больше, чем думает Пиррон, моя прилетит к тебе и Лигии по пути к краю океана и опустится в твоем доме в виде бабочки или, как верят египтяне, в виде ястреба-перепелятника. Иначе я не смогу прийти.
  “Тем временем пусть Сицилия заменит вам сады Гесперид; пусть богини полей, лесов и фонтанов усыпят цветами ваш путь, и пусть белые голуби вьют свои гнезда на каждом аканте колонн вашего дома”.
   OceanofPDF.com
  Глава LXXIII
  ПЕТРОНИЙ не ошибся. Два дня спустя молодой Нерва, который всегда был дружелюбен и предан, послал своего вольноотпущенника в Кумы с известиями о том, что происходит при дворе цезаря.
  Смерть Петрония была предрешена. Утром следующего дня они намеревались послать к нему центуриона с приказом остановиться в Кумах и ждать там дальнейших указаний; следующий гонец, который должен был последовать через несколько дней, должен был привезти смертный приговор.
  Петроний выслушал эту новость с невозмутимым спокойствием.
  “Ты отнесешь своему господину, - сказал он, - одну из моих ваз; скажи от моего имени, что я благодарю его от всей души, ибо теперь я могу предвосхитить приговор”.
  И вдруг он расхохотался, как человек, которому пришла в голову прекрасная мысль и который заранее радуется ее осуществлению.
  В тот же день его рабы носились повсюду, приглашая августианов, остановившихся в Кумах, и всех дам на великолепный пир на вилле арбитра.
  В тот день он писал в библиотеке; затем принял ванну, после чего приказал вестибюлю привести в порядок его платье. Блистательный и величественный, как один из богов, он направился в триклиний, чтобы обратить внимание критика на приготовления, а затем в сады, где юноши и греческие девушки с островов плели венки из роз на вечер.
  На его лице не было заметно ни малейшей заботы. Слуги знали только, что пир будет чем-то необычным, потому что он отдал приказ выдать необычные награды тем, кем он был доволен, и несколько легких ударов всем, чья работа не должна была ему понравиться, или кто ранее заслужил порицание или наказание. Исполнителям на кифаре и певцам он заранее назначил щедрую плату. Наконец, сидя в саду под буком, сквозь листья которого солнечные лучи яркими пятнами ложились на землю, он позвал Юнис.
  Она пришла, одетая в белое, с веточкой мирта в волосах, прекрасная, как одна из Граций. Он усадил ее рядом с собой и, нежно коснувшись пальцами ее виска, посмотрел на нее с тем восхищением, с каким критик смотрит на статую, выполненную резцом мастера.
  “Юнис, - спросил он, - знаешь ли ты, что ты уже давно не рабыня?”
  Она подняла на него свои спокойные глаза, голубые, как небо, и отрицательно мотнула головой.
  “Я всегда твоя”, - сказала она.
  - Но, может быть, ты не знаешь, - продолжал Петроний, - что вилла, и эти рабы, плетущие здесь венки, и все, что находится на вилле, вместе с полями и стадами, отныне принадлежат тебе.
  Юнис, услышав это, быстро отстранилась от него и спросила голосом, полным внезапного страха:
  “Зачем ты мне это говоришь?”
  Затем она снова подошла и посмотрела на него, изумленно моргая.
  Через некоторое время ее лицо стало бледным, как полотно. Он улыбнулся и произнес только одно слово: —
  “Итак!”
  Последовало мгновение тишины; лишь легкий ветерок шевелил листья бука.
  Петроний мог бы подумать, что перед ним статуя, высеченная из белого мрамора.
  “Юнис, - сказал он, - я хочу умереть спокойно”.
  А девушка, глядя на него с душераздирающей улыбкой, прошептала: -
  “Я слышу тебя”.
  Вечером гости, которые ранее бывали на пирах, устраиваемых Петронием, и знали, что по сравнению с ними даже пиры цезаря кажутся утомительными и варварскими, начали прибывать в большом количестве. Никому даже в голову не приходило, что это будет последний “симпозиум”. Многие, правда, знали, что тучи гнева цезаря нависли над изысканным арбитром; но это случалось так часто, и Петронию так часто удавалось рассеять их каким-нибудь ловким действием или одним смелым словом, что никто не думал, что ему действительно угрожает серьезная опасность. Его радостное лицо и обычная беззаботная улыбка подтвердили это мнение всех, до последнего человека. Прекрасная Юнис, которой он объявил о своем желании умереть спокойно и для которой каждое его слово было как предвестие судьбы, имела в чертах лица совершенное спокойствие, а в глазах какое-то чудесное сияние, которое можно было бы счесть восторгом. У дверей триклиния юноши с волосами в золотых сетках возлагали на головы гостей венки из роз, предупреждая их, по обычаю, переступать порог правой ногой вперед.
  В холле витал легкий аромат фиалок; лампы горели из александрийского стекла разных цветов. У лож стояли греческие девы, в обязанности которых входило смачивать ноги гостей благовониями. У стен кифаристы и афинские хористы ждали сигнала своего руководителя.
  Сервировка стола сияла великолепием, но это великолепие не оскорбляло и не угнетало; это казалось естественным развитием событий. Радость и свобода распространились по залу вместе с ароматом фиалок. Войдя, гости почувствовали, что над ними не нависло ни угрозы, ни принуждения, как в доме цезаря, где человек мог поплатиться жизнью за недостаточно громкие или уместные похвалы. При виде ламп, кубков, увитых плющом, вина, охлаждающегося на снежных берегах, и изысканных блюд сердца гостей наполнились радостью. Загудели разговоры разного рода, как пчелы на яблоне в цвету. Временами их прерывал
  взрыв радостного смеха, временами сопровождаемый гулом аплодисментов, временами - чересчур громким поцелуем в чье-нибудь белое плечо.
  Гости, попивая вино, проливали из своих кубков несколько капель бессмертным богам, чтобы заручиться их защитой и благосклонностью к хозяину. Не имело значения, что многие из них не верили в богов. Это предписывали обычаи и суеверия. Петроний, склонившись над Юникой, говорил о Риме, о последних разводах, о любовных похождениях, о скачках, о Спикуле, который недавно прославился на арене, и о последних книгах в лавках Атракта и Созии. Когда он пролил вино, он сказал, что пролил его только в честь Богоматери Кипра, самого древнего божества и величайшей, единственной бессмертной, стойкой и правящей.
  Его разговор был подобен солнечному свету, который каждое мгновение освещает какой-нибудь новый предмет, или летнему ветерку, который шевелит цветы в саду. Наконец он подал сигнал руководителю музыки, и по этому сигналу зазвучали легкие кифары, которым аккомпанировали юношеские голоса. Затем девушки с острова Кос, родины Юнис, танцевали, демонстрируя свои розовые формы сквозь газовые одеяния. Наконец, египетский прорицатель предсказал гостям их будущее по движению цветов радуги в хрустальном сосуде.
  Когда им надоели эти развлечения, Петроний слегка приподнялся на своей сирийской подушке и нерешительно сказал:
  “Простите меня, друзья, за просьбу об одолжении на пиру. Примет ли каждый мужчина в дар тот кубок, из которого он впервые взболтал вино, в честь богов и моего процветания?”
  Кубки Петрония сверкали золотом, драгоценными камнями и резьбой мастеров; поэтому, хотя раздача подарков была обычным делом в Риме, восторг наполнял каждое сердце. Некоторые громко благодарили его; другие говорили, что Юпитер никогда не удостаивал богов Олимпа такими дарами; наконец, были и такие, кто отказался принять их, поскольку дары превзошли общепринятую оценку.
  Но он высоко поднял мирриновую вазу, которая своим сиянием напоминала радугу и была просто бесценна.
  “Это, - сказал он, - тот самый бокал, из которого я налил в честь владычицы Кипра. Отныне ни один мужчина не смеет прикасаться к нему губами, и ни одна рука никогда не сможет излить из него кровь в честь другого божества”.
  Он бросил драгоценный сосуд на мостовую, усыпанную шафрановыми цветами цвета лилии; и когда он был разбит на мелкие кусочки, он сказал, видя вокруг себя изумленные лица:
  “Мои дорогие друзья, радуйтесь, а не удивляйтесь. Старость и немощь - печальные спутники в последние годы жизни. Но я дам вам хороший пример и добрый совет: как видите, у вас есть сила не дожидаться старости; вы можете уйти до того, как она наступит, как это делаю я ”.
  “ Чего ты хочешь? ” с тревогой спросили несколько голосов.
  “Я хочу радоваться, пить вино, слушать музыку, смотреть на те божественные формы, которые вы видите вокруг меня, и засыпать с головой, украшенной гирляндами. Я простился с цезарем, и ты хочешь услышать, что я написал ему на прощание?
  Он достал из—под пурпурной подушки листок бумаги и прочел следующее:
  “Я знаю, о цезарь, что ты с нетерпением ждешь моего прибытия, что твое истинное сердце друга день и ночь тоскует по мне. Я знаю, что ты готов осыпать меня подарками, сделать меня префектом преторианской гвардии и приказать Тигеллину стать тем, кем его сделали боги, - погонщиком мулов в тех землях, которые ты унаследовал после отравления Домиция. Прости меня, однако, ибо я клянусь тебе Аидом и тенями твоей матери, твоей жены, твоего брата и Сенеки, что я не могу пойти к тебе. Жизнь - великое сокровище. Я взял из этого сокровища самые драгоценные драгоценности, но в жизни есть много вещей, которые я больше не могу выносить. Прошу тебя, не думай, что я оскорблен тем, что ты убил свою мать, свою жену и своего брата; что ты сжег Рим и отправил в Эреб всех честных людей в своих владениях. Нет, внук Хроноса. Смерть - удел человека; от тебя нельзя было ожидать других поступков. Но услаждать чей-либо слух на целые годы твоими стихами, видеть, как твой живот Домиция на стройных ножках кружится в пирровом танце; слышать твою музыку, твою декламацию, твои вычурные стихи, жалкий поэт из пригорода, — это выше моих сил, и это пробудило во мне желание умереть. Рим затыкает уши, когда слышит тебя; мир поносит тебя. Я больше не могу краснеть за тебя, и у меня нет желания краснеть. Вой Цербера, хотя и похожий на твою музыку, будет менее оскорбителен для меня, потому что я никогда не был другом Цербера, и мне не нужно стыдиться его воя. Прощай, но не музицируй; совершай убийства, но не пиши стихов; трави людей, но не танцуй; будь зажигательным, но не играй на кифаре. Это пожелание и последний дружеский совет, посланный тебе Арбитром Элегант”.
  Гости были в ужасе, ибо знали, что потеря владычества была бы для Нерона менее жестокой, чем этот удар. Они также понимали, что человек, написавший эту статью, должен умереть; и в то же время их охватил легкий страх, потому что они услышали такую статью.
  Но Петроний рассмеялся искренне и радостно, как будто речь шла о самой невинной шутке; затем он обвел взглядом всех присутствующих и сказал:
  “Радуйтесь и прогоняйте страх. Никому не нужно хвастаться, что он услышал это письмо.
  Я буду хвастаться этим только Харону, когда буду плыть с ним в лодке”.
  Затем он подозвал врача-грека и протянул руку. Опытный грек в мгновение ока вскрыл вену на сгибе руки. Кровь брызнула на подушку и залила Юнику, которая, поддерживая голову Петрония, склонилась над ним и сказала:
  “Неужели ты думал, что я покину тебя? Если бы боги даровали мне бессмертие, а Цезарь дал мне власть над землей, я все равно последовал бы за тобой”.
  Петрониус улыбнулся, слегка приподнялся, коснулся ее губ своими и сказал:
  —
  - Пойдем со мной.
  Она протянула врачу свою розовую руку, и через некоторое время ее кровь начала смешиваться с его кровью.
  Затем он подал знак руководителю музыки, и снова послышались голоса и кифарии. Они спели “Гармодия”; затем зазвучала песня Анакреонта, — та песня, в которой он жаловался, что однажды нашел мальчика Афродиты замерзшим и плачущим под деревьями; что он принес его, согрел, высушил ему крылья, а неблагодарное дитя пронзило стрелой его сердце, — с этого момента покой покинул поэта.
  Петроний и Юника, прижавшись друг к другу, прекрасные, как два божества, слушали, улыбаясь и бледнея. В конце песни Петроний распорядился подать еще вина и еды; затем он разговорился с гостями, сидевшими рядом с ним, о пустяковых, но приятных вещах, о которых обычно упоминают на пирах. Наконец, он позвал грека, чтобы тот на мгновение перевязал ему руку; потому что он сказал, что сон мучает его, и он хотел отдаться Гипносу, прежде чем Танатос погрузит его в вечный сон.
  На самом деле он заснул. Когда он проснулся, голова Юнис лежала у него на груди, как белый цветок. Он положил его на подушку, чтобы взглянуть на него еще раз.
  После этого ему снова вскрыли вены.
  По его сигналу певцы снова заиграли песнь Анакреона, и кифары аккомпанировали им так тихо, что не заглушали ни слова. Петроний становился все бледнее и бледнее, но когда смолк последний звук, он снова повернулся к своим гостям и сказал:
  “Друзья, признайтесь, что вместе с нами погибает...”
  Но у него не было сил закончить; его рука последним движением обняла Юнис, голова упала на подушку, и он умер.
  Гости, глядя на эти две белые фигуры, похожие на две чудесные статуи, хорошо понимали, что вместе с ними погибло все, что оставалось в их мире в то время, — поэзия и красота.
  ЭПИЛОГ
  Поначалу восстание галльских легионов под командованием Виндекса казалось не очень серьезным. Цезарю шел всего тридцать первый год, и ни у кого не хватало смелости надеяться, что мир так скоро освободится от душившего его кошмара. Люди помнили, что среди легионов не раз происходили восстания — они происходили в предыдущие правления, — однако восстания, которые проходили без смены правительства; как, например, во время правления Тиберия, Друз подавил восстание паннонских легионов. “Кто, ” сказал народ, “ может принять правительство после Нерона, если все потомки божественного Августа погибли?” Другие, глядя на Колосса, представляли его себе Геркулесом и думали, что никакая сила не сможет сломить такую мощь. Были даже те, кто с тех пор, как он отправился в Ахею, жалели его, потому что Гелий и Политет, которым он оставил управление Римом и Италией, правили более жестоко, чем он.
  Никто не был уверен в безопасности жизни или имущества. Закон перестал защищать. Человеческое достоинство и добродетель погибли, семейных уз больше не существовало, и они пришли в упадок
  сердца даже не смели питать надежду. Из Греции приходили сообщения о несравненных триумфах цезаря, о тысячах корон, которые он завоевал, о тысячах соперников, которых он победил. Мир казался одной оргией шутовства и крови; но в то же время утвердилось мнение, что добродетель и достойные поступки закончились, что пришло время танцев и музыки, распутства, крови и что в будущем жизнь должна течь именно так. Самого цезаря, для которого мятеж открыл дорогу к новым грабежам, не слишком беспокоил бунт легионов и Виндекса; он даже часто выражал свое восхищение по этому поводу. Он даже не хотел покидать Ахею; и только когда Гелий сообщил ему, что дальнейшее промедление может привести к потере владычества, он переехал в Неаполь.
  Там он играл и пел, не обращая внимания на новости о событиях, представляющих растущую опасность. Тщетно Тигеллин объяснял ему, что у прежних восстаний легионов не было руководителей, а во главе дела на этот раз стоял человек, происходивший от древних королей Галлии и Аквитании, знаменитый и испытанный солдат. “Здесь”,
  ответил Нерон: “Греки слушают меня, греки, которые одни умеют слушать и которые одни достойны моей песни”. Он сказал, что его первейший долг - искусство и слава. Но когда, наконец, пришло известие, что Виндекс объявил его жалким художником, он вскочил и направился в Рим.
  Раны, нанесенные Петронием и залеченные его пребыванием в Греции, вновь открылись в его сердце, и он захотел добиться возмездия от сената за такую неслыханную несправедливость.
  По дороге он увидел отлитую из бронзы статую, изображавшую галльского воина, побежденного римским рыцарем; он счел это добрым предзнаменованием, и с тех пор, если он упоминал мятежные легионы и Виндекса, то только для того, чтобы высмеять их. Его въезд в город превзошел все, что было засвидетельствовано ранее. Он въехал на колеснице, которой пользовался Август в своей
  триумф. Одна арка цирка была разрушена, чтобы дать дорогу процессии. Сенат, рыцари и бесчисленные толпы народа вышли ему навстречу. Стены дрожали от криков: “Радуйся, Август! Радуйся, Геракл! Радуйся, божество, несравненный, Олимпийский чемпион, пифиец, бессмертный!” За его спиной были увенчаны коронами названия городов, в которых он одержал победу; а на табличках были начертаны имена мастеров, которых он победил. Сам Нерон был опьянен восторгом и с волнением спросил августианцев, стоявших вокруг него: “Что значил триумф Юлия по сравнению с этим?” Мысль о том, что какой-либо смертный осмелится поднять руку на такого полубога, не приходила ему в голову. Он чувствовал себя настоящим олимпийцем, а значит, в безопасности. Возбуждение и безумие толпы пробудили его собственное безумие. Фактически, в день этого триумфа могло показаться, что не только цезарь и город, но и весь мир сошел с ума.
  Сквозь цветы и груды венков никто не мог разглядеть пропасть.
  Тем же вечером колонны и стены храмов были покрыты надписями, описывающими преступления нерона, угрожающими ему грядущим возмездием и высмеивающими его как художника. Из уст в уста передавалась фраза: “Он пел, пока не разбудил галлов”. Тревожные вести облетели город и достигли огромных масштабов. Августианами овладела тревога.
  Люди, неуверенные в будущем, ошеломленно не выражали надежд или желаний; они едва осмеливались чувствовать или думать.
  Но он продолжал жить только театром и музыкой. Его занимали недавно изобретенные инструменты, в том числе новый водный орган, испытания которого проводились на Палатине. С детским умом, неспособный к планированию или действию, он воображал, что сможет предотвратить опасность, обещая зрелища и театральные представления, идущие далеко в будущее, чтобы ближайшие к нему люди увидели, что вместо того, чтобы предоставить средства и армию, он просто
  ища выражения, чтобы изобразить опасность графически, начали терять голову. Другие думали, что он просто оглушает себя и других цитатами, в то время как в душе он был встревожен и напуган. На самом деле, его действия стали лихорадочными. Каждый день в его голове проносились тысячи новых планов. Временами он вскакивал, чтобы броситься навстречу опасности; отдавал приказ собрать свои лютни и кифары, вооружить молодых рабынь как амазонок и повести легионы на Восток. Он снова подумал покончить с восстанием галльских легионов не войной, а песней; и душа его смеялась над зрелищем, которое должно было последовать за его покорением солдат песней. Легионеры окружали его со слезами на глазах; он пел им эпиницию, после которой для него и для Рима начиналась золотая эпоха. В одно время он призывал к крови, в другое - заявлял, что был бы доволен правлением в Египте. Он вспомнил предсказание, обещавшее ему господство в Иерусалиме, и его тронула мысль, что в качестве странствующего менестреля он будет зарабатывать себе на хлеб насущный, что города и страны будут чтить в нем не цезаря, владыку земли, а поэта, подобного которому мир еще не производил. И вот он боролся, бушевал, играл, пел, менял свой план, менял цитаты, превращал свою жизнь и мир в абсурдную, фантастическую, ужасную мечту, в шумную охоту, состоящую из неестественных выражений, плохих стихов, стонов, слез и крови; но тем временем туча на западе с каждым днем увеличивалась и сгущалась. Мера была превышена; безумная комедия близилась к концу.
  Когда до его ушей дошла весть о том, что Гальба и Испания присоединились к восстанию, он впал в ярость и безумие. Он разбивал кубки, переворачивал стол на пиру и отдавал приказы, которые ни Гелий, ни сам Тигелин не осмеливались выполнять. Убить галлов, проживающих в Риме, поджечь город во второй раз, выпустить диких зверей и перенести столицу в Александрию казалось ему великим,
  удивительно и легко. Но дни его владычества прошли, и даже те, кто разделял его прежние преступления, стали смотреть на него как на сумасшедшего.
  Однако смерть Виндекса и разногласия в восставших легионах, казалось, склонили чашу весов в его сторону. Снова в Риме были объявлены новые пиршества, новые триумфы и новые приговоры, пока однажды ночью не прискакал гонец на взмыленном коне с известием, что в самом городе солдаты подняли знамя восстания и провозгласили Гальбу цезарем.
  Нерон спал, когда пришел гонец; но когда он проснулся, то напрасно звал ночную стражу, которая дежурила у входа в его покои.
  Дворец был пуст. Рабы растаскивали по самым дальним уголкам то, что можно было взять быстрее всего. Но вид Нерона напугал их; он бродил в одиночестве по дворцу, наполняя его криками отчаяния и страха.
  Наконец его вольноотпущенники Фаон, Спор и Эпафродит пришли ему на помощь.
  Они хотели, чтобы он бежал, и говорили, что нельзя терять времени; но он все еще обманывал себя. Если бы он облачился в траур и выступил перед Сенатом, устояло бы это перед его молитвами и красноречием? Если бы он пустил в ход все свое красноречие, свою риторику и актерское мастерство, смог бы ли бы кто-нибудь на земле противостоять ему? Разве они не отдали бы ему даже префектуру Египта?
  Вольноотпущенники, привыкшие льстить, еще не набрались смелости прямо отказать ему; они только предупредили его, что прежде чем он доберется до Форума, народ разорвет его на куски, и заявили, что, если он немедленно не сядет на коня, они тоже покинут его.
  Фаон предложил убежище на своей вилле за Номентанскими воротами. Через некоторое время они сели на лошадей и, накинув на голову Нерона плащ, галопом поскакали к окраине города. Ночь становилась все бледнее. Но на улицах наблюдалось движение, свидетельствовавшее об исключительности того времени. Солдаты, то поодиночке, то небольшими группами, были рассеяны по городу. Недалеко от лагеря лошадь цезаря внезапно шарахнулась в сторону, увидев труп. Мантия соскользнула с его головы; солдат узнал Неро и, смущенный неожиданной встречей, отдал военный салют. Проезжая мимо лагеря преторианцев, они услышали громовые крики в честь Гальбы. Нерон понял наконец, что смертный час близок. Ужас и укоризны охватили его. Он заявил, что видел тьму перед собой в виде черного облака. Из этого облака выступили лица, в которых он увидел свою мать, свою жену и своего брата. Его зубы стучали от страха, и все же его душа комика находила некое очарование в ужасе этого момента. Быть абсолютным властелином земли и потерять все, казалось ему верхом трагедии; и, верный себе, он до конца играл первую роль. Им овладела страсть к цитатам и страстное желание, чтобы присутствующие сохранили их для потомства. Временами он говорил, что хочет умереть, и призывал Спикула, самого искусного из всех гладиаторов в убийстве. Временами он декламировал:
  “Мать, жена, отец, призовите меня к смерти!” Однако время от времени в нем вспыхивали проблески надежды — надежды тщетной и ребяческой. Он знал, что идет на смерть, и все же не верил в это.
  Они обнаружили, что ворота Номентана открыты. Продолжая путь, они проехали мимо Острианума, где Петр учил и крестил. На рассвете они добрались до виллы Фаона.
  Там вольноотпущенники больше не скрывали от него того факта, что пришло время умирать.
  Тогда он приказал вырыть могилу и лечь на землю так, чтобы они
  мог бы произвести точные измерения. Однако при виде выброшенной земли им овладел ужас. Его толстое лицо побледнело, а на лбу, как капли утренней росы, выступил пот. Он медлил. Голосом, одновременно униженным и театральным, он заявил, что час еще не пробил; затем он снова начал цитировать. В конце концов он попросил их сжечь его тело. “Какой художник погибает!” - повторил он как бы в изумлении.
  Тем временем прибыл гонец Фаона с сообщением, что сенат вынес приговор о том, что "отцеубийца” должен быть наказан в соответствии с древним обычаем.
  “Что это за древний обычай? ” спросил Нерон побелевшими губами.
  “Они наколют твою шею на вилку, забьют тебя до смерти и сбросят твое тело в Тибр”, - отрывисто ответил Эпафродит.
  Неро откинул мантию с груди.
  “ Значит, пора! - сказал он, глядя в небо. И он повторил еще раз:
  “Какой художник погибает!”
  В этот момент послышался конский топот. Это центурион шел с солдатами за головой Агенобарба.
  “ Скорее! ” закричали вольноотпущенники.
  Неро приставил нож к своей шее, но лишь робко нажал. Было ясно, что у него никогда не хватит смелости вонзить его. Эпафродит внезапно отдернул руку — нож погрузился по самую рукоятку. Глаза Нерона округлились, ужасные, огромные, испуганные.
  “ Я возвращаю тебе жизнь! ” воскликнул центурион, входя.
  — Слишком поздно! - сказал Неро хриплым голосом; затем он добавил: -
  “Вот верность!”
  В мгновение ока смерть схватила его за голову. Кровь из его тяжелой шеи хлынула темным потоком на цветы в саду. Его ноги коснулись земли, и он умер.
  На следующий день верная Акте завернула его тело в дорогие ткани и сожгла на куче благовоний.
  И вот Нерон прошел, как вихрь, как буря, как пожар, как проходит война или смерть; но базилика Петра правит до сих пор с высот Ватикана, городом и миром.
  Рядом с древними воротами Капена и по сей день стоит маленькая часовня с надписью, несколько потертой: Quo Vadis, Domine?
   OceanofPDF.com
  Пан Михал
   OceanofPDF.com
  Введение.
  Великая борьба, начатая казаками и продолженная ими и русским населением Речи Посполитой после победы под Корсунем, описана в книге “Огнем и мечом”, начиная с засады на Омельнике[1] и заканчивая битвой при Берестечко. В “Всемирном потопе” аргументом является шведское вторжение, и делается простая ссылка на войну, в которой Москва и Украина находятся на одной стороне, а Речь Посполитая - на другой. В “Пане Михаиле”, настоящем томе и заключительном произведении трилогии, захватчиком является турок, чьи войска, хотя и одержали победу при Каменце, потерпели поражение при Хотине.
  “Огнем и мечом” рассказывает о войне 1648-49 годов, которая закончилась в Зборово, где между казаками и Речью Посполитой был заключен самый ненавистный полякам договор. Во второй войне было только одно крупное сражение - Берестечко (1651), за которым последовал Белоцерковский мирный договор, тягостный для казаков и невыполнимый.
  Главным событием в промежутке между Берестечком и войной с Москвой были осада и заключение мира в Иванце, о чем упоминается во введении к книге “Огнем и мечом”.
  После Иванца казаки повернули к Москве и присягнули на верность царю в 1654 году; в том же году началась война, о которой упоминается в
  “Всемирный потоп”. В дополнение к казацкому делу у Москвы были свои вопросы, и она вторглась в Речь Посполитую с двумя отдельными армиями; из них одна двинулась на Белую Русь и Литву, другая присоединилась к войскам Хмельницкого.
  Москва добилась быстрого и блестящего успеха на севере. Смоленск, Орша и Витебск были взяты в начале кампании, как и Вильно, Ковно и Гродно следующим летом. В 1655 году Белая Русь и почти вся Литва перешли под руку царя.
  Ввиду великих побед Москвы Карл Густав внезапно напал на Речь Посполитую. Шведский монарх стал хозяином Великой и Малой Польши почти без единого удара. Ян Казимир бежал в Силезию, и большинство дворян присягнуло Карлу Густаву.
  Двигаясь с Украины, Хмельницкий и Бутурлин, царский воевода, гнали всех перед собой, пока не расположились лагерем под Львовом; там казацкий гетман дал аудиенцию посланнику от Яна Казимира, и его убедили отступить со своей армией, оставив королю, таким образом, один город в Речи Посполитой, что было большим благом, как вскоре стало очевидно.
  Когда успех швеции был почти идеальным, а Речь Посполитая казалась потерянной, шведы осадили Ченстохову. Удивительная защита этого святилища пробудила религиозный дух в поляках, уставших от шведской строгости; они возобновили верность Яну Казимиру, который вернулся и собрал своих приверженцев во Львове, городе, который пощадил Хмельницкий. Пытаясь нанести удар своему сопернику в этой столице Красной России, Карл Густав совершил быстрый, хотя и катастрофический марш через Польшу, который Сенкевич так ярко описал в “Всемирном потопе”.
  Вскоре после своего возвращения из Силезии польский король отправил посольство к царю. Австрия направила другое, чтобы укрепить его и заключить договор или перемирие на какой-либо основе.
  Ян Казимир стремился к миру с Москвой любой ценой, особенно ценой обещаний. Царь желал мира на условиях, которые передали бы российскую часть Речи Посполитой Москве, а саму Польшу сделали бы наследственным королевством, в котором сам царь или его наследник сменил бы Яна Казимира, и, таким образом, дали бы обоим государствам одного и того же суверена, хотя и с разными администрациями.
  Было заключено соглашение: государь или наследник Москвы должен был стать преемником Яна Казимира, детали границ и правопреемства должны были быть урегулированы сеймом, обе стороны должны были воздерживаться от военных действий до изгнания шведов и не заключать мир со Швецией по отдельности.
  Австрия вытеснила шведский гарнизон из Кракова, а затем вынудила курфюрста Бранденбургского покинуть Швецию. Она сделала это, заставив Польшу предоставить независимость княжеству, то есть Восточной Пруссии, где курфюрст был герцогом и вассалом Речи Посполитой. Курфюрст, которому в то время принадлежал решающий голос при выборе императора, согласился в обмен на важную услугу, оказанную ему Австрией, отдать свой голос за Леопольда, который только что взошел на трон в Вене.
  Австрия, добившись избрания императора за счет Польши, не предприняла дальнейших шагов от имени Речи Посполитой, но разместила войска на юге Польши и обеспечила свои собственные интересы. Курфюрст, чтобы определить свое место в окончательном договоре, принял активное участие в борьбе против Швеции. Мир был заключен в 1657 году и ратифицирован в 1660 году в Оливе, С изгнанием шведов историческая часть “Всемирного потопа" закончена, больше никаких упоминаний о главной войне между Речью Посполитой и Москвой не делается.
  Поскольку турецкое вторжение, описанное в “Пане Михаиле”, было вызвано событиями этой главной войны, в этом месте уместен краткий отчет о его последующем ходе и его связи с Турцией.
  Богдан Хмельницкий опасался перемирия между Москвой и Польшей. Он опасался, что поляки, перехитрив царя, могут восстановить контроль над
  Казаки; поэтому он присоединился к союзу, который Карл Густав заключил с Ракоци в 1657 году с целью расчленения Речи Посполитой. Ракоци потерпел поражение, и союз распался; и Москва, и Австрия были против него.
  В 1657 году Хмельницкий умер, и его сменил на посту гетмана Выговский, канцлер казацкого войска, хотя Юрий, сын старого гетмана, был выбран во время последней болезни его отца. Выговский был дворянином со склонностями к Польше, хотя его карьера была убедительным доказательством того, что он любил себя больше, чем любое другое дело.
  В следующем году новый гетман заключил в Гадяче мирный договор с Речью Посполитой и совместно с польской армией разгромил князя Трубецкого в битве при Конотопе. Польский сейм аннулировал условия договора, заключенного с Москвой двумя годами ранее. Для этого действия приводились различные причины; истинная причина заключалась в том, что в 1655 году Австрии было предложено наследование польской короны, и, хотя она была отклонена на публичной аудиенции, император принял ее в частном порядке для своего сына Леопольда. В следующем году Австрия неофициально посоветовала полякам предложить эту корону (уже отчужденную) царю и таким образом побудить его дать Речи Посполитой передышку и повернуть оружие против Швеции.
  Поляки последовали этому совету; царь принял их предложение. Когда требуемая услуга была оказана, договор был расторгнут. Однако в том же году Выговский был низложен казаками, Гадячский мирный договор был отвергнут, и Юрий Хмельницкий стал гетманом. Казаки снова были в
  соглашение с Москвой; но поляки не жалели усилий, чтобы привлечь Юрия на свою сторону, и им это удалось через свергнутого гетмана Выговского, который до сих пор придерживался Речи Посполитой.
  На этом этапе обе стороны готовили свои самые тяжелые удары, и в 1660 году
  принес победу полякам. В начале того же года Москва добилась некоторого успеха в Литве, но в конце концов была вынуждена отступить к Смоленску.
  Лучшие польские армии, обученные борьбе со Швецией, и такие лидеры, как Чарнецкий, Сапега и Кмита, перевернули чашу весов в Белой Руси. На Украине поляки под командованием Любомирского и Потоцкого были усилены татарами и встретились с московскими войсками под командованием Шереметьева и казаками под командованием Юрия Хмельницкого. В критический момент и во время боевых действий Юрий дезертировал к полякам и добился поражения Шереметьева, который сдался в Чудново и был отправлен татарским пленником в Крым.
  Во всех меняющихся сценах конфликта, начатого решительным Богданом, не было ничего более поразительного, чем поведение и личность Юрия Хмельницкого, который отказался от всей работы своего отца. Говорят, велико было изумление поляков, когда они увидели, как он входит в их лагерь. Богдан Хмельницкий, человек железной воли и поразительного присутствия духа, наводил ужас на всю Речь Посполитую; его сын уступил при первом же испытании, выпавшем на его долю, и лично был, как говорили поляки, смуглым, тщедушным юношей, больше похожим на робкого послушника в монастыре, чем на казака. По словам пленного воеводы Шереметьева, он больше подходил на роль гусиного пса, чем гетмана.
  Польские генералы думали теперь, что конфликт исчерпан и что гарнизоны Москвы покинут Украину; но они этого не сделали. На этом этапе польские войска, которым долгое время не платили, отказались от службы, подняли восстание, сформировали то, что они назвали “священной лигой", и жили за счет страны. Польская армия исчезла с поля боя, а вслед за ней и татары. Молодой Хмельницкий снова вернулся в Москву и в письме царю заявил, что по принуждению казацких полковников он перешел на сторону польского короля, но желает вернуться к своей прежней верности. Каковы бы ни были его желания, он не сбежал из Речи Посполитой; более сильные люди, чем он, и среди них Выговский, держали его в узде. Украина была разделена на два лагеря: те, что к западу от реки, или, по крайней мере, казаки под командованием Юрия Хмельницкого, подчинялись Речи Посполитой; восточный берег принадлежал Москве.
  Два года спустя Юрий, беспомощный гетман, покинул свой пост и укрылся в монастыре. Его сменил Тетеря, польский партизан, который теперь давал все обещания передовым казакам, а не как в старые времена, когда единственным аргументом были сабли.
  К востоку от Днепра правил другой гетман; но там поляки не могли принимать участия в борьбе за этот пост. Соперничество ограничивалось сторонниками Москвы. Кроме двух групп казаков на Днепре, там оставались запорожцы. Тетеря стремился завоевать их для Речи Посполитой, и король Ян Казимир собрал все силы, какие только смог собрать, и к концу 1663 года переправился через Днепр. Сначала он в какой-то степени добился успеха, но в следующем году привел обратно разбитую, голодную армию.
  Тетеря получил обещание от запорожцев, что они последуют примеру Восточной Украины. Король потерпел неудачу в своей экспедиции, и Тетеря объявил, что между Речью Посполитой и Москвой должен быть заключен мир, чтобы спасти Украину; что страна доведена до разорения всеми сторонами, ни одна из которых не может подчинить другую; и что, чтобы спастись, казаки будут вынуждены искать защиты у султана.
  Дорошенко сменил Тетерю на посту гетмана и начал осуществлять этот казацкий проект. В 1666 году он отправил Порте послание, в котором заявил, что Украина находится в воле султана.
  Султан приказал хану выступить в поход на Украину. К концу того же года татары оказали помощь казакам, и объединенная армия разгромила польские войска.
  Между тем переговоры между Речью Посполитой и Москвой продолжались долгое время. Восстание под руководством Любомирского привело поляков к соглашению, касающемуся границ на севере. На юге Москва требовала, помимо линии Днепра, Киева и определенного района вокруг него на западе. Поляки упорно отказывались от этого, пока союз Дорошенко с Турцией не вынудил их уступить Киев Москве на два года.
  На этой основе в 1667 году в Андруссове был заключен двадцатилетний мир
  под Смоленском. Впоследствии этот мир стал постоянным, и Киев остался за Москвой.
  В 1668 году Ян Казимир отрекся от престола, надеясь обеспечить престолонаследие королю в союзе с Францией и избежать конфликта с Турцией путем французского вмешательства. Однако ни один иностранный кандидат не нашел достаточной поддержки, и Ольшовски, [2] хитрый и амбициозный вице-канцлер, в подходящий момент предложил кандидатуру князя Михаила Вишневецкого, сына знаменитого Ереми, и он был избран в 1669 году. Новый король, краткий очерк которого дан в “Всемирном потопе” (Том II, стр. 253), был, как и Юрий Хмельницкий, слабоумным сыном ужасного отца. Избранный мелкой знатью в момент озлобления против магнатов, он не нашел поддержки среди последних. Не имея ни заслуг, ни влияния на родине, он искал поддержки в Австрии и женился на сестре императора Леопольда. Бессильный в борьбе с казаками, которым его имя было отвратительно, без друзей, за исключением мелкой знати, чья поддержка в тот момент была скорее вредной, чем полезной, он сделал войну с Турцией неизбежной. Это произошло три года спустя, когда султан выступил на поддержку Дорошенко и начал осаду Каменца, описанную в “Пане Михаиле”.
  После падения Каменца турки продвинулись ко Львову и продиктовали Бучачский мир, по которому султану передавались Подолия и западный берег Днепра, за исключением Киева и его округа.
  Битва при Хотине, описанная в эпилоге, сделала Собеского королем в 1674 году.
  Это избрание считалось триумфом Франции, в то время врага Австрии; и в первые годы своего правления Собеский был на стороне Франции, и у него были веские причины для такой политики. В 1674 году курфюрст Бранденбургский напал на шведскую Померанию; Франция поддержала Швецию и подняла Польшу против курфюрста, который сражался против Яна Казимира, своего собственного сюзерена. Собеский, поддерживаемый субсидиями Франции, производил набор войск, в 1677 году отправился в Данциг, заключил со Швецией секретное соглашение о совместном с ней деле и нападении на курфюрста. Но, несмотря на субсидии, приготовления и договоры, польский король не предпринял никаких действий.
  Швеция, оставшаяся без союзника, потерпела поражение; Польша потеряла последний шанс вернуть себе Пруссию и тем самым сохранить независимое положение в Европе.
  Влияние Австрии, власть церкви и интриги его собственной жены унесли Собеского. Он отказался от союза с Францией. До конца своей жизни он служил Австрии гораздо лучше, чем Польше, хотя и не желал этого, и умер в 1696 году, жалуясь на этот мир, в котором, по его словам,
  “грех, злоба и предательство процветают”.
  Джереми Кертин.
  Каирчивин, графство Керри, Ирландия,
  17 августа 1893 года.
  Примечание.—Правление Собеского положило конец той части польской истории, в течение которой Речь Посполитая могла проявлять инициативу во внешней политике. После Собеского поляки перестали быть позитивной силой в Европе.
  Я не смог подтвердить высказывание, якобы произнесенное Собеским в Вене. В тексте (стр. 401) его заставляют сказать, что пани Войнина (жена Войны) может рожать людей, но Война только уничтожает их. Кем была пани Войнина, которую имел в виду Собеский, я не могу сказать в данный момент, если только она не была Мир.
   OceanofPDF.com
  ПАН МИХАИЛ.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I.
  После окончания венгерской войны, когда праздновался брак пана Андрея Кмиты и панны Александры Биллевич, кавалер, не менее заслуженный и известный в Речи Посполитой, пан Михаил Володыевский, полковник эскадрона Лауда, должен был вступить в брачные узы с панной Анной Борзобогатой Красенской.
  Но возникли заметные препятствия, которые задержали и отодвинули дело на второй план. Эта дама была приемной дочерью принцессы Гризельды Вишневецкой, без разрешения которой панна Анна ни за что не согласилась бы на свадьбу.
  Поэтому пан Михал был вынужден оставить свою невесту в Водоктах из-за смутных времен и отправиться один в Замостье за согласием и благословением княгини.
  Но благоприятная звезда не светила ему: он не нашел принцессу в Замостье; она отправилась к императорскому двору в Вену для воспитания своего сына. Настойчивый рыцарь последовал за ней даже в Вену, хотя это заняло много времени. Когда он успешно устроил там дело, он повернул домой в твердой надежде.
  Дома он застал неспокойные времена: армия формировала конфедерацию; на Украине продолжались восстания; на восточной границе пожар не утихал. Были собраны новые силы, чтобы хоть как-то защитить границы. Прежде чем пан Михал достиг Варшавы, он получил поручение от воеводы Руси. Решив, что стране всегда следует отдавать предпочтение перед личными делами, он отказался от своего плана немедленного вступления в брак и переехал на Украину. Он провел в этих краях несколько лет, живя в сражениях, в невыразимых лишениях и труде, едва имея возможность отправить письма беременной женщине.
  Затем он был послом в Крыму; затем началась неудачная гражданская война с паном Любомирским, в которой Володыевский сражался на стороне короля против этого предателя и позорного человека; затем он во второй раз отправился на Украину под командованием Собеского.
  Благодаря этим достижениям слава его имени возросла настолько, что со всех сторон его считали первым солдатом Речи Посполитой, но годы проходили для него в тревогах, вздохах и тоске. Наконец наступил 1668 год, когда по приказу кастеляна он был отправлен на отдых; в начале года он отправился за желанной дамой, и, забрав ее из Водокты, они отправились в Краков.
  Они направлялись в Краков, потому что принцесса Гризельда, вернувшаяся из владений императора, пригласила пана Михаила сыграть свадьбу в этом месте и предложила себя в качестве матери невесты.
  Кмиташи остались дома, не думая рано получать известия от пана Михаила и полностью сосредоточившись на новом госте, который должен был приехать в Водокты.
  До этого времени Провидение не давало им детей; теперь надвигалась перемена, счастливая и соответствующая их желаниям.
  Тот год был чрезвычайно плодотворным. Зерно дало такой обильный урожай, что амбары не могли его вместить, и вся земля вдоль и поперек была покрыта стогами. В районах, опустошенных войной, молодых сосновых рощиц за одну весну выросло больше, чем за два года в другое время. В лесах было в изобилии дичи и грибов, как будто необычайная плодородность земли распространялась на все живущее на ней. Поэтому друзья пана Михала черпали счастливые предзнаменования и для его женитьбы, но судьба распорядилась иначе.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА II.
  В один прекрасный осенний день пан Андрей Кмициц сидел под тенистой крышей беседки и пил послеобеденный мед; время от времени он поглядывал на свою жену сквозь решетку, увитую диким хмелем. Пани Кмициц шла по аккуратно подметенной дорожке перед беседкой. Дама была необычайно статна: светловолосая, с лицом безмятежным, почти ангельским. Она шла медленно и осторожно, потому что в ней была полнота достоинства и благословения.
  Пан Андрей смотрел на нее с глубокой любовью. Когда она пошевелилась, он посмотрел ей вслед с такой привязанностью, с какой собака провожает глазами своего хозяина. Временами он улыбался, потому что был очень рад ее видеть, и подкручивал усы кверху. В такие минуты на его лице появлялось какое-то выражение радостной игривости. Было ясно, что солдат по натуре был веселым человеком и за годы холостой жизни успел немало подшутить.
  Тишину в саду нарушали только шорох падающих на землю перезрелых плодов и жужжание насекомых. Погода установилась чудесная. Было начало сентября. Солнце палило уже не с чрезмерной яростью, а отбрасывало все те же обильные золотые лучи. В этих лучах
  румяные яблоки блестели среди серой листвы и висели в таком количестве, что скрывали ветви. Ветви сливовых деревьев сгибались под сливами, покрытыми голубоватым воском.
  Первое движение воздуха было замечено по паутинным нитям, прикрепленным к деревьям; они раскачивались от ветерка, такого легкого, что он не шевелил даже листьев.
  Возможно, это было то спокойствие в мире, которое так наполнило радостью пана Кмицица, потому что лицо его с каждой минутой становилось все более сияющим. Наконец он сделал глоток медовухи и сказал своей жене:
  “ Оленька, но подойди сюда! Я тебе кое-что скажу.
  - Возможно, это то, что мне не хотелось бы слышать.
  “Бог мне дорог, но это не так. Выслушай меня”.
  Сказав это, он обнял ее за талию, прижался усами к ее светлым волосам и прошептал: “Если родится мальчик, пусть он будет Майклом”.
  Она отвернулась, слегка покраснев, и прошептала: “Но ты обещал не возражать Ираклию”.
  - Разве вы не понимаете, что это делается в честь Володыевского?
  - Но разве не следует в первую очередь почтить память моего дедушки?
  “И мой благодетель — хм! верно, но следующим будет Майкл. Иначе и быть не может”.
  Тут Оленька, привстав, попыталась высвободиться из объятий пана Андрея, но он, прижав ее к себе с еще большей силой, стал целовать ее в губы и в глаза, повторяя при этом: —
  “О ты, мои сотни, мои тысячи, моя самая дорогая любовь!”
  Дальнейший разговор был прерван парнем, который появился в конце дорожки и быстро побежал к беседке.
  “ Чего хотят? ” спросил Кмициц, освобождая жену.
  “ Пан Харламп пришел и ждет в гостиной, ” сказал мальчик.
  “ А вот и он сам! ” воскликнул Кмициц, увидев человека, приближавшегося к беседке. “ Боже мой, какие у него седые усы! Приветствую тебя, дорогой товарищ! приветствую тебя, старый друг!”
  С этими словами он выбежал из беседки и с распростертыми объятиями бросился навстречу пану Харлампию. Но сначала пан Харламп низко поклонился Оленьке, которую он видел в прежние времена при дворе Кед-Данов; затем он прижал ее руку к своим огромным усам и, бросившись в объятия Кмицица, зарыдал у него на плече.
  “ Ради бога, в чем дело? ” воскликнул изумленный хозяин.
  “Бог дал счастье одному и отнял его у другого”, - сказал Харламп.
  - Но о причинах моей печали я могу рассказать только тебе.
  Тут он взглянул на Оленьку; она, видя, что он не желает говорить в ее присутствии, сказала мужу: “Я пришлю вам медовухи, господа, а теперь я вас покидаю”.
  Кмициц отвел пана Харлампа в беседку и, усадив его на скамейку, спросил: “В чем дело? Тебе нужна помощь? Рассчитывай на меня, как на Завишу!"[3]
  “Со мной все в порядке, - сказал старый солдат, - и мне не нужна помощь, пока я могу двигать этой рукой и этой саблей; но наш друг, самый достойный кавалер в Речи посполитой, испытывает жестокие страдания. Я не знаю, дышит ли он еще”.
  “ Клянусь ранами Христа! Что-нибудь случилось с Володыевским?
  “ Да, ” сказал Харламп, давая волю новому приступу слез. — Знайте, что панна Анна Борзобогатая покинула эту долину...
  “ Мертв! ” воскликнул Кмициц, схватившись обеими руками за голову.
  “Как птица, пронзенная стрелой”.
  Последовало мгновение тишины — ни звука, кроме того, что яблоки тут и там тяжело падали на землю, и пан Харламп еще громче задышал, сдерживая рыдания. Но Кмициц ломал руки и повторял, кивая головой:
  “Боже милостивый! Боже милостивый! Боже милостивый!”
  - Ваша светлость не удивится моим слезам, - сказал, наконец, Харламп. - ибо, если ваше сердце сжимается невыносимой болью при одном известии о случившемся, что должно быть со мной, свидетелем ее смерти и ее боли, ее страданий, которые превзошли все естественные меры?
  Тут появился слуга, неся поднос с графином и вторым стаканом; за ним вошла жена Кмицица, которая не могла сдержать своего любопытства. Посмотрев на лицо мужа и увидев на нем глубокое страдание, она сразу сказала:
  - Какие вести ты принес? Не прогоняй меня. Я утешу тебя, насколько это возможно, или я буду плакать вместе с тобой, или помогу тебе советом”.
  - Помощи от этого не будет в вашей голове, - сказал пан Андрей, - и я боюсь, что ваше здоровье пострадает от горя.
  “Я могу вынести многое. Гораздо тяжелее жить в неопределенности”.
  “ Ануся умерла, ” сказал Кмициц.
  Оленька слегка побледнела и тяжело опустилась на скамью. Кмициц подумал, что она упадет в обморок, но горе подействовало быстрее, чем неожиданное заявление, и она заплакала. Оба рыцаря немедленно последовали за ней.
  - Оленька, - сказал наконец Кмициц, желая направить мысли жены в другое русло, - тебе не кажется, что она на небесах?
  “Я плачу не о ней, а о ее потере и об одиночестве пана Михаила. Что касается ее вечного счастья, я хотел бы иметь такую надежду на мое собственное спасение, какую питаю к ней. Не было более достойной девушки, или с лучшим сердцем, или более честной. О моя Анулька![4] моя Анулька, возлюбленная!”
  “Я видел ее смерть, - сказал Харламп. - дай бог нам всем умереть с таким благочестием!”
  Тут наступило молчание, как будто часть их горя ушла вместе со слезами; затем Кмициц сказал: “Расскажи нам, как это было, и выпей немного медовухи, чтобы подкрепиться”.
  “ Спасибо, - сказал Харламп. - Я буду пить время от времени, если вы будете пить со мной; потому что боль захватывает не только сердце, но и горло, как у волка, и когда она захватывает человека, она может задушить его, если ему не оказать какой-нибудь помощи. Я ехал из Ченстоховы в свои родные места, чтобы спокойно осесть там на старости лет. Я достаточно повоевал; подростком я начал практиковаться, и теперь у меня седые усы. Если я не смогу совсем остаться дома, я выйду под каким-нибудь знаменем; но эти военные союзы, ведущие к потере страны и выгоде врага, и эти гражданские войны вызвали у меня полное отвращение к оружию. Дорогой Бог! пеликан питает своих детей своей кровью, это правда; но в груди этой страны больше нет даже крови. Свидерский [5] был великим солдатом. Пусть Бог рассудит его!”
  “ Моя дорогая Анулька! ” с плачем перебила ее пани Кмициц. - Что было бы со мной и со всеми нами без тебя? Ты была прибежищем и защитой для меня! О моя возлюбленная Анулка!”
  Услышав это, Харламп снова зарыдал, но ненадолго, потому что Кмициц прервал его вопросом: “Но где вы познакомились с паном Михалом?”
  “ В Ченстохове, где они с ней намеревались отдохнуть, поскольку после путешествия собирались посетить тамошнюю святыню. Он сразу же рассказал мне, как уезжал от вас в Краков, к принцессе Гризельде, без разрешения и благословения которой Ануся не хотела выходить замуж. Девушка в то время была в добром здравии, а пан Михал радовался, как птичка. - Смотрите, - сказал он, -
  - Господь Бог даровал мне награду за мой труд! Он тоже немало хвастался, — да хранит его Бог! — и шутил со мной, потому что я, как вы знаете, однажды поссорился с ним из-за дамы, и мы должны были драться на дуэли. Где она сейчас, бедняжка?
  Тут Харламп снова вспылил, но ненадолго, потому что Кмициц остановил его во второй раз: “Ты говоришь, что она была здорова? Тогда почему нападение произошло так внезапно?
  То, что это было неожиданно, это правда. Она жила у пани Марцин Замойски, которая вместе со своим мужем проводила некоторое время в Ченстохове. Пан Михал обычно сидел с ней весь день; он несколько раз жаловался на задержку и говорил, что им, возможно, придется целый год ехать в Краков, потому что каждый встречный будет его задерживать. И это неудивительно! Каждый мужчина рад принять у себя такого солдата, как пан Михал, и тот, кто смог бы его поймать, оставил бы его себе. Он отвел и меня к этой даме и с улыбкой пригрозил, что разрежет меня на куски, если я займусь с ней любовью; но для нее он был целым миром. Временами мое сердце тоже падало, ради меня самого, потому что человек в старости подобен гвоздю в стене. Неважно! Но однажды ночью пан Михал ворвался ко мне в ужасном отчаянии: ‘Ради Бога, вы можете найти врача?’ ‘Что случилось?’ ‘Больная женщина никого не знает!’ - Когда она заболела?
  - Спросил я. - Пани Замойская только что сообщила мне, - ответил он. ‘ Сейчас ночь. Где я могу искать врача, когда здесь нет ничего, кроме монастыря, а в городе больше развалин, чем людей? Наконец я нашел хирурга, но он даже не захотел идти; мне пришлось прогонять его с оружием. Но тогда священник был нужнее хирурга; на самом деле мы нашли у ее постели достойного паулиста, который молитвой вернул ей сознание. Она смогла причаститься и трогательно попрощаться с паном Михаилом. В полдень следующего дня с ней все было кончено. Хирург сказал, что кто-то, должно быть, что-то ей дал, хотя это невозможно, потому что колдовство в Ченстохове не имеет силы. Но то, что случилось с паном Михаилом, то, что он сказал, — я надеюсь, что Господь Иисус не будет отчитываться перед ним за это, потому что человек не считается со словами, когда его раздирает боль. Видите ли, ” пан Харламп понизил голос, “ он богохульствовал по своей забывчивости.
  “ Ради Бога, он богохульствовал? ” шепотом спросил Кмициц.
  Он бросился от ее трупа в прихожую, из прихожей во двор и шатался, как пьяный. Тогда он воздел руки и начал кричать страшным голосом: ‘Такова награда за мои раны, за мои труды, за мою кровь, за мою любовь к родине! Я съел одного ягненка, - сказал он,
  ‘ и это, о Господи, Ты забрал у меня. Сбить с ног вооруженного человека, - сказал он, - который гордо ходит по земле, - дело рук Божьих; но кошка, ястреб или коршун могут убить безобидного голубя и—”
  - Клянусь ранами Божьими! - воскликнула пани Кмициц. - ни слова больше, или ты навлечешь несчастье на этот дом.
  Харламп перекрестился и продолжил: “Бедный солдат думал, что он сослужил службу, и все же это была его награда. Ах, Бог лучше знает, что Он делает, хотя это не поддается пониманию человеческим разумом и не измеряется человеческой справедливостью. Сразу же после этого богохульства он застыл и упал на землю; и священник прочитал над ним заклинание изгнания нечистой силы, чтобы нечистые духи не вошли в него, как они могли бы войти, соблазненные его богохульством”.
  - Он быстро пришел в себя?
  Около часа он лежал как мертвый; потом пришел в себя и пошел в свою комнату; он никого не хотел видеть. Во время похорон я сказал ему: ‘Пан Михал, храни Бога в своем сердце’. Он ничего мне не ответил. Я пробыла в Ченстохове еще три дня, потому что мне не хотелось расставаться с ним; но я тщетно стучала в его дверь. Я была ему не нужна. Я боролся со своими мыслями: что же мне было делать,
  — задержись подольше у двери или уходи? Как я могла оставить человека без утешения? Но, увидев, что я ничего не могу поделать, я решил пойти к пану Яну Скшетускому. Он его лучший друг, и пан Заглоба тоже его друг; может быть, они как-нибудь тронут его сердце, и особенно пана Заглобу, который сообразителен и знает, как переубедить любого человека”.
  - Ты ходил к пану Яну? - спросил я.
  “ Я так и сделал, но Бог не дал удачи, потому что он и Заглоба отправились в Калиш к пану Станиславу. Никто не мог сказать, когда они вернутся. Тогда я подумал про себя: ”Поскольку моя дорога лежит в Жмудь, я пойду к пану Кмицицу и расскажу, что произошло".
  “ Я с самого начала знал, что ты достойный кавалер, ” сказал Кмициц.
  “В данном случае речь идет не обо мне, а о пане Михаиле”, - сказал Харламп.
  - и я признаюсь, что очень боюсь за него, как бы его рассудок не был потревожен.
  “ Сохрани его Бог от этого! ” сказала пани Кмициц.
  “Если Бог сохранит его, он непременно примет эту привычку, ибо говорю вам, что такого горя я никогда в жизни не видел. И жаль терять такого солдата, как он, — очень жаль!”
  “Какая жалость? Слава Божья от этого возрастет”, - сказала пани Кмициц.
  Усы Харлампия задрожали, и он потер лоб.
  “ Что ж, милостивая благодетельница, либо оно увеличится, либо не увеличится.
  Подумайте, сколько язычников и еретиков он уничтожил за свою жизнь, чем, несомненно, порадовал нашего Спасителя и Его Мать больше, чем любой священник своими проповедями. Хм! это вещь, достойная размышления! Пусть каждый служит во славу Божью так, как он знает лучше всего. Среди иезуитов можно найти легионы людей мудрее пана Михаила, но другой такой сабли, как у него, нет во всей Речи Посполитой”.
  “ Это правда, как Бог мне дорог! - воскликнул Кмициц. - Вы не знаете, останавливался ли он в Ченстохове?
  “ Он был там, когда я уходил; что он делал позже, я не знаю. Я знаю только одно: сохрани его Бог от потери рассудка, сохрани его Бог от болезни, которая часто приходит с отчаянием, — он останется один, без помощи, без родственника, без друга, без утешения”.
  “Да сохранит тебя Пресвятая Богородица в этом месте чудес, верный друг, который сделал для меня так много, что и брат не смог бы сделать большего!”
  Пани Кмициц погрузилась в глубокое раздумье, и молчание длилось долго; наконец она подняла свою светлую головку и сказала: “Ендрек, ты помнишь, сколь многим мы ему обязаны?”
  “Если я забуду, я позаимствую глаза у собаки, потому что я не осмелюсь посмотреть честному человеку в лицо своими собственными глазами”.
  - Йендрек, ты не можешь оставить его в таком состоянии.
  - Чем я могу ему помочь?
  - Иди к нему.
  “ Вот говорит честное сердце женщины, вот благородная женщина! ” воскликнул Харламп, хватая ее руки и покрывая их поцелуями.
  Но Кмицицу этот совет пришелся не по вкусу; поэтому он начал вертеть головой и сказал: “Я бы поехал за ним на край света, но— ты сам знаешь— если бы ты был здоров... Я не говорю— но ты знаешь. Сохрани тебя Бог от любого несчастного случая! Я бы зачах от беспокойства — жена важнее лучшего друга. Мне жаль пана Михаила, но — ты сам знаешь — ”
  Я останусь под защитой отцов Лауды. Сейчас здесь спокойно, и я не буду бояться ни малейших мелочей. Без Божьей воли волос не упадет с моей головы, а пану Михаилу, возможно, нужна помощь”.
  “ Эй, ему это нужно! ” вмешался Харламп.
  “Йендрек, я в добром здравии. Никто не причинит мне вреда; я знаю, что ты не хочешь уходить...
  “ Я бы предпочел пойти против пушки с палкой! ” перебил Кмициц.
  “Если ты останешься, как ты думаешь, тебе не будет горько здесь, когда ты будешь думать,
  ‘Я оставил своего друга’? и, кроме того, Господь Бог может легко лишить Его благословения в Своем справедливом гневе”.
  “ Ты вбил мне в голову шишку. Ты говоришь, что Он может лишить Меня Своего благословения? Я боюсь этого.
  - Спасти такого друга, как пан Михал, - священный долг“.
  “Я люблю Майкла всем сердцем. Случай тяжелый! Если есть необходимость, то срочная необходимость, ибо в этом деле важен каждый час. Я немедленно пойду на конюшню. Клянусь живым Богом, неужели нет другого выхода?
  Лукавый вдохновил пана Яна и Заглобу отправиться в Калиш. Я спрашиваю не о себе, а о тебе, дорогая. Я бы предпочел потерять все, что у меня есть, чем однажды остаться без тебя. Если бы кто-нибудь сказал, что я ухожу от тебя не на государственную службу, я бы засунул рукоять своего меча ему в рот до распятия.
  Долг, говоришь? Пусть будет так. Тот глупец, кто колеблется. Если бы это было для кого-то другого, кроме Майкла, я бы никогда этого не делал”.
  Тут пан Андрей повернулся к Харлампию. “Милостивый государь, прошу вас пройти в конюшню; мы выберем лошадей. А ты, Оленька, проследи, чтобы мой сундук был готов. Пусть кто-нибудь из людей Лауды присмотрит за молотьбой. Пан Харламп, вы должны остаться с нами хотя бы на две недели; вы позаботитесь о моей жене вместо меня.
  Здесь, по соседству, для вас может найтись немного земли. Берите Любич!
  Приходи в конюшню. Я начну через час. Если это необходимо, то это необходимо!
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  Незадолго до захода солнца пан Кмициц отправился в путь, благословленный своей плачущей женой распятием, на котором были оправлены в золото осколки Святого Креста; и поскольку за долгие годы рыцарь привык к внезапным путешествиям, то, отправляясь в путь, он бросался вперед, как будто хотел схватить татар, убегающих с добычей.
  Добравшись до Вильно, он держался через Гродно до Белостока, а оттуда до Седлеца. Проезжая через Луков, он узнал, что пан Ян накануне вернулся из Калиша с женой и детьми в сопровождении пана Заглобы. Поэтому он решил отправиться к ним, ибо с кем он мог посоветоваться более эффективно относительно спасения пана Михаила?
  Они приняли его с удивлением и восторгом, которые, однако, переросли в рыдания, когда он рассказал им о причине своего прихода.
  Пан Заглоба весь день не мог успокоиться и пролил у пруда столько слез, что, как он сам потом сказал, пруд поднялся, и им пришлось
  поднимите шлюзы. Но когда он выплакался, он глубоко задумался; и вот что он сказал на совете:
  “Ян, ты не можешь пойти, потому что ты избран в Орден; будет множество дел, так как после стольких войн страна полна неспокойных духов. Про то, что вы рассказываете. Пан Кмициц, очевидно, что аисты [6] останутся в Водоктах на всю зиму, поскольку они включены в рабочий список и должны выполнять свои обязанности. Неудивительно, что при таком ведении домашнего хозяйства вы не торопитесь в путешествие, тем более что неизвестно, как долго оно может продлиться. Вы проявили великодушие, придя; но если я хочу дать серьезный совет, то скажу: идите домой; ибо в случае Майкла требуется ближайшее доверенное лицо — такое, которое не обидится на резкий ответ или на то, что его не хотят впускать. Необходимы терпение и большой опыт; и ваша светлость питает к Майклу только дружбу, которой в таких обстоятельствах недостаточно.
  Но не обижайся, потому что ты должен признаться, что мы с Яном старые друзья и пережили с ним больше приключений, чем ты. Боже милостивый! сколько раз я спасал его, а он меня, от беды!”
  “Я сложу с себя депутатские полномочия”, - перебил его пан Ян.
  “Ян, это государственная служба!” - сурово возразил Заглоба.
  “Видит Бог, - сказал огорченный пан Ян, - что я люблю моего кузена Станислава истинно братской любовью, но Михаил мне ближе, чем брат”.
  “Он мне ближе, чем любой кровный родственник, тем более что у меня никогда его не было. Сейчас не время обсуждать нашу привязанность. Видишь ли, Ян, если бы это несчастье недавно постигло Майкла, возможно, я бы сказал тебе: ‘Отдай Орден дьяволу и уходи!’ Но давайте подсчитаем, сколько времени прошло с тех пор, как Харламп добрался до Жмуди из Ченстоховы, и пока пан Андрей ехал из Жмуди сюда, к нам. Теперь нужно не только пойти к Михаилу, но и остаться с ним; не только поплакать вместе с ним, но и убедить его; не только показать ему Распятого в качестве примера, но и развеселить его сердце и разум приятными шутками. Итак, вы знаете, кто должен пойти, — я! и я пойду, да поможет мне Бог! Если я найду его в Ченстохове, я приведу его сюда; если я его не найду, я последую за ним даже в Молдавию и не перестану искать его, пока я могу своими силами поднести щепотку нюхательного табака к своим ноздрям”.
  Услышав это, оба рыцаря бросились обнимать пана Заглобу, и он несколько смягчился из-за несчастья пана Михаила и своих собственных предстоящих трудов. Поэтому он начал лить слезы; и наконец, когда у него было достаточно объятий, он сказал:
  - Но не благодарите меня за пана Михала; вы к нему не ближе меня.
  “ Мы благодарим вас не за пана Михала, - сказал Кмициц, - но у этого человека должно быть железное сердце, или, вернее, совсем нечеловеческое, которое осталось бы невозмутимым при виде вашей готовности служить другу, не считающейся с усталостью и не думающей о возрасте. Другие мужчины в твои годы думают только о теплом уголке, но ты говоришь о долгом путешествии так, словно тебе было столько лет, сколько мне или пану Яну.
  Заглоба, правда, не скрывал своих лет; но, в общем, он не хотел, чтобы люди говорили о старости как о спутнице недееспособности. Поэтому, хотя глаза его все еще были красными, он быстро и с некоторым недовольством взглянул на Кмицица и ответил:
  “Мой дорогой сэр, когда мне шел семьдесят седьмой год, мое сердце слегка упало, потому что два топора [7] были над моей шеей; но когда мне минул восьмой десяток лет, в мое тело вошло такое мужество, что жена врезалась мне в мозг. И если бы я женился, мы могли бы посмотреть, у кого первого появился бы повод для хвастовства, у тебя или у меня”
  - Я не склонен хвастаться, - сказал Кмициц, - но я не скуплюсь на похвалы вашей светлости.
  “ И я, несомненно, привел бы вас в замешательство, как привел гетмана Ревера Потоцкого в присутствии короля, когда он пошутил над моим возрастом. Я бросил ему вызов
  чтобы показать, кто смог преодолеть наибольшее количество козьих источников один за другим. И что из этого вышло? Гетман уложил троих; гайдукам пришлось поднимать его, потому что он не мог подняться один; а я обошел все вокруг почти на тридцати пяти пружинах. Спросите пана Яна, который видел все это своими глазами”.
  Пан Ян, зная, что у Заглобы с некоторых пор вошло в привычку называть его очевидцем всего происходящего, не подмигнул, а снова заговорил о пане Михаиле. Заглоба погрузился в молчание и начал глубоко размышлять о чем—то; наконец он повеселел и сказал после ужина:
  “Я скажу вам вещь, до которой мог бы додуматься не каждый разум. Я верю в Бога, что наш Майкл выпутается из этой передряги легче, чем мы думали сначала ”.
  “ Дай Бог! но откуда это пришло тебе в голову? ” спросил Кмициц.
  “Хм! Помимо знакомства с Майклом, необходимо обладать сообразительностью от природы и большим опытом, а последнее невозможно в ваши годы. У каждого человека есть свои особые качества. Когда с кем-то случается несчастье, это, образно говоря, все равно что бросить камень в реку. На поверхности вода течет как бы спокойно; но камень лежит на дне и препятствует естественному течению, останавливает его и ужасно разрывает, и он будет лежать там и разрывать его, пока вся вода той реки не потечет в
  Стикс. Ян, тебя можно причислить к таким людям; но для них в мире больше страданий, поскольку боль и память о том, что ее вызвало, не покидают их. Но другие воспринимают несчастье так, словно кто-то ударил их кулаком по плечу. На мгновение они теряют рассудок, позже приходят в себя, и когда черно-синее пятно проходит, они забывают об этом. Эй!
  такая натура лучше в этом мире, полном несчастий”.
  Рыцари внимательно выслушали мудрые слова Заглобы; он был рад видеть, что они слушают с таким уважением, и продолжал:
  “Я знаю Майкла насквозь; и Бог мне свидетель, что сейчас я не хочу придираться к нему, но мне кажется, что он больше скорбит о расторжении брака, чем о девушке. Нет ничего страшного в том, что пришло отчаяние, хотя это тоже, особенно для него, несчастье из всех несчастий. Вы даже представить себе не можете, какое желание было у этого мужчины жениться.
  В нем нет ни жадности, ни амбиций любого рода, ни эгоизма: он оставил то, что имел, он почти потерял свое собственное состояние, он не просил жалованья; но в обмен на все свои труды и услуги он ожидал от Господа Бога и Государства только жену. И он решил в душе, что такой хлеб принадлежит ему; и он уже собирался поднести его ко рту, как вдруг кто-то как бы насмехался над ним, говоря: ‘Теперь он у тебя есть! Съешь это!’ Что удивительного, что им овладело отчаяние? Я не говорю, что он не горевал о девушке, но, поскольку Бог мне дорог, он еще больше горевал о браке, хотя сам мог бы поклясться в обратном”.
  “ Может быть, это и правда, ” сказал пан Ян.
  Подожди! Только позволь ранам его души закрыться и залечиться; посмотрим, не исполнится ли его старое желание снова. Опасность заключается только в том, что сейчас, под тяжестью отчаяния, он может сделать что-то или принять какое-то решение, о котором позже пожалеет. Но случилось то, что должно было случиться, ибо в несчастье решение приходит быстро. Мой слуга собирает мою одежду. Я говорю это не для того, чтобы отговорить тебя от поездки; я хотел только утешить тебя.
  “ И снова, отец, ты будешь гипсом для Михаила, ” сказал пан Ян.
  “ Таким, каким я был для тебя, ты помнишь? Если только я смогу найти его поскорее, потому что я боюсь, что он, возможно, прячется в каком-нибудь отшельничестве или что он исчезнет где-нибудь в далеких степях, к которым привык с детства. Пан Кмициц, ваша светлость критикует мой возраст; но я говорю вам, что если когда-нибудь курьер примчится с депешами так, как помчусь я, то прикажите мне, когда я вернусь, распутать старый шелк, очистить горох или подарить прялку. Ни трудности не остановят меня, ни чудеса гостеприимства не соблазнят меня; еда, даже питье, не остановят меня. Вы еще не видели такого путешествия! Теперь я едва могу усидеть на своем месте, как будто кто-то колет меня шилом из-под скамейки. Я даже распорядился, чтобы мою дорожную рубашку натерли козьим
  сало, чтобы противостоять змею”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IV.
  Однако пан Заглоба ехал вперед не так быстро, как обещал себе и своим товарищам. Чем ближе он подъезжал к Варшаве, тем медленнее двигался. Это было время, когда Ян Казимир, король, государственный деятель и великий лидер, потушив иностранный пожар и вызволив Речь Посполитую, так сказать, из глубин потопа, отрекся от престола. Он все выстрадал, все перенес, подставлял свою грудь под каждый удар, наносимый внешним врагом; но когда позже он нацелился на внутренние реформы и вместо помощи от нации встретил только противодействие и неблагодарность, он по собственной воле снял со своих помазанных храмов ту корону, которая стала для него невыносимым бременем.
  Окружные и общие сеймы уже состоялись, и примас Праймовский назначил заседание на 5 ноября.
  Велики были первые усилия различных кандидатов, велико соперничество различных партий; и хотя решали только выборы, тем не менее, каждый чувствовал необычайную важность созываемого Сейма.
  Поэтому депутаты спешили в Варшаву на колесах и верхом, со свитой и слугами; сенаторы направлялись в столицу, и с каждым из них был великолепный эскорт.
  Дороги были переполнены, постоялые дворы переполнены, и поиск ночлега был связан с большим опозданием. Однако Заглобе уступали места из уважения к его возрасту; но в то же время из-за его огромной репутации он не раз терял время.
  Дело обстояло так: он приходил в какой—нибудь трактир, и больше туда нельзя было совать палец; лицо, которое со своим эскортом занимало это здание, выходило из любопытства посмотреть, кто пришел, и, увидев человека с усами и бородой, белыми, как молоко, говорило, принимая во внимание такое достоинство:
  - Я прошу вашу светлость, мой благодетель, пойти со мной перекусить.
  Заглоба не был грубияном и не отказал, зная, что знакомство с ним будет приятно каждому мужчине. Когда хозяин проводил его через порог и спросил: “С кем имею честь?” - он просто упер руки в бока и, уверенный в произведенном эффекте, ответил двумя словами: “Заглоба сум! (Я Заглоба)”.
  Действительно, никогда не случалось, чтобы после этих двух слов не последовало широкое раскрытие объятий и восклицания: “Я впишу это в число моих самых счастливых дней!” И крики офицеров или дворян: “Посмотрите на него! это образец, gloria et decus (слава и почет) всех кавалеров Содружества”. Тогда они поспешили вместе поразмяться Заглобе; молодые люди подошли поцеловать полы его дорожного сюртука. После этого они вытаскивали из повозок бочонки и сосуды, и следовал gaudium (ликование), продолжавшийся иногда несколько дней.
  Все думали, что он будет депутатом Сейма; и когда он заявил, что это не так, всеобщее изумление было всеобщим. Но он объяснил, что уступил свой мандат пану Домашевскому, чтобы молодые люди могли посвятить себя общественным делам. Некоторым он рассказывал об истинной причине, по которой оказался в дороге; но когда другие спрашивали, он отмахивался от них такими словами:
  “Привыкший к войне с юных лет, я хотел в старости напоследок прокатиться по Дорошенко”.
  После этих слов они еще больше удивились ему, и никому он не показался менее важным из-за того, что не был депутатом, ибо все знали, что среди собравшихся были люди, обладающие большей властью, чем сами депутаты.
  Кроме того, каждый сенатор, даже самый выдающийся, имел в виду, что через пару месяцев последуют выборы, и тогда каждое слово человека, пользующегося такой известностью среди рыцарства, будет иметь неоценимую ценность.
  Поэтому они несли Заглобу на руках и стояли перед ним с непокрытыми головами, даже самые знатные вельможи. Пан Подляский пил с ним три дня; пацы, с которыми он познакомился в Калушине, носили его на руках.
  Не один человек приказал положить в корзину старого героя значительные подарки, от водки и вина до богато украшенных шкатулок, сабель и пистолетов.
  Слуги Заглобы тоже извлекли из этого неплохую выгоду; и он, несмотря на решения и обещания, ехал так медленно, что только на третью неделю добрался до Минска.
  Но в Минске он не остановился перекусить. Выехав на площадь, он увидел свиту, столь заметную и великолепную, что он до сих пор не встречал такой на дороге: слуги в ярких цветах; только полполка пехоты, потому что на Сейм Созыва люди не ездили верхом вооруженными, но эти войска были в таком порядке, что у короля Швеции не было лучшей охраны; площадь была заполнена золочеными экипажами, везущими гобелены и ковры для использования в трактирах по дороге; фургонами с сундуками с провизией и запасами еды; с ними были слуги, почти все иностранцы, так что в этой толпе мало кто говорил по-русски. понятный язык.
  Заглоба увидел, наконец, слугу в польском костюме; поэтому он приказал остановиться и, уверенный в хорошем развлечении, уже высунул одну ногу из повозки, одновременно спрашивая: “Но чья это свита, настолько великолепная, что лучшего у короля и желать нельзя?”
  - Чье же это должно быть, - ответил слуга, - как не имя нашего господина, князя-маршала Литовского?
  “ Чей? ” повторил Заглоба.
  “Ты что, глухой? Князь Богуслав Радзивилл, который собирается на Созыв, но который, дай Бог, после выборов будет избран”.
  Заглоба быстро спрятал ногу в повозку. “Поезжай!” - крикнул он. “Здесь для нас ничего нет!”
  И он продолжал, дрожа от негодования.
  “О Великий Боже! - сказал он. - неисповедимы Твои постановления; и если Ты не поразишь этого предателя Своими молниями. У тебя есть в этом какие-то скрытые замыслы, до которых не дозволено дойти человеческим разумом, хотя, если судить по-человечески, было бы уместно хорошенько ударить такого погонщика быков. Но очевидно, что зло действует в этом самом прославленном Государстве, если такие предатели, лишенные чести и совести, не только не получают наказания, но и находятся в безопасности и у власти, более того, выполняют также гражданские функции. Должно быть, мы погибнем, ибо в какой другой стране, в каком другом государстве могло бы произойти подобное? Ян Казимир был хорошим королем, но он слишком часто прощал и приучал самых нечестивых полагаться на безнаказанность и безопасность. Тем не менее, это не только его вина. Ясно, что в нации полностью погибло гражданское сознание и чувство общественной добродетели.
  Тьфу! тьфу! он депутат! В его позорные руки граждане отдают целостность и безопасность страны — в те самые руки, которыми он раздирал ее и заковывал в шведские кандалы. Мы погибнем; иначе и быть не может!
  Тем более сделать из него короля, Но какого! Очевидно, что среди таких людей все возможно. Он депутат! Ради бога!
  Но закон ясно заявляет, что человек, занимающий должность в чужой стране, не может быть депутатом; и он является генерал-губернатором в княжестве Пруссия при своем паршивом дяде. Ах, ха! подожди, я тебя понял. А справки в Диете, для чего они? Если я не пойду в зал и не подниму этот вопрос, хотя я всего лишь зритель, пусть меня сию минуту превратят в жирную овцу, а моего водителя - в мясника! Я найду среди депутатов людей, которые поддержат меня. Я не знаю, предатель, смогу ли я одолеть такого властелина и исключить тебя; но то, что я сделаю, не поможет твоему избранию, — это точно. А Майкл, бедняга, должен ждать меня, поскольку это мероприятие общественной важности”.
  Так думал Заглоба, обещая себе внимательно отнестись к этому делу об исключении и привлечь к делу депутатов в частном порядке; по этой причине он поторопился
  из Минска он поспешил в Варшаву, опасаясь опоздать на открытие сейма. Но он приехал достаточно рано. Скопление депутатов и других лиц было так велико, что было совершенно невозможно найти жилье в самой Варшаве, или в Праге, или даже за городом; трудно было также найти место в частном доме, так как три или четыре человека размещались в отдельных комнатах. Первую ночь Заглоба провел в лавке, и она прошла довольно приятно; но утром, очутившись в своем фургоне, он не очень хорошо знал, что делать.
  “Боже мой! боже мой! ” воскликнул он, впадая в дурное настроение и оглядывая краковское предместье, которое он только что миновал. “ Вот бернардинцы, а вот руины дворца Казановских! Неблагодарный город! Мне пришлось отвоевать его у врага ценой крови и тяжелого труда, и теперь он жалеет угол для моей седой головы”.
  Но город ни в коем случае не жалел Заглобе уголка за его седую голову; у него просто его не было. Тем временем счастливая звезда не спускала с него глаз, потому что едва он подъехал ко дворцу Конецпольских, как сбоку раздался голос, обращенный к его водителю: “Стой!”
  Человек натянул поводья; затем к повозке подошел незнакомый шляхтич с сияющим лицом и крикнул: “Пан Заглоба! Разве ваша светлость не знает меня?
  Заглоба увидел перед собой мужчину лет тридцати с небольшим, в шапке из шкуры леопарда с пером — безошибочном знаке военной службы, — в плаще макового цвета и темно-красном контуше, подпоясанном золотым парчовым поясом. Лицо неизвестного отличалось необычной красотой: цвет его лица был бледным, но несколько обгорел от ветра в полях до желтоватого оттенка; его голубые глаза были полны некоторой меланхолии и задумчивости; черты его были необычайно симметричны, почти слишком красивы для мужчины. Несмотря на свою польскую одежду, он носил длинные волосы и бороду, подстриженную по иностранной моде. Остановившись у повозки, он широко раскрыл объятия, и Заглоба, хотя и не сразу его вспомнил, наклонился и обнял его. Они от души прижимались друг к другу, и в какие-то моменты один отталкивал другого назад, чтобы получше рассмотреть.
  - Простите меня, ваша светлость, - сказал наконец Заглоба, - но я пока не могу вспомнить.
  “Хасслинг-Кетлинг!”
  “ Ради Бога! Лицо показалось мне хорошо знакомым, но платье совершенно изменило вас, потому что я видел вас в старые времена в прусской форме. Теперь ты носишь польское платье?”
  “Да; ибо я принял как свою мать это Государство, которое приняло меня странником, почти в отрочестве, и дало мне в изобилии хлеб и другую мать, которой я не желаю. Вы не знаете, что я получил гражданство после войны”.
  “ Но ты принес мне хорошие новости! Значит, в этом тебе улыбнулась удача?
  И в этом, и в другом; ибо в Курляндии, на самой границе Жмуди, я нашел человека моего собственного имени, который усыновил меня, дал мне свой герб и даровал мне имущество. Он живет в Свенте в Курляндии, но по эту сторону у него есть поместье под названием Шкуды, которое он мне подарил”.
  “ Бог благоволит к тебе! Значит, ты отказался от войны?
  “Только представься случай, и я непременно займу свое место. Ввиду этого я арендовал свою землю и жду здесь открытия”.
  “ Вот смелость, которая мне нравится. Я такой же, каким был в юности, и в моих костях еще есть сила. Что вы сейчас делаете в Варшаве?”
  “ Я депутат Сейма текущего созыва.
  “Божьи раны! Но ты уже поляк до мозга костей!”
  Молодой рыцарь улыбнулся. - По-моему, так лучше.
  - Вы женаты? - спросил я.
  Кетлинг вздохнул. - Нет.
  “ Только этого не хватает. Но я думаю — подождите минутку! Но неужели это старое чувство к панне Биллевич вышло у тебя из головы?
  - Поскольку ты знаешь о том, что я считал своим секретом, будь уверен, что ничего нового не появилось.
  “ О, оставьте ее в покое! Скоро она подарит миру молодого Кмицица.
  Неважно! Что это за работа - вздыхать, когда другая живет с ней в большей уверенности? По правде говоря, это смешно.
  Кетлинг задумчиво поднял глаза. - Я сказал только, что никакого нового чувства не возникло.
  “ Это придет, не бойся! мы поженим тебя. Я знаю по опыту, что в любви слишком большое постоянство приносит одни страдания. В свое время я был постоянен, как Троил, и потерял мир удовольствий и мир хороших возможностей; и как сильно я страдал!”
  “Дай бог каждому сохранить такое веселое настроение, как у вашей светлости!”
  “Потому что я всегда жил в меру, поэтому у меня не болят кости. На чем ты остановился? Вы нашли жилье?
  “У меня есть комфортабельный коттедж, который я построил после войны”.
  - Вам повезло, но со вчерашнего дня я напрасно исколесил весь город.
  “ Ради Бога! мой благодетель, я надеюсь, вы не откажетесь остановиться у меня. Места достаточно; кроме дома, есть флигели и просторная конюшня. Вы найдете место для своих слуг и лошадей.
  “Ты упал с небес, как дорог мне Бог!”
  Кетлинг сел в повозку, и они поехали вперед. По дороге Заглоба рассказал ему о несчастье, постигшем пана Михала, и тот заломил руки, потому что до сих пор ничего об этом не слышал.
  “ Стрела для меня тем острее, - сказал он наконец, - и, возможно, ваша светлость не знает, какая дружба возникла между нами в последнее время.
  Вместе мы прошли все последующие войны с Пруссией, при осаде крепостей, где стояли только шведские гарнизоны. Мы отправились на Украину и против пана Любомирского, а после смерти воеводы Руси - во второй раз на Украину под командованием маршала королевства Собеского. Одно и то же седло служило нам подушкой, и мы ели из одного блюда; нас звали Кастор и Поллукс. И только когда он отправился за своей невестой, настал момент расставания. Кто бы мог подумать, что его лучшие надежды исчезнут, как стрела в воздухе?”
  “В этой долине слез нет ничего постоянного”, - сказал Заглоба.
  “ Кроме прочной дружбы. Мы должны посоветоваться и узнать, где он находится в данный момент. Возможно, мы услышим что-нибудь от маршала королевства, который любит Майкла как зеницу ока. Если он ничего не может сказать, здесь есть помощники со всех сторон. Не может быть, чтобы никто не слышал о таком рыцаре. Насколько я в силах, настолько я помогу тебе быстрее, чем если бы вопрос касался меня самого.
  Беседуя таким образом, они наконец добрались до коттеджа Кетлинга, который оказался особняком. Внутри был всевозможный порядок и немалое количество дорогостоящей утвари, либо купленной, либо полученной в походах. Особенно примечательной была коллекция оружия. Заглоба пришел в восторг от того, что увидел, и сказал:
  “ О, вы могли бы найти здесь жилье для двадцати человек. Мне повезло, что я встретил вас. Я мог бы поселиться в квартире у пана Антона Храповицкого, потому что он мой знакомый и друг. Патсы тоже пригласили меня — они ищут сторонников против Радзивиллов, — но я предпочитаю быть с вами”.
  “Я слышал от литовских депутатов, ” сказал Кетлинг, “ что, поскольку теперь очередь дошла до Литвы, они непременно хотят избрать пана Храповицкого маршалом сейма”.
  “ И справедливо. Он честный и разумный человек, но слишком добродушный.
  Для него нет ничего дороже гармонии; он всего лишь стремится примирить одного человека с другим, а это бесполезно. Но скажите мне искренне, кто для вас Богуслав Радзивилл?”
  “С тех пор, как татары пана Кмицица взяли меня в плен в Варшаве, он превратился в ничто; ибо, хотя он и великий господин, он порочный и злобный человек. Я достаточно насмотрелся на него, когда он строил заговор в Тауроги против этого существа, превосходящего землю.
  “Насколько выше земли? О чем ты говоришь, человек? Она из глины, и ее можно разбить, как любой глиняный сосуд. Но это не имеет значения.
  Тут Заглоба побагровел от ярости, пока глаза у него не полезли на лоб. “Представьте себе, что этот негодяй - депутат парламента!”
  “ Кто? ” удивленно спросил Кетлинг, все еще думавший об Оленьке.
  “Богуслав Радзивилл! Но проверка полномочий — для чего это?
  Послушайте: вы депутат; вы можете поднять этот вопрос. Я буду кричать вам с галереи в поддержку; не бойтесь этого. Право на нашей стороне; и если они попытаются унизить это право, в зале может возникнуть переполох, который не обойдется без крови”.
  “ Не делайте этого, ваша светлость, ради Бога! Я подниму этот вопрос, потому что это правильно, но Боже сохрани нас от отмены Диеты!”
  “Я пойду к Храповицкому, хотя он и равнодушен; но это неважно, многое зависит от него как от будущего маршала. Я подниму патрульных. По крайней мере, я публично упомяну обо всех интригах Богуслава. Более того, я слышал по дороге, что этот негодяй думает заполучить корону для себя.
  “Нация пришла бы к окончательному упадку и была бы недостойна жизни, если бы такой человек мог стать королем”, - сказал Кетлинг. - Но сейчас отдохни, а позже мы отправимся к маршалу королевства и расспросим о нашем друге.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА V.
  Несколько дней спустя состоялось открытие Сейма, на котором, как и предвидел Кетлинг. Председателем был избран пан Храповицкий; в то время он был камергером Смоленска, а затем воеводой Витебска. Поскольку единственный вопрос состоял в том, чтобы назначить время выборов и верховного капитула, и поскольку интриги различных партий не могли найти применения в таких вопросах, заседание Сейма проходило достаточно спокойно. Вопрос о проверке лишь немного поднял его в самом начале. Когда депутат Кетлинг оспорил избрание секретаря Бельска и его коллеги.
  Князь Богуслав Радзивилл, - выкрикнул чей-то мощный голос из зала
  “ Предатель! иностранный чиновник! За этим голосом последовали другие; к ним присоединились несколько депутатов, и вдруг Сейм разделился на две партии: одна стремилась исключить бельских депутатов, другая - утвердить их избрание.
  Наконец, был назначен суд для урегулирования вопроса и признал выборы. Тем не менее, удар был болезненным для князя Богуслава. Одно то, что Сейм рассматривал вопрос о том, годен ли принц заседать в палате; одно то, что все его измены во время шведского вторжения были упомянуты публично, покрыло его новым позором в глазах Речи Посполитой и в корне подорвало все его честолюбивые замыслы. Ибо он рассчитал, что, когда сторонники Конде, Нойбурга и Лотарингии, не считая низших кандидатов, нанесут друг другу взаимные увечья, выбор легко может пасть на местного жителя. Поэтому гордость и его подхалимы говорили ему, что если это произойдет, то жителем страны может быть не кто иной, как человек, наделенный
  высочайший гений из самой могущественной и знаменитой семьи, другими словами, он сам.
  Держа все в секрете до назначенного часа, князь заранее раскинул свои сети над Литвой, и как раз в тот момент, когда он раскидывал их в Варшаве, он вдруг увидел, что в самом начале они были разорваны и образовалась такая широкая дыра, что вся рыба могла легко через нее прорваться. Все время суда он скрипел зубами; и поскольку он не мог отомстить Кетлингу, поскольку тот был депутатом, он объявил среди своих приближенных награду тому, кто укажет на того зрителя, который сразу после предложения Кетлинга воскликнул: “Предатель! иностранный чиновник!”
  Имя Заглобы было слишком известным, чтобы долго скрываться; более того, он никоим образом не скрывал себя. Принц действительно поднял еще больший шум, но был немало смущен, когда услышал, что его встретил столь популярный человек, нападать на которого было опасно.
  Заглоба тоже знал свою силу; ибо, когда начали разноситься угрозы, он сказал однажды на большом собрании знати: “Я не знаю, будет ли кому-нибудь угрожать опасность, если с моей головы упадет хоть волос. Выборы не за горами, и когда соберутся сто тысяч братьев-сабель, из них легко можно будет сделать фарш”.
  Эти слова дошли до принца, который только прикусил губу и насмешливо улыбнулся; но в душе он думал, что старик прав. На следующий день он, очевидно, изменил свои планы относительно старого рыцаря, потому что, когда кто—то заговорил о Заглобе на пиру, устроенном князем-камергером, Богуслав сказал:
  - Этот дворянин, как я слышал, настроен против меня крайне враждебно; но я так люблю рыцарей, что, даже если он не перестанет причинять мне вред в будущем, я всегда буду любить его.
  А неделю спустя князь повторил то же самое непосредственно пану Заглобе, когда они встретились в доме великого гетмана Собеского. Хотя Заглоба сохранял спокойное лицо, полное мужества, сердце слегка затрепетало в его груди при виде князя, ибо у Богуслава были далеко протянутые руки, и он был людоедом, которого все боялись. Однако принц крикнул через весь стол:
  “Милостивый пан Заглоба, до меня дошли слухи, что вы, хотя и не депутат, хотели выгнать меня, невинного человека, из сейма; но я прощаю вас по-христиански, и если вам когда-нибудь понадобится повышение, я не замедлю вам помочь”.
  “Я просто придерживался Конституции, - ответил Заглоба, - как и подобает дворянину; что же касается помощи, то в моем возрасте, вероятно, больше всего нужна помощь Божья, ибо мне почти девяносто”.
  “Прекрасный возраст, если его добродетель столь же велика, как и продолжительность, и в этом я ни в малейшей степени не желаю сомневаться”.
  “Я служил своей стране и своему королю, не ища чужих богов”.
  Принц слегка нахмурился. “ Ты тоже служил против меня, я это знаю. Но пусть между нами будет гармония. Все забыто, и это тоже, что ты способствовал личной ненависти другого человека ко мне. С этим врагом у меня все еще есть кое-какие счеты, но я протягиваю руку вашей светлости и предлагаю свою дружбу”.
  “Я всего лишь бедный человек; дружба для меня слишком высока. Мне пришлось бы встать на цыпочки или броситься к ней; а это в старости раздражает. Если ваша княжеская светлость говорит о расчетах с паном Кмицицем, друг мой, то я был бы от всего сердца рад оставить эту арифметику.
  “ Но почему, скажите на милость? ” спросил принц.
  “ Ибо в арифметике есть четыре фундаментальных правила. Хотя у пана Кмицица приличное состояние, оно ничтожно по сравнению с вашим княжеским богатством; поэтому пан Кмициц не согласится на раздел. Он сам занят умножением и никому не позволит ничего отнять у себя, хотя он мог бы что-то дать другим, я не думаю, что ваша княжеская светлость захотела бы взять то, что он дал бы вам.
  Хотя Богуслав был обучен фехтованию словами, все же, будь то доводы Заглобы или его дерзость, которые так поразили его, он забыл о собственном языке. Груди присутствующих затряслись от смеха. Пан Собеский рассмеялся от всей души и сказал: —
  “ Он старый воин из Збаража. Он умеет владеть саблей, но не умеет обращаться с языком. Лучше оставить его в покое.
  На самом деле Богуслав, видя, что наткнулся на непримиримое, больше не пытался пленить Заглобу; но, начав разговор с другим человеком, он время от времени бросал злобные взгляды через стол на старого рыцаря.
  Но Собеский был в восторге и продолжил: “Ты мастер, лорд брат,
  — настоящий мастер. Ты когда-нибудь находил равного себе в этом Содружестве?”
  “По части владения саблей, - ответил Заглоба, довольный похвалой, - Володыевский мне подошел; и Кмицица тоже, я неплохо потренировался”.
  Говоря это, он посмотрел на Богуслава, но князь притворился, что не слышит его, и усердно заговорил со своим соседом.
  “ Как же так! ” воскликнул гетман. “ Я не раз видел пана Михаила за работой и поручился бы за него, даже если бы на карту была поставлена судьба всего христианского мира.
  Жаль, что удар молнии, так сказать, поразил такого солдата”.
  “Но что с ним случилось?” - спросил Сарбиевский, меченосец Цеханова.
  - Девушка, которую он любил, умерла в Ченстохове, - ответил Заглоба. - И хуже всего то, что я ни из каких источников не могу узнать, где он.
  “Но я видел его”, - воскликнул пан Варшицкий, краковский кастелян. “Когда я ехал в Варшаву, я увидел его по дороге, он тоже направлялся сюда; и он сказал
  мне показалось, что, испытывая отвращение к миру и его суете, он направлялся в Монс-Региус, чтобы закончить свою мучительную жизнь в молитве и медитации”.
  Заглоба ухватился за остатки своих волос. “Он стал монахом Камальдоли, как Бог дорог мне!” - воскликнул он в величайшем отчаянии.
  Действительно, заявление смотрителя произвело на всех немалое впечатление.
  Пан Собеский, который любил солдат и лучше всех знал, как они нужны стране, был глубоко огорчен и сказал после паузы: —
  “Не подобает выступать против свободной воли людей и славы Божьей, но жаль терять его; и мне трудно скрыть от вас, джентльмены, что я опечален. Из школы князя Ереми, который был отличным воином против любого врага, но против орды и бандитизма несравненным. В степях есть лишь несколько таких партизан, как пан Пиво среди казаков и пан Рущиц в кавалерии; но даже они не равны пану Михаилу”.
  “Хорошо, что времена несколько спокойнее, - сказал меченосец Цеханова, - и что язычество добросовестно соблюдает Подгайтский мирный договор, вырванный непобедимым мечом моего благодетеля”.
  Тут меченосец склонился перед Собеским, который в глубине души возрадовался публичной похвале, и ответил: “Это произошло благодаря, во-первых, благости Божьей, позволившей мне стоять на пороге Речи Посполитой и нанести врагу небольшой урон; а во-вторых, мужеству хороших солдат, готовых на все. Я знаю, что хан был бы рад соблюдать договоры; но в самом Крыму идут беспорядки против хана, и белгродская орда ему совсем не подчиняется. Я только что получил известие, что на границе с Молдовой собираются тучи и что возможны налеты; я отдал приказ тщательно следить за дорогами, но у меня недостаточно солдат. Если я отправлю что-то в одно место, в другом останется свободное место. Мне нужны люди, специально обученные и знающие обычаи орды; вот почему мне так жаль Володыевского”.
  В ответ на это Заглоба отнял от висков руки, которыми прижимал голову, и воскликнул: “Но он не останется монахом, даже если мне придется напасть на Монс-Региус и взять его силой. Ради Бога! Я пойду к нему прямо завтра, и, возможно, он послушается моих уговоров; если нет, я пойду к примасу, к приору. Даже если мне придется ехать в Рим, я поеду. Я не хочу умалять славу Божью; но каким монахом он был бы без бороды? У него на лице столько же волос, сколько у меня на кулаке! Поскольку Бог мне дорог, он никогда не сможет отслужить мессу; или, если он ее споет, крысы выбегут из монастыря, потому что им покажется, что воет кот. Простите меня, джентльмены, за то, что я говорю то, что приносит мне горе. Если бы у меня был сын, я не смогла бы любить его так, как люблю этого человека.
  Да пребудет с ним Бог! Да пребудет с ним Бог! Даже если он станет бернардинцем, но монахом Камальдоли! Пока я сижу здесь, живой человек, из этого ничего не может получиться! Завтра я сразу же отправлюсь к примасу за письмом настоятелю”.
  “ Он еще не мог принести обеты, ” вставил маршал, “ но пусть ваша светлость не будет слишком настойчивой, иначе он заупрямится; и с этим тоже нужно считаться — разве в его намерении не проявилась воля Божья?
  “Воля Божья? Воля Божья не приходит внезапно; как гласит старая пословица, "Что внезапно, то от дьявола’. Если бы на то была воля Божья, я бы давно заметил в нем это желание; а он был не священником, а драгуном. Если бы он принял такое решение, находясь в здравом уме, в размышлении и спокойствии, я бы ничего не сказал; но воля Божья не поражает отчаявшегося человека, как сокол поражает утку. Я не буду давить на него. Прежде чем я уйду, я хорошенько обдумаю, что сказать, чтобы он с самого начала не разыгрывал из себя лису; но я надеюсь на Бога. Этот маленький солдат всегда больше полагался на мое остроумие, чем на свое собственное, и, я надеюсь, поступит так же и на этот раз, если только он не изменился совсем.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VI.
  На следующий день Заглоба, вооруженный письмом от примаса и полностью согласовав план с Кетлингом, позвонил в колокол у ворот монастыря на Монс Региус. Его сердце бешено колотилось при этой мысли: “Как Майкл примет меня?” и хотя он заранее подготовил, что сказать, он сам понимал, что многое зависит от приема.
  Размышляя таким образом, он дернул за звонок во второй раз; и когда ключ заскрипел в замке и дверь приоткрылась, он сразу же, несколько яростно, толкнулся в нее и сказал смущенному молодому монаху:
  - Я знаю, что для входа сюда требуется специальное разрешение, но у меня есть письмо от архиепископа, которое вы, carissime frater, будете рады вручить преподобному приору.
  “Это будет сделано согласно желанию вашей светлости”, - сказал привратник, склонившись при виде печати примаса.
  Затем он потянул за ремешок, висевший на язычке звонка, и дважды дернул, чтобы позвать кого-нибудь, потому что сам он не имел права отходить от двери. Еще один
  монк явился на этот зов и, взяв письмо, молча удалился.
  Заглоба положил на скамейку сверток, который был у него с собой, затем сел и принялся чудесно затягиваться. - Брат, - сказал он наконец, - как давно ты живешь в монастыре?
  “ Пять лет, ” ответил привратник.
  “Возможно ли это? ты так молода, а тебе уже пять лет! Тогда уходить слишком поздно, даже если бы ты хотела этого. Должно быть, иногда ты тоскуешь по миру; для одного человека мир пахнет войной, для другого - пирами, для третьего - прекрасными головами”.
  “ Уходите! - сказал монах, благоговейно осеняя себя крестным знамением.
  “ Как же так? Разве вас не охватило искушение уйти из монастыря? ” продолжал Заглоба.
  Монах с недоверием посмотрел на посланца архиепископа, говорящего таким чудесным образом, и ответил: “Когда за кем-либо закрывается дверь, он никогда не выходит”.
  “ Это мы еще посмотрим! Что происходит с паном Володыевским? С ним все в порядке?
  - Здесь нет никого с таким именем.
  “Брат Михаил?” - спросил Заглоба на суде. “Бывший полковник драгунского полка, который недавно прибыл сюда”.
  “Мы называем его братом Ежи; но он еще не принес своих обетов и не сможет принести их до конца семестра”.
  “ И, конечно же, он не сделает их, потому что ты не поверишь, брат, какой он женолюбец! Во всем клуа — я хотел сказать, во всей кавалерии - вы не найдете другого мужчины, столь враждебно относящегося к женской добродетели.
  “Мне не подобает это слышать”, - сказал монах с возрастающим удивлением и замешательством.
  “Послушай, брат; я не знаю, где ты принимаешь посетителей, но если это в этом месте, я советую тебе немного удалиться, когда придет брат Ежи, — например, до тех ворот, — потому что здесь мы будем говорить об очень мирских вещах”.
  “Я предпочитаю уйти немедленно”, - сказал монах.
  Тем временем появился пан Михал, или, вернее, брат Ежи; но Заглоба не узнал приближающегося человека, потому что пан Михал сильно изменился.
  Во-первых, в длинном белом одеянии он казался выше, чем в драгунском мундире; во-вторых, его усы, прежде заострявшиеся к глазам, теперь свисали вниз, и он пытался отпустить бороду, которая образовывала два маленьких желтых локона не длиннее половины пальца; наконец, он очень похудел и исхудал, а глаза утратили свой прежний блеск. Он медленно приближался, спрятав руки на груди под рясой и опустив голову.
  Заглоба, не узнав его, подумал, что, возможно, идет сам приор; поэтому он поднялся со скамьи и начал: “Лаудетур...”
  Вдруг он пригляделся повнимательнее, раскрыл объятия и воскликнул: “Пан Михал! Пан Михал!”
  Брат Ежи позволил схватить себя в объятия; что-то похожее на рыдание сотрясло его грудь, но глаза остались сухими. Заглоба долго давил на него
  время; наконец он заговорил:
  “ Не ты один оплакивал свое несчастье. Я плакал; Ян и его семья плакали; Кмиташи плакали. Такова воля Божья! смирись с этим, Майкл. Пусть Милосердный Отец утешит и вознаградит тебя! Ты хорошо сделал, что на время заперся в этих стенах. В несчастье нет ничего лучше молитвы и благочестивого размышления. Приди, позволь мне снова обнять тебя! Я с трудом вижу тебя сквозь слезы”.
  И Заглоба искренне заплакал, растроганный видом пана Михаила.
  “ Простите, что нарушаю ваши размышления, - сказал он наконец, “ но я не мог поступить иначе, и вы отдадите мне должное, когда я изложу вам свои доводы. Ай, Майкл! мы с тобой прошли через мир зла и добра. Ты нашел утешение за этими решетками?”
  “Да, ” ответил пан Михал, — в тех словах, которые я слышу здесь ежедневно и повторяю и которые желаю повторять до самой смерти, memento mori.
  В смерти для меня утешение”.
  “Хм! смерть легче найти на поле боя, чем в монастыре, где жизнь проходит так, словно кто-то медленно разматывает нитку из клубка”.
  “Здесь нет жизни, ибо нет земных вопросов; и прежде чем душа покинет тело, она живет как бы в другом мире”.
  - Если это правда, я не стану говорить вам, что орда Белгрода собирает большие силы против Содружества; ибо какой интерес это может иметь для вас?
  Усы пана Михала вдруг задрожали, и он невольно потянулся правой рукой к левому боку, но, не найдя там меча, сунул обе руки под рясу, опустил голову и повторил: “Memento mori!”
  “ Справедливо, справедливо! ” ответил Заглоба, с некоторым нетерпением моргая своим здоровым глазом. “Не далее как вчера пан Собеский, гетман, сказал:
  ‘ Только пусть Володыевский прослужит хотя бы одну эту бурю, а потом пусть отправляется в любой монастырь, который ему нравится. Бог не разгневался бы за этот поступок; напротив, у такого монаха было бы еще больше заслуг.’ Но нет причин удивляться, что вы ставите свой собственный покой выше счастья страны, ибо prima charitas ab ego (первая любовь - к себе)”.
  Последовал долгий промежуток молчания; только усы пана Михала несколько приподнялись и начали быстро, хотя и слегка шевелиться.
  - Вы еще не приняли постриг, - спросил наконец Заглоба, - и можете уйти в любой момент?
  “Я еще не монах, ибо я ждал милости Божьей и ждал, когда все тягостные мысли о земле покинут мою душу. Теперь Его благосклонность на мне; ко мне возвращается покой. Я могу уйти, но у меня нет желания уходить, поскольку приближается время, когда я смогу дать свои обеты с чистой совестью и свободным от земных желаний”.
  “У меня нет желания уводить вас от этого; напротив, я приветствую вашу решимость, хотя я помню, что когда Ян в свое время намеревался стать монахом, он подождал, пока страна освободится от нашествия врага. Но поступай, как хочешь. По правде говоря, не я уведу тебя прочь; ибо я сам в свое время почувствовал призвание к монашеской жизни. Пятьдесят лет назад я даже начал свое послушничество; если бы я этого не сделал, я был бы негодяем. Что ж, Бог дал мне другое направление. Только вот что я тебе скажу, Майкл: ты должен пойти со мной куда-нибудь сейчас, хотя бы на два дня.
  “Почему я должен выходить? Оставьте меня в покое!” - сказал Володыевский.
  Заглоба поднес полу сюртука к глазам и разрыдался. - Я не прошу спасения для себя, - сказал он прерывающимся голосом, - хотя князь Богуслав
  Радзивилл мстительно охотится за мной; он сажает своих убийц в засаду против меня, и некому защитить меня, старика. Я думал, что ты— Но неважно! Я буду любить тебя всю свою жизнь, даже если ты не захочешь знать меня. Только молись за мою душу, ибо я не вырвусь из рук Богуслава. Пусть со мной случится то, что должно случиться; но другой ваш друг, который делил с вами каждый кусочек хлеба, сейчас находится на смертном одре и желает непременно увидеть вас. Он не желает умирать без тебя, потому что ему нужно кое в чем признаться, от чего зависит покой его души”.
  Пан Михал, с большим волнением услышавший об опасности, грозящей Заглобе, теперь бросился вперед и, схватив его за руки, спросил: “Это пан Ян?”
  -Нет, не Ян, а Кетлинг!
  “ Ради бога! что с ним случилось?
  “ Его застрелили бандиты князя Богуслава, когда он защищал меня; я не знаю, будет ли он жив через двадцать четыре часа. Это из-за тебя, Майкл, мы оба оказались в таком затруднительном положении, потому что мы приехали в Варшаву только для того, чтобы придумать для тебя какое-нибудь утешение. Приезжай хотя бы на два дня и утешь умирающего человека. Ты вернешься позже; ты станешь монахом. Я принес
  рекомендация примаса настоятелю не чинить вам препятствий. Только поторопитесь, ибо дорога каждая минута”.
  “ Ради Бога! ” воскликнул пан Михал. “ Что я слышу? Препятствия не могут удержать меня, ибо пока я здесь только для размышлений. Пока жив Бог, молитва умирающего священна! Я не могу отказаться от этого”.
  “ Это было бы смертным грехом! ” воскликнул Заглоба.
  “ Это правда! Всегда виноват этот предатель, Богуслав, Но если я не отомщу за Кетлинга, пусть я никогда не вернусь! Я найду этих негодяев и раскрою им черепа! О Великий Боже! греховные мысли уже атакуют меня!
  Память о смерти! Только подожди здесь, пока я надену свою старую одежду, потому что в таком виде выходить запрещено.
  “ Вот одежда! ” воскликнул Заглоба, подскакивая к узлу, который лежал на скамейке рядом с ними. “ Я все предусмотрел, все подготовил!
  Вот сапоги, рапира, хорошее пальто.
  “ Пойдем в камеру, ” поспешно сказал маленький рыцарь.
  Они вошли в келью; а когда вышли снова, рядом с Заглобой шел не белый монах, а офицер в желтых сапогах до колен, с рапирой на боку и белой подвеской через плечо. Заглоба моргнул и улыбнулся в усы, увидев в дверях брата, который, явно возмущенный, открыл им калитку.
  Недалеко от монастыря, чуть ниже, ждала повозка Заглобы, а с ней двое слуг. Один из них сидел на сиденье, держа под уздцы четырех хорошо привязанных лошадей; на них пан Михал бросил быстрый взгляд знатока. Другой стоял возле повозки с заплесневелой пузатой бутылкой в одной руке и двумя кубками в другой.
  “ До Мокотова хороший отрезок пути, ” сказал Заглоба, “ и тяжелое горе ждет нас у постели Кетлинга. Выпей что-нибудь, Майкл, чтобы набраться сил и вынести все это, потому что ты сильно ослабел.
  Сказав это, Заглоба взял бутылку из рук мужчины и наполнил оба бокала венгерским, таким старым, что оно стало густым от выдержки.
  “Это хороший напиток”, - сказал Заглоба, ставя бутылку на землю и беря кубки. “За здоровье Кетлинга!”
  “ За его здоровье! ” повторил пан Михал. - Поторопимся!
  Они залпом осушили бокалы.
  “ Поторопимся, ” повторил Заглоба. “ Наливай, парень! ” сказал он, обращаясь к слуге. “ За здоровье пана Яна! Давайте поторопимся!”
  Они снова залпом осушили кубки, потому что дело было действительно срочное.
  “ Давайте займем наши места! ” крикнул пан Михал.
  “ Но разве вы не выпьете за мое здоровье? ” спросил Заглоба жалобным голосом.
  “Если побыстрее!”
  И они быстро выпили. Заглоба залпом осушил кубок, хотя в нем оставалось полкварты, затем, не вытирая усов, воскликнул: “Я был бы неблагодарным, если бы не выпил за ваше здоровье. Наливай, парень!”
  “С благодарностью!” - ответил брат Ежи.
  В бутылке показалось дно, которое Заглоба схватил за горлышко и разбил на мелкие кусочки, потому что он никогда не выносил вида пустых сосудов. Затем он быстро сел на свое место, и они поехали дальше.
  Благородный напиток вскоре наполнил их вены благотворным теплом, а сердца - определенным утешением. Щеки брата Ежи покрылись легким румянцем, и к его взгляду вернулась прежняя живость. Он невольно потянулся рукой раз, другой к своим усам и загнул их вверх, как шила, пока, наконец, они не оказались у его глаз. Тем временем он начал с большим любопытством осматриваться по сторонам, как будто впервые видел эту страну. Вдруг Заглоба ударил ладонями по коленям и закричал без видимой причины:
  “Хо! хо! Я надеюсь, что Кетлинг поправится, когда увидит тебя! Хо!
  хо!”
  И, обхватив пана Михала за шею, он начал обнимать его изо всех сил. Пан Михал не хотел оставаться в долгу у Заглобы; он настаивал на этом с предельной искренностью. Некоторое время они шли молча, но счастливо. Тем временем по обе стороны дороги начали появляться маленькие домики пригородов. Перед домами наблюдалось большое движение. По обе стороны прогуливались горожане, слуги в различных ливреях, солдаты и дворяне, часто очень хорошо одетые.
  “Толпы дворян пришли на Сейм, - сказал Заглоба, - ибо, хотя ни один из них не является депутатом, они хотят присутствовать, слышать и видеть. Дома и постоялые дворы повсюду так переполнены, что трудно найти комнату, а сколько благородных женщин прогуливается по улицам! Говорю вам, что вы не смогли бы сосчитать их по волоскам своей бороды. Они тоже хорошенькие, эти негодяи, так что иногда у мужчины возникает желание хлопнуть себя руками по бокам, как петух крыльями, и закукарекать. Но смотрите! посмотри на эту брюнетку, за которой гайдук несет зеленую шубу, разве она не великолепна? А?”
  Тут Заглоба толкнул пана Михала кулаком в бок, и пан Михал посмотрел, пошевелил усами; глаза его заблестели, но в этот момент он смутился, опустил голову и сказал после короткого молчания:
  “Memento mori!”
  Но Заглоба снова обнял его и воскликнул: “Поскольку ты любишь меня, per amicitiam nostram (по нашей дружбе), поскольку ты уважаешь меня, женись. Здесь так много достойных девушек, выходите замуж!”
  Брат Ежи с удивлением посмотрел на своего друга. Однако Заглоба не мог напиться, потому что много раз выпивал втрое больше вина без видимого эффекта; поэтому он говорил только из нежности. Но все мысли о женитьбе были тогда далеки от головы пана Михала, так что в первое мгновение изумление пересилило в нем негодование; затем он сурово посмотрел в глаза Заглобе и спросил:
  - Ты навеселе? - спросил я
  “От всего сердца говорю тебе: выходи замуж!”
  Пан Михал посмотрел еще суровее. - Memento mori.
  Но Заглобу было нелегко сбить с толку. “Майкл, если ты любишь меня, сделай это для меня и поцелуй собаку в морду на память‘. Я повторяю, вы будете поступать, как вам заблагорассудится, но я думаю так: пусть каждый человек служит Богу тем, для чего он был создан; и Бог создал вас для меча: в этом очевидна Его воля, поскольку Он позволил вам достичь такого совершенства в обращении с ним. Если бы Он хотел, чтобы вы стали священником, Он наделил бы вас совершенно иным остроумием и больше склонял бы ваше сердце к книгам и
  Латинский. Учтите также, что святые воины пользуются не меньшим уважением на небесах, чем святые с обетами, и они отправляются в поход против легионов ада и получают награды из рук Бога, когда возвращаются с захваченными знаменами.
  Все это правда, вы не станете этого отрицать?
  - Я не отрицаю этого и знаю, что трудно оспорить ваши доводы; но вы также не станете отрицать, что для скорби жизнь в монастыре лучше, чем в миру.
  “Если так лучше, ба! тогда тем более следует избегать монастырей. Скучен тот человек, который кормит скорбь вместо того, чтобы держать ее голодной, чтобы зверь умер от голода как можно быстрее”.
  У пана Михаила не нашлось готовых аргументов, поэтому он промолчал и только через некоторое время ответил печальным голосом: “Не упоминай о браке, ибо такое упоминание только пробуждает во мне новую печаль. Мое старое желание не возродится, ибо оно ушло со слезами; и мои годы не подходят. Мои волосы начинают седеть. Сорок два года, и двадцать пять из них прошли в ратном труде, - это не шутка, не шутка!”
  “О Боже, не наказывай его за богохульство! Сорок два года! Тьфу! На моих плечах их более чем в два раза больше, и все же временами я должен дисциплинировать себя, чтобы вытрясти жар из своей крови, как вытряхивают пыль из
  Одежда. Уважайте память этой дорогой покойной. Я полагаю, вы были достаточно хороши для нее? Но для других ты слишком дешев, слишком стар?”
  “Дайте мне покой! дайте мне покой!” - сказал пан Михал голосом, полным боли, и слезы потекли у него по усам.
  “ Я больше не произнесу ни слова, - добавил Заглоба. - только дай мне слово кавалера, что бы ни случилось с Кетлингом, ты останешься у нас на месяц. Ты должна увидеться с Яном. Если после этого ты захочешь вернуться в монастырь, никто не станет чинить препятствий.
  “ Я даю свое слово, ” сказал пан Михал.
  И они заговорили о чем-то другом. Заглоба начал рассказывать о Сейме, о том, как он поставил вопрос об исключении князя Богуслава, и о приключении с Кетлингом. Время от времени, однако, он прерывал рассказ и погружался в свои мысли; они, должно быть, были веселыми, потому что время от времени он ударял себя ладонями по коленям и повторял:
  “ Хо! хо!
  Но когда он приблизился к Мокотову, на его лице появилось некоторое беспокойство. Он внезапно повернулся к пану Михалю и сказал: “Помните, вы дали слово, что независимо от того, что случится с Кетлингом, вы останетесь с нами на месяц”.
  “Я отдал это, и я останусь”, - сказал пан Михал.
  “Вот дом Кетлинга, — воскликнул Заглоба, - респектабельное место”. Затем он крикнул кучеру: “Стреляй кнутом! Сегодня в этом доме будет праздник.
  От удара хлыста послышались громкие щелчки. Но не успела повозка въехать в ворота, как из приемной выбежало несколько офицеров, знакомых пана Михаила; среди них были также старые товарищи со времен Хмельницкого и молодые офицеры недавнего времени. Среди последних были пан Василевский и пан Нововеский — еще молодые, но пламенные кавалеры, которые в отрочестве бросили школу и несколько лет воевали под началом пана Михаила. Их маленький рыцарь любил безмерно. Среди старейших был пан Орлик из новинского щита с черепом, украшенным золотом, потому что однажды шведская граната отколола от него кусочек; и пан Рущиц, полудикий степной рыцарь, несравненный партизан, второй по славе после пана Михаила; и ряд других. Все, увидев двух мужчин в повозке, начали кричать,—
  “Он там! он там! Заглоба победил! Он там!”
  И, бросившись к повозке, они схватили маленького рыцаря на руки и понесли его ко входу, повторяя: “Добро пожаловать! дорогой товарищ, живи для нас! Ты у нас, мы тебя не отпустим! Виват Володыевскому, первому кавалеру, украшению всей армии! В степь с нами, брат! В дикие поля! Там ветер унесет твое горе прочь”.
  Они выпустили его из своих объятий только у входа. Он поприветствовал их всех, так как был очень тронут таким приемом, а затем сразу же спросил:
  “ Как поживает Кетлинг? Он еще жив?
  “ Жив! жив! ” хором ответили они, и усы старых солдат зашевелились в странной улыбке. “Иди к нему, потому что он не может оставаться лежать; он ждет тебя с нетерпением”.
  “ Я вижу, что он не так близок к смерти, как сказал пан Заглоба, ” ответил маленький рыцарь.
  Тем временем они вошли в переднюю и прошли оттуда в большую комнату, посреди которой стоял стол с угощением; в одном углу стояла дощатая кровать, покрытая белой конской шкурой, на которой лежал Кетлинг.
  “ О, друг мой! ” воскликнул пан Михал, бросаясь к нему.
  “ Михаэль! ” воскликнул Кетлинг и, вскочив на ноги, словно в полном расцвете сил, заключил маленького рыцаря в объятия.
  Затем они так горячо прижались друг к другу, что Кетлинг поднял Володыевски, а Володыевски Кетлинга.
  “Они приказали мне симулировать болезнь, - сказал шотландец, - симулировать смерть, но когда я увидел тебя, я не смог сдержаться. Я здоров как рыба, и со мной не случалось несчастий. Но речь шла о том, чтобы вытащить тебя из монастыря. Прости, Майкл. Мы придумали эту засаду из любви к тебе”.
  “С нами в дикие поля!” - снова закричали рыцари и ударили крепкими ладонями по своим саблям, пока в зале не поднялся ужасный лязг.
  Но пан Михал был поражен. Некоторое время он молчал, потом стал смотреть на всех, особенно на Заглобу. “О, предатели! - воскликнул он наконец. - Я думал, что Кетлинг смертельно ранен”.
  “ Как же так, Михель? ” воскликнул Заглоба. - Ты сердишься из-за того, что Кетлинг здоров? Ты жалеешь о его здоровье и желаешь ему смерти? Неужели твое сердце окаменело настолько, что ты с радостью увидел бы всех нас призраками, и Кетлинга, и пана Орлика, и пана Рущица, и этих юношей, — нет, даже пана Яна, даже меня, который любит тебя как сына? Тут Заглоба закрыл глаза и воскликнул еще жалобнее: “Нам не для чего жить, милостивые господа; в этом мире не осталось благодарности; нет ничего, кроме бессердечия”.
  “Ради бога! ” ответил пан Михал. - Я не желаю вам зла, но вы не отнеслись с уважением к моему горю“.
  “Сжальтесь над нашими жизнями! ” повторил Заглоба.
  “Дай мне покой!”
  “ Он говорит, что мы не проявляем никакого уважения к его горю; но какие фонтаны мы излили на него, любезные джентльмены! У нас есть, Майкл. Я беру Бога в свидетели, что мы должны быть рады разделить ваше горе на наших саблях, ибо товарищи всегда должны действовать так. Но раз уж ты дал свое слово остаться с нами на месяц, то люби нас хотя бы этот месяц”.
  “Я буду любить тебя до самой смерти”, - сказал пан Михал.
  Дальнейший разговор был прерван приходом нового гостя. Солдаты, занятые Володыевским, не слышали прибытия этого гостя и увидели его только тогда, когда он стоял в дверях. Это был человек огромного роста, величественной формы и осанки. У него было лицо римского императора; в нем была сила и в то же время истинная доброта и обходительность монарха. Он полностью отличался от всех этих солдат вокруг себя; он заметно вырос перед ними, как будто орел, царь птиц, появился среди ястребов, соколов и мерлинов.
  “ Великий гетман! ” воскликнул Кетлинг и вскочил, как хозяин, чтобы поприветствовать его.
  “Пан Собеский! ” закричали другие.
  Все головы были склонены в знак глубокого почтения. Все, кроме пана Михала, знали, что гетман приедет, потому что он обещал Кетлингу; тем не менее, его приезд произвел такое глубокое впечатление, что некоторое время никто не осмеливался заговорить первым. Это тоже было экстраординарным почтением. Но Собеский любил солдат больше всего на свете, особенно тех, с кем он так часто скакал галопом по шеям татарских чамбулов; он смотрел на них как на свою семью, и именно по этой причине он решил приветствовать Володыевского, утешить его и, наконец, проявив такую необычную благосклонность и внимание, сохранить его в рядах армии. Поэтому, поздоровавшись с Кетлингом, он сразу же протянул руки маленькому рыцарю; и когда тот подошел и схватил его за колени, Собеский сжал голову пана Михала ладонями.
  “Старый солдат, - сказал он, - рука Божья пригнула тебя к земле, но она поднимет тебя и даст утешение. Да поможет тебе Бог! Теперь ты останешься с нами”.
  Рыдания сотрясли грудь пана Михала. “Я останусь!” - сказал он со слезами.
  “ Это хорошо; дайте мне таких людей как можно больше. А теперь, старый товарищ, давай вспомним те времена, которые мы провели в русских степях, когда садились пировать под шатрами. Я счастлив среди вас. Сейчас, наш хозяин, сейчас!”
  “Виват Джоаннес дукс!” - кричали все.
  Начался пир, который длился долго. На следующий день гетман прислал пану Михаилу дорогого скакуна кремовой масти.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VII.
  Кетлинг и пан Михал пообещали друг другу снова скакать стремя в стремя, если представится случай, сидеть у одного костра и спать, положив головы на одно седло. Но тем временем одно событие разлучило их. Не позднее чем через неделю после их первого приветствия из Курляндии прибыл гонец с уведомлением, что Хасслинг, усыновивший юного шотландца и подаривший ему свое имущество, внезапно заболел и очень хотел увидеть своего приемного сына. Молодой рыцарь не колебался; он сел на коня и ускакал. Перед отъездом он попросил Заглобу и пана Михала считать его дом своим и жить в нем, пока он им не надоест.
  “Пан Ян может приехать”, - сказал он. “Во время выборов он обязательно приедет сам; даже если он приведет всех своих детей, здесь найдется место для всей семьи. У меня нет родственников, и даже если бы у меня были братья, они не были бы мне ближе, чем ты”.
  Эти приглашения особенно обрадовали Заглобу, потому что ему было очень уютно в доме Кетлинга; но они были приятны и пану Михаилу. Пан Ян не пришел, но сестра пана Михаила объявила о своем прибытии.
  Она была замужем за паном Маковецким, стольником Латыхова. Его посланец
  пришел в резиденцию гетмана, чтобы узнать, не знает ли кто-нибудь из его приближенных о маленьком рыцаре. Очевидно, ему сразу указали на дом Кетлинга.
  Володыевский был очень рад, ибо с тех пор, как он видел свою сестру, прошли целые годы; и когда он узнал, что за неимением лучшего жилья она остановилась в Рыбаках в бедном маленьком домике, он тотчас же полетел приглашать ее в дом Кетлинга. Уже смеркалось, когда он ворвался к ней; но он сразу узнал ее, хотя с ней в комнате были еще две женщины, потому что дама была маленького роста, как клубок ниток. Она тоже узнала его, в то время как другие женщины стояли, как две свечи, и смотрели на приветствие.
  Пани Маковецкая первой обрела дар речи и начала выкрикивать тонким и довольно писклявым голоском: “Столько лет, столько лет! Да поможет тебе Бог, дорогой брат! Как только пришло известие о вашем несчастье, я сразу же вскочила, чтобы прийти сюда; и мой муж не удержал меня, потому что со стороны Буджяка нам угрожает буря. Люди говорят также о белгродских татарах; и, конечно, дороги становятся черными, потому что появляются огромные стаи птиц, и так бывает перед каждым нашествием. Да утешит тебя Бог, любимый, дорогой, золотой брат! Мой муж должен сам прийти на выборы, поэтому вот что он сказал: ‘Бери юных леди и иди впереди меня. ’ Ты утешь Михаила, - сказал он, - в его горе; и ты должен где-нибудь спрятать свою голову от татар, потому что здешняя местность будет охвачена пламенем, поэтому одно согласуется с другим. Поезжай, ’ сказал он, ‘ в Варшаву, вовремя сними хорошее жилье, чтобы там было где жить.’Он, как и люди из тех краев, подслушивает на дорогах. В стране мало войск; у нас всегда так. Ты, Майкл, мой любимый, приходи в
  окно, позволь мне заглянуть в твое лицо; твои губы стали тонкими, но в горе иначе и быть не может. Моему мужу было легко сказать в России: ‘Найди жилье!’ но здесь нигде ничего нет. Мы в этой лачуге, ты видишь это. Я едва смог раздобыть три охапки соломы, чтобы поспать на ней”.
  “ Позволь мне, сестра, ” сказал маленький рыцарь.
  Но сестра не разрешала и продолжала говорить, как будто грохотала мельница:
  “Мы остановились здесь; другого места не было. Мой хозяин смотрит по-волчьи; может быть, в доме плохие люди. Это правда, что у нас четверо слуг — надежных парней, - и мы сами не робкого десятка, потому что в наших краях у женщины должно быть сердце кавалера, иначе она не смогла бы там жить. У меня есть пистолет, который я всегда ношу с собой, и у Баси [8] их два; но Кшися[9] не любит огнестрельное оружие. Однако это странное место, и мы предпочитаем более безопасное жилье.
  “ Позволь мне, сестра, ” повторил Володыевский.
  “ Но где ты живешь, Майкл? Ты должен помочь мне найти жилье, потому что у тебя есть опыт работы в Варшаве.
  “ У меня готовы апартаменты, ” перебил пан Михал, “ и такие хорошие, что сенатор мог бы занять их со своей свитой. Я живу со своим другом, капитаном Кетлингом, и немедленно заберу вас с собой.
  “ Но помните, что нас трое, двое слуг и четверо сопровождающих. Но, ради Бога! Я не знакомил вас с компанией. Тут она повернулась к своим спутницам. “Вы знаете, юные леди, кто он, но он не знает вас; знакомьтесь даже в темноте.
  Хозяин еще не растопил для нас печь. Это панна Кристина Дрохойовски, а это панна Барбара Езорковски. Мой муж - их опекун и заботится об их имуществе; они живут с нами, потому что они сироты. Таким юным леди не подобает жить одной”.
  Пока его сестра говорила, пан Михал по-солдатски поклонился; барышни, придерживая пальцами юбки, отвечали любезностью, на что панна Барбара кивала, как молодой жеребенок.
  “ Давайте сядем в карету и поедем дальше! ” сказал маленький рыцарь.
  “ Пан Заглоба живет со мной. Я попросила его приготовить нам ужин.
  “Этот знаменитый пан Заглоба? ” вдруг спросила панна Бася.
  “Бася, помолчи!” - сказала дама. “Я боюсь, что возникнут неприятности”.
  “ О, если пан Заглоба думает об ужине, - сказал маленький рыцарь, - то его хватит, даже если придет вдвое больше. И, юные леди, не прикажете ли вы вынести сундуки? Я тоже привез повозку для вещей, а карета Кетлинга такая широкая, что мы вчетвером легко в нее поместимся. Посмотрите, что приходит мне в голову: если ваши слуги не пьяницы, пусть они останутся здесь до утра с лошадьми и более крупными пожитками. Сейчас мы возьмем только то, что больше всего требуется”.
  “Нам ничего не нужно оставлять, ” сказала дама, “ потому что наши повозки все еще распакованы; просто запрягите лошадей, и они сразу же смогут тронуться в путь. Бася, иди и отдавай приказы!”
  Бася бросилась к выходу и через несколько “Отцов наших” вернулась с сообщением, что все готово.
  “ Пора уходить, ” сказал пан Михал.
  Через некоторое время они заняли свои места в вагоне и двинулись дальше, к Мокотову. Сестра пана Михала и панна Кшися занимали задние сиденья; в
  Впереди, рядом с Басей, сидел маленький рыцарь. Было уже так темно, что они не могли разглядеть черты лица друг друга.
  “ Барышни, вы знаете Варшаву? ” спросил пан Михал, наклоняясь к панне Кшише и повышая голос, чтобы перекрыть грохот кареты.
  “Нет”, - ответила Кшися низким, но звучным и приятным голосом. “Мы настоящие крестьяне, и до сих пор не знали ни знаменитых городов, ни знаменитых людей”.
  Сказав это, она слегка наклонила голову, как бы давая понять, что причисляет пана Михала к последним; он с благодарностью принял ответ. “Вежливая девушка!” - подумал он и тут же начал ломать голову над каким-нибудь ответным комплиментом.
  - Даже если бы город был в десять раз больше, - сказал он наконец, - все равно, леди, вы могли бы стать его самым заметным украшением.
  “ Но откуда вы это знаете в темноте? ” внезапно спросила панна Бася.
  “А, вот тебе и ребенок!” - подумал пан Михал.
  Но он ничего не сказал, и некоторое время они ехали молча; Бася снова повернулась к маленькому рыцарю и спросила: “Ты не знаешь, хватит ли места в конюшне? У нас десять лошадей и две повозки.
  - Даже если бы их было тридцать, для них нашлось бы место.
  “ Хью! хью! ” воскликнула молодая леди.
  “ Бася! Бася! - убежденно сказала пани Маковецкая.
  - Ах, легко говорить: “Бася, Бася!” - но на чьем попечении были лошади во время всего путешествия?
  Беседуя таким образом, они подъехали к дому Кетлинга. Все окна были ярко освещены, чтобы приветствовать даму. Слуги выбежали вместе с паном Заглобой
  во главе их; он, подскочив к повозке и увидев трех женщин, сразу спросил:
  - В лице какой леди я имею честь приветствовать мою особую благодетельницу и в то же время сестру моего лучшего друга Майкла?
  “Я - это она!” - ответила дама.
  Тогда Заглоба схватил ее руку и принялся жадно целовать, восклицая: “Я бью в лоб, я бью в лоб!”
  Затем он помог ей выйти из экипажа и с большим вниманием проводил ее, громыхая ногами, в переднюю. “ Позвольте мне еще раз поприветствовать вас за порогом, ” сказал он по дороге.
  Тем временем пан Михал помогал молодым дамам спуститься. Поскольку карета была высокой и в темноте трудно было найти ступеньки, он обхватил панну Кшисю за талию и, подняв ее в воздух, поставил на землю; и она, не сопротивляясь, в мгновение ока прижалась грудью к его груди и сказала: “Благодарю вас”.
  Тогда пан Михал повернулся к Басе, но она уже спрыгнула с другой стороны кареты, и он подал руку панне Кшише. В комнате последовало знакомство с Заглобой. Он, увидев двух молодых дам, пришел в совершенное расположение духа и сразу пригласил их к ужину.
  Блюда уже дымились на столе, и, как и предвидел пан Михал, их было в таком изобилии, что хватило бы на вдвое большее количество персон.
  Они сели. Сестра пана Михала заняла первое место; рядом с ней, справа, сел Заглоба, а за ним панна Бася. Пан Михал сел слева, рядом с панной Кшисей. И тут маленький рыцарь впервые смог хорошенько рассмотреть дам. Обе были миловидны, но каждая в своем стиле. У Кшисии были волосы черные, как крылья ворона, брови того же цвета, темно-голубые глаза; она была бледной брюнеткой, но с таким нежным цветом лица, что были видны голубые вены на висках. Едва заметный темный пушок покрывал ее верхнюю губу, открывая рот, сладкий и привлекательный, как будто слегка выдвинутый вперед для поцелуя. Она была в трауре, так как незадолго до этого потеряла отца, и цвет ее одежды в сочетании с нежным цветом лица и темными волосами придавал ей вид некоторой задумчивости и суровости. На первый взгляд она казалась старше своего спутника, но, присмотревшись к ней повнимательнее, пан Михал увидел, что под этой прозрачной кожей струится кровь первой молодости. Чем больше он смотрел, тем больше восхищался изяществом ее осанки, лебединой шеей и пропорциями, столь полными девичьего очарования.
  “Она знатная дама, - подумал он, - у которой, должно быть, великая душа, но другая - настоящий сорванец”.
  На самом деле, сравнение было справедливым. Бася была намного меньше своей спутницы и вообще миниатюрной, хотя и не тощей; она была румяной, как букет роз, и светловолосой. Ее волосы были подстрижены, очевидно, после болезни, и она носила их собранными в золотистую сетку. Но волосы не желали спокойно сидеть на ее беспокойной голове; их кончики выглядывали из-под каждой сетки, и на лбу у нее образовался беспорядочный желтый пучок, который падал на брови, как хохолок казачки, что вместе с ее быстрыми, беспокойными глазами и вызывающим выражением лица делало это румяное лицо похожим на лицо студента, который только и ждет, чтобы кого-нибудь рассердить и самому остаться безнаказанным. Тем не менее, она была такой стройной и свежей, что от нее было трудно оторвать взгляд; у нее был тонкий нос, несколько вздернутый, с расширяющимися и активными ноздрями; у нее были ямочки на щеках и ямочка на подбородке, указывающие на жизнерадостный нрав. Но теперь она сидела с достоинством и от души ела, только время от времени бросала взгляды то на пана Заглобу, то на Володыевского и смотрела на них с почти детским любопытством, как на какую-то особую диковинку.
  Пан Михал молчал, потому что, хотя и считал своим долгом развлечь панну Кшисю, он не знал, с чего начать. Вообще, маленький рыцарь не был счастлив в разговоре с дамами; но теперь он был еще более мрачен, так как эти девушки живо напомнили ему о дорогой покойнице.
  Пан Заглоба развлекал пани Маковецки, подробно рассказывая ей о подвигах пана Михаила и о себе самом. В середине ужина он принялся рассказывать, как однажды они вчетвером бежали с княгиней Курцевич и Жендзян через целый чамбул и как, наконец, чтобы спасти принцессу и остановить погоню, они вдвоем бросились на чамбул.
  Бася перестала есть и, подперев подбородок рукой, внимательно слушала, встряхивая чубом, временами моргая, щелкая пальцами в самых интересных местах и повторяя: “Ах, ах! Ну, и что дальше?” Но когда они подъехали к тому месту, где драгуны Кушеля неожиданно подоспели на помощь, сели татарам на шеи и проскакали, рубя их, три мили, она больше не могла сдерживаться и, изо всех сил хлопая в ладоши, воскликнула: “Ах, я бы хотела быть там, видит Бог, я бы хотела!”
  - Бася! - воскликнула пухленькая пани Маковецкая с сильным русским акцентом. - Ты попала к вежливым людям; убери свое “Бог знает”.
  О Ты, Великий Бог! одного этого не хватает, Бася, чтобы ты воскликнула: ”Пусть пули поразят меня!"
  Девушка разразилась звонким, как серебро, смехом и воскликнула:
  - Ну, тогда, тетушка, пусть в меня попадут пули!
  “Боже мой, у меня уши вянут! Прошу прощения у всей компании!” - воскликнула дама.
  Тогда Бася, желая начать с тети, вскочила со своего места, но в то же время уронила нож и ложки под стол и сама нырнула за ними.
  Пухленькая маленькая леди больше не могла сдерживать смех, и смех у нее был чудесный, потому что сначала она начала дрожать, а потом запищала тоненьким голоском. Все обрадовались. Заглоба был в восторге.
  “Вы видите, как я провожу время с этой девушкой”, - сказала пани Маковецки.
  “Она - чистое наслаждение, как дорог мне Бог!” - воскликнул Заглоба.
  Тем временем Бася вылезла из-под стола; она нашла ложки и нож, но потеряла сетку, потому что волосы совсем упали ей на глаза. Она выпрямилась и сказала, при этом ее ноздри затрепетали: “Ага, лорды и леди, вы смеетесь над моим замешательством. Очень хорошо!”
  “ Никто не смеется, ” сказал Заглоба убежденным тоном, “ никто не смеется, никто не смеется! Мы только радуемся, что Господь Бог даровал нам радость в лице вашей светлости”.
  После ужина они перешли в гостиную. Там панна Кшися, увидев на стене лютню, сняла ее и стала перебирать струны.
  Пан Михал умолял ее спеть.
  - Я готов, если смогу изгнать печаль из твоей души.
  “ Благодарю вас, ” ответил маленький рыцарь, с благодарностью поднимая на нее глаза.
  Через некоторое время послышалась такая песня:—
  “О рыцари, поверьте мне,
  Бесполезны доспехи;
  Щиты не приносят никакой пользы;
  Острые стрелы Купидона,
  Сквозь сталь и чугун,
  Обращайся ко всем сердцам”.
  “ Право, не знаю, как и благодарить вас, - сказал Заглоба, садясь поодаль с сестрой пана Михала и целуя ей руки, - за то, что вы сами приехали и привели с собой таких элегантных девушек, что сами грации могли бы топить для них печи. Особенно радует мое сердце этот маленький гайдук, ибо такой плут прогоняет печаль так, что ласка не смогла бы лучше охотиться на мышей. По правде говоря, что такое горе, если не мыши, обгладывающие зерна радости, заложенные в наших сердцах? Ты, моя благодетельница, должна знать, что наш покойный король Ян Казимир так любил мои сравнения, что и дня не мог прожить без них. Мне пришлось подбирать для него пословицы и мудрые изречения. Обычно ему повторяли их перед сном, и именно ими он руководствовался в своей политике. Но это уже другой вопрос. Я также надеюсь, что наш Майкл в обществе этих восхитительных девушек полностью забудет о своем несчастье. Вы не знаете, что прошла всего неделя с тех пор, как я вытащил его из монастыря, где он хотел принять постриг; но я добился вмешательства самого нунция, который заявил приору, что сделает из каждого монаха в монастыре драгуна, если тот немедленно не выпустит Майкла. У него не было причин быть там. Хвала Господу! Хвала Господу! Если не сегодня, то завтра кто-нибудь из этих двоих высечет из него такие искры, что его сердце будет гореть, как у панка ”.
  Тем временем Кшися продолжала петь:—
  “Если щиты не смогут спасти
  Из дротиков получился сильный герой,
  Как может светлая голова
  Охранять свою собственную слабость?
  Где она может спрятаться!”
  “Белокурые головки боятся этих стрел так же сильно, как собака мяса”,
  - прошептал Заглоба сестре пана Михала. “ Но признайся, моя благодетельница, что ты принесла сюда этих синичек не без тайного умысла. Таких девушек бывает сто! — Особенно этот маленький гайдук. Если бы я была такой же цветущей, как она! Ах, у Майкла хитрая сестра.
  Пани Маковецки напустила на себя очень хитрый вид, который, однако, нисколько не шел к ее честному, простому лицу, и сказала: “Я подумала о том-то и том-то, как это обычно у нас бывает; женщинам не хватает проницательности. Мой муж должен был приехать сюда на выборы, и я заранее привела девушек, потому что с нами некого видеть, кроме татар. Если из-за этого с Майклом случится что-нибудь удачное, я бы совершил пешее паломничество к какому-нибудь чудотворному образу”.
  “Это произойдет, это произойдет!” - сказал Заглоба.
  “ Обе девушки из знатных домов, и у обеих есть собственность; это тоже кое-что значит в наши скорбные времена.
  “ Нет необходимости повторять это мне. Война поглотила состояние Майкла, хотя я знаю, что у него есть кое-какие сбережения у знатных лордов. Мы не раз брали знаменитую добычу, милостивая госпожа; и хотя это было предоставлено на усмотрение гетмана, все же часть досталась для раздела ‘по саблям’, как говорится в нашей солдатской речи. На долю Майкла не раз выпадало так много, что, если бы он скопил все свои деньги, сегодня у него было бы приличное состояние. Но солдат не думает о завтрашнем дне; он резвится только сегодня. И Майкл резвился бы изо всех сил, если бы я не удерживал его при каждом удобном случае. Значит, вы говорите, милостивая госпожа, что эти девицы благородного происхождения?
  “ В жилах Кшисии течет кровь сенатора. Это правда, что наши приграничные кастеляны не являются кастелянами Кракова, и есть такие, о ком мало кто в Речи Посполитой слышал; но все же тот, кто однажды сидел в кресле сенатора, завещает потомкам свое великолепие. Что касается взаимоотношений, то Бася почти превосходит Кшисию”.
  “В самом деле, в самом деле! Я сам происхожу от некоего царя массагетов, поэтому мне нравится слушать генеалогии”.
  “Бася родом не из такого высокого гнезда, как это; но если вы хотите послушать, — ибо в наших краях мы можем пересчитать родство каждого дома по пальцам, - она, на самом деле, в родстве с Потоцкими, Язловецкими и Лашчами. Видите ли, это было так.” Тут сестра пана Михала собрала складки своего платья и приняла более удобную позу, чтобы ничто не мешало какой-либо части ее любимого повествования; она растопырила пальцы одной руки и, выпрямив указательный палец другой, приготовилась перечислять дедушек и бабушек. “Дочь пана Якоба Потоцкого, Елизавета, от его второй жены, Язловецкой, вышла замуж за пана Яна Сметанко, баннерета Подольского”.
  “Я запечатлел это в своей памяти”, - сказал Заглоба.
  “От этого брака родился Михаил Смотренко, также баннерет Подолья”.
  “ Хм! хороший офис, - сказал Заглоба.
  “ В первый раз он был женат на Дорохосто-нет! на Рожински—нет! на Ворониче! Боже, сохрани меня от забвения!”
  “ Вечный покой ей, как бы ее ни звали, ” серьезно сказал Заглоба.
  - И ради своей второй жены он женился на панне Лащ.
  “Я ждал этого! Каков был результат нашего брака?”
  - Их сыновья умерли.
  “Всякая радость рушится в этом мире”.
  - Но из четырех дочерей младшая, Анна, вышла замуж за Езорковского из щита Равич, уполномоченного по установлению границ Подолии; впоследствии он, если не ошибаюсь, был подольским меченосцем.
  “Он был, я помню!” - сказал Заглоба с полной уверенностью.
  - Видите ли, от этого брака родилась Бася.
  “ Я вижу, а также то, что в этот момент она целится из мушкета Кетлинга. На самом деле Кшися и маленький рыцарь были заняты разговором, а Бася для собственного развлечения целилась из мушкета в окно.
  Пани Маковецки начала дрожать и пищать при виде этого. “Вы не можете себе представить, через что я прохожу с этой девушкой! Она настоящая гайдамачка”.
  “Если бы все гайдамаки были такими, как она, я бы сразу присоединился к ним”.
  “В ее голове нет ничего, кроме оружия, лошадей и войны. Однажды она сбежала из дома, чтобы поохотиться на уток с ружьем. Она забралась куда-то в камыши, смотрела вперед, камыши начали раздвигаться — что она увидела? Голова татарина, крадущегося через камыши к деревне.
  Другая женщина пришла бы в ужас, и горе ей, если бы она быстро не выстрелила; татарин упал в воду. Только представьте, она уложила его на месте; и чем? Утиной дробью.
  Тут дама снова начала дрожать и смеяться над неудачей татарина; затем она добавила: “И, по правде говоря, она спасла нас всех, потому что надвигался целый чамбул; но когда она пришла и подняла тревогу, у нас было время убежать в лес со слугами. У нас всегда так!”
  Лицо Заглобы осветилось таким восторгом, что он на мгновение полуприкрыл глаза; затем он вскочил, поспешил к девушке и, прежде чем она увидела его, поцеловал ее в лоб. “Это от старого солдата для того татарина в камышах”, - сказал он.
  Девушка энергично тряхнула своим желтым чубом. “Разве я не давала ему бобов?” - воскликнула она своим свежим, детским голоском, который звучал так странно, учитывая то, что она имела в виду своими словами.
  “О, мой дорогой маленький гайдамак!” - взволнованно воскликнул Заглоба.
  “ Но что такое один татарин? Вы, господа, перебили их тысячами, и шведов, и немцев, и венгров Ракоци. Кто я перед вами, господа, — перед рыцарями, равных которым нет в Речи Посполитой? Я это прекрасно знаю! Ого!”
  “ Я научу тебя обращаться с саблей, раз уж у тебя так много мужества. Сейчас я довольно тяжелый, но Майкл там, он тоже мастер”.
  Девушка подпрыгнула от такого предложения; затем она поцеловала Заглобу в плечо и поклонилась маленькому рыцарю, сказав: “Я благодарю за обещание. Я уже кое-что знаю.
  Но пан Михал был всецело занят разговором с Кшишей, поэтому ответил невнимательно: “Как прикажете”.
  Заглоба с сияющим лицом снова сел рядом с пани Маковецки. “Моя милостивая благодетельница, ” сказал он, - я хорошо знаю, какие турецкие сладости лучше всего, потому что я провел долгие годы в Стамбуле; но я знаю также и то, что есть целый мир людей, изголодавшихся по ним. Как же так получилось, что до сих пор ни один мужчина не возжелал эту девушку?
  “Клянусь Богом, не было недостатка в мужчинах, которые ухаживали за ними обоими. Но Басей мы, смеясь, называем вдову трех мужей, ибо в свое время за ней ухаживали трое достойных кавалеров — все знатные люди наших краев и наследницы, родство которых я могу вам подробно объяснить”.
  Говоря это, пани Маковецки растопырила пальцы левой руки и выпрямила указательный палец правой, но Заглоба быстро спросил: “И что с ними случилось?”
  “Все трое погибли на войне, поэтому мы называем Басю вдовой”.
  “ Хм! но как она перенесла потерю?
  “ Видите ли, у нас подобные случаи происходят каждый день, и это большая редкость, когда мужчина, достигнув зрелого возраста, уходит из жизни своей смертью.
  У нас даже говорят, что дворянину не подобает умирать иначе, чем на поле боя. - Как Бася это перенесла? - спросил я. О, она немного поскуливала, бедняжка, но в основном в конюшне, потому что, когда ее что-нибудь беспокоит, она уходит в конюшню. Однажды я послал за ней и спросил: ‘По ком ты плачешь?’ ‘По всем троим’, - сказала она. Из ответа я понял, что ни один из них не понравился ей особенно. Я думаю, что, поскольку ее голова забита чем-то другим, она еще не почувствовала волю Божью; Кшися в какой-то степени почувствовала это, но Бася, возможно, совсем не почувствовала”.
  “Она это почувствует!” - сказал Заглоба. “Милостивая благодетельница, мы это прекрасно понимаем. Она это почувствует! она это почувствует!”
  “Таково наше предопределение”, - сказала пани Маковецки.
  - В том-то и дело. Ты вырвал слова из моих уст.
  Дальнейший разговор был прерван приближением молодого общества. Маленький рыцарь очень осмелел рядом с Кшисией, и она, по очевидной доброте душевной, была занята им и его горем, как врач пациентом. И, возможно, именно по этой причине она проявила к нему больше доброты, чем позволяло их краткое знакомство. Но поскольку пан Михал был братом жены стольника, а молодая леди приходилась стольнику родственницей, никто не удивился. Бася осталась как бы в стороне, и только пан Заглоба обратил на нее неотрывное внимание. Но как бы то ни было, Баше, по-видимому, было все равно, занят ею кто-то или нет. Сначала она с восхищением смотрела на обоих рыцарей, но с таким же восхищением рассматривала чудесное оружие Кетлинга, развешанное по стенам. Позже она начала слегка зевать, потом ее веки становились все тяжелее и тяжелее, и наконец она сказала:
  “Я так хочу спать, что могу проснуться утром”.
  После этих слов компания тотчас же разошлась, ибо дамы были очень утомлены путешествием и ждали только того, чтобы им приготовили постели.
  Когда Заглоба наконец остался наедине с паном Михалом, он начал первым
  многозначительно подмигнув, он осыпал маленького рыцаря градом легких кулаков. “Майкл! что, Майкл, эй? как репа! Ты станешь монахом, что ли? Эта черничная Крыся такая сладкая. И этот румяный маленький гайдук, ух! Что ты скажешь о ней, Майкл?
  “ Что? Ничего! ” ответил маленький рыцарь.
  “ Этот маленький гайдук мне особенно понравился. Говорю вам, что, когда я сидел рядом с ней во время ужина, от нее исходило тепло, как от печки.
  “Она еще ребенок; другая гораздо более величественная”.
  “Панна Кшися - настоящая венгерская слива, но эта - маленький орешек! Жив Бог, если бы у меня были зубы! Я хотела сказать, что если бы у меня была такая дочь, я бы не отдала ее никому, кроме тебя. Миндаль, говорю я, миндаль!”
  Володыевскому вдруг стало грустно, потому что он вспомнил прозвища, которыми Заглоба обычно награждал Анусю. Она стояла перед ним так, словно жила в его сознании и памяти, — ее фигура, ее маленькое личико, ее темные локоны, ее жизнерадостность, ее болтовня и манера смотреть. Оба они были моложе, но все же она была в сто раз дороже всех, кто был моложе.
  Маленький рыцарь закрыл лицо ладонями, и печаль охватила его еще больше, потому что это было неожиданно. Заглоба был поражен; некоторое время он молчал и смотрел беспокойно, потом спросил: “Майкл, в чем дело? Говори, ради бога!”
  Володыевский сказал: “Так много людей живет, так много ходит по миру, но моей овечки больше нет среди них; никогда больше я ее не увижу”.
  Затем боль заглушила его голос; он уткнулся лбом в подлокотник дивана и начал шептать сжатыми губами: “О Боже! О Боже! О Боже!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VIII.
  Бася настаивала, чтобы Володыевский обучил ее “фехтованию”; он не отказался, хотя и задержался на несколько дней. Он предпочитал Кшисю; и все же Бася ему очень нравилась, так трудно было ее не любить.
  Однажды утром начался первый урок, главным образом из-за хвастовства Баси и ее заверений, что она знает это искусство отнюдь не плохо и что ни один обычный человек не устоит перед ней. “Один старый солдат научил меня”,
  сказала она: “У нас нет недостатка в них; известно также, что нет воинов, превосходящих наших. Вопрос в том, не нашли бы ли даже вы, джентльмены, себе равных”.
  “О чем ты говоришь?” - спросил Заглоба. “Нам нет равных во всем мире”.
  “ Я бы хотел, чтобы выяснилось, что даже я тебе ровня. Я этого не ожидаю, но мне бы это понравилось.
  “Если бы это была стрельба из пистолетов, я бы тоже устроила суд”, - сказала пани Маковецки, смеясь.
  “Жив Бог, должно быть, в Латычеве обитают сами амазонки”,
  сказал Заглоба. Тут он повернулся к Кшише: “А каким оружием вы пользуетесь лучше всего, ваша светлость?”
  “Никаких”, - ответила Кшися.
  “Ах, ха! ни одного!” - воскликнула Бася. И тут, подражая голосу Кшисии, она запела: —
  “О рыцари, поверьте мне,
  Бесполезны доспехи,
  Щиты не приносят никакой пользы;
  Острые стрелы Купидона,
  Сквозь сталь и чугун,
  Обращайся ко всем сердцам".
  “ Она владеет таким оружием, не бойтесь, ” добавила Бася, поворачиваясь к пану Михаилу и Заглобе. - В том, что она воин необычного мастерства.
  “ Займите свое место, юная леди! ” сказал пан Михал, желая скрыть легкое замешательство.
  “ О, жив Бог! если то, о чем я думаю, сбудется! ” воскликнула Бася, покраснев от восторга.
  И она тотчас встала в позу с легкой польской саблей в правой руке; левую она заложила за спину и, выпятив грудь вперед, с поднятой головой и расширенными ноздрями, была такой хорошенькой и румяной, что Заглоба прошептал сестре пана Михала: “Ни один графин, даже наполненный венгерским напитком столетней выдержки, не доставил бы мне такого удовольствия при виде его”.
  “ Помни, ” сказал маленький рыцарь Басии, “ что я буду только защищаться; я ни разу не нанесу удара. Ты можешь атаковать так быстро, как захочешь.
  “ Очень хорошо. Если вы хотите, чтобы я остановился, скажите.
  - Если бы я захотел, ограждение можно было бы остановить без единого слова.
  - И как это можно сделать? - спросил я.
  - Я мог бы легко выбить саблю из рук такого фехтовальщика, как ты.
  “Посмотрим!”
  - Мы не будем, потому что я не стану этого делать из вежливости.
  “ В данном случае вежливость не нужна. Сделай это, если сможешь. Я знаю, что у меня меньше навыков, чем у тебя, но все равно я не позволю этому случиться”.
  - Значит, вы разрешаете это?
  - Я разрешаю это.
  “ О, не позволяй, любезнейший гайдук, ” сказал Заглоба. - Он обезоружил величайших мастеров.
  “ Посмотрим! ” повторила Бася.
  “ Давайте начнем, ” сказал пан Михал, несколько раздраженный хвастовством девушки.
  Они начали. Бася делала ужасные выпады, прыгая, как пони в поле.
  Володыевский стоял на одном месте, совершая, по своему обыкновению, малейшие движения саблей, почти не обращая внимания на атаку.
  “ Ты отмахиваешься от меня, как от назойливой мухи! ” воскликнула раздраженная Бася.
  “Я не испытываю тебя, я учу тебя”, - ответил маленький рыцарь. “Это хорошо! Для светлой головы совсем неплохо!" Держи руку тверже!”
  “ ‘За светлую голову’? Ты называешь меня светлой головой! ты называешь! ты называешь!
  Но пан Михал, хотя Бася использовала свои самые знаменитые удары, остался нетронутым. Он даже заговорил с Заглобой, чтобы показать, как мало его волнуют выпады Баси: “Отойди от окна, потому что ты на виду у дамы; и хотя сабля больше иголки, у нее меньше опыта обращения с саблей”.
  Ноздри Басиа раздулись еще больше, а челка упала на сверкающие глаза.
  “ Вы обвиняете меня в презрении? ” спросила она, тяжело дыша.
  “Не твоя личность; Боже, спаси меня от этого!”
  “Я терпеть не могу пана Михаила!”
  “ Ты учился фехтованию у школьного учителя. Он снова повернулся к Заглобе: “Кажется, начинает падать снег”.
  “ Вот снег! снег для тебя! - повторяла Бася, нанося удар за ударом.
  “Бася, хватит! ты едва дышишь”, - сказала пани Маковецки.
  - Теперь держись за саблю, потому что я выбью ее из твоей руки.
  “Посмотрим!”
  “ Вот! И маленькая сабелька, птичкой выпорхнув из рук Баси, с грохотом упала возле печки.
  “Я сам позволил этому случиться, не подумав! Это сделал не ты! - воскликнула молодая леди со слезами в голосе и, схватив саблю, в мгновение ока нанесла новый удар: ”Попробуй сейчас“.
  “ Вот! ” сказал пан Михал. И сабля снова оказалась у плиты. “ На сегодня довольно, - сказал маленький рыцарь.
  Пани Маковецкая засуетилась и заговорила громче обычного, но Бася стояла посреди комнаты, растерянная, ошеломленная, тяжело дыша, кусая губы и сдерживая слезы, которые невольно навернулись ей на глаза. Она знала, что они будут смеяться еще больше, если она разрыдается, и ей очень хотелось сдержаться; но, видя, что это ей не удается, она внезапно выбежала из комнаты.
  “ Ради бога! ” воскликнула пани Маковецки. “ Она, конечно, побежала в конюшню, и, поскольку ей так жарко, она простудится. Кто-то должен пойти за ней.
  Кшися, не уходи!”
  С этими словами она вышла и, схватив в передней теплую шубу, поспешила в конюшню; а за ней бежал Заглоба, беспокоясь о своем маленьком гайдуке. Кшися тоже хотела уйти, но маленький рыцарь удержал ее за руку.
  “ Ты слышал о запрете. Я не отпущу эту руку, пока они не вернутся.
  И, на самом деле, он не отпустил ее. Но эта рука была мягкой, как атлас. Пану Михалю показалось, что какой-то теплый поток струится от этих тонких пальцев к его костям, вызывая в них необычайную приятность; поэтому он сжал их еще крепче. Легкий румянец разлился по лицу Кшисии.
  “Я вижу, что я пленник, взятый в плен”.
  “У того, кто возьмет такую пленницу, не будет причин завидовать султану, ибо султан с радостью отдал бы за нее половину своего королевства”.
  - Но ты же не продашь меня язычникам?
  - Точно так же, как я не продал бы свою душу дьяволу.
  Тут пан Михал заметил, что минутный энтузиазм завел его слишком далеко, и поправился: “Так же, как я не продал бы свою сестру”.
  “ Это правильное слово, ” серьезно сказала Кшися. “Я по-сестрински привязана к твоей сестре, и я буду такой же к тебе”.
  “ Благодарю вас от всего сердца! ” сказал пан Михал, целуя ей руку. “ ибо я очень нуждаюсь в утешении.
  “ Я знаю, знаю, ” повторила молодая леди. “ я сама сирота. Тут маленькая слезинка скатилась с ее века и остановилась на пушке на губе.
  Пан Михал посмотрел на эту слезу, на слегка затененный рот и сказал:
  - Ты добра, как настоящий ангел; я уже чувствую себя утешенной.
  Кшися мило улыбнулась: “Пусть Бог вознаградит тебя!”
  “Как Бог дорог мне”.
  Между тем маленький рыцарь почувствовал, что, если он поцелует ей руку во второй раз, это утешит его еще больше; но в этот момент появилась его сестра. “Бася взяла шубу, - сказала она, - но находится в таком смятении, что ни за что не придет. Пан Заглоба гоняется за ней через всю конюшню.
  На самом деле Заглоба, не жалея ни шуток, ни уговоров, не только последовал за Басей через конюшню, но и наконец вывел ее во двор в надежде, что уговорит ее пойти в теплый дом. Она бежала перед ним, повторяя: “Я не уйду! Пусть меня настигнет холод! Я не уйду! Я не уйду!”
  Увидев наконец перед домом столб с колышками, а на нем лестницу, она взбежала по ней, как белка, остановилась и наконец оперлась на карниз
  с крыши. Сидя там, она повернулась к пану Заглобе и воскликнула со смехом: “Ну, я пойду, если ты заберешься сюда за мной”.
  “ Что я за кот такой, маленький гайдук, чтобы красться за тобой по крышам? Это так ты платишь мне за любовь к тебе?
  - Я тоже люблю тебя, но с крыши.
  “Дедушка хочет по-своему, бабушка настоит на своем. Спустись ко мне сию же минуту!”
  “Я не спущусь вниз!”
  “Это смешно, поскольку Бог дорог мне, принимать поражение так близко к сердцу, как это делаете вы. Не ты один, злой хорек, но и Кмициц, прослывший мастером мастеров, обошелся с паном Михаилом подобным образом, и не в спорте, а на дуэли. Самые знаменитые фехтовальщики — итальянцы, немцы и шведы — не могли выстоять перед ним дольше, чем во время одного "Отче наш", а тут такой овод принимает дело близко к сердцу. Тьфу! стыдись себя! Спускайся, спускайся! Кроме того, ты только начинаешь учиться.
  - Но я терпеть не могу пана Михаила!
  “Да будет милостив к тебе Бог! Это потому, что он совершенен в том, что ты сам хочешь знать? Ты должна любить его еще больше”.
  Заглоба не ошибся. Восхищение Басиа маленьким рыцарем возросло, несмотря на ее поражение, но она ответила: “Пусть Кшися любит его”.
  “ Спускайся! спускайся!
  “Я не спущусь”.
  “Очень хорошо, оставайся там; но я скажу тебе одну вещь: молодой леди нехорошо сидеть на стремянке, потому что она может устроить миру забавное представление”.
  “ Но это неправда, ” ответила Бася, подбирая рукой юбки.
  “Я старый человек, я не буду смотреть в оба; но я позову всех сию минуту, пусть другие посмотрят на тебя”.
  “ Я спущусь! ” крикнула Бася.
  С этими словами Заглоба повернулся к стене дома. “Клянусь Богом, кто-то идет!” - сказал он.
  В самом деле, из-за угла появился молодой Адам Нововески, который, приехав верхом, привязал своего зверя у боковой калитки и сам обошел дом, желая войти через главную дверь. Бася, увидев его, в два прыжка оказалась на земле, но слишком поздно. К несчастью, пан Адам увидел, как она спрыгнула с лестницы, и застыл в замешательстве, изумленный и покрасневший, как юная девушка. Бася стояла перед ним все так же, пока, наконец, не закричала:
  -Секундное замешательство!“
  Заглоба, сильно развеселившись, некоторое время моргал своим здоровым глазом; наконец он сказал: “Пан Нововеский, друг и подчиненный нашего Михаила, и этот
  - это Панна Драбиновски (Лестница). Тьфу! Я хотел сказать ”Езорковски".
  Пан Адам быстро пришел в себя; и поскольку он был сообразительным солдатом, хотя и молодым, он поклонился и, подняв глаза к чудесному видению, сказал:
  “Жив Бог! розы цветут на снегу в саду Кетлинга”.
  Но Бася, любезничая, пробормотала себе под нос: “Для какого-нибудь другого носа, кроме твоего”. Затем она сказала очень очаровательно: “Я прошу вас войти”.
  Она сама вышла вперед и, ворвавшись в комнату, где пан Михал сидел с остальной компанией, крикнула, имея в виду красный контуш пана Адама: “Красный зяблик прилетел!” Затем она села за стол, положила одну руку на другую и поджала губы в стиле скромной и строго воспитанной молодой леди.
  Пан Михал представил своего юного друга своей сестре и панне Кшише; и друг, увидев другую юную леди, не менее красивую, но другого склада, смутился во второй раз; однако он скрыл свое смущение поклоном и, чтобы придать себе смелости, потянулся рукой к усам, которые еще не сильно отросли. Покрутив пальцами над губой, он повернулся к пану Михаилу и сообщил ему о цели своего прихода. Великий гетман с тревогой желал увидеть маленького рыцаря. Насколько мог предположить пан Адам, речь шла о какой-то военной функции, поскольку гетман имел
  недавно получил письма от пана Вильчковского, от пана Сильницкого, от полковника Пивои и других комендантов, дислоцированных на Украине и Подолии, с сообщениями о крымских событиях, которые не сулили ничего хорошего.
  “ Сам хан и султан Галга, которые заключили с нами договоры в Подгайце, - продолжал пан Адам, - желают соблюдать договоры; но Буджяк шумит, как пчелиный улей во время роения. Орда Белгрода тоже в смятении; они не желают подчиняться ни хану, ни Галге.
  “Пан Собеский уже сообщил мне об этом и просил совета”, - сказал Заглоба. “Что они сейчас говорят о наступающей весне?”
  “ Говорят, что с появлением первой травы эти черви наверняка придут в движение; что придется истреблять их во второй раз, - ответил пан Адам, принимая вид грозного марса и подкручивая усы так, что покраснела верхняя губа.
  Бася, у которой были зоркие глаза, сразу заметила это; поэтому она немного отодвинулась назад, чтобы пан Адам не мог ее видеть, а затем как бы подкрутила усы, подражая юному кавалеру. Сестра пана Михала грозно сверкнула глазами, но в то же время начала дрожать, с трудом сдерживая смех. Володыевский прикусил губу, а Кшися опустила глаза так, что длинные ресницы отбросили тень на ее щеки.
  - Вы молодой человек, - сказал Заглоба, - но опытный солдат.
  “Мне двадцать два года, и я служил стране семь лет не переставая, потому что на пятнадцатом году жизни я сбежал на поле с самой низкой скамейки запасных”, - ответил молодой человек.
  “Он знает степь, знает, как пробраться сквозь траву и наброситься на орду, как коршун набрасывается на тетерева”, - сказал пан Михал. “Он не простой партизан! Татарин не спрячется от него в степи”.
  Пан Адам покраснел от восторга, что похвала из таких знаменитых уст прозвучала в присутствии дам. К тому же он был не просто степным соколом, но красивым парнем, смуглым, овеянным ветрами. На лице у него был шрам от уха до носа, который из-за этого пореза с одной стороны был тоньше, чем с другой. У него были быстрые глаза, привыкшие смотреть вдаль, над ними очень темные брови, сросшиеся у носа и образующие как бы татарский лук. Его голову, выбритую с боков, венчал черный пушистый чуб. Он нравился Басе как речью, так и осанкой, но она все равно не переставала передразнивать его.
  “Пока я жив! - сказал Заглоба. - таким старикам, как я, приятно видеть, что растет новое поколение, достойное нас”.
  “Пока не достоин”, - ответил пан Адам.
  “ Я тоже хвалю вашу скромность. Скоро мы увидим, как вы будете получать приказы.
  “ Это уже случилось! ” воскликнул пан Михал. - Он был комендантом и сам одерживал победы.
  Пан Адам начал так подкручивать усы, что ему не хватало только выпятить губу. И Бася, не сводя с него глаз, тоже поднесла обе руки к лицу и во всем передразнивала его. Но умный солдат быстро заметил, что взгляды всей компании устремлены в одну сторону, где, несколько позади него, сидела молодая леди, которую он видел на лестнице, и сразу догадался, что что-то затевается против него.
  Он продолжал говорить, словно не обращая на это внимания, и, как и прежде, поглаживал свои усы. Наконец он выбрал момент и развернулся так быстро, что Бася не успела ни отвести от него глаз, ни отнять руки от лица. Она страшно покраснела и, сама не зная, что делать, поднялась со стула. Все смутились, и последовала минута молчания.
  Бася вдруг ударила себя руками по бокам: “Третья путаница!” - воскликнула она своим серебристым голоском.
  “ Милостивая государыня, ” оживленно сказал пан Адам, - я сразу увидел, что позади меня происходит что-то враждебное. Признаюсь, я мечтаю отрастить усы; но если я их не получу, это будет потому, что я влюблюсь в страну, и в этом случае, я надеюсь, я заслужу слезы, а не смех от вашей светлости ”.
  Бася стояла, опустив глаза, и еще больше устыдилась искренних слов кавалера.
  “Вы должны простить ее”, - сказал Заглоба. “Она дикая, потому что молода, но у нее золотое сердце”.
  И Бася, словно подтверждая слова Заглобы, сразу же тихо сказала: “Я искренне прошу у вас прощения”.
  В этот момент пан Адам схватил ее руки и стал целовать их. “ Ради бога, не принимайте это близко к сердцу! Я не какой-нибудь варвар. Я должен попросить прощения за то, что осмелился прервать ваше развлечение. Мы
  сами солдаты любят шутки. Mea culpa! Я снова поцелую эти руки, и если мне придется целовать их, пока ты не простишь меня, то, ради Бога, не прощай меня до вечера!”
  “ О, он вежливый кавалер. Вот видишь, Бася! - сказала пани Маковецки.
  “ Понятно! ” ответила Бася.
  “ Теперь все кончено! ” воскликнул пан Адам.
  Сказав это, он выпрямился и по привычке решительно потянулся к своим усам, но вдруг опомнился и от души расхохотался. Бася последовал за ним, другие последовали за Басей. Радость охватила всех. Заглоба немедленно приказал принести из погреба Кетлинга одну и вторую бутылки, и все почувствовали себя хорошо. Пан Адам, ударяя одной шпорой о другую, запустил пальцы в челку и все более и более пылко поглядывал на Басю. Она ему очень понравилась. Он стал необычайно красноречив; а поскольку он служил у гетмана, то жил в большом свете, поэтому ему было о чем поговорить. Он рассказал им о созыве сейма, о его закрытии и о том, как в сенате под любопытными зрителями, к великому всеобщему веселью, рухнула плита. Наконец после ужина он ушел, и его глаза и душа были полны Басии.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IX.
  В тот же день пан Михал явился в покои гетмана, который приказал впустить маленького рыцаря и сказал ему: “Я должен послать Рущица в Крым посмотреть, что там происходит, и побудить хана соблюдать его договоры. Вы хотите снова поступить на службу и принять командование после Рущица? Вы, Вильчковский, Сильницкий и Пиво присмотрите за Дорошенко и за татарами, которым ни в коем случае нельзя полностью доверять”.
  Пан Михал погрустнел. Он служил цвету своей жизни. Целые десятки лет он не знал покоя; он жил в огне, в дыму, в тяжелом труде, в бессоннице, без крыши над головой, без охапки соломы, на которой можно было бы прилечь. Одному богу известно, какую кровь не пролила его сабля. Он не остепенился; он не женился. Люди, которые заслуживали в сто раз меньшего, ели хлеб заслуг; достигли почестей, должностей, постов старосты. Когда он начал служить, он был богаче, чем тогда. Но все же предполагалось снова использовать его, как старую метлу. Душа его была разорвана, потому что, когда нашлись дружелюбные и приятные руки, чтобы перевязать его раны, был дан приказ оторваться и лететь в пустыню, к дальним границам Содружества, не думая о том, что он так сильно измучен душой. Если бы не перерывы в работе и обслуживание, он бы наслаждался, по крайней мере, парой лет с Анусей. Когда он думал обо всем этом, огромная горечь поднималась в его душе; но так как это не казалось ему достойным
  на просьбу кавалера упомянуть о своих заслугах и остановиться на них, он коротко ответил:
  - Я пойду.
  “Вы не на службе, - сказал гетман, “ вы можете отказаться. Вам лучше знать, если для вас это слишком рано”.
  “Мне еще не так рано умирать”, - ответил пан Михал.
  Собеский несколько раз прошелся по комнате, затем остановился перед маленьким рыцарем и доверительно положил руку ему на плечо. “Если твои слезы еще не высохли, степной ветер высушит их за тебя.
  Ты трудился, дорогой солдат, всю свою жизнь; трудись дальше! И если вам когда-нибудь придет в голову, что вы забыты, не вознаграждены, что вам не дарован покой, что вы получили не тост с маслом, а корочку, не должность старосты, а раны, не отдых, а только страдания, стисните зубы и скажите: ‘За тебя, о Страна!’ Другого утешения я дать не могу, потому что у меня его нет; но, хотя я и не священник, я могу дать вам гарантию, что, служа таким образом, вы проедете дальше в изношенном седле, чем другие в экипаже и шестерке, и что перед вами откроются ворота, которые будут закрыты перед ними ”.
  “За тебя, о Страна!” - сказал пан Михал в душе, удивляясь в то же время, что гетман смог так быстро проникнуть в его тайные мысли.
  Пан Собеский сел напротив него и продолжил: “Я хочу говорить с вами не как с подчиненным, а как с другом, нет! как отец с сыном. Когда мы были в огне под Подгайце, а до этого на Украине; когда мы едва смогли предотвратить превосходство врага, — здесь, в сердце страны, злые люди в безопасности, за нашими плечами, достигали в беспорядках своих собственных эгоистичных целей. Даже в те дни мне не раз приходило в голову, что это Содружество должно погибнуть. Вседозволенность слишком сильно преобладает над порядком; общественное благо слишком часто уступает место частным целям. Такого еще нигде не случалось в такой степени.
  Эти мысли терзали меня днем в поле и ночью в палатке, потому что я думал про себя: ‘Что ж, мы, солдаты, в плачевном состоянии; но это наш долг и наша доля. Если бы мы только могли знать, что вместе с этой кровью, которая течет из наших ран, приходит и спасение."Нет!
  даже этого утешения не было. О, я провел тяжелые дни в Подгайце, хотя и показал вам, офицеры, радостное лицо, чтобы вы не подумали, что я потерял надежду на победу на поле боя. ‘Нет мужчин, — подумал я, - нет мужчин, которые по-настоящему любили бы эту страну’. И мне казалось, что кто-то вонзил нож мне в грудь, пока в определенный момент — в последний день при Подгайце, когда я послал вас с двумя тысячами в атаку против двадцати шести тысяч орды, и вы все полетели на явную смерть, на верную резню, с таким криком, с такой готовностью, как будто вы шли на свадьбу, — внезапно мне пришла мысль: ‘А, это мои солдаты’. И Бог в одно мгновение снял камень с моего сердца, и в моих глазах все прояснилось. "Эти, - сказал я, - погибают от чистой любви к
  мать, они не пойдут ни к конфедератам, ни к предателям. Из них я сформирую священное братство; из них я сформирую школу, в которой будет учиться молодое поколение. Их пример окажет влияние; благодаря им этот злополучный народ возродится, освободится от эгоизма, забудет вседозволенность и будет подобен льву, чувствующему удивительную силу в своих конечностях, и удивит мир. Такое братство я сформирую из своих солдат!”
  Тут Собеский вспыхнул, поднял голову, похожую на голову римского цезаря, и, простирая руки, воскликнул: “О Господи! не пишите на наших стенах ”Мене, Текел, Перес!" и позвольте мне возродить мою страну!"
  Последовала минута молчания. Пан Михал сидел, опустив голову, и чувствовал, что дрожь охватила все его тело.
  Гетман некоторое время ходил быстрыми шагами по комнате, а затем остановился перед маленьким рыцарем. “Нужны примеры”, - сказал он,
  — "примеры каждый день бросаются в глаза. Володыевский, я причислил тебя к первому разряду братства. Ты хочешь принадлежать к нему?
  Маленький рыцарь встал и обнял колени гетмана. “Видите ли, - сказал он взволнованным голосом, - когда я услышал, что мне снова придется идти, я подумал, что совершено зло и что досуг для моих страданий принадлежит мне; но
  теперь я вижу, что согрешил, и раскаиваюсь в своих мыслях, но не могу говорить, потому что мне стыдно”.
  Гетман молча прижал пана Михаила к своему сердцу. “Нас горстка, - сказал он, - но другие последуют нашему примеру”.
  “Когда я должен отправиться?” - спросил маленький рыцарь. “Я мог бы отправиться даже в Крым, потому что я там был”.
  “Нет, ” ответил гетман, “ в Крым я пошлю пана Рущица. У него там есть родственники и даже тезки, вероятно, двоюродные братья, которые, захваченные в детстве ордой, стали мусульманами и получили должность среди язычников. Они будут помогать ему во всем. Кроме того, ты нужен мне на поле боя; нет человека, равного тебе, в борьбе с татарами.
  “ Когда я должен идти? ” повторил маленький рыцарь.
  “ Самое большее через две недели. Мне еще нужно посовещаться с вице-канцлером королевства и с казначеем, подготовить письма для Рущица и дать ему инструкции. Но будь готов, потому что я буду действовать срочно.
  - Я буду готов завтра.
  “Бог вознаградит вас за это намерение! но не обязательно быть готовым так скоро.
  Более того, вы не останетесь надолго, потому что во время выборов, если только установится мир, вы понадобитесь мне в Варшаве. Вы слышали о кандидатах. О чем говорят дворяне?
  “ Я недавно вышел из монастыря, а там не думают о мирских делах. Я знаю только то, что рассказал мне пан Заглоба.
  “ Верно. Я могу получить от него информацию; он широко известен среди знати. Но за кого вы думаете голосовать?
  - Я сам еще не знаю, но думаю, что нам необходим военный король.
  “ Да, да! У меня тоже есть на примете такой человек, который одним своим именем наводил бы ужас на наших соседей. Нам нужен военный король, каким был Стефан Баторий. Но прощай, дорогой солдат! Нам нужен военный король. Повтори это всем. Прощай. Да вознаградит тебя Бог за твою готовность!”
  Пан Михал попрощался и вышел. По дороге он размышлял. Солдат, однако, был рад, что у него впереди неделя или две, потому что дружба и утешение, которые давала Кшися, были ему дороги. Ему была приятна и мысль о том, что он вернется на выборы, и в целом он вернулся домой без страданий. Степи тоже имели для него определенное очарование; он тосковал по ним, сам того не подозревая. Он так привык к этим бескрайним пространствам, в которых всадник чувствует себя скорее птицей, чем человеком.
  “Ну, я пойду, — сказал он, - на те бескрайние поля, в те станицы и курганы, чтобы снова вкусить старой жизни, совершить новые походы с солдатами, охранять те границы, как журавль, резвиться весной в траве, - ну, теперь я пойду, я пойду!”
  Тем временем он пришпорил коня и пустился галопом, потому что истосковался по скорости и свисту ветра в ушах. День был ясный, сухой, морозный. Замерзший снег покрывал землю и скрипел под ногами лошади. Спрессованные комья с силой вылетали из-под копыт. Пан Михал рванулся вперед, так что его сопровождающий, сидевший на более низкой лошади, остался далеко позади. Близился закат; чуть позже на небе сгустились сумерки, бросая фиолетовый отблеск на заснеженные просторы. На багровеющем небе появились первые мерцающие звезды; луна висела в форме серебряного серпа. Дорога была пуста; рыцарь обогнал странную повозку и помчался дальше, не останавливаясь. Только увидев вдалеке дом Кетлинга, он натянул поводья
  сел на коня и позволил своему слуге подойти. Внезапно он увидел стройную фигуру, направлявшуюся к нему. Это была Кшися.
  Узнав ее, пан Михал тотчас же спрыгнул с лошади, которую отдал слуге, и поспешил к девушке, несколько удивленный, но еще больше обрадованный ее появлением. “Солдаты заявляют, - сказал он, - что в сумерках мы можем встретить различных сверхъестественных существ, которые являются иногда злым, иногда добрым предзнаменованием; но для меня не может быть лучшего предзнаменования, чем встреча с вами”.
  “ Пришел пан Адам, ” ответила Кшися. “ он проводит время с Басей и пани Маковецкой. Я нарочно выскользнул, чтобы встретиться с вами, потому что меня беспокоило то, что скажет гетман.
  Искренность этих слов тронула маленького рыцаря до глубины души. “ Это правда, что ты так беспокоишься обо мне? ” спросил он, поднимая на нее глаза.
  “Так и есть”, - тихо ответила Кшися.
  Пан Михал не сводил с нее глаз; никогда прежде она не казалась ему такой привлекательной. На голове у нее был атласный капюшон из белого лебяжьего пуха
  окружал ее маленькое, бледноватое лицо, на которое падал лунный свет, мягко освещавший эти благородные брови, опущенные глаза, длинные веки и темный, едва заметный пушок над ртом. В этом лице было определенное спокойствие и великая доброта. Пан Михал почувствовал в тот момент, что это лицо было дружелюбным и любимым, поэтому он сказал: —
  - Если бы не сопровождающий, который едет сзади, я бы от благодарности упал в снег к твоим ногам.
  “Не говори так, - ответила Кшися, - ибо я недостойна; но в награду скажи, что останешься с нами и что я смогу дольше утешать тебя”.
  “ Я не останусь, ” сказал пан Михал.
  Кшися внезапно остановилась. - Невозможно!
  “Обычная солдатская служба! Я еду в Россию и в Дикую местность”.
  “ Обычное обслуживание? - повторила Кшися и молча заторопилась к дому. Пан Михал быстро шел рядом с ней, немного смущенный.
  Почему-то это было немного гнетуще и тупо на душе. Он хотел что-то сказать; он хотел снова начать разговор; ему это не удалось. Но все же ему казалось, что ему нужно сказать ей тысячу вещей, и что как раз сейчас самое подходящее время, пока они одни и никто не мешает.
  “Если я начну, - подумал он, - это будет продолжаться”; поэтому он сразу спросил:
  - Но давно ли приезжал пан Адам? - спросил я.
  “Недолго”, - ответила Кшися.
  И снова их разговор прервался.
  “Дорога не в ту сторону”, - подумал пан Михал. “Пока я так начинаю, я никогда ничего не скажу. Но я вижу, что горе изгрызло то, что оставалось от моего остроумия”.
  И некоторое время он шел молча; его усы только подрагивали все сильнее и сильнее. Наконец он остановился перед домом и сказал:
  “Подумайте, если я столько лет откладывал свое счастье, чтобы служить стране, с каким лицом я мог бы отказаться сейчас от своего собственного комфорта?”
  Маленькому рыцарю показалось, что такой простой довод должен сразу убедить Кшисю; на самом деле, через некоторое время она ответила с грустью и кротостью: “Чем ближе узнаешь пана Михала, тем больше уважаешь и почитаешь его”.
  Затем она вошла в дом. Восклицания Басиа: “Аллах! Аллах!”
  догнал ее у входа. И когда они вошли в приемную, то увидели посреди нее пана Адама с завязанными глазами, наклонившегося вперед и с вытянутыми руками пытающегося поймать Басю, которая пряталась по углам и оповещала о своем присутствии криками “Аллах!”. Пани Маковецкая была занята у окна беседой с Заглобой.
  Появление Кшисии и маленького рыцаря прервало веселье. Пан Адам сорвал платок и побежал приветствовать Володыевского.
  Сразу же после этого появились пани Маковецки, Заглоба и запыхавшаяся Бася.
  “ Что это? что это? Что сказал гетман? ” спросил один, перебивая другого.
  “Пани сестра, - ответил пан Михал, - если вы хотите отправить письмо своему мужу, у вас есть такая возможность, потому что я еду в Россию”.
  “Это он тебя посылает? Во имя Бога, не вызывайся пока добровольно и не ходи”,
   - жалобно воскликнула его сестра. - Неужели они не дадут тебе немного времени?
  “ Ваше командование уже определено? ” мрачно спросил Заглоба. “ Ваша сестра справедливо говорит, что они молотят вас, как цепами.
  “Рущиц направляется в Крым, и я веду эскадрон вслед за ним; ибо, как уже упоминал пан Адам, весной дороги наверняка будут черными (от врага)”.
  “Неужели мы одни должны охранять это Государство от воров, как собака охраняет дом?” - воскликнул Заглоба. “Другие люди не знают, с какого конца мушкета стрелять, но для нас нет покоя”.
  “ Неважно! Мне нечего сказать, ” ответил пан Михал. “ Услуга есть услуга! Я дал гетману слово, что поеду, и раньше или позже - все равно. Тут пан Михал приложил палец ко лбу и повторил
  аргумент, который он однажды использовал в разговоре с Кшисией: “Ты видишь, что если я столько лет откладывал свое счастье, чтобы служить Содружеству, с каким лицом я могу отказаться от удовольствия, которое нахожу в твоем обществе?”
  На это никто ничего не ответил; подошла только Бася, надув губки, как у капризного ребенка, и сказала: “Мне жаль пана Михала”.
  Пан Михал радостно рассмеялся. “ Дай бог вам счастья! Но только вчера ты сказал, что терпишь меня не больше, чем дикого татарина.
  “ Какой татарин? Я вообще этого не говорил. Ты будешь работать там против татар, и нам здесь будет одиноко без тебя”.
  “О, маленький гайдук, успокойся; прости меня за это имя, но оно тебе очень подходит. Гетман сообщил мне, что мое командование продлится недолго. Я отправляюсь в путь через неделю или две и должен быть в Варшаве на выборах. Сам гетман желает, чтобы я приехал, и я буду здесь, даже если Рущиц не вернется из Крыма в мае”.
  “О, это великолепно!”
  — Я пойду с полковником, непременно пойду, - сказал пан Адам, быстро взглянув на Басю, и она сказала в ответ:
  “ Таких, как ты, будет немало. Для мужчин радость служить под началом такого командира. Вперед, вперед! Так будет приятнее для пана Михаила.
  Молодой человек только вздохнул и погладил себя по чубу широкой ладонью; наконец он сказал, протягивая руки, как будто играл в жмурки: “Но сначала я поймаю панну Барбару! Я непременно поймаю ее.
  “ Аллах! Аллах! ” воскликнула Бася, отшатнувшись.
  Тем временем Кшися подошла к пану Михаилу с сияющим лицом, полным тихой радости. - Но вы не добры, совсем не добры ко мне, пан Михал; вы лучше относитесь к Басе, чем ко мне.
  “Я не добрый? Мне лучше к Басю?” - удивленно спросил рыцарь.
  - Ты сказал Басии, что возвращаешься на выборы; если бы я знал это, я бы не принял твой отъезд близко к сердцу.
  “ Мой золотой— ” воскликнул пан Михал. Но в тот же миг он одернул себя и сказал: “Мой дорогой друг, я мало что рассказал тебе, потому что потерял голову”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА X.
  Пан Михал начал потихоньку готовиться к своему отъезду; однако он не переставал давать уроки Басе, которая нравилась ему все больше и больше, не переставал гулять наедине с Кшисей и искать утешения в ее обществе. Ему тоже казалось, что он нашел это, потому что его хорошее настроение росло с каждым днем, и по вечерам он даже принимал участие в играх Баси и пана Адама. Этот молодой кавалерист стал приятным гостем в доме Кетлинга. Он приходил утром или в полдень и оставался до вечера; поскольку он всем нравился, они были рады его видеть и очень скоро стали относиться к нему как к члену семьи.
  Он отвез дам в Варшаву, сделал им заказы в шелковых лавках, а вечером играл с ними в жмурки и пасьянс, повторяя, что непременно должен поймать недосягаемую Басю до своего отъезда.
  Но Бася всегда смеялась и убегала, хотя Заглоба говорил ей: “Если этот человек тебя наконец не поймает, это сделает другой”.
  Становилось все яснее и яснее, что именно “этот” решил поймать ее.
  Это, должно быть, приходило в голову даже самой гайдукке, потому что иногда она задумывалась так, что чуб совсем падал ей на глаза. У пана Заглобы были свои причины, по которым пан Адам не подходил. Однажды вечером, когда все ушли спать, он постучал в комнату пана Михаила.
  “ Мне так жаль, что мы должны расстаться, - сказал он, - что я пришел, чтобы хорошенько рассмотреть вас. Одному Богу известно, когда мы снова увидимся”.
  “ Я непременно приду на выборы, ” сказал маленький рыцарь, обнимая своего старого друга, - и я скажу тебе почему. Гетман желает иметь здесь как можно больше людей, любимых рыцарством, чтобы они могли привлекать дворян в качестве его кандидата; и поскольку — благодаря Богу! — мое имя имеет некоторый вес среди наших братьев, он хочет, чтобы я обязательно приехал. Он тоже на тебя рассчитывает.
  “Действительно, он пытается поймать меня большой сетью; но я что-то вижу, и хотя я довольно громоздкий, все же я могу вылезти через любое отверстие в этой сети. Я не буду голосовать за француза”.
  -Почему? - спросиля
  “Потому что он был бы за absolutum dominium (абсолютное правление)”.
  “Конде должен был бы присягнуть pacta conventa, как любой другой мужчина; и он, должно быть, великий вождь, он известен своими военными подвигами”.
  “С Божьей милостью нам нет необходимости искать лидеров во Франции. Сам пан Собеский, безусловно, ничем не хуже Конде. Подумай об этом, Майкл; французы носят чулки, как шведы; следовательно, как и они, они, конечно, не соблюдают клятв. Каролюс Густавус был готов принести клятву каждый час. Для шведов принести клятву или расколоть орех - это одно и то же. Что значит пакт, когда в человеке нет честности?”
  - Но Содружество нуждается в защите. О, если бы принц Ереми был жив!
  Мы бы единогласно избрали его королем”.
  “Его сын жив, той же крови”.
  “ Но не с таким мужеством. Богу жаль смотреть на него, ибо он больше похож на слугу, чем на принца столь достойной крови. Если бы это были другие времена! Но сейчас первой добродетелью является забота о благе страны. Пан Янь говорит то же самое. Что бы ни сделал гетман, сделаю и я, ибо верю в его любовь к Речи Посполитой, как в Евангелие”.
  “ Пора подумать об этом. Очень жаль, что ты сейчас уезжаешь.
  - Но что ты будешь делать? - спросил я.
  “ Я пойду к пань Яну. Мальчики иногда мучают меня, и все же, когда я надолго уезжаю, мне становится одиноко без них”.
  “Если после выборов начнется война, пан Ян тоже пойдет на это. Кто знает? Возможно, вы выйдете на поле боя сами; возможно, мы еще проведем совместную кампанию в России. Сколько добра и зла мы пережили в тех краях!”
  “Верно, как Бог дорог мне! там протекли наши лучшие годы. Временами возникает желание увидеть все те места, которые были свидетелями нашей славы”.
  “ Тогда пойдем со мной сейчас. Нам будет весело вместе; через пять месяцев я вернусь в Кетлинг. Тогда он будет дома, а пан Ян будет здесь.
  “Нет, Майкл, сейчас не время для меня; но я обещаю, что, если ты женишься на какой-нибудь леди с землей в России, я поеду с тобой и посмотрю на твою инсталляцию”.
  Пан Михал немного смутился, но тут же ответил: “Как я должен думать о жене? Лучшее доказательство, которого у меня нет, - это то, что я иду в армию”.
  “ Именно это меня и мучает, потому что раньше я думал если не об одной, то о другой женщине. Майкл, храни Бога в своем сердце; остановись; где ты найдешь лучший шанс, чем прямо сейчас? Помните, что позже наступят годы, когда вы скажете себе: ‘У каждого есть своя жена и свои дети, но я одинок, как грушевое дерево Мацека, торчащее в поле’. И тобой овладеет печаль и ужасная тоска. Если бы вы женились на этой милой женщине; если бы у нее остались дети, — я бы не беспокоил вас; у меня был бы какой-нибудь объект для моей привязанности и надежда на утешение; но при нынешнем положении вещей может наступить время, когда вы будете тщетно искать вокруг близкую душу и спросите себя: ”Неужели я живу в чужой стране?"
  Пан Михал молчал; он размышлял; тогда Заглоба заговорил снова, быстро взглянув в лицо маленького рыцаря: “Умом и сердцем я выбрал для тебя, во-первых, эту розовую гайдучку: во-первых, она золото, а не девица; а во-вторых, таких злобных солдат, каких ты хотел бы дать миру, еще не было на земле”.
  - Она - гроза; кроме того, пан Адам хочет разжечь с ней огонь.
  “Вот именно,вот именно! Сегодня она предпочла бы тебя определенности, потому что влюблена в твою славу; но когда ты уйдешь, а он останется — я знаю, он останется, негодяй! потому что войны нет — кто знает, что случится?”
  “Бася - гроза! Пусть Нововески заберет ее. Я желаю ему всего наилучшего, потому что он храбрый человек”.
  “Михаил! - воскликнул Заглоба, всплеснув руками. - Подумай, какое это было бы потомство!”
  На это маленький рыцарь ответил с величайшей простотой: “Я знал двух братьев Бал, мать которых была дрохойовски,[10] и они были отличными воинами”.
  “ А! Я ждал этого. Вы повернули в ту сторону? ” воскликнул Заглоба.
  Пан Михал был безмерно смущен; наконец он ответил: “Что вы на это скажете? Я ни на чью сторону не отворачиваюсь, но когда я подумал о храбрости Баси, которая действительно мужественна, мне сразу на ум пришла Кшися; в ней есть
  больше о женской природе. Когда упоминается одна из них, на ум приходит другая, потому что они оба вместе ”.
  “Ну, ну! Да благословит тебя Бог с Кшисей, хотя, Бог мой, будь я молод, я бы влюбился в Басю до смерти. Вам не нужно было бы оставлять такую жену дома во время войны; вы могли бы взять ее с собой на поле боя и иметь рядом с собой. Такая женщина была бы хороша для тебя в палатке; и если уж на то пошло, даже во время битвы она будет обращаться с мушкетом. Но она честная и хорошая. О, мой гайдук, мой маленький дорогой гайдук, тебя здесь не знали и питали с неблагодарностью; но если бы я был лет на шестьдесят моложе, я бы посмотрел, какая пани Заглоба была бы в моем доме”.
  “Я не принижаю значение Басии”.
  “ Вопрос не в том, чтобы умалить ее достоинства, а в том, чтобы дать ей мужа. Но ты предпочитаешь Кшисю.
  “Кшися - мой друг”.
  “ Твоя подруга, а не подружка? Это, должно быть, потому, что у нее усы.
  Я твой друг, пан Ян - тоже, Кетлинг - тоже. Тебе нужен в друзья не мужчина, а женщина. Четко скажите это себе и не закрывайте глаза. Остерегайся, Майкл, друга прекрасного пола, даже если у этого друга есть усы, потому что либо ты предашь этого друга, либо тебя самого предадут. Дьявол не дремлет, и он рад сидеть между такими друзьями; в качестве примера этого Адам и Ева начали дружить, пока эта дружба не стала костью в горле Адама”.
  “Не обижай Кшисю, потому что я этого ни в коем случае не потерплю”.
  “Боже, храни Кшисю! Нет никого выше моего маленького гайдука; но Кшися тоже хорошая девушка. Я ни в коем случае не нападаю на нее, но я говорю вам вот что: когда вы сидите рядом с ней, ваши щеки так пылают, как будто кто-то ущипнул их, и ваши усы дрожат, ваш чуб приподнимается, и вы тяжело дышите, и ударяете ногами, и топаете, как кольчатый голубь; и все это признак желаний. Расскажи кому-нибудь другому о дружбе; я слишком старый воробей для таких разговоров”.
  “Такой старый, что видишь то, чего нет”.
  “Если бы я ошибался! Если бы речь шла о моем гайдуке!
  Майкл, спокойной тебе ночи. Возьми гайдука; гайдук симпатичнее.
  Бери гайдука, бери гайдука!”
  Заглоба встал и вышел из комнаты.
  Пан Михал всю ночь ворочался с боку на бок; он не мог заснуть, потому что в его голове все время мелькали беспокойные мысли. Он видел перед собой лицо Кшисии, ее глаза с длинными ресницами и опущенную губу. На мгновения им овладевала дремота, но видение не исчезало. Проснувшись, он вспомнил слова Заглобы и вспомнил, как редко остроумный этот человек в чем-либо ошибался. Временами, наполовину во сне, наполовину наяву, розовое лицо Басиа мелькало перед ним, и это зрелище успокаивало его; но Кшися снова быстро занимала свое место. Теперь бедный рыцарь отворачивается к стене, видит ее глаза; поворачивается к темноте в комнате, видит ее глаза, и в них некая томность, некое ободрение. Временами эти глаза закрываются, как бы говоря: “Да будет воля твоя!” Пан Михал сел на кровати и перекрестился. К утру сон совсем улетучился; потом ему стало тягостно и горько. Стыд охватил его, и он начал сурово упрекать себя за то, что не видел перед собой ту любимую, которая была мертва; что его глаза, его сердце, его душа были полны не ею, а живой. Ему показалось, что он согрешил против памяти Ануси, поэтому он встряхнулся раз и другой; затем, вскочив с кровати, хотя было еще темно, он начал читать свое утреннее “Отче наш”.
  Когда пан Михал закончил, он приложил палец ко лбу и сказал:
  “ Я должен уехать как можно скорее и разорвать эту дружбу, потому что, возможно, Заглоба прав. Затем, более веселый и спокойный, он спустился к завтраку. После завтрака он фехтовал с Басей и, без сомнения, впервые заметил, что она притягивает взгляды, настолько привлекательна была ее расширенные ноздри и вздымающаяся грудь. Казалось, он избегал Кшисю, которая, заметив это, провожала его глазами, вытаращив от изумления глаза; но он избегал даже ее взгляда. Это резало ему сердце, но он выдержал.
  После обеда он пошел с Басей на склад, где у Кетлинга была еще одна коллекция оружия. Он показал ей различное оружие и объяснил, как им пользоваться. Затем они выстрелили в цель из лука. Девушка была довольна забавой, и у нее закружилась голова еще больше, чем когда-либо, так что пани Маковецкой пришлось ее удерживать. Так прошел второй день. На третий пан Михал отправился с Заглобой в Варшаву, во дворец Даниловичей, чтобы узнать что-нибудь о времени его отъезда.
  Вечером маленький рыцарь сказал дамам, что обязательно уедет через неделю. Говоря это, он старался говорить беззаботно и радостно. Он даже не взглянул на Кшисю. Девушка была встревожена, пыталась расспрашивать его о разных трогательных вещах; он отвечал вежливо, дружелюбно, но больше разговаривал с Басей.
  Заглоба, решив, что это плод его совета, радостно потер руки; но так как ничто не могло ускользнуть от его взгляда, он увидел печаль Кшисии.
  “Она изменилась, - подумал он, “ она заметно изменилась. Ну, это ничего, обычная натура белокурых голов. Но Майкл отвернулся
  раньше, чем я надеялась. Он мужчина из ста, но в любви - ураган, и ураганом он останется”.
  У Заглобы, по правде говоря, было доброе сердце, и ему сразу стало жаль панну Кшисю.
  “Я ничего не скажу девушке прямо, - подумал он, - но я должен придумать для нее какое-нибудь утешение”. Затем, воспользовавшись преимуществом возраста и седой головы, он подошел к ней после ужина и начал гладить ее черные шелковистые волосы.
  Она сидела тихо, подняв на него свои кроткие глаза, несколько удивленная его нежностью, но благодарная.
  Вечером Заглоба толкнул пана Михала локтем в бок у дверей комнаты маленького рыцаря: “Ну, что?” - спросил он. “Никто не может победить гайдуков?”
  “Очаровательный ребенок”, - ответил пан Михал. “Она произведет столько шума, сколько четыре солдата в доме, — обычный барабанщик”.
  “Барабанщица? Дай бог, чтобы она как можно быстрее играла на твоем барабане!”
  “Спокойнойночи!”
  “ Спокойной ночи! Чудесные создания, эти белокурые головки! С тех пор как вы немного сблизились с Басей, вы заметили перемену в Кшисии?
  “Нет, не видел”, - ответил маленький рыцарь.
  - Как будто кто-то поставил ей подножку.
  “ Спокойной ночи, ” повторил пан Михал и быстро ушел в свою комнату.
  Заглоба, рассчитывая на неустойчивость маленького рыцаря, несколько переборщил и вообще поступил неловко, упомянув о перемене в Кшише; ибо пан Михал был так взволнован, что, казалось, что-то схватило его за горло.
  “И вот как я плачу ей за доброту, за то, что она утешает меня в горе, как сестра”, - сказал он себе. “Ну, что плохого я ей сделал?” - подумал он после минутного раздумья. “Что я такого сделал? Я три дня пренебрегал ею, что было по меньшей мере невежливо. Я пренебрег любимой девушкой, дорогим человеком. Поскольку она хотела вылечить мои раны, я питал к ней неблагодарность. Если бы я только знал, - продолжал он, - как сохранить
  соизмеряй и сдерживай опасную дружбу и не оскорбляй ее; но, очевидно, мой ум слишком туп для такого обращения”.
  Пан Михал злился на себя, но в то же время огромная жалость поднималась в его груди. Невольно он стал думать о Кшише как о любимом и обиженном человеке. Гнев на самого себя рос в нем с каждым мгновением.
  “Я варвар, варвар!” - повторял он. И Кшися полностью завладела Басей в его сознании. “Пусть кто хочет забирает этого козленка, эту ветряную мельницу, эту гремучую змею, - сказал он себе, — пан Адам или дьявол, мне все равно!”
  В нем поднялся гнев на Басю, которая была в долгу перед Богом за свой нрав; но ему ни разу не пришло в голову, что этим гневом он может причинить ей больше вреда, чем Кшисии своим притворным безразличием. Кшися женским чутьем сразу догадалась, что в пане Михале происходят какие-то перемены. Девушке было одновременно горько и печально оттого, что маленький рыцарь, казалось, избегал ее; но она сразу поняла, что между ними должно быть что-то решено и что их дружба не может продолжаться без изменений, а должна стать либо намного сильнее, чем была, либо прекратиться совсем. Поэтому ее охватила тревога, которая усилилась при мысли о скором отъезде пана Михала. В сердце Кшисии еще не было любви. Девушка еще не пришла в себя по этому поводу; но в ее сердце и в ее крови была великая готовность к любви. Возможно, она также почувствовала легкий поворот головы. Пан Михал был окружен
  слава первого солдата Содружества. Все рыцари с уважением повторяли его имя. Сестра превозносила его честь до небес; очарование несчастья покрывало его; и, кроме того, молодая леди, живущая с ним под одной крышей, привыкла к его привлекательности.
  У Кшисии было это в натуре, она любила, когда ее любили; поэтому, когда пан Михал в те последние дни стал относиться к ней с безразличием, ее самолюбие сильно пострадало; но, имея доброе сердце, она решила не показывать сердитого лица или досады и завоевать его добротой. Это далось ей тем легче, что на следующий день у пана Михала был покаянный вид, и он не только не избегал взгляда Кшисии, но смотрел ей в глаза, как бы желая сказать: “Вчера я обидел тебя; сегодня я умоляю тебя о прощении”. Он так много говорил ей своими глазами, что под их воздействием кровь прилила к лицу молодой леди, и ее беспокойство усилилось, словно от предчувствия, что очень скоро произойдет что-то важное. На самом деле, это действительно произошло. Днем пани Маковецкая отправилась с Басей к родственнице Баси, жене камергера Львова, которая останавливалась в Варшаве; Кшися намеренно притворилась, что у нее болит голова, потому что ей было любопытно узнать, что бы они с паном Михалом делали, если бы были предоставлены сами себе.
  Заглоба, правда, не ходил к жене камергера, но у него была привычка поспать пару часов после обеда, ибо, по его словам, это спасало его от полноты и придавало ему ясный ум по вечерам; поэтому, поболтав час или около того, он начал готовиться к отъезду в свою комнату. Сердце Кшисии сразу забилось тревожнее. Но какое разочарование ожидало ее! Пан Михал вскочил и вышел вместе с Заглобой.
  “Он скоро вернется”, - подумала Кшися. И, взяв маленький барабан, она начала вышивать на нем золотой верх для шапочки, чтобы подарить пану Михаилу при его отъезде. Однако ее глаза то и дело поднимались и останавливались на данцигских часах, которые стояли в углу комнаты Кетлинга и важно тикали.
  Но прошел час с половиной, а пана Михаила все не было видно. Кшися положила барабан на колени и, скрестив на нем руки, сказала вполголоса: “Но прежде чем он примет решение, они могут прийти, и мы ничего не скажем, иначе пан Заглоба может проснуться”.
  В этот момент ей показалось, что они действительно должны поговорить о каком-то важном деле, которое может быть отложено по вине пана Михала.
  Наконец, однако, в соседней комнате послышались его шаги. “Он бродит”, - подумала она и снова принялась усердно вышивать.
  Володыевский, по сути, блуждал; он ходил по комнате и не решался войти. Тем временем солнце становилось красным и приближалось к закату.
  “Пан Михал! ” вдруг позвала Кшися.
  Он вошел и застал ее за шитьем. - Ты мне звонила?
  “ Я хотел узнать, не заходил ли в дом кто-нибудь посторонний; я нахожусь здесь один уже два часа.
  Пан Михал придвинул стул и сел на краешек. Прошло много времени; он молчал; его ноги слегка стучали, когда он задвигал их под стол, а усы подрагивали. Кшися перестала шить и подняла на него глаза; их взгляды встретились, а затем обе внезапно опустили глаза.
  Когда пан Михал снова поднял глаза, последние лучи солнца падали на лицо Кшисии, и оно было прекрасно в этом свете; ее волосы блестели в складках, как золото. “Через пару дней ты уезжаешь?” - спросила она так тихо, что пан Михал едва расслышал ее.
  “Иначе и быть не может”.
  Снова повисла минута молчания, после которой Кшися сказала: “В последние дни я думала, что ты сердишься на меня”.
  “Клянусь жизнью, - воскликнул пан Михал, - я не был бы достоин вашего уважения, если бы был им, но я им не был”.
  “ В чем дело? ” спросила Кшися, поднимая на него глаза.
  “Я хочу говорить искренне, поскольку считаю, что искренность всегда лучше притворства; но я не могу передать, сколько утешения вы влили в мое сердце и какую благодарность я испытываю”.
  “ Дай Бог, чтобы так было всегда! ” сказала Кшися, скрестив руки на барабане.
  На это пан Михал с великой грустью ответил: “Дай Бог! Дай Бог —
  Но пан Заглоба сказал мне — я говорю перед вами как перед священником, — пан Заглоба сказал мне, что дружба со светлыми головами небезопасна, ибо под ней может скрываться более пылкое чувство, как огонь под золой. Я подумал, что, возможно, пан Заглоба прав. Простите меня, простого солдата; другой изложил бы эту идею более остроумно, но мое сердце обливается кровью
  потому что я оскорбил тебя в последние дни, и жизнь мне не нравится”.
  Сказав это. Пан Михал начал шевелить усами быстрее любого жука. Кшися опустила голову, и через некоторое время две слезинки скатились по ее щекам. “ Если тебе так будет легче, я скрою свою сестринскую привязанность. Вторая пара слезинок, а затем и третья, выступили на ее щеках.
  При виде этого сердце пана Михала окончательно разорвалось; он подскочил к Кшисии и схватил ее за руки. Барабан покатился от ее колен к середине комнаты; рыцарю, однако, это было безразлично; он только прижал эти теплые, мягкие, бархатистые руки ко рту, повторяя: —
  “ Не плачь. Ради Бога, не плачь!
  Пан Михал не переставал целовать руки, даже когда Кшися положила их на голову, как это обычно делают люди, когда смущаются; но он целовал их еще пылче, пока тепло, исходившее от ее волос и лба, не опьянило его, как вино, и мысли его не спутались. Затем, сам не зная, как и когда, его губы коснулись ее лба и поцеловали его еще более жадно; а затем он приник к ее заплаканным глазам, и мир вокруг него закружился вместе с ним. Затем он почувствовал самое тонкое
  вниз по ее губе; и после этого их губы встретились и прижались друг к другу со всей силой. В комнате воцарилась тишина; только часы важно тикали.
  Вдруг в прихожей послышались шаги Баси, и ее детский голосок повторил: “Мороз! мороз! мороз!”
  Пан Михал отпрянул от Кшисии, как испуганная пантера от своей жертвы, и в этот момент Бася с шумом ворвалась в комнату, беспрестанно повторяя: “Мороз! мороз! мороз! Внезапно она споткнулась о барабан, лежащий посреди комнаты. Потом она остановилась и, с удивлением глядя то на барабан, то на Кшисю, то на маленького рыцаря, спросила: “Что это? Вы ударили друг друга, как дротиком?”
  “ Но где же тетя? ” спросила Кшися, стараясь, чтобы из ее вздымающейся груди вырвался тихий, естественный голос.
  “ Тетя понемногу вылезает из саней, ” ответила Бася таким же изменившимся голосом. Ноздри ее несколько раз шевельнулись. Она еще раз посмотрела на Кшишу и пана Михала, которые к тому времени уже подняли барабан, а затем внезапно вышла из комнаты.
  В комнату вкатилась пани Маковецкая; пан Заглоба спустился вниз, и завязался разговор о жене львовского камергера.
  “Я не знала, что она крестная пана Адама, - сказала пани Маковецкая. - Должно быть, он сделал ее своей наперсницей, потому что она ужасно преследует Басю вместе с ним”.
  “ Но что сказала Бася? ” спросил Заглоба.
  “недоуздок для собаки! Она сказала камергерше: ”У него нет усов, а у меня нет здравого смысла; и неизвестно, кто из них первым получит недостающее".
  “ Я знал, что она не проговорится, но кто знает, что у нее на уме на самом деле? Ах, женские уловки!
  “У Баси на устах то, что у нее на сердце. Кроме того, я уже говорил вам, что она еще не чувствует воли Бога; Кшися чувствует, в более высокой степени”.
  “ Тетя! ” вдруг позвала Кшися.
  Дальнейший разговор был прерван слугой, который объявил, что ужин на столе. Затем все перешли в столовую, но Басиа там не было.
  “ Где юная леди? ” спросила пани Маковецки у служанки.
  “ Юная леди в конюшне. Я сказал молодой леди, что ужин готов; молодая леди сказала: ”Хорошо" - и пошла в конюшню.
  “С ней случилось что-нибудь неприятное? Она была такой веселой”, - сказала пани Маковецки, поворачиваясь к Заглобе.
  Тогда маленький рыцарь, у которого была неспокойная совесть, сказал: “Я пойду и приведу ее”. И он поспешил прочь. Он нашел ее сразу за дверью конюшни, сидящей на охапке сена. Она была так погружена в свои мысли, что не заметила, как он вошел.
  “ Панна Бася, ” сказал маленький рыцарь, склоняясь над ней.
  Бася вздрогнула, словно пробудившись ото сна, и подняла глаза, в которых пан Михал, к своему крайнему изумлению, увидел две крупные, как жемчужины, слезинки. “ Ради Бога! В чем дело? Ты плачешь.
  “ Мне это не снится! - воскликнула Бася, вскакивая. “ Мне это не снится! Это от мороза. Она радостно рассмеялась, но смех получился довольно натянутым.
  Затем, желая отвлечь от себя внимание, она указала на стойло, в котором стоял конь, подаренный гетманом пану Михаилу, и оживленно сказала: “Вы говорите, что к этому коню невозможно подойти? А теперь давайте посмотрим!”
  И прежде чем пан Михал успел ее удержать, она прыгнула в стойло.
  Свирепый зверь начал вставать на дыбы, бить лапами и прижимать уши.
  “ Ради бога! он убьет тебя! ” закричал пан Михал, бросаясь за ней.
  Но Бася уже начала поглаживать ладонью холку лошади, повторяя: “Пусть он убьет! пусть он убьет!”
  Но конь повернул к ней свои дымящиеся ноздри и тихо заржал, словно радуясь ласке.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XI.
  Все ночи, которые провел пан Михал, были ничем по сравнению с ночью после того приключения с Кшисей. Ибо, вот, он предал память о своем умершем, и он любил эту память. Он обманул доверие живой женщины, злоупотребил дружбой, взял на себя определенные обязательства, поступил как человек без совести. Другой солдат ничего бы не сказал о таком поцелуе или, более того, подкрутил бы ус при мысли об этом; но пан Михал был щепетилен, особенно после смерти Ануси, как и всякий человек, у которого болит душа и разрывается сердце. Что же тогда ему оставалось делать? Как он должен был действовать?
  До его отъезда оставалось всего несколько дней; этот отъезд положил бы конец всему. Но прилично ли было уйти, не сказав ни слова Кшисии, и оставить ее, как он оставил бы любую горничную, у которой мог бы украсть поцелуй? Храброе сердце пана Михала затрепетало при этой мысли. Даже в той борьбе, в которой он тогда находился, мысль о Кшисии наполняла его удовольствием, и воспоминание о том поцелуе пронзало его дрожью восторга. Гнев на собственную голову охватил его; и все же он не мог удержаться от сладостного чувства. И он взял всю вину на себя.
  “Я довел Кшисю до этого, ” повторил он с горечью и болью. “ Я довел ее до этого, поэтому я не могу просто уйти, не сказав ни слова. Что тогда? Сделать предложение и уйти от жениха Кшисии?
  Здесь перед рыцарем предстала Анусия, одетая в белое, и сама бледная, как воск, точно такая, какой он положил ее в гроб. “Вот столько мне причитается”,
  сказала фигура: “Что ты скорбишь обо мне. Сначала ты хотел стать монахом, чтобы оплакивать меня всю свою жизнь; но теперь ты берешь другого, прежде чем моя бедная душа сможет взлететь к небесным вратам. Ах, подождите, дайте мне сначала достичь небес; позвольте мне перестать смотреть на землю”.
  И рыцарю показалось, что он был своего рода клятвопреступником перед этой светлой душой, память о которой он должен чтить и хранить как священную. Им овладели печаль, неизмеримый стыд и презрение к самому себе. Он желал смерти.
  “Ануля, - повторил он, стоя на коленях, - я не перестану оплакивать тебя до самой смерти; но что мне теперь делать?"
  Белая фигура ничего не ответила на это, так как исчезла, как легкий туман; и вместо нее в воображении рыцаря возникли глаза Кшисии и ее губа, покрытая пухом, а вместе с ними искушения, от которых рыцарь хотел освободиться. Так что его сердце терялось в неуверенности, страдании и терзаниях. Временами ему приходило в голову пойти и признаться во всем
  Заглоба, и посоветуйся с этим человеком, чей разум мог бы разрешить все трудности. И он все предвидел; он заранее сказал, что значит вступать в “дружбу” со светлыми головами. Но именно это мнение сдерживало маленького рыцаря. Он вспомнил, как резко окликнул пана Заглобу:
  “Не обижайте панну Кшисю, сударь!” А теперь, кто же обидел панну Кшисю? Кто был тот мужчина, который подумал: “Не лучше ли оставить ее, как горничную, и уйти?”
  “Если бы не этот дорогой человек там, наверху, я бы ни минуты не колебался”,
  подумал рыцарь: “Я бы нисколько не мучился; напротив, я был бы рад в душе, что вкусил такое наслаждение”. Через некоторое время он пробормотал: “Я бы охотно согласился на это сто раз”. Видя, однако, что искушения сгущаются вокруг него, он снова с силой стряхнул их и начал рассуждать так: “Все кончено. Поскольку я вел себя как человек, который не жаждет дружбы, но ищет удовлетворения у Купидона, я должен пойти по этому пути и завтра сказать Кшисии, что хочу жениться на ней”.
  Здесь он ненадолго остановился, затем подумал дальше следующим образом: “Благодаря этому заявлению сегодняшняя уверенность станет вполне уместной, и завтра я смогу позволить себе—” Но в этот момент он ударил себя ладонью по губам. “Тьфу! - воскликнул он. - неужели у меня за воротником сидит целый чамбул чертей?”
  Но все же он не отказался от своего плана сделать заявление, просто подумав про себя: “Если я оскорблю дорогую покойную, я смогу умиротворить ее мессами и молитвами; этим я также покажу, что я всегда помню ее и не перестану быть преданным. Если люди удивляются и смеются надо мной из-за того, что две недели назад я от горя хотел стать монахом, а теперь признался в любви другому, позор будет только на моей стороне. Если я не сделаю заявления, невинной Кшисии придется разделить мой позор и мою вину. Я сделаю ей предложение завтра; иначе и быть не может, - сказал он наконец.
  Тогда он значительно успокоился; и когда он повторил "Отче наш” и усердно помолился за Анусю, он заснул. Утром, проснувшись, он повторил: “Я сделаю предложение сегодня”. Но сделать предложение было не так-то просто, потому что пан Михал хотел не информировать других, а сначала поговорить с Кшишей, а потом действовать, как подобает. Тем временем рано утром приехал пан Адам и наполнил своим присутствием весь дом.
  Кшися ходила как отравленная; весь день она была бледна, взволнована, иногда опускала глаза, иногда краснела так, что краска доходила до шеи; временами губы ее дрожали, как будто она собиралась заплакать; потом она снова становилась какой-то мечтательной и томной. Рыцарю было трудно приблизиться к ней и особенно долго оставаться с ней наедине. Правда, он мог бы взять ее с собой на прогулку, потому что погода была чудесная, и некоторое время назад он сделал бы это без всяких колебаний; но теперь он не осмеливался, потому что ему казалось, что все сразу догадаются, чего он добивается, — все подумают, что он собирается сделать предложение.
  Пан Адам спас его. Он отвел пани Маковецкую в сторону, долго разговаривал с ней, прикасаясь к чему-то, затем оба вернулись в комнату, где маленький рыцарь сидел с двумя барышнями и паном Заглобой, и сказал: “Вы, молодые люди, могли бы прокатиться на двух санях, потому что снег искрится”.
  При этих словах пан Михал быстро наклонился к уху Кшисии и сказал: “Я прошу тебя посидеть со мной. Мне есть что сказать”.
  “Очень хорошо”, - ответила Кшися.
  Затем двое мужчин поспешили в конюшню, Бася последовала за ними; и через несколько минут после “Наших отцов” сани были подкатаны к дому. Пан Михал и Кшися заняли свои места в одной. Пан Адам и маленький гайдук сели в другую и двинулись дальше без возниц.
  Когда они ушли, пани Маковецкая повернулась к Заглобе и сказала: “Пан Адам сделал предложение Баси”.
  “Как это? ” встревоженно спросил Заглоба.
  - Его крестная мать, жена львовского камергера, должна прийти сюда завтра, чтобы поговорить со мной; сам пан Адам попросил у меня разрешения поговорить с Басей, хотя бы намеками, ибо он сам понимает, что если Бася ему не друг, хлопоты и страдания будут бесполезны.
  - И для этого ты, моя благодетельница, отправила их кататься на санях?
  “ За это. Мой муж очень щепетилен. Не раз он говорил мне: "Я буду охранять их имущество, но пусть каждая сама выберет себе мужа; если он благороден, я не буду возражать, даже в случае имущественного неравенства".
  Более того, они уже в зрелых годах и сами могут дать совет”.
  - Но какой ответ вы думаете дать крестной матери пана Адама?
  “Мой муж приедет в мае. Я передам это дело ему; но я думаю так: как Бася пожелает, так и будет”.
  “Пан Адам - юноша!”
  Но сам Майкл говорит, что он знаменитый солдат, уже отмеченный доблестными поступками. У него солидное состояние, и его крестная мать рассказала мне обо всех его родственниках. Видите ли, дело обстоит так: его прадедушка родился от принцессы Сенют; в первый раз он был женат на
  —”
  “Но какое мне дело до его родственников?” - перебил Заглоба, не скрывая своего дурного настроения. - “Он мне не брат и не крестный отец, и я говорю вашей светлости, что я предназначил маленького гайдука Михаилу; ибо если среди девушек, которые ходят по миру на двух ногах, есть одна лучше или честнее ее, могу ли я с этой минуты начать ходить на всех четырех, как медведь!”
  “ Майкл пока ни о чем не думает; а даже если бы и думал, Кшися поразила его больше. Ах! Бог, пути которого неисповедимы, решит это”.
  “Но если этот гологубый юнец уйдет с арбузом, [12] я буду пьян от восторга”, - добавил Заглоба.
  Тем временем в двух санях судьбы обоих рыцарей висели на волоске.
  Пан Михал долго не мог вымолвить ни слова; наконец он сказал Кшише: “Не думай, что я легкомысленный человек или какой-нибудь щеголь, потому что не такие уж у меня годы”.
  Кшися ничего не ответила.
  “Прости меня за то, что я сделал вчера, ибо это было из-за хорошего чувства, которое я испытываю к тебе, которое настолько велико, что я был совершенно не в состоянии сдержать его. Моя милостивая госпожа, моя возлюбленная Кшисия, подумай, кто я такой; я простой солдат, чья жизнь прошла в войнах. Другой бы заранее подготовил речь, а потом пришел к уверенности; я начал с уверенности. Помните также, что если лошадь, хотя и обученная, берет удила в зубы и убегает с человеком, то почему бы любви, сила которой больше, не убежать с ним? Любовь унесла меня прочь просто потому, что ты мне дорог. Моя возлюбленная Кшисия, ты достойна кастелянов и сенаторов; но если ты не пренебрегаешь солдатом, который, хотя и в простом звании, служил стране не без славы, я падаю к твоим ногам, я целую твои ноги и спрашиваю, желаешь ли ты меня? Можешь ли ты думать обо мне без отвращения?
  “ Пан Михал! ” ответила Кшися. И ее рука, вытащенная из муфты, спряталась в руке рыцаря.
  “Вы согласны?” - спросил Володыевский.
  - Верю! - ответила Кшися. - и я знаю, что во всей Польше не смогла бы найти более благородного человека.
  “Да вознаградит тебя Бог! Да вознаградит тебя Бог, Кшися!” - сказал рыцарь, покрывая поцелуями ее руку. “Большего счастья я не мог встретить. Только скажи мне, что ты не сердишься за вчерашнее доверие, чтобы я мог успокоить свою совесть”.
  - Я не сержусь.
  “О, если бы я мог целовать ваши ноги! ” воскликнул пан Михал.
  Некоторое время они стояли молча; полозья свистели по снегу, и снежки летели из-под ног лошади. Тогда пан Михал сказал: “Я удивляюсь, что вы так ко мне относитесь”.
  “Еще чудеснее, - ответила Кшися, - что ты так быстро полюбил меня”.
  При этих словах лицо пана Михаэля стало очень серьезным, и он сказал: “Тебе может показаться странным, что прежде чем я избавился от печали по одному, я влюбился в другого. Признаюсь вам также, как на исповеди, что в свое время у меня кружилась голова; но теперь все по-другому. Я не забыл эту дорогую мне женщину и никогда ее не забуду; я все еще люблю ее, и если бы вы знали, как сильно я оплакиваю ее, вы бы сами оплакивали меня”.
  Тут голос подвел маленького рыцаря, потому что он был очень тронут, и, возможно, по этой причине он не заметил, что эти слова, по-видимому, не произвели на Кшисю очень глубокого впечатления.
  Снова последовало молчание, на этот раз прерванное дамой: “Я постараюсь утешить вас, насколько позволят мои силы”.
  “Я так скоро полюбил тебя, - сказал пан Михал, - потому что ты с первого дня начал лечить мои раны. Кем я был для тебя? Ничем! Но вы начали сразу, потому что в вашем сердце была жалость к несчастному. Ах! Я благодарен вам, безмерно благодарен! Кто не знает этого, возможно, упрекнет меня, поскольку я пожелал стать монахом в ноябре, а в декабре готовлюсь к браку. Во-первых, пан Заглоба будет готов поиздеваться, ибо он рад сделать это, когда представится случай; но пусть поиздевается тот, кто умеет! Меня это не волнует, тем более что упрек падет не на тебя, а на меня”.
  Кшися задумчиво посмотрела на небо и наконец спросила: “Обязательно ли нам обязательно рассказывать людям о нашей помолвке?”
  -Что ты хочешь этим сказать?
  - Вы, кажется, уезжаете через пару дней?
  - Даже против своей воли я должен уйти.
  “Я ношу траур по своему отцу. Почему мы должны выставлять себя напоказ? Пусть наша помолвка останется между нами, и люди не должны знать об этом, пока ты не вернешься из России. Ты доволен?”
  - Значит, я ничего не должна говорить своей сестре?
  - Я скажу ей сам, но после того, как ты уйдешь.
  - А пану Заглобе?
  “ Пан Заглоба поострил бы на мне свое остроумие. Эй, лучше ничего не говори! Бася тоже дразнила меня; а она в последние дни такая капризная, и у нее такой переменчивый юмор, как никогда раньше. Лучше ничего не говори.” Тут Кшися возвела свои темно-синие глаза к небесам: “Бог свидетель над нами; пусть люди остаются неосведомленными”.
  “Я вижу, что твой ум равен твоей красоте. Я согласен. Тогда Бог нам свидетель. Аминь! А теперь обопритесь на меня плечом; ибо, как только наш контракт будет заключен, скромность этому не помешает. Не бойтесь! Даже если бы я захотел повторить вчерашний поступок, я не могу, потому что должен позаботиться о лошади.
  Кшисия обрадовала рыцаря, и он сказал: “Как только мы останемся наедине, называй меня только по имени”.
  “Как-то это не подходит”, - сказала она с улыбкой. “Я никогда не осмелюсь на это”.
  - Но я осмелился.
  “Ибо пан Михал - рыцарь, пан Михал - храбрец, пан Михал - солдат”.
  “Кшися, ты моя любовь!”
  “ Мих— - Но Кшися не осмелилась договорить и закрыла лицо муфтой.
  Через некоторое время пан Михал вернулся в дом; по дороге они почти не разговаривали, но у ворот маленький рыцарь снова спросил: “Но после вчерашнего ... вы понимаете... вам было очень грустно?”
  “ О, мне было стыдно и грустно, но я испытала чудесное чувство, ” добавила она, понизив голос.
  Они вдруг напустили на себя безразличный вид, чтобы никто не увидел, что произошло между ними. Но это была ненужная предосторожность, потому что никто не обращал на них внимания. Это правда, что Заглоба и сестра пана Михаила выбежали навстречу двум парам, но их взгляды были обращены только на Басю и пана Адама.
  Бася, конечно, покраснела, но неизвестно было, от холода или от волнения; а пан Адам был словно отравлен. Сразу после этого он также попрощался с хозяйкой дома. Напрасно она пыталась задержать его; напрасно сам пан Михал уговаривал его остаться ужинать: он извинился перед прислугой и ушел. В этот момент сестра пана Михала, не говоря ни слова, поцеловала Басю в лоб; барышня убежала в свою комнату и не вернулась к ужину.
  Только на следующий день Заглоба прямо набросился на нее и спросил:
  - Ну что, маленький гайдук, как удар грома поразил пана Адама?
  “Ага!” - ответила она, утвердительно кивая и моргая.
  - Расскажи мне, что ты ему сказал.
  “ Вопрос прозвучал быстро, потому что он смелый; но таким же был и ответ, потому что я тоже смелый. Разве это не правда?”
  “ Ты вела себя великолепно! Позволь мне обнять тебя! Что он сказал? Он легко дал себя отбить?
  “ Он спросил, не сможет ли он со временем чего-нибудь добиться. Мне было жаль его, но нет, нет, из этого ничего не выйдет!”
  Тут Бася, раздувая ноздри, начала как-то печально трясти чубом, как бы в раздумье.
  “Назовите мне ваши причины”, - сказал Заглоба.
  “Он тоже хотел их получить, но это было бесполезно; я не сказал ему и никому не скажу”.
  “ Но, возможно, ” сказал Заглоба, быстро взглянув ей в глаза, “ ты носишь в своем сердце какую-то скрытую любовь. Hei?”
  “ Инжир в знак любви! ” воскликнула Бася. И, вскочив с места, она начала быстро повторять, словно желая скрыть свое замешательство: “Я не хочу пана
  Адам! Я не хочу пана Адама! Я никого не хочу! Почему вы изводите меня? Почему вы изводите меня, все вы?” И вдруг она разрыдалась.
  Заглоба утешал ее, как мог, но в течение всего дня она была мрачной и раздражительной. “Михаэль, ” сказал он за обедом, “ ты уезжаешь, и скоро приедет Кетлинг; он красавец из красавиц. Я не знаю, как эти юные леди будут защищаться, но я думаю, что, когда вы вернетесь, вы найдете их обеих мертвецки влюбленными ”.
  “Выгода для нас!” - сказал Володыевский. “Мы немедленно отдадим ему панну Басю”.
  Бася устремила на него взгляд дикой кошки и спросила: “Но почему ты меньше беспокоишься о Кшисе?”
  Маленький рыцарь был безмерно смущен этими словами и сказал:
  - Ты не знаешь силы Кетлинга, но ты ее откроешь.
  “Но почему бы Кшисе не открыть это? Кроме того, пою не я, —
  "Белокурая головка бледнеет;
  Где она спрячется?
  Как бедняжка будет защищаться?”
  Теперь Кшися, в свою очередь, смутилась, и маленькая оса продолжила: “В крайнем случае я попрошу пана Адама одолжить мне его щит; но когда ты уйдешь, я не знаю, чем Кшися будет защищаться, если ей грозит опасность”.
  Теперь пан Михал пришел в себя и ответил несколько сурово:
  - Возможно, она найдет способ защитить себя лучше, чем ты.
  “Каким образом?”
  “Потому что она менее легкомысленна и ведет себя более степенно и с достоинством”.
  Пан Заглоба и сестра маленького рыцаря думали, что сметливый гайдук немедленно ринется в бой; но, к их великому изумлению, она опустила голову к тарелке и через некоторое время тихо сказала: “Если ты сердишься, я прошу прощения у тебя и у Кшисии”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XII.
  Поскольку у пана Михала было разрешение выезжать, когда он пожелает, он отправился на могилу Анусии в Ченстохове. Пролив там последние слезы, он отправился дальше; и под влиянием свежих воспоминаний ему пришло в голову, что тайная помолвка с Кшисией была в некотором роде преждевременной. Он чувствовал, что в печали и трауре есть что-то священное и неприкосновенное, к чему нельзя прикасаться, но которому следует позволить подняться к небесам, подобно облаку, и исчезнуть в неизмеримом пространстве. Правда, другие мужчины, потеряв своих жен, женились через месяц или через два; но они не начинали с монастыря, и несчастье не встречало их на пороге счастья после долгих лет ожидания. Но даже если обычные люди не уважают святость скорби, уместно ли следовать их примеру?
  Затем пан Михал двинулся вперед, в сторону России, и вместе с ним посыпались упреки. Но он был настолько справедлив, что взял всю вину на себя и не возложил ее на Кшисю; и ко многим тревогам, охватившим его, добавилось еще и это: не воспримет ли Кшися в глубине души его поспешность дурно?
  “Конечно, на моем месте она бы так не поступила”, - сказал себе пан Михал.
  “и, без сомнения, обладая возвышенной душой, она ищет возвышенности в других”.
  Страх охватил маленького рыцаря, как бы он не показался ей ничтожеством; но это был напрасный страх. Кшисю нисколько не волновал траур пана Михала, и когда он слишком много говорил с ней об этом, это не только не возбуждало в пани сочувствия, но и разжигало в ней самолюбие. Разве она, живая женщина, не была равна мертвой? Или, вообще, она была настолько ничтожна, что мертвая Ануся могла быть ее соперницей? Если бы Заглоба был посвящен в тайну, он, конечно, успокоил бы пана Михала, сказав, что женщины не слишком милосердны друг к другу.
  После ухода Володыевского панна Кшися была немало удивлена тем, что произошло, и тем, что задвижка упала. Отправляясь из Украины в Варшаву, где она никогда раньше не была, она представляла, что там все будет совсем по-другому. На Созываемый сейм съедутся свиты епископов и сановников; блестящее рыцарство соберется со всех сторон Речи Посполитой. Сколько будет увеселений и смотров, сколько суеты! и во всей этой круговерти, в сборище рыцарей, появлялся какой-то неведомый “он", какой-то рыцарь, каких девушки видят только во сне. Этот рыцарь вспыхивал от любви, появлялся под ее окнами с лютней; он выстраивался в кавалькады, любил и долго вздыхал, носил на своих доспехах узел своей любимой, страдал и преодолевал препятствия, прежде чем пасть к ее ногам и завоевать взаимную любовь.
  Но ничего из всего этого не произошло. Дымка, менявшаяся и окрашивавшаяся, как радуга, исчезла; это правда, появился рыцарь — рыцарь не совсем обычный, прославленный как первый солдат Речи Посполитой, великий кавалерист, но не очень, или, вернее, совсем не похожий на этого “его”. Не было ни кавалькад, ни игры на лютнях, ни турниров, ни узла на доспехах, ни суеты, ни игр, ничего из того, что возбуждает любопытство, как майский сон, или чудесная вечерняя сказка, которая опьяняет, как аромат цветов, которая манит, как приманка птицу; от которой лицо краснеет, сердце трепещет, тело дрожит. Не было ничего, кроме маленького домика за городом, в доме пана Михаэля; затем возникла близость, и остальное видение исчезло, как луна исчезает на небе, когда набегают облака и скрывают ее. Если бы этот пан Михал появился в конце рассказа, он был бы желанным персонажем. Не раз, думая о его славе, о его достоинстве, о его доблести, которая сделала его славой Речи Посполитой и ужасом ее врагов, Кшися чувствовала, что, несмотря ни на что, она очень любит его; только ей казалось, что чего-то ей не хватало, что с ней произошла определенная несправедливость, отчасти из-за него, или, скорее, из-за поспешности. Таким образом, эта поспешность запала в сердца обоих, как песчинка; и поскольку оба были все дальше и дальше друг от друга, эта песчинка начала причинять им некоторую боль. Часто случается, что что-то незначительное, как маленькая заноза, уколачивает чувства людей и со временем либо исцеляет, либо гноит все больше и больше, и приносит горечь и боль даже самой большой любви. Но в данном случае до боли и горечи было еще далеко. Для пана Михала мысль о Кшисии была особенно приятной и успокаивающей; и мысль о ней следовала за ним, как тень за человеком. Он тоже думал, что чем дальше он уедет, тем дороже она станет ему, и тем больше он будет вздыхать и тосковать по ней. Время тянулось для нее все тяжелее, потому что никто не навещал дом Кетлинга с тех пор, как уехал маленький рыцарь, и день проходил за днем в однообразии и усталости.
  Пани Маковецкая считала дни до выборов, ждала мужа и говорила только о нем; у Басиа было очень вытянутое лицо.
  Заглоба упрекнул ее, сказав, что она отвергла пана Адама, а потом возжелала его. На самом деле, она была бы рада, если бы даже он пришел; но Нововеский сказал себе: “Мне там делать нечего”, - и вскоре последовал за паном Михалом. Заглоба тоже собирался вернуться к пану Яну, сказав, что хочет повидать своих мальчиков. И все же, будучи тяжелым, он день за днем откладывал свое путешествие; он объяснил Басе, что она была причиной его задержки, что он влюблен в нее и намерен добиваться ее руки.
  Тем временем он общался с Кшисей, когда сестра пана Михала отправилась с Басей навестить жену львовского камергера. Кшися никогда не сопровождала их в этих визитах, потому что дама, несмотря на свое достоинство, терпеть не могла Кшися. Часто, слишком часто Заглоба ездил в Варшаву, где встречал приятную компанию и не раз возвращался на следующий день навеселе; и тогда Кшися оставалась совершенно одна, коротая тоскливые часы в размышлениях о пане Михале, о том, что могло бы случиться, если бы эта щеколда не опустилась раз и навсегда, и часто о том, как выглядел этот неизвестный соперник пана Михала — королевич из сказки?
  Однажды Кшися сидела у окна и задумчиво смотрела на дверь комнаты, на которую падал очень яркий отблеск заходящего солнца, как вдруг с другой стороны дома послышался звон санного колокольчика. В голове Кшисии промелькнула мысль, что пани Маковецкая и Бася, должно быть, вернулись; но это не вывело ее из задумчивости, и она даже не отвела глаз от двери. Тем временем дверь отворилась, и на фоне темной глубины за ней взору девушки предстал какой-то незнакомый мужчина.
  В первый момент Кшисии показалось, что она видит картину или что она заснула и видит сон, такое чудесное видение стояло перед ней. Неизвестный был молод, одет в черный иностранный костюм с белым кружевным воротником, доходившим до плеч. Когда-то в детстве Кшися видела пана Арцишевского, генерала артиллерии королевства, одетого в такой костюм; благодаря этому платью, а также своей необычной красоте генерал надолго остался в ее памяти. Так вот, тот молодой человек, что стоял перед ней, был одет так же модно, но красотой он превосходил пана Арцишевского и всех людей, ходивших по земле. Его волосы, ровно подстриженные надо лбом, ниспадали яркими локонами по обе стороны лица, просто изумительно. У него были темные брови, четко очерченные на белом, как мрамор, лбу; глаза мягкие и меланхоличные; желтые усы и желтая остроконечная бородка. Это была несравненная голова, в которой благородство соединялось с мужественностью, — голова одновременно ангела и воина. У Кшисии перехватило дыхание, потому что, глядя, она не верила собственным глазам и не могла решить, иллюзия ли перед ней или настоящий мужчина. Некоторое время он стоял неподвижно, пораженный или из вежливости изображая удивление при виде Кшисии; наконец он отошел от двери и, опустив шляпу, принялся подметать пол ее плюмажами. Кшися встала, но ноги у нее дрожали; и, то краснея, то бледнея, она закрыла глаза.
  Между тем его голос звучал тихо и вкрадчиво: “Я Кетлинг из Эльгина, друг и товарищ по оружию пана Володыевского. Слуга уже сказал мне, что я имею невыразимое счастье и честь принимать в качестве гостей под своим кровом сестру и родственников моей Паллады; но простите, достойная госпожа, мое замешательство, ибо слуга ничего не сказал мне о том, что видят мои глаза, а мои глаза поражены яркостью вашего присутствия.
  Таким комплиментом приветствовал рыцарь Кетлинг Кшисю; но она не ответила ему тем же, потому что не могла подобрать ни единого слова. Она подумала только, что, когда он закончит, он наверняка наклонится во второй раз, потому что в наступившей тишине она снова услышала шорох перьев по полу. Она чувствовала также, что необходимо, срочно необходимо что-то ответить и ответить комплиментом на комплимент, иначе ее могли бы считать простой женщиной; но между тем у нее сбивается дыхание, пульс стучит в руках и висках, грудь поднимается и опускается, как будто она сильно страдает. Она приоткрывает веки; он стоит перед ней, слегка наклонив голову, с восхищением и уважением на своем чудесном лице. Дрожащей рукой Кшися хватается за халат, чтобы хотя бы сделать любезность кавалеру; к счастью, в этот момент раздаются крики “Кетлинг! Кетлинг!” - раздаются за дверью, и в комнату врывается с распростертыми объятиями запыхавшийся Заглоба.
  Тогда двое мужчин обнялись; и в течение этого времени молодая леди пыталась прийти в себя и раза два или три взглянуть на рыцаря. Он сердечно обнял Заглобу, но с той необычной элегантностью в каждом движении, которую тот либо унаследовал от своих предков, либо приобрел при изысканных дворах королей и магнатов.
  “ Как поживаете? ” воскликнул Заглоба. “ Я так же рад видеть вас в вашем доме, как и в своем собственном. Дайте мне посмотреть на вас. Ах, ты похудел! Это не какая-нибудь любовная интрижка? Видит Бог, ты похудел. Ты знаешь, Майкл ушел в эскадрилью? О, вы прекрасно сделали, что пришли! Майкл думает, что нет
  больше о монастыре. Его сестра живет здесь с двумя молодыми леди,—
  девицы любят репу! О, ради Бога, панна Кшися здесь! Прошу прощения за мои слова, но пусть глаза вылезут у того мужчины, который отказывает в красоте кому-либо из вас; этот кавалер уже видел это на вашем примере.
  Кетлинг в третий раз склонил голову и сказал с улыбкой: “Я оставил дом казармой и нахожу его Олимпом, потому что вижу богиню у входа”.
  “ Кетлинг! как поживаешь? - вторично воскликнул Заглоба, для которого одного приветствия было слишком мало, и снова заключил его в объятия. “Не бери в голову”,
  сказал он: “Ты еще не видел гайдуков. Один - красавец, а другой - медовик! Как поживаешь, Кетлинг? Дай тебе Бог здоровья! Я поговорю с вами. Это вы, очень хорошо. Это доставляет удовольствие этому старику. Вы рады своим гостям. Пани Маковецкая приехала сюда, потому что во времена сейма было трудно найти жилье; но теперь это легче, и она, конечно, уедет, потому что молодым леди нехорошо селиться в доме одинокого мужчины, чтобы люди не посмотрели криво и не пошли слухи по этому поводу ”.
  “ Ради Бога! Я никогда этого не допущу! Я для Володыевского не друг, а брат; и я могу принять пани Маковецкую как сестру под своей крышей.
  К вам, юная леди, я обращусь за помощью и, если потребуется, буду умолять о ней здесь, на коленях.
  Сказав это, Кетлинг опустился на колени перед Кшисей и, схватив ее руку, прижал к губам и посмотрел ей в глаза умоляюще, радостно и в то же время задумчиво; она покраснела, тем более что Заглоба тут же воскликнул:
  “ Едва он кончил, как уже стоит перед ней на коленях. Жив Бог! Я скажу пани Маковецки, что застал тебя в такой позе. Ловок, Кетлинг! Посмотри, каковы придворные обычаи!”
  “ Я не сведуща в придворных обычаях, ” прошептала дама в сильном замешательстве.
  “ Могу ли я рассчитывать на вашу помощь? ” спросил Кетлинг.
  -Встаньте, сэр!
  “ Могу ли я рассчитывать на вашу помощь? Я брат пана Михала. Ему будет нанесен ущерб, если этот дом покинут.
  “ Мои желания здесь ничего не значат, ” ответила Кшися с большим присутствием духа, “ хотя я должна быть благодарна за ваши.
  “ Благодарю вас! ” ответил Кетлинг, прижимая ее руку ко рту.
  “Ах! мороз на улице, и Купидон голый; но он не стал бы мерзнуть в этом доме”, - сказал Заглоба. “И я вижу, что от одних вздохов наступит оттепель,
  — ни от чего, кроме вздохов.
  “Пощади нас”, - сказала Кшися.
  “Я благодарю Бога, что вы не утратили своего жизнерадостного настроения, - сказал Кетлинг, - ибо жизнерадостность - признак здоровья”.
  “И чистая совесть”, - добавил Заглоба. “Скорбит тот, у кого проблемы",
  провозглашает Провидец в Священном Писании. Меня ничто не беспокоит, поэтому я радуюсь.
  О, сотня турок! Что я вижу? Потому что я видел тебя в польском костюме, в шапке из рысьей шкуры и с саблей, а теперь ты снова превратился в какого-то англичанина и ходишь на тонких ножках, как аист”.
  - Потому что я был в Курляндии, где не носят польского платья, и только что провел два дня с английским резидентом в Варшаве.
  - Значит, вы возвращаетесь из Курляндии?
  “ Да. Родственник, который меня усыновил, умер и оставил мне там еще одно поместье.
  “ Вечный покой ему! Он, конечно, был католиком?
  - Он был.
  “ По крайней мере, у тебя есть хоть какое-то утешение. Но ты не бросишь нас ради этой собственности в Курляндии?
  “Я буду жить и умру здесь”, - ответил Кетлинг, глядя на Кшисю, и она тут же опустила свои длинные ресницы.
  Пани Маковецки приехала, когда уже совсем стемнело, и Кетлинг вышел за ворота встретить ее. Он проводил даму до своего дома с таким почтением, словно она была царствующей принцессой. На следующий день она пожелала найти другое жилье в самом городе, но ее решимость оказалась безуспешной.
  Молодой рыцарь умолял, говорил о своем братстве с паном Михаилом и преклонял колени до тех пор, пока она не согласилась остаться с ним подольше. Было просто оговорено, что пан Заглоба останется еще на некоторое время, чтобы своим возрастом и достоинством оградить дам от злых языков. Он охотно согласился, потому что безмерно привязался к гайдуку; и, кроме того, он начал составлять в своей голове определенные планы, которые непременно требовали его присутствия.
  Обе девушки обрадовались, и Бася сразу же открыто встала на сторону Кетлинга.
  - Мы все равно не уедем сегодня, - сказала она колеблющейся сестре пана Михала. - А если и нет, то все равно, останемся мы здесь на день или на двенадцать.
  Кетлинг нравился ей так же, как и Кшисии, потому что нравился всем женщинам; кроме того, Бася никогда не видела иностранного кавалера, за исключением офицеров иностранной пехоты,
  — люди небольшого звания и довольно заурядные личности. Поэтому она ходила вокруг него, тряся челкой, раздувая ноздри и глядя на него с детским любопытством; она была так назойлива, что в конце концов услышала порицание пани Маковецкой. Но, несмотря на порицание, она не переставала изучать его глазами, как бы желая определить его военную ценность, и наконец повернулась к пану Заглобе.
  “ Он великий солдат? ” шепотом спросила она старика.
  “ Да, так что он как нельзя более знаменит. Вы видите, что у него огромный опыт, ибо, оставаясь в истинной вере, он служил против английских повстанцев с четырнадцати лет. К тому же он дворянин высокого происхождения, что легко видно по его манерам.
  - Вы видели его под огнем? - спросил я.
  “ Тысячу раз! Он бы остановился ради тебя, даже не нахмурившись, похлопал свою лошадь по холке и был готов говорить о любви”.
  “ Это что, модно говорить о любви в такое время? Hei?”
  “Это мода делать все, что демонстрирует презрение к пулям”.
  - Но врукопашную, на дуэли, он так же силен?
  “ Да, да! оса; этого нельзя отрицать.
  - Но смог бы он предстать перед паном Михалом?
  “До Майкла он не мог!”
  “ Ха! ” воскликнула Бася с радостной гордостью. - Я знала, что он не сможет. Я сразу подумала, что он не сможет. И она начала хлопать в ладоши.
  “ Так, значит, вы принимаете сторону пана Михала? ” спросил Заглоба.
  Бася тряхнула чубом и замолчала; через некоторое время тихий вздох поднялся из ее груди. “Ei! что из этого? Я рад, потому что он наш”.
  - Но подумай вот о чем и вбей это в себя, маленький гайдук, - сказал Заглоба,
  “ что если на поле боя трудно найти лучшего мужчину, чем Кетлинг, то он наиболее опасен для девушек, которые безумно любят его за красоту. Он также отлично обучен искусству заниматься любовью”.
  “Скажи это Кшисе, потому что любовь не у меня в голове”, - ответила Бася и, повернувшись к Кшисе, начала звать: “Кшися! Krysia! Приходи сюда просто на
  слово”.
  “ Я здесь, ” сказала Кшися.
  “Пан Заглоба говорит, что ни одна дама, взглянув на Кетлинга, сразу не влюбляется. Я осмотрел его со всех сторон, и почему-то ничего не произошло; но ты что-нибудь чувствуешь?”
  “ Бася, Бася! ” сказала Кшися убеждающим тоном.
  - Он тебе понравился, а?
  “ Пощадите нас! будьте спокойны. Моя Бася, не говорите глупостей, потому что приближается Кетлинг.
  На самом деле, Кшися еще не успела занять свое место, когда к ней подошел Кетлинг и спросил: “Разрешено ли присоединиться к компании?”
  “Мы убедительно просим вас”, - ответила Кшися.
  “ Тогда я осмелюсь спросить, о чем был ваш разговор?
  “ Из любви! ” без колебаний воскликнула Бася.
  Кетлинг сел рядом с Кшисией. Некоторое время они молчали, потому что Кшися, обычно спокойная и с присутствием духа, каким-то чудесным образом застеснялась в присутствии кавалера; поэтому он первый спросил:
  - Это правда, что разговор был на такую приятную тему?
  “ Так оно и было, ” вполголоса ответила Кшися.
  “ Я буду рад услышать ваше мнение.
  - Простите меня, мне не хватает смелости и остроумия, поэтому я думаю, что предпочел бы услышать от вас что-нибудь новое.
  “ Кшися права, ” сказал Заглоба. “ Давайте послушаем.
  “Задайте вопрос”, - сказал Кетлинг. И, слегка подняв глаза, он немного поразмыслил, затем, хотя никто его не спрашивал, он начал говорить, как бы обращаясь к самому себе: “Любить - это тяжкое несчастье; ибо, любя, свободный человек становится пленником. Точно так же, как птица, подстреленная стрелой, падает к ногам охотника, так и человек, пораженный любовью, не в силах убежать от ног любимого человека. Любить - значит быть искалеченным, ибо человек, подобно слепому, не видит мира за пределами своей любви. Любить - значит скорбеть; ибо когда прольется больше слез, когда еще больше вздохов наполнит грудь? Когда мужчина любит, у него в голове нет ни нарядов, ни охоты; он готов сидеть, обхватив руками колени, вздыхая так жалобно, как будто потерял кого-то близкого. Любовь - это болезнь; ибо в ней, как и в болезни, лицо бледнеет, глаза западают, руки дрожат, пальцы истончаются, и человек думает о смерти или ходит в расстройстве, с растрепанными волосами, разговаривает с луной, с радостью пишет заветное имя на песке, и если ветер уносит его, он говорит: ”несчастье" и готов разрыдаться".
  Тут Кетлинг на некоторое время замолчал; можно было бы сказать, что он погрузился в размышления. Кшися слушала его слова всей душой, как песню. Губы ее были приоткрыты, а глаза не отрывались от бледного лица
  рыцарь. Челка Басии упала ей на глаза, поэтому нельзя было понять, о чем она думает; но она тоже сидела молча.
  Тогда Заглоба громко зевнул, глубоко вздохнул, вытянул ноги и сказал: “Прикажи изготовить сапоги для собак, которых ты так любишь!”
  “ Но все же, ” снова начал рыцарь, “ если любить тяжело, то еще тяжелее не любить; ибо кто без любви довольствуется удовольствиями, славой, богатством, благовониями или драгоценностями? Кто не скажет любимому человеку: ‘Я выбираю тебя скорее, чем королевство, чем скипетр, чем здоровье или долгую жизнь’?
  И поскольку каждый охотно отдал бы жизнь за любовь, любовь имеет большую ценность, чем жизнь”. Закончил Кетлинг.
  Молодые дамы сидели, тесно прижавшись друг к другу, удивляясь нежности его речи и тем любовным умозаключениям, которые были чужды польским кавалерам, пока Заглоба, который под конец задремал, не проснулся и не начал моргать, глядя то на одну, то на другую, то на третью; наконец, обретя присутствие духа, он спросил громким голосом: “Что вы на это скажете?”
  “ Мы желаем вам спокойной ночи, ” сказала Бася.
  “ Ах! Теперь я понимаю, что мы говорили о любви. Каков был вывод?
  -Подкладка была лучше, чем у плаща.
  “Нет смысла отрицать, что я был сонным; но эта любовь, плач, вздохи — ах, я нашел для этого другую рифму, а именно "сон", — и в это время лучше всего, потому что час близок. Спокойной ночи всей компании и даруй нам мир своей любовью. О Боже мой, Боже мой, пока кошка мяукает, она не будет есть сыр; но пока она ест, у нее текут слюнки. В свое время я походил на Кетлинга, как одна чашка на другую; и я был влюблен так безумно, что баран мог бы целый час колотить меня по спине, прежде чем я понял бы это. Но в старости я предпочитаю хорошо отдыхать, особенно когда вежливый хозяин не только проводит меня до постели, но и напоит подушкой”.
  “ Я к услугам вашей светлости, ” сказал Кетлинг.
  “ Пойдем, пойдем! Посмотри, какая уже высокая луна. Завтра будет погожая погода; она сверкает и ясна, как днем. Кетлинг готов говорить с вами о любви всю ночь напролет, но помните, дети, что он устал с дороги”.
  “ Я не устал с дороги, потому что два дня отдыхал в городе. Боюсь только, что дамы не привыкли дежурить по ночам.
  “Слушая тебя, ночь прошла бы быстро”, - сказала Кшися.
  Потом они расстались, потому что было действительно поздно. Барышни спали в одной комнате и обычно долго разговаривали перед сном; но в этот вечер Бася не могла понять Кшисю, потому что насколько первой хотелось поговорить, настолько вторая была молчалива и отвечала полусловами. Кроме того, несколько раз, когда Бася, говоря о Кетлинге, ловила себя на какой-нибудь идее, слегка смеялась над ним и передразнивала его, Кшися с большой нежностью обнимала ее, умоляя оставить эту чепуху.
  - Он здесь хозяин, Бася, - сказала она. - мы живем под его крышей, и я увидела, что он сразу влюбился в тебя.
  “Откуда ты это знаешь?” - спросила Бася.
  “Кто тебя не любит? Все тебя любят, и я очень сильно”. Сказав это, она приблизила свое прекрасное лицо к лицу Баси, прижалась к ней и поцеловала в глаза.
  Наконец они разошлись по своим кроватям, но Кшися долго не могла уснуть.
  Ею овладело беспокойство. Временами ее сердце билось с такой силой, что она прижимала обе руки к атласной груди, чтобы унять пульсирующую боль. Временами, особенно когда она пыталась закрыть глаза, ей казалось, что над ней склоняется чья-то голова, прекрасная, как мечта, и тихий голос шепчет ей на ухо:
  “Я предпочел бы иметь тебя, чем королевство, чем скипетр, чем здоровье, чем долгую жизнь!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XIII.
  Несколько дней спустя Заглоба написал письмо пану Яну со следующим заключением: “Если я не вернусь домой до выборов, не удивляйтесь. Этого не произойдет из-за отсутствия у меня добрых пожеланий вам; но поскольку дьявол не дремлет, я не хочу, чтобы вместо птицы в моей руке оставалось что-то бесполезное. Будет плохо, если, когда Майкл вернется, я не смогу сказать ему: ‘Этот человек занят, а гайдук свободен".
  Все во власти Божьей; но я думаю, что тогда не будет необходимости ни уговаривать Майкла, ни долго готовиться, и что ты приедешь, когда будет заключена помолвка. Между тем, вспоминая Улисса, я буду вынужден не раз прибегать к хитростям и преувеличивать, что для меня нелегко, поскольку всю свою жизнь я предпочитал истину всякому удовольствию и был рад, что она меня подпитывает. И все же ради Михаила и гайдуков я приму это на свою голову, потому что они из чистого золота. Теперь я обнимаю вас обоих вместе с мальчиками и прижимаю к своему сердцу, вверяя вас Всевышнему Богу”.
  Кончив писать, Заглоба посыпал бумагу песком; затем ударил по ней рукой, прочитал еще раз, держа на расстоянии от глаз; затем сложил ее, снял с пальца кольцо с печаткой, смочил его и приготовился запечатать письмо, за каким занятием его и застал Кетлинг.
  - Доброго дня вашей светлости!
  “ Добрый день, добрый день! - сказал Заглоба. - Погода, слава Богу, отличная, и я как раз отправляю гонца к пану Яну.
  “Передай от меня поклон”.
  “ Я уже сделал это. Я сразу сказал себе: ‘Необходимо передать привет от Кетлинга. Они оба будут рады получить хорошие новости’. Очевидно, что я послал от вас приветствие, поскольку написал целое послание, касающееся вас и юных леди”.
  “ Как это? ” спросил Кетлинг.
  Заглоба положил ладони на колени, по которым начал постукивать пальцами; затем он склонил голову и, глядя исподлобья на Кетлинга, сказал: “Мой Кетлинг, не обязательно быть пророком, чтобы знать, что там, где есть кремень и сталь, рано или поздно вспыхнут искры. Ты красавица выше красавиц, и даже ты не придерешься к юным леди.
  Кетлинг был по-настоящему сбит с толку: “Я должен был бы остолбенеть или вообще стать диким варваром, - сказал он, - если бы не видел их красоты и не преклонялся перед ней”.
  “Но, видите ли, - продолжал Заглоба, с улыбкой глядя на покрасневшее лицо Кетлинга, - если вы не варвар, вам не следует иметь в виду и то, и другое, потому что так поступают только турки”.
  — Как ты можешь предполагать...
  “ Я не предполагаю; я только говорю это себе. Ха! предатель! ты так много говорила им о любви, что на третий день губы Кшисии побледнели. Это неудивительно; ты красавица. Когда я сам был молод, я часто стоял на морозе под окном некой чернобровой; она была похожа на панну Кшисю; и я помню, как я пел:
  - Ты спишь там после рабочего дня;
  И я здесь, играю на своей лютне,
  Хец! Хец!"
  Если вы хотите, я подарю вам песню или сочиним совершенно новую, потому что у меня нет недостатка в гениальности. Вы заметили, что панна Кшися чем-то напоминает панну Биллевич, за исключением того, что у панны Биллевич были волосы как лен и не было пушкаря на губе? Но есть мужчины, которые находят в этом высшую красоту и считают это очарованием. Она с большим удовольствием смотрит на тебя. Я только что написал об этом пану Яну. Разве это неправда, что она похожа на прежнюю панну Биллевич?”
  “ Я не заметил сходства, но оно может быть. Фигурой и ростом она напоминает ее.
  Теперь послушай, что я скажу. Я раскрываю семейные тайны напрямую; но поскольку ты друг, ты должен их знать. Будьте осторожны, не накормите Володыевского неблагодарностью, ибо я и пани Маковецкая предназначили ему одну из этих девушек”.
  Тут Заглоба быстро и настойчиво посмотрел в глаза Кетлингу, тот побледнел и спросил: “Который?”
  “ Панна Кшися, ” медленно ответил Заглоба. И, выпятив нижнюю губу, он начал моргать из-под нахмуренных бровей своим единственным видящим глазом.
  Кетлинг молчал, и молчал так долго, что наконец Заглоба спросил: “Что вы на это скажете?”
  И Кетлинг ответил изменившимся голосом, но с ударением: “Вы можете быть уверены, что я не потворствую своему сердцу во вред Майклу”.
  - Вы уверены? - спросил я.
  - Я много страдал в жизни; даю слово рыцаря, что не потворствую этому.
  Тогда Заглоба раскрыл ему объятия: “Кетлинг, потакай своему сердцу; потакай ему, бедняга, сколько хочешь, потому что я только хотел испытать тебя. Не панну Кшисю, а гайдука мы предназначили Михаилу”.
  Лицо Кетлинга озарилось искренней и глубокой радостью, и, схватив Заглобу в свои объятия, он долго держал его в объятиях, затем спросил: “Ты уже уверен, что они влюблены?”
  “Но кто бы не был влюблен в моего гайдука, — кто?” - спросил Заглоба.
  - Значит, помолвка состоялась?
  “ Помолвки не было, потому что Майкл едва освободился от траура; но помолвка будет, положи это на мою голову. Девушка, хотя и увиливает, как ласка, очень расположена к нему, потому что для нее главное - сабля.
  “ Я заметил это, поскольку Бог мне дорог! ” прервал его сияющий Кетлинг.
  “Ha! вы это заметили? Михаил все еще оплакивает другого; но если кто и радует его душу, так это, несомненно, гайдук, потому что она больше всего похожа на покойницу, хотя и меньше режет глазами, потому что моложе. Все устраивается хорошо. Я гарантирую, что эти две свадьбы состоятся во время выборов”.
  Кетлинг, ничего не говоря, снова обнял Заглобу и прижался своим красивым лицом к его красным щекам, так что старик, тяжело дыша, спросил: “Панна Кшися уже вот так вшилась в твою кожу?”
  — Не знаю, не знаю, - ответил Кетлинг, - но я знаю то, что едва ее небесный образ восхитил мои глаза, как я сразу сказал
  я подумал, что она была единственной женщиной, которую мое страдающее сердце могло бы еще полюбить; и в ту же ночь я вздохами прогнал сон и предался приятным желаниям. С тех пор она завладела моим существом, как это делает королева послушной и лояльной страны. Любовь это или что-то другое, я не знаю”.
  “ Но ты же знаешь, что это не фуражка, не три ярда сукна для штанов, не подпруга для седла, не крупа, не колбаса с яйцами и не графинчик горилки. Если ты уверен в этом, тогда спроси Кшисию об остальном; или, если хочешь, я спрошу ее.
  “ Не делай этого, ” сказал Кетлинг, улыбаясь. “Если мне суждено утонуть, пусть мне еще пару дней будет казаться, что я плыву”.
  “ Я вижу, что шотландцы - прекрасные воины в бою, но в любви они бесполезны.
  Против женщин, как против врага, необходим импульс. ”Я пришел, я увидел, я победил!" - таков был мой принцип."
  — Со временем, если моим самым горячим желаниям суждено осуществиться, я, возможно, попрошу вас о дружеской помощи; хотя я натурализован и благородного происхождения, мое имя здесь все еще неизвестно, и я не уверен, что пани Маковецкая...
  “ Пани Маковецки? ” перебил Заглоба. “ За нее не бойтесь. Пани Маковецки - настоящая музыкальная шкатулка. Как я заведу ее, так она и будет играть. Я немедленно наброшусь на нее; я должен предупредить ее, знаете ли, чтобы она не смотрела косо на ваши подходы к юной леди. До такой степени ваш шотландский метод один, а наш другой, что я, конечно, не стану сразу заявлять от вашего имени; скажу только, что девушка привлекла ваше внимание и что было бы хорошо, если бы из этой муки был приготовлен хлеб. Поскольку Бог дорог мне, я немедленно уйду; не бойся, ибо в любом случае я волен говорить все, что мне заблагорассудится”.
  И хотя Кетлинг задержал его, Заглоба встал и вышел. По дороге он встретил Басю, которая, как обычно, спешила вперед, и сказал ей: “Ты знаешь, что Кшися полностью захватила Кетлинга?”
  “Он не первый мужчина!” - ответила Бася.
  - И ты не сердишься из-за этого?
  “Кетлинг — кукла! - приятный кавалер, но кукла! Я ударился коленом о выступ фургона, вот что меня беспокоит.
  Тут Бася, наклонившись вперед, начала растирать колено, глядя при этом на Заглобу, и он сказал: “Ради Бога, будь осторожен! Куда ты сейчас летишь?”
  “К Кшисии”.
  - Но что она делает? - спросил я.
  “ Она? С некоторых пор она продолжает целовать меня и ластится ко мне, как кошка.
  - Не говорите ей, что она захватила Кетлинга.
  “ Ах! но смогу ли я продержаться?
  Заглоба хорошо знал, что Бася не выдержит, и именно по этой причине запретил ей. Поэтому он пошел дальше, очень довольный собственной хитростью, и Бася, как бомба, влетела в комнату Кшисии.
  “ Я разбила колено, а Кетлинг по уши влюблен в тебя! ” воскликнула она прямо с порога. “Я не видел шеста, торчащего в каретном сарае, — и такой удар! У меня в глазах были вспышки, но это ничего.
  Пан Заглоба просил меня ничего не говорить вам о Кетлинге. Я не говорил, что не буду; я сказал вам сразу. И ты делал вид, что отдаешь его мне! Не бойся, я тебя знаю — у меня еще немного болит колено. Я отдавал тебе не пана Адама, а Кетлинга. Ого! Сейчас он ходит по всему дому, держась за голову и разговаривая сам с собой. Молодец, Кшися, молодец! Шотландец, шотландец! кот, кот!"[13]
  Тут Бася начала тыкать пальцем в глаз своей подруги.
  “ Бася! ” воскликнула панна Кшися.
  “ Шотландец, Шотландец! kot, kot!”
  “ Какая я несчастная! ” вдруг воскликнула Кшися и разрыдалась.
  Через некоторое время Бася принялась утешать ее, но это ничего не дало, и девушка зарыдала так, как никогда в жизни. На самом деле, никто во всем этом доме
  знал, как она несчастна. Несколько дней ее била лихорадка; лицо ее побледнело, глаза ввалились, грудь вздымалась от короткого, прерывистого дыхания. В ней произошло что-то чудесное; она как бы впала в крайнюю слабость, и перемена произошла не постепенно, медленно, а внезапно. Подобно вихрю, подобно буре, это унесло ее прочь; подобно пламени, это разогрело ее кровь; подобно молнии, это вспыхнуло в ее воображении. Она не могла ни на мгновение противостоять этой силе, которая была так безжалостно внезапна. Спокойствие покинуло ее. Ее воля была подобна птице со сломанными крыльями.
  Кшися сама не знала, любит она Кетлинга или ненавидит его; и безмерный страх охватил ее при этом вопросе. Но она чувствовала, что ее сердце бьется так быстро только благодаря ему; что ее голова так беспомощно думает только благодаря ему; что в ней и над ней она полна им, —
  и никаких средств защиты. Не любить его было легче, чем не думать о нем, потому что ее глаза были в восторге от его вида, ее уши были поглощены его голосом, вся ее душа была поглощена им. Сон не избавил ее от этого назойливого мужчины, потому что едва она закрыла глаза, как его голова склонилась над ней и прошептала: “Я предпочел бы тебя королевству, скипетру, славе, богатству”. И эта голова была близко, так близко, что даже в темноте кроваво-красный румянец покрыл лицо девушки. Она была русской с горячей кровью; в ее груди разгорался какой-то огонь,
  — огни, о существовании которых она до того времени и не подозревала, и от пылкости которых ее охватили страх и стыд, а также великая слабость и некоторая слабость, одновременно болезненная и приятная. Ночь не принесла ей покоя. Ею овладела постоянно нарастающая усталость, словно после тяжелого труда.
  “Krysia! Krysia! что с тобой происходит?” - воскликнула она про себя. Но она была словно в оцепенении и в непрестанном смятении. Еще ничего не произошло; ничего не произошло. До сих пор она не обменялась с Кетлингом наедине и двумя словами; и все же мысль о нем полностью завладела ею; все же некий инстинкт непрестанно шептал: “Берегись! Избегай его.
  И она избегала его.
  Кшися еще не думала о своем соглашении с паном Михалом, и в этом была ее удача; она не думала особенно, потому что до сих пор ничего не происходило, и потому что она ни о ком не думала, — не думала ни о себе, ни о других, а только о Кетлинге. Она скрывала и это в глубине своей души, и мысль о том, что никто не подозревает о том, что с ней происходит, что никто не занят ею и Кетлингом одновременно, приносила ей немалое утешение. Внезапно слова Басиа убедили ее, что все обстоит иначе, что люди уже смотрят на них, мысленно связывают их, угадывают положение. Поэтому беспокойство, стыд и боль, взятые вместе, пересилили ее волю, и она заплакала, как маленький ребенок.
  Но слова Баси были только началом тех различных намеков, многозначительных взглядов, моргания глазами, покачивания головами, наконец, тех двусмысленных фраз, которые Кшисе приходилось терпеть. Это началось во время обеда. Сестра пана Михала перевела взгляд с Кшися на Кетлинга, а с Кетлинга на Кшися, чего она до сих пор не делала. Пан Заглоба многозначительно кашлянул. Временами разговор прерывался, неизвестно почему; наступало молчание, и однажды во время такого перерыва Бася, с растрепанными волосами, закричала на весь стол:
  “Я кое-что знаю, но никому не скажу!”
  Кшися мгновенно покраснела, а потом разом побледнела, как будто рядом с ней прошла какая-то страшная опасность; Кетлинг тоже склонил голову. Оба прекрасно чувствовали, что это имеет к ним отношение, и хотя они избегали разговоров друг с другом, чтобы люди не смотрели на них, все же обоим было ясно, что между ними что-то зарождается; что создается какое-то неопределенное сообщество замешательства; что это объединит их и в то же время разлучит, ибо из-за этого они полностью потеряли свободу и больше не могли быть обычными друзьями друг для друга. К счастью для них, никто не обратил внимания на слова Баси. Пан Заглоба готовился отправиться в город и вернуться с многочисленным отрядом рыцарей; все были поглощены этим событием.
  Действительно, вечером дом Кетлинга был залит светом; от десяти до двадцати офицеров пришли с музыкой, которую гостеприимный хозяин включил для развлечения дам. Танцев, конечно, быть не могло, потому что был Великий пост, и траур Кетлинга мешал; но они слушали музыку и развлекались беседой. Дамы были великолепно одеты. Пани Маковецки появилась в восточном шелковом платье. Гайдук была разодета в разноцветные одежды и привлекала взгляды военных своим румяным лицом и светлыми волосами, которые временами падали ей на глаза; она вызывала смех решительностью своей речи и поражала своими манерами, в которых казацкая удаль сочеталась с непритязательностью.
  Кшисия, чей траур по отцу подходил к концу, была одета в белое одеяние, отделанное серебром. Рыцари сравнивали ее, одни с Юноной, другие с Дианой; но никто не подходил к ней слишком близко; ни один мужчина не подкручивал усы, не стучал каблуками и не бросал взглядов; никто не смотрел на нее сверкающими глазами и не заводил разговора о любви. Но вскоре она заметила, что те, кто смотрел на нее с восхищением и почтением, потом смотрели на Кетлинга; что некоторые, подойдя к нему, пожимали ему руку, как бы поздравляя его и высказывая добрые пожелания; что он пожимал плечами и разводил руками, как бы отрицая. Кшися, которая по натуре была наблюдательной и проницательной, была почти уверена, что они говорили с ним о ней, что они считали ее почти его невестой; и поскольку она не могла видеть, что пан Заглоба шептал на ухо каждому мужчине, она была в недоумении, откуда взялись эти предположения.
  “Неужели у меня что-то написано на лбу?” - подумала она с тревогой. Ей было стыдно и тревожно. И тогда даже слова стали долетать до нее по воздуху, как бы не к ней, но все равно вслух. “Счастливчик, Кетлинг!” “Он родился в котелке”. “Неудивительно, ведь он красавец!” и тому подобные слова.
  Другие вежливые кавалеры, желая развлечь ее и сказать что-нибудь приятное, говорили о Кетлинге, превознося его сверх всякой меры, превознося его храбрость, доброту, элегантные манеры и древнее происхождение. Кшися, вольно или невольно, вынуждена была слушать, и невольно ее глаза искали того, о ком говорили с ней мужчины, и временами они встречались с ним взглядом. Тогда очарование овладело ею с новой силой, и, сама того не подозревая, она пришла в восторг при виде его, ибо как отличался Кетлинг от всех этих суровых солдат! “Королевский сын среди его приближенных”, - подумала Кшися, глядя на эту благородную, аристократичную голову и в эти честолюбивые глаза, полные некоего врожденного
  меланхолия, и на этом лбу, затененном роскошными золотистыми волосами. Ее сердце начало замирать и томиться, как будто эта голова была для нее дороже всего на свете.
  Кетлинг увидел это и, не желая усугублять ее замешательство, не стал приближаться, как будто рядом с ней сидел кто-то другой. Если бы она была королевой, он не смог бы окружить ее большим почетом и повышенным вниманием. Разговаривая с ней, он склонил голову и отставил одну ногу, как бы в знак того, что готов в любой момент преклонить колени; он говорил с достоинством, никогда не шутил, хотя с Басей, например, был рад пошутить. В общении с Кшисей, помимо величайшего уважения, был скорее определенный оттенок меланхолии, полной нежности. Благодаря этому уважению ни один другой мужчина не позволял себе ни слишком откровенного слова, ни слишком смелой шутки, как будто у каждого было твердое убеждение, что по достоинству и происхождению она выше всех остальных, — леди, с которой никогда не было достаточно вежливости.
  Кшися была от души благодарна ему за это. В общем, вечер прошел для нее тревожно, но сладко. Когда приблизилась полночь, музыканты перестали играть, дамы попрощались с обществом, и среди рыцарей кубки стали часто разноситься по кругу, и последовало более шумное развлечение, на котором Заглоба принял достоинство гетмана.
  Бася поднялась наверх радостная, как птичка, потому что ей было очень весело.
  Прежде чем преклонить колени для молитвы, она начала выделывать фокусы и подражать разным гостям; наконец она сказала Кшисе, хлопая в ладоши:
  “Это прекрасно, что твой Кетлинг приехал! По крайней мере, недостатка в солдатах не будет. Ого! только дай пройти Великому посту, и я буду танцевать до упаду. Мы повеселимся.
  И на твоей помолвке с Кетлингом, и на твоей свадьбе, ну, если я не переверну дом, пусть татары возьмут меня в плен! Что, если бы они действительно взяли нас! Для начала было бы — Ха! Кетлинг хорош! Он привезет для тебя музыкантов; но с тобой я буду наслаждаться ими. Он будет дарить вам новые чудеса, одно за другим, пока не сделает вот это...”
  Тогда Бася внезапно бросилась на колени перед Кшисией и, обхватив ее руками за талию, заговорила, подражая тихому голосу Кетлинга: “Ваша светлость! Я так люблю тебя, что не могу дышать. Я люблю тебя пешком и верхом. Я люблю тебя натощак и после завтрака. Я люблю тебя вечно и так, как любят шотландцы. Ты будешь моей?”
  “ Бася, я рассержусь! ” воскликнула Кшися. Но вместо того, чтобы рассердиться, она подхватила Басю на руки и, пытаясь, так сказать, приподнять ее, начала целовать в глаза.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XIV.
  Пан Заглоба прекрасно знал, что маленький рыцарь больше склонен к Кшише, чем к Бася; но именно по этой причине он решил оставить Кшишу в стороне.
  Зная пана Михала насквозь, он был убежден, что, если бы у него не было выбора, он безошибочно обратился бы к Басе, в которую сам старый дворянин был так слепо влюблен, что ему и в голову не могло прийти, как какой-то мужчина может предпочесть ей другую. Он понимал также, что не может оказать пану Михаилу большей услуги, чем раздобыть ему своего гайдука, и был очарован мыслью об этом поединке. Он был зол на пана Михала, на Кшишу тоже; правда, он предпочел бы, чтобы пан Михал женился на Кшиши, а не ни на ком, но он решил сделать все, чтобы заставить его жениться на гайдуке. И именно потому, что ему была известна склонность маленького рыцаря к Кшисии, он решил как можно скорее сделать из нее Кетлинга.
  И все же ответ, который Заглоба получил несколько дней спустя от пана Яна, несколько поколебал его решимость. Пан Ян посоветовал ему ни во что не вмешиваться, так как опасался, что в противном случае между друзьями легко возникнут большие неприятности. Сам Заглоба этого не желал, поэтому в его адрес прозвучали определенные упреки; он успокоил их следующим образом: —
  “Если Михаил и Кшися были помолвлены, и я вбил Кетлинга между ними, как клин, тогда я ничего не говорю. Соломон говорит: ‘Не суй свой нос в кошелек другого человека’, и он прав. Но каждый волен желать. Кроме того, принимая вещи в точности, что я сделал? Пусть кто-нибудь скажет мне, что именно.
  Сказав это, Заглоба упер руки в бока, надул губы и с вызовом посмотрел на стены своей комнаты, словно ожидая от них упреков; но поскольку стены не отвечали, он продолжал: “Я сказал Кетлингу, что предназначил гайдука Михаилу. Но разве мне это не дозволено? Может быть, это неправда, что я предопределил ее! Если я пожелаю Майклу какую-нибудь другую женщину, пусть меня гложет подагра!”
  Стены признали справедливость Заглобы в совершенном молчании; и он продолжал дальше: “Я сказал гайдуку, что Кетлинга сбила Кшися; может быть, это неправда? Разве он не исповедовался; разве он не вздыхал, сидя у огня, так что пепел разлетался по комнате! И о том, что я видел, я рассказывал другим. У пана Яна здравый смысл, но никто не бросит мое остроумие на съедение собакам. Я сам знаю, что можно сказать, а о чем лучше промолчать. Хм! он пишет, чтобы я ни во что не вмешивался. Это тоже можно сделать. Отныне я ни во что не буду вмешиваться. Когда я буду третьим лицом в присутствии Кшисии и Кетлинга, я выйду и оставлю их наедине.
  Пусть они справляются сами, без меня. На самом деле, я думаю, они смогут.
  Им не нужна помощь, потому что сейчас они так прижаты друг к другу, что у них белеют глаза; и, кроме того, приближается весна, когда не только солнце, но и желания начинают согревать. Что ж! Я оставлю их в покое, но посмотрю, каков будет результат”.
  И, по правде говоря, результат должен был вскоре появиться. На Страстной неделе вся компания в доме Кетлинга отправилась в Варшаву и сняла номер в гостинице на улице Длуга, чтобы побыть рядом с церквями и с удовольствием совершить богослужения, а заодно насытить свои глаза праздничной суетой города. Кетлинг оказывал здесь почести хозяина, ибо, хотя по происхождению он был иностранцем, он досконально знал столицу и имел много знакомых в каждом квартале, через которых ему удавалось все упростить. Он превзошел самого себя в вежливости и почти угадывал мысли дам, которых сопровождал, особенно Кшисю. Кроме того, все искренне полюбили его. Сестра пана Михала, предупрежденная Заглобой, смотрела на него и Кшишу все более и более благосклонно; и если она до сих пор ничего не сказала девушке, то только потому, что он молчал. Но достойной “тетушке” казалось естественным и пристойным, что кавалер завоевал даму, тем более что он был действительно выдающимся кавалером, которого на каждом шагу встречали знаки уважения и дружбы не только со стороны низших, но и со стороны высших людей; он был настолько способен привлечь всех на свою сторону своей поистине удивительной красотой, осанкой, достоинством, щедростью, кротостью в мирное время и мужеством на войне.
  “Что Бог даст, то и решит мой муж, - сказала себе пани Маковецки. - Но я не стану перечить этим двоим”.
  Благодаря этому решению Кетлинг чаще оказывался с Кшисей и оставался с ней дольше, чем в своем собственном доме. Кроме того, весь
  компания всегда выходила вместе. Заглоба обычно брал под руку сестру пана Михала, Кетлинг - Кшишу, а Бася, как самая младшая, ходила одна, иногда забегая далеко вперед, потом останавливалась перед лавками, чтобы посмотреть на товары и разные чудеса из-за моря, каких она никогда раньше не видела. Кшися постепенно привыкала к Кетлингу; и теперь, когда она опиралась на его руку, когда слушала его разговор или смотрела на его благородное лицо, сердце ее не билось в груди от прежнего беспокойства, присутствие духа не покидало ее, и ею овладевало не смущение, а безмерный и опьяняющий восторг. Они постоянно были одни; они преклоняли колени друг возле друга в церквях; их голоса сливались в молитве и благочестивых гимнах.
  Кетлинг хорошо знал состояние своего сердца. Кшися, то ли из нерешительности, то ли потому, что хотела соблазнить саму себя, не сказала мысленно: “Я люблю его”, но они очень любили друг друга. Между ними возникла дружба, и, помимо любви, они испытывали огромное уважение друг к другу.
  О самой любви они еще не говорили; время текло для них как во сне, и над ними было безмятежное небо. Облака упреков вскоре скрыли это от Кшисии, но настоящее время было временем покоя. Именно благодаря близости с Кетлингом, благодаря привыканию к нему, благодаря той дружбе, которая с любовью расцвела между ними, тревоги Кшисии прекратились, ее впечатления не были такими бурными, конфликты ее крови и воображения прекратились. Они были рядом; им было приятно находиться в обществе друг друга; и Кшися, всей душой отдаваясь этому приятному настоящему, не желала думать, что это когда-нибудь кончится и что для рассеивания этих иллюзий нужно было только одно слово [14] Кетлинга: “Я люблю”. Это слово вскоре было произнесено. Однажды, когда сестра пана Михала и Бася были в доме больного родственника, Кетлинг уговорил Кшишу и пана Заглобу посетить королевский замок, которого Кшиша до сих пор не видела, и
  о диковинках которого рассказывали по всей стране. Итак, они отправились втроем. Щедрость Кетлинга открыла все двери, и привратники приветствовали Кшисию столь глубокими поклонами, как если бы она была королевой, входящей в свою собственную резиденцию. Кетлинг, прекрасно знавший замок, провел ее по роскошным залам и покоям. Они осматривали театр, королевские бани; они останавливались перед картинами, изображающими битвы и победы, одержанные Сигизмундом и Владиславом над дикостью Востока; они выходили на террасы, с которых открывался вид на необъятные просторы страны. Кшися не могла отделаться от изумления; он все объяснил ей, но от мгновения к мгновению замолкал и, глядя в ее темно-синие глаза, казалось, говорил своим взглядом: “Что значат все эти чудеса по сравнению с тобой, чудо ты мое? Что значат все эти сокровища по сравнению с тобой, сокровище ты мое? Юная леди поняла эту безмолвную речь. Он провел ее в одну из королевских покоев и остановил перед дверью, скрытой в стене.
  “В собор можно попасть через эту дверь. Там есть длинный коридор, который заканчивается балконом недалеко от главного алтаря. С этого балкона король и королева обычно слушают мессу”.
  “ Я хорошо знаю этот способ, ” вставил Заглоба, “ потому что был доверенным лицом Яна Казимира. Мария Людовика страстно любила меня; поэтому обе часто приглашали меня на мессу, чтобы насладиться моим обществом и назидать себя в благочестии”.
  “ Вы хотите войти? ” спросил Кетлинг, подавая знак привратнику.
  “ Пойдем внутрь, ” сказала Кшися.
  “ Иди один, - сказал Заглоба. - ты молод, и у тебя хорошие ноги; я уже достаточно побегал рысью. Продолжайте, продолжайте; я останусь здесь с привратником. И даже если ты произнесешь пару ”Наших отцов", я не рассержусь на задержку, потому что за это время я смогу отдохнуть".
  Они вошли. Кетлинг взял Кшисю за руку и повел по длинному коридору. Он не прижимал ее руку к своему сердцу; он шел спокойно и собранно. Время от времени боковые окна бросали свет на их фигуры, затем они снова тонули в темноте. Ее сердце слегка забилось, потому что они впервые были одни; но его спокойствие и кротость успокоили и ее. Наконец они вышли на балкон с правой стороны церкви, недалеко от главного алтаря. Они преклонили колени и начали молиться. В церкви было тихо и пусто. Перед главным алтарем горели две свечи, но вся глубокая часть нефа была погружена во впечатляющий полумрак. Только из переливающихся всеми цветами радуги стекол окон проникали различные отблески и падали на два чудесных лица, погруженных в молитву, спокойных, как лица херувимов.
  Кетлинг встал первым и начал шептать, потому что не смел повышать голос в церкви: “Посмотрите, - сказал он, - на эти обтянутые бархатом перила; на них следы
  там покоились головы королевской четы. Королева сидела с той стороны, ближе к алтарю. Отдохни на ее месте”.
  “ Это правда, что она всю жизнь была несчастна? прошептала Кшися, садясь. “ Я слышал ее историю, когда был еще ребенком, потому что ее рассказывают во всех рыцарских замках. Возможно, она была несчастна, потому что не могла выйти замуж за того, кого любило ее сердце.
  Кшися положила голову на то место, где была впадина от головы Марии Людовики, и закрыла глаза. Какое-то болезненное чувство стеснило ее грудь; какой-то холод внезапно повеял из пустого нефа и охладил то спокойствие, которое за мгновение до этого наполняло все ее существо.
  Кетлинг молча посмотрел на Кшисю, и воцарилась тишина, поистине церковная.
  Затем он медленно опустился к ее ногам и заговорил таким взволнованным, но спокойным голосом: —
  “Нет ничего греховного в том, чтобы преклонить перед вами колени в этом святом месте; ибо куда же приходит за благословением истинная любовь, как не в церковь? Я люблю тебя больше жизни; я люблю тебя превыше всех земных благ; я люблю тебя своей душой, своим сердцем; и здесь, перед этим алтарем, я признаюсь тебе в этой любви”.
  Лицо Кшисии стало бледным как полотно. Положив голову на бархатную спинку молитвенного стула, несчастная леди не пошевелилась, но он продолжал:
  “Я обнимаю твои стопы и умоляю тебя принять решение. Должен ли я покинуть это место в райском восторге или в горе, которого я не в состоянии вынести и которое я никоим образом не могу пережить?”
  Он некоторое время ждал ответа, но поскольку его не последовало, он склонил голову так, что почти коснулся ног Кшисии, и очевидное волнение овладевало им все больше и больше, потому что голос его дрожал, как будто дыхание покидало его грудь,
  —
  “В твои руки я отдаю свое счастье и жизнь. Я надеюсь на милосердие, ибо мое бремя велико”.
  “ Давайте помолимся о Божьей милости! ” внезапно воскликнула Кшися, падая на колени.
  Кетлинг не понял ее; но он не посмел воспротивиться этому намерению, поэтому с надеждой и страхом опустился на колени рядом с ней. Они снова начали молиться.
  Время от времени их голоса раздавались в пустой церкви, и эхо издавало чудесные жалобные звуки.
  “ Боже милостивый! ” сказала Кшися.
  “ Боже милостивый! ” повторил Кетлинг.
  “Смилуйся над нами!”
  “Смилуйся над нами!”
  Тогда она молилась молча, но Кетлинг видел, что рыдания сотрясают все ее тело. Долгое время она не могла успокоиться; а потом, успокоившись, продолжала неподвижно стоять на коленях. Наконец она поднялась и сказала: “Пойдем”.
  Они снова вышли в длинный коридор. Кетлинг надеялся, что по дороге получит какой-нибудь ответ, и заглянул ей в глаза, но тщетно. Она шла торопливо, словно желая как можно скорее очутиться в этом
  комната, в которой их ждал Заглоба. Но когда до двери оставалось несколько десятков шагов, рыцарь схватил ее за край одежды.
  — Панна Кшися! - воскликнул он. - клянусь всем святым...
  Тогда Кшися отвернулась и, схватив его руку так быстро, что он не успел оказать ни малейшего сопротивления, в мгновение ока прижала ее к своим губам. - Я люблю тебя всей душой, но я никогда не буду твоей! - и прежде чем изумленный Кетлинг успел вымолвить хоть слово, она добавила: - Забудь все, что произошло.
  Мгновение спустя они оба были в комнате. Привратник спал в одном кресле, а Заглоба - в другом. Появление молодых людей разбудило их. Заглоба, однако, открыл глаз и начал им полусознательно моргать; но постепенно память об этом месте и людях вернулась к нему.
  “ А, это ты! - сказал он, стягивая пояс. “ Мне приснилось, что избрали нового короля, но что он поляк. Ты был на балконе?
  - Мы были.
  - Вам, случайно, не являлся дух Марии Людовики?
  “ Так и было! ” мрачно ответила Кшися.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XV.
  После того, как они покинули замок, Кетлингу нужно было собраться с мыслями и прийти в себя от изумления, в которое поверг его поступок Кшисии. Он попрощался с ней и Заглобой перед воротами, и они отправились к себе на квартиру. Бася и пани Маковецкие уже вернулись от больной, и сестра пана Михала приветствовала Заглобу следующими словами:
  “У меня есть письмо от моего мужа, который все еще остается с Майклом в станице. У них обоих все хорошо, и они обещают скоро быть здесь. Вам письмо от Майкла, а мне - только постскриптум в письме моего мужа. Мой муж также пишет, что спор с Джубри по поводу одного из поместий Басии закончился благополучно. Сейчас приближается время провинциальных диет.
  Говорят, что в этих краях имя пана Собеского имеет огромный вес и что местный сейм проголосует так, как он пожелает. Каждый живущий готовится к выборам; но все наши люди будут с гетманом. Там уже тепло, и идут дожди. У нас в Верхутке были сожжены здания. Слуга уронил огонь, а поскольку был ветер...
  “Где письмо Михаила ко мне?” - спросил Заглоба, прерывая поток новостей, выданных на одном дыхании достойной дамой.
  “ Вот оно, - сказала она, протягивая ему письмо. — Потому что дул ветер, а люди были на ярмарке...
  “ Как сюда попали письма? ” снова спросил Заглоба.
  “ Их отвезли в дом Кетлинга, и слуга принес их сюда.
  Потому что, как я уже сказал, был ветер...
  - Ты хочешь послушать, моя благодетельница?
  - Конечно, я искренне прошу.
  Заглоба сломал печать и начал читать, сначала вполголоса, для себя, потом вслух для всех:
  “Я посылаю вам это первое письмо; но дай Бог, чтобы не было еще одного, потому что в этом регионе нет постов, и я скоро представлюсь
  лично среди вас. Здесь, в поле, приятно, но все же мое сердце безмерно влечет меня к вам, и мыслям и воспоминаниям нет конца, поэтому одиночество в этом месте мне дороже компании.
  Обещанная работа выполнена, ибо орды сидят спокойно, только небольшие отряды бунтуют на полях; на них мы также дважды нападали с такой удачей, что ни один свидетель их поражения не ушел ”.
  “ О, они их согрели! ” восторженно воскликнула Бася. - Нет ничего выше призвания солдата!
  “Сброд Дорошенко” (продолжил Заглоба) “хотел бы поссориться с нами, но они никак не могут без орды. Заключенные признаются, что более крупный чамбул ни с какой стороны не двинется с места, в чем я уверен, потому что, если бы должно было произойти что-то подобное, это бы уже произошло, поскольку трава была зеленой уже неделю назад, и там есть чем кормить лошадей. В оврагах кое-где еще прячутся кусочки снега; но открытые степи зелены, и дует теплый ветер, от которого лошади начинают сбрасывать шерсть, и это самый верный признак весны. Я уже отправил запрос на отпуск, который может наступить в любой день, и тогда я немедленно отправлюсь в путь. Пан Адам сменяет меня в охране, в которой так мало работы, что мы с Маковецким целыми днями охотимся на лис, -
  для простого развлечения, поскольку мех бесполезен, когда приближается весна. Здесь много дроф, и мой слуга подстрелил пеликана. Я обнимаю вас от всего сердца; я целую руки моей сестры и руки панны Кшисии, чьей доброй воле я предаюсь самым искренним образом, особенно умоляя Бога позволить мне найти ее неизменной и получить такое же утешение. Поклонись от меня панне Басии. Пан Адам дал выход вспыхнувшему гневу
  судя по его отказу в Мокотове, за спинами хулиганов, но что-то еще у него на уме, это очевидно. Он не испытал полного облегчения. Я вверяю тебя Богу и Его самой святой любви.
  “P. S. Я купил много очень элегантного горностая у проезжающих армян; я принесу это в подарок панне Кшисии, а для твоего гайдука будут турецкие сладости”.
  “ Пусть пан Михал ест их сам, я не ребенок, ” сказала Бася, щеки которой вспыхнули, как от внезапной боли.
  “Значит, вы не будете рады его видеть? Вы сердитесь на него?” - спросил Заглоба.
  Но Бася только пробормотала что-то вполголоса и действительно разозлилась, подумав немного о том, как легкомысленно обошелся с ней пан Михал, и немного о дрофе и том пеликане, что особенно возбудило ее любопытство.
  Кшися сидела во время чтения с закрытыми глазами, отвернувшись от света; по правде говоря, ей повезло, что присутствующие не могли видеть ее лица, потому что они
  она бы сразу поняла, что происходит что-то необычное. То, что произошло в церкви, и письмо пана Володыевского были для нее как два удара дубинкой. Чудесный сон рассеялся, и с этого момента девушка оказалась лицом к лицу с реальностью, столь же сокрушительной, как несчастье. Она не могла собраться с мыслями, чтобы подождать, и неопределенные, смутные чувства бушевали в ее сердце. Пан Михал со своим письмом, с обещанием своего приезда и с пучком горностая показался ей таким плоским, что вызывал почти отвращение. С другой стороны, Кетлинг никогда не был ей так дорог. Дорога ей была сама мысль о нем, дороги его слова, дорого его лицо, дорога его меланхолия. И теперь она должна уйти от любви, от почтения, от того, к кому бьется ее сердце, к кому простираются ее руки, в бесконечной печали и страдании, чтобы отдать свою душу и свое тело другому, который уже только за то, что он другой, становится ей почти ненавистен.
  “Я не могу, я не могу!” - кричала Кшися в душе. И она чувствовала то, что чувствует пленница, которой связывают руки мужчины; но она сама связала себе руки, потому что в свое время могла бы сказать пану Михаилу, что будет его сестрой, не более того.
  Теперь ей вспомнился поцелуй — тот поцелуй, полученный и возвращенный, — и стыд вместе с презрением к самой себе охватили ее. Была ли она влюблена в пана Михала в тот день? Нет! В ее сердце не было любви, и, кроме сочувствия, в то время в ее сердце не было ничего, кроме любопытства и легкомыслия, замаскированных показной сестринской привязанностью. Теперь она впервые обнаружила, что между поцелуями по великой любви и поцелуями по порыву крови такая же разница, как между ангелом и дьяволом. В Кшисии поднимались гнев и презрение, затем в ней взыграла гордость, и
  против пана Михаила. Он тоже был виноват; почему все покаяния, раскаяние и разочарования должны пасть на нее? Почему он тоже не должен отведать горького хлеба? Разве она не имеет права сказать, когда он вернется: “Я ошиблась; я приняла жалость за любовь. Ты тоже ошибался; теперь оставь меня, как я оставила тебя”.
  Внезапно страх схватил ее за волосы — страх перед местью ужасного человека; страх не за себя, а за голову любимого человека, которого месть поразит непременно. В воображении она видела, как Кетлинг выдерживает схватку с этим зловещим фехтовальщиком, превосходящим всех фехтовальщиков, а затем падает, как падает цветок, срезанный косой; она видит его кровь, его бледное лицо, веками закрытые глаза, и ее страдания превосходят всякую меру. Она быстро встала и пошла в свою комнату, чтобы скрыться от людских глаз, чтобы не слышать разговоров о пане Михаиле и его скором возвращении. В ее сердце росла все большая и большая неприязнь к маленькому рыцарю. Но Раскаяние и сожаление преследовали ее и не покидали во время молитвы; они сели на ее кровать, когда она, охваченная слабостью, лежала в ней, и начали говорить с ней.
  “Где он?” - спросило Сожаление. “Он еще не вернулся; он идет сквозь ночь и ломает руки. Ты бы склонил небеса ради него, ты бы отдал ему кровь своей жизни; но ты дал ему выпить яд, ты вонзил нож ему в сердце”.
  “Если бы не твое легкомыслие, если бы не твое желание соблазнять каждого мужчину, которого ты встречаешь, - сказало Раскаяние, - все могло бы быть иначе; но теперь тебе остается одно отчаяние. Это твоя вина, твоя великая вина! Тебе не помочь; теперь для тебя нет спасения — ничего, кроме стыда, боли и рыданий”.
  “Как он преклонял колени у твоих ног в церкви! ” снова послышалось Сожаление. “Удивительно, что твое сердце не разорвалось, когда он посмотрел в твои глаза и попросил у тебя пощады. С твоей стороны было справедливо пожалеть незнакомца, но любимого человека, самого дорогого, что? Да благословит его Бог! Да утешит его Бог!”
  “Если бы не твое легкомыслие, этот самый дорогой человек мог бы уйти с радостью”,
  повторяющееся Раскаяние: “ты могла бы идти рядом с ним, как его избранница, его жена...”
  “И быть с ним вечно”, - с Сожалением добавила она.
  “Это твоя вина”, - сказало Раскаяние.
  “Плачь, о Кшисия”, - воскликнуло Сожаление.
  “Ты не можешь стереть эту вину!” - снова сказало Раскаяние.
  “Делай, что тебе заблагорассудится, но утешь его”, - повторило Сожаление.
  “Володыевский убьет его!” - тут же отозвалось Раскаяние.
  Кшисю покрыл холодный пот, и она села на кровати. Комнату заливал яркий лунный свет, который в этих белых лучах казался каким-то странным и ужасным.
  “Что это?” - подумала Кшися. “Там Бася спит. Я вижу ее, потому что луна светит ей в лицо; и я не знаю, когда она пришла, когда разделась и легла. И я не спал ни минуты, но от моей бедной головы нет никакой пользы, это ясно”. Размышляя таким образом, она снова легла; но Сожаление и Раскаяние сидели на краю ее кровати, точь-в-точь как две богини, которые по своей воле ныряли в лучи лунного света или снова выныривали из его серебристых бездн.
  “Я не буду спать этой ночью”, - сказала себе Кшися и стала думать о Кетлинге и страдать все больше и больше.
  Внезапно в ночной тишине послышался печальный голос Баси: “Кшися!”
  - Ты что, не спишь? - спросил я
  “Нет, потому что мне приснилось, что какой-то турок пронзил пана Михаила стрелой. O
  Господи! обманчивый сон. Но лихорадка просто сотрясает меня. Давайте вместе произнесем Литанию, чтобы Бог отвратил несчастье”.
  Мысль молнией пронеслась в голове Кшисии: “Дай бог, чтобы кто-нибудь застрелил его!” Но она сразу же поразилась собственной порочности; поэтому, хотя ей и потребовалась сверхчеловеческая сила, чтобы молиться в тот конкретный момент о возвращении пана Михаила, она все же ответила:
  -Очень хорошо, Бася.
  Затем оба поднялись со своих постелей и, опустившись на голые колени на пол, начали читать Литанию. Теперь их голоса отзывались друг на друга
  поднимался и теперь опускался; вы бы сказали, что комната превратилась в келью монастыря, в которой две белые монахини повторяли свои ночные молитвы.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XVI.
  На следующее утро Кшися была спокойнее, потому что среди запутанных тропинок она выбрала для себя безмерно трудную, но не ложную. Войдя в него, она, по крайней мере, увидела, куда направляется. Но прежде всего она решила побеседовать с Кетлингом и поговорить с ним в последний раз, чтобы уберечь его от всяких неприятностей. Это далось ей нелегко, потому что Кетлинг не показывался несколько дней подряд и не возвращался ночью.
  Кшися начала вставать засветло и ходить в соседнюю доминиканскую церковь в надежде, что когда-нибудь утром встретит его и поговорит с ним без свидетелей. На самом деле, она встретила его несколько дней спустя у самой двери. Увидев ее, он снял кепку и молча склонил голову. Он стоял неподвижно; лицо его было измучено бессонницей и страданиями, глаза ввалились; на висках выступили желтоватые пятна; нежный цвет его лица стал восковым; он был похож на увядающий цветок. Сердце Кшисии разрывалось при виде его, и хотя каждый решительный шаг стоил ей очень дорого, так как она не была смелой по натуре, она первая протянула ему руку и сказала:
  “Пусть Бог утешит вас и ниспошлет вам забвение!”
  Кетлинг взял ее руку, поднес ко лбу, затем к губам, к которым прижал долго и со всей силой; затем он сказал голосом, полным смертной печали и смирения: “Для меня нет ни утешения, ни забвения”.
  Был момент, когда Кшисе потребовалось все ее самообладание, чтобы удержаться от того, чтобы не обвить руками его шею и не воскликнуть: “Я люблю тебя больше всего на свете! возьми меня”, - она чувствовала, что если бы ее охватили рыдания, она бы так и сделала; поэтому она долго стояла перед ним молча, борясь со слезами. Наконец она взяла себя в руки и заговорила спокойно, хотя и очень быстро, потому что у нее перехватило дыхание: —
  “ Возможно, вам станет немного легче, если я скажу, что я никому не буду принадлежать, - я ухожу за решетку. Ни в коем случае не судите меня строго, потому что я и так несчастен. Пообещай мне, дай мне слово, что ты никому не скажешь о своей любви ко мне: что ты не признаешься в этом; что ты не расскажешь другу или родственнику о том, что произошло. Это моя последняя молитва. Придет время, когда ты поймешь, почему я это делаю; тогда, по крайней мере, у тебя будет объяснение. Сегодня я больше ничего не скажу тебе, ибо горе мое таково, что я не могу. Пообещай мне это, это утешит меня; если ты этого не сделаешь, я могу умереть”.
  “Я обещаю и даю свое слово”, - ответил Кетлинг.
  “Да вознаградит тебя Бог, и я благодарю тебя от всего сердца! Кроме того, сохраняй спокойное выражение лица в присутствии людей, чтобы ни у кого не возникло подозрений. Мне пора уходить. Твоя доброта такова, что словами ее не описать.
  Отныне мы не будем видеться наедине, только перед людьми. Скажи мне далее, что у тебя нет чувства обиды на меня; ибо страдать - это одно, а быть оскорбленным - совсем другое. Ты отдаешь меня Богу, никому другому; помни об этом”.
  Кетлинг хотел что-то сказать; но так как он страдал сверх всякой меры, то из его уст вырывались только неопределенные звуки, похожие на стоны; затем он коснулся пальцами висков Кшисии и некоторое время держал их в знак того, что прощает ее и благословляет. На этом они расстались; она пошла в церковь, а он снова на улицу, чтобы не встретить в трактире знакомого.
  Кшися вернулась только после полудня, а когда пришла, то застала знатного гостя, епископа Ольшовски, вице-канцлера. Он неожиданно приехал с визитом к пану Заглобе, желая, как он сам сказал, познакомиться с таким великим кавалером, “чье военное превосходство было примером, а разум - руководством для рыцарей всей этой благородной Речи Посполитой”. Заглоба был, по правде говоря, очень удивлен, но не менее польщен тем, что ему оказана такая великая честь в присутствии дам; он сильно принарядился, раскраснелся, вспотел и в то же время
  time попыталось показать пани Маковецки, что он привык к подобным визитам величайших сановников страны и что он ничего не придавал им значения. Кшися была представлена прелату и, смиренно поцеловав ему руки, села рядом с Басей, радуясь, что никто не видит следов недавнего волнения на ее лице.
  Тем временем вице-канцлер так щедро и непринужденно осыпал Заглобу похвалами, что тот, казалось, постоянно черпал их новые порции из своих фиолетовых рукавов, расшитых кружевом. “Не думайте, ваша светлость, - сказал он, - что меня привело сюда одно лишь любопытство познакомиться с первым человеком в рыцарском звании; ибо, хотя восхищение - справедливое почтение героям, все же люди совершают паломничества и ради собственной выгоды туда, где опыт и острый рассудок заняли свое место рядом с мужеством”.
  - Опыт, - скромно сказал Заглоба, - особенно в военном искусстве, приходит только с возрастом; и, возможно, по этой причине покойный пан Конецпольский, отец баннерета, часто спрашивал у меня совета, после него пан Николай Потоцкий, князь Ереми Вишневецкий, пан Сапега и пан Чарнецкий; но что касается титула “Улисс”, я всегда протестовал против него из соображений скромности.
  “ И все же это так связано с вашей светлостью, что временами никто не упоминает вашего настоящего имени, а говорит: ‘Наш Улисс", и все сразу догадываются, кого имеет в виду оратор. Поэтому в эти трудные и насыщенные событиями времена, когда более чем один
  колеблясь в своих мыслях и не зная, к кому обратиться, кого поддержать, я сказал себе: ‘Я пойду и выслушаю убеждения, освобожусь от сомнений, просветлю свой разум ясным советом’. Вы догадываетесь, ваша светлость, что я хочу говорить о предстоящих выборах, ввиду которых каждая оценка кандидатов может привести к чему-то хорошему; но каким должно быть то, что исходит из уст вашей светлости? Я слышал, как это повторялось с величайшими аплодисментами среди рыцарства, что вы выступаете против тех иностранцев, которые рвутся на наш благородный трон. В жилах вазов, как вы объяснили, текла кровь ягеллонов, следовательно, их нельзя было считать чужаками; но эти иностранцы, как вы сказали, не знают наших древних польских обычаев и не будут уважать наши свободы, и, следовательно, может легко возникнуть абсолютное правление. Я признаю, ваша светлость, что это глубокие слова; но простите меня, если я спрошу, действительно ли вы их произнесли, или это общественное мнение по обычаю приписывает вам все глубокие фразы в первую очередь?”
  “Эти дамы - свидетели, - ответил Заглоба, - и хотя этот предмет не подходит для их суждения, пусть говорят, поскольку Провидение в своих непостижимых указаниях наделило их даром речи наравне с нами”.
  Вице-канцлер невольно взглянул на пани Маковецки, а затем на двух молодых леди, прижавшихся друг к другу. Последовала минута молчания. Вдруг послышался серебристый голос Баси,—
  - Я ничего не слышал! - воскликнул я.
  Тут она ужасно смутилась и покраснела до самых ушей, особенно когда Заглоба сразу сказал: “Простите ее, ваше благородие. Она молода, поэтому легкомысленна. Но что касается кандидатов, я не раз говорил, что наша польская свобода будет рыдать из-за этих иностранцев”.
  “ Я и сам этого боюсь, - сказал прелат. - но даже если бы мы захотели какого-нибудь поляка, кровь от крови нашей и кость от кости нашей, скажите мне, ваша светлость, на чью сторону нам следует обратить наши сердца? Сама мысль вашей светлости о поляке велика и распространяется по стране подобно пламени; ибо я слышу, что повсюду в сеймах, которые не скованы коррупцией, слышен один голос: ”Поляк, поляк!"
  “ Справедливо, справедливо! - перебил Заглоба. - И все же, - продолжал вице-канцлер, -
  “ легче вызвать поляка, чем найти подходящего человека; поэтому пусть ваша светлость не удивится, если я спрошу, кого вы имели в виду.
  “ Кого я имел в виду? несколько озадаченный повторил Заглоба и, надув губы, нахмурил брови. Ему было трудно дать внезапный ответ, потому что до сих пор у него не только никого не было на примете, но и вообще у него вообще не было тех идей, которые проницательный прелат приписывал ему. Кроме того, он и сам это знал и понимал, что вице-канцлер склоняет его в какую-то сторону; но он нарочно позволил склонить себя, потому что это льстило
  его очень сильно. “Я настаивал только в принципе, что нам нужен поляк, - сказал он наконец, - но, по правде говоря, я пока не назвал ни одного человека”.
  “Я слышал об амбициозных планах князя Богуслава Радзивилла”,
  - пробормотал прелат, словно про себя.
  “Пока дыхание в моих ноздрях, пока последняя капля крови в моей груди, - воскликнул Заглоба с силой глубокой убежденности, - из этого ничего не выйдет! Я бы не хотел жить в стране, настолько опозоренной, чтобы сделать своим царем предателя и Иуду”.
  “Это голос не только разума, но и гражданской добродетели”, - снова пробормотал вице-канцлер.
  “Ха! - подумал Заглоба. - Если ты хочешь нарисовать меня, я нарисую тебя”.
  Тогда вице-канцлер начал заново: “Когда ты отплывешь, о потрепанный корабль моей страны? Какие штормы, какие скалы ждут тебя? По правде говоря, будет плохо, если твоим рулевым станет иностранец; но это должно быть так очевидно, если среди твоих сыновей нет никого лучше”. Тут он протянул свои белые руки, украшенные сверкающими кольцами, и, склонив голову, сказал:
  сказал со смирением: “Тогда Конде, или он Лотарингский, или принц Нойбергский? Другого исхода нет!”
  “ Это невозможно! Поляк! - ответил Заглоба.
  “ Кто? ” спросил прелат.
  Последовало молчание. Затем прелат заговорил снова: “Если бы был хотя бы один, с кем все могли согласиться! Где найдется человек, который сразу тронул бы сердце рыцарства, чтобы никто не посмел роптать против его избрания? Был один такой, величайший, оказавший наибольшую услугу, — твой достойный друг, о рыцарь, который ходил в славе, как при солнечном свете. Был такой...
  “ Князь Ереми Вишневецкий! ” перебил Заглоба.
  “ Это правда. Но он в могиле.
  “Его сын жив”, - ответил Заглоба.
  Вице-канцлер полуприкрыл глаза и некоторое время сидел молча; вдруг он поднял голову, посмотрел на Заглобу и начал медленно говорить: “Я благодарю Бога за то, что он внушил мне мысль познакомиться с вашей светлостью.
  Вот и все! сын великого Ереми жив, принц молодой и полный надежд, перед которым Содружество должно выплатить долг. От его гигантского состояния не осталось ничего, кроме славы, — это его единственное наследство. Поэтому в нынешние времена коррупции, когда каждый человек обращает свой взор только туда, куда привлекает золото, кто упомянет его имя, у кого хватит смелости выдвинуть его кандидатом? Вы? Верно! Но много ли найдется таких, как ты? Неудивительно, что тот, чья жизнь прошла в героической борьбе на всех поприщах, не побоится отдать дань уважения заслугам своим голосованием на выборах; но последуют ли другие его примеру?” Тут вице-канцлер задумался, затем поднял глаза и продолжил: “Бог могущественнее всех. Кто знает Его решения, кто знает? Когда я думаю о том, как все рыцарство верит вам и доверяет вам, я действительно с удивлением вижу, что определенная надежда проникает в мое сердце. Скажите мне искренне, существовало ли для вас когда-нибудь невозможное?”
  “ Никогда! ” убежденно ответил Заглоба.
  “Тем не менее, поначалу не следует слишком решительно выдвигать эту кандидатуру. Пусть это название поразит слух людей, но пусть оно не покажется слишком грозным оппонентам; пусть они скорее смеются над ним и глумятся, чтобы не создавать слишком серьезных препятствий. Возможно, Бог также даст ему быстрый успех, когда интриги партий приведут их к взаимному уничтожению. Сгладить
  продвигайтесь к этому постепенно, ваша светлость, и не утомляйтесь в труде; ибо это ваш кандидат, достойный вашего разума и опыта. Да благословит вас Бог в осуществлении этих планов!”
  “Должен ли я предполагать, - спросил Заглоба, - что ваше благородие подумывало также о князе Михаиле?”
  Вице-канцлер достал из рукава небольшую книжечку, на которой было написано название
  “Цензура Кандидаторум” было написано большими черными буквами: “Прочтите, ваша светлость; пусть это письмо послужит мне ответом”.
  Затем вице-канцлер начал готовиться к отъезду, но Заглоба задержал его и сказал: “Позвольте мне, ваше благородие, сказать еще кое-что.
  Прежде всего, я благодарю Бога за то, что меньшая печать находится в руках, которые могут сгибать людей, как воск”.
  “Как это?” - удивленно спросил вице-канцлер.
  Во-вторых, я заранее сообщу вашему достоинству, что кандидатура принца Майкла очень дорога моему сердцу, ибо я знал его отца, любил его и сражался под его началом вместе со своими друзьями; они тоже будут в душе рады
  думали, что они могут показать сыну ту любовь, которую они питали к отцу.
  Поэтому я ухватываюсь за эту кандидатуру обеими руками и сегодня же поговорю с паном Крицким — человеком из знатной семьи и моим знакомым, который пользуется большим уважением среди шляхты, ибо его трудно не любить.
  Мы оба сделаем то, что в наших силах, и дай Бог, чтобы у нас что-нибудь получилось!”
  “Да сопровождают вас ангелы!” - сказал прелат. - “Если вы это сделаете, нам больше нечего сказать”.
  С позволения вашего достоинства я должен сказать еще об одном; а именно, чтобы ваше достоинство не думало про себя таким образом: “Я вложил ему в уста свои собственные желания; я внушил ему мысль, что он благодаря собственному остроумию нашел кандидатуру принца Майкла, — короче говоря, я покрутил дурака в руках, как будто он был восковым". Ваше достоинство, я буду продвигать дело принца Майкла, потому что это мне по сердцу, — вот в чем дело; потому что, как я вижу, это по сердцу и вам. ваше достоинство,—
  вот в чем дело! Я продвину это ради его матери, ради моих друзей; я продвину это из-за уверенности, которая есть у меня в голове (тут Заглоба наклонил голову), из которой возникла эта Минерва, но не потому, что я позволил убедить себя, как маленького мальчика, что изобретение мое; и, в конце концов, не потому, что я дурак, а по той причине, что, когда мудрый человек говорит мне мудрую вещь, старый Заглоба говорит: ”Согласен!“
  Тут аристократ снова склонился. Вице-канцлер сначала был изрядно смущен; но, видя добродушие дворянина и то, что дело принимает столь желанный оборот, он рассмеялся от всей души, затем, схватившись за голову обеими руками, начал повторять:
  “Улисс! как Бог дорог мне, настоящий Улисс! Лорд брат, тот, кто хочет сделать доброе дело, должен иметь дело с людьми по-разному; но с вами, я вижу, необходимо сразу же действовать по-быстрому. Ты безмерно порадовал мое сердце”.
  - Как у принца Майкла есть мой.
  “Дай бог тебе здоровья! Ha! Я разбит, но я рад. Ты, должно быть, в молодости съел много скворцов. И этот перстень с печаткой, если он послужит памятью о нашем коллоквиуме...
  “Пусть это кольцо останется на своем месте”, - сказал Заглоба.
  — Ты сделаешь это для меня...
  “Я ни в коем случае не могу. Возможно, в другой раз - позже — после выборов”.
  Вице-канцлер понял и больше не настаивал; однако он вышел с сияющим лицом.
  Заглоба проводил его до ворот и, вернувшись, пробормотал: “Ха! Я преподал ему урок! Один негодяй встретился с другим. Но это честь. Высокопоставленные лица будут обгонять друг друга, подходя к этим воротам. Мне любопытно узнать, что думают об этом дамы!”
  Дамы действительно были полны восхищения, а Заглоба вырос до потолка, особенно в глазах сестры пана Михала, так что едва он показался, как она воскликнула с большим энтузиазмом: “Ты превзошел Соломона в мудрости”.
  И Заглоба был очень рад. “Кого я превзошел, вы говорите? Подождите, вы увидите здесь гетманов, епископов и сенаторов; мне придется убежать от них или спрятаться за занавесками”.
  Дальнейший разговор был прерван появлением Кетлинга.
  “Кетлинг, ты хочешь повышения?” - воскликнул Заглоба, все еще очарованный собственной значимостью.
  - Нет! - печально ответил рыцарь. - Потому что я снова должен покинуть вас, и на долгое время.
  Заглоба посмотрел на него внимательнее. - Как получилось, что ты так измучен?
  “Только за то, что я ухожу”.
  - Куда? - спросил я.
  “Я получил письма из Шотландии, от старых друзей моего отца и от меня самого. Мои дела настоятельно требуют, чтобы я был там; возможно, надолго. Мне горько расставаться со всем здесь, но я должен.
  Заглоба, выйдя на середину комнаты, посмотрел на сестру пана Михала, потом на барышень и спросил: “Вы слышали? Во имя Отца, Сына и Святого Духа!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XVII.
  Хотя Заглоба воспринял известие об отъезде Кетлинга с удивлением, ему по-прежнему не приходило в голову никаких подозрений, ибо было легко признать, что Карл II. он помнил об услугах, которые кетлинги оказали трону во время смуты, и что он хотел выразить свою благодарность последнему потомку семьи. Казалось бы, еще удивительнее, если бы он поступил иначе. Кроме того, Кетлинг показал Заглобе некие письма из-за моря и окончательно убедил его. В своем роде это путешествие ставило под угрозу все планы старого дворянина, и он с тревогой думал о будущем. Судя по его письму, Володыевский может вернуться в любой день.
  “Ветры унесли в степи остатки его горя”,
  - подумал Заглоба. “Он вернется более смелым, чем когда уходил; и поскольку какой-то дьявол сильнее притягивает его к Кшисии, он готов сделать ей предложение прямо сейчас. И тогда — тогда Кшися скажет "да" (ибо как она могла сказать "нет" такому кавалеру, да к тому же брату пани Маковецкой?), и мой бедный, дорогой гайдук окажется на льду”.
  Но Заглоба с упорством, свойственным старикам, решил во что бы то ни стало выдать Басю замуж за маленького рыцаря. Ни аргументы Пан Яна,
  ни те, которые он время от времени применял на себе, не возымели серьезного эффекта. Правда, временами он мысленно обещал больше ни во что не вмешиваться; но впоследствии невольно с большей настойчивостью возвращался к мысли об объединении этой пары. Целыми днями он размышлял, как это осуществить; он составлял планы, придумывал стратагемы. И он зашел так далеко, что, когда ему показалось, что он нашел средство, он тут же воскликнул, как будто дело было кончено: “Да благословит вас Бог!”
  Но теперь Заглоба видел перед собой почти крах своих желаний. Ему ничего больше не оставалось, как отказаться от всех своих усилий и предоставить будущее воле Божьей, ибо тень надежды на то, что перед своим отъездом Кетлинг предпримет какой-нибудь решительный шаг в отношении Кшисии, не могла долго оставаться в голове Заглобы. Поэтому только из печали и любопытства он решил расспросить молодого рыцаря о времени его отъезда, а также о том, что он намеревается сделать перед отъездом из Содружества.
  Пригласив Кетлинга на беседу, Заглоба сказал с сильно опечаленным лицом: “Трудный случай! Каждый человек лучше знает, что ему следует делать, и я не буду просить вас остаться, но я хотел бы знать хотя бы что-нибудь о вашем возвращении.
  “Могу ли я сказать, что ждет меня там, куда я направляюсь?” — ответил Кетлинг, - "какие вопросы и какие приключения? Я вернусь когда-нибудь, если смогу. Я останусь там навсегда, если понадобится.
  - Ты обнаружишь, что твое сердце снова потянет тебя к нам.
  “Дай Бог, чтобы моя могила была не где-нибудь, а на земле, которая дала мне все, что могла дать!”
  - Ах, видите ли, в других странах иностранец всю свою жизнь остается пасынком; но наша мать сразу же распахивает перед вами объятия и лелеет вас, как родного сына.
  “ Правда, великая правда. Эй, если бы я только мог, Потому что все в старой стране может достаться мне, но счастье не придет”.
  “ Ах! Я сказал тебе: "Остепенись, женись’. Ты не захотел меня слушать.
  Если бы вы были женаты, даже если бы вы уехали, вам пришлось бы вернуться, если только вы не хотели провести свою жену по бушующим волнам; а я этого не думаю. Я дал тебе совет. Что ж, ты бы им не воспользовался, ты бы им не воспользовался.
  Тут Заглоба внимательно посмотрел в лицо Кетлинга, ожидая от него какого-нибудь определенного объяснения, но Кетлинг молчал; он только опустил голову и
  уставился в пол.
  “Каков ваш ответ на это?” - спросил Заглоба через некоторое время.
  “ У меня не было ни малейшего шанса воспользоваться им, ” медленно ответил молодой рыцарь.
  Заглоба начал расхаживать по комнате, затем остановился перед Кетлингом, сцепил руки за спиной и сказал: “Но я говорю вам, что вы это сделали. Если бы ты этого не сделал, пусть я никогда с этого дня не перевязываю свое тело вот этим поясом! Кшися - твой друг ”.
  “Дай Бог, чтобы она осталась целой, хотя между нами моря!”
  - Что это значит? - спросил я.
  - Ничего больше, ничего больше.
  - Ты спрашивал ее? - спросил я.
  “ Пощади меня. Сейчас мне так грустно, потому что я ухожу.
  - Кетлинг, ты хочешь, чтобы я поговорил с ней, пока есть время?
  Кетлинг подумал, что если Кшися так искренне желает, чтобы их чувства оставались в тайне, возможно, она была бы рада, если бы представилась возможность открыто отрицать их, поэтому он ответил: “Уверяю вас, это напрасно, и я до сих пор убежден, что сделал все, чтобы выбросить это чувство из головы; но если вы ищете чуда, спрашивайте”.
  “ Ах, если ты выбросил ее из головы, ” сказал Заглоба с некоторой горечью, “ то тут уж ничего не поделаешь. Только позвольте мне заметить, что я считал вас человеком более постоянным.
  Кетлинг встал и, лихорадочно вытянув вверх обе руки, сказал с несвойственной ему яростью: “Что поможет мне пожелать одной из этих звезд? Я не могу взлететь к ней, и она не может спуститься ко мне. Горе людям, которые вздыхают по серебристой луне!”
  Заглоба рассердился и начал пыхтеть. Какое-то время он даже не мог говорить, и только когда совладал со своим гневом, ответил прерывающимся голосом: “Моя дорогая, не держи меня за дурака; если у тебя есть на то причины, изложи их мне, как человеку, который живет хлебом и мясом, а не как сумасшедшему, — потому что, если бы я сейчас придумал небылицу и сказал тебе, что эта моя шапка - луна, и что я не могу дотянуться до нее рукой, я ходил бы по городу с непокрытой лысой головой, и мороз кусал бы меня за уши, как собака. Я не буду спорить с подобными заявлениями. Но я знаю вот что: девушка живет в трех комнатах отсюда; она ест; она пьет; когда она ходит, ей приходится переставлять одну ногу перед другой; на морозе у нее краснеет нос, и ей становится жарко в жару; когда ее кусает комар, она это чувствует; а что касается луны, то она может походить на нее тем, что у нее нет бороды. Но по тому, как вы говорите, можно сказать, что репа - это астролог. Что касается Кшисии, если ты не попытался, если ты не попросил ее, это твоя собственная вина; но если ты разлюбил девушку, а теперь уходишь, говоря себе ‘луна’, тогда ты можешь взращивать любую травку своей честностью, а также своим остроумием, — в этом суть вопроса ”.
  На это Кетлинг ответил: “У меня не сладко, а горько во рту от пищи, которую вы мне даете. Я иду, потому что должен; я не прошу, потому что мне не о чем спрашивать. Но вы судите меня несправедливо, Бог знает, как несправедливо!”
  “ Кетлинг! Я, конечно, знаю, что вы человек чести, но я не могу понять ваших привычек. В мое время мужчина ходил к девушке и
  сказал ей в глаза эту рифму: ‘Если ты захочешь меня, мы будем жить вместе; если нет, я тебя не куплю’.[15] Каждый знал, что ему нужно делать; тот, кто медлил и не был дерзок в речах, послал для разговора человека получше, чем он сам. Я предложил тебе свои услуги и предлагаю их до сих пор. Я пойду; я поговорю; я привезу ответ, и в зависимости от этого ты уйдешь или останешься.
  “ Я должен идти! иначе и быть не может.
  “ Ты вернешься.
  “ Нет! Будь добр, не говори больше об этом. Если вы хотите навести справки для собственного удовлетворения, очень хорошо, но не от моего имени.
  - Ради Бога, ты уже спросил ее?
  “ Давай не будем говорить об этом. Сделай мне одолжение.
  “ Что ж, давайте поговорим о погоде. Пусть удар молнии поразит вас и ваши привычки! Так что ты должен уйти, а я должен проклинать тебя.
  “Я прощаюсь с тобой”.
  “ Подожди, подожди! Гнев сейчас же покинет меня. Мой Кетлинг, подожди, я хотел тебе кое-что сказать. Когда ты уезжаешь?”
  “ Как только я смогу уладить свои дела. Я хотел бы дождаться квартплаты в Курляндии, а дом, в котором мы живем, я бы охотно продал, если бы кто-нибудь его купил”.
  “ Пусть это купит Маковецки или Майкл. Ради Бога! но вы же не уйдете, не повидавшись с Майклом?
  - В душе я был бы рад увидеть его.
  “ Он может быть здесь с минуты на минуту. Он может склонить тебя к Кшисии.
  Здесь Заглоба остановился, потому что его внезапно охватила какая-то тревога. “Я служил Майклу с добрыми намерениями, - подумал он, - но ужасно против его воли; если
  между ним и Кетлингом должен возникнуть разлад, лучше пусть Кетлинг уйдет”.
  Тут Заглоба потер рукой свою лысину; наконец он добавил: “То одно, то другое было сказано из чистой доброй воли. Я так влюбился в вас, что был бы рад задержать вас во что бы то ни стало; поэтому я положил Кшисю перед вами, как кусок бекона. Но это было только по доброй воле.
  Что мне до этого, старина? По правде говоря, это было всего лишь проявление доброй воли, не более. Я не сватаюсь; если бы это было так, я бы сам сватался. Кетлинг, покажи мне свое лицо, [16] и не сердись”.
  Кетлинг обнял Заглобу, который стал по-настоящему нежен, и сразу же приказал принести графин, сказав: “Мы будем пить такой графин каждый день по случаю вашего отъезда”.
  И они выпили. Затем Кетлинг попрощался с ним и вышел. Вино сразу же возбудило в Заглобе пристрастие; он начал размышлять о Баси, Кшише, пане Михале и Кетлинге, стал объединять их в пары, благословлять их; наконец ему захотелось увидеть молодых дам, и он сказал: “Хорошо, я пойду и посмотрю на этих детей”.
  Молодые леди сидели в комнате за входом и шили.
  Поприветствовав их, Заглоба прошелся по комнате, слегка волоча ноги, потому что ему уже не подавали, как раньше, особенно после вина.
  Прогуливаясь, он смотрел на девушек, которые сидели тесно, одна возле другой, так что светлая головка Басиа почти касалась темной Кшисии. Бася проводила его взглядом, но Кшися так увлеченно шила, что
  так старательно, что глазом едва можно было уловить блеск ее иголки.
  “Гм! ” сказал Заглоба.
  “Хм! ” повторила Бася.
  - Не смейся надо мной, потому что я зол.
  “ Он точно отрубит мне голову! ” воскликнула Бася, изображая ужас.
  “ Бей! бей! Я отрежу тебе язык, вот что я сделаю!
  Сказав это, Заглоба подошел к молодым дамам и, уперев руки в бока, спросил без всяких предисловий: “Хотите ли вы Кетлинга в мужья?”
  “ Да, таких, как он, пятеро! ” быстро ответила Бася.
  “Молчи, флай! Я обращаюсь не к тебе. Кшися, речь обращена к тебе. Ты хочешь, чтобы Кетлинг стал твоим мужем?
  Кшися слегка побледнела, хотя сначала ей показалось, что Заглоба спрашивает Басю, а не ее; затем она подняла на старого дворянина свои прекрасные темно-синие глаза. “ Нет, ” спокойно ответила она.
  “Ну, честное слово! Нет! По крайней мере, оно короткое. ‘Честное слово! — ’честное слово! И почему он тебе не нужен?
  - Мне никто не нужен.
  “ Кшися, расскажи это кому-нибудь другому, ” вмешалась Бася.
  “Что привело вас к такому презрению к женатому государству?” - продолжал Заглоба.
  “ Не презрение; у меня есть призвание к монастырю, ” ответила Кшися.
  В ее голосе было столько серьезности и такой грусти, что Бася и Заглоба ни на минуту не поверили, что она шутит; но обоими овладело такое великое изумление, что они стали как ошеломленные смотреть то друг на друга, то на Кшишу.
  “ Ну что ж! - сказал Заглоба, первым нарушая молчание.
  “ Я хочу уйти в монастырь, ” сладко повторила Кшися.
  Бася посмотрела на нее раз, другой, потом вдруг обвила руками ее шею, прижалась розовыми губами к ее щеке и начала быстро говорить: “О, Кшися, я сейчас разрыдаюсь! Скажи скорее, что ты всего лишь разговариваешь с ветром; я буду рыдать, как Бог на небесах, я буду!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XVIII.
  После беседы с Заглобой Кетлинг отправился к сестре пана Михала, которой сообщил, что из-за неотложных дел он должен остаться в городе и, возможно, также перед своим последним путешествием отправится на несколько недель в Курляндию; поэтому он не сможет больше лично принимать ее в своем загородном доме. Но он умолял ее считать этот дом своей резиденцией, как и до сих пор, и занять его вместе со своим мужем и паном Михаилом во время предстоящих выборов. Пани Маковецки согласилась, потому что в противном случае дом опустел бы и никому не приносил пользы.
  После этого разговора Кетлинг исчез и больше не показывался ни в трактире, ни позже в окрестностях Мокотова, когда сестра пана Михала вернулась в пригород с барышнями. Только Кшися ощущала это отсутствие; Заглоба был всецело занят предстоящими выборами, в то время как Бася и пани Маковецки так близко к сердцу приняли внезапное решение Кшисии, что не могли думать ни о чем другом.
  Однако пани Маковецкая даже не пыталась отговорить Кшисю, ибо в те времена противодействие подобным начинаниям казалось людям оскорблением перед Богом. Один только Заглоба, несмотря на все свое благочестие, имел бы право
  набрался бы смелости протестовать, если бы это его хоть как-то касалось; но поскольку это его не касалось, он сидел спокойно и был доволен тем, что дело устроилось так, что Кшися отошла от пана Михаила и гайдука. Теперь Заглоба убедился в успешном исполнении своих самых сокровенных желаний и со всей свободой отдался трудам выборов; он навещал дворян, приехавших в столицу, или проводил время в беседах с вице-канцлером, в которого в конце концов влюбился, став его доверенным помощником. После каждого такого разговора он возвращался домой все более ревностным сторонником “Полюса" и все более решительным врагом иностранцев. Подчиняясь указаниям вице-канцлера, он до сих пор спокойно оставался в этом состоянии, но не проходило и дня, чтобы он не выиграл кого-нибудь для тайного кандидата, и случилось то, что обычно случается в таких случаях, — он продвинулся так далеко, что эта кандидатура стала второй целью в его жизни, на стороне союза Басии и пана Михаила. Между тем они были все ближе и ближе к выборам.
  Весна уже освободила воды ото льда; начали дуть теплые и сильные бризы; под дуновением этих бризов деревья покрылись почками, а вокруг кружили стаи ласточек, чтобы в любой момент, как думают простые люди, выпрыгнуть из зимнего океана на яркий солнечный свет. На выборы начали съезжаться гости, вместе с ласточками и другими перелетными птицами. Прежде всего прибыли купцы, которым был обещан богатый урожай прибыли в месте, где должно было собраться более полумиллиона человек, считая магнатов с их войсками, дворян, слуг и армию. Приезжали англичане, голландцы, немцы, русские, татары, турки, армяне и даже персы, привозившие ткани, лен, дамаст, парчу, меха, драгоценности, духи и сладости. На улицах и за пределами города были установлены киоски, и в них продавались всевозможные товары.
  Некоторые "базары” были устроены даже в пригородных деревнях; ибо было известно, что столичные постоялые дворы не могли принять и десятой части избирателей и что огромное большинство из них расположилось бы лагерем за городскими стенами, как это всегда бывало во время выборов. Наконец, дворяне начали собираться в таком количестве, такими толпами, что, если бы они в таком же количестве подошли к угрожаемым границам Речи Посполитой, нога любого врага никогда бы их не пересекла.
  Ходили слухи, что выборы будут бурными, поскольку вся страна была разделена между тремя главными кандидатами — Конде, принцами Нойбергским и Лотарингским. Было сказано, что каждая партия попытается выдвинуть своего кандидата, даже силой. Тревога охватила сердца; духи были воспламенены партизанской злобой. Некоторые предсказывали гражданскую войну, и эти предчувствия оправдались, учитывая гигантские военные легионы, которыми окружили себя магнаты. Они приехали пораньше, чтобы иметь время для всевозможных интриг. Когда Речь Посполитая была в опасности, когда враг приставлял острие к ее горлу, ни король, ни гетман не могли выставить против него больше жалкой горстки войск; но теперь, вопреки законам и постановлениям, одни только Радзивиллы выступили с армией численностью от десяти до двадцати тысяч человек. У пацев за спиной были почти равные силы; могущественные Потоцкие наступали с не меньшими силами; другие “корольки” Польши, Литвы и России наступали с силами, но несколько меньшими. “Когда ты приплывешь, о потрепанный корабль моей страны?” - повторял вице-канцлер все чаще и чаще; но у него самого в сердце были эгоистичные цели. Магнаты, за немногими исключениями, развращенные до мозга костей, думали только о себе и величии своих домов и были готовы в любой момент поднять бурю гражданской войны.
  Толпа дворян увеличивалась с каждым днем; и было очевидно, что, когда после сейма начнутся сами выборы, они превзойдут даже самую большую силу магнатов. Но эти толпы были неспособны успешно вывести корабль Содружества в спокойные воды, ибо их головы погрязли во тьме и невежестве, а сердца по большей части были развращены. Таким образом, выборы обещали быть потрясающими, и никто не предвидел, что они закончатся плачевно, ибо, за исключением Заглобы, даже те, кто работал на “Поляка”, не могли предвидеть, до какой степени глупость дворян и интриги магнатов помогут им; не у многих была надежда провести такого кандидата, как князь Михаил. Но Заглоба плавал в этом море, как рыба в воде. С начала Сейма он постоянно жил в городе и бывал в доме Кетлинга только тогда, когда тосковал по своему гайдуку; но так как Бася сильно утратила веселость из-за решимости Кшисии, Заглоба иногда брал ее с собой в город, чтобы она могла развлечься и порадовать свои глаза видом лавок.
  Они уходили обычно утром, и нередко Заглоба приводил ее обратно поздно вечером. На дороге и в самом городе сердце девушки возрадовалось при виде товаров, незнакомых людей, разноцветных толп, великолепных войск. Тогда ее глаза вспыхивали, как два уголька, голова поворачивалась, словно на шарнире; она не могла ни вглядеться как следует, ни осмотреться вокруг и засыпала старика тысячами вопросов. Он ответил с радостью, потому что таким образом продемонстрировал свой опыт и ученость. Не раз бравый отряд военных окружал экипаж, в котором они ехали; рыцари очень восхищались красотой Баси, ее сообразительностью и решительностью, и Заглоба всегда говорил им
  история о татарине, убитом утиной дробью, повергшая их в полное изумление и восторг.
  Некоторое время Заглоба и Бася возвращались домой очень поздно, так как смотр войск пана Феликса Потоцкого задержал их на весь день. Ночь была ясной и теплой; над полями висел белый туман. Заглоба, хотя и всегда был настороже, поскольку в таком скоплении слуг и солдат нужно было быть очень осторожным, чтобы не наткнуться на разбойников, крепко уснул; кучер тоже дремал; одна Бася не спала, потому что в ее голове проносились тысячи мыслей и картин. Внезапно до ее ушей донесся топот множества лошадей.
  Потянув Заглобу за рукав, она сказала:
  - Какие-то всадники движутся за нами.
  “ Что? Как? Кто? ” спросил сонный Заглоба.
  - Приближаются какие-то всадники.
  “ О! они сейчас подойдут. Слышен топот лошадей; возможно, кто—то идет в том же направлении...
  - Я уверен, что это грабители!
  Бася была уверена, что по той причине, что в душе она жаждала приключений,
  — грабители и возможности для ее дерзости, — так что, когда Заглоба, пыхтя и бормоча, начал вытаскивать из-под сиденья пистолеты, которые он всегда брал с собой “на всякий случай”, она забрала один для себя.
  “ Я не промахнусь в первого же грабителя, который приблизится. Тетушка великолепно стреляет из мушкета, но она ничего не видит ночью. Я готов поклясться, что эти люди - грабители! О, если бы они только напали на нас! Отдай мне скорее пистолет!”
  “Хорошо, ” ответил Заглоба, “ но вы должны пообещать не стрелять до тех пор, пока я не скажу "огонь". Если я дам тебе оружие, ты будешь готов застрелить дворянина, которого увидишь первым, не спрашивая: ”Кто там идет?", а затем последует суд".
  - Сначала я спрошу: “Кто туда ходит?”
  “Но если пьяные мужчины проходят мимо и слышат женский голос, говорят что-нибудь невежливое?”
  “Я выстрелю в них из пистолета! Разве не так?”
  “О боже, взять с собой в город такой водонагреватель! Я говорю вам, что вы не должны стрелять без команды”.
  - Я спрошу: “Кто туда ходит?” - но так грубо, что они меня не узнают.
  “ Тогда пусть будет так. Ha! Я уже слышу, как они приближаются. Вы можете быть уверены, что это солидные люди, потому что негодяи нападут на нас врасплох из канавы”.
  Однако, поскольку негодяи действительно кишели на дорогах, а о приключениях ходили слухи нередко, Заглоба приказал вознице не заезжать за деревья, стоявшие в темноте на повороте дороги, а остановиться в хорошо освещенном месте. Тем временем четверо всадников приблизились на несколько ярдов. Тогда Бася, напустив на себя басовитый голос, который казался ей достойным драгуна, угрожающе спросила:
  - Кто туда идет? - спросил я.
  “Почему вы остановились на дороге?” - спросил один из всадников, который, очевидно, подумал, что они, должно быть, сломали какую-то часть повозки или сбруи.
  Услышав этот голос, Бася выронила пистолет и торопливо сказала Заглобе:
  “ В самом деле, это дядя. О, ради Бога!
  - Какой дядя? - спросил я.
  “Маковецки”.
  - Эй, там! - воскликнул Заглоба. - А вы разве не пан Маковецкий с паном Володыевским?
  “Пан Заглоба! ” воскликнул маленький рыцарь.
  -Майкл!-позваля
  Тут Заглоба начал с большой поспешностью перебрасывать ноги через край кареты; но прежде чем он успел перекинуть одну из них, Володыевский спрыгнул с лошади и оказался сбоку от экипажа. Узнав Басю при свете луны, он схватил ее за обе руки и закричал: —
  “Приветствую вас от всего сердца! А где панна Кшися и сестра? Все в добром здравии?”
  “ Слава Богу, в добром здравии! Наконец-то ты приехал! - сказала Бася с бьющимся сердцем. “ Дядя тоже здесь? О, дядя!”
  Сказав это, она схватила за шею пана Маковецкого, который как раз подошел к карете, а Заглоба тем временем раскрыл объятия пану Михаилу. После долгих приветствий пан Маковецкий был представлен Заглобе; затем оба путешественника передали своих лошадей слугам и заняли свои места в карете. Маковецкий и Заглоба заняли почетное место; Бася и пан Михал сели впереди.
  Последовали краткие вопросы и краткие ответы, как это обычно бывает, когда люди встречаются после долгого отсутствия. Пан Маковецкий осведомился о своей жене; пан Михал еще раз о здоровье панны Кшисии; затем он поинтересовался приближающимся отъездом Кетлинга, но у него не было времени размышлять об этом, потому что он был вынужден сразу же рассказать о том, что он делал в пограничной станице, как он напал на ордынских опустошителей, как он тосковал по дому, но как здорово было вкусить прежней жизни.
  “Мне казалось, - сказал маленький рыцарь, - что времена Лубен не миновали; что мы все еще были вместе с паном Яном, Кушелем и Вершулем; только когда они приносили мне ведро воды для умывания и в нем виднелись седые волосы на висках, человек мог вспомнить, что он не тот, что в старые времена, хотя, с другой стороны, мне приходило в голову, что, хотя воля была та же, человек был тот же”.
  “ Вы попали в точку! ” ответил Заглоба. “ Ясно, что ваше остроумие восстановилось на свежей траве, ибо до сих пор вы не были так сообразительны. Воля - это главное, и нет лучшего лекарства от меланхолии”.
  “Это правда, — правда”, - добавил пан Маковецкий. “В станице Михайловской есть легион чистильщиков колодцев, потому что по соседству не хватает родниковой воды. Говорю вам, сэр, что, когда на рассвете солдаты начнут скрипеть этими подметалами, ваша светлость проснется с таким желанием, что сразу поблагодарит Бога только за это, за то, что вы остались живы”.
  “ Ах, если бы я только могла побыть там хотя бы один день! ” воскликнула Бася.
  “Есть только один способ попасть туда, — сказал Заглоба, - выйти замуж за капитана гвардии”.
  “ Рано или поздно пан Адам станет капитаном, ” вставил маленький рыцарь.
  - В самом деле! - в гневе воскликнула Бася. - Я не просила тебя привозить мне пана Адама вместо подарка.
  “ Я принесла кое-что еще, вкусные сладости. Они будут сладкими для панны Басиа, а этому бедняге там горько”.
  “Тогда тебе следовало дать ему сладостей; пусть он ест их, пока у него не отрастут усы”.
  “Представьте себе, - сказал Заглоба пану Маковецкому, - эти двое всегда так себя ведут. К счастью, пословица гласит: ”Те, кто ссорится, заканчивают любовью".
  Бася ничего не ответила, но пан Михал, словно ожидая ответа, смотрел на ее маленькое личико, освещенное ярким светом. Она показалась ему такой изящной, что он невольно подумал: “Но эта негодяйка такая хорошенькая, что может лишить зрения”.
  Очевидно, ему сразу пришло в голову что-то другое, потому что он повернулся к кучеру и сказал: “Подгони лошадей кнутом и поезжай быстрее”.
  После этих слов карета быстро покатила дальше, так быстро, что путешественники некоторое время сидели молча; и только когда они вышли на песок, пан Михал заговорил снова: “Но отъезд Кетлинга меня удивляет. И что это должно случиться и с ним тоже, как раз перед моим приездом и перед выборами”.
  “Англичане так же высоко ценят наши выборы, как и ваш приход”,
  ответил Заглоба. “Сам Кетлинг сбит с ног, потому что должен покинуть нас”.
  У Баси только что вертелось на языке: “Особенно Кшися”, но что-то напомнило ей не упоминать ни об этом вопросе, ни о недавнем решении Кшисии. Женским чутьем она с самого начала угадала, что и то, и другое может тронуть пана Михала; что же касается боли, то что-то причиняло ей боль, поэтому, несмотря на всю свою импульсивность, она хранила молчание.
  “О намерениях Кшисии он все равно узнает, - подумала она. - но, очевидно, лучше не говорить о них сейчас, раз пан Заглоба не упомянул о них ни словом”.
  Пан Михал снова повернулся к водителю: “Но поезжай быстрее!”
  “Мы оставили наших лошадей и вещи в Праге”, - сказал пан Маковецкий Заглобе,
  - и отправились в путь с двумя мужчинами, хотя уже стемнело, потому что мы с Майклом ужасно спешили.
  “Я верю этому”, - ответил Заглоба. “Ты видишь, какие толпы людей пришли в столицу? За воротами находятся лагеря и рынки, так что пройти туда трудно. Люди также рассказывают замечательные вещи о предстоящих выборах, которые я повторю вам в надлежащее время в палате представителей”.
  Здесь они заговорили о политике. Заглоба ловко пытался выведать мнение Маковецкого; наконец он повернулся к пану Михалю и спросил без церемоний: “А за кого ты отдашь свой голос, Михал?”
  Но пан Михал вместо ответа вздрогнул, словно очнувшись ото сна, и сказал: “Мне любопытно знать, спят ли они и увидим ли мы их сегодня?”
  “ Они, конечно, спят, ” ответила Бася сладким и как бы сонным голоском. - Но они обязательно проснутся и придут поприветствовать тебя и дядю.
  - Ты так думаешь? - радостно спросил маленький рыцарь; и снова он посмотрел на Басю и снова невольно подумал: “Но этот плут очарователен при лунном свете”.
  Теперь они были недалеко от дома Кетлинга и вскоре добрались туда. Пани Маковецкая и Кшися спали; несколько слуг уже встали, готовя ужин для Баси и пана Заглобы. Внезапно в доме началось оживление; Заглоба приказал разбудить еще слуг, чтобы приготовить гостям горячую еду.
  Пан Маковецкий хотел сразу же пойти к своей жене; но она услышала необычный шум и, догадавшись, кто пришел, через минуту сбежала вниз, накинув халат, запыхавшаяся, со слезами радости на глазах и улыбающимися губами; начались приветствия, объятия и разговор, прерываемый восклицаниями.
  Пан Михал то и дело поглядывал на дверь, за которой скрылась Бася и в которой он надеялся с минуты на минуту увидеть любимую Кшишу, сияющую тихой радостью, яркую, с блестящими глазами и наспех уложенными волосами; между тем данцигские часы, стоявшие в столовой, тикали и тикали, прошел час, принесли ужин, а девушка, любимая и дорогая пану Михалу, в комнате не появлялась.
  Наконец вошла Бася, но одна, какая-то серьезная и мрачная; она подошла к столу и, взяв в руку зажигалку, обратилась к пану Маковецкому: “Кшися немного приболела и не придет; но она просит дядю подойти, хотя бы к двери, чтобы она могла его поприветствовать”.
  Пан Маковецкий тут же встал и вышел, Бася последовала за ним.
  Маленький рыцарь ужасно помрачнел и сказал: “Я не думал, что не увижу панну Кшисю сегодня вечером. Она действительно больна?
  “Ei! с ней все в порядке, - ответила его сестра, - но люди теперь для нее ничего не значат.
  - Почему это? - спросил я.
  “ Значит, его светлость пан Заглоба не говорил о ее намерении?
  - С какими намерениями, клянусь ранами Божьими?
  - Она уходит в монастырь.
  Пан Михал начал моргать, как человек, который не слышал всего, что ему говорили; затем он изменился в лице, встал, снова сел. В одно мгновение пот каплями покрыл его лицо; затем он начал вытирать его ладонями.
  В комнате воцарилась глубокая тишина.
  “ Майкл! ” окликнула его сестра.
  Но он смущенно смотрел то на нее, то на Заглобу и, наконец, сказал страшным голосом: “Неужели надо мной висит какое-то проклятие?”
  “Имейте Бога в своем сердце!” - воскликнул Заглоба.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XIX.
  Заглоба и пани Маковецкая разгадали по этому восклицанию тайну сердца маленького рыцаря; и когда он внезапно вскочил и вышел из комнаты, они смотрели друг на друга с изумлением и тревогой, пока, наконец, дама не сказала:
  “ Ради Бога, поезжайте за ним! убедите его, утешьте; если нет, я пойду сам.
  “Не делай этого”, - сказал Заглоба. “Мы там не нужны, но Кшися нужна; если он не может ее увидеть, лучше оставить его в покое, потому что несвоевременное утешение приводит людей в еще большее отчаяние”.
  Теперь я вижу, как на ладони, что он был склонен к Кшисии. Видите ли, я знала, что она ему очень нравилась и он искал ее общества, но то, что он был так увлечен ею, никогда не приходило мне в голову”.
  “Должно быть, он вернулся с готовым предложением, в котором видел свое счастье; тем временем как бы грянул гром”.
  “ Почему он никому не сказал об этом, ни мне, ни тебе, ни самой Кшисе? Может быть, девушка и не дала бы своей клятвы.
  “Это удивительно, - сказал Заглоба. - Кроме того, он доверяет мне и моей голове больше, чем своей собственной; и он не только не признался мне в своей привязанности, но даже сказал однажды, что это дружба, ничего больше”.
  - Он всегда был скрытным.
  “ Тогда, хотя ты и его сестра, ты его не знаешь. Его сердце похоже на глаза камбалы, расположенные сверху. Я никогда не встречал более откровенного человека; но я признаю, что на этот раз он повел себя по-другому. Ты уверен, что он ничего не сказал Кшисии?”
  “Бог силы! Кшисия хозяйка по своей воле, потому что мой муж как опекун сказал ей: ‘Если этот человек достоин и благородной крови, ты можешь не обращать внимания на его собственность’. Если бы Майкл поговорил с ней перед своим отъездом, она бы ответила ”да" или "нет", и он бы знал, на что обратить внимание".
  “ Верно, потому что это поразило его неожиданно. А теперь прояви свою женскую смекалку в этом деле.
  “При чем здесь остроумие? Нужна помощь”.
  - Пусть он заберет Басю.
  “ Но если, как очевидно, он предпочитает эту —Ха! если бы это только пришло мне в голову.
  - Жаль, что этого не произошло.
  - Как это могло случиться, если это не приходило в голову такому Соломону, как ты?
  - И откуда ты это знаешь?
  - Вы посоветовали Кетлингу.
  “ Я? Бог мне свидетель, я никому ничего не советовал. Я сказала, что он был склонен к ней, и это было правдой; я сказала, что он был достойным кавалером, потому что это было и остается правдой; но я оставляю сватовство женщинам. Миледи, при нынешнем положении дел половина Содружества держится на моей голове. Есть ли у меня время думать о чем-нибудь, кроме государственных дел? Часто у меня нет ни минуты, чтобы положить в рот ложку еды”.
  “Ради божьей милости, посоветуй нам на этот раз! Отовсюду я слышу только одно: нет головы выше твоей”.
  “Люди не переставая говорят об этой моей голове; они могли бы немного отдохнуть. Что касается советов, то их два: либо позволить Майклу забрать Басю, либо позволить Кшисии изменить свое намерение; намерение - это не клятва”.
  Тут вошел пан Маковецкий; его жена сразу же все ему рассказала.
  Шляхтич был очень опечален, ибо необычайно любил пана Михала и ценил его; но до поры до времени он ничего не мог придумать.
  - Если Кшися будет упрямиться, - сказал он, потирая лоб, - как ты можешь использовать даже аргументы в таком деле?
  “Кшися будет упрямиться!” - сказала пани Маковецкая. “Кшися всегда была такой”.
  - Что было в голове Майкла такого, в чем он не убедился перед отъездом?
  - спросил пан Маковецкий. - Когда он уходил, могло случиться что-нибудь похуже; другой мог завоевать сердце девушки в его отсутствие.
  “В таком случае она не стала бы сразу выбирать монастырь”, - сказала пани Маковецки. - Однако она свободна.
  “Верно!” - ответил Маковецкий.
  Но в голове Заглобы уже забрезжило. Если бы ему была известна тайна Кшисии и пана Михала, ему бы все сразу стало ясно; но без этого знания было действительно трудно что-либо понять.
  Тем не менее, острый ум этого человека начал пробиваться сквозь туман и позволять разгадать истинную причину и намерения Кшисии и отчаяние пана Михаила. Через некоторое время он убедился, что Кетлинг причастен к случившемуся. Его предположению не хватало только уверенности; поэтому он решил пойти к Михаэлю и расспросить его повнимательнее. По дороге им овладела тревога, потому что он так подумал про себя:
  “В этом большая часть моей работы. Я хотел выпить медовухи на свадьбе Баси и Майкла; но я не уверен, что вместо медовухи я не приготовил кислого пива, потому что теперь Майкл вернется к своему прежнему решению и, подражая Кшисии, наденет эту привычку”.
  Тут Заглобе стало холодно; он ускорил шаги и через минуту был в комнате пана Михала. Маленький рыцарь расхаживал взад и вперед, как дикий зверь в клетке. Его лоб был страшно наморщен, глаза остекленели; он ужасно страдал. Увидев Заглобу, он внезапно остановился перед ним и, приложив руки к груди, воскликнул:
  -Объясни мне, что все это значит!
  “Михаил! ” сказал Заглоба. - Подумай, сколько девушек ежегодно поступает в монастыри; это обычное дело. Некоторые идут вопреки своим родителям, веря, что Господь Иисус будет на их стороне; но что удивительного в этом случае, когда девушка свободна?”
  “ Никакой тайны больше нет! ” воскликнул пан Михал. - Она не свободна, потому что обещала мне свою любовь и руку перед тем, как я уехал отсюда.
  - Ха! - сказал Заглоба. - Я этого не знал.
  “ Это правда, ” повторил маленький рыцарь.
  “Может быть, она прислушается к моим уговорам”.
  “ Я ей больше не нужен, она не захотела меня видеть! ” воскликнул пан Михал с глубокой печалью. “Я спешил сюда день и ночь, а она даже не хочет меня видеть. Что я наделал? Какие грехи тяготеют надо мной, что гнев Божий преследует меня; что ветер гонит меня, как увядший лист? Один умер; другой уходит в монастырь. Сам Бог отнял у меня и то, и другое; ясно, что я проклят. Для каждого человека есть милосердие, для каждого человека есть любовь, кроме меня одного”.
  Заглоба трепетал душой, опасаясь, что маленький рыцарь, охваченный горем, снова начнет богохульствовать, как однажды он богохульствовал после смерти Анусии; поэтому, чтобы направить свои мысли в другое русло, он крикнул:
  “Майкл, не сомневайся, что и на тебя снизойдет милосердие; и, кроме того, ты не можешь знать, что ждет тебя завтра. Возможно, та же самая Кшися, помня о твоем одиночестве, изменит свое намерение и сдержит данное тебе слово. Во-вторых, послушай меня, Майкл. Разве это не утешение, что Сам Бог, наш Милосердный Отец, забирает у вас этих голубей, а не человек, ходящий по земле? Скажи мне сам, не лучше ли так?”
  В ответ усы маленького рыцаря начали ужасно дрожать; звук скрежета вырвался из его зубов, и он воскликнул сдавленным и надломленным голосом: “Если бы это был живой человек! Ha! Если бы такой человек нашелся, я бы...
  Месть останется”.
  “Но молитва остается молитвой”, - сказал Заглоба. “Послушай меня, старый друг; никто не даст тебе лучшего совета. Может быть, Сам Бог еще изменит все к лучшему. Я сам — вы знаете — желал для вас другого; но, видя вашу боль, я страдаю вместе с вами и вместе с вами буду молить Бога утешить вас и снова склонить к вам сердце этой суровой леди”.
  Сказав это, Заглоба начал вытирать слезы; это были слезы искренней дружбы и скорби. Если бы это было во власти старика, он бы в тот момент уничтожил все, что сделал, чтобы отвадить Кшисю, и первым бросил бы ее в объятия пана Михала.
  “ Послушай, ” сказал он немного погодя, “ поговори еще раз с Кшисей; передай ей свой плач, свою невыносимую боль, и да благословит тебя Бог! Должно быть, у нее каменное сердце, если она не сжалится над вами; но я надеюсь, что она сжалится. Эта привычка достойна похвалы, но не тогда, когда она основана на несправедливости по отношению к другим. Скажи ей это. Ты увидишь — Эй, Майкл, сегодня ты плачешь,
  и, возможно, завтра мы выпьем за помолвку. Я уверен, что таков будет результат. Молодая леди стала одинокой, и поэтому ей пришла в голову эта привычка. Она отправится в монастырь, но в тот, в котором вы будете звонить на крестины. Возможно, она тоже немного подвержена ипохондрии и упомянула о своей привычке только для того, чтобы пустить нам пыль в глаза. В любом случае, вы не слышали о монастыре из ее собственных уст, и, если Бог даст, вы этого не услышите. Ха, у меня это есть! Вы договорились о секрете; она не хотела выдавать его и закрывает нам глаза. Это правда как жизнь, не что иное, как женская хитрость.
  Слова Заглобы подействовали как бальзам на страдающее сердце пана Михала: в нем снова зародилась надежда; глаза его наполнились слезами. Долгое время он не мог вымолвить ни слова, но, сдержав слезы, бросился в объятия своего друга и сказал: “Но будет ли все так, как ты говоришь?”
  “Я бы преклонил небеса ради тебя. Все будет так, как я скажу! Ты помнишь, что я когда-либо был лжепророком? Неужели ты не доверяешь моему опыту и остроумию?
  “Вы даже представить себе не можете, как я люблю эту леди. Не то чтобы я забыл любимую покойную; Я молюсь за нее каждый день. Но к этой мое сердце приросло, как грибок к дереву; она - моя любовь. Что я думал о ней там, в траве, утром, вечером и в полдень! Наконец я начал разговаривать сам с собой, поскольку у меня не было доверенного лица. Поскольку Бог дорог мне,
  когда мне пришлось гнаться за ордой в камышах, я думал о ней, когда мчался на полной скорости”.
  “Я верю в это. От плача по одной девушке в юности у меня вытек один глаз, а то, что из него не вытекло, покрылось бельмом”.
  “Не удивляйся; я пришел сюда, едва дыша; первое слово, которое я слышу, — монастырь. Но я по-прежнему верю в ее убеждение, в ее сердце и в ее слово. Как ты это сформулировал? ”Привычка — это хорошо", но из чего она состоит?
  “Но не тогда, когда это происходит из-за несправедливости по отношению к другим”.
  “ Великолепно сказано! Как же так получается, что я никогда не умел составлять сентенции? В станице это было бы обычным развлечением. Тревога постоянно сидит во мне, но ты дал мне утешение. Я, правда, согласился с ней, что это дело должно оставаться в секрете; поэтому вполне вероятно, что девушка могла говорить об этой привычке только для вида. Вы привели еще один великолепный аргумент, но я не могу его вспомнить. Вы дали мне большое утешение”.
  “ Тогда подойди ко мне или прикажи принести графин сюда. Это полезно после путешествия.
  Они пошли и сидели, выпивая до поздней ночи.
  На следующий день пан Михал нарядил свое тело в красивые одежды, а лицо принял серьезное выражение, вооружился всеми доводами, которые пришли ему в голову, и теми, которые привел ему Заглоба; вооруженный таким образом, он отправился в столовую, где все обычно собирались во время трапезы. Из всей компании отсутствовала только Кшися, но она не заставила себя долго ждать; едва маленький рыцарь проглотил две ложки супа, как через открытую дверь послышался шелест халата, и вошла девушка.
  Она вошла очень быстро, скорее ворвалась. Ее щеки пылали; веки были опущены; на лице смешались страх и скованность.
  Подойдя к пану Михаилу, она протянула ему обе руки, но даже не подняла глаз, а когда он начал жадно целовать эти руки, она сильно побледнела; к тому же она не нашла ни единого слова для приветствия. Но сердце его наполнилось любовью, тревогой и восторгом при виде ее лица, нежного и изменчивого, как чудотворный образ, при виде этой стройной и прекрасной фигуры, от которой еще веяло теплом недавнего сна; он был тронут даже тем смятением и страхом, которые отразились на ее лице.
  “Дорогой цветок! ” подумал он в душе. “ Чего ты боишься? Я бы отдал за тебя даже свою жизнь и кровь”. Но он не сказал этого вслух, а только так долго прижимал свои заостренные усики к ее рукам, что на них остались красные следы. Бася, глядя на все это, намеренно собрала на лбу свой желтый чуб, чтобы никто не заметил ее волнения; но в тот момент никто не обратил на нее внимания; все смотрели на эту пару, и последовало досадное молчание.
  Пан Михал прервал его первым. “Ночь прошла для меня в печали и беспокойстве, - сказал он, - ибо вчера я видел всех, кроме вас, и о вас были сообщены такие ужасные вести, что я был скорее готов заплакать, чем уснуть”.
  Кшися, услышав такие откровенные слова, побледнела еще больше, так что на какое-то время пан Михал подумал, что она упадет в обморок, и поспешно сказал: “Мы должны поговорить об этом деле; но сейчас я больше ничего не буду спрашивать, чтобы ты успокоился и пришел в себя. Я не варвар и не волк, и Бог видит, что я благоволю к тебе”.
  “ Спасибо тебе! ” прошептала Кшися.
  Заглоба, пан Маковецкий и его жена начали переглядываться, как бы побуждая друг друга начать обычный разговор; но долгое время никто не мог произнести ни слова; наконец Заглоба заговорил. “Мы должны пойти в
  сегодня в городе, - сказал он, обращаясь к вновь прибывшим. “ Перед выборами там кипит, как в котле, потому что каждый выдвигает своего кандидата. По дороге я скажу вам, кому, по моему мнению, мы должны отдать свои голоса”.
  Никто не ответил, поэтому Заглоба обвел всех вокруг совиным взглядом; наконец он повернулся к Басе: “Ну что, Майский жук, пойдешь с нами?”
  “ Я поеду даже в Россию! ” отрывисто ответила Бася.
  И снова воцарилось молчание. Весь обед прошел в подобных попытках завязать разговор, который никак не начинался. Наконец компания поднялась. Тогда пан Михал сразу же подошел к Кшисии и сказал:
  - Я должен поговорить с тобой наедине.
  Он подал ей руку и повел в соседнюю комнату, в ту самую, которая была свидетельницей их первого поцелуя. Усадив Кшисю на диван, он занял свое место рядом с ней и начал гладить ее по волосам, как гладил бы волосы ребенка.
  “ Кшися! ” сказал он, наконец, мягким голосом. “ Твое замешательство прошло?
  Можете ли вы ответить мне спокойно и с присутствием духа?”
  Ее замешательство прошло, и, кроме того, она была тронута его добротой; поэтому она на мгновение подняла на него глаза - впервые с момента его возвращения. “Я могу”, - сказала она тихим голосом.
  - Это правда, что вы посвятили себя монастырю?
  Кшися сложила руки вместе и начала умоляюще шептать: “Не обижайся на меня, не проклинай меня, но это правда”.
  “Кшися! ” сказал рыцарь, “ разве это правильно - попирать счастье людей, как попираешь ты? Где твое слово, где наш уговор?" Я не могу воевать с Богом, но для начала я скажу вам то, что сказал мне вчера пан Заглоба, — что несправедливость по отношению к другим не должна входить в привычку.
  Ты не умножишь славу Божью несправедливостью по отношению ко мне. Бог царствует над всем миром; Ему принадлежат все народы, Ему принадлежат земли, моря и реки, птицы небесные и звери лесные, солнце и звезды.
  У него есть все, что только может прийти в голову человеку, и даже больше; но у меня есть только ты, любимый и дорогой; ты - мое счастье, все, что у меня есть. И можете ли вы предположить, что Господь Бог нуждается в этом обладании?
  Он, обладающий таким богатством, отнимает свое единственное сокровище у бедного солдата?
  Можете ли вы предположить, что Он обрадуется, а не обидится? Посмотрите, что вы даете Ему, — себя. Но ты моя, потому что ты обещала мне себя; поэтому ты отдаешь Ему то, что принадлежит другому, то, что тебе не принадлежит: ты отдаешь Ему мой плач, мою боль, мою смерть. Имеете ли вы на это право? Взвесьте это в своем сердце и уме; наконец, спросите свою собственную совесть. Если бы я оскорбил вас, если бы я презрел вас в любви, если бы я забыл вас, если бы я совершил преступления или оскорбления — ах, я не буду говорить, я не буду говорить. Но я отправился в орду, чтобы наблюдать, нападать на опустошителей, служить стране своей кровью, своим здоровьем, своим временем; и я любил тебя, я думал о тебе целыми днями и ночами, и, как олень тоскует по воде, как птица по воздуху, как ребенок по своей матери, как родитель по своему ребенку, я тосковал по тебе. И за все это, какое приветствие, какую награду ты приготовила для меня? Кшися, дорогая, мой друг, моя избранная любовь, скажи мне, откуда все это? Изложите мне свои доводы так же искренне, так же открыто, как я излагаю вам свои доводы и свои права; храните веру в меня; не оставляйте меня наедине с несчастьем. Ты сам дал мне это право; не делай меня вне закона”.
  Несчастный пан Михал не знал, что есть право более высокое и древнее всех других прав человека, в силу которого сердце должно следовать и следует только любви; но сердце, которое перестает любить, совершает тем самым глубочайшее вероломство, хотя часто с такой же невинностью, с какой гаснет лампа, в огне которой выгорело масло. Не зная этого. Пан Михал обнял колени Кшисии, умолял, умолял; но она отвечала ему потоками слез только потому, что не могла ответить сердцем.
  “Кшися, - сказал, наконец, рыцарь, вставая, - в твоих слезах может утонуть мое счастье; и я умоляю тебя не об этом, а о спасении”.
  “ Не спрашивай меня о причине, ” ответила Кшися, рыдая. “ не спрашивай о причине, потому что так должно быть и не может быть иначе. Я недостойна такого человека, как ты, и никогда не была достойна. Я знаю, что поступаю с тобой несправедливо, и это причиняет мне такую ужасную боль, что, видишь! Я ничего не могу с собой поделать. Я знаю, что это несправедливо. О Бог величия, мое сердце разрывается! Прости меня; не оставляй меня в гневе! Прости меня; не проклинай меня!” Сказав это, Кшися бросилась на колени перед паном Михалом. “Я знаю, что причиняю вам зло, но я умоляю вас о снисхождении и прощении”.
  Тут темноволосая головка Кшисии склонилась к полу. Пан Михал в одно мгновение поднял бедную плачущую девушку и снова положил ее на диван, но сам принялся расхаживать взад и вперед по комнате, как ошеломленный. Временами он внезапно останавливался и прижимал кулаки к вискам; потом снова ходил; наконец он предстал перед Кшисей.
  “ Оставь себе время, а мне немного надежды, - сказал он. “ Подумай, что я тоже не из камня. Зачем прижимать ко мне раскаленное железо без малейшей жалости? Хотя я и не знал своей собственной выносливости, все же, когда кожа шипит, меня пронзает боль. Я не могу передать вам, как я страдаю, — жив Бог, я не могу. Я простой человек; мои годы прошли на войне. О, ради Бога! О дорогой Иисус! В этой самой комнате началась наша любовь. Krysia, Krysia! Я думал , что ты
  был бы моим на всю жизнь; а теперь ничего, совсем ничего! Что с тобой произошло? Кто изменил твое сердце? Кшися, я точно такой же. И разве ты не знаешь, что для меня это худший удар, чем для кого-либо другого, потому что я уже потерял одну любовь? О Иисус, что мне сказать ей, чтобы тронуть ее сердце?
  Человек только мучает себя, вот и все. Но оставь мне хотя бы надежду! Не лишай всего за один раз”.
  Кшися ничего не отвечала, но рыдания сотрясали ее все сильнее; маленький рыцарь стоял перед ней, сдерживая поначалу свою печаль и страшный гнев.
  И только когда он сломил это в себе, он сказал:
  “ Оставь мне хотя бы надежду! Ты слышишь меня?
  “Я не могу! Я не могу!” - ответила Кшися.
  Пан Михал подошел к окну и прижался головой к холодному стеклу. Он долго стоял без движения; наконец повернулся и, сделав пару шагов по направлению к Кшисии, сказал очень тихо:
  “Прощай! Для меня здесь ничего нет. О, если бы это было так же приятно для тебя, как тяжело для меня! Знай это, что я прощаю тебя своими устами, и
  если Бог даст, я тоже прощу тебя от всего сердца. Но прояви больше милосердия к страданиям людей и во второй раз обещай, что этого не будет. Нельзя сказать, что я уношу с собой счастье с этих порогов! Прощайте!”
  Когда пан Михал сказал это, усы его задрожали; он поклонился и вышел. В соседней комнате были Маковецкий, его жена и Заглоба; они сразу вскочили, как будто хотели спросить, но он только махнул рукой. “Все бесполезно!” - сказал он. “Оставь меня в покое!”
  Из этой комнаты узкий коридор вел в его собственные покои; в этом коридоре, у лестницы, ведущей в комнаты юных леди, Бася преградила путь маленькому рыцарю. “Пусть Бог утешит тебя и изменит сердце Кшисии!” - воскликнула она дрожащим от слез голосом.
  Он прошел мимо, даже не взглянув на нее и не сказав ни слова. Внезапно дикий гнев овладел им; горечь поднялась в его груди; поэтому он повернулся и предстал перед невинной Басей с изменившимся лицом, полным насмешки.
  - Пообещай свою руку Кетлингу, - сказал он хрипло, - тогда разлюби его, растопчи его сердце, разорви его на части и отправляйся в монастырь!
  “Пан Михал! ” изумленно воскликнула Бася.
  “Наслаждайся, вкушай поцелуи, а потом иди каяться! Молил бы Бога, чтобы вас обоих убили!”
  Для Басиа это было уже слишком. Одному Богу известно, сколько она боролась с собой за это желание, которое высказала пану Михаилу, — чтобы Бог изменил сердце Кшисии, — а взамен получила несправедливое осуждение, насмешку, оскорбление как раз в тот момент, когда она готова была отдать свою кровь, чтобы утешить неблагодарного человека. Поэтому душа ее вспыхнула в ней так же быстро, как пламя; щеки ее запылали, ноздри расширились; и, ни секунды не раздумывая, она закричала, тряхнув своими желтыми волосами:
  - Знайте, сэр, что я не из тех, кто отправляется в монастырь из-за Кетлинга!
  Сказав это, она взбежала по лестнице и исчезла с глаз рыцаря. Он стоял там, как каменный столб; через некоторое время он начал тереть глаза, как человек, пробуждающийся ото сна.
  Тогда он возжелал крови; он схватился за саблю и закричал страшным голосом: “Горе предателю!”
  Четверть часа спустя пан Михал мчался в сторону Варшавы так быстро, что ветер выл у него в ушах, а комья земли дождем летели из-под копыт его лошади.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XX.
  Пан Маковецкий со своей женой и Заглобой увидели, как пан Михал уезжает, и тревога охватила все сердца; поэтому они спрашивали друг друга глазами: “Что случилось; куда он направляется?”
  “Великий Боже! - воскликнула пани Маковецкая. - он уйдет в Пустыню, и мы больше никогда в жизни его не увидим!”
  “ Или в монастырь, как та сумасшедшая, ” в отчаянии сказал Заглоба.
  “Здесь необходим адвокат”, - сказал Маковецки.
  С этими словами дверь распахнулась, и Бася вихрем ворвалась в комнату, взволнованная, бледная, с пальцами у обоих глаз; топая посреди комнаты, как маленький ребенок, она начала кричать: “Спасите! спасите! Пан Михал пошел убивать Кетлинга! Кто верит в Бога, пусть летит, чтобы остановить его!
  Спасите! спасите!”
  “ Что случилось, девочка? ” закричал Заглоба, схватив ее за руки.
  “Спасите! Пан Михал убьет Кетлинга! Из-за меня прольется кровь, и Кшися умрет, все из-за меня!”
  “ Говори! ” закричал Заглоба, тряся ее. “ Откуда ты знаешь? Почему это через тебя?
  “ Потому что я в гневе сказал ему, что они любят друг друга; что Кшися пойдет за решетку ради Кетлинга. Кто верит в Бога, остановите их!
  Идите скорее, идите все! Дайте нам всем уйти!”
  Заглоба, не привыкший терять времени в таких случаях, бросился во двор и приказал немедленно подать карету. Пани Маковецкая хотела спросить Басю об этой поразительной новости, потому что до этого момента она и не подозревала о любви между Кшисией и Кетлингом, но Бася бросилась вслед за Заглобой, чтобы посмотреть, как запрягают лошадей. Она помогла вывести животных и запрячь их в экипаж; наконец, хотя и с непокрытой головой, она взобралась на сиденье кучера перед входом, где ее ждали двое мужчин, уже одетых в дорогу.
  “Спускайся! ” сказал ей Заглоба.
  “ Я не спущусь! Займите свои места; вы должны занять свои места; если нет, я пойду один! С этими словами она взяла поводья, и они, видя, что упрямство девушки может привести к значительной задержке, перестали просить ее спуститься.
  Тем временем подбежал слуга с кнутом, и пани Маковецки удалось принести Басе шубу и шапку, потому что день был холодный. Затем они двинулись дальше. Бася осталась на водительском сиденье. Заглоба, желая поговорить с ней, попросил ее сесть на переднее сиденье, но она не захотела, возможно, опасаясь, что ее отругают. Поэтому Заглобе пришлось спрашивать издалека, и она ответила, не поворачивая головы.
  “Откуда ты знаешь, - спросил он, - что ты рассказал своему дяде об этих двоих?”
  - Я все знаю.
  - Кшися тебе рассказала?
  - Кшися мне ничего не говорила.
  - Тогда, может быть, это сделал шотландец?
  “Нет, но я знаю; и именно поэтому он едет в Англию. Он одурачил всех, кроме меня”.
  “ Чудесная вещь! ” сказал Заглоба.
  “Это твоя работа, - сказала Бася. - тебе не следовало сталкивать их друг с другом”.
  “Сиди тихо и не лезь в то, что тебе не принадлежит”, - ответил Заглоба, который был задет за живое тем, что этот упрек был сделан в присутствии Маковецкого. Поэтому он добавил через некоторое время: “Я подталкиваю кого угодно! Я советую! Посмотрите на это! Мне нравятся такие предположения”.
  “Ах, ха! ты думаешь, что не знал?” - возразила девушка.
  Они молча пошли дальше. И все же Заглоба не мог отделаться от мысли, что Бася был прав и что он во многом был причиной всего случившегося. Эта мысль немало огорчила его, а так как карету немилосердно трясло, старый аристократ впал в дурное расположение духа и не жалел упреков.
  “Было бы правильно, ” подумал он, “ если бы Михаэль и Кетлинг вместе отрезали мне уши. Заставить мужчину жениться против его воли - все равно что приказать ему ехать лицом к лошадиному хвосту. Эта муха права! Если эти люди устроят дуэль, кровь Кетлинга будет на мне. Что за бизнес я затеял на старости лет! Тьфу, к дьяволу! Кроме того, они почти одурачили меня, потому что я едва догадался, зачем Кетлинг отправился за море, а эта галка — в монастырь; между тем гайдук, по-видимому, все узнал задолго до этого. Тут Заглоба немного поразмыслил и через некоторое время пробормотал: “Плут, а не девица! Майкл позаимствовал глаза у рака, чтобы пожертвовать такими, как она, ради этой куклы!”
  Тем временем они прибыли в город, но там начались настоящие неприятности.
  Никто из них не знал, где остановился Кетлинг и куда может направиться пан Михал; искать и то, и другое было все равно что искать определенное маковое зернышко в бушеле с маковыми зернами. Сначала они отправились к великому гетману. Там им сказали, что Кетлинг сегодня утром отправляется в путешествие за море. Пришел пан Михал, расспросил о шотландце, но куда делся маленький
  найт ушел, никто не знал. Предполагалось, что он мог отправиться в эскадрон, расквартированный в поле за городом.
  Заглоба приказал возвращаться в лагерь, но там невозможно было найти осведомителя. Они обошли все постоялые дворы на улице Длуга; они дошли до Праги; все было напрасно. Тем временем наступила ночь; и поскольку о постоялом дворе не приходилось и думать, они были вынуждены разойтись по домам. Они вернулись в скорби.
  Бася немного поплакала; благочестивый Маковецкий прочел молитву; Заглоба был по-настоящему встревожен. Однако он пытался подбодрить себя и компанию.
  “Ха! - сказал он. - Мы расстроены, и, возможно, Майкл уже дома”.
  “Или убьют!” - сказала Бася. И она начала причитать там, в вагоне, повторяя: “Вырежьте мне язык! Это была моя вина, моя вина! О, я сойду с ума!”
  “ Тише там, девочка! — это не твоя вина, - сказал Заглоба. - и знай: если кто-то и будет убит, то не Михаил.
  Но мне жаль другого. Мы щедро заплатили ему за гостеприимство; по этому поводу нечего сказать. О Боже, о Боже!”
  “Это правда!” - добавил пан Маковецкий.
  “ Оставим это, ради бога! Кетлинг, несомненно, к этому времени ближе к Пруссии, чем к Варшаве. Вы слышали, что он уезжает; я тоже надеюсь на Бога, что, если он встретит Володыевского, они вспомнят старую дружбу, совместную службу. Они скакали стремя в стремя; они спали в одном седле; они вместе ходили в разведывательные экспедиции; они окунули руки в одну кровь. Во всей армии их дружба была настолько известна, что Кетлинг из-за своей красоты называли женой Володыевского. Невозможно, чтобы это не пришло им в голову, когда они увидятся”.
  “И все же иногда бывает так, ” сказал сдержанный Маковецкий, “ что самая теплая дружба превращается в самую жестокую вражду. Так было и у нас, когда пан Дейма убил пана Убыша, с которым он прожил двадцать лет в величайшем согласии. Я могу описать вам это прискорбное событие в деталях”.
  “ Если бы у меня на душе было спокойнее, я бы выслушал вас с такой же радостью, как и ее светлость, мою благодетельницу, супругу вашей светлости, которая также имеет привычку сообщать подробности, не исключая генеалогий; но то, что вы говорите о дружбе и вражде, засело у меня в голове. Не дай Бог! Не дай Бог, чтобы на этот раз это сбылось!”
  “ Один был паном Деймой, другой паном Убышем. Оба достойные люди и соратники...
  “ Эй, эй, эй! ” мрачно сказал Заглоба. “Мы уповаем на милость Божью, что на этот раз это не сбудется; но если это произойдет, Кетлинг станет трупом”.
  “ Несчастье! ” сказал Маковецкий после минутного молчания. “ Да, да!
  Дейма и Убыш. Я помню это как сегодняшний день. И речь шла также о женщине”.
  “Вечно эти женщины! Первая же галка, которая придет, сварит для вас такое пиво, что кто бы ни выпил, он его не переварит”, - пробормотал Заглоба.
  “ Не нападайте на Кшисю, сэр! ” вдруг закричала Бася.
  - О, если бы пан Михал только влюбился в тебя, ничего бы этого не случилось!
  Беседуя таким образом, они подошли к дому. Сердца их забились, когда они увидели свет в окнах, потому что они подумали, что, возможно, пан Михал вернулся.
  Но принимала их одна пани Маковецкая; она была встревожена и сильно обеспокоена. Узнав, что все их поиски ни к чему не привели, она залилась горькими слезами и начала жаловаться, что больше никогда не увидит своего брата. Бася сразу же поддержала ее в этих причитаниях. Заглоба тоже не мог совладать со своим горем.
  - Завтра до рассвета я снова пойду туда, но один, - сказал он. - Может быть, мне удастся что-нибудь узнать.
  “Мы можем лучше искать в компании”, - вставил Маковецки.
  “ Нет, пусть ваша светлость остается с дамами. Если Кетлинг жив, я дам вам знать.
  “Ради бога! Мы живем в доме этого человека!” - воскликнул Маковецки.
  - Завтра мы должны как-нибудь найти гостиницу или даже разбить палатки в поле, только не для того, чтобы жить здесь дольше.
  “ Ждите от меня вестей, или мы потеряем друг друга, ” сказал Заглоба. — Если Кетлинга убьют...
  “Клянусь ранами Христа, говорите тише!” - сказала пани Маковецкая, - “потому что слуги услышат и расскажут Кшисе; она и так еле жива”.
  “ Я пойду к ней, ” сказала Бася.
  И она бросилась наверх. Те, кто был внизу, пребывали в тревоге и страхе. Во всем доме никто не спал. Мысль о том, что, возможно, Кетлинг уже был трупом, наполнила их сердца ужасом. Кроме того, ночь стала тесной, темной; гром начал греметь и раскатываться по небу; а позже яркие молнии каждую минуту разрывали небо. Около полуночи над землей начала бушевать первая весенняя гроза. Проснулись даже слуги.
  Кшися и Бася вышли из своей комнаты в столовую. Там вся компания молилась и сидела в тишине, повторяя хором после каждого раската грома: “И Слово стало плотью!” В свисте вихря временами слышался как бы конский топот, и тогда от страха волосы вставали дыбом на головах Баси, пани Маковецкой и двух мужчин, ибо им казалось, что в любой момент дверь может распахнуться и войдет пан Михал, перепачканный кровью Кетлинга. Обычно мягкая Сковорода
  Майкл, впервые в своей жизни, камнем давил на сердца людей, так что сама мысль о нем наполняла их ужасом.
  Однако ночь прошла без известий о маленьком рыцаре. На рассвете, когда буря немного утихла, Заглоба во второй раз отправился в город. Весь этот день был полон еще большей тревоги. Бася до вечера просидела у окна напротив ворот, глядя на дорогу, по которой мог вернуться пан Заглоба.
  Тем временем слуги по приказу пана Маковецкого медленно укладывали сундуки в дорогу. Кшися руководила этой работой, потому что таким образом она могла держаться на расстоянии от остальных. Ибо, хотя пани Маковецкая ни единым словом не упомянула о пане Михале в присутствии барышни, все же само это молчание убедило Кшишу, что любовь пана Михала к ней, их прежняя тайная помолвка и ее недавний отказ были раскрыты; и ввиду этого трудно было предположить, что эти самые близкие пану Михалу люди не были оскорблены и опечалены. Бедная Кшися чувствовала, что так и должно быть, что так оно и было, что эти сердца, до сих пор любящие, отдалились от нее; поэтому она хотела страдать в одиночестве.
  К вечеру сундуки были готовы, так что можно было двинуться в путь в тот же день; но пан Маковецкий все еще ждал вестей от Заглобы.
  Принесли ужин, но никто не захотел его есть, и вечер потянулся медленно
  шли тяжело, невыносимо и так тихо, как будто все прислушивались к тому, что шептали часы.
  “ Пойдемте в гостиную, ” сказал наконец пан Маковецкий. - Здесь оставаться невозможно.
  Они пошли и сели, но прежде чем кто-либо успел произнести первое слово, под окном послышался лай собак.
  “ Кто-то идет! ” закричала Бася.
  “Собаки лают, как будто на жильцов дома”, - сказала пани Маковецки.
  “Тише!” - сказал ее муж. “Слышен стук колес!”
  “ Тихо! ” повторила Бася. “ Да, это приближается с каждой минутой. Это пан Заглоба.
  Бася и пан Маковецкий вскочили и выбежали вон. Сердце пани Маковецкой учащенно забилось, но она осталась с Кшишей, чтобы не показывать излишней поспешностью, что пан Заглоба привез известие чрезвычайной важности.
  Тем временем прямо под окном послышался стук колес, а затем внезапно прекратился. У входа послышались голоса, и через некоторое время Бася ворвалась в комнату, как ураган, с таким изменившимся лицом, словно увидела привидение.
  “ Бася, кто это? Кто это? ” удивленно спросила пани Маковецкая.
  Но прежде чем Бася успела перевести дыхание и ответить, дверь отворилась; через нее вошли сначала пан Маковецкий, затем пан Михал и последним Кетлинг.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXI.
  Кетлинг так изменился, что едва смог низко поклониться дамам; затем он стоял неподвижно, прижав шляпу к груди, с закрытыми глазами, как чудотворный образ. По дороге пан Михал обнял сестру и подошел к Кшисии. Лицо девушки было белым, как полотно, так что светлый пушок на губах казался темнее обычного; грудь ее сильно вздымалась и опускалась. Но пан Михал мягко взял ее руку и прижал к своим губам; затем его усы некоторое время подрагивали, как будто он собирался с мыслями; наконец он сказал с большой грустью, но с большим спокойствием:
  “Моя милостивая госпожа, или, лучше, моя возлюбленная Кшися! Выслушай меня без тревоги, ибо я не какой-нибудь скиф, или татарин, или дикий зверь, но друг, который, хотя и сам не очень счастлив, все же желает твоего счастья. Выяснилось, что вы с Кетлингом любите друг друга; панна Бася в справедливом гневе бросила это мне в глаза. Я не отрицаю, что в ярости выбежал из этого дома и помчался мстить Кетлингу. Тот, кто теряет все, легче поддается мести; и я, поскольку Бог дорог мне, ужасно любил тебя, а не просто как мужчина, который никогда не был женат, любит девушку. Ибо, если бы я была замужем и Господь Бог дал мне единственного сына или дочь, а потом забрал их, я думаю, я не оплакивала бы их так, как я оплакивала тебя”.
  Тут голос пана Михала на мгновение дрогнул, но он быстро оправился; и после того, как его усы несколько раз дрогнули, он продолжил:
  “Горе есть горе, но ничем не поможешь. Неудивительно, что Кетлинг влюбился в тебя. Кто бы не влюбился в тебя? И то, что ты влюбилась в него, такова моя судьба; этому тоже нет причин удивляться, ибо какое сравнение может быть между Кетлингом и мной? В поле он сам скажет, что я не худший человек; но это уже другой вопрос. Господь Бог дал красоту одному, лишил ее другого, но наградил его размышлениями. Поэтому, когда ветер на дороге подул вокруг меня, и мой первый гнев прошел, совесть сразу сказала: "Зачем наказывать их?" "Зачем проливать кровь друга?" "Они полюбили друг друга, такова была воля Божья". Старейшие люди говорят, что против сердца приказ гетмана - ничто. На то была воля Божья, что они полюбили друг друга; но то, что они не предали, - это их честность. Если бы Кетлинг даже знал о твоем обещании мне, возможно, я должен был крикнуть ему: ‘Утоли!’ но он не знал об этом. В чем была его вина?
  Ничего. А ваша вина? Ничего. Он хотел уйти; вы хотели обратиться к Богу. Виновата моя судьба, только моя судьба; ибо перст Божий виден сейчас в том, что я остаюсь в одиночестве. Но я победил себя, я победил!”
  Пан Михал снова остановился и начал учащенно дышать, как человек, который после долгого ныряния в воде вынырнул на воздух; затем он взял Кшисю за руку. “Итак, любить, - сказал он, - так, чтобы желать всего для себя, - это не подвиг.
  ‘Сердца разбиваются у всех нас троих, - подумал я. ‘ лучше пусть страдает один и дай облегчение двум другим’. Кшися, дай бог тебе счастья с Кетлингом! Аминь. Дай бог тебе, Кшися, счастья с Кетлингом! Мне немного больно, но это ничего — дай вам Бог — это ничего — я победил себя!”
  Солдат сказал: “Это ерунда”, - но его зубы стиснулись, и дыхание стало вырываться через них с шипением. С другого конца комнаты доносились рыдания Баси.
  “Кетлинг, подойди сюда, брат! ” крикнул Володыевский.
  Кетлинг подошел, опустился на колени, раскрыл объятия и молча, с величайшим уважением и любовью обнял колени Кшисии.
  Но пан Михал продолжал прерывающимся голосом: “Прижмите его голову. Он тоже натерпелся, бедняга. Да благословит Господь вас и его! Ты не пойдешь в монастырь. Я предпочитаю, чтобы ты благословил меня, а не имел причины проклинать. Господь Бог надо мной, хотя сейчас мне и тяжело”.
  Бася, не в силах больше терпеть, выбежала из комнаты, увидев которую, пан Михал повернулся к Маковецкому и его сестре. “Иди в другую комнату”,
  он сказал: “И оставь их; я тоже пойду куда-нибудь, ибо я преклоню колени и вверю себя Господу Иисусу”. И он вышел.
  На полпути по коридору он встретил Басю на лестнице, на том самом месте, где она, охваченная гневом, выдала тайну Кшисии и Кетлинга, Но на этот раз Бася стояла, прислонившись к стене, задыхаясь от рыданий.
  При виде этого пан Михал был тронут своей судьбой; до этого момента он сдерживал себя, насколько мог, но затем оковы скорби ослабли, и слезы хлынули из его глаз потоком. “Почему ты плачешь?”
  - жалобно воскликнул он.
  Бася подняла голову, по-детски засовывая то один, то другой кулачок себе в глаза, задыхаясь и глотая воздух открытым ртом, и ответила с рыданиями: “Мне так жаль! О, ради Бога! O Jesus! Пан Михал такой честный, такой достойный! О, ради Бога!”
  Пан Михал схватил ее руки и с благодарностью стал целовать их. “Да вознаградит тебя Бог! Да вознаградит тебя Бог за твое сердце!” - сказал он. - Успокойся, не плачь.
  Но Бася рыдала еще сильнее, почти задыхаясь. Каждая жилка в ней трепетала от горя; она стала все быстрее и быстрее хватать ртом воздух; наконец, топая от волнения, она закричала так громко, что было слышно на весь коридор: “Кшися - дура! Я бы предпочел одну Сковороду
  Больше десяти кетлингов! Я люблю пана Михала изо всех сил, больше, чем тетю, лучше, чем дядю, лучше, чем Кшисю!”
  “ Ради бога! Бася! ” воскликнул рыцарь. И, желая сдержать ее волнение, он заключил ее в объятия, и она изо всех сил прижалась к его груди, так что он почувствовал, как ее сердце бьется, как усталая птица; затем он обнял ее еще крепче, и так они и остались.
  Последоваломолчание.
  “Бася, ты хочешь меня?” - спросил маленький рыцарь.
  “ Верю, верю, верю! ” ответила Бася.
  При этом ответе волнение охватило и его в свою очередь; он прижался губами к ее розовым губам, и снова они остались таковыми.
  Тем временем к дому с грохотом подъехала карета, и Заглоба бросился в переднюю, а затем в столовую, где сидел пан Маковецкий
  со своей женой. “ Никаких следов Михаила! - воскликнул он на одном дыхании. “ Я везде искал. Пан Крицкий сказал, что видел его с Кетлингом. Конечно, они сражались!”
  - Михаил здесь, - ответила пани Маковецкая. - он привел Кетлинга и отдал ему Кшисю.
  У соляного столба, в который превратилась жена Лота, наверняка было в тот момент менее изумленное лицо, чем у Заглобы. Некоторое время длилось молчание; затем старый аристократ потер глаза и спросил: “Что?”
  “Кшися и Кетлинг сидят там вместе, а Майкл пошел молиться”, - сказал Маковецки.
  Не колеблясь ни минуты, Заглоба вошел в соседнюю комнату; и хотя он знал обо всем, он был поражен во второй раз, увидев Кетлинга и Кшишию, сидящих лоб в лоб. Они вскочили, сильно смущенные, и не нашлись, что сказать, тем более что Маковецкие вошли вслед за Заглобой.
  “Всей жизни не хватило бы, чтобы отблагодарить Майкла”, - сказал наконец Кетлинг. “Его работа - наше счастье”.
  “Дай вам Бог счастья!” - сказал Маковецкий. “Мы не будем выступать против Михаила”.
  Кшися упала в объятия пани Маковецкой, и обе заплакали. Заглоба был словно оглушен. Кетлинг склонился перед Маковецким на колени, как перед отцом, и то ли от нахлынувших мыслей, то ли от смущения Маковецкий сказал: “Но пан Дейма убил пана Убыша. Благодари Майкла, а не меня!” Через некоторое время он спросил: “Жена, как звали ту леди?”
  Но у нее не было времени ответить, потому что в этот момент вбежала Бася, запыхавшаяся больше обычного, более румяная, чем обычно, с челкой, больше обычного падавшей ей на глаза; она подбежала к Кетлингу и Кшисе и, тыча пальцем то в глаз одному, то в глаз другого, сказала: “О, вздохните, любимый, женитесь! Вы думаете, что пан Михал останется один на свете? Ничуть; я буду с ним, потому что я люблю его и сказала ему об этом. Я была первой, кто сказал ему, и он спросил, хочу ли я его, и я сказала ему, что предпочла бы его десяти другим; потому что я люблю его, и я буду лучшей женой, и я никогда его не оставлю! Я пойду с ним на войну!
  Я любила его уже давно, хотя и не говорила ему об этом, потому что он самый лучший и достойный, любимый ... А теперь выходите замуж сами, и я завтра же возьму пана Михала, если понадобится...для...
  Тут дыхание сбилось у Басиа.
  Все посмотрели на нее, не понимая, сошла ли она с ума или говорит правду; потом переглянулись, и с этими словами в дверях за Басей появился пан Михал.
  - Майкл, - спросил Маковецки, когда к нему вернулось присутствие духа, - то, что мы слышим, правда?
  “Бог сотворил чудо, - ответил маленький рыцарь с большой серьезностью, - и здесь мое утешение, моя любовь, мое величайшее сокровище”.
  После этих слов Бася снова подскочила к нему, как олень.
  Тут маска изумления спала с лица Заглобы, и его седая борода затрепетала; он широко развел руками и сказал: “Видит Бог, я буду рыдать! Гайдук и Михаил, идите сюда!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXII.
  Он безмерно любил ее; и она любила его так же. Они были счастливы вместе, но детей у них не было, хотя шел четвертый год их брака. Их землями управляли с большим усердием. Пан Михал купил на свои деньги и деньги Баси несколько деревень близ Каменца; за них он заплатил небольшую цену, поскольку робкие люди, боявшиеся турецкого вторжения, были рады продать землю в этих краях. В своих поместьях он навел порядок и военную дисциплину; он взял в руки беспокойное население, отстроил заново сожженные деревни, основал “форталиции", то есть укрепленные дома, в которых разместил временные гарнизоны; одним словом, как раньше он успешно защищал страну, так и теперь он с хорошей прибылью обрабатывал свои земли, никогда не выпуская меча из рук.
  Слава его имени была лучшей защитой его собственности. С некоторыми мурзами он облил водой свой меч и заключил братство; других он покорил. Банды разрозненных казаков, разрозненные отряды орды, степные разбойники, разбойники с большой дороги с равнин Бессарабии трепетали при мысли о “Маленьком Соколе”; поэтому его табуны лошадей и отары овец, его буйволы и верблюды жили в степях без опасности. Враг уважал даже своих соседей. Его состояние увеличилось благодаря помощи его деятельной жены. Он был окружен почетом и любовью людей. Родная земля украсила его должностью; гетман любил его; хотинский паша прищелкнул языком в
  удивляйтесь ему; в далеком Крыму, в Багчесарае, его имя повторяли с честью. Его земля, война и любовь были тремя составляющими его жизни.
  Жаркое лето 1671 года застало пана Михаила в Соколе, в деревнях отца Баси. Этот Сокол был жемчужиной их поместий. Они торжественно и весело принимали там пана Заглобу, который, не обращая внимания на непривычные для его возраста трудности путешествия, приехал навестить их, выполнив свое торжественное обещание, данное на их свадьбе. Но шумные пиры и радость хозяев при виде дорогого гостя вскоре были прерваны приказом гетмана, предписывавшим пану Михаилу принять командование в Хрептеве, следить за молдавской границей, прислушиваться к голосам со стороны пустыни, защищать это место, перехватывать татарские отряды и очищать местность от разбойников.
  Маленький рыцарь, как солдат, всегда готовый служить Содружеству, немедленно приказал своим слугам согнать стада с лугов, навьючить верблюдов и самим взяться за оружие. И все же его сердце разрывалось при мысли о расставании с женой, потому что он любил ее любовью мужа и отца и едва мог дышать без нее; но у него не было желания увозить ее в дикие и безлюдные пустыни Ушицы и подвергать различным опасностям. Она, однако, настояла на том, чтобы пойти с ним.
  “Подумай, - сказала она, - не будет ли для меня опаснее оставаться здесь, чем жить с тобой под защитой войск. Мне не нужна другая крыша, кроме твоей палатки, поскольку я женился на тебе, чтобы делить усталость, тяжелый труд и опасности
  с тобой. Здесь тревога загрызла бы меня до смерти; но там, с таким солдатом, я буду чувствовать себя в большей безопасности, чем королева в Варшаве. Если возникнет необходимость выйти на поле боя вместе с вами, я возьмусь за это. Если ты пойдешь один, я не буду знать сна в этом месте; я не буду брать пищу в рот; и, наконец, я не выдержу и в таком виде побегу в Хрептиев; и если ты не впустишь меня, я проведу ночь у ворот и буду просить и плакать, пока ты не сжалишься”.
  Пан Михал, видя такую привязанность, схватил жену за руки и стал покрывать ее румяное лицо поцелуями, а она отвечала взаимностью. “Я бы не колебался, ” сказал он наконец, - если бы речь шла просто о том, чтобы стоять на страже и атаковать отряды орды. Действительно, людей будет достаточно, потому что со мной пойдет один из эскадронов подольского старосты и один из эскадронов камергера; кроме них, придет Мотовидло с казаками и драгунами Линхауза. Там будет около шестисот солдат, а вместе с сопровождающими до тысячи. Но я боюсь того, во что не поверят хвастуны на сейме в Варшаве, но чего мы на границах ожидаем ежечасно, а именно большой войны со всей мощью Турции. Это подтвердил пан Мыслишевский, и хотинский паша повторяет это каждый день; гетман верит, что султан не оставит Дорошенко без помощи, но объявит войну Речи Посполитой; и что тогда мне делать с тобой, мой самый дорогой цветок, моя награда из рук Божьих?”
  “То, что случится с тобой, случится и со мной, я не желаю никакой другой судьбы, кроме той, которая постигнет тебя”.
  Тут Заглоба нарушил свое молчание и, повернувшись к Басии, сказал: “Если турки захватят тебя в плен, хочешь ты этого или нет, твоя судьба будет отличаться от судьбы Михаила. Ha! После казаков, шведов, северян и бранденбургской псарни - турок! Я сказал Ольшовскому, вице-канцлеру,
  ‘Не доводите Дорошенко до отчаяния, ибо только по необходимости он обратился к турку’. Ну и что? Они не захотели меня слушать. Они послали Ханенко против Дорошенко, и теперь Дорошенко, вольно или невольно, должен вцепиться в горло турку и, кроме того, повести его против нас. Ты помнишь, Майкл, что я предупредил Ольшовски в твоем присутствии.
  “ Вы, должно быть, предупредили его как-нибудь в другой раз, потому что я не помню, чтобы это было в моем присутствии, - сказал маленький рыцарь, - но то, что вы говорите о Дорошенко, святая правда, ибо гетман придерживается тех же взглядов; говорят даже, что у него есть письма от Дорошенко, написанные именно в этом смысле. Но как обстоят дела, так они и обстоят; достаточно того, что сейчас уже слишком поздно вести переговоры.
  Однако вы сообразительны, и я хотел бы услышать ваше мнение. Должен ли я отвезти Басю в Хрептиев или лучше оставить ее здесь? Я должен также добавить, что это ужасное пустынное место. Это всегда было гиблое место, но за двадцать лет через него прошло столько казачьих отрядов и столько чамбулов, что я не знаю, найду ли я две балки, скрепленные вместе.
  Там целый мир ущелий, поросших густыми зарослями, тайниками, глубокими пещерами и всевозможными тайными притонами, в которых сотнями прячутся разбойники, не говоря уже о тех, кто приходит из Валахии”.
  “Разбойники, учитывая такую силу, - мелочь”, - сказал Заглоба. “Чамбулы тоже мелочь, потому что, если подойдут сильные, вокруг них поднимется шум; а если они маленькие, вы их уничтожите”.
  “ Ну что вы! ” воскликнула Бася. “ Разве все это не пустяк? Разбойники - это пустяк, чамбулы - это пустяк. С такой силой Майкл защитит меня от всей мощи Крыма”.
  “Не мешайте мне размышлять, - сказал Заглоба. - Если вы это сделаете, я приму решение не в вашу пользу”.
  Бася быстро прижала обе ладони ко рту и уронила голову на плечо, притворяясь, что ужасно боится Заглобы, и хотя он знал, что милая женщина шутит, все же ее поступок понравился ему; поэтому он положил свою старую руку на ее светлую головку и сказал: “Не бойся, я утешу тебя в этом вопросе”.
  Бася тут же поцеловал ему руку, ибо, по правде говоря, многое зависело от его совета, который был настолько безошибочен, что никого никогда не сбивал с пути истинного; он засунул обе руки за пояс и, быстро поглядывая своим зрячим глазом то на одного, то на другого, вдруг сказал: “Но здесь нет потомства, совсем нет; как же так?” Тут он выпятил нижнюю губу.
  “ Воля божья, ничего больше, ” сказал пан Михал, опуская глаза.
  “ Воля Божья, ничего больше, ” сказала Бася, опуская глаза.
  - А ты хочешь иметь потомство?
  На это маленький рыцарь ответил: “Скажу тебе искренне, я не знаю, что бы я отдал за детей, но иногда мне кажется, что это желание напрасно. Как бы то ни было, Господь Иисус послал счастье, подарив мне этого котенка, — или, как вы ее называете, этого гайдука, - и, кроме того, благословил меня славой и состоянием. Я не осмеливаюсь просить Его о больших благословениях. Видите ли, мне не раз приходило в голову, что если бы все люди исполняли свои желания, не было бы никакой разницы между этим земным Содружеством и небесным, которое одно может дать совершенное счастье. Поэтому я думаю про себя, что если я не дождусь здесь одного или двух сыновей, они не будут скучать по мне там, наверху, и будут служить и снискивать славу по старинке под началом небесного гетмана, святого архангела Михаила, в экспедициях против мерзости ада и достигнут высокого поста ”.
  Тут, тронутый своими собственными словами и этой мыслью, благочестивый рыцарь-христианин возвел глаза к небу; но Заглоба слушал его с безразличием и не переставал сурово бормотать. Наконец он сказал: "
  “Смотри, чтобы ты не богохульствовал. Ваше хвастовство тем, что вы так хорошо угадываете намерения Провидения, может оказаться грехом, за который вы будете прыгать, как горох на горячей сковороде. У Господа Бога рукав шире, чем у епископа Краковского, но Он не любит, когда кто-то заглядывает туда, чтобы увидеть, что Он приготовил там для маленьких людей, и Он делает то, что Ему нравится; но ты следи за тем, что касается тебя, и, если ты хочешь потомства, оставь свою жену при себе, вместо того чтобы оставлять ее”.
  Услышав это, Бася в восторге выскочила на середину комнаты и, хлопая в ладоши, начала повторять: “Ну, теперь! мы будем держаться вместе. Я сразу догадался, что ваша светлость встанет на мою сторону; я сразу догадался. Мы поедем в Хрептиофф, Майкл. Хоть раз ты выведешь меня против татар, — хоть разочек, моя дорогая, моя золотая!”
  “ Вот она перед тобой! Теперь она хочет идти в атаку! ” воскликнул маленький рыцарь.
  - Ибо с тобой я не испугался бы всей орды.
  “Silentium! ” сказал Заглоба, обратив свои восхищенные глаза, или, вернее, восхищенный взор, на Басю, которую он безмерно любил. “Я также надеюсь, что Хрептиев, который, кстати, находится не так далеко отсюда, не последняя станица перед Дикой Местностью”.
  “Нет, дальше будут командования, в Могилеве и Ямполе; и последнее должно быть в Рашкове”, - ответил пан Михал.
  “ В Рашкоффе? Мы знаем Рашкоффа. Именно оттуда мы привезли Елену, жену пана Яна; и ты помнишь тот овраг в Валадынке, Михаил. Ты помнишь, как я зарубил того монстра, или дьявола, Черемиса, который охранял ее. Но так как последний гарнизон будет в Рашкове, то, если Крым двинется или вся турецкая мощь, в Рашкове об этом быстро узнают и своевременно уведомят Хрептиева; тогда большой опасности нет, ибо это место нельзя застать врасплох. Я говорю это серьезно; и, кроме того, ты знаешь, что я скорее сложу свою старую голову, чем подвергну ее какому-либо риску. Возьми ее. Так будет лучше для вас обоих. Но Бася должна пообещать, что в случае большой войны она позволит отвезти себя даже в Варшаву, потому что там будут ужасные кампании и жестокие сражения, осада лагерей, возможно, голод, как в Збараже; в таких условиях мужчине трудно спасти свою жизнь, но что могла сделать женщина?”
  “Я была бы рада встать на сторону Майкла, - сказала Бася, - но все же у меня есть разум, и я знаю, что когда что-то невозможно, это невозможно.
  В конце концов, это воля Майкла, а не моя. В этом году он отправился в экспедицию под руководством пана Собеского. Настаивал ли я на том, чтобы отправиться с ним? Нет. Что ж, если мне сейчас не помешают поехать в Хрептиев с Михаилом, то в случае, если начнется большая война, отправляй меня, куда захочешь”.
  - Его светлость пан Заглоба отвезет тебя в Подлясье к жене пана Яна.
  сказал маленький рыцарь: “Здесь турку действительно до тебя не добраться”.
  “ Пан Заглоба! Пан Заглоба! - ответил старый дворянин, насмехаясь над ним. “ Разве я капитан ополчения? Не доверяйте своих жен пану Заглобе, думая, что он стар, потому что он может оказаться совсем другим. Во-вторых, неужели ты думаешь, что в случае войны с турками я пойду за печь в Подлясье и буду смотреть, как жарится мясо, чтобы оно не подгорело? Может быть, я сгодлюсь для чего-нибудь другого. Признаюсь, я сажусь на лошадь со скамейки, но, оказавшись в седле, я ринусь галопом на врага не хуже любого молодого человека. Ни песок, ни опилки из меня пока не сыплются, слава Богу! Я не пойду в набег на татар и не буду сторожить в Пустыне, ибо я не разведчик; но во время общей атаки держись поближе ко мне, если сможешь, и ты увидишь великолепные вещи”.
  - Ты хочешь снова выйти на поле боя?
  “ Ты не думаешь, что я хочу завершить знаменитую жизнь славной смертью после стольких лет службы? А что лучшего могло случиться со мной? Вы знали пана Дзевянткевича? Правда, на вид ему было не больше ста сорока лет, но ему было сто сорок два, и он все еще служил.
  - Он был не так уж стар.
  “ Был. Пусть я никогда не сдвинусь с этой скамьи, если это не так! Я отправляюсь на большую войну, и это ее конец! Но теперь я еду с тобой в Хрептиев, потому что я люблю Басю”.
  Бася вскочила с сияющим лицом и бросилась обнимать Заглобу, а он поднимал голову все выше и выше, повторяя: “Крепче, крепче!”
  Пан Михал еще некоторое время обдумывал все это и наконец сказал: “Мы не можем отправиться туда все вместе, так как это совершенно дикое место, и мы не должны найти ни капли крыши над головой. Я пойду первым, выберу место для площади, построю хорошую ограду с домами для солдат и сараями для офицерских лошадей, которые, будучи более благородного происхождения, могут пострадать от перемены климата; я вырою колодцы, проложу дороги и очищу овраги от разбойников. Сделав это, я пришлю вам надлежащее сопровождение, и вы приедете. Вы подождете здесь, возможно, недели три.
  Бася хотела возразить, но Заглоба, видя справедливость слов пана Михала, сказал: “Что мудро, то мудро! Бася, мы останемся здесь вместе и будем вести хозяйство, и наш роман будет неплохим. Мы также должны каким-то образом подготовить хорошие припасы, поскольку, конечно, вы не знаете, что медовуха и вина нигде не хранятся так хорошо, как в пещерах.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXIII.
  Володыевский сдержал свое слово; за три недели он закончил постройки и прислал знатный эскорт — сотню литовских татар из эскадрона пана Ланцкоронского и сотню драгун Линхауза, которыми командовал пан Снитко из эскадрона Скрытой Луны. Татарами командовал капитан. Азья Меллехович, происходивший из литовских татар, — очень молодой человек, едва достигший двадцати с небольшим лет. Он принес письмо, которое маленький рыцарь написал своей жене следующего содержания:
  “Баска, возлюбленная моего сердца! Ты можешь прийти сейчас, потому что без тебя я все равно что без хлеба; и если я не зачахну до того, как ты будешь здесь, я расцелую твое розовое личико. Я не скуплюсь посылать людей и опытных офицеров; но отдавайте предпочтение во всем пану Снитко и примите его в наше общество, ибо он bene natus (благородного происхождения), наследник земли и офицер. Что касается Меллеховича, то он хороший солдат, но Бог знает, кто он такой. Он не мог стать офицером ни в одном эскадроне, кроме татарского, потому что в другом месте любому мужчине было бы легче обвинить его в низком происхождении. Я обнимаю тебя изо всех сил; Я целую твои руки и ноги. Я построил крепость с сотней круглых отверстий. У нас огромные дымоходы. Для нас с вами в доме есть несколько отдельных комнат. Повсюду стоит запах канифоли и такие легионы сверчков, что, когда они начинают стрекотать по вечерам, собаки просыпаются. Если бы у нас было немного гороховой соломки, от них можно было бы быстро избавиться; возможно, вы положите немного в
  фургоны. Стекол не было, поэтому мы вставили в окна мембраны; но у пана Бялогловского в подчинении есть стекольщик из числа драгун. Вы можете купить стекло в Каменце у армян; но, ради Бога! обращайтесь с ним осторожно, чтобы не разбить. Я велел застелить вашу комнату коврами, и она имеет респектабельный вид. Я приказал повесить девятнадцать разбойников, которых мы поймали в ущельях; и прежде чем ты приедешь, их число достигнет половины тридцати. Пан Снитко расскажет тебе, как мы живем. Я вверяю тебя Богу и Пресвятой Богородице, моя дорогая душа”.
  Бася, прочитав письмо, отдал его Заглобе, который, пробежав его глазами, сразу же стал проявлять больше уважения к пану Снитко, — впрочем, не настолько большого, чтобы тот не почувствовал, что разговаривает с самым прославленным воином и важной персоной, которая доверяет ему только по доброте душевной. Более того, пан Снитко был добродушным солдатом, веселым и самым аккуратным в службе, ибо его жизнь прошла в строю. Он очень уважал Володыевского, и ввиду славы Заглобы чувствовал себя ничтожеством и не думал о том, чтобы возвеличивать себя.
  Меллехович не присутствовал при чтении письма, потому что, передав его, он сразу же вышел, как будто для того, чтобы присмотреть за своими людьми, но на самом деле из страха, что они могут приказать ему идти в помещение для прислуги.
  Однако у Заглобы было время рассмотреть его, и, поскольку слова пана Михала были свежи в его памяти, он сказал Снитко: “Мы рады видеть тебя. Я молюсь
  вы. Пан Снитко, я знаю герб Скрытой Луны, — достойный герб. Но этот татарин, как его зовут?
  “Меллехович”.
  “Но этот Меллехович чем-то похож на волка. Майкл пишет, что он человек неопределенного происхождения, что удивительно, поскольку все наши татары - дворяне, хотя и мусульмане. В Литве я видел целые деревни, населенные ими. Тамошние люди называют их липками, а здешние известны как черемисы.
  Они долгое время верно служили Речи Посполитой в обмен на свой хлеб; но во время крестьянского нашествия многие из них перешли на сторону Хмельницкого, а теперь я слышал, что они начинают сноситься с ордой. Этот Меллехович похож на волка. Пан Володыевский давно его знает?
  - Со времени последней экспедиции, - сказал пан Снитко, закидывая ноги под стол,-
  “когда мы действовали с паном Собеским против Дорошенко и орды; они прошли через Украину”.
  “ Со времени последней экспедиции! Я не мог в этом участвовать, потому что Собеский доверил мне другие функции, хотя позже ему было одиноко без меня.
  Но ваш герб - Скрытая Луна! Откуда родом Меллехович?”
  “Он говорит, что он литовский татарин; но мне удивительно, что никто из литовских татар не знал его раньше, хотя он служит в их эскадрилье.
  Отсюда и пошли истории о его неопределенном происхождении, которым не смогли помешать его возвышенные манеры. Но он хороший солдат, хотя и угрюмый. При Брацлаве и Кальнике он оказал большую услугу, за что гетман произвел его в капитаны, хотя он был самым молодым человеком в эскадроне. Татары его очень любят, но у нас он не пользуется уважением, и почему? Потому что он очень угрюмый и, как ты говоришь, похож на волка.
  “Если он великий солдат и проливал кровь, - сказала Бася, - то будет правильно принять его в наше общество, чего мой муж в своем письме не запрещает”.
  Тут она повернулась к пану Снитко: “Ваша светлость разрешает это?”
  “Я слуга моей благодетельницы”, - сказал Снитко.
  Бася исчезла за дверью, а Заглоба, глубоко вздохнув, спросил пана Снитко: “Ну, и как вам нравится жена полковника?”
  Старый солдат вместо ответа прижал кулаки к глазам и, согнувшись в кресле, повторил: “Ай! ай! ай!” Потом он вытаращил глаза, прикрыл рот широкой ладонью и замолчал, словно устыдившись собственного энтузиазма.
  “ Сладкие пирожные, не правда ли? ” спросил Заглоба.
  Тем временем в дверях появилась “сладкая выпечка”, ведя за собой Меллеховича, испуганного, как дикая птица, и говоря ему: “Из письма моего мужа и от пана Снитко мы так много слышали о ваших мужественных поступках, что рады познакомиться с вами поближе. Мы приглашаем вас в наше общество, и стол сейчас будет накрыт”.
  “Я прошу вас подойти ближе”, - сказал Заглоба.
  Угрюмое, но красивое лицо молодого татарина не совсем просветлело, но было очевидно, что он благодарен за хороший прием и за то, что ему не приказали оставаться в помещении для прислуги.
  Бася намеренно старалась быть к нему доброй, потому что сердцем женщины легко догадалась, что он подозрителен и горд, что огорчения, которые, без сомнения, ему часто приходилось выносить из-за своего неопределенного происхождения, причиняли ему острую боль. Не делая, таким образом, между ним и Снитко никакой разницы, кроме той, которая обусловлена более зрелым возрастом Снитко, она спросила молодого капитана о тех заслугах, благодаря которым он получил повышение в Кальнике. Заглоба, угадав желание Баси, тоже довольно часто заговаривал с ним; и он, хотя поначалу держался довольно отстраненно, отвечал подобающим образом
  ответы и манеры его не только не выдавали вульгарного человека, но даже поражали некоторой учтивостью.
  “Это не может быть крестьянская кровь, ибо не такой был бы дух”, - подумал про себя Заглоба. Затем он спросил вслух: “В каких краях живет твой отец?”
  “ В Литве, ” покраснев, ответил Меллехович.
  “Литва - большая страна. Это то же самое, как если бы вы сказали в Речи Посполитой”.
  “Сейчас его нет в Содружестве, потому что эти регионы отпали.
  У моего отца поместье под Смоленском.
  “У меня там тоже было значительное имущество, доставшееся мне от бездетных родственников; но я предпочел оставить их и перейти на сторону Содружества”.
  “Я действую точно так же”, - сказал Меллехович.
  “ Ты ведешь себя благородно, ” вставила Бася.
  Но Снитко, прислушиваясь к разговору, слегка пожал плечами, как бы говоря: “Бог знает, кто вы такой и откуда пришли”.
  Заглоба, заметив это, снова обратился к Меллеховичу: “Исповедуешь ли ты Христа или живешь, — и я говорю без обид, — живешь в мерзости?”
  “Я принял христианскую веру, по этой причине мне пришлось оставить своего отца”.
  “Если ты оставил его по этой причине, Господь Бог не оставит тебя; и первым доказательством Его доброты является то, что ты можешь пить вино, чего ты не мог бы делать, если бы оставался в заблуждении”.
  Снитко улыбнулся, но вопросы, касающиеся его личности и происхождения, были явно не по вкусу Меллеховичу, потому что он снова стал сдержанным. Заглоба, однако, не обратил на это особого внимания, тем более что молодой татарин ему не очень нравился, ибо временами он напоминал ему, не своим лицом, именно
  верно, но судя по его движениям и взгляду, Богуна, знаменитого казацкого вождя.
  Тем временем подали ужин. Остаток дня был занят последними приготовлениями к дороге. Они отправились в путь на рассвете, или, вернее, когда была еще ночь, чтобы прибыть в Хрептиев за один день.
  Было собрано около двадцати повозок, ибо Бася решила обильно пополнить кладовые Хрептиева; а за повозками следовали тяжело нагруженные верблюды и лошади, сгибавшиеся под тяжестью муки и вяленого мяса; за караваном двигалось несколько десятков степных быков и отара овец. Марш открывал Меллехович со своими татарами; драгуны ехали рядом с крытой каретой, в которой сидели Бася с паном Заглобой. Ей очень хотелось прокатиться верхом на обученной лошади, но старый аристократ умолял ее не делать этого, по крайней мере, в начале и в конце путешествия.
  “Если бы вы сидели тихо, - сказал он, - я бы не возражал; но вы сразу же заставили бы свою лошадь гарцевать и выставлять себя напоказ, а это не подобает достоинству жены командира”.
  Бася была счастлива и жизнерадостна, как птичка. Со времени замужества у нее было два больших желания в жизни: одно - подарить Майклу сына; другое -
  пожить с маленьким рыцарем, хотя бы один год, в какой-нибудь станице недалеко от Пустыни, и там, на краю пустыни, вести солдатскую жизнь, пройти через войну и приключения, участвовать в экспедициях, увидеть своими глазами те степи, пройти через те опасности, о которых она так много слышала с юных лет. Она мечтала об этом, когда была еще девочкой; и вот, теперь этим мечтам предстояло стать реальностью, и более того, рядом с человеком, которого она любила и который был самым известным партизаном в Содружестве, о котором говорили, что он мог вырыть врага из-под земли.
  Поэтому молодая женщина почувствовала крылья за плечами и такую великую радость в груди, что временами ее охватывало желание кричать и прыгать; но мысль о приличиях удерживала ее, потому что она пообещала себе вести себя с достоинством и завоевать горячую любовь солдат. Она поделилась этими мыслями с Заглобой, который одобрительно улыбнулся и сказал:
  “ Ты будешь глазом в его голове и великим чудом, это точно. Женщина в станице - это чудо.
  “И в случае необходимости я приведу им пример”.
  -От чего?
  “Смелости. Я боюсь только одного: что за Хрептиевом будут другие комендатуры в Могилеве и Рашкове, вплоть до Ямполя, и что мы не увидим татар даже за лекарствами”.
  “ И я боюсь только одного, — конечно, не за себя, а за вас, - что мы будем видеть их слишком часто. Считаете ли вы, что чамбулы строго обязаны проходить через Рашкофф и Могилофф? Они могут прийти прямо с Востока, из степей или с молдавской стороны Днестра и проникнуть в пределы Речи Посполитой, где пожелают, даже в холмы за Хрептиевом, если только не будет широко распространено сообщение о том, что я живу в Хрептиеве; тогда они будут держаться в стороне, потому что знают меня издавна ”.
  - Но разве они не знают Майкла или не будут избегать его?
  “ Они будут избегать его, если только не придут с большой силой, что может случиться. Но он отправится искать их сам.
  “ Я уверен в этом. Но в Хрептиоффе настоящая пустыня? Это место не так уж далеко!
  “ Это как нельзя более реально. Этот регион никогда не был густо заселен, даже во времена моей юности. Я ходил с фермы на ферму, из деревни в деревню, из города в город. Я знал все, был везде. Я помню, когда Ушица была, что называется, укрепленным городом. Пан Конецпольский, мой отец, назначил меня тамошним старостой, но после этого началось нашествие негодяев, и все пришло в упадок. Когда мы отправились туда за принцессой Еленой, это была пустыня; и после этого чамбул проходил через нее двадцать раз. Пан Собеский снова вырвал его у казаков и татар, как лакомый кусочек из пасти собаки. Сейчас там всего несколько человек, но в ущельях живут разбойники.
  Тут Заглоба начал оглядывать окрестности и кивать головой, вспоминая старые времена. “Боже мой! ” сказал он. - Когда мы ехали к Елене, мне казалось, что старость скрылась за моим поясом; а теперь я думаю, что тогда я был молод, потому что прошло почти двадцать четыре года. Майкл в то время был молокососом, и волос на его губе было ненамного больше, чем у меня на кулаке. И этот регион врезался мне в память, как будто это было вчера. Только эти рощи и сосновые леса выросли в местах, покинутых земледельцами”.
  На самом деле, сразу за Китайгродом они вошли в густые сосновые леса, которыми в то время была покрыта большая часть региона. Однако кое-где, особенно вокруг Студеницы, виднелись открытые поля; а затем они увидели Днестр и страну, простиравшуюся от того берега реки до высот, касавшихся горизонта на молдавской стороне. Глубокие овраги, обиталища диких зверей и диких людей, преграждали им дорогу; эти овраги были временами узкими и обрывистыми, временами более широкими, с пологими склонами
  покатый и покрытый густым кустарником. Татары Меллеховича осторожно погрузились в них, и когда арьергард колонны оказался на высоком краю, фургон был уже как бы под землей. Бася и Заглоба часто выходили из кареты, потому что, хотя пан Михал кое-как расчистил дорогу, эти переходы были опасны. На дне оврага текли родники или стремительные ручейки, которые весной набухали водой от снега степей. Хотя солнце все еще сильно согревало сосновые леса и степи, в этих каменных ущельях таился суровый холод, который внезапно овладевал путешественниками. Сосны покрывали скалистые склоны и возвышались на берегах, мрачные и мрачноватые, словно желая заслонить эту затонувшую внутренность от золотых лучей солнца; но местами края были сломаны, деревья в диком беспорядке были брошены друг на друга, ветви скручены и сломаны в кучи, совершенно высохшие или покрытые красными листьями и колючками.
  “Что случилось с этим лесом?” - спросила Бася у Заглобы.
  “Местами могут быть старые вырубки, сделанные прежними жителями против орды или бандитами против наших войск; опять же, местами молдавские вихри носятся по лесам; в этих вихрях, как говорят старики, сражаются вампиры или настоящие дьяволы”.
  - Но ваша светлость когда-нибудь видели, как дерутся дьяволы?
  Что касается зрения, то я их не видел; но я слышал, как дьяволы кричат друг другу для развлечения: ‘У-ха! У-ха!’ Спросите Майкла, он их слышал”.
  Бася, хотя и была смелой, немного боялась злых духов, поэтому сразу же начала креститься. “Ужасное место!” - сказала она.
  И действительно, в некоторых ущельях было ужасно, потому что было не только темно, но и неприступно. Ветер не дул, листья и ветви деревьев не шелестели; слышался только топот и фырканье лошадей, скрип повозок и крики возниц в самых опасных местах. Временами также начинали петь татары или драгуны, но саму пустыню не оживлял ни один звук, издаваемый человеком или зверем. Если ущелья производили мрачное впечатление, то верхняя местность, даже там, где простирались сосновые леса, радостно расстилалась перед глазами каравана. Погода была осенняя, тихая. Солнце двигалось по небесной равнине, не запятнанной ни облачком, изливая щедрые лучи на скалы, поля и лес. В этом сиянии сосны казались красноватыми и золотистыми, а паутина, прикрепленная к ветвям деревьев, к камышам и траве, ярко сияла, как будто была соткана из солнечных лучей. Октябрь был в разгаре; поэтому многие птицы, особенно чувствительные к холоду, начали перелетать из Содружества в Черное море; в небесах были видны вереницы аистов, летящих с пронзительными криками, гуси и стаи чирок.
  Тут и там высоко в синеве парили на распростертых крыльях орлы, страшные для обитателей воздуха; тут и там соколы, жаждущие добычи, медленно описывали круги. Но не было недостатка, особенно в открытых полях, и в тех птицах, которые держатся земли и охотно прячутся в высокой траве.
  Время от времени стаи рыжеватых куропаток с шумом вылетали из-под татарских коней; несколько раз Бася видела также, хотя и издали, стоявших на страже дроф, при виде которых ее щеки вспыхивали, а глаза начинали блестеть.
  “ Я пойду бегать с Майклом! ” воскликнула она, хлопая в ладоши.
  “Если бы твой муж сидел дома, ” сказал Заглоба, “ его борода скоро поседела бы от такой жены; но я знал, кому отдал тебя. Другая женщина была бы, по крайней мере, благодарна, не так ли?
  Бася тут же расцеловала Заглобу в обе щеки, так что он был тронут, и сказала: “Любящие сердца так же дороги человеку в старости, как теплое место за печкой”. Затем он ненадолго задумался и добавил: “Удивительно, как я всю свою жизнь любил прекрасный пол; и если бы мне пришлось сказать почему, я и сам не знаю, потому что часто они плохие, лживые и легкомысленные. Но поскольку они беспомощны, как дети, если несправедливость обрушивается на кого-то из них, сердце мужчины сжимается от жалости. Обними меня снова, или нет!”
  Бася была бы рада обнять весь мир; поэтому она сразу же исполнила желание Заглобы, и они поехали дальше в прекрасном расположении духа.
  Они шли медленно, потому что волы, шедшие позади, не могли двигаться быстрее, а оставлять их посреди этих лесов с небольшим количеством людей было опасно. По мере того как они приближались к Ушице, местность становилась все более неровной, пустыня - более пустынной, а овраги - более глубокими. Время от времени в повозках что-нибудь повреждалось, и иногда лошади упрямились; по этой причине происходили значительные задержки. Старая дорога, которая когда-то вела в Могилев, за двадцать лет заросла лесом, так что следы ее едва можно было разглядеть кое-где; следовательно, им приходилось придерживаться троп, проторенных более ранними и более поздними переходами войск, поэтому они часто вводили в заблуждение и к тому же были очень трудны. Путешествие тоже не прошло без происшествий.
  На склоне оврага лошадь споткнулась под Меллеховичем, ехавшим во главе татар, и упала на каменистое дно, не без травм для всадника, который так сильно рассек себе макушку, что на время потерял сознание. Бася и Заглоба сели на лошадей, которых вели, и Бася приказал посадить татарина в карету и ехать осторожно. После этого она останавливала шествие у каждого источника и собственноручно обвязывала ему голову тряпками, смоченными холодной родниковой водой. Некоторое время он лежал с закрытыми глазами, но наконец открыл их; и когда Бася склонилась над ним и спросила, как он себя чувствует, вместо ответа он схватил ее руку и прижал к своим побелевшим губам.
  Только после паузы, словно собираясь с мыслями и присутствием духа, он сказал по—русски: -
  - О, я здоров, как не был уже очень давно.
  В таком марше прошел весь день. Солнце, наконец покрасневшее и казавшееся огромным, опускалось на молдавскую сторону; Днепр сверкал огненной лентой, а с востока, из Пустыни, медленно надвигалась тьма.
  Хрептиев был недалеко, но нужно было дать отдых лошадям, поэтому они остановились на значительный привал. Тот или иной драгун начал распевать молитвы; татары спешились, расстелили на земле овечьи шкуры и стали молиться на коленях, обратив лица на восток. Временами
  “Аллах! Аллах!” - раздалось по всем рядам; затем снова воцарилась тишина; держа обращенные вверх ладони у лица, они продолжали внимательно молиться, лишь время от времени сонно и как бы со вздохом повторяя: “Лохичмен, ах, лохичмен!” Лучи солнца падали на них все краснее и краснее; с запада налетел ветерок, а с ним и сильный шелест в деревьях, как будто они хотели почтить до наступления ночи Того, кто зажигает на темных небесах тысячи сверкающих звезд. Бася с большим любопытством смотрела на молитву татар; но при мысли о том, что столько хороших людей, прожив жизнь, полную тяжелого труда, сразу после смерти отправятся в геенну огненную, ее сердце сжималось, тем более что они, хотя и ежедневно встречали людей, исповедовавших истинную веру, оставались по своей воле в жестокосердии.
  Заглоба, более привычный к подобным вещам, только пожал плечами на благочестивые рассуждения Баси и сказал: “Этих козлиных сынов не пускают на небеса, чтобы они не прихватили с собой мерзких насекомых”.
  Затем с помощью своего слуги он надел пальто, подбитое свисающими нитками, — отличная защита от вечернего холода, — и отдал приказ двигаться дальше; но едва начался марш, как на противоположных высотах появились пять всадников. Татары сразу же сомкнули ряды.
  “ Майкл! ” воскликнула Бася, увидев мужчину, ехавшего впереди.
  Это действительно был Володыевский, который выехал с несколькими всадниками встречать свою жену. Выскочив вперед, они с великой радостью поприветствовали друг друга, а затем начали рассказывать, что случилось с каждым.
  Бася рассказала, как прошло путешествие и как пан Меллехович
  “растянул свой рассудок[17] о камень”. Маленький рыцарь сделал отчет о своей деятельности в Хрептиоффе, в котором, как он заявил, все было готово и ожидало ее приема, поскольку пятьсот топоров уже три недели работали над зданиями. Во время этого разговора пан Михал то и дело наклонялся с седла и заключал свою молодую жену в объятия; было ясно, что она не очень сердилась на это, потому что ехала рядом с ним так близко, что лошади почти терлись друг о друга.
  Конец путешествия был недалек; тем временем спустилась прекрасная ночь, освещенная огромной золотой луной. Но луна становилась все бледнее по мере того, как поднималась из степи на небо, и наконец ее сияние померкло из-за пожара, который ярко вспыхнул перед караваном.
  “ Что это? ” спросила Бася.
  - Вы увидите, - сказал Володыевский, - как только пройдете лес, который отделяет нас от Хрептиева.
  - Это уже Хрептиофф? - спросил я.
  “Ты бы увидел это как предмет на своей ладони, но деревья скрывают это”.
  Они въехали в небольшой лес, но не проехали и половины его, когда на другом краю появился рой огней, похожих на рой светлячков или сверкающие звезды. Эти звезды начали приближаться с поразительной быстротой, и внезапно весь лес задрожал от криков:
  “Виват леди! Виват ее великому могуществу! виват нашей повелительнице! vivat, vivat!”
  Это были солдаты, которые поспешили поприветствовать Басю. Сотни их в одно мгновение смешались с татарами. Каждый держал на длинном шесте горящую свечу, воткнутую в щель на конце шеста. У некоторых были железные подсвечники на пиках, из которых длинными огненными слезами падала горящая канифоль.
  Басю быстро окружила толпа усатых лиц, угрожающих, несколько диких, но сияющих радостью. Большинство из них никогда в жизни не видели Басю; многие ожидали встретить импозантную особу; поэтому их восторг был еще больше при виде этой дамы, почти ребенка на вид, которая ехала верхом на белой лошади и благодарно склоняла во все стороны свое чудесное румяное личико, маленькое и радостное, но в то же время сильно взволнованное неожиданным приемом.
  “ Благодарю вас, джентльмены, ” сказала она. “ я знаю, что это не для меня. Но ее серебристый голос потонул в виватах, и лес задрожал от криков.
  Офицеры из эскадрона старосты Подолии и камергера Премысла, казаки Мотовидло и татары смешались вместе. Каждый желал увидеть леди-командиршу, приблизиться к ней; некоторые
  из самых настойчивых целовал край ее юбки или ногу в стремени. Для этих полудиких партизан, привыкших к набегам и охоте на людей, к кровопролитию и резне, это было зрелище настолько необычное, настолько новое, что при виде его их ожесточенные сердца были тронуты, и какое-то чувство, новое и неведомое им, пробудилось в их груди. Они вышли к ней навстречу из любви к пану Михаилу, желая доставить ему удовольствие, а может быть, и польстить ему; и вот! внезапная нежность овладевает ими. Это улыбающееся, милое и невинное лицо с блестящими глазами и раздувающимися ноздрями в одно мгновение стало им дорого. “Это наш ребенок!” - воскликнули старые казаки, настоящие степные волки.
  “ Херувим, пан командир. “ Она утренняя заря! дорогой цветок!
  кричали офицеры. “Мы падем один за другим из-за нее!” И татары, щелкая языками, приложили ладони к своей широкой груди и воскликнули: “Аллах! Аллах!” Володыевский был очень тронут, но обрадован; он упер руки в бока и гордился своей Басей.
  Крики раздавались непрерывно. Наконец караван вышел из леса, и взорам вновь прибывших предстали прочные деревянные постройки, возведенные по кругу на возвышенности. Это была Хрептиевская станица, которую было видно так же ясно, как при дневном свете, потому что внутри частокола горели огромные кучи, на которые были брошены целые бревна. Площадь была полна костров, но поменьше, чтобы не поджечь все дотла. Солдаты погасили факелы; затем каждый снял с плеча мушкет, другой - ружье, третий - пистолет и прогремел приветствие даме. Перед частоколом тоже появились музыканты: оркестр старосты с кривыми рожками, казаки с трубами, барабанами и различными струнными инструментами и, наконец, татары, известные своими скрипучими трубами. Лай гарнизонных собак и мычание перепуганного скота еще больше усилили шум.
  Обоз оставался теперь в тылу, а впереди ехала Бася, имея с одной стороны своего мужа, а с другой Заглобу. Над воротами, красиво украшенными березовыми ветками, стояла черная, на перепонках мочевого пузыря, смазанных салом и подсвеченных изнутри, надпись:—
  “Пусть Купидон подарит вам много счастливых моментов!
  Дорогие гости, crescite, multiplicamini!”
  “Да здравствует флореант!” - закричали солдаты, когда маленький рыцарь и Бася остановились, чтобы прочесть надпись.
  “Ради бога! - сказал Заглоба. - я тоже гость; но если это желание размножения касается меня, пусть вороны разорвут меня, если я знаю, что с этим делать”.
  Но пан Заглоба нашел специальную брошюру, предназначенную для себя, и с немалым удовольствием прочел на ней:
  “Да здравствует наш великий могучий Онуфрий Заглоба,
  Высшее украшение всего рыцарства!”
  Пан Михал был очень рад; офицеров пригласили поужинать с ним, а солдатам он приказал выкатить один и другой бочонок спиртного.
  Пало также несколько волов; их мужчины сразу же начали жарить на кострах. Их хватило с избытком на всех. До поздней ночи станица оглашалась криками и ружейными выстрелами, так что страх охватил банды разбойников, прятавшихся в ущельях Ушицы.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXIV.
  Пан Михал не сидел сложа руки в своей станице, и его люди жили в постоянном труде.
  Сотня, иногда меньше, оставалась гарнизоном в Хрептиеве; остальные постоянно находились в экспедициях. Более значительные отряды были посланы для расчистки ущелий Ушицы; и они жили, так сказать, в бесконечной войне, ибо банды разбойников, часто очень многочисленные, оказывали мощное сопротивление, и не раз приходилось вести с ними регулярные бои. Такие экспедиции длились дни, а иногда и десятки дней. Пан Михал посылал небольшие отряды в Брацлав за новостями об орде и Дорошенко. Задача этих партий состояла в том, чтобы привлечь информаторов и, следовательно, захватить их в степи. Некоторые отправились вниз по Днестру в Могилев и Ямполь, чтобы поддерживать связь с комендантами в этих местах; некоторые наблюдали на молдавской стороне; некоторые строили мосты и ремонтировали старую дорогу.
  Страна, в которой царила столь бурная деятельность, постепенно успокаивалась; те из жителей, которые были более миролюбивы и менее склонны к грабежу, постепенно возвращались в свои покинутые жилища, сначала украдкой, затем с большей уверенностью. Несколько еврейских ремесленников приезжали в сам Хрептиев; иногда заглядывал более крупный армянский купец; лавочники посещали это место чаще: поэтому у Володыевского была не бесплодная надежда, что, если Бог и гетман позволят ему дольше оставаться у власти, страна, которая
  одичание приобрело бы другой аспект. Эта работа была только началом; многое еще предстояло сделать: дороги все еще были опасны; деморализованный народ охотнее вступал в дружбу с разбойниками, чем с войсками, и по какой-либо причине снова прятался в скалистых ущельях; броды через Днепр часто переходили украдкой банды, состоявшие из валахов, казаков, венгров, татар и бог знает какого народа. Они совершали набеги по стране, нападая на татарский лад на деревни и поселки, собирая все, что можно было собрать; какое-то время в тех краях еще нельзя было выпустить из рук саблю или повесить мушкет на гвоздь; тем не менее начало было положено, и будущее обещало быть благоприятным.
  Необходимо было обращать самое чуткое ухо к восточной стороне.
  От войск Дорошенко и его союзных чамбулов через короткие промежутки времени отделялись большие или меньшие отряды; и, атакуя польские части, они сеяли опустошение и огонь в окрестностях. Но поскольку эти отряды были независимы или, по крайней мере, казались таковыми, маленький рыцарь разгромил их, не опасаясь навлечь на страну еще большую бурю; и, не прекращая сопротивления, он сам искал их в степи с таким успехом, что со временем атака стала отвратительной для самых смелых.
  Тем временем Бася управляла делами в Хрептиоффе. Она была безмерно довольна той солдатской жизнью, которую никогда раньше не видела так близко,
  — движение, марши, возвращения экспедиций, пленные. Она сказала маленькому рыцарю, что должна принять участие по крайней мере в одной экспедиции; но пока ей пришлось довольствоваться тем, что она время от времени садилась на своего пони и вместе с мужем и Заглобой посещала окрестности
  Хрептиофф. В таких экспедициях она охотилась на лисиц и дроф; иногда лисица кралась из травы и проносилась по долинам. Затем они погнались за ним, но Бася изо всех сил держалась впереди, сразу за собаками, чтобы первой наброситься на усталого зверя и выстрелить ему в красные глаза из своего пистолета. Больше всего пану Заглобе нравилось охотиться с соколами, которых у офицеров было несколько пар, очень хорошо обученных.
  Бася тоже сопровождала его; но после Басии пан Михал тайно отправил несколько десятков человек для оказания помощи в случае необходимости, ибо, хотя в Хрептиеве всегда было известно, что люди делают в пустыне на двадцать миль вокруг, пан Михал предпочитал соблюдать осторожность. Солдаты с каждым днем любили Басю все больше, потому что она заботилась об их еде и питье, ухаживала за больными и ранеными. Даже угрюмый Меллехович, у которого постоянно болела голова и у которого было более жесткое и дикое сердце, чем у других, просиял при виде нее. Старые солдаты были в восторге от ее рыцарской отваги и тонкого знания военного дела.
  “Если бы Маленького соколенка не было, - сказали они, - она могла бы принять командование, и было бы не так уж тяжело пасть под началом такого вожака”.
  Иногда случалось также, что, когда во время отсутствия пана Михала на службе возникал какой-нибудь беспорядок, Бася делала солдатам выговор, и повиновение ей было велико; старые воины больше огорчались упреками из ее уст, чем наказаниями, которым беспощадно подвергал их ветеран пан Михал за невыполнение служебных обязанностей. Всегда царила великая дисциплина
  в командовании, ибо Володыевский, воспитанный в школе князя Ереми, знал, как железной рукой удерживать солдат; и, более того, присутствие Баси несколько смягчало дикие манеры. Каждый мужчина старался угодить ей; каждый мужчина думал о ее покое и удобстве; поэтому они избегали всего, что могло бы ее рассердить.
  В легкой эскадрилье пана Николая Потоцкого было много офицеров, опытных и вежливых, которые, хотя и огрубели в постоянных войнах и приключениях, все же составляли приятную компанию. Они вместе с офицерами из других эскадрилий часто проводили вечера с полковником, рассказывая о событиях и войнах, в которых они принимали личное участие. Среди них пан Заглоба занимал первое место. Он был самым старшим, больше всех видел и многое сделал; но когда после первого и второго бокалов он задремал в удобном мягком кресле, которое принесли специально для него, за дело взялись другие. И им было что рассказать, потому что среди них были те, кто побывал в Швеции и Москве; были те, кто провел свои юношеские годы в Сечи еще до правления Хмельницкого; были те, кто в плену пас овец в Крыму; кто в рабстве копал колодцы в Багчесарае; кто побывал в Малой Азии; кто проплыл через Архипелаг на турецких галерах; кто бился лбами о могилу Христа в Иерусалиме; кто пережил все приключения и все неудачи и все же снова появился под флагом, чтобы защищать родину. до конца своей жизни, до последнего вздоха, эти пограничные регионы были залиты кровью.
  Когда в ноябре вечера становились длиннее и на краю широкой степи царил покой, потому что трава пожухла, они ежедневно собирались в доме полковника. Сюда пришел пан Мотовидло, предводитель
  Казаков, — русский по крови, человек худой, как клещи, и высокий, как копье, уже немолодой; он не покидал поля боя двадцать с лишним лет. Пришел и пан Дейма, брат того, кто убил пана Убыша; и с ними пан Мушальский, человек некогда богатый, но который, попав в плен в ранние годы, греб на турецкой галере и, спасаясь из неволи, оставил свое имущество другим и с саблей в руке мстил за свои обиды роду Магомета. Он был несравненным лучником, который, когда хотел, пронзал стрелой цаплю в ее высоком полете. Пришли также два партизана. Пан Вилга и пан Ненашинец, великие воины, и пан Громыка, и пан Бавдинович, и многие другие. Когда они начали рассказывать истории и быстро бросаться словами, в их повествованиях предстал весь восточный мир — Багчесарай и Стамбул, минареты и святилища лжепророка, голубые воды Босфора, фонтаны и дворец султана, толпы людей в каменном городе, войска, янычары, дервиши и весь тот ужасный рой саранчи, сверкающий, как радуга, от которого Речь Посполитая кровоточащей грудью защищала русский крест, а вслед за ним все кресты и церкви в Мире. Европа.
  Старые солдаты сидели кружком в просторной комнате, похожие на стаю аистов, которые, устав от полетов, уселись на какой-нибудь могильный холмик в степи и громко кричали. В камине горели сосновые поленья, отбрасывая резкие отблески по всей комнате. Молдавское вино по приказу Басии разогревали на огне, слуги черпали его оловянными ковшиками и раздавали рыцарям. Из-за стен доносились крики часовых; сверчки, на которых жаловался пан Михал, стрекотали в комнате и иногда посвистывали в щелях, набитых мхом; ноябрьский ветер, дувший с севера, становился все более и более холодным. В такой холод было приятнее всего сидеть в
  расположитесь в удобной, хорошо освещенной комнате и послушайте "Приключения рыцарей".
  В такой вечер пан Мушальский высказался так:—
  “Пусть Всевышний защитит все священное Содружество, всех нас, и среди нас особенно ее светлость, присутствующую здесь леди, достойную супругу нашего командующего, на красоту которой наши глаза едва ли достойны смотреть. Я не желаю соперничать с паном Заглобой, чьи приключения вызвали бы величайшее изумление у самой Дидоны и ее очаровательных спутниц; но если вы, господа, уделите время моим приключениям, я не стану медлить, чтобы не оскорбить почтенное общество.
  “В юности я унаследовал на Украине значительное поместье близ Таращи. От матери мне достались две деревни в мирном районе недалеко от Ясло; но я предпочел жить в доме моего отца, так как это было ближе к орде и более открыто для приключений. Рыцарская отвага влекла меня к Сечи, но в то время для нас там ничего не было; я отправился в Пустыню в компании неугомонных духов и испытал восторг. Мне было хорошо на моих землях; только одно причиняло мне острую боль — у меня был плохой сосед. Он был простым крестьянином из Бело-Церкова, который в юности служил в Сечи, где дослужился до должности куренного атамана, и был посланником казаков в Варшаве, где стал дворянином. Его звали Дидюк. И вы, джентльмены, должны знать, что Мушальски ведут свое происхождение от некоего вождя самнитов по имени Муска, что на нашем языке означает
  муха (муха). Этот Муска после бесплодных нападений на римлян попал ко двору Зиемовита, сына Пяста, который для большего удобства переименовал его в Московски, которое позже его потомство изменило на Мушальский.
  Чувствуя, что я такой благородной крови, я с большим отвращением смотрел на этого Дидюка. Если бы этот негодяй знал, как уважать оказанную ему честь и признавать высшее совершенство дворянского звания превыше всего остального, возможно, я бы ничего не сказал. Но он, владея землей, как дворянин, насмехался над этим достоинством и часто говорил: ‘Стала ли моя тень выше? Я был казаком и казаком останусь; но благородство и все вы, дьяволы поляков, вот что для меня— ’Я не могу в этом месте рассказать вам, господа, какой непристойный жест он сделал, ибо присутствие ее светлости, леди, ни в коем случае не позволит мне этого сделать. Но мной овладел дикий гнев, и я начал преследовать его. Он не испугался; он был решительным человеком и платил мне с процентами. Я бы напал на него с саблей; но мне не хотелось этого делать ввиду его ничтожного происхождения. Я ненавидел его как чуму, и он преследовал меня с яростью. Однажды на площади в Тараще он выстрелил в меня и был на волосок от того, чтобы убить; в ответ я раскроил ему голову топором. Дважды я вторгался в его дом со своими слугами, и дважды он нападал на мой со своими головорезами. Он не мог совладать со мной, как и я не мог одолеть его. Я хотел применить закон против него; бах! какой закон действует на Украине, когда руины городов все еще дымятся? Тот, кто может призвать хулиганов на Украине, может глумиться над Содружеством. Так он и поступил, богохульствуя помимо нашей общей матери, ни на минуту не вспоминая, что она, возведя его в ранг дворянина, прижала его к своей груди, дала ему привилегии, в силу которых он владел землей, и ту безграничную свободу, которой он не мог бы иметь ни при каком другом правлении. Если бы мы могли встретиться по-соседски, аргументы не подвели бы меня; но мы видели друг друга только с мушкетом в одной руке и головешкой в другой. Ненависть росла во мне с каждым днем, пока я не пожелтел. Я думал всегда об одном — как схватить его. Я чувствовал,
  однако эта ненависть была грехом; и я только хотел, в ответ на его оскорбления благородства, содрать с него кожу палками, а затем, простив ему все его грехи, как умолял меня истинный христианин, отдать приказ просто расстрелять его.
  Но Господь Бог распорядился иначе.
  “За деревней у меня была хорошая пчелиная ферма, и однажды я отправился посмотреть на нее.
  Время близилось к вечеру. Я пробыл там едва ли десять ‘Отцов наших’, когда до моих ушей донесся какой-то шум. Я огляделся. Дым, похожий на облако, стоял над деревней. Через мгновение люди бросились ко мне. Орда! орда! А прямо за этими людьми - легион, говорю я вам.
  Стрелы летели так же густо, как капли дождя; и куда бы я ни посмотрел, повсюду были овечьи шкуры и дьявольские морды орды. Я вскочил на коня! Но прежде чем я успел коснуться ногой стремени, на меня набросились пять или шесть лариатов. Я вырвался, потому что тогда был силен. Нек Геркулес! Три месяца спустя я оказался с другим пленником в крымской деревне за Багчесараем. Моего хозяина звали Сальма Бей. Он был богатым татарином, но человеком угрюмым и жестоким к пленным. Нам приходилось работать под дубинками, копать колодцы и трудиться в полях. Я хотел выкупить себя; у меня были средства для этого. Через одного армянина я писал письма Ясло. Я не знаю, были ли доставлены письма или перехвачен выкуп; достаточно того, что ничего не пришло. Они отвезли меня в Царьград [18] и продали в рабство на галерах.
  “Об этом городе можно многое рассказать, ибо я не знаю, есть ли в мире более величественный и прекрасный город. Людей там так же много, как травы в степи или камней в Днестре; крепкие зубчатые стены; башня за башней. Собаки бродят по городу вместе с людьми;
  турки не причиняют им вреда, потому что чувствуют их родство, сами будучи собаками-братьями. У них нет других рангов, кроме господ и рабов, и нет ничего более тяжкого, чем языческий плен. Бог знает, правда ли это, но я слышал на галерах, что воды в Царьграде, такие как Босфор, а также Золотой Рог, который входит в сердце города, образовались от слез, пролитых пленниками. Немало моих было пролито там.
  “Ужасна турецкая мощь, и ни одному властителю не подвластно столько королей, как султану. Сами турки говорят, что если бы не Лехистан, — так они называют нашу мать, — они бы давно были владыками земли. ‘За плечами поляка, ‘ говорят они, - весь остальной мир живет в несправедливости; ибо поляк, - говорят они, - лежит, как собака перед крестом, и кусает наши руки’. И они правы, потому что так оно и есть, и так оно и будет. А мы здесь, в Хрептиоффе, и команды дальше, в Могилеве, в Ямполе, в Рашкоффе, — что еще мы делаем? В нашем Содружестве царит мир зла; но все же я думаю, что когда-нибудь Бог отчитается перед нами за это служение, и, возможно, люди тоже отчитаются перед нами.
  Но теперь я вернусь к тому, что случилось со мной. Пленники, которые живут на суше, в городах и деревнях, стонут от меньших страданий, чем те, кто гребет на галерах. Ибо галерные рабы, однажды прикованные к скамье рядом с веслами, никогда не остаются в покое, ни днем, ни ночью, ни на празднике; они должны жить там в цепях до самой смерти; и если судно затонет в битве, они должны погибнуть вместе с ним.
  Они все голые; холод замораживает их; дождь мочит их; голод
  щиплет их; и для этого нет никакой помощи, кроме слез и ужасного труда, ибо весла такие тяжелые и большие, что на одном из них нужны два человека.
  “Они привели меня ночью и заковали в цепи, поставив перед каким-то товарищем по несчастью, которого в темноте я не мог различить. Когда я услышал этот стук молотка и звук оков, Боже милостивый! мне показалось, что они забивают гвозди в мой гроб; я бы предпочел даже это. Я молился, но надежду в моем сердце словно ветром сдуло. Каваджи заглушал мои стоны ударами; я сидел там в тишине всю ночь, пока не забрезжил день. Тогда я посмотрел на того, кто должен был работать одним веслом со мной. О дорогой Иисус Христос! можете ли вы догадаться, кто был передо мной, господа? Дидюк!
  Я сразу узнал его, хотя он был наг, исхудал, а борода доходила ему до пояса, — ведь его задолго до этого продали на галеры. Я посмотрел на него, а он на меня; он узнал меня. Мы не сказали друг другу ни слова. Посмотрите, что с нами произошло! И все же в обоих была такая злоба, что мы не только не поприветствовали друг друга, но ненависть вспыхнула в нас подобно пламени, и радость охватила сердце каждого при мысли о том, что его врагу приходится страдать так же, как и ему. В тот же день галера отправилась в путь. Было странно держать одно весло со своим злейшим врагом, есть с ним из одной тарелки пищу, которую у нас дома собаки не стали бы есть, терпеть одну и ту же тиранию, дышать одним воздухом, страдать вместе, плакать лицом к лицу. Мы проплыли через Геллеспонт, а затем Архипелаг. Там остров за островом, и все во власти турок. К тому же оба берега — целый мир!
  О, как мы страдали! Днем стояла неописуемая жара. Солнце палило с такой силой, что воды, казалось, вспыхивали от него; и когда это пламя
  волны начали дрожать и танцевать, можно было сказать, что шел огненный дождь. С нас лил пот, а языки прилипли к небу. Ночью холод кусал нас, как собака. Утешение ниоткуда; ничего, кроме страданий, тоски по утраченному счастью, мучений и боли. Словами это не передать. На одной станции в Греции мы увидели с галеры знаменитые руины храма, который греки воздвигли в древние времена. Колонна стоит там колонной за колонной; словно золотой, этот мрамор пожелтел от времени. Все было видно отчетливо, потому что это было на крутой высоте, а небо в Греции бирюзовое. Затем мы поплыли дальше вокруг Мореи. День шел за днем, неделя за неделей; мы с Дидюком не обменялись ни словом, ибо гордость и злоба все еще жили в наших сердцах. Но мы начали медленно ломаться под Божьей рукой. От тяжелого труда и перемены воздуха грешная плоть отваливалась от наших костей; раны, нанесенные плетью, гноились на солнце. Ночью мы молились о смерти. Когда я немного задремал, я услышал, как Дидюк сказал: ‘О Христос, помилуй! Святая Пречистая, помилуй! Дай мне умереть’. Он также слышал и видел, как я простирал руки к Божией Матери и ее Младенцу. И тут море словно выдуло ненависть из сердца. Ее становилось все меньше и меньше. Наконец, когда я оплакала себя, я оплакала его. Тогда мы по-другому смотрели друг на друга. Нет! мы начали помогать друг другу.
  Когда я обливался потом и смертельно уставал, он греб один; когда он был в подобном состоянии, я делал то же самое за него. Когда им приносили тарелку с едой, каждый считал, что ее должен съесть другой. Но, джентльмены, посмотрите, какова природа человека! Говоря откровенно, мы уже любили друг друга, но ни один не хотел говорить об этом первым. В нем был негодяй, дух Украины! Мы изменились только тогда, когда нам стало ужасно тяжело и прискорбно, и мы сказали сегодня: ‘Завтра мы встретимся с венецианским флотом’ — Провизии тоже было мало, и на нас не жалели ничего, кроме плетей. Наступила ночь; мы тихо стонали, и он по-своему, я по-своему молился еще усерднее. Я посмотрел при свете луны: слезы ручьем текли по его бороде. Мое сердце забилось сильнее, и я сказал:
  ‘Дидюк, мы из одних краев; давай простим друг другу наши обиды’. Когда он услышал это, Боже милостивый! разве этот человек не рыдал и не тянул так, что зазвенели его цепи! Мы упали друг другу в объятия над веслом, целуясь и плача. Я не могу сказать тебе, как долго мы обнимали друг друга, потому что забыли самих себя, но мы дрожали от рыданий”.
  Тут пан Мушальский остановился и начал пальцами снимать что-то с глаз. Последовало мгновение тишины, но холодный северный ветер свистел между балками, а в комнате шипел огонь и стрекотали сверчки. Затем пан Мушальский запыхался, глубоко вздохнул и продолжил: —
  “Господь Бог, как явствует из дальнейшего, благословил нас и явил нам Свою милость; но в то время мы горько поплатились за наши братские чувства. Пока мы обнимались, мы перепутали цепи так, что не могли их распутать.
  Пришли надсмотрщики и освободили нас, но плеть свистела над нами больше часа. Они били нас, не глядя, куда. Кровь текла из меня, текла и из Дидюка; две крови смешались и одним потоком устремились к морю. Но это ничего! это старая история — во славу Божью!
  “С того времени мне и в голову не приходило, что я происхожу от самнитов, а Дидюк - крестьянин из Белоцеркова, недавно облагороженный. Я не мог бы любить своего собственного брата больше, чем я любил его. Даже если бы он не был облагорожен, для меня это было бы таковым, хотя я предпочел бы это
  ему следовало бы быть дворянином. И он, по старинке, как когда-то отвечал взаимностью на ненависть, теперь ответил взаимностью на любовь. Такова была его натура.
  На следующий день произошло сражение. Венецианцы рассеяли турецкий флот на все четыре стороны. Наша галера, сильно разбитая кулевриной, укрылась на каком-то маленьком необитаемом острове, просто скале, торчащей из моря. Необходимо было починить его; и поскольку солдаты погибли, а рук не хватало, офицеры были вынуждены снять с нас цепи и раздать нам топоры.
  В тот момент, когда мы приземлились, я взглянул на Дидюка; но у него в голове было то же самое, что и у меня. ‘Это будет немедленно?’ - спросил он меня. "Немедленно!"
  - сказал я и, не раздумывая больше, ударил чубатого по голове, а Дидюк ударил капитана. Вслед за нами, как пламя, поднялись другие! За час мы покончили с турками; затем кое-как починили галеру, заняли в ней свои места без цепей, и Милосердный Бог повелел ветрам отнести нас в Венецию.
  “Мы добрались до Речи Посполитой на нищенских хлебах. Я разделил свое поместье в Ясло с Дидюком, и мы оба снова вышли на поле боя, чтобы заплатить за наши слезы и нашу кровь. Во времена Подгайце Дидюк прошел через Сечь, чтобы присоединиться к Сирке, а с ним и в Крым. Что они там делали и какую диверсию устроили, вы, господа, знаете.
  “По дороге домой Дидюк, жаждущий мести, был убит стрелой. Я был оставлен; и всякий раз, когда я натягиваю лук, я делаю это для него, и нет
  желая, чтобы присутствующие в этой почетной компании свидетели засвидетельствовали, что я не раз услаждал таким образом его душу”.
  Тут пан Мушальский замолчал, и снова не было слышно ничего, кроме свиста северного ветра и потрескивания огня. Старый воин устремил взгляд на пылающие поленья и после долгого молчания заключил следующее:
  “Были Налевайко и Лобода, был Хмельницкий, а теперь пришел Дорошенко. Земля не иссякла от крови; мы спорим и боремся, и все же Бог посеял в наших сердцах семена любви, и они лежат, так сказать, в бесплодной почве, пока под гнетом и цепями язычников, пока из татарского плена не дадут неожиданных плодов”.
  “Мусор есть мусор!” - сказал Заглоба, внезапно просыпаясь.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXV.
  Здоровье Меллеховича медленно восстанавливалось; но поскольку он не принимал участия в экспедициях и сидел взаперти в своей комнате, никто не думал об этом человеке. Внезапно один инцидент привлек к нему всеобщее внимание.
  Казаки пана Мотовидло неким странным образом схватили татарина, скрывавшегося неподалеку от станицы, и привели его к Хрептиеву. После строгого допроса выяснилось, что он был литовским татарином, но из тех, кто, бросив службу и проживание в Речи Посполитой, перешел под власть султана. Он приехал из-за Днестра, и у него было письмо от Крычинского к Меллеховичу.
  Пан Михал был сильно встревожен этим и немедленно созвал офицеров на совет. “Милостивые господа, ” сказал он, - вы хорошо знаете, сколько татар, даже из тех, кто с незапамятных времен жил в Литве и здесь, в России, недавно перешли на сторону орды, отплатив Речи Посполитой за ее доброту изменой. Поэтому мы не должны слишком доверять никому из них и должны внимательно следить за их действиями.
  У нас здесь тоже есть небольшой татарский эскадрон численностью в сто пятьдесят добрых всадников во главе с Меллеховичем. Я не знаю этого Меллеховича с незапамятных времен; я знаю только то, что гетман сделал его капитаном выдающихся
  службы и отправил его сюда со своими людьми. Для меня тоже было удивительно, что никто из вас, джентльмены, не знал его до поступления на службу и не слышал о нем. Тот факт, что наши татары очень любят его и слепо ему повинуются, я объяснил его храбростью и знаменитыми подвигами; но даже они не знают, откуда он и кто он такой. Полагаясь на рекомендацию гетмана, я до сих пор ни в чем его не подозревал и не допрашивал, хотя он окутывает себя определенной тайной. У людей разные фантазии; и для меня это ничего не значит, если каждый человек выполняет свой собственный долг. Но, видите ли, люди пана Мотовидло схватили татарина, который вез Меллеховичу письмо от Кричинского; и я не знаю, известно ли вам, господа, кто такой Кричинский?
  “Конечно!” - сказал пан Ненашинец. “Я лично знаком с Кричинским, и теперь все знают его по его дурной славе”.
  “ Мы вместе учились в школе— ” начал пан Заглоба, но внезапно замолчал, вспомнив, что в таком случае Кричинскому должно быть девяносто лет, а в этом возрасте мужчины обычно не дерутся.
  “ Короче говоря, ” продолжал маленький рыцарь, “ Кричинский - польский татарин. Он был полковником одного из наших татарских эскадронов; затем он предал свою страну и перешел на сторону Добруджийской орды, где он имеет, как я слышал, большое значение, ибо там, очевидно, надеются, что он перетянет остальных татар на сторону язычников. С таким человеком Меллехович вступил в отношения, лучшим доказательством которых является это письмо, содержание которого
  которое заключается в следующем. Тут маленький рыцарь развернул письмо, ударил по нему ладонью и начал читать:
  Брат, Горячо Любимый моей Душой, — Твой посланник прибыл к нам и доставил...
  “ Он пишет по-польски? ” перебил Заглоба.
  “ Кричинский, как и все наши татары, знает только русский и польский, - сказал маленький рыцарь. - и Меллехович, конечно, не станет грызть татарский. Слушайте, джентльмены, не перебивая.
  — и доставил ваше письмо. Дай Бог, чтобы все было хорошо, и вы достигли того, чего желаете! Мы часто советуемся здесь с Моравским, Александровичем, Тарасовским и Грохольским и пишем другим братьям, следуя также их советам, касаясь средств, с помощью которых желаемое может осуществиться быстрее всего. До нас дошли вести о том, что вы пострадали от потери здоровья; поэтому я посылаю человека увидеть вас своими глазами и принести нам утешение. Храните тайну тщательно, ибо не дай Бог, чтобы она стала известна преждевременно! Пусть Бог сделает вашу расу такой же многочисленной, как звезды на небе!
  Крычинский.
  Володыевский закончил и начал обводить взглядом присутствующих; и поскольку они хранили непрерывное молчание, очевидно, тщательно взвешивая суть письма, он сказал: “Тарасовский, Моравский, Грохольский и Александрович - все бывшие татарские военачальники и предатели”.
  “Как и Потуржинский, Творовский и Адурович”, - добавил пан Снитко.
  - Джентльмены, что вы скажете об этом письме?
  “Открытая измена! здесь не о чем рассуждать”, - сказал пан Мушальский. “Он просто сговаривается с Меллеховичем, чтобы перетянуть наших татар на свою сторону”.
  “ Ради Бога! какая опасность для нашего командования! ” раздалось несколько голосов. “Наши татары тоже отдали бы свои души за Меллеховича; и если он прикажет им, они нападут на нас ночью”.
  “ Самая черная измена под солнцем! ” воскликнул пан Дейма.
  “ И сам гетман произвел этого Меллеховича в капитаны! ” воскликнул пан Мушальский.
  “ Пан Снитко, ” сказал Заглоба, - что я сказал, когда посмотрел на Меллеховича?
  Разве я не говорил тебе, что ренегат и предатель смотрел глазами этого человека? Ha! мне было достаточно одного взгляда на него. Он может обмануть всех, но не меня. Повторите мои слова. Пан Снитко, но не меняйте их.
  Разве я не говорил, что он предатель?
  Пан Снитко засунул ноги обратно под скамейку и наклонил голову вперед,
  “По правде говоря, проницательность вашей светлости вызывает удивление; но что верно, то верно. Я не помню, чтобы ваша светлость называли его предателем. Ваша светлость сказали только, что он выглядел как волк.
  “Ha! значит, вы утверждаете, что собака - предатель, а волк - не предатель; что волк не кусает руку, которая ласкает его и дает ему поесть? Значит, собака - предатель? Может быть, вы все же встанете на защиту Меллеховича и сделаете предателями всех нас?
  Сбитый с толку таким образом, пан Снитко широко раскрыл глаза и рот и был так поражен, что некоторое время не мог вымолвить ни слова.
  Между тем пан Мушальский, у которого быстро формировалось мнение, сразу сказал:
  “Прежде всего, мы должны поблагодарить Господа Бога за то, что он раскрыл такие гнусные интриги, а затем послать шестерых драгун с Меллеховичем, чтобы они пустили ему пулю в голову”.
  “И назначьте другого капитана”, - добавил Ненашинец. “Причина настолько очевидна, что ошибки быть не может”.
  На что пан Михал добавил: “Сначала необходимо допросить Меллеховича, а затем сообщить гетману об этих интригах, ибо, как сказал мне пан Богуш из Зембице, литовские татары очень дороги маршалу королевства”.
  “Но, ваша светлость, - сказал пан Мотовидло, - общее расследование было бы одолжением для Меллеховича, поскольку он никогда раньше не был офицером”.
  “Я знаю свои полномочия, - сказал Володыевский, - и вам не нужно напоминать мне об этом”.
  Тогда остальные начали восклицать: “Пусть такой сын предстанет перед нашими глазами, этот предатель!”
  Громкие крики разбудили Заглобу, который до этого немного дремал; теперь это случалось с ним постоянно. Он быстро вспомнил тему разговора и сказал: “Нет, пан Снитко; луна спрятана в твоем гербе, но твой ум спрятан еще лучше, потому что никто не смог бы найти его со свечой. Говорить, что собака, верная собака, - предатель, а волк - не предатель! Позвольте, вы совсем исчерпали свое остроумие.
  Пан Снитко возвел глаза к небу, чтобы показать, как он невинно страдает, но он не хотел оскорблять старика противоречием; кроме того, Володыевский приказал ему сходить за Меллеховичем; поэтому он поспешно вышел, радуясь, что таким образом спасся. Вскоре он вернулся, ведя за собой молодого татарина, который, очевидно, еще ничего не знал о захвате гонца Кричинского. Его смуглое и красивое лицо стало очень бледным, но он был здоров и даже не повязывал голову платком, а просто прикрывал ее крымской шапочкой из красного бархата. Взгляды всех были устремлены на него, как на радугу; он довольно низко поклонился маленькому рыцарю, а затем довольно надменно - компании.
  - Меллехович! - сказал Володыевский, бросив на татарина быстрый взгляд. - Вы знаете полковника Кричинского?
  Внезапная угрожающая тень пробежала по лицу Меллеховича. - Я знаю его! - воскликнул я.
  “ Прочти, - сказал маленький рыцарь, протягивая ему письмо, найденное у посыльного.
  Меллехович начал читать; но прежде чем он закончил, спокойствие вернулось на его лицо. “Я жду ваших распоряжений”, - сказал он, возвращая письмо.
  - Как долго вы замышляете государственную измену и какие у вас сообщники?
  - Значит, меня обвиняют в государственной измене?
  “ Отвечай, не спрашивай, ” угрожающе сказал маленький рыцарь.
  - Тогда я дам такой ответ: я не замышлял государственной измены; у меня нет сообщников; а если и были, джентльмены, то это люди, которых не вам судить.
  Услышав это, офицеры стиснули зубы, и сразу же несколько угрожающих голосов закричали: “Смирнее, собачий сын, смирнее! Ты стоишь перед теми, кто лучше тебя!”
  После этого Меллехович окинул их взглядом, в котором сверкала холодная ненависть. “Я осознаю, чем я обязан коменданту, как своему начальнику”,
  - сказал он, вторично кланяясь Володыевскому. “ Я знаю, что вы считаете меня ниже себя, господа, и я не ищу вашего общества. Ваша светлость”
  (тут он повернулся к маленькому рыцарю) “спрашивал меня о союзниках; у меня на службе двое: один - пан Богуш, новгородский стольник, а другой - великий гетман королевства”.
  Услышав эти слова, все были сильно поражены, и на некоторое время воцарилось молчание; наконец пан Михал спросил: “Каким образом?”
  “Таким образом, ” ответил Меллехович, - Крычинский, Моравский, Творовский, Александрович и все остальные отправились в орду и причинили много вреда стране; но они не нашли счастья на своей новой службе.
  Возможно, их совесть тоже тронута; достаточно того, что звание предателя горько для них. Гетман хорошо знает об этом и поручил пану Богушу, а также пану Мыслишевскому вернуть их под знамена Речи Посполитой. Пан Богуш нанял меня для этой миссии и приказал мне прийти к соглашению с Кричинским. У меня в квартире есть письма от пана Богуша, которым ваша светлость поверит скорее, чем моим словам.
  - Сходи с паном Снитко за этими письмами и немедленно принеси их.
  Меллехович вышел.
  “ Милостивые господа, ” быстро сказал маленький рыцарь, “ мы сильно оскорбили этого солдата своим поспешным суждением; ибо, если у него есть эти письма, он говорит правду, и я начинаю думать, что они у него есть. Тогда он не только кавалер, прославившийся военными подвигами, но и человек, чувствительный к благу страны, и за это его должна ждать награда, а не несправедливые суждения.
  Жив Бог! это должно быть немедленно исправлено”.
  Остальные погрузились в молчание, не зная, что сказать; но Заглоба закрыл глаза, на этот раз притворившись спящим.
  Тем временем Меллехович вернулся и передал маленькому рыцарю письмо Богуша.
  Володыевский прочел следующее:—
  “Я слышу со всех сторон, что нет никого более подходящего, чем вы, для такой службы, и это по причине удивительной любви, которую эти люди питают к
  вы. Гетман готов простить их и обещает прощение от Речи Посполитой. Общайтесь с Кричинским как можно чаще через надежных людей и обещайте ему награду. Тщательно храните тайну, ибо в противном случае, клянусь Богом, вы уничтожите их всех. Вы можете рассказать об этом пану Володыовскому, поскольку ваш шеф может вам очень помочь. Не жалейте труда и усердия, видя, что цель венчает работу, и будьте уверены, что наша мать вознаградит ваше благоволение равной ему любовью”.
  “ Вот моя награда! ” мрачно пробормотал молодой татарин.
  “ Боже милостивый! почему ты никому ни словом не обмолвился об этом?
  - воскликнул пан Михал.
  “Я хотел рассказать все вашей светлости, но у меня не было возможности, потому что я был болен после того несчастного случая. Перед их милостями” (тут Меллехович повернулся к офицерам). “У меня был секрет, который мне было запрещено разглашать; этот запрет ваша светлость, несомненно, наложит на них сейчас, чтобы не погубить тех других людей”.
  “Доказательства вашей добродетели настолько очевидны, что слепой не смог бы отрицать их”, - сказал маленький рыцарь. “Продолжайте роман с Кричинским. Ты будешь
  не препятствуйте этому, а помогайте, в доказательство чего я протягиваю вам руку почетного кавалера. Приходи поужинать со мной сегодня вечером”.
  Меллехович пожал протянутую ему руку и склонился в третий раз. Из углов комнаты к нему двинулись другие офицеры, говоря: “Мы вас не знали; но тот, кто любит добродетель, сегодня не уберет от вас своей руки”.
  Но молодой татарин внезапно выпрямился, откинул голову назад, как хищная птица, готовая к броску, и сказал: “Я стою перед теми, кто выше меня”. Затем он вышел из комнаты.
  После его ухода было шумно. “В этом нет ничего удивительного, - говорили офицеры между собой. - его сердце все еще возмущено несправедливостью, но это пройдет. Мы должны относиться к нему по-другому. В нем есть настоящий рыцарский характер. Гетман знал, что делал. Чудеса случаются; так, так!”
  Пан Снитко молча торжествовал; наконец он не смог сдержаться и сказал: “Позвольте, ваша светлость, но этот волк не был предателем”.
  “ Не предатель? ” переспросил Заглоба. “ Он был предателем, но добродетельным, потому что предал не нас, а орду. Не теряйте надежды, пан Снитко; сегодня я буду молиться о вашем уме, и, может быть, Святой Дух смилостивится.
  Бася очень утешилась, когда Заглоба рассказал ей обо всем случившемся, потому что она испытывала к Меллеховичу добрую волю и сострадание. “Мы с Майклом должны отправиться с ним в первую опасную экспедицию, - сказала она, - потому что таким образом мы самым основательным образом продемонстрируем наше доверие”.
  Но маленький рыцарь начал гладить розовое личико Баси и сказал: “О страдающая муха, я знаю тебя! Для тебя это не вопрос Меллеховича, но ты хотел бы улететь в степь и ввязаться в битву. Из этого ничего не выйдет!”
  “Mulier insidiosa est (женщина коварна)!” - серьезно сказал Заглоба.
  В это время Меллехович сидел в своей комнате с татарским гонцом и разговаривал шепотом. Они сидели так близко друг к другу, что почти соприкасались лбами. На столе горела свеча с бараньим жиром, отбрасывая желтый свет на лицо Меллеховича, которое, несмотря на свою красоту, было просто ужасно; на нем были изображены ненависть, жестокость и дикий восторг.
  “ Халим, послушай! прошептал Меллехович.
  “Эфенди”, - ответил гонец.
  “Скажите Кричинскому, что он мудр, ибо в письме не было ничего, что могло бы причинить мне вред; скажите ему, что он мудр. Пусть он никогда не пишет яснее.
  Теперь они будут доверять мне еще больше, все они, сам гетман, Богуш, Мыслишевский, здешнее командование, — все! Вы слышите? Пусть чума задушит их!”
  - Я слышу, эфенди.
  - Но сначала я должен быть в Рашкоффе, а потом вернусь сюда.
  - Эфенди, молодой Нововески узнает вас.
  “ Он не узнает. Он видел меня в Кальнике, в Брацлаве, и не узнал меня. Он посмотрит на меня, нахмурит брови, но не узнает меня. Он был
  мне было пятнадцать лет, когда я сбежала из дома. С того часа восемь раз зима накрывала степи. Я изменилась. Старик узнал бы меня, но молодой меня не узнает. Я сообщу вам от Рашкова. Пусть Кричинский будет наготове и держится поблизости.
  У вас должно быть взаимопонимание с перкулабами. В Ямполе также находится наша эскадрилья. Я уговорю Богуша получить для меня приказ от гетмана, что оттуда мне будет легче действовать против Кричинского. Но я должен вернуться сюда, я должен! Я не знаю, что будет, как я справлюсь. Огонь сжигает меня; ночью сон улетучивается от меня. Если бы не она, я бы умер”.
  Губы Меллеховича задрожали; и, еще раз наклонившись к посланцу, он прошептал, словно в лихорадке: “Халим, благослови ее руки, благослови ее голову, благослови землю, по которой она ходит! Ты слышишь, Халим? Скажи им там, что благодаря ей я здоров”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXVI.
  Отец Каминский в юности был солдатом и отличался большой отвагой; сейчас он находился в Ушице и занимался реорганизацией прихода. Но так как церковь была в руинах, а прихожан не хватало, этот пастор без паствы посетил Хрептиев и оставался там целые недели, наставляя рыцарей благочестивыми наставлениями. Он со вниманием выслушал рассказ пана Мушальского и несколько вечеров спустя обратился к собранию со следующей речью:—
  “Я всегда любил слушать рассказы, в которых печальные приключения находят счастливый конец, ибо из них очевидно, что кого бы ни направляла рука Божья, она может освободить от пут преследователя и привести даже из Крыма к мирному крову. Поэтому пусть каждый из вас запомнит это: для Господа нет ничего невозможного, и пусть никто из вас даже в самой крайней необходимости не теряет веры в Божье милосердие. Это правда!
  “Со стороны пана Мушальского было похвально любить простого человека с братской привязанностью. Сам Спаситель подал нам пример, когда Он, хотя и был царской крови, любил простых людей, сделал многих из них апостолами и помог им продвинуться по службе, так что теперь у них есть места в небесном сенате.
  “Но личная любовь — это одно, а общая любовь — любовь одной нации к другой - это нечто другое. Всеобщую любовь наш Господь, Искупитель, соблюдал не менее ревностно, чем ту, другую. И где же мы находим эту любовь? Когда, о человек, ты смотришь на мир, в сердцах повсюду царит такая ненависть, как будто люди повинуются приказам дьявола, а не Господа”.
  “Трудно будет, ваша светлость, - сказал Заглоба, - убедить нас любить турок, татар или других варваров, которых Сам Господь Бог должен глубоко презирать”.
  “Я не убеждаю вас в этом, но я утверждаю следующее: дети от одной матери должны испытывать любовь друг к другу; но что мы видим? Со времен Хмельницкого или в течение тридцати лет ни на одной части этих регионов не запеклась кровь”.
  - Но кто в этом виноват?
  “Кто первый признает свою вину, того Бог простит”.
  - Сегодня ваша светлость облачены в рясу священника, но в молодости вы, как мы слышали, убивали мятежников ничуть не хуже других.
  “Я убил их, потому что это был мой солдатский долг; это был не мой грех, а то, что я ненавидел их как чуму. У меня были личные причины, о которых я не стану упоминать, ибо это были старые времена, и сейчас раны затянулись. Я раскаиваюсь, что поступил не по долгу службы. Под моим командованием было сто человек из эскадрона пана Неводовского; и часто, действуя самостоятельно со своими людьми, я сжигал, убивал и вешал. Вы, джентльмены, знаете, какие это были времена. Татары, призванные Хмельницким, жгли и убивали; мы жгли и убивали; казаки повсюду оставляли за собой только землю и воду, совершая зверства похуже наших и татар.
  Нет ничего ужаснее гражданской войны! Что это были за времена, никто никогда не опишет; достаточно того, что мы и они дрались скорее как бешеные собаки, чем как люди.
  “Однажды нашему командованию пришло известие, что бандиты осадили пана Рушицкого в его крепости алице. Меня послали со своими войсками на помощь. Я пришел слишком поздно; место было вровень с землей. Но я набросился на пьяных крестьян и изрубил их знатно; только часть спряталась в зерне. Я отдал приказ взять их живыми, повесить для примера. Но где? Спланировать это было легче, чем осуществить; во всей деревне не осталось ни одного дерева; даже грушевые деревья, стоявшие на границе полей, были срублены. У меня не было времени мастерить виселицы; леса тоже, поскольку это была степь, нигде не было видно. Что я мог сделать? Я взял своих пленников и двинулся дальше. "Я где-нибудь найду раздвоенный дуб", - подумал я.
  Я прошел милю, две мили - степь и степь; по ней можно было катать мяч.
  Наконец мы нашли следы деревни; это было ближе к вечеру. Я огляделся: тут и там виднелись кучи углей, и, кроме серого пепла, больше ничего.
  На небольшом склоне холма стоял крест, крепкий дубовый, очевидно, сделанный совсем недавно, потому что дерево еще не потемнело и блестело в сумерках, словно горело. На нем был изображен Христос, вырезанный из оловянной пластины и раскрашенный таким образом, что только подойдя сбоку и увидев тонкость пластины, можно было понять, что там висит ненастоящая статуя; но спереди лицо было как живое, несколько бледное от боли; на голове терновый венец; глаза были обращены вверх с удивительной грустью и жалостью.
  Когда я увидел этот крест, у меня мелькнула мысль: ‘Вот тебе дерево, другого нет’, но я сразу же испугался. Во имя Отца и Сына! Я не буду вешать их на кресте. Но я подумал, что утешу глаза Христа, если отдам приказ в Его присутствии убить тех, кто пролил столько невинной крови, и я сказал так: ‘О дорогой Господь, пусть Тебе покажется, что эти люди - те самые евреи, которые пригвоздили Тебя ко кресту, ибо они не лучше тех’. Затем я приказал своим людям тащить пленников одного за другим к насыпи под крестом. Среди них были старики, седовласые крестьяне и юноши. Первый, кого они привели, сказал: ‘Клянусь Страстями Господними, клянусь этим Христом, помилуй меня!’ И я сказал в ответ: ‘Отрубить ему голову!’ Драгун нанес удар и отрубил ему голову. Привели другого; произошло то же самое: ‘Клянусь Милосердным Христом, сжалься надо мной!’ И я снова сказал: ‘Отрубите ему голову!’ То же самое с третьим, четвертым, пятым; их было четырнадцать, и каждый умолял меня Христом. Когда мы закончили, сумерки уже сгустились. Я приказал расставить их по кругу у подножия креста. Дурак! Я думал порадовать Единственного Сына этим зрелищем. Они еще некоторое время дрожали — один руками, другой ногами, снова один барахтался, как рыба, вытащенная из воды, но это было недолго; вскоре силы покинули их тела, и они тихо лежали кружком.
  Поскольку наступила полная темнота, я решил остаться на этом месте на ночь, хотя там не было ничего, чтобы развести огонь. Бог даровал теплую ночь, и мои люди улеглись на попоны; но я снова пошел под крест, чтобы повторить обычное ‘Отче наш" у ног Христа и вверить себя Его милосердию. Я думал, что моя молитва будет принята с большей благодарностью, потому что день прошел в тяжелом труде и в делах такого рода, которые я считал для себя служением.
  “Уставшему солдату часто случается заснуть во время вечерней молитвы. Так случилось и со мной. Драгуны, увидев, как я преклонил колени, положив голову на крест, поняли, что я погрузился в благочестивые размышления, и никто не хотел прерывать меня; мои глаза тотчас закрылись, и с этого креста ко мне сошел чудесный сон. Я не говорю, что у меня было видение, ибо я не был и остаюсь недостойным этого; но, крепко спя, я видел, как будто бодрствовал, все Страсти Господни. При виде страданий Невинного Агнца у меня защемило сердце, из глаз полились слезы, и безмерная жалость охватила меня. ‘О господин, ’ сказал я, ‘ у меня есть горстка хороших людей. Хочешь посмотреть, на что способна наша кавалерия? Только помани Своей головой, и я в одно мгновение разнесу на саблях таких сынков, Твоих палачей’. Едва я успел это сказать, как все исчезло из поля зрения; остался только крест, а на нем Христос, плачущий кровавыми слезами. Тогда я обнял подножие святого древа и зарыдал. Как долго это продолжалось, я не знаю; но позже, когда я немного успокоился, я снова сказал: ‘О Господи, о Господи! почему Ты провозгласил Свое святое учение среди закоренелых иудеев? Если бы Ты приехал из Палестины в наше Содружество, мы, конечно, не пригвоздили бы Тебя ко кресту, но приняли бы Тебя великолепно, преподнесли бы Тебе всевозможные дары,
  и сделал Тебя благородным для большего увеличения Твоей божественной славы. Почему Ты не сделал этого, о Господь?"
  “Я поднимаю глаза, — все это было во сне, вы помните, господа, — и что я вижу? Смотрите, наш Господь строго смотрит на меня; Он хмурится и вдруг говорит громким голосом: ‘Дешево стоит ваше благородство в это время; во время войны каждый низкий человек может купить его, но не более того! Вы достойны друг друга, и вы, и негодяи; и каждый из вас хуже еврея, потому что вы каждый день пригвождаете меня здесь ко кресту. Разве Я не предписывал любить даже врагов и прощать грехи? Но вы разрываете внутренности друг друга, как бешеные звери. А потому я, видя это, испытываю невыносимые муки. Вы сами, кто хочет спасти меня и пригласить в Содружество, что вы сделали? Смотрите, трупы лежат здесь вокруг моего креста, и вы обрызгали кровью его подножие; и все же среди них были невинные люди — маленькие мальчики или ослепленные мужчины, которые, не имея ни от кого заботы, следовали за другими, как глупые овцы. Сжалился ли ты над ними; судил ли ты их перед смертью? Нет! Ты отдал приказ убить их всех ради меня и все еще думал, что утешаешь меня.
  По правде говоря, одно дело наказывать и порицать, как отец наказывает сына, или как старший брат порицает младшего брата, и совсем другое - мстить без суда, без меры, наказывая и не признавая жестокости. В этой стране так далеко зашло, что волки милосерднее людей; что трава покрыта кровавой росой; что ветры не дуют, а воют; что реки текут в слезах, и люди простирают руки к смерти, говоря: “О, наше убежище!"
  “О Господи, ’ воскликнул я, ‘ неужели они лучше нас? Кто совершил величайшую жестокость? Кто привел сюда Язычника?"
  “Люби их, наказывая, - сказал Господь, - и тогда луч спадет с их глаз, жестокость покинет их сердца, и Моя милость будет на тебе. Иначе начнется нашествие татар, и они наложат узы на вас и на них, и вы будете вынуждены служить врагу в страданиях, в презрении, в слезах до того дня, когда вы полюбите друг друга.
  Но если ты превзойдешь меру в ненависти, то не будет пощады ни тому, ни другому, и язычники будут владеть этой землей во веки веков".
  “Я пришел в ужас, услышав такие повеления, и долго не мог вымолвить ни слова, пока, бросившись ниц, не спросил: ‘О Господь, что я должен сделать, чтобы смыть свои грехи?’ На это Господь сказал: ‘Иди, повтори мои слова; провозглашай любовь’. После этого мой сон закончился.
  “Поскольку ночь летом коротка, я проснулся на рассвете, весь покрытый росой.
  Я посмотрел: головы лежали по кругу вокруг креста, но они уже посинели. Удивительное дело, вчера это зрелище привело меня в восторг; сегодня мной овладел ужас, особенно при виде одного юноши, лет семнадцати, который был чрезвычайно красив. Я приказал солдатам достойно похоронить тела под этим крестом; с того дня я уже не был прежним человеком.
  “Сначала я подумал про себя, что этот сон - иллюзия; но все же он врезался в мою память и, так сказать, завладел всем моим существованием. Я не смел предположить, что со мной говорил Сам Господь, ибо, как я уже сказал, я не чувствовал себя достойным этого; но, возможно, совесть, спрятанная в моей душе во время войны, как татарин в траве, внезапно заговорила, возвещая волю Божью. Я пошел на исповедь; священник подтвердил это предположение. "Такова, - сказал он, - очевидная воля и предостережение Божье; повинуйся, или тебе будет плохо".
  С тех пор я начал признаваться в любви. Но офицеры смеялись надо мной в глаза. ‘Что? ’ сказали они. - Это священник, который дает нам наставления? Разве мало оскорбления в том, что эти братья-собаки поработали над Богом? Разве мало церквей, которые они сожгли; разве мало крестов, которые они оскорбили? Должны ли мы любить их за это? Одним словом, никто не хотел меня слушать.
  “После Берестечко я надел эти священнические одежды, чтобы с большим весом возвещать слово и волю Божью. Более двадцати лет я делал это без отдыха. Бог милостив; Он не накажет меня, потому что до сих пор мой голос - это глас вопиющего в пустыне.
  “Милостивые господа, любите своих врагов, наказывайте их как отец, отчитывайте как старший брат, иначе горе им, но горе и вам, горе всей Речи Посполитой!
  “Оглянитесь вокруг; каков результат этой войны и вражды брата против брата? Эта земля превратилась в пустыню; у меня в Ушице могилы вместо прихожан; церкви, города и села лежат в руинах; языческая власть поднимается и разрастается над нами, как море, которое готово поглотить даже тебя, о каменецкая скала”.
  Пан Ненашинец с большим волнением выслушал речь священника, так что пот выступил у него на лбу; затем он заговорил так, среди всеобщего молчания:
  “Доказательством того, что среди казаков есть достойные кавалеры, является пан Мотовидло, которого мы все любим и уважаем. Но когда дело доходит до всеобщей любви, о которой так красноречиво говорил отец Камински, я признаюсь, что до сих пор жил в тяжком грехе, ибо этой любви не было во мне, и я не стремился обрести ее. Теперь его светлость несколько открыл мне глаза.
  Без особой милости от Бога я не найду такой любви в своем сердце, потому что я ношу там память о жестокой несправедливости, о которой я вам вкратце расскажу”.
  “ Давайте выпьем чего-нибудь теплого, ” сказал Заглоба.
  “ Подбросьте рогожи в огонь, ” сказала Бася слугам.
  И вскоре после этого просторная комната снова озарилась светом, и перед каждым из рыцарей слуга поставил кварту подогретого пива. Все охотно смочили в нем свои усы, а когда сделали один и второй глоток. Пан Ненашинец снова обрел дар речи и заговорил так, словно грохотала повозка:
  “Моя мать, умирая, оставила на мое попечение сестру; ее звали Гальшка. У меня не было ни жены, ни детей, поэтому я любил эту девушку как зеницу ока. Она была на двадцать лет моложе меня, и я носил ее на руках, я смотрел на нее просто как на собственного ребенка. Позже я отправился в поход, и орда взяла ее в плен. Вернувшись домой, я бился головой о стену. Мое имущество исчезло во время вторжения; но я продал то, что у меня было, надел на лошадь последнее седло и отправился с армянами, чтобы выкупить мою сестру. Я нашел ее в Багчесарае. Она была прикреплена к гарему, а не в гареме, потому что тогда ей было всего двенадцать лет. Я никогда не забуду тот час, когда я нашел тебя, о Гальшка. Как ты обняла меня за шею!
  как ты целовал меня в глаза! Но что! Оказалось, что денег, которые я принес, было слишком мало. Девушка была красива. Еху Ага, который унес ее, попросил за нее в три раза больше. Я предложила отдать себя дополнительно, но это не помогло. На моих глазах ее купил на рынке Тугай-бей, наш знаменитый враг, который хотел продержать ее три года в своем гареме, а затем сделать своей женой. Я вернулся, рвя на себе волосы. По дороге домой я узнал, что в татарской деревне на берегу моря жила одна из жен Тугай-бея с его любимым сыном Азьей. У Тугай-бея были жены во всех городах и во многих селениях, чтобы везде иметь пристанище под своей крышей. Услышав об этом сыне, я подумал, что Бог
  показал бы мне последнее средство спасения для Гальшки. Я сразу же решила забрать этого сына, а затем обменять его на мою сестру; но я не могла сделать это одна. Необходимо было собрать отряд на Украине, или в Глуши, что было нелегко, — во-первых, потому, что имя Тугай-бея было ужасным во всей России, а во-вторых, он помогал казакам против нас. Но немало героев бродило по степям - людей, думающих только о собственной выгоде и готовых отправиться куда угодно за добычей. Я собрал из них знатную партию. Что мы пережили, прежде чем наши лодки вышли в море, не передать словами, потому что нам пришлось прятаться перед казачьими командирами. Но Бог благословил нас. Я украл Азию, а с ним и великолепную добычу. Мы благополучно вернулись в Дикую местность. Я хотел отправиться оттуда в Каменец и начать переговоры с тамошними купцами.
  Я разделил всю добычу между моими героями, оставив себе только щенка Тугай-бея; и поскольку я действовал с такой щедростью, поскольку я перенес столько опасностей вместе с этими людьми, терпел голод вместе с ними и рисковал своей жизнью ради них, я думал, что каждый из них бросится в огонь ради меня, что я завоевал их сердца на века.
  “ У меня были причины горько и скоро раскаяться в этом. Мне и в голову не приходило, что они разрывают своего собственного атамана на куски, чтобы потом поделить его добычу между собой; я забыл, что среди них нет людей веры, добродетели, благодарности или совести. Недалеко от Каменца надежда на богатый выкуп за Азью соблазнила моих последователей. Они набросились на меня ночью, как волки, задушили веревкой, изрезали мое тело ножами и, наконец, решив, что я мертв, бросили меня в пустыне и убежали с мальчиком.
  “Бог послал мне спасение и вернул мне здоровье, но моя Гальшка ушла навсегда. Может быть, она все еще живет где-то там; может быть, после смерти Тугай-бея ее забрал другой язычник; может быть, она приняла веру Мухаммеда; может быть, она забыла своего брата; может быть, ее сын когда-нибудь прольет мою кровь. Такова моя история”.
  Тут пан Ненашинец замолчал и мрачно уставился в землю.
  “Какие потоки нашей крови и слез пролились за эти регионы!” - сказал пан Мушальский.
  “Ты должен любить своих врагов”, - вставил отец Камински.
  “ А когда вы поправились, вы не искали этого щенка? ” спросил Заглоба.
  “Как я узнал позже, ” ответил пан Ненашинец, “ другая банда напала на моих грабителей и изрубила их на куски; должно быть, они забрали ребенка вместе с добычей. Я искал повсюду, но он исчез, как камень, упавший в воду.
  “Может быть, вы встретили его позже, но не смогли узнать”, - сказала Бася.
  “Я не знаю, было ли ребенку всего три года. Я с трудом узнал, что его звали Азья. Но я должен был бы узнать его, потому что у него на каждой груди была вытатуирована голубая рыба”.
  Вдруг Меллехович, до сих пор сидевший молча, заговорил странным голосом из угла комнаты: “Вы бы не узнали его по рыбе, потому что у многих татар такой знак, особенно у тех, кто живет у воды”.
  “Неправда, — возразил седой пан Громыка. - После Берестечко мы осмотрели падаль Тугай-бея, потому что она осталась на поле боя; и я знаю, что у него на груди была рыба, а у всех других убитых татар были другие отметины”.
  - Но я же говорю вам, что многие носят рыбу.
  - Верно, но они из дьявольского рода Тугай-беев.
  Дальнейший разговор был прерван появлением пана Лельчица, которого пан Михал отправил утром на разведку и который как раз тогда вернулся.
  - Пан комендант, - сказал он в дверях, - у Сироцкого брода, на молдавской стороне, к нам движется какой-то отряд.
  “ Что это за люди? ” спросил пан Михал.
  “ Грабители. Есть несколько валахов, несколько венгров; большинство из них - люди, отделившиеся от орды, всего около двухсот человек.
  “Это те же самые люди, о которых я слышал, что они грабят на молдавской стороне”, - сказал Володыевский. “Перкулабы, должно быть, устроили им там жару, поэтому они бегут к нам; но только из орды
  их будет около двухсот. Они переправятся ночью, а при свете дня мы перехватим их. Пан Мотовидло и Меллехович будут готовы к полуночи. Пригони небольшое стадо быков, чтобы заманить их, а теперь в свои покои.
  Солдаты начали расходиться, но еще не все вышли из комнаты, когда Бася подбежала к мужу, обняла его за шею и начала что-то шептать ему на ухо. Он рассмеялся и несколько раз покачал головой; очевидно, она настаивала, еще сильнее обвивая руками его шею.
  Увидев это, Заглоба сказал:
  - Доставь ей это удовольствие один раз; если ты это сделаешь, я, старина, продолжу с тобой.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXVII.
  Независимые отряды, занимавшиеся разбоем на обоих берегах Днестра, состояли из мужчин всех национальностей, населявших соседние страны. В них всегда преобладали беглые татары из орд Добруджи и Белгрода, еще более дикие и храбрые, чем их крымские собратья; но не было недостатка и в валахах, казаках, венграх, польской прислуге, бежавшей из станиц на берегах Днестра. Они опустошали то польскую, то молдавскую сторону, пересекая пограничную реку, поскольку за ними охотились войска перкулаба или коменданты Речи Посполитой. У них были свои почти недоступные убежища в оврагах, лесах и пещерах. Главным объектом их нападений были стада крупного рогатого скота и лошадей, принадлежавшие станицам; эти стада не покидали степей даже зимой, ища себе пропитание под снегом.
  Но, кроме того, разбойники нападали на деревни, хутора, слободы, более мелкие команды, польских и даже турецких купцов-посредников, направлявшихся с выкупом в Крым. У этих банд был свой орден и свои лидеры, но они редко объединяли свои силы. Часто случалось даже, что более крупные банды убивали более мелких. Они значительно усилились повсюду в российских регионах, особенно со времен казачьих войн, когда в этих краях исчезла всякая безопасность. Банды на Днестре, усиленные беглецами из орды, были особенно ужасны. Некоторые из них, по-видимому, насчитывали пятьсот человек. Их лидеры носили титул “бей”. Они разоряли страну насквозь по-татарски, и не раз сами коменданты не знали, имеют ли они отношение к бандитам
  или с передовыми чамбулами всей орды. Против конных войск, особенно кавалерии Речи Посполитой, эти отряды не могли выстоять в открытом поле; но, попав в ловушку, они сражались отчаянно, хорошо зная, что в случае взятия в плен их ждет недоуздок. Их вооружение было разнообразным. У них отсутствовали луки и ружья, от которых, однако, было мало толку в ночных атаках. Большая часть была вооружена кинжалами и турецкими ятаганами, пращами, татарскими саблями и лошадиными черепами, прикрепленными веревками к дубовым дубинам. Это последнее оружие в сильных руках сослужило ужасную службу, поскольку сокрушало каждую саблю. У некоторых были очень длинные вилы, заостренные железом, у некоторых - копья; их они использовали против кавалерии в случае непредвиденных обстоятельств.
  Банда, остановившаяся у Сиротского брода, должно быть, была многочисленна или находилась в крайней опасности со стороны молдаван, поскольку она отважилась приблизиться к командованию в Хрептиове, несмотря на ужас, который одно имя пана Володыевского наводило на разбойников по обе стороны границы. На самом деле, другой отряд принес разведданные о том, что он состоял из более чем четырехсот человек под предводительством Азба-бея, известного опустошителя, который в течение ряда лет наводил ужас на польские и молдавские банки.
  Пан Володыевский обрадовался, когда понял, с кем ему приходится иметь дело, и сразу же отдал соответствующие распоряжения. Кроме Меллеховича и пана Мотовидло, туда отправился отряд подольского старосты и младшего стольника из Премысла. Они выступили ночью и, так сказать, в разных направлениях; ибо как рыбаки, широко забрасывающие свои сети, чтобы потом встретиться у одного прохода, так и эти эскадроны, шедшие широким кругом, должны были встретиться у Сиротского брода на рассвете.
  Бася с бьющимся сердцем сопровождала отправление войск, поскольку это должна была быть ее первая экспедиция; и сердце ее воспрянуло при виде этих старых степных волков. Они ехали так тихо, что в самой крепости их можно было не услышать: уздечки не гремели; стремя не ударялось о стремя, сабля о саблю; ни одна лошадь не заржала. Ночь была тихой и необычайно светлой. Полная луна ясно освещала высоты станицы и степь, которая была несколько наклонена во все стороны; тем не менее, едва эскадрон покинул частокол, едва он сверкнул серебряными искрами, которые луна отметила на саблях, как он исчез из поля зрения, как стая куропаток в волнах травы. Бася подумала, что это охотники, отправляющиеся на какую-то охоту, которая должна была начаться на рассвете, и поэтому они шли тихо и осторожно, чтобы не разбудить дичь слишком рано. Поэтому в ее сердце зародилось огромное желание принять участие в этой охоте.
  Пан Михал не возражал против этого, потому что Заглоба склонил его к согласию.
  Кроме того, он знал, что необходимо когда-нибудь удовлетворить желание Баси; поэтому он предпочитал сделать это сразу, тем более что опустошители не привыкли к лукам и мушкетам. Но они двинулись в путь только через три часа после ухода первых эскадронов, потому что пан Михал таким образом спланировал все дело. Пан Мушальский с двадцатью драгунами Линхауза и сержантом отправился с ними — все мазовецкие воины, отборные люди, за саблями которых очаровательная жена коменданта была в такой же безопасности, как и в комнате своего мужа.
  Сама Бася, вынужденная ездить в мужском седле, была одета соответственно: на ней были жемчужного цвета бархатные брюки, очень широкие, похожие на нижнюю юбку, и заправленные в желтые сафьяновые сапоги; серое пальто, подбитое белой крымской овчиной и орнаментально расшитое по швам; при ней была серебряная патронная коробка превосходной работы, легкая турецкая сабля на шелковой подвеске и пистолеты в кобурах. Голову ее покрывал чепец с короной из венецианского бархата, украшенной пером цапли и перевязанной каймой из рысьей шкуры; из-под чепца выглядывало ярко-розовое лицо, почти детское, и два любопытных глаза, блестевших, как угли.
  В таком снаряжении, сидя на гнедом пони, быстром и кротком, как олень, она казалась дочерью гетмана, которая под охраной старых воинов собиралась получить первый урок. Они тоже были поражены ее фигурой. Пан Заглоба и пан Мушальский подталкивали друг друга локтями, время от времени целуя ему руку в знак необычного почтения к Бася; оба они, вместе с паном Михалом, развеяли ее опасения по поводу их позднего отъезда.
  “Ты не знаешь войны, - сказал маленький рыцарь, - и поэтому упрекаешь нас в желании отвести тебя туда, где закончится битва. Некоторые эскадрильи идут прямо; другие должны сделать крюк, чтобы перекрыть дороги, а затем они молча присоединятся к остальным, заманив врага в ловушку. Мы будем там вовремя, и без нас ничего не начнется, ибо каждый час на счету”.
  - А если враг поднимет тревогу и убежит между эскадрильями?
  - Он хитер и наблюдателен, но такая война для нас не в новинку.
  “ Доверьтесь Михаилу, - воскликнул Заглоба, - ибо нет более опытного человека, чем он. Злая судьба послала сюда этих погонщиков волов”.
  “В Лубнах я был юношей, ” сказал пан Михал, “ и даже тогда они возложили на меня такие обязанности. Теперь, желая показать вам это зрелище, я распорядился всем с еще большей тщательностью. Эскадроны вместе предстанут перед врагом, будут вместе кричать и вместе поскачут на разбойников, как будто кто-то щелкнул кнутом”.
  “ Я! Я! ” восторженно пропищала Бася и, привстав в стременах, обхватила маленького рыцаря за шею. “ Но можно мне тоже пуститься галопом? Что, Майкл, что?
  - спросила она, сверкая глазами.
  — В толпу я тебя не отпущу, потому что в толпе легко попасть впросак, не говоря уже об этом, - твоя лошадь может споткнуться; но я приказал придержать наших лошадей, как только отряд, направленный против нас, рассеется, и тогда ты сможешь зарубить двух или трех человек и атаковать всегда слева
  сбоку, ибо таким образом беглецу будет неудобно бросаться на вас поперек своего коня, в то время как вы будете держать его под рукой.
  “Хо! хо! не бойся. Ты сам сказал, что я владею саблей гораздо лучше дяди Маковецкого; пусть никто не дает мне советов!”
  “ Не забывай крепко держать уздечку, ” вставил Заглоба. “У них есть свои методы; и может случиться так, что, когда вы будете преследовать, беглец внезапно повернет свою лошадь и остановится, тогда, прежде чем вы успеете проехать, он может ударить вас. Ветеран никогда не выпускает свою лошадь слишком далеко, но управляет ею так, как он хочет”.
  “ И никогда не поднимай саблю слишком высоко, чтобы не подставиться под удар, ” сказал пан Мушальский.
  “Я буду рядом с ней, чтобы уберечься от несчастного случая”, - сказал маленький рыцарь. “ Видите ли, в бою вся трудность заключается в том, что вы должны думать обо всех вещах сразу — о своей лошади, о враге, о своей уздечке, сабле, ударе и уколе, обо всем одновременно. Для того, кто обучен, это приходит само собой; но поначалу даже знаменитые фехтовальщики часто бывают неуклюжи, и любой обычный парень, если будет практиковаться, выбьет из седла новичка, более опытного, чем он сам. Поэтому я буду на твоей стороне”.
  - Но не спасайте меня и прикажите людям, чтобы никто не спасал меня без необходимости.
  “Ну, ну! мы еще посмотрим, какой храбростью ты проявишь себя, когда дело дойдет до испытания”, - со смехом ответил маленький рыцарь.
  “ Или если ты не схватишь одну из нас за юбку, ” закончил Заглоба.
  “ Посмотрим! ” с негодованием воскликнула Бася.
  Беседуя таким образом, они вошли в место, покрытое кое-где зарослями.
  До рассвета было недалеко, но стало темнее, потому что зашла луна. Легкий туман начал подниматься с земли и скрывать далекие предметы. В этом легком тумане и сумраке неясные заросли на расстоянии принимали в возбужденном воображении Баси очертания живых существ. Не раз ей казалось, что она отчетливо видит людей и лошадей.
  “ Майкл, что это? ” спросила она шепотом, указывая пальцем.
  -Ничего; кусты.
  “ Я думал, это всадники. Мы скоро будем там?
  - Роман начнется где-то через полтора часа.
  “Ha!”
  - Ты боишься? - спросил я.
  “ Нет; но мое сердце бьется от великого желания. Я боюсь! Ничего и ничегошеньки! Смотри, какой иней лежит здесь! Это видно в темноте”.
  На самом деле они ехали по полосе местности, на которой длинные сухие стебли степной травы были покрыты инеем. Пан Михал посмотрел и сказал: "
  “ Мотовидло прошел этим путем. Он, должно быть, спрятан не более чем в паре миль отсюда. Уже светает!
  На самом деле начинался день. Мрак рассеивался. Небо и земля становились серыми; воздух бледнел; верхушки деревьев и кустарников как бы покрывались серебром. Дальние заросли начали раскрываться, как будто кто-то одну за другой поднимал перед ними завесу. Тем временем из следующей заросли внезапно выехал всадник.
  “ От пана Мотовидло? ” спросил Володыевский, когда казак остановился прямо перед ними.
  - Да, ваша светлость.
  “Что будет услышано?”
  Они пересекли Сиротский брод, повернули на мычание быков и направились в сторону Калусика. Они забрали скот и находятся в Юрговом Поле.
  - А где пан Мотовидло? - спросил я.
  “ Он остановился возле холма, и пан Меллехович опоил Калусика. Где остальные эскадроны, я не знаю.
  “Что ж, ” сказал Володыевский, “ я знаю. Поспеши к пану Мотовидло и передай приказ сомкнуться и расположи людей поодиночке на расстоянии до половины расстояния от пана Меллеховича. Поторопись!”
  Казак согнулся в седле и рванулся вперед, так что бока его лошади сразу же задрожали, и вскоре он скрылся из виду. Они ехали дальше еще тише, еще осторожнее. Между тем день стал ясным. Дымка, поднявшаяся с земли перед рассветом, совсем рассеялась, и на восточной стороне неба появилась длинная полоса, яркая и розоватая, розоватость и свет которой начали окрашивать воздух на возвышенностях, края далеких оврагов и вершины холмов. Затем до ушей всадников донеслось смешанное карканье со стороны Днестра; и высоко в воздухе перед ними появилась летящая на восток огромная стая воронов. Одиночные птицы ежеминутно отделялись от остальных и вместо того, чтобы лететь прямо вперед, начинали описывать круги, как это делают коршуны и соколы в поисках добычи. Пан Заглоба поднял саблю, направив ее острие на воронов, и сказал Басю:
  “Полюбуйтесь чутьем этих птиц. Только пусть дело дойдет до битвы в любом месте, они сразу же налетят со всех сторон, как будто кто-то вытряхнул их из мешка. Но пусть та же самая армия марширует в одиночку или выходит навстречу друзьям, птицы не прилетят; таким образом, эти существа способны угадывать намерения людей, хотя никто им не помогает. Мудрости ноздрей в данном случае недостаточно, и поэтому у нас есть основания удивляться ”.
  Тем временем птицы, каркающие все громче и громче, значительно приблизились; поэтому пан Мушальский повернулся к маленькому рыцарю и спросил, ударяя ладонью по луку: “Пан комендант, будет ли запрещено сбить одну из них, чтобы доставить удовольствие даме? Это не будет производить никакого шума.
  “Сбей хотя бы двоих”, - сказал Володыевский, видя, что старый солдат имел слабость демонстрировать надежность своих стрел.
  После этого несравненный лучник, потянувшись за плечо, достал оперенную стрелу, наложил ее на тетиву и, подняв лук и голову, стал ждать.
  Стадо подходило все ближе и ближе. Все натянули поводья и с любопытством посмотрели на небо. Внезапно послышался жалобный свист тетивы, похожий на щебетание воробья, и стрела, устремившись вперед,
  исчез рядом со стадом. Какое-то время можно было подумать, что Мушальски промахнулся, но вот птица наклонила голову вниз и падала прямо к земле над их головами, затем, непрерывно кувыркаясь, приближалась все ближе и ближе; наконец она начала падать с распростертыми крыльями, как лист, сопротивляющийся воздуху. Вскоре он упал в нескольких шагах перед пони Баси.
  Стрела прошла сквозь ворона, так что острие сверкало над спиной птицы.
  “В качестве счастливого предзнаменования, ” сказал Мушальский, кланяясь Басе, - я буду издали наблюдать за госпожой комендантшей и моей великой благодетельницей; и если возникнет непредвиденная ситуация, дай Бог мне снова пустить удачную стрелу. Хотя он может жужжать поблизости, уверяю вас, он не причинит вреда.
  “Мне бы не хотелось быть татарином под вашим прицелом”, - ответила Бася.
  Дальнейший разговор был прерван Володыевским, который сказал, указывая на значительную возвышенность в нескольких фарлонгах от нас: “Мы остановимся там”.
  После этих слов они рысью двинулись вперед. На полпути маленький рыцарь приказал им сбавить шаг и, наконец, недалеко от вершины придержал своего коня.
  “Мы не будем подниматься на самую вершину, - сказал он, - потому что в такое ясное утро нас могут заметить издалека; но, спешившись, мы приблизимся к вершине, чтобы несколько голов могли выглянуть оттуда”.
  Сказав это, он спрыгнул с коня, а за ним Бася, пан Мушальский и несколько других. Драгуны остались ниже вершины, придерживая своих лошадей; но остальные двинулись дальше, туда, где высота спускалась стеной, почти перпендикулярно, к долине. У подножия этой стены, которая была высотой в несколько десятков ярдов, росла довольно густая, узкая полоса кустарника, а дальше простиралась низменная степь; с высоты они могли окинуть взглядом огромное пространство. Эта равнина, прорезанная небольшим ручьем, текущим в направлении Калусика, была покрыта зарослями точно так же, как и у обрыва. В самых густых зарослях к небу поднимались тонкие столбы дыма.
  - Ты видишь, - сказал пан Михал Басии, - что там затаился враг.
  “Я вижу дым, но не вижу ни людей, ни лошадей”, - сказала Бася с бьющимся сердцем.
  “ Нет, потому что они скрыты зарослями, хотя наметанный глаз может их заметить. Посмотрите туда: видны две, три, четыре, целая группа лошадей,
  — один пестрый, другой весь белый, а отсюда один кажется голубым.
  - Мы скоро пойдем к ним? - спросил я.
  - Их погонят к нам, но у нас достаточно времени, потому что до той чащи еще миля с четвертью.
  “Где наши люди? - спросил я.
  “ Видишь вон там опушку леса? Эскадрон чемберлена, должно быть, как раз сейчас приближается к этой опушке. Меллехович выйдет с другой стороны через мгновение. Сопровождающий эскадрон атакует грабителей с того утеса. Увидев людей, они двинутся нам навстречу, потому что здесь можно подойти к реке под уклон; но на другой стороне есть овраг, ужасно крутой, через который никто не может пройти”.
  - Значит, они в ловушке?
  - Как видишь.
  “Ради бога! Я едва могу стоять спокойно!” - воскликнула Бася, но через некоторое время спросила: “Майкл, если бы они были мудрыми, что бы они сделали?”
  “Они бросятся, словно в дым, на людей из эскадрона камергера и вспорют им животы. Тогда они будут свободны. Но они этого не сделают, потому что, во-первых, им не нравится бросаться на глаза регулярной кавалерии; во-вторых, они будут бояться, что в лесу ждут еще войска; поэтому они бросятся к нам”.
  “ Бах! Но мы не можем им противостоять; у нас всего двадцать человек.
  “Но Мотовидло?”
  “Верно! Ha! но где же он?
  Пан Михал вместо ответа вдруг закричал, подражая ястребу.
  Сразу же с подножия утеса ему ответили многочисленные крики. Это были казаки Мотовидло, которые так хорошо спрятались в чаще, что Бася, хотя и стояла прямо у них над головами, их совсем не видела. Некоторое время она с удивлением смотрела то вниз, то на маленькую
  рыцарь; внезапно ее глаза вспыхнули огнем, и она схватила мужа за шею.
  “Майкл, ты первый лидер на земле”.
  “Я немного потренировался, вот и все”, - ответил Володыевский, улыбаясь. “Но не похлопывай меня здесь от восторга и помни, что хороший солдат должен быть спокоен”.
  Но предупреждение было бесполезно; Бася была как в лихорадке. Она хотела сразу же сесть на свою лошадь и поскакать вниз с высоты, чтобы присоединиться к отряду Мотовидло; но Володыевский медлил, так как хотел, чтобы она ясно увидела начало. Тем временем утреннее солнце поднялось над степью и залило холодным, бледно-желтым светом всю равнину. Ближние группы деревьев весело светлели; более отдаленные и менее отчетливые становились все отчетливее; иней, лежавший местами в низинах, исчезал с каждым мгновением; воздух стал совершенно прозрачным, и взгляд мог простираться вдаль почти безгранично.
  - Эскадрон камергера выходит из рощи, - сказал Володыевский. - Я вижу людей и лошадей.
  Действительно, лошади начали выходить из-за опушки леса и казались черными в длинной шеренге на лугу, который возле леса был густо покрыт инеем. Белое пространство между ними и лесом начало постепенно расширяться. Было очевидно, что они не слишком торопились, желая дать время другим эскадронам. Затем пан Михал повернул налево.
  “Меллехович тоже здесь”, - сказал он. И через некоторое время он сказал снова: “И люди младшего стольника из Премысла идут. Никто не отстает от второго раза "Наших отцов’. Ни один пеший не должен убежать! Теперь по коням!”
  Они быстро повернулись к драгунам и, вскочив в седла, поскакали вниз по склону высоты к зарослям внизу, где оказались среди казаков Мотовидло. Затем они гурьбой двинулись к краю зарослей и остановились, глядя вперед.
  Было очевидно, что враг увидел эскадрон камергера, ибо в этот момент толпы всадников выбежали из рощи, растущей посреди равнины, как бросаются олени, когда их кто-нибудь разбудил. С каждым мгновением их появлялось все больше. Выстроившись в линию, они двинулись сначала по степи вдоль опушки рощи; всадники пригибались к спинам лошадей, так что издали можно было подумать, что это просто стадо, движущееся само по себе вдоль рощи. Очевидно, они еще не были уверены, движется ли эскадрилья против них или даже видела их, или это был отряд, осматривающий окрестности. В последнем случае
  они могли надеяться, что роща скроет их от глаз приближающегося отряда.
  С того места, где стоял пан Михал во главе людей Мотовидло, были прекрасно видны неуверенные и колеблющиеся движения чамбула, которые были точь-в-точь как движения диких зверей, почуявших опасность.
  Проехав половину ширины рощи, они перешли на легкий галоп. Когда первые шеренги достигли открытой равнины, они внезапно остановили своих животных, а затем то же самое сделал и весь отряд. Они увидели приближающийся с той стороны отряд Меллеховича. Затем они описали полукруг в направлении, противоположном роще, и перед их глазами предстал весь премысльский эскадрон, двигавшийся рысью.
  Теперь разбойникам стало ясно, что все эскадроны знали об их присутствии и выступили против них. В середине отряда послышались дикие крики, и начался беспорядок. Эскадроны, тоже крича, двинулись галопом, так что равнина содрогалась от топота их лошадей. Увидев это, разбойники-чамбулы в мгновение ока развернулись в виде скамьи и погнали своих лошадей изо всех сил к возвышению, возле которого стоял маленький рыцарь с Мотовидло и его людьми. Расстояние между ними начало сокращаться с поразительной быстротой.
  Бася сначала немного побледнела от волнения, и сердце ее забилось сильнее в груди; но, зная, что люди смотрят на нее,
  и, не заметив ни малейшей тревоги ни на чьем лице, она быстро взяла себя в руки.
  Затем толпа, надвигавшаяся подобно вихрю, завладела всем ее вниманием.
  Она натянула поводья, крепче сжала саблю, и кровь снова прилила от сердца к лицу.
  “ Хорошо! ” сказал маленький рыцарь.
  Она смотрела только на него; ее ноздри затрепетали, и она прошептала: “Мы скоро двинемся?”
  “Время еще есть”, - ответил пан Михал.
  Но остальные продолжают погоню, как серый волк, который чувствует за собой собак.
  Теперь их отделяет от чащи не более половины фарлонга; видны вытянутые головы лошадей с опущенными ушами, а над ними татарские лица, словно приросшие к гриве. Они все ближе и ближе.
  Бася слышит фырканье лошадей; и они, оскалив зубы и вытаращив глаза, показывают, что едут с такой скоростью, что у них перехватывает дыхание.
  Володыевский подает знак, и казачьи мушкеты, стоящие подобно изгороди, наклоняются в сторону наступающих разбойников.
  “Огонь!”
  Грохот, дым: как будто вихрь налетел на кучу мякины. В мгновение ока отряд разлетелся во все стороны, воя и крича. С этими словами маленький рыцарь выступил из чащи, и в то же время эскадроны Меллеховича и камергера, замкнув круг, снова единой группой оттеснили рассеянного врага к центру. Напрасно орда пытается спастись поодиночке; напрасно они кружат вокруг; они бросаются направо, налево, вперед, в тыл; круг полностью сомкнулся; поэтому разбойники невольно сближаются еще теснее. Тем временем эскадрильи спешиваются, и начинается ужасный разгром.
  Опустошители понимали, что спастись сможет только тот, кто сумеет пробить себе дорогу; поэтому они бросились защищаться с яростью и отчаянием, хотя и без порядка, каждый сам за себя. В самом начале они густо покрыли поле боя, настолько велика была ярость удара. Солдаты, тесня их и подгоняя своих лошадей, несмотря на толпу, рубили и кололи с тем безжалостным и ужасным мастерством, которым может обладать только солдат по профессии. Над этим кругом людей был слышен шум ударов, похожий на стук цепов, которыми быстро орудует толпа на молотилке. Ордынцам наносили удары через головы, плечи, шеи и через руки, которыми они прикрывали головы; их били со всех сторон безостановочно, без пощады. Они тоже наносили удары, каждый тем, что у него было: кинжалами, саблями, пращами, лошадиными черепами. Их лошади, загнанные в центр, вставали на дыбы или падали на спины. Другие, кусаясь и скуля, лягались
  на толпу, вызывая невыразимое замешательство. После короткой борьбы в тишине из груди разбойников вырвался вопль; численное превосходство сгибало их, лучшее оружие, большее мастерство. Они понимали, что спасения им нет, что ни один человек не уйдет оттуда не только с добычей, но и с жизнью. Солдаты, постепенно разогреваясь, колотили их с нарастающей силой. Некоторые из разбойников соскочили с седел, желая проскользнуть между ног лошадей. Их топтали копытами, и иногда солдаты уклонялись от боя и пронзали беглецов сверху; некоторые падали на землю, надеясь, что, когда эскадроны двинутся к центру, они, оставшиеся за пределами круга, смогут спастись бегством.
  На самом деле отряд уменьшался все больше и больше, с каждым мгновением лошади и люди отступали. Видя это, Азба-бей собрал, насколько мог, лошадей и людей в клин и изо всех сил бросился на казаков Мотовидло, желая любой ценой разорвать кольцо. Но они отшвырнули его назад, а затем началась ужасная резня. В то же самое время Меллехович, разъяренный, как пламя, разделил отряд и, предоставив две половины двум другим эскадронам, сам вскочил на плечи тех, кто сражался с казаками.
  Правда, что часть разбойников вырвалась из кольца на поле благодаря этому движению и бросилась врассыпную по равнине, подобно стае листьев; но солдаты в задних рядах, которые не могли найти доступа к месту сражения из-за тесноты боя, сразу же бросились за ними по двое, по трое или поодиночке. Те , кто не смог вырваться , легли под меч в
  несмотря на то, что они страстно защищались и падали рядом друг с другом, как зерно, которое комбайны собирают с противоположных сторон.
  Бася двинулась дальше вместе с казаками, писклявя тонким голоском, чтобы придать себе смелости, потому что в первый момент у нее немного потемнело в глазах, как от скорости, так и от сильного волнения. Когда она бросилась к врагу, то сначала увидела перед собой только темную, движущуюся, вздымающуюся массу. Непреодолимое желание совсем закрыть глаза уносило ее прочь. Она сопротивлялась этому желанию, это правда; все же она ударила саблей несколько наугад. Вскоре ее смелость преодолела замешательство; у нее сразу прояснилось зрение. Впереди она увидела лошадиные головы, за ними воспаленные и дикие лица; одно из них мелькнуло прямо перед ней; Бася сделала размашистый выпад, и лицо исчезло так быстро, как будто это был призрак. В этот момент до ее ушей донесся спокойный голос мужа.
  “Хорошо!”
  Этот голос доставил ей необычайное удовольствие; она снова запела тоньше и начала распространять бедствие, теперь уже с совершенным присутствием духа. И вот, опять какая-то страшная голова с плоским носом и выступающими скулами скрежещет зубами перед ней. Бася наносит по ней удар. Снова рука поднимает рогатку. Бася наносит удар в ответ. Она видит чье-то лицо в овчине; она наносит удар в ответ. Затем она наносит удары направо, налево, прямо перед собой; и всякий раз, когда она наносит удар, мужчина летит на землю, срывая уздечку со своей лошади. Бася удивляется, что это так легко; но это легко, потому что, с одной стороны,
  скачет, стремя к стремени, маленький рыцарь, а на другом пан Мотовидло.
  Первый внимательно следит за ней и тушит человека, как свечу; затем своим острым клинком отсекает руку вместе с оружием; иногда он просовывает свой меч между Басей и врагом, и вражеская сабля взлетает вверх так же внезапно, как взлетела бы крылатая птица.
  Пан Мотовидло, флегматичный солдат, охранял отважную даму с другой стороны; и как трудолюбивый садовник, обходя деревья, обрезает или обламывает сухие ветки, так и он раз за разом повергает людей на окровавленную землю, сражаясь так хладнокровно и невозмутимо, как будто его мысли были где-то в другом месте. Оба знали, когда отпустить Басю вперед одну, а когда опередить или перехватить ее. За ней издали наблюдал еще третий человек — несравненный лучник, который, нарочно стоя поодаль, время от времени накладывал стрелу на тетиву и посылал безошибочного вестника смерти в самую густую толпу.
  Но давление стало таким яростным, что пан Михал приказал Басии выйти из круговорота с несколькими людьми, тем более что полудикие лошади орды начали кусаться и лягаться. Бася быстро повиновалась; ибо, хотя нетерпение уносило ее прочь, а доблестное сердце побуждало продолжать борьбу, ее женская натура брала верх над ее пылом; и при виде этой резни и крови, среди воплей, стонов и агонии умирающих, в атмосфере, наполненной запахом плоти и пота, она начала содрогаться. Медленно отведя лошадь, она вскоре оказалась за кругом сражающихся; таким образом, пан Михал и пан Мотовидло, освобожденные от охраны, смогли наконец дать полную волю своим солдатским желаниям.
  Пан Мушальский, стоявший до сих пор поодаль, подошел к Басе. “Ваша светлость, моя благодетельница, сражалась поистине как рыцарь”, - сказал он. “Человек, не знающий, что вы были там, мог бы подумать, что Архангел Михаил спустился, чтобы помочь нашим казакам, и поразил братьев-собак. Какая честь для них погибнуть от такой руки, которую по этому случаю пусть мне не возбраняется поцеловать”. С этими словами пан Мушальский схватил руку Баси и прижал ее к своим усам.
  “ Ты видел? Правда, у меня хорошо получилось? ” спросила Бася, втягивая воздух раздувшимися ноздрями и ртом.
  “Кошка не смогла бы лучше справиться с крысами. Сердце мое воспряло при виде тебя, так как я люблю Господа Бога. Но ты правильно сделал, что отказался от боя, потому что ближе к концу становится больше шансов на несчастный случай ”.
  - Мой муж приказал мне, и, уходя из дома, я пообещала немедленно повиноваться ему.
  “ Можно оставить мой лук? Нет! сейчас от него нет толку; к тому же я ринусь вперед с саблей. Я вижу, подъезжают трое верхом; конечно, полковник прислал
  они будут охранять вашу достойную персону. В противном случае я бы послал; но я пойду к подножию утеса, потому что конец скоро наступит, и я должен спешить”.
  Три драгуна действительно прибыли охранять Басю; увидев это, пан Мушальский пришпорил коня и ускакал галопом. Некоторое время Бася колебалась, оставаться ли ей на этом месте или объехать крутой утес и подняться на возвышенность, с которой они смотрели на равнину перед битвой. Но, чувствуя сильную усталость, она решила остаться.
  Женское начало поднималось в ней все сильнее и сильнее. Примерно в двухстах ярдах от них они безжалостно уничтожали остатки опустошителей, и черная масса борющихся с растущей яростью кружилась на окровавленном месте столкновения. Воздух сотрясают отчаянные крики, и Бася, незадолго до этого такая полная энтузиазма, теперь в какой-то мере ослабела. Сильный страх охватил ее, так что она была близка к обмороку, и только стыд в присутствии драгун удерживал ее в седле; она отвернула от них лицо, чтобы скрыть свою бледность. Свежий воздух медленно возвращал ей силы и отвагу, но не до такой степени, чтобы у нее возникло желание снова оказаться среди сражающихся. Она бы сделала это, чтобы молить о пощаде остальную часть орды. Но, зная, что это бесполезно, она с тревогой ждала окончания борьбы. И вот они рубили и рубили. Звук взлома и крики не прекращались ни на мгновение.
  Прошло, наверное, полчаса; эскадрильи приближались с большей силой. Внезапно отряд опустошителей, численностью около двадцати человек, вырвался из смертоносного круга и подобно вихрю устремился к возвышенности.
  Сбежав по утесу, они действительно могли бы достичь места, где возвышенность постепенно терялась в равнине, и найти спасение в высокогорной степи; но на их пути встал Бася с драгунами. Вид опасности придал силы сердцу Басии в этот момент, а самообладанию - уму. Она понимала, что оставаться на месте - значит погибнуть, потому что грабители одним своим порывом могли опрокинуть и растоптать ее и ее стражников, не говоря уже о том, что они разорвали бы их на части саблями. Старый сержант драгун, очевидно, придерживался того же мнения, потому что он схватил под уздцы пони Баси, развернул животное и крикнул голосом, полным почти отчаяния:
  “ Вперед, вперед! безмятежная леди!
  Бася умчалась прочь, как ветер, но трое верных солдат стеной стояли на месте, чтобы хоть на мгновение задержать врага и дать возлюбленной даме время отойти на расстояние. Тем временем солдаты поскакали за этим отрядом в немедленную погоню; но кольцо, до сих пор герметично окружавшее опустошителей, было таким образом разорвано; они начали убегать по двое, по трое, а затем все в большем количестве. Подавляющее большинство лежало на поле, но нескольким десяткам из них вместе с Азба-беем удалось спастись бегством.
  Все они помчались галопом так быстро, как только могли их лошади, к возвышению.
  Три драгуна не могли задержать всех беглецов, — в самом деле, после короткой борьбы они выпали из седел; но облако, бежавшее за Басей, повернуло на склон возвышенности и достигло высокой степи. Польские эскадроны в первых рядах и более близкие литовские татары мчались со всей скоростью в нескольких десятках шагов позади них. В высокогорной степи, густо изрезанной коварными расселинами и оврагами, образовалась гигантская змея из всадников, головой которой была Бася, шеей - опустошители и продолжением тела Меллехович с литовскими татарами и драгунами, во главе которой мчался Володыевский со шпорами в боку своего коня и ужасом в душе.
  В тот момент, когда горстка разбойников вырвалась из кольца, Володыевский был занят с противоположной стороны; поэтому Меллехович опередил его в преследовании. Волосы вставали у него дыбом при мысли, что Бася может быть схвачена беглецами; что она может потерять присутствие духа и броситься прямо к Днестру; что любой из разбойников может дотянуться до нее саблей, кинжалом или пращой, — и сердце у него замирало от страха за ее жизнь. Лежа почти на шее лошади, он был бледен, со стиснутыми зубами, в голове у него роился вихрь ужасных мыслей; он уколол своего скакуна вооруженными пятками, ударил его рукоятью меча и полетел, как дрофа, прежде чем взмыть ввысь.
  “Дай Бог, чтобы приехал Меллехович! Он на добром коне. Дай Бог ему!” - повторял он в отчаянии.
  Но его опасения были необоснованны, и опасность была не так велика, как казалось влюбленному рыцарю. Вопрос о собственной шкуре был слишком важен для разбойников; они чувствовали литовских татар слишком близко к себе, чтобы преследовать одинокого всадника, даже будь этот всадник самой красивой гурией в мусульманском раю, спасающейся бегством в одежде, усыпанной драгоценностями. Бася должна была только повернуть в сторону Хрептиева, чтобы спастись от погони; ведь наверняка беглецы не вернулись бы ради нее в пасть льва, пока перед ними была река с зарослями тростника, в которых они могли спрятаться. У литовских татар были лучшие лошади, и Бася сидела на пони, несравненно более быстром, чем обычные косматые звери орды, которые были выносливы в полете, но не так быстры, как лошади благородных кровей. Кроме того, она не только не теряла присутствия духа, но ее дерзкая натура проявилась со всей силой, и рыцарская кровь снова заиграла в ее жилах. Пони вытянулся, как олень; ветер засвистел в ушах Баси, и вместо страха ее охватило какое-то чувство восторга.
  “Они могли бы охотиться целый год и не поймать меня”, - подумала она. “Я еще помчусь вперед, а потом повернусь и либо дам им пройти, либо, если они не прекратят преследование, я подставлю их под саблю”.
  Ей пришло в голову, что если опустошители позади нее будут сильно разбросаны по степи, она может, повернувшись, встретить одного из них и вступить в рукопашную схватку.
  “Ну, и что же это такое?” - спросила она свою отважную душу. “Михал научил меня, чтобы я мог отваживаться; если я этого не сделаю, они подумают, что я убегаю от страха, и не возьмут меня в другую экспедицию; и, кроме того, пан Заглоба будет смеяться надо мной”.
  Сказав это себе, она оглянулась на грабителей, но они убегали толпой. Не было никакой возможности сразиться один на один, но Бася хотела доказать на глазах у всей армии, что она бежала не наугад и в исступлении. Вспомнив, что у нее в кобурах были два превосходных пистолета, тщательно заряженных самим Майклом перед тем, как они тронулись в путь, она начала натягивать поводья на своего пони или, скорее, поворачивать его в сторону Хрептиева, одновременно снижая скорость. Но, о чудо! при виде этого вся группа опустошителей несколько изменила направление своего бегства, забрав левее, к краю возвышенности. Бася, подпустив их на расстояние нескольких десятков шагов, дважды выстрелила в ближайших лошадей; затем, повернувшись, во весь опор помчалась к Хрептеву.
  Но пони пробежал всего несколько ярдов со скоростью воробья, как вдруг впереди в степи потемнело. Бася без колебаний пришпорила пони, и благородное животное не отказалось, а рвануло вперед; только его передние ноги слегка зацепились за противоположный берег.
  Какое-то мгновение он яростно пытался нащупать задними ногами опору на отвесной стене, но земля, еще недостаточно промерзшая, провалилась, и лошадь вместе с Басей провалилась в образовавшееся отверстие. К счастью, лошадь не упала на нее; ей удалось высвободить ноги из стремян и, со всей силы отклонившись в сторону, она ударилась о толстый слой мха, покрывавший
  дно пропасти как будто обтянулось подкладкой; но потрясение было таким сильным, что она потеряла сознание.
  Пан Михал не видел падения, потому что горизонт был скрыт литовскими татарами; но Меллехович страшным голосом крикнул своим людям, чтобы они преследовали опустошителей не останавливаясь, а сам подбежал к расщелине и исчез в ней. В мгновение ока он соскочил с седла и заключил Басю в объятия. Его соколиные глаза увидели ее всю в одно мгновение, высматривая, нет ли где крови; затем они упали на мох, и он понял, что это спасло ее и пони от смерти. Сдавленный крик радости сорвался с губ молодого татарина. Но Бася повисла у него на руках; он изо всех сил прижал ее к груди; затем бледными губами раз за разом целовал ее глаза, словно желая выпить их из ее головы.
  Весь мир закружился вместе с ним в безумном вихре; страсть, таившаяся до сих пор в глубине его груди, как дракон, затаившийся в пещере, унесла его прочь подобно буре.
  Но в этот момент из высокой степи эхом донесся топот множества лошадей, который приближался все быстрее и быстрее. Многочисленные голоса кричали: “Сюда! в этой расщелине! Сюда! Меллехович посадил Басю на мох и крикнул подъезжавшим: —
  “Сюда, сюда!”
  Мгновение спустя пан Михал был на дне расщелины; за ним последовали пан Заглоба, Мушальский и несколько других офицеров.
  “ Ничего не случилось! ” воскликнул татарин. - Ее спас мох.
  Пан Михал схватил свою бесчувственную жену за руки; другие побежали за водой, которой поблизости не было. Заглоба, схватившись за виски лежавшей без сознания женщины, заплакал:
  “ Бася, Бася, дорогая! Бася!
  “ С ней все в порядке, ” сказал Меллехович, бледный как труп.
  Тем временем Заглоба похлопал себя по боку, взял фляжку, налил себе на ладонь горилки и начал растирать ей виски. Затем он поднес фляжку к ее губам; очевидно, это подействовало, потому что прежде чем мужчины вернулись с водой, она открыла глаза и начала хватать ртом воздух, одновременно кашляя, потому что горелька обожгла ей небо и горло. Через несколько мгновений она полностью пришла в себя.
  Пан Михал, не обращая внимания на присутствие офицеров и солдат, прижал ее к своей груди и покрыл поцелуями ее руки, говоря: “О, любовь моя, душа чуть не покинула меня! У тебя ничего не болит? У тебя ничего не болит?”
  “Ничего не случилось”, - сказала Бася. “Ага! Теперь я вспоминаю, что у меня потемнело в глазах, потому что моя лошадь поскользнулась. Но разве битва окончена?”
  “ Так и есть. Азба-бей убит. Мы немедленно отправимся домой, потому что я боюсь, что усталость может одолеть тебя.
  “ Я совершенно не чувствую усталости. Затем, быстро взглянув на присутствующих, она раздула ноздри и сказала: “Но не думайте, джентльмены, что я бежала из-за страха. Ого! Мне это даже не снилось. Поскольку я люблю Майкла, я скакал впереди них только ради развлечения, а потом стрелял из пистолетов”.
  “Этими выстрелами была поражена лошадь, и мы взяли живьем одного грабителя”, - вставил Меллехович.
  “И что?” - спросила Бася. “Такой несчастный случай может случиться с каждым в галопинге, не правда ли? Никакой опыт не спасет от этого лошадь
  иногда будет соскальзывать. Ha! хорошо, что вы наблюдали за мной, джентльмены, потому что я мог бы пролежать здесь еще долго.
  “Пан Меллехович первым увидел вас и первым спас, потому что мы скакали за ним”, - сказал Володыевский.
  Бася, услышав это, повернулась к Меллеховичу и протянула ему руку. “Благодарю вас за добрые услуги”.
  Он ничего не ответил, только прижал руку ко рту, а затем покорно обнял ее ноги, как крестьянин.
  Тем временем на краю расселины собралась большая часть отряда; пан Михал просто приказал Меллеховичу окружить нескольких разбойников, которые скрылись от преследования, а затем направился к Хрептеву. По дороге Бася еще раз увидела поле битвы с высоты. Тела людей и лошадей лежали местами кучами, местами поодиночке. В голубом небе стаи воронов приближались все в большем количестве, с громким карканьем, и, опустившись на некотором расстоянии, ждали, пока солдаты, все еще бродившие по равнине, удалятся.
  “Вот солдатские могильщики!” - сказал Заглоба, указывая саблей на птиц. - “Давайте только уйдем, и волки тоже придут со своим оркестром и будут звенеть зубами над этими мертвецами. Это заметная победа, хотя и одержанная над таким подлым врагом; ибо этот Азба опустошал то тут, то там в течение ряда лет. Коменданты охотились за ним, как за волком, всегда напрасно, пока, наконец, он не встретил Майкла, и для него не настал черный час”.
  - Азба-бей убит? - спросил я.
  “ Меллехович догнал его первым, и я вам скажу, если бы он не врезал ему по уху! Сабля попала ему в зубы.
  “Меллехович - хороший солдат”, - сказала Бася. Тут она повернулась к Заглобе:
  - И много ты сделал? - спросил я.
  “ Я не стрекотал, как сверчок, и не прыгал, как блоха, потому что оставляю подобные развлечения насекомым. Но если бы я этого не делала, мужчины не искали бы меня среди мха, как грибы; никто не тянул меня за нос и никто не прикасался к моему лицу”.
  “ Ты мне не нравишься! ” сказала Бася, надув губы и непроизвольно потянувшись к покрасневшему носу.
  И он посмотрел на нее, улыбнулся и пробормотал, не переставая шутить: “Ты доблестно сражалась, ты доблестно бежала, ты доблестно прыгала выше головы; а теперь, из-за боли в костях, ты будешь так доблестно есть кашу, что мы будем вынуждены заботиться о тебе, чтобы воробьи не съели тебя за твою доблесть, потому что они очень любят кашу”.
  “ Ты говоришь так, чтобы Майкл не взял меня в другую экспедицию. Я прекрасно тебя знаю!
  “Но, но я попрошу его всегда брать тебя с собой собирать орехи, потому что ты умелый и не ломаешь веток под собой. Боже мой, это благодарность мне! И кто убедил Майкла отпустить тебя? Я. Сейчас я сурово упрекаю себя, тем более что ты так платишь мне за мою преданность. Подожди! сейчас ты будешь срезать стебли на площади в Хрептиоффе деревянным мечом! Вот тебе экспедиция! Другая женщина обняла бы старика, но эта брань сатаны сначала пугает меня, а потом угрожает мне”.
  Бася, не долго думая, обняла Заглобу. Он очень обрадовался и сказал: “Ну, ну! Я должен признаться, что вы мне в некоторой степени помогли
  за сегодняшнюю победу, ибо солдаты, поскольку каждый хотел показать себя, сражались со страшной яростью”.
  “Это правда, что я живу, - воскликнул пан Мушальский, - человеку не жаль умирать, когда на него смотрят такие глаза”.
  “Виват, пресвятая Богородица! ” воскликнул пан Ненашинец.
  “Виват!” - закричали сотни голосов.
  “Дай ей Бог здоровья!”
  Тут Заглоба наклонился к ней и пробормотал: “После обморока!”
  И они радостно поскакали вперед, крича, уверенные, что вечером будет пир.
  Погода стала чудесной. В эскадронах заиграли трубачи, барабанщики забили в барабаны, и все с шумом вошли в Хрептиев.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXVIII.
  Сверх всяких ожиданий, Володевские застали гостей в форталице.
  Приехал пан Богуш; он решил обосноваться в Хрептиове на несколько месяцев, чтобы вести переговоры через Меллеховича с татарскими капитанами Александровичем, Моравским, Творовским, Крычинским и другими, литовскими или украинскими татарами, которые перешли на службу султану. Пана Богуша сопровождали также старый пан Нововески и его дочь Ева, а также пани Боски, степенная особа, со своей дочерью панной Зося, которая была еще молода и очень красива. Вид дам в Глуши и в диком Хрептиофе восхитил, но еще больше изумил солдат. Гости тоже были удивлены при виде коменданта и его жены; ибо первого, судя по его распространенной и ужасной славе, они представляли себе каким-то великаном, который одним своим видом наводил ужас на людей, а его жену - великаншей с вечно нахмуренными бровями и грубым голосом.
  Между тем они увидели перед собой маленького солдатика с добрым и дружелюбным лицом, а также крошечную женщину, румяную, как кукла, которая в своих широких штанах и с саблей казалась скорее красивым мальчиком, чем взрослым человеком. Тем не менее хозяева приняли своих гостей с распростертыми объятиями. Перед представлением Бася сердечно расцеловала трех женщин; когда они рассказали, кто они такие и откуда прибыли, она сказала:
  “Я был бы рад преклонить небеса перед вами, леди, и перед вами, джентльмены. Я ужасно рад вас видеть! Хорошо, что не случилось несчастья
  встретил вас на дороге, потому что в нашей пустыне, видите ли, это нетрудно; но в этот самый день мы разорвали опустошителей на куски”.
  Заметив, что пани Боски смотрит на нее с возрастающим изумлением, она ударила саблей и добавила с большой хвастливостью: “Ах, но я была в бою! Конечно, был. У нас так принято! Ради Бога, позвольте мне, дамы, выйти и надеть одежду, подобающую моему полу, и немного омыть руки от крови, ибо я возвращаюсь с ужасной битвы.
  О, если бы мы сегодня не вырубили Азбу, возможно, вы, дамы, не добрались бы без происшествий до Хрептиоффа. Я вернусь через минуту, а Майкл тем временем будет к вашим услугам.
  Она исчезла за дверью, и тогда маленький рыцарь, который уже поздоровался с паном Нововески, подошел к пани Боски. “Бог дал мне такую жену, ” сказал он ей, “ что она не только любящая компаньонка по дому, но и может быть доблестным товарищем на поле боя. Теперь, по ее приказу, я предлагаю свои услуги вашей светлости.
  “Пусть Бог благословит ее во всем, ” ответила пани Боски, “ как Он благословил ее красотой!" Я Антония Боски; я пришла не требовать услуг от вашей светлости, а умолять на коленях о помощи и спасении в беде. Зося, преклони и здесь колени перед рыцарем, ибо если он не может помочь нам, то и никто другой не сможет.
  Пани Боски упала тогда на колени, и хорошенькая Зося последовала ее примеру; обе, проливая горячие слезы, стали взывать: “Спаси нас, рыцарь! Сжальтесь над сиротами!”
  Толпа офицеров, охваченных любопытством, приблизилась, увидев коленопреклоненных женщин, особенно потому, что их привлек вид хорошенькой Зоси; маленький рыцарь, сильно смутившись, поднял пани Боски и усадил ее на скамью. “Во имя Господа, ” спросил он, “ что ты делаешь? Я должен первым преклонить колени перед достойной женщиной. Скажите, ваша светлость, чем я могу помочь, и, поскольку Бог на небесах, я не буду медлить”.
  “Он сделает то, что обещает; я, со своей стороны, предлагаю себя! Заглоба сум! вам достаточно знать это!” - сказал старый воин, тронутый слезами женщин.
  Тогда пани Боски подозвала Зося; она быстро достала из-за пазухи письмо и отдала его маленькому рыцарю. Он посмотрел на письмо и сказал:
  “От гетмана!” Затем он сломал печать и начал читать:—
  Очень дорогой и любимый Володыевский!—Я посылаю вам с дороги, через пана Богуша, мою искреннюю любовь и инструкции, которые пан Богуш передаст вам лично. Едва я оправился от переутомления в Яворове, как сразу же всплыло другое дело. Это дело очень
  близко к сердцу, из-за привязанности, которую я питаю к солдатам, которых, если я забуду, Господь Бог забудет меня. Пан Боски, благородный кавалер и дорогой товарищ, был взят в плен ордой несколько лет назад недалеко от Каменца. Я приютил его жену и дочь в Яворове, но их сердца плачут — одна по мужу, другая по отцу. Я написал через Петровича пану Злотницкому, нашему Резиденту в Крыму, чтобы он повсюду искал пана Боски. Кажется, они нашли его; но татары потом спрятали его, поэтому его не могли выдать вместе с другими пленниками, и, несомненно, по сей день он гребет на галере. Женщины, отчаявшиеся и потерявшие надежду, перестали докучать мне; но я, недавно вернувшись и увидев их неутолимую печаль, не мог удержаться от попытки как-нибудь спасти их. Вы находитесь недалеко от этого места и, как я знаю, заключили братство со многими мурзами. Поэтому я посылаю к вам дам, а вы оказываете им помощь. Петрович скоро отправится в Крым. Передай ему письма к тем мурзам, с которыми ты в братстве. Я не могу написать визирю или хану, потому что они недружелюбны ко мне; и, кроме того, я боюсь, что, если я напишу, они сочтут Боски очень выдающейся личностью и увеличат выкуп сверх всякой меры. Срочно передайте это дело Петровичу и прикажите ему не возвращаться без Боски. Поднимите всех своих братьев; хотя они и язычники, они всегда соблюдают клятву верности и должны испытывать к вам большое уважение.
  Наконец, делай, что тебе заблагорассудится; отправляйся к Рашкову; пообещай взамен трех самых значительных татар, если они вернут Боски живым. Никто лучше вас не знает всех их методов, ибо, как я слышал, вы уже выкупили родственников. Да благословит вас Бог, и я буду любить вас еще больше, ибо мое сердце перестанет обливаться кровью. Я слышал о вашем руководстве в Хрептиоффе, что там тихо. Я ожидал этого. Только следите за Азбой. Пан Богуш расскажет вам все о государственных делах. Ради Бога, слушайте внимательно в сторону Молдавии, ибо великое нашествие не обойдет нас стороной. Вверяя пани Боски вашему сердцу и вашим усилиям, я подписываюсь сам и т.д.
  Пани Боски плакала не переставая во время чтения письма, и Зося сопровождала ее, подняв свои голубые глаза к небу. Тем временем, прежде чем пан Михал закончил, вбежала Бася, одетая в женское платье, и, увидев слезы на глазах дам, с сочувствием стала расспрашивать, в чем дело. Поэтому пан Михал прочитал ей письмо гетмана, и когда она внимательно его выслушала, то сразу же с рвением поддержала молитвы гетмана и пани Боски.
  “ У гетмана золотое сердце, ” воскликнула Бася, обнимая мужа. “ Но мы не покажем худшего, Михаил. Пани Боски останется у нас до возвращения мужа, а вы привезете его через три месяца из Крыма. Через три или через два, не так ли?”
  “ Или завтра, или через час! ” подшучивая, сказал пан Михал. Здесь он повернулся к пани Боски: “Как видите, моя жена принимает быстрые решения”.
  “ Да благословит ее за это Господь! - сказала пани Боски. - Зося, поцелуй руку госпоже комендантше.
  Но госпожа комендантша и не подумала протягивать руки для поцелуя; она снова обняла Зосю, потому что в чем-то они сразу понравились друг другу.
  “ Помогите нам, любезные джентльмены! ” воскликнула она. - Помогите нам, и поскорее!
  “ Скорее, потому что у нее горит голова! ” пробормотал Заглоба.
  Но Бася, тряхнув своим желтым чубом, сказала: “Не моя голова, а сердца этих джентльменов горят от горя”.
  - Никто не станет возражать против вашего честного намерения, - сказал пан Михал, - но сначала мы должны подробно выслушать историю пани Боски.
  “Зося, расскажи все, как было, потому что я не могу из-за слез”, - сказала надзирательница.
  Зося опустила глаза в пол, полностью прикрыв их веками; затем она покраснела, как вишня, не зная, с чего начать, и была очень смущена тем, что ей приходится говорить в таком многочисленном собрании.
  Но Бася пришла ей на помощь. - Зося, а когда они взяли в плен пана Боского?
  “ Пять лет назад, в 1667 году, - сказала Зося тоненьким голоском, не поднимая длинных ресниц. И она начала на одном дыхании рассказывать эту историю:
  “ В то время о набегах не было слышно, а папина эскадрилья находилась недалеко от Пановци. Папа с паном Булаевским присматривали за людьми, которые пасли скот на лугах, а потом по валашской дороге пришли татары и забрали папу с паном Булаевским; но пан Булаевски вернулся два года назад, а папа до сих пор не вернулся.
  Тут по щекам Зоси потекли две слезинки, так что Заглоба был тронут, увидев их, и сказал: “Бедняжка! Не бойся, дитя мое, папа вернется и еще потанцует на твоей свадьбе.
  “ Но гетман писал пану Злотницкому через Петровича? ” спросил Володыевский.
  - Гетман написал о папе меченосцу из Познани, - процитировала Зося. - и меченосец и пан Петрович застали папу с Ага Мурза-беем.
  “Во имя Господа! Я знаю этого Мурзу-бея. Я был в братстве с его братом”, - сказал Володыевский. - А он бы не отказался от пана Боски?
  “Был приказ хана выдать папу, но мурза-бей суров, жесток. Он спрятал папу и сказал пану Петровичу, что задолго до этого продал его в Азию. Но другие пленники сказали пану Петровичу, что это неправда, и что мурза сказал это только нарочно, чтобы подольше ругать папу, потому что он самый жестокий из всех татар по отношению к пленным.
  Возможно, папы тогда не было в Крыму, потому что у мурзы есть свои галеры, и ему нужны люди для гребли. Но папу не продали; все пленники говорили, что мурза скорее убьет пленника, чем продаст его”.
  “ Святая правда! - сказал пан Мушальский. “ Этого мурзу-бея знает весь Крым. Он очень богатый татарин, но удивительно злобен против нашего народа, потому что четыре его брата пали в походах против нас.
  “Но разве он никогда не создавал братства среди нашего народа?” - спросил пан Михал.
  “Это сомнительно!” - ответили офицеры со всех сторон.
  “Скажи мне хоть раз, что это за братство”, - попросила Бася.
  “Видите ли, ” сказал Заглоба, “ когда в конце войны начинаются переговоры, люди из обеих армий навещают друг друга и вступают в дружбу. Тогда случается, что офицер склоняет к себе мурзу, а мурза - офицера; тогда они клянутся друг другу в дружбе на всю жизнь, которую они называют братством. Чем более известен человек, как, например, Михаил, или я, или пан Рущиц, который сейчас командует в Рашкове, тем больше ищут его братства. Ясно, что такой человек не станет заключать братство с каким-то простым человеком, а будет искать его только среди самых известных мурз. Обычай такой: они обливают водой свои сабли и клянутся во взаимной дружбе; вы понимаете?”
  - А что, если потом дело дойдет до войны?
  “Они могут сражаться в общей войне; но если они встретятся поодиночке, если они атакуют как застрельщики, они поприветствуют друг друга и уйдут дружно.
  Также, если один из них попадет в плен, другой обязан облегчить его участь, а в худшем случае и выкупить его; действительно, были такие, кто делился своим имуществом с братьями. Когда речь идет о друзьях или знакомых или о том, чтобы найти кого-нибудь, братья идут к братьям; и справедливость повелевает нам признать, что ни один народ не соблюдает такие клятвы лучше, чем татары. Для них главное - слово, и такому другу, безусловно, можно доверять”.
  - Но у Майкла много таких?
  - У меня есть три могущественных мурзы, - ответил Володыевский, “ и один из них из лубенских времен. Однажды я попросил его у князя Ереми. Его зовут Ага Бей; и даже сейчас, если бы ему пришлось сложить за меня голову, он бы ее сложил. Двое других одинаково надежны”.
  “Ах, - сказал Бася, - я бы хотел заключить братство с самим ханом и освободить всех пленников”.
  - Он был бы не прочь, - сказал Заглоба, - но неизвестно, какую награду он попросил бы у вас.
  “ Позвольте мне, господа, - сказал пан Михал, - давайте подумаем, что нам следует делать. Теперь слушайте: у нас есть новости из Каменца, что самое большее через две недели Петров будет здесь с многочисленным эскортом. Он отправится в Крым с выкупом за нескольких армянских купцов из Каменца, которые при смене хана были разграблены и взяты в плен. Это случилось с Сеферовичем, братом претора. Все эти люди очень богаты; они не пожалеют денег, и Петрович будет хорошо обеспечен.
  Никакая опасность ему не угрожает; ибо, во-первых, близка зима, и сейчас не время для чамбулов, а, во-вторых, с ним едут Навираг, делегат патриарха Эчмиадзинского, и два анардрата из Каффы, у которых есть охранная грамота от молодого хана. Я передам письма Петровича жителям Речи Посполитой и моим братьям. Кроме того, это известно
  вам, господа, известно, что у пана Рущица, коменданта Рашкова, есть родственники в орде, которые, попав в плен в детстве, превратились в настоящих татар и достигли высокого положения. Все они будут двигать землю и небо, будут пытаться вести переговоры; в случае упрямства со стороны мурзы они поднимут против него самого хана, а может быть, где-нибудь тайно свернут мурзе голову. Поэтому я надеюсь, что, если, дай Бог, пан Бошки жив, я непременно доберусь до него через пару месяцев, как прикажет гетман и присутствующий здесь мой непосредственный начальник” (при этом пан Михаил поклонился своей жене).
  Его непосредственный начальник бросился обнимать маленького рыцаря во второй раз.
  Пани и панна Боски взялись за руки, благодаря Бога, который позволил им встретить таких добрых людей. Поэтому обе заметно повеселели.
  “ Если бы старый хан был жив, ” сказал пан Ненашинец, - все шло бы более гладко, потому что он был очень предан нам, а о молодом говорят обратное. Фактически, те армянские купцы, за которыми должен отправиться пан Петрович, были заключены в тюрьму в самом Багчесарае во времена молодого хана и, вероятно, по его приказу”.
  “В молодежи произойдут перемены, как это было в старом хане, который, прежде чем убедился в нашей честности, был самым закоренелым врагом польского имени”, - сказал Заглоба. “Я знаю это лучше всех, потому что я был семь лет под его началом в плену. Пусть мой вид утешит вашу светлость”,
  продолжил он, усаживаясь рядом с пани Боски. “Семь лет - это не шутка; и все же я вернулся и сокрушил столько этих собратьев-собак, что за каждый день моего пленения я отправлял по меньшей мере двоих из них в ад; а по воскресеньям и праздникам, кто знает, не будет ли их трое или четверо? Ha!”
  “ Семь лет! ” повторила пани Боски со вздохом.
  “Пусть я умру, если добавлю день! Семь лет в самом дворце хана”,
  подтвердил Заглоба, загадочно моргая. “ И вы должны знать, что этот молодой хан — мой... - Тут он что-то прошептал на ухо пани Боски, разразился громким “Ха-ха-ха!” и начал поглаживать ладонями свои колени; наконец он хлопнул пани Боски по коленям и сказал: “Это были хорошие времена, не так ли? В юности каждый мужчина, которого ты встречала, был врагом, и каждый день новая шалость, ха!”
  Степенная матрона сильно смутилась и слегка отстранилась от веселого рыцаря; женщины помоложе опустили глаза, без труда догадавшись, что шалости, о которых говорил пан Заглоба, должно быть, противоречат их врожденной скромности, тем более что солдаты разразились громким смехом.
  - Нужно будет немедленно послать пану Рущицу, - сказала Бася, - чтобы пан Петрович нашел письма готовыми в Рашкове.
  “Поторопитесь со всем этим делом, ” добавил пан Богуш, “ пока еще зима: во-первых, чамбулы не выходят, и дороги безопасны; во-вторых, весной Бог знает, что может случиться”.
  “ Есть ли у гетмана вести из Царьграда? ” спросил Володыевский.
  “ Да; и об этом мы должны поговорить отдельно. Необходимо быстро покончить с этими капитанами. Когда вернется Меллехович? — ведь от него многое зависит”.
  “ Ему нужно только уничтожить остальных грабителей, а затем похоронить мертвых. Он должен вернуться сегодня или завтра утром. Я приказал ему хоронить только наших людей, а не людей Азбы, потому что приближается зима и нет опасности заражения. Кроме того, волки уничтожат их.
  “ Гетман просит, ” сказал пан Богуш, “ чтобы Меллеховичу ничто не мешало в его работе; пусть ездит к Рашкову так часто, как ему захочется.
  Гетман также просит доверять ему во всем, ибо уверен в его преданности. Он отличный солдат и может принести нам много пользы”.
  “Пусть отправляется к Рашкоффу и куда ему заблагорассудится”, - сказал маленький рыцарь. “Поскольку мы уничтожили Азбу, он мне больше не нужен. Теперь до первой травы не появится ни одна крупная группа”.
  “ Значит, Азба разрезан на куски? ” спросил Нововески.
  - Так сильно, что я не знаю, сбежали ли двадцать пять человек; и даже их будут ловить одного за другим, если Меллехович их еще не поймал.
  “Я ужасно рад этому, ” сказал Нововески, “ потому что теперь можно будет безопасно отправиться в Рашкофф”. Здесь он повернулся к Басии: “Мы можем отнести пану Рущицу письма, о которых упоминала ее светлость, наша благодетельница”.
  “Спасибо, - ответила Бася. - здесь постоянно бывают случаи, потому что людей посылают специально”.
  “Все команды должны поддерживать связь”, - сказал пан Михал. “Но вы действительно едете в Рашков с этой юной красавицей?”
  “О, это обычная кошка, а не красавица, милостивый благодетель, ” сказал Нововески. “ а я еду в Рашков, потому что мой сын, негодяй, служит там под знаменами пана Рущица. Прошло почти десять лет с тех пор, как он сбежал из дома, и он добивается моего отцовского милосердия только письмами”.
  “ Я сразу догадался, что вы отец пана Адама, и собирался спросить, но мы были так поглощены скорбью по пани Боски. Я сразу догадался об этом, потому что есть сходство в чертах лица. Так, значит, он ваш сын?
  - Так утверждала его покойная мать, а поскольку она была добродетельной женщиной, у меня нет причин сомневаться.
  “Я вдвойне рад видеть у себя такого гостя, как вы. Ради Бога, только не называйте своего сына негодяем, ибо он знаменитый солдат и достойный кавалерист, который оказывает вашей светлости высочайшую честь. Разве ты не знаешь, что после пана Рущица он лучший партизан в отряде? Разве ты не знаешь, что он - око в голове гетмана? Ему доверены независимые команды, и он выполнил каждую функцию с несравненной честью”.
  Пан Нововески покраснел от восторга. “Любезный полковник, ” сказал он, “ не раз отец обвинял своего ребенка только для того, чтобы позволить кому-то отрицать то, что он говорит; и я думаю, что невозможно порадовать родительское сердце больше, чем таким отрицанием. До меня уже дошли слухи о хорошей службе Адама, но я
  сейчас я впервые по-настоящему утешен, когда слышу, как эти сообщения подтверждаются такими известными устами. Говорят, что он не только мужественный солдат, но и стойкий, что для меня даже удивительно, потому что он всегда был ураганом. Этот негодяй с юности любил войну; и лучшим доказательством этого является то, что мальчиком он сбежал из дома. Если бы я мог поймать его в то время, я бы не пощадил его. Но теперь я должен пощадить его; в противном случае он будет прятаться еще десять лет, а мне, старому человеку, без него тоскливо”.
  - И неужели он столько лет не был дома?
  “Он этого не сделал; я запретил ему. Но с меня хватит, и теперь я иду к нему, поскольку он, находясь на службе, не может прийти ко мне. Я намеревался попросить у вас и моей благодетельницы убежища для этой девушки, пока я один поеду в Рашков; но поскольку вы говорите, что везде безопасно, я возьму ее с собой. Сороке любопытно посмотреть на мир. Пусть посмотрит.
  “ И пусть люди посмотрят на нее, ” вставил Заглоба. “Ах, им было бы не на что смотреть”, - сказала молодая леди, в темных глазах и губах которой, застывших, словно для поцелуя, читалось что-то совсем другое.
  “Обыкновенный кот, не более чем кот!” — сказал пан Нововески. “Но если она увидит красивого офицера, что-то может случиться; поэтому я решил
  лучше взять ее с собой, чем оставлять, тем более что девочке опасно оставаться дома одной. Но если я пойду без нее в Рашкофф, то пусть ее светлость прикажет связать ее веревкой, иначе она будет шалить”.
  “Я и сама была не лучше”, - сказала Бася. “Они дали ей прясть прялку, - сказал Заглоба, - но она танцевала с ней, потому что ей не с кем было танцевать лучше.
  Но ты веселый человек. Бася, я бы хотел встретиться с паном Нововеским, потому что я тоже иногда люблю повеселиться.
  Тем временем, еще до того, как подали ужин, дверь открылась, и вошел Меллехович. Пан Нововеский не сразу заметил его, потому что разговаривал с Заглобой; но Ева увидела его, и пламя коснулось ее лица; затем она внезапно побледнела.
  - Пан комендант, - обратился Меллехович к пану Михаилу, - согласно приказу, эти люди были пойманы.
  - Ну, и где же они? - спросил я.
  - Согласно приказу, я приказал их повесить.
  “ Отличная работа! А твои люди вернулись?
  - Часть осталась, чтобы похоронить тела; остальные со мной.
  В этот момент пан Нововеский поднял голову, и на его лице отразилось великое изумление. “Во имя Бога, что я вижу?” - воскликнул он. Затем он встал, подошел прямо к Меллеховичу и сказал: “Азья! А ты что здесь делаешь, негодяй?”
  Он поднял руку, чтобы схватить татарина за шиворот, но Меллехович в одно мгновение пришел в такую ярость, какая бывает, когда человек бросает горсть пороха в огонь; он побледнел как мертвец и, железной хваткой вцепившись в руку Нововески, сказал: “Я вас не знаю! Кто ты такой?”
  и толкнул его с такой силой, что Нововески, пошатываясь, вышел на середину комнаты. Некоторое время он не мог вымолвить ни слова от ярости; но, отдышавшись, начал кричать: —.
  “Милостивый комендант, это мой человек, и, кроме того, беглец. Он был в моем доме с детства. Негодяй отрицает! Он мой мужчина! Ева, кто он? Скажи.
  “Азя, ” сказала Ева, дрожа всем телом.
  Меллехович даже не взглянул на нее. Не сводя глаз с Нововески, с трепещущими ноздрями, он смотрел на старого дворянина с невыразимой ненавистью, сжимая рукой рукоять своего ножа. В то же время его усы начали подрагивать от движения ноздрей, и из-под этих усов сверкнули белые зубы, как у разъяренного дикого зверя.
  Офицеры встали в круг; Бася встала между Меллеховичем и Нововески. “ Что это значит? ” спросила она, нахмурившись.
  “ Пан комендант, ” сказал Нововески, “ это мой человек, Азья по имени, и он сбежал. Служа в юности в Крыму, я нашел его полуживым в степи и забрал его. Он татарин. Он оставался двенадцать лет в моем доме и обучался вместе с моим сыном. Когда мой сын сбежал, этот человек помогал мне в управлении, пока не захотел заняться любовью с Евой; увидев это, я приказал его выпороть: после этого он убежал. Как его здесь зовут?”
  “Меллехович”.
  “ Он принял это имя. Его зовут Азья, и ничего больше. Он говорит, что не знает меня, но я знаю его, и Ева тоже”.
  “ Сын вашей светлости видел его много раз, ” сказал Бася. - Почему он его не узнал?
  “Мой сын, возможно, не знал его, потому что, когда он сбежал из дома, обоим было по пятнадцать лет, и этот оставался со мной шесть лет спустя, за это время он значительно изменился, вырос и отрастил усы. Но Ева узнала его сразу. Любезные хозяева, вы быстрее поверите гражданину, чем этому несчастному из Крыма!”
  - Пан Меллехович - офицер гетмана, - сказала Бася. - мы не имеем к нему никакого отношения.
  “ Позвольте мне; я спрошу его. Пусть выслушают другую сторону, - сказал маленький рыцарь.
  Но пан Нововеский был в ярости. “Пан Меллехович! Что он за пан?— Мой слуга, который скрывался под чужим именем. Завтра я назначу свою собаку сторожем этой кастрюли; послезавтра я
  прикажите избить этого пана дубинками. И сам гетман не сможет мне помешать, ибо я дворянин и знаю свои права”.
  На это пан Михал ответил еще резче, и усы его затрепетали. “Я не только дворянин, но и полковник, и я тоже знаю свои права. Вы можете потребовать своего человека по закону и обратиться к юрисдикции гетмана; но здесь командую я, и никто другой.
  Пан Нововеский сразу же смягчился, вспомнив, что разговаривает не только с комендантом, но и с начальником своего собственного сына, да к тому же самым известным рыцарем Речи Посполитой. - Пан полковник, - сказал он более мягким тоном, - я не возьму его против воли вашей светлости, но я заявляю о своих правах и прошу вас поверить мне.
  “Меллехович, что вы на это скажете?” - спросил Володыевский.
  Татарин уставился в пол и замолчал.
  “ То, что тебя зовут Азья, мы все знаем, ” добавил пан Михал.
  “Есть и другие доказательства, которые следует искать”, - сказал Нововески. “Если он мой мужчина, то у него на груди вытатуирована синяя рыба”.
  Услышав это, пан Ненашинец широко раскрыл глаза и рот, потом схватил себя за голову и закричал: “Азья, Тугай Бейович!”
  Все взгляды были обращены на него; он дрожал всем телом, как будто все его раны снова открылись, и повторял: “Это мой пленник! Это сын Тугай-бея. Жив Бог, это он”.
  Но молодой татарин гордо поднял голову, окинул собравшихся взглядом дикой кошки и, внезапно распахнув одежду на груди, сказал: “Вот рыбы, вытатуированные синим цветом. Я сын Тугай-бея!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXIX.
  Все замолчали, настолько велико было впечатление, которое произвело имя ужасного воина. Тугай-бей был человеком, который вместе с ужасным Хмельницким потряс всю Речь Посполитую; он пролил целое море польской крови; он топтал копытами лошадей Украину, Волынь, Подолию и земли Галиции; разрушал замки и города, поджигал деревни, брал в плен десятки тысяч людей. Сын такого человека был теперь там, перед собранием в станице Хрептиевой, и сказал в глаза людям: “У меня на груди голубая рыба; я Азья, кость от кости Тугай-бея”. Но такова была честь среди людей того времени за знаменитую кровь, что, несмотря на ужас, который имя прославленного мурзы, должно быть, вызывало в душе каждого солдата, Меллехович вырос в их глазах, как будто перенял на себя все величие своего отца.
  Они смотрели на него с удивлением, особенно женщины, для которых всякая тайна становится высшим очарованием; он тоже, как будто вырос в собственных глазах благодаря своей исповеди, стал надменным: он ни на йоту не опустил головы, но сказал в заключение:
  - Этот дворянин, - тут он указал на Нововески, — говорит, что я его человек; но вот мой ответ ему: ‘Мой отец сел на своего коня верхом на спинах людей лучше вас’. Он также верно говорит, что я был с ним, ибо я был, и под его розгами по моей спине текла кровь, которую я никогда не забуду, да поможет мне Бог! Я взял фамилию Меллехович, чтобы спастись от его преследования. Но теперь, хотя я мог бы уехать в Крым, я служу этому отечеству своей кровью и здоровьем, и я не подчиняюсь никому, кроме гетмана. Мой отец был родственником хана, и в Крыму меня ждали богатство и роскошь; но я остался здесь в презрении, ибо я люблю это отечество, я люблю гетмана и люблю тех, кто никогда не пренебрегал мной”.
  Сказав это, он поклонился Володыевскому, склонился так низко перед Басей, что его голова почти коснулась ее колен; затем, ни на кого больше не глядя, он взял саблю подмышку и вышел.
  Еще некоторое время продолжалось молчание. Заглоба заговорил первым. “Ha! Где пан Снитко! Но я сказал, что из глаз этого Азьи выглядывал волк, а он сын волка!”
  - Сын льва! - воскликнул Володыевский. - И кто знает, не пошел ли он в своего отца?
  “Клянусь Богом, господа, вы заметили, как блестели его зубы, совсем как у старого Тугая, когда он был в гневе?” - сказал пан Мушальский. “ По одному этому я должен был бы узнать его, потому что часто видел старого Тугая.
  “Не так часто, как я”, - сказал Заглоба.
  “ Теперь я понимаю, ” вставил Богуш, “ почему он так почитаем среди татар Литвы и Юга. И они помнят имя Тугая как священное. Клянусь живым Богом, если бы у этого человека было желание, он мог бы взять каждого татарина на службу султану и причинить нам массу неприятностей.
  “Он этого не сделает, ” ответил пан Михал, — потому что то, что он сказал - что он любит страну и гетмана, - правда; иначе он не служил бы среди нас, не мог бы поехать в Крым и купаться там во всем. Он не знал роскоши с нами”.
  “Он не поедет в Крым, - сказал пан Богуш, - потому что, если бы у него было желание, он уже мог бы это сделать; он не встретил никаких препятствий”.
  “Напротив, - добавил Ньенашинец, - теперь я верю, что он снова переманит всех этих капитанов-предателей в Содружество”.
  — Пан Нововеский, — внезапно сказал Заглоба, - если бы вы знали, что он сын Тугай-бея, возможно, тогда... возможно, ну и что?
  “ Я должен был приказать нанести ему вместо трехсот три тысячи ударов. Пусть меня поразят молнии, если я этого не сделаю! Милостивые господа, я удивляюсь, что он, будучи отпрыском Тугай-бея, не сбежал в Крым, должно быть, он обнаружил это совсем недавно, потому что, когда был со мной, он ничего об этом не знал. Для меня это чудо, говорю вам, это так; но, ради Бога, не доверяйте ему. Я знаю его, джентльмены, дольше, чем вы; и я скажу вам только одно: дьявол не так скользок, бешеная собака не так раздражительна, волк менее злобен и жесток, чем этот человек. Он еще нальет сала под кожу всем вам”.
  “О чем вы говорите?” - спросил Мушальски. “Мы видели его в действии при Кальнике, Умани, Брацлаве и в сотне других чрезвычайных ситуаций”.
  “Он не забудет своих; он отомстит”, - сказал Нововески.
  “ Но сегодня он убил разбойников Азбы. Что ты хочешь нам сказать?
  Между тем Бася была вся в огне, история Меллеховича так сильно занимала ее; но ей хотелось, чтобы конец был достоин начала; поэтому, встряхнув Еву Нововески, она прошептала ей на ухо:
  “ Но ты любила его, Ева? Признайся, не отрицай! Ты любила его. Ты все еще любишь его, не так ли? Я уверен, что любишь. Будь откровенна со мной. Кому ты можешь довериться, если не мне, женщине? В нем течет почти королевская кровь.
  Гетман добьется для него не одной, а десяти натурализаций. Пан Нововески не будет возражать. Несомненно, сам Азья все еще любит тебя. Я уже знаю; Я знаю, я знаю. Не бойся. Он доверяет мне. Я сразу задам ему этот вопрос. Он скажет мне без пыток. Ты ужасно любила его; ты все еще любишь его, не так ли?
  Ева была словно ошеломлена. Когда Азья в первый раз проявил к ней свою склонность, она была почти ребенком; после этого она не видела его несколько лет и перестала думать о нем. У нее остались воспоминания о нем как о страстном юноше, который был наполовину товарищем ее брата, наполовину слугой. Но теперь она увидела его снова; он стоял перед ней красивым героем и свирепым, как сокол, знаменитым воином и, кроме того, сыном чужеземного, правда, но княжеского рода. Поэтому юный Азья казался ей совершенно другим; поэтому вид его ошеломил ее, а в то время ослепил и очаровал. Воспоминания о нем предстали перед ней, как во сне. Ее сердце не могло полюбить молодого человека в одно мгновение, но в одно мгновение она почувствовала в нем приятную готовность полюбить его.
  Бася, не в силах расспросить ее до конца, отвела ее вместе с Зосей Боски в нишу и снова начала настаивать: “Ева, скажи мне быстро, ужасно быстро, ты любишь его?”
  Пламя ударило в лицо Еве. Она была темноволосой и темноглазой девушкой с горячей кровью; и эта кровь приливала к ее щекам при любом упоминании о любви.
  - Ева, - в десятый раз повторила Бася, - ты любишь его?
  “ Я не знаю, ” ответила Ева после минутного колебания.
  “ Но ты не отрицаешь? Ого! Я знаю. Не сомневайся. Сначала я сказала Майклу, что люблю его, — ничего страшного! и это было хорошо. Вы, должно быть, ужасно любили друг друга все это долгое время. Ha! Теперь я понимаю. Именно из-за тоски по тебе он всегда был таким мрачным; он ходил вокруг да около, как волк. Бедный солдат почти зачах. Что произошло между вами? Скажи мне.
  - На складе он сказал мне, что любит меня, - прошептала Ева.
  “ На складе! Что тогда?
  “ Потом он схватил меня и начал целовать, ” продолжала она еще тише.
  “Может быть, я его не знаю, этого Меллеховича! И что ты сделал?”
  - Я боялась закричать.
  “Боюсь закричать! Зося, ты это слышишь? Когда узнали о твоей любви?”
  “Вошел отец и ударил его топором на месте; потом он выпорол меня и приказал выпороть его так жестоко, что он две недели пролежал в постели”.
  Тут Ева заплакала, отчасти от горя, отчасти от растерянности. При виде этого темно-синие глаза чувствительной Зоси наполнились слезами, и Бася принялась утешать Еву: “Все будет хорошо, ручаюсь за это! И я подключу к работе Михаэля и пана Заглобу. Не бойся, я их уговорю. Против остроумия пана Заглобы ничто не устоит; ты его не знаешь. Не плачь, Ева, дорогая, пора ужинать.
  Меллеховича за ужином не было. Он сидел в своей комнате, грел у огня горилку и медовуху, которые потом налил в чашку поменьше и выпил, заедая при этом сухим печеньем. Пан Богуш пришел к нему поздно вечером, чтобы обсудить новости.
  Татарин тотчас усадил его на стул, обитый овечьей шкурой, и, поставив перед ним кувшин с горячим напитком, спросил: “Но пан Нововеский все еще хочет сделать меня своим рабом?”
  “Об этом больше нет никаких разговоров, ” ответил новгродский стольник, - пан Ненашинец мог бы заявить права на тебя первым; но ты ему безразличен, поскольку его сестра уже либо мертва, либо не желает никаких изменений в своей судьбе. Пан Нововеский не знал, кто вы такой, когда наказывал вас за близость с его дочерью. Теперь он ходит как ошеломленный, потому что, хотя твой отец принес в эту страну мировое зло, он был прославленным воином, а кровь всегда есть кровь. Клянусь Богом, здесь никто и пальцем не пошевелит, пока вы верой и правдой служите стране, тем более что у вас есть друзья со всех сторон”.
  “Почему бы мне не служить верой и правдой?” - ответил Азья. “Мой отец сражался против вас, но он был язычником, в то время как я исповедую Христа”.
  “Вот именно,вот именно! Вы не можете вернуться в Крым, разве что потеряв веру, а за этим последовала бы потеря спасения; следовательно, никакое земное богатство, достоинство или должность не могли бы вознаградить вас. По правде говоря, ты должен быть благодарен и пану Ненашинцу, и пану Нововески, ибо первый вывел тебя из среды язычников, а второй воспитал в истинной вере”.
  “Я знаю, - сказал Азья, - что я должен быть им благодарен, и я постараюсь отплатить им тем же. Ваша светлость верно заметили, что я нашел здесь множество благодетелей”.
  “Ты говоришь так, как будто у тебя горько во рту, когда ты это говоришь; но считай, что ты доброжелатель”.
  “Его светлость гетман и вы в первом ряду, — это я буду повторять до самой смерти. Кто еще есть, я не знаю”.
  “ Но здешний комендант? Неужели ты думаешь, что он отдал бы тебя в чьи-нибудь руки, даже если бы ты не был сыном Тугай-бея? И пани Володыевски, я слышал, что она говорила о вас за ужином. Еще раньше, когда Нововески узнала вас, она встала на вашу сторону. Пан Володыевский сделал бы для нее все, потому что он не видит мира дальше нее; сестра не может испытывать к брату большей привязанности, чем к тебе.
  В течение всего ужина твое имя было у нее на устах.
  Молодой татарин вдруг наклонил голову и начал дуть в чашку с горячим напитком; когда он высунул свои слегка посиневшие губы, чтобы подуть, лицо его стало таким татарским, что пан Богуш сказал:
  “ Клянусь Богом, то, насколько ты был похож на Тугай-бея в этот момент, превосходит воображение. Я знал его в совершенстве. Я видел его во дворце хана и на поле боя; я был в его лагере, это мало сказать, раз двадцать”.
  “Пусть Бог благословит праведных, а чума задушит злодеев!” - сказал Азья. “За здоровье гетмана!”
  Пан Богуш выпил и сказал: “Здоровья и долгих лет! Верно, те из нас, кто стоит рядом с ним, - горстка, но настоящие солдаты. Дай Бог, чтобы мы не сдались этим скупщикам хлеба, которые умеют только интриговать на мелких сеймах и обвинять гетмана в измене королю. Негодяи! Мы стоим день и ночь лицом к врагу, а они таскают корыта, полные мясного пюре и капусты с пшеном, и барабанят по ним ложками — это их труд. Гетман шлет посланника за посланцем, умоляет о подкреплении для Каменца. Подобно Кассандре, он предсказывает разрушение Илиона и народа Приама; но у них в головах нет никаких мыслей, и они просто ищут преступника против царя”.
  - О чем говорит ваша светлость?
  “ Ничего! Я сравнил Каменец с Троей, но вы, конечно, не слышали о Трое. Подождите немного, гетман добьется для вас натурализации. Времена такие, что повода не будет лишним, если вы действительно хотите покрыть себя славой”.
  “Или я покрою себя славой, или земля покроет меня. Вы услышите обо мне, поскольку Бог на небесах!”
  “ Но эти люди? Что делает Кричинский? Вернутся они или нет? Что они делают сейчас?
  — Они в лагере, одни в Уржийске, другие дальше. Сейчас трудно прийти к соглашению, потому что они далеко друг от друга. У них есть приказ весной выдвинуться в Адрианополь и взять с собой всю провизию, которую они смогут унести.
  “ Во имя Бога, это важно, потому что, если в Адрианополе произойдет большое скопление сил, война с нами неизбежна. Необходимо проинформировать
  гетману об этом сразу. Он тоже думает, что война будет, но это было бы безошибочным знаком”.
  - Халим сказал мне, что среди них ходят слухи, что сам султан должен быть в Адрианополе.
  “Да будет хвалено имя Господа! И здесь с нами едва ли горстка солдат. Вся наша надежда на Каменецкую скалу! Выдвигает ли Крычинский новые условия?”
  “Он предъявляет жалобы, а не условия. Всеобщая амнистия, возвращение прав и привилегий знати, которые они имели раньше, командование для капитанов — вот чего они хотят; но поскольку султан предложил им больше, они колеблются”.
  “Что ты мне скажешь? Как султан мог дать им больше, чем Содружество? В Турции абсолютное правление, и все права зависят только от прихоти султана. Даже если тот, кто живет и царствует в настоящее время, сдержит все свои обещания, его преемник может нарушить их или растоптать по своему желанию; в то время как у нас привилегии священны, и тот, кто становится дворянином, от него даже король ничего не может отнять”.
  “Они говорят, что они были дворянами, и все же с ними обращались наравне с драгунами; что старосты не раз приказывали им выполнять различные обязанности, от которых свободен не только дворянин, но даже слуга”.
  - Но если гетман им пообещает.
  “Никто не сомневается в высоком уме гетмана, и все втайне любят его в своих сердцах; но про себя они думают так: ‘Толпа шляхты будет кричать о гетмане как о предателе; при королевском дворе его ненавидят; конфедерация угрожает ему импичментом. Как он может что-либо сделать?”
  Пан Богуш принялся теребить свой чуб. - Ну и что?
  “Они сами не знают, что делать”.
  - И они останутся у султана? - спросил я.
  “Нет”.
  - Но кто прикажет им вернуться в Содружество?
  “Я”
  - Как это? - спросил я.
  - Я сын Тугай-бея.
  “Мой Азья, ” сказал пан Богуш немного погодя, - я не отрицаю, что они, возможно, влюблены в твою кровь и славу Тугай-бея, хотя они наши татары, а Тугай-бей был нашим врагом. Я понимаю такие вещи, потому что даже у нас есть дворяне, которые с определенной гордостью говорят, что Хмельницкий был дворянином и происходил не от казаков, а от нашего народа, от мазовцев. Что ж, хотя такой негодяй, что в аду хуже не сыскать, они рады узнать его, потому что он был прославленным воином.
  Такова природа человека! Но я не вижу достаточных оснований для того, чтобы твоя кровь Тугай-бея давала тебе право командовать всеми татарами”.
  Азья некоторое время молчал, затем уперся ладонями в бедра и сказал:
  “ Тогда я скажу тебе: Кричинский и другие татары повинуются мне. Ибо, кроме того,
  то, что они простые татары, а я принц, во мне есть ресурсы и сила. Но ни вы их не знаете, ни сам гетман их не знает”.
  “Какие ресурсы, какая власть?”
  “Я не знаю, как тебе сказать”, - ответил Азья по-русски. “Но почему я готов делать то, на что другой бы не осмелился?" Почему я подумал о том, о чем другой бы и не подумал?”
  “ Что ты скажешь? О чем ты подумал?
  “Я подумал вот о чем— если гетман даст мне волю и право, я верну не только капитанов, но и поставлю половину орды на службу гетману. Мало ли в Украине свободных земель и Дикой природы? Пусть гетман только объявит, что если татарин придет в Речь Посполитую, он будет дворянином, не будет притеснен в своей вере и будет служить в отряде из своих людей, что у каждого будет свой гетман, как у казаков, и моя голова за это, скоро вся Украина будет кишеть. Придут литовские татары; они придут с Юга; они придут из Добруджи и Белгрода; они придут из Крыма; они пригонят свои стада и привезут своих жен и детей в повозках. Не качайте головой, ваша светлость; они придут!—как те
  давным-давно пришли те, кто верой и правдой служил Содружеству на протяжении многих поколений. В Крыму и повсюду хан и мурзы угнетают народ; но на Украине у них будут сабли, и они выйдут на поле боя под началом своего собственного гетмана. Я клянусь вам, что они придут, потому что время от времени они там страдают от голода. Теперь, если по селам будет объявлено, что я, по приказу гетмана, созываю их, — призывает сын Тугай—бея, -
  сюда придут тысячи людей”.
  Пан Богуш схватился за голову: “Клянусь ранами Божьими, Азья, откуда у тебя такие мысли? Что бы там могло быть?”
  “На Украине была бы татарская нация, как есть казачья. Вы предоставили привилегии казакам и гетману. Почему бы вам не предоставить их нам? Вы спрашиваете, что было бы. Не было бы того, что есть сейчас, — второй Хмельницкий, — потому что мы сразу наступили бы на горло казаку; не было бы восстания крестьян, резни и разорения; не было бы Дорошенко, потому что дай ему только подняться, и я был бы первым, кто привел бы его на недоуздке к ногам гетмана. И если бы турецкая держава вздумала выступить против нас, мы бы победили султана; если бы хан угрожал набегами, мы бы победили хана. Неужели так давно литовские татары и татары Подолии не поступали подобным образом, оставаясь при этом в мусульманской вере? Почему мы должны поступать иначе? Мы из Содружества, мы благородны. Теперь посчитайте. Мирная Украина, казаки в узде, защита от Турции, несколько десятков тысяч дополнительных войск — вот о чем я думал; вот что пришло мне в голову; вот почему Кричинский, Адурович, Моравский,
  Тарасовский, повинуйся мне; вот почему половина Крыма устремится в эти степи, когда я подам клич.
  Пан Богуш был так поражен и подавлен словами Азьи, как будто стены той комнаты, в которой они сидели, внезапно разверзлись и его глазам предстали новые, неизведанные области. Долгое время он не мог вымолвить ни слова и только смотрел на молодого татарина; но Азья начал большими шагами расхаживать взад и вперед по комнате. Наконец он сказал: "
  “Без меня это не может быть сделано, ибо я сын Тугай-бея; и от Днепра до Дуная нет более великого имени среди татар”.
  Через некоторое время он добавил: “Кто для меня Кричинский, Тарасовский и другие? Речь идет не только о них или о нескольких тысячах литовских или подольских татар, но и обо всей Речи Посполитой. Говорят, весной начнется великая война с властью султана; но только дайте мне разрешение, и я вызову среди татар такое смятение, что сам султан ошпарит себе руки”.
  “ Во имя всего святого, кто ты такой, Азья? ” воскликнул пан Богуш.
  Молодой человек поднял голову: “Грядущий татарский гетман!”
  В этот момент отблеск огня упал на Азью, осветив его лицо, которое было одновременно жестоким и прекрасным. И пану Богушу показалось, что перед ним стоит какой-то новый человек, таково было величие и гордость, исходившие от лица молодого татарина. Пан Богуш почувствовал также, что Азья говорит правду. Если бы такое воззвание гетмана было опубликовано, все литовские и подольские татары непременно вернулись бы обратно, и очень многие из диких татар последовали бы за ними. Старый дворянин хорошо знал Крым, в котором он дважды был пленником и, выкупленный гетманом, впоследствии был посланником; он знал багчесарайский двор; он знал орды, живущие от Дона до Добруджи; он знал, что зимой многие деревни обезлюдели от голода; он знал, что деспотизм и алчность ханских баскаков были отвратительны мурзам; что в самом Крыму часто доходило до восстаний; тогда он сразу понял, что богатые земли и привилегии привлекут их внимание. в обязательном порядке все те, для кого это было злом, узким или опасным в их старых усадьбах. Они наверняка соблазнились бы, если бы сын Тугай-бея подал сигнал. Он один мог это сделать, никто другой. Он, благодаря славе своего отца, мог бы поднять деревни, привлечь одну половину Крыма против другой половины, привести дикую орду Белгрода и поколебать всю власть хана — нет, даже власть султана. Если гетман пожелает воспользоваться случаем, он может считать сына Тугай-бея человеком, посланным самим Провидением.
  Тогда пан Богуш начал по-другому смотреть на Азю и все больше и больше удивлялся, как такие мысли могли зародиться у него в голове. И капли пота, похожие на жемчужины, выступили на лбу рыцаря, настолько огромным он был
  эти мысли, по-видимому, приходили ему в голову. Однако сомнение все еще оставалось в его душе, поэтому он сказал через некоторое время:
  “ А знаете ли вы, что из-за такого вопроса возникла бы война с Турцией?
  “ Война и так будет. Почему они приказали орде идти на Адрианополь? Война будет, если во владениях султана не возникнут разногласия; и если дело дойдет до выхода на поле боя, половина орды будет на нашей стороне.
  “На каждый пункт у негодяя есть аргумент”, - подумал пан Богуш. “ Это кружит голову, ” сказал он через некоторое время. “ Видишь ли, Азья, в любом случае это нелегко. Что сказал бы король, что канцлер, сословия и вся знать, по большей части враждебная гетману?”
  “Мне нужно только разрешение гетмана на бумаге; и когда мы будем здесь, пусть они выгонят нас! Кто нас выгонит и чем? Вы были бы рады выдавить запорожцев из Сечи, но никак не можете”.
  “Гетман будет бояться ответственности”.
  - За гетманом будет пятьдесят тысяч ордынских сабель, не считая войск, которые у него под рукой.
  “ Но казаки? Вы забыли о казаках? Они немедленно начнут сопротивление.
  “Мы нужны здесь специально для того, чтобы держать меч висящим на шее казака. Через кого поддерживает Дорошенко? Через татар! Дай мне взять татар в руки, Дорошенко должен бить челом гетману”.
  Тут Азья протянул ладонь и разжал пальцы, как орлиные когти; затем он схватился за рукоять своей сабли. “Вот так мы покажем казакам закон! Они станут крепостными, а мы удержим Украину. Ты слышишь, пан Богуш? Вы думаете, что я маленький человек; но я не такой маленький, как кажется Нововескому, коменданту этого места, и вам, пан Богуш. Вот, я думал об этом день и ночь, пока не похудел, пока мое лицо не осунулось. Взгляните на него, ваша светлость, оно почернело. Но то, что я продумал, я продумал хорошо; и поэтому я говорю вам, что во мне есть ресурсы и сила. Вы сами видите, что это великие вещи. Идите к гетману, но идите быстро. Лежать
  вопрос, стоящий перед ним; пусть он даст мне письмо, касающееся этого вопроса, и я не буду заботиться о поместьях. У гетмана великая душа; гетман поймет, что это сила и ресурс. Скажите гетману, что я сын Тугай-бея; что я один могу это сделать. Поставьте это перед ним, пусть он согласится на это; но, во имя Бога, пусть это будет сделано вовремя, пока в степи лежит снег, до весны, ибо весной будет война! Немедленно отправляйся и немедленно возвращайся, чтобы я мог быстро узнать, что мне делать”.
  Пан Богуш даже не заметил, что Азья говорил командным тоном, как будто он был гетманом, отдающим указания своему офицеру. “Завтра я отдохну, - сказал он, - а послезавтра отправлюсь в путь. Дай Бог мне найти гетмана в Яворове! Он быстро принимает решения, и скоро у тебя будет ответ ”.
  — Как думает ваша светлость, согласится ли гетман?
  “ Может быть, он прикажет вам прийти к нему; тогда не ходите сейчас к Рашкову — отсюда вам быстрее добраться до Яворова. Согласится ли он, я не знаю; но он незамедлительно рассмотрит этот вопрос, поскольку вы приводите веские причины. Клянусь живым Богом, я не ожидал от тебя этого; но теперь я вижу, что ты необычный человек и что Господь Бог предопределил тебя к величию. Ну, Азя, Азя!
  Лейтенант татарского эскадрона, не более того, а в голове у него такие вещи, что человека охватывает страх! Теперь я не удивлюсь, даже если увижу перо цапли на твоей шапке и бунчук над тобой. Теперь я верю тому, что ты говоришь
  я, — что эти мысли жгли тебя ночью. Я отправлюсь немедленно, послезавтра; но я немного отдохну. Теперь я покину тебя, потому что уже поздно, а в голове у меня шумит, как на лесопилке. Будь с Богом, Азья! В висках у меня стучит, как будто я был пьян. Будь с Богом, Азья, сын Тугай-бея!”
  Тут пан Богуш пожал худую руку татарина и повернулся к двери, но на пороге снова остановился и сказал: “Как это? Новые войска для Речи Посполитой; меч, занесенный над шеей казака; Дорошенко побежден; раздор в Крыму; турецкая мощь ослаблена; конец набегам на Россию, — ради Бога!”
  Сказав это. Пан Богуш вышел. Азья некоторое время смотрел ему вслед и прошептал: “Но для меня бунчук, дубинка и, с согласия или без, она. Иначе горе вам!”
  Затем он доел горелку и бросился на кровать, покрытую шкурами. Огонь в камине погас, но в окно проникали ясные лучи луны, которая высоко поднялась в холодном зимнем небе. Азья некоторое время лежал тихо, но, очевидно, не мог заснуть. Наконец он встал, подошел к окну и посмотрел на луну, плывущую, как корабль, по бесконечному безлюдью небес. Молодой татарин долго смотрел на это; наконец он прижал кулаки к груди, поднял вверх оба больших пальца, и с губ того, кто всего час назад исповедовал Христа, сорвалось наполовину пение, наполовину протяжное, в меланхолической тональности:
  “La Allah illa Allah! Магомет Россуль Аллах!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXX.
  Тем временем Бася с раннего утра совещалась со своим мужем и паном Заглобой, как объединить два любящих и стесненных сердца.
  Двое мужчин смеялись над ее энтузиазмом и не переставали подтрунивать над ней; тем не менее, уступая ей обычно во всем, как избалованному ребенку, они пообещали в конце концов помочь ей.
  “ Самое лучшее, ” сказал Заглоба, “ это убедить старого Нововески не брать девушку с собой в Рашков; скажите ему, что наступили морозы и дорога не совсем безопасна. Здесь молодые люди будут часто видеться и полюбят друг друга изо всех сил”.
  “ Это великолепная идея! ” воскликнула Бася.
  “ Великолепные они или нет, - сказал Заглоба, - но не выпускайте их из виду. Вы женщина, и я думаю так: в конце концов вы их спаяете, потому что женщина всегда отстаивает свою точку зрения; но следите за тем, чтобы дьявол тем временем не высказал свою точку зрения. Это было бы позором для вас, поскольку дело находится на вашей ответственности.
  Бася первым делом начала плеваться в пана Заглобу, как кошка; потом она сказала: “Ты хвастаешься, что в молодости был турком, и думаешь, что все вокруг турки. Азья не такой человек”.
  “ Не турок, всего лишь татарин. Прелестный образ! Она могла бы поручиться за татарскую любовь.
  “ Они оба больше думают о слезах, и то от сильного горя. К тому же Ева - честнейшая девушка.
  “ И все же у нее такое лицо, как будто кто-то написал у нее на лбу: ‘Вот тебе губы!’ Хо! она - галка. Вчера я запечатлел в своей голове, что когда она сидит напротив милого парня, ее вздохи такие, что раз за разом отодвигают ее тарелку вперед, и ей приходится снова отодвигать ее назад. Настоящая галка, говорю тебе.
  “ Ты хочешь, чтобы я пошла в свою комнату? ” спросила Бася.
  “ Ты не поедешь, когда речь идет о сватовстве. Я знаю тебя, —
  ты не пойдешь! Но все равно тебе еще слишком рано свататься; потому что это
  бизнес женщин с седыми волосами. Пани Боски сказала мне вчера, что, когда она увидела вас возвращающимся с битвы в брюках, ей показалось, что она смотрит на сына пани Володыевски, который отправился в лесную экспедицию. Ты не любишь достоинство; но достоинство тоже не любит тебя, что сразу видно по твоей стройной фигуре. Ты прилежный ученик, как Бог мне дорог! Сейчас в мире существует другой стиль женщин. В мое время, когда женщина садилась, стул скрипел так, что можно было подумать, будто кто-то сел на хвост собаке; но что касается вас, то вы могли бы прокатиться без седла на кошке без особого вреда для животного. Говорят также, что у женщин, которые начнут свататься, не будет потомства.
  “Они действительно так говорят?” - встревоженно спросил маленький рыцарь.
  Но Заглоба расхохотался, а Бася, приблизив свое розовое личико к лицу мужа, сказала вполголоса: “Ах, Майкл, в удобное время мы совершим паломничество в Ченстохову; тогда, может быть, Пресвятая Богородица изменит положение вещей”.
  “Это действительно лучший способ”, - сказал Заглоба.
  Затем они разом обнялись, и Бася сказала: “А теперь давайте поговорим об Азии и бедняжке Еве, о том, как мы должны им помочь. Мы счастливы, пусть они будут счастливы”.
  “ Когда Нововески уедет, им будет легче, ” сказал маленький рыцарь, “ потому что в его присутствии они не могли видеть друг друга, тем более что Азья ненавидит старика. Но если бы старик отдал ему Еву, может быть, забыв былые обиды, они начали бы любить друг друга как зять и тесть. По моему разумению, речь идет не о том, чтобы свести молодых людей вместе, потому что они уже любят друг друга, а о том, чтобы вернуть старика”.
  “Он мизантроп!” - сказала Бася.
  — Башка, - сказал Заглоба, - представь себе, что у тебя есть дочь и что ты должен отдать ее какому-нибудь татарину...
  “Азья - принц”.
  “ Я не отрицаю, что Тугай-бей происходит из знатных кровей. Кетлинг был дворянином, и все же Кшися не вышла бы за него замуж, если бы он не был натурализован”.
  - Тогда попытайся получить натурализацию для Азьи.
  “Неужели это так просто? Хотя кто-то и допустил бы его к своему сопровождению, Сейму пришлось бы подтвердить выбор; а для этого необходимы время и защита ”.
  “Мне это не нравится, — что нужно время, — чтобы мы могли найти защиту.
  Конечно, гетман не отказал бы в этом Азье, потому что он любит солдат.
  Михаил, напиши гетману. Тебе нужны чернила, перо, бумага? Пиши немедленно!
  Я принесу тебе все, и свечу, и печать; и ты немедленно сядешь и напишешь”.
  “О всемогущий Боже! - воскликнул он. - Я просил у Тебя степенную, рассудительную жену, и Ты устроил мне настоящий вихрь!”
  “Говори так, говори; тогда я умру”.
  “ Ах, ваше нетерпение! ” воскликнул маленький рыцарь с воодушевлением. — ваше нетерпение, тьфу! тьфу! прелесть для собаки! Тут он обратился к Заглобе: “Разве ты не знаешь слов заклинания?”
  “Я их знаю, и я им говорил”, - сказал Заглоба.
  - Пиши! - закричала Бася. - Или я выпрыгну из своей кожи.
  “Я бы написал двенадцать писем, чтобы доставить вам удовольствие, хотя и не знаю, какая от этого была бы польза, потому что в этом случае сам гетман ничего не сможет сделать; даже с охраной Азья может появиться только в нужное время. Моя Бася, панна Нововески открыла тебе свой секрет, очень хорошо! Но ты не разговаривал с Азьей и до сих пор не знаешь, горит ли он любовью к Еве или нет.
  “ Он не горит! Почему он не должен гореть, когда целовал ее на складе? Ага!
  “Золотая душа!” - сказал Заглоба, улыбаясь. “Это похоже на речь новорожденного младенца, за исключением того, что у тебя лучше поворачивается язык. Любовь моя, если бы нам с Майклом пришлось жениться на всех женщинах, которых нам довелось поцеловать, нам пришлось бы сразу же принять мусульманскую веру, и я был бы султаном Турции, а он - ханом Крыма. Как тебе это, Майкл, хей?”
  “Я подозревала Майкла еще до того, как стала его женой”, - сказала Бася и, приставив палец к его глазу, начала дразнить его. “ Шевели своими усами, шевели ими!
  Не отрицай! Я знаю, я знаю, и ты знаешь — у Кетлинга.
  Маленький рыцарь действительно пошевелил усами, чтобы придать себе смелости и в то же время скрыть свое замешательство; наконец, желая переменить разговор, он сказал: “Так вы не знаете, влюблен ли Азя в панну Еву?”
  “ Подождите, я поговорю с ним наедине и спрошу его. Но он влюблен, он должен быть влюблен! В противном случае я не хочу его знать”.
  “Во имя Господа! она готова уговорить его на это”, - сказал Заглоба.
  - И я уговорю его, даже если бы мне пришлось запираться с ним каждый день.
  “Для начала расспроси его”, - сказал маленький рыцарь. “Может быть, сначала он не признается, потому что стесняется; это ничего. Постепенно ты войдешь к нему в доверие; ты узнаешь его лучше; ты поймешь его, и только тогда ты сможешь решить, что делать.”Тут маленький рыцарь повернулся к Заглобе: “Она кажется легкомысленной, но она быстрая”.
  “Дети шустрые, ” серьезно сказал Заглоба.
  Дальнейший разговор был прерван паном Богушем, который ворвался в комнату, как бомба, и едва успел поцеловать руки Баси, как воскликнул: “Пусть пули поразят этого Азю! Я не мог сомкнуть глаз всю ночь. Пусть лес укроет его!”
  “ Что пан Азья выдвинул против вашей светлости? ” спросила Бася.
  “ Вы знаете, что мы вчера готовили? И пан Богуш, вытаращив глаза, стал оглядывать присутствующих.
  -Что? - спросиля
  “История! Поскольку Бог мне дорог, я не лгу”.
  - Какая история?
  “ История Речи Посполитой; то есть просто великий человек. Сам пан Собеский будет поражен, когда я изложу ему идеи Азьи. Великий человек, повторяю вам; и я сожалею, что не могу сказать вам больше, ибо уверен, что вы были бы поражены не меньше меня. Я могу только сказать, что если то, что он задумал, удастся, одному Богу известно, кем он станет”.
  “Например, - спросил Заглоба, - он будет гетманом?”
  Пан Богуш упер руки в бока: “Вот и все, он будет гетманом. Мне жаль, что я не могу сказать вам больше. Он будет гетманом, и этого достаточно”.
  “ Возможно, собачий гетман, или он пойдет с волами. У чабанов тоже есть свои гетманы. Тьфу! что это ваша светлость говорит? Пан подстольник? То, что он сын Тугай-бея, верно; но если ему суждено стать гетманом, кем стану я, или кем станет пан Михал, или ваша светлость? Станем ли мы тремя королями при рождении Христа, ожидающими отречения Каспара, Мельхиора и Балтазара? Дворяне, по крайней мере, назначили меня командующим; однако я отказался от должности из дружбы к Павлу,
  [19] но, клянусь Богом, я не понимаю твоего предсказания”.
  - Но я говорю тебе, что Азья - великий человек.
  “ Я же сказала! ” воскликнула Бася, поворачиваясь к двери, через которую начали входить другие гости "станицы".
  Первыми пришли пани Боски с голубоглазой Зося и пан Нововески с Евой, которая после ночи плохого сна выглядела очаровательнее, чем обычно. Она плохо спала, потому что ее беспокоили странные сны; ей снился Азья, только он был красивее и настойчивее, чем раньше. Кровь бросилась ей в лицо при мысли об этом сне, ибо она воображала, что все догадаются об этом по ее глазам. Но никто не обратил на нее внимания, так как все начали говорить
  “добрый день” пани Володыевски. Затем пан Богуш возобновил свой рассказ о величии и судьбе Азьи, и Бася была рада, что Ева и пан Нововески должны это слушать. Фактически, старый аристократ утихомирил свой гнев с момента своей первой встречи с татарином и был заметно спокойнее. Он больше не говорил о нем как о своем человеке. По правде говоря, открытие, что он татарский принц и сын Тугай-бея, произвело на него неизгладимое впечатление. Он с удивлением услышал о необычайной храбрости Азьи и о том, что гетман доверил ему такую важную задачу, как возвращение на службу Речи Посполитой всех литовских и подольских татар. Временами даже пану Нововескому казалось, что они говорят не об Азии, а о ком-то другом, настолько необычным стал молодой татарин.
  Но пан Богуш то и дело повторял с очень таинственным видом:
  “Это ничто по сравнению с тем, что его ждет; но я не
  можете говорить об этом свободно.” И когда остальные с сомнением покачали головами, он воскликнул: “В Речи Посполитой есть два великих человека — пан Собеский и этот Азья, сын Тугай-бея”.
  “Клянусь милостивым Богом, ” сказал пан Нововеский, наконец потеряв терпение, “ принц он или не принц, кем он может быть в этой Речи Посполитой, если не дворянином? Он еще не натурализовался”.
  “ Гетман добьется для него десяти натурализаций! ” воскликнула Бася.
  Ева слушала эти дифирамбы с закрытыми глазами и бьющимся сердцем. Трудно сказать, бился бы он так же лихорадочно для бедного и неизвестного Азьи, как для Азьи рыцаря и человека великого будущего. Но этот блеск пленил ее, и давнее воспоминание о поцелуях и свежей мечте пронзило ее дрожью восторга.
  “Такой великий и прославленный”, - сказала Ева. “Что удивительного, если он быстр, как огонь!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXI.
  В тот же день Бася, следуя совету своего мужа, повела татарина на “обследование” и, опасаясь застенчивости Азьи, решила не слишком настаивать сразу. И все же, едва он появился перед ней, как она сказала прямо с мостика:
  - Пан Богуш говорит, что вы великий человек, но я думаю, что и величайший человек не может избежать любви.
  Азья закрыл глаза, склонил голову и сказал: “Ваша светлость правы”.
  - Я вижу, что у вас есть сердце.
  Сказав это, Бася встряхнула своим желтым чубом и заморгала, как бы говоря, что она хорошо разбирается в делах такого рода, а также надеется, что разговаривает не с человеком, лишенным знаний. Азья поднял голову и окинул взглядом ее очаровательную фигуру. Она никогда не казалась такой
  ему было так же чудесно, как в тот день, когда ее глаза, блестевшие от любопытства и оживления, и раскрасневшееся детское личико, полное улыбки, были обращены к его лицу. Но чем невиннее было лицо, тем больше очарования видел в нем Азья; тем сильнее поднималось желание в его душе; тем сильнее любовь захватывала и опьяняла его, как вином, и вытесняла все другие желания, кроме одного этого — отнять ее у мужа, унести прочь, навсегда прижать ее к своей груди, прижать ее губы к своим губам, почувствовать, как ее руки обвиваются вокруг его шеи: любить, любить, даже забыться, даже погибнуть в одиночестве или погибнуть вместе с ней. При мысли об этом весь мир кружился вместе с ним; новые желания каждое мгновение выползали из логова его души, как змеи из расщелин в скале. Но он был человеком, обладавшим также большим самообладанием; поэтому он мысленно сказал: “Пока это невозможно!” - и сдерживал свое дикое сердце, когда хотел, как удерживают на привязи разъяренную лошадь.
  Он стоял перед ней явно холодный, хотя во рту и глазах у него горел огонь, а глубокие зрачки говорили обо всем, в чем отказывались признаться его сжатые губы. Но Бася, у которой душа была чиста, как вода в роднике, и к тому же ум был занят совсем другим, не поняла этой речи; она думала в эту минуту, что еще сказать татарину; и наконец, подняв палец, она сказала:
  “Многие носят в своем сердце скрытую любовь и не осмеливаются никому об этом сказать; но если бы он искренне признался в своей любви, возможно, он узнал бы что-нибудь хорошее”.
  Лицо Азьи на мгновение потемнело; безумная надежда вспыхнула в его голове подобно молнии; но он взял себя в руки и спросил: “О чем ваша светлость желает поговорить?”
  “Другой был бы поспешен с тобой, - сказала Бася, - потому что женщины нетерпеливы и не рассудительны; но я не из таких. Что касается помощи, я бы охотно помог вам, но я не прошу вашего мгновенного доверия; я только говорю вам это: не прячьтесь; приходите ко мне даже ежедневно. Я уже говорила об этом со своим мужем; постепенно вы узнаете и увидите мою добрую волю, и вы поймете, что я прошу не из простого любопытства, а из сочувствия, и потому, что, если я хочу помочь, я должна быть уверена, что вы влюблены. Кроме того, будет уместно, если ты покажешь это первым; возможно, когда ты признаешься в этом мне, я смогу тебе кое-что рассказать”.
  Сын Тугай-бея в одно мгновение понял, сколь тщетна была надежда, вспыхнувшая в его голове минуту назад; он сразу догадался, что речь идет о Еве Нововески, и все проклятия на всю семью, которые время накопило в его мстительной душе, слетели с его губ. Ненависть вспыхнула в нем, как пламя; тем сильнее, тем разнообразнее были чувства, которые потрясли его минуту назад. Но он взял себя в руки. Он обладал не просто самообладанием, но ловкостью выходцев с Востока. В какой-то момент он понял, что если яростно выступит против Нововескиев, то потеряет расположение Баси и возможность видеться с ней ежедневно; но, с другой стороны, он чувствовал, что не сможет победить себя — по крайней мере тогда — до такой степени, чтобы солгать этой желанной женщине перед лицом своей собственной души, сказав, что любит другую. Следовательно,
  из—за настоящего внутреннего конфликта и нескрываемого страдания он внезапно бросился перед Басей и, целуя ее ноги, начал говорить так: -
  “Я отдаю свою душу в руки твоей милости; я отдаю свою веру в руки твоей милости. Я не желаю делать ничего, кроме того, что вы мне прикажете; я не желаю знать никакой другой воли. Делайте со мной, что хотите. Я живу в муках и страданиях; я несчастен. Сжалься надо мной; в противном случае я погибну”.
  И он начал стонать, ибо испытывал невыносимую боль, и непризнанные желания жгли его живым пламенем. Но Бася расценила эти слова как вспышку любви к Еве, любви, долго и мучительно скрываемой; поэтому жалость к молодому человеку охватила ее, и две слезинки блеснули в ее глазах.
  “ Встань, Азья! ” сказала она коленопреклоненному татарину. “Я всегда желал вам всего наилучшего и искренне желаю помочь вам; вы происходите из знатной семьи, и они, конечно же, не откажут в натурализации в обмен на ваши услуги. Пан Нововески даст себя успокоить, потому что теперь он смотрит на тебя другими глазами; а Ева... — Тут Бася встала, подняла румяное, улыбающееся лицо и, приложив руку к уголку рта, прошептала Азье на ухо: — Ева любит тебя.
  Лицо его сморщилось, словно от ярости; он схватился руками за бедра и, не думая о том изумлении, которое может вызвать его восклицание, несколько раз повторил хриплым голосом: “Аллах! Аллах! Аллах!” Затем он выбежал из комнаты.
  Бася некоторое время смотрела ему вслед. Этот крик не очень удивил ее, потому что польские солдаты часто прибегали к нему; но, увидев ярость молодого татарина, она сказала себе: “Настоящий огонь! Он без ума от нее”. Затем она вихрем вылетела из дома, чтобы доложить обо всем своему мужу, пану Заглобе, и Еве.
  Она нашла пана Михаила в канцелярии, где тот занимался реестром эскадрона, расквартированного в Хрептиове. Он сидел и писал, но она подбежала к нему и закричала: “Ты знаешь? Я говорила с ним. Он упал к моим ногам; он без ума от нее”.
  Маленький рыцарь отложил перо и стал смотреть на свою жену. Она была так оживлена и хороша собой, что глаза его заблестели; и, улыбаясь, он протянул к ней руки. Она, защищаясь, снова повторила: —
  “Азья без ума от Евы!”
  “ Как и я за тобой, ” сказал маленький рыцарь, обнимая ее.
  В тот же день Заглоба и Ева знали до мельчайших подробностей весь ее разговор с Азьей. Сердце молодой леди теперь полностью отдалось этому сладостному чувству и билось, как молот, при мысли о первой встрече и еще больше при мысли о том, что произойдет, когда они останутся одни. И она уже видела лицо Азьи у своих колен, и чувствовала его поцелуи на своих руках, и свою собственную слабость в тот момент, когда голова девушки склоняется к объятиям любимого человека, а губы шепчут: “Я люблю”. Между тем, от волнения и беспокойства она яростно целовала руки Басии и поминутно поглядывала на дверь, чтобы увидеть в ней мрачную, но стройную фигуру молодого Тугай-бея.
  Но Азья не показывался, потому что к нему пришел Халим — Халим, старый слуга его отца, а в настоящее время влиятельный мурза в Добрудже. Он пришел совершенно открыто, поскольку в Хрептиеве было известно, что он был посредником между Азьей и теми капитанами, которые поступили на службу к султану. Они сразу же заперлись в покоях Азьи, где Халим, поклонившись сыну Тугай-бея, скрестил руки на груди и, склонив голову, ждал вопросов.
  - У тебя есть какие-нибудь письма? - спросил Азья.
  - У меня ничего нет, эфенди. Они приказали мне передать все на словах.
  - Ну, говори.
  “Война неизбежна. Весной мы все должны отправиться в Адрианополь. Болгарам отдан приказ свозить туда сено и ячмень”.
  - А где будет хан? - спросил я.
  “Он отправится прямо через Пустыню, через Украину, к Дорошенко”.
  - Что вы слышите о лагерях? - спросил я.
  “Они рады войне и тоскуют по весне; в лагерях царят страдания, хотя зима только начинается”.
  “Велико ли страдание?”
  “ Погибло много лошадей. В Белгроде люди продали себя в рабство только для того, чтобы дожить до весны. Много лошадей погибло, эфенди, потому что осенью в степях было мало травы. Солнце выжгло ее.
  - Но слышали ли они о сыне Тугай-бея?
  “Я сказал столько, сколько вы позволили. Сообщение поступило от литовских и подольских татар; но никто не знает правды ясно. Они говорят и об этом, что Речь Посполитая хочет дать им свободу и землю и призвать их на службу к сыну Тугай-бея. При одном этом известии все бедные деревни поднялись на ноги. Они хотят, эфенди, они хотят; но некоторые объясняют им, что все это неправда, что Речь Посполитая пошлет против них войска и что никакого сына Тугай-бея вообще нет. В Крыму были наши купцы; они сказали, что некоторые там раздавали: ‘Есть сын Тугай-бея’, - и народ встрепенулся; другие говорили: ‘Его нет", - и люди были сдержаны. Но если станет известно, что ваша светлость призывает их к свободе, земле и служению, придут в движение стаи. Только позвольте мне говорить свободно”.
  Лицо Азьи просветлело от удовлетворения, и он начал ходить большими шагами взад и вперед по комнате; затем он сказал: “Будь в добром здравии, Халим,
  под моей крышей. Садись и ешь.
  “Я твой слуга и собака, Эфенди”, - сказал старый татарин.
  Азья хлопнул в ладоши, после чего вошел денщик-татарин и, услышав команду, через некоторое время принес угощение — горелку, вяленое мясо, хлеб, сладости и несколько пригоршней сушеных арбузных семечек, которые вместе с семечками подсолнечника являются лакомством, которое татары очень любят.
  “ Ты друг, а не слуга, ” сказал Азья, когда санитар удалился. “Будь здоров, ибо ты принес хорошие новости; садись и ешь”.
  Халим принялся за еду, и пока он не доел, они ничего не сказали; но он быстро подкрепился и начал поглядывать на Азью, ожидая, когда тот заговорит.
  - Теперь они здесь знают, кто я такой, - наконец сказал Азья.
  - И что же, эфенди?
  “ Ничего. Они уважают меня еще больше. Когда дело дошло до работы, мне все равно пришлось им рассказать. Но я медлил, потому что ждал вестей из орды и хотел, чтобы гетман узнал об этом первым; но пришел Нововейский, и он узнал меня”.
  “ Тот, что помоложе? ” со страхом спросил Халим.
  “ Старый, не молодой. Аллах послал их всех ко мне сюда, потому что девушка здесь. Должно быть, в них вселился злой Дух. Только позволь мне стать гетманом, я буду играть с ними. Они отдают мне девицу; что ж, в гареме нужны рабыни.”
  - Старик дает ей? - спросил я.
  — Нет. Она... она думает, что я люблю не ее, а другую.
  “Эфенди, - сказал Халим, кланяясь, - я раб твоего дома и не имею права говорить при тебе; но я узнал тебя среди литовских татар; я сказал тебе в Брацлаве, кто ты; и с тех пор я
  служить вам верой и правдой. Я говорю другим, что они должны смотреть на тебя как на хозяина; но хотя они любят тебя, никто не любит тебя так, как я. могу ли я свободно говорить?”
  -Говори.
  “Будь настороже против маленького рыцаря. Он известен в Крыму и Добрудже”.
  - А ты, Халим, слышал о Хмельницком? - спросил я.
  - Да, и я служил Тугай-бею, который воевал с Хмельницким против поляков, разрушал замки и забирал имущество.
  “ А вы знаете, что Хмельницкий отнял у Чаплинского жену, женился на ней сам и имел от нее детей? Что потом? Была война, и все войска гетманов, короля и Речи Посполитой не отняли ее у Хмельницкого. Он бил гетманов, короля и Речь Посполитую; и, кроме того, он был гетманом казачества. И я, —
  кем я буду? Татарский гетман. Они должны дать мне много земли и какой-нибудь город в качестве столицы; вокруг города на богатой земле вырастут деревни, а в деревнях будут хорошие люди с саблями, много луков и много сабель. И
  когда я увезу ее в свой город и возьму в жены красавицу, у кого будет власть? У меня. Кто будет требовать ее? Маленький рыцарь,
  — если он будет жив. Даже если бы он был жив, выл по-волчьи и бил челом королю с жалобой, неужели ты думаешь, что они подняли бы войну со мной из-за одного яркого локона? У них уже была такая война, и половина Речи Посполитой пылала в огне. Кто ее возьмет? Это гетман? Тогда я присоединюсь к казакам, заключу братство с Дорошенко и передам страну султану. Я второй Хмельницкий; я лучше Хмельницкого: во мне живет лев. Пусть они позволят мне взять ее, я буду служить им, бить казаков, бить хана и бить султана; но если нет, я растопчу копытами весь Легистан [20], возьму в плен гетманов, рассею армии, сожгу города, убью людей. Я сын Тугай-бея, я лев”.
  Тут глаза Азьи вспыхнули красным светом; его белые зубы сверкнули, как у старого Тугая; он поднял руку и грозно погрозил кулаком в сторону севера, и он был велик, ужасен и великолепен, так что Халим несколько раз поклонился ему и сказал торопливо, вполголоса:
  “Allah kerim! Аллах керим!"[21]
  Затем долгое время продолжалось молчание. Азья постепенно успокаивался; наконец он сказал: “Сюда приходил Богуш. Я раскрыл ему свою силу и ресурс, а именно: иметь на Украине, на стороне казацкой нации, татарскую нацию, а помимо казацкого гетмана, татарского гетмана”.
  - Он это одобрил?
  “Он схватил себя за голову и чуть не ударил лбом; на другой день он поскакал к гетману с радостной вестью”.
  - Эфенди, - робко спросил Халим, - а если Великий Лев этого не одобрит?
  -Собеский?
  -Да.
  В глазах Азьи снова загорелся красноватый огонек, но это длилось всего одно мгновение. Лицо его сразу же стало спокойным; затем он сел на скамейку и, подперев голову руками, погрузился в глубокую задумчивость.
  “Я взвесил в уме, - сказал он наконец, - что может ответить великий гетман, когда Богуш сообщит ему радостную весть. Гетман мудр и согласится. Гетман знает, что весной будет война с султаном, для которой в Речи Посполитой нет ни людей, ни денег; и когда Дорошенко и казаки будут на стороне султана, в Легистане может наступить окончательное разрушение, — и тем более что ни король, ни сословия не верят, что будет война, и не спешат готовиться к ней. Я здесь внимательно прислушиваюсь ко всему; я все знаю, и Богуш не делает секрета передо мной из того, что говорят в ставке гетмана.
  Пан Собеский - великий человек; он согласится, ибо знает, что, если татары придут сюда за свободой и землей, в Крыму и степях Добруджи может начаться гражданская война, что сила орды уменьшится и что султан сам должен позаботиться о том, чтобы утихомирить эти вспышки.
  Тем временем у гетмана будет время получше подготовиться; казаки и Дорошенко поколеблются в верности султану. Это единственное спасение для Речи Посполитой, которая настолько слаба, что даже возвращение нескольких тысяч литовских татар много значит для нее. Гетман знает это; он мудр, он согласится”.
  “Я преклоняюсь перед твоим разумом”, - ответил Халим. - “Но что произойдет, если Аллах отнимет у Великого Льва его свет или если сатана настолько ослепит его гордыней, что он отвергнет твои планы?”
  Азья приблизил свое дикое лицо к уху Халима и прошептал: “Теперь ты останешься здесь, пока не придет ответ от гетмана; а до тех пор я не поеду в Рашков. Если они отвергнут мои планы, я отправлю тебя к Кричинскому и остальным. Ты отдашь им приказ наступать на этот берег реки
  почти до самого Хрептьева и быть в готовности; а я со своими людьми здесь сдамся по команде в первую же ночь, которую выберу, и сделаю для них вот что... — Тут Азья провел пальцем по своей шее и немного погодя добавил: - Судьба, судьба, судьба!
  Халим втянул голову в плечи, и на его зверином лице появилась зловещая улыбка. “Аллах! И это для Маленького Соколенка?
  -Сначала это ему.
  - А потом во владения султана?
  — Во владения султана, вместе с ней.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXII.
  Лютая зима покрыла леса тяжелыми сугробами и сосульками, а овраги до краев были занесены сугробами, так что вся земля казалась единой белой равниной. Налетели сильные, внезапные бури, во время которых люди и стада терялись под снежным покровом; дороги стали ненадежными и опасными; тем не менее пан Богуш изо всех сил поспешил в Яворов, чтобы как можно быстрее сообщить гетману о великих планах Азьи. Приграничный дворянин, воспитанный в постоянной опасности со стороны казаков и татар, проникнутый мыслью об опасностях, которые угрожали стране из-за восстаний, набегов, всей мощи турок, он видел в этих планах чуть ли не спасение страны; он свято верил, что гетман, почитаемый им и всеми жителями приграничья, ни минуты не колебался бы, когда речь шла о могуществе Речи Посполитой: поэтому он с радостью в сердце скакал вперед, несмотря на снежные заносы, неверные дороги и бури.
  Наконец, в воскресенье он вместе со Сноу заехал в Яворов и, имея счастье застать пана Собеского дома, сразу же сообщил о себе, хотя слуги сообщили ему, что гетман, день и ночь занятый экспедициями и составлением депеш, едва успевает принимать пищу. Но, вопреки ожиданиям, гетман приказал немедленно позвать его. Поэтому, подождав совсем немного, старый солдат преклонил колени перед своим предводителем.
  Он обнаружил, что пан Собеский сильно изменился, и лицо его выражало заботу, ибо это были едва ли не самые тяжкие годы его жизни. Его имя еще не прогремело во всех уголках христианского мира, но слава великого вождя и ужасного сокрушителя мусульман уже окружила его в Речи Посполитой. Благодаря этой славе ему со временем был доверен великий жезл и защита восточной границы; но из-за достоинства гетмана они не дали ему ни денег, ни людей. И все же виктори до сих пор следовала по его стопам так же верно, как его тень следует за человеком. С горсткой войск он одержал победу при Подгайце; с горсткой войск он прошел, как пламя, вдоль и поперек Украины, превращая в пыль многотысячные города, захватывая восставшие города, сея ужас от одного имени Польши. Но теперь над Речью Посполитой нависла война с самой страшной из держав того периода, ибо это была война со всем мусульманским миром. Для Собеского уже не было секретом, что с тех пор, как Дорошенко отдал Украину и казаков султану, последний пообещал продвинуть Турцию, Малую Азию, Аравию и Египет до внутренних районов Африки, объявить священную войну и лично отправиться требовать нового
  “пашалик"[22] из Речи посполитой. Разрушение, подобно хищной птице, витало над всей Южной Россией, а тем временем в Речи Посполитой царил беспорядок; дворяне буйствовали в защиту своего некомпетентного короля и, собравшись в вооруженные лагеря, были готовы к гражданской войне, если таковая вообще будет. Страна, измученная недавними конфликтами и военными конфедерациями, обнищала; в ней бушевала зависть; взаимное недоверие терзало сердца людей.
  Никто не хотел верить, что война с мусульманской державой неизбежна; и они осуждали великого лидера за то, что он намеренно распространял новости об этом, чтобы отвлечь умы людей от домашних вопросов. Его сильно осуждали и за это — за то, что он был готов сам призвать турок, лишь бы обеспечить победу своим приверженцам. Они сделали из него просто предателя; и если бы не армия, они бы без колебаний объявили ему импичмент.
  Ввиду приближающейся войны, на которую с Востока должны были двинуться тысячи легионов диких людей, он был без армии, — у него была всего лишь горстка, такая маленькая, что при дворе султана насчитывалось больше слуг; он был без денег, без средств для ремонта разрушенных крепостей, без надежды на победу, без возможности защиты, без уверенности в том, что его смерть, как некогда смерть Жолкиевского, поднимет оцепеневшую страну и породит мстителя. Вот почему забота легла на его лоб; и величественное выражение лица, как у римского завоевателя с увенчанным лаврами лбом, носило следы скрытой боли и бессонных ночей. Но при виде Богуша добрая улыбка осветила лицо гетмана; он положил руки на плечи склонившегося перед ним человека и сказал:
  “Приветствую тебя, солдат, приветствую! Я не надеялся увидеть тебя так скоро; но ты мне дороже всех в Яворове. Откуда ты родом, из Каменца?”
  “Нет, светлейший, великий, могучий господин гетман, я даже не был в Каменце.
  Я приехал прямо из Хрептиоффа.
  “ Что там делает мой маленький солдатик? С ним все в порядке, и он хоть немного очистил дебри Ушицы?
  “Дикие места настолько спокойны, что ребенок мог бы пройти по ним в безопасности.
  Разбойники повешены, а в эти последние дни Азба-бей со всем своим отрядом был изрублен на куски, так что не осталось даже свидетеля побоища.
  Я прибыл туда в тот самый день, когда они были уничтожены”.
  “Я узнаю Володыевского: Рущиц в Рашкове - единственный человек, который может сравниться с ним. Но что говорят в степях? Есть ли свежие известия с Дуная?
  “ Есть, но от зла. В последние дни зимы в Адрианополе состоится большой сбор войск.
  “ Я это уже знаю. Сейчас нет никаких вестей, кроме как о зле — зле из Речи Посполитой, зле из Крыма и из Стамбула”.
  - Но не совсем, потому что я сам принес такую добрую весть, что, будь я турком или татарином, я бы непременно упомянул о подарке.
  “Ну, тогда ты упала ко мне с небес. Давай, говори скорее, развей мое беспокойство!”
  - Но если я настолько заморожен, ваше величество, что ум застыл в моей голове?
  Гетман хлопнул в ладоши и приказал слуге принести медовухи.
  Через некоторое время принесли заплесневелый графин и подсвечники с горящими свечами, потому что, хотя час был еще ранний, снежные тучи сделали воздух таким мрачным, что снаружи, как и в доме, было похоже на наступление ночи.
  Гетман налил и выпил за своего гостя; тот, низко поклонившись, осушил свой бокал и сказал: “Первая новость такова, что Азию, который должен был вернуть к нам на службу военачальников литовских татар и черемисов, зовут не Меллехович, он сын Тугай-бея”.
  “ Из Тугай-бея? ” изумленно переспросил пан Собеский.
  “Так оно и есть, ваше великое могущество. Выяснилось, что пан Ненашинец увез его из Крыма ребенком, но потерял по дороге домой; и Азья, попав во владение Нововесков, воспитывался в их доме, не зная, что он произошел от такого отца”.
  “Мне было удивительно, что он, хотя и был так молод, пользовался таким уважением среди татар. Но теперь я понимаю; и казаки тоже, даже те, кто остался верен матери,[23] считают Хмельницкого своего рода святым и гордятся им”.
  “В том-то и дело, что я сказал Азии то же самое”, - сказал пан Богуш.
  “Чудны пути Господни, — сказал гетман немного погодя. - старый Тугай пролил реки крови в нашей стране, и его сын служит ей, по крайней мере, до сих пор служит верой и правдой; но теперь я не знаю, не захочет ли он вкусить крымского величия”.
  “Сейчас? Теперь он еще более верен; и здесь начинаются мои вторые вести, в которых, возможно, заключены сила, ресурс и спасение для страдающего Содружества. Да поможет мне Бог, я забыл об усталости и опасности
  ввиду этих вестей, чтобы как можно скорее сорвать их с моих уст и утешить твое встревоженное сердце”.
  “ Я внимательно слушаю, ” сказал пан Собеский.
  Богуш начал объяснять планы Азьи и излагал их с таким энтузиазмом, что стал по-настоящему красноречив. Время от времени его рука, дрожащая от волнения, наливала в бокал медовухи, расплескивая благородный напиток через край; а он все говорил и говорил. Перед изумленными глазами великого гетмана проходили как бы ясные картины будущего; поэтому тысячи и десятки тысяч татар пришли за землей и свободой, приведя своих жен, детей и свои стада; поэтому изумленные казаки, увидев новую мощь Речи Посполитой, покорно склонились перед ней, склонились перед королем и гетманом; поэтому на Украине больше не было восстаний; поэтому набеги, разрушительные, как пожар или наводнение, продвигались больше не по старым дорогам против России, — но на стороне польской и казацкой армий двигались по русским дорогам. бескрайние степи, с игрой на трубах и грохотом барабанов, чамбулы татар, знать Украины.
  И целые годы двигались повозки за повозками, и в них, вопреки приказам хана и султана, были массы людей, которые предпочитали черную землю Украины и хлеб своим прежним голодным поселениям. И власть, враждебная прежде, переходила на службу Речи Посполитой. Крым обезлюдел; их прежняя власть
  выскользнуло из рук хана и султана, и ужас охватил их; ибо из степей, с Украины грозно смотрел им в глаза новый гетман новой татарской знати — хранитель и верный защитник Речи Посполитой, прославленный сын грозного отца, молодой Тугай-бей.
  Краска выступила на лице Богуша; казалось, собственные слова завладели им, потому что в конце концов он поднял обе руки и воскликнул:
  “ Вот что я принес! Вот что вынашивал этот драконий отпрыск в диких лесах Хрептиоффа! Все, что сейчас нужно, - это передать ему письмо и разрешение вашего великого могущества на распространение репортажа в Крыму и на Дунае. Ваше величество, если бы сын Тугай-бея ничего не предпринял, кроме как поднять шум в Крыму и на Дунае, вызвать недоразумения, разжечь гидру гражданской войны среди татар, натравить одни лагеря на другие, и это накануне конфликта, я повторяю, он оказал бы великую и бессмертную услугу Речи Посполитой”.
  Но пан Собеский широкими шагами ходил взад и вперед по комнате, не говоря ни слова. Его величественное лицо было мрачным, почти страшным; он шагал, и было видно, что он разговаривает в своей душе, неизвестно, то ли с самим собой, то ли с Богом.
  Наконец—то ты открыл какую-то страницу в своей душе, великий гетман, ибо ты дал ответ говорящему такими словами:
  “Богуш, даже если бы у меня было право дать такое письмо и такое разрешение, пока я жив, я не должен был бы их давать”.
  Эти слова упали так тяжело, словно были из расплавленного свинца или железа, и так подействовали на Богуша, что на какое—то время он онемел, опустил голову и только после долгого молчания выдавил из себя:
  - Почему, ваше величество, почему?
  Во-первых, я скажу вам, как государственный деятель, что имя сына Тугай-бея могло бы привлечь, это правда, определенное количество татар, если бы им были предложены земля, свобода и дворянские права; но их пришло бы не так много, как он и вы себе представляете. И, кроме того, было бы безумием призывать татар на Украину и селить там новых людей, когда мы не можем справиться с казаками в одиночку. Вы говорите, что между ними сразу же возникнут споры и война, что наготове будет меч для казацкой шеи; но кто поручится вам, что этот меч тоже не будет обагрен польской кровью? До сих пор я не знал этого Азию; но теперь я вижу, что дракон гордыни и честолюбия обитает в его груди, поэтому я спрашиваю снова: кто поручится, что в нем нет второго Хмельницкого? Он победит
  Казаки; но если Речь Посполитая не удовлетворит его в чем-либо и не пригрозит ему правосудием и карой за какой-нибудь акт насилия, он присоединится к казакам, призовет новые орды с Востока, как Хмельницкий призвал Тугай-бея, сдастся султану, как это сделал Дорошенко, и вместо нового роста могущества на нас обрушатся новые кровопролития и поражения”.
  - Ваше величество, татары, когда они станут дворянами, будут верно служить Речи Посполитой.
  “ Мало ли было литовских татар и черемисов? Они долгое время были знатью и перешли на сторону султана.
  “Литовские татары лишили их привилегий”.
  “Но что произойдет, если для начала польская знать, в чем нет сомнений, выступит против такого распространения своих прав на других? С каким лицом, с какой совестью вы отдадите диким и хищным ордам, которые постоянно разрушали нашу страну, власть и право определять судьбу этой страны, выбирать королей и посылать депутатов в сеймы? За что им такая награда? Что за безумие пришло в голову этому татарину, и какой злой дух овладел тобой, мой старый солдат, раз ты позволил себе это
  быть настолько обманутым и соблазненным, чтобы поверить в такое бесчестие и такую невозможность?”
  Богуш опустил глаза и сказал неуверенным голосом:
  “Я заранее знал, что сословия будут сопротивляться; но Азья сказал, что если татары поселятся с разрешения вашего великого могущества, они не позволят изгнать себя”.
  “ Человек! Да ведь он угрожал, он потрясал мечом над Содружеством, а ты этого не видел!”
  “Ваше величество, ” сказал Богуш в отчаянии, - можно было бы устроить так, чтобы не всех татар сделать дворянами, а только самых значительных, а остальных провозгласить свободными людьми. Даже в такой ситуации они откликнулись бы на призыв сына Тугай-бея.
  “ Но почему не лучше объявить всех казаков вольными людьми? Перестань, старый солдат! Я говорю тебе, что в тебя вселился злой дух”.
  — Ваше великое могущество...
  “ И я скажу дальше, - тут пан Собеский наморщил свой львиный лоб, и глаза его заблестели, “ даже если бы все произошло так, как вы говорите, даже если бы благодаря этому действию наша мощь возросла, даже если бы война с Турцией была предотвращена, даже если бы сами дворяне призвали к этому, все равно, пока моя рука владеет саблей и может осенить себя крестным знамением, никогда и ни за что я не допущу подобного! Да поможет мне Бог!”
  “ Почему, ваше величество? ” повторил Богуш, ломая руки.
  “Потому что я не только польский гетман, но и христианский гетман, ибо я стою на защите Креста. И даже если эти казаки будут рвать внутренности Речи Посполитой более жестоко, чем когда-либо, я не стану перерезать шеи ослепленному, но все еще христианскому народу языческими мечами. Ибо, поступая так, я должен сказать ‘рака’ нашим отцам и дедам, моим собственным предкам, их праху, крови и слезам всего прошлого Содружества. Как истинен Бог! если нас ждет гибель, если нашему имени суждено быть именем мертвого, а не живого народа, пусть наша слава останется позади и памятью о том служении, на которое указал нам Бог; пусть люди, которые приходят спустя время, говорят, глядя на эти кресты и могилы: ‘Вот христианство; здесь они защищали Крест от мусульманской скверны, пока в их груди было дыхание, пока в их жилах текла кровь; и они умерли за другие народы’. Это наша служба, Богуш. Смотри, мы - крепость, на которой Христос установил Свое распятие, а ты говоришь мне, воину Божьему, нет,
  комендант крепости, который первым откроет ворота и впустит язычников, как волков в овчарню, и отдаст овец, стадо Иисуса, на заклание. Лучше для нас пострадать от чамбулов; лучше для нас вынести восстания; лучше для нас пойти на эту ужасную войну; лучше для меня и для вас пасть и для всей Речи Посполитой погибнуть, — чем опозорить наше имя, потерять нашу славу и предать эту опеку и это служение Богу”.
  Сказав это, пан Собеский выпрямился во всем своем величии; на его лице сияло такое же сияние, какое, должно быть, было на лице Годфри де Бульона, когда он ворвался через стены Иерусалима с криком: “такова воля Божья!” Пан Богуш казался самому себе пылью перед этими словами, и Азья казался ему пылью перед паном Собеским, и пламенные планы молодого татарина потемнели и внезапно превратились в глазах Богуша в нечто бесчестное и вовсе позорное. Ибо что он мог сказать после заявления гетмана о том, что лучше пасть, чем предать служение Богу? Какой аргумент он мог привести? Поэтому он не знал, бедный рыцарь, падать ли ему на колени перед гетманом или бить себя в грудь, повторяя: “Моя вина, моя высшая вина”.
  Но в этот момент из соседнего доминиканского монастыря донесся звон колоколов.
  Услышав это, пан Собеский сказал:
  - Трубят к вечерне, Богуш; пойдем и вверим себя Богу.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXIII.
  Насколько пан Богуш спешил, направляясь из Хрептиева к гетману, настолько же он медлил и на обратном пути. Он останавливался на неделю или две в каждом более значительном месте; Рождество он провел во Львове, и Новый год застал его там. Правда, он привез инструкции гетмана для сына Тугай-бея; но они содержали всего лишь указания быстро покончить с делом капитанов и сухой и даже угрожающий приказ оставить свои великие планы. У пана Богуша не было причин настаивать, потому что Азья ничего не мог сделать среди татар без документа от гетмана. Поэтому он слонялся без дела, посещая церкви по дороге и совершая покаяние за то, что присоединился к планам Азьи.
  Между тем сразу после Нового года в Хрептиофф хлынули гости. Из Каменца прибыл Навираг, делегат патриарха Эчмиадзинского, с ним два анардрата, искусные богословы из Каффы, и многочисленная свита. Солдаты очень удивлялись странной одежде этих людей, фиолетовым и красным крымским шапкам, длинным шалям из бархата и шелка, их смуглым лицам и той огромной серьезности, с которой они вышагивали, подобно дроф или журавлям, по Хрептиевской станице. Пан Захарьяш Петрович, прославившийся своими постоянными поездками в Крым, более того, в сам Царьград, и еще больше рвением, с которым он разыскивал пленных на рынках Востока и получал за них выкуп, сопровождал в качестве переводчика Навирага и анардратов. Пан Володыевский досчитал до
  он сразу же назвал сумму, необходимую для выкупа пана Боски; и поскольку у жены не было достаточно денег, он дал из своих; Бася добавила свои серьги с жемчугом, чтобы эффективнее помочь страдающей даме и ее очаровательной дочери. Пришли также пан Сеферович, претор Каменца, — богатый армянин, брат которого стонал в татарских узах, — и две женщины, еще молодые и отнюдь не лишенные красоты, хотя и несколько смугловатые, пани Нересевич и пани Керемович. Обе беспокоились за своих плененных мужей.
  Гости по большей части были в затруднительном положении, но были и радостные. Отец Каминский отправил на масленицу в Хрептев под покровительством Баси свою племянницу панну Камински, и в определенный день пан Нововеский младший, то есть пан Адам, ворвался туда как гром среди ясного неба. Когда он услышал о прибытии своего отца в Хрептиов, он сразу же получил разрешение от пана Рущица и поспешил ему навстречу.
  Пан Адам сильно изменился за последние несколько лет; во-первых, его верхнюю губу густо оттеняли короткие усы, которые не прикрывали зубов, белых, как волчьи, но были красивыми и закрученными. Во-вторых, молодой человек, всегда крепкий, теперь превратился почти в гиганта. Казалось, что такой густой и пушистый чуб мог расти только на такой огромной голове, а такая огромная голова могла найти необходимую опору только на сказочных плечах. Его лицо, всегда смуглое, смугло от ветра; его глаза блестели, как угли; вызов был словно написан на его чертах.
  Когда он хватал большое яблоко, то так легко укрывал его в своей сильной ладони, что мог играть в “угадай, какое”; а когда он клал горсть орехов на колено и давил их рукой, то делал из них нюхательный табак. Все в
  к нему прибавилось сил; он по-прежнему оставался худощавым — живот у него уменьшился, но грудная клетка над ним была просторной, как часовня. Он с легкостью ломал подковы, он обвязывал железные прутья вокруг шей солдат, он казался еще крупнее, чем был на самом деле; когда он шел, доски скрипели под ним; а когда он спотыкался о скамейку, то выбивал из нее щепки.
  Одним словом, это был человек из ста, в котором жизнь, смелость и сила кипели, как вода в котле. Поскольку даже в таком огромном теле ему не хватало места, казалось, что в груди и голове у него горит пламя, и невольно хотелось посмотреть, не дымится ли его челка.
  На самом деле от него иногда шел пар, потому что он хорошо владел бокалом. На битву он шел со смехом, напоминавшим ржание боевого коня; и рубил он так, что по окончании каждого боя солдаты шли осматривать оставленные им тела и удивляться его поразительным ударам. Кроме того, с детства привыкший к степи, к бдительности и войне, он был осторожен и предусмотрителен, несмотря на всю свою горячность; он знал каждую татарскую уловку и после Володыевского и Рущица считался лучшим партизанским вождем.
  Несмотря на угрозы и обещания, старый Нововески принял своего сына не очень сурово, так как боялся, что тот снова уйдет, если его обидят, и не покажется еще одиннадцать лет. Кроме того, эгоистичный дворянин в глубине души был доволен этим сыном, который не брал денег из дома, который основательно обеспечил себя в мире, снискал славу среди своих товарищей, благосклонность гетмана и офицерский чин, которого никто другой не смог бы добиться без защиты. Отец считал, что этот молодой человек, выросший в диких степях, возможно, не преклонится перед важностью своего
  отец, и в таком случае не стоило подвергать это испытанию. Поэтому сын, как и подобало, пал к его ногам; он по—прежнему смотрел ему в глаза и при первом упреке ответил без церемоний:
  “Отец, на устах у тебя обвинение, но в душе ты рад, и не без основания: я не навлек на себя никакого позора — я сбежал в эскадрон; к тому же я дворянин”.
  “Но ты, наверное, мусульманин, - сказал отец, - раз одиннадцать лет не показывался дома”.
  “Я проявил себя не из страха наказания, которое было бы противно моему званию и достоинству офицера. Я ждал письма о помиловании; я ничего не видел в письме, вы ничего не видели во мне”.
  - Но сейчас вы не боитесь?
  Молодой человек в улыбке обнажил свои белые зубы. “Этим местом правит военная мощь, перед которой должна уступить даже власть отца.
  Почему бы тебе, мой благодетель, не обнять меня, если у тебя есть искреннее желание сделать это?”
  Сказав это, он раскрыл объятия, и пан Нововеский сам не знал, что делать. Действительно, он не мог ссориться с этим сыном, который ушел из дома мальчишкой, а вернулся теперь зрелым мужчиной и офицером, окруженным военной славой. И то и другое очень льстило отцовской гордости пана Нововеского; он колебался только из уважения к своему личному достоинству.
  Но сын схватил его; кости старого аристократа затрещали в медвежьих объятиях, и это совершенно растрогало его.
  “ Что же делать? ” крикнул он, задыхаясь. “ Он чувствует, негодяй, что сидит на своей лошади, и не боится. ‘ Честное слово! если бы я был дома, я бы не был таким нежным; но здесь, что я могу поделать? Ну, давай еще.
  И они обнялись во второй раз, после чего молодой человек начал торопливо расспрашивать о своей сестре.
  “Я приказал держать ее в стороне, пока я ее не позову, - сказал отец. - девочка чуть из кожи не выпрыгнет”.
  “Ради Бога, где она?” - воскликнул сын и, открыв дверь, начал звать так громко, что эхо откликнулось: “Ева! Ева!” - раздавалось со стен.
  Ева, ожидавшая в соседней комнате, сразу же бросилась туда; но едва она успела крикнуть “Адам!”, как сильные руки схватили ее и подняли с пола. Брат всегда очень любил ее; в прежние времена, защищая ее от тирании их отца, он часто брал на себя ее провинности и получал причитающуюся ей порку. Вообще, отец был дома деспотом, по-настоящему жестоким; поэтому девушка теперь приветствовала в этом сильном брате не просто брата, но свое будущее прибежище и защиту.
  Он целовал ее в голову, в глаза и руки; иногда он держал ее на расстоянии вытянутой руки, заглядывал ей в лицо и восклицал от восторга:
  “Чудесная девочка, Бог мне дорог!” И снова: “Посмотри, как она выросла! Печка,[24] а не девица!”
  Ее глаза смеялись над ним. Затем они очень быстро заговорили о своей долгой разлуке, о доме и войнах. Старый пан Нововески ходил вокруг них и что-то бормотал. Сын произвел на него большое впечатление; но временами им, казалось, овладевало беспокойство по поводу собственной будущей власти. Это были дни великой родительской власти, которая впоследствии выросла до безграничного превосходства; но этот сын был тем партизаном, тем солдатом из диких станиц, который, как сразу понял пан Нововеский, ехал на своем особом коне. Пан Нововески ревниво оберегал свой родительский авторитет. Однако он был уверен, что сын всегда будет уважать его,
  отдал бы ему должное; но будет ли он всегда уступать, как воск, будет ли он терпеть все так, как терпел в юности? “Ба! ” подумал старик. “ Если я решусь, то буду обращаться с ним как с юнцом. Он смелый, лейтенант; он навязывается мне, потому что я люблю Бога”. В довершение всего пан Нововеский почувствовал, что его отцовская привязанность растет с каждой минутой и что он питает слабость к этому великану-сыну.
  Тем временем Ева щебетала, как птичка, засыпая брата вопросами. “Когда он вернется домой; и не остепенится ли он, не женится ли?” По правде говоря, она не знает этого ясно и не уверена; но поскольку она любит своего отца, она слышала, что солдаты склонны влюбляться. Но теперь она вспоминает, что это сказал Пол Володыовский.
  Какая же она красивая и добрая, эта пани Володыевски! Красивее и лучше ее не найти во всей Польше со свечой. Пожалуй, только Зося Боски могла бы сравниться с ней.
  “Кто такая Зося Боски? ” спросил пан Адам.
  “ Та, которая остановилась здесь со своей матерью, отца которой унесли татары. Если ты увидишь ее сам, ты влюбишься в нее”.
  “ Отдайте нам Зося Боски! ” крикнул молодой офицер.
  Отец и Ева рассмеялись над такой готовностью.
  “Любовь подобна смерти, ” сказал пан Адам. - Она ни по кому не скучает. Я был еще гладколицым, а пани Володыевски была юной леди, когда я ужасно влюбился в нее. Ой! Боже милостивый! как я любил эту Басю! Но что из того! ‘Я так ей и скажу", - подумал я. Я сказал ей, и ответ прозвучал так, словно кто-то отвесил мне пощечину. Шу, кот, отойди от молока! Кажется, она уже была влюблена в пана Володыевского; но что толку говорить? — она была права.
  “Почему?” - спросил старый пан Нововески.
  “Почему? Вот почему: потому что я, не хвастаясь, мог бы встретить любого другого с саблей в руках; но он не стал бы забавляться со мной, в то время как ты мог бы дважды произнести "Отче наш". И к тому же он непревзойденный партизан, перед которым сам Рущиц снял бы шапку. Что, пан Рущиц? Его любят даже татары. Он величайший солдат в Содружестве”.
  “ А как они с женой любят друг друга! Ai, ai! достаточно, чтобы у тебя заболели глаза от одного взгляда на них, - вставила Ева.
  “Ай, у тебя текут слюнки! У тебя текут слюнки, потому что и твое время пришло”,
  - воскликнул пан Адам. И, уперев руки в бока, он начал кивать головой, как это делает лошадь; но она скромно ответила:
  - Я об этом не думал.
  - Что ж, здесь нет недостатка в офицерах и приятной компании.
  “Но, - сказала Ева, - я не знаю, сказал ли тебе отец, что Азья здесь”.
  “ Азья Меллехович, литовский татарин? Я его знаю; он хороший солдат.
  “Но вы не знаете, - сказал старый пан Нововески, - что он не Меллехович, а тот Азя, который вырос вместе с вами”.
  “ Во имя всего Святого, что я слышу? Только подумай! Иногда это приходило и мне в голову; но мне сказали, что его фамилия Меллехович, поэтому я подумал: ‘Ну, это не тот человек’, Азья у татар - универсальное имя. Я не видел его так много лет, что не был уверен. Наш Азья был довольно уродливым и низкорослым, а этот - красавец ”.
  “Он наш, наш!” - сказал старый Нововески. - “Или, скорее, не наш, потому что вы знаете, что вышло, чей он сын?”
  - Откуда мне знать? - спросил я.
  - Он сын великого Тугай-бея.
  Молодой человек ударил себя сильными ладонями по коленям так, что звук разнесся по всему дому.
  “Я не могу поверить своим ушам! О великом Тугай-бее? Если это правда, то он принц и родственник хана. В Крыму нет более благородной крови, чем у Тугай-бея”.
  “Это кровь врага!”
  “Так было в отце, но сын служит нам; я сам видел его двадцать раз в действии. Ha! Теперь я понимаю, откуда в нем эта дьявольская отвага. Пан Собеский отличил его перед всей армией и произвел в капитаны. Я от всей души рад приветствовать его, сильного солдата; от всего сердца я буду приветствовать его”.
  - Но не будьте с ним слишком фамильярны.
  “ Почему? Он мой слуга или наш? Я солдат, он солдат; я офицер, он офицер. Если бы он был каким-нибудь пехотинцем, который командует своим полком с помощью трости, я бы и слова не сказал; но если он сын Тугай-бея, то в нем течет не простая кровь. Он принц, и на этом все; гетман сам обеспечит ему натурализацию. Как я могу засовывать свой нос выше него, когда я в братстве с Кулаком мурзой, с Бакчи агой и Сукиманом? Никто из них не постыдился бы пасти овец для Тугай-бея”.
  Еве вдруг захотелось снова поцеловать брата; затем она села так близко к нему, что принялась гладить его густую шевелюру своей изящной рукой.
  Появление пана Михаила прервало эту нежность.
  Пан Адам вскочил, чтобы поприветствовать командира, и сразу же начал объяснять, что он не засвидетельствовал свое почтение в первую очередь коменданту, потому что пришел не на службу, а как частное лицо. Пан Михал сердечно обнял его и сказал:
  “ И кто бы осудил тебя, дорогой товарищ, если бы после стольких лет отсутствия ты первым делом упал на колени перед своим отцом? Это было бы совсем по-другому, если бы речь шла о службе; но разве у вас нет поручения от пана Рущица?
  “ Только поклоны. Пан Рущиц отправился в Ягорлик, где ему сообщили, что на снегу множество конских следов. Мой комендант получил ваше письмо и отправил его в орду своим родственникам и братьям, поручив им искать и наводить справки там; но сам он писать не будет. ”У меня слишком тяжелая рука, - говорит он, - и у меня нет опыта в этом искусстве".
  “Я знаю, что он не любит писать”, - сказал пан Михал. “Сабля у него всегда основа”. Тут усы маленького рыцаря дрогнули, и он добавил не без некоторого хвастовства: “И все же ты напрасно гонялся за Азба-беем два месяца”.
  “ Но ваша светлость проглотили его, как щука сига! ” с энтузиазмом воскликнул пан Адам. “Ну, Бог, должно быть, помутил его рассудок, раз, когда он сбежал от пана Рущица, он попал под твою руку. Он поймал его!”
  Эти слова приятно пощекотали маленького рыцаря, и, желая ответить вежливостью на вежливость, он повернулся к пану Нововескому и сказал:
  “Господь Иисус до сих пор не дал мне сына, но если когда-нибудь Он это сделает, я бы хотел, чтобы он был похож на этого кавалера”.
  “В нем ничего нет! — ответил старый аристократ. - ничего, и точка”.
  Но, несмотря на эти слова, он начал пыхтеть от восторга.
  “Вот еще одно замечательное угощение для меня!”
  Тем временем маленький рыцарь погладил Еву по лицу и сказал ей: “Ты видишь, что я уже не юноша; но моя Бася почти твоего возраста; поэтому я думаю, что иногда ей следует развлекаться чем-нибудь приятным, подобающим юным годам. Это правда, что все здесь неописуемо любят ее, и вы, я надеюсь, видите для этого какую-то причину.
  “Возлюбленный Бог! - воскликнула Ева. “ другой такой женщины нет в мире! Я только что это сказала”.
  Маленький рыцарь обрадовался сверх всякой меры, так что лицо его просияло, и он спросил: “Ты правда это сказал?”
  “Пока я жив, она это сделала!” - воскликнули отец и сын в один голос.
  “ Ну, тогда одевайся как можно лучше, потому что без ведома Баси я привез оркестр из Каменца. Я приказал мужчинам спрятать инструменты в соломе и сказал ей, что это цыгане, которые пришли подковать лошадей. Сегодня вечером у меня будут потрясающие танцы. Ей это нравится, ей это нравится, хотя ей и нравится разыгрывать из себя достойную матрону.
  Сказав это. Пан Михал начал потирать руки и был очень доволен собой.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXIV.
  Снега выпало так много, что он полностью заполнил окоп станицы и осел на стене частокола, как насыпь. Снаружи была ночь и бушевала гроза, но главная комната в Хрептиоффе была залита ярким светом. Там были две скрипки, бас-виола, флажолет, валторна и два горна. Скрипачи работали до тех пор, пока не начали поворачиваться на своих местах. Щеки игрока на флажолете и горнистов раздулись, а глаза налились кровью. Самые старые офицеры сидели на скамьях у стены, друг возле друга,
  — как серые голуби сидят перед своими домиками на крыше, — и, попивая медовуху и вино, смотрели на танцующих.
  Бася открыла бал с паном Мушальским, который, несмотря на преклонный возраст, был таким же великолепным танцором, как и лучником. Бася была одета в мантию из серебристой парчи, отороченную горностаем, и напоминала только что распустившуюся розу на свежем снегу. Молодые и старые восхищались ее красотой, и крик “Спасите нас!” невольно вырвался из груди многих; ибо, хотя панна Ева и панна Зося были несколько моложе и красивы сверх всякой меры, все же Бася превосходила всех. В ее глазах вспыхивали восторг и наслаждение. Проходя мимо маленького рыцаря, она с улыбкой поблагодарила его за угощение; в ее приоткрытом розовом рту сверкнули белые зубы, и она сияла в своем серебряном одеянии, сверкая, как солнечный луч или звезда, и очаровывала глаз и сердце красотой ребенка, женщины и цветка. Разрезанные рукава ее халата трепетали за ней, как крылья огромной бабочки; и когда,
  приподняв юбку, она склонилась в поклоне перед своим партнером, можно было подумать, что она парит по земле, как видение или одна из тех фей, которые ясными летними ночами скачут по краям оврагов.
  Снаружи солдаты прижимали свои суровые усатые лица к освещенным оконным стеклам и, прижав носы к стеклу, заглядывали в комнату. Им очень нравилось, что их обожаемая дама превосходит всех остальных красотой, потому что они яростно держались за нее; поэтому они не жалели шуток и намеков на панну Еву или панну Зося и громкими криками приветствовали каждое приближение Баси к окну.
  Пан Михал увеличивался, как рост хлеба, и кивал головой в такт движениям Баси; пан Заглоба, стоявший рядом, держал в руке кружку, постукивал ногой и ронял ликер на пол; но время от времени они с маленьким рыцарем оборачивались и смотрели друг на друга с необычайным восторгом и отдувались.
  Но Бася все сияла и сияла по всей комнате, все более радостная, все более очаровательная. Такой для нее была Пустыня. То битва, то охота, то увеселения, танцы и музыка, и толпа воинов, — ее муж самый великий среди них, и он любящий и возлюбленный; Бася чувствовала, что все любят ее и восхищаются ею, отдают ей дань уважения, — что маленький рыцарь был счастлив от этого; и она сама чувствовала себя такой счастливой, какой чувствуют себя птицы, когда приходит весна, и они радуются и громко и радостно поют в майском воздухе.
  Второй парой были Азья и Ева Нововески, которые были одеты в малиновую
  куртка. Молодой татарин, совершенно опьяненный белым видением, сверкавшим перед ним, не сказал Еве ни слова; но она, думая, что волнение заглушило голос в его груди, попыталась придать ему мужества пожатием своей руки, вначале легким, а потом более сильным. Азя, со своей стороны, так сильно сжал ее руку, что она с трудом сдержала крик боли; но он сделал это непроизвольно, потому что думал только о Бася, видел только Басю и в душе повторял страшную клятву, что, если ему придется сжечь половину России, она будет его.
  Временами, когда к нему немного приходило сознание, он испытывал желание схватить Еву за горло, задушить ее и позлорадствовать над ней, потому что она сжимала его руку и потому что она стояла между ним и Басей. Временами он пронзал бедную девушку своим жестоким, соколиным взглядом, и сердце ее начинало биться сильнее; ей казалось, что это из любви он так хищно смотрит на нее.
  Пан Адам и Зося составляли третью пару. Она была похожа на незабудку и шла рядом с ним, опустив глаза; он был похож на дикую лошадь и прыгал, как она. Из-под его подкованных каблуков летели щепки; чуб взметнулся вверх; лицо покрылось румянцем; он широко раздул ноздри, как турецкий конь, и, подхватив Зося, как вихрь лист, понес ее по воздуху. Душа его возрадовалась сверх всякой меры, так как он прожил на краю Пустыни целые месяцы, не видя женщины. Зося так понравилась ему с первого взгляда, что в одно мгновение он влюбился в нее до смерти. Время от времени он поглядывал на ее опущенные глаза, на ее цветущие щеки и только фыркал от приятного зрелища; тем сильнее он наносил удары
  стрелял пятками; с еще большей силой прижимал он ее в повороте танца к своей широкой груди, и разражался могучим смехом от избытка восторга, и кипел, и любил с каждым мгновением все сильнее.
  Но в ее дорогом маленьком сердечке был страх; и все же этот страх не был неприятным, потому что ей нравился этот вихревой мужчина, который нес ее вперед и уносил с собой, — настоящий дракон! В Яворове она видела разных кавалеров, но такого зажигательного она не встречала до этого часа; и ни один не танцевал так, как он, ни один так не увлекал ее. По правде говоря, настоящий дракон! Что же с ним было делать, раз сопротивляться было невозможно?
  В следующей паре панна Камински танцевала с вежливым кавалером, а за ней последовали армянки - пани Керемович и пани Нересевич, которые, хотя и были женами купцов, все же были приглашены в компанию, так как обе были особами с придворными манерами и очень богатыми. Величественный Навираг и двое анардратов с растущим удивлением смотрели на польские танцы; старики, потягиваясь за своими кубками с медом, издавали все более громкий звук, как кузнечики на стерне. Но музыка заглушала каждый голос, и посреди зала восторг рос во всех сердцах.
  Тем временем Бася оставила своего партнера, запыхавшаяся подбежала к мужу и сложила перед ним руки.
  “Майкл, - сказала она, - солдатам за окнами так холодно, прикажи выдать им бочонок горилки”.
  Он, будучи необычайно веселым, бросился целовать ей руки и воскликнул:
  - Я бы не пожалел крови, чтобы доставить тебе удовольствие!
  Затем он сам поспешил сказать солдатам, по чьему приказу они получат бочонок; он хотел, чтобы они поблагодарили Басю и полюбили ее еще больше.
  В ответ они подняли такой крик, что с крыши начал падать снег; маленький рыцарь вдобавок крикнул: “Пусть там загремят мушкеты в знак "виват пани!” Вернувшись в комнату, он застал Басю танцующей с Азей. Когда татарин обнял эту милую фигурку своей рукой, когда он почувствовал исходящее от нее тепло и ее дыхание на своем лице, его зрачки расширились почти до черепа, и весь мир перевернулся перед его глазами; в душе он отказался от рая, от вечности, и ради всех гурий он хотел только этой.
  Тогда Бася, заметив мимоходом малиновую куртку Евы, заинтересовавшись, сделал ли Азя уже предложение, спросила:—
  - Ты ей сказал? - спросил я.
  “Нет”.
  -Почему? - спросиля
  “ Еще не время, ” сказал он со странным выражением лица.
  - Но вы сильно влюблены?
  “ На смерть, на смерть! ” отвечал татарин тихим, но хриплым голосом, похожим на карканье ворона.
  И они продолжили танцевать, сразу же после пана Адама, который вышел вперед. Другие меняли партнерш, но пан Адам не отпускал Зося; только время от времени он усаживал ее на скамейку, чтобы она отдохнула и отдышалась, а потом пировал сам
  снова. Наконец он остановился перед оркестром и, придерживая Зося одной рукой, крикнул музыкантам:
  “ Сыграй краковяка! продолжай!
  Повинуясь команде, они тотчас же заиграли. Пан Адам отбивал такт ногой и пел громовым голосом:
  “Потеряны хрустальные потоки,
  В реке Днестр;
  Мое сердце потеряно в тебе,
  Потерян в тебе, о дева!
  У-ха!”
  И это “У-ха” он проревел так по-казацки, что Зося поникла от страха. Почтенный Навираг, стоявший рядом, был напуган, двое ученых анардратов были напуганы; но пан Адам руководил танцем
  дальше. Дважды он обошел комнату и, остановившись перед музыкантами, снова запел от всего сердца:
  “Потерян, но не для того, чтобы погибнуть,
  Хоть течением выхвати его;
  В глубине я буду искать
  И принеси обратно золотое кольцо.
  У-ха!”
  “ Очень красивые стишки, ” воскликнул Заглоба. “ Я искусен в этом деле, потому что сочинил много таких. Лай прочь, кавалер, лай прочь; и когда ты найдешь кольцо, я продолжу в этом смысле, —
  “Все девы - Кремень,
  Все молодые люди стальные;
  У вас будет много искр
  Если ты ударишь усилием воли.
  У-ха!”
  “Vivat! виват, пан Заглоба!” - закричали офицеры громким голосом, так что почтенный Навираг испугался, а два ученых анардрата испугались и стали смотреть друг на друга с крайним изумлением.
  Но пан Адам обошел еще дважды круг и наконец усадил свою партнершу на скамейку, запыхавшуюся и пораженную смелостью ее кавалера. Он был ей очень приятен, такой отважный и честный, настоящий пожар; но именно потому, что она до сих пор не встречала такого человека, ею овладело сильное замешательство, —
  поэтому, опустив глаза еще ниже, она сидела молча, как маленькая невинная девочка.
  “Почему ты молчишь, ты о чем-то горюешь?” - спросил пан Адам.
  “ Да, мой отец в плену, ” ответила Зося тоненьким голоском.
  “Не обращайте на это внимания, - сказал молодой человек. - Танцевать подобает! Посмотрите на эту комнату; здесь несколько десятков офицеров, и, скорее всего, никто из них не придет
  умрет своей смертью, но от стрел язычников или в узах, — этот сегодня, тот завтра. Каждый человек на этих границах кого-то потерял, и мы радуемся, чтобы Бог не подумал, что мы ропщем на свое служение. Вот и все.
  Танцевать подобает. Смейтесь, юная леди! покажите свои глаза, потому что я думаю, что вы меня ненавидите!”
  Зося, правда, не подняла глаз, но уголки рта у нее начали приподниматься, и на ее румяных щеках образовались две ямочки.
  “ Ты меня хоть немного любишь? ” спросил он.
  И Зося, еще тише, сказала: “Да, но...”
  Услышав это. Пан Адам вскочил и, схватив руки Зоси, стал покрывать их поцелуями и кричать:
  “Пропал! Бесполезно говорить; я люблю тебя до смерти! Мне не нужен никто, кроме тебя, моя самая дорогая красавица! О, спаси меня, как я люблю тебя! Утром я упаду к ногам твоей матери. Что? — утром! Я упаду сегодня ночью, чтобы быть уверенным, что ты моя!”
  Оглушительный грохот ружейной пальбы за окном заглушил ответ Зоси. Обрадованные солдаты стреляли, приветствуя Басю; оконные стекла дребезжали, стены дрожали. Почтенный Навираг испугался в третий раз; испугались и два ученых анардрата; но Заглоба, стоявший рядом, начал их успокаивать.
  “У поляков, - сказал он им, - никогда не бывает ликования без крика”.
  По правде говоря, оказалось, что все только и ждали этой пальбы из мушкетов, чтобы насладиться ею в высшей степени. Обычная церемония знати начала уступать место степной дикости. Снова загремела музыка; танцы разразились с новой силой, подобно буре; глаза сверкали огнем; от челок поднимался туман. Даже самые старшие пустились в пляс; ежеминутно слышались громкие крики; и они пили и резвились, пили целебные напитки из башмачка Баси, стреляли из пистолетов по каблукам сапог Евы. Хрептиев кричал, ревел и пел до рассвета, так что звери в соседних лесах попрятались от страха в самые глухие заросли.
  Поскольку это было почти накануне ужасной войны с турецкой державой, и над всеми этими людьми нависали ужас и разрушения, достойный Навираг безмерно удивлялся этим польским солдатам, и два ученых анардрата удивлялись не меньше.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXV.
  На следующее утро все проспали допоздна, кроме солдат на страже и маленького рыцаря, который никогда не пренебрегал службой ради удовольствия. Пан Адам поднялся на ноги довольно рано, потому что панна Зося показалась ему после отдыха еще более очаровательной. Красиво одевшись, он направился в комнату, в которой они танцевали накануне вечером, чтобы прислушаться, не слышно ли какого-нибудь движения или суеты в соседних покоях, где находились дамы.
  В комнате, которую занимала пани Боски, послышалось какое-то движение; но нетерпеливому молодому человеку так не терпелось увидеть Зося, что он схватил свой кинжал и принялся выковыривать мох и глину между бревнами, чтобы, с Божьей помощью, одним глазом взглянуть на Зося сквозь щель.
  Заглоба, который как раз проходил мимо с четками в руке, застал его за этой работой и, сразу поняв, в чем дело, поднялся на цыпочки и принялся колотить сандаловыми четками по плечам рыцаря.
  Пан Адам отскочил в сторону и извивался, словно смеясь; но он был сильно смущен, а старик преследовал его и постоянно бил.
  “О, какой турок! о, татарин! вот тебе, вот тебе! Я изгоняю из тебя бесов! Где твоя мораль? Ты хочешь увидеть женщину? Вот она для тебя; вот она для тебя!”
  “Благодетель мой, ” воскликнул пан Адам, “ нехорошо делать хлыст из священных четок. отпусти меня, ибо у меня не было греховных намерений”.
  “Вы говорите, что нехорошо бить по четкам? Неправда! Пальма в Вербное воскресенье священна, и люди все еще бьют по ней. Ha! когда-то это были языческие четки, принадлежавшие Субану Кази, но я забрал их у него в Збараже, а позже апостольский нунций благословил их. Смотри, это настоящее сандаловое дерево!”
  - Если это настоящее сандаловое дерево, у него есть запах.
  “Бусы пахнут для меня, а для тебя - девушкой. Я должен еще хорошенько одеть твои плечи, потому что ничто так не изгоняет дьявола, как венок.
  “У меня не было греховных намерений; клянусь своим здоровьем, у меня их не было!”
  - Ты приоткрывал щель только из благочестия?
  “Не через благочестие, а через любовь, которая настолько прекрасна, что я не уверен, что не взорвусь от нее, как разрывается бомба. Какой смысл притворяться, когда это правда? Осенью мухи не беспокоят лошадь так, как эта привязанность беспокоит меня”.
  “Смотри, чтобы это не было греховным желанием; ибо, когда я вошел сюда, ты не мог устоять на месте, но бил пяткой о пятку, как будто стоял на головне”.
  “Я ничего не видел, поскольку искренне люблю Бога, потому что я только начал ковырять в щели”.
  “Ах, юность! кровь - не вода! Я тоже должен временами сдерживать себя, ибо во мне живет лев, ищущий, кого бы ему пожрать. Если у тебя благородные намерения, ты подумываешь о браке”.
  “Думаешь о браке? Могущественный бог! о чем я должен думать? Я не только думаю, но и чувствую себя так, словно кто-то колет меня шилом. Разве вашей светлости не известно, что вчера вечером я сделал предложение панне Боски и получил согласие моего отца?
  “ Мальчишка сделан из серы и пороха! Палач тебя забери! Если это так, то дело совсем другое; но скажите мне, как это было?”
  “ Вчера вечером пани Боски пошла в свою комнату, чтобы принести носовой платок для Зося, я за ней. Она оборачивается: ‘Кто там?’ И я, бросаясь к ее ногам: "Бей меня, мама, но отдай мне Зося, мое счастье, мою любовь!"
  Но пани Боски, придя в себя, сказала: ‘Все люди хвалят тебя и считают достойным кавалером; и все же я дам ответ не сегодня и не завтра, а позже; и тебе нужно разрешение твоего отца’. После этого она ушла, решив, что я был под действием вина. По правде говоря, у меня немного помутилось в голове”.
  “ Это ерунда; у всех было что-то в голове. Разве ты не видел сдвинутые набок остроконечные шапки на головах Навирага и анардратов ближе к концу?
  - Я их не заметил, потому что прикидывал в уме, как проще всего получить согласие моего отца.
  - Ну, это было трудно?
  Ближе к утру мы оба отправились в нашу комнату; и поскольку хорошо ковать железо, пока оно горячее, я сразу подумал про себя, что необходимо почувствовать, даже издалека, как отнесся бы к этому делу мой отец.
  ‘Послушай, отец: я ужасно хочу Зося и хочу твоего согласия; а если ты его не дашь, то, клянусь Богом, я пойду служить к венецианцам, и это все, что ты обо мне услышишь’. Тогда разве он не набросился на меня с великой яростью: ‘О, такой сын! - сказал он. ‘ Ты можешь поступать без разрешения! Иди к венецианцам или забирай девушку, только вот что я тебе скажу: я не дам тебе ни медяка не только из своих, но и из денег твоей матери, потому что это все мое”.
  Заглоба выпятил нижнюю губу. - О, это плохо!
  “Но подождите. Когда я услышал это, я сказал: ‘Но я прошу денег или они мне нужны?" Мне нужно ваше благословение, и ничего больше; ибо имущества язычников, которые попали под мою власть, достаточно, чтобы арендовать хорошее поместье или купить деревню.
  То, что принадлежит матери, пусть будет приданым для Евы; я добавлю одну или две пригоршни бирюзы, немного шелка и парчи, а если наступит плохой год, я помогу отцу наличными. Моему отцу стало ужасно любопытно. ‘ У вас есть такое богатство? - спросил он. ‘ Во имя всего Святого, где вы его взяли? Это было из-за грабежа, потому что ты ушел бедным, как турецкий святой?
  “побойся Бога, отец, - ответил я. - Прошло одиннадцать лет с тех пор, как я начал обрушивать этот кулак, и, как говорится, он не из худших, и разве он не должен что-нибудь собрать?" Я был при штурме мятежных городов, в которых бандиты и татары собрали лучшую добычу; я сражался с мурзами и разбойничьими шайками: добыча прибывала и прибывала. Я брала только то, что было признано моим, ни к кому не проявляя несправедливости; но это увеличивалось, и если бы мужчина не резвился, у меня было бы вдвое больше имущества, чем тебе досталось от твоего отца”.
  - Что сказал на это старик? ” обрадованно спросил Заглоба.
  Мой отец был поражен, так как не ожидал этого, и сразу же начал жаловаться на мою расточительность. ‘Прибавка была бы, - сказал он, - но этот расточитель, этот надменный тип, который любит только хвастаться собой и выставляет себя магнатом, растрачивает все, ничего не сберегает’. Затем любопытство взяло верх, и он начал особенно расспрашивать, что у меня есть; и, видя, что я могу быстро передвигаться, намазываясь этим дегтем, я не только ничего не скрыл, но и немного солгал, хотя обычно я не перекрашиваюсь, потому что про себя думаю так: "Правда - это овес и лживая рубленая солома". Мой отец призадумался, а теперь о планах: "Ту или иную [землю] можно было бы купить, - сказал он; "Тот или иной судебный процесс мог бы быть продолжен, - сказал он; - мы могли бы жить по обе стороны одной границы, и когда бы это произошло". тебя не было, и я мог бы обо всем позаботиться. И мой достойный отец заплакал. ‘Адам, ’ сказал он, ‘ эта девушка мне ужасно понравилась; она находится под покровительством гетмана, — из этого тоже может быть какая-то выгода; но ты уважай эту мою вторую дочь и не растрачивай то, что у нее есть, потому что я не прощу тебя в свой смертный час’. И я, мой милостивый благодетель,
  просто взревел от самого подозрения в несправедливости по отношению к Зосе. Мы с отцом бросились в объятия друг друга и плакали ровно до первого петушиного крика”.
  - Старый плут! - пробормотал Заглоба, а вслух добавил: - О, возможно, скоро в Хрептиове состоится свадьба и появятся новые развлечения, тем более что сейчас время карнавала.
  “ Если бы это зависело от меня, я бы сделал это завтра, ” отрывисто воскликнул пан Адам. “ но вот что: мой отпуск скоро заканчивается, а служба есть служба, поэтому я должен вернуться в Рашков. Что ж, пан Рущиц даст мне еще один отпуск, я знаю. Но я не уверен, что со стороны дам не будет задержек. Потому что, когда я подхожу к старой, она говорит: ‘Мой муж в плену’. Когда я разговариваю с дочерью, она говорит: "Папа в плену".
  Что из этого? Я же не держу этого папу в оковах, не так ли? Я ужасно боюсь этих препятствий; если бы не это, я бы схватила отца Каминского за сутану и не отпускала бы его, пока он не связал бы нас с Зоей. Но когда женщины вбивают себе что-то в голову, щипцами это не вытащишь. Я бы отдал свой последний медяк, я бы лично обратился к ‘папе’, но у меня нет возможности это сделать.
  Кроме того, никто не знает, где он; может быть, он мертв, а для тебя есть работа! Если они попросят меня дождаться его, мне, возможно, придется ждать до Судного дня!”
  - Петрович, Навираг и Анардраты отправятся в путь завтра; скоро будут новости.
  “Спаси нас Иисус! Должен ли я ждать вестей? До весны ничего не может быть; тем временем я зачахну, поскольку Бог дорог мне! Мой благодетель, все верят в твой ум и опыт; выбей это ожидание из голов этих женщин. Мой благодетель, весной будет война.
  Бог знает, что произойдет. Кроме того, я хочу жениться на Зосе, а не на "папе";
  почему я должна вздыхать по нему?”
  “ Убеди женщин поехать в Рашкофф и поселиться там. Там будет легче узнавать новости, и если Петрович найдет Боски, он будет рядом с тобой. Повторяю, я сделаю все, что в моих силах, но попросите пани Басю встать на вашу сторону.
  — Я не пренебрегу этим, не стану пренебрегать, ибо дьявол...
  С этими словами скрипнула дверь, и вошла пани Боски. Но прежде чем Заглоба успел оглянуться, пан Адам уже рухнул во весь рост к ее ногам и, занимая своим гигантским телом огромную площадь пола, закричал: —
  - У меня есть согласие моего отца. Отдай мне Зося, мама! Отдай мне Зося, отдай мне Зося, мама!”
  “ Отдай Зося, мама, ” повторил Заглоба басом.
  Шум привлек людей из соседних комнат; вошла Бася, пан Михал вышел из своего кабинета, а вскоре появилась и сама Зося. Девушке, казалось, не пристало догадываться, в чем дело; но ее лицо сразу побагровело, и, быстро взявшись за одну руку, она опустила их перед собой, поджала губы и встала у стены, опустив глаза. Пан Михал побежал за старым Нововески. Когда тот пришел, он был глубоко оскорблен тем, что его сын не поручил ему эту функцию и не предоставил дело своему красноречию, тем не менее он поддержал просьбу.
  Пани Боски, которая действительно не имела никакой опеки в мире, в конце концов разрыдалась и согласилась на просьбу пана Адама поехать в Рашков и ждать там своего мужа. Затем, вся в слезах, она повернулась к дочери.
  - Зося, - спросила она, - близки ли тебе планы пана Адама?
  Все взгляды были обращены к Зосе. Она стояла у стены, как обычно уставившись в пол, и только после некоторого молчания сказала едва слышным голосом:
  - Я пойду к Рашкоффу.
  “ Красавица моя! ” взревел пан Адам и, подскочив к девушке, заключил ее в объятия. Затем он закричал так, что задрожали стены: “Зося моя! Она моя, она моя!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXVI.
  Пан Адам отправился в Рашков сразу после своей помолвки, чтобы найти и обставить жилье для пани и панны Боски; через две недели после его отъезда целый караван гостей Хрептиева покинул форталице. В его состав входили Навираг, два анардрата, армянские женщины (Керемович и Нересевич), Сеферевич, пани и панна Боски, два Петровича и старый пан Нововески, не считая нескольких армян из Каменца, и многочисленные слуги, а также вооруженные слуги для охраны повозок, тягловых лошадей и вьючных животных. Петровичи и делегация патриарха Эчмиадзинского должны были просто отдохнуть в Рашкове, получить там новости о своем путешествии и двинуться дальше в сторону Крыма. Остальная часть компании решила на время обосноваться в Рашкове и дождаться, по крайней мере, до первых оттепелей, возвращения пленников, а именно Боски, младшего Сеферевича и двух купцов, жены которых долго ждали в печали.
  Это была трудная дорога, ибо она пролегала через безмолвные пустоши и крутые ущелья.
  К счастью, обильный, но сухой снег обеспечил отличное катание на санях; присутствие команд в Могилеве, Ямполе и Рашкове обеспечивало безопасность. Азба-бей был изрублен на куски, разбойники либо повешены, либо рассеяны; а татары зимой из-за недостатка травы не выходили на обычные дороги.
  Наконец, пан Адам пообещал встретить их с несколькими десятками лошадей, если получит разрешение от пана Рущица. Поэтому они отправились быстро и охотно; Зося была готова отправиться на край света ради пана Адама. Пани Боски и две армянки надеялись на скорое возвращение своих мужей. Рашкофф, это правда, находился в ужасных дебрях на границе христианского мира; но все же они направлялись туда не на всю жизнь и не на долгое пребывание. Весной должна была начаться война; о войне упоминали на границах повсюду. Когда их любимые были найдены, они должны были вернуться с первым теплым ветерком, чтобы спасти свои головы от разрушения.
  Ева осталась в Хрептиоффе, где ее задержала пани Бася. Пан Нововеский не очень настаивал на том, чтобы взять с собой дочь, тем более что оставлял ее в доме таких достойных людей.
  “ Я отправлю ее в целости и сохранности или заберу ее сама, - сказала Бася. - Вернее, я заберу ее сама, потому что мне хотелось бы хоть раз в жизни увидеть всю эту ужасную границу, о которой я так много слышала с детства. Весной, когда дороги из чамбула станут черными, мой муж не отпустил бы меня; но теперь, если Ева останется здесь, у меня будет уважительный предлог. Через пару недель я начну настаивать, а через три наверняка получу разрешение.
  - Я надеюсь, ваш муж не отпустит вас зимой без хорошего сопровождения.
  - Если он сможет поехать, он поедет со мной; если нет, Азья будет сопровождать нас с парой сотен или больше лошадей, потому что я слышал, что его в любом случае отправят в Рашкофф.
  На этом разговор закончился, и Ева осталась в Хрептиоффе. У Басиа, однако, были другие расчеты, помимо причин, приведенных паном Нововески. Она хотела облегчить Азье общение с Евой, потому что молодой татарин начинал ее беспокоить. Всякий раз, встречаясь с Басей, он, правда, отвечал на ее расспросы, говоря, что любит Еву, что его прежнее чувство не умерло; но когда он был с Евой, он молчал. Тем временем девушка влюбилась в него до отчаяния в той Хрептиевской пустыне.
  Его дикая, но великолепная красота, его детство, прошедшее под сильной рукой Нововески, его княжеское происхождение и та давняя тайна, которая тяготила его, наконец, его военная слава, совершенно очаровали ее.
  Она просто ждала момента, чтобы открыть ему свое сердце, пылающее, как пламя, и сказать ему: “Азья, я любила тебя с детства”, упасть в его объятия и поклясться в любви до самой смерти. Тем временем он стиснул зубы и замолчал.
  Сама Ева сначала подумала, что присутствие ее отца и брата удерживает Азью от признания. Позже беспокойство охватило и ее, потому что, если бы со стороны ее отца и брата неизбежно возникли препятствия, особенно до того, как Азья получил натурализацию, он все же мог бы открыть ей свое сердце, и он был обязан сделать это тем быстрее и искреннее, чем больше препятствий возникало на их пути.
  Но он молчал.
  Наконец сомнение закралось в сердце девушки, и она стала жаловаться на свое несчастье Басе, которая успокоила ее, сказав: —
  - Я не отрицаю, что он странный человек и удивительно скрытный, но я уверена, что он любит тебя, потому что он часто говорил мне об этом, и, кроме того, он смотрит на тебя не так, как на других.
  На это Ева, покачав головой, мрачно ответила: “По-другому, это точно; но я не знаю, любовь или ненависть в этом взгляде”.
  “Дорогая Ева, не говори глупостей; почему он должен тебя ненавидеть?”
  - Но почему он должен любить меня? - спросила я.
  Тут Бася начала водить своими маленькими ручками по лицу девушки. “ Но почему Майкл любит меня? И почему ваш брат, едва увидев Зося, влюбился в нее?
  - Адам всегда был торопливым.
  Азья надменен и боится отказа, особенно со стороны твоего отца; твой брат, сам будучи влюбленным, быстрее понял бы муку этого чувства. Вот как это бывает. Не будь глупой, Ева; не бойся. Я хорошенько расшевелю Азью, и ты увидишь, каким мужественным он будет.
  На самом деле, в тот же день у Басиа было интервью с Азей, после чего она в большой спешке помчалась к Еве.
  “ Все кончено! ” крикнула она с порога.
  “ Что? ” покраснев, спросила Ева.
  “ Я сказал ему: ‘О чем ты думаешь, кормя меня неблагодарностью? Я намеренно задержал Еву, чтобы вы могли воспользоваться случаем; но если вы этого не сделаете, знайте, что через две, самое большее через три недели я отправлю ее в Рашкофф. Возможно, я сам пойду с ней, а ты останешься в беде.
  Его лицо изменилось, когда он услышал о поездке в Рашкофф, и он начал биться лбом о мои ноги. Тогда я спросил его, что у него с собой
  разум, и он ответил: "По дороге я признаюсь в том, что ношу в своей груди. В дороге, ’ сказал он, ‘ это будет лучший случай; в дороге случится то, что должно случиться, то, что предопределено. Я во всем сознаюсь, я все раскрою, ибо я не могу больше жить в этих мучениях’. Его губы задрожали, так встревожен он был раньше, потому что получил несколько неблагоприятных писем из Каменца. Он сказал мне, что в любом случае должен ехать в Рашков, что есть старое распоряжение гетмана моему мужу, касающееся этого вопроса; но срок не указан в приказе, поскольку это зависит от переговоров, которые он ведет там с капитанами. "Но сейчас",
  сказал он: "Приближается время, и я должен отправиться к ним за Рашков, чтобы в то же время проводить вашу светлость и панну Еву". Я сказал ему в ответ, что неизвестно, идти мне или нет, поскольку это будет зависеть от разрешения Михаила. Услышав это, он сильно испугался. Ай, ты дура, Ева! Ты говоришь, что он не любит тебя, но он упал к моим ногам; и когда он умолял меня уйти, я говорю тебе, он просто скулил, так что мне захотелось пролить над ним слезы. Ты знаешь, почему он это сделал? Он сразу мне все рассказал. ‘Я, ’ сказал он, - признаюсь в том, что у меня на сердце; но без молитв вашей светлости я ничего не сделаю с Нововесками, я только вызову в них гнев и ненависть к себе. Моя судьба в руках твоей милости, мое страдание, мое спасение; ибо, если твоя милость не уйдет, тогда лучше, чтобы земля поглотила меня или чтобы живой огонь сжег меня’. Вот как он любит тебя. Просто страшно подумать! И если бы вы видели, как он выглядел в тот момент, вы бы испугались”.
  “Нет, я его не боюсь”, - ответила Ева и начала целовать Басе руки. “Поезжайте с нами, поезжайте с нами!” - повторяла она с волнением. “Поезжайте с нами!
  Ты один можешь спасти нас; ты один не побоишься рассказать об этом моему отцу; ты один можешь что-то сделать. Иди с нами! Я упаду к ногам пана Володыевского, чтобы получить для тебя отпуск. Без тебя отец и Ася набросятся друг на друга
  с ножами. Иди с нами, иди с нами! Сказав это, она упала на колени перед Басей и со слезами стала обнимать их.
  “Дай Бог, чтобы я поехала!” - сказала Бася. “Я выложу все Майклу и не перестану мучить его. Теперь безопасно идти даже одному, а что будет с такой многочисленной свитой! Может быть, поедет сам Майкл; если нет, у него есть сердце, и он даст мне разрешение. Сначала он будет протестовать против этого; но стоит мне только помрачнеть, как он сразу же начнет ходить вокруг меня, заглядывать мне в глаза и уступать дорогу. Я бы предпочел, чтобы он тоже уехал, потому что мне будет ужасно одиноко без него; но что же делать? Я все равно уеду, чтобы хоть как-то утешить тебя. В данном случае речь идет не о моих желаниях, а о судьбе вас с Азьей. Майкл любит вас обоих, — он согласится”.
  После этого разговора с Басей Азья улетел в свою комнату, такой полный восторга и утешения, как будто обрел здоровье после тяжелой болезни. Незадолго до этого дикое отчаяние терзало его душу; в то же утро он получил сухое и краткое письмо от пана Богуша следующего содержания:
  Моя любимая Азя, — я остановился в Каменце, и в Хрептев на этот раз не поеду; во-первых, потому что усталость одолела меня, а во-вторых, потому что мне незачем ехать. Я был в Яворове. Гетман не только отказывается дать вам письменное разрешение прикрыть ваши безумные замыслы своим достоинством, но и строго приказывает вам под страхом потери его благосклонности немедленно отказаться от них. Я тоже решил, что то, что вы мне рассказали,
  никчемный. Для утонченного христианского народа было бы грехом вступать в такие интриги с язычниками; и было бы позором перед всем миром предоставлять привилегии дворянства злоумышленникам, грабителям и проливателям невинной крови. Умерь себя в этом вопросе и не думай о должности гетмана, так как это не для тебя, хотя ты и сын Тугай-бея.
  Но если вы хотите быстро восстановить расположение гетмана, будьте довольны своей должностью и особенно ускорьте эту работу с Крычинским, Адуровичем, Тарасовским и другими, ибо так вы окажете наилучшую услугу.
  Заявление гетмана о том, что вы должны делать, я отправляю вместе с этим письмом и официальным приказом пану Володыевскому, чтобы вам не препятствовали выезжать со своими людьми. Конечно, вам придется внезапно отправиться навстречу этим капитанам; только поторопитесь и тщательно доложите мне в Каменец о том, что вы услышите на другом берегу. Настоящим вверяя вас Божьему благоволению, остаюсь с неизменными добрыми пожеланиями Марцин Богуш из Земблица,
  Младший резчик из Новгорода.
  Когда молодой татарин получил это письмо, он пришел в страшную ярость. Сначала он разорвал письмо, которое держал в руке, на мелкие кусочки; затем он раз за разом колол стол своим кинжалом; затем он угрожал своей собственной жизни и жизни верного Халима, который на коленях умолял его ничего не предпринимать, пока он не
  оправился от ярости и отчаяния. Это письмо стало для него жестоким ударом.
  Здания, воздвигнутые его гордостью и честолюбием, были словно взорваны порохом; его планы были разрушены. Он мог бы стать третьим гетманом Речи Посполитой и держать ее судьбу в своих руках; а теперь он видит, что должен оставаться безвестным офицером, для которого вершиной честолюбия была бы натурализация. В своем пылком воображении он видел толпы людей, ежедневно склоняющихся перед ним; и теперь ему придется склоняться перед другими. Ему не годится и то, что он сын Тугай-бея, что в его жилах течет кровь царствующих воинов, что в его душе рождаются великие мысли — ничто, все ничто! Он будет жить неузнанным и умрет в какой-нибудь далекой маленькой крепости, всеми забытой. Одно слово сломало ему крыло; одно “нет” привело к тому, что отныне он не сможет свободно парить, как орел, к небесному своду, а должен будет ползать, как червяк, по земле.
  Но все это еще ничто по сравнению с тем счастьем, которого он лишился. Та, за обладание которой он отдал бы кровь и вечность; та, ради которой он пылал как огонь; та, кого он любил глазами, искренней душой, кровью, — никогда не будет принадлежать ему. Это письмо отняло у него ее, так же как и гетманский жезл. Хмельницкий мог увезти жену Чаплинского; Азья, гетман, мог увезти жену другого человека и защищаться даже от всей Речи Посполитой, но как мог этот Азья увезти ее — Азью, лейтенанта литовских татар, служащего под командованием ее мужа?
  Когда он подумал об этом, мир почернел у него перед глазами — пустой, мрачный; и сын Тугай-бея не был уверен, что лучше бы ему умереть,
  чем жить без причины жить, без счастья, без надежды, без женщины, которую он любил. Это придавило его тем сильнее, что он не ожидал такого удара; более того, учитывая состояние Речи Посполитой, он с каждым днем все больше убеждался, что гетман подтвердит эти планы. Теперь его надежды развеялись, как туман перед ураганом. Что ему оставалось? Отказаться от славы, величия, счастья; но он был не тем человеком, который мог бы это сделать. В первый момент безумие гнева и отчаяния унесло его прочь. Огонь проходил сквозь его кости и яростно обжигал его; поэтому он выл и скрежетал зубами, и мысли, столь же пламенные и мстительные, проносились в его голове. Он хотел отомстить Речи Посполитой, гетману, пану Михаилу, даже Басии. Он хотел поднять своих татар, вырезать гарнизон, всех офицеров, всех Хрептиев, убить пана Михаила, увезти Басю, уйти с ней за молдавскую границу, а затем в Добруджу и дальше, даже в сам Царьград, даже в азиатские пустыни.
  Но верный Халим присматривал за ним, и он сам, когда оправился от своей первой ярости и отчаяния, осознал всю невозможность этих планов. Азья и в этом походил на Хмельницкого; как в Хмельницком, так и в нем соседствовали лев и змей. Если бы он напал на Хрептиева со своими верными татарами, что бы из этого вышло? Позволил бы себе пан Михал, бдительный, как аист, быть застигнутым врасплох; и даже если бы он это сделал, позволил бы этот знаменитый партизан убить себя, тем более что у него под рукой было больше и лучше солдат? Наконец, предположим, что Азья прикончил бы Володыевского, что бы он тогда сделал? Если он двинется вдоль реки в направлении Ягорлика, он должен уничтожить командование в Могилеве, Ямполе и Рашкове; если он переправится на молдавский берег, там будут перкулабы, друзья Володыевского, и сам Хабарескул из Хотина, его заклятый друг.
  Если он пойдет к Дорошенко, в Брацлаве есть польское командование; и
  степь, даже зимой, полна разведчиков. Ввиду всего этого сын Тугай-бея почувствовал свою беспомощность, и его злобная душа сначала изрыгнула пламя, а затем погрузилась в глубокое отчаяние, как раненый дикий зверь зарывается в темное логово на скале, и затихла. И как необычная боль убивает сама по себе и заканчивается вялостью, так и он в конце концов стал вялым.
  Как раз в этот момент ему доложили, что жена коменданта желает с ним поговорить.
  Халим не узнал Азью, когда тот вернулся после этого разговора.
  Оцепенение исчезло с лица татарина, глаза его плясали, как у дикой кошки, лицо сияло, белые зубы сверкали из-под усов; своей дикой красотой он походил на страшного Тугай-бея.
  “Господин мой, - спросил Халим, - чем Бог утешил твою душу?”
  “Халим, ” сказал Азья, “ Бог создает яркий день после темной ночи и повелевает солнцу подняться из моря”. Тут он схватил старого татарина за плечи. - Через месяц она будет моей на века!
  И такой блеск исходил от его смуглого лица, что он был прекрасен, и Халим начал кланяться.
  “О, сын Тугай-бея, ты велик, могуч, и злоба неверующего не может одолеть тебя!”
  - Послушай! - сказал Азья.
  - Я слушаю, сын Тугай-бея.
  “Я отправлюсь за синее море, где снег лежит только на горах, и если я снова вернусь в эти края, то это будет во главе чамбулов, подобных морскому песку, столь же бесчисленных, как листья в тех диких местах, и я принесу огонь и меч. Но ты, Халим, сын Курдлука, отправишься сегодня в путь, найдешь Кричинского и скажешь ему, чтобы он поспешил со своими людьми на противоположный берег, против Рашкова. И пусть Адурович, Моравский, Александрович, Грохольский, Тарасовский, со всеми оставшимися в живых литовскими татарами и черемисами угрожают войскам. Пусть они уведомят чамбулов, которые находятся на зимних квартирах у Дорошенко, чтобы они подняли большую тревогу со стороны Умани, чтобы польские войска могли уйти далеко в степь от Могилева, Ямполя и Рашкова. Пусть на той дороге, по которой я иду, не будет войск, чтобы, когда я покину Рашкофф, позади меня остались только пепел и сожженные руины”.
  “Да поможет тебе Бог, мой господин!” - ответил Халим.
  И он начал кланяться, а сын Тугай—бея склонился над ним и повторил еще несколько раз:
  “Поторопите гонцов, поторопите гонцов, ибо остался всего месяц!”
  Тогда он отпустил Халима и, оставшись один, начал молиться, ибо грудь его наполнилась счастьем и благодарностью Богу.
  И, молясь, он невольно взглянул в окно на своих людей, которые как раз в это время выводили своих лошадей, чтобы напоить их у колодцев; на площади было темно, там была такая толпа. Татары, вполголоса распевая свои монотонные песни, начали черпать воду из скрипучего колодца и наливать ее в корыто. Пар двумя столбами поднимался из ноздрей каждой лошади и скрывал ее лицо. Вдруг из главного здания вышел пан Михал в овчинной шубе и сапогах из воловьей кожи и, подойдя к мужчинам, начал что-то говорить. Они слушали его, выпрямившись и сняв шапки вопреки восточному обычаю. При виде него Азья перестал молиться и пробормотал:
  “Ты сокол, но ты не полетишь туда, куда полечу я; ты останешься в Хрептиеве в горе и печали”.
  Поговорив с солдатами, пан Михал вернулся в здание, и на площади снова послышались песни татар, фырканье лошадей и жалобный и пронзительный звук колодезных свай.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXVII.
  Маленький рыцарь, как и предвидела Бася, сразу же закричал против ее планов, когда узнал о них, сказал, что никогда не согласится на них, потому что не может пойти сам и не отпустит ее без себя; но тогда со всех сторон посыпались мольбы и настойчивость, которые вскоре изменили его решение.
  Бася настаивала меньше, чем он ожидал, потому что ей очень хотелось поехать со своим мужем, а без него путешествие теряло часть своего очарования; но Ева опустилась на колени перед маленьким рыцарем и, целуя его руки, умоляла его из любви к Баше позволить ей поехать.
  “Никто другой не посмеет подойти к моему отцу, - сказала она, - и упомянуть о таком деле - ни я, ни Азья, ни даже мой брат. Только Бася может это сделать, потому что он ни в чем ей не отказывает”.
  “ Бася не сваха, ” сказал пан Михал, “ и, кроме того, ты должен вернуться сюда; пусть она сделает это по твоему возвращении.
  “Бог знает, что случится до моего возвращения”, — ответила Ева со слезами. - "Несомненно только, что я умру от страданий; но для такой сироты, к которой ни у кого нет жалости, смерть лучше всего”.
  У маленького рыцаря было безмерно нежное сердце, поэтому он начал расхаживать взад и вперед по комнате. Больше всего на свете ему хотелось не расставаться со своей Басей даже на день, а что это значит - целых две недели! Тем не менее, было ясно, что молитвы глубоко тронули его, потому что через пару дней после этих нападений он сказал однажды вечером:
  “ Если бы я только мог поехать с вами! Но этого не может быть, меня удерживает служба.
  Бася бросилась к нему и, прижавшись розовыми губами к его щеке, заплакала:
  —
  “Вперед, Майкл, вперед, вперед!”
  “Это ни в коем случае невозможно”, - решительно ответил пан Михал.
  И снова прошло два дня. В течение этого времени маленький рыцарь спрашивал совета у Заглобы, что ему делать; но Заглоба отказался давать советы.
  “ Если нет других препятствий, кроме твоих чувств, - сказал он, ” что я могу сказать? Решай сам. Без гайдука дом опустеет.
  Если бы не мой возраст и не трудный путь, я бы пошел сам, потому что без нее нет жизни”.
  “Но вы видите, что на самом деле никаких препятствий нет: погода немного морозная, вот и все; в остальном тихо, вдоль дороги повсюду расставлены команды”.
  - В таком случае решайте сами.
  После этого разговора пан Михал снова начал колебаться и взвешивать две вещи. Ему было жаль Еву. Он помолчал и над этим, — прилично ли отправлять девушку одну с Азьей в такую долгую дорогу? и еще по другому вопросу— правильно ли отказывать в помощи преданным людям, когда возможность оказать ее так легка? В чем заключалась настоящая трудность? Отсутствие Басиа в течение двух или трех недель. Даже если бы речь шла только о том, чтобы угодить Басе, позволив ей увидеться с Могилевым, Ямполем и Рашковым, почему бы не угодить ей? Азья, в том или ином случае, должен отправиться со своей эскадрильей в Рашкофф;
  следовательно, была бы сильная и даже лишняя охрана ввиду уничтожения разбойников и затишья в течение зимы со стороны орды.
  Маленький рыцарь уступал все больше и больше, видя, что дамы возобновили свои настояния— одна представляла это как доброе дело и долг, другая плакала и причитала. Наконец Азья склонился перед комендантом. По его словам, он знал, что недостоин такой милости, но все же проявил столько преданности и привязанности к Володевским, что набрался смелости просить об этом. Он был очень благодарен обоим, поскольку они не позволяли мужчинам оскорблять его, даже когда он не был известен как сын Тугай-бея. Он никогда не забудет, что жена коменданта перевязала его раны и была для него не только милостивой дамой, но и, так сказать, матерью. Недавно он доказал свою благодарность в битве с Азба-беем, и с Божьей помощью в будущем он сложит голову и прольет последнюю каплю своей крови за жизнь леди, если понадобится.
  Затем он начал рассказывать о своей давней и несчастной любви к Еве. Он не мог жить без этой девушки; он любил ее все годы разлуки, хотя и без надежды, и никогда не перестанет любить. Но между ним и старым паном Нововески существовала давняя ненависть, и прежние отношения слуги и господина разделяли их, так сказать, широкой пропастью. Только леди могла примирить их друг с другом; а если она не могла этого сделать, то, по крайней мере, могла защитить дорогую девочку от тирании ее отца, от заточения и плетей.
  Пан Михал, возможно, предпочел бы, чтобы Бася не вмешивалась в это дело; но так как он сам любил делать добро людям, он не удивлялся сердцу своей жены. Тем не менее, он еще не ответил Азье утвердительно; он сопротивлялся даже дополнительным слезам Евы; но он заперся в канцелярии и погрузился в размышления.
  Наконец, однажды вечером он вышел поужинать с приятным выражением лица, а после ужина внезапно спросил Азью: “Азья, когда тебе пора уходить?”
  “ Через неделю, ваше величество, ” беспокойно ответил татарин. “Халим, должно быть, к тому времени завершит переговоры с Кричински”.
  - Прикажи починить большие сани, потому что ты должен отвезти двух дам в Рашков.
  Услышав это, Бася захлопала в ладоши и стремглав бросилась к мужу. За ней поспешила Ева; вслед за Евой Азья в диком порыве восторга опустился на колени к маленькому рыцарю, так что пану Михаилу пришлось высвободиться.
  “Дай мне покой!” - сказал он. - “Что здесь удивительного? Когда есть возможность помогать людям, трудно не помогать им, если только человек не совсем бессердечный; а я не тиран. Но ты, Бася, возвращайся поскорее, любовь моя; и ты, Азья, преданно охраняй ее; так ты отблагодаришь меня лучше всего. Ну, ну, дай мне покой!”
  Тут усы его задрожали, и тогда он сказал более радостно, чтобы придать себе смелости:
  “Хуже всего - это женские слезы; когда я вижу слезы, от меня ничего не остается. Но ты, Азья, должен благодарить не только меня и мою жену, но и эту молодую леди, которая следовала за мной, как тень, постоянно демонстрируя мне свое горе. Ты должен заплатить ей за такую привязанность”.
  “ Я заплачу ей, я заплачу ей! ” сказал Азья странным голосом и, схватив руки Евы, поцеловал их с такой яростью, что можно было подумать, будто он скорее хотел их укусить.
  - Михаэль! - внезапно воскликнул Заглоба, указывая на Басю. - Что мы будем здесь делать без нее?
  “воистину, это будет ужасно, - сказал маленький рыцарь, - Бог свидетель, так оно и будет!”
  Затем он добавил более спокойно: “Но Господь Бог может благословить мой добрый поступок позже. Ты понимаешь?”
  Тем временем Бася просунула между ними свою светлую головку, полную любопытства.
  - Что ты хочешь сказать? - спросил я.
  “Ничего, - ответил Заглоба. - Мы говорили, что весной обязательно прилетят аисты”.
  Бася начала тереться лицом о лицо мужа, как настоящая кошка. “ Майкл, дорогой! Я ненадолго, - сказала она тихим голосом.
  После этого разговора в течение нескольких дней проводились новые советы, касающиеся путешествия. Пан Михал сам обо всем позаботился, приказал устроить сани в его присутствии и выстелить их шкурами убитых осенью лисиц. Заглоба принес свой собственный набедренный халат, чтобы ей было чем прикрыть ноги в дороге. Должны были отправиться сани с постелью и провизией, а также пони Баси, чтобы она могла оставлять свои сани в опасных местах, потому что пан Михал особенно боялся входа в
  Могилофф, который действительно был головокружительным спуском. Хотя не было ни малейшей вероятности нападения, маленький рыцарь приказал Азье принять все меры предосторожности: посылать людей всегда на пару фарлонгов вперед и никогда не ночевать в дороге, кроме как в тех местах, где есть приказы; трогаться в путь при свете дня и не задерживаться в пути. Маленький рыцарь до такой степени все продумал, что собственноручно зарядил пистолеты в кобуры на седле Баси.
  Наконец настал момент отправления. Было еще темно, когда на площади стояли наготове двести конных литовских татар. В главной комнате комендантского дома тоже царило движение. В дымоходах ярко вспыхивали смоляные палочки. Маленький рыцарь, пан Заглоба, пан Мушальский, пан Ненашинец. Пан Громыко и пан Мотовидло, а с ними офицеры легких эскадронов, пришли попрощаться. Бася и Ева, еще теплые и румяные со сна, пили подогретое вино на дорогу. Пан Михал, сидя рядом с женой, обнимал ее за талию; Заглоба изливал ей душу, повторяя при каждом добавлении:
  “Возьмите еще, погода морозная”. Бася и Ева были одеты в мужские костюмы, поскольку женщины обычно путешествовали в этом обличье на границах. У Баси были сабля, шуба из шкуры дикой кошки, отороченная шкурой ласки, горностаевая шапка с ушами, очень широкие штаны, похожие на юбку, и сапоги до колен, мягкие на подкладке. Ко всему этому следовало добавить теплые плащи и шубы с капюшонами, закрывающими лица. Лицо Басии было еще непокрыто и, как обычно, поражало людей своей красотой. Некоторые, однако, оценивающе смотрели на Еву, рот которой был приоткрыт как бы для поцелуев; а другие не знали, что предпочесть, настолько очаровательными казались оба солдата, которые шептали друг другу на ухо:
  “Тяжело человеку жить в такой пустыне! Счастливый комендант, счастливая Азья! Ух!”
  В трубах весело потрескивал огонь; начиналось кукареканье петухов; постепенно приближался день, довольно морозный и ясный; крыши сараев и казарм солдат, покрытые глубоким снегом, приобрели ярко-розовый цвет.
  С площади доносилось фырканье лошадей и скрипучие шаги солдат и драгун, собравшихся из сараев и квартир, чтобы проститься с Басей и татарами.
  “ Пора! ” сказал наконец пан Михал.
  Услышав это, Бася вскочила с места и упала в объятия мужа.
  Он прижался губами к ее губам, затем изо всех сил прижал ее к груди, поцеловал в глаза, в лоб и снова в губы. Этот момент был долгим, потому что они безмерно любили друг друга.
  После маленького рыцаря очередь дошла до Заглобы; затем другие офицеры подошли поцеловать ей руку, и она повторила своим детским голоском, звонким, как серебро:
  “Будьте в добром здравии, джентльмены, будьте в добром здравии!”
  Они с Евой надели плащи с отверстиями вместо рукавов, а затем шубы с капюшонами, и эти двое полностью скрылись под этими одеяниями. Широкая дверь распахнулась, внутрь ворвался морозный пар, и все собравшиеся оказались на площади.
  Снаружи все становилось все более и более видимым из-за снега и дневного света.
  На шерсти лошадей и овчинных шубах людей осел иней; казалось, весь эскадрон был одет в белое и сидел на белых лошадях.
  Бася и Ева заняли свои места в подбитых мехом санях. Драгуны и солдаты пожелали отъезжающим счастливого пути.
  При этом звуке многочисленная стая ворон, которых суровая зима загнала поближе к жилищам людей, слетела с крыш и с низким карканьем принялась кружить в розовом воздухе.
  Маленький рыцарь склонился над санями и спрятал лицо в капюшоне, закрывавшем лицо его жены. Долгой была эта минута; наконец он оторвался от Баси и, перекрестившись, воскликнул:
  “Во имя Господа!”
  Теперь Азья привстал в стременах; его дикое лицо сияло от восторга и от рассвета. Он взмахнул вихром, так что его паранджа взметнулась, как крылья хищной птицы, и закричал пронзительным голосом: —
  “Двигайся дальше!”
  Копыта скрипели по снегу; из ноздрей лошадей валил густой пар. Первая шеренга двигалась медленно; за ней вторая, третья и четвертая, затем сани, затем шеренги всего отряда начали двигаться по наклонной площади к воротам.
  Маленький рыцарь благословил их Святым Крестом; наконец, когда сани выехали за ворота, он приложил руки ко рту и крикнул: “Будь здоров, Бася!”
  Но ответом ему были только выстрелы из мушкетов и громкое карканье темных птиц.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXVIII.
  Отряд черемисов численностью около двадцати человек продвинулся на пять миль вперед, чтобы осмотреть дорогу и уведомить комендантов о путешествии пани Володыевски, чтобы в каждом месте для нее было приготовлено жилье.
  За этим отрядом следовали главные силы литовских татар, сани с Басей и Евой и еще одни сани со служанками; небольшой отряд замыкал шествие. Дорога была достаточно тяжелой из-за снежных заносов. Сосновые леса, которые зимой не теряют своих игольчатых листьев, позволяют меньше снега выпадать на землю; но этот лес вдоль берега Днестра, состоящий по большей части из дубов и других лиственных деревьев, теперь лишенных своего естественного покрова, был наполовину забит снегом до нижних ветвей. Снег заполнил также самые узкие ущелья; местами он поднимался волнами, чьи извивающиеся вершины, казалось, были готовы обрушиться в одно мгновение и затеряться в общем белом просторе. При прохождении труднопроходимых оврагов и спусков татары удерживали сани веревками; только на возвышенных равнинах, где ветер разгладил поверхность снега, они быстро ехали по следу каравана, который вместе с Навирагом и двумя учеными анардратами ранее отправился из Хрептиева.
  Путешествие было трудным; впрочем, не таким трудным, как иногда в этих диких краях, полных пропастей, рек, ручьев и промоин. Дамы были рады, что еще до наступления глубокой ночи они смогут добраться до крутого оврага, на дне которого стоял Могилев; кроме того, там
  было обещано сохранение хорошей погоды. После румяной зари взошло солнце, и вдруг все равнины, овраги и леса засияли в его лучах; ветви деревьев казались покрытыми искрами; искры сверкали на снегу так, что от их яркости заболели глаза. С высоких точек открывался вид на открытые пространства, как из окон в этой дикой местности, взгляд, устремленный вниз, на Молдавию, терялся на бело-голубом горизонте, но залитом солнечным светом.
  Воздух был сухим и резким. В такой атмосфере люди, так же как и животные, чувствуют силу и здоровье; в строю лошади сильно фыркали, выбрасывая клубы пара из ноздрей; и татары, хотя мороз так щипал их за ноги, что они постоянно прятали их под юбки, пели радостные песни.
  Наконец солнце поднялось на самую вершину небесного шатра и немного согрело мир. В санях, укрытых мехом, было слишком жарко для Баси и Евы. Они ослабили покрывала на головах, откинули капюшоны, подставили свои розовые лица свету и начали оглядываться по сторонам, —
  Бася в деревне, а Ева ищет Азю. Его не было рядом с санями; он ехал впереди с тем отрядом черемисов, которые осматривали дорогу и при необходимости расчищали снег. Ева нахмурилась из—за этого, но Бася, знавшая военную службу насквозь, сказала, чтобы утешить ее:
  “Они все такие; когда есть служение, это и есть служение. Мой Майкл даже не посмотрит на меня, когда придет время военной службы; и было бы плохо, если бы это произошло
  в противном случае, если вы хотите любить солдата, пусть он будет хорошим”.
  - Но он будет с нами на месте упокоения? - спросила Ева.
  “ Смотри, чтобы у тебя его не было слишком много. Разве ты не заметил, каким радостным он был, когда мы начинали? От него исходил Свет.
  - Я видел, что он был очень рад.
  - Но кем он станет, когда получит разрешение от твоего отца?
  “Эй, что меня ждет? Да свершится воля Божья! хотя сердце замирает у меня, когда я думаю об отце. Если он закричит, если станет своенравным и откажется от разрешения, у меня будет прекрасная жизнь, когда я вернусь домой ”.
  - Знаешь, Ева, что я думаю?
  - В чем дело? - спросил я.
  С Азьей шутки плохи. Твой брат может выступить против со своей силой, но у твоего отца нет командования. Я думаю, что если твой отец будет сопротивляться, Азья все равно заберет тебя.
  - Как это? - спросил я.
  “ Да ведь просто увезти тебя. Говорят, с ним шутки плохи —
  Кровь Тугай-бея. Тебя обвенчает первый попавшийся священник. В другом месте потребовались бы запреты, сертификаты, лицензии; но здесь это дикая страна, все немного по-татарски”.
  Лицо Евы просветлело. “Это то, чего я боюсь. Азья готова ко всему; это то, чего я боюсь”, - сказала она.
  Но Бася, повернув голову, быстро посмотрела на нее и вдруг разразилась своим звонким, детским смехом.
  “ Ты боишься этого так же, как мышь боится бекона. О, я тебя знаю!
  Ева, и без того раскрасневшаяся от холодного воздуха, покраснела еще больше и сказала: —
  “Я должен бояться проклятия моего отца, и я знаю, что Азья готов пренебречь всем”.
  “Наберись мужества, ” ответила Бася, - кроме меня, у тебя есть твой брат, который поможет тебе. Настоящая любовь всегда берет свое. Пан Заглоба сказал мне это, когда Майкл еще даже не мечтал обо мне.
  Как только завязался разговор, они наперебой заговорили друг с другом — один об Азье, другой о Майкле. Так прошло пару часов, пока караван не остановился, чтобы впервые подкрепиться в Ярышове. От деревушки, достаточно убогой во все времена, после крестьянского нашествия остался только один трактир, который был восстановлен с тех пор, как частый приход солдат стал сулить определенную прибыль. Бася и Ева нашли в нем проезжего армянского купца могилевского происхождения, который вез марокко в Каменец.
  Азья хотел вышвырнуть его за дверь вместе с валахами и татарами, которые были с ним; но женщины позволили ему остаться, только его охране пришлось отойти. Когда купец узнал, что путешествующая дама - пани Володыевски, он начал преклоняться перед ней и превозносить ее мужа до небес. Бася слушала этого человека с большим восторгом. Наконец он пошел к своим вещам и, вернувшись, предложил ей упаковку особых сладостей и маленькую коробочку, полную пахучих турецких трав, полезных при различных недугах.
  “Я приношу это из благодарности”, - сказал он. “До сих пор мы не осмеливались высунуть головы из Могилева, потому что Азба-бей так ужасно разорял, и так много разбойников наводнило с этой стороны все овраги, а на молдавском берегу луга; но теперь дорога безопасна, и торговля безопасна. Теперь мы снова путешествуем. Пусть Бог увеличит дни коменданта Хрептиева и сделает каждый день достаточным для поездки из Могилева в Каменец, и пусть каждый час будет продлен так, чтобы казался днем! Наш комендант, полевой секретарь, предпочитает сидеть в Варшаве; но комендант Хрептиева наблюдал и изгнал грабителей, так что смерть для них теперь дороже Днестра”.
  “ Значит, пана Ревуского нет в Могилеве? ” спросила Бася.
  “Он привел только войска; я не знаю, оставался ли он там три дня.
  Разрешите, ваше великое могущество, вот в этом пакете изюм, а с этого края - фрукты, каких нет даже в Турции; они привозятся из далекой Азии и растут там на пальмах. Секретаря нет в городе, но сейчас
  кавалерии вообще нет, ибо вчера они внезапно двинулись на Брацлав. Но вот финики; да будут они во здравие вашего великого могущества! Только пан Горженский остался с пехотой”.
  - Меня удивляет, что вся кавалерия ушла, - сказала Бася, вопросительно взглянув на Азью.
  “ Они переехали, чтобы лошади не сбились с тренировки, ” спокойно ответил Азья.
  “В городе говорят, что Дорошенко неожиданно продвинулся вперед”, - сказал купец.
  Азья засмеялся. “ А чем он будет кормить своих лошадей, снегом? ” спросил он Басю.
  “ Пан Горженский лучше всего объяснит вашему великому могуществу, ” добавил купец.
  “Я не верю, что это что-то значит”, - сказала Бася после минутного раздумья.
  - потому что, если бы это было так, мой муж узнал бы об этом первым.
  - Без сомнения, эта новость первой разнесется по Хрептиову, - сказал Азья. - Пусть ваша светлость не боится.
  Бася подняла к татарину свое светлое лицо, и ноздри ее затрепетали.
  “У меня есть страх! Это превосходно; что у тебя в голове? Ты слышишь, Ева?— У меня есть страх!”
  Ева не нашлась, что ответить; поскольку она по натуре любила деликатесы и сладости сверх всякой меры, рот у нее был набит финиками, что, однако, не помешало ей жадно смотреть на Азью; но когда она проглотила фрукт, она сказала:
  - Я тоже не испытываю никакого страха перед таким офицером.
  Тогда она нежно и многозначительно посмотрела в глаза молодому Тугай-бею; но с того времени, как она стала ему мешать, он испытывал к ней только тайное отвращение и злобу. Поэтому он стоял неподвижно и сказал, опустив глаза:
  “В Рашкоффе будет видно, заслуживаю ли я доверия”.
  И было в его голосе что-то почти ужасное; но так как обе женщины прекрасно знали, что молодой татарин словом и делом совершенно отличался от других мужчин, это не привлекло их внимания. Кроме того, Азья сразу же настоял на продолжении путешествия, потому что горы перед Могилевом были крутыми, труднопроходимыми, и их следовало пересекать при свете дня.
  Они отправились в путь без промедления и продвигались очень быстро, пока не достигли тех гор. Тогда Бася захотела сесть на свою лошадь, но по уговору Азьи она осталась с Евой в санях, которые были укреплены лариатами и с величайшими предосторожностями спущены с высоты. Все это время Азья шел рядом с санями; но, полностью занятый их безопасностью и вообще командованием, он почти не разговаривал ни с Басей, ни с Евой. Однако солнце зашло прежде, чем им удалось перевалить через горы; но отряд черемисов, шедший впереди, развел костры из сухих веток. Затем они спустились вниз, к красноватым кострам и диким фигурам, стоявшим возле них. За этими фигурами, во мраке ночи и в полутьме пламени, виднелись угрожающие склоны
  неясные, ужасные очертания. Все это было ново, любопытно, все напоминало какую-то опасную и таинственную экспедицию, — отчего душа Басиа была на седьмом небе, а сердце переполняла благодарность мужу за то, что он позволил ей отправиться в это путешествие в неизведанные края, и Азии за то, что он так хорошо справился с путешествием. Теперь Бася впервые поняла, что означают эти военные марши, о которых она так много слышала от солдат, и что такое крутые и извилистые дороги. Безумная радость овладела ею. Она бы, конечно, вскочила на своего пони, если бы, сидя рядом с Евой, не могла разговаривать с ней и пугать ее. Поэтому, когда двигавшийся узким, коротким поворотом отряд заранее скрылся из виду и начал кричать дикими голосами, приглушенное эхо которых разносилось среди нависающих скал, Бася повернулась к Еве и, схватив ее за руки, закричала: —
  “ О-хо-хо! разбойники с лугов, или орда!
  Но Ева, вспомнив Азью, сына Тугай-бея, мгновенно успокоилась.
  “ Разбойники в орде уважают и боятся Азью, ” ответила она. А позже, наклонившись к уху Баси, она сказала: “Даже к Белгроду, даже в Крым, если с ним!”
  Луна поднялась высоко в небе, когда они спускались с гор. Затем они увидели далеко внизу, как бы на дне пропасти, скопление огней.
  - Могилев у нас под ногами, - раздался голос позади Баси и Евы.
  Они оглянулись: за санями стоял Азья.
  “ А город точно так же лежит на дне оврага? ” спросила Бася.
  “ Да. Горы полностью защищают его от зимних ветров, ” ответил Азья, просовывая голову между их головами. “ Обратите внимание, ваша светлость, что здесь другой климат; он теплее и спокойнее. Весна здесь наступает на десять дней раньше, чем по другую сторону гор, и деревья раньше распускают листья. Эта седина на склонах - виноградник, но земля еще покрыта снегом”.
  Повсюду лежал снег, но на самом деле воздух был теплее и спокойнее. По мере того, как они медленно спускались в долину, огни появлялись один за другим, и с каждым мгновением их становилось все больше.
  - Респектабельное заведение и довольно большое, - сказала Ева.
  “ Это потому, что татары не сожгли его во время нашествия крестьян.
  Здесь зимовали казачьи войска, и поляки почти никогда не посещали это место”.
  -Кто здесь живет?
  “ Татары, у которых есть своя деревянная мечеть; ибо в Речи Посполитой каждый человек волен исповедовать свою собственную веру. Здесь живут валахи, а также армяне и греки”.
  - Я однажды видела греков в Каменце, - сказала Бася, - потому что, хотя они живут далеко, они повсюду занимаются торговлей.
  “Этот город устроен иначе, чем все остальные, - сказал Азья. - многие люди разных наций приезжают сюда торговать. То поселение, которое мы видим вдалеке с одной стороны, называется Серби”.
  “Мы уже входим”, - сказала Бася.
  Они действительно входили. Странный запах кожи и кислоты сразу же ударил им в ноздри. Так пахло сафьяном, над изготовлением которого так или иначе работали все жители Могилева, но особенно армяне. Как и сказал Азья, это место совершенно отличалось от других. Дома были построены на азиатский манер; окна в них были закрыты толстыми деревянными решетками; во многих домах не было окон на улицу, и только во дворах виднелись отблески костров. Улицы не были заасфальтированы, хотя недостатка в камне по соседству не было. Тут и там стояли здания странной формы с решетчатыми прозрачными стенами; это были сушилки, в которых свежий виноград превращался в изюм. Запах марокко наполнял все помещение.
  Пан Горженский, командовавший пехотой, был извещен черемисами о прибытии жены коменданта Хрептиева и выехал верхом ей навстречу. Он был немолод и заикался; к тому же он шепелявил, потому что его лицо было пробито пулей из длинноствольного янычарского ружья; поэтому, когда он начал говорить (поминутно заикаясь) о звезде, “которая взошла на небе Могилева”, Бася чуть не расхохоталась. Но он принял ее самым гостеприимным образом, какой только был ему известен. В “крепости” ее ждал ужин и в высшей степени удобная постель на свежем пуху, которую он взял взаймы у самых богатых армян. Пан Горзенский, правда, заикался, но вечером за ужином он рассказывал вещи настолько любопытные, что их стоило послушать.
  По его словам, из степей внезапно начал дуть какой-то тревожный ветерок. Поступили сообщения, что сильный чамбул крымской орды, расквартированный под командованием Дорошенко, внезапно двинулся к Гайсину и местности выше этого пункта; с чамбулами ушло несколько тысяч казаков. Кроме того, из неопределенных мест поступало множество других тревожных сообщений. Однако пан Горженски не придавал большого значения этим слухам. “Ибо сейчас зима, - сказал он, - и с тех пор, как Господь Бог сотворил этот земной круг, татары передвигаются только весной; тогда они нигде не разбивают лагерь, не несут поклажи, не берут корма для своих лошадей.
  Мы все знаем, что война с турецкой державой держится на привязи только из-за морозов и что у нас будут гости с первой травой; но в то, что в настоящее время что-то происходит, я никогда не поверю”.
  Бася терпеливо и долго ждала, пока пан Горженский закончит. Тем временем он заикался и непрерывно шевелил губами, как будто ел.
  “ Что ты сам думаешь о движении орды к Хайсину? ” спросила она наконец.
  “ Я думаю, что их лошади выщипали всю траву из-под снега и что они хотят разбить лагерь в другом месте. Кроме того, может статься, что орда, живущая рядом с людьми Дорошенко, враждует с ними; так было всегда. Хотя они союзники и сражаются вместе, только позвольте
  таборы стоят бок о бок, и они сразу же переходят к ссорам на пастбищах и на базарах”.
  “Несомненно, это так”, - сказал Азья.
  “И есть еще один момент, ” продолжал пан Горженский. “ донесения поступали не непосредственно от партизан, их приносили крестьяне; здешние татары начали болтать без видимой причины. Три дня назад пан Якубович привез из степей первых осведомителей, которые подтвердили сообщения, и вся кавалерия немедленно выступила в поход.
  - Значит, вы здесь только с пехотой? - спросил Азья.
  “Боже, помилуй нас! — сорок человек! Крепость почти некому охранять, и если татары, живущие здесь, в Могилеве, восстанут, я не знаю, как я смогу защититься”.
  “ Но почему они не восстают против вас? ” спросила Бася.
  “Они этого не делают, потому что никак не могут. Многие из них постоянно живут в Содружестве со своими женами и детьми, и они на нашей стороне. Что касается чужаков, то они здесь для торговли, а не для войны; они хорошие люди”.
  “Я оставлю вашей светлости пятьдесят лошадей из моего отряда”, - сказал Азья.
  “ Да вознаградит тебя Бог! Ты меня этим очень обяжешь, потому что мне будет кого послать за разведданными. Но можешь ли ты оставить их?”
  “ Я могу. У нас в Рашкове будут группы тех капитанов, которые в свое время перешли на сторону султана, но теперь желают возобновить повиновение Речи Посполитой. Крычинский наверняка приведет триста всадников; и, возможно, Адурович тоже приедет; другие прибудут позже. Я должен принять командование над всеми по приказу гетмана, и к весне будет собрана целая дивизия”.
  Пан Горженский склонился перед Азьей. Он знал его давно, но не питал к нему особого уважения, как к человеку сомнительного происхождения. Но теперь, зная, что он был сыном Тугай-бея, поскольку сведения об этом были доставлены недавно прибывшим караваном, в котором путешествовал Навираг, Горзенский почел в молодом татарине кровь великого, хотя и враждебного человека
  воин; кроме того, он чтил в нем офицера, которому гетман доверил такие важные функции.
  Азья вышел отдать распоряжения и, подозвав сотника Давида, сказал:—
  “Давид, сын Скандера, ты останешься в Могилеве с пятьюдесятью всадниками. Ты будешь видеть своими глазами и слышать своими ушами, что происходит вокруг тебя.
  Если Маленький Сокол из Хрептиоффа пришлет мне письма, ты остановишь его посыльного, заберешь у него письма и отправишь их со своим человеком.
  Ты останешься здесь, пока я не отдам приказ отступать. Если мой посланник скажет: "Сейчас ночь", - ты уйдешь с миром; но если он скажет: "День близок", -
  ты сожжешь это место, переправишься на молдавский берег и пойдешь, куда я прикажу тебе”.
  “Ты сказал, - ответил Дэвид. “ Я увижу своими глазами и услышу своими ушами; я остановлю гонцов из Маленького Сокола, и когда я получу от них письма, я отправлю эти письма тебе через нашего человека. Я останусь до тех пор, пока не получу приказ; и если посыльный скажет мне:
  ”Сейчас ночь", я выйду тихо; если он скажет: "День близок", я сожгу это место, переправлюсь на молдавский берег и пойду туда, куда укажет командование".
  На следующее утро караван, уменьшенный на пятьдесят лошадей, продолжил путь. Пан Горженский проводил Басю за Могилевское ущелье. Там, после того, как он
  пробормотав прощальную речь, он вернулся к Могилеву, и они очень поспешно направились в сторону Ямполя. Азья был необычайно радостен и подгонял своих людей до такой степени, что Бася удивилась.
  “ Почему вы так спешите? ” спросила она.
  “Каждый человек стремится к счастью, - ответил Азья, - а мое начнется в Рашкове”.
  Ева, восприняв эти слова как должное, нежно улыбнулась и, набравшись смелости, ответила: “Но мой отец?”
  “ Пан Нововеский ни в чем мне не помешает, ” ответил татарин, и мрачная молния промелькнула на его лице.
  В Ямполе они почти не обнаружили войск. Там никогда не было никакой пехоты, и почти вся кавалерия ушла; в замке, вернее, в его развалинах, осталось всего несколько человек. Жилье было приготовлено, но Бася плохо спала, потому что эти слухи начали ее беспокоить. Она особенно размышляла об этом — как встревожился бы маленький рыцарь, если бы оказалось, что один из чамбулов Дорошенко действительно продвинулся вперед; но она укрепилась
  себя с мыслью, что это может оказаться неправдой. Ей пришло в голову, не лучше ли было бы вернуться, взяв для безопасности часть солдат Азьи; но возникли различные препятствия. Во-первых, Азья, вынужденная увеличить гарнизон в Рашкове, могла выставить лишь небольшую охрану, следовательно, в случае реальной опасности этой охраны могло оказаться недостаточно; во-вторых, две трети дороги были уже пройдены; в Рашкове был знакомый ей офицер и сильный гарнизон, который, увеличенный отрядом Азьи и ротами этих капитанов, мог вырасти до весьма важной силы. Приняв все это во внимание, Бася решила отправиться дальше.
  Но она не могла заснуть. Впервые за время этого путешествия ею овладела тревога, как будто неизвестная опасность нависла над ее головой. Возможно, проживание в Ямполе сыграло свою роль в этих тревогах, потому что это было кровавое и ужасное место; Бася знала это из рассказов своего мужа и пана Заглобы.
  Во времена Хмельницкого здесь располагались основные силы подольских головорезов под командованием Бурлая; сюда привозили пленников и продавали на рынках Востока или убивали жестокой смертью; наконец, весной 1651 года, во время многолюдной ярмарки, пан Станислав Ланцкоронский, воевода Брацлава, ворвался и устроил ужасную резню, память о которой была свежа во всех пограничных землях Днестра.
  Отсюда повсюду висели над всем поселением кровавые воспоминания; отсюда тут и там виднелись почерневшие руины, а со стен полуразрушенного замка, казалось, смотрели белые лица убитых поляков и казаков. Бася была смелой, но боялась привидений; говорили, что в самом Ямполе, в устье Шумиловки и на соседнем
  из-за водопадов Днестра в полночь послышался сильный вой и стоны, и вода в лунном свете стала красной, словно окрашенной кровью.
  Мысль об этом наполнила сердце Басиа горькой тревогой. Она невольно прислушалась, чтобы расслышать в ночной тишине, в звуках водопада, плач и стоны. Она услышала только продолжительный “сторожевой клич” часовых. Потом она вспомнила тихую комнату в Хрептиеве, своего мужа, пана Заглобу, дружелюбные лица пана Ненашинца, Мушальского, Мотовидло, Снитко и других, и впервые почувствовала, что находится далеко от них, очень далеко, в чужом краю; и такая тоска по дому охватила ее, что ей захотелось плакать. Было почти утро, когда она заснула, но ей снились чудесные сны. Бурлай, головорезы, татары, кровавые картины резни проносились в ее спящей голове; и в этих картинах она постоянно видела лицо Азьи, — правда, не того Азьи, а как бы казака, или дикого татарина, или самого Тугай-бея.
  Она встала рано, радуясь, что ночь и неприятные видения закончились. Она решила проделать остаток путешествия верхом — во-первых, чтобы насладиться движением; во-вторых, чтобы дать возможность свободно высказаться Азии и Еве, которым, ввиду близости Рашкова, нужно было, конечно, придумать, как заявить обо всем старому пану Нововески и получить его согласие. Азья собственноручно придержал стремя; однако он не сел в сани вместе с Евой, а без промедления отправился во главе отряда и остался рядом с Басей.
  Она сразу заметила, что кавалерии снова стало меньше, чем когда они подходили к Ямполю; поэтому она повернулась к молодому татарину и сказала: “Я вижу, ты оставил несколько человек в Ямполе?”
  - Пятьдесят лошадей, столько же, сколько в Могилеве, - ответил Азья.
  - Почему это произошло?
  Он как-то странно рассмеялся; его губы приподнялись, как у злой собаки, когда она показывает зубы, и он ответил только через некоторое время.
  - Я хотел, чтобы эти места были в моей власти и чтобы ваша светлость могли вернуться домой.
  “Если войска вернутся из степей, тогда там будут силы”.
  - Войска вернутся не так скоро.
  - Откуда ты это знаешь?
  “Они не могут, потому что сначала они должны четко узнать, что делает Дорошенко; это займет около трех-четырех недель”.
  “ Если это так, то вы правильно сделали, что оставили этих людей.
  Некоторое время они ехали молча. Азя время от времени поглядывал на румяное лицо Баси, наполовину скрытое поднятым воротником ее мантильи и шапочки, и после каждого взгляда закрывал глаза, словно желая прочнее запечатлеть в своем сознании эту очаровательную картину.
  “Тебе следует поговорить с Евой”, - сказала Бася, возобновляя разговор. “Ты вообще слишком мало с ней разговариваешь; она не знает, что и думать. Скоро ты предстанешь перед лицом пана Нововески; меня даже охватывает тревога. Вам с ней следует посоветоваться и решить, с чего вам начать.
  “ Сначала я хотел бы поговорить с вашей светлостью, ” сказал Азья странным голосом.
  - Тогда почему бы не сказать сразу?
  “Я жду гонца от Рашкова; я думал найти его в Ямполе. Я жду его с минуты на минуту”.
  “ Но какое отношение, - спросила Бася, - посланник имеет к нашему разговору?
  “Я думаю, что он сейчас придет”, - сказал татарин, уклоняясь от ответа. И он поскакал вперед, но через некоторое время вернулся. - Нет, это не он.
  Во всей его позе, в его речи, во взгляде, в его голосе было что-то такое взволнованное и лихорадочное, что Бася почувствовала беспокойство; но ни малейшее подозрение еще не зародилось в ее голове. Беспокойство Азьи вполне можно было объяснить близостью Рашкоффа и ужасного отца Евы; и все же что-то угнетало Басю, как будто речь шла о ее собственной судьбе. Подойдя к саням, она несколько часов ехала рядом с Евой, разговаривая с ней о Рашкове, о старом пане Нововески, о пане Адаме, о Зосе Боски, наконец, о местности вокруг них, которая становилась все более дикой и ужасной. По правде говоря, сразу за Хрептиевом была дикая местность; но там, по крайней мере, время от времени на горизонте поднимался столб дыма, указывающий на какое-то жилье. Здесь не было никаких следов пребывания человека; и если бы Бася не знала, что едет в Рашков, где жили люди и был расквартирован польский гарнизон, она могла бы подумать, что ее везут куда-то в неведомую пустыню, в чужие земли на краю света.
  Оглядев местность, она невольно придержала лошадь и вскоре оказалась в хвосте саней и всадников. Азья присоединился к ней через некоторое время; и поскольку он хорошо знал местность, он начал показывать ей различные места, упоминая их названия.
  Однако это продолжалось недолго, потому что земля начала дымиться; очевидно, зима в этом южном регионе была не такой сильной, как в вуди Хрептиоффе. Правда, в долинах, на утесах, по краям скал, а также на склонах холмов, обращенных к северу, лежало немного снега; но в целом земля не была покрыта и казалась темной от рощ или поблескивала влажной пожухлой травой. От этой травы поднимался легкий беловатый туман, который, стелясь у самой земли, вдали образовывал подобие больших вод, наполнявших долины и широко распространявшихся по равнинам; затем этот туман поднимался все выше и выше, пока, наконец, не скрыл солнечный свет и не превратил ясный день в туманный и мрачный.
  - Завтра будет дождь, - сказал Азья.
  “ Если не сегодня. Далеко ли до Рашкоффа?
  Азья посмотрел на ближайшее место, едва различимое сквозь туман, и сказал: —
  “Отсюда ближе к Рашкову, чем к Ямполю”. И он глубоко вздохнул, как будто огромная тяжесть свалилась с его груди.
  В этот момент со стороны кавалерии послышался конский топот, и в тумане смутно показался какой-то всадник.
  “Halim! Я знаю его! - воскликнул Азья.
  Действительно, это был Халим, который, подбежав к Азии и Басии, соскочил с коня и начал биться лбом о стремя молодого татарина.
  - От Рашкова? - спросил Азья.
  “ Из Рашкоффа, мой господин, ” ответил Халим.
  “Что там можно услышать?”
  Старик поднял к Басе свою уродливую голову, исхудавшую от неслыханных трудов, как бы желая спросить, может ли он говорить в ее присутствии; но сын Тугай-бея сразу сказал:
  “ Говори смело. Войска ушли?
  “ Да. Осталась горстка.
  - Кто их вел? - спросил я.
  “Пан Нововески”.
  - Петровичи уехали в Крым? - спросил я.
  “ Давно. Остались только две женщины и с ними старый пан Нововески.
  - Где Кричинский? - спросил я.
  - На другом берегу реки; он ждет.
  - Кто с ним? - спросил я.
  “Адурович со своей компанией; оба бьются лбом о твое стремя, О
  сын Тугай—бея, и отдаются под твою руку они и все те, кто еще не пришел”.
  “ Это хорошо! ” сказал Азья с огнем в глазах. - Немедленно лети в Крычинский и отдай команду занять Рашков.
  “Воля твоя, Господи”.
  Халим мгновенно вскочил на коня и исчез, как призрак в тумане. Ужасный, зловещий блеск озарил лицо Азьи. Наступил решающий момент — момент, которого он ждал, момент величайшего счастья для него; но сердце его билось так, словно ему не хватало дыхания.
  Некоторое время он ехал молча рядом с Басей; и только когда почувствовал, что голос его не обманет, он обратил к ней свои глаза, непроницаемые, но яркие, и сказал:
  “ Теперь я буду говорить с вашей светлостью искренне.
  “ Я слушаю, ” сказала Бася, внимательно вглядываясь в него, как будто хотела прочесть изменившееся выражение его лица.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXXIX.
  Азья подогнал свою лошадь так близко к пони Баси, что его стремя почти касалось ее стремени. Он молча проехал несколько шагов вперед; все это время он пытался окончательно успокоиться и удивлялся, почему спокойствие пришло к нему с таким усилием, ведь в его руках была Бася, и не было никакой человеческой силы, которая могла бы отнять ее у него. Но он не знал, что в его душе, несмотря на всякую вероятность, несмотря на все свидетельства, теплилась некая искра надежды на то, что женщина, которую он желал, ответит ему чувством, подобным его собственному. Если эта надежда была слабой, то желание обладать ее объектом было настолько сильным, что сотрясало его, как в лихорадке. Женщина не раскрыла объятий, не бросилась в его объятия, не произнесла тех слов, о которых он мечтал целыми ночами: “Азья, я твоя”; она не прижалась бы губами к его губам, он знал это. Но как бы она восприняла его слова? Что бы она сказала? Неужели она потеряет все чувства, как голубка в когтях хищной птицы, и позволит ему овладеть собой, точно так же, как несчастная голубка отдается ястребу? Будет ли она со слезами молить о пощаде или же наполнит эту пустыню криком ужаса? Будет ли во всем этом что-то большее или что-то меньшее? Такие вопросы бушевали в голове татарина. Но в любом случае настал час отбросить притворство и показать ей правдивое, страшное лицо. Здесь был его страх, здесь его тревога. Еще мгновение, и все было бы совершено.
  В конце концов эта ментальная тревога превратилась в татарине в то, чем тревога чаще всего бывает у дикого зверя, — в ярость; и он начал пробуждать в себе эту ярость. “Что бы ни случилось, - думал он, - она моя, она вся моя; она будет моей завтра и тогда не вернется к своему мужу, а последует за мной”.
  При этой мысли дикий восторг схватил его за волосы, и он вдруг сказал голосом, который показался странным ему самому: “Ваша светлость до сих пор не знали меня”.
  - В этом тумане ваш голос так изменился, - несколько встревоженно ответила Бася, - что мне действительно кажется, будто говорит кто-то другой.
  “В Могилеве нет войск, в Ямполе их нет, в Рашкове их нет. Я один здесь господин, а Кричинский, Адурович и те другие - мои рабы, ибо я князь, я сын правителя. Я их визирь, я их высший мурза; я их вождь, каким был Тугай-бей; я их хан; я один обладаю властью; все здесь в моей власти”.
  “Почему ты мне это говоришь?”
  “Ваша светлость до сих пор не знали меня. Рашкофф недалеко отсюда. Я хотел стать татарским гетманом и служить Речи Посполитой, но Собеский этого не допустил. Я больше не буду литовским татарином; я не буду служить ни под чьим командованием, но сам поведу великие чамбулы против Дорошенко или Речи Посполитой, как пожелает ваша светлость, как прикажет ваша светлость”.
  “ Как, по моему приказу? Азья, что с тобой?
  “ То, что здесь все мои рабы, а я твой. Что для меня гетман? Мне все равно, разрешил он или нет. Скажите только слово, ваша светлость, и я положу Аккерман к вашим ногам; и Добруджа, и те орды, у которых там деревни, и те, что бродят по Пустыне, и те, кто повсюду на зимних квартирах, будут вашими рабами, как я ваш раб. Прикажи, и я не буду повиноваться крымскому хану, я не буду повиноваться султану; я буду воевать с ними мечом и помогать Речи Посполитой. Я сформирую новые орды в этих краях и буду ханом над ними, а ты будешь один надо мной; тебе одному я склонюсь, буду молить о твоей милости и любви”.
  Сказав это, он наклонился в седле и, схватив женщину, наполовину перепуганную и как бы ошеломленную своими словами, продолжал говорить торопливым, хриплым голосом: “Разве ты не видела, что я люблю только тебя? Ах, но я выстрадал свою долю! Я возьму тебя сейчас! Ты моя, и ты будешь моей
  моя! Никто не вырвет тебя из моих рук в этом месте — ты моя, моя, только моя!”
  “ Господи, Мария! ” воскликнула Бася.
  Но он сжал ее в своих объятиях, словно желая задушить. Прерывистое дыхание срывалось с его губ, глаза затуманились; наконец он вытащил ее из стремян, из седла, посадил перед собой, прижал ее грудь к своей, и его синеватые губы, жадно раскрывшись, как рот рыбы, стали искать ее рот.
  Она не издала ни звука, но начала сопротивляться с неожиданной силой; между ними завязалась борьба, в которой было слышно только их прерывистое дыхание. Его резкие движения и близость его лица вернули ей присутствие духа. Бася на мгновение прозрела так ясно, как бывает у тонущего; она почувствовала все сразу с величайшей живостью. Поэтому она прежде всего почувствовала, что земля уходит у нее из-под ног и открывается бездонный овраг, в который он тащил ее; она увидела его желание, его измену, свою собственную ужасную судьбу, свою слабость и беспомощность; она почувствовала тревогу, ужасную боль и скорбь, и в то же время в ней вспыхнуло пламя безмерного негодования, ярости и мести. Таковы были отвага и дух этой дочери рыцаря, избранной жены самого доблестного солдата Речи Посполитой, что в тот ужасный момент она подумала прежде всего: “Я отомщу”, а затем: “Я спасу себя”. Все способности ее разума были напряжены, как волосы встают дыбом от ужаса на
  голова; и эта ясность зрения, как при утоплении, стала для нее почти чудесной. Борясь, ее руки начали искать оружие и наконец нащупали рукоятку восточного пистолета из слоновой кости; но в то же время у нее хватило присутствия духа подумать и об этом: даже если пистолет заряжен, даже если она взведет курок, прежде чем она успеет согнуть руку, прежде чем она сможет направить дуло ему в голову, он непременно схватит ее за руку и отнимет у нее последнее средство спасения. Поэтому она решила нанести удар другим способом.
  Все это длилось в мгновение ока. Он действительно предвидел нападение и протянул руку со скоростью молнии, но ему не удалось просчитать ее движение. Руки их встретились, и Бася со всей отчаянной силой своей молодой и сильной руки ударила его рукояткой пистолета из слоновой кости между глаз.
  Удар был настолько ужасен, что Азья не смог даже вскрикнуть и упал навзничь, увлекая ее за собой в своем падении.
  Бася мгновенно поднялась и, вскочив на коня, вихрем помчалась в сторону, противоположную Днепру, к широким степям.
  Завеса тумана сомкнулась за ее спиной. Лошадь, опустив уши, понеслась наугад среди скал, расселин, оврагов и брешей. В любой момент
  он мог забежать в какую-нибудь расщелину, в любой момент он мог раздавить себя и своего всадника о скалистый выступ; но Бася не смотрела ни на что; для нее самой страшной опасностью были Азья и татары. Чудесно было то, что теперь, когда она освободилась из рук разбойника и когда он лежал, по-видимому, мертвый, среди камней, страх овладел всеми ее чувствами.
  Лежа лицом к гриве лошади, мчащейся вперед в тумане, как олень, преследуемый волками, она начала бояться Азьи больше, чем когда была в его объятиях; и она почувствовала ужас и слабость, то, что чувствует беспомощный ребенок, который, блуждая, где хотел, сбился с пути и остался одиноким и покинутым. Какие-то плачущие голоса поднялись в ее сердце и начали со стонами, с робостью, с жалобой и жалостью взывать о защите:
  “ Майкл, спаси меня! Майкл, спаси меня!
  Конь мчался все дальше и дальше; ведомый чудесным инстинктом, он перепрыгивал через провалы, быстрыми движениями обходил выступающие углы утесов, пока, наконец, каменистая почва не перестала скрипеть у него под ногами; очевидно, он вышел на один из тех открытых “лугов”, которые простирались тут и там среди оврагов.
  Конь покрылся потом, его ноздри громко раздувались, но он бежал и бежал.
  “Куда мне идти?” - подумала Бася. И в этот момент она сама себе ответила:
  “К Хрептьеву”.
  Но новая тревога сжала ее сердце при мысли об этой долгой дороге, пролегающей через ужасную дикость. Слишком быстро она вспомнила, что Азья оставил отряды своих людей в Могилеве и Ямполе. Несомненно, все они были участниками заговора; все служили Азье и наверняка схватили бы ее и отвезли в Рашков; следовательно, ей следовало ускакать далеко в степь и только потом повернуть на север, избегая таким образом поселений на Днестре.
  Ей следовало бы сделать это тем более по той причине, что, если бы за ней послали людей, они, без сомнения, подошли бы к реке; а тем временем можно было бы встретиться с некоторыми польскими подразделениями в широких степях, на их пути к крепостям.
  Скорость лошади постепенно снижалась. Бася, будучи опытной наездницей, сразу поняла, что необходимо дать ему время отдышаться, иначе он упадет; она также чувствовала, что без лошади в этих пустынях она пропала.
  Поэтому она придержала его скорость и некоторое время шла шагом. Туман рассеивался, но от бедного животного поднималось облако горячего пара.
  Бася начала молиться.
  Внезапно она услышала лошадиное ржание в тумане в нескольких сотнях ярдов позади.
  Затем волосы у нее на голове встали дыбом.
  “Мой упадет замертво, но и этот тоже!” - сказала она вслух и снова бросилась вперед.
  Некоторое время ее конь мчался вперед со скоростью голубки, преследуемой соколом, и бежал долго, почти из последних сил; но ржание постоянно слышалось сзади, вдалеке. В этом ржании, доносившемся из тумана, было что-то одновременно безмерное, тоскливое и угрожающее; и все же, когда первая тревога прошла, Басии пришло в голову, что если бы кто-то сидел на этой лошади, он бы не ржал, потому что всадник, не желая выдавать погоню, прекратил бы ржание.
  “Неужели это только лошадь Азьи следует за моей?” подумала Бася.
  Из предосторожности она вытащила оба пистолета из кобур, но предосторожность оказалась излишней. Через некоторое время в поредевшем лесу показалось что - то черное
  поднялся туман, и лошадь Азьи подбежала с развевающейся гривой и раздувающимися ноздрями.
  Увидев пони, он начал приближаться к нему, издавая короткие и внезапные ржания; и пони немедленно ответил.
  “ Конь, конь! ” закричала Бася.
  Животное, привыкшее к человеческим рукам, приблизилось и позволило взять себя под уздцы. Бася возвела глаза к Небу и сказала: —
  “Защита Божья!”
  На самом деле захват лошади Азьи был для нее обстоятельством во всех отношениях благоприятным. Во-первых, у нее были две лучшие лошади во всем отряде; во-вторых, ей нужно было сменить лошадь; и, в-третьих, присутствие зверя уверяло ее, что погоня начнется не скоро. Если бы конь добежал до отряда, татары, встревоженные его появлением, наверняка сразу же повернули бы искать своего предводителя; теперь им и в голову не придет, что с ним что-то может случиться, и они вернутся искать Азью только тогда, когда будут встревожены его слишком длительным отсутствием.
  “К тому времени я буду уже далеко”, - мысленно заключила Бася.
  Тут она во второй раз вспомнила, что отряды Азьи были размещены в Ямполе и Могилеве. “Необходимо пройти мимо через широкую степь и не приближаться к Днестру до тех пор, пока не окажешься в окрестностях Хрептиева. Этот ужасный человек хитро распорядился своими войсками, но Бог спасет меня".
  Размышляя таким образом, она собралась с духом и приготовилась продолжить свое путешествие. У луки седла Азьи она нашла мушкет, рожок с порохом, коробку с пулями и коробочку с семенами конопли, которые татарин имел привычку постоянно жевать. Бася, укорачивая стремена седла Азьи к своим собственным ногам, подумала про себя, что всю дорогу она будет питаться, как птичка, этими семенами, и бережно держала их при себе.
  Она решила избегать людей и ферм, потому что в этих диких местах от каждого человека можно было ожидать больше зла, чем добра. Страх сжал ее сердце, когда она спросила себя: “Как я буду кормить лошадей?” Они выкапывали траву из-под снега и выщипывали мох из расщелин скал, но разве они не могли умереть от плохой пищи и чрезмерных путешествий? И все же она не могла пощадить их.
  Был еще один страх: не заблудится ли она в пустыне? Этого было легко избежать, путешествуя вдоль Днестра, но она не могла пойти по этой дороге. Что произошло бы, если бы она вошла в мрачную дикость, необъятную
  и без дорог? Откуда ей знать, едет ли она на север или в каком-то другом направлении, если наступят туманные дни, без солнечного света и беззвездные ночи? Леса кишели дикими зверями; она меньше всего заботилась об этом, потому что в ее храбром сердце было мужество и у нее было оружие.
  Волки, собирающиеся в стаи, могли быть опасны, это правда, но в целом она боялась людей больше, чем зверей, а больше всего боялась сбиться с пути.
  “ Ах, Бог укажет мне путь и позволит вернуться к Майклу, ” сказала она вслух. Затем она осенила себя крестным знамением, вытерла рукавом лицо от влаги, от которой похолодели ее бледные щеки, быстро оглядела местность и пустила лошадь галопом.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XL.
  Никому и в голову не пришло искать сына Тугай-бея, поэтому он лежал на земле до тех пор, пока не пришел в сознание. Придя в себя, он сел прямо и, желая понять, что с ним происходит, начал оглядываться по сторонам. Но он видел это место как будто в темноте; затем он обнаружил, что смотрит только одним глазом, и плохо этим одним. Другой был либо выбит, либо залит кровью.
  Азья поднес руки к лицу. Его пальцы нащупали застывшие сосульки крови на усах; рот тоже был полон крови, которая душила его, так что ему пришлось несколько раз откашляться и сплюнуть ее; ужасная боль пронзила его лицо при этом плевке; он поднес пальцы к усам, но отдернул их со стоном страдания.
  Удар Басиа раздробил ему верхнюю часть носа и повредил скулу. Некоторое время он сидел без движения; затем начал осматриваться тем глазом, в котором еще оставалось какое-то зрение, и, увидев полоску снега в расщелине, подполз к ней, набрал пригоршню и приложил к своему разбитому лицу.
  Это сразу принесло большое облегчение; и пока тающий снег красными струйками стекал по его усам, он набрал еще горсть и снова намазал его. Кроме того, он начал жадно есть снег, и это тоже принесло ему облегчение. Через некоторое время огромная тяжесть, которую он ощущал на голове, стала настолько легче, что он вспомнил все, что произошло.
  Но в первый момент он не почувствовал ни ярости, ни гнева, ни отчаяния; телесная боль заглушила все остальные чувства и оставила только одно желание — поскорее спастись.
  Азья, съев еще несколько пригоршней снега, начал искать свою лошадь; лошади там не было; тогда он понял, что, если он не хочет ждать, пока его люди придут искать его, он должен идти пешком.
  Упираясь в землю руками, он попытался подняться, но взвыл от боли и снова сел.
  Он просидел, наверное, час и снова начал прилагать усилия. На этот раз ему это удалось настолько, что он поднялся и, упершись плечами в скалу, смог удержаться на ногах; но когда он вспомнил, что должен оставить опору и сделать один шаг, затем второй и третий в пустом пространстве, чувство слабости и страха охватило его так сильно, что он чуть не сел снова.
  Тем не менее он овладел собой, выхватил саблю, оперся на нее и двинулся вперед; ему это удалось. Сделав несколько шагов, он почувствовал, что его тело и ноги сильны, что он в совершенстве владеет ими, вот только голова ему как бы не принадлежала
  собственный, и словно огромная тяжесть раскачивалась то вправо, то влево, то вперед. У него также было такое чувство, как будто он нес эту голову, шаткую и слишком тяжелую, с необычайной осторожностью и с необычайным страхом, что уронит ее на камни и разобьет.
  Временами голова тоже поворачивала его, как будто хотела, чтобы он ходил по кругу. Временами у него темнело в одном глазу; тогда он опирался обеими руками на саблю. Головокружение у него постепенно проходило, но боль все усиливалась и как бы пронзала его лоб, глаза, всю голову, пока из груди не вырвался стон. Эхо от скал повторяло его стоны, и он шел вперед по этой пустыне, окровавленный, ужасный, больше похожий на вампира, чем на человека.
  Уже смеркалось, когда он услышал впереди лошадиный топот.
  Это был санитар, пришедший за командами.
  В тот вечер у Азьи хватило сил приказать преследовать его; но сразу же после этого он лег на шкуры и в течение трех дней не видел никого, кроме греческого цирюльника [25], который перевязывал его раны, и Халима, который помогал цирюльнику.
  Только на четвертый день к нему вернулся дар речи, а вместе с ним и осознание того, что произошло.
  Сразу же его лихорадочные мысли последовали за Басей. Он видел, как она убегала среди скал и в диких местах; она казалась ему птицей, улетающей навсегда; он видел, как она приближалась к Хрептиеву, видел ее в объятиях своего мужа, и при этом зрелище его охватила боль, более сильная, чем его рана, и вместе с болью - печаль, и с печалью - стыд за поражение, которое он потерпел.
  “Она сбежала, она сбежала!” - беспрестанно повторял он; и ярость душила его так, что временами, казалось, присутствие духа снова покидало его.
  “Горе!” - ответил он, когда Халим попытался успокоить его и заверить, что Бася не сможет уйти от преследования; и он пнул шкуры, которыми старый татарин укрыл его, и пригрозил ножом ему и греку. Он взвыл, как дикий зверь, и попытался вскочить, желая сам броситься догонять ее, схватить, а потом от гнева и дикой любви задушить собственными руками.
  Временами он блуждал в бреду и призывал Халима поскорее принести голову маленького рыцаря и запереть связанную жену коменданта в той комнате. Время от времени он заговаривал с ней, умолял, угрожал; потом протягивал руки, чтобы привлечь ее к себе. Наконец он погрузился в глубокий сон и проспал сутки; когда он проснулся, лихорадка полностью оставила его, и он смог увидеть Кричинского и Адуровича.
  Они были встревожены, потому что не знали, что делать. Войска, вышедшие под командованием молодого Нововески, должны были вернуться, правда, не раньше, чем через две недели; но какое-нибудь неожиданное событие могло ускорить их прибытие, и тогда необходимо было знать, какую позицию занять. Это правда, что Кричинский и Адурович просто симулировали возвращение на службу Речи Посполитой; но Азья руководил всем делом: он один мог дать им указания, что делать в чрезвычайной ситуации; он один мог объяснить, на чьей стороне наибольшая выгода, возвращаться ли во владения султана или притворяться, и как долго делать вид, что они служат Речи Посполитой. Они оба хорошо знали, что в конце концов Азья намеревался предать Содружество; но они предположили, что он мог бы приказать им дождаться войны, прежде чем раскрывать свою измену, чтобы предать наиболее эффективно. Его указания должны были стать для них приказом, ибо он поставил себя перед ними как вождя, как главу всего дела, самого хитрого, самого влиятельного и, кроме того, известного среди всех орд как сын Тугай-бея.
  Поэтому они поспешно подошли к его постели и склонились перед ним. С забинтованным лицом и единственным глазом он все еще был слаб, но его здоровье восстановилось.
  “Я болен”, - сразу же начал он. “Женщина, которую я хотел взять с собой, вырвалась у меня из рук, предварительно ранив меня рукояткой пистолета.
  Она была женой Володыевского, коменданта; да падет чума на него и на весь его род!”
  “Да будет так, как ты сказал!” - ответили оба капитана.
  “Дай Бог вам, верные люди, счастья и успехов!”
  “И тебе также, о, господь!” - ответили военачальники. Затем они начали говорить о том, что им следует делать.
  “Невозможно откладывать службу султану до начала войны”,
  сказал Азья: “После того, что случилось с этой женщиной, они не будут нам доверять и нападут на нас с саблями. Но прежде чем они нападут, мы нападем на это место и сожжем его во славу Божью. Горстку солдат мы захватим; города-жителей, которые являются подданными Речи Посполитой, мы возьмем в плен, разделим имущество валахов, армян и греков и уйдем за Днестр в землю султана”.
  Кричинский и Адурович долгое время жили кочевниками среди самых диких орд, грабили вместе с ними и совсем одичали; поэтому у них загорелись глаза.
  “Благодаря вам, - сказал Кричинский, - нас допустили в это место, которое теперь дает нам Бог”.
  - А Нововески не возражал? - спросил Азья.
  “Нововески знал, что мы переходим на сторону Речи Посполитой, и знал, что вы идете нам навстречу; он смотрит на нас как на своих людей, потому что он смотрел на вас как на своего человека”.
  “ Мы остались на молдавском берегу, ” вставил Адурович, “ но мы с Кричинским отправились к нему в качестве гостей. Он принял нас как дворян, ибо сказал: ‘Своими нынешними действиями вы заглаживаете прежнюю обиду; и поскольку гетман прощает вас под залог Азьи, ‘мне не подобает смотреть на вас косо’. Он даже хотел, чтобы мы вошли в город; но мы сказали: "Мы не войдем, пока Азья, сын Тугай-бея, не принесет разрешения гетмана’. Но когда он уезжал, то устроил нам еще один пир и попросил присмотреть за городом.
  “На том пиру, - добавил Кричинский, - мы видели его отца, и старуху, которая ищет своего плененного мужа, и ту молодую леди, на которой Нововески намерен жениться”.
  - Ах! - воскликнул Азья. - Я не думал, что они все здесь, и привел панну Нововески.
  Он хлопнул в ладоши; Халим тут же появился, и Азья сказал ему:
  - Когда мои люди увидят пламя в этом месте, пусть они нападут на солдат в крепости и перережут им глотки; пусть они свяжут женщин и старого дворянина и охраняют их, пока я не отдам приказ.
  Он повернулся к Крычинскому и Адуровичу: —
  “ Я не стану помогать себе сам, потому что я слаб; и все же я сяду на лошадь и посмотрю. Но, дорогие товарищи, начинайте, начинайте!”
  Крычинский и Адурович одновременно ворвались в дверь. Азья вышел вслед за ними и приказал привести к нему лошадь; затем он поехал к частоколу, чтобы посмотреть из ворот высокой крепости на то, что будет происходить в городе.
  Многие из его людей начали взбираться на стену, чтобы заглянуть через частокол и насытить свои глаза зрелищем резни. Те из солдат Нововеского, кто не ушел в степь, увидев литовских татар
  собравшись и решив, что в городе есть на что посмотреть, я смешался с ними без тени страха или подозрений. Более того, этих солдат было едва ли двадцать; остальные были разбросаны по магазинам.
  Тем временем банды Кричинского и Адуровича в мгновение ока рассеялись по этому месту. Мужчины в этих отрядах были почти исключительно литовскими татарами и черемисами, следовательно, бывшими жителями Речи Посполитой, по большей части дворянами; но поскольку они покинули ее границы задолго до этого, за время скитаний они стали очень похожи на диких татар. Их прежняя одежда разошлась в клочья, и они были одеты в дубленки шерстью наружу. Эти плащи они носили рядом со своими телами, защищенными от степных ветров и дыма костров; но оружие их было лучше, чем у диких татар, — у всех были сабли, у всех были луки, закаленные в огне, и у многих были мушкеты. Их лица выражали ту же жестокость и жажду крови, что и у их собратьев из Добруджи, Белгрода или Крыма.
  Теперь, рассеявшись по городу, они начали разбегаться в разные стороны, пронзительно крича, как будто желая этими криками подбодрить друг друга и побудить друг друга к резне и грабежу. Но хотя многие из них по-татарски засовывали себе в рот ножи, местные жители, состоявшие, как и в Ямполе, из валахов, армян, греков и частично из татарских купцов, смотрели на них без всякого недоверия. Лавки были открыты; торговцы, сидя перед своими лавками по турецкому обычаю на скамейках, перебирали четки сквозь пальцы. Крики литовских татар просто заставляли людей смотреть на них с любопытством, думая, что они играют в какую-то игру.
  Но вдруг из углов рыночной площади поднялся дым, и изо рта всех татар вырвался такой ужасный вой, что бледный страх охватил валахов, армян и греков, а также всех их жен и детей.
  Сразу же на мирных жителей обрушился град стрел. Их крики, шум поспешно закрываемых дверей и окон смешивались с топотом лошадей и воем грабителей.
  Рынок был покрыт дымом. Раздались крики “Горе, горе!”. В то же время татары принялись взламывать лавки и дома, вытаскивая перепуганных женщин за волосы; швыряли на улицу мебель, сафьян, товары, кровати, от которых облаком взлетали перья; слышались стоны убиваемых мужчин, причитания, вой собак, мычание скота, охваченного огнем в задних постройках; красные языки пламени, видимые даже днем на черных клубах дыма, поднимались все выше и выше к небу.
  В крепости Азья кавалеристы с самого начала бросились на пехоту, которая по большей части была беззащитна.
  Никакой борьбы не было; в грудь каждого поляка без предупреждения вонзилось по нескольку ножей; затем головы несчастных были отрублены и брошены к копытам лошади Азьи.
  Сын Тугай-бея позволил большинству своих людей присоединиться к их братьям в кровавой работе, но сам стоял и наблюдал.
  Дым скрыл работу Кричинского и Адуровича; запах горелой плоти донесся до крепости. Город горел, как большая куча, и дым застилал вид; только временами в дыму слышался выстрел мушкета, подобный грому в туче, или виднелся убегающий человек, или толпа преследующих его татар.
  Азья стоял неподвижно и смотрел с восторгом в сердце; суровая улыбка раздвинула его губы, под которыми сверкнули белые зубы: эта улыбка была тем более дикой, что к ней примешивалась боль от подсыхающих ран.
  Помимо восторга, в сердце Азьи поднялась и гордость. Он сбросил со своей груди бремя притворства и впервые дал волю своей ненависти, скрываемой долгие годы; теперь он чувствовал, что он был самим собой, чувствовал, что он был настоящим Азьей, сыном Тугай-бея. Но в то же время в нем поднялось дикое сожаление о том, что Бася не смотрит на этот пожар, на эту бойню; что она не может видеть его за его новым занятием. Он любил ее, но дикое желание отомстить ей разрывало его на части. “Ей следовало бы стоять прямо здесь, рядом с моей лошадью, - подумал он, - и я бы держал ее за
  волосы; она бы ухватилась за мои ноги, и тогда я схватил бы ее и поцеловал в губы, и она была бы моей, моей! — моей рабыней!”
  Только надежда на то, что, возможно, этот отряд, посланный в погоню, или те, что он оставил на дороге, вернут ее обратно, удерживала его от отчаяния. Он цеплялся за эту надежду, как утопающий за доску, и это придавало ему сил; он не мог думать о том, что потеряет ее, потому что слишком много думал о том моменте, когда найдет ее и овладеет ею.
  Он оставался у ворот до тех пор, пока разрушенный город не затих. Вскоре наступила тишина, потому что банды Кричинского и Адуровича насчитывали почти столько же голов, сколько жителей города; поэтому пожар заглушил стоны людей и продолжался до вечера. Азья спешился и медленными шагами направился в просторную комнату, посреди которой были расстелены овечьи шкуры; на них он сел и стал ждать прихода двух военачальников.
  Вскоре они пришли, а с ними и сотники. На лицах всех был восторг, ибо добыча превзошла ожидания; город сильно вырос со времен крестьянского нашествия и был богат. Они захватили около сотни молодых женщин и толпу детей от десяти лет и старше; их можно было с выгодой продать на рынках Востока. Были убиты старые женщины и дети, слишком маленькие и непригодные для дороги. По рукам татар текла человеческая кровь, а от их овчинных тулупов пахло горелой плотью. Все заняли свои места вокруг Азьи.
  “Позади нас только кучка тлеющих углей”, - сказал Кричински. — Прежде чем вернется командование, мы могли бы съездить в Ямполь; там столько же всевозможных богатств, как и в Рашкове, а может, и больше.
  “Нет, - ответил Азья, - мои люди в Ямполе, они сожгут это место; но нам пора идти в земли хана и султана”.
  “По твоему приказу! Мы вернемся со славой и добычей”, - сказали капитаны и сержанты.
  “Здесь, в крепости, все еще есть женщины, и тот дворянин, который вырастил меня”,
  сказал Азья. “Справедливая награда принадлежит им”.
  Он хлопнул в ладоши и отдал приказ привести пленников.
  Их привели без промедления— пани Боски в слезах; Зося, бледная как полотно; Ева и ее отец. Руки и ноги старого пана Нововески были связаны веревками. Все были в ужасе, но еще больше поражены тем, что произошло. Ева терялась в догадках о том, что стало с пани Володыевски, и недоумевала, почему Азья не показался. Она, а не
  зная, почему в городе произошла резня и почему она и ее друзья были связаны как пленницы, пришли к выводу, что речь шла о том, чтобы увезти ее; что Азья, не желая в своей гордыне просить ее руки у ее отца, пришел в ярость просто из любви к ней и решил овладеть ею насилием. Все это было ужасно само по себе, но Ева, по крайней мере, не дрожала за свою собственную жизнь.
  Пленники не узнали Азью, потому что его лицо было почти скрыто; но тем больший ужас охватил женщин в первый момент, ибо они решили, что дикие татары каким-то непостижимым образом уничтожили литовских татар и завладели Рашковым. Но вид Крычинского и Адуровича убедил их, что они все еще находятся в руках литовских татар.
  Некоторое время они молча смотрели друг на друга; наконец старый пан Нововеский спросил неуверенным, но властным голосом:
  “В чьих руках мы находимся?”
  Азья начал разматывать бинты с головы, и вскоре из—под них показалось его лицо, красивое когда-то, хотя и дикое, теперь деформированное навсегда, со сломанным носом и черно-синим пятном вместо глаза, - лицо ужасное, сосредоточенное в холодной мести, с улыбкой, похожей на конвульсивную
  искривления. Он помолчал мгновение, затем устремил горящий взгляд на старика и сказал: —
  — В моих, в руках сына Тугай-бея.
  Но старый Нововески узнал его еще до того, как он заговорил; и Ева тоже узнала его, хотя сердце у нее сжалось от ужаса и отвращения при виде этого жуткого лица. Девушка прикрыла глаза своими свободными руками, а дворянин, открыв рот, начал удивленно моргать и повторять:
  —
  “ Азья! Азья!
  - Которого ваша светлость вырастили, которому вы были отцом, и по спине которого текла кровь под вашей родительской рукой.
  Кровь бросилась в голову аристократу.
  “Предатель, - сказал он, - ты ответишь за свои деяния перед судьей. Змей!
  У меня еще есть сын.
  “И у тебя есть дочь, - ответил Азья, - ради которой ты приказал выпороть меня до смерти; и эту дочь я отдам сейчас последнему из орды, чтобы она служила ему и доставляла удовольствие”.
  “Лидер, отдай ее мне!” - внезапно закричал Адурович.
  “ Азья! Азья! — воскликнула Ева, бросаясь к его ногам. - Я всегда...
  Но он оттолкнул ее ногой, а Адурович схватил ее за руки и начал тащить по полу. Пан Нововески из фиолетового стал синим; веревки на его руках скрипели, когда он выкручивал их, а изо рта срывались неразборчивые слова. Азья поднялся со шкур и направился к нему, сначала медленно, потом все быстрее, как дикий зверь, готовящийся броситься на свою жертву. Наконец он подошел ближе, схватил скрюченными пальцами одной руки усы старого Нововески, а другой принялся безжалостно бить его по лицу и голове.
  Хриплый рев вырвался из его горла, когда аристократ упал на пол; Азья уперся коленями в грудь Нововески, и внезапно в комнате ярко блеснул нож.
  “ Милосердие! спасите! ” закричала Ева. Но Адурович ударил ее по голове, а затем зажал ей рот своей широкой ладонью; тем временем Азья перерезал горло пану Нововескому.
  Зрелище было настолько ужасным, что даже у татар похолодело в груди; Азья с рассчитанной жестокостью медленно провел ножом по шее злополучного дворянина, который задохнулся. Из его вскрытых вен кровь все сильнее и сильнее хлестала на руки убийцы и ручьем растекалась по полу. Затем хрипение и бульканье мало-помалу прекратились; наконец воздух с хрипом вырвался из перерезанного горла, и ноги умирающего забарабанили по полу в конвульсиях.
  Азья поднялся; теперь его взгляд упал на бледное и милое лицо Зоси Боски, которая казалась мертвой, потому что без чувств повисла на руке татарина, который держал ее, и он сказал:
  - Я оставлю эту девушку у себя, пока не отдам ее кому-нибудь другому.
  Затем он обратился к татарам: “Теперь только пусть погоня вернется, и мы отправимся в земли султана”.
  Преследователи вернулись через два дня, но с пустыми руками. Поэтому сын Тугай-бея отправился в страну султана с отчаянием и яростью в сердце, оставив после себя серую и голубоватую груду развалин.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLI.
  Города, через которые проезжала Бася по пути из Хрептиева в Рашков, были отделены друг от друга десятью или двенадцатью украинскими милями[26], а длина этой дороги по Днестру составляла около тридцати миль. Это правда, что они отправлялись каждое утро в темноте и останавливались только поздно вечером; тем не менее, они проделали весь путь, включая время для подкрепления, и, несмотря на трудные переходы, за три дня. Люди того времени и войска обычно не совершали таких быстрых путешествий; но всякий, у кого была воля или кто был к этому принужден, мог совершить их. Ввиду этого Бася подсчитала, что обратный путь в Хрептиев должен был занять меньше времени, тем более что она совершала его верхом и так как это было бегство, в котором спасение зависело от быстроты.
  Но она заметила свою ошибку в первый же день, потому что, не имея возможности сбежать по дороге вдоль Днестра, она поехала через степи, и ей пришлось делать большие обходы.
  Кроме того, она могла сбиться с пути, и было вероятно, что так и будет; ей могли встретиться талые реки, непроходимые, дремучие леса, болота, не замерзающие даже зимой; ей могли причинить вред люди или звери, — поэтому, хотя она намеревалась постоянно продвигаться вперед, даже ночью, она вопреки себе утвердилась в убеждении, что, даже если все у нее пойдет хорошо, Бог знает, когда она будет в Хрептиеве.
  Ей удалось вырваться из объятий Азьи, но что будет дальше? Несомненно, все было лучше этих позорных объятий, и все же при мысли о том, что ее ожидало, кровь заледенела у нее в жилах.
  Ей сразу пришло в голову, что, если она пощадит лошадей, ее могут догнать люди Азьи, которые досконально знали эти степи; а спрятаться от обнаружения, от преследования было почти невозможно. Они преследовали татар целыми днями, даже весной и летом’ когда лошадиные копыта не оставляли следов ни на снегу, ни на мягкой земле; они читали степь как открытую книгу; они смотрели на эти равнины, как орлы; они умели чуять в них след, как охотничьи собаки; вся их жизнь прошла в преследовании. Напрасно татары то и дело уходили в воды ручьев, чтобы не оставлять следов; казаки, литовские татары и черемисы, так же как и польские степные налетчики, знали, как их найти, чтобы ответить на их “методы” “методами”,
  и нападать так внезапно, как будто они возникли из-под земли. Как ей было сбежать от этих людей, если не оставить их так далеко в тылу, что само расстояние сделало бы преследование невозможным? Но в таком случае ее лошади пали бы.
  “Они непременно упадут замертво, если будут продолжать идти так, как шли до сих пор”, - с ужасом подумала Бася, глядя на их мокрые, дымящиеся бока и на пену, хлопьями падавшую на землю.
  Поэтому она время от времени сбавляла скорость и прислушивалась; но в каждом дуновении ветра, в шелесте листьев на краю оврагов, в сухом трении засохших степных тростников друг о друга, в шуме крыльев пролетающей птицы, даже в тишине дикой природы, которая звучала у нее в ушах, она слышала голоса погони, и в ужасе снова пришпоривала своих лошадей и мчалась с бешеной скоростью, пока их фырканье не показало, что они не могут продолжать путь с такой скоростью.
  Бремя одиночества и слабости давило на нее все больше и больше.
  Ах! какой сиротой она чувствовала себя; какое сожаление, столь же огромное, сколь и безрассудное, поднялось в ее сердце ко всем людям, самым близким и дорогим, которые так покинули ее! Тогда она подумала, что, несомненно, это Бог наказывает ее за страсть к приключениям, за то, что она спешит на каждую охоту, в экспедиции, часто против воли мужа; за ее легкомыслие и недостаток уравновешенности.
  Подумав об этом, она заплакала и, подняв голову, стала повторять, всхлипывая:
  “Наказывай, но не покидай меня! Не наказывай Майкла! Майкл невиновен”.
  Между тем приближалась ночь, а вместе с ней холод, темнота, неопределенность дороги и тревога. Предметы начали стираться, тускнеть, терять определенные формы, а также становиться как бы таинственно живыми и ожидающими. Выступы на высоких скалах были похожи на головы в остроконечных и круглых шапках — головы, выглядывающие из-за каких-то гигантских стен и молча и злобно наблюдающие за тем, кто проходит внизу. Ветви деревьев, колеблемые ветерком, двигались, как люди: некоторые из них манили Басю, словно желая подозвать ее и доверить ей какую-то страшную тайну; другие, казалось, говорили и предупреждали: “Не подходи близко!” Стволы вырванных с корнем деревьев казались чудовищными существами, пригнувшимися для прыжка. Бася была смелой, очень смелой, но, как и все люди того периода, она была суеверной. Когда совсем стемнело, волосы у нее на голове встали дыбом, и дрожь прошла по телу при мысли о нечистых силах, которые могли обитать в этих краях. Особенно она боялась вампиров; вера в них была особенно распространена в Приднестровье из-за близости к Молдавии, и только места вокруг Ямполя и Рашкова пользовались дурной славой в этом отношении. Сколько людей день за днем покидали этот мир из-за внезапной смерти, без исповеди или отпущения грехов! Бася вспомнила все истории, которые рыцари рассказывали в Хрептеве вечерами у камина, — истории о глубоких долинах, в которых, когда завывал ветер, раздавались внезапные стоны: “Господи, Иисусе!”, о бледных огнях, в которых что—то фырчало; о смеющихся утесах; о бледных детях, грудных младенцах с зелеными глазами и чудовищными головами, - младенцах, которые умоляли, чтобы их взяли верхом, а когда брали, начинали сосать кровь; наконец, о головах без тел, ходивших на паучьих лапах; и о самых ужасных из всех этих ужасов, вампирах с зелеными глазами и чудовищными головами. полноразмерные, или бруколаки, так называемые в Валахии, которые бросались прямо на людей.
  Затем она начала творить крестное знамение и не останавливалась, пока ее рука не ослабела; но даже тогда она повторила литанию, ибо никакое другое оружие не было эффективным против нечистых сил.
  Лошади служили ей утешением, потому что они не выказывали страха и бодро фыркали.
  Время от времени она похлопывала своего пони, словно желая таким образом убедить себя, что находится в реальном мире.
  Ночь, поначалу очень темная, постепенно прояснялась, и наконец сквозь тонкий туман начали мерцать звезды. Для Баси это было необычайно благоприятное обстоятельство — во-первых, потому, что ее страх уменьшился, а во-вторых, потому, что, наблюдая за Большой Медведицей, она могла повернуть на север или в сторону Хрептиева. Оглядев местность вокруг, она подсчитала, что удалилась от Днестра на значительное расстояние; потому что там было меньше скал, больше открытой местности, больше холмов, покрытых дубовыми рощами, и часто широких равнин. Однако раз за разом ей приходилось пересекать овраги, и она спускалась в них со страхом в сердце, потому что в глубине этих мест всегда было темно и стоял резкий, пронизывающий холод. Некоторые из них были настолько крутыми, что она была вынуждена объезжать их; из-за этого она сильно теряла время и усложняла путешествие.
  Однако с ручьями и речушками было хуже, а целая их система текла с Востока к Днестру. Все было разморожено, и лошади испуганно фыркали, заходя ночью в незнакомую воду неизвестной глубины. Бася переправлялась только в тех местах, где пологий берег позволял
  предположим, что вода, широко распространенная там, была неглубокой. На самом деле, так было в большинстве случаев; однако на некоторых переходах вода доходила до половины спин ее лошадей: тогда Бася по-солдатски опускалась на колени в седле и, держась за луку, старалась не замочить ноги. Но ей не всегда это удавалось, и вскоре пронизывающий холод охватил ее с ног до колен.
  “Боже, дай мне дневной свет, я пойду быстрее”, - повторяла она время от времени.
  Наконец она выехала на широкую равнину с редким лесом и, увидев, что лошади едва волочат ноги, остановилась передохнуть. Оба одновременно вытянули шеи к земле и, выставив вперед одну ногу, принялись жадно ощипывать мох и пожухлую траву. В лесу стояла совершенная тишина, не нарушаемая, если не считать резкого дыхания лошадей и хруста травы в их мощных челюстях.
  Утолив или, вернее, обманув свой первый голод, обе лошади явно захотели прокатиться, но Бася, возможно, не позволила им этого. Она не осмеливалась ослабить подпруги и спуститься на землю сама, потому что хотела в любой момент быть готовой к дальнейшему полету.
  Однако она села на коня Азьи, потому что ее собственный конь унес ее с места последнего упокоения, и хотя он был силен и в его жилах текла благородная кровь, он был более хрупким, чем тот, другой.
  Сменив лошадь, она почувствовала голод после жажды, которую несколько раз утоляла, переправляясь через реки; поэтому она начала есть семена, которые нашла в сумке у Азьи на луке седла. Они показались ей очень вкусными, хотя и немного горьковатыми; она поела, благодаря Бога за неожиданное угощение.
  Но ела она скупо, чтобы их хватило до Хрептиева. Вскоре сон начал с непреодолимой силой смыкать ее веки; и когда движение лошади перестало согревать, ее пронзил острый холод. Ее ноги совершенно затекли; она также чувствовала неизмеримую усталость во всем теле, особенно в спине и плечах, напряженных от борьбы с Азьей.
  Ею овладела сильная слабость, и ее глаза закрылись.
  Но через некоторое время она с усилием открыла их. “ Нет! Днем, во время путешествия, я посплю, - подумала она. - но если я засну сейчас, то замерзну”.
  Но ее мысли становились все более запутанными или сбивались с толку, представляя беспорядочные образы, в которых лес, бегство и погоня, Азья, маленький рыцарь, Ева и последнее событие смешались воедино наполовину во сне, наполовину
  в ясном видении. Все это неслось куда-то, как несутся волны, гонимые ветром; и она, Бася, бежит вместе с ними, без страха, без радости, как будто путешествует по контракту. Азя, так сказать, преследовал ее, но в то же время разговаривал с ней и беспокоился о лошади; пан Заглоба сердился, что ужин остынет; Михал показывал дорогу; а Ева ехала сзади в санях и ела финики.
  Затем эти лица становились все более и более размытыми, как будто туманный занавес или тьма начали скрывать их, и они постепенно исчезли; осталась только некая странная темнота, которая, хотя глаз и не пронзал ее, казалась все еще пустой и простиралась на неизмеримое расстояние.
  Эта тьма проникла повсюду, проникла в голову Басии и погасила в ней все видения, все мысли, как порыв ветра гасит факелы ночью на открытом воздухе.
  Бася заснула, но, к счастью для нее, прежде чем холод успел застудить кровь в ее жилах, ее разбудил необычный шум. Лошади внезапно встрепенулись; очевидно, в лесу происходило что-то необычное.
  Бася, мгновенно придя в себя, схватила мушкет Азьи и, склонившись на коне, с сосредоточенным вниманием и раздувающимися ноздрями стала прислушиваться. У нее была такая натура, что любая опасность при первом же проблеске ока вызывала настороженность, смелость и готовность к защите.
  Звук, который разбудил ее, был хрюканьем диких свиней. Подбирались ли звери к молодым поросятам, или старые кабаны собирались подраться, этого было достаточно, чтобы сразу огласился весь лес. Этот шум, без сомнения, раздавался на расстоянии; но в ночной тишине и общей сонливости он казался таким близким, что Бася слышала не только хрюканье и визг, но и громкий свист тяжелого дыхания ноздрей. Внезапно послышался треск и топот, треск ломаемых веток, и целое стадо, невидимое для Баси, промчалось по соседству и скрылось в глубине леса.
  Но в этой неисправимой Басе, несмотря на ее ужасное положение, в мгновение ока проснулось чувство охотника, и она пожалела, что не видела промчавшееся мимо стадо.
  “Хотелось бы немного посмотреть, ” мысленно сказала она, “ но это неважно!
  Проезжая таким образом по лесам, я наверняка еще что-нибудь увижу”.
  И только после этой мысли она двинулась дальше, вспомнив, что лучше ничего не видеть и бежать со всех ног.
  Дольше останавливаться было невозможно, потому что холод пробирал ее все сильнее, а движение лошади хорошо согревало ее, хотя и утомляло сравнительно мало. Но лошади, вырвав всего лишь немного мха и
  замерзшая трава шевелилась очень неохотно и с поникшими головами. Иней за время привала покрыл их бока, и казалось, что они едва волочат ноги вперед. Более того, после послеобеденного отдыха они шли почти не переводя дыхания.
  Когда Бася пересекла равнину, не сводя глаз с Большой Медведицы в небесах, она исчезла в лесу, который был не очень густым, но находился в холмистой местности, пересеченной узкими оврагами. Стало еще темнее; не только из-за тени, отбрасываемой раскидистыми деревьями, но и потому, что с земли поднялся туман и скрыл звезды. Она была вынуждена идти наугад. Одни только овраги давали некоторое представление о том, что она выбрала правильный курс, поскольку знала, что все они тянутся с востока к Днестру и что, пересекая новые, она постоянно движется на север. Но, несмотря на это указание, она подумала: “Я всегда нахожусь в опасности приблизиться к Днестру слишком близко или уйти от него слишком далеко. Делать и то, и другое опасно; в первом случае мне пришлось бы совершить огромное путешествие; во втором я мог бы выйти в Ямполе и попасть в руки моих врагов”. Была ли она еще до Ямполя, или только на высотах над ним, или оставила это место позади, об этом она не имела ни малейшего представления.
  “У меня будет больше шансов узнать, когда я буду проезжать Могилев, - сказала она, - потому что он находится в большом овраге, который простирается далеко; может быть, я узнаю его”.
  Тогда она посмотрела на небо и подумала: “Дай мне Бог только выйти за пределы Могилева; ибо там начинается владычество Михаила; там ничто не устрашит"
  я.
  Теперь ночь стала темнее. К счастью, в лесу лежал снег, и на белой земле она могла различать темные стволы деревьев, видеть нижние ветви и избегать их. Но Бася должна была ехать медленнее; поэтому тот ужас перед нечистыми силами снова напал на ее душу, тот ужас, который в начале ночи леденил ее кровь, словно лед.
  “Но если я увижу внизу блестящие глаза”, - сказала она своей испуганной душе,
  “это ерунда! это будет волк, но если ростом с человека... — В этот момент она громко закричала: — Во имя Отца, Сын...
  Может быть, это была дикая кошка, сидевшая на ветке? Достаточно того, что Бася ясно увидела пару блестящих глаз на высоте человеческого роста.
  От страха ее глаза заволокло туманом; но когда она посмотрела снова, то ничего не увидела и не услышала, кроме шороха ветвей, но сердце ее билось так громко, словно готово было разорваться в груди.
  И она поехала дальше; долго, очень долго она ехала, тоскуя по дневному свету; но ночь тянулась безмерно долго. Вскоре после этого дорогу ей преградила река
  снова. Бася была уже достаточно далеко за Ямполем, на берегу Росавы; но, не зная, где она находится, она просто думала, что если продолжит продвигаться на север, то вскоре встретит новую реку. Она тоже подумала, что ночь, должно быть, близится к концу, потому что холод заметно усилился, туман рассеялся, и снова появились звезды, но более тусклые, сияющие неуверенным светом.
  Наконец темнота начала рассеиваться. Стволы деревьев, ветви, сучья становились все более различимыми. В лесу воцарилась совершенная тишина — наступил рассвет.
  Через некоторое время Бася смогла различить масть лошадей. Наконец на востоке, среди ветвей деревьев, появилась яркая полоска — был день, ясный день.
  Бася чувствовала безмерную усталость. Ее рот открылся в непрерывной зевоте, и вскоре после этого глаза закрылись; она спала крепко, но недолго, потому что ее разбудила ветка, о которую она ударилась головой. К счастью, лошади шли очень медленно, пощипывая по дороге мох; поэтому удар был таким легким, что не причинил ей вреда. Солнце взошло и было бледным; его прекрасные лучи пробивались сквозь голые ветви. При виде этого утешение вошло в сердце Баси; между ней и погоней осталось так много степей, гор, оврагов и целая ночь.
  “Если эти из Ямполя или Могилева не схватят меня, другие не поднимутся”, - сказала она себе.
  Она рассчитывала и на это - что в начале своего бегства она шла каменистой дорогой, поэтому копыта не могли оставить следов. Но сомнение снова начало овладевать ею. Литовские татары найдут следы даже на камнях и будут упорно преследовать, если только их лошади не упадут замертво; это последнее предположение было наиболее вероятным. Басии было достаточно взглянуть на своих собственных зверей: их бока ввалились, головы поникли, глаза потускнели. Продвигаясь вперед, они время от времени опускали головы к земле, чтобы схватить мох или пощипать мимоходом красные листья, увядающие тут и там на низких дубовых кустах. Должно быть, Басю тоже мучила лихорадка, потому что на всех перекрестках она жадно пила.
  Тем не менее, когда она выехала на открытую равнину между двумя лесами, она пустила усталых лошадей галопом и в таком темпе направилась к следующему лесу.
  Миновав этот лес, она вышла на вторую равнину, еще более широкую и изрезанную; за холмами на расстоянии мили или больше поднимался к небу дым, прямой, как сосна. Это было первое населенное место, которое встретила Бася; ибо эта страна, за исключением самого берега реки, была пустыней, или, скорее, была превращена в пустыню не только вследствие нападений татар, но и из-за непрерывных польско-казацких войн. После последнего похода пана Чарнецкого, жертвой которого пал Буша, маленький
  города превратились в жалкие поселения, деревни заросли молодыми лесами; но после Чарнецкого было так много экспедиций, так много сражений, так много резни, вплоть до самых недавних времен, когда великий Собеский отвоевал эти регионы у врага. Жизнь начала оживляться; но тот единственный тракт, по которому бежала Бася, был особенно пуст, — там укрывались только разбойники, но даже они были почти истреблены отрядами в Рашкове, Ямполе и Хрептиеве.
  Первой мыслью Басиа при виде этого дыма было поскакать к нему, найти дом или даже хижину, а если ничего больше, то простой костер, согреться и набраться сил. Но вскоре ей пришло в голову, что в этих краях безопаснее встретить стаю волков, чем людей; мужчины там были более безжалостны и свирепы, чем дикие звери. Нет, ей следовало погнать вперед своих лошадей и как можно скорее миновать это лесное пристанище людей, ибо только смерть могла поджидать ее в этом месте.
  На самой опушке противоположного леса Бася увидела небольшой стог сена; поэтому, ни на что не обращая внимания, она остановилась у него, чтобы покормить своих лошадей. Они ели с жадностью, сразу зарываясь головами в сено по самые уши и вытаскивая из него большие охапки. К сожалению, удила им сильно мешали, но Бася не могла их распрячь, правильно рассуждая таким образом:
  —
  “Там, где есть дым, должен быть дом; поскольку здесь есть стог, у них должны быть лошади, на которых они могли бы следовать за мной, — следовательно, я должен быть готов”.
  Однако она провела у стога около часа, так что лошади неплохо поели, а сама она съела немного семян. Затем она двинулась дальше и, проехав несколько фарлонгов, вдруг увидела перед собой двух человек, несущих на спинах вязанки веток.
  Один был человек не старый, но и не первой молодости, с лицом, изрытым оспой, и с раскосыми глазами, уродливый, отталкивающий, с жестоким, свирепым выражением лица; другой, юноша, был идиотом. Это было видно с первого взгляда, по его глупой улыбке и блуждающему взгляду.
  Оба бросили свои вязанки хвороста при виде вооруженного всадника и, казалось, были сильно встревожены. Но встреча была такой внезапной, и они были так близко, что не могли убежать.
  “ Слава Богу! ” сказала Бася.
  “Во веки веков”.
  - Как называется эта ферма? - спросил я.
  - А как оно должно называться? Вот и хижина.
  “Далеко ли до Могилева?”
  - Мы не знаем.
  Тут мужчина начал внимательно вглядываться в лицо Баси. Поскольку она была одета в мужскую одежду, он принял ее за юношу; дерзость и жестокость сразу же отразились на его лице вместо недавней робости.
  - Но почему вы так молоды, пан рыцарь?
  - А тебе-то какое до этого дело?
  “ А вы путешествуете один? ” спросил крестьянин, делая шаг вперед.
  - Войска следуют за мной.
  Он остановился, окинул взглядом бескрайнюю равнину и ответил:
  “ Неправда. Там никого нет.
  Он сделал два шага вперед; его раскосые глаза угрюмо блеснули, и, скривив рот, он начал подражать крику перепела, очевидно, желая таким образом кого-нибудь подозвать.
  Все это показалось Баше очень враждебным, и она без колебаний нацелила пистолет ему в грудь,—
  “Замолчи, или ты умрешь!”
  Мужчина остановился и, более того, распластался на земле. Идиот сделал то же самое, но от ужаса начал выть по-волчьи; возможно, на какое-то время он сошел с ума от того же чувства, потому что теперь его вой напоминал самый жуткий ужас.
  Бася погнала лошадей вперед и понеслась вперед, как стрела. К счастью, в лесу не было подлеска, и деревья росли далеко друг от друга. Вскоре показалась новая равнина, узкая, но очень длинная. Лошади набрались новых сил после того, как поели у стога, и понеслись как ветер.
  “Они побегут домой, сядут на лошадей и погонятся за мной”, - подумала Бася.
  Ее единственным утешением было то, что лошади шли хорошо и что место, где она встретила мужчин, находилось довольно далеко от дома.
  - Прежде чем они доберутся до дома и выведут лошадей, я, скачущий таким образом, буду на пять миль или больше впереди.
  Так оно и было; но когда прошло несколько часов и Бася, убедившись, что за ней никто не следит, сбавила скорость, великий страх, великая депрессия охватили ее сердце, и слезы невольно навернулись на глаза.
  Эта встреча показала ей, что представляют собой люди в этих регионах и чего от них можно ожидать. Это правда, что это знание не было неожиданным. Из своего собственного опыта и из рассказов Хрептиева она знала, что бывшие мирные поселенцы ушли из этих диких мест или что война поглотила их; те, кто остался, жили в постоянной тревоге, среди ужасных гражданских беспорядков и нападений татар, в условиях, когда один человек волк по отношению к другому; они жили без церквей и веры, без иных принципов, кроме принципов кровопролития и поджогов, не зная никакого права, кроме права сильной руки; они утратили все человеческие чувства и одичали, как лесные звери. Бася хорошо знала это; и все же человек, заблудившийся в пустыне, измученный холодом и голодом, невольно обращается за помощью в первую очередь к родственным существам. Так же поступила и Бася, когда увидела этот дым, указывающий на жилище людей; невольно повинуясь первому порыву своего сердца, она захотела броситься к нему, поприветствовать жителей именем Божьим и приклонить свою усталую голову под их крышей.
  Но жестокая реальность быстро оскалила на нее зубы, как свирепая собака. Поэтому ее сердце наполнилось горечью; слезы печали и разочарования навернулись на глаза.
  “Помощи ни от кого, кроме Бога, - подумала она. - пусть я больше никого не встречу”.
  Затем она задумалась, почему этот человек начал подражать перепелке. “Там наверняка должны быть другие, и он хотел позвать их”. Ей пришло в голову, что на этом участке были разбойники, которые, изгнанные из оврагов у реки, ушли дальше в дебри, где близость широких степей давала им больше безопасности и легче было сбежать в случае необходимости.
  “ Но что произойдет, ” спросила Бася, “ если я встречу несколько мужчин или больше дюжины? Мушкет, — это раз; два пистолета, - два; сабля, —
  предположим, еще двое; но если их будет больше, я умру ужасной смертью”.
  И как в предыдущую ночь, полную тревог, она желала, чтобы день наступил как можно скорее, так и сейчас она с тоской смотрела на темноту, которая легче скрыла бы ее от злых глаз.
  Еще дважды, во время упорной езды, ей казалось, что она проезжает мимо людей. Однажды она увидела на краю высокой равнины несколько хижин.
  Может быть, в них и не жили разбойники по призванию, но она предпочла проехать галопом, зная, что даже сельские жители ненамного лучше разбойников; в другой раз она услышала стук топоров, рубящих дрова.
  Наконец-то долгожданная ночь накрыла землю. Бася так устала, что, выйдя в голую степь, свободную от леса, сказала себе:
  “Здесь меня не раздавит о дерево; я сразу усну, даже если замерзну”.
  Когда она закрывала глаза, ей казалось, что где-то далеко, на белом снегу, она видит множество черных точек, которые движутся в разных направлениях. Еще какое-то время она боролась со сном. “ Это, несомненно, волки, ” тихо пробормотала она.
  Не успела она пройти и нескольких ярдов, как эти точки исчезли; затем она заснула так крепко, что проснулась только тогда, когда лошадь Азьи, на которой она сидела, заржала под ней.
  Она огляделась; она была на опушке леса и вовремя проснулась, потому что, если бы она не проснулась, ее могло бы раздавить о дерево.
  Внезапно она увидела, что другой лошади рядом с ней нет.
  “ Что случилось? ” воскликнула она в сильной тревоге.
  Но произошла очень простая вещь. Бася, правда, привязала поводья от уздечки своей лошади к луке седла, на котором она сидела; но окоченевшие руки плохо ей служили, и она не могла завязать ремни
  твердо; потом поводья упали, и усталая лошадь остановилась, чтобы поискать корм под снегом или прилечь.
  К счастью, пистолет у Басиа был на поясе, а не в кобуре; рожок с порохом и мешочек с остальными семенами тоже были при ней.
  В конце концов несчастье оказалось не слишком ужасным, потому что конь Азьи, хотя и уступал ей в скорости, несомненно, превосходил его в выносливости к холоду и труду. И все же Бася горевала по своему любимому коню и в первый момент решила отправиться на его поиски.
  Однако она была удивлена, когда, оглядев степь, не увидела ничего похожего на зверя, хотя ночь была необычайно ясной.
  “Он остался позади, — подумала она, - конечно, не ушел вперед; но он, должно быть, лег в какой-нибудь лощине, и поэтому я его не вижу”.
  Конь Азьи заржал во второй раз, слегка встряхнувшись и прижав уши; но из степи ему ответила тишина.
  “ Я пойду и найду его, ” сказала Бася.
  И она обернулась, когда внезапная тревога охватила ее, и голос, точно человеческий, позвал:
  “Бася, не возвращайся!”
  В этот момент тишину нарушили другие зловещие голоса, доносившиеся как бы из-под земли: вой, кашель, поскуливание, стоны и, наконец, ужасный визг, короткий, прерывистый. Это было тем более страшно, что в степи ничего не было видно. Холодный пот покрыл Басю с головы до ног, и с посиневших губ сорвался крик: —
  “ Что это? Что случилось?
  Правда, она сразу догадалась, что ее лошадь загрызли волки; но она не могла понять, почему не увидела его, ведь, судя по звукам, он был не более чем в пятистах ярдах позади.
  У нее не было времени бросаться на помощь, потому что лошадь, должно быть, уже разорвана на куски; кроме того, ей нужно было думать о своей собственной жизни. Бася выстрелила из пистолета
  чтобы напугать волков, и двинулся вперед. По дороге она размышляла о случившемся, и через некоторое время ей пришло в голову, что, возможно, это не волки забрали ее лошадь, поскольку эти голоса, казалось, доносились из-под земли. При этой мысли холодная дрожь пробежала у нее по спине; но, поразмыслив над этим более тщательно, она вспомнила, что во сне ей казалось, что она спускается вниз, а затем снова поднимается наверх.
  “ Должно быть, так, - сказала она. - Должно быть, я пересекла во сне какой-нибудь овраг, не очень крутой. Там остался мой конь, и там его нашли волки”.
  Остаток ночи прошел без происшествий. Поев накануне утром сена, конь шел с большой выносливостью, так что Бася сама была поражена его силой. Это была татарская лошадь — “охотник на волков” огромного происхождения и почти безграничной выносливости. Во время коротких привалов, которые делал Бася, он ел все без разбора — мох, листья; он грыз даже кору деревьев и шел все дальше и дальше. Бася пустила его галопом по равнинам. Затем он начал слегка постанывать и громко дышать, когда натягивал поводья; он тяжело дышал, дрожал и низко опустил голову от усталости, но не упал. Ее конь, даже если бы он не погиб от зубов волков, не выдержал бы такого путешествия. На следующее утро Бася, помолившись, начала подсчитывать время.
  “Я порвала с Азьей во вторник днем”, - сказала она себе,
  - Я скакал галопом до ночи; потом в дороге прошла одна ночь, а потом целый
  день; затем снова целая ночь, и вот начался третий день. Погоня, даже если бы она и была, должно быть, уже вернулась, и Хрептиев должен быть где-то поблизости, потому что я не пожалел лошадей.
  Через некоторое время она добавила: “Пора, пора! Боже, сжалься надо мной!”
  В какие-то моменты ею овладевало желание подойти к Днестру, потому что на берегу было бы легче узнать, где она находится; но когда она вспомнила, что пятьдесят человек Азьи остались с паном Горженским в Могилеве, ей стало страшно. Ей пришло в голову, что из-за того, что она сделала такой круг, она, возможно, еще не проехала Могилева. По дороге, пока сон не сомкнул ее глаз, она, правда, старалась внимательно рассмотреть, не наткнулась ли она на очень широкий овраг, подобный тому, в котором находился Могилев; но такого места она не увидела. Однако овраг внутри мог быть узким и совершенно отличаться от того, что было в Могилеве; мог заканчиваться или сужаться в нескольких фарлонгах за городом; одним словом, Бася не имела ни малейшего представления о том, где находится Могилев.
  Только она непрестанно молила Бога, чтобы это было рядом, ибо чувствовала, что больше не сможет выносить тяжелый труд, голод, бессонницу и холод.
  В течение трех дней она питалась одними семенами, и хотя она бережно хранила их, все же в то утро она съела последнее зернышко, а в мешочке ничего не было.
  Теперь она могла питать и согревать себя только надеждой, что Хрептиев рядом. Помимо надежды, ее согревала лихорадка. Бася прекрасно чувствовала, что у нее жар; потому что, хотя воздух становился все холоднее и было даже морозно, ее руки и ноги были такими же горячими, как и холодными в начале путешествия; жажда тоже сильно мучила ее.
  “Если только я не потеряю присутствия духа, - сказала она себе, - если я доберусь до Хрептиева, даже при последнем издыхании, увижу Михаила, и тогда да свершится воля Божья”.
  Снова ей пришлось миновать множество ручьев или речек, но они были либо мелкими, либо замерзшими; на некоторых текла вода, а под ней был лед, твердый и крепкий. Но больше всего она боялась этих переходов, потому что лошадь, хотя и была храброй, явно их боялась. Входя в воду или на лед, он фыркал, выставлял вперед уши, иногда сопротивлялся, но, когда его подгоняли, шел осторожно, медленно переставляя ногу за ногой и принюхиваясь раздувающимися ноздрями. Было далеко за полдень, когда Бася, проезжая через густой сосновый лес, остановилась перед какой-то рекой, более крупной, чем другие, и, главное, гораздо более широкой. По ее предположению, это могла быть ладава или калусик. При виде этого ее сердце забилось от радости.
  В любом случае Хрептиев должен был быть поблизости; если бы она даже миновала его, то могла бы считать себя спасенной, потому что местность там была более населенной, а людей меньше следовало опасаться. Река, насколько хватало глаз, имела крутые берега; только в одном месте была впадина, и вода, скованная льдом, переливалась через берег, как будто наливалась в плоский и широкий сосуд. Берега были основательно промерзшими, посередине текла широкая полоса воды, но Бася надеялась найти под ней обычный лед.
  Лошадь вошла внутрь, немного сопротивляясь, как и на каждом перекрестке, наклонив голову и нюхая снег перед собой. Добравшись до текущей воды, Бася, по своему обыкновению, встала коленями на седло и обеими руками ухватилась за луку. Вода плескалась у нее под копытами. Лед был действительно твердым; его копыто ударилось о него, как о камень. Но, очевидно, подковы затупились на долгой дороге, которая местами была каменистой, потому что лошадь начала скользить; ее ноги разъезжались в стороны, словно улетая из-под нее. Внезапно он упал вперед, и его ноздри погрузились в воду; затем он поднялся, упал на зад, снова поднялся, но, испугавшись, начал отчаянно отбиваться ногами. Бася схватилась за уздечку, и в этот момент послышался глухой треск; обе задние ноги лошади провалились в лед по самые бедра.
  “ Господи, Господи! ” воскликнула Бася.
  Зверь, передними лапами все еще стоявший на твердом льду, делал отчаянные усилия; но, очевидно, куски, на которые он опирался, начали уходить у него из-под ног, потому что он проваливался глубже и начал хрипло стонать.
  У Басиа еще было достаточно времени и присутствия духа, чтобы ухватиться за гриву коня и выбежать на нетронутый лед перед ним. Она упала и промокла до нитки, но, поднявшись и почувствовав под ногами твердую почву, поняла, что
  была спасена. Она хотела спасти лошадь и, наклонившись вперед, схватила уздечку; подойдя к берегу, она потянула ее изо всех сил.
  Но лошадь проваливалась все глубже, не могла высвободить даже передние ноги, чтобы ухватиться за лед, который все еще оставался неподвижным. С каждым мгновением поводья натягивались все сильнее, но он проваливался все больше и больше. Он застонал почти человеческим голосом, оскалив при этом зубы; его глаза смотрели на Басю с неописуемой грустью, словно желая сказать ей: “Мне нет спасения; брось поводья, пока я не втащил тебя внутрь!”
  По правде говоря, спасения для него не было, и Бася была вынуждена бросить поводья.
  Когда лошадь скрылась подо льдом, она вышла на берег, села под кустом без листьев и зарыдала, как ребенок.
  На данный момент ее энергия была полностью подорвана. И кроме того, горечь и боль, которые после встреч с людьми наполнили ее сердце, переполнили его теперь с еще большей силой. Все было против нее, —
  ненадежные дороги, темнота, стихии, люди, звери; казалось, только рука Божья присматривала за ней. В эту добрую, отеческую заботу она вложила все свое детское доверие, но теперь даже эта рука подвела ее. Это было чувство, которому Бася не дала такого ясного выражения; но если бы она этого не сделала, то тем сильнее ощутила его в своем сердце.
  Что ей оставалось? Жалобы и слезы! И все же она проявила всю отвагу, все мужество, всю выносливость, на какие только было способно такое бедное, слабое создание. Теперь, видите, ее лошадь утонула — последняя надежда на спасение, последняя дощечка спасения, единственное живое существо, которое было с ней! Без этой лошади она чувствовала себя бессильной перед неведомым пространством, отделявшим ее от Хрептиева, перед сосновыми лесами, оврагами и степями; не только беззащитной перед преследованием людей и зверей, но и чувствовала себя гораздо более одинокой и покинутой, чем раньше. Она плакала до тех пор, пока слезы не иссякли. Затем наступили истощение и чувство беспомощности, настолько сильное, что это было почти равносильно отдыху. Глубоко вздохнув один и второй раз, она сказала себе: "
  “Против воли Бога я бессилен. Я умру там, где я есть”.
  И она закрыла глаза, прежде такие яркие и радостные, но теперь опустошенные и впалые.
  По-своему, хотя ее тело с каждым мгновением становилось все более беспомощным, мысль все еще билась в ее голове, как испуганная птица, и ее сердце тоже билось. Если бы никто в мире не любил ее, она бы меньше сожалела о смерти; но все так сильно любили ее.
  И она представила себе, что будет, когда станет известно об измене Азьи и его бегстве: как они будут искать ее; как они наконец найдут ее — синюю, замерзшую, спящую вечным сном под кустом у реки. И вдруг она крикнула: —
  “ О, но бедный Майкл будет в отчаянии! Ei, ei!”
  Тогда она взмолилась к нему, сказав, что это не ее вина.
  “Майкл, ” мысленно сказала она, обнимая его за шею, - я сделала все, что было в моих силах, но, мой дорогой, это было трудно. Господь Бог не желал этого”.
  И в этот момент ею овладела такая искренняя любовь к Майклу, такое желание даже умереть рядом с этим дорогим человеком, что, собрав все силы, какие у нее были, она поднялась с берега и пошла дальше.
  Сначала это было невероятно трудно. Ее ноги отвыкли от ходьбы во время долгой поездки; ей казалось, что она ходит на ходулях. К счастью, ей не было холодно; ей даже было достаточно тепло, потому что лихорадка не оставляла ее ни на минуту.
  Углубляясь в лес, она упорно шла вперед, не забывая держать солнце на левой руке. На самом деле он направился на молдавскую сторону, потому что была вторая половина дня, может быть, часа в четыре. Теперь Бася меньше заботилась о приближении к Днестру, потому что ей всегда казалось, что она находится за Могилевом.
  “ Если бы я только была уверена в этом, если бы я это знала! ” повторила она, поднимая к небу свое синее и в то же время воспаленное лицо. “Если бы какой—нибудь зверь или какое-нибудь дерево заговорило и сказало: ”До Хрептиева миля, две мили", - возможно, я бы пошел туда".
  Но деревья были безмолвны; более того, они казались ей недружелюбными и загораживали дорогу своими корнями. Бася часто спотыкалась о сучки и завитки этих корней, покрытых снегом. Через некоторое время ей стало невыносимо тяжело; она сбросила с плеч теплую накидку и осталась в своем единственном пальто. Облегчаясь таким образом, она шла и шла еще поспешнее, то спотыкаясь, то проваливаясь временами в более глубокий снег. Ее подбитые мехом сафьяновые сапоги без подошвы, отличные для езды в санях или верхом, плохо защищали ноги от кочек или камней; кроме того, неоднократно промокавшие насквозь на переходах и сохранявшие влажность из-за тепла ее ног, воспаленных от лихорадки, эти сапоги легко рвались в лесу.
  “Я пойду босиком в Хрептев или на смерть!” - подумала Бася.
  И грустная улыбка осветила ее лицо, ибо она находила утешение в том, что ехала так стойко; и что, если она замерзнет по дороге, Майклу нечего будет бросить в ее память.
  Поэтому она теперь постоянно разговаривала со своим мужем и однажды сказала:
  “ Ай, Майкл, дорогой! другая бы так много не сделала; например, Ева.
  За время бегства она не раз думала о Еве; не раз молилась за Еву. Теперь, видя, что Азья не любит девушку, ей стало ясно, что ее судьба, как и судьба всех других заключенных, оставшихся в Рашкове, будет ужасной.
  “Им хуже, чем мне”, - повторяла она время от времени, и эта мысль придавала ей новые силы.
  Но по прошествии одного, двух и трех часов эта сила уменьшалась с каждым шагом. Постепенно солнце опустилось за Днестр и, залив небо красноватыми сумерками, погасло; снег приобрел фиолетовый отблеск.
  Затем эта золотисто-пурпурная бездна сумерек начала темнеть и с каждым мгновением становилась все уже, из моря, закрывающего половину небес, она превратилась в озеро, из озера в реку, из реки в ручей, и, наконец, мерцая, как нить света, протянувшаяся на запад, уступила тьме.
  Наступила ночь.
  Прошел час. Сосновый лес стал черным и таинственным; но, не тронутый никаким дыханием, он был так тих, как будто собрался с духом и раздумывал, что делать с этим бедным, блуждающим существом. Но в этом оцепенении и молчании не было ничего хорошего; более того, там были бесчувственность и черствость.
  Бася продолжала идти, все быстрее хватая воздух пересохшими губами; она тоже чаще падала из-за темноты и недостатка сил.
  Она подняла голову вверх, но не для того, чтобы высмотреть направляющуюся Большую Медведицу, потому что совершенно потеряла ощущение своего положения. Она шла так, чтобы идти;
  она пошла, потому что над ней начали пролетать очень ясные и сладостные видения перед смертью.
  Например, четыре стороны дерева начинают быстро сходиться, соединяясь и образуя комнату - комнату в Хрептиоффе. В нем участвует Бася, она все ясно видит. В камине горит большой огонь, а на скамьях, как обычно, сидят офицеры: пан Заглоба поддразнивает пана Снитко; пан Мотовидло сидит молча, глядя в пламя, и когда что-то шипит в огне, он говорит своим протяжным голосом: “О, душа в чистилище, в чем ты нуждаешься?” Пан Мушальский и пан Громыка играют в кости с Михаилом. Бася подходит к ним и говорит: “Майкл, я сяду на скамейку и немного прижмусь к тебе, потому что я не в себе”. Майкл обнимает ее. “ В чем дело, котенок? Но, может быть... — И он наклоняется к ее уху и что-то шепчет. Но она отвечает: “Ах, как я не в себе!” Какая это светлая и спокойная комната, и как любим этот Майкл! Но Бася почему-то не в себе, и это настораживает ее.
  Бася до такой степени не в себе, что лихорадка внезапно оставила ее, потому что предсмертная слабость взяла верх. Видения исчезают; возвращается присутствие духа, а вместе с ним и память.
  “Я убегаю от Азии, ” сказала себе Бася. “ Я ночью в лесу. Я не могу пойти к Хрептеву. Я умираю”.
  После лихорадки ею быстро овладевает холод, пробирающий тело до костей. Ноги подгибаются, и она наконец опускается на колени в снег перед деревом.
  Теперь ни малейшее облачко не омрачает ее разум. Ей ужасно жаль расставаться с жизнью, но она прекрасно знает, что умирает; и, желая вверить свою душу Богу, она начинает говорить прерывающимся голосом:
  — Во имя Отца и Сына...
  Внезапно какие-то странные, резкие, визгливые, скрипучие голоса прерывают дальнейшую молитву; они неприятны и пронзительны в ночной тишине.
  Бася открывает рот. Вопрос “Что это?” замирает у нее на губах.
  На мгновение она прижимает дрожащие пальцы к лицу, словно не желая верить, и с ее губ срывается внезапный крик:
  “O Jesus, O Jesus! Это колодезные зачистки; это Хрептиофф! O Jesus!”
  Затем то существо, которое незадолго до этого умирало, вскакивает и, тяжело дыша, дрожа, с глазами, полными слез, и с набухающей грудью бежит через лес, падает, снова поднимается, повторяя: —
  “ Они поят лошадей! Это Хрептев! Это наши чистильщики! Хоть к воротам, хоть к воротам! O Jesus! Хрептиофф—
  Хрептиофф!”
  Но вот лес редеет, открываются снежные поля, а вместе с ними и склон, с которого множество сверкающих глаз смотрят на бегущую Басю.
  Но это были не волчьи глаза, — ах, это были окна Хрептиоффа, глядящие милым, ярким и спасительным светом! Это и есть “форталице” там, на возвышенности, как раз та восточная сторона, которая обращена к лесу!
  Впереди было еще некоторое расстояние, но Бася не знала, когда преодолеет его.
  Солдаты, стоявшие у ворот со стороны деревни, не узнали ее в темноте; но они впустили ее, решив, что это мальчик, посланный с каким-то поручением, и вернулись к коменданту. Она ворвалась туда из последних сил, пробежала через площадь у колодцев, где драгуны, незадолго до этого вернувшиеся с разведки, поили своих лошадей на ночь, и остановилась у дверей главного здания. Маленький рыцарь и Заглоба сидели как раз
  потом сидели верхом на скамейке перед камином и пили крупник.[27] Они говорили о Баше, думая, что она где-то там, внизу, управляет в Рашкоффе. Обоим было грустно, потому что без нее было ужасно тоскливо, и каждый день они обсуждали ее возвращение.
  “Бог убережет от внезапных оттепелей и дождей. Если они придут. Он один знает, когда она вернется”, - мрачно сказал Заглоба.
  “Зима еще продержится, - сказал маленький рыцарь, - и дней через восемь-десять я буду ежечасно высматривать ее в Могилеве”.
  “ Лучше бы она не уезжала. Без нее в Хрептиоффе мне здесь нечего делать.
  - Но почему вы посоветовали мне отправиться в это путешествие?
  “ Не выдумывай, Майкл! Это произошло с твоей головой.
  - Если только она вернется здоровой.
  Тут маленький рыцарь вздохнул и добавил: —
  “В здравии и как можно скорее”.
  При этих словах дверь скрипнула, и маленькое, жалкое, истерзанное существо, покрытое снегом, жалобно пропищало у порога: —
  “Майкл, Майкл!”
  Маленький рыцарь вскочил, но в первый момент был так поражен, что замер на месте, словно окаменел; он развел руками, заморгал и замер неподвижно.
  “Майкл! — выдал Азья.— он хотел унести меня; но я убежала, и..."
  спасите—спасите!”
  Сказав это, она пошатнулась и упала на пол, как мертвая; пан Михал бросился вперед, поднял ее на руки, словно она была перышком,
  и пронзительно закричал:—
  “Боже милосердный!”
  Но ее бедная головка безжизненно висела у него на плече. Думая, что держит на руках всего лишь труп, он заплакал страшным голосом:
  “Бася мертва! — мертва! Спасите!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLII.
  Весть о приезде Баси поразила Хрептиева, как удар грома; но никто, кроме маленького рыцаря пана Заглобы и служанок, не видел ее ни в тот вечер, ни в последующие. После того обморока на пороге она достаточно пришла в себя, чтобы хотя бы в нескольких словах рассказать, что произошло и как это произошло; но внезапно начался новый приступ обморока, и час спустя, хотя они использовали все средства, чтобы привести ее в чувство, хотя они согревали ее, поили вином, пытались накормить, она не знала даже своего мужа, и не было сомнения, что для нее начинается долгая и тяжелая болезнь.
  Тем временем во всем Хрептиоффе поднялось волнение. Солдаты, узнав, что “дама” вернулась домой полуживой, выбежали на площадь, как пчелиный рой; собрались все офицеры и, перешептываясь вполголоса, нетерпеливо ждали вестей из спальни, где лежала Бася. Однако долгое время узнать что-либо было невозможно. Правда, время от времени мимо пробегали служанки: одна на кухню за горячей водой, другая в аптеку за пластырями, мазями и травами; но они никому не позволяли себя задерживать. Неопределенность свинцом давила на все сердца. На площади собирались все большие толпы, даже из деревни; вопросы передавались из уст в уста; мужчины описывали измену Азьи и говорили, что “леди” спаслась бегством, бежала целую неделю без еды и сна. При этих известиях груди всех раздулись от ярости. Наконец-то чудесный и ужасный
  безумие охватило собрание солдат, но они подавили его, опасаясь причинить боль больной женщине вспышкой гнева.
  Наконец, после долгого ожидания, пан Заглоба вышел к офицерам с красными глазами и остатками волос на голове дыбом; они толпой подскочили к нему и сразу же засыпали его тревожными вопросами вполголоса.
  - Она жива, она жива?
  “Она жива, - сказал старик, - но одному богу известно, проживет ли она еще час”.
  Тут голос застрял у него в горле, нижняя губа задрожала. Схватившись за голову обеими руками, он тяжело опустился на скамью, и подавленные рыдания сотрясли его грудь.
  При виде этого пан Мушальский заключил в объятия пана Ненашинца, хотя обычно не очень-то заботился о нем, и начал тихо стонать; пан Ненашинец тут же поддержал его. Пан Мотовидло вытаращил глаза, словно пытался что-то проглотить, но не мог; пан Снитко дрожащими пальцами принялся расстегивать пальто; пан Громыка поднял руки,
  и прошлась по комнате. Солдаты, увидев через окна эти признаки отчаяния и решив, что дама уже умерла, подняли крик и причитания. Услышав это, Заглоба внезапно пришел в ярость и вылетел на площадь, как камень из пращи.
  “ Замолчите, негодяи! пусть вас поразят молнии! ” крикнул он сдавленным голосом.
  Они сразу замолчали, понимая, что время для скорби еще не пришло, но с площади не уходили. Заглоба вернулся в комнату, несколько успокоился и снова сел на скамью.
  В этот момент в дверях комнаты снова появилась служанка.
  Заглоба бросился к ней.
  - Как оно там? - спросил я.
  - Она спит.
  “ Она спит? Хвала Господу!
  — Может быть, Господь дарует...
  - Что делает пан комендант? - спросил я.
  - Пан комендант находится у ее постели.
  “ Это хорошо. Теперь иди за тем, за чем тебя послали.
  Заглоба повернулся к офицерам и сказал, повторяя слова женщины:
  —
  “Да смилуется Всевышний Бог! Она спит! Во мне просыпается какая—то надежда- Уф!”
  И они так же глубоко вздохнули. Затем они собрались вокруг Заглобы тесным кружком и начали расспрашивать:
  “ Ради Бога, как это случилось? Что случилось? Как ей удалось сбежать пешком?
  “Сначала она бежала не пешком, — прошептал Заглоба, - а на двух лошадях, потому что она сбросила с седла этого пса, - да убьет его чума!”
  “Я не могу поверить своим ушам!”
  Она ударила его рукояткой пистолета между глаз, и так как они были на некотором расстоянии позади, никто их не видел и никто не преследовал. Волки съели одну лошадь, а другая утонула подо льдом. О Милосердный Христос! Она, бедняжка, бродила одна по лесам, без еды, без питья.
  Тут пан Заглоба снова разрыдался и на время прервал свой рассказ; офицеры тоже сели на скамейки, преисполненные удивления, ужаса и жалости к женщине, которую все любили.
  “Когда она приблизилась к Хрептеву, - продолжал Заглоба немного погодя, - она не знала этого места и готовилась умереть; как раз в этот момент она услышала скрип колодезных труб, поняла, что находится рядом с нами, и поплелась домой с последним вздохом”.
  “Бог хранил ее в таких трудностях”, - сказал пан Мотовидло, вытирая влажные усы. “Он будет охранять ее и дальше”.
  “Так и будет! Вы попали в точку”, - прошептали несколько голосов.
  При этих словах с площади донесся еще более громкий шум; Заглоба снова вскочил в ярости и выбежал за дверь.
  На площади подняли головы, но при виде Заглобы и двух других офицеров солдаты отступили, образовав полукруг.
  — Замолчите, собачьи души! - начал Заглоба. - Или я прикажу...
  Но из полукруга выступил Зайдор Лусня — сержант драгун, настоящий мазовец и один из любимых солдат пана Михаила. Этот человек сделал пару шагов вперед, выпрямился, как струна, и сказал решительным голосом:
  “Ваша светлость, поскольку такой сын причинил вред нашей госпоже, пока я жив, мы не можем не напасть на него и не отомстить; все умоляем сделать это. И если полковник не сможет уйти, мы отправимся под другим командованием, даже в сам Крым, чтобы захватить этого человека; и, помня о богоматери, мы не пощадим его”.
  В голосе сержанта прозвучала упрямая, холодная крестьянская угроза; другие драгуны и слуги из сопровождающих эскадронов начали скрипеть зубами, потрясать саблями, пыхтеть и роптать. В этом глубоком ворчании, похожем на ворчание медведя ночью, было что-то просто ужасное.
  Сержант стоял выпрямившись, ожидая ответа; позади него стояли целые шеренги, и в них были заметны такое упрямство и ярость, что в присутствии этого исчезало даже обычное солдатское послушание.
  Некоторое время продолжалось молчание; вдруг какой—то голос на более отдаленной линии выкрикнул:
  - Кровь этого человека - лучшее лекарство для “леди”.
  Гнев Заглобы улегся, потому что привязанность солдат к Басе тронула его; и при упоминании о медицине в его голове вспыхнул другой план, а именно привести к Басе врача. В первый момент в этом диком Хрептиеве никто не подумал о докторе; но, тем не менее, в Каменце их было много, — среди прочих некий грек, известный человек, богатый, владелец нескольких каменных домов, и настолько образованный, что его везде считали почти искусным в черном искусстве. Но было сомнение, захочет ли он, будучи богатым, любой ценой приехать в такую пустыню, — он, к которому даже магнаты относились с уважением.
  Заглоба ненадолго задумался, а потом сказал:
  “ Достойная месть не обойдет стороной этого злобного пса, я вам это обещаю; и он, несомненно, предпочел бы, чтобы его светлость король поклялся отомстить ему, чем поручить это Заглобе. Но неизвестно, жив ли он еще, потому что дама, вырвавшись из его рук, ударила его рукояткой пистолета прямо в голову. Но сейчас не время думать о нем, потому что сначала мы должны спасти леди.
  “Мы были бы рады сделать это, даже ценой собственной жизни”, - ответила Лусня.
  И толпа снова загудела в поддержку сержанта.
  “ Послушай меня, ” сказал Заглоба. “ В Каменце живет врач по имени Родопул. Ты пойдешь к нему; ты скажешь ему, что староста Подолья вывихнул ногу в этом месте и ждет помощи. И если он окажется за стеной, схватите его, посадите на лошадь или в мешок и не останавливаясь доставьте в Хрептиев. Я прикажу расположить лошадей на небольшом расстоянии друг от друга, и вы пуститесь галопом. Только будьте осторожны и доставьте его живым, потому что мы не имеем дела с мертвыми врачами.
  Со всех сторон послышался удовлетворенный ропот; Лусня пошевелил своими жесткими усами и сказал:
  - Я обязательно приведу его и не потеряю, пока мы не приедем в Хрептиев.
  “Двигайся дальше!”
  — Я молю вашу светлость...
  - Что еще? - спросил я
  - А если он умрет от страха?
  “ Он этого не сделает. Бери шесть человек и выдвигайся.
  Лусня рванула прочь. Остальные были рады сделать что-нибудь для дамы; они побежали седлать лошадей, и через несколько минут “Отцы наши” шестеро мужчин уже мчались в Каменец. Вслед за ними другие взяли дополнительных лошадей, чтобы расставить их по дороге.
  Довольный собой, Заглоба вернулся в дом.
  Через некоторое время пан Михал вышел из спальни, переодетый, в полубессознательном состоянии, безразличный к словам сочувствия и утешения. Сообщив Заглобе, что Бася беспробудно спит, он опустился на скамью и блуждающим взглядом посмотрел на дверь, за которой она лежала. Офицерам показалось, что он прислушивается; поэтому все затаили дыхание, и в комнате воцарилась совершенная тишина.
  Через некоторое время Заглоба на цыпочках подошел к маленькому рыцарю.
  “Михаил, - сказал он, - я послал в Каменец за доктором; но, может быть, стоит послать за кем-нибудь другим?”
  Володыевский собирался с мыслями и, по-видимому, ничего не понял.
  “ За священником, ” сказал Заглоба. - Возможно, отец Каминский приедет к утру.
  Маленький рыцарь закрыл глаза, повернулся к огню, его лицо было бледным, как платок, и сказал торопливым голосом:
  “Иисус, Иисус, Иисус!”
  Больше Заглоба ничего не спрашивал, а вышел и занялся приготовлениями. Когда он вернулся, пана Михала в комнате уже не было. Офицеры сообщили Заглобе, что больная женщина позвонила своему мужу, неизвестно, была ли она в лихорадке или в здравом уме.
  Осмотрев его, старый аристократ вскоре убедился, что у него лихорадка.
  Щеки Басиы были ярко-красными; ее глаза, хотя и блестели, были тусклыми, как будто зрачки смешались с белками; ее бледные руки монотонными движениями что-то искали перед собой на покрывале. Пан Михал лежал полуживой у ее ног.
  Время от времени больная что-то бормотала вполголоса или громче произносила неопределенные фразы; среди них чаще всего повторялось “Хрептев”: очевидно, временами ей казалось, что она все еще в дороге. Это движение ее рук по покрывалу особенно встревожило Заглобу, потому что в его бессознательном однообразии он увидел признаки приближающейся смерти. Он был опытным человеком, и многие люди умерли в его присутствии; но никогда его сердце не было пронзено такой печалью, как при виде этого цветка, увядающего так рано.
  Понимая, что только Бог может спасти эту угасающую жизнь, он опустился на колени у кровати и начал молиться, и молиться искренне.
  Между тем дыхание Басиа становилось тяжелее и мало-помалу превратилось в хрип. Володыевский вскочил с ее ног; Заглоба поднялся с колен.
  Ни один из них не сказал другому ни слова; они просто смотрели друг другу в глаза,
  и в этом взгляде был ужас. Им показалось, что она умирает, но так казалось лишь несколько мгновений; вскоре ее дыхание стало легче и даже медленнее.
  С тех пор они находились между страхом и надеждой. Ночь тянулась медленно.
  Офицеры тоже не ложились отдыхать; они сидели в комнате, то поглядывая на дверь спальни, то перешептываясь между собой, то дремля. Время от времени приходил мальчик подбрасывать дрова в камин; и при каждом движении щеколды они вскакивали со скамьи, думая, что вот-вот войдет Володыевский или Заглоба и они услышат ужасные слова: “Ее больше нет в живых!”
  Наконец пропели петухи, а она все еще боролась с лихорадкой. Ближе к утру разразилась свирепая буря; она ревела среди балок, выла на крыше; временами пламя вздрагивало в дымоходе, выбрасывая в комнату клубы дыма и искры. На рассвете пан Мотовидло тихо вышел, потому что ему нужно было отправиться на разведку. Наконец наступил бледный и облачный день, осветивший усталые лица.
  На площади началось обычное движение. В свисте бури слышался топот лошадей по дощатому настилу конюшни, скрип колодезных метел и голоса солдат; но вскоре зазвучал колокол:
  Пришел отец Камински.
  Когда он вошел в своем белом стихаре, офицеры упали на колени.
  Всем казалось, что наступил торжественный момент, за которым, несомненно, должна последовать смерть. Больная женщина так и не пришла в сознание, поэтому священник не смог услышать ее исповедь. Он только сильно помазал ее; затем он начал утешать маленького рыцаря и убеждать его покориться воле Божьей. Но это утешение не возымело никакого действия, потому что никакие слова не могли выразить его боль.
  Целый день смерть витала над Басей. Подобно пауку, который, притаившись в каком-нибудь мрачном углу потолка, время от времени выползает на свет и спускается по невидимой паутине, смерть, казалось, временами опускалась прямо над головой Баси; и не раз присутствующим казалось, что его тень падает ей на лоб, что эта светлая душа вот-вот расправит крылья, чтобы улететь из Хрептиева куда-то в бесконечный космос, по ту сторону жизни. Затем смерть снова, как паук, спряталась под потолком, и надежда наполнила их сердца.
  Но это была лишь частичная и временная надежда, потому что никто не смел думать, что Бася переживет нападение. Сам пан Михал не имел надежды на ее выздоровление, и эта его боль стала такой сильной, что Заглоба, хотя и сам жестоко страдал, начал бояться и поручил его заботам офицеров.
  - Ради Бога, присмотрите за ним! - сказал старик. - он может вонзить себе нож в тело.
  На самом деле пану Михалю это не приходило в голову, но в этой раздирающей душу печали и страдании он постоянно спрашивал себя:
  “Как мне остаться, когда она уйдет? Как я могу отпустить эту самую дорогую любовь одну? Что она скажет, когда оглянется и не обнаружит меня рядом с собой?”
  Думая так, он всеми силами своей души желал умереть вместе с ней; ибо, как он не мог представить себе жизни на земле без нее, так и он не понимал, что она могла быть счастлива в этой жизни без него и не тосковать по нему. Во второй половине дня зловещий паук снова спрятался на потолке. Румянец на щеках Баси угас, а лихорадка спала до такой степени, что к ней вернулось некоторое сознание.
  Некоторое время она лежала с закрытыми глазами, затем, открыв их, посмотрела в лицо маленькому рыцарю и спросила:
  “Майкл, я в Хрептиоффе?”
  “ Да, любовь моя, ” ответил Володыевский, стиснув зубы.
  - А ты действительно рядом со мной?
  - Да, как ты себя чувствуешь?
  “Ай, ну”.
  Было ясно, что она сама не была уверена, что лихорадка не вызвала у нее перед глазами обманчивых видений; но с этого момента она все больше и больше приходила в сознание.
  Вечером пришли Лусня и его люди и вытряхнули из мешка перед фортом каменецкого доктора вместе с его лекарствами; он был едва жив. Но когда он узнал, что попал не в руки грабителей, как он думал, а таким образом доставлен к больному, после мимолетной слабости он сразу же бросился на помощь, тем более что Заглоба держал перед собой в одной руке кошелек, набитый монетами, а в другой заряженный пистолет и сказал:
  “Вот плата за жизнь, а вот плата за смерть”.
  В ту же ночь, на рассвете, паук-дурное предзнаменование спрятался куда-то навсегда; после этого решение доктора: “Она будет долго болеть, но она поправится”, - радостным эхом прозвучало в Хрептиеве. Когда пан Михал услышал это первым, он упал на пол и разразился такими неистовыми рыданиями, что, казалось, его грудь вот-вот разорвется.
  Заглоба совсем ослабел от радости, лицо его покрылось потом, и он едва смог воскликнуть: “Выпить!” Офицеры обнялись.
  На площади снова собрались драгуны с эскортом и казаками пана Мотовидло; с трудом можно было удержаться от криков. Им очень хотелось каким-нибудь образом выразить свой восторг, и они начали выпрашивать несколько разбойников, заточенных в подвалах Хрептиева, чтобы повесить их в пользу дамы.
  Но маленький рыцарь отказался.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLIII.
  Бася еще неделю так жестоко страдала, что, если бы не заверения доктора, и пан Михал, и Заглоба признали бы, что пламя ее жизни может погаснуть в любой момент. Только по прошествии этого времени ей стало заметно лучше; ее сознание полностью вернулось, и хотя врач предвидел, что она пролежит в постели месяц или полтора, все же было ясно, что к ней вернется совершенное здоровье и она обретет прежнюю силу.
  Пан Михал во время ее болезни почти не отходил от ее подушки; после всех этих опасностей он любил ее еще больше, если это было возможно, и не видел мира за ее пределами. Временами, когда он сидел рядом с ней, когда смотрел на это лицо, все еще худое и изможденное, но радостное, и в эти глаза, в которые с каждым днем возвращался прежний огонь, его охватывало желание смеяться, плакать и кричать от восторга:
  “Моя единственная Бася выздоравливает, она выздоравливает!”
  И он бросался к ней на руки, а иногда целовал эти бедные ножки, которые так отважно пробирались по глубоким снегам к Хрептеву; одним словом, он любил ее и почитал безмерно. Он чувствовал себя в неоплатном долгу перед Провидением и однажды сказал в присутствии Заглобы и офицеров:
  “Я бедный человек, но даже если бы я отрабатывал свои руки по локоть, я нашел бы деньги на маленькую церковь, пусть даже деревянную. И всякий раз, когда в нем будут звонить в колокола, я буду вспоминать милость Божью, и душа будет таять во мне от благодарности”.
  “Дай Бог нам сначала успешно пройти через эту турецкую войну”, - сказал Заглоба.
  “Господь лучше знает, что Ему больше всего нравится, - ответил маленький рыцарь. - Если Он желает церкви, Он сохранит меня; а если Он предпочитает мою кровь, я не пожалею ее, поскольку Бог дорог мне”.
  К Басе со здоровьем вернулось ее чувство юмора. Две недели спустя она приказала как—то вечером приоткрыть дверь своей комнаты; и когда офицеры собрались в комнате, она позвала своим серебристым голоском:
  “ Добрый вечер, джентльмены! На этот раз я не умру, ага!
  “Слава Всевышнему Богу!” - хором ответили офицеры.
  “Слава Богу, дорогое дитя!” - воскликнул пан Мотовидло, который особенно по-отечески любил Басю и в минуты сильного волнения всегда говорил по-русски.[28]
  “Смотрите, господа, ” продолжала Бася, “ что произошло! Кто мог на это надеяться? Повезло, что все так закончилось”.
  “Бог присматривал за невинностью”, - снова раздался припев из-за двери.
  “ Но пан Заглоба не раз смеялся надо мной, потому что я больше люблю саблю, чем прялку. Что ж, прялка или иголка мне бы очень помогли! Но разве я не вел себя как кавалер, не так ли?”
  “Ангел не смог бы сделать лучше!”
  Заглоба прервал разговор, закрыв дверь комнаты, так как боялся, что Бася будет слишком взволнована. Но она была зла на старика как кошка, потому что ей хотелось продолжить разговор, а особенно услышать еще больше похвал своей храбрости. Когда опасность миновала и осталась всего лишь воспоминанием, она очень гордилась своим поступком против Азьи и решительно требовала похвалы. Не раз она поворачивалась к маленькому рыцарю и, тыча его пальцем в грудь, говорила с видом избалованного ребенка:
  “Хвала за храбрость!”
  И он, послушный, хвалил ее, ласкал и целовал в глаза и руки, пока Заглоба, хотя на самом деле и сам был сильно взволнован, не притворился шокированным и не пробормотал:
  “Ах, все будет так же небрежно, как дедушкин кнут”.
  Всеобщее ликование в Хрептеве по поводу выздоровления Баси было омрачено только воспоминанием о вреде, который нанесла Речи Посполитой измена Азьи, и ужасной судьбе старого пана Нововеского, пани и панны Боски, а также Евы. Бася была немало встревожена этим, как и все остальные, потому что события в Рашкове были известны в деталях не только в
  Хрептиев, но в Каменце и дальше. За несколько дней до этого пан Мыслишевский остановился в Хрептиове; несмотря на измену Азьи, Крычинского и Адуровича, он не терял надежды привлечь на сторону Польши других капитанов. После пана Мыслишевского пришел пан Богуш, а позже новости непосредственно из Могилева, Ямполя и самого Рашкова.
  В Могилеве пан Горженский, очевидно, лучший солдат, чем оратор, не позволил себя обмануть. Перехватив приказ Азьи татарам, которых он оставил позади, пан Горзенский напал на них с горсткой мазовецкой пехоты и перебил их или взял в плен; кроме того, он послал предупреждение в Ямполь, благодаря чему это место было спасено. Вскоре войска вернулись. Так что Рашкофф был единственной жертвой. Пан Михал получил письмо от самого пана Бялогловского, в котором содержался отчет о тамошних событиях и других делах, касающихся всей Речи Посполитой.
  “Хорошо, что я вернулся”, - писал, среди прочего, пан Бялогловский
  “ потому что Нововески, мой заместитель, сейчас не в том состоянии, чтобы исполнять свои обязанности. Он больше похож на скелет, чем на человека, и мы наверняка потеряем великого кавалера, потому что страдания сокрушили его сверх меры его сил. Его отец убит; его сестра в последней степени позора отдана Адуровичу Азьей, который забрал панну Боски себе. Для них ничего нельзя сделать, даже если удастся вызволить их из плена. Мы знаем это от татарина, который вывихнул плечо при переправе через реку; взятый нашими людьми в плен, он был предан огню и все рассказал. Азья, Крычинский и Адурович уехали в Адрианополь. Нововески изо всех сил старается непременно последовать за ним, говоря, что он должен захватить Азию, даже находясь в центре лагеря султана, и отомстить. Он всегда был упрямым и дерзким,
  и теперь нет причин удивляться ему, поскольку речь идет о панне Боски, о злой судьбе которой мы все оплакиваем со слезами, потому что она была милой девушкой, и я не знаю мужчины, сердце которого она не завоевала. Но я удерживаю Нововески и говорю ему, что Азья сам придет к нему; ибо война неизбежна, и это также означает, что орды двинутся в авангарде. У нас есть вести из Молдавии, от перкулабов, а также от турецких купцов, что войска уже собираются под Адрианополем - великое множество ордынцев. Турецкая кавалерия, которую они называют ‘спахи’, тоже готовится, и сам султан должен прибыть с янычарами. Мой благодетель, их будет неисчислимые мириады, ибо весь Восток находится в движении, а у нас всего горстка войск. Вся наша надежда на скалу Каменец, которая, дай Бог, снабжена должным образом. В Адрианополе весна; и у нас почти весна, потому что идут сильные дожди и появляется трава. Я еду в Ямполь, потому что Рашкофф - это всего лишь куча пепла, и здесь негде склонить голову или что-нибудь положить в рот. Кроме того, я думаю, что нас выведут из всех фортов.
  У маленького рыцаря была информация равной и даже более достоверной, поскольку она пришла из Хотина. Незадолго до этого он отправил ее гетману. И все же письмо Бялогловского, пришедшее с самой отдаленной границы, произвело на него сильное впечатление именно потому, что подтвердило эту информацию. Но маленький рыцарь не боялся войны, он боялся за Басю.
  “Приказ гетмана об отводе гарнизонов может поступить в любой день”,
  - служба есть служба, - сказал он Заглобе. Необходимо будет двигаться без промедления, но Бася еще в постели, а погода плохая.
  “Если поступит десять заказов, ” сказал Заглоба, - то главный вопрос - Бася; мы останемся здесь, пока она полностью не поправится. Кроме того, война начнется не раньше окончания оттепели, а тем более не раньше конца зимы, тем более что они направят против Каменца тяжелую артиллерию”.
  - Этот старый доброволец всегда сидит в тебе, - нетерпеливо ответил маленький рыцарь. - ты думаешь, что приказ может быть отложен из-за личных дел.
  “ Что ж, если приказ тебе дороже Басики, запрягай ее в повозку и марш. Я знаю, я знаю, вы готовы по команде заколоть ее вилами, если окажется, что она не в состоянии сидеть в повозке своими силами.
  Да приберет вас палач с такой дисциплиной! В старые времена человек делал то, что мог, а чего не мог, то и не делал. На твоих устах доброта, но просто позволь им крикнуть: ‘Хайда турку!" - И ты выплюнешь свою доброту, как косточку от персика, и увезешь эту несчастную женщину верхом на лошади с помощью аркана ”.
  “ Я не испытываю жалости к Басии! Боюсь ран Распятого! ” воскликнул маленький рыцарь.
  Некоторое время Заглоба сердито пыхтел, затем, глядя на страдальческое лицо пана Михала, сказал:
  “Майкл, ты знаешь, что я говорю то, что говорю, из любви, по-настоящему родительской, к Басе. Иначе сидел бы я здесь под турецким топором, вместо того, чтобы наслаждаться отдыхом в безопасном месте, где в мои годы ни один мужчина не мог бы обидеться на меня? Но кто добыл для тебя Басю? Если будет видно, что это был не я, то прикажи мне выпить чан воды без чего-либо, придающего ей вкус”.
  “ Я и за всю жизнь не смог бы отплатить тебе за Басю! ” воскликнул маленький рыцарь.
  Затем они обняли друг друга за плечи, и между ними воцарилась настоящая гармония.
  “Я задумал, ” сказал маленький рыцарь, “ что, когда начнется война, ты отвезешь Басю к пану Яну. Чамбулы так далеко не заходят”.
  - Я сделаю это для вас, хотя мне было бы приятно выступить против турок, ибо ничто так не вызывает у меня отвращения, как этот свиноподобный народ, который не пьет вина.
  “Я боюсь только одного: Бася постарается быть в Каменце, чтобы быть рядом со мной. У меня мурашки по коже бегут при мысли об этом, но, поскольку Бог есть Бог, она попытается ”.
  “Не позволяй ей пытаться. Неужели мало зла уже случилось из-за того, что ты потакаешь ей во всем и позволил отправиться в ту экспедицию в Рашкофф, хотя я сразу же закричал против этого?
  “ Но это неправда! Вы сказали, что не стали бы советовать.
  “Когда я говорю, что не буду ничего советовать, это хуже, чем если бы я высказался против”.
  “ Басии следовало бы проявить мудрость, но она этого не сделает. Когда она увидит меч над моей головой, она будет сопротивляться.
  “ Повторяю, не позволяй ей сопротивляться. Ради Бога, что ты за соломенный муж?
  “Признаюсь, что когда она закрывает глаза кулаками и начинает плакать, или просто позволяет себе притвориться, что плачет, сердце во мне растекается, как масло на сковороде. Должно быть, она дала мне какую-то траву. Что касается того, чтобы отправить ее, я отправлю ее, потому что ее безопасность для меня дороже моей собственной жизни; но когда я думаю, что должен мучить ее так, что у меня перехватывает дыхание от жалости”.
  “Майкл, храни Бога в своем сердце! Не позволяй водить себя за нос!”
  “ Ба! не ведись на это. Кто, если не ты, сказал, что у меня нет к ней жалости?
  “Что это? ” спросил Заглоба.
  - Ты не лишен изобретательности, но теперь ты сам чешешь за ухом.
  “Потому что я думаю, какой аргумент лучше использовать”.
  - А если она сразу же ткнет себя кулаками в глаза?
  “ Она это сделает, потому что Бог мне дорог! - сказал Заглоба с явной тревогой.
  И они были сбиты с толку, потому что, по правде говоря, Бася идеально оценила и то, и другое. Они до последней степени баловали ее во время болезни и любили так сильно, что необходимость противостоять ее желанию наполняла их страхом. Оба хорошо знали, что Бася не будет сопротивляться и с покорностью подчинится указу; но, не говоря уже о пане Михаиле, Заглобе было бы приятнее самому броситься третьим на целый полк янычар, чем видеть, как она зажимает глаза своими маленькими кулачками.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLIV.
  В тот же день к ним пришла помощь, безошибочная, как они думали, в лице гостей неожиданных и прежде всего дорогих. Кетлинги пришли ближе к вечеру, без каких-либо предварительных намеков. Радость и изумление, когда они увидели их в Хрептиеве, были неописуемы; и они, узнав при первом же расспросе, что Бася поправляется, утешились в равной степени. Кшися тотчас бросилась в спальню, и в тот же миг оттуда донеслись возгласы и плач, возвестившие маленькому рыцарю о счастье Баси.
  Кетлинг и пан Михал долго обнимали друг друга; то они отстранялись друг от друга на расстояние вытянутой руки, то снова обнимались.
  “ Ради бога! ” воскликнул маленький рыцарь. “Я был бы менее рад получить эстафетную палочку, чем увидеть вас; но что вы делаете в этих краях?”
  “ Гетман назначил меня командующим артиллерией в Каменце, - сказал Кетлинг. - Поэтому я отправился туда со своей женой. Услышав там об испытаниях, выпавших на вашу долю, я без промедления отправился в Хрептиев. Хвала
  Боже, Майкл, все закончилось хорошо! Мы путешествовали в больших страданиях и неопределенности, потому что не знали, радоваться ли нам или скорбеть.”
  “ Радоваться, радоваться! ” вырвалось у Заглобы.
  “ Как это произошло? ” спросил Кетлинг.
  Маленький рыцарь и Заглоба наперебой рассказывали друг другу, а Кетлинг слушал, воздев глаза и воздев руки к небу в изумлении перед храбростью Баси.
  Когда они наговорили все, что хотели, маленький рыцарь принялся расспрашивать Кетлинга, что с ним случилось, и тот подробно рассказал. После свадьбы они жили на границе Курляндии; они были так счастливы друг с другом, что лучше и быть не могло на небесах. Кетлинг, забирая Кшисю, прекрасно понимал, что забирает “существо надземное”, и до сих пор не изменил своего мнения.
  Заглоба и пан Михал, вспоминая этим выражением бывшего Кетлинга, который всегда выражался в изысканном и возвышенном стиле,
  снова начали обнимать его; и когда все трое убедились в своей дружбе, старый аристократ спросил:
  “Случался ли с этим существом над землей какой-нибудь земной случай, когда оно брыкается ногами и ищет зубы во рту пальцем?”
  — Бог дал нам сына, - сказал Кетлинг, - и теперь снова...
  “ Я заметил, ” перебил Заглоба. - Но здесь все по-старому.
  Затем он устремил свой зрячий взор на маленького рыцаря, усы которого то и дело подрагивали.
  Дальнейший разговор был прерван приходом Кшисии, которая указала на дверь и сказала: —
  - Бася приглашает тебя.
  Все вместе прошли в зал, и там начались новые приветствия. Кетлинг поцеловал руку Баси, а пан Михал снова поцеловал руку Кшисии; затем все посмотрели друг на друга с любопытством, как это делают люди, которые давно не встречались.
  Кетлинг почти ни в чем не изменился, разве что коротко подстриг волосы, отчего казался моложе; но Кшися сильно изменилась, по крайней мере, учитывая время. Она уже не была такой стройной и гибкой, как раньше, и лицо ее было бледнее, отчего пушок на губе казался темнее; но у нее были прежние красивые глаза с необычайно длинными ресницами и прежнее спокойствие лица. Черты ее лица, когда-то такие чудесные, утратили, однако, свою прежнюю утонченность. Потеря, правда, могла быть лишь временной; и все же пан Михал, глядя на нее и сравнивая со своей Басей, не мог не подумать:
  “Ради Бога, как я мог влюбиться в нее, когда они оба были вместе?
  Где были мои глаза?”
  С другой стороны, Бася казалась Кетлингу красивой; потому что она была действительно красива, с ее золотистым непослушным чубом, спадающим на брови, с ее цветом лица, которое, утратив часть своего румянца, после болезни стало похоже на лист белой розы. Но теперь ее лицо несколько оживилось от восторга, и ее нежные ноздри быстро затрепетали. Она казалась такой юной, словно еще не достигла зрелости; и на первый взгляд это было
  можно было подумать, что она была лет на десять моложе жены Кетлинга.
  Но ее красота подействовала на чувствительного Кетлинга только так, что он стал с большей нежностью думать о своей жене, ибо чувствовал себя виноватым перед ней.
  Обе женщины рассказали друг другу все, что можно было рассказать за короткий промежуток времени, и вся компания, усевшись вокруг кровати Баси, стала вспоминать прежние дни. Но разговор этот почему-то не сдвинулся с мертвой точки, потому что в те прежние дни речь шла о деликатных темах — о доверии пана Михаила Кшише, о безразличии маленького рыцаря к Басе, которую полюбили позже, о разных обещаниях и разных отчаяниях. Жизнь в доме Кетлинга была очаровательна для всех и оставила после себя приятные воспоминания, но говорить об этом было неловко.
  Вскоре после этого Кетлинг сменил тему: —
  - Я еще не сказал вам, что по дороге мы остановились у пана Яна, который две недели не отпускал нас и развлекал так, что лучше и быть не могло.
  “ Боже милостивый, как они? ” воскликнул Заглоба. - Значит, вы нашли их дома?
  - Мы так и сделали, потому что пан Ян на время вернулся от гетмана со своими тремя старшими сыновьями, которые служат в кавалерии.
  - Я не видел ни пана Яна, ни его семью со времени вашей свадьбы.
  - сказал маленький рыцарь. - Он был здесь, в Пустыне, и с ним были его сыновья, но я их случайно не встретил.
  “ Они все очень хотят вас видеть, ” сказал Кетлинг, поворачиваясь к Заглобе.
  “А я хочу их увидеть”, - ответил старик. “Но вот как это бывает: если я буду здесь, мне будет грустно без них; если я пойду туда, мне будет грустно без этой ласки. Такова человеческая жизнь; если ветер не дует в одно ухо, он будет дуть в другое.
  Но одинокому мужчине хуже, потому что, если бы у меня были дети, я бы не любил незнакомца”.
  “Ты бы не любил своих собственных детей больше, чем нас”, - сказала Бася.
  Услышав это, Заглоба очень обрадовался и, отбросив грустные мысли, сразу же пришел в веселое расположение духа; немного отдувшись, он сказал:
  “Ха, я был дураком там, у Кетлинга; я купил Кшисю и Басю для вас двоих, а о себе не подумал. Тогда еще было время.
  Тут он повернулся к женщинам:
  - Признайся, что ты бы влюбился в меня, вы оба, и любой из вас предпочел бы меня Михаэлю или Кетлингу.
  “Конечно, мы должны!” - воскликнула Бася.
  “Елена, жена пана Яна, тоже в свое время предпочла бы меня. Ha! возможно, так оно и было. Тогда у меня была бы степенная женщина, не из ваших бродяг, выбивающих зубы татарам. Но она здорова?
  “С ней все хорошо, но она немного встревожена, потому что два их средних мальчика сбежали в армию из школы в Лукоффе”, - сказал Кетлинг. - Сам пан Ян рад, что в мальчиках есть такой задор, но мать почти всегда остается матерью.
  “ У них много детей? ” со вздохом спросила Бася.
  “Двенадцать мальчиков, а теперь начался прекрасный пол”, - ответил Кетлинг.
  “ Ха! ” воскликнул Заглоба. - Особое благословение Божье на этом доме. Я вырастил их всех у себя на груди, как пеликана. Я должен надрать уши этим средним мальчикам, потому что, если им пришлось сбежать, почему они не пришли сюда, к Майклу? Но подождите, должно быть, сбежали Майкл и Ясек. Их была такая стая, что их собственный отец путал их имена; и на три мили вокруг не было видно ни одной вороны, потому что негодяи убили всех ворон из своих мушкетов. Бах, бах! тебе пришлось бы поискать по всему миру другую такую женщину. ‘Хальска, ’ часто говорил я ей, ‘ мальчики становятся слишком большими для меня, мне нужен новый вид спорта’. Тогда она, так сказать, хмурилась на меня; но время шло, как по писаному. Представьте себе, дело зашло так далеко, что если какая-нибудь женщина в округе не могла найти утешения, она одалживала платье у Хальски; и это помогло ей, как Бог дорог мне, помогло ”.
  Все очень удивились, и последовала минута молчания; затем внезапно послышался голос маленького рыцаря:
  - Бася, ты слышишь? - спросил я.
  “Майкл, ты можешь помолчать?” - ответила Бася.
  Но Майкл не мог успокоиться, потому что в его голову приходили разные хитрые мысли. Прежде всего ему казалось, что этим делом можно было бы совершить другое, не менее важное; поэтому он заговорил как бы про себя, небрежно, как о самой заурядной вещи в мире, —
  “Жив Бог, хорошо бы навестить пана Яна и его жену; но его сейчас не будет дома, потому что он едет к гетману; но у нее есть здравый смысл, и она не привыкла искушать Господа Бога, поэтому она останется дома”.
  Тут он повернулся к Кшисии. “ Скоро весна, и погода будет хорошей. Сейчас для Басиа еще слишком рано, но чуть позже я, возможно, не буду возражать, потому что это дружеское обязательство. Пан Заглоба отвез бы вас обоих туда; осенью, когда все успокоится, я бы поехал за вами.
  “Это великолепная идея”, - воскликнул Заглоба. - “Я все равно должен идти, потому что я накормил их неблагодарностью. В самом деле, я забыл, что они существуют на свете, до тех пор, пока мне не стало стыдно”.
  “ Что ты на это скажешь? ” спросил пан Михал, внимательно глядя Кшисе в глаза.
  Но она ответила совершенно неожиданно, со своим обычным спокойствием:
  “Я должна была бы радоваться, но не могу, потому что я останусь со своим мужем в Каменце и не покину его ни за что”.
  “ Ради Бога, что я слышу? ” воскликнул пан Михал. “Вы останетесь в крепости, которая наверняка будет окружена, и это врагом, не знающим меры? Я бы не стал говорить, если бы война велась с каким-нибудь цивилизованным врагом, но это дело варваров. Но знаете ли вы, что значит захваченный город, что такое турецкий или татарский плен? Я не верю своим ушам!”
  “И все же иначе и быть не может”, - ответила Кшися.
  “ Кетлинг, ” в отчаянии воскликнул маленький рыцарь, “ неужели ты так позволяешь управлять собой? О человек, имей Бога в своем сердце!”
  “Мы долго совещались, - ответил Кетлинг, - и на этом все закончилось”.
  “ А наш сын находится в Каменце, на попечении женщины, моей родственницы.
  Вы уверены, что Каменец должен быть захвачен? Тут Кшися подняла свои спокойные глаза: “Бог могущественнее турка, Он не обманет нашего доверия; и поскольку я поклялась своему мужу не покидать его до самой смерти, мое место рядом с ним”.
  Маленький рыцарь был ужасно смущен, потому что от Кшисии он ожидал совсем другого.
  Бася, которая с самого начала разговора поняла, к чему клонит Майкл, лукаво рассмеялась. Она устремила на него быстрый взгляд и сказала:
  - Майкл, ты слышишь? - спросил я.
  “ Бася, успокойся! ” воскликнул маленький рыцарь в величайшем смущении.
  Тогда он начал бросать отчаянные взгляды на Заглобу, как бы ожидая от него спасения; но этот предатель внезапно поднялся и сказал:
  “Мы должны думать об освежении, ибо человек живет не только словом”.
  И он вышел из комнаты.
  Пан Михал быстро последовал за ним и остановил его.
  “Ну, и что теперь?” - спросил Заглоба.
  “Ну, и что?”
  “Но пусть пули поразят эту женщину Кетлинг! Ради Бога, как это Содружество не погибнет, когда им управляют женщины?”
  - Ты не можешь что-нибудь придумать?
  “ Раз ты боишься своей жены, что я могу для тебя придумать? Попроси кузнеца подковать тебя, вот что!
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLV.
  Кетлинги пробыли у них около трех недель. По истечении этого срока Бася попыталась встать с постели, но оказалось, что она еще не может стоять на ногах. Здоровье вернулось к ней раньше, чем силы; и доктор велел ей лежать, пока к ней не вернутся все силы. Тем временем наступила весна. Сначала сильный и теплый ветер, поднявшийся со стороны Пустыни и Черного моря, разорвал и смел эту завесу облаков, как будто это была истлевшая от старости одежда, а затем начал собирать и рассеивать эти облака по небу, как пастушья собака собирает и рассеивает отары овец. Облака, убегавшие перед ним, часто покрывали землю обильным дождем, который падал каплями величиной с ягоды. Тающие остатки снега и льда образовали озера на плоской степи; со скал падали ленты воды; по руслам оврагов поднимались ручьи, — и все эти воды с шумом, всплеском и неистовством летели к Днестру, подобно тому, как дети с восторгом летят к своей матери.
  Сквозь разрывы между облаками каждые несколько мгновений проглядывало солнце,—
  яркий, посвежевший и как бы мокрый после купания в этой бесконечной бездне.
  Затем сквозь размягченную землю начали пробиваться ярко-зеленые травинки; на тонких веточках деревьев обильно распустились почки, и солнце
  давал тепло с нарастающей силой. В небе появились стаи птиц, отсюда появились ряды журавлей, диких гусей и аистов; затем ветер начал приносить стаи ласточек; лягушки громким хором квакали в прогретой воде; маленькие птички пели безумно; и по сосновым лесам, степям и оврагам разнесся один громкий крик, как будто вся Природа кричала от восторга и воодушевления:
  “Весна! У-ха! Весна!”
  Но для этих несчастных регионов весна принесла скорбь, а не радость; смерть, а не жизнь. Через несколько дней после отъезда Кетлингов маленький рыцарь получил от пана Мыслишевского следующее известие:
  “На равнине Кучункауры стечение войск увеличивается с каждым днем. Султан отправил в Крым значительные суммы. Хан идет с пятьюдесятью тысячами орды на помощь Дорошенко. Как только высохнут воды, толпа двинется по Черной Тропе и тропе Кучмана.
  Боже, помилуй Содружество!”
  Володыевский немедленно отправил своего слугу Пентку к гетману с этими известиями. Но сам он не спешил из Хрептиева. Во-первых, как солдат, он не мог оставить эту станицу без приказа гетмана; во-вторых, он слишком много лет занимался “фокусами” с татарами, чтобы не знать этого
  чамбулы не двинулись бы в путь так рано. Вода еще не спала, трава недостаточно разрослась, и казаки все еще находились на зимних квартирах. Маленький рыцарь ожидал появления турок самое раннее летом, ибо, хотя они уже собирались в Адрианополе, такой гигантский табор, такие толпы войск, лагерной прислуги, такая ноша, столько лошадей, верблюдов и буйволов продвигались очень медленно. Татарскую кавалерию можно было бы искать и раньше, — в конце апреля или начале мая. Правда, перед главным войском, насчитывавшим десятки тысяч воинов, на страну всегда обрушивались отдельные чамбулы и более или менее многочисленные отряды, как отдельные капли дождя падают перед сильным ливнем; но маленький рыцарь не боялся их. Даже отборные татарские всадники не могли противостоять кавалерии Речи Посполитой в открытом поле; и что могли сделать отряды, которые при одном только сообщении о приближении войск рассеялись, как пыль перед порывом ветра?
  На все случаи жизни было достаточно времени; и даже если бы его не было, пан Михал был бы не прочь потереться о некоторых чамбулов таким способом, который для них был бы одинаково болезненным и запоминающимся.
  Он был солдатом до мозга костей, солдатом по профессии; поэтому приближение войны пробудило в нем жажду крови врага, а также принесло ему спокойствие. Пан Заглоба был менее спокоен, хотя за свою долгую жизнь больше, чем большинство людей, привык к большим опасностям. Во внезапных чрезвычайных ситуациях он обретал мужество; кроме того, он развил его долгой, хотя часто и непроизвольной практикой и одержал в свое время знаменитые победы; тем не менее, первые известия о надвигающейся войне всегда глубоко трогали его. Но теперь , когда
  маленький рыцарь изложил свою точку зрения, Заглоба получил больше утешения и даже начал бросать вызов всему Востоку и угрожать ему.
  “Когда христианские народы воюют друг с другом, - сказал он, - сам Господь Иисус печален, и все святые чешут затылки, ибо, когда Хозяин обеспокоен, беспокоятся и домочадцы; но тот, кто побеждает турка, доставляет Небесам величайшую радость. От одного духовного лица я узнал, что святых просто тошнит при виде этих братьев-собак; и таким образом, небесная пища и питье не идут им на пользу, и даже их вечное счастье омрачается ”.
  “Должно быть, это действительно так”, - ответил маленький рыцарь. “Но турецкая мощь огромна, и наши войска можно было бы поместить на ладони”.
  “ И все же они не завоюют все Содружество. Разве у Карла Густава было мало власти? В те времена были войны с северянами, казаками, Ракоци и Курфюрстом; но где они сегодня?
  Кроме того, мы принесли огонь и меч в их очаги.
  “ Это правда. Лично я не должен бояться этой войны, потому что, как я уже сказал, я должен сделать что-то заметное, чтобы отплатить Господу Иисусу и Пресвятой Богородице за их милость к Басе; только Бог дарует мне такую возможность! Но вопрос для меня заключается в этой стране, которая с Каменцем может легко попасть в руки язычников,
  даже на время. Представьте, какое было бы осквернение Божьих церквей и какое притеснение христиан!”
  “ Но не говорите мне о казаках! негодяи! Они подняли руку на мать; пусть их ждет то, чего они желали. Самое главное, чтобы Каменец выстоял. Как ты думаешь, Майкл, он выстоит?”
  “Я думаю, что староста Подолии не обеспечил его в достаточной степени, а также что жители, уверенные в своем положении, не сделали того, что им подобало. Кетлинг сказал, что полки епископа Требицкого были очень малочисленны. Но, клянусь Богом, мы выстояли под Збаражем, за жалким окопом, против большой силы; мы должны выстоять и на этот раз, потому что этот Каменец - орлиное гнездо”.
  “Воистину, орлиное гнездо; но неизвестно, есть ли в нем орел, такой, каким был князь Ереми, или просто ворона. Вы знаете старосту Подолья?
  - Он богатый человек и хороший солдат, но довольно беспечный.
  “Я знаю его, я знаю его! Я не раз упрекал его в этом; Потоцкие одно время хотели, чтобы я поехал с ним за границу для его образования, чтобы он мог научиться у меня хорошим манерам. Но я сказала: ‘Я не поеду из-за его беспечности, потому что у него никогда не бывает двух ремешков на сапогах; он был представлен ко двору в моих сапогах, а сафьян дорогого стоит’. Позже, во времена Марии-Людовики, он носил французский костюм; но его чулки всегда были спущены, и он показывал свои голые икры. Он никогда не дотянется до пояса принца Ереми.
  “Еще одно: лавочники Каменца очень боятся осады, потому что торговля во время нее прекращается. Они предпочли бы принадлежать даже туркам, если бы только могли держать свои магазины открытыми ”.
  “ Негодяи! ” сказал Заглоба.
  И он, и маленький рыцарь были очень обеспокоены предстоящей судьбой Каменца; это был личный вопрос, касающийся Баси, которой в случае капитуляции пришлось бы разделить судьбу всех жителей.
  Через некоторое время Заглоба ударил себя по лбу: “Ради бога!” - воскликнул он,
  “почему нас беспокоят? Почему мы должны ехать в этот паршивый Каменец и запираться там? Не лучше ли тебе остаться с гетманом и действовать в поле против врага? И в таком случае Бася не поехала бы
  с вами в эскадрон, и пришлось бы ехать куда—нибудь помимо Каменца, - куда-нибудь подальше, даже в дом пана Яна. Майкл, Бог заглядывает в мое сердце и видит, какое у меня желание пойти против язычников; но я сделаю это для тебя и Баси — я заберу ее”.
  “Благодарю тебя”, - сказал маленький рыцарь. “Все дело в следующем: если бы мне не нужно было быть в Каменце, Бася не настаивала бы; но что делать, когда поступит приказ гетмана?”
  “Что делать, когда поступит команда? Пусть палач разорвет все команды! Что делать? Подождите! Я начинаю быстро соображать.
  Вот оно: мы должны опередить команду”.
  - Как это? - спросил я.
  “Напишите на месте пану Собескому, как бы сообщая ему новости, и в конце скажите, что перед лицом надвигающейся войны вы хотели бы, из-за любви, которую вы к нему питаете, быть рядом с ним лично и действовать в полевых условиях. Клянусь Божьими ранами, это великолепная мысль! Ибо, во-первых, невозможно, чтобы они заперли такого партизана, как вы, за стеной, вместо того чтобы использовать его в полевых условиях; а во-вторых, за такое письмо гетман полюбит вас еще больше и пожелает иметь вас рядом с собой. Ему тоже понадобятся верные солдаты. Только послушай: если Каменец выстоит, слава достанется старосте Подолии;
  но то, чего ты добьешься на поле боя, будет восхвалено гетманом.
  Не бойся! гетман не отдаст тебя старосте. Он предпочел бы отдать кого-нибудь другого; но он не отдаст ни тебя, ни меня. Напиши письмо; напомни ему о себе. Ха! мой ум все еще чего-то стоит, слишком хорош, чтобы позволить курам подбирать его на свалке! Майкл, давай выпьем что—нибудь по этому случаю - или что еще! сначала напиши письмо”.
  Володыевский действительно очень обрадовался; он обнял Заглобу и, немного подумав, сказал:
  “И я не буду искушать этим ни Господа Бога, ни страну, ни гетмана; ибо, несомненно, я многого достигну на поле боя. Я благодарю тебя от всего сердца! Я думаю также, что гетман захочет иметь меня под рукой, особенно после письма. Но знаете, что я сделаю, чтобы не оставлять Каменец? Я снаряжу горстку солдат за свой счет и отправлю их в Каменец. Я немедленно напишу об этом гетману”.
  “ Тем лучше! Но, Майкл, где ты найдешь людей?
  “ У меня в подвалах около сорока грабителей, и я возьму их на себя. Всякий раз, когда я отдавал приказ повесить кого-нибудь, Бася мучила меня, требуя сохранить ему жизнь; не раз она советовала мне сделать из этих разбойников солдат. Я не хотел, потому что нужен был пример; но теперь война на наших плечах, и
  все возможно. Это ужасные люди, которые нюхали порох. Я также объявлю, что всякий, кто из ущелий или чащобы решит присоединиться к полку, получит прощение за прошлые грабежи. Там будет около сотни человек; Бася тоже будет рада. Вы сняли огромную тяжесть с моего сердца”.
  В тот же день маленький рыцарь отправил нового гонца к гетману и объявил разбойникам жизнь и прощение, если они присоединятся к пехоте. Они с радостью присоединились и пообещали привести других. Восторгу Басиа не было предела. Для пошива униформы были вызваны портные из Ушицы, из Каменца и вообще откуда только возможно. Бывших грабителей собрали на площади Хрептиева. Пан Михал радовался сердцем при мысли, что он сам выступит в поход против врага, не подвергнет свою жену опасности осады и, кроме того, окажет Каменцу и стране достойную услугу.
  Эта работа продолжалась несколько недель, когда однажды вечером посыльный вернулся с письмом от пана Собеского.
  Гетман написал следующее:—
  Любимый и очень дорогой Володыевский, — За то, что вы так усердно присылаете все новости, я испытываю к вам благодарность, и страна в долгу перед вами. Война
  несомненно. У меня также есть новости откуда-то еще, что в Кучункаври сосредоточены огромные силы; считая орду, их будет триста тысяч.
  Орда может выступить в любой момент. Султан ничто так не ценит, как Каменец. Татарские предатели покажут туркам все дороги и сообщат им о Каменце. Я надеюсь, что Бог отдаст этого змея, сына Тугай-бея, в ваши руки или в руки Нововески, о чьей неправоте я искренне скорблю. Что касается этого, того, что ты рядом со мной, Бог знает, как я должен быть рад, но это невозможно. Староста Подолии, это правда, проявил ко мне много доброты после избрания; поэтому я хочу послать ему лучших солдат, ибо каменецкая скала для меня как мое собственное зрение. Там будет много таких, кто видел войну один или два раза в своей жизни и подобен человеку, который однажды съел какую-то особенную пищу, которую он помнит всю свою последующую жизнь; однако человеку, который использовал ее как хлеб насущный и мог бы служить опытным советом, будет не хватать, а если и найдется такой, то у него не будет достаточного веса. Поэтому я пошлю тебя.
  Кетлинг, хотя и хороший солдат, менее известен; жители обратят свои взоры на вас, и хотя командование останется за другим, я думаю, что люди будут повиноваться вам с готовностью. Эта служба в Каменце может быть опасной, но у нас вошло в привычку промокать под тем дождем, от которого прячутся другие. Для нас достаточно награды в славе и благодарного воспоминания; но главное - это страна, о спасении которой я не должен вас волновать.
  Это письмо, прочитанное в офицерском собрании, произвело большое впечатление, ибо все желали служить в поле, а не в крепости. Володыевский склонил голову.
  “Что ты теперь думаешь, Майкл?” - спросил Заглоба.
  Он поднял лицо, уже собранный, и ответил голосом таким спокойным, как будто его надежды не были обмануты: —
  “ Я поеду в Каменец. Что я должен думать?
  И могло показаться, что ничего другого у него в голове никогда не было.
  Через некоторое время его усы задрожали, и он сказал:
  “Hei! дорогие товарищи, мы пойдем на Каменец, но мы его не сдадим”.
  “Если только мы не упадем там”, - сказали офицеры. “Одна смерть на человека”.
  Заглоба некоторое время молчал; окинув присутствующих взглядом и видя, что все ждут, что он скажет, он вдруг затянулся,
  и сказал:—
  “ Я пойду с тобой. Черт возьми!
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLVI.
  Когда земля подсохла и зацвела трава, хан лично двинулся с пятьюдесятью тысячами крымских и астраханских орд на помощь Дорошенко и повстанцам. Сам хан и его родственники, мелкие султаны и все более важные мурзы и беи, носили кафтаны как подарки падишаха и шли против Речи Посполитой не за добычей и пленниками, как они ходили обычно, а за священной войной с “судьбой” и
  "разрушение” Легистана (Польши) и христианства.
  Другой, еще более сильный шторм надвигался на Адрианополь, и против этого потопа устояла только Каменецкая скала; остальная часть Речи Посполитой лежала, как открытая степь, или как больной человек, бессильный не только защититься, но даже подняться на ноги. Предыдущие шведская, прусская, Московская, казацкая и венгерская войны, хотя и завершились победой, истощили Речь Посполитую. Армейские конфедерации и восстания печально известной памяти Любомирского истощили ее, а теперь она была ослаблена до последней степени придворными распрями, недееспособностью короля, междоусобицами магистратов, слепотой легкомысленной знати и опасностью гражданской войны. Напрасно великий Собеский предупреждал их о разорении, — никто не верил в войну. Они пренебрегли средствами обороны; в казне не было денег, у гетмана не было войск. Силе, против которой едва ли могли устоять союзы всех христианских наций, гетман мог противопоставить едва ли несколько тысяч человек.
  Между тем на Востоке, где все делалось по воле падишаха, а нации были подобны мечу в руке одного человека, все было совсем по-другому. С того момента, как был развернут великий штандарт Пророка и знамя с конским хвостом водружено на воротах сераля и башне сераскиерата, а улемы начали провозглашать священную войну, половина Азии и вся Северная Африка пришли в движение. Сам падишах занял свое место весной на равнине Кучункаури и собирал силы, превосходящие все, что когда-либо видели на земле. Сто тысяч спахи и янычар, отборная часть турецкой армии, были размещены возле его священной особы; а затем начали собираться войска из всех самых отдаленных стран и владений. Те, кто населял Европу, появились раньше всех. Легионы конных беев Боснии пришли, сверкая красками, подобными заре, и яростью, подобной молнии; пришли дикие воины Албании, сражающиеся пешими на кинжалах; пришли отряды принявших ислам сербов; пришли люди, жившие на берегах Дуная и дальше на юг, за Балканы, вплоть до гор Греции. Каждый паша возглавлял целую армию, которой одной было бы достаточно, чтобы опрокинуть беззащитную Речь Посполитую. Пришли молдаване и валахи; пришли татары из Добруджи и Белгрода; пришло несколько тысяч литовских татар и черемисов во главе с ужасным Азьей, сыном Тугай-бея, и эти последние должны были быть проводниками по несчастной стране, которая была им хорошо известна.
  После этого начало прибывать всеобщее ополчение из Азии. Паши Сиваса, Бруссы, Алеппо, Дамаска и Багдада, помимо регулярных войск, возглавляли вооруженные толпы, начиная с людей из поросших кедрами гор
  Малая Азия, и заканчивая смуглыми обитателями Евфрата и Тигра. Арабы тоже восстали по призыву халифа; их бурнусы покрыли, как снегом, равнины Кучункауры; среди них были также кочевники из песчаных пустынь и жители городов от Медины до Мекки. Египетская держава-данник не осталась у своих домашних очагов.
  Те, кто жил в густонаселенном Каире, те, кто по вечерам смотрел на пылающие сумерки пирамид, кто бродил по руинам Фив, кто обитал в тех мрачных краях, откуда вытекает священный Нил, люди, которых солнце обожгло до цвета сажи, — все они сложили оружие на поле Адрианополя, молясь теперь о даровании победы исламу и разрушения этой земле, которая одна веками защищала остальной мир от приверженцев Пророка.
  Там были легионы вооруженных людей; сотни тысяч лошадей ржали на поле; сотни тысяч буйволов, овец и верблюдов паслись рядом со стадами лошадей. Можно подумать, что по повелению Бога ангел изгнал людей из Азии, как когда-то он изгнал Адама из рая, и повелел им отправиться в страны, где солнце было бледнее, а равнины зимой покрывались снегом. Затем они отправились со своими стадами, неисчислимым роем белых, темных и черных воинов. Сколько языков звучало там, сколько различных костюмов сверкало на весеннем солнце! Народы удивлялись народам; обычаи одних были чужды другим, их оружие неизвестно, методы ведения войны иные, и только вера объединяла эти странствующие поколения; только когда муэдзины призывали к молитве, эти многоязыкие полчища обращали свои лица на Восток, взывая к Аллаху в один голос.
  При дворе султана было больше слуг, чем войск в Речи Посполитой. За армией и вооруженными отрядами добровольцев маршировали толпы лавочников, продававших всевозможные товары; их повозки вместе с повозками солдат текли рекой.
  У двух треххвостых пашей во главе двух армий не было другой работы, кроме как добывать пищу для этих мириадов; и всего было в избытке.
  Санджак Сангритана следил за всеми запасами пороха. С армией отправилось двести пушек, и из них десять были “штурмовиками”, такими большими, что ни у одного христианского короля не было подобных. Азиатские беглербеи были на правом фланге, европейцы - на левом. Палатки занимали такое большое пространство, что рядом с ними Адрианополь казался не очень большим городом. Шатры султана, сверкающие пурпурным шелком, атласом и золотым шитьем, образовывали как бы отдельный город. Вокруг них толпились вооруженные охранники, черные евнухи из Абиссинии в желтых и синих кафтанах; гигантские носильщики из племен Курдистана, предназначенные для ношения ноши; юноши-узбеки с лицами необыкновенной красоты, оттененными шелковой бахромой; и множество других слуг, разноцветных, как степные цветы. Некоторые из них были конюхами, некоторые прислуживали за столами, некоторые несли лампы, а некоторые обслуживали самых важных чиновников.
  На широкой площади вокруг султанского двора, который роскошью и богатством напоминал правоверным рай, стояли дворы менее великолепные, но равные королевским, — дворы визиря, улемов, паши Анатолии и Кара Мустафы, молодого каймакана, на которого взоры султана и всех остальных были обращены, как на надвигающееся “солнце войны”.
  Перед шатрами падишаха можно было увидеть священную гвардию пехоты в тюрбанах, таких высоких, что люди в них казались великанами, они были вооружены дротиками, укрепленными на длинных древках, и короткими кривыми мечами. Их льняные жилища напоминали жилища султана. Дальше располагались лагеря грозных янычар, вооруженных мушкетами и пиками, составлявших ядро турецкой державы. Ни германский император, ни французский король не могли похвастаться равной пехотой по численности и военной меткости. В войнах с Речью Посполитой народы султана, в целом более ослабленные, не могли померяться силами с кавалерией в равном количестве, и только благодаря огромному численному перевесу они сокрушали и побеждали. Но янычары осмеливались встречаться даже с регулярными эскадронами кавалерии. Они наводили ужас на весь христианский мир и даже на сам Царьград. Часто султан трепетал перед такими преторианцами, и главный ага этих “агнцев” был одним из самых важных сановников в Диване.
  За янычарами шли спахи, за ними регулярные войска пашей, а дальше - обычная толпа. Весь этот лагерь находился в течение нескольких месяцев недалеко от Константинополя, ожидая, пока его мощь не будет пополнена легионами, прибывшими из самых отдаленных частей турецких владений, пока весеннее солнце не облегчит переход в Легистан, высосав влагу из земли.
  Солнце, словно подчиняясь воле султана, ярко сияло. С начала апреля по май едва ли несколько теплых дождей увлажнили землю
  луга Кучункауры; в остальном голубой шатер Бога без единого облачка нависал над шатром султана. Отблески дня играли на белом полотне, на тюрбанах, на разноцветных шапочках, на наконечниках шлемов, знамен и дротиков, на лагере и палатках, на людях и стадах, утопая в море яркого света. Вечером на ясном небе сияла луна, не скрытая туманом, и спокойно охраняла те тысячи, которые под ее эмблемой маршировали завоевывать все новые и новые земли; затем она поднялась выше в небо и побледнела в свете костров.
  Но когда огни горели на всем неизмеримом пространстве, когда арабская пехота из Дамаска и Алеппо, называемая “массала джилари”, зажигала зеленые, красные, желтые и синие лампы у шатров султана и визиря, могло показаться, что на землю упала частица неба, и что это были звезды, сверкающие и мерцающие на равнине.
  В этих легионах царили образцовый порядок и дисциплина. Паши склонились перед волей султана, как тростинка в бурю; армия склонилась перед ними. В пище не было недостатка ни для людей, ни для стад. Все было приготовлено в избытке, по сезону. В образцовом порядке также проходили часы военных упражнений, освежения, набожности. Когда муэдзины призывали к молитве с деревянных башен, построенных на скорую руку, вся армия поворачивалась на Восток, каждый человек растягивал перед собой шкуру или циновку, и вся армия падала на колени, как один человек. При виде этого приказа и этих ограничений сердца толпы воспрянули духом, и их души наполнились верной надеждой на победу.
  Султан, прибывший в лагерь в конце апреля, не сразу двинулся в поход. Он ждал больше месяца, чтобы вода высохла;
  в течение этого времени он приучал армию к походной жизни, упражнялся в ней, устраивал ее, принимал послов и вершил правосудие под пурпурным балдахином. Кассека, его главная жена, сопровождала его в этом походе, и с ней тоже отправился двор, напоминающий райскую мечту.
  Позолоченная колесница везла даму под покрывалом из пурпурного шелка; за ней следовали другие повозки и белые сирийские верблюды, также покрытые пурпуром, с поклажами; гурии и баядерки пели ей песни в дороге. Когда, утомленная дорогой, она закрывала глаза шелковистыми ресницами, сразу же слышались нежные звуки мягких инструментов, которые убаюкивали ее. В разгар дневной жары над ней развевались веера из павлиньих и страусиных перьев; бесценные благовония Востока горели перед ее палатками в чашах из Индостана. Ее сопровождали все сокровища, чудеса и богатства, какие только могли предоставить Восток и могущество султана, — гурии, баядерки, черные евнухи, прекрасные, как ангелы, пажи, сирийские верблюды, лошади из аравийской пустыни; одним словом, вся свита сверкала парчой, серебряными и золотыми тканями; она переливалась, как радуга, от бриллиантов, рубинов, изумрудов и сапфиров. Народы падали ниц перед ним, не смея взглянуть в это лицо, которое имел право видеть только падишах; и эта свита казалась либо сверхъестественным видением, либо реальностью, перенесенной самим Аллахом из мира видений и грез-иллюзий на землю.
  Но солнце согревало мир все больше и больше, и наконец наступили жаркие дни. Поэтому в определенный вечер знамя было водружено на высокий шест перед шатром султана, и пушечный выстрел известил армию и народ о походе на Легистан. Зазвучал великий священный барабан; все
  зазвучали другие; послышались пронзительные голоса свирелей; благочестивые полуголые дервиши начали выть, и людская река двинулась дальше ночью, чтобы избежать солнечного зноя днем. Но сама армия должна была выступить только через несколько часов после первого сигнала. Первыми пошли таборы, затем те паши, которые обеспечивали продовольствием войска, затем целые легионы ремесленников, которым приходилось разбивать палатки, затем стада вьючных животных, затем стада, предназначенные на убой. Марш должен был продлиться шесть часов этой и последующих ночей и проходить в таком порядке, чтобы, когда солдаты останавливались, они всегда находили наготове еду и место для отдыха.
  Когда, наконец, пришло время войску трогаться в путь, султан выехал верхом на возвышенность, чтобы охватить взглядом всю свою мощь и возрадоваться открывшемуся зрелищу. С ним были его визирь, улемы, молодой каймакан, Кара Мустафа, “восходящее солнце войны”, и рота пехотной гвардии. Ночь была тихая и ясная; ярко светила луна; и султан мог бы охватить взглядом все свои легионы, если бы ни один человеческий глаз не мог охватить их все сразу, ибо на марше, хотя они и шли вплотную друг к другу, они занимали много миль.
  И все же он радовался сердцем и, пропустив бусины из пахучего сандалового дерева сквозь пальцы, поднял глаза к Небу, благодаря Аллаха, который сделал его повелителем стольких армий и стольких народов. Внезапно, когда передняя часть табора почти скрылась из виду, он прервал свою молитву и, повернувшись к молодому каймакану, Кара Мустафе, сказал: —
  - Я забыл, кто идет в авангарде?
  - Свет рая! - ответил Кара Мустафа. - в авангарде литовские татары и черемисы, и твой пес Азья, сын Тугай-бея, ведет их.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLVII.
  Азья, сын Тугай-бея, после долгого привала на равнине Кучункаури действительно шел со своими людьми во главе всех турецких войск к границе Речи Посполитой.
  После тяжелого удара, нанесенного его планам и его личности доблестной рукой Басии, счастливая звезда, казалось, вновь засияла над ним.
  Во-первых, он выздоровел. Правда, его красота была уничтожена навсегда: один глаз совсем вытек, нос был раздавлен, а лицо, когда-то похожее на морду сокола, стало чудовищным и ужасным. Но именно тот ужас, которым это наводило на людей, придавал ему еще большее значение среди диких татар Добруджи. Его прибытие произвело большой шум во всем лагере; его деяния прославились в рассказах людей и стали гигантскими. Говорили, что он привел всех литовских татар и черемисов на службу султану; что он перехитрил поляков так, как никто никогда не перехитрял их; что он сжег целые города вдоль Днестра, вырезал их гарнизоны и захватил большую добычу. Те, кому предстояло сейчас впервые выступить в поход на Легистан; те, кто, придя из дальних уголков Востока, до сих пор не пробовали польского оружия; те, чьи сердца были встревожены мыслью, что скоро они встанут лицом к лицу со страшной кавалерией неверующих, — увидели в молодом Азье воина, который победил их и положил удачное начало войне. Вид "героя” сразу наполнил их сердца утешением; кроме того, как Азья
  был сыном ужасного Тугай-бея, чье имя гремело на Востоке, и тем больше все взоры были обращены на него.
  “Поляки вырастили его, - сказали они, - но он сын льва; он укусил их и вернулся на службу к падишаху”.
  Сам визирь пожелал видеть его; и "восходящее солнце войны”, молодой каймакан Кара Мустафа, влюбленный в военную славу и диких воинов, влюбился в него. Оба усердно расспрашивали его о Речи Посполитой, гетмане, войсках и Каменце; они радовались его ответам, видя из них, что война будет легкой; что султану она должна принести победу, полякам поражение, а им титул Гази (завоеватель). Поэтому впоследствии Азья часто имел возможность пасть ниц перед визирем, сидеть на пороге шатра каймакана и получать от обоих многочисленные подарки в виде верблюдов, лошадей и оружия.
  Великий визирь подарил ему кафтан из серебряной парчи, обладание которым подняло его в глазах всех литовских татар и черемисов.
  Крычинский, Адурович, Моравский, Грохольский, Тарасовский, Александрович,
  — словом, все те военачальники, которые когда-то жили в Речи Посполитой и служили ей, но теперь вернулись к султану, — без вопросов отдали себя под командование сына Тугай-бея, почитая в нем как принца по происхождению, так и воина, получившего кафтан. Таким образом, он стал знатным мурзой; и более двух тысяч воинов, несравненно лучших, чем обычные татары, повиновались его приказу.
  приближающаяся война, в которой молодому мурзе было легче отличиться, чем кому-либо другому, могла вознести его высоко; он мог обрести в ней достоинство, славу, могущество.
  Но все же Азья носил яд в своей душе. Начнем с того, что его гордость задело то, что татары по сравнению с самими турками, особенно с янычарами и спахи, имели не больше значения, чем собаки по сравнению с охотниками. Сам он имел значение, но татары в целом считались никудышной кавалерией. Турок использовал их, временами он боялся их, но в лагере он презирал их, Азья, заметив это, держал своих людей отдельно от общей татарской массы, как будто они составляли отдельный, лучший вид армии; но этим он сразу навлек на себя возмущение мурз Добруджи и Белгрода и не смог убедить различных турецких офицеров, что литовские татары действительно в чем-либо лучше ордынских чамбулов. С другой стороны, воспитанный в христианской стране, среди знати и рыцарей, он не мог привыкнуть к нравам Востока. В Речи Посполитой он был всего лишь рядовым офицером последнего рода войск; но все же, встречаясь с начальством или даже с гетманом, он не был обязан унижаться, как здесь, где он был мурзой и предводителем всех отрядов литовских татар. Здесь он должен был пасть ниц перед визирем; он должен был коснуться лбом земли в дружественном шатре каймакана; он должен был пасть ниц перед пашами, перед улемами, перед главным агой янычар.
  Азья не привык к такому. Он помнил, что был сыном героя; у него была дикая душа, полная гордости, он метил высоко, как целятся орлы; поэтому он жестоко страдал.
  Но больше всего его обожгло воспоминание о Баше. Его не заботило, что одна слабая рука сбросила с коня того, кто под Брацлавом, под Кальником и в сотне других мест вызывал на бой и уложил насмерть самых страшных запорожских стрелков; его не заботил позор, безобразие! Но он любил эту женщину сверх всякой меры и мысли; он хотел видеть ее в своей палатке, смотреть на нее, бить ее, целовать ее. Если бы от его выбора зависело быть падишахом и править половиной мира или заключить ее в свои объятия, ощутить сердцем тепло ее крови, дыхание ее лица, ее губы своими губами, он предпочел бы ее Царьграду, Босфору, титулу халифа. Он хотел ее, потому что любил; он хотел ее, потому что ненавидел. Чем больше она была ему чужда, тем больше он хотел ее; чем более она была чиста, верна, незапятнанна, тем больше он хотел ее.
  Не раз, когда он вспоминал в своей палатке, что целовал эти глаза всего один раз в жизни, в ущелье после битвы с Азба-беем, и что в Рашкове он чувствовал ее грудь на своей, безумное желание уносило его прочь. Он не знал, что с ней стало, погибла ли она в дороге или нет. Временами он находил утешение в мысли, что она умерла. Временами он думал: “Лучше было бы не увозить ее, не сжигать Рашков, не поступать на службу к султану, а остаться в Хрептиове и даже посмотреть на нее”.
  Но несчастная Зося Боски была в его палатке. Ее жизнь прошла в низком служении, в позоре и постоянном ужасе, ибо в сердце Азьи не было ни капли жалости к ней. Он просто мучил ее, потому что она не была Басей.
  Однако она обладала сладостью и очарованием полевого цветка; в ней были молодость и красота; поэтому он насытился этой красотой; но он пинал ее по любому поводу или порол ее белое тело розгами. В худшем аду она не могла оказаться, потому что жила без надежды. Ее жизнь начала расцветать в Рашкове, расцветать, как весна, цветком любви к пану Адаму. Она
  любила его всей душой; она любила эту рыцарскую, благородную и честную натуру всеми своими способностями; и теперь она была игрушкой и пленницей этого одноглазого чудовища. Она должна была ползать у его ног и дрожать, как побитая собака, смотреть ему в лицо, на его руки, чтобы понять, не собираются ли они схватиться за дубинку или хлыст; она должна была сдерживать дыхание и слезы.
  Она хорошо знала, что для нее не было и не могло быть пощады; ибо, хотя чудо и вырвало ее из этих страшных рук, она уже не была той прежней Зоей, белой, как первый снег, и способной отплатить за любовь чистым сердцем. Все это было уже невозможно восстановить. Но поскольку ужасный позор, в котором она жила, не был вызван ни малейшей ее виной, — напротив, до сих пор она была девушкой, непорочной, как агнец, невинной, как голубка, доверчивой, как дитя, простой, любящей, — она не понимала, почему по отношению к ней была совершена эта страшная несправедливость, несправедливость, которая не могла быть возмещена; почему такой неумолимый гнев Божий тяготел над ней; и этот душевный разлад усиливал ее боль, ее отчаяние. И так проходили дни, недели и месяцы. Азья пришел на равнину Кучункауры зимой, а поход к границе Речи Посполитой начался только в июне. Все это время прошло для Зоси в стыде, в мучениях, в тяжелом труде. Ибо Азья, несмотря на ее красоту и миловидность, и хотя он держал ее в своей палатке, не только не любил ее, но, скорее, ненавидел за то, что она не была Басей. Он смотрел на нее как на обычную пленницу, поэтому ей приходилось работать как пленнице. Она поила его лошадей и верблюдов из реки; она носила воду для его омовений, дрова для костра; она расстилала шкуры для его постели; она готовила ему еду. В других подразделениях турецкой армии женщины не выходили из палаток из-за страха перед янычарами или по обычаю; но лагерь литовских татар стоял особняком, и обычай прятать женщин не был распространен среди них, поскольку они жили раньше в Речи Посполитой,
  они привыкли к чему-то другому. Пленники простых солдат, насколько у солдат были пленники, даже не закрывали свои лица покрывалами. Это правда, что женщины не могли свободно выходить за пределы площади, потому что за этими границами их наверняка увели бы; но на самой площади они могли безопасно ходить повсюду и заниматься хозяйством в лагере.
  Несмотря на тяжелый труд, для Зося было даже некоторым утешением ходить за дровами или к реке напоить лошадей и верблюдов, потому что она боялась плакать в палатке, а в дороге могла безнаказанно давать волю своим слезам. Однажды, идя с охапками дров, она встретила свою мать, которую Азья отдал Халиму. Они упали в объятия друг друга, и пришлось их растаскивать; и хотя Азя потом выпорол Зося, не жалея даже ударов розгами по голове, все равно эта встреча была ей дорога. В другой раз, стирая носовые платки и портянки для Азии у брода, Зося увидела вдалеке Еву, идущую с ведрами воды. Ева стонала под тяжестью ведер; ее фигура сильно изменилась и отяжелела, но черты лица, хотя и затененные вуалью, напомнили Зосе Адама, и такая боль пронзила ее сердце, что сознание на мгновение покинуло ее. Тем не менее, они не разговаривали друг с другом из-за страха.
  Этот страх постепенно подавлял и овладевал всеми чувствами Зоси, пока, наконец, не вытеснил ее желания, надежды и память. Не быть избитой стало для нее целью. Бася на ее месте убила бы Азю его же собственным ножом в первый же день, не думая о том, что будет потом; но робкая Зося, еще наполовину ребенок, не обладала такой смелостью, как Бася. И дошло, наконец, до того, что она сочла это проявлением нежности к ужасному Азье,
  под влиянием сиюминутного желания приблизил свое изуродованное лицо к ее губам. Сидя в палатке, она не сводила с него глаз, желая узнать, сердит он или нет, следя за его движениями, стараясь угадать его желания.
  Когда она предчувствовала недоброе и когда из—под его усов, как в случае с Тугай-беем, начинали блестеть зубы, она почти без чувств от ужаса подползала к его ногам, прижималась к ним бледными губами, судорожно обнимая его колени и плача, как обиженный ребенок, -
  “Не бей меня, Азья! прости меня, не бей!”
  Он почти никогда не прощал ее; он злорадствовал над ней не только потому, что она не была Басей, но и потому, что она была невестой Нововески. У Азьи была бесстрашная душа, но столь ужасны были счеты между ним и паном Адамом, что при мысли об этом великане, в сердце которого ожесточилась месть, молодого татарина охватило некоторое беспокойство. Должна была начаться война; они могли встретиться, и вполне вероятно, что они встретятся. Азя не мог не думать об этом; и поскольку эти мысли пришли к нему при виде Зоси, он отомстил ей, как будто хотел отогнать свою собственную тревогу ударами розг.
  Наконец пришло время, когда султан отдал приказ выступать. Люди Азьи должны были двигаться в авангарде, а за ними весь легион татар из Добруджи и Белгрода. Об этом договорились султан, визирь и каймакан. Но вначале все отправились на Балканы вместе. Марш был комфортным, так как из-за установившейся жары они шли только ночью, шесть часов от одного места отдыха до другого. Вдоль их дороги горели бочки со смолой, а массала джирали освещали путь султану разноцветными огнями. Толпы людей текли, как река, по бескрайним равнинам; заполняли впадины долин, как саранча, покрывали горы. За вооруженными людьми пошли таборы, в них гаремы; за таборами бесчисленные стада.
  Но в болотах у подножия Балкан позолоченная и пурпурная колесница кассеки увязла так, что двенадцать буйволов не смогли вытащить ее из грязи. “Это дурное предзнаменование, господин, для тебя и для всей армии”,
  сказал главный муфтий султану. “Дурное предзнаменование”, - повторили полубезумные дервиши в лагере. Султан встревожился и решил отослать всех женщин из лагеря вместе с чудесной кассекой.
  Приказ был объявлен армиям. Те из солдат, у которых не было места, куда они могли бы отправить пленников, и которые из любви не хотели продавать их чужеземцам, предпочли убить их. Торговцы караван-сарая покупали другие тысячами, чтобы потом продавать их на рынках Стамбула и во всех местах ближней Азии. Большая ярмарка, так сказать, продолжалась три дня. Азья без колебаний выставил Зося на продажу; старый стамбульский купец, богатый человек, купил ее для своего сына.
  Он был добрым человеком, потому что по мольбам и слезам Зоси выкупил у Халима ее мать; правда, она досталась ему за бесценок. На следующий день обе отправились в Стамбул, стоя в очереди с другими женщинами. В Стамбуле участь Зоси улучшилась, не перестав быть постыдной. Ее новый хозяин любил ее и через несколько месяцев воспитал в ней достоинство жены. Ее мать не расставалась с ней.
  Многие люди, среди них много женщин, даже после длительного пребывания в плену вернулись в свою страну. Был также какой-то человек, который всеми силами, через армян, греческих купцов и слуг посланников Речи Посполитой, тоже искал Зося, но безрезультатно. Затем эти поиски внезапно прервались, и Зося так и не увидела ни своей родины, ни лиц тех, кто был ей дорог. До самой смерти она жила в гареме.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLVIII.
  Еще до того, как турки выступили из Адрианополя, во всех станицах на Днестре началось большое движение. В Хрептев, ближайшую к Каменцу станицу, постоянно спешили курьеры гетмана, принося различные приказы; их маленький рыцарь исполнял сам, а если они не касались его, он передавал их через надежных людей. В результате этих приказов гарнизон Хрептиева был заметно сокращен. Пан Мотовидло отправился со своими казаками в Умань, чтобы помочь Ханенко, который с горсткой казаков, верных Речи Посполитой, боролся, как мог, с Дорошенко и присоединившейся к нему крымской ордой. Пан Мушальский, несравненный лучник, пан Снитко из ордена Скрытой Луны, пан Ненашинец и пан Громыка повели эскадрон и драгун Линхауза к Батогу печальной памяти, где находился пан Лужецкий, который с помощью Ханенко должен был следить за передвижениями Дорошенко; пан Богуш получил приказ оставаться в Могилеве, пока не увидит чамбулы невооруженным глазом. Гетман настойчиво разыскивал знаменитого пана Рущица, которого один Володыевский превзошел как партизана; но пан Рущиц ушел в степи во главе нескольких десятков человек и исчез, как в воде. Они услышали о нем только позже, когда распространилась чудесная весть, что вокруг табора Дорошенко и отрядов орды как бы витал злой дух, который ежедневно уносил одиночных воинов и более мелкие компании. Возникло подозрение, что это, должно быть, пан Рущиц, потому что никто другой, кроме маленького рыцаря, не мог атаковать таким образом. На самом деле, это был пан Рущиц.
  Как было решено ранее. Пану Михаилу пришлось отправиться в Каменец; гетман нуждался в нем там, потому что знал, что это солдат, приход которого утешит сердца жителей и поднимет мужество гарнизона. Гетман был убежден, что Каменец не выстоит; для него вопрос заключался просто в том, чтобы он продержался как можно дольше,
  — то есть до тех пор, пока Содружество не сможет собрать некоторые силы для обороны.
  В этом убеждении он отправил на очевидную смерть, так сказать, своего любимого солдата, самого прославленного кавалера Речи Посполитой.
  Он отправил на смерть самого прославленного воина и не скорбел о нем.
  Гетман всегда думал, как он сказал позже в Вене, что пани Войнина [29] могла бы рожать людей, но эта Война только убивала их. Он сам был готов умереть; он думал, что умереть - самая прямая обязанность солдата, и что когда солдат может оказать известную услугу, умерев, смерть была для него великой наградой и одолжением. Гетман знал также, что маленький рыцарь был единодушен с самим собой.
  Кроме того, у него не было времени думать о пощаде отдельных солдат, когда разрушение надвигалось на церкви, города, страну, все Содружество; когда Восток с неслыханными силами восстал против Европы, чтобы завоевать весь христианский мир, который, защищенный грудью Содружества, и не думал помогать этому Содружеству. Единственный возможный для гетмана вопрос состоял в том, чтобы Каменец охватил Речь Посполитую, а затем Речь Посполитая - остальной христианский мир.
  Это могло бы произойти, если бы Речь Посполитая была сильна, если бы беспорядки не истощили ее. Но у гетмана не хватало войск даже для разведки, не говоря уже о войне. Если он спешил с несколькими десятками солдат в одно место, в другом открывался проход, через который волна вторжения могла беспрепятственно хлынуть внутрь. Отряды часовых, выставленные султаном ночью в его лагере, численно превосходили эскадроны гетмана. Вторжение продвигалось с двух направлений, — с Днепра и Дуная. Поскольку Дорошенко со всей крымской ордой был ближе и уже наводнил страну, сжигая и убивая, главные эскадроны выступили против него; с другой стороны, не хватало людей для простой разведки. Находясь в таком тяжелом положении, гетман написал пану Михаилу следующие несколько слов:
  “Я действительно думал послать тебя в Рашков, поближе к врагу, но побоялся, потому что орда, перейдя семь бродов с молдавского берега, оккупирует страну, и ты не сможешь добраться до Каменца, где в тебе есть абсолютная нужда. Только вчера я вспомнил о Нововески, который является обученным солдатом и отважным, и поскольку человек в отчаянии готов на все, я думаю, что он будет эффективно служить мне. Пошлите ему всю легкую кавалерию, какую сможете выделить; пусть он уйдет как можно дальше, покажется везде и передаст донесения о наших больших силах, когда окажется на глазах у врага; пусть он появляется то здесь, то там внезапно и не даст себя захватить. Известно, как они придут; но если он увидит что-нибудь новое, он должен немедленно сообщить вам, а вы без промедления отправите осведомителя ко мне и в Каменец. Пусть Нововески поторопится, и будь готов отправиться в Каменец, но жди там, где находишься, пока не придут новости из Нововески в Молдавии”.
  Поскольку пан Адам в то время жил в Могилеве и, как сообщалось, в любом случае должен был прибыть в Хрептиев, маленький рыцарь просто велел ему поторопиться, потому что его ждало поручение от гетмана.
  Пан Адам приехал через три дня. Знакомые едва знали его и считали, что у пана Бялогловского были веские основания называть его скелетом. Он уже не был тем великолепным парнем, жизнерадостным, жизнерадостным, который когда-то бросался на врага со взрывами смеха, похожими на лошадиное ржание, и наносил удары с таким размахом, какой бывает у ветряной мельницы. Он стал худым, желтоватым, смуглым, но в этой худобе казался еще большим великаном. Глядя на людей, он моргал, как бы не узнавая своих ближайших знакомых; приходилось также повторять ему одно и то же два или три раза, потому что сначала он, казалось, не понимал. Очевидно, в его жилах текло горе, а не кровь; очевидно, он старался не думать о некоторых вещах, предпочитая забыть о них, чтобы не сойти с ума.
  Это правда, что в тех краях не было ни одного человека, ни семьи, ни армейского офицера, которые не пострадали бы от рук язычников, которые не оплакивали бы какого-нибудь знакомого, друга, близкого и дорогого человека; но на пана Адама просто обрушилось целое облако несчастий. В один день он потерял отца и сестру, а кроме того, свою невесту, которую любил всей силой своего буйного духа. Он предпочел бы, чтобы его сестра и эта нежно любимая девушка погибли обе; он предпочел бы, чтобы они погибли от ножа или в огне. Но их судьба была такова , что по сравнению с
  мысль о них была для пана Адама величайшим мучением. Он старался не думать об их судьбе, ибо чувствовал, что размышления об этом граничат с безумием; он старался, но потерпел неудачу.
  По правде говоря, его спокойствие было только кажущимся. В его душе не было никакой покорности, и с первого взгляда любому человеку было очевидно, что под оцепенением скрывается что-то зловещее и ужасное, и, если бы оно вырвалось наружу, этот гигант совершил бы что-то ужасное, точно так же, как это сделала бы дикая стихия. Это было словно написано у него на лбу, так что даже его друзья подходили к нему с некоторой робостью; в разговорах с ним они избегали упоминаний о прошлом.
  При виде Баси в Хрептиеве у него открылись закрытые раны, потому что, целуя ей руки в знак приветствия, он начал стонать, как смертельно раненный зубр, его глаза налились кровью, а вены на шее вздулись до размеров жил. Когда Бася, вся в слезах и нежная, как мать, обхватила его голову руками, он упал к ее ногам и долго не мог подняться. Но когда он услышал, какую должность дал ему гетман, он сильно оживился; отблеск зловещей радости вспыхнул на его лице, и он сказал:
  “Я сделаю это, я сделаю больше!”
  “ И если ты встретишь этого бешеного пса, освежуй его! ” вставил Заглоба.
  Пан Адам ответил не сразу; он только посмотрел на Заглобу; внезапное замешательство отразилось в его глазах; он встал и направился к старому дворянину, как будто хотел броситься на него.
  “Верите ли вы, - сказал он, - что я никогда не делал зла этому человеку и что я всегда был добр к нему?”
  “ Я верю, я верю! ” сказал Заглоба, поспешно протискиваясь за спину маленького рыцаря. - Я бы и сам пошел с вами, но у меня подагра подкашивается под ноги.
  - Нововески, - спросил маленький рыцарь, - когда ты хочешь начать?
  -Сегоднявечером.
  “ Я дам тебе сотню драгун. Я сам останусь здесь с другой сотней и пехотой. Иди на площадь!
  Они вышли отдать распоряжения. Зайдор Лусня ждал на пороге, вытянувшись как струна. Весть об экспедиции уже распространилась по площади; поэтому сержант от своего имени и от имени своей роты начал умолять маленького полковника отпустить его с паном Адамом.
  “Как это? Вы хотите оставить меня?” - спросил изумленный Володыевский.
  - Пан комендант, мы дали клятву против сына такого-то; и, возможно, он попадет в наши руки.
  “ Верно! Пан Заглоба говорил мне об этом, ” ответил маленький рыцарь.
  Лусня повернулась к Нововески,—
  - Пан комендант!
  - Чего ты хочешь? - спросил я.
  - Если мы его заберем, могу я о нем позаботиться?
  На лице мазовецкого была написана такая жестокая, звериная злоба, что Нововеский сразу наклонился к Володыевскому и умоляюще сказал:
  - Ваша светлость, отдайте мне этого человека!
  Пан Михал и не подумал отказываться, и в тот же вечер, с наступлением сумерек, сотня всадников во главе с Нововеским отправилась в путь.
  Они шли обычной дорогой через Могилев и Ямполь. В Ямполе они встретили бывший гарнизон Рашкова, из которого двести человек по приказу гетмана присоединились к Нововескому; остальные под командованием пана Бялогловского должны были отправиться в Могилев, где находился пан Богуш.
  Пан Адам направился к Рашкову.
  Окрестности Рашкова были совершенно опустошены; сам город превратился в груду пепла, которую ветры разнесли на четыре стороны света; его немногочисленные жители бежали раньше, чем ожидалось
  шторм. Было уже начало мая, и добруджийская орда могла появиться в любой момент; поэтому оставаться в этих краях было небезопасно.
  На самом деле орды были на стороне турок, на равнине Кучункауры; но люди вокруг Рашкова не знали об этом, поэтому каждый из бывших жителей, избежавший последней резни, вовремя унес свою голову там, где ему казалось лучше.
  По дороге Лусня разрабатывал планы и стратагемы, к которым, по его мнению, должен был прибегнуть пан Адам, если он хотел фактически и успешно перехитрить врага. Он любезно изложил эти идеи солдатам.
  “ Ты ничего не понимаешь в этом деле, лошадиные черепа, - сказал он, “ но я стар, я знаю. Мы поедем в Рашкофф, спрячемся там и будем ждать. Орда подойдет к переправе; по их обычаю, первыми перейдут небольшие отряды, потому что чамбул останавливается и ждет, пока они не скажут, безопасно ли там; тогда мы выскользнем и погоняем их впереди себя до Каменца.
  “Но таким образом мы можем и не заполучить этого собачьего брата”, - заметил один из мужчин в строю.
  “ Заткнись! - сказала Люсня. - Кто пойдет в авангарде, если не литовские татары?
  На самом деле, предвидения сержанта, казалось, сбывались. “Добравшись до Рашкова, пан Адам дал солдатам отдых. Все были уверены, что они направятся к пещерам, которых по соседству было много, и спрячутся там до появления первых отрядов врага. Но на второй день их пребывания комендант поднял эскадрилью на ноги и повел ее за пределы Рашкова.
  “Мы едем в Ягорлик или как?” - мысленно спросил сержант.
  Тем временем они подошли к реке сразу за Рашковым, а несколькими “Отцами нашими” позже остановились у так называемого “Кровавого брода”. Пан Адам, не говоря ни слова, направил свою лошадь в воду и начал переправляться на противоположный берег. Солдаты с удивлением переглянулись.
  “Как это — мы идем к туркам?” - спросил один другого. Но это были не “любезные господа” из общего ополчения, готовые созвать митинг и выразить протест, это были простые солдаты, приученные к железной дисциплине станиц; поэтому бойцы первой шеренги погнали своих лошадей в воду вслед за комендантом, а затем те, кто находился во второй и третьей шеренгах, сделали то же самое.
  Не было ни малейшего колебания. Они были поражены тем, что с тремя сотнями всадников выступили против турецкой державы, которую весь мир не мог покорить; но они пошли. Вскоре вода плескалась по бокам лошадей; тогда мужчины перестали удивляться и задумались
  просто для того, чтобы мешки с едой для них самих и лошадей не промокли. Только на другом берегу они снова начали смотреть друг на друга.
  “Ради Бога, мы уже в Молдавии!” - говорили они тихим шепотом.
  И то один, то другой оглядывались назад, за Днестр, который сверкал в лучах заходящего солнца красно-золотой лентой. Утесы у реки, полные пещер, тоже купались в ярких отблесках. Они возвышались подобно стене, которая в тот момент отделяла эту горстку людей от их страны. Для многих из них это действительно было последнее расставание.
  В голове Лусни промелькнула мысль, что, возможно, комендант сошел с ума; но дело коменданта - приказывать, его - повиноваться.
  Между тем лошади, вышедшие из воды, начали страшно фыркать в строю. “Доброго здоровья! доброго здоровья!” - послышалось от солдат. Они сочли фырканье добрым предзнаменованием, и определенное утешение вошло в их сердца.
  “ Двигайтесь дальше! ” скомандовал пан Адам.
  Ряды двинулись, и они направились к заходящему солнцу и к тем тысячам, к тому скопищу людей, к тем народам, которые собрались в Кучункауре.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XLIX.
  Переход пана Адама через Днестр и его поход с тремя сотнями сабель против власти султана, насчитывавшей сотни тысяч воинов, были деяниями, которые человек, не знакомый с войной, мог бы счесть чистым безумием; но это были всего лишь смелые военные подвиги, имевшие шансы на успех.
  Начнем с того, что рейдеры тех дней часто нападали на чамбулов, в сотни раз превосходивших их численностью; они появлялись на глазах врага, а затем исчезали, жестоко расправляясь с преследователями. Точно так же, как волк время от времени заманивает за собой собак, чтобы в нужный момент развернуться и убить собаку, наиболее дерзко рвущуюся вперед, так поступали и они. В мгновение ока зверь превратился в охотника, бросился наутек, спрятался, выжидал, но, хотя его преследовали, тоже охотился, напал неожиданно и загрыз до смерти. Это был так называемый “метод борьбы с татарами”, при котором каждая сторона соперничала с другой в хитростях, уловках и засадах. Самым известным человеком в этом методе был пан Михал, рядом с ним пан Рущиц, затем пан Пиво, затем пан Мотовидло; но Нововески, с детства практиковавшийся в степях, принадлежал к тем, кто упоминался среди самых известных, поэтому было очень вероятно, что, когда он предстанет перед ордой, он не позволит себя схватить.
  У экспедиции тоже были шансы на успех по той причине, что за Днестром были дикие края, в которых было легко спрятаться. Лишь кое-где, вдоль рек, виднелись поселения, и в целом страна была малонаселенной; ближе к Днестру она была каменистой и холмистой; дальше были степи или земля была покрыта лесами, в которых бродили многочисленные стада зверей, от буйволов, одичавших, до оленей и диких кабанов. Поскольку султан пожелал перед походом “ощутить свою мощь и рассчитать свои силы”, орды, обитавшие на нижнем Днестре, в Белгроде и еще дальше в Добрудже, двинулись по приказу падишаха на юг Балкан, а за ними последовал Каралаш Молдавии, так что страна стала еще более пустынной, и можно было путешествовать целыми неделями, не будучи замеченными никем.
  Пан Адам слишком хорошо знал татарские обычаи, чтобы не понимать, что, когда чамбулы однажды перейдут границу Речи Посполитой, они будут двигаться более осторожно, внимательно наблюдая по всем сторонам; но там, в своей собственной стране, они будут двигаться широкими колоннами без всяких предосторожностей. И они действительно так и сделали; татарам казалось, что у них больше шансов встретить смерть, чем встретиться в сердце Бессарабии, на самой татарской границе, с войсками той Речи Посполитой, у которой не хватало людей для защиты своих собственных границ.
  Пан Адам был уверен, что его экспедиция, во-первых, удивит врага и, следовательно, принесет больше пользы, чем надеялся гетман; во-вторых, что она может оказаться разрушительной для Азии и его людей. Молодому лейтенанту было легко догадаться, что они, поскольку досконально знали Содружество, пойдут в авангарде, и он возлагал свои главные надежды на
  эта уверенность. Неожиданно напасть на Азю и схватить его, возможно, спасти его сестру и Зося, вырвать их из плена, свершить свою месть, а затем погибнуть на войне - вот и все, чего желала растерянная душа Нововески.
  Под влиянием этих мыслей и надежд. Пан Адам освободился от оцепенения и ожил. Его поход неведомыми путями, тяжелый труд, пронизывающий ветер степей и опасности смелого предприятия укрепили его здоровье и вернули ему былую силу. Воин начал преодолевать в нем человека несчастья. До этого в нем не было места ни для чего, кроме воспоминаний и страданий; теперь ему приходилось целыми днями думать о том, как его обмануть и напасть.
  После того, как они перешли Днестр, поляки пошли по диагонали вниз, к Пруту. Днем они часто прятались в лесах и камышах; ночью совершали тайные и поспешные переходы. До сих пор страна была мало заселена и, занятая в основном кочевниками, по большей части была пуста. Очень редко они натыкались на кукурузные поля, а рядом с ними - на дома.
  Двигаясь тайно, они старались избегать больших поселений, но часто останавливались в небольших, состоящих из одной, двух, трех или даже нескольких хижин; в них они входили смело, зная, что никому из жителей не придет в голову бежать в Буджяк раньше них, и предупреждая татар.
  Лусня, однако, позаботился о том, чтобы этого не произошло; но вскоре он опустил
  предосторожность, ибо он убедил себя, что эти несколько поселений, хотя и подчинялись, так сказать, султану, со страхом искали его войска; и, во-вторых, что они понятия не имели, что за люди пришли к ним, и приняли весь отряд за отряд каралашей, которые шли вслед за другими по приказу султана.
  Жители без возражений снабжали нас кукурузой, хлебом и сушеным буйволиным мясом. У каждого дачника было свое стадо овец, свои буйволы и лошади, спрятанные у рек, время от времени появлялись также очень большие стада буйволов, полудиких, за которыми следовали несколько пастухов. Эти пастухи жили в палатках в степи и оставались на одном месте только до тех пор, пока находили изобилие травы. Часто это были старые татары. Пан Адам окружал их с такой заботой, как если бы они были чамбулами; он не щадил их, чтобы они не послали в Буджяк донесение о его походе. Татар, особенно после того, как он расспросил их о дорогах, или, вернее, о бездорожье, он убивал без пощады, так что ни один человек не спасся бегством. Затем он забрал из стада столько скота, сколько ему было нужно, и двинулся дальше.
  Отряд двинулся на юг; теперь они чаще встречали стада, охраняемые почти исключительно татарами, и довольно большими отрядами. Во время двухнедельного похода пан Адам окружил и вырезал три банды пастухов численностью в несколько десятков человек. Драгуны всегда брали овчинные тулупы этих людей и, протирая их над кострами, надевали на себя, чтобы походить на диких пастухов. Еще через неделю все они были одеты как татары и выглядели точь-в-точь как чамбулы. У них осталось только форменное вооружение регулярной кавалерии; но они сохранили свое
  куртки на седельных ремнях, чтобы надеть их при возвращении. Вблизи их можно было узнать по желтым мазовецким усам и голубым глазам; но издалека человек с большим опытом мог бы обмануться, увидев их, тем более что они гнали перед собой скот, который был им нужен в пищу.
  Приблизившись к Пруту, они двинулись вдоль его левого берега. Поскольку путь Кучмана пролегал в слишком пересеченной местности, было легко предвидеть, что легионы султана и орды в авангарде пройдут через Фалези, Хуш, Котиморе и только потом по валашской тропе и либо повернут к Днестру, либо пойдут прямо, как острие серпа, через всю Бессарабию, чтобы выйти к границе Речи Посполитой возле Ушицы. Пан Адам был настолько уверен в этом, что, не заботясь о времени, ехал все медленнее и осторожнее, чтобы не натолкнуться слишком внезапно на чамбулы. Добравшись, наконец, до развилки рек, образованной Саратой и Текич, он надолго остановился там, во-первых, чтобы дать отдых своим лошадям и людям, а во-вторых, чтобы дождаться в хорошо защищенном месте авангарда орды.
  Место было хорошо защищено и тщательно выбрано, так как все внутренние и внешние берега двух рек были покрыты частично обычным кизиловым кустарником, а частично шиповником. Эта чаща простиралась насколько хватало глаз, местами покрывая землю густым кустарником, местами образуя группы кустарников, между которыми были пустые пространства, удобные для кемпинга. В то время года деревья и кусты уже распустились, но ранней весной здесь, должно быть, было море белых и желтых цветов. Это место было необитаемым, но кишело зверями, такими как олени
  и с кроликами, и с птицами. Тут и там, на краю родника, они находили также медвежьи следы. Один мужчина при прибытии отряда убил пару овец. Ввиду этого Лусня пообещал поохотиться на овец; но пан Адам, желая затаиться, не разрешил пользоваться мушкетами, —
  солдаты вышли грабить с копьями и топорами.
  Позже они обнаружили у воды следы пожаров, но старых, вероятно, прошлогодних. Было очевидно, что время от времени сюда заглядывали кочевники со своими стадами, или, возможно, татары приходили рубить кизил для перекидных посохов. Но самые тщательные поиски не обнаружили ни единой живой души. Пан Адам решил не идти дальше, а оставаться там до прихода турецких войск.
  Они разбили площадь, построили хижины и стали ждать. На опушках леса были выставлены часовые; некоторые из них день и ночь смотрели в сторону Буджяка, другие - в сторону Прута в направлении Фалези. Пан Адам знал, что он по определенным признакам определит приближение султанских армий; кроме того, он посылал небольшие отряды, чаще всего возглавляемые им самим. Погода как нельзя лучше благоприятствовала привалу в этом засушливом районе. Дни стояли теплые, но в тени чащи было легко избежать жары; ночи были ясными, тихими, лунными, и тогда рощи дрожали от пения соловьев. В такие ночи пан Адам страдал больше всего, потому что не мог заснуть; он думал о своем прежнем счастье и размышлял о нынешних несчастных днях. Он жил только мыслью, что, когда его сердце насытится жаждой мести, он будет счастливее и спокойнее. Между тем приближалось время, когда он должен был осуществить эту месть или погибнуть.
  Неделя следовала за неделей, проведенной в поисках пищи в диких местах и наблюдении.
  За это время они изучили все тропы, овраги, луга, реки и ручьи, снова собрали несколько стад, вырезали несколько небольших групп кочевников и постоянно наблюдали в этой чаще, подобно дикому зверю, поджидающему добычу. Наконец наступил ожидаемый момент.
  Однажды утром они увидели стаи птиц, покрывающие землю и небо.
  Дрофы, куропатки, голубоногие перепела спешили по траве в чащу; по небу летали вороны и даже водоплавающие птицы, очевидно, напуганные на берегах Дуная или в болотах Добруджи. При виде этого драгуны переглянулись, и фраза: “Они идут! они идут!” - передавалась из уст в уста. Лица сразу оживились, усы затрепетали, глаза заблестели, но в этом оживлении не было ни малейшей тревоги. Все это были люди, для которых жизнь проходила в “методах”; они чувствовали только то, что чувствует охотничья собака, почуявшая дичь. Костры были потушены в одно мгновение, чтобы дым не выдал присутствия людей в чаще; лошади были оседланы, и весь отряд стоял готовый к действию.
  Необходимо было так отмерить время, чтобы обрушиться на врага во время привала.
  Пан Адам хорошо понимал, что войска султана не станут маршировать плотными массами, особенно в их собственной стране, где опасность была совершенно маловероятна. Он также знал, что в авангарде было принято маршировать пятью или
  в десяти милях от основной армии. Он не без оснований надеялся, что литовские татары будут первыми в авангарде.
  Некоторое время он колебался, идти ли им навстречу тайными дорогами, хорошо известными ему, или ждать их в лесу. Он выбрал последнее, потому что так было легче напасть из леса неожиданно. Прошел еще один день, затем ночь, в течение которой не только птицы слетались стаями, но и звери толпами приходили в леса. На следующее утро враг был в поле зрения.
  К югу от леса простирался широкий, хотя и холмистый луг, терявшийся на далеком горизонте. На этом лугу появился враг и довольно быстро приблизился к лесу. Драгуны смотрели из-за деревьев на эту темную массу, которая временами исчезала, скрываясь за холмами, а затем появлялась снова во всем своем объеме.
  Лусня, обладавший необычайно острым зрением, некоторое время с усилием вглядывался в приближающуюся толпу; затем он подошел к Нововески и сказал:
  - Пан комендант, людей немного, они всего лишь перегоняют стада на пастбище.
  Пан Адам вскоре убедился, что Лусня права, и лицо его засияло радостью.
  -Это значит, что место их привала находится в пяти или шести милях от этой рощи, - сказал я.
  - сказал он.
  “Так и есть”, - ответила Лусния. “Они идут ночью, очевидно, чтобы укрыться от жары и отдохнуть днем; сейчас они отправляют лошадей на пастбище до вечера”.
  - Там большая охрана с лошадьми? - спросил я.
  Люсня снова вышел на опушку леса и долго не возвращался. Наконец он вернулся и сказал: —
  “ Здесь около полутора тысяч лошадей и с ними двадцать пять человек.
  Они находятся в своей собственной стране; они ничего не боятся и не выставляют усиленных дозоров”.
  “ Вы могли бы узнать этих людей? - спросил я.
  “Они еще далеко, но это литовские татары. Они уже в наших руках”.
  “ Так и есть, ” сказал пан Адам.
  На самом деле он был убежден, что ни одна живая нога из этих людей не ускользнет.
  Для такого лидера, как он, и таких солдат, которыми он руководил, это была очень легкая задача.
  Тем временем пастухи гнали зверей все ближе и ближе к лесу. Лусня снова вышел к границе и вернулся во второй раз. Его лицо светилось жестокостью и радостью.
  “ Литовские татары, ” прошептал он.
  Услышав это, пан Адам издал крик, подобный крику сокола, и тотчас же подразделение драгун двинулось в глубь леса. Там они
  разделились на две группы, одна из которых скрылась в ущелье, чтобы выйти за стадо и татар; другая образовала полукруг и ждала.
  Все это делалось так тихо, что самое тренированное ухо не уловило бы ни звука; ни сабля, ни шпоры не бряцали; ни одна лошадь не ржала; густая трава на земле приглушала топот копыт; к тому же даже лошади, казалось, понимали, что успех атаки зависит от тишины, ибо они несли подобную службу не в первый раз. Из ущелья и зарослей кустарника не доносилось ничего, кроме крика сокола, с каждым разом становившегося все тише и реже.
  Табун татарских лошадей остановился перед лесом и большими или меньшими группами рассеялся по лугу. Сам пан Адам находился тогда недалеко от опушки и следил за всеми передвижениями пастухов. День был ясный, время близилось к полудню, но солнце стояло уже высоко и припекало землю. Лошади покатили; позже они приблизились к лесу. Пастухи подъехали к краю рощи, соскользнули со своих лошадей и пустили их верхом на лариатах; затем, ища тени и прохладных мест, они вошли в чащу и улеглись отдохнуть под самыми большими кустами.
  Вскоре костер разгорелся ярким пламенем; когда сухие ветки превратились в угли и покрылись золой, пастухи положили на угли половину жеребенка, а сами сели поодаль, чтобы не обжечься. Некоторые растянулись на траве;
  другие разговаривали, сидя группами на турецкий манер; один заиграл на рожке. В лесу воцарилась совершенная тишина; только время от времени кричал сокол.
  Запах паленого мяса возвестил, наконец, что жаркое готово. Двое мужчин вытащили его из золы и оттащили к тенистому дереву; там они сели в кружок, разрезая мясо своими ножами и поедая со звериной жадностью.
  Из полусырых полосок текла кровь, которая оседала у них на пальцах и стекала по бородам.
  Когда они поели и выпили кислого кобыльего молока из бурдюков, они почувствовали удовлетворение. Они еще немного поговорили; затем их головы и конечности отяжелели.
  Наступил полдень. Жара спускалась с небес все сильнее и сильнее. Лес пестрел дрожащими полосами света, создаваемыми лучами солнца, проникающими в густые заросли. Все стихло; даже соколы перестали кричать.
  Несколько татар встали и пошли посмотреть на лошадей; другие растянулись, как трупы на поле боя, и вскоре сон одолел их. Но их сон после еды и питья был довольно тяжелым и беспокойным, потому что время от времени один из них глубоко стонал, другой на мгновение приоткрывал веки и повторял: “Аллах, Бисмиллах!”
  Внезапно на опушке леса послышался какой-то низкий, но ужасный звук, похожий на короткий хрип задушенного человека, у которого не было времени заплакать. То ли у пастухов был такой острый слух, то ли какой-то животный инстинкт предупредил их об опасности, то ли, наконец, Смерть обдала их холодным дыханием, но этого достаточно, чтобы они в одно мгновение пробудились ото сна.
  “Что это? Где люди у лошадей?” они начали расспрашивать друг друга. Потом из чащи какой—то голос сказал по-польски:
  “ Они не вернутся.
  В этот момент сто пятьдесят человек бросились кругом на пастухов, которые были напуганы так ужасно, что крик замер у них в груди. Странный едва успел схватиться за свой кинжал. Кольцо нападавших накрыло их полностью. Кустарник задрожал от давления человеческих тел, которые боролись беспорядочной группой. Слышался свист клинков, тяжелое дыхание, а иногда и стоны или хрипы, но это длилось одно мгновение ока; и все стихло.
  “Сколько из них живы?” - раздался голос среди нападавших.
  - Пять, пан комендант.
  - Осмотрите тела; чтобы никто не сбежал, всадите каждому по ножу в горло и предайте пленников огню.
  Приказ был выполнен в одно мгновение. Трупы были приколоты к дерну их собственными ножами; пленников, после того как их ноги были привязаны к палкам, усадили вокруг костра, который Лусня разровняла так, чтобы угли, скрытые под золой, были сверху.
  Заключенные смотрели на эти приготовления и на Лусню дикими глазами.
  Среди них были три татарина из Хрептиева, которые отлично знали старшину. Он тоже их знал и сказал:
  “Ну, товарищи, теперь вы должны спеть; если нет, то отправитесь на тот свет на поджаренных подошвах. Ради старого знакомства я не пожалею на тебя огня.
  Сказав это, он подбросил в огонь сухих веток, которые тут же вспыхнули ярким пламенем.
  Пришел пан Адам и начал допрос. Из признаний заключенных выяснилось, что то, о чем молодой лейтенант догадался раньше, было правдой. Литовские татары и черемисы шли в авангарде перед ордой и перед всеми войсками султана. Их возглавлял Азья, сын Тугай-бея, которому было поручено командование всеми отрядами.
  Они, как и вся армия, выступали ночью из-за жары; днем они отправляли свои стада на пастбище. Они не выставляли пикетов, ибо никто не предполагал, что войска могут напасть на них даже у Днестра, не говоря уже о Пруте, прямо у жилищ орды; поэтому они шли с комфортом, со своими стадами и верблюдами, на которых были палатки офицеров. Шатер мурзы Азьи было легко узнать, так как на вершине его был укреплен бунчук, а знамена отрядов развевались возле него во время привалов. Лагерь находился в четырех или пяти милях отсюда; в нем было около двух тысяч человек, но некоторые из них остались с ордой Белгрода, которая двигалась примерно в пяти милях позади.
  Пан Адам расспрашивал дальше о дороге, которая лучше всего вела к лагерю, затем о том, как были расставлены палатки, и, наконец, о том, что волновало его больше всего.
  - В палатке есть женщины? - спросил я.
  Татары дрожали за свои жизни. Те из них, кто служил в Хрептиове, прекрасно знали, что пан Адам был братом одной из этих женщин и был помолвлен с другой; поэтому они понимали, какая ярость охватит его, когда он узнает всю правду.
  Этот гнев мог обрушиться в первую очередь на них; поэтому они заколебались, но Лусния сразу сказала:
  - Пан комендант, мы отогреем подошвы собачьим братьям, тогда они заговорят.
  “Суньте их ноги в огонь! ” сказал пан Адам.
  “Пощадите!” - воскликнул Элиашевич, старый татарин из Хрептиева. “Я расскажу все, что видели мои глаза”.
  Лусня взглянул на коменданта, желая узнать, выполнит ли он угрозу, несмотря на такой ответ, но пан Адам покачал головой и сказал Элиашевичу:
  “Расскажи, что ты видел”.
  “Мы невиновны, господин, ” ответил Элиашевич. “ мы пошли по приказу. Мурза отдал вашу милостивую сестру пану Адуровичу, который держал ее в своем шатре. Я видел ее в Кучункауре, когда она ходила за водой с ведрами; и я помогал ей нести их, потому что она была тяжелой...
  “ Горе! ” пробормотал пан Адам.
  “ Но другая женщина была у самого нашего мурзы в шатре. Мы видели ее не так часто, но не раз слышали, как она кричала, потому что мурза, хотя и держал ее для своего удовольствия, бил ее розгами и пинал ногами”.
  Губы пана Адама задрожали.
  Элиашевич едва расслышал вопрос.
  - Где они сейчас? - спросил я.
  “Продается в Стамбуле”.
  - Кому? - спросил я.
  “ Сам мурза наверняка не знает. От падишаха поступил приказ не держать женщин в лагере. Все продавали своих женщин на базаре; мурза продал своих”.
  Объяснение было закончено, и у костра воцарилась тишина; но на некоторое время знойный послеполуденный ветер раскачивал ветви деревьев, которые шумели все громче и гулче. Воздух стал душным; на краю горизонта появились черные тучи, темные в центре и отливающие медью по краям.
  Пан Адам отошел от костра и двинулся как сумасшедший, не отдавая себе отчета в том, куда идет. Наконец он упал лицом на землю и начал рвать землю ногтями, затем грызть собственные руки, а затем задыхаться, как при смерти. Судорога скрутила его гигантское тело, и он пролежал так несколько часов. Драгуны смотрели на него издали; но даже Люсня не осмеливалась приблизиться к нему.
  Решив, что комендант не рассердится на него за то, что он не пощадил татар, грозный сержант, движимый чисто врожденной жестокостью, набил им рты травой, чтобы избежать шума, и зарезал их, как быков. Он пощадил только Элиашевича, полагая, что тот понадобится им для руководства. Закончив эту работу, он оттащил от костра тела, все еще дрожащие, и сложил их в ряд; затем он пошел взглянуть на коменданта.
  - Даже если он сошел с ума, - пробормотала Лусня, - мы должны его поймать.
  Полдень миновал, послеполуденные часы тоже, и день клонился к вечеру. Но эти облака, поначалу небольшие, теперь занимали почти все небо и становились все гуще и темнее, не теряя своего медного отблеска по краям. Их гигантские валы тяжело вращались, как жернова на собственных осях; затем они падали друг на друга, теснили друг друга и, сталкивая друг друга с высоты, плотной массой катились все ниже и ниже к земле. Временами налетал ветер, как хищная птица своими крыльями, пригибал к земле кизиловые деревья и кизил, срывал тучу листьев и с яростью разносил их в клочья; временами он останавливался, как будто провалился в землю. В такие промежутки тишины в сгущающихся облаках было слышно некое зловещее дребезжание, хрипение, грохот; можно было бы сказать, что легионы громов собирались внутри них и готовились к битве, ворча глубокими голосами, пробуждая в себе ярость, прежде чем они вырвутся наружу и нанесут безумный удар по охваченной ужасом земле.
  “Гроза, надвигается гроза!” Шептали друг другу драгуны.
  Приближалась гроза. Воздух с каждым мгновением становился все темнее.
  Затем на востоке, со стороны Днестра, поднялся гром и ужасной вспышкой прокатился по небесам, пока не ушел далеко, за Прут; там он на мгновение смолк, но, разразившись с новой силой, устремился к степям Буджяка и прокатился по всему горизонту.
  Сначала крупные капли дождя упали на иссохшую траву. В этот момент пан Адам предстал перед драгунами.
  “ По коням! ” крикнул он могучим голосом.
  И по истечении времени, необходимого для того, чтобы произнести торопливое “Отче наш”, он уже двигался во главе ста пятидесяти всадников. Выехав из леса, он присоединился к другой половине своих людей, которые стояли на страже у края поля, рядом с табуном лошадей, чтобы помешать пастухам тайком пробраться в лагерь. Драгуны бросились в атаку
  в мгновение ока обогнули табун и, издавая дикие крики, свойственные татарам, двинулись дальше, погоняя перед собой охваченных паникой лошадей.
  Сержант держал Элиашевича на веревке и кричал ему в ухо, стараясь перекричать раскаты грома:
  “Веди нас по собачьей крови, и прямо, или нож тебе в горло!”
  Теперь облака опустились так низко, что почти касались земли. Внезапно они лопнули, как взрыв в печи, и налетел бушующий ураган; вскоре ослепительный свет разорвал тьму, раздался раскат грома, а за ним второй, третий; в воздухе распространился запах серы, и снова наступила темнота. Ужас охватил табун лошадей. Животные, подгоняемые дикими криками драгун, бежали с раздутыми ноздрями и развевающимися гривами, едва касаясь земли в своем натиске; гром не прекращался ни на минуту; ветер ревел, и лошади бешено мчались на этом ветру, в этой темноте, среди взрывов, от которых, казалось, раскалывалась земля. Гонимые бурей и жаждой мести, они были похожи на ужасную компанию вампиров или злых духов в этой дикой степи.
  Пространство бежало перед ними. Проводник не требовался, ибо стадо бежало прямо к лагерю татар, который был все ближе и ближе. Но прежде чем они добрались до него, буря утихла, как будто небо и земля исчезли
  сумасшедший. Весь горизонт пылал живым огнем, при отблеске которого были видны палатки, стоявшие в степи; мир содрогался от грохота раскатов грома; казалось, что тучи в любой момент могут разорваться и обрушиться на землю. На самом деле их шлюзы были открыты, и ливневые потоки начали заливать степь. Ливень был таким плотным, что на расстоянии нескольких шагов ничего не было видно, и от земли, раскаленной солнечным жаром, вскоре поднялся густой туман.
  Еще немного, и табунщики и драгуны будут в лагере.
  Но прямо перед палатками стадо разделилось и в дикой панике побежало в обе стороны; триста грудей издали страшный вопль; триста сабель сверкнули в пламени молнии, и драгуны бросились на палатки.
  Еще до того, как поток разразился, татары увидели при вспышках молний приближающееся стадо; но никто из них не знал, какие ужасные пастухи гнали его. Изумление и тревога охватили их; они недоумевали, почему стадо бросилось прямо на палатки; тогда они начали кричать, чтобы отпугнуть их. Азья сам отодвинул брезентовую дверь и, несмотря на дождь, вышел с гневом на угрожающем лице. Но в это мгновение стадо разделилось надвое, и среди потоков дождя и в тумане показались какие-то свирепые фигуры, казавшиеся черными и во много раз превосходившие числом табуны лошадей; затем послышался ужасный крик: “Убивайте, убивайте!”
  Не было времени ни на что, даже на то, чтобы догадаться, что произошло, даже на то, чтобы испугаться. Людской ураган, гораздо более ужасный и яростный, чем буря, налетел на лагерь. Прежде чем сын Тугай-бея успел отступить хоть на шаг к своей палатке, какая-то сила, как вы сказали бы, превосходящая человеческую, подняла его с земли.
  Внезапно он почувствовал, что страшные объятия сжимают его, что от их давления сгибаются его кости и ломаются ребра; вскоре он увидел, словно в тумане, лицо, в котором скорее увидел бы сатану, и потерял сознание.
  К тому времени началась битва, или, скорее, ужасная резня. Буря, темнота, неизвестная численность нападавших, внезапность нападения и рассеяние лошадей были причиной того, что татары едва защищались. Безумный ужас просто овладел ими. Никто не знал, куда бежать, где спрятаться.
  У многих не было под рукой оружия; нападение застало многих спящими. Поэтому, ошеломленные, сбитые с толку и перепуганные, они собрались в плотные группы, тесня, опрокидывая и топча друг друга. Груди лошадей сбивали их с ног, швыряли на землю; сабли рубили их, копыта дробили. Буря не так ломает, разрушает и опустошает молодой лес, волки не загрызают стадо сбитых с толку овец, как драгуны топтали и рубили тех татар. С одной стороны, замешательство, с другой - ярость и жажда мести довершали их несчастье.
  Потоки крови смешивались с дождем. Татарам казалось, что на них обрушивается небо, что земля разверзается у них под ногами. Вспышка молнии, раскат грома, шум дождя, темнота, ужас бури были ответом на ужасные крики убиваемых.
  Лошади драгун, также охваченные страхом, как обезумевшие, бросились в толпу, разорвав ее и повалив людей на землю. Наконец меньшие группы начали спасаться бегством, но они до такой степени утратили представление об этом месте, что разбегались по кругу на месте схватки, вместо того чтобы бежать прямо вперед; и часто они сталкивались друг с другом, как две противостоящие волны, ударялись друг о друга, опрокидывали друг друга и подставлялись под меч. Наконец драгуны полностью рассеяли их остатки и перебили их во время бегства, не взяв пленных и преследуя безжалостно, пока трубы не отозвали их от преследования.
  Никогда еще атака не была более неожиданной, и никогда поражение не было более ужасным. Триста человек рассеяли на все четыре стороны света почти две тысячи кавалеристов, несравненно превосходя в выучке обычных чамбульцев. Большая часть из них лежала ничком в красных лужах крови и дождя. Остальные рассредоточились, спрятали головы, благодаря темноте, и убежали пешком, наугад, не уверенные, что не попадут под нож во второй раз. Буря и тьма помогали победителям, как будто гнев Божий сражался на их стороне против предателей.
  Уже совсем стемнело, когда пан Адам выступил во главе своих драгун, чтобы вернуться к границам Речи Посполитой. Между молодым лейтенантом и сержантом Лусней шла лошадь из табуна. На спине этого коня лежал, связанный веревками, предводитель всех литовских татар, — Азья, сын Тугай-бея, со сломанными ребрами. Он был жив, но в обмороке. Оба время от времени поглядывали на него так внимательно и встревоженно, словно несли сокровище и боялись его потерять.
  Буря начала утихать. По небу все еще двигались легионы облаков, но в промежутках между ними начинали засиять звезды, которые отражались в озерах воды, образовавшихся в степи из-за сильного дождя. Вдалеке, в направлении Содружества, время от времени все еще гремел гром.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА L.
  Беглые татары принесли орде Белгрода весть о случившемся бедствии.
  Курьеры от них доставили новость в Орду и Хумаюн, то есть в лагерь султана, где она произвела необычное впечатление.
  Правда, пану Адаму не было необходимости слишком поспешно убегать со своей добычей в Речь Посполитую, ибо никто не преследовал его не только в первый момент, но даже в течение двух последующих дней. Султан был так поражен, что не знал, что и думать. Он немедленно послал Белгрода и чамбулов из Добруджи узнать, какие войска находятся поблизости. Они ушли неохотно, ибо для них это был вопрос их собственной шкуры. Тем временем весть, передаваемая из уст в уста, превратилась в отчет о крупном перевороте.
  Люди, населяющие глубины Азии или Африки, которые до сих пор не ходили с войной в Легистан и которые слышали рассказы об ужасной кавалерии неверных, были охвачены страхом при мысли, что они уже находятся в присутствии врага, который не ждал их в пределах своих границ, но искал их во владениях падишаха; сам великий визирь и "будущее солнце войны”, каймакан Кара Мустафа, также не знали, что и думать об этом нападении. Как это Содружество, о слабости которого они имели мельчайшие сведения, могло сразу перейти в наступление, ни один турецкий руководитель не мог объяснить. Достаточно того, что отныне марш казался менее безопасным и меньше походил на
  триумф. На военном совете султан принял визиря и каймакана со страшным выражением лица.
  “Вы обманули меня”, - сказал он. “Поляки не могут быть настолько слабы, раз они ищут нас даже здесь. Вы сказали мне, что Собеский не будет защищать Каменец, и теперь он наверняка перед нами со всей своей армией.
  Визирь и каймакан попытались объяснить своему повелителю, что это, возможно, какая-то отдельная банда разбойников; но, увидев мушкеты и ремни, на которых были драгунские куртки, они сами в это не поверили. Недавняя экспедиция Собеского на Украину, дерзкая сверх всякой меры, но при всем том победоносная, позволяла предположить, что грозный вождь намеревался опередить врага как на этот раз, так и на другой.
  “У него нет войск, ” сказал великий визирь каймакану, выходя с совета, “ но в нем есть лев, который не ведает страха. Если он собрал хотя бы несколько тысяч и будет здесь, мы кровавым маршем пойдем на Хотин”.
  “Я бы хотел помериться с ним силой”, - сказал юный Кара Мустафа.
  “Да отвратит Аллах от вас несчастье!” - ответил великий визирь.
  Однако постепенно чамбулы Белгрода и Добруджи убедились, что по соседству нет не только крупных соединений, но и вообще никаких войск. Они обнаружили след отряда численностью около трехсот всадников, который поспешно двигался в сторону Днестра. Татары, помня о судьбе людей Азьи, не стали преследовать его, опасаясь попасть в засаду. Атака оставалась чем-то удивительным и необъяснимым; но постепенно в Орду и Хумаюн воцарилось спокойствие, и армии падишаха снова начали наступать подобно наводнению.
  Тем временем пан Адам благополучно возвращался со своей живой добычей в Рашков. Он шел поспешно, но поскольку опытные разведчики на второй день убедились, что погони нет, он продвигался, несмотря на свою поспешность, таким аллюром, чтобы не слишком утомлять лошадей. Азья, привязанный веревками к спине лошади, всегда находился между паном Адамом и Лусней.
  У него было сломано два ребра, и он стал удивительно слаб, потому что даже рана, нанесенная ему Басей в лицо, открылась после борьбы с паном Адамом и от того, что он ехал верхом с опущенной головой. Грозный сержант был осторожен, чтобы не умереть, не добравшись до Рашкова, и таким образом помешать мести. Молодой татарин хотел умереть. Зная, что его ждет, он решил прежде всего покончить с собой голодом и не стал принимать пищу; но Люсня ножом разжала его стиснутые зубы и насильно влила ему в рот горилку и молдавское вино, в которое были подмешаны растертые в порошок бисквиты. В местах остановок они брызгали ему в лицо водой, чтобы не повредить раны его глаза и носа, на которых густо поселились мухи и мошки
  во время путешествия должно умерщвлять и приносить преждевременную смерть пострадавшему человеку.
  Пан Адам не разговаривал с ним по дороге. Только однажды, в начале путешествия, когда Азя ценой своей свободы и жизни предложил вернуть Зося и Еву, лейтенант сказал ему:
  “Ты лжешь, собака! Ты продал их стамбульскому купцу, который снова продаст их на базаре”.
  И сразу же привели Элиашевича, который сказал в присутствии всех:
  “ Это так, Эфенди. Ты продал ее, не зная кому; а Адурович продал сестру багадыря, хотя она была беременна от него”.
  После этих слов Азье на какое-то время показалось, что Нововески сейчас раздавит его в своих ужасных объятиях. Впоследствии, когда он потерял всякую надежду, он решил привести молодого великана, чтобы убить его в припадке ярости и таким образом избавить себя от будущих мучений; поскольку Нововески, не желая выпускать своего пленника из виду, всегда ехал рядом с ним, Азья начал безмерно и бесстыдно хвастаться всем, что он сделал. Он рассказал , как он
  убил старого Нововески, как держал Зося Боски в палатке, как злорадствовал по поводу ее невиновности, как терзал ее тело розгами и пинал ногами. Пот крупными каплями стекал с бледного лица пана Адама. Он слушал; у него не было ни сил, ни желания уходить. Он жадно слушал, руки его дрожали, тело конвульсивно сотрясалось; и все же он овладел собой и не убил.
  Но Азья, мучая своего врага, мучил и самого себя, ибо его рассказы напомнили ему о его теперешнем несчастье. Незадолго до этого он командовал людьми, жил в роскоши, был мурзой, любимцем молодого каймакана; теперь, привязанный к спине лошади и заживо поедаемый мухами, он ехал навстречу ужасной смерти. Облегчение пришло к нему, когда от боли от ран и страданий он потерял сознание. Это случалось все чаще, так что Лусня начала опасаться, что он может не доставить его живым. Но они ехали день и ночь, давая лошадям отдых ровно столько, сколько было абсолютно необходимо, и Рашкофф был все ближе и ближе.
  Рогатая душа Татарина по-прежнему не желала покидать измученное тело. Но в последние дни у него была постоянная лихорадка, и временами он впадал в тяжелый сон. Не раз в лихорадке или во сне ему снилось, что он все еще в Хрептиеве, что он должен идти с Володыевским на большую войну; снова, что он ведет Басю в Рашков; снова, что он увез ее и спрятал в своей палатке; иногда в лихорадке он видел сражения и резню, в которых, как гетман польских татар, отдавал приказы из-под своего бунчука. Но пришло пробуждение, а вместе с ним и сознание.
  Открыв глаза, он увидел лицо Нововески, лицо Люсни, шлемы драгун, сбросивших с себя овчинные шапки конных пастухов; и вся эта действительность была настолько ужасна, что показалась ему настоящим кошмаром. Каждое движение лошади мучило его; раны жгли все сильнее; и он снова потерял сознание. Пронзенный болью, он
  пришел в сознание, чтобы впасть в лихорадку, а вместе с ней и в сон, чтобы снова проснуться.
  Бывали моменты, когда ему казалось невозможным, что он, такой несчастный человек, мог быть Азьей, сыном Тугай-бея; что его жизнь, полная необычных событий и, казалось, сулящая великую судьбу, должна была закончиться так внезапно и так ужасно.
  Временами ему тоже приходило в голову, что после мучений и смерти он сразу попадет в рай; но поскольку когда-то он исповедовал христианство и долго жил среди христиан, страх охватывал его при мысли о Христе.
  Христос не сжалился бы над ним; если бы Пророк был могущественнее Христа, он не отдал бы его в руки пана Адама. Возможно, однако, что Пророк все же проявит жалость и заберет из него душу, прежде чем пан Адам убьет его пытками.
  Тем временем Рашкофф был уже близко. Они вошли в страну скал, которая указывала на близость Днестра. Вечером Азья впал в состояние наполовину лихорадочное, наполовину сознательное, в котором иллюзии смешивались с реальностью. Ему показалось, что они прибыли, что они остановились, что он услышал вокруг себя слова “Рашкофф! Рашкофф!” Затем ему показалось, что он услышал стук топоров, рубящих дерево.
  Потом он почувствовал, что ему на голову лили холодную воду, а потом долго вливали ему в рот горячку. После этого он полностью выздоровел. Над ним была звездная ночь, и вокруг него горело множество факелов. До его ушей донеслись слова: —
  - Он в сознании? - спросил я.
  “ В сознании. Похоже, он в своем уме.
  И в этот момент он увидел над собой лицо Люснии.
  - Что ж, брат, - сказал сержант спокойным голосом, - пробил твой час!
  Азья лежал на спине и свободно дышал, так как его руки были вытянуты вверх по обе стороны от головы, из-за чего его расширенная грудь двигалась свободнее и получала больше воздуха, чем когда он лежал привязанный к спине лошади. Но он не мог пошевелить руками, потому что они были привязаны над его головой к дубовому посоху, который располагался под прямым углом к его плечам, и были перевязаны соломой, смоченной в смоле. Азья мгновенно догадался, зачем это было сделано; но в этот момент он увидел и другие приготовления, которые свидетельствовали о том, что его пытка будет долгой и ужасной. Он был
  разделся до пояса и, слегка приподняв голову, он увидел у себя между голых колен свежесрубленный заостренный кол, больший конец которого был приставлен к стволу дерева. От каждой его ноги отходила веревка, заканчивающаяся веткой, к которой была привязана лошадь. При свете факелов Азья мог видеть только крупы лошадей и двух мужчин, стоявших чуть поодаль, которые, очевидно, держали лошадей за головы.
  Несчастный человек оценил эти приготовления с первого взгляда; затем, неизвестно почему, взглянув на небо, он увидел звезды и сверкающий полумесяц луны.
  “Они привлекут меня к себе”, - подумал он.
  И тут же он так крепко стиснул зубы, что судорога свела его челюсти.
  Пот выступил у него на лбу, и в то же время лицо его похолодело, потому что кровь отхлынула от него. Тогда ему показалось, что земля уходит у него из-под плеч, что его тело летит и летит в какую-то бездонную пропасть. На какое-то время он потерял сознание во времени, месте и о том, что они с ним делали. Сержант ножом открыл Азье рот и влил еще горелки.
  Он закашлялся и выплюнул обжигающую жидкость, но был вынужден проглотить немного. Затем он впал в чудесное состояние: он не был пьян; напротив, его разум никогда не был яснее, а мысли - быстрее. Он видел, что они делали, он все понимал; но им как бы овладело необычное возбуждение — нетерпение оттого, что все длится так долго и что еще ничего не начинается.
  Рядом послышались тяжелые шаги, и перед ним предстал пан Адам. При виде его у татарина затрепетали все жилы. Люснии он не боялся; он слишком сильно презирал его. Но пана Адама он не презирал; более того, у него не было причин презирать его; напротив, каждый взгляд на его лицо наполнял душу Азьи неким суеверным страхом и отвращением. В тот момент он подумал про себя: “Я в его власти; я боюсь его!” - и это было такое ужасное чувство, что под его воздействием волосы встали дыбом на голове сына Тугай-бея.
  “За то, что ты сделал, ты погибнешь в мучениях”, - сказал пан Адам.
  Татарин ничего не ответил, но начал громко дышать.
  Нововески удалился, а затем последовало молчание, которое нарушила Лусня.
  “ Ты поднял руку на леди, ” сказал он хриплым голосом, “ но теперь леди дома со своим мужем, и ты в наших руках. Пришел твой час!”
  С этих слов для Азьи начался акт пыток. В час своей смерти этот ужасный человек узнал, что его измена и жестокость ни к чему не привели. Если бы даже Бася умерла на дороге, у него было бы утешение в том, что, хотя и не в его власти, она не будет принадлежать ни одному мужчине; и это утешение было отнято у него как раз тогда, когда острие кола находилось на расстоянии локтя от его тела. Все было напрасно. Так много измен, так много крови, так много неминуемого наказания ни за что,
  — ни за что ни про что!
  Лусния не знала, насколько тяжелыми были эти слова для Азии; если бы он знал, то повторял бы их на протяжении всего путешествия.
  Но тогда не было времени на сожаления; перед казнью все должно было рухнуть. Лусня наклонился и, взяв Азью за бедра обеими руками, чтобы указать направление, крикнул мужчинам, державшим лошадей: —
  “ Двигайтесь! но медленно и вместе!
  Лошади тронулись; натянутые веревки натянулись на ноги Азьи. В мгновение ока его тело протащило по земле и наткнулось на острие кола. Затем острие начало погружаться в него, и началось что—то ужасное, -
  что-то противное природе и чувствам человека. Кости несчастного отделились друг от друга; его тело подалось в двух направлениях; неописуемая боль, такая ужасная, что она почти граничит с каким-то чудовищным наслаждением, пронзила его существо. Кол погружался все глубже и глубже. Азья стиснул челюсти, но не выдержал; его зубы обнажились в жуткой ухмылке, и из горла вырвался крик: “А! а! а!” - как карканье ворона.
  “ Медленно! ” скомандовал сержант.
  Азья повторял свой ужасный крик все чаще и чаще.
  “ Искусно квакать? ” поинтересовался сержант.
  Затем он крикнул мужчинам:
  “Остановитесь! вместе! Вот, дело сделано, ” сказал он, обращаясь к Азье, который сразу замолчал и в горле которого слышалось только глубокое хрипение.
  Лошадей быстро вывели; затем мужчины подняли кол, воткнули его большой конец в специально подготовленную яму и засыпали вокруг него землей. Сын Тугай-бея смотрел сверху на эту работу. Он был в сознании. Этот отвратительный вид наказания тем ужаснее, что жертвы, посаженные на кол, живут иногда три дня. Голова Азьи свесилась на грудь; его губы шевелились, причмокивая, как будто он что-то жевал и пробовал на вкус. Тогда он почувствовал сильную слабость и увидел перед собой как бы бескрайний белесый туман, который, неизвестно почему, показался ему ужасным; но в этом тумане он узнал лица сержанта и драгун, он увидел, что он на столбе, что тяжесть его тела погружает его все глубже и глубже. Затем у него начали неметь ноги, и он стал все менее и менее чувствителен к боли.
  Временами темнота скрывала от него этот белесый туман; тогда он моргал своим единственным видящим глазом, желая видеть и созерцать все до самой смерти. Его взгляд с особой настойчивостью переходил от факела к факелу, ибо ему казалось, что вокруг каждого пламени был радужный круг.
  Но его пытка не закончилась; через некоторое время сержант подошел к столбу со шнеком в руке и крикнул тем, кто стоял рядом:
  - Подними меня.
  Двое сильных мужчин подняли его наверх. Азья начал пристально разглядывать его, моргая, как будто хотел узнать, что за человек взбирается на его высоту. Затем сержант сказал: "
  - Леди выбила один глаз, и я пообещал себе вылечить другой.
  Сказав это, он вставил острие в зрачок, повернул один и второй раз, и когда веко и нежная кожа, окружающая глаз, были намотаны на спираль шнека, он дернул.
  Тогда из двух глазниц Азьи потекли две струйки крови, и они потекли, как два потока слез, по его лицу. Само его лицо становилось все бледнее и еще бледнее. Драгуны молча погасили факелы, словно устыдившись того, что свет пролился на столь отвратительное деяние; и только от полумесяца луны падали серебристые, хотя и не очень яркие лучи на тело Азьи. Голова его полностью упала на грудь, но руки, привязанные к дубовому посоху и обмотанные соломой, пропитанной дегтем, были обращены к небу, как будто этот сын Востока призывал турецкий полумесяц к мести своим палачам.
  “ По коням! - послышалось от пана Адама.
  Прежде чем взобраться на коня, сержант зажег последним факелом поднятые руки татарина, и отряд двинулся к Ямполю. Среди развалин Рашкова, в ночи и пустыне, Азья, сын Тугай-бея, оставался на высоком столбе, и он долго сиял там.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА LI.
  Три недели спустя, в полдень, пан Адам был в Хрептеве. Он проделал путь из Рашкова так медленно, потому что много раз переправлялся на другой берег Днепра, нападая на чамбулов и людей перкулаба вдоль реки, в разных станицах. Впоследствии они сообщили войскам султана, что видели повсюду польские отряды и слышали о больших армиях, которые, несомненно, не будут ждать прихода турок в Каменце, а перехватят их марш и встретятся с ними в генеральном сражении.
  Султан, уверенный в беспомощности Речи Посполитой, был сильно удивлен; и, послав татар, валахов и дунайские орды вперед, он медленно продвигался вперед, ибо, несмотря на свою неизмеримую силу, он очень боялся сражения с армиями Речи Посполитой.
  Пан Адам не нашел Володыевского в Хрептеве, поскольку маленький рыцарь отправился в Мотовидло, чтобы помочь старосте Подлясья в борьбе с крымской ордой и Дорошенко. Там он одержал великие победы, добавив новую славу к своей прежней известности. Он победил сурового Корпана и оставил его тело на съедение зверям на открытой равнине; он сокрушил ужасного Дрозда и мужественного
  Малышка и два брата Синие были знаменитыми казачьими налетчиками, а также несколькими низшими бандами и чамбулами.
  Но когда прибыл пан Адам, пани Володыевски как раз готовилась отправиться с остальными людьми и табором в Каменец, поскольку из-за вторжения было необходимо покинуть Хрептиов. Бася с горечью покидала эту деревянную крепость, в которой, правда, пережила много бед, но в которой прошла самая счастливая часть ее жизни, со своим мужем, среди любящих сердец знаменитых солдат. Теперь она направлялась, по своей собственной просьбе, в Каменец, навстречу неизвестным судьбам и опасностям, связанным с осадой. Но так как у нее было храброе сердце, она не поддалась печали, а внимательно наблюдала за приготовлениями, охраняя солдат и табор. В этом ей помогал Заглоба, который во всем превосходил всех своим пониманием, вместе с паном Мушальским, несравненным лучником, который, кроме того, был доблестным солдатом с незаурядным опытом.
  Все обрадовались приезду пана Адама, хотя по выражению лица рыцаря сразу поняли, что он не освободил ни Еву, ни милую Зосю из языческого плена. Бася горькими слезами оплакивала судьбу двух дам, потому что на них все смотрели как на потерянных. Проданные неизвестно кому, они могли быть вывезены с рынков Стамбула в Малую Азию, на острова, находящиеся под турецким владычеством, или в Египет и заключены там в гаремы; следовательно, за них невозможно было не только выкупить, но даже узнать, где они находятся.
  Плакала Бася, плакал мудрый пан Заглоба, плакал и пан Мушальский, несравненный лучник. Только у пана Адама были сухие глаза, потому что у него уже не было слез. Но когда он рассказал, как он спустился к Тыкичу у Дуная, изрубил литовских татар почти на стороне орды и султана и схватил Азью, злого врага, два старика зазвенели саблями и сказали:
  “Отдайте его сюда! Здесь, в Хрептиоффе, пусть он умрет”.
  “ Только не в Хрептиове, ” сказал пан Адам. “Рашкофф - это место его наказания, это место, где он должен умереть; и здешний сержант нашел для него пытку, которая была нелегкой”.
  Затем он описал смерть, которой погиб Азья, и они слушали с ужасом, но без жалости.
  - Известно, что Господь Бог преследует преступления, - сказал наконец Заглоба, - но удивительно, что дьявол так плохо защищает своих слуг.
  Бася благочестиво вздохнула, подняла глаза и после короткого раздумья ответила:
  —
  “Он делает это, потому что у него не хватает сил противостоять могуществу Бога”.
  “О, вы правильно сказали, - заметил пан Мушальский, - ибо если бы, не дай Бог, дьявол был сильнее Господа, всякая справедливость, а вместе с ней и Речь Посполитая исчезла бы”.
  “Я не боюсь турок, во—первых, потому, что они такие сыновья, а во-вторых, они дети Велиала”, - ответил Заглоба.
  Некоторое время все молчали. Пан Адам сидел на скамье, положив ладони на колени, глядя в пол остекленевшими глазами.
  - Должно быть, это было некоторым утешением, - сказал пан Мушальский, поворачиваясь к нему.
  - свершить достойную месть - великое утешение.
  “Скажи нам, тебя это действительно утешило? Сейчас ты чувствуешь себя лучше?” - спросила Бася голосом, полным жалости.
  Великан некоторое время молчал, словно борясь с собственными мыслями; наконец он сказал, словно в великом изумлении, и так тихо, что почти прошептал:
  “Представьте себе, поскольку Бог мне дорог, я подумал, что мне было бы легче, если бы я уничтожил его. Я видел его на костре, я видел его, когда ему выкололи глаз, я сказал себе, что почувствовал себя лучше; но это неправда, неправда”.
  Тут пан Адам обхватил руками свою несчастную голову и сказал сквозь стиснутые зубы:
  “Для него было лучше на костре, лучше со сверлом в глазу, лучше с огнем на руках, чем для меня с тем, что сидит внутри меня, что думает и помнит внутри меня. Смерть - мое единственное утешение; смерть, смерть, вот истина”.
  Услышав это, отважное и солдатское сердце Басиа воспрянуло духом, и, положив руки на голову несчастного, она сказала:
  “Даруй это тебе Бог в Каменце; ибо ты верно говоришь, что это единственное утешение”.
  Тогда он закрыл глаза и начал повторять:
  “О, это правда, это правда; Бог воздаст вам!”
  В тот же день все они отправились в Каменец.
  Бася, миновав ворота, долго—долго смотрела на эту крепость, сверкающую в вечернем свете; наконец, осенив себя святым крестом, она сказала:
  “Дай бог, чтобы нам пришло время вернуться к тебе, дорогой Хрептиофф, с Майклом! Дай Бог, чтобы нас не ждало ничего худшего!”
  И две слезинки скатились по ее розовому лицу. Особая, странная скорбь сжала сердца всех; и они двинулись вперед в молчании. Между тем наступила темнота.
  Они медленно направлялись к Каменцу, потому что табор продвигался медленно. По нему ехали повозки, табуны лошадей, быков, буйволов, верблюдов; армейские слуги присматривали за стадами. Некоторые слуги и солдаты женились в Хрептиове, поэтому в таборе не было недостатка в женщинах. Войск было столько же, сколько под командованием пана Адама, и, кроме того, двести венгерских пехотинцев, которых маленький рыцарь снарядил за свой счет и обучил. Бася была их покровительницей, а Калушевский, хороший офицер, руководил ими.
  В этой пехоте, которую называли венгерской только потому, что на ней была венгерская форма, не было настоящих венгров. Унтер-офицеры были “ветеранами”, солдатами драгунского полка; но ряды состояли из банд разбойников, приговоренных к веревке. Мужчинам была дарована жизнь при условии, что они будут служить в пехоте и преданностью и храбростью искупят свои прошлые грехи. Среди них не было недостатка и в добровольцах, которые покинули свои овраги, луга и подобные разбойничьи пристанища, предпочитая поступить на службу к “Маленькому Соколу” Хрептиева, а не чувствовать его меч, занесенный над их головами. Эти люди не были чересчур сговорчивыми и еще недостаточно обученными, но они были храбры, привыкли к лишениям, опасностям и кровопролитию. Бася питала необычайную любовь к этому пехотинцу, как к ребенку Майкла; и в диких сердцах этих воинов вскоре родилась привязанность к замечательной и доброй женщине. Теперь они маршировали вокруг ее кареты с мушкетами за плечами и саблями по бокам, гордые тем, что охраняют леди, готовые безумно защищать ее, если какой-нибудь чамбул преградит им путь.
  Но дорога все еще была свободна, потому что пан Михал был более предусмотрителен, чем другие, и, кроме того, он слишком любил свою жену, чтобы подвергать ее опасности промедлением. Таким образом, путешествие прошло спокойно. Покидаем Хрептиев
  после полудня они ехали до вечера, затем всю ночь; на следующий день после полудня они увидели высокие скалы Каменца.
  При виде их и бастионов форта, украшавших вершины утесов, великое утешение сразу же вошло в их сердца; ибо им казалось невозможным, чтобы чья-либо рука, кроме Божьей, могла разрушить это орлиное гнездо на вершине выступающих утесов, окруженных петлей реки. День был летний и чудесный. Башни церквей, выглядывающие из-за скал, сияли, как гигантские огни; мир, безмятежность и радость царили в этом безмятежном краю.
  “ Бася, ” сказал Заглоба, “ язычники не раз грызли эти стены и всегда ломали о них зубы. Ha! сколько раз я сам видел, как они убегали, держась за морды, потому что им было больно. Дай Бог, чтобы и на этот раз было так же!”
  “Конечно, так и будет”, - сказала сияющая Бася.
  “ Один из их султанов, Осман, был здесь. Это было — я помню этот случай как сегодня — в 1621 году. Он пришел, свиная кровь, как раз оттуда, с той стороны Смотрича, из Хотина, уставился, открыл рот, смотрел и смотрел; наконец он спросил: ‘Но кто же так укрепил это место?’ "Господь Бог",
  ответил визирь. ‘Тогда пусть Господь Бог возьмет это, ибо я не дурак!’ И он тут же повернулся обратно.
  “ Действительно, они быстро повернули назад! ” вставил пан Мушальский.
  “Они быстро повернули назад, - сказал Заглоба, - потому что мы ударили их копьями по флангам, а потом рыцарство отнесло меня на руках к пану Любомирскому”.
  “Значит, вы были в Хотине?” - спросил несравненный лучник. “Вера покидает меня, когда я думаю, где ты только не был и чего только не делал”.
  Заглоба был несколько оскорблен и сказал: “Я не только был там, но и получил рану, которую могу показать вашим глазам, если вам так любопытно; я могу показать ее прямо, но сбоку, потому что мне не подобает хвастаться ею в присутствии пани Володыевски”.
  Знаменитый лучник сразу понял, что Заглоба потешается над ним; и так как он не чувствовал себя способным превзойти старого дворянина остроумием, то не стал больше расспрашивать и перевел разговор в другое русло.
  “То, что вы говорите, правда”, - сказал он: “Когда человек находится далеко и слышит, как люди говорят: ”Каменец не обеспечен, Каменец падет", его охватывает ужас; но когда он видит Каменец, к нему приходит утешение".
  “ И кроме того, Майкл будет в Каменце! - воскликнула Бася.
  - И, может быть, пан Собеский пришлет помощь.
  “Хвала Господу! нам не так плохо, не так плохо. Бывало и хуже, но мы не сдавались”.
  “Хотя было бы и хуже, но смысл в том, чтобы не терять мужества. Они не сожрали нас и не сожрут, пока у нас есть мужество”, - сказал Заглоба.
  Под влиянием этих ободряющих мыслей они замолчали. Но пан Адам внезапно подъехал к Басе; лицо его, обычно грозное и мрачное, теперь было улыбающимся и спокойным. Он с преданностью устремил свой пристальный взгляд на Каменец, залитый солнечными лучами, и не переставая улыбался.
  Оба рыцаря и Бася посмотрели на него с удивлением, ибо не могли понять, как вид этой крепости с такой внезапностью снял всю тяжесть с его души; но он сказал:
  “Хвала имени Господню! был мир страданий, но теперь радость рядом со мной!” Тут он повернулся к Баси. “Они оба с мэром, Томашевичем; и хорошо, что они спрятались там, потому что в такой крепости грабитель ничего не сможет им сделать”.
  “ О ком ты говоришь? ” в ужасе спросила Бася.
  “О Зосе и Еве”.
  - Да поможет вам Бог! - воскликнул Заглоба. - не уступайте дорогу дьяволу.
  Но пан Адам продолжал: “И то, что они говорят о моем отце, что его убил Азья, тоже неправда”.
  “ У него помутился рассудок, ” прошептал пан Мушальский.
  “ Позвольте мне, - снова сказал пан Адам, “ я поспешу вперед. Я так долго их не видел, что начинаю тосковать по ним”.
  Сказав это, он начал кивать своей гигантской головой по сторонам; затем он пришпорил лошадь пятками и двинулся дальше. Пан Мушальский, подозвав нескольких драгун, последовал за ним, чтобы не спускать глаз с сумасшедшего. Бася закрыла свое порозовевшее лицо руками, и вскоре горячие слезы потекли у нее сквозь пальцы.
  “Он был хорош как золото, но такие несчастья превышают человеческие силы.
  Кроме того, душа не возрождается простой местью.
  Каменец кипел приготовлениями к обороне. На стенах, в старом замке и у ворот, особенно у римских, “нации”
  жители города трудились под началом своих мэров, среди которых первое место занимал поляк Томашевич, и то из-за его большой смелости и редкого умения обращаться с пушкой. В то же время поляки, русские, армяне, евреи и цыгане, работая лопатами и кирками, соперничали друг с другом. Офицеры различных полков наблюдали за работой; сержанты и солдаты помогали горожанам; даже дворяне шли на работу, забыв, что Бог создал их руки только для сабли, отдавая все
  другая работа для людей незначительного сословия. Пан Гумецкий, хоругвеносец Подолии, сам привел пример, вызвавший слезы, поскольку он собственноручно привез камни в тачке. Работа кипела в городе и в замке. Среди толпы доминиканцы, иезуиты, братья святого Франциска и кармелиты кружили среди толпы, благословляя усилия людей. Женщины приносили трудящимся еду и питье; красивые армянки, жены и дочери богатых купцов, еврейки из Карвасери, Джванца, Зиньковци, Дунайгрода привлекали взгляды солдат.
  Но больше всего внимание толпы привлекло появление Басиа.
  Несомненно, в Каменце было много более выдающихся женщин, но ни одна из них не имела мужа, покрытого большей военной славой. В Каменце они также слышали о самой пани Володыевски как о доблестной даме, которая не побоялась поселиться на сторожевой башне в Глуши, среди диких людей, которая отправлялась в походы со своим мужем и которая, когда ее унес татарин, смогла одолеть его и благополучно вырваться из его разбойничьих рук. Поэтому ее слава была огромной. Но те, кто не знал ее и не видел до сих пор, воображали, что она, должно быть, какая-то великанша, ломающая подковы и крушащая доспехи. Каково же было их изумление, когда они увидели маленькое, румяное, полудетское личико!
  “Это сама пани Володыевски или только ее маленькая дочь?” - спрашивали люди в толпе. “Она сама”, - отвечали те, кто ее знал. Тогда восхищение охватило горожан, женщин, священников, армию. С не меньшим удивлением они смотрели на непобедимый гарнизон Хрептиева, на драгун, среди которых спокойно ехал пан Адам, улыбаясь блуждающими глазами, и на страшные лица
  часть бандитов превратилась в венгерскую пехоту. Но с Басей шли несколько сотен человек, достойных похвалы, солдаты по профессии; поэтому к горожанам пришло мужество. “Это не обычная сила; они будут смело смотреть в глаза туркам”, - кричали люди в толпе. Некоторые горожане и даже солдаты, особенно в полку епископа Требицкого, который недавно прибыл в Каменец, подумали, что в свите находится сам пан Михал, поэтому подняли крики:
  “Да здравствует пан Володыевский!”
  “Да здравствует наш защитник! Самый знаменитый кавалер!”
  “Виват Володыевский! vivat!”
  Бася слушала, и сердце ее радовалось, ибо ничто не может быть дороже женщине славы ее мужа, особенно когда она звучит из уст людей большого города. “Здесь так много рыцарей”, - подумала Бася,
  “и все же они не обращаются ни к кому, кроме моего Майкла”. И ей самой захотелось крикнуть хором: “Виват Володыевский!” - но Заглоба сказал ей, что она должна вести себя как знатная особа и кланяться в обе стороны, как это делают королевы, въезжая в столицу. И он тоже отдавал честь, то фуражкой, то рукой; и когда знакомые начинали плакать,
  “виват” в его честь, — ответил он толпе, -
  “Милостивые господа, тот, кто пережил Збараж, выстоит и в Каменце!”
  По указанию пана Михаила свита отправилась в недавно построенный монастырь доминиканских монахинь. У маленького рыцаря был свой дом в Каменце; но поскольку монастырь находился в уединенном месте, куда едва могли долететь пушечные ядра, он предпочел поселить там свою дорогую Басю, тем более что ожидал хорошего приема как благотворитель монастыря. На самом деле настоятельница, мать Виктория, дочь Стефана Потоцкого, воеводы Брацлавского, приняла Басю с распростертыми объятиями. Из объятий настоятельницы она сразу же отправилась к другим, очень любимым, людям — к своей тете пани Маковецкой, которую не видела несколько лет. Обе женщины плакали, и пан Маковецкий, чьей любимицей всегда была Бася, тоже плакал. Едва они осушили эти слезы умиления, как вбежала Кшися Кетлинг, и начались новые приветствия; затем Басю окружили монахини и знатные женщины, известные и неизвестные, — пани Богуш, пани Станиславская, пани Калиновская, пани Хоцимирская, пани Гумецкая, жена подольского баннерета, знатного кавалера. Некоторые, как пани Богуш, расспрашивали о своих мужьях; другие спрашивали, что Бася думает о турецком вторжении и выстоит ли, по ее мнению, Каменец. Бася с большим удовольствием видела, что они смотрят на нее как на обладательницу некоторого военного авторитета, и ожидала утешения из ее уст. Поэтому она не скупилась на пожертвования.
  “Никто не говорит, ” ответила она, “ что мы не сможем выстоять против турок.
  Майкл будет здесь сегодня или завтра, самое большее через пару дней; и когда он займется обороной, вы, леди, можете спать спокойно. Кроме того, крепость чрезвычайно сильна; в этом вопросе, слава Богу, у меня есть кое-какие знания”.
  Уверенность Басиа вселила утешение в сердца женщин; особенно их успокоило обещание приезда пана Михала.
  Действительно, его имя пользовалось таким уважением, что, хотя был вечер, местные офицеры сразу же начали подходить с приветствиями к Басе. После первых приветствий каждый поинтересовался, когда приедет маленький рыцарь и действительно ли он намерен запереться в Каменце. Бася приняла только майора Квасиброцкого, который командовал пехотой епископа Краковского; во главе полка стояли секретарь Ревуский, сменивший пана Ланчинского или, вернее, занявший его место, и Кетлинг. В тот день двери не были открыты для других, потому что дама устала с дороги, и, кроме того, ей нужно было заняться паном Адамом. Этот несчастный молодой человек упал с лошади перед самым монастырем, и его в бессознательном состоянии отнесли в келью.
  Они тотчас послали за доктором, тем самым, который вылечил Басю в Хрептиеве. Врач объявил, что у него серьезное заболевание мозга, и дал мало надежды на выздоровление пана Адама.
  Бася, пан Мушальский и Заглоба до позднего вечера обсуждали это событие и размышляли о несчастной участи рыцаря.
  “Доктор сказал мне, - сказал Заглоба, - что, если он поправится и ему пустят много крови, его рассудок не будет потревожен, и он перенесет несчастье с легким сердцем”.
  “Теперь для него нет утешения”, - сказала Бася.
  “Часто человеку было бы лучше не иметь памяти, - заметил пан Мушальский, - но даже животные не свободны от нее”.
  Здесь старик призвал знаменитого лучника к ответу за это замечание.
  “Если бы у тебя не было памяти, ты не смог бы пойти на исповедь, “ сказал он, - и ты был бы таким же, как лютеранин, заслуживающий геенны огненной. Отец Камински уже предостерегал вас от богохульства, но прочтите молитву Господню волку, и волк скорее съест овцу”.
  “Что я за волк?” - спросил знаменитый лучник. “Там был Азья; он был волком”.
  “Разве я этого не говорил?” - спросил Заглоба. “Кто первый сказал, что это волк?”
  “ Пан Адам сказал мне, ” сказала Бася, - что день и ночь он слышит, как Ева и Зося взывают к нему: "Спасите!" - а как он может спасти? Это должно было закончиться болезнью, потому что ни один человек не может вынести такой боли. Он мог пережить их смерть; он не может пережить их позор”.
  “Сейчас он лежит, как чурбан; он ничего не знает о божьем мире”,
  - а жаль, - сказал пан Мушальский, - потому что в бою он был великолепен.
  Дальнейший разговор был прерван слугой, который объявил, что в городе поднялся сильный шум, так как люди собрались посмотреть на старосту Подолии, который как раз входил в город со значительным эскортом и несколькими десятками пехотинцев.
  “Командование принадлежит ему”, - сказал Заглоба. “Это доблесть со стороны пана Потоцкого - предпочесть это другому месту, но, как и прежде, я хотел бы, чтобы его здесь не было. Он против гетмана; он не верил в войну; и теперь, кто знает, не придет ли ему в голову сложить голову”.
  “Возможно, другие Потоцкие пойдут за ним”, - сказал пан Мушальский.
  “Очевидно, что турки недалеко”, - ответил Заглоба. “Во имя Отца, Сына и Святого Духа, дай бог подольскому старосте стать вторым Ереми, а Каменцу - вторым Збараем!”
  “Так и должно быть; если нет, мы умрем первыми”, - раздался голос на пороге.
  Бася вскочила при звуке этого голоса и с криком “Майкл!” бросилась в объятия маленького рыцаря.
  Пан Михал привез с поля боя много важных новостей, которые он рассказал своей жене в тихой камере, прежде чем сообщить их военному совету. Он полностью уничтожил несколько небольших чамбулов и с великой славой обошел крымский лагерь и лагерь Дорошенко. Он привел также несколько десятков пленных, из которых они могли выбрать осведомителей о власти хана и Дорошенко.
  Но другие мужчины добились меньшего успеха. Староста Подлясья во главе значительных сил был уничтожен в кровопролитном сражении; Мотовидло был разбит Кричинским, который преследовал его до валашской тропы с помощью
  об орде Белгрода и тех татарах, которые пережили победу пана Адама при Тыкиче. Прежде чем приехать в Каменец, пан Михал свернул к Хрептеву, желая, как он сказал, еще раз взглянуть на эту сцену своего счастья.
  “Я был там, ” сказал он, “ сразу после вашего отъезда; там еще не похолодало, и я мог бы легко догнать вас, но я перешел на молдавский берег у Ушицы, чтобы прислушаться к степи. Некоторые чамбулы уже переправились, но боятся, что если они выйдут в Покуте, то неожиданно нападут на людей. Другие движутся впереди турецкой армии и скоро будут здесь. Будет осада, моя голубка,
  — ничего не поделаешь; но мы не сдадимся, ибо здесь каждый защищает не только страну, но и свою частную собственность”.
  Сказав это, он обнял жену за плечи и поцеловал в щеки; в тот день они больше не разговаривали друг с другом.
  На следующее утро пан Михал повторил свои новости у епископа Ланцкоронского перед военным советом, в который, помимо епископа, вошли пан Миколай Потоцкий, староста Подолии, пан Ланцкоронский, камергер Подолии, пан Ревуский, секретарь Подолии, пан Гумецкий, Кетлинг, Маковецкий, майор Квасиброцкий и ряд других офицеров. Начнем с того, что Володыевскому не понравилось заявление пана Потоцкого о том, что он не возьмет командование на себя, а доверит это совету.
  “Во внезапных чрезвычайных ситуациях должна быть одна голова и одна воля”, - сказал маленький рыцарь. “В Збараже было три человека, которым командование принадлежало по должности, но они передали его князю Ереми, справедливо рассудив, что в опасности лучше подчиняться одному”.
  Эти слова не возымели действия. Напрасно ученый Кетлинг приводил в пример римлян, которые, будучи величайшими воинами в мире, изобрели диктатуру. Епископ Ланцкоронский, которому не нравился Кетлинг, — неизвестно почему он вбил себе в голову, что, будучи шотландцем по происхождению, Кетлинг в глубине души должен быть еретиком, — возразил, что полякам не нужно изучать историю у иммигрантов; у них тоже был свой ум, и им не нужно было подражать римлянам, которым они не уступали в храбрости и красноречии, а если и уступали, то очень мало. “Как от охапки дров больше огня, - сказал епископ, - чем от одной палки, так и во многих головах больше бдительности, чем в одной”. При этом он похвалил “скромность” пана Потоцкого, хотя другие понимали, что это скорее боязнь ответственности, и от себя посоветовал вести переговоры.
  Когда было произнесено это слово, солдаты вскочили со своих мест как ошпаренные. Пан Михал, Кетлинг, Маковецкий, Квасиброцкий стиснули зубы и взялись за сабли. “Но я полагаю, - говорили голоса, - что мы пришли сюда не для переговоров!” “Его мантия защищает переговорщика!” - воскликнул Квасиброцкий. “Ваше место в церкви, а не в этом совете!” и поднялся шум.
  Вслед за этим епископ встал и сказал громким голосом: “Я был бы первым, кто отдал бы свою жизнь за церковь и мою паству; но если я упомянул о переговорах и желаю тянуть время, Бог мне судья, то это не потому, что я хочу сдать крепость, а для того, чтобы выиграть время для гетмана, чтобы собрать подкрепление. Имя пана Собеского наводит ужас на язычников; и хотя у него недостаточно сил, все же пусть разнесется слух, что он продвигается вперед, и мусульманин довольно скоро покинет Каменец ”. И поскольку он говорил так властно, все замолчали; некоторые даже обрадовались, видя, что епископ не сдался в своих мыслях.
  Затем заговорил пан Михал: “Враг, прежде чем осадить Каменец, должен сокрушить Жванец, потому что он не может оставить за своими плечами оборонительный замок.
  Поэтому, с разрешения старосты, я обязуюсь укрыться в Жванце и удерживать его в течение того времени, которое епископ желает выиграть путем переговоров. Я возьму с собой надежных людей, и Джваньет продержится, пока длится моя жизнь”.
  После чего все закричали: “Невозможно! Вы нужны здесь! Без вас горожане потеряют мужество, а солдаты не будут сражаться с такой готовностью. Это ни в коем случае не возможно! У кого больше опыта? Кто прошел через Збараж? И когда дело дойдет до боевых вылетов, кто поведет людей? Вы были бы уничтожены в Джваньце, а мы были бы уничтожены здесь без вас”.
  “Командование располагает мной”, - ответил пан Михал.
  “Пошлите в Джванец какого-нибудь смелого молодого человека, который был бы моим помощником”,
  - сказал камергер Подолии.
  “Отпустите Нововески! ” раздалось несколько голосов.
  - Нововеский не может идти, у него горит голова, - ответил пан Михал. - он лежит в своей постели и ничего не знает о Божьем мире.
  “А пока давайте решим, - сказал епископ, - где каждому должно быть свое место и какие ворота он должен защищать”.
  Все взгляды были обращены к старосте, который сказал: “Прежде чем я отдам приказ, я рад услышать мнение опытных солдат; поскольку пан Володыевский превосходит меня по военному опыту, я обращаюсь сначала к нему”.
  Пан Михал посоветовал, прежде всего, разместить хорошие гарнизоны в замках перед городом, так как считал, что основные силы врага будут направлены именно на них. Другие последовали его мнению. Пехоты было тысяча шестьсот человек, и они были распределены таким образом, что пан
  Мыслишевский занимал правую часть замка; левую - пан Гумецкий, известный своими подвигами при Хотине. Пан Михал занял самую опасную позицию со стороны Хотина; ниже располагалась дивизия Сердюка. Майор Квасиброцкий прикрывал сторону, ведущую к Зиньковцам; южную сторону удерживал пан Вансович; а сторону, прилегающую ко двору, капитан Букар с людьми пана Красинского. Это были не добровольцы, равнодушные по качеству, а солдаты по профессии, превосходные и в бою настолько стойкие, что артиллерийский огонь был для них не более, чем солнечный жар для других людей. Служа в армиях Содружества, которые всегда были малочисленны, они с юных лет привыкли противостоять врагу, в десять раз превосходящему их по силе, и считали это чем-то естественным. Общее руководство артиллерией замка находилось под началом Кетлинга, который превзошел всех в искусстве наведения пушек. Главное командование в замке должно было принадлежать маленькому рыцарю, которому староста предоставил свободу совершать вылазки так часто, как возникнет необходимость и возможность.
  Эти люди, зная теперь, где будет стоять каждый, искренне обрадовались и подняли громкий крик, одновременно потрясая саблями. Таким образом они показали свою готовность. Услышав это, староста сказал своей собственной душе: "
  “Я не верил, что мы сможем защититься, и пришел сюда без веры, прислушиваясь только к своей совести; однако, кто знает, может быть, с такими солдатами мы дадим отпор врагу? Слава падет на меня, и они провозгласят меня вторым Ереми; в таком случае, возможно, счастливая звезда привела меня в это место”.
  И как раньше он сомневался в обороне, так теперь он сомневался и во взятии Каменца; поэтому его мужество возросло, и он стал охотнее советовать укрепить город.
  Было решено разместить пана Маковецкого у русских ворот, в самом городе, с горсткой шляхты, польских горожан - людей более стойких в боях, чем другие, и с ними несколько десятков армян и евреев. Луцкие ворота были переданы пану Гродецкому, вместе с которым пан Жук и пан Матчинский приняли командование артиллерией. Охраной площади перед ратушей командовал Лукаш Дзевановский; пан Хоцимирский командовал шумными цыганами у русских ворот. От моста до дома пана Синицкого стражей командовал пан Казимир Гумецкий. А еще дальше должны были расположиться пан Станишевский, и у польских ворот пан Марцин Богуш, и на Шпицком бастионе пан Скаржинский, и пан Яцковский там, со стороны амбразур Белоблоцкого; пан Дубравский и пан Петрашевский занимали мясницкий бастион. Большая укрепленная стена города была передана польскому мэру Томашевичу, меньшая - пану Яцковскому; был приказ вырыть третью, из которой позже некий еврей, искусный артиллерист, сильно досаждал туркам.
  После этих приготовлений весь совет отправился ужинать к старосте, который на этом приеме особенно почтил пана Михаила местом, вином, едой и беседой, предвидя, что за его действия во время осады потомки добавят к титулу “Маленького рыцаря” титул “Гектора Каменецкого”.
  Володыевский заявил, что желает служить усердно и ввиду этого намеревается дать определенный обет в соборе; поэтому он умолял епископа позволить ему дать его завтра.
  Епископ, видя, что этот обет может принести пользу обществу, охотно пообещал.
  На следующее утро в соборе состоялась торжественная служба. Рыцари, дворяне, солдаты и простые люди слушали ее с благоговением и подъемом духа.
  Пан Михал и Кетлинг лежали крестом перед алтарем; Кшися и Бася стояли на коленях рядом за оградой и плакали, потому что знали, что этот обет может подвергнуть опасности жизни их мужей.
  По окончании мессы епископ повернулся к народу с чудовищем в руках; затем маленький рыцарь поднялся и, преклонив колени на ступенях алтаря, сказал взволнованным, но спокойным голосом:
  “Чувствуя глубокую благодарность за особые благодеяния и особую защиту, которые я получил от Господа Бога Всевышнего и от Его единственного Сына, я клянусь и принимаю присягу, что, как Он и Его Сын помогали мне, так и я буду до последнего вздоха защищать Святой Крест. И поскольку командование старым замком доверено мне, пока я жив и могу двигать руками и ногами, я не допущу в замок врагов-язычников, которые живут в
  мерзость, я не отойду от стены и не подниму белую тряпку, даже если мне придет в голову быть похороненным там, под развалинами. Да помогут мне Бог и Святой Крест! Аминь!”
  В церкви воцарилась торжественная тишина; затем послышался голос Кетлинга.
  “Я обещаю, ” сказал он, “ за особые благодеяния, которые я испытал в этом отечестве, защищать замок до последней капли моей крови и похоронить себя под его развалинами, скорее чем позволю ноге врага войти в его стены. И поскольку я приношу эту клятву с чистым сердцем и из чистой благодарности, да помогут мне Бог и Святой Крест! Аминь!”
  Тут епископ снял чудовище с земли и отдал его для поцелуя Володыевскому, а затем Кетлингу. При виде этого многочисленные рыцари в церкви подняли шум. Послышались голоса: “Мы все поклянемся!” “Мы ляжем друг на друга!” “Эта крепость не падет!” “Мы будем клясться!” “Amen, amen, amen!” Сабли и рапиры со скрежетом вылетали из ножен, и церковь сверкала от стали. Этот отблеск озарил грозные лица и сверкающие глаза; великий, неописуемый энтузиазм охватил дворян, солдат и народ. Затем ударили во все колокола; взревел орган; епископ провозгласил “Sub Tuum presidium”; сотни голосов загремели в ответ; и так они молились за эту крепость, которая была сторожевой башней христианского мира и ключом к Содружеству.
  По окончании службы Кетлинг и пан Михал рука об руку вышли из церкви. По дороге им были дарованы благословения и хвала, ибо никто не сомневался, что они скорее умрут, чем сдадут замок. Однако не смерть, а победа и слава, казалось, парили над ними; и вполне вероятно, что из всех этих людей они одни знали, насколько страшной была клятва, которой они связали себя. Возможно также, что два любящих сердца предчувствовали гибель, нависшую над их головами, потому что ни Бася, ни Кшися не могли обрести самообладания; и когда, наконец, пан Михал очутился в монастыре со своей женой, она, задыхаясь от слез и рыдая, как малое дитя, прижалась к его груди и сказала прерывающимся голосом:
  “Помни, Майкл, Боже, сохрани тебя от несчастья...Я...я...не знаю, что...со мной будет!”
  И она задрожала от волнения; маленький рыцарь тоже был очень тронут. Через некоторое время он сказал: —
  - Но, Бася, это было необходимо.
  “Я бы лучше умерла!” - сказала Бася.
  При этих словах усы маленького рыцаря затрепетали все сильнее, и он несколько раз повторил:
  “Тише, Бася, тише”. Потом, наконец, он сказал, чтобы успокоить женщину, которую любил больше всего на свете:
  И помнишь ли ты, что, когда Господь Бог вернул тебя ко мне, я сказал так: ‘Каким бы ни было возвращение, о Господь Бог, я обещаю Тебе. После войны, если я буду жив, я построю часовню; но во время войны я должен сделать что-нибудь достойное внимания, чтобы не накормить Тебя неблагодарностью’? Что такое замок? Это мало для такого благодеяния. Время пришло. Уместно ли Спасителю говорить Себе: ‘Его обетование - игрушка’? Пусть камни замка сокрушат меня прежде, чем я нарушу свое слово рыцаря, данное Богу. Это необходимо, Бася; и в этом все дело. Давай уповать на Бога, Бася.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА ПЕРВАЯ.
  В тот день пан Михал выступил с эскадронами на помощь пану Васильковскому, который поспешил к Гринчуку, поскольку пришло известие, что татары совершили там нападение, связывая людей, забирая скот, но не сжигая деревень, чтобы не привлекать внимания. Пан Васильковский вскоре рассеял их, спас пленников и взял пленных в плен. Пан Михал отвел этих пленников в Жванец, поручив пану Маковецкому пытать их и записать по порядку их признания, чтобы передать их гетману и королю.
  Татары признались, что под командованием перкулаба они перешли границу с капитаном Стынганом и валахами; но, хотя они и были сожжены, они не могли сказать, как далеко в то время находился султан со всеми своими силами, поскольку, продвигаясь нерегулярными отрядами, они не поддерживали связи с основной армией.
  Однако все были единодушны в утверждении, что султан выступил с войсками, что он направляется в Речь Посполитую и скоро будет в Каменце. Для будущих защитников Каменца в этих признаниях не было ничего нового; но поскольку во дворце короля не верили, что будет война, камергер решил отправить этих заключенных вместе с их показаниями в Варшаву.
  Разведывательные группы вернулись из своей первой экспедиции в хорошем настроении. Вечером приехали секретарь Хабарескула, брат-татарин пана Михаила, и старший перкулаб из Хотина. Писем он не принес, потому что перкулаб боялся писать, но он приказал передать своему брату Володыевскому,
  "око его и любовь его сердца”, чтобы быть настороже, и если у Каменца недостаточно войск для обороны, покинуть город под каким-нибудь предлогом, поскольку султана ожидали в течение двух дней со всем его войском в Хотине.
  Пан Михал поблагодарил перкулаба и, наградив секретаря, отправил его домой; он немедленно сообщил комендантам о приближающейся опасности. Активность на работах в городе удвоилась; пан Иероним Ланцкоронский без промедления отправился в свой Иванец, чтобы присмотреть за Хотином.
  Некоторое время прошло в ожидании; наконец, на второй день августа султан остановился в Хотине. Его полки растеклись, как море без берегов; и при виде последнего города, лежащего во владениях падишаха, Аллах!
  Аллах! был вырван из сотен тысяч глоток. По другую сторону Днестра лежала беззащитная Речь Посполитая, которую эти бесчисленные армии должны были накрыть, как потоп, или поглотить, как пламя.
  Толпы воинов, не находя себе места в городе, расположились на полях, — на тех самых полях, где несколькими десятками лет назад польские сабли рассеяли не менее многочисленное войско Пророка. Теперь казалось, что настал час мести; и ни у кого в этих диких легионах, от султана до лагерной прислуги, не было предчувствия, что для Полумесяца эти поля станут дурным предзнаменованием во второй раз. Надеюсь, нет, даже
  уверенность в победе радовала каждое сердце. Янычары и спахи, толпы народного ополчения с Балкан, с гор Родоп, из Румелии, из Пелиона и Оссы, с Кармила и Ливана, из пустынь Аравии, с берегов Тигра, с равнин Нила и раскаленных песков Африки, издавая дикие крики, молили, чтобы их немедленно привели на “берег неверных”. Но муэдзины начали призывать с минаретов Хотина к молитве, поэтому все замолчали. Море голов в тюрбанах, шапочках, фесках, бурнусах, кефи и стальных шлемах склонилось к земле; и по полям разнесся глубокий шепот молитвы, подобный жужжанию бесчисленных пчелиных роев, и, подхваченный ветром, он полетел вперед через Днестр в сторону Речи Посполитой.
  Затем послышались барабаны, трубы и свирели, извещающие об отдыхе. Хотя армии продвигались медленно и с комфортом, падишах пожелал дать им отдохнуть у реки после долгого путешествия из Адрианополя. Он сам совершил омовение в чистом источнике, протекавшем недалеко от города, и оттуда поехал в Хотинский конак; но на полях они начали разбивать палатки, которые вскоре покрыли, как снегом, неизмеримые просторы окрестностей.
  День был прекрасным и закончился безмятежно. После последней вечерней молитвы лагерь отправился на отдых. Горели тысячи и сотни тысяч костров. Из небольшого замка напротив, в Жванце, люди с тревогой смотрели на свет этих пожаров, потому что они были настолько широко распространены, что солдаты, отправившиеся на разведку, сказали в своем отчете: “Нам казалось, что вся Молдавия была охвачена пожарами”. Но когда яркая луна поднялась выше в звездном небе, все погасло, кроме сторожевых костров, в лагере стало тихо, и
  среди ночной тишины были слышны только ржание лошадей и мычание буйволов, пасущихся на лугах Тарабана.
  Но на следующее утро, на рассвете, султан приказал янычарам и татарам переправиться через Днестр и занять Жванец, город и замок. Мужественный пан Иероним Ланцкоронский не стал ждать их за стенами, но, имея на своей стороне сорок татар, восемьдесят человек из Киева и один свой эскадрон, напал на янычар у переправы; и, несмотря на оглушительный огонь из их мушкетов, он разбил эту великолепную пехоту, и они в беспорядке начали отступать к реке. Но тем временем чамбул, усиленный литовскими татарами, переправившимися с фланга, ворвался в город. Дым и крики предупредили храброго камергера, что это место в руках врага. Поэтому он отдал приказ отойти от переправы и оказать помощь несчастным жителям. Янычары, будучи пехотой, не могли преследовать его, и он во весь опор бросился на выручку. Он как раз подходил, когда внезапно его собственные татары сбросили свой флаг и перешли на сторону врага. Последовал момент большой опасности. Чамбул, которому помогали предатели, и думая, что измена внесет смуту, с большой силой ударил врукопашную по камергеру. К счастью, жители Киева, воодушевленные примером своего предводителя, оказали ожесточенное сопротивление. Эскадрон разбил врага, который был не в состоянии противостоять регулярной польской кавалерии. Земля перед мостом вскоре была покрыта трупами, особенно литовских татар, которые, будучи более выносливыми, чем обычные ордынцы, удерживали поле боя. Позже многие из них были зарублены на улицах. Ланцкоронский, видя, что янычары приближаются со стороны воды, послал в Каменец за помощью и отступил за стены.
  Султан и не думал брать замок Джванец в тот день, справедливо полагая, что сможет сокрушить его в мгновение ока, при общей переправе армий. Он хотел только занять этот пункт; и, полагая, что отрядов, которые он послал, будет вполне достаточно, он больше не посылал ни янычар, ни орду. Те, кто был на другом берегу реки, заняли это место во второй раз после того, как эскадрон отошел за стены. Они не сожгли город, чтобы он мог в будущем послужить убежищем для их собственных или для других отрядов, а начали работать в нем саблями и кинжалами. Янычары по-солдатски хватали молодых женщин; мужей и детей они зарубали топорами; татары были заняты добычей.
  В это время поляки увидели с бастиона замка, что со стороны Каменца приближается кавалерия. Услышав это, Ланцкоронский сам вышел на бастион с биноклем и долго и внимательно смотрел. Наконец он сказал: —
  “ Это легкая кавалерия из гарнизона Хрептиева; та самая кавалерия, с которой Васильковский шел к Гринчуку. Очевидно, на этот раз они послали его. Я вижу добровольцев. Это, должно быть, Гумецки!
  “Хвала Господу!” - воскликнул он через некоторое время. “Там сам Володыевский, потому что я вижу драгун. Милостивые господа, давайте снова выскочим из-за спины
  стены, и с Божьей помощью мы изгоним врага не только из города, но и с этого берега реки”.
  Затем он побежал вниз, переводя дух, чтобы собрать своих людей из Киффа и эскадрилью. Тем временем татары, первые в городе, увидели приближающийся отряд и с пронзительными криками “Аллах!” начали собираться в чамбул.
  На всех улицах раздавались барабаны и свистки. янычары выстроились в боевой порядок с той быстротой, в которой немногие пехотинцы на земле могли сравниться с ними.
  Чамбул сорвался с места, словно подхваченный вихрем, и врезался в легкую эскадрилью. Сам чамбул, не считая литовских татар, которых Ланцкоронский значительно ранил, был в три раза многочисленнее гарнизона Жванца и приближающихся эскадронов подкрепления, поэтому он без колебаний бросился на пана Васильковского; но пан Васильковский, молодой, неудержимый человек, который бросался навстречу любой опасности с таким же рвением, как слепота, приказал своим солдатам двигаться с максимальной скоростью и летел дальше, как столб ветра, даже не замечая численности противника. Такая дерзость встревожила татар, которые совершенно не любили рукопашный бой. Несмотря на крики мурз, ехавших в арьергарде, пронзительный свист свирелей и грохот барабанов, призывавших к “кесим", то есть к отрубанию голов неверующим, они начали натягивать поводья и сдерживать своих лошадей. Очевидно, сердца у них замирали с каждым мгновением, как и их нетерпение.
  Наконец, на расстоянии выстрела из лука от эскадрона, они открылись с двух сторон и обрушили град стрел на несущуюся кавалерию.
  Пан Васильковский, ничего не зная о янычарах, которые выстроились за домами по направлению к реке, с неослабевающей скоростью помчался за татарами, или, вернее, за половиной чамбула. Он подошел, сомкнулся и бросился рубить тех, кто, имея плохих лошадей, не мог быстро бежать. Тогда вторая половина чамбула повернулась, желая окружить его; но в этот момент подбежали добровольцы, и прибыл камергер со своими людьми из Киева. Татары, теснимые со всех сторон, рассыпались, как песок, а затем началась суматоха, то есть преследование группы за группой, человека за человеком, в которой многие из орды пали, особенно от руки пана Васильковского, который бил вслепую по целым толпам, подобно тому, как сокол-жаворонок поражает воробьев или овсянок.
  Но пан Михал, хладнокровный и сметливый солдат, не выпускал драгун из рук. Подобно охотнику, который держит обученных, нетерпеливых собак на крепких поводках, не спуская их с обычного зверя, но только когда видит сверкающие глаза и белые зубы дикого старого кабана, маленький рыцарь, презирая непостоянную орду, следил, не идут ли за ними спахи, янычары или какая-нибудь другая отборная кавалерия.
  Пан Ланцкоронский бросился к нему со своими людьми из Киева.
  “Мой благодетель, - воскликнул он, - янычары движутся к реке; давайте прижмем их!”
  Пан Михал выхватил рапиру и скомандовал: “Вперед!”
  Каждый драгун натянул поводья, чтобы держать свою лошадь в руках; затем шеренга немного согнулась и двинулась вперед так размеренно, словно на параде. Они поехали сначала рысью, потом галопом, но пока не пускали своих лошадей на максимальной скорости. Только когда они миновали дома, построенные у воды, к востоку от замка, они увидели белые войлочные шапки янычар и поняли, что имеют дело не с добровольцами, а с обычными янычарами.
  “Бей!” - закричал Володыевский.
  Лошади потянулись, почти касаясь земли брюхом, и отбросили копытами комья твердой земли.
  Янычары, не зная, какая сила приближается на помощь Жванецу, на самом деле отступали к реке. Один отряд, насчитывавший двести с небольшим десятков человек, уже был на берегу, и его первые ряды садились на баржи; другой отряд равной силы шел быстро, но в идеальном порядке. Увидев приближающуюся кавалерию, они остановились и в одно мгновение повернулись лицом к врагу. Их мушкеты были опущены в линию, и залп прогремел, как на смотру. Что
  более того, эти закаленные воины, полагая, что их товарищи на берегу поддержат их ружейным огнем, не только не отступили после залпа, но с криками и, следуя за собственным дымом, в ярости ударили саблями по кавалерии. Это была смелость, на которую были способны одни янычары, но за которую они дорого заплатили, потому что всадники, неспособные сдержать лошадей, даже если бы захотели, обрушились на них, как удары молота, и, сломив их в одно мгновение, посеяли разрушение и ужас.
  Первая шеренга рухнула под силой удара, как зерно под порывом ветра. Правда, многие упали только от толчка, и эти, вскочив, в беспорядке побежали к реке, откуда второй отряд несколько раз открыл огонь, целясь высоко, чтобы поразить драгун поверх голов их товарищей.
  Через некоторое время янычары на баркасах явно заколебались, а также не были уверены, садиться ли им на борт или последовать примеру другого отряда и вступить в рукопашную с кавалерией. Но от последнего шага их удержал вид убегающих групп, которых кавалерия теснила грудями лошадей и рубила так ужасно, что ее ярость могла сравниться только с ее мастерством. Временами такая группа, когда на нее оказывалось слишком сильное давление, в отчаянии поворачивалась и начинала кусаться, как кусается загнанный зверь, когда видит, что ему некуда деться. Но именно тогда те, кто стоял на берегу, могли видеть как на ладони, что встретить эту кавалерию холодным оружием было невозможно, настолько они превосходили ее в использовании. Защитники рубились с такой регулярностью и стремительностью, что глаз не мог уследить за движением сабель. Как когда мужчины в хорошей семье, очистив хорошо высушенный горох, усердно и быстро лущат его на гумне, так что весь амбар гремит от ударов и зерна разлетаются во все стороны, так поступал и весь
  берег реки огласился ударами сабель, и группы янычар, безжалостно изрубленные, заметались туда-сюда во всех направлениях.
  Пан Васильковский бросился вперед во главе этой кавалерии, не заботясь о собственной жизни. Но как опытный жнец превосходит молодого человека, гораздо более сильного, чем он, но менее искусного в обращении с серпом, — ибо, когда молодой человек трудится, и его покрывают потоки пота, другой постоянно идет вперед, равномерно срезая зерно перед ним, — так и пан Михал превзошел дикого юношу Васильковского. Прежде чем ударить по янычарам, он пропустил драгун вперед, а сам остался немного в тылу, чтобы наблюдать за всем сражением. Стоя таким образом на расстоянии, он внимательно смотрел, но время от времени он бросался в бой, наносил удары, направлял, затем снова позволял битве отодвинуться от него; снова он смотрел, снова он наносил удары. Как обычно в битве с пехотой, так и случилось тогда, что кавалерия в стремительном броске обогнала беглецов. Некоторые из них, не имея перед собой дороги к реке, бросились бежать в город, чтобы спрятаться в подсолнухах, росших перед домами; но пан Михал увидел их. Он поравнялся с первыми двумя и нанес им два легких удара; они сразу упали и, копая землю пятками, выпустили свои души вместе с кровью через открытые раны. Увидев это, третий выстрелил в маленького рыцаря из янычарского мушкета и промахнулся; но маленький рыцарь ударил его острием меча между носом и ртом, и это лишило его драгоценной жизни. Затем, не мешкая. Пан Михал бросился вслед за остальными; деревенский юноша не так быстро собирает грибы, растущие в кучу, как он собрал тех мужчин, прежде чем они побежали за подсолнухами. Солдаты Жванца схватили только последних двоих; маленький рыцарь отдал приказ оставить этих двоих в живых.
  Когда он немного согрелся и увидел, что янычары были сильно прижаты к реке, он бросился в гущу сражения и, поравнявшись с драгунами, начал настоящую борьбу. То он наносил удар спереди, то поворачивался вправо или влево, делал выпад клинком и не смотрел дальше; каждый раз на землю падала белая шапочка. Янычары с криками начали расступаться перед ним; он удвоил быстроту своих ударов; и хотя сам он оставался спокойным, ни один глаз не мог уследить за движениями его сабли и понять, когда он нанесет удар, а когда уколет, потому что его сабля описала вокруг него один яркий круг.
  Пан Ланцкоронский, который давно слышал о нем как о мастере выше мастеров, но до сих пор не видел его в действии, прекратил сражаться и с изумлением наблюдал за происходящим; не веря собственным глазам, он не мог подумать, что один человек, пусть и мастер, и знаменитый, мог добиться столь многого. Поэтому он схватился за голову, и его товарищи вокруг только слышали, как он постоянно повторял: “Жив Бог, они еще мало рассказали о нем!” И другие кричали: “Посмотрите на него, потому что вы больше не увидите этого в этом мире!” Но пан Михал продолжал работать.
  Янычары, оттесненные к реке, теперь начали в беспорядке тесниться к баркасам. Поскольку лодок было достаточно, а возвращалось меньше людей, чем прибыло, они быстро и легко заняли свои места. Затем тяжелые весла пришли в движение, и между янычарами и берегом образовался промежуток воды, который с каждым мгновением расширялся. Но с баркасов загремели пушки, после чего драгуны загремели в ответ из своих мушкетов; дым облаками поднялся над водой, затем вытянулся длинными полосами.
  шаланды, а вместе с ними и янычары, отступали с каждым мгновением. Драгуны, удерживавшие поле боя, подняли яростный крик и, грозя кулаками, кричали:
  “Ах ты, собака, прочь отсюда! прочь отсюда!”
  Пан Ланцкоронский, хотя мячи все еще плескались, схватил пана Михаила за плечи прямо на берегу.
  “Я не поверил своим глазам, - сказал он. - Это, мой благодетель, чудеса, достойные золотого пера!”
  “Врожденные способности и подготовка, - ответил пан Михал, “ в этом все дело! Через сколько войн я прошел?”
  Затем, ответив на нажим Ланцкоронски, он высвободился и, посмотрев на берег, крикнул: —
  - Взгляните, ваша светлость, вы увидите другую силу.
  Камергер обернулся и увидел на берегу офицера, натягивающего лук. Это был пан Мушальский.
  До сих пор знаменитый лучник сражался с другими в рукопашных схватках с врагом; но теперь, когда янычары отошли на такое расстояние, что пули и пистолетные пули не могли их достать, он натянул свой лук и, стоя на берегу в самой высокой точке, сначала попробовал тетиву пальцем, когда она резко звякнула; он наложил на нее оперенную стрелу — и прицелился.
  В этот момент пан Михал и Ланцкоронский посмотрели на него. Это была прекрасная картина. Лучник сидел на своем коне; левую руку он держал прямо перед собой, зажав в ней лук, словно в тисках. Правую руку он со все возрастающей силой прижимал к соску своей груди, пока вены не вздулись у него на лбу, и тщательно прицелился. Вдалеке, под облаком дыма, были видны несколько шаланд, двигавшихся по реке, которая была очень высокой из-за таяния снега в горах и такой прозрачной, что шаланды и сидевшие на них янычары отражались в воде. Пистолеты на берегу молчали; взгляды были обращены на пана Мушальского или смотрели в ту сторону, куда должна была полететь его смертоносная стрела.
  Теперь тетива громко звякнула, и оперенная стрела вылетела из лука. Ни один глаз не мог уловить его полета, но все прекрасно видели, как крепкий янычар, стоявший у весла, внезапно раскинул руки и, повернувшись на месте, упал в реку. Прозрачная поверхность подалась вверх от его веса, и пан Мушальский сказал:
  “ Для тебя, Дидюк. ” Затем он поискал другую стрелу. “ В честь гетмана, ” сказал он своим товарищам. Они затаили дыхание; через некоторое время воздух засвистел снова, и второй янычар рухнул на баржу.
  На всех баркасах весла заработали быстрее; они энергично ударяли по чистой реке; но знаменитый лучник с улыбкой обратился к маленькому рыцарю: "В честь достойной супруги вашей светлости!” В третий раз натянулся лук; в третий раз он выпустил горькую стрелу; и в третий раз она на половину длины древка вонзилась в тело человека. На берегу раздался крик триумфа, с баркасов донесся крик ярости. Затем пан Мушальский удалился, а за ним последовали другие сегодняшние победители, и они направились в город.
  Возвращаясь, они с удовольствием смотрели на урожай того дня. Мало кто из орды погиб, потому что они ни разу не сражались как следует; и, обращенные в бегство, они быстро переправились через реку. Но янычары численностью в несколько десятков человек лежали, как связки крепко перевязанного зерна. Несколько человек еще сопротивлялись, но все были раздеты слугами камергера. Глядя на них, пан Михал сказал: "
  “Храбрая пехота! люди бросаются в бой, как дикие кабаны; но они знают не больше половины того, что делают шведы”.
  “Они стреляли так, как человек колет орехи”, - сказал камергер.
  “ Это пришло само собой, а не в результате тренировки, потому что у них нет общей подготовки.
  Они были из гвардии султана и в некотором роде дисциплинированы; кроме них, есть иррегулярные янычары, значительно уступающие им”.
  “Мы подарили им подарок на память! Бог милостив, что мы начинаем войну с такой знаменательной победы”.
  Но опытный пан Михал был другого мнения.
  “Это маленькая победа, незначительная”, - сказал он. “Хорошо воспитывать мужество в мужчинах без подготовки и в горожанах, но это не даст никакого результата”.
  - Но ты думаешь, что храбрость не сломит язычников?
  “У язычников мужество не сломается”, - сказал пан Михал.
  Беседуя таким образом, они добрались до Жванца, где жители отдали им двух пленных янычар, которые пытались спрятаться от пана Михаила в подсолнухах.
  Один был слегка ранен, другой совершенно здоров и полон дикой отваги. Когда он добрался до замка, маленький рыцарь, который хорошо понимал турецкий, хотя и не говорил на нем бегло, попросил пана Маковецкого допросить этого человека. Пан Маковецкий спросил, находится ли сам султан в Хотине и скоро ли он приедет в Каменец.
  Турок ответил четко, но дерзко:
  “ Сам падишах присутствует. В лагере сказали, что завтра Халил-паша и Мурад-паша перейдут границу, взяв с собой инженеров. Завтра или послезавтра для вас настанет час разрушения”.
  Тут пленник упер руки в бока и, уверенный в том, что имя султана внушает ужас, продолжал: —
  “Безумные поляки! как вы посмели на стороне султана напасть на его народ и ударить его? Вы думаете, что суровое наказание обойдет вас стороной? Сможет ли этот маленький замок защитить вас? Кем вы станете через несколько дней, кроме пленников? Кто вы сегодня, как не псы, бросающиеся на своего хозяина?”
  Пан Маковецкий все тщательно записал, но пан Михал, желая умерить дерзость пленника, при последних словах ударил его по лицу. Турок смутился, сразу проникся уважением к маленькому рыцарю и вообще стал выражаться более прилично.
  Когда осмотр закончился и его привели в зал, пан Михал сказал:
  “Необходимо галопом отправить этих заключенных и их признание в Варшаву, поскольку при королевском дворе еще не верят, что будет война”.
  - А как вы думаете, джентльмены, сказал ли этот заключенный правду или он вообще солгал?
  “Если вам угодно, господа, ” сказал Володыевский, “ то можно подпалить ему пятки. У меня есть сержант, который казнил Азью, сына Тугай-бея, и который в этих делах является непревзойденным специалистом; но, по-моему, янычар во всем сказал правду. Переправа скоро начнется; мы не можем остановить ее,
  —нет! даже если бы нас было в сто раз больше. Поэтому ничего не остается, кроме как собраться и отправиться в Каменец с новостями”.
  “Я так преуспел в Жванце, что с удовольствием заперся бы в замке, - сказал камергер, - если бы был уверен, что вы будете время от времени приходить с помощью из Каменца. После этого пусть случится что угодно!”
  - У них двести пушек, - сказал пан Михал, “ и если они притащат сюда две тяжелые пушки, этот замок не продержится и дня. Я тоже хотел замкнуться в нем, но теперь я знаю, что это бесполезно”.
  Другие согласились с маленьким рыцарем. Пан Ланцкоронский, словно желая проявить храбрость, настоял еще на некоторое время на том, чтобы остаться в Жванце; но он был слишком опытным солдатом, чтобы не видеть, что Володыевский был прав. Наконец его прервал пан Васильковский, который, вернувшись с поля, быстро вбежал в комнату.
  “Милостивые господа, - сказал он, - реки не видно; весь Днестр покрыт плотами”.
  “ Они переходят границу? ” спросили все сразу.
  “ Это правда, как жизнь! Турки на плотах, а чамбулы в броде, мужчины держат лошадей за хвосты.
  Пан Ланцкоронский больше не колебался; он немедленно приказал затопить старую гаубицу и либо спрятать остальные вещи, либо перевезти их в Каменец.
  Пан Михал вскочил на коня и поехал со своими людьми на отдаленную высоту посмотреть на переправу.
  Халил-паша и Мурад-паша действительно переправлялись. Насколько хватало глаз, он видел шаланды и плоты, размеренно продвигавшиеся вперед веслами по чистой воде. Янычары и спахи двигались вместе в большом количестве; суда для переправы были давно приготовлены в Хотине. Кроме того, на берегу поодаль стояли большие массы войск. Пан Михал предполагал, что они построят мост, но султан еще не двинул свои основные силы. Тем временем подошел пан Ланцкоронский со своими людьми, и они с маленьким рыцарем двинулись в сторону Каменца. Пан Потоцкий ждал их в городе. Его каюта была
  заполненный высшими офицерами; а перед его каютой собрались представители обоих полов, встревоженные, измученные заботами, любопытствующие.
  “ Враг переправляется, и Жванец занят! ” сказал маленький рыцарь.
  “Работы закончены, и мы ждем”, - ответил пан Потоцкий.
  Новость дошла до толпы, которая начала реветь, как река.
  “К воротам! к воротам!” - раздалось по всему городу. “Враг в Иванце!” Мужчины и женщины бежали к бастионам, ожидая увидеть врага; но солдаты не пускали их к местам, назначенным для несения службы.
  “Расходитесь по домам! ” кричали они толпе. “ Вы помешаете обороне. Скоро ваши жены увидят, что турки совсем рядом”.
  Более того, в городе не было тревоги, поскольку уже разнеслись вести о победе того дня, и новости, естественно, были преувеличены. Солдаты рассказывали о чудесах этой встречи.
  “Пан Володыевский разгромил янычар, личную гвардию султана”,
  повторили все уста. “Не язычникам меряться силой с паном Володыевским. Он сам зарубил пашу. Дьявол не так страшен, как его малюют! И они не устояли перед нашими войсками. Молодцы, собачьи братья! Погибель вам и вашему султану!”
  Женщины снова появились на укреплениях и бастионах, но уже с кувшинами горилки, вином и медовухой. На этот раз их приняли охотно, и среди солдат началась радость. Пан Потоцкий не возражал этому; желая поддержать в людях мужество и жизнерадостность, поскольку в городе и замке было неисчерпаемое изобилие боеприпасов, он разрешил им стрелять залпами, надеясь, что эти радостные звуки немало смутят врага, если он их услышит.
  Пан Михал оставался в квартире старосты до наступления темноты, затем сел на коня и тайно сбежал со своим слугой в монастырь, желая как можно скорее быть со своей женой. Но его попытки ни к чему не привели, ибо его узнали, и плотная толпа окружила его коня. Начались крики и виваты. Матери подносили к нему своих детей.
  “Вот он! посмотрите на него, запомните его!” - повторяло множество голосов. Они безмерно восхищались им, но люди, не знакомые с войной, были поражены его миниатюрным ростом. У горожан не укладывалось в голове, что человек такого маленького роста и с таким приятным лицом может быть самым страшным солдатом Речи Посполитой — солдатом, перед которым никто не мог устоять.
  Но он ехал среди толпы и время от времени улыбался, потому что был доволен. Придя в монастырь, он упал в распростертые объятия Баси.
  Она уже знала о его деяниях, совершенных в тот день, и обо всех его мастерских ударах; камергер Подолии только что покинул монастырь и, как очевидец, дал ей подробный отчет. Бася в начале повествования назвала присутствующих в монастыре женщин отсюда — настоятельницу и жен Маковецкого, Гумецкого, Кетлинга, Хоцимирского; и по мере того, как камергер продолжал, она начала безмерно расхваливать себя перед ними. Пан Михал пришел сразу после ухода женщин.
  Закончив с приветствиями, усталый рыцарь сел ужинать. Бася села рядом с ним, положила еду на его тарелку и налила медовухи в кубок. Он охотно ел и пил, потому что за весь день почти ничего не брал в рот. В перерывах он тоже что—то рассказывал, и Бася, слушая с блестящими глазами, по обыкновению качала головой, спрашивая:
  “ Ах, ха! Ну? и что?
  “Среди них есть сильные люди, и очень свирепые; но трудно найти турка, владеющего мечом”, - сказал маленький рыцарь.
  - Значит, я могу встретиться с кем-нибудь из них?
  - Ты мог бы, но не сделаешь этого, потому что я тебя не возьму.
  “Хотя бы раз в жизни! Знаешь, Майкл, когда ты выходишь за стены, я даже не встревожен; я знаю, что никто не сможет до тебя добраться”.
  - Но разве они не могут застрелить меня?
  “Успокойся! Разве нет Господа Бога? Ты не позволишь им себя уничтожить, —
  это главное”.
  - Я не позволю одному или двоим убить меня.
  - Ни три, Майкл, ни четыре.
  “ И не четыре тысячи, ” сказал Заглоба, передразнивая ее. “ Если бы ты знал, Майкл, что она сделала, когда камергер рассказывал свою историю. Я думал, что лопну от смеха. Боже мой, как я дорог! она фыркнула, совсем как коза, и посмотрела в лицо каждой женщине по очереди, чтобы увидеть, обрадовалась ли она подобающим образом. В конце концов я испугался, что козел пойдет бодаться, —
  не слишком вежливое зрелище.
  Маленький рыцарь потянулся после еды, потому что он изрядно устал; потом вдруг он привлек Басю к себе и сказал:
  “ Мои покои в замке готовы, но я не хочу возвращаться. Полагаю, я мог бы остаться здесь на ночь.
  “ Как тебе угодно, Майкл, ” сказала она, опуская глаза.
  “Ха! ” сказал Заглоба. - на меня здесь смотрят как на гриб, а не как на человека, потому что настоятельница приглашает меня жить в женском монастыре. Но я заплачу ей, ручаюсь головой! Ты видел, как пани Хоцимирски на меня пялится? Она вдова ... Очень хорошо... Больше я вам ничего не скажу.
  “ Думаю, я останусь, ” сказал маленький рыцарь.
  “ Если ты только хорошо отдохнешь, ” сказала Бася.
  “ Почему бы ему не отдохнуть? ” спросил Заглоба.
  - Потому что мы будем говорить, и говорить, и говорить.
  Заглоба, желая уйти в свою комнату, повернулся в поисках своей шапки; наконец, найдя ее, он надел ее на голову и сказал: “Ты не будешь говорить, и говорить, и говорить”. Затем он вышел.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  На следующее утро, на рассвете, маленький рыцарь отправился в Княхин и захватил в плен Булук-пашу, знатного воина среди турок. Весь день прошел у него в трудах на поле, часть ночи - в совете с паном Потоцким, и только с первым петушиным криком он опустил свою усталую голову, чтобы немного поспать. Но едва он задремал сладким и глубоким сном, как его разбудил пушечный гром. В комнату вошел человек по имени Пентка из Жмуди, верный слуга пана Михаила, почти друг.
  “Ваша светлость, - сказал он, - враг перед городом”.
  “ Что это за ружья? ” спросил маленький рыцарь.
  “ Наши ружья, пугающие язычников. Значительная группа людей угоняет скот с поля.
  - Янычары или кавалерия?
  “ Кавалерия. Очень черная. Наша сторона пугает их Святым Крестом; ибо кто знает, не дьяволы ли они?
  “Дьяволы или не дьяволы, но мы должны напасть на них”, - сказал маленький рыцарь. “Ступай к даме и скажи ей, что я в поле. Если она захочет прийти в замок, чтобы посмотреть, она может прийти, если придет с паном Заглобой, потому что я больше всего рассчитываю на его благоразумие.
  Полчаса спустя пан Михал выскочил на поле боя во главе драгун и дворян-добровольцев, которые рассчитывали, что можно будет проявить себя в стычке. Из старого замка была прекрасно видна кавалерия численностью около двух тысяч человек, состоявшая частично из спахиса, но в основном из египетской гвардии султана. В этом последнем служили богатые и щедрые мамлюки с Нила. Их кольчуги из сверкающей чешуи, яркие кефи, расшитые золотом, на головах, белые бурнусы и оружие, украшенное бриллиантами, делали их самой блестящей кавалерией в мире. Они были вооружены дротиками, насаженными на шарнирные посохи, а также сильно изогнутыми мечами и ножами. Сидя на быстрых, как ветер, лошадях, они проносились над полем подобно радужному облаку, крича, кружась и наматывая между пальцами смертоносные дротики. Поляки в замке не могли достаточно долго смотреть на них.
  Пан Михал двинулся к ним со своей кавалерией. Однако обеим сторонам было трудно встретиться холодным оружием, так как пушки замка сдерживали турок, а их было слишком много, чтобы маленький рыцарь мог отправиться к ним и устроить испытание вне досягаемости польских пушек. Однако некоторое время обе стороны кружили на расстоянии, потрясая оружием и громко крича. Но, наконец, эти пустые угрозы стали явно неприятны огненным сынам пустыни, ибо внезапно одиночные всадники начали отделяться от общей массы и приближаться, громко призывая своих противников. Вскоре они рассыпались по полю и засверкали на нем, как цветы, которые ветер гонит в разные стороны. Пан Михал посмотрел на своих людей.
  “ Милостивые господа, - сказал он, “ они приглашают нас. Кто пойдет на перестрелку?
  Первым выскочил пылкий кавалерист пан Васильковский; за ним пан Мушальский, безошибочный лучник, но и в рукопашной схватке превосходный стрелок; за ними ехал пан Мязга из эскатчеона Пруса, который на полном скаку мог снести кольцо с пальца на копье; за паном Мязгой скакали пан Теодор Падеревский, пан Озевич, пан Шмлуд-Плоцкий, князь Овсяный и пан Муркош-Шелута с несколькими солдатами. хорошие кавалеристы; и из драгун тоже пошел отряд, ибо надежда на богатую добычу подстрекала их, но больше, чем все несравненные арабские кони. Во главе драгун шел суровый Люсня и, покусывая свои желтые усы, издали выбирал самого богатого врага.
  День был прекрасный. Они были прекрасно видны; пушки на стенах замолкали одна за другой, пока, наконец, не прекратилась вся стрельба, потому что артиллеристы боялись ранить кого-нибудь из своих людей; они также предпочитали смотреть на битву, а не стрелять по рассеянным стрелкам. Обе стороны поскакали навстречу друг другу шагом, не торопясь, затем рысью, не шеренгой, а неровно, как подходило каждому мужчине. Наконец, подъехав вплотную друг к другу, они натянули поводья и принялись бранить друг друга, чтобы пробудить гнев и дерзость.
  “Вы не растолстеете с нами, языческие собаки!” - кричали поляки. “Ваш мерзкий Пророк не защитит вас!”
  Остальные кричали по-турецки и по-арабски. Многие поляки знали оба языка, ибо, подобно знаменитому лучнику, многие прошли через тяжкий плен; поэтому, когда язычники с особой дерзостью хулили Пресвятую Богородицу, от гнева у слуг Марии волосы встали дыбом, и они пришпорили своих коней, желая отомстить за оскорбление ее имени.
  Кто нанес первый удар и лишил человека драгоценной жизни?
  Пан Мушальский первым пронзил стрелой молодого бея с пурпурным кефи на голове, одетого в серебряные чешуйчатые доспехи, прозрачные, как лунный свет. Болезненная стрела прошла под его левым глазом и вошла в голову на половину длины
  его стрела; он, запрокинув свое прекрасное лицо и раскинув руки, вылетел из седла. Лучник, приставив лук к бедру, прыгнул вперед и еще раз ранил его саблей; затем, взяв превосходное оружие бея и направив его лошадь плашмя к замку, он громко крикнул по-арабски:
  “ Я бы хотел, чтобы он был сыном султана. Он сгнил бы здесь раньше, чем ты сыграл бы последнюю киндью.
  Когда турки и египтяне услышали это, они были ужасно опечалены, и сразу два бея бросились к Мушальскому; но с одной стороны им преградил дорогу Лусня, свирепый, как волк, и в мгновение ока загрыз до смерти одного из них. Сначала он ранил его в руку, а когда бей наклонился за упавшей саблей, Лусня едва не отрубил ему голову страшным ударом по шее. Увидев это, тот быстро, как ветер, повернул своего коня, чтобы скрыться, но в этот момент пан Мушальский снова выхватил лук из-под бедра и послал вслед беглецу стрелу; она настигла его в полете и вонзилась почти до оперения у него между лопаток.
  Пан Шмлуд-Плоцкий был третьим, кто прикончил своего врага, ударив его острым молотком по шлему. Ударом он пробил серебряную и бархатную обшивку стали, и загнутый кончик молотка так крепко вонзился в череп, что пан Плоцкий некоторое время не мог его вытащить. Другие сражались с разной удачей; тем не менее, победа была в основном на стороне дворян, которые были более искусны в фехтовании. Но два драгуна пали от мощной руки
  Хамди-бей, который затем ударил князя Овсяни кривым мечом по лицу и растянул его на поле боя. Овсяни оросил родную землю своей княжеской кровью. Затем Хамди повернулся к пану Шелуце, чей конь наступил ногой на нору хомяка. Шелута, видя неизбежность смерти, решила встретить страшного всадника пешей и спрыгнула на землю. Но Хамди грудью своего коня опрокинул Шест и дотянулся до руки падающего человека самым концом своего клинка. Рука опустилась; в тот же миг Хамди бросился дальше по полю в поисках противников.
  Но у многих не хватало мужества сравниться с ним, настолько сильно и очевидно он превосходил всех по силе. Ветер вздымал его белый бурнус за плечи и развевал его, как крылья хищной птицы; его позолоченные доспехи отбрасывали зловещий отблеск на его почти черное лицо с дикими, сверкающими глазами; кривая сабля сверкала над его головой, как серп луны в ясную ночь.
  Прославленный лучник выпустил в него две стрелы, но обе лишь со стоном ударились о его доспехи и без всякого эффекта упали в траву. Пан Мушальский начал колебаться, направить ли третью стрелу в шею коня или броситься на бея с саблей. Но пока он думал об этом по дороге, бей увидел его и пришпорил своего черного жеребца.
  Оба встретились в середине поля. Пан Мушальский, желая показать свою великую силу и взять Хамди живым, мощным ударом поднял свой меч и сошелся с ним; он схватил бея за горло одной рукой, с
  другой снял с него остроконечный шлем и стащил его с лошади. Но подпруга его собственного седла лопнула; несравненный лучник повернулся вместе с ней и упал на землю. Хамди ударил падающего человека рукоятью меча по голове и оглушил его. Спахи и мамлюки, которые боялись за Хамди, кричали от радости; поляки были сильно опечалены. Затем противоборствующие стороны бросились друг на друга плотными группами — одна сторона, чтобы схватить лучника, другая, чтобы защитить даже его тело.
  До сих пор маленький рыцарь не принимал участия в стычке, ибо его звание полковника не позволяло этого; но, видя падение Мушальски и перевес Хамди, он решил отомстить за лучника и придать храбрости своим людям. Вдохновленный этой мыслью, он пришпорил своего коня и помчался по полю так быстро, как ястреб-перепелятник летит к стае ржанок, кружащих над стерней. Бася, глядя в подзорную трубу, увидела его с зубчатой стены и сразу же крикнула Заглобе, который был рядом с ней:
  “Майкл летит! Майкл летит!”
  “Ты видишь его!” - воскликнул старый воин. “Смотри внимательно, увидишь, куда он наносит первый удар. Не бойся!”
  Стакан задрожал в руке Басиа. Хотя, поскольку на поле боя еще не было стрельбы из луков или янычарских ружей, она не сильно встревожилась из-за
  жизнь ее мужа по-прежнему вызывала у нее энтузиазм, любопытство и беспокойство.
  В этот момент ее душа и сердце покинули тело и полетели вслед за ним. Грудь ее быстро вздымалась, яркий румянец покрыл лицо.
  В какой-то момент она перегнулась через зубчатую стену так низко, что Заглоба схватил ее за талию, чтобы она не упала в ров.
  “ Двое летят на Майкла! ” крикнула она.
  “ На двоих будет меньше! - сказал Заглоба.
  Действительно, против маленького рыцаря вышли два спахи. Судя по его униформе, они знали, что он был выдающимся человеком, и, видя маленький рост всадника, они думали дешево завоевать славу. Дураки! они летели навстречу верной смерти, потому что, когда они подъехали ближе, он даже не натянул поводья своей лошади, а нанес им два удара, по-видимому, столь же легких, как когда мать, проходя мимо, толкает двоих детей. Оба упали на землю и, вцепившись в нее пальцами, задрожали, как две рыси, которых одновременно поразили смертоносные стрелы.
  Маленький рыцарь полетел дальше, навстречу всадникам, мчавшимся по полю, и начал сеять ужасные бедствия. Как после мессы приходит мальчик с оловянным огнетушителем, прикрепленным к посоху, и тушит одну за другой свечи на алтаре, а алтарь погружен в тень, так и пан Михаил
  гасил направо и налево блистательных всадников, египетских и турецких, и они тонули во тьме смерти. Язычники признали мастера над мастерами, и сердца их сжались. То один, то другой отводили коней, чтобы не встретиться со страшным предводителем; маленький рыцарь бросался за беглецами, как ядовитая оса, и пронзал одного за другим своим жалом.
  Люди в замковой артиллерии начали радостно кричать при виде этого. Одни подбегали к Басии и, увлеченные, целовали подол ее платья; другие оскорбляли турок.
  “ Бася, держи себя в руках! ” то и дело восклицал Заглоба, то и дело придерживая ее за талию; но Бася хотела смеяться и плакать, и хлопать в ладоши, и кричать, и смотреть, и лететь к своему мужу в поле.
  Он продолжал уводить спахиев и египетских беев , пока , наконец , не раздались крики
  “Хамди! Хамди!” - раздавалось по всему полю. Приверженцы Пророка громко призывали своего величайшего воина помериться силами с этим ужасным маленьким всадником, который казался воплощением смерти.
  Хамди уже некоторое время видел маленького рыцаря, но, заметив его поступки, просто побаивался его. Было ужасно рисковать сразу своей великой славой и молодой жизнью против такого зловещего врага; поэтому он притворился, что не видит его,
  и начал кружить на другом конце поля. Он только что прикончил пана Ялбрика и пана Коша, когда раздались отчаянные крики “Хамди! Хамди!” - ударило его по уху. Тогда он понял, что больше не может скрываться, что он должен завоевать неизмеримую славу или отдать свою жизнь; в этот момент он издал крик, такой пронзительный, что все скалы отозвались эхом, и он погнал к маленькому рыцарю коня, быстрого, как вихрь.
  Пан Михал увидел его издали и тоже нажал пятками на своего валашского гнедого. Другие прекратили вооруженный спор. В замке Бася, которая незадолго до этого видела все подвиги ужасного Хамди, несколько побледнела, несмотря на свою слепую веру в маленького рыцаря, непобедимого фехтовальщика; но Заглоба был совершенно спокоен.
  “Я предпочел бы быть наследником этого Язычника, чем самим Язычником”, - наставительно сказал он Басии.
  Медлительный литовец Пентка был так уверен в своем господине, что ни малейшая тревога не омрачила его лица; но, увидев, что Хамди мчится дальше, он начал напевать популярную песенку:
  “О ты, глупый, безрассудный домашнийпес,
  Это серый волк из леса.
  Зачем ты бросаешься к нему, Если не можешь одолеть его?”
  Мужчины сомкнулись посреди поля между двумя шеренгами, наблюдая издалека. Сердца у всех замерли на мгновение. Затем змеевидная молния сверкнула на ярком солнце над головами сражающихся; но изогнутый клинок вылетел из руки Хамди, как стрела, пущенная тетивой; он склонился к седлу, словно пронзенный острием клинка, и закрыл глаза. Пан Михал схватил его левой рукой за шею и, приставив острие сабли к подмышке египтянина, повернулся к своим людям. Хамди не сопротивлялся; он даже подтолкнул своего коня вперед пяткой, потому что почувствовал острие между подмышкой и доспехами. Он шел как оглушенный, руки его бессильно повисли, а из глаз потекли слезы. Пан Михал отдал его жестокой Лусне, а сам вернулся на поле боя.
  Но в турецких ротах зазвучали трубы - сигнал к отступлению для застрельщиков. Они начали отступать к своим войскам, унося с собой стыд, досаду и память об ужасном всаднике.
  “Это был сатана!” - сказали друг другу спахи и мамлюки. “Кто встретит этого человека, тому предопределена смерть! Сатана, и никто другой!”
  Польские стрелки оставались некоторое время, чтобы показать, что они удерживают поле боя; затем, издав три победных крика, они отошли под прикрытие своих орудий, из которых пан Потоцкий дал команду возобновить огонь. Но турки начали отступать совсем. Еще какое-то время их бурнусы блестели на солнце, разноцветные кефи и сверкающие головные уборы; затем их скрыло голубое небо.
  На поле битвы остались только турки и поляки, убитые мечами. Из замка вышли слуги, чтобы собрать и похоронить поляков.
  Затем прилетели вороны, чтобы потрудиться над погребением язычников, но их пребывание было недолгим, ибо в тот вечер новые легионы Пророка распугали их.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА ПЕРВАЯ.
  На следующий день сам визирь прибыл к Каменцу во главе многочисленной армии спахи, янычар и общего ополчения из Азии. Судя по многочисленности его войск, сразу предполагалось, что он возьмет это место штурмом; но он хотел просто осмотреть стены.
  С ним приехали инженеры, чтобы осмотреть крепость и земляные работы. На этот раз пан Мыслишевский выступил против визиря с пехотой и подразделением конных добровольцев. Они снова начали перестрелку; бой был благоприятным для осажденных, хотя и не таким блестящим, как в первый день.
  Наконец визирь приказал янычарам отойти к стенам для суда.
  Гром пушек одновременно потряс город и замок. Когда янычары приблизились к квартирам пана Подчаски, все они открыли огонь одновременно с большой яростью; но так как пан Подчаски ответил сверху очень меткими выстрелами и возникла опасность, что кавалерия может обойти янычар с фланга, они отступили по Жванецкой дороге и вернулись в главный лагерь.
  Вечером в город прокрался некий Чех (богемец); он был конюхом у ага янычар и, получив взбучку, дезертировал. От него поляки узнали, что турки укрепились в Иванце и заняли обширные поля по эту сторону Длужека.
  Они осторожно спросили беглеца, каково общее мнение турок: думали ли они захватить Каменец или нет? Он ответил, что в армии много храбрости и предзнаменования были благоприятными. Пара
  за несколько дней до этого из земли перед павильоном султана внезапно поднялся как бы столб дыма, тонкий внизу и расширяющийся вверху в виде могучего куста. Муфтий объяснил, что это предзнаменование означает, что слава падишаха достигнет небес и что он будет правителем, который сокрушит Каменец — препятствие, доселе непреодолимое.
  Это сильно укрепило сердца в армии. “Турки, ” продолжал беглец, - боятся пана Собеского и приходят на помощь; с давних пор они помнят об опасности встречи с войсками Речи Посполитой в открытом поле, хотя они готовы встретиться с венецианцами, венграми или любым другим народом.
  Но поскольку у них есть информация, что в Речи Посполитой нет войск, они в целом полагают, что возьмут Каменец, хотя и не без проблем. Каймакан Кара Мустафа посоветовал немедленно штурмовать стены; но более благоразумный визирь предпочитает подвергать город регулярным укреплениям и засыпать его пушечными ядрами. Султан после первых стычек склонился к мнению визиря; следовательно, следует ожидать регулярной осады”.
  Так говорил дезертир. Услышав эту новость. Пан Потоцкий, епископ, камергер, пан Володыевский и все другие старшие офицеры были очень обеспокоены. Они рассчитывали на штурмы и надеялись, что благодаря обороноспособности местности смогут отразить их с большими потерями для врага. Они знали по опыту, что во время штурмов нападающие несут большие потери; что каждая отбитая атака потрясает их мужество и придает смелости осажденным.
  Как рыцари в Збараже, наконец, прониклись любовью к сопротивлению, битвам и вылазкам, так и жители Каменца могли бы полюбить сражения, особенно если бы каждая атака заканчивалась поражением турок и победой города. Но регулярная осада, при которой рытье подходов и мин, установка орудий на позициях означают все, может только утомить осажденных, ослабить их мужество и склонить к переговорам. IT
  трудно было также рассчитывать на вылазки, ибо не подобало снимать со стен солдат, а слуги или горожане, выведенные за стены, едва ли могли устоять перед янычарами.
  Взвесив это, все вышестоящие офицеры были сильно обеспокоены, и им счастливый исход защиты казался менее вероятным. На самом деле у нее было мало шансов на успех, не только с точки зрения турецкой мощи, но и с точки зрения их самих. Пан Володыевский был несравненным солдатом и очень знаменитым, но ему не хватало величия. Тот, кто носит в себе солнце, способен согреть всех повсюду; но тот, кто является пламенем, даже самым ярым, согревает только самых близких. Так было и с маленьким рыцарем.
  Он не знал, как изливать свой дух в других, и не мог, точно так же, как не мог передать свое собственное умение владеть мечом. Пан Потоцкий, верховный вождь, не был воином, к тому же ему не хватало веры в себя, в других, в Речь Посполитую. Епископ рассчитывал главным образом на переговоры; у его брата была тяжелая рука, но и ум был ненамного легче. Облегчить положение было невозможно, поскольку гетман пан Собеский, хотя и был велик, был тогда без власти.
  Без власти остался король, без власти - вся Речь Посполитая.
  16 августа пришли хан с ордой и Дорошенко со своими казаками и заняли огромную территорию на полях, начиная с Ронена. Суфан Кази Ага пригласил пана Мыслишевского в тот день на собеседование и посоветовал ему сдать это место, потому что в этом случае он получит такие выгодные условия, о которых никогда не слышали в истории осад. Епископу было любопытно узнать, что это за милости; но на соборе на него накричали, и в ответ был отправлен отказ. 18 августа турки начали наступление, а с ними и султан.
  Они надвигались, как безмерное море, — пехота, янычары, спахи. Каждый паша вел войска своего собственного пашалика, следовательно, жителей Европы, Азии и Африки. За ними тянулся огромный лагерь с нагруженными повозками, запряженными мулами и буйволами. Этот стоцветный рой, в самых разных платьях и вооружениях, двигался без конца. С рассвета до ночи эти вожди маршировали без остановки, переходили с одного места на другое, размещали войска, кружили по полям, разбивали палатки, которые занимали такое пространство, что с башен и самых высоких точек Каменца никак нельзя было увидеть поля, свободные от брезента. Людям казалось, что выпал снег и заполнил всю местность вокруг них. Лагерь был разбит во время ружейных залпов, ибо янычары, прикрывавшие эту работу, не переставали обстреливать стены крепости; со стен отвечала непрерывная канонада. Эхо гремело от скал; дым поднимался и застилал синеву неба. К вечеру Каменец был огорожен таким образом, что никто, кроме голубей, не мог его покинуть. Стрельба прекратилась только тогда, когда начали мерцать первые звезды.
  В течение ряда последующих дней стрельба со стен и у стен продолжалась без перерыва. В результате осаждающим был нанесен большой урон; в тот момент, когда значительная группа янычар собралась в пределах досягаемости, на стенах повалил белый дым, среди янычар посыпались пули, и они разлетелись, как стая воробьев, когда кто-нибудь метко выстрелит в них из мушкета. Тем временем турки, очевидно, не зная, что в обоих замках и в городе есть дальнобойные пушки, разбили свои палатки слишком близко. Это было разрешено по совету пана Михаила; и только когда наступило время отдыха и войска, спасаясь от жары,
  когда они толпились в этих палатках, стены ревели от непрерывного грома.
  Затем поднялась паника; пули разрывали палатки, ломали столбы, поражали солдат, разбрасывали вокруг острые обломки скал. Янычары отступили в смятении и беспорядке, громко крича; при своем отступлении они опрокинули другие палатки и повсюду разносили с собой тревогу. На расстроенных таким образом людей обрушился пан Михал с кавалерией и рубил их до тех пор, пока сильные отряды всадников не пришли им на помощь. Главным руководителем этого пожара был Кетлинг; кроме него, наибольший опустошение среди язычников произвел польский мэр. Он наклонялся над каждым ружьем, сам подносил спичку и, прикрыв глаза рукой, смотрел на результат выстрела и в душе радовался, что работает так эффективно.
  Однако турки рыли подходы, возводя укрепления и устанавливая в них тяжелые орудия. Но прежде чем они начали стрелять из этих пушек, под стены явился посланец турок и, прикрепив к дротику письмо от султана, показал его осажденным. Были высланы драгуны; они немедленно доставили посланника в замок. Султан, призывая город сдаться, превозносил до небес свою собственную мощь и милосердие.
  “Мою армию, - писал он, - можно сравнить с листьями леса и песком моря. Взгляните на небеса; и когда вы увидите бесчисленные звезды, вселите страх в свои сердца и скажите друг другу: ‘Вот, такова сила верующих!’ Но поскольку я государь, милостивый превыше других государей, и внук Бога Справедливости, я получаю свое право свыше. Знай, что я ненавижу упрямцев; тогда не противься моей воле; сдай свой город. Если вы будете сопротивляться, вы все погибнете от меча, и ни один человеческий голос не восстанет против меня”.
  Они долго думали, какой ответ дать на это письмо, и отвергли невежливый совет Заглобы отрезать собаке хвост и отправить его в качестве ответа.
  Они послали умного человека, знающего турецкий язык; его звали Юрица. Он привез письмо следующего содержания:—
  “Мы не хотим гневить султана, но мы не считаем своим долгом повиноваться ему, ибо мы приносили присягу не ему, а нашему собственному господину. Каменец мы не сдадим, ибо клятва обязывает нас защищать крепости и церкви, пока живы”.
  После этого ответа офицеры разошлись по своим местам на стенах. Епископ Ланцкоронский и староста воспользовались этим и послали султану новое письмо, прося у него перемирия на четыре недели. Когда весть об этом разнеслась по воротам, поднялся шум и лязг сабель. “Но я верю”,
  повторил тот и другой: “Что мы здесь горим под огнем пушек, а за нашими плечами они рассылают письма без нашего ведома, хотя мы члены совета”. Вечером в киндье офицеры всем скопом отправились к старосте во главе с маленьким рыцарем и паном Маковецким, оба сильно огорченные случившимся.
  “Как это?” - спросил Маковецкий. “Вы уже думаете о капитуляции, о том, что послали нового посланника?" Почему это произошло без нашего участия
  знание?”
  “По правде говоря, ” добавил маленький рыцарь, “ поскольку мы созваны на совет, нехорошо посылать письма без нашего ведома. Мы также никому не позволим упоминать о капитуляции; если кто-то желает упомянуть об этом, пусть откажется от власти ”.
  Говоря это, он был ужасно взволнован; будучи солдатом на редкость послушным, ему было невыносимо больно так отзываться о своем начальстве. Но поскольку он поклялся защищать замок до самой смерти, он подумал: “Мне подобает говорить так”.
  Староста смутился и ответил: “Я думал, это было сделано с общего согласия”.
  “Согласия нет. Мы умрем здесь!” - раздалось несколько голосов.
  “ Рад это слышать, ” сказал староста, “ ибо вера для меня дороже жизни, а трусость никогда не приближалась ко мне и не приблизится. Оставайтесь, любезные джентльмены, ужинать; нам будет легче прийти к соглашению”.
  Но они не захотели оставаться.
  “ Наше место у ворот, а не за столом, ” сказал маленький рыцарь.
  В это время прибыл епископ и, узнав, о чем идет речь, сразу обратился к пану Маковецкому и Володыевскому.
  “Достойные люди! ” сказал он. “ у каждого в сердце то же, что и у вас, и никто не упомянул о капитуляции. Я послал просить о перемирии на четыре недели; я написал следующее: ”В течение этого времени мы будем посылать к нашему королю за помощью и ждать его указаний, а дальше будет то, что даст Бог".
  Когда маленький рыцарь услышал это, он снова пришел в возбуждение, но на этот раз потому, что его охватила ярость и презрение к такому взгляду на военные дела.
  Он, солдат с детства, не мог поверить своим ушам, не мог поверить, что какой-то человек предложит врагу перемирие, чтобы у него самого было время послать за помощью.
  Маленький рыцарь посмотрел на Маковецкого, а затем на других офицеров; они посмотрели на него. “Это шутка?” - спросили несколько голосов. Тогда все были
  молчит.
  “ Я участвовал в татарской, казацкой, московской и шведской войнах, ” сказал наконец пан Михал, - и никогда не слышал о таких причинах. Султан прибыл сюда не для того, чтобы доставить удовольствие нам, а самому себе. Как он согласится на перемирие, когда мы напишем ему, что по истечении этого срока ожидаем помощи?”
  “Если он не согласится, то ничего не будет отличаться от того, что есть сейчас”, - сказал епископ.
  “Тот, кто умоляет о перемирии, проявляет страх и слабость, а тот, кто ищет помощи, не доверяет своей собственной силе. Языческий пес, судя по тому письму, так думает о нас, и тем самым был нанесен непоправимый вред”.
  “Я мог бы быть где-нибудь в другом месте, - сказал епископ, - и за то, что я не покинул свою паству в трудную минуту, я выношу выговор”.
  Маленькому рыцарю сразу стало жаль достойного прелата; поэтому он обнял его за колени, поцеловал руки и сказал:
  “Сохрани меня Бог от того, чтобы делать здесь какие-либо выговоры; но поскольку есть совет, я говорю то, что подсказывает мне опыт”.
  Что же тогда делать? Пусть вина будет на мне; но что же делать?
  Как исправить зло? ” спросил епископ.
  “ Как исправить зло? ” повторил Володыевский.
  И, подумав мгновение, он радостно поднял голову:
  “ Что ж, это возможно. Любезные джентльмены, прошу вас следовать за мной.
  Он вышел, а за ним и офицеры. Четверть часа спустя весь Каменец дрожал от пушечного грома. Володыевский бросился вперед с добровольцами и, напав на спящих янычар на подступах, рубил их до тех пор, пока не рассеял и не загнал все войско в табор.
  Затем он вернулся к старосте, у которого застал епископа. “Вот”,
  — вот тебе помощь, - радостно сказал он.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VII.
  После этой вылазки ночь прошла в беспорядочной стрельбе; на рассвете было объявлено, что несколько турок стоят возле замка, ожидая, пока пошлют людей для переговоров. Что бы ни случилось, необходимо было знать, чего они хотят; поэтому пану Маковецкому и пану Мыслишевскому было поручено на соборе отправиться к язычникам.
  Немного позже к ним присоединился пан Казимир Гумецкий, и они отправились в путь.
  Турок было трое: Мухтар—бей, Саломи, паша Рущука, и третий Козра, переводчик. Встреча проходила под открытым небом за воротами замка. Турки при виде послов начали кланяться, прикладывая кончики пальцев к сердцу, рту и лбу; поляки вежливо приветствовали их, спрашивая, зачем они пришли. На это Саломи ответила:—
  “Дорогие мужчины! нашему Господу было причинено великое зло, о котором должны оплакивать все, кто любит справедливость; и за которое Тот, Кто был прежде веков, накажет вас, если вы немедленно не исправите это. Вот, ты по собственной воле послал Юрицу, который бил челом нашему визирю и умолял его прекратить вооруженный бой. Когда мы, веря в вашу добродетель, вышли из окопов, вы начали стрелять в нас из пушек и выбежали из
  за стенами, устилали дорогу трупами до самых шатров падишаха; это действие не может остаться без наказания, если вы немедленно не сдадите замки и город и не проявите великого сожаления и раскаяния”.
  На это Маковецкий дал ответ:—
  “Юрица - собака, которая превысила свои инструкции, ибо приказала своему сопровождающему вывесить белый флаг, за что его будут судить. Епископ от своего имени в частном порядке поинтересовался, можно ли заключить перемирие, но вы не прекратили огонь во время отправки этих писем. Я сам тому свидетель, потому что осколки камней ранили меня в рот; поэтому вы не имеете права просить нас прекратить огонь. Если вы придете сейчас с готовым перемирием, это хорошо; если нет, скажите вашему господину, дорогие люди, что мы будем защищать стены и город, как и прежде, пока не погибнем сами или, что более определенно, пока вы не погибнете в этих скалах. Нам больше нечего вам дать, кроме пожеланий, чтобы Бог продлил ваши дни и позволил вам дожить до старости”.
  После этого разговора послы немедленно разошлись. Турки вернулись к визирю; Маковецкий, Гумецкий и Мыслишевский - в замок. Их засыпали вопросами о том, как они отослали послов. Они рассказали о заявлении Турции.
  “Не принимайте этого, дорогие братья”, - сказал Казимир Гумецкий. - Короче говоря, эти собаки хотят, чтобы мы отдали ключи от города до наступления вечера.
  На это множество голосов дали ответ, повторив свое любимое выражение,—
  “Этот языческий пес не растолстеет вместе с нами. Мы не сдадимся; мы прогоним его в смятении. Он нам не нужен”.
  После такого решения все разошлись; и сразу же началась стрельба. Туркам уже удалось установить на позиции много тяжелых орудий, и их ядра, миновав "брустверы”, начали падать в город. Артиллеристы в городе и замках работали в поте лица остаток дня и всю ночь. Когда кто-нибудь падал, некому было занять его место, не хватало также людей, чтобы нести пули и порох. Только перед рассветом шум несколько утих. Но едва день на востоке начал сереть и забрезжил розово-золотистый пояс зари, как в обоих замках забили тревогу. Все, кто спал, вскочили на ноги; сонные толпы вышли на улицы, внимательно прислушиваясь. “Они готовятся к штурму”, - говорили одни другим, указывая в сторону замка. “Но пан Володыевский там?” - спросили встревоженные голоса. “Он здесь, он здесь!” - ответили другие.
  В замках звонили в церковные колокола, и со всех сторон слышался грохот барабанов. В утреннем полумраке, когда в городе было сравнительно тихо, эти голоса казались таинственными и торжественными. В этот момент турки заиграли “киндью”; один оркестр передал звуки другому, и они разнеслись, как эхо, по всему огромному табору. Толпы язычников начали перемещаться вокруг палаток. С наступлением дня возвышающиеся укрепления, рвы и подходы выступили из темноты, вытянувшись длинной линией сбоку от замка. Тяжелые турецкие орудия разом загрохотали по всей его длине; утесы Смотрича отозвались оглушительным эхом; и шум был таким ужасным, как будто все громовые раскаты в небесном хранилище вспыхнули и обрушились вниз вместе, неся с собой на землю облачный купол.
  Это было артиллерийское сражение. Город и замки дали мощный отпор. Вскоре дым скрыл солнце и свет; турецкие укрепления были невидимы. Каменец был скрыт; виднелась только одна серая огромная туча, внутри наполненная молниями, громом и ревом. Но турецкие орудия стреляли дальше, чем из города. Вскоре смерть начала уносить жизни людей в Каменце. Несколько пушек были демонтированы. На вооружении аркебузистов одновременно пали два или три человека. Отцу-францисканцу, благословлявшему орудия, клином из-под пушки оторвало нос и часть губы; два очень храбрых еврея, помогавшие работать с этой пушкой, были убиты.
  Но турецкие орудия били в основном по укреплениям города. Пан Казимир Гумецкий сидел, как саламандра, в сильнейшем огне и дыму: половина его отряда пала; почти все те, кто
  оставшиеся были ранены. Он сам потерял речь и слух, но с помощью польского бургомистра заставил вражескую батарею замолчать, по крайней мере, до тех пор, пока не будут доставлены новые орудия взамен старых.
  Прошел день, второй, третий, а этот ужасный “коллоквиум” пушек не прекращался ни на мгновение. Турки меняли артиллеристов четыре раза в день; но в городе тем же самым людям приходилось все время работать без сна, почти без еды, задыхаясь от дыма; многие были ранены осколками камней и пушечных лафетов. Солдаты терпели; но сердца жителей начали слабеть. В конце концов пришлось дубинками загнать их к пушке, где они повалились всем скопом. К счастью, вечером третьего дня и всю следующую ночь, с четверга по пятницу, основная канонада была направлена на замки.
  Они оба были засыпаны, но особенно старый, бомбами из больших минометов, которые, однако, “причиняли мало вреда, так как в темноте каждая бомба была различима, и человек мог уклониться от нее”. Но ближе к вечеру, когда людьми овладевала такая усталость, что они валились с ног от сонливости, они довольно часто погибали.
  Маленький рыцарь, Кетлинг, Мыслишевский и Квасиброцкий отвечали на турецкий огонь из замков. Староста несколько раз заглядывал к ним и продвигался вперед под градом пуль, встревоженный, но невзирая на опасность.
  Однако ближе к вечеру, когда огонь разгорелся еще сильнее, пан Потоцкий подошел к пану Михаилу.
  - Любезный полковник, - сказал он, - мы не продержимся.
  - Пока они ограничиваются стрельбой, мы будем держаться, - ответил маленький рыцарь. - Но они вышибут нас отсюда минами, потому что они их делают.
  “ Они действительно добывают руду? ” встревоженно спросил староста.
  “Гремят семьдесят пушек, и их гром почти не прекращается; тем не менее, бывают моменты затишья. Когда такой момент настанет, внимательно приложи ухо и слушай”.
  В то время не было необходимости долго ждать, тем более что им на помощь пришел несчастный случай. Одно из турецких осадных орудий взорвалось; это вызвало некоторый беспорядок. Они послали из других укреплений узнать, что случилось, и в канонаде наступило затишье.
  Пан Михал и староста подошли к самому концу одного из выступов замка и стали прислушиваться. Через некоторое время их уши достаточно отчетливо уловили гулкие удары молотков по скале.
  “ Они стучат, ” сказал староста.
  “ Они стучат, ” сказал маленький рыцарь.
  Затем они замолчали. На лице старосты появилась сильная тревога; он поднял руки и сжал виски. Увидев это, пан Михал сказал: "
  “ Это обычное дело при любой осаде. Под Збаражем они копали под нас день и ночь.
  Староста поднял руку: “Что сделал князь Ереми?”
  “Он отступил с укреплений широкого круга в более узкие”.
  - Но что нам делать? - спросил я.
  “Мы должны взять пушки, а вместе с ними и все, что есть подвижного, и перенести их в старый замок; ибо старый основан на скалах, которые турки не могут взорвать минами. Я всегда думал, что новый замок послужит лишь для первого сопротивления; после этого мы должны взорвать его порохом, и настоящая оборона начнется в старом”.
  Последовала минута молчания, и староста снова озабоченно склонил голову.
  - Но если нам придется покинуть старый замок, куда мы направимся?
  - спросил он прерывающимся голосом.
  При этих словах маленький рыцарь выпрямился и указал пальцем на землю: “Я пойду туда”.
  В этот момент снова загрохотали пушки, и на замок полетела целая стая бомб; но так как в мире царила темнота, их было прекрасно видно. Пан Михал попрощался с генералом и пошел вдоль стен.
  Переходя от одной батареи к другой, он повсюду подбадривал бойцов, давал советы; наконец, встретившись с Кетлингом, он сказал:
  - Ну, и как оно? - спросил я.
  Кетлинг приятно улыбнулся.
  “Это видно как божий день по разрывам бомб”, - сказал он, пожимая руку маленького рыцаря. “Они не жалеют на нас огня”.
  “ У них разорвалась хорошая пушка. Это ты ее разорвал?
  - Я так и сделал.
  -Мне ужасно хочется спать.
  - И я тоже, но у меня нет времени.
  “Ай, - сказал пан Михал, - и женушки, должно быть, напуганы; при мысли об этом сон проходит”.
  “ Они молятся за нас, ” сказал Кетлинг, поднимая глаза на летящие бомбы.
  “ Дай им Бог здоровья! ” сказал пан Михал.
  — Среди земных женщин, - начал Кетлинг, - нет ни одной...
  Но он не договорил, потому что маленький рыцарь, обернувшись в этот момент внутрь замка, внезапно закричал громким голосом:
  “ Ради Бога! Спасите нас! Что я вижу?
  И он бросился вперед.
  Кетлинг с удивлением огляделся. В нескольких шагах от себя, во дворе замка, он увидел Басю с Заглобой и литовцем Пенткой.
  “ К стене! к стене! ” закричал маленький рыцарь, как можно быстрее таща их под прикрытие зубчатых стен. “Ради бога!”
  “ Ха! ” сказал Заглоба прерывающимся голосом, задыхаясь. “ Угощайтесь с такой женщиной, если вам угодно. Я упрекаю ее, говоря: ‘Ты погубишь себя и меня’. Я опускаюсь на колени — бесполезно. Должен ли я был отпустить ее одну?
  Ух! Никакой помощи, никакой! ”Я уйду, я уйду", - сказал я. Вот она для вас!"
  На лице Басиа был написан страх, а лоб дрожал, как перед рыданием.
  Но она боялась не бомб, не свиста ядер, не осколков камней, а гнева своего мужа. Поэтому она всплеснула руками, как ребенок, боящийся наказания, и воскликнула рыдающим голосом:
  “Я не могла, Майкл, дорогой; как я люблю тебя, я не могла. Не сердись, Майкл. Я не могу оставаться там, когда ты гибнешь здесь. Я не могу, я не могу!”
  Он действительно начал сердиться и закричал: “Бася, ты не боишься Бога!” - но внезапная нежность овладела им, голос застрял у него в горле; и только когда эта милая светлая головка склонилась ему на грудь, он сказал:
  —
  “ Ты мой верный друг до самой смерти. - и он обнял ее.
  Но Заглоба, прижавшись к стене, сказал Кетлингу: “А твоя хотела прийти, но мы обманули ее, сказав, что не придем. Как она могла прийти в таком состоянии? У тебя родится генерал артиллерии. Я негодяй, если это не будет генерал. Что ж, на мост, ведущий из города к замку, бомбы падают, как горох. Я думал, что сейчас взорвусь — от гнева, а не от страха. Я поскользнулась на острых осколках ракушек и порезала кожу. Я неделю не смогу сидеть без боли. Монахиням придется растирать меня, не заботясь о скромности. Уф! Но эти негодяи стреляют. Пусть молнии прогонят их прочь! Пан Потоцкий хочет передать командование мне. Дайте солдатам выпить, иначе они не выстоят. Посмотри на эту бомбу! Она упадет где-то рядом с нами. Прячься, Бася! Клянусь Богом, она упадет рядом!”
  Но бомба упала далеко, а не рядом, потому что она попала на крышу лютеранской церкви в старом замке. Поскольку купол был очень прочным, туда проносили боеприпасы; но этот снаряд пробил купол и поджег порох. Мощный взрыв, более громкий, чем пушечный гром, потряс
  фундаменты обоих замков. С зубчатой стены доносились голоса ужаса. Польские и турецкие пушки молчали.
  Кетлинг оставил Заглобу, а Володыевский - Басю. Оба со всей силы бросились к стене. Некоторое время было слышно, как оба отдавали команды, тяжело дыша, но грохот барабанов в турецких траншеях заглушал их команды.
  “Они пойдут на штурм!” прошептал Заглоба.
  На самом деле турки, услышав взрыв, вообразили, по-видимому, что оба замка разрушены, защитники частично погребены в руинах, а частично охвачены страхом. С этой мыслью они приготовились к буре. Глупцы! они не знали, что на воздух взлетела только лютеранская церковь. Взрыв не произвел никакого другого эффекта, кроме потрясения; в новом замке даже ни одна пушка не упала со своего лафета. Но на укреплениях грохот барабанов становился все более и более торопливым. Толпы янычар выскочили из укреплений и быстрыми шагами побежали к замку. Пожары в замке и в турецких траншеях были потушены, это правда; но ночь была ясная, и в свете луны была видна плотная масса белых шапок, опускавшихся и поднимавшихся в порыве ветра, подобно волнам, гонимым ветром. Несколько тысяч янычар и несколько сотен добровольцев бежали вперед с яростью и надеждой на верную победу в сердцах; но многим из них никогда больше не суждено было увидеть минареты Стамбула, светлые воды Босфора и темные кипарисы кладбищ.
  Пан Михал, как дух, бежал вдоль стен. “Не стрелять! Ждите приказа!” - кричал он при каждом выстреле.
  Драгуны лежали ничком на зубчатых стенах, задыхаясь от ярости. Наступила тишина; не было слышно ни звука, кроме быстрой поступи янычар, похожей на раскаты грома. Чем ближе они подходили, тем увереннее чувствовали, что возьмут оба замка одним ударом. Многие думали, что остатки защитников отступили в город и что зубчатые стены были пусты. Добежав до рва, они начали заполнять его фашинами и связками соломы и заполнили его в мгновение ока. На стенах царила полная тишина.
  Но когда первые шеренги встали на материал, которым был засыпан ров, в одном из проемов зубчатой стены раздался пистолетный выстрел; затем пронзительный голос крикнул:
  “Огонь!”
  В то же время оба фальшборта и соединяющий их выступ озарились долгой вспышкой пламени. Гром пушек, грохот мушкетной стрельбы и крики нападавших смешались. Когда дротик,
  брошенный рукой сильного загонщика, он на половину своей длины погружается в брюхо медведя, сворачивается в комок, рычит, борется, барахтается, выпрямляется и снова сворачивается; точно так же поступала толпа янычар и добровольцев. Ни один выстрел защитников не пропал даром. Пушки, заряженные картечью, укладывали людей плашмя, как мостовую, подобно тому, как свирепый ветер одним дуновением выравнивает стоящее зерно. Те, кто атаковал расширение, присоединившись к бастионам, оказались под тремя обстрелами и, охваченные ужасом, превратились в беспорядочную массу в центре, падая так густо, что образовали дрожащий холм. Кетлинг поливал эту группу картечью из двух пушек; наконец, когда они обратились в бегство, он закрыл дождем свинца и железа узкий проход между фальшбортами.
  Атака была отбита по всей линии, когда янычары, покинув ров, побежали, как безумные, с воем ужаса. Они начали в турецких укреплениях швырять ведра с горящей смолой и факелы и жечь искусственные костры, превращая день в ночь, чтобы осветить дорогу беглецам и затруднить преследование во время вылазки.
  Тем временем пан Михал, увидев, что толпа зажата между валами, крикнул своим драгунам и выступил против них. Несчастные турки еще раз попытались убежать через выход, но Кетлинг так сильно прикрыл их, что вскоре завалил это место грудой тел высотой со стену. Живым оставалось погибнуть, ибо осажденные не хотели брать пленных, поэтому они начали отчаянно защищаться. Сильные мужчины собирались небольшими группами (по двое, трое, пятеро) и, поддерживая друг друга плечами, вооруженные дротиками, боевыми топорами, кинжалами и саблями, бешено рубились. Страх, ужас, уверенность в смерти, отчаяние сменились в них на
  одно чувство ярости. Лихорадка битвы охватила их. Некоторые в ярости в одиночку бросились на драгун. Они были разнесены на саблях в мгновение ока. Это была борьба двух фурий; ибо драгунами от тяжелого труда, бессонницы и голода овладел звериный гнев на врага, которого они превосходили в мастерстве владения холодным оружием; отсюда они сеяли ужасные бедствия.
  Кетлинг, желая со своей стороны сделать сцену борьбы более заметной, отдал приказ зажечь ведра со смолой, и в их свете было видно, как непобедимые мазовецкие воины сражаются с янычарами саблями, таская их за головы и бороды. Особенно свирепствовала дикая Люсня, как дикий бык. На другом фланге дрался сам пан Михал; видя, что Бася смотрит на него со стен, он превзошел самого себя. Подобно тому, как ядовитая ласка вгрызается в зерно, где обитает стая мышей, и устраивает среди них ужасную резню, так и маленький рыцарь, подобно духу разрушения, ворвался в ряды янычар. Его имя уже было известно осаждающим, как по предыдущим столкновениям, так и по рассказам турок в Хотине. Существовало общее мнение, что ни один человек, встретившийся с ним, не мог спастись от смерти; поэтому многие янычары из числа тех, кто был зажат между бастионами, внезапно увидев пана Михаила впереди, даже не защищались, а, закрыв глаза, умирали под ударом рапиры маленького рыцаря со словом “судьба” на устах. Наконец сопротивление ослабло; остатки турок бросились к стене тел, преграждавшей выход, и там с ними было покончено.
  Драгуны возвращались через заполненный ров с пением, криками и тяжелым дыханием, от них пахло кровью; раздалось несколько пушечных выстрелов
  с турецких укреплений и из замка открыли огонь; затем наступила тишина. Так закончилось это артиллерийское сражение, длившееся несколько дней и увенчавшееся штурмом янычар.
  “Хвала господу, - сказал маленький рыцарь, - у нас будет покой по крайней мере до утра, киндья, и по справедливости он принадлежит нам”.
  Но это был только кажущийся отдых, потому что, когда ночь стала еще гуще, они услышали в тишине стук молотков, бьющихся о скалу.
  “ Это хуже, чем артиллерия, ” сказал Кетлинг, прислушиваясь.
  “Сейчас самое время сделать вылазку, ” сказал маленький рыцарь, “ но это невозможно; люди слишком устали. Они не спали и не ели, хотя еда у них была, потому что не было времени ее принимать. Кроме того, вместе с шахтерами всегда находится несколько тысяч человек на страже, так что с нашей стороны не может быть никакого сопротивления. Нам ничего не остается, как самим взорвать новый замок и отступить в старый”.
  “Это не для сегодняшнего дня”, - ответил Кетлинг. “Смотрите, люди упали, как снопы, и спят каменным сном. Драгуны этого не сделали
  даже вытерли мечи.
  “Бася, пора идти домой и спать”, - сказал маленький рыцарь.
  “ Я пойду, Майкл, - послушно ответила Бася. - Я пойду, как ты прикажешь.
  Но монастырь сейчас закрыт; я предпочел бы остаться и охранять твой сон.
  “Удивительно для меня, - сказал маленький рыцарь, - что после такого тяжелого труда сон покинул меня, и у меня нет ни малейшего желания приклонить голову”.
  “Потому что ты пробудил свою кровь среди янычар”, - сказал Заглоба.
  Со мной всегда так было; после битвы я никак не мог уснуть. Но что касается Басии, зачем ей тащиться к закрытым воротам? Пусть она останется здесь до утра.
  Бася с восторгом прижала к себе Заглобу, и маленький рыцарь, видя, как сильно ей хочется остаться, сказал:
  - Давайте пройдем в покои.
  Они вошли внутрь, но помещение было полно известковой пыли, которую подняли пушечные ядра, сотрясая стены. Оставаться там было невозможно, поэтому они снова вышли и заняли свои места в нише, сделанной, когда замуровали старые ворота. Пан Михал сидел там, прислонившись к каменной кладке. Бася прижалась к нему, как ребенок к матери. Ночь была августовская, теплая и ароматная. Луна освещала нишу серебристым светом; лица маленького рыцаря и Баси купались в ее лучах. Внизу, во дворе замка, лежали группы спящих солдат и тела погибших во время канонады, так как еще не было времени для их захоронения.
  Спокойный свет луны скользил по этим телам, как будто этот небесный отшельник хотел знать, кто спит просто от усталости, а кто погрузился в вечный сон. Дальше вырисовывалась стена главного замка, от которой на одну половину двора падала черная тень. За стенами, между бастионами, где лежали изрубленные саблями янычары, доносились человеческие голоса. Это были сторонники лагеря и те из драгун, для которых добыча была дороже сна; они раздевали тела убитых. Их фонари светлячками освещали место боя. Некоторые из них окликали друг друга, и один вполголоса напевал приятную песенку, не приличествующую работе, которой он был занят в данный момент:
  “Теперь для меня нет ничего серебряного, ничего золотого,
  Ничто не является удачей.
  Тогда позволь мне умереть с голоду у забора, Хотя бы рядом с тобой”.
  Но через некоторое время это движение начало уменьшаться и, наконец, полностью прекратилось. Воцарилась тишина, которую нарушали только отдаленный стук молотков, разбивающихся о скалы, и оклики часовых на стенах. Эта тишина, лунный свет и прекрасная ночь восхитили пана Михала и Басю. Неизвестно почему ими овладело томление и некоторая грусть, хотя и приятная. Бася подняла глаза на мужа и, увидев, что его глаза открыты, сказала:
  - Майкл, ты не спишь.
  “Это чудо, но я не могу уснуть”.
  - Тебе здесь нравится?
  “ Приятно. Но для тебя?
  Бася кивнула своей светлой головкой. “О, Майкл, как приятно! ai, ai! Разве вы не слышали, что пел этот человек?
  Тут она повторила последние слова песенки:
  “Тогда позволь мне умереть у забора от голода,
  Если только рядом с тобой.
  Последовала минута молчания, которую прервал маленький рыцарь:
  - Но послушай, Бася.
  - Что, Майкл? - спросил я.
  “По правде говоря, мы удивительно счастливы друг с другом; и я думаю, что если бы один из нас погиб, другой горевал бы безмерно”.
  Бася прекрасно понимала, что когда маленький рыцарь сказал “если один из нас падет”, вместо того чтобы умереть, он имел в виду только себя. Ей пришло в голову, что, может быть, он не рассчитывал выйти из этой осады живым, что он хотел приучить ее к такому исходу; поэтому ужасное предчувствие сжало ее сердце, и, всплеснув руками, она сказала:
  - Майкл, пожалей себя и меня!“
  Голос маленького рыцаря был несколько взволнован, хотя и спокоен.
  “Но видишь ли, Бася, ты не права, - сказал он, - ибо, если ты только рассуждаешь здраво, что такое это временное существование? Зачем из-за этого ломать себе шею?
  Кто был бы доволен вкусить счастья и любви здесь, когда все ломается, как сухая ветка, — кто?”
  Но Бася начала дрожать от рыданий и повторять:
  “Я не хочу этого слышать! Я не буду! Я не буду!”
  “ Клянусь Богом, вы не правы, - повторил маленький рыцарь. “Смотри, подумай об этом: там, наверху, за этой тихой луной, находится страна бесконечного блаженства. О такой стране расскажи мне. Тот, кто достигнет этого луга, впервые вздохнет свободно, как будто после долгого путешествия, и будет спокойно питаться. Когда придет мое время, — а это дело солдата, — твой простой долг сказать себе: ‘Это ничего не значит! Майкла больше нет. Правда, он уехал далеко, дальше, чем отсюда в Литву; но это ничего, потому что я последую за ним.’Бася, успокойся, не плачь. Тот, кто пойдет первым, приготовит жилье для другого; в этом все дело”.
  Тут на него как бы снизошло видение грядущих событий, ибо он поднял глаза к лунному свету и продолжил:
  “Что такое эта смертная жизнь? Даруй, чтобы я был там первым, ожидая, пока кто-нибудь постучится в небесные врата. Святой Петр открывает их. Я смотрю; кто это? Моя Бася! Спаси нас! О, тогда я прыгну! О, тогда я заплачу! Боже Милостивый, у меня нет слов. И не будет слез, только бесконечное ликование; и не будет ни язычников, ни пушек, ни мин под стенами, только мир и счастье. Ай, Бася, помни, эта жизнь - ничто!”
  “ Майкл, Майкл! ” повторила Бася.
  И снова наступила тишина, нарушаемая только далеким, монотонным стуком молотков.
  “ Бася, давай помолимся вместе, ” сказал наконец пан Михал.
  И эти две души начали молиться. Пока они молились, мир снизошел на обоих; а затем сон одолел их, и они проспали до первого рассвета.
  Перед утренним рассветом пан Михал проводил Басю до моста, соединяющего старый замок с городом. На прощание он сказал: —
  “Эта жизнь - ничто! запомни это, Бася”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА LVI.
  Гром пушек потряс замки и город сразу после нападения киндьи. Турки вырыли ров сбоку от замка длиной в пятьсот ярдов; в одном месте, у самой стены, они копали глубоко. Из этого рва по стенам велся непрерывный огонь из янычарских мушкетов. Осажденные сделали заслоны из кожаных мешков, набитых шерстью; но поскольку с укреплений непрерывно летели длинные ядра и бомбы, вокруг пушки густо падали тела. У одного орудия бомба убила сразу шестерых пехотинцев Володыевского; у других орудий люди падали непрерывно.
  Перед вечером командиры увидели, что больше не могут продержаться, тем более что мины могли взорваться в любой момент. Поэтому ночью капитаны вывели свои роты, и к утру они перенесли, при непрерывной стрельбе, все ружья, порох и запасы провизии в старый замок. Он, будучи построен на скале, мог простоять дольше, и копать под ним было особенно трудно. Пан Михал, когда с ним консультировались по этому вопросу в совете, заявил, что если никто не будет вести переговоры, он готов защищать его в течение года. Его слова дошли до города и вселили великое утешение в сердца, ибо люди знали, что маленький рыцарь сдержит свое слово даже ценой своей жизни.
  При эвакуации из нового замка были заложены мощные мины как под бастионами, так и спереди. Они взорвались с большим шумом около полудня, но не причинили туркам серьезных потерь, ибо, памятуя урок того дня,
  раньше они еще не осмеливались занимать заброшенное место. Но оба бастиона, передний и основной корпус нового замка, образовывали одну гигантскую груду руин. Правда, эти развалины затрудняли подход к старому замку; но они давали прекрасную защиту снайперам и, что еще хуже, рудокопам, которые, не окаменев при виде могучего утеса, начали бурить новую шахту. Умелые итальянские и венгерские инженеры, состоявшие на службе у султана, руководили этими работами, которые быстро продвигались вперед. Осажденные не могли поразить врага ни из пушек, ни из мушкетов, поскольку не могли его видеть. Пан Михал подумывал о вылазке, но не мог предпринять ее немедленно: солдаты слишком устали. На правых плечах драгун образовались синие шишки размером с печенье от того, что в них постоянно били прикладами. Некоторые едва могли двигать руками. Стало очевидно, что если бы бурение продолжалось некоторое время без перерыва, главные ворота замка, вне всякого сомнения, взлетели бы на воздух. Предвидя это, пан Михал отдал приказ возвести за воротами высокую стену и сказал, не теряя мужества, —
  - Но мне-то какое дело? Если ворота будут взорваны, мы будем защищаться за стеной; если стена будет взорвана, мы заранее построим вторую и так далее, пока не почувствуем твердую почву под ногами ”.
  “ Но что тогда, когда элл уйдет? ” спросил староста.
  “Тогда и мы уйдем”, - сказал маленький рыцарь.
  Тем временем он отдал команду забросать противника ручными гранатами; они причинили большой ущерб. Наиболее эффективным в этой работе был лейтенант Дембинский, который убивал турок без числа, пока граната не воспламенилась слишком рано, не разорвалась в его руке и не оторвала ее. Таким образом погиб капитан Шмит. Многие пали от турецкой артиллерии, многие от мушкетных выстрелов янычар, спрятавшихся в развалинах нового замка. В течение этого времени они редко стреляли из орудий замка; это немало беспокоило совет.
  “Они не стреляют; отсюда очевидно, что сам Володыевский сомневается в защите”. Таково было общее мнение. Из офицеров никто не осмелился первым сказать, что остается только искать наилучших условий, но епископ, свободный от военных амбиций, сказал об этом открыто; но предварительно пан Васильковский был послан к старосте за новостями из замка. Он ответил: “По моему мнению, замок не продержится до вечера, но здесь думают иначе”.
  Прочитав этот ответ, даже офицеры начали говорить: “Мы сделали все, что могли. Никто не щадил себя, но то, что невозможно, невозможно сделать; необходимо придумать условия”.
  Эти слова достигли города и собрали огромную толпу людей. Эта толпа стояла перед ратушей, встревоженная, молчаливая, скорее враждебная, чем склонная к переговорам. Некоторые богатые армянские купцы в глубине души радовались, что осада закончится и начнется торговля; но другие армяне, давно обосновавшиеся в Речи Посполитой и очень склонные к ней, а также поляки и русские, хотели защищаться. “Если бы мы
  если бы мы хотели сдаться, мы должны были сдаться сразу”, - шептались тут и там. "Мы могли бы получить многое, но сейчас условия будут неблагоприятными, и лучше похоронить себя под развалинами”.
  Ропот недовольства становился все громче, пока внезапно не превратился в крики энтузиазма и "виват".
  Что произошло? На площади появился пан Михал в сопровождении пана Гумецкого, поскольку староста специально послал их сообщить о том, что произошло в замке. Толпу охватил энтузиазм. Некоторые кричали, как будто турки уже ворвались в город; у других на глаза навернулись слезы при виде обожествляемого рыцаря, на котором были видны необыкновенные усилия. Лицо его было черным от порохового дыма и изможденным, глаза покраснели и ввалились, но вид у него был радостный. Когда он и Гумецкий наконец пробрались сквозь толпу и вошли в собор, их радостно приветствовали. Епископ заговорил сразу.
  “Возлюбленные братья, ” сказал он, - некий Геркулес противоречит! Староста уже написал нам, что вы должны сдаться”.
  На это Гумецкий, который был очень быстр на действия и происходил из большой семьи, не заботясь о людях, резко сказал: “Староста потерял голову; но он
  эта добродетель в том, что он подвергает ее опасности. Что касается защиты, пусть ее опишет пан Володыевский; он лучше справится с этим”.
  Все взоры обратились к маленькому рыцарю, который был очень тронут и сказал:
  —
  “ Ради Бога, кто говорит о капитуляции? Разве мы не поклялись живому Богу нападать друг на друга?
  “Мы поклялись сделать все, что в наших силах, и мы это сделали”, - ответил епископ.
  “Пусть каждый человек ответит за то, что он обещал! Мы с Кетлингом поклялись не сдавать замок до самой смерти, и мы не сдадимся; ибо если я обязан сдержать слово рыцаря, данное каждому человеку, то что я должен сделать Богу, который превосходит всех своим величием?”
  “Но как обстоят дела с замком? Мы слышали, что под воротами заложена мина. Вы долго продержитесь?” - спросили многочисленные голоса.
  “ Под воротами есть мина или она будет; но за воротами есть хорошая стена, и я отдал приказ установить на ней фальконеты. Дорогие братья, бойтесь Божьих ран; помните, что, сдаваясь, вы будете вынуждены отдать церкви в руки язычников, которые превратят их в мечети, чтобы праздновать в них мерзость. Как вы можете говорить о капитуляции с таким легким сердцем? С какой совестью вы относитесь к тому, чтобы открыть перед врагом ворота в сердце страны? Я в замке и не боюсь мин; а вы здесь, в городе, далеко отсюда, боитесь! Клянусь милостивым Богом! мы не сдадимся, пока живы. Пусть память об этой обороне останется среди тех, кто придет после нас, как память о Збараже”.
  “Турки превратят замок в груду развалин”, - сказал чей-то голос.
  “ Пусть они развернут его. Мы можем защитить себя от груды развалин.
  Тут терпение немного изменило маленькому рыцарю. “ И я буду защищаться от груды развалин, да поможет мне Бог! Наконец, я говорю вам, что я не сдам замок. Ты слышишь?”
  “Но разрушите ли вы город?” - спросил епископ. “Если идти против турок - значит разрушить его, я предпочитаю разрушить его. Я дал свою клятву; я не буду
  тратьте больше слов; я вернусь к кэннонам, ибо они защищают Содружество, а не предают его”.
  Затем он вышел, а за ним и Гумецкий, который хлопнул дверью. Оба очень спешили, потому что действительно лучше чувствовали себя среди руин, трупов и мячей, чем среди маловерных. По дороге их догнал пан Маковецкий.
  “Майкл, - сказал он, - скажи правду, ты говорил о сопротивлении только для того, чтобы набраться храбрости, или ты действительно сможешь продержаться в замке?”
  Маленький рыцарь пожал плечами. “ Как Бог мне дорог! Пусть город не сдастся, и я буду защищать замок целый год”.
  “Почему вы не стреляете? Люди встревожены по этому поводу и поговаривают о капитуляции”.
  “Мы не стреляем, потому что заняты ручными гранатами, которые причинили значительный ущерб шахтам”.
  “ Послушай, Майкл, есть ли у тебя в замке такая защита, чтобы ты мог ударить по русским воротам с тыла? — ибо если, не дай Бог, турки прорвутся, они подойдут к воротам. Я слежу изо всех своих сил, но только с городами-людьми, без солдат я не смогу добиться успеха”.
  На что маленький рыцарь ответил: “Не бойся, дорогой брат; у меня пятнадцать пушек, повернутых в ту сторону. Будь спокоен и по поводу замка. Мы не только будем защищаться, но и, при необходимости, дадим вам подкрепление у ворот.
  Услышав это, Маковецкий очень обрадовался и хотел было уйти, но маленький рыцарь задержал его и спросил еще:
  - Скажи мне, ты чаще бываешь на этих советах, они только хотят испытать нас, или они действительно намерены отдать Каменец в руки султана?
  Маковецки опустил голову. “Майкл, ” сказал он, - ответь сейчас честно, разве этим не должно все закончиться?" Мы будем сопротивляться еще какое-то время, неделю, две недели, месяц, два месяца, но конец будет тот же”.
  Володыевский мрачно посмотрел на него, затем, подняв руки, воскликнул: —
  “ И ты тоже, Брут, против меня? Что ж, в таком случае проглоти свой позор в одиночку; я не привык к такой диете.
  И они расстались с горечью в сердцах.
  Мина под главными воротами старого замка взорвалась вскоре после возвращения пана Михала. Полетели кирпичи и камни, поднялись пыль и дым. Ужас овладел сердцами артиллеристов. На какое-то время турки бросились в пролом, как бросаются овцы через открытые ворота овчарни, когда пастух и его помощники подгоняют их кнутами. Но Кетлинг дохнул на эту толпу патронами из шести пушек, заранее приготовленных на стене; он дохнул раз, другой, третий и вымел их со двора. Пан Михал, Гумецкий и Мыслишевский поспешили с пехотой и драгунами, которые облепили стены так же быстро, как мухи в жаркий день облепляют тушу лошади или быка. Затем началась схватка между мушкетами и янычарскими ружьями. Пули падали на стену так же густо, как падает дождь или зерна пшеницы, которые сильный крестьянин сбрасывает со своей лопаты. Турки кишели в развалинах нового замка; в каждой впадине, за каждым обломком, за каждым камнем, в каждом отверстии развалин они сидели по двое, по трое, по пятерке и десятками и стреляли без малейшего перерыва. Со стороны Хотина непрерывно прибывали новые подкрепления. Полк следовал за полком, и, притаившись среди руин, они немедленно открыли огонь. Новый замок был словно вымощен тюрбанами. Временами эти массы тюрбанов внезапно вскакивали с ужасными криками и бежали к
  прорыв; но тут Кетлинг возвысил голос, басы пушек заглушили грохот ружей, и шквал картечи со свистом и ужасным грохотом смутил толпу, повалил ее на землю и заделал брешь дрожащей массой человеческой плоти. Четыре раза янычары бросались вперед; четыре раза Кетлинг отбрасывал их назад и рассеивал, как буря рассеивает тучу листьев. Один среди огня, дыма, дождей из комьев земли и разрывающихся гранат, он был подобен ангелу войны. Его глаза были устремлены на брешь, и на его безмятежном челе не было заметно ни малейшего беспокойства. Время от времени он брал у наводчика спичку и трогал капсюль; время от времени он прикрывал глаза рукой и наблюдал за эффектом выстрела; время от времени он с улыбкой поворачивался к польским офицерам и говорил:
  - Они не войдут.
  Никогда еще ярость атаки не отражалась с такой яростью защиты. Офицеры и солдаты соперничали друг с другом. Казалось, внимание этих людей было приковано ко всему, кроме смерти; и смерть рубила густо. Пал пан Гумецкий и пан Мокошицкий, командир киевских воинов. Наконец седовласый пан Калушевский со стоном схватился за грудь; он был старым другом пана Михала, кротким, как ягненок, но солдатом страшным, как лев. Пан Михал подхватил падающего человека, который сказал: “Дай руку, дай руку скорее!” затем добавил: “Хвала Господу!” - и его лицо стало таким же белым, как его борода. Это было перед четвертой атакой. Отряд янычар проник в брешь, или, скорее, они не могли выйти из-за слишком большого количества летящих снарядов. Пан Михал набросился на них в тот самый момент , когда
  возглавлял свою пехоту, и в одно мгновение они были сбиты прикладами мушкетов.
  Час проходил за часом; огонь не ослабевал. Но тем временем весть о героической обороне разнеслась по городу, возбуждая энтузиазм и воинственный настрой. Польские жители, особенно молодые люди, начали окликать друг друга, присматриваться друг к другу и ободрять друг друга.
  “ Пойдем к замку с подмогой! Пойдем; пойдем! Мы не позволим погибнуть нашим братьям! Пойдемте, мальчики! Такие голоса раздавались на площади и у ворот; вскоре несколько сотен человек, вооруженных как попало, но с отвагой в сердцах, двинулись к мосту. Турки открыли по юношам страшный огонь, в результате которого погибло много людей; но часть прошла, и они начали работать на стене против турок с большим усердием.
  Эта четвертая атака была отбита со страшными потерями для турок, и казалось, что должен наступить момент отдыха. Тщетная надежда! Грохот янычарских ружей не смолкал до вечера. Только когда заиграли вечернюю киндью, пушки замолчали, и турки покинули руины нового замка. Затем оставшиеся офицеры отошли от стены на другую сторону. Маленький рыцарь, не теряя ни минуты, отдал приказ заделать брешь любыми материалами, которые они смогли найти, — отсюда деревянными блоками, фашинами, мусором, землей. Пехота, кавалерия, драгуны, простые солдаты и офицеры соперничали друг с другом, независимо от ранга. Считалось, что турецкие орудия могут возобновить огонь в любой момент; но это был день великой победы осажденных над осаждающими. Лица всех осажденных сияли, их души пылали надеждой и желанием дальнейших побед.
  Кетлинг и пан Михал, взяв друг друга за руки после трудов, обошли площадь и стены, перегнувшись через зубчатые стены, чтобы посмотреть на внутренний двор нового замка и порадоваться обильному урожаю.
  “Тело лежит там, рядом с телом”, - сказал маленький рыцарь, указывая на развалины.
  “ а у пролома такие сваи, что тебе понадобится лестница, чтобы перебраться через них. Это работа твоей пушки, Кетлинг.
  “Самое лучшее, ” ответил Кетлинг, “ что мы заделали эту брешь; подход закрыт для турок, и они должны сделать новую мину. Их могущество безгранично, как море, но такая осада в течение месяца или двух должна стать для них невыносимой”.
  “К тому времени гетман поможет нам. Но что бы ни случилось, мы с тобой связаны клятвой”, - сказал маленький рыцарь.
  В этот момент они посмотрели друг другу в глаза, и пан Михал спросил, понизив голос: “И ты сделал то, что я тебе сказал?”
  - Все готово, - прошептал Кетлинг в ответ, - но я думаю, до этого не дойдет, потому что мы можем продержаться здесь очень долго, и у нас будет много таких дней, как сейчас.
  “Дай нам Бог такого завтра!”
  “ Аминь! ” ответил Кетлинг, поднимая глаза к небу.
  Дальнейший разговор прервал пушечный гром. В замок снова начали лететь бомбы. Однако многие из них разрывались в воздухе и гасли, как летние молнии.
  Кетлинг посмотрел на него взглядом судьи. “Вон в том окопе, из которого они стреляют, - сказал он, - в спичках слишком много серы”.
  “На других окопах начинается дым”, - сказал Володыевский.
  И, на самом деле, так оно и было. Как, например, когда одна собака лает посреди тихой ночи, другие начинают ей аккомпанировать, и, наконец, вся деревня наполняется
  лай, так что одна пушка в турецких траншеях разбудила все соседние орудия, и град бомб окутал осажденное место. На этот раз, однако, враг обстрелял город, а не замок; но с трех сторон были слышны разрывы мин. Хотя могучая скала почти свела на нет усилия шахтеров, было ясно, что турки решили любой ценой взорвать это скалистое гнездо на воздух.
  По команде Кетлинга и пана Михаэля защитники снова начали бросать ручные гранаты, ориентируясь на стук молотков. Но ночью было невозможно узнать, причинило ли это средство обороны какой-либо ущерб.
  Кроме того, все обратили свои взоры и внимание на город, над которым летали целые стаи пылающих птиц. Несколько снарядов разорвались в воздухе, но другие, описав в небе огненный круг, упали на крыши домов. Тотчас же красноватое зарево разорвало темноту в нескольких местах. Горела церковь Святой Екатерины, также церковь Святого Георгия в русском квартале, и вскоре горел Армянский собор; он, однако, был подожжен днем; он просто снова загорелся от бомб. Огонь увеличивался с каждой минутой и осветил всю округу. Крики из города достигли старого замка. Можно было подумать, что горит весь город.
  “Это плохо, - сказал Кетлинг, - потому что храбрость покинет жителей”.
  “Пусть все горит, - сказал маленький рыцарь, - только бы не рухнула скала, которой мы могли бы защититься”.
  Теперь крики усилились. Из собора огонь перекинулся на армянские склады с дорогостоящими товарами. Они были построены на площади, принадлежащей этой национальности; там горели огромные богатства в виде золота, серебра, диванов, мехов и дорогих тканей. Через некоторое время языки пламени появились тут и там над домами.
  Пан Михал был сильно встревожен. “Кетлинг, “ сказал он, - следите за метанием гранат и как можно больше вредите работающим в шахтах. Я поспешу в город, ибо мое сердце страдает за доминиканских монахинь. Хвала Господу, что турки спокойно покидают замок и что я могу отсутствовать!”
  По правде говоря, в тот момент в замке особо нечего было делать; поэтому маленький рыцарь сел на коня и ускакал. Он вернулся только через два часа в сопровождении пана Мушальского, который после ранения, полученного от рук Хамди-бея, оправился и теперь пришел в крепость, думая, что во время штурма он может нанести язычникам ощутимый урон и снискать неизмеримую славу.
  “ Добро пожаловать! - сказал Кетлинг. “ Я был встревожен. Как дела у монахинь?
  “Все хорошо”, - ответил маленький рыцарь. “Там не разорвалась ни одна бомба. Место очень тихое и безопасное”.
  “ Слава Богу! Но Кшися не встревожена?
  “Она спокойна, как дома. Они с Басей в одной камере, и пан Заглоба с ними. Пан Адам, к которому вернулось сознание, тоже здесь. Он умолял пойти со мной в замок, но он еще не в состоянии долго стоять на ногах. Кетлинг, ступай сейчас туда, а я займу твое место здесь.
  Кетлинг обнял пана Михала, ибо сердце его сильно тянуло к Кшисе, и приказал немедленно привести его лошадь. Но прежде чем они привели лошадь, он спросил маленького рыцаря, что слышно в городе.
  “ Жители очень храбро тушат пожар, ” ответил маленький рыцарь, “ но когда более богатые армянские купцы увидели, что их товары горят, они послали депутацию к епископу и настаивали на капитуляции.
  Услышав об этом, я отправился в совет, хотя и пообещал себе больше туда не ходить. Я ударил по лицу человека, который больше всех настаивал на капитуляции: за это епископ разгневался на меня. Ситуация плохая, брат; трусость овладевает людьми все больше и больше, и наша готовность к обороне обходится им все дешевле и дешевле. Они порицают, а не хвалят, потому что говорят
  что мы напрасно выставляем это место напоказ. Я также слышал, что они напали на Маковецкого, потому что он выступал против переговоров. Сам епископ сказал ему: ‘Мы не покидаем веру или короля; но к чему может привести дальнейшее сопротивление? Посмотрите, — сказал он, ‘ что будет после этого: оскверненные святыни, оскорбленные благородные дамы и плененные невинные дети. Заключив договор, - сказал он, - мы сможем обеспечить их участь и беспрепятственный побег’. Так сказал епископ.
  Староста кивнул и сказал: ”Я бы предпочел погибнуть, но это правда".
  “Да будет воля Божья!” - сказал Кетлинг.
  Но пан Михал заломил руки. “И если бы это было правдой!” - воскликнул он,
  - но Бог свидетель, что мы еще можем себя защитить.
  Теперь привели лошадь Кетлинга. Он быстро вскочил в седло.
  “Осторожно через мост, - сказал пан Михал на прощание, - потому что бомбы падают там густо”.
  “Я вернусь через час”, - сказал Кетлинг и уехал.
  Пан Михал начал обходить стены вместе с Мушальским. В трех местах был слышен стук молотков; следовательно, осажденные бросали ручные гранаты с трех мест. С левой стороны замка Лусния руководила этой работой.
  “Ну, как у вас дела?” - спросил Володыевский.
  “ Плохо, пан комендант, ” сказал сержант. “ свинопасы сидят в утесе, и только иногда у входа осколок снаряда ранит человека. Мы мало что сделали ”.
  В других местах дело обстояло еще хуже, особенно когда небо потемнело и пошел дождь, от которого фитили в гранатах отсырели. Темнота тоже мешала работе.
  Пан Михал отвел Мушальского немного в сторону и, остановившись, вдруг сказал: “Но послушайте! Может, нам попытаться задушить этих кротов в их норах?
  “ Мне кажется, это верная смерть, потому что их охраняют целые полки янычар. Но давайте попробуем!
  “ Их охраняют полки, это правда; но ночь очень темная, и ими быстро овладевает замешательство. Подумать только, в городе говорят о капитуляции. Почему? Потому что они говорят нам: ‘Под вами мины; вы не защищаетесь’. Мы бы заткнули им рот, если бы сегодня вечером могли сообщить новость: ‘Шахты больше нет!’ Ради такого дела стоит сложить голову или нет?”
  Пан Мушальский подумал мгновение и воскликнул: “Это того стоит! Клянусь Богом, это того стоит!”
  “В одном месте они начали забивать не так давно, - сказал пан Михал. - Мы оставим их нетронутыми, но здесь и с той стороны они окопались очень глубоко. Возьми пятьдесят драгун, я возьму столько же, и мы постараемся разгромить их. Есть у тебя такое желание?
  “ Есть, и их становится все больше. Я заткну за пояс шипы, чтобы нарезать пушки; может быть, по дороге найду что-нибудь.
  Что касается находки, то я сомневаюсь в этом, хотя поблизости стоят несколько фальконетов; но возьмите пики. Мы будем ждать только Кетлинга; он лучше других знает, как прийти на помощь во внезапной чрезвычайной ситуации”.
  Кетлинг пришел, как и обещал; он не опоздал ни на минуту.
  Полчаса спустя два отряда драгун, по пятьдесят человек в каждом, подошли к бреши, быстро выскользнули наружу и растворились в темноте. Кетлинг отдал команду бросать гранаты еще на короткое время; затем он прекратил работу и стал ждать. Сердце его тревожно билось, ибо он хорошо понимал, насколько отчаянным было это предприятие. Прошло четверть часа, полчаса, час: казалось, они должны были уже быть там и начинать; между тем, приложив ухо к земле, он прекрасно слышал тихий стук молотка.
  Внезапно у подножия замка, с левой стороны, раздался пистолетный выстрел, который в сыром воздухе, ввиду стрельбы из траншей, не произвел громкого эффекта и мог бы пройти, не привлекая внимания гарнизона, если бы за ним не последовал ужасный шум. “Они там, ” подумал Кетлинг, “ но вернутся ли они?” А затем послышались крики людей, грохот барабанов, свист труб и, наконец, грохот мушкетной пальбы, торопливой и очень нерегулярной. Турки стреляли со всех сторон и скопом; очевидно, на помощь шахтерам подбежали целые дивизии. Как и предвидел пан Михал, янычарами овладело замешательство, и они, боясь поразить друг друга, громко кричали, стреляли наугад, часто в воздух. Шум и пальба усиливались с каждой минутой. Когда куницы, жаждущие крови, ночью врываются в спящий курятник, в тихом здании поднимается могучий шум и кудахтанье: такое же смятение сразу воцаряется по всему замку. Турки начали бросать бомбы на стены, чтобы рассеять темноту.
  Кетлинг направил пушки в сторону турецких войск, стоявших на страже, и ответил картечью. Турецкие подходы пылали; стены пылали.
  В городе забили тревогу, ибо люди повсеместно верили, что
  турки ворвались в крепость. В траншеях турки подумали, что мощная вылазка атаковала все их укрепления одновременно; и среди них распространилась общая тревога. Ночь благоприятствовала отчаянному предприятию пана Михала и Мушальского, ибо стало совсем темно. Выстрелы из пушек и гранаты лишь на мгновения разорвали темноту, которая впоследствии стала еще чернее. Наконец, небесные шлюзы внезапно открылись, и вниз хлынули потоки дождя. Гром заглушал стрельбу, раскатывался, ворчал, выл и вызывал ужасное эхо в утесах. Кетлинг спрыгнул со стены, подбежал во главе пятнадцати или двадцати человек к пролому и стал ждать. Но ждать ему пришлось недолго. Вскоре между бревнами, которыми был забран проем, появились темные фигуры.
  “Кто там идет? ” крикнул Кетлинг.
  “ Володыевский, ” последовал ответ. И два рыцаря бросились друг другу в объятия.
  “Что! Как там?” - спросили офицеры, выбегая к пролому.
  “Хвала Господу! шахтеры уничтожены до последнего человека; их инструменты сломаны и разбросаны. Их работа напрасна”.
  “Хвала Господу! Хвала Господу!”
  “ Но Мушальски со своими людьми?
  - Его еще нет здесь.
  “ Мы могли бы пойти ему на помощь. Милостивые господа, кто согласен?
  Но в этот момент брешь снова была заполнена. Люди Мушальского поспешно возвращались, и их число значительно уменьшилось, поскольку многие из них пали от пуль. Но они вернулись радостные, ибо с таким же благоприятным результатом. Некоторые солдаты принесли молотки, буры и кирки в качестве доказательства того, что они были в самой шахте.
  “ Но где же Мушальский? ” спросил пан Михал.
  “ Верно, где пан Мушальский? ” повторили несколько голосов.
  Люди под командованием знаменитого лучника уставились друг на друга; затем тяжело раненный драгун сказал слабым голосом:
  “ Пан Мушальский упал. Я видел, как он падал. Я упал рядом с ним, но я поднялся, а он остался.
  Рыцари были сильно опечалены, услышав о смерти лучника, ибо он был одним из первых кавалеров в армиях Содружества. Они снова спросили драгуна, как это случилось, но он не мог ответить, потому что из него ручьем текла кровь, и он упал на землю, как сноп зерна.
  Рыцари начали оплакивать пана Мушальского.
  “Память о нем сохранится в армии, - сказал пан Квасиброцкий, - и тот, кто переживет осаду, прославит его имя”.
  “Другой такой лучник не родится”, - произнес чей-то голос.
  “У него были более сильные руки, чем у любого человека в Хрептиове”, - сказал маленький рыцарь. “Он мог вдавить талер пальцами в новую доску. Только пан Подбипента, литовец, превосходил его силой; но Подбипента был убит в Збараже, а из живых людей ни у кого не было такой силы в руках, разве что у пана Адама”.
  “Великая, великая потеря”, - говорили другие. “Только в старые времена рождались такие кавалеры”.
  Таким образом почтив память лучника, они взобрались на стену. Пан Михал немедленно отправил курьера с известием старосте и епископу, что рудники разрушены, а шахтеры убиты в результате вылазки. Это известие было воспринято в городе с большим удивлением, но — кто мог этого ожидать? — с тайной неприязнью. Староста и епископ придерживались мнения, что эти мимолетные победы не спасут Каменец, а только еще больше раззадорят свирепого льва. Они могли быть полезны только в том случае, если капитуляция была согласована вопреки им; поэтому оба лидера преисполнились решимости продолжить дальнейшие переговоры.
  Но ни пан Михал, ни Кетлинг ни на минуту не допускали, что радостная весть может возыметь такой эффект. Более того, теперь они были уверены, что мужество войдет в самые слабые сердца и что все воспламенятся желанием страстного сопротивления. Невозможно было взять город, не захватив сначала замок; следовательно, если замок не просто сопротивлялся, но и побеждал, у осажденных не было ни малейшей необходимости вести переговоры. Существовал
  провизии было вдоволь, а также пороха; ввиду этого оставалось только следить за воротами и тушить пожары в городе.
  За всю осаду это была самая радостная ночь для пана Михаила и Кетлинга. Никогда еще у них не было такой большой надежды, что они выйдут живыми из турецких невзгод, а также вынесут эти дорогие головы в целости и сохранности.
  “ Еще пара штормов, ” сказал маленький рыцарь, - и, видит Бог, туркам они надоедят, и они предпочтут вынудить нас умереть с голоду. И у нас здесь достаточно припасов. Сентябрь на носу; через два месяца начнутся дожди и похолодание. Эти войска не слишком выносливы; дайте им хоть раз хорошенько остыть, и они отступят”.
  “ Многие из них родом из Эфиопии, ” сказал Кетлинг, “ или из разных мест, где растет перец, и любой мороз может их пощипать. В худшем случае мы сможем продержаться два месяца, даже при штормах. Также невозможно предположить, что к нам не придет помощь. Речь Посполитая наконец образумится; и даже если гетман не соберет больших сил, он будет досаждать туркам нападениями”.
  “ Кетлинг! мне кажется, наш час еще не пробил.
  “Это во власти Бога, но мне также кажется, что до этого не дойдет”.
  “Даже если кто-то упал, например, пан Мушальский. Что ж, ничего не поделаешь! Мне ужасно жаль Мушальского, хотя он погиб смертью храбрых”.
  “Дай Бог нам не стать хуже, хотя бы не в ближайшее время! ибо, признаюсь тебе, Майкл, мне было бы жаль... Кшисию.
  “Да, и я тоже за Басю; мы будем усердно работать, и, может быть, над нами снизойдет милосердие. Я почему-то очень рад в душе. Завтра мы тоже должны совершить выдающееся дело.
  “Турки сделали ограждения из досок. Я придумал способ, используемый при сжигании кораблей; тряпки сейчас пропитаны смолой, так что завтра до полудня мы сожжем все эти работы”.
  “ А! ” сказал маленький рыцарь. - тогда я возглавлю вылазку. Во время пожара в любом случае возникнет неразбериха, и им и в голову не придет, что может быть вылазка при дневном свете. Завтра может быть лучше, чем сегодня, Кетлинг.
  Так беседовали они с переполненными сердцами, а потом отправились отдыхать, ибо сильно устали. Но маленький рыцарь не проспал и трех часов, когда Лусния разбудила его.
  - Пан комендант, - сказал сержант, - у нас есть новости.
  “Что это? ” воскликнул бдительный солдат, мгновенно вскакивая.
  - Пан Мушальский здесь.
  “ Ради бога! что ты мне говоришь?
  “ Он здесь. Я стоял у пролома и услышал, как кто-то крикнул с другой стороны по-польски: ”Не стреляйте, это я". Я оглянулся: возвращался пан Мушальский, одетый янычаром.
  “ Хвала господу! ” воскликнул маленький рыцарь и вскочил, чтобы поприветствовать лучника.
  Уже начинало светать. Пан Мушальский стоял за стеной в белом колпаке и доспехах, настолько похожий на настоящего янычара, что глазам не верилось. Увидев маленького рыцаря, он поспешил к нему и стал радостно приветствовать его.
  “Мы уже оплакивали вас!” - воскликнул Володыевский.
  С этими словами подбежало несколько других офицеров, среди них Кетлинг. Все были неописуемо поражены и перебивали друг друга, спрашивая, как получилось, что он переоделся в турецкую форму.
  “Возвращаясь, - сказал он, - я споткнулся о тело янычара и ударился головой о пушечное ядро; хотя на мне была шапка, перевязанная проволокой, я сразу потерял сознание. Моя голова болела после того удара, который я получил от Хамди бея. Когда я пришел в себя, я лежал на мертвом янычаре, как на кровати. Я пощупал голову; она немного побаливала, но на ней не было даже шишки. Я снял кепку; дождь охладил мою голову, и я подумал: ‘Это хорошо для нас. Было бы неплохо надеть форму янычара и прогуляться среди турок. Я говорю на их языке так же хорошо, как на польском, и никто не смог бы узнать меня по моей речи; мое лицо ничем не отличается от лица янычара. Я пойду и послушаю их разговор’. Временами страх охватывал меня, ибо я вспоминал свое прежнее пленение; но я шел. Ночь была темная;
  кое-где едва горел свет. Говорю вам, джентльмены, я ходил среди них, как будто они были моими соплеменниками. Многие из них лежали в траншеях под прикрытием; я подошел к ним. То один, то другой спрашивали: ‘Почему вы разгуливаете?’ ‘Потому что я не могу уснуть", - ответил я. Другие толпами говорили об осаде. Кругом царит великое смятение. Я собственными ушами слышал, как они жаловались на нашего присутствующего здесь коменданта Хрептиоффа, - при этих словах пан Мушальский поклонился Володыевскому. “Я повторяю их ipsissima verba” (истинные слова), “потому что обвинение врага - это высшая похвала. "Пока эта собачонка, — сказали они, - так братья-псы называли вашу светлость, - пока эта собачонка защищает замок, мы его не захватим".
  Другие говорили: "Пули и железо не причиняют ему вреда, но смерть веет от него, как от чумы’. Тогда все в толпе начали жаловаться: ‘Мы одни сражаемся, ’ сказали они, ‘ а другие войска ничего не делают; добровольцы лежат животами к небу. Татары грабят, спахи разгуливают по базарам. Падишах говорит нам: “Мои дорогие ягнята”, но ясно, что мы не слишком дороги ему, раз он отправляет нас сюда, на развалины. Мы продержимся, - сказали они, - но недолго; потом мы вернемся в Хотин, и, если они нас не отпустят, могут пасть некоторые высокие головы”.
  “Вы слышите, милостивые господа? ” крикнул Володыевский. “Когда янычары взбунтуются, султан испугается и снимет осаду”.
  “Поскольку Бог мне дорог, я говорю чистую правду”, - сказал Мушальский. “Янычарам легко взбунтоваться, и они очень недовольны. Я думаю, что они попробуют еще один или два штурма, а затем заскрежещут зубами на своего ага, каймакана или даже на самого султана”.
  “Так и будет”, - воскликнули офицеры.
  “Пусть они попробуют двенадцать штормов; мы готовы”, - говорили другие.
  Они бряцали саблями и смотрели налитыми кровью глазами на окопы, глубоко дыша; услышав это, маленький рыцарь восторженно прошептал Кетлингу: “Новый Збараж! новый Збараж!”
  Но пан Мушальский начал снова: “Я рассказал вам то, что слышал. Мне было жаль расставаться с ними, потому что я мог бы услышать больше, но я боялся, что дневной свет может застать меня врасплох. Затем я направился к тем окопам, из которых они не вели огонь; я сделал это для того, чтобы проскользнуть мимо в темноте. Я смотрю; я не вижу обычных часовых, только группы прогуливающихся янычар, как и везде. Я подхожу к хмурому орудию; никто ничего не говорит. Вы знаете, что я взял шипы для пушки. Я быстро втыкаю шип в затравку; он не входит внутрь — для этого нужен удар молотком. Но поскольку Господь Бог придал моей руке немного силы (вы не раз видели мои эксперименты), я нажал на шип; он немного скрипнул, но вошел в головку. Я был ужасно рад”.
  “Жив Бог! ты это сделал? Ты пробил огромную пушку?” - спрашивали люди со всех сторон.
  Я добавил то и другое, потому что работа шла так легко, что мне было жаль оставлять ее; и я перешел к другому ружью. У меня немного побаливает рука, но шип вошел внутрь.
  “ Милостивые господа, ” воскликнул пан Михал, “ никто здесь не совершал более великих дел, никто не покрыл себя такой славой. Виват пану Мушальскому!”
  “Vivat! виват!” - повторили офицеры.
  Вслед за офицерами начали кричать солдаты. Турки в своих окопах услышали эти крики и встревожились; их мужество упало еще больше. Но лучник, полный радости, поклонился офицерам и показал свою могучую ладонь, похожую на лопату; на ней были два синих пятна. “Верно, как Бог жив! у вас здесь есть свидетель, ” сказал он.
  “Мы верим!” - воскликнули все. “Хвала Господу, что вы вернулись целыми и невредимыми!”
  “ Я прошел сквозь настил, ” продолжал лучник. “Я хотел сжечь эту работу, но мне нечем было ее использовать”.
  “ Знаешь, Михаэль, - воскликнул Кетлинг, “ мои тряпки готовы. Я начинаю подумывать об этой обшивке. Дай им знать, что мы атакуем первыми.
  “ Начинайте! начинайте! ” крикнул пан Михал.
  Он сам бросился в арсенал и разослал по городу свежие новости: “Пан Мушальский не был убит во время вылазки, потому что он вернулся, подбив два тяжелых орудия. Он был среди янычар, которые подумывали о восстании. Через час мы сожжем их деревянные постройки; и если в это же время будет возможно совершить вылазку, я сделаю это”.
  Не успел гонец пересечь мост, как стены задрожали от грохота пушек. На этот раз в замке начался громоподобный диалог.
  В бледном свете утра горящие тряпки развевались, как пылающие знамена, и падали на деревянные конструкции. Влага, которой покрыл дерево ночной дождь, не помогала. Вскоре бревна загорелись и горели. Вслед за тряпками Кетлинг бросил бомбы. Измученные толпы янычар покинули окопы в первые мгновения. Они не играли в киндью. Сам визирь явился во главе новых легионов; но, очевидно, сомнение закралось даже в его сердце, ибо паши услышали, как он пробормотал:
  —
  “ Битва для этих людей слаще сна. Что за люди живут в этом замке?
  В армии со всех сторон раздавались встревоженные голоса, повторявшие: “Собачонка начинает кусаться! Собачонка начинает кусаться!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА LVII.
  За этой счастливой ночью, полной предзнаменований победы, последовало 26 августа —
  самый важный день в истории той войны. В замке ожидали больших усилий со стороны турок. В самом деле, около восхода солнца с левой стороны замка был слышен такой громкий и мощный стук, какого никогда раньше не было. Очевидно, турки спешили с новой шахтой, самой большой из всех. Сильные отряды войск охраняли эту работу на расстоянии. В траншеях начали шевелиться стаи. По множеству разноцветных знамен, которыми поле на стороне Длуджека расцвело, как цветами, было известно, что визирь прибудет лично руководить штурмом. Новые пушки были доставлены к укреплениям янычарами, бесчисленные толпы которых окружили новый замок, укрывшись в его развалинах, чтобы быть готовыми к рукопашной схватке.
  Как уже было сказано, замок первым начал артиллерийский обстрел, причем настолько успешно, что в траншеях на мгновение поднялась паника. Но бимбаши в мгновение ока сплотили янычар; в то же время все турецкие пушки загрохотали громче. Летели бомбы, ядра и картечь; на головы осажденных летел мусор, кирпичи, штукатурка; дым смешивался с пылью, жар огня - с солнечным жаром. Дыхание сбивалось в груди мужчин, зрение покидало их глаза. Грохот орудий, разрывы бомб, удары пушечных ядер о камни, рев турок, крики защитников составляли один ужасный концерт, который был
  сопровождаемый эхом от скал. Замок был обстрелян снарядами; город, ворота, все бастионы были обстреляны. Но замок защищался с яростью; он отвечал на раскаты грома раскатами грома, сотрясался, сверкал, дымился, ревел, изрыгал огонь, смерть и разрушения, как будто гнев Юпитера унес его прочь, как будто он забыл о себе среди пламени; как будто он хотел заглушить турецкие раскаты и погрузиться в землю, или же восторжествовать.
  В замке, среди летящих ядер, огня, пыли и дыма, маленький рыцарь метался от пушки к пушке, от одной стены к другой, из угла в угол; он был подобен всепожирающему пламени. Казалось, он удвоил и утроил себя: он был повсюду. Он подбадривал; он кричал. Когда падал стрелок, он занимал его место и, вселяя в людей уверенность, снова бежал в какое-нибудь другое место. Его огонь был передан солдатам. Они верили, что это последний штурм, после которого наступят мир и слава; вера в победу наполняла их груди. Их сердца стали твердыми и решительными; безумие битвы овладело их умами. Крики и вызовы ежеминутно вырывались из их глоток. Некоторыми овладела такая ярость, что они перелезли через стену, чтобы закрыться снаружи с янычарами врукопашную.
  Янычары под покровом дыма дважды подходили к бреши плотными массами; и дважды они в беспорядке отступали после того, как устилали землю своими телами. Около полудня на помощь им были посланы добровольцы и иррегулярные янычары; но менее обученные толпы, хотя их и подталкивали сзади дротиками, только выли страшными голосами и не желали идти на замок. Пришли каймаканы, но это ни к чему хорошему не привело. Каждое мгновение грозило беспорядками, граничащими с паникой. Наконец люди были
  отступили; и только орудия работали безостановочно, как и прежде, извергая гром за громом, молнию за молнией.
  Так проходили целые часы. Солнце перевалило зенит и без лучей, красное и дымчатое, словно подернутое дымкой, смотрело на эту борьбу.
  Около трех часов дня грохот пушек набрал такую силу, что в замке не были слышны самые громкие слова, выкрикиваемые в самое ухо. Воздух в замке раскалился, как в печи. Вода, которую они вылили на пушки, превратилась в пар, смешавшийся с дымом и скрывший свет; но пушки продолжали греметь.
  Сразу после трех часов были сломаны крупнейшие турецкие водопропускные трубы. Некоторые
  “Отцы наши” позже миномет, стоявший рядом с ними, разорвался, пораженный дальним выстрелом. Артиллеристы гибли как мухи. С каждым мгновением становилось все очевиднее, что эта неудержимая крепость побеждает в борьбе, что она заглушит турецкий гром и произнесет последнее слово победы.
  Турецкий огонь начал постепенно ослабевать.
  “Конец придет!” - изо всех сил прокричал Володыевский в ухо Кетлингу. Он хотел, чтобы его друг услышал эти слова среди этого рева.
  “ Я тоже так думаю, ” ответил Кетлинг. - Чтобы продержаться до завтра или дольше?
  “ Возможно, дольше. Сегодня Победа на нашей стороне.
  “ И через нас. Мы должны подумать об этой новой шахте.
  Турецкий огонь ослабевал все больше.
  “ Продолжайте канонаду! ” крикнул Володыевский. И он бросился к артиллеристам: “Стреляйте, люди!” - закричал он. “Пока не умолкнет последнее турецкое орудие! Во славу Бога и Пресвятой Богородицы! Во славу Содружества!”
  Солдаты, видя, что буря близится к концу, издали громкий крик и с еще большим энтузиазмом открыли огонь по турецким окопам.
  “Мы сыграем для вас вечернюю киндью, собачьи братья”, - закричало множество голосов.
  Внезапно произошло нечто удивительное. Все турецкие пушки разом смолкли, как будто кто-то отрезал их ножом. В то же время ружейный огонь янычар в новом замке прекратился. Старый замок еще некоторое время гремел, но наконец офицеры начали переглядываться и спрашивать:
  “ Что это? Что случилось?
  Кетлинг, несколько встревоженный, тоже прекратил стрельбу.
  “Может быть, под нами мина, которая сразу же взорвется”, - сказал один из офицеров.
  Володыевский пронзил мужчину угрожающим взглядом и сказал: “Мина не готова; и даже если бы она была готова, она могла бы взорвать только левую сторону замка, и мы будем защищаться в развалинах, пока у нас есть дыхание в ноздрях. Ты понимаешь?”
  Последовала тишина, не нарушаемая ни выстрелом из окопов, ни из города. После раскатов грома, от которых дрожали стены и земля, в этой тишине было что-то торжественное, но и что-то зловещее. Глаза каждого были прикованы к траншеям, но сквозь клубы дыма ничего не было видно. Внезапно с левой стороны послышались размеренные удары молотков.
  “Я же говорил вам, что они только добывают мину”, - сказал пан Михал.
  - Сержант, возьмите двадцать человек и осмотрите для меня новый замок.
  - скомандовал он, поворачиваясь к Луснии.
  Лусния быстро подчинилась, взяла двадцать человек и через мгновение исчезла за проломом. Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь стонами то тут, то там, вздохами умирающих и стуком молотков. Они ждали довольно долго. Наконец сержант вернулся.
  - Пан комендант, - сказал он, - в новом замке нет ни одной живой души.
  Володыевский с удивлением посмотрел на Кетлинга. “ Они что, уже сняли осаду? Сквозь дым ничего не видно.
  Но дым, уносимый ветром, становился все реже, и наконец его завеса над городом рассеялась. В тот же миг с бастиона донесся голос, пронзительный и ужасный:
  “Над воротами белые флаги! Мы сдаемся!”
  Услышав это, солдаты и офицеры повернули в сторону города. Ужасное изумление отразилось на их лицах; слова замерли у всех на устах; и сквозь полосы дыма они смотрели в сторону города. Но в городе, на российских и польских воротах, действительно развевались белые флаги.
  Дальше они увидели один из них на бастионе Батория.
  Лицо маленького рыцаря стало таким же белым, как развевающиеся на ветру флаги.
  “ Кетлинг, ты видишь? прошептал он, поворачиваясь к своему другу.
  Лицо Кетлинга тоже было бледным. “ Понимаю, - ответил он.
  И они некоторое время смотрели друг другу в глаза, произнося вместе все, что могли сказать два таких же солдата, как они, без страха и упрека, — солдаты, которые никогда в жизни не нарушали своего слова и которые поклялись перед алтарем скорее умереть, чем сдать замок. И теперь, после такой обороны, после борьбы, напомнившей дни Збаража, после отбитого штурма и после победы, им было приказано нарушить свою клятву, сдать замок и жить дальше.
  Как незадолго до этого над замком летали враждебные шары, так и теперь враждебные мысли толпой проносились в их головах. И горе просто безмерное сжимало их сердца — горе по двум любимым, горе по жизни и счастью; поэтому они смотрели друг на друга как на умалишенных, как на мертвых, и временами бросали полные отчаяния взгляды на город, словно желая убедиться, что глаза их не обманывают, — убедиться, что пробил последний час.
  В это время со стороны города донесся стук лошадиных копыт, и через некоторое время к ним подбежал Горайм, слуга старосты.
  “ Приказ коменданту! ” крикнул он, натягивая поводья.
  Володыевский взял приказ, молча прочитал его и через некоторое время, в гробовой тишине, сказал офицерам:
  “Любезные господа, члены комиссии пересекли реку на лодке и отправились в Длуйек, чтобы подписать условия. Через некоторое время они прибудут сюда.
  До наступления вечера мы должны вывести войска из замка и без промедления поднять белый флаг”.
  Никто не ответил ни слова. Не было слышно ничего, кроме учащенного дыхания.
  Наконец Квасиброцкий сказал: “Мы должны поднять белый флаг. Я соберу людей”.
  То тут, то там раздавались слова команды. Солдаты начали занимать свои места в строю и брать оружие на плечо. Грохот мушкетов и размеренная поступь отдавались эхом в безмолвном замке.
  Кетлинг протолкался к пану Михаилу. “ Время? ” спросил он.
  “Подождите членов комиссии; давайте послушаем условия! Кроме того, я спущусь сам”.
  “ Нет, я пойду! Я знаю места лучше; я знаю расположение всего.
  “Комиссары возвращаются! Комиссары возвращаются!”
  Через некоторое время в замке появились трое несчастных посланцев. Это были Грушецкий, судья Подолии, камергер Ревуский и пан Мыслишевский, знаменосец Черниговский. Они пришли мрачные, с поникшими головами; на плечах у них были сверкающие кафтаны из золотой парчи, которые они получили в подарок от визиря.
  Володыевский ждал их, опираясь на ружье, повернутое в сторону Длужека. Ружье было еще горячим и от него шел пар. Все трое встретили его молча.
  “Каковы условия?” - спросил он.
  “Город не будет разграблен; жизнь и имущество жителей гарантированы. Тот, кто не хочет оставаться, имеет право уйти и отправиться в любое место, которое ему заблагорассудится”.
  -А Каменец? - спросил я.
  Уполномоченные опустили головы: “Уходит к султану навсегда”.
  Уполномоченные направились не к мосту, поскольку дорогу перегородили толпы людей, а к южным воротам сбоку. Спустившись вниз, они сели в лодку, которая должна была отправиться к польским воротам.
  В низине, лежащей вдоль реки между скалами, начали появляться янычары. Все большие и большие потоки людей стекались из города и занимали площадь напротив старого моста. Многие хотели бежать к замку; но отходящие полки удерживали их по приказу маленького рыцаря.
  Когда Володыевский собрал войска, он позвал пана Мушальского и сказал ему:
  “ Старый друг, окажи мне еще одну услугу. Сию же минуту ступай к моей жене и передай ей от меня— ” Тут голос на некоторое время застрял в горле маленького рыцаря. — И передай ей от меня... - Он снова запнулся, а затем быстро добавил: - Эта жизнь - ничто!
  Лучник удалился. Вслед за ним постепенно выступили войска. Пан Михал сел на коня и стал наблюдать за маршем. Эвакуация из замка производилась медленно из-за мусора и обломков, которые преграждали путь.
  Кетлинг подошел к маленькому рыцарю. “ Я спущусь, ” сказал он, стиснув зубы.
  “ Идите! но задержитесь, пока войска не выступят. Идите!”
  Тут они заключили друг друга в объятия, которые длились некоторое время. Глаза обоих горели необычным блеском. Наконец Кетлинг бросился прочь, к подземельям.
  Пан Михал снял с головы шлем. Он еще некоторое время смотрел на руины, на это поле своей славы, на мусор, трупы, обломки стен, на бруствер, на орудия; затем, подняв глаза, он начал молиться. Его последними словами были: “Даруй ей, о Господи, терпеливо перенести это; дай ей мир!”
  Ах! Кетлинг поспешил, не дожидаясь даже, пока войска выступят; ибо в этот момент бастионы задрожали, ужасный рев сотряс воздух; бастионы, башни, стены, лошади, пушки, живые люди, трупы, комья земли - все это вырвалось вверх с пламенем и, смешанное, как бы сбитое вместе в один ужасный снаряд, полетело к небу.
  Так умер Володыевский, гектор Каменецкий, первый солдат Речи Посполитой.
  В монастыре Святого Станислава в центре церкви стоял высокий катафалк; он был окружен сверкающими свечами, и на нем лежал пан Володыевский в двух гробах, свинцовом и деревянном. Крышки были закрыты, и заупокойная служба как раз заканчивалась.
  Вдова искренне желала, чтобы тело покоилось в Хрептиеве; но поскольку вся Подолия была в руках врага, было решено временно похоронить его в Станиславе, ибо туда “каменецкие изгнанники” были отправлены под турецким конвоем и там переданы войскам гетмана.
  Звонили все колокола в монастыре. Церковь была заполнена толпой дворян и солдат, желавших в последний раз взглянуть на гроб Гектора Каменецкого и первого кавалера Речи Посполитой. Ходили слухи, что сам гетман должен был прибыть на похороны; но так как он до сих пор не появился и так как в любой момент татары могли приехать в чамбуле, было решено не откладывать церемонию.
  Старые солдаты, друзья или подчиненные покойного, стояли кругом вокруг катафалка. Среди прочих присутствовал пан Мушальский, лучник. Пан Мотовидло, пан Снитко, пан Громыка, пан Ненашинец, пан Нововески и многие другие, бывшие станичные офицеры. По чудесному стечению обстоятельств ни в одном человеке не было недостатка из тех, кто сидел вечером на скамейках у очага в Хрептиоффе; все благополучно вышли из той войны, за исключением человека, который был их лидером и образцом для подражания. Этот добрый и справедливый рыцарь, страшный для врага, любящий своих; этот фехтовальщик выше фехтовальщиков, с сердцем голубя, — лежал там высоко среди свечей, в безмерной славе, но в безмолвии смерти. Сердца, закаленные войной, были раздавлены скорбью при этом зрелище; желтые отблески свечей отражались на суровых, страдающих лицах воинов и сверкающими точками отражались в слезах, скатывающихся с их век.
  Внутри круга солдат лежала на полу Бася в форме креста, а рядом с ней Заглоба, старый, сломленный, дряхлый и дрожащий. Она пешком следовала из Каменца за катафалком, на котором везли этот самый драгоценный гроб, и теперь настал момент, когда было необходимо отдать его
  гроб опускают в землю. Всю дорогу она шла бесчувственная, словно не принадлежала к этому миру, а теперь, у катафалка, бессознательно повторяла одними губами:
  “Эта жизнь - ничто!” Она повторила это, потому что тот возлюбленный приказал ей, ибо это было последнее послание, которое он послал ей; но в этом повторении и в тех выражениях были просто звуки, без содержания, без правды, без смысла и утешения. Нет; “Эта жизнь - ничто” означало просто сожаление, тьму, отчаяние, оцепенение, просто неизлечимое несчастье, избитую и сломленную жизнь — ошибочное заявление о том, что выше нее ничего нет, ни милосердия, ни надежды; что была просто пустыня, и это будет пустыня, которую может заполнить только Бог, когда пошлет смерть.
  Зазвонили в колокола; у большого алтаря месса подходила к концу. Наконец прогремел глубокий голос священника, словно взывавший из бездны: “Requiescat in pace!” Лихорадочная дрожь сотрясала Басю, и в ее бессознательной голове росла одна-единственная мысль: “Сейчас, сейчас они заберут его у меня!” Но это был еще не конец церемонии. Рыцари подготовили множество речей, которые будут произнесены при опускании гроба; тем временем на кафедру взошел отец Каминский — тот самый, который часто бывал в Хрептиеве и который во время болезни Басиа готовил ее к смерти.
  Люди в церкви начали плеваться и кашлять, как это обычно бывает перед проповедью; затем они смолкли, и все взгляды обратились к кафедре. С кафедры послышался грохот барабана.
  Слушатели были поражены. Отец Камински ударил в барабан, словно подавая сигнал тревоги; он внезапно умолк, и наступила гробовая тишина. Затем барабан раздался во второй и третий раз; внезапно священник бросил барабанные палочки на пол церкви и крикнул:
  -Пан полковник Володыевский!
  Ему в ответ раздался судорожный крик Баси. В церкви стало просто ужасно. Пан Заглоба встал и с помощью Мушальского вынес лежащую в обмороке женщину.
  Тем временем священник продолжал: “Именем Бога, пан Володыевский, они бьют в набат! идет война, враг на земле!— и ты не вскакиваешь, не хватаешь саблю, не садишься на коня? Ты забыл свою прежнюю добродетель? Ты оставляешь нас наедине с горем, с тревогой?”
  Грудь рыцарей поднялась; и всеобщий плач разразился в церкви и повторялся несколько раз, когда священник восхвалял добродетель, любовь к родине и храбрость покойного. Его собственные слова увлекли проповедника. Его лицо побледнело, лоб покрылся потом, голос дрожал. Печаль о маленьком рыцаре унесла его прочь, печаль о Каменце, печаль о Речи Посполитой, разоренной его руками
  о последователях Полумесяца; и, наконец, он закончил свою хвалебную речь такой молитвой: —
  “О Господь, они превратят церкви в мечети и будут распевать Коран там, где до сих пор распевалось Евангелие. Ты поверг нас, о Господь; Ты отвернул от нас Свое лицо и отдал нас во власть мерзкого турка. Неисповедимы постановления Твои; но кто, о Господи, устоит теперь перед турком? Какие армии будут воевать с ним на границах?
  Ты, от кого ничто в мире не скрыто, — Ты лучше всех знаешь, что нет ничего превосходящего нашу кавалерию! Какая кавалерия может двинуться за Тобой, о Господь, как наша? Оставишь ли Ты в стороне защитников, за плечами которых весь христианский мир мог бы прославить Твое имя? О добрый Отец, не оставляй нас! яви нам Свою милость! Пошли нам защитника! Пошли сокрушителя грязных мусульман! Пусть он придет сюда; пусть он встанет среди нас; пусть он поднимет наши падшие сердца! Пошли его, о Господи!”
  В этот момент народ расступился у дверей, и в церковь вошел гетман пан Собеский. Взоры всех были обращены к нему; дрожь сотрясла народ; и он, звеня шпорами, направился к катафалку, величественный, могучий, с лицом цезаря. За ним следовал эскорт железной кавалерии.
  “Сальватор! ” воскликнул священник в пророческом экстазе.
  Собеский преклонил колени у катафалка и помолился за упокой души Володыевского.
  ЭПИЛОГ.
  Более чем через год после падения Каменца, когда разногласия между партиями в какой-то мере прекратились, Речь Посполитая, наконец, выступила на защиту своих восточных границ; и выступила агрессивно. Великий гетман Собеский выступил маршем с тридцатью одной тысячью кавалеристов и пехотинцев к Хотину, на территории султана, чтобы нанести удар по несравненно более мощным легионам Хусейн-паши, расквартированным в этой крепости.
  Имя Собеского стало ужасным для врага. В течение года, последовавшего за взятием Каменца, гетман совершил так много, нанес столько ранений бесчисленной армии падишаха, разгромил столько чамбулов, спас такие толпы пленников, что старый Хусейн, хотя и был сильнее числом своих людей, хотя и стоял во главе отборной кавалерии, хотя и ему помогал Каплан-паша, не осмелился встретиться с гетманом в открытом поле и решил защищаться в укрепленном лагере.
  Гетман окружил этот лагерь своей армией; и всем было известно, что он намеревался взять его в наступательном сражении. Некоторые, конечно, считали, что это было неслыханное в истории войн предприятие - атаковать превосходящую армию низшей армией, когда враг был защищен стенами и траншеями. У Хусейна было сто двадцать ружей, в то время как во всем польском лагере их было всего пятьдесят. Турецкая пехота втрое превосходила силы гетмана; одних только янычар, столь грозных в рукопашной схватке, насчитывалось восемьдесят тысяч. Но гетман верил в свою звезду, в магию своего имени и, наконец, в людей, которых он вел за собой.
  Под его началом маршировали полки, обученные и закаленные в огне, — люди, выросшие с детских лет в суете войны, прошедшие через бесчисленное количество экспедиций, кампаний, осад, сражений.
  Многие из них помнили страшные дни Хмельницкого, Збаража и Берестечко; многие прошли все войны - шведскую, прусскую, московскую, гражданскую, датскую и венгерскую. С ним был эскорт магнатов, состоящий только из ветеранов; там были солдаты из станиц, для которых война стала тем же, чем мир для других людей, — обычным состоянием и ходом жизни. Под началом русского воеводы было пятнадцать эскадронов гусар - кавалерия, которую даже иностранцы считали непобедимой; были легкие эскадроны, те самые, во главе которых гетман нанес такие бедствия отдельным татарским чамбулам после падения Каменца; была, наконец, сухопутная пехота, которая без единого выстрела бросилась на янычар прикладами своих мушкетов.
  Война воспитала этих ветеранов, ибо она воспитала целые поколения в Содружестве; но до сих пор они были разрозненны или находились на службе у противоборствующих сторон. Теперь, когда внутреннее согласие призвало их к
  одним лагерем и одним командованием гетман надеялся сокрушить с помощью таких солдат более сильного Хусейна и не менее сильного Каплана. Этими старыми солдатами руководили обученные люди, чьи имена не раз вписывались в историю недавних войн, в череду поражений и побед.
  Сам гетман стоял во главе их всех, как солнце, и руководил тысячами своей волей; но кто были другие вожди, которым в этом лагере в Хотине предстояло покрыть себя бессмертной славой? Там были два литовских гетмана — великий гетман Пац и полевой гетман Михаил Казимир Радзивилл. Эти двое присоединились к армиям королевства за несколько дней до битвы, и теперь, под командованием Собеского, они заняли позиции на высотах, соединявших Хотин с Иванцом. Двенадцать тысяч воинов подчинились их приказам; среди них были две тысячи отборных пехотинцев. От Днестра к югу стояли союзные валахские полки, которые накануне битвы покинули турецкий лагерь, чтобы присоединиться к христианам. На фланге валахов стоял со своей артиллерией пан Кантский, несравненный во взятии укрепленных мест, возведении укреплений и обращении с пушками. Он обучался в других странах, но вскоре превзошел даже иностранцев.
  Позади Канцкого стояла русская и мазовецкая пехота Корыцкого; чуть дальше - полевой гетман королевства Дмитрий Вишневецкий, двоюродный брат болезненного короля. Под его началом была легкая кавалерия. Рядом с ним, со своим собственным эскадроном пехоты и кавалерии, стоял пан Ендрей Потоцкий, когда-то противник гетмана, а теперь почитатель его величия. За ним и за спиной Корыцкого стояли под командованием пана Яблоновского, воеводы Руси, пятнадцать эскадронов гусар в сверкающих доспехах, со шлемами, отбрасывающими угрожающий оттенок на их лица, и с крыльями за плечами. Лес копий возвышался над этими эскадронами; но люди были спокойны. Они
  были уверены в своей непобедимой силе и уверены, что победа достанется им самим.
  Были воины, уступавшие этим не в храбрости, а в известности.
  Там был пан Лужецкий, брата которого турки убили в Бодзанове; за этот поступок он поклялся в вечной мести. Там был пан Стефан Чарнецкий, племянник великого Стефана и полевой секретарь королевства. Во время осады Каменца он был во главе целого отряда дворян в Голембе, как сторонник короля, и едва не развязал гражданскую войну; теперь он желал отличиться храбростью. Был Гавриил Сильницкий, который всю свою жизнь провел на войне, и возраст уже поседел у него на голове; были и другие воеводы и кастеляны, менее знакомые с предыдущими войнами, менее знаменитые, но поэтому более жадные до славы.
  Среди рыцарства, не облеченного сенаторским достоинством, прославленного превыше других, был пан Ян, знаменитый герой Збаража, солдат, которого считали образцом для рыцарства. Он принимал участие во всех войнах, которые вело Содружество в течение тридцати лет. Его волосы были седыми; но его окружали шестеро сыновей, по силе похожих на шестерых диких кабанов. Из них четверо уже были знакомы с войной, но двое младших должны были пройти послушничество; поэтому они горели таким рвением к битве, что их отец был вынужден сдерживать их словами совета.
  Офицеры с большим уважением смотрели на этого отца и его сыновей; но еще большее восхищение вызывал пан Яроцкий, который, слепой на оба глаза, подобно чешскому королю Яну, присоединился к кампании. У него не было ни детей, ни родственников; слуги вели его под руки; он не надеялся ни на что большее, кроме как сложить свою жизнь в бою, принести пользу своей стране и снискать славу. Там же был и пан Речицкий, чьи отец и брат погибли в тот год.
  Там же был и пан Мотовидло, который незадолго до этого сбежал из татарского плена и отправился в поле вместе с паном Мыслишевским. Первый хотел отомстить за свой плен; второй - за несправедливость, которой он подвергся при Каменце, где, несмотря на мирный договор и свое дворянское достоинство, он был избит палками янычарами. Были рыцари с большим опытом из днестровских станиц — дикий пан Рущиц и несравненный лучник Мушальский, который вывез из Каменца здоровую голову, потому что маленький рыцарь послал его к Басю с посланием; были пан Снитко, и пан Ненашинец, и пан Громыка, и самый несчастный из всех, молодой пан Адам. Даже его друзья и родственники желали смерти этому человеку, потому что для него не оставалось утешения. Поправившись, пан Адам целый год истреблял чамбулов, с особой враждебностью преследуя литовских татар. После поражения пана Мотовидло от Крычинского он охотился за Крычинским по всей Подолии, не давал ему покоя и беспокоил сверх всякой меры. Во время этих экспедиций он поймал Адуровича и живьем содрал с него кожу; он не щадил пленных, но не находил облегчения своим страданиям. За месяц до битвы он присоединился к гусарам Яблоновски.
  Таково было рыцарство, с которым пан Собеский занял свой пост в Хотине. Эти солдаты горели желанием отомстить в первую очередь за обиды Содружества, но также и за свои собственные. В постоянных битвах с язычниками на этой земле, залитой кровью, почти каждый человек потерял кого-то дорогого и носил в себе память о каком-нибудь ужасном несчастье. Тогда великий гетман поспешил в бой, ибо увидел, что ярость в сердцах его солдат можно сравнить с яростью львицы, чьих детенышей безрассудные охотники похитили из чащи.
  9 ноября 1674 года дело началось со стычек. Толпы турок вышли утром из-за стен; толпы польских рыцарей с готовностью поспешили им навстречу. Люди пали с обеих сторон, но с большими потерями для турок. Однако пало лишь несколько заметных турок или поляков.
  Пан Май в самом начале стычки был пронзен кривой саблей гигантского спахи; но младший сын пана Яна одним ударом почти отрубил голову этому спахи. Этим поступком он заслужил похвалу своего благоразумного отца и заметную славу.
  Они сражались группами или поодиночке. Те, кто наблюдал за борьбой, набирались храбрости; с каждым мгновением в них росло все большее рвение. Тем временем отряды армии были расположены вокруг турецкого лагеря, каждый в том месте, которое указал гетман. Пан Собеский, заняв позицию на старой Ясской дороге, позади пехоты Корыцкого, обвел взглядом весь лагерь Гуссейна; и на лице его было то безмятежное спокойствие, которое бывает у мастера, уверенного в своем искусстве, прежде чем он приступит к своей работе. Время от времени он посылал адъютантов с приказаниями; затем с задумчивым видом
  он смотрел на борьбу стрелков. Ближе к вечеру к нему подошел пан Яблоновский, воевода Руси.
  “Укрепления настолько обширны, - сказал он, - что невозможно атаковать со всех сторон одновременно”.
  “Завтра мы будем в укреплениях, а послезавтра мы перережем этих людей за три четверти часа”, - спокойно сказал Собеский.
  Тем временем наступила ночь. Стрелки покинули поле боя. Гетман приказал всем дивизиям подойти к укреплениям в темноте; этому Гуссейн препятствовал, как мог, орудиями большого калибра, но безрезультатно. К утру польские дивизии снова немного продвинулись вперед. Пехота начала возводить брустверы. Некоторые полки продвинулись вперед на расстояние хорошего мушкетного выстрела. Янычары открыли беглый огонь из мушкетов. По команде гетмана на эти залпы почти не последовало ответа, но пехота приготовилась к рукопашной атаке. Солдаты ждали только сигнала, чтобы яростно броситься вперед. Над их растянувшимся строем со свистом и шумом, как стаи птиц, пролетела картечь. Артиллерия пана Канцкого, начавшая бой на рассвете, не умолкала ни на мгновение. Только когда битва закончилась, стало ясно, какие огромные разрушения причинили ее снаряды, упавшие в местах, наиболее густо покрытых палатками янычар и спахи.
  Так прошло время до полудня; но так как день был короткий, а месяц был ноябрь, нужно было спешить. Внезапно зазвучали все трубы и барабаны, большие и малые. Десятки тысяч глоток закричали в один голос; пехота, поддержанная наступавшей рядом с ними легкой кавалерией, плотной толпой бросилась в атаку.
  Они атаковали турок в пяти точках одновременно. Ян Деннемарк и Кристофер де Бохан, опытные воины, возглавляли иностранные полки.
  Первый, вспыльчивый по натуре, бросился вперед с таким рвением, что достиг укрепления раньше других и едва не уничтожил свой полк, поскольку ему пришлось встретить залп из нескольких тысяч мушкетов. Он упал сам. Его солдаты начали колебаться; но в этот момент Де Бохан пришел на помощь и предотвратил панику. Уверенным шагом, как на параде, в такт музыке, он прошел все расстояние до турецких укреплений, отвечая залпом на залп, и когда ров был заполнен фашинами, прошел его первым под градом пуль, склонил фуражку перед янычарами и пронзил саблей первое знамя. Солдаты, увлеченные примером такого полковника, бросились вперед, а затем началась ужасная борьба, в которой дисциплина и выучка соперничали с дикой доблестью янычар.
  Но Тетвин и Доэнхофф быстро повели драгун со стороны Тарабана; другой полк возглавили Асвер Гребен и Хайдеполь, все выдающиеся солдаты, которые, за исключением Хайдеполя, покрыли себя великой славой под командованием Чарнецкого в Дании. Войска под их командованием были большими и крепкими, отобранными из людей королевских владений, хорошо обученных сражаться в пешем и конном строю. Ворота были защищены от них
  иррегулярными янычарами, которые, хотя их было много, быстро пришли в замешательство и начали отступать; когда дело доходило до рукопашной схватки, они защищались только тогда, когда не могли найти места для отступления. Эти ворота были захвачены первыми, и через них кавалерия первой направилась в глубь лагеря.
  Во главе польской сухопутной пехоты Кобылецкий, Жебровский, Петрковчик и Галецкий прорвали укрепления в трех других местах.
  Самая ожесточенная схватка разгорелась у главных ворот на Ясской дороге, где мазовецкие войска столкнулись с охраной Гусейн-паши. Визирь был озабочен главным образом этими воротами, так как через них польская кавалерия могла ворваться в лагерь; поэтому он решил защищать его самым упорным образом и беспрестанно гнал вперед отряды янычар. Сухопутная пехота взяла ворота одним ударом, а затем напрягла все свои силы, чтобы удержать их. Пушечные ядра и шквал пуль из стрелкового оружия оттесняли их; из облаков дыма ежеминутно бросались в атаку новые отряды турецких воинов. Пан Кобылецкий, не дожидаясь, пока они подойдут, бросился на них, как разъяренный медведь; и две стены людей давили друг на друга, раскачиваясь взад и вперед в тесноте, в смятении, в вихре, в потоках крови и на грудах человеческих тел. Они сражались всеми видами оружия,
  — с саблями, с ножами, с ружейными прикладами, с лопатами, с дубинками, с камнями; давка становилась на мгновения такой большой, такой ужасной, что люди сцеплялись и дрались кулаками и зубами. Хусейн дважды пытался сломить пехоту ударом кавалерии; но пехота каждый раз обрушивалась на него с такой “экстраординарной решимостью”, что кавалерии приходилось отступать в беспорядке. Пан Собеский наконец сжалился над своими людьми и послал им на помощь всю лагерную прислугу.
  Во главе их стоял пан Мотовидло. Этот сброд, обычно не применявшийся в бою и вооруженный каким бы то ни было оружием, бросился вперед с таким желанием, что вызвал восхищение даже у гетмана. Возможно, их вдохновляла жадность к добыче; возможно, их охватил пожар, который оживил всю армию в тот день. Достаточно того, что они обрушились на янычар, как на дым, и одолели их с такой яростью, что в первой же атаке отбросили их на расстояние мушкетного выстрела от ворот. Хусейн бросил в водоворот битвы новые полки, и борьба, возобновившаяся в мгновение ока, продолжалась целые часы. Наконец Корыцкий во главе отборных полков силой осадил ворота; гусары издали двигались, как большая птица, лениво поднимающаяся в полет, и тоже устремились к воротам.
  В это время с восточной стороны лагеря к гетману подбежал адъютант.
  “ Бельский воевода на крепостном валу! ” закричал он, тяжело дыша.
  Вслед за ним подошел второй,—
  “Гетманы литовские на крепостных валах!”
  За ним приходили другие, всегда с похожими новостями. В мире стало темно, но лицо гетмана сияло светом. Он повернулся к пану Бидзинскому, который в этот момент был рядом с ним, и сказал:
  - Затем настанет очередь кавалерии, но это будет утром.
  Никто в польской или турецкой армии не знал и не предполагал, что гетман намеревался отложить генеральную атаку до следующего утра. Более того, адъютанты бросились к капитанам с приказом быть готовыми в любой момент. Пехота стояла сомкнутыми рядами; сабли и копья жгли руки кавалеристам. Все с нетерпением ожидали приказа, потому что мужчины замерзли и проголодались.
  Но приказа не поступало; между тем проходили часы. Ночь стала черной, как траур. В час дня начался моросящий дождь, но около полуночи поднялся сильный ветер с ледяным дождем и снегом. От его порывов у людей леденел мозг в костях; лошади едва могли стоять на своих местах; люди онемели. Самый сильный мороз, если он сухой, не мог быть таким пронизывающим, как этот ветер и снег, которые резали, как бич. В постоянном ожидании сигнала было невозможно думать ни о еде, ни о питье, ни о разжигании костров. Погода с каждым часом становилась все ужаснее. Это была незабываемая ночь, "ночь пыток и скрежета зубовного”. Голоса капитанов— "Стоять! стоять!" — раздавалось каждое мгновение; и
  солдаты, приученные к повиновению, стояли в величайшей готовности, неподвижно и терпеливо.
  Но перед ними, в дождь, бурю и темноту, стояли в равной готовности окоченевшие полки турок. Среди них тоже никто не разжигал костер, никто не ел, никто не пил. Атака всех польских сил могла начаться в любой момент, поэтому спахи не могли выпустить из рук сабель; янычары стояли стеной, держа мушкеты наготове. Выносливые польские солдаты, привыкшие к суровой зиме, могли пережить такую ночь; но эти люди, выросшие в мягком климате Румелии или среди пальм Малой Азии, страдали больше, чем могли вынести их силы. Наконец Хусейн понял, почему Собеский не начал атаку. Это было потому, что ледяной дождь был лучшим союзником поляков. Ясно, что если бы спахи и янычары простояли так двенадцать часов, холод уложил бы их на следующее утро, как укладывают снопы зерна. Они даже не попытались бы защищаться - по крайней мере, до тех пор, пока жар битвы не согрел бы их.
  Это понимали и поляки, и татары. Около четырех часов утра к Хусейну пришли два паши — Яниш-паша и Киайя-паша, предводитель янычар, старый воин с известностью и опытом. Лица обоих были полны тревоги и заботы.
  “Господин! - первым сказал Киайя. - если мои ”ягнята“ простоят так до рассвета, против них не понадобятся ни пули, ни мечи”.
  “Господи! - сказал Яниш-паша. - мои спахи замерзнут и утром не будут сражаться”.
  Хусейн покрутил бороду, предвидя поражение своей армии и гибель для себя. Но что ему было делать? Если бы он позволил своим людям нарушить строй хотя бы на минуту или позволил им разжечь костры, чтобы согреться горячей пищей, атака началась бы немедленно. Как бы то ни было, у крепостных валов через определенные промежутки времени звучали трубы, как будто кавалерия была готова двинуться в путь.
  Киайя и Яниш-паша видели только одно спасение от катастрофы — не ждать нападения, а ударить со всей силы по врагу. То, что он был готов, не имело никакого значения, потому что, хотя он и был готов атаковать, сам он нападения не ожидал. Возможно, им удалось бы выбить его из укреплений; в худшем случае поражение было вероятно в ночном сражении, в завтрашнем сражении это было несомненно.
  Но Хусейн не рискнул последовать совету старых воинов.
  “Как! - воскликнул он. — Вы изрыли территорию лагеря рвами, видя в них единственное средство защиты от этой адской кавалерии, - это была ваша
  совет и ваша предосторожность; теперь вы говорите что-то другое”.
  Он не отдавал такого приказа. Он просто отдал приказ открыть огонь из пушки, на что пан Канцкий немедленно отреагировал с большим эффектом. Дождь становился все холоднее и пронизывал все безжалостнее; ветер ревел, выл, проникал сквозь одежду и кожу и леденил кровь в жилах людей. Так прошла та долгая ноябрьская ночь, в течение которой силы воинов ислама были на исходе, и отчаяние с предчувствием поражения овладело их сердцами.
  На самом рассвете Яниш-паша еще раз отправился к Хусейну с советом отойти в боевом порядке к мосту через Днестр и осторожно начать там военную игру. “Ибо, ” сказал он, “ если войска не выдержат натиска кавалерии, они отойдут на противоположный берег, и река даст им защиту”. Однако Киайя, предводитель янычар, придерживался другого мнения. Он думал, что уже слишком поздно прислушиваться к совету Яниша, и, более того, опасался, что паника может немедленно охватить всю армию, если будет отдан приказ об отступлении. “Спахи с помощью иррегулярных янычар должны выдержать первый удар вражеской кавалерии, даже если при этом погибнут все. К тому времени янычары придут им на помощь, и когда первый натиск неверующих будет остановлен, возможно, Бог пошлет им победу”.
  Получив такой совет, Киайя и Хусейн последовали за ним. Множество конных турок двинулись вперед; янычары, регулярные и иррегулярные, располагались позади
  они окружили палатки Хусейна. Их глубокие ряды представляли собой великолепное и внушающее страх зрелище. Белобородый Киайя, “Лев Бога”, который до того времени вел только к победе, пролетел мимо их сомкнутых рядов, укрепляя их, поднимая их мужество, напоминая им о прошлых битвах и их собственном несломленном превосходстве. Для них также битва была слаще праздного ожидания в бурю и под дождем, на ветру, который пронизывал их до костей; поэтому, хотя они едва могли сжимать мушкеты и копья в своих окоченевших руках, их все еще подбадривала мысль, что они согреют их в бою. С гораздо меньшим желанием спахи ожидали нападения, потому что на них должна была обрушиться его первая ярость, потому что среди них было много жителей Малой Азии и Египта, которые, будучи чрезвычайно чувствительными к холоду, после той ночи были лишь наполовину живы. Лошади тоже немало пострадали, и, хотя они были покрыты великолепными попонами, они стояли, опустив головы к земле, выпуская клубы пара из ноздрей. Люди с синими лицами и тусклыми глазами даже не думали о победе. Они думали только о том, что смерть была бы лучше, чем мучения, подобные тем, в которых они провели последнюю ночь, но лучше всего было бы бегство в свои далекие дома, под горячие лучи солнца.
  Среди польских войск несколько человек, не имевших достаточной одежды, погибли еще до наступления дня на крепостных валах; в целом, однако, они переносили холод гораздо лучше, чем турки, ибо надежда на победу укрепляла их и почти слепая вера в то, что, поскольку гетман решил, что они должны окоченеть под дождем, мучения непременно пойдут им на пользу, а туркам - на зло и уничтожение. Тем не менее, даже они с радостью встретили первые проблески того утра.
  В это самое время на крепостной стене появился Собеский.
  В небе не было просветления, но лицо его сияло; ибо, когда он увидел, что враг намеревается дать сражение в лагере, он был уверен, что этот день принесет Мухаммеду ужасное поражение. Поэтому он переходил из полка в полк, повторяя: “За осквернение церквей! за богохульство против Пресвятой Богородицы в Каменце! за нанесение ущерба христианскому миру и Речи Посполитой! за Каменец!” На лицах солдат было ужасное выражение, словно они хотели сказать: “Мы едва сдерживаемся! Отпусти нас, великий гетман, и ты увидишь!”
  Серый свет утра становился все яснее и яснее; из тумана с каждым мгновением все отчетливее проступали ряды лошадиных голов, фигуры людей, копья, знамена и, наконец, пехотные полки. Сначала они начали двигаться и продвигаться в тумане навстречу врагу, подобно двум рекам, по флангам кавалерии; затем двинулась легкая кавалерия, оставив посередине только широкую дорогу, по которой гусары должны были броситься, когда наступит подходящий момент.
  Каждый командир пехотного полка, каждый капитан имел инструкции и знал, что делать. Артиллерия пана Канцкого заговорила громче, вызывая с турецкой стороны также решительные ответы. Затем прогремел ружейный огонь, по всему лагерю раздался могучий крик — атака началась.
  Туманный воздух скрывал вид, но звуки борьбы доносились до того места, где ждали гусары. Слышался бряцанье оружия и мужские крики. Гетман, который до этого оставался с гусарами и беседовал с паном Яблоновским, внезапно остановился и прислушался.
  “Пехота сражается с иррегулярными янычарами; те, кто в передовых траншеях, рассеяны”, - сказал он воеводе.
  Через некоторое время, когда звуки мушкетной стрельбы стихли, внезапно прогремел один мощный залп, а за ним очень быстро другой. Было очевидно, что легкие эскадроны оттеснили спахи и оказались в окружении янычар.
  Великий гетман, пришпорив своего коня, молниеносно ринулся на битву во главе нескольких десятков человек; воевода Русов остался с пятнадцатью эскадронами гусар, которые, стоя в боевом порядке, ждали только сигнала, чтобы броситься вперед и решить судьбу сражения. После этого они ждали достаточно долго, но тем временем в глубине лагеря все бурлило и ревело все страшнее. Временами казалось, что битва перекатывается то вправо, то влево, то в сторону литовских войск, то в сторону бельского воеводы, точно так же, как во время грозы по небу раскатываются раскаты грома. Артиллерийский огонь турок становился нерегулярным, в то время как батареи пана Канцкого били с удвоенной энергией. По прошествии часа воеводе руси показалось , что
  основная тяжесть сражения была перенесена в центр, прямо перед его кавалерией.
  В этот момент великий гетман подбежал во главе своего эскорта. Из его глаз бил огонь. Он остановил своего коня рядом с воеводой Руси и воскликнул:
  - На них, сейчас же, с Божьей помощью!
  “На них!” - крикнул воевода русов.
  А вслед за ним капитаны повторили команды. С ужасным шумом этот лес копий одним движением обрушился на головы лошадей, и пятнадцать эскадронов этой кавалерии, привыкшей крушить все подряд, двинулись вперед подобно гигантскому облаку.
  С тех пор, как в трехдневном сражении под Варшавой литовские гусары под командованием князя Полубинского клином раскололи всю шведскую армию и прошли сквозь нее, никто не помнил такой мощной атаки. Эти эскадроны двинулись рысью, но на расстоянии двухсот шагов командиры скомандовали: “Галопом!” Солдаты ответили
  с криком “Бей! Сокрушай!” они согнулись в седлах, и лошади понеслись во весь опор. Затем в этой колонне, движущейся подобно вихрю и состоящей из лошадей, железных людей и выпрямленных копий, было что-то похожее на мощь выпущенной на волю стихии. И это было подобно шторму или бушующей реке, с ревом и порывами. Земля стонала под его тяжестью; и если бы никто не поднял копье или не обнажил саблю, было очевидно, что гусары самим своим весом и ударом повалили бы, растоптали и сломали все перед собой, подобно тому, как столб ветра ломает и крушит лес. Таким образом, они пронеслись дальше, к окровавленному полю, покрытому телами, на котором бушевала битва. Легкие эскадроны все еще сражались на флангах с турецкой кавалерией, которую им удалось значительно оттеснить в тыл, но в центре несокрушимой стеной стояли глубокие ряды янычар. Несколько раз легкие эскадроны разбивались об эту стену, как накатывающая волна разбивается о скалистый берег. Сокрушить ее было теперь задачей гусар.
  Прогремело несколько тысяч мушкетов, “как будто выстрелил один человек”. Еще мгновение - и янычары тверже встают на ноги; некоторые моргают при виде ужасного натиска; руки некоторых дрожат, когда они держат свои копья; сердца у всех бьются как молоты, зубы стиснуты, грудь судорожно дышит. Гусары как раз надвигаются на них; слышно громоподобное дыхание лошадей. Разрушение, аннигиляция, смерть летят на них.
  “Аллах!”, “Иисус, Мария!" — эти два крика встречаются и смешиваются так ужасно, как будто до этого момента они никогда не вырывались из груди мужчины. Живая стена дрожит, гнется, ломается. Сухой треск ломающихся копий на время затихает
  все остальные звуки; после этого слышен скрежет железа, звук, так сказать, тысяч молотков, бьющих с полной силой по наковальням, как от тысяч цепов по полу, и крики поодиночке и все вместе, стоны, вопли, выстрелы из пистолетов и ружей, вой ужаса. Нападающие и атакованный смешиваются вместе, вращаясь в невообразимом водовороте. Следует резня; из-под хаоса льется кровь, теплая, дымящаяся, наполняющая воздух сырым запахом.
  Первая, вторая, третья и десятая шеренги янычар лежат, как мостовая, растоптанные копытами, пронзенные копьями, изрубленные мечами. Но белобородый Киайя, “Лев Бога”, бросает всех своих людей в гущу битвы. Ничего страшного, что они падают, как зерно перед бурей.
  Они сражаются! Ими овладевает ярость; они дышат смертью; они желают смерти. Колонна лошадиных грудей толкает их, сгибает, переворачивает. Они вспарывают животы лошадям своими ножами; тысячи сабель режут их без отдыха; клинки взлетают со скоростью молнии и опускаются на их головы, плечи и руки.
  Они ранят всадника по ногам, по коленям; они вьются и кусаются, как ядовитые черви; они погибают и мстят за себя. Киайя, “Лев Бога”, снова и снова бросает новые ряды в пасть смерти. Он подбадривает их криком к битве и, подняв кривую саблю, сам бросается в хаос. С этими словами гигантский гусар, уничтожающий, как пламя, все перед собой, обрушивается на белобородого старика и, привстав на стременах, чтобы нанести еще более страшный удар, обрушивает ужасным взмахом двуручный меч на седую голову. Ни сабля, ни головной убор, выкованный в Дамаске, не защищают от удара, и Киайя, рассеченная почти до плеч, падает на землю, словно пораженная молнией.
  Пан Адам, ибо это был он, уже сеял ужасные разрушения, ибо никто не мог противостоять силе и угрюмой ярости этого человека; но теперь он оказал величайшую услугу, зарубив старого героя, который один поддерживал упорную битву. Янычары закричали страшным голосом, увидев смерть своего предводителя, и более десяти из них нацелили мушкеты в грудь кавалера. Он повернулся к ним, как темная ночь; и прежде чем другие гусары успели поразить их, прогремели выстрелы, пан Адам натянул поводья и наклонился в седле. Двое товарищей схватили его за плечи; но улыбка, гость, давно неведомый, осветила его мрачное лицо, его глазные яблоки закатились, и побелевшие губы прошептали слова, которые в шуме битвы никто не мог разобрать. Тем временем последние ряды янычар дрогнули.
  Доблестный Яниш-паша попытался возобновить сражение, но панический ужас охватил его людей; усилия были бесполезны. Ряды были сломлены и дрогнули, их оттесняли назад, били, топтали, рубили; они не могли прийти к порядку. Наконец они лопнули, как лопается натянутая цепь, и, как отдельные звенья, люди разлетелись друг от друга во все стороны, воя, крича, бросая оружие и прикрывая головы руками.
  Кавалерия преследует их; и они, не находя места, достаточного для бегства поодиночке, собираются временами в плотную массу, на плечах которой скачут кавалеристы, купаясь в крови. Лучник пан Мушальский нанес доблестному Яниш-паше такой удар саблей по шее, что из его позвоночника хлынул мозг и запачкал его шелковую рубашку и серебряные чешуйки на доспехах.
  Иррегулярные янычары, разбитые польской пехотой, и часть кавалерии, рассеянная в самом начале сражения, фактически
  вся турецкая толпа бежала теперь на противоположную сторону лагеря, где был неровный овраг глубиной в несколько десятков футов. Ужас погнал безумцев туда. Многие бросились в пропасть, “не для того, чтобы избежать смерти, а для того, чтобы погибнуть от рук поляков”. Пан Бидзинский преградил дорогу этой отчаявшейся толпе, но лавина беглецов увлекла его за собой и сбросила на дно пропасти, которая через некоторое время была почти доверху заполнена грудами убитых, раненых и задохнувшихся людей.
  Из этого места доносились ужасные стоны; тела содрогались, пинали друг друга или царапали пальцами в предсмертных судорогах. Эти стоны были слышны до вечера; до вечера эти тела двигались, но все медленнее и медленнее, все менее и менее заметно, пока с наступлением темноты не воцарилась тишина.
  Ужасны были результаты удара гусар. Восемь тысяч янычар, убитых мечами, лежали у рва, окружавшего палатки Хусейн-паши, не считая тех, кто погиб при бегстве или у подножия пропасти. Польская кавалерия была в палатках; пан Собеский одержал победу. Трубы издавали хриплые звуки победы, когда битва внезапно разгорелась снова.
  После разгрома янычар визирь Гусейн-паша во главе своей конной стражи и всей оставшейся кавалерии бежал через ворота, ведущие в Яссы; но когда эскадроны Дмитрия Вишневецкого, полевого гетмана, настигли его снаружи и начали безжалостно рубить, он повернул обратно в лагерь, чтобы искать спасения в другом месте, точно дикий зверь
  окруженный лесом человек ищет какой-нибудь выход. Он повернул с такой быстротой, что в одно мгновение рассеял легкий эскадрон казаков, привел в беспорядок пехоту, частично занятую разграблением лагеря, и оказался на расстоянии “половины пистолетного выстрела” от самого гетмана.
  “В самом лагере, - писал впоследствии пан Собеский, - мы были близки к поражению, которого удалось избежать благодаря необычайной решимости гусар”.
  В самом деле, натиск турок был огромен, произведенный под влиянием крайнего отчаяния, и тем более ужасен, что он был совершенно неожиданным; но гусары, еще не остывшие после пылкой битвы, бросились на них с величайшей энергией. Эскадрон Прусиновского двинулся первым, и это остановило атакующих; за ним устремился пан Ян со своими людьми, затем вся армия - кавалерия, пехота, приверженцы лагеря, — каждый, кто был, каждый, где был, — все с величайшей яростью бросились на врага, и завязался бой, несколько беспорядочный, но не уступающий по ярости атаке гусар на янычар.
  Когда битва закончилась, рыцари с удивлением вспомнили храбрость турок, которые, атакованные Вишневецким и литовскими гетманами, окруженные со всех сторон, защищались так отчаянно, что, хотя Собеский тогда позволил полякам взять в плен, они смогли захватить лишь горстку пленников. Когда тяжелые эскадрильи наконец рассеяли их, после получасового боя, отдельными группами, а затем и одиночными
  всадники сражались до последнего вздоха, крича: “Аллах!” Было совершено много славных деяний, память о которых не угасла среди людей. Полевой гетман Литвы зарубил могущественного пашу, который убил пана Рудомину, пана Кимбара и пана Рдултовского; но гетман, подойдя к нему незаметно, одним ударом отрубил ему голову. Пан Собеский убил в присутствии армии спахи, который выстрелил в него из пистолета. Пан Бидзинский, каким-то чудом выбравшийся из оврага, хотя весь в синяках и израненный, сразу же бросился в гущу сражения и сражался до тех пор, пока не потерял сознание от изнеможения. Он долго болел, но через несколько месяцев поправил свое здоровье и снова вышел на поле боя, прославившись при этом.
  Из менее известных людей больше всех свирепствовал пан Рущиц, сметая всадников, как волк выхватывает овец из стада. Пан Ян, со своей стороны, творил чудеса; вокруг него его сыновья сражались, как молодые львы. С грустью и унынием думали эти рыцари впоследствии о том, что сделал бы в такой день этот фехтовальщик над фехтовальщиками, пан Михал, если бы в течение года он не пребывал на земле, покоясь в Боге и славе. Но другие, обучавшиеся в его школе, приобрели достаточную известность для него и для себя на этом кровавом поприще.
  В этой новой битве пали двое старых рыцарей Хрептиева - пан Мотовидло и грозный лучник Мушальский. Несколько пуль одновременно вонзились в грудь Мотовидло, и он упал, как падает дуб, которому пришло свое время. Очевидцы говорили, что он пал от руки тех братьев-казаков, которые под предводительством Гоголя до последнего боролись против своей матери (Польши) и христианского мира. Пан Мушальский, как это ни удивительно, погиб от стрелы, которую послал ему вслед какой-то убегающий турок.
  Оно застряло у него в горле как раз в тот момент, когда после полного разгрома язычников он протянул руку к колчану, чтобы послать новых, безошибочных вестников смерти в погоню за беглецами. Но его душа должна была соединиться с душой Дидюка, чтобы дружба, начавшаяся на турецкой галере, сохранилась узами вечности. Старые товарищи Хрептиева нашли три тела после боя и со слезами на глазах прощались с ними, хотя и завидовали их славной смерти. На губах пана Адама играла улыбка, а на лице - спокойная безмятежность; пан Мотовидло, казалось, спокойно спал; а пан Мушальский поднял глаза, словно в молитве. Они были похоронены вместе на том славном Хотинском поле под скалой, на которой, в память о вечной памяти того дня, их три имени были вырезаны под крестом.
  Предводитель всей турецкой армии Хусейн-паша сбежал на быстром анатолийском скакуне, но только для того, чтобы получить в Стамбуле шелковый шнурок из рук султана. Из великолепной турецкой армии лишь небольшие отряды смогли оторвать здоровые головы от поражения. Последние легионы кавалерии Хусейн-паши отдались в руки армий Содружества. Таким образом, полевой гетман гнал их к великому гетману, а тот гнал их к литовским гетманам, они снова к полевому гетману; так продолжалась очередь, пока почти все они не погибли. Из янычар почти никто не спасся. Весь огромный лагерь был залит кровью, смешанной со снегом и дождем. Там лежало так много тел, что только мороз, вороны и волки предотвратили эпидемию, которая обычно возникает в результате разложения тел. Польские войска впали в такой боевой азарт, что, не переводя дух после победы, захватили Хотин. В самом лагере была захвачена огромная добыча. Сто двадцать пушек и вместе с ними триста знамен забрал пан Собеский с этого поля, на котором во второй раз за столетие польская сабля отпраздновала грандиозный триумф.
  Сам пан Собеский стоял в палатке Гуссейн-паши, сверкавшей рубинами и золотом, и оттуда с быстрыми курьерами разносил во все стороны весть о счастливой победе. Затем собралась кавалерия и пехота; все эскадроны - польский, литовский и казачий, — вся армия выстроилась в боевом порядке. Была отслужена благодарственная месса, и на той же площади, где днем ранее муэдзины кричали: “Ла Аллах илла Аллах!”, прозвучало “Te Deum laudamus!”
  Гетман, лежа в виде креста, слушал мессу и гимн; и когда он поднялся, слезы радости текли по его достойному лицу. При виде этого легионы рыцарей, с которых еще не стерли кровь и которые все еще дрожали от своих усилий в битве, трижды издали громовой клич:
  “Vivat Joannes victor!”
  Десять лет спустя, когда величество король Ян III. (Собеский) поверг в прах турецкую мощь в Вене, этот крик был повторен от моря до моря, от горы к горе, по всему миру, везде, где колокола призывали верующих к молитве.
  На этом заканчивается эта серия книг, написанных в течение ряда лет с немалым трудом для укрепления сердец.
  СНОСКИ:
  Сноска 1: “Огнем и мечом”, стр. 4.
  Сноска 2: Епископ, посетивший Заглобу в доме Кетлинга, см. страницы 121-126.
  Примечание 3: Знаменитый епископ Краковский, известный своими амбициями и успехом.
  Примечание 4: Уменьшительное от ласкательного имени Анна. Ануся - это другая форма.
  Примечание 5: Один из руководителей конфедерации, созданной против короля Яна Казимира солдатами, не получившими жалованья.
  Примечание 6: В Польше говорят, что всех младенцев в страну приносят аисты.
  Сноска 7: Это относится к осевидной форме цифры 7.
  Сноска 8: Уменьшительное от Барбара.
  Сноска 9: Уменьшительное от Кристины или Кристианы.
  Примечание 10: Дрохойовски - фамилия Пармы Кшисии.
  Примечание 11: Уменьшительное от имени Анна, выражающее нежность.
  Примечание 12: Положить арбуз в коляску поклонника было одним из способов отказать ему.
  Сноска 13: “Кот” означает “кошка”, поэтому Бася восклицает: “Шотландец, шотландец! кот, кот!”
  Сноска 14: По-польски “я люблю” - это одно слово “Кохам”.
  Сноска 15: В оригинале это рифмованное двустишие.
  Сноска 16: То есть позволь мне поцеловать тебя.
  Примечание 17: Повредил голову.
  Сноска 18: Царский город — Константинополь.
  Сноска 19: Заглоба ссылается здесь на Павла Сапегу, воеводу Виленского и великого гетмана Литовского.
  Сноска 20: Польша.
  Примечание 21: Бог милостив! Бог милостив.
  Сноска 22: Территория, управляемая пашой, в данном случае земли казаков.
  Сноска 23: Содружество.
  Примечание 24: Это означает высотой с плиту. Магазины плитки или фарфора в Восточной Европе очень высокие.
  Примечание 25: В ту эпоху и в тех регионах место хирурга обычно занимал цирюльник.
  Сноска 26: Каждая почти равна пяти английским милям.
  Примечание 27: Горячий напиток, приготовленный из горельки, меда и специй.
  Сноска 28: Слова Мотовидло в оригинале приведены по-русски.
  Сноска 29: См. Примечание после введения.
  Сноска 30: Герой.
  Сноска 31: Скорее всего, Ян Жиска, великий лидер гуситов.
   OceanofPDF.com
  Без Догмы
  РОМАН О СОВРЕМЕННОЙ ПОЛЬШЕ.
   OceanofPDF.com
  ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ
  В “БЕЗ ДОГМЫ” у нас есть замечательное произведение писателя, известного только в нашей стране по его историческим романам; и несколько слов об этом романе и его авторе, возможно, будут небезынтересны.
  Читатели Хенрика Сенкевича в Америке, которые знали его только по прекрасным, сильным переводам мистера Куртина, будут удивлены, увидев постановку, настолько непохожую на “Огонь и меч” и “Всемирный потоп”, что при первом прочтении с трудом верится, что она вышла из-под пера великого романиста.
  “Огнем и мечом”, “Всемирный потоп” и “Пан Михал" (сейчас в печати) образуют, так сказать, польскую трилогию. Они, в первую очередь и в последнюю очередь, поляки по чувствам, национальности и патриотизму. То, что Вагнер сделал для Германии в музыке, то, что Дюма сделал для Франции, а Скотт - для всех англоговорящих людей, великий поляк добился для своей страны в литературе. Даже для тех, кто совершенно не знаком с ее историей, она становится реальной, когда говорит с нами со страниц этих исторических романов. Только очень великий гений может раскопать пыльные хроники прошлых веков и заставить их мужчин и женщин жить, дышать и говорить с нами. Эти исторические персонажи - не просто тени, марионетки или ничтожества, а вполне реальные мужчины и женщины, наша собственная плоть и кровь.
  Его воины сражаются, любят, ненавидят; они обнимают друг друга; они смеются; они плачут в объятиях друг друга; дают друг другу мудрые советы с поистине гомеровской простотой. Они глубоко разбираются в хитростях любви и войны,
  эти поляки семнадцатого века! У них есть свой Нестор, свой Агамемнон, свой великий Ахилл, дующийся в своей палатке. Как ни странно, временами они становятся для нас очень знакомыми, и, несмотря на их польские титулы и лица, а также некоторую нежность натуры, почти женственную, в них, кажется, есть что-то хорошее, крепкое, саксонское. Особенно там, где прославленные рыцари рассказывают о своих героических подвигах, в их исполнении чувствуется фальстафовская напыщенность, и буйствует поистине возвышенное фальстафовское воображение.
  Однако следует заметить, что, как бы много во всем этом ни напоминало литературу других рас и эпох, эти персонажи ни на мгновение не перестают быть поляками. Перед нами расстилается огромная, волнующая панорама; по ней проходят могучие армии; мимо проходят гетман и хоругвеносец; сцена полна движения, жизни, действа. Она постоянно меняется, так что временами мы почти сбиты с толку, пытаясь уследить за быстрым развитием событий. В одно мгновение мы переносимся из шума осажденного города в ужасающее одиночество бескрайних степей, — и все же писатель всегда рисует для нас Речь Посполитую, и под любой другой музыкой звучит дикая славянская музыка, грубая, ритмичная и печальная.
  Есть также фон, на котором рисуются эти картины, и он немало напоминает нам Верещагина, — то же глубокое чувство природы и некоторая грусть, которая, кажется, неотделима от русского и литовского темпераментов, слезы следуют сразу за весельем. Временами, после инцидента за инцидентом на войне, читателя так и подмывает воскликнуть:
  “Что-то этого слишком много!” И все же, пожалуй, нигде, кроме великих полотен Верещагина, не звучал более ужасный, мощный призыв к миру, чем на страницах “Огнем и мечом”.
  В “Без догмы” представлена совсем другая тема, трактуемая совершенно иначе. В исторических романах сцена переполнена персонажами. В “Без догмы” главный интерес сосредоточен в одном персонаже. Это не битва между противоборствующими армиями, а более масштабный конфликт, который продолжается в тишине, — битва человека за свою собственную душу.
  Его вряд ли можно считать героическим персонажем; в какой-то степени он - порождение обстоятельств, прекрасный продукт чрезвычайно сложной культуры и цивилизации. Он считает себя Гамлетом девятнадцатого века, и для него не только время, но и его раса и все человечество вышли из-под контроля. Он не особенно поляк, разве что по происхождению; в Париже или Риме он так же мало чувствует себя дома, как и в Варшаве. Поместите его в любой точке земного шара, и он был бы столь же неуместен. Он набрасывает на себя мантию своего пессимизма. Жизнь интересовала его исключительно как спектакль, в котором он не играет никакой роли, кроме чисто пассивной. Его отношение к жизни - это отношение греческого хора, проходящего по сцене с криками “Горе, горе!”
  Жизнь интересовала, развлекала, а иногда и утомляла его. Он размышляет, философствует, высказывает самые глубокие наблюдения о жизни, искусстве и тайне вещей. Он кладет человечество и самого себя на анатомический стол.
  Вот натура настолько чувствительная, что фотографирует каждое впечатление, артистический темперамент, высоко одаренный организм, но она ничего не производит. Секрет этой непродуктивности, возможно, кроется в определенной склонности анализировать и философствовать, отбрасывая все сильные эмоции, которые должны привести к действию.
  Перед нами человек, обладающий двумя различными "я": одно эмоциональное, активное; другое вечно занятое самосозерцанием, суждениями и критикой. Одно парализует другое. Он называет себя “гением
  без портфеля”, точно так же, как есть определенные государственные министры без портфелей.
  В таком персонаже многие из нас найдут достаточно своих черт, чтобы сделать его слабости неприятными для себя. Мы возмущаемся только потому, что признаем правдивость картины. Леон Плошовски безошибочно принадлежит нашему времени.
  Его сомнения и дилетантство принадлежат нам самим. Его тонкое эстетическое чувство, его пессимизм, его самокопание, его усталость, его натянутые нервы, вся его философия отрицания — все это качества, присущие этому столетию, результат нашей собственной эпохи и культуры.
  Если бы это было все, что предлагает нам книга, можно было бы задаться вопросом, зачем она была написана. Но его настоящий интерес сосредоточен в тот момент, когда образованный пессимист “без догм” обнаруживает, что самое сильное и неподдельное чувство в его жизни - это любовь к жене другого мужчины. Это старая тема; конечно, две трети наших современных французских романов затрагивают ее; мы точно знаем, как с ней справился бы традиционный, респектабельный британский роман.
  Но вот трактовка, смелая, оригинальная и нетрадиционная. Характер женщины резко контрастирует с мужским. Ее простота, сила, правдивость и вера - противоядие от его сомнений и слабости. Сама ее слабость становится ее силой. Ее догматизм спасает его.
  Фон книги, ее второстепенные эпизоды насквозь художественны, ее финал виртуозен в своей краткости и пафосе; здесь снова проявляется отличительный признак гениальности, способность к сгущению. Человек, который философствовал и размышлял, теперь описывает трагедию своей жизни в четырех словах: “Анелька умерла сегодня утром”. Это кульминация, к которой стремилась вся его жизнь; остальное предрешено и не имеет большого значения.
  На протяжении всей книги видно сильное влияние, которое другие умы, особенно Шекспир, оказали на этот ум; здесь его отношение никогда не бывает просто пессимистичным. Он не критикует их, он впитал их в себя.
  Последнее слово об этом романе. Он не стремится формулировать или проповедовать напрямую. Его главная ценность и ключевой мотив заключаются в словах, которые Сенкевич в начале вкладывает в уста своего героя:
  “Человек, оставляющий мемуары, хорошо или плохо написанные, при условии, что они искренни, оказывает услугу будущим психологам и писателям, давая им не только достоверную картину, но и человеческие документы, на которые можно положиться”.
  A Человеческий документ— таков современный роман, когда он вообще представляет собой что-либо. Если каноны литературного искусства мистера Кроуфорда верны, а мы верим, что это так, они дают нам стандарт, по которому можно судить; он говорит нам, что сердце в каждом мужчине и женщине означает всю совокупность врожденных и унаследованных инстинктов, импульсов и убеждений, которые в состоянии покоя мы называем "Я", а в состоянии эмоциональной активности - Сердцем. Именно к этому "я", или сердцу, замечает он, должно взывать все постоянное в романе; и все, что делает это, должно жить и находить отклик у человечества, “пока человечество остается человеком”. Если это испытание, мы не можем сомневаться в том, как будет воспринято “Без догмы”.
  Несколько слов о самом романисте. Имеющиеся факты весьма скудны. Он родился в 1845 году в Литве. Сама страна, ее природные и сильные религиозные и политические влияния, ее меланхолия, похоже, произвели на него сильное, неизгладимое впечатление. Он
  питает страстную привязанность к литовцу и с особой любовью рисует его и его окружение.
  Его студенческие годы прошли в Варшаве. Впоследствии он посвятил себя литературе, поначалу писав под псевдонимом. Похоже, он не сразу получил признание. Он провел несколько лет в Калифорнии; серия статей, опубликованных в связи с этим в польской газете, привлекла к нему внимание.
  В 1880 году различные новеллы и наброски его постановки были опубликованы в трех томах.
  В 1884 году польской публике были представлены три исторических романа, которые сразу же отвели их автору ведущее место в польской литературе. Предметом гордости является тот факт, что первый перевод этих великих произведений на английский язык является работой американца и предлагается американской публике.
  Он плодовитый писатель, и было бы невозможно попытаться дать даже названия всем его второстепенным наброскам и романам. Некоторые из них были переведены на немецкий, но многое было утеряно при переводе.
  Сенкевич по-прежнему является автором журналистской литературы. Он много путешествовал и является гражданином мира. Он одинаково чувствует себя как дома на Востоке или Западе, на берегах Днепра или у берегов Нила. Вероятно, едва ли найдется уголок Польши, который он не исследовал. Он не изображает ни одного типа жизни, который на самом деле не попал бы под его собственное наблюдение. Различные социальные слои его собственной страны, положение ее крестьянства, разительный контраст между простотой тамошней жизни и церковной культурой
  и аристократические тела, религиозный, поэтический, артистический темперамент людей — все это он рисует с натуры, но всегда как художник.
  Так много от писателя. О человеке по имени Сенкевич мало что можно узнать.
  Как и все великие творческие гении, он настолько полностью отождествляет себя со своей работой, что даже когда его личность живет в его творениях, она ускользает от них. Он не делится с нами информацией о себе, никакими мнениями или предрассудками. Он не отвлекает читателя личностями. Он представляет перед нами определенные группы мужчин и женщин, которых, несомненно, знает и любит и среди которых жил. Он приводит их в движение; они становятся живыми, дышащими созданиями; они устанавливают отношения во времени и пространстве; они говорят и действуют сами за себя. Если есть суфлер, он всегда остается за кулисами.
  Восхищайтесь, критикуйте или любите актеров, как вам угодно, вы ни на минуту не можете усомниться в том, что они живые.
  Это высшее чудо гения — прекрасное сочетание драматического инстинкта, эстетического чувства и напряженного, жизненного реализма; не реализма выгребной ямы или морга, но реализма земли и неба, а также здоровой человеческой природы. Мы склонны полагать, что Генрик Сенкевич ответил на часто обсуждаемый вопрос, который в значительной степени развил острый критический интеллект нашего века. Одна школа мысли призывает: “Давайте жить такой, какая она есть. Рисуйте что угодно, но так, как оно есть. Пусть последней проверкой всех литературных произведений будет вопрос ”Реально ли это?"
  Романтической школе импонирует совсем другой класс идей; ей большая часть так называемой реалистической литературы кажется очень плохой или просто “утомительной, черствой, плоской и невыгодной”. Самые глубокие высказывания реализма сами по себе не производят на него особого впечатления. Он настаивает на том, что искусству есть что сказать
  литература утверждает, что в этой области, как и везде, действует закон естественного отбора типов и выживания наиболее приспособленных.
  Хотя у каждой школы есть свои пристрастия и восстания, свои сторонники и свои критики, ни одна из школ еще не исчерпала возможностей литературы.
  Цель романа - изобразить Жизнь, а жизнь - это не только романтика и не только реализм, но и любопытная смесь того и другого. Человек - это не животное и не небесное существо, а составная часть. Хотя он может ползать и, возможно, обладает присущими ему определенными грубыми инстинктами, которые, возможно, являются пережитками его антропоидных дней, у него также, слава Богу, есть божественные желания и неудовлетворенность, а также определенные рудиментарные крылья. И ни одна школа в отдельности не компетентна изобразить его таким, какой он есть. Автор “О настоящем человеке” терпит такую же полную неудачу, как и визионер
  Кемпис. Ни реализм, ни романтика сами по себе никогда не смогут своим небольшим падением проникнуть в глубины человеческого сердца или его тайны; и все же из союза этих двух, возможно, многое могло бы получиться.
  Мы считаем, что именно в этом заключается ценность романов Генрика Сенкевича.
  Он разработал проблему современного романа так, чтобы удовлетворить самого ярого реалиста, но он разработал ее в великих и общечеловеческих рамках. Для него факты действительно остаются фактами, но у фактов есть не только тела, но и души.
  Его гений аналитичен, но также наделен воображением и конструктивен; он не вечно проводит ботанические экскурсии. Он рисует вещи и мысли человеческими.
  Величайший гений бессознательно усваивает лучшее, с чем соприкасается, и с помощью собственной тонкой химии создает новые комбинации.
  Шекспир, Данте, Гете и реалисты, а также все силы природы помогли создать Генрика Сенкевича; и все же он не один из них. Он никогда не бывает простым подражателем. Оригинальность и огонь воображения, стиль
  яркий и сильный, широкий юмор, глубокий пафос, сильное чувство природы и глубокое почтение к формам и духу религии, дыхание истинного космополита в сочетании с пылким патриотизмом поляка, великого творческого гения — вот наиболее яркие качества творчества этого современного романиста, соединившего романтику с реализмом.
  
  * * * * *
   OceanofPDF.com
  
  Январь
  РИМ, 9 января.
  Несколько месяцев назад я встретил своего старого друга и школьного товарища Юзефа Снятынского, который за последние несколько лет занял видное место среди наших литераторов. В дискуссии о литературе Снятынский рассказал о дневниках.
  Он сказал, что человек, оставляющий мемуары, хорошо или плохо написанные, при условии, что они искренни, оказывает услугу будущим психологам и писателям, давая им не только достоверную картину времени, но и человеческие документы, на которые можно положиться. Казалось, он считал, что, скорее всего, роман будущего примет форму дневника; наконец, он утверждал, что любой, кто ведет дневник, работает на общее благо и совершает достойный поступок.
  Мне тридцать пять, и я не помню, чтобы когда-либо что-либо делал для своей страны, возможно, по той причине, что после окончания университета моя жизнь, с небольшими перерывами, проходила за границей. Этот факт, столь незначительно затронутый, причинил мне, несмотря на весь мой скептицизм, немало горькой боли; поэтому я решил последовать совету моего друга. Если это действительно означает работу, в которой есть какие-то заслуги, я постараюсь быть хоть как-то полезным на этом пути.
  Я намерен быть совершенно искренним. Я берусь за это дело не только по вышеупомянутым причинам, но и потому, что идея мне нравится.
  Снятынский говорит, что если человек привыкает записывать свои мысли и впечатления, это постепенно становится одним из самых восхитительных занятий в жизни
  его жизнь. Если это докажет обратное, то да смилуется Господь над моим дневником; он лопнет, как слишком туго натянутая струна. Я готов многое сделать для своего сообщества; но утомлять себя ради него, о, нет! Я бы не смог этого сделать.
  Тем не менее, я полон решимости не поддаваться обескураживающим первым трудностям и подвергну это справедливому испытанию. “Не перенимайте никакого стиля; не пишите с литературной точки зрения”, - говорит Снятынский. Легче сказать, чем сделать. Я прекрасно понимаю, что чем больше автор, тем меньше он пишет в чисто литературном стиле; но я дилетант и не владею никаким стилем. Я знаю по опыту, что тому, кто много думает и глубоко чувствует, часто кажется, что ему нужно всего лишь изложить свои мысли и чувства, чтобы создать что-то совершенно необычное; однако, как только он принимается за работу, он впадает в определенную манерность стиля и расхожую фразеологию; его мысли не приходят спонтанно, и можно почти сказать, что не ум направляет перо, а перо ведет ум к заурядной, пустой искусственности. Я боюсь этого за себя, потому что, если мне не хватает красноречия, литературной простоты или живописности, я не испытываю недостатка в хорошем вкусе, и мой собственный стиль может стать неприятным мне самому и тем самым сделать мою задачу невыполнимой. Но это я увижу позже. Я начинаю свой дневник с короткой вступительной автобиографии.
  Меня зовут Леон Плошовски, и мне, как я уже говорил ранее, тридцать пять лет. Я происхожу из богатой семьи, которая смогла сохранить свое состояние. Что касается меня, то я не собираюсь его приумножать, и в то же время я вряд ли стану его растрачивать. Мое положение таково, что мне нет необходимости вступать в соревнование с борющимся человечеством. Что касается дорогих и разорительных удовольствий, то я скептик, который знает, сколько они стоят, или, скорее, знает, что они ничего не стоят.
  Моя мать умерла через неделю после моего рождения. Мой отец, который любил ее больше жизни, впал в меланхолию. Даже после того, как он оправился от этого в Вене, он не пожелал возвращаться в свои поместья, поскольку воспоминания, связанные с ними, терзали саму его душу; он оставил Плошув на попечение своей сестры, моей тети, и в 1848 году отправился в Рим, который в течение тридцати с лишним лет ни разу не покидал, чтобы быть рядом с могилой моей матери. Я забыл упомянуть, что он привез ее останки в Рим и похоронил на Кампо Санто.
  У нас есть собственный дом на Бабуино, который называется Casa Osoria, судя по нашему гербу. Это больше похоже на музей, чем на что-либо другое, поскольку у моего отца неплохие коллекции, особенно времен раннего христианства. В этих коллекциях сейчас сосредоточена вся его жизнь. В молодости он был очень блестящим как внешне, так и по уму; к этому добавлялись его богатство и имя, перед ним были открыты все дороги, и, следовательно, от него ожидались великие свершения. Я знаю это от его сокурсников в Берлине. Он был глубоко поглощен изучением философии, и обычно считалось, что его имя будет стоять в одном ряду с такими, как Цешковский, Либельт и другими. Общество и то, что он был любимцем в женских кругах, несколько отвлекли его от научных занятий. В обществе он был известен под прозвищем “Леон Непобедимый”. Несмотря на свой социальный успех, он не пренебрегал своими философскими изысканиями, и все ожидали, что когда-нибудь он наэлектризовает мир великим произведением и прославит свое имя. Они были разочарованы в своих ожиданиях.
  От некогда столь прекрасной внешности до наших дней сохранилась одна из самых прекрасных и благородных голов. Художники придерживаются того же мнения, и не так давно один из них заметил, что трудно было бы найти более совершенный тип головы патриция. Что касается его научной карьеры, мой отец был и остается культурным и одаренным дворянином-дилетантом. Я почти верю в дилетантизм
  быть судьбой всех Плошовски, о чем я упомяну позже, когда начну писать о себе. Что касается моего отца, то в его столе лежит пожелтевшая рукопись о тройственности в природе. Я внимательно прочитал ее, и она меня не заинтересовала. Я помню только сравнение трансцендентальной веры христианства в Отца, Сына и Святого Духа и естественной тройственности кислорода, водорода и озона со многими другими аналогичными тройственностями, от абсолютной истины, добра и красоты до силлогизма второстепенной посылки, главной посылки и заключения, — причудливая смесь Гегеля и Хоэн-Вронского, и совершенно бесполезная. Я совершенно убежден, что мой отец не собирался публиковать ее, хотя бы по той причине, что спекулятивная философия потерпела в нем неудачу еще до того, как она была отвергнута миром. Причиной этой неудачи стала смерть моей матери. Мой отец, который, несмотря на свое прозвище “Леон Непобедимый” и репутацию покорителя сердец, был человеком глубоких чувств и просто боготворил мою мать, задавал много ужасных вопросов своей философии и, не получив ни ответа, ни утешения, осознал ее полную пустоту перед лицом великой скорби.
  Должно быть, это была ужасная трагедия в его жизни, поскольку она почти разрушила ее основы - мозг и сердце. Как я уже говорил, у него пострадал рассудок, и когда он выздоровел, то вернулся к своим религиозным убеждениям. Мне рассказывали, что одно время он молился день и ночь, преклонял колени на улице, проходя мимо церкви, и был увлечен своим религиозным рвением до такой степени, что одни считали его сумасшедшим, другие - святым. Было очевидно, что он находил в этом больше утешения, чем в своих философских изысканиях, поскольку постепенно успокоился и начал вести более рациональный образ жизни. Его сердце, со всей его способностью к привязанности, обратилось ко мне, и его эстетические наклонности нашли применение в изучении раннего христианства. Возвышенный, беспокойный ум нуждался в пище. После первого года учебы в Риме он занялся археологией и благодаря упорной учебе приобрел доскональные знания об античности.
  Отец Кальви, мой первый наставник и в то же время большой знаток римских древностей, дал ему последний импульс к исследованию Вечного города. Около пятнадцати лет назад мой отец познакомился, а впоследствии и подружился с великим Росси, в обществе которого он проводил целые дни в катакомбах. Благодаря своим необычайным способностям он вскоре приобрел такие совершенные знания о Риме, что поразил самого Росси. Несколько раз он начинал писать трактаты на эту тему, но так и не закончил начатое. Возможно, пополнение его коллекций отняло у него слишком много времени, но, скорее всего, причина, по которой он не оставит после себя ничего, кроме своих коллекций, заключается в том, что он не ограничивал себя какой-либо эпохой или какой-либо специализацией в своих исследованиях. Постепенно средневековый Рим начал очаровывать его так же сильно, как и первая эпоха христианства. Было время, когда его мысли были заняты Орсини и Колоннами; после этого он приблизился к эпохе Возрождения и был по-настоящему очарован ею. От надписей, гробниц и первых следов христианской архитектуры он перешел к более близким временам; от византийской живописи к Фьезоле и Джотто, от них к художникам четырнадцатого и пятнадцатого веков и так далее; он влюбился в статуи и картины; его коллекции, конечно, увеличились, но великое произведение на польском о трех римлянах навсегда осталось в стране несбывшихся намерений.
  Относительно этих коллекций у моего отца есть странная идея. Он хочет завещать их Риму при условии, что они будут помещены в отдельную галерею, названную его именем, “Музей Осории Плошовски”. Конечно, его пожелания будут учтены. Я только удивляюсь, почему мой отец считает, что, делая это, он будет более полезен своему сообществу, чем отправляя их в свою собственную страну.
  Не так давно он сказал мне: “Вы понимаете, что там их вряд ли кто-нибудь увидит, и очень немногие извлекут какую-либо пользу, тогда как здесь все
  мир может изучать их, и каждый человек, получающий от этого пользу, тем самым приносит пользу другим сообществам ”. Мне не пристало анализировать, какое отношение ко всему этому имеет семейная гордость и мысль о том, что его имя будет выгравировано на мраморе в Вечном городе. Я почти уверен, что так и должно быть. Что касается меня самого, то мне совершенно безразлично, где останутся коллекции. Но моя тетя, к которой, кстати, я вскоре собираюсь нанести визит в Варшаве, очень возмущена идеей вывезти коллекции за пределы страны, и поскольку у нее мысль и речь всегда идут рука об руку, она выражает свое возмущение в каждом письме. Несколько лет назад она была в Риме, и они каждый день спорили по этому поводу и наверняка поссорились бы, если бы привязанность, которую она испытывает ко мне, не смягчила ее характер.
  Моя тетя старше моего отца на несколько лет. Когда мой отец, после своего великого горя, покинул страну, он передал ей поместье Плошув и взял взамен готовый капитал. Моя тетя управляет имуществом в течение тридцати лет, и управляет им превосходно. У нее довольно необычный характер, поэтому я посвящу ей несколько строк. В возрасте двадцати лет она была помолвлена с молодым человеком, который умер в изгнании как раз в тот момент, когда моя тетя собиралась последовать за ним за границу. С тех пор она отвергала все предложения руки и сердца и оставалась старой девой. После смерти моей матери она уехала с моим отцом в Вену и Рим, где жила с ним, окружая его самыми нежными чувствами, которые впоследствии передала мне. Она, в полном смысле этого слова, une grande dame, в некотором роде автократка, надменная и откровенная, обладающая тем самообладанием, которое дают богатство и высокое положение, но при этом сама суть доброты.
  Под прикрытием резких манер у нее превосходный и снисходительный нрав, она любит не только свою семью, как, например, моего отца, меня и своих домочадцев, но и человечество в целом. Она настолько добродетельна, что на самом деле я не знаю, есть ли в этом какая-то заслуга, поскольку она не могла бы быть другой, даже если бы попыталась. Ее благотворительность вошла в поговорку. Она заказывает бедные
  окружает людей, как констебль, и ухаживает за ними, как Святой Винсент де Поль.
  Она очень религиозна. Никакие сомнения не терзают ее разум. То, что она делает, она делает исходя из непоколебимых принципов, и поэтому никогда не колеблется в выборе путей и средств. Поэтому она всегда в мире с собой и очень счастлива. В Варшаве мою тетю из-за ее резких манер называют le bourreau bienfaisant. Некоторым людям, особенно женщинам, она не нравится, но, вообще говоря, она живет в мире со всеми классами общества.
  Плошув находится недалеко от Варшавы, где у моей тети есть дом, в котором она проводит зиму. Каждую зиму она пытается заманить меня туда в надежде увидеть меня женатым. Даже сейчас я получил послание с загадочными формулировками, в котором меня умоляют немедленно приехать. Мне придется уехать, так как я не видел ее некоторое время. Она пишет, что стареет и хочет повидаться со мной перед смертью. Признаюсь, я не всегда испытываю желание уезжать. Я знаю, что самое заветное желание моей тети - увидеть меня замужем, поэтому каждый визит приносит ей жестокое разочарование. Сама мысль о таком решительном шаге пугает меня. Начинать новую жизнь, когда я так устала от старой! Наконец, в моих отношениях с тетей есть еще один неприятный момент. Как раньше друзья моего отца считали его гением, так и она продолжает считать меня исключительно одаренным человеком, от которого следует ожидать великих свершений. Позволить ей придерживаться этого мнения кажется злоупотреблением ее честностью; сказать ей, что от меня ничего нельзя ожидать, было бы более вероятным выводом, но в то же время нанести милой старой леди жестокий удар.
  К моему несчастью, многие из моих близких разделяют мнение моей тети, и это подводит меня к тому, что я должен нарисовать набросок своего собственного характера, что ни в коем случае не является легкой задачей, поскольку у меня довольно сложный характер.
  Я принес с собой в мир очень чувствительные нервы, нервы, отточенные культурой поколений. В первые годы моего детства я оставалась на попечении моей тети; после ее отъезда, по обычаю нашей страны, для меня была нанята гувернантка. Поскольку мы жили в Риме, в чужой обстановке, и мой отец хотел, чтобы я хорошо знала свой родной язык, он нанял гувернантку-польку. Она до сих пор работает у нас экономкой в Бабуино. Мой отец также доставлял мне немало хлопот, особенно после того, как мне исполнилось пять лет. Я часто заходил в его комнату, чтобы поговорить с ним, и это необычайно развило мой ум, возможно, даже слишком сильно для моего возраста. Позже, когда учеба и археологические изыскания заняли все его время, он нанял наставника, отца Кальви. Это был пожилой человек с чрезвычайно ясным умом и верой. Он любил искусство превыше всего. Я думаю, что религия даже воздействовала на него своей красотой. В галереях перед работами старых мастеров или слушая музыку в Сикстинской капелле, он полностью терял себя. В этих чувствах не было ничего языческого, поскольку они не были основаны на сибаритстве или чувственном наслаждении.
  Отец Кальви любил искусство чистым, безмятежным чувством, как, возможно, любили его Да Фьезоле, Чимабуэ или Джотто. И он любил со всем смирением, поскольку сам не обладал таким даром. Я не могу сказать, какое из изящных искусств он любил больше всего, но я полагаю, что в основном он склонялся к гармонии, которая отвечала гармонии его собственного ума.
  Всякий раз, когда я думаю об отце Кальви, мне вспоминается старик, который стоит рядом со Святой Цецилией Рафаэля, внимательно слушая музыку сфер.
  Между моим отцом и священником завязалась дружба, которая длилась до самой смерти последнего. Именно он помог моему отцу в его археологических исследованиях, особенно в Риме. Между этими двумя существовала еще одна связь — их любовь ко мне. Оба считали меня исключительно одаренным
  ребенок, и Бог знает, с каким многообещающим будущим. Временами меня поражает, что я создавал для них своего рода гармонию — округление и завершение мира, в котором они жили; и они любили меня с той же всепоглощающей страстью, с какой любили Рим и его древности. Такая атмосфера, такое окружение не могли не произвести на меня впечатления. Я воспитывался оригинальным образом. С моим наставником, иногда с моим отцом,
  — Я посетил галереи, музеи, виллы, руины, катакомбы и окрестности Рима. Отец Кальви был одинаково чувствителен как к красотам природы, так и к красотам искусства и в раннем возрасте научил меня понимать поэтическую меланхолию.
  Римская Кампанья, гармония линий арок на небе, разрушенных акведуков, изящный узор сосен — все это я понял еще до того, как научился читать или освоил первые азы арифметики.
  Мне удалось привести в порядок английских туристов, у которых имена Карраччи и Караваджо вызывали замешательство. Я выучил латынь рано и без усилий, поскольку был знаком с итальянским языком. Я высказал свое мнение об итальянских и иностранных мастерах, которое, каким бы бесхитростным оно ни было, заставило моего отца и моего наставника изумленно переглянуться. Мне не понравился Рибера,
  — в его картинах был слишком большой цветовой контраст, и он немного пугал меня; но мне нравился Карло Дольче. Короче говоря, мой наставник, мой отец и его друзья считали меня очень одаренным; я слышал, как меня хвалили, и это льстило моему тщеславию. Но, тем не менее, это было не самое здоровое воспитание, и моя нервная система, развитая слишком рано, всегда оставалась очень чувствительной. Кажется странным, что эти влияния не были столь глубокими и длительными, как можно было бы ожидать. То, что я не стал художником, объясняется, может быть, отсутствием такого дара, — хотя мои учителя рисования и музыки придерживались иного мнения; но как получилось, что ни мой отец, ни священник не смогли привить мне эту любовь к искусству ради искусства? Есть ли у меня чувство к искусству? ДА. Является ли искусство необходимостью моей жизни? Да, снова. Но им это понравилось; я воспринимаю это только как дилетант; это необходимо постольку, поскольку дополняет все виды приятных и восхитительных ощущений. Это одно из моих удовольствий, но
  не всепоглощающая страсть; я не хотел бы жить без нее, но и не мог бы посвятить ей всю свою жизнь.
  Поскольку школы в Риме оставляли желать лучшего, мой отец отправил меня в колледж в Меце, где я без особых усилий получал награды.
  За год до окончания последнего семестра я сбежал, чтобы присоединиться к дону Карлосу, и с отрядом Тристана некоторое время бродил по Пиренеям; пока мой отец с помощью консула в Бургосе не нашел меня, и я был отправлен обратно в Мец для надлежащего наказания. Наказание не было тяжелым, поскольку мой отец и учителя втайне гордились моей выходкой. Блестящий успех на экзаменах быстро принес мне полное отпущение грехов.
  Среди моих школьных товарищей, чьи симпатии, естественно, были на стороне Дона Карлоса, я с тех пор считался героем; и поскольку в то же время я был одним из лучших учеников, мое положение первого в школе не подлежало сомнению. Я рос с убеждением, что позже, в более широкой сфере, будет то же самое. Это мнение разделяли мои учителя и школьные товарищи; и все же факт остается фактом: многие из моих школьных товарищей, которые когда-то и не мечтали соперничать со мной, сегодня занимают во Франции высокие посты в литературной, научной и политической сферах; тогда как я, если бы мне пришлось выбирать профессию, чувствовал бы себя значительно сбитым с толку. Мое социальное положение превосходно. Я обладаю независимыми средствами со стороны моей матери, со временем унаследую состояние моего отца и буду управлять поместьем Плошув более или менее разумно, в зависимости от обстоятельств; но сама ограниченность работы исключает всякую надежду отличиться в жизни или сыграть в ней какую-либо заметную роль.
  Я никогда не стану великим администратором или земледельцем, ибо, хотя я и не собираюсь уклоняться от своих обязанностей, я не смог бы посвятить им всю свою жизнь, — ибо
  по той простой причине, что мои устремления направлены гораздо выше. Иногда я спрашиваю себя, не обманываемся ли мы, плошовски, относительно своих способностей. Но если бы это было так, то заблуждение было бы только личным; другие люди, незнакомые, не могли быть обмануты таким же образом. Кроме того, я знаю, что мой отец - необычайно одаренный человек. Что касается меня самого, я не буду более подробно останавливаться на этом предмете, поскольку это может показаться простым хвастовством; тем не менее у меня есть убеждение, что я мог бы быть чем-то бесконечно большим, чем я есть.
  Например, в Варшаве (мой отец и тетя хотели, чтобы я поступил в тамошний университет) мы со Снятынским были однокурсниками. Нас обоих тянуло к литературе, и мы попробовали в ней свои силы. Я не говорю, что меня считали более одаренным из них двоих, но правда в том, что моя работа тогда считалась лучшей и более многообещающей, чем работа Снятынского. Снятынский уже несколько лет занимает видное положение в литературе, а я по-прежнему подающий большие надежды пан Плошовски, о котором то тут, то там люди имеют обыкновение говорить: “Если бы он только занялся чем-нибудь!”
  Ах! вот в чем загвоздка: "если бы он захотел!” Но, похоже, они не принимают во внимание, что нужно уметь хотеть. Иногда я думал, что если бы у меня не было средств к существованию, мне пришлось бы работать. Конечно, мне пришлось бы что-то делать, чтобы заработать себе на хлеб; но даже тогда я твердо убежден, что не извлек бы и двадцатой доли пользы из своих способностей. Кроме того, такие люди, как Дарвин или Бакл, были богаты; сэр Джон Лаббок - банкир; большинство известных людей во Франции находятся в небогатом положении. Это доказывает, что богатство - не помеха, а скорее помощь в достижении надлежащего положения в выбранной сфере труда. Признаюсь, что, насколько я понимаю, это оказало мне некоторую услугу, поскольку уберегло мой характер от многих пороков, которым могла подвергнуть его бедность. Я не хочу этим сказать, что у меня слабый характер, хотя борьба за существование могла бы сделать его сильнее; но все же я утверждаю, что чем менее твердый характер
  чем дальше по дороге, тем меньше шансов упасть. Я ничтожество также не из-за конституционной лени. Я обладаю как большой способностью к приобретению знаний, так и желанием к ним; я много читаю и обладаю хорошей памятью.
  Возможно, я не смог бы собрать достаточно энергии для долгой, медленной работы, но вместо этого мне следовало бы воспользоваться большими возможностями; и, кроме того, у меня нет острой необходимости писать энциклопедии, как у Литтре. Тот, кто не может сиять ровным светом солнца, мог бы, по крайней мере, ослеплять, как метеор. Но о! это небытие прошлого, наиболее вероятное небытие будущего! Я становлюсь раздражительным - и усталым; и на сегодня оставлю писать.
  РИМ, 10 января.
  Вчера вечером на приеме у графа Малатесты я случайно услышал эти два слова: “непродуктивный раб”. Я испытал такое же облегчение, какое испытывает нервный пациент, когда врач говорит ему, что его симптомы достаточно распространены и что многие другие страдают тем же заболеванием. У меня много товарищей по несчастью, не только среди других славян, расы, которую я знаю, но и в моей собственной стране. Я думал об этом “неадекватном рабе” всю ночь. У него хватило ума подытожить все в двух словах. В нас что—то есть - неспособность проявить все, что в нас есть. Кто-то может сказать, что Бог дал нам лук и стрелы, но отказал нам в силе натянуть тетиву и пустить стрелу прямо в цель. Я бы хотел обсудить это со своим отцом, но боюсь затронуть больную тему. Вместо этого я поговорю об этом со своим дневником. Возможно, это как раз то, что придаст этому какое-то значение. Кроме того, что может быть естественнее, чем писать о том, что меня интересует? Каждый носит в себе свою трагедию. Моя такая же
  “некомпетентный раб” Плошовских. Не так давно, когда романтизм процветал в сердцах и поэзии, каждый скрывал свою трагедию
  вокруг него, как живописный плащ; теперь его носят по-прежнему, но как егерский плащ рядом с кожей. Но с дневником все по-другому; с дневником человек может быть искренним.
  РИМ, 11 января.
  Те несколько дней, которые остались мне до отъезда, я использую для ретроспективы прошлого, пока не начну день за днем записывать события моей нынешней жизни. Как я уже говорил ранее, я не собираюсь писать автобиографию; кто я и что я такое, в достаточной степени покажет моя будущая жизнь. Я не хотел бы вдаваться в мельчайшие подробности прошлого — это своего рода сложение числа к числу и подведение итогов. Я всегда ненавидел четыре правила арифметики, и особенно первое. Но я хочу иметь общее представление о целом, чтобы иметь более четкое представление о себе. Поэтому я продолжаю с простого наброска.
  После окончания учебы в университете я поступил в сельскохозяйственную школу во Франции. Работа там была достаточно легкой, но особой привлекательности для меня в ней не было. Я сделал это как человек, который знает, что эта особая отрасль знаний будет ему полезна, но в то же время чувствует, что он принижает себя до нее и что она не отвечает ни его амбициям, ни его способностям. Я получил двойную выгоду от своего пребывания там. Сельское хозяйство стало для меня достаточно привычным делом, чтобы защитить меня от мошенничества со стороны каких-либо агентов или судебных приставов, и это укрепило мой организм, чтобы он мог выдержать ту жизнь, которую я позже вел в Париже.
  Последующие годы я провел либо в Койне, либо в Париже, не говоря уже о кратковременных поездках в Варшаву, куда моя тетя время от времени вызывала меня, чтобы
  познакомь меня с каким-нибудь ее особым фаворитом с целью вступления в брак.
  Париж и его жизнь очень привлекли меня. С тем поистине превосходным мнением, которое я тогда имел о себе, с большей уверенностью в своем интеллекте и самообладании, которые дает независимое положение, я все еще играл очень бесхитростную роль на этой мировой сцене. Я начал с того, что отчаянно влюбился в мадемуазель Ришемберг из "Комеди Франсез" и настоял на том, чтобы жениться на ней. Я не буду сейчас останавливаться на многих трагикомических запутанных ситуациях, поскольку отчасти стыжусь тех времен, а отчасти склонен над ними смеяться. Еще позже случилось так, что я принял подделки за чистое золото. Француженки и, если уж на то пошло, мои соотечественницы, независимо от сословия и несмотря на все их достоинства в молодости, напоминают мне о моих уроках фехтования. Как фехтовальщик проводит час, упражняясь с рапирами, чтобы держать себя в руках, так и женщины упражняются с сентиментальными рапирами. Будучи совсем молодым человеком, довольно симпатичным, я иногда приглашался на состязания по оружию, и поскольку я серьезно относился к делу, получил множество царапин. Они не были смертельными и быстро заживали.
  Кроме того, каждый должен платить за свое ученичество в этом мире, особенно в таком, как этот. Мой испытательный срок был, сравнительно говоря, коротким. Затем наступил период, который можно было бы назвать “реваншем”. Я отплатил той же монетой, и если время от времени меня все еще обманывали, то только с открытыми глазами на этот факт.
  Сам занимая хорошее социальное положение, я познакомился со всеми оттенками общества, от старых легитимистских кругов, где мне было немало скучно, до новой аристократии, созданной Бонапартами и орлеанистами, представляющих общество, возможно, не Парижа, но, скажем, Ниццы. Дюма Младший, Сарду и другие берут оттуда своих графов, маркизов и принцев, которые, несмотря на исторические традиции, имеют титулы и деньги в изобилии и главная цель которых - наслаждаться жизнью. Я часто посещал их салоны в основном ради
  их женская стихия. Они очень утонченны, женщины там, с сильно натянутыми нервами, всегда в поиске новых удовольствий, свежих ощущений и по-настоящему лишены всякого идеализма. Они часто так же порочны, как романы, которые они читают, потому что их мораль не находит поддержки ни в религии, ни в традициях. Но все равно это блестящий мир. Часы тренировок с рапирами там такие долгие, что больше напоминают дни и ночи, а оружие иногда бывает опасным, поскольку оно не затуплено. Там я тоже получил несколько болезненных уроков, пока не набил руку. Писать о моих успехах было бы проявлением простого тщеславия и еще большей безвкусицы, и я скажу только то, что я старался сохранить традицию юности моего отца.
  Низшие круги этого мира слегка переходят в высшую сферу великого полусвета. Этот полусвет гораздо опаснее, чем кажется на первый взгляд, потому что он ни в малейшей степени не является обычным явлением. От его цинизма веет утонченностью и искусством. Если я не оставил там много перьев, то, должно быть, потому, что мой клюв приобрел определенный изгиб, а когти выросли. Вообще говоря, о жизни в Париже, человек, прошедший через эту мельницу, чувствует себя довольно измученным, а что же тогда говорить о таких, как я, которые уезжают только для того, чтобы вернуться снова? Только позже в жизни мы начинаем понимать, что подобные триумфы чем-то похожи на победы Пирра. Мое крепкое от природы телосложение выдержало эту жизнь, но мои нервы несколько расшатаны.
  Однако Париж обладает одним преимуществом перед другими центрами цивилизации. Я не знаю ни одного другого города в мире, где элементы искусства, науки и всевозможных человеческих идей, кажется, витают в воздухе, чтобы быть усвоенными человеческим мозгом. Почти бессознательно она впитывает не только новейшие идеи в сфере интеллекта, но и теряет часть своей односторонности, расширяется, становится более цивилизованной. Я повторяю, цивилизованный,
  потому что в Италии, Германии и Польше я встречался с умниками, и притом сильными умами, но которые не признавали никакого света, кроме своего собственного, настолько одностороннего и варварского, что для того, кто не хотел поступаться собственным мнением, общение с интеллектуальной точки зрения было просто невозможно.
  Во Франции, а тем более в Париже, подобных проявлений не существует.
  Как бегущий ручей разглаживает и полирует камешки, труща их друг о друга, так стремительное течение жизни стирает углы с человеческого разума. Очевидно, что под таким влиянием мой разум стал разумом цивилизованного существа, способного должным образом учитывать мнения других людей; я не издаю павлиньих криков, когда слышу о чем-то противоположном моим взглядам или о чем-то совершенно новом. Возможно, такая снисходительность и терпимость ко всем мнениям в конечном итоге приводит к индифферентизму и ослабляет активное начало в человеческом разуме, но сейчас я не мог быть другим.
  Некий ментальный поток подхватил меня и понес вперед. Если светские круги, салоны, будуары и клубы занимали значительную часть моего времени, то они не занимали его полностью. Я завел много знакомств в литературном и художественном мире и прожил их жизнь, вернее, живу ею до сих пор. Движимый врожденным любопытством, я очень много читаю, и поскольку у меня есть способность усваивать прочитанное, я могу сказать, что извлек из этого значительную пользу и способен идти в ногу с каждым интеллектуальным движением того времени.
  Мое самосознание очень развито. Временами я чувствую склонность послать к черту это второе "я", то "я", которое не позволяет поддаваться никаким ощущениям, но всегда находится рядом, исследуя, критикуя каждое действие, чувство, восторг или страсть. “Познай самого себя” может быть мудрой максимой, но носить с собой постоянно бдительного критика приглушает чувство, разделяя
  как будто твоя душа состоит из двух частей. Существовать в подобном состоянии ума примерно так же легко, как птице летать одним крылом. Кроме того, слишком развитое самосознание ослабляет силу действия. Если бы не это, Гамлет проделал бы дыру в своем дяде в первом акте и с величайшим хладнокровием завладел бы троном.
  Что касается меня, то иногда это защищает меня или спасает от необдуманных промахов, но чаще всего утомляет, мешая абсолютной концентрации на одной точке действия. Я ношу в себе два существа: одно протестует и критикует, другое живет только половину жизни, постепенно теряя всякую способность принимать решения. Боюсь, я никогда не освобожусь от этого ярма; напротив, чем больше расширяется мой разум, тем тщательнее будет познание самого себя, и даже на смертном одре я не перестану критиковать умирающего Плошовски, если только болезнь не затуманит мой мозг.
  Должно быть, я унаследовал от своего отца синтетический склад ума, потому что я всегда стараюсь обобщать вопросы, и по этой причине наука привлекает меня больше, чем философия. Во времена моего отца философия охватывала ни больше ни меньше, как всю вселенную и все сущее; следовательно, у нее был готовый ответ на все вопросы. В наше время она стала рациональной настолько, что признала, что перестала существовать в старом значении этого слова и остается только как философия особых научных направлений. Действительно, когда я начинаю думать об этом, мне кажется, что у человеческого разума тоже есть свои трагедии, и все началось с признания собственного бессилия. Когда я буду вести личный дневник, я буду рассматривать эти вопросы с личной точки зрения. Я не являюсь профессиональным философом, потому что по профессии я ничто; но как мыслящее существо я интересуюсь новым философским движением; я был и нахожусь под его влиянием и имею полное право говорить о том, что вошло в состав моего морального и интеллектуального существа и внесло свой вклад в его создание.
  Для начала я отмечу, что моя религиозная вера, которую я в целости и сохранности привез с собой из Меца, не выдержала изучения натурфилософии. Из этого не следует, что я атеист. О, нет! Этого было достаточно в прежние времена, когда тот, кто не верил в дух, говорил себе: “Материя”, и это решало для него вопрос. В наши дни только провинциальные философы цепляются за это избитое кредо. Философия нашего времени не высказывается по этому поводу; на все подобные вопросы она говорит: “Я не знаю!” и это “я не знаю” проникает в ум. В наши дни психология занимается тщательным анализом и исследованиями духовных проявлений; но когда ее спрашивают о бессмертии души, она говорит то же самое: "Я не знаю”; и действительно, она не знает и не может знать. И теперь будет легче описать состояние моего разума. Все это заключается в этих словах: я не знаю. В этом — в признанном бессилии человеческого разума — заключается трагедия. Не говоря уже о том факте, что человечество всегда требовало и всегда будет требовать ответа, эти вопросы действительно важнее всего остального в мире. Если на другой стороне есть что-то, и это что-то - вечная жизнь, то несчастья и потери на этой стороне - ничто. В этом случае мы могли бы воскликнуть вместе с Гамлетом: “Нет, тогда пусть дьявол носит черное, потому что у меня будет костюм из соболей”.
  “Я согласен умереть, - говорит Ренан, - но я хотел бы знать, принесет ли мне смерть какую-нибудь пользу”.
  И философия отвечает: “Я не знаю”.
  И человек бьется об эту глухую стену, и, подобно прикованному к постели страдальцу, воображает, что если бы он мог лечь на ту или иную сторону, ему было бы легче. Что делать? Должны ли мы злоупотреблять философией, которая вместо того, чтобы создавать новые
  системы, которые, подобно карточному домику, рушатся от одного прикосновения, он признал свое бессилие и начал искать и классифицировать проявления, доступные человеческому интеллекту? Мне кажется, что я и все остальные имеем право сказать: “Философия, я поражен вашим здравым смыслом, восхищаюсь вашим тщательным анализом; но при всем том вы сделали меня в высшей степени несчастным. По вашему собственному признанию, у вас нет ответа на вопрос, имеющий для меня величайшую важность, и все же у вас было достаточно силы, чтобы разрушить ту веру, которая не только рассеивала все сомнения, но и успокаивала душу. И не говорите, что, поскольку вы не устанавливаете закон, вы позволяете мне придерживаться моих старых убеждений. Это неправда! Ваш метод, ваша душа, сама ваша сущность - сомнение и критика. Этот ваш научный метод, этот скептицизм, эту критику вы внедрили в душу до тех пор, пока они не стали вашей второй натурой. Как и в случае с лунной каустикой, вы притупили духовные нервы, с помощью которых человек верит просто и беспрекословно, так что даже если бы я поверил, я потерял бы силу. Вы разрешаете мне ходить в церковь, если я хочу; но вы отравили меня скептицизмом до такой степени, что я стал скептиком даже по отношению к вам, — скептиком по отношению к моему собственному скептицизму; и я не знаю, я не знаю. Я мучаю себя, и темнота сводит меня с ума”.
  РИМ, 12 января.
  Вчера я позволил себе увлечься своим писательством. Но все равно мне кажется, что я указал пальцем на гнилость своей души и души человечества. Бывают моменты, когда я безразличен к этим вопросам; затем снова кажется, что они терзают меня безжалостно; тем более что эти вопросы хранятся в тайне души. Было бы лучше отложить их в сторону; но они слишком важны для этого. Мы хотим знать, чего нам следует ожидать, и соответствующим образом организовать свою жизнь. Я пытался сказать себе:
  “Остановись, ты никогда не выйдешь из этого заколдованного круга; зачем вообще входить в него?” Я
  обладаю всеми качествами, чтобы превратиться в довольное, жизнерадостное животное; но я не всегда могу быть удовлетворен этим. Говорят, что славянский темперамент имеет склонность к мистицизму. Я заметил, что наши величайшие писатели и поэты в конце концов становятся мистиками. Неудивительно, что умы поменьше время от времени встревожены. Что касается меня самого, я чувствую себя обязанным обратить внимание на эту внутреннюю борьбу, чтобы получить достоверный образ самого себя. Возможно, я также чувствую потребность оправдаться перед собственной совестью. Например, имея перед собой великое “я не знаю”, я все еще соблюдаю предписания Церкви, но при этом не считаю себя лицемером. Это было бы так, если бы вместо “я не знаю” я мог сказать “Я знаю, что ничего нет”. Но наш скептицизм - это не открытое отрицание; это скорее печальное, тревожное подозрение, что, возможно, ничего нет, — густой туман вокруг наших умов, который душит дыхание и скрывает от нас свет. Поэтому я протягиваю свои руки к тому солнцу, которое, возможно, сияет за туманом. Я полагаю, что не я один нахожусь в таком положении, и что из всех тех, кто ходит в церковь и на мессу по воскресеньям, молитвы можно было бы свести к таким словам: “О Боже! развей туман!”
  Я не могу писать обо всем этом холодно или бесстрастно. Я соблюдаю религиозные обряды по той простой причине, что я жажду верить, и поскольку сладкое учение моего детства говорит мне, что вера - это дар благодати, я жду этой благодати. Я жду, чтобы это было дано мне; чтобы моя душа могла верить беспрекословно, так же, как она верила в детстве. Таковы мои мотивы; мной не руководит никакой эгоизм; было бы гораздо легче быть жизнерадостным, довольным животным. Поскольку я оправдываю свое внешнее подобие благочестия, у меня есть и другие, менее благородные и более практичные причины. Со времен моего детства я привык соблюдать определенные правила, и они превратились в привычку. Генрих Четвертый сказал, что Париж стоит мессы; так и я говорю, что покой ближайших стоит мессы; люди моего класса, как правило, соблюдают религиозные предписания, и я должен протестовать против
  внешние символы только в том случае, если бы я мог сказать что-то более убедительное, чем “я не знаю”. Я хожу в церковь, потому что я скептик в отношении своего собственного скептицизма. Это неприятное чувство, и моя душа волочит одно крыло по земле. Но мне было бы намного хуже, если бы я всегда размышлял над этими вопросами так же серьезно, как я делал, когда писал эти последние страницы. К счастью для меня, это не так. Я уже упоминал, что временами я к ним равнодушен. Жизнь несет меня вперед, и хотя в основном я знаю, что думать о ее пустых удовольствиях, я полностью отдаюсь ей, и тогда мораль “быть или не быть” не имеет для меня никакого значения. Странная вещь, о силе которой было сказано не так уж много, - это влияние социального внушения на разум. В Париже, например, я чувствую себя счастливее не только потому, что непрерывный гул мельницы оглушает меня, — я поглощен бушующими массами, и мои мысли отвлекаются трюками фехтовального ринга, — но и потому, что люди там, сами того не сознавая, живут так, как будто им стоит вкладывать в эту жизнь всю свою энергию, и как будто за ее пределами нет ничего, кроме химического процесса. Мой пульс начинает биться в унисон с их пульсом; я чувствую себя в гармонии со своим окружением; развлекаюсь или наскучиваю себе, побеждаю или меня побеждают, но наслаждаюсь сравнительным отдыхом.
  РИМ, БАБУИНО, 13 января.
  До моего отъезда осталось всего четыре дня, и сейчас я подведу итог тому, что я сказал о себе. Я человек довольно измученный, очень чувствительный и обладаю крайне нервным темпераментом. У меня сильно развито самосознание, подкрепленное сравнительной культурой, и, взятый в целом, я могу считать себя интеллектуально развитым существом.
  Мой скептицизм лишает меня всех твердых убеждений. Я смотрю, наблюдаю, критикую, иногда мне кажется, что я ухватился за какую-то существенную истину, но я всегда готов усомниться даже в этом. Я уже сказал все, что было необходимо в отношении религии. Что касается моего общественного кредо, я консерватор, насколько человек в моем положении обязан быть консерватором, и насколько консерватизм мне подходит. Нет нужды упоминать, что я далек от того, чтобы рассматривать консерватизм как догму, которую никому не позволено трогать или критиковать. Я слишком цивилизован, чтобы придерживаться партийных взглядов ни на аристократию, ни на демократию. Я оставляю это как развлечение для тех, кто живет в деревне или в отдаленных местах, где идеи, такие как мода, опаздывают примерно на десять лет. С тех пор, как с привилегиями было покончено, этот вопрос был закрыт; но в более отдаленных уголках, где мир остается более или менее застойным, это стало не столько вопросом принципа, сколько скорее вопросом тщеславия и нервов. Что касается меня самого, то мне нравятся хорошо воспитанные люди, - люди с мозгами и нервами, и я ищу их там, где их легче всего найти. Они нравятся мне так же, как произведения искусства, прекрасные пейзажи и красивые женщины. С эстетической точки зрения я обладаю утонченными нервами — возможно, даже слишком утонченными из-за моего раннего воспитания и от природы впечатлительного темперамента. Эта эстетическая чувствительность доставляет мне столько же наслаждений, сколько и мук, и оказывает мне одну великую услугу: она предохраняет меня от цинизма или иной крайней испорченности и служит мне вместо моральных принципов. Я отшатываюсь от многих вещей не потому, что они порочны, а потому, что они уродливы. Из моих эстетических нервов я извлекаю также определенную тонкость чувств. В целом, мне кажется, что я человек, немного испорченный жизнью, хотя и достаточно порядочный, по правде говоря, скорее парящий в воздухе, потому что не поддерживаемый никакими догмами, ни социальными, ни религиозными. У меня также нет цели, которой я мог бы посвятить свою жизнь.
  Еще пару слов о моих способностях, прежде чем завершить обобщение. Мой отец, моя тетя, мои коллеги, а иногда и незнакомые люди считают их просто потрясающими. Я допускаю, что мой интеллект обладает определенным блеском. Но будет ли
   некомпетентный раб рассеял все надежды, вложенные в меня? Учитывая все, что я сделал, или, скорее, не сделал до сих пор, ни для других, ни для себя, я склонен думать, что так и будет. Это признание стоит мне больше, чем кажется на первый взгляд. Моя ирония, когда я думаю о себе, горьковата на вкус. Было что-то бесплодное в глине, из которой Бог сотворил плошовских, поскольку на этой почве все прорастает так роскошно, но не приносит плодов. Воистину, если бы при таком бесплодии, при таком бессилии действовать я обладал способностями гения, это был бы странный вид гения — гений без портфеля, как бывают государственные министры без портфеля.
  Это определение “гений без портфолио”, кажется, подходит мне идеально. Я получу патент на изобретение за это слово. Но это определение применимо не только ко мне. Его имя - легион. Бок о бок с неполноценным рабом идет genius без портфолио; это чистый продукт славянской почвы.
  Еще раз говорю, имя ему - легион. Я не знаю другой части мира, где столько способностей растрачивается впустую, где даже те, кто что-то приносит, отдают так мало, так невероятно мало, по сравнению с тем, что дал им Бог.
  РИМ, БАБУИНО, 14 января.
  Еще одно письмо от моей тети, призывающее меня приехать. Я иду, я иду, дорогая тетя, хотя, видит Бог, я делаю это из любви к вам; в противном случае я бы предпочел остаться там, где я есть. Мой отец, кажется, неважно себя чувствует; время от времени он ощущает странное онемение всего левого бока. По моим настоятельным просьбам он обратился к врачу, но я совершенно уверен, что лекарство, которое он получил, надежно спрятано в шкафу, согласно его старому обычаю. Однажды он открыл таинственный сосуд и показал мне
  целая коллекция пузырьков, коробочек от таблеток и порошков, говорящих: “Ради всего святого! это убило бы сильного человека, не говоря уже о больном”. До сих пор этот странный взгляд на медицину не причинил ему никакого вреда, но я беспокоюсь о будущем. Еще одна причина моего нежелания ехать - план кампании моей тети. Конечно, ей не терпится увидеть меня женатым. Я не знаю, имеет ли она в виду что-то определенное. Дай Бог, чтобы я ошибался; но она не отрицает своего намерения. “Из-за такой подходящей партии, как вы, - пишет она, - сразу же начнется война алой и белой розы, можете быть уверены в этом”. Я устала и не желаю никакой войны, и меньше всего - закончить ее, как Генрих VII. через брак. С другой стороны, — я не осмеливаюсь сказать это своей тете, но могу признаться в этом самому себе, — мне не нравятся польские женщины. Мне тридцать пять, и, как и у других мужчин, которые много времени проводят в обществе, у меня были свои сентиментальные моменты, среди прочего, с польскими женщинами, и из этих встреч я вынес впечатление, что они самые невозможные и самые утомительные женщины в мире. Я не знаю, являются ли они, вообще говоря, более добродетельными, чем их сестры-француженки или итальянки; я знаю только, что они более жалки. Само воспоминание об этом вызывает у меня жуткое ощущение. Я могу понять элегию над разбитым кувшином, когда впервые видишь осколки; но продолжать с тем же пафосом над сильно починенным кувшином больше похоже на комическую оперу. Приятная роль слушателя, которого вежливость обязывает отнестись к этому серьезно.
  Странные, фантастические женщины с пылким воображением и холодным темпераментом! В их чувствах нет ни жизнерадостности, ни даже простоты. Они влюблены во внешние формы любви, меньше заботясь о ее внутренней ценности.
  С француженками или итальянками после первых стычек вы можете быть уверены в своем “ergo”. С полячкой все по-другому. Кто-то сказал, что если мужчина ошибается и говорит, что дважды два будет пять, вы, возможно, сумеете его поправить; женщина говорит, что дважды два - это лампа, и вы натыкаетесь на глухую стену. По логике польской женщины, дважды два может быть не четыре, а лампа,
  любовь, ненависть, кошка, слезы, долг, презрение; короче говоря, вы не можете ничего предвидеть, ни на что рассчитывать или ни от чего защищаться. В конце концов, может быть, именно из-за этих самых ловушек их добродетель охраняется лучше, чем у других женщин, хотя бы по той причине, что осаждающие смертельно устают. Но что меня поразило и что меня возмутило больше всего, так это то, что эти ловушки, баррикады и весь комплекс средств обороны возведены не столько для отражения нападения врага, сколько для того, чтобы создать у них ощущение войны. Я говорил об этом окольными путями с умной женщиной, только наполовину полячкой, потому что ее отец был итальянцем.
  Она некоторое время слушала меня, потом наконец сказала: —
  “ Мне кажется, ты очень похож на лису, смотрящую на голубятню. Ему не нравится, и это приводит его в ярость, когда голуби летают так высоко и, в отличие от кур, всегда в полете. Все, что вы сказали, говорит в пользу польских женщин”.
  - Как ты это определил? - спросил я.
  “Чем больше польская женщина кажется невыносимой в качестве чужой жены, тем желаннее иметь ее для своей собственной”.
  Она загнала меня в угол, и я не мог найти ответа. Возможно, она права, и я смотрю на это с точки зрения лисы. Нет также ни малейшего сомнения в том, что если бы я женился, особенно на полячке, я не только искал бы ее среди голубок высокого полета, но и выбрал бы идеально белую.
  Но я похожа на цыплят, когда их спрашивают, в каком соусе они хотели бы, чтобы их подавали; я вообще не хочу, чтобы меня готовили. Теперь, возвращаясь к моей обиде на вас, дорогие дамы, вы прежде всего влюблены в любовь, а не в возлюбленного. Каждая из вас сама по себе королева, и в этом вы отличаетесь от других женщин; кажется, что каждая делает одолжение, позволяя любить себя; ни одна не соглашается быть лишь дополнением или завершением жизни мужчины, у которого, помимо брака, есть какие-то другие цели в жизни. Вы хотите, чтобы мы жили для вас, а не для себя. И последнее, но не менее важное: вы любите своих детей больше, чем своего мужа. Его окончательная судьба - спутник, вечно вращающийся по одной и той же орбите. Я видел это и замечал очень часто в общих чертах; но время от времени случается найти и чистый бриллиант среди плевел. Нет, мои королевы и принцессы, позвольте мне поклоняться вам с безопасного расстояния.
  Представьте себе, что вы отбрасываете все другие цели, все идеалы ради того, чтобы каждый день воскуривать благовония в святилище женщины, и эта женщина - ваша собственная жена. Нет, дорогие дамы, этого недостаточно, чтобы наполнить жизнь мужчины.
  Тем не менее, это второе “я" иногда бормочет: "А что еще тебе остается делать? Если кто-нибудь, то это вы, кто больше всего подходит для жертвы, ибо каковы ваши цели или намерения? Нет! черт возьми, и все такое! Чтобы изменить весь уклад своей жизни, отказаться от старых привычек, комфорта, удовольствий, должна быть действительно великая любовь, которая могла бы побудить меня на такое предприятие. Брак означает самый удивительный акт веры в женщину, на который у меня никогда не хватало смелости решиться. Нет, решительно, я не желаю, чтобы меня подавали к столу ни под каким соусом.
  ВАРШАВА, 21 января.
  Я приехал сюда сегодня. Я прервал свое путешествие в Вене, что сделало его менее утомительным, но мои нервы не дают мне уснуть, поэтому я берусь за свой дневник, который стал для меня другом. Какая радость царила в доме при моем появлении, и какая милая, добрая душа у моей тетушки! Я уверен, что сейчас она не спит от радости. Она едва смогла съесть что-либо за ужином. Находясь за городом в Плошуве, она постоянно препирается со своим земельным агентом паном Хвастовским, дородным старым дворянином, который ни на йоту не уступает ей.
  Иногда их споры доходят до такой степени, что катастрофа кажется неминуемой; тогда внезапно моя тетя расслабляется, с аппетитом принимается за еду и съедает свой ужин с определенной решимостью. Сегодня ей приходилось ругать только слуг, но и этого было недостаточно, чтобы разогреть ее аппетит. Однако она была в отличном расположении духа, и любящие взгляды, которыми она меня одаривала, не поддавались описанию. В интимных кругах меня называют фетишем моей тети, что ее очень злит.
  Конечно, мои страхи и предчувствия меня не обманули. Есть не только планы, но и определенная цель. После ужина моя тетя имеет привычку расхаживать взад и вперед по комнате и часто размышляет вслух. Поэтому, несмотря на таинственность, которой она считает нужным окружить себя, я услышал следующий монолог: —
  - Он молод, красив, богат, умен; она была бы дурой, если бы не влюбилась в него сразу.
  Завтра я отправляюсь на пикник, который джентльмены устраивают для леди.
  Они говорят, что это будет грандиозное развлечение.
  ВАРШАВА, 25 января.
  Мне часто бывает скучно на балах. Как homo sapiens и элитарная партия, я их ненавижу; как художник, то есть художник без портфолио, они мне время от времени нравятся.
  Какое великолепное зрелище представляет, например, эта широкая, хорошо освещенная лестница, по которой среди обилия цветов женщины поднимаются в бальный зал. Все они кажутся высокими, и когда их не видно снизу (потому что тренировочные мантии разрушают иллюзию), они напоминают одного из ангелов на лестнице Иакова. Мне нравятся движение, свет, цветы и тонкая материя, которая окутывает юных девушек, как в мягком тумане; и тогда эти плечи, шеи и руки, высвобождающиеся из теплых плащей, кажутся сразу твердыми и хрустящими, как мрамор. Мое обоняние тоже удовлетворено, потому что я наслаждаюсь хорошими духами.
  Пикник удался на славу. Надо отдать должное Сташевскому, он знает, как организовать подобные мероприятия. Я приехал вместе со своей тетей, но потерял ее из виду в вестибюле, потому что Сташевский сам спустился, чтобы отвести ее наверх.
  На милой старой леди была горностаевая накидка, которую она надевает по торжественным случаям и которую ее друзья называют парадным одеянием. Войдя в бальный зал, я задержался у двери и огляделся. Какое странное ощущение, когда после долгого перерыва возвращаешься к когда-то знакомым сценам. Я чувствую себя частью их, и все же я смотрю на них и критикую их, как если бы я был незнакомцем. Особенно мое внимание привлекли женщины, — я должен признать, как бы я ни был привередлив, что наше общество отличается большим выбором. Я видел хорошенькие и некрасивые лица, но на всех была печать той же благовоспитанной утонченности. Шея и плечи, несмотря на слегка округлые контуры, просто напомнили мне севрский фарфор. Во всех них есть спокойная элегантность, что-то изысканно отделанное. Воистину, они не подражают Европе, — они и есть Европа.
  Я оставался там около четверти часа, лениво размышляя, которую из всех этих изящных девиц выбрала для меня моя тетя, когда подошли Снятынский и его жена. Я видел его всего несколько месяцев назад в Риме и
  я тоже знал ее какое-то время. Она мне очень нравится; у нее милое лицо, и она принадлежит к тем исключительным полякам, которые не поглощают всю жизнь своего мужа, а отдают свою собственную. Вскоре между нами проскользнула молодая девушка и, приветствуя пани Снятынскую, протянула маленькую ручку, затянутую в белую лайковую перчатку, и сказала: —
  - Ты что, не узнаешь меня, Леон?
  Я был слегка озадачен этим вопросом, потому что действительно не знал, кто это так фамильярно приветствовал меня; но, не желая показаться грубым, я улыбнулся и пожал маленькую ручку, сказав: “Конечно, знаю”. Должно быть, я выглядел немного глупо, потому что вскоре пани Снятынская расхохоталась и сказала:
  - Но он вас не узнает; это Анела П.
  Анелька, моя кузина! Неудивительно, что я ее не узнал. В последний раз, когда я видел ее лет десять или одиннадцать назад в Плошуве, на ней было короткое платьице и розовые чулки. Я помню, мошки жалили ее за ноги, и она топала по земле, как маленький пони. Как мог я мечтать, что эти белые плечи, эта грудь, усыпанная фиалками, это хорошенькое личико с темными глазами, короче говоря, эта девушка в полном расцвете девичества была такой же, как маленькая трясогузка на тонких ножках, которую я знал раньше? Какой хорошенькой она выросла; из куколки вылетела прекрасная бабочка. Я от всей души повторил свое приветствие. Позже, когда Снятинские оставили нас, она сказала мне, что моя тетя и ее мать послали ее за мной. Я предложил ей руку, и мы прошли через комнату.
  Внезапно это нахлынуло на меня. Это была она, Анелька, которую имела в виду моя тетя.
  Тогда это и был секрет, сюрприз, предназначенный для меня. Моя тетя всегда любила ее и немало беспокоилась о финансовом положении пани П.
  трудности. Я только удивлялся, почему эти дамы не остановились у моей тети; но я не стал долго раздумывать над этим; я предпочел смотреть на Анельку, которая, естественно, интересовала меня больше, чем обычная девушка. Поскольку нам пришлось пробираться в другой конец зала, а давка была большой, у меня было достаточно времени для разговора и пристального изучения. Мода этого года гласит, что перчатки следует носить до середины локтя, поэтому я заметила, что рука, которая покоилась на моей, имела слегка темноватый оттенок, как бы покрытый светлым пухом. И все же ее нельзя было назвать брюнеткой. У нее светло-каштановые волосы с бронзовым отливом. Ее глаза тоже светлые, но кажутся темными, затененными длинными ресницами; брови, напротив, темные и очень красивые. Характерной чертой этой маленькой головки с низким лбом является буйство волос, бровей, ресниц и того пушка, который на лице очень незначителен. Когда-нибудь в будущем это может испортить ее красоту, но сейчас она так молода, что это указывает только на буйство организма и показывает, что она не кукла, а женщина, полная теплой, активной жизни.
  Я не отрицаю, что, несмотря на мои щепетильные нервы и то, что меня нелегко взволновать, я попал под чары. Она точно в моем вкусе. Моя тетя, которая, если бы когда-нибудь услышала о Дарвине, назвала бы его порочным писателем, бессознательно приняла его теорию естественного отбора. Да, она в моем вкусе. На этот раз они насадили на крючок лакомый кусочек.
  Казалось, что электрический ток прошел от ее руки к моей. Кроме того, я заметил, что она тоже, казалось, довольна мной, и это, естественно, поднимает настроение. Мое исследование с художественной точки зрения оказалось в высшей степени удовлетворительным. Есть лица, которые кажутся переводом музыки или поэзии в человеческий облик. Такое лицо принадлежит Аниэле. В этом нет ничего банального. Как детям делают прививку от оспы, так высшие классы прививают своим девочкам скромность; в этом лице есть что-то очень невинное, но сквозь саму эту невинность проглядывает теплое
  темперамент. Какое сочетание! — как будто кто-то сказал: “Невинный сатана!”
  Какой бы бесхитростной ни была Анель, она все же немного кокетка и вполне осознает свою привлекательность. Зная, например, что у нее красивые ресницы, она очень часто опускает глаза. У нее также есть изящная манера поднимать голову и смотреть на собеседника. Вначале она была немного натянутой, как мне кажется, из застенчивости, но вскоре после этого мы болтали так, как будто никогда не разлучались с тех времен в Плошуве. Моя тетя в высшей степени забавна своей рассеянностью, но мне бы не хотелось иметь ее соучастницей заговора. Едва мы подошли к двум пожилым дамам и я обменялся приветствиями с матерью Анели, как моя тетя, заметив мое оживление, повернулась к своей спутнице и громко сказала: “Как она хороша в этих фиалках! В конце концов, это была счастливая мысль, что он впервые увидит ее на балу.
  Мать Анельи пришла в замешательство, и сама Анелька тоже, и до меня начала доходить правда, почему дамы не остановились у моей тети. Это была идея пани П.; они с моей тетей строили заговор вместе. Я полагаю, что Анелька не была посвящена в тайну, но благодаря женской проницательности не могла не догадаться, как обстоят дела.
  Чтобы положить конец неловкой ситуации, я повернулся к ней и сказал: “Предупреждаю вас, что я не очень искусен в танцах, но поскольку они могут увести вас в любой момент, не согласитесь ли вы пригласить меня на вальс?”
  Вместо ответа Анель протянула мне свои таблетки и решительно сказала: “Запиши столько, сколько захочешь”.
  Признаюсь, мне не нравится роль марионетки, которую дергают за ниточки, поэтому я решила принять активное участие в политике старых леди. Я взяла таблички и написала: “Ты понял, что они хотят, чтобы мы поженились?”
  Анель прочла это и покраснела. Какое-то время она молчала, словно не доверяя своему голосу или не зная, что сказать; наконец она подняла ресницы и, глядя мне прямо в глаза, ответила: “Да”.
  Теперь была ее очередь задавать мне вопросы, но не словами, а глазами. Я уже знал, что произвел на нее благоприятное впечатление, и если у нее было хоть малейшее представление об истине, то ее мысли, должно быть, были сосредоточены на мне. Я истолковал выражение ее глаз так: “Я знаю, что моя мать и моя тетя хотят, чтобы мы познакомились, узнали друг друга получше. А ты?”
  Вместо ответа я обнял ее за талию и, слегка притянув к себе, повел в кружении вальса. Я вспомнил о своей тренировке по фехтованию.
  Безмолвный ответ не мог не возбудить фантазий в голове девушки, особенно после того, что я написал на табличках. Я подумал про себя: “Что плохого, если ее фантазия обратится в мою сторону? Что касается меня, то я не зайду ни на шаг дальше, чем намереваюсь, и если ее фантазия зайдет дальше, я ничего не смогу с этим поделать.
  Анелька танцует изысканно, и этот вальс она танцевала так, как и подобает женщине, с определенной пылкостью и самозабвением одновременно. Я заметил, что фиалки на ее груди поднимались и опускались гораздо быстрее, чем того требовал спокойный ритм танца. Я понял, что она была взволнована. Любовь - это закон природы, который держится под контролем благодаря тщательному воспитанию. Но однажды девушке говорят, что она
  может любить ту или иную, есть шанс, что она очень охотно подчинится. Анелька, очевидно, ожидала, что после того, как я наберусь смелости написать эти несколько слов, я буду упоминать об этом и дальше, но я нарочно держался в стороне, чтобы оставить ее в напряжении.
  Я также хотел посмотреть на нее издалека. Определенно, она в моем вкусе.
  Женщины такого типа особенно привлекают меня. О, если бы только ей было тридцать, а не девушка, на которой, как они ожидают, я женюсь!
  ВАРШАВА, 30 января.
  Они приехали погостить у нас. Вчера я весь день провел с Анелой.
  В ее душе больше страниц, чем у большинства девочек ее возраста. На многих из этих страниц будет написано будущее, но здесь есть место для многих прекрасных вещей. Она все чувствует и понимает, является превосходным слушателем и следит за разговором своими большими умными глазами. Женщина, которая умеет слушать, обладает еще одной привлекательностью, потому что она льстит мужскому тщеславию. Я не знаю, осознает ли это Анелька, или это ее женский инстинкт. Может быть, она так много слышала обо мне от моей тети, что считает каждое мое слово оракулом. Она явно не лишена кокетства.
  Сегодня я спросил ее, чего она больше всего желает в жизни. Она ответила: “Увидеть Рим”; затем ее ресницы опустились, и она стала неописуемо хорошенькой. Она видит, что она мне нравится, и это делает ее счастливой. Ее кокетство очаровательно, потому что оно исходит прямо из восхищенного сердца и пытается понравиться выбранному объекту. У меня нет ни малейшего сомнения, что ее сердце трепещет ко мне, как мотылек к свече. Бедное дитя! она чувствует, что старейшины дали свое молчаливое согласие, и подчиняется слишком охотно. Я могу наблюдать за процессом час за часом.
  Возможно, мне следует спросить себя: “Если ты не хочешь жениться на ней, почему ты пытаешься заставить ее полюбить тебя?” Но я не решаюсь отвечать на этот вопрос. Я чувствую себя здесь спокойно! В конце концов, что я делаю? Я стараюсь не казаться более глупым, или неприятным, или менее вежливым, чем я есть от природы, вот и все.
  Анелька появилась сегодня за завтраком в свободном матросском платье, которое лишь слегка подчеркивало очертания ее фигуры, и выглядела она обворожительно. Ее глаза все еще были полны мечтательности и сна. Удивительно, какое впечатление она производит на меня.
  31 Января.
  Моя тетя устраивает прием в честь Анели. Я наношу визиты и оставляю открытки направо и налево. Я зашел к Снятынским и долго сидел с ними, потому что чувствую себя там как дома. Снятынский и его жена постоянно ссорятся друг с другом, но их жизнь отличается от жизни большинства других женатых людей. Как правило, это происходит, когда есть один плащ, каждый пытается завладеть им; эти двое спорят, потому что он хочет, чтобы он был у нее, а она хочет все это для него. Они мне безмерно нравятся — так приятно видеть, что в романах все еще есть счастье. При всем том он такой умный; чувствительный, как скрипка Страдивари, и вполне осознающий свое счастье. Он хотел этого и получил. Я ему завидую. Мне всегда нравился его разговор. Мне предложили черного кофе; такой кофе можно пить только в домах литераторов. Он спросил меня, что я думаю о Варшаве после столь долгого отсутствия. Также были разговоры о бале, особенно со стороны леди. Кажется, она догадывается о планах моей тети и хочет сунуть в пирог один из своих румяных пальчиков, —
  тем более что она родом из той же части страны, что и Аниэла.
  Мы очень слабо затронули личные темы, но вели оживленную дискуссию об обществе в целом. Я высказал ему все, что думаю о его изысканности; и поскольку Снятынский, хотя и сам безжалостно критикует его, всегда жаден до похвал, это привело его в отличное расположение духа.
  “Мне приятно слышать это от вас, - заметил он, - поскольку у вас так много возможностей для сравнений и вы довольно склонны смотреть на мир с точки зрения пессимиста”.
  “Я не знаю, не соответствует ли то, что я только что сказал, этому”.
  “ Как вы это докажете? ” быстро спросил Снятынский.
  “ Видите ли, утонченную культуру можно сравнить с витринами со стеклом и фарфором, на которых написано ‘Хрупкий’. Для тебя, духовного сына Афин, для меня и некоторых других приятно соприкасаться с этим; но если ты захочешь построить что-либо на таком фундаменте, ты обнаружишь, что балки падают тебе на голову. Вам не кажется, что этим утонченным дилетантам жизни неизбежно достанется самое худшее в борьбе с людьми с крепкими нервами, жесткой кожей и железными мускулами?”
  Снятынский, который был очень оживлен, вскочил и прошелся по комнате, затем порывисто бросился ко мне. “Вы видели только одну сторону картины, и к тому же не самую лучшую; не думайте, что больше смотреть нечего. Вы приехали из-за границы и судите нас так, как будто прожили здесь всю свою жизнь”.
  “Я не знаю, что еще может быть, но я знаю, что нигде в мире нет такой огромной разницы между классами. С одной стороны, самая утонченная культура, если уж на то пошло, чрезмерно утонченная; с другой — абсолютное варварство и невежество”.
  Последовала долгая дискуссия, и уже стемнело, когда я покинул их. Он сказал, что если я буду приходить к ним почаще, он покажет мне связующее звено между этими двумя классами, познакомит меня с людьми, которые не были ни чрезмерно утонченными, ни невежественными, ни вызывающими отвращение дилетантизмом, но сильными людьми, которые знали, чего они хотят, и шли прямо к этому.
  Когда я уходил, Снятынский крикнул мне вслед:
  “Из таких, как вы, ничего хорошего не выйдет, но ваши дети могут стать мужчинами; но вы и вам подобные должны потерять все до последнего пенни, иначе даже ваши внуки не сделают ничего полезного”.
  Я все еще думаю, что в целом я был прав. Я обратил особое внимание на этот разговор, поскольку это несоответствие занимало мои мысли с момента моего приезда. Дело в том, что между классами существует огромная пропасть, которая исключает всякое взаимопонимание и делает одновременные усилия просто невозможными. По крайней мере, я смотрю на это именно в таком свете. Севрский фарфор и обычная глина — ничего общего; один очень хрупкий, другой - “родинки rudis indigestaque” Овидия. Конечно, севрский фарфор рано или поздно ломается, и будущее может вылепить из глины все, что ему заблагорассудится.
   OceanofPDF.com
  Февраль
  2 Февраля.
  Вчера состоялся прием у моей тети. Анель была предметом всеобщего внимания. Ее белые плечи выглядывали из облака муслина, марли или как там это называется, она была похожа на Венеру, поднимающуюся из пены. Мне кажется, уже поползли слухи о том, что я собираюсь жениться на ней. Я заметил, что ее взгляд часто устремлялся в мою сторону, и она слушала своих партнеров с отсутствующим, отвлеченным выражением лица.
  Бесхитростное дитя! она не может скрыть правду и так ясно показывает, что творится у нее на сердце, что я не мог бы этого не видеть, если бы не был слеп.
  И она такая скромная и тихо счастливая, когда я с ней! Она мне безмерно нравится, и я начинаю сомневаться. Снятынский так счастлив в своей семейной жизни! Уже не в первый раз я спрашиваю себя, был ли Снятынский глупее или мудрее меня. Из многих жизненных проблем я не решил ни одной. Я ничто; скептицизм подрывает всю мою систему; я несчастна и очень устала. Он, обладающий меньшими знаниями, чем я, выполняет полезную работу, у него хорошая и симпатичная жена, плут! и его философские принципы, адаптированные к жизни, помогают сделать его счастливым. Нет, следует признать, что из них двоих глупее именно я.
  Лейтмотив философии Снятынского можно найти в его жизненных догмах.
  Перед женитьбой он сказал мне: “Есть две вещи, к которым я никогда не отношусь со скептицизмом и не критикую: для меня, как для литератора,
  сообщество - это догма; как частное лицо, любимая женщина”. Тогда я подумал про себя: “Мой разум смелее, он анализирует даже это”. Но теперь я вижу, что эта смелость ни к чему меня не привела. И как она прекрасна, эта моя маленькая догма с длинными ресницами! Решительно, я иду тем путем, которым не собирался идти. Странное влечение, которое влечет меня к ней, не может быть объяснено законом естественного отбора. Хо! есть что-то еще, и я знаю, что это. Она любит меня со всей свежестью своего честного сердца, как меня никогда раньше не любили. Как это отличается от практики фехтования прежних лет, когда наносились удары или от них защищались! Женщина, которую очень любят и которая, в свою очередь, любит, обязательно в конце концов победит, если будет упорствовать.
  “Заблудшая птица, ” говорит поэт Словацкий, “ возвращается в свою гавань покоя с еще большим нетерпением после одиночества своего бурного полета.
  Ничто так крепко не завладевает сердцем человека, как сознание того, что его любят”.
  Несколькими страницами ранее я написал Бог знает что о польских женщинах; но если кто-то воображает, что ради нескольких написанных предложений я чувствую себя обязанным следовать определенному курсу, он глубоко ошибается.
  То, что эта девушка удовлетворяет моему художественному вкусу, просто замечательно. После бала наступил самый приятный момент, когда все разошлись, мы сели пить чай. Желая посмотреть, как выглядит мир снаружи, я раздвинула тяжелые шторы. Было восемь часов утра, и в комнату хлынул поток дневного света. В ярком свете ламп он был таким безупречно голубым, что напомнил мне грот Капри. И там стояла Анель, и голубая дымка окутывала ее белые плечи. Она выглядела так прелестно, что все мои решения пошатнулись и рассыпались вдребезги; я был положительно благодарен ей за это
  взгляд на красоту, как будто это ее рук дело. Я пожал ее руку нежнее, чем когда-либо прежде, когда желал ей спокойной ночи.
  - “Доброе утро”, ты имеешь в виду, не "спокойной ночи", а "доброеутро".
  Либо я слеп и глух, либо ее глаза и голос выражали: “Я люблю тебя, я люблю тебя”.
  Я делаю то же самое - почти.
  Моя тетя, глядя на нас, удовлетворенно хмыкнула. Я увидела, как в ее глазах заблестели слезы.
  Завтра мы уезжаем отсюда в Плошув.
  ПЛОШУВ, 5 февраля.
  Это мой второй день в стране. У нас была великолепная поездка. Погода была ясной и морозной. Снег скрипел под полозьями саней, а в полях сверкал и переливался. К заходу солнца обширная равнина приобрела розовые и фиолетовые оттенки. Грачи, каркающие и хлопающие крыльями, влетали в липы и вылетали из них. Зима, крепкая, домашняя зима, прекрасная вещь. В этом есть определенная энергия, достоинство и, более того, так много искренности. Как настоящий друг, который, невзирая на последствия, говорит резкую правду, он бьет вас между глаз, не спрашивая разрешения. В качестве компенсации он наделяет вас частью своей собственной энергии. Мы все были рады покинуть город — пожилые дамы, что их любимый план может быть
  доведенный до кульминации более тесным общением; я, потому что был рядом с Анелькой; она, возможно, по той же причине, тоже чувствовала себя счастливой. Она несколько раз наклонилась, чтобы поцеловать руки моей тети, ни с того ни с сего, от чистого удовольствия. Она выглядела очень хорошенькой в длинном пушистом боа и кокетливой меховой шапочке, из-под которой выглядывали темные глаза и почти детское личико.
  Как молодо она выглядит.
  Я чувствую себя в Плошуве как дома, здесь так тихо и умиротворяюще; и мне нравятся огромные старомодные дымоходы. Лес для моей тети как зеница ока, но она не жалеет топлива; и большие поленья, которые потрескивают и горят там с утра до ночи, придают дому яркий и жизнерадостный вид.
  Мы просидели у костра весь день. Я поделился некоторыми своими воспоминаниями и рассказал им о Риме и его сокровищах. Три женщины слушали с таким благоговением, что я почувствовал себя смешным в собственных глазах. Время от времени, пока я говорил, моя тетя бросала испытующий взгляд на Анелу, проверяя, достаточно ли она восхищена. Но этого и так слишком много. Вчера она сказала мне:—
  “Другой мужчина мог бы провести там всю свою жизнь и не увидеть и половины того прекрасного, что делаешь ты”.
  Моя тетя добавила с догматической твердостью: —
  - Я всегда так говорил.
  Хорошо, что здесь нет другого скептика, потому что его присутствие меня бы немало смутило.
  Определенным диссонирующим аккордом в нашем маленьком кругу является мать Аниэлы. У бедняжки было так много печалей и тревог, что ее жизнерадостность, если она когда-либо у нее была, ушла в прошлое. Она просто боится будущего и инстинктивно подозревает ловушки даже в удаче. Она была очень несчастлива в своей семейной жизни, а впоследствии постоянно беспокоилась о своем имуществе, которое очень сильно зависит. В дополнение ко всему этому она страдает от нервных головных болей.
  Анель принадлежит к той категории женщин, которые никогда не беспокоятся о денежных вопросах. За это она мне нравится, потому что это доказывает, что она думает о более высоких вещах. Если уж на то пошло, то сейчас все в ней радует меня.
  Нежность растет на почве чувственного влечения так же быстро, как цветы после теплого дождя. Сегодня утром я увидела, как горничная несет наверх ее платье и сапожки; это меня очень тронуло, особенно маленькие-пребольшие сапожки, как будто ношение их было венцом всех добродетелей Анели.
  ПЛОШУВ, 8 или 9 февраля.
  Моя тетя затеяла визуальную войну с паном Хвастовски. Это настолько оригинальная ее привычка, что я должен описать один из их споров. Милая леди, очевидно, не может существовать без этого или, по крайней мере, не наслаждаться своим обедом; опять же, Хвастовский, который, кстати, отличный управляющий, представляет собой смесь серы и селитры и никому не позволяет себе мешать; поэтому ссоры иногда достигают острой стадии. При входе в столовую они бросают друг на друга подозрительные взгляды. Первый выстрел делает моя тетя, когда ест суп.
  - Прошло очень много времени, пан Хвастовский, с тех пор, как я слышал что-либо об озимых, а пан Хвастовский, вместо того чтобы сообщить мне информацию, говорит о чем угодно, только не о том, что я хочу знать.
  “ Осенью они были очень многообещающими, миледи; сейчас они покрыты ярдом или двумя снега — откуда мне знать, в каком они состоянии? Я не Господь Всемогущий”.
  - Умоляю вас, пан Хвастовский, не произносите имя Господа всуе.
  “Я не заглядываю Ему под снег, поэтому не обижай Его”.
  - Вы хотите сказать, что я верю?
  -Совершенно определенно.
  - Пан Хвастовский, вы невыносимы.
  “Ого! достаточно терпимо, потому что он многое переносит”.
  Так или иначе, винт вращается. Еды почти нет, но у них есть некоторые отличия. Затем моя тетя, наконец, успокаивается и, кажется, выплескивает остатки своего гнева на обед. Она наслаждается отменным аппетитом. По мере того, как ужин продолжается, она постепенно оживляется и к ней возвращается ее обычное расположение духа.
  После ужина я предлагаю руку матери Анели, моя тетя берет руку пана Хвастовского, и вскоре они мирно потягивают черный кофе
  полное дружелюбие. Моя тетя спрашивает о его сыновьях, и он целует ей руки. Я видел этих его сыновей, когда они учились в университете, и слышал, что они многообещающие молодые люди, но большие радикалы.
  Анелька поначалу пугалась этих прандиальных споров, пока я не дал ей ключ к реальному положению вещей. Так что теперь, когда подан первый сигнал к битве, она лукаво смотрит на меня из-под своих длинных ресниц, и в уголках ее рта прячется легкая улыбка. Она такая хорошенькая, что мне хочется заключить ее в объятия. Я никогда не встречал женщину с такими нежными венами на висках.
  12 Февраля.
  Поистине метаморфоза Овидия на земле и внутри меня! Мороз прошел, прекрасная погода исчезла, и наступила египетская тьма. Я не могу описать это лучше, чем сказать, что погода отвратительная. Какой отвратительный климат! В Риме, на худой конец, солнце светит с интервалом в полдюжины раз в день; здесь в эти два дня следовало бы зажигать лампы. Черный, тяжелый туман, кажется, проникает в мысли и окрашивает их в однообразный серый цвет. Моя тетя и пан Хвастовский были более, чем обычно, сосредоточены на войне. Он утверждал, что моя тетя, не позволяя трогать лес, портит древесину; моя тетя ответила, что другие сделали все возможное, чтобы вырубить всю древесину, и скоро в стране не останется ни клочка леса. “Я старею; пусть деревья тоже стареют”. Это напоминает мне о дворянине с огромными владениями, который разрешил обрабатывать столько земли, сколько было слышно лая его собаки.
  Мать Анели, сама того не желая, доставила мне сегодня неприятные четверть часа. Оставшись со мной наедине в оранжерее, она начала рассказывать мне с
  материнское хвастовство, что мой знакомый, некий пан Кромицкий, добивался руки Анели.
  У меня было такое ощущение, как будто кто-то пытался вынуть занозу из моей плоти вилкой. Как голубые волны света пробудили во мне нежное чувство к Анельке, — хотя в этом не было ее заслуги, — так и теперь ухаживания такого человека, как Кромицкий, окатили холодной водой зарождающуюся привязанность. Я знаю эту обезьяну Кромицкого, и он мне не нравится. Он родом из австрийской Силезии, где, кажется, у них были поместья. В Риме он обычно говорил, что его семья носила графский титул уже в пятнадцатом веке, а в гостиницах величал себя “графом фон Кромицким”. Если бы не его маленькие черные глазки, похожие на кофейные ягоды, и черные волосы, его голова выглядела бы так, словно вырезана из сырной корки, - таков уж у него цвет лица. Он напоминает мне мертвую голову, и я просто испытываю к нему физическое отвращение. Фу! как мысль о нем в связи с Аниэлой испортила ее имидж. Я прекрасно понимаю, что она никоим образом не несет ответственности за намерения Кромицкого, но это повредило ей в моих глазах. Я не знаю, почему ее мать сочла необходимым сообщать мне эти подробности; если это было предупреждение, то оно не достигло своей цели.
  Должно быть, у нее есть какие-то замечательные качества, у этой пани П., раз она сумела провести свою жизнь через столько трудностей и в то же время так хорошо воспитала свою дочь; но она неуклюжа и утомительна из-за своих головных болей и макаронничества.
  “Признаюсь, ” сказала она, “ что этот союз меня устраивал. Временами я почти ломаюсь под тяжестью проблем. Я женщина, плохо разбирающаяся в бизнесе, и за то, что я приобрела, я заплатила своим здоровьем; но я должна была думать о своем ребенке. Кромицки очень умен. У него большие проблемы в Одессе, и в настоящее время он занимается крупными спекуляциями нефтью в Баку или в каком-то подобном месте, - сказал он. - Похоже, есть некоторые трудности с тем, что он не является российским подданным. Если бы он женился на Анеле , то мог бы освободиться
  поместье; и как у крупного землевладельца у него не возникло бы трудностей с натурализацией”.
  - А что на это говорит Анелька? - Что? - нетерпеливо спросил я.
  “ Он ей безразличен, но она хороший и послушный ребенок. Мне не терпится увидеть ее замужем, прежде чем я умру.
  Я не хотел продолжать разговор, который раздражал меня больше, чем я могу выразить словами; и хотя я достаточно хорошо понимаю, что если этот брак не был устроен, то это дело рук Анельки, и все же я чувствую себя обиженным из-за того, что она позволила такому мужчине даже смотреть на себя. Для меня это был бы просто вопрос нервов. Однако я забываю, что другие устроены не так, как я, и что Кромицкий, несмотря на свое мертвенно-бледное лицо, считается среди женщин симпатичным мужчиной.
  Интересно, какие у него дела. Я забыл спросить, в Варшаве ли он; скорее всего, да, поскольку он ездит туда каждую зиму. Что касается его бизнеса, то он, возможно, очень великолепен, но я сомневаюсь, что у него прочная основа. Я не спекулянт и, хоть убей, не смог бы вести биржевые дела; но я достаточно проницателен, чтобы знать это. Кроме того, я внимательный наблюдатель и быстро делаю выводы. Поэтому я не верю в аристократов с талантом к спекуляции. Боюсь, что Кромицкий - это не наследственное и не врожденное качество, а невроз, ведущий его в определенном направлении. Я видел примеры такого рода. Время от времени слепая фортуна благоволит аристократу-спекулянту, и он накапливает богатство; но я не видел ни одного, кто не испытывал бы горя перед смертью.
  Способности, подобные этим, либо передаются по наследству, либо приобретаются в результате раннего обучения.
  Мальчики Хвастовски смогут что-то сделать таким образом, потому что их отец случайно потерял все свое состояние, и им придется начинать все сначала.
  Но тот, кто с готовым капиталом, без коммерческих традиций или профессиональных знаний, вступает в коммерцию, обречен на неудачу.
  Спекуляции не могут быть основаны на иллюзиях, а этого слишком много в спекуляциях наших аристократов. В целом, я желаю пану фон Кромицкому всяческой удачи!
  14 Февраля.
  Пакс! пакс! пакс! Тягостное впечатление исчезло. Какое острое восприятие у Анели! Я старался быть веселым, хотя чувствовал себя не в духе, и не думаю, что в моем поведении произошла какая-то заметная перемена; и все же она сразу заметила перемену. Сегодня, когда мы рассматривали альбомы и остались одни, — что случается довольно часто, я полагаю, нарочно, — она смутилась и покраснела. Я сразу увидел, что она хочет что-то сказать, но не решается. На мгновение в моем мозгу мелькнула безумная мысль, что она собирается признаться мне в любви. Но так же быстро, как и эта мысль, я вспомнил, что передо мной была польская девушка. Простая девчонка — прошу прощения, юная принцесса, — скорее умрет, чем первой признается в любви. Когда ее спрашивают, она соглашается скорее как одолжение.
  Кроме того, Анелька очень быстро исправила мою ошибку; внезапно закрыв альбом, она неуверенно спросила: “Что с тобой, Леон?
  Что-то не так, не так ли?
  Я сразу же начал уверять ее, что со мной ничего не случилось, и смеяться над ее смущением, но она только покачала головой и сказала: “Я видела, что что-то было не так в эти последние два дня. Я знаю , что мужчины
  как будто тебя легко обидеть, и я спросила себя, не могла ли я что—нибудь сделать или сказать ... ” Ее голос немного дрогнул, но она посмотрела прямо на меня.
  - Я ведь не причинил тебе боли, правда?
  Был момент, когда мне захотелось сказать: “Если чего-то и не хватает для моего счастья, так это тебя, Анелька, только тебя”, - но внезапный ужас схватил меня за волосы. Не страх перед ней, а перед последствиями, которые могут последовать. Я взял ее руку, поцеловал и сказал самым веселым голосом, на какой только был способен:
  — Ты хорошая и миловидная девушка; не обращай на меня внимания, в этом нет ничего особенного; кроме того, ты наша гостья, и это я должен позаботиться о том, чтобы тебе было удобно.
  И я снова поцеловал ее руку, точнее, обе руки. Все это еще можно было списать на родственную привязанность — человеческая природа настолько подла, что сознание того, что все еще существует дверь, через которую я могу сбежать, придавало мне смелости. Я называю это чувство подлым именно по той причине, что я не несу ответственности ни перед кем, кроме себя, и себя я не могу обмануть. И все же я чувствую, что даже перед самим собой я не буду давать строгого отчета, потому что в том, что касается моих отношений с Анелькой, я увлечен своими ощущениями. Я все еще чувствую на своих губах прикосновение ее руки, — и моим желаниям просто нет предела. Рано или поздно я сам закрою ту дверь, через которую я все еще мог сбежать. Но смогу ли я все еще сбежать? Да, если бы какие-то посторонние обстоятельства пришли мне на помощь.
  А пока она любит меня, и все притягивает меня к ней. Сегодня я спросил себя: “Если этому суждено случиться, зачем откладывать?” Я нашел готовый ответ:
  “Потому что я не хочу терять ни одно из моих нынешних ощущений; внезапное
  острые ощущения, очарование невысказанных слов, вопросительные взгляды, ожидания. Я хочу раскрутить роман до самого конца. Я придирался к женщинам в том, что они предпочитали видимость любви самой любви, и теперь я точно так же стремлюсь не потерять ни одно из ее внешних проявлений. Но по мере взросления человек придает этим вещам все большее значение; и, кроме того, я эпикурейец в своих ощущениях”.
  После вышеупомянутого разговора с Анелькой мы оба воспрянули духом.
  Вечером я помогал ей вырезать абажуры, что дало мне возможность прикоснуться к ее рукам и платью. Я мешала ей работать, и она стала веселой, как ребенок, и быстрым, жалобным детским голоском крикнула: “Тетя, Леон очень непослушный”.
  14 Февраля.
  К несчастью, я принял приглашение посетить встречу у советника С., который всегда старается собрать вместе представителей всех оттенков и мнений, и за чашкой чая с сэндвичем добиться взаимопонимания. Как человек, почти постоянно живущий за границей, я пришел на эту встречу, чтобы узнать, что происходит в умах моих соотечественников, и выслушать их рассуждения. Давка была очень большой, что заставило меня почувствовать себя неуютно, и в то же время произошло то, что обычно происходит на больших собраниях. Люди одного и того же оттенка взглядов собрались в разных комнатах, чтобы говорить друг другу комплименты и так далее. Я познакомился с различными советниками и представителями прессы. В других странах существует значительная разница между писателями и журналистами. Первый считается художником и мыслителем, второй - простым составителем абзацев — я не могу подобрать лучшего слова. Здесь такого различия нет, и люди обеих профессий известны под одним и тем же именем
  собирательное название литераторов. Большая часть из них занимается как литературой, так и журналистикой. Лично они более утонченны, чем журналисты, которых я встречал за границей. Я не люблю ежедневную прессу и считаю ее одной из язв, ниспосланных для того, чтобы мучить человечество. Быстрота, с которой мир знакомится с текущими событиями, равна поверхностности информации и не компенсирует невероятную извращенность общественного мнения, как должен понимать любой, кто не предубежден. Благодаря ежедневной прессе чувство, умеющее отделять правду от лжи, притупилось, понятия о добре и зле почти исчезли, зло крадется повсюду в одеянии праведности, а угнетение говорит языком справедливости; короче говоря, человеческая душа стала безнравственной и слепой.
  Там был, среди прочих, и Ставовский, который считается лидером среди передовых прогрессистов. Он говорил умно, но показался мне человеком, страдающим двойным заболеванием: печени и самого себя. Он несет свое эго, как стакан с водой, наполненный до краев, и, кажется, говорит: “Будь осторожен, а то оно прольется”. Этот страх, благодаря какому-то тонкому процессу, кажется, передается его аудитории до такой степени, что никто не осмеливается придерживаться другого мнения. Он оказывает такое влияние на других, потому что верит в то, что говорит. Ошибаются те, кто считает его скептиком. Напротив, он обладает тем темпераментом, который делает фанатиков. Если бы он родился сто лет назад и был судьей, он приговорил бы людей к отрезанию языков за богохульство. Рожденный в более просвещенные времена, он ненавидит то, что любил бы тогда; но, по сути, это тот же самый человек.
  Я заметил, что наши консерваторы столпились вокруг Ставовского, не столько из любопытства послушать, что он скажет, сколько с некоторым настороженным кокетством.
  Здесь, и, возможно, в других странах, этой партии не хватает смелости. Они
  смотрели на говорившего с вкрадчивой улыбкой, как будто хотели сказать:
  “Хотя и консерваторы, тем не менее—” Ах! это “тем не менее” было похоже на акт раскаяния, своего рода покорность. Это было настолько очевидно, что я, скептик по отношению ко всему партийному духу, начал противоречить Ставовскому не как представитель какой-либо партии, а просто как человек, придерживающийся другого мнения. Моя дерзость вызвала некоторое удивление. Речь шла о положении рабочих. Ставовский говорил об их безнадежном положении, об их слабости и неспособности защитить себя; аудитория, внимавшая его словам, увеличивалась с каждой минутой, когда я перебил: —
  - Вы верите в теорию Дарвина о выживании наиболее приспособленных?
  Ставовски, натуралист по профессии, сразу же принял вызов.
  “Конечно, знаю”, - сказал он.
  “Тогда позвольте мне указать вам на то, что вы непоследовательны. Если я, как христианин, забочусь о слабых и беззащитных, я делаю это в соответствии с учением Христа; но вы, с точки зрения существования в борьбе за жизнь, должны видеть это в другом свете: они слабы, они глупы, следовательно, обречены на поражение; это непреложный закон природы — позволить более слабым идти на погибель. Почему вы не воспринимаете это таким образом? пожалуйста, объясните противоречие.”
  То ли Ставовски был ошеломлен неожиданным противодействием, то ли он действительно никогда не связывал эти две вещи воедино, факт заключался в том, что он
  затруднился с готовым ответом, растерялся и даже не рискнул употребить выражение “альтруизм”, которое, в конце концов, говорит очень мало.
  Герой вечера потерпел поражение, консерваторы всем скопом перешли на мою сторону, и теперь я мог бы стать героем, но было уже поздно, мне было скучно, и я хотел вернуться в Плошув. Постепенно остальные тоже начали расходиться. Я уже был в шубе и искал очки, которые завалились между шубой и мехами, когда Ставовский, который, очевидно, нашел свой ответ, подошел ко мне и сказал: —
  —Вы спросили, почему...
  Я, все еще искавший очки и порядком расстроенный, нетерпеливо сказал: —
  “Откровенно говоря, этот вопрос меня не очень интересует. Становится поздно, и все расходятся; кроме того, я догадываюсь, что вы собираетесь сказать, поэтому позвольте пожелать вам спокойной ночи.
  Мне кажется, я нажил себе врага в лице этого человека, особенно своим последним замечанием.
  Был час дня, когда я приехал в Плошув, и там меня ждал приятный сюрприз: Анель сидела, чтобы приготовить мне чай. Я нашел ее в столовой, все еще полностью одетой, за исключением прически, которая была уложена на ночь. По сильному восторгу, который я испытал, увидев ее так неожиданно, я понял, как глубоко она запала в мое сердце. Какая она милая девушка и как хороша собой с локонами, низко спадающими на шею. И подумать только, что мне стоит только сказать слово, и через месяц или два я, возможно, получу право распустить эти локоны и позволить им упасть на нее
  плечи. Я не могу думать об этом спокойно. Кажется невероятным, что счастье должно быть так легко обретено.
  Я начал немного ругать ее за то, что засиделась так поздно, и она ответила: —
  “ Но мне нисколько не хотелось спать, и я упросила маму и тетю позволить мне посидеть с тобой. Мама не разрешала этого, говорила, что это неприлично; но я объяснил ей, что мы двоюродные братья, и в этом вся разница.
  А ты знаешь, кто встал на мою сторону? — тетушка.
  “ Дорогая тетя! Вы выпьете со мной чаю, не так ли?
  Я наблюдал, как она держит чашки своими ловкими, изящными пальцами, и почувствовал желание поцеловать их.
  Время от времени она поглядывала на меня, но, встретившись со мной взглядом, опускала ресницы. Вскоре она поинтересовалась, как я провел вечер и какие впечатления унес. Мы говорили вполголоса, хотя спальни были достаточно далеко, чтобы в этом не было необходимости. В нашем общении была такая уверенность и сердечность, как между любящими друг друга родственниками.
  Я рассказал ей о том, что видел и на что обратил внимание, как рассказывают другу. Я рассказал об общем впечатлении, которое общество страны производит на человека, который в основном жил за границей. Она слушала спокойно, широко раскрыв глаза, счастливая, что ее посвятили в тайну. Затем она сказала: —
  “Почему ты не пишешь обо всем этом, Леон? То, что я не думаю о таких вещах, не вызывает удивления; но ни у кого другого здесь нет подобных мыслей ”.
  “Почему я не пишу?” Я ответил. “Для этого есть много причин. Когда-нибудь я объясню тебе; одна из них заключается в том, что рядом со мной нет никого, кто, как ты, сказал бы: ”Леон, почему ты ничего не делаешь?"
  После этого мы оба замолчали. Я никогда не видел, чтобы ресницы Анели так плотно закрывали ее глаза, и я почти слышал биение ее сердца.
  И действительно, она имела полное право ожидать, что я скажу: “Ты всегда будешь рядом со мной и задашь один и тот же вопрос?” Но я испытывал такое острое наслаждение, огибая пропасть перед тем, как сделать последний прыжок, и чувствуя, как сердце трепещет почти у меня в руке, что я не мог этого сделать.
  “ Спокойной ночи, ” сказал я через некоторое время.
  И это ангельское создание не подало ни малейшего признака того, что ее постигло разочарование. Она встала и с легким оттенком грусти в голосе, но без нетерпения ответила: “Спокойной ночи”.
  Мы пожали друг другу руки и расстались на ночь. Моя рука была уже на щеколде, когда я обернулся и увидел, что она все еще стоит у стола.
  “Aniela! Скажи мне, - спросил я, - разве ты не считаешь меня фантастическим человеком, полным прихотей и фантазий?
  “О, нет, не фантастика; иногда я нахожу тебя немного странным, но потом говорю себе, что такие мужчины, как ты, просто обязаны отличаться от других”.
  - Еще один вопрос: когда я показался тебе странным в первый раз?
  Анелька покраснела до кончиков ушей. Какой хорошенькой она выглядела с розовым пламенем, растекавшимся по ее лицу и шее.
  - Нет, я не могу тебе сказать.
  - Тогда дай мне угадать, и если я прав, скажи “да". Это одно-единственное слово.
  “ Какое слово? - спросила она с возрастающим замешательством.
  “ Таблетки. Да или нет?
  “ Да, ” ответила Анелька, опустив глаза.
  “Тогда я скажу тебе, почему я написал эти слова. Во—первых, потому что я хотел, чтобы между нами было связующее звено, маленький секрет, общий для нас обоих, а также...
  Я указал на цветы, которые садовник принес из оранжереи.
  “Ты же знаешь, что цветам нужен свет, чтобы подчеркнуть всю их красоту, а я хотела, чтобы в нашей атмосфере было много света”.
  “Я не всегда могу следовать за тобой, - сказала она после минутного молчания, - но я доверяю тебе, да, и верю в тебя”.
  Мы снова помолчали; я снова пожал ей руку, желая спокойной ночи.
  Мы остановились возле двери, и наши взгляды встретились. Вода все прибывает и прибывает. В любой момент она может выйти за свои пределы.
  23 Февраля.
  У человека, как и у моря, бывают приливы и отливы. Сегодня моя воля, моя энергия, само жизненное действие находятся на очень низком уровне. Это свалилось на меня без предупреждения, просто из-за нервов. Но именно по этой причине мои мысли полны горечи. Какое право имею я, человек физически и умственно истощенный, вообще жениться? Невольно мне приходят на ум слова Гамлета: “Отправляйся в монастырь; зачем тебе плодить грешников?” Я не похороню себя в монастырских стенах. Будущие грешники будут похожи на меня, сплошь нервные, сверхчувствительные, не пригодные ни к какой практической жизни, — по сути, художники без портфолио. Но, черт возьми, я думаю не о них, а об Анеле. Имею ли я право жениться на ней, связать эту свежую, подающую надежды жизнь, полную простой веры в Бога и мир, со своими сомнениями, своим духовным бессилием, своим безнадежным скептицизмом, своей критикой и нервами?
  Каков будет результат этого для нее? Я не могу вновь обрести духовную молодость, и даже рядом с ней не могу обрести себя прежнего; мои мозги не могут измениться, или мои нервы окрепнуть, — и что тогда? Неужели она увянет рядом со мной? Это было бы просто чудовищно. Я буду играть роль полипа, который высасывает жизненную кровь из своих жертв, чтобы возобновить свою собственную жизнь! Тяжелое облако давит на мой мозг. Но если это так, почему я позволил этому зайти так далеко? Чем я занимался с тех пор, как встретил Анелу? Играя на самых струнах ее сердца, чтобы создать сладкую музыку. И все же, что для меня было
  “Quasi una fantasia” может оказаться для нее “quasi un dolore”. Да, я играл на этом чувствительном инструменте с утра до ночи; и более того, я чувствую, что, несмотря на мои самобичевания, я буду делать то же самое завтра и в последующие дни, потому что я ничего не могу с этим поделать; она привлекает меня больше, чем любая другая женщина, которую я когда-либо встречал, я желаю ее превыше всего — я люблю ее!
  Зачем еще обманывать себя?—Я люблю ее!
  Что же делать? Должен ли я уехать обратно в Рим? Это означает разочарование и печаль для нее; ибо кто знает, насколько глубоко укоренились ее чувства? Жениться на ней - это то же самое, что пожертвовать ею ради себя и сделать ее жизнь несчастной другим способом. Поистине заколдованный круг! Только люди рода Плошовски когда-либо сталкиваются с подобными дилеммами. И чертовски мало утешения в мысли, что таких, как я, больше или что имя им - легион.
  Будет ли постепенно вымирать вид, столь же плохо приспособленный к борьбе за жизнь, еще предстоит выяснить; ибо в дополнение к неспособности к жизни есть еще и несчастье. Я мог бы встретить такую Анельку десять лет назад, когда мои паруса не были, как сейчас, изношены в клочья и заплатки.
  Если бы эта честная душа, моя тетя, знала, как из лучших побуждений она довела меня до такого, она была бы искренне опечалена. В моей жизни было достаточно трагедий — сознание полного провала, темный туман, в котором блуждали мои мысли; теперь появилась новая — быть или не быть; но нет, все гораздо хуже!
  26 Февраля.
  Вчера я снова отправился в Варшаву по предварительной договоренности, чтобы встретиться с неким паном Юлиусом Кео, в поместьях которого я разместил часть капитала, унаследованного мной от моей матери. Пан Юлиус Кео хочет выплатить закладную и попросил меня встретиться с ним в назначенное время; и я прождал его целый день. Черт бы побрал их методы ведения любого бизнеса в этой стране! Он назначит еще пять встреч и не придет ни на одну. Он очень богат, хочет избавиться от ипотеки и может выплатить ее в любое время; и все же — таков наш способ ведения бизнеса.
  По своим собственным наблюдениям я давно пришел к выводу, что в денежных вопросах мы самые взбалмошные и не склонные к бизнесу люди в мире. Я, любящий докопаться до сути дела, часто размышлял над этим феноменом.
  По моим представлениям, это результат чисто сельскохозяйственных занятий народа. Торговля была в руках евреев, и они не могли научить нас точности; возделывающий землю ненадежен, потому что ненадежна почва, он непунктуален, потому что природа не обладает пунктуальностью. Работая в почве, они постепенно перенимают некоторые ее характеристики, которые входят в их моральное существо и со временем становятся наследственным дефектом.
  Знание причины и следствия не возвращает мне уравновешенности. Мне пришлось оторваться от Анельки на целый день, и более того, через несколько дней мне придется пройти через кое-какой процесс, но с этим ничего не поделаешь. В доме моей тети я нашел визитные карточки Кромицкого,
  — один для меня и два для пожилых леди. Я боялся, что ему взбредет в голову нанести нам визит в Плошуве; чтобы избежать этого, я вышел и оставил ему свою визитную карточку. К несчастью для меня, он был дома, и мне пришлось остаться наполовину
  час. Он начал свой разговор с того, что сказал мне, что обещал заехать в Плошув; на что я ответил, что мы поехали туда всего на несколько дней и почти сразу вернемся в город. Он спросил о матери Анели и очень осторожно о самой Анеле. Очевидно, он хотел произвести на меня впечатление тем фактом, что расспрашивал как простой знакомый.
  Я настолько впечатлителен, что даже это кольнуло меня; как же я ненавижу этого человека! Я полагаю, татары под командованием Бату-хана, должно быть, много раз проделывали шалости на территории современной Австрийской Силезии, разграбляя страну после битвы при Лигнице. В том, что эти черные глаза, похожие на обжаренные кофейные ягоды, достались мне не от силезских предков, у меня нет ни малейшего сомнения.
  Он был чрезвычайно вежлив со мной, потому что я богат. Это правда, он ничего не хочет от меня, — я ничего ему не даю, и то, что я богат, не приносит ему никакой пользы; но как финансист он боготворит деньги. Мы говорили о трудностях, в которые была вовлечена и до сих пор вовлечена мать Анели.
  По словам Кромицки, значительную часть ее состояния все еще можно было бы спасти, если бы она рассталась с поместьем. Кромицкий считает нежелание расставаться с землями предков простой причудой. Он сказал, что мог бы понять это, если бы у нее были средства предотвратить это, но в данном случае это была просто сентиментальность.
  Он очень разговорчивый и довольно долго обсуждал наш национальный идиотизм.
  Деньги лежали на тротуаре, их можно было забрать. Его отец, как и другие дворяне, почти не оставил состояния; когда все долги были погашены, осталось ничтожных сто тысяч флоринов, и весь мир знал, в каком он, Кромицкий, положении в настоящее время.
  “Если это дело в Туркестане выгорит, я смогу покончить со своими делами. Евреи и греки заработали миллионы на контрактном бизнесе;
  почему мы не могли бы поступать так же хорошо? Я не ставлю себя в пример; но я говорю, почему мы не должны? Здесь хватит места для всех, так почему бы не заняться этим?”
  По моему мнению, Кромицки обладает определенными способностями к бизнесу, но глуп в общем смысле. То, что мы бездельничаем, это всем известно; и в то, что кое-где кто сколачивает состояние на контрактах, я вполне могу поверить; но большая часть людей должна работать дома, а не искать миллионы на контрактах в Туркестане.
  Да сохранит Бог Анелу от союза с этим человеком. Возможно, у него есть некоторые хорошие качества, но он принадлежит к другому моральному типу. Если ей уготована худшая участь, должен ли я колебаться еще дольше?
  28 Февраля.
  Пожилые леди, похоже, обеспокоены тем, что дело продвигается не так быстро, как они предполагали; моя тетя, у которой нетерпеливый нрав, должно быть, немало раздражена внутри. Но выражение счастья на лице Анели успокаивает их и развеивает их страхи. Я читаю в ее глазах бесконечное доверие и непоколебимую веру в меня. Она заполняет мои мысли так, что я не могу думать ни о чем, кроме нее. Я желаю ее все больше и больше и не хочу больше играть на ее чувствах, — я хочу ее.
   OceanofPDF.com
  Марш
  4 Марта.
  Этот день имел для меня такое большое значение, что я обязан собрать все свое спокойствие и самообладание, чтобы разложить все по полочкам в надлежащем порядке. Тем не менее, я не могу сдержаться. Жребий брошен, или настолько хорош, насколько хорош. Я не смог бы продолжать спокойно, если бы не положил его.
  А теперь я могу начать. Снятынский и его жена прибыли сюда ближе к полудню, на ранний ужин. Ему пришлось вернуться, так как в театре выходит его новая пьеса. Какими бы счастливыми мы ни были в нашем сельском уединении, мы всегда рады их видеть. Анеля очень дружит с пани Снятынской, и я полагаю, что между ними состоится обмен откровениями. Пани Снятынская догадалась о положении вещей и попыталась взяться за руль, чтобы заставить повозку ехать немного быстрее. Она только что приехала, когда сказала моей тете: —
  “Как здесь все мило и спокойно! Неудивительно, что тамошняя молодежь не тоскует по городским развлечениям”.
  Мы обе, Анеля и я, прекрасно понимали, что пани Снятынская, называя нас молодыми людьми, имела в виду не только наш возраст. Кроме того, за ужином она несколько раз повторила одно и то же: “молодые люди”,
  “молодая пара”, как бы подчеркивая разницу между нами двумя и дамами постарше. Но в дружеской беседе было такое искреннее сочувствие к нам.
  глаза; она так навострила свои маленькие ушки, чтобы услышать, что мы говорим друг другу; и при этом маленькая женщина выглядела такой очаровательной, что я охотно прощаю ей ее добродушное вмешательство. Я дошел до такого состояния увлечения, что это сочетание наших имен скорее радует, чем раздражает меня.
  Анель, казалось, тоже слушала это с удовольствием. Стараясь угодить Снятынским и оказывая им внимание во время ужина, она действительно была похожа на молодую невесту, которая впервые принимает дорогих гостей в своем новом доме. При виде этого сердце моей тети, казалось, переполнилось радостью, и она наговорила много добрых и вежливых слов обоим Снятынским. Я заметил удивительную вещь, в которую я бы не поверил, если бы не видел ее собственными глазами. Пани Снятынская краснеет до ушей, когда кто-то хвалит ее мужа! Краснеть от удовольствия, когда хвалят ее мужа, после восьми лет совместной жизни! Конечно, я совершила вопиющую ошибку, написав так о польских женщинах.
  Ужин прошел очень приятно. Супружеская пара, подобная этим двоим, прирожденные свахи. Сам их вид заставляет людей думать: “Если супружеская жизнь такова, давайте пойдем и заключим брак”. По крайней мере, я впервые увидел это в совершенно ином свете — не как прозу жизни, банальное, более или менее умело замаскированное безразличие, а как желаемое.
  Анеля, очевидно, видела наше будущее в том же свете; я видел это по ее сияющим от счастья глазам.
  После обеда я остался в столовой со Снятынским, который любил спокойно поболтать за рюмкой коньяка после кофе. Пожилые дамы удалились в гостиную, а Анеля повела пани Снятынскую наверх, чтобы показать ей несколько фотографий Волыни. Я расспросил Снятынского о его новой пьесе,
  судьба которого, казалось, заставляла его немного беспокоиться. Наш разговор перешел к тем временам, когда мы оба пробовали отрастить крылья. Он рассказал мне, как впоследствии, шаг за шагом, прокладывал себе путь наверх; как он был полон сомнений и все еще сомневался в своих силах, несмотря на то, что приобрел определенную репутацию.
  “Скажи мне, - спросил я, - что ты делаешь со своей славой?”
  “Что ты имеешь в виду под тем, что я делаю со своей славой?”
  “ Например, ты носишь его как корону на голове или как золотое руно на шее? вы вешаете его на свой письменный стол или вешаете в гостиной? Я спрашиваю только как человек, который понятия не имеет, что с этим делать, если он однажды это получит?”
  “Давайте предположим, что я выиграл его; человек должен быть чертовски невоспитан морально, чтобы носить так называемую славу как украшение или выставлять ее напоказ. Признаюсь, поначалу это тешит чье-то тщеславие; но только духовный выскочка счел бы это достаточным, чтобы заполнить всю жизнь или заменить истинное счастье. Совсем другое дело сознавать, что ты делаешь хорошую работу; что публика ценит это, и что твоя работа находит отклик в умах других, — общественный деятель имеет право чувствовать себя довольным этим. Но что касается чувства удовлетворения, когда кто—то, выглядящий более или менее глупо, подходит и говорит: "Мы в долгу перед вами за доставленное удовольствие"; или, когда обед не устраивает меня, наша ежедневная пресса отмечает: "Мы сообщаем нашим читателям печальную новость о том, что наш знаменитый XX страдает от боли в животе", -
  тьфу! за кого ты меня принимаешь, что подобное может доставить мне удовлетворение?”
  “Послушайте, - сказал я, “ я не чрезмерно тщеславен; но признаюсь, что мне льстит, когда люди говорят о моих выдающихся талантах и сожалеют, что я не нашел им лучшего применения; и хотя я больше, чем когда-либо, чувствую свою бесполезность, это доставляет мне удовольствие; человечество любит одобрение”.
  “ Это потому, что ты жалеешь себя, и в этом ты совершенно прав. Но ты уходишь от вопроса. Я не говорю, что кому-то доставило бы удовольствие, если бы его назвали ослом”.
  - Но общественное уважение, которое идет рука об руку со славой?
  Снятынский, который очень оживленный и всегда ходит по комнате, присаживаясь на любой стол или стул, теперь уселся на подоконник и ответил: -
  “ Общественное уважение? Тут ты ошибаешься, старина; такого понятия не существует.
  У нас странное общество, в котором господствует чисто республиканская ревность. Я пишу пьесы, работаю на сцене; очень хорошо. Я приобрел определенную репутацию; еще лучше. Так вот, эти пьесы возбуждают зависть — к другому драматургу, вы думаете? Вовсе нет; вам завидуют инженер, банковский клерк, учитель, врач, железнодорожный служащий — короче говоря, люди, которые никогда в жизни не написали ни одной пьесы. Все это в их общении покажет, что они невысокого мнения о вас, будут пренебрежительно отзываться о вас за вашей спиной и намеренно принижать вас, чтобы прибавить дюйм или два к своему собственному росту.
  ‘ Снятынский? кто он? Да, я помню; он одевается у того же портного, что и я.
  Такова слава, мой дорогой друг.
  “Но это должно чего-то стоить, раз люди рискуют ради этого своими жизнями?”
  Снятынский задумался и ответил с некоторой серьезностью:
  “В личной жизни это чего-то стоит; ты можешь сделать из этого скамеечку для ног любимой женщины”.
  “Благодаря этому определению вы приобретете новую известность”.
  Снятынский бросился ко мне с живой стремительностью.
  Да, да, сложи все свои лавры в подушечку, иди к любимой и скажи ей: ‘То, ради чего люди рискуют жизнью, то, что они считают высшим счастьем, ценят больше богатства, — я получил это, стремился к этому; а теперь немедленно поставь на это свои дорогие ножки’. Если ты сделаешь это, тебя будут любить всю твою жизнь. Ты хотел узнать, для чего хороша слава, и вот ты здесь”.
  Дальнейшие обсуждения были прерваны появлением пани Снятынской и Анели. Они были одеты для выхода в оранжереи. Какой озорной чертенок таится в этой маленькой женщине. Она подошла к мужу, чтобы попросить у него разрешения выйти, что он и сделал, настояв только на том, чтобы она потеплее закуталась; она повернулась ко мне и сказала с плутоватой улыбкой:
  - Ты ведь отпустишь Анельку, не так ли?
  То, что Анелька яростно покраснела, было вполне естественно, но то, что я, старый актер, бритва, заточенная о камни стольких переживаний, выдал такое смущение, я не могу себе простить. Но, надев на себя
  сохраняя видимость самообладания, я подошел к Анеле и, поднеся ее руку к своим губам, сказал: -
  - Это Анелька отдает приказы в Плошуве, а я ее скромный подданный.
  Мне хотелось взять Снятынского с собой и присоединиться к экскурсии, но я воздержался. Мне захотелось поговорить об Анеле, о моем будущем браке, и я знал, что рано или поздно Снятынский сам поднимет этот вопрос. После того как дамы покинули нас, я дал ему возможность высказаться, сказав:
  - И вы по-прежнему так же твердо верите в свои жизненные догмы?
  “Больше, чем когда-либо, или, скорее, так же, как всегда. Нет более изношенного выражения, чем слово ‘любовь’; вряд ли кому-то нравится употреблять его; но между нами, я говорю вам: любовь в общем значении, любовь в индивидуальном смысле не допускает критики. Это один из жизненных канонов.
  Моя философия состоит в том, чтобы вообще не философствовать по этому поводу, — и черт меня побери, если из-за этого я считаю себя глупее других людей. С любовью жизнь чего-то стоит; без нее она не стоит и мешка мякины”.
  — Давайте посмотрим, что вы можете сказать об индивидуальной любви, или, еще лучше, поставьте на ее место женщину.
  - Очень хорошо, пусть это будет женщина.
  “Мой добрый друг, неужели ты не понимаешь, на каком хрупком фундаменте ты строишь человеческое счастье?”
  “На таком же хрупком фундаменте, как жизнь, — ни больше ни меньше!”
  Я не хотел вдаваться в дискуссию о жизни и смерти и остановил Снятынского.
  “ Ради бога, не делай обобщений насчет индивидуального счастья. Тебе повезло найти подходящую женщину, другой мог бы и не найти.
  Он даже слушать этого не хотел. По его мнению, девяносто из ста добивались успеха. Женщины были лучше, чище и благороднее мужчин.
  “Мы все негодяи по сравнению с ними!” - кричал он, размахивая руками и тряся своей львиной гривой. “Одни негодяи! Это говорю я, тот, кто внимательно изучает человечество, хотя бы по той причине, что я драматург”.
  Он сидел верхом на своем стуле, как бы атакуя меня спинкой стула, и продолжал со своей обычной порывистостью: —
  “Есть, как говорит Дюма, обезьяны из страны Нод, которые не знают ни узды, ни поводья; но для чего даны глаза, как не для того, чтобы видеть, что ты не берешь в жены обезьяну из Нода?" Вообще говоря, женщина не предает своего мужа и не обманывает его, если только он сам не развращает ее сердце, не попирает ее чувства или не отталкивает ее своей подлостью, своим эгоизмом, ограниченностью и своей жалкой, никчемной натурой. Ты должен любить ее! Позволь ей
  почувствуй, что она не только твоя женщина, но и корона твоей головы, такая же драгоценная, как твое дитя и друг; прижми ее к своему сердцу, позволь ей почувствовать его тепло, и ты сможешь покоиться с миром; год за годом она будет крепче прижиматься к тебе, пока вы двое не станете похожи на сиамских близнецов. Если ты не дашь ей всего этого, ты извратишь ее, отдалишь от себя своей никчемностью, и она оставит тебя. Она оставит вас, как только увидит, что к ней протянуты более благородные руки; она вынуждена это сделать, поскольку это тепло, эта признательность так же необходимы для ее жизни, как воздух, которым она дышит ”.
  Он атаковал меня спинкой стула, как тараном. Я отступал перед ним, пока мы не подошли вплотную к окну; тут он вскочил.
  “Как вы слепы! При такой социальной засухе, при таком полном отсутствии всеобщего счастья, которое характеризует наше время, не ухватиться за это счастье, которое в пределах досягаемости! Дрожите на форуме и не разжигайте огонь дома! Дальше идиотизма дело не пойдет! Говорю вам прямо, идите и женитесь”.
  Он указал в окно на Анелу, которая вместе с его женой возвращалась из оранжерей, и добавил: “Вот твое счастье. Вон она топает в меховых сапожках по замерзшему снегу. Возьмите ее на вес золота, скорее на вес в каратах! У вас просто нет дома, не только в физическом смысле, но и в моральном, интеллектуальном смысле; у вас нет основы, нет точки покоя, и она даст вам все это. Но не отбрасывай ее философией, как ты отбросил свои способности и тридцать пять лет жизни!”
  Он не мог бы сказать мне ничего лучшего, благороднее или того, что больше соответствовало моим собственным желаниям. Я пожал ему руки и ответил: —
  “Нет, я не буду уводить ее философией, потому что я люблю ее”.
  После этого дамы вошли, и пани Снятынская заметила:
  “Мы слышали некоторые споры, когда уезжали, но я вижу, что мир восстановлен.
  Могу я спросить, что вы обсуждали?
  “ Женщина, мадам, ” сказал я.
  - И каков же был результат?
  - Как видите, мирный договор скрепляется рукопожатием, и со временем из этого может получиться что-то еще.
  Сани уже ждали у двери. Короткий день подходил к концу, и им пора было возвращаться; но так как погода стояла тихая, а снег на подъездной дорожке был гладким, как паркет, мы с Анелькой решили проводить их до большой дороги.
  Так мы и сделали. Попрощавшись с нашими очаровательными посетительницами, мы медленно отправились домой. Уже смеркалось; в тусклом свете я все еще мог разглядеть лицо Анели. Она казалась тронутой, возможно, открыла свое сердце пани Снятынской и даже сейчас надеялась на давно отложенное слово. Оно почти обжигало мне язык, но, о чудо! Я, который никогда еще не терял самообладания, я, который привык играть на струнах сердца, который в фехтовальном поединке такого рода если не умел, то, по крайней мере, с совершенным хладнокровием защищался от самых виртуозных ударов, я был так же глубоко тронут, как мальчишка в
  его юность. Какая разница с прежними чувствами. Я боялся, что не смогу найти слов, чтобы выразить себя, — и промолчал.
  Так в молчании мы приблизились к веранде. Снег был скользкий; я предложил ей руку, и когда она оперлась на нее, я почувствовал, что все мои желания сосредоточились в ней. Это чувство стало настолько сильным, что пронзило мои нервы подобно электрическим искрам. Мы вошли в холл. Там никого не было; даже лампы не были зажжены, единственный свет исходил прерывистыми отблесками от открытых печей. В этом полумраке и тишине я начал освобождать Анельку от мехов, как вдруг тепло, исходившее от ее тела, казалось, проникло в мои вены; я обнял ее и, притянув ближе к себе, прижался губами к ее лбу.
  Это было сделано почти бессознательно, и Анелька, должно быть, была сильно поражена, потому что не оказала ни малейшего сопротивления. Вскоре послышались шаги; это была служанка с лампами. Она поднялась наверх, а я, глубоко взволнованный, вошел в столовую.
  С каждым мало-мальски предприимчивым человеком в жизни происходят похожие события. Я не исключение, но, как правило, я всегда сохранял контроль над собой. Теперь все было по-другому. Мысли и ощущения кружились в моем мозгу, как листья перед порывом ветра. К счастью, в столовой никого не было; моя тетя и мать Анели были в гостиной, куда я присоединился к ним через некоторое время. Мои мысли были так далеко, что я едва слышал, что они мне говорили. Я чувствовал беспокойство. Мне показалось, что я вижу Анелу, сидящую в своей комнате, прижав руки к вискам, пытаясь осознать, что все это значит.
  Вскоре спустилась сама Анель. Я почувствовал облегчение, так как боялся, что она больше не спустится вечером. По обе стороны лица у нее были два воспаленных пятна, а глаза блестели, словно после недавнего сна. Она пыталась
  освежите ее лицо пудрой; я увидел следы на ее левом виске. Ее вид тронул меня; я почувствовал, что глубоко люблю ее.
  Вскоре она склонилась над каким-то рукоделием. Я видел, что ее дыхание приходило и уходило неровно, и раз или два я перехватывал быстрый взгляд, полный нерешенных вопросов и тревоги.
  Чтобы успокоить ее, я вклинился в разговор пожилых дам, которые говорили о Снятынском, и сказал:
  “Снятынский считает меня чем-то вроде Гамлета и говорит, что я слишком много философствую; но я собираюсь доказать ему, что он ошибается, и не позже чем завтра”.
  Я сделал ударение на слове “завтра”, и Анелька уловила смысл, потому что посмотрела на меня долгим взглядом; но моя тетя, совершенно ничего не понимая, спросила:
  - Вы собираетесь встретиться с ним завтра?
  - Мы должны пойти и посмотреть его пьесу, и, если Анелька согласится, мы все пойдем завтра.
  Милая девушка посмотрела на меня застенчиво, но доверчиво и сказала с неописуемой нежностью:
  - Я пойду с большим удовольствием.
  Был момент, когда я едва мог сдержаться и почувствовал, что должен заговорить прямо здесь и тогда; но я сказал “завтра” и воздержался.
  Я чувствую себя человеком, который закрывает глаза и уши перед тем, как сделать последний шаг.
  Но я действительно думаю, что это дорогая жемчужина, которую я найду на дне бездны.
  ДОМ ОСОРИИ, 6 марта.
  Вчера я прибыл в Рим. Мой отец не так плох, как я опасался.
  Его левая рука и левая сторона тела почти парализованы, но врач сказал мне, что его сердцу ничего не угрожает и что он может прожить еще много лет.
  7 Марта.
  Я оставил Анелу в сомнениях, ожидании и неизвестности. Но я не мог поступить иначе. На следующий день после визита Снятынских, в тот самый день, когда я собирался просить Анелу стать моей женой, я получил письмо от отца, в котором тот сообщал мне о своей болезни.
  “Поторопись, дорогой мальчик, - писал он, - потому что я хотел бы увидеть тебя перед смертью, и я чувствую, что моя лодка очень близко к берегу”.
  Получив такое письмо, я сел на первый же поезд и не останавливался, пока не добрался до Рима. Покидая Плошув, я почти не надеялся застать отца в живых. Напрасно тетя пыталась утешить меня, говоря, что, если бы дела были так плохи, он бы наверняка послал телеграмму вместо письма.
  Я знаю маленькие странности моего отца, среди которых укоренившаяся неприязнь к телеграммам. Но самообладание моей тети было только напускным, в глубине души она чувствовала себя такой же напуганной, как и я.
  В спешке, из-за внезапного потрясения и ужаса от вероятной смерти моего отца я не могла говорить о любви и браке. Казалось противным природе, почти жестоким, шептать слова любви, не зная, не испускает ли в это время мой отец свой последний вздох. Они все это понимали, и особенно Анель.
  “Я напишу тебе из Рима”, - сказал я перед отъездом, на что она ответила: “Пусть Бог сначала утешит тебя”.
  Она мне полностью доверяет. Справедливо это или нет, но у меня репутация непостоянного человека по отношению к женщинам, и Анелька, должно быть, слышала замечания по этому поводу; может быть, именно по этой причине милая девушка проявляет ко мне такое безграничное доверие. Я понимаю и почти слышу, как чистая душа говорит:
  “Они обижают тебя, ты не непостоянен; а те, кто обвиняет тебя в непостоянстве, не знают, что такое любовь, и не любили тебя так искренне и глубоко, как я люблю тебя”.
  Возможно, я немного непостоянен по натуре, и этот нрав, развившийся под влиянием бесплодных, пустых, никчемных чувств, с которыми я сталкивался в мире, — это могло иссушить мое сердце и совсем испортить его; в этом случае Анеле пришлось бы расплачиваться за грехи других. Но я верю, что случай не безнадежен, и благословенный врач пришел не слишком поздно.
  Кто знает, может быть, когда-нибудь будет слишком поздно и чистая, честная любовь женщины не обладает силой воскрешать мертвых? Возможно, мужское сердце также обладает большей способностью восстанавливать силы. Существует легенда о
  иерихонская роза, которая, хотя и высохла до сердцевины, оживает и распускает листья при прикосновении капли росы. Я заметил, что мужская природа обладает большей эластичностью, чем женская. Мужчина, погрязший в такой крайней испорченности, что половина ее яда покрыла бы женщину нравственной проказой, способен избавиться от заразы и легко восстановить не только свою нравственную свежесть, но даже некоторую девственность сердца. То же самое и с привязанностями. Я знал женщин, чьи сердца были настолько истощены, что они потеряли всякую способность любить, даже уважать что-либо или кого-либо. Я никогда не встречал таких мужчин. Несомненно, любовь очищает наши сердца. Подобные определения звучат странно из-под пера скептика; но, во-первых, я верю в свои сомнения не больше, чем в любые другие утверждения, аксиомы и наблюдения, которые служат всему человечеству основой жизни. Я готов в любой момент признать, что мои сомнения так же далеки от сути вещей, как и эти аксиомы. Во-вторых, я пишу сейчас под влиянием моей любви к Анеле, которая, возможно, сама не осознает, насколько мудро она поступает, и как именно этим доверием ко мне она завоевала мою привязанность. Наконец, всякий раз, когда я говорю о любви или любом другом жизненном принципе, я говорю и пишу о нем так, как он представляется мне в настоящем. Каким будет мое мнение об этом завтра, я не знаю. Ах, если бы я только знал, что какая бы точка зрения или принципы, которые я исповедую, ни устояли бы перед яростным скептицизмом завтрашнего дня или последующих дней, я бы сделал это своим жизненным каноном и поплыл с распущенными парусами, как Снятынский, к свету, вместо того чтобы нащупывать свой путь в темноте и одиночестве.
  Но я не намерен сейчас возвращаться к своей внутренней трагедии. Что касается любви вообще, то с точки зрения скептика по отношению к миру и его проявлениям, я мог бы сказать вместе с Соломоном: “Vanitas vanitatum”; но я был бы совершенно слеп, если бы не понимал, что из всех активных принципов это самый могущественный — настолько могущественный, что всякий раз, когда я думаю о нем или мои глаза блуждают по вечному океану всей жизни, я просто поражаюсь
  изумление перед его всемогуществом. Хотя это известные вещи, такие же известные, как восход солнца и приливы океана, тем не менее они всегда прекрасны.
  После Эмпедокла, который догадался, что Эрос создал миры из Хаоса, метафизика не продвинулась ни на шаг. Только смерть является столь же абсолютной силой; и все же в вечной борьбе между ними любовь сильнее; любовь побеждает смерть днем и ночью, побеждает ее каждую весну, следует за смертью шаг за шагом, бросая свежие зерна в пропасть, которую она создает. Люди, занятые повседневными делами, забывают или не хотят помнить, что они - слуги любви. Странно, когда мы задумываемся об этом, что воин, государственный канцлер, земледелец, торговец, банкир во всех своих усилиях, которые, по-видимому, не имеют ничего общего с любовью, просто способствуют ее достижению; то есть они служат закону природы, который велит мужчине протянуть руки к женщине. Безумным парадоксом показалось бы Бисмарку, если бы ему сказали, что конечная и единственная цель всех его начинаний - способствовать любви Германа и Доротеи. Это кажется парадоксом даже мне; и все же целью Бисмарка является консолидация Германской империи, а этого можно достичь только через Германа и Доротею.
  Что же тогда еще остается Бисмарку, как не создать с помощью политики и штыков такие условия, при которых Герман и Доротея могли бы любить друг друга в мире, объединяться в счастье и воспитывать новые поколения?
  Когда я учился в университете, я читал арабскую газель, в которой поэт сравнивает силу любви с адскими муками. Я забыл имя поэта, но идея осталась в моей памяти. Воистину, любовь - это единственная сила, которая длится вечно, скрепляет мир и создает новые миры.
  10 марта.
  Сегодня я разорвал три или четыре письма к Анеле. После обеда я пошел в комнату отца, чтобы обсудить с ним планы моей тети. Я застал его смотрящим через линзу на несколько эпилихнионов с еще налипшей на них землей, которые он получил с Пелопоннеса. Как великолепно он выглядел в свете, проникающем через витражи в большой комнате, полной этрусских ваз, более или менее изуродованных статуй и всевозможных греческих и римских сокровищ.
  Среди этого окружения его лицо напомнило мне божественного Платона или какого-нибудь другого греческого мудреца. Когда я вошел, он прервал свою работу, внимательно выслушал то, что я хотел сказать, а затем спросил: “Вы колеблетесь?”
  “Нет, я не колеблюсь, но я размышляю. Я хочу знать, почему я этого хочу”.
  Тогда я скажу тебе вот что: когда-то я, как и ты, был склонен анализировать не только свои собственные чувства, но и все проявления жизни. Когда я познакомился с твоей матерью, я сразу потерял эту способность. Я знал только одно, что хочу ее, и не хотел знать ничего другого. Поэтому, если у тебя такое же сильное желание, женись. Я неправильно выражаюсь, потому что, если ты очень этого хочешь, ты сделаешь это без чьей-либо помощи или совета и будешь так же счастлив, как был я, пока не умерла твоя мать”.
  Некоторое время мы молчали. Если бы я применил слова моего отца вплотную к своему собственному случаю, я бы почувствовал слабое утешение. Я люблю Анельку, в этом нет сомнения; но я еще не достиг того состояния, которое исключает всякие размышления.
  Но я не считаю это плохим знаком; это просто означает, что я принадлежу к поколению, которое продвинулось на шаг дальше на пути к знаниям.
  Внутри меня всегда есть два человека — актер и зритель.
  Часто зритель недоволен актером, но в настоящее время они оба
  соглашаюсь.
  Мой отец первым прервал молчание.
  - Расскажи мне, на что она похожа.
  Поскольку описание - неудовлетворительный способ написать портрет, я показал отцу большую и действительно превосходную фотографию Анели, на которую он смотрел с живейшим интересом. Мне было не менее интересно изучать его лицо, в котором я видел не только воодушевленного художника, но и утонченного ценителя женской красоты, старого Леона Непобедимого. Положив фотографию на бедную наполовину парализованную руку, он надел правой монокль, а затем, держа изображение на большем или меньшем расстоянии, начал говорить: “Но в некоторых деталях лицо похоже на одно из тех, которые любил рисовать Ари-Шеффер. Как прекрасно она выглядела бы со слезами на глазах. Некоторым людям не нравятся ангельские личики у женщин, но я думаю, что научить ангела, как стать женщиной, - это вершина победы. Она очень красива, очень необычно выглядит. ‘Enfin, tout ce qu’il y a de plus beau au monde—
  c’est la femme.’”
  Тут он повертел в руках монокль, а затем добавил: “Судя по лицу, или, скорее, по фотографии (иногда можно ошибиться, но у меня была некоторая практика), у нее насквозь лояльная натура. Женщины этого типа влюблены в белизну своего оперения. Благослови тебя Бог, мой мальчик! Она мне очень нравится, эта твоя Анелька. Раньше я боялся, что в конце концов ты женишься на иностранке — пусть это будет Анелька.
  Я подошла к нему вплотную, и он обнял меня за шею.
  “Я хотел бы увидеть свою будущую дочь перед смертью”.
  Я заверил его, что он обязательно увидится с ней в ближайшее время. Затем я поделился своими планами привезти Анелу и ее мать в Рим. После помолвки по письму я мог бы ожидать того же, и дамы не отказались бы, хотя бы из уважения к моему отцу. В этом случае церемония бракосочетания состоится в Риме, и очень скоро.
  Мой отец был в восторге от этого плана; старым и больным людям нравится видеть вокруг себя жизнь и движение. Я знал, что Анелька будет довольна таким поворотом дел, и позволял своим мыслям останавливаться на этом с все большим удовольствием. Через несколько недель все будет улажено. Такое быстрое решение было бы противно моему характеру, но сама мысль о том, что я мог бы проявить себя, если бы захотел, подняла мне настроение. Я уже представлял, как сопровождаю Анелу по Риму. Только те, кто там живет, понимают, какое это наслаждение - показывать кому—либо бесконечные сокровища этого города, - гораздо большее наслаждение, когда этим кем-то является любимая женщина.
  Наш разговор был прерван визитом мистера и миссис Дэвис, которые каждый день навещают моего отца. Он английский еврей, а она дочь итальянского дворянина, которая вышла за него замуж ради его богатства. Сам мистер Дэвис - валетудинарец, который взял из своей жизни вдвое больше, чем могла вынести его бедная организация. Он болен, ему угрожает размягчение мозга, он безразличен ко всему, что происходит вокруг него, — один из тех представителей человечества, которых можно встретить в водолечебницах. Миссис Дэвис похожа на Юнону; ее брови сходятся на лбу, а фигура напоминает греческую статую. Она мне не нравится; она напоминает мне пизанскую башню — наклоняется, но не падает. Год назад я оказал ей несколько знаков внимания; она возмутительно флиртовала со мной, вот и все. У моего отца есть
  странная слабость к ней; временами мне казалось, что он влюблен в нее. Во всяком случае, он восхищается ею с точки зрения мыслителя и художника, потому что она красива — на этот счет не может быть двух мнений — и обладает более чем средним интеллектом. Их беседы, которые мой отец называет “causeries Romaines”, бесконечны, и они, кажется, никогда не устают от них; возможно, эти дискуссии о жизненных проблемах с красивой женщиной кажутся ему итальянскими, поэтичными и достойными времен Возрождения. Я очень редко принимаю участие в этих разговорах , потому что не верю в миссис
  Искренность Дэвиса. Мне кажется, что ее интеллект - это всего лишь вопрос мозга, а не души, и что на самом деле ее не волнует ничего, кроме своей красоты и жизненных удобств. Я часто встречал женщин, которые кажутся полными возвышенных устремлений; при более близком знакомстве кажется, что религия, философия, искусство и литература - это лишь некоторые предметы их туалета. Они одеваются в любое из них так, как это соответствует их стилю красоты. Я полагаю, что то же самое происходит и с миссис Дэвис; она погружается в жизненные проблемы, иногда в греческие и римские древности, в Божественную комедию или эпоху Возрождения, в церкви, музеи и так далее. Я могу понять мощный интеллектуальный организм, делающий себя центром вселенной; но в женщине, к тому же склонной к тщетным вещам, это просто смехотворный эгоизм и тщеславие.
  Я спрашиваю себя, почему миссис Дэвис так любит моего отца, и мне кажется, я знаю причину. Мой отец, с его прекрасной головой философа-патриция и манерами, напоминающими о восемнадцатом веке, является для нее чем-то вроде произведения искусстваи, более того, большим интеллектуальным зеркалом, в котором она может восхищаться собственной красотой и умом; кроме того, она благодарна за то, что он никогда не критикует ее и очень любит. На этой основе возникла дружба или, скорее, своего рода привязанность к моему отцу, которая постепенно стала необходимостью ее жизни. Более того, миссис Дэвис имеет репутацию кокетки, и, приходя сюда каждый день навестить моего отца, она говорит всему миру:
  “Это неправда; этому старику семьдесят, и никто не может заподозрить меня в
  флиртую с ним, и все же оказываю ему больше внимания, чем кому-либо другому”.
  Наконец, хотя она сама происходит из старинной семьи, мистер Дэвис, несмотря на свое богатство, - сущее ничтожество, и их дружба с моим отцом укрепляет их положение в обществе. Было время, когда я спрашивал себя, не были ли эти ежедневные визиты отчасти ради меня — и кто знает? Во всяком случае, ее привлекают не мои качества и не какие-либо настоящие чувства с ее стороны. Но она чувствует, что я в нее не верю, и это ее раздражает. Я бы не удивился, если бы она ненавидела меня и все же хотела видеть меня у своих ног. Я мог бы им стать, потому что она великолепный представитель человеческого рода; я бы им стал, хотя бы ради сдвинутых бровей и плеч Юноны, - но ценой, которую она не склонна платить.
  Вскоре после приезда мистера и миссис Дэвис мой отец начал философскую дискуссию, которая, переходя от одного вопроса к другому, завершилась анализом человеческих чувств. Миссис Дэвис сделала несколько очень проницательных замечаний. Из студии мы вышли на террасу с видом на наш сад. Сейчас только десятое марта, и весна здесь в самом разгаре. В этом году все намного лучше— днем стоит невыносимая жара, магнолии покрыты белоснежными цветами, а ночи теплые, как в июле. Как сильно мир отличается от Плошувского. Я дышу здесь всеми своими легкими.
  Миссис Дэвис на террасе, освещенная луной, была прекрасна, как греческая мечта. Я видел, что она находилась под влиянием той неописуемой римской ночи. Ее голос был мягче, ровнее и вкрадчивее, чем обычно.
  Возможно, даже сейчас она думает только о себе, находится под впечатлением, потому что это чувствует она сама, одевается в лунный свет, покой и аромат магнолии, как в новую шаль или шляпку. Но все равно платье ей великолепно идет. Если бы мое сердце не было полно Анель, я бы влюбился
  очарование картины. Помимо этого, она говорила вещи, которые мало кто мог себе представить.
  Тем не менее, всякий раз, когда я присутствую на этих романских вечеринках, у меня всегда возникает ощущение, что мой отец, я, например, миссис Дэвис, и вообще, все люди так называемых высших классов не живут настоящей жизнью. Под нами всегда что-то происходит, что-то всегда случается; идет борьба за жизнь, за хлеб, — жизнь, полная прилежного труда, потребностей животных, аппетитов, страстей, повседневных усилий, — осязаемая жизнь, которая ревет, скачет и обрушивается, как океанские волны; а мы вечно сидим на террасах, обсуждая искусство, литературу, любовь, женщину, чужие той другой жизни, далекой от нее, вычеркивающей из семи, из шести рабочих дней.
  Сами того не осознавая, наши склонности, нервы и душа пригодны только для праздников. Погруженные в блаженный дилетантизм, как в теплую ванну, мы наполовину бодрствуем, наполовину грезим. Неторопливо расходуя наше богатство и унаследованный запас нервов и мышц, мы постепенно теряем точку опоры на земле. Мы подобны пуху, уносимому ветром. Едва мы касаемся земли, как реальная жизнь отталкивает нас назад, и мы отступаем в сторону, ибо у нас нет силы сопротивления.
  Когда я думаю об этом, я не вижу в нас ничего, кроме противоречий. Мы считаем себя результатом и высшей ступенью цивилизации, и все же потеряли веру в себя; только самые глупые верят в смысл нашего существования. Мы инстинктивно ищем места наслаждения, веселья и счастья, и все же мы не верим в счастье. Хотя наш пессимизм бледен и эфемерен, как облака над нашими Гаванскими островами, он заслоняет нам более широкие горизонты. Среди этих облаков и туманов мы создаем для себя отдельный мир, мир, оторванный от необъятности всей жизни, замкнутый в себе, немного пустой и дремотный. Если бы это касалось только аристократии, будь то по происхождению или богатству, предзнаменование было бы менее весомым. Но к этому
  к изолированному миру принадлежат в большей или меньшей степени все те, кто может похвастаться более высокой культурой,
  — деятели науки, литературы и искусства. Этот мир не пребывает в самой сердцевине жизни, но расставание с ним создает отдельный круг; в результате он увядает сам по себе и не способствует смягчению животного начала тех миллионов, которые корчатся и вздымаются внизу.
  Я говорю не как реформатор, потому что мне не хватает сил. Кроме того, какое мне до этого дело? Кто может избежать неизбежного? Но временами у меня возникает смутное предчувствие ужасной опасности, которая угрожает культурному миру. Великая волна, которая смоет нас с поверхности земли, унесет больше, чем та, которая смыла пудру для волос и оборки рубашек. Это правда, что тем, кто погиб тогда, казалось, что вместе с ними погибает вся цивилизация.
  Между тем приятно сидеть на террасах, залитых лунным светом, и вполголоса беседовать об искусстве, любви и женщине, глядя на божественный профиль такой женщины, как миссис Дэвис.
  10 марта.
  Горы, башни, скалы, чем дальше они удаляются от нашего взора, тем отчетливее проступают сквозь пелену голубой дымки. Существует своего рода психическая голубая дымка, которая окутывает тех, кто удален от нас. Смерть сама по себе - это удаление, но пропасть так широка, что любимые люди, которые пересекли ее, исчезают в дымке и становятся подобными любимым теням. Греческий гений понимал это, когда населял Елисейские поля тенями.
  Но я не буду распространяться об этих печальных сравнениях, особенно когда хочу написать об Анеле. Я совершенно уверен, что мои чувства к ней не изменились, но мне кажется, что я вижу ее на большом расстоянии, окутанную голубой дымкой и менее реальную, чем в Плошуве. Я не ощущаю ее своими органами чувств.
  Когда я сравниваю свои нынешние чувства с теми, что были у меня в Плошуве, она скорее любимая душа, чем желанная женщина. С определенной точки зрения это лучше, поскольку желанной женщиной может быть даже такая женщина, как миссис Дэвис; но, с другой стороны, это не одна из причин, помешавших мне написать Анеле. Несомненно, профиль миссис Дэвис, который я до сих пор вижу перед собой, - всего лишь мимолетное впечатление. Когда я сравниваю этих двух женщин, мое чувство к другой становится очень нежным; и все же я оставляю ее в жестоком напряжении и неуверенности.
  Сегодня мой отец написал моей тете, успокоив ее относительно своего здоровья, а я добавил постскриптум от себя, передавая наилучшие пожелания Анеле и ее матери. Я не мог сказать многого в нескольких строчках, но я мог бы пообещать им более длинное письмо. Такое обещание успокоило бы Анельку и старших леди. Я не сделал этого, потому что не мог. Сегодня мое настроение находится в очень плохом настроении. Мое желание другой жизни и моя вера в будущее отошли куда-то вдаль; я больше не вижу их, вижу только бесплодную песчаную пустыню. Я не могу избавиться от мысли, что смогу жениться на Анеле только в том случае, если буду искренне верить, что наш союз приведет к взаимному счастью. Я не могу представить это Анеле иначе, не солгав, потому что у меня нет такой веры, а вместо нее полная безнадежность, почти неприязнь к жизни. Ей не по себе от тоски и неуверенности, но мне еще хуже, тем более что я люблю ее.
  11 Марта.
  Миссис Дэвис, которой во время нашего застолья на залитой лунным светом террасе я изложил свой взгляд на всемогущество любви, более или менее в том виде, в каком я его записал, назвала меня Анакреоном и посоветовала увенчать голову виноградными листьями, а затем сказала более трезво: “Если вы таковы, зачем разыгрывать роль пессимиста? Вера в такое божество должна сделать счастливым любого человека”.
  Почему? Я не сказал ей, но я знаю почему. Любовь побеждает смерть, но спасает от нее только вид. Какое мне дело до сохранения вида, когда я, индивидуум, приговорен к безжалостной, неизбежной смерти? Разве это не утонченная жестокость, что те самые привязанности, которые может испытывать только индивид, должны служить только будущему вида? Чувствовать пульсацию вечной силы и все же умереть — вот верх несчастья.
  В действительности существует только индивидуум; вид - это абстрактная идея, и по сравнению с индивидуумом - полная Нирвана. Я понимаю любовь к сыну, внуку, правнуку - фактически к личности, приговоренной к гибели, — но чтобы исповедовать любовь к своему виду, нужно быть неискренним или фанатичным сектантом. Теперь я могу понять, как спустя столетия после Эмпедокла появились Шопенгауэр и Гартман.
  Мой мозг болит так же сильно, как спина рабочего, который несет непосильную ношу. Но рабочий, сутулясь за своей работой, зарабатывает себе на хлеб насущный и пребывает в мире.
  Мне все еще кажется, что я слышу слова Снятынского: “Не отбрасывай ее философией, как ты отбросил свои способности и тридцать пять лет жизни”. Я знаю, что это ни к чему не ведет, я знаю, что это неправильно, но я не знаю, как не думать.
  13 марта.
  Сегодня утром умер мой отец. Он проболел всего несколько часов.
  ПЕЛИ, ВИЛЛА ЛАУРА, 22 марта.
  Смерть - это такая пропасть, и хотя мы знаем, что всем приходится идти туда, все же, когда она поглощает кого-то из наших близких, мы, оставшиеся на краю, разрываемся от страха, печали и отчаяния. На этой грани все рассуждения покидают нас, и мы только взываем о помощи, которая не может прийти ниоткуда. Единственное утешение заключается в вере, но тот, кто лишен этого света, почти сводится с ума от непроницаемой тьмы. Десять раз на дню мне кажется невозможным, слишком ужасным, что смерть должна стать концом всего,
  — и снова, дюжину раз, я чувствую, что так оно и есть.
  23 марта.
  Когда я приехал из Плошова, я обнаружил, что моему отцу настолько лучше, что мне даже в голову не приходило, что конец может быть так близок. Какие странные повороты происходят в человеческом сознании. Бог знает, как искренне я обрадовался, обнаружив, что моему отцу намного лучше, чем я думал, и все же, поскольку на протяжении всего этого тревожного путешествия мне казалось, что он смертельно болен, и я уже видел себя стоящим на коленях у его гроба, я сожалел о своих напрасных тревогах. Теперь воспоминание об этом наполняет меня острыми угрызениями совести.
  Насколько глубоко несчастен человек, сердце и душа которого утратили свою простоту. Таким образом, не менее горьким, не менее упрекающим является воспоминание о том, что у смертного одра моего отца во мне было два человека: один из них - сын, полный тоски, который грыз себе руки, чтобы сдержать свое
  рыдает; другой - философ, изучавший психологию смерти. Я невыразимо несчастлив, потому что у меня несчастливая природа.
  Мой отец умер в полном сознании. В субботу вечером ему стало немного хуже. Я послала за доктором, чтобы он был под рукой на случай, если он нам понадобится. Врач прописал какое-то лекарство, и мой отец, по своей привычке, оспорил этот довод, доказав, что лекарство вызовет инсульт. Врач успокоил мои опасения и сказал, что, хотя я всегда опасался повторного инсульта, он не видит непосредственной опасности и что мой отец, скорее всего, проживет еще много лет. Он повторил то же самое пациенту, который, услышав о предстоящих многих годах, недоверчиво покачал головой и сказал: “Посмотрим”. Поскольку у него всегда была привычка противоречить своим врачам и доказывать им, что они ничего не знают, я не воспринял его слова всерьез. Около десяти вечера, когда он пил чай, он вдруг встал и крикнул: —
  “Леон, иди сюда, быстро!”
  Четверть часа спустя он был в своей постели, а еще через час умирал.
  24 Марта.
  Я убежден, что люди сохраняют свои особенности и оригинальность до последней минуты своей жизни. Таким образом, мой отец, с торжественным достоинством размышляя о приближающемся конце, все еще демонстрировал удовлетворенное тщеславие, что он, а не врач, был прав и что его неверие в медицину было вполне обоснованным. Я слушал, что он говорил, и, кроме того, читал его мысли в его
  Лицо. На него произвела глубокое впечатление важность момента; было также любопытство относительно будущей жизни — ни тени сомнения относительно ее существования, скорее определенное беспокойство по поводу того, как его примут, соединенное с почти бессознательной, бесхитростной верой в то, что с ним не будут обращаться как с каким-то особенным ничтожеством. Я никогда не умру вот так, потому что у меня нет оснований поддержать меня в смертный час. Мой отец расстался со своей жизнью с абсолютной верой и глубоким раскаянием истинного христианина. В тот момент, когда он принимал последние причастия, он был таким почтенным, таким чисто святым, что его образ навсегда останется со мной.
  Каким тщетным, каким жалким кажется мне мой скептицизм перед лицом той огромной силы веры, которая сильнее даже любви и побеждает смерть в тот самый момент, когда она уничтожает жизнь. После того как он принял последние причастия, им овладело великое умиление. Он крепко, почти конвульсивно схватил мою руку и больше не отпускал ее, как будто через меня хотел крепко держаться за жизнь. И все же им не двигали ни страх, ни отчаяние, он нисколько не боялся. Вскоре я увидел, что глаза, прикованные к моему лицу, затуманились и остановились, его лоб стал влажным, как будто покрылся легкой росой; он несколько раз приоткрыл рот, словно пытаясь отдышаться,
  — еще раз глубоко вздохнул-и умер.
  Я не присутствовал при бальзамировании тела — у меня не было сил; но после этого я ни на минуту не отходил от дорогих останков из страха, что они могут относиться к нему как к чему-то незначительному. Как поистине ужасны эти последние обряды смерти — вся погребальная атрибутика, свечи, мизерикордии, с закрытыми лицами певчих. “Anima ejus” и “Requiem aeternam” до сих пор звучат у меня в ушах. От всего этого веет мрачным, ужасным духом Смерти. Мы перенесли останки в Санта-Мария-Маджоре, и там я в последний раз взглянул на дорогой, величественный лик. Кампо-Санто уже выглядит как зеленый остров. Весна в этом году очень ранняя.
  Деревья в цвету, а беломраморные памятники купаются в солнечном свете.
  Какой ужасный контраст: молодая, зарождающаяся жизнь, распускающиеся почки на деревьях, распевающие птицы — и похороны. Толпы людей заполнили кладбище, потому что мой отец был известен своей доброжелательностью в Риме так же, как моя тетя в Варшаве. Все эти люди, такие полные жизни, словно отражающие весеннюю радость, затронули мои чувства. Толпы, особенно в Италии, рассматривают все происходящее как зрелище, устроенное специально для них, и даже сейчас их лица выражали скорее любопытство увидеть грандиозные похороны, чем какое-либо сочувствие. Человеческий эгоизм не знает границ, и я убежден, что даже люди морально и интеллектуально образованные, приходя на похороны, испытывают своего рода бессознательное удовлетворение от того, что это случилось с кем-то другим, и не они должны быть похоронены.
  Моя тетя приехала, как я и вызвал ее телеграммой. Она, с точки зрения веры, смотрит на смерть как на перемену, по существу, к лучшему; поэтому приняла удар с гораздо большим спокойствием, чем я. Это не помешало ей проливать горькие слезы у гроба своего брата.
  После этого она долго и нежно разговаривала со мной — беседа, полная необычайной доброты, которая тогда меня сильно огорчила, о чем я теперь сожалею. Она не упоминала имени Анельки, говорила только о моем будущем одиночестве и настаивала на моем приезде в Плошув; там, в окружении нежных сердец, особенно одного старого сердца, которое любило меня больше всего на свете, я чувствовал бы себя менее печальным. Я видел во всем этом только ее желание продолжить сватовство; и в свете моей недавней тяжелой утраты это казалось мне неприличным и очень раздражало меня. Я был не склонен думать ни о предстоящей мне жизни, ни о любовных речах, ни о свадьбах, когда тень смерти преграждала мне путь. Я категорически, даже отрывисто отказался; сказал тете, что уезжаю — скорее всего, на Корфу, а потом вернусь в
  В Рим, чтобы уладить дела моего отца, а после этого хотел приехать в Плошув.
  Она не настаивала на том, чтобы поступить по-своему. Глубоко сочувствуя мне, она была еще нежнее, чем обычно, и покинула Рим через три дня после похорон. Я не поехала на Корфу; вместо этого мистер и миссис Дэвис увезли меня на свою виллу в Пели, где я нахожусь уже несколько дней. Является ли миссис
  Искренен Дэвис или нет, я не знаю и даже не буду сейчас вдаваться в подробности; я знаю только, что ни одна сестра не смогла бы проявить большего сочувствия и заботы. По натуре отравленный скептицизмом, я всегда склонен подозревать и недооценивать окружающих; но если будет доказано, что я недооценивал эту женщину, я почувствую себя по—настоящему виноватым, потому что ее доброта ко мне совершенно необычайна.
  26 марта.
  Мои окна выходят на бескрайнюю голубизну Средиземного моря, окаймленного более темными полосами на далеком горизонте. Рядом с виллой хрустящие волны сверкают, как огненная чешуя; вдалеке море стеклянное и спокойное, словно убаюканное своим голубым покрывалом. Белые латинские паруса сверкают на солнце, и раз в день отсюда проходит пароход из Марселя в Геную, волоча за собой клубящиеся клубы дыма, которые висят над морем, как темное облако, пока оно постепенно не растворится и не исчезнет. Покой этого места неописуем. Мысли растворяются, как вон то черное облако между голубым небом и лазурным морем, и жизнь превращается в блаженную растительность.
  Вчера я чувствовал себя очень уставшим, но сегодня я жадно вдыхаю легкими свежий морской бриз, который оставляет солоноватый привкус на моих губах. Что бы они ни говорили, Ривьера - одна из жемчужин Божьего творения. Я представляю себе, как свистит ветер
  в Плошуве; внезапные смены мягкой весенней погоды на зимние порывы ветра; темнота, мокрый снег и град с периодическими проблесками солнечного света. Здесь небо прозрачно и безмятежно; мягкий ветерок, который даже сейчас ласкает мое лицо, проникает в открытое окно вместе с ароматом гелиотропов, роз и резеды. Это заколдованная земля, где цветет апельсин, а также заколдованный дворец; потому что все, что могут купить миллионы, в сочетании с изысканным вкусом миссис Дэвис, находится на этой вилле.
  Меня окружают шедевры искусства — статуи, картины, бесподобные образцы керамики, чеканные работы Бенвенуто. Глаза наслаждаются природой, искусством и не знают, на чем задержаться дольше всего, — разве что на великолепной язычнице, владычице всего этого великолепия, единственной религией которой является красота.
  Но справедливо ли называть ее язычницей? потому что, повторяю еще раз, искренне или нет, она разделяет мои горести и пытается их утешить. Мы часами говорим о моем отце, и я часто видел слезы в ее глазах. С тех пор как она узнала, что музыка успокаивающе действует на мой разум, она играет часами, и часто до поздней ночи. Иногда я сижу в своей комнате в темноте, рассеянно смотрю на море, испещренное серебристой сетью, и слушаю звуки ее музыки, смешивающиеся с плеском волн. Я слушаю до тех пор, пока не чувствую себя наполовину рассеянным, наполовину сонным, — пока во сне не забываю настоящую жизнь со всеми ее горестями.
  29 Марта.
  У меня даже нет желания писать каждый день. Мы вместе читаем "Божественную комедию", вернее, ее последнюю часть. Было время, когда меня больше привлекала ужасающая пластичность Ада. Теперь мне нравится погружаться в светящийся туман, населенный еще более светлыми духами, дантовских небес. Временами кажется, что среди всего этого сияния я вижу
  дорогие, знакомые черты, и моя печаль становится для меня почти сладкой. Я никогда раньше не понимал безграничной красоты небес. Никогда человеческий разум не совершал такого возвышенного полета, не охватывал такого величия и не заимствовал такой частички бесконечности, как в этом возвышенном, бессмертном стихотворении. Позавчера и два следующих дня мы вместе читали его в лодке. Обычно мы уходим на большое расстояние, и когда море совсем тихо, я сворачиваю парус; и мы читаем, покачиваясь на волнах, — вернее, она читает, а я слушаю.
  Окруженный великолепием заката, вдали от берега, с самой красивой женщиной, читающей мне Данте, я пребывал в заблуждении, что перенесся в другой мир.
  30 марта.
  Временами печаль, которая, казалось, уснула, просыпается с новой силой. Тогда я чувствую, что хочу улететь отсюда.
  ВИЛЛА ЛАУРА, 31 марта.
  Сегодня я много думал об Анеле. У меня странное чувство, как будто нас разделяют земли и моря. Мне кажется, что Плошув - это гиперборейский остров где-то на краю света. У нас бывают иллюзии такого рода, когда личное впечатление заменяет осязаемую реальность. Это не Анелька далека от меня, это я ухожу все дальше и дальше от Леона, чье сердце и мысли когда-то были так полны ею. Это не значит, что мои чувства к ней исчезли. При тщательном анализе я обнаруживаю, что они изменились только в своем активном характере. Несколько недель назад я любил ее и чего-то хотел; я люблю ее до сих пор, но ничего не хочу. Смерть моего отца рассеяла концентрацию чувств. Было бы то же самое, например, если бы я начал какую-нибудь литературную работу и произошел какой-нибудь несчастный случай
  прервал ровный поток моих мыслей. Но это еще не все. Не так давно все способности моего разума были напряжены до предела; теперь, под влиянием тяжелой печали, мягкой атмосферы и мягко покачивающегося моря, они расслабились. Я живу, как я уже говорил, жизнью растения; я отдыхаю, как человек отдыхает после долгой усталости, и словно погружаюсь в теплую ванну. Никогда еще я не чувствовал себя менее склонным к каким-либо нагрузкам; сама мысль об этом причиняет мне боль. Если бы мне нужно было выбрать лозунг, это было бы: “Не буди меня”. Что произойдет, когда я проснусь, я не знаю. Сейчас мне грустно, но не несчастливо; поэтому я не хочу просыпаться и не считаю это своим долгом. Мне даже трудно вспомнить образ Плошовски, который воображал себя связанным с Анелькой. Связанным — почему? по какой причине? Что произошло между нами?
  Легкий, почти незаметный поцелуй в лоб — ласка, которую среди близких родственников можно отнести к братской привязанности. Это нелепая щепетильность. Я разрывал узы, сильно отличающиеся от этих, без малейших угрызений совести. Не будь она моей родственницей, это было бы другое дело. Это правда, она понимала это по-другому, и я в то время тоже, но оставим это в стороне. Одним уколом совести больше или меньше, какая разница? Мы постоянно совершаем поступки похуже, и разочарование, которое я причинил Анеле, - это просто ребячество. Совести, которая может заниматься такими грешками, должно быть, больше нечем заняться. Соотношение таких видов преступлений к реальным примерно такое же, как наших разговоров на террасе к реальной жизни.
  В целом, я предвижу, что произойдет; но сейчас я хочу, чтобы меня оставили в покое и ни о чем не думали. “Не буди меня”. Сегодня было решено, что мы должны покинуть Пели, как только установится жаркая погода, — возможно, в середине апреля, — и отправиться в Швейцарию. Даже это приводит меня в ужас. Полагаю, миссис Дэвис придется посадить своего мужа под
  сдержанность; у него проявляются симптомы безумия. Целыми днями он не произносит ни слова, а сидит, уставившись либо в пол, либо на свои ногти; он боится, что они оторвутся. Это у него последствия разгульной жизни и наркотиков.
  Я прекращаю писать, поскольку пришло наше время отправляться в плавание.
   OceanofPDF.com
  Апрель
  2 Апреля.
  Вчера была гроза. Сильный южный ветер гнал облака, как табун диких лошадей. Он тянул и рвал, преследовал и рассеивал их, затем подхватил и могучим усилием швырнул в море, которое мгновенно потемнело, как человек в гневе, и начало, в свою очередь, поднимать вверх пену — настоящая битва двух фурий, которые, колотя друг друга, производят раскаты грома и вспышки молний. Но все это длилось недолго. Мы не выходили в море, так как волны были слишком бурными. Вместо этого мы смотрели на шторм с застекленного балкона, а иногда смотрели друг на друга. Нет смысла больше обманывать себя; между нами что—то происходит, - неуловимая перемена в наших отношениях друг к другу. Никто из нас не сказал ни слова и не переступил границу дружбы; никто ни в чем не признался, и все же, разговаривая друг с другом, мы чувствуем, что наши слова служат только для того, чтобы скрыть наши мысли. То же самое происходит, когда мы сидим в лодке, читаем вместе или когда я слушаю ее музыку. Все наши поступки кажутся всего лишь тенями — внешней формой, которая скрывает истинную суть вещей, ее лицо все еще скрыто вуалью, но она следует за нами, куда бы мы ни пошли. Ни один из нас не дал этому названия, но мы оба чувствуем его присутствие.
  Подобные проявления происходят, вероятно, каждый раз, когда мужчина и женщина начинают влиять друг на друга. Я не мог точно сказать, когда это началось; но, признаюсь, это не было для меня полной неожиданностью.
  Я воспользовался их гостеприимством, потому что миссис Дэвис была другом моего отца; и именно она после его смерти проявила ко мне больше сочувствия, чем кто-либо другой в Риме. У меня настолько развито самосознание, я настолько способен разделять себя, что вскоре после моего приезда сюда, несмотря на мое тяжелое горе, я предчувствовал, что наши взаимоотношения претерпят изменения. Я ненавидел себя за то, что так скоро после смерти моего отца у меня возникли подобные мысли; но они были там. Теперь я вижу, что мои предчувствия были верны. Если я сказал, что изменившееся отношение все еще скрывает свое лицо, я имел в виду, что я не знаю точно, когда завеса будет разорвана, и я нахожусь во власти ожидания. Я был бы действительно неискушенным, если бы предположил, что она осознавала все это в меньшей степени, чем я. Вероятно, она осознает это в большей степени. Скорее всего, она руководит всеми этими изменениями; и все, что происходит, происходит в соответствии с ее желаниями и хладнокровным размышлением. Диана-Охотница раскидывает свои сети для игры! Но какое мне до этого дело? что мне терять? Как почти каждый мужчина, я - дичь, которая позволяет охотиться на себя с целью в определенный момент обернуться против охотника. В таких обстоятельствах у всех нас достаточно энергии. В рукопашном бою, подобном этому, победа всегда за нами. Я прекрасно знаю, что миссис Дэвис любит меня не больше, чем я люблю ее. Мы просто реагируем друг на друга через нашу языческую природу, наши чувственные и художественные инстинкты.
  Для нее это также вопрос тщеславия, тем хуже для нее, поскольку оно может привести ее туда, куда ведет любовь. Я не буду заходить слишком далеко. В моем чувстве к ней нет ни привязанности, ни нежности — ничего, кроме восторга при виде шедевра природы и естественного для мужчины влечения, когда этим шедевром является женщина. Мой отец говорил, что вершиной победы было бы превратить ангела в женщину; я утверждаю, что не меньший триумф - чувствовать на своей шее руки, трепещущие жизнью, флорентийской Венеры.
  Что касается красоты, то она является высшим выражением всего, что способно вообразить самое возвышенное воображение. Она - Фрина. У большинства мужчин закружились бы головы, если бы они увидели ее в облегающем костюме для верховой езды, подчеркивающем очертания ее фигуры, прекрасной, как у статуи. В лодке, читая Данте, она была похожа на Сивиллу, и можно было понять святотатственную страсть Нерона.
  У нее почти зловещая красота. Только сросшиеся брови придают ей вид женщины нашего времени, и это делает ее еще более раздражающей. У нее есть определенная привычка откидывать волосы назад, заводя обе руки на затылок; тогда ее плечи приподнимаются; вся фигура приобретает определенный изгиб, а грудь сильно выделяется, — и возникает желание унести ее на руках подальше от всеобщих глаз.
  В каждом из нас скрыт Сатир. Что касается меня, то, как я уже говорил, я очень впечатлителен; поэтому, когда я думаю об этом, о том, что между мной и этой живой статуей Юноны что—то происходит, что какая-то таинственная сила толкает нас друг к другу, - у меня кружится голова, и я спрашиваю себя, чего бы я пожелал более совершенного, чем это.
  3 Апреля.
  Она проявила ко мне столько доброты и сочувствия, сколько когда-либо женщина могла проявить к другу, попавшему в беду. И все же, как ни странно, вся эта доброта производит на меня впечатление лунного света — сияния без тепла; она обладает совершенством формы, но в ней нет души; в ней все преднамеренно, но не природа. Снова говорит скептик; но я никогда не буду настолько опьянен, чтобы потерять способность наблюдения. Если бы это божество было добрым, оно было бы добрым ко всем. Так, например, того, как она обращается со своим мужем, достаточно, чтобы разрушить любые иллюзии относительно ее сердца. Несчастный Дэвис - такое бескровное создание, что ему холодно в самую жару
  солнце, и о! рядом с ней так холодно. Я никогда не замечал в ней ни малейшего признака сострадания к его страданиям. Для нее он просто не существует. Этот миллионер, несмотря на все свое богатство, настолько беден, что это вызвало бы жалость у любого. Он, по-видимому, безразличен ко всему; и все же человеческое существо, обладающее столь малой осознанностью, чувствует доброту. Лучшим доказательством этого является то, что Дэвис благодарен мне за то, что я время от времени говорю с ним о его здоровье.
  Возможно, это инстинктивное влечение более слабого к более сильному организму. Когда я смотрю на это белое как мел лицо, размером не больше моего кулака, на эти ноги, похожие на трости, и на эту сморщенную фигуру, закутанную в плед в самую жаркую погоду, мне искренне жаль его. Но я не стану выставлять себя лучше, чем я есть. Я могу пожалеть этого человека, но сострадание не встанет у меня на пути. Меня часто поражало, что, когда речь заходит о женщине, мужчина становится безжалостным; это все еще пережиток животного инстинкта, который изо всех сил борется за женщину. В такой борьбе между людьми, какую бы форму она ни принимала, более слабый идет к стенке. Даже честь не является препятствием; только религия абсолютно осуждает ее.
  12 Апреля.
  Я не писал почти десять дней. Неделю назад была сорвана вуаль. Я всегда подозревал, что море поможет нам достичь взаимопонимания. Женщины, подобные Лауре, никогда не забывают о подходящем окружении. Если они совершают благотворительные поступки, потому что это подчеркивает их красоту, тем больше им хочется красоты, когда они падают.
  К этому присоединяется их страсть ко всему необычному, которая проистекает не из поэтических способностей их ума, а из желания украсить себя. Я не настолько потерял голову, чтобы не иметь возможности судить Лору, хотя на самом деле я не знаю, имеет ли она право быть такой, какой
  она такая, и подумать только, солнце и звезды созданы специально для ее украшения. Абсолютная красота, заложенная в природе вещей, должна быть по своей сути эгоистичной и подчинять все своему правилу. Лора - само воплощение красоты, и никто не имеет права требовать от нее чего-либо другого, кроме как быть всегда и везде красивой; по крайней мере, я не прошу большего.
  Благодаря моим навыкам мореплавания мы можем путешествовать вдвоем. Неделю назад, в знойный день, Лора выразила желание покататься на лодке.
  Подобно Гекате, она наслаждается теплом. Легкий ветерок отогнал нас на большое расстояние от берега, а затем ветер стих. Латинский парус неподвижно свисал с мачты. Лучи солнца, отражаясь от зеркальной поверхности воды, усиливали жару, хотя было уже далеко за полдень. Лора бросилась на индийскую циновку и, откинув голову на подушки, оставалась неподвижной, вся в красном сиянии от солнечных лучей, пробивающихся сквозь навес. Странная лень овладела мной, и в то же время при виде этой женщины с ее греческими формами, проступавшими сквозь облегающую драпировку, по моим венам пробежал трепет восхищения. Ее глаза были затуманены, губы слегка приоткрыты; все ее существо выражало бессилие и, казалось, говорило: “Я слаба”.
  Мы поздно вернулись на виллу, и это возвращение надолго останется в моей памяти. После заката, на котором небо и земля, казалось, слились воедино в великолепии без границ и разделений, наступила ночь такой красоты, какой я никогда не видел на Ривьере. Из бескрайних глубин поднялся огромный красный шар луны, который наполнил воздух мягким светом и в то же время прочертил на море широкую светящуюся дорожку, по которой мы заскользили к берегу. По воде пробежала легкая зыбь, похожая на тяжелый вздох. Из маленькой гавани до нас донеслись голоса лигурийских рыбаков, поющих хором. Легкий ветерок с берега доносил до нас аромат цветов апельсина. Хотя и не склонен позволять себе
  увлекшись своими ощущениями, я был очарован этой невыразимой сладостью, которая плыла над сушей и морем и, подобно росе, покрывала душу и тело.
  Время от времени мой взгляд останавливался на женщине, похожей на Елену, чьи белые одежды блестели в лунном свете, и мне казалось, что я живу в древней Греции и что мы куда-то плывем, может быть, к священным оливковым рощам, где разыгрывались элевсинские мистерии. Наше восхищение больше не казалось восторгом чувств, а культом, мистическим союзом с той ночью, той весной и всей природой.
  15 Апреля
  Время, назначенное для нашего отъезда, настало, но мы не уезжаем. Моя Геката не боится солнца, мистеру Дэвису оно нравится, и, насколько я понимаю, безразлично, здесь или в Швейцарии.
  Странная мысль овладела мной; я почти шарахаюсь от нее, но, тем не менее, признаюсь: мне кажется, что христианская душа, хотя источник веры в ней иссяк, не может жить исключительно красотой формы. Это означает, что мне уготовано еще больше горя; если эта мысль окажется верной, вся основа моей жизни рухнет на землю. Мы - существа другой культуры. Наши души полны готических арок, башенок, витых узоров, от которых мы не можем избавиться и о которых греческие умы ничего не знали. Наши умы устремляются ввысь; их умы, полные покоя и простоты, покоились ближе к земле.
  Те из нас, в ком сильнее бьется дух Эллады, считают прекрасное жизненной необходимостью и страстно стремятся к нему, но инстинктивно требуют, чтобы у Аспазии были глаза Беатриче Данте. Похожее желание поселилось во мне. Когда я думаю об этом, что прекрасный человек
  такое животное, как Лаура, принадлежит мне и будет принадлежать до тех пор, пока я этого захочу, мной овладевает двойная радость — радость человека и восторг художника; и все же есть нужда и чего-то не хватает. На алтаре моего греческого храма стоит мраморная богиня, но мое готическое святилище пусто. Я признаю, что в ней я нашел что-то граничащее с совершенством, и защищаю себя от подозрения, что это совершенство отбрасывает большую тень. Когда-то я подумал, что слова Гете: “Вы будете подобны богам и зверям”,
  охватывали всю жизнь и были высшим выражением его мудрости; теперь, когда я следую заповеди, я чувствую, что он не упомянул ангела.
  17 Апреля.
  Мистер Дэвис вошел в комнату, когда я сидел у ног Лоры, прислонив голову к ее коленям. На его бескровном лице и тусклых глазах не было никаких чувств, кроме безразличной угрюмости. В своих мягких тапочках, расшитых индийскими солнцами, он прошаркал через комнату в библиотеку. Лаура выглядела великолепно, ее глаза сверкали безудержным гневом. Я встал и стал ждать, что будет дальше. У меня мелькнула мысль, что мистер Дэвис может вернуться с револьвером в руке. В таком случае я бы выбросил его в окно вместе с револьвером, пледом и индийскими тапочками. Но он не вернулся; я долго ждал напрасно. Я не знаю, что он там делал; то ли размышлял о своем несчастье, то ли плакал, то ли был совершенно равнодушен. Мы все трое снова встретились за обедом, и он сидел там, как будто ничего необычного не произошло. Возможно, это мое воображение навело меня на мысль, что Лаура угрожающе посмотрела на него, а также что его апатичное выражение лица было еще более печальным, чем обычно. Признаюсь, что такое безвкусное окончание дела для меня самое болезненное. Я не из тех, кто провоцирует ссору, но готов ответить за свои поступки; наконец, я бы предпочел, чтобы этот человек не был таким беззащитным, таким маленьким, жалким созданием. У меня неприятное чувство, как будто я сбил с ног калеку, и никогда еще я не испытывал такого отвращения к самому себе.
  Мы вышли в море на лодке, как обычно. Я не хотел, чтобы Лора подумала, что я боюсь Дэвиса; но там у нас произошла первая ссора. Я признался ей в своих сомнениях, а она посмеялась над ними. Я сказал ей прямо:
  “Смех вам не идет; и помните, вы можете делать многое, но только не то, что вам не идет”.
  Их брови были глубоко нахмурены, и она с горечью ответила:
  —
  - После того, что произошло между нами, ты можешь оскорблять меня даже более безнаказанно, чем мог бы оскорбить Дэвиса.
  После такого упрека мне не оставалось ничего другого, как попросить у нее прощения; и вскоре, когда гармония была восстановлена, Лора начала рассказывать о себе. У меня был еще один пример ее сообразительности. Как правило, женщины, которых я близко знал, проявляли желание рассказать мне о своей жизни. Я не виню их за это; это показывает, что они чувствуют потребность оправдать себя в своих собственных глазах и в наших. Мы, мужчины, этого не делаем. И все же я никогда не встречал женщину настолько умную, чтобы не переступать художественных границ в своем признании, или настолько искреннюю, чтобы не лгать, чтобы оправдать себя. Я призываю в свидетели всех людей, которые при случае могут убедиться, насколько удивительно похожи все эти случаи сбивания с пути истинного и, следовательно, насколько утомительны. Лаура тоже начала рассказывать о себе с некоторым жадным удовлетворением, но только в этом отношении она пошла по проторенному пути других падших ангелов. В том, что она рассказала мне, было определенное стремление к оригинальности, но она определенно не изображала жертву. Зная, что имеет дело со скептиком, она не хотела звонить
  выдаю недоверчивую улыбку. Ее искренность граничила со смелостью, можно было бы сказать, почти с цинизмом, если бы для нее это не было жизненной системой, в которой эстетизм занял место этики. Она предпочитает просто жизнь в образе Аполлона жизни горбатого Пульчинелло; такова ее философия. Она вышла замуж за Дэвиса не столько из—за его богатства, сколько с целью сделать свою жизнь настолько прекрасной, насколько это в человеческих силах, - прекрасной не в обычном смысле этого слова, а в высшем художественном смысле.
  Кроме того, она не считала, что у нее есть какие-либо обязанности по отношению к мужу, поскольку она никогда даже не притворялась, что любит его; она испытывала к нему столько же жалости, сколько и отвращения, а поскольку он был ко всему безразличен, то имел значения не больше, чем если бы умер. Она добавила, что не принимала во внимание ничего, что противоречило бы ее представлениям о чисто красивой и артистической жизни.
  Она очень мало уважала общество, и тот, кто думал о ней иначе, был бы совершенно неправ. Она испытывала дружеские чувства к моему отцу не из-за его социального положения, а потому, что смотрела на него как на шедевр природы. Что касается меня, то она любила меня долгое время. Она прекрасно понимала, что я ценил бы ее больше, если бы победа была менее легкой, но она не хотела торговаться, когда на карту было поставлено ее счастье.
  Такого рода принципы, провозглашенные этим совершенным ртом мягким голосом, полным металлических вибраций, вызвали у меня странное ощущение. Разговаривая со мной, она плотнее задернула шторы, как бы освобождая мне место рядом с собой. Время от времени ее глаза следили за движениями чаек, кружащих над нашими головами, затем снова пристально останавливались на моем лице, как будто она хотела прочесть впечатление, которое произвели на меня ее слова. Я слушал ее слова с некоторым удовлетворением, поскольку они доказали мне, что я судил о ней совершенно правильно. И все же в них было что-то совершенно новое для меня. Я всегда отдавал должное ее уму, но думал, что ее поступки были инстинктивным следствием ее натуры. Я никогда не предполагал, что она способна изобрести целую систему для того, чтобы поддержать и оправдать свои порывы
  Природа. Это представило ее в несколько более благородном свете, поскольку доказало, что там, где я подозревал ее в более или менее подлых расчетах, она действовала только в соответствии со своими собственными принципами, — может быть, плохими, даже ужасными, но всегда принципами. Например, я подозревал ее в желании выйти за меня замуж после смерти Дэвиса, но она доказала, что я был совершенно неправ. Она сама заговорила об этом. Она призналась, что, если бы я попросил ее руки, она, возможно, не смогла бы мне отказать, так как любила меня больше, чем я думал (здесь, будучи живым человеком, я увидел, как теплый румянец залил ее шею и лоб), но она знала, что этого никогда не случится; рано или поздно я уйду от нее с легким сердцем, — но что из того? Если бы она опустила руку в воду и почувствовала освежающую прохладу, должна ли она отказать себе в этом удовольствии, потому что солнце высосало бы прохладную влагу?
  Сказав это, она перегнулась через планшир, открывавший ее фигуру во всем ее безукоризненном совершенстве, и, погрузив руки в воду, протянула их мне, влажные, розовые и блестящие на солнце. Я взял ее за руки, и она, словно вторя моим ощущениям, сказала ласкающим голосом: “Кончай”.
  20 апреля.
  Я не видел Лауру весь вчерашний день, так как ей было нехорошо. Она простудилась, сидя допоздна на балконе, и это сказалось на ее зубах.
  Какая неприятность! К счастью, позавчера прибыл врач, который должен продолжать ухаживать за мистером Дэвисом; иначе мне не с кем было бы поговорить. Это молодой итальянец, небольшого роста, очень смуглый, с огромной головой и очень проницательными глазами. Он кажется очень умным. Очевидно, что он с самого начала оценил ситуацию и нашел ее очень естественной, поскольку без колебаний обратился ко мне как к хозяину дома. Я
  не мог удержаться от смеха, когда он пришел сегодня утром и спросил меня, может ли он повидаться с графиней, чтобы выписать ей рецепт. У них в этой стране очень причудливые представления. Обычно, когда подозревают, что замужняя женщина принадлежит кому-то другому, весь мир ополчается на нее, часто с бездумной жестокостью. Здесь, напротив, они поклоняются алтарю любви, и все до единого принимают сторону влюбленного и строят козни в его пользу. Я сказал доктору, что узнаю, согласится ли графиня принять его. Я проник в святилище Лауры. Она приняла меня неохотно, потому что ее лицо немного опухло, и она не хотела, чтобы я видел ее в таком состоянии. И, по правде говоря, ее лицо напомнило мне мои старые уроки рисования. Я уже тогда заметил, что с современным лицом можно допустить неточности, изменить то или иное, и при условии, что выражение, идея лица останутся нетронутыми, сходство не пострадает. Рисунок под старину - совсем другое дело; малейшая неточность, малейшее отклонение разрушает гармонию лица и делает его совершенно другим. У меня был пример в лице Лауры. Припухлость была очень незначительной — я едва заметил это, поскольку она упрямо поворачивала ко мне здоровую часть своего лица; но поскольку ее глаза были немного покрасневшими, а веки тяжелее обычного, это было уже не то лицо, совершенное в своей гармонии и красоте. Конечно, я не показал ей этого, но она приняла мое приветствие слегка встревоженно, как будто ее мучила нечистая совесть. Очевидно, согласно ее принципам, зубная боль - смертный грех.
  Странные принципы, в любом случае! У меня тоже душа древнего грека, но помимо язычества во мне есть что-то еще. Когда-нибудь Лора будет очень недовольна своей философией. Я могу понять, что можно создать религию красоты в общем смысле, но делать религию из собственной красоты - значит готовить себе большое несчастье. Что это за религия, которую подтачивает простая зубная боль, а прыщ на носу превращает в руины?
  25 апреля.
  Нам придется уехать в Швейцарию, потому что жара почти невыносимая.
  Помимо жары, есть еще Сирокко, который приходит время от времени, как горячее дыхание из Африки. Морской бриз несколько смягчает свирепость этого пришельца из пустыни, но, тем не менее, он очень неприятен.
  Сирокко вредно действует на мистера Дэвиса. Доктор внимательно наблюдает за ним, чтобы он не принял опиум и, следовательно, не стал либо очень раздражительным, либо совершенно одурманенным. Я замечаю, что в своих сильнейших приступах гнева он боится Лоры и меня. Кто знает, не зарождается ли уже в полубезумном мозгу мания убийства? или, может быть, он боится, что мы собираемся убить его. Вообще говоря, мои отношения с ним - одна из самых темных сторон роли, которую я разыгрываю. Я говорю "один из самых мрачных", потому что я полностью осознаю, что их больше, чем один. Я не был бы самим собой, если бы не понимал, что моя душа не только застаивается, но и быстро развращается в объятиях этой женщины. Я даже не могу выразить, какое отвращение, какую горечь и угрызения совести вызвало у меня поначалу то, что я погрузился в пучину чувственных восторгов так скоро после смерти моего отца. Против этого восстала не только моя совесть, но и тонкость чувств, которой я, несомненно, обладаю. Я чувствовал это так глубоко, что не мог писать об этом. С тех пор я стал еще более черствым. Я все еще время от времени упрекаю себя и серьезно размышляю, но это чувство утратило свою остроту.
  Что касается Анели, я стараюсь забыть ее, потому что воспоминания доставляют беспокойство, или, скорее, я не могу прийти к четкому пониманию всего эпизода с Плошувом. Временами я склонен думать, что я был недостоин ее; в других случаях, что я выставил себя идиотом из-за девушки, как и десятки других. Это
  это раздражает мое тщеславие и заставляет меня злиться на Аниэлу. В один момент я испытываю неприятное сознание вины по отношению к ней, в другой - обида кажется мне бесполезной и детской. В целом, я не одобряю ту роль, которую я сыграл в Плошове, и не одобряю ту роль, которую я играю здесь. Разделение между добром и злом становится во мне все более и более расплывчатым, и более того, я не хочу делать это яснее. Это результат определенной апатии ума, которая опять-таки действует как снотворное; ибо, когда внутренняя борьба утомляет меня, я говорю себе:
  “ Допустим, ты стал хуже— чем был, и что из этого? Зачем тебе о чем-то беспокоиться?
  Затем я замечаю в себе еще одну перемену. Постепенно я привык к тому, что поначалу задевало мою честь, — к оскорблению калеки. Я замечаю, что позволяю себе сотни вещей, которые не стал бы делать, если бы Дэвис не страдал физически и психически, а был здоровым человеком, способным защитить свою честь. Мы даже не берем на себя труд выходить в море. Я даже не предполагал, что моя чувствительность может настолько притупиться.
  Очень легко сказать себе: “Какое тебе дело до этого несчастного Востока?” Но, поистине, я не могу избавиться от мысли, что моя черноволосая Юнона - вовсе никакая не Юнона, что ее зовут Цирцея, и ее прикосновение превращает мужчин (как можно было бы сказать правильным мифологическим языком) в отпрысков Эвмея.
  И когда я спрашиваю себя о причине, ответ разбивает вдребезги многие из моих прежних мнений. Он таков: наша любовь - это любовь чувств, но не души. Снова возвращается мысль о том, что мы, результат современной культуры, не можем быть удовлетворены этим. Мы с Лорой были подобны богам и зверям, которым не хватало человечности. В собственном смысле наши чувства нельзя назвать любовью; мы желанны друг другу, но не дороги. Если бы мы оба отличались от того, что мы есть, мы могли бы быть в сто раз несчастнее, но у меня не было бы сознания, что я приближаюсь к убежищу
  Евмей. Я понимаю, что любовь чисто духовная остается тенью, но любовь без спиритуализма становится полной деградацией. Другое дело, что некоторые люди, которых коснулась палочка Цирцеи, могут находить удовлетворение в своей деградации. Кажется печальным и очень странным, что я, человек эллинского типа, пишу так. Даже здесь проявляется скептицизм, и в отношении эллинизма я начинаю сомневаться, возможна ли жизнь с этими изношенными формами; и поскольку я всегда искренен, я пишу то, что думаю.
  30 Апреля.
  Вчера я получила письмо от своей тети. Оно было отправлено после меня из Рима и датировано двухнедельной давностью. Я не могу понять, почему они так долго хранили его в Casa Osoria. Моя тетя была уверена, что я уехал на Корфу, но подумала, что я мог вернуться этим путем, и пишет так:
  “Мы уже некоторое время ожидаем от вас вестей и с большим нетерпением ждем письма. Я, старая женщина, слишком глубоко укоренилась в почве, чтобы ее можно было легко поколебать, но это сказывается на Анельке. Она, очевидно, ожидала получить от тебя весточку, и когда ни из Вены, ни из Рима не пришло ни одного письма, я увидел, что она встревожена. Потом умер твой отец. Я сказал тогда, в ее присутствии, что ты не можешь думать сейчас ни о чем, кроме своей потери; мало-помалу ты избавишься от своих проблем и вернешься к своей прежней жизни. Я сразу увидел, что мои слова утешили ее. Но потом, когда неделя проходила за неделей, а вы не присылали нам ни строчки, она очень забеспокоилась, в основном из-за вашего здоровья, но, думаю, потому, что думала, что вы ее забыли. Я тоже начал чувствовать себя неловко и написал ‘до востребования’ на Корфу, как мы и договаривались.
  Не получив никакого ответа, я отправляю еще одно письмо в твой дом в Риме, потому что мысль о том, что ты можешь быть болен, делает нас всех очень несчастными. Напиши, хотя бы несколько строк; и, Леон, дорогой, возьми себя в руки, избавься от этого
  апатию и снова стань самим собой. Я буду с тобой совершенно откровенен. Вдобавок к неприятностям Анели, кто-то рассказал ее матери, что вы повсюду известны своими любовными похождениями. Представьте себе мое возмущение! Селина была так расстроена, что повторила это своей дочери, и теперь у одной из них постоянно болят головы, а другая, бедное дитя, выглядит такой бледной и вялой, что у меня обливается кровью сердце. И она такая милая девушка, и хороша как золото. Она старается выглядеть веселой, чтобы не огорчать свою мать; но меня не так-то легко обмануть, и я глубоко сочувствую ей. Мой дорогой мальчик, я мало что говорила тебе в Риме, потому что уважала твое горе; но подобное горе послано Богом, и мы должны подчиниться Его воле и не позволить ему испортить нашу жизнь.
  Не могли бы вы написать несколько слов, чтобы хоть немного утешить нас, — если не мне, то хотя бы бедному ребенку? Я никогда не скрывал от тебя, что моим самым большим желанием было видеть вас двоих счастливыми в браке, даже если это произойдет через год или два, потому что Анелька - женщина из тысячи. Но если вы думаете иначе, было бы лучше каким-то образом сообщить мне об этом. Вы знаете, я никогда не преувеличиваю, но я действительно боюсь за здоровье Анели. И еще нужно подумать о ее будущем. Кромицкий очень часто навещает дам, очевидно, с какими-то намерениями. Я хотел уволить его без церемоний, тем более что у меня есть подозрения, что именно он распускал эти слухи о тебе; но Селина торжественно умоляла меня не делать этого. Она совершенно рассеянна и не верит в твою привязанность к Анеле. Что я мог поделать? Предположим, ее материнский инстинкт все-таки прав? Напиши немедленно, мой дорогой Леон, и прими любовь и благословение старой женщины, у которой теперь есть только ты во всем мире.
  Анеля хотела написать тебе письмо с соболезнованиями после смерти твоего отца, но Селина ей не позволила, и мы поссорились из-за этого. Селина - лучшая из женщин, но временами очень провоцирующая. Добрый привет и любовь от всех нас. Молодой Хвастовски открывает пивоварню в поместье. У него было немного собственных денег, а остальное я ему одолжил.
  Сначала я подумал, что письмо не произвело на меня никакого впечатления; но вскоре, расхаживая взад и вперед по комнате, я обнаружил, что ошибался. Впечатление усиливалось с каждой минутой и стало действительно очень сильным. Через час я с изумлением сказал себе: “Черт возьми, в этом что-то есть!
  Я не могу думать ни о чем другом, кроме этого ”. Странно, как быстро летают мои мысли, гоняясь друг за другом, как облака, гонимые ветром. Что за нервное создание я! Во-первых, во мне проснулась огромная нежность к Анеле. Все, что я испытывал к ней не так давно и что дремало в самых дальних уголках моей души, пробудилось к жизни. Пойти немедленно, успокоить ее, сделать счастливой было первым побуждением моего сердца, возможно, неясным, но все равно очень сильным. Когда я представил себе ее заплаканные глаза, ее руки, покоящиеся в моих, старое чувство к ней проснулось с новой силой. Потом мне пришла в голову мысль сравнить ее с Лорой, что привело к фатальному результату для Лоры. Меня тошнило от той жизни, которую я вел; мне не хватало более чистой атмосферы, чем та, которой я дышал здесь, — покоя, мягкости и, прежде всего, прямоты чувств. В то же время огромная радость наполнила мое сердце оттого, что еще ничего не потеряно, все можно исправить; это зависело только от моей воли. Внезапно я вспомнил о Кромицком и о матери Анели, которая, не доверяя мне, очевидно, на его стороне. Во мне поднялся глухой гнев, который, постепенно нарастая, заглушил все остальные чувства. Чем больше мой разум признавал, что пани Селина была права, не доверяя мне, тем больше я чувствовала себя оскорбленной из-за того, что она питала это недоверие. Я разозлилась на всех, включая саму себя. То, что я думал и чувствовал, можно выразить в нескольких словах: “Очень хорошо, пусть будет так, как они хотят!”
  Письмо пришло вчера; сегодня, анализируя себя более спокойно, я, к собственному удивлению, обнаруживаю, что обида не только терзает меня, но и пустила более глубокие корни. Я говорю себе все, что может сказать трезвомыслящий человек в смягчение этого, и все же я не могу простить ни Анельку, ни ее мать
  дело Кромицкого. Анелька могла бы положить этому конец одним словом, и если она этого не сделала, то приносит меня в жертву головным болям своей матери.
  Кроме того, Кромицки унижает Анель в моих глазах, пятнает ее и низводит до уровня девушек на выданье. Я даже не могу говорить об этом спокойно.
  Может быть, мои рассуждения и чувства - рассуждения раздраженного человека; может быть, эта любовь к себе слишком преобладает во мне. Я знаю, что могу смотреть на себя и судить о себе так, как это сделал бы посторонний человек; но этот дуализм мне нисколько не помогает. Я все больше и больше озлобляюсь. Писать об этом раздражает мои нервы, — поэтому хватит!
   OceanofPDF.com
  Май
  1 Мая.
  Ночью я подумал: “Возможно, завтра я буду более сдержанным”.
  Ничего подобного. Я просто в ярости на Анельку, ее мать, мою тетю и на себя. Для стриженого ягненка ветер должен быть умеренным, и они забывают, что у меня чертовски тонкая шерсть. В конце концов, мне удобно там, где я есть. Лаура похожа на мраморную статую. Рядом с ней меня ничто особенно не беспокоит, потому что нет ничего, кроме красоты. Я устал от перенапряженных, нежных душ. Пусть Кромицкий утешит ее.
  2 Мая.
  Я сам отнес письмо на почту. Оно было недолгим: "Я желаю пану Кромицкому всяческого счастья с панной Аниэлой, а Паннааниэле - с паном Кройницким. Ты хотела принять решение, дорогая тетя, и я выполняю твое желание.
  3 Мая.
  Я подумала, не был ли намек моей тети на Кромицкого всего лишь проявлением женской дипломатии, направленной на то, чтобы привлечь меня к ответственности. Если это так, то ее следует поздравить с ее мастерством и знанием человеческой природы.
  10 мая.
  Прошла неделя. Я не писал, потому что чувствую, что задыхаюсь, раздираемый сомнениями, печалью и беспокойством. Анелька никогда не была и остается ко мне неравнодушной. Мне вспоминаются слова Гамлета:—
  “Я любил Офелию; сорок тысяч братьев при всем их количестве любви не смогли бы составить моей суммы”.
  Мне нужно было бы только изменить крик: —
  “Я любил Анельку; сорок тысяч лаур не могли составить моей суммы”.
  И необходимо, должно быть, чтобы я сотворил зло своими собственными руками. Есть проблеск утешения в мысли, что быть связанной с таким мужчиной, как я, могло бы стать для нее худшей участью, но это не так. Если бы она была моей, я был бы верен ей. И снова меня мучает мысль, что, возможно, для ее счастья достаточно одного Кромицкого. Когда я думаю об этом, во мне все кипит, и я чувствую готовность отправить еще одно такое письмо.
  С этим покончено! это единственное утешение для таких людей, как я, потому что тогда они могут сложить руки и бездельничать, как раньше. Возможно, это признак исключительной слабости, но я нахожу в этом некоторое утешение. Теперь я могу спокойно подумать.
  Я задал себе вопрос: “Как получилось, что человек, который не только хвастается глубоким знанием себя, но и обладает им, в течение некоторого времени почти
  слепо следовал своим инстинктивным порывам? Какая польза от самопознания, если при первом нервном возбуждении оно прячется в отдаленном уголке мозга и остается там пассивным свидетелем импульсивных действий? Расследовать все постфактум? Я не знаю, какая мне от этого польза, но, поскольку мне больше нечего делать, давайте разберемся. Почему я поступил так, как поступил? Должно быть, это потому, что, хотя я умный человек, даже очень умный (черт меня возьми, если я собираюсь хвастаться или льстить себе), мне не хватает здравого смысла. И в основном не хватает спокойного, мужского суждения. Я не контролирую свои нервы, я сверхчувствителен, и смятый розовый листок вызвал бы у меня раздражение.
  В моем творчестве есть что-то женственное. Возможно, я не исключение, и в моей стране таких людей больше, что мало утешает. Такой ум может обладать большим пониманием, но он плохой проводник по жизни; он беспокойно мечется туда-сюда, колеблется, просеивает и фильтрует каждое намерение и, в конце концов, теряется на перекрестках.
  Следовательно, способность действовать ослабевает и, в конце концов, вырождается в слабость характера, врожденный и нередкий для нас недостаток. Тогда я задаю себе другой вопрос. Допустим, моя тетя не сделала бы никакого намека на Кромицкого, получилось бы иначе? И, честно говоря, я не осмеливаюсь сказать "да". Это не произошло бы так быстро,
  — это несомненно; но кто знает, получилось бы в конце концов более удовлетворительно. Слабые персонажи хотят бесконечных уступок; оппозиция подстегивает только сильных. Лора, которая в некоторых вещах так же тонка, как мускус, скорее всего, понимала это и поэтому проявила себя такой — любезной.
  Наконец, каков из этого результат? Я что, молокосос? Ни в малейшей степени. Человек, который смотрит правде в глаза, не побоялся бы признаться в этом, но нет. Я чувствую, что мог бы без малейших колебаний отправиться в арктическую экспедицию, стать миссионером в самой темной Африке. Я обладаю определенной отвагой, унаследованным мужеством, которое помогло бы мне пережить множество смелых приключений
  и рискованные предприятия. У меня живой темперамент; возможно, я менее проворен, чем Снятынский, но я не отстающий. Но когда дело доходит до решения любой жизненной проблемы, мой скептицизм делает меня бессильным, мой интеллект теряется в наблюдениях, рассуждениях, воле не на что опереться, и мои поступки зависят в основном от внешних обстоятельств.
  12 Мая.
  Мне никогда не нравилась Лора, хотя я был и остаюсь под чарами ее физического обаяния. Это на первый взгляд выглядит как парадокс, но, тем не менее, является достаточно распространенным явлением. Можно любить и не любить человека, о котором идет речь. Как бы часто мне ни случалось встречать любовь, полную шипов и склонную легко обижаться, это было только потому, что в глубине души не было настоящей симпатии.
  Теперь Снятынский и его жена не только влюблены, но и безмерно любят друг друга, а потому счастливы. Ах я! Я чувствую, что мне могла бы понравиться Анелька, и мы могли бы быть так же счастливы! Лучше не думать об этом. Что касается Лоры, то она встретит многих, кто, возможно, влюбится в ее волосы цвета воронова крыла и статную красоту, но она никогда не вызовет настоящей симпатии. Эта необычная женщина неудержимо притягивает и в то же время отталкивает. Я уже говорил, что за пределами красоты нет ничего другого; ибо даже ее незаурядный интеллект - всего лишь смиренная рабыня, преклоняющая колени у ног своей собственной красоты. Не более недели назад я видел, как Лора давала деньги ребенку, отец которого недавно утонул, и я подумал про себя: “Она бы точно так же выколола ребенку глаза, изящно и нежно, если бы считала, что это добавит ей красоты”. Человек чувствует такие вещи, и он может потерять голову из-за такой женщины, но она не может нравиться. И та, кто понимает так много вещей, не понимает этого.
  И все же как она прекрасна! Несколько дней назад, когда она спускалась по ступенькам, ведущим в сад, слегка покачивая своими великолепными бедрами, “я думал, что упаду”, как говорит поэт Словацкий. Определенно, я нахожусь под влиянием двух сил: одна привлекает, другая отталкивает. Я хочу поехать в Швейцарию и хочу вернуться в Рим. Я не знаю, чем это закончится.
  Рибо справедливо говорит, что желание что-либо сделать - это всего лишь сознание, а не волевой акт; еще менее волевым актом является наличие двойного желания. Я получил письмо от своего адвоката, который хочет встретиться со мной по поводу вопросов наследования; это всего лишь формальности, и они могли бы уладить все без меня, если бы я не чувствовал желания переезжать. Но это послужит предлогом. С некоторых пор Лаура нравится мне еще меньше, чем раньше. В этом нет ее вины, поскольку она всегда одна и та же, но так получилось, что я перенес на нее часть своей неприязни к самому себе. Во время моей внутренней борьбы я обратился к ней не только за покоем, но и за своего рода умышленной деградацией; теперь именно по этой причине я чувствую к ней неудовольствие. Она даже не подозревала о буре, бушевавшей в моей груди; кроме того, какое это могло иметь для нее значение, если в этом не было ничего, что могло бы послужить ей украшением? Она только заметила, что у меня был жар и я был более импульсивен, чем обычно; она немного расспросила о причине, но не слишком настаивала. Возможно, в конце концов, притяжение здесь победит, и я не уйду; в любом случае, я скажу ей, что обязан уйти. Мне любопытно знать, как она это воспримет, еще более любопытно, поскольку я могу себе это очень хорошо представить. Я подозреваю, что при всей ее любви ко мне, которая очень похожа на мою любовь к ней, на самом деле я ей не нравлюсь, если, конечно, она когда—нибудь потрудится понравиться или не понравиться кому-либо. В наших умах есть определенные черты сходства, но тысячи противоречий.
  Я ужасно устал. Я не могу не думать о том, какую сенсацию произвело мое письмо в Плошуве. Я постоянно думаю об этом, даже когда с Лаурой; я постоянно вижу перед собой Анелу и мою тетю. Как счастлива Лаура в своем вечном покое! Мне так трудно справляться с самим собой.
  Я буду рад переменам. Пели, хоть и морской курорт, очень пустынный. Жара стоит совершенно исключительная. Море спокойно; волны не набегают на берег; оно кажется измученным и задыхающимся от жары. Временами усиливается ветер, но это удушающий порыв, поднимающий облака белой пыли, которая покрывает пальмы, фиговые деревья и мирты и проникает в дом через жалюзи. У меня болят глаза, когда стены отражают яркое солнце, а днем невозможно ни на что смотреть.
  В Швейцарию или в Рим, но подальше отсюда. Кажется, где угодно было бы лучше, чем здесь. Мы все готовимся к путешествию. Я не видел мистера Дэвиса четыре или пять дней. Мне кажется, его безумие может проявиться со дня на день.
  Доктор сказал мне, что бедняга вызывает его на поединок. Он считает это плохим знаком.
  РИМ, КАСА ОСОРИЯ, 18 мая.
  Очевидно, я хотел уединения. Я чувствую то же, что и после приезда в Пели, - печаль, но в то же время умиротворение. Здесь я чувствую себя еще более умиротворенной, чем в мои первые дни в Пели, потому что здесь нет того беспокойства, которое раньше вызывало у меня присутствие Лауры. Я хожу по тихому, мрачному дому и нахожу тысячи деталей, которые напоминают мне о моем отце, и воспоминание снова становится свежим в моем сердце. Он тоже исчез в далекой дымке, и теперь я встречаю его снова, как в его прежней, настоящей жизни. Там, на столе в его мастерской, стоят линзы, через которые он рассматривал свои образцы, бронзовый инструмент, которым он соскребал сухую землю с керамики; повсюду лежат краски, кисти, рукописи и заметки о коллекциях. Временами у меня возникает ощущение, что он ушел и скоро вернется к своей работе, и когда иллюзия исчезает, меня охватывает великая печаль, и я больше не люблю
  только память о нем, но люблю того, кто спит вечным сном на Кампо Санто.
  И мне грустно; но это чувство настолько бесконечно чище, чем те, которые так безраздельно владели моим разумом в последние недели, что я чувствую себя более непринужденно,
  — лучшим человеком или, по крайней мере, не таким испорченным, каким я казался самому себе. Я замечаю также, что никакие рассуждения, ни самая отчаянная аргументация не могут лишить нас определенного чувства удовлетворения, когда мы соприкасаемся с более благородными элементами. Откуда берется эта непреодолимая тенденция к добру? Раскручивая эту нить, я захожу очень далеко. Поскольку наш разум считается отражением логического принципа всей жизни, не может ли наша концепция добра быть аналогичным отражением абсолютного добра? Если бы это было так, можно было бы сразу отбросить все сомнения и воскликнуть не только:
  “Эврика!”, но также и “Аллилуйя!”. Тем не менее, я боюсь, что фундамент развалится на куски, как и многие другие, и я не осмелюсь строить на нем. Кроме того, рассуждения весьма туманны; я, несомненно, вернусь к ним, потому что это означает извлечение шипа не из ног, а из души. Сейчас я слишком устал, слишком опечален и в то же время хочу отдохнуть.
  Мне кажется, что из всех существ на земле только человек иногда может действовать против своей воли. Я хотел уехать из Пели на какое-то время, и все же проходил день за днем, а я оставался. За день до моего отъезда я был почти уверен, что мне следует остановиться, когда неожиданно сама Лаура помогла мне принять решение.
  Я рассказал ей о письме адвоката и моем отъезде, только чтобы посмотреть, как она воспримет эту новость. Мы были одни. Я ожидал какого-нибудь восклицания с ее стороны, каких-нибудь эмоций и, наконец, “вето”. Ничего подобного не произошло.
  Услышав новость, она повернулась ко мне, нежно провела рукой по моим волосам; она приблизила свое лицо к моему и сказала:
  - Ты ведь вернешься, правда?
  Ей-богу! для меня до сих пор остается загадкой, что она имела в виду. Неужели она думала, что я действительно обязан был поехать? или, доверившись силе своей красоты, она нисколько не сомневалась в том, что я вернусь? или, наконец, она ухватилась за возможность избавиться от меня? — потому что после такого вопроса мне ничего не оставалось, как уйти. Ласкающее прикосновение и сопровождающий его вопрос немного противоречат последнему предположению, которое, в конце концов, кажется мне наиболее вероятным. В странные моменты я почти уверен, что она хотела этим сказать:
  “Это не ты увольняешь меня, это я увольняю тебя”.
  Признаюсь, что, если это было упущение, ум Лауры просто поразителен; тем более что ее манеры были такими милыми и ласковыми, что оставляли меня в неуверенности, издевается она надо мной или нет. Но зачем обманывать себя?
  Этим простым вопросом она выиграла игру. Возможно, в другое время мое тщеславие пострадало бы, но сейчас оно оставляет меня равнодушным. В тот же вечер, вместо прохлады, между нами была совершенная гармония. Мы расстались очень поздно. Я все еще вижу, как она идет со мной, опустив глаза, до моей комнаты. Она была просто так прекрасна, что я пожалел, что уезжаю. На следующее утро она попрощалась со мной на вокзале. Букет чайных роз я потерял только в Генуе. Странная женщина! Продолжая свое путешествие, я испытывал одновременно физическую тоску и огромное облегчение. Я доехал до Рима, не останавливаясь, и теперь чувствую себя птицей, выпущенной из клетки.
  22 Мая.
  В Риме я почти никого не знаю. Жара загнала их на виллы или в горы. Днем на улицах мало людей, кроме туристов, в основном англичан в пробковых шлемах, пуггари, красных бедекерах, с их вечным “Очень интересно!” на устах. В полдень в нашем Бабуино так пустынно, что шаги одинокого прохожего эхом отдаются от тротуара. Но вечером улица кишит людьми.
  В это время я обычно чувствую себя очень подавленным, нервным и беспокойным. Я выхожу на улицу и хожу, пока не устану; и это приносит мне облегчение. Я гуляю в основном по Пинчо, три или четыре раза по этой великолепной террасе. В это время прогуливаются влюбленные. Некоторые пары прогуливаются рука об руку, склонив головы друг к другу, подняв глаза, словно переполненные счастьем; другие сидят в глубокой тени деревьев. В мерцающем свете лампы время от времени виден наполовину скрытый под перьями профиль берсальера, иногда легкое платье девушки или лицо рабочего или студента.
  Шепот достигает моего уха; клятвы в любви и тихие обрывки песен. Все это производит на меня впечатление весеннего карнавала. Я нахожу особое очарование в том, чтобы затеряться среди толпы и дышать их весельем и здоровьем. В них так много счастья и простоты! Эта простота, кажется, проникает во все мое существо и действует на нервы успокаивающе, как снотворное. Вечера ясные и теплые, но полны прохладных бризов. Луна восходит над Тринита-деи-Монти и плывет над этим человеческим ульем, как огромная серебряная кора, освещая верхушки деревьев, крыши и башни. У подножия террасы мерцает и вздымается город, а где-то вдалеке, на серебристом фоне, вырисовываются темные очертания собора Святого Петра с сияющим куполом, похожим на вторую луну. Никогда Рим не казался мне более прекрасным, и каждый день я открываю для себя новые прелести. Я возвращаюсь домой поздно и ложусь спать почти счастливым от мысли, что завтра снова проснусь в Риме. И я действительно сплю. Я не знаю, является ли это упражнением, которое я
  бери, но я сплю так крепко, что это оставляет что-то вроде головокружения, когда я просыпаюсь утром.
  Часть утра я провожу с юристом. Иногда я работаю над составлением каталога коллекций для собственного использования. Мой отец не оставил никаких указаний относительно своих коллекций; следовательно, они являются моей собственностью. Я бы передал их городу во исполнение его желания, если бы был совершенно уверен, что он действительно этого желает. Поскольку он не отказался от них по собственному желанию, он, тронутый увещеваниями моей тети, возможно, предоставил мне самой когда-нибудь привезти их в Польшу. То, что мой отец думал об этом в более поздние времена, подтверждается многочисленными завещаниями и дополнениями в его завещании. Среди других есть одна, которая тронула меня глубже, чем я могу выразить словами: “Голову мадонны работы Сассоферрато я оставляю своей будущей невестке”.
  25 мая.
  Месяц назад скульптор Лукомский начал работу над статуей моего отца в полный рост по бюсту, сделанному им самим несколько лет назад. Я часто навещаю его в середине дня, чтобы понаблюдать за ходом работы. Студия представляет собой здание, похожее на сарай, с огромным потолочным окном на северной стороне; следовательно, солнце сюда не проникает, и свет холодный. Когда я сижу там, мне кажется, что я вообще за пределами Рима. Чтобы усилить иллюзию, есть Лукомский с его северными чертами лица, светлой бородкой и мечтательными голубыми глазами мистика. Два его помощника - поляки, а двух собак во дворе зовут Крук и Курта,
  — короче говоря, это место похоже на северный остров в южном море.
  Мне нравится бывать там из-за необычности этого места, и мне нравится наблюдать за работой Лукомского. В нем одновременно столько силы и простоты. Он особенно интересен, когда стоит на небольшом расстоянии
  чтобы получше рассмотреть свою работу, а затем внезапно переходит в наступление. Он очень талантливый скульптор. Фигура моего отца, кажется, вырастает под его рукой и приобретает удивительное сходство. Это будет не просто портрет, а произведение искусства.
  Если кто-то и поглощен красотой формы, так это он. Мне кажется, что он формулирует свои мысли скорее с помощью греческих носов, голов, рук и торсов, чем с помощью идей. Он прожил в Риме пятнадцать лет и до сих пор ходит по галереям и музеям, как будто приехал сюда вчера. Это доказывает, что поклонение форме может наполнить жизнь человека и стать его религией, при условии, что он является ее верховным жрецом. Лукомский испытывает такое же почтение к красоте человеческого облика, как и приверженцы святынь. Я спросил его, кого он считает самой красивой женщиной в Риме. Он без колебаний ответил: “Миссис Дэвис”; и тут же, своими пластиковыми большими пальцами, выразительным движением, обычным для художников, он начал рисовать ее контур в воздухе. Лукомский, как правило, замкнут и меланхоличен; но в этот момент он был так оживлен, что его глаза утратили свое мистическое выражение. “Например, вот так, ” сказал он, проводя новую линию, “ или вот так. Она самая красивая женщина не только в Риме, но и во всем мире”. Он говорит, что когда она поднимает голову, шея становится продолжением лица, такой же ширины, что встречается очень редко; иногда на Транстевере можно увидеть женщин с похожими шеями, но никогда с таким совершенством. Действительно, тот, кто пытается найти изъян в красоте Лауры, должен искать напрасно. Лукомски заходит так далеко, что утверждает, что таким женщинам, как она, следует ставить статуи при жизни. Конечно, я не стал ему противоречить.
  29 Мая.
  Итальянская юридическая процедура начинает мне надоедать. Какие они медлительные, несмотря на свою живость! и как они разговаривают! Меня буквально заговаривают до нитки. Я заказал несколько новейших французских романов и читал целыми днями. Писатели производят на меня впечатление умных рисовальщиков. Как быстро и умело обрисован каждый персонаж! и какой характер и мощь в этих набросках! Техническая часть не может идти дальше. Что касается нарисованных таким образом персонажей, я могу сказать только то, что говорил раньше, — их любовь лишь поверхностна. Время от времени это может иметь место; но поскольку во всей Франции никто не должен быть способен на более глубокие чувства, пусть они расскажут об этом кому-нибудь другому. Я слишком хорошо знаю Францию и говорю, что она лучше, чем ее литература. Погоня за яркой, реалистичной правдой делает роман не соответствующим жизни. Это личность, которую мы любим; и личность состоит не только из лица, голоса, формы и выражения, но также из интеллекта, характера, способа мышления,
  — короче говоря, о различных интеллектуальных и моральных элементах. Мое отношение к Лауре - лучшее доказательство того, что чувство, основанное на внешнем восхищении, не заслуживает названия любви. Кроме того, Лора - исключительный случай.
  31 Мая.
  Вчера я обедал с Лукомским; вечером я, как обычно, слонялся по Пинчо. Мое воображение иногда играет со мной странные шутки. Мне казалось, что Анелька опирается на мою руку. Мы гуляли вместе и разговаривали, как люди, которые очень любят друг друга. Я чувствовал себя таким счастливым, так непохожим на то, что я чувствовал рядом с Лорой! Когда иллюзия рассеялась, я почувствовал себя очень одиноким; я не хотел возвращаться домой. Той ночью я вообще не мог уснуть.
  Насколько бесполезна моя жизнь! Эти постоянные поиски моего разума ведут меня в пустыню. А ведь все могло быть совсем по-другому! Я удивлен, что память об Анеле все еще так свежа. Почему
  неужели я никогда не мечтаю прогуляться под руку с Лорой? И поскольку я упомянул ее имя, я добавляю про себя: “Проклятие памяти!” Мне часто кажется, что я держал счастье за оба крыла и позволил ему ускользнуть.
   OceanofPDF.com
  Июнь
  2 Июня.
  Никогда в жизни я не был так поражен, как сегодня, в отношении Лукомского. Мы вместе ходили в музей на Капитолии. Оказавшись рядом с "Венерой", он удивил меня, сказав, что предпочитает "Неаполитанскую психею" Праксителя, как более духовную. Странное признание от такого скульптора, как он; но еще больший сюрприз ждал меня возле “Умирающего гладиатора”. Лукомский смотрел на него почти полчаса, затем сказал сквозь стиснутые зубы, как он делает, когда глубоко тронут: "Я сто раз слышал, как говорили, что у него славянское лицо, но на самом деле сходство поразительное. У моего брата есть ферма,
  —Козлувка, недалеко от Серпица. Там был один из рабочих, Михна, который утонул, когда гнал лошадей по воде. Говорю вам, это точно такое же лицо. Я очень часто прихожу сюда на час, потому что мне хочется взглянуть на него”.
  Я не мог поверить своим ушам и был удивлен, что крыша Капитолия не обрушилась нам на головы. Серпец, Козловка, Михна, здесь, в мире античности, классических форм! и из чьих уст? — из уст Лукомского! Я сразу увидел выглядывающего из-под скульптора мужчину.
  И это художник, подумал я, — римлянин, грек! Вы приходите сюда посмотреть на Гладиатора, не столько ради формы, сколько потому, что он напоминает вам Михну из Козловки. Теперь я начинаю понимать эту молчаливость и меланхолию. Лукомский, очевидно, угадал мои мысли, потому что, глядя мистическими глазами прямо перед собой, начал
  прерывающимся голосом отвечаю на мои невысказанные слова: “Рим достаточно хорош, чтобы в нем жить, но не умирать! У меня все идет довольно хорошо, и я не имею права жаловаться.
  Я остаюсь здесь, потому что должен; но тоска по старому месту терзает меня, как все дьяволы. Когда ночью в саду лают собаки, мне кажется, что звук доносится из деревни; и мне кажется, что я могу поцарапать стены. Я бы сошла с ума, если бы не ходила туда раз в год. Я ухожу сейчас, очень скоро, потому что я больше не могу здесь дышать”.
  Он поднес руку к горлу и скривил рот, словно собираясь свистнуть, чтобы скрыть дрожь губ. Это был почти взрыв, тем более поразительный, что это было так неожиданно. Внезапное волнение охватило меня при мысли об огромной разнице между мной и такими людьми, как он и Снятынский. Даже сейчас я думаю об этом с некоторым опасением. Передо мной простираются необъятные горизонты. Какая сила чувств в этих мужчинах! Они могут быть счастливы или несчастны от этого; но насколько они неизмеримо богаче меня! Нет никакой опасности, что жизнь превратится для них в пустыню и бесплодную глушь. В каждом из них жизни хватит на десятерых. Я тоже ощущаю связь со своей страной; но это сознание не так давит, не горит таким ровным светом и не является частью меня самого. Мое существование не зависит ни от какой Козловки, Михны или Плошува. Там, где такие люди, как Снятынский или Лукомский, находят живые источники, из которых они черпают энергию для своих побуждений, я нахожу сухой песок. И все же, если бы у них не было этой основы, все равно оставалась бы для одного его скульптура, для другого - его литература. Кажется невероятным, что человек, обладающий таким количеством условий для счастья, должен быть не только так мало счастлив, но и явно не видит причины, по которой он вообще должен существовать.
  Несомненно, мое воспитание имеет к этому какое-то отношение — эти Мец, Рим, Париж; я всегда был подобен дереву, вырванному из своей почвы и неплотно посаженному на другой. Отчасти это моя собственная вина, потому что я ставлю
  задавайте вопросы на всем жизненном пути и философствуйте там, где другие любят только себя. Следствием этого является то, что философия, вместо того чтобы дать мне что-либо, разъела мое сердце.
  8 Июня.
  Я записываю события целой недели. Среди прочих писем я получил одно от Снятынского. Этот честный человек так обеспокоен тем, какой оборот принял мой роман с Анелькой, что даже не оскорбляет меня. Однако он говорит мне, что его жена в гневе, которого нельзя простить, и не позволяет упоминать мое имя в ее присутствии, — считает меня совершенным чудовищем, которое находит единственное удовольствие в том, чтобы злорадствовать над новыми жертвами. На этот раз я добрый христианин и не только не держу зла на маленькую женщину, но и испытываю к ней очень дружеские чувства. Какое у нее теплое, щедрое сердце!
  Снятынский, очевидно, считает вопрос окончательно решенным, поскольку воздерживается от советов и выражает только сожаление.
  “Дай Бог, - пишет он, - чтобы вы нашли другую, похожую на нее”. Странно, когда я начинаю думать об этом! Мне кажется, что я не хочу другой такой, как Анелька, или даже лучше, — я хочу ее. Я говорю "мне кажется", потому что это чувство не имеет никакой определенной формы. Я ношу в себе что-то вроде запутанного мотка; я утомляю себя и все же не в состоянии привести это к какому-либо порядку.
  Несмотря на все мое самопознание, я не могу до конца понять, что именно заставляет меня грустить. Это потому, что я обнаружил, что люблю ее, или потому, что я чувствую, что мог бы любить ее очень сильно? Снятынский бессознательно отвечает на этот вопрос следующими словами: “Я слышал или читал, что золотые самородки иногда содержат большую примесь кварца, который необходимо измельчить, чтобы получить золото.
  Я полагаю, что таким образом ваше сердце покрыто налетом, который лишь частично растаял, пока вы гостили в Плошуве. Ты пробыл здесь недостаточно долго,
  и у тебя просто не было времени, чтобы позволить твоей любви стать достаточно сильной. Возможно, у вас достаточно энергии, чтобы действовать, но недостаточно для принятия решения; но вы бы нашли в себе энергию, если бы чувство было достаточно сильным. Ты ушел и, по своему обыкновению, начал размышлять, обдумывать это; и случилось так, как я и боялся, что ты философствовал о своем собственном счастье и счастье другого ”. Что меня больше всего поражает в словах Снятынского, так это то, что они почти повторяют то, что сказал мне мой отец. Но Снятынский проникает глубже; ибо он почти сразу добавляет: “Это старая история— тот, кто слишком глубоко исследует свой собственный разум, в конце концов приходит к разногласию с самим собой; а тот, кто не согласен с самим собой, неспособен ни на какое решение.
  Должно быть, настали поистине смутные времена, когда только у ослов остается хоть какая-то способность действовать, а те, у кого немного больше разума, используют это, чтобы сомневаться во всем и убеждать себя, что не стоит ничего предпринимать ”. Я читал похожие наблюдения у одного из французских авторов; и, ей-богу! он прав.
  Я почти жалею, что Снятынский не устроил мне откровенный выговор, вместо того чтобы засыпать свое письмо фразами вроде этой: “Несмотря на все твои хорошие качества, дойдет до того, что ты всегда будешь причиной страданий и беспокойства для тех, кто тебя любит”. Он приносит это домой с удвоенной силой. Я причинил страдания Анеле, ее матери и моей тете, а также самому себе. Мне хочется немного посмеяться, когда я читаю дальше: “Согласно законам природы, внутри нас всегда что-то растет; берегитесь, как бы это не оказалось ядовитым сорняком, который разрушит все ваше существование!” Нет, этого я не боюсь.
  Есть какая-то плесень, посеянная прекрасными руками Лауры, но она растет только на внешней корке, о которой говорит Снятынский, и не пустила никаких корней.
  Нет необходимости что-либо выкорчевывать; это так же легко стереть, как пыль.
  Снятынский становится более разумным, когда он снова становится самим собой, и выступает со своей любимой догмой, которая всегда близка его сердцу: “Если вы считаете, что
  вы относитесь к высшему типу, или даже если вы таковой являетесь, позвольте мне сказать вам, что общая сумма такого превосходства в социальном плане равна нулю ”.
  Я далек от того, чтобы считать себя человеком высшего типа, разве что по сравнению с такими, как Кромицкий; но Снятынский прав. Такие люди, как я, избегают быть второстепенными фигурами в обществе только тогда, когда они люди науки или великие художники, а не художники без портфолио. Часто они выступают в роли великих реформаторов. Что касается меня, то я мог быть реформатором только в том, что касалось моей собственной личности. Я ходил с этой мыслью весь день.
  В высшей степени странно, что, так хорошо зная свои собственные недостатки, я не предпринимаю никаких попыток исправить положение. Например, после того, как я полдня спорил, выходить на улицу или нет, не должен ли я взять себя за шиворот и вытолкнуть на улицу? Я скептик? — очень хорошо! Не мог бы я хоть раз повести себя так, словно я не скептик? Немного больше или меньше убежденности, какое это имеет значение? Что мне теперь делать? Собрать свои вещи и отправиться прямиком в Плошув. Я мог бы сделать это достаточно легко. Каким был бы результат такого шага, я не знаю, но, во всяком случае, это дало бы хоть какой-то результат. Далее Снятынский пишет: “Эта обезьяна теперь каждый день находится в Плошове, присматривая за дамами, которые без этих дополнительных хлопот превращаются в тень”.
  Возможно, уже слишком поздно. Снятынский не говорит, когда он в последний раз был в Плошуве, возможно, неделю назад или, может быть, две; с тех пор события могли зайти гораздо дальше. Да, но я ничего не знаю наверняка, и когда все сказано, как это может быть хуже, чем уже есть? Я чувствую, что любой, у кого в составе чуть больше энергии, ушел бы сразу, и я почувствовал бы больше уважения к себе, если бы заставил себя сделать это, тем более что Снятынский, который обычно такой предприимчивый, меня не уговаривает. Сама мысль об этом озаряет меня, и в этой яркости я вижу любимое лицо, которое в этот момент
  дороже всего на свете, и — за Баччо! Скорее всего, я это сделаю.
  9 Июня.
  “La nuit porte conseil.” Я не поеду сразу в Плошув, это было бы путешествие в темноте; но я написала своей тете длинное письмо, совершенно отличное от того, что я писала в Пели. В течение недели, самое большее десяти дней, я получу ответ, и в соответствии с ним я либо уйду, либо останусь, — на самом деле, я сам еще не знаю, что мне делать. Я мог бы рассчитывать на благоприятный ответ, если бы написал, например, так: “Дорогая тетя, отправь Кромицкого по его делам; я умоляю Анельку простить меня. Я люблю ее, и мое самое заветное желание - сделать ее своей женой”. Если бы она уже не была замужем, — а там все не удалось бы уладить так быстро, - такое письмо могло бы иметь только один результат. Но я не писал ничего подобного. Мое послание было предназначено для разведки положения, фактически отправлено в качестве разведчика, чтобы выяснить, как продвигаются дела, и частично, чтобы узнать, о чем думает Анель.
  По правде говоря, если я не выразился более определенно, то это потому, что опыт научил меня не доверять самому себе. Ах, если бы Анелька, несмотря на причиненное ей мной зло, отказала Кромицкому, как бы я был доволен ею; и как неизмеримо выше она поднялась бы в моих глазах, если бы ее однажды исключили из числа девушек на выданье, единственная цель которых - найти мужа. Какая жалость, что я когда-либо слышал о Кромицки. Как только я избавился от связи с Лаурой, я должен был на крыльях перелететь на сторону Аниэлы. Эта дорогая тетя справилась со всем неумелой рукой, написав мне о Кромицком и поддержке, которую он получил от матери Анели.
  В наше время, когда нервы на пределе, не только женщины подобны чувствительным растениям. Грубое прикосновение - и душа сжимается, сворачивается, возможно, навсегда. Я знаю, что это глупо, даже неправильно, но я ничего не могу с собой поделать. Чтобы измениться, мне пришлось бы заказать у анатома новый комплект нервов, и
  храните те, что у меня есть, для особых случаев. Никто, даже пани Снятынская, не может судить меня строже, чем я сама. Но разве Кромицки лучше меня? Его низкий невроз зарабатывания денег лучше моего? Без всякого хвастовства я могу сказать, что у меня более тонкие чувства, более благородные порывы, лучшее сердце, больше нежности и — его собственная мать была бы вынуждена признать это — больше ума. Это правда, что я не мог заработать миллионы, чтобы спасти свою жизнь; но тогда Кромицкий еще не добился этого; вместо этого я мог бы гарантировать, что моя жена провела бы свою жизнь в более широкой и теплой атмосфере; в ней было бы больше искренности и более благородных целей.
  Я не в первый раз сравниваю себя с Кромицки, и это меня злит, учитывая, какая огромная разница между нами. Мы как жители разных планет, а что касается наших душ, то если кому-то приходится карабкаться вверх, чтобы дотянуться до моей, то такой, как Аниэла, пришлось бы очень низко наклониться, чтобы дотянуться до его.
  Но будет ли это для нее такой уж трудной задачей? Это ужасный вопрос; но в отношении женщин я видел настолько чудовищные вещи, особенно в моей стране, где женщины, вообще говоря, превосходят мужчин, что я обязан рассмотреть этот вопрос. Я видел девушек, ангелов во всем, кроме крыльев, полных благородных порывов, чувствительных ко всему прекрасному и необычному, которые не только выходили замуж за мужланов с ограниченным и подлым характером, но и перенимали после замужества жизненные принципы своих мужей, их тщеславие, ограниченность и банальные мнения. Более того, некоторые из них делали это с таким рвением, как будто прежние идеалы годились только для того, чтобы быть отброшенными в сторону вместе с свадебным венком. Казалось, они были убеждены, что только так смогут проявить себя настоящими женами. Это правда, что иногда возникает реакция, но в общем смысле шекспировская Титания - достаточно распространенный типаж, с которым можно встречаться каждый день.
  Я скептик с головы до пят, но мой скептицизм проистекает из боли, потому что мне больно думать, что такова может быть судьба Аниэлы. Возможно, она тоже пожмет плечами при воспоминании о ней
  девичьи устремления, и считаю контракты в Туркестане более приспособленными к практической жизни. Глухой гнев охватывает меня при этой мысли, тем более что частично это будет моя вина, если до этого дойдет.
  С другой стороны, эти размышления и колебания являются не просто результатом отсутствия решения, как, по-видимому, думает Снятынский. У меня такое высокое представление о браке, такие высокие требования, что они лишают меня мужества. Это правда, что часто муж и жена подходят друг другу, как две покоробленные доски, и все же довольно трусцой пробираются по жизни; но для меня этого было бы недостаточно. Именно по той причине, что я так мало верю в счастье, я хотел бы достичь его; но могу ли я достичь его? Не столько несчастливые браки, с которыми я сталкивался, вызывают у меня такие колебания, сколько несколько счастливых, которые я видел; при воспоминании о них я спрашиваю себя: “Возможно ли, чтобы я был так счастлив?” И все же счастье встречается не только в художественной литературе, — но как знать, где его искать!
  11 Июня.
  За последние несколько дней я довольно сблизился с Лукомским. Он уже не такой замкнутый и меланхоличный, каким был раньше. Вчера, ближе к вечеру, он пришел навестить меня; мы отправились прогуляться до Терм Каракаллы; затем я попросил его вернуться со мной, и он оставался до полуночи. У меня был с ним долгий разговор, который я записываю, так как он произвел на меня определенное впечатление. Лукомскому, казалось, было немного стыдно за проявление чувств, которое он проявил рядом с “Умирающим гладиатором”, но я повел его дальше и постепенно узнал этого человека таким, каким он был на самом деле. Поскольку мы становились все более дружелюбными, я осмелился заметить:
  “ Извините за вопрос, но я не могу понять, почему человек, столь любящий домашнюю жизнь, не завел себе компаньонку. Ни ваша студия, ни ваши ассистенты, ни ваши собаки не могут дать вам ощущения дома, которого вам так не хватает, как это сделала бы жена ”.
  Лукомский улыбнулся и, указывая на кольцо у себя на пальце, сказал:
  “ Я скоро выхожу замуж. Мы ждем только потому, что молодая леди носит траур по своему отцу; я должен присоединиться к ней через два месяца.
  - В Серпьице?
  - Нет, она родом из Вилькомежа.
  -Что привело вас в Вилькомеж?
  “ Я никогда там не был. Я встретил ее случайно на Корсо в Риме.
  - Это была счастливая случайность, не так ли?
  “Самый счастливый в моей жизни”.
  - Это было во время Карнавала?
  “Нет. Это произошло следующим образом: я направлялся в студию, когда на Виа Кондотто увидел двух светловолосых женщин, которые на очень плохом итальянском спрашивали
  путь в Капитолий. Они повторяли: ‘Капитолий, Капитолий, Капитолий’, и, казалось, никто не знал, чего они хотят, потому что здесь, как вы знаете, это называется ‘Кампидолио’. Я не мог ошибиться — это были поляки, очевидно, мать и дочь. Они были вне себя от радости, когда я обратился к ним по-польски; я тоже был очень рад, и поэтому я не только показал им дорогу, но и пошел туда вместе с ними”.
  - Ты понятия не имеешь, как это меня интересует; и поэтому вы поехали вместе?
  “Да, мы ходили вместе. По дороге я разглядывал молодую леди: фигура, как молодой тополь, изящная, хорошенькая, маленькая головка, уши совершенной модели, лицо полное выражения, а ресницы чистого золота, такие можно встретить только дома; здесь ничего подобного нет, разве что время от времени в Венеции. Она тоже очень понравилась мне своей заботой о своей матери, которая была в горе, потеряв мужа; я подумал, что у нее, должно быть, доброе сердце. Около недели я повсюду сопровождал их, а потом попросил руки юной леди.
  - После недельного знакомства это возможно? - спросил я.
  - Да, потому что дамы собирались возвращаться во Флоренцию.
  - Во всяком случае, вы не из тех, кому требуется много времени, чтобы принять решение.
  - Дома это заняло бы гораздо больше времени, но здесь, сэр, сама мысль о том, что они мои соотечественницы, вызывала у меня желание поцеловать им руки.
  “Да, но брак - это такой важный шаг”.
  “ Это правда, но еще три-четыре недели не помогли бы мне составить более ясное представление об этом. Признаюсь, у меня были определенные угрызения совести; мне немного не хочется говорить об этом. В нашей семье наследственная глухота. Мой дедушка в преклонном возрасте совсем оглох. Мой отец оглох в сорок лет. С этим можно жить, но это большой недостаток, потому что глухие люди, как правило, раздражительны. Я размышлял про себя, правильно ли для молодой девушки выходить замуж за человека, которому угрожает такой недостаток и который со временем может стать для нее обузой”.
  Теперь я начал замечать, что в выражении глаз Лукомского и в том, как он слушал то, что ему говорили, была некая особенность, замечаемая у глухих людей. Его слух по-прежнему был превосходным, но он, очевидно, опасался, что может утратить эту способность.
  Я сказал ему, что он не имеет права позволять этому стоять у него на пути.
  “ Я и сам немного так думал. Не стоит портить себе жизнь из-за того, что, возможно, никогда не произойдет. Время от времени в Италии свирепствует холера; для итальянцев было бы глупо не вступать в брак из страха, что они могут оставить сирот и вдов. Кроме того, я выполнил то, что считал своим долгом.
  Я сказал панне Ванде, что люблю ее и отдал бы жизнь, чтобы называть ее своей, но возникло это препятствие. И знаете, каков был ее ответ? ‘Когда ты больше не сможешь слышать, как я говорю, что люблю тебя, я напишу это’. Все это не обошлось без слез, но час спустя мы веселились над этим. Я притворился, что внезапно оглох, чтобы заставить ее написать: ”Я люблю тебя".
  Этот разговор запечатлелся в моей памяти. Снятынский неправ, когда утверждает, что среди нас только ослы еще обладают какой-то волей. У этого скульптора был реальный повод задуматься, и все же недели показалось достаточным для принятия такого важного решения. Возможно, он не обладает таким знанием себя, как я, но он очень умный парень. Какая отважная женщина будущая пани Лукомская; мне нравится ее готовый ответ. Анелька поступила бы так же. Если бы, например, я потерял зрение, Лаура заботилась бы обо мне только постольку, поскольку могла бы похвастаться мной, живописным Демадоком, поющим на ее празднике; но Анелька позаботилась бы обо мне, даже если бы не была моей женой.
  Я должен признать, что при таких убеждениях неделя нерешительности кажется долгим сроком; и вот я колебался целых пять месяцев, и письмо, которое я написал своей тете, тоже было не очень решительным.
  Но я утешаю себя мыслью, что моя тетя - умная женщина и, любя меня, догадается, что я хотел сказать, и поможет мне по-своему; и потом, есть Анелька, которая поможет ей. Тем не менее, сейчас я сожалею, что не написал более откровенно, и я чувствую склонность отправить еще одно письмо, но не поддамся импульсу. Возможно, будет лучше дождаться ответа. Счастливы те люди, как Лукомский, чей первый импульс - к действию.
  15 Июня.
  Какое бы название я ни дал чувству, которое я питаю к Анеле, оно отличается от всего, что я когда-либо испытывал раньше. Ни днем, ни ночью она не выходит у меня из головы; это превратилось в своего рода личное дело, за которое я чувствую ответственность перед самим собой. Раньше такого не было. Другие мои любовные связи длились дольше или короче, воспоминания о них были приятными
  иногда немного грустил по поводу других или испытывал отвращение, в зависимости от обстоятельств, но никогда не поглощал все мое существо целиком. В праздной, бесцельной жизни, которую мы ведем, женщина волей-неволей занимает большое место — она всегда перед нами; мы уделяем ей свое внимание до тех пор, пока не привыкнем к этому настолько, что она считается в нашей жизни лишь незначительным грехом. Разочарование женщины не вызывает у нас особых угрызений совести, хотя, возможно, и несколько больших, чем она испытывает, разочаровывая нас. При всей чувствительности моей натуры, у меня довольно притупленная совесть. Иногда случалось, что я говорил себе: “Сейчас самое время для патетической лекции!” но я только пожимал плечами и предпочитал думать о чем-нибудь более приятном. На этот раз все совсем по-другому. Например, я думаю о чем-то, что не имеет к этому никакого отношения; в настоящее время мной овладевает чувство, что чего-то не хватает, мной овладевает большое беспокойство, страх, как будто я забыл что-то очень важное, не сделал того, что должен был сделать; и я обнаруживаю, что мысль об Анельке проникла во все уголки моего разума и завладела им. Он стучит там день и ночь, как предсмертная галочка в письменном столе из стихотворения Мицкевича. Когда я пытаюсь уменьшить или высмеять это впечатление, мой скептицизм и ирония подводят меня, или, скорее, помогают мне лишь на мгновение; затем я возвращаюсь в заколдованный круг. Строго говоря, это не является ни большим горем, ни уколом совести; это скорее неприятная привязанность к одному предмету и беспокойное, лихорадочное любопытство относительно того, что будет дальше, — как будто от этого зависит сама моя жизнь. Если бы я проанализировал себя менее внимательно, я бы сказал, что мной овладела всепоглощающая любовь; но я замечаю, что есть что-то помимо Анельки, что вызывает у меня беспокойство. Нет сомнения, что она произвела на меня глубокое впечатление; но Снятынский прав: если бы я любил ее так же сильно, как Снятынский любил свою жену, я бы пожелал сделать ее своей. Но я — и это непреложный факт — не столько желаю ее, сколько боюсь потерять. Возможно, не каждый способен осознать эту единственную и огромную разницу. Я совершенно убежден , что, если бы не Кромицкий
  и страха потерять Анелу я не должен был бы испытывать ни тревог, ни неприятностей.
  Мой запутанный клубок постепенно распрямляется, и теперь я все яснее вижу, что мной движет не столько любовь к Анельке, сколько страх потерять ее, а вместе с ней и какое-то будущее счастье, и еще больше полное одиночество, которое я вижу перед собой, если Анелька уйдет из моей жизни.
  Я заметил, что самые стойкие пессимисты, когда судьба или люди пытаются отнять что-то у них в жизни, сражаются зубами и ногтями и кричат так же громко, как самые большие оптимисты. Я нахожусь точно в таком же положении. Я не кричу, но ужасный страх сжимает мое сердце, что через несколько дней я не буду знать, что делать с собой в этом мире.
  16 Июня.
  Я получил косвенные известия о Лоре через моего адвоката, который также является их юридическим консультантом. Мистер Дэвис уже в сумасшедшем доме, а Лора в Интерлакене, у подножия Юнгфрау. Возможно, у нее есть какие-то идеи о восхождении на горные вершины, купании в Альпах, вечных снегах и восходящем солнце, грациозном плавании по озеру и наклонах над пропастями. Я выразил свое сожаление по поводу состояния мистера Дэвиса и леди, которые в столь раннем возрасте остались без защиты. После этого старый юрист успокоил меня, сказав, что граф Малески, неаполитанец и двоюродный брат Лауры, уехал в Швейцарию. Я его знаю. Он красив, как Антиной, но заядлый игрок и немного труслив. Похоже, я немного не рассчитал, когда сравнил Лауру с Пизанской башней.
  Буквально впервые со мной случилось так, что воспоминание о женщине, которую я не любил, хотя и заставлял ее поверить в это, вызывает во мне сильную неприязнь. Я так неблагодарен и невеликодушен по отношению к ней , что это делает
  мне стыдно. Очевидно, какая у меня причина для недобрых чувств и что она сделала мне такого, чего я не могу простить? Это потому, что, как я уже говорил, с самого начала наших отношений, хотя и не по какой-либо ее вине, я делал много вещей, которых никогда раньше в своей жизни не делал. Я не уважал свое горе, не принимал во внимание слабость и беспомощность Дэвиса, развратился, стал ленивым и в конце концов отправил то роковое письмо.
  Это все моя вина! Но слепой, спотыкаясь о камень, проклинает камень, а не слепоту, которая заставила его споткнуться.
  17 Июня.
  Сегодня я заплатил Лукомскому, дал доверенность адвокату, собрал вещи и готов к путешествию. Рим начинает мне надоедать.
  18 Июня.
  Я рассчитывал, что к этому времени ответ моей тети должен был дойти до меня.
  Отбросив все худшие предположения, я пытаюсь угадать, что она собирается мне сказать. Я сожалею, не знаю, сколько раз, что мое письмо не было более убедительным. Тем не менее, я написала, что приеду в Плошув, если буду уверена, что мое присутствие будет приемлемо для гостей моей тети, и в то же время передала им свои самые теплые пожелания. Я также упомянул, что в последние дни моего пребывания в Пели я чувствовал себя таким раздражительным, что едва сознавал, что делаю. Письмо, пока я его писал, казалось мне очень умным; теперь оно кажется мне верхом безумия. Просто мое тщеславие не позволило мне ясно и решительно отозвать то, что я написал ранее. Я рассчитывал, что моя тетя ухватится за предоставленную мной возможность уладить дело, и тогда
  Я хотел показаться великодушным принцем. Человеческая природа очень жалка. Теперь ничего не остается, кроме как крепко держаться за надежду, что моя тетя догадается, как обстоят дела у меня.
  С каждой минутой мое беспокойство растет, и я чувствую не только то, что мог бы полюбить Анельку, но и то, что я действительно люблю ее безмерно, а также то, что я мог бы стать несравненно лучшим человеком. Строго говоря, почему я веду себя так, как будто, кроме нервов и эгоизма, во мне больше ничего нет? а если есть что-то еще, почему мой автоанализ не указывает мне на это? У меня хватает смелости делать крайние выводы и не скрывать правду от самого себя, но я решительно отрицательно отношусь к этому понятию. Почему? Потому что у меня непоколебимая убежденность в том, что я лучше своих действий. Причиной последнего является отчасти определенная жизненная неспособность, отчасти наследие моей расы и болезнь времени, в которое я живу, и, наконец, тот чрезмерный анализ, который не позволяет мне следовать первым, простым импульсам природы, но критикует до тех пор, пока не доводит душу до полного бессилия. В детстве я забавлялся тем, что складывал монету за монетой, пока колонна, прогибаясь под собственным весом, не рухнула в одну хаотичную кучу. Сейчас я делаю точно то же самое со своими мыслями и намерениями, пока они не рушатся и не перекатываются друг через друга в беспорядочной путанице. Именно по этой причине мне всегда было легче играть пассивную роль, чем активную. Мне кажется, что многие культурные люди страдают от одной и той же болезни.
  Критика самих себя и всего остального разъедает нашу активную силу; у нас нет стабильной основы, нет точки соприкосновения, нет веры в жизнь. В этом и заключается причина, по которой я не столько стремлюсь завоевать Анель, сколько боюсь ее потерять.
  Говоря о болезни, распространенной в наше время, я не буду ограничиваться исключительно моим собственным случаем. То, что кто-то ложится спать, когда бушует эпидемическая болезнь, является очень распространенным явлением; в наши дни критика всего сущего - это эпидемия, распространяющаяся по всему миру. В результате различные крыши, которые приютили людей, рушатся над их головами.
  Религия, само название которой означает “узы”, ослабевает. Вера, даже у тех, кто все еще верит, становится беспокойной. Сквозь крышу того, что мы называем Отечеством, начинают просачиваться социальные потоки. Остается только один идеал, перед которым самый закоренелый скептик приподнимает шляпу, — Народ. Но на основании этой статуи озорные духи уже начинают сочинять более или менее непристойные шутки, и, что еще более странно, туман неверия поднимается над головами тех, кто по природе вещей должен был бы благоговейно склониться. Наконец придет талантливый скептик, второй Гейне, который плюнет и растопчет идола, как в свое время сделал Аристофан; однако он растопчет его не во имя старых идеалов, а во имя свободы мысли, во имя свободы сомнения; и что будет тогда, я не знаю. Скорее всего, на огромной, начисто стертой доске дьявол напишет сонеты. Можно ли что-нибудь сделать, чтобы предотвратить все это? Наконец, какое мне до этого дело? Пытаться что-либо предпринимать - не мое дело; я был слишком тщательно обучен как дитя своего времени. Но если все, о чем мы думаем, чего достигаем и что происходит, имеет своей конечной целью увеличение общего счастья, я позволю себе личное замечание относительно этого счастья; под которым я имею в виду не материальный комфорт, а тот внутренний духовный покой, в котором я, как и кто-либо другой, могу нуждаться. Таким образом, мой дедушка был счастливее моего отца, мой отец счастливее меня, а что касается моего сына, то, если он когда-нибудь у меня появится, он будет просто объектом сочувствия.
  ФЛОРЕНЦИЯ, 20 июня.
  Карточный домик рухнул. Я получил письмо от своей тети.
  Анела помолвлена с Кромицки, и свадьба состоится через несколько недель. Она сама назначила такую короткую дату. Получив это известие, я взял железнодорожный билет с намерением отправиться прямо в Плошув, все время сознавая, что это глупый поступок, который ни к чему не приведет. Но импульс овладел мной и увлек меня вперед; когда,
  собрав последние остатки здравого смысла и размышлений, я прочно застрял здесь.
  ФЛОРЕНЦИЯ, 22 июня.
  Одновременно с письмом моей тети я получил “справедливую часть”, адресованную женской рукой. Это не почерк Анели или ее матери; ни одна из них не сделала бы этого. Скорее всего, это вредоносное устройство пани Снятынской.
  В общем, какое это имеет значение? Я получил удар дубинкой по голове и чувствую головокружение; это потрясло меня больше, чем причинило боль. Я не знаю, как это будет потом; говорят, пулевое ранение не сразу чувствуешь. Но я не пустил себе пулю в лоб, я не сумасшедший; Я смотрю на Легкое Арно; Я мог бы сесть за пасьянс, если бы умел играть; на самом деле, я вполне здоров. Это старая история — среди искренних друзей собаки разорвали зайца на куски. Моя тетя сочла своим христианским долгом показать Анеле письмо, которое я написал из Пели.
  ФЛОРЕНЦИЯ, 23 июня.
  Утром, когда я просыпаюсь, — вернее, когда открываю глаза, - я вынужден повторять себе, что Анелька выходит замуж за Кромицкого, — Анелька, такая добрая, такая любящая, которая настояла на том, чтобы посидеть и позаботиться обо мне, когда я вернулся из Варшавы в Плошув; которая смотрела мне в глаза, ловила каждое слово, слетавшее с моих губ, и каждым взглядом говорила мне, что она моя. Та же самая Аниэла не только станет женой Кромицкого, но и в течение недели после свадьбы не сможет понять, как она могла когда-либо колебаться в своем выборе между таким мужчиной, как Плошовски, и таким Юпитером, как Кромицкий. В этом мире происходят странные вещи — настолько ужасные и безвозвратные, что это отнимает желание доживать жалкие остатки своего существования.
  Скорее всего, пани Селина вместе с пани Снятынской поднимают шумиху вокруг Кромицкого и восхваляют его за мой счет. Я надеюсь, что они оставят Анельку в покое. Это дело рук моей тети; она не должна была этого допускать, хотя бы ради Анельки, поскольку она вряд ли может быть счастлива с ним. Она сама говорит, что Анелька приняла его от отчаяния.
  Вот это длинное проклятое письмо:—
  “Я благодарю вас за последние новости, тем более что первое письмо от Пели было не только убедительным, но и очень жестоким. Я с трудом мог поверить, что у вас не было не только привязанности к этой девушке, но и ни дружбы, ни сострадания. Мой дорогой Леон, я никогда не просил и не советовал тебе сразу обручаться с Анелькой, я только хотел, чтобы ты написал несколько добрых слов не ей напрямую, а в письме ко мне. И поверьте мне, этого было бы достаточно, потому что она любила вас так, как могут любить только такие девушки, как она. Поставьте себя на мое место — что я мог сделать, получив ваше письмо? Как я мог сознательно позволить ей оставаться в своей иллюзии и в то же время в той тревоге, которая, очевидно, подорвала ее здоровье? Хвастовски всегда посылает специального посыльного за бумагами и письмами и сам приносит их, когда приходит завтракать. Анелька увидела, что там было письмо от тебя, потому что бедное дитя всегда высматривало Хвастовского, и взяла у него письма под предлогом, что хотела положить их под мою салфетку; а настоящая причина заключалась в том, что она могла посмотреть, нет ли там письма от тебя. Я заметил, как дрожали ее руки, когда она разливала чай. Тронутый внезапным дурным предчувствием, я колебался, не отложить ли чтение твоего письма до тех пор, пока не уйду в свою комнату; но я беспокоился о твоем здоровье и не мог ждать. Бог знает, чего мне стоило не показывать своих чувств, особенно когда глаза Анельи были прикованы к моему лицу. Но я твердо взяла себя в руки и даже сумела сказать: ‘Леон все еще горюет, но, слава Богу! со здоровьем у него все в порядке, и он передает тебе привет
  сообщения. - Он надолго задержится в Италии? - спросила Анелька, так сказать, своим обычным тоном. Я видел, как много значил для нее этот вопрос, и у меня не хватило духу разуверить ее тогда, тем более что там были Хвастовский и слуги; поэтому я просто сказал: ‘Нет, ненадолго; я думаю, он скоро приедет навестить нас’. Если бы вы видели пламя, вспыхнувшее на ее лице, внезапную радость, загоревшуюся в ее глазах, и усилие, которое она приложила, чтобы не разрыдаться. Бедное дитя! Мне хочется плакать каждый раз, когда я думаю об этом. Вы не можете себе представить, через что я прошла в одиночестве своей комнаты; но вы ясно написали: "Я желаю ей счастья с Кромицким"; моя совесть подсказывала мне, что долгом было открыть ей глаза. Не было никакой необходимости посылать за ней, —
  она пришла сама. Я сказал ей: ‘Анела, дорогая, ты хорошая девушка, и девушка, которая подчиняется воле Бога. Мы должны быть откровенны друг с другом. Я видел, какая привязанность возникла между тобой и Леоном. Это было мое самое заветное желание, чтобы вы полюбили друг друга; но, очевидно, Господь пожелал иного. Если у тебя все еще есть какие-то иллюзии, ты должна попытаться избавиться от них. Я заключил ее в объятия, потому что она смертельно побледнела, и я боялся, что она может упасть в обморок. Но она не потеряла сознания, а спрятала голову у меня на коленях и повторяла снова и снова: "Какое сообщение он мне прислал?"
  Я не хотел говорить ей, но потом мне пришло в голову, что, возможно, для нее было бы лучше, если бы она знала всю правду; и я сказал ей, что ты желаешь ей счастья с Кромицким. Она встала и через мгновение сказала совершенно изменившимся голосом:
  ‘ Поблагодари его от меня, тетя! ’ и вышла из комнаты. Боюсь, вы не поблагодарите меня за то, что я повторил ей ваши слова, не прикрывая их никакими добрыми выражениями; но поскольку вы не хотите Анельку, то чем яснее ей об этом будет сказано, тем лучше. Убедившись, что вы плохо с ней обращались, она может забыть вас еще быстрее. Кроме того, если это причиняет вам боль, вспомните, сколько боли и беспокойства вы причинили нам, особенно Анеле. И все же она владеет собой лучше, чем я даже ожидал. Ее глаза были совершенно сухими весь день, и она не подавала никаких признаков внутреннего беспокойства; она стремится пощадить свою мать, о здоровье которой она очень беспокоится; она только
  сильнее прижалась к ней и ко мне, что тронуло меня так глубоко, что у меня задрожал подбородок. Пан Снятынский, который пришел навестить нас в тот же день, не заметил в Анеле ничего необычного. Зная, что он пользуется вашим доверием, я рассказала ему все об этом; и он был ужасно потрясен и пришел в такую ярость из-за вас, что я очень рассердилась на него. Мне нет нужды повторять то, что он сказал, — вы знаете его повадки. Ты, который не любишь Анельку, не можешь понять, как ты мог бы быть счастлив с ней; но ты поступил неправильно, Леон, заставив ее поверить, что любил ее. Не только она, — мы все думали так же; и в этом-то и кроется загвоздка. Только Бог знает, как сильно она страдала; и именно это заставило ее согласиться на Кромицкого, — это было сделано от отчаяния. Должно быть, у нее был долгий разговор с матерью, и тогда все было решено. Когда Кромицки приехал на следующий день, она отнеслась к нему по-другому, и неделю спустя они были помолвлены. Пан Снятынский услышал об этом всего несколько дней назад и рвал на себе волосы; а что касается моих собственных чувств, я даже не буду пытаться выразить их словами.
  “Я был зол на тебя больше, чем когда-либо в своей жизни на кого-либо, и только твое второе письмо немного успокоило меня, хотя в то же время убедило в тщетности моих мечтаний. Признаюсь, что после первого письма и до того, как Кромицкий, наконец, сделал предложение, я все еще думала: "Может быть, Бог будет добр к нам и изменит свое сердце; может быть, он написал так в припадке ожесточения!’ но когда впоследствии вы отправили добрые послания Анеле, не отрицая и не противореча тому, что написали в первом письме, я увидела, что больше нет смысла обманывать себя. Свадьба Анели должна состояться 25 июля, и я расскажу вам, почему они назначили такую короткую дату. Селина действительно очень больна, думает, что скоро умрет, и боится, что ее смерть может отсрочить свадьбу и, таким образом, оставить Анелу без защитника.
  Кромицкий спешит, потому что у него есть дела на Востоке; наконец, Анелька хочет осушить чашу как можно быстрее. Ах!
  Леон, мальчик мой, почему все это должно было случиться и почему это бедное дитя стало несчастным?
  “Я бы никогда не позволил ей выйти замуж за Кромицкого, но как я мог сказать хоть слово против этого, чувствуя себя виноватым по отношению к Анеле. Я слишком беспокоился о том, чтобы ты устроилась в жизни, и никогда не задумывался о том, какие последствия это может иметь для нее. Это моя вина, и, следовательно, я немало страдаю; Я каждый день молюсь за бедное дитя.
  “После церемонии они сразу же отправятся на Волынь. Селина пока остается со мной; она думала об Одессе, но я ни в коем случае не отпущу ее. Ты знаешь, мой дорогой мальчик, как я счастлива, когда ты со мной, но не приезжай сейчас в Плошув ради Анели; если ты захочешь увидеть меня, я приеду к тебе, но сейчас мы должны щадить Анелу, насколько это возможно”.
  Зачем и дальше обманывать себя? Когда я прочитал это письмо, мне показалось, что я готов биться головой о стену, но не от ярости или ревности, а от невыносимой муки.
  23 Июня.
  Я не могу сложить руки и позволить событиям идти своим чередом. Этот брак не должен состояться; это было бы слишком чудовищно. Сегодня, в четверг, я послал Снятынскому телеграмму, умоляя его всеми силами быть в Кракове к воскресенью. Я уезжаю отсюда завтра. Я попросил его никому не говорить о телеграмме. Я увижусь с ним, поговорю и попрошу его встретиться с Анелькой от моего имени. Я очень рассчитываю на его влияние. Анеля его очень уважает и любит. Я не обращался к своей тете, потому что мы мужчины
  лучше понимать друг друга. Снятынски, как психолог, может учесть тот этап жизни, через который я прохожу в последнее время. Я могу рассказать ему и о Лоре; если бы я упомянула об этом своей тете, она бы перекрестилась, как будто в присутствии Нечистого. Сначала я хотел написать Анеле, но письмо от меня привлекло бы внимание и вызвало всеобщее замешательство. Я знаю прямолинейность Анели; она показала бы письмо своей матери, которая меня не любит и могла бы исказить слова так, чтобы они соответствовали ее собственным планам, и Кромицкий помог бы ей. Снятынский должен увидеться с Анелькой наедине. Его жена поможет ему. Я надеюсь, что он возьмет на себя эту миссию, хотя я полностью осознаю, насколько это деликатная задача. Я не спал несколько ночей. Когда я закрываю глаза, я вижу перед собой Анелу, ее лицо, ее глаза, ее улыбку, я даже слышу ее голос. Я не могу так дальше.
  КРАКОВ, 26 июня.
  Приехал Снятынский. Он обещал это сделать, молодец, да благословит его Бог за это! Сейчас четыре часа ночи, но я не могу заснуть, поэтому сажусь писать, потому что больше ничего не могу делать. Мы разговаривали, дискутировали и ссорились до трех часов. Сейчас он спит в соседней комнате. Сначала я не мог убедить его взять на себя эту миссию. “Мой дорогой друг”,
  он сказал: “Какое право имею я, посторонний человек, вмешиваться в ваши семейные дела, да еще в такое деликатное дело? Панна Анела могла бы сразу заставить меня замолчать, сказав: ”Какое тебе до этого дело?"
  Я заверил его, что Анелька ничего подобного не сделает. Я признал, что в основном он прав, но это был исключительный случай, и к нему не могли применяться общие правила. Мой довод о том, что это было ради Анельки, казалось, убедил его больше всего; но я думаю, что он делает это немного и ради меня тоже; он казался огорченным и сказал, что я очень плохо выгляжу. Кроме того, он терпеть не может Кромицкого.
  Снятынский утверждает, что денежные спекуляции - это то же самое, что брать деньги из чужого кармана и класть их в свой собственный. Он многое недооценивает в Кромицком и говорит о нем: “Если бы у него была более высокая или честная цель, я мог бы простить его; но он пытается заработать деньги просто ради того, чтобы иметь их”. Брак Анели ему почти так же отвратителен, как и мне, и он считает, что она готовит себе несчастную жизнь. По моим мольбам он пообещал сесть на первый утренний поезд.
  Послезавтра они с женой отправятся в Плошув и, если не найдут возможности повидать Анелу наедине, увезут ее на несколько часов в Варшаву. Он собирается рассказать Анеле, как сильно я страдаю, и что моя жизнь в ее руках. Он способен это сделать. Он будет говорить с ней авторитетно, мягко и убедительно; он убедит ее, что женщина, каким бы раненым ни было ее сердце, не имеет права выходить замуж за мужчину, которого она не любит; что, поступая так, она поступает нечестно и не верна себе; что точно так же она не имеет права бросать мужчину, которого любит, потому что в порыве ревности он написал письмо, в котором теперь раскаивается от всего сердца.
  Ближе к концу Снятынский сказал мне:—
  “ Я сделаю то, что вы хотите, при одном условии: вы должны дать мне слово, что в случае провала моей миссии вы не поедете в Плошув и не устроите сцену, за которую дамы могут поплатиться своим здоровьем; вы можете написать Анеле, если хотите, но вы не поедете, пока она не даст вам разрешения.
  За кого он меня принимает? Я безоговорочно пообещала, но его слова усилили мое беспокойство. Но я рассчитываю на сердце Анели и красноречие Снятынского.
  Ах! как он умеет говорить! Он не оправдал моих надежд, но я вижу, что это так
  сам обнадеженный. В качестве последнего средства он пообещал уговорить Анелу отложить свадьбу на шесть месяцев. В таком случае победа за нами, ибо Кромицки отступит. Я надолго запомню этот день. Снятынский, когда испытывает настоящее горе, может быть нежен, как женщина, и он очень хотел пощадить мои чувства. И все же мне чего—то стоит обнажить даже перед таким другом свое безумие — слабые места - и отдать в его руки всю свою судьбу, вместо того чтобы бороться с ней самому. Но какое все это имеет значение, когда речь идет об Анеле?
  27 Июня.
  Снятынский уехал рано. Я пошел с ним на вокзал. По дороге я повторял разные инструкции, как будто он был идиотом. Он сказал, поддразнивая, что, если он добьется успеха в своей миссии, я снова начну философствовать. Я почувствовал желание встряхнуть его. Он ушел с таким жизнерадостным лицом, что я мог бы поклясться, он уверен, что не потерпит неудачу.
  После его ухода я отправился прямо в церковь Святой Марии, и я, скептик, философ, я, который не знаю, не ведаю, не ведаю, отслужил мессу во имя Леона и Аниэлы. Я не только остался во время мессы в церкви, но и написал здесь черным по белому: Погибель всему моему скептицизму, философии и моему “я не знаю!”
  28 Июня.
  Сейчас час дня. Снятынский и его жена отправляются в Плошув. Анеле следовало бы согласиться хотя бы на отсрочку своего замужества.
  Мне приходят в голову разные мысли. Что Кромицки там жаден до денег
  нет ни малейшего сомнения; тогда почему же он не обратил своего внимания на девушку побогаче? Состояние Анели велико, но обременено долгами — возможно, он хотел получить земельную собственность, чтобы обеспечить себе положение и гражданство. И все же Кромицкий, с его репутацией богатого человека, мог получить все это, а также деньги со своей женой. Очевидно, Анелька привлекала его лично и на какое-то время. Неудивительно, что Анелька способна очаровать любого человека.
  И подумать только, что она ждала, как ждут своего счастья или спасения, одного моего слова! Моя тетя говорит, что она подстерегала Хвастовского, чтобы забрать у него письма. Мной овладевает ужасный страх, что все это может быть не прощено, и что я обречен, как и все подобные мне.
  10 часов вечера.
  У меня была ужасная невралгия в голове; сейчас она прошла, но из-за боли, бессонницы и беспокойства я чувствую себя так, словно меня загипнотизировали. Мой разум, открытый и возбужденный в одной точке, сосредоточенный на одной мысли, видит яснее, чем когда-либо прежде, как закончится это дело. Мне кажется, что я нахожусь в Плошуве; я слушаю, что Анелька говорит Снятынскому, и не могу понять, как я мог тешить себя ложными надеждами. Она не испытывает ко мне жалости. Это не просто предположения, это абсолютная уверенность. Действительно, со мной происходит что-то странное. Ужасная тяжесть внезапно навалилась на меня, как будто до этого момента я был всего лишь ребенком, — и такая ужасная печаль. Я заболею? Я взял со Снятынского обещание прислать мне телеграмму. Пока что никакого сообщения не пришло, хотя, собственно говоря, оно не сообщит мне ничего нового.
  29 Июня.
  Пришла телеграмма. В ней такие слова: “Это бесполезно, возьмите себя в руки и путешествуйте”. Да, я это сделаю. О, Анелька!
   OceanofPDF.com
  Апрель
  Париж, 2 апреля.
  Прошло около десяти месяцев с тех пор, как я что-либо записывал в свой дневник; это стало таким привычным другом, что я скучал по нему. Но я сказал себе: какой от этого прок? Если бы я изложил на бумаге мысли, достойные Паскаля; глубже океанских глубин; выше Альп, — это не изменило бы простого факта, что она замужем. При виде этого факта мои руки бессильно опустились. Иногда жизнь концентрируется на одном объекте, не обязательно важном; но если это нам не удается, мы, похоже, не знаем, что с собой делать. Странно, почти смешно, но долгое время я пребывал в таком состоянии ума, при котором самые обыденные жизненные дела казались утомительными и бесполезными, и мне потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, что я ходил в клубы и театры, брился, одевался и ужинал до того, как познакомился с ней. Первые месяцы я много путешествовал, забредя даже в Исландию. Вид шведских озер, норвежских фьордов и исландских гейзеров не произвел на меня прямого впечатления; я только пытался представить, что бы почувствовала или сказала Анелька по поводу такого вида, — короче говоря, я видел ее глазами, думал ее мыслями и чувствовал ее сердцем. И когда вскоре я вспомнил, что она больше не Анелька, а пани Кромицкая, я прямиком отправился на ближайшую железнодорожную станцию или корабль, чтобы отправиться куда-нибудь еще, поскольку то, на что я смотрел, перестало меня интересовать. Для меня ни в малейшей степени не имело значения, что я сыграл роль в одной из так часто высмеиваемых драм, где тысячи дураков уже играли одни и те же роли раньше. А смерть — это драма; и те, кто входит в ее врата, думают, что миру приходит конец; и так оно и есть - для них.
  Я не знаю и не буду сейчас вдаваться в подробности, было ли мое чувство первых нескольких месяцев чувством бездонного отчаяния. Все относительно. Я знаю только, что все мое существо было поглощено одной женщиной, и я впервые понял пустоту, образовавшуюся в результате смерти горячо любимого существа.
  Но постепенно привычка — а не изюминка — жизни восстановила свою жизненную силу.
  Это достаточно распространенный факт. Я знал людей, внутренне очень печальных, без крупицы жизнерадостности в душе, но сохранявших видимость жизнерадостности, потому что когда-то они были жизнерадостны, и эта привычка закрепилась за ними. И время притупляет боль, и я нашел противоядие от яда. Однажды я прочитал в книге о путешествиях Фарини, что кафры, ужаленные скорпионом, вылечивают себя, позволяя скорпиону ужалить их в одно и то же место. Таким скорпионом — таким противоядием — было для меня, да и вообще для большинства людей, слово “Дело сделано; ничего не поделаешь”.
  Это сделано, поэтому я страдаю; это сделано, и я чувствую облегчение. Сознание того, что с этим ничего не поделаешь, действует как обезболивающее. Это напоминает мне индейца, унесенного Ниагарой: сначала он изо всех сил боролся с течением, но, увидев безнадежность своих усилий, отбросил весло, улегся на дно каноэ и начал петь. Я готов петь сейчас. У Ниагарского водопада есть одно преимущество — он выбивает жизнь из человека; есть и другие, которые выбрасывают его на одинокий бесплодный берег без воды. Это случилось со мной.
  Злой гений, стремившийся разрушить мою жизнь, не учел одной вещи: человек раздавленный и совершенно несчастный меньше заботится о себе, чем счастливый. В присутствии этого безразличия судьба становится более или менее бессильной. Я был и остаюсь в таком расположении духа, что, если бы разгневанная Фортуна пришла ко мне лично и сказала: “Иди на погибель”, я бы спокойно ответил:
  “Да будет так" — не из-за скорби о потере Анельки, а просто из-за безразличия ко всему, что происходит внутри или вне меня.
  Это особый вид брони, который не только защищает самого человека, но и делает его опасным для окружающих. Понятно, что тот, кто не щадит себя, не пощадит и других. Даже Божья заповедь не говорит:
  “Возлюби ближнего твоего больше, чем самого себя”. Из этого не следует, что я собираюсь перерезать кому-нибудь горло в один прекрасный день. То, что я сказал, имеет чисто теоретическое отношение к жизни в целом; никому от этого не станет хуже; ибо если безразличие уменьшает альтруизм, оно также уменьшает и эгоизм. Если бы я спал со своим соседом под одним плащом, я не стал бы отказываться от него полностью; также я не должен был бы брать его целиком себе.
  Опасным, и даже очень опасным, может стать такой человек, как я, когда, наконец, его пробудят от летаргии, вытащат из уединения его эгоизма и принудят к определенным действиям. Затем он приобретает точность движения, а также безжалостную мощь двигателя, я обрел эту механическую мощь. С некоторых пор я заметил, что производлю на других впечатление своим образом мышления и своей волей сильнее, чем раньше, хотя я ни в малейшей степени не стремился к этому. Вечный источник слабости - любовь к себе, тщеславие и кокетство по отношению к другим. Почти бессознательно каждый пытается понравиться, завоевать симпатию; и ради этой цели часто жертвует своим собственным мнением и убеждениями. В настоящее время это кокетство если и не исчезло совсем, то значительно уменьшилось; и безразличие к тому, нравлюсь я или нет, дает мне своего рода превосходство над другими. Я заметил это во время своих путешествий, и особенно сейчас, в Париже. Здесь есть многие, кто когда-то имел надо мной власть; теперь эта власть есть у меня по той самой причине, что меня это меньше волнует.
  В общем, я смотрю на себя как на человека, который мог бы быть энергичным, если бы захотел проявить себя; но воля действует пропорционально страстям, а моя находится в пассивном состоянии.
  Поскольку привычка давать отчет самому себе за свои мысли и поступки все еще остается со мной, я объясняю таким образом, что в определенных условиях жизни мы можем так же сильно желать не жить, как в других мы должны желать обратного.
  Скорее всего, мое безразличие проистекает из этой нелюбви к жизни. Именно это отличает его от апатии таких людей, как Дэвис.
  Совершенно очевидно, что я стал более независимым, чем раньше, и мог бы сказать вместе с Гамлетом, что во мне есть что-то опасное. К счастью, никто не пересекается со мной. Все так же в высшей степени равнодушны и холодны по отношению ко мне, как и я по отношению к ним. Только моя тетя в далеком Плошуве любит меня по-прежнему; но я полагаю, что даже ее любовь утратила свой активный характер, и сватовства ради меня больше не будет.
  3 Апреля.
  Увы! то безразличие, которое я сравнил с чистой водой без вкуса и цвета, бесцветно только на первый взгляд. Присмотревшись повнимательнее, я замечаю крошечные пузырьки, которые затемняют ее чистоту. Это мои особенности. Все остальное покинуло меня, а они остались. Я никого не люблю, ни к кому не испытываю активной ненависти, но полон отвращения к разным людям. Один из них - Кромицкий. Я ненавижу его не за то, что он отнял у меня Анельку; я не люблю его за его длинные плоские ступни, толстые колени, худощавую фигуру и голос, похожий на стук кофейной мельницы. Он всегда был мне отвратителен, и я упоминаю об этом сейчас, потому что это отвращение обладает во мне такой странной живучестью. Я не могу не думать о людях, которые действуют мне на нервы. Если бы только Кромицкий и пани
  Селина подпадала под эту категорию, я мог бы подумать, что эти антипатии были ненавистью, замаскированной под отвращение. Но это не так. Есть и другие, которые в то или иное время вызывали во мне отвращение, которое столь же упорно цепляется за мою память. Поскольку я не могу объяснить это состоянием моего здоровья, —
  Я никогда в жизни не чувствовал себя лучше, — я объясняю это так: мир лишил меня любви, время иссушило ненависть, и поскольку живой человек должен что-то чувствовать, я живу тем, что у меня осталось. Я должен также сказать, что тот, кто чувствует и живет таким образом, не получает избытка счастья.
  Мои прежние симпатии значительно остыли. К Снятынскому я испытываю неприязнь, которую никакие доводы с моей стороны не могут преодолеть.
  Снятынский обладает многими замечательными качествами и приятно сознает их, что придает ему, как выражаются художники, определенную манерность. Я полагаю, что чрезвычайно редко бывает, чтобы человек, видящий, что его индивидуальные особенности производят благоприятное впечатление на людей, не влюблялся в свой собственный типаж и в конце концов не преувеличивал его. Снятынский, следовательно, стал искусственным и ради позы жертвует своей врожденной деликатностью; как в случае с резкой телеграммой, которую он отправил в Краков после того, как его миссия с Анелькой провалилась, — его советом путешествовать, что я бы сделал и без этого, — и я получил от него другое письмо в Христианию вскоре после свадьбы Анельки, написанное в дружеском духе, но очень отрывистое и искусственное. Я мог бы изложить его суть следующим образом: “Панна Анеля теперь пани Кромицкая, — дело сделано; Мне жаль вас; не думайте, что у вселенной опускаются руки; в мире есть другие вещи, более важные, черт возьми. Норвегия, должно быть, сейчас великолепна. Возвращайся поскорее и принимайся за работу. До свидания” и так далее. Я не повторяю это слово в слово, но такова была суть письма.
  Это произвело на меня неприятное впечатление, во-первых, потому, что я не попросил Снятынского одолжить мне его мерку, чтобы измерить мое горе; во-вторых, я считал его разумным человеком и полагал, что он понимает, что его “более важные вещи” - просто пустые слова, если они не подразумевают чувств и
  склонности, которые существовали раньше. Я хотел тут же написать ему и попросить освободить меня от его духовной опеки, но, передумав, вообще не ответил — мне кажется, это самый простой способ прервать переписку. Углубляясь в этот вопрос более детально, я нахожу, что ни его телеграмма, ни его письмо не вызвали у меня неприязни. Собственно говоря, я не могу простить ему то, за что я должен быть благодарен, — его посредничество между мной и Анелькой. Я сам умолял его взяться за это, но именно потому, что я умолял его, доверил ему свою судьбу, признался ему в своих слабостях и сделал его в некотором смысле моим защитником, и потому, что унижение и печаль, которые переполняли меня, прошли через его руки,
  — возможно, это объясняет мою неприязнь к нему. Я был зол на себя и на Снятынского за то, что он принимал во всем этом участие. Это несправедливо, я знаю, но я ничего не могу с собой поделать, и моя дружба к нему сгорела, как свеча.
  Кроме того, я никогда не отличался быстротой завязывания дружеских уз. Со Снятынским у меня были более тесные отношения, чем с кем-либо другим, возможно, потому, что каждый из нас жил в разных частях Европы. Других друзей у меня не было. В целом я принадлежу к классу людей, называемых одиночками. Я помню, было время, когда я считал это признаком силы. В животном мире, например, слабые в основном держатся вместе, а те, кого природа наделила мощными когтями и зубами, идут поодиночке, потому что они самодостаточны. Этот принцип применим к людям только в исключительных случаях. Неспособность к дружбе свидетельствует в основном о сухости сердца, а не о силе характера. Что касается меня, то причиной этого была определенная застенчивость и чувствительность. Мое сердце подобно растению, которое закрывает свои листья при малейшем прикосновении. То, что я никогда не завязывал дружеских отношений с женщиной, - это совсем другое дело. У меня было желание дружбы с теми, от кого я ожидал большего. Иногда я притворялся, как лиса притворяется мертвой, чтобы поймать грачей. Из этого не следует, что я не верю в дружбу между мужчиной и женщиной. Я не дурак , который
  меряет мир по своим собственным меркам или простофиля, вечно подозревающий зло; кроме того, различные наблюдения доказали мне, что такая дружба вполне возможна. Поскольку существуют отношения брата и сестры, одно и то же чувство может существовать между двумя людьми, которые относятся друг к другу как брат и сестра. Более того, способность к такого рода дружбе принадлежит избранным духам, которые имеют естественную склонность к платоническим застольям, таким как поэты, художники, философы и вообще люди, которых нельзя измерить общепринятыми стандартами. Если это доказательство того, что я сделан не из того материала, из которого сделаны художники, поэты и великие люди, тем хуже для меня. Скорее всего, это так, поскольку я не кто иной, как Леон Плошовски.
  Было время, когда я чувствовал, что если бы Анелька стала моей женой, она была бы не только моей любовью, но и самым дорогим другом. Но я предпочитаю не думать об этом. Призраки такого рода посещают меня слишком часто, и я никогда не обрету покоя, пока не изгоню их полностью.
  4 Апреля.
  Я довольно часто встречаю здесь миссис Дэвис и навещаю ее дома. И больше ничего! Под толстым слоем пепла скрывается некоторая неприязнь, немного презрения, а в остальном - обычное общение. Она все еще слишком красива, чтобы отнести ее к моим особенностям. Я не могу любить ее и не утруждаю себя ненавистью. Она сразу это поняла и приспособилась к обстоятельствам. Тем не менее она не всегда может скрыть свое раздражение моим самообладанием и холодной независимостью, но именно по этой причине проявляет ко мне большее уважение. Очень странно, что легкость, с которой женщины от самых близких отношений переходят к простому знакомству. Мы с Лорой относимся друг к другу так, как будто между нами никогда ничего не было, — не только перед людьми, но даже когда мы остаемся наедине. Кажется, это не стоит ей ни малейших усилий; она вежлива, хладнокровна и владеет собой, по-своему приветлива
  образом, и ее манеры влияют на меня до такой степени, что мне и в голову не придет называть ее по имени.
  Неаполитанский кузен Малески так свирепо закатывал на меня глаза, что я почти счел своим долгом попросить его не повредить его оптику; теперь он успокоился, видя, насколько далеки наши отношения друг к другу, и очень дружелюбно относится ко мне. Он уже дрался на дуэли из-за Лауры и, несмотря на репутацию труса, которая была у него в Италии, проявил немало мужества. Бедняга Дэвис ушел в Нирвану несколько месяцев назад, и я полагаю, что после приличного вдовства Лаура выйдет замуж за Малески.
  Из них получится великолепная пара. У итальянца туловище и голова Антиноя; вдобавок к этому цвет лица напоминает бледно-золотой, волосы цвета воронова крыла и глаза голубые, как Средиземное море. Возможно, Лора любит его, но по какой-то причине, известной только ей самой, она сильно запугивает его. Несколько раз в моем присутствии она обращалась с ним так невежливо, что я был удивлен, так как считал, что ее эстетическая натура неспособна на подобную вспышку гнева.
  Аспазия и Ксантиппа в одном лице.
  Я часто замечал, что женщины, просто красивые, без ярких душевных качеств, на которых смотрят как на звезды, на самом деле нечто большее, чем звезды; это целое созвездие, фактически два, — Огромная нагрузка для их окружения, крест для их мужей. Лаура была обузой для бедняги Дэвиса, а теперь стала Медведицей по отношению к Малески. Она бы тоже обращалась со мной немного подобным образом, если бы не то, что она не знакома с обычаями парижского общества и считает, что безопаснее иметь меня союзником, чем врагом. Это очень странно, но она не создает здесь такой же сенсации, как в Италии или на Средиземноморье. Она просто слишком классична, слишком красива для парижан, чей вкус в известной степени болезнен, как это проявляется в их литературе и искусстве; и характерное уродство сильнее возбуждает их притупленные нервы, чем простая красота. Общеизвестно, что самые знаменитые
  звезды полусвета скорее уродливы, чем красивы. Что касается Лауры, то есть еще одна причина ее неудачи с парижанами. Ее интеллект, хотя и очень необычный, слишком прямолинеен, и ему не хватает той черточки, которая так ценится здесь. В Париже тоже есть мыслители, и глубокие мыслители, но в обществе репутацию завоевывают в основном те, чей ум достаточно проворен, чтобы цепляться за любой предмет, как обезьяна за ветку хвостом или ногами, переворачиваясь с ног на голову. Чем более резкими и неожиданными будут эти прыжки, тем вернее успех. Лаура понимает это и в то же время осознает, что сделать это для нее было бы так же легко, как станцевать на канате. Она считает меня знатоком в этих видах гимнастики и, следовательно, хочет меня.
  Чтобы повысить привлекательность своего салона, она превратила его в храм музыки. Сама она поет как сирена и тем самым привлекает множество людей. Я часто встречаю там пианистку Клару Хильст, молодую, симпатичную немку, очень высокого роста, которую один из здешних художников описывает так: “C'est beau, mais c'est deux fois grandeur naturelle”. Несмотря на свое немецкое происхождение, она добилась значительного успеха. Что касается меня, то я, очевидно, принадлежу к старой школе, потому что не понимаю современной музыки, которая состоит из большого количества шума и неразберихи. Слушая в последний раз игру мисс Хилст у Лауры, я подумал про себя, что если бы за пианино сидел мужчина, соблазнивший ее сестру, она не могла бы избивать его более безжалостно. Она также играет на фисгармонии. О ее композициях здесь много думают, и они считаются очень глубокими; скорее всего, потому, что те, кто не смог их понять, услышав в десятый раз, надеются, что в одиннадцатый раз они станут более понятными. Я должен признаться, что эти замечания звучат злобно, возможно, дерзко для того, кто не претендует на роль судьи. И все же мне кажется, что музыка, для понимания которой нужно быть профессором консерватории и ключом к которой не владеют интеллектуально развитые люди, не говоря уже о простых людях, не является
  таким, каким оно должно быть. Я боюсь, что музыканты, следующие одному и тому же пути, в конце концов создадут отдельную касту, подобную египетским жрецам, чтобы хранить знания и искусство исключительно для себя.
  Я говорю это потому, что замечаю, что со времен Вагнера музыка, по сравнению, например, с живописью, приняла совершенно иное направление. Новая школа живописи спонтанно сужает границы своих пропорций, пытается освободиться от философских и литературных идей; не берется за речи, проповеди, исторические события, требующие комментария, или аллегории, которые не объясняют себя с первого взгляда; фактически, с полным сознанием того, что делает это, ограничивается воспроизведением формы и цвета. Музыка со времен Вагнера идет в противоположном направлении, — пытается быть не только гармонией звука, но и в то же время философией гармонии. Иногда мне кажется, что великий музыкальный гений будущего скажет, как в свое время сказал Гегель:
  “Был только один, кто понимал меня, и он понял меня неправильно”.
  Мисс Хилст принадлежит к категории музыкальных философов, что тем более странно, что ее ум полон простоты. У этой кариатиды прозрачные, невинные глаза ребенка, и она бесхитростна и искренна, как ребенок. Она окружена огромной толпой поклонников, которых привлекает ее красота, и еще больше - нимб, который всегда делает женщину, тронутую рукой Муз, центром притяжения; тем не менее, ни одно дуновение не коснулось ее незаурядной славы. Даже женщины хорошо отзываются о ней, потому что она обезоруживает их своим неизменным хорошим чувством юмора и искренностью. Она такая же веселая, как любая уличная девчонка, и я видел, как она смеялась, как смеются школьницы, по ее лицу текли слезы, что считалось бы дурным тоном у любого, кроме художника, который является привилегированным человеком. С моральной точки зрения она -
  прекрасный персонаж, хотя помимо своего искусства она не наделена большими интеллектуальными способностями. Лаура, которой она, по большому счету, не нравится, несколько раз намекала мне, что кариатида влюблена в меня. Я в это не верю; возможно, она могла бы полюбить меня, если бы я попытался заставить ее. Одно можно сказать наверняка, я ей очень нравлюсь, и она почувствовала симпатию ко мне при нашей первой встрече. Я отвечаю ей взаимностью и не пытаюсь нарушить ее душевный покой. Когда я впервые встречаю женщину, я смотрю на нее, полагаю, по старой привычке, как на возможного завоевателя; это первый инстинкт. Вторая мысль совсем иная.
  Вообще говоря, женщины интересуют меня так же, как драгоценные камни интересуют ювелира, ушедшего из бизнеса. Увидев ценный драгоценный камень, я говорю себе, что он того стоит, а потом вспоминаю, что все распродал, и продолжаю свой путь.
  Несмотря на все это, однажды я полушутя уговорил ее поехать в Варшаву и пообещал сопровождать ее в качестве почетного импресарио. Я не говорю, что такое путешествие было бы лишено очарования. Я действительно собираюсь туда поехать. Моя тетя подарила мне свой городской дом и хочет, чтобы я приехал, чтобы забрать собственность. Кроме того, я всегда езжу в Варшаву на скачки. Кто бы поверил, что моя тетя, серьезная дама, посвятившая себя управлению поместьем, молитвам и благотворительным планам, имела такую мирскую слабость, как скачки. Это ее единственная страсть. Возможно, рыцарские инстинкты, которые женщины наследуют так же, как и мужчины, находят выход в этом благородном виде спорта. Наши лошади бегают Бог знает сколько лет — и всегда побеждены. Моя тетя никогда не пропускает скачек и с энтузиазмом относится к лошадям. Пока ее собственные лошади бегут, она стоит на заднем сиденье своего экипажа, опираясь на палку, ее шляпка обычно сбилась набок, и наблюдает за результатом, — затем очень сердится и, по крайней мере, на месяц превращает жизнь Хвастовски в обузу для него. В настоящее время я слышал, что она вырастила замечательного коня, и она просит меня приехать и стать свидетелем триумфа черного и оранжевого цветов. Я пойду. Есть и другие причины, которые заставляют
  я склонялся к тому, чтобы уйти. Как я уже сказал, я сравнительно спокоен, ничего не желаю и не ожидаю, фактически смирился с такого рода духовным параличом до тех пор, пока не придет время, когда телесный паралич унесет меня, как он унес моего отца. Тем не менее, я не могу забыть полностью, следовательно, это лишь частичный паралич. Единственное существо, которое я когда-либо любил, предстает перед моим мысленным взором в двух обличьях. Одну зовут пани Кромицкая, другую - Анела. Что касается пани Кромицкой, я равнодушен и чужой; но Анелька все еще преследует меня и приносит с собой в качестве подарков сознание неправоты, мою глупость, духовную ущербность, боль, горечь, разочарование и потерю. Поистине щедрый дух! Я был бы даже сейчас совершенно доволен, если бы кто-нибудь смог извлечь из моего мозга ту особую часть, где обитает память. Я пытаюсь отогнать мысли о том, что могло бы быть, если бы все сложилось по-другому, но не всегда мне это удается. Мой щедрый ангел будет приходить время от времени и из своего рога изобилия осыпать меня своими дарами. Временами мне приходит в голову мысль, что пани Кромицкая положит призрак Анельки, — и это одна из причин, по которой я хочу поехать: посмотреть на ее счастье, на ее супружескую жизнь и на все те перемены, которые, должно быть, сделали ее непохожей на прежнюю Анельку.
  Возможно, я смогу встретиться с ней в Плошуве, поскольку она захочет повидаться со своей матерью после стольких месяцев разлуки.
  Я полагаю, что я не обманываю себя и что “сеси туера чела”. Я рассчитываю в основном на свои нервы, на которые так легко воздействовать. Я помню, что когда я познакомился с Анелькой и ее очарование начало действовать на меня с такой непреодолимой силой, само упоминание Кромицкого в связи с ней сделало ее менее желанной. Это будет особенно важно теперь, когда она принадлежит ему душой и телом. Я почти уверен, что лекарство окажется эффективным, и что “сеси туэра чела”. А если нет, если все должно обернуться по-другому, что я теряю? Я не хочу ничего приобретать, но, возможно, не должен сожалеть о том, что вина была не только на моей стороне, и
  что отныне это бремя придется разделить между нами двумя; это могло бы принести мне своего рода удовлетворение. Я говорю, что это могло случиться, потому что я не уверен, что так и было бы. Мысли о мести очень далеки от меня. Это только на театральных подмостках разочарованные влюбленные жаждут мести; в реальной жизни они уходят с отвращением, вот и все. Более того, чтобы заставить пани Кромицкую поверить, что она поступила неправильно, отвергнув мое раскаяние, я должен был бы сам твердо верить в это, — и, как ни странно, бывают моменты, когда я ни в чем не уверен.
  5 Апреля.
  Я точно знаю, что встречусь с пани Кромицкой. Ее муж продал поместье, уехал в Баку заниматься коммерческими спекуляциями и отправил свою жену к ее матери в Плошув; так сообщает мне моя тетя в своем письме. Я воспринял это известие если не равнодушно, то, по крайней мере, с совершенным хладнокровием, но я замечаю, что впечатление постепенно усиливалось. В настоящее время я не могу думать ни о чем другом, поскольку этот факт имеет такое большое значение для этих двух женщин. Всего через десять месяцев он продал поместье, которое более четырехсот лет принадлежало семье Анели и сохранению которого пани Селина посвятила свою жизнь. Затем приходит пан Кромицкий и продает его с легким сердцем, потому что ему нужны деньги для своих спекуляций. Предположим, он действительно заработает миллионы — компенсирует ли это женщинам потерю того, что они ценили превыше денег? Что они теперь о нем подумают? Моя тетя пишет, что она сидит у постели пани Селины, которой после получения известия о продаже сразу стало хуже. Я совершенно уверен, что Анель, ставя свою подпись под актом, который уполномочивал ее мужа распоряжаться землей, не знала, что подписывает. Она даже сейчас защищает своего мужа. Моя тетя цитирует письмо Анели: “Случилось большое несчастье, но Чарльз в этом не виноват”. Защищай его, защищай, о верная жена, но ты не сможешь помешать моему
  думая, что он глубоко ранил тебя и что в глубине души ты презираешь его. Ни поцелуи, ни нежные слова не сотрут из твоей памяти единственное слово “продан”. И пани Селина думала, что после женитьбы он потратит свои деньги на то, чтобы расплатиться с долгами и избавиться от обременения имуществом! Дорогие дамы, я, человек, который не может похвастаться гражданскими добродетелями, не сделал бы этого, если бы не врожденная деликатность чувств, привязанность к вам и боязнь ранить вас. Но для спекуляций нужны наличные деньги. Я надеюсь, что это не просто предубеждение, но эти миллионы, о которых я так много слышал, кажутся мне отличным поводом для допроса. Может быть, он получит их; возможно, капитал, вырученный от продажи, поможет ему в этом; но если бы он обладал богатством, которым привык хвастаться, нанес бы он своей жене и теще такой удар и продал бы их родовое поместье? Моя тетя пишет, что сразу после продажи он уехал в Баку и намерен добраться до Туркестана. Анеля слишком молода, чтобы жить одна, и ей необходимо приехать в Плошув, так как ее мать в настоящее время не может покинуть его, потому что она слишком больна, чтобы путешествовать; и, кроме того, моя тетя не отпускает ее, и она боится каким-либо образом перечить ей. Я слишком хорошо знаю Анель, чтобы подозревать ее в каких-либо расчетах. Она - сама суть бескорыстия. Но мать, которая ради своего единственного ребенка захватила бы весь мир, несомненно, рассчитывает на шанс получить наследство для Анели. И она тоже не ошибается. Моя тетя, которая никогда до конца не верила в миллионы Кромицкого, несколько раз давала мне понять, что собирается что-то сделать для Анели; она говорила это с некоторым колебанием, почти смиренно, поскольку считает, что все должно достаться Плошовски и что оставить что-либо другому было бы несправедливо по отношению к семье. Как мало она меня знает! Если бы Анеле понадобилась пара туфель, и мне пришлось бы продать Плошов и отдать все, что у меня есть, они должны были бы быть у нее. Мной могли бы руководить менее благородные мотивы — например, казаться непохожим на Кромицкого,
  — но, исходя из каких бы то ни было мотивов, я, безусловно, должен это назвать. Но сейчас об этом не может быть и речи. Я постоянно думаю о том, что она живет в Плошуве,
  и останется там до тех пор, пока продлятся поездки Кромицкой, а это, может быть, одному Богу известно, надолго. Я буду видеть пани Кромицкую каждый день. При мысли об этом я испытываю некоторое беспокойство с сильной примесью любопытства относительно наших будущих отношений друг к другу; и я ясно вижу, что могло бы произойти, если бы мое расположение и чувства по отношению к ней были другими. Я никогда не лгу себе; я снова повторяю, что еду туда, чтобы вылечиться, что я не люблю пани Кромицкую и никогда не полюблю ее; что, напротив, я надеюсь, что ее вид вытеснит Анельку из моего сердца гораздо успешнее, чем все фиорды и гейзеры; но я не был бы самим собой, человеком, который много жил и много думал, если бы не видел опасности, которую при других обстоятельствах могло бы породить такое положение.
  Если бы я хотел отомстить, если бы само имя пани Кромицкой не возбуждало во мне отвращения, что могло бы встать у меня на пути или воспрепятствовать мне — в тихом Плошуве, где были бы только мы двое и пожилые дамы, такие же ничего не подозревающие и бесхитростные в своей безупречной добродетели, как младенцы? В связи с этим я знаю свою тетю и пани Селину. В высших сферах общества иногда встречаются женщины, насквозь развращенные; но есть много, особенно среди старшего поколения, которые проходят по жизни подобно ангелам, не задумываясь о том, что зло когда-либо приближалось к ним. Ни моей тете, ни пани Селине и в голову не могло прийти, что теперь, когда Анелька замужем, ей угрожает какая-либо опасность.
  Сама Анель принадлежит к такому типу людей. Она не отвергла бы мои молитвы, если бы не дала слово Кромицкому. Но польские женщины такого типа скорее разобьют сердце, чем нарушат свое слово. При одной мысли об этом меня охватывает глухой гнев. Я подавляю в себе желание каждого доказать истинность своего мнения. Я совсем не хочу спорить с пани Кромицкой, но если бы кто—то другой сделал это, указал таким женщинам, как она, на то, что законы природы, законы любви нельзя нарушать безнаказанно, что они сильнее любых этических законов, я был бы рад этому. Это правда , что я
  я согрешил по отношению к Анеле, но я хотел исправиться из самой глубины своего сердца, а она отвергла меня, — отвергла, возможно, для того, чтобы иметь возможность сказать себе: “Я не Леон Плошовски; я дал обещание и не беру его обратно”. Это не добродетель, это бессердечие; это не героизм, а глупость; не чистота совести, а тщеславие. Я не могу забыть, не могу, но пани Кромицкая поможет мне. Когда я увижу ее в ее новом достоинстве матроны, довольную ее героизмом, уверенную в себе, влюбленную, по крайней мере, так кажется, в своего мужа, украдкой наблюдающую за мной, чтобы убедиться, что я наказана, и наказана достаточно, полную счастья и собственных добродетелей, призрак моей старой любви рассеется, и я смогу вернуться туда, где живет северный олень, и память об Анельи не будет следовать за мной, как чайки за кораблями.
  Вполне возможно, что пани Кромицкая напустит на себя вид оскорбленной жертвы, и все ее обращение ко мне может сказать: “Это твоя вина!” Очень хорошо. Кое-что из этого мы видели в мире. Поскольку искусственные цветы имеют один недостаток - отсутствие запаха, искусственные терновые венки имеют одно преимущество: они не колются, и их можно носить как шляпку, что очень идет к хорошенькому личику.
  Всякий раз, когда я встречал одну из тех жертв, которые выходили замуж от отчаяния, у меня возникало желание сказать: “Это неправда! вы были жертвой, возможно, по доброй воле, до тех пор, пока избранник не подошел к вам в своих тапочках. С этого момента ты перестал быть жалким, а всего лишь смешон, и тем более если изображаешь из себя жертву”.
  6 Апреля.
  Как прекрасно и мудро греческое слово “ананке”. Мне было суждено потерять душевный покой из-за женщины, хотя я перестал заботиться о ней. Известие о том, что ее родовое поместье продано, и она сама приезжает
  то, что я живу в Плошуве, тронуло меня так глубоко, что я не мог заснуть. В мой мозг стучались различные вопросы, требуя разрешения. Я пытался решить вопрос, имею ли я какое-либо право уводить пани Кромицкую с пути добродетели. Я не хочу и не буду пытаться этого делать, потому что она перестала привлекать меня; но будет ли это правильно? Я заполняю свою жизнь вопросами “быть или не быть”, потому что мне больше нечем заняться. Мысли, подобные моим, не входят в число удовольствий жизни. Это подобно собаке, пытающейся поймать свой хвост; она ничего не ловит. Я ничего не доказываю, только утомляю себя; но испытываю удовлетворение от того, что прошел еще один день или еще одна ночь.
  В то же время я замечаю, что при всем моем скептицизме меня все еще одолевают сомнения, достойные плошовского викария. Современный человек состоит из стольких нитей, что, пытаясь привести себя в порядок, он запутывается все больше и больше. Напрасно я повторял себе, хотя бы теоретически, что у меня есть на это право. Голос, доносившийся, казалось, из приходской церкви, время от времени произносил:
  “Нет! нет! ты не имеешь права!” Но подобные угрызения совести следует подавлять, что касается меня, то это вопрос сохранения моего разума в равновесии. В это тихое вечернее время я чувствую себя как раз в настроении. Сегодня днем в мастерской известного художника я слышал, как миссис Дэвис в дискуссии с двумя литераторами утверждала, что женщина должна быть неприступной всю свою жизнь, хотя бы “для красоты оперения”, а Малески повторял: “Да, да, оперения”. О вы, боги и рыбы! Я представил, как все крабы Средиземноморья переворачиваются на спину в беззвучном смехе и воздевают клешни к небесам, умоляя Юпитера ниспослать им удар молнии! Кстати, миссис Дэвис позаимствовала эту фразу у меня, а я позаимствовал ее у Фейе. Я сохранял серьезность и не позволял себе ни малейшей улыбки, но это придавало мне веселый, циничный юмор, отражение которого до сих пор остается со мной и на данный момент является лучшим оружием против угрызений совести.
  Теперь для начала. Правильно ли было бы с моей стороны влюбиться в пани Кромицкую и в случае успеха увести ее с пути долга? Во-первых, давайте посмотрим на это с точки зрения чести, как это считают люди, которые называют себя джентльменами и которых мир считает джентльменами. Там нет ни единого пункта против этого. Это один из самых странных кодексов, когда-либо изобретенных под солнцем. Если, например, я краду у кого-то деньги, позор падает на меня, а не на человека, которого грабят, согласно мировому правилу чести; но если я краду у него жену, то опозорен не я, а ограбленный человек. Что это значит? Это простое отклонение от нормы морали, или между кражей кошелька у мужчины и кражей его жены существует такая огромная разница, что эти два случая даже нельзя сравнивать? Я часто думал над этим и пришел к выводу, что существует огромная разница. Человек никогда не может быть такой же абсолютной собственностью, как вещь, и отнимать у кого-то жену - это акт двойной воли. Почему я должен уважать права мужа, если этого не делает его собственная жена? Кто он для меня? Я встречаю женщину, которая хочет быть моей, и я беру ее. Ее муж для меня не существует; ее клятвы меня не касаются.
  Что должно меня сдерживать? Уважение к брачному институту? Но если бы я любил пани Кромицкую, я бы закричал из самой глубины своей души: “Я протестую против этого брака; протестую против ее обязанностей по отношению к Кромицкой. Я - червь, раздавленный этим браком; и они велят мне, корчащемуся в муках, уважать его, мне, который готов ужалить его до последнего вздоха”. Почему; по какой причине? Какое мне дело до социального института, который выжал из меня последнюю каплю крови, лишил меня самого существования? Человек питается рыбой. Пойди скажи рыбе, чтобы она соблюдала порядок, согласно которому с нее заживо сдирают кожу, прежде чем класть на огонь. Я протестую и жалю, — вот мой ответ. Идеал Спенсера о окончательно развитом человеке, в котором индивидуальные импульсы будут находиться в совершенной гармонии с социальными законами, есть не что иное, как предположение. Я прекрасно знаю, что такие, как Снятынский, опровергли бы мою теорию одним вопросом: “Значит, вы за свободную любовь?” Нет, ничего подобного. Я за себя. Я не
  хочу услышать что-нибудь о ваших теориях. Если вы влюбитесь в другую женщину или ваша жена в кого-то другого, мы посмотрим, что станет с вашими правилами, параграфами и уважением к социальным институтам. В худшем случае меня могут назвать непоследовательным. Я тоже был непоследователен, когда я, скептик, отслужил мессу за Леона и Анель, молился, как ребенок, и глотал слезы, как последний дурак. В будущем я всегда буду непоследователен, когда это мне подходит и делает меня счастливее. В мире есть только одна логика — логика страстей. Разум некоторое время держит поводья в руках, но когда лошади рвутся вперед в бешеном темпе, она садится на козлы и просто наблюдает, как бы экипаж не развалился на куски. Человеческое сердце не может быть защищено от любви, а любовь - это стихия, сильная, как приливные волны. Самые врата ада не могут одолеть женщину, которая любит своего мужа, ибо брачные обеты - это всего лишь скрепление любовного договора; но если это просто долг, первый прилив выбросит ее на песок, как дохлую рыбу. Я не могу обязать себя не отращивать волосы или всегда оставаться молодой; и как бы часто я ни поступала так, законы природы брали свое, несмотря на человеческие узы. Странно, но все, что я пишу, - чистая теория. У меня нет схем, которые я должен оправдывать перед самим собой, и все же все эти размышления до такой степени взволновали мою душу, что мне пришлось бросить писать. Мое спокойствие, очевидно, искусственное. Я целый час ходил взад и вперед по комнате и наконец понял, что меня беспокоит.
  Уже очень поздно. Из окон моей комнаты я вижу купол дома инвалидов, поблескивающий в лунном свете, как когда-то я видел купол собора Святого Петра, когда, полный надежды, шел по Пинчо, думая об Анельке. Бессознательно я отдался этим воспоминаниям. Что бы нас ни ждало в будущем, одно можно сказать наверняка: я мог бы быть счастлив, а она могла бы быть в десять, нет, в сто раз счастливее, чем она есть. Даже сейчас, если бы у меня были какие-то скрытые планы, или если бы она была для меня величайшим искушением, я бы уважал ее несчастье. Я бы ни за что не причинил ей боли. Сама мысль об этом
  это лишило бы меня смелости и решительности, ведь я испытывал к ней столько нежности.
  Но все это в прошлом. Скептик, живущий внутри меня, снова подкрадывается с другим вопросом: действительно ли она была бы так несчастна? Я убедился, и не один, а несколько раз, в том факте, что женщины несчастливы только тогда, когда они борются. Когда битва заканчивается, независимо от результата, наступает период спокойствия и счастья. Одно время я знал женщину в Париже, которая упорно сопротивлялась в течение трех лет. Когда, наконец, ее сердце взяло верх и она сдалась, она только упрекала себя за то, что не сделала этого раньше.
  Но какой смысл задавать все эти вопросы или пытаться решить проблемы? Я знаю, что каждый принцип открыт для аргументации, а каждое доказательство - для скептицизма. Старые добрые времена, когда люди сомневались во всем, кроме своего интеллекта, чтобы отличить истинное от ложного, прошли. В настоящее время нет ничего, кроме лабиринтов за лабиринтами. Мне лучше не думать ни о чем, кроме предстоящего путешествия. А Кромицкий продал дом предков своей жены и тем самым нанес ей жестокий удар! Мне пришлось записать это черным по белому еще раз, иначе я не смог бы в это поверить.
  10 апреля.
  Ближе к вечеру я зашел попрощаться с миссис Дэвис и заскочил на очередной концерт. Лора, кажется, действительно очень любит музыку. Мисс Хилст играла на фисгармонии. Мне всегда нравится смотреть на нее, но особенно, когда она садится за фисгармонию и, играя прелюдию, не отрывает глаз от клавиш. В ее лице так много серьезности и сосредоточенности в сочетании со спокойствием. Она напоминает мне святую Цецилию, самую отзывчивую из всех
  святые, в которых я бы влюбился, живи она в наше время. Жаль, что Клара такая высокая; но об этом забываешь, когда она играет. Время от времени она поднимает глаза, словно вызывая в памяти ноту, услышанную где-то в сферах, или ища вдохновения, и сама выглядит как вдохновленная.
  Она по праву носит имя Клара, ибо трудно было бы найти более прозрачную душу. Я сказал, что мне понравилось на нее смотреть; что же касается ее музыки, то она все та же; я ее не понимаю, или, скорее, я с величайшим трудом улавливаю смысл сказанного. Тем не менее, несмотря на мои сатирические высказывания, я думаю, что у нее замечательный талант.
  Когда она закончила, я подошел к ней и все еще полушутя сказал, что время пришло и я готов сопроводить ее в Варшаву в соответствии с нашим соглашением. Я был удивлен, увидев, что она так серьезно отнеслась к моему предложению. Она сказала, что давно хотела поехать туда и была вполне готова; все дело было в том, чтобы сообщить об этом старой родственнице, которая всегда ездила с ней, и взять немое пианино, поскольку она упражнялась даже в своих путешествиях.
  Эта перспектива начала меня несколько беспокоить. Если она поедет, мне придется помочь ей организовать концерт; и я бы предпочел отправиться прямо в Плошув. В качестве последнего средства я мог бы передать ее Снятынскому, который был бы для нее более полезен, чем я. Кроме того, мисс Хилст - дочь богатого владельца фабрики во Франкфурте, и вопрос материального успеха у нее не стоит. Рвение, с которым она согласилась на поездку, заставило меня задуматься. Я чуть было не сказал ей, что возражаю не столько против немого пианино, сколько против пожилой родственницы. Мужчины настолько склонны подстерегать женщин, что мало кто подходит к молодой и хорошенькой без раздумий. Что касается меня, то, хотя я был полностью поглощен чем-то другим, мысль о том, что старый родственник поедет с нами, была неприятна, тем более что моя персона, очевидно, играет какую-то роль в этом так быстро организованном путешествии. Пэрис представляет гораздо более широкий простор для своего музыкального таланта, и она не заботится о выгоде; зачем ей это делать
  тебе так не терпится поехать в Варшаву? Лаура, как я уже говорил, не раз намекала, что мисс Хилст испытывает ко мне нечто большее, чем симпатию. Странная женщина, Лора! Невинность Клары возбуждает в ней зависть, но только так, как ее могла бы возбудить красивая драгоценность или редкое кружево, — для нее это просто вопрос украшения. Может быть, по этой причине она хотела бы сунуть этого большого ребенка в мои объятия. Я ей больше не нравлюсь; я - украшение, которое она уже носила.
  Эта женщина, хотя и бессознательно, причинила мне такой непоправимый вред, что я должен был бы возненавидеть ее, но не могу, — во-первых, потому что я сознаю, что, если бы она никогда не встала у меня на пути, я, вероятно, нашел бы какой-нибудь другой способ разрушить свое счастье; во-вторых, как сатана - падший ангел, так и ненависть - выродившаяся любовь, а я никогда не любил Лауру. К ней есть немного презрения, немного неприязни, и она отвечает на это чувство, несомненно, сторицей.
  Что касается чувств Клары, Лаура, возможно, права. Сегодня я поняла это яснее, чем когда-либо.
  Если это так, я благодарен ей. Впервые в жизни я тоскую по чистой женской дружбе. Такая беспокойная душа, как моя, найдет утешение в такой дружбе.
  Сегодня мы с Кларой беседовали как старые друзья. Ее интеллект невелик, но ясен и различает плохое и хорошее, уродливое и то, что она считает красивым; следовательно, ее суждения не изворотливы, а спокойны и безмятежны. Она обладает тем видом духовного здоровья, который часто встречается у немцев. Время от времени, сталкиваясь с ними, я замечаю, что тип, к которому я принадлежу, среди них очень редок. Немцы и англичане в целом настроены позитивно и знают, чего они хотят. Они тоже исследуют бездонную глубину сомнений, но делают это методично, как ученые, а не как чувствительные гении без портфолио, как я; вследствие чего их
  современная трансцендентальная философия, их нынешний научный пессимизм и их поэтический мировоззрение имеют лишь теоретическое значение. Их повседневная практика состоит в том, чтобы приспосабливаться к правилам жизни. Согласно Хартманну, чем больше человечество набирает силу и сознательность. Тем более несчастным оно становится. Тот же Хартманн со спокойствием немецкого культуртрегера становится практичным, когда он возвышает свой голос в пользу подавления польского элемента как наносящего ущерб немецкому превосходству.
  Но, оставляя в стороне этот инцидент, который относится к разряду человеческих злодеяний, немцы не воспринимают теории всерьез, а потому всегда спокойны и способны к действию. Таким же спокойствием обладает и Клара. Вещи, которые раздирают и тревожат человеческие души, должны были когда-то быть рядом с ней, но если это и было так, то они не оставили следа и не были поглощены ею; таким образом, она никогда не теряла веры в истину и в свое искусство. Если она испытывает ко мне какие-то более глубокие чувства, чем просто дружба, то это чувство бессознательное и не требует ничего взамен. Если бы все было иначе, это было бы началом ее трагедии, поскольку я не мог ответить на ее любовь и мог бы сделать ее несчастной. Я не настолько тщеславен, чтобы думать, что ни одна женщина не сможет устоять передо мной, но я придерживаюсь мнения, что ни одна женщина не может устоять перед мужчиной, которого она по-настоящему любит. Избитая поговорка “осажденная крепость - это крепость сданная”, но в ней есть доля правды, когда она применима к женщине, особенно когда за укреплением своих добродетелей она скрывает такого предателя, как собственное сердце. Но Клара может быть спокойна. Мы будем мирно путешествовать вместе: она, ее старая родственница, я и немое пианино.
  16 Апреля.
  Я прибыл в Варшаву три дня назад, но не смог съездить в Плошув, так как вскоре после приезда у меня защемило зубы и распухло лицо.
  Я не хочу показываться дамам в таком виде.
  Я видел Снятынского и свою тетю, которая встретила меня как блудного сына. Анела приехала в Плошув неделю назад. Ее мать очень больна, настолько больна, что врачи, которые посоветовали ей поехать в Висбаден, теперь заявляют, что она не вынесет этого путешествия. Поэтому она останется в Плошуве до тех пор, пока не поправится —
  или умрет, и Аниэла вместе с ней, пока Кромицки не завершит свой бизнес или не сочтет нужным подарить ей дом. По словам моей тети, это может занять у него несколько месяцев. Я пытался узнать у своей тети как можно больше новостей об Анеле, что достаточно легко, поскольку она говорит о ней совершенно свободно.
  Она просто не может понять, как замужняя женщина может вызывать какие-либо чувства, кроме как в плане отношений; или, скорее, она никогда даже не рассматривала этот вопрос. Она открыто говорила о продаже дома Анели, что она считает большим позором. Она так разволновалась из-за этого, что сломала цепочку от часов, и часы покатились по полу.
  “Я скажу ему это в лицо”, - пообещала она. “Я бы скорее одолжила ему деньги, если бы знала что-нибудь об этом. Только какой был бы от этого прок?
  Его спекуляции - это пропасть. Я не знаю, выйдет ли из этого что-нибудь хорошее, но пока все поглощено этим. Пусть он только придет, и я скажу ему, что он делает Анельку несчастной, убивает ее мать и в конце концов погубит их и себя”. Я спросил свою тетю, говорила ли она что-нибудь об этом Анеле.
  “К Анеле?” - переспросила она. “Я рада, что вы пришли; это успокаивает меня и облегчает страдания. Я не могу говорить об этом с Анель. Я попробовал это однажды, когда больше не мог сдерживаться. Я сделал какое-то замечание, и она очень рассердилась, потом разразилась слезами и сказала: ”Он был обязан, он был обязан и ничего не мог с этим поделать". Она никому не позволяет сказать ни слова против него и хотела бы покрыть все его недостатки перед всем миром; но она не может обмануть такую старую женщину, как я, и я знаю, что в глубине души она должна осуждать его, как и я ".
  - Ты хочешь сказать, что она его не любит?
  Моя тетя посмотрела на меня с непритворным удивлением.
  “ Не любит его? Конечно, она любит его. Кого же ей любить, если не его?
  В этом-то и загвоздка: она горюет, потому что любит его. Но человек может любить и при этом иметь открытые глаза на то, что не так”.
  У меня было свое мнение на этот счет, но я предпочел не высказывать его и предоставил тете продолжать.
  “Что меня больше всего в нем возмущает, так это его ложь. Он заверил Селину и Аниэлу, что через год или два сможет выкупить поместье обратно. Просто скажи мне, возможно ли это? и эти женщины верят, что он говорит серьезно!”
  “По моему мнению, это совершенно невозможно. Кроме того, он будет продолжать спекулировать”.
  “Он знает это даже лучше, чем мы, и все же продолжает лгать женщинам”.
  - Возможно, он делает это, чтобы облегчить их беспокойство.
  Моя тетя разозлилась еще больше.
  “Избавьте их от беспокойства! ерунда! у них не было бы никакого беспокойства, если бы он не продал это. Не защищайте его, это бесполезно. Все обвиняют его. Хвастовски был в восторге от этого. Он разобрался в делах и говорит, что без каких-либо наличных денег он мог бы сам разобраться с поместьем за несколько лет. Я бы отдал деньги, и ты бы тоже, не так ли? а теперь слишком поздно”.
  Вскоре я осведомился о здоровье Анели, испытывая странное, тревожное предчувствие, что могу услышать нечто такое, что, хотя и совершенно естественно и в порядке вещей, потрясло бы мои нервы. Тетя уловила ход моих мыслей и ответила с той же язвительностью, что и раньше: —
  “ С ней вообще ничего не случилось. Все, что он мог сделать, он сделал; это продать имущество своей жены. Нет, ничего такого не ожидается”.
  Я перевел разговор на что-то другое. Я сказала тете, что приехала вместе со знаменитой пианисткой мисс Хилст, которая, имея собственные значительные средства, пожелала дать несколько концертов бесплатно. Моя тетя - странная смесь эксцентричности. Она начала с того, что отругала мисс Хилст за то, что та не приехала зимой, когда время для концертов было более благоприятным; вскоре начала думать, что еще не слишком поздно, и хотела немедленно пойти и навестить ее. Мне с трудом удалось убедить ее отложить свой визит, пока я не расскажу об этом мисс Хилст. Моя тетя является покровительницей нескольких благотворительных учреждений, и для нее дело чести получить для них как можно больше за счет других учреждений, поэтому она боялась, что кто-нибудь другой может помешать ей с художником.
  Уходя от меня, она спросила: “Когда ты приедешь погостить в Плошув?”
  Я ответил, что вообще не собираюсь там оставаться. Я думал об этом во время путешествия и пришел к выводу, что было бы лучше разместить свою штаб-квартиру в Варшаве. Плошув находится всего в шести милях отсюда, и я могу поехать туда утром и оставаться там столько, сколько захочу. Мне безразлично, где я живу, и то, что я живу здесь, помешает людям разговаривать. Кроме того, я не хочу, чтобы пани Кромицкая подумала, что мне не терпится жить с ней под одной крышей.
  Я поговорил об этом со Снятынским и увидел, что он полностью согласен со мной; казалось, ему не терпелось обсудить со мной Анельку. Снятынский - очень умный человек, но он, похоже, не понимает, что изменившиеся обстоятельства означают изменившиеся отношения, даже между лучшими друзьями. Он подошел ко мне так, словно я был тем самым Леоном Плошовски, который, дрожа всем телом, просил его о помощи в Кракове; он подошел ко мне с той же внезапной искренностью, желая вонзить руку по локоть мне под ребра. Я резко остановил его, и он казался удивленным и несколько рассерженным. Вскоре он проникся моим юмором, и мы заговорили так, как будто последней встречи в Кракове никогда не было. Я заметил, тем не менее, что он украдкой наблюдал за мной и, не имея возможности разобрать меня, попытался расспросить косвенно, со всей неуклюжестью автора, который является глубоким психологом и читает человеческие мысли за своим столом, и столь же неискушен, как любой студент в практической жизни. Как Гамлет в былые времена, я мог бы вручить ему свирель и сказать: “Ты думаешь, на мне играть легче, чем на свирели? Называй меня каким хочешь инструментом, хотя ты можешь раздражать меня, но не можешь играть на мне”.
  Накануне вечером я читал "Гамлета", как читал его много раз, и невольно эти слова пришли мне на ум. Мне кажется чрезвычайно странным, что человек моего времени, в каком бы положении он ни находился и какие бы сложные душевные проблемы ни испытывал, находит столько аналогий с самим собой, сколько я нахожу в этой драме, основанной на кровавой и грубой легенде Холиншеда.
  Гамлет - это человеческая душа, какой она была, есть и будет. Задумывая эту драму, Шекспир перешел границу, установленную даже для гения. Я могу
  поймите Гомера и Данте, изучая их в свете их эпохи. Я могу понять, что они могли сделать то, что сделали; но как англичанин семнадцатого века мог предвидеть психоз, науку, получившую развитие в последнее время, останется для меня, несмотря на мое изучение "Гамлета", вечной загадкой.
  Мысленно передав Снятынскому трубку Гамлета, я порекомендовал ему на попечение мисс Хилст, а затем приступил к обсуждению его любимых теорий. Когда он захотел узнать, что привело меня обратно, я сказал, что это была тоска по родине и сознание невыполненного долга по отношению к ней. Я сказал это небрежно, небрежно, и Снятынский выглядел озадаченным, не понимая, говорю ли я серьезно или насмешливо. И снова здесь повторился тот же феномен, о котором я говорил в Париже. Моральное превосходство, которое он приобрел надо мной, постепенно исчезло. Он и сам не знал, что думать, но видел, что старый ключ больше не годится. Когда он прощался, я снова порекомендовал ему мисс Хилст. Он пристально посмотрел на меня.
  - Вы придаете большое значение ее успеху?
  “ Да, очень. Я очень уважаю ее и испытываю к ней дружеские чувства.
  Таким образом, я сосредоточил все его внимание на мисс Хилст. Скорее всего, он подумал, что я влюбился в нее. Он ушел разгневанный и не смог скрыть своих чувств. Он резко захлопнул дверь; и когда я проводил его до лестницы и повернул обратно в прихожую, я услышал, как он спускается по лестнице, перешагивая через четыре ступеньки сразу и насвистывая, что он всегда делает, когда сердится. Кроме того, то, что я сказал о мисс Хилст, было чистой правдой. Сегодня я написал Кларе, объяснив, почему не навестил ее, и получил
  отвечайте немедленно. Она в восторге от Варшавы и особенно от ее жителей.
  К ней обратился весь музыкальный мир, и они соперничают друг с другом в вежливости и предложениях помощи. Были бы они полны такого же энтузиазма, если бы она приехала сюда поселиться, - это другой вопрос; но Клара обладает даром завоевывать друзей, куда бы она ни поехала. Она уже успела кое-что увидеть в городе и была очень очарована парком и дворцом Сазенки. Я рад, что ей это нравится, тем более что вскоре после пересечения границы местность показалась ей довольно унылой. Поистине, только те, кто родился на земле, могут найти какое-то очарование в бескрайних пустынных равнинах, где глазу не на чем остановиться. Клара, глядя в окно кареты, не раз говорила: “Ах! Теперь я понимаю Шопена!” Она глубоко ошибается, она понимает Шопена и его чувства не больше, чем его родину. Я, хотя и космополит по образованию, атавизмом понимаю нашу природу и сам удивляюсь тому очарованию, которое накладывает на меня польская весна, и кажется, что я никогда не устану от нее. Собственно говоря, из чего состоит вид? Иногда, нарочно, я ставлю себя на место незнакомца - художника, не имеющего предвзятых представлений о нем, и смотрю на него его глазами. Тогда пейзаж производит на меня впечатление, как если бы его нарисовал ребенок или дикарь, который понятия не имел о рисовании. Плоские залежи, влажные луга, прямоугольные хижины, прямые тополя вокруг загородных участков на далеком горизонте, широкая плоская равнина, окаймленная лесным поясом, — эти "десять миль пустоты”, как называют это немцы; все это напоминает мне первую попытку нарисовать пейзаж.
  Этого едва ли достаточно для фона. С того момента, как я перестаю смотреть на это чужими глазами, я начинаю ощущать простоту этого вида, сливаюсь с этой необъятной широтой, где каждый очерченный предмет растворяется вдалеке, как душа в Нирване; это обладает не только художественным очарованием примитивности, но и действует на меня успокаивающе. Я восхищаюсь Апеннинами, но мой дух не соприкасается с ними, и рано или поздно они надоедают. Человек находит пристанище только там, где он есть
  пребывает в гармонии со своим окружением; и ему напоминают, что его душа и душа природы имеют одинаковую организацию. Тоска по дому возникает из-за изоляции души от ее окружения. Мне кажется, что принцип психической взаимосвязи мог бы быть применен в еще более широком смысле. Может показаться странным, что я, воспитанный в чужих краях, пропитанный их культурой, придерживаюсь таких взглядов; но я иду еще дальше и говорю, что иностранка, даже самая красивая, представляется мне скорее разновидностью женского рода, чем душой.
  Я помню, что я когда-то писал о польских женщинах, но одно утверждение не противоречит другому; я могу видеть их недостатки и все же чувствовать себя ближе к ним, чем к незнакомым людям. Кроме того, мои старые взгляды — по крайней мере, большая их часть — теперь разорваны в клочья, как поношенная одежда.
  Но хватит об этом! Я с некоторым стыдом и удивлением замечаю, что все, что я писал, было сделано для того, чтобы отвлечь мои мысли. Да, это правда. Я говорю о пейзажах, тоске по дому и так далее, в то время как все мои мысли сосредоточены на Плошове. Я не хотел признаваться в этом даже самому себе. Я чувствую беспокойство, и что-то, кажется, давит на меня. Очень вероятно, что мой поход туда и переживание первой встречи будут легче, гораздо проще, чем я себе представляю. Ожидание чего бы то ни было всегда угнетает.
  Когда я был маленьким парнем, у меня была дуэль, и накануне того дня я почувствовал беспокойство.
  Тогда я тоже попытался подумать о чем-нибудь другом, но у меня ничего не вышло. Мои мысли вовсе не нежны, даже не дружелюбны по отношению к пани Кромицкой; но они роятся вокруг меня, как рассерженные пчелы, и я не могу прогнать их.
  17 Апреля.
  Я побывал в Плошуве и обнаружил, что все действительно сильно отличается от того, что я себе представлял. Я выехал из Варшавы в семь утра на такси, рассчитывая быть в Плошуве к восьми. Гнетущее чувство все еще оставалось со мной. Я сказал себе, что не буду строить никаких планов относительно той первой встречи или моего будущего отношения к ней. Пусть моим проводником будет случай. Но я не мог удержаться от размышлений о том, как это будет — как она встретит меня, что она попытается мне объяснить и какими будут наши будущие отношения друг к другу. Не имея никаких собственных планов, я воображал, сам не знаю почему, что она захочет действовать в соответствии с четко определенной системой. Пытаясь осознать это, я почувствовал почти враждебность по отношению к ней.
  С другой стороны, при мысли о том, что эта встреча может причинить ей боль, я почувствовал что-то сродни жалости и, казалось, увидел ее перед собой такой, какой она была раньше. Я отчетливо увидел низкий лоб, густые каштановые волосы, длинные ресницы и маленькое нежное личико. Я попытался угадать, как она будет одета. Вернулись воспоминания о сказанных ею словах, выражении лица, грациозных движениях, платьях. Со странной настойчивостью единственное воспоминание осталось у меня в памяти — ее появление в комнате после того, как она попыталась скрыть свои эмоции, припудрив лицо. Наконец эти воспоминания стали настолько яркими, что сравнялись со вторым зрением. “Вот она снова”,
  Сказал я себе; и чтобы взять себя в руки, я заговорил с водителем и спросил его, женат ли он; на что он ответил, что без старухи дома мы никуда не поедем, затем сказал что-то, чего я не расслышал, так как увидел вдалеке плошовские тополя. Я не обращал никакого внимания на то время, пока мы были в пути.
  При виде Плошова я почувствовал еще большее беспокойство, и мое нетерпение возросло. Я старался обращать внимание на внешние вещи, на изменения, произошедшие за время моего отсутствия, и смотреть на новые здания по дороге. Я машинально повторил себе, что погода была очень хорошей, а весна в этом году исключительно ранней. И действительно, погода была
  великолепно; утренний воздух был свеж и прозрачен; возле коттеджей яблони в полном цвету рассыпали свои лепестки, как снежинки на траве; это было похоже на длинный ряд картин современной школы художников. Куда бы ни обращался взгляд, везде был этот светящийся пленэр, посреди которого двигались фигуры людей, работающих в полях или возле своих коттеджей. Я видел все это, замечал каждую деталь; но, как ни странно, я не был в состоянии воспринять это или полностью отдаться этому. Впечатления утратили свою поглощающую силу и остались только на поверхности мозга, сам мозг был полон других мыслей. В этом состоянии разделенного внимания я приблизился к Плошову.
  Вскоре прохладный воздух липовой аллеи овеял мое лицо, и я увидел на другом конце, вдалеке, окна дома. Рассеянные, бесполезные мысли громче, чем когда-либо, стучали в моем мозгу. Я остановил водителя, который не поехал прямо к дому, и отпустил его, сам не знаю почему, у ворот. Сопровождаемый его благодарностями, я пешком направился прямо на веранду. Я не могу объяснить себе, почему я чувствовал себя так встревоженно, если только не потому, что в этих хорошо знакомых стенах меня ожидало нечто неизвестное, что было тесно связано с трагическим прошлым. Пересекая двор, я почувствовал такую тяжесть в груди, что у меня перехватило дыхание. “Что, черт возьми, со мной происходит?” - сказал я про себя. Когда я отпустил кэб, никто не слышал, как я подъехал. Холл был пуст; я прошел в столовую, чтобы подождать, пока дамы спустятся вниз.
  Я знал, что они скоро придут, потому что стол был накрыт к завтраку, а самовар, шипя и рыча, поднимал вверх клубы пара. И снова ни малейшая деталь не ускользнула от моего внимания. Я заметил, что в комнате было прохладно и сравнительно темно, поскольку окна выходили на север. На мгновение мое внимание было приковано к трем светящимся полосам, которые свет из окон отбрасывал на полированный пол. Я посмотрел на резной буфет, который я
  помнил с детства, а потом вспомнил разговор, который у меня был в этой же комнате со Снятынским, и мы смотрели в окно на его жену и Анелу в меховых сапогах, возвращавшихся из теплиц.
  Наконец чувство великого одиночества и печали овладело мной, и я подошел поближе к окну, чтобы получить больше света и продолжить наблюдения в саду. Но все это не восстановило мое душевное равновесие. Единственной реальной мыслью, которой был полон мой разум, было то, что я должен встретиться с ней через несколько минут.
  Есть люди, которые из-за страха способны на самые героические поступки. Со мной все по-другому. Страх, неуверенность в том, что может произойти дальше, вызывает во мне гнев. Это случилось сейчас. Разница между прежней Анелькой и нынешней пани Кромицкой впечатлила меня сильнее, чем когда-либо.
  “ Если бы ты позаимствовала лунные лучи для своего головного убора, если бы ты была в сто раз красивее, чем может нарисовать моя фантазия, ты была бы для меня ничем, даже меньше, чем ничем, потому что вызывала бы отвращение. Мой гнев все возрастал, потому что я воображал, что она придет ко мне, чтобы указать на мою вину, на мой проступок; что она по-прежнему будет желанной, но неприступной. “Посмотрим”, - ответил я про себя, находясь под ярким впечатлением, что с этой женщиной меня ждет дуэль; борьба, в которой я должен проиграть и выиграть одновременно, — избавиться от навязчивых воспоминаний и вновь обрести покой. В тот момент я почувствовал в себе силу преодолеть любые препятствия, отразить любое нападение.
  Затем дверь тихо отворилась, и вошла Анелька.
  При виде ее я почувствовал, как у меня закружилась голова, а кончики пальцев заледенели. Существо, стоявшее передо мной, носило имя пани Кромицкая, но обладало милыми, сто раз любимыми чертами лица и невыразимым очарованием той Анели, которую я знал. В хаотическом замешательстве моего мозга было
  я отчетливо услышал только один звук: “Анелька! Aniela! Aniela!” И она не увидела меня или приняла за кого-то другого, когда я стоял против света. Но когда я подошел ближе, она подняла глаза и замерла, словно превратившись в камень. Я даже не могу описать выражение внезапного ужаса, замешательства, волнения и смирения, которое отразилось на ее лице. Губы у нее побелели, и я испугался, что она может упасть в обморок. Когда я взял ее за руку, она была холодной как лед. Я ожидал чего угодно, только не этого. Я думал, она каким-нибудь образом даст мне понять, что она пани Кромицкая, но ничего подобного не произошло. Она стояла передо мной взволнованная, испуганная, моя прежняя маленькая Анелька. Это я сделал ее несчастной, я был виноват, сто раз виноват; и в этот момент она посмотрела на меня так, словно сама просила прощения. Старая любовь, раскаяние в прошлом и жалость переполняли меня до такой степени, что я почти потерял голову и подумал, что должен заключить ее в объятия и успокоить ласковыми словами, как успокаивают любимое существо. Я был так взволнован неожиданной встречей, но не с пани Кромицкой, а с Анелькой, что мог только молча пожать ей руку. И все же я чувствовал себя обязанным что—то сказать; поэтому, взяв себя в руки, я сказал, словно чужим голосом:
  - Разве тетя не сказала тебе, что я приеду?
  “ Да, она мне сказала, ” ответила Анелька с явным усилием.
  А потом мы снова погрузились в молчание. Я чувствовал, что должен спросить о ее матери и о ней самой, но не мог заставить себя сделать это. Я от всей души желал, чтобы кто-нибудь пришел и избавил нас от этого положения. Вскоре вошла моя тетя с молодым доктором Хвастовски, сыном агента, за которым вот уже месяц ухаживала пани Селина. Анелька ускользнула, чтобы разлить чай, а я разговорился с тетей. Ко мне вернулось мое присутствие
  в полном раздумье, когда мы сели завтракать. Теперь я начал справляться о здоровье пани Селины. Моя тетя, рассказывая мне о себе, ежеминутно взывала к доктору, который обращался ко мне с тем особенным оттенком высокомерия, с которым новоиспеченный ученый относится к посторонним, и в то же время с настороженностью демократа, который боится оскорблений там, где их не предполагают. Он показался мне очень тщеславным; и, в конце концов, я обращался с ним с гораздо большей вежливостью, чем он проявлял по отношению ко мне. Это немного позабавило меня и помогло держать под контролем мои мысли, которые смутил вид Анельи. Время от времени я смотрел на нее через стол и повторял про себя: “Те же черты, то же маленькое личико, тот же низкий лоб, затененный густыми волосами; это та же Анелька, почти маленькая девочка, моя любовь, мое счастье; и теперь она потеряна для меня навсегда”.
  В этом ощущении была невыразимая сладость, смешанная с изысканной болью. Анелька тоже оправилась от своих эмоций, но выглядела все еще напуганной. Я попытался втянуть ее в разговор, рассказав о ее матери.
  Отчасти мне это удалось; она, казалось, немного успокоилась и сказала:
  - Мама будет очень рада тебя видеть.
  Я позволил себе усомниться в том, что касалось ее матери, но слушал ее голос с полузакрытыми глазами; он был для меня слаще любой музыки.
  С каждой минутой мы разговаривали все свободнее. Моя тетя была в прекрасном расположении духа — во-первых, потому, что снова увидела меня в Плошуве, а также потому, что она повидалась с Кларой и получила от нее обещание устроить концерт.
  Уходя от художника, она встретила двух других дам, покровительниц благотворительных учреждений, поднимавшихся по лестнице с тем же поручением.
  Они опоздали, и это привело ее в приподнятое настроение. Она задала мне очень много вопросов о Кларе, которая стала отличной
  произвел на нее впечатление. Ближе к концу завтрака, чтобы удовлетворить любопытство моей тети, мне пришлось рассказать кое-что о своих путешествиях. Она была поражена, услышав, что я побывал аж в Исландии, и спросила, на что это похоже; затем она заметила:
  “Нужно быть в отчаянии, чтобы побывать в таких местах, как это”.
  - Да, я чувствовал себя не очень бодро, когда уходил.
  Анелька на мгновение посмотрела на меня, и в ее глазах снова появилось то затравленное, наполовину испуганное выражение. Если бы она положила свою руку на мое обнаженное сердце, она не смогла бы сильнее дернуть его. Чем больше я готовил себя к демонстрации торжествующей холодности и удовлетворения от своего разочарования, тем больше я чувствовал себя раздавленным этим ангельским состраданием. Все мои расчеты и предусмотрительность пошли прахом. Я предположил, что она не могла удержаться, чтобы не выставить себя замужней женщиной. И теперь мне пришлось напомнить себе, что она была замужем; но в воспоминании не было отвращения, ничего, кроме невыразимой печали.
  Такова моя природа, что при каждом моральном страдании я пытаюсь бередить свои раны. Я хотел сделать это даже сейчас, рассказав о ее муже; но я не мог этого сделать. Это показалось мне жестоким, почти профанацией. Вместо этого я сказал, что хотел бы повидать ее мать, если бы она могла меня принять. Анелька пошла посмотреть, но вскоре вернулась и сказала:
  - Мама будет рада тебя видеть.
  Мы перешли на другую сторону дома, моя тетя пошла с нами. Мне хотелось сказать Анеле доброе слово, чтобы успокоить ее, но на пути стояла моя тетя; вскоре я подумал, что было бы еще лучше, если бы я сказал это в присутствии моей тети. У двери, ведущей в комнаты пани Селины, я остановился и, повернувшись к Анеле, сказал:
  - Дай мне свою руку, моя дорогая сестренка.
  Анелька вложила свою руку в мою; я увидел, как ее глаза загорелись благодарностью при словах “сестренка”, и пожатие ее руки, казалось, говорило:
  “ О! давай будем друзьями! давай простим друг друга!
  “ Надеюсь, вы двое согласитесь друг с другом, ” пробормотала моя тетя.
  “ Обязательно, обязательно, он такой хороший! ” ответила Анелька.
  И действительно, в тот момент мое сердце было очень полно доброжелательности.
  Войдя в комнату пани Селины, я очень сердечно поздоровался с ней, но она ответила с некоторой скованностью, и я уверен, что она приняла бы меня с еще большей холодностью, если бы не боялась обидеть мою тетю. Но меня это не задело; ее негодование вполне оправданно. Возможно, в своем сознании она связывает меня с потерей своего имущества и думает, что всего этого не произошло бы, если бы я действовал по-другому. Я обнаружил, что она сильно изменилась. С некоторых пор она прикована к инвалидному креслу, на котором в погожие дни ее вывозят в сад. Ее лицо, всегда нежное, казалось словно вылепленным из
  воск. До сих пор сохранились следы, которые показывают, какой красивой она, должно быть, была, и в то же время такой несчастной.
  Я поинтересовался ее здоровьем и выразил надежду, что с возвращением хорошей погоды к ней скоро вернутся силы. Она слушала с печальной улыбкой и качала головой; две слезинки тихо скатились по ее лицу.
  Затем, устремив на меня свои печальные глаза, она сказала:
  -Вы знаете, что Глухов продан?
  Очевидно, эта мысль постоянно присутствует в ней — о ее постоянной печали и гложущей тревоге.
  Услышав вопрос, Анелька густо покраснела. Это был болезненный румянец, потому что это был румянец стыда и печали.
  “ Да, я слышал, ” быстро ответил я. “Возможно, это можно вернуть; если да, то ничего не потеряно; а если нет, вы должны подчиниться воле Божьей”.
  Анелька бросила на меня благодарный взгляд, а пани Селина сказала:
  - Я потерял всякую надежду.
  Это было неправдой; она все еще цеплялась за иллюзию, что поместье может быть возвращено. Она жадно смотрела на меня, ожидая слов, которые могли бы подтвердить ее тайные надежды. Я решил удовлетворить ее желание и сказал:
  “Похоже, это был случай необходимости, и я не вижу, как кого-либо можно в этом обвинять. Тем не менее, нет препятствий, которые нельзя было бы преодолеть, если есть воля и адекватные средства. Иногда случалось, что продажа была признана недействительной по закону из-за какого-либо нарушения формальностей. ”
  Кстати, это было не совсем правдой, но я видел, что это было бальзамом на больное сердце пани Селины. Я также вступился за Кромицкого, не упомянув его имени, чего никто из остальных не делал в моем присутствии.
  По правде говоря, мною двигало не великодушие, а скорее желание умиротворить Анельку и показать себя перед ней в свете доброты и благородства.
  И Анелька была благодарна, потому что, когда мы вышли из комнаты, она подошла ко мне и, протянув руку, сказала:
  - Спасибо тебе за то, что ты так добр к маме.
  Вместо ответа я поднес ее руку к своим губам.
  Моя тетя тоже, казалось, была тронута моей добротой. Я оставил ее и, закурив сигару, отправился в парк на тихую прогулку, чтобы собраться с мыслями и впечатлениями; но я встретил там молодого доктора, который делал свой утренний обход. Поскольку я хотел успокоить всех в Плошове, я подошел к нему и спросил с особым уважением, подобающим науке и авторитету, что он думает о шансах пани Селины на выздоровление. Я видел
  это ему немного польстило, и постепенно он начал терять часть своей демократической чопорности и распространялся на тему болезни пани Селины с готовностью молодого ученого, у которого еще не было времени сомневаться в своих силах. В разговоре он то и дело употреблял латинские выражения, как бы обращаясь к коллеге. Его крепкое, здоровое телосложение, определенная сила речи и взгляда произвели на меня благоприятное впечатление. Я увидел в нем тип того нового поколения, о котором Снятынский когда-то говорил мне.
  Прогуливаясь по аллеям, мы вели одну из так называемых интеллектуальных бесед, которые во многом заключаются в цитировании названий книг и авторов. Хвастовский досконально знаком с некоторыми предметами; но я прочитал больше, и это, казалось, немало удивило его. Временами он выглядел почти раздосадованным, как будто считал посягательством на свою собственную территорию то, что я, аристократка, должна так много знать об определенных книгах и авторах. Но с другой стороны, я заслужил его одобрение свободой своих мнений. Моя щедрость заключается всего лишь в своего рода терпимости к взглядам других людей и взгляде на них без партийного чувства; и этого со стороны человека моего положения и богатства было достаточно, чтобы расположить к себе молодого радикала. В конце нашего разговора мы отнеслись друг к другу как мужчины, которые поняли друг друга и пришли к согласию по многим пунктам.
  Скорее всего, я буду исключением из правила в том, что касается доктора Хвастовски. Как в моей стране у каждого дворянина есть свой конкретный еврей, в которого он верит, — хотя ему не нравится раса в целом, — так и у каждого демократа есть свой аристократ, к которому он испытывает особую слабость.
  Уходя, я спросил доктора Хвастовски о его братьях. Он сказал, что у одного из них была пивоварня в Плошуве, о чем я уже знала из письма моей тети; у второго был книжный магазин в Варшаве; а третий, который учился в торговой школе, уехал помощником пана Кромицкого на Восток.
  “Сейчас все самое лучшее достается пивовару, - сказал он, - но мы все работаем и со временем займем хорошие позиции. Нам повезло, что наш отец потерял свое состояние; иначе каждый из нас сидел бы на своем клочке земли ”glebae adscripti" и в конце концов потерял бы его, как мой отец ".
  Несмотря на то, что мои мысли были заняты другим, я слушал с определенным интересом.
  “Значит, есть люди, - сказал я себе, - которые не являются ни чрезмерно цивилизованными, ни погрязшими в невежестве. Есть те, кто может что-то сделать и таким образом сформировать промежуточное, здоровое звено между упадком и варварством ”. Вполне возможно, что этот социальный слой в основном существует в крупных городах, где он постоянно пополняется за счет притока сыновей обанкротившихся дворян, которые приспосабливаются к бюргерским традициям труда и привносят в него крепкие нервы и мускулы. Затем я вспомнил, что однажды сказал Снятынский, когда я уходил от него:
  “От таких, как вы, ничего хорошего не может получиться; ваши отцы должны сначала потерять все, что у них есть, иначе даже ваши внуки не будут работать”. И вот сыновья Хвастовски берутся за это и продвигаются по миру с помощью собственных сильных плеч. Возможно, и мне, не будь у меня состояния, пришлось бы что-то делать и обрести ту энергию решения, в которой я нуждался всю свою жизнь.
  Вскоре доктор оставил меня, так как у него был другой пациент в Плошуве, молодой священник варшавской семинарии, сын одного из плошовских крестьян.
  У него последняя стадия чахотки. Моя тетя выделила ему комнату в одной из пристроек, где они с Анель присматривают за ним. Когда я услышал об этом, я пошел навестить его, и вместо умирающего человека, которого я ожидал увидеть, я обнаружил молодого, довольно худощавого на вид парня, но яркого и полного жизни. Доктор говорит, что это последнее мерцание лампы. За молодым священнослужителем ухаживала его мать, которая, увидев меня, обрушила на меня поток благодарности, достаточно обильный, чтобы я мог в нем утонуть.
  В тот день Анеля не навестила больного, а осталась со своей матерью. Я видел ее только за обедом, на котором мать также присутствовала в инвалидном кресле. Вполне естественно, что Анелька посвящает свое время матери, и все же мне кажется, что она делает это отчасти для того, чтобы не оставаться со мной наедине. Со временем наши взаимоотношения установятся на более легкой основе, но я вполне понимаю, что поначалу это будет немного неловко. У Анели такое умное сердце, столько доброты и чуткости, что она не может равнодушно смотреть на наше нынешнее положение и не обладает достаточным житейским опытом, чтобы сохранять видимость непринужденности. Эта практика приходит с более поздними годами, когда живой родник чувств начинает иссякать, а ум приобретает определенную условность.
  Я дал Анеле понять, что в моем сердце нет обиды на нее, и я не буду упоминать даже о прошлом, и по этой причине не пытался увидеться с ней наедине. Вечером за чаем мы обсуждали общие темы. Моя тетя расспрашивала меня о Кларе, которая ее очень интересовала. Я рассказала ей все, что знала о ней, и после этого мы перешли к разговору о художниках вообще. Моя тетя смотрит на них как на людей, посланных в мир добрым Провидением давать представления в пользу благотворительных учреждений. Я утверждал, что художники, при условии, что их сердца чисты и не наполнены тщеславием и любовью к себе, могли бы быть самыми счастливыми созданиями в мире, поскольку они всегда находятся в контакте с чем-то бесконечным и абсолютно совершенным. От жизни исходит все зло, от искусства - только счастье. Действительно, это была моя точка зрения, подтвержденная наблюдениями. Анелька согласилась со мной, и если я обратил внимание на этот разговор, то только потому, что меня поразило замечание Анельки, простое само по себе, но для меня полное смысла. Когда мы говорили об удовлетворении, получаемом от искусства, она сказала: “Музыка - великий утешитель”.
  Из этого невольного признания я понял, что она несчастна и сознает это. Кроме того, на этот счет у меня никогда не было никаких сомнений. Даже лицо не то
  лицо счастливой женщины. Во всяком случае, оно красивее, чем раньше,—
  внешне спокойный, даже безмятежный; но в нем нет того света, который исходит от внутреннего счастья, и есть определенная озабоченность, которой раньше не было. В течение дня я заметил, что ее виски слегка пожелтели, как у слоновой кости. Я смотрел на нее со все возрастающим восторгом, сравнивая ее с Анелькой прошлого. Я не мог насытиться этим обменом воспоминаниями с реальностью. В Анеле есть что-то настолько неотразимо привлекательное, что если бы я никогда не видел ее раньше, если бы она была среди тысяч красивых женщин и мне сказали выбрать, я бы пошел прямо к ней и сказал: “Эта и никакая другая”. Она так точно соответствует женскому прототипу, который каждый мужчина носит в своем воображении. Думаю, она, должно быть, заметила, что я наблюдал за ней и восхищался ею.
  Я ушел в сумерках. Я был так потрясен ощущениями того дня, которые так сильно отличались от всех моих предвзятых представлений, что потерял способность анализировать свои мысли. Я ожидал найти пани Кромицкую, а нашел Анелу; я отложил это еще раз. Одному Богу известно, какими будут последствия этого для нас обоих. Когда я думаю об этом, у меня возникает ощущение огромного счастья, а также легкое разочарование. И все же теоретически я был прав, ожидая тех психических изменений, которые обязательно происходят в женщине после замужества, и меня легко можно было бы заставить думать, что она каким-то образом покажет, что рада, что выбрала не меня. Нет другой женщины, которая отказала бы себе в таком удовлетворении тщеславия. И поскольку я знаю себя, свою чувствительность и свои нервы, я мог бы поклясться, что, если бы это было так, я был бы сейчас полон горечи, гнева и сарказма, но вылечился. Тем временем все сложилось по—другому, совершенно по-другому. Она - существо такой непостижимой доброты и простоты, что мера, которой я располагаю для доброты, недостаточно велика для нее.
  Что будет дальше, что будет со мной или с ней, я не могу сказать. Моя жизнь могла бы спокойно течь дальше, к тому океану, где поглощается все живое,
  — теперь это может сбегать, как водопад, в пропасть. Пусть будет так. В худшем случае я могу быть только еще немного несчастнее, вот и все. До сих пор я не лежал на ложе из роз, постоянно осознавая свою бесполезную жизнь.
  Я не помню; кто-то, это был мой отец? сказал, что внутри нас всегда должно что-то расти, что таков закон природы. Это правда.
  Даже в пустыне силы жизни, скрытые в глубине, выращивают пальмы в оазисе.
  21 Апреля.
  Номинально я живу в Варшаве, но провел четыре дня подряд в Плошуве. Пани Селине лучше, но священнослужитель Латизс умер позавчера. Доктор Хвастовски говорит, что это был великолепный случай легочной чахотки, и с трудом скрывает свое удовлетворение тем, что он предсказал точное течение болезни вплоть до последнего часа. Мы навестили молодого человека за двенадцать часов до его смерти. Он был очень весел с нами и полон надежды, потому что лихорадка оставила его, что было всего лишь признаком слабости. Вчера, когда мы сидели с Анелькой на веранде, мать священника подошла к нам, чтобы рассказать о его смерти в своей причудливой манере, в которой печаль смешивалась со спокойной покорностью неизбежному. В моей жалости к ней было много любопытства, поскольку до сих пор у меня не было возможности узнать что-либо о внутренней жизни крестьян. Какие причудливые выражения они используют! Я попытался запомнить ее слова, чтобы записать их.
  Она обняла мои колени, затем колени Анельки, после чего закрыла глаза тыльной стороной ладоней и начала причитать: “О маленький Иисус, дорогой, о Мария, святейшая из Дев! Он мертв, мой бедный ягненок, мертв! Он жаждал увидеть Господа лицом к лицу; больше, чем оставаться со своими маленькими отцом и матерью!
  Ничто не могло удержать его, даже женские заботы! Вина у него было в избытке, и хорошей еды, но это не могло спасти его; О маленький Иисус, дорогой! О
  святейшая из Дев! О Иисус мой!”
  В ее голосе определенно слышалась материнская скорбь! но что поразило меня больше всего, так это модуляция голоса, словно настроенная на какую-то местную музыку. Я никогда раньше не слышал, чтобы крестьяне оплакивали своих умерших, но я совершенно уверен, что все они делают это более или менее одинаково, как будто по определенным правилам.
  На ресницах Анели задрожали слезы, и с той особенной добротой, на которую способны только женщины, она начала расспрашивать о подробностях его смерти, полагая, что разговор об этом успокоит бедную женщину.
  И в самом деле, она сразу же начала с большим энтузиазмом:—
  Когда священник ушел, я сказал ему так: ‘Умрешь ты или нет, в руках Божьих! Теперь ты прекрасно подготовился, так что ложись и спи.
  Сказал он: ‘Очень хорошо, мамочка’, - и задремал, и я тоже; потому что, не упрекая в этом Господа, я как следует не спал три ночи.
  При первом крике входит мой старик и будит меня; таким образом, мы оба сидели там, а он все еще спал. Я спрашиваю старика: ‘Он ушел?’ и он отвечает: "Случилось, и он ушел’. Я потянул его за руку; он открыл глаза и сказал: ‘Теперь я чувствую себя лучше’. Затем он оставался совершенно неподвижным примерно в течение пяти молитвотцуиавесу, и улыбался, глядя в потолок. Это разозлило меня, и я
  говорит: ‘О, ты, ни на что не годный, как ты можешь смеяться над моими страданиями? Но он улыбнулся только смерти, а не моим страданиям, потому что начал очень тяжело дышать, и это было все, что он делал до восхода солнца”.
  Она снова начала стонать, а затем пригласила нас подойти и посмотреть на тело, так как он уже был одет и выглядел красиво, как на картинке. Анелька хотела сразу уйти, но я удержал ее; к тому же женщина уже забыла обо всем и начала теперь сокрушаться о своей бедности. Ее муж, по-видимому, был зажиточным крестьянином-собственником, но они потратили все деньги на образование своего сына. Акр за акром скупались соседями, и в настоящее время у них не было ничего, кроме хижины, — вообще никакой земли.
  Он обошелся им в тысячу двести рублей. Они надеялись найти у него приют на старость в доме священника, а теперь Бог забрал его. Старуха заявила со всем крестьянским стоицизмом, что они уже составили свои планы и пойдут просить милостыню. Она, казалось, не боялась этого и говорила об этом с каким-то полускрытым удовлетворением. Она только боялась, что у сообщества могут возникнуть трудности с получением сертификата, который по какой-то неизвестной мне причине казался необходимым для получения новой профессии. Сотни реалистичных деталей смешивались с призывом к Господу Иисусу, Пресвятой Деве и причитаниями по умершему сыну. Анель вошла в дом и вскоре вернулась с деньгами для женщины. Я схватил ее за руку; еще одна идея, которая в то время казалась мне хорошей, пришла мне в голову.
  “Значит, вы потратили тысячу двести рублей на своего сына?” Я спросил женщину.
  “Это так, пожалуйста, милостивый пан. Мы думали, что, когда он получит свою церковь, мы переедем и будем жить с ним. Всемогущий пожелал иного; никакой церкви
  теперь для нас, кроме церковных дверей” (место, где сидят нищие).
  - Я дам тебе тысячу двести рублей; если хочешь, купи немного земли и начни все сначала.
  Мне следовало отдать их сразу, но у меня не было с собой достаточно денег; я намеревался взять их у своей тети и сказал женщине вернуться за ними через час.
  Она уставилась на меня широко открытыми глазами, не говоря ни слова, а потом с криком упала к моим ногам. Но я очень скоро избавился от нее и ее благодарности, так как она спешила сообщить своему мужу хорошие новости.
  Я остался наедине с Анелькой, которая, казалось, была глубоко тронута и повторила: —
  “Какой ты хороший! какой ты хороший!”
  “В этом нет ничего хорошего”, - сказал я небрежно. “Я сделал это не для этих людей, которых вижу впервые в жизни. Я сделал это, потому что ты заботишься о них, чтобы доставить тебе удовольствие ”. Это было правдой; они интересовали меня не больше, чем любой другой человек в таком же положении, но я бы отдал в десять раз больше, чтобы доставить удовольствие Анеле. Я сказал это нарочно, потому что подобные слова, сказанные женщине, несут в себе глубокий смысл. Это почти то же самое, как если бы я сказал ей: “Я бы сделал для тебя все, потому что ты для меня - все”. И, более того, ни одна женщина не может защититься от такого молчаливого признания, как это, и не имеет никакого права быть оскорбленной. Я скрыл смысл сказанного, считая это самой естественной вещью в мире; но Анелька поняла, к чему я клоню, и, опустив глаза в явном замешательстве, сказала: “Теперь я должна вернуться к маме”, - и оставила меня в покое.
  Я вполне отдаю себе отчет в том, что, действуя таким образом, я привношу тревожащий элемент в душу Анели. Я также с удивлением осознаю, что если, с одной стороны, моя совесть взывает против этого умышленного разрушения покоя единственного существа, за которое я отдал бы свою жизнь, то, с другой стороны, это вызывает у меня дикий восторг, как будто тем самым я удовлетворяю врожденный инстинкт разрушения человека. У меня также есть убеждение, что никакое сознание зла или угрызения совести меня не остановят. Я слишком упрям, чтобы позволить чему-либо встать у меня на пути, особенно в присутствии того мощного, невыразимого заклятия, которое она наложила на меня. Теперь я подобен тому индейцу, который бросил свое весло и отдал себя на произвол судьбы. Сейчас я не думаю о том, что это была моя вина, что все могло быть совсем по-другому, и что мне стоило только протянуть руку, чтобы обрести счастье, которого я сейчас напрасно жажду. Но иначе и быть не могло. Я пришел к выводу, что поколения, утратившие всю жизненную силу, сделали меня тем, кто я есть; что ничего не остается, кроме как бросить весла и позволить себе плыть по течению.
  Сегодня утром мы втроем — моя тетя, Аниэла и я — отправились на похороны молодого священнослужителя.
  Это было странное зрелище - деревенская процессия, возглавляемая священником, гроб на телеге, за которым следовала толпа крестьян, мужчин и женщин, которые пели грустную и странную мелодию, словно положенную на какую-то халдейскую музыку. В самом дальнем конце мужчины и женщины разговаривали друг с другом протяжно, полусонно. Продвигаясь среди рябин, процессия время от времени попадала в лучи солнца, и тогда платки вспыхивали синим, красным и желтым пламенем, которое, если бы не гроб и благоухание можжевеловых ягод, делало процессию скорее свадебной, чем похоронной. Смерть, похоже, не производит особого впечатления на деревенский ум; возможно, они рассматривают ее в свете вечного праздника. Когда мы стояли у открытой могилы, я заметил, что их лица следили за церемонией с
  сосредоточенное внимание и любопытство; но я не увидел ни следа задумчивости или размышлений о неумолимом конце, за которым начинается великая, ужасная Неизвестность.
  Я посмотрел на Анель, когда она наклонилась за горстью земли, чтобы бросить ее на опущенный гроб. Она была бледнее обычного, и в лучах солнца я мог читать ее прозрачные черты, как открытую книгу. Я был уверен, что она думала о собственной смерти. Мне казалось просто чудовищным, ужасающей неправдоподобностью, что это лицо, такое выразительное, такое полное жизни и очаровательной индивидуальности, когда-нибудь станет каменно-белым и останется в вечной темноте.
  И, словно внезапный мороз сковал все мои мысли, я внезапно осознал, что первой церемонией, на которой я присутствовал вместе с Анель, были похороны. Как человек во время длительной болезни, потеряв веру в медицину, обращается к врачам-шарлатанам и мудрым женщинам, так и больная душа, сомневаясь во всем, все еще цепляется за определенные суеверия.
  Вероятно, никто не находится так близко к пропасти мистицизма, как абсолютный скептик.
  Те, кто утратил веру в религиозные и социологические идеалы, те, чья вера в силу науки и человеческого интеллекта поколеблена, вся эта масса высококультурных людей, не знающих своего пути, лишенных всех догм, безнадежно борющихся во тьме, все больше и больше склоняются к мистицизму. Кажется, это возникает повсюду — обычная реакция общества, жизнь которого основана на позитивизме, ниспровержении идеалов, пустых удовольствиях и бездушном стремлении к наживе. Человеческий дух начинает разрушать свою слишком узкую оболочку, слишком похожую на фондовую биржу. Одна эпоха подходит к концу, а затем начинается одновременная эволюция во всех направлениях.
  Меня часто поражало, что, например, более поздние
  великие писатели, похоже, не подозревают, насколько они близки к мистицизму.
  Некоторые из них осознают это и признаются так открыто. В каждой книге, которую я открывал в последнее время, я находил не человеческую душу, волю и личные страсти, а просто фатальные силы со всеми характеристиками ужасных существ, независимых от личных проявлений, живущих сами по себе, подобно “Матери” Гете.
  Что касается меня, то я тоже подхожу к краю пропасти. Я вижу это и не боюсь. Бездна притягивает; лично меня она притягивает настолько сильно, что, если бы я мог, я бы опустился на самое дно и опустился бы когда-нибудь, когда у меня будет такая возможность.
  28 Апреля.
  Я упиваюсь жизнью в Плошуве, ежедневным видением Анельки и забываю, что она принадлежит кому-то другому. Кромицкий, который находится где-то в Баку или еще дальше, представляется мне чем-то нереальным, существом, лишенным реального существования, чем-то плохим, что может обрушиться на нас, как, например, смерть, но о чем не думаешь постоянно. Но вчера произошло нечто, заставившее меня вспомнить о нем. Это был небольшой и, по-видимому, самый естественный инцидент. За завтраком Анелька получила два письма.
  Моя тетя спросила, были ли они от ее мужа, и она ответила: “Да”.
  Услышав это, я испытал чувство, которое может испытывать осужденный, когда его пробуждают от сладкого сна, чтобы сказать, чтобы он постригся для гильотины. Я видел все свое несчастье более отчетливо, чем когда-либо прежде, и это ощущение не покидало меня весь день, особенно после того, как моя тетя, совершенно бессознательно, конечно, вознамерилась мучить меня и дальше. Анелька хотела отложить чтение писем, но моя тетя настояла на том, чтобы она их вскрыла, и вскоре поинтересовалась, как поживает Кромицкий.
  - Спасибо, тетя, с ним все в порядке.
  - И как продвигаются его дела?
  “Слава Богу! он пишет, что все процветает сверх всяких ожиданий”.
  - Когда он думает вернуться? - спросил я.
  - Он говорит, что как только сможет справиться.
  И мне, с моей чуткостью, пришлось выслушать эти вопросы и ответы.
  Если бы моя тетя и Анелька неожиданно завели совершенно невероятный циничный разговор, это не могло бы потрясти меня сильнее. Впервые с момента моего приезда в Плошув я почувствовал что-то вроде неприязни к Анеле. “Проявите хотя бы немного милосердия и не говорите об этом человеке в моем присутствии; не благодарите в ответ за то, что о нем спрашивают, и не говорите: "Слава Богу!’ потому что он процветает”, - подумал я. Тем временем она вскрыла второе письмо и, взглянув на дату, сказала: “Оно было написано раньше”; затем начала читать. Я посмотрел на склоненную голову, на разделенные пробором волосы, на опущенные ресницы — и мне показалось, что чтение длилось очень долго. Я подумал, какой мир общих интересов и целей связывает этих двоих и что по какой-то непременной причине они должны чувствовать, что принадлежат друг другу. Я чувствовал, что не имею к этому никакого отношения и что в силу обстоятельств я всегда буду вне ее жизни, даже если завоюю ее любовь. До сих пор я ощущал глубину своего горя, как человек видит глубину пропасти, скрытой облаками. Теперь туман рассеялся, я посмотрел вниз и осознал всю его протяженность.
  Моя натура так устроена, что под большим давлением она сопротивляется. До сих пор моя любовь не осмеливалась ни о чем просить, но в этот момент ненависть начала громко требовать отмены безжалостных законов, этих уз. Анель читала не так уж много минут, но за это время я пережил целую гамму пыток, потому что меня преследовали другие мысли, связанные с моим самоанализом и критикой. Я сказала себе, что волнение, сама горечь, которую я чувствовала, были ничем иным, как нелепыми характеристиками женского плохого настроения. Как можно жить с такими нервами, как у меня? Если такая простая вещь, как письмо мужа своей жене, выводит вас из равновесия, что произойдет, когда он сам придет за ней?
  Я сказал себе: “Я убью его!” - и в то же время почувствовал нелепость и безрассудство своего ответа.
  Анелька, закончив писать, сразу заметила, что что-то не так, и посмотрела на меня встревоженными глазами. У нее один из тех милых нравов, которым невыносимо видеть недружелюбные лица или жить в атмосфере холодного неудовольствия. Это проистекает из большой нежности сердца. Я помню, как ей было неловко, когда она впервые стала свидетельницей споров между моей тетей и Хвастовски. Теперь она явно чувствовала себя не в своей тарелке. Она начала говорить о концерте и Кларе, но ее глаза, казалось, говорили: “Что я наделала, что с тобой такое?” Я лишь ответил холодным взглядом, не будучи в состоянии простить ей ни писем, ни разговора с моей тетей.
  После завтрака я сразу встал и сказал, что вынужден вернуться в Варшаву.
  Моя тетя хотела, чтобы я остановился пообедать; после чего, согласно нашей договоренности, мы должны были вместе отправиться на концерт. Но я умолял некоторых
  дела; по правде говоря, мне хотелось побыть одной. Я распорядилась, чтобы подали экипаж, и тут моя тетя заметила: —
  - Я хотел бы выразить некоторую благодарность мисс Хилст и подумал о том, чтобы пригласить ее на день в Плошув.
  Очевидно, моя тетя считает приглашение в Плошув такой большой наградой, что сомневалась, не окажется ли оно чрезмерным.
  После минутной паузы она начала снова: —
  - Если бы я был совершенно уверен, что она занимает надлежащее положение.
  - Мисс Хилст - личный друг королевы Румынии, - ответил я немного нетерпеливо, - и если в этом есть какая-то честь, то она будет полностью на нашей стороне.
  “ Ну-ну, ” пробормотала моя тетя.
  “ Ты пойдешь с нами на концерт? - Спросила я, поворачиваясь к Анеле.
  “ Боюсь, что нет. Мне придется остаться с мамой; и, кроме того, мне нужно написать несколько писем.
  “ О! если это вопрос супружеской нежности, я не буду настаивать.
  Это ироническое замечание принесло мне мгновенное облегчение. “Пусть она знает, что я ревную, ” подумал я. “ она сама, ее мать и моя тетя принадлежат к тем женщинам ангельского типа, которые не верят, что в мире может быть зло. Дай ей понять, что я люблю ее, познакомься с этой мыслью, встревожься ею и борись с ней. Внести в ее душу странный, разлагающий элемент, подобную закваску - это половина дела. Посмотрим, что будет потом”.
  Это было мимолетное, но огромное облегчение, очень похожее на порочный восторг.
  Но вскоре, оставшись один в карете, я почувствовал гнев на себя и отвращение, — отвращение, потому что осознал ничтожность всего, что я думал и чувствовал, поскольку это было основано на натянутых и причудливых нервах, достойных истеричной женщины, а не мужчины. Это было тяжелое путешествие, гораздо тяжелее, чем то, когда после моего возвращения из-за границы я впервые поехал в Плошув. Я размышляла о той ужасной неспособности к жизни, которая бросает тень на мое существование и существование таких, как я, и пришла к выводу, что ее главным источником является женский элемент, преобладающий в нашем характере. Я не имею в виду, что мы физически женственны или нам не хватает мужественности. Нет! это нечто совсем другое.
  В смелости и отваге у нас нет недостатка; но что касается психических элементов, то каждый из нас - это она, а не он. В нас отсутствует синтетическая способность, которая отличает важные вещи от тех, которые таковыми не являются. Малейшее обстоятельство обескураживает, ранит и отталкивает нас; вследствие чего мы жертвуем очень важными вещами ради малого. Мое прошлое - тому доказательство. Я пожертвовал невыразимым счастьем, своим будущим и будущим любимой женщины, потому что прочитал в письме моей тети, что Кромицкий хотел жениться на ней. Мои нервы зажали удила между зубами и понесли меня туда, куда я не хотела идти. Это было не что иное, как болезнь воли. Но это женская болезнь, а не мужская. Стоит ли удивляться, что я веду себя как истеричная женщина? Это несчастье, которое я принесла
  вместе со мной в мир, в который внесли свой вклад целые поколения, а также в условия жизни, в которых мы существуем.
  То, что я встряхнулся, освободившись таким образом от всякой ответственности, не принесло мне никакого облегчения. Приехав в Варшаву, я намеревался навестить Клару, но мне помешала сильная головная боль, которая к вечеру прошла, прежде чем приехала моя тетя.
  Она застала меня уже одетым, и мы вместе поехали на концерт, который имел большой успех. Слава Клары привлекла весь музыкальный и интеллигентный мир, а благотворительные цели - аристократические круги. Я увидел там многих своих знакомых, среди них Снятынского и его жену. Концертный зал был переполнен. Но я был не в духе, и все меня раздражало. Не знаю почему, но я боялся, что выступление Клары провалится. Когда она появилась на сцене, к складкам ее платья прилипла программка; я подумал, что в этом она будет выглядеть нелепо. Сама она в вечернем платье показалась мне скорее незнакомкой, чем подругой. Я невольно спросил себя, та ли это самая Клара, с которой я был так близок. Когда сердечные аплодисменты смолкли, она села за рояль, и я признал про себя, что у нее благородная и артистичная внешность, полная простоты и совершенно свободная от какой-либо аффектации. На всех лицах было сосредоточенное внимание людей, которые ничего не понимают в искусстве, но любят сойти за знатоков и ценителей. Она сыграла концерт Мендельсона, который я знаю наизусть, но то ли от мысли, что от нее многого ожидали, то ли от того, что ее тронул необычайно восторженный прием, она сыграла хуже, чем я когда-либо слышал. Я пожалел об этом и посмотрел на нее с удивлением; наши взгляды на мгновение встретились. Выражение моего лица внесло последний штрих в ее замешательство, и я услышал несколько приглушенных нот без силы или выражения. Теперь я был совершенно уверен, что у нее ничего не получится. Никогда пианино с его отсутствием непрерывности, его звук не заглушался
  акустические свойства комнаты показались мне более жалким инструментом. Временами мне казалось, что я слышу резкие, отрывистые звуки арфы. Вскоре к Кларе вернулось самообладание, но в целом мне показалось, что она играла весьма безразлично. Я был очень удивлен, когда после того, как она закончила, поднялась такая буря аплодисментов, какой я не слышал даже в Париже, где Клару приняли с исключительным энтузиазмом.
  Во время короткой паузы любители и профессионалы начали обсуждать музыку, и на их оживленных лицах я прочел полное удовлетворение. Аплодисменты продолжались до тех пор, пока на сцене снова не появилась Клара. Она вышла вперед, опустив глаза, и я, умевший читать по ее лицу, понял, что она хотела выразить: “Вы очень добры, и я благодарю вас за это; но это было нехорошо, и мне хочется заплакать”. Я тоже аплодировала вместе со всеми, за что удостоилась мимолетного взгляда, полного упрека. Клара слишком любит свое искусство, чтобы радоваться незаслуженным аплодисментам. Мне стало жаль ее, и я хотел бы сказать несколько ободряющих слов, но продолжающиеся аплодисменты не позволили ей покинуть платформу. Она снова села и сыграла сонату Бетховена in cis-moll, которой не было в программе. Я полагаю, что во всем мире нет произведения, которое с такой же отчетливостью показывало бы душу, раздираемую трагическим конфликтом; особенно в третьей части сонаты, Престо-агитато. Музыка, очевидно, отвечала настроению души Клары и, безусловно, гармонировала с моим собственным настроем, потому что никогда раньше я не слышал, чтобы Бетховена так интерпретировали и понимали. Я не музыкант, но, полагаю, даже музыканты не знают, как много в этой Сонате. Я не могу подобрать другого слова, кроме “гнетущее”, чтобы описать ощущение, произведенное на публику. Возникало ощущение, будто совершаются мистические обряды; передо мной вставала бескрайняя пустыня, не от мира сего, странная и невыразимо печальная, бесформенная, наполовину освещенная призрачной луной, посреди которой ждало, рыдало и рвало на себе волосы безнадежное отчаяние. Это было ужасно и впечатляюще, потому что было таким неземным; и все же неотразимо привлекательным, — никогда мой дух не оказывался в такой непосредственной близости от
  бесконечный. Это было почти галлюцинацией. Я воображал, что в бесформенной пустыне, в сумраке мира теней я ищу кого-то более дорогого мне, чем весь мир, того, без кого я не мог и не хотел жить, и я искал с убеждением, что мне придется искать вечно и никогда не найти того, что я искал. Мое сердце было так подавлено, что временами я едва мог дышать. Я не обращал внимания на механическую часть исполнения, которая, без сомнения, была такой же совершенной, как и выражение лица.
  Казалось, все в комнате были околдованы одним и тем же, не исключая и саму Клару.
  Закончив играть, она на мгновение застыла с поднятой головой и глазами, губы слегка приоткрыты, а лицо очень бледное. И это был не просто концертный эффект, это было настоящее вдохновение и самозабвение.
  В этой толпе воцарилась глубокая тишина, как будто они чего-то ожидали, или были подавлены горем, или пытались уловить последнее эхо рыдающего отчаяния, унесенное ветром с того света.
  Вскоре произошло то, чего, вероятно, никогда раньше не случалось в концертном зале. Поднялся сильный шум и такие вопли, как будто катастрофа угрожала всей аудитории. К сцене подошли несколько музыкантов и репортеров. Я увидел, что их головы склонились над руками Клары, на ресницах у нее были слезы, лицо все еще выглядело вдохновленным, но спокойным и безмятежным. Я подошел вместе с остальными, чтобы пожать ей руки.
  С первого момента нашего знакомства Клара всегда обращалась ко мне по-французски; теперь, впервые отвечая на пожатие моей руки, она
  сказал по- немецки:
  “Haben Sie mich verstanden?”
  “Ja,” I replied, “und ich war sehr unglücklich!” И это было правдой.
  Продолжение концерта было одним большим триумфом. После выступления Снятынский и его жена увезли Клару к себе домой. У меня не было никакого желания туда идти. Вернувшись домой, я почувствовал такую усталость, что, не раздеваясь, бросился на диван и целый час пролежал там неподвижно, но не заснул.
  Спустя долгое время я осознал, что думал о похоронах молодого священника, Анельке и смерти. Я позвонил, чтобы включили свет, а затем начал писать.
  29 Апреля.
  Письма Кромицкого взволновали меня до такой степени, что я не могу избавиться от этого впечатления. Моя беспричинная обида на Анельку проходит, и чем больше я чувствую, насколько незаслуженной была моя резкость, тем больше раскаиваюсь и тем нежнее думаю о ней. И все же яснее, чем когда-либо, я вижу, как эти двое связаны силой простого факта. Со вчерашнего дня я был во власти этих мыслей, и именно по этой причине я не поехал в Плошув. Там я обязан следить за собой и напускать на себя видимость спокойствия, а в настоящее время я не мог этого делать. Все во мне — мысли, чувства, нервы — восстало против того, что было сделано. Я не знаю, может ли быть более отчаянное состояние
  умнее, чем когда мы с чем-то не согласны, протестуем всеми фибрами сердца и мозга и в то же время чувствуем себя бессильными перед свершившимся фактом. Я понимаю, что это всего лишь предвкушение того, что ожидает меня в будущем. Ничего не поделаешь, — ничего. Она замужем, это пани Кромицкая; она принадлежит ему, всегда будет принадлежать ему; и я, который не могу согласиться, ибо сделать это означало бы потерять самого себя, обязан согласиться. Я мог бы с таким же успехом протестовать против вращения земли, как и против другого закона, который предписывает женщине быть рядом со своим мужем. Означает ли это, что я должен уважать этот закон? Как я могу подчиниться, когда все мое существо вопиет против этого? Временами мне хочется уйти, но я прекрасно понимаю, что за пределами этой женщины мир имеет для меня такое же значение, как смерть, то есть небытие; более того, я заранее знаю, что не уйду, потому что не смог бы собраться с силами для этого.
  Иногда я думал, что человеческие страдания выходят далеко за пределы человеческого воображения, — воображение имеет свои пределы, а страданиям, подобно бескрайним морям, кажется, нет конца. Мне кажется, что я плыву по этим морям.
  Но нет, мне все еще нужно кое-что сделать.
  Однажды я прочитал в мемуарах Амиэль, что поступок - это всего лишь кристаллизованная материя мысли. Но мысли могут оставаться абстрактными, в отличие от чувств. Теоретически я осознавал это раньше; только сейчас я пришел к тому, чтобы доказать это на самом себе. С момента моего приезда в Плошув и до сих пор я ни разу ясно и внятно не говорил себе, что хочу завоевать любовь Анели, но это был всего лишь вопрос слов. На самом деле я знаю, что хотел ее и хочу до сих пор. Каждый мой взгляд, каждое слово и все мои действия направлены в этом направлении. Привязанность, которая не включает в себя желание и действие, - всего лишь тень. Пусть это будет понятно, — я хочу ее. Я хочу быть для Анели самым любимым существом, как и она для меня. Я хочу завоевать ее любовь, все ее мысли, ее душу; и я не намерен ставить никаких ограничений своим желаниям.
  Я буду делать все, что подскажет мое сердце, и использовать все средства, какие у меня есть в разуме
  считает наиболее эффективным завоевать ее. Я заберу у Кромицкого столько Анельки, сколько смогу; я заберу ее у него совсем, если она захочет. Таким образом, у меня будет цель в жизни; я буду знать, почему я просыпаюсь утром, принимаю пищу в течение дня и восстанавливаю силы во сне. Я не буду счастлив; ибо я мог бы быть счастлив, только если бы она принадлежала только мне, и я мог бы сокрушить человека, который владел ею до меня. Но у меня, по крайней мере, будет ради чего жить. Это будет моим спасением. И это не решение, принятое под влиянием момента; это всего лишь перевод в слова всех сил, действующих внутри меня, — воли и желаний, которые принадлежат чувству и составляют его неотъемлемую часть.
  Я отбрасываю все свои угрызения совести на ветер. Даже страх, что Анелька может быть несчастна, любя меня, должен уступить место великой истине, великой, как вселенная, о том, что присутствие Любви наполняет жизнь, поддерживает ее и в сто тысяч раз ценнее пустоты и ничтожества существования.
  Тысячи лет назад миру было известно, что только добродетель и праведность дают силу жизни; что пустота и ничтожество обитают в царстве зла. В тот момент, когда эта дорогая головка опустится на мою грудь, когда любимые губы встретятся с моими, истина и доброта будут с нами. Посреди сомнений, которые переполняют мой мозг, эта единственная истина сияет ясно, и я могу сказать, что верю в нее. Наконец-то я нашел что-то определенное в жизни. Я прекрасно знаю, какая пропасть существует между моей верой и мелкими общепринятыми моральными устоями, созданными для повседневного использования. Я знаю, что для Анели это будет странный, страшный мир, но я возьму ее за руку и поведу туда, потому что я могу с искренним убеждением сказать ей, что есть истина и добро.
  Я нахожу большое утешение в этих мыслях. Большая часть дня прошла достаточно печально из-за сознания моего бессилия преодолеть препятствия, которые стоят на нашем с Анельей пути. Мне пришла в голову мысль: “А что, если, в конце концов, она любит своего мужа?”
  К счастью для меня, визит доктора Хвастовски прервал ход моих мыслей. Он приехал из Плошува, чтобы проконсультироваться с одним из врачей, которые когда-то лечили пани Целину. Перед возвращением он зашел навестить меня. Он сказал, что пани Селине по-прежнему не лучше и не хуже, но пани Кромицкая заперта в своей комнате с сильной головной болью. Затем он начал говорить об Анель, и я слушал с удовольствием, так как это, казалось, каким-то образом компенсировало потерю встречи с ней. Он говорил достаточно разумно для молодого человека со столь небольшим опытом. Он сказал, что взял за правило с недоверием относиться к человечеству в целом, не потому, что считал это правильной точкой зрения, а потому, что это было наиболее безопасно.
  Что касается пани Кромицкой, то он был совершенно уверен, что она обладала исключительной добротой и благородством. Он говорил о ней с едва скрываемым энтузиазмом, и у меня возникло некоторое подозрение, что он испытывал к ней нечто большее, чем просто восхищение.
  Но это меня нисколько не беспокоило; слишком большая дистанция между ней и этим молодым студентом-медиком. Напротив, мне было приятно, что он оценил ее, и я попросила его остановиться как можно дольше; его присутствие шло мне на пользу, так как отвлекало меня от размышлений.
  В ходе нашего разговора я спросил о его планах на будущее. Он ответил, что сначала ему нужно накопить немного денег, чтобы съездить за границу и осмотреть что-нибудь в иностранных больницах; после этого он намеревался поселиться в Варшаве.
  - Что вы понимаете под поселением в Варшаве?
  “ Работа в какой-нибудь больнице и, возможно, практика.
  - А потом, я полагаю, вы поженитесь?
  - Полагаю, что да, но для этого еще достаточно времени.
  “Если только вы не встретите кого-то, кто подчинит вашу волю; как врач вы знаете, что любовь - это физиологическая необходимость”.
  Молодой Хвастовски хочет показать себя трезвомыслящим человеком, стоящим выше человеческих слабостей; поэтому он только пожал своими широкими плечами, пригладил коротко остриженную голову и сказал: “Я признаю необходимость, но не намерен позволять этому занимать слишком большое место в моей жизни”.
  Он выглядел очень знающим, но я серьезно ответил: “Рассматривая несколько глубже вопрос о чувствах, кто знает, стоит ли жить ради чего-то еще?”
  Хвастовски немного поразмыслил над этим.
  “Нет, - сказал он, “ я с вами не согласен. В жизни есть много других целей, например, наука или даже общественные обязанности. Я ничего не говорю против брака; мужчина должен жениться для себя, а также иметь детей. Но брак - это одно, а постоянные занятия любовью - совсем другое.
  “В чем разница между ними?”
  Разница очевидна, сэр. Мы подобны муравьям, строящим муравейник. У нас есть своя работа, и у нас не так много времени, чтобы уделять любви и женщинам. Все это очень хорошо для тех, кто не может работать или не хочет ничего делать”.
  Говоря это, он выглядел как человек, который говорит от имени всего самого сильного в стране и хорошо выражает свои мысли. Я с некоторым удовлетворением посмотрел на этот здоровый образец человечности и признал, что, за исключением некоторого налета юношеского высокомерия, он говорил очень разумно.
  Совершенно верно, что женщина и любовь не занимают большого места в жизни тех, кто работает, и тех, перед кем стоят великие начинания и серьезные цели. Крестьянин женится, потому что таков обычай, и ему нужна экономка. В нем очень мало сантиментов, хотя поэты и романисты хотят, чтобы мы верили в обратное. Человек науки, государственный деятель, лидер, политик посвящают женщине лишь малую часть своей жизни.
  Художники исключительны. Их профессия приводит их к соприкосновению с любовью, поскольку искусство существует благодаря любви и женщине. Как правило, только в богатых сообществах женщина царит безраздельно и заполняет жизнь тех, у кого нет серьезной работы. Она охватывает все их мысли, становится ведущим мотивом их действий и исключительной целью их усилий. И иначе и быть не может. Вот, например, я. Сообщество, к которому я принадлежу, не так богато, как другие, но лично я богат. Эти богатства мешали мне что-либо делать, и у меня нет определенной цели в жизни. Все могло бы быть по-другому, если бы я родился англичанином или немцем и не был искалечен этим неполноценным рабом. Ни один из сложных активных принципов цивилизации не привлекает меня и не заполняет пустоту по той простой причине, что цивилизация слаба и пронизана скептицизмом. Если она чувствует приближение своего конца и сомневается в себе, почему я должен верить в нее и посвящать ей свою жизнь? Вообще говоря, я живу как бы в воздухе, без какой-либо твердой опоры
  на земле. Если бы мой характер был холодным и сухим, если бы я был тупым умом или просто чувственным, я мог бы ограничить свою жизнь простым наслаждением растительностью или животными. Но случилось иначе. Я принес с собой в мир яркий интеллект, роскошный организм и недюжинные жизненные силы. Этим силам нужно было найти выход, и они могли найти его только в любви к женщине. Ничего другого мне не оставалось. Все мое несчастье в том, что, будучи ребенком больной цивилизации, я вырос кривым; следовательно, и любовь тоже пришла ко мне криво.
  Простота ума принесла бы мне счастье, но что толку говорить об этом? Горбун тоже был бы рад избавиться от своего горба, но он не может, потому что горбатым он вышел из чрева своей матери. Мой горб был вызван ненормальным состоянием цивилизации, которое привело меня в этот мир. Но прямой или кривой, я должен любить, и я буду любить.
   OceanofPDF.com
  Май
  4 Мая.
  Мой разум теперь полностью подчинен чувствам и, по правде говоря, подобен водителю, который пассивно цепляется за свою коробку и ничего не может сделать, кроме как наблюдать, не развалится ли машина на куски. Я вернулся в Плошув несколько дней назад, и все, что я говорю и делаю, - это всего лишь тактика любви. Хвастовски — умный врач, раз прописал Анеле упражнения в парке. Я нашел ее там сегодня утром. Бывают моменты, когда чувство в моем сердце — хотя я всегда осознаю это — проявляется с такой необычайной силой, что оно почти пугает меня своей масштабностью. Такой момент у меня был сегодня, когда на неожиданном повороте дороги я встретил Анелу. Никогда еще она не казалась мне более красивой, более желанной и более родной. Это точно единственная женщина в мире, которая в силу определенных природных сил, едва известных по имени, должна была привлечь меня, как магнит притягивает железо, властвовать надо мной, привязать меня к себе и стать целью и завершением моей жизни. Ее голос, ее фигура, ее взгляды опьяняют меня. Сегодня, когда я так неожиданно встретил ее, я подумал, что дело не только в ее личном обаянии, которое она несла с собой, но и в очаровании того раннего утра, той весны и безмятежной погоды, радости всех птиц и растений - на самом деле, она казалась скорее воплощением красоты и природы, чем женщиной.
  И тогда мне пришло в голову, что, если природа создала ее такой, чтобы она действовала на меня сильнее, чем на любого другого мужчину, природа предназначила ее мне, и что этим браком было попрано мое право. Кто знает, не проистекает ли вся изворотливость мира из
  неисполнение определенных законов, и не является ли это причиной несовершенства жизни?
  Ошибаются те, кто говорит, что любовь слепа. Напротив, ничто — ни малейшая деталь — не ускользает от его глаз; он все видит в любимом существе, все замечает; но все это плавится в одном пламени в великом и простом “Я люблю”. Когда я подошел поближе к Анеле, я заметил, что ее глаза блестят, словно после недавнего сна; что на ее лицо и легкое ситцевое платье падают золотые лучи утреннего солнца, пробивающиеся сквозь молодую листву; ее волосы были собраны в свободный узел, а струящееся утреннее платье подчеркивало очертания ее плеч и гибкой талии, и в самой своей небрежности обладало некой свежестью, которая тысячекратно усиливала ее очарование. От моего внимания не ускользнуло, насколько меньше, чем обычно, она выглядела среди высоких вязов аллеи, — почти ребенком; короче говоря, от меня ничего не ускользнуло, но все мои наблюдения превратились в восторг того, кто безумно любит.
  Она ответила на мое утреннее приветствие с некоторым замешательством. Последние несколько дней она, кажется, боится меня, потому что я гипнотизирую ее каждым взглядом и словом. Ее душевный покой уже нарушен, и брожение проникло в ее душу. Она не может не видеть, что я люблю ее, но не признается в этом даже самой себе. Иногда у меня возникает ощущение, будто я держу в руке птицу и слышу, как под моими пальцами трепещет ее сердечко. Мы шли рядом в неловком молчании, которое я не хотел прерывать. Я знаю, что это беспокойство угнетает ее, но оно делает ее моей сообщницей и приближает меня к концу. В окружавшей нас тишине не было слышно ни звука, кроме хруста гравия под нашими ногами и посвиста золотых иволг, которых в парке предостаточно. Наконец-то я завел разговор. Я направил его в соответствии со своими планами, ибо, как бы ни был закрыт мой разум от влияний, не имеющих отношения к моим чувствам, в их сфере я обладаю почти удвоенным присутствием духа, остротой восприятия, как у тех, кто погружен в гипнотический транс, и
  в заданном направлении видят яснее, чем люди в их обычном состоянии. Мы быстро перешли к личным темам. Я говорил о себе тем доверительным тоном, каким разговаривают с самыми близкими, которые одни имеют право знать все. Между нами возник целый мир взаимопонимания и мыслей, общих для нас обоих. Поскольку такая связь должна существовать в силу брака — между ней и ее мужем, — я вел ее к духовному неверию такими постепенными шагами, что она едва ли могла осознавать это.
  Тем не менее, тонкая натура уловила направление. Но я взял ее за руку и повел; и все же, ведя, я чувствовал моральное сопротивление. Я полностью осознавал, что сопротивление станет сильнее, если я продвинусь дальше, и она почувствовала опасность. Но я также видел, что набираю силу и что шаг за шагом я могу привести ее туда, куда захочу.
  Тем временем я нарочно заговорил о прошлом.
  “Ты помнишь, — сказал я, - как в минувшие дни ... в те более счастливые дни
  — вы спросили меня, почему я не остался в деревне и не нашел применения своим способностям. Это было, когда я поздно вернулся домой, а вы засиделись за мной.
  Я не могу даже передать вам, какую власть вы имели надо мной. Тогда я не мог начать работать, мне пришлось уехать; затем умерла мой отец. Но я никогда не забывал этих слов. Теперь я вернулся, чтобы жить и работать дома, и если я когда—нибудь чего-нибудь добьюсь, то только благодаря вам, - ваше влияние станет источником моих достижений”.
  Между нами на мгновение воцарилось молчание, нарушаемое только свистом иволги. Анелька, очевидно, подыскивала ответ и наконец сказала:
  “Я не могу поверить, что такой человек, как вы, не может найти более весомого стимула. Ты очень хорошо знаешь, что это твой долг, и что было в прошлом, то прошло, и теперь все изменилось.
  “Я в этом не так уверен”, - ответил я. “Возможно, когда я начну, я найду в самой работе некоторое удовольствие и поощрение. Но у такого человека, как я, который, несмотря на то, что вы говорите о долге, никогда полностью его не осознавал, должна быть какая-то личная причина для изменения всего уклада своей жизни; и чем больше он несчастлив, тем больше ему нужен этот личный стимул. Почему я должен говорить вам неправду? Я несчастлив. Сознание долга, без сомнения, прекрасная вещь; но, к сожалению, у меня его нет. Ты, который намного лучше, благороднее меня, мог бы научить этому меня; но судьба сложилась иначе. Но даже сейчас, хотя бы ради тех времен, когда ты хотел, чтобы я что-то сделал, я все еще могу это сделать, если ты мне поможешь”.
  Анелька ускорила шаги, словно хотела поскорее вернуться домой, и сказала почти шепотом: —
  “ Не говори так, Леон, пожалуйста, не говори. Ты же знаешь, я не могу этого сделать.
  “Почему ты не можешь? Не пойми меня неправильно. Ты есть и всегда будешь для меня очень дорогой сестрой. Только это я и хотел, чтобы ты знал.
  Анелька почти лихорадочно протянула мне руку, которую я благоговейно поднес к губам.
  “Да, я буду такой, всегда буду такой”, — быстро ответила она.
  И я увидела, какой тяжелый груз я сняла с ее души; как одно это слово “сестра” успокоило и тронуло ее. Это заставило меня полностью овладеть собой, потому что, когда я коснулся губами ее руки, у меня почти потемнело в глазах, и мне захотелось заключить ее в объятия и сказать ей всю правду. Тем временем лицо Анельки стало светлее и жизнерадостнее. Когда мы приблизились к дому, ее беспокойство, казалось, ускользнуло от нее, и, видя, как много я выиграл, пройдя с ней этот путь, я продолжил в том же духе дружеской беседы.
  “Видишь ли, сестренка, вокруг меня такая пустота. Моего отца больше нет; моя тетя - святая женщина; но она не понимает новых времен и новых людей. Ее идеи отличаются от моих. Я никогда не женюсь, — подумайте только, какой я одинокий человек. Рядом со мной никого нет, некому разделить мои мысли, мои планы или мои горести; вокруг меня ничего, кроме одиночества. Разве не естественно, что я ищу сочувствия там, где я мог бы ожидать его найти? Я подобен нищему-калеке, который стоит в ожидании у ворот, пока ему не дадут мелкую монету. В этот момент нищий действительно очень беден, и он стоит под вашим окном и просит немного дружелюбия, сочувствия и жалости. Очень мелкая монета удовлетворит его, ты ведь не откажешь ему в этом, Анель, правда?
  — Я не буду, Леон, я не буду, раз ты так несчастлив...
  Ее голос дрогнул, и она начала дрожать. Мне снова пришлось приложить огромное усилие, чтобы сдержаться; и когда я посмотрел на нее, что-то похожее на непролитые слезы подступило у меня к горлу.
  “Aniela! маленькая Анелька! - Воскликнула я, не зная, что сказать.
  Но она замахала руками, словно отгоняя меня, и сказала с глазами, полными слез:
  “ Отпустите меня, сейчас мне станет лучше. Я не могу вернуться вот так; отпустите меня.
  И она быстро ушла.
  “ Анелька, прости меня! - Крикнул я ей вслед.
  Моим первым побуждением было последовать за ней, но я подумал, что будет лучше предоставить ее самой себе, и я только проследил за ней взглядом. Она быстро вернулась на улицу, которую мы переходили вместе, а затем свернула на боковую тропинку.
  Иногда листва скрывала ее от моих глаз, потом снова между деревьями появлялось светлое платье, освещенное солнцем. Издалека я видел, как она закрывала и открывала свой солнцезащитный козырек, словно пытаясь физическим усилием преодолеть свои эмоции. Все это время я мысленно называл ее самыми ласковыми именами, какие только может придумать любовь. Я не мог уйти, не взглянув еще раз в ее глаза; но мне пришлось долго ждать. Наконец она пришла, но быстро прошла мимо, словно боясь нового удара; она лишь мимоходом улыбнулась мне с ангельской нежностью и сказала: “Со мной снова все в порядке”.
  На ее лице, розовом от физической нагрузки, не было и следа слез. Я остался один, и безумная, неописуемая радость охватила меня, надежда наполнила мое сердце, и над всем довлела одна мысль: “Она любит меня, она борется с этим, не уступает, обманывает себя — но любит”. Временами, самый
  самообладание мужчин, проявляющееся в чрезмерном избытке каких-либо эмоций, граничит с безумием. Я был так близок к этому, что почувствовал дикое желание спрятаться в самой глубокой чаще леса, рвать траву и кричать во весь голос: “Она любит меня!” В настоящее время, когда я могу более спокойно думать об этой радости, я обнаруживаю, что она состояла из различных активных сил. Была радость художника, который видит, что начатый им шедевр успешно продвигается; может быть, также удовлетворение паука, когда муха приближается к паутине; но были также доброта, жалость, великая нежность и все то, чему радуются ангелы, как выразился поэт. Мне было жаль, что эта беззащитная малышка попала в мои руки; и эта жалость усилила мою любовь и желание завоевать Анельку. Я также почувствовал укол совести из-за того, что обманул ее, и все же у меня было сознание того, что я говорил правду, когда просил ее сочувствия и дружбы. Я хочу этого так же, как хочу своего здоровья. Но я не признался во всех своих желаниях, потому что время для этого еще не пришло. Я не сказал ей всей правды, чтобы не пугать робкую душу. Мало-помалу я приду к этому, и дорога, которая ведет к этому по самой прямой линии, - самая лучшая.
  10 мая.
  Погода по-прежнему безмятежная, и между нами все безмятежно. Аниэла спокойна и счастлива. Она полностью верит в то, что я сказал, и, поскольку я не просил ничего, кроме сестринской привязанности, и ее совесть одобряет это, она позволяет своему сердцу следовать его велениям. Я одна знаю, что это верный способ обмануть себя и своего мужа, ибо под покровом сестринской привязанности скрывается другое чувство, за ростом которого я наблюдаю ежедневно. Конечно, я не собираюсь разуверять ее до тех пор, пока это чувство не станет для нее слишком сильным.
  Мало-помалу она будет охвачена пламенем, которое ни воля, ни сознание долга, ни скромность женщины, белой, как лебедь, не смогут удержать под контролем. Меня постоянно преследует мысль, что
  поскольку я люблю ее больше всех, мое право выше. Что может быть логичнее или правдивее? Неписаный этический кодекс всех людей, какой бы веры они ни исповедовали, гласит, что взаимная принадлежность мужчины и женщины друг другу основана на любви.
  Но сегодня я так спокоен и счастлив, что предпочитаю чувствовать, а не рассуждать. Теперь между нами большая сердечность, непринужденность и близость. Как мы созданы друг для друга, цепляемся друг за друга, и как милая малышка наслаждается теплом, обманчивым теплом братской привязанности. Никогда с момента моего возвращения я не видел ее такой веселой. Раньше, когда я смотрел на нее, она напоминала мне "Бедного Тома” Шекспира. Такая натура, как у нее, хочет любви, как ее телу нужен воздух, чтобы дышать. Кромицкий, занятый размышлениями, недостаточно любит ее, возможно, не знает, что такое любовь. Она могла бы с полным правом сказать словами Шекспира: “Ученик бедного Тома”. Когда я думаю об этом, мое сердце трепещет, и я даю молчаливую клятву, что ей никогда не будет холодно, пока я жив.
  Если бы наша любовь была неправильной, внутри нас не могло бы быть такого покоя. То, что Анелька не называет это своими именами, ничего не значит; это все равно есть.
  Весь день прошел для нас как в идиллии. Раньше я не любил воскресенья; теперь я нахожу, что воскресенье с утра до вечера может быть похоже на стихотворение, особенно в сельской местности. Вскоре после завтрака мы отправились в церковь к ранней мессе. Моя тетя следовала за нами в арьергарде; даже пани Селина, воспользовавшись хорошей погодой, была вкатана туда в своем шезлонге. В церкви было немного людей, так как большинство из них позже идут на торжественную мессу. Сидя на скамейке рядом с Анелькой, я испытывал блаженную иллюзию, что сижу со своей нареченной женой. Время от времени я поглядывал на ее милый профиль, на руки, лежащие перед ней на столе, и сосредоточенность на ее лице и осанке постепенно заражала меня. Мои чувства уснули, мои мысли стали чище, и в тот момент я любил ее идеальной любовью,
  потому что я больше, чем когда-либо, почувствовал, насколько она отличается от любой другой женщины, насколько бесконечно лучше и чище.
  Долгое время я не испытывал ничего подобного тому, что испытал в этой тихой деревенской церкви. Присутствие Анельи дополняло впечатляющее достоинство самой церкви, мягкий, мерцающий свет свечей в полутемной нише алтаря, лучи разноцветного света, проникающие через окна, чириканье воробьев и тихая месса. Во всем этом, вместе с мечтательностью раннего утра, было что-то невыразимо успокаивающее. Мои мысли потекли так же равномерно, как благовония на алтаре. Во мне всколыхнулись более благородные чувства и желание пожертвовать собой. Внутренний голос начал протестовать: —
  “Не трогай эту прозрачную воду; уважай ее чистоту”.
  Когда месса подошла к концу и мы вышли из церкви, я, к своему величайшему изумлению, увидел обоих латышей, сидящих на корточках у церковных ворот с деревянными тарелками в руках и просящих милостыню. Моя тетя, которая знала о моем подарке, очень рассердилась, увидев их там, и начала грубо их оскорблять.
  Но старуха, все еще протягивая свою деревянную тарелку и нисколько не смутившись, спокойно сказала:
  Щедрость Его светлости - это одно, а Божья воля - совсем другое. Мы не должны идти против воли Господа. Когда маленький Господь Иисус сказал нам сидеть здесь, мы должны, ныне и присно, во веки веков, аминь”.
  Против такого рода рассуждений нечего было возразить, особенно против того, что
  “во веки веков, Аминь” навязалось мне до такой степени, что я дал им немного денег за необычность этой штуки. Эти люди на дне
  их сердца верят в судьбу, которую они облекают в христианские формы, и слепо подчиняются ей. Эти латыши, которым я дал тысячу двести рублей, сейчас живут лучше, чем когда—либо в своей жизни, и все же они пошли посидеть у церковных ворот, потому что такова была их судьба, что старуха перевела как “воля Божья”.
  Когда мы возвращались домой, колокола звонили к торжественной мессе. На дороге появились группы мужчин и женщин. Из более отдаленных деревушек было видно, как они идут гуськом по узким тропинкам среди кукурузы, которая, хотя и была еще зеленой, благодаря ранней весне выросла на значительную высоту. Насколько хватало глаз, в чистой полупрозрачной атмосфере яркие косынки девушек казались над пшеничными полями множеством маковых цветков. Кстати, нигде в Европе нет такой атмосферы, как в Польше. Больше всего меня поразил явно воскресный характер дня, причем не только в людях, но и в природе. Погода действительно была великолепной, но казалось, что ветер стих, потому что было воскресенье; даже кукуруза не колыхалась, ни один лист не трепетал на тополях, тишина была совершенной; и все же воскресная бодрость чувствовалась в праздничных одеждах и в танцующих солнечных лучах.
  Я объяснил Анеле, как с художественной точки зрения эти яркие пятна гармонируют с пейзажем и тают на расстоянии, превращаясь в голубую дымку.
  Потом мы заговорили о крестьянах. Я признался, что не видел ничего, кроме толпы более или менее живописных моделей; но Анелька смотрит на них совсем с другой точки зрения. Она начала рассказывать мне о многих характерных чертах, иногда печальных, а иногда забавных, и во время разговора становилась очень оживленной и в то же время прекрасной, как летний сон.
  Разговор снова перешел к пожилой паре, которую мы оставили сидеть под церковными воротами, и особенно к пожилой женщине, чьи рассуждения так позабавили нас. Я начал сравнивать ее положение со своим собственным. Поскольку моя тетя осталась с пани Селиной, которую слуга катил на некотором расстоянии позади, я мог свободно сослаться на наш последний разговор в парке.
  “Не так давно, ” сказал я, “ я просил у вас милостыню, и вы подали ее мне. Теперь я вижу, что это ни к чему меня не обязывает, и я снова могу протянуть свое деревянное блюдо к церковным воротам”.
  “ Эх! попросить о том же другие милосердные души, ” ответила Анелька. - Насколько я понимаю, тетушка собирается пригласить в Плошув одну милосердную душу.
  — Если ты имеешь в виду мисс Хилст, то она слишком велика, чтобы вместить одно сердце; его нужно по меньшей мере трое, чтобы вместить ее, - но Анелька не переставала поддразнивать и, погрозив мне мизинцем, сказала: -
  - Это подозрительный случай, очень подозрительный.
  “В настоящее время нет оснований для подозрений”, - ответил я. “Мое сердце - вместилище братских чувств, и там безраздельно властвует злобное маленькое существо, которое мучает меня в настоящее время”.
  Анелька перестала смеяться и шутить, замедлила шаг, и вскоре мы присоединились к пожилым дамам. Остаток дня прошел без единого облачка и так приятно, что временами я снова воображал себя школьником. Мои глаза все еще говорили ей о любви; но мои желания спали. Моя тетя уехала в Варшаву
  после обеда я осталась в комнате пани Селины, читая ей письма Монталамбера, с которым мой отец одно время поддерживал регулярную переписку. Эти письма показались бы мне очень скучными, если бы не присутствие Анельки. Время от времени поднимая глаза, я встречал ее взгляд, который наполнял меня невыразимой радостью. Если только я не утратил способность судить, она смотрит на меня так, как смотрела бы чистая, невинная женщина, бессознательно любящая всей душой. Какой это был хороший день!
  Тетя вернулась к вечеру и объявила о посетителях. Завтра приезжают оба Снятынских и Клара Хильст.
  Уже очень поздно, но я не хочу спать, потому что мне не хочется расставаться с воспоминаниями о прошедшем дне. Сон не может быть прекраснее. Парк буквально наполнен пением соловьев, и во мне все еще много от старого романтика. Ночь ясная и прозрачная, а небо усыпано звездами. Думая об Анеле, я сто раз желаю ей спокойной ночи. Я вижу, что бок о бок с некомпетентным Рабом во мне много чисто польской сентиментальности. Раньше я не осознавал себя в этом качестве. Но какое это имеет значение? Я ее очень люблю.
  13 Мая.
  Клара и Снятынские еще не приехали. Вместо этого пришло письмо, в котором сообщалось, что они приедут завтра, если позволит погода.
  Сегодня у нас была гроза, подобной которой они здесь давно не испытывали. Около десяти часов утра поднялся горячий ветер, поднявший все вокруг в облаках пыли. Ветер временами стихал, а затем снова усиливался с такой яростью, что, казалось, валил деревья с ног. Наш прекрасный парк был наполнен звуком ломающихся ветвей и облаками
  пыль смешивалась с оборванными листьями и ветками. Огромная липа рядом с павильоном, где умер молодой Латыш, была расколота надвое. Было страшно душно, не хватало воздуха, а ветер, казалось, дул прямо из раскаленной печи и нес с собой запах углерода. Я, привыкший к итальянскому сирокко, не так уж сильно возражал против этого, но пани Селина сильно пострадала, а косвенно и Анелька. Моя тетя была в плохом настроении из-за ущерба, нанесенного парку, и, как обычно, выместила это на Хвастовски. Вспыльчивый пожилой джентльмен, которого, вероятно, достаточно часто пороли за его Гомера, очевидно, не забыл ни "Одиссею", ни свою готовую речь, потому что он ответил моей тете, что, будь он Эолом, не стал бы служить ей посредником и терпеть ее несправедливые выходки. На этот раз моя тетя уступила просто из-за удвоенных угроз с небес. Внезапно стало очень тихо, но с юга надвигались тучи, черные, как погребальный покров, затянутые болезненно-красным отливом. Через мгновение стало темно, как ночью, и пани Селина позвонила, чтобы включили свет. Вскоре темнота сменилась зловещим красноватым светом. Хвастовски в спешке бросился отдавать приказы гнать скот по домам, но стада коров тронулись в путь, не дожидаясь приказов, потому что вскоре мы отчетливо услышали заунывное мычание скота. Затем моя тетя принесла колокольчик Лоретской Богоматери и принялась энергично звонить по дому. Я даже не пытался объяснить ей, что звонок в этой неподвижной атмосфере может скорее привлечь, чем предотвратить удар молнии, и, несмотря на сознание того, что в случае опасности я не смогу оказать ни малейшей помощи, мне было стыдно позволить ей подвергаться опасности в одиночку. Пожилая леди была просто великолепна, когда, запрокинув голову, она, казалось, бросала вызов черным и медным грядам облаков и потрясала перед ними своим колокольчиком Лорето. Я не пожалел, что пошел с ней, хотя бы для того, чтобы увидеть символическую картину. В момент, когда все трепещет перед надвигающимся ужасом, приседает в ужасе, почти оцепенев, только вера не испытывает страха; она бросает вызов и звонит в колокол. Это, с какой бы стороны мы на это ни смотрели, элемент неисчислимой силы в человеческой душе.
  Мы вернулись, когда по всему горизонту загрохотал первый гром. Через несколько минут рев стал непрекращающимся. У меня было такое ощущение, как будто гром прокатился по нижнему слою облаков, и вся эта масса в любой момент могла взорваться и с оглушительным грохотом обрушиться на землю. Удар молнии упал в пруд на другом конце парка, за ним последовал другой, такой близкий, что дом затрясся до основания. Мои дамы начали читать Литанию; я не знал, что делать; если бы я присоединился к ним, это было бы лицемерием с моей стороны, а если бы я этого не сделал, это выглядело бы так, будто я выставляю себя невоспитанным мудрецом, который не может считаться с деревенскими обычаями и женскими страхами. Но я ошибался; они не боялись; их лица были спокойны, даже безмятежны. Было очевидно, что знакомая Литания была для них достаточной защитой от всех опасностей, и что в их сердцах не было страха. У меня мелькнула мысль, каким же чужим по духу я был в присутствии этих польских женщин, каждая из которых знает в десять раз меньше меня и, по человеческим меркам, стоит в десять раз больше меня. Они подобны книгам со сравнительно небольшим количеством страниц, каждая из которых содержит ясные и простые правила, тогда как я, со всеми теми томами, из которых я составлен, не обладаю ни единой несомненной истиной.
  Это была всего лишь мимолетная мысль, поскольку вскоре шторм, обрушившийся на нас со страшной силой, привлек все мое внимание. Ветер снова поднялся, с грохотом ломая деревья. Временами шел дождь, а потом полил ручьями; не было видно ни одной капли, только длинные струи, которые, казалось, соединяли небо и землю. Аллеи парка были похожи на пенящиеся ручьи. Иногда сильный порыв ветра поднимал с воды мелкие брызги, которые зависали между землей и небом и закрывали весь обзор. Оглушительный раскат грома продолжался не переставая. Воздух был насыщен электричеством. Мой пульс громко бился; в комнатах чувствовался раздражающий запах серы.
  Бушующая снаружи стихия, казалось, странным образом влияла на меня, и я начал терять контроль над собой.
  “Хочешь посмотреть на шторм?” Я спросил Аниэлу.
  “ Очень хорошо. Откуда?
  - Пойдемте в соседнюю комнату, там окно побольше.
  Мы подошли и встали у окна. Тогда было очень темно, и каждое мгновение белые и красные разряды молний разрывали облака, открывая небеса и в то же время освещая наши лица и темный мир снаружи.
  Анелька была спокойна, но с каждым мгновением казалась все более желанной.
  “ Ты боишься? - прошептала я.
  “Нет”.
  - Дай мне свою руку.
  Она удивленно посмотрела на меня. Еще мгновение, и я бы заключил ее в объятия и прижался губами к ее губам, а потом позволил бы буре стереть Плошув с лица земли. Но она была напугана не бурей, а выражением моего лица и этим шепотом; она отошла от окна и вернулась в комнату, где сидели пожилые леди.
  Я остался один - с чувством гнева и унижения. То, что я должен был воспользоваться доверием Анельки, совершенно очевидно, и все же я почувствовал себя оскорбленным ее недоверием и решил каким-то образом отплатить ей. Я
  целый час простоял у окна, рассеянно глядя на вспышки молний.
  Затем снаружи становилось все светлее и светлее; наконец тучи разошлись, и выглянуло солнце, свежее и яркое, словно удивляясь разрушениям, причиненным бурей.
  Это было очень значительно; аллеи все еще были залиты желтой пенящейся водой, над которой плавали сломанные ветки. Тут и там валялись большие деревья, сломанные поперек или вырванные с корнем; кора была частично содрана со стволов сосен, оставив нечто похожее на зияющие раны. Повсюду, куда хватал глаз, были разруха и опустошение, словно после битвы.
  Когда вода немного схлынула, я отправился к прудам, чтобы оценить степень ущерба. Внезапно весь парк ожил от людей, которые с почти дикой энергией принялись обрывать сломанные ветви и рубить упавшие стволы. Похоже, это были крестьяне-квартиранты, которые не имели права находиться в лесу. В общем, мне было все равно, собирали ли они палки, но поскольку они проникли через сломанный забор без разрешения и в такой дикой манере, я, будучи не в настроении, начал отгонять их, мой гнев возрастал из-за их упорного сопротивления. Наконец я пригрозил им деревенскими властями, как вдруг совсем рядом самый приятный голос в мире произнес по—французски: -
  - Есть ли какой-нибудь вред в том, что они расчистили парк, Леон?
  Я обернулся и увидел Анелу, ее голова была покрыта косынкой, завязанной под подбородком. Обеими руками она приподнимала платье, обнажая до щиколоток свои маленькие ножки, обутые в высокие сапожки; слегка наклонившись вперед, она умоляюще посмотрела на меня.
  При виде ее мой гнев сразу испарился. Я забыл о неприятных ощущениях, которые беспокоили меня незадолго до этого, и смотрел на нее так, словно никогда не мог насытиться этим зрелищем.
  “ Это твое желание? - Спросил я.
  Затем, повернувшись к людям, я сказал: —
  “ Возьми дрова и поблагодари леди за разрешение.
  На этот раз они повиновались с готовностью. Некоторые из них, явно незнакомые с Плошувом, обращались к ней “любезная Паниенка” (мисс), что вызывало у меня невыразимый восторг. Если бы Плошув был моим, они могли бы срубить каждое дерево по ее желанию. Через полчаса каждая сломанная ветка и упавшее дерево были убраны, и парк действительно выглядел от этого только лучше. Прогуливаясь с Анелькой по тропинкам, я наткнулся на огромное количество ласточек и других птиц, либо убитых бурей, либо полумертвых и промокших под дождем. Я поднял их и, передавая одну за другой Анеле, прикоснулся к ее рукам, посмотрел в ее глаза и снова почувствовал себя счастливым. Идиллия вчерашнего дня повторилась для нас обоих и принесла с собой легкость и жизнерадостность. Мое сердце было полно радости, потому что я увидел то, чего не могла видеть Анелька, — что в наших братских отношениях было вдвое больше нежности, чем было бы или должно быть между самыми любящими братом и сестрой. Теперь я был совершенно уверен, что подсознательно она любила меня так же сильно, как я любил ее. Таким образом, половина моих надежд и замыслов уже реализована; остается только донести это до нее и сделать ее обладательницей этого чувства. Когда я думаю об этом, я вспоминаю с замиранием сердца
  бьясь от счастья, я записал то, что написал некоторое время назад: “ни одна женщина в мире не может устоять перед мужчиной, которого она по-настоящему любит”.
  15 Мая.
  Наши гости приехали не вчера, а сегодня, что было очень разумно, поскольку все следы шторма исчезли, а погода очень хорошая. Это пятнадцатое мая станет одним из самых запоминающихся дней в моей жизни. Сейчас за полночь; я совершенно не сплю, как будто никогда больше не хотел спать, и намерен писать до утра. Я собираю свои мысли, чтобы не начинать с конца, и излагаю все в надлежащем порядке. Сила привычки - большое подспорье в этом.
  Моя тетя очень рано прислала экипаж за Снятынскими и Кларой, вследствие чего они прибыли еще до полудня. Дамы были яркими, жизнерадостными и щебетали, как воробьи, радуясь хорошей погоде и своей прогулке. Какие туалеты и какие причудливые шляпки! Клара очень хорошо выглядела в легком платье в полоску, в котором она казалась ниже обычного. Я заметил, что Анелька после первого приветствия испытующе посмотрела на нее и, казалось, была поражена ее красотой, о которой я ей почти ничего не говорил. Я воздержался не из расчета, но был так занят Анелькой, что не подумал об этом. Например, хотя я несколько раз встречался с пани Снятынской, я никогда не замечал, чтобы она носила короткие волосы, что соответствовало ее стилю красоты. Светлые вьющиеся волосы, падающие на лоб, придают ей выражение решительного румяного мальчика. Мы снова прекрасные друзья. Было время, когда ей хотелось убить меня, так она была зла из-за Анельки.
  Очевидно, ее муж рассказал ей, как я страдал, а женщины питают особую слабость к тем, кто страдает ради любви; она простила меня и восстановила в своих правах. Присутствие такого яркого, жизнерадостного,
  добродушная женщина оказала большую помощь в сближении Клары и Аниэлы. Я видела, что моя тетя встретила Клару с большой сердечностью, но Анелька, несмотря на свой милый нрав, казалась застенчивой и держалась от нее в стороне. За обедом, за веселой беседой, она немного оттаяла. Клара, казалось, была поражена красотой Анельки, и поскольку она всегда говорит то, что думает, она выразила свое восхищение с таким изяществом и энтузиазмом, что Анельке пришлось уступить.
  Пани Селина, которая сейчас, возможно, впервые оказалась в компании художницы, выглядела довольной и, повернувшись к ней, сказала, что “хотя Анелька и мать, она должна сказать, что в детстве та была очень хорошенькой, обещая гораздо большую красоту”. Оба Снятынских присоединились к разговору. Он начал обсуждать с Кларой различные женские типы, затем заговорил о типе Анельи и его эстетическом совершенстве в в высшей степени забавной объективной манере, как будто она была портретом, висящим на стене, а не живым существом. Она, слушая это, покраснела и опустила глаза, поистине как маленькая девочка, отчего выглядела еще очаровательнее, чем когда-либо.
  Я промолчал, но мысленно сравнил эти три женских лица, относясь к ним также объективно, то есть не принимая во внимание тот факт, что одна из них была любимой и как таковая занимала исключительное положение; уже тогда все говорило в ее пользу. Голова пани Снятынской, особенно с ее короткими вьющимися волосами, очаровательна, но в ней нет ничего, кроме того, что можно найти в любом английском сувенире на память. Красота Клары зиждется главным образом на ее спокойном выражении лица, голубых глазах и том прозрачном цвете лица, который так часто встречается у немецких женщин; если бы не ее искусство, которое окружает ее как нимб, ее можно было бы назвать только красивой женщиной. Анелька - это не только художественное произведение чрезвычайно благородного стиля в том, что касается ее черт, но в ней есть что-то индивидуальное, что не может быть измерено никакими стандартами. Возможно, ее индивидуальность зиждется на том факте, что, не будучи ни темноволосой, ни белокурой, она отдает
  физическое впечатление от брюнетки и духовное - от блондинки. Причиной этого, возможно, является большое количество волос на сравнительно маленькой голове; достаточно того, что она уникальна в своем роде. Она превосходит даже миссис
  Дэвис в этом отношении, чья красота была без изъяна, но это была красота статуи. Миссис Дэвис вызвала лишь восхищение моих чувств, в то время как Анелька пробудила во мне идеалиста, который приходит в восторг от поэтичности ее высказываний.
  Но я даже не буду сравнивать эти два столь совершенно разных существа. Я предался этим размышлениям во время обеда, потому что рассматриваемая тема навела меня на этот след; кроме того, анализ красоты Анельи всегда доставляет мне острое удовольствие. Моя тетя прервала дискуссию, сочтя уместным, как хозяйка дома, сказать что-нибудь о последнем концерте Клары. Она говорила много и очень хорошо; я никогда не предполагал, что она так разбирается в музыке; она сделала ей несколько изящных комплиментов с видом великой дамы, в том плавном, обаятельном стиле, на который способны только люди старшего поколения. Короче говоря, я заметила, что моя прямая, откровенная тетя все еще помнила времена пудры и пластырей. Клара казалась совершенно очарованной и не осталась в стороне, вежливо поблагодарив.
  “Я всегда смогу хорошо играть в Варшаве, — сказала она, - потому что я нахожусь в контакте со своей аудиторией, но лучше всего я играю в узком кругу друзей, где я испытываю симпатию ко всем, и, если вы позволите, я докажу вам это после обеда”.
  Моя тетя, которая очень хотела, чтобы пани Селина услышала ее, но в то же время сомневалась, правильно ли будет попросить ее сыграть, была очень довольна этим предложением. Я начал рассказывать о выступлениях Клары в Париже и ее триумфах на концертах Эрарда; Снятынский изложил то, что было сказано
  в Варшаве; и так прошло время, пока мы не поднялись с ленча. Клара сама ухватилась за инвалидное кресло Пола Селина и никому не позволила помочь, со смехом заявив, что она, безусловно, самая сильная среди нас и не боится утомить руки. Вскоре она села за пианино, и поскольку Моцарт, очевидно, соответствовал ее настроению, она исполнила нам "Дон Жуана". Прозвучали первые ноты, и она стала другой Кларой; уже не веселым, жизнерадостным ребенком, а воплощенной Святой Цецилией. В ней сияла тесная связь внешней формы с духом гармонии, который окружал ее достоинством, превышающим обычную женственность. Я сделал еще одно наблюдение, а именно: влюбленный мужчина может найти пищу для своих чувств даже в том, что говорит против любимой женщины. Когда я думал, как далека моя Анелька от того, чтобы быть Сибиллой, видел, как она сидит в углу гостиной, такая маленькая и неподвижная, словно придавленная какой-то тяжестью, я любил ее еще больше, и это делало ее, если это возможно, еще дороже мне, чем когда-либо. Мне также пришло в голову, что женщина на самом деле не такая, какой она кажется людям в целом, а такая, какой ее видит любящий мужчина; следовательно, ее абсолютное совершенство пропорционально силе любви, которую она внушает. У меня не было времени додумать эту мысль, но она понравилась мне, потому что я смутно видел перед собой вывод о том, что во имя этого совершенства женщина должна отдать свое сердце тому, кто любит ее больше всего.
  Клара играла великолепно. Я наблюдал за выражением эмоций на лицах остальных, когда вскоре заметил, что Анелька смотрит на меня по той же причине. Было ли это простым любопытством или невольным беспокойством на сердце, которое не могло сказать, чего оно боится, и все же боялось? Я сказал себе: “Если бы последнее предположение было правдой, это было бы доказательством того, что она любит меня”. Эта мысль наполнила меня радостью, и я решил найти ответ на нее в течение дня.
  С тех пор я уделял все свое внимание Кларе и был к ней более внимателен, чем когда-либо прежде. В лесу, куда мы приехали, я шел с ней, время от времени украдкой поглядывая на Анелу, которая оставалась
  с семейством Суятинских. Клара была в восторге от леса, который сейчас действительно в лучшем виде, свежая зелень покрытых листвой деревьев образует идеальный навес над более мрачными на вид соснами.
  Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь ветви, превращали землю, покрытую папоротниками и нежными мхами, в изящную золотую вышивку. Вокруг нас звучали веселые голоса весны, пение кукушки и стук дятла по деревьям. Когда мы присоединились к остальным, я попросил Клару перевести на музыку голоса весны. Она сказала, что внутри нее уже поет Frühlingslied, и она попытается выразить это.
  Действительно, она выглядела так, словно песня была там, - к тому же она подобна огромной арфе, которая говорит только звуками.
  Ее лицо горело жгучим румянцем; Анелька, напротив, выглядела измученной, хотя явно старалась не отставать от Снятинских, которые были оживлены, как пара школьников на каникулах. Наконец они начали соревноваться друг с другом, и Клара присоединилась к этому занятию, чего ей не следовало делать, учитывая ее габариты, поскольку быстрые движения были далеко не грациозными, более того, почти нелепыми.
  Пока они так бегали друг за другом, я остался наедине с Анелькой.
  Согласно моему плану действий, я стремился привести ее разум в полное сознание, несмотря на беспокойство, которым она, казалось, была подавлена.
  “ Тебя что-то беспокоит, Анеля; что именно? - Спросил я.
  - Нет, ровным счетом ничего.
  - Мне показалось, что вы чем-то недовольны; это из-за того, что вам не нравится Клара?
  - Нет, она мне очень нравится, и неудивительно, что ею так восхищаются.
  Дальнейший разговор стал невозможен из-за возвращения прогульщиков. К тому же пора было возвращаться. По дороге Снятынский спросил Клару, действительно ли она довольна своим пребыванием в Варшаве.
  “Лучшее доказательство, которое я могу вам представить, - это то, что я пока не думаю об отъезде”, - весело ответила она.
  “ Мы должны постараться, чтобы ты всегда был с нами, ” вставил я.
  Клара, несмотря на простоту, с которой она принимает все, что ей говорят, вопросительно посмотрела на меня, затем немного смутилась и ответила:
  — "Здесь все очень добры ко мне”.
  Я сознавал, что мои слова были в некотором роде бесчестными, поскольку они могли ввести Клару в заблуждение; но все, что меня заботило, - это впечатление, которое они произведут на Анельку. К сожалению, я не мог видеть ее лица, так как она застегивала перчатки, склонив голову так низко, что шляпа скрыла ее от меня. Это внезапное движение показалось мне хорошим знаком.
  Пожилые дамы ждали нас с ужином, который длился до девяти часов, а затем Клара сымпровизировала свой Frühlingslied. Я почти уверен, что с тех пор, как Плошув существовал, в его пределах никогда не звучала такая музыка
  стены, но я обращал на это очень мало внимания. Я сел рядом с ней в сумерках, так как она не хотела зажигать лампы. Снятынский взмахнул рукой, как дирижерской палочкой, что, очевидно, рассердило его жену, поскольку она несколько раз дернула его за рукав.
  Анелька сидела совершенно неподвижно; может быть, она тоже была погружена в свои мысли и не слушала Фрулингсли. Я был почти уверен, что она думала обо мне и Кларе, и особенно о значении слов, которые я сказал Кларе. Было достаточно легко догадаться, что даже если бы она не любила меня или имела хоть малейшее представление о том, что моя любовь была чем-то иным, кроме братской привязанности, она почувствовала бы боль и разочарование, если бы ее вот-вот у нее отняли. Женщина, которая несчастлива в своей супружеской жизни, цепляется за любое другое чувство, если это только дружба, как плющ цепляется за дерево. Я нисколько не сомневался, что если бы в этот момент я опустился на колени у ее ног и сказал ей, что люблю ее, и только ее, она почувствовала бы внезапную радость, какую испытываешь, обретя что-то очень ценное. И если так, я размышлял про себя, почему бы не ускорить решение, если только можно было найти способ — пугать ее как можно меньше или заставить забыть обо всем ужасе в своей радости. Я сразу же начал придумывать пути и средства, поскольку понимал, что это должно быть сделано таким образом, чтобы она навсегда лишилась возможности меня отвергнуть. Мой мозг очень усердно работал над этим, так как проблема была непростой. Постепенно мною овладело сильное волнение: и, как ни странно, я был тронут скорее из-за Анельки, чем из-за себя самого, потому что внезапно понял, каким сильным ударом это будет для меня, и испугался за нее.
  Тем временем в гостиной стало светлее; луна поднялась над деревьями и отбрасывала на пол светящиеся лучи. Мелодии Frühlingslied все еще наполняли воздух, и соловьи откликались на них через открытое французское окно. Это был великолепный вечер, теплый и благоухающий, полный гармонии и любви. Я невольно подумала, что если жизнь и не дарит нам счастья, то она предоставляет нам готовые рамки для него.
  В светящихся сумерках я поискал глазами Анелу, но она смотрела на Клару, которая в этот момент казалась скорее видением, чем реальным существом. Лунный свет, все больше проникающий в комнату, теперь падал на нее; и в легком платье она была похожа на серебристый дух музыки. Но видение длилось недолго. Клара закончила свою песню, после чего пани Снятынская встала и, сказав, что уже поздно, дала сигнал к отъезду. Поскольку вечер был очень теплым, я предложил проводить наших гостей до шоссе, примерно в полумиле от нашего дома. Я сделал это нарочно, чтобы проводить домой Анелу. Я знала, что она не могла отказаться от такого простого акта вежливости, и я также была уверена, что моя тетя не поедет с нами.
  Я приказал карете ехать дальше и ждать на дороге, и мы пошли пешком по липовой аллее. Я предложил Кларе руку, но мы шли рядом, сопровождаемые кваканьем лягушек на Плошовском озере.
  Клара на мгновение остановилась, чтобы послушать этот хор, который то и дело смолкал, чтобы зазвучать снова с удвоенной силой, и сказала:
  “Это финал моей весенней песни”.
  “Какой изысканный вечер!” заметил Снятынский, а затем начал цитировать прекрасные строки из “Венецианского купца”: —
  “Как сладко спит лунный свет на этом берегу! Здесь мы будем сидеть и позволять звукам музыки Проникать в наши уши: мягкая тишина и ночь Станут штрихами сладостной гармонии”.
  Он не помнил остального, но я помнил и продолжал напрягаться: —
   “ Садись, Джессика. Посмотри, как пол небес густо инкрустирован патиной из яркого золота: Нет ни малейшего шара, который ты не видел бы, Но в его движении словно ангел поет, Все еще обращаясь к юноглазым херувимам; Такая гармония в бессмертных душах; Но пока это грязное одеяние разложения Грубо закрывает ее, мы не можем ее услышать ”.
  Затем я повторил Кларе, которая не понимает по-польски, строки по-французски, импровизируя перевод. Она выслушала это, затем подняла глаза к небу и просто сказала:
  “Я всегда был уверен, что в сферах есть музыка”.
  Оказалось, что пани Снятынская была также уверена в этом и напомнила своему мужу, что незадолго до этого обсуждала это с ним, но он был не совсем уверен, что помнит; после чего произошел небольшой супружеский спор, над которым мы с Кларой посмеялись. Анелька вообще не участвовала в разговоре; обиделась ли она, что я предложил Кларе руку и уделил ей немного внимания? Само это предположение обрадовало меня. И все же я старался не терять голову и сказал себе: “Не убегай с мыслью, что она знает, что такое ревность; ей просто немного грустно и она чувствует себя одинокой, вот и все”. В этот момент я бы отдал целый ряд художников, таких как Клара, за несколько слов с Анелькой, за то, чтобы сказать ей, что я принадлежу ей, и только ей. Затем Снятынский начал дискуссию об астрономии, из которой я время от времени слышал несколько слов, хотя эта наука привлекает меня больше, чем я могу выразить словами, — ибо по самой своей природе она не имеет предела ни сама по себе, ни для человеческого разума; она бесконечна.
  Наконец мы добрались до конца, где наши гости сели в экипаж.
  Вскоре колеса застучали по дороге, до наших ушей донеслись последние слова прощания, и я остался наедине с Анелькой. Мы повернули домой и некоторое время шли бок о бок в молчании. Кваканье лягушек прекратилось, и издалека донесся свисток сторожа и громкий лай собак. Я не заговаривал с Анелькой, потому что молчание казалось мне исполненным глубокого смысла — наши мысли были заняты одним и тем же предметом.
  Примерно на полпути я сказал Анеле:
  - Какой приятный был денек, не правда ли?
  “ Да. Я никогда раньше не слышал такой прекрасной музыки.
  - И все же ты казался не в своем обычном расположении духа, и хотя ты не говоришь мне причину, я замечаю каждое облачко, промелькнувшее на твоем лице.
  “ Вы были обязаны присматривать за своими гостями. Вы очень добры, что беспокоитесь обо мне, но со мной все в порядке.
  “Сегодня, как и в любой другой день, я был занят только тобой, и в доказательство этого позволь мне сказать тебе, о чем ты думал сегодня”. И, не дожидаясь разрешения, я сразу же продолжил: “Вы подумали, что я чем-то похож на чету Латыш; вы подумали, что я обманул вас, говоря о пустоте вокруг меня; наконец, вы подумали, что мне нет необходимости просить вашей дружбы, пока я ищу ее в другом месте. Разве это было не так? Скажи мне правду.
  Анель ответила с явным усилием: “Если вы настаиваете на том, чтобы знать — да, возможно, это так. Но я должен быть только рад этому”.
  - Чему ты должен радоваться?
  - О вашей взаимной дружбе с Кларой.
  Что касается нашей дружбы, то я желаю ей всего наилучшего, вот и все. Но Клара, как и все другие женщины, ко мне равнодушна. Ты знаешь почему?
  Я начал немного дрожать, потому что понял, что этот момент настал. Я немного подождал, ответит ли Анелька на мой вопрос, а затем голосом, который я старался придать твердости, сказал:
  “Конечно, ты должен увидеть и понять, что все мое существо принадлежит тебе; что я любил тебя и люблю до сих пор безумно”.
  Анелька стояла неподвижно, словно окаменев. По ледяному холоду своего лица я почувствовал, что начинаю бледнеть; и если мир, казалось, пошатнулся под ногами этого бедного ребенка, то на карту была поставлена и моя жизнь. Зная, с кем я имею дело, я не дал ей времени оттолкнуть меня. Я начал говорить очень быстро: —
  Не отвечай мне, потому что я ничего не хочу от тебя. Я ничего не желаю,
  — абсолютно ничего, пойми это хорошо. Я хотел сказать тебе, что ты забрал мою жизнь, и отныне она твоя, делай с ней, что хочешь. Но вы сами видели, что это так, и не имеет значения, говорю я об этом или нет. Повторяю, я ничего не желаю и ничего не ожидаю.
  Ты не можешь оттолкнуть меня, потому что я сам отвращаюсь. Я говорю тебе это так, как мог бы сказать другу, сестре. Я прихожу и жалуюсь вам, потому что мне некуда
  кроме того, я люблю женщину, которая принадлежит кому-то другому, люблю ее до безумия, о, Аниэла!—и без ограничений!”
  Мы были недалеко от ворот, но все еще в глубокой тени деревьев. На мгновение у меня возникла иллюзия, что она склоняется ко мне, как сломанный цветок, что я могу схватить ее в свои объятия; но я ошибся.
  Анелька, оправившись от внезапного потрясения, вдруг заговорила с такой нервной энергией, какой я в ней не подозревал:
  “ Я не буду это слушать, Леон. Я не буду, я не буду, я не буду!
  И она выбежала на залитый лунным светом двор. Да; она убежала от моих слов,
  —мое признание. Вскоре она скрылась за портиком, и я остался один с чувством беспокойства, страха, великой жалости к ней и торжества одновременно от того, что были произнесены слова, которые должны были стать началом новой жизни для нас обоих. Ибо, по правде говоря, поначалу я не мог ожидать от нее ничего другого; но семя, из которого что-то должно было взойти, было посеяно.
  Когда я вошел в дом, Анели нигде не было видно. Я застал только свою тетю, которая ходила взад и вперед по комнате, перебирая четки и разговаривая с самим собой в перерывах между молитвами. Я пожелал ему спокойной ночи и сразу же пошел к себе в комнату, думая, что успокоюсь, если запишу впечатления дня; но это только еще больше утомило меня. Я намерен уехать завтра, вернее, уже сегодня, потому что вижу, как в окно проникает дневной свет. Я хочу утвердить Анелу в убеждении, что я ничего от нее не жду, — хочу, чтобы она успокоилась и ознакомилась с тем, что я ей сказал. Но чтобы признаться во всей правде, я ухожу
  также потому, что я боюсь встретиться с ней так скоро и предпочел бы отложить это.
  Бывают моменты, когда мне кажется чудовищным поступком внести элемент коррупции в эту чистую атмосферу. Но разве главное зло не заключается в том, что она выходит замуж за человека, которого не может любить? Что более аморально: моя любовь, которая является проявлением великого закона природы, или принадлежность Анельки этому мужчине, которая является постыдным нарушением того же закона? И я, который так ясно это понимаю, все же настолько слаб, что ужас охватывает меня, когда я выступаю против этой порочной морали. Но все эти сомнения тают как снег при словах “Я люблю”. Если даже сейчас мое сердце болит при мысли, что в этот самый момент она, возможно, бодрствует, плачет или терзается сомнениями, это лишь еще одно доказательство того, как я люблю ее. Это причиняет мне боль, и в то же время я не вижу, как иначе мы можем достичь счастья.
  19 Мая.
  В первую ночь после моего приезда я спал крепко. В Плошуве я жалел о каждой минуте, которая отвлекала меня от Анельки, и всю ночь писал; в результате я почувствовал смертельную усталость. И сейчас я все еще чувствую тяжесть, но способен думать. Мне немного стыдно за то, что я убежал и оставил Анельку одну нести бремя моего признания; но когда речь идет о любимой женщине, небольшая трусость не является бесчестной. Кроме того, я не сбежал бы, если бы это не было необходимо для будущего благополучия моей любви. Теперь, каждый день, когда она встает и произносит молитвы, гуляет в парке или навещает свою больную мать, она должна, пусть и очень неохотно, сказать себе: “Он любит меня”, - и эта мысль постепенно станет привычной, менее пугающей для нее. Человеческая природа привыкает ко всему, и женщина вскоре примиряется с мыслью, что ее любят, особенно когда она отвечает на эту любовь взаимностью. Этот вопрос: “Любит ли она меня?” Я вспоминаю тот первый раз, когда понял, что все еще люблю ее; и снова прокручиваю это в уме, пытаюсь взвесить все обстоятельства, как будто на карту поставлена чья-то судьба, и прихожу к
  убежденность, что иначе и быть не может. Когда она выходила замуж, то любила меня, а не Кромицкого; она только подала ему руку, движимая отчаянием. Если бы она вышла замуж за выдающегося мужчину, который ослепил бы ее своей славой, своими мыслями или исключительным характером, она, возможно, забыла бы меня. Но как мог Кромицкий, с его неврозом стяжательства, завоевать ее расположение?
  Кроме того, он бросил ее вскоре после того, как они поженились; он продал Глухов, который был для этих двух женщин как зеница ока. Если судить Кромицкого совершенно беспристрастно, в нем не было ничего, что могло бы расположить к себе существо, полное идеальных порывов и чувств. Потом вернулся я, я, которого она любила. Я затронул струны ее сердца воспоминаниями о прошлом, каждым словом и взглядом. Я привлек ее к себе не только тем умением, которое дает жизненный опыт, но и той магнетической силой, которую истинная любовь дарует человеку.
  Добавив к этому тот факт, что она знала, как сильно я страдал, когда посылал к ней Снятынского, она, должно быть, пожалела меня, и эта жалость не могла исчезнуть совсем. Я играю ради своей жизни, но карты в мою пользу. Я не могу проиграть.
  Я в таком же праве, как и любой, кто защищает свою жизнь. Я говорю это не под влиянием момента, а после спокойного рассуждения. У меня нет ни убеждений, ни верований, ни принципов, ни устойчивой почвы под ногами, ибо почва была подорвана критикой и размышлениями. У меня есть только те жизненные силы, которые родились вместе с нами, и все они сосредоточены на одной женщине. Поэтому я цепляюсь за свою любовь, как утопающий за доску; если она уступит, жить будет не для чего. Если спросить здравого смысла,
  “ Почему ты не женился на Анеле? Я говорю то, что говорил раньше: я женился на ней не просто по той причине, что я не натурал, а жулик, — отчасти потому, что таким родился, отчасти потому, что так воспитывали эти две няньки, Размышление и Критика. Почему именно эта женщина, а не какая-либо другая, должна была стать моим спасением, я не знаю. Скорее всего, потому, что это была она, а не кто-то другой. Это не зависело от меня.
  Если бы она была свободна сегодня, я бы без колебаний протянул к ней руки; если бы она никогда не была замужем, кто знает?—Мне стыдно за эту мысль, и все же может статься, что она не была бы такой желанной. Скорее всего, судя по прошлому, я должен был продолжать наблюдать за ней, за своими собственными чувствами, пока кто-то другой не унес ее; но я предпочитаю не думать об этом, потому что это вызывает у меня склонность ругаться.
  20 мая.
  Сегодня я размышлял о том, что произойдет, если я добьюсь любви Анельки или, скорее, заставлю ее признаться в этом. Я вижу перед собой счастье, но не вижу способа достичь его. Я знаю, что если бы в присутствии этих женщин я произнес слово “развод”,
  они бы подумали, что крыша рушится у нас над головами. Об этом не может быть даже речи, потому что представления моей тети и пани Селины на этот счет таковы, что ни одна из них не пережила бы такого потрясения. У меня нет никаких иллюзий относительно Анельки; ее взгляды совпадают. И все же в тот момент, когда она признается в своей любви, я скажу это слово, и она должна привыкнуть к нему; но нам придется подождать до смерти моей тети и пани Селины. Другого выхода нет. Кромицки либо согласится добровольно, либо нет. В последнем случае я увезу Анельку, даже если мне придется отправиться в Индию, и развод, или, вернее, признание брака недействительным, я проведу сам, вопреки его желанию. К счастью, недостатка в средствах нет. Что касается меня, то я готов на все, и внутреннее убеждение в своей правоте оправдывает меня в моих собственных глазах. На этот раз это не просто любовная интрига, а чувство, которое поглощает все мое существо. Его искренность и сила делают все мои уловки законными. Я знаю, что обманываю ее, говоря, что все, чего я хочу добиться, - это сестринской любви. Я обманываю ее, когда говорю, что ничего не желаю; все это было бы неправильно и ложью, если бы моя любовь сама по себе была ложью. Перед лицом великой истины они являются всего лишь дипломатическими уловками
  Любовь. Все это относится к пути любви. Общеизвестно, что даже помолвленные влюбленные прибегают к хитростям, чтобы заставить друг друга признаться в любви. Что касается меня, то я искренен, даже когда говорю неправду.
  21 Мая.
  Я сказал Анеле, что намерен работать, и я буду это делать, хотя бы по той причине, что сказал ей об этом. Я прикажу перевезти коллекции из Рима и основать музей. Это будет заслугой Анели и первым полезным делом, проистекающим из нашей любви. Я полагаю, что итальянское правительство создаст трудности, поскольку существует закон, запрещающий вывоз предметов старины и драгоценных произведений искусства. Но мой юрист организует это для меня. И это напоминает мне о "Мадонне" работы Сассоферрато, которую мой отец завещал своей будущей невестке. Я немедленно отправлю ее, потому что она мне нужна.
  22 Мая.
  Человеческая природа всегда злобна. Я испытываю мрачное удовлетворение, думая о том, каким смешным должен казаться такой человек, как Кромицкий, который катается на летних лыжах на Востоке в попытке заработать деньги, в то время как кто-то нашептывает любовные клятвы на ухо его жене; и рано или поздно Анелька должна увидеть это в таком свете. Всю историю Кромицкого можно свести к одному факту: он продал Глухов и оставил женщин без крова. Он думал, что, возможно, они будут жить в Одессе или Киеве; тем временем болезнь пани Селины привела Анелу в Плошув.
  И все же он знал, насколько ненадежно здоровье этой дамы; он должен был предвидеть, что она может заболеть и что Анелька останется одна с грузом горя и забот. Если его бизнес требует его присутствия на Востоке, зачем он вообще женился?
  Завтра я возвращаюсь в Плошув. Я чувствую себя здесь очень одиноким, и, кроме того, мне хочется еще раз взглянуть в глаза Анели, а иногда я чувствую себя виноватым, как будто я уклонился от исполнения долга, сбежав. В то время это было необходимо, но теперь я должен вернуться. Кто знает? возможно, меня ждет большее счастье, чем я предполагаю, — возможно, она тоже тоскует по мне.
  Я зашел к Снятынским и Кларе, которую не застал дома. Я нанес также визит знаменитой красавице пани Корыцкой. Последняя носит свое историческое имя, как жокейскую шапочку, а свое остроумие - как хлыст для верховой езды; она бьет им людей между глаз. Я вышел невредимым; она даже попыталась немного кокетничать со мной. Я сделал около дюжины звонков и оставил открытки. Я хочу, чтобы люди думали, что я обосновался в Варшаве.
  Поскольку передача коллекций моего отца - это всего лишь вопрос желания и наличных денег, я ищу, чем еще мне заняться. Люди моего положения обычно заняты управлением своим состоянием; и в целом они управляют им очень плохо, гораздо хуже, чем я. Очень немногие принимают какое-либо участие в общественной жизни. Я упоминал ранее, что здесь все еще забавляются аристократией и демократией; есть даже такие, вся цель жизни которых состоит в том, чтобы поддерживать социальную иерархию и сдерживать прилив демократических течений. Это такой же хороший вид спорта, как и любой другой, но поскольку я не спортсмен, меня это развлечение не интересует. Даже если бы это была не просто игра, если бы в основе всего этого лежал какой-то смысл, я слишком большой скептик по отношению к обеим партиям, чтобы принадлежать ни к одной из них. Демократия, под которой я подразумеваю
  патентованные демократы, а не люди скромного происхождения, действуют мне на нервы.
  Что касается аристократии, я думаю, что если их смысл существования основан на услугах, оказанных стране их предками, то эти услуги часто были такими, что чем скорее их потомки наденут власяницу и посыплют головы пеплом, тем лучше. Кроме того, эти две партии, за исключением нескольких глупцов, на самом деле не верят в себя. Некоторые притворяются искренними, чтобы служить своим собственным целям, и поскольку я никогда ничего не симулирую, ясно, что участвовать в такой борьбе - это работа не для меня. Кроме того, есть представители ордена Снятынского, которые стоят над обеими партиями, но всегда готовы утопить их в своем синтезе. Это, как правило, сильные люди, но даже если бы я мог согласиться с ними, мне пришлось бы что—то предпринять, -
  простое сознание долга - это не работа. Снятынский пишет пьесы. Действительно, когда я смотрю вещам прямо в лицо, я обнаруживаю, что нахожусь за скобками и не вижу способа проникнуть внутрь. Странно, что человек, обладающий значительными средствами, культурой, определенными способностями и желанием чем-то заниматься, не находит ничего, к чему мог бы приложить руки. И снова я испытываю желание выругаться, поскольку все это происходит из-за этого интеллектуального разнобоя.
  Они должны были бы поставить мне диагноз, как болезни старости Времени, которая у меня достигла острой стадии. Тому, кто скептически относится к вере, к науке, консерватизму, прогрессу и так далее, действительно трудно найти себе занятие.
  В дополнение ко всему этому, мои устремления намного больше, чем возможность их удовлетворения. Жизнь основана на работе; и поэтому здесь люди работают над тем или иным делом. Но это работа ломовой лошади, везущей зерно в амбар. Я не смог бы этого сделать, даже если бы захотел. Я быстроходный, гожусь только для кареты и бесполезен на песчаных, изрытых колеями дорогах, где обычные лошади справляются с работой лучше и устойчивее. При строительстве дома я не мог таскать кирпичи, но мог бы сделать что-нибудь в декоративном стиле, но там, где речь идет о четырех простых стенах и прочной крыше, такими мастерами, как я, не являются
  хотел. Если бы у меня был хотя бы мощный импульс к работе, я все еще мог бы заставить себя что-то делать. Но, в основном, это всего лишь вопрос внешнего вида. Я хочу работать, чтобы доставить удовольствие женщине, которую я люблю. У Анели на этот счет возвышенные представления, и это, безусловно, доставило бы ей удовольствие.
  Более того, именно по этой причине мое тщеславие, а также мои расчеты побуждают меня претендовать на видное положение, которое повысило бы мою ценность в ее глазах. Я посмотрю, что можно сделать, а тем временем мой кошелек сделает всю работу за меня. Я отправлю коллекцию, поддержу различные учреждения и дам деньги тем, кто в них нуждается.
  Какая странная сила заключена в женщине! Она вступает в контакт с гением без портфолио, исключительно бесполезным инструментом вроде меня, и тогда, без всяких проповедей с ее стороны, он чувствует себя обязанным делать все то, о чем раньше и не мечтал.
  Черт бы меня побрал, если я когда-нибудь думал о том, чтобы привезти свои коллекции в Париж или Вену ради парижанки или венчанки. Я возвращаюсь в Плошув; я жажду быть рядом со своим добрым духом.
  23 мая.
  Когда я на некоторое время уехал из Плошова, это было для того, чтобы подвести Аниэлу к какому-то решению. В Варшаве и на обратном пути в Плошув я пытался угадать, на что она решилась. Я знал, что она не могла написать своему мужу: “Приезжай и забери меня, потому что Плошовски занимается со мной любовью”.
  она бы не сделала этого, даже если бы ненавидела меня. В ней слишком много деликатности, чтобы сделать это. Не говоря уже о том, что встреча между мной и Кромицким могла бы стать следствием такого шага, Анеле пришлось бы оставить свою больную мать, которая не может уехать из Плошува.
  Положение Анели действительно трудное, и я рассчитывал на это, прежде чем сделать свое признание. У меня мелькнула мысль, что, возможно, ей взбрело в голову вообще избегать меня и запереться в комнатах своей матери. Но я отбросил эту мысль. В деревне и под одной крышей это было бы совершенно неосуществимо или, во всяком случае, настолько бросалось бы в глаза, что привлекло бы внимание пожилых дам и, следовательно, пагубно сказалось бы на здоровье ее матери. По правде говоря, я извлекаю максимальную выгоду из ее положения, но кто из влюбленных не делает того же самого? Я предвидел, что Анелька, даже если и ответит на мою любовь, не позволит мне в будущем повторить мое признание, — она будет сопротивляться больше, чем любая другая замужняя женщина; при ее принципах и скромности малейший признак уступки показался бы ей невероятным преступлением. Но как она может помешать мне признаться ей в любви? Есть только один способ — получить от меня добровольное обещание; я предполагал, что она заговорит со мной об этом, и я был прав.
  Когда я приехал в Плошув, она казалась бледной и немного измученной, но смотрела на меня с решительным выражением лица. Было очевидно, что дорогое дитя привело целый запас аргументов, чтобы убедить меня, и полагало, что после их демонстрации мне ничего не останется, кроме как навсегда замолчать. Ангельское заблуждение; думать, что в мире есть только одна истина. Нет, не вступай ни в какие споры со мной, моя Анелька, ибо если я и верю в какую-то истину, то это истина и право любви; кроме того, я слишком хитер, и каждый аргумент будет вывернут наизнанку, как перчатка, и превращен в оружие против тебя самой.
  Ни доводы, ни рассуждения, ни даже моя жалость не спасут тебя; ибо чем белее, чем совершеннее и ангельнее ты покажешь себя, тем больше я буду любить тебя, а чем больше я буду любить, тем желаннее ты будешь для меня. У меня нет для тебя ничего, кроме крокодиловых слез, которые только обострят мою алчность.
  Таков запутанный круг любви. При виде Анельки я почувствовал, что меня затягивает в этот круг. Днем, в тот же день, когда упала пани Селина
  засыпая на веранде, Анель жестом пригласила меня следовать за ней в парк.
  По серьезному выражению ее лица я догадался, что пришло время для этих споров, и с нетерпением последовал за ней. По мере того как мы удалялись от веранды, я заметил, что оживление Анельки начало угасать; она побледнела и, казалось, испугалась собственной дерзости; но теперь она уже не могла отступить и начала нетвердым голосом:
  — Если бы ты только знал, как я был несчастен в последние дни...
  “Как ты думаешь, я был намного счастливее?” Ответил я.
  “ Я знаю, что вы этого не делали, и поэтому у меня есть к вам просьба. Ты все понимаешь и так добр и великодушен, что не откажешь мне в том, о чем я тебя прошу”.
  - Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал?
  - Леон, ты должен уехать отсюда, снова уехать за границу и не возвращаться, пока мы с мамой не сможем уехать из Плошова.
  Я был уверен, что она спросит меня об этом. Некоторое время я молчал, словно подыскивая ответ.
  “Вы можете делать со мной все, что хотите, - сказал я. - но скажите мне, почему вы отправляете меня в ссылку?”
  — Я не отправляю тебя в изгнание, но ты знаешь почему...
  “Я знаю”, - ответил я с непритворной грустью и покорностью. “Это потому, что я готов отдать за тебя последнюю каплю своей крови, потому что я защитил бы тебя своим телом от любой опасности, потому что я люблю тебя больше своей жизни,
  — воистину, это тяжкие грехи!”
  — Нет, - перебила она с лихорадочной энергией, - но потому, что я жена человека, которого люблю и уважаю, и я не собираюсь слушать подобные слова.
  Нетерпение и гнев охватили меня; я знал, что она говорит неправду. Все замужние женщины защищают себя любовью и уважением к мужу, когда они достигают поворотного момента в своей жизни, хотя в их сердцах может не быть и тени этого чувства; тем не менее, слова Анели потрясли мои нервы, и я с трудом удержался от восклицания:
  “Ты говоришь неправду! ты лжесвидетельствуешь, потому что не любишь и не уважаешь этого человека”. но мысль о том, что ее энергии надолго не хватит, заставила меня воздержаться, и я ответил почти смиренно:
  - Не сердись на меня, Анелька, я уйду.
  Я видел, что мое смирение обезоружило ее и что ей стало жаль меня.
  Внезапно она сорвала лист с низко свисающей ветки и начала нервно рвать его на куски. Она прилагала нечеловеческие усилия, чтобы не разрыдаться, но я видел, как ее грудь вздымается от волнения.
  Я тоже был тронут до глубины души и с трудом продолжил: —
  “Не удивляйся, что я не решаюсь выполнить твое желание, ибо оно очень тяжело для меня. Я уже говорил тебе, что не желаю ничего, кроме как дышать с тобой одним воздухом, смотреть на тебя, и Бог свидетель, я прошу не слишком многого; но как бы то ни было, это мое все. И ты забираешь это у меня.
  Подумай только: всем остальным позволено приходить сюда, говорить с тобой, смотреть на тебя — но не мне. Почему я изолирован? Потому что ты мне дороже, чем кто-либо другой! Какая утонченная жестокость судьбы! Только поставь себя на мое место.
  Вам, никогда не знавшей, что такое одиночество, трудно; вы любите своего мужа или думаете, что любите, что одно и то же; поставьте себя на мгновение на мое место, и вы поймете, что такой приговор хуже смерти. Ты должен испытывать хотя бы капельку жалости. Увозя меня отсюда, ты забираешь у меня все. Я сказал вам, что вернулся домой, чтобы заняться какой-нибудь полезной работой, в которой я мог бы обрести покой, забвение и искупить свои прежние грехи; только недавно я решил вернуть коллекции моего отца; а вы хотите, чтобы я отказался от всего этого, велите мне уйти и снова начать бродячую, бесцельную жизнь. Но исполню ваше желание; я уйду, если вы скажете мне то же самое через три дня, потому что мне кажется, вы не совсем понимали, что все это значило для меня. Теперь ты знаешь, я прошу всего три дня"
  передышка, не более того.
  Анелька закрыла глаза руками и застонала: “О Боже мой! Боже мой!”
  Было что-то невыразимо трогательное в этом тихом крике, похожем на плач ребенка от собственного бессилия. Был момент, когда я почувствовал искушение пообещать все, о чем она просила. Но в этом вопле я увидел обещание будущей победы, и я не хотел лишиться ее плодов.
  “Послушай меня, ” сказал я, “ я поеду немедленно, сию же минуту, и разорву море между нами, если ты скажешь мне, что это необходимо для твоего собственного душевного спокойствия. Я говорю с тобой сейчас как друг, как брат! Я знаю от своей тети, что ты любил меня; если эта любовь еще жива, я пойду по твоему приказу”.
  Искренняя боль с моей стороны продиктовала эти слова; но для Анели это была ужасная ловушка, которая могла вырвать у нее признание. Если бы это случилось — я не знаю, — возможно, мне следовало сдержать свое слово, но, поскольку небеса над нами, я бы заключил ее в свои объятия. Но она только вздрогнула, как будто я коснулся открытой раны; затем ее лицо вспыхнуло гневом и негодованием. “Нет! ” воскликнула она с отчаянной страстью, “ это неправда! неправда! Ты можешь делать, что хочешь, уходи или оставайся, но это неправда! Сама страсть, с которой были произнесены эти слова, показала мне, что это может быть правдой. Мне захотелось сказать ей об этом с откровенной жестокостью, но я увидела, что к нам направляется моя тетя. Анелька не смогла скрыть своего волнения, и моя тетя, посмотрев на нее, сразу спросила: —
  “ Что тебя беспокоит, дитя мое? о чем вы двое говорили?
  — Аниэла рассказывала мне, как ее мать была огорчена продажей Глухоу, и я не удивляюсь, что она приняла это так близко к сердцу.
  То ли силы Анельи иссякли, то ли неправда, в которой я заставил ее принять молчаливое участие, переполнила чашу горечи до краев, но она разразилась неудержимыми рыданиями, которые сотрясали ее, как тростинку; моя тетя заключила ее в объятия и успокаивала, как маленького ребенка.
  “Анелька, дорогая моя, ничего не поделаешь; давайте подчинимся воле Божьей. Град разрушил пять моих ферм, а я даже ни слова не сказал об этом Хвастовскому”.
  Упоминание о пяти фермах показалось мне настолько неуместным, эгоистичным и бесполезным в присутствии слез Анельки, что я очень рассердился на свою тетю.
  “Не обращай внимания на фермы, - резко сказал я, - она горюет о своей матери”; и я ушел в печали, потому что чувствовал, что мучаю женщину, которую любил больше всего на свете. Я победил по всей линии, но мне было глубоко грустно, как будто будущее было полно неизвестных ужасов.
  25 мая.
  Сегодня третий день после нашего разговора, и поскольку Анелька больше не упоминала об этом, я остаюсь. Она мало говорит со мной и не избегает меня совсем, боясь привлечь к себе внимание. Я стараюсь быть хорошим, дружелюбным и внимательным, но не встаю у нее на пути. Я хочу, чтобы она думала, что я держу свои чувства под контролем, но она не может не видеть, что они есть и усиливаются с каждым мгновением. Во всяком случае, у нас есть свой маленький мирок, где обитаем только мы двое; у нас есть наша общая тайна от остальных. Когда мы говорим на безразличные темы, мы оба знаем, что в глубине наших сердец есть что-то, о чем мы оба думаем, но не выражаем словами. Это создает связь; время и терпение сделают остальное. Из своей любви я сплетаю вокруг нее тысячи нитей, которые будут связывать нас все больше и больше. Все это было бы напрасно, если бы она любила своего мужа; это заставило бы ее возненавидеть меня. Но прошлое говорит в мою пользу, а настоящее не принадлежит Кромицкому. Я все еще обдумываю это с величайшей беспристрастностью и прихожу к тому же
  вывод, что она не может любить его. Сопротивление Анельи - это внутренняя борьба исключительно чистой души, которая не допускает даже дуновения неверия. Но в этой борьбе у нее нет помощи. Я знаю, что сопротивление будет долгим и его будет трудно преодолеть; я должен всегда быть начеку, давать себе ясный отчет в каждой мелочи и плести вокруг нее прочные и невидимые нити. Даже если я совершу какие-то ошибки, они будут всего лишь результатом моей любви и как таковые будут скорее подспорьем, чем помехой.
  26 Мая.
  Я рассказал Снятынскому о своем намерении перевезти свои римские коллекции в Варшаву, рассчитывая, что это дойдет до прессы, которая не могла не превознести меня до небес как общественного благотворителя. Анеля невольно должна сравнить меня с Кромицки, что будет засчитано в мою пользу.
  Я отправил также телеграмму в Рим с просьбой прислать "Сассоферрато".
  За завтраком я сказал Анеле в присутствии остальных, что мой отец оставил картину ей по завещанию; это смутило ее, и она сразу догадалась, что он смотрел на нее как на свою будущую дочь. Это правда, что в завещании не было упомянуто имя, и именно по этой причине я хочу, чтобы оно досталось Анеле. Упоминание об этом завещании пробуждает в нас обоих множество воспоминаний.
  Я сделал это нарочно, чтобы обратить мысли Анели к прошлому, когда она любила меня и могла спокойно любить. Я знаю, что к этому воспоминанию, должно быть, примешиваются какие-то горькие мысли, даже некоторая обида; иначе и быть не может; но было бы еще хуже без сообщения, которое я отправил ей через Снятынского. Это сообщение - единственное смягчающее вину обстоятельство во всем деле. Анелька знает, что я хотел исправить причиненное зло, что я любил ее тогда, страдал и раскаивался, раскаиваюсь до сих пор, и что если мы несчастливы
  она тоже помогла навлечь это несчастье на обоих. Она обязана простить меня в своем сердце, сожалеть о прошлом и мечтать о том, каким могло бы быть будущее, если бы не мои проступки и ее суровость. Уже тогда я прочел по ее лицу, что она испугалась собственных мыслей и видений и попыталась отогнать их разговором на безразличные темы. Моя тетя так поглощена приближающимися скачками и ожидаемой победой Непослушного Мальчика, которого выставляют на государственные ставки, что не может думать ни о чем другом.
  После этого Анеля заговорила о скачках, сделала несколько случайных замечаний и задала несколько вопросов, пока моя тетя не пришла в шок и не сказала:
  —
  - Мое дорогое дитя, я вижу, ты не имеешь ни малейшего представления о расах.
  Я сказал ей глазами: “Я знаю, ты хочешь подавить свои чувства”, - и она поняла меня так, как будто я сказал это столькими словами. И действительно, я совершенно уверен, что она так же сильно поглощена нашими взаимоотношениями, как и я.
  Мысль о любви, независимой от супружества, уже засела в ее душе; она там и не покидает ее ни на мгновение. Она должна жить с этим и примириться с этим. В таком случае женщина, даже если бы она любила своего мужа, отвернулась бы от него. Капля воды высекает камень. Если Анелька любит меня хоть немного, если она любит только прошлое, она будет моей. Я не могу думать об этом спокойно, потому что предвкушение счастья почти душит меня.
  На морском берегу то тут, то там встречаются зыбучие пески, и неосторожный путешественник, забредший туда, теряется. Временами мне кажется, что моя любовь подобна одному из тех зыбучих песков, и что я затягиваю в него Анельку; я сам тону, тону - Пусть будет так, — но вместе!
  28 Мая.
  Моя тетя проводит шесть-восемь часов из двадцати четырех в Буржанях, на одной из своих ферм, в миле от Плошува, где она проводит время, созерцая "Непослушного мальчика" и присматривая за Уэббом, тренером по английскому языку. Вчера я был там больше часа. Непослушный мальчик - прекрасное животное,
  — будем надеяться, что он не будет капризничать, когда настанет великий день. Но какое мне до этого дело? Разные дела приводят меня в город, но мне не хочется покидать Плошув. Пани Селине в последние несколько дней стало хуже, но молодой Хваст, как называет его моя тетя, говорит, что это всего лишь мимолетный симптом; он считает необходимым, чтобы кто-то постоянно находился рядом с больной дамой, чтобы отвлечь ее от мыслей о потере дорогого дома предков и, следовательно, ослабить ее нервы. Я стараюсь проявлять к ней почти сыновнее внимание, потому что таким образом я зарабатываю благодарность Анели, и она привыкает считать меня своим. Теперь у меня нет ни малейшей неприязни к старушке, - она сама слишком несчастна; и, кроме того, я начинаю любить все и вся, что принадлежит Анеле, —
  за одним исключением.
  Вчера я провел несколько часов с инвалидом вместе с Анелой и Хвастом. Мы читали и разговаривали. Пани Селина не спит по ночам, а поскольку доктор не одобряет снотворные, днем она засыпает после любого длительного разговора, и, как ни странно, ее будит только внезапная тишина. По этой причине мы продолжаем беседу или чтение. Сегодня было то же самое. Если бы не присутствие доктора, я мог бы разговаривать с Анелькой с величайшей свободой.
  Как раз в это время ежедневные газеты полностью заняты разводом прекрасной пани Корыцкой. Все говорят об этом, и моя тетя, которая
  родственник мужа сильно шокирован. Я решил максимально использовать свою возможность и внедрить в голову Анели идеи, которых раньше там не было.
  “Вы совершенно не правы, дорогая тетя, обвиняя пани Корыцкую. Мне кажется, что она поступает так, как подобает настоящей и честной женщине. Там, где начинается любовь, заканчивается человеческая воля, — даже вы должны это признать. Если пани Корыцкая любит кого-то другого, ей ничего не остается, как уйти от мужа. Я знаю, что ты собираешься сказать, а также то, что думает Анелька, — этот долг все еще остается в силе, не так ли?
  “ Я думаю, вы тоже должны быть того же мнения, ” ответила Анелька.
  “ Безусловно. Вопрос в том, в чем заключается долг пани Корыцкой.
  Не знаю почему, но молодой врач заявил, что он не признает никакой свободы воли, но потом внимательно выслушал, явно довольный смелостью моих взглядов.
  Но, увидев изумление на лице Анели, я быстро продолжил: —
  “Что может быть более варварским или противоестественным, чем просить женщину принести мужчину, которого она любит, в жертву мужчине, которого она не любит? Религиозные верования могут противоречить друг другу, но все они придерживаются одной и той же этики, что брак основан на любви. Что же тогда такое супружество? Это либо нечто нерушимое и по существу святое, покоящееся на такой основе, либо, в противном случае, всего лишь договор, противоречащий религии и морали, и как таковой должен быть расторгнут. Иными словами, женское
  обязанности проистекают из ее чувств, а не из ряда более или менее торжественных церемоний, которые сами по себе представляют собой лишь множество форм. Я говорю это, потому что я человек, который ставит истину выше простых форм. Я знаю это слово
  ‘неверность’ звучит очень ужасно. Но не обманывайте себя мыслью, что женщина неверна в тот момент, когда она уходит от своего мужа. Она становится неверной в тот самый момент, когда чувствует, что ее любовь к нему прошла. То, что последует дальше, - это всего лишь вопрос ее способности доводить вещи до логического завершения, ее мужества и ее сердца, которое знает или не знает, что такое любовь. Пани Корыцкая любила мужчину, из-за которого она разводится со своим мужем до того, как вышла замуж; брак был заключен в момент недоразумения, она приняла проявление ревности за безразличие. Это была ее единственная ошибка, которую она хочет исправить теперь, когда понимает, что было неправильно приносить мужчину, которого она любила, в жертву мужчине, на которого она смотрела с безразличием; никто, кроме тех, кто не хочет видеть, не может назвать ее плохой или лицемеркой”.
  В том, что я говорил, было столько же вымысла, сколько и правды. Я знала, что моя тетя никогда не согласится с теорией о том, что завещание прекращается, когда в дело вступает любовь; но я сказала это, чтобы внушить Анельке мысль, что в этом нет никаких сомнений. Тот первый любовник тоже был моим собственным изобретением, чтобы придать истории больше смысла. Но я был совершенно искренен, когда говорил о правах и обязанностях, проистекающих из чувства. Совсем другое дело, что я мог бы не отстаивать эту теорию, если бы она меня не устраивала именно тогда; но человек всегда субъективен, особенно тот, кто сомневался во всех объективных истинах.
  Я постоял за себя, и было бы глупо выступать против своих собственных интересов. Я рассчитывал, что такого рода рассуждения ускорят эволюцию ее души, ободрят ее и, наконец, оправдают в ее собственных глазах.
  Учитывая ее большую чувствительность, я думал, что кое-что из этого приживется.
  Она прекрасно понимала меня, и я видел, что каждое слово взволновало ее
  нервы; ее краска появлялась и исчезала; она поднесла руки к пылающему лицу, чтобы остудить его. Наконец, когда я замолчал, она ответила:
  “Все может быть доказано тем или иным способом; но когда мы поступаем неправильно, наша совесть говорит нам: ”Это неправильно, неправильно!" и ничто не может убедить ее в обратном".
  Молодой Хвастовски, должно быть, подумал, что Анеле не хватает философского развития, а что касается меня, то у меня было ощущение, подобное тому, например, когда оружие соприкасается с каменной стеной. Ответ Анели, по своей простоте и догматизму, свел на нет все мои доводы. Ибо если принцип о том, что воля заканчивается там, где вступает любовь, может быть подвержен сомнению, то нет никаких сомнений в том, что там, где начинается догма, рассуждения прекращаются.
  Женщины в целом, и польки в особенности, соглашаются с логикой до тех пор, пока она не подвергает их опасности. При приближении опасности они укрываются за укреплениями простой веры и истин катехизиса, которые сильное чувство может заставить сдаться, но разум - никогда. В этом их слабость и в то же время их сила. Вследствие этого их способность рассуждать слабее, чем у человека, но их святость при определенных условиях становится непререкаемой. Дьявол может сбить женщину с пути истинного только тогда, когда он внушает ей любовь; рассуждениями он ничего не может сделать, даже если на этот раз право на его стороне.
  При виде этих размышлений я впадаю в уныние. Я думаю, что любая структура, какой бы умной и искусно она ни была возведена мной, будет разрушена простыми словами: “Это неправильно; совесть этого не допускает”.
  Перед этим я бессилен. Я должен быть очень осторожен, чтобы не оттолкнуть и не напугать ее смелостью идей, которые я пытаюсь в ней привить
  разум. И все же я не могу отказаться от всех начинаний такого рода. Хотя они и не занимают первого места в плане ее подчинения, они могут ускорить решение. От них не было бы никакой пользы, если бы она действительно меня не любила. Если бы я допустил ошибку, но даже тогда было бы какое-то решение.
  29 Мая.
  Сегодня я застал Анелу стоящей на стуле перед старыми часами Данцига, которые вышли из строя. В тот момент, когда она приподнялась на цыпочки, чтобы дотянуться до рук, стул подался. У меня было время только крикнуть: “Осторожно! ты падаешь!” Я подхватил ее на руки и поставил на пол. В мгновение ока я заключил дорогую девушку в объятия, ее волосы коснулись моего лица, ее дыхание овеяло мою щеку. У меня так закружилась голова, что мне пришлось ухватиться за спинку стула, чтобы не упасть, — и она это увидела. Она знает, что я безумно люблю ее. Я больше не могу писать.
  30 Мая.
  Весь мой день был отравлен, потому что Анеля получила еще одно письмо от Кромицкого. Я слышал, как она говорила моей тете, что он сам не знает, когда сможет вернуться, — может быть, вскоре, а может быть, через два месяца. Я даже представить себе не могу, как я смогу выносить его присутствие рядом с Анелькой.
  Временами кажется, что я просто не смог бы этого вынести. Я рассчитываю на какой-нибудь счастливый случай, который предотвратит его возвращение. Хвастовски говорит, что пани Селине следует отправиться в Гаштайн, как только она сможет выдержать путешествие. Гаштайн находится на таком расстоянии от Баку, что для Кромицки это может быть слишком далеко. Я поеду туда так же уверенно, как в том, что над нами есть небеса. Это счастливая мысль Хвастовски; ванны пойдут всем нам на пользу. Я тоже чувствую себя измотанным и в
  хочется бодрящего горного воздуха, а еще больше хочется быть рядом с Аниэлой.
  Завтра я поеду в Варшаву и пошлю телеграмму управляющему купальней, чтобы он выделил комнаты для дам. Если не будет свободных комнат, я готов купить виллу. Когда пани Селина заговорила о том, какие неприятности доставит Анеле поездка туда, я только сказал: “Предоставь все это мне”, а затем, понизив голос, обратился к Анеле: “Я буду заботиться о ней, как если бы она была моей собственной матерью”. Я видел, что пани Селина, которая все меньше и меньше верит в миллионы Кромицкого, боялась, что я могу устроить все слишком дорого; но я уже решил показать ей фиктивное соглашение и взять большую часть расходов на себя.
  Конечно, я никогда не упоминала, что собиралась поехать туда сама. Я устрою так, что предложение поступит от моей тети. Я совершенно уверен, что, как только я раскрою свои планы отправиться куда-нибудь в горы, чтобы поправить здоровье, добрая душа попадется в ловушку и скажет: “Почему бы не отправиться с ними? так будет удобнее для всех вас”. Я знаю, что это напугает Анельку и в самой потаенной глубине ее сердца немного порадует ее. Может быть, это напомнит ей строки поэта: “Ты везде: надо мной, вокруг меня и внутри меня”. Тогда действительно, моя любовь окружит ее, как заколдованным кругом, войдет в ее сердце под видом заботы о матери, под видом маленьких услуг, от которых она не может отказаться, не возбудив материнских подозрений; все это постепенно проникнет в ее сердце, под видом благодарности и сострадания к моим страданиям, навалится на нее со всей силой старых воспоминаний.
  Она слышит, как все поют мне дифирамбы: моя тетя, которая любит меня слепо, как любила всегда; молодой Хвастовский, который, чтобы показать, на какую беспристрастность способны люди к его мнению, утверждает, что я исключение в
  “гнилая сфера”. Я даже покорил пани Селину своим вниманием; теперь я ей нравлюсь, и, осмелюсь сказать, она невольно сожалеет, что я не муж Анели. Все, что окружает Анелу, - это одно великое проявление любви.
  А ты, дорогая, собираешься ли ты противостоять всем этим силам? Когда ты придешь и скажешь мне: “Я больше не могу терпеть; возьми меня, я люблю тебя”?
  Варшава, 31 мая.
  Пани Л., покровительница благотворительного учреждения, попросила Клару дать еще один концерт в пользу обездоленных. Клара отказалась под предлогом того, что она занята великим музыкальным произведением, которое занимает все ее внимание. Письмо — образец вежливого отказа — сопровождалось точно такой же суммой денег, которую принес первый концерт. Легко представить, какую сенсацию произвел этот акт щедрости в Варшаве. Газеты были полны сообщений об этом, превознося музыкантшу и ее щедрость до небес. Естественно, ее личные средства, которые были значительными, увеличились в размерах. Я не знаю, как в обществе сложились наши имена; возможно, наше давнее знакомство, наша близость и преувеличенные известия о ее богатстве породили этот слух. Сначала я немного разозлился, услышав это, но, по зрелом размышлении, решил не давать никаких прямых опровержений, потому что это ставит мое внимание к Анеле вне всяких подозрений.
  Когда я пришел на утренний прием к Кларе, пани Корыцка подошла ко мне и со своим остроумным, агрессивным видом спросила меня громким голосом в присутствии нескольких десятков человек из музыкального мира и варшавского общества:
  - Скажи мне, кузен, кто был тот мифологический персонаж, который не смог устоять перед Сиреной?
  - Никто не сопротивлялся, моя кузина, кроме Улисса, да и то только потому, что был привязан к мачте.
  - А почему вы не приняли этих мер предосторожности?
  Я увидел несколько тайных улыбок, промелькнувших на лицах тех, кто был свидетелем нападения, и я возразил: —
  “ Иногда даже это бесполезно. Ты же знаешь, что любовь разрушает самые крепкие узы.
  Несмотря на все свое самообладание, пани Корыцкая растерялась, а я одержал одну из тех крошечных побед, которые вошли в пословицу “Коса наткнулась на камень”, или, проще говоря, “Тот, кто кусается”.
  Повторяют ли люди друг другу, что я собираюсь жениться на Кларе или нет, меня нисколько не беспокоит; на самом деле, по вышеуказанной причине я совсем не возражаю против этого; но я не ожидал, что этот визит окажется таким неприятным, и причиной его станет сама Клара. Когда все разошлись и остались только Снятынский и я, она села за рояль и сыграла свой новый концерт, сыграла его так великолепно, что мы не могли найти слов, чтобы выразить наше восхищение; повторив по нашей просьбе финал, она вдруг сказала:
  “Это мое прощание, потому что все подходит к финалу”.
  “Вы же не думаете покинуть нас?” - спросил Снятынский.
  “Да, самое большее через десять дней я должна быть во Франкфурте”, - ответила Клара.
  Вслед за этим Снятынский повернулся ко мне:
  — И что вы на это скажете, вы, кто в Плошове дал нам понять, вселил надежду, что мисс Хилст останется с нами навсегда?
  - Да, и я говорю то же самое сейчас: память о ней навсегда останется с нами.
  “ Да, я так и поняла, ” ответила Клара с наивной покорностью судьбе.
  Внутри я был в ярости — на себя, Снятынского и Клару. Я не настолько тщеславен, глуп и не имею в виду, что каждое завоевание такого рода должно радовать меня; поэтому меня раздражала мысль, что Клара может любить меня и питать какие-то беспочвенные надежды. Я знал, что у нее было какое-то неопределенное чувство, которое со временем и при случае могло перерасти во что-то более длительное; но я понятия не имел, что это смутное чувство осмеливается чего-то желать или ожидать. Внезапно до меня дошло, что объявление о ее отъезде было вызвано желанием узнать, как я восприму эту новость. Я воспринял ее очень хладнокровно. Такая любовь, как моя к Анельке, должна была бы учить состраданию; однако печаль Клары и упоминание о ее отъезде не только не тронули меня, но показались мне дерзким полетом фантазии и оскорблением для меня.
  Почему? Не из каких-либо аристократических соображений; это точно. Я не мог сразу объяснить это странное явление, но теперь объясню это так: чувство принадлежности к Анеле настолько сильное и исключительное, что мне кажется, что любая другая женщина, желающая получить хотя бы одно биение моего сердца, пытается украсть его
  что-то, что является собственностью Аниэлы. Для меня этого объяснения достаточно.
  Без сомнения, со временем я попрощаюсь с Кларой и буду относиться к ней так же дружелюбно, как всегда; но внезапное объявление о ее отъезде вызвало у меня неприязнь к ней. Только Анелька может безнаказанно действовать мне на нервы. Никогда я не смотрел на Клару так критически и обиженно; впервые я полностью осознал размах ее фигуры, яркий цвет лица, темные волосы и голубые, несколько навыкате глаза, губы, похожие на спелые вишни, — словом, вся ее красота напомнила мне дешевые хромолитографии гаремных красавиц во второсортных отелях. Я оставил ее в самом скверном расположении духа и отправился прямиком в книжный магазин, чтобы выбрать несколько книг для Анели.
  Целую неделю я думал, что выбрать для ее чтения. Я не хотел ничем пренебрегать, хотя и не придавал этому чрезмерного значения, поскольку оно действует очень медленно. Кроме того, я заметил, что для наших женщин, хотя их воображение более развито, чем темперамент, книга всегда является чем-то нереальным. Если оно попадает даже в руки исключительно восприимчивого человека, это создает в нем самое большее абстрактный мир, который не имеет никакой связи с реальной жизнью. Почти никому из них не приходит в голову, что идеи, взятые из книг, могут быть применены к какой-либо практической цели. Я убежден, что если бы великий писатель попытался доказать, например, что чистота мыслей и разума не только излишня в женщине, но даже достойна порицания с моральной точки зрения, Анелька высказала бы мнение, что этот принцип может быть применим ко всему миру, за исключением ее самой. Максимум, на что я могу надеяться, это на то, что чтение соответствующих книг познакомит ее с определенными широкими взглядами и мыслями. Это все, чего я желаю. Любя ее всей душой, я хочу, чтобы она ответила на эту любовь и не пренебрегала никакими средствами для достижения этой цели. Я, который никогда не обманываю себя, открыто признаюсь, что хочу, чтобы Анелька пожертвовала ради меня своим мужем, но я не хочу развращать ее или запятнать ее чистоту. Пусть никто не говорит мне этого
  это софизм, и что одно включает в себя другое. Мучительный дьявол, который всегда находится внутри меня, создавая трудности, говорит: “Ты создаешь новые теории; путь неверия - это путь разврата”. Как эти противоречивые мысли разрывают меня на части! Я отвечаю знакомому духу: “Я мог бы точно так же сомневаться в противоположных теориях; я изобретаю все, что могу, в защиту своей любви, — это мой естественный закон”. И есть еще более великий закон, закон любви.
  Некоторые чувства низки и банальны, другие возвышенны и полны благородства.
  Женщина, которая следует зову высоких чувств, не теряет благородства своей души. Такую великую, исключительную любовь я пытаюсь пробудить в Анеле, и поэтому я могу со всей совестью сказать, что не хочу ее развращать.
  Кроме того, эти внутренние рассуждения ни к чему не приводят. Даже если бы у меня не было ни малейшего сомнения в том, что я поступаю неправильно, если бы я не мог дать никакого окончательного ответа терзающему духу, я бы не перестал любить; и всегда следуя туда, куда ведет меня высшая сила, я должен был бы идти согласно своему чувству, а не согласно абстрактным рассуждениям.
  Но истинное несчастье этих аналитических и сверханалитичных современных людей заключается в том, что, хотя они и не верят в результат своего анализа, у них есть непобедимая привычка исследовать все, что происходит внутри них самих.
  То же самое и со мной. В течение некоторого времени я задавал себе вопрос, как это возможно, что человек, поглощенный великим чувством, способен быть таким наблюдательным, так расчетливо подходить к путям и средствам и отчитываться за все, как будто кто-то другой делает это за него. Я мог бы ответить на это так: человек того времени прежде всего оставляет часть себя для наблюдения за другой частью. Кроме того, вся активность ума, полного предусмотрительности, размышлений, кажущихся холодными, в конечном счете зависит от температуры чувства. Чем жарче она становится, тем более холодный разум вынужден служить. Повторяю, ошибочно изображать любовь с завязанными глазами. Любовь не подавляет разум, как не подавляет дыхание,
  или биение сердца, — оно только подчиняет его. Разум становится вслед за этим первым советчиком, орудием войны — другими словами, он играет роль Агриппы при цезаре Августе. Она держит все силы в готовности, ведет их на войну, одерживает победы и сажает монарха на триумфальную колесницу; наконец, она воздвигает не Пантеон, как исторический Агриппа, а Монотеон, где она служит своему единственному божеству. В микрокосме, называемом человеком, роль разума еще больше, чем роль главного командира, — ибо он отражает на бесконечные части сознание всего сущего и самого себя, — подобно тому, как набор правильно расположенных зеркал бесконечно отражает данный объект.
   OceanofPDF.com
  Июнь
  1 Июня.
  Вчера я получил новости из Гаштайна. Комнаты для пани Селины и Анели готовы. Я отправил им подробные сведения вместе с посылкой книг Бальзака и Жорж Санд. Сегодня воскресенье, первый день скачек. Моя тетя приехала из Плошова и поселилась у меня.
  То, что она ходила на скачки, само собой разумеется, она полностью поглощена ими. Но наши лошади, Шалун и Аврора, которые прибыли сюда два дня назад с тренером Уэббом и Джеком Гусом, жокеем, внесены в список на четверг; следовательно, присутствие моей тети на воскресных скачках было чисто платоническим делом. Происходящее здесь не поддается никакому описанию. Конюшни были превращены в своего рода крепость. Моей тете кажется, что жокеи других владельцев скаковых конезаводов трясутся от страха при одном упоминании о Непослушном Мальчике и готовы использовать любые средства, чтобы помешать ему участвовать в забегах; следовательно, в каждом мальчике с апельсинами или шарманщике, который заходит во двор, она видит переодетого врага, замышляющего какое-нибудь злое дело. Швейцарский привратник и слуги получили строгий приказ не спускать глаз со всех, кто входит. В конюшнях меры предосторожности принимаются еще строже. Тренер Уэбб, будучи англичанином, остается бесстрастным, но несчастный Джек Гус, уроженец Буржани, чье имя является буквальным переводом с польского Kuba Gonsior, совершенно теряет голову; моя тетя ругает его и конюхов, тоже уроженцев Буржани, всякий раз, когда ей кажется, что дела идут не так. Она так много проводила в конюшнях, что я почти не видел ее, и только уходя, она сказала мне, что Анелька должна приехать на скачки. Я полагаю, пани Селина согласилась на это, чтобы доставить удовольствие моей тете; кроме того,
  она вполне может остаться одна на один день, с доктором и горничными, которые будут присматривать за ней. Анела, которая изо дня в день замурована в Плошуве, действительно хочет немного перемен. Для меня это действительно радостная новость. Сама мысль о том, что она будет под моей крышей, имеет для меня особое очарование. Здесь я начал любить ее, и, возможно, ее сердце продолжало биться немного быстрее после того приема, который моя тетя устроила здесь в ее честь. Все здесь будет напоминать ей о прошлом.
  2 Июня.
  К счастью, я не распорядился переделать комнаты под музей. У меня есть идея устроить званый ужин после скачек. Таким образом, я смогу продержать ее здесь еще несколько часов, и, кроме того, она поймет, что все это для нее.
  3 Июня.
  Я заказал тележку с растениями и цветами, чтобы расставить их вдоль лестницы и в комнатах. Комната Анели осталась точно такой, какой она была, когда она ее занимала. Полагаю, дамы приедут утром, и Анель захочет сменить платье. Я распорядилась поставить там большое зеркало и все необходимое для дамского туалета. Повсюду Анелька будет встречать доказательства заботливости, памяти и верной любви. Только сейчас, когда я пишу, меня поражает, насколько легче я себя чувствую, когда чем-то занят, когда внешняя активность выводит меня из заколдованного круга размышлений о самом себе. Даже забивать гвозди в стену для картин будущего музея было бы лучше, чем перекручивать одну идею вокруг другой. Почему я не могу быть простодушным человеком? Если бы я был таким в былые времена, я был бы сейчас самым счастливым человеком в мире.
  4 Июня.
  Я пошел сегодня, чтобы пригласить Снятынских и еще нескольких человек на ужин.
  Снятынский распространил среди публики новость о моем основании музея, и в настоящее время я являюсь героем дня. Все газеты пишут об этом, как обычно, улучшая ситуацию, делая ставку на тех, кто тратит свое состояние за границей вместо того, чтобы приносить пользу стране. Я так хорошо знаю их стиль, и это меня забавляет. Есть обычные фразы об обязанностях гражданина и “благородство обязывает”, но это подходит для моей цели. Я собрал весь пакет, чтобы показать тете и Анеле.
  5 Июня.
  Скачки были назначены на день раньше из-за завтрашнего праздника.
  Сегодня утром приехали Анель и моя тетя с горничной и разными коробками, в которых были их спортивные туалеты. Первый взгляд на Анель наполнил меня ужасом. Она вообще неважно выглядит; ее лицо поблекло и утратило свой прежний теплый цвет; оно тоже кажется меньше, и в ней есть что-то туманное, что напоминает мне фигуры Пюви де Чаванна. Моя тетя и ее мать не замечают этого, потому что видят ее каждый день; но для меня после нескольких дней отсутствия перемена очень заметна. Меня охватывает раскаяние и искренняя жалость. Очевидно, что внутренняя борьба сказывается на ней. Если бы она только положила этому конец и последовала велению сердца, которое принадлежит мне, — стократно моего и молит за меня, — все ее беды прекратились бы и началось счастье. Я все глубже и глубже увязаю в зыбучих песках. Мне казалось, что я так хорошо ее знаю; каждая деталь и каждая черта предстают перед моими глазами, когда я ее не вижу, и все же, когда я встречаю ее после нескольких дней отсутствия, я обнаруживаю новое очарование и нахожу что-то новое, что мне нравится
  в ней. Как она удовлетворяет любой мой вкус, и я глубоко осознаю, что она в моем вкусе, моя единственная близость. Это сознание дает мне веру, наполовину мистическую, наполовину приближающуюся к естественной гипотезе, что она была предназначена для меня.
  Услышав стук колес, я побежал вниз, чтобы встретить ее, и снова испытал ощущение, которое можно было бы назвать попаданием под чары; снова реальность показалась мне более совершенной, чем картина, которую я ношу в своем сердце. Она была одета в пыльную накидку из китайского шелка; длинная серая вуаль была обернута вокруг ее шляпы и завязана под подбородком, и из-за этой рамки милое лицо, всегда больше похожее на девичье, чем на лицо замужней женщины, улыбалось мне. Ее приветствие было более веселым и откровенным, чем обычно; было очевидно, что утренняя поездка и перспектива небольшого удовольствия подняли ей настроение; это наполнило меня восторгом. Я подумала: “Она рада видеть меня снова, а Плошов без меня кажется ей унылым и пустым”. Я подала одну руку тете, а другую Анеле, поскольку лестница достаточно широка для троих человек, и повела их наверх. При виде всех этих растений и цветов она негромко вскрикнула от изумления.
  “Это мой сюрприз”, - сказал я.
  Я слегка сжал ее руку, так слегка, что это могло сойти за случайное движение, а затем, повернувшись к тете, сказал: —
  “Я даю обед в честь успеха Плошовски”.
  Моя тетя была глубоко довольна моей верой в это событие. Ах, если бы она знала, как мало я забочусь о Непослушном Мальчике и обо всех скачках, которые плошовские лошади могли бы выиграть на всех ипподромах Европы. Анелька, очевидно, о чем-то догадалась, но была в таком расположении духа, что лишь бросила на меня мимолетный взгляд и прикусила губу, чтобы скрыть улыбку.
  Я чуть не потерял голову. В его скрытой улыбке я увидел оттенок кокетства, которого никогда раньше в ней не замечал. "Невозможно, - подумал я, - чтобы у нее не было никакого тщеславия и она ни в малейшей степени не чувствовала себя польщенной, понимая, что все, что я делаю, делается через нее и ради нее".
  Моя тетя сняла с себя дорожную накидку и без промедления отправилась осматривать Проказника и Аврору, а я показал Анеле список приглашенных гостей.
  “Я пытался собрать людей, которые вам нравятся; но если есть кто-то еще, кого вы хотели бы пригласить, я пойду сам или пришлю приглашение”.
  “Покажи это тетушке, - ответила Анелька, - пусть она решает”.
  - Нет, тетушка сядет во главе стола, и мы пойдем к ней с нашими поздравлениями или соболезнованиями, в зависимости от обстоятельств; но роль хозяйки дома я отвел тебе.
  Анелька слегка покраснела и, пытаясь переменить разговор, сказала: —
  - Леон, я очень надеюсь, что Озорной мальчик победит; тетушка всей душой мечтает об этом и будет очень огорчена, если все обернется иначе.
  “Я уже выиграл, потому что у меня в гостях под крышей один маленький человек, который сидит напротив меня”.
  “Ты смеешься, но я действительно беспокоюсь об этом”.
  “Моя тетя, - ответил я более серьезно, - получит некоторую компенсацию, если проиграет. Мои коллекции будут в Варшаве через несколько недель, и это было самым заветным желанием в ее жизни. Она всегда пыталась заставить моего отца подарить их городу. Все газеты пестрят этим и восхваляют меня в такой степени, о какой ты и не подозреваешь”.
  Милое личико озарилось радостью.
  “ Покажи мне, прочти это мне, ” нетерпеливо попросила она.
  Мне захотелось поцеловать ей руки за этот проблеск яркости. Это было новое доказательство. Если бы я был к ней равнодушен, радовалась бы она так сильно, когда меня хвалят?
  “Не сейчас”, - ответил я. “Я прочту это, когда вернется моя тетя, или, вернее, она должна это прочесть, и я спрячу свой румянец за твоей спиной; ты, по крайней мере, не увидишь, как глупо я выгляжу”.
  - Почему ты должен выглядеть глупо?
  “Потому что дело не стоит всей этой суеты, и если в нем и есть какая-то заслуга, то она твоя, а не моя. Они должны тебя хвалить. Я бы многое отдал, если бы мог сказать этим журналистам: ”Если вы хорошо об этом думаете, идите всем скопом и преклоните колени у определенных маленьких ножек и излейте там свою благодарность!"
  “ Леон! Леон! ” перебила Анелька.
  - А теперь не говори ни слова, чтобы я не почувствовал искушения раскрыть великую тайну.
  Анелька не знала, что сказать. Это были слова влюбленного мужчины, но тон был таким игривым и шутливым, что она никак не могла воспринять их в трагическом духе.
  Я был рад, что нашел способ, с помощью которого мог передать более глубокий смысл, абсолютно не пугая ее. Но я не слишком воспользовался этим и вскоре, уже более серьезным тоном, начал рассказывать ей о планируемых изменениях в доме.
  “Вся история должна быть передана коллекциям, за исключением комнаты, в которой вы жили прошлой зимой. Все остается как было. Я лишь позволил себе немного украсить его для вашего приема.
  Сказав это, я проводил ее до двери. Стоя на пороге, она удивленно воскликнула: —
  “О, какие чудесные цветы!”
  Я сказал вполголоса: —
  “И ты самая прекрасная среди них!”
  Затем серьезно добавил:—
  - Ты поверишь мне, Анелька, если я скажу тебе, что именно в этой комнате я хотел бы когда-нибудь умереть!
  О, сколько искренности было в этих словах. Лицо Анели затуманилось; все сияние исчезло. Я увидел, что мои слова задели за живое, как и все слова, идущие из глубины души. На мгновение все ее тело покачнулось, как будто какая-то внутренняя сила подтолкнула ее ко мне. Но она все еще сопротивлялась. Она встала передо мной, прикрыв глаза длинными ресницами, и сказала со скорбным достоинством: —
  - Позволь мне быть спокойным с тобой, Леон; не огорчай меня.
  - Очень хорошо, Анелька, я больше ничего не скажу; вот моя рука на этом.
  Я протянул ей руку, и она тепло пожала ее, как будто этим пожатием хотела сказать все, что запрещала своим губам произнести. Это возместило мне все, что я выстрадал, и почти заставило меня пошатнуться на ногах. Впервые я отчетливо почувствовал, что принимаю это существо за свое собственное — тело и душу. Это было ощущение такого неизмеримого счастья, что причиняло мне почти боль. Передо мной начали открываться новые, неизведанные миры. С этого момента я окончательно убедился, что ее сопротивление было только вопросом времени.
  Моя тетя вернулась из конюшни в прекрасном расположении духа; драгоценное здоровье Непослушного Мальчика не было подвергнуто никакому покушению. Тренер Уэбб на все вопросы отвечал одинаково: "Все в порядке”. Джек Гус был воодушевлен самым смелым духом. Мы подошли к окну , чтобы посмотреть, как приближаются будущие завоеватели
  из конюшен; потому что им пора было отправляться на Мокотово поле, чтобы расхаживать там, пока не подойдет их очередь. Через несколько минут мы увидели, как конюхи выводят их во двор, закутанных сверху донизу, как в наволочку.
  Сквозь щель были видны только мягкие глаза, а снизу - стройные ступни, которые казались выкованными из стали. За ними последовали Уэбб и наш маленький доморощенный англичанин Джек Гус в новом пальто, скрывавшем его шелковые брюки и жокейские сапоги. Я окликнул его через открытое окно: —
  “Смотри, Куба, не дай себя побить!”
  Он приподнял кепку и, указывая ею на Проказника, ответил на чистейшем не лондонском, а бурсанском диалекте: —
  “Bedom prosz jasnie hrabiego widzieli, ale ino jegozad.” (Они увидят его, милорд, но только заднюю часть.)
  Мы наскоро сели обедать; тем не менее у моей тети было время прочитать, что писали в газетах о будущем музее. Странно, насколько чувствительны женщины к публичным аплодисментам в адрес самых близких им людей. Моя тетя буквально сияла, глядя на меня сквозь очки, и была бесподобна, когда время от времени, прерывая чтение, пристально поглядывала на Анелу, а затем говорила своим самым категоричным тоном:
  “Они ни капельки не преувеличивают. Он всегда был таким”.
  Хвала небесам, что здесь не было ни одного скептика, иначе я выглядел бы действительно глупо.
  Дамам пора было одеваться. Прежде чем выйти из комнаты, тетя повернулась ко мне и сказала с самым невинным выражением лица: —
  - Нам нужно поторопиться, потому что я обещал заехать за панной Завиловской; она собиралась поехать со своим отцом, но, поскольку он страдает приступом подагры, мне придется сопровождать ее.
  С этими словами она ушла в свою комнату. Мы с Анелой посмотрели друг на друга; уголки ее рта дрогнули от смеха. “Анель, это новый матримониальный план, что мне делать?” Она приложила палец к губам, предупреждая, что я говорю слишком громко, и исчезла в своей комнате; вскоре прелестная головка выглянула из-за приоткрытой двери.
  “ Я только что вспомнила, что вы не спросили мисс Хилст, ” сказала она.
  - Нет, я ее не спрашивал.
  -Почему? - спросиля
  “Потому что я люблю ее тайком”, - возразил я, смеясь.
  - Серьезно, почему ты ее не пригласил?
  - Если хочешь, я приглашу ее сейчас.
  “Как тебе будет угодно”, - ответила она и снова исчезла.
  Но я предпочел не приглашать мисс Хилст.
  Час спустя мы уже ехали по Бельведерскому проспекту. На Анеле было кремовое платье, отделанное кружевом. Я обладаю такой способностью говорить глазами то, чего не должны произносить мои губы, что Анелька прочла в них мой восторг. Я понял это по ее лицу, которое выглядело наполовину довольным, наполовину раздосадованным. По дороге мы остановились перед виллой Завиловских, и прежде чем я успел позвонить, дверь открылась, и вышла сама панна Завиловская. Она предстала передо мной как видение в серебристо-сером, довольно холодное видение, поскольку она едва кивнула мне, прежде чем направиться к моей тете. Она скорее некрасивая, чем хорошенькая, — блондинка со стальными голубыми глазами и заученными манерами. Ее считают образцом отличия, и не без оснований; конечно, если различие означает то же самое, что чопорность. Ее обращение со мной такое же холодное, как и ее глаза, слишком холодное даже для того, чтобы быть вполне естественным. Если это метод, принятый нарочно, чтобы потешить мое тщеславие, то это очень глупо, потому что он только наводит на меня скуку и ни в малейшей степени не провоцирует. Я этому даже рад, поскольку это позволяет мне оказывать ей только те знаки внимания, которых требует простая вежливость.
  Сегодня я уделил ей немного больше внимания; фактически она служила мне ширмой, отводившей от Анельи любые подозрения. Вскоре мы снова поехали дальше, но очень медленно, так как впереди и сзади, насколько хватало глаз, все виды транспортных средств двигались в одном направлении. Перед нами и позади был прекрасный ряд солнцезащитных козырьков, различные цвета которых переливались на солнце и создавали теплую тень, из-под которой выглядывали женские головки с тонкими и утонченными чертами лица. Было среднее количество симпатичных лиц, но они выражали недостаток темперамента. Я даже не видел этого в финансовом мире, который, помимо многого другого, надевает
  скорее темперамент, чем обладает им в действительности. Среди экипажей немало отличалось недюжинным вкусом, а яркие туалеты, сменявшиеся и поблескивавшие на солнце на фоне зеленых деревьев, толпы прекрасных людей и прекрасных лошадей придавали всему зрелищу в высшей степени цивилизованный вид, не лишенный также живописности. Я был рад видеть, что Анель довольна движением и суматохой. Отвечая на мои случайные замечания, она смотрела на меня с благодарностью, как будто это я устроил все это для ее удовольствия. Сидя напротив, я мог смотреть на нее без стеснения, но чаще поворачивался к панне Завиловской, от которой веяло холодом, как от графина с ледяной водой, что начинало меня забавлять; ее слова и манеры, казалось, подразумевали, что она согласна на мое общество, потому что вежливость не позволяла ей поступить иначе. Я обращался с ней с определенной добродушной вежливостью, которая, казалось, немало раздражала ее.
  Наконец мы добрались до Мокотовского Поля. Рядом с большой трибуной было зарезервировано место для экипажа моей тети, и вскоре к ней подошли несколько знакомых с билетами, прикрепленными к шляпам, и поздравили ее с многообещающим появлением Непослушного мальчика. Один из величайших коневодов сказал ей, что лошадь была великолепным животным, хотя и недостаточно обученным; но поскольку дерн был мягким после вчерашнего дождя, у такого сильного животного, как Naughty Boy, были неплохие шансы выйти победителем.
  Мне показалось, что он говорил немного иронично, и это заставило меня почувствовать себя неловко.
  Поражение Непослушного мальчика испортило бы день моей тете, а косвенно и мне, поскольку ее плохое настроение омрачило бы наше удовольствие. Тем временем я оглядывал поле в поисках знакомых лиц. Ипподром был запружен людьми. Трибуна выглядела как темная плотная масса, подчеркнутая яркими женскими туалетами. Поле было окружено рядами зрителей; даже городские стены были заполнены ими.
  По обе стороны большой трибуны выстроился длинный ряд экипажей; каждый
  отдельно выглядела как цветочная корзина. Недалеко от того места, где я стоял, я вдруг заметил розовое личико и агрессивный маленький носик, которые не могли принадлежать никому, кроме пани Снятынской. Я подошел к ней, и она сказала мне, что ее муж только что ушел искать мисс Хильст; а затем, почти на одном дыхании, спросила меня, как поживает моя тетя, была ли Анелька на скачках, как дамы справятся с поездкой в Гаштайн, поскольку пани Селина не могла ходить, думаю ли я, что Озорной мальчик выиграет скачки, и что мы будем делать, если он проиграет, и сколько человек я пригласил на ужин.
  Стоя рядом с ее каретой, я заметил, какое милое выражение у ее лица и хорошенькая ножка, выглядывающая из кареты; но чтобы ответить на все вопросы, мне пришлось бы позаимствовать уста Гаргантюа, как говорит Шекспир. Ответив на один или два вопроса и сказав, что надеюсь увидеть ее после скачек, я пошел по следу Снятынски в поисках Клары. Я нашел ее карету недалеко от кареты моей тети. Клара была похожа на холм, покрытый цветами гелиотропа. Я нашел ее в окружении множества поклонников и художников, весело беседующей с ними. Ее лицо омрачилось, когда она увидела меня, и мой прием был самым прохладным. Дружеское слово с моей стороны изменило бы все это, но я оставался холоден; после четверти часа вежливой и церемонной беседы я пошел дальше, обмениваясь то тут, то там несколькими словами со знакомыми, а затем повернул к нашему экипажу. Первые две гонки уже состоялись, и наконец настала очередь Непослушного Мальчика.
  Я посмотрел на свою тетю; выражение ее лица было очень серьезным; она явно изо всех сил старалась сохранять хладнокровие. Напротив, на лице Анели отразилось явное беспокойство. Нам пришлось подождать некоторое время, прежде чем вывести лошадей, потому что взвешивание длилось необычно долго. Внезапно подбежал Снятынский, жестикулируя обеими руками и показывая какие-то клочки бумаги.
  “Я поставил кучу денег на непослушного Мальчика, - воскликнул он. - если он предаст меня, мне придется прибегнуть к вашей хорошо известной благотворительности”.
  “ Я надеюсь— ” начала тетя со всем своим достоинством.
  Но она не закончила фразу, так как в этот момент из темной массы людей показались разноцветные шапочки и шелковые костюмы жокеев. Лошади медленно шли рысью. Некоторые из них, оказавшись на открытом месте, ускорили шаг; другие последовали за ними более неторопливо. На старте они обогнали нас группой и не очень быстро, чтобы сберечь силы своих лошадей, так как гонка была двойной. Но на втором повороте они вытянулись в линию. Это выглядело так, как будто ветер разбросал по дороге лепестки каких-то цветов. Первым был жокей в белом, за ним другой в бледно-голубом и красном, затем двое сразу, один в красном, другой в красно-желтом; наш Куба в оранжево-черном был предпоследним, за ним следовал жокей в бело-синем. Этот приказ просуществовал недолго. Когда лошади достигли другой стороны поля, в экипажах поднялась некоторая суматоха.
  Более возбужденные дамы взобрались на сиденья, чтобы не проиграть ни малейшей части гонки; их примеру последовала моя тетя, которая, очевидно, больше не могла усидеть на месте.
  Анеля предложила свое место панне Завиловской, которая после нескольких церемонных протестов приняла его; я помог Анеле забраться на заднее сиденье и, поскольку ей не за что было ухватиться, предложил ей руку. Признаюсь, я думал не столько о гонке, сколько о милой маленькой ручке, которая так доверчиво покоилась в моей.
  Спина моей тети немного заслоняла обзор, но, приподнявшись на цыпочки, я обвел глазами все поле и увидел, что жокеи приближаются к
  изгиб другой стороны. С такого расстояния они выглядели как ярко раскрашенные жуки, летящие по воздуху; движения казались медленными, а выбрасывание лошадьми передних и задних ног - почти механическими. Но, несмотря на кажущуюся медлительность, они очень быстро расчистили площадку.
  Порядок наездников снова изменился. Белые по-прежнему лидировали, за ними следовали красные; но теперь наш Куба был третьим. Остальные остались позади, и расстояние между ними увеличивалось с каждым мгновением. Озорной мальчик, очевидно, был не самым худшим среди них. На мгновение я потерял его из виду, но вскоре увидел снова, когда они проходили мимо нас. Красные были близки к белым, и Куба набирал обороты. Теперь я впервые заметил, что у белого не было никаких шансов, так как бока лошади блестели от влаги, как будто на нее вылили воду. Было ясно, что гонка будет проходить между красными, оранжевыми и черными. В худшем случае Naughty Boy был бы вторым, и поражение было бы не таким полным. Что внушало мне уверенность, так это поступь лошади; она так равномерно расставляла ноги, как будто выполняла повседневную работу. Волнение зрителей возрастало с каждым мгновением.
  “ Озорной мальчик проиграл? ” спросила Анелька тихим взволнованным голосом, увидев, в каком порядке лошади проходили мимо стойки.
  “Нет, дорогая, у них есть еще один раунд”, - ответил я, слегка пожимая ее руку. Она не убрала руку; это правда, что все ее внимание было поглощено гонкой. Когда лошади перешли на другую сторону, Куба был вторым, белый был так измотан, что ему пришлось отступить, и трое следующих всадников подошли к нему. Теперь между ними была гонка, и между ними было всего пять или шесть отрезков. Внезапно громкий ропот с трибуны сообщил нам, что произошло нечто необычное; Куба приближался к своему противнику. Ропот на трибуне перерос в суматоху.
  Анелька была так взволнована, что нервно сжимала мою руку и каждую минуту спрашивала: “Что они сейчас делают?” Всадники были на левой стороне поля. Рыжий с помощью своего хлыста немного оторвался, но вскоре Озорной Мальчик почти коснулся его носом. В таком бешеном темпе они оба оказались на одной линии с трибунами, где мы снова потеряли их из виду. Борьба должна была закончиться через несколько секунд.
  На трибуне на мгновение воцарилась тишина, которая внезапно сменилась громкими, продолжительными аплодисментами. Множество людей бежало вдоль линий, перегораживающих дорогу, и в этот момент мы увидели красные ноздри; голова лошади, вытянутая, как шнур, оранжево-черная, неслась вперед, словно ураган. На трибуне прозвенел колокол, — победа была за нами.
  Красные проиграли на дюжину отрезков.
  Я должен сказать в защиту моей тети, что она никогда не теряла самообладания. Никто, кроме меня, не заметил нескольких капелек пота, выступивших у нее на лбу; она обмахивалась носовым платком. Анелька была взволнована, удивлена и счастлива. Мы оба поздравили нашу тетю; даже панна Завиловская произнесла несколько фраз по-французски, чопорных и правильных, словно взятых из тетрадки. Вскоре толпа знакомых столпилась вокруг нашей кареты, и торжество моей тети было полным.
  Я тоже был опьянен, но чем-то совсем другим, а именно пожатием руки Аниэлы. Напрасно я говорила себе, что это было не что иное, как волнение момента; потому что мне пришло в голову, что сопротивление женщины часто преодолевает кризис в такие моменты экзальтации, когда она выходит из себя из-за какого-нибудь развлечения, прекрасного вида или других обстоятельств, отличных от ровного течения повседневной жизни. Затем происходит определенное расслабление нервов, при наличии которого происходит потеря обычного равновесия
  легко объяснимо. Принимая во внимание это особое состояние души Анели, я пришел к выводу, что она больше не боролась со своим чувством, и я решил положить этому конец.
  Я полагаю, что в Плошуве не возникнет никаких трудностей с шансом. Мы возвращаемся завтра. Сегодняшние развлечения, ужин, беседа и возбуждение - это так много капель наркотика. Она даже не подозревает, какое счастье нас ждет; но она должна отдать мне свою душу, полностью и безоговорочно.
  Хотя моя тетя уведомила пани Селину, что мы можем остаться в Варшаве до следующего дня, на самом деле мы намеревались вернуться после обеда, когда произошло нечто, помешавшее нам отправиться в путь. Ужин и чай после него продолжались до десяти часов. Когда ушли последние из наших гостей, кто-то пришел сказать моей тете, что Непослушный мальчик заболел. Царило большое замешательство. За ветеринаром послали в спешке, но он прибыл только к полуночи. Моей тете и в голову не пришло бы ехать так поздно.
  Анелька очень хотела поехать, но знала, что мне придется пойти с ней; и она все еще боится меня. Моя тетя сказала ей, что она только перебудит весь дом, потревожив тем самым ее мать, и закончила словами:
  “ Леон не возражает, что я смотрю на его дом как на свой собственный; следовательно, вы мой гость. Было бы то же самое, если бы я уступил ему Плошув; я жил бы там, и ты со мной, — по крайней мере, до тех пор, пока Селина не поправит свое здоровье.
  И в конце концов Анеле пришлось остаться.
  Сейчас три часа ночи. Уже светает; но фонари все еще порхают по двору возле конюшен, где возятся с Непослушным Мальчиком.
  Моя тетя, желая нам спокойной ночи, объявила, что намерена остаться в Варшаве еще на день; на что я сказал, что оставил кое-какие бумаги в Плошове и поеду за ними, а заодно провожу Анелу домой. Мы будем одни, и я больше не буду колебаться. Кровь приливает к моему сердцу при мысли о том, что я проеду, пусть и совсем небольшое расстояние, с дорогой любовью, близкой моему сердцу, и выслушаю ее признание в том, что она любит меня так же сильно, как я люблю ее.
  Небо затянуто тучами, и начался дождь. Всего несколько часов отделяют меня от момента, когда для меня должна начаться новая жизнь. Конечно, я не сплю; я ни за что на свете не смог бы сейчас уснуть. На моих веках нет тяжести, — пишу я и предаюсь воспоминаниям. Кажется, я все еще чувствую давление ее руки на своей. Я создал эту душу, воспитал, развил ее и подготовил к любви. Я подобен главнокомандующему армией, который предвидел все шансы, все организовал и рассчитал и не спит накануне дня, который решит его судьбу. Но Анелька мирно спит в другом конце дома, и даже ее сны взывают ко мне, к моей любви.
  Когда я думаю об этом, все мои нервы трепещут.
  В этом океане неприятностей, зла, глупости, неуверенности и сомнений, которые мы называем жизнью, есть одна вещь, ради которой стоит жить, такая же надежная и сильная, как — нет, сильнее — смерти; и это любовь. За его пределами нет ничего.
  6 Июня.
  Я пошел с Анелькой и даже сейчас спрашиваю себя: “Не сошел ли я с ума?” Я не прижимал ее близко к сердцу, не слышал признаний в любви. Я был отвергнут без малейшего колебания; вся ее скромность восстала с оружием в руках, она низвела меня до ничтожества. Что это? Я дурак без мозгов, или у нее нет сердца? С чем я борюсь? Какие препятствия стоят на моем пути? Почему она отвергает меня? В моей голове такой хаос, что я не могу ни думать, ни писать, ни рассуждать. Я только повторяю себе снова и снова: “Что это преграждает мне путь?”
  7 Июня.
  Я где-то допустил огромную ошибку; в Анеле есть что-то, чего я не заметил или не принял во внимание. В течение двух дней я пытался понять, что со мной произошло, но моя голова была в таком смятении, что я не мог думать. Сейчас я собираю свои мысли, беру себя в руки, чтобы посмотреть ситуации в лицо. Это было бы достаточно ясно, если бы Анельку охраняла сильная любовь к своему мужу. Тогда я мог понять оскорбленную скромность и негодование, с которыми существо, обычно такое кроткое и мягкосердечное, отвергло меня. Но я не могу даже предположить такого. У меня еще осталось достаточно мозгов, чтобы понимать, что ошибочно видеть вещи слишком черными, как ошибочно видеть их слишком розовыми. Откуда могла взяться ее любовь к Кромицки? Она вышла за него замуж без любви. За то короткое время, что они прожили вместе, он обманул ее и продал землю, которая была так дорога обеим этим женщинам, и нанес вред здоровью ее матери. У них нет ребенка; кроме того, ребенок не учит женщину любить своего мужа; он только учит ее считаться с ним; это делает ее в большей безопасности, то есть укрепляет союз рук, а не сердец. Кроме того, Анелька не принадлежит к тому типу женщин, к которым любовь приходит внезапно, как откровение после замужества; женщинам нравится, когда они больше тоскуют по своим мужьям или с большей готовностью заводят любовника. Я говорю обо всем этом так прозаично , что это
  мне больно; но почему я должен щадить себя? Наконец, я убежден, что она не испытывает к Кромицкому чувства, даже близкого к любви, — более того, даже не уважает его; она не позволяет себе презирать его, вот и все. Я считаю это доказанным, иначе я был бы слеп.
  Тогда, если ее сердце в момент моего возвращения было tabula rasa, я, должно быть, ухитрился что-то написать на нем, я, которому это удалось в других условиях, и который был настроен на это больше, чем когда-либо на что-либо в своей жизни, который работал над ее чувствами дружбы, затронул струны жалости и воспоминаний о прошлом, не пренебрегая ничем, учитывая каждую мелочь, и, более того, обладаю силой, которую дает сильное, искреннее чувство. Я беру себя за плечи: “Мужчина, кем бы вы ни были, вы не провинциальный лев, который считает себя неотразимым для любой женщины, оказавшейся на его пути; разве вы не обманывали себя, полагая, что она любит вас?”
  Что говорит в пользу того, что это заблуждение?
  На первый взгляд, ее сопротивление.
  Но я ни на секунду не предполагал, что она не будет сопротивляться. Я представляю себе любую другую замужнюю женщину, отчаянно влюбленную в другого мужчину; можно ли предположить, что она не стала бы сопротивляться и бороться с этим и любимым человеком до тех пор, пока ее силы не иссякнут? Сопротивление не является результатом любви, но поскольку эти две силы могут существовать бок о бок, как две птицы в гнезде, одна не исключает другую.
  Я веду этот дневник не только потому, что он стал моей второй натурой, моей страстью, не только потому, что он дает выход моим сдерживаемым чувствам, но все же
  больше потому, что это дает мне четкое представление и позволяет следить за всем происходящим. Я еще раз перечитываю страницы, на которых я записал нашу с Анель историю с момента моего приезда в Плошув. Я обратил внимание почти на каждый взгляд, каждую улыбку и слезу, уловил каждое биение ее сердца; и нет! Я не обманываю себя, анализ не ошибочен! У нее были слезы, слова, взгляды и улыбки женщины — возможно, несчастной
  — но не равнодушный. Должно быть, я повлиял на нее, произвел впечатление. Я не слепой; день за днем мое сердце разрывается, когда я вижу, как ее лицо становится меньше, а руки прозрачнее, — и у меня волосы встают дыбом при мысли, что она отдает свою жизнь в этой борьбе. Но все это неопровержимые доказательства. Ее сердце, ее мысли принадлежат мне. Именно по этой причине она несчастна — возможно, даже более несчастна, чем я.
  Я перечитал то, что написал минуту назад, — я даже не предполагал, что она не будет сопротивляться. Я думал так вскоре после моего возвращения в Плошув, но в последнее время, когда она была в Варшаве, мне показалось, что я вижу признаки уступчивости. Я ошибался. Она ни в малейшей степени не уступила, не выказала ни малейшего признака жалости; мои слова, к которым она даже не захотела прислушаться, показались ей богохульством. Я видел в ее глазах искры гнева и обиды; она вырывала свои руки, которые я покрывал поцелуями, и слова: “Ты оскорбляешь меня!” постоянно были у нее на устах.
  Ее энергия обескуражила меня еще больше, поскольку я меньше всего ожидал такого взрыва гнева. Ах, я! Она пригрозила выйти из кареты и отправиться пешком под проливным дождем в Плошув. Слово “развод” подействовало на нее как раскаленное железо. Я ничего, ничего, ничего не добился всем своим красноречием и дерзостью; ни мои мольбы, ни моя любовь не тронули ее; она восприняла все как оскорбление своей женственности, отвергла мою любовь и растоптала ее. Сегодня, когда я вижу ее такой кроткой и кроткосердечной, это кажется ужасным сном, и я с трудом могу поверить, что это та же самая женщина. Я не могу скрывать этого от самого себя; я потерпел поражение настолько полное и решительное, что, если бы у меня были силы или еще что-то, ради чего стоит жить, я должен был бы немедленно уйти.
  Предположим, она действительно любит меня, что хорошего это может принести мне, если это чувство навсегда останется заключенным в ее собственном сердце и никогда не проявится...
  словом или делом? С таким же успехом меня могли бы любить греческая Елена, Клеопатра, Беатриче или Мария Стюарт. Таким должно быть чувство, которое ничего не желает, ничего не требует и самодостаточно. Может быть, ее сердце принадлежит мне, но это слабое сердце, неспособное ни на какие действия.
  Возможно, она изображает из себя возвышенную душу, приносящую свою любовь в жертву на алтарь долга — и получает удовольствие в этой позе. Ради такого удовлетворения стоит что-то сделать. Да будет так! Принесите меня в жертву; но если вы думаете, что многим жертвуете, принося в жертву свое чувство, и кормите этим свой долг, то вы ошибаетесь. Я не могу, я не могу ни думать, ни писать спокойно.
  8 Июня.
  Кокетка подобна ростовщице, она дает очень мало и требует с нее высокий процент. Сегодня, когда я становлюсь более собранным и снова могу думать, я должен отдать Анеле должное: она никогда не поощряла меня и ничего не требовала.
  То, что я принял за оттенок кокетства в Варшаве, было простой радостью юношеского духа, который на мгновение освободился от всех неприятностей. Все, что произошло, было вызвано мной. Я совершал ошибку за ошибкой, и это все моя вина.
  Знать что-то и превращать это в вопрос расчета - это две разные вещи. Мы объясняем себе неизвестные факторы, которые действуют на душу данного человека, но, имея дело с ними, мы обычно принимаем себя за точку отсчета. Это случилось со мной. Я знал или, по крайней мере, осознавал тот факт, что мы с Анелькой так отличаемся друг от друга, как будто
  мы были жителями двух разных планет, но я не всегда помнил об этом. Невольно я рассчитывал, что в определенном положении она поступит так, как должен был поступить я.
  Несмотря на сознание того, что мы двое - самые непохожие существа под солнцем, такие же противоположные, как полюса, я отмечаю это с некоторым удивлением и, кажется, не могу привыкнуть к этой мысли. И все же это правда. Я в тысячу раз больше похожа на Лору Дэвис, чем на Анель.
  И теперь я начинаю понимать, почему у меня ничего не получилось.
  Скала, о которую я разбиваюсь, - это недостаток того, что исчезло внутри меня, освободив тем самым мои мысли, но принеся вместо этого смертельную болезнь, ставшую моей трагедией; это катехизисная простота души.
  Теперь я могу объяснить это ясно, возможно, не совсем удовлетворительно, поскольку у меня настолько сложный характер, что я утратил сам инстинкт простоты. “Я слышу твой голос, но не вижу тебя”. Мое духовное зрение страдает дальтонической болезнью и не может различать цвета.
  Я даже не могу понять, как кто-то может принять принцип, каким бы освященным веками он ни был, не рассмотрев его с обеих сторон, не разорвав на куски, в клочья и атомы, пока он не рассыплется в пыль и его больше нельзя будет собрать воедино.
  Анелька не может понять, что принцип, когда-то считавшийся благим, освященный религией, а также общественным мнением, может рассматриваться иначе, чем как священный долг.
  Для меня не имеет значения, осознает ли она это, или это инстинктивный импульс, продиктованный ее интеллектом, или просто приобретенный; достаточно того, что это вошло в саму ее природу.
  Я мельком увидел это на днях, когда говорил о бракоразводном процессе пани Корыцкой: “Вы можете доказать все, и все же, когда кто-то поступает неправильно, совесть говорит нам: "Это неправильно, это неправильно!” - Тогда я не придал значения этим словам, которые принадлежали им. В Анеле нет ни колебаний, ни каких-либо сомнений. Ее душа отделяет плевелы от зерен с такой точностью, что не может быть никаких сомнений в ее чистоте. Она не пытается найти свою собственную норму, но берет ее готовой из религии, общих моральных принципов и цепляется за них так сильно, что они становятся ее собственными, поскольку пронизывают ее систему. Чем проще разграничение добра и зла, тем более абсолютным и беспощадным оно становится. В этом этическом кодексе нет смягчающих обстоятельств. Поскольку, согласно ей, жена принадлежит своему мужу, та, кто отдает себя другому, поступает неправильно.
  Здесь нет никаких дискуссий, никаких соображений или размышлений — правая рука для праведников, левая для грешников, Божья милость превыше всего,
  — но ничего промежуточного, никакого промежуточного места.
  Это кодекс честного сельского жителя, настолько простой, что такие люди, как я, его не понимают. Нам кажется, что человеческая жизнь и человеческие души слишком сложны, чтобы найти в них место. К сожалению, мы не нашли ничего, что могло бы заменить его, и поэтому порхаем туда-сюда, как заблудившиеся птицы, в одиночестве и тревоге.
  Большая часть наших женщин по-прежнему твердо придерживается этого кодекса. Даже те, кто время от времени отступает от него, не позволяют себе ни на секунду усомниться в том, что
  к его истине и святости. Там, где это начинается, рассуждения заканчиваются.
  Поэты ошибочно представляют женщину загадкой, живым Сфинксом. Мужчина в сто раз больше загадка и Сфинкс. Здоровая женщина, которая не истерична, может быть хорошей или плохой, сильной или слабой, но в ней больше духовной простоты, чем в мужчине. Во веки веков Десяти Заповедей для нее достаточно, независимо от того, живет ли она в соответствии с их постулатами или из-за человеческой слабости пренебрегает ими.
  Женская душа настолько догматична, что я знал женщину, у которой сам атеизм принял форму религии.
  Странно, что этот кодекс честной деревенской жительницы не исключает у женщин ни острого интеллекта, ни тонкого ума, ни возвышенности идей. В их душе, кажется, есть что-то от колибри, которая порхает в самых густых кустах, не запутываясь в их ветвях и не задевая ни единого листика.
  Особенно это можно сказать об Анеле. Величайшая утонченность чувств и мыслей идет рука об руку с предельной простотой моральных представлений. Ее десять заповедей такие же, как у деревенских девушек, за исключением того, что заповеди последних выполнены на грубом льне, а ее - на паутине тонкой, как кружево. Почему я обсуждаю этот вопрос? Просто потому, что это вопрос моего счастья, почти моей жизни; ибо я чувствую, что при всей моей сложной философии любви я не могу переступить через Десять Заповедей. И как я могу победить их, если я даже не верю в эту философию, в то время как вера Анели в свои принципы спокойна и непоколебима?
  Только губы, испившие из источника сомнений, считают, что запретный поцелуй - это не грех. Религиозная женщина может быть унесена, как дерево уносит ураган, запретной любовью, но она никогда не признает этого.
  Смогу ли я когда-нибудь увезти Анельку? Возможно, что мое нынешнее состояние уныния лишь преходящее, и завтра я почувствую больше надежды, — сегодня все кажется невозможным.
  Однажды в этом же дневнике я написал, что в некоторых семьях своим детям делают прививки скромности, как от оспы. Правило, гласящее, что жена должна принадлежать мужу, и в которое Анелька так твердо верит, подкрепляется той скромностью, которая так прочно вошла в ее существо, так вошла в систему, что я скорее мог бы представить Анельку холодной и безжизненной, чем обнажающей свою грудь в моем присутствии.
  И я все еще могу обманывать себя мыслью, что могу чего-то ожидать от нее! Это просто идиотизм!
  Что же мне тогда делать? Уйти?
  Нет, я не уйду. Я не уйду и не могу.
  Я останусь, и поскольку моя любовь идиотская, я поступлю так, как поступают идиоты. Хватит систем, расчетов, предусмотрительности! Пусть все идет своим чередом. Мои прежние пути ни к чему не привели.
  9 Июня.
  Она ни на йоту не счастливее меня. То, что я увидел сегодня, подтвердило мои подозрения, что она ведет тяжелую битву, и ей ничто не может помочь, кроме истинности ее собственной веры и убеждений.
  После отъезда пана Завиловского и его дочери, которые нанесли нам визит, моя тетя, очевидно, с определенной целью, начала распространяться о хороших качествах панны Завиловской. Я внезапно пришел в ярость; я устал, мои нервы были перенапряжены бессонницей, и я был раздражен сверх всякой меры. Я воскликнул: “Тогда будь по-твоему! Если речь идет только о браке, а не о счастье, то завтра я сделаю предложение панне Завиловской.
  Она или кто-то другой - какая разница?”
  Любой мог бы увидеть, что это было просто раздражение, а не убежденность, которые продиктовали слова, которым я никогда не должен был следовать. Но Анелька сильно побледнела. Она встала и без видимой причины дрожащими руками начала расстегивать шнуры штор. К счастью, моя тетя была настолько ошеломлена внезапностью моей вспышки гнева, что не заметила ее. Она что-то сказала, я не расслышал что, так как все мое внимание было сосредоточено на Анеле. Это правда, что, рассуждая, я пришел к выводу, что в ее сердце что-то должно происходить, но рассуждать о чем-то и видеть это - две разные вещи. Пока я жив, я никогда не забуду это белое лицо и эти дрожащие руки. Теперь у меня было осязаемое доказательство, которое, как бы я ни объяснял его внезапностью моего заявления, все еще является достаточным доказательством. Внезапное известие о смерти или женитьбе кого-либо, кто нам безразличен, не заставляет наши щеки бледнеть.
  Несколько дней назад я подумал: “Какая мне польза от того, что она любит меня, если эта любовь навсегда останется сокрытой в ее груди?” и все же, когда я прочитал, как сейчас, подтверждение этому, во мне сразу же проснулась надежда и все сомнения рассеялись. Снова видение возможной победы промелькнуло перед моими глазами,
  —увы! почти сразу раствориться в ничто. Моя тетя, что-то сказав, вышла из комнаты, возможно, чтобы украдкой смахнуть слезу из-за моей твердости, а я подошел к Анеле.
  “Анелька, дорогая! Я ни за что на свете не женился бы на этой девушке, но ты должна хоть немного войти в мое положение. У меня и так хватает забот, и даже здесь они не оставят меня в покое. Ты лучше всех знаешь, что я никогда не мог мечтать о таком шаге”.
  “ Напротив, я была бы рада, если бы это произошло, ” сказала она с явным усилием.
  “ Это неправда! Я видел, как ты меняешь цвет, я видел это.
  -Позвольте мне уйти.
  “Анелька моя! ты любишь меня! не лги мне и себе; ты любишь меня!”
  У нее побелели губы.
  - Нет, - быстро ответила она, - но я боюсь, что могу научиться ненавидеть тебя.
  И с этими словами она вышла из комнаты. Я знаю, что женщине, которая борется сама с собой, горькая и запретная любовь часто кажется сродни ненависти; и все же слова Анельи ошеломили меня и погасили зародившуюся надежду, как задувают свечу. В этом мире есть много вполне естественных вещей, которые мы достаточно сильны, чтобы вынести, если бы не наши нервы. Я поражен истиной, не признававшейся мною прежде, не признававшейся вообще, — что любовь к чужой жене, если это только развлечение, есть величайшая низость, а если настоящая, то величайшее несчастье, которое может случиться с любым мужчиной; чем достойнее женщина, тем больше несчастье. Во мне зреет жгучее любопытство, в то же время очень горькое, относительно того, что сделала бы Анелька, если бы я сказал ей: “Или обними меня за шею и признайся, что любишь меня, или я вышибу себе мозги здесь, у тебя на глазах!” Я знаю, это было бы самым подлым поступком в мире, и я никогда не стал бы принуждать ее к этому; нет! кем бы я ни был, я недостаточно плох для этого! Но я не могу отделаться от мысли: “Что бы она сделала?”
  Я почти уверен, что она не пережила бы шока и презрения к самой себе, но она не уступила бы. Когда я думаю об этом, я проклинаю ее и боготворю одновременно; я ненавижу ее и люблю больше, чем когда-либо. Хуже всего то, что я не вижу, как мне когда-либо выбраться из этого заколдованного круга. Вдобавок к той страсти чувств, которую пробуждает во мне эта женщина, я испытываю к ней собачью привязанность. Я окутываю ее своими глазами и мыслями, никогда не могу насытиться ее видом, и в то же время она самая желанная из женщин и самая макушка моей головы. Ни одна другая женщина никогда не привязывала меня к себе так сильно и таким двояким образом.
  Временами ее влияние на меня кажется почти невероятным; тогда я снова объясняю это и, как обычно, придерживаюсь худшего мнения. Я жил слишком быстро, уже миновал зенит и спускаюсь с холма, где темно и холодно. Я чувствую, что в ней я мог бы вернуть свою утраченную молодость, жизненную силу и стремление к жизни. Если она потеряна для меня, тогда действительно ничего не остается, кроме как прозябать, и мрак невыразим, как предвкушение распада. Поэтому я
  люблю Анельку из инстинкта самосохранения, не только чувствами, не всей душой, но и из страха уничтожения.
  Анелька всего этого не знает, но я полагаю, что она жалеет меня так же, как я мучаю ее, которая отдала бы свою жизнь, чтобы сделать ее счастливой. И поэтому я еще раз говорю, что любовь к чужой жене - величайшее несчастье, поскольку она приводит мужчину к тому, что он делает несчастной ту, чье счастье он хотел бы обеспечить ценой своего собственного. Результатом этого является то, что мы оба несчастливы. Но у тебя, Анель, есть, по крайней мере, твоя догма, которая поддерживает тебя, тогда как я поистине подобен лодке, дрейфующей без руля и весел.
  Со здоровьем у меня тоже не все в порядке. Я очень плохо сплю, точнее, почти не сплю. Я бы хотел заболеть и месяц пролежать без сознания, без воспоминаний, без неприятностей — и отдохнуть. Это был бы своего рода отпуск. Хвастовски осмотрел меня вчера и сказал, что у меня нервы вымирающей расы, но я унаследовал изрядный запас мышечной силы. Я верю, что он прав; но для этого я должен был бы раньше поддаться своим нервам. Может быть, самой моей силе я могу приписать эту нынешнюю концентрацию чувств; они должны были где-то найти выход, а так как они не нашли его ни в науке, ни в другой полезной работе, то все это было поглощено любовью к женщине. Но из-за моей нервной системы она мутная, бурная и извилистая, — прежде всего, извилистая.
  Какие ощущения я испытываю каждый день! Ближе к вечеру ко мне подошла милая старая тетушка и стала извиняться за то, что расхваливала панну Завиловскую при мне. Я поцеловал ей обе руки и, в свою очередь, попросил простить мою минутную вспышку гнева. Затем она сказала: —
  “ Я обещаю никогда больше не упоминать о ней. Это правда, мой дорогой Леон, я от всего сердца желаю видеть тебя женатым, ибо ты последний в нашем роду; но Господь
  знает, что лучше. Но поверь мне, дорогой мальчик, я думаю не о семейной гордости, а о твоем счастье.
  Я, как мог, успокоил ее волнение, а потом сказал: —
  — Вы не должны обращать на меня внимания, дорогая тетушка; я как женщина, нервная женщина!
  “ Ты женщина? ” возмущенно спросила она. “ Каждый склонен совершать ошибки. Я только хотел бы, чтобы у всех было столько же ума и характера, сколько у вас; тогда мир был бы совсем другим местом!”
  Ах, я! как мне развеять эти иллюзии? Иногда я прихожу в полное отчаяние, когда говорю себе: “Какое мне дело до этого дома, до этих женщин, которые завладели монополией на святость? Для меня уже слишком поздно обращаться в их веру; но сколько бед, разочарований, несчастий я не могу навлечь на них?”
  10 Июня.
  Сегодня я получил два письма: одно от моего адвоката в Риме, другое от Снятынского. Юрист сообщает мне, что трудности, которые итальянское правительство обычно создает при вывозе художественных ценностей, можно преодолеть, поскольку коллекции моего отца являются частной собственностью и как таковые не находятся под контролем правительства, и что их можно было бы перевезти просто как мебель.
  Мне придется позаботиться об обустройстве дома, что я делаю неохотно, поскольку мое сердце больше не лежит к этому плану. Какое это имеет значение для меня сейчас и какая от этого польза? Если я не откажусь от этого полностью, то только потому, что я сам распространил новость об этом и, возможно, не могу отступить. Я снова впал в то состояние ума, которое владело мной во время моих скитаний после замужества Анельи. И снова я ничего не понимаю, не могу действовать или смотреть на то, что не имеет прямого отношения к Анель. Мысли, в которых я не вижу ее образа внизу, для меня бессмысленны. Это доказательство того, как далеко человек может зайти в своем собственном "я". Сегодня утром я прочитал лекцию Бунге под названием “Жизнеспособность и механизм” и прочитал ее с исключительным интересом. Он научно демонстрирует то, что было в моем сознании скорее как смутная, бесформенная идея, чем как определенное убеждение. Здесь наука признает скептицизм по отношению к самой себе и, более того, не только подтверждает свое собственное бессилие, но и ясно указывает на существование другого мира, который является чем-то большим, чем материя и движение, который не может быть объяснен ни физически, ни химически. Меня ни в малейшей степени не волнует, находится ли этот мир над материей или подвластен ей. Это просто игра слов! Я не ученый; я не обязан быть осторожным в своих выводах; поэтому я с головой бросаюсь в эту открытую дверь и позволяю науке разглагольствовать и сто раз повторять, что там все темно. Я чувствую, что там будет легче, чем здесь. Я читаю с почти лихорадочным рвением и огромным облегчением. Только глупцы не осознают, как материализм утомляет и угнетает нас, какой тайный страх таится в сознании, что их наука окажется верной, какое тоскливое ожидание новых научных открытий и радость заключенных, когда они видят приоткрытую маленькую дверцу, через которую они могут выбраться на открытый воздух. Хуже всего то, что дух уже настолько угнетен, что не смеет свободно дышать или верить в свое собственное счастье. Но я осмелился, и у меня было такое ощущение, словно я сбежал из душного подвала.
  Возможно, это лишь кратковременное облегчение, ибо я хорошо понимаю, что неовитализм не составляет эпохи в науке; может быть, завтра я вернусь в тюрьму, — не знаю. Тем временем глоток воздуха пошел мне на пользу. Я говорил себе снова и снова: “Если возможно, что путем скептицизма можно прийти к несомненной достоверности существования другого мира, насмехаясь над механическим объяснением, будучи абсолютно неподвластным никаким физико-химическим объяснениям, тогда возможно все - каждое вероучение, каждая догма, каждый мистицизм! Тогда допустимо думать, что, поскольку существует бесконечное Пространство, существует также бесконечный Разум, бесконечное Добро, окутывающее всю вселенную, как необъятный плащ, под которым мы можем найти покой, убежище и защиту. И если так, то все хорошо! По крайней мере, я буду знать, зачем я живу и почему страдаю. Какое огромное облегчение!”
  Я еще раз повторяю, что я не обязан быть робким и осторожным в своих выводах, и, как я уже говорил ранее, никто так не близок к мистицизму, как скептик.
  Я осознал это еще раз в себе, когда начал расправлять крылья, подобно птице, которая попала в клетку и наслаждается своей новой свободой. Я видел перед собой бесконечное пространство, наполненное новой жизнью. Я не знал, было ли это на другой планете или еще дальше, за пределами планетарной сферы, — достаточно того, что пространство отличалось от нашего, свет был ярче и мягче, воздух прохладен и полон сладости; разница заключалась главным образом в более тесном единении индивидуального духа с духом вселенной; это было так близко, что было трудно понять, где кончался индивидуум и начиналась вселенная. В то же время я чувствовал, что именно на этой смутной границе зиждется счастье этой другой жизни, поскольку существо жило не в противостоянии или исключении, а в гармонии со своим окружением и, таким образом, пользовалось всей силой вселенской жизни.
  Я не говорю, что это было видение; это было всего лишь пересечение узкой границы, за которой прекращается рассуждение и начинается осознанное чувство, — чувство
  который пока что является лишь выводом из прежних посылок, но зашел так далеко, что его трудно уловить, подобно золотой нити, вытянутой на предельную длину.
  Более того, я не знал, как слиться с этой новой жизнью и новым пространством, как растворить в нем свое собственное "я". Я сохранил в определенной степени свою индивидуальность, и рядом со мной чего—то не хватало, -
  то, что я искал. Внезапно я осознал, что ищу Анелу. Конечно, только ее и всегда ее. Что могла значить для меня другая жизнь без нее? Я наконец нашел ее, и мы бродили вместе, как тень Паоло с тенью Франчески ди Римини. Я записываю это, потому что вижу в этом почти ужасающее доказательство того, насколько все мое существо было поглощено этой любовью.
  Какая связь между неовитализмом Бунге и Аниэлой?
  Тем не менее, даже когда я думаю о вещах далеких, все это возвращает меня к ней. Наука, искусство, природа, жизнь — все это приводится к одному знаменателю. Это ось, вокруг которой вращается мой мир.
  Это очень важно для меня, ибо возможно ли, что при всем этом я когда-нибудь прислушаюсь к совету разума и тому внутреннему наставнику, который велит мне уйти?
  Я знаю, что все это закончится крахом. Но как я могу уйти; как собрать силы, волю и энергию, когда у меня все это отняли? Скажите человеку, лишенному ног, чтобы он пошел и разгуливал. На чем? И от себя добавлю: “Почему? куда? Моя жизнь здесь”.
  Иногда я испытываю искушение позволить Анеле прочитать этот дневник, но не собираюсь этого делать. Ее жалость ко мне может возрасти, но не ее любовь. Если Анелька когда-нибудь станет моей, она захочет равняться на меня в поисках поддержки, покоя и
  непоколебимая вера для обоих; так и должно быть, когда на карту поставлено счастье. Здесь она не найдет ничего, кроме сомнений. Предположим, даже она могла бы понять все, что было и происходит в моих мыслях, но есть много вещей, которым она не могла бы посочувствовать. Мы слишком отличаемся друг от друга.
  Например, когда я погружаюсь в мистицизм, когда я говорю себе, что все возможно, даже будущая жизнь, я не формирую ее в соответствии с общепринятыми идеями, и если эти общие идеи можно назвать нормальной точкой зрения, то моя обязательно должна быть ненормальной. Почему? Если все возможно, то почему не ад, чистилище, небеса или мои подпланетные пространства - и видение Данте, которое намного больше и величественнее моего? Тогда почему? По двоякой причине. Во-первых, потому, что мой скептицизм, который отравляет себя собственными сомнениями, как скорпион отравляет себя собственным ядом, тем не менее достаточно силен, чтобы исключить самые простые и общепринятые идеи; во-вторых, я не могу представить себя в дантовом разделении с Анелькой, — я не желаю такой жизни.
  Это только часть меня, которая пишет и думает, большая часть всегда с Аниэлой. В этот момент я вижу полоску света из ее окна, падающую на кусты барбариса. У моей бедной любви тоже бывают бессонные ночи. Сегодня я видел, как она дремала над своим рукоделием. Сидя в глубоком кресле, она показалась мне такой маленькой и сделала такой долгий вдох, словно от усталости. Я испытывал к ней такие чувства, как будто она была моим ребенком.
  11 Июня.
  Наконец-то мне прислали "Мадонну" работы Сассоферрато. Я передал его Анеле в присутствии старших дам, как вещь, оставленную ей по завещанию моего отца, и поэтому она не могла отказаться от него. Потом я сама повесила его в ее маленькой гостиной, и там он выглядит очень мило. Я не люблю мадонн
  от Sassoferrato, но этот такой простой и безмятежный в своих ясных оттенках. Мне нравится думать, что всякий раз, когда она будет смотреть на него, она будет вспоминать, что это я подарил ей эту реликвию, подарил ее ей, потому что люблю ее. Таким образом, любовь, которую она считает греховной, должна быть в ее представлении соединена со святынями. Это детское утешение, но тот, у кого нет другого, должен быть удовлетворен даже этим.
  Сегодня я получил еще одно утешение. Когда картину повесили на место, Анель подошла поблагодарить меня. Поскольку кресло, в котором сидит пани Селина, находилось в другом конце комнаты, я на мгновение задержал руку, которую Анелька собиралась отдернуть, и тихо спросил: —
  - Это правда, Анель, что ты меня ненавидишь?
  Она только покачала своей маленькой головкой, словно в печали.
  “О нет! ” быстро ответила она.
  Одно это слово выражало так много. Это был способ сказать, что если бы чувство любимой женщины всегда оставалось скрытым в ее груди, это было бы то же самое, что вообще не быть любимой. Нет! это не одно и то же. Дай мне это, хотя бы это. Я бы не отказался от этого ни за что на свете. Если бы у меня это отняли, мне больше не для чего было бы жить.
  12 Июня.
  Я нахожусь в Варшаве вследствие письма Снятынского, полученного позавчера, в котором он просил меня принять участие в прощальном обеде
  в честь Клары Хильст. Я не пошел на обед, который состоялся вчера, но попрощался с Кларой на вокзале. Я только что вернулся оттуда. Добрая душа уходила, скорее всего, разочарованная и с некоторой обидой на меня в сердце, но, увидев меня, простила мне все, и мы расстались лучшими друзьями. Я также чувствовал, что буду скучать по ней, и что одиночество вокруг меня будет еще сильнее. На моих мистических полях не будет прощаний. Этот был по—настоящему печальным, вдобавок к нему небо было затянуто тучами, и шел моросящий дождь, который, казалось, продлится несколько дней. Несмотря на это, проститься с прославленным художником пришло очень много людей. Ее спальный вагон был забит букетами и венками, как катафалк; ей придется выбросить их, если она не позволит себе задохнуться. Клара в момент отъезда, не обращая внимания на то, что могут подумать или сказать люди, посвятила себя мне настолько, насколько позволяла здешняя суета. Я сел в ее вагон, и мы разговорились, как два старых друга, не обращая никакого внимания ни на старую и всегда молчаливую родственницу, ни на других людей, которые наконец благоразумно удалились в коридор. Я взял Клару за обе руки, а она посмотрела на меня своими честными голубыми глазами и сказала взволнованным голосом:
  “Только тебе я говорю открыто, что мне никогда так не было жаль уезжать отсюда, как отсюда. У нас нет времени много говорить, когда вокруг столько людей, но поверьте мне, мне жаль уходить. Во Франкфурте я встречаюсь со многими людьми, великими художниками, учеными; только есть разница — вы подобны одному из самых тонких инструментов. Что касается вас, я ничего не скажу”.
  - Ты позволишь мне писать тебе?
  “Я тоже буду писать. Я хотел спросить тебя об этом. У меня есть моя музыка, но сейчас ее не всегда достаточно. Я думаю, вы тоже захотите время от времени получать от меня весточки; хотя у вас может быть много друзей, у вас нет никого более искреннего и преданного, чем я. Я очень глупа; меня все расстраивает, и мне пора уходить”.
  “Мы оба странники на земле, ты как художник, я как аБохемиан; поэтому это будет не прощание, а до свидания”.
  “ Да, до свидания, и как можно скорее. Ты тоже художник. Ты можешь не играть и не рисовать, но ты все равно художник. Я увидел это в тот самый момент, когда впервые встретил тебя,
  —а также то, что вы можете казаться счастливыми, но на самом деле очень печальны. Помни, что есть немецкая девушка, которая всегда будет тебе как сестра”.
  Я поднес ее руку к губам, и она, думая, что я ухожу, быстро сказала: —
  “Время еще есть, прозвенел только второй звонок!”
  Но я действительно хотел уехать. О, эти мои паршивые нервы! Спутница Клары была одета в жесткий макинтош, который шуршал при каждом ее движении; и от этого шороха, или, скорее, шуршания индийской резины, у меня самого заныли зубы.
  Кроме того, у нас оставалось всего несколько минут. Я отошла в сторону, чтобы освободить место пани Снятынской, которая подбежала ко мне.
  - Хильст, Франкфурт, - крикнула мне вслед Клара. - Дома они будут пересылать мои письма, куда бы я ни поехала!
  Вскоре я оказался на платформе под окном ее вагона, среди всех тех, кто пришел проводить ее. Их прощания смешивались с затрудненным дыханием локомотива и криками железнодорожников. Окно вагона было опущено, и я снова увидел дружелюбное, честное лицо.
  “ Где ты собираешься провести лето? - спросила она.
  “Я не знаю, я напишу тебе”, - ответил я.
  Пыхтение локомотива участилось, затем раздался последний пронзительный свисток, и поезд тронулся. Мы громко приветствовали Клару, она помахала нам руками, а затем исчезла вдали в сумерках.
  “Тебе будет очень одиноко”, - раздался вдруг рядом со мной голос Паниснятинской.
  “Да, очень”, - сказал я и, приподняв перед ней шляпу, пошел домой. И действительно, у меня было такое чувство, как будто ушел кто-то, кто в случае необходимости протянул бы мне руку помощи. Я чувствовал себя очень подавленным. Возможно, хмурый вечер, туман и моросящий дождь, среди которых уличные фонари выглядели миниатюрными радужными арками, имели к этому какое-то отношение. Последняя искра надежды, казалось, погасла. Тьма была не только внутри меня, но, казалось, она охватывала весь мир и давила на него, как атмосфера давит на нас и пронизывает всю природу.
  Я унес с собой домой тяжесть чувств, огромное беспокойство и страх, как будто мне угрожало что-то неизвестное. Внутри меня проснулось
  меня внезапно охватила тоска по солнцу и более светлому небу, по странам, где нет ни тумана, ни дождя, ни темноты. Мне казалось, что если я пойду туда, где есть солнце и яркость, это защитит меня от какой-то неведомой опасности.
  О, уехать отсюда! Все мои мысли были заполнены этим страстным желанием. И вдруг другое опасение сжало мое сердце: если я уйду, Анелька подвергнется той же неосязаемой опасности, от которой я хотел убежать. Я знал, что это всего лишь бред моего мозга, и что на самом деле мой отъезд был бы лучшим выходом для нее. И все же я не мог избавиться от ощущения, что бросить ее было бы трусостью и подлостью. Все мои рассуждения не могут преодолеть это. Кроме того, уход - это всего лишь пустое слово; я могу повторять это себе сто раз, но если бы я попытался претворить это в жизнь, то обнаружил бы, что это совершенно не в моих силах. Я вложил так много своей жизни в это единственное чувство, что было бы легче разрезать меня на куски, чем разлучить с ним.
  Я обладаю таким контролем над своими мыслями, таким самосознанием, что мне кажется невозможным, чтобы я когда-нибудь мог потерять рассудок. Я даже представить себе этого не могу, но в какие-то моменты мне кажется, что мои нервы больше не выдержат такого напряжения.
  Мне жаль, что Клары больше нет. В последнее время я почти не видел ее, но мне нравилось сознавать, что она недалеко ушла; теперь Анелька полностью поглотит меня, потому что я даю ей ту силу, которая управляет нашими симпатиями и заставляет нас сознавать дружбу.
  Вернувшись домой, я застал там молодого Хвастовского, который приехал в город посоветоваться со своим братом, книготорговцем. У них есть кое- какие
  план продажи книг для начинающих. Они всегда что-то замышляют, всегда заняты, и это наполняет их жизнь. Я дошел до того, что обрадовался, увидев его, как ребенок, который боится привидений, радуется, когда кто-то входит в комнату. Его духовное здоровье, кажется, придает мне сил. Он сказал, что пани Селине настолько лучше, что через неделю она будет в состоянии перенести поездку в Гаштайн. О да! да! Что угодно для разнообразия! Я буду продвигать этот план изо всех сил. Я уговорю свою тетю тоже поехать. Она сделает это ради меня, и в таком случае никто не удивится моему отъезду. По крайней мере, есть то, чего я желаю, и желаю очень сильно. У меня будет так много возможностей позаботиться об Анеле, и я буду ближе к ней, чем в Плошуве. Я чувствую некоторое облегчение; но это был ужасный день, и ничто так не угнетает меня, как мрачная дождливая погода. Я все еще слышу, как капли падают с водяных смерчей, но в облаках появился разрыв, и стало видно несколько звезд.
  12 Июня.
  Сегодня прибыл Кромицкий.
  Гаштайн, 23 июня.
  Мы приехали в Гаштайн неделю назад — всей семьей: Аниэла, моя тетя, пани Селина, Кромицки и я. Я прервал свой дневник на некоторое время не потому, что потерял к нему интерес, и не потому, что не чувствовал необходимости писать, а просто потому, что находился в таком душевном состоянии, которое невозможно выразить словами. Пока человек пытается сопротивляться своей судьбе и ведет войну с силами, которые его сокрушают, у него нет ни мозгов, ни времени ни на что другое. Я был похож на заключенного из мемуаров Санссона, который, когда ему разрывали плоть и заливали в раны расплавленный свинец, кричал в нервном экстазе: “Бис!
  на бис!”, пока он не потерял сознание. Я тоже упала в обморок, а это значит, что я измотана и смирилась.
  Кажется, что надо мной тяготеет огромная рука, такая же огромная, как горы, возвышающиеся передо мной. Что я могу с этим поделать? Ничего, кроме как подчиниться и оставаться пассивным, пока это сокрушает меня. Я не знал, что можно найти если не утешение, то хотя бы какой-то покой в этом сознании бессилия и в том, чтобы прямо смотреть на свое несчастье.
  Если бы только я мог не бороться с этим и не нарушать это состояние покоя. Тогда я мог бы писать о вещах, которые происходят со мной, как если бы они происходили с кем-то другим. Но я знаю по опыту, что один день не похож на другой, и я боюсь того, что принесет завтрашний день.
  24 Июня.
  Ближе к концу моего пребывания в Варшаве я записал эти слова: “Любовь к чужой жене, если это всего лишь развлечение, - это большое злодейство, а если настоящее, то одно из величайших несчастий, которые могут случиться с человеком”. Когда я писал это до приезда Кромицкого, я не учел всех факторов, составляющих сумму этого несчастья. Я также думал, что это благороднее, чем есть на самом деле.
  Теперь я начинаю понимать, что помимо большого страдания, оно включает в себя множество мелких унижений, сознание подлости, насмешек, необходимость лжи, совершения подлых поступков и необходимость мер предосторожности, недостойных мужчины. Какой букет! Поистине, этого запаха достаточно, чтобы покорить любого мужчину.
  Одному богу известно, с каким восторгом я бы схватил такого Кромицкого за горло, прижал к стене и сказал ему прямо в лицо: “Я люблю твою жену!”
  Вместо этого я должен быть осторожен, чтобы ему не пришла в голову мысль, что она мне нравится. Какую благородную роль играть в ее присутствии! Что она должна думать обо мне? Это тоже один из цветов в букете.
  Пока я жив, я не забуду день приезда Кромицкого. Он направился прямо ко мне домой. Вернувшись домой поздно вечером, я обнаружил в прихожей чей-то багаж. Не знаю, почему мне не пришло в голову, что это может быть багаж Кромицкого. Внезапно он сам выглянул из соседней комнаты и, уронив монокль, подбежал с распростертыми объятиями, чтобы поприветствовать своего нового родственника. Я видел, как во сне, этот сухой череп, так похожий на мертвую голову, сверкающие глаза и копну черных волос. Приезд Кромицкого был самым естественным событием в мире, и все же я чувствовал себя так, словно заглянул в лицо смерти. Это показалось мне кошмаром, а слова: “Как поживаешь, Леон?” - самыми фантастическими и неправдоподобными словами, которые я когда-либо мог слышать. Вскоре мной овладела такая ярость, такое отвращение в сочетании со страхом, что потребовалось все мое самообладание, чтобы не повалить его на землю и не вышибить ему мозги. Иногда я испытывал подобные пароксизмы ярости и отвращения, но никогда в сочетании со страхом; это был не столько страх перед живым человеком, сколько ужас перед мертвым. Некоторое время я не могла найти слов, чтобы ответить. К счастью, он мог подумать, что я сначала не узнала его, или был удивлен, что человек, которого я едва знала, обращается со мной так фамильярно. Меня до сих пор раздражает, когда я думаю об этом.
  Я попытался взять себя в руки; он тем временем поправил монокль и, еще раз пожав мне руку, сказал:
  “Ну, а ты как поживаешь? Как поживают Анелька и ее мать? Старушка, я полагаю, всегда болеет. А наша тетя, как она?
  Меня охватили изумление и гнев из-за того, что этот человек упомянул о самых близких мне людях так, как будто они принадлежали ему. Светский человек многое переносит и скрывает свои эмоции, потому что его с самых ранних лет приучают держать себя под контролем; тем не менее я почувствовал, что больше не могу этого выносить, и, чтобы взять себя в руки и занять свои мысли чем-нибудь другим, я позвал слугу и велел ему приготовить чай.
  Кромицкий, казалось, был обеспокоен тем, что я не сразу ответил на его вопросы; монокль снова опустился, и он торопливо сказал:
  “ Ведь все в порядке, не так ли? Почему ты молчишь?
  “С ними все в порядке”, - ответил я.
  Мне вдруг пришло в голову, что мое волнение может дать ненавистному человеку преимущество надо мной, и эта мысль сразу вернула мне самообладание.
  Я провел его в столовую, предложил сесть, а потом сказал:
  “ Как у тебя дела? Ты надолго приехал?
  “Я не знаю”, - ответил он. “Я тосковал по Анеле; и я полагаю, что она тоже, должно быть, стремилась снова заполучить меня. Мы вместе всего несколько месяцев, а для молодоженов это не так уж много, не так ли?”
  и он разразился одним из своих деревянных смешков. “Кроме того, - добавил он, - у меня здесь есть кое-какие дела, о которых нужно позаботиться. Как видите, всегда по делу.
  Затем он начал многословную речь о своих делах, из которой я мало что расслышал, за исключением часто повторяющихся слов “объединенные силы”, наблюдая тем временем за движением бинокля. Странно, как в присутствии какого-то большого бедствия мелочи становятся очевидными. Не знаю, со всеми ли это так, но в данном случае повторяющиеся слова “объединенные силы” и смещение бинокля вызвали у меня невыносимое раздражение. В первые моменты интервью я был почти без сознания, и все же я мог сосчитать, сколько раз этот лорнет падал и надевался снова. Так было со мной всегда, и так было сейчас.
  После чая я проводил Кромицкого в комнату, которую он должен был занять на ночь.
  Он не перестал говорить, но продолжал в том же напряжении, пока с помощью слуги распаковывал свой чемодан. Иногда он прерывал свой словесный поток, чтобы показать мне какие-нибудь образцы, привезенные с Востока.
  Он расстегнул дорожные ремни, развернул два маленьких восточных коврика и сказал:
  “ Я купил это в Батуме. Красивые вещицы, не правда ли? Их можно положить перед нашей кроватью.
  Наконец он устал и, когда слуга ушел, сел в кресло и все еще продолжал говорить о своих делах, в то время как я думал о чем-то другом. Когда мы не в состоянии защититься от большого несчастья, есть один предохранительный клапан — мы можем справиться с некоторыми его деталями. Сейчас я был в основном занят мыслью о том ,
  Поедет Кромицкий с нами в Гаштайн или нет. Поэтому через некоторое время я заметил: —
  “ Я не знал вас раньше, но начинаю думать, что вы из тех людей, которые могут разбогатеть. Вы ни в малейшей степени не легкомысленны и никогда бы не пожертвовали важными делами ради простой сентиментальности.
  Он тепло пожал мне руку. “Ты не представляешь, - сказал он, - как сильно я хочу, чтобы ты доверяла мне”.
  В тот момент я не придал его словам никакого особого значения. Я был слишком занят своими собственными мыслями, и особенно размышлениями о том, что в отношении Кромицкого я уже был виновен во лжи и подлости, — лжи, потому что я вообще не верил в его деловые способности; подлости, потому что я льстил человеку, которого мне хотелось убить одним взглядом. Но я всего лишь хотел убедить его не ехать в Гаштайн; поэтому я все глубже и глубже увязал в трясине.
  “ Я вижу, это путешествие вас нисколько не устраивает, ” сказал я.
  В связи с этим, будучи эгоистом, чувствующим вещи только в той мере, в какой они касаются его самого, он начал ворчать на свою тещу.
  “Конечно, это меня не устраивает, - сказал он, - и, между нами говоря, я не вижу в этом необходимости. Всему есть предел, даже привязанности дочери к матери. Выйдя замуж, женщина должна понимать, что ее первый долг - по отношению к мужу. Кроме того, свекровь, которая всегда рядом, либо в одной комнате, либо в соседней, - это досадная помеха, и
  мешает молодой супружеской паре сблизиться друг с другом и жить исключительно для себя. Я не говорю, но что любовь к своим родителям - это хорошо, если не заходить слишком далеко и не превращать ее в препятствие в своей жизни”.
  Однажды затронув эту тему, он выразил очень банальные и подлые чувства, которые раздражали меня тем более, что, с его точки зрения, в том, что он сказал, безусловно, была доля правды.
  “Ничего не поделаешь, - заключил он. - Я заключил сделку и должен ее придерживаться”.
  - Значит, ты собираешься отправиться с ними в Гаштайн?
  “Да, у меня есть некоторый личный интерес к этому путешествию. Я хочу установить более тесные отношения с семьей моей жены и завоевать ваше доверие. Мы поговорим об этом позже. Я свободен на месяц или шесть недель. Я оставил Люциана Хвастовски отвечать за бизнес, а он, как говорят англичане,
  ‘солидный’ мужчина. Кроме того, когда у тебя такая жена, как Анелька, хочется побыть с ней еще немного, понимаешь, а?
  Сказав это, он рассмеялся, обнажив желтые, гнилые зубы, и хлопнул меня по колену. Холодная дрожь пронзила меня до мозга костей. Я почувствовал, что бледнею. Я встал и отвернулся от света, чтобы спрятать лицо, затем сделал над собой огромное усилие и спросил: “Когда ты собираешься ехать в Плошув?”
  - Завтра, завтра.
  -Спокойнойночи.
  “ Спокойной ночи, ” ответил он, снова опустив монокль. Он протянул обе руки и добавил: “Я чрезвычайно рад возможности познакомиться с вами поближе. Ты мне всегда нравился, и я уверен, что мы поймем друг друга”.
  Мы понимаем друг друга! Как же невероятно глуп этот человек! Но чем глупее он, тем ужаснее для меня мысль о том, что Анель принадлежит ему, просто принадлежит ему! В ту ночь я даже не пытался раздеться. Я никогда так ясно не видел, что могут быть ситуации, когда словам приходит конец, прекращается способность рассуждать, даже способность чувствовать свое несчастье, — чему, кажется, нет предела. Поистине великолепная жизнь, которая нам дана! Достаточно сказать, что те прежние случаи, когда Анелька растоптала мои чувства и когда я думал, что достиг вершины несчастья, теперь представляются мне временами великого счастья. Если бы тогда, если бы даже сейчас Лукавый пообещал мне в обмен на мою душу, что все останется так, как было, что Анелька навсегда отвергнет мою любовь, а Кромицкий не приблизится к ней, — я бы подписал соглашение без колебаний. Потому что в мужчине, отвергнутом женщиной, невольно растет убеждение, что она подобна готической башне, недоступной для него, на которую он едва осмеливается поднять глаза. Так я всегда думал об Анельке. А потом приходит пан Кромицкий с двумя коврами из Батума и стаскивает ее с высоты, эту неумолимую жрицу, на один уровень с этими коврами. Как это ужасно, что воображение может так ясно представить нам все это! И какой он отвратительно подлый, и как к тому же смешон!
  Где все мои теории, мои рассуждения о том, что любовь намного выше супружеских уз, что я имею право любить Аниэлу? У меня все еще есть свои теории, в то время как у Кромицки есть Аниэла. Подобно тому, как ветер закаляется, подобно остриженному ягненку, я думал, что человеческое существо способно нести только определенный вес, и что если бы на его спину взвалили еще больший, он должен был бы сломаться. В моем безграничном страдании и в моей не менее великой глупости и деградации я почувствовал, что со времени приезда Кромицкого я начал презирать Анелу. Почему? Я не мог оправдать это никакими общими соображениями.
  “Одна жена, один муж”. Этот закон я знаю наизусть, как любой другой дурак; но по отношению к моим собственным чувствам это унижение для Анели. Какое значение имеет то, что это не поддается объяснению? Я знаю, что презираю ее, и это больше, чем я могу вынести. Я чувствовал, что существование в этих условиях станет просто невозможным, и что обязательно должны произойти какие-то изменения и прошлое будет похоронено. Какие изменения? Если бы мое презрение могло задушить мою любовь, как волк задушает ягненка, это было бы хорошо. Но у меня было предчувствие, что произойдет что-то еще. Если бы я не любил Анелу, я не мог бы презирать ее сейчас; поэтому мое презрение - всего лишь еще одно звено в цепи, я прекрасно понимаю, что за пределами пани Кромицкой, за пределами пана Кромицкого и их отношения друг к другу меня ничто не интересует, — абсолютно ничего; ни свет, ни тьма, ни война, ни мир, ни что-либо другое. Она, Анелька, или, скорее, и она, и ее муж, и моя роль в их жизни - вот смысл моего существования. Если по этой же причине я больше не смогу выносить свое существование, что произойдет тогда? Внезапно меня поразило, что я не подумал о самом простом решении проблемы — смерти.
  Какая огромная сила заключена в человеческих руках — способность перерезать нить. Теперь я готов. Злой гений моей жизни, делай все, что в твоих силах; наваливай груз на груз, — но только до определенного времени, пока я соглашаюсь. Если я нахожу это непосильным, я сбрасываю с себя это бремя! “E poi eterna silenza,” Nirvana,
  “четвертое измерение” Зеллнера — что я знаю? Мысль о том, что все это зависит от меня, принесла мне огромное облегчение.
  Я оставался так целый час, растянувшись на кушетке, думая, как и когда я это сделаю; и само это отвлечение моих мыслей от Кромицкого, казалось, успокоило меня. Такая вещь, как лишение себя жизни, требует определенной подготовки, и это тоже заставило мои мысли сменить направление. Я сразу вспомнил, что мой дорожный револьвер слишком маленького калибра. Я встал, чтобы посмотреть на него, и решил купить новый. Я начал прикидывать пути и средства, чтобы это выглядело как несчастный случай. Все это, конечно, просто теория. Ничто не было сведено к определенной цели. Я мог бы назвать это скорее размышлением о возможности самоубийства, чем целью. Напротив, теперь я был уверен, что до этого дело дойдет не скоро. Теперь, когда я знал дверь, через которую я мог сбежать, я подумал, что мог бы немного подождать, чтобы увидеть, как далеко простирается мое зло и какие новые пытки уготовила мне судьба. Меня охватило жгучее и болезненное любопытство относительно того, что будет дальше, как эти двое встретятся и как Анель встретится со мной? Я очень устал и, как был одет, провалился в беспокойный сон, полный Кромицки, очков, револьверов и всевозможных запутанных сочетаний вещей и людей.
  Я проснулся поздно. Слуга сказал мне, что пан Кромицкий уехал в Плошув. Моим первым побуждением было последовать за ним и увидеть их вместе. Но, сев в карету, я вдруг почувствовал, что не могу этого вынести, что это было бы слишком тяжелым испытанием и могло бы ускорить мое бегство через открытую дверь в неизвестность; и я приказал ехать куда-нибудь еще.
  Величайший пессимист инстинктивно избегает боли и борется с ней изо всех сил. Он хватается за любую надежду и ожидает облегчения через каждый
  перемены. Во мне проснулось такое желание отправить их в Гаштайн, как будто от этого зависела сама моя жизнь. Заставить их покинуть Плошув! Эта мысль не давала мне покоя и так завладела мной, что я отдал весь свой разум ее осуществлению. Это не представляло больших трудностей. Дамы были почти готовы тронуться в путь. Кромицкий приехал неожиданно, очевидно, намереваясь сделать жене сюрприз. Через несколько дней он бы не застал нас в Плошуве. Я пошел в железнодорожную контору и заказал места в спальном вагоне до Вены; затем отправил посыльного с письмом к моей тете, сообщив ей, что купил билеты на следующий день, поскольку все вагоны были заняты на следующую неделю, и мы должны были отправиться завтра.
  26 Июня.
  Я все еще вспоминаю последние минуты, проведенные в Варшаве. Эти воспоминания так сильно запечатлелись в моей памяти, что я не могу обойти их молчанием. На следующий день после приезда Кромицкого у меня возникло странное ощущение.
  Мне казалось, что я больше не люблю Анельку и все же не могу жить без нее. Это был первый раз, когда я почувствовал это — я мог бы назвать это психическим дуализмом. Раньше моя любовь шла своим чередом. Я сказал себе:
  “Я люблю ее, следовательно, я желаю ее" — с той же логикой, которую Декарт использует в утверждении “Я мыслю, следовательно, я существую”. Теперь формула изменилась на “Я не люблю ее, но все еще желаю ее”; и оба элемента существуют во мне, как если бы они были выгравированы на двух отдельных камнях. Некоторое время я не понимал, что “я ее не люблю” было всего лишь заблуждением. Я люблю ее по-прежнему, но таким печальным образом, с такой горечью и ядовитостью, что эта любовь не имеет ничего общего со счастьем.
  Иногда мне кажется, что даже если бы Анелька призналась мне в своей любви, будь она разведенной или вдовой, я бы больше не был счастлив. Я бы купил такой час ценой своей жизни, но, честно говоря, я не знаю, смогу ли я превратить его в настоящее счастье. Кто знает, не парализованы ли у меня нервы, которые чувствуют счастье? Такое может случиться. Действительно, чего стоит жизнь в таких условиях?
  За день до нашего отъезда я зашел в оружейную мастерскую. Револьвер мне продал чудаковатый старик. Если бы он не был оружейником, то мог бы стать профессором психологии. Я сказал ему, что мне нужен револьвер, неважно, чьей марки, кольта или Смита, при условии, что он хороший и большого калибра.
  Старик выбрал оружие, которое я сразу же принял.
  - Вам понадобятся патроны, сэр?
  - Да, я как раз собирался попросить тебя о них.
  “ А дело, сэр? ” спросил он, пристально глядя на меня.
  - Конечно, дело.
  - Все в порядке, сэр; тогда я дам вам патронов того же количества, что и в револьвере.
  Теперь настала моя очередь внимательно посмотреть на него. Он понял мой вопросительный взгляд и сказал: —
  “ Я работаю в этой сфере более сорока лет, сэр, и кое-что узнал о своих клиентах. Часто случается, что люди покупают револьверы, чтобы вышибить себе мозги. Вы бы поверили, что такого никогда не бывает, чтобы такой человек купил футляр? Это всегда так: ‘Пожалуйста, дайте мне револьвер’. ‘С футляром?’ ‘Нет, не обращайте внимания на футляр’. Странно, что человек, собирающийся расстаться с жизнью, жалеет рубль на это дело. Но такова природа человека. Каждый говорит себе: ‘Какого дьявола мне нужно это дело?’ И именно так я всегда узнаю, замышляет человек зло или нет ”.
  “Это действительно очень любопытно”, - ответил я; и это показалось мне очень характерным признаком.
  Оружейник с легким блеском в глазах продолжил: “Поэтому, как только я понимаю, к чему он клонит, я считаю своим долгом дать ему патроны слишком большого размера. Лишение человека жизни - это не мелочь; это требует немалого мужества и решимости. Я думаю, многих мужчин прошибает холодный пот, когда они, наконец, говорят: "Теперь за револьвер! Ах, патроны не подходят; оружейник допустил ошибку’; и ему приходится отложить это до следующего дня. И вы думаете, сэр, легко ли повторить это дважды?
  Многие люди, однажды столкнувшиеся со смертью, не могут сделать этого снова. Были такие, кто приходил на следующий день, чтобы купить футляр. Я рассмеялся себе под нос и сказал:
  ”Вот твой чемодан, и пусть он прослужит тебе долго".
  Я записываю этот разговор, потому что все, связанное с самоубийством, стало представлять для меня интерес, и слова старого оружейника, по-видимому, содержали немного философии, которую стоит сохранить.
  27 Июня.
  Время от времени я напоминаю себе, что Анелька любила меня, что я мог бы жениться на ней, что моя жизнь могла бы стать яркой и счастливой, что это зависело только от меня, и что я растратил все это впустую из-за своей неспособности действовать. Тогда я задал себе вопрос: “Есть ли во мне какие-либо признаки безумия, и действительно ли это правда, что я мог бы обладать Анелькой вечно?” Это должно быть правдой, иначе как бы я мог вспомнить все происшествия с того момента, как впервые встретил ее, до настоящего момента? И подумать только, что она могла бы быть моей и быть такой же верной мне, как и той, другой!— в сто раз более верной, потому что она любила бы меня всей душой. Врожденная неспособность? — да, это так. Но даже если это оправдывает меня в моих собственных глазах, какое мне до этого дело, если это не дает мне никакого утешения? Единственная мысль, которая меня утешает, это то, что потомки как пришедших в упадок, так и самых жизнерадостных рас должны пройти тот же путь — в прах и пепелище. Это делает разницу между слабым и сильным намного меньше. Вся беда существ, подобных мне, в их изоляции. Какие ошибочные представления имеют наши романисты и, если уж на то пошло, даже наши физиологи о вымирающих расах. Они воображают, что внутренняя неспособность должна неизменно соответствовать физическому износу, маленькому телосложению, слабым мышцам, анемичному мозгу и слабому интеллекту. Время от времени это может иметь место, но рассматривать это как общий принцип - ошибка и педантичное повторение одного и того же снова и снова. Потомки изношенных рас не испытывают недостатка в жизненных силах, но им не хватает гармонии между этими силами. Я сам физически сильный человек и никогда не был дураком. Я знал людей из моей сферы, сложенных как греческие статуи, умных, одаренных, и все же они не знали, как приспособиться к жизни, и заканчивали плохо именно из-за отсутствия равновесия в их в остальном пышущих жизненных силах. Они существуют среди нас как в плохо организованном обществе, где никто не знает, где начинаются права одного и заканчиваются права другого. Мы живем в анархии, и общеизвестно, что при анархии общество существовать не может. Каждая из держав идет своим собственным путем, часто увлекая за собой все остальные; и это приводит к трагическому
  исключительность. Сейчас я страдаю от этой исключительности, из-за которой меня ничто не интересует, кроме Анельки, ничто не имеет для меня значения, и нет ничего другого, к чему я мог бы привязать свою жизнь. Но люди не понимают, что такое отсутствие равновесия, такая анархия жизненных сил - это гораздо большая болезнь, чем физическая или моральная анемия. Это решение проблемы.
  Раньше условия жизни и по-другому устроенное сообщество призывали нас и в некотором смысле принуждали к действию. Сейчас, в эти антигигиеничные времена, когда мы не имеем ничего общего с общественной жизнью и отравлены философией и сомнениями, наша болезнь обострилась. В конце концов мы пришли к тому, что не способны к постоянным действиям, что наша жизнеспособность проявляется только внезапными скачками, и, следовательно, самые одаренные из нас всегда заканчивают тем или иным безумием. Из всего, что составляет жизнь, нам остается только женщина; и мы либо растрачиваем себя в распутстве, либо цепляемся за одну любовь, как за ветку, нависающую над пропастью. Поскольку мы цепляемся за эту по большей части незаконную любовь, она несет в себе элементы трагедии. Я знаю, что моя любовь к Анельке должна плохо закончиться, и поэтому я даже не пытаюсь защититься от нее. Кроме того, сопротивляюсь я или подчиняюсь, это в любом случае означает гибель.
  28 Июня.
  Ванны и особенно прохладный, бодрящий воздух улучшают здоровье пани Селины, и с каждым днем она становится все сильнее. Я окружаю ее всевозможной заботой и забочусь о ее комфорте, как если бы она была моей собственной матерью. Она благодарна за это и, кажется, очень привязывается ко мне. Анель замечает это и не может не испытывать некоторого сожаления по поводу этого видения счастья, которое могло бы быть у нас, если бы все сложилось по-другому. Я совершенно уверен
  теперь, когда она не любит Кромицкого. Она верна ему и будет верна; но когда я вижу их вместе, я замечаю на ее лице некоторую скованность и унижение. Я вижу это каждый раз, когда он, действительно ли влюбленный или только изображающий из себя заботливого мужа, ласкает ее руки, приглаживает волосы или целует в лоб. Она предпочла бы зарыться в саму землю, чем быть вынужденной подчиняться этим ласковым обращениям в моем присутствии и в присутствии других людей.
  Тем не менее она подчиняется с вымученной улыбкой. Я тоже улыбаюсь, но в качестве развлечения мысленно запускаю руки в свои жизненно важные органы и разрываю их на куски. Временами мне приходит в голову мысль, что эта жрица Дианы ведет себя более непринужденно и менее сдержанно, когда остается наедине со своим мужем. Но я не часто предаюсь подобным мыслям, потому что чувствую, что еще одна капля, и я совсем потеряю самообладание.
  Мое отношение к Анеле ужасно как для меня, так и для нее. Моя любовь проявляется в облике ненависти, презрения и иронии. Это пугает Анелу и причиняет ей боль. Время от времени она смотрит на меня, и ее умоляющие глаза говорят: “Это моя вина?” И я повторяю себе: “Это не ее вина”, но я не могу, помоги мне Бог, я не могу быть другим по отношению к ней. Чем больше я вижу ее угнетенной и обиженной, тем сильнее становится мое негодование по отношению к ней, к Кромицкому, ко мне и ко всему миру. И все же я жалею ее от всего сердца, потому что она так же несчастна, как и я. Но как вода, вместо того чтобы погасить пожар, заставляет его бушевать еще яростнее, так и мои чувства становятся еще яростнее из-за отчаяния. Я отношусь к самому дорогому существу с презрением, гневом и иронией и тем самым причиняю себе боль гораздо большую, чем ей; потому что она способна прощать, но я никогда не смогу простить себя.
  29 Июня.
  Этот мужчина замечает, что между мной и его женой возникла какая-то неприязнь, и объясняет это достойным его образом. Ему кажется, что я ненавижу ее за то, что она предпочла его мне. Он воображает, что мое негодование - не что иное, как оскорбленное тщеславие. Поистине, только муж может смотреть на это в таком свете.
  Поэтому он пытается загладить свою вину перед ней своими ласками и обращается со мной со снисходительностью великодушного победителя.
  Как тщеславие ослепляет некоторых людей! Что за странное существо он! Он каждый день ходит в отель "Штраубингер", наблюдает за парами, прогуливающимися по Вандельбану, и с некоторым наслаждением выстраивает наихудшую схему их взаимоотношений. Он смеется над мужьями, которые, по его мнению, обмануты своими женами; каждое новое открытие поднимает ему настроение, и его очки постоянно выпадают и снова надеваются. И все же тот же мужчина, который считает супружескую неверность такой прекрасной возможностью для глупых шуток, счел бы это самой ужасной трагедией, если бы это случилось с ним самим. Поскольку речь идет только о других людях, это фарс; прикоснувшись к его собственному счастью, он воззвал бы к небесам о мести. Иди в зеркало, посмотри на себя, какая ты есть, на свои монгольские глаза, на эти волосы, похожие на черную азиатскую шапочку, на эти очки, на эти длинные ноги; войди в себя и увидь низость своего интеллекта, вульгарность своего характера, — и скажи мне, должна ли такая женщина, как Анелька, оставаться верной тебе хоть час! Как тебе удалось заполучить ее, ты, духовный и физический выскочка? Разве это не противоестественное чудовище, что ты ее муж? Беатриче Данте, вышедшая замуж за простого флорентийского хама, подошла бы больше.
  Мне пришлось прервать свою работу, потому что я чувствовал, что теряю равновесие; и все же я воображал, что смирился! Пусть Кромицкий будет спокоен; я не чувствую, что я чем-то лучше его. Даже если бы я предположил, что сделан из лучшего материала, чем он, это было бы слабым утешением, поскольку мои поступки хуже его. Ему это не нужно
  я ничего не скрываю, и я обязана лицемерить, всегда принимать его во внимание, скрывать свои настоящие чувства, обманывать и обходить его. Может ли быть что-нибудь подлее, чем следовать такому образу действий, вместо того, чтобы взять его за горло? Я оскорбляю его в своем дневнике. Такое скрытое удовлетворение даже раб может позволить себе по отношению к своему хозяину. Кромицкий никогда не чувствовал себя таким ничтожеством в собственных глазах, как я, когда я совершал множество мелочей, разрабатывал хитроумные планы, чтобы заставить его снять отдельную квартиру и не останавливаться в одном доме с Анелькой. И в конце концов, я ничего не добился. Простой фразой “Я хочу быть рядом со своей женой” он разрушил все мои планы. Это просто невыносимо, тем более что Анелька понимает каждое мое движение, каждое слово и схему. Мне кажется, она часто должна краснеть за меня. Все это, вместе взятое, составляет мою ежедневную пищу. Я не думаю, что смогу выносить это долго, поскольку я не могу соответствовать сложившейся ситуации, что просто означает: я недостаточно злодей для условий, в которых я живу.
  30 Июня.
  Я подслушал с веранды окончание разговора, который велся еле слышным голосом между Кромицки и Аниэлой.
  - Я поговорю с ним сам, - сказал Кромицкий, - но вы должны сообщить вашей тете, в каком я положении.
  “Я никогда этого не сделаю”, - ответила Анелька.
  “ Нет, если таково мое желание? ” резко спросил он.
  Не желая играть роль подслушивающего, я вошел в комнату. Я увидел на лице Анели выражение боли, которое она попыталась скрыть, увидев меня. Кромицкий побелел от гнева, но приветствовал меня улыбкой.
  На мгновение мной овладел беспричинный страх, что она в чем-то призналась своему мужу. Я не боюсь Кромицкого; я боюсь только того, что он может забрать Анельку и таким образом избавить меня от моих горестей, моих унижений и мучений. Я живу ими; без них я бы умер с голоду. Что угодно, только не расставаться с Анелькой. Напрасно я ломал голову, пытаясь угадать, что могло произойти между ними. В какие-то моменты я думал, что, вероятно, она ему что-то сказала; но тогда его поведение по отношению ко мне изменилось бы, и оно было, во всяком случае, даже более вежливым, чем обычно.
  Вообще говоря, если не считать моего отвращения к этому человеку, я не могу найти в нем никакой вины, насколько это касается меня. Он очень вежлив и дружелюбен, уступает мне во всем, как будто имеет дело с нервной женщиной. Он всеми способами пытается завоевать мое доверие. Его ни в малейшей степени не обескураживает то, что я временами встречаю его заигрывания резко или саркастически и, не особо считаясь с его чувствами, демонстрирую его невежество и недостаток утонченных нервов. Я не упускаю ни одной возможности показать Анеле, насколько он зауряден сердцем и умом. Но он удивительно терпелив. Может быть, он такой только со мной. Сегодня я впервые увидел его сердитым на Анельку, и цвет его лица был зеленоватого оттенка, как у людей, которые хладнокровно сердятся и долго потом лелеют свой гнев. Анелька, наверное, боится его, но она боится всех, даже меня. Иногда трудно понять, как эта женщина с характером голубки может в определенный момент мобилизовать столько энергии. Было время, когда я думал, что она слишком пассивна, чтобы долго сопротивляться мне. Какое разочарование! Ее сопротивление тем сильнее, чем неожиданнее оно.
  Я не знаю, о чем был вопрос между ней и Кромицки, но если она
  говорит, что она не собирается делать то, о чем он ее просит, она будет дрожать от страха, но не уступит. Если бы она была моей, я любил бы ее, как собака любит свою хозяйку; я носил бы ее на руках и не позволял пыли касаться ее ног; я любил бы ее до самой смерти.
   OceanofPDF.com
  Июль
  1 июля.
  Моя ревность была бы жалкой, если бы в то же время не была болью истинно верующего, который видит, как его божественность повергают в прах. Я бы воздержался даже от прикосновения к ее руке, если бы мог поместить ее на какую-нибудь недосягаемую высоту, где никто не мог бы к ней приблизиться.
  2 июля.
  Я обманывал себя относительно своего состояния покоя. Это было всего лишь временное оцепенение нервов, которое я ошибочно принял за спокойствие. Кроме того, я знал, что долго это продолжаться не может.
  3 Июля.
  Да, между ними что-то произошло. Они скрывают какую-то взаимную обиду, но я это вижу. В течение нескольких дней я замечала, что он не берет ее за руки, как делал раньше, и не целует их по очереди; он не гладит ее по волосам и не целует в лоб. У меня был момент настоящей радости, но Анелька сама отравила его. Я вижу, что она пытается примирить и ублажить его, как будто желая восстановить их прежние отношения. При виде этого мною овладела великая ярость, проявившаяся в моем поведении по отношению к Анеле. Никогда еще я не был так безжалостен к ней и к себе.
  4 Июля.
  Сегодня, возвращаясь с Вандельбан, я встретил Анелу на мосту напротив Каскадов. Она внезапно остановилась и что-то сказала, но рев воды заглушил ее голос. Это меня разозлило, потому что в настоящее время меня раздражает все. После чего, ведя ее через мост к нашей вилле, я нетерпеливо сказал: “Я не расслышал, что вы говорили”.
  “Я хотела спросить тебя, ” сказала она взволнованно, “ почему ты сейчас так отличаешься от меня? Почему у тебя нет ко мне жалости?
  При этих словах вся моя кровь прилила к сердцу.
  “ Разве ты не видишь, ” быстро сказал я, - что я люблю тебя больше, чем можно выразить словами?
  а ты относишься к этому так, словно это сущий пустяк. Послушай! Мне ничего от тебя не нужно. Только скажи мне, что любишь меня, отдай мне свое сердце, и я вынесу все, что угодно, перенесу все, что угодно, отдам тебе всю свою жизнь и буду служить тебе до последнего вздоха. Анель, ты любишь меня! Скажи мне, разве это неправда?
  Ты спасешь меня одним этим словом; скажи его!”
  Анелька побледнела, как пена на водопаде. Казалось, она превратилась в ледышку. С минуту она не могла вымолвить ни слова; затем, сделав над собой огромное усилие, ответила:
  - Ты не должен разговаривать со мной в таком тоне.
  - Значит, ты никогда этого не скажешь?
  “Никогда!”
  “ Тогда у вас нет ни малейшего— - я замолчал. Внезапно в моем мозгу пронеслась мысль, что, если Кромицкий попросит ее, она не откажет ему; и при этой мысли ярость и отчаяние лишили меня всякого сознания. Я услышал журчание воды у себя в ухе, и все потемнело у меня перед глазами. Я помню только, что бросил в ее адрес несколько ужасных, циничных слов, которые ни один мужчина не должен произносить по отношению к беззащитной женщине и которые я не осмеливаюсь занести в этот дневник. Я помню, как во сне, что она посмотрела на меня расширенными глазами, взяла меня за рукав, потом потрясла за плечо и встревоженно сказала: —
  — Леон, что с тобой, что тебя беспокоит?
  Что меня беспокоило, так это то, что я терял рассудок. Я вырвал руку и бросился в противоположном направлении. Через мгновение я вернулся по своим следам, но она ушла. Тогда я понял только одно: пришло время положить конец жизни. Эта мысль показалась мне разрывом в темных тучах, которые давили на меня. Это было странное состояние сознания, направленное в одну сторону.
  На мгновение все мысли о себе, об Анельке стерлись из моей памяти; но я размышлял о смерти с величайшим самообладанием. Я, например, прекрасно знала, что если бы я бросилась со скал, это было бы расценено как несчастный случай, а если бы я застрелилась в своей собственной комнате, моя тетя не пережила бы такого потрясения. Еще более странным было то, что, несмотря на это сознание, я не чувствовал себя призванным делать какой-либо выбор, как будто связь между моими рассуждениями, моей волей и вытекающим из нее действием была разорвана. С совершенно ясным пониманием того , что это было бы
  было бы лучше броситься со скал, но я все же вернулся на виллу за своим револьвером. Почему? Я не могу этого объяснить. Помню только, что я бежал все быстрее и быстрее, наконец поднялся по лестнице в свою комнату и начал искать ключ от своего чемодана, где лежал револьвер. Вскоре я услышал шаги, приближающиеся к моей двери. Это разбудило меня, и у меня мелькнула мысль, что это Анелька, что она догадалась о моем намерении и пришла помешать ему. Дверь распахнулась, и появилась моя тетя, которая крикнула задыхающимся голосом: —
  “ Леон, беги скорее за доктором! Анеле стало плохо.
  Услышав это, я забыл обо всем остальном и, не снимая шляпы, бросился вперед и через четверть часа привел врача из отеля Штраубингер. Доктор пошел навестить Анельку, а я остался с тетей на веранде. Я спросил ее, что случилось с Анелькой.
  “Полчаса назад, - сказала моя тетя, - Анель вернулась с таким лихорадочно пылающим лицом, что мы с Селиной спросили, не случилось ли с ней чего-нибудь. Она ответила: ‘Ничего, ничего’, почти нетерпеливо; и когда Селина настояла на том, чтобы узнать, что с ней случилось, Анелька, впервые с тех пор, как я ее знаю, вышла из себя и закричала: ‘Почему вы все так стараетесь меня мучить?’ Потом у нее началась настоящая истерика, она смеялась и плакала. Мы были ужасно напуганы, и тогда я пришла и попросила вас привести доктора. Слава Богу, сейчас она успокоилась. Как она плакала, бедное дитя, и просила нас простить ее за то, что она недобро обошлась с нами”.
  Я хранил молчание; мое сердце было слишком переполнено, чтобы произносить слова.
  Моя тетя расхаживала взад—вперед по веранде и вскоре, подбоченившись, остановилась передо мной и сказала:
  “ Знаешь ли ты, мой мальчик, о чем я думаю? Дело вот в чем: нам почему—то не нравится Кромицкий, - даже Селина его не любит; и Анелька это видит, и это ранит ее чувства. Это странно: он изо всех сил старается быть приятным, и все же он всегда кажется посторонним. Это неправильно, и это огорчает Анелу”.
  - Как ты думаешь, тетя, она так сильно его любит?
  “ Я почти ничего не сказал. Он ее муж, и поэтому она любит его, и ей обидно, что мы плохо с ним обращаемся.
  “ Но кто же с ним плохо обращается? Я думаю, она с ним несчастлива, вот и все.
  Не дай Бог, чтобы вы оказались правы. Я не говорю, что она могла бы поступить лучше; но, в конце концов, против него нечего сказать. Очевидно, он ее очень любит. Селина не может до конца простить ему продажу Глухова, но что касается Анельки, она защищает его и никому не позволяет сказать ни слова против него”.
  “ Возможно, вопреки ее собственному убеждению?
  Это еще больше доказывает, что она любит его. Что касается его дел, то хуже всего то, что никто не знает, как он себя чувствует; и это большой источник неприятностей для Селины.
  Но, в конце концов, богатство - это еще не все; кроме того, как я уже говорил вам раньше, я буду
  не забывай обеспечивать Анелу, и ты согласен со мной, не так ли? Мы оба в некотором роде перед ней в долгу, не говоря уже о том, что она дорогое, любящее создание и заслуживает всего, что мы можем для нее сделать ”.
  “От всего сердца, дорогая тетя; она всегда будет мне как сестра и ни в чем не будет нуждаться, пока я жив”.
  - Я рассчитываю на моего дорогого мальчика и могу умереть спокойно.
  После этого она обняла меня. Доктор, подойдя к нам, прервал наш разговор. Несколькими словами он успокоил нас:
  “Небольшое нервное возбуждение; оно часто появляется после первых ванн. Воздержитесь от купания на несколько дней, побольше воздуха и физических упражнений — это все, что требуется.
  Конституция надежна; укрепите систему, и все будет хорошо”.
  Я заплатил ему так щедро, что он поклонился и не надевал шляпу, пока не оказался за оградой виллы. Я бы все отдал, если бы мог немедленно подойти к Анеле, поцеловать ее ноги и попросить прощения за все то зло, которое я ей причинил. Я поклялся себе, что буду вести себя с Кромицким по-другому, более терпеливо - больше не бунтовать и не роптать.
  Раскаяние, глубокое и искреннее, пронизывало все мое существо. Как невыразимо я люблю ее!
  Ближе к полудню я встретил Кромицкого, возвращавшегося с долгой прогулки по Кайзервег. Я сразу же проверил свои добрые намерения и стал более дружелюбен с ним. Он подумал, что это сочувствие из-за болезни его жены, и поэтому принял это с благодарностью. Он и пани Селина провели
  остаток дня с Анелькой. Она выразила желание одеться и выйти, но ей не позволили. Я не позволял себе даже раздражаться по этому поводу. Не помню, чтобы я когда-либо до такой же степени сдерживал себя. “Это все ради тебя, дорогая”, - сказал я про себя. Весь день я был очень глуп и чувствовал непреодолимое желание расплакаться, как ребенок. Даже сейчас слезы наполняют мои глаза. Если я сильно согрешил, я несу суровое наказание.
  5 Июля.
  После вчерашнего переполоха наступило затишье. Облака разрядили свое электричество, и буря закончилась. Я чувствую себя измотанным морально и физически. Анеле лучше. Этим утром мы встретились на веранде одни. Я усадил ее в кресло-качалку, накинул ей на плечи шаль, так как утро было довольно прохладное, и сказал:
  “Анелька, дорогая, я от всего сердца прошу у тебя прощения за то, что я сказал вчера. Прости и забудь, если сможешь, хотя я никогда себе этого не прощу”.
  Она сразу же протянула руку, и я прильнул к ней губами. Я чуть не застонал вслух; такая пропасть лежит между моей любовью и моим несчастьем. Анелька, казалось, тоже это почувствовала, потому что не сразу отдернула руку. Она тоже пыталась контролировать свои эмоции и то чувство, которое подтолкнуло ее ко мне.
  Ее шея и грудь вздымались, как будто она сдерживала рыдания, подступавшие к горлу. Она чувствует, что я люблю ее больше всего на свете; что такую любовь, как моя, можно встретить не каждый день; и что это могло бы быть сокровищем счастья, которого хватило бы на всю нашу жизнь. Вскоре она успокоилась, и лицо ее стало безмятежным. На нем не было ничего, кроме смирения и ангельской доброты.
  “ Между нами установился мир, не так ли? ” спросила она.
  “Да”, - ответил я.
  - И навсегда?
  “ Откуда мне знать, дорогая? Ты лучше всех знаешь, как у меня обстоят дела.
  Ее глаза снова затуманились, и она снова взяла себя в руки.
  “Все будет хорошо, - сказала она, - ты такой хороший”.
  “Я, хорошо?” — Разве вы не знаете, - воскликнул я с неподдельным негодованием, - что, если бы вы вчера не заболели, я бы...
  Я не договорил. Я вдруг вспомнил, что было бы подло и трусливо использовать против нее такое оружие. Мне стало еще больше стыдно за свою опрометчивость, когда я увидел встревоженные глаза, с тревогой смотрящие в мои.
  - Что ты хотел сказать? - спросил я.
  - Я собирался сказать слова, недостойные меня; кроме того, теперь они не имеют никакого значения.
  “ Леон! Я должен знать, что ты имел в виду, иначе мне не будет покоя.
  Внезапно порыв ветра сдул прядь ее волос ей на глаза. Я встала и легким, нежным материнским прикосновением вернула ее на место.
  “Дорогая Анелька, не заставляй меня говорить то, что я должен забыть. Если это вопрос вашего душевного спокойствия, я даю вам слово, что вам не нужно бояться за будущее ”.
  “ Ты обещаешь это? ” спросила она, все еще пристально глядя на меня.
  - Да, самым серьезным и выразительным образом; удовлетворит ли это вас и изгонит ли всякие глупые мысли из маленькой головки?
  Наш разговор прервал вошедший почтальон со свертком писем.
  Там был обычный бюджет с Востока для Кромицкого; только одно письмо для Анели, от Снятынского (я узнал его почерк на конверте), и одно для меня от Клары. Последняя мало рассказывает о себе, но очень подробно расспрашивает, что я делаю. Я сказал Анеле, кто это написал, и она, чтобы показать мне, что вся неприязнь и стеснение исчезли, начала дразнить меня. Я отплатил ей той же монетой и, указав на письмо Снятынского, сказал, что есть еще один бедняк, который поддался на уловки маленькой Анельки. Некоторое время мы смеялись и перебрасывались шутками.
  Человеческая душа, подобно пчеле, извлекает сладость даже из горьких трав.
  Самый несчастный негодяй все еще пытается выжать немного счастья из своих горестей, и малейшая тень и предлог послужат ему на пользу. Иногда я думаю, что это сильное стремление к счастью является еще одним доказательством того, что счастье ожидает нас в другом мире. Я также убежден, что
  пессимизм был изобретен как утешение, чтобы удовлетворить потребность, обобщить все человеческие страдания и облечь их в философскую формулу. Это удовлетворяет нашу жажду истины и знаний, а само счастье - это не что иное, как удовлетворенное страстное желание.
  Возможно, любовь сама по себе является таким источником счастья, что даже такая затуманенная любовь, как наша, пронизана золотыми лучами. Такой луч упал сегодня на наш путь.
  Я не ожидал этого, как и не ожидал, что человек, чьи желания безграничны, может быть удовлетворен столь малым.
  Едва мы успели прочесть наши письма, как пани Селина, которая теперь может ходить без посторонней помощи, подошла к нам со скамеечкой для ног для Анели.
  - О мама! - воскликнула Анелька потрясенным голосом. - Ты не должна этого делать.
  - А разве ты сам не ухаживал за мной день и ночь, когда я был болен?
  Я взял скамеечку для ног из рук пани Селины и, опустившись на колени перед Анелькой, подождал, пока она поставит на нее свои маленькие ножки; и, стоя перед ней на коленях, я на секунду наполнился счастьем на весь день. Это факт. Очень бедный человек живет на крохи и благодарно улыбается — сквозь слезы.
  6 Июля.
  У меня искалеченное сердце, но оно способно любить. Только сейчас я полностью понимаю, что имел в виду Снятынский. Если бы я не был человеком неорганизованным, без уравновешенного ума, отравленным скептицизмом, критикой себя и критикой критики, если бы моя любовь была в гармонии с законом и принципами, я
  я должен был найти в Анеле догму своей жизни, и со временем ко мне пришли бы другие догмы, другие убеждения. И все же я не знаю; возможно, я не мог любить иначе, как криво; и в этом заключается моя неспособность к жизни. Короче говоря, то, что должно было стать моим здоровьем и спасением, стало моей болезнью и проклятием. Как ни странно, недостатка в предупреждениях не было. Создается впечатление, что люди почти предвидели, что со мной произойдет. Я постоянно вспоминаю слова Снятынского, написанные мне, когда я был с Дэвисами в Пели: “Внутри нас всегда должно что-то расти; остерегайтесь, как бы в вас не выросло что-то, что стало бы причиной вашего несчастья и несчастья тех, кто вам близок”. Я тогда рассмеялся над этими словами, но насколько они были правдивы. Мой отец тоже несколько раз говорил так, словно проник сквозь завесу, скрывающую будущее. Сегодня вспоминать об этом слишком поздно. Я знаю, бесполезно ворошить пепел прошлого, но я ничего не могу с этим поделать. Мне жаль себя, но еще больше жаль Анелу.
  Она была бы в сто раз счастливее со мной, чем с Кромицким.
  Предположим, даже если бы я сначала подвергла ее анализу и обнаружила различные недостатки, я все равно любила бы ее. Она была бы моей, и как таковая она стала бы частью меня и вошла в сферу моего эгоизма. Ее недостатки были бы моими слабостями, и мы всегда готовы сделать скидку на самих себя, и хотя мы критикуем себя, мы не перестаем заботиться о ее благополучии. Таким образом, она была бы дорога мне; и поскольку она бесконечно лучше меня, со временем она стала бы моей гордостью, самой благородной частью моей души; я бы обнаружил, что критика, по ее мнению, была неуместна; постепенно она покорила бы меня своей чистой верой и совершила бы мое спасение. Все это было растрачено впустую, испорчено и превращено в трагедию для нее, — во зло и трагедию для меня.
  7 Июля.
  Я читал то, что написал вчера, и поражен тем, что сказал в конце, а именно: любовь, которая могла бы стать моим спасением, стала источником зла. Я не могу полностью согласиться с этой мыслью. Как любовь к такой чистой женщине, как Анелька, может породить зло? Это объясняется одним словом:—
  это нечестная любовь. Я должен признать правду. Если бы два года назад кто-нибудь сказал мне, что я, цивилизованный человек, человек с эстетическими нервами, живущий в мире с уголовным кодексом, должен днями и ночами размышлять о том, как убрать из мира, даже путем убийства, человека, который встанет у меня на пути, я бы принял этого человека за сбежавшего сумасшедшего. И все же это правда; я пришел к этому. Кромицкий закрывает от меня мир; он забирает у меня землю, воду и воздух. Я не могу жить, потому что он жив; и по этой причине я непрестанно думаю о его смерти. Каким простым и полным решением всех трудностей и запутанностей была бы его смерть. Я не раз думал, что, поскольку гипнотизер может погрузить своего медиума в сон, более концентрированная сила способна погрузить его в сон навсегда. Я послал за всеми новейшими книгами о гипнозе. Тем временем каждым взглядом я говорю Кромицкому: “Умри!” и если бы такого предложения было достаточно, он был бы мертв некоторое время назад. Но в целом результатом этого является то, что он, как всегда, здоров, является мужем Анели, и я остаюсь с сознанием того, что мое намерение в равной степени преступно и глупо, нелепо и недостойно активного мужчины; и это заставляет меня все больше и больше терять самоуважение. И все же это не мешает мне пытаться загипнотизировать Кромицкого.
  Это снова старая история об интеллигентном мужчине, который, отказавшись от врачей, обращается за советом к шарлатанкам и мудрым женщинам. Я хочу убить своего врага с помощью гипноза; и поскольку это только показывает мою собственную никчемность, именно я страдаю от этого. Я должен также признаться, что всякий раз, когда я остаюсь один, я начинаю думать обо всех возможных средствах, имеющихся в человеческих силах, чтобы убрать ненавистного человека с дороги. Некоторое время я лелеял мысль убить его на дуэли, но это ни к чему бы не привело. Анелька никогда бы не вышла замуж за человека, который ее убил
  муж; затем, как обычный преступник, я начал думать о других способах. И что самое странное из всего, я обнаружил пути, которые человеческое правосудие не смогло бы обнаружить. Глупость! пустые мысли! чистая теория!
  Кромицки не нужно опасаться за свою жизнь; подобные мысли никогда не приведут в исполнение. Я не стал бы убивать его, если бы мог сделать это без большей ответственности, чем при раздавливании паука; не стал бы убивать его, если бы мы вдвоем оказались наедине на необитаемом острове. Если бы можно было разделить человеческий мозг, как разрезают пополам яблоко, и обнажить его мысли, то обнаружилось бы, что мой мозг пронизан убийственными мыслями. Более того, я прекрасно понимаю, что если я воздержусь от убийства Кромицкого, то это не по причине какого-либо морального принципа, содержащегося в законе “Не убивай”. Этот закон я уже морально нарушил. Я воздерживаюсь от убийства, потому что некоторые остатки рыцарских традиций преграждают мне путь; потому что мои утонченные нервы не позволили бы мне совершить жестокий поступок; короче говоря, я слишком далек от первобытного человека, чтобы физически справиться с этой задачей, хотя морально я убиваю его каждый день. И теперь я спрашиваю себя, должен ли я в присутствии высшего суда нести ответственность, как если бы я совершил этот поступок.
  Возможно, если бы можно было вскрыть человеческий мозг, как я уже говорил, то в нем были бы обнаружены самые добродетельные индивидуальные мысли, от которых у нас волосы встают дыбом. Я помню, что, когда я был маленьким мальчиком, на меня снизошел период такого религиозного рвения, что я молился с утра до ночи; и в то же время, в разгар моих благочестивых размышлений, мне в голову пришли богохульные мысли, как будто злой ветер занес их туда или демон нашептал их мне на ухо. Точно так же у меня были непочтительные мысли о людях, которых я любил всем сердцем и за которых без малейших колебаний отдал бы свою жизнь. Я помню, что это событие, которое я мог бы назвать трагедией детства, стоило мне больших страданий. Но я не буду сейчас останавливаться на этом. Возвращаясь к богохульному или
  преступные мысли, я не думаю, что мы несем за них ответственность, поскольку они исходят от знания зла, а не от зла, растущего внутри самого организма; и именно по той причине, что оно находится вовне по отношению к нам, мы воображаем, что злой дух внушает эти мысли. Человек прислушивается к этому и, испытывая отвращение ко злу, отвергает его; и в этом может быть какая-то заслуга. Но со мной все по-другому. Мысль о том, чтобы избавиться от Кромицки, приходит не извне, а исходит от меня и существует внутри меня. Я дошел до этого морально, и если я не совершу этот поступок, то это всего лишь вопрос нервов.
  Часть моего внутреннего Мефистофеля ограничивается насмешками и нашептыванием мне на ухо, что этот поступок лишь докажет мою энергию и не будет большим преступлением.
  Это перекрестки, на которых я никогда не мечтал оказаться. Я с изумлением заглядываю в глубины самого себя. Я не знаю, смогут ли мои исключительные неприятности частично искупить мои ошибки, но одно я знаю точно, а именно: тот, чья жизнь не может найти места в простом кодексе, за который цепляются Аниэла и ей подобные, если его душа переполняется и выходит за свои рамки, она должна смешаться с пылью и запачкаться в грязи.
  9 Июля.
  Сегодня в читальном зале Кромицкий указал мне на англичанина в сопровождении очень красивой женщины и рассказал их историю. Красавица - румынка по происхождению, она вышла замуж за валашского боярина-банкрота, у которого англичанин просто купил ее в Остенде. Я слышал о подобных сделках по меньшей мере дюжину раз. Кромицкий даже упомянул сумму, которую англичанин заплатил за нее. Эта история произвела на меня странное впечатление. Я подумал про себя: “Это один из способов, каким бы позорным он ни был для продавца и покупателя; это простой метод получения желаемого результата.
  заинтересованной в этом женщине необязательно что-либо знать о сделке, и соглашение может быть скрыто под приличной внешностью ”. Невольно я начал применять эту идею к нашей собственной ситуации. Предположим, он ответил. Все это представилось мне в двух аспектах: в отношении Анельки как ужасная профанация; в отношении Кромицкого - не только как осуществимое, но и в то же время удовлетворяющее мое презрение и ненависть к нему. Если бы он согласился на это, он показал бы себя злодеем и показал, что он за человек и какую чудовищную вещь совершил, отдав ему Анель. Тогда я был бы вполне оправдан во всех своих попытках отнять ее у него. Но согласится ли он? Я сказал себе: “Ты ненавидишь его и, следовательно, веришь, что он способен на любое зло”. Но, думая о нем объективно, я вспомнил, что этот человек продал имущество своей жены, обманул ее и пани Селину, а также что главной страстью его жизни была жажда наживы. Не я один считал его полностью одержимым золотой лихорадкой. Снятынский думал так же, как и моя тетя и пани Целина. Такого рода моральное заболевание всегда приводит к подводным камням. Я понимаю, что многое будет зависеть от состояния его дел. Как они обстоят, похоже, никто не знает, если только это не его агент Хвастовски. Мне вдруг пришло в голову, что я мог бы получить кое-какую информацию от этого самого Хвастовски, но это заняло бы некоторое время.
  Возможно, я съезжу в Вену и повидаюсь с его братом-врачом, который работает в венских больницах; братья наверняка переписываются друг с другом. Моя тетя считает, что дела у него идут не так хорошо, как он хочет, чтобы мы поверили, и я предполагаю, что он вложил все свои деньги в какую-то спекуляцию, от которой ожидает большой прибыли. Добьется ли он успеха?— вот в чем вопрос. Он сам не знает; отсюда его беспокойство и множество писем, которые он отправляет молодому Хвастовски. Тем временем я осторожно прощупаю его, чтобы не возбудить у него подозрений, относительно того, что он думает о боярине, продавшей свою жену англичанину. Я ни на секунду не предполагаю, что он будет вполне искренен, но я помогу ему и угадаю остальное. Вся сумма и суть этого в том, что в него вложено немного больше жизни
  в меня. Нет ничего ужаснее, чем пассивно страдать; и все, что выводит меня из моей апатии, приемлемо. Я повторяю себе:
  “По крайней мере, завтра и послезавтра вам будет чем заняться для реализации ваших планов”; и это обещает переход от полной пассивности к лихорадочной деятельности. Я должен что-то делать; вопрос в том, чтобы не потерять контроль над своими чувствами. Я дал слово Анеле не покушаться на мою жизнь, и я не могу продолжать жить так, как живу. Если дорога, по которой я иду, будет позорной, позор будет больше для Кромицкого, чем для меня. Я должен и буду их разлучать, не только ради себя, но и ради Анельки. Меня действительно лихорадит. Кажется, что все, кроме меня, получают какую-то пользу от купания.
  10 июля.
  Даже в Гаштайне бывают жаркие дни. Какая жара! Анела одета в белую мягкую фланель, какие английские девушки надевают для игры в большой теннис. Мы завтракаем на свежем воздухе. Она выходит из ванны яркая и свежая, как снег на восходе солнца. Изящное платье выгодно подчеркивает ее гибкую фигуру. Утренний свет падает на нее и отчетливо показывает каждый волосок на бровях, ресницах и нежный пушок по обе стороны лица. Волосы блестят от влаги и при таком освещении кажутся светлее, а веки почти прозрачны. Как она молода и как опьяняюще выглядит! В ней, значит, моя жизнь, в ней все, чего я хочу. Я не уйду, я не могу. Глядя на нее, я, кажется, теряю рассудок от опьянения и в то же время от боли, потому что рядом с ней сидит тот, кто является ее мужем. Так продолжаться не может; пусть она никому не принадлежит, лишь бы не принадлежала ему. В какой-то степени она понимает, как я страдаю, но не полностью.
  Она не любит своего мужа, но считает своим долгом жить с ним. Я скрежещу зубами при одной мысли об этом, потому что, признавая его права, она унижает себя; а это недопустимо даже для нее. Гораздо лучше, если бы она умерла. Тогда
  она будет моей, потому что законный муж останется, но не я.
  По этому признаку я принадлежу ей более законно, чем он.
  Временами внутри меня происходит что-то очень странное. Например, когда я очень устал или когда мой ум сосредоточен на одной точке, мне кажется, что я смотрю в будущее, в далекое пространство, которое остается невидимым для меня в нормальном состоянии. Затем ко мне приходит такое убеждение, что Анель принадлежит мне — что в каком-то смысле она моя или будет моей, — что, когда я просыпаюсь, мне приходится напоминать себе, что существует такой человек, как Кромицки.
  Может быть, в моменты, подобные этим, я пересекаю границу, отделяющую живых от мертвых, и вижу вещи более совершенными, например идеалы, о которых мы мечтаем, поскольку они могут принять форму.
  Почему эти два мира больше не соприкасаются друг с другом? Всякий раз, когда я пытаюсь решить эту проблему, я теряю себя; я не могу понять этого недостатка гармонии, но смутно чувствую, что в этом кроется наше несовершенство и наше несчастье.
  Эта мысль утешает меня, потому что в идеальном мире Анелька не могла бы принадлежать такому мужчине, как Кромицки.
  11 Июля.
  Еще одно разочарование, еще один план разрушен, но я все еще надеюсь, что не все потеряно. Я говорил сегодня с Кромицким о боярине, который продал свою жену, и придумал целую историю, чтобы раскрыть его истинные чувства. Мы встретили англичанина с его купленной женой недалеко от Каскадов. Я начал с восхваления ее красоты, а затем заметил: —
  - Здешний доктор рассказал мне кое-что о сделке, и я думаю, что вы немного строги к боярину.
  “Строга к нему? ни капельки; он меня очень забавляет”, - ответил он.
  “В деле есть смягчающие обстоятельства. Он не только боярин, но и владелец обширных кожевенных заводов. Внезапно из-за инфекции ввоз шкур из Румынии был запрещен. Этот человек понимал, что, если он не сможет протянуть время до отмены закона, он разорится, а вместе с ним и сотни семей, которым он дал работу. Мой дорогой друг, он смотрел на это с точки зрения бизнеса; возможно, мораль бизнеса немного отличается от общей морали, и поскольку он однажды пришел к этому...
  “Он имел право продать свою жену? Чтобы выполнить одну часть своих обязанностей, он не имел права пренебрегать другой, возможно, более обязательной обязанностью”.
  Кромицкий не мог бы разочаровать меня более основательно, чем проявив таким образом хоть какие-то приличные чувства. Но я не сразу оставил свою надежду. Я знаю, что даже самый подлый человек все еще имеет в своем распоряжении высокопарные слова, чтобы замаскировать свой настоящий характер. Поэтому я продолжал: —
  “ Вы не принимаете во внимание одну вещь, а именно то, что этот мужчина потащил бы свою жену за собой в нищету. Признайтесь, что это странное представление о долге, которое заставляет нас лишать тех, кто зависит от нас, хлеба насущного”.
  - Знаешь, я и понятия не имел, что ты такой чертовски трезвомыслящий.
  “Ты дурак!” Я подумал про себя: “Неужели ты не понимаешь, что это не мои взгляды, а взгляды, которые я хочу, чтобы ты принял?” Вслух я сказал: —
  “Я всего лишь пытаюсь поставить себя на место этого делового человека. Кроме того, вы не учитываете, что женщина, вероятно, не любила своего мужа и что другой мужчина знал об этом.
  - В таком случае они были достойны друг друга.
  “ Это совершенно другой вопрос. Заглянув немного глубже в этот роман и предположив, что, будучи влюбленной в англичанина, она, тем не менее, осталась верна своему мужу, она может оказаться более достойной, чем вы думаете. Что касается боярина, то, насколько я знаю, он может быть злодеем, но что он может сделать, я спрашиваю вас, на случай, если кто-нибудь придет к нему и скажет: ‘Ты банкрот вдвойне; у тебя долги, которые ты не можешь оплатить, и жена, которая тебя не любит. Разведись с этой женщиной, и я позабочусь о ее будущем, а также возьму на себя все твои обязательства’. Это способ говорить, что мужчина
  ‘продал’ свою жену; но можно ли назвать подобную сделку продажей? Подумайте о том, что купец, согласившийся на это предложение, одним ударом спас свою жену от нищеты — и, возможно, это правильный взгляд на долг, — и спас всех тех, кто зависел от него!”
  Кромицкий немного подумал, потом опустил монокль и сказал:
  “Мой дорогой друг, что касается бизнеса, я льщу себя надеждой, что разбираюсь в нем гораздо лучше вас; но что касается аргументов, признаюсь, вы скоро загнали бы меня в угол. Если бы вы не унаследовали миллионы от своего отца, вы могли бы сколотить состояние в качестве адвоката. Вы представили все это в таком свете, что я не знаю, что и думать об этом румыне. Все, что я знаю об этом, - это то, что произошла какая-то сделка с его женой, а это, как вам угодно, дело с сомнительной репутацией. Кроме того, поскольку я сам в некотором роде торговец, я скажу вам
  еще одно: банкрот всегда может найти выход из своих затруднений: он либо сколачивает новое состояние и затем выплачивает долги, либо вышибает себе мозги и расплачивается жизнью; и в то же время, если он женат, он освобождает свою жену и дает ей еще один шанс”.
  Я внутренне кипел и неистовствовал и отдал бы все на свете, если бы мог крикнуть ему: “В одном ты уже банкрот, потому что твоя жена тебя не любит. Ты видишь Водопады; прыгай, освободи ее и дай ей шанс на немного счастья ”. Но я молчал, пережевывая горькую жвачку своих размышлений. Кромицкий, каким бы заурядным он ни был, хотя и был способен продать Глухов и воспользоваться доверием к нему жены, не был тем злодеем, за которого я его принимал. Это было разочарованием и разрушило план, за который в тот момент я цеплялся, как за доску безопасности. Я снова почувствовал себя бессильным и увидел маячащее передо мной бескрайнее одиночество. Тем не менее, я твердо придерживался этой цели, потому что понимал, что если я не смогу что-то сделать, то сойду с ума. “Это, по крайней мере, подготовит почву для всего, что может подвернуться, и приучит Кромицкого к мысли о расставании с Анелькой”, - сказал я себе. Как я уже говорил, никто не знает, в каком состоянии дела Кромицкого, но я полагаю, что человек, который спекулирует, подвержен как убыткам, так и выгодам. Я сказал ему: —
  “Я не знаю, являются ли ваши принципы, строго говоря, принципами бизнеса, но, во всяком случае, это чувства честного человека, и я уважаю вас за них. Вы сказали, если я правильно вас понял, что мужчина не имеет права тащить свою жену за собой в нищету.
  “ Нет, я этого не говорил; я только сказал, что продавать свою жену - подлость; жена должна разделить судьбу своего мужа. Я мало что думаю о хорошей погоде
  жена, которая хочет нарушить свои брачные обеты, потому что ее муж не может обеспечить ей жизненные удобства”.
  “ Предположим, она не согласится, и он может освободить ее против ее воли. Кроме того, если бы она знала, что, подав на развод, она могла бы спасти своего мужа, хорошо понимаемый долг заставил бы ее уступить.
  “Неприятно даже говорить о таких вещах”.
  “ Почему? тебе жаль боярина?
  - Только не я. я всегда буду считать его мерзавцем.
  “ Потому что ты не смотришь на вещи с объективной точки зрения. Но это и не удивительно. Такой человек, как вы, у которого все процветает, не может проникнуться психологией банкрота, если он не философ; а философия не имеет ничего общего с зарабатыванием миллионов ”.
  Я не хотел продолжать разговор, настолько мне было противно собственное упрямство. Я посеял семя, очень маленькое и жалкое, чтобы что-то дать, и все же я цепко цеплялся за него. Одна вещь возродила мою надежду. В тот момент, когда я попытался убедить его, что разорившийся человек должен освободить свою жену, в выражении его лица была определенная скованность и тревога. Я также заметил, что, когда я заговорил о его миллионах, у него вырвался легкий вздох. Делать из этого вывод, что он находится на грани разорения, было бы поспешностью с выводами; но я могу справедливо предположить, что его дела находятся в шатком состоянии. Я решил докопаться до истины как можно быстрее.
  Между тем мое собственное "я", казалось, было разделено на две части. Один сказал: “Если ты будешь колебаться еще хоть немного, я столкну тебя вниз, даже если это будет стоить мне всего моего состояния. Я добьюсь вашего разорения, и когда мне придется иметь дело с сломленным человеком, еще предстоит выяснить, не найдете ли вы для некоторых сделок более мягкого слова, чем ‘злодей’. ”И в то же время я сознавал, что это были не мои мысли и не мои способы ведения дел; что они были подсказаны мне кем-то другим, и что, если бы не мое отчаянное положение, они никогда бы не нашли во мне места, поскольку они противны моей натуре и отталкивают меня. Деньги никогда не играли никакой роли в моей жизни, ни как средство, ни как цель. Я считаю себя неспособным использовать такое оружие, и я чувствовал, какой деградацией было бы для меня и Анели внести этот элемент в наши отношения друг с другом. Мысль об этом была мне настолько отвратительна, что я сказал себе: “Неужели ты не пощадишь себя? Неужели ты должен даже пить из такой чаши? Посмотри, как ты деградируешь шаг за шагом.
  Раньше подобные мысли никогда бы не пришли вам в голову; более того, подобные схемы совершенно бесполезны и только унизят вас в ваших собственных глазах”.
  На самом деле, раньше, когда моя тетя говорила о делах Кромицкого с сомнением, это всегда вызывало у меня некоторое беспокойство. Перспектива того, что в тот или иной момент он может захотеть, чтобы я помог ему или принял участие в его сделках, заставила меня задуматься, что мне следует делать в таком случае; и я всегда клялся, что откажусь и не буду иметь никакого отношения ни к каким его делам; настолько отвратительной для меня была мысль о том, чтобы смешивать денежные вопросы с моими отношениями с Анель. Я помню, что увидел в этом еще одно доказательство благородства и утонченности моих чувств. Сегодня я хватаюсь за это оружие так, как если бы я был банкиром и всю свою жизнь жил денежными операциями.
  Я с абсолютной уверенностью осознаю, что мои мысли и поступки хуже меня самого, и я спрашиваю себя, как это может быть. Скорее всего, потому, что я
  не могу найти выход из лабиринта. Я люблю благородную женщину; моя любовь очень велика; и все же, если сложить их вместе, конечным результатом будет нечестность и заколдованные круги, в которых мой характер теряет себя и даже мои нервы становятся менее чувствительными. Когда в прежние времена я ошибался и сбивался с правильного пути, все еще оставалось что-то, какое-то эстетическое чувство, с помощью которого я все еще отличал добро от зла. В настоящее время у меня нет этого чувства, или, если оно все еще существует, оно бессильно. Если бы я только в то же время потерял сознание того, что является уродливым и оскорбительным! Но нет; она у меня все еще есть, только она не служит мне ограничителем и не дает никакого эффекта, кроме как усугубляет мои проблемы. Рядом с моей любовью к Анельке ни для чего нет места; но сознание не требует пространства. Я впитываю любовь, ненависть и печаль, как раковая опухоль размножается в больном организме.
  Тот, кто никогда не был в положении, подобном моему, не может понять этого. Я знал, что из любовных пут проистекают различные страдания, но я не ценил этих страданий. Я не верил, что они настолько реальны и их так трудно вынести. Только теперь я понимаю разницу между “знанием”
  и “верить”, и значение слов французского мыслителя: “Мы знаем, что должны умереть, но не верим в это”.
  12 Июля.
  Сегодня мой пульс бешено колотится, а в ушах поет; потому что произошло нечто, воспоминание о чем пронзает каждый нерв, как в лихорадке. День был очень красивый, вечер еще более чудесный, и светила полная луна. Мы решили совершить экскурсию в Хофгаштайн - все, кроме пани Селины, которая предпочла остаться дома. Моя тетя Кромицкий и я вместе спустились к воротам виллы, откуда Кромицкий помчался к Штраубингеру, чтобы заказать экипаж, а мы с тетей ждали Анелу, которая
  задержался. Поскольку она не пришла, я вернулся и увидел, как она спускается по винтовой лестнице, ведущей со второго этажа в сад.
  Поскольку луна была с другой стороны, эта часть дома была погружена во тьму, и Анелька спускалась очень медленно. Был момент, когда моя голова оказалась на одном уровне с ногами Анели. Искушение было слишком велико; я нежно обхватил их руками и прижался к ним губами. Я знал, что мне придется жестоко расплатиться за эту минуту счастья, но я не мог отказаться от нее. Бог знает, с каким благоговением я прикоснулся к ее ногам и какую боль возместил мне этот момент. Если бы не сопротивление Анельки, я бы поставил ее ногу себе на голову в знак того, что я ее слуга и рабыня. Она отступила и снова пошла наверх, но я побежал вниз, громко крича, чтобы меня услышала тетя:
  - Аниэла идет, идет.
  Теперь ей ничего не оставалось, как снова спуститься вниз, что она могла сделать без опаски, поскольку я остался у ворот. В тот же момент прибыл Кромицкий с экипажем. Подошедшая к нам Анелька сказала: —
  “ Я пришла попросить вас, тетя, позволить мне остаться дома. Я бы не хотела оставлять маму одну. Ты можешь идти, а я подожду тебя с чаем.
  “Но с Селиной все в порядке”, - ответила моя тетя с оттенком раздражения в голосе. - “Это она предложила эту экскурсию, главным образом ради тебя”.
  “ Да, но— ” начала Аниэла.
  Подошел Кромицкий и, услышав, в чем дело, резко сказал: “Пожалуйста, не создавайте никаких трудностей”. И Анелька, не сказав ни слова, заняла свое место в экипаже.
  Несмотря на мое волнение, я был поражен тоном Кромицкого и молчаливой покорностью Анели, тем более что я уже заметил, что днем он обращался с ней как человек, который чем-то недоволен. Очевидно, в основе всего этого, как и возникшего некоторое время назад отчуждения, лежала та же причина, о которой я ничего не знал. Но сейчас для этих размышлений не было места; свежее воспоминание о поцелуе, который я запечатлел на ее ногах, все еще переполняло мои чувства. Я испытывал огромное наслаждение, не без примеси страха. Я мог объяснить этот восторг тем, что испытывал его каждый раз, когда просто касался ее руки. Но откуда эта радость? Потому что я видел, что непорочная Анелька не могла полностью сбежать от меня и должна была признаться самой себе: “Я тоже нахожусь на пути падения и не могу смотреть людям в лицо; минуту назад он был у моих ног, мужчина, который любит меня, и я вынуждена быть его сообщницей и не могу пойти к своему мужу и сказать ему, чтобы он забрал меня отсюда”. Я знал, что она не могла этого сделать, не вызвав переполоха; а если бы и могла, то не стала бы этого делать, опасаясь встречи между мной и Кромицким— "И кто знает, за кого она больше всего боится?” - прошептало что-то внутри меня.
  Положение Анельи действительно трудное, и я, зная это, пользуюсь им без лишних угрызений совести, чем допускает генерал во время войны, который атакует врага в его самом слабом месте. Я спросил себя, поступил бы я так же, если бы Кромицкий возложил на меня личную ответственность; и поскольку я мог добросовестно сказать “Да”, я подумал, что нет необходимости в каком-либо дальнейшем рассмотрении. Кромицкий внушает мне страх только в той мере, в какой у него есть власть убрать Анельку и вообще сделать ее вне моей досягаемости. Сама мысль об этом приводит меня в отчаяние. Но в этот момент, в карете, я
  боялась только Анелька. Что будет завтра? Как она это воспримет? Как свобода или просто импульс уважения и поклонения?
  Я чувствовал себя так, как может чувствовать собака, которая поступила неправильно и боится быть выпоротой.
  Сидя напротив Анели, я пытался в моменты, когда луна освещала ее лицо, прочесть на нем то, что должно было стать моим приговором. Я смотрел на нее так смиренно и был таким кротким, что пожалел себя и подумал, что она тоже должна немного пожалеть меня. Но она вообще не смотрела на меня и внимательно слушала или казалось, что внимательно слушает то, что Кромицкий говорил моей тете, что он сделал бы, если бы Гаштайн принадлежал ему. Моя тетя только кивала, а он каждую минуту повторял:
  “ Ну, в самом деле, тебе не кажется, что я прав? Очевидно, что он хочет произвести впечатление на мою тетю своей предприимчивостью и убедить ее, что способен заработать шиллинг из каждого пенни.
  Дорога на Хофгаштайн, вырубленная в скалах, огибает пропасти, петляет и извивается по горным склонам. Свет луны поочередно падал на наши лица и на лица дам напротив, в зависимости от направления дороги. На лице Анели я не увидел ничего, кроме сладкой грусти, и набрался храбрости от того, что оно не было ни суровым, ни неприступным. Я не удостоился ни единого взгляда, но утешал себя мыслью, что, скрывшись в тени, она, возможно, посмотрит на меня и скажет себе: “Никто не любит меня так, как он, и никто не может быть в то же время более несчастен, чем он", — что действительно так. Мы оба молчали.
  Только Кромицкий продолжал говорить; его голос сливался с шумом воды под камнями и скрипом тормозов, которые водитель часто нажимал. Этот скрип очень раздражал мои нервы, но теплая, прозрачная ночь снова убаюкала их. Было, как я уже говорил, полнолуние; яркий шар поднялся над горами и, плывя в пространстве, освещал вершины Бокштайнкогля, ледники Тишлкар и крутые склоны Граукогля. Снег на вершинах сиял
  бледно-зеленый, с металлическим блеском, и поскольку склоны гор внизу были окутаны темнотой, снежный блеск, казалось, парил в воздухе, как будто не принадлежал земле. В этих спящих горах было такое очарование, такой покой и безмятежность, что невольно на ум приходили слова поэта: —
  “Увы, в такой момент! два сердца скорбят. То, что можно простить, они прощают; то, что должно было быть забыто, они предают забвению”.
  И все же, что тут прощать? Что я целовал ее ноги? Если бы она была священной статуей, ее не оскорбил бы такой акт почтения. Я подумал, что если бы дело дошло до объяснения между нами, я бы сказал ей это.
  Я часто думаю, что Анель сильно обижает меня, не говоря уже о том, что она называет вещи неправильными именами. Она считает мою любовь простым земным чувством, чувственным увлечением. Я не отрицаю, что она состоит из различных нитей, но среди них есть такие чисто идеальные, словно сотканные из поэзии.
  Очень часто мои чувства усыпляются, и я люблю ее так, как любят только в ранней юности. Тогда второе “я" внутри меня издевается и говорит иронично: "Я понятия не имел, что ты можешь любить как школьник или романтик!” И все же это факт. Может, я и смешон, но я люблю ее такой, и это не искусственное чувство. Именно это делает мою любовь такой полной и в то же время такой печальной, потому что Анелька неправильно истолковывает ее и не может проникнуться ее духом. Даже сейчас я мысленно говорил ей так: “Ты думаешь, в моей душе нет идеальных струн? В этот момент я люблю тебя так, что ты можешь принять мою любовь без страха. Было бы жаль отвергнуть столько чувств; тебе это ничего не стоило бы, и это было бы моим спасением. Тогда я мог бы сказать себе: ‘Это весь мой мир; в его границах мне позволено жить. Это было бы
  по крайней мере, что-то. Я бы попытался изменить свою натуру, попытался бы верить в то, во что верите вы, и твердо придерживаться этого всю свою жизнь ”.
  Мне показалось, что она должна была согласиться на такое предложение, после чего между нами воцарился бы вечный мир. Я пообещал себе рассказать ей об этом, и как только мы узнаем, что наши души принадлежат друг другу, мы, возможно, даже расстанемся. Во мне проснулась определенная надежда, что она согласится на это, потому что она должна понимать, что без этого наши жизни останутся несчастными.
  Было девять часов, когда мы прибыли в Хофгаштайн. В деревне было очень тихо. Освещен был только гастхаус, и перед "Мегером" несколько превосходных голосов распевали горные песни. Я думал попросить исполнителей серенад спеть перед нашим окном, но обнаружил, что они не были сельскими жителями; это были венские альпинисты, которым нельзя было предложить денег. Я купил два букета эдельвейса и других альпийских цветов и, отдавая один Анеле, как бы случайно развязал другой, и цветы упали ей под ноги.
  “ Пусть они полежат здесь, - сказала я, увидев, что она наклонилась, чтобы поднять их. Я отправилась на поиски еще цветов для моей тети. Когда я вернулся, то услышал, как Кромицкий сказал: —
  “Даже здесь, в Хофгаштайне, построив еще один филиал, можно было бы легко заработать сто процентов”.
  “Ты все еще бьешься над одной и той же темой”, - тихо сказал я. Я сказал это нарочно; это было то же самое, что сказать Анеле: “Видишь, пока все мое существо занято тобой, он не думает ни о чем, кроме как о том, как заработать денег. Сравнить
  наши чувства; сравни нас друг с другом”. Я почти уверен, что она поняла, что я имел в виду.
  На обратном пути я предпринял несколько попыток вовлечь Анельку в общий разговор, но безуспешно. Когда мы подъехали к воротам виллы, Кромицкий поднялся наверх с дамами, а я остался, чтобы заплатить за экипаж. Поднявшись наверх, я не застал Анелу за чаем. Тетя сказала, что она легла спать и выглядела очень усталой. Мной овладело сильное беспокойство, и я упрекал себя за то, что мучил ее. Нет ничего более сокрушительного для мужчины, который любит по-настоящему, чем сознание того, что он приносит несчастье той, кого любит. Мы пили чай в молчании, потому что тетю клонило в сон, Кромицкий казался подавленным, а я все больше и больше терзал себя тревожными мыслями. “Должно быть, она приняла это очень близко к сердцу, - подумал я, - и, как обычно, придумала все наихудшее”. Я ожидал, что на следующий день она будет избегать меня и сочтет наш мирный договор нарушенным из-за моего опрометчивого поступка. Это наполнило меня страхом, и я решил на следующий день уехать или, вернее, сбежать в Вену; во-первых, потому, что я боялся встречи с Анелькой, во-вторых, потому, что хотел повидаться с доктором Хвастовски; и, наконец, я подумал, — и Бог знает, насколько горька эта мысль, — избавить ее от моего присутствия на несколько дней и дать ей покой.
  15 Июля.
  Целый список событий. Я не знаю, с чего начать, поскольку последние ощущения превыше всего. Никогда еще у меня не было таких убедительных доказательств того, что я ей небезразличен. Мне будет стоить немалых усилий привести все в надлежащий порядок. Теперь я почти уверен, что Анель согласится на условия, которые я собираюсь ей предложить. У меня все еще кружится голова, но я постараюсь начать с самого начала.
  Я был в Вене и привез кое-какие новости, которые собираюсь обсудить со своей тетей. Я видел Хвастовского. Какой он замечательный парень! — работает в больницах, занят серией гигиенических статей, которые его брат собирается опубликовать в трехгрошовых буклетах для населения, принадлежит к нескольким медицинским и немедицинским ассоциациям и все еще находит время для различных веселых развлечений на Кертнерштрассе. Я не знаю, когда он находит время поспать. А этот парень похож на ярмарочного великана. Какое изобилие жизни! — кажется, он буквально переполнен жизнью. Я рассказал ему без всяких предисловий, что привело меня в Вену.
  “Я не знаю, - сказал я, - известно ли вам, что моя тетя и я обладаем значительным капиталом. Мы не обязаны спекулировать, но если бы мы могли вложить наши деньги в какое-нибудь предприятие, где это приносило бы прибыль, эта прибыль была бы огромной выгодой для страны. Я полагаю, что если бы в то же время мы могли оказать услугу пану Кромицкому, это было бы двукратным выигрышем. Между нами, он лично безразличен к нам, но своим браком связан с нашей семьей. Мы были бы рады помочь ему при условии, что сможем сделать это без какого-либо риска ”.
  - И вы хотели бы знать, как обстоят его дела, сэр?
  “Да, я должен. Он кажется очень оптимистичным в своих надеждах и, без сомнения, считает себя правым. Вопрос в том, не обманывает ли он себя.
  Поэтому, если ваш брат написал вам что-либо, не обязывая вас соблюдать тайну, я хотел бы знать, что он говорит. Вы также можете попросить его дать мне точную информацию об их деловых операциях. Моя тетя полагается на вас, учитывая, что отношения, которые связывают нас с вашей семьей, гораздо древнее, чем те, которые связывают ее с Кромицким.
  “Хорошо, я дам знать об этом своему брату. Он кое-что упомянул в одном из своих писем, но поскольку это меня не очень заинтересовало, я тогда не обратил на это внимания”.
  Сказав это, он начал рыться в своем столе среди бумаг, где без труда нашел нужное, а затем прочитал вслух: “Я смертельно устал от этого места. Здесь нет женщин, о которых стоило бы говорить, и ни одной хорошенькой из всех ’. Он рассмеялся. “Нет, это не то, чего я хотел. Он хотел бы быть в Вене”.
  Перевернув страницу, он протянул ее мне, но я нашел только эти несколько строк:
  Что касается Кромицкого, то его нефтяные спекуляции обернулись провалом. С Ротшильдами бороться невозможно, и он пошел против них. Нам пришлось выкручиваться изо всех сил, но мы потеряли много денег. У нас монополия в контрактном бизнесе; здесь можно получить огромную прибыль, но есть и значительный риск. Все зависит от честности людей, с которыми мы имеем дело. Мы относимся к ним справедливо и полагаемся на удачу. Но нужны деньги, потому что правительство платит нам на оговоренных условиях, и мы должны выплачивать деньги авансом, и, кроме того, часто получаем некачественный материал. В настоящее время я должен сам за всем присматривать”.
  “Мы предоставим деньги”, - сказал я, закончив чтение.
  На обратном пути в Гаштайн я обдумал это, и мои лучшие инстинкты возобладали. “Пусть будущее само о себе позаботится”, - подумал я; а пока не было бы проще и честнее помочь Кромицкому вместо того, чтобы губить его? Анелька оценила бы такой поступок, и моя бескорыстность заслужила бы ее одобрение; а что касается будущего, пусть это решит Провидение.
  Но будет ли это актом бескорыстия с моей стороны? Размышляя об этом, я обнаружил, что мои собственные эгоистичные взгляды имели к этому большое отношение. Таким образом, я предвидел, что Кромицкий, получив деньги, немедленно покинет Гаштайн и избавит меня от мучений, которые доставляет мне его присутствие рядом с Анель. Анеля осталась бы одна, окруженная моей преданностью, с благодарностью ко мне в сердце, обидой или даже негодованием по отношению к Кромицкому за то, что он воспользовался моим предложением. Казалось, передо мной открываются новые горизонты. Но прежде всего, и любой ценой, я хотел освободиться от присутствия Кромицки.
  Я так много думал о своих будущих отношениях с Анель, что прибыл в Ленд-Гаштайн раньше, чем осознал это. В Ленде я застал большое волнение. На железнодорожной ветке Целль-ам-Зее произошла железнодорожная катастрофа, и место было полно раненых; но едва я занял свое место в вагоне, как впечатление, произведенное на меня убитыми и ранеными, уступило место мыслям, которые занимали меня исключительно. Я ясно видел, что в наших отношениях должна произойти какая-то перемена, что нынешнее состояние не может продолжаться бесконечно, не причинив вреда нам обоим и не доведя нас обоих до такого состояния, что для меня было бы лучше скатиться в пропасть прямо здесь и тогда и покончить с этим сразу.
  Анелька, хотя она ни в малейшей степени не уступает, должна быть отвлечена постоянным присутствием этой запретной любви. Это правда, что она не поощряет меня, но время от времени я целую ее руки, ноги; она вынуждена слушать слова любви, вынуждена иметь секреты от мужа и матери и всегда контролировать себя и меня, чтобы я не переступил черту. Жизнь в таких условиях становится невыносимой для нас обоих. Она должна претерпеть какие-то изменения. Наконец-то я нашел, как мне казалось, решение проблемы. Пусть Анелька откровенно признается, что любит меня, и скажет мне: “Я твоя сердцем и душой и буду твоей навсегда; но пусть это
  удовлетворить тебя. Если ты согласишься на это, наши души отныне будут едины и навеки принадлежать друг другу. И я связал себя с ней. Мне казалось, что я беру ее за руку и говорю: “Я беру тебя такой и обещаю не добиваться ничего большего, обещаю, что наши отношения останутся чисто духовными, но такими же обязательными, как отношения мужа и жены”.
  Осуществимо ли такое соглашение и положит ли оно конец нашему горю? Для меня это отказ от всех моих надежд и желаний, но это создает для меня новый мир, в котором Анелька будет моей. Кроме того, это сделает нашу любовь законным правом, и я бы отдал все свое здоровье, если бы Анелька согласилась на это. Я вижу в этом еще одно доказательство искренности моей любви и того, как я хочу, чтобы она была моей; я готов заплатить любую цену, принять любые ограничения, при условии, что она признает свою любовь.
  Я начал напряженно думать, согласится ли она. И мне показалось, что согласится. Я услышал, как я говорю с ней убедительно, неопровержимо:
  “ Поскольку ты действительно любишь меня, какая тебе разница, скажешь ли ты мне об этом своими собственными устами? Что может быть благороднее, святее любви, о которой я прошу тебя? Я отдал тебе всю свою жизнь, потому что не мог поступить иначе. Спросите свою собственную совесть, и она скажет вам, что вы должны многое сделать для меня. Это такое же отношение, как у Беатриче к Данте. Так ангелы любят друг друга. Ты будешь рядом со мной, так близко, как только может быть одна душа к другой, и в то же время так далеко, как если бы ты жил на высочайшей из высот. То, что это любовь превыше всех земных, является еще одной причиной для того, чтобы ты не отвергал ее; носимая на крыльях такой любви, твоя душа останется чистой; это спасет меня и принесет мир и счастье нам обоим ”.
  Я чувствовал внутри себя безграничное богатство этой почти мистической любви и веру в то, что эта земная куколка родится в другом мире бабочкой, которая, оторванная от всех земных условий, будет летать с планеты на планету, пока не соединится с духом Всей Жизни. Впервые мне пришла в голову мысль, что мы с Анелькой, возможно, расстанемся как тела, но наша любовь выживет и даже станет нашим бессмертием. “Кто знает”, - подумал я,
  “не является ли это единственной существующей формой бессмертия?" — потому что я отчетливо почувствовал, что в моем чувстве есть что-то вечное, совершенно отличное от постоянно меняющихся явлений жизни. Человек должен очень глубоко любить, чтобы быть способным на такие чувства и видения; он должен быть очень несчастен и, возможно, близок к грани безумия. Я еще не нахожусь на этой грани, но я близок к мистицизму и никогда так не счастлив, как тогда, когда я таким образом теряю себя и рассеиваю свое собственное "я", так что мне трудно найти его снова. Я полностью понимаю, почему это так. Мой дуализм, моя внутренняя критика разрушили все основы моей жизни, вместе со счастьем, которое эти основы могли бы мне дать. В тех странах, где вместо силлогизмов преобладают видения и смутное сознание, критике нет места; и это решение дает мне покой и облегчение.
  Так я отдыхал, когда подъезжал к Гаштайну. Я увидел себя и Анель в духовном браке и в мире. У меня было гордое сознание того, что я нашел выход из заколдованного круга и обрел счастье. Я был уверен, что Анелька протянет мне руку, и таким образом мы вместе начнем новую жизнь.
  Внезапно я вздрогнул, словно очнувшись ото сна, и увидел, что моя рука вся в крови. Оказалось, что тот же автомобиль, в котором я ехал, использовался для перевозки некоторых пострадавших в железнодорожной катастрофе. С одной стороны сиденья было много крови, которую водитель не заметил или забыл вытереть. Мой мистицизм не заходит так далеко, чтобы создать веру во вмешательство таинственных сил посредством
  предзнаменования, приметы или предсказания. И все же, хотя я сам не суеверен, я способен проникнуть в ход мыслей суеверного человека и, следовательно, заметить странное совпадение этого факта. Мне показалось странным, что в вагоне, где я мечтал о начале новой жизни, возможно, испустила дух какая-то другая жизнь; а также то, что с окровавленными руками я думал о покое и счастье.
  Совпадения, подобные этим, более или менее влияют на нервных людей, не наполняя их предчувствиями, а скорее бросая мрачную тень на все их мысли. Несомненно, мой экипаж поехал бы в том направлении, если бы я не был рядом с Вильдбадом. Медленно взбираясь на холм, я увидел еще один экипаж, спускающийся с необычной скоростью. “Будет еще одно столкновение”, - подумал я, так как на крутой дороге двум экипажам очень трудно разъехаться друг с другом. Но в тот же момент водитель повозки изо всех сил нажал на тормоз, и лошади пошли медленным шагом. Внезапно, к моему великому удивлению, я узнал в пассажирах вагона моих тетю и Анелу. Они тоже заметили меня, и Анелька закричала:
  “ Это он! Леон! Леон!
  В одно мгновение я оказался рядом с ними. Тетя бросилась мне на шею и повторила:
  “ Бог был благосклонен к нам! ” и задышала так быстро, словно бежала всю дорогу от Вильдбада. Анелька схватила меня за руку и крепко держала ее; потом вдруг ужасный страх отразился на ее лице, и она закричала:
  - Вы ранены? - спросил я.
  Я сразу понял, в чем дело, и сказал:
  “ Ни в малейшей степени. Меня вообще не было на месте аварии. У меня на руке была кровь из кареты, которую использовали для перевозки раненых”.
  - Это правда, совершенно правда?
  - Совершенно верно.
  “Какой это был поезд, который потерпел крушение?” - спросила моя тетя.
  “Поезд, идущий из Целль-ам-Зее”.
  “О Боже мой! Пришла телеграмма, что это венский поезд. Это чуть не убило меня. О Боже, какое счастье! Хвала Господу!”
  Тетя начала вытирать пот с лица. Анелька была бледна как полотно. Она отпустила мою руку и отвернула голову, чтобы скрыть слезы и подергивающийся рот.
  “Мы были одни в доме”, - продолжала моя тетя. “Кромицкий уехал с несколькими бельгийцами в Нассфельд. Пришел домовладелец и рассказал нам об аварии на линии, и вы хорошо можете представить, в каком состоянии я был, зная, что вы едете по той же линии. Я немедленно послала хозяина за экипажем, но это милое дитя не хотело отпускать меня одну. Какое это было ужасное время для нас! Слава Богу, мы отделались простым испугом. Вы видели раненых?
  Я поцеловал руки моей тете и Анеле и рассказал им о том, что видел в Ленд-Гаштайне. Оказалось, что телеграмма, отправленная в Курхауз, была сформулирована следующим образом: “Железнодорожная авария в Ленд-Гаштайне; много убитых и раненых”.
  Из чего все сделали вывод, что катастрофа произошла на линии Вена-Зальцбург.
  Я рассказал им несколько отрывочных подробностей того, что я видел. Я не особо задумывался над тем, что говорил, так как моя голова была полна одной радостной мысли:
  “Анелька не могла ждать новостей дома и предпочла приехать с моей тетей и познакомиться со мной!” Сделала ли она это ради моей тети? Совершенно определенно, что нет.
  Я увидел тревогу на ее лице, внезапный ужас, когда она заметила кровь на моей руке, и то, как просветлело все ее лицо, когда она услышала, что меня не было рядом с местом происшествия. Я видел, что она все еще была так глубоко тронута, что готова была расплакаться от чистого счастья. Она бы разрыдалась, если бы в тот момент я взял ее за руки и сказал, как люблю ее, а не отдернул бы их. И поскольку все это было ясно как божий день, мне показалось, что мои мучения вот-вот закончатся и что с этого момента начался рассвет другой жизни. Время от времени я смотрел на нее глазами, в которых была сосредоточена вся моя сила любви, и она улыбалась мне. Я заметил, что на ней не было ни перчаток, ни накидки.
  В спешке и волнении она, очевидно, забыла о них. Поскольку стало довольно прохладно, я хотел завернуть ее в свое пальто. Она немного сопротивлялась, но моя тетя заставила ее смириться с этим.
  Когда мы прибыли на виллу, пани Селина встретила меня с такой переполняющей нежностью и восторгом, как будто Аниэла в случае моей смерти не была ближайшей родственницей и наследницей поместья Плошув. Таких благородных, бескорыстных женщин не часто встретишь в этом мире. Я бы не стал этого гарантировать
  Кромицкий, услышав об этом, может не сдержать вздоха и подумать, что мир продолжал бы жить так же хорошо, если бы не было Плошовских.
  Кромицкий вернулся очень усталый и сердитый. Бельгийцы, которых он встретил и с которыми ездил в Нассфельд, были капиталистами из Антверпена. Он говорил о них как об идиотах, которые довольствовались тремя процентами. за свой капитал. Расставаясь на ночь, он сказал, что хотел бы поговорить со мной утром о каком-то важном деле. Раньше мне бы не понравилась сама идея этого, потому что я предполагаю, что он сделает какое-нибудь финансовое предложение. Теперь мне почти хотелось покончить с этим немедленно; но я хотел побыть наедине со своими мыслями, со своим счастьем и с Анелькой в моем сердце и душе. Я пожал ей руку на прощание, как мог бы пожать любовник, и она ответила теплым пожатием.
  “Ты действительно мой?” Спросил я про себя.
  16 июля.
  Едва я закончила одеваться утром, как в мою комнату вошла тетя и, пожелав мне доброго утра, сказала без всяких предисловий:
  - Пока вас не было, Кромицкий сделал мне предложение вступить с ним в партнерство.
  - И что вы ему ответили? - спросил я.
  “Я наотрез отказался. Я сказал ему: ‘Мой дорогой кузен, слава Богу, у меня есть столько, сколько я хочу, и после моей смерти Леон станет одним из самых богатых людей в стране. Зачем нам бросаться в авантюры и искушать Провидение?
  Если вы заработаете миллионы на своих предприятиях, это будет хорошо для вас; если вы потеряете свои деньги, почему мы должны терять наши вместе с вами? Я ничего не смыслю в этих вещах и не имею привычки браться за то, в чем ничего не смыслю". Был ли я прав?”
  - Очень даже.
  “Это как раз то, о чем я хотел поговорить с вами, и я рад, что вы смотрите на это с той же точки зрения. Видите ли, он был немного обижен, что я назвал его предприятия авантюрными; тем не менее он все мне объяснил и рассказал, какие у него перспективы на будущее. Тогда я прямо спросил его, зачем ему нужен партнер, если все шло так хорошо. Он ответил, что чем больше денег будет вложено в концерн, тем больше будет прибыль; что там все делается с большим размахом, и он предпочел бы, чтобы прибыль делила семья, а не посторонние люди. Я поблагодарил его за сочувствие семье, но повторил свой отказ. Я видел, что он был сильно разочарован. Он начал ворчать, что ни у кого в стране нет мозгов для ведения бизнеса; все, на что они способны, - это тратить то, что у них есть. Он сказал простыми словами, что это социальное преступление - не использовать свой капитал с лучшей целью. После этого я очень разозлился. ‘Мой добрый друг, ’ сказал я, - я управлял своим состоянием, осмелюсь сказать, по-женски, но я не потерял никаких денег; скорее, я приумножил свое состояние; а что касается общественных преступлений, то если кто-то и имеет право говорить об этом, то уж точно не вы, продавшие Глухов. Если вы хотели услышать правду, вы услышите ее сейчас. Если бы вы не продали Глухов, я бы доверял вам больше. Что касается ваших предприятий, то не только я ничего о них не знаю, но и другие тоже пребывают в неведении; одно мне совершенно ясно, и это то, что если бы ваши перспективы были такими же
  какими бы блестящими вы их ни представляли, вы не стали бы искать партнеров и не почувствовали бы себя обиженными моим отказом. Тебе нужен партнер, потому что ты не можешь без него обойтись; ты не общался со мной открыто, и это мне не нравится больше всего на свете”.
  - И что он на это сказал?
  “Он сказал, что не может понять, почему он должен нести ответственность за продажу Глухова. Не он позволил поместью утечь у него из рук; оно постепенно ускользало из рук тех, кто плохо им управлял, и именно их легкомыслие и расточительность сделали продажу необходимой. У Анели, когда она выходила за него замуж, не было ничего, кроме долгов. Он спас от крушения больше, чем кто—либо другой мог бы сделать, и теперь вместо благодарности он встретил упреки и — подождите немного, какое слово он употребил? - да, и ”патетические декламации".
  “Это неправда, - сказал я. - Глухова можно было спасти”.
  Я сказал ему то же самое, а также, что при Глухове я бы одолжил ему деньги. "Вы могли бы передать мне весточку через Анельку", - сказал я ему,
  ‘ о продаже или сказал ей обсудить это со мной, и, видит Бог, я бы пошел на любые жертвы, чтобы спасти собственность. Но таков ваш метод, —
  чтобы никто не узнал, чем вы занимаетесь. Мы все верили в ваши миллионы, и именно по этой причине мне никогда не приходило в голову предлагать вам какую-либо материальную помощь.’ Он иронически рассмеялся. ‘Анелька, - сказал он, - слишком знатная дама, чтобы опускаться до того, чтобы интересоваться подробностями бизнеса своего мужа. Я дважды просил ее поговорить с вами о партнерстве, и оба раза она решительно отказывалась. Очень легко говорить о спасении Глухова, когда упущена такая возможность. Судя по приему, который я встретил
  что касается сегодняшнего дня, я имею право полагать, что то же самое было бы и с Глуховым”.
  Я начал слушать с величайшим интересом, ибо теперь ясно видел, что привело к отчуждению между Кромицким и Аниэлой. Моя тетя продолжала: —
  Когда я услышал это, я сказал: ‘Теперь ты видишь, как мало искренности в том, что ты мне рассказал. Сначала вы сказали, что предложили партнерство для того, чтобы семья могла извлечь из него выгоду, отдав предпочтение незнакомым людям, а теперь оказывается, что вы хотите этого ради себя самого.’ У него нет недостатка в уме, и поэтому он сразу ответил, что в делах такого рода выгода была для обеих сторон, и что, естественно, его заботило иметь в своем распоряжении как можно больше капитала, поскольку в бизнесе такого рода чем шире база, на которую он опирается, тем вернее прибыль.
  ‘Кроме того, ’ сказал он, - взяв Анельку без денег, я подумал, что могу рассчитывать на поддержку семьи, по крайней мере, в подобном случае, когда помощь принесет семье явную выгоду’. Он был очень зол, особенно когда я сказал ему, что он не брал Анель без ничего, поскольку я всегда намеревался выплатить ей пожизненный процент в размере определенной суммы ”.
  - Ты сказал ему это?
  “ Да. Я высказал ему все, что было у меня на уме. "Я люблю Анельку", - сказал я,
  ‘ как будто она была моим собственным ребенком; и именно по этой причине, чтобы обезопасить ее, я оставлю ей не основную сумму, а пожизненный интерес. Основная сумма может быть поглощена вашими спекуляциями, которые могут обернуться Бог знает чем, а годовой доход даст Анеле средства на приличное заведение.
  Директор, - сказал я, - перейдет к вашим детям, если они у вас будут, после того, как
  Смерть Анельи; и это все, что я намерен сделать, что, конечно, не исключает каких—либо меньших услуг, которые я, возможно, смогу вам оказать”.
  “И на этом разговор закончился?
  “ Почти. Я видел, что он был очень расстроен. Я думаю, он был особенно зол из-за того, что я пообещал Анеле пожизненные проценты вместо круглой суммы авансом, поскольку это показывает, как мало я ему доверяю. Уезжая, он сказал, что в будущем будет искать партнеров среди незнакомых людей, поскольку не может встретить людей с меньшей доброжелательностью и, возможно, найдет лучшее понимание деловых вопросов. Я безропотно принял этот упрек. Вчера он отправился на экскурсию с бельгийцами и вернулся недовольный, я полагаю, он примерил это к ним и разочаровался. Знаешь, что я думаю, Леон? Его бизнес шаткий, поскольку он так стремится заполучить партнеров. И я могу сказать вам, что эта мысль беспокоит меня; потому что, если это так, здравый смысл подсказывает нам не иметь никакого отношения к его делам; и все же простейший семейный долг велит нам помочь ему, хотя бы ради Анельки. Это одна из причин, почему мне так хотелось обсудить это с тобой.
  “ Его дела не в таком отчаянном состоянии, тетя, как ты думаешь. И я рассказал ей то, что слышал от Хвастовского и давно догадался по поведению Кромицкого, а именно, что он был в нужде и искал капитал. Я добавил, что отправился в Вену главным образом для того, чтобы узнать о состоянии его дел.
  Моя тетя была в восторге от моей тактики и проницательности; расхаживая взад и вперед по комнате по своей привычке, она бормотала себе под нос: “Он гений во всем”. В конце концов она решила оставить все в моих руках,
  и действовать так, как я сочту нужным. С этими словами она спустилась вниз, и я, в течение получаса просматривавший вчерашние газеты, последовал за ней.
  Я обнаружил, что вся компания собралась за завтраком, и одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что произошло нечто необычное.
  Анель выглядела испуганной, пани Селина встревоженной, а моя тетя покраснела от гнева. Только Кромицкий спокойно читал газету, но вид у него был сердитый, а лицо такое желтое, как будто он был болен.
  - Знаешь, - сказала тетя, указывая на Анелу, - какую новость она принесла мне в качестве утреннего приветствия?
  “Нет, в чем дело?” Спросил я, садясь за стол.
  - Ни больше ни меньше, как через две недели, если позволит здоровье Селины, они обе поедут в Одессу или куда-нибудь еще дальше.
  Если бы посреди стола ударила молния, я не был бы поражен сильнее. У меня упало сердце. Я посмотрел на Анелу, которая сильно покраснела, как будто ее поймали на месте совершения дурного поступка, и, наконец, спросил: “Куда они идут? почему?”
  “ Ты же знаешь, в Плошуве у меня много хлопот, ” сказала моя тетя, подражая голосу Анельки. “Они не хотят быть для меня обузой, эти милосердные души. Они, очевидно, думают, что я тоскую по одиночеству; и в случае, если бы ты тоже уехала, мне было бы намного лучше, веселее побыть одной в этом большом доме. Они обсуждали это всю ночь, вместо того чтобы спать, как другие респектабельные люди”.
  Моя тетя разозлилась еще больше и, повернувшись к Кромицкому, спросила: “Вы председательствовали на тех дебатах?”
  “Вовсе нет, ” ответил он. “ Со мной даже не посоветовались. Но если моя жена решила уехать, я полагаю, это для того, чтобы быть ближе ко мне, за что я должен быть благодарен”.
  “ Пока еще ничего не решено, ” заметила Анелька.
  Я, забыв обо всех предосторожностях, пристально посмотрел на нее, но она не подняла глаз, что еще больше убедило меня в том, что я был причиной этого внезапного решения. Я не могу найти слов, чтобы выразить то, что я чувствовал в тот момент, и какая смертельная горечь наполнила мое сердце. Анеля прекрасно знает, что я живу только для нее, существую благодаря ей; что все мои мысли принадлежат ей, мои действия направлены только на нее; что она для меня вопрос жизни и смерти; и, несмотря на все это, она спокойно решает уйти. Погибнуть мне или биться головой о стену, она даже не задумывалась. Ей будет спокойнее, когда она перестанет видеть, как я корчусь, как жук, насаженный на булавку; она больше не будет бояться, что я украдкой поцелую ее ноги или потревожу эту добродетельную совесть. Как она может колебаться, когда такой превосходный покой можно обрести такой малой ценой, как перерезание кому-то горла! Подобные мысли тысячами проносились в моем мозгу. Я почувствовал горечь во рту.
  “Ты добродетельна, ” мысленно сказал я Анеле, “ потому что у тебя нет сердца.
  Если бы собака привязалась к вам так, как привязан я, ей было бы что-то причитающееся. Ты никогда не проявлял ко мне ни малейшего снисхождения, ни малейшей искры жалости; ты никогда не признавался мне ни в каких нежных чувствах и брал от меня все, что мог. Если бы вы могли, вы бы совсем лишили меня своего присутствия, хотя у вас была уверенность, что если я не смогу видеть вас, то моя
  глаза исчезли бы навсегда. Но теперь я начинаю понимать тебя, начинаю видеть, что твоя непреклонность так велика, потому что твое сердце такое маленькое. Ты холоден и бесчувствен, и твоя добродетель - не что иное, как огромный эгоизм, который превыше всего хочет, чтобы его не беспокоили, и ради этого покоя способен пожертвовать всем остальным”.
  За все время завтрака я не произнес ни слова. Оставшись один в своей комнате, я обхватил голову обеими руками и усталым, перегруженным мозгом снова начал думать о том, что произошло. Мои мысли все еще были очень горькими. Женщины с узкими сердцами часто остаются непреклонными из-за определенного мещанства в добродетели. Первое, что они делают, - это ведут свои счета в порядке, как любой торговец. Они боятся любви, как бакалейщик боится уличных беспорядков, войны, бунтов, возвышенных идей и смелых полетов фантазии. Мир любой ценой, потому что мир полезен для бизнеса. Все, что возвышается над рациональным и обыденным уровнем жизни, является плохим и заслуживает презрения разумных существ. У добродетели есть свои высоты и пропасти, но также и свои ровные равнины.
  Теперь я бился над чрезвычайно болезненным вопросом, не принадлежала ли Анелька к тому типу банальных добродетельных женщин, которые хотят вести свои счета в порядке и отвергают любовь, потому что она выходит за рамки обычных стандартов их сердец и умов. Я искал в прошлом доказательства. “Кто знает, ” сказал я себе, “ не зиждется ли ее простой этический кодекс на таком фундаменте?” Я считал ее одной из тех исключительных натур, непохожих на всех других женщин, недоступных, как снежные вершины Альп, которые без всякого уклона устремляются прямо к небесам. И теперь эта возвышенная натура считает самым правильным, чтобы муж в тапочках топтал эти снега. Что все это значит? Всякий раз, когда подобные мысли захлестывают мой мозг, я чувствую себя так, словно нахожусь на грани безумия; мной овладевает такая ярость, что, если бы я мог, я бы повалил, растоптал и оплевал
  силы жизни превращают весь мир в хаос и уничтожают его существование. На обратном пути из Вены я искал какую-нибудь неземную обитель, где я мог бы любить Анельку так же, как Данте любил Беатриче. Я построил ее из страданий, от которых, как от огня, очистилась моя любовь, из моих отречений и жертв, и думал, что сверхчеловеческим, просто ангельским образом она будет моей и почувствует, что принадлежит мне.
  И теперь мне пришло в голову, что не стоило говорить об этом, потому что она бы меня не поняла; не стоило вести ее к этим высотам, потому что там она не смогла бы дышать. Она могла бы согласиться в душе, что я должен продолжать любить ее, продолжать страдать, поскольку это льстит ее тщеславию; но ни на какой договор, ни на какой союз самый духовный, ни на какую взаимную принадлежность, даже в дантовском смысле, — ни на что из этого она не согласится, потому что понимает только одну принадлежность и одно право, которое выражается в мужском халате, и ее душа не может подняться над узким, подлым, супружеским, бухгалтерским духом.
  Я почувствовал непреодолимое сожаление, что меня не было в разбитом поезде. Сожаление было в такой же степени результатом физического истощения, как и жестокости Анельи. Я устал, как человек, который ночь за ночью бодрствовал у постели больного очень дорогого друга и которому смерть представляется желанным отдыхом. И тогда я подумал, что, если бы они привезли мои искалеченные останки в Гаштайн, что-то, возможно, пробудилось бы в ней. Думая об этом, я вдруг вспомнил вчерашнюю Анелу, которая отправилась с моей тетей на мои поиски. Я вспомнил внезапный ужас и близкую к нему радость, эти глаза, полные слез, растрепанные волосы; и любовь неизмеримая, любовь во сто крат более реальная, чем все мои мысли и рассуждения, овладела мной. Это было похоже на сильное конвульсивное биение сердца, которое почти сразу же было погребено под волной сомнений. Все, что я заметил в тот день, могло быть объяснено совершенно другими причинами. Кто знает, кто сыграл главную роль в этом чувстве - я или моя тетя? Кроме того, впечатлительные женщины всегда
  запас сочувствия в любой момент, даже к самому незнакомому человеку. Что может быть естественнее, чем то, что она проявляет какие-то чувства, когда тот, кому угрожает какая-то опасность, является ее родственником? Естественно, она пришла бы в ужас при мысли о моей смерти и обрадовалась бы, увидев меня живым. Если бы вместо нее у моей тети остановилась пани Снятынская, она тоже была бы в ужасе, и я увидел бы ее без перчаток и с растрепанными волосами. Нет, на этот счет я больше не могу обманывать себя. Анелька очень хорошо знала, что ее отъезд был бы для меня более опасной катастрофой, чем рана на голове или потеря руки или ноги, и все же она ни минуты не колебалась. Я прекрасно понимал, что это все ее рук дело. Она хотела быть рядом со своим мужем, и то, что будет со мной, не принималось во внимание.
  Я снова почувствовал, что бледнею от гнева, ненависти и негодования, и всего в одном шаге от безумия. “Остановись немного, ” сказал я себе, прижимая обе руки к вискам. “ Может быть, она ищет спасения в бегстве, потому что любит тебя и чувствует, что больше не может сопротивляться”. Ах, я! и эти мысли проросли, но не нашли подходящей почвы и погибли, как семя, посеянное на камне; они вызвали лишь горькую, безысходную иронию. “Да, ” сказало что-то внутри меня, - ее любовь похожа на сострадание, которое заставляет людей убрать подушку из-под головы умирающего, чтобы сократить его агонию. Я больше не буду страдать, а Кромицкий сможет часто видеться с ней и приносить ей такое утешение, какого жена ожидает от своего мужа”.
  Анелька в тот момент была мне ненавистна. Впервые в жизни я пожалел, что она действительно не любит Кромицкого; тогда бы она была мне менее противна. Гнев и обида почти лишили меня чувств, и я ясно видел, что если я что-нибудь не сделаю, каким-нибудь образом не отомщу ей, со мной случится что-то ужасное. Я вскочил и под
  под влиянием этой мысли, словно прикоснувшись к раскаленному железу, я взял шляпу и отправился на поиски Кромицкого. Я не нашел его ни в доме, ни в саду. Я пошел на Вандельбан, затем в читальные залы; его не было ни в том, ни в другом месте. Я на мгновение остановился на мосту возле Каскадов, размышляя, что делать дальше. Ветер, дувший с той стороны, швырнул мне в лицо облако брызг. Это вызвало у меня приятные ощущения и сняло нервное напряжение. Я обнажила голову и подставляла ее под спрей, пока волосы не стали совсем мокрыми. Я испытывала чисто животный восторг от прохлады. Ко мне вернулось все мое самообладание. Теперь оставалось только отчетливое и решительное желание помешать Анельке. Я сказал ей: “Тебе не позволят уйти, и отныне я буду относиться к тебе как к человеку, который заплатил за тебя своими деньгами”. Я видел перед собой ясный путь и не боялся наделать ошибок в общении с Кромицки. Я нашел его возле отеля Штраубингера за чтением газеты. Увидев меня, он опустил монокль и сказал: —
  - Я как раз подумывал о том, чтобы пойти поискать тебя.
  - Пойдем по Кайзерв-Вег.
  И мы пошли. Не дожидаясь, пока он начнет, я сразу же перешел к делу.
  “ Моя тетя рассказала мне о вашем вчерашнем разговоре с ней, ” сказал я.
  “Я очень сожалею, что это вообще произошло”, - ответил Кромицкий.
  “ Насколько я могу судить, вы оба были не так спокойны, как следовало бы при рассмотрении дел такого рода. Мой дорогой друг, я буду откровенен с вами и сразу скажу, что вы не знаете мою тетю. Она самая дорогая женщина на свете, но у нее есть одна слабость. Обладая большой долей здравого смысла и проницательности, она любит отстаивать их; поэтому любая новая схема или предложение встречаются ею с определенным, почти преувеличенным подозрением.
  По этой причине она поначалу неизменно отказывается иметь к этому какое-либо отношение.
  Хвастовски, ее менеджер, мог бы вам кое-что рассказать по этому поводу. В общении с ней всегда лучше предложить что-то и дать ей время переварить это; и, кроме того, ты не так ее задел, и это всегда делает ее более решительной; жаль, что ты не мог этого избежать.
  “ Но как я мог разозлить ее? Если кто-то и должен обсуждать вопросы такого рода, так это я.
  - Вы совершили ошибку, сказав, что женились на Анеле без приданого; она до сих пор очень сердится из-за этого.
  - Я сказал это, когда она швырнула мне в зубы информацию о продаже “Глухоу". Кроме того, я всего лишь сказал правду: Глухов был так обременен, что на самом деле Анельке почти ничего не принадлежало”.
  - Говоря откровенно, что побудило вас продать это злосчастное поместье?
  “Потому что, поступив таким образом, я смог оказать услугу человеку, от которого в значительной степени зависит моя будущая карьера; кроме того, он заплатил больше, чем я мог бы получить от кого-либо другого”.
  “ Ладно, оставим это в покое. Моя тетя почувствовала себя еще более уязвленной, поскольку у нее есть кое-какие намерения в отношении Анельки.
  “ Да, я знаю. Она собирается оставить ей годовой доход.
  “ Между нами говоря, я говорю вам, что она ни о чем подобном не думает. Я знаю, что она говорила с вами о жизненных интересах, потому что была зла и хотела дать вам почувствовать, что она не доверяет вашим деловым способностям. Я, как ее наследница, должна что-то знать о ее намерениях, тем более что она ничего не предпринимает, не посоветовавшись со мной.
  Кромицки пристально посмотрел на меня. - Все, что она делает для Анель, - сказал он,
  - это противоречило бы вашим интересам как наследника.
  “Да, это так; но я не трачу даже свой доход, следовательно, могу говорить об этом совершенно спокойно. Если вы не можете объяснить это по-другому, считайте это моей прихотью. В мире есть такие люди. Я могу сказать вам, что я не намерен ограничивать щедрость моей тети, а также что она намерена дать Анеле не пожизненный процент, о котором она говорила, а капитал.
  Конечно, мое влияние может склонить чашу весов в любую сторону, но я не собираюсь использовать его против тебя.
  Кромицкий с жаром сжал мою руку, и его плечи задвигались в точности, как у деревянного манекена. Как же мне противен этот человек! Я полагаю, он считал меня скорее дураком, чем чудаком; но он поверил мне, а это было все, чего я хотел. В этом он совершенно прав, потому что я решил, что у Анели должен быть капитал, а не только пожизненный процент. Я видел, что его снедало любопытство узнать, сколько и когда; но он
  понимал, что так открыто показывать свою руку не годится, и поэтому молчал, как будто от волнения. Я продолжил: —
  “ Ты должен помнить одну вещь: моя тетя требует осторожного обращения. Я точно знаю, что она намерена обеспечить Анельку; но все зависит от ее воли и даже от ее юмора. Тем временем, что вы оба делаете?
  Вчера вы рассердили ее, а сегодня Анелька рассердила ее еще больше. Как будущий наследник, я должен радоваться вашим промахам, а не предупреждать вас, и все же вы видите, что я делаю обратное. Моя тетя была глубоко уязвлена планом Анельки и в гневе обрушилась на вас, надеясь, как мне кажется, что вы встанете на ее сторону; но вы, напротив, поддержали их!
  “Мой дорогой друг, ” сказал Кромицкий, снова сжимая мою руку, - я скажу вам откровенно, что я согласился на их план, потому что был недоволен вашей тетей, и это главное. В этом вообще нет никакого смысла. Я не выношу экзальтации, а обе эти женщины полны ею. Кажется, они всегда думают, что им не следует пользоваться гостеприимством твоей тети, что они не могут вечно оставаться в Плошове, и так далее, до бесконечности. Меня от всего этого тошнит.
  Между тем дело обстоит так: я не могу взять их с собой в Туркестан, а когда я там бываю, мне все равно, в Одессе они или в Варшаве. Когда я закончу свои дела с более чем значительным состоянием, я надеюсь, что, конечно, подарю им приличный дом. Это произойдет самое позднее через год. Продажа самого бизнеса принесет значительную сумму. Если бы их не было в Плошуве, мне пришлось бы подыскивать какое-нибудь другое место; но поскольку ваша тетя предлагает свой дом и рада их видеть, было бы глупостью не принять это предложение. Моя свекровь только что оправилась от своей болезни. Кто знает, что может случиться в будущем? и если бы что-то пошло не так, Анелька, какой бы молодой и неопытной она ни была, осталась бы наедине со всеми этими неприятностями. Я просто не могу оставаться с ними; даже сейчас мне не терпится уехать, и я отложил свой отъезд только в
  в надежде, что я смогу убедить вас или вашу тетю стать партнерами. Теперь я сказал вам все, что было у меня на уме, и теперь ваша очередь сказать мне, могу ли я рассчитывать на вашу добрую волю”.
  Я снова вздохнул. План Анельи рухнул. Я был рад, потому что получил то, что хотел. Хотя моя любовь к Анельке была сродни глубокой ненависти, это было все, ради чего я жил, и оно нуждалось в пище; и это оно могло получить только в присутствии Анельки. Из слов Кромицкого я сделал вывод, что одним ударом я мог добиться самого желанного конца — ухода Кромицкого почти на неограниченное время. Я оставался бесстрастным и счел более целесообразным проявить некоторую неохоту.
  “Я не могу, ” сказал я, “ ничего обещать вам заранее. Сначала расскажите мне точно, как вы себя чувствуете”.
  Он начал говорить, и говорил с большой словоохотливостью, показывая, что, раз затронув эту тему, он почувствовал себя в своей стихии. Время от времени он останавливался, чтобы застегнуть мне пуговицу или прижать к камням. Когда он сказал что-то, что показалось ему очень убедительным, он быстро вставил в глаз монокль и внимательно вгляделся в мое лицо, чтобы понять, какое впечатление он произвел на меня. Это, добавленное к его голосу, похожему на скрип петель, и повторению его “что, что”, очень действовало мне на нервы, но я должен отдать ему справедливость: он не пытался обмануть меня. Он рассказал мне, по сути, то же самое, что я слышал от Хвастовски.
  Дело обстояло таким образом: большой капитал уже был вложен в материалы, заготовка которых находилась исключительно в руках Кромицкого. Опасность этого бизнеса заключалась в том, что уже потопленный капитал возвращался к нему только после прохождения различных официальных формуляров, следовательно, очень медленно; а также в том факте, что Кромицкому приходилось иметь дело с поставщиками, в чьих интересах это было сделано
  заключалось в том, чтобы снабжать его самыми плохими материалами, за которые он нес ответственность. Этот последний пункт отдавал его более или менее во власть агентства, которое, к тому же, имело самое полное право принимать только хорошие материалы.
  Кто знает, какие осложнения могут возникнуть из-за этого? Выслушав его заявление, которое длилось час, я ответил: —
  - Мой дорогой друг, учитывая все, что вы мне рассказали, ни моя тетя Нори не может иметь никакого отношения к партнерству.
  Его лицо вытянулось, и он сильно пожелтел. “Скажи мне почему”, - попросил он.
  “Если вам, несмотря на осторожность, грозит судебный иск, мы не будем вмешиваться в ваши дела”.
  “Глядя на вещи с такой точки зрения, никто вообще не стал бы заниматься каким-либо бизнесом”.
  “У нас нет никакой необходимости делать это. Но предположим, что мы вступим в какое-либо партнерство, сколько бы вы хотели, чтобы мы вложили в этот бизнес?”
  - Сейчас об этом говорить бесполезно, но если бы вы могли заняться этим, скажем, с семьюдесятью пятью тысячами рублей...
  “Нет, мы ничего не будем вкладывать в бизнес; мы не считаем это целесообразным. Но поскольку вы связаны с нашей семьей, мы поможем вам другим способом. Короче говоря, я одолжу вам указанную вами сумму под расписку.
  Кромицки остановился, посмотрел на меня и заморгал, как человек, который не до конца проснулся. Но это длилось всего мгновение. Он, очевидно, подумал, что было бы неразумно выказывать слишком большой восторг — меркантильная предосторожность, вовсе не необходимая и нелепая при нынешних обстоятельствах. Он только пожал мне руку и сказал: “Спасибо, — под какой процент?”
  “ Мы поговорим об этом позже. Сейчас я должна вернуться и поговорить со своей тетей.
  Я сразу же попрощался. По дороге я размышлял, не сочтет ли Кромицки мое поведение таким странным и вызывающим подозрения. Но это были напрасные опасения. Мужья, как говорится, слепы не потому, что они любят своих жен и доверяют им, а потому, что они любят самих себя. Кроме того, Кромицкий, глядя на нас со своей деловой точки зрения, считает меня и мою тетю двумя фантастическими существами, которые, мало разбираясь в практических вопросах, придерживаются устаревших представлений о семейных узах и обязанностях. Действительно, во многих отношениях он настолько отличается от нас, что мы не можем не смотреть на него как на незваного гостя.
  Когда я вернулся на виллу, то увидел у ворот Анелу, которая покупала землянику у крестьянки. Проходя мимо, я грубо сказал: “Ты не уйдешь, потому что я этого не хочу”, - а затем поднялся в свою комнату.
  За ужином разговор снова зашел об отъезде дам. На этот раз заговорил Кромицкий и отнесся ко всему происходящему как к детской прихоти, над которой здравомыслящие люди могут посмеяться. Он был не очень внимателен ни к своей жене, ни к теще, но ведь его натуру нельзя назвать утонченной. Я ничего не сказал, как будто вопрос о том, уедут они или останутся, для меня мало что значил. Но я заметил, что Анелька сознавала, что ее муж действует как простая марионетка в моих руках, и ей стало стыдно
  жалел его и был глубоко унижен; но такова была моя неприязнь к ней, что при виде этого мне стало лучше.
  Потому что, по правде говоря, я был глубоко ранен и не могу простить Анель. Если бы по дороге из Вены я не думал так много об этом новом договоре, если бы я не принес в жертву все свои желания, страсти и чувства, фактически всю свою натуру, я не испытал бы разочарования так остро. Но это вышло так жестоко, что, когда из любви к ней я был готов изменить все свое существо, когда я поднялся на высоту, которой никогда раньше не достигал, только для того, чтобы быть рядом с ней, она, без всякого уважения или жалости ко мне, захотела столкнуть меня в самую глубину отчаяния и ни на мгновение не задумалась о том, что со мной будет! Эти мысли отравляют даже удовольствие, доставляемое отъездом Кроймитцки.
  Будущее принесет какое-то решение, но я слишком устал, чтобы размышлять об этом. Самым простым решением было бы воспаление мозга. До этого дойдет. Я мучаю себя весь день, не сплю по ночам, курю бесконечные сигары, чтобы одурманить себя, и сижу до рассвета.
  30 Июля.
  Я не делал записей в своем дневнике две недели. Я поехал; с Кромицким в Вену, чтобы завершить его дела; после чего он пробыл там три дня, а затем уехал на Восток. У меня были такие сильные головные боли, что я не мог писать.
  Лечение пани Селины завершено, но мы все еще остаемся в Гаштайне из-за сильной жары.
  Отъезд Кромицкого был большим облегчением для меня, для пани Селины, которую он раздражает до такой степени, что, не будь он ее зятем, она бы его вообще терпеть не могла, — и, возможно, также для Анели. Последний не может простить ему, что он втянул меня в свои дела. Он, не предполагая, что между мной и его женой может быть что-то, кроме общественных отношений, не делал секрета из ссуды. Она энергично воспротивилась этому, но не смогла назвать ему причину, —
  возможно, из тайного страха, что после объяснения он может заставить ее остаться там, где она есть, и таким образом разрушить последние остатки уважения, которое она к нему питает. Я почти уверен, что после продажи Глухова и она, и ее мать не доверяют ему и в глубине души считают его хуже, чем он есть на самом деле. На мой взгляд, он духовный выскочка, с сухим и деревянным характером, неспособный ни на какие тонкие чувства или мысли.
  В нем нет великодушия; его ум не отличается ни глубиной, ни благородством, ни чувствительностью; но в общепринятом смысле этого слова он достойный член общества.
  В этом ему помогает определенный природный педантизм, который гармонирует с его неврозом зарабатывания денег — дегенерированным воображением, ищущим выражения в финансовых авантюрах. Если брать его в целом, то он настолько отталкивает меня — со своими очками, раскосыми глазами, длинными ногами и желтоватым безволосым лицом, — что я сомневаюсь, что способен судить о нем объективно.
  Тем не менее я совершенно уверен, что, если он не потеряет свои собственные деньги, я не потеряю свои. Но я со всей искренностью заявил, что предпочел бы, чтобы он потерял деньги, рассудок, свою жизнь и вообще обрек себя на погибель.
  Я болен. В последнее время я очень мало видел Анельку — отчасти из-за моих головных болей, из-за которых я не выходил из своей комнаты, а отчасти потому, что я хотел дать ей почувствовать, как глубоко она ранила и огорчила меня. Не видеть ее стоило мне огромного самоотречения, потому что мои глаза хотят ее так же, как они хотят света. Я уже упоминал, что при всей ее непреклонности у нее есть определенная слабость: она не выносит, когда кто-то сердится на нее; это пугает ее, и она изо всех сил старается умиротворить тех, кто сердится. Тогда она становится кроткой, милой
  сдержан и смотрит в глаза с умоляющим выражением ребенка, который боится наказания. Это всегда глубоко трогало меня и приводило в восторг, поскольку поддерживало иллюзию, что мне стоит только раскрыть объятия, и она бросится мне на шею, хотя бы для того, чтобы смягчить мое негодование. Я не могу полностью избавиться от этого заблуждения, хотя и убежден в его тщетности; и даже сейчас я лелею в уголке своего сердца некоторую надежду, что, когда мы помиримся, между нами что—то произойдет, - она как бы подчинится и приблизится ко мне. С другой стороны, я вижу в этом взаимном раздражении молчаливое признание со стороны Анельки, что я имею право любить ее; ибо если она признает негодование, проистекающее из любви, она должна признать саму любовь. Это призрачное право, тусклое и расплывчатое, как сон, без формы и содержания; и все же я цепляюсь за него, ибо оно спасает меня от полной апатии и безнадежности.
   OceanofPDF.com
  Август
  2 августа.
  Я получил еще одно письмо от Клары Хильст. Она, должно быть, что-то предчувствовала; в ее словах много жалости и сочувствия, как будто она знала, как я несчастен. Я не знаю и не хочу знать, любит ли она меня как сестру или как-то иначе, я только чувствую, что она любит меня. Я ответил на ее письмо в том же сердечном духе, благодарный за ее дружелюбие. Сейчас она едет в Берлин и обещает появиться в Варшаве зимой. Она хочет, чтобы я приехал в Берлин, хотя бы на несколько дней. Я не поеду в Берлин, не расстанусь со своими заботами, но буду рад снова увидеть ее в Варшаве.
  С Анелькой я говорю только на безразличные темы, чтобы не привлекать внимания старших дам к положению вещей между нами. Когда мы одни, мы обе молчим. Несколько раз я замечал, что она собиралась что-то сказать, но, казалось, боялась; что касается меня, то я мог сказать только: “Я люблю тебя”, но даже этого, кажется, недостаточно, чтобы выразить мои чувства.
  Теперь в моей любви есть обида. Меня беспокоит мысль о том, что у нее узкое сердце, и что в этом кроется секрет ее непреклонности.
  Сегодня, когда я обдумываю это более спокойно, я возвращаюсь к убеждению, что у нее есть ко мне какое-то чувство, состоящее из благодарности, жалости и воспоминаний о прошлом; но оно не обладает активной силой, не может подняться над предрассудками — даже до признания их существования. Он не уважает себя, прячется, стыдится себя, и по сравнению с моим он как горчичное зернышко для тех Альп, которые нас окружают. От Анели можно ожидать , что она
  скорее ограничу это, чем позволю этому расти. Бесполезно надеяться или ждать чего-то от нее; эта убежденность делает меня очень несчастным.
  4 августа.
  Некоторое время назад у меня была слабая надежда, что под влиянием негодования против своего мужа Анеля может прийти ко мне и сказать: “Раз ты заплатил за меня, я твоя”. Еще одно из моих заблуждений. Любая другая женщина, с возвышенными представлениями, вскормленными французскими романами, могла бы поступить подобным образом; или та, кому нужен был только предлог, чтобы броситься в объятия любовника. Нет, Анелька никогда этого не сделает, и если такая мысль вообще пришла мне в голову, то это потому, что я тоже был вскормлен этими псевдодрамами женской души, которые, по сути, иллюстрируют лишь желание бросить добродетель на произвол судьбы. Есть только одна вещь, которая толкнула бы Анелу в мои объятия, и это ее сердце; но никаких искусственных сцен, никаких фраз или ложного пафоса. Нет ни малейшей возможности, что она поддастся им.
  Если любить жену другого мужчины - большое несчастье, какой бы банальной она ни была, то бесконечно большее несчастье любить добродетельную женщину. В моих отношениях с Анелькой есть что-то такое, о чем я никогда не слышал и не читал; из этого нет выхода, нет конца. Решение, будь то бедствие или исполнение желания, - это нечто, но это всего лишь заколдованный круг. Если она останется непоколебимой, а я не перестану любить ее, это будет вечной мукой, и ничем иным. И у меня есть отчаянное убеждение, что ни один из нас не уступит.
  Если у нее узкое сердце, это не будет сильно ее беспокоить. Что касается меня, то я ничего так страстно не желаю, как освободиться от рабства; но я не могу освободиться. Я говорю себе снова и снова, что это должно быть сделано; и я ставлю
  напряги все свои силы, как утопающий, чтобы спастись. Временами мне кажется, что я добился какой-то победы, когда - о чудо! Я вижу, как она проходит под моим окном, мои глаза останавливаются на ней, и я испытываю потрясение в своем сердце; раскрывается вся глубина моего чувства, как вспышка молнии разрывает облака и показывает глубину неба. Ах я! какая пытка иметь дело с добродетелью, холодной и беспощадной, как буква закона! Даже если бы у Анели не было сердца, я все равно любил бы ее, как мать любила бы ребенка, даже если бы он был уродливым. Жалость тогда становится все сильнее, как и боль.
  5 Августа.
  Каким неадекватным, подлым стандартом является человеческий интеллект, когда дело доходит до измерения чего-либо великого, устрашающего или очень возвышенного. Разум, который достаточно хорошо служит в повседневных условиях жизни, в исключительных случаях становится бредящим дураком, подобно Полонию. Мне кажется, что обычный этический кодекс нельзя считать стандартом, с помощью которого можно измерять сильные страсти. Видеть в таком безмерном чувстве, как мое, только нарушение того или иного закона, не видеть ничего другого, не видеть, что это элемент и часть тех высших сил, которые насмехаются над пустыми правилами, богоподобной, неизмеримой творческой силы, на которой зиждется Вся Жизнь, - это своего рода слепота и ничтожество.
  Увы, Анелька так смотрит на мою любовь! Я полагаю, она часто думает, что я должен уважать ее за ее поведение; в то время как я — видит Бог, я говорю это не потому, что это касается моей собственной судьбы, а сужу о ней совершенно беспристрастно — презираю ее или, по крайней мере, стараюсь не презирать ее за это и говорю ей про себя: “Я бы уважал тебя и боготворил в тысячу раз больше, если бы ты могла взглянуть на это дело иначе, не с точки зрения наших отношений, а с точки зрения любви вообще”.
  6 августа.
  В Гаштайне есть что-то очень полезное для здоровья. Сегодня я заметил, что Анелька приобрела довольно смуглый цвет от горного воздуха и выглядит очень хорошо, что тем более примечательно, поскольку у нее было много неприятностей и тревог. Одной из ее проблем была разница, возникшая между ней и ее мужем, унижение от того, что он взял у меня взаймы, и моя любовь, которая отвлекает ее разум и нарушает ее покой. Несмотря на все это, нежное лицо сияет здоровьем. В нем больше красок, чем до того, как мы приехали сюда. Я вспоминаю то время, когда она, казалось, почти исчезла в моих глазах. Я помню, какой ужас охватил меня при мысли, что ее жизнь может быть в опасности. Сегодня этот страх, по крайней мере, перестал преследовать меня. Если бы я знал, что в будущем меня будут жалеть еще меньше, что мои чувства к ней ничего не будут значить, но что она будет счастлива и полна здоровья, я бы сказал: “Пусть она будет безжалостной, пусть пренебрегает моими чувствами, при условии, что она будет здорова”. В составе истинного чувства есть стремление к личному счастью, но есть и нежная вдумчивость и привязанность.
  Вчера Анелька надела одно из своих старых платьев. Я сразу это заметил, и все прошлое встало передо мной. Одному Богу известно, какое смятение царило во мне.
  7 Августа.
  Моя тетя давно простила Анелу. Она так сильно любит ее, что, если бы я умерла, ей все равно было бы за кого цепляться, при условии, что Анелла останется. Сегодня милая старая тетушка жаловалась, что у Анели не было развлечений, она слишком много сидела дома и ничего не видела из окружающего прекрасного пейзажа, кроме дороги на Хофгаштайн. “Если бы я только покрепче стояла на ногах, я бы повсюду ходила с тобой; твой муж должен был показать тебе
  что-то из сельской местности, и он постоянно бродил по ней в одиночестве”.
  Анеля заверила ее, что вполне удовлетворена и больше не хочет заниматься физическими упражнениями.
  “ Мне нечего делать, - сказал я самым небрежным тоном, - и я много хожу пешком. Я могу сопровождать Анелу, куда бы она ни захотела, и показать ей все, что стоит увидеть, — по крайней мере, в ближайших окрестностях”. Затем я добавил еще более безразличным голосом: “Это считается вполне приличным поступком. В таком месте, как это, просто знакомые гуляют вместе, не говоря уже о близких родственниках.
  Анелька ничего не сказала, но обе пожилые дамы были единодушны во мнении, что я был прав. Завтра мы отправляемся в Шрекбрюкке.
  8 августа.
  Мы заключили наш договор, и отныне для нас обоих должна начаться новая жизнь. Это не совсем то, что я себе представлял, но моя будущая жизнь должна приспособиться к этому. С этого момента между нами все будет ясно и определенно. Не будет ничего нового, не на что можно было бы рассчитывать, но, во всяком случае, я больше не буду похож на человека, у которого нет крыши над головой.
  9 Августа.
  Вчера ближе к вечеру мы отправились в Шрекбрюкке. Пожилые дамы провожали нас до Каскадов; там они сели на первую попавшуюся скамейку, и мы вдвоем пошли дальше одни. Мы обе, казалось, чувствовали, что состоится какой-то серьезный разговор. Сначала я хотел показать ей разные места и назвать названия, но едва упомянул Шарек, как это показалось мне настолько неуместным с мыслями, близкими нашим сердцам, что я замолчал. Мы могли бы говорить только о себе, или же хранить молчание. И мы долго шли молча; кроме того, это молчание было необходимо мне и дало мне время побороть то беспокойство, которое овладевает нами, когда мы приближаемся к великому кризису. Я настолько овладел собой, что решил говорить о своей любви спокойно и естественно, как будто это известный и устоявшийся факт. Опыт научил меня, что женщины могут быть настроены на любой лад. Ничто так не влияет на женский ум, как тон разговора; и если мужчина, делая предложение, делает это с видом человека, который ожидает, что земля поглотит его, как только он произнесет эти слова, то есть в ужасе и с сознанием того, что он делает что-то совершенно неслыханное, этот ужас и это сознание очень быстро передаются женщине. Действуя противоположным образом, предложение теряет большую часть своей впечатляющести, но проходит более гладко и вызывает меньше возражений. Кроме того, я уже сказал ей о своей любви; все, чего я хотел сейчас, - это не допустить, чтобы Анелька сбилась с толку при первом же нежном слове; в этом случае разговор стал бы невозможен. Было необходимо затронуть эту тему, чтобы установить наши будущие отношения на надлежащей основе. Учитывая все это, я сказал очень тихим голосом: —
  “ Ты не имеешь ни малейшего представления, как глубоко ты ранил меня своим отъездом. Я очень хорошо знаю, что причины, которые вы назвали, были только кажущимися, и что я был причиной этого внезапного решения. Строя свои планы, вы забыли только об одном, и это то, что должно было случиться со мной.
  Это вообще не входило в ваши расчеты. Поверьте мне, это было не ваше
  уход, который причинил бы мне такую боль, как мысль о том, что я ничего не значу в твоей жизни. Ты мог бы сказать, что хотел, как лучше, и хотел, чтобы я забыл тебя. Не пытайся этого сделать, потому что средство будет хуже, чем ты предполагаешь”.
  Лицо Анели в одно мгновение покрылось жгучим румянцем. Было видно, что мои слова задели ее за живое. Я не знаю, что бы она сказала под влиянием момента, если бы несчастный случай не отвлек ее внимание. Недалеко от дороги внезапно появился один из тех кретинов, которые так часто встречаются в Гаштайне. Он представлял собой неприятное зрелище с этой большой головой, огромным зобом и звериным выражением лица. Он так внезапно возник из высокой травы, что Анелька вскрикнула от ужаса. Пока она приходила в себя и искала деньги, я забыл свою сумочку
  — прошло несколько минут. За это время впечатление, произведенное на нее моими словами, несколько ослабло, и, когда мы продолжили нашу прогулку, она сказала печальным голосом, полным невыразимой нежности:
  “Ты часто был несправедлив ко мне, но никогда так сильно, как сейчас. Ты думаешь, что мне это ничего не стоит, что у меня нет сердца, и все же я ни на йоту не счастливее тебя.
  Ее голос, казалось, сорвался, и мой пульс бешено забился. Мне показалось, что еще одно усилие, и я вытяну из нее признание.
  “Aniela!” - Ради бога, объясните мне, что вы имеете в виду! - воскликнул я.
  Я имею в виду, что, поскольку я несчастна, ты должен позволить мне оставаться честной. Дорогой Леон, я умоляю тебя сжалиться надо мной. Ты не представляешь, как я несчастна!
  Я бы пожертвовал всем, кроме своей честности. Не проси меня отказаться от этой последней планки спасения, потому что это неправильно, этим нельзя жертвовать! О, Леон, Леон!”
  Она сложила руки на груди и посмотрела на меня глазами, затуманенными слезами, а ее тело дрожало, как осиновый лист. Я не знаю, если бы я взял ее на руки, она, возможно, умерла бы потом от стыда и горя, но, вероятно, она не нашла бы в себе сил сопротивляться. Но в тот момент я забыл о себе и видел только ее. Я бросил к ее ногам свои чувства, свои страсти и свой эгоизм. Какое все это имело значение, когда дело касалось ее?
  Любимая женщина, которая защищает себя слезами, слезами, которые льются не ради соблюдения приличий, а из глубины ее горя, непобедима. Я взял обе ее руки, поцеловал их с благоговейной любовью и сказал:
  —
  - Все будет так, как ты пожелаешь; клянусь в этом любовью, которую я питаю к тебе.
  Некоторое время мы оба не могли вымолвить ни слова. По правде говоря, в этот момент я почувствовал себя лучшим и благороднее, чем когда-либо прежде. Я был подобен человеку, который пережил кризис тяжелой болезни, все еще очень слаб и измучен, но рад зарождающейся перед ним жизни. Вскоре я начал разговаривать с ней, тихо и нежно, не только как любовник, но и как ближайший друг, главной целью которого является счастье принадлежащего ему существа.
  “Ты не хочешь сбиваться с правильного пути, - сказал я, - и я не сбью тебя с пути истинного. Ты изменил меня, и все печали и страдания, которые я переношу, сделали меня другим человеком. Благодаря тебе я пришел к пониманию разницы между любовью и страстью. Я не могу обещать, что перестану любить тебя, потому что не могу; я солгал бы тебе и самому себе, если бы
  должен обещать это. Я говорю это не во временном восторге, а как человек, который заглянул в самую глубину своего "я" и знает, что такое заблуждение, а что - истина. Я буду любить тебя, как мертвую, — я буду любить твою душу. Ты согласна на это, дорогая Анелька? Это печальная любовь, но ангельская. Ты можешь принять ее и ответить взаимностью. Я даю свой обет верности сию минуту, и он так же обязателен, как если бы он был произнесен перед алтарем. Я никогда не женюсь на другой женщине; я буду жить только для тебя, и моя душа будет принадлежать тебе. Ты тоже будешь любить меня так, как если бы я умерла. Я не прошу ни о чем другом; и ты не откажешь, потому что в этом нет греха. Ты читал Данте? Помните, он тоже был женат и любил Беатриче той же любовью, о которой я прошу вас; он открыто признавал это чувство, и Церковь считает его стихотворение почти священным. Если в твоем сердце есть это чувство ко мне, дай мне свою руку, и после этого ничто не сможет встать между нами или нарушить наш мир”.
  Анель после минутного молчания протянула мне руку. “Я всегда питала к тебе дружеские чувства, - сказала она, - и я обещаю тебе это от всего сердца и души”.
  Я поморщился при слове “дружба”, которое слишком мало для меня и не выражает наших чувств. Но я ничего не сказал. “Слово ”любовь“ все еще пугает ее, - сказал я себе. - Мало-помалу она привыкнет к нему”.
  и поскольку это, по сути, одно и то же, не стоило нарушать покой, к которому мы пришли, преодолев бурные моря непонимания, неприятностей и печалей. Мы оба так устали, что отдых приветствуется и стоит того, чтобы ради него пойти на небольшие жертвы.
  Кроме того, это была всего лишь тень, которая исчезла в радостном свете мысли о том, что дорогое существо принадлежит мне и является духовно моей верной женой.
  Я бы все отдал, если бы на вопрос “Ты действительно моя?” она
  она ответила утвердительно. Я бы задавал этот вопрос по сто раз на дню и никогда бы не устал от ответа; но в этот момент я не хотел пугать ее. Я, способный принимать во внимание столь многое, понимаю, что есть определенные слова, которые, какими бы выразительными они ни были для существующего положения вещей, с трудом слетают с уст женщины, —
  особенно от такой женщины, как Анелька. И все же каждое сказанное ею слово было признанием в том, что она любит меня; и разве она не согласилась, чтобы наши души принадлежали друг другу? Чего еще я мог желать?
  Дойдя до Шрекбрюкке, мы повернули обратно. По дороге мы пытались оценить наше новое положение, как люди осматривают новый дом и пытаются почувствовать себя в нем как дома. Поначалу это далось нелегко ни одному из нас. Даже это радовало меня, потому что мне казалось, что так будут чувствовать себя жених и невеста через несколько часов после вступления в брак, пока у них еще не было времени привыкнуть друг к другу.
  Тем не менее я много говорил о нас обоих. Я объяснил ей святость и непорочность такого союза, как наш. Я пытался внушить ей доверие. Она слушала меня с ясным, безмятежным выражением лица и время от времени обращала на меня свои прекрасные глаза. Безмятежность погоды соответствовала безмятежности наших душ. Солнце скрылось за горами, и теперь они сияли в своих вечерних пурпурных одеждах. Я предложил Анеле руку, которую она приняла, и мы пошли вместе в успокаивающей тишине вечера. Внезапно я заметил, что ее походка стала неуверенной, как будто она чего-то боялась, а лицо стало очень белым. Это длилось всего минуту, но ее волнение было настолько очевидным, что я испугался за нее и начал спрашивать, что ее напугало.
  Сначала она не хотела мне говорить, но когда я настоял, она неохотно призналась, что этот несчастный кретин пришел ей в голову, и что для
  на мгновение она испугалась, что он может внезапно вскочить с обочины.
  “Я не знаю, - сказала она, - почему он произвел на меня такое ужасное впечатление, и мне стыдно за свои дурацкие нервы, но я ни за что на свете не хотела бы встретиться с ним снова”.
  Я успокаивал и утешал ее, говоря, что пока я рядом, с ней ничего не может случиться. Она все еще продолжала с беспокойством смотреть на обочину, но вскоре наш разговор рассеял неприятное впечатление.
  Когда мы добрались до Каскадов, уже смеркалось, но вечер был исключительно теплым. На площади перед музеем Штраубингера множество людей слушали гуляющих арфистов. Не знаю, почему этот уединенный горный перевал так сильно напомнил мне Италию. Это напомнило мне вечера на Пинчо, когда я думал, каким счастливым я мог бы быть, если бы рядом со мной была Анель. Теперь я чувствовал, как ее рука покоится на моей, и еще сильнее ощущал, что ее душа близка моей собственной. И так, полные сладостного умиротворения, мы вернулись домой.
  10 августа.
  Сегодня я много думал о том, что сказала мне Анелька по дороге в Шрекбрюкке. Особенно меня поразило восклицание, сорвавшееся с ее губ: “Вы не представляете, как я несчастна!” В этих словах была такая глубокая печаль, такой плач и невольное признание в том, что она не любит своего мужа, не может любить его; а также в том, что ее сердце, несмотря на все ее усилия, принадлежит мне. Если так, то она была так же несчастна, как и я. Я говорю
  “была”, потому что в настоящее время ее нет. Теперь она может сказать себе: “Я могу оставаться верной и сохранять свою веру; а в остальном я полагаюсь на Бога”.
  11 августа.
  Мне пришло в голову, что я не имел права ожидать, что Анелька пожертвует всем ради меня. Неправда, что человек жертвует всем ради любви. Если бы, например, у меня была встреча с Кромицкой и она заклинала меня во имя нашей любви просить у него прощения на коленях, я бы этого не сделал. Это фантастическое, бессмысленное предположение, но при одной мысли об этом кровь приливает к моей голове. Нет, дорогая Анель, ты права; есть вещи, которыми мы не можем пожертвовать даже ради любви.
  12 августа.
  Утром мы отправились на Виндишгретцхеэ. Это примерно три четверти часа пешком, но я раздобыл лошадь для Анели, которую вел под уздцы. Идя рядом с ней, я положил руку на шею лошади и в то же время коснулся ее платья. Забравшись на спину лошади, она на мгновение прижалась ко мне, и во мне проснулся очень сильный старый Адам. Чтобы убить его, мне пришлось бы уничтожить свое тело и стать духом. Я обязал себя держать свои чувства и импульсы под контролем, и я это делаю; но я не обязывал себя не иметь их. С таким же успехом я мог бы обязать себя не дышать. Если бы прикосновение руки Анельки произвело на меня не больше впечатления, чем если бы это был кусок дерева, это доказало бы, что я ее больше не люблю, и тогда все обещания были бы излишни. Говоря Анеле, что вся моя натура изменилась в контакте с ней, я не собирался обманывать ее, но точно не определил причину перемены. Правда в том, что я только держу себя в узде. Я отказался от полного счастья, чтобы обрести его часть. Я
  предпочел иметь Анельку таким образом, а не не иметь ее вовсе, и я думаю, что каждый, кто знает, что такое настоящая любовь, легко поймет меня. Если страсти - это собаки, как говорят поэты, я посадил их на цепь, заморю голодом, чтобы они подчинились, но я не могу помешать им натягивать цепь или время от времени испускать вой.
  Я знаю, в чем я поклялся, и сдержу это; мне больше ничего не остается. Перед лицом твердости намерений Анельи нет места ни для согласия, ни для несогласия. Страх, что она может забрать назад то, что дала, является достаточным сдерживающим фактором для меня. Я несколько преувеличиваю свою осторожность, чтобы не спугнуть птицу, которую я называю “духовной любовью”, а она - “дружбой”. Это слово, которое в первый момент было просто уколом, достаточным, чтобы заставить меня поморщиться, постепенно превращается в язву. В то время оно казалось мне недостаточно выразительным, а теперь кажется мне слишком осторожным, слишком условным. Как странно, что женская натура не называет вещи своими именами. И все же я внятно объяснил Анеле, о чем прошу, и она полностью поняла меня; и тем не менее она назвала это чувство ”дружбой", как будто хотела прикрыться им передо мной, перед собой и Богом.
  Взглянув на это с другой точки зрения, верно, что чувство, лишенное всякой земной субстанции, может быть названо любым именем. В этой мысли есть печаль и горечь. Эта осторожность, присущая очень чистым мыслям женщин, несомненно, является результатом их скромности, но она не позволяет им быть щедрыми. Я мог бы пойти прямо к Анеле и сказать ей: “Я пожертвовал тебе половиной своего существования, а ты неохотно делишься со мной своими словами; это правильно?” И я говорю ей это про себя с укоризненным взглядом. Трудно представить любовь без щедрости, без желания идти на какие-то жертвы.
  Сегодня на Виндишграцхеэ мы беседовали как два существа, тесно связанные узами любви и дружбы, но в нашей речи не было ничего такого, чего брат и сестра, возможно, не сказали друг другу. Если бы мы совершили такую прогулку до того, как заключили наш договор, я, несомненно, воспользовался бы этим, поцеловал бы ей руки или ноги или даже попытался, хотя бы на мгновение, обнять ее; сегодня я тихо шел рядом с ней, как человек, который боится малейшего недовольства.
  Отчасти я сдерживал себя нарочно, думая, что таким образом завоюю ее доверие и благосклонность. Этим молчанием я хотел сказать: “Вы не будете разочарованы во мне; я возьму гораздо меньше, чем имею на это право, — чтобы не нарушать наш договор”.
  Но все равно чувствуешь себя обиженным, когда жертва принимается быстро и радостно, как только она принесена. Невольно говоришь про себя любимой женщине: “Не дай превзойти себя в щедрости”. И я так сказал, но напрасно.
  Каков результат? Определенное разочарование для меня самого. Раньше я думал, что если бы между нами существовал такой договор, я имел бы полную свободу в его пределах; мог бы говорить “я люблю тебя” так часто, как мне хотелось, и слышать то же самое из ее уст; и что это возместило бы мне все мои муки, за все время моих страданий, — короче говоря, что я был бы королем в этом ограниченном королевстве; но теперь кажется, что мой горизонт становится уже, чем когда-либо, и во мне зарождаются сомнения, которые могут выразиться в вопросе: “Что ты приобрел?” Я пытаюсь прогнать эти мысли. Я кое-чего добился. Я обрел возможность видеть светлое и счастливое лицо; я обрел улыбку; я обрел наслаждение видеть, как ее прозрачные глаза бесстрашно смотрят в мои. Если я чувствую себя стесненно и не совсем дома в новом доме, то причина в том, что я к нему не привык. Кроме того, раньше у меня не было крыши над головой, и если я не всегда могу ясно видеть, что у меня есть
  обретя, я прекрасно знаю, что ничего не потерял. Я никогда этого не забуду.
  14 августа.
  Моя тетя начинает поговаривать о возвращении домой. Она тоскует по своему любимому Плошову. Я спросил Анелу, не хочет ли она поехать. Она сказала, что вернется; поэтому я тоже стремлюсь вернуться. Раньше я связывал какую-то смутную, неопределенную надежду с переменой места. Сейчас я ничего не жду, но в Плошуве так много приятных воспоминаний, что я буду рад увидеть это место снова.
  16 августа.
  Дни текут теперь очень равномерно. Я много думаю и отдыхаю. Мои мысли часто грустны, порой не без горечи, но моя душа была так измучена, что я нахожу этот покой очень успокаивающим. Это заставляет меня осознать, насколько мне лучше, чем раньше. В основном я провожу время с Анелькой; мы вместе читаем, а потом обсуждаем прочитанное. Все, что я говорю ей, - это только определение, развитие любви; все стремится в этом направлении; но, как ни странно, я замечаю, что теперь я никогда не говорю об этом прямо, как будто это женское нежелание называть вещи своими именами заразило и меня. Я не знаю, почему это так, но это факт. И это меня огорчает,—
  иногда меня это очень огорчает; и это радует меня, потому что я вижу, что Анелька довольна и, более того, любит меня за это. Чтобы скрепить союз наших душ, я начал много говорить о себе, чтобы не иметь от нее никаких секретов. Я сдержан только в том, что может оскорбить ее деликатность чувств или чистоту помыслов. Я попытался посвятить ее в работу духа, подорванного скептицизмом и отсутствием
  основа в жизни. Я открыто сказал ей, что мне не для чего жить, кроме как для нее; рассказал ей также, что происходило во мне после ее замужества, какие потрясения прошли через мое сердце и мозг с момента моего возвращения в Плошув; я говорил об этом тем более горячо, что это было похоже на серию признаний, поскольку все это означало: “Я любил тебя тогда, как люблю сейчас, без выражения”. Она была обманута относительно значения этих откровений и слушала их так, как будто вопроса о ней не было, с волнением, сочувствием и, возможно, неосознанным восторгом. Я видел, как слезы навернулись на ее глаза, ее грудь вздымалась, как будто все ее духовное существо простерлось ко мне с распростертыми объятиями, говоря: “Приди ко мне; ты достаточно настрадалась и заслуживаешь немного счастья”. И я отвечаю глазами: “Я ни о чем не прошу, ни о чем тебе не напоминаю; я полностью в твоей власти”.
  Я доверился ей еще и по другой причине, а именно, чтобы привить нам привычку к взаимному доверию и заставить ее рассказать мне, что в то же время происходило у нее на уме. Но у меня ничего не вышло. Я попытался спросить, но слова, казалось, давались ей с таким трудом, в них было такое явное стеснение и неловкость, что я перестал спрашивать. Чтобы быть со мной совершенно откровенной, ей пришлось бы рассказать все, что она чувствовала ко мне, и каковы были ее отношения к мужу. Я хотел, чтобы она дошла до этого, но ее скромность и преданность отсутствующему мужу не позволили ей заговорить.
  Я все прекрасно понимал, но я не мог не чувствовать себя очень обиженным, и мой пессимизм говорит: “Это ты расплачиваешься по счету; ты отдаешь все, ничего не получая взамен; ты обманываешься, думая, что ее душа принадлежит тебе; даже эта душа остается для тебя пустой; тогда чем же ты обладаешь?”
  Я признаю правдивость этого высказывания, но все же рассчитываю на будущее.
  17 августа.
  Мне часто вспоминаются слова поэта Мицкевича: “Увы! это было только наполовину спасение!” Но даже если бы я не видел в этом половинчатом спасении всего, чего мне не хватало, я не смог бы достичь совершенного покоя. Этого можно достичь, только не желая ничего большего, другими словами, перестав любить. На меня все чаще и чаще наваливаются моменты уныния, когда я говорю себе, что это всего лишь еще один заколдованный круг. Я нашел некоторое облегчение от мук, которые больше не мог выносить, это правда; но облегчение - это не то же самое, что избавление от боли. Когда изголодавшийся араб сосет камешки вместо воды, он не утоляет свою жажду; он только обманывает ее. Вопрос: Обманываю ли я себя? Во мне снова есть два человека: зритель и актер; и один критикует и насмехается над другим. Скептик Плошовски, Плошовски, у которого нет твердой веры в существование души, который влюблен в душу, кажется просто смешным этому критику номер два. Каковы, в конце концов, мои отношения с Анелькой? Иногда я вижу в этом всего лишь плод больного воображения. Сейчас я действительно похож на птицу, волочащую по земле одно крыло. Я обрек на паралич половину своего существа, живу только половиной жизни и люблю половиной любви. Это тщетное предприятие.
  Отделить желание от любви так же невозможно, как отделить мысль от существования. Даже религиозные чувства, самые идеальные из всех чувств, проявляются в словах, песнях, преклонении колен и целовании священных предметов; и я бы лишил любовь к женщине всякого воплощения, разорвал бы всякую связь с землей и заставил бы ее жить на земле в неземной форме! Любовь - это естественная тенденция и желание. Что я отнял у нее?
  Склонность и желание. С таким же успехом я мог бы пойти к Анеле и сказать ей: “Поскольку я люблю тебя превыше всего, я клянусь себе больше не любить тебя”.
  В этом есть какая-то ужасная ошибка. Я действительно заблудился в пустыне; неудивительно, что я увидел Фата-Моргану.
  18 августа.
  Вчера я чувствовал себя угнетенным и обеспокоенным различными мыслями. Я не мог заснуть. Я перестал погружаться в пучину пессимизма, а вместо этого начал думать об Анельке и вызывать ее образ перед глазами. Это всегда меня успокаивает. Мое напряженное до предела воображение рисует ее передо мной настолько живой, что мне кажется, я могла бы поговорить с ней. Я вспомнила то время, когда впервые встретила ее, будучи взрослой девочкой. Я увидела белые, прозрачные драпировки, усыпанные букетиками фиалок, обнаженные плечи и личико, немного слишком маленькое, но свежее, как весеннее утро, и такое оригинальное в смелом очертании бровей, длинных ресницах и мягком пушке по обе стороны лица.
  Мне кажется, я все еще слышу ее голос, говорящий: “Ты не узнаешь меня, Леон?” В то время я писал, что ее лицо показалось мне музыкой, воплощенной в человеческие черты. В ней было одновременно очарование девушки и притягательность женщины. Ни одна другая женщина никогда не очаровывала меня так сильно, и, должно быть, на моем пути встретилась похожая на Цирцею Лаура, чтобы увести меня от единственной женщины, которую я мог любить, почти моей невесты.
  Никто так сильно, как я, не чувствует, что слова “Чары, которые ты наложил на меня, действуют вечно” - не просто поэтическая фантазия, а горькая реальность. Помимо любви и вожделения, я испытываю к ней огромную симпатию, нежность привязанности, и меня тянет к ней с непреодолимой силой магнита к железу. И иначе и быть не может, потому что она все та же Анелька и нисколько не изменилась. Это то же лицо маленькой девочки с женским обаянием, тот же взгляд, те же ресницы, брови, плечи и гибкая талия. Теперь у нее есть еще одно очарование — очарование потерянного рая.
  Какая огромная пропасть между нашими отношениями в прошлом и настоящими. Когда я думаю об Анеле, которая ждала, как своего спасения, услышать от меня слова: “Ты будешь моей?” Я едва могу поверить, что это было правдой. Размышляя об этом, я чувствую себя разорившимся магнатом, который когда-то разбрасывал свое богатство повсюду, ослепляя мир своим великолепием, а в последующие годы жил за счет благотворительности.
  В ту ночь, когда я думал об Анеле и вызывал ее образ перед своими глазами, мне вдруг пришло в голову, что у нас нет ее портрета, и мной овладело сильное желание иметь ее сходство. Я с энтузиазмом ухватился за эту идею, и она заставила меня почувствовать себя таким счастливым, что наконец-то прогнала сон с моих глаз. “Ты будешь моей, ” сказал я. - Я смогу смотреть на тебя в любое время, целовать твои руки, твои глаза, твои губы; и ты не сможешь этому помешать“. Я сразу же начал думать, как это можно сделать. Я не мог пойти и сказать Анеле:
  “Нарисуйте ваш портрет, и я возьму на себя расходы”; но с моей тетей я всегда могла делать все, что мне заблагорассудится, и достаточно было намека, чтобы она захотела заказать портрет Анели. В Плошове у нее целая коллекция семейных портретов, которыми она гордится, а я в отчаянии, потому что некоторые из них действительно отвратительны; но моя тетя не позволит убрать их с глаз долой.
  Учитывая ее глубокую привязанность к Анеле, я был уверен, что она была бы в восторге от идеи добавить свою фотографию в коллекцию. Что касается ее, то я считаю дело сделанным; но теперь встал вопрос, кому доверить выполнение портрета. Я думал, что будет невозможно убедить дам отправиться в путь в Париж; там у меня будет выбор между точностью и объективизмом Бонна, смелой широтой Каролюса Дюрана и неподражаемой нежностью Чаплина. Закрыв глаза, я представил, как каждый из них справится с поставленной задачей, и мне понравилась эта фантазия. Но я видела, что это невыполнимо; я предвидела, что моя тетя будет настаивать на польском художнике. У меня не было бы возражений против этого,
  ибо я вспомнил, что видел на варшавской и Краковской выставках портреты, столь же превосходные, как созданные кистью любого иностранного художника. Я боялся только задержки. Что касается фантазий, а также многих других вещей, в моем творчестве есть что-то в высшей степени женственное. Когда я что-то планирую, я хочу выполнить это немедленно. Поскольку мы были в Германии, недалеко от Мюнхена и Вены, я начал выбирать среди немецких художников. Я остановился на двух именах: Лембах и Анджели. Я видел несколько прекрасных портретов Лембаха, но только мужских; кроме того, мне не понравились его самоуверенность и схематичность, которые, поскольку я люблю французскую живопись, я могу вынести только от француза. Лица Анжели не совсем удовлетворили меня, но я должен был признать его деликатность прикосновений; и это как раз то, что требовалось для лица Анельи.
  Кроме того, чтобы заполучить Лембаха, нам придется приложить немало усилий, а Анджели уже в пути, — обстоятельство, в котором стыдно признаться, не желая, чтобы его считали филистером. Но в данном случае я хотел сэкономить время. “Мертвые скачут быстро”, как говорит поэт; но влюбленные скачут еще быстрее.
  Кроме того, я в любом случае должен был выбрать Анджели и в конце концов решил, что он должен написать портрет Анели. Как правило, я не одобряю портреты в бальных платьях, но я решил изобразить Анельку в белом платье с фиалками. Глядя на нее, я хочу, чтобы у меня была иллюзия, что она - Анель из тех незабываемых времен. Я не хочу, чтобы что-либо напоминало мне, что она пани Кромицкая. И кроме того, это платье дорого мне как память.
  Я думала, эта ночь никогда не кончится, так не терпелось мне рассказать об этом своей тете. Однако я изменил свой план, потому что, если бы моя тетя написала портрет, она настояла бы на польском художнике. Вместо этого я решила подарить портрет Анели моей тете на ее именины, которые будут ближе к концу октября.
  Говоря таким образом, Анелька не может отказаться. Конечно, у меня будет копия для себя.
  Я вообще почти не спал, но считаю эту ночь удовлетворительной, поскольку все часы были заняты этими планами. Около пяти я немного задремал, но проснулся и оделся с пробоем восьми. Я отправился к Штраубингеру и отправил телеграмму в венский кунстлерхаус, осведомляясь, дома ли Анджели, затем вернулся на виллу и застал дам за завтраком. Я сразу же открыл огонь. “Анель, - сказал я, - я пришел, чтобы признать свою вину перед тобой. Прошлой ночью вместо того, чтобы лечь спать, я избавился от вашей персоны, и теперь остается посмотреть, согласитесь ли вы”.
  Она посмотрела на меня полупугаными глазами. Может быть, она вообразила, что я схожу с ума, или что в порыве отчаяния я решился выболтать правду перед пожилыми дамами; но, видя мое спокойствие, она спросила:
  -Как вы от меня избавились?
  “Я хотел, чтобы это было сюрпризом для вас, дорогая тетя, но я не вижу, как это можно было бы сделать втайне, и поэтому я должен сказать вам, какой подарок я намерен преподнести вам на ваши именины”; и я рассказал им, что у меня на уме. Моя тетя, у которой есть превосходный мой портрет, написанный несколько лет назад, была в большом восторге и тепло поблагодарила меня. Я видел, что Анелька была довольна не меньше, и для меня этого было достаточно. Тут же разгорелась оживленная дискуссия о том, когда и кем должен быть написан портрет, и вопрос о платье, столь дорогом женскому сердцу, пришлось обсудить со всеми подробностями. У меня был готовый ответ на все вопросы, и я увидел свой шанс получить что-то еще, кроме фотографии.
  “Это не займет много времени”, - сказал я. “Я отправил телеграмму Анджели и не думаю, что это сильно задержит наше путешествие. Анеля даст Анджели пять или шесть сеансов, и, поскольку вам в любом случае придется заехать в Вену, чтобы посмотреть
  Заметьте, мы не теряем времени. Платье можно нарисовать по модели, а лицо будет готово за пять сеансов. Но мы должны немедленно прислать фотографию Анели и прядь ее волос. Волосы я должна получить немедленно.
  Тогда Анджели сможет сделать грубый набросок, а позже внести последние штрихи ”. Я рассчитывал на то, что ни одна из дам не разбиралась в портретной живописи. Я хотела эти волосы для себя, а не для Анжели, которому они были бы полезны только в том случае, если бы он написал портрет Анельи по фотографии, на что он бы не согласился. Но я говорил так, как будто весь портрет зависел от этой пряди волос. Через два часа после завтрака я получил ответ на свою телеграмму. Анджели сейчас в Вене, где он как раз заканчивает портрет принцессы М. Я сразу же написал ему и отправил фотографию Анельи; затем вышел к Анель, которая гуляла в саду.
  “ А твои волосы? - Я хочу отправить письмо двухчасовой почтой. - спросил я.
  Она сразу же ушла в свою комнату и вскоре вернулась с прядью волос. Моя рука немного дрожала, когда я брал его у нее, но мои глаза смотрели прямо в ее глаза и говорили в этом взгляде:
  “Разве ты не догадываешься, что я хочу этого для себя, что это будет для меня самым ценным сокровищем?”
  Анелька ничего не сказала, но покраснела, как девушка, которая впервые слышит слова любви. Она догадалась. Я думал, что за одно прикосновение этих губ стоило бы отдать свою жизнь. Моя любовь к ней временами становится такой сильной, что это сродни боли.
  Теперь у меня есть маленькая частичка ее физического существа. Я заполучил ее хитростью. Я, светский человек, скептик, я, который погружаюсь в себя и анализирую каждую мысль, пришел практиковать маленькие уловки и приемы, подобные "Зибелю" Гете. Но я говорю себе: “В худшем случае я всего лишь сентиментален и смешон”. Кто знает, не более ли глупо и нелепо второе "я", которое все сводит к сознанию с помощью холодной критики? Анализ подобен разрыванию цветка на части. Он портит красоту жизни, следовательно, его счастье - единственная разумная вещь в жизни.
  22 августа.
  После завершения лечения пани Селины мы несколько недель ждали, пока жара на равнинах спадет, и, наконец, погода испортилась и снова отложила наше путешествие. В течение трех дней стояла почти египетская тьма. Облака, которые собирались на вершинах, принося снег и дождь, спустились с высот и окутали Гаштайн, как мокрым одеялом. Стоит такой туман, что в середине дня мне приходится осторожно пробираться от Штраубингера к нашей вилле.
  Все окутано густой пеленой - дома, деревья, горы и каскады. Очертания вещей растворяются и исчезают во влажных облаках, которые давят на все, а также на человеческий разум. Мы зажигаем лампы в два часа дня. Дамы закончили собирать вещи, и нам следовало бы отправиться в путь, несмотря на туман, но за Хофгаштайном дорога изрыта горными потоками. Пани Селина снова страдает от головных болей, а моя тетя, получив письмо от Хвастовски об урожае, тяжелыми шагами расхаживает по комнате, разговаривая сама с собой и ругая Хвастовски. Утром Анелька выглядела бледной и не в духе.
  У нее была плохая ночь, и ей приснился кретин, которого она видела возле Шрекбрюкке. Она проснулась и больше не могла заснуть; остаток ночи она провела в нервном ужасе. Очень странно, какое впечатление произвел этот
  несчастный калека надругался над ней. Я попытался веселой беседой заставить ее забыть об инциденте, в чем мне преуспел. С тех пор как мы договорились о встрече на Шрекбрюкке, она стала несравненно ярче, жизнерадостнее и счастливее.
  Что касается меня, то, видя Анельку такой довольной, я не нахожу в себе сил жаловаться, хотя мне часто приходит в голову, что наши отношения в основном основаны на том, что их вообще нет. Когда я заключал договор, я знал, что я делаю и какую форму примут наши чувства; но теперь эта форма, кажется, становится все более неуловимой и неопределенной и окутывается туманом, подобным тому, что окутывает Гаштайн. У меня есть предчувствие, что Анелька не даст мне того, что мне причитается, и я не смею ни о чем ей напоминать. Я не смею, потому что борьба слишком утомительна, особенно борьба за женщину, которую мы любим. Я веду эту борьбу полгода и ничего не добился; и я чувствую себя настолько усталым, что предпочитаю перемирие, какое оно есть, возобновлению моей прежней войны. Есть и другая причина. Если такое положение вещей не совсем соответствует моим ожиданиям, это радует и умиротворяет Анелу. Она воображает, что я люблю ее более благородно, поэтому ценит, не смею сказать, любит, меня все больше и больше. Несмотря на отсутствие каких-либо внешних признаков, я вижу это, и это придает мне мужества; я говорю себе: “Если ее чувство усилится, только прояви настойчивость, и, возможно, придет время, когда оно окажется сильнее ее сопротивления”.
  Люди в целом, и женщины в особенности, воображают, что так называемая платоническая любовь - это особый вид любви, очень редкий и очень благородный. Это просто путаница идей. Может существовать такая вещь, как платонические отношения, но платоническая любовь - такая же бессмыслица, как темный свет. Даже любовь к умершим состоит из стремления к их телесному присутствию, а также к их душам.
  Среди живых это чувство называется смирением.
  Я не хотел говорить неправду, когда сказал Анеле, что буду любить ее так, как если бы она умерла; но смирение не исключает всякой надежды. Несмотря на все мои разочарования, несмотря на сознание того, что мои надежды тщетны, я все еще лелею в уголке своего сердца надежду, что нынешнее положение дел - всего лишь остановка на пути к любви. Я могу повторять себе снова и снова: “Иллюзия! иллюзия!” но я не могу избавиться от нее, пока не избавлюсь от своего желания. Они неразделимы. Я согласился на соглашение, потому что ничего не мог с собой поделать, потому что предпочитал это вообще ничему; но я рассматриваю это, почти бессознательно, как дипломатический ход, направленный на полное, а не половинчатое счастье. Что, тем не менее, заставляет меня задуматься, удивляет и огорчает меня, и чего я просто не могу понять, так это то, что на этом пути даже я потерпел поражение. Мои победы лежат в туманном, далеком будущем; но в настоящем, несмотря на всю мою хитрость, жизненный опыт, сильные чувства и дипломатичность, я терплю поражение от существа бесконечно более простого, чем я, менее искушенного в жизненной тактике, менее осторожного и расчетливого в выборе ею курса. Это поражение, другого слова для этого нет. Каковы наши нынешние отношения? Не более чем отношения брата и сестры, которых она желала и которых я не желал. Раньше я боролся со штормом и часто попадал в беду, но я сам управлял своей баркой. Теперь Анелька управляет нами обоими; мы едем более плавно и ровнее, но я чувствую, что иду туда, куда не хотел идти. Теперь я понимаю, почему она сразу протянула руку, когда я упомянул о любви Данте к Беатриче. Она хотела вести меня. Рассчитала ли она все заранее более тщательно и глубоко, чем я? Нет; я не знаю никого, менее способного к каким-либо расчетам, поэтому я не могу допустить такой мысли; и все же я не могу избавиться от сознания, граничащего с мистическим, что кто-то рассчитал это за нее.
  Все это очень странно, и самое странное из всего этого то, что я сам выковал связывающие меня оковы; я сам ухитрился установить отношения, столь чуждые моей натуре, моим взглядам и моим самым пылким желаниям. Если бы кто-нибудь предсказал
  что касается меня, то до знакомства с Анелькой, если бы я додумался до таких ухищрений, это заставило бы меня посмеяться над пророком и над самим собой. Я и платонические отношения! Даже сейчас мне иногда хочется посмеяться и поиздеваться над собой. Но я не могу; это чистое несчастье довело меня до такого состояния.
  23 августа.
  Мы уезжаем отсюда завтра. Небо проясняется, и дует западный бриз, обещающий хорошую погоду. Туман собрался в длинные белесые клубы, которые висят по склонам гор и, подобно огромным левиафанам, медленно скатываются вниз. Я ходил с Аниэлой по Кайзервег. Сегодня утром у меня в голове возник вопрос, что произойдет, если существующее положение вещей перестанет удовлетворять Анельку. Я не имею права переступать границы дозволенного и боюсь это сделать; а вдруг она тоже подумала то же самое? Ее врожденная скромность и застенчивость сами по себе оказались бы почти непреодолимым препятствием; и если бы вдобавок к этому она считала взаимное соглашение таким же обязательным для нее, как и для меня, мы бы никогда не пришли к взаимопониманию; мы страдали бы напрасно.
  Размышляя об этом, я понял тщетность подобных страхов. Та, кому даже это платоническое отношение кажется слишком широким, кто сознательно или бессознательно ограничивает и даже не дает мне того, что мне причитается в этих пределах, должна быть первой, кто признает какие-либо большие права.
  И все же человеческая душа, даже находясь в аду, никогда полностью не потеряет надежду. Несмотря на очевидную невозможность, я решил обезопасить себя, дав Анельке понять, что если я считаю это соглашение обязательным, то для нее это не одно и то же.
  Я хотел сказать многое другое, особенно то, что она причинила мне большое зло, и что моя душа жаждала услышать слово любви из ее уст, не один раз, а много раз, и что только так я смогу оставаться на тех высоких высотах, на которых она обрекла меня пребывать. Но в то утро она была так весела, так жизнерадостна и добра ко мне, что у меня не хватило духу нарушить ее покой. Вчера я не мог понять, как существо, столь полное простоты, подчинило меня своей власти и покорило даже в тех областях, которые я считал своими исключительными владениями. Сегодня это кажется мне более ясным, и у меня есть готовая и очень печальная гипотеза— она любит меня меньше, чем я люблю ее.
  Я знал человека, у которого была привычка повторять во всех своих предложениях: “Не обращай на меня внимания”. Не было бы ничего странного, если бы я начал делать то же самое. Ибо, когда я чувствую, как это иногда бывает, желание избавиться от некоторых слов, которые почти обжигают мне язык, внезапная мысль о том, что я могу испортить ее жизнерадостность, стереть улыбку и изменить ее хорошее расположение духа, лишает меня дара речи. Ах я!
  как часто это случается!
  Мысль о том, что я люблю Анельку больше, чем она любит меня, приходила мне в голову сотни раз; в один день я думаю об этом так, в другой - иначе. Я блуждаю в своих мыслях и каждый день смотрю на этот вопрос в другом свете. В какой-то момент мне кажется, что она не очень-то заботится обо мне, на самом деле неспособна на какие-либо сильные чувства; и опять же, я не только думаю, но и сознаю, что у нее одно из самых глубоких и любящих сердец, которые я когда-либо встречал в мире. В любом случае, у меня всегда есть масса доказательств. Поэтому я говорю себе: “Если ее любовь возрастет в три, четыре, десять раз, не наступит ли время, когда она станет сильнее ее сопротивления?” Да. Тогда вопрос только в том, насколько велико ее чувство? Нет. Потому что, если бы это чувство было слабым, она бы так сильно не страдала, а я видел, как она страдала почти так же сильно, как я сам. Вопреки всем доводам рассудка, у меня есть один ответ: “Я видел”.
  Сегодня у нее вырвалась фраза, которую я запомню, потому что это ответ на мои сомнения. Она не сказала бы этого, если бы я заговорил о нас и нашей любви. Но я говорил в общих чертах, как я теперь всегда делаю. Я утверждал, что в природе чувства заложена связь с действием; что любовь порождает акты воли. Когда я закончил, она тихо сказала:
  “ Не всегда. Человек может пострадать.
  Конечно, можно пострадать. Этими несколькими словами она сокрушила мои аргументы и наполнила мое сердце благоговением к ней. В такие моменты я счастлив и несчастлив, потому что мне снова кажется, что она любит меня так же, как я люблю ее, но останется чистой перед Богом, и людьми, и самой собой. И я не смогу поколебать этот храм. Когда все сказано и сделано, этот анализ ее сердца и чувств не приводит ни к какой уверенности. Я всегда блуждаю в темноте. К моему философскому и социальному “я не знаю” теперь добавилось личное соображение, гораздо более серьезное; ибо это “я не знаю” угрожает самой моей жизни.
  Я сам выковал цепь, которая связывает меня с Анелькой, и нет никакой надежды, что она когда-нибудь будет разорвана. Я люблю ее до отчаяния, и вопрос в том, не является ли моя любовь болезнью. Если бы я был моложе, с менее расшатанным умом и нервами, короче говоря, с более нормальным характером, я мог бы, видя безнадежность, попытаться разорвать эту цепь. Как бы то ни было, я не прилагаю к этому даже усилий. Я люблю как человек с больными нервами, человек, близкий к мании; люблю так, как любят старики, цепляющиеся за любовь изо всех сил, поскольку это для них вопрос жизни. Так можно цепляться за ветку, нависающую над пропастью.
  Это единственное, что расцвело в моей жизни, следовательно, его рост просто непропорциональен. Подобный феномен легко понять, и он будет повторяться тем чаще, чем больше будет таких людей, как я; то есть сверханалитичных скептиков, склонных к истерии, с великим ничтожеством в душе и сильным неврозом в жилах. Этот современный продукт нашей эпохи, приближающийся к своему концу, может вообще не любить или может смотреть на любовь как на простую распущенность; но если случится так, что все жизненные силы человека сосредоточатся в одном чувстве и попадут под власть его невроза, это пристрастие станет таким же неискоренимым, как любое другое хроническое заболевание. Физиологи не до конца поняли это, еще меньше романисты, которые занимаются анализом современной человеческой души.
  Вена, 25 августа.
  Сегодня мы прибыли в Вену. По дороге я подслушал разговор между моей тетей и пани Селиной, который я принял к сведению, так как он, по-видимому, произвел на Анелу необычайное впечатление. Мы вчетвером были одни в железнодорожном вагоне; мы обсуждали портрет и особенно вопрос о том, не придется ли отказаться от белого платья, так как его изготовление отняло бы слишком много времени. Внезапно пани Селина, чьи мысли полны воспоминаний и дат, которые она цитирует время от времени, повернулась к Анеле и сказала: —
  - Сегодня исполнилось всего два месяца с тех пор, как ваш муж приехал в Плошув, не так ли?
  “ Думаю, что да, ” ответила Анелька.
  В тот же миг она сильно покраснела и попыталась скрыть свое замешательство, сняв с полки одну из своих сумок. Румянец еще не сошел с ее лица, когда она снова обернулась, и на ее лице было выражение острой боли. Дамы этого не заметили, так как были увлечены обсуждением точной даты приезда Кромицкого; но я заметил это, и это действовало мне на нервы, потому что напомнило мне, что в тот самый день ей пришлось подчиниться его ласкам. Я был взбешен и в то же время пристыжен за ее румянец. В моей любви много больших шипов, но есть и множество маленьких, отвратительных. До этого неудачного замечания пани Селины я чувствовал себя почти счастливым, потому что у меня была иллюзия, что я путешествую с Анелой как с нареченной женой. Теперь в одно мгновение хорошее расположение духа улетучилось. Я чувствовал неприязнь к Анеле и показывал это своими манерами. Она сразу это заметила, и когда мы приехали в Вену и на минутку остались одни, она спросила: —
  - Ты на меня за что-то сердишься?
  “Нет, но я люблю тебя”, - коротко ответил я.
  Ее лицо погрустнело. Возможно, она подумала, что я устал от мирного течения нашей жизни и прежний Леон вернулся. Я рассердился на нее, но еще больше рассердился на себя за то, что вся моя философия и сознательность не помогли мне овладеть малейшими ощущениями.
  Я сразу же отправился к Анджели, но когда я добрался до его студии, было шесть часов, и студия была закрыта. Анелька отдохнет, и завтра я поеду с ней. Я передумал. Я не хочу, чтобы она была в бальном платье, выставленном напоказ
  ее руки и плечи; она будет у меня такой, какая она есть каждый день, и такой, какой я люблю ее больше всего.
  Вечером к нам пришел доктор Хвастовски. Он выглядит очень хорошо и силен, как великан.
  26 августа.
  Мне приснился очень неприятный сон. С него я начинаю описание дня. Я не из тех, кто придает какое-либо значение снам, и я убежден, что здоровый мозг не смог бы производить подобную чушь. Бессонница беспокоит меня уже некоторое время, но вчера, едва закрыв глаза, я погрузился в тяжелый сон. Я не знаю, в какое время мне приснился этот сон; должно быть, это было ближе к утру, потому что, когда я проснулся, было уже совсем светло, и я не мог долго видеть этот сон. Я видел, как огромное количество жуков выползало из-под матраса и по бокам кровати. Они были размером со спичечный коробок. Вскоре я увидел, как они ползут по стене. Странно, насколько реалистичными могут быть сны; я отчетливо слышал шорох их ног по бумаге. Подняв глаза, я заметил большие скопления жуков, свисающих с потолка; но они были другого вида, гораздо крупнее, с черными и белыми пятнами. На некоторых из них я мог различить белое брюшко с двумя рядами ножек по бокам, которые выглядели как ребра. В моем сне они казались вполне на своем месте, и все же были ужасны. Они наполнили меня отвращением, но я не был ни удивлен, ни напуган. Только после того, как я проснулся, отвращение стало невыносимым и превратилось в своего рода страх — страх смерти. Это был первый раз, когда у меня возникло такое ощущение, и этот страх смерти принял такую форму. “Кто знает, ” подумал я, “ какие отвратительные формы поджидают меня во тьме, по ту сторону жизни?” Позже я вспомнил, что видел несколько похожих жуков в энтомологической коллекции, но в то время они казались мне
  для меня это было что-то неестественное, относящееся к неосязаемой загробной жизни. Я вскочил и поднял штору, и вид дневного света сразу успокоил меня. Улицы уже были оживлены движением раннего утра — тележки с овощами, запряженные собаками, слуги, идущие на рынок, и рабочие, занятые своей работой.
  Вид нормальной человеческой жизни - лучшее средство против подобных фантазий. Сейчас я чувствую огромную потребность в свете и жизни. Окончательный вывод из всего этого - я нездоров. Моя трагедия подтачивает меня, как раковая опухоль. Я вижу белые нити в своих волосах; возможно, это произошло от природы; но мое лицо, особенно по утрам, приобретает восковой оттенок, а руки становятся прозрачными. Я не худею, скорее наоборот, но я осознаю анемию так же, как осознаю свое психическое состояние, и я чувствую, что мои жизненные силы проходят через кризис, и что мне угрожает какое-то бедствие.
  Я никогда не сойду с ума. Я даже представить себе не могу, как я мог когда-либо потерять контроль над собой. Кроме того, знаменитый врач и, более того, умный человек, сказал мне, что на определенном этапе развития сознания это было совершенно невозможно. Я думаю, он написал об этом книгу. Но, не сходя с ума, я, возможно, нахожусь на пороге какого-нибудь зловещего нервного заболевания; и поскольку я немного знаю, что это значит, я искренне говорю, что любое другое было бы предпочтительнее.
  Я не очень доверяю врачам, особенно тем, которые доверяют медицине, но я могу последовать нескольким советам, хотя бы для того, чтобы доставить удовольствие моей тете. Я знаю одно средство, которое было бы безошибочным; если Кромицкий умрет, и я смогу жениться на Анеле, я быстро поправлюсь. Болезнь, проистекающую из нервов, нужно лечить с помощью нервов. Но она не будет моим врачом, даже если моя жизнь будет в опасности.
  Я пошел с Аниэлой и моей тетей в студию Анджели. Сегодня состоялся первый сеанс. Как я был прав, сказав, что она одна из самых красивых женщин, которых я когда-либо встречал в жизни, потому что в ее красоте нет ничего банального. Анджели смотрел на нее с явным удовольствием, как будто перед ним было благородное произведение искусства. Он был в прекрасном расположении духа, с энтузиазмом рисовал контур и нисколько не скрывал причину своего удовлетворения. “В моей профессии, ” сказал он, - такая модель, как эта, действительно большая редкость. С такой натурщицей приятно работать. Что за лицо! какое выражение!”
  Выражение лица было отнюдь не таким очаровательным, как обычно, потому что Анелька - застенчивое маленькое создание; она чувствовала себя смущенной, сбитой с толку, и ей, очевидно, стоило усилий сохранять естественную позу. Анджели понимал это.
  “В следующий раз будет легче, - сказал он. - Как и ко всему остальному, к этому нужно привыкнуть”. И он несколько раз повторил: “Это будет что-то вроде портрета”.
  Он также с удовольствием посмотрел на мою тетю, у которой благородные черты лица и необычайно властная осанка. То, как она познакомилась с Анджели, само по себе было приятно. Это была бесцеремонная манера великой дамы, всегда с хорошим вкусом, но, очевидно, не придававшая ему большого значения. Анджели, привыкший к лести и почтению, и в то же время умный человек, оценил ее правильно, и я видел, что его позабавило ее поведение.
  Мы остановили свой выбор на черном шелковом платье, очень элегантно сшитом. Оно идеально подчеркивает фигуру Анели, ее гибкость и округлые изгибы. Я не могу ни думать, ни писать об этом спокойно. Анджели, обращаясь к Анель, неоднократно называл ее “Мадемуазель”. Женственная натура, даже ангельская
  во-первых, у него все еще есть свои маленькие слабости. Я заметил, что моя дорогая любовь была довольна, и еще больше, когда я сказал Анджели о его ошибке, и он сказал: —
  “Но я всегда буду впадать в одну и ту же ошибку; глядя на мадам, невозможно не совершить ошибку”.
  И действительно, с этим ярким румянцем, залившим ее лицо, она была необычайно хороша.
  По пути к выходу, когда мы отошли на некоторое расстояние от моей тети, я прошептал Аньеле:
  —
  “Анелька, ты сама знаешь, насколько ты красива?”
  Она ничего не сказала, но опустила ресницы, как всегда делает в подобных случаях. Тем не менее, я заметил, что в течение оставшейся части дня в ее обращении со мной был оттенок бессознательного кокетства. Слова Анджели и мои настроили ее на этот лад. Она знает, что я восхищаюсь ею, что никогда еще женщиной так не восхищались, и это доставляет ей удовольствие. Я не только восхищался ею, но и говорил про себя, скорее кричал самому себе: “К черту все компакты. Я люблю тебя без границ и стеснений”.
  Вечером мы пошли в оперу послушать “Летучую голландку” Вагнера. Я почти ничего не слышал, или, скорее, слышал и видел только сквозь нее. Я спросил Вагнера: “Какое впечатление вы производите на нее?
  Проникает ли ваша музыка в ее душу и побуждает ли ее полюбить меня? Переносите ли вы ее в высшие сферы, где любовь - высший закон?” Это единственное, что меня интересует. Женщины, возможно, не могут любить так исключительно.
  Они всегда оставляют часть своей души для себя, для мира и его ощущений.
  27 августа.
  Моя тетя выразила желание уехать. Ей не терпится поскорее вернуться в Плошув, и она говорит, что в ее присутствии здесь нет необходимости и что на самом деле нам было бы лучше обойтись без нее; что мы не были бы обязаны заботиться о ней и могли бы посвятить все наше время портрету. Мы все немного протестовали и утверждали, что леди ее лет не должна путешествовать одна. Хоть и неохотно, я счел своим долгом предложить свою компанию. Признаюсь, я ждал ее ответа с некоторым трепетом, но милая пожилая леди сказала с большой живостью:
  “ Даже не думай об этом. Предположим, Селина снова заболеет, кто будет присматривать за ними или сопровождать Анелу в студию? Она не должна идти одна. Она игриво погрозила пальцем Анеле и, нахмурив брови и улыбнувшись, добавила: “Я не совсем доверяю этому художнику, он смотрит на нее больше, чем требует его работа; и она тоже это видит и довольна этим, — я знаю ее повадки”.
  “ Но, тетя, он уже не молод, ” сказала Анелька, смеясь и целуя ей руки.
  Моя тетя пробормотала: “Маленький плут-уговор, вы говорите, он уже не молод?
  но он все равно делает тебе комплименты. Леон, ты должен следить за ними.
  Я с радостью отказался от поездки в Плошув, поддавшись убедительным доводам моей тети. Пани Селина настояла на том, чтобы она взяла с собой хотя бы горничную, которая поехала с ними в Гаштайн. Моя тетя сначала отказывалась, но согласилась, когда Анель заметила, что они прекрасно обойдутся без горничной в отеле. Она сразу же распорядилась собрать ее вещи. Она очень быстра в своих решениях и хочет уехать завтра ранним поездом. Я поддразнивал ее за ужином, говоря, что ей нравятся ее лошади больше, чем всем нам вместе взятым.
  “Глупый мальчик, - сказала она, - не говори глупостей”, - потом забылась и начала рассуждать о лошадях. Заседание сегодня было очень долгим. Анель позировала намного лучше. Лицо уже подведено.
  28 августа.
  Моя тетя ушла от нас сегодня утром. Пани Селина, которая пошла с нами в студию, едва смогла сдержать возглас ужаса, когда увидела лицо Анели на фотографии. Она понятия не имеет о живописи и о различных фазах, через которые должна пройти картина, и воображала, что лицо останется таким. Я должен был успокоить ее. Тогда Анджели, догадавшаяся, в чем дело, рассмеялась и сказала, что то, что она видит перед собой, - всего лишь куколка, из которой со временем выйдет бабочка.
  “Я думаю, это будет один из лучших портретов, которые я когда-либо писал”, - сказал он. “Давно я не работал так с любовью”.
  Я надеюсь, что его слова окажутся правдой. После сеанса я пошел покупать билеты в оперу. Вернувшись, я застал Анельку одну, и внезапно искушение охватило меня с силой урагана. Я подумал, что если она бросится в мои объятия, то сейчас самый подходящий момент; и при одной этой мысли я почувствовал, что бледнею, мой пульс бешено колотится, я дрожу и у меня перехватывает дыхание.
  комната была погружена в полумрак, занавешенный тяжелыми шторами. Я прилагал нечеловеческие усилия, чтобы побороть непреодолимую силу, которая толкала меня к ней. Казалось, горячая волна, исходящая от нее, окутала меня, и она тоже, должно быть, чувствовала такую же бурю в своей груди. “Я должен заключить ее в объятия, поцеловать в глаза и губы”, - казалось, говорил внутренний голос во мне, - “хотя впоследствии мне пришлось бы погибнуть за это”. Она сразу заметила мое необычное состояние; в ее глазах на мгновение промелькнул ужас, но она тут же взяла себя в руки и быстро сказала:
  “ Теперь ты должен быть моим опекуном в отсутствие мамы. Было время, когда я боялся тебя, но теперь я доверяю тебе и чувствую себя с тобой совершенно непринужденно”.
  Я поцеловал ей руки и сказал прерывающимся голосом: “О, Анеля, если бы ты знала, что происходит во мне!”
  Она ответила с грустью и состраданием: “Я знаю; ты такой хороший и еще благороднее”.
  Какое-то мгновение я еще боролся с собой; но она обезоружила меня, — я не осмелился. Остаток дня она пыталась компенсировать мне мою сдержанность. Никогда еще я не видел в ее глазах столько привязанности и нежности. В конце концов, разве это не лучший способ? Возможно, в таком обличье чувство станет сильнее и, наконец, покорит ее. Я не знаю, я начинаю терять голову. Но, следуя по этому пути, я каждый день жертвую своей любовью ради самой любви.
  29 Августа.
  Произошло нечто очень странное и пугающее. Во время сеанса, когда Анелька спокойно позировала, она внезапно вздрогнула, ее лицо сильно покраснело, а затем стало белым как снег. И Анджели, и я были ужасно напуганы. Он сразу же прервал свою работу и попросил Анель отдохнуть; я принесла ей стакан воды. Через несколько мгновений ей стало лучше, и она захотела вернуться в позу; но я видел, что это стоило ей некоторых усилий и что она все еще казалась ошеломленной. Возможно, она устала. Погода сегодня очень жаркая, и улицы похожи на пекарню. Мы вернулись гораздо раньше, чем накануне, и я заметил, что к ней не вернулось ее обычное настроение.
  Во время ужина она вдруг сильно покраснела. Пани Селина спросила, не чувствует ли она недомогания. Она заверила нас, что с ней все в порядке. На мое предложение пойти и привести врача она ответила с необычной живостью и с оттенком раздражения, что в этом нет необходимости, что она не больна. Весь остаток дня она была бледна, черные брови то и дело хмурились, а на лице застыло суровое выражение. Она была ко мне более равнодушна, чем вчера, и мне показалось, что она избегает моего взгляда. Я не могу понять, что это значит. Я очень беспокойна и не смогу заснуть; или, если я засну, мне будут сниться такие же сны, как раньше.
  30 августа.
  Вокруг меня происходит что-то таинственное. Ближе к полудню я постучал в комнату дам, чтобы сообщить Анеле, что пора идти в студию, но их там не было. Служащий отеля сказал мне, что они заказали экипаж за два часа до этого и поехали в город. Немного удивленный этим, я решил дождаться их возвращения. Полчаса спустя они вошли, но Анелька молча подала мне руку и сразу же прошла в свою комнату. Быстрый взгляд на ее лицо сказал мне, что оно встревожено. Я подумал, что она пошла только переодеться, когда пани Селина сказала:
  “Мой дорогой Леон, пожалуйста, сходи к Анджели и извинись за Анельку; у нее настолько расшатаны нервы, что она вряд ли сможет ему позировать”.
  “ Что с ней такое? - Спросила я с тревогой.
  Пани Селина, казалось, растерялась, что сказать, и наконец ответила: “Я не знаю; я отвела ее к врачу, но мы не застали его дома. Я оставила свою визитку и попросила его зайти к нам в отель; это все, что я могу вам сказать.
  Больше я ничего не смог от нее добиться. Я взял такси и сразу же поехал в студию Анджели. Когда я сказал ему, что Анелька не сможет прийти, мне показалось, что он выглядел подозрительно. Возможно, обеспокоенное выражение моего лица имело к этому какое-то отношение. Мне пришло в голову: “А вдруг он заподозрит, что мы передумали и нам больше не нужен этот портрет?”
  Он нас не знает; он может даже подумать, что причиной моего беспокойства являются какие-то денежные затруднения. Чтобы уберечься от подобных подозрений, я решил заплатить ему вперед. Когда он услышал об этом, он яростно запротестовал и сказал, что никогда не принимает оплату, пока картина не будет закончена; но я ответил, что я всего лишь хранитель суммы, и поскольку меня могут отозвать в любой момент, я предпочел бы избавиться от хлопот.
  После еще некоторого обсуждения, которое мне наскучило, все было решено в соответствии с моим желанием. Мы договорились, что заседание состоится в то же время на следующий день, и на случай, если пани Кромицкая все еще не сможет присутствовать, я дам ему знать до десяти. Вернувшись в отель, я сразу же направился к дамам. Анель была в своей комнате. Пани Селина сказала, что врач только что ушел, но не сказала ничего определенного; только посоветовала ей сохранять спокойствие и избегать эмоций. Не знаю почему, но мне показалось, что я снова увидел на ее лице ту же нерешительность. Возможно, это происходит только от ее беспокойства за Анельку, которое я вполне могу понять, поскольку чувствую то же самое.
  У себя в комнате я горько упрекал себя за то, что был, по крайней мере частично, причиной этого, поскольку вся эта борьба между ее любовью и долгом не могла не пагубно сказаться на ее здоровье. Думая обо всем этом, я испытал ощущение, которое можно было бы выразить в нескольких словах: “Лучше я погибну, чем она будет страдать”. Я с ужасом подумал, что она не спустится к обеду, как будто от этого зависело что-то серьезное, Бог знает что. К счастью, она все-таки спустилась; но она по-прежнему избегала моего взгляда, и в воздухе витало все то же таинственное чувство. Сначала она смутилась, увидев меня, а затем попыталась вести себя как обычно, но потерпела неудачу. Она произвела на меня впечатление человека, который пытается скрыть беду. Должно быть, она тоже была бледнее обычного, потому что, хотя ее и нельзя было назвать смуглой, она выглядела почти как брюнетка.
  Я ломал голову, пытаясь угадать, что могло произойти. Было ли это как-то связано с Кромицки; и если да, то что бы это могло быть? Возможно, мои деньги в опасности. Черт возьми, забери деньги! Пусть лучше погибнет все, что у меня есть, чем Анелька хоть на минуту встревожится. Завтра я должен докопаться до сути тайны. Я совершенно уверен, что это связано с Кромицким; но что он мог сделать? Он не продал другого Глухова по той простой причине, что другого продавать некому.
   OceanofPDF.com
  Сентябрь
  Берлин, 5 сентября.
  Я в Берлине, потому что, сбежав из Вены, мне нужно было куда-то поехать. Я не мог поехать в Плошув, потому что там будет она. Я был настолько убежден, что никакая человеческая сила не сможет оторвать меня от нее, что сама мысль о разлуке казалась мне совершенно невозможной. Но нет! Всегда случается неожиданное, потому что я уехал, и всему приходит конец. Я в Берлине. Я чувствую себя так, словно у меня в голове заработал двигатель, колеса которого продолжают непрерывно жужжать. Мне больно от этого, но я не сумасшедший. Я все знаю и помню. Мой врач был прав: только слабые головы доводят до беды. Кроме того, со мной этого не могло случиться, потому что безумие иногда означает счастье.
  6 Сентября.
  И все же временами мне кажется, что мой мозг выходит за рамки дозволенного. Что может быть естественнее, чем то, что замужняя женщина должна иметь детей? Но мне этот естественный порядок кажется настолько чудовищным, что он почти сводит меня с ума. И все же вещь не может быть одновременно природным порядком и чудовищем. Никакой мозг не выдержит этого. Что это значит? Я понимаю, что те, кого судьба хочет раздавить, раздавлены каким-то великим, ошеломляющим бедствием.
  Со мной все по-другому. Меня разрывает на части обычное, естественное событие,—
  и чем естественнее, тем страшнее это. Одно противоречит другому. Она ни в чем не виновата, я понимаю это, потому что я не сумасшедший. Она все еще
  добродетельная, и все же я скорее простил бы ей любое другое преступление. И я не могу, видит Бог, я не могу простить тебя, потому что я так сильно любила тебя. И поверь мне, во всем мире нет другой женщины, которую я презираю так сильно, как тебя. Ибо, в конце концов, дело сводится к следующему: у вас было двое любовников, один по платонической любви, а другой по супружеской. Во мне просыпается дикое желание смеяться и в то же время биться головой о стену. Я не предвидел, что можно будет найти способ оторвать меня от тебя; и все же один есть, и он оказался эффективным.
  8 Сентября
  Когда я начинаю думать, что между нами все кончено и что я оставил ее навсегда, я едва могу в это поверить. Для меня больше нет Анельки.
  Тогда что же есть? Ничего. Тогда зачем я живу? Я не знаю. Вовсе не из любопытства узнать, родится ли у пана Кромицкого сын или дочь. Я всегда думаю об этом как о самой естественной вещи в мире, и моя голова, кажется, вот-вот лопнет. Это очень странно! Я должен был быть готов к этому, и все же такая мысль никогда не приходила мне в голову. Я должен был скорее ожидать удара молнии, который свалит меня с ног. И все же Кромицкий был с ней в Плошуве; они были вместе в Вене, а потом в Гаштайне.
  И я списываю все это на ее нервы, на ее глубокие чувства! Какая вопиющая глупость! Поскольку я смог вынести зрелище этих двоих вместе, я должен быть в состоянии смириться с последствиями. Увы, это не мой разум восстает, это мои нервы трепещут от этих последствий. Есть люди, в которых эти две силы живут в гармонии; во мне они беспокоят друг друга, как собаки. Это еще одно мое несчастье. Как же я раньше об этом не подумал? IT
  мне должно было прийти в голову, что если и было какое-то ужасное совпадение, какой-то удар, более болезненный, чем другой, то он был бы нанесен мне.
  Иногда мне кажется, что за мной охотилось Провидение, которое, не удовлетворенное логикой фактов, содержащих в себе Немезиду, испытывало особое удовольствие, лично вцепившись в меня. Есть много других, которые любят жен своих соседей, и они не страдают, потому что любят менее честно, более бездумно. Есть ли в этом какая-то справедливость? Нет, дело не в этом.
  В упорядочивании этих вещей нет никакой самосознательной мысли; они происходят случайно и в силу необходимости.
  10 сентября.
  Меня все еще преследует мысль, что, как правило, человеческая трагедия является результатом исключительных событий и катаклизмов, а моя - результатом естественного явления.
  На самом деле я не знаю, что хуже. Естественный порядок вещей кажется мне невыносимым.
  11 сентября.
  Я слышал, что человек, пораженный молнией, коченеет, но падает не сразу. Я тоже держусь на ногах, поддерживаемый ударившей меня молнией, но чувствую, что падаю. Как только вечером темнеет, во мне происходит что-то странное. Я чувствую себя настолько подавленным, что мне стоит усилий даже вздохнуть; кажется, что воздух не может попасть в мои легкие и что я дышу только частью их. Ночью, а также днем мной внезапно овладевает безымянный ужас - ужас ни перед чем конкретным. Я чувствую, что должно произойти что-то ужасное, что-то хуже смерти.
  Вчера я задал себе вопрос: “Что стало бы со мной, если бы в этом чужом городе я вдруг забыл свое имя и где живу и все бродил бы в темноте, не зная, куда иду?”
  Это больные фантазии. Кроме того, в таком случае с моим телом случилось бы то, что уже случилось с моей душой; ибо в моральном смысле я не знаю, где я живу, — я брожу во тьме, бесцельно, в каком-то безумии. Я боюсь всего, кроме смерти. Строго говоря, у меня странное ощущение, как будто это не то, что я боюсь, а как будто страх поселился во мне, как отдельное существо, — и я дрожу; сейчас я не могу выносить темноту. Вечером я выхожу на улицу и брожу по улицам, освещенным электрическими фонарями, пока окончательно не устаю. Если бы я встретил кого-нибудь из знакомых, я бы сбежал, хоть на другой конец света; но толпы стали для меня необходимостью. Когда улицы пустеют, я чувствую ужас. Мысль о ночи наполняет меня безымянным страхом. И какими долгими они кажутся, эти ночи!
  У меня постоянно ощущается металлический привкус во рту. Впервые я почувствовала это в тот вечер, когда пришла домой и обнаружила, что Кромицкий ждет меня; во второй раз я почувствовала это, когда пани Селина сообщила мне “отличные новости”. Что за день! Я подошел спросить, как дела у Анели, когда врач осмотрел ее во второй раз. У меня не возникло ни малейшего подозрения; я ничего не понял, даже когда пани Селина сказала: “Доктор говорит, что это чисто нервные симптомы и не имеют ничего общего с ее состоянием”.
  Видя, что я не понимаю, она сказала с некоторым беспокойством: —
  - Я должен сообщить вам замечательную новость.
  И она сообщила мне “отличные новости”. Услышав это, я почувствовал металлический привкус во рту и ощущение холода в голове, точно такое же, какое я почувствовал в тот вечер, когда неожиданно встретил Кромицкого. Я вошел в свою комнату. Я помню, среди прочего, что мне ужасно захотелось рассмеяться. Это идеальное существо, для которого даже платоническая любовь казалась непозволительной, и которое вместо слова “любовь” использовало слово “дружба”! Мне захотелось рассмеяться и в то же время побиться головой о стену.
  Тем не менее я сохранил механическое самообладание. Оно исходило от сознания, что все кончено; что я должен уйти - что ничего не оставалось, как уйти. Это сознание превратило меня в автомат, делающий по заведенному порядку все, что было необходимо для моего отъезда. Я даже осознавал необходимость соблюдения приличий. Почему? Я не знаю, поскольку теперь это уже не имело для меня значения. Скорее всего, это было инстинктивное действие мозга, который месяцами тренировался скрывать правду и соблюдать приличия. Я сказал пани Селине, что был у врача, и что он сказал, что у меня что-то не в порядке с сердцем, и приказал мне без промедления ехать в Берлин, — и она мне поверила.
  Не так, как Аниэла. Я видел ее глаза, расширенные от ужаса, и выражение униженной мученицы на ее лице; и внутри меня были два человека: один, который говорил: “Это ее вина?”, и другой, который презирал ее. О, почему я так сильно любил ее?
  12 Сентября.
  Прошло почти две недели с тех пор, как я уехал. К этому времени они, должно быть, уже в Плошуве. Сегодня я написала письмо своей тете, потому что боялась, что она может быть встревожена
  беспокоится обо мне и приезжает сюда, чтобы позаботиться обо мне. Иногда я удивляюсь, обнаруживая, что все еще есть кто-то, кому небезразлично, что со мной будет.
  13 Сентября.
  Есть мужчины, которые вводят в заблуждение чужих жен, обманывают их, а потом бросают и спокойно возвращаются к своей повседневной жизни. Я никогда не делал ничего подобного, и если бы Анелька была моей жертвой, я бы смахнул пыль с ее пути; никакая человеческая сила не смогла бы оторвать меня от нее. Есть преступления и поважнее моего, но на меня свалилось такое бремя, что оно производит на меня впечатление исключительного наказания; и я не могу отделаться от мысли, что моя любовь, должно быть, была ужасным преступлением.
  Это своего рода инстинктивный страх, от которого скептицизм не защитит.
  И все же по всем законам морали следует признать, что было бы большим преступлением довести женщину до гибели без любви и сделать из расчета то, что я сделал по глубокой любви. Конечно, ответственность за огромное, всепоглощающее чувство не может быть большей, чем за ничтожную маленькую слабость.
  Нет! следовательно, моя любовь - это, прежде всего, ужасное бедствие. Человек, свободный от предрассудков, может представить, что бы он чувствовал, если бы на него влияли предрассудки; точно так же сомневающийся человек может представить, как он мог бы молиться, если бы у него была вера. У меня не только возникает это чувство, но оно выливается в жалобу, почти как искренняя молитва, и я говорю: “Если я виновен, о Боже! Я был сурово наказан, и мне можно было бы проявить немного милосердия”. Но я даже представить себе не могу, в какой форме это милосердие может прийти ко мне сейчас! Это невозможно!
  14 Сентября.
  К этому времени они, должно быть, уже вернулись в Плошув. Я все еще очень часто думаю об Анельке, потому что мы не можем стереть прошлое; особенно когда нам нечего искать в будущем; а у меня ничего нет, совсем ничего. Если бы у меня была вера, я мог бы стать священником; если бы я был человеком, отрицающим существование Бога, я мог бы стать новообращенным. Но внутри меня органы, которыми мы верим, увядают, как иногда увядает конечность. Я не знаю ничего, кроме того, что в своих горестях я не нахожу утешения в религии.
  Когда Анеля вышла замуж за Кромицки, я думал, что между нами все кончено.
  Я ошибся. Только сейчас у меня появилось полное убеждение, что все кончено; ибо теперь нас разделяет не только наша воля и мой уход, но и что-то, что находится за пределами нас, независимые от нас силы природы. Мы подобны двум параллельным линиям, которые никогда не могут пересечься, хотя очень этого хотим. По линии Анели будут страдания, но будут и новые миры, новая жизнь; по моей линии нет ничего, кроме одиночества. Она, несомненно, понимает это так же хорошо, как и я. Интересно, говорит ли она иногда себе: “Это я, сама того не желая, погубила этого человека”. Для меня это не имеет большого значения, и все же я хотел бы знать, что ей жаль меня.
  Может быть, она будет немного сожалеть, пока не родится ее ребенок. После этого все ее чувства потекут в одно русло, и для нее я больше не буду существовать.
  Это тоже закон природы, превосходный закон.
  16 сентября.
  Сегодня я увидел на объявлении большими буквами имя Клары Хильст. Теперь я вспомнил, что в своем последнем письме она сообщала мне, что едет в Берлин. Она здесь, и она собирается дать несколько концертов. В то время,
  эта новость не обрадовала и не огорчила меня. Теперь, по мере того как мое нервное беспокойство возрастает, ощущение становится более отчетливым и принимает двоякую форму: мысль о том, что она рядом, действует на меня успокаивающе, но одной мысли достаточно, и я предпочел бы ее не видеть; и когда я говорю себе, что должен навестить ее, это вызывает у меня неприятное ощущение. Клара обладает той пытливой заботой, которая хочет знать все и задает вопросы. У нее сильная склонность к романтическим ситуациям и твердая вера в то, что дружба - это лекарство от всех зол. Для меня откровенничать просто невозможно. Мне часто не хватает сил даже подумать о том, что произошло.
  17 Сентября.
  Почему я просыпаюсь утром? Зачем я существую? И какое мне дело до знакомых или людей в целом? Я не пошел к Кларе, потому что ей нечего сказать мне такого, что могло бы меня заинтересовать, и это заранее утомляет меня. Весь мир так же совершенно равнодушен ко мне, как и я к миру.
  18 Сентября.
  Я правильно сделала, что написала своей тете. Если бы я этого не сделала, она бы приехала сюда. Она пишет так: —
  “Твое письмо пришло в руки в тот же день, когда приехали Селина и Аниэла. Как ты сейчас, мой дорогой мальчик? Вы говорите, что с вами все в порядке, но так ли это на самом деле? Что сказали врачи в Берлине и как долго вы думаете оставаться там? Пришли мне телеграмму, остаешься ли ты по-прежнему
  держи, и я сразу же приду к тебе. Селина говорит, что ты ушел так внезапно, что они с Анелькой ужасно испугались. Если бы вы не упомянули, что врач, скорее всего, посоветует морское путешествие, я бы отправился в путь сразу после получения вашего письма. Это всего около пятнадцати часов езды по железной дороге, и я чувствую себя сильнее, чем когда-либо. Заторы, которые у меня были раньше, не вернулись. Я очень беспокоюсь о тебе, и мне совсем не нравится мысль о море. Вы привыкли к подобным вещам, но я содрогаюсь при мысли о кораблях и штормах. Селина чувствует себя вполне хорошо, и Анелька в полном порядке. Я слышал, вам сообщили новость. Перед отъездом из Вены они проконсультировались со специалистом, и он сказал, что нет никаких сомнений в состоянии Анели.
  Селина вне себя от радости, и я тоже рад. Возможно, это побудит Кромицки отказаться от своих спекуляций и обосноваться дома. Теперь Анелька будет совершенно счастлива, у нее будет цель в жизни. Когда она вернулась, она выглядела довольно усталой и как будто угнетенной, но это может быть только следствием путешествия.
  “У ребенка Снятынского был очень тяжелый круп, но сейчас ему лучше”.
  Прочитав письмо моей тети, я понял, что для меня нет места среди них, особенно рядом с Анелькой. Даже воспоминание обо мне скоро станет ей неприятно.
  19 Сентября.
  Я не могу представить себя живущим через год или два. Что мне делать?
  Такая абсолютная бесцельность должна отрывать человека от жизни. Собственно говоря, для меня нигде нет места.
  Я не пошел к Кларе, а встретил ее на Фридрихсштрассе. Увидев меня, она побледнела от радости и волнения и приветствовала меня с таким пылом, что мне стало приятно и больно одновременно. Я сознавал, что моя сердечность по отношению к ней была всего лишь внешней формой и что я не получил никакого удовольствия от этой встречи. Когда она оправилась от удивления, вызванного столь неожиданной встречей со мной, она с тревогой вгляделась в мое лицо. Действительно, я, должно быть, представлял собой странный вид; и волосы мои тоже стали намного седее. Она начала справляться о моем здоровье, и, несмотря на мою дружбу к ней, я чувствовал, что часто видеться с ней - это больше, чем я мог вынести. Я решил остерегаться этого; я сказал ей, что чувствую себя не очень хорошо и вскоре уезжаю в более теплый климат. Она пыталась убедить меня навестить ее, затем спросила о моей тете, пани Селине и Анеле. Я отделался общими замечаниями. Я подумал про себя, что она, возможно, единственное существо, которое поняло бы меня, и все же я чувствовал, что не могу открыть ей свое сердце.
  Тем не менее я все еще восприимчив к человеческой доброте. В моменты, когда эти честные голубые глаза Клары смотрели в мои с такой добротой и таким пристальным вниманием, как будто хотели заглянуть в самую мою душу, ее доброта унижала меня так, что мне хотелось плакать. Клара, несмотря на мои усилия казаться обычной, заметила, что я изменилась, и с быстрой женской интуицией догадалась, что я говорю, живу, думаю почти механически и что моя душа внутри меня наполовину мертва. Она оставила все поиски и расспросы, но стала очень нежной. Я видел, что она боялась утомить меня. Она также пыталась дать мне понять, что в проявляемой ею нежности не было скрытого намерения завоевать мое внимание, а только желание утешить меня. И это действительно утешало меня, но я не мог избавиться от чувства сильной усталости.
  Мой разум не способен ни на какую концентрацию, ни на какие усилия поддерживать беседу, даже с другом. И кроме того, с тех пор, как единственная цель моей жизни исчезла из моих глаз, все кажется мне таким пустым, что я
  у меня в голове постоянно звучит вопрос: “Какая от этого польза? какое это может иметь значение сейчас?”
  21 сентября.
  Никогда в своей жизни я не проводил более ужасной ночи. У меня было ощущение ужаса, как будто я спускался по бесконечным ступеням во все более глубокую тьму, полную ужасных, неопределенных, движущихся форм. Я решил уехать из Берлина; я не могу дышать под этим тяжелым, свинцовым небом. Я вернусь в Рим, в свой дом на Бабуино, и поселюсь там навсегда. Я думаю, что мои счеты с Анелькой и миром в целом можно считать закрытыми, и отныне я буду тихо прозябать в Риме, пока не придет мое время.
  Все, что угодно, лишь бы успокоиться! Вчерашний визит к Кларе убедил меня, что, даже если бы я этого захотела, я не смогу жить с другими, поскольку мне нечем отплатить за их доброту. Я исключен из общей жизни и стою снаружи, и хотя я осознаю неописуемое одиночество, у меня нет желания возвращаться. Мысль о Риме и моем отшельничестве на Бабуино улыбается мне; это бледная, печальная улыбка, но я предпочитаю ее всему остальному. Там я расправляю крылья, чтобы улететь в мир, и туда я возвращаюсь со сломанными крыльями,
  — ждать конца.
  Я пишу в основном утром, потому что ночью я всегда погружаюсь в те темные области, где обитает страх. Сегодня я пойду на концерт и попрощаюсь с Кларой. Завтра я уезжаю. По пути, возможно, заеду в Вену, возможно, увижу Анджели, но не уверен. Я никогда не уверен, что буду чувствовать или что буду делать на следующий день.
  Сегодня я получил записку от Клары, в которой она просит меня зайти к ней после концерта. Я пойду на концерт, потому что их так много
  там такие здоровые люди, что среди них я чувствую себя в большей безопасности; и они меня не утомляют, поскольку лично мне незнакомы; я вижу только толпу. Но я не пойду к Кларе. Она слишком добра. О людях, умирающих от голода, говорят, что за некоторое время до смерти они не могут выносить вида пищи. Точно так же мой духовный организм не выносит сочувствия и доброты. Он также не выносит воспоминаний. Это очень незначительно, но теперь я знаю, почему тот визит к Кларе был таким испытанием для моих нервов. Она пользуется тем же ароматом, который я привезла из Вены для Анели. Я уже замечал то же самое раньше, что ничто не вызывает в памяти определенного человека так отчетливо, как вдыхание духов, которыми она привыкла пользоваться.
  22 Сентября.
  Наконец-то я сломался. Вчера я простудился, выйдя из концертного зала, где воздух был очень спертым. Я не надел пальто и, когда добрался до отеля, продрог до костей. Каждый вдох, который я делаю, вызывает у меня ощущение, как будто мои легкие, расширяясь, соприкасаются с двумя рядами игл, спрятанных под лопаткой. Мне попеременно то очень жарко, то очень холодно. Меня постоянно мучает жажда. Временами я чувствую такую слабость, что не могу спуститься вниз. Теперь не может быть и речи о том, чтобы уехать; я не могла сесть в экипаж без посторонней помощи. Пока я пишу, я слышу, как мое собственное дыхание становится в три раза быстрее и громче, чем обычно. Я совершенно уверен, что, если бы не мои нервы, внезапный озноб не причинил бы мне никакого вреда, но в моем нынешнем состоянии нервной прострации я потерял всякую способность сопротивляться. Несомненно, это воспаление легких.
  Я буду держаться так долго, как смогу. Утром, как только я почувствовал себя плохо, я написал своей тете, сообщив ей, что со мной все в порядке и я уеду из Берлина через несколько дней.
  Через несколько дней, если я все еще буду в сознании, я напишу то же самое. Я попросил ее
  отправляйте все письма и телеграммы моему банкиру сюда. Я позабочусь о том, чтобы никто в Плошуве не знал о моей болезни. Как удачно, что я вчера попрощался с Кларой.
  23 сентября.
  Мне хуже, чем вчера. Меня лихорадит, и временами я осознаю, что мои мысли блуждают, но я не ложился. Когда я закрываю глаза, граница между реальностью и плодом моего больного мозга, кажется, полностью стирается. Но я все еще контролирую свои чувства. Я только боюсь, что лихорадка одолеет меня и я совсем потеряю сознание.
  Время от времени мне приходит в голову мысль, что я, человек, более богато одаренный судьбой, чем многие другие, который мог бы иметь дом, семью, быть окруженным любящими сердцами, сижу здесь одинокий и больной, в незнакомом месте, и рядом нет никого, кто мог бы подать ему стакан воды. Анелька тоже была бы рядом со мной — я не могу так дальше.
   OceanofPDF.com
  Октябрь
  14 Октября.
  Я возобновляю свою писательскую деятельность после трехнедельного перерыва. Клара ушла от меня.
  Видя, что я на верном пути к выздоровлению, она поехала в Ганновер и пообещала вернуться через десять дней. Она ухаживала за мной все время моей болезни.
  Именно она привела ко мне врача. Если бы не она, я, наверное, умер бы. Не помню, на третий или четвертый день моей болезни она пришла сюда. Я был в сознании, но в то же время настолько безразличен, как будто она пришла не ко мне, или как будто ее присутствие там было обычным явлением. Она пришла с доктором, чьи густые, вьющиеся, белые волосы привлекли мое внимание и очаровали меня. Осмотрев меня, он задал мне несколько вопросов, сначала по-немецки, затем по-французски; и хотя я понимал, что он говорил, я не чувствовал ни малейшего желания отвечать, не мог сделать над собой усилие, — как будто моя сила воли была подорвана болезнью так же, как и тело.
  В тот день они беспокоили меня баночками, и потом я оставался спокойным, без каких-либо ощущений. Иногда мне казалось, что я вот-вот умру, но это беспокоило меня не больше, чем то, что происходило вокруг меня. Возможно, при тяжелой болезни, даже находясь в сознании, мы теряем чувство меры между большим и малым, и по той или иной причине наше внимание в основном сосредоточено на мелочах. Так, например, помимо кудрявых волос доктора, мне было очень интересно наблюдать, как они отодвигают верхний и нижний засовы на двери соседней с моей комнаты, которую намеревалась занять Клара. Я
  помню, что я не мог оторвать глаз от этой двери, как будто что-то зависело от того, откроется она или нет. Вскоре вошел хирург, который должен был ухаживать за мной под наблюдением Клары. Он начал что-то говорить мне, но Клара жестом велела ему замолчать.
  Я все еще очень устал и должен остановиться.
  16 Октября.
  За время этой долгой болезни мои нервы успокоились. У меня нет ни одного из тех ужасов, которые преследовали меня раньше. Я только хочу, чтобы Клара вернулась как можно скорее. Это не столько тоска по ее присутствию, сколько эгоизм выздоравливающей, которая чувствует, что ничто не может заменить ее нежную заботу и уход за больными. Я знаю, что она больше не будет жить рядом со мной; но ее присутствие успокаивает меня. Слабость и беспомощность цепляются за защищающую силу, как ребенок цепляется за свою мать. Я убежден, что ни одна другая женщина не сделала бы для меня того, что сделала Клара; другие женщины больше думали бы о приличиях, чем о спасении жизни мужчины. При мысли об этом горечь подступает к моему горлу, и на губах у меня вертится одно имя — но об этих вещах лучше не вспоминать, пока у меня недостаточно сил думать о них. Клара обычно спала полностью одетая на диване в соседней с моей комнате, с открытой дверью. Стоило мне пошевелиться, как она тут же оказывалась у моей постели: я видел ее ночью, склонившейся над моей кроватью, с растрепанными волосами и глазами, моргающими от бессонницы и усталости. Она сама отмерила мне дозу лекарства и подняла мою голову с подушки. Когда в моменты, когда я приходил в себя, я хотел поблагодарить ее, она прикладывала палец к губам в знак того, что врач предписал мне тишину. Я не знаю, сколько ночей она провела у моей постели. Днем она выглядела очень усталой и, сидя рядом со мной в кресле, иногда задремывала посреди предложения.
  Проснувшись, она улыбнулась мне и снова задремала. Ночами она ходила взад и вперед по своей комнате, чтобы не заснуть; но так тихо, что я не мог бы этого заметить, если бы не тень, двигавшаяся по стене, которую я видел через открытую дверь. Однажды, когда она была рядом со мной, не зная, как выразить свою благодарность, я поднес ее руку к своим губам; она быстро наклонилась и, прежде чем я успел помешать этому, поцеловала мою руку. Но я должен признаться, что не всегда был так благодарен. Больные люди, как правило, капризны и раздражительны; меня раздражало, что она такая высокая. Я чувствовал своего рода обиду из-за того, что она не была похожа на Анельку; так долго я привык признавать изящество и красоту только в той мере, в какой они приближались к изяществу и красоте той, другой.
  Иногда, глядя на Клару, я внутренне раздражался от самой странной мысли, что она красива не потому, что так задумала природа, — не по праву ее расы, - а по счастливой случайности рождения.
  Иногда другие красивые женские головки производили на меня такое же впечатление. Это тонкие оттенки, которые могут уловить только очень тонкие и чувствительные нервы.
  Бывали моменты, особенно ночью, когда, глядя на лицо Клары, похудевшее и уставшее от наблюдения за мной, у меня возникала иллюзия, что я вижу ту, другую. Это произошло, когда она сидела в полумраке, на некотором расстоянии от моей кровати. Этому заблуждению способствовали лихорадка и больной мозг, для которого невозможного не существует. Иногда мои мысли блуждали, и я называл Клару именем той, другой, говорил с ней так, как будто она была Анелькой. Я помню это как во сне.
  17 Октября.
  Банкир Б. прислал мне несколько писем, написанных моей тетей. Она спрашивает меня о моих планах на будущее. Она пишет даже об урожае, но ничего не пишет о жителях Плошова. Я даже не знаю, живы они или мертвы.
  Какая раздражающая манера писать письма. Какое мне дело до урожая и до всего поместья? Я ответил сразу и не смог скрыть своего неудовольствия.
  18 Октября.
  Сегодня я получил телеграмму от Кромицкого, адресованную в Варшаву. Моя тетя, вместо того чтобы отправить его содержимое другой телеграммой, вложила его в конверт и отправила по почте. Кромицкий умоляет меня спасти мои собственные деньги и все его будущее, послав ему еще двадцать пять тысяч рублей.
  Говоря это, я просто пожал плечами. Какое мне теперь дело до Кромицки или до моих денег? Пусть это идет вместе со всем остальным! Если бы он только знал, почему я помог ему в первый раз, он бы не спрашивал меня сейчас. Пусть он переносит свои потери так же спокойно, как я переношу свои. Более того, его ждет “великая весть”, которая должна его утешить. Радуйтесь как можно больше; заводите столько детей, сколько захотите; но если вы думаете, что я собираюсь обеспечить их будущее, вы просите слишком многого.
  Если бы, по крайней мере, она не принесла меня в жертву с таким безрассудным эгоизмом своим так называемым "принципам”. Но довольно об этом; мой мозг этого не выдерживает, — дайте мне хотя бы спокойно поболеть.
  20 Октября.
  Они не могут оставить меня в покое, они нашли меня даже здесь. Снова в течение двух дней у меня не было покоя; снова я прижимаю обе руки к голове, чтобы остановить этот жужжащий звук в моем мозгу. Я снова думаю о Плошове, о ней и об ожидающем меня одиночестве. Страшно, когда из нашей жизни внезапно уходит что-то, ради чего мы жили исключительно. Я не знаю, ослабила ли болезнь мой мозг, но я просто не могу понять различные явления, которые ощущаю внутри себя. Кажется, что ревность пережила мою любовь.
  Это двойная ревность — ревность не только к фактам, но и к чувствам. Меня разрывает от мысли, что ребенок, который должен родиться, заберет у меня сердце Анели, и, что более того, и это беспокоит меня больше всего, это сблизит ее с Кромицким. Я бы не взял ее сейчас, если бы она была свободна; но мне невыносима мысль о том, что она любит своего мужа. Я бы отдал все, что осталось от жизни, если бы никто не любил ее, а она больше никого не любила. При таких условиях жизнь все еще могла бы быть сносной.
  21 Октября.
  Если то, что сейчас у меня в голове, не спасет меня, я снова заболею или, возможно, сойду с ума. Я составляю свои отчеты. Я что-нибудь должен от жизни? Ничего. Что ждет меня в будущем? Ничего. Если это так, то нет причин, по которым я не должен преподнести себя в подарок кому-то, кого этот подарок сделал бы счастливым. За свою жизнь, свой интеллект, свои способности — за все свое "я" я бы и ломаного гроша не дал. Более того, я не люблю Клару; но если она любит меня и видит во мне свое счастье, было бы жестоко отказывать ей в том, что мне так дорого. Я счел бы своим долгом сказать ей, что она принимает; для нее будет хуже, если это не обескуражит ее, — но это будет ее забота.
  Этот план привлекает меня главным образом по одной причине, а именно потому, что он расширяет пропасть, отделяющую меня от другого. Я докажу ей, что, поскольку она выбрала свой собственный путь, я способен пойти своим. Тогда всему этому придет конец.
  Но я все еще думаю о ней! Я замечаю это, и это приводит меня в ярость. Возможно, сейчас это ненависть, но это не безразличие.
  Пани Кромицкая, вероятно, вообразила, что я вырвался из-за обстоятельств; теперь она увидит, что это было и моим желанием. И чем толще стена, которую я воздвигну между нами, тем скорее я смогу выбросить ее из головы. Что касается Клары, я повторяю, что я не люблю ее, но она любит меня.
  Более того, я в неоплатном долгу перед ней. Во время моей болезни были моменты, когда я считал преданность Клары проявлением немецкой сентиментальности, и все же другая женщина не нашла бы в себе достаточно мужества для такой сентиментальности. Было бы более в соответствии с ее возвышенной добродетелью позволить мужчине умереть, чем видеть его без галстука; это свобода, предоставленная законному мужу. Кларе было наплевать на такие вещи; она отказалась ради меня от своей музыки, подвергла себя неприятностям, бессонным ночам и, возможно, комментариям всего мира и осталась рядом со мной. Я в долгу перед ней и собираюсь его выплатить. Я плачу его плохо и недобросовестно; ибо я предлагаю ей то, чего сам не ценю, — простые остатки того, что когда-то было человеком. Но если она ценит это, пусть это будет ее.
  Для моей тети это будет разочарованием; это заденет ее семейную гордость и патриотические чувства. И все же, если бы моя тетя могла только знать, что в последнее время творилось в моем сердце, она предпочла бы этот матримониальный план той, другой любви; у меня нет ни малейших сомнений на этот счет. Какое значение имеет то, что предки Клары, скорее всего, были ткачихами? У меня нет предрассудков; у меня есть только нервы. Любой случайный взгляд, которого я придерживаюсь, скорее склоняется к либерализму.
  Иногда мне кажется, что люди, называющие себя либералами, более узки в своих взглядах, чем консерваторы; но, с другой стороны, сам либерализм
  опирающийся на более широкую основу, чем консерватизм, и более согласующийся с учением Христа; но я совершенно безразличен к обеим партиям. Едва ли стоит говорить или рассуждать о них. Настоящее несчастье показывает нам пустоту простых партизанских разборок. Невольно я начинаю думать,
  “Как Анелька воспримет известие о моем решении?” Я так привык чувствовать через нее, что эта болезненная привычка все еще во мне.
  22 Октября.
  Сегодня утром я отправил письмо Кларе. Завтра я получу ответ, или, возможно, Клара сама придет вечером. Днем мне прислали вторую депешу от Кромицкого. В ней выражено столько отчаяния, сколько могут вместить несколько слов. Похоже, все действительно обернулось очень плохо; даже я не думал, что разорение наступит так быстро. Должно быть, вмешались какие-то неожиданные обстоятельства, которые даже Кромицкий не мог предвидеть. Потеря, которую я несу, не имеет для меня большого значения; я всегда буду тем, кем был, — но Кромицкий? Зачем мне обманывать себя?
  Где-то в уголке моего сердца таится определенное удовлетворение от его разорения — хотя бы по той причине, что эти двое теперь будут полностью зависеть от нас, то есть от моей тети, управляющей поместьем Плошув, и от меня. Пока я вообще не собираюсь отвечать. Если бы я изменил свое намерение, то отправил бы ему поздравления по поводу ожидаемого увеличения семейства. Позже все будет по-другому. Я обеспечу их будущее; у них будет достаточно средств для жизни и даже больше.
  23 Октября.
  Клара не приехала, и до этого момента ответа нет. Это тем более странно, что раньше она писала мне каждый день, справляясь о моем здоровье. Ее
  тишина не удивила бы меня, если бы я подумал, что ей нужно хотя бы десять минут, чтобы принять решение. Я буду терпеливо ждать; но было бы лучше, если бы она не откладывала это. Я чувствую, что если бы я не отправил это письмо, то отправил бы сейчас другое подобное; но если бы я мог забрать его обратно, я, вероятно, так и сделал бы.
  24 Октября.
  Вот что пишет Клара:—
  Дорогой месье Леон, получив ваше письмо, я почувствовал себя таким безрассудно счастливым, что захотел немедленно отправиться в Берлин. Но именно потому, что я искренне люблю тебя, я прислушался к голосу, который сказал мне, что величайшая любовь не должна быть величайшим эгоизмом и что я не имел права жертвовать тобой ради себя.
  Вы не любите меня, месье Леон. Будь иначе, я бы отдал жизнь, но вы меня не любите. Ваше письмо было написано в порыве отчаяния. С первой минуты встречи с вами в Берлине я заметил, что вы нездоровы ни телом, ни духом, и это обеспокоило меня; лучшим доказательством этого является то, что, хотя вы пожелали мне прощания, я каждый день посылал в отель справляться, уехали ли вы, пока мне не сказали, что вы больны. Впоследствии, ухаживая за вами во время вашей болезни, я убедился, что мой второй страх тоже был верен, и что у вас была какая-то скрытая печаль, одно из тех болезненных разочарований, после которых трудно примириться с жизнью.
  Теперь у меня есть убеждение — и Бог знает, как тяжело оно давит на мое сердце, — что ты хочешь связать свою жизнь с моей, чтобы заглушить некоторые
  воспоминания, чтобы забыть и воздвигнуть барьер между тобой и прошлым. Перед лицом этого возможно ли, чтобы я согласился на то, о чем ты просишь? Отказываясь от твоей руки, худшее, что может со мной случиться, - это то, что я почувствую себя очень несчастной, но мне не придется упрекать себя в том, что я стала для тебя обузой и мертвым грузом. Я полюбил тебя с первой нашей встречи, поэтому для меня в этом нет ничего нового; и я привык к печали, которая является неизбежным следствием разлуки, и к безнадежной уверенности, что моя любовь никогда не будет возвращена. Но даже если моя жизнь печальна, я могу плакать либо обычными женскими слезами, либо своей музыкой как артистка. По крайней мере, у меня всегда будет то утешение, что, когда ты будешь думать обо мне, это будет как о дорогом друге или сестре. С этим я могу жить. Но если бы я была твоей женой и увидела, что ты сожалеешь о своей импульсивности, не был счастлив, возможно, научился ненавидеть меня, я бы наверняка умерла. Кроме того, я говорю себе: “Что ты сделал, чтобы заслужить такое счастье?” Почти невозможно представить совершенное счастье. Можешь ли ты понять, что можно любить кого-то всем сердцем в смиренном духе? Я могу это понять, потому что я люблю именно так.
  То, что я собираюсь сказать, кажется мне чрезмерным, но я не чувствую в своем сердце необходимости полностью отказываться от надежды. Не сердитесь на меня; Бог милостив, а человеческая душа так жаждет счастья, что охотно оставила бы дверь открытой, чтобы оно вошло. Если вы снова зададите мне тот же вопрос через полгода, через год или в любое другое время в жизни, я буду считать себя вознагражденным за все, что я выстрадал, и за слезы, которые я проливаю даже в этот момент.
  Клара.
  Во мне есть нечто, обладающее острым сознанием и способное оценить каждое слово этого благородного письма. Ни один слог не пропадает для меня даром, и я говорю
  я: “Тем больше причин спросить ее снова; она такая честная, простая и любящая”. Но есть также и другое "я", очень уставшее, у которого отняли все силы, которое может выразить сочувствие, но не любовь; потому что он поставил все на одно чувство и ясно видит, что для него возврата нет.
  28 Октября.
  Я совершенно уверен, что Клара не вернется в Берлин; и более того, когда она уезжала, это было с намерением больше не возвращаться. Она хотела избежать моей благодарности. Я думаю о ней с благодарностью и грустью, и мне жаль, что она не встретила другого мужчину, не похожего на меня. В этом такая ирония судьбы! Но что толку обманывать себя? Я все еще привязан к своим воспоминаниям. Я вижу перед собой Анелу такой, какой она предстала мне в Варшаве, какой я видел ее в Плошове и Гаштайне; и я не могу оторваться от прошлого. Кроме того, это отняло у меня столько сил и жизни, что я этому не удивляюсь. Трудность в том, чтобы не вспоминать. Каждое мгновение я ловлю себя на том, что думаю об Анель, и мне приходится напоминать себе, что теперь она изменилась, что ее чувства изменятся, уже изменились, в другом направлении, и что теперь я для нее никто.
  Раньше я предпочитал не думать о своем разрушенном состоянии, потому что мой мозг не мог вынести этой мысли; теперь я делаю это иногда нарочно, хотя бы для того, чтобы защититься от голоса, который кричит: “Это ее вина? и откуда ты знаешь, что происходит в ее сердце? Она не была бы женщиной, если бы не любила своего собственного ребенка, когда он появляется на свет, но кто тебе сказал, что она не так несчастна, как ты?” Временами мне кажется, что она еще более несчастна, и тогда я желаю очередного воспаления легких.
  Жизнь с таким хаосом мыслей невозможна.
  30 Октября.
  С возвращающимся здоровьем я постепенно возвращаюсь в магический круг.
  Врач говорит, что через несколько дней я смогу путешествовать. Я поеду отсюда, потому что это слишком близко от Варшавы и Плошува. Возможно, это один из моих нервных капризов, но я чувствую, что в Риме на Бабуино мне будет лучше и спокойнее. Я не обещаю себе забыть прошлое; напротив, я буду думать о нем с утра до ночи, но эти мысли будут похожи на медитации за монастырскими стенами. Кроме того, что я могу знать о том, как это будет? Все, что я знаю, - это то, что я не могу больше оставаться здесь. Кстати, я зайду к Анджели; мне нужен ее портрет в Риме.
   OceanofPDF.com
  Ноябрь
  2 ноября.
  Я покидаю Берлин, отрекаюсь от Рима и возвращаюсь в Плошув. Некоторое время назад я писал, что Анелька - не только любимая женщина, но и сама макушка моей головы. Да, это факт; пусть это называется как угодно — неврозом или безумием старика; у меня это в крови и в моей душе.
  Я еду в Плошув. Я буду служить ей, заботиться о ней, сделаю для нее все, что смогу; и за все вознаграждение позволь мне иметь возможность смотреть на нее. Я удивляюсь себе, что воображал, будто смогу жить, не видя ее. Одно письмо от моей тети обнажило все, что было похоронено во мне. Моя тетя говорит: —
  “Я мало писал о нас, потому что мне нечего было вам сказать веселого; а поскольку я не умею скрывать, я боялся, что заставлю вас чувствовать себя неловко, зная, что вы нездоровы. Я ужасно беспокоюсь за Кромицкого и хотел бы получить ваш совет. Хвастовский показал мне письмо своего сына, в котором тот сообщает, что дела Кромицкого находятся в плачевном состоянии и что ему угрожают судебным преследованием. Его все обманули. Внезапно он получил приказ доставить большое количество товаров, и поскольку назначенный срок был очень коротким, у него не было времени разобраться в ситуации и посмотреть, все ли в порядке. Оказалось, что все товары были плохими, подделками второсортного и третьесортного качества. Они были забракованы; и вдобавок Кромицки грозит судебный процесс за обман агентства. Дай Бог, чтобы мы смогли предотвратить это,
  тем более что он невиновен. Гибель не имеет значения, при условии, что не будет позора. Я совершенно не знаю, что делать и как его спасти. Мне не нравится рисковать деньгами, которые я предназначал Анеле, и все же мы не должны допустить, чтобы дело дошло до судебного разбирательства. Скажи мне, что делать, Леон, ибо ты мудр и будешь знать, что целесообразно в таких делах. Я ничего не говорил ни Селине, ни Анельке об этом, и я очень беспокоюсь за Анельку. Я не могу понять, что с ней такое. Селина - достойнейшая из женщин, но у нее всегда были преувеличенные представления о скромности, и она воспитала Анельку таким же образом. Я не сомневаюсь, что Анелька будет лучшей из матерей, но сейчас я очень зла на нее. Замужняя женщина должна быть готова к последствиям, а Анелька, кажется, в отчаянии, как будто это какой-то позор.
  Почти каждый день я вижу следы слез в ее глазах. Мне мучительно видеть ее такой худой и бледной, с этими темными кругами под глазами и готовой разрыдаться по малейшему поводу; и на ее лице всегда выражение боли и унижения. Я никогда в жизни не видел молодую женщину, настолько огорченную своим положением. Я пробовал убеждать и ругать — все напрасно. Возможно, я слишком сильно люблю ее и на старости лет теряю былую энергию; но ведь она такое любящее создание! Если бы вы только знали, как она день за днем расспрашивает о вас, пришло ли письмо, все ли у вас хорошо, когда вы уезжаете и как долго собираетесь пробыть в Берлине. Она знает, что мне нравится говорить о тебе, и заставляет меня говорить часами. Дай бог ей сил перенести все неприятности, которые ее ожидают. Я действительно так обеспокоен ее здоровьем, что положительно не осмеливаюсь намекнуть ей о положении ее мужа. Но рано или поздно это должно дойти до ее ушей. Я тоже ничего не сказал Селине, потому что она беспокоится об Анельке и не может понять, почему та должна воспринимать свое положение так трагично”.
  Почему? Я единственный в мире понимаю этот вопрос и мог бы ответить на него, и именно по этой причине я возвращаюсь в Плошув. Это не ее позиция
  она воспринимает трагично, но мое дезертирство. Она осознает мое отчаяние, разрыв тех уз, которые стали ей дороги с тех пор, как после стольких страданий, стольких усилий она сумела превратить их в идеальные отношения. Только сейчас я проникаю в ее мысли, в саму ее душу. С того момента, как я вернулся в Плошув, в этом благородном сердце возникла борьба между долгом и чувством. Она хотела остаться верной тому, кому обещала свою веру, потому что ее духовная природа не терпит нечистоты и лжи; и в то же время ее невольно тянуло к человеку, которого она любила всеми свежими чувствами своего юного сердца, — тем более что этот человек был рядом с ней, любил ее и был в высшей степени несчастен. В этой борьбе прошли целые месяцы. Наконец наступил момент покоя, когда чувство превратилось в союз душ, настолько чистый и неземной, что ни ее скромность, ни ее верность не могли этому помешать. В этом причина ее несчастья; я читаю сейчас ее душу, как открытую книгу, —
  поэтому я возвращаюсь.
  Теперь я также ясно вижу, что не оставил бы ее, если бы был полностью уверен, что ее чувства переживут все перемены в ее жизни. Простой животной ревности, которая наполняет мой разум яростью из-за того, что другой имеет на нее права, в которых мне отказано, было бы недостаточно, чтобы оттолкнуть меня от единственной женщины, которая для меня - весь мир. Но я думал, что ребенок, еще до того, как родится, завладеет ее сердцем, приблизит ее к мужу и навсегда вычеркнет меня из ее сердца и жизни.
  Я не обманываю себя даже сейчас, ибо знаю, что не буду для нее тем, кем был раньше, и тем, кем мог бы стать, если бы не стечение обстоятельств. Я мог бы быть для нее самым дорогим и единственным человеком, привязывающим ее к жизни и счастью; теперь все будет совсем по-другому. Но пока есть хоть малейшая искра чувства ко мне, я не оставлю ее, потому что я не могу; мне некуда идти.
  Поэтому я возвращаюсь; я буду лелеять эту искру, снова разжигать ее и черпать из нее немного тепла для себя. Я снова перечитываю слова моей тети: “Если бы вы только знали, как она день за днем спрашивает о вас, пришло ли письмо, все ли у вас хорошо, когда вы уезжаете и как долго собираетесь пробыть в Берлине”, - и я не могу насытиться этими словами. Это как если бы я умирал с голоду, и кто-то дал мне кусок хлеба. Я ем его и чувствую, что могу расплакаться от чистой благодарности. Возможно, наконец-то начинает проявляться Божья милость ко мне. Ибо я чувствую, что изменился; прежнее "я" умерло во мне. Я больше не буду бунтовать против ее воли; я все вынесу, успокою и утешу ее; я даже спасу ее мужа.
  4 Ноября.
  Обдумав это, я остаюсь в Берлине еще на два дня. Это большая жертва для меня, потому что я едва могу сдерживать свое нетерпение; но необходимо отправить письмо, чтобы подготовить ее к моему приезду. Телеграмма могла бы встревожить ее, как и мой внезапный приезд. Я отправил веселое письмо, завершив его дружеским посланием для Анели, как будто между нами никогда ничего не произошло. Я хочу, чтобы она поняла, что я примирился со своей судьбой и что я возвращаюсь таким же, каким был до того, как оставил ее. Моя тетя, должно быть, рассчитывала на мой приезд после получения ее письма.
  Варшава, 6 ноября.
  Я приехала сегодня утром. Моя тетя ждала меня в Варшаве. В Плошове дела обстоят немного лучше. Анеле гораздо спокойнее. От Кромицкого нет никаких новостей.
  Бедная старая тетя встретила меня испуганным восклицанием: "Леон, что с тобой случилось?” Она не знала, что я был так болен, а затяжная болезнь меняет внешность; и мои волосы совсем поседели на висках. Я даже подумывал о том, чтобы искусственно их затемнить. Я не хочу сейчас выглядеть старой. Моя тетя тоже очень изменилась, и, хотя прошло не так много времени с тех пор, как мы расстались, я заметила большую разницу в ее внешности. Ее лицо утратило привычное решительное выражение, хотя черты стали более неподвижными. Я заметил, что ее голова немного дрожит, особенно когда она слушает с глубоким вниманием. Когда я с некоторым внутренним беспокойством поинтересовался ее здоровьем, она сказала со своей обычной откровенностью: “После моего возвращения из Гаштайна я чувствовала себя очень хорошо; но теперь, кажется, все идет наперекосяк, и я чувствую, что мое время приближается. У нас, плошовских, все заканчивается параличом; и я чувствую онемение в руке каждое утро. Но об этом не стоит говорить; все будет так, как предопределит Бог ”.
  Больше она ничего не сказала. Вместо этого мы вместе посоветовались, как помочь Кромицки, и решили не допустить, чтобы дело дошло до уголовного преследования, если мы сможем этому помочь. Мы не могли спасти его от разорения, так как это повлекло бы за собой наше собственное разорение, которого мы должны избежать, хотя бы из уважения к Анельке. Я предложил поселить Кромицкого здесь, подарив ему одну из самых больших ферм. Бог знает, как меня передергивало при одной мысли о том, что он всегда будет с Анелькой, но, чтобы довести свою жертву до конца, я решила проглотить горький напиток.
  Моя тетя предлагает одну из своих ферм, и я предоставляю необходимый капитал для его основания, который, вместе взятый, составит приданое Анели. Кромицки придется дать себе слово не пускаться в дальнейшие спекуляции. Но прежде чем это будет сделано, мы должны освободить его, и для этой цели мы собираемся прислать способного юриста с инструкциями и достаточными средствами.
  Когда мы закончили нашу консультацию, я начал расспрашивать об Анеле. Моя тетя сказала мне, среди прочего, что она очень изменилась, и ее былой красоты почти не осталось. Услышав это, я почувствовал к ней еще большую жалость.
  Ничто не сможет отвратить от нее мое сердце. Она - самая макушка моей головы. Я хотел сразу же отправиться в Плошув, но тетя сказала, что устала и хочет переночевать в Варшаве. Поскольку я рассказал ей о том, что у меня было воспаление легких, я подозреваю, что она специально осталась, чтобы не позволить мне путешествовать в плохую погоду. С утра шел дождь.
  Кроме того, мы не смогли бы поехать, так как нужно было немедленно разобраться с делами Кромицкого.
  7 Ноября.
  Мы приехали в Плошув в семь вечера. Сейчас полночь, и весь дом спит. Слава Богу, встреча не слишком взволновала ее.
  Она вышла ко мне неуверенной походкой, и в ее глазах были страх и стыд; но я поклялся себе встретить ее так, как будто мы расстались вчера, и постараться избежать чего-либо похожего на примирение, чего-либо, что могло бы напомнить ей, что мы расстались при необычных обстоятельствах.
  Увидев, что она приближается, я протянул ей руку и весело сказал:
  “Как поживаете, дорогая Анелька? Я так хотел увидеть вас всех, и это заставило меня отложить свое морское путешествие на другое время”.
  Она сразу поняла, что такое приветствие означает примирение, покой и самопожертвование ради нее. На мгновение по ее лицу пробежала волна таких эмоций, что я испугался, как бы она не потеряла контроль над собой. Она хотела что-то сказать и не смогла; она только прижалась ко мне
  рукой. Я подумал, что она сейчас разрыдается, но не дал ей времени и быстро продолжил тем же тоном: —
  “ А как же портрет? Голова была закончена, когда вы уезжали из Вены, не так ли? Анджели не скоро пришлет ее, потому что он сказал мне, что это будет его шедевр. Он захочет выставить ее в Вене, Мюнхене и Париже. Повезло, что я попросил его сделать копию, иначе мы могли бы ждать год, прежде чем получили бы ее. Я хотел получить копию для себя.
  Она была вынуждена поддаться моему чувству юмора, несмотря на все эмоции, бушевавшие в ее груди, тем более что в разговоре приняли участие моя тетя и пани Селина. Таким образом, первые неловкие моменты были преодолены.
  Все, что я сказал, было направлено на то, чтобы отвлечь наше внимание от реального состояния чувств. Я продолжал в том же напряжении весь вечер, хотя временами чувствовал, как от напряжения у меня на лбу выступает пот. Я все еще был слаб после недавней болезни, и все это ужасно сказывалось на мне.
  Во время ужина Анелька смотрела на мое бледное лицо и седые волосы. Я видел, что она догадалась, как я, должно быть, страдал. Я почти весело рассказывал о своих берлинских впечатлениях. Я избегал смотреть на ее изменившуюся внешность, чтобы не дать ей понять, что я заметил это и что это зрелище глубоко тронуло меня. Ближе к концу вечера я несколько раз чувствовал слабость, но я боролся с этим, и она не видела на моем лице ничего, кроме спокойствия, безмятежности и безграничной привязанности. Она очень зоркая; она очень быстро все знает, воспринимает, разбирается в вещах; но я превзошла саму себя — я была такой естественной и непринужденной. Даже если у нее все еще есть какие-то сомнения относительно моей покорности, у нее нет никаких сомнений относительно моей привязанности и того, что она для меня все та же обожаемая Аниэла.
  Я заметил, что она выглядела лучше и, очевидно, начала приходить в себя в более теплой атмосфере. У меня действительно были основания гордиться собой, поскольку я сразу привнесла видимость жизнерадостности в дом, где царила скука. Моя тетя и пани Селина это очень ценили. Последняя откровенно сказала, когда я пожелал ей спокойной ночи:
  “ Слава Богу, вы пришли. С вами в доме все сразу выглядит по-другому.
  Анелька, пожимая мне руку, застенчиво спросила: “Ты ведь не скоро уедешь?”
  “Нет, Анелька, ” ответил я, “ я больше никуда не уйду”. И я пошел, или, скорее, убежал, в свою комнату, потому что почувствовал, что больше не могу выносить этого напряжения. В тот вечер в моем сердце скопилось столько горя и слез, что я чуть не задохнулась. Есть маленькие жертвы, которые стоят дороже больших.
  8 ноября.
  Почему я так часто повторяю себе, что она - как макушка моей головы?
  Потому что человек должен любить женщину больше жизни, считать ее венцом жизни, если он не бросит ее при подобных обстоятельствах. Я прекрасно осознаю, что простое физическое отвращение отвратило бы меня от любой другой женщины; и с тех пор, как я остаюсь здесь, мне снова приходит в голову мысль, что моя любовь, должно быть, является нервным расстройством, которого не могло бы быть, будь я нормально здоровым представителем человечества. Современный человек, который все объясняет себе словом “невроз” и осознает
  все, что происходит внутри него, не имеет даже того утешения, которое могла бы дать ему убежденность в собственной верности. Ибо если он скажет себе:
  “Ваша верность и настойчивость - признаки болезни, а не добродетели”, - это добавляет еще больше горечи. Если осознание всех этих вещей делает жизнь намного сложнее, почему мы так заботимся о том, чтобы культивировать это?
  Сегодня, при дневном свете, я заметил, как сильно изменилась Анелька, и мое сердце разрывалось от этого зрелища. Ее рот распух, а когда-то такой чистый лоб утратил свою чистоту и четкость. Моя тетя была права: от ее красоты почти не осталось и следа.
  Но глаза такие же, как у прежней Анели, и этого мне достаточно. Это изменившееся лицо только усиливает мою жалость и нежность, и она мне дороже, чем когда-либо. Если бы она изменилась в десять раз больше, я бы любил ее по-прежнему. Если это болезнь, то я страдаю от нее и не хочу снова выздоравливать; я скорее умру от этой болезни, чем от любой другой.
  9 Ноября.
  Придет время, когда при изменившихся обстоятельствах она вновь обретет свою красоту. Я подумал об этом сегодня и сразу же спросил себя, какими будут наши отношения друг к другу в будущем и изменит ли это что-нибудь. Я уверен, что нет. Я уже знаю, каково это - жить без нее, и не сделаю ничего такого, что могло бы заставить ее отвергнуть меня. Она всегда останется прежней; теперь у меня нет ни малейших сомнений в том, что я необходим для ее жизни, но я также знаю, что она никогда не назовет чувство, которое испытывает ко мне, никаким другим именем, кроме большой сестринской привязанности. Какое значение имеет название? это всегда будет идеальная любовь одной души к другой; и это законно, потому что дозволено брату и сестре. Если бы было иначе, она бы сразу же восстала против этого.
  На этот счет у меня нет никаких иллюзий. Я уже говорил, что с тех пор, как она превратила наши взаимоотношения в идеальные чувства, они стали ей дороги. Пусть так и остается, при условии, что они будут ей дороги.
  10 ноября.
  Это совершенно неверная идея, что современный продукт цивилизации менее восприимчив к любви. Иногда я думаю, что все наоборот. Тот, кто лишен одного легкого, дышит еще тяжелее оставшимся; мы потеряли многое из того, что составляет суть жизни, и вместо этого наделены нервной системой, более натянутой и чувствительной, чем у наших предков. Совсем другое дело, что недостаток красных шариков в нашей крови вызывает ненормальные и нездоровые чувства, и поэтому трагедия человеческой жизни скорее увеличивается, чем уменьшается. Она увеличивается по той самой причине, что, в то время как прежний человек в своих разочарованиях находил утешение в религии и общественных обязанностях, современный человек не находит его там. Раньше характер оказывался сильным ограничителем страстей; в настоящее время в характере не так уж много силы, и ее становится все меньше и меньше из-за преобладающего скептицизма, который является разлагающим элементом. Это подобно бацилле, размножающейся в человеческой душе; она разрушает сопротивляющуюся физиологическому влечению силу нервов, нервов больных. Современный человек осознает все и не может найти средства против чего бы то ни было.
  11 Ноября.
  В течение некоторого времени от Кромицкого не было никаких известий; даже Анелька ничего о нем не слышала. Я послал ему телеграмму, чтобы сообщить, что к нему приезжает юрист, чтобы уладить его дела; затем я написал ему, надеясь, что он получит письмо, потому что мы не знаем, где он находится
  присутствует. Без сомнения, телеграмма и письмо найдут его вовремя, но где и когда, мы не знаем. Хвастовски-старший написал своему сыну; возможно, он первым услышит что-нибудь о том, как обстоят дела.
  Я провожу целые часы с Анелькой, и ничто нас не беспокоит. Пани Селина, которая теперь знает о положении Кромицкого, попросила меня подготовить Анелу к любым новостям, которые она может получить. Я уже сказал Анеле, что я думаю по поводу домыслов ее мужа, но только с личной точки зрения. Я даже сказал ей, что она не должна принимать близко к сердцу, если он потеряет все свои деньги, что, в конце концов, может быть лучшим, что с ним может случиться, поскольку тогда он, возможно, сможет начать спокойную, практичную жизнь. Я успокоил ее относительно денег, которые я ему одолжил, и сказал, что все в порядке; я также рассказал ей кое-что о планах моей тети относительно их будущего. Она слушала сравнительно спокойно, не выказывая признаков эмоций. Что больше всего придает ей сил и утешения, так это сознание того, что рядом с ней так много любящих сердец. Сейчас я люблю ее больше всех слов; она видит это, она читает это в моих глазах и во всем моем обращении с ней. Когда мне удается подбодрить ее или вызвать ее улыбку, я вне себя от восторга. В настоящее время в моей любви есть что-то от привязанности верного слуги, любящего свою госпожу. Мне часто кажется, что я должен смириться перед ней, как будто мое настоящее место - у ее ног. Она никогда не сможет стать для меня уродливой, измененной или старой. Я принимаю все, со всем соглашаюсь и боготворю ее такой, какая она есть.
  12 Ноября.
  Кромицкий мертв! Катастрофа обрушилась на нас подобно удару грома.
  Да сохранит Бог Анелу от любого вреда в ее нынешнем состоянии. Сегодня пришла телеграмма о том, что обвиняемый в мошенничестве и ему угрожают
  тюремное заключение, он лишил себя жизни. Я должен был ожидать чего угодно, только не этого! Кромицкий мертв! Анелька свободна! Но как она это перенесет? Я снова и снова смотрела на телеграмму, чтобы убедиться, что это не сон. Я все еще не могу поверить собственным глазам; но подпись,
  “Хвастовски” ручается за правдивость. Я знал, что это не может закончиться хорошо, но никогда не предполагал, что конец будет таким быстрым и трагичным. Нет, эта мысль никогда не приходила мне в голову.
  Я чувствую себя так, словно меня ударили по голове. Если мой мозг сейчас не откажет, он выдержит все. Когда-то я помог Кромицкому, а в последнее время сделал для него все, что мог, следовательно, мне не в чем себя упрекнуть.
  Было время, когда я от всей души желал ему смерти, — это правда; но тем более к моей чести то, что я помог ему, несмотря на это. И смерть настигла его, не из-за того, что я сделал, а вопреки этому. И Анелька свободна! Странно, хотя я это знаю, я не могу в это полностью поверить. Я как будто в полубессознательном состоянии. Кромицкий был для меня просто незнакомцем, более того, величайшим препятствием на моем пути. Препятствие устранено, следовательно, я должен испытывать безграничную радость; и все же я не могу, не смею испытывать ее, — возможно, потому, что с этим связан страх перед последствиями для Анельки. Моей первой мыслью, когда я получил телеграмму, было:
  “Что будет с Анелькой? Как она перенесет эту новость?” Храни ее Бог!
  Она не любила этого человека, но в ее нынешнем состоянии шок может убить ее. Я подумываю увезти ее отсюда.
  Какое счастье, что я получил телеграмму у себя в комнате, а не в столовой. Не знаю, смог бы я контролировать свое выражение лица. Некоторое время я не мог прийти в себя от внезапного потрясения. Затем я пошел к своей тете, но не показал ей телеграмму. Я сказал только: —
  “У меня плохие новости о Кромицки”.
  - Что случилось? - спросил я.
  - Вы не должны быть шокированы, тетя.
  — Они привлекли его к суду, не так ли?
  “Нет, это хуже; он предстает перед судом, но перед судом более высоким, чем наш”.
  Моя тетя энергично подмигнула обоими глазами.
  - Что ты хочешь этим сказать, Леон?
  Я показал ей телеграмму. Она прочла ее и, не сказав ни слова, подошла к своей кровати и закрыла лицо руками. Через короткое время она поднялась с колен и сказала: —
  “ Анелька может поплатиться за это жизнью. Что же делать?
  - Она не должна ничего знать до рождения ребенка.
  “Но как мы можем предотвратить это? Это будет у всех на устах; газеты будут обсуждать это. Как мы можем скрыть это от нее?
  “Дорогая тетя, - сказал я, - есть только один способ. Мы должны вызвать врача и попросить его прописать ей смену воздуха. Затем я отвезу ее и пани Селину в Рим. Там я смогу скрывать от нее все новости. Здесь это было бы трудно, особенно когда слуги узнают об этом?
  - Но сможет ли она перенести это путешествие?
  - Я не знаю; все зависит от того, что скажет доктор; я немедленно пошлю за ним.
  Моя тетя согласилась на мое предложение. Это было действительно лучшее, что можно было сделать в данных обстоятельствах. Мы решили посвятить пани Селину в нашу тайну, чтобы она могла способствовать нашему плану отъезда. Я повидался со всеми слугами и отдал строгий приказ, чтобы все письма, бумаги и телеграммы приносили прямо в мою комнату, и чтобы никто не приближался к молодой леди с какими бы то ни было новостями или сплетнями.
  Моя тетя была ужасно шокирована. Согласно ее взглядам, самоубийство - одно из величайших преступлений, которые кто-либо может совершить; поэтому, несмотря на жалость к несчастному человеку, было много ужаса и негодования. “Ему не следовало этого делать, ” повторяла она снова и снова, — особенно сейчас, когда он ожидал стать отцом”. Но я полагаю, что он мог и не получить известия об этом. В течение последних нескольких недель он, должно быть, пребывал в состоянии лихорадочного беспокойства, переезжая с места на место, поскольку запутанное положение его дел вынуждало его.
  Я не смею осуждать его и открыто признаюсь, что это подняло мое уважение к этому человеку. Есть некоторые люди, которые, справедливо обвиненные в мошенничестве и неправомерных...
  торгующие и приговоренные к тюремному заключению, расслабляются и весело проводят время в тюрьме, попивая шампанское. Он этого не делал, он предпочел смерть позору. Может быть, он вспомнил, кто он такой. Я бы меньше сочувствовал ему, если бы он покончил с собой только потому, что потерпел неудачу; но я полагаю, что даже это было бы для него достаточным мотивом поступить так. Я помню, что он сказал по этому поводу в Гаштайне. Если моя любовь - невроз, то, несомненно, его лихорадочная жажда золота такая же.
  Когда эта единственная цель ушла из его жизни, эта единственная основа ускользнула у него из-под ног, он увидел перед собой, возможно, пропасть и пустыню, подобные тем, которые я видел, когда был один в Берлине. И что могло его удержать? Мысль об Анельке? Он знал, что мы позаботимся о ней; и, кроме того, — кто знает? —
  возможно, в глубине души он чувствовал, что не нужен для ее счастья. Я не думал, что он способен на это; я не ожидал от него столько энергии и мужества, и, признаюсь, судил о нем ошибочно.
  Я отложил ручку, но снова беру ее, потому что не могу заснуть; и, кроме того, во время письма мои мысли текут более ровно, и я не чувствую, как у меня кружится голова. Анелька свободна! Анелька свободна! Я повторяю это про себя и не могу охватить весь смысл. Я чувствую, что могу сойти с ума от радости, и в то же время меня охватывает неопределенный ужас. Правда ли, что для меня зарождается новая жизнь? Что это? Это одна из уловок природы или, наконец, Божья милость за все, что я выстрадал, и за великую любовь, которую я ношу в своем сердце? Возможно, существует мистический закон, который отдает женщину мужчине, который любит ее больше всего, чтобы исполнилась великая, вечная заповедь Творца. Я не знаю. У меня такое чувство, как будто я и все те, кто рядом со мной, были унесены огромной волной, неподвластной человеческой воле или человеческому контролю.
  Я снова прервал свое написание, потому что карета, которую я послал за доктором, вернулась без него. Ему предстоит операция, и он не смог приехать,
  но обещал быть здесь утром. Он должен оставаться с нами в Плошуве до нашего отъезда и отправиться с нами в Рим. Там я найду других, кто займет его место.
  Уже поздняя ночь. Анеля спит, и у нее нет предчувствия того, что нависло над ней, какая полная перемена произошла в ее жизни. Пусть это принесет ей мир и счастье! Она заслуживает всего этого. Возможно, именно ради нее проявляется Божья милость.
  Мои нервы настолько натянуты, что я вздрагиваю, когда слышу вдалеке собачий лай или стук сторожа; мне кажется, что кто-то приносит новости и пытается добраться до Анели. Я делаю усилие, чтобы успокоиться и объяснить странный страх, который преследует меня, состоянием здоровья Анели; я пытаюсь убедить себя, что без этого я не чувствовал бы себя так неловко. Я повторяю себе, что мой страх пройдет, как проходит все остальное, и после этого начнется новая жизнь.
  Я должен свыкнуться с мыслью, что Кромицкого больше нет. Из этой катастрофы проистекает мое счастье, такое счастье, на которое я не смел надеяться; но внутри нас есть моральный инстинкт, который запрещает нам радоваться смерти даже врага. И более того, в самой смерти есть ужасная торжественность — те, кто говорит в ее присутствии, говорят приглушенными голосами; вот почему я не смею радоваться.
  13 ноября.
  Все мои планы разрушены. Сегодня утром пришел врач и, осмотрев Анель, объявил, что ни о каком длительном лечении не может быть и речи.
  путешествие для нее, поскольку это было бы определенно опасно. Кажется, в ее состоянии есть некоторые отклонения. Какая пытка слышать его профессиональный жаргон, когда кажется, что каждое произносимое им слово угрожает жизни любимой женщины.
  Я рассказал доктору, в каком положении мы находимся, и он сказал, что из двух опасностей он предпочитает меньшую.
  Что беспокоило и злило меня больше всего, так это его совет сообщить Анеле, после надлежащей подготовки, о смерти ее мужа. Увы! Я не могу отрицать, что со своей точки зрения он прав. “Если вы совершенно уверены, - сказал он, - что сможете скрывать это от пани Кромицкой в течение нескольких месяцев, то, конечно, было бы лучше так и поступить; но если нет, было бы желательно подготовить ее разум, а затем сказать ей; потому что, если она получит известие внезапно, может произойти еще одна катастрофа”.
  Что же делать? Я должен установить карантин вокруг Плошова, не допускать, чтобы бумаги или письма приходили без моего ведома, проинструктировать слуг, что говорить, и держать под контролем даже их внешность.
  Какое впечатление подобные новости производят на каждого; у меня был пример на примере пани Селины, которой мы должны были сказать правду. Она дважды падала в обморок, а затем впала в истерику, что почти свело меня с ума, потому что я думал, что ее будет слышно по всему дому. И все же она не любила своего зятя; но и она, я полагаю, больше всего боялась за Анельку. Я категорически против советов доктора и не думаю, что когда-нибудь соглашусь с ними. Я не могу сказать им одного: что Анелька не любила своего мужа, и что именно по этой причине потрясение будет для нее еще страшнее.
  Речь идет не просто о горе после смерти любимого существа, но и о тех упреках, которые она будет предъявлять к себе, думая, что, если бы она любила его больше, он, возможно, больше цеплялся бы за свою жизнь. Пустые, тривиальные и несправедливые упреки, ибо она сделала все, что могла приказать сила воли, — она отвергла мою любовь и осталась чистой и верной ему. Но нужно знать эту душу, полную сомнений, такой, какой я ее знаю, чтобы оценить глубину горя, в которое повергла бы ее эта новость, и как она заподозрила бы себя, —
  спрашивал, не соответствовала ли его смерть какому-то глубоко скрытому желанию с ее стороны обрести свободу и счастье; не удовлетворила ли она те желания, которые она едва осмеливалась сформулировать. У меня волосы, кажется, встают дыбом при одной мысли об этом, потому что именно его смерть открывает для нее новую жизнь; следовательно, это будет двойным потрясением — два удара обрушатся на дорогую головку. Этого ни доктор, ни моя тетя, ни пани Селина не могут понять. Нет! ей не следует говорить об этом до окончания события.
  Какое несчастье, что она не может уйти! Здесь трудно, почти невозможно, охранять ее. Она прочтет по нашим лицам, что произошло. Малейшее слово, малейший взгляд вызовут у нее подозрение, и она будет воображать всякие вещи. Сегодня она была удивлена внезапным приездом доктора.
  Пани Селина сказала мне, что поинтересовалась, почему за ним послали и не угрожает ли ей какая-нибудь опасность. К счастью, моя тетя, всегда готовая к любой чрезвычайной ситуации, сказала, что в таких случаях обычно время от времени вызывают врача. У Анели нет опыта, и она сразу ей поверила. Как мне убедить слуг не выглядеть такими загадочными? Они уже догадываются, что что-то не так, из моих предупреждений, и со временем они все узнают. Я не могу отмахнуться от них всех. Частых телеграмм достаточно, чтобы возбудить их любопытство. Сегодня я получил еще одну телеграмму от Хвастовского из Баку с запросом, что ему делать с телом. Я ответил, что пока он должен похоронить его там. Я попросил Хвастовского-старшего отвезти его в Варшаву и отправил денежный перевод по
  телеграфируйте. Я не знаю даже, можно ли отправить такой приказ из Варшавы в Баку.
  Сегодня я просмотрел газеты. В двух из них была заметка о смерти Кромицкого. Если это дело рук молодого Хвастовски, он, должно быть, сумасшедший. Слуги знают все. У них такие лица, что я удивляюсь, как Анелька ничего не подозревает. Во время ужина она была веселой и необычайно оживленной. Присутствие доктора стало для меня большим облегчением.
  Кромицкий для него никто. Он привлекает внимание Анели, шутит и учит ее играть в шахматы. Пани Селина, напротив, приводит меня в отчаяние. Чем веселее становилась Анелька, тем длиннее и печальнее становилось лицо ее матери. Я довольно резко заговорил с ней по этому поводу.
  14 Ноября.
  Мы все находимся в Варшаве. Они сказали Анеле, что во всех комнатах в Плошуве должны быть проложены трубы с горячей водой, и поэтому, чтобы избежать общего расстройства и дискомфорта, мы все намеревались поехать в Варшаву. Поездка очень утомила ее, но я рад, что мы здесь, потому что могу положиться на своих слуг. В доме небольшой беспорядок. Очень много картин уже распаковано. Анелька, несмотря на усталость, захотела их увидеть, и я выступил в роли чичероне. Я сказал ей, что больше всего на свете хотел бы когда—нибудь стать ее чичероне в Риме, и она ответила с оттенком грусти:
  “Я тоже часто мечтаю увидеть Рим, но иногда мне кажется, что я никогда туда не поеду”.
  Ее слова вызвали у меня приступ тоски, потому что я боюсь всего, даже предчувствий, и готов видеть в каждом слове предвестие зла.
  “Я обещаю, что ты поедешь в Рим и пробудешь там столько, сколько захочешь”, - весело ответил я.
  Удивительно, как легко человеческая природа приспосабливается к новому положению и пользуется своими правами. Невольно я смотрю на Анелу как на свою собственность и охраняю ее как свою собственность.
  Доктор был прав. Мы правильно сделали, что приехали в Варшаву, — во-первых, потому что в случае любой внезапной чрезвычайной ситуации помощь всегда под рукой; во-вторых, мы не обязаны принимать посетителей. В Плошуве мы не могли этого избежать, поскольку невозможно прогнать посетителя от собственных ворот; и, вероятно, очень многие пришли бы с соболезнованиями. Наконец, в Плошуве уже царила таинственная, тяжелая атмосфера, в которой мои попытки придать беседе легкий и жизнерадостный оборот казались неестественными. Я полагаю, этого нельзя избежать даже здесь, но ум Анели будет занят сотнями мелких ощущений, и она будет менее внимательна к любым незначительным изменениям в своем окружении, чем она была бы в Плошуве. Она не часто выходит из дома и никогда не бывает одна. Доктор прописал физические упражнения, но я нашла средства для этого. За конюшнями есть большой сад с деревянной галереей у стены. Я застеклю его, и в плохую погоду Анелька сможет там гулять. Это ужасное напряжение, эта постоянная тревога, нависающая над нашими головами.
  15 Ноября.
  Как это случилось? Я не могу понять, как малейшее подозрение могло прийти ей в голову. И все же оно есть. Сегодня, во время завтрака, она вдруг подняла глаза, вопросительно посмотрела на всех нас по очереди и сказала:
  - Я не совсем понимаю, но у меня такое впечатление, что вы что-то от меня скрываете.
  Я почувствовала, что бледнею, — пани Селина вела себя самым роковым образом; только милая старая тетушка не потеряла присутствия духа и сразу же принялась ругать Анелу: —
  “Конечно, мы что-то скрываем, и нам не хотелось говорить вам, что мы считаем вашу маленькую головку глупой. Леон вчера сказал, что ты никогда не научишься играть в шахматы, поскольку понятия не имеешь о комбинации.
  Я вздохнул легче и, ухватившись за разгадку, начал подшучивать над ней. На данный момент Анелька казалась удовлетворенной, но я совершенно уверен, что мы не рассеяли ее подозрений, и что даже моя жизнерадостность могла показаться ей искусственной. Моя тетя и пани Селина были не на шутку напуганы, а я была в отчаянии, потому что видела, насколько бесплодными были бы наши попытки полностью скрыть это от нее. Мне кажется, Анелька подозревает, что мы скрываем от нее какие-то плохие новости о финансовых делах ее мужа; но что она подумает, если пройдет неделя за неделей, а она не получит от него ни одного письма? Что мы можем ей сказать, как объяснить это молчание?
  Ближе к полудню пришел доктор. Мы рассказали ему, что произошло, и он повторил то, что говорил раньше, что было бы лучше сообщить ей об этом
  правда.
  - Естественно, пани Кромицкая встревожится, не получив никаких писем, и сделает из этого наихудшие выводы.
  Я все еще старался избегать крайних мер и сказал, что это беспокойство подготовит ее разум к новостям.
  “Да, - ответил доктор, - но беспокойство плохо подготавливает организм к испытанию, которое даже при более благоприятных обстоятельствах было бы нелегко перенести”.
  Возможно, он прав, но мое сердце трепещет от ужаса. У всего есть свои пределы, как и у человеческого мужества. Что-то внутри меня отчаянно протестует против этого, и я боюсь голоса, который говорит:
  “Нет”.
  Дамы почти решили рассказать ей об этом завтра. Я не буду иметь к этому никакого отношения. Я понятия не имел, что можно бояться до такой степени. Но это вопрос, касающийся ее самой.
  16 ноября.
  Все было хорошо до вечера, когда внезапно началось кровотечение. А я сказал "нет"! Сейчас три часа ночи. Она заснула. С ней врач. Я должен быть спокоен — я должен. Ей необходимо, чтобы кто—нибудь в доме сохранял присутствие духа - я должен.
  17 Ноября
  Врач говорит, что первая фаза болезни прогрессирует в соответствии с правилами. Что это значит? Означает ли это, что она умрет? Температура не очень высокая. Кажется, так было всегда в первые два дня. Она в полном сознании, чувствует себя не в своей тарелке и очень слаба, но почти не страдает. Врач подготовил нас к тому, что температура будет постепенно повышаться до сорока градусов; появятся сильные боли, тошнота и отек ног — вот что он обещает!
  Пусть одновременно наступит и конец света! О Боже! если это должно быть моим наказанием, клянусь, я уйду, чтобы никогда больше в жизни ее не увидеть, — только спаси ее!
  18 Ноября.
  Я ее не видел. Я сижу у ее двери, почти лишившись чувств; но я не захожу, потому что боюсь, что при виде меня ей станет хуже и усилится лихорадка. Временами мне приходит в голову ужасная мысль, что я схожу с ума и могу убить Анельку в припадке безумия. Вот почему я заставляю себя писать, ибо мне кажется, что это лучший способ держать свои чувства под контролем.
  19 Ноября.
  Я слышал ее голос и стоны через дверь. При этой болезни страдания ужасны. По словам врача, это обычный признак, но мне это кажется слепой жестокостью! Моя тетя говорит, что она цепляется за ее шею и ее
  мама и просит их о помощи. И ничего нельзя сделать, ничего!
  Постоянное недомогание, боли усиливаются, ступни сильно опухли. Врач ничего не говорит, но говорит, что все может кончиться хорошо, а может и плохо. Я знаю это и без него! Температура под сорок градусов. Она всегда в сознании.
  20 ноября.
  Теперь я это знаю. Мне никто не говорил, но я точно знаю, что она умрет. Я держу все свои чувства под контролем, я даже спокоен. Анелька умрет!
  Прошлой ночью, сидя у ее двери, я видел это так же ясно, как сейчас вижу солнечный свет. Человек в определенном состоянии ума видит вещи, которые другие люди с менее сосредоточенным умом не могут увидеть. Ближе к утру что-то произошло во мне, что заставило меня увидеть, чем это закончится; это было так, как будто с моих глаз и мозга сорвали пелену. Теперь ничто не может спасти Анелу. Я знаю это лучше, чем все врачи. И именно по этой причине я больше не сопротивляюсь. Что хорошего это может принести ни ей, ни мне? Приговор вынесен. Я был бы слеп, если бы не почувствовал, что какая-то сила, столь же могущественная, как вселенная, разлучает нас. Что это за сила, как она называется, я не знаю. Я знаю только, что если бы я опустился на колени, бился головой об пол, молился и взывал о пощаде, я мог бы сдвинуть гору скорее, чем сдвинуть эту силу. Поскольку ничто теперь не могло разлучить меня с Анелькой, кроме смерти, она должна умереть. Это может быть очень логично, но я не соглашаюсь расставаться с ней.
  21 ноября.
  Анела хотела меня видеть. Моя тетя вывела всех из комнаты, думая, что хочет передать свою мать на мое попечение, и это действительно было так. Я увидел свою возлюбленную, душу моей жизни. Она всегда осознает свою
  глаза очень яркие, а ее умственные способности возбуждены. Боль почти прекратилась. Все следы ее прежнего состояния исчезли, и ее лицо подобно лицу ангела. Она улыбнулась мне, и я улыбнулся в ответ. Со вчерашнего дня я знаю, что меня ждет, и мне кажется, что я уже мертв; поэтому я спокоен. Взяв мою руку в свою, она начала рассказывать о своей матери, потом посмотрела на меня так, словно хотела узнать обо мне как можно больше, прежде чем ее глаза закроются навсегда, и сказала:
  “Не бойся, Леон, я чувствую себя намного лучше; но на случай, если со мной что-нибудь случится, я хотел оставить тебе что-нибудь на память обо мне. Возможно, мне не следовало говорить этого так скоро после смерти моего мужа, но, поскольку я могла умереть, я хотела сказать тебе сейчас, что я очень, очень сильно тебя любила.
  Я ответил ей: “Я знаю это, дорогая”, - и я взял ее за руку, и мы посмотрели друг другу в глаза. Впервые в своей жизни она улыбнулась мне как нареченная жена. И я женился на ней по обету, более сильному и долговечному, чем земные обеты. Мы были счастливы в этот момент, хотя и омрачены печалью, такой сильной, словно смерть покинула ее только тогда, когда нам сказали, что пришел священник. Она подготовила меня к его приходу и попросила не горевать по этому поводу; она послала за ним не потому, что думала, что умирает, а чтобы это пошло ей на пользу и успокоило ее разум.
  Когда священник ушел, я вернулся к ней. После стольких бессонных ночей она устала и заснула, и сейчас она спит. Когда она проснется, я больше не покину ее, пока она снова не заснет.
  22 Ноября.
  Ей намного лучше. Пани Селина вне себя от радости. Я единственный, кто знает, что это такое. Врачу не было необходимости говорить мне, что это означает паралич кишечника.
  23 ноября.
  Аниэла умерла сегодня утром.
   OceanofPDF.com
  Декабрь
  РИМ, 5 декабря.
  Я мог бы быть твоим счастьем, а стал твоим несчастьем. Я - причина вашей смерти, потому что, если бы я был другим человеком, если бы я не испытывал недостатка во всех принципах, во всех основах жизни, на вас не обрушились бы потрясения, которые убили вас. Я понял это в последние мгновения твоей жизни и пообещал себе, что последую за тобой. Я поклялся в этом у твоего смертного одра, и сейчас мой единственный долг - быть рядом с тобой.
  Твоей матери я завещаю свое состояние; мою тетю я завещаю Христу, в любви которого она найдет утешение на склоне лет, и я следую за тобой — потому что должен. Ты думаешь, я не боюсь смерти? Я боюсь, потому что не знаю, что там есть, и вижу только бесконечную тьму; это заставляет меня отшатнуться. Я не знаю, существует ли небытие или существование без пространства и времени; возможно, какой-то межпланетный ветер переносит духовную монаду от звезды к звезде, чтобы внедрить ее в постоянно обновляющееся существование. Я не знаю, есть ли здесь безмерное беспокойство или такой совершенный покой, который могут даровать нам только Всемогущество и Любовь. Но поскольку ты умер из—за моего “я не знаю”, как я мог остаться здесь - и жить?
  Чем больше я боюсь, чем больше я не знаю, тем больше я не могу отпустить тебя одну; я не могу, Анелька моя, — и я следую за тобой. Вместе мы канем в небытие или вместе начнем новую жизнь; и здесь, внизу, где мы страдали, пусть мы будем погребены в забвении.
   OceanofPDF.com
  Ханя
   OceanofPDF.com
  ПРОЛОГ.
  СТАРЫЙ СЛУГА.
  ПОМИМО старых управляющих, надсмотрщиков и лесничих, есть еще один тип людей, который все больше и больше исчезает с лица земли, — старые слуги.
  Насколько я помню, в моем детстве моим родителям прислуживал один из таких мамонтов. После этих мамонтов скоро останутся только кости на старых кладбищах, в слоях, густо покрытых забвением; время от времени исследователи будут их выкапывать. Этого старого слугу звали Миколай Суховольский; он был дворянином из благородной деревни Сухая Воля, которую он часто упоминал в своих рассказах. Он перешел к моему отцу от моего достопамятного деда, у которого он был ординарцем во времена наполеоновских войн. Он сам точно не помнил, когда начал служить у моего деда; когда его спросили о дате, он взял понюшку табаку и ответил:
  “ Да, я тогда был без усов, а полковник, упокой Господь его душу, был еще очень молод.
  В доме моих родителей он выполнял самые разнообразные обязанности: он был дворецким; он был телохранителем; летом он отправлялся на уборочные поля в роли
  надсмотрщик, зимой отправлявшийся на молотьбу; у него хранились ключи от водочной, погреба, зернохранилища; он заводил часы; но прежде всего он содержал дом в порядке.
  Я не помню этого человека иначе, чем бранью. Он ругал моего отца, он ругал мою мать; я боялся его как огня, хотя он мне нравился. На кухне он выучил повару целый требник, таскал за уши кладовщиков по всему дому и никогда ничем не был доволен.
  Всякий раз, когда он напивался, что случалось раз в неделю, все избегали его, не потому, что он позволял себе перебранку со своим хозяином или любовницей, а потому, что всякий раз, когда он цеплялся за кого-нибудь, он следовал за этим человеком весь день, без конца придираясь и бранясь.
  Во время обеда он стоял за стулом моего отца и, хотя сам не прислуживал, наблюдал за человеком, который прислуживал, и отравлял ему жизнь с особой страстью.
  “ Береги себя, береги! ” бормотал он. - Или я позабочусь о тебе. Посмотри на него! он не может служить быстро, но волочит ноги за собой, как старая корова на марше. Еще раз будь осторожен! Он не слышит, что его зовет хозяин.
  Смени даме тарелку. Чего ты разинул рот? Почему? Посмотри на него!
  посмотри на него!”
  Он вмешивался в разговор, который велся за столом, и всегда всему возражал. Часто случалось, что мой отец поворачивался к нему во время обеда и говорил:
  - Миколай, скажи Матеушу, чтобы после обеда запрягал лошадей; мы поедем в такое-то место.
  “Веди! почему бы не вести? Эй, да! Но лошади не для езды? Пусть бедные лошади ломают ноги на такой дороге. Если нужно нанести визит, он должен быть нанесен. Конечно, их светлости свободны; могу ли я помешать им? Я не препятствую. Почему бы не навестить? Счета могут подождать, и обмолот может подождать.
  Визит более срочный.
  “С этим Миколаем просто мучение!” - иногда кричал мой отец, теряя терпение.
  Но Миколай начал снова:—
  “Разве я говорю, что я не глупый? Я знаю, что я глупый. Управляющий отправился ухаживать за экономкой священника в Неводове, и почему хозяева не должны ходить с визитами? Является ли визит менее важным, чем ухаживание за экономкой? Если слуге разрешено уходить, то это разрешено и хозяину”.
  И так все продолжалось по кругу, и остановить старого ворчуна было невозможно.
  Мы, то есть я и мой младший брат, боялись его, как я уже говорил, едва ли не больше, чем нашего наставника отца Людвика, и уж точно больше, чем наших родителей. С моими сестрами он был более вежлив. Каждой из них он говорил “Панинка” 1, хотя они были моложе нас; но нам он говорил “ты” без церемоний. Для меня в нем было особое очарование: он всегда носил с собой оружейные заглушки
  карман. Часто случалось, что после уроков я проскальзывал в кладовку, улыбался как можно приятнее, был как можно дружелюбнее и робко говорил:
  “ Миколай! Хорошего дня Миколаю. Будет ли Миколай сегодня чистить пистолеты?
  “ Что Хенрику здесь нужно? Я приготовлю посудную тряпку, вот и все.
  Тогда он насмехался надо мной, говоря:
  “Миколай! Миколай!’ Когда нужны ружейные гильзы, Миколай хорош, а когда нет, пусть его съедят волки. Тебе бы лучше учиться; ты никогда не наберешься остроумия от стрельбы”.
  “ Я закончила уроки, ” сказала я, чуть не плача.
  “ Закончил уроки! Хм! ЗАКОНЧЕННЫЕ. Он все учится и учится, но его голова похожа на пустую канистру. Я не буду давать заглушки, и на этом все закончится”.
  (Говоря, он шарил по карманам.) “Но если кепка попадет ему в глаз, Миколай поймает ее. Кто виноват? Миколай. Кто позволил мальчику стрелять? Миколай”.
  Выругавшись таким образом, он пошел в комнату моего отца, снял пистолеты, сдул с них пыль, еще сто раз повторил, что все это и ломаного гроша не стоит; затем зажег свечу, надел колпачок на сосуд пистолета и позволил мне прицелиться. Между тем мне часто приходилось нести тяжелые кресты.
  “Как мальчик держит пистолет!” - сказал он. “Хм! как парикмахер. Как ты можешь погасить свечу, если не так, как старик гасит ее в церкви? Тебе следовало бы быть священником, чтобы повторять ”Аве Мария", а не солдатом".
  По-своему он учил нас своему военному искусству в прежние времена. Часто после обеда мы с братом учились маршировать под его присмотром, и с нами маршировал отец Людвик, который маршировал очень нелепо.
  Тогда Миколай нахмурился и, хотя боялся священника больше всех на свете, не смог сдержаться.
  “Эй! - сказал он. - но его светлость марширует, как старая корова”.
  Я, как старший, чаще всего находился под его командованием, поэтому страдал больше всех. Но когда меня отправили в школу, старый Миколай плакал так, словно случилось величайшее несчастье. Мои отец и мать сказали, что он стал еще более сварливым и раздражал их две недели.
  “Они взяли ребенка и унесли его”, - сказал он. “А если он умрет! Ууу!
  у! Но чего он хочет от школ? Разве он не наследник? Будет ли он изучать латынь?
  Они хотят превратить его в Соломона. Что за глупость! Ребенок ушел, ушел, а ты, старик, ползи по углам и ищи то, что ты не потерял. Черт его знает, зачем это делается.
  Я помню, когда я приехала домой на первые каникулы. Все в доме еще спали. Только рассвело; утро было холодным и снежным. Скрип швабры во дворе фермы и лай собак нарушали тишину. Жалюзи в доме были закрыты, но
  окна на кухне горели ярким светом, который придавал розовый оттенок снегу у стены. Я вернулся домой усталый и мрачный, со страхом в душе, поскольку первое звание, которое я получил, не представляло собой ничего особенного. Это произошло потому, что я был беспомощен до тех пор, пока не нашел свое место, пока не привык к рутине и школьной дисциплине. Я боялся своего отца; я боялся сурового, молчаливого лица священника, который привез меня из Варшавы. Ни с чьей стороны не было утешения. Наконец я увидел, что дверь кухни открылась и старый Миколай, с красным от холода носом, пробирается по снегу с горшочками дымящихся сливок на подносе. Увидев меня, он воскликнул: "
  “ О, золотой Панич! дорогой мой!
  А потом он быстро поставил поднос, перевернул обе кастрюли, обнял меня за шею и начал прижимать и целовать. С тех пор он всегда называл меня Паничем.
  Целых две недели после этого он не мог простить мне тот крем: “Мужчина спокойно носит крем для себя, а рядом появляется мальчик. Он точно выбрал свой час” и так далее.
  Мой отец собирался выпороть меня, или, по крайней мере, обещал это сделать, из-за двух средних оценок, которые я принес, одну за чистописание, другую за немецкий; но мои слезы и обещания исправиться, с одной стороны, заступничество моей дорогой матери, с другой, и, наконец, неприятности, поднятые Миколаем, помешали этому. Миколай не знал, что это за создание, занимающееся чистописанием, и наказывать кого—то за немецкий - об этом он даже слушать не хотел.
  “Ну, ” сказал он, “ этот мальчик лютеранин или какой-нибудь шваб? Господин полковник умел говорить по-немецки?" или сам господь (тут он повернулся к моему отцу) знает, как это говорить? Мы встретили немцев в— Как называется это место? В Лейпциге, и черт его знает, где бы мы ни атаковали их, мы не говорили по-немецки, но они сразу же повернулись к нам спиной ”.
  У старого Миколая была еще одна особенность: он редко рассказывал о своих прежних экспедициях, но когда в моменты особого расположения духа делал это, то лгал как одержимый. Он сделал это не из недобросовестности; возможно, в его старой голове факты перепутались и разрослись до фантастических размеров. Все военные подвиги, о которых он слышал в юности, он приписывал себе и моему деду, своему полковнику. И он свято верил всему, что говорил.
  Иногда в амбаре, наблюдая за тем, как крестьяне отрабатывают свои обязанности по обмолоту пшеницы, он начинал рассказывать; мужчины прекращали работу и, опершись на свои цепы, слушали, раскрыв рты от изумления. Тогда он замечал их и кричал: "
  -Почему вы поворачиваете ко мне рты размером с пушку?
  И снова послышалось:—
  “Lupu! Тсупу! Lupu! Цупу!”
  Некоторое время слышался стук цепов по соломе, но через некоторое время Миколай начинал снова:
  “Мой сын пишет мне, что королева Пальмиры только что произвела его в генералы. У него там хорошее место, высоко платят, но в этой стране ужасные морозы—” и так далее.
  Я могу упомянуть, что старик не имел успеха со своими детьми. У него был сын, это правда, но большой бездельник, который, когда вырос, наделал бог знает сколько хлопот; в конце концов он вышел в свет и бесследно исчез; а дочь Миколая, в свое время замечательная девушка, была без ума от всех чиновников, сколько их было в деревне, и в конце концов умерла, подарив миру дочь. Ту дочь звали Ханя. Она была примерно моего возраста, красивая, но хрупкая. Я помню, что мы часто играли в солдатиков. Ханя была барабанщицей, но раздражала наших врагов. Она была доброй и кроткой, как ангел. В этом мире ее ждала печальная судьба, но это воспоминания, которые нас сейчас не касаются.
  Я возвращаюсь к рассказам старика. Однажды я слышал, как он рассказывал, как уланские лошади обратились в паническое бегство в Мариамполе. Восемнадцать тысяч из них ворвались в ворота Варшавы. “Сколько людей они затоптали до смерти, - сказал он, - какой был судный день, пока их не поймали, легко себе представить”. В другой раз он рассказал, правда, не в сарае, а всем нам в особняке, следующее:
  “Хорошо ли мы сражались? Почему бы нам не сражаться хорошо? Помню, однажды была война с австрийцами; я стоял в шеренге, в шеренге, говорю, а ко мне подъезжает главнокомандующий, как бы для того, чтобы передать сообщение от австрийцев, то есть с противоположной стороны. ‘Эй, ты, суховольский, - сказал он, - я тебя знаю! Если бы мы только могли поймать тебя, мы бы закончили всю войну”.
  “Но разве он ничего не говорил о полковнике?” - спросил мой отец.
  “ Конечно! потому что он ясно сказал: ”ты и полковник".
  Отец Людвик потерял терпение и сказал:
  - Но ты, Миколай, говоришь неправду, как будто получаешь за нее особое вознаграждение.
  Старик нахмурился и хотел возразить, но он боялся отца Людвика и уважал его, поэтому промолчал; но через некоторое время, желая как—то уладить дело, он продолжил: -
  “ Отец Секлуцкий, наш капеллан, сказал мне то же самое. Однажды, когда австрийцы ударили меня штыком под двенадцатое, я хотел сказать, под пятое ребро, я был в плохом состоянии. Ha! подумал я, что надо умереть, чтобы исповедаться во всех своих грехах Господу Богу Всемогущему перед отцом Секлуцким. Отец Секлуцкий слушал и слушал; наконец он сказал: ‘Побойся Бога, Миколай, ты рассказал мне всю известную тебе ложь’. И я сказал: ”Может быть, потому что я больше ничего не помню".
  -И они вылечили тебя?
  “Вылечил! Как они могли вылечить меня? Я вылечил себя сам. Я сразу же смешал две порции порошка с квартой водки и проглотил на ночь. На следующее утро я проснулся спокойным, как рыба”.
  Мне следовало бы послушать больше этих рассказов и записать их, но отец Людвик, не знаю почему, запретил Миколаю “поворачивать мне голову”, как он заявил,
  “полностью”. Бедный отец Людвик, как священник и тихий деревенский житель, не знал, во-первых, что каждому юноше, которого буря выбрасывает из его тихого родного уголка на широкую арену мира, должно быть, не раз кружили голову, и, во-вторых, что не старые слуги и их рассказы кружат ему голову, а кто-то другой.
  Если уж на то пошло, влияние Миколая на нас не могло быть вредным; напротив, старик очень внимательно и сурово наблюдал за нами и нашим поведением. Он был добросовестным человеком в полном смысле этого слова. Со времен службы в армии у него осталась одна замечательная черта характера: добросовестность и точность в выполнении приказов.
  Однажды зимой, насколько я помню, волки нанесли огромный ущерб; они настолько осмелели, что ночью несколько из них пришли в деревню, а затем и несколько десятков. Мой отец, прирожденный охотник, хотел устроить большую охоту; но так как он хотел, чтобы командование ею взял на себя наш сосед пан Устрицкий, известный истребитель волков, он написал ему письмо и, позвав Миколая, сказал:
  “ Мой арендатор едет в город; пусть Миколай поедет с ним, выйди на дорогу близ Устрицы и передай это письмо пану Устриц. Но необходимо принести мне ответ. Не возвращайся без ответа”.
  Миколай взял письмо, сел в машину к арендатору, и они уехали. Вечером жилец вернулся; Миколая с ним не было. Мой отец подумал, что, возможно, он проведет ночь в Устрицах и вернется утром.
  Прошел день, Миколая не было; прошел второй день, о нем ничего не было; на третий - никаких признаков его присутствия. В доме раздался плач. Мой отец, опасаясь, что по дороге домой на него напали волки, послал людей на поиски
  человек. Они искали, но не смогли найти ни следа. Они послали в Устрицы.
  В Устрицах говорили, что он был там, но не нашел пана Устрицкого; что он осведомился, где тот, затем занял у лакея четыре рубля и ушел неизвестно куда. Что все это может значить? думали мы.
  На следующий день из других деревень пришли гонцы с сообщением, что они нигде его не нашли. Мы уже начали оплакивать его, когда на шестой вечер мой отец, составлявший распоряжения в канцелярии, вдруг услышал за дверью вытирание ног, хохот и ворчание тихим голосом, по которому он сразу узнал Миколая.
  На самом деле это был Миколай, продрогший насквозь, усталый, худой, с сосульками, свисающими с его усов, почти непохожий на самого себя.
  “ Миколай! Но побойся Бога! что ты делал все это время?
  “Что я делал, что я делал?” пробормотал Миколай.
  “Что мне было делать? Я не застал пана Устрицкого дома, я отправился в Бзин. В Бзине мне сказали, черт возьми, что пан Устрицкий уехал в Караловку. Я тоже туда поехал. Он тоже уехал из Караловки. Но разве он не волен греть чужие углы? Разве он не лорд? Кроме того, он не путешествует пешком. ‘Очень хорошо", - сказал я и из Караловки поехал в столицу, потому что мне сказали, что он был в районной столице. А какие у него были дела в столице, он был мэром? Он отправился в правительственный городок. Должен ли я был вернуться? Я отправился в правительственный городок и отдал ему письмо”.
  “Ну, он дал тебе ответ?”
  “ Он и дал, и не дал. Он дал, но рассмеялся так, что я увидел его задние зубы. ‘Твой господин, - сказал он, - приглашает меня на охоту в четверг, а ты отдаешь мне это письмо в следующий понедельник. Охота окончена’. И он снова рассмеялся. Вот письмо. Почему бы ему не смеяться?”
  - Но что ты ел все это время? - спросил я.
  “Ну и что из того, что я ничего не ел со вчерашнего дня? Я здесь страдаю от голода? Или ложки у меня скупые на еду? Если я еще не ел, то обязательно поем”.
  После этого никто не отдавал Николаю безоговорочных команд, но всякий раз, когда его куда-либо отправляли, мы говорили ему, что делать, если он не застанет этого человека дома.
  Несколько месяцев спустя Миколай отправился на ярмарку в соседний город, чтобы купить лошадей, потому что он прекрасно разбирался в лошадях. Вечером пришел управляющий и сказал, что Миколай привел лошадей, но вернулся избитым и ему было стыдно показаться на глаза. Мой отец немедленно пошел к Миколаю, —
  - Что с тобой, Миколай? - спросил я.
  “ Я подрался! ” коротко выпалил он.
  “ Постыдись, старик. Ты будешь затевать ссоры на рынке? У тебя нет здравого смысла. Старый, но дурак! Знаешь ли ты, что я уволил бы другого человека
  за такой трюк? Устыдись. Должно быть, ты был пьян. Значит, ты портишь мой народ, вместо того чтобы подавать пример”.
  Мой отец был по-настоящему зол, а когда он злился, то не шутил. Но в том-то и было чудо, что Миколай, который в таких случаях не забывал о языке во рту, на этот раз был молчалив как бревно. Очевидно, старик заупрямился. Другие напрасно спрашивали его, как это случилось и о чем был вопрос. Он только фыркнул на одного и не сказал ни слова другому.
  Но они разозлили его не на шутку. На следующее утро ему стало так плохо, что нам пришлось послать за доктором. Доктор был первым, кто объяснил причину.
  За неделю до этого мой отец поссорился со своим надсмотрщиком; тот сбежал на следующий день. Он отправился к некоему пану Золлю, немцу, злейшему врагу моего отца, и поступил на службу. На ярмарке были пан Золль, наш бывший надсмотрщик, и слуги пана Золля, которые пригнали на ярмарку жирный скот на продажу.
  Пан Золль первым увидел Миколая; он подошел к своему фургону и начал оскорблять моего отца. Миколай назвал его предателем, и когда пан Золль произнес новые оскорбления в адрес моего отца, Миколай ответил рукоятью своего кнута.
  Тогда надсмотрщик и слуги Золля бросились на Миколая и избили его до крови.
  Когда мой отец услышал эту историю, у него на глазах выступили слезы. Он не мог простить себе, что отругал Миколая, который намеренно умолчал обо всем случившемся.
  Когда Миколай выздоровел, мой отец пошел упрекать его. Старик сначала ни в чем не признавался и ворчал по своему обыкновению, но потом он смягчился, и они с моим отцом плакали, как два бобра. Затем мой отец вызвал Золля на дуэль из-за этого дела, и состоялась дуэль, которую этот немец запомнил на долгие дни.
  Но если бы не доктор, преданность Миколая осталась бы неизвестной. Миколай долгое время ненавидел этого доктора. Причина была следующей:—
  У меня была красивая и моложавая тетя, сестра моего отца, которая жила с нами. Я очень любил ее, потому что она была так же хороша, как и красива, и меня не удивляло, что все любили ее, и среди прочих доктор, человек молодой, мудрый и чрезвычайно уважаемый во всем этом регионе. Сначала Миколаю понравился доктор, он сказал, что он умный парень и хорошо ездит верхом; но когда доктор начал навещать нас с явными намерениями относительно тети Марии, чувства Миколая к нему изменились до неузнаваемости. Он стал вежлив, но холоден с ним, как с человеком совершенно чужим. Раньше он бранил даже его. Когда в какой-то момент он засиживался с нами слишком долго, Миколай, готовя его к дороге, ворчал: “Что толку шататься по ночам? Это ни к чему не приведет. Видел ли кто-нибудь подобное! Теперь он перестал браниться и замолчал, словно окаменел.
  Честный доктор вскоре понял, что это означало, и, хотя он по-прежнему доброжелательно улыбался старику, я думаю, что в глубине души это, должно быть, раздосадовало его.
  К счастью для юного эскулапа, тетя Мария питала к нему чувства, прямо противоположные чувствам Миколая. Однажды вечером, когда луна очень хорошо освещала холл, через окно донесся аромат жасмина
  открытое окно. Тетя Марыня пела на пианино “Io questa notte sogno”. Доктор Станислав подошел и дрожащим голосом спросил, думает ли она, что он сможет жить без нее. Очевидно, тетя выразила свои сомнения на этот счет; затем последовали взаимные клятвы, призыв луны в свидетели и все тому подобные вещи, которые обычно делаются в подобных случаях.
  К сожалению, как раз в этот момент вошел Миколай, чтобы позвать их пить чай. Когда он увидел, что происходит, он сразу же побежал к моему отцу, и поскольку моего отца не было в доме, так как он прогуливался по постройкам поместья, он направился к моей матери, которая со своей обычной доброй улыбкой умоляла его не вмешиваться в это дело.
  Сбитый с толку Миколай молчал, весь остаток вечера внутренне грызя себя; но когда мой отец перед тем, как лечь спать, еще раз пошел в канцелярию написать несколько писем, Миколай последовал за ним и, остановившись в дверях, начал многозначительно покашливать и постукивать ногами.
  “Чего хочет Миколай?” - спросил мой отец.
  “ Но это— как они это называют?— Я хотел спросить, правда ли, что наша юная леди собирается взять... жену... я хотел сказать, собирается взять мужа?”
  “ Да. И что из этого?
  — Но не может быть правдой, что молодая леди собирается замуж за этого...парикмахера?
  “ Какой парикмахер? Миколай что, с ума сошел?— И он должен всюду совать свои три медяка?
  “ Но юная леди, разве она не наша юная леди; разве она не дочь лорда-полковника? Лорд-полковник никогда бы этого не допустил. Разве юная леди не достойна наследника и повелителя повелителей? Но доктор, с позволения сказать, кто он? Юная леди выставит себя на посмешище людей.
  - Доктор - мудрый человек.
  “Мудро это или не мудро, но разве мало врачей я видел? Они обычно ходили по лагерю и кружили в штабе армии; но когда дело доходило до чего-нибудь, например, до сражения, их там не было. Разве лорд-полковник не называл их ‘ланцетниками’? Пока человек здоров, врач не прикоснется к нему, но когда он будет лежать полуживой, тогда врач нападет на него со своим ланцетом. Нет ничего хитрого в том, чтобы порезать человека, когда он не может защититься, потому что у него ничего нет в руках. Но попробуйте порезать его, когда он здоров и у него есть оружие.
  Эй, да! Отличная вещь - ходить ножом по костям людей! В этом нет ничего хорошего! Но лорд полковник восстал бы из могилы, если бы узнал об этом. Что за солдат врач? Или такой человек наследник? Этого не может быть! Молодая леди не выйдет за него замуж. Это не по приказу. Кто он такой, чтобы стремиться к молодой леди?”
  К несчастью для Миколая, доктор не только стремился к молодой леди, но даже заполучил ее. Полгода спустя состоялась свадьба, и дочь полковника, залитая потоками слез своих родственников и прислуги вообще, но Миколая в частности, уехала, чтобы разделить судьбу доктора.
  Миколай не лелеял никакого чувства обиды на нее, потому что не мог, так как очень любил ее; но доктора он не простил бы. Он почти никогда не упоминал его имени и вообще старался не говорить о нем. Могу мимоходом сказать, что тетя Мария была очень счастлива с доктором Станиславом.
  Через год Бог подарил им прекрасного мальчика, еще через год - девочку, и так далее по очереди, как будто это было записано. Миколай любил этих детей как своих собственных; он носил их на руках, ласкал, целовал, но я не раз замечала, что в его сердце была некоторая досада из-за мезальянса тети Марыни.
  Однажды в канун Рождества мы собрались вместе, как вдруг на дороге послышался грохот кареты. Мы всегда искали кого—нибудь из родственников, поэтому мой отец сказал: "
  -Пусть Миколай выглянет и посмотрит, кто идет.
  Миколай вышел и вскоре вернулся с довольным выражением лица.
  “ Молодая леди идет! ” крикнул он еще издали.
  “Кто это?” - спросил мой отец, хотя и знал, кого имеет в виду Миколай.
  “Юная леди”.
  - Какая юная леди?
  “Наша юная леди”.
  Она была потрясающим зрелищем, эта молодая леди, когда вошла в комнату с тремя детьми. Хорошенькая молодая леди! Но старик по-своему называл ее “юная леди” и никак иначе.
  Наконец его отвращению к доктору Станиславу пришел конец. Ганя тяжело заболела тифом. Это тоже было большим несчастьем для меня, поскольку Ханя была примерно моего возраста и моей единственной подругой по играм, и я любила ее почти как сестру.
  Доктор Станислав почти не выходила из своей палаты в течение трех дней. Старик, любивший Ганю всеми силами своей души, ходил во время ее болезни как отравленный; он не ел и не пил, он просто сидел у двери ее комнаты. К ее постели никому не разрешалось подходить, кроме моей матери. Старик стиснул железную боль, разрывавшую его грудь. Его душа отличалась сильным характером, как для физического труда, так и для ударов несчастья; и все же она почти согнулась под тяжестью отчаяния у постели этого единственного внука. Наконец, после многих дней смертельного страха, доктор Станислав тихо открыл дверь в палату больной девушки и с сияющим от счастья лицом прошептал тем, кто ожидал его приговора в соседней комнате, одну короткую фразу: “Спасен”. Старик не выдержал; он взревел, как бизон, и бросился к ногам доктора, только повторяя со всхлипами:
  “Благодетель, мой благодетель!”
  Ганя быстро пришла в себя. После этого стало ясно, что доктор Станислав стал глазом в голове старика.
  “ Умный человек! - повторил он, поглаживая усы. - умный человек. И хорошо сидит на лошади. Без него Ганя— о! Я даже не буду упоминать об этом
  — Заклятие на собаке!”
  Примерно через год после этого события старик начал сдавать. Его прямая и мощная фигура согнулась. Он сильно одряхлел, перестал ворчать и лгать. Наконец, когда ему исполнилось почти девяносто лет, он впал в совершенное ребячество. Все, что он делал, это мастерил силки для птиц; он держал у себя в комнате множество птиц, особенно синичек.
  За несколько дней до смерти он не узнавал людей; но в самый день его кончины угасающий светильник его разума снова вспыхнул ярким светом. Я помню это, потому что мои родители тогда были за границей, чтобы поправить здоровье моей матери. Однажды вечером я сидел у камина с моим младшим братом Казио и священником, который тоже постарел. Зимний ветер с тучами снега бил в окно. Отец Людвик молился; я с помощью Казио готовил оружие для завтрашней охоты по свежему снегу. Внезапно нам сказали, что старый Миколай умирает. Отец Людвик немедленно отправился в домашнюю часовню для причастия. Я со всех ног поспешил к старику. Он лежал на кровати, очень бледный, пожелтевший и почти окоченевший, но спокойный и с присутствием духа.
  Эта лысая голова была прекрасна, украшенная двумя шрамами: голова старого солдата и честного человека. Свеча отбрасывала похоронный отблеск на стены комнаты. По углам щебетали ручные синицы. Одной рукой старик прижимал распятие к груди; другую его держала Ганя, бледная, как лилия, и покрывала его поцелуями.
  Вошел отец Людвик, и началась исповедь; затем умирающий попросил позвать меня.
  “ Здесь нет ни моего хозяина, ни моей возлюбленной госпожи, - прошептал он, - поэтому мне тяжело умирать. Но ты, мой золотой Панич, наследник — будь опекуном этой сиротки — Бог вознаградит тебя. Не сердись — Если я обидел — прости меня. Мне было горько, но я был верен”.
  Внезапно очнувшись, он позвал странным голосом и торопливо, как будто у него перехватило дыхание: —
  “ Пан!— Наследник!- сирота моя!— О Боже!-в Твою...
  “Вручаю я душу этого доблестного солдата, этого верного слуги и честного человека!” - торжественно произнес отец Людвик.
  Старика уже не было в живых.
  Мы опустились на колени, и священник начал вслух повторять молитвы за усопших.
  С тех пор прошло почти двадцать лет. На могиле честного слуги буйно разросся кладбищенский вереск.
  Настали мрачные времена. Буря унесла священный и тихий огонь моей деревни. Сегодня отец Людвик в могиле, тетя Марыня в могиле; я зарабатываю пером свой горький хлеб насущный, а Ганя...
  Hei! текут слезы!
  ________________________________________
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I.
  КОГДА старый Миколай на смертном одре оставил Ганю на мое попечение и совесть, мне было шестнадцать лет; она была моложе почти на год и тоже только выходила из детского возраста.
  Мне пришлось чуть ли не силой отвести ее от постели покойного дедушки, и мы оба отправились в домашнюю часовню моего отца. Двери часовни были открыты, и перед старинным византийским образом Божьей Матери горели две свечи. Их отблеск лишь слабо освещал темноту на алтаре. Мы опустились на колени, друг рядом с другом. Она, сломленная горем, измученная рыданиями, бессонницей и горем, положила свою бедную головку мне на руку, и так мы оставались в молчании. Час был поздний; в зале, примыкающем к часовне, хрипло прокуковала кукушка на старинных часах Дантиса во втором часу после полуночи. Повсюду царила глубокая тишина, нарушаемая только болезненными вздохами Гани и отдаленным шумом несущего снег ветра, который временами сотрясал свинцовую оконную раму в часовне. Я не осмелился произнести ни единого слова утешения; я просто привлек ее к себе, как ее опекун или старший брат. Но я не мог молиться; тысячи впечатлений и чувств сотрясали мое сердце и голову, различные образы проносились перед моими глазами, но постепенно из этого водоворота выплыла одна мысль и одно чувство, —
  а именно, что это бледное личико с закрытыми глазами, это беззащитное, бедное маленькое создание, покоящееся на моей руке, стало для меня теперь дорогой сестрой, ради которой я отдал бы свою жизнь и ради которой, если бы возникла необходимость, я бросил бы перчатку всему миру.
  Теперь появился мой брат Казио и опустился на колени позади нас, рядом с отцом Людвиком и несколькими слугами. Мы произносили наши вечерние молитвы, согласно ежедневному обычаю: отец Людвик читал молитвы вслух, мы повторяли их или отвечали на литанию; смуглый лик Божьей Матери с двумя сабельными порезами на щеке ласково смотрел на нас. Казалось, она принимала участие в наших семейных заботах и невзгодах, в нашем счастье или несчастье и благословляла всех, кто собрался у ее ног.
  Во время молитвы, когда отец Людвик начал поминать умерших, по которым мы обычно повторяли “Вечный покой” и связывали с ними имя Миколая, Ганя снова громко зарыдала; и я поклялся в своей душе, что буду свято выполнять обязанности, которые возложил на меня покойный, даже если бы мне пришлось выполнить их ценой величайшей жертвы.
  Это был обет молодого энтузиаста, который еще не понимал ни возможного величия жертв, ни ответственности, но не был лишен благородных порывов и чувствительного душевного подъема.
  После вечерней молитвы мы разошлись отдыхать. На старую экономку Венгрозию я возложил обязанность проводить Ганю в комнату, которую ей предстояло занять в будущем, — не в гардеробную, как до сих пор, —
  и остаться с ней на всю ночь. Нежно поцеловав сироту, я направился в хозяйственный дом, где у меня, Казио и отца Людвика были комнаты и который в главном доме мы называли станцией. Я разделся и лег в постель. Несмотря на мою скорбь по Миколаю, которого я искренне любил, я чувствовал гордость и почти счастье от своей роли опекуна. То, что я, шестнадцатилетний мальчик, должен был быть опорой слабому и
  беспомощное существо. Я чувствовал себя взрослым. “Ты не ошибся, честный старый солдат, - подумал я, - в своем молодом господине и наследнике; в надежные руки ты передал будущее своего внука, и ты можешь спокойно покоиться в своей могиле”.
  По правде говоря, я был спокоен, думая о будущем Ханьи. Мысль о том, что со временем она повзрослеет и что мне придется выдать ее замуж, тогда не приходила мне в голову. Я думал, что она всегда останется со мной, окруженная вниманием, как сестра, любимая, как сестра, возможно, грустная, но спокойная. Согласно древнему обычаю, первый сын получал более чем в пять раз больше имущества, чем младшие члены семьи. Младшие сыновья и дочери, со своей стороны, уважали этот обычай и никогда не восставали против него. Хотя в нашей семье не было законного права первородства, я был первым сыном в семье, и поэтому большая часть имущества должна была принадлежать мне; следовательно, хотя я еще был всего лишь студентом, я рассматривал это имущество как свое собственное. Мой отец был одним из богатейших землевладельцев того региона. Правда, наша семья отличалась не богатством магнатов, а той многочисленной знатью старых времен - богатством, которое давало хлеб насущный; спокойной жизнью и изобилием в родном гнезде до самой смерти. Я должен был быть сравнительно богат, поэтому я спокойно смотрел как на свое будущее, так и на будущее Хании, зная, что какая бы судьба ее ни ожидала, она всегда найдет у меня убежище и поддержку, когда ей это понадобится.
  С этими мыслями я заснул. На следующее утро я начал оформлять опекунство. Но каким нелепым и детским образом я это сделал! И все же, когда я вспоминаю все это сегодня, я не могу удержаться от определенного чувства нежности.
  Когда мы с Казио пришли завтракать, мы застали за столом отца Людвика, мадам д'Ив, нашу гувернантку, а также двух моих младших сестер, которые, как обычно, сидели на высоких плетеных стульях, болтая ножками и весело щебеча.
  Я с необычайным достоинством уселся в кресло моего отца и, бросив взгляд диктатора на стол, повернулся к мальчику-официанту и сказал резким, повелительным тоном:
  - Принеси тарелку для панны Хании.
  Я намеренно подчеркнул слово “Панна”. Раньше такого никогда не случалось. Ганя обычно ела в гардеробной, потому что, хотя моя мать хотела, чтобы она сидела с нами, старый Миколай никогда этого не разрешал, говоря: “Что в этом хорошего? Пусть она уважает свою светлость. Что еще ей нужно?”
  Теперь я ввел новый обычай. Честный отец Людвик улыбнулся, прикрывая свою улыбку щепоткой нюхательного табака и шелковым носовым платком; пани д'Ив скорчила гримасу, ибо, несмотря на свое доброе сердце, она была закоренелой аристократкой, происходя из древнего дворянского рода Франции. Мальчик-слуга Франек широко раскрыл рот и с удивлением уставился на меня.
  “ Тарелку для панны Гани! Ты слышала? ” повторил я.
  “Я повинуюсь, великий могучий господин”, - ответил Франек, на которого, очевидно, произвел впечатление тон, которым я это сказал.
  Сегодня я признаюсь, что великий и могущественный лорд едва смог подавить улыбку удовлетворения, вызванную на его губах этим титулом, данным ему впервые в жизни. Достоинство, однако, не позволило великому могущественному лорду улыбнуться.
  Тем временем блюдо было готово. Через мгновение дверь открылась, и вошла Ханя, одетая в черное платье, которое служанка и экономка приготовили для нее еще ночью. Она была бледна, в глазах блестели слезы; ее длинные золотистые локоны ниспадали на платье и заканчивались лентами из черного крепа, вплетенными в пряди волос.
  Я встал и, поспешив к сироте, проводил ее к столу. Мои усилия и все это великолепие, казалось, смущали ее, сбивали с толку и мучили ребенка; но я тогда не понимал, что во время горя тихий, одинокий, безлюдный уголок с отдыхом стоят больше, чем шумные овации друзей, даже если они исходят от самого доброго сердца. Поэтому из лучших побуждений я мучил Ханю своей опекой, думая, что отлично справляюсь со своей задачей. Ганя молчала и лишь время от времени отвечала на мои вопросы о том, что она будет есть и пить.
  - Ничего, я прошу милости у сына господня.
  Мне было больно слышать это “Я прошу милости у сына лорда”, тем более что Ханя была более доверительной со мной и называла меня просто Панич (сын лорда). Но именно та роль, которую я играл со вчерашнего дня, и изменившиеся отношения, в которые я ее поставил, сделали Ганю более робкой и покорной.
  Сразу после завтрака я отвел ее в сторону.
  “ Ханя, помни, что отныне ты моя сестра. Никогда не говори мне: ”Я прошу милости у сына господня".
  “Я не буду; я умоляю фа — я не буду, Панич”.
  Я был в странном положении. Я шел с ней по комнате и не знал, что сказать. Я бы с радостью утешил ее, но для этого мне пришлось бы упомянуть Миколая и его вчерашнюю смерть; это довело бы Ганю до слез и было бы всего лишь возобновлением ее страданий. Итак, я закончил тем, что мы сели на низкий диван в конце комнаты, девочка положила голову мне на плечо, и я начал гладить ее золотистые волосы.
  Она прижалась ко мне действительно как к брату, и, возможно, то сладостное чувство доверия, которое поднялось в ее сердце, вызвало новые слезы на ее глазах. Она горько плакала; я утешал ее, как мог.
  — Ты опять плачешь, Ганя, - сказал я. - Твой дедушка на небесах, и я постараюсь...
  Я не могла продолжать, потому что слезы навернулись у меня на глаза.
  “Панич, можно мне пойти к дедушке?” прошептала она.
  Я знал, что привезли гроб и что как раз в этот момент в него укладывали тело Миколая. Я не хотел, чтобы Ханя подходила к телу, пока все не будет устроено. Я пошел один.
  По дороге я встретила пани д'Ив, которую попросила подождать меня, так как хотела поговорить с ней минутку. После того, как я отдал последние распоряжения относительно похорон и помолился перед останками Миколая, я вернулся к француженке и после нескольких вступительных слов спросил ее, не будет ли она через некоторое время, когда пройдут первые недели траура, давать Гане уроки французского и музыки.
  “Месье Анри, ” ответила мадам д'Ив, которая, очевидно, была рассержена из-за того, что я всем распоряжалась, как серая гусыня в небе, “ я бы с радостью, потому что я очень люблю эту девушку; но я не знаю, входит ли это в планы ваших родителей, так же как я не знаю, согласятся ли они на то положение, которое вы по собственной воле пытаетесь придать этой маленькой девочке в вашей семье. Не слишком усердствуйте, месье Анри.
  - Она находится под моей опекой, - надменно сказал я, - и я несу за нее ответственность.
  “ Но я не нахожусь под вашей опекой, поэтому вы позволите мне дождаться возвращения ваших родителей.
  Сопротивление француженки разозлило меня, но с отцом Людвиком у меня получилось несравненно лучше. Честный священник, который раньше обучал Ганю, не только одобрил ее дальнейшее и более широкое образование, но, более того, похвалил меня за мое усердие.
  “Я вижу, ” сказал он, “ что ты искренне относишься к своей задаче, хотя ты еще молод и совсем ребенок. Это похвально для тебя; только помни, что нужно быть столь же настойчивым, сколь ты усерден”.
  И я увидел, что священник доволен мной. Роль хозяина дома, которую я взял на себя, скорее позабавила его, чем разозлила. Старик видел, что в моем поведении было много ребячества, но мотивы были честными; поэтому он гордился мной и радовался тому, что семя, которое он заронил в мою душу, не погибло. Более того, старый священник очень любил меня. Что касается меня, то, повзрослев, я завоевал его так же сильно, как боялся его в детстве. У него была слабость ко мне, поэтому он позволил увлечь себя. Ганю он тоже любил и был рад улучшить ее положение, насколько это было в его силах. Поэтому с его стороны я не встретил ни малейшего сопротивления.
  У пани д'Ив было действительно доброе сердце, и она тоже встретила Ханю с нежностью, хотя и немного рассердилась на меня. Действительно, у сироты не было причин жаловаться на отсутствие любящих сердец. Наши слуги стали относиться к ней по-другому, не как к коллеге, а как к молодой леди. Воля первого сына в семье, даже если он был ребенком, пользовалась у нас большим уважением. Этого требовал мой отец. Из завещания первого сына вытекало право апелляции к старым лорду и леди, но никто не осмеливался опротестовать это завещание без разрешения. Это также было сделано не для того, чтобы с самых ранних лет обращаться к первому сыну иначе, чем “Панич” (сын лорда). Слуги, как и младшие члены семьи, были воспитаны в уважении к Паничу, и это уважение осталось с ним на всю жизнь. “Это поддерживает семью”,
  - сказал мой отец; и действительно, из-за этого уважения добровольное устройство семьи, в силу которого старший сын имел больше имущества, чем младший, сохранялось издревле, хотя и не основывалось на законе. Это была семейная традиция, переходящая из поколения в поколение. Люди привыкли смотреть на меня как на своего будущего господина; и даже старый Миколай, которому все было дозволено и который один называл меня по имени, до известной степени не мог противиться этому чувству.
  У моей матери в доме была аптечка, и она сама навещала больных.
  Во время холеры она проводила целые ночи в хижинах в обществе доктора, подвергая себя опасности смерти; но мой отец, который дрожал за нее, не запрещал ей, повторяя: “Долг, долг”. Более того, мой отец сам, хотя и требовательный, оказывал помощь. Не раз он возвращал долги по труду; несмотря на свою врожденную импульсивность, он легко прощал проступки; часто он платил долги за односельчан, проводил свадьбы, был крестным отцом детям; он призывал нас уважать крестьян; старым арендаторам он отвечал шляпой, — более того, он часто обращался к ним за советом. Невозможно передать, насколько крестьяне были привязаны ко всей нашей семье; впоследствии они дали убедительные доказательства этого.
  Я упоминаю об этих вещах, во-первых, для того, чтобы показать, как именно мы живем; во-вторых, чтобы показать, что, превратив Ханю в леди, я не столкнулся с большими трудностями. Самое большое пассивное сопротивление я встретила в ней самой, ибо ребенок был слишком робок и воспитан в чрезмерном уважении к “светлостям” самим Миколаем, чтобы легко примириться со своей участью.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА II.
  Похороны Николая состоялись через три дня после его смерти. Наши соседи явились в довольно большом количестве, желая почтить память старика, который, хотя и был слугой, пользовался всеобщим уважением и любовью. Мы похоронили его в нашем семейном склепе, и его гроб поставили рядом с гробом моего дедушки, полковника. Во время церемонии я ни на минуту не отходил от Хани. Она поехала со мной в санях, и я хотел, чтобы она вернулась со мной; но отец Людвик послал меня пригласить соседей с кладбища в наш дом, чтобы они согрелись и набрались сил. Тем временем мой товарищ и друг Мирза Селим Давидович занялся Ханией.
  Он был сыном Мирзы Давидовича, соседа моего отца; он был татарином по происхождению и мусульманином, но его предки издавна жили по соседству с нами и пользовались гражданством и знатностью. Мне пришлось сидеть с Устрицкими; Ганя села с пани д'Ив и Селимом в другие сани. Я видел, как честный молодой человек укрыл ее своим собственным мехом, затем взял поводья у кучера и прикрикнул на лошадей; они понеслись дальше, как вихрь.
  Вернувшись в дом, Ганя заплакала в комнате своего дедушки.
  Я не мог поспешить за ней, потому что мне предстояло принимать гостей в компании отца Людвика.
  Наконец все разъехались, кроме Селима; он должен был провести с нами остаток рождественских каникул, немного позаниматься со мной, потому что мы оба были в
  нас ждал седьмой класс и экзамен на зрелость, но еще больше — верховая езда, меткая стрельба из пистолетов, фехтование и охота, занятия, которые мы оба предпочитали переводу "Анналов" Тацита или "Киропедии" Ксенофонта.
  Этот Селим был веселым парнем, плутоватым и очень озорным; страстным, как искра, но отзывчивым в высшей степени. Все в доме очень любили его, кроме моего отца, который злился, потому что молодой татарин стрелял и фехтовал лучше меня. Но пани д'Ив потеряла из-за него голову, потому что он говорил по-французски, как парижанин. Его рот никогда не закрывался; он рассказывал сплетни и остроты и забавлял француженку лучше, чем кто-либо из нас.
  У отца Людвика была некоторая надежда обратить его в католическую веру, тем более что мальчик иногда шутил по поводу Магомета и, без сомнения, отверг бы Коран, если бы не боялся своего отца, который из уважения к семейным традициям держался за Магомета обеими руками, считая, что как дворянин с давним прошлым он предпочитает быть мусульманином старых времен, а не новообращенным католиком. Старый Давидович, однако, не питал других симпатий к туркам или татарам. Его предки поселились в Литве, возможно, во времена Витольда. Более того, это была очень богатая знать, издревле жившая в одном и том же месте. Имущество, которым они владели, было подарено Яном Собеским Мирзе Давидовичу, полковнику легкой кавалерии, который творил чудеса в Вене и чей портрет висел тогда в Хорели.
  Я помню, что этот портрет произвел на меня прекрасное впечатление. Полковник был страшным человеком; его лицо было исписано Бог знает какими саблями, словно мистическими буквами Корана. У него было смуглое лицо, выступающие скулы, раскосые глаза с удивительно
  мрачный блеск; у них была такая особенность, что они всегда смотрели на вас с портрета, независимо от того, стояли ли вы прямо перед собой или по бокам.
  Но мой товарищ, Селим, ничем не походил на своих предков. Его мать, на которой старый Давидович женился в Крыму, не была татаркой, — она была родом с Кавказа. Я ее не помнил, но люди говорили, что она была красавицей из красавиц, и что юный Селим походил на нее так же сильно, как одна капля воды похожа на другую.
  Ах! он был замечательным парнем, этот Селим! У его глаз был едва заметный раскос; однако это были не татарские глаза, а большие, темные, задумчивые, влажные глаза, которыми так славятся грузинские женщины.
  Спокойных глаз с такой невыразимой нежностью я никогда в жизни не видел и никогда больше не увижу. У него были правильные черты лица, такие благородные, словно они были выточены резцом скульптора, смуглый, но нежный цвет лица, губы немного полные, но красные, как малина, милая улыбка и зубы, похожие на жемчуг.
  Например, когда Селим дрался с товарищем, а это случалось довольно часто, его миловидность исчезала, как обманчивый кошмар: он становился почти ужасным; его глаза, казалось, раскосо выпучивались и блестели, как глаза волка; вены на его лице вздулись; цвет лица потемнел; и на мгновение в нем проснулся настоящий татарин, именно такой татарин, как те, с кем ходили танцевать наши предки. Это преображение длилось недолго. Через некоторое время Селим плакал, просил прощения, целовался и обычно получал прощение. У него было доброе сердце и большая склонность к благородным порывам. Однако он был беспечен, несколько легкомыслен и резвился с необузданным темпераментом. Он ездил верхом, стрелял и фехтовал как мастер; у него были средние успехи в учебе, потому что, несмотря на большие способности, он был довольно ленив. Мы любили друг друга как братья, часто ссорились, потом мирились
  так же часто, и наша дружба продолжалась нерушимо. В отпуске и во все праздничные дни либо я проводила половину времени в Хорели, либо он с нами.
  И теперь, вернувшись с похорон Миколая, Селим должен был остаться с нами до конца рождественских каникул.
  Когда гости разошлись после ужина, было около четырех часов дня. Короткий зимний день подходил к концу; в окна заглядывали густые вечерние сумерки; на деревьях, стоявших возле дома и скрытых красноватым отблеском снега, начали каркать и вспархивать вороны. Через окна мы могли видеть, как целые стаи птиц перелетали через пруд из леса и плавали в вечернем свете. В комнате, куда мы перешли после ужина, царила тишина. Пани д'Ив ушла в свою комнату погадать на картах, по своему обыкновению; отец Людвик ходил взад и вперед по комнате и нюхал табак; две мои младшие сестры, бодаясь головами, перепутали друг другу золотистые кудри; Ганя, Селим и я сидели под окном, на диване, глядя на пруд со стороны сада, на лес за прудом и на исчезающий дневной свет.
  Вскоре совсем стемнело. Отец Людвик ушел на вечернюю молитву; одна из моих младших сестер погналась за другой в соседнюю комнату; мы остались одни. Селим начал что—то говорить, когда Ханя вдруг прижалась ко мне и прошептала:
  “Панич, меня что-то пугает. Я боюсь”.
  “ Не бойся, Ханюлька, ” ответил я, привлекая ее к себе. “ Прижмись ко мне вот так. Пока ты рядом со мной, с тобой не может случиться ничего плохого. Видишь, я
  я ничего не боюсь, и я всегда смогу защитить тебя”.
  Это было неправдой, потому что то ли из-за полумрака, царившего в зале, то ли из-за слов Гани, то ли из-за недавней смерти Миколая, я тоже находился под каким-то странным впечатлением.
  - Может быть, ты попросишь, чтобы принесли свет? - спросил я.
  “Да, Панич.
  -Селим, попроси Франека принести фонарь.
  Селим вскочил с дивана, и вскоре мы услышали необычный топот и шум за дверью. Дверь с грохотом распахнулась; в комнату вихрем ворвался Франек, а за ним, схватив его за руку, шел Селим. У Франека было глупое и испуганное лицо, потому что Селим, держа мальчика за плечо, вертел его, как волчок, и кружился вместе с ним. Подойдя с этими словами к дивану, Селим остановился и сказал:
  “Твой господин приказывает тебе принести свет, потому что юная леди боится. Ты хочешь принести свет, или мне открутить тебе голову?
  Франек сходил за лампой и через минуту вернулся с ней; но, по-видимому, свет резал глаза Гани, покрасневшие от слез, поэтому Селим погасил его. Мы снова оказались в таинственной темноте, и снова среди нас воцарилась тишина. Вскоре луна пролила яркий серебристый свет в окно. Очевидно, Ганя испугалась, потому что еще сильнее прижалась ко мне
  тесно, и, кроме того, мне приходилось держать ее за руку. Селим сел напротив нас в кресло и, по своему обыкновению, перешел от шумного настроения к задумчивости, а через некоторое время предался воображению. Среди нас царила великая тишина; мы были немного напуганы, но там было приятно.
  “ Пусть Селим расскажет нам какую-нибудь историю, ” сказал я. - Он так хорошо рассказывает истории. Можно, Ханя?
  -Позволь ему.
  Селим поднял глаза и ненадолго задумался. Луна ясно освещала его красивый профиль. Через некоторое время он заговорил дрожащим, сочувственным и пониженным голосом:
  “За лесами, за горами жила в Крыму некая добрая женщина по имени Лала, которая умела предсказывать. Однажды султан проходил мимо ее коттеджа. Этот султан, которого звали Гарун, был очень богат; у него был коралловый дворец с колоннами из бриллиантов; крыша этого дворца была из жемчуга.
  Дворец был таким большим, что потребовался год, чтобы пройти от одного его конца до другого. Сам султан носил настоящие звезды на своем тюрбане. Тюрбан был сделан из солнечных лучей, а поверх него был изображен полумесяц, который некий чародей вырезал из луны и подарил султану. Тот султан проходил мимо домика Лалы и плакал; он так плакал, что его слезы падали на дорогу, и там, куда падала слеза, сразу же вырастала белая лилия.
  “Почему ты плачешь, о султан Гарун?" - спросила Лала.
  “Почему бы мне не плакать, — ответил султан Гарун, - когда у меня есть только одна дочь, прекрасная, как утренняя заря, и я должен отдать ее черному Божеству с огненными глазами, которое каждый год...”
  Селим внезапно остановился и замолчал.
  “Это Ханна спит?” прошептал он мне.
  “Нет, она не спит”, - ответила девушка сонным голосом.
  “Как мне не плакать, - сказал ей султан Гарун [продолжал Селим], - когда у меня только одна дочь, и я должен отдать ее Богу?"
  “Не плачь, о султан, ’ говорит Лала. ‘ Садись на крылатого коня и скачи к гроту Бора. Злые тучи будут преследовать тебя по дороге, но брось в них эти маковые зернышки, и сразу же тучи заснут”.
  И Селим пошел дальше, а потом остановился во второй раз и посмотрел на Ханю. Теперь девочка действительно спала. Она очень устала, ей было больно, и она крепко спала. Мы с Селимом едва осмеливались дышать, чтобы не разбудить ее. Ее дыхание было ровным, умиротворенным, прерываемым лишь временами глубокими вздохами. Селим подпер лоб рукой и погрузился в серьезные раздумья. Я поднял глаза к небу, и мне показалось, что я улетаю на крыльях ангелов в небесное пространство. Я не могу передать словами, какая сладость пронзила меня, потому что я чувствовал, что это дорогое маленькое существо спокойно и уверенно спит у меня на груди. Какая—то дрожь прошла по всему моему телу, что-то неземное; новые, неведомые голоса счастья родились в моей душе и начали петь и
  играть как оркестр. О, как я любил Ганю! Как я любил ее, пока еще как брата и опекуна, но без границ и меры.
  Я приблизил губы к волосам Ханьи и поцеловал их. В этом не было ничего земного, потому что и я, и поцелуй были одинаково невинны.
  Селим вдруг вздрогнул и очнулся от своей задумчивости.
  “ Как ты счастлив, Хенрик! ” прошептал он.
  - Да, Селим.
  Но мы не могли оставаться там в таком виде.
  “ Давайте не будем ее будить, а отнесем в ее комнату, ” сказал Селим.
  - Я понесу ее один, а ты просто открой дверь, - ответил я.
  Я осторожно вытащил руку из-под головы спящей девушки и положил ее на диван. Затем осторожно обнял ее. Я был еще молод, но происходил из необычайно сильного рода; ребенок был маленьким, хрупким, и я нес ее, как перышко. Селим открыл дверь в соседнюю комнату, которая была освещена, и таким образом мы добрались до зеленой комнаты, которой я предназначил стать комнатой Ханьи. Постель была уже приготовлена. В камине потрескивал огонь, а возле камина, вороша угли, сидела старая Венгрося, которая, увидев, как я был обременен, воскликнула:
  “ Ах, ради Бога! итак, Панич несет маленькую служанку. Разве нельзя было разбудить ее и позволить ей прийти самой?”
  “ Пусть Венгросия замолчит! ” сердито сказал я. “ Молодая леди, не ‘горничная’, всего лишь молодая леди; слышит ли Венгросия? Молодая леди устала. Я прошу не будить ее. Разденьте ее и тихо уложите в постель. Пусть Венгрозия помнит, что она сирота, и что мы должны утешить ее добротой в связи с потерей ее дедушки”.
  - Сирота, бедняжка, в самом деле сирота, - с волнением повторила честная Венгрозия.
  За это Селим поцеловал старуху и вернулся пить чай.
  Селим забыл обо всем и стал резвиться за чаем; однако я не последовал его примеру, во-первых, потому, что мне было грустно, а во-вторых, я рассудил, что серьезному мужчине, уже ставшему опекуном, не пристало вести себя как ребенок. В тот вечер Селим поднял еще одну бурю; на этот раз с отцом Людвиком, потому что, когда мы были на вечерней молитве в часовне, он вылетел во двор, забрался на низкую крышу ледника и начал выть. Дворовые собаки сбежались со всех сторон и подняли такой шум, сопровождая Селима, что мы не могли произнести наши молитвы.
  “ Ты что, с ума сошел, Селим? ” спросил отец Людвик.
  “ Простите меня, отец, я молился по-мусульмански.
  “Не смейся ни над какой религией, негодяй!”
  “Но если я, прошу вашего внимания, хочу стать католиком, только боюсь своего отца, что я могу сделать с Мухаммедом?”
  Священник, уязвленный своей слабостью, замолчал, и мы отправились спать. У нас с Селимом была общая комната, потому что священник знал, что мы любим поболтать, и не хотел нам мешать. Когда я разделся и увидел, что Селим делает то же самое, не молясь, я спросил:
  - Но на самом деле, Селим, ты никогда не молишься?
  “ Конечно, хочу. Если хочешь, я начну прямо сейчас.
  И, стоя у окна, он поднял глаза к луне, протянул к ней руки и запел певучим голосом:
  “О Аллах! Акбар Аллах! Allah Kerim!”
  Одетый только в белое, с поднятым к небу лицом, он был так прекрасен, что я не мог отвести от него глаз.
  Затем он начал объяснять:—
  “Что мне делать? Я не верю в этого нашего пророка, который позволял другим иметь только одну жену, но сам имел столько, сколько ему хотелось. Кроме того, я говорю тебе, что люблю вино. Я не волен быть кем-либо, кроме
  Мусульманин, но я верю в Бога и часто молюсь, как умею. Но знаю ли я что-нибудь? Я знаю, что есть Господь Бог, и на этом вопрос исчерпывается”.
  Через некоторое время он продолжил:—
  - Что ты знаешь, Хенрик?
  -Что? - спросиля
  - У меня есть великолепные сигары. Мы больше не дети; давайте закурим.
  Селим вскочил с кровати и достал пачку сигар. Каждый из нас закурил по одной, затем лег и курил молча, втайне друг от друга сплевывая с кровати.
  “ Знаешь что, Хенрик? ” спросил Селим через некоторое время. “ Как я тебе завидую!
  Теперь ты по-настоящему вырос”.
  - Я надеюсь на это.
  “ Потому что ты уже страж. О, если бы кто-нибудь оставил мне такую опеку на попечение!
  “ Это не так-то просто, и, кроме того, где в мире можно найти другую Ханю? Но что ты знаешь? - продолжал я тоном зрелого мудреца
  человек. “Я надеюсь, что скоро я не буду ходить в школу. Человек, у которого дома такие обязанности, не может ходить в школу”.
  “И — ты бредишь! Что! ты больше ничему не будешь учиться? Но школа - это главное”.
  “ Ты знаешь, что я люблю учиться, но долг превыше всего. Если только мои отец и мать не отправят Ганю со мной в Варшаву.
  - Им это и в голову не придет.
  “Пока я на занятиях, конечно, нет; но когда я поступлю в университет, они это сделают. Ну, разве ты не знаешь, что значит ”студент"?
  “ Да, да! Это может случиться. Ты будешь ее опекуном и женишься на ней.
  Я сел в постели.
  - Селим, ты с ума сошел? - спросил я.
  “ Почему бы тебе не жениться на ней? В школе человек не волен жениться, но у ученика может быть не только жена, у него могут быть даже дети”, - сказал Селим.
  В тот момент все университетские прерогативы и привилегии меня нисколько не волновали. Вопрос Селима, как вспышка молнии, осветил те уголки моего сердца, которые для меня все еще были темными. Тысяча
  мысли, как тысячи птиц, разом пролетели в моей голове. Жениться на моей дорогой, любимой сиротке! Да, это была вспышка молнии, новая вспышка мыслей и чувств. Мне показалось, что внезапно во тьму моего сердца кто-то принес свет. Любовь, глубокая, но братская до сих пор, внезапно порозовела от этого света и согрелась в нем неведомым теплом. Жениться на Ханье, на этом светловолосом ангеле, на моей самой дорогой, самой любимой Ханье. Теперь уже слабым голосом, понизив его, я повторил, как эхо: —
  -Селим, ты с ума сошел?
  “ Я бы побился об заклад, что ты уже влюблен в нее, ” сказал Селим.
  Я ничего не ответил; я погасил свет, затем схватил уголок подушки и начал целовать его.
  Да, я уже любил ее.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  На второй или третий день после похорон приехал мой отец, вызванный телеграммой. Я дрожал, опасаясь, что он вспомнит о моем расположении к Гане, и мои предчувствия были до известной степени реальны. Мой отец похвалил меня и обнял за мое рвение и добросовестность в выполнении обязанностей; очевидно, это доставило ему удовольствие. Он даже несколько раз повторил: “Наша кровь!”
  что он делал только тогда, когда был мной очень доволен. Он не догадывался, до какой степени было заинтересовано это рвение, но мой настрой не слишком ему понравился. Возможно, преувеличенные заявления пани д'Ив немного подтолкнули его к этому, хотя на самом деле в дни, последовавшие за той ночью, когда мои чувства дали о себе знать, я сделал Ганю первым человеком в доме.
  Ему не понравился мой проект воспитывать ее так же, как моих сестер.
  “Я ничего не вспоминаю и не отказываюсь”, - сказал он. “Это дело твоей матери.
  Она сама определит, что ей нравится; это по ее части. Но стоит подумать над этим: что лучше для самой девушки ”.
  “ Образование, отец, никогда не повредит. Я не раз слышал это из твоих собственных уст.
  “Верно, в случае с мужчиной, ” ответил он, “ ибо образование мужчины дает положение, но с женщиной все иначе. Образование женщины должно соответствовать положению, которое она должна занять в жизни. Такой девушке не нужно ничего, кроме среднего образования; ей не нужны французский, музыка и тому подобное. Со средним образованием Гане легче будет найти в мужья честного чиновника...”
  -Отец!- воскликнуля.
  Он посмотрел на меня с удивлением.
  - В чем дело? - спросил я.
  Я был красный, как свекла. Кровь чуть не брызнула мне в лицо. В глазах потемнело. Сравнивать Ханю с чиновником казалось таким кощунством перед моим миром воображения, что я не смог сдержать возгласа негодования. И это богохульство причинило мне еще большую боль с тех пор, как оно слетело с уст моего отца. Это была первая холодная вода, пролитая реальностью на пылающую веру юности, первый удар, нанесенный жизнью по сказочному замку иллюзий, первый обман и разочарование, от горечи которых мы защищаемся пессимизмом и неверием. Но как раскаленное железо, когда на него падает капля холодной воды, лишь шипит и превращает воду в пар, так и пылающая душа человека под влиянием своего первого соприкосновения с холодной ладонью реальности шипит, правда, от боли, но вскоре согревает саму реальность своим собственным теплом.
  Поэтому слова моего отца сразу же ранили меня, и ранили удивительным образом, потому что под их влиянием у меня возникло чувство обиды, а не
  против моего отца, но, так сказать, против Гани. Однако в силу того внутреннего сопротивления, которое существует только в молодости, я вскоре выбросил это из своей души как можно дальше и навсегда. Мой отец ничего не понимал в моем энтузиазме и приписывал его чрезмерной преданности возложенным на меня обязанностям, что, к тому же, было естественно в моем возрасте и которое, вместо того чтобы сердить, просто льстило ему и ослабляло его неприязнь к высшему образованию Гани. Я пообещал ему написать письмо моей матери, которой предстояло еще надолго остаться за границей, и умолять ее принять окончательные меры на этот счет. Я не помню, чтобы я когда-либо писал такое длинное и проникновенное письмо. Я описал смерть старого Миколая, его последние слова, свои желания, страхи и надежды; я сильно затронул струну сострадания, которая всегда трепетала в сердце моей матери; я изобразил беспокойство совести, которое, несомненно, ожидало бы меня, если бы мы не сделали для Гани всего, что было в наших силах, — словом, по моему тогдашнему мнению, мое письмо было в своем роде настоящим шедевром, который должен произвести свое действие. Несколько успокоенный этим, я терпеливо ждал ответа, который пришел в двух письмах: одно мне, другое пани д'Ив. Я выиграл битву по всем пунктам. Моя мать не только согласилась на высшее образование Гани, но и самым решительным образом настаивала на этом.
  “Я бы хотела, ” писала моя добрая мать, “ если это согласуется с волей твоего отца, чтобы Ганю во всех отношениях считали принадлежащей нашей семье. Мы обязаны этим памяти старого Миколая, его преданности и верности”.
  Мой триумф тогда был столь же велик, сколь и полон, и Селим от души разделил его со мной - Селим, которого все, что касалось Хании, касалось так же сильно, как если бы он сам был ее опекуном.
  Это правда, что сочувствие, которое он испытывал, и нежность, которую он проявлял к сироте, начали немного сердить меня, тем более что мои собственные отношения с Ганей сильно изменились с той памятной ночи, когда я осознал свои чувства. Когда я был с ней, я чувствовал себя словно осужденным; прежняя сердечность и детская близость с моей стороны полностью исчезли. Всего несколько дней назад девушка спокойно заснула у меня на груди; теперь при одной мысли об этом волосы встали дыбом у меня на голове. За несколько дней до этого на прощание я целовал ее бледные губы, как это сделал бы брат; теперь прикосновение ее руки обожгло меня или пронзило восхитительной дрожью. Я стал почитать ее так, как обычно почитают предмет первой любви; и когда невинная девушка, ничего не догадываясь и не ведая, прижалась ко мне, как прежде, я рассердился в душе, хотя и не на нее; я считал себя святотатцем.
  Любовь принесла мне неведомое счастье, но и неведомое страдание. Если бы у меня был кто-нибудь, кому я мог бы доверить свои страдания; если бы я мог иногда поплакать у кого-нибудь на груди, чего я часто страстно желал, — я бы, без сомнения, снял половину тяжести со своей души. Я мог бы признаться во всем Селиму, но меня пугал его характер. Я знал, что в первый момент он сердечно воспримет мои слова; но кто мог поручиться мне, что на следующий день он не высмеет меня со свойственным ему цинизмом и легкомысленными словами не осквернит мой идеал, к которому я не смел прикоснуться ни одной легкомысленной мыслью? Мой характер всегда был глубоко заперт во мне; кроме того, между мной и Селимом была одна большая разница. Я всегда был несколько сентиментален; Селим не придавал значения медяке. Я могла влюбляться только в печали, Селим - только в радости. Я скрывала свою любовь от всех, почти от самой себя, и, по правде говоря, никто этого не обнаружил. За несколько дней, так и не увидев ни одной натурщицы, я инстинктивно научилась скрывать все признаки этой любви, такие как смущение, которое часто охватывало меня, и румянец от
  которое охватило меня, когда в моем присутствии упомянули Ганю, — словом, я развил в себе безмерную хитрость, ту хитрость, с помощью которой шестнадцатилетний мальчик часто обманывает самый внимательный глаз, наблюдающий за ним. У меня не было ни малейшего намерения признаваться в своих чувствах Гане. Я любил ее, и этого было достаточно. Только временами, когда мы оставались наедине, что-то побуждало меня опуститься перед ней на колени и поцеловать подол ее платья.
  Селим тем временем разыгрывал свои безумные розыгрыши, смеялся, был остроумен и радовался за нас обоих. Он был первым, кто вызвал улыбку на лице Гани, когда однажды за завтраком предложил отцу Людвику перейти в мусульманство и жениться на пани д'Ив. Ни француженка, которую довольно легко обидеть, ни священник не могли на него рассердиться; с ней он стал таким любимцем, что, когда строил ей глазки и смеялся, все заканчивалось легким нагоняем и общим весельем. В его обращении с Ганей были очевидны определенная нежность и забота, но и в этом отношении его врожденная жизнерадостность побеждала все. Он был с ней более доверителен, чем я.
  Было очевидно, что он очень понравился Гане, потому что всякий раз, когда он входил в комнату, она становилась веселее. Он постоянно подшучивал надо мной, или, скорее, над моей печалью, принимая это за искусственное достоинство человека, который хочет повзрослеть в спешке.
  “Послушайте, все вы, он в конце концов станет священником”, - сказал он.
  Тогда я уронил первое, что попалось под руку, чтобы нагнуться за ним и скрыть румянец, заливший мое лицо; но отец Людвик взял понюшку табаку и ответил:
  —
  “В честь Бога! в честь Бога!”
  Тем временем рождественские каникулы закончились. Моя слабая надежда остаться дома нисколько не оправдалась. Однажды вечером великому хранителю было объявлено, что на следующее утро рано утром он должен быть готов в дорогу. Нужно было выехать пораньше, потому что нам предстояло завернуть в Хорели, где Селим должен был проститься со своим отцом. Итак, мы поднялись в шесть часов, в темноте. Ах! на душе у меня было так же мрачно, как в то холодное зимнее, ветреное утро. Селим тоже был в скверном настроении. Как только он выбрался из постели, он заявил, что мир глуп и ужасно устроен; я был с этим полностью согласен. Одевшись, мы отправились со станции домой завтракать. На дворе было темно; мелкие хлопья острого снега, подхваченные ветром, били нам в лицо. Окна столовой были освещены. Перед входом стояли сани, в которые уже были уложены наши вещи; лошади позвякивали колокольчиками; вокруг саней лаяли собаки. Все это, вместе взятое, образовывало, по крайней мере для нас, картину настолько мрачную, что при виде ее сжималось сердце.
  Войдя в столовую, мы обнаружили моего отца и священника, расхаживающих взад-вперед с серьезными лицами. Гани там не было. С бьющимся сердцем я посмотрел на дверь зеленой комнаты. Придет ли она, или мне уйти, не попрощавшись?
  Тем временем мой отец и священник принялись давать нам советы и разъяснять мораль. Оба начали с того, что в нашем возрасте не было необходимости повторять нам, что такое труд и ученье; тем не менее оба ни о чем другом не говорили. Я слушал все без малейшего внимания, жуя поджаренный хлеб и глотая стесненным горлом подогретое вино.
  Вдруг мое сердце забилось так сильно, что я едва смог усидеть на стуле, потому что в комнате Гани я услышал шорох. Дверь открылась, и вышла пани
  д'Ив в обертке, ее волосы завернуты в бумагу; она тепло пожала мне руку. За то разочарование, которое она мне причинила, мне захотелось швырнуть бокал вина ей в голову. Она выразила надежду, что такие хорошие юноши, несомненно, будут учиться в совершенстве; на это Селим ответил, что воспоминание о бумажках в ее волосах придаст ему сил и выносливости в учебе. Ханя не показывалась.
  Однако мне не суждено было испить горькую чашу. Когда мы встали из-за стола, вышла Ханя, сонная, но вся румяная, с взъерошенными волосами.
  Когда я пожал ей руку, желая доброго утра, она была горячей.
  Мне сразу же пришло в голову, что у нее поднялась температура из-за моего отъезда, и я мысленно разыграл нежную сцену, но ее лихорадка была просто теплом сна. Через некоторое время мой отец и священник отправились за письмами, которые нужно было доставить в Варшаву. Селим выехал через дверь на огромной собаке, которая вошла в комнату мгновением раньше. Я остался наедине с Ханией. К моим глазам подступали слезы, с моих губ срывались нежные и теплые слова. Я не собирался признаваться, что люблю ее; но меня так и подмывало сказать что-нибудь вроде этого, моя дорогая, моя ненаглядная Ганя! и при этом поцеловать ей руки. Это был единственный удобный момент для такой вспышки гнева, хотя я мог бы дать волю чувствам перед людьми, не привлекая ничьего внимания, но все же я не осмелился. Я самым постыдным образом упустил этот момент. Я подошел к ней и протянул руку, но сделал это как-то неловко и неестественно. “ Ганя, ” сказал я таким чужим для меня голосом, что я тут же отпрянул и замолчал. У меня возникло желание поцеловать ее в щеку; между тем она сама начала:
  “Боже мой! как грустно будет без Панича!”
  “ Я приеду на Пасху, ” сказал я низким, странным басом.
  - Но до Пасхи еще много времени.
  - Совсем недолго, - пробормотал я.
  В этот момент вбежал Селим, а за ним - мой отец, священник, пани д'Ив и несколько слуг. Слова: “В сани! к саням!”
  звучало у меня в ушах. Мы все вышли на крыльцо; там мой отец и священник обняли меня. Когда пришло время прощаться с Ганей, у меня возникло почти непреодолимое желание схватить ее в объятия и поцеловать, как в старые добрые времена; но я не мог заставить себя сделать это.
  “Прощай, Ганя”, - сказал я, подавая ей руку, но в душе моей рыдали сотни голосов, сотня самых нежных и ласковых выражений была на моих устах.
  Я вдруг увидел, что девушка заливается слезами, и с такой же внезапностью услышал в себе того упрямого сатану, то непреодолимое желание растерзать мои собственные раны, которое позже в жизни я испытывал не раз; поэтому, хотя мое сердце разрывалось на части, я сказал холодным и грубым голосом:
  “ Не плачь без причины, моя Ханя. ” Потом я села в сани.
  Тем временем Селим попрощался со всеми. Подбежав к Гане, он схватил ее за руки и, хотя девушка пыталась вырвать их, неистово поцеловал сначала одну, потом другую. О, как мне хотелось оттолкнуть его в тот момент! Поцеловав Ганю, он вскочил в сани. “Поехали дальше!” - крикнул мой отец. Священник благословил нас крестом на дорогу.
  кучер крикнул “Хетта! эй!” лошадям, зазвенели колокольчики, снег заскрипел под полозьями, и мы двинулись по дороге.
  “Подлец! разбойник!” - сказал я в душе. “Вот как ты простился со своей Ганей! Ты был ей неприятен, ругал ее за слезы, которых ты был недостоин, слезы сироты”.
  Я подняла воротник своей шубы и тихо заплакала, как маленький ребенок, потому что боялась, что Селим заметит мои слезы. Однако оказалось, что Селим все прекрасно видел; но он сам был тронут, поэтому сначала ничего не сказал. Но мы еще не дошли до Хорели, когда он позвонил:
  “Хенрик!”
  -Что? - спросиля
  - Ты что, всхлипываешь?
  - Оставь меня в покое.
  Между нами снова повисло молчание. Но через некоторое время Селим снова сказал: —
  “Хенрик!”
  -Что? - спросиля
  - Ты что, всхлипываешь?
  Я ничего не ответил; вдруг Селим наклонился, набрал пригоршню снега, приподнял мою шапку, насыпал снега мне на голову и снова прикрыл ее, говоря:
  “Это охладит тебя!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IV.
  Я не пошел домой на Пасху, потому что мешал приближающийся экзамен на зрелость. Кроме того, мой отец хотел, чтобы я сдал предварительный экзамен перед началом университетского года. Он знал, что мне не хотелось бы работать на каникулах и что, вне всякого сомнения, я забуду по крайней мере половину того, чему научился в школе, поэтому я работал очень энергично.
  Помимо обычных уроков в гимназии и подготовки к экзамену, мы с Селимом брали частные уроки у студента, который, поскольку незадолго до этого поступил в университет, лучше всех знал, что нам нужно.
  Это было для меня незабываемое время, потому что в нем отразилась вся структура моих мыслей и воображения, с таким трудом взращенная отцом Людвиком, моим отцом, и вся атмосфера нашего тихого дома.
  Молодой студент был радикалом во всех отношениях. Объясняя историю Рима, он так хорошо знал, как объяснить свое отвращение и презрение к великой олигархии во время реформ Гракхов, что мои архиблагородные убеждения развеялись как дым. С какой глубокой верой мой молодой учитель заявлял, например, что человек, которому вскоре предстоит занять могущественное и во всех смыслах влиятельное положение студента в Университете, должен быть свободен от всех “предрассудков” и смотреть только на что-либо с состраданием подлинного философа.
  В целом он придерживался мнения, что для управления миром и оказания могущественного влияния на всех людей человеку лучше всего подходит период между восемнадцатым и двадцать третьим годами своей жизни, поскольку позже он постепенно становится идиотом или консерватором.
  О тех, кто не был ни студентами, ни профессорами Университета, он говорил с сочувствием; но у него были идеалы, которые никогда не сходили с его уст. От него я впервые узнал о существовании Молешотта и Бюхнера,
  — два ученых, которых он цитировал чаще всего. Стоило бы послушать, с каким пылом наш наставник говорил о достижениях науки в последнее время, о великих истинах, которых избегало слепое суеверное прошлое и которые самые современные ученые подняли “из праха забвения” и провозгласили миру с беспримерной смелостью.
  Высказывая эти мнения, он тряс своей густой кудрявой макушкой и выкурил невероятное количество сигарет, уверяя нас, что он настолько натренирован, что ему все равно, выпускать ли дым через рот или ноздри, и что в Варшаве нет другого человека, который мог бы курить таким образом. Затем он обычно вставал, надевал свой плащ, на котором не хватало больше половины пуговиц, и заявлял, что ему нужно поторопиться, так как у него назначена еще одна “маленькая встреча”. Сказав это, он загадочно подмигнул и добавил, что возраст Селима и мой не позволяют ему сообщить нам более подробную информацию об этой “маленькой встрече”, но что позже и без его объяснений мы поймем ее значение.
  Несмотря на все это, что не очень понравилось бы нашим родителям, у молодого студента были действительно хорошие стороны. Он хорошо понимал, чему нас учит, и, кроме того, был настоящим фанатиком науки. На нем были дырявые ботинки, поношенное пальто и кепка, похожая на старое гнездо; он
  у него никогда не было при себе ни гроша; но его мысли никогда не зацикливались на личных заботах, бедности, почти нужде. Он жил страстью к науке; о радостной жизни для себя он и не помышлял. Мы с Селимом смотрели на него как на некую высшую сверхъестественную личность, как на океан мудрости, как на непоколебимый груз. Мы свято верили, что если кто и может спасти человечество в случае опасности, то это, несомненно, он, этот впечатляющий гений, который, вне всякого сомнения, сам придерживался такого мнения. Но мы цеплялись за его убеждения, как за липу.
  Что касается меня, то я, пожалуй, пошел дальше, чем даже мой учитель. Это была естественная реакция на мое предыдущее образование; и, кроме того, студент действительно открыл передо мной врата в новые миры знаний, по сравнению с которыми круг моих представлений был очень узким. Ослепленный этими новыми истинами, у меня было не так уж много мыслей и фантазий, которые я мог бы посвятить Ханье. Сначала и сразу после приезда я не расставался со своим идеалом. Письма, которые я получал от нее, разжигали этот огонь на алтаре моего сердца; но по сравнению с океаном идей молодой студентки весь наш деревенский мир, такой спокойный и безмятежный, сразу начал уменьшаться в моих глазах. Фигура Гани, правда, не исчезла, а была как бы окутана легким туманом.
  Что касается Селима, то он тоже продвигался земным путем насильственных реформ; но о Хании он думал меньше, поскольку напротив нашей квартиры было окно, у которого сидела школьница по имени Йозия. Действительно, Селим начал вздыхать по ней, и целыми днями они смотрели друг на друга из двух окон, как две птицы в двух клетках. Селим повторил с непоколебимой уверенностью: “Этот или никто”.
  Часто случалось, что он ложился лицом и руками на кровать и занимался, потом бросал книгу на пол, вскакивал, хватал меня и кричал, смеясь как сумасшедший:
  “О, моя Йозия! как я люблю тебя!”
  “Отправляйся к чуме, Селим!” Я бы сказал ему.
  “О, это ты, а не Йозя”, - лукаво отвечал он и возвращался к своей книге.
  Наконец наступили дни экзаменов. Мы с Селимом очень успешно сдали выпускные экзамены в гимназии и экзамен для поступления в университет; после этого мы были свободны, как птицы, но пробыли в Варшаве еще три дня. Мы использовали это время для получения студенческой формы и для торжественного мероприятия, которое наш учитель считал необходимым, то есть для застолья на троих в первом же винном погребке, куда мы зашли.
  После второй бутылки, когда мы с Селимом повернули головы и на щеках нашего хозяина, ставшего теперь товарищем, выступил румянец, нами овладела внезапная и необычная нежность в сочетании со склонностью к сердечным признаниям.
  “Что ж, вы вышли к людям, мои мальчики, - сказал учитель, - и мир открыт перед вами. Сейчас вы можете развлекаться, выбрасывать деньги на ветер, изображать из себя лорда, влюбляться; но я говорю вам, что это безумие. Жизнь на поверхности, без идеи, ради которой человек живет, трудится и борется, - это безумие. Но чтобы жить мудро или жить разумно и бороться мудро, нужно трезво смотреть на вещи. Что касается меня, я думаю, что я смотрю на них трезво.
  Я не верю ни во что, чего не мог бы коснуться сам, и советую то же самое вам. Бог знает, в мире так много способов жить и мыслить, и все в такой неразберихе, что человеку нужна черт знает какая голова
  чтобы избежать ошибок. Но я твердо придерживаюсь науки, и на этом все заканчивается. Они не заманят меня в ловушку по пустякам. Что жизнь глупа, на эту тему я не разобью бутылку ни о чью голову; но у нас есть наука. Если бы не мы, я бы застрелился. Каждый имеет на это право, как я думаю; и я наверняка застрелюсь, если разорюсь до такой степени. Но на моем фундаменте никто не будет банкротом. Ты будешь обманут во всем: влюбишься, женщина обманет тебя; примешь религию, настанет момент сомнения; но ты можешь спокойно сидеть до самой смерти, исследуя канал питательной инфузории, и даже не заметишь, как в определенный день мир как-то глупо потемнеет для тебя, и тогда конец — водяные часы, портрет в иллюстрированной газете, более или менее скучная биография, и комедия закончится! После этого ничего не будет. Я могу дать вам в этом слово, мои маленькие друзья. Вы можете смело верить в то, что это не чепуха. Наука - это мой смычок для скрипки; Наука - это основа. Между тем, во всем этом есть и хорошая сторона — если ты займешься подобными вещами, то сможешь смело ходить в разбитых сапогах и спать на сеновале. Для тебя это не будет иметь значения. Ты понимаешь?”
  “ За здоровье и честь науки! ” воскликнул Селим, глаза которого горели, как угли.
  Наш хозяин откинул назад свой огромный пушистый чуб, осушил свой кубок, затем, вдохнув дым, выпустил две огромные струи через ноздри и продолжил:
  “Помимо точных наук — Селим, ты пьян! — помимо точных наук есть философия, и есть идеи. Ими жизнь наполнена до краев.
  Но я предпочитаю точные науки. Философия, и особенно идеально-реальная философия, говорю вам, что я ее презираю. Это игра на догадки. Мужчина преследует
  так сказать, истина, но преследующий ее, как собака преследует собственный хвост. Вообще я терпеть не могу строить догадки. Я люблю факты. Ты не можешь выжать сыворотку из воды. Что касается идей, то это другое дело. За них стоит сложить голову; но вы и ваши отцы идете глупыми путями. Вот что я вам скажу. Да здравствует идея!”
  Мы снова осушили наши кубки. От наших челок шел пар. Темная комната подвала казалась еще темнее; свечи на столе горели слабым светом; дым скрывал картины на стенах. За окном, во дворе, старый нищий распевал благочестивый гимн “Святая, небесная, ангельская Владычица!”
  а в паузах он наигрывал на скрипке жалобную мелодию менестреля.
  Чудесные чувства наполнили мою грудь. Я верил словам учителя, но чувствовал, что он рассказал еще не все, что могло наполнить жизнь человека.
  Чего-то не хватало. Какая—то меланхолия овладела мной помимо моей воли; поэтому под влиянием воображения, вина и минутного энтузиазма я сказал тихим голосом:
  “ Но женщины, джентльмены! любящая женщина, преданная, которая ни перед чем в жизни не останавливается?
  Селим начал петь:
  “Женщина переменчива:
  Глуп тот мужчина, который верит в нее!”
  Наш хозяин посмотрел на меня со странным выражением. Он думал о чем—то другом, но вскоре встряхнулся и сказал: -
  “ О-хо-хо! ты показал кончик сентиментального уха. Знаешь ли ты, что Селим продвинется в мире гораздо дальше тебя. Черт тебя заберет.
  Береги себя, береги себя, говорю я, чтобы какая-нибудь нижняя юбка не встала у тебя на пути и не испортила тебе жизнь. Женщина! женщина!” (тут мастер, по своему обыкновению, моргнул), “Я немного знаю эту посуду. Я не могу жаловаться; Бог свидетель, я не могу. Но я знаю и то, что ты не должна отдавать свой палец дьяволу, потому что он сразу же отнимет у тебя всю руку. Женщина! люби! все наше несчастье в том, что мы делаем великие вещи из ерунды. Если ты хочешь развлечь себя, как я, развлекай себя, но не вкладывай в это свою жизнь.
  Сразу образумься и не плати хорошей монетой за фальшивые товары. Ты думаешь, я жалуюсь на женщин? Я даже не мечтаю об этом. Напротив, я люблю их; но я не позволяю поймать себя на мякине моего собственного воображения. Я помню, когда я впервые влюбился в некую Лолу, я думал, например, что ее платье священно, но оно было из ситца. В этом суть. Была ли это ее вина, что она ходила по грязи вместо того, чтобы летать по небесам? Нет! это я был глуп, когда силой надел ей крылья. Человек - довольно ограниченное животное. Тот или иной из нас носит Бог знает какой идеал в своем сердце и вместе с тем испытывает потребность в любви; поэтому, увидев первую попавшуюся гусыню, он говорит себе: "Это она".
  Потом он обнаруживает, что совершил ошибку, и из-за этой маленькой ошибки его забирает дьявол, или он всю свою жизнь живет идиотом”.
  “Но вы должны признать, - сказал я, - что мужчина испытывает потребность в любви, и, несомненно, вы испытываете эту потребность так же, как и другие”.
  Едва заметная улыбка скользнула по его губам.
  “ Любая потребность может быть удовлетворена, - ответил он, - разными способами. Я помогаю себе по-своему. Я уже говорил, что не считаю глупости великими. Я трезв, видит Бог, более трезв, чем в данный момент. Но я видел много мужчин, которые ломали свои жизни или связывали их, как нитку, ради одной женщины; поэтому я говорю, что не стоит вкладывать в это всю свою жизнь. Я говорю, что есть вещи получше, более возвышенные цели, и что любовь - это пустяк. За здравие трезвости!”
  “ За здоровье женщин! ” крикнул Селим.
  “Очень хорошо, давайте послушаем”, - ответил наш хозяин. “Это приятные создания, только не принимайте их слишком всерьез. За здоровье женщин!”
  “ За здоровье Йозии! ” воскликнул я, дотрагиваясь до бокала Селима.
  “Подожди! Теперь моя очередь”, - ответил он. “За здоровье твоей Гани! одно заслуживает другого”.
  Кровь заиграла во мне, и искры посыпались из моих глаз.
  - Замолчи, Селим! - крикнул я. - Не упоминай при мне этого имени в этой лавке!
  Потом я швырнул свой стакан на пол, и он разбился на тысячу осколков.
  “ Ты что, с ума сошел? ” воскликнул наш хозяин.
  Я вовсе не сошел с ума, но гнев вспыхнул во мне и полыхал, как пламя. Я мог слушать все, что учитель говорил о женщинах; я мог даже получать от этого удовольствие; я мог высмеивать их вместе с другими. Я мог это сделать, потому что не связывал эти слова и насмешку ни с какими моими собственными, и потому что мне даже не приходило в голову, что общую теорию следует применять к дорогим мне людям. Но когда я услышал, как имя моей самой чистой сироты легкомысленно произносят в этой комнате, среди дыма, грязи, пустых бутылок, пробок и циничных разговоров, я подумал, что услышал какое-то отвратительное святотатство, какое-то осквернение, какую-то обиду, нанесенную Гане, и от гнева я почти потерял самообладание.
  Селим с минуту удивленно смотрел на меня, а потом его лицо начало быстро темнеть, глаза метали искры, на лбу выступили вены, черты лица вытянулись и стали резкими, как у настоящего татарина.
  “ Ты запрещаешь мне говорить все, что мне заблагорассудится? ” воскликнул он низким голосом, прерывающимся от учащенного дыхания.
  К счастью, в этот момент учитель встал между нами.
  “Вы недостойны формы, которую носите! Что это? Вы будете драться или таскать друг друга за уши, как школьники? Да, философы, которые бьют бокалы друг о друга. Стыдитесь самих себя! Вы - люди, с которыми можно говорить, затрагивая вселенские вопросы! Стыдитесь самих себя! От войны идей к войне кулаков. Стоп! Но я скажу, что предложил тост в честь университетов; и что вы трутни, если не заключите мир и если оставите хотя бы каплю в бокалах”.
  Мы пришли в себя. Но Селим, хотя и был более пьян, пришел в себя первым.
  “ Прошу прощения, ” сказал он нежным голосом. - Я дурак.
  Мы сердечно обнялись и осушили бокалы до дна в честь университетов. Затем наш учитель исполнил Gaudeamus. Через стеклянные двери, ведущие в подвал, начали заглядывать торговцы. Снаружи темнело. Мы все были, что называется, навеселе. Наша радость достигла зенита, а затем постепенно пошла на убыль. Наш учитель был первым, кто впал в медитацию, и через некоторое время он сказал: "
  “Все это хорошо, но, взяв все вместе, жизнь глупа. Все это искусственные средства; но что касается того, что происходит в душе, это другое дело.
  Завтра будет как сегодня: та же нищета, четыре голых стены, сеновал, разбитые сапоги и так далее без конца. Труд и утруждение, но счастье?
  Человек обманывает себя, как может, и омертвляет — Прощай!”
  С этими словами он надел свою фуражку со сломанной тульей, выполнил несколько механических движений, имевших целью застегнуть пальто на несуществующие пуговицы, закурил сигарету и, махнув рукой, сказал:
  —
  “ Но вы платите здесь, потому что я обнажен и пребываю в добром здравии. Помните вы меня или нет, мне все равно. Я не сентиментален. Будьте в добром здравии, мои честные мальчики...
  Последние слова он произнес низким и эмоциональным голосом, как бы опровергая утверждение о том, что он не был сентиментальным. Бедное сердце нуждалось в любви, и
  был способен на это так же, как и любое другое сердце; но несчастья детских лет, бедность и безразличие людей научили это сердце замыкаться в себе. Его душа была гордой, хотя и пылкой, поэтому всегда была полна страха быть отвергнутой, если он сначала слишком сердечно склонится к какому-нибудь человеку.
  Некоторое время мы оставались одни, находясь под влиянием некоторой грусти.
  Возможно, это были мрачные предчувствия, потому что нам больше не суждено было увидеть нашего бедного хозяина при жизни. Ни он, ни мы не догадывались, что в его груди долгое время были заложены элементы смертельной болезни, от которой не было спасения. Нищета, чрезмерное напряжение, лихорадочный труд над книгами, бессонные ночи и голод ускорили кризис.
  Осенью, в начале октября, наш хозяин умер от чахотки.
  Немногие товарищи шли за его гробом, потому что было время каникул; но его бедная мать, торговка восковыми свечами и святыми образами при доминиканской церкви, громко плакала по сыну, которого часто не понимала при жизни, хотя и любила его, как мать.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА V.
  На следующий день после этого пира от старого мирзы в Хорели прислали лошадей, и на следующее утро мы отправились домой. У нас было два долгих дня"
  скачи впереди нас, поэтому мы тронулись в путь на рассвете. В нашем каменном доме все еще спало, но в окне напротив, среди гераней, желтых фиалок и фуксий, светилось лицо Йозии. Селим, надев свой дорожный саквояж и студенческую фуражку, стоял у окна, готовый к дороге, чтобы объявить, что уезжает; в ответ из-за герани на него был брошен печальный взгляд. Но когда он приложил одну руку к сердцу, а другой послал воздушный поцелуй, лицо между цветами покраснело и быстро отодвинулось в темноту комнаты.
  Внизу, по мостовой двора, вкатилась бричка, запряженная четверкой крепких лошадей. Пора было прощаться и садиться в повозку; но Селим ждал и упорно стоял у окна, надеясь увидеть что-нибудь еще. Однако надежда обманула его; окно оставалось пустым. Только когда мы спустились и проходили мимо темного подъезда здания напротив, мы увидели на ступеньках два белых чулка, платье орехового цвета, выпяченную вперед грудь и два ярких глаза, прикрытых рукой; глаза смотрели из темноты на дневной свет.
  Селим сразу же бросился ко входу. Я занял свое место в бричке совсем рядом; я услышал шепот и какие-то звуки, очень похожие на
  послышались поцелуи. Затем вышел покрасневший Селим, наполовину смеющийся, наполовину растроганный, и сел рядом со мной. Кучер стегнул лошадей. Мы с Селимом невольно посмотрели в сторону окна. Лицо Йози снова оказалось среди цветов; еще мгновение, и вперед высунулась рука с белым носовым платком; еще один знак прощания, и бричка выкатилась на улицу, унося с собой меня и прекрасный идеал бедной Йози.
  Было очень раннее утро. Город спал; розовый свет зари пробивался в окна спящих домов. Лишь кое-где ранняя пташка, прохожий, будил своими шагами сонное эхо; кое-где стражник подметал улицу; иногда было слышно, как телега едет из какой-нибудь деревни на городской рынок. Кроме того, было тихо, но ясно и ветрено, как обычно летним утром.
  Наша легкая бричка, запряженная четверкой лошадей, запрыгала по мостовой, как ореховая скорлупа, натянутая на веревочку. Вскоре прохладное дыхание реки овеяло наши лица; мост зазвенел под копытами наших лошадей; и полчаса спустя мы были за барьерами, среди широких полей, пшеницы и лесов.
  Мы полной грудью вдыхали великолепный утренний воздух, а наши глаза любовались окрестностями. Земля пробудилась ото сна; жемчужная роса повисла на мокрых листьях деревьев и сверкала на каждом пшеничном колосе. В живой изгороди радостно порхали птицы, громко щебеча, приветствуя прекрасный день. Леса и луга проступали из утреннего тумана, словно из обволакивающих полос. Кое-где на лугах поблескивала вода; по ней пробирались аисты среди золотых цветов водяной лилии. Розовый дымок поднимался прямо кверху из труб деревенских коттеджей; легкий ветерок гнул волнами
  желтые поля созревающей пшеницы, и стряхнул с них ночную сырость. Радость была разлита повсюду; казалось, что все просыпается, живет; что вся местность вокруг поет, —
  “Когда встает утренняя заря,
  Для тебя земля, для тебя море...
  Что происходило тогда в наших сердцах, легко поймет каждый, кто помнит, как в юности он возвращался домой таким чудесным летним утром. Детские годы и школьное подчинение остались позади; эпоха юности широко раскинулась, как богатая, цветущая степь с бесконечным горизонтом, — любопытная и неизведанная земля, в путешествие по которой мы отправились с добрыми предзнаменованиями, юные, сильные, почти с крыльями за плечами, как у молодых орлов. Из земных сокровищ величайшее - молодость, и из этого сокровища, со всем его богатством, мы еще не потратили ни единого медяка.
  Мы быстро миновали дорогу, потому что на главных остановках нас ждали упряжки лошадей. Ближе к вечеру второго дня, проехав всю ночь, мы выехали из леса и увидели Хорели, или, скорее, остроконечную вершину домашнего минарета, сияющую в лучах заходящего солнца. Вскоре мы вышли к плотине, окаймленной ивами и бирючиной, по обе стороны которой были два огромных пруда с мельницами и лесопилками. Нас сопровождало сонное кваканье лягушек, мы плавали в прогретой солнцем воде и по заросшим травой берегам. Было ясно, что день клонится к закату. Стада крупного рогатого скота и отары овец, скрытые облаками пыли, возвращались по дамбе к постройкам скотного двора. Тут и там толпились люди с серпами, косами и граблями
  на их плечах они спешили домой, распевая: “Дана, эй, дана!”
  Эти честные труженики остановили бричку, поцеловали Селиму руки и тепло поздоровались с ним.
  Вскоре солнце еще больше склонилось к закату и наполовину скрыло свой яркий щит за камышами. Только одна широкая золотистая полоса света еще отражалась в середине прудов, на берегах которых деревья смотрели в гладкую поверхность. Мы немного повернули направо, и вскоре среди лип, тополей, елей и ясеней засияли белые стены особняка Хорели.
  Во дворе раздался звон колокола, созывавшего рабочих к ужину; а с минарета донесся задумчивый голос домашнего муэдзина, возвещавший, что с неба на землю опускается звездная ночь и что Аллах велик. Словно для того, чтобы аккомпанировать муэдзину, аист, стоявший, подобно этрусской вазе, в гнезде на верхушке дерева над крышей особняка, на некоторое время вышел из своего статного покоя, поднял к небу клюв, похожий на бронзовую стрелу, затем уронил его себе на грудь и застучал, качая головой, словно в знак приветствия.
  Я посмотрел на Селима. В его глазах стояли слезы, а лицо сияло ни с чем не сравнимой нежностью, свойственной ему одному. Мы въехали во двор.
  Перед застекленной верандой сидел старый мирза, затягиваясь голубым дымом из своей трубки; он радостно взирал на спокойную и трудолюбивую жизнь, протекавшую в этом очаровательном пейзаже. Увидев своего сына, он быстро вскочил, схватил его на руки и долго прижимал к своей груди, потому что, хотя он был суров к мальчику, он любил его больше всего на свете. Он сразу спросил о своем экзамене; затем последовали новые объятия. Вся многочисленная прислуга выбежала тогда навстречу Паничу, и собаки радостно запрыгали вокруг него. Ручная волчица, любимица старого Мирзы, прыгнула
  с крыльца. “Zula! Зула! ” позвал Селим, и она положила свои огромные лапы ему на плечи, лизнула в лицо, а потом забегала вокруг него как сумасшедшая, скуля и показывая от восторга свои ужасные зубы.
  Теперь мы перешли в столовую. Я разглядывал Хорели и все в нем, как человек, жаждущий новизны. В нем ничего не изменилось; на стенах висели портреты предков Селима, капитанов, знаменосцев. Грозный Мирза, полковник легкой кавалерии Собеского, по-прежнему смотрел на меня своими зловещими раскосыми глазами; но его лицо, изрезанное саблями, выглядело еще уродливее и очень ужасным. Больше всего изменился отец Селима. Из чернокожего его челка приобрела стальную седину, густые усы стали почти белыми, а в чертах лица все отчетливее проступал татарский тип. Ах, какая разница между отцом и сыном, между этим костлявым лицом, строгим, даже суровым, и этим лицом просто ангельским, напоминающим цветок, свежим и сладким! Но мне трудно описать ту любовь, с которой старик смотрел на Селима и с которой его глаза следили за каждым движением сына.
  Не желая мешать им, я остался в стороне; но старик, гостеприимный, как истинный польский дворянин, сразу же схватил меня, обнял и попытался удержать на ночь. Я не стал бы проводить там ночь, потому что спешил домой, но мне пришлось остаться на ужин.
  Я покинул Хорели поздно вечером, и когда я был недалеко от дома, в небе уже взошел треугольник; это означало, что была полночь. Окна в деревне не были освещены; огонь в смоляной яме возле леса был виден издалека.
  У коттеджей лаяли собаки. В липовой аллее, которая тянулась к нашему дому, было темно; даже напряги глаза, ты ничего не мог разглядеть. Сбоку прошел мужчина, вполголоса напевая песенку, но я
  я не видел его лица. Я добрался до крыльца; окна были темными. Очевидно, все спали; но собаки, выскочив со всех сторон, принялись радостно лаять вокруг брички. Я соскочил вниз и постучал в дверь; долго никто не мог меня услышать. Наконец это стало неприятно; я думал, что они будут ждать меня. Только через некоторое время за оконными стеклами тут и там забрезжил свет, а затем сонный голос, в котором я узнал голос Франека, спросил:
  - Кто там? - спросил я.
  Я ответила. Франек открыл дверь и сразу же бросился целовать мне руки.
  “ Все в порядке? - Спросил я.
  “Хорошо, - ответил Франек, - но старый господин уехал в город и вернется только завтра”.
  С этими словами он проводил меня в столовую, зажег висячую лампу над столом и пошел готовить чай. Некоторое время я был наедине со своими мыслями и с учащенно бьющимся сердцем. Но это продолжалось недолго, потому что вбежал отец Людвик в халате; честная пани д'Ив, тоже одетая в белое, со своими обычными документами и в чепце; и Казио, который месяц назад приехал из школы на каникулы. Честные сердца с чувством приветствовали меня, восхищались моим ростом; священник настаивал на том, что я стал мужественным, пани д'Ив - что я стал хорошеньким.
  Отец Людвик, бедняга, только через некоторое время, да и то робко, поинтересовался насчет экзаменов и моего школьного аттестата. Когда он услышал о моих успехах
  он просто плакал, обнимая меня и называя своим дорогим мальчиком. И тут из комнаты донесся топот маленьких босых ножек, и вбежали две мои сестренки в ночных рубашках и маленьких чепчиках, повторяя: “Хенлис пришел! Хенлис пришел!” - и они запрыгнули мне на колени. Напрасно пани д'Ив стыдила их, говоря, что это неслыханно для двух юных леди (одной было восемь, другой девять) показываться на людях в таком “растрепанном виде”. Они, не говоря ни слова, обвили своими ручонками мою шею и прижались губами к моим щекам. Через некоторое время я робко спросила о Гане.
  “ О, она выросла! - ответила пани д'Ив. - Она сейчас придет; я думаю, она одевается.
  На самом деле я ждал недолго, потому что минут через пять, наверное, в комнату вошла Ханя. Я посмотрел на нее; и, о, во что превратилась за полгода эта стройная, худенькая шестнадцатилетняя сирота? Передо мной стояла почти взрослая или, по крайней мере, созревающая молодая леди. Ее фигура стала полной, изумительно округлившейся.
  У нее был нежный, но здоровый цвет лица; на ее щеках был румянец, как бы отражение утренней зари. Здоровье, молодость, свежесть, очарование исходили от нее, как от раскрывающейся розы. Я заметил, что она с любопытством посмотрела на меня своими большими голубыми глазами; но я также увидел, что она, должно быть, поняла мое восхищение и то впечатление, которое произвела на меня, потому что в уголках ее рта блуждало что-то вроде непередаваемой улыбки. В любопытстве, с которым мы смотрели друг на друга, скрывалась неопределенная застенчивость юноши и девушки. О, эти простые сердечные отношения брата и сестры, отношения детства, ушедшие куда-то в лес, чтобы больше никогда не возвращаться.
  Ах, как она была прекрасна с этой улыбкой и тихой радостью в глазах!
  Свет от лампы, висевшей над столом, падал на ее светлые волосы. Она была одета в черную мантию, поверх которой было наброшено что-то такое же темное. Его она придерживала рукой на груди под белой шеей; но в этом одеянии бросался в глаза какой-то очаровательный беспорядок, возникший из-за поспешности, с которой она одевалась. От нее исходило тепло сна.
  Когда при приветствии я коснулся ее руки, она была теплой, мягкой, как атлас, и ее прикосновение пронзило меня восхитительной дрожью. Ханя изменилась не только физически, но и морально. Когда я уезжал, она была простой девушкой, наполовину служанкой; теперь это была молодая леди с благородным выражением лица и изящными движениями, свидетельствовавшими о хорошем воспитании и привычке к избранному обществу.
  Она была возбуждена морально и умственно; душа выглядывала из ее глаз. Она перестала быть ребенком во всех отношениях; об этом свидетельствовали ее неопределенная улыбка и какое-то невинное кокетство, с которым она смотрела на меня и из которого было очевидно, что она поняла, как сильно изменились наши отношения друг к другу. Вскоре я увидел, что у нее было определенное превосходство надо мной, потому что я, хотя и был более опытен в учебе, в отношении жизни, в отношении понимания каждой позиции, каждого слова, все еще был довольно простым мальчиком. Ханя была более свободна со мной, чем я с ней. Мое достоинство опекуна и сына лорда тоже ушло куда-то в лес.
  По дороге домой я договаривался сам с собой, как поприветствовать Ханю, что сказать ей, как быть добрым и снисходительным, но все эти планы рухнули напрочь. Каким-то образом начала определяться позиция, согласно которой не я был хорошим и добрым по отношению к ней, а скорее то, что она казалась хорошей и добросердечной по отношению ко мне.
  Сначала я не мог понять этого ясно, но я скорее почувствовал ситуацию, чем понял ее. Я договорился с самим собой спросить ее, что она изучала, чему научилась, как проводила время, довольны ли ею пани д'Ив и отец Людвик; но именно она всегда, с улыбкой в уголках рта, спрашивала меня, чем я занимался, чему научился и что намереваюсь делать в будущем. Все пришло
  получилось совсем не так, как я предполагал. Короче говоря, наши отношения изменились в прямо противоположном смысле.
  После часовой беседы мы все отправились отдыхать. Я пошел в свою комнату немного сонный, немного удивленный, немного обманутый и подавленный, но под влиянием различных впечатлений. Вновь пробудившаяся Любовь начала пробиваться наружу, подобно пламени сквозь щели горящего здания, и вскоре полностью поглотила эти впечатления. Тогда просто облик Гани, этой девичьей фигуры, богатой, полной очарования, такой, какой я ее видел, манящей, окруженной теплом сна, с ее белой рукой, придерживающей на груди растрепанное платье, со свисающими локонами, разбудил мое юное воображение и заслонил собою все, что было передо мной.
  Я заснул с ее образом под моими веками.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VI.
  На следующий день я встал очень рано и выбежал в сад. Утро было прекрасным, полным росы и аромата цветов. Я быстро пошел к грабовому частоколу, потому что сердце подсказывало мне, что я найду там Ганю. Но, очевидно, мое сердце, слишком восприимчивое к дурным предчувствиям, обмануло само себя. Хани там не было, от нее не осталось и следа. Только после завтрака я оказался с ней наедине. Я спросил, не хочет ли она прогуляться по саду. Она охотно согласилась и побежала в свою комнату; вскоре она вернулась с большой соломенной шляпой на голове, которая прикрывала ее лоб и глаза, и с зонтиком в руке.
  Она лукаво улыбнулась мне из-под шляпы, как бы говоря: “Посмотри, как это мне идет”.
  Мы вместе пошли в сад. Я повернул к частоколу из граба и по дороге думал, как мне начать разговор, и подумал также, что Ганя, которая, конечно, могла бы начать лучше меня, не хотела мне помогать, а скорее забавлялась моим замешательством. Я молча шел рядом с ней, срезая своим хлыстом цветы, растущие на обочине тропинки, пока Ханя вдруг не рассмеялась.
  - Пан Генрик, - сказала она, хватаясь за хлыст, - что с вами сделали цветы?
  “Ганя, что для меня цветы? Но ты видишь, что я не знаю, с чего начать разговор с тобой; ты сильно изменилась, Ганя. Ах, как ты изменился!”
  “ Давайте предположим, что это правда. Вас это злит?
  “Я не говорю, что это так, ” ответил я, наполовину опечаленный, “ но я не могу привыкнуть к этому, потому что мне кажется, что та, другая маленькая Ганя, которую я знал раньше, и ты - два разных существа. Она врезалась в мою память, в... в мое сердце, как сестра, Ханя, и поэтому...
  “ И следовательно, ” тут она указала на себя, - эта незнакомка, не так ли? ” спросила она тихим голосом.
  “ Ганя! Ганя! как ты можешь даже вообразить такое?
  “ И все же это очень естественно, хотя, возможно, и печально, ” ответила она. “Ты ищешь в своем сердце старые братские чувства и не находишь их, вот и все”.
  — Нет, я не ищу в своем сердце прежнюю Ганю, потому что она всегда там; но я ищу ее в тебе, а что касается моего сердца...
  “ Что касается вашего сердца, - радостно перебила она, - я догадываюсь, что с ним стало. Оно осталось где-то в Варшаве с каким-то другим сердечком. Об этом легко догадаться!”
  Я пристально посмотрел ей в глаза. Я не знал, то ли она немного подшучивала надо мной, то ли рассчитывала на впечатление, произведенное на меня вчера, и которое я не смог скрыть, но она играла со мной несколько жестоко. Внезапно во мне проснулось желание сопротивляться. Я подумал, что у меня, должно быть, в высшей степени комичное лицо, когда я смотрю на нее с выражением смертельно раненного оленя; поэтому я справился со своими чувствами и сказал:
  - Если это правда?
  На ее лице появилось явное выражение удивления и, так сказать, неудовлетворенности.
  “Если это правда, - ответила она, - то это ты изменился, а не я”.
  Она слегка нахмурилась и, глядя на меня исподлобья, некоторое время молчала. Я постарался скрыть радостное волнение, которым проникли в меня ее слова. “Она говорит, ” подумал я, “ что если я люблю другую, то это я изменился; следовательно, изменилась не она, а она...” И от восторга я не осмелился закончить это мудрое умозаключение.
  Несмотря на все это, изменился не я, совсем не я, а она. Эта маленькая девушка, которая шесть месяцев назад ничего не знала о мире Божьем, которой никогда не приходило в голову упоминать о чувствах и для которой подобный разговор был бы таким же китайским, вела его сегодня так свободно и точно, как если бы она читала урок. Как этот детский ум развился и стал таким гибким? Но с девочками происходят удивительные вещи.
  Многие засыпают вечером ребенком, а утром просыпаются женщиной, с другим миром чувств и мыслей. Для Ханьи,
  с натурой быстрой, способной, чувствительной, ей шел шестнадцатый год, другая сфера общества, ученость, книги, прочитанные, возможно, тайком, — всего этого было более чем достаточно.
  Тем временем мы шли бок о бок в молчании, которое первой нарушила Ханя.
  - Значит, вы влюблены, пан Генрик?
  “ Возможно, ” ответил я с улыбкой.
  - Значит, вы будете вздыхать по Варшаве?
  - Нет, Ганя, я был бы рад никогда отсюда не уезжать.
  Ганя быстро взглянула на меня. Очевидно, она хотела что-то сказать, но промолчала. Однако через некоторое время она легонько хлопнула зонтиком по юбкам и сказала, словно отвечая на свои собственные мысли:
  “Ах, какой я еще ребенок!”
  - Почему ты так говоришь, Ганя?
  “О, давайте присядем на эту скамейку и поговорим о чем-нибудь другом. Разве вид отсюда не прекрасен?” - спросила она со своей хорошо знакомой улыбкой на губах.
  Она села на скамейку недалеко от изгороди под огромной липой. С этой точки открывался действительно очень красивый вид на пруд, плотину и лес за прудом. Ганя указала мне на это своим зонтиком; но у меня, хотя и любителя красивых видов, не было ни малейшего желания смотреть на это, — во-первых, потому, что я прекрасно знал это; во-вторых, передо мной была Ганя, в сто раз прекраснее всего, что ее окружало; наконец, я думал о чем-то другом.
  “Как ясно эти деревья отражаются в воде!” - сказала она.
  “ Я вижу, что ты художник, ” ответил я, не глядя ни на деревья, ни на воду.
  “Отец Людвик учит меня рисовать. О, я многому научился, пока тебя не было. Я хотел— Но в чем дело? Ты сердишься на меня?
  “Нет, Ганя, я не сержусь, потому что я не мог бы сердиться на тебя; но я вижу, что ты избегаешь моих вопросов, и в этом вся беда, мы оба играем в прятки, вместо того чтобы говорить искренне и доверительно, как в старые времена. Может быть, ты этого не чувствуешь, но для меня это неприятно”.
  Эти простые слова произвели только такой эффект, что привели нас в большое замешательство. Ганя протянула мне обе руки, это правда; я пожал эти руки, возможно, слишком энергично, и, о ужас! Я быстро склонился над ними и поцеловал их совсем не так, как подобает опекуну. Тогда мы были сбиты с толку до крайности.
  Она покраснела до корней волос, я тоже; и, наконец, мы замолчали, не зная, в чем дело
  любым способом, как начать этот разговор, который должен быть искренним и полным доверия.
  Затем она посмотрела на меня, я на нее, и снова мы повесили красные флажки на наши лица. Мы сидели бок о бок, как две куклы; мне казалось, что я прислушиваюсь к торопливому биению собственного сердца. Наше положение было невыносимым. Временами мне казалось, что чья-то рука хватает меня за шиворот, чтобы бросить к ее ногам, а другая держит меня за волосы и не дает мне этого сделать. Вдруг Ганя вскочила и сказала торопливым, сбивчивым голосом:
  “ Я должна идти. В это время у меня урок с пани д'Ив. Уже почти одиннадцать.
  Мы вернулись той же дорогой к дому и по-прежнему шли молча. Я, как и прежде, продолжал срезать кнутом головки цветов, но на этот раз у нее не было сострадания к цветам.
  “Наши прежние отношения прекрасно восстановились; по этому поводу нечего сказать. Иисус, Мария! что происходит во мне?” - подумал я, когда Ганя предоставила меня самому себе. Я был влюблен так, что волосы вставали дыбом у меня на голове.
  Как раз в этот момент пришел священник и повел меня взглянуть на управление. По дороге он рассказал мне много интересного о нашем поместье; меня это нисколько не занимало, хотя я делал вид, что внимательно слушаю.
  Мой брат Казио, который, наслаждаясь своим отпуском, проводил весь день на свежем воздухе, в конюшнях, в лесу, на охоте, верхом или в лодке, в этот конкретный момент находился во дворе фермы верхом на молодой лошади с конного завода. Увидев меня и священника, он подскакал к нам верхом на гнедом, который вставал на дыбы как бешеный, и попросил нас полюбоваться формой лошади, ее огнем и поступью; затем он спешился и пошел с нами. Вместе мы посетили конюшни, коровники, амбары и как раз собирались отправиться в поля, когда было объявлено, что приехал мой отец, и нам пришлось возвращаться домой.
  Мой отец приветствовал меня более тепло, чем когда-либо. Когда он узнал об экзаменах, он обнял меня и заявил, что отныне будет считать меня вполне взрослой. Действительно, в нем произошла большая перемена по отношению ко мне. Он относился ко мне с большим доверием и привязанностью. Он сразу же заговорил со мной о имущественных интересах; он поделился со мной своим намерением купить одно из соседних поместий и спросил моего мнения. Я догадался, что он заговорил об этом намеренно, чтобы показать мне, насколько серьезно он относится к моему значению как зрелого человека и первого сына в семье. В то же время я заметил, как искренне он был доволен мной и моими успехами в учебе. Его родительской гордости были чрезвычайно польщены отзывы, которые я принес от профессоров. Тем временем я заметил, что он проверял мой характер, мой стиль мышления, мои идеи, касающиеся чести, и что он намеренно задавал различные вопросы, чтобы испытать ими меня. Было очевидно, что родительский контроль оказался благоприятным, потому что, хотя мои философские и социальные принципы в корне отличались от его, я не выдвигал их на первый план; в других идеях мы не могли расходиться. Таким образом, суровое, похожее на льва лицо моего отца стало более сияющим, чем когда-либо, что я когда-либо видел.
  В тот день он осыпал меня подарками; он подарил мне пару пистолетов, с которыми незадолго до этого дрался на дуэли с паном Золлем и на которых были отмечены несколько других дуэлей, в которых он участвовал в молодости, когда служил в армии. Затем я получил великолепного восточного коня
  кровь и старинная сабля, доставшаяся мне от предков; рукоять была украшена камнями; на широком дамасском клинке было изображение Божьей Матери, инкрустированное золотом по стали, и надпись: “Иисус, Мария!”
  Эта сабля стала одной из наших самых драгоценных семейных реликвий и в течение многих лет была предметом вздохов со стороны меня и Казио, потому что она резала железо, словно стружку. Мой отец, вручая саблю, вынул ее из ножен и пару раз взмахнул ею так, что воздух засвистел и в комнате сверкнула вспышка; затем он перекрестил ею мою голову, поцеловал изображение Божьей Матери на лезвии и сказал, передавая оружие мне в руки:
  —
  “ В достойные руки! Я не запятнал его позором; не запятнай и ты! Затем мы бросились в объятия друг друга. Тем временем Казио с восторгом схватился за саблю; и хотя ему было всего пятнадцать лет, но он был необыкновенно силен, он начал наносить удары с точностью и быстротой, которые не посрамили бы ни одного опытного мастера фехтования. Мой отец удовлетворенно посмотрел на него и сказал:
  “Он будет совершенным; но ты будешь делать то, что необходимо, не так ли?”
  “ Я так и сделаю, отец. Я смогу справиться даже с Казио. Из всех товарищей, которых я испытывал в фехтовании, только один превзошел меня”.
  - Кто он? - спросил я.
  “Selim.”
  Мой отец скорчил гримасу.
  “Selim! Но ты должен быть сильнее?”
  “ Это безразлично. Что заставило бы меня испытать его? Мы с Селимом никогда не будем драться.
  “Ай! разные вещи случаются”, - ответил мой отец.
  В тот день после обеда мы все сидели на широкой, увитой виноградом веранде; с этой веранды открывался вид на огромный передний двор и вдалеке на тенистую дорогу, окаймленную липами. Пани д'Ив шила алтарное покрывало для часовни; мой отец и священник курили трубки и пили черный кофе. Казио кружил перед крыльцом, следя за поворотами быстрых ласточек, по которым он хотел стрелять мячами; но мой отец не позволил ему этого сделать. Мы с Ханией рассматривали рисунки, которые я принес домой, и меньше всего думали о рисунках; для меня они служили только для того, чтобы скрыть от других взгляды, которые я бросал на Ханию.
  “Ну, и как ты нашел Ганю? Она не кажется тебе уродливой, господин хранитель?” - спросил мой отец, шутливо глядя на девушку.
  Я начал очень внимательно рассматривать рисунок и ответил из—за бумаги:
  - Я не скажу, отец, что она стала уродливой, но она стала высокой и изменилась.
  “ Пан Генрик уже упрекал меня этими переменами, ” непринужденно вставила Ганя.
  Я удивился ее смелости в присутствии моего отца. Я не мог бы так свободно высказывать эти упреки.
  “ О, какое это имеет значение, постарела она или похорошела! ” сказал отец Людвик. - но она быстро и хорошо учится. Пусть мадам расскажет, как быстро она выучила французский”.
  Следует знать, что священник, хотя и был высокообразован, французского языка не знал и не мог выучить, хотя и провел несколько лет под нашей крышей с пани д'Ив. Бедняга, однако, питал слабость к французскому языку и считал знание его непременным признаком высшего образования.
  - Не могу отрицать, что она учится легко и охотно, - ответила пани д'Ив, поворачиваясь ко мне, - но все же я должна пожаловаться на нее.
  “ О, пани! какую новую ошибку я совершила? ” воскликнула Ганя, скрестив руки.
  - В чем вина? Вы сейчас объясните, - ответила пани д'Ив.
  “Только представьте себе, эта молодая леди, когда у нее появляется свободная минутка, немедленно берется за роман; и у меня есть веские основания думать, что, когда она ложится спать, вместо того чтобы погасить свечу и уснуть, она читает целыми часами”.
  “Она поступает очень плохо, но я знаю из какого-то источника, что она следует примеру своей учительницы”, - сказал мой отец, который любил поддразнить пани д'Ив, когда был в хорошем настроении.
  “Я очень прошу у вас прощения, мне сорок пять лет”, - ответила француженка.
  “Ну, ты только подумай, мне никогда не следовало этого говорить”, - ответил мой отец.
  “Ты злонамеренный”.
  “ Я этого не знаю, но я знаю одно: если Ганя откуда-то и берет романы, то не из библиотеки, потому что ключ от нее у отца Людвика. Следовательно, вина ложится на учителя”.
  По правде говоря, пани д'Ив всю свою жизнь читала романы и, страстно желая рассказать их всем подряд, наверняка рассказала что-нибудь и Гане; следовательно, в словах моего отца, которые были полушутливыми, скрывалась определенная правда, которую он хотел намеренно подчеркнуть.
  “ О, смотрите! Кто-то идет! ” вдруг воскликнул Казио.
  Мы все посмотрели в тенистую аллею между липами и на другом конце ее, примерно в версте от нас, увидели облако пыли, которое приближалось к нам с необыкновенной быстротой.
  “Кто бы это мог быть? Какая скорость!” - сказал мой отец, вставая. “В такой пыли ничего не различишь”.
  На самом деле стояла невыносимая жара; дождя не было уже больше двух недель, так что на каждом шагу вдоль дорог поднимались облака белой пыли. Некоторое время мы смотрели, но тщетно, на приближающееся облако, которое было всего в нескольких десятках шагов от переднего двора, когда из облака появилась лошадиная голова с раздутыми красными ноздрями, горящими глазами и развевающейся гривой. Белый конь шел самым быстрым галопом; его ноги едва касались земли, а на спине, по-татарски пригнувшись к шее лошади, сидел не кто иной, как мой друг Селим.
  “ Селим идет, Селим! ” закричал Казио.
  “ Что делает этот сумасшедший? Ворота закрыты! ” закричал я, вскакивая со своего места.
  Времени открывать ворота не было, потому что никто не мог добраться до них в сезон; тем временем Селим мчался как сумасшедший, наугад, и было почти наверняка, что он упадет на ворота высотой более двух локтей, с острыми пиками наверху.
  “О Боже, смилуйся над ним!” - воскликнул священник.
  “ Ворота! Селим, ворота! - закричал я, как одержимый, размахивая платком и изо всех сил бросаясь через двор.
  Примерно в пяти ярдах от ворот Селим выпрямился в седле и смерил ворота быстрым, как молния, взглядом. Затем до меня донеслись крики женщин, сидевших на крыльце, быстрый топот копыт; лошадь встала, подняла передние ноги в воздух и на предельной скорости пронеслась через ворота, не останавливаясь ни на мгновение.
  Когда Селим оказался перед крыльцом, он натянул поводья своего коня так, что копыта животного зарылись в землю, затем, сорвав шляпу со своей головы, он взмахнул ею, как знаменем, и крикнул: —
  “Как поживаете, дорогие возлюбленные лорды? Как поживаете? Мое почтение господину благодетелю! ” воскликнул он, кланяясь моему отцу. “ Мое почтение возлюбленному священнику, пани д'Ив, панне Гане! Мы снова все вместе. Vivat! Vivat!”
  Затем он спрыгнул с лошади и, бросив поводья Франеку, который за минуту до этого выбежал из зала, обнял моего отца, затем священника и принялся целовать руки дамам.
  Пани д'Ив и Ханя были бледны от ужаса и только поэтому приветствовали Селима так, словно он был спасен от смерти.
  “О, ты разыгрываешь сумасшедшего, сумасшедшего! Какой ужас ты на нас навел!” - сказал отец Людвик. “Мы думали, что с тобой все кончено”.
  - Но почему? - спросил я.
  “ Эти ворота. Как можно мчаться так беспорядочно?
  “ Наугад? Я очень хорошо видел, что ворота были закрыты. Ого! У меня идеальное татарское зрение.
  - И ты не боишься так мчаться?
  Селим рассмеялся. “ Ни в малейшей степени, отец Людвик. Но, если уж на то пошло, это заслуга моего коня, а не меня.
  “ Вот тебе и смелый мальчик! ” сказала пани д'Ив.
  “О, это правда! Не каждый мужчина отважился бы на такое”, - добавила Ханя.
  “Ты хочешь сказать, ” добавил я, “ что не каждая лошадь смогла бы преодолеть ворота, потому что таких людей можно было бы найти больше”.
  Ганя долго смотрела на меня.
  “Я бы не советовала тебе и пытаться”, - сказала она; затем она повернулась к Селиму, и ее взгляд выразил восхищение, ибо на самом деле этот дерзкий поступок татарина был одним из тех рисков, которые всегда нравятся женщинам. Надо было видеть его в этот момент, его прекрасные темные волосы, падающие на лоб, его раскрасневшиеся от быстрого движения щеки, его блестящие глаза, в которых светились восторг и веселье. Когда он стоял рядом с Ханией, с любопытством глядя ей в глаза, ни один художник не мог бы представить себе более красивую пару.
  Но я был в высшей степени тронут ее словами. Мне показалось, что эти слова “Я бы не советовал тебе и пытаться” были произнесены голосом, в котором дрожали нотки иронии. Я вопросительно посмотрела на своего отца, который минуту назад осматривал лошадь Селима. Я знал его родительские амбиции; я знал, что он ревновал всякий раз, когда кто-то в чем-то превосходил меня, и это долгое время злило его по отношению к Селиму. Из этого я заключил, что он не будет возражать, если я захочу показать, что я не худший наездник, чем Селим.
  - Эта лошадь хорошо скачет, отец, - сказал я.
  “Да, и этот сатана хорошо сидит”, - пробормотал он. “А ты мог бы сделать то же самое?”
  “ Ганя сомневается, ” ответил я с некоторой горечью. - Можно мне попробовать?
  Отец поколебался, посмотрел на ворота, на лошадь, на меня и сказал:
  “Даруй мир”.
  - Естественно! - воскликнула я с горечью. - лучше бы меня считали старухой по сравнению с Селимом.
  “ Хенрик! что ты говоришь? ” воскликнул Селим, обнимая меня за шею.
  “ Скачи! скачи, мальчик! и делай все, что в твоих силах, - сказал мой отец, гордость которого была задета.
  “ Приведи сюда лошадь! ” крикнул я Франеку, который медленно вел усталого скакуна по двору.
  “ Пан Генрик! ” воскликнула Ганя, вскакивая со своего места. - Значит, я причина этого процесса. Я не хочу этого, я не желаю этого. Не делай этого, не делай, ради меня!”
  Говоря, она смотрела мне в глаза, как будто хотела закончить взглядом то, что не могла выразить словами.
  Ах! за этот взгляд я отдал бы в тот момент последнюю каплю своей крови; но я не мог и не хотел отступать. Моя оскорбленная гордость была в тот момент сильнее всего остального, поэтому я овладел собой и сухо ответил:
  —
  “ Ты ошибаешься, Ханя, думая, что причина в тебе. Я выйду за ворота, чтобы развлечься.
  С этими словами, несмотря на протесты всех, кроме моего отца, я вскочил в седло и прогулочным шагом направился к липовой аллее. Франек открыл калитку и закрыл ее за мной. В душе у меня была горечь, и я бы перелез через калитку, будь она вдвое выше. Проехав около трехсот ярдов, я повернул лошадь и перешел на рысь, которую тут же сменил на галоп.
  Внезапно я заметил, что седло движется. Произошло одно из двух: либо подпруга растянулась во время предыдущего прыжка, либо Франек
  ослабил его, чтобы лошадь могла дышать, и по глупости или, возможно, забывчивости не сообщил мне.
  Теперь было слишком поздно. Лошадь приближалась к воротам на предельной скорости, и я не хотел ее останавливать. “Если я покончу с собой, я покончу с собой”,
  подумал я. Я судорожно сжал бока лошади. Воздух засвистел у меня в ушах. Внезапно перед моими глазами блеснули острия ворот. Я взмахнул кнутом, почувствовал, что меня несет по воздуху, крик с крыльца ударил мне в уши, в глазах потемнело — и через некоторое время я пришел в себя после обморока.
  Я вскочил на ноги.
  “ Что случилось? ” воскликнул я. “ Меня сбросили? Я потерял сознание.
  Рядом со мной стояли мой отец, священник, пани д'Ив, Селим, Казио и Ганя, белая как полотно, со слезами на глазах.
  “В чем дело? В чем дело?” со всех сторон раздались крики.
  “ Вообще ничего. Меня сбросили, но это была не моя вина. Подпруга была растянута.
  На самом деле, после кратковременного обморока я чувствовал себя совершенно нормально, только мне немного не хватало дыхания. Отец стал трогать мои руки, ноги, плечи.
  “ Тебе не больно? ” спросил он.
  - Нет, я совершенно здоров.
  Ко мне тоже вернулось дыхание. Но я был зол, потому что думал, что выгляжу нелепо, — что я должен казаться нелепым. При падении с лошади меня с силой отбросило через всю ширину дороги, которая проходила рядом с лужайкой, и я упал на траву; из-за этого локти и колени моей чистой одежды были испачканы зеленым, платье и волосы растрепаны. Но все же неудачный исход оказал мне услугу. Мгновением раньше Селим был объектом всеобщего внимания в нашем кругу, как гость, и как гость только что прибывший; теперь я отобрал у него пальму первенства ценой своих коленей и локтей. Ганя, все время считавшая себя, и вполне справедливо, причиной этого опасного испытания, которое для меня могло закончиться плохо, попыталась загладить свою поспешность добротой и обходительностью. Под таким влиянием ко мне вскоре вернулась моя веселость, которая передалась всему обществу, которое минуту назад было в ужасе. Мы прекрасно развлекались. Был подан обед, хозяйкой которого была Ханя, а затем мы отправились в сад. В саду Селим разыгрался, как маленький мальчик; он смеялся, резвился, и Ханя помогала ему от всей души. Наконец он сказал: —
  - О, как мы повеселимся на этот раз, все трое!
  “Мне любопытно знать, - сказала Ганя, - кто самый веселый!”
  “О, конечно, я”, - ответил Селим.
  - Но, возможно, это я. Я веселый по натуре.
  “Но меньше всего радуется Хенрик”, - добавил Селим. “Он от природы полон достоинства и немного печален. Если бы он жил в средние века, он был бы странствующим рыцарем и трубадуром, только он не умеет петь. Но мы,”
  продолжал он, обращаясь к Гане: “Искали мак и нашли его”.
  “Я не могу согласиться с этим”, - ответил я. “Для любого данного расположения я предпочитаю противоположное, поскольку в этом случае одно обладает качествами, которых недостает другому”.
  “Спасибо, - ответил Селим. - Я признаю, что ты от природы любишь плакать, а панна Ганя - смеяться. Что ж, пусть будет так: поженитесь, вы двое...
  “Selim!”
  Селим посмотрел на меня и расхохотался.
  “ Ну что, молодой человек? Ha! ha! Помните речь Цицерона,
  ‘commoveri videtur juvenis’, что по-польски означает: молодой человек выглядит смущенным. Но это ничего не значит, потому что без причины даже ты можешь великолепно покраснеть: панна Ганя, он великолепно готовит раков, и теперь он покраснел за себя и за тебя”.
  “Selim!”
  “ Ничего, ничего! Я возвращаюсь к своей теме. Вы, сэр, умеете плакать, а вы, юная леди, умеете смеяться; выходите замуж. Что произойдет? Он начнет рыдать, а вы смеяться; вы никогда не
  понимают друг друга, никогда не соглашаются, всегда разные; и какое мне дело до избранных натур? О, со мной все было бы по-другому: мы бы просто смеялись всю нашу жизнь, и это была бы вся история”.
  “Что ты хочешь сказать?” - ответила Ганя, и оба от души рассмеялись.
  Что касается меня, то у меня не было ни малейшего желания смеяться. Селим не знал, какую несправедливость он совершил, убедив Ханю в разнице между ее характером и моим. Я разозлился в высшей степени и ответил Селиму с сарказмом:
  - У тебя странный взгляд на вещи, и это удивляет меня тем более, что я заметил, что ты питаешь слабость к меланхоликам.
  “ Я? ” переспросил он с непритворным удивлением.
  “ Да. Я просто напомню тебе об одной девушке, нескольких фуксиях и маленьком личике между ними. Даю тебе слово, что я не знаю такого меланхоличного лица”.
  Ханя захлопала в ладоши.
  “ Ого! Я узнаю кое-что новое! - воскликнула она, смеясь. - Она хорошенькая, пан Селим, она хорошенькая?
  Я думал, что Селим растеряется и потеряет свою смелость, но он просто сказал:
  -Хенрик? - спросил я.
  -Что? - спросиля
  “ Знаешь ли ты, что я делаю с теми, у кого слишком длинные языки? И он рассмеялся.
  Ганя настояла на том, чтобы он назвал ей даже имя этой избранницы; недолго думая, он сказал:
  “Йозия”.
  Но если бы он был тем, за кого себя выдавал, то дорого бы заплатил за свою искренность, потому что Ганя не давала ему покоя с того часа до вечера.
  - Она хорошенькая? - спросил я
  “Ах, так”.
  - Какие у нее волосы и глаза? - спросил я.
  - Милые, но не такие, которые нравятся мне больше всех остальных.
  -А какой вид вам нравится?
  - Светлые волосы и глаза, если они добрые, голубые, как те, в которые я смотрю в этот момент.
  -О, пан Селим! - воскликнул я.
  И Ханя нахмурилась; но Селим, сложив ладони вместе, изобразил на лице ни с чем не сравнимую нежность и начал:
  “ Панна Ганя, не сердитесь. Что натворил бедный маленький татарин? Не сердитесь! Пусть дама посмеется.
  Ханя посмотрела на него, и по мере того, как она смотрела, облачко исчезало с ее лба. Он просто очаровал ее. В уголках ее рта блуждала улыбка, глаза заблестели, лицо просияло, и наконец она ответила тихим, кротким голосом:
  “ Очень хорошо, я не буду сердиться, но прошу вас, будьте добры.
  “Я сделаю это, поскольку я люблю Мухаммеда, я сделаю”.
  - А ты сильно любишь своего Мухаммеда?
  “Как собаки нищие”.
  А потом оба снова рассмеялись.
  “ А теперь скажи мне, кого любит пан Генрик? Я спросила его, но он не захотел мне сказать.
  “ Хенрик? Ты знаешь (тут он искоса посмотрел на меня), что он, возможно, еще ни в кого не влюблен, но он полюбит. О, я прекрасно знаю, кто это!
  а что касается меня...
  “ Что касается тебя? ” спросила Ганя, пытаясь скрыть свое замешательство.
  “Я бы сделала то же самое, но подожди немного; возможно, он уже влюблен”.
  - Я умоляю тебя остановиться, Селим.
  — Ты, мой честный мальчик, - сказал Селим, обнимая меня за шею, - Ах, если бы ты знал, какой он честный.
  “О, я знаю это, - сказала Ганя. - Я помню, кем он был для меня после смерти моего дедушки”.
  Тогда между нами пролетело облако печали.
  — Я скажу тебе, - сказал Селим, желая сменить тему, - что после экзамена мы устроили небольшой пир с нашим учителем...
  -И выпили?
  “ Да. О, это обычай, которого нельзя избежать. Итак, пока мы пили, я, будучи, как вы знаете, легкомысленным парнем, поднял тост за вас. Я поступил неразумно, но Хенрик вскочил: ‘Как ты смеешь упоминать Ганю в таком месте, как это?’ - сказал он мне, потому что это был винный погреб. Мы чуть не подрались. Но он никому не позволит обидеть тебя, нет, нет...
  Ганя протянула мне руку. - Какой вы добрый, пан Генрик!
  “Ну, - ответила я, увлеченная словами Селима, - скажи сама, Ханя, разве Селим не так же честен, раз говорит это?”
  “О, какая великая честность!” - сказал Селим, смеясь.
  “Но это так, - ответила Ганя. - вы достойны друг друга, и мы так приятно проведем время в компании”.
  “ Ты будешь нашей королевой! ” с энтузиазмом воскликнул Селим.
  “ Господа! Ганя! мы приглашаем вас на чай! ” крикнула пани д'Ив с садовой веранды.
  Мы отправились пить чай, все трое в самом лучшем расположении духа. Стол был накрыт на веранде; лампы, прикрытые стеклянными трубками, ярко горели, и вокруг них роем кружили мотыльки; они бились о стеклянные стенки трубок; листья дикого винограда шелестели, колеблемые теплым ночным воздухом; а за тополями всходила большая золотая луна. Последний разговор между Ханией, Селимом и мной привел нас к
  удивительно мягкий, дружелюбный тон. Тот тихий вечер подействовал и на пожилых людей. Лица моего отца и священника были безмятежны, как небо.
  После чая пани д'Ив принялась раскладывать пасьянс; мой отец пришел в совершенное расположение духа, ибо начал рассказывать о старых временах, что для него всегда было признаком хорошего настроения.
  “Я помню, - сказал он, “ однажды мы остановились недалеко от деревни в Красноставе.
  Ночь была темная; даже напряги глаза, ты ничего не смог бы разглядеть”
  (тут он выпустил дым из трубки над огоньком). “Люди устали, как еврейская кляча. Мы стояли молча, а потом...
  Здесь началось повествование о чудесных событиях. Священник, который слушал это уже не раз, все же перестал курить и слушал более внимательно; он поднял очки на лоб и, кивнув, повторил: “Хум! Ухум!” или восклицал: “Иисус, Мария! ну, и что?”
  Мы с Селимом, прислонившись друг к другу и не сводя глаз с моего отца, жадно ловили его слова. Ни на одном лице не было такого четкого выражения, как у Селима. Его глаза блестели, как угли; румянец покрыл его лицо; его горячая восточная натура проступила на поверхность, как масло. Он с трудом мог усидеть на одном месте. Пани д'Ив улыбнулась, глядя на него, и глазами показала на него Гане; затем обе стали наблюдать за ним, потому что их забавляло это лицо, похожее на зеркало или водную гладь, в которой отражается все, что приближается к ее прозрачности.
  Сегодня, когда я вспоминаю подобные вечера, я не могу сдержать своих эмоций. Много волн на воде, много облаков в небе прошло с тех пор; но все еще крылатая память постоянно толкает перед моими глазами похожие картины деревенского особняка, летней ночи и той семьи, гармоничной, любящей, счастливой, — седой ветеран, рассказывающий о былых приключениях своей жизни; юноши с огнем в глазах; дальше лицо, похожее на полевой цветок — Эй! С тех пор прошло много волн на воде и облаков в небе.
  Между тем часы пробили десять. Селим вскочил, так как получил приказ вернуться той же ночью. Вся компания решила проехать с ним до креста в конце лип возле вторых ворот, я верхом дальше, до самых лугов. Тогда мы тронулись в путь, все, кроме Казио, который заснул самым лучшим образом.
  Ханья, Селим и я двинулись вперед, мы двое вели наших лошадей под уздцы, Ханья шла между нами. Трое стариков шли позади. В аллее было темно; луна, едва пробивавшаяся сквозь густую листву, серебряными пятнами отмечала темную дорогу.
  - Давайте споем что-нибудь, - предложил Селим, - какую-нибудь песню, старую и хорошую; например, песню о Филоне.
  “Никто так не поет”, - ответила Ганя. “Я знаю другое: ”О, осень, осень, лист увядает на дереве!"
  В конце концов мы договорились начать с “Филона”, который очень понравился священнику и моему отцу, потому что напомнил им старые времена, а затем спеть “О, осень,
  осень! Ганя положила белую руку на гриву лошади Селима и запела:
  “Луна зашла, все собаки спят; Но кто-то хлопает в ладоши за сосновым лесом.
  Конечно, Филон, мой дорогой, наблюдает,
  Ждет меня под любимым кленом”.
  Когда мы закончили, позади нас в темноте послышались голоса стариков: “Браво! браво! спойте еще что-нибудь”. Я аккомпанировал, как мог, но пел плохо; в то время как у Ханьи и Селима были прекрасные голоса, особенно у Селима. Иногда, когда я выходил слишком далеко за рамки нот, они оба смеялись надо мной. Затем они напели еще несколько песен, во время которых я подумал: “Почему Ханя держит гриву лошади Селима, а не мою?” Эта лошадь особенно понравилась ей. Иногда она прижималась к его шее или, похлопывая его, повторяла: “Мой конь, мой!” - и кроткое животное фыркало и тянулось раскрытыми ноздрями к ее руке, словно в поисках сахара. Все это снова заставило меня загрустить, и я не смотрел ни на что, кроме этой руки, которая продолжала лежать на гриве лошади.
  Тем временем мы добрались до креста в конце липовой рощи. Селим пожелал всем спокойной ночи; он поцеловал руки пани д'Ив и хотел поцеловать руку Гани, но она не согласилась и посмотрела на меня как бы испуганно. Но в качестве компенсации, когда он был верхом на лошади, она подошла к нему и заговорила. В
  при свете луны, беспрепятственно падавшем в это место, я увидел, как она подняла глаза на Селима, и милое выражение ее лица.
  “ Не забывай пана Генрика. Мы всегда будем веселиться и петь вместе, а теперь спокойной ночи! ” сказала она, подавая ему руку.
  Ханя и пожилые люди направились к дому, а мы с Селимом - к лугам. Некоторое время мы ехали молча по открытой дороге без деревьев.
  Вокруг было так светло, что можно было пересчитать игольчатые листья на невысоких кустах можжевельника, растущих у дороги. Время от времени лошади фыркали или стремя ударялось о стремя. Я посмотрел на Селима; он был задумчив и устремил взгляд в глубину ночи. У меня возникло непреодолимое желание поговорить о Хании. Я чувствовал потребность поделиться с кем-нибудь впечатлениями прошедшего дня, пересказать каждое ее слово, но не мог сделать ни единого движения; я не знал, как начать этот разговор. Селим начал первым, потому что внезапно, ни с того, ни с сего, он наклонился ко мне, обнял за шею, поцеловал в щеку и воскликнул:
  “Ах, мой Генрик! как прекрасна и очаровательна твоя Ганя! Пусть дьявол заберет Йозю!”
  Это восклицание охладило меня, как внезапное дуновение зимнего ветра. Я ничего не ответил, но убрал руку Селима со своей шеи и, оттолкнув его, молча поехал дальше. Я видел, что он был сильно смущен и тоже замолчал; через некоторое время, повернувшись ко мне, он сказал:
  “Ты на что-то сердишься?”
  “Ты - дитя!”
  - Может быть, ты ревнуешь?
  Я натянул поводья своей лошади.
  - Спокойной тебе ночи, Селим.
  Было очевидно, что у него не было желания продолжать прощание, но он машинально протянул руку для пожатия. Затем он открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но я быстро повернул лошадь и поскакал рысью к дому.
  “ Спокойной ночи! ” крикнул Селим.
  Он еще некоторое время постоял на том же месте, затем медленно поехал в сторону Хорели.
  Сбавив скорость, я поехал шагом. Ночь была прекрасная, тихая, теплая; покрытые росой луга казались широкими озерами. С тех лугов доносились голоса сухопутных рельсов; в далеких камышах звенели выпи. Я поднял глаза к звездной необъятности; мне хотелось молиться и плакать.
  Внезапно я услышал позади себя лошадиный топот. Я оглянулся: это был Селим. Он догнал меня и, поравнявшись со мной на дороге, сказал голосом, полным эмоций:
  “Хенрик! Я вернулась, потому что с тобой что-то не так. Сначала я подумала: ‘Если он сердится, пусть сердится!’ Но потом я пожалел об этом
  для тебя. Я не мог сдержаться. Скажи мне, в чем дело. Может быть, я слишком много говорил с Ганей? Может быть, ты влюблен в нее, Хенрик?
  Слезы застревали у меня в горле, и я не мог сразу ничего ответить. Если бы я последовал своему первому вдохновению, бросился на честную грудь Селима, заплакал там и признался во всем! Ах! Я помню, что всякий раз, когда я встречал сердечное излияние в другом человеке и с любовью открывал свое собственное сердце в ответ, какая-то непреодолимая, мятежная гордость, которую следовало бы разбить киркой, как камень, замораживала мое сердце и сковывала слова на моих губах. Сколько раз мое счастье разрушалось из-за этой гордыни, и всегда позже я сожалел об этом! И все же в первый момент я никогда не мог этому сопротивляться.
  “ Мне было жаль тебя, ” продолжал Селим.
  Итак, он сжалился надо мной; этого было достаточно, чтобы заткнуть мне рот. Я молчал. Он смотрел на меня своими ангельскими глазами; в его голосе звучали мольба и раскаяние:
  “Хенрик! Может быть, ты любишь ее? Она, как ты видишь, понравилась мне, но пусть это будет концом. Если хочешь, я не скажу ей больше ни слова. Скажи мне: может быть, ты уже влюблен в нее? Что ты имеешь против меня?”
  “Я не люблю ее и ничего не имею против тебя. Я немного слаб. Меня сбросило с лошади; я пошатнулся. Я вовсе не влюблен, я просто упал с лошади. Спокойной тебе ночи!”
  “ Хенрик! Хенрик!
  - Повторяю тебе, меня сбросили с лошади.
  Мы снова расстались. Селим поцеловал меня на прощание и уехал более спокойным, ибо, по правде говоря, можно было предположить, что падение произвело на меня такое впечатление. Я осталась одна, со стесненным сердцем, в какой-то глубокой печали, в слезах, от которых перехватывало горло, тронутая добротой Селима, злясь на себя и проклиная свое поведение из-за того, что оттолкнула его. Я пустил лошадь галопом и вскоре был перед особняком.
  Окна гостиной были освещены; через них доносились звуки пианино. Я отдал лошадь Франеку и вошел. Ханя играла какую-то песню, которой я не знал; она играла для себя, фальсифицируя мелодию со всей уверенностью дилетанта, потому что она совсем недавно начала ее разучивать, но этого было более чем достаточно, чтобы очаровать мой дух, который был гораздо более влюбленным, чем музыкальным. Когда я вошел, она улыбнулась мне, не переставая играть. Я бросился в кресло, стоявшее напротив, и посмотрел на нее. Над пюпитром виднелся ее чистый, безмятежный лоб и симметрично очерченные брови. Ресницы были опущены, потому что она смотрела на клавиши. Она играла еще некоторое время, потом остановилась и, подняв на меня глаза, сказала ласковым, мягким голосом:
  - Пан Генрик?
  “Что, Ханя?”
  “ Я хотел кое-что спросить— А! Ты пригласила Селима на завтра?
  - Нет. Отец хочет, чтобы мы завтра поехали в Устрицы, потому что от матери пришла посылка для пани Устриц.
  Ганя замолчала и взяла несколько тихих нот; но было очевидно, что она сделала это чисто машинально, думая о чем—то другом, потому что через некоторое время она подняла глаза и сказала:
  - Пан Генрик?
  “Что, Ханя?”
  “ Я хотел спросить тебя кое о чем - А! вот оно! Эта Йозия в Варшаве очень хорошенькая?
  Это было уже слишком; гнев, смешанный с досадой, сдавил мое сердце. Я быстро подошел к пианино; мои губы дрожали, когда я ответил:
  “ Не красивее тебя. Будь спокоен. Можешь смело испытать свои чары на Селиме.
  Ганя поднялась с табурета у пианино; жгучий румянец обиды покрыл ее лицо.
  “ Пан Генрик! что вы на это скажете?
  “То, к чему ты стремился”.
  Я схватил шляпу, поклонился ей и вышел из комнаты.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VII.
  Легко догадаться, как я провел ночь после всех этих треволнений целого дня. Когда я лег, то прежде всего спросил себя, что произошло и почему со мной приключились такие приключения. Ответ был прост: ничего не случилось; то есть я не мог упрекнуть ни Селима, ни Ханю в чем, что не могло бы быть объяснено дружелюбием, которое в равной степени связывало нас всех, или любопытством, или взаимной симпатией. То, что Селим нравился Хании, а она ему, было более чем несомненно; но какое право имел я сердиться из-за этого и нарушать всеобщий покой? Виноваты были не они, а я.
  Эта мысль должна была бы меня успокоить, но произошло обратное. Как бы я ни объяснял их взаимоотношения, хотя я видел, что причинил несправедливо много огорчений обоим, все же я чувствовал, что в будущем надвигается некая невыразимая опасность; это соображение, что опасность не была ощутимой, что ее нельзя было облечь в форму упрека Селиму или Хании, заставляло меня чувствовать ее еще острее. Кроме этого, я подумал еще об одной вещи, а именно о том, что, не имея права упрекать их, я все же имел достаточные основания для тревоги. Все это были тонкости дела, которыми почти невозможно было ухватиться, в котором мой разум, все еще неискушенный, запутался и мучился, словно среди ловушек и тьмы. Я чувствовал себя просто усталым и разбитым, как человек, совершивший долгое путешествие; и все же еще одна мысль, горькая и болезненная, непрестанно приходила мне в голову; а именно, что это я, именно я, ревностью и неловкостью подталкивал этих двух людей друг к другу. О, сколько знаний я приобрел, хотя у меня вообще не было никаких знаний! Такие вещи предсказываются. Более того, я знал, что среди всех этих неправильных путей я должен идти,
  не туда, куда я хотел попасть, а туда, куда меня должны были подтолкнуть чувства и обстоятельства, нередко временные и недостаточные, но которые каким-то образом важны и от которых часто зависит счастье. Я был очень несчастлив; и хотя кому-то эти мои огорчения могут показаться глупыми, я скажу вот что: величие любого несчастья зависит не от того, чем оно является само по себе, а от того, как человек его ощущает.
  А по-прежнему ничего не происходило. Лежа в постели, я повторял эти слова про себя, пока постепенно мои мысли не начали тускнеть, разбегаться и впадать в обычный беспорядочный сон. В этот беспорядок ворвались различные странные элементы. Рассказы моего отца, лица и события в этих рассказах были объединены с Селимом, Ханией и моей любовью. Возможно, у меня была какая-то лихорадка, тем более что я упал. Фитиль сгоревшей свечи весь сразу опустился в подсвечник; он потемнел, затем вспыхнуло голубое пламя, потом его стало меньше, и еще меньше, пока, наконец, угасающий огонек не засиял ярко и не погас. Должно быть, было поздно; за окном пропели петухи. Я погрузился в тяжелый, нездоровый сон, от которого очнулся не очень быстро.
  На следующее утро оказалось, что я проспал до завтрака и не имел возможности увидеть Ганю до обеда, потому что у нее до двух были уроки с пани д'Ив. Но после долгого сна я набрался смелости и не смотрел на мир так мрачно. “Я буду добр и сердечен с Ганей и таким образом заглажу вчерашнюю сварливость”, - подумал я.
  Между тем я не предвидел одного обстоятельства, а именно того, что мои последние слова не только раздосадовали, но и оскорбили ее. Когда она пришла обедать с пани д'Ив, я быстро бросилась к ней; и вдруг, как будто кто-то вылил на меня воду, я снова замкнулась в себе со своим
  сердечность - не потому, что я хотел этого, а потому, что мне было противно. Ганя ответила очень вежливо: “Добрый день”, - но так холодно, что всякое желание изливаться покинуло меня. Я сел рядом с пани д'Ив, и в течение всего обеда Ганя, казалось, не замечала моего существования. Признаюсь, тогда это существование казалось мне таким пустым и жалким, что, если бы кто-нибудь предложил за него три медяка, я бы велел ему отдать деньги.
  Что мне было делать? Во мне пробудилось желание сопротивляться, и я решил отплатить Гане той же монетой. Это была замечательная роль человека, которого любишь превыше всего. Я мог бы сказать искренне,
  “Уста оскорбляют тебя, хотя сердце плачет!” За весь ужин мы ни разу не поговорили напрямую, только через других. Когда Ганя сказала, например, что ближе к вечеру будет дождь, я повернулась к пани д'Ив и сказала ей, а не Гане, что дождя не будет. Это надувание губ и препирательства имели для меня определенное возбуждающее очарование. “Мне любопытно знать, моя юная леди, как мы будем жить в Устрицах, потому что мы должны туда поехать”, - подумал я. “В Устрицах я намеренно спрошу ее кое о чем в присутствии других; тогда она должна ответить, и лед будет сломан”. Я многое пообещал себе после этого визита. Правда, мне пришлось пойти с пани д'Ив; но разве это повредило бы мне? В настоящее время меня гораздо больше заботило то, чтобы никто за столом не заметил нашего гнева. "Если бы кто-нибудь заметил это, - подумал я, - то спросил бы, не сердимся ли мы; тогда все было бы обнаружено, все выплыло бы наружу". При одной мысли об этом мое лицо залилось краской, а сердце сжалось от страха. Но, о, чудо! Я видел, что Ганя боялась этого гораздо меньше, чем я; кроме того, она видела мой страх, и в душе это ее забавляло. В свою очередь, я чувствовал себя побежденным; но в данный момент ничего нельзя было поделать. Устрицы ждали меня, и я ухватился за эту мысль как за спасительную доску.
  Ханя тоже думала об этом, потому что после обеда, когда она принесла моему отцу черный кофе, она поцеловала ему руку и сказала:
  “Я прошу не ехать в Устрицы”.
  “Ах, какая плутовка, какая плутовка эта милая Ганя!” - подумал я в душе.
  Мой отец, который был немного глуховат, не сразу расслышал. Поцеловав ее в лоб, он спросил: —
  - Чего ты хочешь, маленькая женщина?
  - У меня есть одна молитва.
  - В чем дело? - спросил я.
  - Чтобы я не поехал в Устрицы.
  “Но почему, ты болен?”
  “Если она скажет, что больна, - подумал я, - все пропало, тем более что мой отец в хорошем настроении”.
  Но Ханя никогда не лгала, даже невинно; поэтому, вместо того чтобы выдать отсутствие желания за головную боль, она ответила: —
  - У меня все хорошо, но мне не хочется уезжать.
  “ А! тогда ты поедешь в Устрицы, ибо там тебе нужно ехать.
  Ханя ответила любезностью и ушла, не сказав ни слова. Если бы это было прилично, я бы с удовольствием показал ей зиг, зиг, зиг на пальцах.
  Через некоторое время я спросил отца, почему он приказал Ханье уйти.
  “Я хочу, чтобы соседи увидели в ней нашу родственницу и привыкли к этому положению. Ганя, отправляясь в Устрицы, едет туда, так сказать, от имени твоей матери; ты понимаешь?”
  Я не только понял, но и захотел расцеловать своего честного отца за эту мысль.
  Мы должны были начать в пять часов. Ханя и пани д'Ив в это время одевались наверху. Я распорядился подать легкий экипаж для двух человек, поскольку сам намеревался отправиться верхом. До Устриц было три мили, так что при хорошей погоде нам предстояла очень приятная поездка. Ханя спустилась вниз, одетая в черное, это правда, но с заботой и даже элегантностью, ибо таково было желание моего отца. Я не мог отвести от нее глаз. Она выглядела такой красивой, что я почувствовал, как мое сердце сразу смягчилось; желание сопротивления и искусственная холодность улетучились куда-то за девятую границу. Но моя королева прошла мимо меня по-настоящему по-королевски; она даже не взглянула на меня, хотя я оделась так, как только умела. Мимоходом я могу добавить, что она была несколько недовольна, потому что на самом деле у нее не было никакого желания ехать, хотя это было не из желания досадить мне, а по более разумным причинам, которые я выяснил позже.
  Ровно в пять часов дамы заняли свои места в экипаже, а я вскочил на лошадь; мы тронулись в путь вместе. По дороге я держался в стороне от Гани, желая во что бы то ни стало привлечь ее внимание. На самом деле, она взглянула на меня один раз, когда моя лошадь встала на дыбы, смерила меня спокойным взглядом с ног до головы, даже улыбнулась, как мне показалось, хотя и слегка, что сразу меня успокоило; но она быстро повернулась к пани д'Ив и заговорила с ней так, что я не мог принимать участия в разговоре.
  Наконец мы прибыли в Устрицы. Селим опередил нас. Пани Устриц там не было. Дома мы застали только пана Устрицкого, двух гувернанток, одну француженку, другую немку, и дочерей пана Устрицкого — старшую Лолу, довольно кокетливую, хорошенькую, с каштановыми волосами особу того же возраста, что и Ганя, и младшую, Маринию, еще совсем ребенка.
  После первых приветствий дамы сразу же отправились в сад за клубникой; но пан Устрицкий повел нас с Селимом показывать нам свое новое оружие и своих новых собак для охоты на диких кабанов; этих собак он за большие деньги привез из Вроцлавья. Я уже упоминал, что пан Устрицкий был самым страстным охотником во всем этом регионе, и, более того, очень благородным и добрым человеком, столь же деятельным, сколь и богатым. У него был только один недостаток, который меня раздражал: он все время смеялся; через каждые несколько слов он хлопал себя по животу, повторяя: “Фарс, милостивый благодетель! Как это называется?” По этой причине люди говорили о нем как о
  “Соседский фарс” или “Сосед, как-там-это-называется”.
  Ну, сосед Фарс отвел нас в питомник, не принимая во внимание, что, возможно, мы сто раз предпочли бы побыть с дамами в саду. Некоторое время мы слушали его рассказ, пока, наконец, я не вспомнил кое—что, что должен был сказать пани д'Ив, и Селим прямо сказал:
  “Все это очень хорошо, господин благодетель. Собаки прекрасны, но что же делать, если нам обоим больше всего хочется пойти к юным леди?
  “ Ах, фарс, милостивый благодетель! Как это называется? Ну что ж, ступайте; я пойду с вами.
  И мы пошли. Вскоре, однако, оказалось, что мне нечего желать так сильно. Ганя, которая почему-то держалась особняком от своих товарищей, не переставала игнорировать меня и, возможно, нарочно, занялась Селимом. Кроме того, на мою долю выпало развлекать панну Лолу. О чем я говорил, как избегал говорить глупости, как отвечал на ее дружеские вопросы, я не знаю; потому что я постоянно следовал за Селимом и Ханией, ловя их слова, наблюдая за их взглядами и движениями. Селим меня не заметил, но Ханя заметила и намеренно понизила голос или с некоторым кокетством посмотрела на своего спутника, который позволил увлечь себя этим потоком благосклонности. “Подожди, Ганя, - подумал я. - ты поступаешь так, чтобы помучить меня; я поступлю с тобой точно так же”. И, приняв все таким образом, я повернулся к панне Лоле. Я забыл сказать, что эта молодая особа питала ко мне особую слабость и проявляла ее слишком явно. Я начал за ней ухаживать. Я польстил ей и рассмеялся, хотя больше всего мне хотелось заплакать; но Лола посмотрела на меня сияющими, влажными темно-голубыми глазами и впала в романтическое настроение.
  Ах, если бы она знала, как я ненавидел ее в тот момент! Но я был настолько поглощен своей ролью, что даже совершил нечто бесчестное. Когда панна Лола в ходе разговора сделала какое-то злобное замечание о Селиме и Гане, хотя в душе я дрожал от гнева, я не
  ответил ей так, как мне следовало бы, но просто довольно глупо улыбнулся и молча передал этот вопрос.
  Таким образом мы провели около часа; затем подали обед под плакучим каштаном, который касался земли кончиками своих ветвей и образовывал зеленый купол над нашими головами. Тогда я впервые узнал, что отвращение Гани к посещению Устриц относилось не ко мне; у нее были на то более веские причины.
  Дело обстояло следующим образом: пани д'Ив, как потомок древнего знатного французского дома и, кроме того, более образованная, чем другие гувернантки, считала себя несколько выше француженки из Устриц, но особенно выше немки; а те двое, в свою очередь, считали себя лучше Гани, потому что ее дед был прислугой. Благовоспитанная пани д'Ив не показывала им своих чувств, но они пренебрегали Ганей вплоть до грубости. Это были обычные женские ссоры и амбиции; и все же я не могла допустить, чтобы моя дорогая Ганя, которая одна стоила в сто раз больше, чем все устрицы, стала их жертвой. Ганя перенесла это оскорбление с тактом и мягкостью, которые делали честь ее характеру, но все же такое обращение было для нее горьким. Если бы пани Устрицкая присутствовала, ничего подобного не произошло бы, но в этот момент обе гувернантки воспользовались благоприятным случаем. Как только Селим сел рядом с Ханией, начались перешептывания и шутки, в которых даже панна Лола принимала некоторое участие, потому что завидовала красоте Хании. Я несколько раз резко, возможно, даже слишком резко, давал отпор этим насмешкам, но вскоре Селим занял мое место вопреки мне. Я увидел, как вспышка гнева промелькнула у него на лбу, но он быстро опомнился и перевел спокойный, насмешливый взгляд на гувернанток. Проницательный, остроумный и красноречивый, как немногие люди в его возрасте, он вскоре настолько сбил их с толку, что они не знали, куда деваться. Пани д'Ив, с присущим ей достоинством, помогла ему, а также мне, которая могла бы изгнать двух иностранок. Панна Лола, не желая меня обидеть, подошла ко мне
  тоже встал на нашу сторону и, хотя и неискренне, проявил к Гане доброту в два раза большую, чем обычно. Одним словом, наша победа была совершенной, но, к сожалению, и к моей великой досаде, главная заслуга на этот раз досталась также Селиму. Ханя, которая, несмотря на весь свой такт, с трудом сдерживала слезы, навернувшиеся на глаза, смотрела на Селима как на своего спасителя с благодарностью и почтением. Поэтому, когда мы встали из—за стола и снова начали прогуливаться парами по саду, я увидел, как она наклонилась к Селиму, и услышал, как она прошептала:
  “ Пан Селим! Я очень...
  Затем она внезапно замолчала, потому что боялась расплакаться; вопреки ее воле эмоции взяли верх.
  “ Панна Ганя, не упоминайте об этом. Не обращайте на это внимания, не беспокойтесь.
  - Вы видите, как мне трудно говорить об этом, но я хотел бы поблагодарить вас.
  “ За что, панна Ганя? За что? Я не могу выносить слез в ваших глазах. Ради вас я бы с радостью...
  Теперь, в свою очередь, он не закончил, потому что не мог найти нужного выражения; и, возможно, вовремя заметил, что позволил чувствам, переполнявшим его грудь, зайти слишком далеко, поэтому отвернулся, чтобы не показывать своих эмоций, и замолчал.
  Ханя посмотрела на него блестящими от слез глазами, и я тогда не стал спрашивать, что случилось.
  Я любил Ганю всей силой юной души; я обожествлял ее; я любил ее любовью, которая есть только на небесах. Я любил ее фигуру, ее глаза, каждый волосок на ее голове, звук ее слов. Я любил каждую деталь ее платья. Я любил воздух, которым она дышала; эта любовь пронизывала меня насквозь и была не только в моем сердце, но и во всем моем существе. Я жил только в ней и через нее; эта любовь текла во мне, как моя кровь; она излучалась от меня, как тепло моего тела. Для других могло существовать что-то помимо любви; для меня весь мир существовал в любви; за ее пределами не было ничего.
  По отношению к миру я был слеп, глух и безразличен, ибо мой разум и чувства были подчинены этому единственному чувству. Я чувствовал, что пылаю, как зажженный факел, что это пламя пожирает меня, что я умираю. Что это была за любовь? Могучий голос, могучий призыв одной души к другой: “Мой обожаемый, мой священный, моя любовь, услышь меня!” Я не стал спрашивать, что случилось, потому что понимал, что не мне, совсем не для меня Ганя отвечала на этот сердечный вопрос. Среди равнодушных людей человек, жаждущий любви, блуждает, как в лесу, и он кричит и зовет, как в лесу, ожидая узнать, ответит ли ему какой-нибудь голос сочувствия; так что теперь я больше не спрашивал, что случилось, потому что помимо моей собственной любви и моего собственного бесполезного крика, я почувствовал и услышал два голоса сочувствия, голоса Селима и Хании.
  Они взывали друг к другу голосами сердец; они взывали, к несчастью, ко мне, и сами того не знали.
  Один был для другого как лесное эхо, и один следовал за другим, как эхо следует за голосом. И что я мог сделать против этой необходимости, которую они могли бы назвать счастьем, но которую я должен назвать несчастьем? Что я мог сделать против этого порядка природы, против этой фатальной логики вещей? Как завоевать сердце Гани, когда какая-то непреодолимая сила гнала его в другом направлении?
  Я отделился от компании и сел на скамейку в саду, и подобные мысли зазвучали в моей голове, как стаи испуганных птиц. Безумие отчаяния и страдания охватило меня. Я чувствовал, что среди своей семьи, среди доброжелательных сердец я был одинок. Мне весь мир казался пустыней, казался осиротевшим; небо надо мной было настолько безразлично к злу, причиняемому людьми, что вопреки мне одна мысль, превосходящая другие, овладела мной, поглотила все и накрыла меня своим мрачным покоем. Имя этому было смерть. И тогда, вырвавшись из этого порочного круга, положив конец страданиям, положив конец всей этой печальной комедии, разрубив все болезненные узлы, связывающие душу, и отдохнув после пыток, — ах! тот покой, которого я так жаждал, этот темный покой, этот покой небытия, но спокойный и вечный.
  Я был измучен слезами, страданиями и сонливостью. О, уснуть! уснуть любой ценой, даже ценой жизни. Затем из спокойной необъятной синевы небес, куда улетела моя прежняя вера детства, одна мысль прилетела ко мне, как птица, и поселилась в моем мозгу. Эта мысль была выражена в кратких словах: "но если..."
  Это был новый круг, в который я был вовлечен силой неумолимой необходимости. О, я сильно страдал, но тут из соседнего переулка до меня донеслись радостные слова или тихий, еле слышный шепот разговора. Вокруг меня благоухали цветы; на деревьях устраивались на отдых щебечущие птицы; надо мной висело спокойное небо, румяное от вечерних сумерек. Все было спокойно, все счастливы; среди этого цветения жизни, в муках и со стиснутыми зубами, я один желал умереть. Внезапно я задрожал; передо мной зашуршало женское платье.
  Я оглянулся; это была панна Лола. Она была спокойна и кротка; она смотрела на меня с сочувствием, и, возможно, не только с сочувствием. В вечернем свете и тенях, отбрасываемых деревьями, она казалась бледной; ее пышные локоны, распущенные как бы случайно, падали на плечи.
  В тот момент я не испытывал к ней никакой ненависти. “О ты, единственная сострадательная душа! - подумал я. - Неужели ты пришла утешить меня?”
  - Пан Генрик, вы чем-то опечалены, может быть, страдаете?
  “ О да, страдание! ” воскликнул я в порыве гнева и, схватив ее руку, приложил ее к своему пылающему лбу, затем быстро поцеловал и убежал.
  “Пан Генрик! ” крикнула она мне вслед тихим голосом.
  Но в этот момент на перекрестке дорожек появились Селим и Ханя.
  Оба видели мою вспышку гнева, видели, как я поцеловал руку Лолы и прижал ее ко лбу, так улыбаясь, что они обменялись взглядами, как бы говоря друг другу:
  - Мы понимаем, что это значит.
  Но вскоре пришло время возвращаться домой. Сразу за воротами дорога Селима лежала в другом направлении, но я боялся, что он захочет проводить нас. Я поспешно вскочил в седло и громко сказал, что уже поздно и нам с Селимом пора собираться. Прощаясь, я получил от панны Лолы удивительно теплое пожатие руки, на которое я никак не отреагировал.
  Селим сразу же вышел за калитку; в первый раз он поцеловал Ханье руку на прощание, и она не стала ему этого запрещать.
  Она перестала меня игнорировать. Она была в слишком хорошем настроении, чтобы помнить утренний гнев, но я истолковал это настроение в самом худшем смысле из возможных. Пани д'Ив через несколько минут заснула и начала клевать носом во все стороны. Я посмотрел на Ганю. Она не спала; ее широко раскрытые глаза сияли, как будто от счастья. Она не нарушила молчания; очевидно, она была слишком занята своими собственными мыслями. Только подойдя к дому, она посмотрела на меня и, видя, что я такой задумчивый, спросила: —
  “ О чем ты думаешь? Это из-за Лолы?
  Я не ответил ни слова; я только стиснул зубы. Порви, порви меня, если это доставляет тебе удовольствие; от меня ты не услышишь ни единого стона.
  Ганя на самом деле даже не мечтала растерзать меня. Она спросила, потому что имела право спросить. Удивленная моим молчанием, она повторила вопрос. И снова я ничего не ответил. Она подумала, следовательно, что это надувание губ продолжалось с утра, и поэтому промолчала.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VIII.
  ОДНАЖДЫ утром, несколько дней спустя, первый красноватый свет ранней зари пробился сквозь сердечко, вырезанное в ставне окна, и пробудил меня ото сна. Вскоре после этого кто—то постучал в ставню, и в розовом проеме появилось лицо не Зоси Мицкевича, которая подобным образом разбудила Тадеуша, и не моей Гани, а усатого лесника Ваха, и его низкий голос крикнул:
  “Панич!”
  -Что? - спросиля
  “Волки преследуют волчью суку в Похоровом лесу. Пойдем приманивать их?”
  “Немедленно!”
  Я оделся, взял свое ружье и охотничий нож и вышел. Вах был весь мокрый от утренней росы; на плече у него висело одноствольное ружье, длинное и ржавое, но он никогда не промахивался из этого ружья. Было рано; солнце еще не взошло. Люди не ушли на работу, а скот - на пастбище. Небо
  был окрашен в голубой, розовый и золотистый цвета только на востоке; на западе он был мрачным. Старик торопился по-своему.
  “ У меня есть лошадь и повозка. Поехали на ямы, - сказал он.
  Мы заняли свои места и поехали дальше. Сразу за зернохранилищами из овса выскочил заяц или крольчиха, перебежал дорогу и выбежал на луг, оставляя более темный след на посеребренной росой поверхности.
  “Кошка переходит дорогу!” - сказал лесник. “заговор на собаку!” Затем добавил:
  “ Уже поздно. Скоро на землю упадет тень.
  Это означало, что солнце скоро взойдет, потому что при свете зари тела не отбрасывали тени.
  - Но разве плохо охотиться, когда кругом тени? - спросил я.
  “С длинными тенями это сносно, но с короткими бесполезная работа”.
  На языке охотников это означало, что чем позже час, тем хуже охота, ибо, как известно, чем ближе к полудню, тем короче тени.
  - С чего начнем? - спросил я.
  “У ям в Похоровом лесу”.
  Похоровые леса были частью леса, который был очень густым, — той частью, где были “Ямы”, то есть отверстия, проделанные корнями старых деревьев, поваленных штормами.
  - И ты думаешь, что заманивание увенчается успехом?
  “Я начну играть роль волчьей сучки, возможно, придет какой-нибудь волк”.
  - Но он может и не прийти.
  “Ei! он придет”.
  Добравшись до коттеджа Ваха, мы оставили лошадь и повозку и пошли дальше пешком. После получасовой прогулки, когда начало всходить солнце, мы сели в яме.
  Вокруг нас были непроходимые заросли мелкой поросли; лишь кое-где росли огромные деревья. Яма была такой глубокой, что даже наши головы были скрыты в ней.
  “Теперь спина к спине! ” пробормотал Вах.
  Мы сидели спина к спине; над поверхностью земли виднелись только макушки наших голов и ружейные стволы.
  “Послушай!” - сказал Вах. “Я сыграю”.
  Засунув два пальца в рот и модулируя ими свой протяжный голос, он начал подражать волчьей суке, то есть выть, как волчица, когда она соблазняет самцов-волков.
  “Послушай!”
  И он приложил ухо к земле.
  Я ничего не услышал, но Вах оторвал лицо от земли и прошептал: —
  “О, там есть спорт, но далеко, в двух милях”.
  Затем он подождал четверть часа; снова приложил пальцы ко рту и завыл. Печальный, зловещий звук разнесся по чаще; и далеко-далеко разнесся он над влажной землей, отскакивая от сосны к сосне. Вах снова приложил ухо к земле.
  - Они играют, но не дальше чем в миле отсюда.
  Действительно, тогда я услышал как бы отдаленное эхо воя, но очень далекого, едва слышного.
  “Где это выйдет наружу?” - спросил я.
  “На тебе, Панич.
  Вах взвыл в третий раз; теперь в ответ раздался вой совсем рядом. Я крепче сжал ружье, и мы затаили дыхание. Тишина была абсолютной; легкий ветерок лишь срывал с кустов орешника капли росы, которые, стуча, падали на листья. Издалека, с другого края леса, доносился крик глухаря.
  Внезапно, примерно в трехстах ярдах от нас, в лесу что-то затряслось.
  Кусты можжевельника быстро зашевелились, и из гущи темных игольчатых листьев показалась треугольная голова, серая, с заостренными ушами и красными глазами.
  Я не мог стрелять, потому что голова была слишком далеко, поэтому я терпеливо ждал, хотя и с бьющимся сердцем. Вскоре зверь целиком выбрался из зарослей можжевельника и несколькими короткими прыжками подбежал к яме, тщательно обнюхивая ее со всех сторон. На расстоянии ста пятидесяти ярдов волк остановился и прислушался, словно предчувствуя что-то. Я увидел, что он не подойдет ближе, и спустил курок.
  Грохот ружья смешался с болезненным воплем волка. Я выскочил из ямы, Вах последовал за мной, но волка на том месте мы не нашли. Вах, однако, внимательно осмотрел место, где с земли была стерта роса, и сказал:
  “Он красится!”
  Действительно, на траве были следы крови.
  “ Ты не промахнулся, хотя и далеко. Он краснеет. О, он краснеет! Мы должны следовать за ним.
  И мы пошли. То тут, то там мы натыкались на примятую траву и еще больше следов крови. Раненый волк время от времени отдыхал; это было очевидно. Тем временем в лесах и чащобах прошел час, затем второй.
  Солнце стояло уже высоко; мы прошли огромный участок дороги, не найдя ничего, кроме следов, которые временами совсем исчезали. Затем мы добрались до опушки леса; следы тянулись еще около двух верст через поле к пруду и наконец затерялись в болотистой местности, поросшей камышом и сладким тростником. Идти дальше без собаки было невозможно.
  “Он останется там; я найду его завтра”, - сказал Вах, и мы повернули к дому.
  Вскоре я перестал думать о волке Ваха и результатах охоты, которые были довольно неудачными. Я вернулся к своему обычному кругу страданий. Когда мы приближались к лесу, заяц выскочил почти у меня из-под ног; вместо того чтобы подстрелить его, я задрожал, как будто пробудившись ото сна.
  “Ах! - воскликнул Вах в негодовании. - Я бы застрелил собственного брата, если бы он так вскочил”.
  Я только рассмеялся и молча пошел дальше. Переходя так называемую “лесную дорогу”, которая вела к шоссе Хорели, я увидел свежие следы подков лошади.
  - Ты знаешь, Ваа, что это за следы?
  “ Мне кажется, что их сделал молодой Панич из Хорели, направлявшийся в особняк.
  “ Тогда я пойду в особняк. Прощай, Вах.
  Вах робко попросил меня зайти к нему в коттедж, который находился неподалеку, чтобы немного подкрепиться. Я понимал, что в случае отказа причиню ему сильную боль; тем не менее я отказался, но пообещал прийти на следующее утро. Я не хотел надолго оставлять Селима и Ханю вдвоем без меня.
  В течение пяти дней, прошедших после визита в Устрицы, Селим приходил почти ежедневно. Но я охранял их, как око в своей голове, и сегодня впервые представился шанс, что они смогут побыть наедине. “Теперь, - подумал я, - дело дойдет до признания между ними”, и я почувствовал, что бледнею, как тот, кто теряет надежду на лучшее.
  Я боялся этого как несчастья, неизбежного смертного приговора, который, как мы знаем, грядет, но который мы откладываем как можно дольше.
  Вернувшись домой, я встретил отца Людвика перед особняком с мешком на голове и проволочной сеткой на лице; он направлялся к ульям.
  - Селим здесь, отец Людвик? - спросил я.
  - Да, он здесь; он пришел примерно полтора часа назад.
  - Где мне его найти? - спросил я.
  - Он ходил на пруд с Ханией и Эвунией.
  Я быстро побежал в сад, затем к краю пруда, где стояли лодки. Пропала одна из самых больших. Я посмотрел на пруд, но сначала ничего не смог разглядеть. Я предположил, что Селим, должно быть, повернул направо, к ольхам; таким образом, лодка и те, кто в ней были, были скрыты камышами на берегу. Я схватил весло, прыгнул в одноместную лодку, тихонько оттолкнулся, держался среди камышей, не отходил от них. Там я мог видеть, оставаясь невидимым.
  Действительно, вскоре я их увидел. На широкой части пруда, свободной от камышей, стояла неподвижная лодка с повисшими веслами. На одном конце сидела моя младшая сестра Эвуния, отвернувшись от Хании и Селима; на другом конце сидели они вдвоем.
  Эвуния, склонившись над лодкой, радостно шлепала по воде своими маленькими ручонками и была всецело поглощена этим занятием; но Селим и Ханя, почти прижавшись друг к другу, казались поглощенными разговором.
  Ни малейшее дуновение ветра не морщило прозрачную голубую поверхность; лодка, Ханя, Эвуния и Селим отражались в ней, как в зеркале, спокойные, неподвижные.
  Возможно, это была очень красивая картина, но при виде ее кровь бросилась мне в голову; я все понял. Они забрали Эвунию, потому что ребенок не мог стоять у них на пути или понимать их признания. Они забрали ее для вида. “Все кончено”, - подумал я. “Все кончено!” - зашумели камыши. “Все кончено!” - выпалила рябь, ударяясь о борт моей лодки; и у меня потемнело в глазах. Мне стало холодно и жарко. Я почувствовал, что бледность покрывает мое лицо. “Ты потерял Ганю! ты потерял ее!” - кричали голоса надо мной и во мне. Затем я как бы услышал те же голоса, кричащие: “Иисус, Мария!”
  а эти продолжали: “Подплыви поближе, спрячься в камышах, ты увидишь больше!” Я повиновался и поплыл дальше на лодке бесшумно, как кошка. Но на таком расстоянии я не мог слышать разговора; я только отчетливее видел, что они сидели бок о бок на одной скамейке, не держа друг друга за руки, но Селим был повернут к Хании. Через некоторое время мне показалось, что он стоит перед ней на коленях, но это только казалось. Он был повернут к ней и смотрел умоляюще; она не смотрела на него, но, казалось, беспокойно оглядывалась по сторонам; затем она подняла глаза. Я видел, что она была смущена; я видел, что он о чем-то умолял. Наконец я увидел, что он сложил ладони перед ней, что она медленно повернула к нему голову и посмотрела в его сторону, что она начала наклоняться к нему, но внезапно взяла себя в руки и оттолкнулась к краю лодки. Затем он схватил ее за руку, как будто опасаясь, что она может упасть в воду. Я видел, что он не отпускал руку; после этого я ничего не видел. Я выронил весло и упал на дно лодки, потому что облако закрыло мне глаза. “Спасите!
  спаси, о Боже! ” мысленно воскликнул я. “ Они убивают человека! Я почувствовал, что мне не хватает дыхания. О, как я любил ее и каким несчастным я был! Лежа на дне лодки и в ярости разрывая на себе одежду, я чувствовал всю беспомощность этой ярости. Да, я был бессилен, бессилен, как спортсмен со связанными руками, ибо что я мог сделать? Я мог бы убить Селима; я мог бы направить свою лодку против их лодки и утопить обоих в воде; но из сердца Гани я не мог вырвать ее любовь к Селиму и забрать ее только для себя, — это было невозможно.
  Ах, это чувство бессильной ярости, эта уверенность в том, что помощи нет, казались в тот момент едва ли не хуже любых других. Мне всегда было стыдно плакать даже перед самой собой. Если боль силой выжимала слезы из моих глаз, то гордость сдерживала их с не меньшей силой. Но теперь, наконец, вырвался наружу беспомощный гнев, раздиравший мою грудь; и в моем одиночестве, в присутствии этой лодки с влюбленной парой, отражающейся в воде, в присутствии этого спокойного неба и этих камышей, жалобно шелестящих над моей головой.
  голова, и в моей печали и несчастье я разразился безмерными рыданиями, одной огромной волной слез, и, лежа на спине, сцепив руки над головой, я почти ревел от могучей, невыразимой печали.
  Затем я почувствовал слабость. Мной овладело оцепенение. Мои мыслительные способности почти прекратились; я почувствовал холод в кончиках пальцев рук и ног. Я становился все слабее и слабее. Я использовал остатки своей мысли. Казалось, что смерть и великий и ледяной покой приближались. Казалось, что эта мрачная царица могилы забирает меня в свое владение, поэтому я приветствовал ее спокойным, остекленевшим взглядом. “Все кончено”, - подумал я, и огромная тяжесть как бы упала с моей груди.
  Но это было еще не все. Сколько я пролежал так на дне лодки, я не мог сказать. По небесному своду плыли легкие пушистые облака.
  Чибисы и аисты, печально перекликаясь, пролетали один за другим. Солнце поднялось высоко в небе и пекло нестерпимо. Ветерок стих; неподвижные камыши перестали шелестеть. Я проснулся, как ото сна, и огляделся. Лодки с Ганей и Селимом передо мной больше не было.
  Тишина, покой и восторг, царившие во всей природе, удивительно контрастировали с тем оцепенением, в котором я очнулся минуту назад.
  Вокруг все были спокойны и улыбались. Темно-сапфировые водяные кузнечики сидели на краях лодки и на листьях водяных лилий, которые были плоскими, как щитки; маленькие серые птички раскачивались в камышах, сладко щебеча; тут и там жужжала трудолюбивая пчела, забредшая над водой; иногда со стороны сладкого флага были слышны дикие утки; чироки провожали своих детенышей на водную равнину. На моих глазах королевства и содружества птиц раздвинули занавеси, скрывающие их повседневную жизнь; но я ни на что не смотрел. Мое оцепенение не прошло. День был жаркий; я чувствовал невыносимую головную боль. Перегнувшись через борт лодки, я хватал воду руками и пил пересохшими губами. Это вернуло меня
  я набрался сил. Взяв весло, я двинулся среди камышей к месту высадки. Было уже так поздно! и дома, должно быть, спрашивали обо мне.
  По дороге я пытался успокоиться. “Если Селим и Ханя признались, что любят друг друга, - думал я, - может быть, лучше, что все прошло. По крайней мере, проклятые дни неопределенности закончились ”. Несчастье подняло забрало и предстало передо мной с ясным лицом. Я знал это и должен был бороться с этим.
  Чудесная вещь! эта мысль начала приобретать для меня некое болезненное очарование.
  Но я все еще сомневался и решил хорошенько изучить Эвунью, по крайней мере, насколько это было возможно.
  К ужину я был дома. Я холодно поздоровался с Селимом и молча сел за стол. Мой отец посмотрел на меня и спросил:
  “Что с тобой, заболела?”
  “ Нет, я здоров, но устал. Я встал в три часа ночи.
  - Для чего? - спросил я.
  “Я ходил с Вахом охотиться на волков. Я подстрелил одного. Позже я лег спать, и у меня немного разболелась голова”.
  - Но посмотри в зеркало и посмотри, какое у тебя лицо.
  Ханя на некоторое время перестала есть и внимательно посмотрела на меня.
  “ Возможно, вчерашний визит в Устрицы подействовал на вас, пан Генрик, - сказала она.
  Я посмотрел ей прямо в глаза и спросил почти резко:
  - Что ты хочешь этим сказать?
  Ханя смутилась и начала что-то невнятно объяснять. Селим пришел ей на помощь, —
  “ Но это вполне естественно. Тот, кто влюблен, худеет.
  Я смотрел то на Ханю, то на Селима и отвечал медленно, делая резкое ударение на каждом слоге:
  - Я не вижу, чтобы вы похудели, ни ты, ни Ханя.
  Алый румянец залил лица обоих. Последовал момент очень неловкого молчания. Я сам не был уверен, не зашел ли я слишком далеко, но, к счастью, мой отец не слышал, что было сказано. Священник воспринял это как обычную насмешку молодых людей.
  “ О, это оса с жалом! ” воскликнул он, беря понюшку табаку. “ Он дал его тебе. Смотри теперь, не набрасывайся на него”.
  О Господи, как мало утешил меня этот триумф, и с какой радостью я передал бы его Селиму!
  После обеда, проходя через гостиную, я взглянул в зеркало.
  Действительно, я был похож на Пиотровина. 3 У меня были синяки под глазами; лицо осунулось. Мне казалось, что я стала удивительно уродливой, но тогда мне было все равно. Я пошла искать Эвунию. Обе мои младшие сестры поужинали раньше нас и были в саду, где был устроен спортивный зал для детей. Эвуния небрежно сидела на деревянном помосте, подвешенном на четырех веревках к перекладине качелей. Сидя там, она разговаривала сама с собой, время от времени встряхивая локонами своей золотистой головки и болтая ногами. Увидев меня, она засмеялась и протянула ко мне свои маленькие ручки. Я взял ее на руки и пошел с ней по аллее. Потом я сел на скамейку и, поставив Эвунью перед собой, спросил: —
  - Что Эвуния делала сегодня? - спросил я.
  “Эвуния пошла гулять со своим мужем и Ханией”, - хвастливо ответила маленькая девочка.
  Эвуния называла Селима своим мужем.
  - А Эвуния была вежлива?
  - Она была.
  “Ах, это хорошо, потому что вежливые дети всегда прислушиваются к тому, что говорят старшие, и помнят, что им есть чему поучиться. Но помнит ли Эвуния, что Селим сказал Хании?”
  “Я совсем забыл.
  - Эй, может быть, Эвуния что-нибудь помнит?
  “Я совсем забыл.
  “ Ты невежлив! Дай Эвунии сразу вспомнить, или я не полюблю Эвунию.
  Маленькая девочка начала тереть кулачком один глаз, а другим, полным слез, она посмотрела на меня исподлобья и, нахмурившись, как будто собираясь заплакать, ее губы, уже дрожавшие и имевшие форму подковы, она сказала:
  “Я совсем забыл.
  Что могла ответить бедняжка? В самом деле, я показался себе идиотом и тут же устыдился того, что говорил лживым языком с этим невинным маленьким ангелочком, — спрашивать одно, желая узнать другое.
  Кроме того, Эвуния была любимицей всего дома и моей любимицей, так что я не хотел мучить ее дальше. Я поцеловал ее, погладил по волосам и отпустил.
  Маленькая девочка сразу побежала к качелям, а я ушел таким же мудрым, как и раньше, но все еще с убеждением в сердце, что между Селимом и Ханией произошло признание.
  Ближе к вечеру Селим сказал мне:
  - Я не увижу тебя неделю; я отправляюсь в путешествие.
  “ Где? ” спросил я с безразличием.
  - Мой отец приказывает мне навестить его брата в Шумне. Я должен пробыть там около недели.
  Я посмотрел на Ханю. Эта информация не произвела никакого впечатления на ее лице.
  Очевидно, Селим уже рассказал ей об этом визите.
  Она улыбнулась, оторвала глаза от работы, посмотрела на Селима несколько хитро, несколько лукаво и спросила:
  - Но ты рад, что идешь туда?
  — Рад, как мастифф, сесть на цепь, - быстро ответил он, но вовремя сдержался и, видя, что пани д'Ив, которая не выносила ничего банального, скорчила гримасу, добавил:
  “ Прошу прощения за выражение. Я люблю своего дядю, но, видите ли, мне приятнее здесь, рядом с мадам д'Ив. Говоря так, он бросил сентиментальный взгляд на пани д'Ив, который вызвал смех у всех, не исключая и саму пани д'Ив, которая, хотя и легко обижалась, питала особую слабость к Селиму. Она нежно взяла его за ухо и сказала с доброй улыбкой:
  -Молодой человек, я могла бы быть твоей матерью.
  Селим поцеловал ей руку, и мы пришли к согласию; но я подумала про себя, какая разница между мной и этим Селимом! Если бы я был привязан к Ханье, я бы просто мечтал и смотрел в небо. Какое место мне должно быть для шуток!
  но он смеется, шутит, весел, как никогда раньше. Даже когда он сиял от счастья, он всегда был весел. Перед самым уходом он сказал мне: "
  “ Знаешь, что я скажу? Пойдем со мной.
  “ Я не буду; у меня нет ни малейшего намерения.
  Холодный тон ответа несколько поразил Селима.
  “Ты стал странным”, - сказал он. “Я не знаю тебя некоторое время...
  но...
  “Заканчивай”.
  “Но тем, кто влюблен, все прощается”.
  “ Разве что те, кто попадется нам на пути, ” ответил я голосом каменного Командора.
  Селим поразил меня взглядом, острым, как молния, и проник в самую глубину моей души.
  - Что ты говоришь? - спросил я.
  “Я говорю, что не пойду, а, во-вторых, что не все прощают!”
  Если бы при этом разговоре не присутствовали все, Селим, несомненно, сразу прояснил бы весь вопрос. Но я не хотел прояснять это, пока не получу более убедительных доказательств. Однако я видел, что мои последние слова встревожили Селима и встревожили Ханю. Он еще немного помедлил, откладывая свой отъезд под пустяковыми предлогами, а потом, выбрав момент, сказал мне вполголоса:
  “ Возьми лошадь и проводи меня. Я хочу поговорить с тобой.
  “ В другой раз, ” ответил я вслух. - Сегодня я чувствую некоторую слабость.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IX.
  СЕЛИМ действительно поехал к своему дяде и пробыл там не неделю, а десять дней.
  Для нас те дни прошли в унынии. Ганя, казалось, избегала меня и смотрела со скрытым страхом. На самом деле у меня не было намерения говорить с ней искренне о чем-либо, потому что гордость удерживала слова у меня на губах; а она, не знаю почему, так устраивала дела, что мы ни на минуту не оставались наедине.
  Наконец она погрустнела, выглядела несчастной и исхудавшей. Заметив эту грусть, я задрожал и подумал: “Действительно, это не мимолетный каприз девушки; к сожалению, это подлинное, глубокое чувство”.
  Я был раздражителен, мрачен и печален. Напрасно мой отец, священник и пани д'Ив спрашивали, в чем дело. Я был болен? Я ответил отрицательно; их заботливость просто раздражала меня. Я проводил целые дни один, верхом; иногда я был в лесу, иногда в лодке среди камышей. Я жил как дикарь. Однажды я провел целую ночь в лесу с ружьем и собакой перед костром, который я разжег нарочно. Иногда я проводил полдня с нашим пастухом, который был врачом и одичал от постоянного одиночества; он вечно собирал травы и проверял их свойства. Этот человек посвятил меня в фантастический мир заклинаний и суеверий.
  Но кто бы мог в это поверить, были моменты, когда я горевала по Селиму и моим “кругам страданий”, как я их называла.
  Однажды мне пришла в голову идея навестить Мирзу Давидовича в Хорели. Старик был очарован тем, что я посетил его ради него самого, и принял меня с распростертыми объятиями. Но я пришел с другим намерением. Мне захотелось взглянуть в эти глаза на портрете ужасного полковника легкой кавалерии Собеского. И когда я увидел эти злые глаза, повсюду устремленные на мужчину, я вспомнил своих собственных предков, чьи подделки висели дома в гостиной; они были такими же суровыми и железными.
  Мой разум, под влиянием таких впечатлений, пришел в состояние удивительной экзальтации. Одиночество, ночная тишина, жизнь на лоне природы — все это должно было бы действовать на меня успокаивающе; но внутри себя я носил, так сказать, отравленную стрелу. Временами я предавался мечтам, которые еще больше усугубляли это состояние. Не раз, лежа в каком-нибудь отдаленном уголке соснового леса или в лодке среди камышей, я представлял, что нахожусь в квартире Гани, у ее ног; что я целую ее руки, ее ступни, ее платье; что я называю ее самыми ласковыми именами, а она, положив руки на мой разгоряченный лоб, говорит: “Ты достаточно настрадался; давай забудем все! Это был горький сон. Я люблю тебя, Хенрик.
  Но затем пришло пробуждение и унылая реальность — это мое будущее, мрачное, как облачный день, всегда без нее, до конца жизни без нее; это будущее казалось мне еще более ужасным. Я стал мизантропом, избегал людей, даже своего отца, священника и пани д'Ив. Казио, с его мальчишеской разговорчивостью, его любопытством, его вечным смехом и бесконечными проделками, вызывал у меня крайнее отвращение.
  И все же эти честные люди пытались отвлечь меня и втайне страдали из-за моего состояния, не зная, как это объяснить. Ханя, независимо от того, догадывалась она о чем—то или нет, - поскольку у нее были веские основания предполагать, что я влюблен в Лолу Устрицки, — делала все, что могла, чтобы утешить меня. Но я был так суров даже к ней , что она не могла избавиться от определенного страха , когда
  разговаривал со мной. Сам мой отец, обычно суровый и беспощадный, стремился отвлечь меня, обратить на что-то мое внимание и одновременно испытать меня.
  Не раз он заводил разговоры, которые, по его мнению, должны были представлять интерес. Однажды после ужина мы вышли на улицу перед особняком.
  — Тебя не поражает временами одна вещь? - спросил он, вопросительно глядя на меня. - Я давно хотел спросить тебя об этом: тебе не кажется, что Селим слишком много крутится вокруг Гани?
  Если судить по делу просто, я должен был бы растеряться и позволить поймать себя, как говорится, на месте преступления. Но я был в таком состоянии духа, что ни единым движением не выдал впечатления, которое произвели на меня слова моего отца, и спокойно ответил:
  - Нет, я знаю, что это не так.
  Меня ранило, что мой отец принимал участие в этих вопросах. Я считал, что, поскольку это дело касается меня одного, я один должен его решать.
  “Ты можешь это гарантировать?” - спросил мой отец.
  “ Я так и сделаю. Селим влюблен в варшавскую школьницу.
  - Я говорю это, потому что ты опекун Хании, и твой долг - присматривать за ней.
  Я знал, что мой честный отец сказал это, чтобы пробудить мое честолюбие, занять меня чем—нибудь и вырвать мои мысли из того мрачного круга, в котором я, казалось, вращался; но я ответил, как бы упрямясь, равнодушно и мрачно:
  “Что я за хранитель? Тебя здесь не было, поэтому старый Миколай оставил ее мне, но я не настоящий опекун.
  Мой отец нахмурился; однако, видя, что таким способом ему не удастся примирить меня, он выбрал другой. Он улыбнулся из—под седых усов, полузакрыв один глаз, по-солдатски, нежно взял меня за ухо и спросил, как бы шутя:
  “ Но, может быть, Ганя вскружила тебе голову? Говори, мой мальчик.
  “ Ганя? Ни в малейшей степени. Это позабавило бы тебя.
  Я лгал как одержимый, но все прошло более гладко, чем я ожидал.
  “ Значит, Лола Устрицки этого не сделала? Hei?”
  “Лола Устрицки, кокетка!”
  Мой отец потерял терпение.
  “ Тогда что же это, черт возьми? Если ты не влюблен, иди, как солдат, на первый сбор.
  “ Я знаю, в чем дело? Со мной ничего не случилось.
  Но меня мучили и еще больше раздражали вопросы, от которых в своем беспокойстве не избавились ни мой отец, ни священник, ни даже пани д'Ив. В конце концов отношения с ними стали неприятными. Меня все увлекало и выводило из себя по каждому пустяку. Отец Людвик увидел в этом определенные черты деспотического характера, проявляющиеся с возрастом, и, многозначительно посмотрев на моего отца, он рассмеялся и сказал: "
  “Цыплята с хохолком по крови!”
  Но даже он иногда терял терпение. Между моим отцом и мной часто возникали очень неприятные моменты. Однажды за обедом, во время спора о дворянстве и демократии, я настолько забылся, что заявил, что сто раз предпочел бы не родиться дворянином. Отец приказал мне выйти из комнаты. Женщины из-за этого расплакались, и весь дом был озлоблен на два дня.
  Что касается меня, то я не был ни аристократом, ни демократом; я был просто влюблен и несчастлив. Во мне вообще не было места принципам, теориям или социальным убеждениям; и если я боролся во имя одних против других, то делал это только из досады, чтобы досадить неизвестно кому и почему, точно так же, как я затевал религиозные споры с отцом Людвиком, чтобы досадить ему. Эти споры закончились хлопаньем дверьми. Короче говоря, я отравил существование не только себе, но и всему дому; и когда через десять дней Селим вернулся, у всех как будто камень свалился с груди. Когда он пришел, меня не было дома, потому что я мчался по окрестностям на
  верхом. Я вернулся только к вечеру и направился прямо к хозяйственным постройкам, где мальчик-конюх сказал, принимая мою лошадь:
  - Панич приехал из Хорели.
  В этот момент подошел Казио и повторил ту же новость.
  “ Это я и так знаю, ” резко ответил я. - Где сейчас Селим?
  “ Думаю, в саду с Ханией. Пойду поищу его.
  Мы оба пошли в сад, но Казио забежал вперед. Я, нарочно не торопясь с приветствием, не прошел и пятидесяти шагов, как на повороте аллеи увидел спешащего назад Казио.
  Казио, который был большим плутом и шутником, начал издалека жестикулировать и гримасничать, как обезьяна. Лицо у него было красное; он прижал палец ко рту и засмеялся, одновременно сдерживая смех. Подойдя ко мне, он тихо позвал:
  “ Хенрик! Он! он! он! Тссс!
  “ Что ты делаешь? ” спросил я в дурном расположении духа.
  “ Тсс! как я люблю маму! он! он! Селим стоит на коленях перед Ханией в хмелевой беседке. Как я люблю маму!”
  Я тут же схватила его за руки и вонзила в них свои пальцы.
  “ Молчи! Оставайся здесь! Никому ни слова, понял? Оставайся здесь! Я пойду сам; но молчи, ни слова ни при ком, если тебе дорога твоя жизнь”.
  Казио, который с самого начала рассматривал все это с юмористической стороны, увидев мертвенную бледность, покрывшую мое лицо, очевидно, испугался и замер на месте с открытым ртом; но я, как безумный, побежал к беседке.
  Быстро и бесшумно, как змея, проползая вперед между кустами барбариса, окружавшими беседку, я подобрался к самой стене; стена была сделана из маленьких обломков палочек, так что я мог все слышать и видеть. Отталкивающая роль слушателя вовсе не казалась мне отталкивающей. Я очень деликатно отодвинул листья и подставил ухо.
  “ Там кто-то есть поблизости! ” донесся низкий, сдавленный шепот Гани.
  “ Нет, только листья шелестят на ветвях, ” ответил Селим.
  Я смотрела на них сквозь зеленую завесу листьев. Селим теперь не стоял на коленях рядом с Ханией; он сидел рядом с ней на низкой скамейке. Она была бледна как полотно; глаза ее были закрыты, голова склонена и покоилась на его плече. Он обнял ее за талию и привлек к себе с любовью и восторгом.
  “ Я люблю, Ганя! Я люблю! Я люблю! ” повторял он страстным шепотом и, наклонив голову, искал ее губы своими. Она отстранилась, словно уклоняясь от поцелуя, но все же их губы встретились и оставались соединенными таким образом долго-долго; мне показалось, что прошла целая вечность.
  И тогда я подумал, что все, что они хотели сказать друг другу, они сказали в этом поцелуе. Какой-то стыд остановил их слова. У них хватило смелости на поцелуи, но не хватило на речь. Воцарилась гробовая тишина, и среди этой тишины до меня доносилось только их учащенное и страстное дыхание.
  Я схватился руками за деревянную решетку беседки, опасаясь, как бы не раздавить ее вдребезги этим судорожным нажимом. У меня потемнело в глазах, я почувствовал, как кружится голова, земля улетела куда-то из-под меня в бездонную яму. Но даже ценой своей жизни я хотел услышать, о чем они говорят; поэтому я снова овладел собой и, ловя воздух пересохшими губами, прижавшись лбом к решетке, слушал, считая каждый их вздох.
  Молчание продолжалось еще некоторое время. Наконец Ганя заговорила шепотом: —
  “ Хватит, хватит! Я не смею смотреть тебе в глаза. Давай оставим это.
  И, отвернув голову в сторону, она попыталась вырваться из его объятий.
  “О, Ханя! что со мной происходит? Я так счастлив!” - воскликнул Селим.
  “ Пойдем отсюда. Кто-нибудь обязательно придет.
  Селим вскочил с горящими глазами и раздувающимися ноздрями.
  “Пусть придет весь мир”, - сказал он. “Я люблю и скажу это в глаза всем людям. Я не знаю, как это произошло. Я боролась с собой, я страдала, потому что мне казалось, что Генрик любит тебя, а ты его. Но теперь мне все равно. Ты любишь меня, и поэтому речь идет о твоем счастье. О, Ганя! Ганя!”
  И снова послышался звук поцелуя, а затем Ганя заговорила тихим и как бы ослабевшим голосом:
  “ Я верю, верю, Селим; но мне нужно многое сказать тебе. Я думаю, они хотят отправить меня за границу, к старой леди. Вчера пани д'Ив говорила об этом отцу Генрика. Пани д'Ив думает, что я - причина странного поведения пана Генрика. Она думает, что он влюблен в меня. Я сам не знаю, но это так. Временами мне кажется, что так оно и есть. Я его не понимаю. Я боюсь его. Я чувствую, что он будет мешать нам, что он разлучит нас, но я...
  И она закончила едва слышным голосом: —
  “Я люблю, очень, очень”.
  “Послушай, Ганя. Никакая земная сила не разлучит нас. Если Генрик запретит мне приезжать сюда, я напишу тебе. У меня есть тот, кто всегда будет со мной
  принеси письмо. Я тоже приду сам. На берегу пруда после наступления темноты.
  Ходи всегда в сад. Но ты не выйдешь за границу. Если они захотят отправить тебя, я не позволю этого, поскольку Бог на небесах. Не говори так, Ганя, или я сойду с ума. О, моя возлюбленная, моя возлюбленная!”
  Схватив ее руки, он страстно прижал их к своим губам. Она быстро вскочила со скамейки.
  “ Я слышу голоса: они приближаются! ” в страхе воскликнула она.
  Оба вышли, хотя никто не приближался и никто не пришел. Вечерние лучи солнца отливали на них золотом, но мне эти отблески казались красными, как кровь. Я тоже медленно побрел к дому. Как раз на повороте переулка я встретил Казио, который стоял на страже.
  “ Они ушли. Я видел их, ” прошептал он. - Скажи мне, что я должен делать?
  “Выстрелите ему в голову!” - закричал я в порыве гнева.
  Казио покраснел, как роза, и глаза его загорелись фосфорическим светом.
  “Очень хорошо! ” сказал он.
  “ Прекрати! Не будь дураком! Ничего не делай. Ни во что не вмешивайся и, клянусь честью, Казио, молчи. Предоставь все мне. Когда ты понадобишься, я скажу тебе, но ни слова ни при ком”.
  “Я даже не пискну, хотя они убьют меня”.
  Некоторое время мы шли молча. Казио, проникнутый важностью вопроса и предчувствующий какое—то ужасное событие, к которому рвалось его сердце, посмотрел на меня сверкающими глазами; потом он сказал:
  -Хенрик? - спросил я.
  -Что? - спросиля
  Мы оба перешли на шепот, хотя никто нас не слушал.
  - Ты будешь драться с Селимом? - спросил я.
  “ Не знаю. Возможно.
  Казио остановился и внезапно обнял меня за шею.
  “Хенрик! мой золотой брат! Сердце мое! Мой единственный! если ты хочешь сражаться, позволь мне это сделать. Я справлюсь с ним. Дай мне попробовать. Позволь мне, Хенрик, позволь мне!
  Казио просто мечтал о рыцарских подвигах, но я как никогда раньше почувствовал в нем брата; поэтому я изо всех сил прижал его к груди и сказал:
  “ Нет, Казио! Я еще ничего не знаю, и, кроме того, он не принял бы тебя. Я еще ничего не знаю о том, что будет. Пока же распорядись, чтобы вовремя оседлали лошадь. Я поеду вперед, встречу его на дороге и поговорю с ним. Пока что следи за обоими; но не давай им заподозрить, что ты что-то знаешь. Прикажи оседлать лошадь.
  “Возьмешь ли ты оружие?”
  “ Фе! Казио, у него ничего нет. Нет; я только хочу поговорить с ним. Успокойся и немедленно отправляйся в конюшню.
  В этот момент Казио по моей просьбе отпрыгнул. Я медленно вернулся в дом. Я был похож на человека, которого ударили по голове тыльной стороной топора. Я имею право сказать, что я не знал, что делать; я не знал, как действовать. Мне просто хотелось кричать.
  Пока я не был совершенно уверен, что потерял сердце Хани, мне хотелось быть уверенным. Я рассудил, что в любом случае камень свалится с моего сердца: теперь несчастье подняло свое забрало. Я смотрел на его холодное, ледяное лицо и каменные глаза; но в моем сердце зародилась новая неуверенность — не неуверенность в моем несчастье, а в сто раз худшее - чувство моей собственной беспомощности, неуверенность в том, как мне бороться с этим чувством.
  Мое сердце наполнилось желчью, горечью и яростью. Голоса самоотречения, голоса преданности, которые в другое время часто звучали в моей душе, говоря:
  “Отрекись от Гани ради ее счастья; твой долг думать прежде всего об этом; пожертвуй собой!” Теперь эти голоса были совершенно немы.
  ангел безмолвной печали, ангел преданности и слез улетел далеко от меня. Я чувствовал себя червем, которого растоптали, но о котором люди забыли, что у него есть жало. Я до сих пор позволял несчастью преследовать меня, как волка собаке; но, будучи слишком презираемым и притесняемым, я начал, как волк, скалить зубы. Новая активная сила по имени месть поднялась в моем сердце. Я начал испытывать что-то вроде ненависти к Селиму и Хании. “Я потеряю жизнь, - думал я. - Я потеряю все, что может быть потеряно в этом мире; но я не позволю этим двоим быть счастливыми”. Проникнутый этой мыслью, я ухватился за нее, как приговоренный хватается за распятие. Я нашел смысл жизни; горизонт передо мной прояснился. Я сделал полный вдох, широко и свободно, как никогда раньше. Мои мысли, которые были разбросаны и унесены ураганом, привели себя в порядок и со всей силой устремились в одном направлении, зловещем для Селима и Хании. Когда я добрался до дома, я был почти спокоен и хладнокровен. В зале сидели пани д'Ив, отец Людвик, Ганя, Селим и Казио, который только что вернулся из конюшни и не отходил от них ни на шаг.
  “ Найдется ли для меня лошадь? ” спросил я Казио.
  -Да.
  “ Ты пройдешь часть пути со мной? ” спросил Селим.
  “ Да, я могу. Я пойду к складам, посмотрю, не нанесен ли какой-нибудь ущерб. Казио, уступи мне твое место.
  Казио уступил мне место, и я сел рядом с Селимом и Ганей на диван под окном. Невольно я вспомнил , как мы там сидели
  сразу после смерти Миколая, когда Селим рассказал крымскую сказку о султане Гаруне и прорицательнице Лале. Но в это время Ханя, еще маленькая, с покрасневшими от слез глазами, положила свою золотистую головку мне на грудь и заснула; теперь та же самая Ханя, воспользовавшись темнотой, опускавшейся в комнату, тайком сжимала руку Селима. В то время сладостное чувство дружбы соединило нас всех троих; теперь любовь и ненависть вскоре должны были вступить в схватку. Но, по-видимому, все было спокойно: влюбленные улыбались друг другу; я был веселее обычного. Никто и не подозревал, что это была за радость.
  Вскоре пани д'Ив попросила Селима сыграть что-нибудь. Он встал, сел за пианино и начал играть мазурку Шопена. Некоторое время я оставался наедине с Ханией на диване. Я заметил, что она смотрит на Селима, как на радугу, что она улетает в область фантазий на крыльях музыки, и я решил вернуть ее на землю.
  “ Сколько дарований у Селима, не так ли, Ханя? Он играет и поет.
  “ О, это правда! ” воскликнула она.
  “ И, кроме того, какое красивое лицо! Ты только посмотри на него сейчас.
  Ханя проследила за направлением моего взгляда. Селим сидел в тени, но его голова была озарена последним вечерним светом, и в этих отблесках он казался вдохновенным, с поднятыми глазами, — и он был в этот момент вдохновлен.
  - Какой он красивый, Ганя, не правда ли? - повторила я.
  - Ты его очень любишь?
  “Ему наплевать на мои чувства, но женщины любят его. Ах, как этот Йозия любил его!”
  На гладком лбу Ханьи отразилась тревога.
  “А он? ” спросила она.
  “Ei! сегодня он любит одну, завтра другую. Он никогда никого не сможет любить долго. Такова его природа. Если он когда-нибудь скажет, что любит тебя, не верь ему” (тут я заговорила с ударением); “для него это будет вопрос твоего поцелуя, а не твоего сердца, понимаешь?”
  - Пан Генрик!
  “ Верно! но что мне сказать? Тебя это не касается. И, кроме того, ты такая скромная, неужели ты подаришь свой поцелуй незнакомому человеку, Ганя? Прошу прощения, ибо мне кажется, что я оскорбил тебя даже этим предположением. Ты бы никогда этого не допустила, правда, Ганя, никогда?
  Ганя вскочила, чтобы уйти, но я схватил ее за руку и силой удержал. Я пытался быть спокойным, но ярость душила меня, словно клещами. Я чувствовал, что теряю самоконтроль.
  - Отвечай, - сказал я, сдерживая волнение, - или я тебя не отпущу.
  “ Пан Генрик! чего вы хотите? Что вы скажете?
  “ Я говорю— я говорю, ” прошептал я, стиснув зубы, “ что в твоих глазах нет стыда. Hei?”
  Ганя беспомощно опустилась на диван. Я посмотрел на нее; она была бледна как полотно. Но жалость к бедной девушке покинула меня. Я схватил ее за руку и, сжав ее маленькие пальчики, продолжил: —
  “ Услышь меня! Я был у твоих ног. Я любил тебя больше всего на свете...
  - Пан Генрик!
  “ Молчи. Я все видел и слышал. Ты бесстыдница, ты и он.
  “Боже мой! Боже мой!”
  “Ты бесстыдница. Я бы не осмелился поцеловать край твоего одеяния, а он поцеловал тебя в губы. Ты сама привлекла его к своим поцелуям. Ганя, я презираю тебя! Я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя!”
  Голос замер в моей груди. Я начал учащенно дышать и хватать ртом воздух, которого не хватало в моей груди.
  “ Ты почувствовал, ” сказал я через некоторое время, “ что я разлучу тебя. Если мне придется расстаться с жизнью, я разлучу вас, даже если мне придется убить его, тебя и себя.
  То, что я сказал минуту назад, неправда. Он любит тебя, он не бросил бы тебя; но я разлучу вас”.
  “ О чем вы говорите с такой серьезностью? ” спросила пани д'Ив, сидевшая в другом конце комнаты.
  Был момент, когда мне захотелось вскочить и все рассказать; но я опомнился и сказал внешне спокойным, хотя и несколько надломленным голосом:
  “Мы спорили, какая беседка в саду красивее, розовая или с хмелем”.
  Селим внезапно перестал играть и внимательно посмотрел на нас, затем сказал с величайшим спокойствием: —
  “Я бы все отдал за хмелевую беседку”.
  “ У тебя неплохой вкус, ” ответил я. “ Ганя придерживается противоположного мнения.
  “ Это правда, панна Ганя? ” спросил он.
  “ Да, ” сказала она тихим голосом.
  Я снова почувствовал, что больше не могу продолжать этот разговор. Перед моими глазами начали мелькать красные круги. Я вскочил и, пробежав через несколько комнат в столовую, схватил графин с водой, стоявший на столе, и вылил воду себе на голову. Затем, сам не сознавая, что делаю, я швырнул графин на пол, где он разбился на тысячу осколков, и побежал к выходу.
  Оседланные лошади мои и Селима стояли перед крыльцом. Я забежал на минутку в свою комнату, чтобы хоть как-то вытереть воду с лица; покончив с этим, я вернулся в холл. В холле я нашел священника и Селима в величайшем ужасе.
  - Что случилось? - спросил я.
  “Ханя ослабела и упала в обморок”.
  “ Что? как? ” воскликнул я, хватая священника за руку.
  “ Сразу же после твоего ухода она разразилась громкими рыданиями и упала в обморок. Пани д'Ив отнесла ее в ее комнату.
  Не сказав ни слова, я влетела в комнату пани д'Ив. Ганя действительно разразилась громкими рыданиями и упала в обморок, но приступ прошел. Увидев ее, я забыл обо всем, упал на колени перед ее кроватью, как сумасшедший, и, не замечая присутствия пани д'Ив, закричал:
  “Ганя, золотая моя, любовь моя! что с тобой?”
  “ Ничего, сейчас ничего, ” ответила она слабым голосом и попыталась улыбнуться. “ Сейчас ничего. Действительно ничего.
  Я посидел с ней четверть часа, потом поцеловал ей руку и вернулся в зал. Неправда, что я ее ненавидел; я любил ее так, как никогда прежде. Но чтобы компенсировать это, когда я увидела Селима в холле, мне захотелось придушить его. О, его, его, я ненавидела в тот момент всей душой. Они со священником вместе подбежали ко мне.
  - Ну, и как тебе там? - спросил я.
  “ Все хорошо. И, повернувшись к Селиму, я сказал ему на ухо: “Иди домой. Завтра мы встретимся у ям на опушке леса. Я хочу поговорить с тобой. Я не хочу, чтобы ты приходил сюда. Наши отношения должны прекратиться.
  Кровь бросилась ему в лицо. - Что это значит?
  “ Я скажу тебе завтра. Я не хочу делать этого сегодня. Ты понимаешь? Я не хочу. Завтра утром, в шесть.
  Сказав это, я вернулась в комнату пани д'Ив. Селим сделал несколько шагов вслед за мной, но остановился у двери. Через несколько минут я выглянул в окно и увидел, как он уезжает.
  Я просидел около часа в комнате, смежной с той, где отдыхала Ганя. Я не мог войти, потому что она, ослабев от плача, уснула.
  Пани д'Ив и священник ушли посоветоваться с моим отцом. Я просидел один до часа чаепития.
  Во время чаепития я заметил, что у моего отца, священника и пани д'Ив были лица наполовину загадочные, наполовину строгие. Признаюсь, меня охватило какое-то беспокойство. Могли ли они что-то предугадать? Это было вероятно; потому что в каждом случае между нами, молодыми людьми, в тот день происходили вещи, которые были совершенно неестественными.
  “Сегодня, - сказал мой отец, - я получил письмо от твоей матери”.
  “Как здоровье матери?”
  “ Совершенно хорошо. Но она обеспокоена тем, что здесь происходит. Она хочет поскорее вернуться, но я ей не позволю; она должна остаться еще на два месяца”.
  - Из-за чего встревожена мама? - спросил я.
  - Тебе известно, что в деревне оспа; я был настолько неосторожен, что сообщил ей.
  По правде говоря, я не знал, что оспа так широко распространена. Возможно, я и слышал об этом, но, конечно, информация прошла мимо моих ушей, как сквозь стену.
  “ Отец пойдет к ней? - Спросила я.
  “ Посмотрим. Мы поговорим об этом.
  “Вот уже почти год, как эта милая женщина была за границей”, - сказал священник.
  “ Этого требует ее здоровье. Она сможет провести предстоящую зиму дома. Она пишет, что чувствует себя намного лучше, но тоскует по нам и чем-то встревожена”, - сказал мой отец. Затем, повернувшись ко мне, он добавил: “Зайди ко мне в комнату после чая. Я хочу поговорить с тобой.
  - Я так и сделаю, отец.
  Я встал и вместе со всеми остальными подошел к Гане. Теперь она была совершенно здорова; она хотела даже встать, но мой отец не разрешил. Около десяти вечера к крыльцу подкатила бричка, а в ней доктор Станислав, который с полудня находился в крестьянских избах. Тщательно осмотрев Ганю, он заявил, что она нисколько не больна, но нуждается в отдыхе. Он запретил учебу и предписал развлечения и жизнерадостность.
  Мой отец попросил его совета относительно того, чтобы забрать моих младших сестер отсюда до тех пор, пока эпидемия не пройдет. Врач успокоил его, сказав, что опасности нет, и сам написал моей матери, чтобы она отдыхала. Затем он лег в постель, потому что был готов упасть от усталости. Я проводил его до другого здания, где он должен был провести со мной ночь. Я уже собирался лечь, так как был неописуемо утомлен впечатлениями этого дня, когда вошел Франек и сказал:
  - Старый господин просит панича прийти.
  Я сразу же пошел. Мой отец сидел в своей комнате возле письменного стола, на котором лежало письмо от моей матери. Присутствовали также отец Людвик и пани д'Ив. Мое сердце затрепетало, как у обвиняемого, который должен предстать перед судом. Я был почти уверен, что они хотели спросить меня о Хании.
  На самом деле мой отец начал говорить трогательные вещи огромной важности. Чтобы успокоить мою мать, он решил отправить моих маленьких сестер с пани д'Ив к своему брату в Копчаны. В этом случае Ганя была бы с нами одна. Этого мой отец не желал. Он сказал, что знает, что среди нас, молодых людей, происходят вещи, которые он не хочет расследовать, но за которые у него нет ни слова похвалы; однако он надеется, что отъезд Ханьи положит им конец.
  Тут все вопросительно посмотрели на меня, но были немало удивлены, когда вместо того, чтобы отчаянно возражать против отъезда Гани, я с радостью одобрил его. Я просто рассчитал таким образом, что мой отъезд был бы равнозначен разрыву всех отношений с Селимом. И, кроме того, в моем сердце, как блуждающий огонек, теплилась некая надежда, что именно я, и никто другой, отведу Ганю к моей матери. Я знал, что мой отец не мог уехать из дома, так как близился сбор урожая. Я знал, что отец Людвик никогда не был за границей; поэтому я просто остался. Но это была слабая надежда, и вскоре она угасла, как блуждающий огонек, когда мой отец сказал, что пани Устрицкая через пару дней поедет за границу на морские купания и что она согласилась взять Ганю и сопровождать ее к моей матери. На следующий день вечером Ганя должна была отправиться в путь. Это меня немало опечалило, но я предпочел, чтобы она поехала без меня, а не осталась.
  Кроме того, я признаюсь, что безмерный восторг охватил меня, когда я сказал себе: “Как воспримет это Селим и что он сделает, когда я расскажу ему об этом завтра?”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА X.
  В шесть утра следующего дня я был в боксах, где меня ждал Селим. По дороге туда я дал торжественное обещание сохранять спокойствие.
  “ Что ты хотел сказать? ” спросил Селим.
  “ Я хотел сказать тебе, что знаю все. Ты любишь Ганю, а она тебя.
  Селим, ты поступил бесчестно, завладев сердцем Хании. Прежде всего я хочу сказать тебе вот что.
  Селим побледнел, но все в нем было возбуждено. Он подъехал ко мне так близко, что наши лошади чуть не столкнули друг друга, и спросил:
  “ Почему? почему? Считайся с твоими словами.
  “Во-первых, поскольку ты мусульманин, а она христианка, ты не можешь жениться на ней”.
  “Я изменю свою религию”.
  - Твой отец этого не допустит.
  - О, он это допустит.
  “В каждом конкретном случае есть и другие препятствия. Даже если ты сменишь религию, ни я, ни мой отец не отдадим тебе Ханю, никогда и ни за что!
  Ты понимаешь?”
  Селим наклонился ко мне со своего седла и ответил, делая ударение на каждом слове:
  “ Я не стану спрашивать тебя! Ты, в свою очередь, понял?
  Я все еще был спокоен, потому что до последнего хранил известие об отъезде Гани.
  “ Она не только не будет твоей, ” ответил я хладнокровно и с таким же нажимом, “ но ты больше ее не увидишь. Я знаю, что ты задумал отправить письма. Я заявляю, что буду наблюдать, и за первое же письмо прикажу выпороть твоего посланца розгами. Ты больше не придешь к нам. Я запрещаю тебе”.
  “Посмотрим”, - ответил он, задыхаясь от ярости. “Позвольте мне сказать в свою очередь.
  Я не поступал бесчестно, но ты поступил. Теперь я ясно вижу. Я спросил тебя, был ли ты влюблен в нее; твой ответ был: ‘Нет!’ Я хотел уйти, пока было время; ты отверг жертву. Кто виноват? Ты лживо сказал, что не был влюблен в нее. Из-за тщеславия, из-за эгоистической гордыни ты стыдился признаться в своей любви. Ты любил во тьме, я - при свете. Ты любил тайно, я - открыто. Ты отравил ей жизнь; я пытался сделать ее счастливой. Кто виноват? Я бы ушел; Бог свидетель, я бы ушел. Но сегодня уже слишком поздно. Сегодня она любит меня, и
  послушайте, что я говорю: вы можете запретить мне появляться в вашем доме, вы можете перехватывать мои письма; но я клянусь, что я не выдам Ганю, что я не забуду ее, что я буду любить ее всегда и искать ее везде. Я действую прямо и благородно; но я люблю. Я люблю больше всего на свете; вся моя жизнь - в моей любви; без нее я бы умер. Я не хочу приносить несчастье в твой дом; но помни, что во мне сейчас есть что-то такое, чего я сам боюсь. Я готов ко всему. О, если ты сделаешь что-нибудь не так с Ханией
  —”
  Он проговорил все это поспешно, потом побледнел и стиснул зубы. Могучая любовь овладела этой пылкой восточной натурой, и она исходила от него, как жар от пламени; но я не обратила на это внимания и ответила с ледяной решимостью:
  “Я пришел сюда не для того, чтобы слушать твои признания. Я смеюсь над твоими угрозами и снова повторяю: Ханя никогда не будет твоей”.
  “ Послушай еще раз, ” сказал Селим. “ Я не буду пытаться рассказать о величии моей любви к Хании, потому что я не смог бы выразить ее, а ты не смог бы понять. Но я клянусь тебе, что, несмотря на всю мою любовь, если бы она любила тебя сейчас, я все равно нашел бы в своей душе достаточно благородных чувств, чтобы навсегда отречься от нее. Хенрик, почему мы должны соперничать из-за Гани? Ты всегда был благороден. Тогда послушай: отдай ее, а потом попроси у меня даже мою жизнь.
  Вот моя рука, Хенрик! Речь идет о Ганье, запомни, Ганя”.
  И он склонился ко мне с распростертыми объятиями, но я придержал свою лошадь.
  “Предоставьте заботу о Ханье мне и моему отцу. Мы уже позаботились о ней. Имею честь уведомить тебя, что послезавтра Ганя уезжает за границу и что ты ее больше никогда не увидишь. А теперь прощай.
  “ А! в таком случае мы еще встретимся.
  - Мы так и сделаем!
  Я повернул лошадь и поехал домой, не оглядываясь.
  В те два дня перед отъездом Хани в нашем доме было мрачно.
  Пани д'Ив и мои младшие сестры уехали на следующий день после разговора с моим отцом. Остались только мой отец, Казио, я, священник и Ганя. Бедная девушка знала теперь, что должна уехать, и это известие она восприняла с отчаянием. Очевидно, она думала искать во мне спасения и последней опоры безопасности; но я, догадываясь об этом, старался ни на минуту не оставаться с ней наедине. Я достаточно знал себя; и я знал, что со слезами она могла делать со мной все, что ей заблагорассудится, и что я ни в чем не мог ей отказать. Я избегал даже ее взгляда, потому что не мог вынести этой, так сказать, молитвы о сострадании, которая сквозила в нем всякий раз, когда она смотрела на моего отца или на меня.
  С другой стороны, хотя я и хотел заступиться за нее, я знал, что это бесполезно, потому что мой отец никогда не менял того, что когда-то уладил, и, кроме того, определенный стыд удерживал меня вдали от Хани. В ее присутствии мне было стыдно за мой последний разговор с Селимом, за мою недавнюю резкость, за всю мою роль и, наконец, за то, что, не приближаясь к ней, я все еще
  следил за ней на расстоянии. Но у меня были причины следовать за ней. Я знал, что Селим днем и ночью кружит вокруг нашего дома, как хищная птица.
  На второй день после разговора я увидел, как Ханя поспешно прятала исписанный листок, без сомнения, письмо Селиму или от него. Я даже предполагал, что, возможно, они увидятся; но хотя я и высматривал в этот серый час Селима, я не мог его поймать.
  Между тем два дня пролетели быстро, как стрела, пролетевшая по воздуху. Накануне того дня, когда она должна была заночевать в Устрицах, мой отец поехал в соседний город покупать лошадей и взял с собой Казио испытать их. Мы с отцом Людвиком должны были сопровождать Ганю. Я заметил, что по мере приближения решающего момента ею овладело удивительное беспокойство. Она изменилась на глазах, и все ее тело задрожало. Временами она вздрагивала, словно от ужаса. Наконец солнце село в каком-то мраке, за навалившимися друг на друга густыми желтоватыми облаками, грозившими бурей и градом. На западном горизонте один за другим раздавались отдаленные раскаты грома, похожие на ужасное ворчание надвигающейся бури. Воздух был душным и наэлектризованным. Птицы спрятались под крышами и деревьями; только ласточки беспокойно носились в воздухе. Листья перестали шелестеть на деревьях и повисли, словно в обмороке. Со стороны двора фермы доносилось жалобное мычание скота, возвращавшегося с пастбища. Какая-то мрачная тревога царила во всей природе. Отец Людвик закрыл окна. Мне хотелось добраться до Устрицы до начала грозы, поэтому я вскочил, чтобы пойти в конюшню и поторопить конюхов. Когда я выходил из комнаты, Ханя встала, но тут же села. Я посмотрел на нее. Она покраснела, а затем побледнела.
  “ Этот воздух меня почему-то угнетает! ” сказала она и, сев у окна, принялась обмахиваться носовым платком.
  Ее странное беспокойство явно усилилось.
  “Мы могли бы подождать, - сказал священник. - буря разразится примерно через полчаса”.
  “Через полчаса мы будем в Устрицах”, - ответил я. “К тому же, кто знает, может быть, наши опасения напрасны”. И я побежал в конюшню.
  Моя лошадь уже была оседлана, но с экипажем, как обычно, произошла задержка. Прошло полчаса, прежде чем кучер подъехал к крыльцу с экипажем. Я ехал за ним верхом. Казалось, гроза только нависла, но я не хотел больше откладывать. Они сразу же вынесли сундуки Гани и привязали их сзади к экипажу. Отец Людвик ждал на крыльце в белом полотняном пальто, с белым зонтиком в руке.
  “ Где Ганя? Она готова? ” спросил я.
  “ Она готова. Полчаса назад она ушла помолиться в часовню.
  Я пошел в часовню, но не нашел Ханю. Я прошел в столовую, оттуда в гостиную - Хани нигде не было.
  “Ханя! Ханя!” Я начал звать.
  Никто не ответил. Несколько встревоженный, я пошел в ее комнату, думая, что она, возможно, упала в обморок. В своей комнате сидела и плакала старуха Венгрося.
  - Не пора ли, - спросила она, - попрощаться с молодой леди?
  “ Где юная леди? ” нетерпеливо спросил я.
  - Она пошла в сад.
  Я немедленно побежал в сад.
  “ Ханя, Ханя! Пора уходить.
  Тишина.
  “ Ханя! Ханя!
  Словно в ответ мне листья зашелестели под первым дуновением бури; упало несколько крупных капель дождя, и снова воцарилась тишина.
  “Что это?” - спросил я себя и почувствовал, что волосы у меня на голове встают дыбом от страха.
  “ Ханя! Ханя!
  На мгновение мне показалось, что с другого конца сада я услышал ответ. Я пришел в себя. “О, какой дурак!” - подумал я и побежал в ту сторону, откуда доносился голос. Я никого и ничего не нашел.
  С той стороны сад заканчивался изгородью; за ней была дорога к овчарне в поле. Я ухватился за изгородь и посмотрел на дорогу. Там было пусто, но Игнас, фермерский мальчик, пас гусей в канаве у изгороди.
  -Игнас! - позвал я
  Игнас снял шапку и побежал к ограде.
  - Ты видел молодую леди? - спросил я.
  - Я видел молодую леди, когда она уходила.
  “ Как? когда она собиралась уезжать?
  “ В сторону леса с Паничем из Хорели. О, они мчались, как мчались, так быстро, как только могли скакать лошади!”
  Господи, Мария! Ханя сбежала с Селимом.
  У меня потемнело в глазах, а затем словно молния пронеслась у меня в голове. Я вспомнил беспокойство Гани, то письмо, которое я видел у нее
  рукой. Потом все было улажено. Селим написал ей и повидался с ней. Они выбрали момент перед нашим отъездом, потому что знали, что тогда все будут заняты. Иисус, Мария! Меня прошиб холодный пот. Я не помню, когда я стоял на крыльце.
  “ Лошадь! лошадь! - закричал я страшным голосом.
  “ Что случилось? Что случилось? ” воскликнул священник.
  Ответом ему был только раскат грома, который раздался в этот момент. Ветер засвистел у меня в ушах от бешеного бега моего коня.
  Бросившись в липовую аллею. Я пересек ее, направляясь к дороге, по которой они ушли; я пробежал одно поле, потом другое и поспешил дальше. Следы были налицо. Тем временем началась гроза; стало темно.
  На черных нагромождениях туч начали обозначаться огненные зигзаги молний. Временами все небо было в одном пламени; тогда опускалась еще более густая тьма; дождь лил единым потоком. Деревья на обочине качались и гнулись. Мой конь, пораженный бешеными ударами моего кнута и пришпоренный шпорами, фыркал и стонал, и я тоже фыркал от ярости. Склонившись над шеей лошади, я наблюдал за следами на дороге, не видя ничего другого и не думая об этом. В таком настроении я бросился в лес. В этот момент гроза усилилась еще сильнее. Какая-то ярость охватила землю и небо. Лес согнулся, как пшеница в поле, и раскачивал свои темные ветви; эхо грома разносилось во мраке от сосны к сосне; раскаты грома, шум деревьев, треск ломающихся ветвей - все смешалось в каком-то адском концерте. Теперь я не мог видеть следов, но я летел вперед, как вихрь. Только за лесом, при свете молнии, я снова узнал следы; но я с ужасом заметил их
  что фырканье моего коня становилось все более и более яростным, в то время как скорость его уменьшалась. Я удвоил удары кнута.
  Сразу за лесом начиналось настоящее море песка, которое я мог обойти, свернув в сторону, в то время как Селиму пришлось пройти через него. Это, должно быть, задержало его бегство.
  Я поднял глаза. “О Боже! сделай так, чтобы я настиг их, а потом убей меня, если на то будет Твоя воля!” - в отчаянии воскликнул я. И моя молитва была услышана. Внезапно темноту прорезала красная молния, и в ее кровавом сиянии я увидел убегающую бричку. Я не мог различить лиц убегавших, но был уверен, что это Селим и Хания. Они были менее чем в трети мили впереди, но ехали не очень быстро, потому что из-за темноты и наводнений, вызванных дождем, Селиму приходилось вести машину осторожно. Я издал крик ярости и восторга. Теперь они не могли убежать от меня.
  Селим огляделся, тоже закричал и принялся колотить испуганных лошадей тростью. При свете молнии Ханя тоже узнала меня. Я увидел, что она в отчаянии вцепилась в Селима, и он что-то сказал ей. Через несколько секунд я был так близко, что мог слышать голос Селима.
  “ У меня есть оружие! ” крикнул он в темноту. - Не подходите близко, я буду стрелять.
  Но меня ничто не волновало. Я продвигался все дальше и дальше.
  - Стой! - крикнул Селим. - Стой!
  Я был всего в пятнадцати ярдах от нас, но дорога стала лучше, и Селим пустил своих лошадей в полный галоп. Расстояние между нами на мгновение увеличилось, но я снова начал их обгонять. Селим обернулся и прицелился из пистолета. Он был ужасен, но целился хладнокровно. Еще мгновение, и я, возможно, коснулся бы кареты рукой. Внезапно послышался пистолетный выстрел. Мой конь шарахнулся в сторону, еще несколько раз дернулся, затем опустился на колени. Я поднял его; он встал на задние лапы и, тяжело фыркая, покатился по земле вместе со мной.
  Я тут же вскочил и побежал изо всех сил, что еще оставались во мне, но это было напрасное усилие. Вскоре бричка удалялась от меня все дальше и дальше; я увидел ее только тогда, когда молния разорвала облака. Я попытался закричать. Я не мог; дыхание перехватило у меня в груди. Стук брички доносился до меня все слабее и слабее; наконец я споткнулся о камень и упал.
  Через мгновение я снова поднялся. “ Они ушли! они ушли! они исчезли! ” повторил я вслух и не помню, что со мной произошло. Я был беспомощен, один в бурю и ночь. Этот сатана Селим победил меня. Но если бы Казио не пошел с моим отцом, мы бы преследовали их вместе; и что бы тогда случилось?
  “ Что теперь будет? ” громко закричал я, чтобы услышать собственный голос и не сойти с ума. И мне показалось, что вихрь насмехается надо мной и насвистывает: “Сиди там, на обочине, без лошади, пока он там с ней”. И так выл, смеялся и ревел ветер. Я медленно вернулся к своей лошади. Из его ноздрей текла струйка темной застывающей крови, но он был еще жив; он тяжело дышал и обратил ко мне свои умирающие глаза. Я сел рядом с ним, склонил голову на его бок, и мне показалось, что я тоже умираю. Но тем временем ветер свистел у меня над головой и
  засмеялся и воскликнул: “Он там с ней!” Временами мне казалось, что я слышу адский скрежет этой брички, улетающей в ночь вместе с моим счастьем. И вихрь просвистел: “Он там, с ней!”
  Мной овладело изумительное оцепенение. Не могу сказать, сколько это длилось. Когда я пришел в себя, буря утихла. По небу яркими стайками двигались светлые, белесые облака; в промежутках между ними была видна небесная синева, и ярко светила луна. С поля поднимался туман. Моя лошадь, уже остывшая, напомнила мне о том, что произошло. Я огляделся, чтобы понять, где нахожусь. Справа я заметил далекие огни в окнах, поэтому поспешил к ним. Оказалось, что я был совсем рядом с Устрицей.
  Я решил отправиться в особняк и повидать пана Устрицкого, что мне было тем легче сделать, что он жил не в самом особняке, а имел свой собственный маленький домик; в нем он обычно спал и проводил свое время. В его окне все еще горел свет. Я постучал в дверь. Он открыл сам и испуганно отшатнулся.
  - Фарс! - воскликнул он. - Какой у тебя вид, Хенрик!
  -Молния убила мою лошадь там, на дороге; мне ничего не оставалось, как прийти сюда.
  “Во имя Отца и Сына! Но ты промокла насквозь, замерзла. Уже поздно. Фарс! Я прикажу принести тебе что-нибудь поесть и сухую одежду для тебя.
  - Нет, нет, я хочу немедленно отправиться домой, и ничего больше.
  “Но почему Ханя не пришла? Моя жена приступит к работе в два часа ночи. Мы подумали, что ты приведешь ее переночевать.
  Я сразу же решил рассказать ему все, так как нуждался в его помощи.
  “ Случилось несчастье, ” сказал я. “ Я рассчитываю на то, что вы никому не расскажете об этом, ни вашей жене, ни вашим дочерям, ни гувернанткам. На карту поставлена честь нашего дома.
  Я знал, что он никому не расскажет, но у меня было мало надежды, что это дело удастся скрыть; поэтому я предпочел предвидеть, чтобы в данном случае он мог объяснить, что произошло. И я рассказал ему все, заявив, что влюблен в Ганю.
  “ Но ты, я полагаю, должен сражаться с Селимом? Фарс! что— ” сказал он, дослушав до конца.
  “ Да, я хочу сразиться с ним завтра. Но сегодня я должен преследовать их, и поэтому прошу вас немедленно дать мне вашего лучшего коня.
  “Тебе нет нужды преследовать их. Они не ушли далеко. Они пошли разными дорогами и вернулись в Хорели, куда они могли пойти? Фарс! Они вернулись в Хорели и пали к ногам старого Мирзы. У них не было другого выхода. Старый мирза запер Селима в амбаре, а молодую леди он отведет обратно в твой дом. Это фарс, не так ли? Но Ханя! Ханя! хорошо!”
  - Пан Устрицкий!
  “Ну, ну, дитя мое, не сердись. Я не обижаюсь на нее так плохо. Мои женщины, это другое дело. Но зачем терять время?”
  - Это правда; давайте не будем терять времени.
  Пан Устрицкий на мгновение остановился. “ Теперь я знаю, что делать. Я поеду прямо в Хорели, а ты иди домой или лучше подожди здесь. Если Ханя в Хорели, я возьму ее и поеду к тебе домой. Ты думаешь, они не отдадут ее мне? Фарс! Но я предпочитаю быть со старым Мирзой, когда мы заберем ее, потому что твой отец вспыльчив, готов бросить вызов старику, но старик ни в чем не виноват. Это он?”
  - Моего отца нет дома.
  “Тем лучше!”
  Пан Устрицкий хлопнул в ладоши.
  “Янек!”
  Вошел слуга.
  “ Лошадей и бричку мне через десять минут. Ты понял?
  - А мне лошадей? - спросил я.
  “ И лошадей для этого джентльмена! Фарс! лорд бенефактор.
  Некоторое время мы молчали.
  “ Вы позволите мне написать письмо Селиму? ” спросил я. - Я хочу бросить ему вызов в письме.
  -Почему? - спросиля
  “Я боюсь, что старик не позволит ему драться. Он ограничит его на некоторое время и сочтет, что этого достаточно. Но для меня этого мало, очень мало! Если Селим уже в тюрьме, вы его не увидите; этого нельзя добиться через старика; но письмо можно оставить для любого человека. Кроме того, я не скажу отцу, что собираюсь сражаться. Он может бросить вызов старому мирзе, а старый Мирза ни в чем не виноват. Но если мы с Селимом начнем драться, у них не будет причин для драки. На самом деле, ты сам сказал, что я должен драться с ним.
  “ Я думал так: сражайся, сражайся! Это всегда лучший способ для дворянина; будь он стар или молод, он один. Для кого-то другого - фарс! но не для дворянина. Что ж, пиши; ты прав”.
  Я сел и написал следующее: “Ты достойна презрения. Этим письмом я даю тебе пощечину. Если ты не появишься завтра возле хижины Ваха
  с пистолетами или со шпагами ты будешь последним трусом, каковым, весьма вероятно, ты и являешься”.
  Я запечатал письмо и отдал его пану Устрицкому. Затем мы вышли; брички уже пришли. Прежде чем сесть в свою, мне в голову пришла одна ужасающая мысль.
  - Но, - сказал я пану Устрицкому, - если бы Селим повез Ганю не в Хорели?
  “ Если не до Хорели, то он выиграл время. Сейчас ночь; во всех направлениях пятьдесят дорог, и — ищи ветра в полях. Но куда он мог ее отвезти?
  “В город N.”
  “ Шестнадцать миль на тех же лошадях. Потом отдыхайте. Фарс! не правда ли? Я поеду в N. завтра, даже сегодня, но сначала в Хорели. Повторяю тебе, будь спокоен”.
  Через час я был дома. Была поздняя ночь, даже очень поздняя, но в окнах повсюду горел свет. Вскоре люди со свечами носились по разным комнатам. Когда моя бричка остановилась перед крыльцом, двери заскрипели, и отец Людвик вышел с лампой в руке.
  “ Тише! - прошептал он, приложив палец ко рту.
  “ Но Ганя? ” лихорадочно спросил я.
  “ Ханя уже здесь. Старый Мирза привел ее обратно. Пойдем в мою комнату.
  Я расскажу тебе все.
  Я пошел в комнату священника.
  -Что с тобой случилось? - спросил я.
  “ Я погнался за ними. Селим застрелил мою лошадь. Отец здесь?
  “ Он пришел сразу после ухода старого Мирзы. О, несчастье! несчастье!
  Сейчас с ним врач. Мы боялись, что у него будет апоплексический удар. Он хотел немедленно пойти и бросить вызов старому Мирзе. Не ходи к своему отцу, это может повредить ему. Завтра попроси его не бросать вызов мирзе. Это было бы тяжким грехом, и, кроме того, старик не виноват. Он избил Селима и заключил его в тюрьму; Ханю он привел домой сам. Он приказал своим слугам молчать. К счастью, он не нашел твоего отца.
  Оказалось, что пан Устрицкий все прекрасно предвидел.
  - Как там Ханя? - спросил я.
  “ Каждая ниточка на ней была мокрой. У нее жар. Твой отец ужасно отругал ее. Бедное дитя!
  - Доктор Станислав осматривал ее?
  “ Он послушался и велел ей немедленно ложиться спать. Старая Венгрозия сидит рядом с ней. Подожди меня здесь. Я пойду к твоему отцу и скажу ему, что ты приехал. Он послал за тобой всадников во все стороны. Казио тоже нет дома, потому что он отправился искать тебя. О Боже! О Боже, Ты Всемогущий, что здесь произошло!”
  С этими словами священник пошел к моему отцу. Но я не мог ждать в его комнате. Я побежал к Гане. Я не хотел ее видеть, о, нет! это обошлось бы ей слишком дорого.
  Мне скорее хотелось быть уверенным, что она действительно вернулась, что она снова вне опасности, под нашей крышей, рядом со мной, защищенная от бури и ужасных событий того дня.
  Чудесные чувства охватили меня, когда я подошел к ее комнате. Не гнев, не ненависть я испытывал в своем сердце, но великую и глубокую скорбь, невыразимое сострадание к этой бедной несчастной жертве безумия Селима. Я думал о ней, как о голубке, которую унес сокол. Ах! сколько унижений, должно быть, испытала бедняжка, через какой позор ей пришлось пройти в Хорели, в присутствии старого мирзы! Я поклялся себе, что не буду упрекать ее ни сегодня, ни когда-либо еще и буду вести себя с ней так, как будто ничего не случилось.
  В тот момент, когда я подошел к двери комнаты, она открылась; вышла старая Венгрозия. Я остановил ее и спросил: —
  - Юная леди спит? - спросил я.
  “Ее нет, ее нет”, - повторила старуха. “О, мой золотой молодой господин, если бы ты видел, что здесь было! Когда старый лорд заорал на молодую леди, я подумала, что бедняжка умрет на месте. Она была напугана и промокла насквозь. O Jesus! Господи!”
  - Но как она сейчас? - спросил я.
  “ Вы увидите, что она совсем больна. Повезло, что доктор здесь.
  Я приказал Венгросии немедленно возвращаться к Гане и не закрывать дверь, потому что хотел посмотреть на нее издали. В самом деле, выглянув из темной комнаты через открытую дверь, я увидел ее сидящей на кровати, одетую в ночную рубашку. На ее лице был сильный румянец, глаза блестели. Кроме того, я увидел, что она учащенно дышит; очевидно, у нее был жар.
  Какое-то время я колебался, входить или нет, но в этот момент отец Людвик тронул меня за плечо.
  “Твой отец зовет тебя”, - сказал он.
  - Отец Людвик, она больна!
  “ Доктор сейчас придет. А ты пока поговори со своим отцом. Иди, иди, уже поздно.
  -Вкотором часу?
  - В час ночи.
  Я ударил себя рукой по лбу. Но мне пришлось драться с Селимом в пять утра.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XI.
  ПОСЛЕ получасового разговора с отцом я вернулся на станцию, но не лег. Я подсчитал, что, чтобы попасть к Ваху в пять, я должен выйти из дома по крайней мере к четырем, следовательно, у меня было в запасе не более трех часов. Вскоре после этого отец Людвик пришел посмотреть, не заболел ли я после той безумной скачки и как следует ли я переоделся после того, как промок; но для меня быть мокрым было то же самое, что не быть мокрым. Священник уговаривал меня немедленно лечь спать; тем временем он забылся в разговорах, и так прошел час.
  Он подробно пересказал все, что сказал старый Мирза. Казалось, что Селим просто совершил акт безумия, но, как он сказал своему отцу, он не видел другого выхода. Ему казалось, что после бегства отцу не останется ничего другого, как благословить его, а нам ничего другого, как отдать ему Ганю. Также стало известно, что после разговора со мной он не только написал Ханье, но и встретился с ней; и именно тогда он убедил ее бежать с ним. Девушка, хотя и не понимала последствий этого шага, инстинктивно сопротивлялась изо всех сил; но Селим привлек ее своими молитвами и своей любовью. Он объяснил ей, что полет был просто поездкой в Хорели, после чего они навсегда соединятся и будут счастливы. Он заверил ее, что позже приведет ее к нам, но как свою невесту; что мой отец согласится на все; что я должен согласиться и, более того, я легко утешусь с Лолой Устрицки. Наконец, он умолял, умолял и умолял Ханю. Он сказал, что ради нее пожертвует всем, даже жизнью; что он не переживет разлуки; что он
  утопился бы, застрелился или отравился. И тогда он бросился к ее ногам и так убедил ее, что она согласилась на все. Но когда началось бегство и они тронулись в путь, Ганя пришла в ужас и со слезами умоляла его вернуться; но он не захотел, потому что, как он сказал своему отцу, тогда он забыл весь мир.
  Это было то, что старый Мирза сказал отцу Людвику, и он рассказал это, возможно, для того, чтобы показать, что, хотя Селим и отважился на безумный поступок, он сделал это из добрых побуждений. Принимая все во внимание, отец Людвик не разделял гнева моего отца, который был возмущен неблагодарностью Гани. По словам священника, Ганя не была неблагодарной; ее просто ввела в заблуждение греховная мирская любовь. По этой причине священник дал мне несколько назидательных наставлений о мирских чувствах, но я вовсе не обижался на Ганю за то, что ее любовь была мирской; я был бы готов заплатить своей жизнью, если бы эта любовь была направлена по-другому. Я испытывал величайшее сострадание к Гане, и, более того, мое сердце так привязалось к ней, что, если бы я захотел оторвать его от себя, мне пришлось бы разорвать его на части. Поэтому я попросил отца Людвика заступиться за нее перед моим отцом и объяснить ему ее поступок так же, как он объяснил мне. Тогда я попрощался с ним, потому что хотел побыть один.
  После того, как священник ушел, я снял знаменитую старинную саблю, подаренную мне отцом, и пистолеты, чтобы подготовиться к утренней встрече. До сих пор у меня не было ни времени, ни желания думать об этой встрече. Я хотел сражаться не на жизнь, а на смерть; вот и все. Что касается Селима, я был убежден, что он меня не разочарует. Я тщательно протер саблю мягкой ватой вдоль широкого синего лезвия. Несмотря на то, что прошло около двухсот лет, на нем не было ни единой вмятины, хотя в свое время он пробил немало шлемов и нагрудников и выпил немало шведской, татарской и турецкой крови. Золотая надпись “Иисус, Мария” отчетливо сияла. Я попробовал край; он был таким же тонким, как
  край атласной ленты. Голубая бирюза на рукояти, казалось, улыбалась, словно прося руку схватить и согреть их.
  Покончив с саблей, я взялся за пистолеты, так как не знал, какое оружие выберет Селим. Я капнул оливковым маслом на затворы, обернул пули кусочками льняной ткани и тщательно зарядил оба патрона. Теперь они были готовы. Было три часа. Закончив работу, я бросился в кресло и начал медитировать. Из хода событий и из того, что рассказал мне отец Людвик, один момент становился все более и более очевидным: я был немало виноват во всем, что произошло. Я спросил себя, правильно ли я исполнил обязанность опекуна, которую возложил на меня старый Миколай, и я ответил: нет. Думал ли я о Гане, а не о себе? Я ответил: нет! О ком я думал во всем этом деле?
  Непосредственно о себе. А тем временем Ганя, это кроткое, беззащитное создание, была среди нас, как голубка среди хищных птиц. Я не мог подавить в себе безмерно горькую мысль о том, что мы с Селимом растерзали ее, как соблазнительную добычу; и в этой борьбе, во время которой актеры-грабители думали главным образом о себе, она больше всех пострадала от того, кто был меньше всего виноват. Теперь, через пару часов, нам предстояла наша последняя битва из-за нее.
  Эти мысли были горькими и прискорбными. Оказалось, что весь этот мир знати был слишком груб для Гани. К сожалению, моей матери долгое время не было дома, а у нас, мужчин, были слишком грубые руки; мы раздавили ими нежный цветок, брошенный нам судьбой. Вина висела над всем нашим домом, и эта вина должна быть смыта моей кровью или кровью Селима. Я был готов к обоим событиям.
  Тем временем дневной свет начал с возрастающей силой проникать в мое окно. Я погасил свечи, горевшие на столе; было
  почти рассвело. В холле дома отчетливо пробило половину пятого.
  “Ну, пора!” - подумал я и, набросив на плечи плащ, чтобы спрятать оружие на случай, если меня кто-нибудь встретит, вышел со станции.
  Проходя мимо дома, я заметил, что главная дверь в подъезде, которая обычно запиралась на ночь челюстями железного льва, была открыта.
  Очевидно, кто-то вышел; следовательно, мне нужно было принять все меры предосторожности, чтобы не встретиться с этим человеком. Бесшумно крадучись по краю палисадника к липам, я внимательно огляделся по сторонам, но мне показалось, что все вокруг спокойно спит. Только в переулке я смело поднял голову, уверенный, что из особняка меня теперь не увидят. Утро было очень ясным и прекрасным после вчерашней бури. Сладкий запах мокрых лип встретил меня необыкновенной свежестью в аллее. Я повернул налево, к кузнице, мельнице и плотине; это была дорога к коттеджу Ваха. Сон и усталость далеко улетучились от меня под влиянием свежего утра и прекрасной погоды. Я был полон определенной доброй надежды; какое-то внутреннее предчувствие подсказывало мне, что в той борьбе, которая должна была произойти, я одержу победу. Селим владел пистолетами как мастер, но я не уступал ему в стрельбе; в обращении с саблей он, правда, превосходил меня в мастерстве, но в целом я был намного сильнее его, до такой степени сильнее, что он с трудом переносил мои удары саблей. “И, более того, будь что будет, ” подумал я, “ это конец; и если это не решение, то это будет разрубание гордиева узла, который так долго связывал меня и душил.
  Кроме того, добросовестно или нет, Селим совершил большую несправедливость по отношению к Хании, и он должен искупить это”.
  Размышляя таким образом, я добрался до берега пруда. Туман и пар опускались с воздуха на воду. Дневной свет окрасил голубую поверхность
  пруд в цветах рассвета. Раннее утро только начиналось.
  Воздух становился все прозрачнее; повсюду было свежо, спокойно, розово, безмолвно; только из камышей доносилось до моих ушей кряканье диких уток. Я был уже возле шлюзов и моста, когда внезапно остановился, словно вкопанный в землю.
  На мосту стоял мой отец, заложив руки за спину и держа в одной руке погасшую трубку. Облокотившись на перила моста, он задумчиво смотрел на воду и утреннюю зарю. Было очевидно, что ему, так же как и мне, не удалось уснуть, и он вышел подышать утренним воздухом или, возможно, поглядеть на администрацию.
  Я не сразу увидел его, потому что шел по обочине дороги, так что ивы скрывали от меня перила моста; но я был не более чем в десяти ярдах от него. Я спрятался за ивами, не зная в данный момент, что делать.
  Но мой отец все время стоял на том же месте. Я посмотрел на него.
  Бессонница и тревога были очевидны на его лице. Он бросил взгляд на пруд и пробормотал утреннюю молитву.
  До моих ушей донеслись слова: —
  “Радуйся, Мария, благодатная! Да пребудет с Тобою Господь!” Тут он прошептал продолжение, и снова вслух: —
  “И да будет благословен плод чрева Твоего. Аминь!”
  Мне не терпелось постоять за ивами, и я решил тихонько проскользнуть по мосту. Я мог это сделать, потому что мой отец был повернут лицом к воде; и, кроме того, он был немного глуховат, как я уже упоминал, потому что во время службы в армии его оглушал чрезмерный грохот артиллерии.
  Осторожно ступая, я проходил по мосту за ивами, но, к сожалению, сдвинулась плохо закрепленная доска. Отец огляделся.
  “Что ты здесь делаешь?” - спросил он.
  “ О, гулять, отец, я собираюсь только гулять, — ответил я, краснея, как свекла.
  Отец подошел ко мне и, слегка распахнув плащ, которым я тщательно укрылся, указал на саблю и пистолеты.
  “Что это? ” спросил он.
  С этим ничего не поделаешь; я должен был признаться.
  - Я все расскажу отцу, - сказал я. - Я собираюсь драться с Селимом.
  Я думал, что он разразится гневом, но, вопреки моим ожиданиям, он только спросил:
  -Кто был претендентом?
  “Я”
  “Не посоветовавшись с твоим отцом, не сказав ни слова”.
  “Я бросил ему вызов вчера в Устрицах, сразу после гонки преследования. Я не могла ни о чем просить, отец, и, кроме того, я боялась, что ты мне запретишь.
  “ Ты угадал. Иди домой. Предоставь все это дело мне.
  Мое сердце сжалось от такой боли и отчаяния, как никогда прежде.
  “Отец, я умоляю тебя всем святым, памятью моего деда, не запрещай мне сражаться с татарином. Я помню, как ты назвал меня демократом и рассердился на меня. Теперь я вспоминаю, что во мне течет не только дедушкина, но и твоя кровь. Отец, он обидел Ганю! это для того, чтобы остаться безнаказанным? Не давайте людям шанса сказать, что наша семья допустила, чтобы с сиротой поступили несправедливо, или не отомстила за нее. Я очень виноват. Я любил ее и не говорил тебе; но я клянусь, что даже если бы я не любил, я бы ради ее сиротства, нашего дома и нашего имени сделал то, что я делаю сейчас. Совесть подсказывает мне, что это благородно; и ты, отец, не противься мне; ибо если то, что я говорю, правда, то я не верю, что ты запретил бы мне быть благородным. Я не верю! Я не верю! Помни, отец, что с Ганей поступили несправедливо; и я бросил вызов, я дал свое слово. Я знаю, что я еще не созрел; но разве незрелые люди не испытывают тех же чувств и той же чести, что и взрослые? Я бросал вызов, я давал свое слово, и ты не раз учил меня, что честь - первое право дворян. Я дал слово, отец; с Ганей поступили несправедливо; на нашем доме пятно, и я дал слово. Отец, отец!”
  И, прижавшись губами к его руке, я разрыдалась, как бобер; я почти молилась своему отцу; но по мере того, как я говорила, его суровое лицо становилось нежнее, мягче и смягченнее; он поднял глаза, и большая тяжелая слеза, действительно родительская, упала мне на лоб. Он вел тяжелую борьбу с самим собой, ибо я была перед глазами его, и он любил меня больше всего на свете; поэтому он дрожал за меня; но наконец он склонил свою седую голову и сказал тихим, едва слышным голосом:
  - Да хранит тебя Бог твоих отцов! Иди, сын мой, иди сражаться с татарами.
  Мы упали в объятия друг друга. Мой отец долго прижимал меня к себе; он долго прижимал меня к своей груди. Но наконец он стряхнул с себя охватившее его волнение и сказал с силой и более радостно:
  “А теперь сражайся, сын мой, пока твоя битва не будет услышана в небесах!”
  Я поцеловал ему руку, и он спросил:
  - Со шпагами или пистолетами?
  “Он выберет”.
  -А секунданты? - спросил я.
  “ Без секундантов. Я доверяю ему, он доверяет мне. Зачем нам нужны секунданты?
  Я снова бросилась ему на шею, потому что пора было уходить. Я оглянулась, когда прошла примерно треть мили. Мой отец еще был на мосту и благословил меня издалека святым крестом. Первые лучи восходящего солнца упали на его высокую фигуру, окружив ее своего рода ореолом. И вот на свету, с поднятыми руками, этот ветеран показался мне старым орлом, благословляющим издалека своих детенышей на такую звучную и крылатую жизнь, какой он сам когда-то восхищался.
  Ах, как воспрянуло тогда во мне сердце! У меня было столько уверенности, верой и мужеством, что если бы не один, а целых десять Селимов ждали меня в коттедже Ваха, я бы немедленно бросил вызов всем десяти из них.
  Наконец я добрался до коттеджа. Селим ждал меня на опушке леса. Признаюсь, когда я увидел его, я почувствовал в своем сердце нечто подобное тому, что чувствует волк, когда видит свою добычу. Мы смотрели друг другу в глаза угрожающе и с любопытством. Селим изменился за эти два дня; он похудел и стал уродливым, но, может быть, мне только показалось, что он стал уродливым, его глаза лихорадочно блестели, уголки рта подрагивали.
  Мы сразу же направились в глубь леса, но за всю дорогу не произнесли ни слова.
  Наконец, когда я нашел небольшую прогалину среди сосен, я остановился и спросил:
  —
  “ Здесь. Согласен?
  Он кивнул головой и начал расстегивать сюртук, чтобы снять его перед дуэлью.
  “ Выбирайте! ” сказал я, указывая на пистолеты и саблю.
  Он указал на саблю, которая была у него с собой: это была турецкая сабля с дамасским клинком, сильно изогнутым к острию.
  Тем временем я сбросил пальто; он последовал моему примеру, но сначала достал из кармана письмо и сказал:
  - Если я умру, прошу передать это панне Гане.
  “Я этого не приму”.
  “ Это не признание, это объяснение.
  “ Согласен! Я возьму это.
  Говоря таким образом, мы закатали рукава рубашек. Только теперь мое сердце забилось сильнее. Наконец Селим схватился за рукоять своей сабли, выпрямился, принял позу фехтовальщика, вызывающую, гордую, и, подняв саблю выше головы, коротко сказал:
  - Я готов.
  Я сразу же ударил его и так стремительно, что ему пришлось отступить на несколько шагов, и он с трудом принимал мои удары своей саблей; однако на каждый удар он отвечал ударом, причем с такой быстротой, что удар и ответ были слышны почти одновременно. Румянец залил его лицо; ноздри раздулись; глаза смотрели раскосо, по-татарски, и начали метать молнии.
  Некоторое время не было слышно ничего, кроме звона клинков, сухого звона стали и свистящего дыхания наших грудей.
  Вскоре Селим понял, что если борьба будет продолжаться, он должен упасть, потому что ни его легкие, ни силы не выдержат. Крупные капли пота выступили у него на лбу; дыхание становилось все хриплее. Но им владела и некая ярость, некое безумие битвы. Его волосы, взметнувшиеся от движения, упали на лоб, а в открытом рту сверкнули белые зубы. Вы бы сказали, что татарская натура пробудилась в нем и стала дикой, когда он почувствовал саблю в своей руке и почувствовал запах крови. И все же у меня было преимущество в равной ярости и большей силе. Однажды он не выдержал удара, и из его левой руки потекла кровь. Через несколько секунд самое острие моей сабли коснулось его лба. Тогда он был ужасен, с этой красной лентой крови, смешанной с потом и стекающей по его рту и подбородку. Казалось, это привело его в чувство. Он подскочил ко мне и отпрянул, как раненый тигр. Острие его сабли описало круг с ужасающей быстротой огненной молнии вокруг моей головы, рук и груди. Я с трудом выдерживал эти безумные удары, тем более что думал скорее о том, чтобы отдавать, чем принимать. Временами мы оказывались так близко друг к другу, что грудь почти касалась груди.
  Внезапно Селим отскочил в сторону; его сабля просвистела прямо у моего виска; но я отразил ее с такой силой, что на мгновение его голова оказалась незащищенной. Я нацелил удар, способный расколоть ее надвое, и — словно удар молнии - внезапно ударил меня по голове. Я закричал: “Иисус, Мария!” - сабля выпала у меня из руки, и я упал лицом на землю.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XII.
  ЧТО происходило со мной в течение долгого времени, я не помню и не знаю. Когда я проснулся, я лежал на спине в комнате, на кровати моего отца. Мой отец сидел рядом со мной в кресле, откинув голову назад, бледный, с закрытыми глазами. Жалюзи были задернуты, на столе горел свет, и в полной тишине комнаты я слышал только тиканье часов. Некоторое время я рассеянно смотрел в потолок и вяло собирался с мыслями; затем попытался пошевелиться, но нестерпимая боль в голове помешала мне. Эта боль немного напомнила мне обо всем, что произошло, поэтому я позвал тихим, слабым голосом:
  -Отец!- воскликнуля.
  Отец вздрогнул и склонился надо мной. Радость и нежность отразились на его лице, и он сказал: —
  “О Боже! благодаря Тебе! Он пришел в сознание. Какой сын?
  что?”
  - Отец, я сражался с Селимом.
  “ Да, любовь моя! Не думай об этом.
  Некоторое время продолжалось молчание, затем я спросил:
  “Отец, но кто привел меня в эту комнату из леса?”
  “Я принес тебя на руках; но ничего не говори, не мучай себя”.
  Не прошло и пяти минут, как я спросил снова. Я говорил очень медленно, —
  -Отец?-спросиля.
  - Что, дитя мое?
  - Но что случилось с Селимом? - спросил я.
  “ Он тоже потерял сознание от потери крови. Я велел отнести его в Хорели.
  Я хотел расспросить о Гане и моей матери, но почувствовал, что сознание снова покидает меня. Мне показалось, что черно-желтые собаки танцуют на задних лапах вокруг моей кровати, и я посмотрела на них. Потом мне снова показалось, что я слышу звуки деревенских дудочек; временами вместо часов, висевших напротив моей кровати, я видел лицо, выглядывающее из стены и снова отпрянувшее. Это было состояние не полной бессознательности, а лихорадки и рассеянности мыслей; но, должно быть, оно длилось довольно долго.
  Временами мне становилось немного лучше, и тогда я наполовину узнавал лица вокруг моей кровати: то моего отца, то священника, то Казио, то доктора Станислава. Я
  помните, что среди этих лиц не хватало одного. Я не мог разобрать, какого именно; но я знаю, что чувствовал этот недостаток и инстинктивно искал это лицо.
  Однажды ночью, когда я спал очень крепко, я проснулся ближе к утру. На столе горели лампы. Я был очень, очень слаб. Внезапно я различил склонившегося над кроватью человека, которого сначала не узнал, но при виде которого почувствовал себя так хорошо, словно умер и был взят на небеса. Это было своего рода ангельское личико, но такое ангельское, такое святое, доброе, со слезами, текущими из его глаз, что мне показалось, будто я вот-вот разрыдаюсь. Затем искра сознания вернулась ко мне; она засияла в моих глазах, и я слабо позвал тихим голосом:
  “Mamma!”
  Ангельское личико склонилось к моей исхудалой руке, неподвижно лежащей на покрывале, и прижалось к ней губами. Я попытался приподняться, но снова почувствовал боль в висках; поэтому я только воскликнул:
  “Mamma! это больно!”
  Моя мать, ибо это была она, начала менять повязки со льдом, которые были у меня на голове. Этот процесс причинил мне немалые страдания; но теперь эти милые, любимые руки с осторожной деликатностью начали двигаться вокруг моей бедной рассеченной головы, так что, не чувствуя ни малейшей боли, я прошептал:
  “ Приятно! О, приятно!
  С тех пор я был в сознании; только к вечеру у меня поднялась температура; потом я увидел Ганю, хотя, когда я был в сознании, я никогда не видел ее рядом с собой. Но я всегда видел, что она в какой-то опасности. Однажды на нее бросился волк с красными глазами; опять кто—то уносил ее, - как бы Селим, как бы не Селим, а с лицом, заросшим черной щетиной, и с рогами на голове. Тогда я иногда плакала, а иногда очень вежливо и смиренно умоляла этого волка или того рогатого не уносить ее. В эти моменты моя мать клала руки мне на лоб, и дурные видения немедленно исчезали.
  Наконец лихорадка оставила меня навсегда. Я полностью пришел в сознание. Это не означало, что мое здоровье улучшилось. Присоединилась какая-то другая болезнь, какая-то неслыханная слабость, под влиянием которой я, очевидно, тонул.
  Целыми днями и ночами я смотрел в одну точку на потолке. Я был как бы в сознании, но безразличен ко всему; меня не заботили ни жизнь, ни смерть, ни те, кто приглядывал за моей кроватью. Я получал впечатления, видел все, что происходило вокруг меня, все помнил, но у меня не было сил собраться с мыслями, у меня не было сил чувствовать.
  Однажды вечером мне показалось очевидным, что я умираю. Возле моей кровати поставили большую желтую свечу; затем я увидел отца Людвика в его облачении. Он причастил меня, затем помазал святым елеем и после этого рыдал так, что чуть не потерял сознание. Мою мать вынесли в обмороке. Казио выл у стены и рвал на себе волосы. Мой отец сидел, сцепив руки; он был словно окаменевший. Я прекрасно видел все это, но был совершенно равнодушен; и я смотрел, как обычно, мертвыми, остекленевшими глазами в потолок, на край кровати или в изножье ее, или на
  окно, через которое проникали молочные и серебристые снопы лунного света.
  Затем через все двери в комнату начали протискиваться слуги, плача, всхлипывая и завывая. Казио ввел их, и они заполнили всю комнату, но мой отец сидел такой же каменный, как и прежде. Наконец, когда все преклонили колени, священник начал Литанию, но остановился, так как не мог продолжать из-за слез.
  Мой отец внезапно вскочил и с криком: “О Иисус! О Иисус!” - бросился во весь рост на пол.
  В этот момент я почувствовал, что кончики пальцев моих ног начинают холодеть; мной овладела какая-то чудесная сонливость и я начал зевать.
  “Ах! теперь я умираю!” - подумал я и заснул.
  Но вместо того, чтобы умереть, я заснул по-настоящему, и спал так хорошо, что проснулся только сутки спустя, и настолько окреп, что не мог понять, что произошло. Мое безразличие исчезло; мое могучее молодое телосложение победило саму смерть и пробудилось к новой жизни и новым силам. Теперь у моей постели снова были такие сцены наслаждения, что я не стану пытаться их описать. Казио просто обезумел от счастья.
  Они рассказали мне позже, что сразу после дуэли, когда мой отец отнес меня раненого в дом, а врач не мог отвечать за мою жизнь, им пришлось заткнуть рот честному Казио, потому что он просто охотился на Селима, как на дикого зверя, и поклялся, что, если я умру, он пристрелит татарина на месте.
  К счастью, Селим тоже был слегка ранен, и ему пришлось некоторое время пролежать в постели.
  Но теперь каждый день приносил мне новое утешение. Ко мне вернулось желание жить. Мой отец, моя мать, священник и Казио день и ночь бодрствовали над моей кроватью. Как я любил их тогда; как я тосковал по ним, когда они вышли из комнаты! Но с появлением жизни старое чувство к Гане снова заговорило в моем сердце. Когда я очнулся от того сна, который все поначалу считали вечным, я сразу же спросил о Гане. Мой отец ответил, что с ней все в порядке, но что она уехала с пани д'Ив и моими младшими сестрами к его брату, потому что в деревне свирепствовала оспа. Более того, он сказал мне, что простил ее, что все забыл, и попросил меня помолчать.
  Впоследствии я часто говорил о ней с матерью, которая, видя, что эта тема занимает меня больше, чем все остальные, сама начала разговор и закончила его добрыми, хотя и неопределенными словами о том, что, когда я поправлюсь, она поговорит с моим отцом о многих вещах, которые были бы мне очень приятны, но что я должен вести себя тихо и постараться выздороветь как можно быстрее.
  Говоря это, она грустно улыбнулась, но мне захотелось заплакать от восторга.
  Однажды в доме произошло нечто такое, что нарушило мой покой и даже наполнило меня страхом. Вечером, когда моя мать сидела рядом со мной, вошел слуга Франек и пригласил ее в комнату Гани.
  Я немедленно села в постели. “ Ханя пришла? - Спросила я.
  “Нет!” - ответила моя мать. “Она не пришла. Он приглашает меня в комнату Хани, потому что там красят и клеят новую бумагу”.
  Временами мне казалось, что тяжелая туча и плохо скрываемая печаль легли на лбы окружающих меня людей. Я ничего не знал о том, что происходило, и мои расспросы были каким-то образом отложены в сторону. Я спросил Казио; он ответил, как и другие, что в доме все хорошо; что наши маленькие сестры, пани д'Ив, и Ганя скоро вернутся; и, наконец, что я должен вести себя тихо.
  “Но откуда берется эта печаль?” - спросил я.
  “Видишь ли, я расскажу тебе все. Селим и старый Мирза приходят сюда каждый день. Селим целыми днями пребывает в отчаянии. Он плачет; он очень хочет увидеть тебя; и наши мать и отец боятся, что этот визит причинит тебе вред”.
  “ Мудрый Селим, ” сказал я, улыбаясь, “ он чуть не раскроил мне череп, а теперь оплакивает меня. Что ж, он все время думает о Ханье?”
  “ Как он мог вбить себе в голову Ханю? Я не знаю. Если уж на то пошло, я не спрашивал, но я думаю, что он полностью отрекся от нее.
  “ Это вопрос.
  “В любом случае кто-нибудь другой получит ее; будьте спокойны на этот счет”.
  Тут Казио по—студенчески скривился и добавил с видом плута: -
  “ Я даже знаю, кто. Дай Бог только, чтобы...
  “Это что?”
  “Чтобы она вернулась как можно скорее, ” поспешно добавил он.
  Эти слова полностью успокоили меня. Пару дней спустя, вечером, мой отец сидел рядом со мной с моей матерью. Мы с ним начали играть в шахматы. Через некоторое время мама вышла, оставив дверь открытой. Через дверь был виден целый ряд комнат; в конце этого ряда была комната Гани. Я посмотрела туда, но ничего не увидела, потому что моя комната была единственной освещенной. Дверь Ханьи, насколько я могла разглядеть в темноте, была закрыта.
  Затем кто-то вошел, как бы доктор Станислав, и не закрыл дверь.
  Мое сердце тревожно забилось. В комнате Хании горел свет.
  Свет ярким столбом падал в темный соседний зал; и на фоне этого прозрачного столбика мне показалось, что я вижу тонкую струйку дыма, вьющуюся, как пыль в солнечном свете.
  Постепенно в мои ноздри ударил неопределимый запах, но запах, который с каждым мгновением становился все сильнее и сильнее. Внезапно волосы у меня на голове встали дыбом. Я узнал запах можжевельника.
  “ Отец! что это? ” закричал я, швыряя шахматных человечков и доску на пол.
  Мой отец вскочил, сбитый с толку, почувствовав также этот проклятый запах можжевельника, и как можно быстрее закрыл дверь комнаты.
  “ Это ерунда, ” поспешно сказал он.
  Но я уже был на ногах и, хотя меня шатало, быстро направился к двери.
  “ Они жгут можжевельник! - воскликнул я. - Я хочу пойти туда.
  Отец схватил меня за талию.
  “ Не уходи! не уходи! Я запрещаю тебе.
  Отчаяние охватило меня; схватившись за бинты вокруг головы, я закричал:
  “ Что ж, тогда я клянусь, что сорву эти повязки и своими руками открою свои раны. Ганя мертва! Я хочу ее увидеть.
  “ Ганя не умерла. Даю тебе слово! ” воскликнул отец, хватая меня за руки и отбиваясь от меня. “ Она была больна, но ей лучше. Успокойся! Успокойся! Разве у нас и без того было мало несчастий? Я расскажу тебе все, только ложись. Ты не можешь пойти к ней. Ты хочешь погубить ее. Но ложись; я клянусь тебе, что ей лучше.
  Силы покинули меня, и я упал на кровать, повторяя только:
  “Боже мой! Боже мой!”
  “Хенрик, приди в себя! Ты женщина? Будь мужчиной. Ей больше не угрожает опасность. Я обещал рассказать тебе все, и я расскажу, но при условии, что ты соберешься с силами. Положи голову на подушку. Вот так. Накройся и молчи.
  Я был послушен.
  “ Я спокоен; но быстрее, отец, быстрее! Немедленно сообщи мне обо всем. Ей действительно лучше? Что с ней было не так?
  “ Тогда послушай: в ту ночь, когда Селим увез ее, была буря.
  На Ганье было только тонкое платье, промокшее до нитки. Кроме того, этот безумный шаг стоил ей немалых денег. В Хорели, куда ее привез Селим, у нее не было сменной одежды, поэтому она вернулась в том же мокром платьице. В ту же ночь у нее начался озноб и сильная лихорадка. На следующий день старая Венгросия не смогла придержать язык и рассказала ей о твоей беде. Она даже сказала, что ты был убит. Очевидно, это причинило ей боль. Вечером она была без сознания.
  Доктор долго не мог понять, в чем дело. Ты знаешь, что оспа была в деревне; она и сейчас здесь. Ханя подхватила оспу.
  Я закрыл глаза, так как мне казалось, что я теряю сознание; наконец я сказал:
  “Продолжай, отец, ибо я спокоен”.
  “Были моменты большой опасности”, - продолжал он. “В тот самый день, когда мы считали тебя погибшей, она тоже была при смерти. Но для вас обоих наступил счастливый кризис. Сегодня она поправляется, как и ты. Примерно через неделю она будет совершенно здорова”.
  “ Но что случилось в доме? О, что случилось?
  Отец молчал и внимательно смотрел на меня, словно опасаясь, что его слова могли потрясти мой все еще слабый разум. Я лежал неподвижно. Долгое время длилось молчание. Я собиралась с мыслями и смотрела на новое несчастье. Отец встал и начал ходить большими шагами по комнате, время от времени поглядывая на меня.
  “ Отец, ” сказал я после долгого молчания.
  - Что, мой мальчик?
  — Она... она... сильно помечена?
  Мой голос был спокойным и низким, но мое сердце громко билось в ожидании ответа.
  “Да”, - ответил мой отец. “Как обычно после оспы. Может быть, следов не останется. Сейчас следы есть, но они, конечно, исчезнут.
  Я отвернулся к стене. Я чувствовал, что со мной происходит что-то худшее, чем обычно.
  Однако неделю спустя я был уже на ногах, а еще через две недели увидел Ханю.
  Ах! Я даже не буду пытаться описать, что стало с этим прекрасным, идеальным лицом. Когда бедная девушка вышла из своей комнаты и я увидел ее в первый раз, хотя ранее поклялся себе, что не выкажу ни малейших эмоций, я ослабел и упал в глубокий обморок. О, какой ужасной меткой она была отмечена!
  Когда меня вывели из обморока, Ханя громко плакала, конечно, над собой и надо мной, потому что я тоже был больше похож на тень, чем на человека.
  - Я - причина всего этого! - повторяла она, рыдая. - Я - причина.
  “ Ганя, моя дорогая сестра, не плачь; я всегда буду любить тебя! - и я схватил ее руки, чтобы поднести их к своим губам, как прежде. Внезапно я вздрогнула и приоткрыла губы. Эти руки, когда-то такие белые, нежные и красивые, были ужасны. Они были покрыты черными пятнами и были грубыми, почти отталкивающими.
  “ Я всегда буду любить тебя! ” повторил я с усилием.
  Я солгал. В моем сердце было безмерное сострадание и трогательная братская любовь; но старое чувство улетело, как улетает птица, не оставив и следа.
  Я пошел в сад; и в той самой хмельной беседке, где состоялась первая исповедь между Селимом и Ханией, я плакал, как после смерти кого-то дорогого. По правде говоря, прежняя Ханя умерла для меня, вернее, для моего
  любовь умерла, и в моем сердце остались только пустота и боль, словно от неизлечимой раны, и воспоминание, от которого слезы текут из глаз.
  Я сидел долго-долго. Тихий осенний вечер начал окрашивать сумерки на верхушках деревьев. Они искали меня в доме; наконец мой отец вошел в хмелевую беседку. Он посмотрел на меня и с уважением отнесся к моему горю.
  “Бедный мальчик! ” сказал он. “ Бог жестоко посетил тебя; доверься Ему. Он всегда знает, что делает”.
  Я положила голову отцу на грудь, и некоторое время мы оба молчали.
  “Ты был очень привязан к ней”, - сказал мой отец через некоторое время. “Так скажи мне, если бы я сказал тебе: ”Отдай ей свою руку на всю жизнь", что бы ты ответил?"
  “Отец, - ответил я, - любовь может покинуть меня, но честь - никогда. Я готов”.
  Отец сердечно поцеловал меня и сказал:
  “ Да благословит тебя Бог! Я узнаю тебя, но это не твой долг, не твоя обязанность; это обязанность Селима.
  - Он придет сюда? - спросил я.
  “ Он придет со своим отцом. Его отец теперь все знает.
  На самом деле Селим пришел в сумерках. Увидев Ханю, он покраснел, а затем побледнел как полотно. Какое-то время на его лице читалась великая борьба между сердцем и совестью. Было ясно, что и от него улетела та крылатая птица, имя которой любовь.
  Но благородный юноша победил себя. Он встал, простер руки, упал на колени перед Ганей и воскликнул:
  “Моя Ганя! Я всегда такой же; я никогда не покину тебя, никогда, никогда!”
  По лицу Ханьи текли обильные слезы, но она мягко оттолкнула Селима.
  “Я не верю, я не верю, что меня теперь можно любить”, — сказала она; затем, закрыв лицо руками, она заплакала:
  “О, как вы все добры и благородны! Я один менее благороден, более грешен; но теперь всему конец. Я другой человек”.
  И, несмотря на настойчивость старого мирзы, несмотря на мольбы Селима, она отказалась от своей руки.
  Первая в жизни буря сломала этот прекрасный цветок, едва он распустился. Бедная девочка! Теперь, после бури, ей нужно было немного святого и
  тихая гавань, где она могла бы успокоить свою совесть и успокоить свое сердце.
  Она нашла эту тихую и святую гавань. Она стала сестрой милосердия.
  Позже новые события и одна ужасная буря заставили меня надолго потерять ее из виду. Но через несколько лет я неожиданно увидел ее. Мир и умиротворение были запечатлены на этих ангельских чертах; все следы ужасной болезни исчезли. В черном одеянии и белом головном уборе монастыря она была прекрасна, как никогда прежде; но это была красота не земная, красота скорее ангельская, чем человеческая.
   OceanofPDF.com
  ТАТАРСКИЙ ПЛЕН.
  ФРАГМЕНТЫ Из ХРОНИКИ ДВОРЯНИНА АЛЕКСЕЯ
  ЗДАНОБАРСКИЙ.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I.
  МОЙ сопровождающий, ехавший впереди или следом, бренчал на своем теорбане, в то время как печаль и тоска по Марысии сжимали мое сердце; и чем дальше я ехал, тем пламеннее я любил ее. Затем мне на ум пришли слова "post equitem sedet atra cura" ("за всадником сидит темный кэр"). Но если бы при огромном уменьшении моего состояния я поговорил с его светлостью, паном Творянским, я не осмелился бы высказать свои чувства. Мне ничего не оставалось, как сколотить состояние своим мечом, а когда я украсил себя военной славой, предстать перед ним. Ни Бог, ни моя Марыся не могли обидеться на меня за то, что я не признался пану Творянскому. Если бы Марыся приказала мне броситься в огонь, или в воду, или просто пролить свою кровь, Ты, о Иисус Христос, который заглядывает в мое сердце, видишь, что я бы так и сделал. Однако была одна вещь, которой я не мог пожертвовать даже ради моей очаровательной девушки, и это была честь дворянина. Мое состояние было ничтожным; но достоинство крови велико, и от моих предков я получил приказ, священный, как последняя воля, всегда помнить, что моя жизнь принадлежит мне, что я могу подвергать ее опасности, но integra rodu 4
  dignitas был наследством от моих предков, которое я был обязан передать в том виде, в каком я его получил, то есть integram. О Боже, даруй вечный покой моим предкам, и пусть вечный свет сияет над ними во веки веков! Даже если бы его безмятежное величество Творянский согласился отдать мне свою дочь, у меня не было места, куда я мог бы ее отвести. Если бы, учитывая скудость моего состояния, он в своей гордыне назвал меня нищенкой или просто домотканой, я, зная превосходство моей семьи, был бы
  оскорблена и вынуждена отомстить ему, чего Бог не допустит, поскольку он отец моей Марыси.
  Ничего не оставалось, как отправиться на границу. Из сбруи, поясов и всего лучшего, что досталось от моих предков, часть я заложил, другую продал и получил триста увесистых дукатов, которые отдал Творянскому под проценты; затем, простившись с Марысей со слезами и глубокими вздохами, я всю ночь готовился к дороге, а на следующее утро я и мой сопровождающий повернули наших лошадей на восток.
  Путешествие проходило через Заслав и Бар до Гайсини. Останавливаясь то в замке, то в особняке, то на постоялом дворе, мы добрались наконец до Умани, за которой перед нами расстилалась степь, ровная, богатая, безмолвная. Мой сопровождающий, ехавший впереди, играл на теорбане и пел песни. Казалось, он летел как бы передо мной, птица, за которой я гнался, а именно слава; а за мной следовала другая птица; это было горе. Мы направлялись в станицу под названием Могильная, где в свое время мой безмятежный, великий, могучий отец стоял на страже в звании полковника бронетанкового эскадрона, который он за свой счет снарядил для войны с бисурманами. 5
  До Могилны было очень далеко, ибо, хвала Богу, Речь Посполитая широко распространилась по земле; и, кроме того, нам приходилось ехать через степи, по которым днем и ночью рыскали татары и разные другие разбойники; человек должен был тщательно беречь свою жизнь.
  По дороге я восхищался всем. Поскольку это был мой первый приезд в Украину, я видел самые странные поступки и странные вещи. Эта страна воинственна; там простой человек тоже более решителен и отважен, чем у нас, а в крестьянах есть храбрость, которой не постыдился бы и дворянин.
  Когда вы проезжаете через поселение, люди, хотя и знают, что вы человек по происхождению, едва приподнимают кепку и смотрят вам прямо в глаза. В каждом доме есть сабля и мушкет, и не у одного крестьянина в руке посох с топорищем, как у дворянина в другом месте. В этих людях есть отвага. Они даже не обращают особого внимания на комиссаров Содружества; за это сабля уже наказала их и будет наказывать еще больше в будущем. Соседство с язычниками и постоянная готовность к войне развили в них мужество. Они обрабатывают землю не слишком охотно; и если кто-то получает прибыль от обработки почвы, он предпочитает селиться на своих собственных полях, а не на полях хозяина. С другой стороны, они с готовностью присоединяются к эскорту дворян или легким эскадронам Содружества и являются отличными воинами, особенно в разведке и стычках, хотя в бою непостоянны (они не медлительны). Они поднимают крики и нападают на врага, как будто тот был дымом, рубя и пронзая. Каждое из их поселений больше похоже на табор, чем на деревню; они держат множество лошадей, которые пасутся зимой и летом в степях и такие же быстрые, как у татар. Многие из этих людей отправляются также на днепровские острова и там, в Сечи, ведут жизнь на манер монашеской, но военную и довольно разбойничью. От этих неконтролируемых действий наша дорогая страна много пострадала и будет страдать еще больше в будущем, пока не укротит их. Дворянину или даже великому лорду было бы трудно удержать их на одном месте; ибо время от времени они уходят в пустынные степи, которых в тех краях много; они селятся в степях и живут по своей собственной воле. Телосложением и манерами они отличаются от наших крестьян; они высоки и сильны, смуглы лицом, больше похожи на татар; усы у них черные, как у валахов; они бреют головы по языческому обычаю, оставляя на самой макушке только пучок, густой и длинный.
  Видя и обдумывая все это, я сильно удивлялся этой земле и всему, что в ней было; и поскольку я назвал ее воинственной, я повторяю сейчас, что страну, более подходящую для вооруженного и конного народа, было бы тщетно искать по всей земле. Когда некоторые из этих людей убиты, другие налетают со всех сторон и по каждой дороге, точно стаи птиц; и в этой дикой степи легче услышать звук мушкетов, бряцанье сабель, ржание лошадей, развевающиеся на ветру флаги и крики воинов, чем пение жаворонка на лугу.
  Старые менестрели, которых все очень почитают, бродят там, как в Подолии и на Волыни. Они, будучи слепыми, играют на лирах и поют рыцарские песни; эти менестрели способствуют сильному расцвету мужества и любви к славе. Воины в этих краях, видя, что они живут сегодняшним днем, а завтра гниют, ценят свою собственную жизнь как ломаную медь и тратят свою кровь, как магнат тратит золото, больше заботясь о красивой смерти, чем о жизни и земных благах. Другие превыше всего любят войну, и хотя часто они высокого происхождения, в постоянных драках они становятся почти дикими и идут в бой, как на свадьбу, с великим ликованием и песнями. В мирное время они ужасно огорчаются из-за того, что не могут найти выхода воинственному настроению, поэтому они опасны для общественного спокойствия. Этих людей называют “отчаянными”. Когда погибает воин, все считают это обычным явлением, и даже его ближайшие друзья не слишком оплакивают его, говоря, что мужчине больше подобает умереть в степи, чем в постели, как женщине.
  Действительно, в этой стране находится лучшая школа и практика рыцарства. Когда молодой полк проводит год или два в станице, он становится таким же острым, как турецкая сабля, так что ни немецкая кавалерия, ни турецкие янычары не могут устоять перед его яростью, когда они равны по численности; а что должно быть с другими низшими солдатами, такими, например, как валахи или любой другой вид
  из наемников? В степи легко поссориться; и этого следует избегать, ибо вся страна кишит вооруженными людьми.
  Продвигаясь со своим сопровождающим, я встретил домашние войска Потоцких, Вишневецких, Киселевых, Збараских в различных мундирах, черных, красных и разноцветных, то квотных войск Речи Посполитой, то эскадронов короля. Лошади этих воинов зарывались по брюхо в траву и фыркали, как будто плыли в воде; капитаны управляли эскадронами, как пастушьи собаки пасут свои стада; казаки били в барабаны, трубили в свои рога и флейты или пели песни, производя такой оглушительный шум, что, когда они проезжали и исчезали, ветер приносил с собой звук, так сказать, какой-то отдаленной бури. Через определенные промежутки времени двигались также повозки погонщиков волов, которые пронзительно скрипели; от этого скрипа наши лошади испугались. Некоторые из этих погонщиков волов везли соль из Лимана на Эвксинском полуострове; другие возвращались от грязных язычников в Палус Меотис или из Москвы; третьи везли молдавское вино в Сечь; и повозки двигались одна за другой в порядке аистов, образуя вереницы длиной в милю по степи.
  Мы встретили также стада быков, все одного цвета, серые, с большими изогнутыми рогами.
  Сбившись в кучу, они придвинулись так близко, что образовали сплошную массу, их рогатые лбы раскачивались из стороны в сторону.
  За станицей Киселевой нас встретила одна рота важного гусарского полка. Мужчины были в полном снаряжении, и от их крыльев исходил звук, как от орлиных. Мы с моим слугой не могли отвести от них глаз, хотя смотреть на этих людей было трудно, потому что в глаза бросался ужасный солнечный свет, отражавшийся от их оружия; отблески от поднятых вверх наконечников копий были подобны пламени горящих свечей
  подвешенный в воздухе. Но сердца у нас воспрянули, ибо эти гусары казались скорее отрядом королей, чем простыми воинами, таков был в них auctoritas (авторитет) и величие битвы.
  За станицей местность была еще более дикой. Часто в степи мы видели ночью костры казачьих курьеров, отправленных в разные станицы, или даже крестьян, бежавших в степь. Мы не приближались к ним, так как разводили свои собственные костры.
  Иногда к нам приходили незнакомые люди, либо голодные, либо заблудившиеся в степи; а однажды пришел удивительный человек с лицом, заросшим волосами, похожим на волчью морду. Мой слуга начал кричать от страха, когда увидел его; а я, думая, что имею дело с оборотнем (человеком-волком), потянулся за своей саблей, чтобы ударить его. Когда это чудовище не выло, а славило Бога, я не стал бы его трогать. Неизвестный сказал, что он татарин по происхождению, но католик. Я удивился этому, потому что татары в Литве придерживаются Корана. Но этот человек переменил веру ради своей жены и, служа позже знаменосцем в своем полку, был отправлен литовскими гетманами с письмом в орду, потому что знал татарский язык. И все же моему человеку было противно спать с ним у одного костра. Чаще всего мы проводили ночь по очереди или не спали вовсе, чтобы присматривать за нашими лошадьми. Не раз я растягивался на траве и смотрел на мерцающее звездами небо, думая в душе, что та, кто смотрела на меня с наибольшей любовью, была Марыся. В своем горе я находил утешение в осознании того, что эта маленькая звездочка никогда не засияет для другого, но сохранит веру в меня, поскольку у нее честное сердце и душа, чистая, как слеза, оброненная в молитве перед Богом.
  Временами Марыся приходила ко мне во сне, совсем как живая; и однажды ночью, придя, она пообещала помолиться за меня и полетать за мной по воздуху, как ласточка, а если устанет, то устроится у меня на голове и будет щебетать небесам, чтобы снискать мне славу и счастье. Затем она исчезла, как туман; и когда я проснулся, мне показалось, что рядом со мной был ангел, и что меня также поразило, так это то, что лошади, навострив уши, громко фыркали, как будто почувствовали кого-то рядом с собой. Рассматривая такие явления как знак Божьего благоволения и поощрения в моем труде, я поклялся Пресвятой Деве Марии и святому Алексию, моему покровителю, никогда не запятнать себя смертным грехом, чтобы сохранить их благосклонность и в будущем. В ту ночь я молился до рассвета или до того момента, когда нужно было отправляться в путь. Обычно мы отправлялись в путь до восхода солнца, которое в этих краях гораздо красивее, чем у нас; ибо, когда первые лучи падают на равнину, покрытую росой от ночного холода, вся степь из-за мириадов цветов становится похожей на парчу, перевитую жемчугом. От этого исходит радость для всех созданий.
  Куропатки, перепела, куропатки и другие степные птицы, проносясь сквозь траву, сбрасывают эти жемчужины на землю.
  В этом регионе обитают бесчисленные мириады птиц. Мы каждый день встречали хитрых дроф и стройных аистов. Эти последние стоят на земле, вытянув вверх свои длинные шеи, как копья, и следят за порядком вокруг могильных холмов; но когда они летают по воздуху с оглушительным криком, они поднимаются на такую высоту, что глаз не может уследить за ними. Погонщики волов очень уважают этих птиц, ибо своим полетом они напоминают о святом кресте. Воины тоже, пересчитывая их своими саблями, предсказывают судьбу по их количеству; но, по моему разумению, это не имеет ничего общего с реальностью, ибо что бы Господь Бог в Своей милости ни уготовил человеку, Он все равно даст. Из других птиц здесь есть вороны, вороньи соколы и орлы. Эти существа в сумерках поднимают большой шум, то садясь кружком на каком-нибудь холмике, то вырываясь наружу без
  причина в грохоте и кваканье настолько огромном и жалобном, что хочется заткнуть уши.
  Вечерние сумерки гораздо краснее, чем у нас. Причина этого в том, что язычники пролили там много христианской крови; эта кровь попадает на небеса и становится красной, взывая к отмщению. Могильные холмы здесь покрывают всю страну, насколько хватает глаз, и в них покоятся рыцари, ожидающие Судного дня. Некоторые говорят, что эти рыцари только спят и проснутся, когда будет объявлено о походе всех христианских королей против языческих. Я не знаю, правда ли это, но я думаю, что это может случиться, ибо все во власти Божьей.
  Это земля воинственных людей, земля, которую поляки, казаки и татары в постоянных войнах топтали копытами лошадей, гоняясь друг за другом с оружием в руках. И поэтому целые поколения подобны фигурам, которые появляются и исчезают в праздничном кукольном представлении. Многие хорошие дворяне тоже приезжают сюда жить. Они привозят крестьян из Короны или, найдя их на месте, основывают поселения; ибо, хотя человек должен вести жизнь в постоянном страхе войны, Господь Бог дал нашему народу такое мужество, что опасности не пугают его, а скорее соблазняют. На самом деле, когда благородный юноша достигает преклонных лет, его трудно удержать дома или на школьной скамье, ибо он рвется прочь, как сокол, улететь на границу.
  Многие теряют там свою жизнь; но какой-нибудь бедный мальчик становится лордом, как и многие, чьи дети живут сейчас в своих замках, содержат охрану и пользуются сенаторским достоинством в Содружестве.
  Согласно Божьему замыслу, рыцарь должен стать лордом благодаря войне и владению землей и, заселив степь, дать рост Содружеству. От мазовцев, которые являются великим народом для размножения, и
  которые размножаются, как пчелы в улье, являются потомками большинства этих колонистов.
  Они обрабатывают степь плугами и легко становятся земледельцами; но во время войны они идут всем скопом, один за другим, все готовы умереть.
  Размышляя об этих вещах, я сильно радовался; ибо понимал, что либо я должен пасть в битве, — к чему благородный, христианский воин всегда должен быть готов, — и получить небесный венец, либо, оказав заметную услугу моей стране, восстановить в былом великолепии мою семью и порадовать моих предков в раю. Они тоже пришли к богатству; не благодаря судебным искам или скандалам на сеймах, а благодаря крови, основе жизни; и то, что они получили, они получили от Содружества, и они не пожалели этого ради Содружества. Так мой безмятежный, великий, могучий дед и мой отец, каждый из них, снарядили по полку для войны с бисурманами. Пусть Бог дарует им вечный свет на небесах, ибо подобает, чтобы состояние, пришедшее вместе с саблей, было потрачено на саблю. Что касается меня, то, хотя мое сердце болит за Марысю и ветер свистит в моем кошельке, я наследник славного имени и великих, благородных амбиций, из-за которых я как бы слышу по ночам звуки труб и какие-то голоса, которые взывают ко мне: “Сохрани свое имя незапятнанным; будь равен своим отцам; не поддавайся злу!” Ты, о Боже, так благослови меня, чтобы я сохранил свое имя и был равен своим отцам! Я сломаюсь раньше, чем согнусь.
  И я предложил себе, что если Бог сподобит меня дождаться удачного момента и отправиться за Марысей, я отправлюсь не в тиканье, а в парче, не в рваной шапочке, а в страусиных перьях, не с одним сопровождающим, а с эскортом и с жезлом в руке, как лорд для дочери лорда, как великий рыцарь для дочери сенатора. И тогда, без ущерба для семейной чести, я бы пал к ногам Творянского, потому что я должен был бы поклониться ему не как лорду за состояние, а как отцу за свою дочь. В бедности я согласился бы уступить ей, даже если бы моя душа была разорвана; ибо если бы через
  с любовью я надеюсь сделать ее своей женой, я надеюсь богатством сдуть пыль с ее дорогих ножек, а не тем, что они должны быть босыми и истекать кровью на тернистом жизненном пути.
  Смелость возрастала в моем сердце по мере того, как я углублялся в степь со своим сопровождающим. Печально в этой степи, потому что она пуста; но там так просторно, что человеку кажется, что он вон тот орел или ястреб.
  Трава становится все выше и выше по бокам лошадей, как будто с почетом приветствует вас; и, издавая сильный шелест, она, кажется, говорит: “Добро пожаловать, о воин Божий!” Однако чем дальше, тем опаснее, ибо Могила - последняя христианская сторожевая башня; воин там ежедневно причащается святых таин, чтобы быть готовым к смерти в любое время суток.
  Татары, то большими группами, то поодиночке, кружат вокруг этой станицы, хотя, когда приходит большее количество, опытный человек легко узнает это, так как ночью за ними громко воют волки; ибо когда их большой лагерь движется, за ним следуют целые стаи волков, зная, что по его следу они найдут достаточно падали, как для них самих, так и для их лошадей.
  Однако другие придерживаются мнения, что волки не едят мясо татар, будучи друзьями татар, которых из-за их жадности и грязного язычества вполне можно сравнить с дикими зверями.
  Но, рыская вокруг, татары тоже встречают ужасные вещи; ибо когда казаки, стоящие рядом с бронетанковым эскадроном станицы, ловят одного из этих язычников, они не знают жалости и совершают ужасные жестокости.
  Однажды ночью я увидел большой костер в степи и людей вокруг него. Я отправился туда со своим слугой, желая посмотреть, кто там, и, если Бог даст, пустить в них несколько стрел. Но они были
  только казаки из станицы, которые развели большой костер и бросали в него связанных татар живыми, швыряя каждого, как мешок.
  Татары тщетно взывали к своему Аллаху. От тех, кого поджаривали, исходил сильный запах; и казаки, плясавшие вокруг костра, как злые духи, предавались наслаждению. Я немедленно отдал приказ прекратить эту работу и убивать пленников просто саблями, как подобает; на это они ответили:
  “Убирайся, или то же самое случится и с тобой!”
  Когда они узнали, что я дворянин, они сняли шапки; и услышав, что я иду служить к полковнику, они предложили проводить меня на вокзал. Остаток ночи мы шли в их компании без приключений, но по дороге я увидел еще одно чудо. В определенном месте степь была полностью покрыта блестящими насекомыми, подобными тем, которые появляются у нас в день святого Иоанна, но не в таком количестве.
  Они блестели в темноте по всей траве, насколько хватало глаз, так что можно было сказать, что часть неба со звездами упала и лежала на земле. Только на рассвете эти маленькие звездочки перестали мерцать; тогда до станицы было недалеко, о чем свидетельствовало кукареканье петухов, которых здесь много, потому что солдаты любят их пронзительное кукареканье и держат их в большом количестве. Вскоре после этого, когда воздух прояснился, мы увидели на утренней заре несколько хорошо заметенных ветров; ветер доносил до нас лай собак и ржание лошадей. Подойдя еще ближе к частоколу, я услышал песню:
  “Salve janua salutis”, которая разнеслась над росой и была очень громкой, потому что триста человек пели ее, преклонив колени на площади под открытым небом.
  Добравшись до станицы, я сразу же отправился к безмятежному, великому, могучему Петру Кошицу, богатому литовскому дворянину и опытному воину, который был там полковником. Он был так изрублен в ходе долгой кампании, что люди говорили, что язычники своими саблями написали у него на лице весь Коран. Он был рыцарем, привыкшим ко всем военным уловкам, и много служил Содружеству. Зная моего отца, он принял меня так, словно я был его собственным сыном, и в тот же день записал меня в свой полк. Позже другие говорили мне, что я приехал в удачное время года, потому что саранча скоро хлынет из Крыма. На самом деле, я узнал, что царил большой страх, и в каждой станице была поднята тревога; рыцарство держалось на предельной бдительности.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА II.
  МЫ продвигались, как обычно, без обоза, ибо татарский отряд можно настичь только таким способом. В три часа пополудни мы подошли к возвышенности, называемой Языческими гробницами; и по счастливой для нас случайности туман, который с утра покрывал всю степь, внезапно опустился. Хотя мы не могли видеть сам татарский лагерь, по шуму и мычанию скота, доносившимся из тумана, мы поняли, что он находится недалеко. Казаки, посланные вперед на разведку, подкрались к самым повозкам, схватили несколько пленных с помощью лариат и привели их такими сильно избитыми и запуганными, что, хотя их сразу же подвергли пыткам, изо рта у них вместо слов текла кровь. Однако наш воевода узнал от них, что этот лагерь был главным; что там находился брат хана со многими значительными мурзами; и что, за исключением татар, которые позаботились о лишних лошадях, повозках, пленниках и обозе, тех, кого можно было использовать в бою, было всего в четыре раза больше, чем наших войск.
  Услышав это, воевода начал выстраивать нас на этих высотах в боевой порядок. Радость вошла в наши сердца, ибо мы увидели, что в соотношении и количестве всего четыре к одному татары не могли противостоять нашему натиску; поскольку табор и большое количество медлительного скота препятствовали их отступлению, они не могли убежать от наших сабель.
  Они слишком хорошо знали о нашем присутствии и, не имея возможности скрыться, тоже начали готовиться к битве, по-своему; мы сразу поняли это по звуку
  их большого барабана, который они называют “балт" и который они считают священным, повинуясь его голосу во всем.
  Внезапно туман поредел настолько, что стала видна большая часть штандартов с конским хвостом, а затем и вовсе исчез. Мы увидели черные скопища язычников — лошадь рядом с лошадью и человек рядом с человеком, стоящие плотной массой в форме серпа. Из этой массы стрелявшие начали отрываться стаями и разбегаться в разные стороны. Некоторые из них подбегали прямо к нашим эскадрильям, издеваясь над нами, страшно крича, размахивая руками и бросая вызов всем, кто был готов к единоборству. Но воевода разрешил идти только казакам; он хотел привести строй в идеальный порядок, что было сделано быстро, так как он был старым воином, опытным и очень строгим.
  Стоя в готовности к бою, мы смотрели на перестрелку и замечательную работу казаков, которые лучше всех знают, как вести поединки с этими паразитами. Затем они погнались за пленными, а также для того, чтобы убивать; но хотя мы внимательно наблюдали, чтобы увидеть, как первое тело упало ничком, мы не могли различить его, потому что с обеих сторон одновременно падало множество людей. Старый есаул казаков приволок к самым ногам воеводы мурзу; но тот был задушен, потому что он тащил его шесть фарлонгов, и все лицо его было изодрано степными колючими растениями. Мы, однако, восприняли это как доброе предзнаменование; и воевода, который спешил, приказал ударить в барабан и трубу и крикнул:
  “ Начинайте! начинайте!
  Орда ответила страшным ревом; услышав эти звуки, стрелки тотчас же исчезли с поля боя, на котором гусарам пришлось
  встретьтесь сейчас, как обычно, со всей мощью врага.
  Все войско стояло, как уже было сказано, на высоте, готовое броситься прямо на язычников; но храбрости воеводы было угодно выпустить вперед, по старому обычаю, один эскадрон, подобный соколу из обруча, чтобы, сокрушая все на своем пути, внести смятение и беспорядок в ряды неприятеля.
  Мы видели, как движется эта эскадрилья под предводительством Бабского, ясно, как на ладони, поскольку, постепенно снижаясь с высоты, она приближалась прямо к нам. Когда они миновали склон, лошади набрали максимальную скорость, и земля прогнулась под ними, гусары, наклонившись вперед в седлах, опустили копья. Воздух громко застонал, и на нас обрушился такой сильный ветер, что плюмажи на наших шлемах затрепетали. Итак, они двинулись вперед с шумом своих крыльев и вымпелов на копьях, подобно буре; и было ясно, что все, что им противостояло, будет стерто с лица земли.
  Капитаны получили приказ не подавать помощи, пока этот эскадрон не перережет дорогу в тыл язычникам. Мы внимательно наблюдали за ними, потому что они пробежали около пяти фарлонгов, и, поскольку они шли по траве, пыль была невелика. В нашем эскадроне, стоявшем неподвижно, стояла такая тишина, что было слышно жужжание слепней и мошки. Каждый человек напряженно вглядывался вслед наступающему эскадрону; время от времени лошадь ржала или, почуяв кровь, вытягивала шею и, раздувая ноздри, жалобно стонала.
  В татарском лагере среди язычников поднялся немалый шум; они подняли крик: “Аллах! Аллах!” и вскоре туча стрел, густых, как дождь, обрушилась на
  гусары, бряцающие кольчугами. Затем раздался крик: “Иисус, Мария!”
  что было знаком того, что наши скоро будут там со своими копьями. Действительно, с Божьей помощью они прибыли и нанесли удар с такой силой, что язычники разошлись на две половины, как бревно, когда его раскалывают клином. Они прошли через середину, как по улице. Затем эта улица сомкнулась за ними, и толпа полностью скрыла их; мы видели только ужасное бурление, иногда блестел шлем, а иногда, когда лошадь вставала на дыбы под человеком, мы видели вооруженную руку; тогда снова вымпел взлетал в воздух, как птица, и падал вниз.
  На площади татарского лагеря, где не было травы, поднялась страшная пыль, в которой шла борьба и кипение. Грохот мушкетов, ужасный грохот и крики почти разрывали наши уши. С нашей стороны по эскадрону начал распространяться ропот, потому что было трудно оставаться на одном месте. Люди были готовы броситься вперед; лошади вставали на дыбы.
  Мы начали повторять литанию за умирающих; при этом некий благородный юноша вместо того, чтобы сказать: “Господи, помилуй их!” - воскликнул: “Я вижу еще один вымпел!” Затем воины в один голос закричали, требуя разрешения броситься вслед за остальными.
  Великий и безудержный энтузиазм охватил все чины. У одних из глаз посыпались искры; другие от жажды языческой крови покраснели, как стыдливые девы; третьи, которые были помоложе, проливали обильные слезы и, простирая руки вверх, кричали: “Пойдем на помощь нашим братьям”.
  Но полковник угрожающе приказал воцариться тишине и сказал: “Рыцарям не подобает нападать без команды, как какому-нибудь ополчению, и
  портите терпение рыцарства слишком большим рвением. Если кто-нибудь пошевелится, его потащат за хвост лошади!”
  Теперь мы молча смотрели на гибнущих и на весь татарский лагерь, который, подобно гигантской змее с железом во внутренностях, извивался от боли, желая задушить этот отряд, вцепившийся в его тело.
  Тем временем солнце зашло; на небе разлилась вечерняя краснота.
  Но больше не было необходимости ждать команды, потому что внезапно вторая эскадрилья была отправлена в погоню за первой, неся с собой разрушения, за ней последовали третья и четвертая. Под этой лавиной вооруженных людей и лошадей лагерь начал колебаться, и было ясно, что мерзкий Магомет упадет в прах к ногам пречистой Марии.
  Тем временем пушки, шесть орудий которых были установлены сразу за нами, начали действовать с весомостью и величием, разрывая ядрами концы лагеря. Капитаны с нашей стороны, согласно старому обычаю, закатали рукава и очень яростно потрясали дубинками; ярость битвы ударила нам в голову, как вино. Один и другой мужчина выкрикивал имя своего покровителя; и мы постоянно слышали: “Святой Петр! Святой Иоанн! Святой Матфей!” Некоторые, пренебрегая святыми, кричали: “Бей! убивай!” Я, грешный раб Божий, начал горячую молитву, и когда я закончил и вознес свои мысли к Марии, со мной произошло чудо, потому что вдруг хорошенькая маленькая ласточка, летавшая над нашими головами, села на мою и, хлопая крыльями, начала повторять:
  “Цивит!” - как будто молился за меня. Отсюда такая сила вошла в мои кости, что волосы встали дыбом под моим шлемом.
  Этот момент настал! К нам подбежал денщик от воеводы и замахал знаменем с бунчуком; затем капитаны поспешили к строю; полковник крикнул: “Во имя Бога, убейте братьев-собак!”
  Наши лошади встали на дыбы, и в следующее мгновение ветер засвистел у нас в ушах.
  Мы яростно атаковали язычников; не в силах одолеть нас, они падали, как стебли зерна, растоптанные копытами. Мы опрокидывали людей, лошадей, палатки, пикеты. Грохот пушек заглушал треск ломающихся копий. Заржали лошади.
  В давке, после перелома копий, когда на нас обрушились новые легионы, дело дошло до сабель и двуручных мечей. Не один человек сражался обрубком сабли или изгонял душу из тела вооруженным кулаком. В воздух взлетели перья с крыльев и шлемов гусар. Воздух, раскаленный от встречи людей и лошадей, перехватил дыхание у сражающихся.
  Теперь поднялись хриплые крики, стон затоптанных людей, вой, свист сабель и стрел. Язычники оказали яростное сопротивление, но они ослабели; они падали все гуще, и ими начал овладевать ужас. В суматохе и слепоте они не могли видеть, куда бежать; поэтому, воя и прикрывая лица руками, они умирали под ударами мечей. Лошади с их всадниками, раздавленные в яростном натиске, образовали дрожащие кучи, и мы бросились по этим скользким от крови телам, пробираясь сквозь толпу к повозкам, из которых доносились стенания пленников, пронзительные крики женщин и воззвания к Небесам.
  Бойня продолжалась в темноте, пока из повозок, которые подожгли казаки, не поднялось пламя. Клубы дыма и искр вырывались наружу, и в этих искрах и в этом дыму скот в таборе наполнял воздух печальным мычанием. Затем, когда табор был разбит, быки, овцы, козы, лошади без всадников и верблюды, обезумев от ужаса, ураганом понеслись по степи.
  Наибольший беспорядок поднялся у повозок. Одни в суматохе захватывали добычу; другие разрезали путы на пленниках, которые, почувствовав, что у них развязаны руки, ломали горящие повозки и поражали врага пылающими головнями. Рыдания женщин вызвали еще большую ярость у солдат, так что даже те, кто пал ниц и протянул руки к оковам, погибли от меча.
  Значительные отряды, которые не смогли вырваться из табора, хотя и выли, моля о пощаде, были изрублены на куски. За теми, кто бежал от поражения, шли преследователи, и с ними я поспешил вперед. Целые толпы бежали перед одним человеком; руки устали рубить; ноги скользили в крови; дыхание останавливалось в грудях лошадей. В темноте мы режем наугад. Наконец лошадь подо мной, пуская кровь изо рта, упала на траву; в следующее мгновение мной как бы овладел сон, потому что кровь хлынула из меня ручьем. Я сел, чтобы посвятить себя Богу или пресвятой Богородице, когда степь пошла кругом, яркие звезды заплясали в небе, и я потерял сознание.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  ЯЗЫЧНИК, согласно нашему языку, это как бы зверь или нечистая собака; ибо то, что нечисто среди людей, неугодно Богу. И хотя бисурмане называют себя лучше христиан, в глубине своей совести они знают свою нечистоту и страстно стремятся смыть ее, поливая свои члены водой семь раз в день; у них, конечно, не было бы необходимости делать это, если бы они были менее ожесточены в грехе. Ни для одного народа плен не бывает таким тяжким из-за их жестокости и потому, что среди них нет ни церквей, ни католических священников. Если заключенный впадает в смертный грех, будучи неспособным получить отпущение грехов после смерти, он может быть легко проклят. Они также жестоко обращаются с заключенными, о чем свидетельствует то, что я перенес.
  У них есть праздник, который они называют “Бимекбайрон”, перед которым они постятся целый месяц. Чтобы скрыть свою собственную мерзость видимостью справедливости, Мухаммед, их пророк, повелел им сократить в этот день срок заключения для заключенных, дать свободу тем, кто отсидел свой срок, и объявить всем остальным, как долго они должны служить в будущем, и, кроме того, сдержать свои обещания под присягой. Клятва должна быть произнесена через два часа после полуночи, когда их священник находится на башне, или, если башни нет, когда он выходит на холм и начинает кричать, затыкая уши пальцами: Лай Лача и Лалач, Мохаммед Россулах, ессе де Мьеллаи, Лала и Лалач! Они клянутся тогда на книгах под названием "Хамаэли", внизу которых изображена сабля Али, помощника Мухаммеда, —
  эту саблю они называют Дельфикари. Если они поклянутся кому-нибудь на одном из этих томов, они наверняка сдержат клятву; но они настолько искусны в обмане, что обманывают не только своих пленников, но и своего бога, клянясь на книгах
  сделаны из венецианского мыла. Говорят, что такую клятву смоет первый же проливной дождь, поэтому им невозможно верить.
  Они продают пленных в Азию, которая находится совсем в другой части света; тех, кто остается, они отправляют пасти стада; когда они работают, они избивают их сырыми шкурами и умирают от голода. Сами любя безделье, они едва встают, чтобы совершить омовение, и остаток дня сидят на лошадиных черепах, покрытых коврами, лениво прижимая руки к животу, наклоняясь то вправо, то влево. Но они очень любят музыку и звук флейт и целыми днями сидят, слушая свистки. Взяв в рот две такие свистульки, они играют на них, перебирая пальцами, как на флейте. Кроме того, у них есть барабаны, обтянутые конской кожей, тарелки, бронзовые диски, которые издают громкий стук, и длинные посохи, украшенные конскими гривами и увешанные маленькими колокольчиками. Когда они играют на этих инструментах, поднимается такой шум, что собаки воют; но сами они в восторге и говорят, что от шума у них в ушах становится сладко и что различные болезни улетучиваются перед этими голосами.
  Среди татар распространено великое пьянство, ибо, хотя они и не могут свободно пить вино, они питаются перебродившим кобыльим молоком, которое действует на голову сильнее, чем вино. А затем, будучи злыми и жестокими, они убивают заключенных, после того как подвергли их пыткам.
  Из христианских народов генуэзцы и венецианцы посещают их на кораблях и ведут дела в различных местах, построенных древними, то есть греками.
  Эти христиане приносят, прежде всего, разноцветные пергаментные лампы, которые татары наполняют бараньим жиром; затем, зажигая эти лампы, они развешивают их в бесконечном количестве на могилах и мечетях и воскуривают благовония. Эти огни, белые, розовые, зеленые и голубые, кажутся подвешенными в ночном воздухе и создают
  чудесное зрелище, которое, будь оно обращено во славу Божью, могло бы усладить каждый глаз. Но как раз в это время они допускают величайшую мерзость.
  Их священники тоже колдуны и общаются со злыми духами. Когда татары отправляются грабить, эти священники делают ночи для них темными, а днем поднимают сильный туман, чтобы их лагерь мог скрыться от преследования.
  На Перекопе, да и во всем Херсонесе, не так много людей, как мы, в Речи Посполитой, себе представляем; но все заняты на войне, не только дворяне. Они очень стойко переносят голод, холод и тяжелый труд, потому что с юности ходят голыми, отчего их кожа становится черной. В бою они не могут устоять перед вооруженными людьми, поэтому их ведение войны состоит скорее из хитрости, чем из храбрости, и в нападении, захвате и бегстве со всей скоростью. Особенно при виде людей в доспехах они падают духом, говоря, что даже колдовство не в силах остановить их порыв. Любой гусарский эскадрон уничтожит в битве с татарами вчетверо или впятеро больше своего собственного. Среди казаков они меньше боятся смерти, чем плена; но для них легче встретиться с казаком, чем с нами. Я думаю, что Речь Посполитая, если бы она была так настроена, могла бы легко завоевать весь Крым, если бы мы были в союзе с Венецией, которая направила бы свой флот на Эвксинский полуостров и таким образом не позволила бы туркам прийти с помощью. Но, похоже, среди нас есть люди, которые предпочитают стычки в степях безопасности Содружества; такие люди не были бы рады, если бы это произошло. Да просветит их Бог в их слепоте.
  Образ жизни и нравы татар отвратительны; и при их хозяйственности или, скорее, лености они умерли бы с голоду, если бы не грабеж, который приносит им большие богатства. Грабежу они обязаны своим богатством
  которые я видел среди них: бесчисленные стада крупного рогатого скота, жирных овец, игривых коз, быстрых лошадей и верблюдов. Под палатками или в разбросанных по камням деревнях некоторые хранят свою золотую парчу, пояса, конскую сбрую, кубки, ковры, инкрустированное оружие, специи и благовония, сваленные в беспорядке в кучи. Они не пользуются этими сокровищами, опасаясь, что им, возможно, придется отдать часть из них хану или туркам, которым они подчиняются. Они ходят в куртках из овечьих шкур шерстью наружу. Но то, что у кого-то есть, он скрывает и говорит, что он богат, по этой причине другие уважают его. О городах, построенных ими, я не слышал; но те, которые существуют, относятся к отдаленным периодам. Херсонес издревле был густо заселен, пока его города и жители не были уничтожены различными язычниками. Тем не менее, некоторые места остались довольно большими и очень красивыми; но жители ведут варварский образ жизни, точно так же, как в грязных лагерях.
  Они отвезли меня и еще нескольких человек в некое поселение под названием Кизлич, на самом берегу Эвксинского залива, где небольшой соленый ручей впадает в глубокую воду. Дома там построены на руинах города, разрушенного, как говорят эти люди, савромати. Но некоторые здания красивы, хотя и сильно разрушены. В старину здесь были храмы; теперь татары по ночам загоняют в них овец и лошадей; только один они превратили в мечеть.
  Иногда они также выкапывают из земли каменные фигурки, сделанные так искусно, как если бы они были живыми. Татарские дети садятся им на головы или ломают им конечности камнями. Эти дети также швыряли в меня пылью и обзывали меня “Гаур! гаур!” Но я терпеливо переносил это, тем более что Ага Сукиман, что на нашем наречии означает Соломон, является префектом этого города; именно он нашел меня в обмороке и взял в плен. Сначала он обращался со мной прилично. Он сделал это, потому что, обнаружив красивую броню на моем теле, и
  с инкрустированной саблей, он считал меня знатной личностью и ожидал большого выкупа.
  Я, считая неприличным для дворянина даже в плену притворяться, наотрез отказался. Я сказал ему, что, хотя я из знатной семьи, у меня нет состояния и что никто не придет за мной с выкупом. Не веря этому, он, по своей хитрости, сказал мне по—русски:
  “Ах вы, поляки! каждый из вас называет себя бедняком и не обещает выкупа, чтобы его можно было предать смерти; за это вы обещаете себе великую радость на небесах от вашего Бога”.
  Он не продал меня в Азию, как многих других; и, имея почти полную свободу, я ежедневно ходил на берег моря. Там, сидя на камнях, я смотрел вдаль на воду, которая была голубой, как бирюза, и дал волю своим мыслям. Часто я горько плакал; ибо хорошо понимал, что теперь моя судьба решена несчастьем и предрешена. Я не мог думать ни о рыцарском служении родине, ни о славе, ни о Марысии. Поэтому печаль охватила мою душу; страдание вгрызлось в мое сердце; и мною овладела ужасная тоска по Содружеству и по всему, что я в нем потерял. Я бы предпочел не приходить в этот мир, я бы предпочел погибнуть в битве, я бы предпочел, чтобы Сукиман сразу же предал меня пыткам, ибо тогда, по крайней мере, я получил бы пальму первенства и увидел глазами своего духа то, чего я жаждал в своем теле. Испытывая боль, я не видел конца своим страданиям.
  Каждую пятницу, которая у татар является воскресеньем, когда другие пленники отдыхали от своих трудов, мы садились у ручья и, помогая друг другу выплакаться, часто пели псалом: Super flumina Babylonis. Так прошел для нас день, когда мы вспоминали и говорили о нашей стране, и от этого наши души
  получил немалое утешение. Случилось так, что среди узников, несших ярмо неволи в Кизличе, я был единственным благородным; поэтому я осуществлял определенное господство над остальными; я укреплял их дух, чтобы не нашлось ни одного, кто пожелал бы облегчить свое несчастье отступлением от истинной веры.
  На самом деле, Бог этого не допустил.
  Имея среди татар значение из-за ожидаемого выкупа, я попытался принести некоторое облегчение другим пленникам. Иногда мне удавалось отдать часть своей еды самым голодным; иногда я помогал им в труде. Я носил воду жаждущим, не дискредитируя себя этим; ибо, если Господь Иисус сделал обычных людей низшими по рождению и крови, Он пообещал им венец на небесах и тем самым сделал их нашими младшими братьями, которым полагается защита со стороны рыцарского ордена.
  Со своей стороны, эти пленники смиренно целовали мне руки; и хотя я сказал им, что я такой же пленник, как и они, и что, возможно, настанет час, когда они увидят меня в еще большем страдании и унижении, чем они были в то время, они не поверили этому и сказали:
  “ Ради бога! этого не будет.
  Но я знал, что это произойдет, когда Сукиман устанет напрасно ждать выкупа; и я приготовился к худшему, что могло случиться с телом, поскольку душа, потеряв счастье, уже испытывала боль и мучения.
  На самом деле, однажды Сукиман пришел ко мне и сказал:
  “Ты поступаешь дурно, отплачивая мне неблагодарностью. Я обращаюсь с тобой как с гостем, а ты живешь в упрямстве; смотри же, чтобы я не преклонил тебя под своим коленом”.
  Здесь он сразу же объявил о своих планах и попросил меня написать в Республику о тысяче золотых дукатов, за которые я получу свободу. Я не мог этого сделать: во-первых, потому, что у меня было всего три сотни, и проценты начислялись небольшие; во-вторых, я боялся, что пан Творянский может, благодаря своей большой щедрости, заплатить за меня из своего собственного кошелька, что противоречило моим амбициям. Но когда Господь послал ужас в мои кости из-за гнева Сукимана, я сказал, чтобы отсрочить время мучений, что я должен быть послушен его воле. Я дал ему письмо; но оно было к священнику, моему знакомому, который жил недалеко от Каменца. Описывая свое пленение, я умолял его просить для меня помощи, которая могла прийти только от Бога.
  Восхищенный своей жадностью, Сукиман отправил это письмо с татарами, отправляющимися на ярмарку в Сучаву, куда наши магнаты посылают слуг за сладостями.
  Сукиман был теперь более радушен, чем раньше, и пригласил меня в свой дом, который был самым красивым в Кизличе. Он был богатым язычником и пользовался большим уважением как за свою храбрость, так и за свою удачу, которая лишила его благосклонности только в одном, а именно в том, что от многих жен у него не было сына, но было пять дочерей. Старшую из них, Иллу, он очень любил за ее красоту. Мне случалось часто видеть ее, потому что татары не держат своих женщин в уединении, как это делают турки, и не заставляют их закрывать лица. Когда Илла подошла к столу, она сначала посмотрела на меня со страхом и любопытством, как на какое-то чудо. Позже, когда ее природная дикость была укрощена, она подносила к моим губам сосуд с кисломолоком, не произнося ни слова
  слово или шарик из риса и баранины в знак ее благосклонности. Сукиман не только не возражал против этого, но и сам делал то же самое, потому что, поскольку мы встречались каждый день, я ему очень понравился, и он часто убеждал меня отбросить печаль. Благодаря моему влиянию другие заключенные тоже чувствовали себя более комфортно, поскольку Илла в изобилии снабжала их всевозможной едой.
  Поэтому они любили ее; и когда она подходила к водоему, они целовали ее одежды, называя ее своей покровительницей. У этой язычницы было не только красивое лицо, но и нежное сердце; так что часто мне было грустно думать, что она, должно быть, проклята за ошибки своей веры. Ко мне она проявляла все больше и больше привязанности. Она сидела, скорчившись, в углу комнаты и, намотав на голову шелковую салфетку, целыми часами молча смотрела на меня, ее глаза блестели, как у кошки. Однажды я спросил ее, почему она так смотрит на меня. Приложив руку ко лбу, губам и груди, она склонилась к моим ногам и ответила:
  “Дорогой, я хочу быть твоим пленником”.
  Затем она убежала. На меня обрушились греховные желания, от которых я должен был искать защиты в горячей молитве. В тот же день пришел Сукиман и сказал мне:
  “Ты обманул меня своим письмом, поэтому я должен был убить тебя; но поскольку Аллах не благословил меня сыновьями, я сжалился над твоей молодостью и красотой. Поэтому я говорю тебе, что если ты отвергнешь заблуждения своей веры и примешь нашего Пророка, я дам тебе Иллу, который любит тебя, и сделаю тебя своим сыном; все, что у меня есть, будет твоим”.
  Сначала у меня перехватило дыхание от сильного изумления; но когда я пришел в себя, я ответил, что сатана искушал Христа, показывая Ему различные царства с вершины горы.
  Разгневанный этими словами, он взревел, как дикий зверь; он приказал мне снять одежду, которая была на мне. Когда я сделал это, пленник-калмык принес мне пеньковую рубашку, и Сукиман яростно приказал мне носить воду скоту.
  Помню, это было в понедельник, когда у меня должны были начаться роды. Я поднялся вверх по ручью, который у моря был соленым; я взял кожаные мешки, набрал воды, отнес ее и вылил в каменный резервуар. Татарские женщины, которые ходили к ручью стирать белье, натравили на меня собак. Вечером я не пошел в деревню, как раньше, а улегся спать среди верблюдов. Поскольку я устал, Бог сразу послал мне сон; позже я внезапно проснулся и увидел какую-то стройную фигуру, идущую ко мне в лунном свете. Я осенил себя крестным знамением, думая, что это привидение, но это была Илла, которая принесла блюдо с водой и оливковым маслом. Затем, омыв мои ноги и помазав их, она села рядом на солому и молча, как и прежде, смотрела на меня, в то время как крупные серебряные капли стекали с ее век.
  “Илла, - спросил я, - зачем ты пришла сюда?”
  Она тихо прошептала, приоткрыв влажные веки в лунном свете: —
  “Дорогой мой, почему ты презирал меня?”
  От рыданий она больше не могла вымолвить ни слова. Сердце мое тянулось к этой девушке, и я хотел прижать ее к своей груди; но белая Марыся стояла передо мной, и греховная мысль улетучилась. Я сказал Илле, что не могу быть ее мужем, хотя бы из-за ее веры, которая в моих глазах была для души человека тем же, чем ржавчина для железа; но что я мог бы дать ей больше, чем все, что могло бы исходить от других, то есть святой крест, который очистил бы ее от первородного греха и обеспечил бы ей спасение. В своей слепоте она не могла обрести зрение; и, схватившись за голову обеими руками, в великом отчаянии она ушла так же, как пришла ко мне.
  На следующий день я вернулась к своим родам, которые были еще более тяжелыми, потому что они давали мне мало еды. Я также встретила Сукимана.
  “Я согну тебя”, - сказал он.
  “Ты согнешь только мое тело, - ответил я, - ибо знай, что, будучи дворянином, я обладаю несгибаемой душой”.
  Услышав это, он ушел, скрежеща зубами. Так Бог наказал меня за то лживое письмо; если бы я его не написал, я бы не настроил Сукимана против себя так жестоко из-за того, что я отверг его дочь.
  В пятницу пленники, как обычно, пришли помедитировать, спеть заунывные песни и промыть свои раны. Увидев меня в моем унижении, они упали к моим ногам с искренним плачем, крича, что мое достоинство было опозорено. Но я так не думал; Христос, хотя и принадлежал к царственному роду, подвергался еще большему презрению, желая этим показать знатному сословию, что ценность благородных
  кровь запятнана не страданием, а страхом перед ним. Заключенные, услышав об условиях, которые предложил мне Сукиман, закричали:
  “О, притворись, что принимаешь Пророка; делай это только для вида, и ты не потеряешь свою душу. Став сыном могущественного Сукимана, ты принесешь утешение себе и нам, ибо мы станем твоими пленниками”.
  Я сказал им, что если таков был их совет, то они, должно быть, были близки к собакам, ибо они оскверняли свои уста лаем на Господа Бога, не понимая, что неприлично склоняться, даже явно, перед лжепророком. Тогда они сказали: "
  “Мы все потеряем здесь свои жизни”, - и они были в отчаянии.
  Бог отказал в почестях людям без рождения и сделал их более заботливыми о мирской выгоде.
  Услышав об этом, префект Сукиман очень рассердился и решил согнуть меня голодом. Он не хотел убивать или продавать меня; ибо он сам давно любил меня и не мог убить из-за Иллы, которая, как я узнал позже, цеплялась за одежду своего отца, когда он угрожал моей жизни, и с великими мольбами удерживала его в надежде, что мое решение скоро изменится в соответствии с ее желаниями.
  Затем для меня настали времена великих страданий, и пробил предсказанный час страданий. Но когда я подумал о моих отцах, о славе и незапятнанном имени, которые они оставили мне, великая сила вошла в мое сердце. Я думал только об этом, чтобы ничем не навлечь позора в плену на
  орден дворян, достоинство которого я носил в себе и который является основой Содружества. Сукиман, желая, чтобы я унизился, сказал: "
  “Ты можешь есть с собаками и брать то, что им бросают”.
  Не желая этого делать, я ел только саранчу, которую находил на берегу моря.
  Часто также какая-то невидимая рука ставила рядом со мной еду, в которой я подозревал Иллу. Но позже они наблюдали за ней, и она не могла продолжать; другие женщины, татарские ведьмы, не только не испытывали ко мне сострадания, но однажды они так избили меня палками, что все мое тело посинело. Если не хватало саранчи, я страдал от голода. Иногда пленники приносили мне смоквы, собранные в татарских садах; но когда я видел, что они получали за это побои, я приказывал им остановиться. Они смотрели на меня со слезами на глазах, повторяя: "
  “Господь наш, до чего это дошло с тобой!”
  Рабство, не только мое собственное, но и других, стало еще более суровым, ибо татары воспылали к нам великой ненавистью. Один бедный казак по имени Федько был насажен на кол, где и умер на второй день после этого, повторяя: “О Христос! О Христос!” Ночью мы сняли его с кола и похоронили в песке у моря, моля Бога о такой же прекрасной смерти. Несомненно, тот Отец, который существовал до начала веков, облагородил Федько на небесах, покрыл его пурпуром и вознес к высшей славе.
  Я думал вскоре расстаться со своим земным покровом, потому что прошел месяц с тех пор, как я начал есть саранчу, которой теперь было все меньше и меньше в
  песок. Я ужасно исхудал и почернел, ноги подкашивались. Наполнив сумки в ручье, я нес их, кряхтя, пока, наконец, не сел на верблюжьем выгоне рядом с садом и не понял, что не могу идти дальше. Тогда эти звери, чьи сердца были лучше, чем у язычников, протянули ко мне свои изогнутые шеи через изгородь и, фыркая, сжалились над моими страданиями.
  Но однажды ночью, в полусне, я снова увидел Иллу; она приносила мне воду и еду. Из-за сильной слабости я спал и днем, и Бог, по Своей милости, послал мне сны о моей дорогой стране.
  Ко мне тоже подошла Марыся, вся в белом, с ангельскими крыльями за плечами; ими она прикрывала мою голову от жары. Она всегда приходила в полдень, в сильную жару; а ближе к вечеру, когда я был совсем слаб, я слышал пение, доносящееся с небес. Возможно, какое-то время я был без сознания, потому что не видел земного света; но потом здоровье вернулось ко мне, потому что я снова увидел новые охапки соломы, загон для верблюдов и головы этих животных, поднятые к небу.
  Однажды Сукиман, подойдя ко мне, сказал:
  “Познайте силу слуг Пророка!”
  На что я ответил: “Научись этому у слуги Христова”.
  Тем временем наступил праздник. Татары, когда наступила ночь, взяли те венецианские лампы, о которых я упоминал, и украсили ими все место; затем каждый мужчина, держа в руке фонарь, вышел на дорогу, и они двинулись дальше толпой. Это было во время полнолуния. Они
  громкими голосами взывали к своему Богу и Пророку, ибо у них есть обычай ходить и молиться всю ночь. В тот день они также раздавали великую милостыню; пленники рядами сидели вдоль дороги; и все, что кто-либо просил в еде или одежде, он получал. Некоторым сократили годы службы, а некий Есаул, вытащивший татарского ребенка из воды, получил свободу, ибо в тот день подло отказываться от того, что дозволено. Поэтому среди пленников была великая радость, ибо никто не страдал от голода, не получал побоев и не был наказан смертью. Сукиман прошел мимо соломы, на которой я лежал, а рядом с ним шла Илла; но очень надменно, потому что она не смотрела на меня, а, взяв из корзины ячменную лепешку, бросила ее в мою сторону, глядя при этом в противоположную сторону. Пленник-калмык, сидевший рядом, схватил пирог. Сукиман подумал, что я попрошу так же, как и другие, и он не отказал бы мне. Но, хотя я уже давно ничего не брал в рот, я не думал, что благородному человеку подобает протягивать руку помощи простым людям, и я предпочел заглушить ветром голод, который грыз мои внутренности. Сукиман сказал тогда остальным: "
  “Воистину, у этого пленника железная душа; мы должны умолять его пожалеть себя, ибо он ставит собственную гордость превыше всего”.
  Язычник не знал, что именно тогда моя душа поверглась в прах и испытала величайшую слабость перед Господом, ибо мои страдания были едва ли не сильнее, чем я сам. Но ночью кто-то снова положил рядом со мной еду.
  Когда я с аппетитом съел это, я почувствовал себя сильнее и сразу же потащился прочь из верблюжьего загона; и хотя мои руки и ноги дрожали, я снова начал носить воду к цистерне. Кроме того, Бог послал изобилие саранчи в последующие дни. Тем временем голод научил меня есть морских гадостей, которые, хотя и отвратительны по форме, не так уж плохи. Я жил тогда, как птица, изо дня в день, и когда я гулял по морскому берегу,
  каждая волна приносила к моим ногам этих бедных улиток, и я звенел ими, как ореховой скорлупой.
  Ночи стали очень холодными. Другим заключенным разрешили пойти в деревню. Мне пришлось спать на соломе, но сострадательные верблюды лежали вокруг меня, согревая своим дыханием и телами. Я думал, что не вынесу холода, и это была моя единственная надежда; другой у меня перед глазами не было. Ах, дорогая мать, дорогая родина, как я тосковал по тебе и по тебе, моя девушка, которую я не видел, но не переставал любить и желал еще больше, — желал, как воды в жару, как хлеба в голод, как смерти в муках!
  По-прежнему Провидение во многих отношениях наблюдает за теми, кого оно испытывает; ибо, если бы не нищета и презрение, в которых я жил, Сукиман мог бы продать меня в Царьград или Галату, где есть большие рынки рабов; но теперь, из-за этой нищеты, никто не взял бы меня ни за какую цену, поскольку я был больше похож на умирающего или Лазаря, чем на рыцаря. Не говоря уже о том, что мои обнаженные конечности прикрывала всего лишь грязная рубашка, моя худоба превратила меня в скелет, и, кроме того, на моем лице и голове выросли густые волосы; кожа, потрескавшаяся по всему телу, была покрыта струпьями и красными пятнами от верблюдов. Некоторые считали меня прокаженным, и даже среди пленников я начал вызывать отвращение. Но я принес в жертву за свои грехи свое тело, тщетный покров, который, как и всякая одежда, рвется и превращается в лохмотья; ибо долговечны только две вещи: бессмертная душа и честь, которая, основанная на рождении, является ее главным качеством, подобно тому, как яркость звезд на небе.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IV.
  Снова пришла ВЕСНА, и теплое солнце осветило мои страдания, к которым я так привык, что почти забыл, что на земле есть счастливые люди. Аисты, трясогузки, ласточки и жаворонки стаями летели на север; и я сказал им: “Свободные птицы, ах, скажите Государству и всем сословиям, что я терпел, как благородный патриот, и хотя я так крепко привязан к земле, хотя меня топчут ноги язычников, я плачу только перед Богом, и сохраняю гордое лицо перед своими врагами, и не позволил завоевать мою душу”.
  До конца моих страданий было еще далеко; но та весна принесла перемены и новые предзнаменования, она была полна чудесных предзнаменований: в небе над Крымом появился жезл Божьего гнева, комета, и, мигая голубым глазом, она покачивала хвостом в знак разрушения Крыма и язычества.
  Перепуганные татары, двигаясь по ночам с криками, шумом и грохотом, посылали в небо тучи пылающих стрел, чтобы напугать эту птицу дурного предзнаменования. Их священники объявили пост, а маги предсказали чуму. Страх охватил сердца людей, и это был не напрасный страх, ибо пришло известие, что в Палус Меотис разразилась эпидемия. Той весной экспедиции должны были отправиться в Содружество двумя дорогами, но они не отправились. Люди, толпами стоявшие на улице, не осмеливались говорить вслух и только обращали свои взоры на Восток, откуда должен был вылететь "Черный дьявол”, как они его называли. Свежие новости циркулировали непрерывно; пока, наконец, в Кизличе не прогремело известие о том, что в столице хана появилась чума. Хан
  сам бежал из своей столицы. Одни говорили, что он скроется со своими женами в горах на юге; другие, что он приедет в Кизлич, где морской бриз очищает воздух.
  Хан, следуя совету прорицателей, прибыл в Кизлич, заранее пригнав огромные стада крупного рогатого скота, чтобы иметь пропитание для своего двора.
  Сукиман принял его с великими почестями; и люди пали ниц перед ним, ибо эти рабы считают его почти богом и связанным с небесными светилами. Он привел с собой не так уж много орды, только свой двор, тысячу баскаков, несколько хаджи и агов в желтых плащах; опасались, что чума легче проявится при большом скоплении людей.
  Чума распространилась по Крыму, особенно по той части, которая называется Еникале.
  Когда он нападал на какое-нибудь место, то забирал всех до единого и миновал совсем другие деревни; но куда бы он ни шел, даже птицы падали замертво. До Кизлича было два дня пути. Хан поблагодарил Бога за свое спасение и щедро одарил прорицателей; он также даровал свободу многим пленникам. Но как раз в тот момент, когда другие пожинали плоды его благосклонности, меня постигло последнее испытание.
  Однажды, когда хан проезжал верхом мимо соломы, на которой я лежал, он подъехал совсем близко, посмотрел на меня и спросил Сукимана, кто тот, кто казался таким несчастным. Я не знаю, какой был дан ответ, но я видел, что они долго разговаривали друг с другом, и, очевидно, Сукиман жаловался на мою неблагодарность и упрямство, потому что, наконец, он сказал вслух: “Испытай его, господи!”
  Заинтересованный этим, хан повернул своего коня ко мне. В этот момент перед ним выскочили двое посыльных и закричали: “На лицо, неверующий пес!” но я не послушался, хотя они принялись бить меня по голове длинными тростями. Тогда учитель, приблизившись, спросил:
  “Почему ты не падаешь ниц предо мной?”
  Я ответил: “Если дворянину не подобает делать это перед своим королем, то как ты хочешь, чтобы я сделал это перед чужеземцем и язычником?”
  Тут хан, отвернувшись от меня, сказал:
  “Ты говорил мудро, о Сукиман”. И тогда он сказал мне: “Если бы я предложил тебе выбор: либо оказать мне честь и пасть ниц передо мной, за что ты получил бы свободу, либо умереть жестокой смертью, что бы ты выбрал?”
  На это я ответил, что пленнику не подобает выбирать; пусть он, хан, делает со мной все, что ему заблагорассудится; но пусть он заметит, однако, что каждый человек самого низкого положения может подвергнуть себя жестокой смерти; но величие монарха, имеющее свой источник в воле Бога, становится наиболее подобным Творцу и лучше всего проявляет свою силу, когда оно дает жизнь вместо смерти. Он обдумал мои слова и сказал потом:
  “Если, будучи пленником, ты не будешь почитать меня и не будешь повиноваться мне, ты поступаешь против Бога, который повелевает пленникам повиноваться”.
  Я ответил: “Только мое тело находится в плену”.
  Услышав это, татары побледнели; но хан был терпелив, ибо не напрасно они называли его благоразумным. Поразмыслив некоторое время, он уехал; но, делая это, он сказал Агам и своим посланникам: “Когда вы попадете в плен к неверующим, будьте подобны этому человеку”.
  Теперь я отдыхал два дня, и мне приносили еду. Некоторые даже приходили ко мне и говорили: “Наш господь не забудет тебя; но когда он облагодетельствует тебя, не забывай нас”.
  Плен настолько унизил сердца этих людей, что, предвидя перемену в моей судьбе, они искали у меня расположения, пока я все еще лежал в грязи. Я радовался душой, ибо думал, что получу свободу и, возможно, вместе с ней обрету счастье. Через два дня хан, проезжая мимо, во второй раз повернул ко мне своего коня.
  “Я взвесил, - сказал он, - твои слова в своей мудрости и положил их на весы правосудия. Ты снискал благосклонность у меня за свое мужество; скажи же, чего бы ты хотел, чтобы я сделал для тебя?”
  Я ответил, что для того, кто родился свободным, свобода - самый дорогой плод его благосклонности.
  “А если я откажусь от этого?” - спросил он.
  - Тогда дай мне смерть.
  Он снова остановился; он так сильно желал, чтобы все восхищались и восхваляли его мудрость, что ничего не предпринимал без медитации. В это время сердце билось во мне, как молот. Немного подумав, он сказал: —
  “Не натягивай лук слишком сильно, чтобы он не сломался и не поранил тебе руки; поэтому я говорю тебе свои последние слова: я дам тебе желтый плащ, возьму тебя ко двору, награжу богатством и сделаю своим конюшим, не буду принуждать тебя изменить веру, если ты пообещаешь служить мне с доброй волей”.
  Мое сердце сразу же затрепетало от великой радости, но внезапно я подумал, что это были искушения сатаны, и, кроме того, что я должен сказать своим отцам в ответ на их вопрос: “Кем ты был на земле?” Мог ли я сказать этим рыцарям, павшим в битве: “Я по собственному выбору был татарским конюшим”? И ужасный страх охватил меня перед этим вопросом моих отцов, страх больший, чем пытки и смерть; простирая тогда руки к хану, я воскликнул: “О, господь, не спрашивай моей воли, ибо воля исходит от души; душа помнит не только о вере, но и о состоянии, в котором она пришла в мир; и, получив это состояние от моих отцов, я должен вернуть его им незапятнанным”.
  “Пленник, ты сломал лук”, - сказал хан.
  Я увидел, что час настал, потому что гнев начал появляться на его лице; но он взял себя в руки и обратился к Сукиману с такими словами:
  “Мудрый Сукиман, воистину, я зашел слишком далеко в доброте к этому псу, и теперь я приказываю тебе непременно прикончить его; но прежде ты заберешь его
  жизнь, доведи его пытками до такого состояния, чтобы он в послушании приползал даже к твоим ногам”.
  Затем он ускакал; калмыки схватили меня и привязали к столбу по приказу Сукимана. Все люди и пленники, которые были там, сбежались посмотреть, каким пыткам меня подвергнут. Направляя свою душу к Богу со всей силой, которая была во мне, я больше всего умоляла Его дать мне мужество и не позволить мне унизить себя. Внезапно я почувствовал, что моя молитва была услышана, ибо на меня дохнул сильный дух. Я думал, что олицетворяю силу того креста, который никогда не исчезнет; что я был там как посланник Содружества, делегат от сословий, подлежащих пыткам; что я был там солдатом, который умрет по приказу Христа, призванный засвидетельствовать своей кровью основу моей жизни, засвидетельствовать душе, которая, подобно небесному огню, не погибает.
  И, думая так, хотя я был жалок, слаб, покрыт пылью, изможден голодом, я чувствовал в себе неизмеримое величие, как будто смотрел на этот мир с какой-то высоты. Калмыки принялись хлестать меня сыромятными плетьми, и вскоре я уже плавал в крови.
  “Хочешь ли ты пасть ниц?” - спросили они.
  “Я польский дворянин”, - ответил я.
  Затем они снова хлестали меня плетьми; другие разжигали медленный огонь у моих ног, чтобы, сгорая, я скорее взмолился о пощаде. На самом деле я начал сдаваться, но не душой, а только телом, потому что великая слабость прошла по моим костям, и дневной свет померк у меня перед глазами. Видеть, что смерть была
  приблизившись, я поднял голову, собрав остатки своих сил, и крикнул в сторону Содружества: “Ты видишь меня; ты слышишь меня?”
  Затем внезапно, так сказать, через всю степь и через Перекоп до меня донесся голос: “Я вижу”. Вдалеке что-то начало казаться туманным; небеса и воздух слились воедино; из этого вышла женщина с милым лицом и встала рядом со мной. Огонь перестал обжигать меня; сыромятная кожа больше не свистела надо мной, и я почувствовал, что лечу, поддерживаемый рукой этой женщины. С ней был легион ангелов, поющих: “Не в контуше и с саблей, но в ранах, о рыцарь, рыцарь, мужественный в битве, стойкий в пытках! О паладин Христа, верный сын кровавой земли! Добро пожаловать в мир! добро пожаловать в счастье! добро пожаловать в радость!” И вот мы полетели дальше, на небеса, и то, что я там увидел, мои грешные уста не могут передать смертным ушам.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА V.
  Подо мной скрипит ТЕЛЕГА, и вокруг дует свежий прохладный ветерок. Я открываю глаза; я вижу не Кизлич, а степь, степь, похожую на море. Затем я закрываю веки, думая, что во сне передо мной предстает какое-то кукольное представление. Я смотрю снова; я вижу старое лицо Кимека, домоправителя пана Творянского, а за ним несколько слуг.
  “Хвала Господу, - говорит он, - ты выздоровел!”
  Я спрашиваю, куда я иду.
  “За Содружество”.
  “Я свободен?”
  “Свободен”.
  -Кто потребовал за меня выкуп?
  “Юная леди”.
  Когда он произнес “юная леди”, что-то похожее на безудержный рыдание вырвалось из моей груди. Я протянула руки и упала в обморок.
  Когда я пришел в себя день спустя, подо мной скрипела повозка, и Кимек все рассказал. Смотрите, пан Творянский был переведен из этого жалкого мира в лучший, оставив Марысю своей наследницей; она жила со своим дядей, епископом. Весть о моем несчастье, моих муках дошла до них; тогда она, упав к ногам своего дяди, призналась в своей любви и, с его разрешения, выкупила меня из-под власти Сукимана.
  Кимек не нашел хана в Кизличе. Когда чума миновала, он отправился в место под названием Евпатория; и Сукиман, думая, что я умер, продал то, что от меня осталось, за триста золотых дукатов.
  Кимек также думал, что, скорее всего, он заберет меня домой мертвой, потому что в течение двух недель я не обращала внимания на Божий мир; и все же Господь вернул мне жизнь.
  Услышав все это и поняв, что я был выкуплен из языческого плена по просьбе моей девушки, я искренне заплакал и дал в душе обет любить эту сострадательную девушку и охранять ее всю свою жизнь. Тогда мне казалось, что мое пребывание в Крыму, мой плен у Сукимана и пытки, которым я подвергся, были сном. Провидение так распорядилось делами этой жизни, что со временем все проходит и остается только в памяти, с той разницей, однако, что чем суровее события, тем приятнее их вспоминать. Так что не только прошлые труды, но и печали становятся радостными.
  Если Бог иногда сурово испытывает человека рыцарского звания, Он придает ему сил; и если Он отнимает у него жизнь, Он вознаграждает его даже таким образом. Он послал мне ангела-спасителя в мою Марысю и не дал мне опозориться во время испытаний.
  Когда я просыпался ночью или когда наступало утро и я просыпался после сна, я повторял, что еду на родину и увижу Марысю.
  Думая так, я хотел немедленно сесть верхом, но Кимек не позволил этого, так как у меня не было сил. Я лег на спину в повозке, как какой-то мешок, и таким образом мы поехали в Могилну. Там, когда мои старые товарищи увидели меня, они выбежали, как пчелы из улья, с криками:
  “Мы знаем о тебе, мы знаем! мы знаем! Добро пожаловать, дорогой товарищ!” и, глядя на мои ноги, на которых густо осели прогоревшие угли, они обливались слезами и повторяли друг другу: “Склони голову перед ним, ибо он самый верный рыцарь из всех!” Затем они начали отдавать мне то, чем каждый владел или что приобрел награбленным: лошадей с попоной, шелковые шатры, сабли, украшенные драгоценными камнями, итальянские блестки, турецкое сукно, кобуры, дорогие кинжалы, сосуды из серебра или чистого золота, соболиные меха; один человек давал пригоршню бирюзы или рубинов, другой бриллиантовую застежку или булавку, так что они бросали передо мной сокровища стоимостью в тысячи золотых дукатов, которые я должен был везти в пяти повозках. Это они сделали с добрым сердцем, но тем легче, что шли войной против казаков; ибо Лобода и Налевайка начали свое движение на Украине, за что были разгромлены Жолкевским.
  Затем мы пошли дальше. Часто нам встречались различные отряды воинов, и некоторые воины, приближаясь, спрашивали: “Кого вы несете?”
  На что Кимек ответил: “Благородный, изрубленный на куски в плену”. После этих слов каждый не только оставил нас в покое, но и отдал все, что мог.
  За Киевом мы встретили самого Жолкевского, который, изображая марш на
  Переяслав, хотел переправиться через Днепр. Когда этот знаменитый воин услышал, что встретило меня в плену, он сказал: “Они награждают менее ценных людей званиями старосты; я напишу об этом королю”. Он подарил мне дорогое кольцо, которое я ношу на пальце до сих пор. Мое сердце воспарило при виде его воинов, которые, хотя и были немногочисленны и утомлены постоянным преследованием, были настолько обучены и полны решимости, что ни в одном сражении враг не мог удержать поле боя перед ними.
  Глядя на этих людей, черных от ветра, людей, которые спали на степной траве, ничего не ели два и три дня, даже ночью не снимали доспехов, которые затягивали свои раны порошком и которые к тому же обладали мужеством героев, я почувствовал себя униженным и подумал, что нехорошо ликовать и высоко ценить мои заслуги, когда те ничего не делали, перенося такие лишения, и радостно пели, как будто не понимая, что они герои. О, как мне было жаль, что я не мог сесть на лошадь, надеть доспехи, взять копье и отправиться с ними! Мне пришлось остаться и, кроме того, вытаскивать из своей кожи тлеющие угли.
  В то время на Украине были великие радости для всех доблестных душ.
  Каждую ночь можно было видеть языки пламени и слышать звуки боевых труб.
  Пан Потоцкий, воевода Каменецкий, вместе с Жолкевским кружил по степи, как орел. Князь Рожинский одержал победу под Паволочами; Язловецкий участвовал в перестрелке; Налевайка, Лобода и Саско вместе с толпой бросились прочь по оврагам, как убегающие волки.
  Однажды нам встретились крестьяне, пьяные от молдавского вина. Кимек сказал им, как и другим, что он везет домой раненого дворянина. Они зажгли множество факелов, чтобы узнать меня ночью; затем они двинулись дальше, отведя меня в
  Кремский. Когда в лагере Кремского зажгли факелы, меня узнал тот казачий есаул, который был со мной в Крыму и был освобожден за спасение ребенка. Этот казак начал кричать: “О господи! О господи!”
  а потом, говоря: “Этот поляк, которого они забирают, святой!” он упал к моим ногам. Когда он рассказал Кремскому, как я помогал им в плену, другие пришли ко мне с шапками в руках; им я сразу же сделал выговор за то, что они не остались в повиновении Речи Посполитой. Кремский не только не лишил меня жизни, более того, он ничего не взял, но, сделав мне подарок, послал со мной охранника. Итак, враг может почтить раны и храбрость воина, ибо за это Бог, несомненно, вознаградил Кремского спасением; он не был так враждебен Речи Посполитой, как представляли люди.
  На Украине, нет, во всей Речи Посполитой, все кипело, как в улье, и Бог послал много несчастий на нашу землю; ибо вместе с войной пришел и этот адский обитатель, мор. Когда их умы были заняты другими вещами, мало кто обращал на это внимание; но я видел это собственными глазами из фургона. Этот мор шел не по прямой линии, а, как и в Крыму, нападал точечно, унося отдельные хутора, деревни и поселки. Кое-где также были так называемые мэры воздуха, 6 и в деревнях горели кучи навоза, обильно дымясь и вызывая отвращение, запаха которого чума не могла вынести. По ночам изготовители смолы следили за этими кучами, чтобы в них не погас огонь. Люди, ввиду бедствия, образовывали процессии, в которых несли знамена с мертвыми головами. В то же время Бог ниспослал на людей своего рода слепоту, ибо среди магнатов не было согласия, и вместо того, чтобы сесть на своих лошадей, как они могли бы сделать просто и честно, они своими пререканиями нарушали диету. Враг собрался на границах, и наши силы были чудесным образом разбросаны. В этом всегда заключалось наше несчастье; ибо, если бы вся знать и магнаты бросились в бой в согласии, шар земной задрожал бы перед нами. Я говорю это, потому что
  нет никого, кто мог бы устоять перед нашими копьями. Позже в жизни я видел, как они разбивали турецких янычар, шотландскую пехоту и шведскую кавалерию; поэтому я утверждаю, что природа наделила нас более богатыми воинственными способностями, чем других, но мы посылаем тысячу человек туда, где другие посылают в десять раз больше.
  Секрет того, почему это делается, следует искать в Божьей воле, ибо каждому должно казаться, что легче сесть на лошадь, чем болтать языком.
  Результатом этого стала бы большая слава, меньше заблуждений, больше заслуг и больше уверенности в спасении.
  Человек, подобно путешественнику, странствует по миру и должен заботиться не о себе, а только о Государстве, которому нет и не должно быть конца. Аминь!
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VI.
  О БОЖЕ, Святой, Всемогущий, Бессмертный, да будет хвала Тебе в делах Твоих!
  Всякий раз, когда я обращаю свои глаза, полные слез, я вижу Тебя, и когда я вижу Тебя, я исповедую Тебя. Ты развесил небесные огни на тверди. Ты, повелевающий солнцу подняться из моря, создаешь день в горах и долинах. В хвале Тебе шум сосновых лесов и мычание стад в поле. Во славу Твою армии скачут по степям под ржание коней; и каждое земное Государство воздает Тебе почести. И за то, что Ты бросил Своего слугу и лишил его счастья, за это тоже да будет Тебе хвала. Моя жизнь прошла в войне, и мои волосы поседели в испытаниях. О Господи, я присутствовал там, где пушки воспевали Твое величие огнем и гремели Твоим именем в дыму! В Молдавии и Ливонии текла моя кровь; и сегодня я стар, мои тусклые зрачки обращены к земле, и мое тело жаждет бесконечного покоя. Ни земных благ, ни богатства, ни почестей, ни должностей я не несу с собой в тот мир, ибо вот, я беден, как и вначале. Но, о Господь, я покажу Тебе мой щит и скажу:
  “Смотрите, она безупречна; это всего лишь моя кровь! Я сохранил свое имя незапятнанным; я не сдался духом — хотя и согнулся от боли, я не сломался”.
  Здесь заканчивается фрагмент из дневника Алексиса Зданоборского. Из этой короткой хроники явствует, что у этого “несломленного князя”, который не стал татарским конюшим, была жизнь, полная страданий. В соответствии с
  в духе времени он был очень привязан к своему имени. С Марысей, как видно из заключительного комментария, его разлучила судьба. Несомненно также, что он никогда не был женат. Действительно, из всего этого уместно сделать вывод, что этот дворянин умер, не оставив потомства, и был последним из своего рода.
   OceanofPDF.com
  ДАВАЙТЕ ПОСЛЕДУЕМ За НИМ.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I.
  ГАЙ Септимий Цинна был римским патрицием. Он провел свою юность в легионах и суровой походной жизни. Позже он вернулся в Рим, чтобы насладиться славой, роскошью и огромным, хотя и несколько пошатнувшимся состоянием. В то время он использовал и злоупотреблял всем, что мог предложить гигантский город.
  Ночи он проводил на пирах в богатых пригородных виллах; дни - в упражнениях с фехтовальщиками на мечах, в спорах с риторами в банях, где проводились диспуты и где рассказывались о скандалах города и мира, в цирках, на скачках, боях гладиаторов или среди греческих музыкантов, фракийских прорицательниц и прекрасных танцовщиц с островов Архипелага. Он унаследовал от знаменитого Лукулла, родственника по материнской линии, любовь к изысканным блюдам. К его столу были поданы греческие вина, неаполитанские устрицы, нумидийские мыши и жир саранчи, консервированный в понтийском меду.
  Всем, чем обладал Рим, должен был обладать Цинна, начиная с рыб Красного моря и заканчивая белыми куропатками с берегов Борисфена (Днепра). Он пользовался ситуацией не только как взбунтовавшийся солдат, но и как патриций, который переступает меру. Он привил себе, а может быть, даже пробудил в себе любовь к прекрасному — любовь к статуям, извлеченным из руин Коринфа, к кувшинам из Аттики, к этрусским вазам из туманного Серикума, к римской мозаике, к тканям, привезенным из
  Евфрат - за арабские духи и за все необычные мелочи, заполнявшие пустоту патрицианской жизни.
  Как специалист и знаток, он умел поговорить о таких пустяках с беззубыми стариками, которые украшали свою лысину венками из роз, отправляясь на пир, а после пира жевали цветы гелиотропа, чтобы придать своим легким аромат. Он чувствовал также красоту периодов творчества Цицерона и стихов Горация или Овидия.
  Воспитанный афинским ритором, он бегло говорил по-гречески; он знал наизусть целые страницы ”Илиады" и во время пира мог петь оды Анакреонту до хрипоты или опьянения. Через своего учителя и других риторов он соприкоснулся с философией и достаточно познакомился с ней, чтобы знать планы различных зданий мысли, воздвигнутых в Элладе и колониях; он также понимал, что все эти здания лежат в руинах. Он лично знал многих стоиков; к ним он питал неприязнь, поскольку смотрел на них скорее как на политическую партию и, кроме того, как на ипохондриков, враждебных радостной жизни. За его столом часто сидели скептики; и в перерывах между переменами блюд они переворачивали целые системы и заявляли за своими кубками, наполненными вином, что удовольствие - суета, истина - нечто недостижимое и что целью мудреца может быть только мертвый покой.
  Все это поразило слух Цинны, не проникнув в глубину. Он не признавал принципов и не желал их принимать. В Катоне он видел соединение великого характера и великого безумия. Он смотрел на жизнь как на море, по которому дуют ветры, куда им заблагорассудится; и мудрость в его глазах заключалась в искусстве ставить паруса таким образом, чтобы они гнали лодку вперед. Он ценил свои широкие плечи и крепкий живот; он ценил свою красоту
  Римская голова, орлиный нос и мощные челюсти. Он был уверен, что с этим он сможет как-нибудь пройти по жизни.
  Хотя он и не принадлежал к школе скептиков, он был практическим скептиком и, следовательно, любил удовольствия, хотя и знал, что удовольствие - это не счастье. Подлинного учения Эпикура он не знал; поэтому считал себя эпикурейцем. В целом он рассматривал философию как ментальное фехтование, такое же полезное, как то, чему учил мастер меча.
  Когда рассуждения об этом ему надоели, он пошел в цирк посмотреть кровь.
  Он верил в богов не больше, чем в добродетель, истину и счастье.
  Он верил только в предсказания и имел свои собственные суеверия; более того, таинственные верования Востока возбуждали его любопытство. По отношению к рабам он был хорошим хозяином, за исключением тех случаев, когда скука время от времени доводила его до жестокости. Он считал жизнь великой амфорой, которая была тем ценнее, чем лучше содержалось в ней вино; поэтому он старался наполнять свою амфору самым лучшим. Он никого не любил, но любил многое, среди прочего свое орлиное лицо с великолепным черепом и свою изящную патрицианскую ступню.
  В первые годы своей игривой жизни он любил также поражать Рим, и несколько раз ему это удавалось. Позже он стал так же равнодушен к этому, как и ко всему остальному.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА II.
  В конце концов он погубил себя. Кредиторы разорвали его имущество на куски, и вместо него у Цинны осталась усталость, как после тяжелого труда, сытость и еще одна неожиданная вещь - некое глубокое беспокойство. Он попробовал богатство; он попробовал любовь, как ее понимал тот век; он попробовал удовольствия, военную славу и опасности. Он более или менее познал пределы человеческого мышления; он соприкоснулся с поэзией и искусством. Следовательно, он мог предположить, что от жизни он взял то, что она могла дать. Теперь ему казалось, что он что—то упустил - и это было самое важное. Но он не знал, что именно, и напрасно ломал голову над этим вопросом. Не раз он пытался стряхнуть с себя эти мысли и это беспокойство. Он пытался убедить себя, что в жизни больше ничего нет и быть не может; но тотчас же его беспокойство, вместо того чтобы уменьшиться, быстро возросло до такой степени, что ему показалось, что он беспокоится не только за себя, но и за весь Рим. Он завидовал скептикам, а также считал их дураками, поскольку они настаивали на том, что можно полностью заполнить пустоту пустым. Тогда в нем как бы жили два человека, один из которых был поражен беспокойством, которое он испытывал, в то время как другой был вынужден признать это совершенно нормальным.
  Вскоре после потери своего имущества, благодаря большому влиянию семьи, Цинна был направлен на официальную должность в Александрию, отчасти для того, чтобы сколотить новое состояние в богатой стране. Его беспокойство проникло на корабль в Брундизиуме и уплыло с ним через море. В Александрии Цинна думал, что вопросы
  что касается должности, то новые люди, другое общество, новые впечатления избавили бы его от назойливого собеседника. Но он ошибся.
  Прошло два месяца, и подобно тому, как зерно Деметры, привезенное из Италии, еще пышнее разрасталось на плодородной почве Дельты, так и его беспокойство из крепкой ветки превратилось, так сказать, в раскидистый кедр и начало отбрасывать еще большую тень на душу Цинны.
  Сначала он пытался освободиться от этой тени, ведя ту же жизнь, которую раньше вел в Риме. Александрия была местом удовольствий, полным гречанок с золотистыми волосами и чистым цветом лица, которое египетское солнце придавало прозрачно-янтарный блеск. В их обществе он искал покоя.
  Но когда и это оказалось тщетным, он начал подумывать о самоубийстве. Многие из его товарищей таким образом освободились от жизненных забот и по причинам еще более глупым, чем те, которые были у Цинны, — часто просто от усталости, от пустоты жизни или отсутствия желания использовать ее дальше. Когда раб ловко и с достаточной силой держит меч, в одно мгновение все кончается. Цинна ухватился за эту идею; но когда он почти решил подчиниться ей, чудесный сон остановил его. Вот, ему показалось, что когда его переносили через реку, 7 он увидел на другом берегу свое беспокойство в виде жалкого раба; оно поклонилось ему, сказав: “Я пришел заранее, чтобы встретить тебя”. Цинна впервые в жизни испугался; потому что он понял, что если он не сможет думать о загробном существовании без беспокойства, то они оба отправятся туда.
  В этой крайности он решил познакомиться с мудрецами, которыми был переполнен Серапеум, рассудив, что среди них, возможно, он сможет найти разгадку своей загадки. Они, правда, не смогли разрешить ни одного сомнения в
  его; но в довершение они назвали его “из музея”, каковой титул они обычно давали римлянам высокого происхождения и положения. Поначалу это было слабым утешением; и клеймо мудреца, данное человеку, который не мог объяснить того, что волновало его больше всего, могло показаться Цинне ироничным. Однако он предполагал, что Серапеум, возможно, не раскрывает всю свою мудрость сразу; и он не терял надежды совсем.
  Самым деятельным мудрецом в Александрии был благородный Тимон из Афин, богатый человек и римский гражданин. Он прожил несколько лет в Александрии, куда приехал, чтобы проникнуть в глубины египетской науки.
  О нем говорили, что в Библиотеке не было ни одного пергамента или папируса, которые он не читал, и что он обладал всей мудростью человечества.
  Более того, он был мягким и снисходительным. Цинна сразу выделил его среди множества педантов и комментаторов с застывшими мозгами и вскоре завязал с ним знакомство, которое через некоторое время переросло в тесную близость и даже в дружбу. Молодой римлянин восхищался мастерством диалектика, красноречием и достоинством, с которыми старик говорил на возвышенные темы, затрагивающие судьбу человека и всего мира.
  Особенно его поразило то, что это достоинство сочеталось с некоторой грустью. Позже, когда они стали более близки, Цинной часто овладевало желание спросить старого мудреца о причине этой печали и открыть ему свое собственное сердце. На самом деле, в конце концов до этого дошло.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  Однажды вечером, после оживленной дискуссии о переселении душ, они остались одни на террасе, с которой открывался вид на море. Цинна, взяв Тимона за руку, открыто заявил, в чем заключалась величайшая мука его жизни и почему он стремился сблизиться с учеными и философами Серапеума.
  “По крайней мере, этого я достиг, - сказал он. - Я научился узнавать тебя, о
  Тимон, и теперь я понимаю, что если ты не можешь разгадать загадку моей жизни, то ни один другой мужчина не сможет.
  Тимон некоторое время смотрел на гладкую поверхность моря, в которой отражалась молодая луна; затем он сказал:
  “ Видел ли ты, Цинна, эти стаи птиц, которые прилетают сюда зимой из северных сумерек? Знаешь ли ты, чего они ищут в Египте?”
  “ Да. Тепло и свет.
  “Души людей тоже ищут тепла, которое есть любовь, и света, который означает истину. Птицы знают, куда они летят ради своего блага; но души летят над бездорожьем, в скитаниях, в печали и беспокойстве”.
  “ Почему они не могут найти дорогу, благородный Тимон?
  “Когда-то покой человека был в богах; сегодня вера в богов выгорела, как масло в лампаде. Люди думали, что для душ философия будет светом истины; сегодня, как ты знаешь лучше всех, на ее руинах в Риме и в Афинской академии, и здесь, сидят скептики, которым казалось, что она приносит мир, но она принесла беспокойство. Ибо отречься от света и тепла - значит оставить душу во тьме, которая вызывает беспокойство. Поэтому, вытягивая руки перед собой, мы ищем выход ощупью”.
  “Разве ты не нашел его?”
  “Я искал и не нашел этого. Ты искал это в удовольствии, я - в мысли; и тот же туман окружает нас. Знай же, что не ты один страдаешь, но в тебе терзается душа мира. Давно ли ты перестал верить в богов?”
  “В Риме их еще чтут публично, и даже новые привозят из Азии и Египта; но никто не верит в них искренне, кроме торговцев овощами, которые приезжают утром из деревни в город”.
  “И это единственные люди, которые живут в мире”.
  “Они похожи на тех, кто преклоняется здесь перед кошками и луком”.
  “Точно так же, как те, кто, подобно животным, не просит ничего, кроме сна после еды”.
  - Но стоит ли жить, принимая во внимание это?
  “Знаю ли я, что принесет смерть?”
  “ В чем же тогда разница между тобой и Скептиками?
  “Скептики довольны темнотой или притворяются, что они довольны, но я страдаю в ней”.
  “И ты не видишь спасения?
  Тимон на мгновение замолчал, а затем ответил медленно, словно с колебанием: —
  “Я жду этого”.
  - Откуда? - спросил я
  - Я не знаю.
  Затем он подпер голову ладонью и, словно под влиянием воцарившейся на террасе тишины, заговорил тихим и размеренным голосом:
  “Чудесная вещь; но временами мне кажется, что если бы в мире не было ничего сверх того, что мы знаем, и если бы мы могли быть не более чем
  мы есть, в нас не было бы этого беспокойства. Итак, в этой болезни я нахожу надежду на здоровье. Вера в Олимп и философия мертвы, но здоровье может быть какой-то новой истиной, которой я не знаю”.
  Сверх всяких ожиданий, этот разговор принес Цинне большое утешение. Когда он услышал, что болен весь мир, и не он один, он почувствовал себя так, словно кто-то снял с него огромный груз и взвалил его на тысячу плеч.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IV.
  С этого времени дружба, объединявшая Цинну и старого грека, стала еще более тесной. Они часто навещали друг друга и обменивались мыслями, как хлебом во время пира. Кроме того, Цинна, несмотря на опыт и усталость, которая приходит с пользой, еще не достиг того возраста, когда жизнь перестает таить в себе очарование неизвестных вещей; и именно это очарование он нашел в Антее, единственной дочери Тимона.
  Ее слава в Александрии была не меньшей, чем слава ее отца. Выдающиеся римляне, посещавшие дом Тимон, воздавали ей почести, греки воздавали ей почести, философы из Серапеума воздавали ей почести, и то же самое делал народ. Тимон не ограничил ее посещением гинекея, как это делали другие женщины; и он попытался передать ей все, что знал сам.
  Когда у нее прошли детские годы, он читал вместе с ней греческие книги и даже латынь и иврит; ибо, наделенная незаурядной памятью и выросшая в многоязычной Александрии, она быстро выучила эти языки.
  Она была его спутницей в мыслях; она часто принимала участие в дискуссиях, которые проводились в доме Тимона во время Симпозиумов. Часто в лабиринте сложных вопросов ей удавалось, подобно Ариадне, самой не сбиться с пути и выручать других. Ее отец уважал ее и восхищался ею. Кроме того, ее окружало очарование таинственности и почти святости, ибо ей снились вещие сны, в которых она видела вещи, невидимые простым смертным. Старый мудрец любил ее как собственную душу, и тем более по той причине, что боялся потерять ее; ибо часто она говорила, что
  во снах ей являлись существа — зловещие существа, — а также некий божественный свет, и она не знала, был ли этот свет источником жизни или смерти.
  Между тем ее встречала только любовь. Египтяне, часто бывавшие в доме Тимона, называли ее Лотосом; возможно, потому, что этот цветок пользовался божественным почитанием на берегах Нила, а возможно также потому, что тот, кто увидел бы его, мог забыть обо всем остальном мире.
  Ее красота была равна ее мудрости. Египетское солнце не омрачало ее лица, на котором розовые лучи света, казалось, были заключены в прозрачный перламутр. Ее глаза отливали голубизной Нила, и их взгляды устремлялись откуда-то издалека, столь же неведомого, как исток этой таинственной реки. Когда Цинна увидел и услышал ее в первый раз, вернувшись домой, у него возникло желание воздвигнуть ей алтарь в атриуме своего дома и принести на нем в жертву белого голубя. За свою жизнь он встречал тысячи женщин, начиная с девственниц с далекого севера, с белыми ресницами и волосами цвета спелой пшеницы, и заканчивая нумидийками, черными, как лава; но до сих пор он не встречал ни такой фигуры, ни такой души. И чем чаще он видел ее, чем лучше узнавал, чем чаще ему случалось слышать ее слова, тем больше в нем возрастало изумление. Иногда он, не веривший в богов, думал, что Антея могла быть дочерью не Тимона, а бога, следовательно, только наполовину женщины и, следовательно, наполовину бессмертной.
  И вскоре он полюбил ее неожиданной, огромной, непреодолимой любовью, столь же непохожей на то чувство, которое он знал до того времени, как Антея отличалась от других женщин. Он хотел любить ее только для того, чтобы оказать ей честь.
  Поэтому он был готов отдать кровь, чтобы обладать ею. Он чувствовал, что предпочел бы быть нищим с ней, чем быть цезарем без нее. И как морской водоворот с непреодолимой мощью уносит прочь все, что приходит
  таким образом, любовь Цинны охватила его душу, его сердце, его мысли, его дни, его ночи и все, из чего состоит жизнь.
  Пока, наконец, оно не унесло Антею.
  “Tu felix (Ты счастлив), Цинна!” - сказали его друзья.
  “Tu felix, Цинна”, — сказал он себе; и когда, наконец, он женился на ней, когда ее божественные уста произнесли священные слова: “Где ты Кай, там и я, Кайя”, - ему показалось, что его счастье подобно морю, -
  неисчерпаемый и безграничный.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА V.
  Прошел ГОД, и эта молодая жена удостоилась у своего домашнего очага почти божественных почестей; для своего мужа она была выражением его глаз, любовью, мудростью, светом. Но Цинна, сравнивая свое счастье с морем, забыл, что у моря бывают приливы и отливы.
  Через год Антея заболела жестокой и неизвестной болезнью. Ее сны превратились в ужасные видения, которые истощили ее жизнь. Лучи света на ее лице погасли, осталась только перламутровая бледность. Ее руки стали прозрачными; глаза глубоко запали под лоб; и розовый лотос все больше и больше превращался в белый лотос, белый, как лицо мертвеца. Было замечено, что над домом Цинны начали кружить соколы, которые в Египте были вестниками смерти. Видения становились все более и более ужасными.
  Когда в полдень солнце наполнило мир ярким светом, а город погрузился в тишину, Антее показалось, что она слышит вокруг себя быстрые шаги невидимых существ, а в глубине воздуха она увидела сухое, желтое, похожее на труп лицо, смотрящее на нее черными глазами. Эти глаза смотрели настойчиво, словно призывая ее уйти куда-то во тьму, полную тайн и ужаса. Тогда тело Антеи начало дрожать, как в лихорадке; ее лоб покрылся бледностью, каплями холодного пота; и эта почтенная жрица домашнего очага превратилась в беспомощную и
  перепуганное дитя, которое, прижавшись к груди мужа, повторяло бледными губами:
  —
  “ Спаси меня, о Гай! защити меня!
  И Гай бросился бы к каждому призраку, которого Персефона могла бы послать из преисподней, но напрасно он вглядывался в пространство вокруг. Как обычно в полдень, здесь было одиноко. Белый свет залил город; море, казалось, горело на солнце, и в тишине были слышны только крики соколов, кружащих над домом.
  Видения становились все более частыми и, наконец, стали приходить ежедневно. Они преследовали Антею внутри дома, а также в атриуме и покоях. Цинна, по совету врачей, пригласил египетских исполнителей на самбуке и бедуинов, дувших в глиняные свистульки; шумная музыка должна была заглушать звуки, издаваемые невидимыми существами. Но все это оказалось тщетным.
  Антея услышала этот звук среди величайшего шума; и когда солнце поднялось так высоко, что тень человека оказалась у его ног, как одежда, свисающая с руки, в дрожащем от жара воздухе появилось лицо трупа, и, глядя на Антею остекленевшими глазами, оно постепенно отодвинулось, как бы говоря:
  “Следуй за мной!”
  Иногда Антее казалось, что губы трупа медленно шевелятся; иногда из-под них вылезали черные отвратительные жуки и летели по воздуху к ней. При одной мысли об этом видении ее глаза наполнились ужасом, и в конце концов жизнь превратилась в такую ужасную пытку, что она стала умолять Цинну подержать для нее меч или позволить выпить яд.
  Но он знал, что у него не хватит сил на это. Этим самым мечом он вскрыл бы себе вены, чтобы служить Антее, но не мог лишить ее жизни. Когда он представил себе ее дорогое лицо мертвым, с закрытыми глазами, исполненными ледяного спокойствия, и эту грудь, вскрытую его мечом, он почувствовал, что должен сойти с ума, прежде чем сможет убить ее.
  Некий греческий врач рассказал ему, что Геката явилась Антее и что те невидимые существа, шум которых напугал больную женщину, были служителями зловещего божества. По его словам, для Антеи не было спасения, ибо тот, кто видел Гекату, должен был умереть.
  Тогда Цинна, который незадолго до этого посмеялся бы над верой в Гекату, пожертвовал ей гекатомбу. Но жертва оказалась бесполезной, и на следующий день около полудня мрачные глаза пристально смотрели на Антею.
  Слуги накрыли ей голову, но она видела лицо даже сквозь самое толстое покрывало. Затем они заперли ее в темной комнате; лицо смотрело на нее со стен, озаряя темноту своим бледным трупным сиянием.
  С каждым вечером больной женщине становилось лучше, и она засыпала таким глубоким сном, что Цинне и Тимону не раз казалось, что она больше не проснется. Вскоре она так ослабела, что не могла ходить без посторонней помощи. Ее носили на носилках.
  Прежнее беспокойство Цинны вернулось с стократно большей силой и полностью овладело им. Он был в ужасе от жизни Антеи, но у него также было чудесное ощущение, что ее болезнь каким-то таинственным образом связана с той, о которой он говорил в своем первом письме.
  разговор с Тимоном. Возможно, старому мудрецу пришла в голову та же мысль; но Цинна не стал спрашивать его и побоялся говорить об этом.
  Тем временем больная женщина увяла, как цветок, в чашечке которого поселился ядовитый паук.
  Но отчаявшийся Цинна боролся вопреки всякой надежде спасти ее. Сначала он увез ее в пустыню близ Мемфиса; но когда пребывание в тиши пирамид не дало передышки от ужасных видений, он вернулся в Александрию и окружил ее прорицателями, которые утверждали, что заговаривают болезни.
  Он привлекал из всякого рода бесстыдного сброда людей, которые эксплуатировали доверчивость человечества с помощью чудесных лекарств. Но у него не оставалось выбора, и он хватался за любой метод.
  В это время из Кесарии прибыл известный врач, еврей Иосиф, сын Хузы. Цинна сразу же привел его к своей жене, и на какое-то время надежда вернулась в его сердце. Иосиф, который не верил в греческих и римских богов, презрительно отверг мнение о Гекате. Он предположил, что более вероятно, что в больную женщину вселились демоны, и посоветовал Цинне покинуть Египет, где, помимо демонов, Антее могли повредить болотистые стоки Дельты. Он также посоветовал, возможно, потому, что сам был евреем, отправиться в Иерусалим — место, куда демонам нет входа и где воздух сухой и полезный.
  Цинна последовал этому совету с большей охотой — во-первых, потому, что другого не было, а во-вторых, потому, что Иерусалимом управлял его знакомый, прокуратор, предки которого в прошлом были клиентами дома Цинны.
  На самом деле, когда они пришли, прокуратор Понтий принял их с распростертыми объятиями и предоставил им в качестве жилья свою собственную летнюю резиденцию, стоявшую недалеко от стен города. Но надежда Цинны развеялась еще до его прибытия. Похожее на труп лицо смотрело на Антею даже на палубе галеры; прибыв в город, больная женщина ждала полудня с тем же смертельным ужасом, что и тогда, в Александрии.
  И вот их дни начали проходить в угнетении, отчаянии и страхе смерти.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VI.
  В атриуме, несмотря на фонтан, тенистый портик и ранний час, было очень жарко, потому что мрамор был нагрет весенним солнцем; но на некотором расстоянии от дома росло старое ветвистое фисташковое дерево, которое затеняло значительную площадь вокруг. Поскольку место было открытое, ветер там дул гораздо сильнее, чем где бы то ни было; поэтому Цинна приказал отнести туда носилки, украшенные гиацинтами и яблоневыми цветами, на которых отдыхала Антея. Затем, сев рядом с ней, он положил ладонь на ее руки, которые были бледны, как алебастр, и спросил:
  - Тебе здесь приятно, кариссима?
  “ Приятно, ” ответила она едва слышным голосом.
  И она закрыла глаза, как будто ее сморил сон. Последовало молчание. Только ветерок с шелестом шевелил ветви фисташкового дерева; и на земле вокруг подстилки дрожали золотые пятна, образованные солнечными лучами, пробивавшимися между листьями; саранча шипела среди камней.
  Через мгновение больная женщина открыла глаза.
  “Гай, - сказала она, - правда ли, что в этой стране появился философ, который исцеляет больных?”
  “Здесь таких людей называют пророками”, - ответил Цинна. “Я слышал о нем и хотел привести его к тебе, но оказалось, что он был фальшивым чудотворцем. Кроме того, он богохульствовал против святилища и религии этой страны; поэтому прокуратор предал его смерти, и сегодня же он должен быть распят”.
  Антея опустила голову.
  “Время вылечит тебя”, - сказал Цинна, увидев печаль, отразившуюся на ее лице.
  “ Время служит смерти, а не жизни, ” медленно ответила она.
  И снова воцарилась тишина; золотые пятна вокруг непрерывно дрожали; саранча зашипела еще громче, и из расщелин утеса маленькие ящерицы выползли на камни в поисках солнечных местечек.
  Цинна то и дело поглядывал на Антею, и в тысячный раз отчаянные мысли проносились в его голове. Он чувствовал, что все средства спасения были израсходованы, что не осталось ни лучика надежды, что скоро дорогая фигура перед ним превратится в исчезающую тень и горстку пыли в колумбарии.
  Даже сейчас, лежа с закрытыми глазами на усыпанных цветами носилках, она казалась мертвой.
  “Я последую за тобой!” - сказал Цинна в своей душе.
  Тем временем вдалеке послышались шаги. Лицо Антеи тотчас же стало белым как мел; из-под полуоткрытых губ вырвалось прерывистое дыхание; грудь быстро вздымалась. Несчастная мученица была уверена, что приближается толпа невидимых существ, которые шли перед трупом с остекленевшими глазами. Цинна схватил ее за руки и попытался успокоить.
  “ Не бойся, Антея, я тоже слышу эти шаги. Это Понтий, он идет навестить нас, - добавил он немного погодя. Действительно, на повороте тропинки появился прокуратор в сопровождении двух рабов. Это был мужчина уже немолодой; у него было тщательно выбритое овальное лицо, полное напускного достоинства, а также страдания и заботы.
  “ Приветствую тебя, благородный Цинна, и тебя, божественная Антея! ” сказал он, входя в тень фисташкового дерева. “После холодной ночи день стал жарким. Пусть это пойдет на пользу вам обоим, и пусть здоровье Антеи расцветет, как те гиацинты и те яблоневые веточки, которые украшают ее подстилку”.
  “Да пребудет с тобой мир, и да приветствует тебя!” - ответил Цинна.
  Прокуратор уселся на обломок скалы, посмотрел на Антею, едва заметно нахмурился и ответил:
  “Одиночество порождает печаль и болезни; но среди толпы нет места страху, поэтому я дам тебе один совет. К сожалению, это не Антиохия и не Кесария; здесь нет игр, нет скачек; и если бы мы построили цирк, эти безумцы снесли бы его на следующий день
  день. Здесь ты не услышишь ничего, кроме этой фразы ‘закон’, и все нарушает этот закон. Я бы предпочел быть в Скифии”.
  “О чем ты хочешь говорить, о Пилат?”
  “Действительно, я отклонился от темы; но причиной этого являются заботы. Я сказал, что в толпе нет места страху. Теперь вы можете устроить представление уже сегодня. В Иерусалиме вас должно что-то развлечь; прежде всего, Антея должна быть среди толпы в полдень. Трое мужчин умрут сегодня на кресте; это лучше, чем ничего! Из-за Пасхи толпа самых отъявленных негодяев со всей этой земли съехалась в город. Вы можете посмотреть на этих людей. Я прикажу выделить вам место отдельно, возле крестов. Я надеюсь, что осужденные умрут храбро. Один из них - удивительный человек: он называет себя Сыном Божьим; он кроток, как голубь, и на самом деле не сделал ничего, что заслуживало бы смерти”.
  - И ты приговорил его ко кресту?
  “Я хотел избавиться от неприятностей, а также не ворошить то осиное гнездо, которое жужжит вокруг храма; даже сейчас они посылают жалобы на меня в Рим. Кроме того, обвиняемый не является римским гражданином.
  “По этой причине человек не будет страдать меньше”.
  Прокуратор ничего не ответил, но через некоторое время заговорил, как бы про себя:
  “Есть одна вещь, которая мне не нравится, — преувеличение. Тот, кто использует это слово до меня, лишает меня жизнерадостности на весь день. Золотая середина!
  это то, чему мудрость повелевает нам следовать, как я думаю. И нет ни одного уголка мира, в котором этот принцип соблюдался бы меньше, чем здесь. Как все это мучает меня! как это мучит меня! Ни в чем нет покоя, ни в чем равновесия — ни в людях, ни в природе. Сейчас, например, весна; ночи холодные; но днем стоит такая жара, что трудно ходить по камням. До полудня еще далеко, и посмотрите, что происходит! О людях — лучше помолчи! Я здесь, потому что я должен быть здесь. Неважно! Я мог бы оставить свою тему во второй раз. Иди и стань свидетелем распятия. Я убежден, что этот Назарянин умрет доблестно. Я отдал приказ выпороть его, думая таким образом спасти его от смерти. Я не жесток. Когда его били плетью, он был терпелив, как ягненок, и благословлял людей. Когда он был весь в крови, он поднял глаза и помолился. Это самый замечательный человек, которого я видел в своей жизни. Моя жена не давала мне ни минуты покоя из-за него. ‘Не допусти смерти этого невинного человека!’ - вот что она втолковывала мне в уши с самого рассвета. Я хотела спасти его. Дважды я ходил в бему и разговаривал с этими священниками и этим паршивым сбродом. Они ответили в один голос, подняв головы и разинув пасти до ушей: ”Распни его!"
  “Ты сдался им?” - спросил Цинна.
  “ Я так и сделал, потому что в городе были бы толпы, а я здесь для того, чтобы поддерживать мир. Я должен выполнять свой долг. Я не люблю преувеличений, и, кроме того, я смертельно устал; но когда я берусь за дело, я без колебаний жертвую жизнью одного человека ради общего блага, особенно когда это неизвестная личность, о которой никто не станет упоминать. Тем хуже для него, что он не римлянин”.
  “ Солнце светит не только над Римом, ” прошептала Антея.
  “ Божественная Антея, ” ответил прокуратор, - я мог бы ответить, что на всем земном шаре солнце освещает римское правление; следовательно, ради блага этого правления надлежит пожертвовать всем, и беспорядки подрывают нашу власть. Но, прежде всего, я умоляю тебя не просить меня изменить приговор.
  Цинна скажет тебе, что этого не может быть, и что, как только приговор будет вынесен, только цезарь может изменить его. Хотя я и хотел, у меня нет сил измениться. Разве это не так, Кай?
  - Так и есть.
  Но эти слова причинили Антее явную боль, потому что она сказала, думая, возможно, о себе:
  “Тогда можно страдать и умереть, не чувствуя себя виноватым”.
  “Никто не без вины”, - ответил Понтий. “Этот назарянин не совершил никакого преступления; следовательно, я, как прокуратор, умыл руки. Но как человек, я осуждаю его учение. Я намеренно беседовал с ним довольно долго, желая испытать этого человека, и убедился, что он провозглашает чудовищные вещи.
  Случай сложный! Мир должен опираться на здравый смысл. Кто отрицает, что добродетель необходима? Конечно, не я. Но даже стоики учат людей только спокойно переносить сопротивление; они не настаивают на том, чтобы мы отказывались от всего, от нашей собственности до нашего обеда. Отвечай, Цинна, — ты человек здравомыслящий, — что бы ты подумал обо мне, если бы я ни по той, ни по другой причине не отдал этот дом, в котором ты живешь, тем оборванцам, которые греются на солнышке у Иоппийских ворот?
  И он настаивает именно на таких вещах. Кроме того, он говорит, что мы должны любить всех одинаково: евреев так же, как и самих римлян, римлян как египтян, египтян как африканцев и так далее. Признаюсь, с меня этого достаточно. В тот момент, когда его жизнь в опасности, он ведет себя так, как будто речь идет о ком-то другом; он учит — и молится. В мои обязанности не входит спасать человека, который не заботится о собственной безопасности. Тот, кто ни в чем не знает меры, не является человеком рассудительным.
  Более того, он называет себя Сыном Божьим и нарушает устои, на которых держится общество, и поэтому причиняет вред людям. Пусть он думает, что ему нравится в его душе, если он не поднимет беспорядков. Как мужчина, я протестую против его учения. Если я не верю в богов, давайте признаем, что это мое дело.
  Тем не менее, я признаю пользу религии и заявляю об этом публично, поскольку считаю, что религия ограничивает людей. Лошадей нужно запрягать, и запрягать надежно. Наконец, смерть не должна быть страшна для этого назарянина, ибо он заявляет, что воскреснет из мертвых”.
  Цинна и Антея с изумлением посмотрели друг на друга.
  - Что он воскреснет из мертвых?
  “Ни больше, ни меньше; через три дня. Так, по крайней мере, утверждают его ученики. Я забыл спросить его самого. Если уж на то пошло, все это едино, поскольку смерть освобождает человека от обещаний. И даже если он не воскреснет из мертвых, он ничего не потеряет, поскольку, согласно его учению, подлинное счастье и вечная жизнь начинаются только после смерти. Он говорит об этом, действительно, как человек совершенно уверенный.
  В его Аду светлее, чем в мире под солнцем, и тот, кто больше страдает в этом мире, войдет в него с большей уверенностью; он должен только любить, и любить, и еще раз любить”.
  “ Замечательная доктрина, ” сказала Антея.
  “ И эти люди здесь взывают к тебе: ‘Распни его!’? ” спросил Цинна.
  “И я даже не удивляюсь этому, потому что ненависть - душа этого народа, ибо что, если не ненависть, может требовать распятия любви?”
  Антея потерла лоб своей исхудавшей рукой.
  - А он уверен, что после смерти можно жить и быть счастливым?
  “Вот почему ни крест, ни смерть не пугают его”.
  - Как это было бы хорошо, Кай!
  “ Откуда он это знает? ” спросила она через некоторое время.
  Прокуратор махнул рукой: “Он говорит, что знает это от Отца всего сущего, который для евреев то же самое, что Юпитер для нас, с той разницей, что, по словам Назарянина, только Отец един и милосерден”.
  “ Как это было бы хорошо, Кай! ” повторила больная женщина.
  Цинна открыл рот, словно собираясь что-то ответить, но промолчал, и разговор прекратился. Очевидно , Понтий продолжал думать о
  странное учение назарянина, ибо он несколько раз покачал головой и пожал плечами. Наконец он встал и собрался уходить.
  Внезапно Антея сказала:—
  - Кай, пойдем посмотрим на этого Назарянина.
  “Поспеши, - сказал Пилат, уходя, - процессия скоро двинется”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VII.
  День, жаркий и яркий с раннего утра, затмился около полудня.
  С северо-востока надвигались тучи, либо темные, либо медного цвета, не слишком большие, но плотные, словно предвещавшие бурю. Между ними все еще была видна глубокая синева неба, но нетрудно было предвидеть, что вскоре они соберутся вместе и скроют всю округлость неба.
  Тем временем солнце окрасило их края огнем и золотом. Над самим городом и прилегающими холмами простиралось все то же широкое пространство чистой синевы, а в долине не чувствовалось ни малейшего дуновения ветра.
  На высокой платформе, называемой Голгофой, стояли тут и там небольшие группы людей, предшествовавших процессии, которая должна была двинуться из города. Солнце освещало широкие каменистые пространства, которые были пусты, мрачны и бесплодны; их монотонный жемчужный цвет прерывался только черной сетью оврагов и промоин, тем более черных, что сама платформа была залита светом. Вдалеке виднелись более возвышенные холмы, такие же пустынные, подернутые голубой дымкой расстояния.
  Ниже, между стенами города и платформой Голгофы, лежала равнина, окаймленная местами менее обнаженными скалами. Из расщелин, в которых было собрано немного плодородной земли, выглядывали фиговые деревья с немногочисленными и скудными листьями. Тут и там возвышались здания с плоскими крышами, прилепленные к склону утеса, как ласточкины гнезда к каменным стенам, или, сияя издалека в лучах солнца, были выкрашенные в белый цвет склепы. В настоящее время из-за приближающегося
  по праздникам и из-за скопления провинциалов в столице у городских стен было возведено множество хижин и палаток; они образовывали целые лагеря, заполненные людьми и верблюдами.
  Солнце поднималось все выше на том участке неба, который все еще был свободен от облаков. Приближались часы, когда на этих высотах обычно царила глубокая тишина, ибо каждое живое существо искало убежища за стенами или в ущельях. И даже в это время, несмотря на необычное оживление, чувствовалась некоторая печаль в этом районе, где ослепительный свет падал не на зеленые, а на серые каменные просторы. Шум далеких голосов, доносившийся со стороны стен, сменился, так сказать, шумом волн и, казалось, был поглощен тишиной.
  Отдельные группы людей, ожидавшие на Голгофе с утра, повернулись лицами к городу, откуда процессия могла двинуться в любой момент.
  Прибыли носилки Антеи; несколько солдат, посланных прокуратором, следовали за ними.
  Они должны были проложить путь сквозь толпу и в случае необходимости удержать от проявлений неуважения фанатичную толпу и тех, кто ненавидел иностранцев. Сбоку от носилок шел Цинна в сопровождении центуриона Руфилуса.
  Антея была спокойнее, меньше напугана, чем обычно, приближением полудня, а вместе с ним и ужасом перед ужасными видениями, которые вытягивали из нее жизнь.
  То, что прокуратор сказал, касаясь молодой назарянки, привлекло ее внимание и отвлекло от ее собственных страданий. Для нее в этом было что-то удивительное, чего она с трудом могла понять. Мир того времени видел, как многие люди умирали так же спокойно, как гаснет погребальный костер, когда в нем израсходовано топливо. Но это было спокойствие, исходящее от храбрости или от философского согласия с неумолимой необходимостью
  меняю свет на тьму, реальную жизнь на существование, туманное, исчезающее и неопределенное. Никто до того времени не благословлял смерть; никто не умирал с непоколебимой уверенностью, что только после погребального костра или могилы начнется настоящая жизнь — жизнь столь могущественная и бесконечная, какую может дать только существо всемогущее и вечное.
  И тот, кого они назначили на распятие, провозгласил это как несомненную истину. Это учение не только поразило Антею, но и показалось ей единственным источником утешения. Она знала, что должна умереть, и ее охватило безмерное сожаление. Ибо что значила для нее смерть? Это означало потерять Цинну, потерять ее отца, потерять мир, потерять любовь ради холодного, пустого мрака, который был наполовину ничем. Следовательно, чем желаннее это было для нее в жизни, тем больше должно быть ее горе. Если бы смерть могла быть полезна для чего-либо, или если бы можно было унести с собой хотя бы воспоминание о любви или воспоминание о счастье, она смогла бы быстрее смириться.
  Затем, хотя она ничего не ожидала от смерти, она внезапно услышала, что она может дать все. И кто сделал это заявление? Некий замечательный человек, учитель, пророк, философ, который проповедовал любовь как высшую добродетель, который благословлял людей, когда они хлестали его плетьми; и этого человека они приговорили к кресту. Поэтому Антея подумала: “Почему он учил так, если крест был его единственной наградой? Другие желали власти, он не желал ее. Другие желали богатства, он оставался бедным. Другие желали дворцов, пиров, излишеств, пурпурных одежд и колесниц, инкрустированных перламутром и слоновой костью; он жил как пастух. Между тем он предписывал любовь, сострадание, бедность; поэтому он не мог быть злонамеренным и намеренно обманывать людей. Если он говорил правду, пусть смерть будет благословенна как прекращение земных страданий, как переход от низменного счастья к более высокому, как свет для угасающих глаз, как крылья, на которых человек улетает в бесконечное блаженство!”
  Антея поняла тогда, что означало обещание воскресения. Разум и сердце бедной больной женщины изо всех сил придерживались этого учения. Она вспомнила также слова своего отца, который не раз повторял, что какая-то новая истина может вывести измученную душу человека из тьмы и заточения. И вот она, новая истина! Она победила смерть; следовательно, она принесла спасение. Антея всем своим существом погрузилась в эти мысли, так что за много-много дней Цинна впервые не заметил ужаса на ее лице при приближении полудня.
  Наконец процессия двинулась из города к Голгофе. С высоты, на которой сидела Антея, все было прекрасно видно. Толпа, хотя и значительная, казалась затерянной на этих каменистых просторах. Через открытые ворота Иерусалима вливалось все больше и больше людей, и по дороге к ним присоединялись те, кто ждал за стенами. Сначала они шли длинной вереницей, которая по мере продвижения вперед растекалась, как вздувшаяся река.
  С обеих сторон бежали стайки детей.
  Процессия была разнообразной и разноцветной благодаря белым туникам и алым и синим платкам женщин. В центре сверкало оружие и копья римских солдат, на которые солнце как бы отбрасывало мимолетные лучи. Гул смешанных голосов доносился издалека и нарастал со все возрастающей отчетливостью.
  Наконец толпа подошла совсем близко; первые ряды начали подниматься на высоту. Толпа людей спешила дальше, чтобы занять ближайшие места и получше разглядеть мучения; из-за этого подразделение солдат, ведущих осужденных, все больше и больше отходило в тыл. Первыми прибывали дети, в основном мальчики, полуголые, с повязанными вокруг головы тряпками
  бедренные, с выбритой головой, за исключением двух пучков волос у виска, заросшие, с почти голубыми глазами и резким голосом. В диком гаме они принялись вытаскивать из расщелин куски камня, отколовшиеся от скал; ими они хотели швырнуть в тех, кто должен был быть распят. Сразу за ними холм заполонила неописуемая толпа. Их лица были по большей части взволнованы движением и надеждой на зрелище. Ни на одном лице не было и признака сострадания. Шум скрипучих голосов, бесконечное количество слов, произносимых каждым ртом, внезапность их движений поразили Антею, хотя в Александрии она привыкла к словоохотливости греков. До нее люди говорили так, словно хотели броситься друг на друга. Они кричали, словно спасаясь от смерти; они сопротивлялись, как будто кто-то сдирал с них кожу.
  Центурион Руфил, подойдя к носилкам, давал объяснения спокойным, официальным голосом. Тем временем из города поднимались новые волны. Толпа увеличивалась с каждой минутой. В толпе были видны богатые иерусалимцы, одетые в подпоясанные туники, державшиеся особняком от жалкого сброда пригородов. В большом количестве приходили также сельские жители, которых фестиваль привел в город, со своими семьями; приходили полевые рабочие с добрыми и удивленными лицами, неся сумки на поясах; приходили пастухи, одетые в козьи шкуры. Толпы женщин пришли вместе с мужчинами; но поскольку жены более богатых горожан не покидали свои дома добровольно, эти женщины были в основном из народа. Это были сельские жители или уличные женщины; у последних были кричащие одежды, крашеные волосы, брови и ногти; они носили огромные серьги и ожерелья из монет, и от них издалека исходил запах нарда.
  Наконец прибыл Синедрион; и посреди него появился Анна, пожилой человек с лицом стервятника и глазами с красными веками; затем появился неуклюжий Каиафа в двурогой шляпе и с позолоченной табличкой на голове
  грудь. С ними ходили различные фарисеи; как, например, те, кто
  “волочат ноги” и намеренно ударяются ногами о каждое препятствие; фарисеи с “окровавленными лбами”, которые бьются этими лбами о стену, также намеренно; и фарисеи, “согнувшиеся”, как будто для того, чтобы взвалить на свои плечи бремя грехов всего города. Мрачная важность и холодная мстительность отличали их от шумного сброда.
  Цинна смотрел на эту толпу людей с холодным, презрительным выражением лица человека правящей расы, Антея - с удивлением и страхом. В Александрии жило много евреев, но там они были наполовину эллинизированы; здесь она впервые увидела евреев такими, какими их описал прокуратор, и какими они были в своем родном гнезде. Ее юное лицо, на котором смерть наложила свою печать, ее фигура, напоминающая тень, привлекали всеобщее внимание. Они смотрели на нее с дерзостью, насколько это позволяли солдаты, окружавшие ее носилки; и так велико было среди них презрение к иностранцам, что ни в чьих глазах не было заметно сострадания; скорее, в них светилась радость оттого, что жертва не избежит смерти. Тогда дочь Тимона впервые поняла, и именно поэтому эти люди требовали креста для пророка, провозгласившего любовь.
  И вдруг этот назарянин показался Антее кем-то настолько близким, что стал почти дорог ей. Он должен был умереть, и она тоже. Ничто не могло спасти его теперь, после вынесения приговора, и приговор пал и на нее; поэтому Антее казалось, что братство несчастья и смерти объединило их. Но он подошел ко кресту с верой в завтрашний день после смерти. У нее еще не было этой веры, и она пришла, чтобы обрести ее при виде него.
  Тем временем издалека послышался шум, свист, вой, затем все стихло. Затем послышался лязг оружия и тяжелая поступь легионеров.
  Толпа колыхнулась, расступилась, и подразделение, ведущее осужденных, начало проталкиваться мимо носилок. Впереди, с обеих сторон и сзади медленной и размеренной поступью продвигались солдаты. Следующими были три перекладины с крестами, которые, казалось, двигались сами по себе; их несли люди, согнувшиеся под их тяжестью. Нетрудно было догадаться, что назарянина среди этих троих не было, потому что у двоих были наглые лица воров. Третий был простым деревенским жителем, уже немолодым; очевидно, солдаты убедили его выполнять работу на другого.
  Назарянин шел позади крестов; рядом с ним маршировали два солдата.
  На нем была пурпурная мантия, наброшенная поверх одежды, и терновый венец, из-под концов которого выступали капли крови; некоторые из них медленно текли по его лицу, другие затвердели под венцом в виде ягод дикой розы или коралловых бусин. Он был бледен и двинулся вперед медленным, нетвердым и ослабленным шагом. Он продвигался среди оскорблений толпы, погруженный, так сказать, в размышления о другом мире; он был как бы полностью оторван от земли, как будто его не волновали крики ненависти, или как будто он был прощающим сверх меры человеческого прощения и сострадательным сверх меры человеческого сострадания, ибо, объятый теперь бесконечностью, возвышенный над человеческими оценками, он был чрезвычайно кроток и печален только своей безмерной скорбью обо всех людях.
  “ Ты - Истина, ” прошептала Антея дрожащими губами.
  Свита проходила как раз рядом с носилками. Он на мгновение остановился, пока солдаты впереди расчищали дорогу от толпы; затем Антея увидела Назарянина в нескольких шагах от себя. Она видела, как ветерок шевелит его волосы; она видела, как
  румяный отблеск от мантии на его бледном и почти прозрачном лице.
  Толпа, устремившаяся к нему, плотным полукольцом окружила солдат, которым пришлось сопротивляться копьями, чтобы спасти его от их ярости.
  Повсюду были видны протянутые руки со сжатыми кулаками, глаза, выпученные из-под век, сверкающие зубы, бороды, растрепанные от бешеных движений, и покрытые пеной губы, с которых срывались хриплые крики. Но он огляделся вокруг, словно желая спросить: “Что я тебе сделал?” Затем поднял глаза к небу, помолился — и простил.
  “Antea! Антея! ” закричал Цинна в этот момент.
  Но Антея, казалось, не слышала его криков. Крупные слезы полились из ее глаз; она забыла о своей болезни, забыла, что много дней не вставала с носилок; и внезапно вскочив, дрожа, в полубессознательном состоянии, от жалости, сострадания и негодования при безумных воплях толпы, она сорвала гиацинты с цветущими яблонями и бросила их к ногам Назарянина.
  На мгновение воцарилась тишина. Толпу охватило изумление при виде этой благородной римлянки, воздающей почести осужденному. Он перевел взгляд на ее бедное больное лицо, и его губы зашевелились, словно благословляя ее. Антея снова упала на подушку носилок; она почувствовала, что на нее обрушивается море света, добра, благодати, утешения, надежды, счастья.
  “Ты - Истина”, - прошептала она во второй раз.
  Затем новая волна слез подступила к ее глазам.
  Но они подтолкнули его к месту, расположенному в нескольких десятках шагов от носилок; на этом месте уже стояли стойки крестов, укрепленные в расщелине скалистой платформы. Толпа снова скрыла его, но так как это место было значительно возвышено, Антея вскоре увидела его бледное лицо и терновый венец. Легионеры снова повернулись к толпе, которую они разогнали дубинками, чтобы она не помешала казни. Затем они начали привязывать двух воров к боковым крестам. Третий крест стоял посередине; к верхушке его гвоздем была прикреплена белая карточка, которую теребил и поднимал усиливающийся ветер. Когда солдаты, приблизившись наконец к Назарянину, начали раздевать его, в толпе раздались крики: “Царь! царь! не сдавайся! Царь, где твои легионы? Защищайся!” Временами раздавался смех, который увлекал толпу, пока внезапно вся каменная высота не огласилась единым ревом. Затем они уложили его лицом вверх на землю, чтобы пригвоздить его руки к подлокотникам креста, а затем вместе с ним поднять к главному столбу.
  Вслед за этим какой-то человек в белой тунике, стоявший недалеко от носилок, внезапно бросился на землю, набрал на голову пыли и каменных осколков и закричал пронзительным, полным отчаяния голосом: “Я был прокаженным, и он исцелил меня; почему вы распинаете его?”
  Лицо Антеи стало белым, как платок.
  “ Он вылечил того человека; ты слышишь, Гай? - спросила она.
  “ Ты хочешь вернуться? ” спросил Цинна.
  “ Нет! Я останусь здесь!
  Но дикое и безграничное отчаяние охватило Цинну из-за того, что он не позвал Назарянина к себе домой, чтобы вылечить Антею.
  В этот момент солдаты, воткнув гвозди в его руки, начали наносить удары. Послышался глухой звон железа о железо; вскоре он сменился звуком, который разнесся дальше, потому что кончики гвоздей, пройдя сквозь плоть, вошли в дерево. Толпа снова замолчала, возможно, для того, чтобы насладиться криками, которые пытка могла вырвать из уст Назарянина. Но он молчал, и на высоте был слышен только зловещий и ужасный стук молотков.
  Наконец они закончили работу, и поперечина вместе с телом была поднята. Командующий центурион произносил, или, скорее, монотонно напевал, слова команды, в силу чего солдату начинали забивать гвоздями ноги.
  В этот момент облака, которые с утра собирались на горизонте, скрыли солнце. Далекие холмы и утесы, которые еще недавно сияли, больше не светились. Свет превратился во тьму. Зловещий мрак бронзового цвета окутал окрестности, и по мере того, как солнце все глубже опускалось за груды облаков, мрак становился все гуще. Люди могли подумать, что какое-то существо сверху опускает на землю зловещую тьму. Воздух теперь становился душным.
  Внезапно даже эти остатки зловещих отблесков стали черными. Тучи, темные, как ночь, накатывались и толкали вперед, подобно гигантской волне, к высоте и городу. Приближалась буря! Мир наполнился страхом.
  “ Давайте вернемся! ” снова повторил Цинна.
  “Я хочу увидеть его еще раз, еще раз”, - ответила Антея.
  Висящие тела были скрыты темнотой. Цинна приказал перенести носилки поближе к месту мучений. Они пронесли его так близко, что между ними и крестом было всего несколько шагов. На темном дереве они увидели тело Распятого, которое в этом общем затмении казалось сотканным из серебряных лучей луны. Его грудь вздымалась от учащенного дыхания. Его лицо и глаза все еще были обращены вверх.
  Затем из-за скоплений облаков послышался глубокий грохот. Раздался гром; он нарастал и с оглушительным грохотом прокатывался с востока на запад, а затем, падая, словно в бездонную пропасть, раздавался все дальше и дальше внизу, то затихая, то усиливаясь; наконец он гремел так, что земля содрогнулась до основания.
  Гигантская голубая вспышка молнии разорвала облака, осветила небо, землю, кресты, оружие солдат, и толпа сбилась в кучу, как стадо овец, преисполненная отчаяния и ужаса.
  После вспышки молнии наступила еще более глубокая тьма. Рядом с носилками были слышны рыдания женщин, которые тоже приблизились к кресту. Было что-то зловещее в этих рыданиях среди тишины. Те, кто затерялся в толпе, начали теперь кричать. Тут и там слышались испуганные голоса:
  “О Ях! ойлану! [горе нам]! О Ях! Разве они не распяли Праведника?”
  “Который дал истинное свидетельство! О да!”
  “Кто воскрешал мертвых!”
  И другой голос позвал: —
  “Горе тебе, Иерусалим!”
  Еще один,—
  “Земля дрожит!”
  Новая вспышка молнии осветила глубины неба и как бы гигантские огненные фигуры в них. Голоса смолкли или, вернее, потонули в свисте вихря, который поднялся вдруг с огромной силой; он сорвал множество накидок и платков и унес их вдаль.
  Голоса закричали снова,—
  “Земля дрожит!”
  Некоторые бросились бежать. Ужас пригвоздил других к месту; и они застыли в изумлении, без всяких мыслей, с одним лишь смутным ощущением, что происходит что—то ужасное.
  Но внезапно мрак стал менее плотным. Ветер гнал облака, скручивал и рвал их, как гнилые тряпки; яркость постепенно увеличивалась.
  Наконец темный потолок проломился, и через образовавшееся отверстие внезапно хлынул поток солнечного света; вскоре стали видны высоты, а вместе с ними кресты и перепуганные лица людей.
  Голова Назарянина низко упала на грудь; она была бледна, как воск; глаза его были закрыты, губы посинели.
  “ Он мертв, ” прошептала Антея.
  “ Он мертв, ” повторил Цинна.
  В этот момент центурион вонзил копье в бок мертвеца. Удивительное дело: возвращение света и вид этой смерти, казалось, успокоили толпу. Они проталкивались все ближе и ближе, тем более что солдаты не преграждали им путь. В толпе послышались голоса: —
  “Сойди с креста! Сойди с креста!”
  Антея еще раз взглянула на эту низко опущенную голову, затем сказала, как бы про себя:
  “Воскреснет ли он из мертвых?”
  Ввиду смерти, которая покрыла его глаза и рот синими пятнами, ввиду этих рук, вытянутых сверх всякой меры, и ввиду этой неподвижности
  тело, осевшее под тяжестью мертвых тел, ее голос дрожал от отчаянного сомнения.
  Не меньшим было разочарование, разрывавшее душу Цинны. Он также не верил, что Назарянин воскреснет из мертвых; но он верил, что если бы он был жив, он один, со своей силой, доброй или злой, мог бы даровать здоровье Антее. Тем временем раздавались все более многочисленные голоса:
  “Сойди с креста! Сойди с креста!”
  “ Спускайся! ” в отчаянии повторил Цинна. -Вылечи ее для меня; забери мою жизнь!
  Воздух становился все чище и чище. Горы все еще были в тумане, но над высотами и городом небо совершенно прояснилось. “Туррис Антония”
  сверкала в солнечном свете, такая же яркая, как само солнце. Воздух стал свежим и был полон ласточек. Цинна отдал приказ возвращаться.
  Был послеполуденный час. Возле дома Антея сказала: —
  - Геката сегодня не пришла.
  Цинна тоже думал об этом.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VIII.
  Видение не явилось на следующий день. Больная женщина была необычайно оживлена, поскольку Тимон прибыл из Кесарии. Встревоженный за жизнь своей дочери и напуганный письмами Цинны, он покинул Александрию несколькими днями ранее, чтобы еще раз взглянуть на свое единственное дитя перед ее расставанием. В сердце Цинны снова забилась надежда, словно давая понять, что он ее получил.
  Но у него не хватило смелости открыть дверь этому гостю; он не смел питать надежды.
  В видениях, убивавших Антею, были промежутки, правда, не в два дня, а в один в Александрии и в пустыне. Нынешнее облегчение Цинна приписал приезду Тимона и своим впечатлениям у креста, которые так наполнили душу больной женщины, что она не могла говорить ни о чем другом, даже со своим отцом.
  Тимон слушал со вниманием; он не противоречил; он размышлял и просто тщательно расспрашивал об учении назаретян, о котором Антея знала, если уж на то пошло, только то, что рассказал ей прокуратор.
  В целом она чувствовала себя здоровее и несколько окрепшей; и когда миновал полдень, в ее глазах засияло настоящее утешение. Она повторила, что это был благоприятный день, и попросила своего мужа взять это на заметку.
  День был действительно грустным и хмурым. Рано утром начался дождь, сначала очень сильный, затем мелкий и пронизывающий, из-за низких облаков, которые тянулись однообразно. Только вечером небо просветлело, и огромный огненный шар солнца выглянул из тумана, окрасив пурпуром и золотом серые скалы, беломраморные портики вилл и бесконечными бликами спустившись к Средиземному морю.
  Следующее утро было удивительно прекрасным. Погода обещала быть теплой, но утро было свежим, на небе ни единого пятнышка, а земля так утонула в голубой ванне, что все предметы казались голубыми. Антея распорядилась вынести ее и поставить под любимым фисташковым деревом, чтобы с возвышения, на котором стояло дерево, она могла любоваться видом на голубую и радостную даль.
  Цинна и Тимон ни на шаг не отходили от носилок и внимательно смотрели в лицо больной женщины. В нем чувствовалась некоторая тревога ожидания, но это был не тот смертельный страх, который обычно охватывал ее при приближении полудня. Глаза ее загорелись живее, а на щеках заиграл легкий румянец. Цинна действительно думал в какие-то моменты, что Антея может поправиться; и при этой мысли ему хотелось броситься на землю, рыдать от восторга и благословлять богов. И снова он испугался, что, возможно, это был последний отблеск гаснущей лампы. Желая почерпнуть надежду из какого-нибудь источника, он время от времени поглядывал на Тимона; но подобные мысли, должно быть, приходили и ему в голову, потому что он избегал взгляда Цинны. Никто из троих ни словом не обмолвился о том, что близок полдень. Но Цинна, поминутно вглядываясь в тени, с бьющимся сердцем видел, что они становятся все короче и короче.
  И он сидел, словно погрузившись в раздумья. Возможно, наименее встревоженной была сама Антея. Лежа в открытых носилках, ее голова покоилась на пурпурной подушке; она с наслаждением вдыхала чистый воздух, который приносил ветерок с запада, с далекого моря. Но к полудню бриз стих. Жара усиливалась; нагретая солнцем, перечница на скалах и заросли нарда начали издавать сильный и опьяняющий запах. Яркие бабочки порхали над букетами анемонов. Из расщелин скал одна за другой выскакивали маленькие ящерицы, уже привыкшие к этому мусору и этим людям, уверенные, как обычно, и в то же время осторожные в каждом движении. Весь мир наслаждался этим безмятежным покоем, этим теплом, этой спокойной сладостью и лазурной дремотой.
  Тимон и Цинна, казалось, тоже растворились в этом солнечном покое. Больная закрыла глаза, как будто ее охватил легкий сон, и ничто не нарушало этой тишины, кроме вздохов, которые время от времени поднимали ее грудь.
  Тем временем Цинна заметил, что его тень потеряла свою удлиненную форму и теперь лежит у него под ногами.
  Был полдень.
  Внезапно Антея открыла глаза и крикнула каким-то странным голосом:
  —
  - Кай, дай мне свою руку.
  Он вскочил, и вся кровь застыла в его сердце. Настал час ужасных видений.
  Ее глаза открывались все шире и шире.
  “Видишь ли ты, - сказала она, - как свет собирается там и связывает воздух; как он дрожит, блестит и приближается ко мне?”
  “ Антея, не смотри в ту сторону! ” крикнул Цинна.
  Но, о чудо! на ее лице не было страха. Губы ее были приоткрыты; глаза смотрели и открывались все шире и шире; какой-то неизмеримый восторг начал озарять ее лицо.
  “Столп света приближается ко мне”, - сказала она. “Смотри! это он; это Назарянин!— он улыбается. О Кроткий! О Милосердный! Оцепеневшие руки он протягивает ко мне, как мать. Кай, он приносит мне здоровье, спасение и призывает меня к себе”.
  Цинна сильно побледнел и сказал:
  “Куда бы он ни позвал нас, давайте следовать за ним”.
  Мгновение спустя с другой стороны, на каменистой тропинке, ведущей в город, появился Понтий Пилат. Прежде чем он приблизился, по его лицу стало ясно, что он принес новости, которые, как человек рассудительный, он счел свежей, абсурдной выдумкой невежественного и доверчивого сброда. На самом деле, пока
  все еще находясь на некотором расстоянии, он начал звать, вытирая пот со лба:
  —
  “Представь себе, они заявляют, что он воскрес из мертвых!”
   OceanofPDF.com
  БУДЬ ТЫ БЛАГОСЛОВЕНЕН.
  ОДНАЖДЫ ясной лунной ночью мудрый и могущественный Кришна впал в глубокую медитацию и сказал:
  “Я думал, что человек - самое прекрасное творение на земле; но я ошибался.
  Здесь я вижу лотос, колеблемый ночным бризом. О, насколько он прекраснее любого живого существа; его листья только что раскрылись навстречу серебряному свету луны, и я не могу оторвать от него глаз!
  “Среди людей нет ничего, что могло бы сравниться с этим”, - повторил он, вздыхая.
  Но через некоторое время он подумал: "
  “Почему бы мне, богу, не создать силой своего слова существо, которое было бы среди людей тем, чем является лотос среди цветов? Пусть это будет на радость человеку и земле. Лотос, преврати себя в живую девушку и предстань передо мной”.
  Вода слегка задрожала, словно ее коснулись крылья ласточки; ночь стала светлее; луна засияла в небе с большей силой; ночные дрозды запели отчетливее, затем внезапно прекратились, и очарование свершилось: перед Кришной предстал лотос в человеческом обличье.
  Сам бог был поражен.
  “Ты была цветком озера, - сказал он. - отныне будь цветком моей мысли и говори”.
  Девушка начала шептать голосом, тихим, как шелест белых листьев лотоса, когда их целует летний ветерок:
  “Господи, ты превратил меня в живое существо; где теперь ты повелеваешь мне пребывать? Помни, господи, что когда я была цветком, я трепетала и втягивала свои листья при каждом дуновении ветра. Я боялся сильного дождя; я боялся бурь; я боялся грома и молнии; я боялся даже палящих лучей солнца. Ты повелел мне быть воплощением лотоса; поэтому я сохранил свою прежнюю природу, и теперь я боюсь земли и всего, что на ней. Где ты повелеваешь мне жить?”
  Кришна поднял свои мудрые глаза к звездам, немного помедитировал, а затем спросил:
  —
  “Хочешь ли ты жить на вершинах гор?”
  “Там снег и холод, господи, я боюсь”.
  - Что ж, я построю тебе хрустальный дворец на дне озера.
  “В глубинах вод шевелятся змеи и другие чудовища; я боюсь, господи”.
  “Ты предпочитаешь бескрайние степи?”
  “Вихри и бури носятся над степями, как дикие стада”.
  “Что же делать с тобой, воплощенный цветок? Ha! В пещерах Эллоры живут святые отшельники. Хочешь ли ты жить вдали от мира, в этих пещерах?”
  “Там темно, господин; я боюсь”.
  Кришна сел на камень и подпер голову рукой. Девушка стояла перед ним, дрожащая и робкая.
  Тем временем рассвет начал озарять небо на востоке. Поверхность озера, пальмы и бамбук позолотились. У воды были слышны розовые цапли, голубые аисты, в лесу - павлины и бенгальцы, и все это сопровождалось отдаленными звуками струн, натянутых на жемчужные раковины, и словами человеческой песни. Кришна очнулся от медитации и сказал:
  - Это Валмики, поэт, приветствующий восходящее солнце.
  Через некоторое время занавес из пурпурных цветов, покрывавший вьющиеся растения, был отодвинут в сторону, и на берегу озера появился Валмики.
  Увидев воплощенный лотос, поэт перестал играть, жемчужная раковина выпала из его рук на землю, руки его опустились по швам, и он встал
  онемел, как будто могущественный Кришна сделал его деревом у кромки воды.
  Бог был восхищен этим чудом своей работы и сказал:
  - Проснись, Валмики, и говори.
  И Валмики сказал:—
  “Я люблю!”
  Это было единственное слово, которое он запомнил, и единственное слово, которое он мог произнести.
  Лицо Кришны сразу же просияло.
  “Прекрасная девушка, я нашел для тебя достойное пристанище в мире: ты будешь жить в сердце поэта”.
  Валмики повторил во второй раз: —
  “Я люблю!”
  Воля могущественного Кришны, воля божества, начала подталкивать девушку к сердцу поэта. Бог также сделал сердце Валмики прозрачным, как хрусталь.
  Спокойная, как летний день, тихая, как поверхность Ганга, девушка направилась к приготовленному для нее жилищу. Но внезапно, когда она заглянула в сердце Валмики, ее лицо побледнело, и ужас окружил ее, как зимний ветер. Кришна был поражен.
  - Воплощенный цветок, - спросил он, - неужели ты боишься даже сердца поэта?
  “О господин, ” ответила девушка, “ где ты повелел мне жить?
  Там, в этом едином сердце, я вижу снежные вершины гор, бездны вод, полные чудесных созданий, степь с ее вихрями и бурями и пещеры Эллоры с их тьмой; поэтому я боюсь, о господи!”
  Но добрый и мудрый Кришна ответил:
  “Успокойся, воплощенный цветок. Если в сердце Валмики лежат одинокие снега, будь ты теплым дыханием весны, которое растопит их; если в нем есть бездна вод, будь ты жемчужиной в этой бездне; если в нем есть пустыня степи, посей там цветы счастья; если в нем есть темные пещеры Эллоры, будь ты в этой темноте солнечным лучом...”
  И Валмики, к которому за это время вернулся дар речи, добавил: —
  “И будь ты благословенен!”
   OceanofPDF.com
  У ИСТОКОВ.
  Я вчерашний студент; мой диплом доктора философии еще не просох, это правда. У меня нет ни богатства, ни положения. Все мое состояние состоит из довольно бедного домика и нескольких сотен рублей дохода. Поэтому я могу понять, почему родители Толы отказали мне в ее руке; но они сделали больше — они оскорбили меня.
  Но почему? Что я сделал? Я принес им, как на ладони, очень честное сердце и сказал: “Отдайте ее мне. Я буду лучшим из сыновей и до самой смерти не перестану воздавать тебе; ей я буду поклоняться; ее я буду любить и защищать”.
  Это правда, что я сказал это глупо, чужим голосом, запинаясь и тяжело дыша. Однако вы знали, что я вырываю свою душу, что через меня выражается чувство, равного которому вы не могли встретить в этом мире каждый день; и если вы решили отказать мне, почему бы не отказаться, как добрые люди, с некоторым состраданием в ваших сердцах, но вы оскорбили меня.
  Вы, называющие себя христианами и идеалистами, откуда вам было знать, что я могу сделать, покинув ваш дом после такого отказа? Кто сказал вам, что я не пущу себе пулю в лоб, — во-первых, потому, что я не смогу жить без нее, а во-вторых, потому, что я не смогу понять противоречия между вашими мнимыми принципами и реальной практикой вашей жизни, этого фарисейства, этой лжи? Почему ты не проявил ко мне милосердия
  хотя бы на мгновение? Было неправильно топтать даже меня без причины; топтание причиняет боль. Если бы не ты, я мог бы чего-нибудь достичь в этом мире. Я молод, немногим старше студента, без богатства, без положения, — может быть! Но у меня есть свое будущее; ты плюнул на него, но, клянусь Богом, я не знаю, почему ты так поступил.
  Эти ледяные лица! это презрительное негодование! Два дня назад я и представить себе не мог, что эти люди могут быть такими. “Мы считали вас человеком чести, но вы обманули нас, вы злоупотребили нашим доверием...” — Вот слова, которыми они хлестнули меня по лицу, как хлыстом. Минуту назад они поздравляли меня с дипломом так сердечно, как будто я был их сыном; и только когда, бледный от волнения, я рассказал им, что послужило самым большим стимулом в моих усилиях, их сердечность и улыбки погасли, их лица окаменели, от них повеяло морозом — и оказалось, что я “злоупотребил их доверием”.
  Они так раздавили, ошеломили, растоптали меня, что через некоторое время я сам подумал, что совершил что-то постыдное, что я действительно обманул их.
  Но как? Какова позиция? Кто обманщик, кто обманутый, кто играет презренную роль? Либо я совсем сошел с ума, либо нет ничего подлого в том, что человек искренне любит и желает отдать свою душу, кровь и труд другому. Если ваше возмущение было искренним, то кто же в данном случае дурак?
  Ах, панна Тола! и я тоже обманулся в тебе, я, который рассчитывал на тебя с таким доверием. “Мы уверены, ” сказали они, “ что наша дочь никоим образом не уполномочивала вас на этот шаг”. Конечно, я не стал возражать.
  И тут появилась эта “дочь” со всем невыразимым хладнокровием
  благовоспитанная молодая леди, заикаясь, опустив глаза, пробормотала, что даже не может понять, как такая мысль могла прийти мне в голову.
  Неужели ты не понимаешь? Послушай, панна Тола: ты не говорила: “Я люблю”; Я признаю это. У меня нет твоего поручительства и подписи, но даже если бы они у меня были, я бы не стал их предъявлять. Однако я скажу вот что: есть правосудие и есть трибунал — все едино там, где они находятся, будь то где-то за облаками или в человеческой совести; перед этим трибуналом ты должен сказать: я обманул этого человека; я отрекся от него; я принес ему унижение и несчастье.
  Я не знаю, что изменило тебе, сердце или храбрость; но я знаю, что ты ужасно обманул меня. Я все еще люблю тебя. Я не хочу клеветать на тебя, но когда речь идет о том, чтобы погубить или спасти, нужно мужество. Любовь и честность должны быть сильнее страха, иначе бревна здания, возведенного с большим трудом, упадут кому-нибудь на голову. Они упали на мою. Я построил все свое будущее на слепой вере в твою любовь; и результат доказал, что я строил на песке, ибо мужество покинуло тебя в критический момент, поскольку, вынужденный выбирать между злым юмором твоих родителей и моим несчастьем, ты выбрал мое несчастье.
  Если бы в этом крушении ты был тем, кем я тебя считал, жизнь была бы сейчас для меня легче; у меня были бы утешение и надежда. Знаешь ли ты, что все, что я делал в течение нескольких лет, я делал из-за тебя и ради тебя? Я работал как вол; я не отдыхал по ночам; я получил определенные медали и дипломы. Через тебя я жил; через тебя я дышал; о тебе я думал. И теперь передо мной пустыня, в которой горе воет, как собака. У меня ничего не осталось. Мне любопытно знать, подумаешь ли ты об этом хотя бы раз.
  Но, без сомнения, твои трезвомыслящие родители объяснят своей дочери, что я студент и что это мое глупое превозношение. Что касается того, что я студент, то, если бы я еще был им, я мог бы ответить, подобно шекспировскому Шейлоку, разве у нас нет рук, органов, размеров, чувств, привязанностей, страстей? Если вы уколете нас, разве у нас не пойдет кровь? Если вы причините нам зло, разве мы не отомстим? Недопустимо причинять зло любому человеку, кем бы он ни был. Мое превозношение, глупое или нет, не дает ни одному мужчине права причинять мне боль. Хорошо, что наше нынешнее общество, которое подобно огромному бездушному зданию, состоящему из глупости, лжи и лицемерия, трескается и рушится, поскольку никто не может в нем жить. Сейчас у меня есть немного свободного времени; я доктор философии. Я остановлюсь как философ на различных человеческих отношениях, которые недавно произвели на меня такое впечатление. Для вас, так называемых здравомыслящих людей, достаточно, если вы найдете пустое слово, пустое название для вещи. Пусть какой-нибудь другой человек сломает себе шею о саму вещь. Ну, неважно. Возвышение! Какая мне польза от этого слова, если то, к чему вы его применяете, выворачивает мне внутренности? Чем мне поможет ваш словарь? Тем временем вы отрицаете право на существование всего, что ваши притупленные нервы не могут ощутить. Когда зубы выпадают из ваших престарелых челюстей, вы перестаете верить в зубную боль. Но ревматизм - это серьезно; ревматизм причиняет боль, в то время как любовь - это всего лишь экзальтация. Когда я думаю об этом, во мне восстают два человека: один — вчерашний студент, который во имя настоящего разбил бы человеческую тупость тыльной стороной топора, другой - глубоко раненый человек, желающий проклинать и рыдать. Так жить невозможно. С нас хватит этого идеализма на словах и утилитаризма на деле. Наступает время, когда люди должны сообразовывать свои поступки с высокими принципами или иметь мужество провозглашать принципы столь же циничными, как и их поступки. Одному Богу известно, как часто я слышал, как родители Толы говорили, что богатство не составляет счастья, что характер дороже богатства, что спокойствие совести - высшее благо. Верны ли эти утверждения? Что ж, если это так, то у меня есть определенный характер, большое трудолюбие, спокойная совесть; я молод и люблю. Тем не менее, они обратились ко мне
  меня выгнали из их дома. Если бы я выиграл в лотерею полмиллиона, они бы завтра с радостью отдали мне свою дочь. Ее отец приходил ко мне в комнату по утрам и раскрывал мне объятия — как Бог на небесах.
  Если человек хочет быть купцом, пусть он знает, по крайней мере, как считать; но ты, хотя и уверен, не знаешь даже этого. Ваша позиция и ваши суждения приводят вас к иллюзиям. Вы не умеете считать
  — ты слышишь? Я говорю это не от волнения; в моих словах нет преувеличения. Любовь существует и реальна, следовательно, мы должны признать ее реальной ценностью. Если бы появился гениальный математик, он показал бы вам эту ценность в деньгах, и тогда вы схватились бы за голову и воскликнули: “О, какое богатство!” Любовь так же позитивна и осязаема, так же абсолютна в жизни, как и деньги. Расчет прост: жизнь имеет такую же ценность, как и заключенное в ней счастье. Любовь - это огромный капитал, неиссякаемый источник счастья, такой же великий, как молодость и здоровье. Но такие простые истины, как эта, не могут умещаться в ваших головах. Повторяю, вы не умеете считать.
  Миллион стоит миллиона, и ни медяком больше; но вы думаете, что он стоит столько же, сколько все остальные блага в жизни. Из-за этой ошибки вы блуждаете в мире, полностью искусственном, и вы обманываете самих себя относительно ценностей. Вы романтик, но ваш романтизм ничтожен, поскольку он денежный, и, кроме того, он вреден, поскольку ломает и портит жизни не только людей, которые вас не касаются, но и жизни ваших собственных детей.
  УТолы была бы приятная жизнь со мной, она была бы счастлива.
  Если это правда, чего еще ты хочешь? Не отвечай, что она отказала бы мне. Если бы вы своим учением не убили в ней всю свободу, волю, искренность и мужество, я не сидел бы сейчас один с раскалывающейся от боли головой. Никто не смотрел Толе в глаза так, как я; никто
  лучше знает, что она чувствовала и кем бы она была, если бы ты не отравил в ней душу.
  Но теперь я потерял Толу, а вместе с ней и многое другое, благодаря чему человек живет, как хлебом, и без которого умирает. О, вы, мои родители, и ты, моя потерянная жена! временами я признаю, что вы не осознаете, что натворили, иначе вы пришли бы ко мне сейчас. Не может быть, чтобы у тебя не было ко мне сострадания...
  Какой смысл в упреках? Право на моей стороне. Все, что я написал, - чистая правда, но эта правда не вернет мне Толу.
  И вот пропасть; ибо я не могу понять, как справедливость и истина могут быть бесполезны. Все, что есть на моей стороне, бесполезно для меня, абсолютно бесполезно. И все же мир должен быть устроен точно так же, как устроен человеческий разум; как же тогда происходит разрыв? Если он устроен иначе, мы должны вечно оставаться в нашем порочном круге; Я не могу больше писать.
  Спустя долгое время я снова берусь за перо. Пусть реальность говорит сама за себя. Я просто рассказываю о том, что произошло. Объяснение пришло только после долгой череды событий; поэтому я привожу их в порядке их возникновения до того, как я сам смог понять причины.
  На следующее утро после той катастрофы ко мне пришел отец Толы. Когда я увидел его, я окаменел. Был момент, когда все мысли вылетели из моей головы, как стая птиц слетает с дерева. Я думаю, что человек должен чувствовать нечто подобное в момент смерти. Но лицо его было кротким, и прямо с порога он заговорил, протягивая ко мне руки:
  “ Что ж, мы провели плохую ночь, не так ли? Я понимаю это; я сам когда-то был молод.
  Я ничего не ответил; я ничего не понял; я не верил, что вижу его перед собой. Тем временем он пожал мне руки, заставил сесть и, усевшись напротив меня, продолжал: —
  “ Придите в себя, успокойтесь; давайте поговорим как честные люди. Мой дорогой сэр, неужели вы думаете, что вы единственный человек, который лежал без сна? Мы тоже не спали. Как только мы немного пришли в себя после того, как вы нас покинули, нам стало так плохо, что помочь было уже невозможно. Действительно! Когда на человека внезапно что-то обрушивается, он теряет голову, а затем переходит все границы. Мы были огорчены и, по правде говоря, пристыжены. Девочка бросилась в свою комнату, а старики, как и подобает старикам, принялись перекладывать вину друг на друга.
  Ты виновата, женщина! ты виноват, мужчина! сказали мы друг другу. Такова природа человека. Но позже пришли размышления и сожаление. Он молод, благороден, способен; похоже, он любит нашего ребенка всем сердцем; почему, во имя всего Святого, мы были такими упрямыми? Одно может объяснить наши чувства.
  Если вы когда-нибудь станете отцом, вы поймете, что в глазах родителей для их ребенка ничего не достаточно. И все же нам пришло в голову, что то, что казалось нам незначительным, могло удовлетворить Толу, поэтому мы решили, что лучше узнать, что у девушки на сердце, и позвали ее посоветоваться.
  Третий консультант был хорошим! этого нельзя отрицать. Когда она упала, обняв наши ноги, и положила свою дорогую головку нам на колени, вот так...
  Ну, ты же знаешь родительские сердца...
  Тут он сам растрогался, и некоторое время мы сидели молча. Все, что я слышал, казалось мне сном, сказкой, чудом; мои страдания
  начало преображаться в надежду. Отец Толы справился со своими эмоциями и продолжил: —
  - Воистину, ты свалил на нас горы, но мы люди доброй воли, хотя и вспыльчивые; и в доказательство этого я скажу, что если ты предпочитаешь Толу своему чувству обиды — приходи...
  И он раскрыл мне объятия. Я упала в них, наполовину в сознании, наполовину сбитая с толку, счастливая. Я почувствовал, что у меня сжимается горло, что я готов разрыдаться. Я очень хотел что-то сказать, но не мог. В душе у меня был один крик восторга, изумления и благодарности. Все это обрушилось на меня сразу, как удар грома; ни моя голова, ни мое сердце не могли этого воспринять, и я почувствовал почти боль от избытка перемен, от избытка мыслей и чувств. Отец Толы нежно убрал мои руки со своих плеч и, поцеловав меня в лоб, сказал: —
  “ Ну вот и хорошо, хорошо! Я ожидал этого от тебя после твоей привязанности к ней.
  Забудь о том, что произошло, и успокойся”.
  Видя, однако, что я не могу взять себя в руки или совладать со своими эмоциями, он начал добродушно ругать меня:
  Будь мужчиной, держи себя в руках! Ты дрожишь, как в лихорадке! Что ж, но этот маленький мальчик глубоко ударил тебя под ребро.
  “ Эй, глубже! ” прошептал я с усилием.
  Отец улыбнулся и сказал:—
  “ Возможно ли это? но он казался стоячей водой.
  Очевидно, моя безмерная любовь к Толе тешила его родительскую гордость, потому что он был рад и, улыбаясь, постоянно повторял:
  “ Это галочка! это галочка!
  Тогда я почувствовал, что, если мы останемся в комнате еще на четверть часа, что-то в моей голове даст сбой. В обычных условиях я могу командовать собой, но на этот раз переход был слишком велик. Мне нужно было подышать свежим воздухом, увидеть движение на улицах; прежде всего, мне нужно было увидеть Толу и убедить себя, что она действительно существует, что все это не сон, и что они действительно отдают ее мне.
  Тогда я попросил отца Толы пойти со мной к нему домой; он с радостью согласился.
  “Я сам хотел это предложить, - сказал он, - потому что наверняка какой-нибудь маленький носик там прижимается к оконному стеклу, а глаза смотрят на улицу. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы обсуждать серьезные вопросы; мы займемся этим позже”.
  Через несколько мгновений мы были на улице. Сначала я смотрел на людей, дома, экипажи, как человек, который впервые вышел на улицу после долгой болезни и чувствует головокружение. Постепенно, однако, движение и
  свежий воздух привел меня в чувство. Над всеми мыслями доминировала одна: “Тола любит тебя; через мгновение ты увидишь ее!” Я почувствовал пульсацию в висках, сильную, как удары молота, и мне действительно понадобился хороший обруч вокруг головы, чтобы сдержать ее. Час назад я думал, что больше никогда в жизни не увижу Толу или увижу ее когда-нибудь в каком-нибудь месте женой другого человека.
  И теперь я шел к ней, чтобы сказать, что она будет моей; и я шел, потому что она первая протянула мне руку. Вчера я назвал ее бесчувственной куклой, и все же она бросилась к ногам своих родителей, умоляя за нас обоих. Мое сердце было переполнено печалью, раскаянием, нежностью и чувством, что я недостоин Толы; я поклялся себе вознаградить ее за это, заплатить привязанностью и безграничной преданностью за каждую ее слезу, пролитую вчера.
  Другие ослепли в любви; мне не было нужды слепнуть, ибо поступки взывали к Толе. Она сотворила это чудо. Я был несправедлив к ней. Я также был несправедлив к ее родителям. Если бы они были такими, какими я их считал, они бы не позволили себя переубедить. Они не достигли бы той простоты, не просто человеческой, но ангельской, с которой ее отец пришел ко мне и сказал: “Мы ошиблись; забирайте ее!” Ни светские церемонии, ни тщеславие не могли удержать его от этого.
  Я вспомнил его слова: “Воистину, ты свалил на нас горы, но мы люди доброй воли, хотя и вспыльчивые”. Эта простота подавляла меня тем сильнее, чем больше были горы, которые я вчера на них навалил. Ни слова сверх этого, никаких возвышенных фраз, игривая улыбка — вот и все. Когда я подумал об этом, я не мог больше сдерживаться; я схватил его руку и с благоговением поднес ее к своим губам.
  Он снова улыбнулся своей доброй ясной улыбкой и сказал:
  “Мы с женой уже давно говорили, что наш зять должен любить нас”.
  И все случилось так, как они хотели, потому что до того, как я стал их зятем, я любил их, как если бы был их собственным сыном.
  Поскольку я шел очень быстро, отец Толы начал шутить; он пыхтел и делал вид, что страдает, говорил, что не может поспевать за мной, жаловался на жару. На самом деле, зима закончилась накануне. Теплый ветерок рябил воду в городском саду, и в воздухе чувствовалось какое-то оживление, своего рода весенняя сила. Наконец мы оказались перед домом. Что-то исчезло из окна и скрылось в глубине комнаты; я не был уверен, что это Тола. На ступеньках мое сердце снова забилось сильнее. Я боялся матери. Пройдя столовую, мы нашли ее в гостиной. Когда я вошел, она быстро подошла ко мне и протянула руку, которую я благоговейно и с благодарностью поцеловал, при этом заикаясь:
  “Чем я это заслужил?”
  “Простите нам вчерашний отказ, ” сказала она. “Мы не думали об этом, о том, что Тола не сможет найти большей привязанности во всем мире”.
  “ Она не могла! Она не могла! ” воскликнул я с жаром.
  “И поскольку счастье нашего ребенка для нас превыше всего, мы отдаем ее тебе, и я могу только сказать: дай Бог вам обоим счастья!”
  Тогда она надавила мне на виски; после этого повернулась к двери и позвала:
  “Тола!”
  И вошла моя любовь, бледная, с покрасневшими глазами, с прядями волос, падающими ей на лоб, смущенная, взволнованная так же, как и я. Я не знаю, как получилось, что ничто в ней не ускользнуло от моего внимания. Я знаю только одно: я видел слезы, собравшиеся у нее под веками, ее дрожащие губы, восторг, прорывающийся сквозь слезы, и улыбку под смятением. Мгновение она стояла, опустив руки, словно не зная, что делать; затем ее отец, которого, как было очевидно, никогда не покидало чувство юмора, сказал, пожимая плечами:
  “Ha! этот случай трудно вылечить! он стал упрямым и не примет тебя.
  Она быстро взглянула на меня, бросилась отцу на шею и крикнула, словно в порыве гнева:
  - Я в это не верю, я в это не верю!
  Если бы я последовал первому порыву своего сердца, я бы упал к ее ногам. Я сделал это не просто из-за недостатка мужества и не потому, что потерял голову. У меня как раз хватило присутствия духа, чтобы повторить в любой душе: “Не реви, осел!” Честный отец снова пришел нам на помощь; высвободившись из объятий Толы, он сказал, словно сердясь на нее:
  “Если ты мне не веришь, тогда иди к нему”.
  И он подтолкнул ее ко мне. В этот момент передо мной разверзлись небеса. Я схватил ее за руки. Я с наслаждением целовал их и сам не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я смог оторвать от них свои губы. Не раз я представлял, как я целую ее руки, но не воображению соизмерять себя с реальностью! Моя любовь до сих пор была подобна растению, запертому в темноте.
  Теперь его внезапно вынесло на свежий воздух, чтобы понежиться в тепле и солнечном свете, поэтому мера моего счастья была переполнена. Я открыто пил из источника добра и восторга. Любить и заточать эту любовь в себе, любить и чувствовать, что ты вступаешь в свое право любить и владеть собой, — это совершенно разные вещи. Я не только не имел, но и не мог иметь никакого представления об этом.
  Родители благословили нас и нарочно ушли, чтобы оставить нас одних, чтобы мы могли рассказать друг другу все, что чувствовали. Но сначала, вместо того чтобы заговорить, я только смотрел на нее с восхищением, и ее лицо изменилось под моим пристальным взглядом.
  Румянец покрывал ее щеки; уголки рта подрагивали в улыбке, полной робости и смущения; глаза ее были затуманены; голова как бы втягивалась в плечи; временами она опускала веки и, казалось, ждала моих слов.
  Наконец мы сели бок о бок у окна, держа друг друга за руки. До того дня она была для меня, так сказать, не из плоти и крови, а абстракцией, любимым духом, драгоценным именем, вызывающим восхищение очарованием, а не личностью; однако, когда ее рука коснулась моей и я почувствовал тепло ее лица, я не смог удержаться от некоторого удивления, что она была такой реальной. Любимая женщина кажется известной, но не ощущаемой, пока человек не окажется рядом с ней. Теперь я с таким же удивлением смотрел на ее лицо, ее рот, ее глаза, ее яркие волосы и еще более яркие ресницы, как будто никогда не видел ее до этого момента. Она меня увлекла. Никогда еще лицо так не соответствовало всем моим мечтам о женской красоте; никто никогда не привлекал меня так неотразимо, как
  она. И когда я подумал, что все эти сокровища будут моими, что они уже принадлежат мне и являются моим высшим благом, весь мир закружился вместе со мной.
  Наконец я заговорил. Я лихорадочно рассказал ей, как полюбил ее почти с самого первого мгновения, полтора года назад, в Величке, где я случайно встретил ее в большом обществе, мне неизвестном, и где она потеряла сознание на дне соляной шахты; и я побежал к колодцу за водой. На следующий день я нанес визит ее родителям; от этого визита я ушел полностью влюбленным.
  Все это, как я и предполагал, было ей прекрасно известно; но она слушала с величайшим удовольствием, краснея и иногда даже задавая вопросы вполголоса. Я говорил долго и под конец не так глупо, как ожидал. Я рассказал, как впоследствии она была моей единственной силой; каким глубоко и ужасно несчастным я был вчера, когда сказал себе, что все потеряно и что я также потерял веру в нее.
  “Я была так же несчастна”, - сказала она. “И это правда, что сначала я, заикаясь, не мог вымолвить ни слова, но позже попытался все исправить”.
  Через некоторое время мы оба замолчали. Во мне происходила борьба между робостью и желанием поцеловать ей ноги; наконец, самым чудовищно неловким образом, достойным последнего идиота, я спросил ее, любит ли она меня хоть немного.
  Какое-то время она пыталась дать мне ответ, но, не в силах заставить себя сделать это, встала и вышла из комнаты.
  Она быстро вернулась с альбомом в руках; она снова села рядом со мной и показала рисунок, мой собственный портрет.
  “Я набросала это, - сказала она, - по памяти”.
  - Возможно ли это? - спросил я
  “ Но есть еще кое-что, ” добавила она, ткнув пальцем в бумагу.
  Только тогда я заметил, что сбоку, у края листа, были буквы j. v. a., написанные очень мелким почерком.
  “ Это написано по-французски, ” прошептала Тола.
  - По-французски?
  И в своей безграничной простоте я не мог понять, что они означают, пока она не начала:
  “Je vous—?”
  И, закрыв лицо руками, она наклонилась так низко, что я увидел короткие волосы у нее на шее и саму шею. Потом я наконец догадался и сказал с бьющимся сердцем: "
  — Теперь я могу, я могу...
  Она подняла лицо, улыбающееся и сияющее, —
  “ И ты должен, ” добавила она, моргая и как бы приказывая мне на будущее.
  В этот момент нас позвали обедать. На том обеде я, возможно, ел ножами и вилками, не подозревая об этом.
  Ни к чему человек не привыкает так легко, как к счастью. Все, что произошло, было просто чередой чудес, но два дня спустя мне показалось совершенно естественным, что Тола была моей невестой. Я думал, что так и должно быть, что она была моей; и только по этой причине, что ни один другой мужчина не любил ее так, как я.
  Наконец, весть о моей помолвке разнеслась по городу, и я начал получать поздравления от своих товарищей. Мы с Толой выехали за пределы пригорода с ее родителями, и по этому случаю многие видели нас вместе. Я прекрасно помню ту поездку. Тола, в мешке, отороченном шкурой выдры, и шапочке, отороченной тем же мехом, была похожа на видение, потому что ее прозрачное лицо казалось более нежным из-за темно-бронзового цвета отделки. Все повернулись, чтобы посмотреть нам вслед, и она была так восхищена, что некоторые из моих знакомых застыли как вкопанные на тротуаре.
  Миновав за оградой ряды коттеджей, один ниже другого, мы наконец вышли на открытую местность. В полях, между рядами деревьев, лежала прозрачная вода, и на ней длинными полосами сиял свет. Луга были затоплены, в рощах не было листьев, но мы чувствовали чье-то присутствие
  весны. Затем наступил момент темноты, во время которого в мире царит великое спокойствие; такое спокойствие овладело и нами. После бурных впечатлений предыдущих дней я ощутил великое и сладостное спокойствие. Передо мной было милое лицо Толы, розовое от движения воздуха, но также умиротворенное этим покоем и задумчивое. Мы оба молчали и только время от времени смотрели друг на друга и улыбались. Впервые в жизни я понял значение ничем не омраченного, совершенного счастья. Поскольку я был очень молод и мало что пережил, на самом деле на моей совести не было тяжелых грехов, но, как и все мужчины, я нес с собой свой собственный груз недостатков, промахов и неудач. И вот, в тот момент это бремя упало с моих плеч. Я не чувствовал в своей груди горечи. У меня не было ни малейшей неприязни к людям; я был готов простить и помочь каждому. Я почувствовал себя совершенно обновленным, как будто любовь забрала из меня душу и немедленно вселила в мое тело ангела.
  И это произошло потому, что мне было позволено любить, и она, та дорогая, что сидела напротив, была дана мне. Более того, именно по этой причине четыре человека в том вагоне были не просто, что называется, счастливы; они чувствовали себя лучше, чем когда-либо прежде. Вся мелочность общества, ничтожные амбиции, жалкие взгляды на существование; все то, что унижает жизнь и делает ее отталкивающей, плоской и лживой, — мы отбросили вместе с прежней печалью и горечью. Едва родители Толы открыли свой дом для этого благословенного гостя, как мы начали жить более широко и возвышенно, чем когда-либо прежде.
  Поэтому я не мог понять, почему люди так часто отвергают то, что в жизни является единственным, высшим благом. Еще чаще они растрачивают это. Я знаю эти мелкие хитросплетения, которые циркулируют, как фальшивые деньги: что любовь увядает, стареет, проходит, исчезает, и что, в конце концов, только привычка является связующим звеном между мужчиной и женщиной. Теперь я покажу, что эта истина относится исключительно к
  глупые или жалкие люди. Есть избранные души, которые знают, как избежать этого состояния; я встречал таких в мире, поэтому у меня самого есть желание стать одним из них. Если это пламя сегодня делает меня таким счастливым, то мой первый долг и самая прямая задача эгоизма состоит в том, чтобы оно не угасло, чтобы оно даже не уменьшилось в будущем. Поэтому я брошу вызов этому будущему! время на его стороне. У меня есть моя великая любовь и добрая воля.
  Жить с Толой и перестать ее любить, — это мы еще посмотрим!
  Внезапно мной овладело непреодолимое желание начать эту жизнь как можно раньше. Я знал, что обычаи общества не разрешают обрученным вступать в брак до истечения определенных недель или месяцев, но я помнил, что имею дело с исключительными людьми. Я был убежден, что Тола поможет мне, и решил вовлечь ее в это дело.
  По возвращении домой, когда они оставили нас одних, я поделился с ней своими мыслями. Она слушала с огромным восторгом. Я видел, что не только сам план, но даже обсуждение его имело для нее очарование любовного заговора, и просто увлек ее. Временами у нее был вид ребенка, которому люди обещают какое-то чудесное развлечение, которое скоро появится, и она не могла удержаться от того, чтобы затанцевать по комнате.
  Однако в тот вечер мы не упоминали об этом, но за чаем я рассказал о своих надеждах на будущее и о путях, которые открывались передо мной. Родители Толы слушали так, словно эти надежды оправдались. Если бы я мог предположить, что эти люди голубиной простоты действуют из вежливости, я бы назвал эту вежливость самой мудрой, ибо, видя их веру и самоуверенность, я сказал себе: "Даже если мне придется сложить голову, я не обману вас".
  Я ушел поздно. Тола поспешил за мной к выходу и шепотом повторил:
  “Пусть будет так; пусть будет так. Зачем откладывать? Я не люблю откладывать! пусть будет так.
  Спокойной ночи. Боюсь, только мама, мама будет думать о свадебном наряде.
  Я не очень ясно понимала, зачем ей шить свадебный наряд, ведь юные леди, как юные леди, всегда должны иметь определенный запас платьев. Но по-своему каждое выражение такого рода делало меня в высшей степени счастливым, поскольку оно каким-то образом подтверждало, что мне это не снится, что на самом деле я собираюсь жениться на Толе. Возвращаясь домой, я невольно повторял: Свадебная одежда, свадебная одежда! Я не предвижу, что из-за нее могут возникнуть какие-то большие трудности. Однако я увидела глазами своей души множество платьев, ярких, темных, разноцветных, и влюбилась в каждое из них по очереди. Тогда мне пришло в голову, что я должен устроить дом, в котором можно было бы принимать Толу. Эта мысль доставила мне новое удовольствие. Я немного нуждался в деньгах, но, несмотря на это, был полон решимости устроить все как можно скорее. Ночью я не могла уснуть, потому что моя голова была забита платьями, столами, шкафами и креслами. Некоторое время назад я не могла уснуть из-за страданий; позже я не могла уснуть от восторга.
  На следующее утро я посетил столяра. Он мгновенно понял, что мне нужно. Он показал мне различные предметы мебели. При виде всего этого я осязаемо увидел свою будущую жизнь с Толой, как будто я уже знал все это, но мое сердце затрепетало. Столяр посоветовал мне покрасить стены, так как бумаге потребуется много времени для высыхания. Деятельный человек пообещал выполнить эту задачу за соответствующее вознаграждение.
  От него я отправился к двум близким товарищам, чтобы пригласить их в качестве шаферов; из моей собственной семьи у меня не было ни единой живой души. Их поздравления и объятия смешались в моей голове с другими впечатлениями и вызвали там настоящий хаос.
  Я нашел Толу в гостиной. Едва я успел поцеловать ее руки, как она на цыпочках приблизилась к моему уху и прошептала одну фразу:
  “Они разрешили!”
  Последняя тень моего счастья исчезла. Тола сияла от восторга, как горящая свеча от огня. Мы шли по комнате рука об руку и разговаривали. Она рассказала мне, как все произошло.
  Сначала мама сказала, что это невозможно, а потом сказала: ‘Ты даже не понимаешь, как не подобает молодой леди торопить свою свадьбу’. Тогда я ответил, что мы оба торопим это.
  Мама возвела глаза к потолку и пожала плечами. Папа засмеялся, обнял меня, поцеловал в лоб и даже в руку.
  - Ты всегда питал к ней слабость, - сказала мама, - но надо же немного считаться с обществом.
  “Общество! общество!" - сказал папа. ‘Общество не даст им счастья; они должны найти счастье сами; и поскольку мы делали все прямо противоположное обществу, пусть так будет до конца. Сейчас Великий пост, но сразу после Пасхи они могут пожениться, а свадебный наряд может быть закончен позже".
  Мама уступила, потому что папа всегда настаивает на своем. (Я полагаю, ты тоже будешь похож на него.) Потом я обнял маму; я не дал ей вымолвить ни слова.
  Только позже она смогла сказать: ‘Все сделано в безумной манере’. Но в конце концов я добился своего. Вы удовлетворены?
  Я был так сильно влюблен или так робок, что никогда не заходил так далеко, чтобы обнять ее. Тогда в первый раз мне захотелось обнять ее, но она мягко отстранила меня, сказав:
  “Так приятно гулять рука об руку, как послушные дети”.
  И мы пошли дальше. Я сказал ей, что думал о нашем доме и распорядился покрасить стены, но не маслом, потому что это было очень дорого, а каким-нибудь быстро сохнущим цветом, точно таким же, как масло. - Повторил Тола,
  “Который быстро сохнет"; и неизвестно, почему мы оба начали смеяться, вероятно, по той причине, что наш взаимный восторг и счастье не могли найти в нас места. Мы решили, что маленькая гостиная должна быть красной, потому что, хотя этот цвет распространен, головы прекрасно смотрятся на красном фоне.
  Столовая должна была быть выложена ярко-зеленой плиткой, соседняя комната - фаянсом; о других мы не говорили, потому что у Толы развязался шнурок на ботинке, и она пошла в соседнюю комнату завязать его.
  Через некоторое время она вернулась со своим отцом, который назвал меня распутником и татарином; но в то же время он пообещал, что церемония состоится во вторник после праздников.
  В первые дни наша любовь была сплошным волнением, и в ее глазах стояли нескончаемые слезы; но потом она расцвела радостью, как цветок весной, и
  потом мы смеялись целыми днями.
  Из-за поздних праздников в мире наступила весна. На деревьях распускались почки. Перед Страстной неделей мы с Толой и ее родителями нанесли визиты.
  Люди повсюду смотрели на нас с любопытством; временами это раздражало.
  Некоторые пожилые дамы при виде меня надевали очки, но мне пришлось пройти это испытание. Тола, радостная и свежая, как птичка, сторицей вознаградила меня за эти надоедливые визиты.
  Я сама посмотрела на роспись комнат. Из-за погоды все высохло в мгновение ока. Спальню я покрасила в розовый цвет.
  Моя любовь возрастала с каждым днем. Теперь я был уверен, что даже если бы Тола изменилась, даже если бы она стала уродливой, я сказал бы себе: “Меня постигло несчастье”, но я не перестал бы любить ее. Человек в этом состоянии отдает себя настолько полностью, что не знает, где заканчивается его собственное "Я".
  Мы часто забавлялись, как дети; временами мы поддразнивали друг друга.
  Когда, например, я пришел утром и застал ее одну, я оглядел комнату, как будто не замечая ее; я поискал ее и спросил: “Здесь нет никого, кого бы любили?” Она пошарила по углам, покачала своей светлой головой и ответила: “Нет! похоже, что нет". — “Но эта юная леди?" —
  “ О, может быть, и немного! Затем, немного погодя, она добавила шепотом:
  - И, возможно, очень сильно.
  В то время в моей любви проявилось новое чувство. Я не только любил Толу, но и любил ее больше всего на свете. Я умирал от желания быть с ней в компании.
  Я мог проводить с ней целые часы, разговаривая о чем угодно. Временами мы
  говорил глубоко и серьезно о нашем будущем, хотя в целом я избегал любых дискуссий и теорий на тему того, каким должен быть брак; ибо я думал, почему я должен заключать в заранее подготовленные формулы то, что должно развиваться спонтанно из самой любви. Нет необходимости выкладывать перед цветами теории о том, как они должны цвести.
  Страстная пятница прошла тихо, мрачно. На улицах был туман, накрапывал мелкий дождь. Мы с родителями Толы отправились на кладбище; мы положили каждый то, что выбрали, на тарелки нищих. Тола, одетая в черное, безмятежная, спокойная и исполненная достоинства, выглядела красивой, как никогда раньше. Временами, в полумраке церкви или при свете свечей, ее лицо казалось совершенно ангельским. В тот день она слегка простудилась, и я обшарил все подвалы в поисках старой малаги, которую кто-то посоветовал ей пить.
  Я провел Пасху в доме родителей Толы. Не имея никого из своей семьи, я впервые понял, что значит иметь дорогих тебе людей и быть дорогим кому-то еще. В следующее воскресенье была настоящая весна.
  Перед Пасхой я навела кое-какой порядок в нашем доме. Сад начал зеленеть, и старые вишневые деревья были в цвету.
  Как раз перед каникулами тоже вышло из печати мое докторское эссе о неоплатониках. Тола взялся его прочитать. Бедняжка! она моргала, ломала свою маленькую головку, но читала из чувства долга.
  И теперь воспоминания о свадьбе — нет, скорее, ее картинки — теснятся в моей голове, спутанные, в беспорядке, наполненные отдельными впечатлениями, несколько
  в лихорадке. Я вижу, что все вокруг завалено цветами; на лестнице и в комнатах. В доме царит суета, прибывают гости, множество незнакомых или малознакомых лиц. Тола в гостиной, одетая в белое платье с вуалью, была прекрасна, как видение, но чем-то отличалась от того, какой она была обычно; она казалась как бы более достойной, менее близкой.
  Ощущение некой спешки и движения осталось со мной. Все, что произошло после входа в церковь, кажется неопределенным: церковь, алтарь, свечи на алтаре, по бокам блестящие туалеты дам, любопытные взгляды, шепот. Мы с Толой, преклонив колени перед алтарем, взяли друг друга за руки, как бы в знак приветствия; и через некоторое время послышались наши голоса, звучащие как незнакомые: “Я беру тебя к себе” и так далее. Я до сих пор слышу орган и могучий, звучный гимн “Veni Creator”, который прозвучал в хоре так же внезапно, как гром среди ясного неба. Я совершенно не помню, как вышел из церкви; из венчания в моей памяти осталось благословение ее родителей и ужин. Тола сидела рядом со мной, и я помню, что время от времени она подносила руки к своим пылающим щекам.
  Сквозь букеты на столе я увидел разные лица, которые сейчас не узнал бы. Наше здоровье было выпито под аплодисменты и громкий звон бокалов. Около полуночи я отвез свою жену домой.
  После дороги в моей памяти навсегда останется воспоминание о ее голове, покоящейся на моем плече, и ее белой вуали с ароматом фиалок.
  На следующее утро я ждал ее к чаю в столовой; тем временем она, одевшись, вышла через другую дверь в сад, потому что я увидел ее в окно на фоне вишневого дерева. Я немедленно подбежал к ней; она повернулась и повернула голову к дереву, словно желая спрятаться от меня.
  Я подумал, что она шутит; поэтому, тихонько подкравшись, я обнял ее за талию и сказал:
  “ Доброе утро. Но кто же прячется от своего мужа? Что ты здесь делаешь?
  Потом я увидел, что она покраснела, что она избегает моего взгляда и на самом деле отворачивается от меня.
  - Что с тобой, Тола? - спросил я.
  “Смотрите, - смущенно ответила она, - ветер срывает цветы с вишневых деревьев”.
  “Пусть это заберет их, - сказал я, - если только ты останешься со мной”.
  И я наклонил ее голову к своей, но она прошептала с закрытыми глазами:
  — Не смотри на меня; уходи...
  Но в то же время ее губы потянулись ко мне почти страстно, и я встретил их с восторгом.
  Ветерок действительно начал осыпать наши головы белыми цветами.
  Я проснулся и увидел голые стены своей комнаты.
  Я переболел тифом, и очень тяжелым тифом; я две недели пролежал без сознания в лихорадке.
  Но иногда даже лихорадка - это милость Божья.
  Придя в сознание, я узнал, что родители панны Антонины увезли ее в Венецию.
  Но я, по-прежнему одинокий, заканчиваю свою исповедь, что, возможно, странно. Я был так безмерно счастлив в своих видениях, что сразу же записал их, чтобы не потерять иронию жизни. Я завершаю вышеприведенные воспоминания без печали и с моей прежней верой в то, что из всех источников счастья тот, из которого я пил во время лихорадки, является самым чистым и лучшим.
  Жизнь, которую не посетила любовь, даже во сне, хуже моей.
   OceanofPDF.com
  НАБРОСКИ УГЛЕМ.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I.
  В КОТОРОЙ МЫ ЗНАКОМИМСЯ С ГЕРОЯМИ, И
  НАЧИНАЙТЕ НАДЕЯТЬСЯ, ЧТО ЧТО-ТО ПОСЛЕДУЕТ.
  В Барания-Глове, в канцелярии сельского старосты, было так же спокойно, как во время посева мака. Бургомистр, немолодой уже крестьянин по имени Францишек Бурак, сидел за столом и с напряженным вниманием что-то чертил на бумаге; секретарь коммуны пан Жольжик, молодой и полный надежд, стоял у окна, защищаясь от мух.
  В канцелярии было столько мух, сколько в коровнике. Все стены были в пятнах от них и потеряли свой первоначальный цвет. Таким же образом были замечены стекло на образе, висевшем над столом, бумага, печать, распятие и официальные книги мэра.
  Мухи садились и на мэра, как на обычного члена совета; но особенно их привлекала голова пана Жользика, напомаженная и тоже надушенная фиалкой. Над его головой кружил целый рой; они садились на пробор его волос и образовывали черные, живые, подвижные пятна. Пан Зользик время от времени предостерегающе поднимал руку, а затем быстро опускал ее на голову; раздавался хлопок его ладони, рой взлетал
  наверху загудело, и пан Зользик, схватив себя за волосы, вытащил трупы и бросил их на пол.
  Было четыре часа пополудни. Во всей деревне царила тишина, потому что люди работали в поле; но за окном канцелярии корова скреблась о стену, и время от времени она показывала в окно свои раздувающиеся ноздри, а с ее морды свисала слюна.
  Временами она откидывала свою тяжелую голову назад, отгоняя мух; временами она задевала стену своим рогом; тогда пан Жольчик выглядывал в окно и кричал:
  “Аа! hei! Пусть...”
  Затем он посмотрел на себя в зеркало, висевшее на окне, и поправил волосы.
  Наконец мэр нарушил молчание.
  “ Пан Жользик, ” сказал он с мазовецким акцентом, “ напишите этот рапорт; мне как-то неловко. Кроме того, вы писатель [секретарь]”.
  Но пан Зользик был не в духе, а всякий раз, когда он был не в духе, мэру приходилось все делать самому.
  “Ну и что, что я секретарь?” - презрительно ответил он. “Секретарша находится здесь с целью написать письмо шефу и
  комиссар; но такому мэру, как вы, напишите сами”. Затем он добавил с величественным презрением: “Но что для меня мэр? Что? Крестьянин, и точка! Делайте с крестьянином что хотите, он всегда останется крестьянином!”
  Затем он поправил волосы и снова посмотрел в зеркало.
  Мэр был тронут и ответил:
  “ Но послушайте! Разве я не пил чай с маршалом?
  “ Меня очень волнует ваш чай! ” небрежно сказал Зользик. - И к тому же без арака, я полагаю?
  “ Это неправда! потому что это было с араком.
  “Хорошо, пусть это будет с араком, но я все равно не буду писать отчет!”
  “Если у этого джентльмена такой тонкий макияж, почему он попросил стать его секретарем?” - в гневе ответил мэр.
  “ Но кто вас просил? Я секретарь только благодаря знакомству с шефом...
  “О, замечательный знакомый, когда он придет сюда, ты не сможешь издать ни звука!”
  “Burak! Burak! Предупреждаю, что ты слишком распускаешь язык. Твои крестьянские кости застряли у меня в горле вместе с должностью секретаря. Образованный человек может стать обычным только среди вас.
  Если я разозлюсь, я брошу должность секретаря и тебя ко всем чертям...
  “ Сделаешь! И что тогда с тобой будет?
  “ Что? Мне пойти грызть стропила без этого кабинета? Образованный человек сам о себе позаботится. Не бойся образованного человека! Только вчера Столбицкий, инспектор, сказал мне: "Эй, Зользик!
  ты был бы дьяволом, а не младшим инспектором, ибо ты знаешь, как растет трава. Поговори с дураком! Для меня ваша секретарша - вещь, на которую можно плюнуть. Человек с образованием...
  “О, но миру не наступит конец, если ты покинешь нас!”
  “Конец света не наступит, но вы окунете кухонное полотенце в ведро с дегтем и будете писать им в книгах. Тебе это будет приятно до тех пор, пока ты не почувствуешь палочку сквозь свой бархат”.
  Мэр начал чесать в затылке.
  “Если что-нибудь будет сказано, ты сразу же встанешь на дыбы”.
  — Ну, не слишком раскрывай рот...
  “Вот оно, вот оно!”
  Снова воцарилась тишина, если не считать того, что ручка мэра медленно скрипела по бумаге. Наконец мэр выпрямился, вытер перо о пиджак и сказал:
  “ Ну вот! Я сделал это с Божьей помощью.
  - Прочтите, что вы собрали воедино.
  “Что я должен был добавить? Я точно выписал все, что необходимо”.
  - Я говорю, перечитай это.
  Мэр взял бумагу обеими руками и начал читать: —
  Мэру коммуны Липа. Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь. Вождь приказал, чтобы списки солдат были готовы после Богоматери, а реестры у вас в приходе у священника, а также чтобы наши люди ходили к вам собирать урожай; вы понимаете? Пусть они будут выписаны, а также жатвы, чтобы отправить их к Пресвятой Богородице по истечении восемнадцати лет; ибо, если вы этого не сделаете, вы получите по голове, чего я желаю себе и вам. Аминь”.
  Достойный мэр каждое воскресенье слышал, как священник заканчивал свою проповедь "Аминь", поэтому финал казался ему настолько окончательным, насколько это было уместно для всех
  требования вежливого стиля; но Зользик начал смеяться. “Как это?”
  - спросил он.
  “Ну, напиши лучше ты”.
  “Конечно, я напишу, потому что мне стыдно за всю Баранию-Глову”.
  Зользик сел, взял в руку ручку, сделал ею несколько кругов, словно для придания импульса, а затем принялся быстро писать.
  Заметка вскоре была готова; автор поправил волосы и прочел следующее:
  “Мэр коммуны Барания-Глова мэру коммуны Липа. Поскольку призывные списки должны быть готовы по приказу вышестоящей власти в такой-то день такого-то года, мэр коммуны Липа уведомлен о том, что реестр этих крестьян Барания-Глова, который находится в канцелярии его прихода, должен быть взят им из этой канцелярии и отправлен в самое ближайшее время в коммуну Барания-Глова. Крестьяне коммуны Барания-Глова, работающие в Липе, должны быть представлены в Барания-Глове в тот же день, что и реестр”.
  Мэр жадно прислушивался к этим звукам, и лицо его выражало занятие и сосредоточенность духа, почти религиозную. Каким прекрасным и торжественным все это казалось ему, каким насквозь официальным!
  Возьмем, к примеру, даже это начало: “Как списки рекрутов и т. Д.”. Мэр обожал это “как”; но он никогда не мог выучить его, или, вернее, знал, как
  начать с этого, но дальше он не смог сказать ни слова. Из рук Зользика это лилось рекой, так что даже в окружной канцелярии никто не писал лучше. Затем он почернил печать, ударил ею по бумаге так, что стол задрожал, и все было готово!
  “Ну, вот вам и голова, вот вам и голова!” - сказал мэр.
  — Да, - ответил Зользик, смягчаясь, - но тогда писатель [секретарь] - это тот, кто пишет книги...
  - Ты тоже пишешь книги?
  - Вы спрашиваете так, как будто сами не знаете; но канцелярские книги, кто их пишет?
  “Верно”, - сказал мэр, а через некоторое время добавил: “Списки теперь будут приходить со скоростью молнии”.
  - Но в следующий раз ты позаботишься о том, чтобы избавить деревню от бесполезных людей.
  - Как ты собираешься от них избавиться?
  “Я говорю вам, что шеф полиции жаловался, что люди в Барания-Глове не такие, какими должны быть. Они постоянно пьют, - говорит он. ”Бурак, - говорит он, - не заботится о людях, так что это дело будет возложено на него".
  “Да, я знаю, ” ответил мэр, “ что все зависит от меня. Когда Розалку Ковалиху уложили в постель, суд постановил дать ей двадцать пять, чтобы во второй раз она запомнила. "Потому что, - сказал суд,
  ‘ Это некрасиво для девушки. Кто командовал? Это был я? Не я, а суд.
  Какое я имею к этому отношение. Пусть они все сами ложатся спать, если хотят. Суд дал указание, а затем возложил вину на меня”.
  В этот момент корова ударилась о стену с такой силой, что канцелярия задрожала. Мэр воскликнул голосом, полным горечи:
  “Аа! hei! пусть все...”
  Секретарша, сидевшая за столом, снова стала смотреть в зеркало.
  “Так тебе и надо, - сказал он, - почему бы тебе не остерегаться? С этой пьянкой будет та же история. Одна паршивая овца собьет с пути целое стадо, и он привлекает людей в закусочную”.
  “Конечно, это хорошо известно; но что касается выпивки, то выпивка необходима, когда люди работали в поле”.
  - Но я говорю тебе только одно: избавься от Репы, и все будет хорошо.
  “ Что? может, мне оторвать ему голову?
  - Ты не снесешь ему голову; но теперь, когда они составляют списки армии, запиши его в список; пусть он вытянет жребий, и этого достаточно.
  - Но он женат, и у него годовалый сын.
  “Кто из высших властей знает это? Он не пойдет подавать жалобу, а если и пойдет, его не станут слушать. Во время вербовки ни у кого нет досуга”.
  “О, господин писатель, должно быть, для вас вопрос не в выпивке, а в жене Репы; а это не что иное, как грех против Бога”.
  - А тебе-то что до этого? Вот что ты будешь делать: ты будешь присматривать за своим сыном, которому девятнадцать лет, и он, как и другие, должен рисовать”.
  “ Я знаю это, но я не отдам его. Если нет другого выхода, я потребую за него выкуп.
  “ О! если вы такой богатый человек...
  “У Господа Бога в моих руках немного медных денег; немного, но, возможно, их хватит”.
  - Вы заплатите восемьсот рублей медными деньгами?
  “И если я скажу, что заплачу, я заплачу даже медью, а потом, если Господь Бог позволит мне остаться мэром, с Его высочайшей помощью деньги могут вернуться ко мне через пару лет”.
  “Это вернется или не вернется. Мне тоже нужно немного; Я не отдам тебе все. У образованного человека всегда больше издержек, чем у невежественного; если бы мы записали Репу вместо вашего сына, это было бы для вас экономией; вы не можете найти восьмисот рублей на дорогу”.
  Надежда сэкономить такую крупную сумму начала щекотать Бурака, и он приветливо улыбнулся ему.
  - Ба! - сказал он наконец. - Это всегда очень опасно.
  - Ну, это не на твоей совести.
  - Как раз этого я и боюсь, что все будет сделано твоей головой и отшлифовано моей.
  “ Как вам угодно; тогда заплатите восемьсот рублей.
  “Я не говорю, что мне не жаль денег”.
  “Но раз ты думаешь, что это вернется к тебе, почему ты сожалеешь? Однако не слишком рассчитывай на свое кресло мэра; они еще не все знают о тебе; если бы они только знали то, что знаю я...
  - Ты берешь больше канцелярских денег, чем я.
  - Я говорю не о канцелярии сейчас, а о временах чуть более ранних.
  “ О, я не боюсь! Я сделал то, что было приказано.
  - Ну, это ты объяснишь как-нибудь в другом месте.
  Сказав это, секретарь взял фуражку и вышел из канцелярии. Солнце стояло очень низко; люди возвращались с поля. Сначала секретарь встретил пятерых косарей с косами на плечах; они поклонились ему, сказав: “Хвалю”. Лорд-секретарь кивнул им своей напомаженной головой, но не ответил “На века”, поскольку рассудил, что образованному человеку это не подобает. То, что пан Жольжик был образован, знали все; и сомневаться могли только те, кто был либо зол, либо вообще имел дурные помыслы, — люди, для которых каждая личность, поднимающая голову над общим уровнем, была как соль в глазу и не давала им спать.
  Если бы у нас были правильные биографии всех наших знаменитых людей, мы бы прочитали в жизнеописании этого незаурядного человека, что свои первые знания он получил в Ословицах, столице Ословицкого округа, в котором также расположен район Барания-Глова. На семнадцатом году своей жизни этот юный Зользик дошел до второго класса и так же быстро пошел бы и выше, если бы внезапно не наступили бурные времена, которые навсегда прервали его карьеру в точных науках. Увлеченный обычным юношеским энтузиазмом, пан Жольжик, которого к тому же еще раньше преследовали несправедливые профессора, встал во главе более бдительных своих коллег, сочинял кошачью музыку для своих преследователей, рвал свои книги, ломал линейку и ручки и, отвергнув Минерву, начал новую карьеру. В этой новой карьере он дошел до должности общественного секретаря; и, как мы уже слышали, даже мечтал стать младшим инспектором. Он неплохо преуспел на посту секретаря. Точное знание
  вызывает уважение во все времена; и поскольку, как я уже отмечал, мой отзывчивый герой знал кое-что почти о каждом жителе округа, все испытывали к нему уважение, смешанное с определенной осторожностью, чтобы каким-либо образом не оскорбить столь необычную личность. Даже люди “интеллигентные”
  кланялись ему, а крестьяне поодаль снимали шапки, говоря:
  “Похвально”.
  Здесь я вижу, однако, что должен более ясно объяснить, почему пан Зользик не ответил на “Хваленый” обычным “Во веки веков”. Я уже упоминал, что он считал это неподобающим для образованного человека; но были и другие причины. Способности, которые полностью самодействуют, как правило, смелы и радикальны. Пан Зользик пришел к убеждению, что “душа - это дыхание; и на этом вопрос исчерпывается”.
  Более того, секретарь как раз в это время читал “Изабеллу Испанскую, или Тайны мадридского двора”, вышедшую в варшавском издательстве пана Бреслауэра. Этот роман, замечательный во всех отношениях, так понравился ему и проник так глубоко, что какое-то время у него даже был план бросить все и уехать в Испанию. “Марфори преуспел”, - подумал он.
  “почему бы мне тоже не добиться успеха?” Он действительно мог бы уехать, поскольку придерживался мнения, что “в его глупой стране человек просто идет на убыль”.
  но, к счастью, его задержали обстоятельства, о которых эта эпопея будет упомянута далее.
  На самом деле, в результате прочтения “Изабеллы Испанской”, которая периодически издавалась, к вящей славе литературы, паном Бреслауэром, пан Золзик очень скептически относился к духовенству, а следовательно, и ко всему, прямо или косвенно связанному с духовенством. Вот почему он не дал косарям обычного ответа “На веки веков”, а пошел дальше; он шел все дальше и дальше, пока не встретил девушек, возвращавшихся домой со жатвы с серпами на плечах. Они как раз проходили мимо большого бассейна и зашли,
  одна за другой, по-гусиному, задирая сзади юбки и обнажая красные ноги. Потом пан Зользик сказал: —
  “ Как поживаешь, синичка? - спросил я. И он останавливался на самой тропинке; когда какая-нибудь девушка проходила мимо, он хватал ее за талию, целовал, а потом толкал в лужу. Но это было просто ради забавы, и девочки закричали: “Эй! эй!”
  смеялись до тех пор, пока не стали видны их задние зубы. Позже, когда они ушли, секретарь не без удовольствия услышал, как они сказали друг другу: “Но это славный кавалер, это наш секретарь!” “ И он цветет, как яблоко! Третий сказал: “И голова у него пахнет розой; так что, когда он обнимает тебя за талию, у тебя просто кружится голова!”
  Секретарь пошел вперед, полный приятных мыслей. Но дальше, возле какого-то коттеджа, он услышал разговор о себе; и он остановился за забором. За забором был густой вишневый сад, в саду пели пчелы, а недалеко от ульев разговаривали две женщины. У одной в фартуке была картошка, и она чистила ее маленьким ножом, в то время как другая говорила:
  “Эй! моя Стахова, я так боюсь, что они заберут моего Франека и сделают из него солдата, что у меня мурашки бегут по коже”.
  “Вы должны обратиться к секретарю”, - ответил другой. “Если он не может вам помочь, никто не сможет помочь вам”.
  “А что я могу ему отнести, моему Стахову? К нему нельзя идти с пустыми руками. Бургомистр лучше; вы можете отнести ему белых раков, или сливочное масло, или белье из-под мышки, или курицу; он возьмет все, что угодно, без
  ворчит. Но секретарша не смотрит. О, он ужасно гордый! Для него вы должны просто развернуть свой носовой платок и достать рубль!”
  “Вы не станете ждать, ” пробормотал секретарь себе под нос, “ пока я возьму у вас яйца или курицу. Я что, какой-то взяточник? Но иди со своей курицей к мэру”.
  Размышляя таким образом, он раздвинул ветви вишни и собирался позвать женщин, как вдруг услышал позади себя стук брички. Секретарша обернулась и посмотрела. В бричке сидел пан Виктор, молодой студент, в сдвинутой набок фуражке и с сигаретой в зубах; бричкой управлял тот самый Франек, о котором женщины говорили минуту назад.
  Студент перегнулся через бортик брички, увидел пана Зользика, помахал ему рукой и крикнул:
  “ Как поживаешь, пан Золзик? Какие новости в деревне? Ты всегда укладываешь волосы на два дюйма глубже?
  “ Слуга моего господина благодетеля! - сказал Зользик, низко кланяясь. Но когда бричка отъехала на небольшое расстояние, он пробормотал:
  “Пусть твоя шея сломается до конца путешествия!”
  Секретарь терпеть не могла этого студента. Он был двоюродным братом Скорабевских и приезжал к ним в гости каждое лето. Золзик не только мог
  не выносил молодого человека, но боялся его как огня, потому что он всегда шутил; большой мошенник, он как будто нарочно выставлял Зользика дураком и был единственным человеком во всем заведении, который не обращал на него внимания. Однажды даже пан Виктор появился во время заседания общинного совета и прямо сказал Зользику, что он идиот, а крестьянам, что они не обязаны ему подчиняться. Зользик был бы рад отомстить; но — что он мог сделать студенту? Что касается других, то о каждом из них он знал хоть что-то, но о пане Викторе он не знал ничего.
  Приход этого студента пришелся ему не по душе, поэтому пан Жольчик пошел дальше с хмурым лицом и не останавливался, пока не подошел к домику, стоявшему немного в стороне от дороги. Когда он увидел это, его лоб снова просиял.
  Возможно, этот коттедж был беднее других, но выглядел опрятно. Пространство перед ним было чисто подметено, а во дворе разбросан сахарный тростник.
  Возле забора лежали поленья; в одном из них торчал топор с торчащей рукоятью. Чуть дальше был сарай с открытыми дверями; рядом с ним строение, служившее одновременно сараем и коровником; еще дальше было поле, на котором лошадь щипала траву и передвигалась со скованными ногами.
  Перед сараем была большая навозная куча, на которой лежали две свиньи.
  Рядом с этим прогуливались утки. Рядом с деревяшками петух рылся в земле среди щепок, и всякий раз, когда он находил зернышко или червяка, он кричал: “Кох! кох! кох! Куры в горячей спешке слетелись на зов и схватили лакомство, вырывая его друг у друга.
  У дверей коттеджа женщина подметала пеньку и пела: “Эй, та дада! Эй, та дада! da-da-na!” Рядом с ней, вытянув передние лапы, лежал пес; он отмахивался от мух, которые садились на его порезанное ухо.
  Женщина была молода, лет двадцати, и удивительно красива.
  На ней была белая рубашка, перетянутая красными тесемками, а на голове - обычная крестьянская шапка. Она была здорова, как гриб; широка в плечах и бедрах, тонка в талии, подвижна — одним словом, оленька.
  У нее были тонкие черты лица, небольшая голова и цвет лица, возможно, даже бледный, но слегка позолоченный солнечными лучами, очень темные глаза, брови, как будто нарисованные, маленький изящный носик и губы, похожие на вишни. Ее прекрасные темные волосы выбивались из-под чепца.
  Когда секретарь приблизился, собака, лежавшая рядом со скамейкой для вытирания мусора, поднялась, поджала под себя хвост и начала рычать, время от времени обнажая зубы, как будто смеялась.
  “ Кручек! ” закричала женщина тонким звучным голоском. “ Ты не хочешь лечь? Пусть черви покусают тебя!”
  “ Добрый вечер, ” начал Зользик.
  “ Добрый вечер, лорд-секретарь! ” ответила женщина, не переставая работать.
  - А ты дома? - спросил я.
  - Он работает в лесу.
  “Но это очень плохо; у меня с ним роман еще с коммуны”.
  Связь с коммуной для простых людей всегда означает что-то дурное. Женщина перестала работать, с тревогой посмотрела на секретаршу и озабоченно спросила:
  - Ну, и в чем дело? - спросил я.
  Зользик тем временем прошел через ворота и встал рядом с ней.
  - Давай поцелуемся, а потом я тебе расскажу.
  “ Держитесь подальше! ” сказала женщина.
  Но секретарю уже удалось обнять ее за талию и притянуть к себе.
  “ Я буду кричать! ” сказала она, энергично отстраняясь.
  “Красавица моя, Марыся!”
  “О, это просто оскорбление Бога! О!”
  Она сопротивлялась еще энергичнее, но пан Жольчик был так силен, что не отпустил ее.
  В этот момент ей на помощь пришел Кручек. Шерсть у него на спине встала дыбом, и он с яростным лаем прыгнул на секретаря; и, поскольку секретарь
  был одет в короткое пальто, Кручек схватил свои нанковые брюки, прошел сквозь нанку, зацепил кожу, прошел сквозь кожу, и когда он почувствовал сытость во рту, он начал бешено трясти головой и дергать.
  “ Господи Иисусе! Мария! ” воскликнул лорд-секретарь, забыв, что он принадлежит к эсприц-фортам.
  Но Кручек не ослаблял хватку до тех пор, пока секретарь не схватил деревянную палку и не стал бессчетное количество раз колотить его ею по спине; когда Кручек получил удар по позвоночнику, он отскочил, жалобно скуля. Но через некоторое время он снова набросился на мужчину.
  “Уберите эту собаку! уберите этого дьявола!” - кричал секретарь, в отчаянии размахивая палкой.
  Женщина прикрикнула на собаку и отправила ее за ворота. Затем она и секретарша молча посмотрели друг на друга.
  “О, несчастье мое! Почему ты смотрела на меня?” - спросила наконец Марыся, напуганная кровавым поворотом дела.
  “ Отомщу вам! - крикнул секретарь. “ Отомщу вам! Подождите!
  Репа будет солдатом. Я хотел спасти его. Но теперь — ты сам придешь ко мне! Отомщу тебе!”
  Бедная женщина побледнела так, словно кто-то ударил ее топором по голове; она раскинула руки, открыла рот, как будто она
  хотел что-то сказать, но секретарь тем временем поднял с земли свою фуражку с зеленым околышем и быстро пошел прочь, размахивая палкой в одной руке, а другой придерживая свои изрядно порванные брюки.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА II.
  НЕКОТОРЫЕ ДРУГИЕ ЛИЦА И НЕПРИЯТНЫЕ ВИДЕНИЯ.
  Примерно через час Репа вернулся домой из леса вместе с плотником Лукашем на повозке хозяина. Репа был дородным парнем, высоким, как тополь, сильным, только что вырубленным топором. Он ходил в лес каждый день, потому что землевладелец продал евреям весь лес, который был свободен от крестьянских привилегий. Репа получал хорошее жалованье, потому что он умел работать.
  Когда он поплевал на ладонь, схватил топор, с ворчанием ударил и нанес удар, сосна застонала, и от нее полетели щепки длиной в пол-локтя. При погрузке древесины на вагоны он также был первым человеком.
  Евреи, которые ходили по лесу с мерками в руках и смотрели на верхушки сосен, словно охотясь за вороньими гнездами, были поражены его силой. Дройсла, богатый купец из Ословиц, сказал ему:
  “ Ну, Репа! дьявол тебя забери! Вот тебе шесть грошей на водку. Нет, вот, подождите, здесь пять грошей на водку!”
  Но Репе было все равно — он просто размахивал топором до тех пор, пока в лесу не загремел гром; иногда для развлечения он оглашал лес своим голосом:
  “ Хоп! Хоп!
  Его голос пролетел среди деревьев и вернулся эхом. И снова не было слышно ничего, кроме грохота топора Репы; и иногда сосны тоже начинали переговариваться между собой ветвями с таким звуком, какой обычно бывает в лесу.
  Временами также пели дровосеки; и в пении Репа тоже был первым человеком. Слышали бы вы, как он гремел вместе с дровосеками песенкой, которой сам их научил:
  - Что-то крикнуло в лесу,
  B-u-u-u-u!
  И поразил ужасно,
  B-u-u-u-u!
  Это комар, упавший с дуба,
  B-u-u-u-u!
  И он сломал кость в плече,
  B-u-u-u-u!
  Это был честный комар,
  B-u-u-u-u!
  Он летит еле живой,
  B-u-u-u-u!
  И они спросили комара:
  B-u-u-u-u!
  Эй, разве врач не нужен?
  Б-у-у-у!
  Или какой-нибудь аптекарь?
  Б-у-у-у!
  Только лопата и кирка,
  B-u-u-u-u!”
  И в драммагазине Репа был первым во всем: он любил сивуху и быстро дрался, когда что-нибудь выпивал. Однажды он проделал такую дыру в голове домработницы Дамаза, что экономка Йозвова поклялась, что сквозь нее видна его душа. В другой раз, но это было, когда ему едва исполнилось семнадцать лет, он дрался в драмтеатре с солдатами, находившимися в отпуске. Пан Скорабевский, который в то время был мэром, отвел его в канцелярию и нанес ему пару ударов по голове, но только для вида, затем, удовлетворившись, спросил:
  “Репа, побойся Бога! Как ты справился с ними? Их было семеро против тебя”.
  “Ну, светлейший наследник, - ответил Репа, - их ноги были изношены маршированием, и в тот момент, когда я коснулся одной из них, она упала на пол”.
  Пан Скорабевский прекратил это дело. Долгое время он был очень дружелюбен к Репе. Крестьянки даже шептали друг другу на ухо, что Репа - его сын.
  “Это сразу видно, - говорили они. - у него храбрость дворянина, собачья кровь!”
  Но это было неправдой; хотя все знали мать Репы, никто не знал его отца. Репа сам платил арендную плату за коттедж и три морга земли, которые впоследствии стали его собственностью. Он обрабатывал свою землю; и, будучи хорошим работником, его дела шли хорошо. Он женился и встретил такую жену, что лучшей и за свечкой не сыщешь; и, конечно, он был бы преуспевающим, если бы не то, что слишком любил водку.
  Но что можно было сделать? Если кто—нибудь упоминал об этом, он сразу отвечал: -
  “Я пью на свои собственные деньги, а тебе какое до этого дело?”
  Он никого не боялся в деревне; только перед секретарем у него были хорошие манеры.
  Когда он издали увидел зеленую кепку, вздернутый нос и козлиную бородку, медленно идущего в высоких сапогах по дороге, он схватился за свою кепку. Секретарь также знал кое-что против Репы. Во время восстания Репе поручили нести определенные бумаги, и он их носил.
  Когда он пришел в тот день из леса к своему домику, Марыся бросилась к нему с громким плачем и стала звать:
  “О, бедняга, мои глаза недолго будут смотреть на тебя; о, я не буду долго ткать для тебя одежду и готовить для тебя пищу! Ты отправишься на край света, бедный несчастный!”
  Репа был поражен.
  - Ты ела дурман, женщина, или тебя укусил какой-нибудь зверь?
  “ Я не ел дурмана, и никакой зверь меня не кусал; но здесь был секретарь, и он сказал, что у тебя нет возможности сбежать из армии.
  Эй! ты пойдешь, ты пойдешь на край света!”
  Тогда он начал расспрашивать ее: как, что?— и она рассказала ему все, только утаила проделки пана Жольцика, потому что боялась, что Репа скажет какую-нибудь глупость секретарю или, не дай Бог, что еще! он нападет на него и таким образом навредит себе.
  “ Глупая ты женщина! ” сказала наконец Репа. “ Почему ты плачешь? В армию меня не возьмут, потому что я не по годам молод; кроме того, у меня есть дом, у меня есть земля, у меня есть ты, глупая женщина, и у меня там тоже есть этот мучной омар”.
  Говоря это, он указал на колыбель, где “замученный омар”, крепкий годовалый мальчик, брыкался и кричал так, что у мужчины закладывало уши.
  Женщина вытерла глаза передником и сказала:
  “ Тогда что же все это значит? Или он знает о бумагах, которые ты таскал из леса в лес?
  Теперь Рипа начал чесать в затылке. “В самом деле!” Через некоторое время он добавил: “Я пойду и поговорю с ним. Может быть, в этом нет ничего страшного”.
  “ Иди, иди! ” сказала Марыся. - и возьми с собой рубль. Без рубля к нему не подходи.
  Репа достал из пачки рубль и подошел к секретарше.
  Секретарь был холостяком, поэтому у него не было отдельного хозяйства, а жил он в четырехэтажном доме, стоявшем у дамбы, — так называемом
  “кирпичный дом”. Там у него были две комнаты с отдельным входом. В первой комнате не было ничего, кроме немного соломы и пары гетр; вторая служила одновременно приемной и спальней. В ней стояла кровать, почти не заправленная; на кровати две подушки без чехлов, с этих подушек постоянно падали перья; рядом был стол, на нем чернильница, перья, канцелярские книги, несколько номеров “Изабеллы Испанской”,
  издано паном Бреслауэром, два грязных воротничка английского производства, бутылочка помады, бумага для сигарет и, наконец, свеча в жестяном подсвечнике с красноватым фитилем и мухой, утонувшей в сале рядом с фитилем.
  У окна висело большое зеркало; напротив окна стояло бюро, на котором лежали самые изысканные туалетные принадлежности секретарши, -
  жакеты, жилеты невероятных расцветок, галстуки, перчатки, лакированные туфли и даже цилиндр, который лорд-секретарь надевал всякий раз, когда ему приходилось посещать столицу округа Ословицы.
  Кроме того, в момент, о котором мы пишем, в кресле у кровати лежали нанковые брюки лорда-секретаря; сам лорд-секретарь лежал на кровати и читал номер “Изабеллы Испанской”,
  опубликовано паном Бреслауэром.
  Его положение, не положение пана Бреслауэра, а положение секретаря, было ужасным, настолько ужасным, что для его описания потребовался бы стиль Виктора Гюго.
  Прежде всего, он чувствует сильную боль в своей ране. То чтение “Изабеллы”,
  что для него всегда было самым дорогим удовольствием и развлечением, теперь
  усиливается не только боль, но и горечь, терзающая его после того приключения с Кручеком. У него легкая лихорадка, и он едва способен собраться с мыслями. Временами его посещают ужасные видения. Он только что прочитал, как юный Серрано прибыл во дворец Эскуриал, покрытый ранами, после блестящей победы над карлистами.
  Юная Изабелла, бледная от волнения, принимает его. Муслин волнами вздымается над ее грудью.
  “ Генерал, вы ранены! ” дрожащим голосом говорит она Серрано.
  Тут несчастному Золзику кажется, что он действительно Серрано.
  “ Эй! эй! Я ранен! - повторил он сдавленным голосом. - О, королева, простите!
  Но пусть самый безмятежный...
  “ Отдыхай, генерал! Садись. Садись. Расскажи мне о своих героических подвигах.
  “Рассказать о них я могу, но о том, как сидеть, я никак не могу”, - в отчаянии восклицает Серрано. “Ой! — Простите, о королева! Этот проклятый Кручек! Я хочу сказать дону Хосе— "Ай, ай!" ”Ай!"
  Здесь боль прогоняет сновидения. Серрано оглядывается; свеча горит на столе и потрескивает, потому что как раз в этот момент она начинает жечь муху, упавшую в сало; другие мухи ползают по стене. это дом из четырех многоквартирных домов, а не дворец Эскуриала!
  Здесь нет королевы Изабеллы. К пану Зольцику возвращается присутствие духа. Он
  приподнимается в постели, смачивает тряпку в миске с водой, стоящей рядом с кроватью, и меняет повязку на ране.
  Затем он отворачивается к стене, дремлет или, скорее, видит сны наполовину во сне, наполовину наяву и снова отправляется, очевидно, с дополнительной почтой в Эскуриал.
  “Дорогой Серрано! любовь моя! Я сама перевяжу твои раны”, - шепчет королева Изабелла.
  Тогда волосы встают дыбом на голове Серрано. Он осознает весь ужас своего положения. Как он может отказаться повиноваться королеве и как он в этом случае может позволить перевязать свою рану? Холодный пот выступает у него на лбу, как вдруг — королева исчезает, дверь со скрежетом открывается, и перед ним стоит ни много ни мало дон Хосе, заклятый враг Серрано.
  “Чего ты хочешь? Кто ты?” - кричит Серрано.
  “Я - Репа!” - мрачно отвечает дон Хосе.
  Зользик просыпается во второй раз; эскуриал снова становится кирпичным домом, свеча горит, муха потрескивает на фитиле, и разбрызгиваются синие капли; в дверях стоит Репа, а за ним — но ручка выпадает из моей руки — в полуоткрытую дверь просунуты голова и плечи Кручека. Чудовище не сводит глаз с пана Жольжика и, кажется, смеется.
  Холодный пот действительно выступает на висках пана Жольжика, и в его голове проносится мысль: “Репа пришел переломать мне кости, а Кручек - помочь ему”.
  “ Что вам обоим здесь нужно? ” кричит он испуганным голосом.
  Репа кладет рубль на стол и отвечает:
  “ Великий, могущественный лорд-секретарь! Я пришел по поводу призыва на военную службу.
  “ Вон! вон! вон! ” кричит Зользик, к которому в одно мгновение приходит мужество. И, впадая в ярость, он поднимается, чтобы броситься на Репу; но в этот момент рана, полученная в карлистской войне, причиняет ему такую острую боль, что он снова падает на подушку, издавая сдавленные стоны.
  “Эй! ты!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  РАЗМЫШЛЕНИЯ И ЭВРИКА.
  Рана воспалилась.
  Я вижу, как мои честные читательницы начнут ронять слезы по моему герою, и поэтому, прежде чем кто-нибудь из них упадет в обморок, поспешу добавить, что мой герой умер не от раны. Ему была предначертана долгая жизнь. Если уж на то пошло, если бы он умер, я бы сломал перо и прекратил этот рассказ; но поскольку он не умер, я продолжаю.
  По правде говоря, рана воспалилась, но неожиданно это пошло на пользу господину секретарю канцелярии Барания-Гловы, и обернулось это очень простым образом: рана вытянула влагу из головы пана Жольжика, поэтому он начал мыслить более ясно и сразу понял, что до этого момента совершал чистую глупость. Ибо только послушайте: секретарь имел виды, как говорят в Варшаве, на жену Репы, и в этом нет ничего удивительного, потому что это была женщина, равной которой не было во всем округе Ословицы, поэтому он хотел избавиться от Репы. Если бы однажды Репу забрали в армию, пан Жольчик мог бы сказать себе: “А теперь порезвись, душа моя, без пальто”. Но заменить сына мэра Репой было не так-то просто. Секретарь - это сила. Зользик пользовался авторитетом среди секретарей; однако, к несчастью, он был не последним
  прибегать к вербовке. В данном случае приходилось иметь дело с районной полицией, с военным комиссаром, с начальником округа, с командиром охраны. По крайней мере, не все из них были заинтересованы в том, чтобы представить армии и государству Репа вместо Бурака. “Включить его в список призывников, и что дальше?” - спросил мой сочувствующий герой.
  - Они проверят список, и его нужно будет сравнить с приходскими записями; и поскольку заткнуть рот Репе будет трудно, они объявят выговор и, возможно, вышвырнут секретаря из его кабинета и таким образом покончат с этим делом“.
  Величайшие люди совершали безумства под влиянием страсти, но как раз в этом их величие, что они открывают глаза в надлежащее время.
  Зользик сказал себе, что, пообещав Бураку включить Репу в список новобранцев, он совершил свою первую глупость; подойдя к жене Репы и напав на нее у конопли, он совершил вторую; когда он напугал ее и ее мужа зачислением, он совершил третью глупость.
  О, возвышенный момент! в которой истинно великий человек говорит себе: “Я осел!” ты пришел в Барания-Глову, ты спустился, словно на крыльях, из той области, где возвышенное покоится на возвышенном, ибо Зользик ясно сказал себе: “Я осел!”
  Но должен ли он был отказаться от этого плана сейчас, когда он пролил за него свою кровь (в порыве энтузиазма он сказал, что кровь из его собственной груди)? Должен ли он был отказаться от этого плана, когда он освятил его новой парой брюк, за которые не заплатил портному Срулю, и парой нанковых туфель, он сам не знал, надевал ли их дважды?— Нет, и никогда! Напротив, теперь, когда к его планам против жены Репы добавилось желание отомстить обоим, а вместе с ними и Кручеку, Зользик поклялся себе, что будет дураком, если не обольет кожу Репы жиром.
  Он медитировал над методами в первый день, пока менял припарки; он медитировал на второй день, пока менял припарки; он медитировал на третий день, пока менял припарки; и знаете, что он придумал? Ну, он же ничего не придумал!
  На четвертый день охранник принес ему diachylum из аптеки в Ословицах; Зользик намазал его на ткань, приложил, и каким чудесным был эффект этого лекарства! Почти одновременно он воскликнул: “Я нашел это!” На самом деле, он что-то нашел.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IV.
  КОТОРАЯ МОЖЕТ НАЗЫВАТЬСЯ "ЗВЕРЬ В СИЛКАХ".
  Несколько дней спустя, я точно не знаю, пять или шесть, в отдельной комнате трактира в Барания-Глове сидели мэр Бурак, член городского совета Гомула и молодой Репа. Мэр взял свой бокал, —
  “Вы могли бы перестать ссориться, когда ссориться будет не из-за чего”.
  “Но я говорю, что француз не сдастся пруссаку”, - ответил Гомула, ударив кулаком по столу.
  “ Пруссак хитер, собачья кровь! ” ответил Репа.
  “ Что хорошего в том, что он хитер? Турок поможет французу, а турок самый сильный.
  “Что ты знаешь? Самый сильный - Харубанда [Гарибальда]”.
  “ Ты, должно быть, встал с кровати плечами вперед. Но где ты вытащил Харубанду?
  “Зачем мне было вытаскивать его? Разве люди не говорили, что он плыл вниз по Висле на лодках с огромной армией?" Но пиво в Варшаве ему не понравилось, потому что дома оно обычно лучше, поэтому он вернулся”.
  “Не лги понапрасну. Каждый Шваб 8 - еврей”.
  - Но Харубанда - не шваб.
  - Кто он такой? - спросил я.
  - Что “Ну и"? Он, должно быть, цезарь, и точка!
  - Вы ужасно мудры! - воскликнул я.
  - Ты не стал мудрее.
  “Но если ты такой мудрый, тогда скажи, как звали нашего праотца?”
  “ Как? Ядам, конечно.
  - Это христианское имя, но его фамилия?
  - А я знаю? - спросил я.
  “ Посмотри туда! Но я вижу. Его фамилия была Скрушила.
  - У тебя должен быть козырь.
  “Если ты не веришь, тогда послушай:—
  “‘Gwiazdo morza, któraś Pana
  Mlekiem swojém wykarmila
  Tyś śmiercì szczep, który wszczepił
  Pierwszy rodzic, wszczepił.’” 9
  “Ну, а разве это не Скрушила?”
  - На этот раз ты прав.
  “ Вам лучше выпить еще, ” сказал мэр.
  “За ваше здоровье, сплетники!”
  “Ваше здоровье!”
  “Хаим!”
  “Сулим!”
  “Дай бог счастья!”
  Все трое выпили; но поскольку это было во время франко-германской войны, член совета Гомула снова вернулся к политике.
  “Ну, выпей еще!” - сказал Бурак через некоторое время.
  “Дай Господь Бог счастья!”
  “Господь Бог вознаградит!”
  - Ну, за твое здоровье!
  Они снова выпили, и, поскольку они пили арак, Репа стукнул пустым стаканом по столу и сказал:
  “Ei! это было здорово! хорошо!”
  “ Ну что, выпьем еще? ” спросил Бурак.
  “Вылей это!”
  Репа покраснел еще больше; Бурак продолжал наполнять его стакан.
  - Но ты, - сказал он наконец Репе, - хотя и можешь одной рукой закинуть корзину с горохом на плечо, побоялся бы идти на войну.
  “Чего мне бояться? Если сражаться, то сражайся”.
  “Один человек маленький, но очень храбрый; другой сильный, но трусливый”, - сказал Гомула.
  “Это неправда!” - ответила Репа. “Я не труслива”.
  - Кто знает, кто ты такой?
  “Но я пойду”, - сказал Репа, показывая свой кулак, который был размером с буханку хлеба. “Если я ударю кого-нибудь из вас этим кулаком, вы разлетитесь на куски, как старая бочка”.
  - Но я мог бы и не делать этого.
  - Хочешь попробовать? - спросил я.
  “ Помолчите! ” перебил мэр. “ Вы собираетесь драться или как? Давайте еще выпьем.
  Они снова выпили, но Бурак и Гомула только облизали губы. Репа осушил целый стакан арака, так что у него побелели глаза.
  - А теперь давайте поцелуемся, ” сказал мэр.
  От этих объятий и поцелуев Репа разрыдался, что было признаком того, что он был изрядно пьян; затем он принялся жаловаться, горько оплакивая голубого теленка, который две недели назад ночью умер в его коровнике.
  “О, что это был за теленок, которого Господь Бог забрал у меня!” - жалобно воскликнул он.
  “Ну, не оплакивай теленка!” - сказал Бурак. “Министру пришло письмо от правительства, что леса, принадлежащие землевладельцу, перейдут к дачникам”.
  “ И по справедливости! ” ответила Репа. - Лес посадил хозяин?
  Затем он снова начал причитать:
  “Ой! что это был за теленок! Когда он ударил корову головой во время сосания, ее задняя часть взлетела к перекладине”.
  — Секретарша сказала...
  “ Что для меня секретарша? ” сердито спросила Репа. — Секретарша больше не для меня,
  “Он больше не для меня
  Чем Игнаци...”
  - Давайте выпьем еще! - воскликнул
  Они снова выпили. Репа как-то успокоился и сел на скамейку; в этот момент дверь отворилась, и на пороге показались зеленая фуражка, вздернутый нос и козлиная бородка секретаря.
  Репа, у которого фуражка была сдвинута на затылок, тут же швырнул ее на пол, встал и заорал:
  “Достойный похвалы”.
  “ Мэр здесь? ” спросила секретарша.
  “ Это он! ” ответили три голоса.
  Подошел секретарь, и в тот же момент подлетел Шмуль, лавочник, со стаканом арака. Зользик понюхал его, скорчил гримасу и сел за стол.
  На мгновение воцарилось молчание. Наконец Гомула начал:
  -Лорд-секретарь?
  -Что? - спросиля
  - Это правда насчет этого леса?
  “ Верно. Но вы должны написать петицию всей коммуной.
  “Я не буду подписываться”, - сказал Репа, который, как и все крестьяне, испытывал отвращение к тому, чтобы подписываться своим именем.
  “Никто не будет просить у тебя милостыню. Если ты не подпишешься, ты не получишь.
  Воля твоя”.
  Репа принялся чесать в затылке; секретарь, повернувшись к мэру и члену городского совета, сказал официальным тоном:
  “Насчет леса это правда, но каждый должен окружить свой участок забором, чтобы избежать споров”.
  “Вот именно, забор будет стоить дороже, чем стоит лес”, - вставил Репа.
  Секретарша не обратила на него никакого внимания.
  “Чтобы заплатить за забор, ” сказал он мэру и члену городского совета, “ правительство присылает деньги. Каждый получит ровную прибыль, потому что каждому достанется по пятьдесят рублей”.
  Глаза Репы просто вспыхнули, хотя он был пьян.
  “Если это так, я подпишусь. Но где деньги?”
  “ Деньги у меня, ” сказал секретарь. - А вот и документ.
  С этими словами он достал сложенный вчетверо лист бумаги и прочел что-то, чего крестьяне не поняли, хотя и пришли в большой восторг; но если бы Репа был более трезв, он бы увидел, что мэр пробормотал члену городского совета.
  Тогда, о чудо! Секретарь, вынимая деньги, сказал:
  “Ну, кто напишет первым?”
  Все подписались по очереди; когда Репа взял ручку, Зользик забрал документ и сказал:
  “Может быть, ты не хочешь? Все это по доброй воле”.
  “Почему я не должен хотеть?”
  “Шмуль! ” позвала секретарша.
  В дверях появился Шмуль. - Ну, чего желает лорд-секретарь? - спросил я.
  “Придите сюда как свидетель того, что все происходит по доброй воле”. Затем, повернувшись к Репе, он сказал: “Может быть, ты не хочешь?”
  Но Репа уже подписался и нарисовал на бумаге еврея не хуже Шмуля; тогда он взял у Зользика деньги, целых пятьдесят рублей, и, спрятав их за пазуху, воскликнул:
  - А теперь дайте нам еще арака!
  Шмуль принес его. Они выпили раз, потом другой; потом Репа положил кулаки на колени и начал дремать. Он кивнул один раз, кивнул второй; наконец он упал со скамейки, пробормотав: “Боже, будь милостив ко мне, грешному”, - и заснул.
  Жена Репы не пришла за ним; она знала, что если он будет пьян, то, возможно, оскорбит ее. Раньше он так и делал. На следующий день он просил у нее прощения и целовал ей руки. Когда он был трезв, он никогда не говорил женщине дурного слова; но иногда он нападал на нее, когда был пьян.
  Итак, Репа проспал всю ночь в трактире. На следующее утро он проснулся на рассвете. Он посмотрел, вытаращил глаза и увидел, что это не его коттедж, а театральная лавка, и не та комната, в которой они сидели накануне вечером, а общая комната, где находился прилавок.
  “Во имя Отца, Сына и Святого Духа!”
  Он пригляделся еще внимательнее; солнце всходило и светило сквозь цветные оконные стекла, а у окна стоял Шмуль, одетый в саван, с повязкой на голове и пластинкой на лбу; он стоял, кивал и громко молился.
  “Шмуль, собачья вера! ” крикнул Репа.
  Но Шмуль ничего не ответил. Он раскачивался взад и вперед, продолжая молиться.
  Тогда Репа почувствовал себя так, как чувствует себя каждый крестьянин, проведший ночь в питейном доме. Он почувствовал деньги.
  “ Господи, Мария! но что это? - спросил я.
  Тем временем Шмуль закончил молитву; он снял саван и шапочку, убрал их в комнате, затем вернулся медленным шагом, важный и спокойный.
  “Шмуль!”
  “Ну, чего ты хочешь?”
  “Что это за деньги, которые у меня здесь есть?”
  “Неужели ты не знаешь, глупый парень? Прошлой ночью ты договорился с мэром о том, чтобы занять место его сына; ты взял деньги и подписал соглашение”.
  Репа побледнел, как белая стена; потом он швырнул свою фуражку на пол, бросился на нее и заревел так, что задребезжали оконные стекла.
  “ А теперь уходи, солдат! ” флегматично сказал Шмуль.
  Полчаса спустя Репа приближался к своему коттеджу; его жена, которая в это время готовила завтрак, услышала скрип калитки и выбежала прямо от костра ему навстречу; она была очень рассержена.
  “ Ты пьяница! ” начала она.
  Но когда она посмотрела на этого мужчину, то испугалась, потому что едва знала его.
  - Что с тобой? - спросил я.
  Репа вошел в избу и сначала не мог вымолвить ни слова; он только сидел на скамейке и смотрел в пол.
  Но Марыся начала расспрашивать и в конце концов вытянула из него все.
  “Они продали меня”, - сказал он.
  Тогда она, в свою очередь, разразилась громким плачем; он за ней; ребенок в колыбели заревел; собака Кручек за дверью завыла так жалобно, что женщины с ложками в руках побежали по другим домам и спрашивали друг у друга:
  - Что случилось там, у Репы? - спросил я.
  - Должно быть, он избивает ее или что-то в этом роде.
  Между тем жена Репы горевала еще больше, чем сам Репа, потому что любила его, бедняжку, больше всего на свете.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА V.
  В КОТОРОМ МЫ ЗНАКОМИМСЯ С СУДЕБНЫМИ
  КОРПУС БАРАНИЯ-ГЛОВА И ЕГО ГЛАВНЫЕ ПРЕДСТАВИТЕЛИ.
  НА следующее утро состоялось заседание общинного суда. Собрались члены со всей округи, за исключением лордов, или знати.
  Хотя несколько дворян в округе были членами церкви, эти немногие, не желая отличаться от своих сверстников, придерживались политики, известной в Англии как невмешательство, политики, которую так высоко ценил известный государственный деятель Джон Брайт. Это воздержание, однако, не исключало прямого влияния
  “разведданные” о судьбе коммуны. Ибо, если какой-либо человек из
  У “разведки” было дело, он пригласил пана Зользика к себе домой накануне заседания суда, в комнату представителя “разведки” принесли водку и угостили сигарами; после этого дело было непринужденно обсуждено, затем последовал ужин, на который пан Зользик был приглашен с сердечными словами: “Ну, садись, пан Зользик, садись!”
  Пан Зользик сел, а на следующий день небрежно сказал бургомистру:
  “Вчера я обедал с Зарембами, Скорабевскими или Довборами.
  Хм! В доме есть дочь; мы понимаем, что это значит!”
  Во время ужина пан Зользик старался соблюдать хорошие манеры, есть различные проблемные блюда так, как он видел, как их едят другие, и старался,
  более того, не показывать, что близость с особняком доставляла ему слишком много удовольствия.
  Он был человеком, исполненным такта, умевшим вести себя везде; поэтому он не только не терял мужества в таких случаях, но и сам вступал в разговор, упоминая при этом об этом
  “достопочтенный комиссар” или тот “превосходный начальник”, с которым вчера или когда-то еще он сыграл небольшую партию по копейке за очко. Одним словом, он стремился показать, что находится в тесных отношениях с первыми лицами округа. Правда, он заметил, что во время его рассказов присутствующие как-то странно смотрели в свои тарелки; но он рассудил, что такова мода. После обеда его также не раз удивляло, что шляхтич, не дожидаясь, пока он попрощается, хлопнул его по плечу и сказал: “Ну, здравствуй, пан Жольчик”; но он опять рассудил, что так положено в хорошем обществе. Затем, пожимая на прощание руку хозяина, он почувствовал в ней что-то шуршащее; он согнул пальцы и, пожимая ладонь дворянина, собрал в себе это что-то “шуршащее”, не забыв, однако, добавить: “О, мой благодетель! между нами в этом нет необходимости. Что касается вашего дела, то вы можете быть спокойны, мой благодетель.
  При таком энергичном управлении и при врожденных способностях пана Золзика дела деревни, несомненно, шли бы наилучшим образом, если бы не одно несчастье, а именно то, что только в определенных случаях пан Золзик повышал голос и объяснял суду, как он должен рассматривать то или иное дело с юридической точки зрения. Другие дела, которым не предшествовало ничего особенного, были оставлены на усмотрение суда, и в ходе этого разбирательства он оставался безмолвным, к великому огорчению судей, которые тогда чувствовали себя просто без головы.
  Из дворян, или, точнее, из панов, только один, пан Флосс, арендатор Малых Последемповиц, заседал сначала в качестве судьи на сельских заседаниях; и он заявил, что в них должна принимать участие "интеллигенция”. Но это заявление повсюду было воспринято плохо. Знать сказала, что Пан Флосс должен быть "красным”, что, если уж на то пошло, было обозначено его именем. Крестьяне, с демократическим чувством собственной обособленности, утверждали, что господину не подобает сидеть на скамейке с крестьянами, лучшее доказательство чего содержалось в этом заявлении: “Эти господа так не поступают”. В общем, крестьяне упрекали пана Флосса в том, что он не является господином среди господ. Пану Зольцику он тоже не нравился, потому что пан Флосс не пытался завоевать его дружбу ни с чем, что шуршало, и однажды на заседании пан Флосс, как судья, даже приказал ему замолчать. Недовольство паном Флоссом было всеобщим; результатом чего стало то, что в одно прекрасное утро в присутствии всего собрания он услышал из уст судьи, сидевшего рядом с ним, следующее: “Вы не лорд! Пан Довбор - лорд; пан Скорабевский - лорд; но вы не лорд, вы выскочка”. Услышав это, пан Флосс, который как раз собирался купить "Круглую Волю", плюнул на все и оставил деревню на произвол судьбы, как раньше покинул город. Но дворянство сказало, что “он выдохся”, добавив, между тем, в защиту принципа невмешательства одну из тех пословиц, которые составляют мудрость народов; эта пословица стала доказательством того, что улучшить положение крестьян невозможно. Теперь совет, не обеспокоенный участием “разведки”, обсуждал свои собственные дела без помощи вышестоящих элементов и с помощью одного только разума Барании-Гловы, которого, более того, должно быть достаточно в силу принципа, что разума Парижа достаточно для Парижа. Наконец, несомненно, что практическое суждение, или, другими словами, так называемое “здравое крестьянское чутье”, стоит больше, чем любой разум другого элемента, и что жители страны принесли это здравое чутье с собой от рождения в указанную страну. Это, как мне кажется, не нуждается в демонстрации.
  И это сразу стало очевидным в деревне Барания-Глова, когда на вышеупомянутом заседании был зачитан вопрос правительства о том, отремонтирует ли совет за свой счет шоссе перед общинными землями, которое ведет в Ословицы. В целом, проект был крайне неугоден собравшимся призывным патриотам; поэтому один из местных сенаторов высказал блестящую идею о том, что нет необходимости улучшать дорогу, поскольку они могут проехать через луг пана Скорабевского. Если бы пан Скорабевский присутствовал на заседании, он, без сомнения, нашел бы что сказать против этой поправки pro bono publico; но его там не было, поскольку он придерживался принципа невмешательства. Проект перехода через луг был бы принят единогласно, если бы пан Зользик накануне не обедал у пана Скорабевского. За ужином он рассказал панне Ядвиге сцену удушения двух испанских генералов в Мадриде, о которой он прочитал в “Изабелле Испанской”, опубликованной паном Бреслауэром. После ужина, пожимая руку пану Скорабевскому, он почувствовал в своей ладони что-то шуршащее. Теперь секретарь, вместо того чтобы записать решение, отложил ручку, что всегда означало, что он хотел что-то сказать.
  “Лорд-секретарь хочет кое-что сказать”, - раздались голоса в собрании.
  “Я хочу сказать, что вы глупцы!” - флегматично ответил лорд-секретарь.
  Сила настоящего парламентского красноречия, даже краткого, настолько велика, что после вышеупомянутого заявления, которое было протестом против поправки Мидоу и в целом против административного управления со стороны органа Барания-Глова, этот же орган начал с беспокойством оглядываться по сторонам,
  и почесаться о свой благородный орган мышления, который в этом теле был безошибочным признаком более глубокого подхода к делу.
  Наконец, после продолжительного молчания, один из ее представителей ответил вопросительным тоном:
  “Почему мы дураки?”
  “Потому что вы дураки”.
  “Так и должно быть”, - произнес чей-то голос.
  “Луг есть луг”, - добавил второй.
  “Мы не можем обойтись без этого весной”, - закончил третий.
  В итоге поправка, предлагающая луг пана Скорабевского, была отклонена, официальный проект был принят, и каждому человеку распределили его долю в расходах на улучшение дороги в соответствии с присланной сметой.
  Справедливость до такой степени укоренилась в умах законодательного органа, что никому и в голову не приходило уклоняться, за исключением мэра и члена совета Гомулы, которые, чтобы загладить свою вину, взяли на себя бремя наблюдения за тем, чтобы все было сделано как можно быстрее.
  Однако следует признать, что такая бескорыстная жертва со стороны мэра и члена городского совета, как и любая добродетель, выходящая за рамки
  обычный лимит вызвал определенную зависть у других членов совета и даже вызвал один голос протеста, который звучал сердито:
  - Но почему вы не платите? - спросил я.
  “Зачем нам давать деньги, когда достаточно того, что вы платите?” - ответил Гомула.
  Это был аргумент, который, я надеюсь, не только здравый смысл Барания-Гловы, но и любого другого человека сочли бы неопровержимым. Голос протестующего некоторое время молчал, затем он произнес убежденным тоном:
  “Это правда!”
  Дело было улажено основательно, и они без промедления приступили бы к принятию решения другими, если бы не внезапное вторжение в законодательную палату двух поросят, которые, ворвавшись, как сумасшедшие, через открытую дверь, начали без всякой разумной причины летать по комнате, пробегая между ног мужчин и визжа пронзительными голосами.
  Разумеется, обсуждение было прервано; законодательный корпус бросился в погоню за незваными гостями, и какое-то время депутаты с редким единодушием восклицали: “Ах, черт возьми! ах цю!”, “Да заберет тебя паралич!” и тому подобное.
  Тем временем свиньи пробежали между ног пана Золзика и испачкали каким-то зеленым веществом его песочного цвета брюки; эту зелень невозможно было стереть, хотя пан Золзик вымыл ее глицериновым мылом и протер своей собственной зубной щеткой.
  Но благодаря решимости и энергии, которые никогда не покидали представителей коммуны и не покинули их в то время, свиней схватили за задние ноги и, несмотря на их самые энергичные протесты, вышвырнули за дверь. После этого можно было переходить к распорядку дня.
  В этом порядке был обнаружен иск, поданный жителем деревни по имени Срода против Пана Флосса. Случилось так, что быки Сроды, насытившись ночью клевером пана Флосса, к утру покинули эту юдоль слез и страданий и перенеслись в лучший мир, где живут быки. Срода в отчаянии передал все это печальное дело в суд и умолял о справедливости и избавлении.
  Суд проник в суть вопроса и со свойственной ему быстротой пришел к убеждению, что, хотя Срода намеренно пустил свой скот на поле пана Флосса, все же, если бы на этом поле росла, например, трава или пшеница, а не этот “мерзкий клевер”, быки до того момента обладали бы самым лучшим здоровьем и, конечно, не испытывали бы тех печальных приступов инфляции, жертвами которых они стали.
  Отталкиваясь от этой главной предпосылки и переходя дорогой, столь же логичной, сколь и законной, к второстепенной предпосылке, суд постановил, что в любом случае не Срода стал причиной гибели волов, а пан Флосс; следовательно, пан Флосс должен заплатить Сроде за своих волов и, в качестве предупреждения на будущее, он должен внести в деревенскую казну пять рублей на содержание канцелярии. Вышеупомянутая сумма, в случае отказа ответчика от выплаты, должна была быть взята с его молочной фермы Ицки Цвейнос.
  Затем были рассмотрены несколько дел гражданского характера, все из которых, поскольку они почти или отдаленно не касались добродушного Золзика, были решены с полной независимостью и на весах чистого правосудия зависели от здравого смысла Барании-Гловы.
  Таким образом, благодаря английскому принципу невмешательства, которого придерживалась вышеупомянутая “разведка", общая гармония и единодушие нарушались лишь мимолетными замечаниями, касающимися паралича, гниения кишечника и чумы, которые были произнесены в форме пожеланий как сторонами процесса, так и самими судьями.
  Я считаю, что благодаря также этому бесценному принципу невмешательства все споры могли решаться таким образом, что как выигрывающая, так и проигрывающая сторона всегда платили определенную сумму, относительно довольно большую, “в канцелярию”. Это косвенно обеспечивало то, что так желательно в деревенских учреждениях, - независимость мэра и секретаря, и имело силу отучить людей от сутяжничества и поднять мораль Барания-Гловы до уровня, о котором напрасно мечтали философы восемнадцатого века. Заслуживает внимания и то (мы воздерживаемся от выражения похвалы или порицания), что пан Жольжик всегда вносил в свои бухгалтерские книги только половину суммы, предназначенной для канцелярии, другая половина откладывалась на случай “непредвиденных обстоятельств”, в которых могли оказаться секретарь, мэр и советник Гомула.
  Наконец, суд приступил к рассмотрению уголовных дел; вследствие этого они приказали деревенскому полицейскому привести заключенных и поместить их в присутствии суда. Мне нет нужды добавлять, что в Барания-Глове была принята новейшая система тюремного заключения, наиболее соответствующая
  требования цивилизации, а именно одиночное заключение. Злые языки не могут поставить это под сомнение. Сегодня любой может убедить себя, что в загоне мэра Барания-Гловы целых четыре отделения. Заключенные сидят в них отдельно, в компании с животными, о которых определенная зоология, для удобства молодежи, гласит: “Свинья, животное, справедливо названное так из-за своей нечистоты и т.д.”, и которым природа абсолютно отказала в рогах, что также может служить доказательством ее мудрости. Здесь заключенные сидели в квартирах только с товарищами, что, как известно, не могло помешать им предаться размышлениям, обдумать совершенное ими зло и изменить жизнь.
  Полицейский без промедления отправился в эту тюрьму с камерами, и из этих камер перед судом предстали не двое преступников мужского пола, а мужчина и женщина; из этого читатель может легко сделать вывод, насколько деликатным был характер и насколько психологически сложными были дела, которые иногда приходилось решать суду Барания-Гловы. По правде говоря, это дело было очень деликатным,
  —
  Некий Ромео, иначе называемый Вах Рехнио, и некая Джульетта, иначе называемая Башка Джабянка, работали вместе с земледельцем, один - слугой, другая - служанкой. И, что толку скрывать, они полюбили друг друга, будучи не в состоянии жить друг без друга, точно так же, как Невазенде 11 не могла жить без Безевандехи. 11 Вскоре, однако, между Ромео и Джульеттой закралась ревность, ибо последняя однажды увидела, как Ромео слишком надолго задержался с Ягной из особняка. С тех пор несчастная Джульетта просто ждала удобного случая. Итак, в один прекрасный день, когда Ромео пришел с поля слишком рано, по мнению Джульетты, и настойчиво попросил подать ему ужин, дело дошло до вспышки гнева и объяснений с обеих сторон, в результате чего произошел обмен несколькими десятками ударов кулаком и половником. Следы этих
  следы ударов были видны в синих пятнах на идеальном лице Джульетты, а также на рассеченном лбу Ромео, который был полон мужской гордости. Суд должен был объявить, на чьей стороне было правосудие, и кто должен был выплатить остальные пять злотых, или, правильнее говоря, семьдесят копеек серебром, в качестве компенсации за любовный обман и результаты вспышки гнева.
  Порочное дыхание Запада еще не могло проникнуть в здравый умственный облик суда; поэтому, испытывая отвращение к женской эмансипации как к чему—то враждебному и противному более идеальному нраву славян, судьи предоставили право слова сначала Ромео, который, держась за рассеченный лоб, начал:
  “ Великий, могущественный суд! Но это свиное ухо уже давно не дает мне покоя.
  Я пришел домой, как любой порядочный человек, ужинать, а она накинулась на меня. ‘Ты, гнедой пес, ’ говорит она, ‘ хозяин еще в поле, а ты иди теперь в дом! Ты встанешь за печку и будешь моргать на меня. ’Я никогда не ругал ее; но когда она увидела меня с Ягной из особняка, когда я помогал девушке набирать воду из колодца, с этого момента она разозлилась на меня. Она швырнула мою тарелку на стол так, что еда чуть не разлетелась по ней, а потом не дала мне ее съесть; она высказала мне свое мнение таким образом: "Ты сын язычника, ты предатель, ты геометр, ты суфражистка!"
  Когда она сказала ”суфражистка", и только тогда, я дал ей по морде, и то только из-за гнева; но она тогда ударила меня половником по лбу".
  Тут идеальная Джульетта не смогла сдержаться; но, сжав кулак и сунув его под нос Ромео, она закричала визгливым голосом:
  “ Неправда! неправда! неправда! Ты лжешь, как собака!
  Затем она разрыдалась от всего переполнявшего ее сердца и, повернувшись ко двору, воскликнула:
  “Великий, могущественный корт! Я несчастная сирота. О, помогите мне, ради Бога! Я видел его с Ягной не у колодца; пусть они будут слепы!
  ‘Распутник! ’ воскликнул я. - Разве мало было случаев, когда ты говорил, что любишь меня так сильно, что тебе хочется ткнуть меня кулаком под ребро? Пусть он растает, пусть его язык превратится в кол! Не половником его следует бить по голове, а кленовой дубинкой. Солнце стояло еще высоко, но он пришел с поля и попросил чего-нибудь положить ему в желудок. Я разговариваю с ним, как с каким-нибудь хорошим человеком, вежливо: ‘Ах ты, негодяй, - говорю я, - хозяин еще в поле, а ты дома!’ Но я не называла его суфражистом; поскольку Господь Бог благ ко мне, я этого не делала! Но пусть он...
  В этот момент мэр призвал подсудимую к порядку, сделав ей замечание в форме вопроса:
  - Ты, зараза, не заткнешь ли ты свое рыло?
  Последовала минута молчания; судьи начали размышлять над приговором; и какое тонкое ощущение создавшейся ситуации! Они не присудили по пять злотых ни той, ни другой стороне; но, просто чтобы сохранить собственное достоинство и в назидание каждой любящей паре во всей Барании-Глове, они приговорили этих двоих провести еще двадцать четыре часа в тюрьме и выплатить по рублю каждому в канцелярию.
  “От Ваха Рехнио и Башки Жабянки по пятьдесят копеек каждому для канцелярии”, - записал пан Жользик.
  На этом заседание суда закончилось. Пан Зользик встал; он подтянул свои песочного цвета брюки и одернул фиолетовый жилет. Советники, намереваясь разойтись, уже взяли свои шапки и хлысты, как вдруг дверь, которая была закрыта после нашествия свиней, приоткрылась наполовину, и в ней показался Репа, мрачный, как ночь, а за ним его жена и собака Кручек.
  Женщина была бледна как полотно; ее миловидные, тонкие черты лица выражали печаль и смирение, а в больших глазах стояли слезы, которые потом потекли по ее щекам.
  Репа шел смело, запрокинув голову; но когда он увидел весь двор, он сразу потерял самообладание и довольно тихим голосом сказал:
  “Да будет хвала Ему!”
  “Во веки веков!” - хором ответили члены совета.
  “И зачем вы здесь?” - угрожающе спросил мэр. Мэр сначала растерялся, но потом взял себя в руки: “Какое вам дело? Вы что, дрались, что ли?
  “ Великий, могущественный двор, ” начал Репа. — Но позвольте светлейшему...
  “ Тише! тише! - перебила женщина. “ Дай мне сказать, а ты сиди тихо.
  Затем она вытерла слезы и нос передником и дрожащим голосом начала рассказывать всю историю. Ах! но к кому она пришла? Она пришла с жалобой на мэра и секретаршу, к мэру и секретарше.
  “Они забрали его, - сказала она. - они пообещали ему древесину, если он напишет свое имя; тогда он написал свое имя. Они дали ему пятьдесят рублей, но он был пьян и не знал, что продает свою жизнь, мою и маленького мальчика. Он был пьян, великий, могущественный корт, так пьян, как будто он не был Божьим созданием”, - продолжала она, теперь уже в слезах. “Конечно, пьяный человек не ведает, что творит; поэтому в суде, если кто-нибудь напишет что-нибудь, когда он пьян, они пощадят его, потому что скажут, что он не ведал, что творил. Ради Бога, помилуйте! Трезвый человек не продаст свою жизнь за пятьдесят рублей! Сжальтесь надо мной, и над ним, и над невинным ребенком! Что будет со мной, несчастной, одинокой, совсем одной на свете, без него, без моего бедного товарища! Дай бог вам за это счастья и вознагради вас во имя несчастных!”
  Тут рыдания прервали ее слова. Репа тоже плакал и время от времени вытирал нос пальцем. Лица членов совета вытянулись; они смотрели друг на друга, потом на секретаря и мэра, не зная, что делать, пока к женщине не вернулся голос, и она снова заговорила:
  “Этот человек ходит как отравленный. "Тебя я убью", - говорит он. ‘Я убью ребенка, я сожгу дом, но, - говорит он, - я не уйду, и я не уйду’. В чем я виноват, бедная женщина, или маленький мальчик? Его больше нет в поле, за косой или топором; но он сидит в доме и все вздыхает и вздыхает. Но я жду суда; так есть ли у вас, людей, Бог в ваших
  сердца, и не позволяйте твориться несправедливости. Иисус из Назарета! О Ченстохова Матерь Божья! заступись за нас, заступись!”
  Некоторое время не было слышно ничего, кроме рыданий женщины; наконец один пожилой член городского совета пробормотал:
  “Нехорошо напоять человека, а потом продавать его”.
  “Нет, это нехорошо”, - отвечали другие.
  “Да благословят вас Бог и Его Пресвятая Матерь!” - воскликнула женщина, падая на колени у порога.
  Мэр был пристыжен; член совета Гомула был встревожен не меньше; поэтому оба посмотрели на секретаря, который хранил молчание; но когда жена Репы закончила, он сказал ворчащим членам совета:
  “Вы дураки!”
  Наступила тишина, как при падении макового зернышка.
  “Здесь прямо написано, ” продолжал секретарь, - что если кто-либо вмешается в добровольный контракт, он будет судим морским судом. И знаете ли вы, дураки, что такое морской суд? Вы не знаете, дураки; морской суд — это...
  Здесь он достал носовой платок и вытер нос; затем холодным и официальным тоном продолжил свою речь: “Тот дурак, который из вас не знает, что такое морской суд, позвольте ему сунуть нос в тарелку, и он
  будет знать, что такое морской суд, пока не содерет седьмую кожу. Когда будет найден доброволец для человека, призванного на военную службу, пусть каждый из вас будет осторожен и не вмешивается в их дела. Контракт подписан; есть свидетели; и на этом дело кончается! Это понимается в юриспруденции; и если кто-то не верит, пусть посмотрит на процедуру и прецеденты. А если они к тому же пьют, что из того? Но разве вы не пьете, дураки, всегда и везде?”
  Если бы сама джастис с весами в одной руке и обнаженным мечом в другой вышла из-за печки мэра и внезапно оказалась среди членов совета, она не напугала бы их больше, чем этот морской суд, процедура и прецеденты. На некоторое время воцарилась глубокая тишина; только через некоторое время Гомула заговорил тихим голосом; все оглянулись на него, словно пораженные его смелостью.
  “ Это правда! Человек продает лошадь, он пьет; то же самое, если он продает быка, то и свинью тоже. Таков обычай”.
  “ Вот именно, мы пьем, но по обычаю, - вставил мэр.
  Тогда члены совета более смело обратились к Репе:
  “Что ж, если ты сварил пиво, выпей его”.
  “Или тебе шесть лет, или ты не знаешь, что делаешь?”
  - Кроме того, они не снесут тебе голову.
  “И когда ты пойдешь в армию, ты сможешь нанять мужчину; он займет твое место в доме и с женщиной”.
  Радость начала овладевать всем собранием.
  Внезапно секретарь снова открыл рот; все стихло.
  “Но вы не знаете, - сказал он, - куда вмешиваться и к чему не следует прикасаться. Что Репа угрожал своей жене и ребенку, что он обещал сжечь свой собственный дом, в это вы можете вмешаться и не оставить такое безнаказанным. Поскольку женщина пришла с жалобой, пусть она не уходит из этого суда без правосудия”.
  “Неправда, неправда!” - в отчаянии воскликнула женщина. “Я никогда не терпела от него никакого зла. O Jesus! О дорогие раны живого Бога!— неужели миру пришел конец?”
  Но суд действовал, и прямым результатом стало то, что Репа и его жена не только ничего не предприняли, но и суд, должным образом беспокоясь о безопасности женщины, решил обезопасить ее, заключив Репу в тюрьму на два дня.
  И чтобы подобные мысли не приходили ему в голову в будущем, было решено также, что он должен уплатить два с половиной рубля в канцелярию.
  Репа вскочил, как сумасшедший, и закричал, что он не пойдет в загон, а что касается штрафа канцелярии, то он отдаст не два рубля, а пятьдесят, полученные от мэра; и он бросил их на пол, крича:
  “Пусть их забирает тот, кто желает!”
  Поднялся страшный шум. Вбежал полицейский и стал тащить Репу; Репа замахнулся на него кулаком, он вцепился Репе в волосы. Она кричала до тех пор, пока один из членов совета не схватил ее за шею и не вытолкнул в дверной проем, ударив кулаком в спину, чтобы помочь ей выбраться; другие помогли полицейскому оттащить Репу в загон.
  Тем временем секретарь записал: “Из Вавронской репы один рубль двадцать пять копеек для канцелярии”.
  Жена Репы вернулась в свой пустой дом почти без чувств. Она ничего не видела перед собой и спотыкалась о каждый камень, заламывая руки над головой и крича: “Ооо! оо! оо!”
  У мэра было доброе сердце, поэтому, медленно направляясь с Гомулой к гостинице, он сказал:
  “ Мне немного жаль эту женщину. Дать им четвертинку горошка или что-нибудь в этом роде?
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VI.
  ИМОДЖИН.
  ЗДЕСЬ я надеюсь, что читатель в достаточной степени понял и оценил гениальный план моего отзывчивого героя. Пан Золзик, как уже было сказано, поставил мат Репе и его жене. Включение Репы в список ни к чему бы не привело. Но напоить его и добиться того, чтобы он сам подписал соглашение и взял деньги, - это было несколько запутанным делом, и это был ловкий трюк, который показал, что при стечении обстоятельств пан Зольцик мог бы сыграть известную роль. Мэр, который был готов выкупить своего сына за восемьсот рублей, - это, конечно, все его
  “коппер” с радостью согласился на этот план, тем более что пан Зользик был столь же умерен, сколь и добродушен, взяв за свое участие в деле всего двадцать пять рублей. Но даже эти деньги он взял без жадности, точно так же, как часть денег канцелярии он также без жадности отдал Бураку. Я должен признаться, что пан Зольцик всегда был в долгу у Сруля, портного из Ословиц, который снабжал весь регион ”чисто парижской" одеждой.
  И теперь, когда я вступил на путь исповеди, я не стану скрывать причину, по которой пан Зользик так тщательно одевался. Это проистекало, без сомнения, из эстетических соображений; но был и другой мотив, следующий: пан Зользик был влюблен. Не думайте, однако, что это была жена Репы. У него был к этой женщине, как он однажды выразился, “небольшой аппетит", и это все. Кроме того, пан Зользик был способен на чувство, которое
  достиг большего и был очень сложным. Мои читатели мужского пола, если не женского пола, наверняка догадываются, что объектом этих чувств могла быть не кто иная, как панна Ядвига Скорабевски. Не раз, когда на небе появлялась серебристая луна, пан Жольжик брал свою фисгармонию, на которой он искусно играл, садился на скамейку перед домом из четырех многоквартирных домов и, глядя в сторону особняка, пел с грустью, а иногда и со вздохом:
  “Но с самого рассвета,
  До поздней ночи я проливала слезы;
  По ночам я тяжело вздыхаю;
  Я потерял всякую надежду”.
  Голос приближался к особняку среди поэтической тишины летних ночей, и пан Зользик добавил через некоторое время:
  “О люди, о люди, люди бесчувственные,
  Почему вы отравили жизнь молодому человеку?”
  Если кто-нибудь обвинит пана Жольжика в сентиментальности, я отвечу, что он ошибается. Слишком трезвым был ум этого великого чиновника, чтобы быть сентиментальным. В его мечтах панна Ядвига занимала место Изабеллы Испанской, а он - место Серрано или Марфори. Но поскольку реальность не соответствовала его мечтам, этот железный персонаж однажды выдал себя в своих чувствах, а именно, когда по отношению к
  вечером он увидел возле дровяного сарая нижние юбки, сушащиеся на бельевой веревке; и по буквам Y. S. с короной у шва он узнал, что они принадлежали панне Ядвиге.
  Тогда скажи нам, благодетель, кто мог бы сдержаться? Пан Зользик не сдержался; он подошел и принялся пылко целовать одну из этих нижних юбок. Малгоска, горничная, увидев это, сразу же полетела в особняк со своим языком и сообщила, что “лорд-секретарь вытирал нос о нижнюю юбку молодой леди”. К счастью, однако, никто этому не поверил, и чувства лорда-секретаря никому не были раскрыты.
  Но была ли у него надежда? Не обижайтесь, мои благодетели, что она у него была. Всякий раз, когда он приходил в особняк, некий внутренний голос, правда, слабый, но усиливающийся, шептал ему на ухо:
  “Ну, теперь панна Ядвига сегодня за обедом будет давить тебе на ногу под столом”. “Хм! не обращайте внимания на блеск, ” добавил он с тем душевным величием, которое свойственно влюбленным людям.
  Чтение книг, изданных паном Бреслауэром, вселило в него веру в возможность различных изданий. Но панна Ядвига не только не наступила ему на ногу — кто может понять женщину? — она смотрела на него так, как смотрела бы на забор, или кошку, или тарелку, или что-нибудь в этом роде. Как сильно он страдал, бедняга, чтобы обратить на себя ее внимание! Не раз, завязывая галстук неслыханной расцветки или надевая новые брюки в сказочную полоску, он думал: “На этот раз она меня заметит!” Сам Сруль, когда приносил ему новый костюм, сказал: “Ну, в таких брюках можно было бы пойти с предложениями даже к графине!”
  Какая ему от всего этого польза? Он на обеде; входит панна Ядвига, надменная, незапятнанная, безмятежная, как государыня; ее халат шуршит складками, большими и малыми; она садится, берет ложку в свои тонкие пальцы и не смотрит на него.
  “Неужели она не понимает, что это дорого обходится!” - в отчаянии подумал Зользик.
  И все же он не терял надежды.
  “Если бы я только мог стать младшим инспектором!” - подумал он. “Мужчине не нужно выходить за дверь. От младшего инспектора до инспектора недалеко; у человека тогда была бы желтая карета, пара лошадей, и если бы даже тогда она пожала ему руку под столом—” Пан Зользик позволил себе еще дальше углубиться в неизмеримо отдаленные последствия этого пожатия руки; но мы не будем выдавать его мыслей, поскольку они были слишком сокровенными.
  Однако о том, какой богатой натурой был пан Жольчик, свидетельствует та легкость, с которой рядом с этим идеальным чувством к панне Ядвиге, которое, к тому же, отвечало аристократическим наклонностям молодого человека, в нем нашлось место не менее важному “маленькому аппетиту” - его чувству к жене Репы. Правда, жена Репы была, что называется, красивой женщиной; тем не менее, несомненно, что этот дон Хуан из Барания-Гловы не посвятил бы ей так много шагов, если бы не удивительное упрямство женщины, заслужившее наказания. Упрямство простой женщины, направленное против него, показалось пану Жольжику таким дерзким, таким неслыханным, что женщина не только сразу поняла в его глазах прелесть запретного плода, но и он решил преподать ей урок, которого она заслуживала. История с собакой Кручеком еще больше укрепила его в намеченной цели. Он знал, что жертва
  хотела защитить себя; поэтому он изобрел добровольный контракт Репы с мэром, который отдавал, по крайней мере внешне, на его милость или вражду самого Репу и всю его семью.
  Но жена Репы не отказалась от романа как от проигранного после собеседования у мэра. На следующий день было воскресенье, и она решила, как обычно, пойти в Липу и тотчас посоветоваться со священником. В Липе было два священника; один из них, приходской священник, каноник Улановский, такой старый, что его глаза вытаращились, как у рыбы, а голова постоянно двигалась, раскачиваясь из стороны в сторону; Марыся решила пойти не к нему, а к викарию, отцу Чижику, который был очень святым человеком и мудрым; поэтому он мог дать ей хороший совет и утешить ее. Она хотела пойти пораньше и поговорить с ним до мессы, но ей нужно было делать свою работу, а также работу своего мужа, потому что он был заперт в загоне.
  Прежде чем она успела подмести в коттедже, накормить лошадь, свиней, корову, приготовить завтрак и отнести его Репе в загон, солнце поднялось высоко, и она поняла, что не сможет поговорить со священником перед мессой.
  На самом деле, когда она пришла, службы уже начались. Женщины, одетые в зеленые куртки, сидели на кладбище и торопливо обувались в принесенные с собой туфли. Марыся сделала то же самое и направилась прямо в церковь.
  Отец Чизик читал проповедь; каноник в фуражке сидел в кресле сбоку от алтаря, вытаращив глаза и, как обычно, покачивая головой. Евангелие было прочитано. Отец Чизик проповедовал, я не знаю, по какой причине, альбигойскую ересь в Средние века и объяснял своим прихожанам, каким образом только они должны рассматривать эту ересь, а также буллу ex stercore, которая была выпущена против нее. Затем очень красноречиво и с большой внушительностью он предупредил свою паству, что
  простые люди, смиренные, как птицы небесные, поэтому дороги Богу, чтобы не слушать различных лжемудрецов и вообще людей, ослепленных сатанинской гордыней, которые сеют плевелы вместо пшеницы, иначе они собирали бы слезы и грех. Здесь, мимоходом, он упомянул Кондильяка, Вольтера, Руссо и Охоровича, не делая между ними никакого различия; и, наконец, он перешел к подробному описанию различных неприятностей, которым проклятые будут подвергаться на том свете. И другой дух вошел в жену Репы; ибо, хотя она не понимала, что говорил отец Чизик, она подумала: “Должно быть, он говорит красиво, раз он кричит так, что весь в поту, и люди вздыхают, как будто из них выходит последний вздох”.
  Проповедь закончилась, и месса продолжилась. Ei! Жена Репы молилась; она молилась так, как никогда прежде в своей жизни; она тоже чувствовала, что на сердце у нее стало легче.
  Наконец наступил торжественный момент. Каноник, белый, как голубь, вынес пресвятое причастие из зала, затем повернулся к народу и, держа в руке чудовище, подобное солнцу, держа его дрожащими руками у своего лица, некоторое время оставался с закрытыми глазами и склоненной головой, как бы переводя дыхание; наконец он произнес нараспев: “Перед столь великим таинством!”
  Народ тут же на сотню голосов взревел в ответ:
  “Мы падаем ниц,
  Пусть старый закон с заветом
  Уступите место новому;
  Вера будет дополнением
  К тому, что не согласуется с чувствами”.
  Гимн гремел так, что задребезжали оконные стекла; застонал орган; зазвонили большие и малые колокола; перед церковью загремел барабан; кадильницы испустили голубой дымок; солнце проникло в окно и осветило радужными красками эти клубы дыма. Посреди этого шума, благовоний, дыма и солнечных лучей пресвятое причастие на мгновение сверкнуло в вышине, затем священник опустил его, затем снова поднял, и этот белый старик с чудовищем показался каким-то небесным видением, наполовину скрытым дымкой благовоний и сияющим, от которого исходили благодать и утешение, сошедшие на все сердца и все благочестивые души. Эта благодать и этот великий покой приняли под крыло Божье и страдающую душу жены Репы.
  “О Иисус, сокрытый в пресвятом причастии! О Иисус! - воскликнула несчастная женщина. “ Не покидай меня, несчастная!” И из ее глаз потекли слезы; это были не те слезы, которые она пролила у мэра, а какие-то приятные слезы, хотя и крупные, как калькуттский жемчуг, но сладкие и умиротворяющие.
  Женщина упала перед величием Божьим лицом в пол, а потом она не поняла, что произошло. Ей казалось, что ангелы подняли ее, как тоненький листик, с земли и понесли на небеса, к вечному счастью, где она не видела ни пана Зользика, ни бургомистра, ни рекрутов
  списки, ничего, кроме сияния, и в этом сиянии был престол Божий, вокруг которого была такая слава, что ей пришлось закрыть глаза, и там были целые облака ангелов, похожих на птиц с белыми крыльями.
  Жена Репы лежала так долго, что, когда она встала, месса закончилась; церковь была пуста; благовония поднялись до потолка; последние люди были у дверей; а у алтаря старик тушил свечи, — поэтому она встала и пошла в дом священника поговорить с викарием.
  Отец Чижик как раз ужинал, но он сразу же вышел, когда ему сказали, что его хочет видеть какая-то плачущая женщина. Он был еще молод; лицо его было бледным и безмятежным; у него был белый высокий лоб и приятная улыбка.
  “ Чего ты хочешь, моя женщина? ” спросил он тихим, но ясным голосом.
  Она схватила его за ноги и рассказала ему всю историю, плача при этом и целуя ему руку; наконец, смиренно подняв на него свои черные глаза, она сказала:
  —
  “ О, совет, благодетель! совет! Я пришел к тебе за советом.
  “ И ты не ошибаешься, моя женщина, ” мягко ответил отец Чизик.
  “Но у меня есть только один совет, и он таков: принесите Богу все свои страдания.
  Бог испытывает Своих верующих. Он испытывает их так же сурово, как Иова, чьи раны зализывали его собственные собаки, или Азарию, на которого Бог наслал слепоту. Но Бог знает, что Он делает, и Он вознаградит тех, кто верен. Считайте несчастье, случившееся с вашим мужем, наказанием за его
  тяжкий грех пьянства, и благодари Бога за то, что, наказав его при жизни, Он может простить его после смерти”.
  Женщина посмотрела на священника своими темными глазами, встала и молча вышла, не сказав ни слова. Но по дороге она почувствовала, как что-то душит ее. Ей хотелось заплакать, но она не могла.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VII.
  ОКОЛО пяти часов пополудни на главной дороге между коттеджами вдали блеснули голубой зонтик, желтая соломенная шляпка с голубыми лентами и платье миндального цвета, отороченное голубым; это была панна Ядвига, вышедшая прогуляться после обеда; рядом с ней был ее двоюродный брат пан Виктор.
  Панна Ядвига была, что называется, хорошенькой молодой леди; у нее были черные волосы, голубые глаза, цвет лица как молоко, и, кроме того, она носила платье, сшитое с удивительной тщательностью, аккуратное и изысканное; от него исходил свет, придававший ей красоту. Ее девичья фигура была очаровательно очерчена, словно парила в воздухе. В одной руке она держала зонтик, в другой - платье, из-под которого виднелся край ее белой нижней юбки и стройные маленькие ножки, обутые в венгерские сапожки.
  Пан Виктор, который шел рядом с ней, хотя у него был огромный вьющийся светлый чуб и борода, которую он только что отпустил, тоже выглядел как картинка.
  Эта пара лучилась молодостью, здоровьем, весельем, счастьем; и, кроме того, в обоих чувствовалась та высшая, праздничная жизнь, жизнь крылатых полетов не только во внешнем мире, но и в мире мыслей, в мире
  более широких желаний, а также более широких идей, и порой на золотых и сияющих путях воображения.
  Среди этих хижин, по сравнению с детьми деревенских крестьян и всем этим обычным окружением, они казались существами с другой планеты. Было даже приятно думать, что между этой великолепной, развитой и поэтичной парой не было никакой связи, по крайней мере духовной, и прозаической жизнью деревни, полной серой реальности, наполовину животной.
  Они прошли дальше бок о бок, беседуя о поэзии и литературе, как это обычно делают вежливый кавалер и вежливая леди. Эти люди в домотканой одежде, эти крестьяне, эти женщины не понимали даже их слов и их языка. Приятно было думать об этом! — Признайтесь мне в этом, о вы, мелкое дворянство!
  В разговоре этой великолепной пары не было ничего такого, чего бы не слышали сотни раз прежде. Они порхали от книги к книге, как бабочки порхают с одного цветка на другой. Но такой разговор не кажется пустым и банальным, когда разговариваешь с дорогой маленькой душой; когда разговор - это просто холст, на который эта душа прикрепляет золотые цветы своих собственных мыслей и чувств, и когда время от времени ее внутренность раскрывается, как раскрывается внутренность белой розы. И, кроме того, такой разговор в каждом случае взлетает, как птица в воздухе, к лазурным сферам, прикрепляется к миру разума и поднимается, как вьющееся растение на шесте. Там, в деревенской гостинице, грубые люди пили и разговаривали крестьянскими словами о крестьянских вещах; но эта пара плыла в другой регион и на корабле, который, как говорится в песне Гуно,...
  “Мачты из слоновой кости
  Со знаменем из атласа,
  Руль из чистого румяного золота.
  Более того, уместно добавить, что панна Ядвига в целях самоподготовки вскружила голову своей кузине. В этих условиях чаще упоминаются стихи.
  - Вы читали последнее издание “Илая”? - спросил кавалер.
  “ Ты знаешь, пан Виктор, что я умираю из-за Эли. Когда я читаю его, мне кажется, что я слышу музыку; и невольно я применяю к себе этот стих Уйского:
  “Я лежу на облаке,
  Растаял в спокойствии,
  С мечтательной слезой на глазах:
  Я не слышу дыхания.
  Море фиалкового запаха
  Окружает меня;
  Вложив ладонь в ладонь,
  Я плыву... Я лечу...
  “ Ах! ” внезапно воскликнула она. “ Если бы я знала его, я уверена, что влюбилась бы в него. Мы должны понимать друг друга с полной уверенностью”.
  “ К счастью, он женат, ” сухо ответил пан Виктор.
  Панна Ядвига слегка наклонила голову, подавила полуулыбку на губах, пока на щеках у нее не появились ямочки, и, искоса взглянув на пана Виктора, спросила:
  - Почему ты говоришь “счастливо”?
  - К счастью для всех тех, кого жизнь не привлекла бы в случае, о котором вы только что упомянули.
  Когда он сказал это, пан Виктор был очень трагичен.
  - О, ты слишком многое приписываешь мне!
  Пан Виктор перешел к лирическим стихам: “Ты ангел —
  — О, все это достаточно хорошо, но давайте поговорим о чем-нибудь другом.
  - Значит, тебе не нравится Илай?
  - Минуту назад я начал его ненавидеть.
  “О, вы корчите уродливые рожи! Я прошу вас успокоиться и назвать мне вашего любимого поэта”.
  “Совинский, ” мрачно пробормотал пан Виктор.
  “ Но я просто боюсь его. Ирония, кровь, огонь — дикие вспышки гнева.
  “Такие вещи меня нисколько не пугают”, - сказал пан Виктор; при этом он выглядел таким отважным, что собака, выбежавшая из коттеджа, спрятала хвост под брюхо и в испуге попятилась.
  Теперь они подъехали к дому о четырех многоквартирных домах; в окне показались вздернутый нос, козлиная бородка и ярко-зеленый галстук; они остановились перед симпатичным коттеджем, увитым диким виноградом и выходившим задними окнами на пруд.
  “Вы видите, какой это милый маленький домик; это единственное поэтическое место в Барания-Глове”.
  - Что это за дом? - спросил я.
  Раньше это был приют. Здесь деревенские дети учились читать, пока их родители были в поле. Папа специально построил этот дом.
  -И что же в нем сейчас?
  — Теперь в нем бочонки с бренди...
  Но они не закончили своих размышлений, потому что подошли к большой луже, в которой лежало несколько свиней, “справедливо названных так за их грязь”. Чтобы обойти эту лужу, им нужно было пройти мимо коттеджа Репы, поэтому они повернули в том направлении.
  Жена Репы сидела на бревне перед воротами, упершись локтями в колени и подперев подбородок одной рукой. Ее лицо было бледным и как бы окаменело; глаза покраснели; взгляд был тусклым и бездумно устремленным вдаль. Она даже не слышала прохожих, но молодая женщина увидела ее и сказала:
  “Добрыйвечер!”
  Марыся встала и, подойдя, обхватила ноги панны Ядвиги и пана Виктора и беззвучно заплакала.
  “В чем дело?” - спросила молодая леди.
  “О, ты, моя золотая ягодка, моя заря! может быть, Бог послал мне тебя!
  Прими мою сторону, наше утешение!”
  Тут женщина рассказала все, прервав рассказ поцелуем рук молодой леди, вернее, ее перчаток, которые она запачкала слезами; молодая леди пришла в сильное замешательство; тревога ясно читалась на ее хорошеньком, важном личике, и она не знала, что сказать; но, наконец, она сказала с запинкой:
  “Что я могу тебе посоветовать, моя женщина? Мне очень жаль тебя. В самом деле — что я могу посоветовать? — иди к папе — может быть, к папе, — Но прощай”.
  Затем панна Ядвига приподняла свое платье миндального цвета так, что над сапогами показались полоски ее бело-голубых чулок, и они с паном Виктором прошли дальше.
  “Да благословит тебя Господь, прекраснейший цветок! ” крикнула ей вслед жена Репы.
  Панна Ядвига погрустнела, и пану Виктору показалось, что он увидел слезы в ее глазах; поэтому, чтобы прогнать грусть, он заговорил о Крашевском и других рыбках поменьше в литературном море; и в этой беседе, которая постепенно становилась все оживленнее, они оба вскоре забыли об этом “неприятном инциденте”.
  “ В особняк! ” тем временем сказала жена Репы. “ И именно туда мне следовало отправиться в первую очередь. Ei! Я глупая женщина!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VIII.
  У особняка было крыльцо, увитое виноградной лозой, и вид во двор, а также на дорогу, обсаженную тополями. Летом пан и пани Скорабевские пили кофе на этой веранде после обеда. Сейчас они сидели там, а с ними отец Улановский, отец Чизик и Столбицкий, горный инспектор. Пан Скорабевский был человеком довольно упитанным, румяным, с большими усами. Он сидел в кресле и курил трубку; пани Скорабевская разливала чай; инспектор, который был скептиком, шутил со старым каноником.
  - А теперь, преподобный бенефактор, просто расскажите нам об этой знаменитой битве, ” сказал он.
  Каноник приложил руку к уху и спросил:
  “Hei?”
  “ О битве! ” повторил инспектор более отчетливо.
  “ А! о битве? ” переспросил каноник и, так сказать, задумавшись, начал что-то шептать про себя и поглядывать вверх, как будто что-то припоминая. Инспектор состроил гримасу, готовый расхохотаться; все ждали продолжения,
  хотя они слышали это сто раз, потому что всегда уговаривали старика повторить это.
  “Ну, - начал каноник, “ я все еще был викарием, а приходским священником был отец Гладыш - я прав, отец Гладыш. Это он перестроил ризницу. Но вечный свет ему! — Ну, однажды после мессы я спрашиваю: ‘Отец Гладыш?’ А он спрашивает: ‘Что?’ ‘Мне кажется, из этого что-то выйдет", - говорю я. И он говорит: ‘Мне тоже кажется, что из этого что-нибудь выйдет’. Мы смотрим: из-за ветряной мельницы выходят несколько человек на лошадях, некоторые пешие, а рядом знамена и пушки. Тогда я сразу же думаю про себя, О! я думаю, с противоположной стороны идут овцы? но это не овцы, а всего лишь кавалерия. В тот момент, когда они увидели тех: Остановитесь! и с другой стороны тоже: остановитесь! В ту минуту, когда кавалерия выбежала из леса, эти направо, те налево, эти налево, те за ними. Тогда они видят: трудно! затем к ним. Когда они начали стрелять за горой, что-то вспыхнуло снова. ‘Ты видишь, отец Гладыш?’ Я говорю, и он отвечает:
  ‘ Я понимаю. И вот они были там, просто гремели из пушек и ружей; те к реке, эти не дают им переправиться; этот, тот, другой! Тогда у этих на какое-то время получается лучше, у других снова получается. Рев! дым! А потом в штыки! Все сразу, я думаю, они слабеют. ‘Отец Гладыш, ’ говорю я, ‘ они побеждают!’ И он говорит: ‘Мне тоже кажется, что они побеждают’. Едва эти слова слетели с моих губ, как эти бросились наутек! те, кто за ними. Потом топят, убивают, берут в плен, и я думаю: "Это конец", — Но какой конец! это — я говорю, просто, но! — ”
  Тут старик махнул рукой и, поглубже устроившись в кресле, как бы погрузился в раздумье; но голова его тряслась сильнее обычного, а глаза больше вытаращились.
  Инспектор плакал от смеха.
  - Отец Благодетель, кто с кем дрался, где это было и когда?
  Каноник приложил руку к уху и сказал:
  “Hei?”
  “Я просто умираю от смеха”, - сказал инспектор пани Скорабевски.
  - Может быть, сигару?
  -Может быть, кофе?
  -Нет, я не могу, от смеха.
  Скорабевские из вежливости посмеялись над инспектором, хотя им приходилось выслушивать этот рассказ каждое воскресенье. Всеобщее веселье было всеобщим, когда его прервал низкий, робкий голос из-за крыльца, сказавший:
  “Да будет хвала Ему!”
  Пан Скорабевский тотчас встал, прошел по крыльцу и спросил:
  - Но кто же там? - спросил я.
  - Это я, жена Репы?
  -Почему? - спросиля
  Женщина наклонилась к ребенку так низко, как только могла, и схватила его за ноги.
  “Я пришел за спасением, светлейший наследник, и за милосердием.
  “Моя дорогая женщина, дай мне покой даже в воскресенье!” - перебил пан Скорабевский с такой искренностью, как будто эта женщина нападала на него каждый будний день. “ Кроме того, ты видишь, что у меня гости. Так что я не оставлю их ради тебя.
  - Я буду ждать.
  “ Ну, тогда подожди. Кроме того, я не разорвусь надвое.
  Затем пан Скорабевский протиснулся обратно на крыльцо; женщина отошла к садовой ограде и смиренно стояла там. Но ждать ей пришлось достаточно долго. Лорд и леди развлекались беседой, и до ее ушей время от времени долетал радостный смех, который чудесным образом сжимал ее сердце, потому что она, бедняжка, не была склонна к смеху. Позже панна Ядвига и пан Виктор вернулись домой; и все вошли в дом. Солнце постепенно клонилось к закату. На крыльцо вышел лакей
  Ясек, которого пан Скорабевский всегда называл “друг другом”, и начал накрывать на стол к чаю. Он сменил скатерть, поставил на стол стаканы и со стуком положил в них ложки. Марыся все ждала и ждала. Ей пришло в голову вернуться в свой коттедж и вернуться позже; но она боялась, что тогда может быть слишком поздно; поэтому она села на траву у забора и дала грудь ребенку. Ребенок покормился и заснул, но нездоровым сном, потому что с утра он почему-то был слаб. Она тоже почувствовала, как жар и холод пробежали по ней с ног до головы.
  Временами ее охватывала зевота, но она не обращала на это внимания, она просто терпеливо ждала. Мало-помалу стемнело, и на куполе неба взошла луна. Стол был накрыт к чаю, на веранде горели лампы, но компания не выходила, потому что молодая леди играла на пианино.
  Жена Репы повторила “Ангела Господня” у ограды, а потом подумала, как пан Скорабевский спасет ее. Она не очень хорошо знала, каким образом; она не понимала, что он, по своему положению, был знаком с комиссаром и с начальником округа; что, если бы он только сказал слово, все было бы хорошо, и с Божьей помощью зло было бы устранено. Между тем она думала, что если бы Золзик или мэр выступили против, он знал бы, куда обратиться за справедливостью. “Молодой пан всегда был добр к людям, - подумала она, - поэтому он не бросит меня”. И она не ошиблась, потому что пан Скорабевский действительно был гуманным человеком. Она вспомнила, что он всегда был добр к Репе; более того, что ее покойная мать ухаживала за панной Ядвигой: так утешение вошло в ее сердце. То, что она ждала уже пару часов, казалось настолько естественным, что она не стала останавливаться, чтобы обдумать это.
  Теперь компания вернулась на крыльцо. Марыся увидела сквозь листья виноградной лозы, что молодая леди наливает чай из серебряного чайника, и, как говаривала ее мать, такую пахучую воду, что от нее весь день сладко. Все пили чай, беседовали и радостно смеялись. Только тогда Марысе пришло в голову, что в положении лордов всегда больше счастья, чем в положении простых людей; и она сама не знала, почему слезы снова потекли по ее лицу. Но эти слезы вскоре уступили место другому впечатлению. “Друг за другом” принесли дымящиеся блюда; и тут она вспомнила, что проголодалась, потому что не смогла взять в рот ужин, а утром выпила лишь немного молока.
  “О, если бы они дали мне хотя бы кости погрызть!” - и она знала, что они наверняка дадут, и не только кости; но она не осмеливалась просить, чтобы не обидеть и не вторгнуться в чужие дела в присутствии гостей; ведь этот пан Скорабевский мог рассердиться.
  Наконец ужин закончился; инспектор немедленно уехал; полчаса спустя оба священника заняли свои места в особнячной карете. Марыся увидела, как пан Скорабевский усаживает каноника; затем она решила, что момент настал, и приблизилась к крыльцу.
  Карета тронулась с места; пан Скорабевский крикнул кучеру: “Если ты перевернешь карету на набережной, я переверну тебя!” Потом он посмотрел на небо, желая узнать, какая погода будет завтра, и тут заметил в темноте белую рубашку женщины.
  - Кто там? - спросил я.
  - Жена Репы.
  “ А, это ты! Говори скорее, что нужно, а то уже поздно.
  Она повторила все снова; он слушал, все время попыхивая трубкой, а потом сказал:
  - Моя дорогая, я бы охотно помогла тебе, если бы могла, но я пообещала себе не вмешиваться в дела деревни.
  “ Я знаю, светлейшая наследница, ” сказала Марыся дрожащим голосом, “ но я подумала, что, возможно, ты, светлейшая наследница, сжалишься надо мной— ” Ее голос внезапно сорвался.
  “Все это очень хорошо, ” ответил пан Скорабевский, “ но что я могу сделать? Я не могу нарушить свое слово ради вас; и к шефу я не пойду из-за вас, потому что он и так говорит, что я постоянно надоедаю ему своими делами. У вас есть ваша коммуна, и если коммуна не может вам помочь, вы знаете дорогу к начальнику округа не хуже меня. Что я хотел сказать? Но иди с Богом, моя женщина.
  “Господь вознаградит”, - сказала жена Репы глухим голосом, хватая наследника за ноги.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IX.
  Выйдя из свинарника, РЕПА направился не прямо в свой дом, а в гостиницу. Известно, что в беде крестьянин начинает пить. Из трактира, движимый той же мыслью, что и его жена, он отправился к пану Скорабевскому и совершил глупость.
  Человек, который не трезв, не знает, что он говорит. Итак, Репа был упрям; и когда он услышал то же самое, что и его жена о принципе невмешательства, он ответил грубо; он не только не понял этого высокого дипломатического принципа из-за врожденной умственной тупости крестьян, но и ответил с той грубостью, которая также присуща им, и был выставлен за дверь.
  Вернувшись в коттедж, он сам сказал своей жене: “Я был в особняке”.
  “И ты ничего не получил”.
  Он ударил кулаком по столу: “Поджечь их, собачьи веры!”
  “ Замолчи, негодяй. Что сказал пан Скорабевский?
  “ Он отправил меня к начальнику округа. Может быть, он...
  - Вот и все, мы должны ехать в Ословицы.
  “Я пойду туда”, - сказала Репа. “Я покажу ему, что могу обойтись без него”.
  “Ты не уйдешь, бедняга, ты не уйдешь, мой дорогой; но я уйду. Ты напьешься, обнаглеешь и только увеличишь несчастье”.
  Сначала Репа не хотел уступать; но днем он пошел в гостиницу, чтобы утопить червяка, на следующий день то же самое; его жена больше ни о чем не спрашивала, она предоставила все воле Божьей, а в среду взяла ребенка и отправилась в Ословицы.
  Лошадь нужна была для полевых работ, поэтому она отправилась пешком, причем при свете дня, потому что до Ословиц было целых пятнадцать миль. Она подумала, что, возможно, встретит на дороге хороших людей, которые позволят ей посидеть даже на краю повозки, но она никого не встретила. Около девяти утра, усталая, сидя на опушке леса, она съела кусок хлеба и пару яиц, которые были у нее с собой в корзинке; затем она пошла дальше. Солнце начало припекать; поэтому, когда она встретила Хершека, арендатора Липы, который возил гусей в город, она попросила его позволить ей сесть в его повозку.
  “ С Богом, моя женщина, ” сказал Хершек, “ но здесь так много песка, что лошадь едва ли сможет тащить меня в одиночку. Дай злотый, и я отвезу тебя”.
  Тут Марыся вспомнила, что у нее есть только одна ческа (три копейки), завязанная в носовой платок. Она была готова отдать это еврею и предложила ему, но он ответил:
  “ Чески? Но ты не найдешь чески на земле; чески - это деньги, оставь их себе!
  С этими словами он хлестнул свою лошадь и поехал дальше. В мире становилось все жарче, и с женщины ручьем лился пот; но она шла изо всех сил, и час спустя уже входила в Ословицы.
  Тот, кто хорошо разбирается в географии, знает, что человек, въезжающий в Ословицы со стороны Барания-Глова, должен пройти мимо церкви, построенной до Реформации. В этой церкви давным-давно находился чудотворный образ Божией Матери; перед этой церковью и по настоящее время каждое воскресенье сидит целая улица нищих и пронзительными голосами просит милостыню.
  Поскольку был будний день, у ограды стоял только один нищий; но он, вытянув из-под своих лохмотьев голую ногу без пальцев, держал в руке крышку от коробки крема для обуви и пел:
  “Святой, небесный,
  Ангельская леди!”
  Увидев, что кто—то проходит мимо, он перестал петь и, еще сильнее оттолкнувшись ногой, заплакал, как будто с него сдирали кожу:
  “О, сострадательные люди! Бедный калека просит подаяния! Пусть Господь Бог Милосердный даст вам все блага на земле!”
  Когда жена Репы увидела его, она развязала платок, взяла чески и, подойдя к нему, сказала:
  -У тебя есть пять грошей?
  Она хотела дать ему только один грош, но когда нищий почувствовал шесть грошей в своих пальцах, он начал оскорблять ее: “Ты отказываешь в чески Господу Богу, и Господь Бог не откажет тебе в помощи. Отправляйся в ”паралич", пока я в хорошем настроении".
  Тогда женщина сказала себе: “Пусть это будет во славу Божью”, - и пошла дальше. Когда она пришла на рыночную площадь, то испугалась. Найти Ословицы было легко, но заблудиться в Ословицах было еще легче, и действительно, это место было не из шутливых. Поезжай в новую деревню, и тебе придется расспрашивать, где живет тот или иной человек; но каково это должно быть в таком месте, как Ословицы!
  “Я заблужусь здесь, как в лесу”, - подумала Марыся.
  Ничего не оставалось, как расспрашивать людей. Расспросить о комиссаре было легко, но когда она пришла к нему домой, то узнала, что он уехал в столицу. Что касается начальника округа, они сказали ей, что она должна искать его в его офисе. Но где был офис? Эй! глупая, глупая женщина, это в Ословицах, и нигде больше!
  Она все искала и искала офис в Ословицах; наконец она увидела что-то вроде дворца, такого большого, что это наводило ужас, а перед ним бесчисленные повозки, кареты и еврейские повозки. Марысе показалось, что здесь какой-то праздник. “ Но где же здесь контора? ” спросила она у какого-то человека в сюртуке, схватив его за ногу.
  - Ты стоишь перед ним, женщина.
  Она набралась храбрости и вошла во дворец. Она посмотрела еще раз. Там было полно коридоров, справа дверь, слева дверь, дальше двери и еще раз двери, и на каждой какие-то буквы. Она осенила себя крестным знамением и, тихо и робко открыв первую дверь, очутилась в большой комнате, разделенной на кабинки, как в церкви. За одним прилавком сидел человек в сюртуке с позолоченными пуговицами, с авторучкой за ухом; перед прилавками стояло множество самых разных людей. Мужчины платили и платили, а человек в сюртуке курил сигарету и выписывал квитанции, которые раздавал мужчинам.
  Тот, кто взял квитанцию, вышел. Тогда Марыся подумала, что там нужно заплатить, и ей стало жаль своих чески, поэтому она с большой робостью подошла к барьеру.
  Но никто даже не взглянул на нее. Она стояла там, стояла; прошло около часа, одни входили, другие выходили; часы за барьером тикали, а она все стояла там. Наконец количество людей как-то уменьшилось, и, наконец, никого не осталось. Чиновница села за стол и начала писать. Затем она осмелела и заговорила: —
  “Слава Иисусу Христу!”
  - Кто там? - спросил я.
  “Светлейший вождь...”
  - Это финансовый отдел.
  “Светлейший вождь!”
  - Говорю вам, это финансовый отдел.
  - Но где же шеф? - спросил я.
  Чиновник указал ручкой на дверь.
  -Вот! -воскликнуля.
  Она снова вышла в коридор. Туда? но куда? Повсюду были двери без номера; в которые ей предстояло войти? Наконец она увидела среди разных людей, которые ходили туда-сюда, крестьянина, стоявшего с кнутом в руке, и направилась прямо к нему.
  “Отец”.
  - Но чего ты хочешь? - спросил я.
  - Откуда ты родом? - спросил я
  - От Липы; но почему?
  - Где здесь вождь? - спросил я.
  - А я знаю? - спросил я.
  Тогда она спросила какого-то человека с позолоченными пуговицами, но не в сюртуке, а с дырками на локтях. Он даже не стал слушать, он просто ответил:
  “У меня нет времени!”
  Снова женщина вошла в первую попавшуюся дверь; бедняжка, она не заметила, что там висело объявление: “Лицам, не относящимся к службе, вход воспрещен”. Она не принадлежала к службе; уведомления она, как уже было сказано, не видела.
  Войдя, она увидела пустую комнату, под окном скамейку, на скамейке кто-то сидел и дремал. Дальше была дверь в другую комнату, в которой она увидела идущих мужчин, они были во фраках и в униформе.
  Она подошла к мужчине, который дремал на скамейке; в его присутствии она немного осмелела, потому что он казался крестьянином, а на вытянутых перед ним ногах были дырявые сапоги. Она оттолкнула его руку.
  Он проснулся, посмотрел на нее, а потом крикнул: —
  “Это запрещено!”
  Бедная женщина вскочила на ноги, и он захлопнул за ней дверь.
  В третий раз она очутилась в коридоре. Она села возле какой-то двери и с поистине крестьянским терпением решила сидеть там до скончания веков. “И, кроме того, кто-нибудь может спросить”, - подумала она. Она не плакала, она просто потерла глаза, потому что они чесались, и ей показалось, что весь коридор со всеми его дверями начинает кружиться вокруг нее.
  Рядом с ней были люди, один справа, другой слева. Хлопают двери!
  хлоп! и люди разговаривали друг с другом; она могла слышать: “Хару!
  хару!” - совсем как на ярмарке.
  Но в конце концов Бог сжалился над ней. Из двери, рядом с которой она сидела, вышел статный дворянин, которого она видела в Липской церкви; он наткнулся на нее и спросил:
  - Почему ты сидишь здесь, женщина?
  “Жду шефа”.
  “ Здесь шериф, а не шеф полиции.
  Дворянин указал на дверь дальше по коридору: “Там, где зеленая табличка. Но не ходи к нему, потому что он занят. Подожди здесь, он должен пройти.
  И аристократ пошел дальше; но Марыся посмотрела ему вслед таким взглядом, каким посмотрела бы на своего ангела-хранителя, и все же ей пришлось ждать достаточно долго. Наконец дверь с зеленой табличкой с грохотом отворилась; из нее вышел немолодой военный и очень быстро зашагал по коридору. Эй! сразу было видно, что он вождь, потому что вслед за ним устремилось множество просителей, подбегавших то справа, то слева, и до ушей Марыси донеслись восклицания: “Одно короткое слово, господин вождь!” “Милостивый вождь!”
  Но он не слушал и продолжал. При виде него глаза женщины потемнели. “Да свершится воля Божья”, - пронеслось у нее в голове; она бросилась на середину коридора и, опустившись на колени с поднятыми руками, преградила им путь.
  Он увидел ее и остановился; вся процессия остановилась.
  “В чем дело? ” спросил он.
  “ Святейший вождь! И она не могла продолжать; она была так напугана, что голос застрял у нее в горле: ее язык превратился в деревянный кол.
  - В чем дело? - спросил я.
  “ О, о! согласно списку...
  “Что это? Они хотят, чтобы ты служил в армии? Эй?” - спросил шеф.
  Просители немедленно хором расхохотались, чтобы поддержать хорошее настроение вождя; но он сразу же сказал этим придворным:
  “ Я умоляю тебя! Я умоляю тебя замолчать!
  Затем он нетерпеливо сказал женщине:
  “ Быстрее! В чем дело? — потому что у меня нет времени.
  Но она совсем потеряла голову от смеха публики и невпопад выпалила: “Бурак, Репа! Репа! Burak, O!”
  “ Она, должно быть, пьяна, - сказал один из тех, кто стоял ближе.
  “Она оставила свой язык в коттедже”, - добавил другой.
  “ Чего вы хотите? ” спросил шеф еще более нетерпеливо. - Вы пьяны, что ли?
  “O Jesus! Мария! ” воскликнула женщина, чувствуя, что последняя дощечка спасения уходит у нее из рук. “Самый священный вождь...”
  Но на самом деле он был очень занят, потому что сбор уже начался, а в округе было много дел; к тому же он не мог разговаривать с женщиной, поэтому махнул рукой и сказал:
  “ Водки! водки! А женщина молодая и симпатичная.
  Затем он повернулся к ней таким голосом, что она чуть не провалилась сквозь пол:
  “Когда ты протрезвеешь, изложи это дело коммуне, и пусть коммуна изложит его мне”.
  Он поспешно продолжил, и просители последовали за ним, повторяя: “Одно короткое слово, лорд-вождь!” “Милостивый вождь!”
  Коридор был пуст; там было тихо; только ее маленький мальчик заплакал. Тогда она проснулась, словно ото сна, встала, подняла ребенка и начала петь голосом, который казался ей чужим.
  Она вышла из здания. Небо было затянуто облаками; на горизонте гремел гром. Воздух был душным.
  Что происходило в душе женщины, когда она во второй раз проходила мимо старой церкви, возвращаясь в Барания-Глову, я не берусь описывать.
  Ах! если бы панна Ядвига оказалась в подобном положении, я мог бы написать сенсационный роман, в котором взялся бы убедить самого закоренелого позитивиста в том, что в этом мире еще есть идеальные существа. Но в панне Ядвиге каждое впечатление достигло бы самосознания; отчаянная борьба души выразилась бы в не менее отчаянных, а потому очень драматичных словах и мыслях. Этот порочный круг, это глубокое и болезненное чувство беспомощности, слабости и непреодолимого сопротивления, эта роль листа в бурю, тусклое знание
  то, что спасения нет ни с какой стороны, ни с земли, ни с небес, несомненно, вдохновило бы панну Ядвигу на монолог, не менее насыщенный, чем ужас ее положения; это мне нужно было бы просто записать, чтобы создать репутацию.
  Но жена Репы? Крестьяне, когда они страдают, просто страдают, не более того.
  Эта женщина, попавшая в сильную руку несчастья, была просто подобна птице, терзаемой злобным ребенком. Она пошла вперед; ветер подгонял ее; пот струился у нее по лбу; вот и вся история. Временами, когда больной ребенок открывал рот и начинал тяжело дышать, словно готовый умереть, она звала его: “Ясек, о Ясек, сердце мое!” И она прижалась материнскими губами к разгоряченному лбу малыша. Она миновала дореформационную церковь и направилась дальше в поле, пока внезапно не остановилась: навстречу ей шел пьяный крестьянин.
  По небу плыли тучи, все гуще и гуще, и в них готовилось что-то вроде грозы; время от времени сверкала молния; но мужик ничего не спрашивал, он распускал полы пальто по ветру, натягивал шапку на уши и, шатаясь, шел то вправо, то влево, напевая:
  “В сад пошел Додо,
  Он пошел купить пастернака,
  Но я отдам Додо
  Дубинкой по ноге,
  Тогда Додо побежит.
  Uu, du!”
  Увидев жену Репы, он остановился, открыл глаза и закричал: —
  “О, давайте отправимся к пшенице,
  Потому что ты добрая женщина!”
  И он попытался схватить ее за талию. Испугавшись за себя и ребенка, она отскочила в сторону, мужчина последовал за ней; но, будучи пьяным, он упал. Правда, он сразу же поднялся, хотя и не погнался за ней; он только поднял камень и швырнул его вслед женщине с такой силой, что засвистел воздух.
  Она почувствовала боль в голове; перед ней сразу потемнело; и она опустилась на колени. Она помнила только одно, “ребенка”, и бросилась бежать дальше. Она остановилась под крестом и, оглядевшись, увидела, что мужчина находится в полверсте от нее и, пошатываясь, бредет в сторону города.
  В этот момент она почувствовала какое-то странное тепло у себя на шее; она положила туда руку и, посмотрев на свои пальцы, увидела кровь.
  У нее потемнело в глазах, она потеряла сознание.
  Когда она пришла в себя, ее плечи опирались на крест; вдалеке приближалась карета из Довборко, а в ней молодой пан Довбор с гувернанткой из особняка.
  Пан Довбор не был знаком с женой Репы; но она знала, кто он такой, она видела его в церкви; тогда она подумала поспешить к экипажу и умолять его, ради Божьей милости, забрать хотя бы ребенка, пока не разразилась буря; она поднялась на ноги, но не смогла двинуться дальше.
  Тем временем подъехал молодой человек и, увидев незнакомую женщину, стоявшую у креста, крикнул:
  “ Женщина! женщина! присаживайся.
  — Пусть Господь Бог...
  “Но на земле, на земле.
  Этот молодой Довбор был известным во всей округе шутом; он нападал таким образом на всех на дороге, подшучивал над ними, как в данном случае, а затем ехал дальше. Его смех и смех гувернантки донеслись до ушей жены Репы; затем она увидела, как они начали целоваться, и вскоре после этого они исчезли вместе с экипажем в темной дали.
  Жена Репы осталась одна. Но не зря люди говорят: “Женщин и жаб ты не убьешь даже косой”. Примерно через час она снова потащилась дальше, хотя ноги подгибались под ней.
  “В чем виноват маленький ребенок, золотая рыбка, Господи Боже!” - повторяла она, прижимая больного Ясека к груди.
  И тут ее охватила лихорадка, потому что она начала бормотать, словно пьяная.
  “В коттедже стоит пустая колыбель, а моя ушла на войну со своим ружьем”.
  Ветер сорвал чепец с ее головы; ее прекрасные волосы рассыпались по плечам и развевались на ветру. Внезапно сверкнула молния; удар грома прогремел так близко, что ее окутал запах серы, и она присела на корточки. Это привело ее в себя, и она воскликнула: “Но Слово стало плотью!”
  Она посмотрела на небо, которое бушевало, безжалостное, бушующее, и начала петь дрожащим голосом: “Тот, кто заботится о себе!” Какая-то зловещая металлическая вспышка упала с облаков на землю. Она пошла в лес у дороги; но там было еще темнее и страшнее. Время от времени слышался шум, как будто испуганные деревья шептали друг другу оглушительным шепотом: “Что будет! О!
  ради Бога! Затем наступила тишина. Снова из глубины леса послышался чей-то голос. Дрожь прошла по телу женщины; она подумала, что, возможно, “злой дух” смеется над лесными дьяволами, или, возможно, хозяин в любой момент пройдет мимо в ужасном танце.
  “Только бы выбраться из леса, только бы выбраться из леса! - думала она. - а там, впереди, за лесом, мельница и хижина мельника Ягодзинского”.
  Она бежала из последних сил, хватая воздух пересохшими губами.
  Тем временем небесные шлюзы разверзлись над ее головой; дождь, смешанный с градом, лил как из ведра; налетел ветер, да с такой силой, что деревья пригнулись к земле; лес наполнился туманом, паром, волнами дождя; дороги не было видно; деревья гнулись к земле, ревели и раскалывались; вокруг ломались сучья, а затем наступила темнота.
  Женщина почувствовала слабость. “Спасите меня, о люди!” - закричала она слабым голосом, но никто не мог ее услышать. Ветер загнал голос обратно в ее горло. Затем она поняла, что не может идти дальше.
  Она сняла с головы косынку, фартук, разделась почти до сорочки и укутала ребенка; затем, увидев неподалеку плакучую березу, подползла к ней чуть ли не на четвереньках и, положив ребенка под ветви, сама упала рядом с ним.
  “О Боже, прими мою душу!” - воскликнула она и закрыла глаза.
  Буря бушевала еще некоторое время и наконец утихла. Но вот наступила ночь; в промежутках между облаками засияли звезды.
  Под березой лежала белая неподвижная фигура женщины.
  “ Сейчас! - произнес чей-то голос в темноте. Через некоторое время вдали послышался шум фургона и шлепанье лошадиных копыт по лужам.
  Это был Хершек, коров-фермер из Липы, который продал своих гусей в Ословицах и возвращался домой. Увидев жену Репы, он спустился со своего фургона.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА X.
  ПОБЕДА ГЕНИЯ.
  ХЕРШЕК забрал женщину из-под березы и хотел отвезти ее в Барания-Глову; но по дороге он встретил Репу, который, видя, что надвигается буря, взял свою повозку и поехал встречать свою жену. Она пролежала в постели всю ночь и весь следующий день, но на следующий день встала, потому что маленький мальчик заболел. Пришли ее сплетницы и разозлили ребенка освященными гирляндами; и тогда старая Цисова, жена кузнеца, наколдовала болезнь с помощью сита в руках и черной курицы. На самом деле ребенку это сразу помогло; но еще большая проблема была с Репой, который наливался водкой сверх всякой меры; с ним было невозможно договориться ни по одному пункту.
  Странное дело, когда Марыся пришла в себя и спросила о ребенке, вместо того чтобы проявить свою нежность, он мрачно сказал:
  “Ты будешь летать по городам, и дьявол заберет ребенка. Я бы отдала это тебе, если бы ты потерял его!” Только тогда женщина почувствовала сильную боль от такой неблагодарности и голосом, идущим прямо из сердца, попыталась упрекнуть его; но она не смогла пойти дальше, чем крикнуть: “Ваврон!”
  И она посмотрела на него сквозь слезы. Репа чуть не спрыгнул с сундука, на котором сидел. Некоторое время он молчал, а затем сказал
  изменившимся голосом: “Моя Марыся, прости мне эти слова, ибо я вижу, что причинил тебе зло”. Тогда он взревел громким голосом и начал целовать ей ноги; и она сопровождала его слезами. Он чувствовал, что недостоин такой жены. Но это согласие длилось недолго. Горе, которое гноилось, как рана, сразу же начало разжигать их ненависть друг к другу.
  Когда Репа вернулся домой, пьяный или трезвый, он ни слова не сказал своей жене, а сел на ящик и уставился в землю с волчьей мордой.
  Он мог сидеть так целыми часами, словно окаменев. Женщина хлопотала по комнате, работала, как и раньше, но тоже молчала. Позже, когда один хотел заговорить с другим, было как-то неловко. Так они и жили, словно в глубокой обиде, и в избушке царила гробовая тишина.
  И что они могли сказать, поскольку оба знали, что помощи им ждать неоткуда, что их судьбе пришел конец? Через несколько дней в голову этого человека начали приходить какие-то дурные мысли. Он пошел исповедоваться к отцу Чизику; священник не дал ему отпущения грехов и велел прийти на следующий день; но на следующий день Репа, вместо того чтобы пойти в церковь, отправился в гостиницу.
  Люди слышали, как он говорил, будучи пьяным, что если Господь Бог не поможет ему, он продаст свою душу дьяволу; и они начали сторониться его. Над коттеджем, так сказать, висело проклятие. Люди разбрасывали репортажи, острые, как кнуты нищих, и говорили, что мэр и секретарь поступили правильно, ибо такой негодяй навлечет только Божье возмездие на всю Баранию-Глову.
  И против этой женщины старые сплетники начали говорить несозданные вещи.
  Так получилось, что колодец Репы иссяк. И Марыся пошла за водой к колодцу перед гостиницей; и по дороге она услышала, как мальчики говорят друг другу:
  “Вон идет жена солдата!” “Не жена солдата, а жена дьявола!”
  Она пошла дальше, не сказав ни слова, но увидела, как они перекрестились. Она взяла кувшин, чтобы идти домой, и там, перед гостиницей, стоял Шмуль. Увидев ее, он достал фарфоровую трубку, которая висела у него на бороде, и позвал ее.
  “Марыся!”
  Она остановилась и спросила: “Чего ты хочешь?”
  “ Вы были в деревенском суде? ” спросил он.
  - Я был.
  - Вы были со священником? - спросил я.
  - Я был.
  “ Вы были в особняке? - спросил я.
  - Я был.
  - Вы ходили к шефу? - спросил я.
  - Я так и сделал.
  -И у тебя ничего нет?
  Она просто вздохнула, и Шмуль продолжил: —
  “Ну, вы такие дураки, что во всей Барания-Глове нет ничего глупее. И зачем вы пошли?”
  “Куда мне было идти?”
  “Где?” - спросил еврей. - “И по какому договору?" На бумаге; если бумаги нет, то нет и контракта; порвите бумагу, и этого достаточно”.
  - О, как вы говорите! - воскликнула она. - Если бы я могла достать эту бумагу, я бы давно ее порвала.
  “ Но разве вы не знаете, что бумага у секретаря? Что ж! Я знаю, что вы многое можете с ним сделать; он сам сказал мне: ”Пусть жена Репы придет и спросит меня, и я, - сказал он, - разорву бумагу, и дело с концом".
  Марыся ничего не сказала, но взяла кувшин за ухо и пошла к кирпичному дому; тем временем на улице стемнело.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XI.
  НЕСЧАСТЬЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ.
  Большая Медведица уже спустилась вниз, а треугольник поднялся, когда в коттедже Репы скрипнула дверь; тихо вошла его жена. Она вошла и остановилась, словно прикованная к полу, потому что думала, что ее муж, как обычно, будет спать в гостинице; но он сидел на сундуке у стены, упершись кулаками в колени, и смотрел в пол. В дымоходе догорали угли.
  “ Где ты был? ” мрачно спросила Репа.
  Вместо ответа она упала на пол и лежала у его ног, сильно рыдая. “Ваврон! Ваврон! ” воскликнула она. “ Ради тебя я поддалась позору. Он обманул меня, затем оскорбил и выставил вон.
  Ваврон, сжалься надо мной, хотя бы ты, сердце мое! Ваврон! Ваврон!”
  Репа достал из ящика свой топор.
  “Нет, ” сказал он спокойным голосом, “ наконец-то пришел твой конец, бедная женщина.
  Уходи из этого мира сейчас, ибо ты его больше не увидишь; ты больше не будешь сидеть в хижине, бедная женщина; ты будешь лежать на церковном дворе...”
  Она посмотрела на него с ужасом.
  - Ты хочешь убить меня?
  “Ну, Марыся, - сказал он, - не теряй времени даром; перекрестись, и тогда будет конец; ты даже не почувствуешь этого, бедняжка”.
  - Ваврон, ты действительно этого хочешь?
  -Положи голову на ящик.
  “Ваврон!”
  “Положи голову на ящик! ” крикнул он с пеной на губах.
  “О, ради Бога, спасите меня! Люди! sa—”
  Послышался глухой удар, затем стон и удар головой об пол; затем второй удар, более слабый стон; затем третий, четвертый, пятый и шестой удары. На пол хлынула струйка крови; угли в камине погасли. Дрожь пробежала по женщине с головы до ног; затем ее тело вытянулось и застыло неподвижно.
  Вскоре после этого широкий кровавый пожар разорвал темноту; здания особняка были объяты пламенем.
  ЭПИЛОГ.
  А теперь я кое-что шепну тебе на ухо, читатель. Они бы не взяли Репу в армию. Соглашения, подобного тому, что было в гостинице, было недостаточно. Но, видите ли, крестьяне не знают этих вещей;
  “интеллекта”, благодаря нейтральности, тоже немного! поэтому пан Зользик, который немного разбирался в этом, рассчитал, что в любом случае роман затянется, и страх бросит женщину в его объятия.
  И этот великий человек не ошибся. Вы спрашиваете, что с ним случилось?
  Репа, когда он поджег здания особняка, собирался отомстить ему, но при крике “Пожар!” поднялась вся деревня, и Зользик сбежал.
  Он продолжает работать секретарем в Барания-Глове, и в настоящее время у него есть надежда стать избранным судьей. Он только что закончил читать “Барбару Убрик” и надеется, что панна Ядвига в любой день сможет пожать ему руку под столом.
  Оправдаются ли эти надежды на судейство и давление, покажет будущее.
   OceanofPDF.com
  ОРГАНИСТ Из ПОНИКЛЫ.
  Снег был сухим, скрипучим и неглубоким, но у Клена были длинные ноги, поэтому он быстро шел по дороге из Заграби в Пониклу. Он шел тем бодрее, что надвигался хороший мороз, и одет был скудно: в короткое пальто и еще более короткую овчинную шинель поверх него, в черные брюки и тонкие залатанные сапоги. Кроме того, в руке у него был халат, на голове - кепка, подбитая ветром, в желудке - пара стаканов арака, в сердце - восторг, а в душе - множество причин для восторга.
  В то утро он подписал контракт с каноником Краевски как будущий органист "Пониклы". До этого времени он бродил, как какой-нибудь несчастный цыган, от постоялого двора к постоялому двору, от свадьбы к свадьбе, от ярмарки к ярмарке, от фестиваля к фестивалю, ища наживы со своим слугой или на органе, на котором играл лучше любого органиста в тех краях. Теперь ему предстояло наконец остепениться и вести размеренную жизнь под собственной крышей. Дом, сад, сто пятьдесят рублей в год, другие заработки при случае, личное положение, почти наполовину духовное, занятие служением Богу, — кто бы не уважал такое положение?
  Не так давно любой мацек в Заграбье или Поникле, поселившись на нескольких моргах земли, смотрел на пана Клена как на ничтожество; теперь люди снимали перед ним шляпы. Органист, да еще в таком огромном приходе...
  это был не пучок соломы! Клен уже давно мечтал об этом месте; но пока был жив старый Мельницкий, об этом не стоило и думать.
  пальцы старика одеревенели, и играл он плохо; но каноник ни за что не прогнал бы его, так как проработал у него двадцать лет.
  Но когда “лиза” так сильно поразила старика в самое сердце, что через три дня он умер, пан Клен без колебаний попросил эту должность, и каноник без колебаний дал ее, потому что лучшего органиста в тех краях было не найти.
  Как к пану Клену пришло такое умение играть на ватмане, органе и различных других инструментах, в которых он разбирался, было трудно понять. Он не получил этого подарка от своего отца, потому что его отец, житель Заграби, в молодости служил в армии и на старости лет музыкой не занимался; он плел пеньковые веревки и не играл ни на каком инструменте, кроме трубки для курения, которая всегда была у него в усах.
  С детства Клен только и делал, что слушал музыку везде, где звучала музыка.
  Будучи подростком, он отправился "раздувать мехи” для Мельницкого в Пониклу.
  Позже, когда некоторые музыканты приехали в Заграбье, он сбежал с ними. Он прогуливался с этой компанией целые годы. Бог знает, где он играл, наверняка где бы это ни происходило: на ярмарках, свадьбах и в церквях; только когда труппа распалась или умерла, он вернулся в Заграбье, бедный, как церковная мышь, изможденный и живущий, как птичка на ветке. Он продолжал играть, иногда для публики, иногда для Господа Бога.
  И, хотя люди упрекали его в отсутствии стабильности, он прославился. В Заграбье и Поникле о нем говорили: “Клен, просто Клен. Но когда он начинает играть, это не оскорбляет Господа, а доставляет удовольствие человеку!” Другие говорили ему: “Побойся Бога, пан Клен, что за дьявол сидит в тебе?”
  И на самом деле в этом худом негодяе с длинными ногами сидел какой-то дьявол. При жизни Мельницкого, всякий раз, когда он заменял старого органиста по большим праздникам и фестивалям, он иногда полностью забывался за органом. Это случалось, особенно в середине мессы, когда люди в церкви были поглощены молитвой, когда кадильницы распространяли благовония по всему нефу, и все живое пело, когда Клен выходил, и служба, со звоном больших и малых колоколов, с запахом мирры, амбры и душистых растений, с мерцанием огней и блеском чудовища, так возвышала каждую душу, что вся церковь, казалось, улетала на крыльях в небо. Каноник, то поднимая, то опуская чудовище, в экстазе закрывал глаза, и пан Клен делал то же самое в хоре; и ему казалось, что играет сам орган; что голоса из жестяных труб вздымаются, как волны, текут, как реки, устремляются, как потоки, бьют, как фонтаны, льются, как дождь; что они наполняют всю церковь; что они под куполом и перед алтарем, в клубах благовоний, в свете солнца и в душах людей, — одни ужасные и величественные, как гром, другие - как свист ветра. пение людей, говорящих живыми словами, а иногда и сладкое, тонкое, как падающие бусины или трели соловьев. А после мессы пан Клен спустился с хоров ошеломленный, с вытаращенными глазами, словно после сна; но как простой человек, он сказал и подумал, что переутомился. Каноник в ризнице сунул ему в руку немного денег и прошептал на ухо несколько похвал; затем он вышел к людям, столпившимся вокруг церкви; и там они приподняли перед ним шляпы, хотя он жил квартирантом в Заграбье; и они восхищались им сверх всякой меры.
  Но пан Клен прошел перед церковью, чтобы не слышать: “Эй! Смотри! Вон идет Клен!” Но он поехал повидаться с тем, что было ему дороже всего в Заграбье, в Поникле и вообще во всем мире, с панной Олькой, дочерью плиточника
  из Заграби. Она вцепилась в его сердце, как лесной клещ, своими глазами, похожими на звездочки чертополоха, своим ярким лицом и губами, красными, как вишни.
  Сам пан Клен в те редкие минуты, когда он смотрел на этот мир здраво и видел, что плиточник не отдает ему свою дочь, думал, что было бы лучше отпустить ее; но он с ужасом чувствовал, что не может отпустить ее; и с великой тревогой повторял про себя: “Эй! она забралась внутрь! Ты не вытащишь ее клещами!”
  Несомненно, ради нее он перестал бродить, ради нее он жил; и когда он играл на органе, ему казалось, что она слушает, и поэтому он играл лучше.
  И она, полюбив с самого начала его “музыкальный талант”, впоследствии полюбила его самого; и этот пан Клен был для нее дороже всего на свете, хотя у него было странное смуглое лицо, глаза, смотревшие куда-то в другую сторону, короткое пальто, еще более короткое, а ноги длинные и стройные, как у аиста.
  Но "отец”, плиточный мастер, хотя у него тоже по большей части было пусто в карманах, не хотел отдавать Ольку Клену. “Любой посмотрит на девушку, - сказал он. - Зачем такому парню, как Клен, вершить ее судьбу?” и он с трудом впускал мужчину в дом, а иногда и вовсе не впускал его.
  Но когда умер старый Мельницкий, все сразу изменилось.
  Клен, подписав контракт, со всех ног помчался к плиточнику.
  “Я не говорю, ” сказал ему плиточник, - что что-то непременно должно произойти немедленно; но органист - это не бродяга”. И, пригласив его в дом, он угостил его араком и угостил как гостя. И когда вошла Олька, отец радовался вместе с молодыми людьми, потому что Клен стал мужчиной; у него будет свой дом, сад и, рядом с каноником, он будет самым великим человеком в Поникле.
  Итак, Клен просидел с ними с полудня до вечера, к великому удовольствию себе и Ольке; и теперь он возвращался по дороге в Пониклу, по скрипучему снегу и в сумерках.
  Дело готовилось к заморозкам, но какое дело пану Клену? Он просто шел все быстрее и быстрее; и, пока шел, он думал о том дне, думал об Ольке, и ему было тепло. Более счастливого дня в его жизни еще не было.
  После пустой, безлесной дороги, через замерзшие луга, покрытые снегом, то красным, то синим под небом, он нес свою радость, как фонарь, который должен был освещать его в темноте. Он снова и снова вспоминал все, что произошло: свой разговор с каноником; подписание контракта; каждое слово, сказанное плиточником и панной Олькой. Когда они ненадолго остались одни, она сказала ему: “Для меня все было едино! Я бы и без этого уехала с тобой, Антон, даже за море, но для отца так лучше!” Он с большой благодарностью поцеловал ее в локоть, сказав: “Да вознаградит тебя Бог, Олька, во веки веков, аминь!” И теперь, когда он вспомнил об этом, ему стало немного стыдно за себя, за то, что поцеловал ее в локоть и за то, что сказал ей слишком мало; он чувствовал, что, если бы плиточник позволил, она пошла бы с ним на край света.
  Такая честная девушка! И потом, она бы пошла с ним, если бы это было необходимо
  по той пустой дороге в снегу. “О ты, мое чистое золото! ” подумал пан Клен. - Раз это так, ты будешь леди“. Затем он пошел еще быстрее, и снег заскрипел еще громче.
  Вскоре он начал думать: “Такая женщина не обманет мужчину”. Затем им овладела великая благодарность. И действительно, если бы Олька была там, с ним, он бы не выдержал; он бы швырнул своего парня на землю и прижал ее к своей груди изо всех сил. Часом раньше ему не следовало вести себя иначе; но так бывает всегда: где бы человек ни должен был что-то сделать или сказать от чистого сердца, он
  “становится дураком, и у него деревянный язык”. На органе играть легче.
  Тем временем золотые и красные полосы, сиявшие на западе неба, постепенно превратились в золотые ленты и золотые узлы и, наконец, исчезли. Наступила темнота, и на небесах замерцали звезды, резко и сухо глядя на землю, как это обычно бывает зимой. Мороз усилился и начал кусать уши будущего органиста Пониклы; поэтому, прекрасно зная дорогу, пан Клен решил срезать путь через поле и быстрее добраться до своего дома.
  Через некоторое время он показался черным на ровном заснеженном просторе - высокий, нелепо торчащий. Ему пришло в голову, что, чтобы убить время, он мог бы немного поиграть, пока у него не окоченели пальцы; и, подумав, он так и сделал. Его голос странно звучал в ночи и на этой пустоши, как будто он был немного напуган этой белой, меланхоличной равниной; и это звучало тем более странно, что Клен играл самые радостные вещи. Он вспомнил, что после одной-другой рюмки у кафельщика начал играть и петь, что Олька
  с удовольствием аккомпанировала ему своим тоненьким голоском. Теперь ему захотелось исполнить те же песни, поэтому он начал с того, с чего начала она:
  “Сравняй, о Боже, горы с долинами,
  Пусть они будут очень ровными!
  Принеси, о Боже, мою любовь,
  Приведите его пораньше!”
  Но песня не понравилась плиточнику, ибо показалась ему "крестьянской песней”, и он приказал Клену спеть ”благородную песню". Потом они перешли к другому, которому Олька научилась в Заграбье: —
  “Пан Людвиг отправился на охоту,
  Он покинул Хелунию, как на картинке.
  Пан Людвиг вернулся домой, играла музыка.
  Трубачи трубили, Хелуния спала”.
  Это было больше по вкусу изготовителю плитки. Но когда их охватывало удовольствие, они больше всего смеялись над “Зеленым кувшином”. Леди в этой песне, прежде чем рассмеяться в конце, плакала и жалобно пела о своем разбитом кувшине:
  “Мой зеленый кувшин,
  О, сковородка разбила его!”
  Но Пан принимается утешать ее: —
  “Тише, панна, не плачь,
  Я заплачу тебе за твой кувшин!”
  Олька как можно дольше растягивала “Мой гре-е-е-ен питчер”, а потом рассмеялась. Клен оторвал свои губы от официантки и ответил ей, как на Сковороде, с большим размахом: —
  — Тише, панна, не плачь...
  И теперь, вспоминая ночью об этой дневной радости, он играл себе “Мой зеленый кувшинчик” и улыбался вдобавок, насколько позволяли его губы, занятые тем, что дули в "готбой". Но так как стоял сильный мороз, и его губы примерзли к мундштуку инструмента, а пальцы одеревенели, когда он перебирал клавиши, он перестал играть и продолжил, слегка запыхавшись, с лицом, покрытым туманом, поднимавшимся от его дыхания.
  Через некоторое время он устал, потому что не учел того, что в полях снег лежит глубже, чем на проторенной дороге, и что не так-то легко нарисовать свой
  ноги наружу. Кроме того, на лугах кое-где есть впадины, даже сугробы, через которые приходится пробираться по колено. Тогда Клен начал жалеть, что сошел с дороги, потому что по дороге в Пониклу могла встретиться какая-нибудь повозка.
  Звезды мерцали все ярче и ярче; мороз становился все сильнее, но пан Клен даже вспотел; и все же, когда временами поднимался ветер и дул в сторону реки, ему становилось очень холодно. Он попытался сыграть снова, но из-за того, что ему приходилось держать рот на замке, он мучил себя еще больше.
  Наконец чувство одиночества охватило его. Вокруг было так пусто, безмолвно и отдаленно, что он был поражен. В Поникле его ждал теплый дом; но он предпочитал думать о Заграбье и говорил себе: “Олька собирается спать; но там, хвала Господу, в доме тепло”. И при мысли о том, что Ольке там было тепло и светло, честное сердце пана Клена радовалось тем больше, чем холоднее и мрачнее был для него путь.
  Наконец луга закончились, и начались пастбища, поросшие тут и там можжевельником. Пан Клен так устал, что им овладело сильное желание присесть со своим помощником под первым же укрытым кустом и отдохнуть. “Но я замерзну, если сделаю это”, - подумал он и пошел дальше.
  К сожалению, среди можжевельников, как и вдоль заборов, иногда образуются снежные заносы. Клен прошел через несколько таких проходов и так измучился, что в конце концов сказал себе: "
  “ Я присяду. Пока я не засну, я не замерзну; и чтобы не заснуть, я снова сыграю ”Мой зеленый кувшинчик".
  Он сел, заиграл снова, и снова исчезающий голос хаутбоя был слышен в ночной тишине и над снегом. Но веки Клена слипались все больше и больше, и ноты "Зеленого кувшина”, становясь все слабее и постепенно затихая, наконец совсем смолкли. Он все еще боролся со сном; он все еще был в сознании; он все еще думал об Ольке; но в то же время он чувствовал себя во все большей пустыне, все более и более одиноким, как будто забытым; и им овладело удивление, что ее не было рядом с ним в том одиночестве и в ту ночь.
  Он прошептал: “Олька! где ты?”
  И он снова заговорил, словно зовя ее:
  “Олька!”
  Наденька выпала из его окоченевших рук.
  На следующее утро рассвет озарил его сидящую фигуру, возле длинных ног лежал халат, и лицо его было синим, так сказать, изумленным и в то же время сосредоточенным на последней ноте песни “Мой зеленый кувшин”.
   OceanofPDF.com
  LUX IN TENEBRIS LUCET
  12
  ИНОГДА осенью, особенно в ноябре, наступают такие сырые и мрачные дни, что жизнь становится отвратительной даже здоровому мужчине. С того времени , как Камионка заболел и прекратил работу над своей статуей
  “Сострадание”, плохая погода причинили ему больше страданий, чем сама болезнь. Каждое утро, вытаскивая свое тело из постели, он протирал огромное запотевшее окно своей студии и смотрел вверх в надежде увидеть хоть какую-нибудь полоску голубого неба; но каждое утро его ждало разочарование. Над землей висел гнетущий свинцового цвета туман; дождя не было, по-прежнему брусчатка во дворе была похожа на губки, пропитанные жидкостью; все было мокрым, скользким, насквозь пропитанным водой, отдельные капли которой, падая с карнизов, звучали с особенной и отчаянной монотонностью, как бы отмеряя это вялое время грусти.
  Окно студии выходило во внутренний двор, окруженный садом. Трава за изгородью была зеленой, но с какой-то болезненной зеленоватостью, в которой чувствовались смерть и разложение; но деревья с их желтыми листьями и почерневшими от сырости ветвями, к тому же несколько размытыми туманом, казались совсем мертвыми. Из-за этих деревьев каждый вечер доносилось карканье ворон, которые прилетели из лесов и полей в город на зимовку и, громко хлопая крыльями, устраивались на ночь на ветвях.
  Студия в такие дни была мрачной, как место для захоронения костей на кладбище. Парижскому мрамору и гипсу нужна лазурь. В этом свинцовом свете в белизне было что-то печальное; фигуры из темной терракоты утратили всякую четкость линий и превратились в неопределенные формы, почти ужасные.
  Грязь и беспорядок усиливали уныние в студии. На полу лежал толстый слой пыли, образовавшийся от кусков сухой терракоты, мелко размолотой в результате топтания; к этому добавилась уличная грязь. Голые стены были лишь кое-где украшены муляжами рук и ног из парижского гипса; возле окна висело маленькое зеркало, над ним лошадиный череп и букет искусственных цветов, совсем черных от пыли.
  В углу стояла кровать, покрытая стеганым одеялом, старым и помятым; рядом с кроватью - комод; на нем - железный подсвечник.
  У Каменки из соображений экономии не было отдельного жилья; он спал в студии. Обычно кровать была закрыта ширмой, но ширму сняли, чтобы больному было удобнее выглядывать в окно в изножье кровати и смотреть, проясняется ли погода.
  Другое, более крупное окно, расположенное в потолке студии, было снаружи покрыто пылью до такой степени, что даже в погожие дни через него проникал серый и мрачный свет.
  Но погода не прояснилась. После нескольких дней темноты облака основательно опустились, воздух до последней степени наполнился водянистым, тяжелым туманом и стал еще темнее. Камионка, который до сих пор лежал на кровати в одежде, почувствовал себя хуже, поэтому разделся и лег навсегда.
  Говоря точнее, он был не столько болен какой-то определенной болезнью, сколько в целом был согбенным, неудовлетворенным, измученным и печальным. От слабости у него подкосились ноги. У него не было желания умирать, но и сил жить он не чувствовал.
  Долгие часы этого унылого дня казались длиннее, потому что ему не с кем было составить компанию. Его жена умерла двадцать лет назад; его родственники жили в другой части страны; и он не жил со своими коллегами. В последние годы все знакомые отдалились от него из-за его все возрастающего горя. Сначала его нрав забавлял людей; но позже, когда он становился все более и более странным, когда каждая шутка вызывала в нем постоянное чувство обиды, даже самые близкие к этому человеку люди порвали с ним всякие отношения.
  Люди плохо относились к нему еще и потому, что с возрастом он стал набожным, и его искренность вызывала подозрения. Злые языки говорили, что он сидел в церкви только для того, чтобы получать приказы от церквей через свои отношения со священниками. Это было неправдой. Возможно, его благочестие не проистекало из глубокой и спокойной веры, но оно было бескорыстным.
  Что, однако, придавало критикам правдоподобия, так это скудость, которая все больше и больше возрастала в Каменке. В течение ряда лет он жил в своей мастерской, чтобы сократить расходы; он питался бог знает чем и так сильно подорвал свое здоровье, что в конце концов его лицо стало желтым и прозрачным, словно вылепленным из воска. Он избегал людей еще и по этой причине, чтобы кто-нибудь не попросил его когда-нибудь об одолжении.
  В общем, он был человеком со сломанным характером, озлобленным и необычайно несчастным. И все же в основе своей он не был обычной натурой, ибо даже в его недостатках были присущие ему художественные черты. Ошибались те, кто считал, что при его скудости он, должно быть, собрал значительное состояние. По правде говоря, Камионка был беден; все, что у него было, он потратил на гравюры, которых у него были целые папки на дне бюро; время от времени он пересчитывал их с жадностью и тщательностью ростовщика, пересчитывающего свои деньги. Он скрывал этот вкус тем тщательнее, возможно, потому, что он вырос на почве большого несчастья и глубокого чувства.
  Однажды, примерно через год после смерти своей жены, он увидел в коллекции антиквара старинную гравюру, изображающую Армиду. В лице этой Армиды он заметил сходство с лицом своей покойницы. Он немедленно купил гравюру и с тех пор искал медные пластинки, на которых сначала была изображена только Армида, а затем, по мере роста фантазии, и все остальные.
  Те, кто потерял очень любимых ими людей, вынуждены связывать свою жизнь с чем-то, иначе они не смогли бы существовать. Что касается Камионки, то никто бы не подумал, что этот довольно пожилой оригинал и эгоист когда-либо любил свою жену больше, чем свое существование. Более того, вполне вероятно, что, если бы она не умерла, жизнь текла бы для него более широко, более спокойно и более по-человечески. Как бы то ни было, любовь в Каменке пережила его счастливые дни, его молодость и даже его талант.
  Его благочестие, которое с годами превратилось в обычай, основанный на сохранении внешних форм, также проистекало из этой его любви. Камионка, не будучи человеком глубокой веры, начал после смерти своей жены молиться
  для умершей, поскольку это казалось ему единственным, что он мог для нее сделать, и таким образом некая нить связывала их вместе.
  Натуры внешне холодные часто способны любить с большой силой и настойчиво. После смерти его жены вся жизнь Камионки и все мысли, которые у него были, сплелись вокруг ее памяти и черпали из нее пищу, подобно тому, как растительные паразиты черпают пищу из дерева, на котором они растут. Но из воспоминаний такого рода человеческое растение не может извлечь ничего, кроме ядовитых соков, состоящих из печали и огромной досады, поэтому Камионка тоже отравился, исказился, сошел на нет.
  Если бы он не был художником, возможно, он бы не выжил, но его спасло его призвание. После смерти жены он начал делать ей памятник. Бесполезно живым говорить, что мертвым все равно, в каких могилах они лежат. Камионка хотел, чтобы у его Зоси там было красиво, и работал сердцем не меньше, чем руками. Вот почему в первые полгода он не сошел с ума, а привык к отчаянию.
  Человек был не в себе и несчастлив; но искусство спасло художника. С этого момента Камионка существовал благодаря своему призванию. Люди, которые смотрят на статуи и изображения в галереях, не догадываются, что художники могут служить своему искусству честно или нечестно. В этом отношении Камионка был безупречен. У него не было крыльев за плечами, — он обладал только талантом несколько выше обычного, и, может быть, поэтому искусство не могло наполнить его жизнь или возместить все потери; но он глубоко уважал его и всегда был искренен по отношению к нему. За долгие годы своего труда он ни разу не искушал его и никогда не совершал несправедливости по отношению к нему, ни ради славы, ни ради выгоды, ни ради похвалы, ни ради порицания. Он всегда делал то, что чувствовал. Во время своего
  в счастливые годы, когда он жил, как другие люди, он мог говорить вещи, касающиеся искусства, которые были довольно необычны, и после этого, когда люди начали отворачиваться от него, он часто думал об этом искусстве в своей одинокой студии, в манере, которая была возвышенной и честной.
  Он чувствовал себя покинутым, но в этом не было причин для удивления.
  Отношения людей должны иметь определенную среднюю меру, в силу которой исключительно несчастные оказываются отрезанными от жизни. Именно по этой причине они покрыты таким же количеством странностей и недостатков, как камень, выброшенный из потока, покрывается мхом, когда он перестает тереться о другие.
  Теперь, когда Каменка был болен, ни одна живая душа не заглядывала в его мастерскую, за исключением служанки, которая приходила два раза в день заваривать ему чай и подавать его. При каждом посещении она советовала вызывать врача, но он, опасаясь больших расходов, не давал на это своего согласия.
  Наконец он очень ослабел; возможно, по той причине, что ничего не брал в рот, кроме чая. Но тогда у него не было желания ни к чему - ни к еде, ни к работе, ни к жизни. Его мысли словно увяли, как те листья, на которые он смотрел в окно; и эти его мысли прекрасно соответствовали той осени, этой мороси, этой свинцовой темноте.
  В жизни нет худших моментов, чем те, когда человек чувствует, что он совершил то, что должен был совершить, что он пережил то, что должен был пережить; и что ничто больше в этом мире ему не принадлежит.
  Камионка прожил почти пятнадцать лет в постоянном страхе, что его талант исчерпает себя; теперь он был уверен, что так оно и есть, и с горечью подумал, что даже искусство покидает его. При этом он чувствовал усталость и истощение в каждой косточке своего тела. Он не ожидал внезапной смерти, но и не верил в возвращение здоровья. В общем, в нем не было ни единой искорки надежды.
  Если он и желал чего-нибудь, так только того, чтобы погода улучшилась, чтобы солнце засияло в его мастерской. Он думал, что в этом случае сможет обрести утешение. Он всегда был особенно чувствителен к слякоти и темноте; такие дни всегда усиливали его печаль и депрессию, и каково же теперь, когда это “безнадежное время”, как называл его Камионка, присоединилось к его болезни!
  Каждый вечер, когда слуга приносил чай, он спрашивал: “Не проясняется ли где-нибудь на краю неба?”
  “Здесь такой туман, - ответила она, - что один человек не может видеть другого”.
  Каменка, услышав этот ответ, закрыл глаза и долго лежал неподвижно.
  Во дворе всегда было тихо, если не считать равномерного и монотонного стука капель дождя по водосточным желобам.
  Однажды около трех часов дня стало так темно, что Каменке пришлось зажечь свечу. И он был так слаб, что сделал это без особого труда. Прежде чем потянуться за спичкой, он долго размышлял; затем лениво протянул руку; худоба этой руки, видневшаяся сквозь рукав рубашки, наполнила его, как скульптора, отвращением и горечью. Зажег свечу и снова пролежал, не шевелясь, до вечернего прихода слуги, с закрытыми глазами прислушиваясь к шуму капель в канаве.
  Тогда его студия выглядела странно. Пламя свечи осветило кровать с лежащим на ней Камионкой и сфокусировалось в сияющей точке на его лбу с сухой и желтой, словно отполированной, кожей. Остальная часть комнаты была погружена в темноту, которая с каждым мгновением становилась все гуще. Но по мере того, как снаружи темнело, статуи становились все более розовыми и обретали жизнь. Пламя свечи то опускалось, то поднималось, и в этом дрожащем свете статуи, казалось, тоже опускались и поднимались, точно они приподнимались на цыпочки, чтобы получше разглядеть лицо скульптора и убедиться, что их создатель жив.
  И действительно, в этом выражении лица была некая неподвижность смерти. Но временами посиневшие губы больного слегка шевелились, словно в молитве, или как будто он проклинал свое одиночество и те ужасные капли влаги, которые с еще большей монотонностью отмеряли часы его болезни.
  Однажды вечером женщина пришла немного пьяная, поэтому более разговорчивая, чем обычно.
  “У меня так много работы на голове, что я едва могу заглядывать дважды в день”,
  сказала она: “Если вы хотите обратиться к религиозной, сестра милосердия ничего не стоит, и она была бы лучше для больного человека”.
  Этот совет понравился Камионке, но у него, как и у других страждущих, была привычка всегда возражать против любого совета, который ему давали люди; поэтому он ни за что не соглашался.
  Но после того, как женщина ушла, он начал думать так: “Сестра милосердия ничего не стоит, но какую помощь она могла бы оказать и какое утешение!” Kamionka,
  как и всякий больной человек, предоставленный самому себе, он испытывал много страданий и боролся с тысячей мелких невзгод, которые раздражали его не меньше, чем делали нетерпеливым. Не раз он целыми часами лежал со свернутой шеей, прежде чем пошевелился, чтобы поправить свою собственную подушку. Часто по ночам ему было холодно, и он отдал бы Бог знает что за чашку чая; но если было трудно зажечь свечу, как он мог подумать о том, чтобы приготовить чай?
  Сестра милосердия сделала бы все это с обычной для таких сестер кроткой готовностью. О, насколько легче болеть, если у тебя есть их помощь!
  В конце концов бедняга стал думать о болезни в таких условиях как о чем-то желанном и приятном, и в душе он задавался вопросом, доступно ли подобное счастье даже ему.
  Ему также казалось, что если бы сестра пришла и принесла с собой в студию немного радости и утешения, возможно, погода на улице прояснилась бы, и звон капель воды перестал бы преследовать его.
  Наконец он пожалел, что не последовал совету женщины немедленно. Приближалась ночь, долгая и мрачная, и женщина должна была заглянуть к нему только на следующее утро. Теперь он понимал, что эта ночь будет для него более тяжкой, чем все ночи, когда-либо предшествовавшие ей.
  Тогда он подумал, какой же он Лазарь, — и в отличие от его нынешнего несчастья прежние счастливые годы встали перед его глазами, как живые. И как за мгновение до этого мысль о сестре милосердия, так и теперь воспоминание о тех годах таким же чудесным образом соединилось в его ослабленном мозгу с пониманием солнца, легкости и хорошей погоды.
  Он начал думать о своей умершей и разговаривать с ней, как имел обыкновение делать, когда болел. Наконец он утомился, почувствовал, что слабеет, и заснул.
  Свеча горела медленно. Ее пламя из розового стало голубым, затем несколько раз ярко вспыхнуло и погасло. Студию окутала глубокая тьма.
  А тем временем во дворе капли дождя падали так равномерно и мрачно, как будто с их помощью тьма и печаль разливались по всей природе.
  Камионка спал долго и чутко, но внезапно он проснулся с неким чудесным ощущением, что в студии происходит что-то необычное. В мире занималась утренняя заря. Мрамор и штукатурка Парижа начали белеть. В широкое венецианское окно напротив его кровати все больше проникал бледный свет.
  В этом свете Камионка увидел фигуру, сидящую у его постели.
  Он широко раскрыл глаза и посмотрел на фигуру: это была сестра милосердия.
  Она сидела неподвижно, слегка повернувшись к окну, склонив голову. Руки ее были сложены на коленях, и казалось, она молилась. Больной не мог видеть ее лица, но он ясно видел ее белый головной убор и темные очертания ее довольно хрупких плеч.
  Его сердце забилось несколько нервно, и в голове промелькнули следующие вопросы: —
  - Когда слуга мог привести сюда эту сестру милосердия и как она вошла?
  Затем он подумал, что, возможно, что-то показалось ему таким из-за его слабости, и закрыл глаза. Но через некоторое время снова открыл их.
  Сестра милосердия сидела на том же месте, неподвижная, словно погрузившись в молитву.
  От удивительного чувства, состоящего из страха и восторга, волосы на голове больного зашевелились. Что-то с непостижимой силой притягивало его взгляд к этой фигуре. Ему показалось, что он где-то видел это лицо, но где и когда, он не мог вспомнить. Им овладело непреодолимое желание увидеть ее лицо, но белый головной убор скрывал это.
  Камионка, сама не зная почему, не осмеливалась ни заговорить, ни пошевелиться, ни едва дышать. Он чувствовал только, что чувство страха и восторга овладевает им все сильнее, и он с удивлением спросил:
  - Что это? - спросил я.
  Между тем был прекрасный день. И какое чудесное утро, должно быть, на улице! Внезапно, без всякого перехода, в студию ворвался свет, такой мощный, яркий и радостный, как будто была весна и май.
  Волны золотого блеска, поднимаясь подобно наводнению, начали заполнять комнату, переливаться через край с такой силой, что мрамор утонул и растворился в этом
  яркость; стены были покрыты ею, а затем и вовсе исчезли.
  Камионка очутился как бы в каком-то ярком пространстве без границ.
  Затем он заметил, что покрывало на голове сестры начало терять свою белую жесткость, что оно задрожало по краям, растаяло, растворилось, как прозрачный туман, и превратилось в свет.
  Сестра медленно повернула лицо к больному, и тогда покинутый страдалец увидел в ярком ореоле хорошо знакомые, сто раз любимые черты своей умершей жены.
  Он вскочил с кровати, и из его груди вырвался крик, в котором соединились все его годы горя, слез, страданий и отчаяния:
  “Zosia! Zosia!”
  И, схватив ее, он привлек к себе; она обвила руками его шею.
  В комнату проникало все больше и больше света.
  “Ты не забыл меня, - сказала она наконец, - поэтому я и пришла. Я добилась для тебя легкой смерти”.
  Камионка все время держал ее в своих объятиях, словно боясь, что благословенное видение исчезнет от него вместе со светом.
  “Я готов умереть, - ответил он, - если ты останешься со мной”.
  Она улыбнулась ему своей ангельской улыбкой и, сняв одну руку с его шеи, указала вниз и сказала:
  “Ты уже мертв. Смотри!”
  Он посмотрел в направлении ее руки, и вот, у них под ногами, он увидел через окно в потолке своей собственной мрачной и одинокой студии, и там на кровати лежал его собственный труп с широко открытым ртом, который на желтом лице казался как бы темной дырой.
  И он смотрел на это изможденное тело как на что-то чужеродное. Но через некоторое время все начало исчезать из его глаз, ибо окружающий блеск, словно подгоняемый ветром из-за пределов этого мира, уходил куда-то в бесконечность.
   OceanofPDF.com
  НА СВЕТЛОМ БЕРЕГУ.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I.
  Художница сидела рядом с пани Эльзен в открытом экипаже; на переднем сиденье сидели ее сыновья, братья-близнецы Ромул и Рем. Отчасти он беседовал с дамой, отчасти размышлял над вопросом, который требовал немедленного решения, а отчасти смотрел на море. Здесь было на что посмотреть. Они ехали из Ниццы в Монте-Карло по так называемому Старому Карнизу, то есть по дороге вдоль нависающих скал, высоко над водой. Слева вид был скрыт голыми высокими скалами, серыми с розовато-жемчужным оттенком; справа было голубое Средиземное море, которое, казалось, лежало очень низко, создавая эффект бездны и безграничности. С высоты, на которой они двигались, маленькие рыбацкие лодки казались белыми пятнами, так что часто было трудно отличить далекий парус от морской волны, кружащей над водой.
  Пани Эльзен положила руку на плечо Свирского; у нее было лицо женщины, восхищенной и забывшей о том, что она делает; она мечтательно смотрела в зеркало моря.
  Свирский почувствовал это прикосновение; дрожь восторга пробежала по его телу, и он подумал, что, если бы в этот момент Ромула и Рема не было перед ними, он, возможно, обнял бы молодую женщину и прижал ее к своей груди.
  Но тотчас же его охватил некоторый страх при мысли, что тогда колебаниям придет конец и вопрос будет решен.
  “ Пожалуйста, остановите экипаж, ” сказала пани Эльзен.
  Свирский остановил экипаж, и они с минуту молчали.
  “ Как здесь тихо после суеты Монте-Карло! ” сказала молодая вдова.
  “Я слышу только музыку, - ответил художник. - Может быть, оркестры играют на железных ограждениях Виллы Франка”.
  В самом деле, снизу время от времени доносились приглушенные звуки музыки, приносимые туда тем же ветерком, который приносил аромат цветов апельсина и гелиотропов. Под ними виднелись крыши вилл, разбросанных по берегу и почти скрытых эвкалиптовыми рощами, в то время как вокруг виднелись большие белые пятна, образованные цветущими миндальными деревьями, и розовые пятна, образованные цветущими персиками. Внизу виднелась темно-синяя, залитая солнцем бухта Вилья-Франка с толпами больших кораблей.
  Кипевшая там жизнь представляла удивительный контраст с глубокой мертвенностью голых, бесплодных гор, над которыми простиралось небо, безоблачное и такое прозрачное, что казалось однообразным и стеклянным. Все было потускневшим и приниженным среди этого спокойного величия; карета с ее пассажирами казалась как бы жуком, дерзко цепляющимся за утесы, по которым она взбиралась на вершину.
  “ Здесь жизнь кончается совсем, ” сказал Свирский, глядя на голые скалы.
  Пани Эльзен сильнее оперлась на его плечо и ответила сонным, протяжным голосом: —
  “ Но мне кажется, что здесь начинается жизнь.
  Через мгновение Свирский ответил с некоторым волнением: “Возможно, вы правы”.
  И он вопросительно посмотрел на нее. Пани Эльзен подняла на него глаза в ответ, но быстро опустила их, словно смутившись, и, хотя двое ее сыновей сидели на переднем сиденье кареты, она выглядела в этот момент как девушка, глаза которой не выдержали первого луча любви.
  После этого оба замолчали, в то время как снизу доносились обрывки музыки.
  Тем временем далеко в море, у самого входа в бухту, показался темный столб дыма, и тишину, воцарившуюся в компании, нарушил Ремус, который вскочил и крикнул:
  “Tiens! будь ”Непобедимым"!"
  Пани Эльзен бросила недовольный взгляд на своего младшего сына. Она знала цену этому моменту, когда каждое следующее слово могло решающим образом повлиять на ее судьбу.
  - Ремус, - сказала она, - ты можешь помолчать?
  “Но, мама, это же ”Неизбежное"!" 13
  - Какой невыносимый мальчишка!
  “Пухвой”? 13
  “Он дуэн13 [дурен, простак]; но на этот раз он прав”, - быстро выкрикнул Ромул. “Вчера мы были на Вилле Франка", — тут он повернулся к Свирскому. - Вы видели, как мы отправились на велосипедах; там нам сказали, что прибыла вся эскадрилья, кроме “Фохм”, который должен был прибыть сегодня.
  На это Ремус ответил с сильным ударением на каждом последнем слоге:—
  “Ты сам духен, 13!”
  Мальчики принялись колотить друг друга локтями. Пани Эльзен, зная, как Свирскому не нравился стиль речи ее сыновей и вообще то, как они воспитывались, приказала им замолчать.
  “Я велела вам и пану Кресовичу, - сказала она, - не разговаривать между собой ни на каком языке, кроме польского”.
  Кресович был студентом из Цюриха с начинающимся заболеванием легких; пани Эльзен нашла его на Ривьере и наняла в качестве репетитора для своих сыновей после своего знакомства со Свирским и особенно после публичного заявления
  о злобном и богатом пане Вядровском, что респектабельные дома перестали растить своих сыновей коммивояжерами.
  Тем временем незадачливый “Грозный" окончательно испортил настроение чувствительному художнику. Через некоторое время карета, скрипя по камням, двинулась дальше.
  “ Вы встали на их сторону, и я привела их, ” сказала пани Эльзен нежным голоском. “ Вы слишком добры к мальчикам. Но кто-то должен быть здесь при лунном свете. Не хотели бы вы прийти сегодня ночью?”
  - Мне нравится приходить всегда, но сегодня ночью не будет луны, и, конечно, ваш ужин закончится поздно.
  “ Это правда, но дай мне знать, когда наступит следующее полнолуние. Жаль, что я не пригласил вас на этот ужин одну - При полной луне здесь, должно быть, красиво, хотя на этих высотах у меня всегда учащенно бьется сердце. Если бы вы могли видеть, как он пульсирует в этот момент; но посмотрите на мой пульс, вы можете видеть его даже через перчатку”.
  Она повернула ладонь, которая была так туго затянута в датскую перчатку, что превратилась почти в трубочку, и протянула ее Свирскому. Он взял ее руку обеими руками и посмотрел на нее.
  “Нет, - сказал он, - я не могу ясно видеть пульс, но, возможно, я его слышу”.
  И, наклонив голову, он приложил ухо к пуговицам ее перчатки; на мгновение он крепко прижал перчатку к своему лицу, затем слегка коснулся ее губами и сказал:
  “В детстве мне иногда удавалось поймать птицу, и ее сердечко билось именно так. Избиение здесь такое же, как у пойманной птицы!”
  Она рассмеялась, почти меланхолично, и повторила: “Как пойманная птица’. Но что вы сделали с пойманными птицами?
  “Я привязался к ним, безмерно. Но они всегда улетали”.
  “Плохие птицы”.
  “И так устроилась моя жизнь, - с волнением продолжал художник. - я тщетно искал то, что согласилось бы остаться со мной, пока, наконец, не потерял даже надежду”.
  “Не теряйте этого, имейте уверенность”, - ответила пани Эльзен.
  Тогда Свирский подумал про себя, что, поскольку это дело началось так давно, необходимо покончить с ним и позволить случиться тому, что позволит Бог. В этот момент он чувствовал себя как человек, который закрывает глаза и уши пальцами; но он также чувствовал, что действовать таким образом необходимо и что времени на колебания нет.
  “ Может быть, вам лучше немного пройтись пешком, ” сказал он. - Карета последует за нами, и, кроме того, мы сможем поговорить более свободно.
  “Очень хорошо”, - ответила пани Эльзен покорным голосом.
  Свирский ударил кучера тростью, экипаж остановился, и они вышли. Ромул и Рем сразу побежали вперед и остановились только в нескольких десятках ярдов впереди, чтобы посмотреть сверху на дома в Эзе и закатать камни в растущие внизу оливковые рощи. Свирский и пани Эльзен остались одни; но в тот день какая-то беда, казалось, нависла над ними, потому что, прежде чем они успели воспользоваться моментом, они увидели, что всадник, ехавший со стороны Монако, остановился рядом с Ромулом и Ремом. За ним следовал грум, одетый на английский манер.
  “ Это Де Синтен, ” нетерпеливо сказала пани Эльзен.
  - Да, я узнаю его.
  В самом деле, в следующее мгновение они увидели перед собой лошадиную голову, а над ней лошадиное лицо молодого Де Синтена. Он колебался, отдавать ли честь и ехать дальше или нет, но, очевидно, решив, что если бы они хотели побыть одни, то не привели бы с собой мальчиков, он спрыгнул с лошади и, подозвав грума, начал приветствовать их.
  “ Добрый день, ” несколько сухо ответила пани Эльзен. - Это ваш час?
  “ Так и есть. По утрам я стреляю по голубям с Уилкисом Беем, поэтому не могу ехать верхом, чтобы не нарушить свой пульс. Сейчас я на семь голубей впереди него. Знаете ли вы, что ”Грозный" сегодня прибывает на Виллу Франка, а завтра адмирал дает бал на палубе?
  - Мы видели, как он прибыл.
  “Я как раз собирался на Виллу Франка, чтобы повидаться с одним из знакомых офицеров, но уже поздно. Если вы позволите, я поеду с вами в Монте-Карло.
  Пани Эльзен кивнула, и они пошли дальше вместе. Де Синтен, поскольку он был наездником по натуре, сразу же заговорил об “охотнике”, на котором он приехал.
  “Я купил его у ваксдорфа”, - сказал он. “Ваксдорф проиграл в "тренте и каранте" и нуждался в деньгах. Он поставил наоборот и выпала удачная серия, но потом фортуна изменилась”. Тут он повернулся к лошади. - В нем чистая ирландская кровь, и я готов отдать свою шею, что на всем Карнизе нет лучшего охотника, но взобраться на него трудно.
  “ Он злобный? ” спросил Свирский.
  “Как только ты оказываешься в седле, он становится как ребенок. Он привык ко мне, но ты, например, не смог бы взобраться на него верхом.
  На это Свирский, который в вопросах спорта был по-детски тщеславен, сразу спросил:
  —
  - Как это? - спросил я.
  “Не пытайся, особенно здесь, над пропастью!” - крикнула пани Эльзен.
  Но Свирский уже положил руку на плечо лошади и мгновение спустя был в седле без малейшего сопротивления со стороны лошади; возможно, животное вовсе не было злобным и тоже понимало, что на краю обрыва над пропастью лучше не баловаться.
  Всадник и лошадь медленным галопом скрылись за поворотом дороги.
  “ Он очень хорошо ездит верхом, ” сказал де Синтен, “ но он испортит ноги моей лошади.
  Здесь нет дороги для верховой езды.
  “Лошадь получилась совершенно смирной”, - сказала пани Эльзен.
  “Я очень доволен этим, потому что здесь легко происходит несчастный случай — и я немного испугался”.
  Однако на его лице читалась определенная озабоченность; во-первых, потому, что то, что он сказал об упрямстве лошади при вскакивании, казалось неправдой, и, во-вторых, потому, что между ним и Свирски существовала тайная неприязнь.
  Правда, у де Синтена никогда не было серьезных замыслов, касающихся пани Эльзен; но он предпочел бы, чтобы никто не выступал против него в таких замыслах, какие были у него. Кроме того, несколько недель назад у них со Свирским состоялся довольно оживленный разговор. Де Синтен, который был неугомонным аристократом,
  заявил во время обеда у пани Эльзен, что для него мыслящий человек начинается только с барона. На это Свирский, в минуту дурного настроения, ответил вопросом:
  “В каком направлении?” (вверх или вниз).
  Де Синтен отнесся к этому ответу настолько серьезно, что обратился за советом к Вядровскому и советнику Кладзки относительно того, как ему следует действовать, и с неподдельным удивлением узнал, что у Свирского на щите корона. Знание о необычайной силе художника и его мастерстве в стрельбе, возможно, оказало успокаивающее действие на нервы барона; достаточно того, что переговоры не привели ни к какому результату, разве что оставили в сердцах обоих мужчин неопределенную неприязнь. С того момента, как пани Эльзен, казалось, решительно прониклась симпатией к Свирскому, неприязнь стала вполне платонической.
  Но эта неприязнь была более выражена у художника, чем у Де Синтена. Никто не предполагал, что роман вдовы и художника может закончиться браком; но среди их знакомых начали поговаривать о чувствах Свирского к пани Эльзен, и у него возникло подозрение, что де Синтен и его партия высмеивают его как человека простого ума. Они, правда, ни при каких обстоятельствах не выдали себя ни малейшим словом; но в Свирском теплилось убеждение, что его подозрение оправдано, и это причиняло ему боль, особенно из-за пани Эльзен.
  Поэтому он был рад, что в этом случае, благодаря кротости лошади, де Синтен казался человеком, который без причины говорит неправду; поэтому, вернувшись, он сказал:
  - Хороший конь, особенно хороший, потому что он ручной, как овца.
  Он спешился, и они пошли дальше вместе, втроем или даже впятером, потому что Ромул и Рем следовали за ним по пятам. Пани Эльзен, назло Де Синтену, а может быть, и из желания избавиться от него, перевела разговор на картины и искусство вообще, о которых молодой спортсмен не имел ни малейшего представления. Но он принялся пересказывать сплетни из Казино и поздравил молодую женщину со вчерашней удачей; она слушала скованно, стыдясь в присутствии Свирского того, что принимала участие в игре. Ее досада возросла, когда Ромул крикнул:
  “Мама, но разве ты не говорила нам, что никогда не играешь; ты дашь нам за это золотой луидор?”
  “ Я искала советника Кладзки, желая пригласить его сегодня на обед; когда я нашла его, мы с ним немного поиграли, - ответила она, словно ни к кому конкретно не обращаясь.
  “ Дайте нам по луидору за штуку, ” повторил Ромул.
  “ Или купи нам маленький столик для игры в рулетку, ” добавил Ремус.
  “ Не раздражайте меня! Пойдемте в экипаж, - сказала она, обращаясь к Свирскому.
  Затем она попрощалась с Де Синтеном.
  “ Вы сказали, в семь? ” спросил он.
  - В семь.
  Они расстались, и через некоторое время Свирский снова оказался рядом с прекрасной вдовой. На этот раз они заняли переднее сиденье, так как хотели посмотреть на заходящее солнце.
  “ Люди говорят, что Монте-Карло более защищен, чем Ментона, - заметила вдова, - но, о, как мне это временами наскучивает! Этот бесконечный шум, это движение, те знакомства, которые человек должен заводить, вольно или невольно. Иногда мне хочется умчаться и провести остаток зимы в каком—нибудь тихом уголке, где я мог бы видеть только тех, кого вижу с удовольствием - Какое место тебе нравится больше всего?”
  “Мне очень нравится Сан-Рафаэль; сосны там спускаются к морю”.
  “ Верно, но это далеко не Красиво, ” ответила она вполголоса. “ а ваша студия находится в Ницце.
  Последовала минута молчания, после которой пани Эльзен спросила:
  - Но Антиб? - спросил я.
  “ Верно! Я забыл об Антибе.
  “ Кроме того, это так близко от Ниццы. После ужина ты немного побудешь со мной и поговорим о месте, где можно было бы скрыться от общества.
  - Ты действительно хочешь убежать от людей?
  “Давайте поговорим искренне; я улавливаю сомнение в вашем вопросе. Вы подозреваете, что я говорю так, чтобы казаться лучше или, по крайней мере, менее поверхностным, чем я есть на самом деле —
  И вы имеете право на свои подозрения, поскольку постоянно видите меня в круговороте общества. Но мой ответ таков: мы часто движемся с помощью силы, не принадлежащей нам, потому что когда-то нас подталкивали в заданном направлении, и теперь вопреки себе терпим результаты предыдущей жизни. Что касается меня, то, возможно, это из-за слабости женщины, у которой нет сил освободиться без помощи другого — я признаюсь в этом, — но этот факт не спасает от сильного и искреннего стремления к какому-нибудь тихому уголку и более спокойной жизни. Пусть люди говорят, что хотят, мы, женщины, подобны вьющимся растениям, которые стелются по земле, когда не могут расти вверх. По этой причине люди часто ошибаются, думая, что мы стелемся по собственному выбору. Под ползанием я понимаю пустую общественную жизнь, лишенную возвышенных мыслей.
  Но как мне, например, защититься от этого? Кто-то просит разрешения представить знакомого; представленный человек наносит визит, затем второй, третий, десятый — что мне делать? Не разрешать представление? Конечно, я допускаю это; хотя бы по той причине, что чем больше людей я принимаю, тем безразличнее я становлюсь к каждому и тем больше каждому мешаю занять исключительное положение”.
  “ Вы правы, ” сказал Свирский.
  “Но видите ли вы, что таким образом создается то течение общественной жизни, от которого я не могу оторваться собственными силами и которое утомляет и мучает меня до такой степени, что временами я готов кричать от боли”.
  - Я тебе верю.
  “Вы должны верить мне; но поверьте также, что я лучше и менее тщеславен, чем кажусь. Когда тебя одолевают сомнения или когда люди говорят обо мне плохо, подумай про себя: у нее должна быть хорошая сторона. Если ты так не будешь думать, я буду очень несчастен”.
  - Я даю тебе слово, что хочу всегда думать о тебе только самое лучшее.
  — И тебе следовало бы так думать, — сказала она мягким голосом, - потому что, хотя все хорошее во мне было подавлено сильнее, чем есть на самом деле, оно расцвело бы заново, будь я рядом с тобой, так много зависит от тех, с кем общаешься ... Я хотела бы кое-что сказать, но боюсь...
  - Скажи это.
  “ Вы не сочтете меня чудаком или еще хуже? Я не фантазерка; я говорю как трезвомыслящая женщина, которая утверждает только то, что реально, и хладнокровно смотрит на вещи. Рядом с вами, например, ко мне вернулся бы мой прежний дух, я была бы такой же спокойной и собранной, как в детстве; а сейчас я почти бабушка — мне тридцать пять лет”.
  Свирский посмотрел на нее ясным, почти влюбленным взглядом; затем медленно поднес ее руку к своим губам и сказал:
  “ Ах! По сравнению со мной ты просто ребенок. Мне сорок восемь лет -
  а это моя картина! ” сказал он, указывая на заходящее солнце.
  Она стала смотреть на этот свет, отражавшийся в ее сияющих глазах, и сказала тихим голосом, как бы про себя: “Великое, чудесное, любимое солнце!”
  Затем наступила тишина. Спокойный красноватый свет падал на лица обоих. Солнце садилось в подлинном величии. Под ним тонкие облака, недавно разорванные ветром, приобрели форму пальмовых лилий и сверкали, как золото. Море вдоль берега было погружено в тень; дальше, на открытых пространствах, простирался безграничный свет. В долине неподвижные кипарисы резко выделялись на лилейном фоне неба.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА II.
  Гости, приглашенные пани Эльзен, собрались в Отель де Пари в семь часов. Для ужина была отведена отдельная комната, а также примыкающая к ней комната поменьше, в которой должны были подавать кофе. Леди раздала приглашения на обед “без церемоний”, но джентльмены, зная, что под этим следует понимать, пришли во фраках и белых галстуках. Пани Эльзен появилась в бледно-розовом платье с глубоким вырезом и большой складкой сзади, простирающейся от верха лифа до низа юбки. Она выглядела свежей и юной. У нее было тонко очерченное лицо и маленькая головка, которыми она главным образом и очаровала Свирского в начале их более близкого знакомства. Ее пухлые плечи, особенно по краю платья, казались прозрачными, как перламутр; но ее руки от локтя до запястья были слегка покрасневшими и казались грубыми; это, однако, лишь усиливало впечатление от их наготы. В общем, она излучала радость, добродушие и тот блеск, которым обладают женщины, когда они счастливы.
  Среди приглашенных гостей, кроме Свирского и Де Синтена, были старый советник Кладзьки со своим племянником Сигизмундом, молодым человеком без большого социального опыта, но напористым, чьи глаза слишком выразительно блестели при взгляде на пани Эльзен и который не умел скрывать своих чувств; следующим был князь Валериан Поржецкий, мужчина сорока лет, лысый, с большой головой, заостряющейся на макушке, как у ацтеков; пан Вядровский, богатый и саркастичный, владелец нефтяной компании. уэллс в Галисии, любитель искусства и дилетант;
  наконец, Кресович, студент, временный наставник Ромула и Рема, человек, которого пани Эльзен пригласила, потому что Свирскому понравилось его фанатичное лицо.
  Целью этой дамы всегда, а особенно в тот день, было устроить "интеллектуальный” салон, как она выражалась. Однако поначалу ей не удавалось увести разговор от местных сплетен и событий в казино, которое Вядровски называл “славянским миром" — по его словам, там было слышно больше славянской речи, чем в любом другом. Жизнь Вядровски в Монте-Карло в основном проходила в насмешках над своими соотечественниками и младшими братьями-славянами. Это было хобби, на которое он с удовольствием садился верхом и скакал без отдыха. Поэтому он сразу же начал рассказывать, как два дня назад в шесть утра в “Серкле Медитерране” оставались семь человек, все славянской крови.
  “ Мы такими родились, ” сказал он, поворачиваясь к хозяйке. “В других странах люди считают: девять, десять, одиннадцать, двенадцать и т. Д.; Но каждый настоящий славянин говорит вопреки себе: девять, десять, валет, дама, король — да; на Карниз съезжаются сливки нашего общества, и здесь из них делают сыр”.
  Остроконечный принц Валериан объявил теперь тоном человека, открывающего новые истины, что всякая страсть, превышающая меру, губительна, но что в “Серкле Медитерране” состояло много знатных иностранцев, с которыми было полезно и достойно познакомиться. Служить своей стране можно было везде. Например, за три дня до этого он встретил там англичанина, друга Чемберлена, который расспрашивал его о нашей стране; и тот описал на визитной карточке экономическое и политическое состояние в целом и социальные устремления в частности. Вне всякого сомнения, открытка досталась бы если не Чемберлену, которого здесь нет, то Солсбери, и это было бы лучше.
  Вероятно, также, он встретится с Солсбери на балу, который должен дать французский адмирал, и во время которого весь “Грозный" будет джорно освещен электричеством.
  Кресович, который был не только чахоточным, но и человеком иного стиля мышления, человеком, ненавидевшим то общество, в котором он был вынужден выступать в качестве воспитателя Ромула и Рема, иронически и ядовито, как гиена, фыркнул, услышав об этой визитной карточке. Пани Эльзен, желая отвлечь от него внимание, сказала:
  “Но здесь люди демонстрируют чудеса электричества. Я слышал, что вся дорога от Ниццы до Марселя будет освещена электричеством ”.
  “Инженер Дюкло разработал такой план, - сказал Свирский, - но он умер два месяца назад. Он был таким фанатичным электриком, что, весьма вероятно, в своем завещании пожелал, чтобы его могила была освещена электричеством ”.
  “Тогда, - сказал Вядровский, - на его могиле должна быть надпись ”О“
  Господи, даруй ему вечный покой, и пусть электрический свет сияет над ним во веки веков. Аминь!”
  Но Кладзьки, старый советник, напал на Вядровского и сказал, что тот шутит с серьезными предметами, которые не поддаются остроумию; затем он напал на всю Ривьеру. “Все, ” сказал он, “ от людей до вещей, - это просто шоу и шутка. Повсюду они притворяются ‘маркизами, графами и виконтами", но на самом деле они всегда начеку, чтобы выхватить носовые платки.
  Что касается комфорта, то он такой же. В моем офисе в Вепрковиски пять комнат могли бы
  положим, каждый размером с маленькую берлогу, которую мне отвели в отеле.
  Врачи отправили меня в Ниццу подышать свежим воздухом, но, клянусь Богом, Английская набережная издает мерзкий запах краковской ночлежки; мой племянник Сигизмунд может это засвидетельствовать”.
  Но глаза Сигизмунда вылезали из орбит, когда он смотрел на руки пани Эльзен, и он не слышал, что говорил его дядя.
  “Переезжайте в Бордигьери”, - сказал Свирски. “Итальянская грязь, по крайней мере, художественна; в то время как французская грязь мерзка”.
  - Вы по-прежнему живете в Ницце?
  “Я рад, потому что не смог найти студию дальше Вентимильи. Если бы я переехал, то предпочел бы Антиб на другой стороне.
  Сказав это, он посмотрел на пани Эльзен. В уголках ее рта появилась слабая улыбка, и она опустила глаза. Однако в следующий момент, желая, как казалось, перевести разговор на искусство, она заговорила о выставке Румпельмайера и о новых картинах, которые она видела два дня назад и которые французский журналист Краусс назвал импрессионистско-декадентскими. При этих словах Вядровский поднял вилку и спросил тоном пиррона:
  “Что такое декаденты вообще?”
  “С определенной точки зрения, это люди, которые требуют от самого искусства различных соусов, с которыми его подают”, - ответил Свирский.
  Принц Валериан, однако, почувствовал себя уязвленным тем, что сказал старый Кладзки о
  - маркизы, графы и виконты.
  “Даже искатели приключений, которые приезжают сюда, - сказал он, - являются искателями приключений высшего класса и не довольствуются тем, что вынимают носовой платок из вашего носа. Здесь можно встретить корсаров высокого стиля. Но помимо них приезжают все, кто богаче или изысканнее всех в мире. Здесь финансовые магнаты встречаются с людьми высокого происхождения на равных; это особенно хорошо, ибо пусть мир совершенствуется! Пану Кладзьки следовало бы прочитать такую книгу, как "Трагическая идиллия", и убедиться, что, помимо подозрительных людей, сюда съезжаются и представители высших общественных кругов — именно такие, как мы встретим на ‘Грозном’, который по этому случаю будет освещен a giorno электричеством ”.
  Принц Валериан, очевидно, забыл, что он уже давал информацию об освещении “Грозного”. На самом деле, в тот момент это не было предметом разговора, и они сразу же заговорили о “Трагической идиллии”. Молодой Кладзки, упоминая героя этого романа, сказал: “Это было достаточно хорошо для такого парня, поскольку он был настолько глуп, что променял женщину на друга; он, Кладзки, не сделал бы этого ради десяти друзей, он не сделал бы этого ради своего родного брата, поскольку это была его собственность, и только его”. Но Вядровский перебил его, ибо французские романы, которыми он был увлечен, были еще одним его хобби, в котором он воспитывал высшую школу галопирования по авторам и их произведениям.
  “Но что меня бесит до крайности, - сказал он, - так это продажа раскрашенных лисиц за лисиц настоящего окраса. Если эти джентльмены реалисты, пусть пишут правду. Вы обратили внимание на их героинь? Трагедия начинается, очень хорошо! леди борется с собой, ‘ужасно борется’ на протяжении половины тома; но, клянусь Богом, я с первой страницы знаю, что будет, чем все закончится. Какая скука, и как часто это случалось до этого! Я принимаю этих героинь и их место в литературе тоже; но пусть никто не выдает их за трагических весталок. В чем трагедия для меня, когда я знаю, что у таких разорванных душ были любовники до трагедии и будут другие после нее!
  Они снова будут ‘бороться’, как уже делали, и все закончится тем же образом. Какая ложь, какая потеря морального чувства, правды, какой поворот голов! И подумать только, что среди нас этот материал читают, этот товар принимают как подлинный; что эти салонные фарсы воспринимаются как трагедии и воспринимаются как важные! Таким образом, стирается всякая разница между честной женщиной и блудницей, и создается положение в обществе для марионеток, не имеющих собственного гнезда. Эта французская позолота подходит нашим куклам, и они демонстрируют себя под руководством таких-то авторов. В нем нет ни принципа, ни характера, ни чувства долга, ни морального чувства; в нем нет ничего, кроме ложных стремлений и ложной постановки психологической загадки”.
  Вядровский был слишком умен, чтобы не понимать, что, говоря таким образом, он бросал камни в пани Эльзен; но, будучи насквозь злонамеренным, он говорил так намеренно. Пани Эльзен слушала его слова с тем большей досадой, потому что в них была правда. Свирскому очень хотелось ответить грубо, но он знал, что слова Вядровского не имеют к нему никакого отношения, поэтому решил придать разговору новый оборот.
  “ Во французских романах меня всегда поражало кое-что другое, - сказал он, - а именно то, что это мир бесплодных женщин. В других странах, когда двое людей влюбляются, либо в соответствии с законом, либо вне его, результатом становится ребенок; но во французских романах ни у кого детей нет. Как это странно! Похоже, тем джентльменам, которые пишут романы, не приходит в голову, что любовь не может оставаться безрезультатной”.
  “Как общество, так и литература”, - сказал старик Кладзки. “Известно, что во Франции население сокращается. В высшем обществе ребенок — исключение!”
  “Mais c’est plus commode et plus elégant,” answered De Sinten.
  “Литература пресыщенных бездельников, которые должны исчезнуть вместе с ней”, - сказал Кресович, который до этого фыркал.
  “ Что вы на это скажете? - спросил Де Синтен.
  Студент повернул свое решительное лицо к барону: “Я говорю, что это литература пресыщенных бездельников!”
  Принц Валериан открыл Америку во второй раз. “У каждого сословия есть свои красоты и свои удовольствия”, - сказал он. “У меня две страсти: политика и фотография”.
  Но обед подходил к концу; четверть часа спустя все перешли в соседнюю комнату пить кофе. Пани Эльзен показалось , что некий
  небрежность должна была понравиться Свирскому, поскольку он был художником и немного цыганкой, поэтому она закурила очень тонкую сигарету и, облокотившись на подлокотник своего кресла, скрестила ноги. Но, будучи сравнительно невысокого роста и немного широковатой в бедрах, она слишком высоко задрала платье из-за такой позы. Молодой Кладзки тут же уронил спичку и так долго искал ее, что дядя слегка ткнул его кулаком в бок и сердито прошептал:
  - О чем ты думаешь, где ты? - спросил я.
  Молодой человек выпрямился и сказал шепотом: “Вот этого я не знаю”.
  Пани Эльзен по опыту знала, что даже хорошо воспитанные мужчины, когда они могут воспользоваться некоторым преимуществом, становятся грубыми в присутствии женщин, особенно если эти женщины беззащитны. На этот раз она не заметила движения молодого Кладцки, но когда она увидела безудержную и почти циничную улыбку, с которой он ответил своему дяде, она убедилась, что он говорит о ней. И в глубине души она презирала все это общество, кроме Свирского и Кресовича, гувернера, которого она подозревала в любви к ней, несмотря на его ненависть к женщинам ее круга.
  Но в тот вечер Вядровский довел ее почти до нервного припадка; казалось, что из-за того, что он ел и пил, он решил отравить каждую ложку ее кофе и каждое мгновение ее времени. Он говорил о женщинах вообще и как бы объективно, не переходя границ вежливости, но в основе его слов был не только цинизм, но и полный намек на характер и общественное положение пани Эльзен, что было просто оскорбительно, причем для нее самой, безмерно
  неприятно, особенно перед Свирским, который одновременно страдал и был нетерпелив.
  Поэтому у нее камень свалился с сердца, когда гости наконец разошлись и остался только художник.
  - Аа! - воскликнула она, глубоко дыша. - Я чувствую начало невралгии и сама не понимаю, что со мной происходит.
  - Они тебя мучили?
  “Да, да — и более чем мучительно!”
  - Зачем ты их приглашаешь?
  Она лихорадочно приблизилась к нему, словно теряя контроль над своими нервами, и сказала:
  —
  “Сиди тихо, не двигайся! Я не могу сказать — возможно, я уничтожаю себя в твоих глазах; но мне это нужно как лекарство. О, да! Побыть хоть мгновение таким образом рядом с честным человеком — хоть мгновение таким образом!”
  Внезапно ее веки обильно увлажнились, но она раз за разом прикладывала палец к губам в знак того, чтобы она ничего не говорила и позволяла ей хранить молчание.
  Но Свирский был тронут, поскольку всегда становился мягким, как воск, при виде женских слез. Доверие, которое она ему выказала, покорило мужчину
  и наполнила его сердце нежностью. Он понял, что настал решающий момент, поэтому, обняв ее, сказал: —
  “Останься со мной навсегда; дай мне право распоряжаться собой”.
  Пани Эльзен ничего не ответила; из ее глаз текли крупные слезы, но это были безмолвные слезы.
  “ Будь моей, ” повторил Свирский.
  Она положила руку ему на другое плечо и прижалась к нему, как ребенок к матери.
  Свирский, наклонившись, поцеловал ее в лоб, затем принялся целовать слезы на ее глазах, и постепенно пламя охватило его; через мгновение он подхватил ее своими атлетическими руками, изо всех сил прижал к груди и стал искать губами ее губы. Но она защищалась.
  “ Нет! нет! - сказала она задыхающимся голосом. “ Ты не такой, как другие— Позже!
  Нет! нет! Сжалься!”
  Свирский заключил ее в объятия; она откинулась назад; в этот момент он был таким же, как другие мужчины; к счастью для пани Эльзен, раздался стук в дверь.
  Они отпрянули друг от друга.
  “ Кто там? ” нетерпеливо спросила пани Эльзен.
  В дверях показалась мрачная голова Кресовича.
  “ Простите меня, ” сказал он прерывающимся голосом. “Ромул кашляет, и, возможно, у него жар; я счел необходимым сообщить тебе”.
  Свирски встал.
  - Не следует ли вам послать за врачом?
  К пани Эльзен уже вернулось ее обычное самообладание.
  “ Благодарю вас, ” сказала она. “ если нужно, мы пошлем из гостиницы, но сначала я должна увидеть мальчика. Спасибо! но я должен идти, так что до завтра! Спасибо!
  И она протянула ему руку, которую Свирский поднес к губам.
  “ До завтра - и каждый день. До новой встречи!
  Пани Эльзен, оставшись наедине с Кресовичем, вопросительно посмотрела на него и спросила:
  - Что случилось с Ромулусом? - спросил я.
  Студент побледнел больше обычного и ответил почти грубо:
  -Ничего.
  “ Что это значит? ” спросила она, нахмурившись.
  “Это значит — увольте меня, иначе — я сойду с ума!” И, повернувшись, он вышел. Пани Эльзен на мгновение замерла со вспышками гнева в глазах и нахмуренными бровями, но постепенно ее лоб разгладился. Ей, правда, было тридцать пять лет, но это было свежим доказательством того, что до сих пор ни один мужчина не мог перед ней устоять. В следующее мгновение она подошла к зеркалу, словно ища в нем подтверждения своей мысли.
  Свирский возвращался в Ниццу в машине без других пассажиров; время от времени он подносил к лицу руку, сохранившую запах гелиотропа.
  Он чувствовал себя встревоженным, но в то же время счастливым; кровь прилила к голове, потому что его ноздри вдыхали любимые духи пани Эльзен.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  НА следующее утро художник проснулся с тяжелой головой, словно после ночи, проведенной в пьянке, и, более того, с большой тревогой на сердце. Когда дневной свет падает на театральные декорации, то, что накануне казалось волшебным, выглядит мазней. В жизни происходит то же самое. Со Свирски не произошло ничего неожиданного. Он знал, что шел к этому, что он должен был пойти к этому; но теперь, когда задвижка упала, его охватило чувство непонятного страха. Он понял, что еще вчера мог уйти, и им овладело сожаление. Напрасно он повторял себе, что сейчас не время для рассуждений. Различные упреки, которые он ранее высказывал себе по поводу пани Эльзен, и прежде всего по поводу брака с ней, вернулись к нему с новой силой. Голос, который раньше неустанно шептал ему на ухо: “Не будь дураком!”
  начал кричать: “Ты дурак!” И он не мог заглушить этот голос ни доводами, ни повторением: “Это случилось!” - ибо разум подсказывал ему, что глупость стала фактом, и что причина кроется в его собственной слабости.
  При этой мысли им овладел стыд. Ибо, будь он молод, оправданием ему послужила бы молодость. Если бы он познакомился с этой дамой на Ривьере, если бы он ничего не слышал о ней раньше, его незнание ее характера и ее прошлого оправдало бы его; но он встречал ее раньше.
  Правда, он видел ее редко, но слышал достаточно, когда люди в Варшаве говорили о ней больше, чем о ком-либо другом. Там ее называли
  “Чудо-женщина”, и юмористы оттачивали на ней свой ум, как на
  нож точат на точильном камне; это, однако, не помешало мужчинам толпиться в ее салоне. Женщины, хотя и менее благосклонно, принимали ее также из уважения к более отдаленным или близким отношениям, которые связывали ее с городским обществом. Некоторые, особенно те, кто был заинтересован в том, чтобы мнение в целом не было слишком строгим, даже встали на защиту прекрасной вдовы. Другие, менее уступчивые, все еще не осмеливались закрыть перед ней свои двери по той причине, что у них не хватило смелости встать на этот путь раньше других. Однажды местный юморист, услышав, что кто-то причисляет пани Эльзен к “полусвету”, ответил: “Она не половина мира и не весь мир, скорее, три четверти”.
  Но поскольку в больших городах все стерто, положение пани Эльзен со временем стерлось. Ее друзья говорили: “Мы, конечно, не можем требовать от Елены слишком многого, но у нее есть свои действительно хорошие черты”. И, сами того не замечая, они предоставляли ей большую свободу, чем другим женщинам. В одно время кто-то утверждал, что некоторое время до смерти своего мужа она с ним не жила; в другое время ходили слухи, что она воспитывала Ромула и Рема, как шутов, или что она вообще не думала о них; но на такие недоброжелательные заявления обратили бы внимание только в том случае, если бы пани Эльзен была женщиной менее красивой и менее богатой или вела менее гостеприимный дом. Между собой мужчины не стеснялись говорить о “Чудо-женщине" - даже те, кто был в нее влюблен; они говорили о ней из ревности; молчали только те, кому в данный момент повезло или кто хотел прослыть более удачливым, чем другим. В общем, злой умысел был таков, что, согласно сообщению, у пани Елены был один мужчина на зиму в городе, а другой - на лето.
  Свирский все это знал. Он знал это лучше других мужчин, потому что у него была знакомая в Варшаве, некая пани Бронич, близкая родственница красавицы
  вдова рассказала ему о болезненном для пани Эльзен событии, которое закончилось тяжелой болезнью. “Что выстрадала бедная Елена, одному Богу известно; но, возможно, по Своему милосердию Он сделал это раньше времени, чтобы избавить ее от еще больших нравственных страданий”. Свирский, однако, признал, что это “преждевременное событие” могло быть чистой выдумкой; тем не менее для него было меньше возможностей, чем для других, обмануться относительно прошлого пани Эльзен, и меньше всего для него было возможно поверить, что она была женщиной, которой он мог доверить свой покой в безопасности.
  Тем не менее, все эти факты пробудили его любопытство и особенно привлекли к ней.
  Когда он услышал о ее присутствии в Монте-Карло, ему захотелось, возможно, с не совсем честными намерениями, подойти к ней и узнать ее получше. Он также хотел, как художник, проанализировать очарование, оказываемое на мужчин этой женщиной, о которой говорили повсюду.
  Но с самого начала он встретил только разочарование. Она была красива и физически привлекательна; но он видел, что ей не хватало доброты по отношению к людям. В ее глазах мужчина представлял ценность только в той мере, в какой он был ей чем-то полезен. В остальном она была равнодушна, как камень.
  Свирский не заметил в ней ни малейшего стремления к умственной жизни, искусству или литературе. Она брала у них то, в чем нуждалась, ничего не давая взамен.
  Он, как художник и мыслящий человек, прекрасно понимал, что такое отношение выдает в основе вещей природу, которая, несмотря на все изящные видимости, тщеславна, груба и варварски. Но ему женщины такого типа были известны с незапамятных времен. Он знал, что они навязывают миру определенную силу, которую дает положение и могучий беспощадный эгоизм. О существах такого рода в его присутствии часто говорили: “Холодная, но умная женщина”. Он всегда думал о таких людях без уважения и с презрением. По его мнению, они были лишены не только высокого духовного
  закончите, но интеллектом. У зверей есть разум, который забирает все себе и ничего не оставляет другим.
  В пани Эльзен, как и в Ромуле и Реме, он увидел тип, в котором под поверхностью нет культуры; под ней скрывается неизвестная плебейская глубина. Кроме того, его поразил ее космополитический характер. Она была похожа на монету, настолько потертую, что с трудом можно было определить, к какой стране она принадлежит. И его пронзило отвращение не только как человека с качествами, противоположными ее, но и как человека действительно более высокого общества, который знал, что в Англии, например, или Франции, или Италии люди не стали бы отрицать почву, из которой выросли, и с презрением смотрели бы на космополитические побеги без корня.
  Вядровски был прав, когда сказал, что Ромул и Рем воспитывались как коммивояжеры или как носильщики в большом отеле. Всем было известно, что отец пани Эльзен владел титулом, это правда; но ее дед был управляющим поместьем; и Свирскому, обладавшему тонким чувством юмора, казалось смешным, что эти правнуки управляющего фермой не только плохо знали польский, но и, как истинные парижане, не могли произнести "р". Они оскорбляли и его как художника. Мальчики были хороши собой, даже красивы; однако Свирский своим тонким художественным чутьем почувствовал, что в этих двух птичьих черепах, похожих друг на друга, и в этих лицах красота не передавалась по наследству из поколения в поколение, а была как бы случайностью, физической случайностью, возникшей из-за их родства-близнеца. Напрасно он говорил себе, что их мать тоже была красива; его всегда преследовало чувство, что эта красота не принадлежала ни матери, ни сыновьям и что в этом, как и в вопросе собственности, они были парвенусами. Только после долгого общения с ними это впечатление ослабло.
  Пани Эльзен с самого начала их знакомства начала отдавать предпочтение Свирскому и привлекать его. Он представлял для нее большую ценность, чем остальные ее знакомые; у него была хорошая фамилия, он обладал значительным состоянием и отличной репутацией. Правда, ему недоставало молодости, но самой пани Эльзен было тридцать пять лет, и его облик Геркулеса мог заменить молодость. Наконец, для женщины, о которой говорили без всякого уважения, выйти за него замуж означало восстановить честь и положение. Она могла подозревать его в других склонностях и непостоянном характере, но он обладал добротой и
  — как и у каждого художника - в его душе была определенная основа простоты; поэтому пани Эльзен считала себя способной подчинить его своей воле. В конце концов, на нее повлиял не только расчет, но и то, что, позволив себе увлечься, он привлек и ее. Наконец она сказала себе, что любит его, и даже поверила, что любит.
  С ним произошло то, что случается со многими, даже вполне разумными людьми. Его разум перестал действовать, когда пробудились его склонности, или, что еще хуже, он поступил им на службу; вместо того чтобы стремиться к победе, он взялся искать аргументы для их оправдания. Таким образом, Свирски, который знал и понимал каждое слабое место, начал оправдываться, изворачиваться, смягчать, объяснять. “Это правда, ” думал он, “ что ни ее характер, ни ее поведение пока не дают гарантий; но кто может сказать, что она не измучена своей нынешней жизнью, что она всей душой не тоскует по другой? В ее действиях, несомненно, много кокетства; но опять же, кто скажет, что у нее не развилось это кокетство, потому что она искренне влюбилась в меня? Воображать, что у человека, даже полного недостатков, нет хороших сторон, - это ребячество. Что за путаница в человеческой душе! Нужны просто надлежащие условия для развития хорошей стороны, и плохое исчезнет. Пани Эльзен пережила свою первую молодость. Какая глупость предполагать, что ни один внутренний голос не призывает к спокойствию, отдыху, чести и исцелению. И именно по этим причинам, возможно, такая женщина, как она, больше других ценит честность
  мужчина, который заставил бы ее почувствовать уверенность во всем”. Последняя мысль показалась ему необычайно глубокой и уместной. Раньше здравый смысл утверждал, что пани Эльзен хотела поймать его, но теперь он ответил: “Она права; мы можем сказать о любой женщине, даже с самым идеальным характером, которая хочет соединиться с мужчиной, которого она любит, что она хочет поймать его”. Что касается будущего, то надежда на детей также успокаивала его. Он думал, что ему будет за что любить, а ей придется порвать с суетной светской жизнью, потому что у нее не будет на это времени; и прежде чем дети успеют вырасти, ее юность пройдет; после этого дом будет привлекать ее больше, чем общество. Наконец, он сказал: “В любом случае жизнь должна устроиться сама; прежде чем наступит старость, я проживу несколько лет с интересной и красивой женщиной, рядом с которой каждый будний день будет казаться праздником”.
  И эти "несколько лет” на самом деле стали для него главным обаянием. Было что-то унизительное для пани Эльзен в том, что он не боялся никаких экстраординарных событий по той единственной причине, что ее молодость, а следовательно, и возможности, скоро должны были закончиться. Он не признавался в этом самому себе, хотя это было основой его утешения; и он обманывал себя, как это всегда бывает с людьми, в которых разум стал потворствовать их желаниям.
  И теперь, после событий предыдущего вечера, он проснулся с огромной тревогой и отвращением. Он не мог не думать о двух вещах: во-первых, если бы какой-нибудь мужчина сказал ему месяц назад, что он сделает предложение пани Эльзен, он счел бы этого человека идиотом; во-вторых, что очарование отношений с ней, которое заключалось в неопределенности, в незаконченных словах, во взаимном угадывании взглядов и мыслей, в отложенных признаниях и во взаимном влечении, было больше того, что вытекало из нынешнего состояния.
  Для Свирского было более приятно готовить помолвку, чем быть помолвленным; теперь он думал, что если бы в той же пропорции это было бы
  менее приятно становиться мужем, чем быть обрученным, черт возьми, возьми его судьбу. В какие-то моменты ощущение, что он связан, что ему некуда деться, что, хочет он того или нет, он должен взять пани Эльзен с Ромулом и Ремом в свою спасательную лодку, казалось ему просто невыносимым. Не желая тогда, как человек чести, проклинать пани Эльзен, он проклял Ромула и Рема с их шепелявостью, птичьими узкими головами и птичьими черепами.
  “У меня были свои заботы, но на самом деле я был свободен, как птица, и мог вложить всю душу в свои картины, “ сказал он себе. ” Теперь сатана знает, как это будет!” И заботы художника, которые он испытывал в тот момент, испортили его хорошее настроение, хотя и повернули его мысли в другое русло. Пани Эльзен и весь вопрос о браке отошли на второй план, а на первый вышла его картина “Сон и смерть”, над которой он работал несколько месяцев и которой придавал огромное значение. Эта картина была протестом против общепринятого представления о смерти. Часто, беседуя с художниками, Свирски возмущался христианством, потому что оно привнесло в жизнь и искусство изображение смерти в виде скелета. Это казалось ему величайшей несправедливостью. Греки представляли Танатоса 14 крылатым гением; это было верно. Что может быть отвратительнее и страшнее скелета? Если смерть изображать таким образом, то это не должны делать христиане, которые воспринимают смерть как возвращение к новой жизни. По словам Свирски, нынешняя идея родилась в мрачной немецкой душе, создавшей готическую архитектуру, —
  торжественный и величественный, но такой мрачный, как будто церковь была проходом не к небесному великолепию, а в подземные пропасти. Свирски всегда удивлялся тому, что Эпоха Возрождения не воссоздала символ смерти. В самом деле, если бы Смерть не всегда молчала и не хотела жаловаться, она бы сказала: “Почему люди изображают меня скелетом? Скелет - это как раз то, кем я не хочу быть и не буду!” На картине Свирски гений Сна мягко и незаметно передавал гению тело девушки
  о Смерти, которая, наклонившись, молча погасила пламя лампы, горевшей у ее изголовья.
  Свирски, рисуя, говорил себе: “О, какая здесь чудесная тишина!” - и он хотел, чтобы эта тишина проявлялась в линиях, форме, выражении и цвете. Он также думал, что если бы он мог передать это чувство и если бы картина могла интерпретировать саму себя, работа была бы одновременно новой и необычной. У него была и другая цель: следуя общему течению времени, он убедил себя, что живопись должна избегать литературных идей; но он понимал, что существует огромная разница между отказом от литературных идей и бесстрастным отражением внешнего мира, как это показано на фотопластинках. Форма, цвет, пятно — и ничего больше!
  как будто долг художника состоит в том, чтобы уничтожить в себе мыслящую сущность! Он вспомнил, что всякий раз, когда он видел, например, картины английских художников, его поражал, прежде всего, душевный подъем этих художников. По их полотнам было видно, что они были мастерами высокой ментальной культуры, с сильно развитым интеллектом, глубоко мыслящими, часто даже образованными. В поляках, напротив, он всегда видел нечто прямо противоположное. За исключением немногих или, в лучшем случае, небольшого числа, основная масса состояла из людей способных, но лишенных мышления, людей необычайно низкого развития и лишенных всякой культуры. Они жили, кое-как питаясь крохами доктрин, падавших с французского стола, и крохами, которые во многом утратили свой вкус. Эти художники ни на минуту не допускали, что можно придумать что-то оригинальное, касающееся искусства, и особенно создавать оригинальные творения в польском стиле.
  Свирскому также было ясно, что доктрина, предписывающая отсутствие мыслей, должна нравиться их сердцам. Носить звание художника и в то же время быть умственно отсталым удобно. Читать, знать, думать —черт возьми, какой тяжелый труд!
  Свирский считал, что если даже пейзаж - это просто состояние души, то эта душа должна быть способна не только улавливать настроения мацека (крестьянина), но и быть тонкой, чувствительной, развитой и всесторонне развитой. Он поссорился по этому поводу со своими товарищами и горячо обсуждал это с ними. “Я не требую, ” сказал он, “ чтобы вы рисовали так же хорошо, как французы, англичане или испанцы, — я требую, чтобы вы рисовали лучше! Прежде всего, чтобы ты рисовал в своем собственном стиле; тот, кто не стремится к этому, должен делать медные чайники”. Таким образом, он показал, что если картина изображает стог сена, или кур, копошащихся во дворе, или картофельное поле, или лошадей на пастбище, или уголок спящей воды в пруду, то в ней должна быть, прежде всего, душа; поэтому он вложил в свои картины столько самого себя, сколько мог, и, кроме того, он
  “признался в себе” в других картинах, последней из которых должны были стать "Гипнос" и "Танатос" (Сон и смерть).
  "Два гения" были почти закончены; но он не имел успеха с головой девушки. Свирский понимал, что она должна быть не только красивой, но и обладать большой индивидуальностью. Пришли модели, которые были действительно хороши, но недостаточно индивидуальны. Мадам Лаге, в доме которой художник снял свою студию и которая была его старой знакомой, пообещала найти ему такую, но работа продвигалась медленно. В то утро должна была появиться какая-то новая натурщица, но она не пришла, хотя было уже одиннадцать часов.
  Все это в сочетании с его вчерашним предложением заставило Свирского усомниться не только в собственном душевном спокойствии, но и в своем художественном будущем в целом, и в своей картине в частности. Гипнос показался ему в тот момент несколько тяжеловесным, Танатос - несколько глуповатым. Наконец, он подумал, что, поскольку он не может работать, ему лучше прогуляться на берег, где вид моря мог бы прояснить разум и душу.
  Как раз в тот момент, когда он был готов уходить, у входа раздался звонок, и в студии появились два шотландских пледа, две шевелюры и два птичьих лица Ромула и Рема; вслед за ними вошел Кресович, бледнее обычного и мрачнее, чем когда-либо.
  “ Добрый день, сэр! Добрый день, сэр! ” закричали оба мальчика. “Мама присылает эти розы и приглашает тебя на ленч”.
  Разговаривая, они трясли букетами чайных и моховых роз, затем вручили их Свирски и начали бегать по студии. Особенно их заинтересовали эскизы, изображающие обнаженные тела, и были остановлены ими, потому что они стояли перед этими эскизами и, толкая друг друга локтями, говорили: "
  “Tiens!”
  “Regarde!”
  Разгневанный этим Свирский посмотрел на часы и сказал:
  “ Если мы хотим успеть к ленчу, нам нужно идти немедленно. Он взял шляпу, и они вышли. Возле мастерской не было экипажей, поэтому они пошли пешком. Художник прошел мимо вместе с Кресовичем и спросил: —
  - Ну, как твои ученики? - спросил я.
  Кресович, повернув к нему свое злобное, насмешливое лицо, ответил:
  “ Мои ученики? О, ничего! Они здоровы, как рыбы, и им удобно в своих шотландских платьях. С ними будет весело, но не для меня”.
  - Почему же?
  - Потому что я уезжаю завтра.
  “Почему же?” - удивленно спросил Свирский. “Я ничего не знал об этом; никто не упоминал об этом. Мне очень жаль!”
  “Они не сожалеют”, - ответил Кресович.
  - Возможно, они не понимают.
  Они никогда не поймут. Ни сегодня, ни когда-либо в своей жизни!
  Никогда!”
  - Я надеюсь, что вы ошибаетесь, - сухо сказал Свирский, - но в любом случае мне неприятно это слышать.
  “ Да! ” продолжал студент, как бы разговаривая сам с собой. “ Жаль, но жаль потерянного времени. Какое им дело до меня или мне до них? Даже лучше, чтобы они были такими, какими они будут. Человек, который хочет посеять пшеницу, должен вспахать траву; и чем она слабее, тем легче ее вспахать.
  По этому поводу можно было бы сказать многое, но это не стоит того, особенно для меня. Микробы все равно пожирают меня”.
  “Чахотка вам никогда не угрожала. Прежде чем пани Эльзен попросила вас преподавать, она расспросила врача о вашем здоровье — и вам не следует удивляться этому, потому что она беспокоилась о своих детях. Врач заверил ее, что никакой опасности нет”.
  “ Конечно, нет. Я открыл определенное средство против микробов.
  - Каково лекарство? - спросил я.
  “ Об этом будет объявлено в газетах. Такие открытия, как это, никогда не прячут под спудом.
  Свирский взглянул на Кресовича, словно желая убедиться, что этот человек говорит не в горячке; тем временем они добрались до станции, которая была переполнена людьми.
  Посетители Ниццы, как обычно, утром направлялись в Монте-Карло. В тот момент, когда Свирски покупал билет, Вядровски увидел его.
  - Доброе утро, - сказал он, подходя. - Вы идете на Гору?
  “ Да. У вас есть билет?
  “ У меня месячный. Поезд будет переполнен.
  - Мы можем постоять в проходе.
  “ Это настоящий Массовый исход, не так ли? И каждый вносит свою лепту вдове. Доброе утро, пан Кресович! Что вы скажете о жизни в этом месте?
  Сделайте какое-нибудь замечание с точки зрения вашей партии”.
  Кресович заморгал, словно не в силах понять, о чем его спрашивают, затем ответил: —
  “Я записываюсь в партию безмолвных”.
  “Я знаю, я знаю! — сильная партия: она либо молчаливая, либо взрывоопасная”, - и он рассмеялся.
  Тем временем прозвенел звонок, и нужно было спешить. С платформы донесся призыв: “En voiture! en voiture!” В следующее мгновение Свирски, Кресович, Вядровски и двое мальчиков оказались в проходе автомобиля.
  “С моим ишиасом это приятно!” - сказал Вядровски. “Посмотрите, что происходит.
  Бесполезно думать о месте. Регулярное переселение народов!”
  Не только сиденья, но и проходы были заполнены людьми всех национальностей. Поляки, русские, англичане, французы, немцы - все собирались с порывом прорваться к берегу, который ежедневно отбивал и разбивал их, как выступающий из берега утес разбивает морская волна. У окон толпились женщины, от которых исходил аромат ириса и гелиотропа. Солнце сияло на искусственных цветах в их шляпках, на атласе, на кружевах, на серьгах с фальшивыми и настоящими бриллиантами, на гагате, сверкающем, как броня, на
  выступающие груди увеличены с помощью индийской резины, на почерневших бровях и на лицах, покрытых пудрой или румянами и возбужденных надеждой на развлечение и игру. Самый искушенный глаз не смог бы отличить представительниц полусвета, которые выдавали себя за светских женщин, от светских женщин, которые выдавали себя за представительниц полусвета. Мужчины с фиалками в петлицах изучали эту толпу женщин пытливым и наглым взглядом, осматривая их платья, лица, руки и бедра с такой холодной тщательностью, как если бы они осматривали, например, предметы, выставленные на продажу. В этой толпе чувствовался какой-то беспорядок, характерный для рыночной площади, и какая-то спешка. В одно мгновение поезд ворвался в темноту туннелей, снова солнце сверкнуло в окнах, небо, море, пальмовые и оливковые рощи, виллы, белые миндальные деревья, а мгновение спустя ночь снова охватила все. Станция появлялась за станцией. Новые толпы набивались в вагоны, элегантные, изысканные, спешащие, так сказать, на большой радостный праздник.
  “Какая правдивая картина головокружительной жизни!” - сказал Вядровский.
  “Что это за истинная картина?”
  “Этот поезд. Я мог бы философствовать до обеда, но поскольку я предпочитаю философствовать после обеда, может быть, вы согласитесь пообедать со мной?
  - Извините, - ответил Свирский. - Меня пригласила пани Эльзен.
  “ В таком случае я отказываюсь! И он улыбнулся.
  Предположение о том, что Свирский женится на пани Эльзен, ни на мгновение не приходило ему в голову. Он был даже уверен, что художник был замешан в
  так же, как и другие; но, будучи поклонником художников вообще и Свирского в частности, он был рад, что Свирский побеждает своих противников.
  “Я представляю собственность, - думал он, “ титул принца Валериана, молодежь Кладзки и Де Синтена - мир светских дураков. Все это, особенно здесь, имеет немалую ценность, и все же "Чудо-женщина" взяла Свирски. Она, несомненно, человек со вкусом ”. И, глядя на художника, он начал бормотать: “Jo triumpe, tu moraris aureos currus...”
  “ Что вы на это скажете? ” спросил Свирский, который ничего не слышал из-за шума поезда.
  “ Ничего! Икота от Горация. Я скажу, что, поскольку вы мне отказываете, я устрою завтрак в знак соболезнования себе, Де Синтену, принцу Валериану и Кладцки.
  “ В самом деле! почему вы хотите выразить соболезнование? - спросил Свирский, внезапно выступая вперед и почти угрожающе глядя ему в глаза.
  “За потерю вашего общества, ” холодно ответил Вядровский. - Но, мой дорогой сэр, какое дело вы имеете в виду?
  Свирский сжал губы и ничего не ответил, но подумал: “Его фуражка обжигает голову преступника. Если бы я женился на любой обычной девушке из деревни, мне бы никогда не пришло в голову, что какой-то мужчина может иметь в виду меня, говоря с иронией и злобой ”.
  Пани Эльзен, посвежевшая, молодая и хорошенькая, ждала их на вокзале. Было очевидно, что она кончила всего минуту назад, потому что она прерывисто дышала, а на ее лице был румянец, который можно было принять за волнение. Когда она протянула Свирскому обе руки в знак приветствия, Вядровский подумал: "
  “Да, он обошел нас всех на семь дистанций. Кажется, она действительно влюблена”.
  И он взглянул на нее почти благосклонно. В белом фланелевом халате с матросским воротничком и с блестящими глазами она показалась ему, несмотря на легкие следы пудры на лице, моложе и очаровательнее, чем когда-либо. На мгновение он пожалел, что не был тем счастливым человеком, которого она пришла поприветствовать, и подумал, что метод, с помощью которого он добивался ее расположения, полагаясь на язвительные слова, был глупым. Но он утешал себя мыслью о том, как он будет насмехаться над Де Синтеном и другими “отстраненными людьми”.
  После приветствия Свирский поблагодарил ее за розы; и она выслушала его с некоторой досадой, мельком взглянув на Вядровского, как будто устыдившись того, что он был свидетелем этих благодарностей.
  Со своей стороны, Вядровский понимал, что ему было бы лучше уйти от них.
  Но все снова поехали вместе, поднимаясь на гору, на которой располагались казино и сад. По дороге пани Эльзен полностью овладела собой.
  “ Немедленно на ленч! на ленч! - радостно воскликнула она. - У меня аппетит, как у кита!
  Вядровский пробормотал себе под нос, что, видит бог, хотел бы он быть Ионой; но вслух этого не сказал, подумав, что, если Свирский возьмет его за шиворот и вышвырнет из лифта, как он того заслуживал за свою шутку, он упадет слишком низко.
  В саду он сразу же простился с ними и пошел своей дорогой, но, оглянувшись, увидел, что пани Эльзен опирается на руку Свирского и что-то шепчет ему на ухо.
  “Они говорят о десерте после обеда”, - подумал он.
  Но он ошибся, потому что, повернув свою очаровательную головку к художнику, она прошептала:
  - Вядровски знает? - спросил я.
  “Он не знает”, - ответил Свирский. “Я встретил его только в поезде”.
  Сказав это, он почувствовал некоторый страх при мысли, что пани Эльзен упомянула о помолвке как о непреложном факте и что ему придется объявить об этом всем; но близость пани Эльзен, ее красота и обаяние так подействовали на него, что он успокоился и набрался смелости.
  Обед был съеден в обществе Ромула, Рема и Кресовича, которые в течение целого часа не произнесли ни слова. После черного кофе пани Эльзен разрешила своим мальчикам пойти в Рокка—Брюн под руководством их наставника; затем она спросила Свирского:
  - Что ты предпочитаешь, ездить верхом или ходить пешком?
  “Если ты не устала, я предпочел бы прогуляться”, - ответил он.
  “ Очень хорошо. Я совсем не устал. Но куда мы пойдем? Не могли бы вы посмотреть на охоту на голубей?
  “ Охотно, но мы будем там не одни. Де Синтен и молодой Кладзки обязательно займутся после обеда физкультурой.
  “ Да, но они нас не побеспокоят. Когда речь заходит о голубях, эти двое молодых людей становятся глухими и слепыми ко всему остальному, что происходит вокруг них. Если уж на то пошло, пусть они увидят меня с моим великим человеком!”
  И, повернув голову, она с улыбкой посмотрела ему в глаза: —
  - Разве сам великий человек не желает этого?
  “Конечно, пусть они нас увидят!” - ответил Свирский, поднося ее руку к своим губам.
  - Тогда мы спустимся вниз; мне достаточно нравится наблюдать за стрельбой.
  - Пойдем.
  И через некоторое время они оказались на огромных ступенях, ведущих в тир.
  “Как здесь светло! Как мне приятно и как я счастлива!” - сказала пани Эльзен.
  Затем, хотя рядом с ними никого не было, она спросила шепотом: “Но ты?”
  “ Мой свет со мной! ” ответил он, прижимая ее руку к своей груди.
  И они начали спускаться. День был необычайно ясный, воздух золотисто-лазурный; море вдали было темным.
  “Мы останемся здесь ненадолго”, - сказала пани Эльзен. “Клетки прекрасно видны с этого места”.
  Под ними был зеленый полукруг, покрытый травой, уходящий далеко в море. В этом полукруге были расставлены изогнутой линией на земле клетки с голубями. Мгновение за мгновением какая-нибудь из этих клеток внезапно открывалась, и испуганная птица взмывала в воздух; затем раздавался выстрел, и голубь падал на землю или даже в море, где покачивались лодки с рыбаками в них, поджидавшими свою добычу.
  Однако иногда случалось, что удар проходил мимо цели. Затем голубь полетел к морю, а потом, описав круг, вернулся, чтобы найти убежище на карнизе Казино.
  - Отсюда мы не видим стрелков и не знаем, кто стреляет, - радостно сказала пани Эльзен, - поэтому будем гадать; если упадет первый голубь, мы это сделаем
  оставайся в Монте-Карло; если это удастся, мы поедем в Италию”.
  “ Согласен. Давайте посмотрим! Оно выходит!
  В этот момент клетка распахнулась, но птица, словно ошеломленная, осталась на месте.
  Они напугали голубя, запустив в него деревянным шариком; затем прогремел выстрел. Однако птица упала не сразу; она направилась прямо к морю, постепенно опускаясь на поверхность, словно раненая; но наконец она полностью исчезла в ярком свете солнца.
  “Может быть, он упал, а может быть, и не упал! Будущее неопределенно”, - сказал Свирски, смеясь.
  “Это тот невыносимый Де Синтен”, - сказала пани Эльзен, надувшись, как рассерженный ребенок. “Держу пари, это он! Давайте спустимся вниз.
  И они пошли дальше, к месту стрельбы, среди кактусов, подсолнухов и козьей травы, цепляющихся за стены. Пани Эльзен останавливалась при каждом выстреле, и в своем белом халате на высоких ступенях, на зеленом фоне, она была похожа на статую.
  “В конце концов, нет ничего, что ниспадало бы такими великолепными складками, как фланель”,
  - сказал Свирски.
  “ О, вы художник! ” воскликнула молодая вдова. И в ее голосе слышалась ирония, потому что она была немного рассержена тем, что Свирски в этот момент думал не о ней, а о складках, в которые ниспадают различные виды ткани.
  - Пойдем.
  Через несколько минут они были под крышей тира. Из знакомых они нашли только Де Синтена, который стрелял на спор с венгерским графом. Двое мужчин были одеты в красноватые английские костюмы с кепками из того же материала, застегнутыми на все пуговицы козырьком, и чулки с полосками, оба очень выдающиеся, у обоих безмозглые лица. Но, как и предвидела пани Эльзен, де Синтен был так занят съемкой, что сначала не заметил вдову и художника, и только через некоторое время подошел и поприветствовал их.
  “Как у вас получается?” - спросила дама.
  “Я побеждаю! Я почти уверен в великой победе”. Тут он повернулся к Свирскому. - Но ты умеешь стрелять?
  - Конечно, но не сегодня.
  - А мне, - продолжал Де Синтен, многозначительно глядя на пани Эльзен, - сегодня повезло в игре.
  Как раз тогда его вызвали на расстрел.
  “Он хотел сказать, что ему не везет в любви”, - сказал Свирски.
  “ Идиот! Могло ли быть иначе?
  Но, несмотря на эти обвиняющие слова, по лицу прекрасной дамы было видно, что она не рассердилась из-за того, что в присутствии Свирского были даны показания о том, какой очаровательной она была и насколько желанной для всех, — и это было не последнее свидетельство в тот день.
  “Я хотел спросить вас кое о чем, - сказал художник после минутного молчания, - но я не мог спросить об этом во время обеда в присутствии мальчиков и Кресовича. Кресович сказал мне по дороге, что покидает вас, или, по крайней мере, что он является наставником мальчиков на последний день. Правда ли это, и почему это так?”
  “ Это правда. Прежде всего, я не уверен в его здоровье. Прошло несколько дней с тех пор, как я отправил его к врачу. Доктор снова заявил, что ему не грозит чахотка, иначе я не продержал бы его и часа; но с каждым случаем он выглядит все хуже и хуже; он странный, возбудимый, часто он невыносим. Это первая причина. И, в таком случае, знаете ли вы его мнение?
  Они не будут приняты Ромулом и Ремом. Мальчиков воспитывают таким образом, что эти мнения не могут укорениться в них. Кроме того, я не хочу, чтобы они в детстве знали о подобных вещах, сталкивались с таким непостоянным духом, с такой недоброжелательностью к той сфере общества, к которой принадлежат мои сыновья. Вы хотели, чтобы они поговорили с кем-нибудь на их родном языке; для меня этого было достаточно; это было для меня приказом. Вот такой я человек, и таким я останусь. Я также понял, что они должны немного знать свой родной язык. В настоящее время этому вопросу уделяется большое внимание, и я признаю, что люди правы. Но даже в этом отношении Кресович слишком непостоянен”.
  “Мне жаль его. В уголках его глаз есть определенные морщинки, которые показывают, что он фанатик. У него странное лицо, и на самом деле он
  любопытный человек.
  “И снова искусство говорит вашими устами”, - сказала пани Эльзен, улыбаясь. Но через мгновение она посерьезнела, и на ее лице даже появилось беспокойство.
  “ У меня есть другая причина, ” сказала она. “Трудно говорить об этом; но все же я скажу вам, ибо с кем мне быть откровенной, если не с моим великим человеком? — таким любимым и таким честным, который способен все понять. Видите ли, я заметил, что Кресович потерял голову и влюбился в меня до безумия; при таких условиях он не мог оставаться рядом—”
  - Как это так, и он тоже?
  “ Да, ” ответила она, опустив глаза.
  И она изо всех сил старалась притвориться, что это признание причинило ей боль; но точно так же, как за минуту до этого после слов Де Синтена, на ее губах промелькнула улыбка польщенного самолюбия и женского тщеславия. Свирски заметил эту улыбку, и горькое, злое чувство сжало его сердце.
  “Я стал жертвой эпидемии”, - сказал он.
  Она с минуту смотрела на него и тихо спросила:
  - Это сказал ревнивый человек или неблагодарный?
  “Вы правы”, - уклончиво ответил он. “В таком случае Кресович должен уйти”.
  - Я рассчитаюсь с ним сегодня же, и на этом все закончится.
  Они замолчали; ничего не было слышно, кроме выстрелов Де Синтена и венгра. Свирский, однако, не мог простить ей той улыбки, которую поймал на лету. Он сказал себе, это правда, что пани Эльзен вынуждена была поступить с Кресовичем так, как она поступила, что сердиться не на что, — и все же он чувствовал, как в душе поднимается досада. Однажды, в начале своего знакомства с пани Эльзен, он увидел ее верхом; она была в нескольких ярдах впереди; за ней спешили Де Синтен, молодой Кладзки, принц Валериан, Уилкис-бей и Ваксфорд. На Свирского в тот момент группа произвела роковое впечатление, что это была своего рода погоня за женщиной. В настоящее время картина стояла перед ним в памяти так живо и с такой остротой, что его артистическая натура действительно пострадала.
  “Это абсолютная правда, - сказал он себе, - что все бегут за ней, и если бы меня бросили преодолевать какое-нибудь препятствие, следующий человек позади поймал бы ее”.
  Но дальнейшие размышления были прерваны пани Эльзен, которая заявила, что ей становится холодно в тени и она хочет немного согреться на солнышке.
  “ Давайте пройдем в ваши комнаты, и вы накинете халат, ” сказал Свирски, вставая.
  Они направились к верхней террасе, но на полпути к ступенькам она вдруг остановилась и сказала:
  “Ты недоволен мной. В чем я тебя обидел; разве я не сделал то, что было подобающим?”
  Свирский, чье недовольство несколько улеглось по дороге и которого тронула ее тревога, сказал:
  “Простите старого оригинала; я умоляю вас сделать это”.
  Пани Эльзен очень хотела выяснить, что заставило его помрачнеть, но никак не могла получить ответа. Затем, наполовину в шутку, наполовину с грустью, она принялась жаловаться на художников. Какие они невыносимые, какие странные, эти люди, которых любая мелочь обижает, любая мелочь причиняет боль; они сразу замыкаются в себе, а потом убегают в свои одинокие студии! Сегодня, например, она трижды отметила, по ее словам, что в нем есть художник.
  Это было плохо! Пусть этот злой художник в наказание останется на ужин, а потом останется до вечера.
  Но Свирски заявил, что должен вернуться в свою студию; затем он поделился с ней своими тревогами художника, своими трудностями в поиске натурщицы для “Сна и смерти” и, наконец, надеждой, которую он связывал с этой картиной.
  “Из всего этого я вижу, - ответила молодая вдова, улыбаясь, - что у меня будет один ужасный, постоянный соперник - арт”.
  “Это не соперник, - ответил Свирский. - Это божество, которому вы будете служить в моем обществе”.
  При этих словах симметричные брови прекрасной дамы на мгновение нахмурились, но тем временем они добрались до отеля. В тот день Свирский убедился, что Рай откроется для него только в браке. И в поезде он был благодарен пани Эльзен за это убеждение.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IV.
  ПАНИ Эльзен, прежде чем приступить к своему обеденному туалету, позвала Кресовича, чтобы расплатиться с ним. Она позвала его с некоторым любопытством в душе относительно того, каким будет их расставание. За свою жизнь она видела так много людей, вылепленных, так сказать, одним резцом по одному общему шаблону, что этот юный оригинал на некоторое время привлек ее внимание; и теперь, когда ему вскоре предстояло уйти и унести с собой разбитое сердце, он занимал ее еще больше. Она была уверена, что его страсть каким-то образом выдаст себя, и у нее было даже слегка затаенное желание, чтобы она выдала себя, обещая, не совсем искренне, что она обуздает ее одним взглядом или одним словом, если она захочет превзойти определенную меру.
  Кресович, однако, вошел невозмутимый, с лицом скорее зловещим, чем любящим.
  Пани Эльзен, посмотрев на него, подумала, что Свирский, как художник, не мог не отметить эту голову, потому что в ней было что-то совершенно исключительное.
  Эти черты были словно из железа — черты, в которых воля превосходила интеллект, придавая им выражение, до известной степени тупое, но в то же время неумолимое. Свирский задолго до этого догадался, что Кресович был одним из тех людей, которые, однажды захваченные определенной идеей, обретают веру, которую никогда не сможет поколебать ни малейшее сомнение. Сомнение никогда не подрывает способность к действию у таких людей, как он, по той причине, что настойчивый и сильный характер сочетается с определенной узостью мышления. Фанатизм процветает только на этой почве. Пани Эльзен, несмотря на свое понимание общества, была слишком легкомысленна, чтобы понять это. Кресович привлек бы ее внимание, только если бы был
  исключительно красивый парень; но поскольку он им не был, она встретила этого мужчину в первый раз, когда увидела его, как обычную вещь; и только бессознательное обучение Свирски заставило ее обратить внимание на студента. В настоящее время она приняла его вежливо и, заплатив то, что ей причиталось, голосом, правда, холодным и безразличным, как обычно, но очень вежливыми словами выразила сожаление по поводу того, что ее предполагаемый отъезд из Монте-Карло, который вскоре должен был состояться, стал препятствием для дальнейших отношений между ними. Кресович, машинально засовывая деньги в карман, ответил:
  - Вчера я сообщил тебе, что больше не могу учить Ромула и Рема.
  “ Это как раз то, что мне нравится, ” ответила она, поднимая голову.
  Очевидно, она хотела, по крайней мере на первых порах, поддерживать разговор в церемонном тоне и навязать этот тон Кресовичу. Но достаточно было взглянуть на него, чтобы увидеть, что у него была несгибаемая решимость сказать все, что он решил сказать в своем уме.
  “Вы заплатили мне настоящими деньгами, - сказал он. - тогда не давайте мне фальшивых монет на дорогу”.
  - Что вы имеете в виду?
  “ Я имею в виду вот что, ” сказал он с нажимом, “ что вы расстаетесь со мной не из-за вашего путешествия, и я не поблагодарил вас за услугу. Есть и другая причина, и в чем она заключается, ты знаешь не хуже меня.
  “ Если я и знаю, то, возможно, не желаю ни слышать об этом, ни упоминать, ” надменно ответила пани Эльзен.
  Он приблизился к ней на шаг, заложив руки за спину и почти угрожающе подняв голову.
  - Но это неизбежно, - сказал он. - Во-первых, потому, что через минуту я уйду, а во-вторых, и по другим причинам, о которых вы узнаете завтра.
  Пани Эльзен встала, нахмурив брови и приняв несколько театральную позу оскорбленной королевы.
  - Что это значит? - спросил я.
  Он придвинулся еще ближе, так что его губы оказались всего в нескольких дюймах от ее лица, и начал говорить с сосредоточенной энергией.
  “Это значит, что я должен был ненавидеть вас и все ваше окружение; но я влюбился в вас. Это означает, что ради вас я унизил себя в своей собственной совести; за это я сам назначу себе наказание. Но именно по этой причине мне нечего терять, и вы должны заплатить мне за мое беззаконие, иначе произойдет катастрофа!”
  Пани Эльзен не испугалась, потому что вообще не испытывала страха перед мужчинами. Она также не боялась чахотки Кресовича, поскольку местный врач
  совершенно успокоил ее в этом вопросе. Одно только ее изумление было настоящим; гнев и страх были лишь кажущимися. В ее сердце сразу же возникло изумление,
  “ Но он хищная птица, готовая разорвать меня на куски. Для ее натуры, погрязшей в разврате и любящей новизну, каждое приключение, особенно когда оно льстило ее женскому тщеславию, имело невыразимое очарование.
  По этой причине ее нравственное чувство ничему не удивлялось. Если бы Кресович умолял ее о минутном наслаждении, о праве смиренно поцеловать край ее одежды, стоя на коленях, она бы приказала вышвырнуть его за дверь. Но этот человек, ужасный, почти дикий, этот представитель секты, о чьей огромной энергии рассказывали сказочные истории в ее кругу общения, казался демоническим, настолько непохожим на всех мужчин, которых она видела до того времени, что ее охватил экстаз. Нервы ее были жадны до новизны. Она подумала также, что в случае сопротивления авантюра может принять совершенно непредвиденные масштабы и обернуться скандалом, ибо этот сумасшедший действительно был готов ко всему.
  Но Кресович продолжал, обдавая ее лицо своим обжигающим дыханием: —
  “Я люблю, и мне нечего терять. Я потерял здоровье, я разрушил свое будущее и унизил себя!—Мне нечего терять! Ты понимаешь? Для меня все равно, прибежат ли по твоему зову сюда десять человек или сотня; для тебя не все равно! Потом я уйду, и тайна будет утеряна — клянусь!”
  Пани Эльзен заботилась только о сохранении видимости, которую лицемерная женщина всегда пытается сохранить и обмануть саму себя.
  Обратив свои глаза, полные притворного ужаса, к его лицу, которое действительно было похоже на лицо сумасшедшего, она спросила:
  - Ты хочешь убить меня? - спросил я.
  “Я хочу платы - не деньгами!” - ответил он сдавленным голосом. Затем, еще больше побледнев, он схватил ее в объятия; и она начала защищаться. Но она сделала это как падающая в обморок женщина, которую ужас лишает сил и сознания.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА V.
  СВИРСКИЙ, прибыв на Виллу Франка, вышел из машины и направился в гавань, так как ему пришло в голову, что он мог бы вернуться в Ниццу на лодке. На самом краю гавани он встретил рыбака, своего старого знакомого, который, обрадованный видом щедрого клиента, с обычной лигурийской хвастливостью взялся отвезти его “даже на Корсику, хотя Сирокко перевернет морское дно”.
  Но речь шла лишь о коротком путешествии, тем более что не было ни малейшего ветерка. Свирски занял свое место на корме, и они двинулись по гладкому морю. Через некоторое время, миновав роскошные частные яхты, они приблизились к броненосцам, чьи спокойные черные громады четко вырисовывались в лучах послеполуденного солнца. Палуба “Грозного” уже была увешана разноцветными лампами в честь бала следующего вечера, на который Свирски должен был получить приглашение. У фальшборта стояли матросы, которые, если смотреть снизу, выглядели пигмеями по сравнению с кораблем. Железные стенки судна, дымовые трубы, мачты, такелаж отражались в прозрачной воде, как в зеркале. Время от времени среди броненосцев проплывала лодка, которая издали казалась черным жуком, симметрично передвигающим ряд ног. За судами начиналось пустое пространство, в котором поверхность моря, как это обычно бывает, когда что-либо покидает гавань, поднималась и опускалась, хотя ветра не было, он то поднимал, то опускал лодку Свирского, двигаясь одновременно широко и приятно. Вскоре они приблизились к высоким утесам на правой стороне гавани, вдоль которых тянулась серая пыльная дорога; ниже располагался плац, где солдаты упражнялись на
  трубы. Наконец, обогнув мыс, на который накатывались волны, они вышли на глубокую воду.
  За гаванью всегда дует легкий бриз, поэтому рыбак поднял паруса. Свирски, вместо того чтобы держать курс на Ниццу, повернул в открытое море.
  Они шли прямо вперед, покачиваясь на волнах. Солнце клонилось к вечеру. Скалистые утесы и море стали фиолетовыми; все вокруг было спокойно, безмолвно и так необъятно, что, помимо воли, Свирский подумал, какой презренной и мелочной была жизнь по сравнению с теми стихиями, которые окружали его в тот момент. Внезапно он почувствовал, что его собственные дела и дела других людей отошли куда-то очень далеко. Пани Эльзен, Ромул, Рем и все его знакомые на берегу, вся эта толпа людей, охваченных лихорадкой, волнением, ничтожными амбициями и низменными желаниями, были принижены в его глазах. Как человек, привыкший анализировать то, что происходит внутри него, он был напуган этим впечатлением, потому что считал, что если бы он любил пани Эльзен по-настоящему, ее портрет ничем не был бы прикрыт, не потускнел бы, не уменьшился бы, не исчез. Так было с ним раньше. Свирский вспомнил, что, когда женщина, которую он любил, выходила замуж, он отправлялся в путешествие. В то время он впервые познакомился с Италией, Римом, Сицилией, морем и побережьем Африки; и никакое впечатление не затуманивало в его сознании память о любимой женщине. В галереях Флоренции и Рима, на море и в пустыне она была с ним; через нее он получал каждое впечатление, и везде он говорил ей, как будто присутствовал при этом: “Посмотри на это!” Разница между теми далекими годами и сегодняшним днем наполнила его грустью.
  Но спокойствие моря действовало на него целебным образом. Они заплыли так далеко, что берега начали скрываться. Потом солнце зашло; замерцала одна звезда, потом другая. Дельфины, которые в вечерних сумерках проходили перед лодкой с колыханием волн, нарушая спокойную гладь своими острыми спинами, тонули в глубине, и ниоткуда не доносилось эхо. Поверхность воды стала такой гладкой, что временами паруса обвисали. Наконец из-за гор взошла луна, залив море зеленоватым светом и осветив его далеко, до самого горизонта.
  Наступила южная ночь, столь же мягкая, сколь и тихая. Свирски закутался в пальто, одолженное ему рыбаком, и задумался: “Все, что меня окружает, - это не только красота, но и истина. Жизнь человека, если она хочет быть нормальной, должна быть привита к стволу природы, произрастать из него, как ветвь вырастает из дерева, и существовать в силу тех же законов. Тогда это будет правдиво и, кроме того, нравственно, ибо нравственность в основе своей есть не что иное, как согласие жизни со всеобщим законом природы. Например, меня окружают простота и спокойствие; я понимаю это и чувствую это как художник; но во мне как в человеке этого нет, потому что моя жизнь и жизнь этих людей, среди которых я живу, отошли от природы, они перестали соответствовать этому закону, быть его результатом и превратили себя в ложь. Все в нас искусственно, даже чувство естественных законов погибло в нас. Наши отношения основаны на лжи. Наши чувства извращены; наши души и наши порывы больны. Мы обманываем друг друга и даже самих себя, пока, наконец, ни один человек не будет уверен, что он действительно желает того, к чему стремится, или что он будет стремиться к тому, чего желает”.
  И там, в присутствии этой ночи, этой бесконечности моря, звезд, всей природы, ее спокойствия, ее простоты, ее необъятности, его охватило ощущение гигантской фальши отношений между людьми. Ложь
  казалась ему его любовь к пани Эльзен; фальшивым ее отношение к нему, к своим детям, к другим мужчинам, к обществу; фальшивой жизнь на этом светлом берегу; фальшивым их настоящее и фальшивым их будущее. “Я окружен, как сетью, - подумал он, - и я не знаю, как из нее вырваться”. И действительно, это было правдой.
  Ибо, если вся жизнь - ложь, что делать перед лицом этого факта? Вернуться к природе? Начать какую-то жизнь наполовину дикаря, наполовину крестьянина? Порвать с людьми и сразу стать реформатором? Свирски чувствовал себя слишком старым для этого и слишком скептичным. Для такого курса нужно обладать догматизмом Кресовича и чувствовать зло как стимул к битве и реформированию, а не как простое впечатление, которое может померкнуть завтра! Но в качестве компенсации Свирски пришла в голову другая мысль. Человек, который не чувствует в себе силы изменить мир, может сбежать от него, по крайней мере на время, и перевести дух. Например, на следующий день он мог бы отправиться в Марсель, а еще через пару дней - куда-нибудь еще, в открытый океан, за сотни миль от берега, от болезненной жизни, от лжи и обманов. Таким образом, все было бы немедленно улажено, или, скорее, срезано, как ножом.
  И в какой-то момент его охватило такое желание воплотить эту идею в жизнь, что он отдал приказ возвращаться в Ниццу.
  “Дикий зверь, чувствующий себя в сетях, - подумал он, - прежде всего старается вырваться. Это его первое право — и только то, что соответствует природе, следовательно, это морально. Сеть вокруг меня - это не пани Эльзен в одиночку, а все вместе взятое. Я прекрасно чувствую, что, женившись на ней, я вступлю в брак с жизнью, полной лжи. Это может произойти даже без ее вины, а по необходимости вещей —
  от такого осложнения всегда можно спастись”.
  И теперь он рисовал себе другие картины, которые мог бы увидеть во время своего полета: широкие пустыни с водой и песком, неизвестные земли и
  люди, искренность и правда их примитивной жизни, и, наконец, разнообразие событий, и вся разница между грядущими днями и настоящим.
  “Мне давно следовало это сделать”, - сказал он себе.
  Затем ему пришла в голову мысль, которая могла прийти только художнику, что, если бы он внезапно оставил свою невесту и уехал, например, в Париж, этот поступок был бы отнесен к “мерзкой литературе"; но если бы он уехал за экватор, в страну, где растет перец, факт расставания с ней был бы уменьшен из-за расстояния, роман произвел бы другое впечатление, выглядел бы более оригинальным и, именно по этой причине, более изысканным.
  “Но я, - подумал он, - зайду чертовски далеко!”
  Тем временем издалека перед ним возникла Ницца в виде снопа огней. В середине этой связки находилось здание под названием “Набережная Жете”, которое сияло в форме гигантского маяка. Когда лодка, подгоняемая сильным бризом, приблизилась к гавани, каждый из этих огней превратился, так сказать, в огненный столб, который дрожал на волнующейся воде у берега. Вид этих отблесков отрезвил Свирского.
  “Город!— и жизнь!” - подумал он.
  И сразу же его прежние планы начали рушиться, как сны-видения, рожденные ночью и пустотой. То, что мгновением раньше он считал оправданным, необходимым и легко выполнимым, казалось прихотью, лишенной сути реальности, и отчасти нечестной. “С жизнью, какой бы она ни была, один
  должен считаться. Тот, кто прожил по его законам столько лет, сколько я, должен чувствовать ответственность перед ним. Нет ничего особенного в том, чтобы сказать себе: я пользовался ими до тех пор, пока они были приятными, но в тот момент, когда они причиняли боль, я возвращался к природе ”.
  Затем он стал думать более связно, но не об общих теориях, а о пани Эльзен.
  “По какому праву я мог бросить ее? Если ее жизнь была искусственной и фальшивой, если ее прошлое неясно, я, знавший это, мог бы воздержаться от предложения руки и сердца.
  В настоящее время я мог бы иметь право порвать с ней только в том случае, если бы обнаружил в ней зло, которое она скрывала, или если бы она совершила какой-то проступок, касающийся меня. Но она не совершила ничего подобного. Она была честна и искренна со мной. Кроме того, в ней есть что-то такое, что привлекает меня; если бы это было не так, я бы не делал предложения. В какие-то моменты я чувствую, что люблю ее; и поскольку временами меня одолевают сомнения, должна ли она страдать? Мое бегство в любом случае было бы несправедливостью по отношению к женщине, и кто знает, не было ли бы это ударом”.
  Теперь он понимал, что думать о бегстве и позволять ему - это для порядочного человека два противоположных полюса. Он мог только думать об этом. Ему было бы легче предстать перед пани Эльзен и попросить ее вернуть ему данное слово; но бежать от опасности было делом, прямо противоречащим его личной натуре и характеру его племени, которое было вполне цивилизованным. Кроме того, при одной мысли о несправедливости по отношению к женщине у него трепетало сердце, и пани Эльзен становилась ему все ближе и дороже.
  Они уже почти вошли в гавань, и мгновение спустя прибыла лодка.
  Свирский расплатился и, усевшись в экипаж, велел ехать к нему
  Студия. На улице, среди яркого света фонарей, шума и движения, его снова охватила тоска по той тишине, по тому бесконечному течению воды, по тому спокойствию, по той безграничной истине Божьей, с которой он расстался минуту назад. Наконец, когда он был рядом со студией, ему в голову пришла следующая мысль: “Это чудесно, что я, который так сильно боялся женщин и был так недоверчив к ним, в конце концов выбрал ту, которая способна внушить больше страха, чем все остальные”.
  В этом была, так сказать, определенная фатальность; и Свирский, вне всякого сомнения, нашел бы в этом скоплении вещей материал для размышлений в течение целого вечера, если бы, когда он вошел, слуга не протянул ему два письма. В одном было приглашение на бал на следующий день на борту “Грозного", другое было от пани Лагат, хозяйки дома.
  Она сообщила ему о своем отъезде через пару дней в Марсель и в то же время сообщила, что нашла модель, которая должна удовлетворить его самый экстравагантный вкус и которая приедет на следующее утро.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VI.
  Обещанное чудо произошло на следующее утро в девять. Свирски был одет и ждал с нетерпением и нервозностью; к счастью, его опасения оказались необоснованными. Первый взгляд удовлетворил его. Модель была высокой, стройной, очень грациозной; у нее была маленькая головка, тонкое лицо, красивая структура лба, длинные ресницы и очень свежий цвет лица.
  Но, помимо всего прочего, Свирски была очарована тем, что у нее был “свой” стиль лица, и в выражении ее лица было что-то девичье. “У нее благородные движения, - подумал он, - и если она сложена так, как кажется, то ”Эврика!“
  Я буду заниматься ею долгое время и возьму ее с собой”.
  Его также поразила ее робость и выражение, так сказать, испуга. Он, правда, знал, что модели иногда изображают робость. Однако он признал, что на этот раз этого не произошло.
  “ Как тебя зовут, дитя мое? ” спросил он.
  “Maria Cervi.”
  - Ты из Ниццы? - спросил я.
  “Из Ниццы”.
  - Ты когда-нибудь была моделью?
  - Нет, сэр.
  “Обученные модели знают, что нужно; с новыми возникают проблемы. Ты никогда в жизни не была моделью?”
  - Нет, сэр.
  “Как у тебя возникло желание стать моделью?”
  Она заколебалась и слегка покраснела.
  - Пани Лагеат сказала мне, что я смогу что-нибудь заработать.
  “ Верно, но, очевидно, ты боишься. Чего ты боишься? Я не съем тебя!
  Сколько ты просишь за сеанс?
  - Пани Лагеат сказала мне, что вы заплатите пять франков.
  “ Пани Лагеат ошиблась. Я плачу десять.
  Лицо девушки озарилось радостью, и ее щеки покраснели еще сильнее.
  “ Когда я должна начать? ” спросила она несколько дрожащим голосом.
  “Сегодня, немедленно”, - ответил Свирский, указывая на уже начатую картину. “Вот ширма; зайди за нее, разденься только до пояса. Ты будешь сидеть на голове, груди и части живота”.
  Она повернула к нему изумленное лицо; ее руки медленно опустились вдоль платья.
  “ Как же так, сэр? ” спросила она, глядя на него полными ужаса глазами.
  “ Дитя мое, - немного нетерпеливо ответил художник, “ я понимаю, что в первый раз это может быть трудно. Но либо ты натурщица, либо нет. Мне нужны голова, грудь и часть желудка; мне это абсолютно необходимо; ты понимаешь? И в то же время будь уверен, что во мне нет ничего плохого; но, прежде всего, подумай об этом — и побыстрее; ибо, если ты не хочешь, я поищу другую”.
  Он говорил как человек, несколько раздосадованный, ибо, по его мнению, именно она должна была стать образцом для подражания и что ему не нужно было искать другую.
  Между тем наступила тишина. Модель заметно побледнела; все же через некоторое время она зашла за ширму.
  Свирский с шумом пододвинул мольберт к окну, думая тем временем:
  “У нее войдет в привычку, и через неделю она будет смеяться над своей щепетильностью”.
  Затем он расставил диван, на котором должна была лежать модель, взял кисть и начал терять терпение.
  “ Ну, как дела? Ты готов?
  Тишина.
  “Ну, решайся. Что это за шутки?”
  В этот момент из—за ширмы донесся дрожащий, умоляющий голос с мольбой:
  “ Я обдумал это, сэр. В нашем доме царит бедность, но все же... я...
  не могу! Если вы будете добры и возьмете голову — за три франка или даже за два, — если вы будете так добры.
  Эти слова сопровождались рыданиями. Свирски повернулся к экрану, выронил кисточку и открыл рот. Ни с чем не сравнимое изумление охватило его, потому что модель говорила на его родном языке.
  - Эта леди полячка? - спросил он наконец, забыв, что минуту назад сказал ей “ты”.
  “ Да, сэр. То есть мой отец был итальянцем, но мой дед - поляк.
  Последовала минута молчания. Свирский пришел в себя и сказал: —
  - Приведи в порядок свое платье; я возьму только твою голову.
  Но, очевидно, она еще не начала раздеваться, потому что сразу же вышла из-за ширмы, растерянная, все еще полная страха, со следами слез на щеках.
  “ Благодарю вас, ” сказала она. — Вы... прошу прощения, но...
  “ Успокойтесь, ” сказал Свирский. “ Вот стул, не бойтесь. Вы будете позировать, подставив голову; я не хотел вас обидеть. Вы видите эту фотографию. Я хотел найти модель для этой фигуры здесь. Но поскольку это так болезненно для вас, вопрос меняется, тем более что вы поляк ”.
  По ее щекам снова потекли слезы, но она с благодарностью посмотрела на него своими голубыми глазами; он нашел бутылку вина, налил полстакана и, подавая ей, сказал:
  “ Выпей это. У меня где-то здесь есть печенье, но черт его знает, где оно. Я прошу тебя выпить. Ну вот, все в порядке. Ваша рука дрожит, но здесь нет никакой опасности — прошу вас, будьте спокойны”.
  И, сказав это, он посмотрел на нее с сочувствием в своих честных глазах и сказал через некоторое время:
  - Бедное дитя!
  Затем он отошел в сторону и поставил мольберт на прежнее место, сказав при этом:
  “ Сегодня не будет позирования. Ты слишком взволнован. Завтра мы начнем работу пораньше; сегодня мы немного поговорим. Кто бы мог подумать, что Мария Черви была полячкой! Значит, твой дедушка поляк, не так ли? Он жив?”
  - Да, но последние два года он не ходил.
  - Как его зовут? - спросил я.
  “Орысевич”, - ответила она, говоря с некоторым иностранным акцентом.
  “ Мне знакомо это имя. Он давно в этой стране?
  “ Дедушка уже шестьдесят пять лет как покинул Польшу. Сначала он служил в итальянской армии, а затем в банке Ниццы.
  - Сколько ему лет? - спросил я.
  -Почти девяносто.
  - Твоего отца звали Черви?
  “ Да. Мой отец был из Ниццы, но он также служил в итальянской армии.
  - Значит, он мертв?
  - Пять лет.
  - А твоя мать жива? - спросил я.
  “ Да. Мы живем вместе в Старой Ницце.
  “ Очень хорошо. Но теперь еще один вопрос. Твоя мать знает, что ты хочешь стать моделью?
  На это девочка неуверенно ответила: “Нет, мама не знает.
  Пани Лагеат сказала мне, что таким образом я могу зарабатывать пять франков в день, а поскольку в нашем доме царит бедность, очень большая бедность, у меня не было другого выхода”.
  Свирский окинул девушку быстрым взглядом с головы до ног и понял, что она говорит правду. Все свидетельствовало о бедности — ее шляпка, ее платье, которое было настолько изношено или, скорее, съедено возрастом, что была видна каждая нитка в нем, ее перчатки, заштопанные и выцветшие.
  “ А теперь иди домой, - сказал он, - и скажи своей матери, что есть художник по фамилии Свирски, который хочет, чтобы ты позировала ему в качестве модели для головы. Скажи также, что этот художник придет по рекомендации пани Лагеат и попросит тебя посидеть с твоей матерью в его мастерской, за что он предлагает тебе десять франков в день”.
  Панна Черви начала благодарить его, не зная, как подобрать слова, плача и путая слова, голосом, полным слез и
  восторг. Он увидел, что происходит у нее внутри, и сказал: —
  “ Хорошо. Я приду через час. Ты кажешься мне очень честной девушкой.
  Доверься мне. Я в некотором роде медведь, но я понимаю не только это. Мы устроим это дело, и неприятности пройдут. Ах!
  да, еще одно очко. Я не хочу давать вам деньги сразу, потому что вам пришлось бы объяснить суть дела; но через час я принесу все, что нужно в счет. У меня тоже раньше были неприятности, и я знаю, что значит оперативная помощь. Тебе не за что благодарить, за пустяк! До нашей новой встречи — через час.
  Итак, после того как он снова спросил ее адрес, он проводил девушку до крыльца, а по прошествии часа сел в экипаж и дал указания ехать в Старую Ниццу.
  Все произошедшее казалось ему настолько странным, что он не мог думать ни о чем другом. Он также испытывал восторг, который испытывает каждый честный человек, когда он поступил так, как должен, и когда он может стать провидением для кого-то.
  “Если это не честная и порядочная девушка, - подумал он о панне Черви, - то я самый тупой мул в Лигурии”.
  Но он не допускал, что нечто подобное могло произойти. Напротив, он чувствовал, что задел душу очень честной женщины, и в то же время был в восторге от того, что эта душа заключена в такое молодое и красивое тело.
  Наконец карета остановилась перед старым обветшалым домом недалеко от гавани. Женщина у ворот довольно презрительно указала на апартаменты пани Черви.
  “Вот уж бедность!” - подумал художник, поднимаясь по покатым ступеням. Через некоторое время он постучал в дверь.
  “Войдите! - ответил чей-то голос.
  Вошел Свирский. Его встретила женщина лет сорока; она была одета в черное; брюнетка, печальная, худая, явно сломленная жизнью; но в ней не было ничего обычного. Рядом с ней стояла панна Мария.
  “Я все знаю и благодарю вас от всей души!” - сказала пани Черви.
  “пусть Бог вознаградит и благословит вас”.
  С этими словами она схватила его руку и наклонила голову, как бы собираясь поцеловать ее; но он быстро отдернул руку; желая как можно скорее покончить с церемониями и растопить лед первого знакомства, он повернулся к панне Марии и, погрозив ей пальцем, сказал со свободой старого знакомого:
  “Ах, эта маленькая девочка выдала секрет!”
  Панна Мария улыбнулась ему в ответ, немного печально, немного растерянно. Она показалась ему светлой, еще красивее, чем в мастерской. Он заметил также, что у нее на шее была узкая лента цвета лилии, которую она раньше не носила; и это тронуло его еще больше, как доказательство того, что, очевидно, она
  не считала его старым дедушкой, поскольку одевалась для него.
  Тогда пани Черви сказала:
  “ Да, Мария все рассказала. Бог присмотрел за ней и за нами, чтобы она встретила такого мужчину, как ты.
  - Панна Мария рассказала мне о трудных обстоятельствах, в которых вы живете, - ответил Свирский. - но поверьте мне, что даже при таких обстоятельствах иметь такую дочь - счастье.
  “ Да, ” спокойно ответила пани Черви.
  Тем временем я должен быть благодарен вам; ибо я искал, и искал напрасно, пока, наконец, мне с небес не упала голова. Теперь я уверен в своей картине. Я должен только следить за тем, чтобы моя модель не сбежала!”
  Тем временем он вытащил триста франков и заставил пани Черви взять их, уверяя ее, что получит большую прибыль, потому что получит много денег благодаря панне Марии; а затем заявил, что хотел бы познакомиться с “дедушкой”, поскольку всегда питал слабость к старым солдатам.
  Услышав это, панна Мария выбежала в соседнюю комнату; вскоре послышался шум кресла на колесиках, и дедушку вкатили в комнату.
  Очевидно, старик был готов принять гостя, потому что был в военной форме со всеми своими орденами, полученными в Италии. Свирский увидел перед собой старика, лицо которого стало маленьким и морщинистым; его усы и волосы
  были белы, как молоко; его голубые глаза широко раскрылись и были чем-то похожи на глаза младенца.
  - Дедушка, - сказала Мария, наклоняясь к нему так, что старик мог видеть ее губы, и говоря негромко, но медленно и четко, - это пан Свирский, наш земляк и художник.
  Старик повернул свои голубые глаза к посетителю и настойчиво посмотрел на него, при этом моргая, словно собираясь с мыслями.
  “ Соотечественник? ” повторил он. — Да! - соотечественник.
  Затем он улыбнулся, посмотрел на свою дочь, на внучку и снова на Свирского; некоторое время он подыскивал слова и наконец спросил старческим, дрожащим голосом:
  - А что будет весной? - спросил я.
  Очевидно, у него оставалась какая-то единственная мысль, которая пережила все остальные, но которую он не смог выразить. Итак, через некоторое время он откинул свою дрожащую голову на спинку стула и стал смотреть в окно, улыбаясь, однако, этой мысли и повторяя: —
  “ Да, да! Так и будет!
  “Дедушка всегда так себя ведет, ” сказала Мария.
  Некоторое время Свирский с волнением смотрел на него; затем пани Черви заговорила о своем отце и муже. Оба принимали участие в войнах против Австрии за независимость Италии. Некоторое время они жили во Флоренции; и только после оккупации Рима они вернулись в Ниццу, откуда происходила семья Черви. Там Орысевич выдал свою дочь за своего молодого товарища по оружию. Оба мужчины нашли места в банке благодаря родственникам в Ницце. Все шло хорошо, пока Черви не погиб в железнодорожной катастрофе за несколько лет до этого, а Орысевич не потерял свое место из-за преклонного возраста. С этого времени начались их неприятности, ибо единственным капиталом, которым располагали эти три человека, чтобы прокормить себя, было шестьдесят лир, которые итальянское правительство выделило старику. Этого было достаточно, чтобы уберечь их от смерти, но недостаточно, чтобы дать им жизнь. Обе женщины немного зарабатывали шитьем или преподаванием; но летом, когда жизнь в Ницце замирала, когда зарабатывать было невозможно, их скудные запасы были израсходованы. За два года до этого старый солдат совсем потерял способность передвигать ноги; он часто болел, и за ним требовался уход; из-за этого их состояние становилось все хуже и хуже.
  Свирский, слушая этот рассказ, обратил внимание на две вещи. Во-первых, пани Черви говорила по-польски не так хорошо, как ее дочь. Очевидно, старик в годы своей предвыборной кампании не мог посвятить себя воспитанию своей дочери в той же степени, в какой впоследствии занимался воспитанием своей внучки. Но для Свирски важнее было второе. “Эта внучка, ” думал он, “ будучи такой красивой девушкой, могла бы, особенно в Ницце, на том берегу, где бездельники ежегодно проматывают миллионы, содержать экипажи, прислугу и отделывать гостиную атласом. Но на ней поношенное платье, и ее единственное украшение - выцветшая лента цвета лилии. Должно быть, есть какая-то сила, которая удерживает ее от зла. ”Для этого, — сказал он себе, - необходимы две вещи: чистая природа и почтенные традиции; нет сомнения, что я нашел и то, и другое“.
  И он начал испытывать приятное чувство среди этих людей. Он заметил также, что бедность не уничтожила в двух женщинах следов хорошего воспитания, определенной элегантности, которая исходит изнутри и кажется врожденной.
  И мать, и дочь приняли его как дар провидения; но в их словах и манерах можно было заметить больше радости от знакомства с честным человеком, чем от помощи, которую он им оказал. Возможно, триста франков, которые он оставил матери, спасли семью от многих забот и унижений, но все же он чувствовал, что мать и дочь были еще более благодарны ему за то, что он вел себя в студии как человек с искренним и нежным сердцем, который понимал боль девушки, ее скромность и самопожертвование. Но для него самое большое удовольствие доставляло отметить, что в робости панны Марии и в ее очаровательных взглядах сквозила тревога, которую может испытывать молодая девушка перед мужчиной, которому она чувствует себя обязанной всей душой, но который в то же время, по выражению Свирского, “еще не выбился из колеи”. Ему было сорок пять лет, но, несмотря на молодое сердце, он начинал временами сомневаться в себе, так что лента цвета лилии и это наблюдение доставили ему истинное удовольствие. Наконец, он разговаривал с ними с таким же уважением и вниманием, как с женщинами из лучшего общества, и, видя, что таким образом развлекает их все больше и больше, чувствовал себя удовлетворенным. На прощание он пожал руки обоим; и когда панна Мария ответила на пожатие, опустив ресницы, но со всей силой своей теплой молодой руки, он вышел немного ошеломленный и с такой головой, как у прекрасной натурщицы, что кучеру кареты, в которой он сидел, пришлось дважды спросить его, куда он желает ехать.
  По дороге он подумал, что не годится надевать голову “панны Марии” на обнаженное по пояс тело, и начал убеждать себя, что даже для картины было бы лучше набросить какую-нибудь легкую драпировку на грудь спящей девушки.
  “Когда я вернусь, я принесу первую попавшуюся модель и обработаю рисунок, чтобы завтра вещь была готова”, - сказал он себе.
  Затем ему пришло в голову, что он все равно не сможет нанять такую модель, как Панна Черви, на постоянной основе и взять ее с собой; при этой мысли ему стало жаль.
  Тем временем карета остановилась у студии. Свирски расплатился и вышел.
  “ Для вас депеша, ” сказал консьерж.
  Художник пробудился, словно ото сна.
  “ А! Очень хорошо, давайте сюда! И, взяв депешу, он нетерпеливо развернул ее.
  Но едва он взглянул на нее, как изумление и ужас отразились на его лице, потому что телеграмма была следующей:
  Кресович застрелился час назад. Идем.
  ЕЛЕНА.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VII.
  ПАНИ Эльзен встретила Свирского с озабоченным и взволнованным лицом; глаза ее были сухими, но покрасневшими, словно от лихорадки, и полными нетерпения.
  “ Вы не получали никакого письма? ” поспешно спросила она.
  “ Нет. Я не получил ничего, кроме вашей телеграммы. Какое несчастье!”
  - Я подумал, что, возможно, он написал тебе.
  “ Нет. Когда это случилось?
  “Сегодня утром в его комнате раздался выстрел. Вбежавший слуга нашел его бездыханным”.
  - Это было здесь, в отеле?
  - Нет. К счастью, вчера он переехал в Кондамин.
  “Что послужило причиной?”
  “ Откуда мне знать? ” нетерпеливо ответила она.
  - Насколько я слышал, ему не давали играть.
  “ Нет. При нем нашли деньги.
  - Вы вчера освободили его от обязанностей?
  - Да, но по его собственной просьбе.
  - Он принял увольнение близко к сердцу?
  “ Я не могу сказать, ” ответила она лихорадочно. “ Если бы он захотел, то ушел бы раньше. Но он был сумасшедший, и это все объясняет. Почему он не ушел раньше?”
  Свирский посмотрел на нее очень внимательно.
  “ Успокойся, ” сказал он.
  Но она, ошибочно поняв смысл его слов, ответила:
  “В этом так много неприятного для меня, и может быть так много неприятностей. Кто знает, но мне придется дать какое-то объяснение, какие—то доказательства - могу ли я сказать что? О, роковая история! — к тому же пойдут людские сплетни. Во—первых, Вядровский... Но я хотел бы попросить вас рассказать
  среди знакомых, что этот несчастный проигрался в игре, что он потерял даже часть моих денег, и что это было причиной его поступка. Если дело дойдет до дачи показаний в суде, лучше было бы этого не говорить, потому что это может быть доказано неправдой; но перед людьми так говорить необходимо. Если бы он уехал хотя бы в Ментону или в Ниццу! Кроме того, одному Богу известно, не написал ли он что-нибудь перед смертью намеренно, чтобы отомстить мне! Только пусть подобное письмо попадет в газеты после его смерти! От таких людей всего можно ожидать. Как бы то ни было, я хотел уехать отсюда; но теперь я должен...
  Свирский все внимательнее вглядывался в ее сердитое лицо, в сжатые губы и наконец сказал:
  “Неслыханная вещь!”
  “ Действительно неслыханно! Но разве не усилились бы сплетни, если бы мы уехали отсюда завтра?
  “Я не думаю, что это сработало бы”, - сказал Свирски.
  Затем он поинтересовался отелем, в котором застрелился Кресович, и заявил, что поедет туда, получит информацию от слуг и займется покойником.
  Она пыталась остановить его с необычайным упрямством, пока, наконец, он не сказал:
  - Мадам, это не собака, а человек, и в любом случае его необходимо похоронить.
  “ Кто-нибудь все равно его похоронит, ” ответила она.
  Но Свирский попрощался с ней и вышел. На ступеньках отеля он провел рукой по лбу, затем надел шляпу и сказал:
  “Неслыханная вещь!”
  Он знал по опыту, до какой степени может доходить человеческий эгоизм; он знал также, что женщины в эгоизме, равно как и в преданности, превосходят обычных мужчин; он помнил, что в течение жизни встречал типичных людей, в которых под внешней оболочкой лоска скрывался животный эгоизм, в котором все моральные чувства заканчивались именно там, где начинался личный интерес; и все же пани Эльзен смогла удивить его.
  “Да, ” сказал он себе, “ этот несчастный был воспитателем ее детей; он жил с ней под одной крышей; и он был влюблен в нее. А она?
  Ни единого слова жалости, сочувствия, интереса — Ничего и ни в чем!
  Она сердится на него за то, что он доставил ей неприятности, за то, что не уехал дальше, за то, что испортил ей сезон, за то, что он поставил ее перед возможностью появиться при дворе и стать объектом сплетен людей; но вопрос о том, что произошло с этим человеком, не приходил ей в голову; или почему он покончил с собой, и если бы это было не ради нее. И в своей досаде она забыла даже об этом, что она предает себя передо мной; и если не ради своего сердца, то ради своего разума она должна была предстать передо мной
  по-другому. Но какое духовное варварство! Внешность, внешность, а под этим французским корсажем и акцентом отсутствие души и примитивная африканская натура — настоящая дочь Хама. Цивилизация прилипла к коже, как пудра! И эта же женщина просит меня сообщить всем, что он спустил ее деньги. Тьфу! Да разразит ее гром!”
  С такими мыслями и проклятиями он добрался до Кондамина, где без труда нашел маленькую гостиницу, в которой произошло это событие. В комнате Кресовича находился врач, тоже сотрудник трибунала, который обрадовался приезду художника, надеясь, что тот сможет сообщить что-нибудь о покойнике.
  “Самоубийца, ” сказал чиновник, - оставил письмо с указанием похоронить его в общей канаве, чтобы деньги, находящиеся при нем, были отправлены лично в Цюрих по указанному адресу. Более того, он сжег все бумаги, о чем свидетельствуют следы в дымоходе.
  Свирский посмотрел на Кресовича, который лежал на кровати с открытыми, полными ужаса глазами и поджатыми губами, словно собирался присвистнуть.
  “Покойный считал себя неизлечимым, - сказал художник. - он сам сказал мне об этом и, скорее всего, покончил с собой по этой причине.
  Он никогда не заходил в Казино.
  Затем он рассказал все, что знал о Кресовиче, после чего оставил деньги, необходимые для отдельной могилы, и ушел.
  По дороге он вспоминал, что Кресович сказал ему в Ницце о микробах, а также свой ответ Вядровскому о том, что он запишется в партию ”безмолвных"; и он пришел к убеждению, что молодой студент действительно долгое время занимался проектом самоубийства и что главной причиной его поступка было убеждение, что он в любом случае приговорен к смерти.
  Но он понимал, что могут быть и побочные причины, и среди них его несчастная любовь к пани Эльзен и расставание с ней. Эти мысли наполнили его грустью. Труп Кресовича, с губами, сжатыми, словно для свиста, и с ужасом перед смертью в глазах, не выходил из головы художника. Но он подумал, что никто не погрузится в эту ужасную ночь без страха и что вся жизнь, принимая во внимание неизбежность смерти, представляет собой один безмерный, трагический абсурд; и он вернулся к пани Эльзен в глубоком унынии духа.
  Она глубоко вздохнула с облегчением, когда узнала, что Кресович не оставил никаких бумаг. Она заявила, что вышлет столько денег, сколько потребуется на его похороны, и только тогда заговорила о нем с некоторым сожалением. Однако она тщетно пыталась задержать Свирского на пару часов.
  Он ответил, что в тот день был сам не свой и должен вернуться домой.
  “ Тогда мы встретимся вечером, ” сказала она, подавая ему руку на прощание. - Я даже намеревался заскочить в Ниццу и поехать с тобой.
  “ Где? ” удивленно спросил Свирский.
  “ Ты что, забыл? К ”Грозному".
  “ А! Ты собираешься на этот бал?
  “Если бы ты знал, как я подавлен, особенно после такого печального события, ты бы плакал надо мной. Мне тоже жаль этого беднягу, но необходимо ... необходимо даже по этой причине, чтобы люди не строили предположений”.
  “ Неужели? До новой встречи! - сказал Свирски.
  И мгновение спустя, сидя в поезде, он сказал себе: "
  “Если я пойду с тобой в ”Грозный" или любое другое место, я дохлый краб!"
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VIII.
  НО на следующее утро он принял пани Черви и панну Марию с более радостным сердцем. При виде светлого, свежего лица девушки его охватил даже восторг.
  В студии все было подготовлено; мольберт стоял на своем месте; диван для модели был выдвинут и должным образом застелен. Пани Лагеат получила строжайший приказ никого не впускать, даже “саму королеву Викторию”, если она приедет. Свирский то открывал, то закрывал занавески, закрывавшие окно в мансарде; но, натягивая шнуры, он неотрывно смотрел на свою очаровательную модель.
  Тем временем дамы сняли шляпы, и панна Мария спросила:
  “Что я должен теперь делать?”
  “Прежде всего, необходимо распустить волосы”, - сказал Свирски.
  Он подошел к ней, и она подняла обе руки к голове. Было ясно, что это несколько смутило ее и показалось странным, но в то же время приятным. Свирский смотрел на ее растерянное лицо, на опущенные ресницы, на ее откинутую назад фигуру, на изящные очертания бедер и говорил себе, что в этой огромной куче мусора в Ницце он обнаружил настоящую двойную жемчужину.
  Через мгновение волосы рассыпались по ее плечам. Панна Мария покачала головой, желая распустить волосы, которые затем полностью закрыли ее.
  “ Корпорация! ” воскликнул Свирский.
  Затем настал черед более сложной задачи — размещения модели.
  Свирский ясно видел, что сердце девушки билось с большей живостью, что грудь ее двигалась быстрее, что щеки порозовели, что ей пришлось победить себя и преодолеть инстинктивное сопротивление, которому она сама не могла дать определения, и в то же время она уступала с некоторой тревогой, похожей на неведомый восторг.
  “Нет! это не обычная модель, - сказал себе Свирский. “ Это что-то другое, и я смотрю на нее не только как на художницу”. На самом деле он тоже чувствовал беспокойство, и его пальцы немного дрожали, когда он укладывал ее голову на подушку; но, желая избавить ее и себя от смущения, он заговорил с ней шутливо, изображая раздражение.
  “ Лежи тихо, вот так! Кроме того, мы должны что-то сделать для искусства. О, положение сейчас идеальное! Таким образом, профиль красиво выделяется на красном фоне. Если бы вы могли это видеть! Но этого не может быть. Вы не должны смеяться!
  Тебе нужно поспать. А теперь я буду рисовать”.
  И он начал рисовать; но во время рисования он, по своему обыкновению, болтал, рассказывал истории и расспрашивал пани Черви о прошлых временах. Он узнал от нее , что
  Годом ранее “Мария” занимала хорошую должность чтеца у польской графини, дочери крупного лодзинского фабриканта по имени Атрамент;
  но это положение сохранялось только до тех пор, пока графиня не узнала, что отец и дед Марии служили в итальянской армии. Это было большим разочарованием, потому что мечта матери и дочери состояла в том, чтобы Мария занимала такое место с какой-нибудь дамой, которая проводила каждую зиму в Ницце; ведь в этом случае им не нужно было бы разлучаться.
  Тем временем в Свирском проснулся художник. Он нахмурил брови, сосредоточился, посмотрел поверх ручки кисти и стал настойчиво рисовать. Время от времени он откладывал тюфяк, подходил к модели и, слегка взяв ее за виски, исправлял положение ее головы. При таких движениях он склонялся к ней, возможно, ближе, чем того требовали интересы искусства; и когда тепло ее юного тела коснулось его, когда он посмотрел на ее длинные ресницы и слегка приоткрытые губы, дрожь пробежала по его телу, пальцы нервно задрожали, и мысленно он позвал себя:
  “ Погоди, старина! Что, черт возьми, это такое? погоди!
  Она просто радовала его всей душой. Ее смущение, ее румянец, ее робкие взгляды, которые все еще не были лишены девичьего кокетства, делали его невыразимо счастливым. Все это доказывало Свирски, что она не считает его слишком старым. Он чувствовал, что ей тоже нравится. Дедушка в свое время, должно быть, рассказывал ей удивительные вещи о своих соотечественниках; возможно, он разбудил ее воображение; и вот наконец один из них встал у нее на пути — не какой-нибудь простой человек, а благородный и знаменитый, который, к тому же, появился, как в сказке, в минуту самой острой нужды, с помощью и честным сердцем. Как она могла не испытывать к нему сочувствия и не смотреть на него с интересом и благодарностью?
  Из-за всего этого время до полудня для Свирского пролетело так незаметно, что он даже не заметил этого. Но в полдень панна Мария первой заявила, что ей пора возвращаться, потому что ее дедушка был один, и пора было подумать о ленче для него. Затем Свирский попросил дам прийти днем. Если они не могут оставить старика одного, возможно, у них есть знакомый, который согласится побыть с ним два часа. Может быть, привратница, или ее муж, или кто-то еще из семьи сделал бы это? Это был вопрос о картине. Два сеанса в день были бы отличной идеей!
  После этого, возможно, появится какая-то новая работа; между тем, два заседания в день были бы полезны для обеих сторон. Если потребуются расходы на поиск кого-нибудь, кто позаботился бы о старике, он, Свирский, счел бы за одолжение, если бы ему разрешили взять это на себя, потому что в первую очередь он беспокоился о картине.
  Два сеанса были действительно слишком выгодны, чтобы пани Черви отказалась от них из-за бедности дома. Поэтому было решено, что они придут в два часа дня. Тем временем удачливый Свирский решил проводить их домой. У ворот их встретила хозяйка, которая подарила Свирски букет мохнатых роз, сказав, что их принесли два красивых мальчика в сопровождении великолепно одетого слуги. Мальчикам очень хотелось войти в студию, но она, помня его приказ, не разрешила им.
  Свирский ответил, что она хорошо справилась, затем, взяв розы, подарил их все панне Марии. Через некоторое время они были на Английской набережной. Свирски Ницца показалась такой красивой и оживленной, какой он никогда раньше не видел. Разнообразие и суета на “Променаде", которые раньше злили его, теперь начали забавлять. По дороге он увидел Вядровски и Де Синтена, которые при виде его остановились. Свирский поклонился и пошел дальше, но мимоходом заметил, как де Синтен приложил к глазу монокль, чтобы посмотреть на панну Черви, и услышал его полное изумления “Прристи!” 15.
  Оба даже некоторое время следовали за ними, но напротив “Набережной Жете”
  Свирский вызвал экипаж и отвез дам домой.
  По дороге его охватило желание пригласить всю семью на обед; но он подумал, что со стариком будут неприятности и что, учитывая их короткое знакомство, пани Черви может быть удивлена таким внезапным приглашением. Но он пообещал себе, что, когда у дедушки появится кто-нибудь, кто будет заботиться о нем, он, под предлогом экономии времени, устроит обед в студии. Попрощавшись с матерью и дочерью у выхода, он поспешил в первый попавшийся отель и заказал ланч. Он проглотил несколько видов еды, сам не зная, что он ест. Пани Эльзен, Ромул и Ремус с розами из мха неоднократно всплывали в его сознании, но так, что это было действительно похоже на привидение. За несколько дней до этого прекрасная вдова и их отношения были для него вопросами первостепенной важности, над которыми он изрядно помучил свою голову. Он вспомнил также ту внутреннюю борьбу, через которую ему пришлось пройти на море, возвращаясь на Виллу Франка. Теперь он сказал себе: “Это перестало существовать для меня, и я больше не буду думать об этом”. Поэтому он не испытывал ни малейшей тревоги, ни малейших угрызений совести. Напротив, ему казалось, что с его плеч свалилось какое-то гнетущее бремя, и все его мысли были устремлены к панне Черви. Его глаза и голова были заняты ею; силой воображения он снова увидел ее с растрепанными волосами и закрытыми веками; и когда он подумал, что через час коснется пальцами ее висков, что он снова склонится над ней и почувствует исходящее от нее тепло, он почувствовал приподнятое настроение, словно от вина, и во второй раз спросил себя:
  - Эй, старина, что с тобой происходит?
  Придя домой, он нашел телеграмму от пани Эльзен: “Жду вас к обеду в шесть”. Свирский смял листок и положил его в карман; когда приехали пани Черви и ее дочь, он совсем забыл о ней, так что, закончив работу в пять, он начал думать, где бы поужинать, и разозлился, что ему нечем было заняться в тот вечер.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IX.
  На следующий день, когда пани Лагеат принесла в студию обед на троих персон, она заявила, что час назад пришли те же самые два красивых мальчика, на этот раз, однако, не со странно одетым слугой, а с молодой и красивой дамой.
  - Дама непременно хотела вас видеть, но я сказал ей, что вы уехали в Антиб.
  “ В Тулон! в Тулон! ” радостно воскликнул художник.
  На следующее утро пани Лагеат не нашлась никого, кому могла бы дать этот ответ, потому что пришло только письмо. Свирский не стал его читать. В тот день случилось так, что, пытаясь исправить “позу” панны Черви, он просунул руку ей под плечо и приподнял ее так, что их груди почти соприкоснулись, и ее дыхание коснулось его лица. Тем временем ее лицо изменилось от волнения, и он сказал себе, что если бы такое мгновение продлилось дольше, то стоило бы отдать за него жизнь.
  В тот вечер он говорил сам с собой следующее: “Чувства играют в тебе, но не так, как в другое время; теперь твоя душа устремляется за ними, устремляется вперед, потому что это ребенок, который в этом ‘пудридеро’ Ниццы остался чистым, как слеза. Это даже не ее заслуга, а ее природа; где
  можно ли найти такого другого? На этот раз я не обманываю себя и ничего не внушаю себе, потому что говорит реальность”.
  И ему показалось, что им овладевает сладкий сон.
  К сожалению, после сна наступает пробуждение. К Свирскому это пришло два дня спустя в виде еще одной телеграммы, которая, просунутая через отверстие в двери, предназначенное для писем и газет, упала на пол в присутствии обеих женщин.
  Панна Мария, готовясь распустить волосы, первой увидела телеграмму и, подняв конверт, протянула его Свирскому.
  Он неохотно открыл ее, заглянул, и на его лице отразилось замешательство.
  “ Простите меня, леди, ” сказал он через некоторое время. - Я получил такие новости, что должен немедленно уехать.
  “Я надеюсь, по крайней мере, что в этом нет ничего плохого, ” с тревогой сказала панна Мария.
  “Нет, нет! Но, возможно, я не смогу вернуться к дневному заседанию. В любом случае на сегодня работа закончена, но завтра я буду спокоен”.
  Затем он простился с ними несколько лихорадочно, но с исключительной сердечностью и в следующее мгновение уже сидел в экипаже, который по его приказу должен был отправиться прямо в Монте-Карло.
  Миновав "Набережную Жете”, он достал телеграмму и перечитал ее. Она была следующей: —
  Я жду тебя сегодня днем; если ты не приедешь четырехчасовым поездом, я буду знать, что думать и как действовать.
  МОРФИЙ.
  Подпись просто напугала Свирского, тем более что он находился под недавним впечатлением от события с Кресовичем. “Кто знает, ” сказал он про себя, “ до чего может довести женщину не искренняя любовь, а уязвленное тщеславие? Мне не следовало поступать так, как я поступил. Было легко ответить на ее первое письмо — и порвать с ней. Не подобает шутить ни с кем, хорошим или плохим. В настоящее время я должен решительно порвать с ней, но я должен уехать, не дожидаясь четырехчасового поезда”.
  И он подгонял водителя. Временами он тешил себя надеждой, что пани Эльзен ни в коем случае не станет покушаться на свою жизнь. Это было совершенно на нее не похоже. Но временами им овладевало сомнение. Если этот ее чудовищный эгоизм превратится в чувство обиды, не подтолкнет ли это ее к какому-нибудь безумному поступку?
  Он вспомнил, что в ее характере было определенное упрямство, определенная решительность и немалая смелость. Забота о своих детях, это правда, должна была бы сдерживать ее; но действительно ли она заботилась об этих детях? И при мысли о том, что могло случиться, волосы встали дыбом у него на голове. В нем снова шевельнулась совесть, и началась глубокая внутренняя борьба. Образ панны Черви ежеминутно проходил перед его глазами, возбуждая горечь и безмерность
  сожаление. Он повторял себе, что это правда, что он собирается порвать с пани Эльзен; что он порвет с ней решительно; однако в глубине души он испытывал сильный страх. Что было бы, если бы эта женщина, тщеславная и злобная, а также решительная, сказала ему: “Ты или морфий”? А тем временем, вместе с тревогой и неуверенностью, в его душе зародилось отвращение, ибо ему казалось, что вопрос мог быть поставлен таким образом только какой-нибудь фальшивой героиней, принадлежащей к “мерзкой литературе”.
  Но все же, что произошло бы, если бы она так выразилась? В обществе, особенно в обществе Ниццы, есть много женщин, принадлежащих к “мерзкой литературе”.
  Погруженный в эти размышления, в облаке серой пыли, он наконец добрался до Монте-Карло и приказал водителю остановиться перед парижским отелем.
  Но прежде чем он успел выйти, он увидел Ромула и Рема на газоне с сетчатыми клюшками в руках; они подбрасывали мячи под присмотром казака, которого пани Лагеат назвала странно одетым слугой. Они, увидев его, подбежали.
  -Всегодоброго, сэр!
  -Добрыйдень.
  “ Добрый день! Мама наверху?
  “ Нет, мама поехала кататься на велосипеде с месье де Синтеном.
  Последоваломолчание.
  “ А! мама поехала кататься на велосипеде с Де Синтеном? - повторил Свирски.
  -Нуину! - воскликнул
  И через некоторое время добавил:—
  “ Верно! она ждала меня только в четыре часа.
  Затем он начал смеяться.
  “Трагедия заканчивается фарсом. Но это, однако, Ривьера! Все равно, какой же я осел!”
  “Ты подождешь маму?” - спросил Ромул.
  “Нет, послушайте, мои мальчики. Скажи своей маме, что я пришел попрощаться с ней и что мне жаль, что я не застал ее, потому что сегодня я отправляюсь в путешествие”.
  Затем он дал указания возвращаться в Ниццу. В тот вечер он получил еще одну телеграмму, в которой было одно-единственное слово: “Негодяй!”
  Прочитав ее, он пришел в отличное расположение духа, поскольку на этот раз телеграмма была подписана не “Морфий”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА X.
  ДВЕ недели спустя картина “Сон и смерть” была закончена. Свирски начал другую, которую намеревался назвать “Эвтерпа”. Но его работа не продвинулась.
  Он сказал, что свет был слишком резким, и целые сеансы вместо того, чтобы рисовать, он смотрел на сияющее лицо панны Черви. Казалось, он подыскивал подходящее выражение для Эвтерпы. Он смотрел так настойчиво, что дама покраснела под воздействием его взгляда; он чувствовал в своей груди растущее беспокойство. Наконец, в одно прекрасное утро, он вдруг сказал каким-то странным, изменившимся голосом:
  - Я заметил, что вы, дамы, безмерно любите Италию.
  “Мы и дедушка”, - ответила панна Черви.
  “ Я тоже. Половина моей жизни проходит в Риме и Флоренции. Там свет сейчас не такой резкий, и можно было бы рисовать целыми днями. О, да!
  Кто мог бы не любить Италию! И знаешь, о чем я иногда думаю?”
  Панна Мария опустила голову и, слегка приоткрыв губы, стала внимательно смотреть на него, как она всегда делала, слушая его.
  “Я думаю, что у каждого человека есть две родины: одна его собственная, более близкая, а другая - Италия. Только подумайте, вся культура, все искусство, вся наука, все пришло оттуда. Возьмем, к примеру, эпоху Возрождения.... На самом деле, все они являются если не детьми, то, по крайней мере, внуками Италии”.
  “Верно”, - ответила панна Мария.
  “Не знаю, упоминал ли я, что у меня есть студия на Виа Маргутта в Риме, и что, когда свет в этой студии становится слишком резким, я тоскую по той. Вот оно — если мы все поедем в Рим — это было бы идеально! Потом мы могли бы поехать в Варшаву”.
  “Нет никакой возможности осуществить этот план”, - ответила панна Мария с грустной улыбкой.
  Но он быстро подошел к ней и, взяв ее за руки, начал что-то говорить, глядя на нее с величайшей нежностью в глазах.
  “ Есть способ, дорогая леди, есть способ! Разве вы не догадываетесь об этом?
  И когда она побледнела от счастья, он прижал обе ее ладони к своей груди и добавил: —
  “Отдай мне себя и свое...”
   OceanofPDF.com
  ТА ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I.
  Арендная плата за ту студию, в которой мы с Антеком Святецки жили и рисовали, была неоплаченной, во-первых, потому, что у нас было около пяти рублей общего капитала, и, во-вторых, потому, что мы испытывали искреннее отвращение к оплате аренды жилья.
  Люди называют нас, художников, расточителями; что касается меня, то я скорее пропью свои деньги, чем потрачу их на оплату домовладельцу.
  Однако наш домовладелец был неплохим парнем, и, более того, мы нашли средства защиты от него.
  Когда он приходил навестить нас, что обычно бывало утром, Антек, который спал на соломенной подстилке на полу и прикрывался турецкой занавеской, использовавшейся нами в качестве фона для портретов, принималсидячую позу и говорил замогильным тоном:
  - Хорошо, что я вижу тебя, потому что мне приснилось, что ты умер.
  Домовладелец, который был суеверен и, очевидно, боялся смерти, сразу же пришел в замешательство сверх всякой меры. Антек откидывался на соломенную подстилку, вытягивал ноги, складывал руки на груди и продолжал:
  “Ты был точно таким же; на руках у тебя были белые перчатки, пальцы были слишком длинными; на ногах - лакированные ботинки; в остальном ты не сильно изменился”.
  Затем я бы добавил: “Иногда эти мечты сбываются”.
  Похоже, что это “иногда” доводило мужчину до отчаяния. В конце концов он впадал в ярость, хлопал за собой дверью, и мы слышали, как он сбегал по лестнице, перепрыгивая через четыре ступеньки за раз, клянясь всем, на чем стоит мир. И все же честной душе не хотелось посылать к нам судебного пристава. По правде говоря, брать было особо нечего; и он подсчитал, что, если бы он привел в эту студию и примыкающую к ней кухню других художников, история была бы такой же или даже хуже.
  Однако со временем наш острый метод притупился. Хозяин дома привык к мысли о смерти. У Антека была идея закончить три картины в стиле Вюрца: “Смерть”, “Погребение” и “Пробуждение от летаргии". Естественно, наш человек должен был фигурировать во всех них.
  Такие похоронные сюжеты стали специальностью Антека, который, по его собственным словам, рисует “трупы большого, среднего и маленького размера”. Конечно, именно по этой причине никто не покупает его картины, потому что, если отбросить сюжеты, у него есть талант. Он отправил в Парижский салон два “трупа", и поскольку я также отправил свои “Евреи на Висле", которые в каталоге Салона названы “Евреи на Вавилоне", мы оба с нетерпением ждали решения жюри.
  Конечно, Антек предвидел, что произойдет худшее, что присяжные будут состоять из совершенных идиотов, а даже если и не из идиотов, то я
  идиот, он и есть идиот, наши фотографии идиотские, и награда за них была бы верхом идиотизма!
  Сколько крови эта обезьяна попортила мне за те два года, что мы прожили в одной студии, я не могу сказать.
  Цель Антека - прослыть моральным “трупом”. В компании он изображает пьяницу, которым он не является. Он нальет две или три крошечные рюмочки водки и повернется посмотреть, смотрим ли мы; если не уверен, что смотрим, он ткнет кого—нибудь из нас локтем, нахмурится и скажет каким-то таинственным голосом:
  “Да, как низко я пал, так далеко! Возможно ли это?”
  Мы отвечаем, что он дурак. Тогда он впадает в ярость; ничто не может привести его в худшее расположение духа, чем демонстрация неверия в его моральное падение. Тем не менее, он честный парень до мозга костей.
  Однажды мы с ним заблудились в горах Зальцкаммергута, недалеко от Целль-ам-Зее. С наступлением ночи было легко сломать себе шею.
  “Слышишь, ” сказал мне Антек, “ у тебя больше таланта, чем у меня, поэтому жизнь - большая потеря для тебя. Я продолжу. Если я упаду, ты останешься на месте до утра, а утром ты сможешь как-нибудь спастись”.
  “Ты не пойдешь вперед; я пойду, потому что мне так лучше видно”.
  “Если я сегодня не сломаю себе шею, - сказал Антек, — то кончу жизнь в канале - мне все равно”.
  Мы начинаем спорить. Тем временем становится темно, как в погребе. В конце концов мы решаем пойти на риск. Продвигаемся осторожно.
  Сначала место достаточно широкое, но потом все уже и уже. Насколько мы можем видеть, справа и слева - пропасти, вероятно, бездонные.
  Гребень становится еще уже, и, более того, куски камня, расшатанные ветром, улетают у нас из-под ног.
  “Я пойду на четвереньках; по-другому невозможно!”
  - сказал Антек.
  По правде говоря, по-другому поступить невозможно, поэтому мы ползем на четвереньках, продвигаясь вперед, как два шимпанзе.
  Но вскоре оказывается, что и это невозможно. Задняя сторона утеса становится узкой, как спина лошади. Антек садится на него верхом, я тоже, и, опираясь на сложенные перед собой руки, мы продвигаемся вперед с необычным повреждением нашей одежды. Через некоторое время я слышу голос моего товарища, —
  - Владек? - спросил я.
  - В чем дело? - спросил я.
  “Хребет подошел к концу”.
  - А что там, за пределами?
  “Пустота — там должна быть пропасть”.
  “Возьми камень и брось его, мы послушаем, долго ли он будет падать”.
  В темноте я слышу, как Антек ощупью находит обломок осыпающейся скалы.
  “Я бросаю, ” сказал он, “ слушай”.
  Я открываю оба уха.
  Тишина!
  - Ты что, ничего не слышал? - спросил я.
  “Нет!”
  “ Мы хорошо закончили! Глубина, должно быть, сто морских саженей.
  -Брось еще раз.
  Антек находит камень побольше и бросает его.
  Ни звука!
  “Что это значит, дна нет, что ли?” - спросил Антек.
  “ Ничего не поделаешь! Мы будем сидеть здесь до утра.
  Мы сидим там. Антек бросает еще пару камней; все напрасно. Проходит час, второй, наконец я слышу голос моего друга:
  “Владек, только не ложись спать — у тебя есть сигарета?”
  Оказывается, у меня есть сигареты, но мы израсходовали все спички. Отчаяние!
  Час может быть час ночи или даже не так уж поздно. Начинает накрапывать мелкий дождь. Вокруг нас непроницаемая тьма. Я прихожу к выводу, что люди, живущие в городах или деревнях, понятия не имеют о том, что такое тишина,
  — тишина, подобная той, что окружает нас, тишина, которая звенит у нас в ушах. Я почти слышу, как кровь бежит по моим венам; я прекрасно слышу биение собственного сердца. Сначала меня заинтересовала эта должность. Сидеть посреди тихой ночи на отвесной скале, как на лошади, прямо над бездонной пропастью, этого не смог бы сделать ни один городской лавочник; но вскоре воздух становится холодным, и, в довершение всего, Антек начинает философствовать,
  —
  “Что такое жизнь? Жизнь - это просто свинство. Люди говорят об искусстве! искусстве! Пусть я и искусство будем..." Искусство - это чистое обезьянничество с природой, да к тому же еще и подлость.
  Я дважды был в Салоне. Художники прислали столько картин, что из них можно было бы сделать холщовые кровати для всех живущих евреев; и что это были за картины? Самое низкое из возможных потворствующих вкусам лавочников, нарисованных за деньги или для набивания желудков. Хаос искусства, не более того! Если бы это было искусство, я бы хотел, чтобы его поразил паралич; к счастью, на земле нет настоящего искусства — есть только природа. Может быть, природа - это тоже свинство.
  Лучше всего было бы спрыгнуть сюда - и побыстрее со всем покончить. Я бы сделал это, если бы у меня была водка; но поскольку у меня нет водки, я не буду, потому что я дал обет не умирать трезвым”.
  Я привык к этой болтовне Антека; и все же в этой тишине и замешательстве, в холоде, в темноте, на краю пропасти его слова заставили помрачнеть даже меня. К счастью, он отговорился и остановился. Он бросил еще пару камней, еще пару раз повторил: “Ни звука”, и затем в течение трех часов мы молчали.
  Мне казалось, что скоро наступит рассвет, как вдруг мы услышали зов и шелест крыльев.
  Было еще темно, и я ничего не мог разглядеть; однако я был уверен, что орлы начали кружить над пропастью. “ Кра! кра!” раздавалось с еще большей силой вверху и в темноте. Я был поражен, услышав такое множество голосов, как будто над нами пролетали целые легионы орлов. Но, что бы ни случилось, они предвещали рассвет.
  Через некоторое время я увидел, что мои руки покоятся на краю скалы; затем передо мной обозначились плечи Антека, точно темный предмет на земле, несколько менее темной. Земля становилась бледнее с каждым мгновением. Затем камни и лицо Антека засияли насыщенным, легким серебром
  плечи. Этот цвет все больше и больше заполнял темноту, точно так же, как если бы в эту темноту кто-то вливал серебристую жидкость, которая пропитывала ее, смешивалась с ней и из черной делала ее серой, из серой - жемчужной. Кроме того, вокруг нас чувствовалась определенная суровость и сырость; не только утес, но и воздух казался влажным.
  Теперь с каждым мгновением приходит все больше света. Я смотрю, пытаясь зафиксировать в уме эти изменения тона, и понемногу рисую в своей душе, как вдруг меня прерывает крик Антека:
  “ Тьфу ты! идиоты!
  И его плечи исчезают из моих глаз.
  “Антек!” Я кричу: “Что ты делаешь?”
  “ Не вой! посмотри сюда!
  Я наклоняюсь, смотрю — что появляется? Я сижу на скалистом утесе, который спускается к лугу, лежащему примерно в полутора ярдах подо мной. Мох заглушал стук камней, потому что луг очень ровный; вдалеке видна дорога, а на ней вороны, которых я принял за орлов. Чтобы дойти домой с максимальным комфортом, нам было просто необходимо оторвать ноги от камня.
  Тем временем мы просидели на том камне, стуча зубами, всю Божью ночь.
  Не знаю почему, но пока мы с Антеком ждали хозяина дома в студии, мне вспомнилось то приключение полуторагодичной давности, как будто оно произошло накануне. Это воспоминание принесло мне большое утешение, поэтому я сразу сказал:
  “Помнишь, Антек, как мы думали, что сидим на краю пропасти, а оказалось, что прямо перед нами ровная дорога? Может быть, и сегодня то же самое. Мы бедны, как церковные мыши, как ты знаешь; домовладелец хочет выставить нас из студии; тем временем все может измениться. Пусть перед нами откроется какой-нибудь источник славы и денег”.
  Антек как раз сидел в это время на соломенной подстилке, натягивая сапоги, ворча при этом, что жизнь состоит из того, чтобы натягивать сапоги утром и снимать их вечером; что только у того есть здравый смысл, у кого хватило смелости повеситься, чего он, Антек, до сих пор не сделал, то просто потому, что был не только законченным дураком, но и низким трусом вдобавок.
  Моя вспышка оптимизма прервала его размышления, поэтому он поднял свои рыбьи глаза и сказал:
  “Тебе, как никому другому, есть чему радоваться; на днях Сусловский выгнал тебя из своего дома и сердца своей дочери; сегодня хозяин дома выгонит тебя из мастерской”.
  Увы! Антек сказал правду. За три дня до этого я был обручен с Казей Сусловски, но во вторник утром — да, во вторник, — я получил от ее отца следующее письмо:
  ДОРОГОЙ СЭР, наша дочь, поддавшись уговорам своих родителей, согласилась разорвать узы, которые для нее были бы несчастьем. Она может в любое время найти убежище на груди своей матери и под кровом своего отца; но это особенно важно для нас, ее родителей, - избежать этой крайности. Не только ваше материальное положение, но и ваш легкомысленный характер, который, несмотря на все усилия, вы не в состоянии скрыть, побуждает нас и нашу дочь вернуть вам ваше слово и разорвать с вами дальнейшие отношения, что, однако, не меняет нашей доброй воли по отношению к вам.
  С уважением,
  ГЕЛИОДОР СУСЛОВСКИЙ.
  Таково было письмо; я более или менее согласен с тем, что из моего материального положения можно было бы сшить собачьи сапоги; но что эта жалкая горилла знает о моем характере, я, по правде говоря, не понимаю.
  Голова Кази напоминает о типажах времен Каталога; и было бы лучше, если бы она причесалась не по сегодняшней моде, а по тогдашней. Я пытался даже умолять ее сделать это, но тщетно, поскольку она не обращает внимания на подобные вещи. Но цвет ее лица такой теплый, как будто его нарисовал Фортуни.
  Именно по этой причине я искренне любил ее; и в первый день, после получения письма от ее отца, я ходил как отравленный. Только на второй день, и то вечером, я почувствовал себя немного легче и сказал себе: “Если нет, то нет”. Больше всего мне помогло перенести удар то, что моя голова была забита Салоном и моими “евреями". Я был убежден, что картина была
  хорошая, хотя Антек предсказал, что ее выбросят не только из Салона, но и из прихожей. Годом ранее я начал картину так: "Сейчас вечер". Я гуляю один, развлекаясь, по берегу Вислы. Я смотрю; я вижу корзину с яблоками, утонувшую в реке; уличные арабы вылавливают яблоки из воды; а на берегу сидит целая еврейская семья в таком отчаянии, что они даже не причитают, они складывают руки и смотрят в воду, немые, как статуи. Там есть старый еврей, патриарх, бедняга; пожилая еврейка; молодой еврей, колоссальное создание, размером с Иуду Маккавея; девушка, немного веснушчатая, но с выразительными очертаниями носа и рта; наконец, два маленьких еврея.
  Приближаются сумерки; в реке появляется бронзовое отражение, которое просто чудесно. Деревья на острове Саксон все в вечернем свете; за островом раскинулась вода, широко раскинувшаяся, фиолетовых, ультраморских, почти стальных тонов, затем снова тонов, переходящих в пурпурный и фиолетовый. Воздушная перспектива, великолепно! Переход от одних тонов к другим настолько тонкий и чудесный, что душа просто трепещет в человеке; вокруг тихо, светлый покой. Меланхолия по поводу всего сущего настолько, что хочется плакать; и эта группа в трауре, сидящая так, как будто каждый человек в ней позировал в студии.
  В одно мгновение у меня в голове мелькнула мысль: это моя фотография!
  У меня был с собой портфель и краски, потому что я никогда не выхожу на прогулку без них; я начинаю рисовать прямо на месте, но говорю евреям:
  “Сидите как есть, не двигайтесь!— по рублю каждому, когда стемнеет”.
  Мои евреи видят суть в мгновение ока и, так сказать, врастают в землю. Я рисую и зарисовываю. Уличные арабы выползают из воды, и вскоре я слышу
  позади меня,—
  “ Художник! художник! Когда человек крадет вещь, он говорит, что нашел ее.
  Но я отвечаю им на их жаргоне и сразу же выигрываю; они даже перестают бросать фишки в евреев, чтобы не повредить моей работе. Но, в качестве компенсации, моя группа неожиданно приходит в хорошее расположение духа.
  “Евреи, — кричу я, - опечалитесь”, но старуха отвечает:
  “ С вашего позволения, пан художник, как мы можем печалиться, когда вы обещаете каждому из нас по рублю? Пусть печалится тот, у кого нет никакой выгоды”.
  Я должен пригрозить им, что не заплачу.
  Я делал наброски в течение двух вечеров; затем они два месяца позировали мне в студии. Пусть Антек говорит, что ему заблагорассудится, картина хороша, потому что в ней нет ничего холодного; в ней есть чистая правда и потрясающе много натуры. Я оставил даже веснушки на юной еврейке. Лица могли бы быть красивее, но они не могли бы быть правдивее или обладать большим характером.
  Я так много думал об этой картине, что легче перенес потерю Кази.
  Когда Антек напомнил мне о ней, эта тема показалась мне очень давней.
  Тем временем мой товарищ натянул второй сапог, а я разогрел самовар.
  Пришла старая Антония с пирожными; Антек целый год тщетно уговаривал эту женщину повеситься. Мы сели пить чай.
  “Чему ты так радуешься?” - раздраженно спросил Антек.
  - Потому что я знаю, что сегодня ты увидишь нечто необычайно интересное.
  В этот момент мы слышим шаги, приближающиеся к студии.
  “ Твой домовладелец! Вот твое ”что-то необычное"!
  Говоря это, Антек залпом выпивает свой чай, который такой горячий, что слезы наполняют его глаза. Он вскакивает; и поскольку наша маленькая кухня находится в коридоре, он прячется в студии за костюмами и из своего укрытия кричит задыхающимся голосом:
  “ Ты! он безмерно любит тебя, поговори с ним.
  “Он умирает за тебя!” - отвечаю я, подлетая к костюмам. “поговори с ним!”
  Тем временем открывается дверь, и кто входит? Не хозяин дома, а сторож дома, в котором живут Сусловские.
  Мы выбегаем из-за костюмов.
  “У меня для вас письмо”, - говорит сторож.
  Я беру письмо. Клянусь Гермесом! оно от Казии! Я вскрываю конверт и читаю следующее:
  Я уверен, что мои родители простят нас. Приезжайте немедленно, не обращайте внимания на ранний час. Мы только что вернулись с купания в саду.
  КАЗИЯ.
  Я понятия не имею, что на самом деле должны простить мне родители, но у меня и нет времени думать об этом, потому что я теряю голову от изумления. Только через некоторое время я отдаю письмо Антеку и говорю сторожу:
  “Друг, скажи барышне, что я сейчас приду — подожди, у меня нет маленьких денег, но вот три рубля [все, что у меня есть], разменяй купюру, возьми рубль себе, а остальное принеси мне”.
  Говоря в скобках, монстр взял три рубля и больше не показывался. Он знал, этот аборт, что я не стану поднимать скандал у Сусловского, и самым бесчестным образом воспользовался своим положением. Но в то время я этого даже не заметила.
  “Ну, Антек, что?” - спрашиваю я.
  “ Ничего! Каждый теленок найдет своего мясника.
  Поспешность, с которой я одевался, не позволила мне найти ответ, приличествующий этому оскорблению Антека.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА II.
  ЧЕТВЕРТЬ часа спустя я звоню Сусловскому. Дверь открывает сама Казя. Она хороша собой; от нее еще веет теплом сна, а также утренней свежестью, которую она принесла из сада в складках своего муслинового халата бледно-голубого цвета. Только что снятая шляпка слегка растрепала ее волосы. Ее лицо улыбается; ее глаза улыбаются; ее влажные губы улыбаются - она совсем как утро. Я хватаю ее руки, целую их и целую ее руки до локтей. Она наклоняется к моему уху и спрашивает: —
  “Но кто любит больше?”
  Затем она ведет меня за руку к своим родителям. У старого Сусловски выражение лица римлянина, который жертвует в защиту отечества жизнью своего единственного ребенка; мать роняет слезы в свой кофе, потому что оба пьют кофе.
  Но при виде нас они встают, и папа Сусловский говорит:
  “Разум и долг велели бы мне ответить ”нет"! Но сердце родителя имеет свои права — если это слабость, пусть Бог рассудит меня!"
  Здесь он поднимает глаза в доказательство того, что будет готов ответить, если Небесный трибунал в этот момент начнет составлять протокол. Я никогда в жизни не видел ничего более римского, если не считать макарон, продаваемых на Корсо.
  момент настолько впечатляющий, что бегемот мог бы лопнуть от эмоций.
  Торжественность усиливает пани Сусловски, которая скрещивает руки на груди и говорит со слезами в голосе: —
  “Дети мои, если у вас когда—нибудь возникнут проблемы в мире, найдите убежище здесь!”
  Говоря это, она указала на свою грудь.
  Ей не удалось обмануть меня! Меня не собирались брать на сохранение туда—сюда!
  Если бы Казия предложила мне подобное убежище, все было бы по-другому. И все же я поражен честностью Сусловских, и мое сердце преисполнено благодарности. От волнения я выпиваю столько стаканов кофе, что Сусловские начинают бросать тревожные взгляды на кофейник и сливки.
  Казя постоянно наполняет мою чашку; я пытаюсь в то же время надавить на ее ногу под столом. Но она всегда убирает его обратно, при этом качая головой и так плутовато улыбаясь, что я не знаю, как мне удалось не выпрыгнуть из собственной кожи.
  Я сижу полтора часа; но, наконец, мне пора идти, потому что в студии меня ждет Бобус, который берет уроки рисования и каждый раз оставляет мне записку с гербом, но я обычно теряю эти записки. Казя и ее мать провожают меня до выхода; я злюсь на это, потому что хочу, чтобы Казя проводила меня одна. Что у нее за язык!
  Моя дорога ведет через городской сад. Он полон людей, возвращающихся с воды. По дороге я замечаю, что все останавливаются при виде меня. Я слышу шепот,
  “ Магорски! Магорски! это он...” Юные леди, одетые в муслин всех оттенков, под которым чудесно обрисованы их формы, бросают взгляды
  на меня, которые, кажется, хотят сказать: “Входи! жилище готово!” Какого дьявола, я такой знаменитый, что ли? Я не понимаю.
  Я продолжаю — всегда одно и то же. У входа в студию я сталкиваюсь с владельцем дома, как корабль со скалой. О, арендная плата!
  Но мужчина подходит ко мне и говорит:
  — Мой дорогой сэр, хотя я иногда и раздражал вас, поверьте, у меня так много ... Просто позвольте мне...
  С этими словами он обнимает меня за шею и прижимает к себе. Ha! Я понимаю, Антек, должно быть, сказал ему, что я выхожу замуж; и он думает, что в будущем я буду регулярно платить за квартиру. Пусть он так думает.
  Я с грохотом поднимаюсь по лестнице. По дороге я слышу шум в наших покоях. Я врываюсь внутрь. В студии темно от дыма. Там я нахожу Юлека Рысинского, Ва Потеркевича, Франека Цепковского, старика Слудецки, Карминского, Войтека Михалака — все развлекаются, катая элегантного Бобуса на веревочке; но, увидев меня, они отпускают его, едва живого, посреди студии; затем они поднимают неземной шум.
  “Мы поздравляем! поздравляем! поздравляем!”
  - Наверх, к нему! - крикнул я.
  В одно мгновение я оказываюсь в их объятиях, и какое-то время они подбрасывают меня вверх, завывая при этом так, как подобает стае волков; наконец я оказываюсь на полу. Я благодарю их, как могу, и заявляю, что все они должны быть на моей свадьбе, особенно Антек, которого я заранее приглашаю в качестве своего шафера.
  Антек поднимает руки и говорит:—
  - Этот мыльный думает, что мы поздравляем его с женитьбой.
  - Но с чем вы меня поздравляете?
  “Как же так, разве вы не знаете?” - спросили все присутствующие.
  - Я ничего не знаю; какого палача ты хочешь?
  “Дайте ему утренний номер "Воздушного змея”", - кричит Потеркевич.
  Они дают мне утренний номер “Воздушного змея” и кричат, перебивая друг друга: “Посмотри среди депеш!”
  Я просматриваю депеши и читаю следующее:
  “Специальная телеграмма в адрес "Воздушного змея’. Картина Магорского ‘Евреи на реке Вавилон’ получила большую золотую медаль Салона текущего года. Критики не могут найти слов, чтобы описать гениальность мастера.
  Альберт Вольф назвал картину откровением. Барон Хирш предлагает за нее пятнадцать тысяч франков”.
  Я теряю сознание! Помогите! Я потерял рассудок до такой степени, что не могу произнести ни слова. Я знал, что моя картина имела успех, но о таком успехе я даже не мечтал. Номер ”Воздушного змея" выпадает у меня из рук. Они поднимают его и зачитывают мне среди текущих комментариев следующие примечания к отправке,—
  Примечание I. Из уст самого мастера мы узнаем, что он намерен выставить свою картину в нашем саду сирен.
  “Примечание II. В ответ на вопрос, заданный вице-президентом Общества изящных искусств нашему мастеру, намерен ли он выставлять свой шедевр в Варшаве, он ответил: "Я бы предпочел не продавать его в Париже, чем не выставлять в Варшаве’. Мы надеемся, что эти слова будут прочитаны нашими потомками (дай Бог отдаленными) на памятнике мастеру.
  Примечание III. Мать нашего учителя, получив депешу из Парижа, серьезно заболела от волнения.
  Примечание IV. В момент выхода в печать мы узнаем, что матери нашего учителя становится лучше.
  Примечание V. Наш мастер получил приглашения выставить свою картину во всех европейских столицах”.
  От избытка этой чудовищной лжи я немного прихожу в себя.
  Острински, редактор “Воздушного змея” и в то же время бывший поклонник
  Казя, должно быть, сошла с ума, ибо это превосходит все меры. Естественно, что я выставил картину в Варшаве; но I. Я никому не говорил об этом; II. вице-президент Общества изящных искусств не спрашивал, прикасался ли я к чему-либо; III. Я не дал ему ответа; IV. моя мать умерла девять лет назад; V. Я ни от кого не получал приглашения выставить мою картину.
  Хуже всего то, что в один момент мне приходит в голову, что если депеша так же правдива, как пять записок, то прощай все. Остринский, который полгода назад, несмотря на то, что ее родители были за него, получил от Кази корзинку 16, хотел, возможно, намеренно выставить меня дураком; в таком случае “он заплатит мне своей головой или чем-нибудь другим”, как говорится в либретто одной оперы. Однако мои коллеги успокаивают меня, говоря, что Острински может сфабриковать записки, но депеша должна быть подлинной.
  В это же время приходит Стах Клосович с утренним номером "Курьера”. Депеша в “Курьере”. Я перевожу дыхание.
  Теперь начинаются подробные поздравления. Старый Слудецки, лживый до мозга костей, но в манере сладкой, как сироп, пожимает мне руку и говорит:
  “Возлюбленный Бог! Я всегда верил в гениальность моего коллеги и всегда защищал его [я знаю, что он называл меня ослом]; но...
  Возлюбленный Бог, возможно, мой коллега не желает, чтобы такой человек, как я, называл моего коллегу коллегой; в таком случае пусть мой коллега простит старую привычку, Возлюбленный Бог!”
  В душе я желаю, чтобы его повесили; но я не могу ответить, потому что в этот момент Карминский отводит меня в сторону и говорит вполголоса, но так, чтобы его слышали все:
  — Может быть, моему коллеге нужны деньги, если ему нужны, дайте ему сказать, и тогда...
  Карминский известен среди нас своей демонстративной готовностью услужить. Раз за разом он говорит кому-то из нас: “Если моему коллеге нужна помощь, дайте ему сказать; и тогда — до новой встречи!” По правде говоря, у него есть деньги. Я отвечаю, что, если я не найду этого в другом месте, я обращусь к нему. Тем временем приходят другие мужчины, настоящие, как золото; и они сжимают меня, пока у меня не заболят бока. Наконец появляется Антек; я вижу, что он тронут, но он скрывает свое волнение и грубо говорит:
  “Хотя ты, как я вижу, становишься евреем, я поздравляю тебя!”
  “Хоть ты и становишься дураком, как я вижу, я благодарю тебя”, и мы обнимаемся изо всех сил. Потеркевич упоминает, что у него пересохло в горле. У меня нет медяка; но у Антека есть два рубля; у других столько же. Следует взнос, и пунш. Они пьют за мое здоровье, меня снова тошнит; и поскольку я говорю им, что дело с Сусловскими улажено, они пьют и за здоровье Кази. С этими словами Антек подходит ко мне и говорит: "
  - Ты думаешь, юный идиот, что они не прочли депешу до того, как молодая женщина написала тебе?
  О, обезьяна! с какой радостью я дал бы ей дубинкой по голове. С одной стороны горизонт для меня становился все светлее; с другой - дьявол затемнял его. От Сусловских можно было ожидать чего угодно, но чтобы Казик 17 лет был способен на такой расчет!
  Тем не менее было весьма вероятно, что они прочитали депешу утром в уотерсе и сразу же пригласили меня. В первый момент мне хочется полететь к Сусловским и предстать перед их глазами. Но я не могу бросить свою компанию.
  Тем временем появляется Острински, элегантный, холодный, уверенный в себе, как обычно, в перчатках.
  Проницательность исходит от него, как свет от костра, ибо он разбойник в полном вооружении. С порога он начинает защищающе размахивать тростью и говорит:
  “Поздравляю мастера; я тоже поздравляю”.
  Он произнес это “я” с таким ударением, как будто поздравление от него значило больше, чем от любого другого мужчины. Возможно, так оно и было на самом деле.
  - Как много вы выдумали! - воскликнул я. - Насколько правдивым вы видите меня здесь, настолько же многое я узнал о себе в “Воздушном змее”.
  “Какое это имеет отношение ко мне?” - спросил Острински.
  - Я тоже ничего не говорил о том, чтобы выставить картину.
  “ Но теперь ты знаешь, ” флегматично ответил он.
  “И у него нет матери, значит, его мать не ослабела!” - воскликнул Войтек Михалак.
  “ Меня это мало волнует, ” повторил Острински, с достоинством снимая вторую перчатку.
  - Но соответствует ли депеша действительности?
  -Верно.
  Это заверение полностью успокаивает меня. Из чувства благодарности я наливаю ему пунш. Он прикладывается губами к краю стакана, отпивает глоток и говорит:
  “ Сначала за ваше здоровье, а второй глоток я пью сами знаете за кого. Я поздравляю вас вдвойне.
  “Откуда вы берете свою информацию? - спросил я.
  Остринский пожимает плечами. “Сусловский был в редакции сегодня утром до восьми часов”.
  Антек начинает бормотать что-то о подлых людях вообще; я больше не могу сдерживаться и хватаю шляпу. Остринский следует за мной, но я оставляю его на улице, и через пару минут я звоню Сусловскому во второй раз. Казя открывает дверь; ее родителей нет дома.
  - Казя! - строго спрашиваю я. - Ты знала об этом послании?
  “ Я знала, ” спокойно ответила она.
  - Но, Казик! - воскликнул я.
  - Что же было делать, моя дорогая? Не удивляйся моим родителям; у них, конечно, должны были быть какие-то разумные причины принять тебя.
  - А ты, Казя? - спросил я.
  - Я воспользовался первой же возможностью; ты так плохо обо мне думаешь, Владек?
  Вопрос становится яснее, и мне кажется, что Казя совершенно права.
  Говоря откровенно, зачем я примчался сюда как сумасшедший? Казя подходит и кладет голову мне на плечо. Я обнимаю ее за талию; она наклоняет лицо к моей руке, закрывает глаза, приподнимает свой розовый ротик и шепчет:
  “ Нет, нет, Владек! не сейчас — только после свадьбы, умоляю тебя.
  В ответ на эту просьбу я прижимаю ее губы к своим, и мы остаемся так до тех пор, пока позволяет дыхание. Взгляд Кази становится томным. Наконец она заслоняет их рукой и говорит:
  — Но я умолял тебя не...
  Упрек и взгляд растопляют меня до такой степени, что я целую ее во второй раз. Когда ты любишь кого-то, у тебя, естественно, возникает большее желание поцеловать, чем ударить этого человека. И я люблю Казю безмерно, при жизни, до смерти, после смерти! Она или никто, и на этом все закончится!
  Казя, задыхаясь, выражает опасение, что я потерял к ней уважение.
  Милое создание, что за чушь она несет! Я успокаиваю ее, как могу, и мы начинаем разумно разговаривать.
  Между нами заключено соглашение, что если родители сделают вид, что узнали о депеше только после моего приезда, я не должен сообщать им, что мне известно, как обстоят дела. Затем я прощаюсь с Казей, обещая прийти вечером.
  На самом деле я должен спешить в офис Общества содействия развитию изящных искусств; через него мне легче всего связаться с секретарем Салона.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  Я ПОСЫЛАЮ депешу, в которой заявляю, что принимаю цену барона Хирша, но оговариваю, во-первых, выставить картину в Варшаве и т.д.
  Для отправки депеш и других нужд я занимаю деньги в учреждении. Их дают без колебаний. Все идет как по маслу.
  В “Воздушном змее" и “Курьере" появляется моя биография, в которой, однако, нет ни единого слова правды; но, как говорит Остринский, “Какое это может иметь отношение ко мне?” Я также получил запрос от двух иллюстрированных газет; они хотят опубликовать мой портрет и воспроизвести мою фотографию. Позвольте им это сделать. Денег будет в избытке, как воды в море.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IV.
  НЕДЕЛЮ спустя я получаю задаток от барона Хирша. Остаток будет выплачен, когда покупатель получит полотно во владение.
  Тем временем Торговый банк выкладывает мне на стол пять тысяч франков в луидорах. В жизни не видел столько денег. Я возвращаюсь домой нагруженный, как мул.
  В студии собрание. Я бросаю монету на пол; и поскольку я никогда не купался в золоте, я начинаю купаться в нем. За мной барахтается Антек. Входит хозяин дома и думает, что мы сошли с ума. Мы развлекаемся, как каннибалы.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА V.
  ОДНАЖДЫ Острински сообщает мне, что он счастлив, что получил корзину от Кази, потому что перед ним открываются перспективы, о которых я не имею ни малейшего представления.
  Я очень рад этому, или, вернее, мне все равно; между тем я верю, что Острински позаботится о себе в этой жизни. Когда он добивался Кази, ее родители были на его стороне, особенно отец Сусловский; Остринский даже имел полное превосходство над ним, доведенное до такой степени, что этот римлянин терял свою статность в присутствии этого поклонника. Казя, однако, терпеть его не могла с первого момента их знакомства. Это было какое-то бессознательное отвращение; что касается остального, я совершенно уверен, что он не оскорбил ее тем, чем оскорбляет меня и всех, кто досконально знает его натуру. Он замечательный человек, или, скорее, замечательный литератор. Конечно, не только среди нас, но и во всех крупных центрах литературы и искусства есть люди, думая о которых, невольно задаешься вопросом: откуда берется их важность? К этой категории относится мой друг из
  “Воздушный змей”. Кто бы поверил, что секрет значимости Остринского и причина его ментального положения в том, что он не любит и не уважает таланты, особенно литературные, и что он просто живет, пренебрегая ими? Он испытывает к ним презрение человека, которому размеренность жизни, определенная проницательность и большая проницательность обеспечивают в обществе постоянные победы над ними.
  Видели бы вы его на сеансах, на художественных и литературных собраниях, на юбилейных обедах; с какой снисходительной иронией он относится к людям, которые в области творчества обладают в десять раз большей властью, чем он; как он прижимает их к стене; как он сбивает их с толку своей логикой, своим суждением; как он подавляет их своей литературной значимостью!
  Всякий раз, когда Антек думает об этом, он требует планку от спинки кровати, чтобы проломить Остринскому череп; но превосходство Остринского меня не удивляет. Люди с подлинным талантом часто неуклюжи, робки, лишены заметной сообразительности и душевного равновесия. Только когда подлинный талант остается наедине с самим собой, у него на плечах вырастают крылья; Остринский в таком положении мог только заснуть, потому что ему абсолютно нечего сказать самому себе.
  Будущее наводит порядок, присваивает ранг и отводит каждому человеку подобающее ему место. Остринский слишком умен, чтобы не понимать этого, но в душе он смеется над этим. Для него достаточно того, что в настоящее время он имеет большее значение, чем другие, и что люди больше считаются с ним, чем с людьми лучше него.
  Мы, художники, меньше стоим у него на пути. Тем не менее, время от времени он рекламирует таланты писателей, но только тогда, когда к этому побуждают интересы “Воздушного змея“ и в противовес ”Курьеру". В остальном он хороший товарищ, приятный человек. Я могу сказать, что этот человек мне нравится, но — черт бы его побрал! — с нас хватит Остринского.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VI.
  Когда-нибудь они заставят меня хлопнуть дверью.
  Что за комедия! С тех пор как я завоевал репутацию и деньги, Сусловский, несмотря на мою предусмотрительность, относится ко мне просто с презрением; его жена, все родственники Кази, мужчины и женщины, встречают меня холодно.
  В первый же вечер Сусловский объявляет, что если я предполагаю, что мое новое положение повлияло на их действия, или если я предполагаю — что, если уж на то пошло, очевидно для меня, — что я оказываю им услугу, то я ошибаюсь. Хотя они готовы многим пожертвовать ради счастья своего ребенка, даже этот единственный ребенок не может просить их пожертвовать своим человеческим достоинством. Мать добавляет, что в случае необходимости ребенок будет знать, где искать убежища. Честная Казя защищает меня иногда очень сердито, но они подстерегают каждое мое слово.
  Едва я открываю рот, как Сусловский кусает губы, смотрит на свою жену и кивает, как бы говоря: “Я знал, что до этого дойдет”. Такую пилу они чинили для меня с утра до вечера.
  И подумать только, что все это лицемерие, что их особая услуга - держать меня в своих сетях, что, по сути дела, они охотятся за моими пятнадцатью
  тысяча франков, и что они так же беспокоятся о них, как и я, хотя мотивы у нас разные.
  Пора заканчивать.
  Они довели меня до того, что мне самому кажется, будто я действительно совершил какой-то подлый поступок, получив золотую медаль и пятнадцать тысяч франков за свою картину.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VII.
  Приближается день моей помолвки. Я покупаю красивое кольцо в стиле Людовика XV. что не нравится ни Сусловским, ни даже Казе, потому что во всем этом доме нет никого, кто имел бы представление о настоящем искусстве.
  Мне еще предстоит много поработать над Казей, чтобы разрушить ее вульгарные предпочтения и научить ее чувствовать художественно; но поскольку она любит меня, я полон надежды.
  Я никого не пригласила на помолвку, кроме Антека. Я хотел, чтобы он предварительно навестил Сусловских; но он заявил, что, хотя физически и морально обанкротился, он еще не настолько деградировал, чтобы ходить в гости. Ничего не поделаешь! Я предупреждаю Сусловских, что мой друг - непревзойденный оригинал, но гениальный художник и самый честный человек в мире.
  Сусловский, узнав, что мой друг рисует “трупы”, поднимает брови, заявляя, что до сих пор он имел дело с порядочными людьми, что вся его официальная карьера незапятнана и что он надеется, что мой друг будет уважать нравы, царящие в почтенном и благопристойном доме.
  Признаюсь себе, что я не свободна от страха прикоснуться к Антеку, и с утра я нахожусь с ним в состоянии войны. Он настаивает на том, чтобы носить леггинсы. Я убеждаю, я умоляю, я умоляю.
  Наконец он уступает, заявляя, что решительно не видит причин, почему бы ему не оставаться дураком. Жаль, что его ботинки напоминают об исследователях Центральной Африки, потому что к ним не прикасалась чернуха с тех пор, как их привезли от сапожника в кредит!
  Что еще хуже, голова Антека похожа на вершину Карпатских гор, покрытую лесами, разрываемую столбами ветра. Я должна смириться с этим, потому что на свете нет расчески, которая могла бы убрать этот чуб; но я заставляю его надеть сюртук вместо блузы, которую он носит каждый день. Он делает это, но выглядит как один из своих трупов и впадает в замогильный юмор.
  На улице люди оборачиваются, чтобы посмотреть на его сучковатую трость и огромную потрепанную шляпу; но я к этому привык.
  Мы звоним; мы входим.
  Из прихожей до меня доносится голос кузена Ячковича; он рассуждает о перенаселении. Кузен Ячкович вечно рассуждает о перенаселении; это его хобби. Казя в своем муслине похожа на облако и хорошенькая. Сусловский во фраке; родственники во фраках; старые тетушки в шелковых халатах.
  Появление Антека производит впечатление. Они смотрят на него с некоторым беспокойством. Он мрачно оглядывается по сторонам и сообщает Сусловскому, что, по правде говоря, он бы не приехал, “если бы Владек не женился или что-нибудь в этом роде”.
  Это “что-то в этом роде” воспринимается самым фатальным образом. Сусловский с достоинством выпрямляется и спрашивает, что подразумевается под “чем-то в этом роде”. Антек отвечает, что ему все равно; но “ради Владека” он мог бы даже сбиться с ног, особенно если бы знал, что пану Сусловскому есть до этого дело. Мой будущий тесть смотрит на свою жену, на меня, на Казю взглядом, в котором изумление борется со стыдом.
  К счастью, я сохраняю положение и с редким для меня присутствием духа прошу моего будущего тестя представить меня тем членам его семьи, с которыми я еще не знаком.
  Презентация продолжается; затем мы садимся. Казя садится рядом со мной и позволяет своей руке оставаться в моей. Комната полна людей; но все напряжены и молчаливы.
  Атмосфера тяжелая.
  Кузен Ячкович снова начинает свою речь о перенаселении. Мой Антек заглядывает под стол. В наступившей тишине голос Ячковича слышится со все возрастающей пронзительностью; не имея переднего зуба, всякий раз, когда ему приходится произносить sz, он издает протяжное шипение.
  “Из-за этого может произойти самая ужасная катастрофа для всей Европы”, - сказал Ячкович.
  “Эмиграция”, - вставил кто-то со стороны.
  “Статистика показывает, что эмиграция не предотвратит перенаселение”.
  Внезапно Антек поднимает голову и обращает свои рыбьи глаза к говорившему.
  “Тогда у нас должны быть введены китайские обычаи”, - говорит он мрачным басом.
  “С вашего позволения, какие китайские обычаи?”
  “В Китае родители имеют право душить слабоумных детей. Что ж, тогда у нас дети должны иметь право убивать слабоумных родителей”.
  Это случилось! Засов лязгнул; диван стонет под тетушками; и я пропал. Сусловский закрывает глаза и на время теряет дар речи.
  Тишина.
  Затем раздается дрожащий от ужаса голос моего приближающегося тестя:
  —
  — Мой дорогой сэр, я надеюсь, что как христианин...
  “ Почему я должен быть христианином? ” перебивает Антек, зловеще качая головой.
  Еще один удар молнии!
  Диван с тетушками начинает дрожать, как в лихорадке; он исчезает из поля моего зрения; я чувствую, как земля разверзается подо мной. Все потеряно, всякая надежда тщетна.
  Внезапно раздается смех Кази, звонкий, как колокол; затем Ячкович разражается смехом, сам не зная почему; вслед за Ячковичем смеюсь я, тоже не зная почему.
  - Отец! - восклицает Казя. - Владек предупредил отца, этот пан Святецкий
  [Антек] - оригинал. Пан Святецкий шутит; у него есть мать, я это знаю, и он для нее лучший из сыновей.
  Плутовка, а не девица, эта Казя! — она не только выдумывает, но и угадывает. На самом деле у Антека есть мать, и он ей хороший сын.
  Слова Казии немного отвлекают. Появление слуги с вином и пирогом отвлекает еще больше. Этот слуга - сторож, который взял у меня последние три рубля; но теперь он облачен во фрак и выходит с достоинством лакея. Он не сводит глаз с подноса; стаканы позвякивают, и он движется вперед так медленно, как будто несет стаканы, наполненные водой. Я начинаю бояться, что он уронит их все на пол; к счастью, мой страх оказывается напрасным.
  Через некоторое время бокалы наполнены. Приступаем к акту обручения.
  Маленький двоюродный брат держит фарфоровую тарелку, на которой лежат два кольца. Глаза у нее вылезают из орбит от любопытства, и вся церемония доставляет ей такое явное удовольствие, что она танцует вместе с тарелкой и кольцами. Сусловский встает; все встают; слышен шум отодвигаемых стульев.
  Наступает тишина. Я слышу, как одна из матрон шепотом замечает, как она надеялась, что мое кольцо “будет лучше”. Несмотря на это замечание, ощущение такой торжественности, что мухи слетают со стены.
  Сусловский начинает говорить:
  “Дети мои, примите благословение ваших родителей”.
  Казя опускается на колени; я тоже опускаюсь на колени.
  Какая физиономия, должно быть, у Антека в этот момент, какое лицо! Я не смею взглянуть на него; я смотрю на муслиновый халат Кази, который очень красиво смотрится на выцветшем красном диване. Руки Сусловского и пани Сусловской ложатся на наши головы; затем мой будущий тесть говорит:
  “Дочь моя, дома у тебя был лучший пример того, какой жена должна быть для мужа, поэтому мне нет необходимости учить тебя твоим обязанностям, которые, более того, укажет тебе твой муж”. (Я надеюсь на это.) “Но я обращаюсь к тебе, пан Владислав...”
  Здесь начинается речь, во время которой я считаю до ста, а досчитав до ста, я снова начинаю с часа. Сусловский - гражданин, Сусловский -чиновник, Сусловский-отец, Сусловский-римлянин, имел возможность проявить все величие своей души. Слова: ребенок, родители, обязанности, будущее, благословение, шипы, чистая совесть, жужжат вокруг моих ушей, как рой ос, садятся мне на голову, жалят меня в вышеупомянутые уши, а также в шею и лоб.
  Должно быть, я слишком туго завязал галстук, потому что он душит меня. Я слышу плач пани Сусловской, который трогает меня, потому что в душе она честная женщина; я слышу звон колец, которые танцующая маленькая кузина кладет на тарелку. О Господи Иисусе, какое, должно быть, лицо у этого Антека!
  Наконец мы встаем. Маленькая кузина подносит тарелку к моим глазам. Мы с Казей обмениваемся кольцами.
  Уф! Я обручен! Я полагаю, что это конец; но нет, Сусловский зовет нас пойти и попросить благословения у всех тетушек.
  Мы уходим. Я целую пять рук, похожих на лапы аистов. Все тети надеются, что я не обману их доверия.
  Какое, черт возьми, у них может быть ко мне доверие? Кузен Ячкович заключает меня в объятия. Совершенно верно, я слишком туго завязал галстук.
  Но худшее позади. Приносят чай. Я сижу рядом с Казей, и мне все время кажется, что я не вижу Антека. Обезьяна, она снова пугает меня; когда задают вопрос, будет ли он добавлять ром в чай, он отвечает, что пьет ром только бутылками. Наконец вечер успешно заканчивается.
  Мы выходим. Я набираю полную грудь воздуха. Действительно, мой галстук был слишком тугим.
  Мы с Антеком идем дальше в тишине. Тишина начинает давить на меня и вскоре становится невыносимой. Я чувствую, что должна поговорить с Антеком, рассказать ему что—нибудь о моем счастье, о том, как чудесно все прошло, как я люблю Казю-
  Я готовлюсь, но это бесполезно! Наконец, уже возле студии, я говорю:—
  “Признайся, Антек, что жизнь по-прежнему прекрасна”.
  Антек останавливается, бросает на меня хмурый взгляд и говорит:
  “Пудель!”
  В тот вечер мы больше не разговаривали друг с другом.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VIII.
  Через НЕДЕЛЮ после вечера обручения мои “евреи” приезжают на выставку.
  Картина размещена в отдельном зале, и за вход взимается специальная плата. Половина чистой выручки - для меня. На выставке, наверное, толпа с утра до вечера.
  Я вижу это только один раз; но поскольку люди смотрят на меня больше, чем на картину, я больше не пойду, потому что зачем мне сердиться понапрасну. Если бы моя картина была шедевром, какого до сих пор никто в мире не видел, люди скорее удовлетворили бы то любопытство, из-за которого они идут смотреть “Крао”
  или готтентот, который ест живых голубей.
  Такой уж я готтентот в этот момент. Я был бы доволен, если бы я действительно был пуделем; но я слишком большой художник, чтобы не прийти в ярость от такого принижения искусства перед модной особенностью.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IX.
  ТРИ недели назад мало кто знал о моем существовании, но теперь я начинаю получать десятки писем, по большей части любовных. Я могу поспорить, что из пяти четыре начинаются такими словами: “Возможно, когда вы прочтете это письмо, вы будете презирать женщину, которая и т.д.” Я не буду презирать эту женщину при условии, что она будет держаться от меня подальше.
  Если бы не Казя, возможно, по правде говоря, я бы так сильно не пожимал плечами при таком наплыве чувств.
  Как такая "неизвестная” может надеяться, что мужчина, который никогда ее не видел, откликнется на приглашение невидимой женщины? Это вызывает у меня особое возмущение. Откинь сначала занавес, о прекрасная незнакомка! и когда я увижу тебя, я скажу тебе — Эй! Я ничего не скажу из-за Казии.
  Я получаю также анонимное послание от какой-то седовласой подруги, в котором я называюсь мастером, а Казя - маленькой гусыней.
  “О, господин, она годится тебе в жены?” - спрашивает моя седовласая подруга. “Разве это выбор, достойный того, на кого обращены взоры всей страны? Ты жертва интриг и т.д.”
  Чудесное предположение и еще более чудесное требование, чтобы я женился не для того, чтобы угодить своему сердцу, а для того, чтобы понравиться публике! И бедная Казя уже стоит у них на пути!
  Несомненно, есть преступления пострашнее анонимных писем, но большего нет - как бы мне выразиться по справедливости? Но это неважно!
  Окончание моей помолвки еще не назначено, но это произойдет в ближайшее время.
  Тем временем я скажу Казе, чтобы она нарядилась классно, и я сопровожу ее на выставку. Пусть мир увидит нас вместе.
  Два трупа Антека также доставлены из Парижа. Картина называется “Последняя встреча” и изображает молодого мужчину и молодую женщину, лежащих на анатомическом столе. На первый взгляд идея интерпретируется идеально. Ясно, что эти двое умерших любили друг друга при жизни, что несчастья разлучили их, а смерть объединила.
  Студенты, склонившиеся над трупами, вышли на картине несколько застывшими; в перспективе анатомической комнаты есть недостатки; но “трупы” написаны великолепно. Такие трупы, что от них исходит ледяной холод! Картина не получила даже упоминания, возможно, по той причине, что сюжет удивительно неприятный; но критики похвалили ее.
  Среди наших "художников”, несомненно, много талантов. Например, рядом с трупами Антека Франек Цепковский выставил “Смерть Корецкого”. В ней огромная сила и огромная индивидуальность.
  Антек называет Франека идиотом: во-первых, потому, что у Франека чубчик и он носит бородку клинышком; во-вторых, потому, что он одевается по последней моде; и, в-третьих, потому, что он ужасно воспитанный и церемонный и довольно часто упоминает своих высокородных родственников. Но Антек ошибается.
  Талант - это птица, которая вьет свое гнездо там, где ей заблагорассудится, то в дикой пустыне, то в ухоженном саду.
  Я видел в Монахиуме и Париже художников, которые выглядели как рабочие на пивоварне, затем других - как парикмахеры или денди, вы не дали бы и трех медяков за этих людей; тем не менее и тот, и другой зверь из них имели в душе такую экзальтацию, такое необычное чувство форм и красок и такую способность переносить это чувство из себя на холст! Острински, у которого на все есть банальная фраза, написал бы, упоминая их в своем “Воздушном змее”, spiritus flat ubi vult (дух дует, куда хочет).
  По мнению Антека, историческая живопись - это “темное варварство”. Я не рисую исторические сюжеты, и лично для меня вопрос один, но я слышу это мнение со всех сторон как прогрессивное. Люди сделали из этого пилу, и это начинает меня раздражать.
  У наших польских художников есть один недостаток: они привязываются к определенным доктринам, касающимся искусства, живут себе под каблуком, смотрят на все глазами этих доктрин, навязывают им искусство и являются скорее апостолами, чем художниками. В отличие от художников, упомянутых выше (в связи с Монахиумом и Парижем), я знал других, чьи губы были стерты при разговорах о том, что такое искусство и каким оно должно быть; но когда дело доходило до кисти, они ничего не могли поделать.
  Я не раз думал, что теорию искусства должны составлять философы, и если они формулируют бессмыслицу — пусть отвечают; но художники должны рисовать то, что подсказывает каждому человеку сердце, а главное - уметь рисовать. На мой взгляд, самый жалкий талант стоит больше, чем самая великолепная доктрина, а самая великолепная доктрина недостойна чистить сапоги свободы.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА X.
  Я БЫЛ с Казей и Сусловскими на выставке.
  Перед моей картиной всегда толпы людей. Как только мы вошли, они начали перешептываться; и на этот раз они смотрели главным образом не на картину и не на меня, а на Казю. Женщины особенно не сводили с нее глаз. Я видел, что она была невероятно довольна этим; но я не обижался на нее. Еще хуже для меня то, что она сказала о трупах Антека: “Это не приличная картина”. Сусловский заявил, что она вырвала эти слова из его уст; но я был в ярости. Подумать только, что у Кази тоже такой взгляд на искусство!
  От злости я сразу же попрощался с ними под предлогом, что мне нужно повидаться с Остринским. Я пошел к нему в офис, это правда, но только для того, чтобы уговорить его пообедать со мной.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XI.
  Я УВИДЕЛ чудо, и на этом все закончилось.
  Теперь я впервые понимаю, почему у человека есть глаза.
  Корпорация Бакко; какая красота!
  Я иду с Острински; внезапно я вижу на углу Уиллоу-стрит какую-то быстро проходящую женщину. Я стою, как прикованный к земле; я становлюсь дубом; я становлюсь камнем; Я смотрю; Я теряю сознание; сам того не сознавая, я хватаю Остринского за галстук; я ослабляю его галстук - и— спасите меня, или я умру!
  Что значит, что у нее идеальные черты лица? Дело не в чертах, она просто идеал художника, шедевр как контур, шедевр как колорит, шедевр как чувство. Грез воскрес бы из мертвых в ее присутствии, а потом повесился бы за то, что нарисовал столько уродства.
  Я смотрю и смотрю. Она идет одна, — насколько одна? С ней идет поэзия; с ней идут музыка, весна, великолепие и любовь. Я не знаю, предпочел бы я написать ее немедленно; я бы предпочел преклонить колени
  перед ней и целовать ей ноги, потому что родилась такая женщина. Наконец, знаю ли я, что бы я сделал?
  Она проходит мимо нас безмятежно, как летний день. Остринский кланяется ей, но она его не видит. Я просыпаюсь от своего изумления и кричу:
  - Давайте последуем за ней!
  “Нет, - отвечает Остринский, - вы что, с ума сошли? Я должен завязать галстук. Дайте мне покой! это мой знакомый.
  “ Твой знакомый? Представь меня.
  - Я об этом не думаю; посмотри на свою собственную невесту.
  Я проклинаю Остринского и его потомков до девятого колена; затем я хочу отправиться в погоню за неизвестным. К моему несчастью, она села в открытый экипаж. Только издали я вижу ее соломенную шляпу и красный зонтик.
  “Вы действительно ее знаете?” - спрашиваю я Острински.
  “Я знаю всех людей”.
  - Кто она? - спросил я.
  “Пани Елена Колчановская из дома Турно, иначе панна Вдова
  [Мисс Вдова], так называемая”.
  -Почему мисс Вдова? - спросил я.
  “ Потому что ее муж умер во время их свадебного ужина. Если ты придешь в себя, я расскажу тебе ее историю. Жил-был богатый бездетный холостяк Колчановский де Колчаново, украинский дворянин. У него были чрезвычайно почтенные родственники, которые надеялись стать его наследниками, и неизмеримо короткая шея, которая вселяла в наследников большие надежды. Я знал этих наследников. Это были, по правде говоря, совершенно благородные люди; но что же делать? Самые благородные и наименее заинтересованные из них не могли удержаться от взгляда на шею Колчановского. Это так сильно разозлило старика, что назло семье он стал ухаживать за дочерью соседа, оформил документ, передал ей все свое имущество, затем женился на ней; после церемонии были танцы; в конце танцев был ужин; в конце ужина его убил апоплексический удар на месте. Таким образом, мадам Хелена Колчановски стала мисс Вдовой”.
  - Это было давно?
  “ Три года. В то время ей было двадцать два года. С тех пор она могла выйти замуж двадцать два раза; но она не хочет выходить замуж.
  Люди предполагали, что она ждет принца. Оказалось, что это неправда, потому что некоторое время назад она уволила принца. Кроме того, я хорошо знаю, что у нее нет никаких претензий; лучшим доказательством этого является то, что пани Колчановски живет по сей день в тесной дружбе с нашей известной, отзывчивой, одаренной и т.д. Евой Адами, которая была ее подругой по пансиону”.
  Услышав это, я просто подпрыгнул от радости. Если это правда, то больше никакого Острински.
  Моя любимая, честная Евуся 18 лет облегчит мое знакомство с пани Еленой.
  “Что ж, значит, вы не отведете меня к ней?” - спросил я Остринского.
  “ Решительно нет; если кто-нибудь захочет познакомиться с кем-нибудь в городе, что ж, он сделает это, - ответил Остринский. - Но из-за того, что вы свели меня с Казей, я не хочу, чтобы в данном случае говорили, что я виноват— Знаю ли я? Будьте в добром здравии!” 19
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XII.
  Я ДОЛЖЕН был пообедать с Сусловскими, но написал им, что не смогу прийти.
  Мои зубы никогда не болели, это правда, но тогда они могли бы заболеть.
  Елена не спускала с меня глаз весь день; ибо что же это за художник, который не подумал бы о таком лице? Я нарисовал в душе десять ее портретов. Мне в голову пришла идея картины, на которой такое лицо, как у Хелены, производило бы великолепное впечатление. Нужно было всего лишь увидеть ее еще пару раз. Я полетел к Еве Адами, но не застал ее. Вечером я получаю открытку от Казии с приглашением на утро на воды в саду, а потом на кофе. Эта вода и этот кофе - обычная пила!
  Я не могу пойти, потому что, если я не застану Еву дома утром, я не застану ее весь день.
  Ева Адами (это ее сценический псевдоним; ее настоящее имя Анна Едлински) - исключительная девушка. Я наслаждался ее дружбой все это долгое время, и мы говорим друг другу “ты". Это ее девятый год на сцене, и она остается чистой в полном смысле этого слова. В театрах, правда, полно женщин, которые физически невинны; но если бы их корсеты могли выдавать все желания этих женщин, я полагаю, что самые бесстыдные
  бабуин, услышав эту историю, может покраснеть во всех местах, не покрытых шерстью.
  Театр портит души, особенно женские.
  Трудно даже предположить, чтобы в женщине, которая каждый вечер изображает любовь, верность, благородство и тому подобные качества, не развилось, наконец, инстинктивное чувство, что все эти добродетели принадлежат драме, но не имеют никакого отношения к жизни. Огромная разница между искусством и реальностью подтверждает ее в этом чувстве; соперничество и зависть, вызванные аплодисментами, отравляют самые благородные порывы сердца.
  Постоянный контакт с такими избалованными людьми, как актеры, возбуждает низменные инстинкты.
  Нет ни одной белой ангорской кошки, которая не испачкалась бы в такой среде. Эта среда может быть покорена только великим гением, который очищает себя в огне искусства; или натурой настолько насквозь эстетичной, что зло не проходит через нее, как вода не проходит через перья лебедя. Такой непроницаемой натурой обладает Ева Адами.
  По вечерам, за чаем и трубкой я не раз беседовал со своими коллегами о людях, принадлежащих к миру искусства, начиная с самых высоких, то есть поэтов, и заканчивая самыми низкими, то есть актерами.
  Существо, воображение которого развито выше, чем у обычных смертных, существо впечатлительное, чем у других, чувственное, страстное, существо, которое в сфере счастья и восторга знает все и желает с неслыханной интенсивностью, — это художник. Он должен обладать втрое большим характером и силой воли, чем другие, чтобы победить искушение.
  Между тем, поскольку нет причин, по которым цветок, превосходящий по красоте другие, должен обладать большей силой, чтобы противостоять ветру, нет причин, по которым художник должен обладать большим характером, чем обычный человек. Напротив, есть причина, по которой, как правило, у него их меньше, ибо его жизненная энергия растрачивается впустую в той пропасти, которая отделяет мир искусства от мира повседневной реальности.
  Это просто больная птица, находящаяся в постоянной лихорадке, — птица, которая временами скрывается из виду под облаками, а временами волочит свои усталые крылья по пыли и трясине. Искусство внушает ему отвращение к пыли и грязи; но жизнь отнимает у него силу бегства. Отсюда тот разлад, который так часто бывает между внешней и внутренней жизнью художников.
  Мир, когда он требует от художников больше, чем от других, и когда он осуждает их, возможно, прав; но и Христос будет прав, когда спасет их.
  Острински действительно утверждает, что актеры принадлежат миру искусства в той же степени, в какой ему принадлежат кларнеты и валторны.
  Но это неправда; лучшим доказательством является Ева Адами, которая является настоящей художницей, как по таланту, так и по тому чувству, которое оберегало ее от зла, как это сделала бы мать. Несмотря на всю дружбу, которую я испытываю к Еве, я давно ее не видел; когда она увидела меня тогда, то была очень рада, хотя у нее был какой-то удивленный вид, который я не мог объяснить.
  “ Как ты, Владзио? ” спросила она. - Удивительно, что я вижу тебя.
  Я был рад найти ее. На ней было турецкое утреннее платье с разрезными рукавами; оно было украшено красными пальмовыми листьями на кремовом фоне и окаймлено широкой вышивкой старым золотом. Богатая вышивка с особой красотой отражалась на ее бледном лице и фиалковых глазах. Я сказал ей об этом, и она была очень довольна. Тогда я сразу перешел к делу.
  “ Моя золотая дива! ты знаешь пани Колчановскую, эту замечательную леди с Украины?
  - Да, она была моей школьной подругой.
  - Отведи меня к ней.
  Ева покачала головой.
  “Моя золотая, моя хорошая, как ты меня любишь!”
  “Нет, Владек, я тебя не возьму!”
  “Видишь, какой ты плохой; но одно время я был почти влюблен в тебя”.
  Что за мимоза эта Ева! Услышав это, она меняется, кладет локоть на стол (чудо, а не локоть), закрывает бледное лицо ладонью и спрашивает: —
  - Когда это было? - спросил я.
  Я торопился рассказать о Елене; но поскольку когда—то я действительно почти влюбился в Еву, и поскольку теперь я хочу привести ее в хорошее расположение духа, я начинаю повествование:
  “ Однажды после театра мы собирались в ботанический сад. Ты помнишь, какая это была чудесная ночь? Мы сидели на скамейке у фонтана; ты только что сказал: ‘Я бы хотел услышать соловья’. Мне почему-то стало грустно, и я снял шапку, потому что у меня разболелась голова; а ты, подойдя к источнику, смочил носовой платок и положил его мне на лоб своей рукой. Ты казался просто добрым, как ангел, и я подумала про себя: "Если я возьму эту руку и прикоснусь к ней губами, все будет кончено!" Я буду влюблен до самой смерти”.
  “И что потом? ” вполголоса спрашивает Ева.
  “Ты быстро отошел в сторону, словно что-то предчувствуя”.
  Ева некоторое время сидела в задумчивости, потом очнулась от нее и сказала с нервной поспешностью:
  - Прошу тебя, давай не будем говорить об этом.
  “ Ладно, давай не будем говорить об этом. Знаешь, Ева, ты мне слишком нравишься, чтобы влюбиться в тебя? Одно чувство исключает другое. С того момента, как я познакомился с тобой, я испытываю к тебе настоящее, неподдельное чувство”.
  - Но, - сказала Ева, словно следуя собственным мыслям, - это правда, что ты помолвлен?
  -Верно.
  - Почему ты мне об этом не рассказал?
  “ Потому что помолвка была расторгнута, а затем не так давно расторгнута заново.
  Но если ты скажешь мне, что, будучи помолвленным, я не должен был знакомиться с пани Еленой, я отвечу, что до помолвки я был художником.
  Однако ты не боишься за нее?
  “ Не воображай этого. Я не отведу тебя к ней, потому что не хочу выставлять ее напоказ людским языкам. Они говорят, что уже несколько недель половина Варшавы влюблена в тебя; они рассказывают о несозданных вещах твоего поведения. Не далее как вчера я услышал остроту о том, что ты превратил десять заповедей Божьих в одну для собственного использования. Знаешь ли ты, в какую именно?”
  - Какой именно?
  “Не возжелай жены ближнего твоего напрасно”.
  “Ты, о Боже, видишь мои страдания! но острота хороша”.
  - И, несомненно, острый.
  “Послушай меня, Евус; 21 желаешь ли ты услышать всю правду? Я всегда был робок, неловок: я не имел и не имею сейчас успеха у женщин. Люди воображают бог знает что; а между тем они этого не делают
  подозреваю, сколько правды в этом крике: ”Ты, о Боже, видишь мои страдания!"
  “Povero maestro!”
  - Оставь в покое своего итальянца; отведи меня к пани Елене.
  “Мой Владек, я не могу; чем больше тебя считают Донжуаном, тем меньше подобает мне, актрисе, сводить тебя к одинокой женщине, которая привлекает такое внимание, как Hela 22”.
  “Тогда почему ты принимаешь меня?”
  “Я другой. Я актриса и могу применить к себе слова Шекспира: ”Будь целомудренна, как лед, чиста, как снег, ты не избежишь клеветы".
  В таком случае можно лишиться рассудка. Каждый может знать ее, может быть в ее доме, может смотреть на нее; но я не могу! И почему? Потому что я написал хорошую картину и заработал некоторую репутацию ”.
  “ С твоей точки зрения, ты прав, ” сказала Ева, улыбаясь. “ Ты не подозреваешь, что я заранее знала, зачем ты пришел ко мне. Острински был здесь, и он убедил меня, что ”лучше" не брать тебя в Хелу.
  — Ха, я понимаю! - и ты пообещала ему?
  “Я этого не делал; я даже разозлился; и все же я думаю, что ‘лучше’ не брать тебя. Давай теперь поговорим о твоей картине.
  “Не мучай меня картиной и раскрашиванием. Но раз так обстоят дела, пусть так и будет! Вот что я тебе скажу: в течение трех дней я познакомлюсь с пани Колчановской, даже если мне придется явиться к ней переодетым”.
  “Нарядись садовником и отнеси ей букет от Острински”.
  Но в этот момент мне приходит в голову совершенно иная идея; эта идея кажется такой великолепной, что я ударяю себя по лбу, забываю о своем гневе и оскорблении, которое, как я чувствовал, за мгновение до этого совершила Ева, и говорю:
  “Дай слово не предавать меня”.
  “Я даю это”, - говорит любопытная Ева.
  “ Тогда знай, что я переоденусь старым менестрелем. У меня есть целый костюм и лира; я была на Украине и умею петь песни. Пани Елена с Украины; она обязательно примет меня.
  Теперь ты понимаешь?
  - Какая оригинальная идея! - воскликнула Ева.
  Ева артистична до такой степени, что эта идея не может не радовать ее; кроме того, она дала слово не предавать меня, и у нее нет никаких возражений.
  “Какая оригинальная идея!” - повторяет она. “Хела так любит свою Украину, что просто разрыдается, когда увидит менестреля в Варшаве; но что ты ей скажешь? Как ты объяснишь свой приход к Висле?”
  Мой энтузиазм передается Еве вопреки ее желанию. Какое-то время мы сидим и сговариваемся наилучшим из возможных способов. Мы договариваемся, что я должен переодеться, а Ева должна отвезти меня в экипаже, чтобы избежать любопытства зевак. Пани Хела не должна ничего знать, пока Ева сама не выдаст секрет, когда захочет. Мы с Евой забавляемся этим планом, идеально; затем я начинаю целовать ей руки, и она оставляет меня на обед.
  Я провожу вечер у Сусловских. Казя немного мрачна, потому что я не пришел утром; но я переношу ее угрюмость как ангел, кроме того, я думаю о своем завтрашнем приключении и — о Хеле.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XIII.
  Одиннадцать часов утра.
  Только Евы почему-то не видно.
  На мне грубая льняная рубашка, расстегнутая на груди, пальто несколько поношенное, но довольно хорошее, пояс, сапоги, все необходимое. Волосы седого парика падают мне на глаза; и он был бы проницательным человеком, который распознал бы в этом парик; моя борода была шедевром терпения. С восьми часов утра я прикреплял с помощью изоленты седые волосы к своим собственным, и я поседел таким образом, что в старости не поседею более естественным образом; разбавленная сепия придала мне смуглости, а Антек разгладил морщины с силой гения. Мне казалось, что мне семьдесят лет.
  Антек настаивает, что вместо живописи я могла бы зарабатывать себе на хлеб натурщицей, что, по правде говоря, принесло бы большую пользу искусству.
  Половина двенадцатого —Ева идет.
  Я отправляю в карету сверток со своей обычной одеждой, поскольку, насколько мне известно, мне, возможно, придется сменить костюм; затем я беру лиру и
  спускаюсь вниз; у дверей вагона я кричу:
  “Слава Богу!” 23
  Ева поражена и очарована.
  “Замечательный пчеловод, замечательный дедушка!” - повторяет она, смеясь.
  “Такое могло прийти в голову только художнику!”
  Говоря в скобках, она сама похожа на летнее утро. На ней халат из необработанного шелка и соломенная шляпка с маками. Я не могу отвести от нее глаз. Она приехала в открытой карете. Поэтому нас сразу начинают окружать люди; но какое ей до этого дело!
  Наконец карета трогается с места; мое сердце бьется сильнее; через четверть часа я увижу Елену, о которой мечтал.
  Не проехали мы и сотни ярдов, как я вижу вдалеке приближающегося к нам Острински. Этот человек, должно быть, вездесущ! Увидев нас, он останавливается, кланяется Еве, затем быстро смотрит на нас обоих, особенно на меня. Я не признаюсь, что он узнал меня; тем не менее, когда мы проезжаем мимо него, я оглядываюсь и вижу, что он все время стоит там, провожая нас глазами. Только на повороте мы теряем его из виду. Экипаж довольно быстро едет дальше; и все же мне кажется, что поездка длится целую вечность. Наконец мы останавливаемся на аллее Бельведера.
  Мы стоим перед домом Хелы.
  Я подлетаю к двери так, словно в нее выстрелили.
  Ева бежит за мной, плача:
  “Какой отвратительный старый дедушка!”
  Слуга в очень эффектной ливрее открывает дверь и в следующее мгновение широко раскрывает глаза при виде меня. Ева успокаивает его удивление, говоря, что дедушка пришел вместе с ней, и мы поднимаемся наверх.
  Через минуту появляется горничная, объявляет, что госпожа одевается в соседней комнате, и исчезает.
  - Добрый день, Хела! - кричит Ева.
  “ Добрый день, Эвус! ” отвечает чудесный, свежий голос. - сию минуту! сию минуту! Я буду готов через минуту.
  “Хела, ты не знаешь, что тебя ждет и кого ты увидишь. Я привел тебе ”дедушку" — самого настоящего "дедушку-менестреля", который когда-либо бродил по степям Украины".
  В комнате раздается крик радости; внезапно открывается дверь, и в комнату врывается Хела в корсете, с распущенными волосами.
  “ Дедушка! слепой дедушка! здесь, в Варшаве!
  “ Он не слепой, он видит! ” поспешно воскликнула Ева, не желая заходить в шутке слишком далеко.
  Но было поздно, потому что в этот момент я бросаюсь к ногам Хелы и кричу:
  “Херувим Господень!”
  Я обнимаю ее ноги обеими руками, поднимая при этом глаза; я вижу немного больше, чем форму этих ног. Народы преклоняют колени! Люди приходят с кадильницами! Венера Милосская! идеальная!
  “Херувим!” Я повторяю с неподдельным восторгом.
  Мой энтузиазм менестреля объяснялся тем, что после долгих странствий я встретил первую украинскую душу. Несмотря на это, Хела высвобождает ноги из моих рук и спешит прочь. В мгновение ока я вижу ее обнаженные плечи и шею, которая напоминает мне Психею из Неаполитанского музея. Затем она исчезает в дверном проеме, но я остаюсь стоять на коленях посреди комнаты.
  Ева грозит мне зонтиком и смеется, пряча румяное лицо в букете резеды.
  Тем временем за дверью начинается диалог на самом прекрасном диалекте, на котором когда-либо говорили от Припяти до Чертомелика.
  Я подготовился ко всем возможным вопросам, поэтому вру как по нотам. “Я пчеловод, из-под Чигирина. Моя дочь отправилась вслед за поляком в Варшаву, а я, старик, горевал, горевал на мясной ферме, пока не отправился вслед за ней. Добрые люди дают мне медяки за пение — и что теперь? Я увижу свое дорогое дитя, благословлю ее, а потом вернусь домой, потому что я тоскую по Матери-Украине. Там я умру среди ульев.
  Каждый человек должен умереть, и старому Филиппу давно пора”.
  Что за штука актерская натура! Эвус знает, кто я; но моя роль так сильно трогает ее, что она начинает меланхолично кивать своей красивой головкой и смотрит на меня с сочувствием. Голос Хелы из другой комнаты дрожит, тоже от волнения.
  Дверь приоткрывается; в проеме появляется удивительно белая рука; и неожиданно у меня оказывается три рубля, которые я получаю; я не могу поступить иначе, и более того, я изливаю на голову Хелы поток благословений во имя всех святых.
  Меня прерывает горничная, сообщающая, что пан Острынский внизу, и спрашивает, примет ли его госпожа.
  “ Не впускай его, моя дорогая! ” в тревоге кричит Ева.
  Хела заявляет, что, конечно, не примет его. Она даже выражает удивление по поводу столь раннего визита. Я, по правде говоря, тоже не понимаю, как Остринский, который хвастается своим знанием социальных форм и славится им, мог прийти в такой час.
  - В этом что-то есть, - говорит Ева.
  Но времени на дальнейшие объяснения не остается, поскольку в этот момент появляется Хела, уже одетая, и объявляется завтрак.
  Обе дамы проходят в столовую. Хела хочет усадить меня за стол, но я отказываюсь и сажусь со своей лирой на пороге. Вскоре я получаю тарелку, настолько наполненную едой, что если бы шесть дедушек из Украины съели все это, у них мог бы случиться приступ несварения желудка. Но я ем, потому что голоден, и во время еды смотрю на Хелу.
  По правде говоря, более красивой головы нет ни в одной галерее на земле. За всю свою жизнь я не видел таких прозрачных глаз; через них просто можно увидеть все мысли, подобно тому, как видно дно прозрачного ручья. Эти глаза обладают еще и такой силой, что они начинают смеяться раньше, чем рот; от этого лицо светлеет, как будто на него упал солнечный луч. Какая ни с чем не сравнимая прелесть в форме рта! Это голова в некотором роде в стиле Карло Дольче, хотя очертания бровей и глаз напоминают Рафаэля в его самом благородном образе.
  Наконец я перестаю есть; я смотрю и смотрю; я бы смотрел до самой смерти.
  “Вчера тебя здесь не было”, - говорит Хела Еве. “Я весь день надеялась увидеть, как ты вбежишь”.
  “Утром у меня была репетиция, а днем я хотел посмотреть картину Магорски”.
  - Ты видел это? - спросил я
  — Не очень хорошо, потому что там была толпа - а ты?
  “Я пошел утром. Какой поэт! хочется плакать вместе с этими евреями”.
  Ева смотрит на меня, и моя душа воспаряет.
  “Я буду ходить туда снова и так часто, как смогу”, - говорит Хела. “Давай пойдем вместе; может быть, мы сможем пойти сегодня?" Мне было так приятно не только смотреть на эту картину, но и думать, что среди нас появилась такая сила”.
  И люди не прославляют эту женщину!
  Потом я слышу дальше:—
  “ Жаль, что об этом Магорски рассказывают такие странные вещи. Признаюсь, я умираю от любопытства познакомиться с ним.
  “А! ” небрежно произносит Ева.
  - Я полагаю, ты его знаешь?
  - Могу заверить тебя, что он многое теряет при более близком знакомстве; самонадеян, тщеславен, о, как тщеславен!
  У меня такое желание показать Еве язык, что я едва сдерживаюсь; она обращает на меня свои плутоватые фиалковые глаза и говорит:
  - У тебя почему-то пропал аппетит, дедушка?
  Я покажу ей свой язык, я не могу сдержаться!
  Но она снова обратилась к Хеле:
  “ Да, Магорски гораздо больше достоин восхищения, чем знакомства.
  Острински описал его как гения в теле ”парикмахера".
  Я бы отрезал уши Острински, если бы он сказал что-нибудь подобное; я знал, что у Евы дьявол за шиворотом; но, по правде говоря, она превышает меру.
  К счастью, завтрак подходит к концу. Мы выходим на площадку, где я должен исполнить свои песни. Это меня несколько раздражает, и я предпочел бы быть с Хелой художником, а не менестрелем. Но от этого трудно убежать! Я сижу у стены в тени каштанов, сквозь листья которых проникает солнце, образуя на земле множество ярких пятен. Эти пятна дрожат и мерцают, исчезают и засияют заново, точно так же, как шевелятся листья. Сад расположен очень глубоко, поэтому шум города едва доносится до него, тем более что его заглушает шум фонтанов в саду. Жара отличная.
  Среди густой листвы слышится щебетание воробьев; но оно слабое и как бы сонное. Наконец наступает тишина.
  Я вижу, что складывается совершенно гармоничная картина: сад, фон из деревьев, пятна солнечного света, фонтаны, эти две женщины с
  необыкновенно красивые лица, одно из которых прислонено к другому; и я вижу старого менестреля, сидящего с лирой у стены, — во всем этом есть свое очарование, которое поражает меня как художника. Тем временем я вспоминаю свою роль и начинаю с чувством петь:
  “Люди говорят, что я счастлив;
  Я смеюсь над их словами:
  Ибо они не знают, как часто
  Я вся в слезах!
  “Я родился в несчастье,
  В несчастье я погибаю.
  Зачем ты родила меня, о мать,
  В этот недобрый час?
  Ева тронута, потому что она художница; Хела, потому что она с Украины; а я — потому что обе настолько красивы, что их вид очаровывает меня.
  Хела слушает без преувеличенного внимания, без ложного энтузиазма; но по ее прозрачным глазам я вижу, что слушание доставляет ей чистое, неподдельное удовольствие.
  Как это отличается от тех украинских женщин, которые приезжают в Варшаву на карнавал и во время контрданса раздражают партнеров рассказами о тоске по Украине; в то время как, на самом деле, как выразилась моя знакомая, никакая сила не смогла бы заманить одну из них крючками из Варшавы и карнавала в ее Украину!
  Хела слушает, двигая в такт своей изящной головкой; иногда она говорит Еве: “Я это знаю”, - и поет вместе со мной; я превосходлю себя. Я извлек из своей груди и памяти целый запас материалов из степи, начиная с гетманов, рыцарей и казаков и заканчивая соколами, Сонями, марусями, степями, могильными холмами и Бог знает чем еще! Я сам удивляюсь, откуда ко мне столько всего приходит.
  Время проходит как во сне.
  Я возвращаюсь немного усталый, но очарованный.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XIV.
  В студии я совершенно неожиданно нахожу Сусловских и Казю. Они пришли, чтобы преподнести мне сюрприз.
  Почему Антек сказал им, что я обязательно скоро вернусь?
  Ни Казя, ни Сусловские не знают меня, потому что я переодет. Я подхожу к Казе и беру ее за руку; она отстраняется, несколько испуганная.
  “Казя, ты меня не узнаешь?” И смех охватывает меня при виде ее изумления.
  “Но это Владек”, - говорит Антек.
  Казя смотрит на меня внимательнее; наконец она восклицает:
  “ Тьфу! какой уродливый дедушка!”
  Я уродливый дедушка! Мне любопытно знать, где она видела более красивого.
  Но для бедняжки Казии, воспитанной на аскетических принципах своего отца, конечно, каждый менестрель уродлив!
  Я удаляюсь на кухню и через несколько минут появляюсь в своем естественном обличье. Казя и ее родители спрашивают, что означает этот маскарад.
  “ Очень простая вещь. Видите ли, иногда мы, художники, оказываем друг другу дружеские услуги и позируем друг другу для картин. В роли Антека, который позировал мне для старого еврея. Ты не знала его, Казя, не так ли, на фотографии? Я позирую Цепковскому. Таков обычай среди художников, тем более что в Варшаве не хватает натурщиц”.
  “ Мы пришли сделать тебе сюрприз, ” сказала Казя. “ К тому же я никогда в жизни не была в мастерской. О, какой беспорядок! Это со всеми художниками так?”
  “Более или менее, более или менее”.
  Пан Сусловский заявляет, что предпочел бы найти немного больше системы; и в этом отношении он надеется на перемены в будущем. Я хочу разбить ему голову своей лирой. Тем временем Казя кокетливо улыбается и говорит:
  “Есть один художник, великий бездельник, с которым все будет по-другому; только позвольте мне взять дело в свои руки, все будет приведено в порядок, расставлено, вычищено, окурено”.
  Говоря это, она задирает нос, смотрит на гирлянды паутины, украшающие углы нашей студии, и добавляет: -
  Такой беспорядок может обескуражить даже продавца. Кто-нибудь придет и сразу же окажется, так сказать, в магазине старой одежды. Например, посмотрите на эти доспехи; ужас, какие они ржавые! Тем не менее, все, что нужно, - это позвать служанку, сказать ей, чтобы она раздавила маленький кирпичик, и все засияет, как новый самовар”.
  Иисус Мария! Она говорит о купцах и хочет почистить кирпичной пылью мои доспехи, выкопанные из могилы - о Казия, Казия!
  Сусловский, теперь уже счастливый, целует ее в лоб, а Антек издает какие-то зловещие звуки, напоминающие хрюканье дикого кабана.
  Казя грозит мне указательным пальцем у носа и продолжает говорить:
  “Я прошу тебя помнить, что все изменится”. Затем она заключает:
  “И если некий джентльмен не придет к нам сегодня вечером, он будет плохим, и люди его не полюбят”.
  С этими словами она закрывает глаза. Не могу сказать, что в этих ее трюках не было особого очарования. Я обещаю прийти и провожу свою будущую семью на первый этаж.
  Вернувшись, я застаю Антека растерянно и недоверчиво смотрящим на целую пачку сторублевых купюр, которые лежат на столе.
  - Что это? - спросил я.
  - Ты знаешь, что произошло?
  - Я этого не делаю.
  “Я, как обычный вор, ограбил человека”.
  -Какимобразом?
  - Я продал ему свои трупы.
  - И это те самые деньги? - спросил я.
  - Так и есть; я низкий ростовщик.
  Я обнимаю Антека, поздравляю его от всего сердца; он начинает рассказывать, как это произошло, —
  “Я сижу здесь после вашего ухода, пока не приходит какой-то господин и не спрашивает, не я ли Святецкий. Я отвечаю: "Мне любопытно знать, почему я не должен быть Святецким!’ Потом он говорит: "Я увидел твою фотографию и хочу ее купить". Я отвечаю:
  ‘ Вы вольны это делать, но позвольте мне сказать, что человек должен быть идиотом, чтобы купить такую жалкую картину! ‘Я не идиот, - говорит он, - но мне нравится покупать картины, написанные идиотами". "Если это так, очень хорошо", - отвечаю я. Он спрашивает цену. Я говорю: ‘Какое мне до этого дело?’ ‘Я дам тебе столько-то и так-то много?’ ‘Это хорошо! если ты дашь эту цену, тогда отдай’. Он отдал ее и ушел. Он оставил свою визитку с именем Бялковский, доктор медицины. Я мелкий ростовщик, и на этом дело кончается!”
  “Долгих лет жизни трупам! Антек, женись”.
  “Я бы скорее повесился; я низкий ростовщик, не более того”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XV.
  Вечером я у Сусловских; мы с Казей сидим в нише, в которой стоит маленький диванчик. Пани Сусловски сидит за столом, освещенным лампой, и шьет что-то для приданого Кази. Пан Сусловский сидит за столом и с достоинством читает вечерний номер “Воздушного змея”.
  Мне почему-то не по себе; я хочу рассеять это чувство, придвинувшись поближе к Казе.
  В салоне царит абсолютная тишина; ее прерывает только шепот Кази. Я прошу разрешения обнять ее; она шепчет: —
  - Владек, папа нас примет.
  С этими словами “папа” начинает читать вслух: “Картина нашего известного художника Святецкого ‘Последняя встреча’ была куплена сегодня доктором Бялковским за полторы тысячи рублей”.
  “Это правда”, - добавляю я. “Антек продал его сегодня утром”.
  Потом я пытаюсь обнять Казю и снова слышу ее шепот: —
  — Папа нас примет...
  Мой взгляд невольно обращается к пану Сусловскому. Внезапно я замечаю, что его лицо меняется; он прикрывает глаза руками и наклоняется над “Воздушным змеем”.
  Что, черт возьми, он может найти там такого интересного?
  “Отец, в чем дело?” - спрашивает пани Сусловски.
  Он встает, делает два шага в нашу сторону, затем останавливается, пронзает меня взглядом и, сцепив руки, начинает кивать головой.
  “ В чем дело? - Спрашиваю я.
  “Посмотрите, как ложь и преступление всегда всплывают на поверхность”, - патетически отвечает Сусловский. “Мой дорогой сэр, прочтите до конца, если стыд позволит”.
  Говоря это, он делает движение, как бы заворачиваясь в свою тогу, и протягивает мне “Воздушного змея”. Я беру номер, и мой взгляд падает на объявление, озаглавленное: “Менестрель Украины". Я несколько сбит с толку и торопливо читаю следующее:
  “Несколько дней назад в наш город приехал редкий гость в лице дряхлого менестреля, который посещает украинские семьи, проживающие среди нас, просит у них подаяние и поет песни взамен. Говорят, что наша хорошо известная и сочувствующая актриса Ева Адами особенно увлечена им; не далее как сегодня утром его видели с ней в экипаже. В первые дни
  о появлении этого гостя издалека разнесся замечательный слух, что под плащом менестреля скрывается одна из самых известных наших артисток, которая таким образом, не привлекая внимания мужей и опекунов, находит легкий доступ в будуары. Мы убеждены, что этот отчет не имеет под собой никаких оснований, даже по одной этой причине, что наша дива никогда бы не согласилась на дальнейшее предприятие подобного рода. Старик, по нашим сведениям, забрел сюда прямиком с Украины. Его интеллект несколько притуплен, но память безупречна.
  “Чертвозьми!”
  Сусловский так взбешен, что не может восстановить голос; наконец он изливает свой избыток негодования:
  “Какую новую ложь, какой предлог вы найдете, чтобы оправдать свое поведение?
  Разве мы не видели тебя сегодня в этом постыдном наряде? Кто этот менестрель?
  “Я и есть тот самый менестрель, - отвечаю я. - но я не понимаю, почему вы считаете эту маскировку постыдной”.
  В этот момент Казя выхватывает “Воздушного змея” у меня из рук и начинает читать. Сусловский еще плотнее закутывается в тогу негодования и продолжает: —
  “Едва ты переступил порог честного дома, как принес с собой разврат; и прежде чем ты стал мужем этого несчастного ребенка, ты в компании женщин с легким характером предаешь ее; ты
  растопчите уже ее доверие и наше; вы нарушаете данное вами слово
  — и для кого? Для театральной гетеры!”
  Гнев, наконец, уносит меня прочь.
  “Мой дорогой сэр, ” говорю я, - хватит банальностей. Эта гетера стоит десяти таких фальшивых катонов, как вы. Ты для меня еще никто; и знай, что ты меня раздражаешь! С меня хватит вас с вашим пафосом, с вашим... — Тут у меня не хватает слов, но они мне больше не нужны, потому что Сусловский расстегивает жилет, как бы желая сказать:
  “Бей! не щади, вот моя грудь!”
  Но у меня и в мыслях нет бастовать; я просто заявляю, что ухожу, чтобы не сказать еще что-нибудь пану Сусловскому.
  На самом деле, я ухожу, ни с кем не попрощавшись.
  Свежий ветерок охлаждает мою разгоряченную голову. Девять часов вечера, и ночь очень тихая. Мне нужно пройтись, чтобы восстановить самообладание, поэтому я лечу на Аллею Бельведера.
  Окна на вилле Хелы темны. Очевидно, ее нет дома. Я сам не знаю, почему это вызывает у меня огромное разочарование.
  Если бы я мог увидеть хотя бы ее тень на оконном стекле, я бы успокоился; но сейчас гнев снова уносит меня прочь.
  Что я буду делать с этим Остринским при первой встрече — я не знаю.
  К счастью, он не из тех, кто отступает перед ответственностью.
  Но, говоря точнее, какие у меня к нему претензии? Статья написана с дьявольской ловкостью. Острински отрицает, что менестрель - переодетый художник; он как бы заступается за Еву; но в то же время выдает всю тайну Хеле. Очевидно, он пытается скомпрометировать Еву в глазах Хелы; он мстит мне за Казю и, кроме того, осыпает меня насмешками.
  Если бы только он не сказал, что мой интеллект притупился! Дело сделано. В глазах Хелы я полон насмешек. Она читает “Воздушного змея”.
  О, какое блюдо с окрошкой и какая горечь для Евы! Как, должно быть, торжествует этот острински! Конечно, я должен что-то сделать, но если я знаю что, могу ли я стать репортером "Воздушного змея”?
  Мне приходит в голову посоветоваться с Евой. Сегодня она играет; я слетаю в театр и увижусь с ней после спектакля.
  Время еще есть.
  Полчаса спустя я уже в ее гримерной.
  Ева сейчас закончит, а я тем временем оглядываюсь по сторонам.
  Наши театры, как известно, не отличаются роскошью обстановки. Комната с белыми стенами; две газовые горелки, дрожащие от сквозняка; зеркало; умывальник; несколько стульев; а в углу длинное кресло, вероятно, частная собственность примадонны, — это ее гардеробная.
  Перед зеркалом множество туалетных принадлежностей, недопитая чашка черного кофе, коробочки с румянами и белилами, грифель для бровей, несколько пар перчаток, еще сохраняющих форму руки, и среди них две накладные косы; у боковых стен гроздья костюмов, белых, розовых, темных, легких и тяжелых; на полу две корзины, полные вещей, относящихся к женским костюмам. Комната наполнена запахом туалетной пудры. Что за беспорядок повсюду; как все было расставлено в спешке! Сколько цветов и отражений, какие тени, какая игра света от дрожащих газовых рожков!
  Это картина в своем роде; в ней есть характер. Конечно, здесь нет ничего большего, чем в обычной женской гардеробной, тем не менее есть что-то, из-за чего эта комната кажется не гардеробной, а своего рода святилищем; в ней есть определенное очарование. Над этим беспорядком, этой мешаниной и спешкой, между этими поцарапанными стенами витает вдохновение искусства.
  Раздается гром аплодисментов. Ha! это закончено. Сквозь стены до моих ушей доносятся звуки призыва: “Адами! Адами!” Проходит четверть часа; они все еще кричат.
  Наконец врывается Ева; она в образе “Теодоры”. На голове у нее корона; глаза под ней потемнели; на щеках румяна; растрепанные волосы ураганом падают на обнаженную шею и
  плечи. Ее лихорадит и она измучена до такой степени, что говорит со мной едва слышным шепотом.
  “ Как поживаешь, Владек? ” и, поспешно сняв корону, она в своих царственных одеждах усаживается в длинное кресло. Очевидно, она не может произнести ни слова, потому что молча смотрит на меня, как страдающая птица. Я сажусь рядом с ней, кладу руку ей на голову и думаю только о ней.
  Я вижу в этих потемневших глазах пламя неутоленного экстаза; я вижу на этом челе просто клеймо искусства. Я вижу, что женщина приносит на алтарь этого театрального Молоха свое здоровье, кровь и жизнь, что в этот момент в ее груди не хватает дыхания. Такая жалость охватывает меня, такая печаль, такое сочувствие, что я не знаю, что делать.
  Некоторое время мы сидим молча; наконец Ева указывает на номер “Воздушного змея”
  лежит на туалетном столике и шепчет:
  “Какая досада, какая досада!”
  Внезапно она разражается нервными рыданиями и дрожит как осиновый лист.
  Я знаю, что она плачет от усталости, а не из-за ”Воздушного змея", потому что эта статья - шутовство, о котором все завтра забудут; и весь Остринский не стоит ни одной слезинки Евы; и все же мое сердце сжимается еще больше. Я хватаю ее руки и покрываю их поцелуями. Я беру ее, прижимаю к своей груди. Мое сердце начинает биться с нарастающей силой; во мне происходит что-то удивительное. Я опускаюсь на колени перед Евой, а не
  сам знаю, что делаю; облако застилает мне глаза; внезапно я хватаю ее в объятия, не думая, что делаю.
  - Владек, Владек, пожалей меня! - шепчет Ева.
  Но я прижимаю ее к своей бушующей груди; я ни в чем не разбираюсь. Я сошел с ума! Я целую ее в лоб, в губы, в глаза; я могу только сказать:
  “ Я люблю тебя! Я люблю...
  С этими словами голова Евы откидывается назад; ее руки лихорадочно обвивают мою шею, и я слышу шепот:
  “Я любил тебя все это долгое время”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XVI.
  ЕСЛИ для меня есть более дорогое существо на земле, то я маринованная селедка.
  Говорят, что мы, художники, все делаем под первым впечатлением момента; это неправда! потому что, кажется, я любил Еву давным-давно, только я был настолько глуп, что не замечал этого. Один Бог знает, что происходило во мне, пока я провожал ее домой тем вечером. Мы шли рука об руку, не говоря ни слова.
  Время от времени я прижимал руку Евы к своему боку, а она прижимала мою. Я чувствовал, что она любит меня всей своей силой.
  Я проводил ее наверх, и когда мы оказались в ее маленькой гостиной, положение стало для нас таким неловким, что мы не осмеливались посмотреть друг другу в глаза. Но когда Ева закрыла лицо руками, я мягко убрал их и сказал:
  “Эвус, ты мой, разве это не правда?”
  И она прижалась ко мне.
  “Я есть, я есть”.
  Она была так прекрасна, ее глаза были сонными и в то же время блестели, во всей ее позе была такая сладкая усталость, что я не мог оторваться от нее.
  И, по правде говоря, она не могла оторваться от меня; ей хотелось как бы вознаградить себя за продолжительное молчание и за столь долго скрываемое чувство.
  Я вернулся домой поздно. Антек еще не спал; он рисовал при свете лампы на дереве для одной из иллюстрированных газет.
  “ Здесь для вас письмо, ” сказал он, не поднимая глаз от своей работы.
  Я беру письмо со стола и чувствую сквозь конверт звяканье. Хорошо!
  этого кольца хватит на завтра. Я вскрываю письмо и читаю следующее:
  Я знаю, что возвращение этого кольца доставит вам удовольствие, поскольку вы, очевидно, имели это в виду. Что касается меня, я не думаю о соперницах-актрисах.
  КАЗИЯ.
  По крайней мере, оно краткое. В этом письме сквозит только гнев, не более. Если до сих пор Казию окружал в моих глазах какой-то оттенок очарования, то теперь этот оттенок улетучился безвозвратно.
  Замечательная вещь! все предполагали, что Ева была причиной моего переодевания и всех этих приключений; и на самом деле причиной того, что последует дальше, будет Ева.
  Я сминаю письмо, кладу его в карман и ложусь спать.
  Антек отрывает глаза от своей работы и смотрит, ожидая, что я что-нибудь скажу; но я молчу.
  “Этот негодяй Острински был здесь сегодня вечером после театра”, - сказал Антек.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XVII.
  Утром, около десяти часов, я хочу улететь на Еву, но не могу, потому что у меня гости.
  Приходит барон Картофлер и заказывает дубликат моих “евреев”. Он предлагает мне полторы тысячи рублей; я хочу две тысячи. Сделка совершается по этой цене. После его отъезда я получаю заказ на два портрета от Танзенберга. Антек, который является антисемитом, поносит меня как еврейского художника; но мне любопытно знать, кто стал бы покупать произведения искусства, если не
  “финансы”. Если ”финансы" боятся трупов Антека, то это не моя вина.
  Я встречаюсь с Евой в час дня. Я дарю ей кольцо и заявляю, что после нашей свадьбы мы поедем в Рим.
  Ева с восторгом соглашается. Сегодня мы так же увлечены разговорами, как вчера вечером молчанием. Я рассказываю ей о полученном заказе, и мы радуемся вместе. Я должен закончить портреты до нашего отъезда, но
  “Евреев” для Картофлера я напишу в Риме. Когда мы вернемся в Варшаву, я обустрою студию, и мы заживем как в раю.
  Формируя эти проекты, я говорю Еве, что вчерашняя годовщина будет оставаться праздником всю нашу жизнь.
  Она прячет лицо у меня на плече и умоляет меня не упоминать об этом. Затем она обвивает мне шею разрезными рукавами своего платья и называет меня своим великим мужчиной. Она бледнее, чем обычно; ее глаза более фиолетовые, чем обычно, но они сияют радостью.
  Ах! какой осел, что, имея рядом с собой такую женщину, я искал счастья в другом месте, в кругу, где я был совершенно чужим, и который был странным для меня.
  Какая артистичная натура у Евы! Она моя невеста, сразу принимает роль и невольно играет роль молодой и счастливой невесты. Но я не обижаюсь так на любимое создание после стольких лет работы в театре.
  После ужина мы отправляемся к Хеле Колчановски.
  С того момента, как Ева сможет представить меня как своего жениха, трюк менестреля становится невинным и не может вызвать недоразумений между этими двумя дамами. На самом деле, когда Хела услышала о помолвке, она приняла нас с распростертыми объятиями и была в восторге от счастья Евы. Мы смеемся, как три маньяка, над “дедушкой” и над тем, что ”дедушке" пришлось услышать о художнике Магорски. Вчера я хотел вонзить стилет в Остринского; сегодня я поражен его умом.
  Хела смеется так искренне, что ее прозрачные глаза наполняются слезами.
  Говоря в скобках, она великолепна. Когда она наклоняет голову в конце визита, я не могу отвести от этого взгляда; и сама Ева до такой степени очарована им, что в течение дня бессознательно имитирует этот изгиб шеи и этот взгляд.
  Мы договариваемся, что после нашего возвращения из-за границы я напишу портрет Хелы; но сначала я напишу свою Еву в Риме, если смогу воспроизвести эти черты, которые настолько нежны, что кажутся почти чрезмерно утонченными, и это лицо, настолько впечатлительное, что каждая эмоция отражается на нем, как облако на чистой воде.
  Но я добьюсь успеха; почему бы и нет?
  Вечерний “Кайт” публикует необработанные рассказы о поступивших ко мне заказах; мой доход исчисляется тысячами. Возможно, это в некоторой степени является причиной того, что на следующий день я получаю письмо от Кази, в котором говорится, что она вернула кольцо под влиянием гнева и ревности, но если я приеду и мы упадем к ногам ее родителей, они позволят себя умолять.
  С меня хватит этого падения к ногам и этих прощений. Я не отвечаю. Пусть падет к ногам Сусловского, кто хочет; пусть Казя выйдет замуж за Остринского! У меня есть моя Ева.
  Но мое молчание повергает семью Сусловских в явную панику, потому что несколько дней спустя тот же посыльный приносит письмо от Кази, но на этот раз Антеку.
  Антек показывает мне письмо. Казя умоляет его прийти на минутку поговорить о деле, от которого зависит все ее будущее; она рассчитывает на его сердце, на то чувство справедливости, которое с первого взгляда угадала в нем. У нее есть надежда, что он не откажет в молитве несчастной женщины. Антек чертыхается, бормочет что-то себе под нос о низких филистерах и о необходимости повесить их обоих и их потомство при первой же возможности; но он уходит.
  Я предполагаю, что они хотят повлиять на меня через него.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XVIII.
  АНТЕК, у которого на самом деле мягкое сердце, очевидно, покорен. В течение недели он регулярно ходит к Сусловским; в течение трех дней он ходит вокруг меня, хмурится, смотрит на меня волком.
  Наконец однажды за чаем он раздраженно спрашивает: “Ну, и что ты думаешь делать с этой девушкой?”
  - С какой девушкой?
  - С этой Сусловской, или как там ее?
  - Я не собираюсь ничего делать с этой Сусловски, или как там ее зовут.
  Следует минута молчания, затем Антек говорит снова:
  “Она скулит целыми днями, пока я не могу на нее смотреть”.
  Какая честная душа! И в этот момент его голос дрожит от волнения; но он фыркает, как носорог, и добавляет: —
  “Порядочный человек так себя не ведет”.
  - Антек, ты начинаешь напоминать мне папу Сусловского.
  - Я бы предпочел напомнить тебе о папе Сусловском, чем причинять зло его дочери.
  “Я умоляю тебя бросить меня”.
  “ Очень хорошо! Я могу даже совсем не знать тебя.
  На этом разговор заканчивается, и с этого момента я не разговариваю с Антеком.
  Мы притворяемся, что не знаем друг друга, что тем более забавно, что мы живем вместе. По утрам мы вместе пьем чай, и никому из нас не приходит в голову съехать из студии.
  Приближается время моего замужества. Благодаря "Воздушному змею” теперь об этом знает вся Варшава. Все смотрят на нас; все восхищаются Евой. Когда мы были на выставке, они окружили нас так, что мы не могли протолкнуться.
  Моя неизвестная подруга присылает анонимное письмо, в котором предупреждает меня, что Ева - неподходящая жена для такого человека, как я.
  “Я не верю тому, что говорят об отношениях между панной Адами и паном Острынским [пишет моя подруга]; но ты, о господин, нуждаешься в
  жена, которая полностью посвятила бы себя твоему величию; Панна Адами сама художница и всегда будет лить воду на свою мельницу”.
  Антек постоянно ходит к Сусловским, но, конечно, как утешитель, потому что Сусловские должны знать о моих намерениях.
  Я получил бессрочный отпуск для Евы. Она начинает причесываться как деревенская девушка; одевается очень скромно и носит халаты с закрытым воротом. Это ей очень идет. Сцена в гримерке больше не повторялась. Ева этого не разрешает. Самое большое право, которое у меня есть, - это целовать ей руки. Это приводит меня в крайнее нетерпение, но я льщу себя надеждой, что это действует на нее таким же образом.
  Она безумно любит меня. Мы проводим вместе целые дни. Я начал давать ей уроки рисования. Она поглощена этими лекциями и живописью в целом.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XIX.
  Зевс, поражающий ГРОМОМ; на что ты взираешь с вершины Олимпа? Совершаются вещи, о которых философы и не мечтали.
  Накануне моей свадьбы Антек подходит ко мне, толкает локтем и, отворачивая растрепанную голову, мрачно говорит:
  “Владек, ты знаешь, что я совершил преступление?”
  “Ну, раз уж ты упомянул об этом, - отвечаю я, - то какого рода преступление?”
  Антек пристально смотрит в пол и говорит, как бы про себя:
  “То, что такой пьяница, как я, такой бездарный идиот, такой моральный и физический банкрот женился на такой девушке, как Казя, - это вопиющее преступление”.
  Я не верю своим ушам, но я бросаюсь на шею моему другу, не обращая внимания на то, что он отталкивает меня.
  Его свадьба состоится через пару дней.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XX.
  ПОСЛЕ нескольких месяцев пребывания в Риме мы с Евой получаем великолепную открытку с приглашением на свадьбу пана Остринского и панны Елены Турно, примо вото, Колчановской.
  Мы не можем пойти, потому что здоровье Евы не позволяет.
  Ева постоянно рисует и делает огромные успехи. Я получаю золотую медаль в Пеште. Один богатый хорват купил мою картину. Я вступил в отношения с Гупилем.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXI.
  В Вероне у меня родился СЫН.
  Сама Ева говорит, что никогда не видела такого ребенка.
  Необычный.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXII.
  Уже несколько месяцев мы находимся в Варшаве.
  Я оборудовал великолепную студию. Мы довольно часто бываем у Остринских.
  Он продал “Воздушного змея” и теперь является “Президентом Общества раздачи ячменной крупы безработным”. Ничто не может дать представления о его величии или благодарности, которой он окружен.
  Он хлопает меня по плечу и говорит: “Ну, благодетель!” Он также покровительствует литературным талантам и принимает по средам.
  Она прекрасна, как мечта. У них нет детей.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXIII.
  О, спасите меня, или я умру от смеха. Антек и его жена вернулись домой из Парижа. Она выдает себя за жену художника из золотой Богемии; он носит шелковые рубашки, у него чуб и борода клинышком. Я все понимаю; я понимаю, что она смогла преодолеть его привычки, его характер; но как ей удалось победить его волосы? — это остается для меня бесконечной загадкой.
  Антек не перестает рисовать “трупы”, но он пишет и жанровые картины деревенской жизни. Он пользуется большим успехом. Он пишет и портреты, но с меньшим результатом, потому что гвоздика всегда напоминает о “трупе”.
  По старой дружбе я спросил его, счастлив ли он со своей женой. Он сказал мне, что никогда не мечтал о таком счастье. Признаюсь, Казя разочаровала меня в хорошем смысле этого слова.
  Я тоже был бы совершенно счастлив, если бы Ева не начала немного слабеть, и, кроме того, бедняжка стала раздражительной. Однажды я слышал, как она плакала ночью. Я знаю, что это значит. Она тоскует по театру. Она ничего не говорит, но она тоскует.
  Я начал писать портрет пани Острински. Она просто несравненная женщина! Уважение к Острински, конечно, не удержало бы меня, и если бы до сих пор я безмерно не любил Еву, я не знаю...
  Но я безмерно люблю Еву, безмерно!
  КОНЕЦ.
   OceanofPDF.com
  ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА.
  Наброски углем были написаны в доме Пико в Лос-Анджелесе, Калифорния, в 1878 году. Возможно, отель еще существует; в таком случае в реестре за указанный год есть подпись Сенкевича и номер его комнаты. Эти наброски углем, как сообщил мне автор, основаны на наблюденных им фактах и дают картину жизни в районе, где он родился и где провел свою юность. Невежество, эгоистичная классовая изоляция и возникающая в результате этого социальная беспомощность изображены удивительно рельефно и беспощадно. В Барания-Глове недостаточно коллективного разума и силы, чтобы спасти жену Репы от разорения и убийства. Пан Флосс изгнан со своей земли “С Небольшим прогрессом” и вынужден платить за волов Срода, которых хозяин сам сдал на клевер своего соседа; поскольку пан Флосс дворянин, а Срода крестьянин, последний считает себя вправе брать у дворянина все, что может, ночью или днем, честным или нечестным путем. Пан Скорабевский не желает утруждать себя, помогая крестьянам; если ему что-то от них нужно или он хочет защититься от них, он зовет пана Жользика. Великие общественные силы Барания-Гловы - это мерзкий Золзик и Шмуль без совести. Отец Чизик, священник, считая, что все его дела связаны с другим миром, не думает о мирском благополучии жены Репы.
  Ниже приведен перевод большинства названий, набросанных углем:—
  Баранья голова-Глова Бараньей головы.
  Бурак из свеклы.
  Круча Воли Ломкой будет.
  Кручек - маленький ворон, или, скорее, грач. Это имя часто дают собакам.
  Липа Липовая.
  Маленький Постемповици Немного Продвинулся вперед.
  Ословицы Как город.
  Репа Репа.
  Шмуль Самуэль.
  Скоро среда.
  Белые раки - фраза, означающая яйца.
  Душитель Зользик.
  У Цвейноса два носа.
  “Татарский плен" - это набросок, предваряющий "Огнем и мечом”. Хотя это фрагмент мемуаров, это оригинальная постановка, написанная Сенкевичем в стиле семнадцатого века. Здесь автор впервые использует два основных исторических элемента польского общества: дворянство и Церковь. В сознании поляков эти два элемента были возведены на идеальную высоту. Зданиборский был искренним и наивным дворянином, который считал положение и привилегии дворянства такими же священными и неприкосновенными, как привилегии Церкви; и то, и другое он считал прямым результатом Божьей воли.
  Мэры воздуха, упомянутые в главе V., были людьми, назначенными поддерживать огонь, который наполнял воздух дымом, неприятным для чумы или вредителя, и предотвращал его, или, скорее, ее приближение. Чума или вредитель в народном сознании представлялась как женщина, которая убивала людей.
  На Светлом Берегу. Все, кто читал “Детей земли”, наверняка помнят Свирского, сочувствующего художника из этой книги; этот самый Свирский - герой настоящего повествования.
  ________________________________________
  Та Третья женщина. В этом повествовании единственный персонаж, нуждающийся в объяснении, - это, я полагаю, менестрель. В Малороссии и на Украине менестреля называли “Кобзарем”, от кобзы, инструмента, на котором он играет, а также
  “Дид” (дедушка), поскольку он, как правило, стар и иногда слеп, является заметной фигурой и по сей день. В прошлые века он сыграл большую роль, пробуждая народные чувства и разнося информацию с места на место. В настоящее время его роль заключается в том, чтобы развлекать людей, которые хотят услышать либо то, что
  импровизирует сам менестрель, или баллады этого региона. Известна Дума, или баллада об Украине.
  ________________________________________
  “Пойдем за ним” была написана несколько раньше, чем “Quo Vadis”, и представляла собой предварительный набросок на новой ниве, как и "Татарский плен", предшествовавший "Огнем и мечом".
  ________________________________________
  Сноски
  1 Дочь лорда или молодая леди.
  2 Сварить раков, дать им подрумяниться.
  3 Человек, воскрешенный из мертвых святым Станиславом.
  4 Это слово является родительным падежом польского слова rod, “запас” или “родословная”.
  Integra rodu dignitas означает “незапятнанное достоинство предков”.
  5 мусульман.
  6 Мэрами воздуха были чиновники, которые видели, что воздух стал оскорбительным для чумы. Согласно распространенному поверью, чума явилась в образе женщины.
  7 Стикс.
  8 Швабец, немец.
  9 Перевод этих четырех строк таков:—
  Морская звезда , которая питала
  Господь с твоим молоком,
  Семя смерти, посеянное нашим праотцем,
  Ты раздавил.
  Последняя строка в польском, если брать ее отдельно, означала бы "наш праотец, Скрушила", и мудрый Гомула справляется с этим самостоятельно. Взятое в связи с его местоимением и окончанием сложного слова Tys, первого слова в третьей строке, оно означает: Ты сокрушил.
  10 Большая чернильная клякса.
  11 Два голубя в одной из персидских басен о Бидпае или Пилпае.
  12 Свет сияет во тьме.
  13 Ромул и Рем шепелявят или произносят r на парижский манер, отсюда и использование h вместо r в приведенных выше словах, как французских, так и польских.
  14 Смерть.
  15 Для французского Сапристи.
  16 Отказ.
  17 Форма ласкового обращения к Казии.
  18 Форма ласкового обращения к Еве.
  19 Это означает прощание.
  20 Форма ласкательного обращения к Владеку или Владиславу.
  21 Ева.
  22 Елена.
  23 Это по-русски. Слава Богу.
   OceanofPDF.com
   Рыцари Креста
  Обращаюсь к читателю.
  Вот тебе, любезный читатель — старые писатели всегда называли тебя нежным —
  нечто гораздо большее, чем роман, чтобы развлечь праздный час. Несомненно, чтение этого будет приятным времяпрепровождением; но блестящий роман блестящего автора призывает вас проявить величайшее сочувствие и интеллект; сочувствие к славной нации, которая, за единственным исключением, пострадала больше всех других наций; понимание источников этой невыразимой и неизмеримой любви и великих событий, которые еще могут произойти, прежде чем эти беды будут искуплены и виновным авторам будет назначено должное наказание за них.
  Польша! Польша! Само название несет в себе вздохи и стенания, убийство нации, блеск, красоту, патриотизм, великолепие, самопожертвование поколений доблестных мужчин и изысканных женщин; неукротимую выносливость отрядов благородных людей, несущих через всемирное изгнание священный огонь гнева против угнетателя и издающих в каждом климате призыв к человечеству спасти Польшу.
  Это был действительно ужасный момент в истории, когда три военные монархии Европы, Россия, Австрия и Пруссия, обрушились на славную, но несчастную страну, раздираемую внутренними смутами, и были полны решимости уничтожить ее и разделить ее владения. Все были одинаково виновны в том, что касалось мотивов. Но Святая Русь — Святая! — с тех ужасных времен взяла на себя, безусловно, самое тяжкое бремя политического преступления в своих отношениях с этой благородной нацией. Все злые страсти, порожденные деспотизмом, богословской ненавистью, злобной древней враждой и самой ужасной коррупцией чиновников, объединились в действиях России на протяжении более чем ста пятидесяти лет, чтобы превратить Польшу в ад на земле. Сам ее язык был запрещен.
  Здесь не место вдаваться в подробности бед этой несчастной страны. Но достаточно сказать, что Польша, несмотря на бессмысленные запреты, имела великую литературу с момента потери своей независимости, и эта литература настолько сохранила живую душу нации, что Польша по праву поет свою великую патриотическую песню:
  “Польша еще не потеряна
  Пока мы живы....”
  Нация все еще жива благодаря своим писателям и их произведениям, их великолепной поэзии и прозе.
  Жаль, что так мало из этих великих писателей широко известны. Но большинство людей слышали о Яне Кохановском, о Миколае Рее, о Рубинском, о Шимановиче, о великом польском гении этого столетия, об одном из величайших поэтов мира Адаме Мицкевиче, о Йозефе Игнаце, о Крашевском, который столь же плодовит в литературных и научных работах, как Александр фон Гумбольдт, и о сотнях других представителей всех отраслей науки и искусства, слишком многочисленных, чтобы упоминать их здесь.
  И замечательно, что автор этой книги, Генрик Сенкевич, в последнее время приобрел такую известность в глазах общественности и нашел место в сердце человечества. Это хорошее предзнаменование. Таким образом, Польша, несмотря на свои оковы, шагает в самом авангарде самых прогрессивных наций.
  Роман Сенкевича в этом томе, пожалуй, самый интересный и завораживающий из всех, что он когда-либо создавал. Он занимает первое место среди художественных и исторических романов. Время и место действия благородной истории разворачиваются в средние века, во время завоевания языческой Литвы военным и священническим орденом рыцарей Креста “Кшижаты”. И эта история с великолепной силой демонстрирует столкновение расовых страстей и жестоких индивидуальностей, которые сопровождали эту борьбу. Те, кто прочтет это, в дополнение к своему захватывающему интересу к трагическим и разнообразным инцидентам, получат немалое представление о происхождении и действии неугасимой расовой ненависти между германцами и славянами. Конечно, прискорбно, что обращение язычников-литовцев и змудзян было в такой степени поручено этой любопытной разновидности миссионера, вооруженного рыцаря, объединенного братством, священным и военным. Мягко говоря, его меч был оружием, опасным для его евангелизационных целей. Он всегда был
  сомневаюсь, предъявлять ли язычникам один его конец как крест для поклонения, или другой как острие для убийства. И вот, если Польша стала католической нацией, она также стала бессмертной и неизменной ненавистницей немецкого, тевтонского имени и личности.
  Итак, эта благородная историческая повесть, пожалуй, никем не превзойденная в литературе, заслуживает вдумчивого внимания и высокой оценки читателя.
  СЭМЮЭЛ А. БИНИОН.
  НЬЮ-ЙОРК, 9 мая 1899 года.
  РЫЦАРИ КРЕСТА.
   OceanofPDF.com
  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I.
  В Тынце,[1] на постоялом дворе под названием “Ужасный Урус”, принадлежавшем аббатству, сидело несколько человек, слушавших разговор военного, который приехал издалека и рассказывал им о приключениях, которые он пережил во время войны, и о своем путешествии.
  У него была большая борода, но он был еще не стар, и он был почти гигантом, но худощавым, с широкими плечами; его волосы были убраны в сетку, украшенную бисером; он был одет в кожаную куртку, на которой виднелась кираса, и он носил пояс с медными пряжками; на поясе у него был нож в роговых ножнах, а на боку короткий походный меч.
  Рядом с ним за столом сидел юноша с длинными волосами и радостным выражением лица, очевидно, его товарищ или, возможно, щитоносец, потому что он тоже был одет как для путешествия - в такую же кожаную куртку. Остальная компания состояла из двух дворян из окрестностей Кракова и трех горожан в красных складных шапочках, тонкие козырьки которых свисали по бокам до локтей.
  Хозяин, немец, одетый в выцветший капюшон с большим белым воротником, наливал им пиво из ведра в глиняные кружки, а сам тем временем с большим любопытством слушал о военных приключениях.
  Горожане слушали с еще большим любопытством. В те времена ненависть, которая во времена короля Локитека разделяла город и рыцарство, была очень сильно подавлена, и бюргеры гордились собой больше, чем в последующие столетия. Они по-прежнему называли их des allerdurchluchtigsten Kuniges und Herren и ценили их готовность к денежным уступкам; поэтому на постоялых дворах очень часто можно было увидеть, как торговцы пьют со знатью, как братья. Им даже рады были, потому что, имея много денег, они обычно платили за тех, у кого были гербы.
  Поэтому они сидели там и разговаривали, время от времени подмигивая хозяину, чтобы тот наполнил кружки.
  “Благородный рыцарь, ты повидал хороший кусочек мира!” - сказал один из купцов.
  “Не многие из тех, кто сейчас приезжает в Краков со всех концов, видели столько”, - ответил рыцарь.
  “Их будет много”, - сказал купец. “Будет большой пир и большое удовольствие для короля и королевы! Король приказал обить покои королевы золотой парчой, расшитой жемчугом, и накинуть на нее балдахин из того же материала. Там будут такие развлечения и турниры, каких мир еще никогда не видел”.
  “ Дядя Гамрот, не перебивай рыцаря, ” сказал второй торговец.
  “Друг Айертретер, я не перебиваю; только я думаю, что он тоже будет рад узнать, о чем они говорят, потому что я уверен, что он едет в Краков. Во всяком случае, сегодня мы не сможем вернуться в город, потому что они закроют ворота”.
  “ И ты говоришь двадцать слов в ответ на одно. Ты стареешь, дядя Гамрот!
  - Но я все равно могу унести целый кусок мокрого сукна.
  “Великая вещь! ткань, сквозь которую видно, как сквозь сито”.
  Но дальнейший спор был остановлен рыцарем, который сказал:
  “Да, я останусь в Кракове, потому что я слышал о турнирах, и я буду рад испытать свои силы на ристалище во время поединков; и этот юноша, мой племянник, который, хотя и молод и гладколицый, уже видел много кирас на земле, тоже выйдет на ристалище”.
  Гости посмотрели на юношу, который весело рассмеялся и, заправив свои длинные волосы за уши, поднес кружку с пивом ко рту.
  Рыцарь постарше добавил:
  “Даже если бы мы хотели вернуться, нам некуда идти”.
  “Как это?” - спросил один из дворян.
  - Откуда ты и как тебя называют?
  “ Я Мацько из Богданца, а этот парень, сын моего брата, называет себя Збышко. Наш герб - Tempa Podkowa, а наш боевой клич - Грейди!”
  - Где Богданец? - спросил я.
  “Ба! лучше спроси, лорд брат, где это было, потому что этого больше нет. Во время войны между Гжимальчиками и Наленчами[2] Богданец был сожжен, и у нас все отняли; слуги разбежались. Осталась только голая земля, потому что даже фермеры, жившие по соседству, бежали в леса. Отец этого парня отстроился заново; но на следующий год наводнение унесло все. Потом умер мой брат, и после его смерти я осталась с сиротой. Тогда я подумала: ‘Я не могу остаться!’ Я слышал о войне, на которую Ясько из Олесницы, которого король Владислав отправил в Вильно после того, как отправил Миколая из Москожово, собирал солдат. Я знал достойного аббата Янко из Тулчи, которому я отдал свою землю в залог за деньги, необходимые мне для покупки доспехов и лошадей, необходимых для военной экспедиции. Двенадцатилетнего мальчика я посадил на молодую лошадь, и мы отправились к Ясько из Олесницы”.
  -С молодежью?
  “Тогда он даже не был юношей, но с детства был сильным.
  Когда ему было двенадцать, он обычно ставил арбалет на землю, прижимал его к груди и поворачивал рукоятку. Ни один из англичан, которых я видел в Вильно, не смог бы добиться большего успеха”.
  - Он был таким сильным?
  - Раньше он носил мой шлем, а когда ему минуло тринадцать зим, он мог носить и мое копье.
  - У вас там было много боев!“
  “ Из-за Витольда. Принц был с рыцарями Креста, и каждый год они совершали поход против Литвы, вплоть до Вильно. С ними пошли разные люди: немцы, французы, англичане, которые являются лучшими лучниками, чехи, швейцарцы и бургундцы.
  Они вырубали леса, сжигали замки на своем пути и, наконец, опустошили Литву огнем и мечом так сильно, что люди, жившие в этой стране, захотели покинуть ее и искать другую землю, хоть на край света, хоть среди детей Велиала, только подальше от немцев”.
  “Мы слышали здесь, что литовцы хотели уйти со своими женами и детьми, но мы этому не поверили”.
  “И я посмотрел на это. Эй! Если бы не Миколай из Москожово, не Ясько из Олесницы, и, без всякого хвастовства, если бы не мы, сейчас не было бы Вильно”.
  “ Мы знаем. Ты не сдавал замок.
  “ Мы этого не делали. А теперь обратите внимание на то, что я собираюсь сказать, потому что у меня есть опыт в военных вопросах. Старики говорили: ‘яростная литва’[3] — и это правда! Они хорошо сражаются, но не могут противостоять рыцарям в поле. Когда лошади немцев тонут в болотах или когда вокруг густой лес — это другое дело”.
  “Немцы - хорошие солдаты!” - восклицали бюргеры.
  Они стоят стеной, человек за человеком, в своих железных доспехах. Они наступают одним компактным корпусом. Они наносят удар, и литвы рассыпаются, как песок, или бросаются плашмя на землю и их топчут. Их нет
  среди них только немцы, потому что мужчины всех наций служат в рядах рыцарей Креста. И они храбры! Часто перед битвой рыцарь наклоняется, обнажает копье и в одиночку бросается против целой армии”.
  “Господи!” - воскликнул Гамрот. “И кто из них лучшие солдаты?”
  “ Это зависит от обстоятельств. С арбалетом лучше всех обращается англичанин, который может пробить доспехи насквозь, и на расстоянии ста шагов он не промахнется и по голубю. Чеховцы (Bohemians) ужасно рубятся топорами. Для большого двуручного меча лучше всего подходит немецкий. Швейцарец рад ударить по шлемам железным цепом, но величайшие рыцари - это те, кто родом из Франции. Они будут сражаться верхом и пешком, а между тем они будут говорить очень храбрые слова, которые, однако, вы не поймете, потому что это такой странный язык. Они набожные люди. Они критикуют нас через немцев. Они говорят, что мы защищаем язычников и турок от креста, и они хотят доказать это рыцарским поединком. И такой Божий суд состоится между четырьмя рыцарями с их стороны и четырьмя с нашей, и они будут сражаться при дворе Вацлава, римского и чешского короля".[4]
  Тут любопытство дворян и купцов настолько возросло, что они вытянули шеи в сторону Мацько из Богданца и спросили:
  “ А кто рыцари с нашей стороны? Говори скорее! Мацько поднес кружку ко рту, отпил и затем ответил:
  “Эджей, не бойся их. Вот Ян из Влощовы, кастелян из Добжина; вот Миколай из Вазмунтова; вот Ясько из Здаков и Ярош из Чехова: все славные рыцари и крепкие парни. Независимо от того, какое оружие они выберут, мечи или топоры, для них нет ничего нового! Человеческим глазам будет полезно увидеть это, а человеческим ушам услышать —
  потому что, как я уже сказал, даже если вы придавите горло французу ногой, он все равно ответит рыцарскими словами. Поэтому, да помогут мне Бог и Святой Крест, они перехитрят нас, но наши рыцари победят их”.
  “Это будет слава, если Бог благословит нас”, - сказал один из вельмож.
  “ И святой Станислав! ” добавил другой. Затем, повернувшись к Мацько, он спросил его дальше:
  “ Ну! расскажи нам еще! Ты хвалил немцев и других рыцарей, потому что они доблестны и легко завоевали Литву. Разве им не было труднее работать с тобой? Они с готовностью выступили против тебя? Как это произошло? Хвала нашим рыцарям.
  Но, очевидно, Мацько из Богданца не был хвастуном, потому что скромно ответил:
  Те, кто только что вернулся из чужих земель, с готовностью напали на нас; но после того, как они попытались раз или два, они напали на нас с меньшей уверенностью, потому что наш народ ожесточен, и они упрекали нас в этой жестокости: "Вы презираете, - говорили они, ’ смерть, но вы помогаете сарацинам, и вы будете за это прокляты’. И смертельная обида на нас возросла, потому что их насмешки неправдивы! Король и королева окрестили Литву, и все присутствующие пытаются поклоняться Господу Христу, хотя не все знают как. И известно также, что наш милостивый господь, когда в Плоцком соборе они низвергли дьявола, приказал им поставить перед ним свечу — и священники были вынуждены сказать ему, что он не должен этого делать. Неудивительно, что тогда речь идет об обычном человеке! Поэтому многие из них говорят себе:
  “Князь[5] приказал нам креститься, поэтому я крестился; он приказал нам поклониться Христу, и я поклонился; но почему я должен жалеть маленький кусочек сыра для старых языческих дьяволов, или почему я не должен бросать им немного репы; почему я не должен снимать пену с пива? Если я этого не сделаю, то мои лошади погибнут, или мои коровы заболеют, или их молоко превратится в кровь, или будут какие—то проблемы с урожаем’. И многие из них делают это, и их подозревают. Но они делают это из-за своего невежества и страха перед дьяволами. В былые времена этим дьяволам жилось лучше. Раньше у них были свои собственные рощи, и они пользовались
  лошади, на которых они ездили за свою десятину. Но сегодня рощи вырублены, и им нечего есть — в городах звонят колокола, поэтому черти прячутся в самом густом лесу и воют там от одиночества.
  Если литвин[6] идет в лес, то его тянут за овчинную шинель и говорят: ‘Дай!’ Некоторые из них дают, но есть и отважные мальчики, которые не дают, и тогда дьяволы ловят их. Один из мальчиков положил немного бобов в мочевой пузырь быка, и сразу же туда вошли триста дьяволов. И он набил мочевой пузырь колышком из служебного дерева, привез их в Вильно и продал францисканским священникам, которые дали ему двадцать скойков[7]. он сделал это, чтобы уничтожить врагов имени Христа.
  Я видел этот пузырь собственными глазами; от него исходило ужасное зловоние, потому что таким образом эти грязные духи проявляли свой страх перед святой водой”.
  - А кто их сосчитал, если ты знаешь, что дьяволов было триста?
  - разумно спросил купец Гамрот.
  Литвин пересчитал их, когда увидел, что они попадают в мочевой пузырь. Было очевидно, что они там были, потому что об этом можно было узнать по зловонию, и никто не хотел вынимать колышек, чтобы сосчитать их ”.
  “Какие чудеса, какие чудеса!” - воскликнул один из вельмож.
  “Я видел много великих чудес, потому что среди них все необычно. Они косматые, и ни один князь не расчесывает свои волосы; они питаются печеной репой, которую предпочитают любой другой пище, потому что говорят, что от ее употребления приходит храбрость. Они живут в лесах со своим скотом и змеями; они не воздерживаются ни в еде, ни в питье. Они презирают замужних женщин, но очень уважают девушек, которым приписывают огромную власть. Говорят, что если девушка натрет мужчину сухими листьями, это прекратит колики”.
  “Стоит страдать коликами, если женщины красивы!” - воскликнул дядя Эйертретер.
  “Спроси об этом Збышко”, - ответил Мацько из Богданца.
  Збышко расхохотался так от души, что скамейка задрожала под ним.
  “Среди них есть красивые”, - сказал он. “Рынгалла была очаровательна”.
  “ Кто такой Рынгалла? Быстрее!
  “ Что? ты не слышал о Рынгалле? ” спросил Мацько.
  - Мы не слышали ни слова.
  - Она была сестрой Витольда и женой Генрика, князя Мазовецкого.
  “ Ты не говоришь! Какой принц Хенрик? Был только один князь Мазовецкий, избранный Плоцкий, но он умер”.
  “ Тот самый. Он ожидал разрешения от Рима, но смерть дала ему это разрешение, потому что, очевидно, он не угодил Богу своим поступком.
  Ясько из Олесницы отправил меня с письмом к князю Витольду, когда принц Хенрик, избранный плоцким, был отправлен королем в Райтерсвердер. В то время Витольд устал от войны, потому что не мог захватить Вильно, а наш король устал от своих собственных братьев и их распутства. Король, заметив, что Витольд проницательнее и умнее своих братьев, послал к нему епископа, чтобы убедить его покинуть рыцарей Креста и вернуться к своей верности, за что пообещал сделать его правителем Литвы. Витольд, всегда любивший переодеваться, с удовольствием слушал посольство. Были также застолья и турниры. Избранный сел на коня, хотя другие епископы этого не одобрили, и на ристалище продемонстрировал свою рыцарскую силу. Все мазовецкие князья очень сильны; хорошо известно, что даже девушки этой крови могут легко сломаться
  подковы. Вначале принц сбросил с седел трех рыцарей; во второй раз он сбросил пятерых из них. Он вышвырнул меня из седла, и в начале схватки лошадь Збышко встала на дыбы, и он был сброшен. Принц принял все призы из рук прекрасной Рынгаллы, перед которой преклонил колени в полном вооружении. Они так сильно полюбили друг друга, что во время застолья клеричи[9] оттащила его от себя за рукава, а ее брат Витольд удержал ее. Принц сказал: ‘Я дам себе разрешение, и папа, если не тот, что дома, то тот, что в Авиньоне, подтвердит это, но я должен жениться на ней немедленно — иначе я сгорю!’ Это было великое оскорбление Бога, но Витольд не осмелился воспротивиться ему, потому что не хотел вызывать неудовольствия посла - и вот состоялась свадьба. Затем они отправились в Сураж, а затем в Слуцк, к великому огорчению этого юноши, Збышко, который, согласно немецкому обычаю, выбрал принцессу Рынгаллу дамой своего сердца и поклялся ей в вечной верности”.
  “ Ба! ” внезапно перебил его Збышко. - это правда. Но позже люди говорили, что Рынгалла пожалела о том, что стала женой избранного (потому что он, хотя и был женат, не хотел отказываться от своего духовного сана) и, чувствуя, что Божье благословение не может быть на таком браке, отравила своего мужа. Когда я услышал это, я попросил благочестивого отшельника, живущего недалеко от Люблина, освободить меня от этого обета”.
  “ Он был отшельником, ” смеясь, ответил Мацько, “ но был ли он набожен? Я не знаю; мы ходили к нему в пятницу, и он раскалывал топором медвежьи кости и так усердно высасывал костный мозг, что у него в горле звучала музыка”.
  “Но он сказал, что костный мозг - это не мясо, и, кроме того, он получил разрешение на это, потому что после высасывания костного мозга у него бывали чудесные видения во сне, и на следующий день он мог пророчествовать до полудня”.
  “Хорошо, хорошо!” - ответил Мацько. “А прекрасная Рынгалла - вдова, и она может призвать тебя к себе на службу”.
  “Это было бы напрасно, потому что я собираюсь выбрать другую леди, которой буду служить до самой смерти, а потом найду жену”.
  - Сначала ты должен найти рыцарский пояс.
  “Owa![10] Будет много турниров. А до этого король не назовет ни одного рыцаря. Я могу помериться силами с любым. Принц не смог бы сбросить меня с ног, если бы мой конь не встал на дыбы.
  - Здесь найдутся рыцари получше тебя.
  Тут дворяне начали кричать:
  “Ради всего святого! Здесь, в присутствии королевы, будут сражаться не такие, как вы, а только самые знаменитые рыцари мира. Здесь сразятся Завиша из Гарбова и Фарурея, Добко из Олесницы, Повала из Тачева, Пашко Злодзе из Бискупице, Ясько Назан и Абданк из Гуры. Анджей из Брошоцице, Кристин из Острува и Яков из Кобылян! Можешь ли ты помериться своим мечом с мечами тех, с кем не могут соперничать ни здешние рыцари, ни богемский двор, ни венгерский? О чем ты говоришь? Ты лучше их? Сколько тебе лет?”
  - Восемнадцать, - ответил Збышко.
  - Каждый из них мог бы раздавить тебя между пальцами.
  - Посмотрим.
  Но Мацько сказал:
  “ Я слышал, что король щедро наградил тех рыцарей, которые вернулись с литовской войны. Говори, ты здешний; это правда?
  “Да, это правда!” - ответил один из вельмож. “Щедрость короля известна всему миру; но сейчас к нему будет трудно подобраться, потому что в Краков стекаются гости; они прибывают как раз к родам королевы и к крестинам, желая выразить почтение нашему господу и воздать ему почести. Приезжает король Венгрии; говорят, римский император тоже будет здесь, и приедет множество принцев, графов и рыцарей, потому что ни один из них не рассчитывает вернуться с пустыми руками. Они даже говорят, что прибудет сам папа Бонифаций, потому что он также нуждается в благосклонности и помощи от нашего господа против своего противника в Авиньоне.
  Поэтому в такой толпе будет трудно приблизиться к королю; но если кто-то сможет увидеть его и поклониться ему в ноги, тогда он щедро вознаградит того, кто этого заслуживает”.
  Тогда я склонюсь перед ним, потому что я достаточно отслужил, и если будет еще одна война, я пойду снова. Мы захватили кое-какую добычу, и мы не бедны; но я старею, а когда человек стар и силы покидают его кости, он рад иметь тихий уголок”.
  “Король был рад видеть тех, кто вернулся из Литвы с Ясько из Олесницы; и теперь они хорошо пируют”.
  “Видите ли, я тогда не вернулся; я все еще был на войне. Вы знаете, что немцы пострадали из-за примирения короля и князя Витольда. Принц хитростью вернул заложников, а затем бросился против немцев! Он разрушил и сжег замок, перебил рыцарей и великое множество людей. Немцы хотели отомстить, как и Свидригелло, который отправился к ним. Снова началась великая экспедиция. Сам великий магистр Кондрат отправился с большим войском; они осадили Вильно и пытались со своих башен разрушить замки; они также пытались захватить город предательством — но им это не удалось! При отступлении было убито так много, что даже половине из них не удалось спастись. Затем мы напали на Ульриха фон Юнгингена, брата великого магистра, который является судебным приставом в Швабии. Но пристав испугался князя и убежал. Из-за этого бегства воцарился мир, и они восстанавливают город. Один благочестивый монах, который мог ходить босиком по раскаленному железу, с тех пор пророчествовал, что пока существует мир, ни один немецкий солдат не будет замечен под стенами Вильно. И если это так, то чьи руки это сделали?”
  Сказав это, Мацько из Богданца протянул свои широкие и огромные ладони; остальные начали одобрительно кивать:
  “ Да, да! То, что он говорит, правда! Да!
  Но дальнейший разговор был прерван шумом, проникшим через окна, из которых были извлечены мочевые пузыри, потому что ночью
  было тепло и ясно. Издалека доносились звуки барабанов, пение, смех и фырканье лошадей. Они были удивлены, потому что было уже довольно поздно. Хозяин бросился во двор трактира, но прежде чем гости успели допить свое пиво до последней капли, он вернулся с криком:
  “Приближается какой-то суд!”
  Мгновение спустя в дверях появился лакей, одетый в синюю куртку и красную складную шапочку. Он остановился, взглянул на гостей, а затем, увидев хозяина, сказал:
  - Вытри столы и приготовь светильники; принцесса Анна Данута останется здесь на ночь.
  Сказав это, он удалился. В гостинице начался большой переполох; хозяин позвал своих слуг, и гости посмотрели друг на друга с большим удивлением.
  “Принцесса Анна Данута, - сказал один из горожан, - она Кейстутовна,
  [11] Жена Януша Мазовецкого. Она пробыла в Кракове две недели, но поехала в Затор навестить принца Вацлава, а теперь возвращается.
  “Дядя Гамрот, - сказал другой горожанин, - пойдем в сарай и поспим на сене; компания для нас слишком большая”.
  “Я не удивляюсь, что они путешествуют ночью, - сказал Мацько, - потому что дни очень теплые; но почему они останавливаются на постоялом дворе, когда монастырь так близко?”
  Тут он повернулся к Збышку:
  - Родная сестра прекрасной Ринг-Галлы, ты понимаешь?
  И Збышко ответил:
  - С ней, должно быть, много мазовецких дам, эй!
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА II.
  В этот момент вошла принцесса. Это была дама средних лет с улыбающимся лицом, одетая в красную мантию и светло-зеленое платье с золотым поясом на бедрах. За принцессой следовали придворные дамы; некоторые еще не выросли, некоторые постарше; на головах у них были розовые и сиреневые венки, и у большинства из них в руках были лютни. Некоторые из них несли большие букеты свежих цветов, очевидно, сорванных на обочине дороги. Вскоре зал наполнился, потому что за дамами последовали несколько придворных и юных пажей. Все были оживлены, с весельем на лицах, громко разговаривали или напевали, как будто были опьянены красотой ночи. Среди придворных было два рыбальца;[12] у одного была лютня, а у другого на поясе висела генсла[13]. Одна из девочек, которая была очень молода, лет двенадцати, несла за спиной принцессы очень маленькую лютню, украшенную медными гвоздиками.
  “ Да будет хвала Иисусу Христу! ” сказала принцесса, стоя в центре комнаты.
  “Во веки веков, аминь!” - ответили присутствующие, тем временем очень сердечно отдавая честь.
  - Где хозяин? - спросил я.
  Немец, услышав зов, вышел вперед и преклонил, по немецкому обычаю, одно колено.
  “Мы собираемся остановиться здесь и отдохнуть”, - сказала леди. “Только побыстрее, потому что мы голодны”.
  Горожане уже ушли; теперь оба дворянина, а с ними Мацько из Богданца и молодой Збышко, снова поклонились, намереваясь покинуть комнату, так как не хотели мешать суду.
  Но принцесса задержала их.
  “ Вы дворяне; вы не навязываетесь, вы знакомы с придворными.
  Откуда Бог вывел тебя?”
  Затем они упомянули свои имена, [14] гербы, прозвища и поместья, от которых они получили свои имена. Дама, услышав от влодыки[15] Мацько, что он был в Вильно, захлопала в ладоши и сказала:
  “Как хорошо, что это произошло! Расскажи нам о Вильно и о моих брате и сестре. Принц Витольд приедет на роды королевы и на крестины?
  “Он хотел бы, но не знает, сможет ли это сделать; поэтому он послал королеве в подарок серебряную колыбельку. Мы с моим племянником принесли эту колыбельку.
  “ Значит, колыбель здесь? Я хотел бы ее увидеть! Вся серебряная?
  “ Все серебро, но его здесь нет. Базилианцы увезли его в Краков.
  - А что ты делаешь в Тынце? - спросил я.
  - Мы вернулись сюда, чтобы повидаться с настоятелем монастыря, нашим родственником, чтобы передать достойным монахам то, чем благословила нас война, и то, что принц подарил нам.
  “ Значит, Бог даровал тебе удачу и ценную добычу? Но скажи мне, почему мой брат не уверен, придет ли он?
  - Потому что он готовит поход против татар.
  “Я знаю это; но я опечален тем, что королева не предсказала счастливого исхода этой экспедиции, а все, что она предсказывает, всегда сбывается”.
  Мацько улыбнулся.
  “Эй, наша госпожа - пророчица, я не могу отрицать; но с принцем Витольдом исчезнет мощь нашего рыцарства, великолепных людей, против которых никто не в состоянии противостоять”.
  - Ты не идешь? - спросил я.
  “Нет, меня отправили с колыбелью, и я пять лет не снимал доспехов”, - ответил Мацько, показывая борозды, оставленные кирасой на его оленьей куртке. - “Но дай мне отдохнуть, а потом я пойду, или, если я не пойду сам, я отправлю этого юношу, моего племянника Збышко, к пану Спитко из Мельштына, под командованием которого пойдут все наши рыцари”.
  Княгиня Данута взглянула на красивую фигуру Збышко; но дальнейший разговор был прерван приходом монаха из монастыря, который, поприветствовав княгиню, начал смиренно упрекать ее за то, что она не прислала гонца с известием о своем приезде и за то, что она остановилась не в монастыре, а в обычной гостинице, недостойной ее величества. В монастыре много домов и построек, где даже обычный человек найдет гостеприимство, а члены королевской семьи еще более желанны, особенно жена того принца, от предков и родственников которого аббатство получило так много благ.
  Но принцесса весело ответила:
  “Мы приехали сюда только размять конечности; утром мы должны быть в Кракове. Днем мы спим, а ночью путешествуем, потому что так прохладнее. Когда пропели петухи, я не хотел будить благочестивых монахов, особенно в такой компании, которая больше думает о пении и танцах, чем об отдыхе”.
  Но когда монах все еще настаивал, она добавила:
  “ Нет. Мы останемся здесь. Мы хорошо проведем время, распевая мирские песни, но мы придем в церковь к заутрене, чтобы начать день с Богом”.
  “Будет отслужена месса за благополучие милостивого принца и милостивой принцессы”, - сказал монах.
  - Принц, мой муж, приедет только через четыре или пять дней.
  “Господь Бог сумеет даровать счастье даже издалека, а пока позвольте нам, бедным монахам, хотя бы принести немного вина из монастыря”.
  “Мы с радостью отплатим”, - сказала принцесса.
  Когда монах вышел, она позвала:
  “Hej, Danusia! Дануся! Садись на скамейку и порадуй наши сердца той же песней, которую ты пел в Заторе”.
  Услышав это, придворные поставили скамью в центре комнаты. Рыбальцы сидели по краям, а между ними стояла та юная девушка, которая несла за спиной принцессы лютню, украшенную медными гвоздями. На голове у нее была маленькая гирлянда, волосы ниспадали на плечи, на ней было синее платье и красные туфли с длинными носками. На скамейке она выглядела как ребенок, но в то же время прекрасный ребенок, похожий на какую-нибудь фигуру из церкви. Было очевидно, что она не в первый раз поет перед принцессой, потому что она не смутилась.
  “Пой, Дануся, пой!” - кричали юные придворные девушки.
  Она схватила лютню, подняла голову, как птица, которая начинает петь, и, закрыв глаза, начала серебристым голоском:
  “Если бы я только мог получить
  Крылья, как у птички,
  Я бы улетел быстро
  Моему дорогому Ясику!”
  Рыбальцы аккомпанировали ей, один на генсликах, другой на большой лютне; принцесса, которая больше всего на свете любила светские песни, начала вертеть головой взад-вперед, а молодая девушка пела дальше тонким, сладким детским голоском, похожим на пение птицы в лесу:
  “Тогда я бы сел
  На высоком ограждении:
  Смотри, моя дорогая Ясюльку,
  Посмотри на меня, бедная сиротка.
  А потом играли рыбальцы. Юный Збышко из Богданца, который с детства привык к войне и ее ужасным зрелищам, никогда в жизни не слышал ничего подобного; он тронул стоявшего рядом Мазура[17] и спросил:
  - Кто она? - спросил я.
  “ Она девушка со двора принцессы. У нас нет недостатка в рыбалках, которые поднимают настроение при дворе, но она самая милая маленькая рыбалочка из всех, и ни к чьим песням принцесса не прислушается с таким удовольствием”.
  “ Я и не удивляюсь. Я думал, что она ангел с небес, и не могу на нее насмотреться. Как они ее называют?
  “Ты что, не слышала? Дануся. Ее отец - Юранд из Спыхова, человек могущественный и доблестный”.
  “ Эй! Такой девушки человеческие глаза еще никогда не видели!
  “Все любят ее за ее пение и красоту”.
  - А кто ее рыцарь? - спросил я.
  - Она еще совсем ребенок!
  Дальнейший разговор был прерван пением Дануси. Збышко смотрел на ее белокурые волосы, на приподнятую головку, на полузакрытые глаза и на всю ее фигуру, освещенную светом восковых свечей и лунных лучей, проникавших в окна, и удивлялся все больше и больше. Теперь ему показалось, что он видел ее раньше; но он не мог вспомнить, было ли это во сне или где-то в Кракове, на стекле церковного окна.
  И снова он прикоснулся к придворному и тихо спросил:
  - Значит, она из вашего двора?
  “ Ее мать приехала из Литвы вместе с принцессой Анной Данутой, которая выдала ее замуж за графа Юранда из Спыхова. Она была хорошенькой и принадлежала к влиятельной семье; принцесса любила ее больше, чем кого-либо из других молодых девушек, и она любила принцессу. Именно по этой причине она дала то же имя своей дочери — Анна Данута. Но пять лет назад, когда под Злоторой немцы напали на двор, она умерла от страха. Тогда княгиня забрала девочку и с тех пор заботилась о ней. Ее отец часто приезжает ко двору; он рад, что принцесса воспитывает его ребенка здоровым и счастливым.
  Но каждый раз, когда он смотрит на нее, он плачет, вспоминая свою жену; затем он возвращается, чтобы отомстить немцам за свою ужасную обиду. Он больше любил свою жену
  дороже, чем кто-либо до сих пор любил во всей Мазовецкой земле; но он убил в отместку великое множество немцев”.
  Через мгновение глаза Збышко заблестели, а вены на лбу вздулись.
  “ Значит, немцы убили ее мать? - спросил он.
  “Убивали и не убивали. Она умерла от страха. Пять лет назад был мир; никто не думал о войне, и все чувствовали себя в безопасности. Принц отправился без солдат, только со двором, как обычно в мирное время, строить башню в Злотории. Эти предатели, немцы, напали на них без всякого объявления войны, без всякой причины. Они схватили самого князя и, не помня ни о Божьем гневе, ни о том, что от предка князя они получили большие блага, привязали его к коню и перебили его людей. Принц долгое время был пленником, и только когда король Владислав пригрозил им войной, они освободили его. Во время этого нападения умерла мать Данусии.”
  “ А вы, сэр, были там? Как вас зовут? Я забыл!
  “Меня зовут Миколай из Длуголяса, и они называют меня Обух.[19] Я был там.
  Я видел, как немец с павлиньими перьями на шлеме привязал ее к своему седлу, и тогда она умерла от страха. Они порезали меня алебардой, от которой у меня остался шрам”.
  Сказав это, он показал глубокий шрам на голове, идущий из-под волос до бровей.
  На мгновение воцарилось молчание. Збышко снова посмотрел на Данусю.
  Затем он спросил:
  - И вы сказали, сэр, что у нее нет рыцаря?
  Но он не получил никакого ответа, потому что в этот момент пение прекратилось. Один из рыбальцев, толстый и грузный мужчина, внезапно поднялся, и скамейка накренилась набок. Дануся пошатнулась и протянула к ней свои маленькие ручки, но прежде чем она успела упасть или вскочить, Збышко подскочил, как дикая кошка, и схватил ее в объятия.
  Принцесса, которая сначала закричала от страха, тут же рассмеялась и начала кричать:
  “ Вот рыцарь Дануси! Приди, маленький рыцарь, и верни нам нашу дорогую маленькую девочку!
  “Он смело обнял ее”, - говорили некоторые из придворных.
  Збышко подошел к княгине, прижимая к груди Данусю, которая, обхватив его одной рукой за шею, другой держала лютню, боясь, что она сломается. Ее лицо было улыбающимся и довольным, хотя и немного испуганным.
  Тем временем юноша подошел к принцессе, поставил Данусю перед ней, преклонил колени, поднял голову и сказал с поразительной смелостью для своего возраста:
  “Пусть все будет по твоему слову, моя милостивая госпожа! Пришло время этой нежной юной девушке обрести своего рыцаря, а мне - свою леди, чью красоту и добродетели я буду превозносить. С вашего позволения, я хочу дать клятву и останусь верен ей при любых обстоятельствах до самой смерти”.
  Княгиня была удивлена, но не словами Збышко, а тем, что все произошло так внезапно. Это правда, что обычай приносить клятвы был не польским; но Мазовецкая земля, расположенная на границе с Германией и часто посещаемая рыцарями из отдаленных стран, была более знакома с этим обычаем, чем другие провинции, и очень часто подражала ему. Принцесса также слышала об этом при дворе своего отца, где все восточные обычаи считались законом и примером для благородных воинов. Поэтому она не видела в поступке Збышко ничего такого, что могло бы оскорбить ее саму или Данусю. Она была даже рада, что ее дорогая девочка привлекла внимание рыцаря.
  Поэтому она повернула свое радостное лицо к девушке.
  “ Дануся! Дануся! Ты хочешь иметь собственного рыцаря?
  Светловолосая Дануся, подпрыгнув три раза в своих красных туфельках, схватила принцессу за шею и начала визжать от радости, как будто ей обещали какое-то удовольствие, дозволенное только пожилым людям.
  - Я бы хотел, я бы хотел...!
  Глаза принцессы наполнились слезами от смеха, и весь двор засмеялся вместе с ней; тогда пани сказала Збышку:
  “ Ну, дай свою клятву! Дай свою клятву! Что ты ей пообещаешь?
  Но Збышко, несмотря на всеобщий смех, сохранивший серьезность, с достоинством сказал, все еще стоя на коленях:
  “Я обещаю, что как только доберусь до Кракова, я повешу свое копье на двери постоялого двора, а на него прикреплю карточку, которую напишет для меня студент-литератор. На открытке я объявлю, что панна Данута Юрандовна - самая красивая и добродетельная девушка из всех, живущих в этом или любом другом королевстве. С любым, кто пожелает противоречить этому заявлению, я буду сражаться до тех пор, пока один из нас не умрет или не попадет в плен”.
  “ Очень хорошо! Я вижу, вы знакомы с рыцарским обычаем. И что еще?
  “Я узнал от пана Миколая из Длуголяса, что смерть матери панны Юрандовны была вызвана жестокостью немца, носившего гребень павлина. Поэтому я клянусь подпоясать свои обнаженные бока пеньковой веревкой, и даже если она проберет меня до костей, я буду носить ее до тех пор, пока не
  вырви три таких пучка перьев с голов немецких воинов, которых я убью”.
  Тут принцесса стала серьезной.
  “Не обращай свои клятвы в шутку!”
  А Збышко добавил:
  “Да поможет мне Бог и святой крест, этот обет я повторю в церкви перед священником”.
  “Сражаться с врагом нашего народа - дело похвальное, но мне жаль тебя, потому что ты молод и можешь легко погибнуть”.
  В этот момент подошел Мацько из Богданице, решив успокоить княгиню.
  “Милостивая госпожа, не пугайтесь этого. Каждый должен рисковать быть убитым в бою, и это похвальный конец для влодыки, старого или молодого. Но война не нова и не странна для этого человека, потому что, хотя он всего лишь юноша, он сражался верхом и пешим, с копьем и топором, с коротким мечом и с длинным мечом, с копьем и без него. Это новый обычай, когда рыцарь дает клятву девушке, которую видит в первый раз; но я не виню Збышко за его обещание. Он и раньше сражался с немцами. Пусть он снова сразится с ними, и если во время этого боя будет проломлено несколько голов, его слава возрастет”.
  “ Я вижу, что мы имеем дело с доблестным рыцарем, ” сказала принцесса.
  Затем, обращаясь к Данусе, она сказала:
  “Займи сегодня мое место первого человека; только не смейся, потому что это недостойно”.
  Дануся села на место пани; она хотела держаться с достоинством, но ее голубые глаза смеялись, глядя на коленопреклоненного Збышко, и она не могла удержаться от того, чтобы не переступить ногами от радости.
  “ Отдай ему свои перчатки, ” сказала принцесса.
  Дануся сняла перчатки и протянула их Збышко, который с большим уважением прижал их к губам и сказал:
  “Я прикреплю их к своему шлему, и горе тому, кто протянет к ним руки!”
  Затем он поцеловал руки и ноги Дануси и встал. Затем достоинство покинуло его, и великая радость наполнила его сердце, потому что с этого времени весь двор будет считать его зрелым мужчиной. Поэтому, потрясая перчатками Дануси, он начал кричать наполовину весело, наполовину сердито:
  - Вперед, собачьи братья с павлиньими гребнями, вперед!“
  Но в этот момент в гостиницу вошел тот же монах, который был там раньше, и с ним двое старших. Монастырские слуги несли ивовые корзины, в которых были бутылки вина и какие-то лакомства. Монахи поприветствовали принцессу и снова упрекнули ее за то, что она не пошла прямо в аббатство. Она снова объяснила им, что, выспавшись днем, она путешествовала ночью из-за прохлады; поэтому она не
  ей нужно было немного поспать; и поскольку она не хотела будить ни достойного настоятеля, ни почтенных монахов, она предпочла остановиться в гостинице, чтобы размять конечности.
  После многих вежливых слов, наконец, было решено, что после утренней заутрени и мессы принцесса со своим двором позавтракает и отдохнет в монастыре. Приветливые монахи также пригласили мазуров, двух дворян и Мацько из Богданца, который намеревался отправиться в аббатство, чтобы передать свое богатство, приобретенное на войне и приумноженное щедрым подарком Витольда. Этому сокровищу было суждено освободить Богданца от его залога. Но молодой Збышко не услышал приглашения, потому что бросился к своей повозке, которую охраняли его слуги, чтобы раздобыть для себя одежду получше. Он приказал отнести свои сундуки в комнату на постоялом дворе и там начал одеваться. Сначала он наскоро расчесал волосы и уложил их в шелковую сетку, украшенную янтарными бусинами, а спереди настоящим жемчугом. Затем он надел “яку” из белого шелка, расшитую золотыми грифонами; он опоясался золотым поясом, с которого свисал небольшой меч в ножнах из слоновой кости, украшенных золотом. Все было новым, блестящим и не запятнанным кровью, хотя и было взято в качестве трофея у фриз-рыцаря, служившего вместе с рыцарями Креста. Затем Збышко надел красивые брюки, одна часть которых была в красную и зеленую полоску, другая - в желтую и фиолетовую, и обе заканчивались вверху, как шахматная доска в клеточку.
  После этого он надел красные туфли с длинными носками. Свежий и красивый он вошел в комнату.
  На самом деле, когда он стоял в дверях, его вид произвел большое впечатление. Принцесса, увидев теперь, какой красивый рыцарь поклялся Данусе, обрадовалась еще больше. Дануся подскочила к нему, как газель. Но либо
  красота молодого человека или звуки восхищения придворных заставили ее остановиться, не дойдя до него, внезапно опустить глаза и, покраснев и смутившись, начать заламывать пальцы.
  Вслед за ней пришли остальные; сама принцесса, придворные, фрейлины, рыбальцы и монахи - все хотели его видеть. Молодые мазовецкие девушки смотрели на него, как на радугу, каждая сожалея, что он выбрал не ее; те, что постарше, восхищались дорогим платьем, и таким образом вокруг него образовался круг любопытных. Збышко стоял в центре с хвастливой улыбкой на юном лице и слегка повернулся, чтобы они могли лучше его видеть.
  “Кто он?” - спросил один из монахов.
  - Он рыцарь, племянник этого влодыки, - ответила княгиня, указывая на Мацько. - он дал обет Данусе.
  Монахи не выказали никакого удивления, потому что такой обет ни к чему его не обязывал. Часто обеты давались замужним женщинам, и среди могущественных семей, где был известен восточный обычай, почти у каждой женщины был рыцарь. Если рыцарь давал обет молодой девушке, он таким образом не становился ее женихом; напротив, он обычно женился на другой; он был
  верен своему обету, но надеялся жениться не на ней, а на другой.
  Монахи были больше удивлены молодостью Дануси, да и то не очень, потому что в те времена кастелянами были шестнадцатилетние юноши.
  Самой великой королеве Ядвиге, когда она приехала из Венгрии, было всего пятнадцать лет, а тринадцатилетние девочки обычно выходили замуж. Во всяком случае, в тот момент они больше смотрели на Збышко, чем на Данусю; они также прислушивались к словам Мацько, который, гордясь своим племянником, рассказывал, как юноша обзавелся такой красивой одеждой.
  “Год и девять недель назад, - сказал он, - нас пригласили саксонские рыцари. Был еще один гость, некий рыцарь из далекого народа фрыжан, который жил там на берегу моря. С ним был его сын, который был на три года старше Збышко. Однажды на пиру этот сын начал насмехаться над Збышко за то, что у него нет ни усов, ни бороды. Збышко, будучи вспыльчивым, очень рассердился и тотчас схватил его за усы и выдрал все волосы. Из-за этого я впоследствии сражался до смерти или рабства”.
  “Что ты имеешь в виду?” - спросил пан Длуголяс.
  “ Потому что отец встал на сторону своего сына, а я - на сторону Збышко; поэтому мы дрались в присутствии гостей, на ровном месте. Соглашение заключалось в том, что тот, кто победил, должен был забрать повозки, лошадей, слуг и все, что принадлежало побежденному. Бог помог нам. Мы убили этих фризов, хотя и с большим трудом, потому что они были храбрыми и сильными. Мы взяли много ценной добычи; там были четыре повозки, каждую из которых тянули две лошади, четыре огромных жеребца, десять слуг и два превосходных доспеха, которые трудно найти. Это правда, что мы разбили шлемы в бою, но Господь Иисус вознаградил нас кое-чем другим: там был большой сундук с дорогой одеждой; там же мы нашли и ту, в которую сейчас одет Збышко”.
  Теперь два шляхтича из окрестностей Кракова и все мазуры стали смотреть с большим уважением как на дядю, так и на племянника, а пан Длуголяс, по прозвищу Обух, сказал:
  - Я вижу, вы ужасные ребята и не ленивы.
  “Теперь мы верим, что этот юноша запечатлеет три павлиньих гребня”.
  Мацько рассмеялся, и на лице его действительно появилось выражение, похожее на морду хищного зверя.
  Но тем временем монастырские служки достали вино и лакомства из ивовых корзин, а служанки принесли большие блюда, полные дымящихся вареных яиц, окруженных колбасой, от которой сильный и пикантный запах наполнил всю комнату. Это зрелище возбудило у всех аппетит, и они бросились к столам.
  Но никто не садился, пока княгиню не усадили во главе стола; она велела Збышку и Данусе сесть напротив нее, а потом сказала Збышку:
  “ Вам обоим подобает есть из одного блюда; но не наступайте ей на ноги под столом и не прикасайтесь к ней коленями, как другие рыцари делают к своим дамам, потому что она слишком молода.
  На это он ответил:
  “Я не буду этого делать, милостивая госпожа, еще два или три года, пока Господь Иисус не позволит мне исполнить мой обет, и тогда эта маленькая ягодка созреет; что касается того, чтобы наступить ей на ноги, даже если бы я хотел это сделать
  Я не могу, потому что они не касаются пола”.
  - Верно, - ответила принцесса, - но приятно видеть, что у вас хорошие манеры.
  Затем воцарилась тишина, потому что все были заняты едой. Збышко выбирал лучшие кусочки колбасы, которые протягивал Данусе или клал прямо ей в рот; она была рада, что ей прислуживает такой знаменитый рыцарь.
  После того, как они опустошили посуду, монастырские слуги начали разливать сладко пахнущее вино — в изобилии для мужчин, но немного для дам. Галантность Збышко особенно проявилась, когда они принесли орехи, присланные из монастыря. Там были орехи лещины и несколько очень редких орехов, привезенных издалека, называемых итальянскими; все они пировали с такой охотой, что через некоторое время во всей комнате не было слышно ни звука, кроме треска скорлупы, раздавливаемой челюстями. Но Збышко думал не только о себе; он предпочитал продемонстрировать княгине и Данусе свою рыцарскую силу и воздержание. Поэтому он не стал класть орехи в рот, как это делали другие, а раздавил их между пальцами и протянул Данусе вынутые из скорлупы зернышки. Он даже придумал для нее развлечение: вытащив зернышко, он подносил руку ко рту и мощным дуновением подбрасывал скорлупки к потолку. Дануся так сильно смеялась, что принцесса, опасаясь, что девочка задохнется, была вынуждена попросить его прекратить веселье; но, видя, как веселится девочка, она спросила ее:
  - Ну что, Дануся, хорошо ли иметь своего собственного рыцаря?
  “ Ой! Очень! - ответила девушка.
  А потом она дотронулась розовым пальчиком до белой шелковой “яки” Збышко и спросила:
  - А завтра он будет моим?
  - Завтра, и в воскресенье, и до самой смерти, - ответил Збышко.
  Ужин длился долго, потому что после орехов подали сладкие пирожные с изюмом. Кое-кто из придворных хотел потанцевать, другие хотели послушать рыбальца или пение Дануси; но она устала и, доверчиво положив свою маленькую головку на плечо рыцаря, заснула.
  “ Она спит? ” спросила принцесса. - Вот и твоя “леди”.
  “Она мне дороже, когда спит, чем другие, когда танцуют”,
  - отвечал Збышко, сидя неподвижно, чтобы не разбудить девушку.
  Но ее не разбудили ни музыка рыбальца, ни пение.
  Кто-то из придворных топал ногами, другие гремели посудой в такт музыке; но чем громче был шум, тем лучше она спала.
  Она проснулась только тогда, когда запели петухи и зазвонил церковный колокол, вся компания повскакала со скамеек, крича:
  “ К заутрене! К заутрене!
  “ Пойдем пешком во славу Божью, ” сказала принцесса.
  Она взяла проснувшуюся Данусю за руку и вышла первой, за ней последовал весь двор.
  Ночь начинала светлеть. На востоке можно было увидеть легкое сияние, зеленое вверху, затем розовое внизу, а под всем этим золотисто-красное, которое расширялось, пока на него смотрели. Казалось, что луна отступает перед этим сиянием. Свет становился розовее и ярче. Влажный от росы, отдохнувший и радостный мир пробуждался.
  “Бог дал нам хорошую погоду, но будет сильная жара”, - сказали придворные.
  “Неважно, - ответил пан Длуголяс. - мы переночуем в аббатстве и к вечеру доберемся до Кракова”.
  “Уверен, что будет пир”.
  - Теперь здесь каждый день устраивают пир, а после заключения и турниров будет еще больше.
  - Посмотрим, как поведет себя храбрый рыцарь Данусии.
  “ Эй-Джей! Они из дуба, эти парни! Ты слышал, что они сказали о битве по четыре рыцаря с каждой стороны?
  - Возможно, они присоединятся к нашему двору; сейчас они советуются друг с другом.
  На самом деле они серьезно разговаривали друг с другом; старый Мацько был не очень доволен тем, что произошло; поэтому, идя в хвосте свиты, он сказал своему племяннику:
  “ По правде говоря, тебе это не нужно. Я каким-нибудь образом доберусь до короля, и, возможно, он нам что-нибудь даст. Я был бы очень рад попасть в какой-нибудь замок или гродек [20] - Что ж, посмотрим. Мы все равно выкупим Богданец из нашего залога, потому что мы должны сохранить то, чем владели наши предки. Но как мы можем заставить работать несколько крестьян? Земля ничего не стоит без крестьян. Поэтому послушай, что я тебе скажу: дашь ты клятву или нет кому захочешь, все равно ты должен идти с паном Мельштынским к князю Витольду против татар. Если они возвещают о походе звуком труб перед родами королевы, то не ждите ни родов, ни турниров; только идите, потому что там можно будет найти какую-нибудь выгоду. Принц Витольд щедр, как ты знаешь, и он знает тебя.
  Если ты будешь хорошо себя вести, он щедро вознаградит тебя. Прежде всего, если Бог поможет тебе, ты получишь много рабов. Татары кишат в мире. В случае победы каждый рыцарь возьмет в плен три десятка из них.
  При этом Мацько, жадный до земли и крепостных, начал фантазировать:
  “Если бы я только мог поймать пятьдесят крестьян и поселить их в Богданце! Можно было бы расчистить целый участок леса. Ты же знаешь, что нигде ты не получишь их так много, как там”.
  Но Збышко начал крутить головой.
  “Owa! Я приведу конюхов из конюшен, питающихся лошадиной падалью и не привыкших работать на земле! Какая от них будет польза в Богданце?
  Тогда я поклялся захватить три немецких герба. Где я найду их среди татар?”
  “Ты дал клятву, потому что был глуп; но твоя клятва ничего не стоит”.
  “ Но моя честь влодики и найта? А как насчет этого?
  -Как все прошло с Рынгаллой? - спросил я.
  “Рынгалла отравила принца, и отшельник отпустил мне грехи.
  “ Тогда в Тынце настоятель освободит тебя и от этого обета. Настоятель больше, чем отшельник.
  “Я не хочу отпущения грехов!”
  Мацько остановился и спросил с явным раздражением:
  - Тогда как же это будет?
  - Иди к Витольду сам, потому что я не пойду.
  “ Ты негодяй! А кто будет кланяться королю? Тебе не жаль моих костей?
  “Даже если дерево упадет на твои кости, оно не раздавит их; и даже если мне жаль тебя, я не пойду к Витольду”.
  - Что ты будешь делать тогда? Станешь ли ты рыбалтом или сокольничим при дворе Мазовецких?
  “ Быть сокольничим не так уж плохо. Но если ты предпочитаешь ворчать, чем слушать меня, тогда ворчи.
  “Куда ты пойдешь? Тебе не нравится Богданец? Ты будешь пахать своими гвоздями без крестьян?”
  “ Неправда! Ты умно рассчитал насчет татар! Вы забыли, что говорили нам русины[21], что среди татар трудно поймать пленных, потому что в степи татар не догонишь. На чем я буду их преследовать? На тех тяжелых жеребцах, которых мы захватили у немцев?
  Видишь? И какую добычу я могу взять? Потертые овечьи шкуры, но ничего больше! Каким богатым я вернусь в Богданец! Тогда они назовут меня comes!”
  Мацько промолчал, потому что в словах Збышко было много правды, но через некоторое время сказал:
  - Но принц Витольд вознаградит тебя.
  “Ба, ты же знаешь: одному он дает слишком много, другому - ничего”.
  - Тогда скажи мне, куда ты пойдешь?
  “Юранду из Спыхова”.
  Мацько сердито крутанул ремень своей кожаной куртки и сказал:
  “Да станешь ты слепцом!”
  “ Послушай, ” тихо ответил Збышко. “У меня был разговор с Миколаем из Длуголяса, и он сказал, что Юранд хочет отомстить немцам за смерть
  его жена. Я пойду и помогу ему. Во-первых, вы сами сказали, что для нас нет ничего странного в том, что мы сражаемся с немцами, потому что мы так хорошо знаем их и их обычаи. Секундо, таким образом, мне будет легче захватить эти павлиньи гребни; и терцио, ты знаешь, что павлиньи гребни не носят мошенники; поэтому, если Господь Иисус поможет мне заполучить гребни, это также принесет добычу. Наконец, рабы из тех мест не похожи на татар. Если вы поселите таких рабов в лесу, то вы чего-нибудь добьетесь”.
  “Мужик, ты с ума сошел? Войны сейчас нет, и Бог знает, когда она будет!”
  “ Какой ты умный! Медведи заключают мир с пчеловодами, и те не портят ульи и не едят мед! Ha! ha! ha! Значит, для вас новость, что, хотя великие армии не сражаются и хотя король и великий магистр скрепили пергамент своими печатями, на границах всегда царят большие беспорядки? Если захватывают часть скота, они сжигают несколько деревень из-за одной коровьей головы и осаждают замки. Как насчет захвата крестьян и их девушек? О торговцах на дорогах?
  Вспомни прежние времена, о которых ты мне сам рассказывал. Тот Наленч, который захватил сорок рыцарей, собиравшихся присоединиться к рыцарям Креста, и держал их в тюрьме, пока великий магистр не прислал ему телегу, полную гживена;[22]
  разве он не сделал хороший бизнес? Юранд из Спыхова делает то же самое, и на границе работа всегда готова ”.
  Некоторое время они шли молча; тем временем разразился день, и яркие лучи солнца освещали скалы, на которых было построено аббатство.
  - Бог везде может принести удачу, - сказал наконец Мацько спокойным голосом. - Молись, чтобы Он благословил тебя.
  - Конечно, все зависит от его благосклонности!
  - И подумай о Богданце, потому что ты не сможешь убедить меня, что идешь к Юранду из Спыхова ради Богданца, а не ради утиного клюва.
  “Не говори так, потому что это меня злит. Я с радостью увижусь с ней и не отрицаю этого. Ты когда-нибудь встречал более красивую девушку?
  “Какое мне дело до ее красоты! Лучше женись на ней, когда она вырастет; она дочь могущественного рода”.
  Лицо Збышко озарилось приятной улыбкой.
  “ Должно быть. Никакой другой дамы, никакой другой жены! Когда твои кости состарятся, ты будешь играть с внуками, рожденными у нее и у меня.
  Теперь Мацько тоже улыбнулся и сказал:
  “Грэйди! Грэйди![23] - Пусть их будет так же много, как града. Когда человек стар, они - его радость, а после смерти - его спасение. Иисус, даруй нам это!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  Княгиня Данута, Мацько и Збышко бывали в Тынце и раньше; но в свите сопровождающих было несколько придворных, которые сейчас увидели его впервые; они очень восхищались великолепным аббатством, которое было окружено высокими стенами, возведенными над скалами и пропастями, и стояло на высокой горе, сейчас сияющей в золотых лучах восходящего солнца. Величественные стены и здания, предназначенные для различных целей, сады, расположенные у подножия горы, и тщательно возделанные поля сразу показали огромное богатство аббатства. Жители бедных Мазовше были поражены. Это правда, что были и другие могущественные бенедиктинские аббатства в других частях страны; как, например, в Любуше на Одре, в Плоцке, в Великопольске, в Могиле и в ряде других мест; но ни одно из них не могло сравниться с аббатством в Тынце, которое было богаче многих княжеств и имело доход, превышающий доход даже королей тех времен.
  Поэтому изумление придворных возросло, и некоторые из них едва могли поверить собственным глазам. Тем временем принцесса, желая сделать путешествие приятным и заинтересовать молодых леди, попросила одного из монахов рассказать ужасную историю о Вальгоже Вдали, которую ей рассказали в Кракове, хотя и не очень верно.
  Услышав это, дамы окружили принцессу и медленно пошли, выглядя в лучах солнца похожими на движущиеся цветы.
  “Пусть брат Гидульф расскажет о Вальгереце, который явился ему в определенную ночь”, - сказал один из монахов, глядя на другого монаха, который был стариком.
  “ Благочестивый отец, ты видел его собственными глазами? ” спросила принцесса.
  “Я видел его, - мрачно ответил монах. - есть определенные моменты, в течение которых, по воле Божьей, ему позволено покинуть подземные области ада и явиться миру”.
  “Когда это произойдет?”
  Старый монах посмотрел на других монахов и замолчал. Существовало предание, что призрак Вальгежа появлялся, когда нравственность монашеской жизни подвергалась порче, и когда монахи думали о мирских богатствах и удовольствиях больше, чем следовало.
  Однако никто из них не пожелал рассказать об этом; но также было сказано, что появление призрака предвещало войну или какое-то другое бедствие. Брат Гидульф, после короткого молчания, сказал:
  - Его появление не предвещает никакой удачи.
  - Я бы не хотела его видеть, - сказала принцесса, осеняя себя крестным знамением. - но почему он в аду, если я верно слышала, что он всего лишь отомстил за обиду?
  “Если бы он был добродетелен всю свою жизнь, - строго сказал монах, - он все равно был бы проклят, потому что он был язычником, а первородный грех не был смыт крещением”.
  После этих слов брови принцессы болезненно сдвинулись, потому что она вспомнила, что ее отец, которого она нежно любила, тоже погиб из-за ошибок язычников.
  “ Мы слушаем, ” сказала она после короткого молчания.
  Брат Гидульф начал так:
  Во времена язычества жил могущественный грабиа[24] по имени Вальгеж, которого из-за его необычайной красоты называли Вдали.[25]
  Вся эта страна, насколько можно судить, принадлежала ему, и он возглавлял все экспедиции, пеших людей и сотню копейщиков, которые все были влодыками; люди на востоке до Ополе и на западе до Сандомира были его вассалами. Никто не мог сосчитать его стада, а в Тынце у него была куча денег, такая же, как у рыцарей Креста сейчас в Мариенбурге”.
  “ Да, они это сделали, я это знаю! ” перебила принцесса.
  “Он был великаном”, - продолжал монах. “Он был настолько силен, что мог выкопать дуб с корнем, и никто в целом мире не мог сравниться с ним по красоте, игре на лютне или пению. Однажды, когда он был при дворе французского короля, дочь короля Хельгунда влюбилась в него и сбежала с ним в Тынец, где они жили вместе во грехе. Ни один священник не обвенчал бы их по христианскому обряду, потому что отец Хельгунды обещал отдать ее в монастырь во славу Божью. В то же время в Вислице жил Вислав Пекни[26], который принадлежал к семье короля Попеля.
  Он, пока Вальгеж Вдали отсутствовал, опустошил округ вокруг Тынца. Вернувшись, Вальгеж одолел Вислава и заточил его в Тынце. Он не принял во внимание этот факт: каждая женщина, как только видела Вислава, была готова немедленно покинуть отца,
  мать и даже муж, если бы она только могла удовлетворить свою страсть. Это случилось с Хельгундой. Она немедленно придумала для Вальгира такие оковы, что этот великан, хотя и мог вырвать дуб с корнем, не смог их разорвать. Она отдала его Виславу, который схватил его и заточил в Вислице. Там Рынга, сестра Вислава, услышав пение Вальгежа в его подземной камере, вскоре влюбилась в него и выпустила на свободу. Затем он убил Вислава и Хельгунду мечом, бросил их тела на съедение воронам и вернулся в Тынец с Рынгой.
  “Разве то, что он сделал, было неправильно?” - спросила принцесса.
  Брат Гидульф ответил:
  “Если бы он принял крещение и отдал Тынец бенедиктинцам, возможно, Бог простил бы его грехи; но он этого не сделал, поэтому земля поглотила его”.
  - В то время бенедиктинцы были в этом королевстве?
  - Нет, бенедиктинцев здесь не было; тогда здесь жили только язычники.
  - Как же тогда он мог принять крещение или отказаться от Тынца?
  “Он не мог; и именно поэтому он был отправлен в ад, чтобы претерпевать вечные пытки”, - авторитетно ответил монах.
  “Конечно! Он говорит правильно!” - послышалось несколько голосов.
  Тем временем они подошли к главным воротам монастыря, где настоятель с многочисленными монахами и знатью ожидали принцессу. В монастыре всегда было много мирян: землевладельцы, адвокаты и прокураторы. Многие дворяне, даже могущественные влодики, владели в феодальном владении монастыря многочисленными поместьями; и они, как “вассалы”, были рады проводить время при дворе своего “сюзерена", где возле главного алтаря было легко получить какой-нибудь подарок и множество льгот. Следовательно,
  “аббас центум вилларум"[27] мог приветствовать принцессу с многочисленной свитой.
  Это был мужчина большого роста, с тонким умным лицом; его голова была выбрита на макушке, а под ней виднелась бахрома седых волос. На лбу у него был глубокий шрам, который он, очевидно, получил в юности, когда совершал рыцарские подвиги. Его глаза проницательно смотрели из-под темных бровей. На нем было монашеское одеяние, похожее на то, что носили другие монахи,
  но поверх нее на нем была черная мантия, подбитая пурпуром; на шее у него была золотая цепь, с которой свисал золотой крест, усыпанный драгоценными камнями.
  Вся его фигура выдавала гордого человека, привыкшего командовать и уверенного в себе.
  Но он приветствовал принцессу приветливо и даже смиренно, потому что помнил, что ее муж принадлежал к роду князей Мазовецких, из которого произошли короли Владислав и Казимеж; и что ее мать была действующей королевой одного из самых могущественных королевств в мире. Поэтому он переступил порог ворот, низко поклонился, а затем, осенив крестным знамением Анну Дануту и ее придворных, сказал:
  “Добро пожаловать, милостивая госпожа, на порог этого бедного монастыря. Пусть святой Бенедикт Нурсийский, святой Мавр, святой Бонифаций, святой Бенедикт Анианский, а также Жан Толомейский — наши покровители, живущие в вечной славе, — даруют вам здоровье и счастье и благословляют вас семь раз в день до конца вашей жизни”.
  “Они были бы глухи, если бы не слышали слов такого великого настоятеля”,
  - мы пришли сюда послушать мессу, - приветливо сказала принцесса. - Во время которой мы отдадим себя под их защиту.
  Сказав это, она протянула ему руку, которую он, опустившись на одно колено, поцеловал по-рыцарски. Затем они прошли через ворота.
  Монахи ждали, чтобы отслужить мессу, потому что сразу же зазвонили колокола; трубачи затрубили у церковных дверей в честь принцессы. Каждая церковь производила большое впечатление на принцессу, родившуюся не в христианской стране. Церковь в Тынце произвела на нее большое впечатление, потому что очень немногие церкви могли соперничать с ней по великолепию. Темнота заполнила церковь, за исключением главного алтаря, где горело множество огней, придавая яркость резьбе и позолоте. Из ризницы вышел монах, облаченный в ризу, поклонился принцессе и начал мессу. Затем поднялся дым от благоухающих благовоний, окутал священника и алтарь и тихими облаками поднялся к сводчатому потолку, усиливая торжественную красоту церкви. Анна Данута склонила голову и горячо помолилась. Но когда редкий по тем временам орган начал сотрясать неф величественными раскатами грома, наполняя его ангельскими голосами, тогда принцесса подняла глаза, и ее лицо, помимо благоговения и страха, выражало безграничный восторг; и тот, кто смотрел на нее, принял бы ее за какую-нибудь святую, которая видит в чудесном видении открытые небеса.
  Так молилась дочь Кейстута, которая родилась в язычестве и в повседневной жизни упоминала имя Бога так же фамильярно, как это делали все остальные в те времена; но в доме Господнем она со страхом и смирением поднимала глаза на его тайную и неизмеримую силу.
  Весь двор, хотя и с меньшим смирением, молился истово. Збышко преклонил колени среди мазуров и вверил себя Божьей защите. Время от времени он поглядывал на Данусю, сидевшую рядом с принцессой; он
  считал для себя честью быть рыцарем такой девушки, и что его клятва не была пустяком. Он уже опоясал свои бока пеньковой веревкой, но это была только половина его обета; теперь предстояло выполнить другую половину, которая была более трудной. Следовательно, теперь, когда он был серьезнее, чем тогда, когда пил пиво в гостинице, ему не терпелось выяснить, как он мог бы это осуществить. Войны не было. Но среди беспорядков на границе можно было встретить нескольких немцев и либо убить их, либо расстаться с собственной жизнью.
  Он рассказал об этом Мацько. Но тот подумал: “Не каждый немец носит на шлеме павлиньи или страусиные перья. Лишь немногие из гостей Рыцарей Креста - графы, а сами рыцари Креста - всего лишь комтуры; и не каждый из них также является комтуром. Если не будет войны, то могут пройти годы, прежде чем я получу эти три герба; я еще не посвящен в рыцари и могу бросить вызов только тем, кто не рыцари, как я. Это правда, что я ожидаю получить рыцарский пояс из рук короля во время турниров, которые, как было объявлено, состоятся во время крещения, но что произойдет потом? Я пойду к Юранду из Спыхова; он поможет мне убить как можно больше кнехтов, но пользы от этого будет мало. Кнехты - это не рыцари с павлиньими перьями на головах.
  Поэтому в своей неуверенности, видя, что без особой милости Божьей он ничего не сможет сделать, он начал молиться:
  “Иисус, даруй войну между рыцарями Креста и немцами, которые являются врагами этого королевства и всех других народов, исповедующих Твое Святое Имя. Благослови нас; но сокруши тех, кто предпочел бы служить старосте[29] ада, чем служить тебе; в сердцах их ненависть к нам, они гневаются за то, что наши король и королева, крестив литовцев, запретили им рубить мечом твоих слуг-христиан. За что гнев покарает их!”
  “А я, Збышко грешный, каюсь перед тобой и из-за твоих пяти ран умоляю о помощи, чтобы ты по своей милости позволил мне как можно скорее убить трех немцев с павлиньими перьями на головах. Эти гербы я поклялся своей рыцарской честью панне Анне Дануте, дочери Юранда и вашей служанке.
  “Если я найду какую-нибудь добычу у этих побежденных немцев, я добросовестно заплачу святой церкви десятину, чтобы и ты, милый Иисус, мог получить некоторую пользу и славу через меня; а также чтобы ты знал, что я обещаю тебе это от искреннего сердца. Поскольку это правда, да поможет мне бог, аминь!”
  Но когда он молился, его сердце смягчилось под влиянием его молитв, и он дал еще одно обещание, которое заключалось в том, что после выкупа Богданца из залога он отдаст церкви весь воск, который пчелы смогут произвести в течение всего года. Он надеялся, что его дядя Мацько не будет возражать против этого и что Господь Иисус будет особенно доволен воском для свечей и, желая заполучить его, поможет ему скорее. Эта мысль показалась ему такой правильной, что радость наполнила его
  душа; и он был почти уверен, что его молитва будет услышана и что скоро начнется война, чтобы он мог выполнить свой обет. Он чувствовал такую мощь в своих ногах и руках, что в этот момент напал бы на целую армию. Он даже подумал, что, увеличив свои обещания Богу, он добавит еще и для Дануси пару немцев! Его юношеский гнев побуждал его сделать это, но на этот раз благоразумие возобладало, поскольку он боялся истощить Божье терпение, прося слишком многого.
  Однако его уверенность возросла, когда после мессы и длительного отдыха он услышал разговор между настоятелем и Анной Данутой.
  Жены правящих королей и принцев, как из-за преданности, так и из-за великолепных подарков, присланных им магистром ордена, были очень доброжелательно расположены к рыцарям Креста. Даже благочестивая Ядвига, пока была жива, сдерживала гнев своего мужа против них. Одна только Анна Данута, испытавшая на себе ужасные обиды со стороны рыцарей, ненавидела их всей душой. Поэтому, когда аббат спросил ее о Мазовце и его делах, она начала горько жаловаться на Орден:
  “Наши дела в плохом состоянии, и иначе быть не может с такими соседями! Очевидно, сейчас мирное время; они обмениваются послами и письмами, но, несмотря на все это, никто ни в чем не может быть уверен. Тот, кто живет на границах королевства, никогда не знает, когда он ляжет вечером спать, проснется ли он в оковах или с клинком
  с мечом в горле или с горящим потолком над головой. Ни клятвы, ни печати, ни пергамент не защитят от предательства. Так случилось в Злотории, где в мирное время они схватили принца и заключили его в тюрьму. Рыцари Креста сказали, что наш замок представляет для них угрозу; но замки ремонтируются для обороны, а не для наступления; и какой принц не имеет права строить и ремонтировать на своей собственной земле? Ни слабые, ни могущественные не могут договориться с Орденом, потому что рыцари презирают слабых и пытаются погубить сильных. За добрые дела они расплачиваются злыми. Есть ли где-нибудь в мире другой орден, получивший от других королевств столько же льгот, сколько рыцари получили от польских князей? И чем они отплатили? С угрозами, с опустошением наших земель, с войной и предательством. И жаловаться бесполезно, даже в нашу апостольскую столицу, потому что они не слушают самого римского папу. Очевидно, сейчас они отправили посольство по поводу родов королевы и ожидаемых крестин, но только потому, что хотят умилостивить гнев этого могущественного короля за злодеяния, которые они совершили в Литве. Но в своих сердцах они всегда замышляют средства уничтожить это королевство и всю польскую нацию”.
  Настоятель внимательно выслушал с одобрением, а затем сказал:
  “Я знаю, что комтур Лихтенштейн прибыл в Краков во главе посольства; его очень уважают в Ордене за его храбрость и ум. Возможно, вы скоро увидите его здесь, милостивая госпожа, потому что вчера он прислал мне сообщение, в котором говорилось, что, желая помолиться нашим святым мощам, он посетит Тынец”.
  Услышав это, принцесса снова начала жаловаться:
  “Люди говорят — и я уверен, что справедливо, — что скоро начнется великая война, в которой на одной стороне будет королевство Польское и все народы, говорящие на языке, похожем на польский, а на другой стороне будут все немцы и Орден. Есть пророчество об этой войне, сделанное каким-то святым.
  “ Бриджит, ” перебил ученый аббат, “ восемь лет назад ее причислили к лику святых. Благочестивый Питер из Альвастры и Мэтью из Линчепинга написали ее откровения, в которых была предсказана великая война”.
  Збышко вздрогнул при этих словах и, не в силах сдержаться, спросил:
  - Как скоро это произойдет?
  Но аббат, занятый принцессой, не расслышал или, вероятно, не захотел слышать вопроса.
  Принцесса заговорила дальше:
  “Наши молодые рыцари рады, что эта война приближается, но старшие и благоразумные говорят так: ”Мы не боимся немцев, хотя их гордость и сила велики, но мы боимся их реликвий, потому что против них бессильна вся человеческая мощь".
  Тут Анна Данута со страхом посмотрела на аббата и добавила более мягким голосом:
  “Они говорят, что у них есть настоящая частица святого креста; как же тогда можно бороться с ними?”
  “ Это прислал им французский король, ” ответил аббат.
  Наступила минута молчания, затем Миколай из Длуголяса по прозвищу Обух, человек с большим опытом, сказал:
  “Я был в плену у рыцарей Креста; я видел процессию, в которой они несли эту великую реликвию. Но помимо этого, в монастыре в Оливе есть много других реликвий, без которых орден не приобрел бы такого могущества”.
  Бенедиктинцы вытянули шеи в сторону говорившего и начали спрашивать с большим любопытством:
  - Расскажите нам, что это такое?
  “Здесь есть кусочек одежды Пресвятой Девы, - ответил влодика из Длуголяса. - Есть коренной зуб Марии из Магдалы и ветви с куста, в котором Бог Отец явил себя Моисею; есть рука святого Либерюса, а что касается костей других святых, я не могу сосчитать их по пальцам обеих рук и по пальцам обеих ног”.
  “ Как же с ними бороться? ” повторила принцесса со вздохом.
  Настоятель нахмурился и, немного подумав, сказал:
  “С ними трудно бороться по этой причине; они монахи и носят крест на своих мантиях; но если они превысили меру своих грехов, то даже эти реликвии откажутся оставаться с ними; в этом случае они не укрепят рыцарей, а отнимут у них силы, чтобы реликвии могли перейти в более благочестивые руки. Пусть Бог пощадит христианскую кровь; но, если разразится великая война, в нашем королевстве также есть некоторые реликвии, которые помогут нам”.
  - Да поможет нам Бог! - воскликнул Збышко.
  Аббат повернулся к принцессе и сказал:
  Поэтому уповай на Бога, милостивая госпожа, потому что их дни сочтены скорее, чем твои. А пока прими с благодарным сердцем эту шкатулку, в которой находится палец святого Птоломея, одного из наших покровителей”.
  Принцесса протянула руку и, опустившись на колени, приняла коробочку, которую тут же прижала к губам. Придворные разделили радость дамы.
  Збышко был счастлив, потому что ему казалось, что война начнется сразу после краковских празднеств.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IV.
  После полудня принцесса покинула гостеприимный Тынец и отправилась в сторону Кракова. Часто рыцари тех времен, приезжая в крупные города или замки с визитом к какому-нибудь выдающемуся человеку, надевали полностью свои боевые доспехи. Это правда, что было принято снимать его сразу после того, как они подъезжали к воротам; на самом деле было принято, чтобы сам хозяин приглашал их снять его такими словами: “Сними свои доспехи, благородный господин; ты пришел к друзьям!” Этот вход считался более достойным и повышал значимость рыцаря. Чтобы соответствовать этому показному обычаю, Мацько и Збышко взяли с собой превосходные доспехи и наплечники, выигранные у побежденных фрыжских рыцарей, — яркие, блестящие, украшенные по краям золотой лентой.
  Миколай из Длуголяса, повидавший мир и многих рыцарей и очень хорошо разбиравшийся в военных вещах, сразу понял, что доспехи были изготовлены самым известным оружейником Милана; доспехи, которые могли позволить себе только самые богатые рыцари; каждый из них стоил целое состояние. Он пришел к выводу, что эти фризы были могущественными лордами среди своего народа, и с большим уважением посмотрел на Мацько и Збышко. Их шлемы, хотя и не обычные, были не такими богатыми; но их гигантские жеребцы в великолепных попонах вызывали зависть и восхищение у придворных. Мацько и Збышко, сидя в очень высоких седлах, могли гордо смотреть сверху вниз на весь двор. Каждый держал в руке длинное копье, у каждого на боку висел меч, а у луки седла - топор. Ради удобства они оставили свои щиты в повозках, но даже без них оба мужчины выглядели так, словно направлялись на битву, а не в город.
  Оба ехали рядом с каретой, в которой сидела принцесса в сопровождении Дануси, а впереди них - почтенная придворная дама Офка, вдова Кристина из Яжомбкова и старый Миколай из Длуголяса.
  Дануся с большим интересом смотрела на двух железных рыцарей, а принцесса, время от времени доставая из-за пазухи шкатулку с мощами святого Птоломея, подносила ее к губам.
  “Мне очень хочется посмотреть, что за кости внутри, - сказала она, - но я не буду открывать это сама, потому что не хочу оскорблять святого; это откроет епископ в Кракове”.
  На это осторожный Миколай из Длуголяса ответил:
  “Эджей, будет лучше не выпускать это из рук; это слишком ценная вещь”.
  - Может быть, вы и правы, - сказала принцесса после минутного раздумья; затем она добавила:
  “Долгое время никто не доставлял мне такого удовольствия, как этот достойный аббат, этим подарком; и он также успокоил мои опасения по поводу реликвий рыцарей Креста”.
  “Он говорил мудро и хорошо”, - сказал Мацько из Богданца. “В Вильно у них тоже были разные реликвии, и они хотели убедить гостей, что они воюют с язычниками. И что? Наши рыцари заметили, что если им удавалось нанести только удар топором, шлем тут же поддавался и голова падала вниз. Святые помогают — было бы грехом сказать иначе, — но они помогают только праведникам, которые идут на войну справедливо, во имя Бога. Поэтому, милостивая госпожа, я думаю, что если будет еще одна война, даже если все немцы помогут рыцарям Креста, мы победим их, потому что наша нация больше, и Господь Иисус даст нам больше силы в наших костях. Что же касается реликвий, то разве у нас нет истинной частицы святого креста в монастыре Святого Креста?”
  “Это правда, как Бог дорог мне”, - сказала принцесса. “Но наши останутся в монастыре, а они, если понадобится, возьмут с собой своих”.
  “Неважно! Божьей силе нет предела”.
  “ Это правда? Скажи мне, как это?” - спросила принцесса, обращаясь к мудрому Миколаю из Длуголяса; и он сказал:
  Каждый епископ подтвердит это. Рим тоже далеко, и все же папа правит всем миром; разве Бог не может сделать большего!”
  Эти слова настолько успокоили принцессу, что она завела разговор о Тынце и его великолепии. Мазуры были поражены не только богатством аббатства, но и богатством и красотой всей страны, по которой они сейчас ехали. Вокруг было много цветущих деревень; рядом с ними были фруктовые сады, полные деревьев, липовые рощи, на липах гнездились аисты, а под деревьями стояли ульи с соломенными крышами. Вдоль шоссе по обе стороны тянулись поля, засеянные всевозможными зерновыми. Время от времени ветер колыхал неподвижное зеленоватое море зерна, среди которого сияли, как звезды на небе, голубые головки цветов баттона холостяка и светло-красные дикие маки. Далеко за полями виднелись леса, черные вдали, но залитые солнечным светом; тут и там виднелись влажные луга, полные травы и птиц, порхающих вокруг кустов; затем появились холмы с домами; снова поля; и, насколько хватало глаз, страна, казалось, была полна не только молока и меда, но и покоя и счастья.
  “Это сельское хозяйство короля Казимежа, - сказала принцесса. - Должно быть, здесь приятно жить”.
  “Господь Иисус рад видеть такую страну”, - ответил Миколай из Длуголяса.
  “и да пребудет над этим Божье благословение; но как может быть иначе? Когда здесь звонят в колокола, нет такого уголка, где их нельзя было бы услышать! И известно, что ни один злой дух не может вынести звона колоколов, и они вынуждены спасаться в лесах на венгерской границе”.
  “Интересно, - сказала пани Офка, вдова Кристина из Яжомбкова, - как Валгеж Вдали, о котором говорил монах, может появиться в Тынце, где звонят в колокола семь раз в день”.
  Это замечание на мгновение смутило Миколая, который, подумав, тихо сказал:
  “Во-первых, Божьи постановления малоизвестны; и потом, вы должны помнить, что каждый раз, когда он появляется, у него есть особое разрешение”.
  “ Во всяком случае, я рад, что мы не проведем ночь в монастыре. Я бы умер от страха, если бы увидел такого адского великана”.
  “Эй! Я сомневаюсь в этом, потому что говорят, он очень красивый”.
  “Если бы он был очень красив, я бы не захотела поцелуя от такого мужчины, изо рта которого пахнет серой”.
  - Я вижу, что даже когда разговор заходит о дьяволах, ты все равно думаешь о поцелуях.
  При этих словах княгиня, пан Миколай и оба влодика из Богданца расхохотались. Дануся тоже рассмеялась, следуя примеру остальных.
  Но Офка из Яжомбкова повернула свое сердитое лицо к Миколаю из Длуголяса и сказала:
  - Я бы предпочел его тебе.
  “Эй! Не вызывайте волка из леса, - ответил веселый Мазур. - призрак часто бродит по большой дороге, между Краковом и Тынцем, особенно ночью; предположим, он услышит вас и явится вам в виде великана!
  “Пусть чары распространятся на собаку!” - ответил Офка.
  Но в этот момент Мацько из Богданца, который, сидя на высоком жеребце, мог видеть дальше, чем те, кто был в карете, натянул поводья и сказал:
  “О, Бог мой, что же это такое?”
  -Что? - спросиля
  “Какой-то лесной великан приближается!”
  “И слово стало плотью!” - воскликнула принцесса. “Не говори так!”
  Но Збышко привстал на стременах и сказал:
  - Это правда, великан Вальджиерц, никто другой!
  При этих словах кучер придержал лошадей, но, не выпуская поводьев, начал осенять себя крестным знамением, потому что он тоже заметил на противоположном холме гигантскую фигуру всадника.
  Принцесса встала, но теперь она села, и лицо ее изменилось от страха.
  Дануся спрятала лицо в складках платья принцессы. Придворные, дамы и рыбальцы, ехавшие верхом за каретой, услышав зловещее имя, начали окружать карету. Мужчины пытались смеяться, но в их глазах был страх; молодые девушки были бледны; только Миколай из Длуголяса сохранил самообладание и, желая успокоить принцессу, сказал:
  “ Не бойтесь, милостивая госпожа. Солнце еще не село, и даже если бы сейчас была ночь, святой Птоломей справится с Вальгежем.
  Тем временем неизвестный всадник, поднявшись на вершину холма, остановил свою лошадь и замер неподвижно. В лучах заходящего солнца его было видно очень отчетливо; его рост казался больше обычных человеческих размеров. Расстояние, отделявшее его от свиты принцессы, составляло не более трехсот шагов.
  “Почему он останавливается?” - спросил один из рыбальцев.
  “ Потому что мы остановились, ” ответил Мацько.
  “Он смотрит на нас так, словно хочет кого-то выбрать”, - сказал другой рыбалт. - “Если бы я был уверен, что это человек, а не злой дух, я бы пошел и ударил его лютней по голове”.
  Женщины начали громко молиться, но Збышко, желая показать княгине и Данусе свое мужество, сказал:
  “ Я все равно пойду. Я не боюсь Вальжежа!
  Дануся начала кричать: “Збышко! Zbyszko!” Но он выехал вперед и быстро поскакал, уверенный, что даже если он встретит настоящего Вальгежца, то сможет пронзить его насквозь своим копьем.
  Мацько, у которого было острое зрение, сказал:
  “Он кажется великаном, потому что находится на холме. Это какой-то большой человек, но обычный, и больше ничего! Owa! Я тоже пойду, прослежу, чтобы он не поссорился со Збышком.
  Збышко, сидя верхом, раздумывал, следует ли ему немедленно атаковать копьем или сначала поближе рассмотреть человека, стоящего на холме. Он решил сначала осмотреть его и тут же убедил себя, что это лучшая мысль, потому что по мере того, как он приближался, незнакомец начал терять свои необычайные размеры. Это был крупный мужчина, восседавший на крупном коне, который был крупнее жеребца Збышко, но ростом не превышал человека. Кроме того, он был без доспехов, на голове у него была бархатная шапочка в форме колокола; на нем был белый полотняный пыльный плащ, из-под которого виднелось зеленое платье. Стоя на холме, он молился. Очевидно, он остановил свою лошадь, чтобы закончить вечернюю молитву.
  “Это не Вальжерц”, - подумал мальчик.
  Он подошел так близко, что мог дотронуться до неизвестного человека своим копьем. Человек, который, очевидно, был рыцарем, благожелательно улыбнулся ему и сказал:
  “Да будет хвален Иисус Христос!”
  “Во веки веков”.
  - Это внизу двор принцессы Мазовецкой? - спросил я.
  “Да, это так!”
  - Значит, вы родом из Тынца?
  Но ответа он не получил, потому что Збышко был так сильно удивлен, что даже не расслышал вопроса. Мгновение он стоял, как статуя, едва веря собственным глазам, ибо - вот! примерно в половине фарлонга позади неизвестного человека он заметил нескольких солдат на лошадях, во главе которых ехал рыцарь, одетый в полные доспехи, в белой матерчатой мантии с красным крестом на ней и в стальном шлеме с великолепным павлиньим хохолком на гребне.
  “ Рыцарь Креста! ” прошептал Збышко. Теперь он думал, что Бог услышал его молитвы; что он послал ему немецкого рыцаря, о котором он просил в Тынце. Несомненно, он должен воспользоваться Божьей добротой; поэтому без каких—либо колебаний - раньше все эти мысли едва ли приходили ему в голову
  промелькнуло у него в голове, прежде чем его изумление уменьшилось, — он низко склонился в седле, опустил копье и, издав свой фамильный клич:
  “ Грейди! Грейди! ” он со всей скоростью своего коня бросился на рыцаря Креста.
  Этот рыцарь тоже был поражен; он остановил коня и, не опуская копья, посмотрел перед собой, не зная, против него нападают или нет.
  “ Опусти копье! ” крикнул Збышко, уколов своего коня железными наконечниками стремян.
  “ Грейди! Грейди!
  Расстояние, разделявшее их, начало сокращаться. Рыцарь Креста, видя, что атака действительно направлена против него, придержал коня и занес копье. В тот момент, когда копье Збышко почти касалось его груди, сильная рука сломала его, как тростинку; затем та же рука натянула поводья на коня Збышко с такой силой, что конь остановился как вкопанный.
  “ Ты сумасшедший, что ты делаешь? - спросил я. раздался низкий, угрожающий голос: “Вы нападаете на посланника, вы оскорбляете короля!”
  Збышко огляделся и узнал того самого великана, которого он принял за Вальгежа и который напугал принцессу и ее придворных.
  “ Дай мне пойти против немца! Кто ты? ” закричал он, хватая топор.
  “ Убери топор! ради бога! Убери топор, я говорю! Я сброшу тебя с лошади! ” еще более угрожающе крикнул незнакомец. “Вы оскорбили величество короля и будете наказаны”.
  Затем он повернулся к солдатам, ехавшим позади Рыцаря Креста.
  -Иди сюда! - крикнул я.
  В это время появился Мацько, и лицо у него было угрожающее. Он понял, что Збышко вел себя как сумасшедший и что
  последствия этого дела могли быть очень серьезными, но он все равно был готов защищать его. Вся свита незнакомца и рыцаря Креста состояла всего из пятнадцати человек, вооруженных копьями и арбалетами; следовательно, два рыцаря в полных доспехах могли сразиться с ними с некоторой надеждой на победу. Мацько также подумал, что, поскольку им угрожало наказание, возможно, было бы лучше избежать его, победив этих людей, а затем спрятаться где-нибудь, пока буря не утихнет.
  Поэтому лицо его сразу же скривилось, как пасть волка, готового укусить, и, втиснув своего коня между Збышком и лошадью незнакомца, он начал спрашивать, одновременно берясь за меч:
  “ Кто вы такой? Какое право вы имеете вмешиваться?
  “Мое право таково, - сказал незнакомец, - что король доверил мне безопасность окрестностей Кракова, и они называют меня Повала из Тачева”.
  При этих словах Мацько и Збышко взглянули на рыцаря, затем вложили наполовину обнаженные мечи в ножны и опустили головы, но не потому, что испугались, а из уважения к этому знаменитому имени. Повала из Тачева, дворянин из влиятельной семьи и могущественный лорд, владелец больших поместий вокруг Радома, был в то же время одним из самых известных рыцарей в королевстве. Рыбальцы пели о нем в своих песнях, приводя его в пример чести и доблести, восхваляя его имя так же, как имена Завиши из Гарбоу и Фарурея, Скарбека из Горы, Добека из Олесницы, Янко Нансана, Миколая из Москожово и Зандрам
  of Maszkowic. В этот момент он был представителем короля, поэтому напасть на него означало подставить голову под топор палача.
  Мацько, остыв, сказал с глубоким уважением:
  “ Честь и уважение вам, сэр, вашей славе и вашей доблести.
  - И вам честь, сэр, - ответил Повала, - но я предпочел бы познакомиться с вами при менее серьезных обстоятельствах.
  “ Почему? ” спросил Мацько.
  Повала повернулся к Збышко.
  “ Что ты наделал, юнец? Ты напал на посланника на большой дороге в присутствии короля! Знаете ли вы о последствиях такого поступка?”
  “Он напал на посланника, потому что тот был молод и глуп; поэтому действовать ему было легче, чем размышлять”, - сказал Мацько. - Но вы не будете судить его так строго после того, как я расскажу вам всю историю.
  “ Не я буду судить его. Мое дело только заковать его в кандалы.
  “ Это как же так? ” спросил Мацько, снова помрачнев.
  - Согласно приказу короля.
  За этими словами последовала тишина.
  “ Он дворянин, ” сказал наконец Мацько.
  - Тогда пусть он поклянется своей рыцарской честью, что явится ко двору.
  - Клянусь! - воскликнул Збышко.
  “ Очень хорошо. Как они тебя называют?
  Мацько упомянул имя и герб своего племянника.
  - Если ты принадлежишь ко двору принцессы Януш, умоляй ее заступиться за тебя перед королем.
  “ Мы не при ее дворе. Мы возвращаемся из Литвы, от князя Витольда. Для нас было бы лучше, если бы мы никогда не встречали никакого двора! Это несчастье произошло из-за этого”.
  Тут Мацько начал рассказывать о том, что произошло на постоялом дворе; он рассказал о встрече с княгиней и о клятве Збышко. Затем его внезапно охватил гнев против Збышко, чья неосторожность стала причиной их нынешнего ужасного положения; поэтому, повернувшись к нему, он воскликнул:
  “ Я бы предпочел видеть тебя мертвым в Вильно! Что ты наделал, ты, молодой дикий кабан!
  “Ну, - сказал Збышко, “ после обета я молился Господу Иисусу, чтобы он дал мне несколько немцев; я обещал ему подарок; поэтому, когда я увидел павлиньи перья, а также мантию, расшитую крестом, тотчас какой-то голос воскликнул внутри меня: ‘Бей немца! Это чудо!’ Что ж, тогда я бросился вперед; кто бы этого не сделал?”
  “ Послушай, ” перебил Повала, “ я не желаю тебе никакого зла. Я ясно вижу, что этот юноша согрешил скорее по юношескому легкомыслию, чем по злому умыслу. Я буду только рад проигнорировать его поступок и идти вперед, как ни в чем не бывало. Но я не могу этого сделать, пока комтур не пообещает, что не будет жаловаться королю. Умоляй его; может быть, он тоже пожалеет мальчика”.
  “Я предпочитаю предстать перед судом, чем кланяться Кшижаку!"[30] - воскликнул Збышко. “Это не соответствовало бы моему достоинству влодики”.
  Повала из Тачева сурово посмотрел на него и сказал:
  “ Ты поступаешь неразумно. Старики лучше тебя знают, что правильно и что подобает рыцарскому достоинству. Люди слышали обо мне, но я говорю вам, что если бы я поступил так, как вы, мне не было бы стыдно просить прощения за такой проступок”.
  Збышко стало стыдно, но, оглядевшись по сторонам, он ответил:
  “ Земля здесь ровная. Вместо того чтобы просить у него прощения, я бы предпочел сражаться с ним верхом или пешим, до смерти или рабства”.
  “ Ты глуп! ” перебил Мацько. - Значит, ты хочешь сразиться с посланником?
  Тут он повернулся к Повале:
  “ Вы должны извинить его, благородный господин. Он стал диким во время войны. Будет лучше, если он не будет разговаривать с немцем, потому что тот может оскорбить его. Я сделаю это. Я буду умолять его простить. Если этот комтур захочет решить это боем, после того, как его миссия закончится, я встречусь с ним.
  “Он рыцарь из знатной семьи; он не встретится лицом к лицу со всеми”,
  - ответил Повала.
  “ Что? Разве я не ношу пояса и шпор? Даже принц может встретиться со мной.
  “ Это правда; но не говорите ему об этом, пока он сам не упомянет об этом; я боюсь, что он рассердится, если вы это сделаете. Что ж, да поможет вам Бог!”
  - Я собираюсь унизиться ради тебя, - сказал Мацько Збышку.
  “подожди немного!”
  Он подошел к рыцарю Креста, который неподвижно сидел на своем огромном жеребце, похожий на железную статую, и с величайшим безразличием слушал предшествующий разговор. Мацько, выучивший немецкий за время долгих войн, начал объяснять комтуру на его родном языке, что произошло; он извинил мальчика из-за его молодости и буйного нрава и сказал, что мальчику показалось, будто сам Бог послал рыцаря в павлиньем хохолке, и, наконец, он попросил прощения за нанесенный проступок.
  Лицо комтура не дрогнуло. Спокойный и надменный, он смотрел на Мацько своими стальными глазами с большим безразличием, но и с большим презрением.
  Влодика из Богданца заметил это. Его слова оставались вежливыми, но душа начала бунтовать. Он говорил все более принужденно, и его смуглое лицо покраснело. Было видно, что в присутствии этой надменной гордыни Мацько старается сдержать свой гнев.
  Повала, заметив это и имея доброе сердце, решил помочь Мацько. Он научился говорить по-немецки, когда в молодости искал рыцарских приключений при венгерском, бургундском и богемском дворах.
  Поэтому теперь он сказал на этом языке примирительным, но шутливым тоном:
  “ Видите ли, сэр, благородный комтур считает, что все это дело неважное.
  Не только в нашем королевстве, но и в любой другой стране молодежь слегка сумасшедшая; но такой благородный рыцарь не сражается с детьми ни мечом, ни по закону”.
  Лихтенштейн потеребил свои желтые усы и молча двинулся дальше, миновав Мацько и Збышко.
  От страшного гнева волосы у них под шлемами встали дыбом, а руки схватились за мечи.
  “ Подожди, негодяй! ” процедил старший влодыка сквозь стиснутые зубы. “ сейчас я дам тебе клятву. Я разыщу тебя, как только ты выполнишь свою миссию”.
  Но Повала, чье сердце тоже начало обливаться кровью, сказал:
  “ Подождите! Теперь принцесса должна выступить в защиту мальчика, иначе горе ему!
  Сказав это, он последовал за рыцарем Креста, остановил его, и некоторое время они оживленно беседовали. Мацько и Збышко заметили, что немецкий рыцарь смотрит на Повалу не так гордо, как на них, и это рассердило их еще больше. Через некоторое время Повала вернулся и сказал им:
  “ Я пытался заступиться за тебя, но он жестокий человек. Он сказал, что не будет жаловаться королю, если вы сделаете то, что он требует.
  -Что? - спросиля
  Он сказал так: “Я остановлюсь, чтобы поприветствовать принцессу Мазовецкую; пусть они подойдут, спешатся, снимут шлемы и, стоя на земле с непокрытыми головами, попросят у меня прощения”.
  Тут Повала пристально посмотрел на Збышко и добавил:
  — Я знаю, людям благородного происхождения будет трудно это сделать, но я должен предупредить вас, что, если вы откажетесь, никто не знает, что вас может ожидать, возможно, меч палача.
  Лица Мацько и Збышко окаменели. Наступила тишина.
  “Что тогда?” - спросил Повала.
  Збышко ответил спокойно и с большим достоинством, как будто за время этого разговора постарел лет на двадцать:
  “Что ж, Божья мощь превыше всего!”
  - Что вы имеете в виду?
  - Я имею в виду, что даже если бы у меня было две головы и палач собирался отрубить обе, все равно у меня есть только одна честь, которую я не запятнаю.
  Повала посерьезнел и, повернувшись к Мацько, спросил:
  - И что ты на это скажешь?
  “ Я говорю, ” мрачно ответил Мацько, “ что я воспитывал этого юношу с детства.
  От него зависит наша семья, потому что я стар; но он не может сделать то, о чем просит немец, даже если ему придется погибнуть”.
  Тут его мрачное лицо задрожало, и, наконец, его любовь к племяннику вспыхнула с такой силой, что он схватил мальчика на руки и начал кричать:
  “Zbyszku! Zbyszku!"[31]
  Молодой рыцарь был удивлен и, ответив на объятия своего дяди, сказал:
  “ Эй Джей! Я и не знал, что ты так сильно меня любишь.
  “ Я вижу, что вы оба настоящие рыцари, ” сказал Повала. “ и поскольку молодой человек поклялся мне своей рыцарской честью, что явится ко двору, я не стану сажать его в тюрьму; таким людям, как вы, можно доверять. Больше никаких мрачных мыслей! Немец намерен пробыть в Тынце день или два; поэтому у меня будет возможность сначала увидеться с королем, и я постараюсь рассказать ему об этом деле таким образом, чтобы не вызвать его гнева. Я рад, что мне удалось вовремя сломать копье, — большая удача, скажу я вам!”
  Но Збышко сказал:
  “Даже если бы мне пришлось расстаться с жизнью, я хотел бы, по крайней мере, получить удовольствие от того, что переломаю ему кости”.
  “Меня удивляет, что вы, умеющие защищать свою честь, не понимаете, что таким образом опозорите всю нашу нацию!” - нетерпеливо ответил Повала.
  - Я это очень хорошо понимаю, - сказал Збышко, - но все равно сожалею о своей инвалидности.
  Повала повернулся к Мацько:
  “ Знаете ли вы, сэр, что, если этому парню удастся избежать наказания за свой проступок, вам следует надеть ему на голову капюшон, похожий на ястребиный! Иначе он не умрет естественной смертью”.
  - Он сбежит, если вы, сэр, ничего не скажете королю об этом происшествии.
  “ А что нам делать с немцем? Мы не можем связать ему язык.
  “ Это правда! Это правда!
  Разговаривая таким образом, они вернулись к свите принцессы. Слуги Повалы последовали за ними. Издалека среди мазовецких шапок можно было разглядеть трепещущие павлиньи перья рыцаря Креста и его яркий шлем, сияющий на солнце.
  “Странная натура у кшижаков”, - сказал рыцарь из Тачева. “Когда Кшижаку приходится туго, он будет терпелив, как монах-францисканец, смирен, как ягненок, и сладок, как мед; на самом деле, трудно было бы найти лучшего человека. Но дайте ему почувствовать силу за своей спиной; тогда никто не будет более высокомерным и беспощадным. Очевидно, что Бог дал им камни вместо сердец. Я видел много разных народов и часто был свидетелем того, как истинный рыцарь щадил другого, который был слабее, говоря себе: "Моя слава не умножится, если я растопчу этого поверженного врага’. Но в такое время кшижак неумолим. Держите его за горло, иначе горе вам! Что за человек этот посланник! Он хотел не только извинений, но и твоего унижения. Но я рад, что ему это не удалось”.
  - Он подождет! - воскликнул Збышко.
  “Будь осторожна и не показывай ему, что ты встревожена, потому что тогда он обрадуется”.
  После этих слов они подошли к свите и присоединились к княгине
  придворный. Посланник Кшижаков, заметив их, немедленно принял выражение гордости и презрения; но они проигнорировали его. Збышко встал рядом с Данусей и начал рассказывать ей, что с холма виден Краков; в то же время Мацько рассказывал одному из рыбальцев о необычайной силе пана из Тачева, который сломал копье в руке Збышко, как будто это был сухой стебель.
  “ А зачем он его сломал? ” спросил рыбалт.
  “Потому что мальчик в шутку напал на немца”.
  Рыбальт, будучи дворянином, не счел такое нападение шуткой; но, видя, что Мацько говорит об этом легкомысленно, тоже не принял его всерьез. Немец был раздосадован таким поведением. Он взглянул на Мацько и Збышко.
  Наконец до него дошло, что они не собирались спешиваться и не собирались обращать на него никакого внимания. Затем в его глазах сверкнуло что-то похожее на сталь, и он немедленно начал прощаться с принцессой.
  Правитель Тачева не смог удержаться от насмешек над ним и в момент отъезда сказал ему:
  “ Иди без страха, храбрый рыцарь. В стране тихо, и никто на тебя не нападет, разве что какой-нибудь беспечный ребенок.
  - Хотя обычаи этой страны странные, я искал вашего общества, а не вашей защиты, - ответил Лихтенштейн. - Я рассчитываю снова встретиться с вами при дворе и в других местах.
  В последних словах прозвучала скрытая угроза, поэтому Повала серьезно ответил:
  - Если Бог позволит.
  Сказав это, он отдал честь и отвернулся; затем пожал плечами и сказал вполголоса, но достаточно громко, чтобы его услышали те, кто был рядом:
  “ Гонт! Я мог бы снять тебя с седла кончиком своего копья и удерживать в воздухе в течение трех отеческих лет".[32]
  Затем он заговорил с принцессой, с которой был очень хорошо знаком. Анна Данута спросила его, что он делает на шоссе. Он сказал ей, что король приказал ему следить за порядком в окрестностях, пока в Краков едет так много богатых гостей. Затем он рассказал ей о глупом поведении Збышко. Но, решив, что у него будет достаточно времени, чтобы попросить княгиню защитить Збышко, он не стал придавать этому инциденту особого значения, не желая портить веселье. Принцесса посмеялась над мальчиком, потому что ему так хотелось заполучить павлиний хохолок; остальные, узнав о переломе копья, очень восхищались тачевским лордом, тем более что он сделал это только одной рукой.
  И он, будучи немного тщеславным, был доволен, потому что они хвалили его. Наконец он начал рассказывать о некоторых подвигах, прославивших его имя, особенно о тех, которые он совершил в Бургундии, при дворе Филиппа Смелого. Там однажды, во время турнира, он схватил арденнского рыцаря, выдернул его из седла и подбросил в воздух, несмотря на то, что рыцарь был в полных доспехах. За этот подвиг Филипп Смелый подарил ему золотую цепь, а королева - бархатную туфельку, которую он носил на шлеме.
  Услышав это, все были очень поражены, за исключением Миколая из Длуголяса, который сказал:
  “В наши изнеженные времена нет таких сильных мужчин, как во времена моей молодости. Если дворянину сейчас случится разбить кирасу, согнуться
  стреляя из арбалета без помощи рукояти или сгибая кортик между пальцами, он сразу же считает себя очень сильным человеком. Но в былые времена девушки могли совершать такие поступки.
  “Я не отрицаю, что раньше были более сильные люди”, - ответил Повала.
  но даже сейчас есть несколько сильных мужчин. Бог не поскупился на мою силу, но я не считаю себя сильнейшим в этом королевстве. Ты когда-нибудь видел Завишу из Гарбоу? Он может превзойти меня”.
  “ Я видел его. У него плечи широкие, как крепостной вал.
  “А Добко из Олесницы? Однажды на турнире, устроенном рыцарями Креста в Торуни, он победил двенадцать рыцарей во славу себя и нашей нации”.
  “ Но наш Мазур, Сташко Чолек, был сильнее, сэр, чем вы или ваши Завиша и Добко. Говорят, что он взял в руку колышек, сделанный из зеленого дерева, и выжал из него сок".[33]
  “ Я сам могу выжать сок, - сказал Збышко. И прежде чем кто-либо успел попросить его доказать это, он сломал ветку, на которую так сильно нажал, что
  из него действительно начал сочиться сок.
  “Эй, Господи! - воскликнул Офка из Яжомбкова. - не ходи на войну; было бы жаль, если бы такой человек погиб до женитьбы”.
  “ Действительно, было бы жаль! ” ответил Мацько, внезапно погрустнев.
  Но Миколай из Длуголяса рассмеялся, как и принцесса. Остальные, однако, хвалили силу Збышка, а поскольку в те времена мощь ценилась выше любого другого качества, молодые девушки закричали Данусе:
  “Радуйся!” Она была рада, хотя тогда не могла понять, какую пользу получит от этого куска прессованного дерева. Збышко, напрочь забывший о кшижаке, теперь выглядел таким гордым, что Миколай из Длуголяса, желая обуздать свою гордыню, сказал:
  “ Есть люди получше тебя, поэтому не гордись так своей силой. Я этого не видел, но мой отец был свидетелем чего-то более сложного, что произошло при дворе римского императора Карла. Король Казимир отправился нанести ему визит, и с ним отправились многие придворные.
  Среди этих придворных был Сташко Чолек, сын Войеводы[34] Анджея, который был известен своей силой. Император начал хвастаться, что у него есть чех, который может задушить медведя. У них была выставка, и чех задушил двух медведей подряд. Наш король, не желая отставать, сказал:
  ‘ Но он не может победить моего Чолека. Они договорились, что проведут бой через три дня. Пришло много дам и знаменитых рыцарей, и чех и Чолек сцепились во дворе замка; но состязание длилось недолго; едва они сошлись, как Чолек сломал чеху хребет, раздробил все его ребра и оставил его мертвым к вящей славе короля.
  [35] С тех пор они называют его Ломиньятом.[36] Однажды он поставил без посторонней помощи колокол, который двенадцать человек не смогли сдвинуть с места".[37]
  - Сколько ему было лет? - спросил Збышко.
  “Он был молод!”
  Тем временем Повала из Тачева, ехавший по правую руку от принцессы, наклонился к ней и рассказал правду о важности приключения Збышко и попросил ее поговорить с королем от имени Збышко. Княгиня, любившая Збышко, восприняла это известие с грустью и очень встревожилась.
  “Епископ Краковский - мой друг, - сказал Повала. - Я попрошу его, а также королеву заступиться; но чем больше у него защитников, тем лучше будет для мальчика”.
  “Если королева пообещает сказать хоть слово в его пользу, ни один волос не упадет с его головы”, - сказала Анна Данута. “Король боготворит ее за ее набожность и за ее приданое, и особенно теперь, когда с нее снят позор бесплодия. Но любимая сестра короля, принцесса Земовит, живет в Кракове; ты должен отправиться к ней. Со своей стороны, я сделаю все, что в моих силах, но принцесса - его родная сестра, а я всего лишь его двоюродная сестра.
  - Король тоже любит вас, милостивая госпожа.
  “ Да, но не так сильно, ” ответила она с некоторой грустью. “ Для меня звено, для нее целая цепь; для меня лисья шкурка, для нее соболиная. Никого из своих родственников он не любит так сильно, как Александру.
  Разговаривая таким образом, они приближались к Кракову. Шоссе, которое было забито по дороге из Тынца, здесь было еще более забито. Они встречали соотечественников, идущих со своими слугами в город, иногда вооруженных, а иногда в летней одежде и соломенных шляпах. Некоторые из них были верхом; некоторые путешествовали в экипажах со своими женами и дочерьми, которые хотели увидеть долгожданные турниры. В некоторых местах вся дорога была забита купеческими повозками, которые не могли проехать через Краков, пока не была уплачена пошлина. В этих повозках везли воск, зерно, соль, рыбу, кожи, пеньку и древесину. Другие прибыли из города, нагруженные тканями, бочонками с пивом и разными товарами. Теперь можно было очень хорошо разглядеть Краков; королевские сады, дома лордов и бюргеров окружали город; за ними виднелись стены и башни церквей. Чем ближе они подходили
  чем ближе к городу, тем больше было машин, и у ворот было почти невозможно проехать.
  “ Что за город! Подобного ему нет в мире, - сказал Мацько.
  “Здесь всегда как на ярмарке”, - ответил один из рыбалтов. - “Давно вы здесь не были, сэр?”
  “Очень давно. Я удивляюсь этому так же сильно, как если бы увидел это сейчас впервые, потому что мы возвращаемся из дикой страны”.
  - Говорят, что Краков очень вырос со времен короля Ягайло.
  Это было правдой; после того, как великий князь Литвы взошел на трон, огромные литовские и российские страны были открыты для торговли; из-за этого население, богатство и постройки города увеличились, и он стал одним из самых важных городов в мире.
  “Города рыцарей Креста тоже очень красивы”, - сказал более крупный рыбалт.
  “ Если бы только нам удалось захватить одного из них, ” сказал Мацько. - Достойная добыча нам досталась бы!
  Но Повала из Тачева думал о другом, а именно о Збышке, который был в опасности из-за своей глупой слепой ярости. Однако у пана Тачевского, свирепого и неумолимого во время войны, в могучей груди было сердце голубя; он лучше других понимал, какое наказание ожидает преступника, и потому жалел его.
  “Я все думаю и думаю, ” снова обратился он к принцессе, “ рассказывать ли королю о случившемся или нет. Если Кшижак не будет жаловаться, дела не будет; но если он будет жаловаться, возможно, было бы лучше рассказать обо всем королю заранее, чтобы он не рассердился”.
  “Если у Кшижака будет возможность кого-то погубить, он это сделает”,
  ответила принцесса: “Но я скажу этому молодому человеку, чтобы он присоединился к нашему двору.
  Возможно, король будет более снисходителен к кому-нибудь из наших придворных.
  Она позвала Збышко, который, получив объяснение своего положения, спрыгнул с лошади, поцеловал ей руки и с величайшим удовольствием стал одним из ее придворных, не столько для большей безопасности, сколько потому, что теперь он мог оставаться поближе к Данусе.
  Повала спросил Мацько:
  - Где ты остановишься? - спросил я.
  “ В гостинице.
  - Сейчас нет места ни в одной гостинице.
  - Тогда мы пойдем к купцу Амиледжу, он мой знакомый, возможно, он позволит нам переночевать в его доме.
  Примите гостеприимство в моем доме. Ваш племянник может остановиться у принцессы
  придворные в замке; но для него будет лучше не приближаться к королю.
  То, что человек делает в первом пароксизме гнева, он не стал бы делать впоследствии.
  Со мной тебе будет удобнее и безопаснее.
  Мацько забеспокоился, потому что Повала так много думал об их безопасности; он с благодарностью поблагодарил Повалу, и они вошли в город. Но тут они оба, так же как и Збышко, на время забыли об опасности перед лицом чудес, которые они увидели перед собой. В Литве и на границе они видели только отдельные замки, и единственным сколько-нибудь важным городом, который они знали, был Вильно, плохо построенный и разрушенный город; но здесь многие купеческие дома были более великолепны, чем дворец великого князя в Литве. Это правда, что там было много деревянных домов; но даже они поражали высотой своих стен и крыш, а также окнами, сделанными из стеклянных шаров, оправленных в свинец, которые так отражали лучи заходящего солнца, что можно было подумать, что в домах горит огонь. На улицах рядом с рыночной площадью было много богато украшенных домов из красного кирпича или камня. Они стояли бок о бок, как солдаты; некоторые из них были широкими, другие - узкими; но все высокие, со сводчатыми залами, очень часто со знаком Страстей Господа нашего Иисуса Христа или изображением Пресвятой Девы над дверью. Там было несколько улиц, на которых виднелись два ряда домов, над ними полоска голубого неба, между ними дорога, вымощенная камнями; а по обеим сторонам, насколько хватало глаз, виднелись магазины.
  Они были полны лучших заморских товаров, на которые Мацько, привыкший к войне и захвату добычи, смотрел с тоской. Но еще больше оба были поражены при виде общественных зданий; церковь Панны Марии на площади; сукеннице;[38] ратуша с ее гигантским погребом, в котором продавали пиво из Свидницы; другие церкви, склады сукна, огромный “меркаторий”, предназначенный для иностранных купцов; затем здание, в котором находились общественные весы, бани, бондарные, восковые, серебряные и золотые мастерские,
  пивоварни, горы бочек вокруг так называемого Шротамто - словом, богатство, которое человек, не знакомый с городом, пусть даже состоятельный владелец гродека, даже представить себе не мог.
  Повала проводил Мацько и Збышко в свой дом на улице Святой Анны, выделил им большую комнату, порекомендовал их своим щитоносцам, а затем отправился в замок, откуда вернулся к ужину довольно поздно вечером.
  Несколько друзей сопровождали его, и они наслаждались обильной трапезой из вина и мяса. Один только хозяин был опечален. Когда, наконец, гости разошлись, он сказал Мацько:
  “Я разговаривал с каноником, сведущим в письменной форме и законе, который говорит, что оскорбление посланника карается смертной казнью. Поэтому молись Богу, чтобы кшижак не пожаловался”.
  Услышав это, оба рыцаря, которые во время пира превзошли других гостей в веселье, удалились с опечаленными сердцами. Мацько даже не мог заснуть, и через некоторое время, когда они уже лежали в постели, он сказал своему племяннику:
  “Zbyszku?”
  -Что? - спросиля
  - Я все обдумал и не думаю, что они тебя казнят.
  “ Ты так не думаешь? ” сонным голосом спросил Збышко.
  Отвернувшись к стене, он крепко заснул, потому что очень устал.
  На следующий день оба влодика из Богданца отправились с Повалой на утреннюю мессу в кафедральный собор, чтобы собраться для богослужения, а также посмотреть на двор и гостей, прибывших в замок. На самом деле, по пути Повала встретил много знакомых, и среди них нескольких рыцарей, известных у себя дома и за рубежом. На них Збышко смотрел с восхищением, обещая себе, что если он избежит смерти за оскорбление Лихтенштейна, то постарается соперничать с ними в галантности и во всех рыцарских добродетелях. Один из этих рыцарей, Топорчик, родственник кастеляна Кракова, рассказал им, что Войцех Ястшембец вернулся из Рима, куда его отправили к папе Бонифацию IX.
  с приглашением короля на крестины в Кракове. Бонифаций принял
  приглашение; и хотя было сомнительно, сможет ли он приехать лично, он уполномочил посланника стать крестным отцом будущего ребенка от его имени; и он попросил, чтобы ребенку было дано имя Бонифаций или Бонифация в доказательство его особой любви к королю и королеве.
  Они также говорили о приезде венгерского короля Сигизмунда; они положительно ожидали его, потому что он всегда приезжал, приглашенный или нет, всякий раз, когда появлялась возможность для пиров и турниров. Все это ему очень нравилось, потому что он хотел прославиться на весь мир как правитель, певец и первый среди рыцарей. Повала, Завиша из Гарбова, Добко из Олесницы, Назан и другие люди того же ранга с улыбкой вспоминали, что во время первого визита Сигизмунда король Владислав в частном порядке попросил их не нападать на него слишком яростно, а пощадить “венгерского гостя”, чье тщеславие, известное всему миру, заставляло его плакать в случае поражения. Но наибольший интерес у рыцарей вызвали дела Витольда. Они рассказывали чудесные истории о великолепии этой колыбели, сделанной из чистого серебра, которую литовские князья и бояре[39] привезли в подарок от Витольда и его жены Анны. Мацько рассказал о предполагаемом грандиозном походе против татар. Поход был почти готов, и огромная армия уже двинулась на восток, в сторону Руси. Если бы она увенчалась успехом, то распространила бы господство царя почти на половину мира, на неизвестные азиатские страны, на границу Персии и на берега Арала.
  Мацько, который раньше служил под началом Витольда и знал его планы, мог рассказать о них так точно и даже так красноречиво, что еще до того, как зазвонили колокола к мессе, вокруг него образовался большой круг любопытствующих. Он сказал, что речь шла просто о крестовом походе. “Сам Витольд, ” сказал он, “ хотя они называют его великим князем, правит Литвой властью Ягайло; он всего лишь наместник, поэтому слава будет принадлежать королю. Что
  слава придет к новокрещеным литовцам и к могуществу Польши, когда объединенные армии понесут крест в те страны, где имя Спасителя если и упоминают, то только для того, чтобы богохульствовать! Когда польская и литовская армии вернут Тохтамышу капчакский трон, он признает себя “сыном” короля Владислава и пообещал поклониться кресту со всей Злота-Ордой”.
  Люди слушали Мацько с большим вниманием, но многие не совсем понимали, каким людям Витольд намеревался помочь и против кого он намеревался воевать; поэтому кто-то спросил:
  “Скажите точно, с кем предстоит война?”
  “ С кем? С Тимуром Хромым! ” ответил Мацько.
  На мгновение воцарилось молчание. Это правда, что восточные рыцари часто слышали названия Золотого, Синего, Азовского и других орденов; но они не были знакомы с гражданскими войнами татар. Тем не менее в Европе не было ни одного человека, который не слышал бы об ужасном Тимуре Хромом, или Тамерлане. Это имя звучало с не меньшим страхом, чем в древности имя Аттилы. Он был “владыкой мира” и “владыкой веков”; правителем двадцати семи покоренных государств: правителем Московской Руси; правителем Сибири и Китая до Индии; Багдада, Исфахана, Алепа,
  Дамаск— чья тень падала на пески Аравии, на Египет и Босфор в греческой империи; он был истребителем человечества; ужасным строителем пирамид, сложенных из человеческих черепов; он был победителем во всех битвах, никогда не побежденным ни в одной, “господином душ и тел”.
  Тохтамыш был посажен им на трон Золотой и Голубой Орденов[40] и признан "сыном”. Но когда его суверенная власть распространилась от Арала до Крыма, на большее количество земель, чем было в остальной Европе, “сын” захотел быть независимым правителем. За это он был свергнут со своего трона “одним пальцем” грозного отца; он сбежал к литовскому правителю и попросил его о помощи. Витольд решил восстановить его на троне, но для этого необходимо было соперничать с правящим миром Тимуром Хромым.
  По этим причинам его имя произвело большое впечатление на собравшихся, и после короткого молчания один из старейших рыцарей, Казко из Яглова, сказал:
  “Трудное дело!”
  “И за пустяк”, - сказал благоразумный Миколай из Длуголяса. - Какая нам разница, будет ли Тохтамыш или какой-нибудь Кутлук править сынами Велиала, живущими за пределами десятой земли?
  “ Тохтамыш обратится в христианскую веру, ” ответил Мацько.
  “ Захочет или не захочет! Можно ли доверять братьям-собакам, которые не исповедуют Христа?”
  “Но мы готовы отдать свои жизни за имя Христа”, - ответил Повала.
  “И за рыцарскую честь”, - добавил Топорчик, родственник кастеляна;
  однако среди нас есть такие, кто не пойдет. У господаря Войеводы Спитко из Мельштына есть молодая и любимая жена, но он уже присоединился к князю Витольду.
  “Неудивительно, - добавил Яско Насзан. - какой бы ужасный грех ни был на твоей душе, прощение и спасение гарантированы тем, кто сражается в такой войне”.
  “И слава на века”, - сказал Повала из Тачева. “Тогда давайте начнем войну, и будет лучше, если это будет великая война. Тимур покорил весь мир
  и подчиняет себе двадцать семь штатов. Для нашей нации будет честью, если мы победим его”.
  “Почему бы и нет?” - ответил Топорчик. “Даже если он владеет сотней королевств, пусть другие боятся его, а не мы! Ты говоришь мудро! Давайте соберем вместе десять тысяч хороших копейщиков, и мы обойдем весь мир”.
  “ А какая нация должна побеждать Хромых, если не наша?
  Так беседовали рыцари. Теперь Збышко жалел, что не отправился с Витольдом в дикие степи. Но когда он был в Вильно, он хотел увидеть Краков и его двор и принять участие в турнирах; но теперь он боится, что здесь, при дворе, его ждет позор, в то время как там, в степи, даже в самом худшем случае, он нашел бы славную смерть.
  Но престарелый Казко из Яглова, которому было сто лет и чей здравый смысл соответствовал его возрасту, обескуражил ревностных рыцарей.
  “Вы глупы!” - сказал он. “Возможно ли, что ни у кого из вас нет бороды, что образ Христа говорил с королевой?" Если сам Спаситель снизойдет до
  такая фамильярность, тогда почему Святой Дух, который является третьим лицом Троицы, будет менее добр к ней? Поэтому она видит будущие события так, как если бы они проходили перед ней, и она так сказала: ”
  Здесь он ненадолго остановился, покачал головой, а затем сказал:
  - Я забыл, что она предсказала, но скоро вспомню.
  Он начал думать, а они молча ждали, потому что в народе верили, что королева может видеть будущее.
  “ Ага! ” сказал он наконец. “ Теперь я вспомнил! Королева сказала, что если каждый рыцарь пойдет с Витольдом против Хромого, то языческая власть будет уничтожена. Но все не могут пойти из-за нечестности христианских лордов. Мы обязаны охранять границы от нападений чехов и венгров, а также от нападений Ордена, потому что мы не можем доверять никому из них. Поэтому, если Витольд пойдет только с горсткой польских воинов, то Тимур Хромой или его воеводы, придя с бесчисленным войском, победят его”.
  “Но сейчас у нас мир, ” сказал Топорчик, - и Орден окажет некоторую помощь Витольду. Рыцари Креста не могут действовать иначе, хотя бы для видимости и для того, чтобы показать святому отцу, что они готовы сражаться с язычниками. Придворные говорят, что Куно фон Лихтенштейн приехал не только на крестины, но и посоветоваться с королем”.
  “ Вот он! ” воскликнул изумленный Мацько.
  “ Верно! ” сказал Повала, поворачивая голову. “ Да поможет мне Бог, это он! Он недолго пробыл у настоятеля.
  “ Он торопится, ” мрачно ответил Мацько.
  Мимо них прошел Куно фон Лихтенштейн. Мацько и Збышко узнали его по кресту, вышитому на его мантии; но он не узнал ни одного из них, потому что видел их раньше в шлемах. Проходя мимо, он кивнул Повале из Тачева и Топорчику; затем со своими щитоносцами величественно поднялся по лестнице собора.
  В этот момент зазвонили колокола, распугивая стаи голубей и галок и возвещая, что скоро начнется месса. Мацько и Збышко вошли в церковь вместе с остальными, обеспокоенные быстрым возвращением Лихтенштейна. Старшему влодике было очень не по себе, но внимание молодого привлек королевский двор. Его окружали известные люди, прославившиеся на войне и в совете. Многие из тех, благодаря чьей мудрости был спланирован и осуществлен брак великого князя литовского с молодой и прекрасной королевой Польши, теперь были мертвы; но некоторые из них все еще были живы, и на них все смотрели с величайшим уважением. Молодой рыцарь не мог в достаточной мере восхититься великолепной фигурой Ясько Тенчинского, кастеляна Кракова, в котором суровость сочеталась с достоинством и честностью; он восхищался мудрыми лицами советников и властными лицами рыцарей, чьи волосы были ровно подстрижены на лбу и спадали длинными локонами по бокам и спине. Некоторые из них носили сетки, другие - ленты, чтобы поддерживать волосы в порядке. Иностранные гости, венгерские и австрийские, и их сопровождающие были поражены большой элегантностью костюмов; литовские князья и бояре, несмотря на летнюю жару, были помпезно одеты в дорогие меха; русские князья носили просторные строгие платья, и на заднем плане они выглядели как византийские картины. С величайшим любопытством Збышко ожидал появления короля и королевы. Он направился к партеру, за которым виднелись красные бархатные подушки у алтаря, на которых король и королева преклоняли колени во время мессы.
  Он не заставил себя долго ждать; король вошел первым, через дверь ризницы, и еще до того, как он подошел к алтарю, можно было хорошенько рассмотреть его. У него были длинные, темные, растрепанные волосы; его лицо было худым и чисто выбритым; у него был большой заостренный нос и несколько морщинок вокруг рта. Его глаза были маленькими,
  темный и сияющий. На его лице было доброе, но осторожное выражение, как у человека, который, благодаря счастливой случайности поднявшись до положения, далеко превзошедшего его ожидания, вынужден постоянно думать, соответствуют ли его действия его достоинству, и который боится злонамеренной критики. Это также было причиной того, что в его лице и движениях сквозило определенное нетерпение. Было очень легко понять, что его гнев будет внезапным и ужасным. Это был тот самый принц, который, разгневанный мошенничеством рыцарей Креста, крикнул вслед их посланнику: “Ты пришел ко мне с пергаментом, но я приду к тебе с копьем!”
  Но теперь эта естественная горячность была сдержана великим и искренним благочестием.
  Он подал хороший пример не только недавно обращенным литовским князьям, но даже польским пановам, набожным на протяжении многих поколений. Часто король опускался на колени, для большего умерщвления плоти, на голые камни; часто, подняв руки, он держал их поднятыми, пока они не опускались от усталости. Он посещал по меньшей мере три мессы в день. После мессы он вышел из церкви, словно только что пробудившийся ото сна, успокоенный и кроткий. Придворные знали, что сейчас самое подходящее время попросить у него либо прощения, либо подарка.
  Ядвига тоже вошла через дверь ризницы. Увидев ее входящей, рыцари, стоявшие возле партера, немедленно преклонили колени, хотя месса еще не началась, добровольно отдавая ей дань уважения как святой. Збышко сделал то же самое; никто в этом собрании не сомневался, что он действительно видел святого, чье изображение когда-нибудь украсит церковные алтари. Помимо уважения к королеве, они почти боготворили ее из-за ее религиозной и святой жизни. Сообщалось, что королева могла творить чудеса. Они говорили, что она могла исцелять больных, прикасаясь к ним рукой; что люди, которые не могли
  они не могли пошевелить ни ногами, ни руками после того, как надели платье, которое носила королева. Заслуживающие доверия свидетели подтвердили, что они собственными ушами слышали, как Христос говорил с ней из алтаря. Иностранные монархи поклонялись ей на коленях, и даже орден рыцарей Креста уважал ее и боялся оскорбить. Папа Бонифаций IX.
  назвал ее благочестивой и избранной дочерью церкви. Мир смотрел на ее деяния и помнил, что это дитя андеграундного[41] дома и польских пястов[42], эта дочь могущественного Людовика, воспитанница самого изысканного двора, а также одна из красивейших женщин на земле, отказалась от счастья, отреклась от своей первой любви и, будучи королевой, вышла замуж за
  “дикий” литовский князь, чтобы с его помощью привести ко кресту последний языческий народ в Европе. То, что не могло быть достигнуто силами всех немцев, морем пролитой крови, было сделано одним ее словом. Никогда слава апостола не сияла над более молодым и очаровательным челом; никогда апостольство не соединялось с равным самоотречением; никогда красота женщины не была озарена такой ангельской добротой и такой тихой грустью.
  Поэтому менестрели пели о ней при всех европейских дворах; рыцари из самых отдаленных стран приезжали в Краков, чтобы увидеть эту “королеву Польши”; ее собственный народ любил ее, как зеницу ока, и их могущество и слава возросли благодаря ее браку с Ягайло. Только одно великое горе нависло над ней и над нацией: в течение долгих лет у этого Божьего дитя не было потомства.
  Но теперь эта печаль прошла, и радостная весть о Божьем благословении на королеву молниеносно пронеслась от Балтики до Черного моря, а также до Карпат[43] и наполнила радостью все народы этого могущественного королевства. Во всех
  при иностранных дворах, за исключением столицы рыцарей Креста, новость была принята с удовольствием. В Риме пели "Te Deum”. В провинциях Польши было твердо установлено убеждение, что все, что связано со “Святой дамой”
  если бы я попросил Бога, то получил бы это.
  Поэтому к ней приходили люди, чтобы умолять ее, чтобы она попросила здоровья для них; приходили посланцы из провинций и из других стран, чтобы попросить ее помолиться в соответствии с их нуждами, либо о дожде, либо о хорошей погоде для сбора урожая; о удачном времени переезда; об изобильной рыбной ловле в озерах или о дичи в лесах.
  Те рыцари, живущие в замках и гродеках на границе, которые по обычаю, усвоенному от немцев, стали разбойниками или вели войну между собой, по приказу королевы вложили свои мечи в ножны, освободили своих пленников без выкупа, вернули украденные стада и дружески пожали друг другу руки. Всевозможные невзгоды, всевозможная нищета толпились у ворот ее замка в Кракове. Ее чистый дух проникал в человеческие сердца, смягчал тяжелую участь крепостных, великую гордыню лордов, несправедливую суровость судей и парил, как голубь счастья, как ангел справедливости и мира, над всей страной.
  Неудивительно поэтому, что все с трепетными сердцами ожидали дня благословения.
  Рыцари внимательно присмотрелись к фигуре королевы, чтобы понять, смогут ли они определить, как долго им придется ждать будущего наследника престола. Епископ Краковский Выш, который также был самым способным врачом в стране и известным даже за рубежом, не объявил, когда произойдут роды. Они делали кое-какие приготовления, но в то время было принято начинать все празднества как можно раньше и растягивать их на недели. На самом деле фигура дамы, хотя и немного округлилась, до сих пор сохраняла свое былое величие. Она была одета с чрезмерной простотой. Раньше, воспитанная при блестящем дворе и будучи красивее любой из современных принцесс, она любила дорогие ткани, цепочки, жемчуга, золотые браслеты и кольца; но теперь и даже в течение нескольких прошедших лет она не только носила платье монахини, но даже закрывала лицо, опасаясь, что мысли о ее красоте могут пробудить в ней мирское тщеславие. Напрасно Ягайло, узнав о ее состоянии, в порыве радости приказал украсить ее спальню парчой и драгоценными камнями. Отказавшись от всякой роскоши и помня, что время заточения часто является временем смерти, она решила, что не среди драгоценностей, а в тихом смирении она должна получить благословение, которое Бог обещал послать ей.
  Тем временем золото и драгоценности пошли на основание колледжа и отправку новообращенных литовских юношей в зарубежные университеты.
  Королева согласилась только сменить свое монашеское платье, и с тех пор, как надежда на материнство сменилась твердой уверенностью, она не закрывала лицо, думая, что платье кающейся грешницы больше не подобает.
  Поэтому теперь все с любовью смотрели на это прекрасное лицо, которому ни золото, ни драгоценные камни не могли придать никакого очарования. Королева медленно прошла от двери ризницы к алтарю, подняв глаза, держа в одной руке книгу, в другой четки. Збышко увидел лилейное личико, голубые глаза и ангельские черты, полные покоя, доброты и милосердия, и его сердце затрепетало от волнения. Он знал, что по Божьему повелению он должен любить короля и королеву, и он делал это по-своему; но теперь его сердце переполнилось великой любовью, которая пришла не по приказу, а вспыхнула подобно пламени; его сердце также было наполнено величайшим поклонением, смирением и желанием жертвы. Молодой влодыка Збышко был порывист, поэтому им немедленно овладело желание каким-то образом проявить эту любовь и рыцарскую верность; совершить для нее какой-нибудь подвиг; куда-то помчаться, кого-то завоевать и рискнуть ради всего этого собственной жизнью. “Мне лучше пойти с князем Витольдом, - сказал он себе, - потому что как я могу служить святой госпоже, если здесь нет войны”. Он не переставал думать о том, что можно служить и другими способами, так же как мечом, копьем или топором; он был готов в одиночку атаковать всю мощь Тимура Хромого. Ему хотелось вскочить на своего чарджера сразу после мессы и начать что-нибудь делать. Что? Он и сам не знал. Он знал только, что не может ничего удержать, что его руки горят и вся его душа в огне.
  Он совершенно забыл о грозившей ему опасности. Он даже забыл о Данусе, а когда вспомнил о ней, услышав пение детей в церкви, то почувствовал, что эта любовь была чем-то другим. Он обещал Данусе верность; он обещал ей трех немцев и сдержит свое обещание. Но королева превыше всех женщин. Пока он думал, как
  многих людей он хотел бы убить ради королевы, он видел полки доспехов, шлемов, страусовых перьев, павлиньих гребней, и он чувствовал, что даже этого будет мало по сравнению с его желанием.
  Он постоянно смотрел на нее, размышляя с переполненным сердцем, как он мог бы почтить ее молитвой, потому что он думал, что нельзя произнести обычную молитву за королеву. Он мог бы сказать: Pater noster, qui es in coelis, sanctificetur nomen Tuum, потому что некий францисканский монах научил его этому в Вильно; но, возможно, сам францисканец не знал большего; возможно, Збышко забыл; но несомненно, что он не смог бы процитировать “Отче наш” полностью. Но теперь он начал повторять эти несколько слов, которые в его душе имели следующее значение: “Дай нашей возлюбленной леди крепкого здоровья, долгих лет жизни и большого счастья; заботься о ней больше, чем о ком-либо другом”.
  Поскольку это повторил человек, над головой которого было приостановлено наказание, следовательно, во всей церкви больше не было искренней молитвы.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА V.
  После мессы Збышко подумал, что если бы он только мог упасть на колени перед королевой и целовать ее ноги, то ему было бы все равно, что будет потом.
  Но после первой мессы королева удалилась в свои апартаменты. Обычно она ничего не ела до полудня и не присутствовала на веселом завтраке, во время которого на потеху королю выступали жонглеры и шуты. Пришел старый влодыка из Длуголяса и позвал Збышко к княгине.
  “ Ты будешь прислуживать нам с Данусей за столом в качестве моего придворного, ” сказала принцесса. “Может случиться, что ты угодишь королю каким-нибудь шутливым словом или поступком, и кшижак, если узнает тебя, не пожалуется королю, видя, что ты прислуживаешь мне за королевским столом”.
  Збышко поцеловал княгине руку. Затем он повернулся к Данусе; и хотя он был более привычен к битвам, чем к придворным манерам, все же он, очевидно, знал, что подобает рыцарю, когда он утром видит даму своих мыслей; он отступил, изобразил удивление и, перекрестившись, воскликнул:
  “Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!”
  Дануся, глядя на него своими голубыми глазами, спросила:
  - Почему ты осеняешь себя крестным знамением, Збышко, после окончания мессы?
  - Потому что за прошлую ночь твоя красота настолько возросла, что я поражен!
  Миколай из Длуголяса, которому не нравились новые, иностранные рыцарские обычаи, пожал плечами и сказал:
  “Не теряй времени, рассказывая ей о ее красоте! Она всего лишь куст, едва выросший из почвы”.
  При этих словах Збышко злобно посмотрел на него.
  “Ты должен быть осторожен, называя ее ”кустиком“, - сказал он, побледнев от гнева. - Если бы ты был моложе, я бы немедленно вызвал тебя на поединок и сражался бы до тех пор, пока ты или я не были бы мертвы!”
  “ Молчи, безбородый мальчишка! Я справлюсь с тобой даже сегодня!
  “ Успокойся! ” сказала принцесса. “ Вместо того чтобы думать о собственной опасности, ты ищешь ссоры! Я бы предпочел найти для Дануси более стойкого рыцаря. Если ты хочешь взбивать пену, иди куда хочешь, но ты нам здесь не нужен.
  Збышко смутился от слов принцессы и начал извиняться. Но про себя он подумал, что если бы у пана Миколая из Длуголяса был взрослый сын, то когда-нибудь он бросил бы ему вызов и не простил бы Миколая за то, что тот назвал ее “буш”. Теперь он решил вести себя тихо, находясь в королевском замке, и никого не провоцировать, только в случае крайней необходимости.
  Звук рога возвестил о том, что завтрак готов; поэтому принцесса Анна, взяв Данусю за руку, направилась в покои короля, где в ожидании ее прибытия стояли светские сановники и рыцари.
  Принцесса Земовита вошла первой, потому что, будучи сестрой короля, она занимала более высокое место за столом. Вскоре зал наполнился гостями, сановниками и рыцарями. Король сидел в верхнем конце стола,
  рядом с ним был Войцех Ястшембец, епископ Краковский, епископ, хотя и уступавший по рангу другим священникам в митрах, сидел по правую руку от короля, потому что он был посланником папы римского. Две принцессы заняли следующие места. Рядом с Анной Данутой в большом кресле удобно расположился бывший архиепископ Гнезно Ян. Он был потомком шлонских Пястов и сыном Болко, князя Опольского.
  Збышко слышал о нем при дворе Витольда; и теперь, стоя позади принцессы и Данусии, он узнал архиепископа по пышным волосам, которые, будучи завитыми, делали его голову похожей на кропидло.[45]
  По этой причине при дворах польских князей его называли “Кропидло”, а рыцари Креста дали ему имя “Грапидла”. Он был известен своей веселостью и легкомысленными манерами. Получив назначение на архиепископство Гнезно, вопреки желанию короля, он завладел им с помощью военной силы; за этот поступок он был лишен своего сана. Затем он присоединился к рыцарям Креста, которые отдали ему бедное епископство Каменец в Поморье. Затем он пришел к выводу, что лучше быть дружелюбным с могущественным королем; он попросил у него прощения, вернулся в страну и теперь ждал, когда освободится вакансия, надеясь, что милосердный господь позволит ему занять ее. Как показало будущее, он не ошибся.
  Тем временем он пытался завоевать сердце короля веселыми забавами. Но ему по-прежнему нравились рыцари Креста. Даже сейчас, при дворе Ягайло, где его не слишком приветствовали сановники и рыцари, он искал общества Лихтенштейна и с удовольствием сидел рядом с ним за столом.
  Збышко, стоявший за креслом принцессы, был так близко к Кшижаку Лихтенштейну, что мог бы дотронуться до него рукой. На самом деле, его пальцы начали подергиваться, но он поборол свою порывистость и не позволил себе никаких дурных мыслей. Но он не мог удержаться от нетерпеливого взгляда на голову и плечи Лихтенштейна, пытаясь решить, стал бы он это делать
  нелегко было бы сразиться с ним, если бы они встретились либо на войне, либо в единоборстве.
  Он пришел к выводу, что победить немца будет нетрудно. Плечевые кости Кшижака казались довольно крупными под его одеждой из серого сукна; но он был всего лишь слабаком по сравнению с Повалой или с Пашко Злодзеем из Бискупице, или с обоими самыми известными Сулимчиками, или с Кшоном из Козегловы, или со многими другими рыцарями, сидевшими за королевским столом.
  На этих рыцарей Збышко смотрел с восхищением и завистью; но его внимание привлекли также действия короля, который в этот момент собрал пальцами волосы и заправил их за уши, как будто ему не терпелось позавтракать. Его взгляд на мгновение остановился на Збышке, и при этих словах молодому рыцарю стало страшно, он испугался, что, возможно, ему придется встретиться лицом к лицу с разгневанным королем. Это был первый раз, когда он серьезно задумался о последствиях своего опрометчивого поступка. До сих пор это казалось ему чем-то далеким, а потому не заслуживающим печали.
  Немец не знал, что тот юноша, который так смело напал на него на шоссе, был так близко. Начался завтрак. Они принесли котлету, так сильно приправленную яйцами, корицей, гвоздикой, имбирем и шафраном, что аромат наполнил всю комнату. Тем временем дурачок Чарушек, сидя на стуле в дверях, начал имитировать пение соловья, которое очень любил король. Затем другой шут обошел стол, остановился позади гостей и так хорошо имитировал жужжание пчелы, что некоторые из них начали защищать свои головы. Увидев это, остальные расхохотались. Збышко усердно служил княгине и Данусе, но когда Лихтенштейн начал хлопать себя по лысине, он снова
  забыв об опасности, он начал смеяться. Молодой литовский князь Джамут, стоявший рядом с ним, тоже от души рассмеялся. Кшижак, наконец заметив свою ошибку, сунул руку в карман и, повернувшись к епископу Кропидло, сказал ему несколько слов по-немецки; епископ немедленно повторил их по-польски.
  “Благородный господин говорит тебе, - сказал он, поворачиваясь к дураку, - что ты получишь два скойца; но не жужжи слишком близко, потому что пчела отгоняется, а трутни погибают”.
  Дурак взял две скойцы, данные ему Кшижаком, и, пользуясь разрешением, которое во всех судах предоставляется дуракам, ответил:
  “В провинции Добжин много меда;[46] вот почему она кишит трутнями. Гони их, король Владислав!”
  “Вот тебе от меня пенни, потому что ты сказал умную вещь, - сказал Кропидло, - но помни, что если веревка порвется, смотритель улья сломает себе шею.[47] У тех трутней из Мальборга, которыми осажден Добжин, есть жала, и забираться в ульи опасно”.
  “Ова!” - воскликнул Зиндрам из Машкова, краковский меченосец,
  “их можно выкурить!”
  -С помощью чего?
  “С порошком”.
  “Или разрубить улей топором”, - добавил гигант Пашко Злодзей из Бискупице.
  Сердце Збышко готово было подпрыгнуть от радости, потому что он подумал, что такие слова предвещают войну. Куно фон Лихтенштейн понял, что было сказано, потому что за время своего долгого пребывания в Торуни и Хелмно он выучил польский язык, но не стал им пользоваться из гордости. Но теперь, раздраженный словами Зиндрама из Машкова, он пристально посмотрел на него своими серыми глазами и сказал:
  - Посмотрим.
  “Наши отцы видели в Плоуце[48] и вильно”, - ответил Зиндрам.
  “ Pax vobiscum! ” воскликнул Кропидло. “ Пакс, пакс! Если бы только ксиондз[49]
  Миколай из Курова откажется от своего епископства в Куявии, и милостивый король назначит меня на его место, я прочитаю вам такую прекрасную проповедь о любви между христианскими народами, что вы искренне раскаетесь.
  Ненависть - это не что иное, как ignis, причем ignis infernalis; такой ужасный огонь, что его нельзя потушить водой, но приходится лить на него вино.
  Налей нам вина! Мы отправимся на операцию, [50] как говаривал покойный епископ Завиша из Курозвенки!”
  “И из оперативного отдела - в ад, как говорит дьявол”, - добавил дурак Киарушек.
  “Позволь ему забрать тебя!”
  “ С его стороны было бы гораздо забавнее взять тебя с собой. Они еще не видели ”дьявола с Кропидло", но я думаю, мы все получим это удовольствие".
  “ Сначала я окроплю тебя. Налей нам вина, и пусть среди христиан расцветет любовь!
  “ Среди истинных христиан! ” многозначительно добавил Куно фон Лихтенштейн.
  “ Что? ” воскликнул краковский епископ Виш, поднимая голову. “ Разве вы не в старом христианском королевстве? Разве наши церкви не старше ваших в Мальборге?"[51]
  “Я не знаю”, - ответил Кшижак. Король был особенно чувствителен, когда возникал какой-либо вопрос о христианстве. Ему показалось, что Кшижак хотел намекнуть на него, поэтому его щеки немедленно вспыхнули, а глаза заблестели.
  - Как? - спросил он низким голосом. - Разве я не христианский король?
  - Королевство называет себя христианским, - хладнокровно ответил Кржижак.
  - но его обычаи языческие.
  При этих словах поднялось много разгневанных рыцарей: Марцин из Вроцимовиц, гербом которого была Полкоза, Флориан из Корытницы, Бартош из Водзинека, Домарат из Кобылян, Зиндрам из Машкова, Повала из Тачева, Пашко Злодзей из Бискупице, Джакса из Тарговиски, Крзон из Козегловы, Зигмунт из Бобовы
  и Сташко из Чарбимовиц, могущественные и знаменитые рыцари, одержавшие победу во многих битвах и на многих турнирах. Попеременно краснея и бледнея от гнева, скрежеща зубами, они начали кричать:
  “Горе нам! Он гость, и мы не можем бросить ему вызов!”
  Завиша Чарны, Сулимчик, самый известный из знаменитых, “образец рыцарства”, повернулся к Лихтенштейну, нахмурив лоб, и сказал:
  “ Я не узнаю тебя, Куно. Как можешь ты, рыцарь, оскорблять могущественную нацию, когда знаешь, что, будучи посланником, ты не можешь быть наказан за это”.
  Но Куно спокойно выдержал угрожающий взгляд и ответил медленно и четко:
  “Наш орден, прежде чем прийти в Пруссию, сражался в Палестине; даже там сарацины уважали посланников. Но вы их не уважаете; вот почему я назвал ваши обычаи языческими”.
  При этих словах шум усилился. Вокруг стола снова послышались крики: “Горе! Горе!”
  Но они утихли, когда король, который был в ярости, сложил руки на литовский манер. Тогда старый Ясько Топор из Тенчина, кастелян Кракова, почтенный, серьезный и внушающий страх из-за важности своей должности, встал и сказал:
  “Благородный рыцарь Лихтенштейна, если вас, посланника, оскорбили, скажите, и суровое наказание будет незамедлительно вынесено”.
  “Ни в какой другой христианской стране со мной этого бы не случилось”,
  - ответил Куно. - Вчера по дороге в Тынец на меня напал один из ваших рыцарей, и хотя по кресту на моей мантии он мог легко узнать, кто я такой, он покушался на мою жизнь.
  Збышко, услышав эти слова, сильно побледнел и невольно взглянул на короля, гнев которого был ужасен. Ясько из Тенчина был удивлен и сказал:
  “Возможно ли это?”
  - Спросите пана из Тачева, который был свидетелем этого инцидента.
  Все взгляды обратились к Повале, который некоторое время стоял мрачный, с опущенными веками; затем он сказал:
  “Да, это так!”
  Услышав это, рыцари начали кричать: “Позор! Позор! Земля поглотит такого человека!” Из-за этого позора некоторые из них начали бить себя руками в грудь, а другие стучать по серебряной посуде, не зная, что делать.
  “Почему ты не убил его?” - закричал король.
  “Потому что его голова принадлежит двору”, - ответил Повала.
  “Вы посадили его в тюрьму?” - спросил смотритель Топор из Тенчина.
  “ Нет. Это влодика, который поклялся своей рыцарской честью, что явится.
  “ Но он не появится! ” иронично воскликнул Куно, поднимая голову.
  В этот момент за спиной Кшижака раздался молодой голос:
  “Я сделал это; я, Збышко из Богданца!”
  После этих слов рыцари бросились к несчастному Збышку, но их остановил угрожающий кивок короля, который начал кричать сердитым голосом, похожим на грохот колесницы, катящейся по камням:
  “ Отрубите ему голову! Отрубите ему голову! Пусть Кшижак отправит ее в Мальборг великому магистру!
  Затем он обратился к молодому литовскому князю, стоявшему рядом.
  - Держи его, Джеймон! - крикнул я.
  Испуганный Хамонт положил дрожащие руки на плечи Збышко.
  Но белобородый кастелян Кракова Топор из Тенчина поднял руку в знак того, что хочет высказаться; когда все замолчали, он сказал:
  “ Милостивый король! Пусть этот комтур убедится, что не только ваш необузданный гнев, но и наши законы карают смертью любого, кто оскорбляет посланника. Иначе он подумает, что в этой стране нет христианских законов. Завтра я буду судить преступника”.
  Последние слова он произнес спокойно, как будто никто не мог изменить его решения. Затем он сказал Джеймону:
  “ Запри его в башне. Что касается тебя, пан из Тачева, ты будешь свидетелем.
  “Я расскажу о проступке этого парня”, - ответил Повала, глядя на Лихтенштейна.
  “Он прав!” - немедленно сказали некоторые рыцари. “Он всего лишь мальчик! Почему позор должен падать на всех нас!”
  На мгновение воцарилось молчание, и в сторону Кшижака были брошены сердитые взгляды.
  Тем временем Хамонт отвел Збышко во двор замка и передал его лучникам. В глубине своего юного сердца он жалел пленного, и эта жалость усиливалась его естественной ненавистью к немцам. Но он был литовцем, привыкшим слепо выполнять приказы великого князя; сам опасаясь королевского гнева, он начал ласково нашептывать молодому рыцарю:
  “Знаешь, что бы я сделал на твоем месте? Повеситься! Так будет лучше всего! Король[52] разгневан; они отрубят тебе голову. Почему бы тебе не порадовать его? Повесься, друг.[53] Таков обычай в моей стране”.
  Збышко, наполовину ошеломленный стыдом и страхом, сначала, казалось, не понял слов князика;[54] но в конце концов он понял их и тогда был поражен:
  - Что ты на это скажешь?
  “Повесься! Почему они должны судить тебя. Ты доставишь удовольствие только королю!” - повторил Хамон.
  “Повесься сам!” - воскликнул молодой влодика. “Они крестили тебя, но твоя языческая кожа осталась на тебе. Разве ты не знаешь, что для христианина покончить с собой - грех?”
  Князь пожал плечами:
  “Это будет не по твоей воле. Они все равно отрубят тебе голову”.
  Эти слова рассердили Збышко, и он задумался, прилично ли было бы вызвать бояржинека [55] на поединок верхом или пешим, на мечах или топорах; но он подавил это желание. Он печально опустил голову и, окруженный лучниками, молча направился к башне.
  Тем временем всеобщее внимание в столовой было приковано к Данусе, которая побледнела от испуга. Она стояла неподвижно, как восковая фигура в церкви. Но когда она услышала, что Збышко собираются казнить, ее охватил сильный страх; губы ее задрожали, и она сразу же заплакала так громко и жалобно, что все лица повернулись к ней, и сам король спросил ее:
  - Что с тобой? - спросил я.
  “ Милостивый король! ” воскликнула принцесса Анна. - она дочь Юранда из Спыхова, и этот несчастный рыцарь дал ей обет. Он пообещал ей сорвать три павлиньих хохолка со шлемов немцев, и, заметив такой хохолок на шлеме этого комтура, подумал, что кшижака послал сам Бог. Он напал на него, господи, не по злому умыслу, а по глупости; поэтому будь милостив и не наказывай его, мы умоляем тебя на коленях!”
  Сказав это, она встала, схватила Данусю за руку и бросилась с ней к королю, который, видя это, начал удаляться. Но оба опустились перед ним на колени, и Дануся заплакала;
  “Прости Збышко, король, прости Збышко!”
  От страха она спрятала свою белокурую головку в складках королевского платья, поцеловала его колени и задрожала как осиновый лист. Анна Земовитова опустилась на колени с другой стороны и, сложив руки, посмотрела на короля, на лице которого было видно большое недоумение. Он направился к креслу, но не оттолкнул Данусю, а только замахал руками.
  “Не беспокойте меня!” - закричал он. “Юноша виновен; он навлек позор на страну! Они должны казнить его!”
  Но маленькие ручки все теснее прижимались к его коленям, и ребенок плакал все жалобнее:
  “Прости Збышко, король, прости Збышко!”
  Теперь послышались голоса нескольких рыцарей, которые восклицали:
  “Юранд из Спыхова - знаменитый рыцарь, вызывающий благоговейный трепет у
  Немцы”.
  “ И этот юноша храбро сражался под Вильно! ” добавил Повала.
  Но король продолжал оправдываться, хотя ему было жаль Данусю.
  “Он не виноват передо мной, и это не я могу простить его. Пусть посланник Ордена помилует его, тогда и я помилую его; но если посланник этого не сделает, тогда он должен умереть”.
  “ Простите его, сэр! ” воскликнули обе принцессы.
  “Простите, простите!” - повторяли голоса рыцарей.
  Куно закрыл глаза и сидел, приподняв лоб, как будто был рад видеть, что обе принцессы и такие знаменитые рыцари умоляют его. Затем его внешность изменилась; он опустил голову, скрестил руки на груди и из гордого человека превратился в смиренного, и сказал тихим, кротким голосом:
  “Христос, наш Спаситель, простил своих врагов и даже преступника на кресте”.
  “Он настоящий рыцарь!” - сказал епископ Виш.
  “Он есть, он есть!”
  “Как я могу отказаться прощать, - продолжал Куно, “ будучи не только христианином, но и монахом? Поэтому я прощаю его всем своим сердцем, как слуга Христа и брат!”
  “ Честь ему! ” крикнул Повала из Тачева.
  “ Честь! ” повторили остальные.
  “Но, - сказал Кшижак, - я здесь, среди вас, как посланник, и я несу в себе величие всего Ордена, который является Орденом Христа. Следовательно, всякий, кто оскорбляет меня, оскорбляет Орден; а всякий, кто оскорбляет Орден,
  оскорбляет самого Христа; и такого проступка я в присутствии Бога и народа простить не могу; и если ваш закон не карает за это, пусть знают все христианские лорды”.
  После этих слов воцарилось глубокое молчание. Затем, через некоторое время, то тут, то там послышался зубовный скрежет, тяжелое дыхание сдерживаемого гнева и всхлипывания Дануси.
  К вечеру все сердца были на стороне Збышко. Те же рыцари, которые утром были готовы разрубить его на куски, теперь обдумывали, как они могли бы ему помочь. Принцессы решили встретиться с королевой и умолять ее убедить Лихтенштейна отозвать свою жалобу; или, если необходимо, написать великому магистру ордена и попросить его приказать Куно прекратить это дело. Этот план казался лучшим, потому что к Ядвиге относились с таким необычным уважением, что, если бы великий магистр отказал в ее просьбе, это рассердило бы папу римского, а также всех христианских лордов. Маловероятно, что он откажется, потому что Конрад фон Юнгинген был миролюбивым человеком. К сожалению, епископ Краковский Выш, который также был лечащим врачом королевы, запретил им даже словом упоминать об этом деле королеве. “Ей никогда не нравится слышать о смертных приговорах, ” сказал он, - и она слишком серьезно относится даже к вопросу о смерти простого грабителя; она будет волноваться гораздо больше, если услышит об этом молодом человеке, который надеется получить от нее милосердие. Но из-за такого беспокойства она серьезно заболеет, а ее здоровье для всего королевства дороже десяти рыцарских голов. Наконец он сказал, что если кто-нибудь осмелится, несмотря на то, что он сказал, потревожить королеву, то он вызовет
  гнев короля утих, и тогда он пригрозил такому человеку отлучением от церкви.
  Обе принцессы были напуганы такой угрозой и решили хранить молчание в присутствии королевы, но вместо этого умоляли короля, пока он не проявит милосердия. Весь двор и все рыцари сочувствовали Збышку.
  Повала из Тачева заявил, что расскажет всю правду, но что он также выскажется в пользу молодого человека, потому что все это дело было всего лишь проявлением детской порывистости. Но, несмотря на все это, все могли видеть, и кастелян Ясько из Тенчина дал понять, что если кшижак безжалостен, то суровый закон должен быть исполнен.
  Поэтому рыцари еще больше возмутились против Лихтенштейна, и все они думали и даже откровенно говорили: “Он посланник и не может быть вызван на ристалище; но когда он вернется в Мальборг, Бог не допустит, чтобы он умер естественной смертью”. Они говорили не напрасно, потому что рыцарю, носившему пояс, не разрешалось произносить ни одного слова, не придавая этому значения, а рыцарь, давший какую-либо клятву, был обязан выполнить свою клятву или погибнуть. Повала был непримирим больше всех, потому что в Тачеве у него была любимая дочь того же возраста, что и Дануся, и слезы Данусии растрогали его сердце.
  Следовательно, в тот же день он отправился к Збышку в его подземную камеру, велел ему надеяться и рассказал о смерти принцесс
  молитвы и о слезах Дануси. Збышко, узнав, что девушка
  бросилась к ногам короля ради него, была тронута до слез и, желая выразить его благодарность, сказала, вытирая слезы рукой:
  “ Эй! да благословит ее Господь и позволит мне как можно скорее вступить в бой, верхом или пешим, ради нее! Я недостаточно много обещал ей немцев! Такой даме я должен был бы пообещать столько, сколько ей отпущено лет. Если Господь Иисус только освободит меня из этой башни, я не буду скупиться на нее! Он поднял глаза, полные благодарности.
  “Сначала пообещай что-нибудь какой-нибудь церкви, ” посоветовал пан из Тачева. “ если твое обещание понравится, ты наверняка скоро будешь свободен. А теперь слушай: твой дядя ездил повидаться с Лихтенштейном, и я тоже поеду повидаться с ним. Тебе не будет стыдно попросить у него прощения, потому что ты виновен; и тогда ты попросишь прощения не у Лихтенштейна, а у посланника. Ты готов?”
  “ Как только такой рыцарь, как ваша светлость, скажет мне, что так подобает, я это сделаю. Но если он потребует, чтобы я попросил у него прощения так же, как он просил нас сделать это по дороге из Тынца, то пусть они отрубят мне голову. Мой дядя останется, и он отомстит за меня, когда миссия посланника закончится.
  “ Сначала послушаем, что он скажет Мацько, ” ответил Повала.
  И Мацько действительно пошел повидаться с немцем; но вернулся он мрачный, как ночь, и отправился прямо к королю, которому был представлен самим кастеляном. Король принял Мацько ласково, потому что тот был умиротворен; когда Мацько преклонил колени, он немедленно велел ему встать и спросил, чего он желает.
  “Милостивый государь, ” сказал Мацько, “ был проступок, должно быть и наказание; иначе в мире не было бы закона. Но я также виноват в том, что не пытался обуздать естественную порывистость этого юноши; я даже похвалил его за это. Это моя вина, милостивый король, потому что я часто говорил ему: ‘Сначала нанеси удар, а потом посмотри, кого ты ранил’. Это было правильно на войне, но неправильно при дворе! Но он мужчина, чистый, как золото, последний в нашей семье!”
  “Он навлек позор на меня и на мое королевство”, - сказал король.
  “должен
  Я буду благодарен ему за это?
  Мацько молчал, потому что, когда он думал о Збышке, горе охватывало его; после долгого молчания он заговорил прерывающимся голосом:
  Я не знала, что люблю его так сильно; я поняла это только сейчас, когда пришло несчастье. Я стара, а он последний в семье. Если он погибнет — мы
  погибни! Милосердный царь и повелитель, сжалься над нашей семьей!”
  Тут Мацько снова опустился на колени и, протянув измученные войной руки, проговорил со слезами:
  “Мы защищали Вильно; Бог дал нам честную добычу; кому я ее оставлю?
  Если Кшижак требует наказания, пусть наказание придет; но позволь мне вытерпеть его. Что мне за жизнь без Збышко! Он молод; пусть выкупит землю и нарожает детей, как Бог повелел человеку. Кржижак не спросит, чью голову отрубили, если она есть. Семья не будет опозорена. Мужчине тяжело умирать; но лучше, чтобы погиб один человек, чем чтобы была разрушена семья”.
  Говоря это, он обхватил ноги короля; король начал подмигивать, что было у него признаком волнения; наконец он сказал:
  “Этого не может быть! Я не могу приговорить к смерти опоясанного рыцаря! Этого не может быть!
  Этого не может быть!”
  “И в этом не было бы никакой справедливости”, - добавил смотритель. “Закон сокрушит виновного; но это не чудовище, которое не смотрит, чтобы увидеть
  чья кровь проливается. И вы должны подумать, какой позор падет на вашу семью, если ваш племянник согласится на ваше предложение. Это считалось бы позором не только для него, но и для его детей”.
  На это Мацько ответил:
  “ Он бы не согласился. Но если бы это было сделано без его ведома, он отомстил бы за меня, как и я отомщу за него.
  “Ха! ” воскликнул Тенчинский. “ убедите Кшижака отозвать жалобу”.
  - Я уже спрашивал его.
  - И что же? - спросил король, вытягивая шею. - что он сказал?
  Он ответил мне так: “Тебе следовало попросить у меня прощения по дороге в Тынец; тогда ты этого не сделал; теперь я этого не сделаю”.
  - А почему ты этого не сделал?
  - Потому что он потребовал, чтобы мы спешились и извинились пешком.
  Король, заправив волосы за уши, начал что-то говорить, когда вошел придворный и объявил, что рыцарь Лихтенштейн просит аудиенции.
  Услышав это, Ягайло посмотрел на Ясько из Тенчина, затем на Мацько. Он приказал им остаться, возможно, в надежде, что ему удастся воспользоваться этой возможностью и, используя свою королевскую власть, довести дело до конца.
  Тем временем вошел Кшижак, поклонился королю и сказал:
  “Милостивый господь! Вот письменная жалоба на оскорбление, которому я подвергся в твоем королевстве”.
  “Пожалуйся ему”, - ответил король, указывая на Ясько из Тенчина.
  Кшижак, глядя прямо в лицо королю, сказал:
  - Я не знаю ни ваших законов, ни ваших судов; я знаю только, что посланник Ордена может жаловаться только королю.
  Маленькие глазки Ягелло нетерпеливо сверкнули; однако он протянул руку и принял жалобу, которую протянул Тенчинскому.
  Смотритель развернул его и начал читать; но чем дальше он читал, тем печальнее становилось его лицо.
  “Сэр, ” сказал он наконец, “ вы ищете жизни этого парня, как будто он опасен для всего Ордена. Возможно ли, что рыцари Креста боятся даже детей?”
  “ Рыцари Креста никого не боятся, ” гордо ответил комтур.
  И старый смотритель добавил:
  -И особенно от Бога.
  На следующий день Повала из Тачева показал перед судом кастеляна все, что мог, чтобы смягчить тяжесть преступления Збышко.
  Но напрасно он приписывал этот поступок ребячеству и неопытности; напрасно он говорил, что даже кто-нибудь постарше, если бы он дал такой же обет, помолился о его исполнении, а затем внезапно увидел перед собой такой герб, тоже поверил бы, что это Божий промысел. Но одного достойный рыцарь не мог отрицать: если бы не он, копье Збышко пронзило бы грудь Кшижака. Куно принес ко двору доспехи, которые он носил в тот день; оказалось, что они были такими тонкими, что Збышко со своей огромной силой пробил бы их и убил посланника, если бы Повала из Тачева не помешал ему. Затем они спросили Збышко, намеревался ли он убить Кшижака, и он не смог этого отрицать. “Я предупредил его издалека, - сказал он, - чтобы он направил свое копье, и если бы он крикнул в ответ, что он посланник, я бы не напал на него”.
  Эти слова понравились рыцарям, которые из сочувствия к юноше собрались в большом количестве, и тотчас же послышались многочисленные голоса, говорившие: “Верно! Почему он не ответил?” Но лицо смотрителя оставалось мрачным и суровым. Приказав присутствующим замолчать, он некоторое время размышлял, затем пристально посмотрел на Збышко и спросил:
  - Можете ли вы поклясться Страстями Господа нашего, что не видели ни мантии, ни креста?
  “ Нет! ” ответил Збышко. “Если бы я не видел креста, я бы подумал, что это один из наших рыцарей, и я бы не напал ни на одного из наших”.
  - А как можно было найти какого-либо Кржижака близ Кракова, кроме посланника или кого-то из его свиты?
  На это Збышко ничего не ответил, потому что сказать было нечего. Всем было ясно, что, если бы пан из Тачанова не вмешался, в настоящий момент перед ними лежали бы не доспехи посланника, а сам посланник с пронзенной грудью — вечный позор польской нации; поэтому даже те, кто сочувствовал Збышко всей душой, понимали, что он не может рассчитывать на мягкий приговор.
  Действительно, через некоторое время смотритель сказал:
  “Поскольку ты не задумался, на кого нападаешь, и сделал это без гнева, поэтому наш Спаситель простит тебя; но тебе было бы лучше
  поручите себя заботам Пресвятой Богородицы, потому что закон не может простить ваше преступление”.
  Услышав это, Збышко, хотя и ожидал таких слов, несколько побледнел; но вскоре тряхнул своими длинными волосами, перекрестился и сказал:
  “На все воля Божья! Я ничего не могу с этим поделать!”
  Затем он повернулся к Мацько и выразительно посмотрел на Лихтенштейна, как бы рекомендуя его памяти Мацько; его дядя кивнул в ответ, что понял и запомнит. Лихтенштейн тоже понял этот взгляд и кивок, и хотя он был столь же отважен, сколь и неумолим, по его телу пробежала холодная дрожь — таким ужасным и зловещим было лицо старого воина.
  Кшижак знал, что между ним и этим рыцарем будет вопрос жизни и смерти. Что даже если бы он хотел избежать боя, он не смог бы этого сделать; что когда его миссия будет выполнена, они должны встретиться, даже в Мальборге.[56]
  Тем временем смотритель вышел в соседнюю комнату, чтобы продиктовать приговор секретарю. Несколько рыцарей во время перерыва подошли к Кшижаку, говоря:
  “Пусть они вынесут вам более милосердный приговор в великий судный день!”
  Но Лихтенштейна интересовало только мнение Завиши, потому что он был известен во всем мире своими рыцарскими подвигами, знанием законов рыцарства и большой точностью в их соблюдении. В самых запутанных делах, в которых возникал какой-либо вопрос о рыцарской чести, они прибегали к нему даже из дальних стран. Никто не противоречил его решениям не только потому, что у них не было шансов на победу в состязании с ним, но и потому, что они считали его “зеркалом чести”. Одно слово порицания или похвалы из его уст быстро становилось известным рыцарству Польши, Венгрии, Богемии (Чехии) и Германии; и он мог выбирать между добрыми и злыми поступками рыцаря.
  Поэтому Лихтенштейн подошел к нему, как будто хотел оправдать свою смертельную обиду, и сказал:
  - Сам великий магистр вместе с капитулом мог бы проявить к нему милосердие, но я не могу.
  “Ваш великий магистр не имеет никакого отношения к нашим законам; наш король может проявить милосердие к нашему народу, но не он”, - ответил Завиша.
  “Я как посланник был вынужден настаивать на наказании”.
  - Лихтенштейн, сначала ты был рыцарем, а потом посланником!
  - Вы считаете, что я поступил вопреки чести?
  “ Вы знаете наши рыцарские книги и знаете, что они предписывают нам подражать двум животным - ягненку и льву. Кому из этих двоих вы подражали в данном случае?”
  “Ты мне не судья!”
  - Вы спросили меня, не совершили ли вы правонарушение, и я ответил так, как думал.
  - Ты даешь мне трудный ответ, который я не могу проглотить.
  - Тебя задушит твоя собственная злоба, а не моя.
  “Но Христос отнесет на мой счет тот факт, что я больше заботился о достоинстве Ордена, чем о вашей похвале”.
  “Он будет судить всех нас”.
  Дальнейший разговор был прерван появлением смотрителя и секретаря. Они знали, что приговор будет суровым, и все молча ждали. Кастелян сел за стол и, взяв в руку распятие, приказал Збышко преклонить колени.
  Секретарь начал читать приговор по-латыни. Это был смертный приговор. Когда чтение закончилось, Збышко несколько раз ударил себя в грудь, повторяя: “Боже, будь милостив ко мне, грешному!”
  Затем он встал и бросился в объятия Мацько, который принялся целовать его голову и глаза.
  Вечером того же дня герольд под звуки труб на четырех углах рыночной площади объявил собравшимся рыцарям, гостям и горожанам, что дворянин Збышко из Богданца приговорен судом кастеляна к обезглавливанию мечом.
  Но Мацько добился отсрочки казни; это было с готовностью предоставлено, потому что в те времена заключенным давали достаточно времени, чтобы распорядиться своим имуществом, а также примириться с Богом. Сам Лихтенштейн не хотел настаивать на скорейшем приведении приговора в исполнение, поскольку понимал, что до тех пор, пока он добивается удовлетворения для оскорбленного величества Ордена, было бы плохой политикой отдалять могущественного монарха, к которому он был послан не только для участия в торжественной церемонии крещения, но и для участия в переговорах о провинции Добжин. Но главной причиной задержки было здоровье королевы. Епископ Виш не пожелал даже слышать о казни до ее вынесения, справедливо полагая, что такое дело будет трудно скрыть от дамы. Она почувствовала бы такую печаль и огорчение, что это было бы очень вредно для ее здоровья. По этим причинам они даровали Збышко несколько недель, а возможно, и больше, жизни, чтобы сделать последние приготовления и попрощаться со своими друзьями.
  Мацько навещал его каждый день и старался утешить. Они с грустью говорили о неизбежной смерти Збышко и еще с большей грустью о том, что семья вымрет.
  “Иначе и быть не может, пока ты не женишься”, - сказал однажды Збышко.
  “Я бы предпочел найти какую-нибудь дальнюю родственницу”, - ответил опечаленный Мацько. “Как я могу думать о женщинах, когда они собираются обезглавить тебя. И даже если я буду вынужден жениться, я не сделаю этого, пока не отправлю Лихтенштейну рыцарский вызов и не попытаюсь отомстить за твою смерть. Не бойся!”
  “Бог вознаградит тебя. У меня есть хотя бы эта радость! Но я знаю, что ты не простишь его. Как ты отомстишь за меня?
  “Когда его обязанности посланника закончатся, может начаться война! Если начнется война, я пошлю ему вызов на единоборство перед битвой”.
  - На ровной земле?
  “По ровной земле, верхом или пешком, но только на смерть, а не в плен. Если там воцарится мир, то я отправлюсь в Мальборг и ударю копьем в дверь ворот замка и прикажу трубачу провозгласить, что я вызываю Куно на поединок до смерти. Ему не избежать состязания!”
  “ Конечно, он не откажется. И ты победишь его.
  “Поражение? Я не смог победить ни Завишу, ни Пашко, ни Повалу; но, не хвастаясь, я могу позаботиться о двух таких, как он. Этот негодяй Кшижак увидит!
  Тот фрыжский рыцарь, разве он не был сильнее? И как я рубил его по шлему, пока топор не остановился! Разве не так?
  Збышко вздохнул с облегчением и сказал:
  “Я умру с каким-нибудь утешением”.
  Они оба вздохнули, и старый дворянин с чувством произнес:
  “Ты не должен сокрушаться от горя. Твои кости не будут искать друг друга в судный день. Я заказал для тебя честный гроб из дубовых досок. Даже каноны церкви Панны Марии не могли бы быть лучше. Ты не погибнешь, как крестьянин. Я не позволю им обезглавить вас на той же тряпке, на которой они обезглавливают бюргеров. Я договорился с Амиледжем, что он предоставит новую ткань, такую красивую
  что этого было бы достаточно, чтобы покрыть королевскую шкуру. Я тоже не буду скупиться на молитвы; не бойся!”
  Сердце Збышко возрадовалось, и, склонившись к руке дяди, он повторил:
  “Бог вознаградит тебя!”
  Однако иногда, несмотря на все эти утешения, им овладевало чувство ужасного одиночества; поэтому в другой раз, когда Мацько пришел к нему, сразу после приветствия он спросил его, глядя сквозь решетку в стене:
  -Как там снаружи? - спросил я.
  “Прекрасная погода, как золото, и солнце пригревает так, что весь мир доволен”.
  Услышав это, Збышко схватился обеими руками за шею и, подняв голову, сказал:
  “Эй, Могущественный Боже! Иметь коня и скакать по полям, по большим полям!
  Гибель молодого человека ужасна! Это ужасно!”
  “ Люди гибнут на лошадях! ” ответил Мацько.
  “ Ба! Но скольких они убили раньше!
  И он начал расспрашивать о рыцарях, которых видел при королевском дворе; о Завише, Фарурее, Повале из Тачева, о Лисе из Тарговиско и обо всех остальных; что они делали; как они развлекались; в каких честных упражнениях проводили время? И он с жадностью слушал Мацько, который рассказывал ему, что утром рыцари облачались в доспехи, перепрыгивали через лошадей, разрывали веревки, испытывали друг на друге мастерство владения мечами и топорами с острыми концами, сделанными из свинца; наконец, он рассказал, как они пировали и какие песни пели. Збышко всем сердцем и душой стремился быть с ними, и когда он узнал, что Завиша сразу после крещения намеревался отправиться куда-то за пределы Венгрии, против турок, он не смог удержаться от восклицания:
  “Если бы они только отпустили меня! Лучше было бы погибнуть среди язычников!”
  Но этого нельзя было сделать. Тем временем произошло кое-что еще.
  Обе принцессы Мазовецкие не переставали думать о Збышке, который пленил их своей молодостью и красотой. Наконец принцесса Александра Земовитовна решила отправить письмо великому магистру. Это правда, что великий магистр не мог изменить приговор, вынесенный кастеляном; но он мог ходатайствовать перед королем в пользу юноши. Ягайло не должен был проявлять никакого милосердия, потому что преступление было покушением на жизнь посланника; но если бы великий магистр умолял короля, то король простил бы юношу. Поэтому надежда вошла в сердца обеих принцесс. Принцесса Александра, любившая лощеных рыцарей-монахов, также была их большой любимицей. Очень часто они присылали ей из Мариенбурга богатые подарки и письма, в которых магистр называл ее почтенной, благочестивой благодетельницей и особой защитницей Ордена.
  Ее слова могли сделать многое; вполне вероятно, что ее желаниям не будут отказывать. Теперь вопрос заключался в том, чтобы найти гонца, который был бы достаточно усерден, чтобы доставить письмо как можно скорее и немедленно вернуться с ответом. Услышав это, старый Мацько без всяких колебаний решил это сделать.
  Смотритель пообещал отложить казнь. Полный надежд, Мацько в тот же день принялся за работу, готовясь к путешествию. Потом он пошел к Збышко, чтобы сообщить ему хорошие новости.
  Сначала Збышко преисполнился такой великой радости, как будто перед ним уже открыли дверь башни. Но потом он стал задумчивым и
  помрачнел и сказал:
  “Кто может чего-либо ожидать от немцев! Лихтенштейн также мог бы попросить короля о помиловании; и он мог бы извлечь из этого некоторую выгоду, потому что таким образом избежал бы вашей мести; но он ничего не сделает”.
  “Он зол, потому что мы не извинились по дороге в Тынец. Люди хорошо отзываются о мастере, Конраде. Во всяком случае, вы от этого ничего не потеряете”.
  - Конечно, - сказал Збышко, - но не кланяйся ему слишком низко.
  “ Не буду. Я еду с письмом от принцессы Александры, вот и все.
  - Ну, раз вы так добры, да поможет вам Бог!
  Вдруг он пристально посмотрел на своего дядю и сказал:
  “ Но если король простит меня, Лихтенштейн будет моим, а не вашим.
  Помни!”
  “Ты еще не уверен в своей шее, поэтому не давай никаких обещаний.
  Хватит с тебя этих дурацких клятв! ” сказал сердитый старик.
  Затем они бросились друг другу в объятия. Збышко остался один. Надежда и неуверенность поочередно терзали его душу; но когда наступила ночь, а вместе с ней и буря, когда незакрытое окно осветили зловещие молнии и стены сотряслись от раскатов грома, когда, наконец, в башню ворвался свистящий ветер, Збышко погрузился во тьму, снова потерял уверенность; всю ночь он не мог сомкнуть глаз.
  “Мне не избежать смерти, - подумал он. - ничто не поможет мне!”
  Но на следующий день к нему пришла достойная принцесса Анна Янушов и привела Данусю, которая носила свою маленькую лютню на поясе. Збышко пал к их ногам; затем, хотя он был в большом смятении после бессонной ночи, в горе и неизвестности, он не забыл о своем рыцарском долге и выразил свое удивление красотой Дануси.
  Но принцесса печально посмотрела на него и сказала:
  - Ты не должен удивляться ей; если Мацько не принесет благоприятного ответа или вообще не вернется, ты будешь удивляться лучшему на небесах!
  Затем она заплакала, подумав о неопределенном будущем маленького рыцаря. Дануся тоже заплакала. Збышко снова опустился на колени у их ног, потому что сердце его стало мягким, как нагретый воск, при виде такого горя. Он не любил Данусю так, как мужчина любит женщину, но чувствовал, что горячо любит ее.
  Вид ее произвел на него такое впечатление, что он стал похож на другого мужчину, менее сурового, менее порывистого, менее воинственного. В конце концов его охватило великое горе из-за того, что он должен был покинуть ее прежде, чем сможет выполнить клятву, которую дал ей.
  “ Бедное дитя, я не могу положить к твоим ногам эти павлиньи гребни, ” сказал он. - Но когда я предстану перед Богом, я скажу: “Господи, прости мне мои грехи и дай панне Юрандовне из Спыхова все богатства на земле”.
  “ Вы познакомились совсем недавно, ” сказала принцесса. - Бог этого не допустит!
  Збышко начал вспоминать инцидент, произошедший в Тынце, и его сердце растаяло. Наконец он попросил Данусю спеть для него ту же песню, которую она пела, когда он поднял ее с падающей скамейки и понес к принцессе.
  Поэтому Дануся, хотя ей и не хотелось петь, подняла закрытые глаза к своду и начала:
  “Если бы я только мог получить
  Крылья, как у птички,
  Я бы улетел быстро
  Моему дорогому Ясику!
  Тогда я бы сел
  На высоком ограждении:
  Посмотри, моя дорогая Ясюльку...
  Но внезапно слезы потекли по ее лицу, и она больше не могла петь. Збышко заключил ее в объятия, как тогда, на постоялом дворе в
  Тынец и начал ходить с ней по комнате, повторяя в экстазе:
  “Если Бог освободит меня из этой тюрьмы, когда ты вырастешь, если твой отец даст свое согласие, я возьму тебя в жены! Эй!”
  Дануся обняла его и спрятала лицо у него на плече. Его горе, которое становилось все больше и больше, исходило из простодушной славянской натуры и превратилось в этой простой душе почти в деревенскую песню:
  - Я возьму тебя, девочка!
  Я возьму тебя!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VI.
  Теперь произошло событие, по сравнению с которым все остальные дела потеряли свою важность. К вечеру двадцать первого июня весть о внезапной болезни королевы распространилась по всему замку. Епископ Виш и другие врачи оставались в ее палате всю ночь. Было известно, что королеве угрожали преждевременные роды. Краковский кастелян Ясько Топор из Тенчина той же ночью отправил гонца к отсутствующему королю. На следующий день новость распространилась по всему городу и его окрестностям. Было воскресенье, поэтому церкви были переполнены. Все сомнения отпали. После мессы гости и рыцари, приехавшие присутствовать на празднествах, дворяне и бюргеры отправились в замок; гильдии и братства вышли со своими знаменами. С полудня бесчисленные толпы людей окружили Вавель, но порядок поддерживали королевские лучники. Город был почти безлюден; толпы крестьян направлялись к замку, чтобы узнать какие-нибудь новости о здоровье своей любимой королевы.
  Наконец в главных воротах появились епископы и кастелян, а с ними другие каноники, королевские советники и рыцари. Они смешались с народом, рассказывая ему новости, но запрещая громко проявлять радость, потому что это повредило бы больной королеве. Они объявили всем, что королева родила дочь. Эта новость наполнила сердца всех радостью, особенно когда они узнали, что, хотя роды были преждевременными, теперь никакой опасности нет ни для матери, ни для ребенка. Люди начали расходиться, потому что возле замка было запрещено кричать, и каждый хотел выразить свою радость.
  Поэтому улицы города сразу же наполнились ликующими песнями
  и восклицания раздавались на каждом углу. Они не были разочарованы тем, что родилась девочка. “Было ли несчастьем, что у короля Людовика не было сыновей и что Ядвига стала нашей королевой? Благодаря ее браку с Ягайло сила королевства удвоилась. То же самое произойдет снова.
  Где можно найти более богатую наследницу, чем наша королева. Ни римский император, ни какой-либо другой король не обладают таким могуществом и таким многочисленным рыцарством! Среди монархов возникнет большое соперничество за ее руку; самые могущественные из них склонятся перед нашими королем и королевой; они приедут в Краков, и мы, купцы, извлекем из этого выгоду; возможно, к нашему королевству присоединятся какие-нибудь новые владения, чешские или венгерские”.
  Так говорили купцы между собой, и радость их возрастала с каждой минутой. Они пировали в частных домах и на постоялых дворах. Рыночная площадь была заполнена фонарями и факелами. Почти до рассвета по всему городу кипела жизнь и оживление.
  Утром они услышали новые новости из замка.
  Они услышали, что епископ ксиондз Петр крестил ребенка ночью. Из-за этого они опасались, что маленькая девочка была не очень сильной.
  Но опытные горожанки приводили несколько похожих случаев, в которых младенцы окрепли сразу после крещения. Поэтому они утешали себя этой надеждой; их уверенность значительно возросла от имени, данного принцессе.
  “Ни Бонифаций, ни Бонифация не могут умереть сразу после крещения; ребенку, названному так, суждено совершить что-то великое”, - сказали они.
  “В течение первых лет, особенно в течение первых недель, ребенок не может делать ничего хорошего или плохого”.
  Однако на следующий день из замка пришли плохие новости о младенце и матери, и город был взволнован. В течение всего дня церкви были так же переполнены, как и во время отпущения грехов.
  жертвоприношений за здоровье королевы и принцессы было очень много.
  Можно было увидеть бедных крестьян, предлагающих немного зерна, ягнят, цыплят, связки сушеных грибов или корзины с орехами. От рыцарей, купцов и ремесленников поступали богатые подношения. Они посылали гонцов в места, где совершались чудеса. Астрологи сверялись со звездами.
  В самом Кракове они организовали многочисленные шествия. В них приняли участие все гильдии и братства. Была также детская процессия, потому что люди думали, что эти невинные существа будут более склонны снискать Божью милость. Через ворота входили новые толпы.
  Так проходил день за днем, с непрерывным звоном колоколов, с шумом толпы в церквях, с процессиями и молитвами. Но когда по прошествии недели любимая королева и ребенок все еще были живы, в сердцах людей начала зарождаться надежда. Им казалось невозможным, что Бог заберет из королевства королеву, которая, так много сделав для него, будет вынуждена оставить так много незавершенного. Ученые рассказали, как много она сделала для школ; духовенство - как много для Бога
  слава; государственные деятели - сколько за мир между христианскими монархами; юристы - сколько за справедливость; бедняки - сколько за бедность.
  Никто из них не мог поверить, что жизнь, столь необходимая королевству и всему миру, оборвется преждевременно.
  Тем временем тринадцатого июля колокольный звон возвестил о смерти ребенка. Люди снова заполонили улицы города, и ими овладело беспокойство. Толпа снова окружила Вавель, спрашивая о здоровье королевы. Но теперь никто не вышел с хорошими новостями. Напротив, лица лордов, входивших в замок или возвращавшихся в город, были мрачны, и с каждым днем становились все печальнее. Они сказали, что ксендз Станислав из Скарбимежа, магистр гуманитарных наук в Кракове, не отходил от королевы, которая каждый день принимала святое причастие. Они также говорили, что после каждого причастия ее комната наполнялась небесным светом. Некоторые видели это из окон, но такое зрелище напугало сердца, преданные госпоже; они опасались, что это знак того, что для нее уже началась небесная жизнь.
  Но все не верили, что такое могло случиться; они успокаивали себя надеждой, что правосудие небес будет удовлетворено одной жертвой. Но в пятницу утром, семнадцатого июля, среди народа распространилась весть о том, что королева в агонии. Все бросились в сторону Вавеля. Город опустел; даже матери со своими младенцами бросились к воротам замка. Магазины были закрыты; они не готовили никакой еды. Все дела были приостановлены, но вокруг Вавеля было море встревоженных, испуганных, но молчаливых людей.
  Наконец, в тринадцатом часу пополудни зазвонил колокол на башне собора. Они не сразу поняли, что это значит; но людям стало не по себе. Все головы и все взгляды обратились к башне, на которой висел набатный колокол; его заунывные звуки вскоре повторили другие колокола в городе: францисканские, троицкие и Панны Марии. Наконец люди поняли; тогда их души наполнились страхом и великой скорбью. Наконец на башне появился большой черный флаг, на котором была вышита мертвая голова. Тогда все сомнения исчезли: королева отдала свою душу Богу.
  Под стенами замка раздавались рев и крики сотен тысяч человек, смешиваясь с мрачными голосами колоколов. Некоторые люди бросались на землю; другие рвали на себе одежду или ранили лица; в то время как третьи смотрели на стены в безмолвном оцепенении. Некоторые из них стонали; некоторые, простирая руки к церкви и к комнате королевы, просили о чуде и Божьей милости. Но были слышны и гневные голоса, которые от отчаяния граничили с богохульством:
  “Почему они похитили нашу дорогую королеву? Для чего тогда были наши процессии, наши молитвы и мольбы? Наши золотые и серебряные подношения были приняты, и мы ничего не получили взамен! Они взяли, но ничего не дали нам взамен!” Многие другие, плача, повторяли: “Иисус! Иисус! Иисус!” Толпы людей хотели войти в замок, чтобы еще раз взглянуть в лицо своей королеве.
  Им не разрешили этого сделать, но пообещали, что вскоре тело будет помещено в церковь, где каждому будет позволено посмотреть на него и помолиться рядом с ним. Поэтому ближе к вечеру скорбящие люди начали возвращаться в город, рассказывая о последних минутах жизни королевы, о будущих похоронах и чудесах, которые будут совершены возле ее тела и вокруг ее могилы. Некоторые также говорили, что сразу после погребения королева будет канонизирована, а когда другие сказали, что сомневаются в том, что это возможно сделать, многие начали сердиться и угрожать обратиться к папе в Авиньон.
  Мрачная скорбь обрушилась на город и на всю страну, не только на простых людей, но и на всех; счастливая звезда королевства погасла. Даже многим из лордов все казалось черным.
  Они начали спрашивать себя и других, что же теперь произойдет?
  имел ли король право остаться после смерти королевы и править страной; или же он вернется в Литву и удовлетворится троном вице-короля? Некоторые из них предполагали — и будущее показало, что они думали правильно, — что сам король будет готов уйти; и что в таком случае большие провинции отделятся от короны, а литовцы снова начнут свои нападения на жителей королевства. Рыцари Креста стали бы сильнее; могущественнее стали бы римский император и венгерский король; а Польское королевство, одно из самых могущественных до вчерашнего дня, было бы разорено и опозорено.
  Купцы, для которых были открыты пустующие территории в Литве и России, предвидя большие убытки, давали благочестивые обеты, надеясь, что Ягайло останется на троне. Но в этом случае они предсказали войну с Орденом. Было известно, что только королева могла сдержать свой гнев. Люди вспомнили предыдущий случай, когда, возмущенная алчностью и ненасытностью рыцарей Креста, она обратилась к ним в пророческом видении: “Пока я жива, я буду сдерживать руку моего мужа и его праведный гнев; но помните, что после моей смерти на вас падет наказание за ваши грехи”.
  В своей гордыне и безрассудстве они не боялись войны, рассчитывая, что после смерти королевы очарование ее благочестия больше не будет сдерживать стремление добровольцев из восточных стран к богатству, и что тогда тысячи воинов из Германии, Бургундии, Франции и других стран присоединятся к рыцарям Креста.
  Смерть Ядвиги была событием такой важности, что посланник Лихтенштейна не мог больше ждать ответа отсутствующего короля; он немедленно отправился в Мариенбург, чтобы как можно скорее сообщить великому магистру и капитулу важные и, в некотором смысле, угрожающие новости.
  Венгерские, австрийские и чешские послы последовали за ним или отправили гонцов к своим монархам. Ягайло вернулся в Краков в великом отчаянии. Сначала он заявил лордам, что не желает править без
  королеве и что он вернется в Литву. Позже, из-за своего горя, он впал в такое оцепенение, что не мог заниматься никакими государственными делами и не мог отвечать ни на какие вопросы. Иногда он очень злился на себя за то, что уехал и не присутствовал при смерти королевы, чтобы попрощаться с ней и услышать ее последние слова и пожелания. Тщетно Станислав Скарбимежский и епископ Выш объясняли ему, что болезнь королевы наступила внезапно и что, по человеческим расчетам, у него было бы достаточно времени, чтобы съездить и вернуться, если бы роды произошли в ожидаемое время. Эти слова не принесли ему никакого утешения, не уняли его горя. “Без нее я не король, ” ответил он епископу. “ всего лишь раскаявшийся грешник, который не может получить утешения!” После этого он уставился в землю, и никто не мог заставить его произнести хотя бы одно слово.
  Тем временем приготовления к похоронам королевы занимали все умы. Со всей страны в Краков съезжались огромные толпы лордов, дворян и крестьян. Тело королевы было помещено в соборе на возвышении, устроенном таким образом, что конец гроба, в котором покоилась голова королевы, был намного выше другого конца. Это было устроено намеренно, чтобы люди могли видеть лицо королевы. В соборе постоянно возносились молитвы; вокруг катафалка горели тысячи восковых свечей.
  В ярком свете свечей, среди цветов, она лежала тихая и улыбающаяся, похожая на таинственную розу. Люди видели в ней святую; они приводили к ней одержимых бесами, калек и больных детей. Время от времени в церкви раздавалось восклицание какой-нибудь матери, заметившей, что краска вернулась на лицо ее больного ребенка, или радостный голос какого-нибудь паралитика, который сразу же выздоровел. Тогда человеческие сердца затрепетали, и новость распространилась по церкви, замку и всему
  город притягивал к себе все больше и больше такого человеческого убожества, поскольку только от чуда можно было ожидать помощи.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VII.
  За это время Збышко был совершенно забыт. Кто во время такого горя и несчастья мог вспомнить о благородном юноше или о его заточении в башне замка? Однако Збышко слышал от стражников о болезни королевы. Он слышал шум людей вокруг замка; когда он услышал их плач и звон колоколов, он бросился на колени и, забыв о своей участи, начал оплакивать смерть боготворимой дамы. Ему казалось, что вместе с ней что-то умерло внутри него и что после ее смерти в этом мире не осталось ничего, ради чего стоило бы жить.
  Эхо похорон - звон церковных колоколов, песни процессий и причитания толпы — было слышно в течение нескольких недель. За это время он стал еще мрачнее, потерял аппетит, не мог спать и ходил по своей подземной камере, как дикий зверь в клетке. Он страдал в одиночестве; часто бывали дни, когда тюремщик не приносил ему ни еды, ни воды. Все были так заняты похоронами королевы, что после ее смерти никто не пришел навестить его: ни принцесса, ни Дануся, ни Повала из Тачева, ни купец Амилей. Збышко с горечью подумал, что, как только Мацько покинул город, все о нем забыли. Иногда он думал, что, возможно, закон забудет и о нем, и что он будет разлагаться в тюрьме до самой смерти. Тогда он помолился о смерти.
  Наконец, когда после похорон королевы прошел месяц и начался второй, он начал сомневаться, вернется ли когда-нибудь Мацько. Мацько обещал ехать быстро и не щадить своего коня. Мариенбург находился не на другом конце света. Добраться туда и вернуться можно было за двенадцать недель, особенно если спешить. “Но, может быть, он не торопился! ” с горечью подумал Збышко. “ Может быть, он нашел какую-нибудь женщину, которую с радостью приведет в Богданец и произведет на свет собственное потомство, в то время как я должен веками ждать здесь милости Божьей”.
  Наконец он потерял всякое представление о времени и совсем перестал разговаривать с тюремщиком.
  Только по паутине, густо покрывавшей железную решетку окна, он понял, что осень близка. Целыми часами он сидел на своей кровати, упершись локтями в колени, запустив пальцы в свои длинные волосы. Полусонный и напряженный, он не поднимал головы, даже когда надзиратель, приносивший ему еду, заговаривал с ним. Но наконец однажды заскрипели засовы на двери, и знакомый голос позвал его с порога:
  “Zbyszku!”
  “ Дядя! ” воскликнул Збышко, вскакивая с кровати.
  Мацько схватил его в объятия и стал целовать в белокурую головку. Горе, горечь и одиночество так переполнили сердце юноши, что он заплакал на груди своего дяди, как маленький ребенок.
  “ Я думал, ты никогда не вернешься, ” сказал он, всхлипывая.
  “ Это было почти правдой, ” ответил Мацько.
  Тут Збышко поднял голову и, посмотрев на него, воскликнул:
  - Что с тобой было? - спросил я.
  Он с изумлением смотрел на изможденное и бледное лицо старого воина, на его сгорбленную фигуру и седые волосы.
  “Что с тобой было? ” повторил он.
  Мацько сел на кровать и некоторое время тяжело дышал.
  “В чем было дело? ” спросил он наконец.
  “Едва я перешел границу, как немцы, которых я встретил в лесу, ранили меня из арбалета. Raubritters! Ты знаешь! Я не могу дышать! Бог послал мне помощь, иначе вы бы не увидели меня здесь”.
  - Кто тебя спас? - спросил я.
  “ Юранд из Спыхова, ” ответил Мацько.
  На мгновение воцарилось молчание.
  “Они напали на меня; но полдня спустя он напал на них, и едва ли половине из них удалось спастись. Он взял меня с собой в гродек, а затем в Спыхов.
  Я боролся со смертью три недели. Бог не позволил мне умереть, и хотя я еще не выздоровел, я вернулся”.
  - Значит, вы не были в Мальборге?
  “На чем я поеду? Они отняли у меня все и забрали письмо вместе с другими вещами. Я вернулся, чтобы попросить княгиню Земовитову о другом; но я еще не встречался с ней, и увижу ли я ее или нет, я не знаю. Я должен готовиться к переходу в другой мир!”
  Сказав это, он плюнул на ладонь и, протянув ее Збышку, показал ему кровь на ней, сказав:
  - Ты видишь? - спросил я
  Через некоторое время он добавил:
  “Должно быть, такова Божья воля”.
  Некоторое время они оба молчали, погруженные в свои мрачные мысли; потом Збышко сказал:
  - Значит, вы постоянно сплевываете кровь?
  “ Что я могу поделать: у меня между ребер торчит наконечник копья длиной в половину пяди.
  Ты бы тоже плюнул! Мне было немного лучше, прежде чем я покинул Юранда из Спыхова, но теперь я очень устал, потому что путь был долгим, и я поторопился”.
  “Он; Я, почему ты поторопился?”
  “ Потому что я хотел увидеть принцессу Александру и получить от нее еще одно письмо. Юранд из Спыхова сказал: "Пойди и отнеси письмо в Спыхов. У меня здесь в плену несколько немцев. Я освобожу одного из них, если он поклянется своим рыцарским словом отнести письмо железному мастеру. Чтобы отомстить за смерть своей жены, он всегда держит у себя несколько немецких пленников и с радостью слушает, как они стонут и гремят их цепи. Он человек, полный ненависти.
  Понимаешь?”
  “ Я понимаю. Но я удивляюсь, что вы не нашли потерянное письмо, если
  Юранд захватил в плен тех, кто напал на тебя.
  “ Он захватил не всех. Пятерым или шестерым удалось спастись. Такова наша участь!”
  “ Как они напали на вас? Из засады?
  “ Из-за таких густых кустов, что ничего не было видно. Я ехал без доспехов, потому что купцы сказали мне, что страна безопасна и там тепло.
  “ Кто был во главе разбойников? A Krzyzak?”
  “ Не монах, а немец. Хелминчик из Ленца, известный своими грабежами на большой дороге.
  -Что с ним стало? - спросил я.
  “ Юранд заковал его в цепи. Но у него в темнице два дворянина, Мазуры, которых он хочет обменять на себя.
  На мгновение воцарилось молчание.
  “ Господи Иисусе, - сказал наконец Збышко, - Лихтенштейн жив, как и тот разбойник из Ленца; но мы должны погибнуть, не отомстив. Они обезглавят меня, и ты не сможешь пережить зиму”.
  “ Бах! Я не доживу даже до зимы. Если бы я только мог как-нибудь помочь тебе сбежать.
  - Ты кого-нибудь здесь видел? - спросил я.
  “ Я ходил к краковскому кастеляну. Когда я узнал, что Лихтенштейн уехал, я подумал, что, возможно, смотритель будет менее суров.
  - А потом Лихтенштейн уехал?
  Сразу после смерти королевы он отправился в Мариенбург. Я пошел к кастеляну, но он ответил мне так: ‘Они казнят вашего племянника не для того, чтобы угодить Лихтенштейну, а потому, что таков его приговор. Будет Лихтенштейн здесь или нет, не имеет значения. Даже если он умрет, ничего не изменится; закон соответствует справедливости, а не подобен куртке, которую можно вывернуть наизнанку. Король может проявить милосердие, но никто другой”.
  - А где король? - спросил я.
  “После похорон он уехал на Русь”.
  - Ну, тогда надежды вообще нет.
  -Нет. Кастелян сказал еще: “Мне жаль его, потому что принцесса Анна просит у него прощения, но я не могу, я не могу!”
  - Значит, принцесса Анна все еще здесь?
  “Пусть Бог вознаградит ее! Она хорошая женщина. Она все еще здесь, потому что Юрандовна больна, и принцесса любит ее как собственного ребенка.
  “ Ради бога! Тогда Дануся больна! Что с ней такое?
  “ Я не знаю! Принцесса говорит, что кто-то наложил на нее заклятие.
  “Я уверен, что это Лихтенштейн! Никто другой, только Лихтенштейн — брат собаки!”
  “ Возможно, это он. Но что ты можешь с ним сделать? Ничего!
  - Вот почему они все, казалось, забыли обо мне здесь; она была больна.
  Сказав это, Збышко принялся расхаживать взад и вперед по комнате; наконец он схватил руку Мацько, поцеловал ее и сказал:
  “Пусть Бог вознаградит тебя за все! Если ты умрешь, я буду причиной твоей смерти. Прежде чем тебе станет еще хуже, ты должен сделать еще одну вещь. Иди к кастеляну и умоляй его отпустить меня под мое рыцарское слово на двенадцать недель. По истечении этого срока я вернусь, и они могут обезглавить меня. Но не должно быть, чтобы мы оба умерли, не отомстив. Ты знаешь! Я поеду в Мариенбург и немедленно отправлю вызов Лихтенштейну. Иначе и быть не может. Один из нас должен умереть!”
  Мацько принялся тереть лоб.
  - Я пойду, но разрешит ли смотритель?
  “ Я дам свое рыцарское слово. На двенадцать недель — большего мне не нужно.
  “ Бесполезно говорить; двенадцать недель! А если тебя ранят, ты не сможешь вернуться; что они тогда подумают?
  “Я вернусь, даже если мне придется ползти. Но не бойся! Тем временем король может вернуться, и можно будет умолять его о помиловании”.
  “ Это правда, ” ответил Мацько.
  Но через некоторое время он добавил:
  - Кастелян также сказал мне вот что: “Из-за смерти королевы мы забыли о вашем племяннике; но теперь его приговор должен быть приведен в исполнение”.
  “ Эй, он разрешит, ” с надеждой ответил Збышко. “Он знает, что дворянин сдержит свое слово, и ему все равно, обезглавят ли меня сейчас или после дня Святого Михаила”.
  “Ha! Я поеду сегодня же”.
  “ Тебе лучше поехать сегодня в Амиледж и немного отдохнуть. Он перевяжет твою рану, и завтра ты сможешь пойти к смотрителю.
  - Ну, тогда с Богом!
  “С Богом!”
  Они обнялись, и Мацько направился к двери, но остановился на пороге и нахмурился, как будто вспомнил что-то неприятное.
  “Ба, но ты еще не носишь рыцарский пояс; Лихтенштейн скажет тебе, что он не будет сражаться с тобой; что ты тогда сможешь сделать?”
  Печаль охватила Збышко, но лишь на мгновение, потом он сказал:
  “Как обстоят дела на войне? Обязательно ли, чтобы рыцарь выбирал только рыцарей?”
  “Война есть война; одиночный бой - это совсем другое”.
  “ Верно, но подожди. Ты должен найти какой-нибудь способ. Что ж, способ есть! Принц Януш нарекает меня рыцарем. Если принцесса и Дануся попросят его, он это сделает. Тем временем я буду сражаться в Мазовце с сыном Миколая Длуголяса.
  - Для чего? - спросил я.
  - Потому что Миколай, тот самый, который с принцессой и которого они называют Обух, назвал Данусю “буш”.
  Мацько посмотрел на него с изумлением. Збышко, желая получше объяснить, что произошло, сказал дальше:
  “Я не могу этого простить, но я не могу драться с Миколаем, потому что ему, должно быть, почти восемьдесят лет”.
  На это Мацько сказал:
  “Послушай! Жаль, что ты потеряешь голову; но большой потери мозгов не будет, потому что ты глуп, как козел”.
  - Почему ты злишься? - спросил я.
  Мацько ничего не ответил и собрался уходить. Збышко подскочил к нему и сказал:
  “ Как Дануся? Она уже поправилась? Не сердись по пустякам. Тебя так долго не было!
  Он снова наклонился к старику, который пожал плечами и мягко сказал:
  “ С Юрандовной все в порядке, только ей пока не разрешают выходить из ее комнаты.
  Досвидания!”
  Збышко остался один, но он чувствовал себя так, словно возродился. Он радовался при мысли, что ему, возможно, позволят прожить еще три месяца. Он мог отправиться в отдаленные страны; он мог найти Лихтенштейна и вступить с ним в смертельный бой. Даже мысль об этом наполняла его радостью. Ему повезло бы, если бы он мог ездить верхом даже в течение двенадцати недель; если бы он мог сражаться и не погиб, не отомстив. И тогда — пусть случится то, что случится, — все равно это займет много времени! Король может вернуться и простить его. Может начаться война, и сам кастелян, увидев победителя над гордым Лихтенштейном, может сказать: “Ступай теперь в леса и поля!”
  Поэтому великая надежда зародилась в его сердце. Он не думал, что они откажутся предоставить ему эти три месяца. Он подумал, что, возможно, они предоставят ему больше. Старый пан Тенчинский никогда бы не признал, что дворянин может не сдержать своего слова.
  Поэтому, когда на следующий день, ближе к вечеру, Мацько пришел в тюрьму, Збышко, который едва мог сидеть спокойно, подскочил к нему и спросил:
  -Согласен?
  Мацько сел на козлы, потому что не мог стоять из-за своей слабости; некоторое время он тяжело дышал и наконец сказал:
  - Кастелян сказал: “Если вы хотите разделить свою землю или заняться своим хозяйством, я отпущу вашего племянника на неделю или две под его рыцарское слово, но не дольше”.
  Збышко был так сильно удивлен, что некоторое время не мог вымолвить ни слова.
  “На две недели?” - спросил он наконец. “Но я даже не смог добраться до границы за две недели! Как же так? Вы не сказали смотрителю, почему я хотел отправиться в Мариенбург?
  - Не только я, но и принцесса Анна просила за тебя.
  - И что потом?
  “ Что? Старик сказал ей, что ему не нужна твоя голова и что он жалеет тебя. ‘Если бы я мог найти, ’ сказал он, ‘ какой-нибудь закон в его пользу или хотя бы предлог, я бы совсем освободил его; но я не могу. В стране, где люди закрывают глаза на закон и действуют в соответствии с дружбой, не было бы порядка; я не буду этого делать; даже если бы это был Топорчик, мой родственник или даже мой родной брат, я бы этого не сделал. Здесь такие жестокие люди! И он сказал еще: ‘Нам нет дела до рыцарей Креста, но мы не можем навлечь на себя упрек. Что бы они подумали о нас и всех наших гостях, съезжающихся со всех концов света, если бы я освободил дворянина, приговоренного к смертной казни, чтобы дать ему шанс сразиться? Поверят ли они, что он будет наказан и что в нашей стране есть какой-то закон? Я предпочитаю приказать отрубить одну голову, чем навлечь неуважение на короля и королевство.’ Принцесса сказала ему, что это странное правосудие, от которого даже родственница короля ничего не может добиться своей молитвой; но старик ответил: ‘Король может прибегнуть к милосердию, но он этого не сделает
  терпеть беззаконие. Потом они начали ссориться, потому что принцесса очень рассердилась: ‘Тогда, ‘ сказала она, - не держи его в тюрьме!’ И кастелян ответил на это: ‘Очень хорошо! Завтра я прикажу построить эшафот на рыночной площади’. Затем они ушли. Только Господь Иисус может помочь вам”.
  Последовала долгая минута молчания.
  “ Что? ” спросил он мрачно. - Значит, это произойдет немедленно?
  “ Через два-три дня. Помощи ждать неоткуда. Я сделал, что мог. Я упал на колени перед кастеляном; я умолял его о пощаде, но он повторял: ‘Найдите закон или предлог’. Но что я могу найти? Я ходил к ксендзу Станиславу из Скарбимежа и умолял его прийти к вам. По крайней мере, у вас будет такая честь, что тот же священник, который выслушал исповедь королевы, выслушает и вашу. Но я не застал его дома; он ушел к принцессе Анне”.
  “Возможно, для Дануси!”
  “ Вовсе нет. Девушке лучше. Я пойду к нему завтра рано утром. Они говорят, что если он принесет чье-то признание, спасение так же несомненно, как и
  если бы он был у тебя в кармане.
  Збышко уперся локтями в колени и опустил голову так, что волосы полностью закрыли его лицо. Старик долго смотрел на него и наконец начал тихонько звать:
  “Zbyszku! Zbyszku!”
  Мальчик поднял голову. На его лице было выражение гнева и холодной ненависти, но не слабости.
  -Что? - спросиля
  - Слушай внимательно; возможно, я нашел способ сбежать.
  Сказав это, он приблизился и начал шептать:
  “ Слышали ли вы о принце Витольде, который когда-то, будучи заключенным нашим королем в Крево, вышел из тюрьмы, переодевшись в женское платье? Нет женщины, которая осталась бы здесь вместо тебя, но возьми мой кубрак.[57] Возьми мой капюшон и уходи - понимаешь? Они не заметят. За дверью темно. Они не посветят тебе в глаза. Вчера они видели, как я выходил; но они не смотрели на меня пристально. Молчи и слушай. Завтра они найдут меня здесь - и что тогда? Они отрубят мне голову? Это не принесет мне удовлетворения, потому что я все равно умру через три или четыре недели. А ты, как только выберешься отсюда, садись на коня и отправляйся прямо к принцу Витольду. Вы представите себя ему; вы склонитесь перед ним; он примет вас, и вы будете с ним в такой же безопасности, как если бы вы сидели одесную Бога. Здесь говорят, что армии князя потерпели поражение от татар, потому что покойная королева предсказала поражение. Если это правда, князю понадобятся солдаты, и он примет вас. Вы должны оставаться с ним, потому что лучшего служения в мире нет. Если бы наш король потерпел поражение в войне, это был бы его конец; но в князе Витольде столько проницательности, что после поражения он становится еще могущественнее. И он тоже либерал, и он любит нашу семью. Расскажи ему все, что произошло. Скажи ему, что ты хотел пойти с ним против татар; но ты не мог, потому что был заключен в башню. Если Бог позволит, он даст тебе немного земли и крестьян; он посвятит тебя в рыцари и будет ходатайствовать за тебя перед королем. Он хороший защитник—
  ты увидишь!—Что?”
  Збышко слушал молча, а Мацько, словно взволнованный собственными словами, заговорил дальше:
  “Ты не должен погибнуть молодым, а вернуться в Богданец. И когда ты вернешься, ты должен немедленно взять жену, чтобы наша семья не погибла. Только когда у вас будут дети, вы можете вызвать Лихтенштейна на поединок до смерти; но до этого вы должны воздержаться от стремления к мести. Возьми мой кубрак сейчас же, возьми мой капюшон и уходи, во имя Бога”.
  Сказав это, Мацько встал и начал раздеваться, но Збышко тоже встал, остановил его и сказал:
  “Я не сделаю этого, да помогут мне Бог и Святой Крест”.
  “ Почему? ” удивленно спросил Мацько.
  “Потому что я этого не сделаю!”
  Мацько побледнел от гнева.
  “Лучше бы ты никогда не появлялся на свет!”
  - Ты сказал кастеляну, - напомнил Збышко, - что отдашь свою голову в обмен на мою.
  - Откуда ты это знаешь? - спросил я.
  - Мне сказал пан из Тачева.
  - И что из этого? - спросил я.
  “Ну и что из этого? Смотритель сказал вам, что позор падет на меня и на всю мою семью, не будет ли еще большим позором, если я сбегу отсюда и оставлю вас на произвол закона?
  “Какая месть? Что закон может сделать со мной, когда я все равно должен умереть?" Ради бога, проявите здравый смысл!”
  “Пусть Бог накажет меня, если я брошу тебя сейчас, когда ты стар и болен. Тьфу!
  позор!”
  Наступила тишина; слышно было только тяжелое, хриплое дыхание Мацько и крики лучников.
  - Послушай, - наконец сказал Мацько прерывающимся голосом, - для князя Витольда не было позора сбежать из Крево; для тебя это тоже не было бы позором.
  “Эй!" ‘ с грустью ответил Збышко. - “Ты знаешь! Князь Витольд - великий князь; он получил корону из рук короля, а также богатство и власть; но у меня, бедного дворянина, есть только моя честь”.
  Через некоторое время он воскликнул во внезапном порыве гнева:
  - Значит, ты не понимаешь, что я люблю тебя и что я не отдам твою голову вместо своей?
  При этих словах Мацько встал на дрожащие ноги, протянул руки и, хотя характер людей тех дней был тверд, словно выкованный из железа, вдруг воскликнул душераздирающим голосом:
  “Zbyszku!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VIII.
  На следующий день придворные слуги начали готовиться на рыночной площади к возведению эшафота, который должен был быть установлен напротив главных ворот ратуши.
  Принцесса, однако, все еще консультировалась с Войцехом Ястшембеком, Станиславом Скарбимежским и другими учеными канониками, которые были знакомы с писаными законами, а также с законами, санкционированными обычаем.
  Ее ободрили в этих усилиях слова кастеляна, когда он сказал, что если они покажут ему “закон или предлог”, он освободит Збышко. Поэтому они серьезно проконсультировались, чтобы выяснить, существует ли какой-нибудь закон или обычай, который подходил бы. Хотя ксендз Станислав подготовил Збышко к смерти и совершил последние таинства, он прямо из тюрьмы отправился на консультацию, которая длилась почти до рассвета.
  Настал день казни. С раннего утра на рыночной площади начали собираться толпы людей, потому что обезглавливание дворянина возбудило большее любопытство, чем убийство обычного преступника. The
  погода была прекрасная. Новость о молодости и необычайной красоте приговоренного распространилась среди женщин. Поэтому вся дорога, ведущая к замку, была заполнена толпами горожанок, разодетых во все лучшее; в окнах на рыночной площади и на балконах виднелись бархатные шляпки или белокурые головки молодых девушек, украшенные только венками из лилий и роз. Члены городского совета, хотя это дело не входило в их компетенцию, все явились, чтобы показать свою значимость, и встали рядом с эшафотом. Рыцари, желая выразить свое сочувствие молодому человеку, в большом количестве собрались вокруг возвышения. Позади них толпилась пестро одетая толпа, состоящая из мелких торговцев и ремесленников, одетых в костюмы своих гильдий. Над этой плотной массой человеческих голов виднелся помост, покрытый новым сукном.
  На возвышении стоял палач, широкоплечий немец, одетый в красный кубрак и такого же цвета капюшон на голове; в руках он держал тяжелый обоюдоострый меч; с ним были двое его помощников с обнаженными руками и веревками на поясах. Там же стояли плаха и гроб, покрытый сукном. На башне панны Марии звонили колокола, наполняя город металлическими звуками и распугивая стаи голубей и галок. Люди смотрели на эшафот и на меч палача, торчащий из него и сверкающий на солнце. Они также смотрели на рыцарей, на которых горожане всегда смотрели с уважением и нетерпением. На этот раз на них стоило посмотреть. Вокруг возвышения стояли самые знаменитые рыцари. Они восхищались широкими плечами и темными волосами, ниспадающими пышными локонами Завиши Чарны; они восхищались невысокой квадратной фигурой Зиндрама из Машкова, а также гигантским ростом Пашко Злодзея из Бискупице; грозным лицом Войцеха из Водзинека и необычайной красотой Добко из Олесницы, который на турнире в Торуни победил двенадцать рыцарей; они восхищенно смотрели на Зигмунта из Бобовы, который не менее прославился в Кошице в поединке с венгры в Крзоне
  из Козегловы, у Лиса из Тарговиско, который одерживал победы на дуэлях, и у Сташко из Чарбимовиц, который смог поймать убегающую лошадь.
  Всеобщее внимание привлекло также бледное лицо Мацько из Богданице; его поддержали Флориан из Корытницы и Марцин из Вроцимовиц. Обычно считалось, что он был отцом приговоренного.
  Но наибольшее любопытство вызвал Повала из Тачева, который, стоя впереди, держал на руках Данусю, одетую в белое, с венком из зеленой руты на ее светлых волосах. Люди не понимали, что это значит и почему эта молодая девушка присутствовала при казни. Некоторые из них думали, что она сестра, другие - что она дама рыцаря; но никто не смог объяснить значение ее платья или присутствия на эшафоте. Вид ее прекрасного лица, залитого слезами, вызвал сочувствие и умиление. Люди начали критиковать упрямство кастеляна и суровость законов. Эта критика постепенно сменилась угрозами. Наконец, то тут, то там раздавались голоса, говорившие, что если эшафот будет разрушен, то казнь будет отложена.
  Толпа стала нетерпеливой и возбужденной. Они сказали, что если бы король присутствовал, он, несомненно, простил бы юношу.
  Но все стихло, когда отдаленные крики возвестили о приближении королевских лучников, сопровождавших пленника. Вскоре процессия появилась на рыночной площади. Ему предшествовало похоронное братство, члены которого были одеты в длинные черные плащи и покрыты вуалями того же цвета, в которых были прорезаны отверстия для глаз. Люди испугались этих мрачных фигур и притихли. За ними следовал отряд солдат, вооруженных арбалетами и одетых в куртки из лосиной кожи; это были литовские гвардейцы короля. За ними виднелись алебарды другого отряда солдат. В центре, между секретарем суда, который должен был зачитать приговор, и ксендзом Станиславом из Скарбимежа, который нес распятие, шел Збышко.
  Теперь все взгляды обратились к нему, и изо всех окон и со всех балконов высунулись женские головки. Збышко был одет в свое белое
  “джака”, расшитая золотыми грифонами и украшенная золотым галуном; в этой великолепной одежде он был похож на молодого принца или пажа богатого двора. Его широкие плечи, грудь и мощные бедра указывали на то, что он уже был взрослым мужчиной; но над этой сильной мужской фигурой проступало детское личико с пушком на верхней губе. Это было красивое лицо, как у королевского пажа, с золотистыми волосами, ровно подстриженными над бровями и ниспадающими на плечи. Он шел прямо, но был очень бледен.
  Время от времени он поглядывал на толпу, словно во сне; он смотрел на церковные башни, на стаи галок и на колокола, отбивавшие его последний час; затем его лицо выразило изумление, когда он понял, что рыдания женщин и вся эта торжественность были для него. Наконец он увидел эшафот и красную фигуру палача, стоящего на нем. Затем
  он вздрогнул и перекрестился; священник дал ему поцеловать распятие. Через несколько шагов к его ногам упал букет роз, брошенный молодой девушкой. Збышко наклонился, поднял букет и улыбнулся девушке, которая заплакала. Но, очевидно, он думал, что среди этой толпы и в присутствии этих женщин, машущих платками из окон, он должен умереть мужественно и, по крайней мере, оставить после себя репутацию “храброго человека”; поэтому он напряг свое мужество и волю до предела. Резким движением он откинул волосы назад, еще выше поднял голову и зашагал гордо, почти как победитель, которого, по рыцарскому обычаю, ведут за наградой. Процессия продвигалась медленно, потому что толпа была плотной и неохотно расступалась. Напрасно литовская гвардия, шедшая впереди, кричала: “Эйк шалин! Эйк шалин! уходите!” Люди не хотели понимать этих слов и теснее окружили солдат. Хотя около трети краковских бюргеров были немцами, все же со всех сторон раздавались угрозы в адрес рыцарей Креста: “Позор! Позор! Пусть они погибнут, эти волки!
  Неужели они должны отрубать детям головы за них? Позор королю и всему королевству!” Литовцы, видя сопротивление, сняли с плеч арбалеты и стали угрожать толпе; но они не осмелились атаковать без приказа. Капитан послал несколько человек с алебардами преградить путь, и таким образом они добрались до рыцарей, стоявших вокруг эшафота.
  Они расступились без всякого сопротивления. Люди с алебардами вошли первыми, за ними последовал Збышко в сопровождении священника и судебного секретаря. В этот момент произошло то, чего никто не ожидал. Из числа рыцарей выступил вперед Повала с Данусей на руках и крикнул: “Стойте!” - таким властным голосом, что свита тут же остановилась, словно приросла к земле. Ни капитан, ни
  любой из солдат осмеливался выступить против лорда и рыцаря, которых они привыкли видеть каждый день в замке и часто в доверительной беседе с королем. Наконец, другие рыцари, столь же отличившиеся, тоже начали кричать повелительными голосами:
  “ Стой! Стой! Тем временем пан из Тачева подошел к Збышку и передал ему Данусю.
  Збышко подхватил ее на руки и прижал к груди, прощаясь с ней; но Дануся, вместо того чтобы прижаться к нему и обнять, тут же сняла с головы свою белую вуаль, обернула ею голову Збышко и заплакала своим плаксивым детским голоском:
  “Он мой! Он мой!”
  “Он принадлежит ей!” - раздались мощные голоса рыцарей. “За кастеляна!”
  В ответ раздался крик, подобный раскату грома: “К кастеляну! К кастеляну!” Священник поднял глаза, клерк выглядел смущенным, капитан и его солдаты опустили оружие; все поняли, что произошло.
  Существовал старый польский и славянский обычай, столь же сильный, как закон, известный в Подгале, окрестностях Кракова и даже дальше. Если молодая девушка набрасывала свою вуаль на мужчину, которого вели на смерть, в знак того, что она хочет выйти за него замуж, тем самым она спасала ему жизнь. Рыцари, фермеры, сельские жители и горожане - все знали этот обычай; и немцы, живущие в старых городах, слышали о нем. Старик Мацько чуть не потерял сознание от волнения; рыцари, растолкав стражу, окружили Збышко и Данусю; радостный народ снова и снова кричал: “К кастеляну! К кастеляну!”
  Толпа внезапно пришла в движение, подобно морским волнам. Палач и его помощники бросились вниз с эшафота. Все понимали, что если Ясько из Тенчина воспротивится этому обычаю, в городе вспыхнет бунт. Фактически, сейчас люди бросились на эшафот. В мгновение ока они сорвали полотнище и разорвали его на куски; затем балки и доски, натянутые сильными руками или разрубленные топорами, начали трескаться, затем раздался треск, и через несколько мгновений от эшафота не осталось и следа.
  Збышко, держа Данусю на руках, направлялся в замок, но на этот раз как настоящий победитель, — торжествующий. С ним радостно маршировали самые знаменитые рыцари королевства; тысячи мужчин, женщин и детей кричали и пели, протягивая руки к Данусе и восхваляя красоту и мужество обоих. У окон горожанки сжимали руки, и повсюду виднелись лица, залитые слезами
  от радости. Счастливому юноше был посыпан ливень из роз, лилий, лент и даже золотых колец; он, сияющий, как солнце, с сердцем, полным благодарности, время от времени обнимал свою милую госпожу и иногда целовал ей руки.
  Это зрелище вызвало у горожанок такую нежность, что некоторые из них бросились в объятия своих возлюбленных, говоря им, что если они столкнутся со смертью, то тоже будут освобождены. Збышко и Дануся стали любимыми детьми рыцарей, бюргеров и простых людей. Мацько, которому Флориан из Корытницы и Марцин из Вроцимовиц помогали ходить, был почти вне себя от радости. Он удивлялся, почему даже не подумал об этом способе помощи. Среди общей суматохи Повала из Тачева рассказал рыцарям, что это средство было открыто Войцехом Ястшембеком и Станиславом из Скарбимежа, обоими экспертами в писаных законах и обычаях. Все рыцари были поражены его простотой, говоря между собой, что никто другой и не подумал бы об этом обычае, потому что город был населен немцами, и им давно не пользовались.
  Однако все по-прежнему зависело от кастеляна. Рыцари и народ отправились в замок, который во время отсутствия короля занимал пан Краковский. Секретарь суда, ксендз Станислав из Скарбимежа, Завиши, Фарурея, Зиндрама из Машкова и Повалы из Тачева, объяснил ему силу обычая и напомнил ему о том, что он сам сказал, что если он найдет “закон или предлог”, то он немедленно освободит заключенного. И может ли быть какой-либо лучший закон, чем старый обычай, который никогда не отменялся?
  Пан Тенчинский ответил, что этот обычай больше применим к простому народу и разбойникам, чем к знати; но он очень хорошо знает закон и не может отрицать его законность. Тем временем он прикрыл рукой свою серебристую бороду и улыбнулся, потому что был очень доволен. Наконец он направился к низкому портику в сопровождении принцессы Анны Дануты, нескольких священников и рыцарей.
  Збышко, заметив его, снова поднял Данусю; старый кастелян положил руку на ее золотистые волосы и серьезно и благосклонно склонил свою седую голову. Собравшийся народ понял этот знак и закричал так, что задрожали стены замка: “Да хранит тебя Бог! Долгих лет жизни, справедливый господин! Живи и суди нас!”
  Затем люди приветствовали Збышко и Данусю, когда мгновение спустя они оба вышли на крыльцо и упали к ногам доброй принцессы Анны Дануты, которая спасла Збышко жизнь, потому что она вместе с учеными нашла лекарство и научила Данусю действовать.
  “Долгих лет жизни молодой паре!” - крикнул Повала из Тачева.
  “ Долгих лет жизни! ” повторили остальные. Седой от старости смотритель повернулся к принцессе и сказал:
  - Милостивая принцесса, обручение должно быть совершено немедленно, потому что этого требует обычай!
  - Обручение состоится немедленно, - ответила добрая дама, лицо которой озарилось радостью, - но на свадьбу они должны получить согласие Юранда из Спыхова.
  КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.
   OceanofPDF.com
  ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I.
  В доме купца Амилея Мацько и Збышко совещались, что делать. Старый рыцарь ожидал скорой смерти, и отец Кибек, францисканский монах, имевший опыт лечения ран, предсказал то же самое; поэтому он хотел вернуться в Богданец, чтобы умереть и быть похороненным рядом со своими предками на кладбище в Острове.
  Но не все его предки были похоронены там. В былые времена здесь жила многочисленная семья влодыка. Во время войны их криком было: “Грейди!” На их щитах, поскольку они утверждали, что являются лучшими влодиками, чем другие, которые не имели права на герб, они изобразили Tempa Podkowa. В 1331 году в битве при Плоуце семьдесят воинов из Богданца были убиты на болотах немецкими лучниками. Спасся только один Войцех по имени Тур. После этого поражения от немцев король Владислав Локетек пожаловал ему герб и поместье Богданец в качестве особой привилегии. Войцех вернулся домой только для того, чтобы обнаружить полное уничтожение своей семьи.
  В то время как жители Богданца гибли от немецких стрел, раубриттеры Слонска нападали на их дома, сжигали их постройки, убивали или уводили в рабство крестьян. Войцех остался один,
  наследник большого, но опустошенного участка земли, который раньше принадлежал всей семье влодикасов. Пять лет спустя он женился и родил двух сыновей, Ясько и Мацько. Позже он был убит в лесу урусом.
  [58]
  Сыновья росли под присмотром матери. Ее девичья фамилия была Качна из Спаленицы. Она была настолько храбра, что провела две успешные экспедиции против слонских немцев, чтобы отомстить за прежние обиды; но в третьей экспедиции она была убита. Однако до этого она построила с помощью рабов гродек[59] в Богданце; из-за этого Ясько и Мацько, хотя из их бывших поместий влодикас звались влодикасами, теперь стали важными людьми. Когда Ясько достиг совершеннолетия, он женился на Ягенке из Мокаржева и родил Збышко; Мацько остался неженатым. Он заботился об имуществе своего племянника, насколько позволяли его военные экспедиции.
  Но когда во время гражданской войны между Гжималицем и Наленчем Богданец снова был сожжен, а крестьяне разбежались, Мацько не смог восстановить его, хотя и трудился несколько лет. В конце концов он заложил землю своему родственнику, аббату, и вместе с маленьким Збышко отправился в Литву воевать против немцев.
  Но он никогда не забывал о Богданце. Он отправился в Литву, надеясь разбогатеть на добыче, чтобы вернуться в Богданец, выкупить землю из своего залога, заселить ее рабами, отстроить гродек и поселить на нем Збышко
  IT. Поэтому теперь, после счастливого избавления Збышка, они обсуждали этот вопрос в доме купца Амилея.
  У них было достаточно денег, чтобы выкупить землю, которой они владели, - немалое состояние, полученное от добычи, от выкупов, выплаченных захваченными ими рыцарями, и от подарков Витольда. Они получили большую пользу от той битвы с двумя фризскими рыцарями. Одни только доспехи стоили того, что считалось в те времена немалым состоянием; помимо доспехов, у них были захваченные повозки, люди, одежда, деньги и богатые боевые принадлежности.
  Купец Амилей только что приобрел многие из этих вещей, и среди них два куска прекрасного фламандского сукна. Мацько продал великолепные доспехи, потому что думал, что они ему не понадобятся. На следующий день торговец продал их Марцину из Вроцимовиц, чьим гербом была Полкоза. Он продал его за большую сумму, потому что в те времена доспехи, сделанные в Милане, считались лучшими в мире и стоили дорого. Збышко очень сожалел, что они их продали.
  “Если Бог вернет тебе здоровье, - сказал он своему дяде, - где ты найдешь другого такого же?”
  “Там, где я нашел это; на каком-то немце”, - ответил Мацько. “Но мне не избежать смерти. Наконечник копья не выходит из моего тела. Когда я попытался вытащить его руками, я вдавил его еще глубже. И теперь помощи нет.”
  - Ты должен выпить две или три банки медвежьего жира.
  “Ба! Отец Сайбек тоже сказал, что это было бы неплохо. Но где я могу это здесь достать? В Богданце можно было очень легко убить медведя!”
  “ Тогда мы должны ехать в Богданец! Только ты не должен умереть по дороге.
  Старый Мацько с нежностью посмотрел на племянника.
  - Я знаю, куда ты хотел бы отправиться: ко двору князя Януша или к Юранду из Спыхова и сражаться с хелминскими немцами.
  “ Не стану этого отрицать. Я был бы рад поехать в Варшаву с принцессой
  ко двору или поехать в Цеханов; и я хотел бы как можно дольше оставаться с Данусей, потому что теперь она не только моя госпожа, но и моя любовь. Я трепещу, когда думаю о ней! Я последую за ней даже на край света; но теперь ты первая. Ты не бросила меня, поэтому я никогда не брошу тебя. Мы должны ехать в Богданец.
  “ Ты хороший человек, ” сказал Мацько.
  “Бог наказал бы меня, если бы я не заботился о тебе. Смотри, они готовятся! Я приказал наполнить одну телегу сеном. Амилеевна приготовила нам в подарок пуховую перину, но, боюсь, она будет слишком теплой для вас. Мы будем путешествовать медленно, в сопровождении двора принцессы, чтобы за вами был хороший уход. Когда они повернут к Мазовце, мы повернем домой; да поможет нам Бог!”
  “ Если бы я только мог прожить достаточно долго, чтобы отстроить гродек заново! ” воскликнул Мацько. “Я знаю, что после моей смерти ты больше ничего не будешь думать о Богданце”.
  - Почему я этого не сделаю?
  - Потому что твоя голова будет полна мыслей о битвах и любви.
  “ Разве ты сам не думал о войне? Я спланировал то, что должен сделать; в первую очередь я восстановлю гродек.
  - Ты собираешься это сделать? - спросил Мацько. - Ну, а когда гродек будет готов?
  - Когда гродек будет отстроен заново, я поеду в Варшаву ко двору князя или в Цеханов.
  - После моей смерти?
  “Если ты умрешь скоро, то после твоей смерти; но прежде чем я уйду, я похороню тебя должным образом; если Господь Иисус восстановит твое здоровье, тогда ты останешься в Богданце. Принцесса пообещала мне, что я получу свой рыцарский пояс из рук принца. В противном случае Лихтенштейн не будет сражаться со мной”.
  - Значит, после этого вы отправитесь в Мариенбург?
  - В Мариенбург или даже на край света, чтобы добраться до Лихтенштейна.
  “ Я не виню тебя за это! Либо он, либо ты должны умереть!
  - Я отнесу его пояс и перчатки Богданцу, не бойся!
  “ Ты должен остерегаться предательства. Их много среди нас.
  “ Я поклонюсь князю Янушу и попрошу его послать к великому магистру за охранной грамотой. Теперь воцарился мир. Я поеду в Мариенбург, где всегда много рыцарей. Тогда ты знаешь? Во-первых, Лихтенштейн; затем я поищу тех, кто носит павлиньи хохолки, и брошу им вызов в свою очередь. Если Господь Иисус дарует мне победу, тогда я исполню свой обет”.
  Говоря это, Збышко улыбался собственным мыслям; его лицо было похоже на лицо юноши, который рассказывает, какие рыцарские подвиги он совершит, когда станет мужчиной.
  - Эй! - воскликнул Мацько. - Если ты победишь трех рыцарей из знатных родов, то не только исполнишь свой обет, но и привезешь кое-какую добычу!
  “ Три! ” воскликнул Збышко. “ В тюрьме я пообещал себе, что не буду эгоистом по отношению к Данусе. Столько рыцарей, сколько у меня пальцев на обеих руках!”
  Мацько пожал плечами.
  “ Ты удивлен? ” спросил Збышко. “ Из Мариенбурга я отправлюсь к Юранду из Спыхова. Почему бы мне не поклониться ему, ведь он отец Дануси? Вместе с ним я нападу на хелминских немцев. Ты сам говорил мне, что во всей Мазовецкой земле не было большего ярости против немцев.
  - А если он не отдаст тебе Данусю?
  “ Почему бы и нет? Он жаждет мести. Я ищу свою. Может ли он найти мужчину получше? И потом, принцесса дала свое согласие на помолвку; он не откажется.
  “ Я вижу одно, ” сказал Мацько, “ ты заберешь всех людей из Богданца, чтобы иметь свиту, как подобает рыцарю, и земля останется без рук, которые могли бы ее обрабатывать. Пока я жив, я не позволю тебе этого сделать; но после моей смерти, я вижу, ты заберешь их”.
  - Господь Бог поможет мне обзавестись свитой; Янко из Тулчи - наш родственник, и он тоже поможет мне.
  В этот момент дверь отворилась, и, словно в доказательство того, что Господь Бог поможет Збышку обзавестись свитой, вошли двое мужчин. Они были смуглыми, невысокого роста, одетыми в похожие на еврейские желтые кафтаны, красные шапочки и очень широкие штаны. Они остановились в дверях и прикоснулись пальцами ко лбу, ко рту, а затем к груди; затем поклонились до земли.
  “ Кто эти дьяволы? ” спросил Мацько. - Кто вы? - спросил я.
  “Ваши рабы”, - ответили пришельцы на ломаном польском.
  “ По какой причине? Откуда? Кто послал вас сюда?
  - Пан Завиша прислал нас сюда в подарок молодому рыцарю, чтобы мы были его рабынями.
  “ О, ради бога! еще два человека! ” радостно воскликнул Мацько.
  - Какой вы национальности? - спросил я.
  “Мы турки!”
  “ Турки? ” повторил Збышко. “ В моей свите будут два турка. Ты когда-нибудь видел турок?
  И, подскочив к ним, он стал поворачивать их и с любопытством разглядывать. Мацько сказал:
  “ Я никогда их не видел, но слышал, что у пана Гарбоу на службе турки, которых он взял в плен, сражаясь на Дунае с римским императором Зигмунтом. Как это? Вы что, язычники, ваши собратья-собаки?”
  “Господь повелел нам креститься”, - сказал один из рабов.
  - У вас не было денег для выкупа?
  - Мы из далеких земель, с азиатских берегов, из Бруссы.
  Збышко, который всегда с удовольствием слушал рассказы о войне, особенно когда там рассказывалось что-нибудь о подвигах знаменитого Завиши из Гарбова, начал расспрашивать, как они попали в плен. Но в их рассказе не было ничего экстраординарного; Завиша напал на них в ущелье, часть из них погибла, а часть попала в плен; и он отправил пленников в качестве подарков своим разным друзьям. Сердца Збышко и Мацько затрепетали при виде такого благородного подарка, тем более что в те дни было трудно заполучить мужчин и обладание ими составляло истинное богатство.
  Тем временем прибыл сам Завиша в сопровождении Повалы и Пашко Злодзие из Бискупице. Поскольку все они усердно трудились, чтобы освободить Збышко, они были рады, когда им это удалось; поэтому каждый из них преподнес ему какой-нибудь подарок на память. Либеральный пан из Тачева подарил ему красивую просторную шапочку, расшитую золотом; Пашко,
  Венгерский меч и десять гривенников.[60] Затем приехали Лис из Тарговиско, Фарурей и Крзон из Козегловы, с Марцином из Вроцимовиц и, наконец, Зиндрам из Машкова; все принесли богатые подарки.
  Збышко приветствовал их с радостным сердцем, чувствуя себя очень счастливым из-за подарков и из-за того, что самые знаменитые рыцари королевства выказывали ему свою дружбу. Они расспрашивали его о его отъезде и здоровье Мацько, рекомендуя последнему различные средства, которые чудесным образом заживляли раны.
  Но Мацько поручил Збышко их заботам, поскольку сам был готов отправиться в мир иной. Он сказал, что невозможно жить с железным наконечником копья между ребер. Он также жаловался, что харкал кровью и не мог есть. Кварта очищенных орехов, сосиска длиной в две пяди и тарелка вареных яиц - вот все, что он смог съесть за один раз. Отец Сайбек несколько раз пускал ему кровь, надеясь таким образом снять лихорадку с области сердца и восстановить аппетит, но это нисколько ему не помогло.
  Но он был так доволен подарками, преподнесенными его племяннику, что в тот момент почувствовал себя лучше, и когда купец Амилей заказал бочку вина, принесенную в честь таких знаменитых гостей, Мацько выпил с ними. Они заговорили об освобождении Збышка и о его
  помолвка с Данусей. Рыцари не сомневались, что Юранд из Спыхова даст свое согласие, особенно если Збышко отомстит за смерть матери Дануси и захватит павлиньи хохолки.
  “Но что касается Лихтенштейна, - сказал Завиша, - я не думаю, что он примет ваш вызов, потому что он монах, а также один из офицеров Ордена.
  Бах! Люди из его свиты сказали мне, что, возможно, его изберут великим магистром!”
  “Если он откажется сражаться, то потеряет свою честь”, - сказал Лис из Тарговиско.
  “Нет, - ответил Завиша, - потому что он не рыцарь-мирянин, а монаху не разрешается сражаться один на один”.
  - Но часто случается, что они действительно ссорятся.
  “ Потому что Орден стал коррумпированным. Рыцари дают разные клятвы, но часто нарушают их, подавая плохой пример всему христианскому миру. Но кшижак, особенно комтур, не обязан принимать вызов.
  “Ha! Тогда только на войне ты сможешь добраться до него”.
  “ Но они говорят, что войны не будет, ” сказал Збышко, “ потому что рыцари Креста боятся нашего народа.
  На это Зиндрам из Машкова сказал:
  “Этот мир не продлится долго. С волком не может быть хорошего взаимопонимания, потому что он должен жить за счет чужого добра”.
  “Тем временем, возможно, нам придется сразиться с Тимуром Хромым”, - сказал Повала. - Принц Витольд потерпел поражение от Эдиги, это точно.
  “Уверен. Войвода Спитко не вернется”, - сказал Пашко Злодзей из Бискупице.
  “Покойная королева предсказывала, что так и будет”, - сказал пан из Тачева.
  “Ha! Тогда, возможно, нам придется выступить против Тимура”.
  Здесь разговор перешел к литовскому походу против татар. Не было никаких сомнений в том, что князь Витольд, этот способный и довольно порывистый военачальник, потерпел сокрушительное поражение при Ворскле, где погибло большое количество литовских бояр, а также несколько польских рыцарей.
  Рыцари, собравшиеся теперь в доме Амилея, особенно жалели Шпытека из Мельштына, величайшего лорда королевства, который отправился с экспедицией добровольцем; и после битвы он пропал — никто не знал, где. Они восхваляли его рыцарский поступок и рассказывали, как он, получив от командира противника защитный колпак,[61] не стал надевать его во время битвы, предпочтя почетную смерть жизни, дарованной ему правителем языческого народа. Но пока не было известно наверняка, погиб ли он или находился в плену. Если бы он был пленником, он мог бы сам заплатить выкуп, потому что его богатство было огромным, и он также владел вотчиной всего Подолья, полученной от короля Владислава.
  Но поражение армии Витольда может оказаться губительным для всей империи Ягайло. Никто не знал, когда татары, воодушевленные победой над Витольдом, смогут теперь вторгнуться в земли и города, принадлежащие великому княжеству. В этом случае Польское королевство было бы вовлечено в войну. Поэтому многие рыцари, которые, как Завиша, Фарурей, Добко и даже Повала, привыкли искать приключений и сражений в чужих странах, оставались в Кракове, не зная, что вскоре может произойти. В
  если бы Тамерлан, который был правителем двадцати семи государств, подчинил себе весь монгольский мир, тогда опасность для королевства была бы велика.
  “Если это будет необходимо, то мы померяемся силами с Хромыми. С нами это будет не так легко, как с теми другими народами, которые он завоевал и истребил. Тогда другие христианские князья помогут нам”.
  На это Зиндрам из Машкова, который особенно ненавидел Орден, с горечью сказал:
  - Не знаю, как князья, но рыцари Креста готовы подружиться даже с татарами и напасть на нас с другой стороны.
  “Тогда у нас будет война!” - воскликнул Збышко. “Я против кшижаков!”
  Но другие рыцари начали возражать Зиндраму. “Рыцари Креста не боятся Бога, и они ищут только своей выгоды; но они не будут помогать язычникам против христиан. А потом Тимур воюет где-то в Азии, и полководец татар, Едыга, так сильно проиграл в битве, что боится даже победы. Принц Витольд - мужчина
  он был полон хитрости, и вы можете быть уверены, что он принял меры предосторожности; и даже если на этот раз литовцы не добились успеха, во всяком случае, для них не в новинку побеждать татар”.
  “Мы должны сражаться не на жизнь, а на смерть; не с татарами, а с немцами, - сказал Зиндрам из Машкова, - и если мы не сокрушим их, опасность для нас будет исходить от них самих”.
  Затем он повернулся к Збышку:
  “И в первую очередь погибнет Мазовецк. Там у вас всегда найдется чем заняться; не бойтесь!”
  “ Эй! если бы мой дядя был здоров, я бы немедленно отправился туда.
  “ Да поможет вам Бог! ” сказал Повала, поднимая бокал.
  “За ваше с Данусей здоровье!”
  “За уничтожение немцев!” - добавил Зиндрам из Машкова.
  Затем они начали прощаться. В этот момент один из друзей принцессы
  вошел придворный с соколом на руке и, поклонившись присутствующим рыцарям, со странной улыбкой обратился к Збышку:
  - Госпожа княгиня просила передать вам, - сказал он, - что она останется в Кракове на ночь и завтра отправится в путь.
  “ Это хорошо, ” сказал Збышко. “ но почему? Кто-нибудь болен?
  “ Нет. Но у принцессы гость из Мазовце.
  - Сам принц?
  “ Не принц, а Юранд из Спыхова, ” ответил придворный.
  Услышав это, Збышко очень смутился, и сердце его забилось так же сильно, как тогда, когда ему зачитывали смертный приговор.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА II.
  Принцесса Анна не очень удивилась приезду Юранда из Спыхова.
  Случалось, что во время постоянных нападений и схваток с соседними немецкими рыцарями им овладевала внезапная тоска по Данусе.
  Затем он неожиданно появлялся в Варшаве, Цеханове или где бы то ни было, где в то время находился двор князя Януша.
  Каждый раз, когда он видел девочку, его горе вспыхивало с новой силой, потому что Дануся была похожа на свою мать. Люди думали, что его железное сердце, переполненное чувством мести, смягчится от такого горя. Принцесса часто пыталась убедить его оставить свой кровавый Спыхов и остаться при дворе рядом с Данусей. Сам принц, ценя его храбрость и значимость и в то же время желая избавить его от усталости, неизбежной при раздорах на границе, предложил ему должность меченосца. Это всегда было напрасно. Вид Дануси разбередил старые раны в его сердце. Через несколько дней у него навсегда пропал аппетит, он не мог спать и стал молчаливым. Очевидно, его сердце начало обливаться кровью, и в конце концов он исчез со двора и вернулся в Спыховские болота, чтобы утопить в крови свое горе и гнев. Тогда люди обычно говорили:
  “Горе немцам! Это правда, что они не овцы; но они овцы для Юранда, потому что он для них волк”. Фактически, через некоторое время распространилась бы весть о добровольцах, которые, отправляясь присоединиться к рыцарям Креста, были схвачены в пути; о сожженных городах и захваченных крестьянах;
  или о смертельных схватках, из которых грозный Юранд всегда выходил победителем. Из-за хищнического нрава мазуров и немецких рыцарей, которые удерживали землю и крепости ордена, даже во время величайшего мира между мазовецким князем и Орденом, вблизи границы шли постоянные бои. Даже когда они рубили дрова в лесах или собирали урожай на полях, жители имели обыкновение носить с собой оружие. Люди, жившие там, не были уверены в завтрашнем дне; они были постоянно готовы к войне и отличались жестокосердием. Никто не удовлетворялся только обороной; но за грабеж платили грабежом; за пожар - пожаром; за вторжение - вторжением. Часто случалось, что в то время, как немцы пробирались через лес, чтобы напасть на какой-нибудь опорный пункт и захватить крестьян или скот, в то же самое время мазуры делали то же самое. Иногда они встречались, тогда сражались; но часто только вожди вызывали друг друга на смертельный бой, после чего победитель забирал свиту своего поверженного противника. Поэтому, когда при варшавском дворе поступали жалобы на Юранда, принц обычно отвечал жалобами на нападения немцев. Таким образом, обе стороны просили справедливости, но ни одна из них не желала ее даровать; все грабежи, пожары и вторжения остались безнаказанными.
  Но Юранд, живший в Спыхове, окруженный болотами, поросшими камышом, и преисполненный неутолимой жажды мести, был так напуган своими немецкими соседями, что в конце концов их страх стал сильнее их мужества. Земли, граничащие со Спыховом, лежали под паром; леса заросли диким хмелем, а луга - камышом.
  Несколько немецких рыцарей пытались обосноваться по соседству со Спыховом; но каждый из них через некоторое время предпочел оставить свое поместье, свои стада и своих крестьян, нежели жить рядом с этим неумолимым человеком. Очень часто рыцари планировали совместную экспедицию против Спыхова, но
  все закончилось поражением. Они испробовали разные средства. Однажды они привезли из провинции Майн рыцаря, известного своей силой и жестокостью, который всегда побеждал во всех поединках. Он бросил вызов Юранду. Но как только они выехали на ристалище, немец так испугался при виде ужасного Мазура, что повернул коня, намереваясь бежать; Юранд пронзил копьем его беззащитную спину и таким образом навеки обесчестил его. После этого соседей охватывал еще больший страх, и если немец замечал даже издалека спыховский дым, он немедленно крестился и начинал молиться своему небесному покровителю. Обычно считалось, что Юранд продал свою душу дьяволу ради мести.
  Люди рассказывали ужасные истории о Спыхове: они говорили, что тропинка, ведущая к нему через трясинные болота, заросшие водорослями и имевшие бездонную глубину, была такой узкой, что два человека на лошадях не могли ехать рядом; что по обе стороны было много костей немцев, и что ночью видели головы утопленников, которые ходили на паучьих лапах, завывая и увлекая путешественников на лошадях в глубину. Они также говорили, что ворота в гродеке были украшены скелетами. Эти истории не соответствовали действительности. Но в зарешеченных ямах, вырытых под домом в Спыхове, всегда было много стонущих узников, и имя Юранда было страшнее, чем все эти рассказы о скелетах и утопленниках.
  Збышко, узнав о приезде Юранда, поспешил к нему, но с некоторым беспокойством в сердце, потому что он был отцом Дануси. Никто не мог запретить ему выбрать Данусю дамой своих помыслов; но впоследствии принцесса обручила их. Что скажет на это Юранд? Скажет ли он
  согласие? Что будет, если он откажется от своего согласия? Эти вопросы наполнили его сердце страхом, потому что сейчас Дануся была для него дороже всего на свете. Его ободряла только мысль, что, возможно, Юранд похвалит его за нападение на Лихтенштейн, потому что он сделал это, чтобы отомстить за мать Дануси, и в результате сам чуть не лишился головы.
  Тем временем он начал расспрашивать придворного, который пришел за ним к Амиледжу:
  - Куда вы ведете меня? - спросил он. - в замок?
  “ Да, в замок. Юранд при дворе принцессы.
  “Скажи мне, что это за человек, чтобы я знала, как с ним разговаривать!”
  “Что я могу вам сказать! Он мужчина, совершенно не похожий на других мужчин. Говорят, он был весел до того, как кровь загорелась в его сердце!”
  - Он умный? - спросил я.
  “Он хитер; он грабит других, но не позволяет другим грабить себя. Эй! У него только один глаз, потому что другой был уничтожен выстрелом из немецкого арбалета; но с его помощью он может видеть человека насквозь. Он не любит никого, кроме принцессы, богоматери; и он любит ее, потому что его женой была дама из ее двора, а теперь с ней его дочь”.
  - Выдохнул Збышко.
  - Значит, вы думаете, что он не воспротивится воле принцессы?
  “Я знаю, чему вы хотели бы научиться, и поэтому расскажу вам то, что услышал. Принцесса говорила с ним о вашей помолвке, потому что было бы неприлично скрывать это от него; но неизвестно, что он сказал в ответ.
  Разговаривая таким образом, они подошли к воротам. Капитан лучников, тот самый, который проводил Збышко на эшафот, теперь отдал им честь. После
  миновав стражу, они вошли во двор и повернули налево, к той части замка, которую занимала принцесса.
  Придворный, встретив слугу в дверях, спросил:
  - Где Юранд из Спыхова? - спросил я.
  “В ”комнате кшиви[62]" со своей дочерью".
  “Это там”, - сказал придворный, указывая на дверь.
  Збышко перекрестился, приподнял занавеску на двери и вошел с бьющимся сердцем. Но он не сразу заметил Юранда и Данусю, потому что комната была не только “кривой”, но и темной. Но через некоторое время он увидел белокурую головку девочки, которая сидела на коленях у своего отца. Они не слышали, как он вошел; поэтому он остановился у двери и, наконец, сказал:
  “Да будет Он благословен!”
  “ Во веки веков, ” ответил Юранд, вставая.
  В этот момент Дануся бросилась к молодому рыцарю и, схватив его обеими руками, начала кричать:
  “Zbyszku! Татус[63] здесь!”
  Збышко поцеловал ей руки, затем подошел к Юранду и сказал:
  - Я пришел поклониться вам; вы знаете, кто я.
  И он слегка наклонился, сделав движение руками, как будто хотел схватить Юранда за колени. Но Юранд схватил его за руку, повернул к свету и стал разглядывать.
  Збышко уже овладел собой и с любопытством посмотрел на Юранда. Он увидел перед собой гигантского мужчину с пышными волосами и усами, с лицом, изрытым оспой, и одним железным глазом
  Цвет. Ему показалось, что этот взгляд вот-вот пронзит его насквозь, и он снова пришел в замешательство. Наконец, не зная, что сказать, но желая сказать что-нибудь, чтобы нарушить неловкое молчание, он спросил:
  - Значит, вы Юранд из Спыхова, отец Дануси?
  Но тот только указал на дубовую скамью, стоявшую рядом со стулом, на котором он сидел сам, и продолжал смотреть на Збышко, который наконец потерял терпение и сказал:
  “Мне неприятно сидеть так, словно я нахожусь в суде”.
  Тогда Юранд сказал:
  - Ты хотел подраться с Лихтенштейном?
  - Да! - ответил Збышко.
  В глазах лорда Спыхова засиял странный огонек, и его суровое лицо начало светлеть. Через некоторое время он посмотрел на Данусю и спросил:
  - И это было ради нее?
  “ Ни для кого другого! Мой дядя сказал вам, что я поклялся ей срывать павлиньи хохолки с немецких голов. Но теперь их будет не только трое, но, по крайней мере, столько, сколько у меня пальцев на обеих руках. Таким образом, я помогу тебе отомстить за смерть матери Дануси”.
  “ Горе им! ” ответил Юранд.
  Затем снова воцарилась тишина. Но Збышко, заметив, что, демонстрируя свою ненависть к немцам, он покорит сердце Юранда, сказал:
  “Я не прощу их! Они чуть не стали причиной моей смерти”.
  Тут он повернулся к Данусе и добавил:
  - Она спасла меня.
  “ Я знаю, ” сказал Юранд.
  - Ты сердишься? - спросил я
  - Поскольку ты дал ей обет, ты должен служить ей, потому что таков рыцарский обычай.
  Збышко колебался, но через некоторое время начал говорить с явным беспокойством:
  “ Ты знаешь, что она накрыла мне голову своей вуалью? Все рыцари, а также францисканец, который был со мной, держа крест, слышали, как она сказала: ‘Он мой!’ Поэтому я буду верен ей до самой смерти, да поможет мне Бог!”
  Сказав это, он преклонил колени и, желая показать, что знаком с обычаями рыцарства, с большим чувством поцеловал обе туфельки Дануси
  почтение. Затем он встал и, повернувшись к Юранду, спросил его:
  - Ты когда-нибудь видел такую же красавицу, как она?
  Юранд вдруг заложил руки за голову и, закрыв глаза, громко сказал:
  - Я видел еще одну, но ее убили немцы.
  “ Тогда слушайте, ” с энтузиазмом сказал Збышко. “ У нас одна и та же несправедливость и одна и та же месть. Эти братья-собаки также убили моих людей из Богданца. Вы не найдете лучшего человека для своей работы. Для меня это не ново! Спросите моего дядю. Я могу сражаться копьем или топором, коротким мечом или длинным мечом! Мой дядя рассказывал тебе об этих фризянах? Я зарежу немцев ради вас, как овец; а что касается девушки, то я клянусь вам на коленях, что буду драться за нее даже с самим старостой ада, и что я не отдам ее ни за земли, ни за стада, ни за что другое! Даже если бы кто-нибудь предложил мне замок со стеклянными окнами, но без нее, я бы отказался от замка и последовал за ней на край света”.
  Юранд некоторое время сидел, обхватив голову руками; но наконец он очнулся, как от сна, и сказал с грустью:
  - Ты мне нравишься, молодой человек, но я не могу отдать ее тебе; она не предназначена тебе, мой бедный мальчик.
  Збышко, услышав это, онемел и стал смотреть на Юранда удивленными глазами.
  Но Дануся пришла ему на помощь. Збышко был ей дорог, и ей было приятно, что ее считали не “деревенщиной”, а “взрослой девушкой”. Ей также нравилась помолвка и лакомства, которые рыцарь приносил ей каждый день; поэтому, когда она поняла, что, скорее всего, все это потеряет, она соскользнула с кресла и, положив голову отцу на колени, заплакала:
  “Татулу, Татулу!"[64] Очевидно, он любил ее больше всего на свете, потому что нежно положил руку ей на голову, и с его лица исчезли все следы смертельной обиды и гнева; осталась только печаль.
  Тем временем Збышко пришел в себя и сказал:
  “ Как же так? Ты хочешь воспротивиться воле Божьей?
  На это Юранд ответил:
  “Если на то будет воля Божья, то ты получишь ее; но я не могу дать тебе своего согласия.
  Бах! Я бы рад это сделать, но не могу”.
  Сказав это, он встал, взял Данусю на руки и направился к двери. Когда Збышко попытался задержать его, он на мгновение остановился и сказал:
  - Я не рассержусь на тебя, если ты окажешь ей рыцарские услуги; но не задавай мне никаких вопросов, потому что я ничего не могу тебе сказать.
  И он вышел.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  На следующий день Юранд нисколько не избегал Збышко и не препятствовал ему оказывать Данусе во время путешествия различные услуги, которые он был обязан оказывать ей, как ее рыцарь. Напротив, Збышко заметил, что мрачный пан из Спыхова смотрит на него доброжелательно, как будто сожалеет, что вынужден был отказать в его просьбе. Молодой влодыка несколько раз пытался завести с ним какой-нибудь разговор. После того как они выехали из Кракова, во время путешествия было много возможностей, потому что оба сопровождали принцессу верхом; но как только Збышко попытался узнать что-нибудь о тайных трудностях, разделяющих его с Данусей, разговор внезапно оборвался.
  Лицо Юранда помрачнело, и он с тревогой посмотрел на Збышко, словно боялся, что тот выдаст себя.
  Збышко подумал, что, возможно, княгиня знает, в чем заключается препятствие; поэтому, получив возможность поговорить с ней наедине, он спросил; но она ничего не могла ему сказать.
  “Конечно, здесь есть какой-то секрет”, - сказала она. “ Юранд сам сказал мне это; но он просил меня больше не расспрашивать его, потому что он не только не хотел рассказывать, что это было, но и не мог. Несомненно, он должен быть связан какой-нибудь клятвой, как это часто бывает среди рыцарей. Но Бог поможет нам, и все будет хорошо.
  “ Без Дануси я буду несчастен, как собака на цепи или медведь в канаве, ” ответил Збышко. “Не будет ни радости, ни наслаждения, ничего, кроме печали и воздыханий; я пойду против татар с князем Витольдом, и пусть они убьют меня там. Но сначала я должен сопроводить дядю в Богданец, а потом, как и обещал, сорвать с немецких голов павлиньи хохолки. Возможно, немцы убьют меня, и я предпочитаю такую смерть, чем жить и видеть, как кто-то другой заберет Данусю”.
  Принцесса посмотрела на него своими добрыми голубыми глазами и спросила с некоторой долей удивления:
  - Значит, вы разрешили бы это?
  “Я? Пока у меня есть дыхание в ноздрях, этого не произойдет, если только моя рука не будет парализована и я не смогу держать свой топор!”
  - Тогда ты видишь!
  “ Ба! Но как я могу забрать ее против воли ее отца?
  На это принцесса сказала, как бы про себя:
  - А разве иногда так не бывает?
  Затем обратился к Збышко:
  “ Воля Бога сильнее воли отца. Что тебе сказал Юранд?
  Он сказал мне: ”Если на то будет воля Божья, то он получит ее".
  - Он сказал мне то же самое! - воскликнул Збышко.
  - Разве ты не видишь?
  - Это мое единственное утешение, милостивая госпожа.
  “ Я помогу тебе, и ты можешь быть уверен в постоянстве Дануси. Только вчера я сказал ей: ‘Дануся, ты всегда будешь любить Збышко?’ И она ответила: ‘Я буду принадлежать Збышко и никому другому’. Она все еще зеленая ягодка, но когда что-то обещает, то держит свое слово, потому что она дочь рыцаря. Ее мать была похожа на нее.”
  - Слава богу! - сказал Збышко.
  “Только помни, что нужно быть верным и ей; мужчина непостоянен; он обещает преданно любить одну, а потом обещает другую”.
  “Пусть Господь Иисус накажет меня, если я докажу это!” - энергично воскликнул Збышко.
  “ Ну, тогда вспоминай. И после того, как ты доставишь своего дядю в Богданец, приезжай к нашему двору; тогда у тебя будет какая-нибудь возможность завоевать свои шпоры; тогда мы посмотрим, что можно сделать. Тем временем Дануся повзрослеет и почувствует Божью волю, хотя и любит тебя
  даже сейчас это совсем не та любовь, которую испытывает женщина. Возможно, Юранд даст свое согласие, потому что я вижу, ты ему нравишься. Ты можешь отправиться в Спыхов и оттуда отправиться с Юрандом против немцев; может случиться, что ты окажешь ему какую-нибудь большую услугу и таким образом завоюешь его расположение.
  - Милостивая принцесса, я думал о том же, но с вашего разрешения это будет проще.
  Этот разговор приободрил Збышко. Тем временем на первом месте наживки старому Мацько стало хуже, и пришлось оставаться там, пока ему не станет лучше. Добрая принцесса Анна Данута оставила ему все лекарства, которые у нее были с собой; но она была вынуждена продолжить свое путешествие; поэтому оба влодика из Богданца попрощались с теми, кто принадлежал к мазовецкому двору.
  Збышко пал ниц к ногам княгини, затем к ногам Дануси; он еще раз пообещал ей быть верным и вскоре встретиться с ней в Цеханове или Варшаве; наконец он обнял ее своими сильными руками и, подняв, повторил взволнованным голосом:
  “Помни меня, мой самый сладкий цветок! Помни меня, моя маленькая золотая рыбка!”
  Дануся обняла его, как любимого брата, прижалась своей маленькой щекой к его лицу и обильно разрыдалась.
  “Я не хочу ехать в Цеханов без Збышко; я не хочу ехать в Цеханов!”
  Юранд видел ее горе, но не рассердился. Напротив, он ласково попрощался с молодым человеком, а после того, как тот сел в седло, еще раз повернулся к нему и сказал:
  “Да пребудет с тобой Бог; не держи на меня зла”.
  - Как я могу испытывать к вам недоброжелательство, ведь вы отец Дануси? - сердечно ответил Збышко; затем он склонился к стремени, и старик пожал ему руку и сказал:
  “Да поможет тебе Бог во всем! Понял?”
  Затем он ускакал прочь. Но Збышко понял, что в его последних словах было пожелание успеха, и, вернувшись к повозке, на которой лежал Мацько, сказал:
  “ Знаешь, я верю, что он готов, но что-то мешает ему дать свое согласие. Ты был в Спыхове, и у тебя есть здравый смысл, попробуй угадать, что это такое”.
  Но Мацько был слишком болен. К вечеру температура настолько усилилась, что он стал бредить. Поэтому, вместо того чтобы ответить Збышку, он посмотрел на него как бы с удивлением, потом спросил:
  “Почему они звонят в колокола?”
  Збышко испугался. Он опасался, что если больной услышит звон колоколов, то это знак того, что скоро наступит смерть. Он боялся также, что старик может умереть без священника и без исповеди и, следовательно, отправиться если не в ад, то, по крайней мере, на долгие столетия в чистилище; поэтому он решил возобновить их путешествие, чтобы как можно скорее добраться до какого-нибудь прихода, в котором Мацько мог бы принять последние причастия.
  Поэтому они тронулись в путь ночью. Збышко сел в повозке на сено рядом с больным и наблюдал за ним до рассвета.
  Время от времени он поил его вином. Мацько пил его жадно, потому что это приносило ему большое облегчение. После второй кварты он оправился от бреда, а после третьей заснул; спал он так крепко, что Збышко время от времени наклонялся к нему, чтобы убедиться, жив ли он еще.
  До своего заключения в Кракове он не осознавал, как сильно любил этого дядю, который заменил ему отца и мать. Но теперь он очень хорошо это осознал; и он почувствовал, что после смерти дяди ему будет очень одиноко жить, одному, без родственников, кроме аббата, который держал Богданец в залоге, без друзей и без кого-либо, кто мог бы ему помочь. Ему пришла в голову мысль, что если Мацько умрет, это будет еще одним поводом для мести немцам, из-за которых он чуть не лишился головы, из-за которых погибли все его предки, а также мать Дануси и многие другие невинные люди, которых он знал или о которых слышал от своих знакомых, — и он начал говорить себе:
  “Во всем этом королевстве нет человека, который не пострадал бы от них за какое-нибудь зло и который не хотел бы отомстить за это зло”. Тут он вспомнил немцев, с которыми сражался под Вильно, и понял, что даже татары были менее жестоки.
  Наступающий рассвет прервал его размышления. День был ясный, но холодный.
  Очевидно, Мацько почувствовал себя лучше, потому что дышал ровнее и спокойнее. Он проснулся только тогда, когда солнце стало совсем теплым; тогда он открыл глаза и сказал:
  “Мне лучше. Где мы?”
  “ Мы приближаемся к Олкуску. Ты знаешь, где добывают серебро.
  “Если бы можно было получить то, что есть в земле, тогда можно было бы восстановить Богданец!”
  “ Я вижу, тебе лучше, ” смеясь, ответил Збышко. “ Эй! этого хватило бы даже на каменный замок! Мы отправимся в фару, [65] потому что там священники окажут нам гостеприимство, и ты сможешь исповедаться. Все в руках Божьих, но лучше иметь чистую совесть”.
  “Я грешник и охотно раскаюсь”, - ответил Мацько. “Прошлой ночью мне приснилось, что дьяволы сдирают с меня кожу. Они говорили по-немецки.
  Благодарение Богу, что мне лучше. Ты хоть немного спал?
  - Как я мог спать, когда наблюдал за тобой?
  “ Тогда приляг немного. Когда мы приедем, я разбужу тебя.
  “Я не могу заснуть!”
  - Что тебе мешает? - спросил я.
  Збышко посмотрел на своего дядю и сказал:
  “Что еще это может быть, если не любовь? У меня болит сердце, но я немного поскачу верхом, это мне поможет”.
  Он слез с повозки и сел на лошадь, которую привел ему слуга; тем временем Мацько потрогал свой больной бок; но он, очевидно, думал о чем-то другом, а не о своей болезни, потому что тряхнул головой, причмокнул губами и наконец сказал:
  “Я все удивляюсь и не могу перестать удивляться, почему ты так жаждешь любви, потому что твой отец не был таким, и я тоже”
  Но Збышко вместо ответа вытянулся в седле, упер руки в бока, тряхнул головой и запел:
   “Я проплакала всю ночь, проплакала утром: Где ты была, моя милая девочка, моя дорогая!
  Мне не поможет, если я буду оплакивать тебя,
  Потому что я совершенно уверен, что ты меня не увидишь.
  “Эй!”
  Это “хей” разнеслось по лесу, отразилось от стволов деревьев, наконец отозвалось эхом вдалеке и затем затерялось в зарослях.
  Мацько снова ощупал свой бок, в который вонзился немецкий наконечник, и сказал, слегка постанывая:
  “Раньше люди были мудрее!”
  Затем он задумался, словно вспоминая старые времена, и добавил:
  - Хотя даже тогда некоторые из них тоже были глупыми.
  Но тем временем они вышли из леса, за которым увидели сараи шахтеров, а за ними - стены, построенные королем Казимиром, и башню фара, возведенную Владиславом Локитеком.
  Каноник фара выслушал исповедь Мацько и предложил им гостеприимство; они остались там на ночь, а на следующее утро отправились в путь.
  За Олькуском они повернули к Слонску[66] и на его границах предложили ехать в сторону Великопольска. Дорога пролегала через большой лес, в котором ближе к закату слышался рев урусов и бизонов, а ночью за густыми лесными орехами были видны блестящие глаза волков. Но самая большая опасность, которая угрожала путешественнику на этой дороге, исходила от немецких и германизированных рыцарей Слонска, чьи замки были возведены тут и там недалеко от границ. Это правда, что из-за войны с опольчиками, Надерсправом, которым силезцы помогали против короля Владислава, большинство этих замков были разрушены польскими руками; однако необходимо было быть начеку, особенно после захода солнца, и держать оружие наготове.
  Однако они ехали так тихо, что путешествие показалось Збышку утомительным; когда они были примерно в дне пути от Богданца, то услышали позади себя фырканье и топот лошадей.
  - Какие-то люди преследуют нас, - сказал Збышко.
  Мацько, который не спал, посмотрел на звезды и ответил, как опытный путешественник:
  “Близится рассвет. Грабители не нападают ближе к концу ночи”.
  Збышко остановил повозку, однако поставил людей поперек дороги лицом к приближающимся лошадям и стал ждать.
  Действительно, через некоторое время он разглядел в сумерках нескольких всадников. Один из них ехал впереди, и было очевидно, что он не хотел прятаться, потому что он пел. Збышко не мог расслышать слов песни, но веселое “хок! hoc!”, которыми незнакомец заканчивал каждый припев, достигали его ушей.
  “Наш народ!” - сказал он себе.
  Однако через некоторое время он крикнул:
  “Стой!”
  “ А ты садись! ” ответил радостный голос.
  - Кто вы? - спросил я.
  -А ты? - спросил я.
  - Почему вы следуете за нами?
  “А почему вы загораживаете дорогу?”
  - Отвечайте, наши арбалеты натянуты.
  “А наши,—высунулся,—целились!”
  “Отвечай как мужчина, иначе горе тебе!”
  В ответ на это прозвучала веселая песня, адресованная Збышку.
  “Одно несчастье с другим"
  Они танцуют на перекрестке.
  Хок! Хок! Хок!
  Какая им польза от танцев?
  Во всяком случае, это хорошо.
  Хок! Хок! Хок!”
  Збышко был поражен, услышав такой ответ; тем временем песня оборвалась, и тот же голос спросил:
  “ А как поживает старик Мацько? Он еще дышит?
  Мацько поднялся с телеги и сказал:
  “Ради бога, это же наши люди!”
  Збышко бросился вперед.
  - Кто спрашивает о Мацько?
  “ Сосед. Зых из Згожелице. Я искал тебя целую неделю и расспрашивал о тебе всех по дороге.
  “ Рети![67] Дядя! Зых из Згожелице здесь! - крикнул Збышко.
  Они начали радостно приветствовать друг друга, потому что Зых действительно был их соседом, а также хорошим человеком, которого все очень любили на
  рассказ о его веселье.
  “Ну, как дела?” - спросил он, пожимая руку Мацько. “Все еще хок или больше не хок!"[68]
  “ Эй, больше никаких разговоров! - ответил Мацько. “ Но я рад тебя видеть. Боже Милостивый, как будто я уже в Богданце”.
  “Что с тобой; я слышал, что тебя ранили немцы?”
  “ Они это сделали, братья-собаки! Мне между ребер воткнули наконечник копья.
  “ Вот видишь! ” сказал Збышко. - все советуют пользоваться медвежьим жиром. Как только мы доберемся до Богданца, я пойду с топором на барси".[69]
  - Может быть, у Ягенки есть немного.
  “ Какая Ягенка? Твою жену звали Малгочна, ” сказал Мацько.
  “O! Малгочны больше нет! В день Святого Михаила исполнится три года с тех пор, как Малгочна была похоронена на поле священников. Она была крепкой женщиной; пусть Господь озарит своим ликом ее душу! Ягенка в точности похожа на нее, только моложе”.
  “За оврагом есть гора,
  Какой была мать, такой и дочь.
  Хок! Хок!”
  “Я сказал Малгочне не лазить на сосну, потому что она уже немолода. Но она взберется на нее. Ветка сломалась; она упала и сильно ушиблась; через три дня она умерла”.
  “Господи, да воссияет лик твой над ее душой!” - сказал Мацько. “Я помню, я помню! Когда она сердилась, деревенские мальчишки обычно прятались в сено. Но она была умна. Поэтому она упала с сосны!”
  “Она упала, как подкошенная. Знаешь, после похорон я так оцепенела от горя, что три дня меня не могли разбудить. Они думали, что я умерла. Потом я долго плакала. Но Ягенка еще и умная. Она обо всем заботится”.
  “ Я едва помню ее. Когда я уезжал, она была не больше рукояти топора. Она могла пройти под лошадью, не задев ее тела.
  Бах! это было так давно, и она, должно быть, выросла.
  - В день Святой Агнессы ей было пятнадцать, но я не видел ее больше года.
  “ Почему ты ее не видел? Где ты был?
  “ На войну. Мне не нужно оставаться дома; Ягенка обо всем позаботится.
  Мацько, хотя и был болен, стал внимательно слушать, когда заговорили о войне, и спросил:
  - Может быть, ты был с князем Витольдом в Ворскле?
  “Да, я там был”, - весело ответил Зых из Згожелице. “Что ж, Господь Бог не послал ему удачи; мы были жестоко разбиты Едыгой. Сначала они убили наших лошадей. Татарин не нападет на вас открыто, как христианский рыцарь, но пускает свои стрелы издалека. Вы нападаете на него, и он убегает, а потом снова пускает свои стрелы. Что вы можете сделать с таким человеком? В нашей армии рыцари хвастались и говорили: ‘Нам не нужно опускать копья или обнажать мечи; мы раздавим паразитов под ногами наших лошадей’. Так они хвастались; но когда зазвенели стрелы, стало темно, их было так много, и битва вскоре закончилась. Выжил едва ли один из десяти.
  Ты поверишь в это? Более половины армии было убито; семьдесят литовских и русских князей лежали мертвыми на поле боя; и через две недели бояр и других придворных, которых они называют отроками, было не сосчитать, которые были убиты”.
  “ Я слышал об этом, ” перебил Мацько. - Многие из наших рыцарей тоже погибли.
  “Бах! даже десять рыцарей Креста были убиты, потому что они были вынуждены служить в армии Витольда. Многие из наших людей погибли, потому что они, как вы знаете, никогда не убегают. Князь Витольд очень доверял нашим рыцарям и хотел, чтобы во время битвы его окружала охрана, исключительно из поляков. Привет! Привет! Среди них было произведено великое опустошение, но его не тронули! Был убит пан Спытко из Мельштына, также меченосец Бернат, судья Миколай, Прокоп, Пшеклав, Доброгост, Ясько из Лазевиц,
  Пилик Мазур, Варшав из Михова, Войевода Соха, Ясько из Домбровы, Петрко из Милослава, Щепецкий, Одерский и Томко Лагода. Кто может перечислить их всех! В некоторых из них попало столько стрел, что после смерти они были похожи на дикобразов; на них было страшно смотреть!”
  Тут он засмеялся, как будто рассказывал самую забавную историю, и сразу же запел:
  “Ты узнал, что такое татарин,
  Когда он победил тебя и улетел далеко!”
  - Ну, и что дальше? - спросил Збышко.
  Затем великий князь сбежал, но он был так же отважен, как и обычно.
  Чем сильнее вы давите на него, тем дальше он прыгает, как ореховая палочка. Мы бросились к Таванианскому броду, чтобы защитить тех, кто переправляется. С нами было несколько рыцарей из Польши. На второй день пришел Едыга с толпой татар; но он ничего не мог поделать. Эй! Когда он хотел перейти брод, мы сражались с ним так яростно, что он не смог этого сделать. Мы убили и поймали многих из них. Я сам поймал пятерых татар и отправил их в Згожелице. Ты увидишь, какие у них собачьи головы”.
  - В Кракове говорят, что война может дойти и до Польши.
  “Неужели они думают, что Едыга дурак? Он хорошо знает, какие у нас рыцари; и он также знает, что величайшие рыцари остались дома, потому что королева была недовольна, когда Витольд начал войну по собственному почину.
  Эх, хитер же он, этот старый Едыга! В Тавании он понял, что армия принца увеличилась и вышла далеко за пределы десятой земли!”
  - Но вы вернулись?
  “Да, я вернулся. Там нечего делать. В Кракове я услышал о вас и о том, что вы начали немного раньше меня”.
  Тут он обратился к Збышку:
  “ Эй! мой господин, когда я видел тебя в последний раз, ты был маленьким мальчиком; а сейчас, хотя света нет, я полагаю, ты большой, как урус. И вы держали арбалеты наготове! Сразу видно, что вы были на войне.
  “Война воспитала меня с детства. Пусть мой дядя скажет вам, не хватает ли мне опыта”.
  “ Твоему дяде нет необходимости мне что-либо рассказывать; в Кракове я видел пана из Тачева, который рассказал мне о тебе. Но я понимаю, что Мазур не хочет отдавать тебе свою дочь. Я ничего не имею против тебя, но ты мне нравишься. Ты забудешь об этом, когда увидишь мою Ягенку. Она просто чудо!”
  “Я не забуду, даже если увижу десять таких, как твоя Джагна”.
  “ Она получит в приданое поместье Мочидолы. Многие будут просить у меня Ягну, не боишься?
  Збышко хотел ответить: “Но не я!” Но Зых из Згожелице запел:
  “Я преклоню перед тобой колени
  И ты за это отдашь мне девушку,
   Отдайте мне девушку!”
  “ Ты всегда весел и поешь, ” сказал Мацько.
  - Ну, а что делают блаженные на небесах?
  “Они поют”.
  “ Ну что ж! И этот проклятый крик. Я предпочитаю идти к тем, кто поет, а не к тем, кто плачет; и святой Петр скажет так: ‘Мы должны впустить его в рай; иначе он будет петь в аду, а это будет неправильно’. Смотрите, наступает день!”
  Действительно, начинало светать. Через некоторое время они вышли на большую поляну. У озера, занимавшего большую часть поляны, несколько человек ловили рыбу; но, увидев вооруженных людей, они бросили свои сети, немедленно схватили кирки и посохи и приготовились к битве.
  “Они подумали, что мы грабители”, - сказал Зих, смеясь. “Эй, рыбаки! Кому вы принадлежите?”
  Некоторое время они стояли молча, недоверчиво оглядываясь; но наконец один из них, узнав, что это рыцари, ответил:
  - ксиондзу, настоятелю Тулчи.
  “ Наш родственник, - сказал Мацько, - тот самый, который держит Богданец в залоге.
  Это, должно быть, его леса, но он, должно быть, купил их совсем недавно.
  “Он их не покупал”, - ответил Зых. “Он спорил из-за них с Вильком из Бжозовы, и, похоже, аббат победил Вилька. Год назад они собирались сражаться верхом на копьях и длинных мечах за эту часть леса; но я не знаю, чем это закончилось, потому что я ушел”.
  “Ну, мы же родственники, - сказал Мацько, - он с нами не поссорится”.
  “ Возможно; он рыцарский аббат, который умеет носить шлем; но он набожный и прекрасно поет мессу. Разве ты не помнишь? Когда он кричит на мессе, ласточки, гнездившиеся под потолком, выпадают из своих гнезд.
  Таким образом, Божья слава возрастает”.
  “ Конечно, я помню! С десяти шагов он мог задуть свечи на алтаре. Он был в Богданце?
  “ Да, он был там. Он поселил на земле пятерых крестьян. Он также был в моем доме в Згожелице, потому что, как вы знаете, он крестил Ягенку, которую он очень любит и называет ее маленькой дочкой”.
  “ Бог благословит его, если он согласится оставить мне крестьян, - сказал Мацько.
  “Owa! чего стоят пять крестьян! Тогда Ягенка попросит его, и он ей не откажет”.
  Здесь разговор на некоторое время прекратился, потому что над темным лесом и розовым пухом взошло яркое солнце и осветило окрестности. Рыцари приветствовали его обычным: “Да будет оно благословенно!” - а затем, осенив себя крестным знамением, приступили к утренней молитве.
  Зых финишировал первым и сказал своим товарищам:
  Надеюсь скоро увидеть вас здоровыми. Привет! вы оба изменились. Ты, Мацько, должен восстановить свое здоровье. Ягенка позаботится о тебе, потому что в твоем доме нет женщины. Видно, что у тебя между ребер кусок железа”.
  Тут он повернулся к Збышку:
  Покажи и ты себя. Что ж, могущественный Боже! Я помню тебя, когда ты был маленьким и взбирался на жеребят с помощью их хвостов; а теперь - какой рыцарь! Лицом похож на маленького лорда, но телом - на крепкого мужчину. Такой может побороться даже с медведем”.
  “ Медведь для него ничто! ” сказал Мацько. “Он был моложе, чем сейчас, когда тот фриз-янь назвал его безбородым юнцом; и он, возмущенный этим, немедленно выдернул фриз-янь усы”.
  “ Я знаю, ” перебил Зих, “ и ты сражался после этого и захватил в плен их свиту. Пан из Тачева рассказал мне все об этом:”
   “Пришел очень гордый немец, Его похоронили с разбитой мордой;
  Хок! Хок!”
  Збышко удивлялся длинной худой фигуре Зиха, его худому лицу с огромным носом и смеющимся круглым глазам.
  “О! - сказал он. - с таким соседом не будет печали, если только Бог вернет здоровье моему дяде”.
  “Хорошо иметь веселого соседа, потому что с веселым парнем не будет ссор”, - ответил Зых. “Теперь послушай, что я тебе скажу. Вы долгое время были вдали от дома, и в Богданце вы не найдете особого комфорта. Я не говорю о сельском хозяйстве, потому что аббат позаботился об этом; он выкопал большой участок леса и поселил новых крестьян. Но поскольку он ходил туда очень часто, вы обнаружите, что кладовая пуста; даже в доме вряд ли найдется скамейка или охапка соломы, на которой можно было бы поспать; а больной человек нуждается в каком-то комфорте. Тебе лучше поехать со мной в Згожелице. Я буду рад, если ты останешься на месяц или два. В течение этого времени Ягенка позаботится о Богданце. Положитесь на нее и ни о чем не беспокойтесь.
  Збышко может время от времени наведываться туда, чтобы осмотреть хозяйство; я привезу аббата в Згожелице, и вы сможете рассчитаться с ним. Девушка
  будет хорошо заботиться о вас, как об отце, а во время болезни женская забота - лучшая. Ну что, мои дорогие друзья, сделаете ли вы то, о чем я вас прошу?”
  “ Мы знаем, что вы хороший человек и всегда им были, ” растроганно ответил Мацько. “ Но разве вы не понимаете, что если я должен умереть из-за этой раны, я предпочитаю умереть в своем собственном доме. Тогда, когда человек дома, хотя он и стар, он может расспрашивать о разных вещах, может проверять и делать многое другое.
  Если Бог прикажет мне отправиться в мир иной, что ж, тогда я ничего не могу с этим поделать! Я не смогу избежать этого, даже если буду более осторожен. Что касается неудобств, то мы привыкли к ним на войне. Даже охапка соломы приятна тому, кто в течение нескольких лет спал на голой земле. Но я благодарю вас за ваше доброе сердце, и если я не смогу выразить вам свою благодарность, Бог позволит это сделать Збышку”.
  Зых из Згожелице, известный своим добрым сердцем и готовностью услужить, начал настаивать, но Мацько был тверд: “Если я должен умереть, то лучше умереть в моем собственном дворе!”
  Он уже несколько лет мечтал увидеть Богданец, поэтому теперь, когда он был так близко от него, он должен был пойти туда, даже если это была его последняя ночь. Бог был милостив, позволив ему, который был так болен, добраться сюда.
  Он смахнул рукой слезы, скопившиеся у него под веками, огляделся и сказал:
  - Если это леса Вилька Бизозовского, то мы будем дома уже после обеда.
  - Они больше принадлежат не Вильку из Бизозовы, а аббату.
  - сказал Зых.
  Мацько улыбнулся и сказал через некоторое время:
  - Если они принадлежат настоятелю, то когда-нибудь могут принадлежать и нам.
  “ Бах! некоторое время назад ты говорил о смерти, - радостно сказал Зих, - а теперь хочешь пережить настоятеля.
  - Нет, я его не переживу, но Збышко может.
  Дальнейший разговор был прерван звуком рога в лесу.
  Зых остановил коня и стал прислушиваться.
  “ Кто-то охотится, - сказал он. - Подождите.
  “ Возможно, это аббат. Было бы приятно встретиться с ним здесь.
  “Молчи!”
  Тут он повернулся к своей свите.
  “Стой!”
  Они остановились. Звуки рогов зазвучали ближе, и вскоре после этого послышался собачий лай.
  “ Стойте! ” повторил Зих. - Они приближаются к нам.
  Збышко соскочил с коня и начал кричать:
  “ Дай мне арбалет! Зверь может напасть на нас! Быстрее! Быстрее!
  Выхватив арбалет из рук слуги, он упер его в землю, прижал к животу, наклонился, растянул спину, как лук, и, ухватив тетиву пальцами обеих рук, натянул ее на железный крюк; затем наложил стрелу и бросился в лес.
  “ Он растянул его без рукоятки! ” прошептал Зих, пораженный такой огромной силой.
  “ Ого, он сильный мальчик! ” гордо ответил Мацько.
  Между тем звук рогов и лай собак приближались; вдруг с правой стороны леса раздался тяжелый топот, сопровождаемый треском ломаемых веток и кустов — затем из чащи выскочил старый бородатый урус, с опущенной гигантской головой, с окровавленными глазами и высунутым языком, запыхавшийся и страшный. Подойдя к небольшому оврагу, он перепрыгнул его, но упал на передние лапы; но тотчас же поднялся, и
  через несколько секунд он уже скрылся бы в чаще по другую сторону дороги, когда звякнула тетива арбалета, раздался свист стрелы, зверь встал на дыбы, повернулся, страшно взревел и рухнул на землю, словно пораженный ударом молнии.
  Збышко выскочил из-за дерева, снова натянул арбалет и приблизился к быку, который рыл землю задними ногами.
  Но, взглянув на это, он спокойно повернулся к свите и начал кричать издалека:
  “Я ударил его так сильно, что он серьезно ранен!”
  - Ты сильный мальчик! - сказал Зих, подъезжая к нему. - только с одной стрелой!
  “Бах, это было близко, и скорость была огромной. Подойди и посмотри: не только железо, но даже древко исчезло под левой плечевой костью.
  - Охотники должны быть поблизости; они заберут зверя.
  “ Я им этого не отдам! ” ответил Збышко. “Он был убит на дороге, а дорога не является частной собственностью”.
  - А если он принадлежит настоятелю?
  - Что ж, тогда она может быть у него.
  Тем временем из леса вышло несколько собак. Заметив животное, они бросились на него.
  “Скоро появятся охотники”, - сказал Зых. “Смотри! Вот они, но зверя они еще не видят. Стой! Стой! Сюда, сюда! Убит! Убит!”
  Затем он замолчал и прикрыл глаза рукой; через некоторое время он сказал:
  “ Ради Бога! что случилось? Я ослеп, или мне только кажется?
  - Впереди кто-то на пегой лошади, - сказал Збышко.
  Тогда Зых сразу воскликнул:
  “ Господи Иисусе! Это, должно быть, Ягенка!
  И он начал кричать:
  “ Джагна! Джагна!
  Затем он бросился вперед; но прежде чем он успел пустить своего коня в галоп, Збышко увидел удивительное зрелище: он увидел девушку, сидевшую, как мужчина, на быстрой пегой лошади и мчавшуюся к ним; в одной руке у нее был арбалет, а за плечами - кабанье копье. В ее развевающихся волосах плясали искорки; лицо было ярким, как утренняя заря. Ее рубашка была расстегнута на груди, и на ней был сердак.[70] Добравшись до них, она натянула поводья
  ее лошадь; некоторое время ее лицо выражало удивление, нерешительность, радость; наконец, едва веря собственным глазам, она заплакала детским голосом:
  “Татуло,[71] татус[71], дорогой!”
  В мгновение ока она спрыгнула с лошади, и Зых тоже спешился, чтобы поприветствовать ее; она обвила руками его шею. Долгое время Збышко слышал только звуки поцелуев и эти два слова:
  “ Татуло! Ягула! Татуло! Ягула! ” повторил он в радостном порыве.
  Теперь приблизились обе свиты, и Мацько тоже; они продолжали повторять: “Татуло! Ягула!” - и все еще целовали друг друга. Наконец Ягенка спросила:
  “ Значит, вы решили вернуться с войны? С вами все в порядке?
  “ С войны. Почему мне должно быть плохо? А тебе? И мальчикам? Они тоже здоровы? Да, иначе ты не бегал бы по лесу. Но, девочка моя, что ты здесь делаешь?
  “Разве ты не видишь, что я охочусь?” - смеясь, ответила Ягенка.
  -В чьем-то чужом лесу?
  “ Настоятель дал мне разрешение. Он даже прислал мне опытных охотников и свору гончих.
  Тут она обратилась к слугам:
  “Отгоните собак, они порвут кожу!”
  Затем Зычу:
  “ Ой, как я рада тебя видеть! И они снова поцеловались. Когда они закончили, Джагна сказала:
  “ Мы далеко от дома; мы последовали за зверем. Я уверен, что это больше десяти миль; лошади измучены. Какой большой урус! Вы заметили?
  В него, должно быть, попали по меньшей мере три мои стрелы; последняя убила его.
  “Он был убит последним, но это был не ты; этот рыцарь убил его”.
  Ягенка откинула волосы назад и посмотрела на Збышко пристально, но не очень дружелюбно.
  “ Ты знаешь, кто он? ” спросил Зих.
  - Я не знаю.
  “ Неудивительно, что ты его не узнаешь, ведь он вырос. Может быть, ты узнаешь старого Мацько из Богданца?
  “ Ради бога! это Мацько из Богданца? ” воскликнула Ягенка.
  Подойдя к повозке, она поцеловала Мацьку руку.
  - Это ты? - спросил я
  “Да, это я; но я вынужден ехать в повозке, потому что немцы ранили меня”.
  “ Какие немцы? Война была с татарами?
  “Была война с татарами, но мы не участвовали в той войне; мы сражались на войне в Литве, Збышко и я”.
  - Где Збышко? - спросил я.
  “ Значит, вы не узнали Збышко? ” улыбаясь, спросил Мацько.
  “ Это Збышко? ” воскликнула девушка, снова взглянув на молодого рыцаря.
  - Да, это он.
  - Ты должна поцеловать его, потому что он твой старый знакомый.
  - весело сказал Зых.
  Ягенка весело повернулась к Збышку, но вдруг отступила и, прикрыв глаза рукой, сказала:
  “Я застенчивый”.
  - Но мы знаем друг друга с детства, - сказал Збышко.
  “ Ага! мы хорошо знаем друг друга. Я помню, как ты навестил нас с Мацько около восьми лет назад, и мой матула [72] угостил нас орехами с медом; ты, как старший, ударил меня кулаком, а потом сам съел все орехи”.
  “ Теперь он так себя вести не будет! ” сказал Мацько. “Он был с князем Витольдом и при дворе в Кракове, и он научился придворным манерам”.
  Но Ягенка думала теперь о другом; повернувшись к Збышку, она спросила:
  - Значит, ты убил урусов?
  -Да.
  - Мы должны посмотреть, где находится стрела.
  “Вы не можете этого увидеть; оно исчезло под плечевой костью”.
  “Успокойся, не спорь”, - сказал Зых. “Мы все видели, как он стрелял из уруса, и мы увидели кое-что еще лучше: он натягивал лук без рукоятки”.
  Ягенка посмотрела на Збышко в третий раз, но теперь с удивлением.
  - Ты натянул арбалет без рукоятки?
  Збышко, уловив некоторое сомнение в ее голосе, положил арбалет на землю и в мгновение ока натянул его; затем, желая показать, что он знаком с рыцарскими манерами, он опустился на одно колено и протянул лук Ягенке. Но девушка, вместо того чтобы взять его у него, вдруг покраснела — она сама не знала почему, - и начала застегивать рубашку, которая во время быстрой езды распахнулась у нее на груди.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IV.
  На следующий день после прибытия в Богданец Мацько и Збышко начали осматриваться в своем старом доме; вскоре они поняли, что Зых из Згожелице был прав, когда говорил им, что поначалу им будет неуютно.
  С сельским хозяйством они могли вполне ладить. Там было несколько полей, возделываемых крестьянами, которых поселил там настоятель. Раньше в Богданце было много обрабатываемой земли; но после битвы при Плоувце[73], где погибла семья Грейди, не хватало рабочих рук; а после вторжения немцев из Слонска и после войны Наленча с Гжималицем некогда богатые поля заросли деревьями. Мацько ничего не мог с собой поделать. В течение нескольких лет он тщетно пытался привезти фермеров из Кшесни и сдать им землю в аренду; они отказывались приезжать, предпочитая оставаться на своих собственных участках земли, а не обрабатывать чужие. Однако его предложение привлекло нескольких людей, не имевших крова; в ходе различных войн он захватил в плен нескольких рабынь, на которых женился и поселил в домах; и таким образом он заселил деревню. Но для него это была тяжелая работа; поэтому, как только у него появилась возможность, Мацько заложил весь Богданец, думая, что могущественному аббату будет легче заселить землю крестьянами и что война принесет ему и Збышку немного людей и денег. На самом деле, аббат был энергичен. Он увеличил рабочую силу Богданца пятью крестьянскими семьями; он увеличил поголовье крупного рогатого скота и лошадей; затем он построил
  сарай, конюшня и коровник. Но поскольку он жил не в Богданце, он не ремонтировал дом. Мацько, который надеялся найти гродек, окруженный рвом и живой изгородью, когда вернется, нашел все точно таким, каким оставил, с той лишь разницей, что стены были более кривыми и казались ниже, потому что они глубже уходили в землю.
  В доме был огромный холл, две большие комнаты с альковами и кухня. В комнатах были окна, сделанные из пузырей, а в центре каждой комнаты был камин, сделанный из извести, и дым выходил через отверстие в потолке. С потолков, ныне почерневших от дыма, в прежние времена подвешивали окорока кабанов, медведей и оленей, куски косули, говяжьи бока и рулеты из сосисок. Но теперь крючки были пусты, как и прикрепленные к стенам полки, на которые раньше ставили оловянную и глиняную посуду. Однако стены под полками больше не пустовали, потому что Збышко приказал своим слугам развесить на них шлемы, кирасы, длинные и короткие мечи, а еще дальше - кабаньи копья и вилы, попоны и седла. От дыма оружие почернело, и его приходилось очень часто чистить. Но Мацько, который был осторожен, приказал слугам сложить дорогую одежду в альков, где стояла его кровать.
  В парадных комнатах у окон стояли сосновые столы и такие же скамьи, на которых обычно сидели господа во время трапез со всеми своими слугами. Люди, привыкшие к войне, были легко сыты, но в Богданце не было ни хлеба, ни муки, ни посуды. Крестьяне приносили, что могли; Мацько ожидал, что соседи, как это было тогда принято,
  это помогло бы ему; и он не ошибся, по крайней мере, в том, что касалось Зиха из Згожелице.
  На второй день, когда старый влодыка сидел на бревне перед домом, радуясь ясному осеннему дню, приехала Ягенка верхом на вороном коне; она спешилась и подошла к Мацько, запыхавшемуся от быстрой езды и румяному, как яблоко; она сказала:
  “ Будь благословенна! Татуло прислал меня справиться о твоем здоровье.
  - Я ничуть не хуже, - ответил Мацько, - и, по крайней мере, я спал в своем собственном доме.
  “Но вам совсем не может быть комфортно, а больной человек нуждается в некотором уходе”.
  “Мы закаленные люди. Это правда, что поначалу нам было неуютно; но мы не были голодны. Мы заказали зарезать быка и двух овец, так что мяса вдоволь. Женщины принесли немного муки и яиц; хуже всего то, что у нас нет посуды”.
  “ Ну, я приказал своим слугам нагрузить две повозки. В одной две кровати и посуда, а в другой разная провизия. Здесь есть немного лепешек и муки, немного солонины и сушеных грибов; есть бочонок пива и бочонок медовухи - словом, понемногу из всего, что у нас было в доме ”.
  Мацько, благодарный за эту доброту, погладил Ягенку по голове и сказал:
  “Пусть Бог вознаградит твоего отца и тебя. Когда наше хозяйство наладится, мы вернем провизию”.
  “Какой ты умный! Мы не похожи на немцев, которые берут обратно то, что дают”.
  “Что ж, пусть Бог вознаградит тебя еще большим. Твой отец рассказал нам, какая ты хорошая хозяйка и что ты заботилась о Згожелице весь год?
  “Да! Если вам понадобится что-нибудь еще, пошлите кого-нибудь; но пошлите того, кто будет знать, что нужно, потому что глупый слуга никогда не знает, за чем его послали”.
  Тут Ягенка стала оглядываться, и Мацько, заметив это, улыбнулся и спросил:
  - Кого ты ищешь? - спросил я.
  “Я никого не ищу!”
  “ Я пришлю Збышко поблагодарить тебя и твоего отца. Тебе нравится Збышко?
  - Я на него не смотрела.
  “Тогда посмотри на него сейчас, потому что он только приближается”.
  На самом деле Збышко шел из конюшни. Он был одет в куртку из оленьей кожи и круглую войлочную шапочку, наподобие тех, что носят под шлемами; его волосы были без сетки, ровно подстрижены над бровями и свисали золотистыми локонами на
  плечи; он шел быстро, заметив девушку; он был высок и грациозен, похожий на щитоносца богатого дворянина.
  Ягенка повернулась к Мацьку, как бы показывая, что пришла только повидаться с ним; но Збышко радостно приветствовал ее и, взяв за руку, поднес ко рту, несмотря на ее сопротивление.
  “Почему вы целуете мне руку?” - спросила она. “Я священник?”
  - Таков обычай, ты не должен сопротивляться.
  - Даже если бы он поцеловал вам обе руки, - сказал Мацько, - этого было бы недостаточно за все, что вы нам принесли.
  “ Что ты привез? ” спросил Збышко, оглядывая двор, но не увидел ничего, кроме черного коня, привязанного к столбу.
  “Повозки еще не прибыли, но они скоро будут здесь”, - ответили
  Jagienka.
  Мацько начал перечислять, что она принесла, но когда он упомянул о двух кроватях, Збышко сказал:
  - Я доволен, что сплю на шкуре уруса, но я благодарю тебя за то, что ты тоже подумал обо мне.
  “Это была не я, это был Татуло”, - ответила девушка, покраснев. “Если ты предпочитаешь спать на коже, ты можешь это сделать”.
  “ Я предпочитаю спать на том, на чем могу. Иногда после битвы я спал с мертвым кшижаком вместо подушки под головой”.
  “ Уж не хотите ли вы сказать, что когда-либо убивали кшижака? Я уверен, что нет.
  Збышко вместо ответа расхохотался. Но Мацько воскликнул:
  “ Ради бога, девочка, ты его еще не знаешь! Он никогда ничего другого не делал, кроме как убивал немцев. Он может сражаться топором, копьем или любым другим оружием; и когда он издалека увидит немца, нужно связать его веревкой, иначе он бросится на него. В Кракове он хотел убить посланника Лихтенштейна и за это едва избежал казни. Такой человек! Я расскажу тебе также о двух фризах, у которых мы отняли их свиту и такую богатую добычу, что половину ее можно было бы выкупить у Богданца”.
  Тут Мацько начал рассказывать о своем поединке с фрыжанами, а также о других приключениях, которые с ними произошли, и о подвигах, которые они совершили. Как они сражались за стенами и в открытых полях с величайшими рыцарями, живущими в чужих землях; как они сражались с немцами, французами, англичанами и бургундцами. Он также рассказал ей о том, что они видели! Они видели немецкие замки из красного кирпича, литовские деревянные гродзе[74] и церкви, более красивые, чем можно было увидеть в окрестностях Богданца; также большие города и ужасную пустыню, в которой по ночам плакали литовские боги, и много разных чудесных вещей; и везде, в любой битве Збышко одерживал победу, так что даже величайшие рыцари дивились ему.
  Ягенка, сидевшая на бревне рядом с Мацько, слушала этот рассказ с открытым ртом, вскидывая голову и глядя на молодого рыцаря со все возрастающим восхищением и изумлением. Наконец, когда Мацько закончил, она вздохнула и сказала:
  “Мне жаль, что я не родился мальчиком!”
  Но Збышко, который во время повествования внимательно смотрел на нее, очевидно, думал о чем-то другом, потому что вдруг сказал:
  “Какая же ты теперь красивая девушка!”
  Ягенка ответила наполовину с неудовольствием, наполовину с грустью:
  - Ты видел многих прекраснее меня.
  Но Збышко мог искренне ответить ей, что он не видел многих таких хорошеньких, как она, потому что Ягенка сияла здоровьем, молодостью и силой. Старый аббат часто говорил, что она похожа на сосну. Все в ней было прекрасно: стройная фигура, широкая грудь, словно высеченная из мрамора, алый рот и умные голубые глаза. Кроме того, она была одета с большей тщательностью, чем тогда, в лесу, с охотничьим отрядом. На шее у нее было ожерелье из красных бусин; на ней была меховая куртка, расстегнутая спереди и обтянутая зеленой тканью, домотканая юбка и новые сапоги. Даже старый Мацько заметил этот прекрасный наряд и, посмотрев на нее с минуту, спросил:
  - Почему ты одета так, словно собираешься в церковь?
  Но вместо ответа она воскликнула:
  “Фургоны приближаются!”
  В самом деле, теперь показались повозки, и она бросилась к ним, а за ней и Збышко. Разгрузка продолжалась довольно долго, к большому удовольствию Мацько, который все осматривал и все время хвалил Ягенку. Уже смеркалось, когда девушка отправилась домой. Когда она уже собиралась сесть на лошадь, Збышко внезапно подхватил ее и, прежде чем она успела вымолвить хоть слово, поднял в седло. Затем она покраснела, как утренняя заря, и, повернув к нему голову, сказала с волнением в голосе:
  “Какой ты сильный мальчик!”
  Но он, не заметив ни ее смущения, ни румянца, потому что было темно, рассмеялся и сказал:
  “ Ты не боишься диких зверей? Сейчас ночь!
  “ В повозке есть копье для охоты на кабана. Дай его мне.
  Збышко подошел к повозке, взял кабанье копье и протянул его Ягенке; затем он сказал:
  “Будьте в добром здравии!”
  “ Будь в добром здравии! ” ответила она.
  “Пусть Бог вознаградит вас! Завтра или послезавтра я буду в Згожелице, чтобы поблагодарить Зиха и вас за вашу доброту”.
  “ Заходите! Вам будут рады!
  Тронув лошадь, она исчезла среди кустов, растущих по обочинам дороги.
  Збышко вернулся к своему дяде.
  - Ты должен зайти внутрь.
  Но Мацько, не отрываясь от бревна, ответил:
  “Эй! Я какая девушка! Я Она сделала двор ярче!”
  “Это правда!”
  На мгновение воцарилось молчание. Мацько, казалось, думал о чем-то, глядя на звезды; потом он сказал, как бы разговаривая сам с собой:
  - Она хорошенькая и хорошая хозяйка, хотя ей не больше пятнадцати лет.
  “ Да! ” ответил Збышко. - Значит, старый Зых ее очень любит.
  - И он сказал, что поместье Мочидолы будет ее приданым; а там на пастбищах стадо кобыл со множеством жеребят.
  - Разве в поместье Мочидловских не очень много болот?
  - Да, но в этих болотах полно бобров.
  Снова воцарилось молчание. Мацько некоторое время пристально смотрел на Збышко и, наконец, спросил: “О чем ты думаешь?”
  “Увидев Ягенку, я вспомнил Данусю, и что-то кольнуло меня в сердце”.
  “Пойдем в дом”, - ответил старый влодика. “Становится поздно”.
  С трудом поднявшись, он оперся на Збышко, который проводил его в альков.
  На следующий день Збышко отправился в Згожелице, потому что Мацько уговаривал его. Он также настоял на том, чтобы взять с собой двух слуг для показухи и переодеться в свою лучшую одежду, чтобы выразить уважение и благодарность Зиху. Збышко сделал, как его просили, и вышел, одетый как на свадьбу, в свою куртку из белого атласа, отороченную золотой бахромой и расшитую золотыми грифонами.
  Зых принял его с распростертыми объятиями, с радостью и пением; что же касается Ягенки, то, войдя, она остановилась как вкопанная и чуть не выронила ведро с вином, которое несла; она подумала, что прибыл сын какого-нибудь короля. Она застеснялась и сидела молча, время от времени протирая глаза, как будто хотела пробудиться ото сна. Неопытный Збышко подумал, что по какой-то неизвестной ему причине она не хочет с ним разговаривать; поэтому он беседовал только с Зыхом, восхваляя его щедрость и восхищаясь домом в Згожелице, который на самом деле сильно отличался от дома в Богданце.
  Повсюду бросались в глаза комфорт и богатство. В комнатах были окна со стеклами из рога, нарезанного тонкими ломтиками и отполированного так, что он был прозрачным, как стекло. Вместо каминов в центре по углам располагались большие дымоходы. Полы были сделаны из досок лиственницы, а на стенах висели доспехи и множество полированной посуды, также
  серебряные ложки. Тут и там валялись дорогие ковры, привезенные с войн.
  Под столами лежали огромные шкуры урусов. Зых охотно показал свои богатства, сказав, что это дом Ягенки. Он провел Збышко в альков, благоухающий канифолью и мятой, где с потолка свисали большие связки волчьих, лисьих, бобровых и куничьих шкур. Он показал ему запасы сыра, меда, воска, бочонки с мукой, ведра с сушеным хлебом, коноплю и сушеные грибы. Затем он пошел с ним к зернохранилищам, амбарам, конюшням, коровникам и к сараям, заполненным множеством охотничьих принадлежностей и сетей. Збышко был так ослеплен всем этим богатством, что во время ужина не мог удержаться от восхищения.
  “Какое удовольствие жить в Згожелице!” - воскликнул он.
  “В Мочидолах почти такое же богатство”, - ответил Зых. “Ты помнишь Мочидолы? Это недалеко от Богданца. Раньше наши предки ссорились из-за границ и бросали друг другу вызов; но я не буду ссориться”.
  Тут он наполнил кубок Збышко медовухой и сказал:
  - Может быть, вы хотели бы спеть?
  - Нет, - ответил Збышко, - но я с удовольствием послушаю вас.
  - Згожелице будет принадлежать “молодым медведям”.
  - Что вы подразумеваете под “молодыми медведями”?
  -Да это же братья Ягенки.
  “ Эй! зимой им не придется сосать лапы.
  - Нет, но у Ягенки и в Мочидолах их будет вдоволь.
  “Это правда!”
  “ Почему ты не ешь и не пьешь? Ягенка, налей ему и мне.
  “Я пью и ем столько, сколько могу”.
  “Распояшите свой пояс; тогда вы сможете есть и пить больше. Какой у вас красивый пояс! Ты, должно быть, захватил богатую добычу в Литве!”
  “ Нам не на что жаловаться, ” ответил Збышко, с радостью ухватившись за возможность объяснить, что наследники Богданца больше не влодики. - Часть нашей добычи мы продали в Кракове и получили за нее сорок серебряных гривенников.
  “ Вы же так не говорите! Да ведь за это можно купить поместье.
  “ Да. Там были одни миланские доспехи, которые мой дядя, ожидая смерти, продал за хорошую цену.
  “ Я знаю! Что ж, стоит съездить в Литву. Я тоже хотел туда съездить, но побоялся.
  “ О чем? О рыцарях Креста?
  “Эй Джей, кто бы боялся немцев? Я боялся этих языческих богов или дьяволов. Похоже, в лесу их полно.
  “У них нет другого места для укрытия, потому что их храмы сожжены. Раньше они были зажиточными, но теперь питаются грибами и муравьями”.
  - Ты их видел? - спросил я.
  “ Нет, я сам их не видел, но я слышал о людях, которые их видели.
  Иногда один из них высовывает волосатую лапу из-за дерева и трясет ею, прося о чем-то”.
  “ Мацько сказал мне то же самое, ” ответила Ягенка.
  “ Да! Он рассказал мне об этом по дороге, - сказал Зих. “ Что ж, неудивительно! В нашей стране также, хотя она долгое время была христианской страной, на болотах можно услышать смех; и хотя священники ругаются по этому поводу в церквях, всегда хорошей политикой является ставить блюдо, чем-нибудь наполненное, на
  ешьте, маленькие чертенята, иначе они будут так царапаться по стенам, что вы едва сможете спать. Ягенка, дорогая моя! поставь блюдо у порога.
  Ягенка взяла глиняную миску с лапшой и сыром и поставила ее у порога. Зых сказал:
  “Священники ругают! Но Господь Иисус не рассердится из-за блюда с лапшой; и бог, как только его голод будет утолен, защитит человека от огня и от воров”.
  Затем он повернулся к Збышку:
  - Но не могли бы вы распоясаться и немного спеть?
  - Ты бы лучше спел, а то, может быть, панна Ягенка споет.
  “Мы будем петь по очереди”, - воскликнул Зих. “У нас есть слуга, который будет аккомпанировать нам на деревянной дудочке. Позови мальчика!”
  Они позвали слугу, который сел на скамью и поднес флейту ко рту, ожидая узнать, кого ему следует сопровождать.
  Никто из них не хотел быть первым. Наконец Зых велел Ягенке начинать, и Ягенка, хотя и стеснялась присутствия Збышко, поднялась со скамьи и, засунув руки под фартук, начала:
  “Если бы я только мог получить
  Крылья, как у птички,
  Я бы улетел быстро
  Моему дорогому Ясику”.
  Збышко широко раскрыл глаза, потом вскочил и закричал:
  “Где ты выучил эту песню?”
  Ягенка удивленно посмотрела на него.
  “Это все поют. Что с тобой такое?”
  Зых, думая, что Збышко немного пьян, повернул к нему свое веселое лицо и сказал:
  “ Развяжи ремни! Это облегчит тебе задачу!
  Но Збышко некоторое время стоял с выражением изумления на лице, потом, оправившись от волнения, сказал Ягенке:
  “Извините, я вдруг кое-что вспомнил. Пойте дальше”.
  - Может быть, это тебя огорчает?
  “Эй Джей, вовсе нет!” - ответил он дрожащим голосом. “Я мог бы слушать это всю ночь”.
  Затем он сел, закрыл лицо рукой и прислушался.
  Ягенка спела еще один куплет, но когда она закончила, то заметила, что по пальцам Збышко скатилась крупная слеза.
  Затем она села рядом с ним и начала трогать его локтем.
  “ Что с тобой? Я не хочу заставлять тебя плакать. Скажи мне, что с тобой?
  “ Ничего! Ничего! ” вздохнув, ответил Збышко. “ Я мог бы многое тебе рассказать.
  Но это закончилось. Теперь я чувствую себя веселой”.
  - Может быть, вы хотите немного сладкого вина?
  “ Хорошая девочка! ” воскликнул Зых. - Зови его “Збышко", а ты зови ее
  ‘Jagienka.’ Вы знаете друг друга с детства.
  Затем он повернулся к дочери:
  “Не обращай внимания, потому что он бил тебя, когда вы были детьми. Сейчас он этого не сделает”.
  “ Не буду! ” весело ответил Збышко. - Если она хочет, пусть теперь побьет меня за это.
  Тогда Ягенка, желая подбодрить его, начала изображать, что бьет его своим маленьким кулачком.
  “ Дайте нам вина! ” крикнул веселый пан из Згожелице.
  Ягенка подскочила к шкафу и достала кувшин вина, два красивых серебряных кубка с гравировкой вроцлавского серебряных дел мастера[76] и пару ломтиков сыра.
  Зых, будучи немного опьяненным, начал обнимать кувшин и сказал ему, как будто разговаривал со своей дочерью:
  “О Джей, моя дорогая девочка! Что мне делать, бедняга, когда тебя заберут из Згожелице, что мне делать?”
  - И ты должен поскорее расстаться с ней! - сказал Збышко.
  Зых начал смеяться.
  “ Чи! Чи! Девочке всего пятнадцать, но она уже любит мальчиков!
  Когда она видит одного из них, она тут же начинает тереться коленом о колено!”
  “Татусиу[77], если ты не прекратишь, я оставлю тебя”, - сказала Ягенка.
  “ Не уходи! С тобой здесь будет лучше. Потом он продолжал говорить Збышку:
  “Двое из них навещают нас. Один из них - молодой Уилк, сын старого Уилка из Бизозовы; другой - Чтан [78] из Рогова. Если они встретят тебя здесь, то заскрежещут зубами, как они это делают друг на друга”.
  “Owa!” said Zbyszko. Затем он повернулся к Ягенке и спросил:
  - Что ты предпочитаешь?
  - Ни один из них.
  “Уилк - отличный мальчик”, - сказал Зих.
  “Пусть он идет в другом направлении!”
  - А Чтан? - спросил я.
  Ягенка засмеялась:
  - Чтан, - сказала она, поворачиваясь к Збышку, - у него шерсть на лице, как у козла; глаз почти не видно, а жира на нем столько же, сколько у медведя.
  Збышко коснулся рукой головы, как будто только что вспомнил что-то важное, и сказал:
  “ Я должен спросить тебя еще об одной вещи: есть у тебя немного медвежьего жира? Я хочу использовать его в качестве лекарства для моего дяди, но я не смог найти ни одного в Богданце”.
  - Раньше у нас было немного, - ответила Ягенка, - но мальчики использовали немного для смазки своих луков, а остальное съели собаки.
  - Неужели ничего не осталось?
  “Ни капельки!”
  - Что ж, тогда я должен найти что-нибудь в лесу.
  “Устройте охоту на медведей; их здесь много; и если вам понадобятся какие-нибудь охотничьи принадлежности, мы вам их одолжим”.
  “Я не могу дождаться. Я пойду как-нибудь вечером в бар”.
  - Возьми с собой несколько человек.
  “Нет, я этого не сделаю, потому что они напугают зверя”.
  - Но ты возьмешь с собой арбалет!
  “Что я могу делать с арбалетом ночью? Луны сейчас нет! Я возьму вилы и крепкий топор и завтра пойду один.
  Ягенка некоторое время молчала, но на ее лице отразилось сильное беспокойство.
  “В прошлом году, - сказала она, - егерь Бездуч был убит медведем. Это опасно, потому что как только медведь видит человека рядом с барсиком, он немедленно встает на задние лапы”.
  - Если бы он убежал, я не смог бы его поймать, - ответил Збышко.
  В этот момент Зых, который до этого дремал, внезапно проснулся и запел:
  “Ты, Куба, тяжкого труда
  Я Мачек от удовольствия,
  Отправляйся же утром с коромыслом в поле,
  Пока я развлекаюсь с Касей.
  Затем он сказал Збышку:
  “ Ты знаешь? Их двое, Вильк из Бжозовы и Чтан из Рогова; а ты?
  Но Ягенка, боясь, что Зых скажет лишнее, быстро подошла к Збышку и стала расспрашивать:
  “ Когда ты уезжаешь? Завтра?
  - Завтра после захода солнца.
  - А в какой барси?
  “ К нам в Богданец, недалеко от ваших границ, возле Радзиковских болот. Они говорят мне, что там очень легко добыть медведя”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА V.
  Збышко пошел на медведя, как он и предлагал, потому что Мацьку стало хуже.
  Сначала, когда он добрался до Богданца, его поддерживали радость и первые заботы по дому; но на третий день лихорадка вернулась, и боль была такой сильной, что он был вынужден лечь в постель. Днем Збышко отправился в барси и, находясь там, заметил в грязи следы медведя. Он поговорил со смотрителем улья Вавреком, который спал в сарае неподалеку со своими двумя верными собаками-подхаланами[79]; но он намеревался вернуться в деревню из-за холода.
  Они разрушили сарай, и Ваврек забрал собак с собой. Но сначала они намазали деревья тут и там медом, чтобы его запах привлек животное. Збышко вернулся домой и начал готовиться к экспедиции. Он оделся в теплую оленью куртку без рукавов; на макушку надел шапочку из железной проволоки; наконец, взял крепкие вилы и стальной топор. Перед заходом солнца он занял свое место и, осенив себя крестным знамением, сел и стал ждать.
  Красные лучи заходящего солнца все еще пробивались между ветвями гигантских сосен. На верхушках деревьев летали вороны, каркали и били крыльями по воздуху; тут и там прыгали зайцы
  к воде, шурша сухими листьями; несколько раз мимо пролетала быстрая куница. Сначала в зарослях послышалось щебетание птиц
  — но постепенно прекратился.
  После захода солнца в лесу послышались звуки. Тотчас же возле Збышка с шумом и фырканьем пронеслась стая кабанов; затем длинной вереницей проскакали лоси, каждый держал голову на хвосте того, кто шел впереди. Сухие ветки хрустели у них под ногами, и лес оглашался гулом; но они продолжали мчаться к болотам, где ночью были в прохладе и безопасности. Наконец сумерки отразились на небе, и верхушки сосен, освещенные ими, казалось, горели, как в огне; затем мало-помалу все стало затихать. В лесу было тихо. Сумерки поднимались с земли навстречу мерцающим сумеркам, которые, наконец, начали становиться слабее, затем мрачнее, чернее, а затем погасли.
  “Теперь все будет тихо, пока не начнут выть волки”, - подумал Збышко.
  Он пожалел, что не взял с собой арбалет, потому что легко мог бы убить кабана или лося. Тем временем со стороны болот донеслись приглушенные звуки, похожие на тяжелое дыхание и свист. Збышко с некоторым опасением посмотрел в сторону этого болота, потому что крестьянин Радзик, который раньше жил здесь в земляной хижине, исчез вместе со всей своей семьей, словно поглощенный землей. Некоторые люди говорили, что их схватили грабители, но были и другие, которые видели какие-то странные следы, ни человеческие, ни от
  звери, вокруг хижины. Люди очень сильно качали головами по этому поводу и даже говорили о том, чтобы привезти священника из Кшесни, чтобы он благословил хижину.
  Но они не сделали этого, потому что никто не хотел жить в этой хижине, которая с тех пор пользовалась дурной репутацией. Это правда, что хранитель улья Ваврек не обратил никакого внимания на эти сообщения.
  Збышко, вооруженный вилами и топором, не боялся диких зверей, но с некоторым беспокойством думал о злых силах и был рад, когда шум прекратился.
  Последний отзвук прекратился, и наступила полная тишина. Ветер перестал дуть, и не было даже обычного шепота в верхушках сосен. Время от времени падала сосновая шишка, производя настоящий шум среди глубокой тишины; но в целом все было так тихо, что Збышко слышал собственное дыхание.
  Так он долго сидел молча, думая сначала о медведе, а потом о Данусе. Он вспомнил, как заключил ее в объятия, прощаясь с принцессой, и как она плакала; он вспомнил ее белокурую головку и светлое лицо, ее венки из холостяцких пуговиц, ее пение, ее красные туфельки с длинными носками и, наконец, все, что произошло с того момента, как он впервые увидел ее. Такое страстное желание увидеть ее наполнило его сердце, что он забыл, что находится в лесу и ждет медведя; вместо этого он начал говорить сам с собой:
  “Я приеду к тебе, потому что не могу жить без тебя”.
  Он чувствовал, что должен ехать в Мазовецк; что если он останется в Богданце, то станет ни на что не годным. Он вспомнил о Юранде и его странном противодействии; тогда он подумал, что еще более необходимо, чтобы он пошел и узнал, что это за препятствие и не может ли вызов на поединок устранить его. Наконец ему показалось, что Дануся протянула к нему руки и закричала:
  “Come, Zbyszku! Приходи!” Как он мог отказаться?
  Он не спал, но видел ее так отчетливо, как во сне. Вот она едет рядом с принцессой, играет на своей маленькой лютне, напевает и думает о нем. Думает, что скоро увидит его, и, возможно, оглядывается назад.
  Герой Збышко встрепенулся и прислушался, потому что услышал шорох позади себя. Затем он крепче сжал вилку в руке, вытянул шею и снова прислушался.
  Шорох приближался, а затем стал очень отчетливым. Под чьей-то осторожной ногой хрустели сухие ветки, шуршали опавшие листья. Что-то приближалось.
  Время от времени шорох прекращался, как будто зверь останавливался под деревьями; затем наступала такая тишина, что у Збышко начинало звенеть в ушах; затем снова слышались медленные, осторожные шаги. Этот подход был настолько осторожным, что Збышко был удивлен.
  “Я уверен, что ”старик“ [80], должно быть, боится собак, которые были здесь, в сарае, - сказал он себе, - но, может быть, это волк почуял меня”.
  Теперь шагов больше не было слышно. Однако Збышко был уверен, что что-то остановилось в двадцати или тридцати футах позади него.
  Он обернулся раз или два; но, хотя он мог довольно хорошо видеть стволы деревьев, больше ничего разглядеть не смог. Он был вынужден ждать.
  Он ждал так долго, что удивился во второй раз.
  - Медведь не пришел бы сюда останавливаться под барсиком, а волк не стал бы ждать до утра.
  Внезапно дрожь пробежала по его телу, когда он подумал:
  “ Предположим, это что-то ужасное, которое выходит из болот и пытается напасть на меня с тыла! Предположим, скользкие руки утопленника схватят меня, или зеленые глаза призрака заглянут мне в лицо; предположим, синяя голова на паучьих лапках высунется из-за дерева и начнет смеяться!”
  Он почувствовал, как у него под железной шляпой встают дыбом волосы.
  Но через некоторое время перед ним послышался шорох, на этот раз более отчетливый, чем раньше. Збышко вздохнул свободнее; он подумал, что то же самое
  “чудо” обошло его и теперь приближалось спереди; но он предпочел это. Он крепко схватил вилку, тихо встал и стал ждать.
  Теперь он услышал над своей головой шелест сосен, почувствовал, как в лицо ему дует ветер, дующий с болота, и почуял запах медведя.
  Не было ни малейшего сомнения в том, что грядет мистика[81]!
  Збышко больше не боялся и, наклонив голову, изо всех сил напряг слух и зрение. Приближались тяжелые, отчетливые шаги; запах становился сильнее; вскоре послышались храп и стоны.
  “Надеюсь, их не двое!” - подумал Збышко.
  Но в этот момент он заметил перед собой большую темную фигуру животного, которое шло в том же направлении, откуда дул ветер, и не могло учуять его запах; его внимание также привлек запах меда на деревьях.
  “ Пойдем, дядя! ” воскликнул Збышко, выходя из-под сосны.
  Медведь коротко взревел, словно испуганный неожиданным появлением; но он был слишком близко, чтобы спасаться бегством; поэтому через мгновение он встал на дыбы и расставил передние лапы, словно для объятия. Это было именно то, чего ждал Збышко; он собрался с духом, прыгнул молниеносно и со всей
  используя силу своих мощных рук и свой вес, он вонзил вилку в грудь животного.
  Теперь весь лес оглашался страшным ревом. Медведь схватил вилку лапами и попытался вытащить ее, но надрезы, сделанные остриями, были слишком глубокими; поэтому, почувствовав боль, он заревел еще страшнее. Желая дотянуться до Збышко, он оперся на вилку и таким образом еще глубже вонзил ее в его тело. Збышко, не зная, что острия вошли так глубоко, ухватился за черенок. Человек и животное начали бороться.
  Лес снова огласился ревом, в котором смешались гнев и отчаяние.
  Збышко не мог пустить в ход свой топор до тех пор, пока не смог вогнать заостренный конец вилки в землю. Медведь, схватив рукоять, тряс ее так же, как и Збышко, и, несмотря на боль, причиняемую каждым движением остриев, вонзенных ему в грудь, он не отпускал ее
  “недостаточно укрепленный”. Таким образом, ужасная борьба продолжалась, и Збышко наконец почувствовал, что силы его скоро иссякнут. Если бы он упал, то погиб; поэтому он собрал все свои силы, до предела напряг руки, твердо поставил ноги и согнул спину, как лук, чтобы его не отбросило назад; и в своем энтузиазме он повторил сквозь стиснутые зубы:
  “Ты или я умрем!”
  Его наполнил такой гнев, что в тот момент он действительно предпочел умереть, чем отпустить зверя. Наконец его нога зацепилась за корень дерева; он пошатнулся и упал бы, если бы в этот момент перед ним не возникла темная фигура, и другая вилка “не подперла” зверя; а в это время чей-то голос прокричал у самого его уха:
  “Используй свой топор!”
  Збышко, разгоряченный схваткой, ни на минуту не задумался, откуда пришла неожиданная помощь; но он схватил топор и рубанул изо всех сил. Вилка треснула, сломанная весом и последней судорогой животного, когда оно падало. Наступила долгая тишина, нарушаемая только громким дыханием Збышко. Но через некоторое время он поднял голову, посмотрел на фигуру, стоящую рядом с ним, и испугался, подумав, что это, возможно, не человек.
  “ Кто вы? ” спросил он с беспокойством.
  “ Ягенка! ” ответил тонкий женский голос.
  Збышко онемел от изумления; он не мог поверить собственным глазам. Но его сомнения длились недолго, потому что снова раздался голос Ягенки:
  - Я разведу костер.
  Тотчас же раздался стук огнемета о кремень, и посыпались искры; при их сверкающем свете Збышко разглядел белый лоб, темные брови и алые губы девушки, которая дула на разгорающийся трут. Только тогда он понял, что она пришла в лес, чтобы помочь ему, и что без ее помощи он бы погиб. Он почувствовал такую благодарность к ней, что импульсивно обнял ее за талию и расцеловал в обе щеки.
  Трут и сталь упали на землю.
  “ Оставь меня в покое! ” начала повторять она сдавленным голосом, но позволила ему поцеловать себя и даже, как бы случайно, коснулась губ Збышко своими губами.
  Он отпустил ее и сказал:
  “Пусть Бог вознаградит вас. Я не знаю, что было бы без вашей помощи”.
  Затем Ягенка, пока искала трут и огнемет, начала оправдываться:
  “Я беспокоился за тебя, потому что Бездуч тоже ходил с вилами и топором, но медведь разорвал его на куски. Если бы с вами случилось такое несчастье, Мацько был бы очень опустошен, а сейчас он едва дышит. Поэтому я взял вилку и пришел”.
  - Значит, это тебя я слышал там, за соснами?
  -Да.
  - А я думал, это злой дух.
  “Я был очень напуган, потому что здесь, вокруг болот Радзиковского, опасно находиться без огня”.
  - Тогда почему ты не поговорил со мной?
  “Потому что я боялся, что ты отошлешь меня”.
  Сказав это, она снова начала высекать искры из стали и положила на трут пучок пеньки, который начал гореть.
  - У меня есть два смолистых полена, - сказала она. - Ты быстро принеси сухих веток, и у нас скоро будет костер.
  Действительно, через некоторое время разгорелся яркий костер, осветивший огромное коричневое тело медведя, лежавшее в луже крови.
  “ Эй, ужасный зверь! ” хвастливо сказал Збышко.
  “Ты полностью раскроил ему голову! O, Jesus!”
  Затем она наклонилась и ощупала тело медведя, чтобы убедиться, жирный ли зверь; затем она встала с сияющим лицом и сказала:
  - Смазки хватит на два года.
  - Но вилка сломана, смотрите!
  “Это очень плохо; что я скажу им дома?”
  -По поводу чего?
  “Татус не позволил мне пойти в лес, поэтому мне пришлось подождать, пока все не разойдутся”.
  Через мгновение она добавила:
  “Вы не должны говорить, что я был здесь, потому что они будут смеяться надо мной”.
  - Но я пойду с тобой в твой дом, потому что боюсь, что на тебя нападут волки, а у тебя нет вилки.
  -Очень хорошо!
  Так они некоторое время сидели, разговаривая, у яркого костра, похожие на двух юных лесных созданий.
  Збышко посмотрел на хорошенькое личико девушки, освещенное пламенем, и сказал с невольным восхищением:
  “В этом мире нет другой такой храброй девушки, как ты. Ты должна пойти на войну!”
  Она посмотрела ему в лицо и ответила почти печально:
  - Я знаю, но ты не должен смеяться надо мной.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VI.
  Ягенка сама растопила большой горшок медвежьего жира. Мацько охотно выпил первую кварту, потому что она была свежей и приятно пахла. Ягенка положила остаток в горшочек. Надежда Мацько возросла; он был уверен, что вылечится.
  “Это то, что мне было нужно”, - сказал он. “Когда все части внутри меня станут жирными, тогда эта собачья заноза выскользнет”.
  Но следующая кварта оказалась не такой вкусной, как первая, но он продолжал пить, и Ягенка подбадривала его, говоря:
  “ Ты поправишься. Збилуду Острожскому в шею вонзили звенья кольчуги, но они выскользнули, потому что он выпил жира. Но когда твоя рана откроется, ты должен смазать ее бобровым жиром.
  - У тебя есть немного?
  “ Да, у нас есть. Но если понадобится свежее, мы пойдем со Збышко и добудем бобра. Между тем, не было бы никакого вреда, если бы вы пообещали что-нибудь какому-нибудь святому, который является покровителем ран”.
  “ Я думал об этом, но не знаю, кому я должен дать такое обещание. Святой Георгий - покровитель рыцарей; он защищает воина от любого несчастного случая и всегда дарует ему победу, и говорят, что иногда он лично сражается за того, кто прав. Но святой, который сражается добровольно, не исцеляет добровольно; и для этого должен быть другой святой, с которым он не хотел бы вмешиваться. Известно, что у каждого святого есть своя специальность.
  Но они не будут мешать друг другу, потому что это вызвало бы ссоры, а сражаться на небесах не подобает. Есть Косьма и Дамиан, которым все врачи молятся, чтобы болезнь существовала; иначе врачам нечего было бы есть. Есть святая Аполония для зубов и святой Либориус для камня; но они мне не подойдут. Аббат, когда он придет, скажет мне, кого я должен спросить. Не каждый клирик знает все небесные тайны, и не каждый из них знаком с подобными вещами, но настоятель знаком”.
  - А что, если ты дашь обет самому Господу Иисусу?
  “ Конечно, он выше их всех. Но предположим, что твой отец обидел моего слугу, и я поехал в Краков жаловаться королю; что бы сказал мне король? Он говорил так: "Я монарх над всей страной, а ты
  пожалуйтесь мне на одного из ваших крестьян! У вас в стране нет моих чиновников; почему вы не обратились к кастеляну?’ Итак, Господь Иисус является правителем всей вселенной; но для более мелких дел он использует святых”.
  - Тогда я скажу тебе, что делать, - сказал Збышко, который только что вошел.
  “поклянись нашей покойной королеве, что, если она заступится за тебя, ты совершишь паломничество в Краков. Зачем тебе искать чужих святых, когда у нас есть своя госпожа, которая лучше их?”
  “ Бах! если бы я только знал, что она будет заступаться за раненых!
  “Неважно! Нет ни одного святого, который осмелился бы показать ей разгневанное лицо; а если бы он осмелился, Господь Бог наказал бы его за это, потому что она была не обычной женщиной, а польской королевой”.
  “ Который обратил последнюю языческую страну в христианскую веру! Совершенно верно, - сказал Мацько. “Она, должно быть, занимает высокое место в совете Бога, и, конечно же, никто не посмеет противостоять ей. Поэтому я сделаю, как ты говоришь”.
  Этот совет пришелся по душе Ягенке, которая очень восхищалась здравым смыслом Збышко. В тот же вечер Мацько дал обет и с еще большей надеждой выпил медвежий жир. Но через неделю он начал терять надежду. Он сказал, что жир бродит у него в желудке и что на боку у последнего ребра растет шишка. По истечении десяти дней Мацько стало хуже, шишка увеличилась и воспалилась. У больного снова поднялась температура, и он начал готовиться к смерти.
  Но однажды ночью он разбудил Збышко и сказал:
  - Зажги кусок смолистого дерева; со мной что-то не так, но я не знаю, что именно.
  Збышко вскочил и зажег сосновую поленницу.
  - В чем дело? - спросил я.
  “ Что это? Что-то пронзило шишку у меня на боку. Должно быть, наконечник копья! Я держал его в руках, но не могу вытащить.
  “ Должно быть, это наконечник копья! Больше ничего. Крепко ухватись за него и потяни.
  Мацько начал вертеться и корчиться от боли; но он просовывал пальцы все глубже и глубже, пока не ухватился за твердое вещество, которое в конце концов вытащил.
  “O, Jesus!”
  - Ты вытащил его? - спросил Збышко.
  “ Да. Я весь в холодном поту, но оно у меня, смотрите!
  Сказав это, он показал Збышку длинную занозу, которая отделилась от копья и оставалась в его теле несколько месяцев.
  “Слава Богу и королеве Ядвиге! Теперь ты поправишься”.
  “ Может быть, мне и лучше, но мне очень больно, ” сказал Мацько, прижимая рану, из которой потекли кровь и гной. - Ягенка сказала, что теперь я должен смазать рану бобровым жиром.
  - Завтра мы пойдем добывать бобра.
  На следующий день Мацько почувствовал себя значительно лучше. Он проспал до утра, а когда проснулся, сразу попросил чего-нибудь поесть. Он даже не взглянул на медвежий жир, но они приготовили для него двадцать яиц. Он с жадностью съел все это, а также большую буханку хлеба и выпил около четырех кварт пива; затем потребовал, чтобы они позвали Зиха, потому что чувствовал себя веселым.
  Збышко послал одного из турок, данного ему Завишей, за Зыхом, который сел на лошадь и приехал днем, когда молодые люди были готовы отправиться на озеро Одстайны ловить бобра. Сначала было много смеха и песен, пока они пили медовуху; но потом старый влодикас начал рассказывать о детях, каждый хвалил своих.
  “ Что за человек Збышко! ” сказал Мацько. - Такого, как он, нет на свете. Он храбр и проворен, как дикая кошка. Знаете ли вы, что, когда его вели на эшафот в Кракове, все девушки, стоявшие у окон, плакали, и такие девушки; дочери рыцарей и кастелянов, а также прекрасные горожанки”.
  “Может быть, они и красивы, и это дочери кастелянов, но они не лучше моей Ягенки!” - ответил Зых из Згожелице.
  “Разве я говорил, что они были лучше? Будет трудно найти девушку лучше, чем Ягенка”.
  - Я тоже ничего не имею против Збышко; он может натянуть арбалет без рукоятки.
  “ Он и медведя может подставить. Ты видел, как он разделался с медведем? Он отрубил ему голову и одну лапу.
  “Он отрубил голову, но не он один ее недооценивал. Ягенка помогла ему”.
  “ Правда? Он мне об этом не рассказывал.
  “ Потому что он обещал ей никому не рассказывать. Девушке было стыдно, потому что она пошла ночью в лес одна. Она рассказала мне все об этом; она никогда не скрывает правду. Честно говоря, я был недоволен, потому что кто знает, что могло бы произойти. Я хотел отругать ее, но она сказала: ”Если я сама не могу сохранить свой венок, то как ты сможешь сохранить его, татулу? Но не бойся, Збышко знает, что такое рыцарская честь".
  “ Это правда. Сегодня они тоже ушли одни.
  “ Они вернутся вечером. Но ночью дьявол становится еще хуже, и девушке не стыдно из-за темноты.
  Мацько подумал немного, потом сказал как бы про себя:
  - Но они любят друг друга.
  “ Ба! жаль, что он дал клятву другой!
  “ Это, как ты знаешь, рыцарский обычай. Они считают мужланом того, у кого нет дамы. Он также дал обет поймать несколько павлиньих хохолков, и он должен их получить, потому что поклялся своей рыцарской честью; он также должен бросить вызов Лихтенштейну; но от других обетов аббат может освободить его”.
  - Скоро придет настоятель.
  “ Ты ждешь его? ” спросил Мацько; затем он повторил: “ И что означает такая клятва? Юранд решительно сказал ему, что не может отдать ему девушку! Я не знаю, обещал ли он ее кому-то другому или предназначил ее для Бога”.
  “ Я говорил тебе, что аббат любит Ягенку так сильно, как если бы она была его собственной? Когда я видел его в последний раз, он сказал: ”У меня нет родственников, кроме тех, что со стороны моей матери, и они ничего от меня не получат".
  Тут Мацько подозрительно посмотрел на Зыча и через некоторое время ответил:
  - Вы хотите причинить нам зло?
  “Ягенка получит Мочидоли”, - уклончиво ответил Зых.
  -Немедленно?
  “ Немедленно. Я бы не отдал это другому, но я сделаю это для нее.
  “ Половина Богданца принадлежит Збышку, и если Бог восстановит мое здоровье, я улучшу состояние поместья. Ты любишь Збышко?”
  Зых начал подмигивать и сказал:
  - Когда кто-нибудь упоминает имя Збышко в присутствии Ягенки, она немедленно отворачивается.
  - А когда вы упоминаете другого?
  “Когда я упоминаю другого, она только смеется и говорит:”Что тогда?"
  “ Ну, разве ты не видишь. Бог поможет нам, и Збышко забудет о другой девушке. Я стар и тоже забуду. Не хотите ли еще медовухи?
  - Да, я так и сделаю.
  “ Что ж, аббат - мудрый человек! Вы знаете, что некоторые настоятели - миряне; но этот настоятель, хотя и не сидит среди монахов, все равно священник; а священник всегда может дать лучший совет, чем обычный человек, потому что он умеет читать и общается со Святым Духом. Я рад, что Ягенка получит поместье Мочидолы. Что касается меня, то, как только Господь Иисус восстановит мое здоровье, я постараюсь убедить некоторых крестьян, живущих в поместье Вилька Бжозовского, поселиться на моей земле. Я предложу им больше земли, у меня ее много в Богданце. Они могут приезжать, если захотят, потому что они свободны. Со временем я построю гродек в Богданце, достойный дубовый замок со рвом вокруг. Пусть Збышко и Ягенка охотятся вместе. Я думаю, у нас скоро будет снег. Они привыкнут друг к другу, и мальчик забудет ту, другую девочку. Пусть они будут вместе. Говори откровенно, отдал бы ты ему Ягенку или нет?”
  “ Я бы так и сделал. Разве мы давным-давно не решили, что они должны пожениться и что Мочидоли и Богданец будут нашими внуками?”
  “ Грейди! ” радостно воскликнул Мацько. “ Бог благословит нас, и их детей будет так же много, как града. Настоятель должен крестить их”.
  “Если только он будет достаточно проворен! ” воскликнул Зих. - Я давно не видел тебя таким веселым, как сегодня.
  “ Потому что в глубине души я рад. Не бойся за Збышко. Вчера, когда Ягенка садилась на лошадь, подул ветер. Тогда я спросил Збышко:
  ‘ Ты видел? ’ и его глаза заблестели. Я также заметил, что, хотя сначала они почти не разговаривали друг с другом, теперь, когда они идут вместе, они постоянно поворачивают головы друг к другу и разговаривают — разговаривают! Хочешь еще медовухи?
  - Да, я так и сделаю.
  “За здоровье Збышко и Ягенки!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VII.
  Старый влодыка не ошибся, когда сказал, что Збышко и Ягенка любили друг друга и даже что они тосковали друг по другу. Ягенка, делая вид, что хочет навестить больного Мацько, очень часто ездила в Богданец, одна или со своим отцом. Збышко также часто ездил в Згожелице. Таким образом, через несколько дней между ними возникло знакомство и дружба. Они полюбили друг друга и говорили обо всем, что их интересовало. В этой дружбе также было много взаимного восхищения. Молодой и красивый Збышко, который уже отличился на войне, участвовал в турнирах и бывал в присутствии королей, считался девушкой, когда она сравнивала его с Чтаном из Рогова или Вильком из Бжозовы, настоящим придворным рыцарем и почти принцем; что касается его самого, то он был поражен необычайной красотой девушки. Он был верен Данусе, но очень часто, когда он внезапно смотрел на Ягенку, будь то в лесу или дома, он невольно говорил себе: “Эй! что за девушка!” Когда, помогая ей взобраться на лошадь, он почувствовал под своими руками ее упругую плоть, беспокойство наполнило его, он задрожал, и им начало овладевать оцепенение.
  Ягенка, хотя и была от природы гордой, склонной к насмешкам и даже агрессивной, становилась с ним все более и более нежной, часто заглядывая ему в глаза, чтобы понять, как она может доставить ему удовольствие; он понимал ее привязанность; он был благодарен за это, и ему все больше и больше нравилось быть с ней. Наконец, особенно после
  Мацько стал пить медвежий жир, они виделись почти каждый день; когда заноза вышла из раны, они вместе отправились за свежим бобровым жиром, необходимым для заживления раны.
  Они взяли свои арбалеты, сели на лошадей и отправились сначала в Мочидолы, предназначенные в приданое Ягенке, затем на опушку леса, где доверили лошадей слуге и пошли пешком, потому что верхом через чащу было невозможно проехать. Во время прогулки Ягенка указала на большой луг, поросший камышом, и на голубую ленту леса и сказала:
  - Эти леса принадлежат Чтану из Рогова.
  - Тот самый мужчина, который хотел бы овладеть тобой?
  Она начала смеяться:
  - Он бы сделал это, если бы мог!
  “Вы можете очень легко защитить себя, имея для своей защиты Вилк[82]
  который, как я понимаю, скрежещет зубами на Чтана. Я удивляюсь, что они не вызвали друг друга на смертельный бой”.
  “ Они этого не сделали, потому что татуло перед тем, как отправиться на войну, сказал им: ‘Если вы будете драться из-за Ягенки, я больше не хочу вас видеть’. Как же тогда они могли сражаться? Когда они в Згожелице, они хмуро смотрят друг на друга, но потом вместе пьют в гостинице в Кшесне, пока не напиваются”.
  “Глупые мальчишки!”
  -Почему? - спросиля
  “ Потому что, пока Зих был в отъезде, один из них должен был забрать тебя силой. Что мог бы сделать Зих, если бы, вернувшись, застал тебя с ребенком на коленях?”
  При этих словах голубые глаза Ягенки немедленно вспыхнули.
  “ Неужели ты думаешь, что я позволил бы им забрать меня? Разве мы не люди в Згожелице, и разве я не умею обращаться с арбалетом или кабаньим копьем? Пусть попробуют! Я бы преследовал их до самого дома и даже напал бы на них в Рогове или Бжозове. Отец очень хорошо знал, что может отправиться на войну и оставить меня дома одну”.
  Говоря это, она нахмурилась и угрожающе потрясла арбалетом, так что Збышко расхохотался и сказал:
  - Тебе следовало быть рыцарем, а не девчонкой.
  Она, успокоившись, ответила:
  “Чтан защищал меня от Уилка, а Уилк - от Чтана. Тогда я тоже был под опекой настоятеля, и для всех будет лучше оставить настоятеля в покое”.
  “ Ова! ” ответил Збышко. “ Они все боятся аббата! Но я, да поможет мне Святой Георгий, скажу вам правду: я бы не испугался ни аббата, ни ваших крестьян, ни вас самих; я бы взял вас!”
  При этих словах Ягенка остановилась на месте и, устремив взгляд на Збышко, спросила странным, тихим голосом:
  - Ты возьмешь меня с собой?
  Затем ее губы приоткрылись, и, покраснев, как утренняя заря, она стала ждать его ответа.
  Но он, очевидно, думал только о том, что бы он сделал, будь он на месте Чтана или Уилка, потому что через некоторое время он тряхнул своими золотистыми волосами и сказал дальше:
  “Девушка должна выходить замуж, а не драться с мальчиками. Если у вас нет третьего, вы должны выбрать одного из этих двух”.
  “ Ты не должен мне этого говорить, ” печально ответила девушка.
  “ Почему бы и нет? Я долгое время был вдали от дома, поэтому не знаю, есть ли в окрестностях Згожелице кто-то, кого ты любишь, или нет”.
  “Эй!” - ответила Ягенка. “Пусть будет так!”
  Они шли молча, стараясь пробраться сквозь заросли, которые теперь были намного гуще, потому что кусты и деревья были увиты лозами дикого хмеля. Збышко шел первым, срывая зеленые лозы и ломая ветки тут и там; Ягенка следовала за ним с арбалетом на плече, похожая на богиню охоты.
  “За той чащей, - сказала она, - есть глубокий ручей, но я знаю, где брод”.
  - На мне длинные сапоги, доходящие мне выше колен; мы сможем перейти ее, - ответил Збышко.
  Вскоре после этого они добрались до ручья. Ягенка, хорошо знакомая с мочидловскими лесами, очень легко нашла брод, но вода была глубже обычного, так как маленький ручеек разлился от дождей. Тогда Збышко, не спрашивая ее разрешения, схватил девушку в объятия.
  “Я могу перейти сама”, - сказала Ягенка.
  - Обними меня за шею! - ответил Збышко.
  Он медленно шел по воде, а девушка прижималась к нему.
  Наконец, когда они были у другого берега, она сказала:
  “Zbyszku!”
  -Что? - спросиля
  “Мне нет дела ни до Чтана, ни до Уилка”.
  Высаживая ее на берег, он взволнованно ответил:
  “Пусть Бог даст вам все самое лучшее, если с ним не поступят несправедливо”.
  Теперь Одстайное озеро было уже недалеко. Ягенка, шедшая впереди, время от времени оборачивалась и, приложив палец к губам, приказывала Збышку молчать. Они шли среди ивняков и серых ив, по низкой, влажной земле. С левой стороны слышались голоса птиц, и Збышко был удивлен этому, потому что птицам пришло время мигрировать.
  “ Мы рядом с болотом, которое никогда не замерзает, ” прошептала Ягенка. “ там зимуют утки; даже в озере вода замерзает только у берегов. Посмотри, как от него идет пар”.
  Збышко выглянул из-за ив и заметил впереди что-то похожее на полосу тумана; это было озеро Одстайны.
  Ягенка снова приложила палец к губам, и через некоторое время они добрались до озера. Девочка взобралась на старую иву и склонилась над водой. Збышко последовал ее примеру, и долгое время они молчали, ничего не видя перед собой из-за тумана и не слыша ничего, кроме жалобного писка чибисов. Наконец подул ветер, зашелестел ивами и желтыми листьями ив и обнажил слегка взъерошенные ветром воды озера.
  “ Ты что-нибудь видишь? - прошептал Збышко.
  “Нет, молчи!”
  Через некоторое время ветер стих, и наступила полная тишина. Затем на поверхности озера появилась одна голова, затем другая; наконец недалеко от них большой бобр вошел в воду с берега, неся в зубах свежесрубленную ветку, и начал плавать среди водорослей и бархатцев, держа рот над водой и толкая ветку перед собой. Збышко, лежавший на сундуке под Ягенкой, заметил, что ее локоть тихонько двигался, а голова была наклонена вперед; очевидно, она целилась в животное, которое, не подозревая никакой опасности, плыло рядом, к чистой воде.
  Наконец тетива арбалета звякнула, и в тот же миг Ягенка крикнула:
  “ Я ударил его! Я ударил его!
  Збышко мгновенно вскарабкался повыше и посмотрел сквозь заросли в сторону воды; бобр нырнул в воду, затем снова вынырнул на поверхность, сделав кувырок.
  “Я сильно ударила его! Скоро он успокоится!” - сказала Ягенка.
  Движения животного становились все медленнее, а затем, прежде чем кто-либо успел произнести “Аве Мария”, оно уже плыло на спине по поверхности воды.
  - Я пойду и приведу его, - сказал Збышко.
  “Нет, не ходи. Здесь, недалеко от берега, есть глубокая тина. Тот, кто не знает, как управлять, обязательно утонет”.
  - Тогда как же мы его достанем?
  - Он будет в Богданце сегодня вечером, не беспокойся об этом; теперь мы должны ехать домой.
  “Ты сильно ударил его!”
  “Бах! Это не первый!”
  “Другие девушки боятся даже взглянуть на арбалет, но с тобой можно ходить в лес всю жизнь”.
  Ягенка улыбнулась такой похвале, но ничего не ответила; они вернулись тем же путем, каким пришли. Збышко спросил ее о бобрах, и она рассказала ему, сколько их в Мочидолах и сколько в Згожелице.
  Вдруг она ударила себя рукой по бедру и воскликнула:
  “ Ну, я оставил свои стрелы на иве. Подожди!
  Прежде чем он успел сказать, что вернется за ними, она отпрыгнула назад, как косуля, и исчезла. Збышко все ждал и ждал; наконец он начал задаваться вопросом, что ее так долго задерживало.
  “Должно быть, она потеряла стрелы и ищет их, - сказал он себе. - Но я пойду и посмотрю, не случилось ли с ней чего”.
  Едва он начал возвращаться, как появилась девушка с луком в руке, с улыбающимся и раскрасневшимся лицом и с бобровой шапкой на плечах.
  - Ради бога! - воскликнул Збышко. - как вам удалось его поймать?
  “ Как? Я вошел в воду, вот и все! Для меня в этом нет ничего нового, но я не хотел, чтобы ты уходил, потому что грязь затягивает любого, кто не умеет в ней плавать”.
  “ А я ждала здесь, как дура! Ты хитрая девчонка.
  - Ну, а можно мне раздеться перед тобой?
  “ Ба! Если бы я пошел за тобой, то увидел бы чудо!
  “Замолчи!”
  “Я только начал, да поможет мне Бог!”
  “Замолчи!”
  Через некоторое время, желая перевести разговор, она сказала:
  - Отожми мне локон, у меня от него спина мокрая.
  Збышко поймал локон одной рукой, а другой стал его мять, приговаривая:
  “Лучше всего будет расплести их, тогда ветер скоро высушит”.
  Но она не хотела этого делать из-за чащи, через которую им приходилось пробираться. Теперь Збышко надел бобра на свой
  плечи. Ягенка, идущая впереди него, сказала:
  “ Теперь Мацько скоро поправится, потому что нет лучшего лекарства для раны, чем жир медведя изнутри и жир бобра снаружи.
  Примерно через две недели он сможет ездить верхом”.
  “ Дай Бог, чтобы это произошло! - ответил Збышко. “Я жду этого как спасения, потому что я не могу оставить больного человека, и мне тяжело оставаться здесь”.
  “Почему тебе так трудно оставаться здесь?” - спросила она его.
  - Зых тебе ничего не рассказывал о Данусе?
  “ Он мне кое-что сказал. Я знаю, что она накрыла тебя своей вуалью. Я это знаю! Он также сказал мне, что каждый рыцарь дает какой-то обет служить своей даме. Но он сказал, что такая клятва ничего не значит; что некоторые рыцари были женаты, но все равно служили своим дамам. Но Дануся, Збышко, расскажи мне о ней!”
  Подойдя к нему совсем близко, она с большой тревогой стала вглядываться в его лицо; он не обратил никакого внимания на ее испуганный голос и взгляды, но сказал:
  “Она - моя леди, и в то же время она - моя самая сладкая любовь. Я никому не говорил о ней, но я собираюсь рассказать вам, потому что мы знакомы с детства. Я последую за ней за десятую реку и за десятое море, к немцам и татарам, потому что другой такой девушки, как она, нет. Пусть мой дядя остается в Богданце, а я поеду к ней. Какое мне дело до Богданца, до дома, стад или богатства аббата без нее! Я сяду на коня и уеду, да поможет мне Бог; я исполню то, что обещал ей, или я умру”.
  “Я не знала”, - ответила Ягенка глухим голосом.
  Збышко начал рассказывать ей обо всем, что произошло: о том, как он встретил Данусю в Тынце; о том, как он дал ей обет; обо всем, что случилось потом; о своем заточении и о том, как Дануся спасла его; об отказе Юранда, их прощании и его одиночестве; наконец, о своей радости, потому что, как только Мацько поправится, он отправится к своей любимой девушке. Наконец его рассказ был прерван появлением слуги с лошадьми, ожидавшего на опушке леса.
  Ягенка тотчас же вскочила на лошадь и стала прощаться со Збышком.
  “Пусть слуга следует за тобой с бобром; я иду в Згожелице.
  “ Значит, ты не поедешь в Богданец? Зых там.
  “Нет. Татуло сказал, что вернется, и велел мне идти домой”.
  - Что ж, пусть Бог вознаградит тебя за бобра.
  “С Богом”.
  Потом Ягенка осталась одна. Возвращаясь домой через вересковую пустошь, она некоторое время смотрела вслед Збышку; когда он скрылся за деревьями, она прикрыла глаза руками, словно защищая их от солнечного света. Но вскоре крупные слезы потекли по ее щекам и одна за другой закапали на гриву лошади.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VIII.
  После разговора со Збышком Ягенка три дня не появлялась в Богданце, но на третий день она поспешила сообщить, что аббат прибыл в Згожелице. Мацько воспринял это известие с волнением. Это правда, что у него было достаточно денег, чтобы выплатить сумму, на которую было заложено поместье, и он рассчитал, что у него будет достаточно средств, чтобы побудить поселенцев приехать, купить стада и произвести другие улучшения; но во всей сделке многое зависело от расположения богатого родственника, который, например, мог взять или оставить крестьян, поселенных им на земле, и таким образом увеличить или уменьшить стоимость поместья.
  Поэтому Мацько спросил Ягенку об аббате; как он себя чувствует; был ли он в хорошем настроении или мрачен; что он говорил о них; когда он приедет в Богданец? Она давала ему разумные ответы, стараясь ободрить и успокоить его во всех отношениях.
  Она сказала, что настоятель был в добром здравии и весел; что его сопровождала значительная свита, в которой, помимо вооруженных слуг, было несколько семинаристов и рыбальцев; что он пел с Зихом и что он с удовольствием слушал не только духовные, но и мирские песни
  также. Она заметила также, что он внимательно расспрашивал о Мацько и с интересом слушал рассказ Зиха о приключениях Збышко в Кракове.
  - Ты лучше знаешь, что тебе следует делать, - наконец сказала умная девушка, - но я думаю, что Збышко должен немедленно отправиться навстречу своему старшему родственнику, а не ждать, пока аббат приедет в Богданец.
  Совет понравился Мацьку, поэтому он позвал Збышко и сказал ему:
  “Оденься красиво; затем пойди и поклонись настоятелю и окажи ему уважение; возможно, ты ему понравишься”.
  Затем он повернулся к Ягенке:
  “Я бы не удивился, если бы ты оказалась глупой, потому что ты женщина; но я поражен, обнаружив, что у тебя такой здравый смысл. Тогда скажи мне, как лучше всего принять настоятеля, когда он приедет сюда.
  “Что касается еды, он сам скажет вам, что ему хочется; он любит вкусно поесть, но если в еде будет много шафрана, он съест все, что угодно”.
  Мацько, услышав это, сказал:
  “Где я могу достать для него шафран?”
  “Я принесла немного”, - сказала Ягенка.
  “Дайте нам побольше таких девушек!” - воскликнул вне себя от радости Мацько. “Она хорошенькая, хорошая хозяйка, умная и добросердечная! Эй! если бы я только был моложе, я бы немедленно взял ее!”
  Тут Ягенка взглянула на Збышко и, слегка вздохнув, сказала дальше:
  “ Я принес также кости, кубок и салфетку, потому что после еды настоятель любит поиграть в кости.
  - Раньше у него была такая же привычка, и он очень злился.
  Теперь он иногда сердится; тогда он швыряет кубок на землю и выбегает из комнаты в поле. Затем он возвращается, улыбаясь, и смеется над своим гневом. Ты знаешь его! Если не противоречить ему, то лучшего человека в мире не найти”.
  “И кто же станет противоречить ему; разве он не мудрее и могущественнее других?”
  Так они разговаривали, пока Збышко одевался в алькове. Наконец он вышел, выглядя таким красивым, что ослепил Ягенку, так же сильно, как и в первый раз, когда приехал в Згожелице в своей белой куртке. Она сожалела, что этот красивый рыцарь принадлежит не ей и что он влюблен в другую девушку.
  Мацько был доволен, потому что думал, что аббату не мог не понравиться Збышко и он будет более снисходителен во время их деловых переговоров. Ему так понравилась эта идея, что он решил тоже пойти.
  “ Прикажи слугам приготовить повозку, ” сказал он Збышку. “Если бы я мог поехать из Кракова в Богданец с утюгом в боку, то, конечно, я смог бы поехать
  теперь в Згожелице.
  “Если ты только не упадешь в обморок, ” сказала Ягенка.
  “ Эй Джей! Со мной все будет в порядке, потому что я уже чувствую себя сильнее. И даже если я упаду в обморок, настоятель увидит, что я поспешил ему навстречу, и будет более великодушен.
  - Я предпочитаю ваше здоровье его щедрости! - сказал Збышко.
  Но Мацько был настойчив и отправился в Згожелице. По дороге он немного постонал, но продолжал давать Збышку советы; он рассказал ему, как вести себя в Згожелице, и особенно порекомендовал ему быть послушным и смиренным в присутствии их могущественного родственника, который никогда не потерпит ни малейшего сопротивления.
  Когда они приехали в Згожелице, то обнаружили Зиха и аббата сидящими перед домом, смотрящими на прекрасную местность и пьющими вино.
  Позади них, у стены, сидели шестеро человек из свиты настоятеля; двое из них были рыбальцами; один был паломником, которого легко можно было отличить по изогнутой палке и темной мантии; остальные были похожи на семинаристов, потому что
  их головы были обриты наголо, но они носили мирскую одежду, пояса из бычьей кожи и мечи.
  Когда Зых увидел приближающегося в повозке Мацько, он бросился к нему; но настоятель, очевидно, вспомнив о своем духовном сане, остался сидеть и начал что-то говорить своим семинаристам. Збышко и Зых повели больного Мацько к дому.
  “Я еще не совсем здоров, - сказал Мацько, целуя руку настоятеля, - но я пришел поклониться вам, мой благодетель, поблагодарить вас за заботу о Богданце и попросить у вас благословения, которое так необходимо грешному человеку”.
  - Я слышал, тебе лучше, - сказал аббат, кладя руку на голову Мацько, - и что ты обещал сходить на могилу нашей покойной королевы.
  “Не зная, у какой святой просить защиты, я дал ей обет”.
  - Вы молодец! - восторженно воскликнул аббат. - Она лучше всех остальных, если только осмелиться обратиться к ней с мольбой!
  Через мгновение его лицо покраснело от гнева, щеки налились кровью, глаза засверкали.
  Они так привыкли к его порывистости, что Зых расхохотался и воскликнул:
  “Бей того, кто верит в Бога!”
  Что касается аббата, то он громко затянулся и оглядел присутствующих; потом вдруг рассмеялся и, взглянув на Збышко, спросил:
  “ Это ваш племянник и мой родственник?
  Збышко наклонился и поцеловал ему руку.
  “Я видел его, когда он был маленьким мальчиком; я не узнал его”, - сказал аббат. “Покажись!” И он начал оглядывать его с головы до ног и, наконец, сказал:
  “ Он слишком красив! Это девушка, а не рыцарь!
  На это Мацько ответил:
  “Эта девушка раньше ходила на танцы с немцами; но те, кто ее похитил, упали и больше не поднимались”.
  “ И он может натягивать арбалет без рукоятки! ” воскликнула Ягенка.
  Аббат повернулся к ней:
  “ А! Ты здесь?
  Она покраснела так сильно, что у нее покраснели шея и уши, и ответила:
  - Я видел, как он это делал.
  “Тогда смотри, чтобы он тебя не пристрелил, потому что тебе придется долго ухаживать за собой”.
  При этих словах рыбальц, паломник и семинаристы разразились громким смехом, который еще больше смутил Ягенку; настоятель сжалился над ней и, подняв руку, показал ей свой огромный рукав и сказал:
  -Спрячься здесь, моя дорогая девочка!
  Тем временем Зых усадил Мацько на скамейку и заказал ему вина. Ягенка сходила за ним. Аббат повернулся к Збышку и заговорил так:
  Хватит шуток! Я сравнил тебя с девушкой не для того, чтобы унизить, а чтобы похвалить твою красоту, которой гордились бы многие девушки. Но я знаю, что ты мужчина! Я слышал о твоих подвигах в Вильно, о Фризах и о Кракове. Зых мне все рассказал об этом, пойми!”
  Тут он пристально посмотрел Збышку в глаза и через некоторое время сказал:
  “Если ты обещал три павлиньих хохолка, тогда ищи их! Преследовать врагов нашего народа достойно похвалы и угодно Богу. Но если ты пообещал что-то еще, я освобожду тебя от клятвы”.
  - Эй! - воскликнул Збышко. - Когда человек в душе что-то обещает Господу Иисусу, кто в силах освободить его?
  Мацько со страхом посмотрел на аббата, но, очевидно, тот был в отличном расположении духа, потому что вместо того, чтобы рассердиться, он погрозил Збышку пальцем и сказал:
  “ Какой ты умный! Но ты должен быть осторожен, чтобы тебя не постигла та же участь, что и немца Бейхарда.
  “Что с ним случилось? ” спросил Зих.
  - Они сожгли его на костре.
  - Для чего? - спросил я.
  “Потому что он говорил, что мирянин может понять Божьи тайны так же хорошо, как и духовенство”.
  - Они сурово наказали его!“
  “ Но праведно! ” воскликнул аббат. “ Потому что он богохульствовал против Святого Духа. Что вы думаете? Способен ли непрофессионал истолковать какую-либо из Божьих тайн?”
  “Он ни в коем случае не может!” - хором воскликнули странствующие семинаристы.
  “Молчи, шпильмены!” - сказал аббат. - “Вы не священнослужители, хотя ваши головы обриты”.
  “Мы не ”шпильмены", а придворные Вашей светлости", - ответил один из них, глядя на большое ведро, из которого доносился запах хмеля и солода
  наполнял воздух.
  “Смотри! Он говорит из бочки!” - воскликнул настоятель. “Эй, ты, косматый! Почему ты смотришь на ведро? В конце вы не найдете никакой латыни”.
  “Я ищу не латынь, а пиво; но я ничего не могу найти”.
  Аббат повернулся к Збышку, который с удивлением смотрел на таких придворных, и сказал:
  “Они - clerici scholares;[83] но каждый из них предпочитает отбросить свои книги в сторону и, взяв свою лютню, странствовать по миру. Я укрываю и питаю их; что еще я могу сделать? Они ни на что не годны, но они умеют петь и знакомы со служением Богу; поэтому я получаю от них некоторую пользу в моей церкви, и в случае необходимости они защитят меня, потому что некоторые из них свирепые ребята! Этот паломник говорит, что был в Святой Земле; но я напрасно расспрашивал его о некоторых морях и странах; он не знает даже имени греческого императора и не знает, в каком городе он живет”.
  “Я знал, - сказал паломник хриплым голосом, - но лихорадка, которую я подхватил на дунае, вытрясла из меня все”.
  “Что меня больше всего удивляет, так это то, что они носят мечи, будучи странствующими семинаристами”, - сказал Збышко.
  “Им разрешено носить их, - сказал аббат, - потому что они еще не получили приказа; и ни у кого нет причин удивляться тому, что я ношу шпагу, хотя я и аббат. Год назад я вызвал Вилька из Бжозовы сражаться за леса, которые вы проезжали, но он не появился.
  “ Как он мог драться с одним из священнослужителей? ” перебил Зих.
  Услышав это, аббат рассердился, ударил кулаком по столу и воскликнул:
  “Когда я ношу доспехи, значит, я не священник, а дворянин! Он не пришел, потому что предпочел, чтобы его слуги напали на меня в Тулче. That is why I wear a sword: Omnes leges, omniaque iura vim vi repellere cunctisque sese defensare permittunt! Вот почему я отдал им их мечи.
  Услышав латынь, Зых, Мацько и Збышко замолчали и склонили головы перед мудростью аббата, потому что не поняли из нее ни слова; что касается аббата, то он некоторое время выглядел очень сердитым, а потом сказал:
  “Кто знает, кроме того, что он нападет на меня даже здесь?”
  “Owa! Пусть он придет!” - воскликнули странствующие семинаристы, хватаясь за рукояти своих мечей.
  “Я бы хотел, чтобы он напал на меня! Я жажду боя”.
  “Он этого не сделает”, - сказал Зих. “Более вероятно, что он придет поклониться тебе. Он отказался от лесов и теперь беспокоится о своем сыне. Ты знаешь! Но он может долго ждать!”
  Между тем настоятель успокоился и сказал:
  “Я видел, как молодой Уилк пил с Чтаном из Рогова в гостинице в Кшесне.
  Они не сразу узнали нас, потому что было темно; они говорили о Ягенке”.
  Тут он обратился к Збышку:
  - И о тебе тоже.
  “Чего они от меня хотят?”
  “ Им ничего от тебя не нужно, но им не нравится, что рядом со Згожелице появился третий молодой человек. Чтан сказал Уилку: ‘После того, как я загорю его кожу, он не будет таким гладким’. И Уилк сказал: ‘Возможно, он нас испугается; если нет, я переломаю ему кости!’ Потом они заверили друг друга, что ты будешь их бояться.
  Услышав это, Мацько посмотрел на Зыча, а Зыч посмотрел на него; их лица выражали великую хитрость и радость. Ни один из них не был уверен, действительно ли аббат слышал этот разговор или он сказал это только для того, чтобы раззадорить Збышко; но они оба знали, и Мацько в особенности, что не было лучшего способа подстрекнуть Збышко попытаться завоевать Ягенку.
  Настоятель намеренно добавил:
  “Это правда, они свирепые ребята!”
  Збышко не выказал никакого волнения, но спросил странным тоном, совсем не похожим на его голос:
  - Завтра воскресенье? - спросил я.
  -Да, в воскресенье.
  - Ты будешь ходить в церковь?
  “Да!”
  “ Куда? в Кшесню?
  - Это ближайший!“
  - Ну, тогда все в порядке!
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IX.
  Зибшко, присоединившись к Зиху и Ягенке, которые сопровождали аббата и его свиту в Кшесню, поехал с ними, потому что хотел показать аббату, что он не боится ни Вилька из Бжозовы, ни Чтана из Рогова. Он снова был поражен красотой Ягенки. Он часто видел ее в Згожелице и Богданце, красиво одетой; но никогда она не выглядела так, как сейчас, когда шла в церковь. Ее плащ был сшит из красного сукна, подбитого горностаем; на ней были красные перчатки, а на голове - маленький капюшон, расшитый золотом, из-под которого на плечи ниспадали две косы. Она сидела не верхом на лошади, а в высоком седле с подлокотником и маленькой скамеечкой для ног, которые едва виднелись из-под ее длинной юбки. Зых разрешил девушке дома надевать пальто из овчины и сапоги на высоких ножках, но потребовал, чтобы в церковь она была одета не так, как дочь бедняка из влодычки,
  [84] но как панна могущественного вельможи. Двое мальчиков, одетых как пажи, вели ее лошадь. Четверо слуг ехали позади с семинаристами настоятеля, которые были вооружены мечами и несли свои лютни. Збышко восхищался всей свитой, но особенно Ягенкой, которая выглядела как картинка.
  Настоятель, одетый в красный плащ с огромными рукавами, напоминал путешествующего принца. Самое скромное платье носил Зых, который требовал великолепного показа для других, а для себя заботился только о пении и радости.
  Зых, Збышко, Ягенка и аббат ехали вместе. Сначала аббат приказал своим шпильманам спеть несколько церковных песен; потом, когда ему надоели их песни, он заговорил со Збышко, который улыбнулся своему огромному мечу, который был размером с двуручный немецкий меч.
  “ Я вижу, ” серьезно сказал он, “ что вы удивляетесь моему мечу; синод разрешает священнослужителю носить меч во время путешествия, а я путешествую. Когда святой отец запретил священнослужителям носить мечи и красные одежды, он, несомненно, имел в виду людей низкого происхождения, потому что Бог хотел, чтобы дворяне носили оружие; и тот, кто осмелится отнять это право у дворянина, воспротивится Его вечной воле ”.
  - Я видел мазовецкого князя Генрика, когда он сражался на ристалище, - сказал Збышко.
  “Мы осуждаем его не за то, что он сражался, ” ответил настоятель, подняв палец, - а за то, что он женился, и женился несчастливо; блудникарий и бибулам забрали мулирем, которую бачум знала с юных лет адорабата, и, кроме того, она была прелюбодейкой, от которой никто не мог ожидать ничего хорошего”. Он остановил свою лошадь и начал излагать с еще большей серьезностью:
  “Тот, кто хочет жениться или выбрать уксорем, должен убедиться, что она набожна, нравственна, хорошая хозяйка и чистоплотна. Этого делать не рекомендуется
  только отцами церкви, но также и неким языческим мудрецом по имени Сенека. И как вы можете знать, правильный ли вы сделали выбор, если вы не знаете гнезда, из которого вы берете своего спутника жизни? Потому что другой мудрец сказал: Помус нам кадит абсурдное дерево. Каков бык, такова и кожа; какова мать, такова и девочка. Из чего ты, грешник, должен извлечь такую мораль, что ты должен искать свою жену не далеко, а рядом; потому что, если тебе попадется плохая, ты будешь плакать, как философ, когда его сварливая жена вылила ему на голову aquam sordidam”.
  “In saecula saeculorum, аминь!” - воскликнули в унисон странствующие семинаристы, которые, отвечая настоятелю, не всегда отвечали должным образом.
  Все они очень внимательно слушали слова аббата, восхищаясь его красноречием и знанием Священного Писания; он, по-видимому, обращался не непосредственно к Збышку, а, напротив, больше обращался к Зыху и Ягенке, как будто хотел наставить их. Но, очевидно, Ягенка поняла, что он пытается сделать, потому что из-под своих длинных ресниц посмотрела на Збышко, который нахмурился и опустил голову, как будто всерьез задумался над словами аббата.
  После этого свита молча двинулась дальше; но когда они приблизились к Кшесне, аббат прикоснулся к своему поясу, а затем повернул его так, чтобы удобнее было сжимать рукоять меча, и сказал:
  - Я уверен, что старый Вильк из Бжозовы приедет с хорошей свитой.
  “Возможно, - ответил Зих, - но я слышал, что он был нездоров”.
  “Один из моих семинаристов услышал, что он намерен напасть на нас перед гостиницей после окончания службы”.
  - Он не сделает этого без вызова, особенно после святой мессы.
  “Да образумит его Господь. Я ни с кем не ищу ссоры и терпеливо переношу свои обиды”.
  Тут он посмотрел на шпильменов и сказал:
  “Не обнажайте своих мечей и помните, что вы духовные слуги; но если они нападут на нас первыми, тогда бейте их!”
  Збышко, ехавший рядом с Ягенкой, сказал ей:
  “Я уверен, что в Кшесне мы встретим молодых Вилька и Чтана. Покажи мне их издалека, чтобы я мог узнать их”.
  “ Очень хорошо, Збышку, ” ответила Ягенка.
  “Разве они не встречают вас перед службой и после службы? Что они делают потом?”
  “Они служат мне”.
  “ Теперь они не будут тебе служить, понимаешь? И она снова ответила, почти смиренно:
  - Очень хорошо, Збышку.
  Дальнейший разговор был прерван стуком деревянных колоколов, поскольку в Кшесне не было колоколен. Через несколько минут они подъехали к церкви. Из толпы впереди, ожидавшей мессы, немедленно выступили молодые Вильк и Чтан из Рогова; но Збышко спрыгнул с лошади и, прежде чем они успели добраться до нее, схватил Ягенку и снял ее с лошади; затем он взял ее за руку и, угрожающе глядя на них, повел в церковь.
  В вестибюле церкви их снова постигло разочарование. Оба бросились к купели со святой водой, окунули в нее руки, а затем протянули их к девушке. Но Збышко сделал то же самое, и она коснулась его пальцев; затем, перекрестившись, вошла с ним в церковь. Тогда не только юный Уилк, но и Чтан из Рогова, несмотря на свою глупость, понял, что это было сделано намеренно, и оба очень рассердились. Уилк выбежал из вестибюля и побежал как сумасшедший, не понимая, куда бежит. Чтан бросился за ним, сам не зная зачем.
  Они остановились на углу ограды, где было приготовлено несколько больших камней для фундамента башни, которую предстояло построить в Кшесне. Затем Вильк, желая унять гнев, бушевавший в его груди, схватил один из этих камней и начал трясти его; Чтан, видя, как он это делает, тоже схватил его, и оба начали катить его к церковным воротам.
  Люди смотрели на них с изумлением, думая, что они дали какой-то обет и что таким образом они хотели внести свой вклад в строительство
  башня. Это усилие принесло им облегчение, и они пришли в себя; затем они встали, бледные от напряжения, отдуваясь и глядя друг на друга.
  Чтан из Рогова первым нарушил молчание.
  “Что теперь? ” спросил он.
  “Что? ” переспросил Уилк.
  - Нам следует атаковать его немедленно?
  “Как мы можем сделать это в церкви?”
  - Не в церкви, а после мессы.
  “ Он с Зихом и настоятелем. И разве ты забыл, что Зых сказал, что если начнется драка, он не пустит никого из нас в гости в Згожелице.
  Если бы не это, я бы давно переломал тебе ребра.
  “Или я - твой! ” ответил Чтан, сжимая свои мощные кулаки.
  И их глаза начали угрожающе сверкать; но вскоре они оба поняли, что сейчас, больше, чем когда-либо, им нужно хорошее взаимопонимание. Они часто ссорились вместе; но после каждой ссоры они всегда мирились, потому что, хотя их разделяла любовь к Ягенке, они не могли жить друг без друга. Теперь у них был общий враг, и они понимали, что враг этот опасен.
  Через некоторое время Чтан спросил:
  - Что нам делать? Может, послать ему вызов?
  Уилк, хотя и был мудрее, не знал, что делать. К счастью, раздался звонок, оповещающий людей о начале мессы. Услышав их, он сказал:
  “Что нам делать? Сейчас сходим в церковь, а после этого будем делать все, что угодно Богу”.
  Чтан из Рогова остался доволен этим ответом.
  “Возможно, Господь Иисус пошлет нам вдохновение”, - сказал он.
  “И благословит нас”, - добавил Уилк.
  “Согласно справедливости”.
  Они пошли в церковь и, благоговейно прослушав мессу, преисполнились еще большей надежды. Они не вышли из себя после мессы, когда Ягенка снова приняла святую воду из рук Збышко. Во дворе церкви они поклонились Зыху, Ягенке и даже настоятелю, хотя он был врагом Вилька из Бжозовы. Они хмуро смотрели на Збышко, но не пытались прикоснуться к нему, хотя сердца их трепетали от горя, гнева и ревности; никогда еще Ягенка не казалась им такой красивой, как тогда.
  Когда блестящая свита двинулась дальше и когда издалека послышалась веселая песня спешащих семинаристов, Чтан начал вытирать
  пот стекал с его волосатых щек и он фыркал, как лошадь; что касается Уилка, то он сказал, скрежеща зубами:
  “ В гостиницу! В гостиницу! Горе мне! Потом, вспомнив, что принесло им облегчение раньше, они снова схватили камень и откатили его на прежнее место.
  Збышко ехал рядом с Ягенкой, слушая, как игуменские воины распевают веселые песни; но когда они проехали пять или шесть стадий, он вдруг придержал коня и сказал:
  “ О! Я собиралась оплатить мессу за здоровье дяди и забыла об этом; мне нужно вернуться.
  “ Не возвращайся! ” воскликнула Ягенка. “ мы пошлем из Згожелице.
  “ Нет, я вернусь, и ты не должен меня ждать. С Богом!”
  “С Богом”, - сказал аббат. “Иди!” И лицо его просветлело; когда Збышко исчез, он тронул Зиха локтем и сказал:
  - Ты понимаешь? - спросил я
  -Что? - спросиля
  - Он, конечно, будет сражаться в Кшеснии с Вильком и Чтаном; но я желал этого и рад.
  “ Они ужасные мальчишки! Если они ранят его, что из того?
  “ Ну и что из этого? Если он сражается за Ягенку, то как он может потом думать о той, другой девушке, Юрандовне? С этого времени Ягенка будет его леди, а не другая девушка; и я желаю этого, потому что он мой родственник и он мне нравится”.
  “ Ба! А как же его клятва?
  “ Я дам ему отпущение грехов в мгновение ока! Разве ты не слышал, что я обещал отпустить ему грехи?
  “Твоя голова мудра во всем”, - ответил Зых.
  Аббату понравилась эта похвала; затем он подошел поближе к Ягенке и спросил:
  “Почему ты такой грустный?”
  Она оперлась о седло, схватила руку аббата и поднесла ее ко рту:
  “Крестный отец, а ты не мог бы послать своих мастеров в Кшесню?”
  “ Зачем? Они напьются в трактире — вот и все.
  - Но они могут предотвратить ссору.
  Аббат посмотрел ей в глаза и резко сказал:
  -Пусть они даже убьют его.
  “Тогда они должны убить и меня!” - воскликнула Ягенка.
  Горечь, скопившаяся в ее груди после разговора о Данусе со Збышко, смешанная с горем, теперь хлынула потоком слез. Увидев это, аббат обхватил ее рукой, почти закрыв своим огромным рукавом, и начал говорить:
  “ Не бойся, моя дорогая маленькая девочка. Они могут ссориться, но другие мальчики - благородные люди; они нападут на него только по-рыцарски; они вызовут его на поле боя, и тогда он сможет постоять за себя, даже если ему придется сражаться с ними обоими сразу. Что же касается Юрандовны, о которой вы слышали, то я скажу вам вот что: у другой девушки не растет дров для постели.
  “Если он предпочитает другую девушку, то мне на него наплевать”, - ответила
  Ягенка, сквозь слезы.
  - Тогда почему ты плачешь?
  - Потому что я боюсь за него.
  “ Женское чутье! ” сказал аббат, смеясь.
  Затем, наклонившись к уху Ягенки, он сказал:
  “ Ты должна помнить, дорогая девочка, что даже если он возьмет тебя в жены, ему все равно придется сражаться; дворянин должен быть рыцарем. Тут он наклонился еще ближе и добавил:
  “И он возьмет тебя, и очень скоро, как Бог на небесах!”
  “Я об этом не знаю!” - ответила Ягенка.
  Но она начала улыбаться сквозь слезы и смотреть на аббата так, словно хотела спросить его, откуда он это знает.
  Тем временем Збышко, вернувшись в Кшесню, отправился прямо к священнику, потому что ему действительно хотелось отслужить мессу за здоровье Мацько; договорившись об этом, он отправился на постоялый двор, где ожидал найти молодого Вилька из Бжозовы и Чтана из Рогова.
  Он нашел там их обоих, а также многих других людей, дворян, фермеров и нескольких “сумасбродов”, показывающих разные немецкие трюки. Сначала он никого не мог узнать, потому что окна трактира, сделанные из бычьих мочевых пузырей, не пропускали хорошего света; но когда слуга подбросил в огонь немного смолистых дров, он заметил в углу за ведрами с пивом волосатые щеки Чтана и разъяренное лицо Вилька.
  Затем он медленно направился к ним, расталкивая людей; когда он добрался до них, то так сильно ударил кулаком по столу, что шум разнесся по всей гостинице.
  Они немедленно встали и принялись поправлять пояса; но прежде чем они успели взяться за рукояти мечей, Збышко бросил перчатку и, шепча в нос, как обычно говорят рыцари, бросая вызов, произнес слова, неожиданные для всех:
  “Если кто-либо из вас или любой другой из присутствующих здесь рыцарей будет отрицать, что самая красивая и добродетельная девушка в мире - панна Данута Юрандовна из Спыхова, я вызову ее на бой, верхом или пешую, до первого преклонения колен или до последнего вздоха”.
  Вильк и Чтан были поражены не меньше, чем был бы поражен аббат, услышь он слова Збышко, и некоторое время не могли вымолвить ни слова. Кто была эта панна? Они заботились о Ягенке, а не о ней; и если этот юноша не заботился о Ягенке, то чего же он хотел? Почему он рассердил их на церковном дворе? Зачем он вернулся и почему хотел с ними поссориться? Эти вопросы произвели такое замешательство в их головах, что они широко раскрыли рты и уставились на Збышко так, словно он был не человеком, а каким-то немецким чудом.
  Но более умный Уилк, который был немного знаком с рыцарскими обычаями и знал, что часто рыцарь служит одной даме, но женится на другой, подумал, что это, должно быть, похожий случай и что он должен воспользоваться случаем, чтобы защитить Ягенку.
  Поэтому он вышел из-за стола и, подойдя вплотную к Збышку, угрожающе спросил:
  - Значит, ты, собачий брат, хочешь сказать, что Ягенка Жиховна не самая красивая девушка в мире?
  Чтан последовал за ним; и люди окружили их, потому что понимали, что словами это не закончится.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА X.
  Когда Ягенка вернулась домой, она немедленно послала слугу к Кшесне узнать, была ли драка на постоялом дворе или был вызов. Но слуга, получив скоец,[85] начал пить со слугами священника и не спешил. Другой слуга, которого послали в Богданец сообщить Мацько, что аббат собирается нанести ему визит, вернулся, выполнив поручение, и доложил, что видел, как Збышко играл со стариком в кости. Это отчасти успокоило Ягенку, потому что, зная по опыту, насколько ловок был Збышко, она боялась не столько обычной дуэли, сколько какого-нибудь неожиданного происшествия на постоялом дворе. Она хотела сопровождать настоятеля в Богданец, но он не захотел. Он хотел поговорить с Мацько о клятве и о каком-то другом важном деле; а потом он хотел отправиться туда ближе к ночи. Узнав, что Збышко благополучно вернулся домой, он очень развеселился и приказал своим странствующим семинаристам петь и кричать. Они повиновались ему так хорошо, что лес огласился шумом, а в Богданце фермеры вышли из своих домов и посмотрели, нет ли пожара или вторжения врага. Паломник, ехавший впереди, успокоил их, сказав, что приближается высокий церковный сановник; поэтому, когда они увидели настоятеля, они поклонились ему, а некоторые из них даже осенили себя крестным знамением на груди; он, видя, как они уважают его, ехал с радостной гордостью, довольный миром и полный доброты к людям.
  Мацько и Збышко, услышав пение, вышли к воротам встречать его. Некоторые семинаристы и раньше бывали в Богданце вместе с настоятелем, но другие, присоединившиеся к свите недавно, никогда его до сих пор не видели. Они были разочарованы, когда увидели убогий дом, который не шел ни в какое сравнение с большим особняком в Згожелице. Но они успокоились, когда увидели дым, выходящий из-под соломенной крыши дома; и они были очень довольны, когда, войдя в комнату, почувствовали запах шафрана и разных видов мяса и заметили два стола, уставленных оловянными блюдами, пока пустыми, но огромными. На столике поменьше, приготовленном для настоятеля, блестели серебряное блюдо и красиво выгравированный серебряный кубок, взятые вместе с другими сокровищами из Фризов.
  Мацько и Збышко немедленно пригласили их к столу, но аббат, обильно поевший в Згожелице, отказался, потому что у него на уме было что-то другое. С самого своего приезда он внимательно и с тревогой поглядывал на Збышко, словно хотел увидеть на нем какие-то следы драки; но, увидев спокойное лицо юноши, он начал терять терпение; в конце концов он не смог больше сдерживать свое любопытство.
  “ Пойдемте в комнату, - сказал он, - поговорим о клятве. Не отказывайте мне, это рассердит меня!
  Тут он повернулся к семинаристам и крикнул:
  “Ты молчи и не подслушивай под дверью!”
  Сказав это, он отворил дверь в комнату и вошел в сопровождении Збышко и Мацько. Как только они уселись на сундуки, аббат повернулся к молодому рыцарю:
  “ Ты вернулся в Кшесню? ” спросил он.
  - Да, я там был.
  “И что?”
  - Ну, я заплатил за мессу за здоровье моего дяди, вот и все.
  Настоятель нетерпеливо заерзал на сундуке.
  “Ха! ” подумал он. - Он не встретил Чтана и Вилька; возможно, их там не было, и, возможно, он их не искал. Я ошибся.
  Но он был зол, потому что ошибся и потому что его планы не осуществились; поэтому его лицо немедленно покраснело, и он начал громко дышать.
  “ Давайте поговорим о залоге! - сказал он. “ У вас есть деньги? Если нет, тогда поместье мое!
  Мацько, который знал, как вести себя с ним, молча встал, открыл сундук, на котором он сидел, достал оттуда мешочек с гживиеном, очевидно, приготовленный для этого случая, и сказал:
  “Мы бедные люди, но у нас есть деньги; мы заплатим то, что положено, как написано в "письме", которое я подписал знаком святого креста. Если вы хотите, чтобы вам заплатили за улучшения, мы тоже не будем ссориться по этому поводу; мы заплатим ту сумму, которую вы назовете, и поклонимся вам, нашему благодетелю”.
  Сказав это, он преклонил колено перед аббатом, и Збышко сделал то же самое.
  Настоятель, ожидавший каких-то ссор и препирательств, был очень удивлен таким ходом событий и не очень доволен ими; он хотел диктовать какие-то условия и видел, что у него не будет возможности сделать это.
  Поэтому, возвращая “письмо” или, вернее, закладную, которую Мацько подписал крестом, он сказал:
  “Почему вы говорите со мной о дополнительной оплате?”
  “ Потому что мы не хотим получать никаких подарков, ” хитро ответил Мацько, хорошо зная, что чем больше он будет спорить по этому поводу, тем больше получит.
  При этих словах настоятель побагровел от гнева:
  “Вы когда-нибудь видели таких людей? Они ничего не желают принимать от родственника! У вас слишком много хлеба! Я не брал пустырь и не возвращаю его пустырем; и если я захочу отдать вам этот мешок, я это сделаю!”
  “ Ты не сделаешь этого! ” воскликнул Мацько.
  “Я этого не сделаю! Вот твой залог! Вот твои деньги! Я даю это, потому что хочу, и если бы я даже выбросил это на дорогу, это было бы не твое дело. Ты увидишь, если я не поступлю так, как хочу!”
  Сказав это, он схватил сумку и швырнул ее на пол с такой силой, что она лопнула, а деньги рассыпались.
  “Да вознаградит тебя Бог! Да вознаградит тебя Бог, отец и благодетель!”
  воскликнул Мацько, который ждал этого: “Я бы не принял этого ни от кого другого, но от родственника и духовного отца я приму это”.
  Настоятель грозно посмотрел на них обоих и наконец сказал:
  “Хотя я и зол, я знаю, что делаю; поэтому держи то, что у тебя есть, потому что я уверяю тебя, что у тебя не будет больше ни одного skojeo”.
  - Даже этого мы не ожидали.
  - Ты же знаешь, что Ягенка унаследует все, что у меня есть.
  “ И земля тоже? ” просто спросил Мацько.
  “ И земля тоже! ” крикнул аббат.
  При этих словах лицо Мацько вытянулось, но он взял себя в руки и сказал:
  “Эджей, зачем тебе думать о смерти! Пусть Господь Иисус дарует тебе сто или более лет жизни и скорое получение важного епископства”.
  “ Конечно! Разве я хуже других? сказал аббат.
  “Не хуже, а лучше!”
  Эти слова успокоили настоятеля, ибо гнев его никогда не длился долго.
  “Что ж, - сказал он, “ вы мои родственники, а она всего лишь моя крестница; но я люблю ее, и Зих тоже. В мире нет лучшего мужчины, чем Зых, и лучшей девушки, чем Ягенка, тоже нет! Кто может сказать что-нибудь против них?”
  Он начал сердиться, но Мацько не стал возражать; он быстро подтвердил, что во всем королевстве нет более достойного соседа.
  “ А что касается девушки, - сказал он, - я не мог бы любить свою собственную дочь больше, чем люблю ее. С ее помощью я восстановил свое здоровье и никогда не забуду этого до самой своей смерти”.
  “ Вы оба будете наказаны, если забудете об этом, - сказал аббат, - и я прокляну вас. Но я не хочу причинить тебе зла, поэтому я нашел способ, благодаря которому то, что я оставлю после своей смерти, может принадлежать тебе и Ягенке; ты понимаешь?
  “Да поможет нам Бог осознать это!” - ответил Мацько. “Боже Милостивый! Я бы пошел пешком на могилу королевы в Кракове или на Лысую гору[86] поклониться
  к Святому Кресту”.
  Аббату очень понравилась такая искренность; он улыбнулся и сказал:
  “Девушка совершенно права, что так разборчива в своем выборе, потому что она хорошенькая, богатая и из хорошей семьи! Какое значение имеют Чтан или Вильк, когда сын воеводы был бы не слишком хорош для нее! Но если бы кто-то, как я, например,, высказался в пользу какого-то конкретного человека, то она вышла бы за него замуж, потому что любит меня и знает, что я дам ей хороший совет ”.
  “Тот, за кого ты посоветуешь ей выйти замуж, будет очень удачлив”, - сказал Мацько.
  Но аббат повернулся к Збышку:
  - Что вы на это скажете?
  - Ну, я думаю так же, как и мой дядя.
  Лицо аббата стало еще более безмятежным; он так сильно ударил Збышка по плечу, что звук удара разнесся по комнате, и спросил:
  “Почему вы не позволили Чтану или Вильку подойти к Ягенке в церкви?”
  “Потому что я не хотел, чтобы они думали, что я их боюсь, и я не хотел, чтобы ты так думал”.
  - Но ты дал ей святую воду.
  - Да, это так.
  Настоятель нанес ему еще один удар.
  “Тогда возьми ее!”
  “ Взять ее! ” как эхо, воскликнул Мацько.
  Тут Збышко собрал свои волосы, уложил их в сетку и тихо ответил:
  - Как я могу забрать ее, когда перед алтарем в Тынце я дал обет Данусии Юрандовне?
  - Ты поклялся насчет павлиньих хохолков и должен их добыть, но забери Ягенку немедленно.
  - Нет, - ответил Збышко. - Потом, когда Дануся накрыла меня своим покрывалом,
  Я обещал, что женюсь на ней.
  Кровь бросилась в лицо аббату, уши его посинели, глаза вылезли из орбит; он подошел к Збышку и сказал сдавленным от гнева голосом:
  “Твои клятвы - мякина, а я - ветер; пойми! От!”
  И он с такой силой дунул Збышку в голову, что сетка слетела и волосы рассыпались по плечам. Тогда Збышко нахмурился и, глядя аббату в глаза, сказал:
  “В моих клятвах моя честь, и над моей честью я один стою на страже!”
  При этих словах у аббата, не привыкшего к возражениям, перехватило дыхание до такой степени, что какое-то время он не мог говорить. Наступило зловещее молчание, которое, наконец, нарушил Мацько:
  “ Збышку! ” воскликнул он. “ одумайся! Что с тобой такое?
  Тем временем настоятель поднял руку и, указывая на юношу, начал кричать:
  “ Что с ним такое? Я знаю, в чем дело; у него сердце не дворянина и не рыцаря, а зайца! В том-то и дело, что он боится Чтана и Уилка!”
  Но Збышко, сохранявший хладнокровие, небрежно пожал плечами и ответил:
  “Owa! Я проломил им головы, когда был в Кшесне.
  “ Ради бога! ” воскликнул Мацько.
  Некоторое время аббат пристально смотрел на Збышко. Гнев боролся в нем с восхищением, и разум подсказывал ему, что из этой борьбы он мог бы извлечь какую-то пользу для своих планов.
  Поэтому, остыв, он крикнул Збышко:
  -Почему вы не сказали нам об этом раньше?
  “ Потому что мне было стыдно. Я думал, они вызовут меня на поединок, как это принято у рыцарей, верхом или пешими; но они разбойники, а не рыцари. Уилк первым делом взял со стола доску, Чтан схватил ее
  еще один, и они оба бросились на меня! Что я мог поделать? Я схватил скамейку; ну, вы знаете!”
  “ Они еще живы? ” спросил Мацько.
  “Да, они живы, но им было больно. Они дышали, когда я уходил”.
  Аббат, потирая лоб, прислушался; затем он внезапно вскочил с сундука, на который уселся, чтобы удобнее было все обдумать, и воскликнул:
  “ Подожди! Я хочу тебе кое-что сказать!
  - Что? - спросил Збышко.
  - Если ты сражался за Ягенку и ранил их ради нее, то ты действительно ее рыцарь, а не Дануси; и ты должен взять Ягенку.
  Сказав это, он упер руки в бока и торжествующе посмотрел на Збышко, но Збышко улыбнулся и сказал:
  “ Эй! Я очень хорошо знал, почему ты хотел, чтобы я сражался вместе с ними, но твои планы не увенчались успехом.
  “ Почему? Говори!
  - Потому что я заставил их отрицать, что Дануся Юрандовна - самая красивая и добродетельная девушка в мире; они встали на сторону Ягенки, и вот почему произошла драка.
  Услышав это, аббат застыл в изумлении, и только частое движение его глаз указывало на то, что он все еще жив. Наконец он повернулся, ногой распахнул дверь и бросился в другую комнату; там он выхватил изогнутую палку из рук паломника и начал бить ею шпильменов, ревя, как раненый урус.
  “На коня, негодяи! На коня, приверженцы собачьей веры! Ноги моей больше не будет в этом доме! К коню, тот, кто верит в Бога, к коню!”
  Затем он открыл наружную дверь и вышел во двор, сопровождаемый испуганными семинаристами. Они бросились к конюшне и начали седлать лошадей. Напрасно Мацько ходил за аббатом и умолял его остаться; клялся, что это не его вина. Аббат проклял дом, людей и поля; когда ему привели лошадь, он вскочил в седло, не прикасаясь к стременам, и ускакал галопом, с развевающимися на ветру широкими рукавами, похожий на огромную красную птицу. Семинаристы бросились за ним, как стадо за своим вожаком.
  Мацько некоторое время стоял, глядя им вслед; но когда они скрылись в лесу, он медленно вернулся в комнату и сказал Збышку, печально качая головой:
  - Видишь, что ты наделал?
  - Этого бы не случилось, если бы я уехал; и это твоя вина, что я этого не сделал.
  -Почему? - спросиля
  - Потому что я не хотел оставлять тебя, когда ты был болен.
  - И что ты теперь будешь делать?
  - А теперь я пойду.
  -Где? - спросиля.
  - В Мазовецк, повидаться с Данусей, а потом поискать павлиньи хохолки у немцев.
  Мацько с минуту помолчал, потом сказал:
  Он вернул "письмо’, но закладная внесена в закладную книгу суда. Теперь настоятель не даст нам даже скоджека.
  “ Мне все равно. У тебя есть деньги, а мне ничего не нужно для путешествия.
  Меня везде примут, а моих лошадей накормят; если бы у меня были только доспехи за спиной и меч в руке, мне больше ничего не было бы нужно”.
  Мацько начал размышлять обо всем, что произошло. Все его планы и желания рухнули. Он всем сердцем желал, чтобы Збышко женился на Ягенке; но теперь он понял, что этому желанию никогда не суждено сбыться; и, учитывая гнев аббата, поведение Збышко по отношению к Ягенке и, наконец, драку с Чтаном и Вильком, он пришел к выводу, что будет лучше позволить Збышку уехать.
  “ Ха! ” сказал он наконец. “ если ты хочешь украсть павлиньи перья на головах рыцарей Креста, тогда иди. Пусть исполнится воля Господа Иисуса. Но я должен немедленно отправиться в Згожелице; возможно, мне удастся смягчить их гнев, если я попрошу прощения у аббата и Зиха; я особенно дорожу дружбой Зиха”.
  Тут он посмотрел Збышку в глаза и спросил:
  - Ты не жалеешь о Ягенке?
  - Дай Бог ей здоровья и всего самого лучшего! - ответил Збышко.
  КОНЕЦ ЧАСТИ ВТОРОЙ.
   OceanofPDF.com
  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I.
  Мацько терпеливо ждал несколько дней, надеясь получить какие-нибудь известия из Згожелице или услышать, что гнев аббата утих; наконец он потерял терпение и решил лично навестить Зиха. Все произошло вопреки его желаниям, и теперь ему не терпелось узнать, сердится ли на него Зых. Он боялся, что аббат никогда не помирится со Збышком и с ним самим. Однако он хотел сделать все, что в его силах, чтобы смягчить этот гнев; поэтому, пока ехал верхом, он думал, что скажет в Згожелице, чтобы загладить обиду и сохранить старую дружбу со своим соседом. Мысли его, однако, были неясны, поэтому он был рад застать Ягенку одну; девушка встретила его, как обычно, с поклоном и поцеловала ему руку, — словом, она была дружелюбна, но немного грустна.
  “ Твой отец дома? ” спросил он.
  “ Он отправился на охоту с настоятелем. Они могут вернуться в любой момент.
  Сказав это, она повела его в дом, где они оба долго сидели молча; девушка заговорила первой и сказала:
  - Тебе сейчас одиноко в Богданце?
  “ Очень одинок, ” ответил Мацько. - Значит, вы знали, что Збышко уехал?
  Ягенка тихо вздохнула:
  - Да, я поняла это в тот же день; я думала, он придет сюда попрощаться со мной, но он этого не сделал.
  “Как он мог прийти?” - сказал Мацько. “Аббат разорвал бы его на куски; и твой отец не приветствовал бы его”.
  Она покачала головой и сказала:
  “ Эй Джей! Я бы никому не позволил причинить ему вред.
  После этого Мацько обнял девушку и сказал:
  “Да пребудет с тобой Бог, девочка! Тебе грустно, но и мне тоже грустно. Позволь мне сказать тебе, что ни аббат, ни твой собственный отец не любят тебя больше, чем я. Я бы хотел, чтобы Збышко выбрал тебя, а не кого-нибудь другого.
  На Ягенку снизошел такой приступ горя и тоски, что она не смогла скрыть своих чувств и сказала:
  - Я никогда больше его не увижу, а если и увижу, то с Юрандовной, и тогда я выплачу все глаза.
  Она приподняла фартук и прикрыла глаза, которые наполнились слезами.
  Мацько сказал:
  “ Перестань плакать! Он ушел, но, с Божьей помощью, он не вернется с Юрандовной.
  “ Почему бы и нет? ” спросила Ягенка из-за своего фартука.
  - Потому что Юранд не хочет отдавать ему девушку.
  Тогда Ягенка вдруг открыла лицо и, повернувшись к Мацько, сказала ему:
  - Мне это сказал Збышко, но правда ли это?
  “Это так же верно, как то, что Бог находится на небесах”.
  -Но почему? - спросил я.
  “ Кто знает почему. Какой-то обет или что-то в этом роде, а клятвам нет прощения! Збышко понравился ему, потому что мальчик обещал помочь ему в его мести, но даже это было бесполезно. Юранд не слушал ни уговоров, ни приказаний, ни молитв. Он сказал, что не может. Что ж, должна быть какая-то причина, по которой он не мог этого сделать, и он не изменит своего решения, потому что он суров и непреклонен. Не теряй надежды, но приободрись.
  По правде говоря, мальчик был вынужден пойти, потому что он поклялся в церкви сохранить гребни с тремя павлинами. Затем девушка также накрыла его своей вуалью, что было знаком того, что она примет его за своего мужа; в противном случае они бы обезглавили его; за это он должен быть благодарен ей — этого нельзя отрицать. С Божьей помощью она не будет принадлежать ему, но по закону он принадлежит ей. Зих сердит на него; аббат наслал на него чуму, так что у него мурашки по коже; я тоже зол, но если хорошенько подумать, что еще он мог сделать? Поскольку он принадлежал другой девушке, он был вынужден уйти. Он дворянин. Но я говорю вам вот что: если немцы не убьют его, то он вернется; и он вернется не только ко мне, старику, не только к Богданцу, но и к вам, потому что он вас очень любил”.
  “Я не верю, что это был он!” - сказала Ягенка.
  Но она подошла к Мацько и, тронув его локтем, спросила:
  “ Откуда ты это знаешь? Я уверен, что это неправда.
  “Откуда я знаю?” - ответил Мацько. “Я видел, как трудно ему было уйти. Когда было решено, что он должен уехать, я спросил его: ‘Ты не жалеешь о Ягенке?’ и он ответил: ‘Дай Бог ей здоровья и всего самого лучшего’. И тут же он начал вздыхать.
  - Я уверена, что это неправда! - тихо сказала Ягенка. - но скажи мне еще раз.
  “Как Бог дорог мне, так это правда! Увидев тебя, он не будет заботиться о другой девушке, потому что ты сама знаешь, что красивее тебя нет девушки во всем мире. Он почувствовал Божью волю по отношению к вам — не бойтесь, — возможно, даже больше, чем вы почувствовали это по отношению к нему”.
  “Вовсе нет! ” воскликнула Ягенка. Потом она снова прикрыла рукавом румяное, как яблоко, лицо; Мацько улыбнулся, провел рукой по усам и сказал:
  “ Эй! если бы я только был моложе; но ты должен утешить себя, потому что я вижу, как это будет. Он получит свои шпоры при мазовецком дворе, потому что это недалеко от границы, и там нетрудно убить кшижака. Я знаю, что среди немцев есть хорошие рыцари, но я думаю, что для этого потребуется время
  очень хороший удар, чтобы победить Збышко. Посмотрите, как он разгромил Чтана из Рогова и Вилька из Бжозовы, хотя говорят, что они ужасные парни и сильны, как медведи. Он привезет свои гербы, но не приведет Юрандовну.
  “ Но когда он вернется? - спросил я.
  “Ба, если ты не хочешь ждать, то с тобой не поступят несправедливо. Повтори то, что я тебе сказал, аббату и Зиху; может быть, они не будут так сердиться на Збышко.
  - Как я могу им что-нибудь сказать? Татуш скорее опечален, чем зол; но даже упоминать имя Збышко при аббате опасно. Он отругал меня за то, что я послал Збышку слугу.
  - Какой слуга?
  “У нас был чех, которого татус захватил в плен в Болеславце, хороший, преданный мальчик.
  Его звали Хлава. Татуш отдал его мне на службу, потому что он был влодыкой; я дал ему достойные доспехи и отправил его к Збышку, чтобы он служил ему и защищал. Я также дал ему мешок денег на дорогу. Он пообещал мне, что будет верно служить Збышку до самой смерти”.
  “Моя дорогая девочка! да вознаградит тебя Бог! Зых был против того, чтобы ты это делала?”
  “Да, сначала татус не хотел позволять мне это делать, но когда я начал его уговаривать, он согласился. Когда настоятель услышал об этом от своих семинаристов, он немедленно выбежал из комнаты, ругаясь; поднялся такой переполох, что татус убежал в сарай. Ближе к вечеру настоятель сжалился над моими слезами и даже подарил мне несколько четок”.
  “ Бог мне дорог, но я не знаю, люблю ли я Збышко больше, чем тебя; но у него была достойная свита. Я также дал ему денег, хотя он и не хотел их брать. Что ж, мазуры не за морями”.
  Разговор был прерван лаем собак, криками и звуками медных труб перед домом. Услышав это, Ягенка сказала:
  “ Татус и аббат вернулись с охоты. Давайте выйдем на улицу; аббату будет лучше увидеть вас там, а не неожиданно встречаться с вами в доме.
  Сказав это, она вывела Мацько на улицу; во дворе, на снегу, они увидели толпу людей, лошадей и собак, а также лосей и волков, пронзенных копьями или застреленных из арбалетов. Аббат увидел Мацько еще до того, как тот спешился, и метнул в его сторону копье, но не для того, чтобы поразить его, а чтобы показать таким образом свой великий гнев против жителей Богданца.
  Но Мацько снял шляпу и поклонился ему, как будто не заметил ничего необычного; Ягенка, однако, не заметила поступка аббата, потому что была очень удивлена, увидев в свите двух своих женихов.
  - Чтан и Уилк здесь! - воскликнула она. - Я полагаю, они встретили татуса в лесу.
  Тут же в голове Мацько промелькнула мысль, что, возможно, один из них получит Ягенку, а вместе с ней Мочидолы, земли, леса и деньги аббата. Затем горе и гнев наполнили его сердце, особенно когда он понял, что произошло. И вот, Вильк из Бжозовы, хотя незадолго до этого аббат хотел подраться с его отцом, вскочил к стременам аббата и помог ему спешиться; а аббат дружески оперся о плечо молодого дворянина.
  “Таким образом, аббат помирится со старым Вильком, - подумал Мацько, - и отдаст леса и земли вместе с девушкой”.
  Его печальные мысли были прерваны Ягенкой, которая сказала:
  - Они скоро выздоравливают после избиения Збышко, но даже если они будут приходить сюда каждый день, это не принесет им пользы!“
  Мацько посмотрел и увидел, что лицо девушки покраснело от гнева, а голубые глаза сверкали негодованием, хотя она прекрасно знала, что Чтан и Вильк встали на ее сторону в трактире и были избиты из-за нее.
  Поэтому Мацько сказал:
  “ Ба! ты будешь делать то, что прикажет настоятель.
  Она тут же возразила:
  - Настоятель сделает то, что я пожелаю.
  “Боже милостивый! - подумал Мацько. - и этот глупый Збышко бросил такую девушку!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА II.
  Збышко покидал Богданец с поистине печальным сердцем. Во-первых, он чувствовал себя странно без своего дяди, с которым никогда раньше не разлучался и к которому так привык, что не знал, как обойдется без него в путешествии, а также на войне. Потом он пожалел о Ягенке. Хотя он собирался к Данусе, которую очень любил, все же ему было так уютно и счастливо с Ягенкой, что теперь ему стало грустно без нее. Он сам был удивлен своему горю и даже несколько встревожен им. Он бы не возражал, если бы тосковал по Ягенке только так, как брат тоскует по сестре; но он заметил, что ему хочется обнять ее, посадить на лошадь, перевезти через ручьи, выжать воду из ее кос, побродить с ней по лесу, посмотреть на нее и поговорить с ней. Он так привык все это делать и это было так приятно, что, когда он начал думать об этом, он забыл, что отправляется в долгое путешествие в Мазуры; вместо этого он вспомнил момент, когда Ягенка помогла ему в лесу, когда он боролся с медведем. Ему казалось, что это произошло только вчера; также как будто это было только вчера, когда они ходили на Одстайное озеро за бобрами.
  Затем он вспомнил, как красиво она была одета, когда шла в церковь в Кшесне, и как он был удивлен, что такая простая девушка выглядит как дочь могущественного лорда. Все эти мысли наполнили его сердце беспокойством, сладостью и печалью.
  “Если бы я только попрощался с ней, - сказал он себе, - возможно, сейчас мне было бы легче”.
  В конце концов он испугался этих воспоминаний и стряхнул их со своей головы, как сухой снег со своей мантии.
  “Я еду к Данусе, к моей самой дорогой”, - сказал он себе.
  Он заметил, что это была более святая любовь. Постепенно его ноги холодели в стременах, а холодный ветер охлаждал кровь. Все его мысли теперь были обращены к Данусии Юрандовне. Он принадлежал ей без всяких сомнений; если бы не она, он был бы обезглавлен на площади Краковского. Когда она сказала в присутствии рыцарей и горожан: “Он мой!” - она спасла его из рук палачей; с тех пор он принадлежал ей, как раб своему господину. Сопротивление Юранда было бесполезно. Она одна могла прогнать его; и даже тогда он не ушел бы далеко, потому что был связан своим обетом. Однако он воображал, что она не прогонит его, а скорее последует за ним от Мазовецкого двора даже на край света. Тогда он начал восхвалять ее про себя в ущерб Ягенке, как будто это она была виновата в том, что его одолевали искушения и его сердце было разделено. Теперь он забыл, что Ягенка вылечила старого Мацько; он забыл, что без ее помощи медведь разорвал бы его на куски; и он рассердился на нее, надеясь таким образом угодить Данусе и оправдать себя в собственных глазах.
  В этот момент прибыл чех Слава, посланный Ягенкой, ведя за собой лошадь.
  “ Будь благословен! ” сказал он с низким поклоном.
  Збышко видел его раз или два в Згожелице, но не узнал, поэтому сказал:
  “Будь благословен во веки веков! Кто ты?”
  “Твой слуга, прославленный господин”.
  “Что ты имеешь в виду? Это мои слуги, - сказал Збышко, указывая на двух турок, данных ему Сулимчиком Завишей, и на двух крепких мужчин, которые, сидя верхом, вели рыцарских жеребцов. - Это мои; кто вас послал?
  “Panna Jagienka Zychowna of Zgorzelice.”
  “Panna Jagienka?”
  Некоторое время назад Збышко был зол на нее, и сердце его все еще было полно гнева; поэтому он сказал:
  - Возвращайся домой и поблагодари панну за услугу; ты мне не нужен.
  Но чех покачал головой.
  “ Я не могу вернуться. Они отдали меня тебе; кроме того, я поклялся служить тебе до самой смерти.
  - Если они отдали тебя мне, значит, ты мой слуга.
  - С уважением, сэр.
  “ Тогда я приказываю тебе вернуться.
  “Я поклялся; хотя я пленник из Болеславца и бедный мальчик, все же я влодичка".[87]
  Збышко рассердился:
  “ Уходи! Ты что, собираешься служить мне против моей воли? Уходи, пока я не приказал своим слугам натянуть арбалеты.
  Но чех спокойно развязал суконную накидку, подбитую волчьими шкурами, подал ее Збышку и сказал:
  - Панна Ягенка прислала вам и это, сэр.
  “ Ты хочешь, чтобы я переломал тебе кости? ” спросил Збышко, беря копье у слуги.
  “Вот также мешок с деньгами в ваше распоряжение”, - ответил чех.
  Збышко был готов ударить его копьем, но вспомнил, что мальчик, хотя и был пленником, по происхождению был влодыкой, который остался с Зыхом только потому, что у него не было денег, чтобы заплатить выкуп; поэтому Збышко выронил копье.
  Тогда чех приподнялся на стременах и сказал:
  “ Не сердитесь, сэр. Если вы не хотите, чтобы я сопровождал вас, я буду следовать за вами на расстоянии одного или двух фарлонгов; но я должен идти, потому что я поклялся сделать это ради спасения моей души ”.
  - Если я прикажу своим слугам убить тебя или связать?
  “Если ты прикажешь им убить меня, это не будет моим грехом; а если ты прикажешь им связать меня, тогда я останусь, пока какие-нибудь добрые люди не развяжут меня или пока меня не сожрут волки”.
  Збышко не ответил; он направил своего коня вперед, и его слуги последовали за ним. Чех с арбалетом и топором на плече последовал за ними, прикрываясь мохнатой бизоньей шкурой, потому что начал дуть резкий ветер, несущий хлопья снега. Шторм становился все сильнее и сильнее. Турки, хотя и были одеты в овчинные тулупы, продрогли от холода; сам Збышко, будучи одет не очень тепло, несколько раз взглянул на подбитую волчьим мехом накидку, которую принесла ему Слава; через некоторое время он попросил одного из турок отдать ее ему.
  Тщательно завернувшись в нее, он почувствовал, как по всему телу разливается тепло. Он закрыл глаза и большую часть лица капюшоном мантии, чтобы ветер больше не досаждал ему. Затем, невольно, он подумал, как добра была к нему Ягенка. Он придержал лошадь, подозвал чеха и спросил его о ней и обо всем, что произошло в Згожелице.
  “ Зых знает, что панна послала тебя ко мне? - спросил он.
  “Он это знает”, - ответила Хлава.
  - Разве он не был против этого?
  - Он был.
  - Тогда расскажи мне все об этом.
  “ Пан ходил по комнате, а панна следовала за ним. Он закричал, но панинка ничего не сказала; но когда он повернулся к ней, она опустилась на колени, но не произнесла ни слова. Наконец паниско[88] сказал: ‘Ты что, оглох, что не отвечаешь на мои вопросы? Тогда говори; возможно, я соглашусь’. Тогда панна поняла, что может поступать так, как хочет, и стала благодарить его. Пан упрекнул ее за то, что она убедила его, и пожаловался, что он всегда должен поступать так, как она хочет; наконец он сказал:
  ‘ Обещай мне, что ты не пойдешь тайком прощаться с ним; тогда я соглашусь, но не иначе. Тогда панинка очень опечалилась, но пообещала; пан был доволен, потому что и аббат, и он оба боялись, что она увидит тебя. Но на этом все не закончилось; потом панна хотела прислать двух лошадей, но пан не согласился; панна хотела прислать волчью шкуру и мешок денег, но пан отказался. Однако его отказ ничего не значил! Если бы она захотела поджечь дом, паниско в конце концов согласился бы. Поэтому я взял с собой двух лошадей, волчью шкуру и мешок с деньгами”.
  “Умница!” - подумал Збышко. Через некоторое время он спросил:
  “ С настоятелем никаких проблем не было? Чех, интеллигентный служитель, понимавший, что происходит вокруг, улыбнулся и ответил:
  “ Они оба старались держать все в секрете от настоятеля; я не знаю, что произошло, когда он узнал об этом после того, как я уехал из Згожелице.
  Иногда он кричит на паниенку, но потом наблюдает за ней, чтобы убедиться, что не обидел ее. Однажды я сам видел, как он после того, как отругал ее, подошел к своему сундуку и достал такую красивую цепочку, лучше которой нельзя было достать даже в Кракове, и подарил ее ей. Она справится и с аббатом, потому что ее собственный отец любит ее не больше, чем он сам.
  - Это, безусловно, так.
  “Как Бог на небесах!”
  Затем они замолчали и поехали дальше среди ветра и снега. Вдруг Збышко натянул поводья; из леса у дороги послышался жалобный голос, наполовину заглушаемый ревом ветра:
  “Христиане, помогите рабу божьему в его несчастье!”
  Вслед за этим человек, частично одетый в духовное одеяние, выбежал на дорогу и начал кричать Збышку:
  “Кто бы вы ни были, сэр, помогите ближнему, с которым произошел ужасный несчастный случай!”
  “Что с тобой случилось и кто ты такой?” - спросил молодой рыцарь.
  “Я слуга Божий, хотя еще и не рукоположен; сегодня утром лошадь, которая везла мои сундуки со святынями, убежала. Я остался один, без оружия; приближается вечер, и скоро дикие звери начнут рычать в лесу. Я погибну, если ты не поможешь мне”.
  “ Если я позволю тебе погибнуть, - ответил Збышко, - я отвечу за твои грехи; но как я могу поверить, что ты говоришь правду? Возможно, ты разбойник с большой дороги, как и многие другие, бродящие по дорогам!”
  “ Вы можете поверить мне, сэр, потому что я покажу вам сундуки. Многие отдали бы кошелек, полный золота, за то, что в них, но я отдам тебе часть этого даром, если ты возьмешь меня и сундуки с собой”.
  “Ты сказал мне, что ты Божий слуга, и все же ты не знаешь, что человек должен оказывать помощь не ради земного вознаграждения, а ради духовного. Но как получилось, что сундуки сейчас у вас, если их унесла лошадь?
  “Волки сожрали лошадь в лесу, но сундуки остались; я вынес их на дорогу, а потом ждал милосердия и помощи”.
  Желая доказать, что говорит правду, он указал на два кожаных сундука, стоявших под сосной. Збышко все еще смотрел на него с подозрением, потому что этот человек не выглядел честным, а его речь свидетельствовала о том, что он приехал из далекой части страны. Однако он не отказался помочь ему, а позволил ему сесть на лошадь, ведомую чехом, и взять сундуки, которые оказались очень легкими.
  “ Да умножит Бог твои победы, доблестный рыцарь! ” сказал незнакомец.
  Затем, увидев молодое лицо Збышко, он тихо добавил:
  - И волосы из твоей бороды тоже.
  Он ехал рядом с чехом. Некоторое время они не могли разговаривать, потому что дул сильный ветер, ревевший в лесу; но когда он утих, Збышко услышал у себя за спиной следующий разговор.
  “Я не отрицаю, что вы были в Риме, но вы выглядите как пьяница”,
  - сказал чех.
  “Берегитесь вечного проклятия, - ответил незнакомец. - вы разговариваете с человеком, который на прошлую пасху ел яйца вкрутую со святым отцом. Не заговаривай со мной в такую холодную погоду о пиве; но если у тебя есть с собой фляжка вина, то сделай мне два-три глотка, и я прощу тебе месяц чистилища”.
  “ Ты не был рукоположен; я слышал, ты сказал, что это не так. Как же тогда ты можешь даровать мне прощение за месяц чистилища?”
  “Я не получал рукоположения, но у меня обрита голова, потому что я получил на это разрешение; кроме того, я ношу с собой индульгенции и реликвии”.
  “ В сундуках? ” спросил чех.
  “ Да, в сундуках. Если бы ты увидел все, что у меня там есть, ты бы упал ниц, и не только ты, но и все сосны в лесу и все дикие звери”.
  Но чех, будучи умным и опытным служителем, подозрительно посмотрел на этого торговца индульгенциями и сказал:
  - Волки сожрали твою лошадь?
  “ Да, они сожрали его, потому что они родственники дьявола. Если у вас есть немного вина, налейте мне; хотя ветер стих, я все же замерз, так долго просидев у дороги”.
  Чех не дал ему вина, и они ехали молча, пока незнакомец не начал спрашивать:
  - Куда ты идешь? - спросил я.
  “ Далеко. Сначала в Серадз. Ты едешь с нами?
  “ Я должен. Я переночую в конюшне, и, может быть, завтра этот благочестивый рыцарь подарит мне лошадь; тогда я поеду дальше”.
  - Откуда вы? - спросил я.
  “Из-под прусских лордов, недалеко от Мариенбурга”.
  Услышав это, Збышко обернулся и жестом пригласил незнакомца подойти к нему поближе.
  “ Вы приехали из Мариенбурга? спросил он
  - Да, сэр.
  “ Но вы немец? Вы очень хорошо говорите на нашем языке. Как вас зовут?
  “Я немец, и они зовут меня Сандерус; я хорошо говорю на вашем языке, потому что я родился в Торуни, где все говорят на этом языке; потом я жил в Мариенбурге, и там то же самое. Ба! даже братья Ордена понимают ваш язык.
  - Сколько времени прошло с тех пор, как вы покинули Мариенбург?
  “Я был в Святой Земле, затем в Константинополе и в Риме; оттуда через Францию я прибыл в Мариенбург, а оттуда направлялся в Мазовецк, неся святые реликвии, которые благочестивые христиане охотно покупают для спасения своих душ”.
  - Вы были в Плоцке или в Варшаве?
  “Я был в обоих городах. Дай Бог здоровья обеим принцессам!
  Принцессу Александру очень уважают даже прусские лорды, потому что она благочестивая дама; принцесса Анна Янушов тоже благочестива”.
  - Вы видели суд в Варшаве? - спросил я.
  “Я видел это не в Варшаве, а в Цеханове, где обе принцессы гостеприимно приняли меня и преподнесли щедрые подарки, как того заслуживает слуга Божий. Я оставил им реликвии, которые принесут им Божье благословение”.
  Збышко хотел спросить о Данусе, но понял, что было бы неразумно делать доверенным лицом этого незнакомца, человека низкого происхождения. Поэтому, после короткого молчания, он спросил:
  - Что за реликвии ты носишь с собой?
  “Я ношу индульгенции и реликвии; индульгенции бывают разных видов; есть полные индульгенции, некоторые на пятьсот лет, некоторые на триста, некоторые на двести и некоторые на меньший срок, которые дешевле, так что даже бедняки могут купить их и сократить муки чистилища. У меня есть индульгенции за будущие и прошлые грехи; но не думайте, сэр, что я оставляю себе деньги, которые получаю за них. Я довольствуюсь куском черного хлеба и стаканом воды — это все для меня; остальное я везу в Рим, чтобы накопить достаточно для нового крестового похода. Это правда, есть много мошенников, которые носят с собой фальшивые индульгенции, фальшивые реликвии, фальшивые печати и фальшивые свидетельства; и они
  письма святого отца справедливо преследуют меня; но приор Серадза причинил мне зло, потому что мои печати подлинные. Взгляните, сэр, на воск и скажите мне, что вы о них думаете.
  - А как насчет настоятеля Серадза?
  “ Ах, сэр! Я боюсь, что он заражен ересью Виклефа. Если, как сказал мне твой щитоносец, ты направляешься в Серадз, то для меня будет лучше не показываться ему на глаза, потому что я не хочу втягивать его в грех богохульства по отношению к святыням”.
  - Откровенно говоря, это означает, что он считает вас мошенником.
  “Если бы вопрос касался меня, я бы простил его ради братской любви; но он кощунствовал над моими святынями, за что, я очень боюсь, будет навеки проклят”.
  - Какие у вас есть священные товары? - спросил я.
  “Нехорошо говорить о них с покрытой головой; но на этот раз, имея наготове множество поблажек, я разрешаю вам, сэр, не снимать капюшон, потому что снова дует ветер. За это ты купишь индульгенцию, и грех не будет тебе засчитан. Чего у меня нет? У меня есть копыто осла, на котором Святое семейство ехало во время бегства в Египет; оно было найдено недалеко от пирамид. Король Арагона предложил мне за него пятьдесят дукатов.
  У меня есть перо из крыльев архангела Гавриила, которое он уронил во время благовещения; у меня есть головы двух перепелов, посланные израильтянам в пустыню; у меня есть масло, в котором язычники хотели поджарить святого Иоанна; ступенька лестницы, о которой мечтал Иаков; слезы святой Марии Египетской и немного ржавчины ключей святого Петра. Но больше я ничего не могу сказать. Я очень замерз, и твой щитоносец не дал мне вина.
  - Это великие реликвии, если они подлинные! - сказал Збышко.
  “Если они подлинные? Возьми копье у своего слуги и прицелись, потому что дьявол рядом и наводит тебя на такие мысли. Держите его, сэр, на всю длину копья. Если ты не хочешь навлечь на себя какое-нибудь несчастье, тогда купи у меня индульгенцию; иначе в течение трех недель кто-то, кого ты любишь, умрет”.
  Збышко испугался этой угрозы, потому что подумал о Данусе и сказал:
  - Это не я, а приор доминиканцев в Серадзе, который не верит.
  - Взгляните сами, сэр, на сургуч на печатях; что касается приора, я не знаю, жив ли он еще, потому что божье правосудие быстротечно.
  Но когда они пришли в Серадз, то нашли приора живым. Збышко пошел к нему и купил две мессы; одну из них следовало прочесть, чтобы обеспечить успех обета Мацько, а другую - чтобы обеспечить успех его обета получить три павлиньих гребня. Приор был иностранцем, родившимся в Цилии; но за сорок лет своего пребывания в Серадзе он очень хорошо выучил польский язык и был ярым врагом рыцарей Креста. Поэтому, узнав о предприятии Збышко, он сказал:
  “Еще большее наказание постигнет их; но я не стану разубеждать вас, потому что вы обещали это своей рыцарской честью; и не может быть достаточного наказания, назначенного польскими руками за те несправедливости, которые они совершили на этой земле”.
  “ Что они сделали? ” спросил Збышко, которому не терпелось услышать о беззакониях рыцарей Креста.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  Старый приор скрестил руки и начал декламировать вслух “Вечный покой"
  [89] затем он сел на скамейку и некоторое время держал глаза закрытыми, словно собираясь с мыслями; наконец он начал говорить:
  “ Их привел сюда Винсенти из Шамотула. Мне тогда было двадцать лет, и я только что приехал из Цилии со своим дядей Петцольдтом. Кшижаки напали на город и подожгли его. Со стен мы могли видеть, как на рыночной площади они отрубали головы мужчинам и женщинам и как бросали в огонь маленьких детей. Они даже убивали священников, потому что в своей ярости не щадили никого. Приор Миколай, родившийся в Эльблонге, был знаком с Комтуром Германом, главнокомандующим их армией. Поэтому он отправился в сопровождении старших братьев к этому ужасному рыцарю и, преклонив перед ним колени, умолял его по-немецки сжалиться над христианской кровью. Комтур Герман ответил: “Я не понимаю”, - и приказал своим солдатам продолжать убивать людей. Они убили и монахов, среди них моего дядю Петцольдта; приор Миколай был привязан к хвосту лошади. На следующее утро в этом городе не осталось в живых ни одного человека, кроме Кшижаков и меня. Я спрятался на балке на колокольне. Бог наказал их при Плоусе; [90] но они все еще хотят разрушить это христианское королевство, и ничто не остановит их, если только рука Божья не сокрушит их”.
  “При Плоуце, ” сказал Збышко, “ погибли почти все мужчины моей семьи; но я не жалею об этом, потому что Бог даровал великую победу королю Локитеку,[91] и двадцать тысяч немцев были уничтожены.
  “Вы увидите еще большую войну и еще большую победу”, - сказал приор.
  - Аминь! - ответил Збышко.
  Затем они заговорили о других вещах. Молодой рыцарь спросил о торговце реликвиями, которого встретил на дороге. Он узнал, что множество подобных мошенников бродит по дорогам, обманывая доверчивых людей. Приор также рассказал ему, что были папские буллы, предписывающие епископам допрашивать таких разносчиков и немедленно наказывать тех, у кого не было подлинных писем и печатей. Показания незнакомца показались настоятелю фальшивыми, поэтому он хотел передать его под юрисдикцию епископа.
  Если он докажет, что был послан папой римским, то ему не причинят никакого вреда.
  Однако он сбежал. Возможно, он боялся задержки в своем путешествии; но из-за этого бегства он навлек на себя еще большие подозрения.
  Приор пригласил Збышко остаться и переночевать в монастыре, но тот отказался, потому что хотел повесить перед гостиницей надпись, бросающую вызов всем рыцарям, которые отрицают, что панна Данута
  Юрандовна была самой красивой и добродетельной девушкой в королевстве, способной сражаться верхом или пешком. Не подобало вешать такой вызов над воротами монастыря. Когда он прибыл в гостиницу, он спросил Сандеруса.
  - Приор считает тебя негодяем, - сказал Збышко, - потому что он сказал:
  ”Почему он должен бояться суда епископа, если у него хорошие отзывы?"
  “Я не боюсь епископа, ” ответил Сандерус. “ Я боюсь монахов, которые ничего не смыслят в печатях. Я хотел поехать в Краков, но у меня нет лошади, поэтому я должен подождать, пока кто-нибудь не подарит мне ее. Тем временем я отправлю письмо и приложу к нему свою собственную печать”.
  “Если ты покажешь, что умеешь писать, это докажет, что ты не деревенщина; но как ты отправишь письмо?”
  “ Каким-нибудь паломником или странствующим монахом. Многие люди отправляются в паломничество к гробнице королевы.
  - Ты можешь написать для меня открытку?
  - Я напишу, сэр, даже на доске, все, что вы пожелаете.
  “Я думаю, на доске будет лучше, - сказал Збышко, - потому что она не порвется, и я смогу использовать ее позже”.
  Действительно, через некоторое время служители принесли новую доску, и Сандерус написал на ней. Збышко не мог прочесть, что было написано на доске, но он приказал прибить ее гвоздями к двери постоялого двора, а под ней повесить щит, за которым поочередно наблюдали турки. Тот, кто ударял по щиту, объявлял, что желает сражаться. Но ни в тот день, ни на следующий щит не зазвенел от удара; и после полудня печальный рыцарь был готов продолжить свой путь.
  Однако перед этим Сандерус пришел к Збышку и сказал ему:
  - Сэр, если вы повесите свой щит на земле прусских лордов, я уверен, что ваш щитоносец застегнет на вас доспехи.
  “Что ты имеешь в виду? Разве ты не знаешь, что Кржижак, будучи монахом, не может иметь женщину или быть влюбленным в нее, потому что ему это запрещено”.
  “Я не знаю, запрещено им это или нет; но я знаю, что они у них есть. Это правда, что кшижак не может драться на дуэли, не навлекая на себя упреков, потому что он поклялся, что будет сражаться только за веру; но, кроме монахов, есть много светских рыцарей из дальних стран, которые пришли на помощь прусским лордам. Они ищут, с кем бы сразиться, и особенно с французскими рыцарями.
  “Owa! Я видел их в Вильно и, с Божьего соизволения, увижу их в Мариенбурге. Мне нужны гребни павлинов с их шлемов, потому что я дал клятву — ты понимаешь?
  “Сэр, я продам вам две или три капли пота, которые святой Георгий пролил, сражаясь с драконом. Нет реликвии, которая могла бы быть более полезной рыцарю. Отдай мне за это лошадь, на которой ты позволил мне ездить; тогда я также дам тебе индульгенцию за христианскую кровь, которую ты прольешь в бою”.
  “ Оставь меня в покое, или я рассержусь. Я не буду покупать твои товары, пока не удостоверюсь, что они подлинные.
  “ Вы отправляетесь, сэр, как вы сказали, ко двору Мазовецких. Спроси там, сколько реликвий они купили у меня, у самой принцессы, у рыцарей и девушек для своих свадеб, на которых я присутствовал”.
  - Для каких свадеб? - спросил Збышко.
  “Как обычно перед рождественским постом, рыцари женились как можно скорее, потому что люди ожидали, что между польским королем и прусскими лордами начнется война из-за провинции Добжин.
  Поэтому некоторые из них говорят: ”Бог знает, вернусь ли я".
  Збышку очень хотелось услышать о войне, но еще больше - о свадьбах, о которых говорил Сандерус, поэтому он спросил:
  - Какие девушки вышли там замуж?
  “Фрейлины принцессы. Я не знаю, остался ли хотя бы один, потому что я слышал, как принцесса сказала, что ей придется поискать других слуг.
  Услышав это, Збышко некоторое время молчал, потом спросил изменившимся голосом:
  - Панна Данута Юрандовна, чье имя указано на доске, тоже была замужем?
  Сандерус поколебался, прежде чем ответить. Он сам ничего толком не знал; тогда он подумал, что если будет держать рыцаря в тревоге и замешательстве, то будет иметь на него большее влияние. Он хотел сохранить свою власть над этим рыцарем, у которого была хорошая свита и который был хорошо всем обеспечен.
  Молодость Збышко навела его на мысль, что он будет щедрым лордом, не предусмотрительным и небрежно относящимся к деньгам. Он уже обратил внимание на дорогие доспехи, сделанные в Милане, и огромных жеребцов, которыми не мог обладать каждый; тогда он убедил себя, что если он отправится в путешествие с таким рыцарем, то получит гостеприимство в домах знати и хорошую возможность продать свои индульгенции; он будет в безопасности во время путешествия и у него будет в изобилии еда и питье, о которых он очень заботился.
  Поэтому, услышав вопрос Збышко, он нахмурился, поднял глаза, словно пытаясь вспомнить, и ответил:
  “Panna Danuta Jurandowna? Откуда она?”
  “Юрандовна Данута из Спыхова”.
  “ Я видел их всех, но не могу вспомнить их имен.
  - Она очень молода; она играет на лютне и развлекает принцессу своим пением.
  “Ага—молодой—играет на лютне — несколько молодых тоже были женаты.
  Она темная, как агат?
  Збышко вздохнул свободнее.
  “Нет, это была не она! Дануся белая как снег, но щеки у нее розовые”.
  На это Сандерус ответил:
  - Один из них, темный, как агат, остался с принцессой; почти все остальные были замужем.
  “ Вы сказали ‘почти все’, следовательно, не все. Ради Бога, если вы хотите что-нибудь от меня получить, то постарайтесь вспомнить.
  “Через два-три дня я смогу прийти в себя; лучшим способом будет дать мне лошадь, на которой я смогу перевозить свои священные товары”.
  - Ты получишь это, если только скажешь мне правду.
  В этот момент чех, прислушивавшийся к разговору, улыбнулся и сказал:
  “Правда будет известна при Мазовецком дворе”.
  Сандерус некоторое время смотрел на него, потом сказал:
  - Ты думаешь, я боюсь мазовецкого двора?
  “ Я не говорю, что ты боишься мазовецкого двора, но ни сейчас, ни через три дня ты не уйдешь с лошадью. Если это докажет, что ты солгал, то ты тоже не сможешь встать на ноги, потому что мой господин прикажет мне сломать их”.
  - Будь уверен! - ответил Збышко.
  Теперь Сандерус подумал, что было бы разумнее быть более осторожным, и сказал:
  “ Если бы я хотел солгать, я бы сразу сказал, была ли она замужем или нет; но я сказал: ‘Я не помню’. Если бы у вас был здравый смысл, вы бы признали мою добродетель по этому ответу ”.
  “Мой здравый смысл не брат твоей добродетели, потому что это сестра собаки”.
  “Моя добродетель не лает, в отличие от вашего здравого смысла; а тот, кто лает при жизни, может выть и после смерти”.
  “ Это точно! Твоя добродетель не будет выть после твоей смерти; она будет скрежетать зубами, при условии, что при жизни не потеряет их на службе дьяволу. Так они поссорились; язык чеха был наготове, и на каждое слово немца он отвечал по два. Збышко, расспросив о дороге в Ленчицу, приказал свите двигаться вперед. За Серадзом они въехали в густые леса, покрывавшие большую часть страны; но дороги, проходящие через эти леса, были вымощены бревнами и вырыты вдоль обочин канавами по приказу короля Казимира. Это правда, что после его смерти, во время военных беспорядков, вызванных Наленчами и Гжималицами, дороги были запущены; но во время правления Ядвиги, когда в королевстве был восстановлен мир, лопаты снова были заняты на болотах, а топоры - в лесах; вскоре повсюду между важными городами торговцы могли безопасно вести свои груженые повозки. Единственная опасность исходила от диких зверей и разбойников; но против зверей у них были фонари ночью и арбалеты для защиты днем; тогда разбойников с большой дороги было меньше, чем в других странах, и тому, кто путешествовал с вооруженной свитой, нечего было бояться.
  Збышко не боялся ни разбойников, ни вооруженных рыцарей; он даже не думал о них. Но он был полон великой тревоги и всей душой стремился оказаться при мазовецком дворе. Найдет ли он Данусю по-прежнему фрейлиной принцессы или женой какого-нибудь мазовецкого рыцаря?
  Иногда ему казалось невозможным, чтобы она забыла его; тогда иногда он думал, что, возможно, Юранд приехал ко двору из Спыхова и выдал девушку замуж за какого-нибудь соседа или друга. Юранд сказал ему в Кракове, что он не может отдать ему Данусю; следовательно, было очевидно, что он обещал ее кому-то другому; очевидно, он был связан клятвой, и теперь он выполнил свое обещание. Збышко позвал Сандеруса и снова расспросил его, но немец все больше и больше увиливал.
  Поэтому Збышко ехал верхом, печальный и несчастный. Он думал не о Богданце и не о Згожелице, а только о том, как ему следует действовать. Во-первых, необходимо было выяснить правду при Мазовецком дворе; поэтому он ехал поспешно, лишь ненадолго останавливаясь в домах знати, на постоялых дворах и в городах, чтобы дать отдых лошадям. Он никогда не переставал любить Данусю; но, находясь в Богданце и Згожелице, почти каждый день беседуя с Ягенкой и восхищаясь ее красотой, он не часто думал о Данусе. Теперь она постоянно была в его мыслях, днем и ночью. Даже во сне он видел ее стоящей перед ним с лютней в руках и гирляндой на голове. Она протянула к нему руки, но Юранд отвел ее в сторону. Утром, когда сны исчезли, пришло еще большее желание, и теперь, когда он не был уверен, забрали ее у него или нет, он любил эту девушку больше, чем когда-либо.
  Иногда он боялся, что они женились на ней против ее воли; поэтому он не сердился на нее, потому что она была всего лишь ребенком и не могла иметь собственной воли. Но он был зол на Юранда и на принцессу Янушов-нуну. Он решил, что не перестанет служить ей; даже если он найдет ее чьей-нибудь женой, он положит к ее ногам павлиньи гребни.
  Иногда его утешала мысль о большой войне. Он чувствовал, что во время войны забудет обо всем и избежит всех печалей. Казалось, великая война повисла в воздухе. Неизвестно, откуда пришли новости, потому что между королем и Орденом был мир; тем не менее, куда бы ни приезжал Збышко, больше ни о чем не говорили. Люди предчувствовали, что это произойдет, и некоторые из них открыто говорили: “Зачем мы объединились с Литвой, если не против этих волков, рыцарей Креста? Поэтому мы должны покончить с ними раз и навсегда, иначе они уничтожат нас”. Другие говорили: “Безумные монахи! Они недовольны Плоуком! Смерть над ними, и все же они захватили землю Добжина”.
  Во всех частях королевства они готовились серьезно, без хвастовства, как это было принято для борьбы не на жизнь, а на смерть; но с молчаливой, смертельной злобой могущественной нации, которая долгое время терпела обиды и, наконец, была готова применить ужасное наказание. Во всех дворянских домах Збышко встречал людей, которые были убеждены, что в любой момент кому-то может понадобиться сесть на лошадь. Збышко был рад видеть эти поспешные приготовления, которые встречал на каждом шагу. Повсюду другие заботы уступали место мыслям о лошадях и доспехах. Повсюду люди с серьезным видом разглядывали копья, мечи, топоры, шлемы и дротики.
  кузнецы были заняты день и ночь, ковая железные листы и изготавливая тяжелые доспехи, которые с трудом могли поднять утонченные западные рыцари, но которые сильные дворяне Велько и Малопольска могли носить очень легко. Старики вытаскивали заплесневелые мешки, полные гжев[92]
  из их сундуков - для военной экспедиции их детей. Однажды Збышко переночевал в доме богатого дворянина Бартоша из Белава, который, имея двадцать два крепких сына, заложил свои многочисленные поместья монастырю в Ловиче, чтобы приобрести двадцать два доспеха, столько же шлемов и боевого оружия. Теперь Збышко понял, что придется ехать в Пруссию, и возблагодарил Бога за то, что его так хорошо обеспечили.
  Многие думали, что он был сыном воеводы; и когда он сказал людям, что он простой дворянин и что доспехи, которые он носит, можно купить у немцев, заплатив за них хорошим ударом топора, их сердца наполнились энтузиазмом к войне. Многие рыцари, увидев эти доспехи и пожелав ими завладеть, последовали за Збышком и сказали: “Разве ты не будешь сражаться за них?”
  В Мазовце люди не так много говорили о войне. Они также верили, что она начнется, но не знали когда. В Варшаве царил мир. Двор находился в Цеханове, который князь Януш перестроил после литовского нашествия; от старого города ничего не осталось, только замок.
  В городе Варшава Збышко был принят Яско Сочей, старостой замка[93] и сыном воеводы Абрахама, который был убит при Ворскле. Ясько знал Збышко, потому что тот был с княгиней в Кракове; поэтому он принял его гостеприимно и с радостью; но молодой человек, прежде чем приступить к еде или питью, спросил Ясько о Данусе. Но он ничего не знал о ней, потому что принц и принцесса были в Цеханове с осени. В Варшаве было всего несколько лучников и он сам, чтобы охранять замок. Он слышал, что в Цеханове устраивались пиры и свадьбы, но не знал, какие девушки были замужем.
  “ Но я думаю, - сказал он, - что Юрандовна не замужем; без Юранда это было бы невозможно, а я не слышал о его приезде. С принцем два брата ордена, комтурсы; один из Янсборка, другой из Щитно, а также несколько иностранных гостей; в таких случаях Юранд никогда не появляется при дворе, потому что вид белой мантии приводит его в ярость. Если бы там не было Юранда, свадьбы бы не было! Если хотите, я пошлю гонца удостовериться и скажу ему, чтобы он немедленно возвращался; но я твердо верю, что вы найдете Юрандовну еще девочкой.
  “ Я сам завтра еду туда; но пусть Бог вознаградит вас за вашу доброту. Как только лошади отдохнут, я уйду, потому что мне не будет покоя, пока я не узнаю правду”.
  Но Соха этим не удовлетворился и стал расспрашивать дворян и солдат, слышали ли они о свадьбе Юрандовны. Но никто этого не сделал
  ничего не слышали, хотя среди них было несколько человек, побывавших в Цеханове.
  Тем временем Збышко удалился с большим облегчением. Лежа в постели, он решил избавиться от Сандеруса, но потом подумал, что этот негодяй может быть ему полезен, потому что он говорит по-немецки. Сандерус не солгал ему; и хотя он был дорогим приобретением, потому что ел и пил столько, сколько могли бы съесть четверо мужчин на постоялых дворах, все же он был полезен и выказывал некоторую привязанность к молодому рыцарю. Затем он овладел искусством письма, и это дало ему превосходство над щитоносцем, чехом, и даже над самим Збышко. Поэтому Збышко разрешил ему сопровождать свою свиту в Цеханов. Сандерус был рад этому, потому что заметил, что, находясь в респектабельной компании, он завоевывает доверие и легче находит покупателей на свой товар. Остановившись на одну ночь в Назельске и ехали не слишком быстро и не слишком медленно, на следующий день, ближе к вечеру, они увидели стены замка Цеханов. Збышко остановился на постоялом дворе, чтобы надеть доспехи, чтобы войти в замок по рыцарскому обычаю, со шлемом на голове и копьем в руке; затем он вскочил на своего огромного жеребца и, осенив себя крестным знамением, помчался вперед. Он проехал совсем немного, когда чех, ехавший позади него, приблизился и сказал:
  - Ваша светлость, за нами идут какие-то рыцари; должно быть, это кшижаки.
  Збышко обернулся и увидел примерно в половине фарлонга позади себя великолепную свиту, во главе которой ехали два рыцаря на прекрасных померанских лошадях, оба в полных доспехах, каждый в белой мантии с черным крестом и шлеме с высоким гребнем из павлиньих перьев.
  - Ради бога, Кшижацкий! - взмолился Збышко.
  Он невольно наклонился вперед в седле и нацелил свое копье; увидев это, чех схватился за топор. Другие слуги, будучи опытными в войне, также были готовы, но не к драке, потому что слуги не участвовали в единоборстве, а к тому, чтобы измерить пространство для боя верхом или выровнять землю для боя пешими. Один чех, будучи дворянином, был готов к бою; но он ожидал, что Збышко бросит вызов, прежде чем напасть, и был удивлен, увидев, что молодой рыцарь нацелил свое копье перед вызовом.
  Но Збышко вовремя опомнился. Он вспомнил, как атаковал Лихтенштейна под Краковом, и все последовавшие за этим несчастья; поэтому он поднял копье и передал его чеху. Не обнажая меча, он поскакал к кшижакам. Когда он подошел к ним, то заметил, что там был третий рыцарь, тоже с павлиньим гребнем на шлеме, и четвертый, без доспехов, но с длинными волосами, который, по-видимому, был мазуром. Увидев их, он пришел к выводу, что это, должно быть, какие-то посланцы князя Мазовецкого; поэтому он сказал вслух:
  “Да будет хвален Иисус Христос!”
  “Во веки веков!” - ответил длинноволосый рыцарь.
  “Да поможет вам Бог!”
  - И вы тоже, сэр!
  “Слава святому Георгию!”
  “ Он наш покровитель. Всегда пожалуйста, сэр.
  Затем они начали кланяться; Збышко назвал свое имя, кто он такой, какой у него герб, каков его боевой клич и откуда он направляется ко двору Мазовецких. Длинноволосый рыцарь сказал, что его зовут Ендрек из Кропивницы и что он ведет к принцу нескольких гостей: брата Годфрида, брата Ротгера, а также сэра Фулько де Лорша из Лотарингена,
  который, находясь с рыцарями Креста, пожелал увидеть принца и особенно принцессу, дочь знаменитого “Кейштута”.
  Пока они разговаривали, иноземные рыцари сидели прямо на своих конях, время от времени наклоняя головы, покрытые железными шлемами, украшенными павлиньими хохолками. Судя по великолепным доспехам Збышко, они подумали, что князь послал им навстречу какую-то важную персону, возможно, своего собственного сына. Ендрек из Кропивницы сказал далее:
  “Комтур, или, как мы бы сказали, староста из Янсборка, находится в замке нашего принца; он рассказал принцу об этих рыцарях; что они хотели навестить его, но не осмелились, особенно этот рыцарь из Лотарингена, который, будучи из далекой страны, думал, что сарацины живут прямо за границей рыцарей Креста и что с ними идет постоянная война. Принц немедленно отправил меня на границу, чтобы я в целости и сохранности доставил их в его замок.
  - Неужели они не могли прийти без твоей помощи?
  “Наш народ очень зол на кшижаков из-за их великого вероломства; кшижак обнимет и поцелует вас, но он готов в тот же миг пырнуть вас ножом сзади; и такое поведение отвратительно для нас, мазуров. Тем не менее любой желающий получит даже немца в
  его дом, и он не обидит своего гостя; но он остановит его по дороге.
  Многие делают это ради мести или славы”.
  “Кто из вас самый известный?”
  - Есть тот, кого все немцы боятся встретить; его зовут Юранд из Спыхова.
  Сердце молодого рыцаря дрогнуло, когда он услышал это имя; он немедленно решил расспросить Ендрека из Кропивницы.
  “Я знаю! - сказал он. - Я слышал о нем; его дочь Данута была фрейлиной принцессы; потом она вышла замуж”.
  Сказав это, он пристально посмотрел в глаза мазовецкому рыцарю, который ответил с большим удивлением:
  “ Кто тебе это сказал? Она еще очень молода. Это правда, что иногда случается, что очень молодые девушки выходят замуж, но Юрандовна не замужем. I
  покинула Цеханов шесть дней назад, и я видел ее тогда с принцессой. Как она могла выйти замуж во время Адвента?”
  Услышав это, Збышко хотел схватить рыцаря за шею и крикнуть: “Пусть Бог вознаградит тебя за эту новость!” но он сдержался и сказал:
  - Я слышал, что Юранд кому-то ее отдал.
  “ Это принцесса хотела отдать ее, но не могла сделать этого против воли Юранда. Она хотела отдать ее рыцарю в Кракове, который дал девушке клятву и которого она любит.
  - Она любит его? - воскликнул Збышко.
  При этих словах Ендрек пристально посмотрел на него, улыбнулся и сказал:
  - Знаешь, ты слишком интересуешься этой девушкой.
  “Я спрашиваю о моем друге, к которому я иду”.
  Лица Збышко под шлемом было почти не видно, но его нос и щеки были такими красными, что Мазур, любивший пошутить, сказал:
  “Я боюсь, что от холода у тебя покраснело лицо!”
  Тогда молодой человек смутился еще больше и ответил:
  - Должно быть, так.
  Они двинулись вперед и некоторое время ехали молча, но через некоторое время Ендрек из Кропивницы спросил:
  “ Как они тебя называют? Я не расслышал отчетливо?
  “Zbyszko of Bogdaniec.”
  “ Ради всего святого! Рыцарь, давший клятву Юрандовне, носил такое же имя.
  “ Ты думаешь, я стану отрицать, что я - это он? ” гордо ответил Збышко.
  “ Для этого нет никаких причин. Милостивый государь, значит, вы тот самый Збышко, которого девушка прикрыла своей вуалью! После возвращения свиты из Кракова придворные женщины больше ни о чем не говорили, и многие из них плакали, слушая эту историю. Значит, ты - он! Эй! как они будут счастливы видеть тебя при дворе; даже принцесса очень привязана к тебе.
  “Пусть Господь благословит ее, а также вас за хорошие новости. Я очень страдал, когда услышал, что Дануся вышла замуж”.
  “ Она не замужем! Хотя она унаследует Спыхов, и при дворе много красивых юношей, все же ни один из них не смотрит ей в глаза, потому что все уважают твой обет; тогда принцесса не допустила бы этого. Эй!
  будет великая радость. Иногда они дразнили девушку! Кто-нибудь говорил ей: ‘Твой рыцарь не вернется!’ Тогда она отвечала: "Он будет
  вернись! Он вернется! Иногда ей говорили, что ты вышла замуж за другого; тогда она плакала”.
  Эти слова растрогали Збышко; он также рассердился из-за того, что Дануся была раздосадована; поэтому он сказал:
  “Я брошу вызов тем, кто говорил такие вещи обо мне!”
  Ендрек из Кропивницы рассмеялся и сказал:
  “ Женщины дразнили ее! Ты бросишь вызов женщине? Ты ничего не сможешь сделать мечом против прялки.
  Збышко обрадовался, что встретил такого веселого собеседника; он стал расспрашивать Ендрека о Данусе. Он также расспрашивал об обычаях Мазовецкого двора, о принце Януше и о принцессе. Наконец, он рассказал о том, что слышал о войне во время своего путешествия, и о том, как люди готовились к ней и ожидали ее каждый день. Он спросил, думают ли жители Мазовецких княжеств, что это скоро произойдет.
  Наследник Кропивницы не думал, что война близка. Люди говорили, что этого нельзя было избежать; но он слышал, как сам князь говорил Миколаю Длуголясу, что рыцари Креста сейчас настроены очень миролюбиво, и если бы король только настаивал, они вернули бы Польше провинцию Добжин; или они попытаются отложить все дело до тех пор, пока не будут как следует подготовлены,
  “Принц недавно побывал в Мальборге, - сказал он, - где во время отсутствия великого магистра его принял великий маршал и оказал ему большое гостеприимство; теперь здесь находятся несколько комтуров и прибывают другие гости”.
  Здесь он ненадолго замолчал, а затем добавил:
  “ Люди говорят, что у кшижаков есть цель приехать сюда и отправиться в Плоцк ко двору князя Земовита. Они хотели бы, чтобы князья поклялись помогать не королю, а им; или, если они не согласятся помогать кшижакам, то, по крайней мере, сохранят нейтралитет; но князья этого не сделают”.
  “Бог этого не допустит. Ты бы остался дома? Твои принцы принадлежат королевству Польскому!”
  “Нет, мы бы не остались дома”, - ответил Ендрек из Кропивницы.
  Збышко еще раз взглянул на чужеземных рыцарей, на их павлиньи хохолки и спросил:
  - Эти рыцари отправляются с этой целью?
  “ Они братья по Ордену, и, возможно, это их мотив. Кто их понимает?
  -А этот третий? - спросил я.
  - Он идет, потому что ему любопытно.
  - Должно быть, это какой-нибудь знаменитый рыцарь.
  “ Бах! за ним следуют три тяжело груженных фургона, и его сопровождают девять человек. Я бы хотел подраться с таким человеком!”
  “Ты не можешь этого сделать?”
  “ Конечно, нет! Князь приказал мне охранять их. Ни один волос не упадет с их голов, пока они не доберутся до Цеханова.
  “ Предположим, я брошу им вызов? Возможно, они захотят сразиться со мной?
  - Тогда тебе придется сначала сразиться со мной, потому что я не позволю тебе сражаться с ними, пока я жив.
  Збышко дружелюбно посмотрел на молодого шляхтича и сказал:
  “ Ты понимаешь, что такое рыцарская честь. Я не буду сражаться с вами, потому что я ваш друг; но в Цеханове Бог поможет мне найти какой-нибудь предлог для вызова немцам”.
  “ В Цеханове ты можешь делать все, что тебе заблагорассудится. Я уверен, что там будут турниры; тогда ты сможешь сражаться, если князь и комтуры дадут разрешение.
  “У меня есть доска, на которой написан вызов для любого, кто не будет утверждать, что панна Данута Юрандовна самая добродетельная и самая красивая девушка в мире; но повсюду люди пожимали плечами и смеялись”.
  “ Потому что это иностранный обычай; и, откровенно говоря, глупый, который не известен в нашей стране, за исключением пограничных районов. Этот Лотарингец пытался затеять ссору с какими-то дворянами, прося их похвалить какую-то его даму; но никто не мог его понять, а я не позволил бы им подраться”.
  “ Что? Он хотел похвалить свою даму? Ради Бога!
  Он внимательно посмотрел на чужеземного рыцаря и увидел, что его юное лицо полно печали, а также с удивлением заметил, что у рыцаря на шее веревка из волос.
  - Зачем он носит эту веревку? - спросил Збышко.
  “Я не смог выяснить, потому что они не понимают нашего языка, брат Ротгер может сказать несколько слов, но тоже не очень хорошо. Но я думаю, что этот молодой рыцарь поклялся носить эту веревку до тех пор, пока не совершит какой-нибудь рыцарский подвиг. Днем он носит его поверх доспехов, но ночью - на голом теле.
  - Сандерус! - вдруг позвал Збышко
  - К вашим услугам, - ответил немец, подходя
  - Спроси этого рыцаря, кто самая добродетельная и красивая девушка на свете.
  Сандерус повторил вопрос по-немецки.
  “Ульрика фон Элнер! ” ответил Фулько де Лорш.
  Затем он поднял глаза и начал вздыхать. Услышав такой ответ, Збышко возмутился и натянул поводья своего жеребца, но прежде чем он успел ответить, Ендрек из Кропивницы заслонил своего коня от чужеземца и сказал:
  - Вы не должны здесь ссориться!
  Збышко повернулся к Сандерусу и сказал:
  - Передай ему, что я говорю, что он влюблен в сову.
  “Благородный рыцарь, мой господин говорит, что ты влюблен в сову!” - повторил Сандерус, как эхо.
  При этих словах сэр де Лорш бросил поводья, снял с правой руки железную перчатку и бросил ее в снег перед Збышко, который сделал знак чеху поднять ее острием своего копья.
  Ендрек из Кропивницы с угрожающим видом повернулся к Збышку и сказал:
  - Вы не должны драться; я не позволю ни одному из вас.
  - Я не бросал ему вызов, это он бросил мне вызов.
  “ Но ты назвал его леди совой. Хватит об этом! Я также умею обращаться с мечом.
  - Но я не хочу драться с тобой.
  - Ты будешь обязан это сделать, потому что я поклялся защищать другого рыцаря.
  - Тогда что же мне делать? - спросил Збышко.
  - Подождите, мы недалеко от Цеханова.
  - Но что подумает немец? - спросил я.
  - Ваш слуга должен объяснить ему, что он не может сражаться здесь; что сначала вы должны получить разрешение принца и его, комтура.
  “Ба! предположим, они не дадут разрешения”.
  “ Тогда вы найдете друг друга. Хватит этих разговоров.
  Збышко, видя, что он не может поступить иначе, потому что Ендрек из Кропивницы не разрешит им сражаться, позвал Сандеруса и велел ему объяснить рыцарю Лотарингцу, что они могут сражаться только в Цеханове.
  Де Лорш, выслушав, кивнул в знак того, что понял; затем, протянув руку к Збышко, он трижды сжал ладонь, что, согласно рыцарскому обычаю, означало, что они должны сразиться, независимо от того, когда и где. Затем, по-видимому, хорошо понимая друг друга, они направились к замку Цеханов, чьи башни отражались в розовом небе.
  Когда они прибыли, было уже светло; но после того, как они объявили о своем прибытии у ворот, было темно, прежде чем мост опустили. Их принял бывший знакомый Збышко, Миколай из Длуголяша, который командовал гарнизоном, состоявшим из нескольких рыцарей и трехсот знаменитых лучников Курпи.[94] К своему великому сожалению, Збышко узнал, что суд отсутствует. Князь, желая почтить память комтуров Щитно и Янсборка, устроил для них большую охоту в Крупецкой глуши; принцесса со своими фрейлинами тоже отправилась туда, чтобы придать этому событию большее значение. Офка, вдова Кшича[95] из Яжомбкова, была ключницей и единственной женщиной в замке, которую знал Збышко.
  Она была очень рада его видеть. После своего возвращения из Кракова она всем рассказывала о его любви к Данусе и об инциденте с Лихтенштейном.
  Эти истории сделали ее очень популярной среди молодых придворных дам и девиц, поэтому Збышко ей нравился. Теперь она пыталась утешить молодого человека в его горе, вызванном отсутствием Дануси.
  “Ты ее не узнаешь”, - сказала она. “Она становится старше и больше не маленькая девочка; она тоже любит тебя по-другому. Вы говорите, с вашим дядей все в порядке?
  Почему он не поехал с тобой?
  “ Я дам своим лошадям немного отдохнуть, а потом поеду к Данусе. Я уйду ночью, - ответил Збышко.
  - Сделайте это, но возьмите с собой проводника из замка, иначе вы заблудитесь в дикой местности.
  Действительно, после ужина, который Миколай из Длуголяса приказал подать гостям, Збышко выразил желание отправиться вслед за князем и попросил проводника. Братья Ордена, утомленные путешествием, подошли к огромным каминам, в которых горели целые стволы сосен, и сказали, что отправятся в путь на следующий день. Но де Лорш выразил желание поехать со Збышко, сказав, что иначе он может пропустить охоту, а ему очень хотелось их увидеть. Затем он подошел к Збышку и, протянув ему руку, снова трижды сжал его пальцы.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IV.
  Миколай из Длуголяса, узнав от Ендрека из Кропивницы о вызове, потребовал от Збышко и другого рыцаря дать ему рыцарское слово, что они не будут сражаться без разрешения князя и комтура; если они откажутся, он сказал, что закроет ворота и не позволит им покинуть замок. Збышко хотел увидеть Данусю как можно скорее, поэтому не сопротивлялся; де Лорш, хотя и был готов сражаться, когда это было необходимо, не был кровожадным человеком, поэтому он поклялся своей рыцарской честью дождаться согласия князя. Он сделал это охотно, потому что, наслушавшись стольких песен о турнирах и любя помпезные пиры, предпочитал сражаться в присутствии двора, сановников и дам; он верил, что такая победа принесет большую известность, и ему легче будет завоевать золотые шпоры. Тогда ему тоже не терпелось поближе познакомиться со страной и людьми, поэтому он предпочел повременить. Миколай из Длуголяса, который долгое время находился в плену у немцев и легко говорил на их языке, начал рассказывать ему удивительные истории об охоте принца на разные виды зверей, неизвестных в западных странах. Поэтому Збышко и он покинули замок около полуночи и направились в сторону Пшасныша, взяв с собой свою вооруженную свиту и людей с фонарями для защиты от волков, которые собирались зимой в бесчисленные стаи, и встречаться с ними было опасно даже нескольким хорошо вооруженным кавалеристам. По эту сторону Цеханова были густые леса, которые на небольшом расстоянии за Пшаснышем переходили в огромную Курпецкую пустошь, которая на западе соединялась с непроходимым лесом Подляшья, а дальше
  Литва. Через эти леса литовские варвары пришли в Мазовецк, а в 1337 году достигли Цеханова, который они сожгли. Де Лорш с величайшим интересом слушал истории, рассказанные ему старым проводником Мацько из Туробоя. Он хотел сражаться с литовцами, которых, как и многие другие западные рыцари, считал сарацинами. На самом деле он отправился в крестовый поход, желая обрести славу и спасение. Он думал, что война с мазурами, наполовину язычниками, обеспечит ему полное прощение. Поэтому он едва мог поверить своим глазам, когда, добравшись до Мазовше, увидел церкви в городах, кресты на башнях, священников, рыцарей со святыми знаками на доспехах и людей, действительно очень смелых и готовых к бою, но христианских и не более хищных, чем немцы, среди которых путешествовал молодой рыцарь. Поэтому, когда ему сказали, что эти люди веками исповедовали Христа, он не знал, что и думать о рыцарях Креста; а когда он узнал, что Литва была крещена по приказу покойной королевы, его удивлению и печали не было предела.
  Он начал расспрашивать Мацько из Туробоя, водятся ли в лесу, к которому они направлялись, драконы, которым люди обязаны приносить в жертву молодых девушек и с которыми можно сражаться. Но ответ Мацько сильно разочаровал его.
  “ В лесу много зверей, волков, бизонов и медведей, с которыми много работы, ” ответил Мазур. “Возможно, на болотах водятся какие-то нечистые духи; но я никогда не слышал о драконах, и даже если бы они там были, мы бы не отдавали им девочек, а уничтожали их. Бах!
  если бы они были, курпи давным-давно носили бы пояса из своих шкур.
  “Что это за люди, возможно ли с ними сражаться?” - спросил де Лорш.
  - С ними можно сражаться, но это нежелательно, - ответил Мацько. - и потом, рыцарю это не подобает, потому что они крестьяне.
  “ Швейцарцы тоже крестьяне. Исповедуют ли они Христа?
  “В Мазовце таких людей нет. Это наши люди. Ты видел лучников в замках? Все они - курпи, потому что нет лучших лучников, чем они.
  - Они не могут быть лучше англичан и шотландцев, которых я видел при бургундском дворе.
  “ Я тоже видел их в Мальборге, ” перебил Мазур. “Они сильны, но им не сравниться с курпи, среди которых семилетнему мальчику не разрешат есть, пока он не собьет еду стрелой с вершины сосны”.
  “ О чем ты говоришь? - спросил вдруг Збышко, который уже несколько раз слышал слово “Курпи”.
  “ Об англичанах и лучниках Курпецкого. Этот рыцарь говорит, что англичане и шотландцы - лучшие.
  “ Я видел их в Вильно. Owa! Я слышал, как их стрелы пролетали мимо моих ушей. Там были рыцари из всех стран, и они объявили, что съедят нас без соли; но после того, как они попробовали раз или два, у них пропал аппетит”.
  Мацько рассмеялся и повторил слова Збышко сэру де Лоршу.
  “Я слышал об этом при разных дворах, - ответил Лотарингец. - они восхваляли храбрость ваших рыцарей, но винили их за то, что они помогали язычникам против рыцарей Креста”.
  “Мы защищали нацию, которая хотела креститься, от вторжения и несправедливости. Немцы хотели удержать их в идолопоклонстве, чтобы иметь предлог для войны”.
  “Бог им судья”, - ответил де Лорш.
  “Может быть, он скоро рассудит их”, - ответил Мацько из Туробоя.
  Но Лотарингец, услышав, что Збышко был в Вильно, начал расспрашивать Мацько, потому что слава о рыцарских поединках, которые там происходили, широко распространилась по всему миру. Этот поединок, в котором участвовали четыре польских и четыре французских рыцаря, особенно будоражил воображение западных воинов. Следствием этого было то, что де Лорш стал смотреть на Збышко с большим уважением, как на человека, участвовавшего в такой знаменитой битве; он также радовался, что ему предстоит сражаться с таким рыцарем.
  Поэтому они ехали вместе, по-видимому, хорошими друзьями, оказывая друг другу небольшие услуги во время перекуса в пути и угощая друг друга вином. Но когда из разговора де Лорша и Мацько из Туробоя выяснилось, что Ульрика фон Эльнер не молодая девушка, а замужняя женщина сорока лет от роду и имеющая шестерых детей, Збышко возмутился, потому что этот иностранец осмелился не только сравнивать пожилую
  женщина с Данусей, но даже попросила его признать ее первой среди женщин.
  “ А ты не думаешь, ” сказал он Мацько, “ что злой дух повредил ему мозги? Возможно, дьявол сидит у него в голове, как червяк в орехе, и готов прыгнуть на кого-нибудь из нас ночью. Мы должны быть настороже”.
  Мацько из Туробоя начал поглядывать на Лотарингца с некоторым беспокойством и, наконец, сказал:
  “Иногда бывает так, что в одержимом человеке заключены сотни бесов, и если им тесно, они рады вселиться в других людей. Самый страшный дьявол - это тот, кого посылает женщина”.
  Затем он внезапно повернулся к рыцарю:
  “Да будет хвален Иисус Христос!”
  “ Я тоже хвалю его, ” ответил де Лорш с некоторым удивлением.
  Мацько окончательно успокоился.
  “Нет, разве ты не видишь, - сказал он, - если бы в нем поселился дьявол, у него бы немедленно пошла пена или он был бы сброшен на землю, потому что я внезапно спросил его. Мы можем идти.
  На самом деле они действовали спокойно. Расстояние между Цехановом и Пшаснышем невелико, и летом всадник на хорошей лошади может проехать из одного города в другой за два часа; но они ехали очень медленно из-за темноты и снежных заносов. Они отправились в путь после полуночи и прибыли в охотничий дом принца, расположенный недалеко от леса, за Пшаснышем, только на рассвете. Деревянный особняк был большим, а стекла в окнах были сделаны из стеклянных шаров.
  Перед домом находились колодезные заросли и два амбара для лошадей, а вокруг особняка стояло множество палаток из шкур и шалашей, наспех сооруженных из сосновых ветвей. Перед палатками ярко горели костры, а вокруг них стояли охотники, одетые в куртки из овечьих, лисьих, волчьих и медвежьих шкур с вывернутой наружу шерстью. Сэру де Лоршу показалось, что он увидел каких-то диких зверей, стоящих на двух ногах, потому что у большинства этих людей были шапки, сделанные из голов животных. Некоторые из них стояли, опираясь на свои копья или арбалеты; другие были заняты намоткой огромных сетей из веревок; третьи переворачивали большие куски мяса уруса и лося, которые висели над костром, очевидно, готовясь к завтраку. За ними виднелись стволы огромных сосен и еще больше людей; огромное количество людей
  это удивило Лотарингца, который не привык видеть такие большие охотничьи отряды.
  “Ваши принцы, - сказал он, - отправляются на охоту, как на войну”.
  “Разумеется, - ответил Мацько из Туробоя, - у них нет недостатка ни в охотничьих орудиях, ни в людях”.
  “ Что же нам делать? ” перебил Збышко. “ они еще спят в особняке.
  - Что ж, мы должны подождать, пока они встанут, - ответил Мацько. - мы не можем постучать в дверь и разбудить князя, нашего господина.
  Сказав это, он подвел их к костру, возле которого курпи бросил несколько волчьих и урусских шкур, а затем предложил им немного жареного мяса.
  Услышав иностранную речь, люди начали собираться вокруг, чтобы посмотреть на немца. Вскоре слуги Збышко распространили весть о том, что прибыл рыцарь “из-за морей”, и толпа собралась такая большая, что господарю Туробожскому пришлось воспользоваться своим авторитетом, чтобы оградить чужеземца от их любопытства. Де Лорш тоже заметил в толпе несколько женщин
  одетые в шкуры, но очень красивые; он спросил, участвовали ли они тоже в охоте.
  Мацько объяснил ему, что они не принимают участия в охоте, а пришли только удовлетворить свое женское любопытство или купить продукты в городах и продать лесные богатства. Двор принца был подобен очагу, вокруг которого были сосредоточены два элемента — сельский и гражданский.
  Курпийцы не любили покидать свою дикую местность, потому что чувствовали себя неуютно без шелеста деревьев над головой; поэтому жители Пшасныша привозили свое знаменитое пиво, муку, смолотую на ветряных или водяных мельницах, построенных на реке Венгерка, соль, которая была очень редкой в дикой местности, железо, кожу и другие плоды человеческого труда, получая взамен шкуры, дорогие меха, сушеные грибы, орехи, травы, полезные при болезнях, или куски янтаря, которых было в изобилии среди курпийцев.
  Поэтому вокруг княжеского двора постоянно слышался шум рынка, усиливавшийся во время охоты, потому что долг и любопытство привлекали жителей из глубин лесов.
  Де Лорш слушал Мацько, с любопытством разглядывая людей, которые, живя в целебном смолистом воздухе и употребляя в пищу много мяса, как это было принято у большинства крестьян в те дни, поражали иностранных путешественников своей силой и размерами. Збышко то и дело поглядывал на двери и окна особняка, с трудом сохраняя спокойствие. Свет горел только в одном окне, очевидно, на кухне, потому что через щели между стеклами выходил пар.
  В маленьких дверях, расположенных сбоку от дома, время от времени появлялись слуги в ливреях принца, спешащие к колодцам за водой. Когда этих людей спросили, все ли еще спят, они ответили, что придворные, утомленные вчерашней охотой, все еще отдыхают, но что готовится завтрак. На самом деле через окно кухни теперь доносился запах жареного мяса и шафрана, далеко распространяющийся среди костров.
  Наконец главная дверь открылась, открыв интерьер ярко освещенного зала, и на площади появился человек, в котором Збышко сразу узнал одного из рыбальцев, которого он видел с принцессой в Кракове. Заметив его и не дожидаясь ни Мацько из Туробоя, ни де Лорша, Збышко с такой стремительностью бросился к особняку, что изумленный Лотарингец спросил:
  - Что случилось с молодым рыцарем? - спросил я.
  - С ним все в порядке, - ответил Мацько из Туробоя. - он влюблен в девушку из придворных принцессы и хочет увидеться с ней как можно скорее.
  “ Ах! ” воскликнул де Лорш, прижимая обе руки к сердцу. Он начал вздыхать так глубоко, что Мацько пожал плечами и сказал себе:
  “Возможно ли, что он вздыхает по той старой женщине? Может быть, у него помутился рассудок!”
  Тем временем он провел де Лорша в большой холл особняка, украшенный рогами бизонов, лосей и оленей и освещенный большими поленьями, горевшими в камине. Посреди зала стоял стол, уставленный килимеками[96] и блюдами для завтрака; присутствовало лишь несколько придворных, с которыми разговаривал Збышко. Мацько из Туробоя представил им сэра де Лорша. С каждой минутой прибывали все новые придворные; большинство из них были приятной наружности мужчины, с широкими плечами и светлыми волосами; все были одеты для охоты. Те, кто был знаком со Збышко и был знаком с его приключением в Кракове, приветствовали его как старого друга — было очевидно, что он им понравился. Один из них сказал ему:
  - Принцесса здесь, и Юрандовна тоже; ты скоро увидишь ее, мой дорогой мальчик; тогда ты поедешь с нами на охоту.
  В этот момент вошли двое гостей принца, рыцари Креста: брат Гуго фон Данвельд, староста Ортельсбурга[97], и Зигфрид фон Леве, бейлиф Янсборка. Первый был довольно молодым человеком, но полным, с лицом, как у пьяницы, с толстыми влажными губами; другой был высоким, с суровыми, но благородными чертами лица. Збышко показалось, что он уже видел Данвельда раньше при дворе князя Витольда и что Хенрик, епископ Плоцкий, сбросил его с лошади во время поединка на ристалище. Эти
  воспоминания были прерваны появлением принца Януша, которого приветствовали рыцари Креста и придворные. Де Лорш, комтуры и Збышко тоже подошли к нему, и он приветствовал их сердечно, но с достоинством. Тотчас же зазвучали трубы, возвещая, что принц идет завтракать; они протрубили три раза; и на третий раз большая дверь справа открылась, и появилась принцесса Анна в сопровождении красивой светловолосой девушки, у которой на плече висела лютня.
  Збышко немедленно выступил вперед и опустился на оба колена в позе, полной поклонения. Видя это, присутствующие начали перешептываться, потому что поступок Збышко удивил мазуров, а некоторые из них были даже шокированы. Некоторые из тех, что постарше, говорили: “Наверняка он научился таким обычаям у каких-нибудь рыцарей, живущих за морем, или, возможно, даже у самих язычников, потому что подобного обычая нет даже у германцев”. Но те, что помоложе, сказали: “Неудивительно, она спасла ему жизнь”.
  Но принцесса и Юрандовна не сразу узнали Збышко, потому что он стоял на коленях спиной к огню, и лицо его было в тени. Принцесса подумала, что это какой-то придворный, который, будучи виновен в каком-то проступке, умолял ее вмешаться в разговор с принцем; но Дануся, обладавшая более острым зрением, сделала шаг вперед и, склонив свою белокурую головку, внезапно воскликнула:
  “Zbyszko!”
  Затем, забыв, что на нее смотрит весь двор и иностранные гости, она, как косуля, бросилась к молодому рыцарю и, обвив его шею руками, стала целовать его в губы и щеки, прижимаясь к нему и лаская его так долго, что мазуры рассмеялись, а принцесса отстранилась.
  Тогда Збышко припал к ногам княгини; она приветствовала его и спросила о Мацьке, жив он или нет, а если жив, то сопровождал ли он Збышко. Наконец, когда слуги внесли горячие блюда, она сказала Збышку:
  - Прислуживай нам, дорогой маленький рыцарь, и, возможно, не только сейчас за столом, но и всегда.
  Дануся покраснела и смутилась, но была так прекрасна, что не только Збышко, но и все присутствующие рыцари преисполнились удовольствия; староста Щитно приложил ладони к толстым влажным губам; де Лорш был поражен и спросил:
  - Клянусь святым Иаковом из Компостеллы, кто эта девушка?
  В ответ на это староста Щитно, который был невысокого роста, привстал на цыпочки и прошептал на ухо Лотарингцу:
  “Дочь дьявола”.
  Де Лорш посмотрел на него, потом нахмурился и начал говорить в нос:
  “Рыцарь, который говорит против красоты, не галантен”.
  “Я ношу золотые шпоры, и я монах”, - гордо ответил Гуго фон Данвельд.
  Лотарингец опустил голову, но через некоторое время сказал:
  - Я родственница принцессы Брабантской.
  “ Пакс! Пакс! - ответил рыцарь Креста. “ Честь могучим рыцарям и друзьям Ордена, от которых, сэр, вы скоро получите свои золотые шпоры. Я не умаляю красоты этой девушки, но послушайте, я скажу вам, кто ее отец”.
  Но у него не было времени сказать ему об этом, потому что в этот момент принц Януш сел за стол; и, узнав ранее от судебного пристава Янсборка о могущественных родственниках сэра де Лорша, он пригласил его сесть рядом с собой. Княгиня и Дануся сидели напротив. Збышко встал, как делал это в Кракове, за их стульями, чтобы прислуживать им. Дануся как можно ниже склонила голову над тарелкой, потому что ей было стыдно. Збышко с восторгом смотрел на ее маленькую головку и розовые щечки и чувствовал, как любовь, подобно реке, переполняет всю его грудь. Он также чувствовал ее сладкие поцелуи на своем лице, в глазах и на губах. Раньше она целовала его, как сестра целует брата, и он получал поцелуи, как от ребенка. Теперь Дануся казалась ему старше и зрелее — на самом деле она выросла и расцвела. В ее присутствии так много говорили о любви, что, как бутон цветка, согретый солнцем, обретает цвет и раскрывается, так и ее глаза открылись для любви; следовательно, теперь в ней было определенное очарование, которого раньше ей недоставало, и от нее исходило сильное опьяняющее влечение, подобное теплым лучам солнца или аромату розы.
  Збышко чувствовал это, но не мог объяснить себе. Он даже забыл, что за столом надо прислуживать. Он не видел, что придворные смеялись над ним и Данусей. Не заметил он и лица сэра де Лорша, выражавшего крайнее изумление, и жадных глаз старосты из Щитно, который постоянно поглядывал на Данусю. Он проснулся только тогда , когда
  снова зазвучали трубы, извещая, что пришло время отправляться в пустыню, и когда принцесса Анна Данута, повернувшись к нему, сказала:
  - Ты пойдешь с нами; тогда у тебя будет возможность поговорить с Данусей о своей любви.
  Сказав это, она вышла вместе с Данусей переодеться для верховой прогулки. Збышко бросился во двор, где стояли покрытые инеем лошади. Большой толпы больше не было, потому что люди, в обязанности которых входило загонять зверей, уже ушли в пустыню с сетями. Костры были погашены; день был ясный, но холодный. Вскоре появился князь и сел на коня; за ним следовал слуга с арбалетом и копьем, таким длинным и тяжелым, что очень немногие могли с ним обращаться; но князь пользовался им очень легко, потому что, как и другие мазовецкие пясты, он был очень силен. В этой семье были даже женщины, настолько сильные, что могли перекатывать между пальцами железные топоры[98].
  Принца также сопровождали двое мужчин, готовых помочь ему в любой чрезвычайной ситуации: они были выбраны из числа землевладельцев провинций Варшава и Цеханов; плечи у них были как стволы дубов. Сэр де Лорш с изумлением уставился на них.
  Тем временем вышли принцесса и Дануся; на обеих были капюшоны из шкурок белых куниц. Эта достойная дочь Кейстута умела вышивать луком лучше, чем иголкой, поэтому ее слуги носили арбалет у нее за спиной. Збышко, опустившись на колени в снег, протянул
  ладонь его руки, на которую принцесса оперлась, садясь на лошадь; затем он посадил Данусю в седло, и все они тронулись в путь. Свита растянулась в длинную колонну, повернула направо от особняка, а затем начала медленно въезжать в лес.
  Тогда княгиня повернулась к Збышку и сказала:
  “ Почему ты молчишь? Поговори с ней.
  Ободренный этим, Збышко еще некоторое время молчал, но после довольно долгого молчания сказал:
  “Дануська!”
  - Что, Збышку? - спросил я.
  “Я люблю тебя!”
  Здесь он снова остановился, подыскивая слова, которые не мог найти; хотя он преклонил колени перед девушкой, как иноземный рыцарь, и всячески выказывал ей свое уважение, все же он не мог выразить свою любовь словами.
  Поэтому он сказал:
  “Моя любовь к тебе так велика, что у меня перехватывает дыхание”.
  “ Я тоже люблю тебя, Збышку! ” поспешно сказала она.
  “ Привет, моя дорогая! привет, моя милая девочка! ” воскликнул Збышко. “Эй!” Затем он замолчал, полный блаженного волнения; но добросердечная и любопытная принцесса снова помогла им.
  “Скажи ей, - попросила она, - как тебе было одиноко без нее, и, когда мы придем в чащу, ты можешь поцеловать ее; это будет лучшим доказательством твоей любви”.
  Поэтому он начал рассказывать, как ему было одиноко без нее в Богданце, пока заботился о Мацько и ходил в гости к соседям. Но хитрец ни словом не обмолвился о Ягенке. Когда показались первые заросли
  отделив их от придворных и гостей, он наклонился к ней и поцеловал.
  Зимой на кустах орешника нет листьев, поэтому Гуго фон Данвельд и сэр де Лорш видели, как он поцеловал девушку; некоторые придворные тоже видели его и начали говорить между собой:
  “ Он поцеловал ее в присутствии принцессы! Леди, несомненно, скоро подготовит для них свадьбу.
  - Он смелый мальчик, но кровь Юранда тоже теплая!
  “ Они из кремня и огнеупорной стали, хотя девушка выглядит такой тихой.
  Не бойся, от них посыплются искры!”
  Так они разговаривали и смеялись, но староста Щитно повернул свое злое лицо к сэру де Лоршу и спросил:
  “Сэр, хотели бы вы, чтобы какой-нибудь Мерлин своей магической силой превратил вас в этого рыцаря?"[99]
  “ Не могли бы вы, сэр? ” спросил де Лорш.
  В ответ на это рыцарь Креста, который, очевидно, был преисполнен ревности, нетерпеливо натянул поводья своего коня и воскликнул:
  -Клянусь моей душой!
  Но в этот момент к нему вернулось самообладание, и, склонив голову, он сказал:
  “ Я монах и дал обет целомудрия.
  Он быстро взглянул на Лотарингца, опасаясь, что заметит улыбку на его лице, потому что в этом отношении у Ордена была плохая репутация среди людей; а из всех монахов у Гуго фон Данвельда была худшая. Несколькими годами ранее он был заместителем судебного пристава Самбии. Их было так много
  там на него были поданы жалобы, что, несмотря на терпимость, с которой Орден относился к подобным случаям в Мариенбурге, великий магистр был вынужден сместить его и назначить старостой гарнизона в Щитно.
  Позже его послали ко двору принца с каким-то секретным поручением, и, увидев прекрасную Юрандовну, он воспылал к ней неистовой страстью, которой не могла противостоять даже крайняя молодость Данусии. Но Данвельд знал также, к какой семье принадлежала девушка, и имя Юранда было связано в его памяти с болезненным воспоминанием.
  Де Лорш начал расспрашивать его:
  - Сэр, вы назвали эту красивую девушку дочерью дьявола; почему вы ее так назвали?
  Данвельд начал рассказывать историю Злоторыи: как во время восстановления замка они захватили принца со двором в плен и как во время той битвы погибла мать Юрандовны; как с тех пор Юранд отомстил за себя всем рыцарям Креста. Ненависть Данвельда была очевидна во время повествования, потому что у него также были какие-то личные причины ненавидеть Юранда.
  За два года до этого, во время стычки, он встретил Юранда; но один только вид этого ужасного “спыховского вепря” впервые в жизни так напугал его, что он бросил двух своих родственников и свиту и бежал в Щитно.
  За этот трусливый поступок великий маршал Ордена возбудил против него рыцарский иск; он поклялся, что его лошадь стала неуправляемой и унесла его с поля боя; но этот инцидент закрыл ему путь ко всем
  более высокие позиции в Ордене. Конечно, Данвельд ничего не сказал сэру де Лоршу об этом происшествии, но вместо этого он так горько жаловался на зверства Юранда и дерзость всего польского народа, что Лотарингец не мог понять всего, что он говорил, и сказал:
  - Но мы находимся в стране мазуров, а не поляков.
  “ Это независимое княжество, но та же нация, - ответил староста. - они испытывают ту же ненависть к ордену. Пусть Бог позволит немецким мечам истребить всю эту расу!”
  “Вы правы, сударь; я никогда не слышал даже среди язычников о таком незаконном деянии, как строительство замка на чужой земле, которое пытался совершить этот принц”, - сказал де Лорш.
  “ Он построил замок против нас, но Злотория расположена на его земле, а не на нашей.
  “Тогда слава Христу, что он даровал вам победу! Каков был результат войны?”
  - Значит, войны не было?
  - В чем заключался смысл вашей победы при Злоторже?
  “Бог благоволил к нам; у принца не было с собой армии, только его двор и женщины.
  Тут де Лорш с изумлением посмотрел на рыцаря Креста.
  “ Что? В мирное время вы напали на женщин и принца, который строил замок на своей земле?
  “Во славу Ордена и христианского мира”.
  - И этот ужасный рыцарь хочет отомстить только за смерть своей молодой жены, убитой вами в мирное время?
  “Всякий, кто поднимает руку на рыцаря Креста, является сыном тьмы”.
  Услышав это, сэр де Лорш задумался; но у него не было времени ответить Данвелду, потому что они подъехали к большой, заснеженной поляне в лесу, на которой принц и его придворные спешились.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА V.
  Лесники под руководством старшего егеря выстроили охотников в длинный ряд на опушке леса таким образом, чтобы, будучи скрытыми, они смотрели на поляну. По двум сторонам поляны были натянуты сети, а за ними стояли люди, в чьи обязанности входило поворачивать зверей лицом к охотникам или убивать их копьями, если они запутывались в сетях. Многие курпи были посланы выгнать все живое из глубины леса на поляну. Позади охотников была натянута еще одна сеть; если животное пройдет мимо ряда охотников, оно запутается в ней и легко погибнет.
  Принц стоял посередине небольшого оврага, который тянулся по всей ширине поляны. Главный егерь, Мрокота из Мокаржева, выбрал это место для принца, потому что знал, что через это ущелье пройдут самые крупные звери. У принца был арбалет, а рядом с ним, прислоненное к дереву, лежало тяжелое копье; немного позади него стояли два гигантских “защитника” с топорами на плечах и держали арбалеты наготове, чтобы передать их принцу. Принцесса и Юрандовна не спешились, потому что принц не позволил им этого сделать из-за опасности, исходящей от урусов и бизонов; легче было спастись от ярости этих свирепых зверей верхом, чем пешком. Де Лорш, хотя и был приглашен принцем занять место по правую руку от него, попросил разрешения остаться с дамами для их защиты. Збышко воткнул свое копье в снег, выставил
  закинув арбалет за спину, он стоял рядом с лошадью Дануси, что-то шепча ей и иногда целуя. Он успокоился только тогда, когда Мрокота из Мокаржева, который в лесу ругал даже самого принца, приказал ему замолчать.
  Тем временем далеко в глубине дикой местности раздались звуки рогов курпи, и с поляны ответили громкие звуки кшивулы[100]; затем наступила совершенная тишина. Время от времени в верхушках сосен слышалась трескотня белок. Охотники смотрели на заснеженную поляну, где только ветер шевелил кусты, и спрашивали себя, какие животные появятся первыми. Они ожидали изобилия дичи, потому что пустыня кишела уру, бизонами и кабанами. Курпи выкурили нескольких медведей, которые бродили в зарослях, злые, голодные и настороженные.
  Но охотникам пришлось долго ждать, потому что люди, гнавшие животных к поляне, заняли очень большое пространство леса, и поэтому они были так далеко, что охотники даже не слышали лая собак, которых спустили с поводков сразу после того, как прозвучали рога.
  Через некоторое время на опушке леса появилось несколько волков, но, заметив людей, они снова нырнули в лес, очевидно, ища другой проход. Затем несколько кабанов, выбравшись из дикой местности, длинной черной вереницей побежали по заснеженному пространству, глядя со стороны
  издалека похожи на домашних свиней. Они остановились и прислушались — повернулись и снова прислушались: повернули к сетям, но, почуяв людей, направились в сторону охотников, фыркая и приближаясь все осторожнее; наконец раздался лязг железных рукоятей арбалетов, лязг болтов, а затем на белом снегу показалась первая кровь.
  Затем раздался ужасный визг, и вся стая рассеялась, словно пораженная ударом молнии; некоторые из них слепо бросились прямо вперед, другие побежали к сетям, в то время как третьи побежали среди других животных, которыми вскоре была покрыта поляна. Отчетливо слышались звуки рогов, смешивавшиеся с воем собак и суетой людей, доносившихся из глубины леса. Лесные звери, загнанные охотниками, вскоре заполнили поляну. Ничего подобного невозможно было увидеть ни в зарубежных странах, ни даже в других польских губерниях; нигде больше не было такой дикой местности, как в Мазовецке. Рыцари Креста, хотя они и посетили Литву, где напали бизоны[101] и внесли смятение в армию, были очень удивлены огромным количеством зверей, и сэр де Лорш был поражен больше, чем они. Он увидел перед собой стада желтых оленей и лосей с тяжелыми рогами, смешавшихся вместе и бегущих по поляне, ослепленных страхом и тщетно ищущих безопасный проход. Принцесса, в которой заиграла кровь Кейстута, видя это, пускала стрелу за стрелой, крича от радости, когда олень или лось, пораженный, вставал на дыбы, а затем тяжело падал, вспахивая ногами снег. Некоторые фрейлины тоже стреляли, потому что все были полны энтузиазма к этому виду спорта. Один Збышко не думал об охоте; но, опершись локтями о колени Дануси и положив голову на ладони своих рук, он смотрел ей в глаза, а она, улыбаясь и краснея, пыталась закрыть ему веки пальцами, как будто не могла выносить таких взглядов.
  Внимание сира де Лорша привлек огромный медведь, серый на спине и плечах, который неожиданно выскочил из чащи рядом с охотниками. Принц выстрелил в него из своего арбалета, а затем бросился вперед со своим кабаньим копьем; когда животное, страшно взревев, встало на дыбы, он пронзил его своим копьем в присутствии всего двора так ловко и так быстро, что ни одному из “защитников” не понадобилось пускать в ход свой топор. Молодой Лотарингец сомневался, что мало кто из других лордов, при дворах которых он побывал во время своих путешествий, осмелился бы развлекаться подобным образом, и верил, что Ордену придется немало потрудиться, чтобы завоевать таких принцев и таких людей. Позже он видел, как другие охотники протыкали таким же образом многих кабанов, гораздо более крупных и свирепых, чем те, что водятся в лесах Нижнего Лотарингена или в дикой местности Германии. Таких опытных охотников и людей, столь уверенных в своей силе, сэр де Лорш никогда прежде не видел; будучи человеком опытным, он заключил, что эти люди, живущие в бескрайних лесах, с детства привыкли пользоваться арбалетом и копьем; следовательно, они были очень ловки в обращении с ними.
  Наконец лесная поляна была покрыта трупами множества различных видов животных; но охота на этом не закончилась. На самом деле приближался самый интересный и в то же время самый опасный момент, потому что охотники встретили стадо урусов и бизонов. Бородатые быки, шедшие впереди стада, держа головы у земли, часто останавливались, словно прикидывая, откуда атаковать. Из их огромных легких вырывался приглушенный рев, похожий на раскаты грома, а из их ноздрей валил пот; копая снег передними лапами, они, казалось,
  наблюдайте за врагом их налитыми кровью глазами, спрятанными под гривами. Затем охотники закричали, и за их криками последовали такие же крики со всех сторон; зазвучали рожки и флейты; дикая местность содрогнулась от самых отдаленных ее уголков; тем временем собаки Курпи с оглушительным шумом выбежали на поляну. Появление собак привело в ярость самок стада, которые сопровождали своих детенышей. Стадо, которое до этого момента шло пешком, теперь в бешеной спешке рассыпалось по всей поляне.
  Один из бизонов, огромный старый желтый бык, бросился к стоявшим сбоку егерям, затем, увидев в кустах лошадей, остановился и, взревев, начал вспахивать землю рогами, словно подстрекая себя к драке.
  Увидев это, мужчины начали кричать еще громче, но среди охотников послышались испуганные голоса, восклицавшие: “Принцесса! Принцесса! Спасите принцессу!” Збышко схватил свое копье, которое было воткнуто в землю позади него, и бросился к опушке леса; за ним последовали несколько литвинов, готовых умереть, защищая дочь Кейстута; но вдруг арбалет в руках дамы скрипнул, свистнула стрела и, пройдя над головой животного, поразила его в шею.
  - Он ранен! - воскликнула принцесса. - он не убежит.
  Но внезапно, издав такой ужасный рев, что испуганные лошади встали на дыбы, бизон бросился прямо на даму; в тот же миг с не меньшей стремительностью сэр де Лорш выскочил из-под деревьев и, опираясь на
  его конь, выставив копье, как на рыцарском турнире, атаковал животное.
  Те, кто был поблизости, в одно мгновение увидели, как копье вонзилось в шею животного, тут же согнулось, как лук, и разлетелось на мелкие кусочки; затем огромная рогатая голова полностью исчезла под брюхом лошади сира де Лорша, а всадника подбросило в воздух.
  Из леса на помощь чужеземному рыцарю бросились егеря. Збышко, который больше всего заботился о безопасности принцессы и Дануси, подоспел первым и вонзил свое копье зубру под лопатку. Он нанес удар с такой силой, что копье от внезапного поворота бизона сломалось в его руках, а сам он упал лицом на землю. “Он мертв! Он мертв!”
  - закричали мазуры, бросившиеся ему на помощь. Голова быка накрыла Збышко и прижала его к земле. Подоспели двое могучих “защитников” князя, но они опоздали; к счастью, чех Хлава, данный Збышко Ягенкой, опередил их и, схватив обеими руками свой широкий топор, перерубил изогнутую шею бизона возле рогов.
  Удар был такой силы, что животное упало, словно пораженное ударом молнии, с головой, почти оторванной от шеи; это огромное тело упало сверху на Збышко. Оба “защитника” быстро отвели его в сторону. Принцесса и Дануся, спешившись, подошли к раненому юноше.
  Збышко, бледный, покрытый своей собственной кровью и кровью животного, попытался подняться, но пошатнулся, упал на колени и, опираясь на руки, смог произнести только одно слово:
  “Дануська”.
  Затем изо рта у него хлынула кровь. Дануся схватила его за плечи, но, не в силах удержать, начала звать на помощь. Егеря растирали его снегом и вливали ему в рот вино; наконец главный егерь Мрокота из Мокаржева приказал им положить его на мантию и остановить кровь мягкой древесной мякотью.
  “ Он будет жить, если у него не сломаны ребра и позвоночник, ” сказал он, поворачиваясь к принцессе. Тем временем несколько придворных дам с помощью других охотников ухаживали за сэром де Лоршем. Они перевернули его, ища в его доспехах дыры или вмятины, оставленные рогами быка; но, кроме следов снега, попавшего между стыками железных пластин, они ничего не смогли найти. Урус отомстил за себя, особенно за лошадь, которая лежала мертвой рядом с рыцарем; что касается сира де Лорша, то он не был серьезно ранен. Он потерял сознание, и его правая рука была вывихнута.
  Когда с него сняли шлем и влили немного вина в рот, он открыл глаза и, увидев скорбные лица двух хорошеньких молодых леди, склонившихся над ним, сказал по-немецки:
  “Я уверен, что я уже в раю, и ангелы окружают меня”.
  Дамы не поняли, что он сказал; но, обрадовавшись, что он открыл глаза и заговорил, они улыбнулись и с помощью егерей подняли его с земли; почувствовав боль в правой руке, он застонал и оперся левой на плечо одного из “ангелов”; некоторое время он стоял неподвижно, боясь сделать шаг, потому что чувствовал слабость. Затем он огляделся и увидел желтое тело уруса, он также увидел Данусю, заламывающую руки, и Збышко, лежащего на каминной полке.
  “Это тот рыцарь, который бросился мне на помощь?” спросил он. “Он жив?”
  “Он очень серьезно ранен”, - ответил придворный, говоривший по-немецки.
  “С этого времени я буду сражаться не с ним, а за него!” - сказал Лотарингец.
  В это время князь, находившийся рядом со Збышком, подошел к сэру де Лоршу и начал хвалить его за то, что он защитил принцессу и других
  дамам и, возможно, спас им жизни своим смелым поступком, за который, помимо рыцарской награды, он будет известен не только тогда, но и во всех будущих поколениях.
  “В эти изнеженные времена, - сказал он, - по миру путешествует мало настоящих рыцарей; поэтому прошу вас, будьте моим гостем как можно дольше или, если сможете, навсегда останьтесь в Мазовце, где вы уже завоевали мое расположение и честными делами легко завоюете любовь народа”.
  Сердце сэра де Лорша наполнилось радостью, когда он услышал слова принца и понял, что совершил такой знаменитый рыцарский подвиг и заслужил такую похвалу в этих отдаленных польских землях, о которых на Востоке рассказывали так много странных вещей. Он знал, что рыцарь, который мог бы рассказать при бургундском дворе или при дворе Брабанта, что во время охоты он спас жизнь мазовецкой принцессе, навсегда прославится.
  Збышко пришел в сознание и улыбнулся Данусе; затем он снова потерял сознание.
  Охотники, видя, что его руки сжаты, а рот остается открытым, говорили друг другу, что он не выживет; но более опытный Курпи, среди которых многие носили на себе следы медвежьих лап, бивней кабана или рогов уруса, утверждал, что рог уруса проскользнул между ребер рыцаря, что, возможно, одно или два его ребра были сломаны, но позвоночник - нет, потому что если бы это было так, он не смог бы подняться. Они также указали, что Збышко попал в сугроб и это спасло его,
  потому что из-за мягкости животное, надавливая на него своими рогами, не могло полностью раздавить ни грудь, ни позвоночник.
  К сожалению, врача принца, ксендза Вышониека из Дзеванны, не было с охотничьим отрядом, он был занят в замке приготовлением вафель.
  [102] Чех немедленно бросился приводить его, а тем временем Курпи отнес Збышко в особняк князя. Кавалер Креста Гуго фон Данвельд помог Данусе сесть на лошадь, а затем, ехав рядом с ней и внимательно следя за людьми, которые несли Збышко, сказал по-польски приглушенным голосом, так, чтобы его слышала только она:
  “В Щитно у меня есть чудесный бальзам, который я получил от отшельника, живущего в Герцинском лесу; я могу привезти его вам через три дня”.
  “Бог вознаградит тебя”, - ответила Дануся.
  “Бог записывает каждое благотворительное деяние; но вознаградите ли вы и меня?”
  “Какую награду я могу тебе дать?”
  Подошел Кржижак и, очевидно, хотел сказать что-то еще, но заколебался; через некоторое время он сказал:
  “В Ордене, помимо братьев, есть еще и сестры. Один из них принесет целебный бальзам, и тогда я расскажу о награде”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VI.
  Ксендз Вышониек перевязал раны Збышко и заявил, что сломано только одно ребро; но в первый день он не мог утверждать, что больной будет жить, потому что не мог установить, было ли повреждено сердце или нет. К утру сэру де Лоршу стало так плохо, что ему пришлось лечь в постель, и на следующий день он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой без сильной боли во всех костях. Принцесса Дануся и некоторые другие придворные дамы ухаживали за больными мужчинами и готовили для них, согласно рецептам ксендза Вышониека, различные мази и зелья. Но Збышко был очень тяжело ранен, и время от времени у него изо рта хлестала кровь, и это очень встревожило ксендза Вышониека. Однако он был в сознании и на второй день, хотя и очень слаб, узнав от Дануси, кому он обязан своей жизнью, позвонил Клаве, чтобы поблагодарить и вознаградить его. Он вспомнил, что получил чешский от Ягенки и что, если бы не ее доброе сердце, он бы погиб. Он боялся, что никогда не сможет отплатить этой добросердечной девушке за ее доброту, а только станет причиной ее горя.
  “Я поклялась моей панинке, ” сказала Хлава, “ честью влодыки, что буду защищать тебя; поэтому я сделаю это без всякой награды. Ты в долгу перед ней своей жизнью.
  Збышко не ответил, но начал тяжело дышать; чех некоторое время молчал, потом сказал:
  “ Если ты хочешь, чтобы я поспешил в Богданец, я поеду. Возможно, вы будете рады увидеть старого лорда, потому что одному Богу известно, поправитесь ли вы”.
  - А что говорит ксендз Вышониек? - спросил Збышко.
  “Ксиондз Вышониек говорит, что он узнает, когда наступит новолуние.
  До новолуния осталось четыре дня.
  “ Эй! тогда тебе не нужно ехать в Богданец, потому что я либо умру, либо поправлюсь до того, как мой дядя приедет”.
  “Не могли бы вы отправить письмо Богданцу? Сандерус напишет письмо. Тогда они узнают о вас и отслужат мессу в вашу честь”.
  “ Дай мне сейчас отдохнуть, потому что я очень болен. Если я умру, ты вернешься в Згожелице и расскажешь, как все произошло; тогда они смогут отслужить мессу.
  Я полагаю, они похоронят меня здесь или в Цеханове”.
  “Я думаю, они похоронят тебя в Цеханове или в Пшасныше, потому что только курпи хоронят в лесу, и волки воют над их могилами. Я слышал, что принц намерен вернуться со двором в Цеханов через два дня, а затем в Варшаву.
  - Они не оставили бы меня здесь одного, - ответил Збышко.
  Он угадал правильно, потому что в тот же день княгиня попросила разрешения князя остаться в доме в глуши, с Данусей и фрейлинами, а также с ксендзом Вышониеком, который был против того, чтобы везти Збышко в Пшасныш. По прошествии двух дней сэру де Лоршу стало лучше, и он смог встать с постели; но, узнав, что дамы намерены остаться, он тоже остался, чтобы сопровождать их в путешествии и защищать на случай, если на них нападут “сарацины”. Откуда
  “Сарацины” могли прийти, Лотарингец не знал. Это правда, что люди на Востоке привыкли так называть литвинов; но с их стороны никакая опасность не могла угрожать дочери Кейстута, сестре Витольда и двоюродной сестре могущественного “краковского короля” Ягайло. Но сэр де Лорш так долго был среди рыцарей Креста, что, несмотря на все, что у него было
  услышав в Мазовце о крещении Литвы и о соединении двух корон на голове одного правителя, он не мог поверить, что от литвинов можно ожидать чего-то хорошего. Таким образом, рыцари Креста заставили его поверить, и он еще не совсем утратил веру в их слова.
  Тем временем произошел инцидент, который бросил тень на князя Януша и его гостей. Однажды, перед отъездом двора, брат Годфрид и брат Ротгер, оставшиеся в Цеханове, приехали в сопровождении сэра де Фурси, который был вестником плохих новостей для рыцарей Креста. При дворе старосты Кшижацких в Любове было несколько иностранных гостей; это были сэр де Фурси, а также герр фон Бергов и герр Майнегер, оба принадлежали к семьям, оказавшим большие услуги Ордену. Они, наслушавшись историй о Юранде из Спыхова, решили вывести знаменитого воина в открытое поле и лично убедиться, действительно ли он так ужасен, как его изображают.
  Староста воспротивился этому плану, сославшись на то, что между орденом и Мазовецкими князьями заключен мир; но в конце концов, возможно, надеясь таким образом избавиться от своего ужасного соседа, не только потворствовал экспедиции, но даже предоставил вооруженных кнехтов. Рыцари послали вызов Юранду, который немедленно принял его при условии, что они отошлют солдат и что трое из них будут сражаться вместе с ним и двумя его товарищами на границах Слонска и Спыхова. Но когда они отказались отослать кнехтов или удалиться с земель, принадлежащих Спыхову, он внезапно напал на них, истребил кнехтов, страшно пронзил герра Майнегера копьем, взял герра фон Бергова в плен и заключил его в спыховскую темницу. Де Фурси удалось спастись одному, и после трехдневных блужданий по Мазовецким лесам, узнав от каких-то поджигателей смолы, что в Цеханове есть несколько братьев Ордена, ему удалось добраться до них. Он и братья из
  Орден подал жалобу принцу и потребовал наказания Юранда и распоряжения об освобождении господина фон Бергова.
  Эта новость нарушила хорошее взаимопонимание между принцем и его гостями, потому что не только два вновь прибывших брата, но и Гуго фон Данвельд и Зигфрид фон Леве начали умолять принца восстановить справедливость в Ордене, освободить границы от грабителя и наказать его раз и навсегда за все его проступки. Гуго фон Данвельд, имея свою собственную обиду на Юранда, воспоминание о которой жгло его стыдом и горем, почти угрожающе требовал отмщения.
  “Жалоба будет подана великому магистру, - сказал он, - и если мы не сможем добиться справедливости от вашей светлости, он добьется ее сам, даже если вся Мазовия будет помогать этому разбойнику”.
  Но принц, хотя и был от природы добродушен, рассердился и сказал:
  “ О какой справедливости ты просишь? Если бы Юранд напал на тебя первым, я бы наверняка наказал его. Но твой народ первым начал военные действия. Ваш староста разрешил кнехтам отправиться в этот поход. Юранд только принял вызов и попросил отослать солдат. Должен ли я наказать его за это? Ты напал на этого ужасного человека, которого все боятся, и добровольно навлек беду на
  вы сами — чего же вы тогда хотите? Должен ли я приказать ему не защищаться, когда вам заблагорассудится напасть на него?”
  “На него напал не Орден, а его гости, иностранные рыцари”,
  - ответил Хьюго.
  - Орден несет ответственность за своих гостей, а потом там были кнехты из Любовского гарнизона.
  - Мог ли староста допустить, чтобы его гостей зарезали?
  Тут принц повернулся к Зигфриду и сказал:
  “Ты должен быть осторожен, чтобы твоими уловками не оскорбить Бога”.
  Но суровый Зигфрид ответил:
  “Наследник фон Бергов должен быть освобожден из плена, потому что мужчины из его семьи были высокопоставленными лицами Ордена и оказали важные услуги Кресту”.
  “И смерть Майнегера должна быть отомщена”, - добавил Хуго фон Данвельд.
  После этого принц встал и угрожающе направился к немцам; но через некоторое время, очевидно, вспомнив, что они его гости, он сдержал свой гнев, положил руку на плечо Зигфрида и сказал:
  “Послушай: ты носишь крест на своей мантии, поэтому отвечай по совести — на этом кресте! Прав был Юранд или нет?
  - Господин фон Бергов должен быть освобожден из тюрьмы, - ответил Зигфрид фон Леве.
  На мгновение воцарилось молчание, затем принц сказал:
  “Боже, дай мне терпения!”
  Зигфрид резко продолжил, его слова резали, как меч:
  “Зло, которое было причинено нам в лице наших гостей, - это лишь еще один повод для жалоб. Со времени основания Ордена ни в Палестине, ни в Седмиогроде, [103] ни среди языческой Литвы ни один человек не причинил нам такого зла, как этот разбойник из Спыхова. Ваше высочество!
  мы просим справедливости и отмщения не за одно зло, а за тысячи; не за кровь, пролитую однажды, а за годы таких деяний, за которые огонь с небес должен сжечь это гнездо зла и жестокости. Чьи стоны взывают к Богу об отмщении? Наши! Чьи слезы? Наши! Мы жаловались напрасно. Справедливость так и не была дарована нам!”
  Услышав это, князь Януш начал кивать головой и сказал:
  “ Эй! раньше кшижаков гостеприимно принимали в Спыхове, и Юранд не был вашим врагом, пока его дорогая жена не умерла на вашей веревке; а сколько раз вы нападали на него первыми, желая убить, как в этом последнем случае, потому что он бросил вызов вашим рыцарям и победил их? Сколько раз вы посылали за ним убийц или стреляли в него из арбалета из леса? Он напал на вас, это правда, потому что в нем горит жажда мести; но разве вы не нападали на мирных людей в Мазовце? Разве вы не забирали их стада, не сжигали их дома и не убивали мужчин, женщин и детей? И когда я пожаловался великому магистру, он прислал мне это
  ответ из Мариенбурга: ‘Обычное нарушение границ’, Оставьте меня в покое! Разве не вы захватили меня в плен, когда я был без оружия, в мирное время, на своей собственной земле? Если бы не ваш страх перед могущественным королем Краковски, возможно, мне до сих пор пришлось бы стонать в плену. Кто должен жаловаться? Такой благодарностью вы отплатили мне, принадлежавшему к семье ваших благодетелей. Позвольте мне быть в мире; не вы имеете право говорить о справедливости!”
  Услышав это, рыцари Креста нетерпеливо переглянулись, разгневанные тем, что принц упомянул о происшествии в Злотории в присутствии сэра де Фурси; поэтому Гуго фон Данвельд, желая закончить разговор об этом, сказал:
  “Это была ошибка, ваше высочество, и мы исправили ее не из-за страха перед королем Краковским, а ради справедливости; а что касается шалостей на границах, великий магистр не может нести ответственности, потому что на каждой границе есть беспокойные духи”.
  “ Значит, ты сам это говоришь и все же требуешь наказания Юранда. Чего же ты тогда хочешь?
  “Правосудие и кара!”
  Принц сжал костлявые кулаки и повторил:
  “Боже, дай мне терпения!”
  “Ваше Королевское величество также должно помнить, - сказал далее Данвельд, - что наши распутники причиняют зло только мирянам, которые не принадлежат к немецкой расе, но ваши люди поднимают руку на немецкий порядок и по этой причине оскорбляют Самого нашего Спасителя”.
  “Послушай!” - сказал принц. “Не говори о Боге; ты не сможешь обмануть Его!”
  Затем, положив руки Кшижаку на плечи, он встряхнул его так сильно, что напугал. Он немедленно смягчился и мягко сказал:
  - Если это правда, что наши гости первыми напали на Юранда и не отослали солдат, я не стану его винить; но действительно ли Юранд принял вызов?
  Сказав это, он посмотрел на сэра де Фурси, подмигивая ему, как бы отрицая это; но тот, не желая лгать, ответил:
  - Он попросил нас отослать наших солдат и сражаться втроем на троих.
  - Вы уверены в этом?
  “ Клянусь честью! Мы с герром фон Берговым договорились, но Майнегер не согласился.
  Тут принц прервал его:
  “Starosta from Szczytno! ты лучше, чем кто-либо другой, знаешь, что Юранд не пропустил бы ни одного испытания.
  Затем он повернулся ко всем присутствующим и сказал:
  “ Если кто-нибудь из вас вызовет Юранда на поединок верхом или пешим, я даю свое разрешение. Если он будет взят в плен или убит, то герр фон Бергов будет освобожден без уплаты какого-либо выкупа. Не просите меня больше ни о чем, потому что я этого не дам”.
  После этих слов воцарилось глубокое молчание. Гуго фон Данвельд, Зигфрид фон Леве, брат Ротгер и брат Годфрид, хотя и были храбры, слишком хорошо знали ужасного лорда Спыхова, чтобы осмелиться бросить ему вызов не на жизнь, а на смерть. Только иностранец из далекой страны, такой как де Лорш или де Фурси, мог бы это сделать; но де Лорш не присутствовал при разговоре, а сэр де Фурси все еще был слишком напуган.
  - Я видел его однажды, - пробормотал он, - и больше не желаю его видеть.
  Zygfried von Löve said:
  “Монахам запрещено сражаться один на один, кроме как по специальному разрешению великого магистра и великого маршала; но я не прошу
  прошу разрешения на поединок, но прошу освободить фон Бергова и наказать смертью Юранда”.
  “Не вы устанавливаете законы в этой стране”.
  “ Наш великий магистр будет знать, как вершить правосудие.
  - Ваш великий магистр не имеет никакого отношения к Мазовце!
  “Император и весь немецкий народ помогут ему”.
  - Король Польши поможет мне, а он могущественнее германского императора.
  - Желает ли ваше высочество войны с Орденом?
  “Если бы я хотел войны, я бы не ждал, пока вы придете в Мазовецк, а пошел бы вам навстречу; вам не нужно угрожать мне, потому что я вас не боюсь”.
  - Что мне сказать великому магистру?
  “ Он ни о чем тебя не спрашивал. Говори ему, что тебе заблагорассудится.
  - Тогда мы отомстим за себя.
  Вслед за этим принц вытянул руку и начал трясти пальцем у самого лица Кшижака.
  “ Молчи! ” сердито сказал он. “ Молчи! Я разрешил тебе бросить вызов Юранду; но если ты осмелишься вторгнуться в эту страну с армией Ордена, тогда я нападу на тебя, и ты останешься здесь не как гость, а как пленник.
  Очевидно, его терпение окончательно лопнуло, потому что он яростно швырнул кепку на стол и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Рыцари Креста побледнели, и сэр де Фурси искоса посмотрел на них.
  “Что теперь будет?” - спросил брат Ротгер, который первым нарушил молчание.
  Гуго фон Данвельд повернулся к сэру де Фурси и, угрожая ему кулаками, сказал:
  - Почему ты сказал ему, что напал на Юранда?
  “Потому что это правда!”
  - Тебе следовало солгать.
  - Я пришел сюда сражаться, а не лгать.
  - Что ж, ты действительно хорошо сражался!
  “ А ты! разве ты не убежал от Юранда из Спыхова?
  “Pax!” said von Löve. - Этот рыцарь - гость Ордена.
  “Неважно, что он сказал”, - добавил брат Годфрид. “Они не стали бы наказывать Юранда без суда, а в суде правда вышла бы наружу”.
  “ Что теперь будем делать? ” повторил брат Ротгир.
  На мгновение воцарилось молчание; затем заговорил крепкий и злобный Зигфрид фон Леве:
  “ Мы должны раз и навсегда покончить с этой чертовой собакой! - сказал он. “ Герра фон Бергова нужно освободить от оков. Мы соберем гарнизоны из Щитно, Инсбурка и Любовы; мы созовем челминскую знать и нападем на Юранда. Пришло время рассчитаться с ним!”
  - Мы не можем сделать это без разрешения великого магистра.
  “Если мы добьемся успеха, великий магистр будет доволен!” - сказал брат Годфрид.
  “ А если у нас ничего не получится? Если принц выступит против нас?
  - Он не сделает этого, если между ним и Орденом будет мир.
  “Существует мир, но мы собираемся его нарушить. Наших гарнизонов будет недостаточно для борьбы с мазурами”.
  - Тогда великий магистр поможет нам, и начнется война.
  Данвельд снова нахмурился и задумался.
  “ Нет! нет! - сказал он через некоторое время. “ Если мы добьемся успеха, великий магистр будет доволен. К принцу будут отправлены послы, состоятся переговоры, и мы останемся безнаказанными. Но в случае поражения Орден не заступится за нас и не объявит войну. Для этого необходим другой великий магистр. Польский король стоит за принцем, и великий магистр не станет с ним ссориться”.
  - Но мы захватили Добжинскую губернию; очевидно, что мы не боимся Кракова.
  “ Был какой-то предлог — Опольчик. Мы взяли его, по-видимому, в залог, а потом... - Тут он огляделся и тихо сказал:
  “Я слышал в Мариенбурге, что, если они будут угрожать нам войной, мы вернем провинцию”.
  “ Ах! ” сказал брат Ротгир. - если бы с нами был Марквард Зальцбах или Шомберг, который убил щенков Витольда, он нашел бы какое-нибудь средство против Юранда. Витольд был королевским наместником и великим герцогом! Несмотря на это, Шомберг не был наказан. Он убил детей Витольда и остался безнаказанным! Воистину, среди нас очень не хватает людей, которые могут найти лекарство от всего”.
  Услышав это, Гуго фон Данвельд поставил локти на стол, подпер голову руками и погрузился в глубокую задумчивость. Затем его глаза заблестели, он вытер, по своему обыкновению, влажные толстые губы верхней частью руки и сказал:
  - Да будет благословен тот момент, когда ты упомянул, благочестивый брат, имя доблестного Шомберга.
  “Почему? Вы нашли лекарство?” - спросил Зигфрид фон Леве.
  “ Говори быстрее! ” воскликнул брат Годфрид.
  “ Послушай, ” сказал Гуго. - У Юранда здесь дочь, его единственное дитя, которого он очень любит.
  “ Да, так оно и есть. Мы ее знаем. Принцесса Анна Данута тоже ее любит.
  “Да. Слушай же: если ты захватишь эту девушку, Юранд отдаст за нее в качестве выкупа не только Бергова, но и всех своих пленников, себя и Спыхова!
  - Клянусь кровью святого Бонифация, пролитой в Дюшуме! - воскликнул брат Годфрид. - Все будет так, как ты говоришь!
  Затем они замолчали, словно испуганные смелостью и трудностями этого предприятия. Но через некоторое время брат Ротгер повернулся к Зигфриду фон Леве и сказал:
  “Ваши суждения и опыт равны вашей храбрости: что вы думаете об этом плане?”
  “ Я думаю, что этот вопрос заслуживает рассмотрения.
  “Потому что, - продолжал Ротгир, - эта девушка — фрейлина принцессы, и принцесса любит ее, как свою собственную дочь. Подумай, благочестивый брат, какой поднимется шум”.
  Но Гуго фон Данвельд расхохотался:
  “ Вы сами сказали, что Шомберг отравил или задушил щенков Витольда, и что с ним случилось? Они поднимут шум по поводу любого нашего поступка; но если бы мы отправили Юранда в цепях к великому магистру, то наверняка могли бы ожидать награды, а не наказания.
  “ Да, ” сказал фон Леве, “ есть хорошая возможность для нападения. Принц уезжает, и Анна Данута останется здесь наедине со своим двором.
  Однако вторжение в дом принца в мирное время - дело серьезное. Дом принца - это не Спыхов. Это будет то же самое, что произошло в Злотории! Снова жалобы на Орден пойдут ко всем королям и папе римскому; снова этот проклятый Ягелло будет угрожать нам и великому магистру; вы его знаете: он рад захватить все, что может, но он не желает войны с Ягелло. Да! будет большой переполох во всех провинциях Мазовецкой и Польской”.
  “ Тем временем кости Юранда побелеют на крюке, ” ответил брат Гуго. “ Тогда нам не нужно забирать его дочь из особняка принца.
  - Но мы не можем сделать это и из Цеханова, потому что там, кроме дворян, есть триста лучников.
  “ Нет. Но Юранд может заболеть и послать за дочерью. Тогда принцесса не помешала бы ей уйти, и если девушка потеряется по дороге, кто обвинит вас или меня и скажет нам: ”Вы захватили ее в плен!"
  “ Ба! ” нетерпеливо ответил фон Леве. - Сначала ты должен сделать так, чтобы Юранду стало плохо, а потом заставить его вызвать девушку.
  На это Хьюго торжествующе улыбнулся и ответил:
  “У меня есть ювелир, который, будучи изгнан из Мариенбурга за воровство, поселился в Щитно и умеет делать печать; у меня также есть люди, которые, хотя и являются нашими рабами, прибыли из страны Мазурских. Ты меня уже понял?
  “Я понимаю”, - крикнул брат Годфрид.
  И Ротгиер поднял руки и сказал:
  “Да благословит тебя Бог, благочестивый брат, потому что ни Марквард Зальцбах, ни
  Шомберг мог бы найти средства получше”.
  Затем он полуприкрыл глаза, как будто увидел что-то вдалеке.
  “Я вижу Юранда, - сказал он, - с веревкой на шее, стоящего у гданьских ворот в Мариенбурге, и наши кнехты бьют его ногами”.
  “ И девушка станет служанкой Ордена, ” сказал Хьюго.
  Услышав это, фон Леве обратил свой строгий взгляд на Данвельда, но тот снова вытер губы верхней частью руки и сказал:
  - А теперь в Щитно, как только сможем!
  Перед отправлением в Щитно четыре брата ордена и де Фурси отправились попрощаться с принцем и принцессой. Это было не очень дружеское прощание, но принц, не желая поступать вопреки старому
  Польский обычай, не позволявший гостям расходиться с пустыми руками, преподнес каждому брату в подарок несколько красивых мехов куницы и одну гривну серебра; они приняли подарки с большим удовольствием, заверив князя, что, будучи братьями ордена и дав торжественное обещание жить в бедности, они не оставят деньги себе, а раздадут их беднякам, которым порекомендуют молиться за здоровье, славу и будущее спасение князя.
  Мазуры посмеялись вслух над такой уверенностью, потому что они очень хорошо знали, насколько алчен Орден, и еще лучше - какими лжецами были рыцари Креста.
  В Мазовецке была популярна поговорка: “Как скунс пахнет, так и кшижак лжет”. Принц махнул рукой в ответ на такую благодарность, и после того, как они вышли, он сказал, что благодаря вмешательству рыцарей Креста человек попадет на небеса так же быстро, как ходит рыба-зоб.
  Но перед этим, прощаясь с принцессой, в тот момент, когда Зигфрид фон Леве поцеловал ей руку, Гуго фон Данвельд подошел к Данусе, положил руку ей на голову и, лаская ее, сказал:
  “Наша заповедь - воздавать добром за зло и даже любить нашего врага; поэтому я пошлю сюда сестру Ордена, и она принесет вам
  целебный бальзам”.
  “Как я могу отблагодарить вас за это?” - ответила Дануся.
  “Будь другом Ордена и монахов”.
  Де Фурси заметил этот разговор, и тем временем его поразила красота молодой девушки; поэтому, когда они ехали в Щитно, он спросил:
  - Кто эта прекрасная придворная дама, с которой вы разговаривали, прощаясь с принцессой?
  “ Дочь Юранда! ” ответил Кшижак.
  Сэр де Фурси был удивлен.
  - Тот самый, которого вы собираетесь схватить?
  “ Да. И когда мы ее поймаем, Юранд будет наш.
  “ Очевидно, все, что исходит от Юранда, не так уж плохо. Охранять такого пленника будет полезно.
  - Ты думаешь, с ней будет легче сражаться, чем с Юрандом?
  “ Я имею в виду, что думаю так же, как и ты. Отец - враг Ордена, но ты говорил дочери слова, сладкие, как мед, и, кроме того, обещал прислать ей бальзам.
  Очевидно, Гуго фон Данвельд чувствовал необходимость оправдаться перед Зигфридом фон Леве, который, хотя и не лучше других, соблюдал строгие законы Ордена и очень часто ругал других братьев.
  “ Я обещал ей бальзам, - сказал Хьюго, - для того молодого рыцаря, которого ранил бизон и с которым она помолвлена. Если они поднимут шум
  когда девушку схватят, мы скажем им, что не хотели причинять ей никакого вреда, и лучшим доказательством этого будет то, что из христианского милосердия мы послали ей лекарство”.
  “ Очень хорошо, ” сказал фон Леве. - Только мы должны послать кого-нибудь, кому можем доверять.
  Я пришлю благочестивую женщину, полностью преданную Ордену. Я прикажу ей смотреть и слушать. Когда наши люди, очевидно, посланные Юрандом, прибудут, они обнаружат, что дорога уже подготовлена.
  “Заполучить таких людей будет трудно”.
  “Нет! В нашей провинции люди говорят на одном языке. В нашем городе есть, ба! даже среди кнехтов гарнизона есть люди, которые покинули Мазовце, потому что их преследовал закон; это правда, что они воры и разбойнички; но они никого не боятся и готовы на все. Этим людям я обещаю, в случае успеха, большую награду; в случае неудачи - веревку”.
  “ Ба! А что, если они нас предадут?
  “Они не предадут нас, потому что в Мазовце каждый из них заслуживает того, чтобы его повесили. Только мы должны дать им приличную одежду, чтобы их приняли за слуг Юранда; и мы должны получить главное: письмо с печатью Юранда.
  “ Мы должны все предусмотреть, ” сказал брат Ротгер. “ Вероятно, Юранд отправится к принцу и будет оправдываться из-за последней войны. Если он будет в Цеханове, то поедет повидаться со своей дочерью. Может случиться так, что наши люди, когда они отправятся захватывать Юрандовну, вступят в контакт с самим Юрандом.
  “ Люди, которых я собираюсь выбрать, проницательны. Они будут знать, что их повесят, если они вступят в контакт с Юрандом. В их собственных интересах не встречаться с ним”.
  - Но их могут схватить.
  “Тогда мы будем отрицать и их, и письмо. Кто может доказать, что мы их отправили?
  И тогда, если не будет возмущения, не будет и протеста, и Ордену не повредит, если Мазури разрежет нескольких негодяев на куски”.
  Брат Годфрид, самый молодой из монахов, сказал:
  “Я не понимаю ни вашей политики, ни вашего страха, что может стать известно, что девушка была похищена по нашему приказу. Потому что, если она окажется в нашем распоряжении, мы будем вынуждены послать кого-нибудь к Юранду и сказать ему: ‘Твоя дочь с нами; если ты хочешь, чтобы ее освободили, отдай фон Бергова и себя в обмен на нее’. Вы не можете поступить иначе, и тогда станет известно, что мы приказали увезти девушку.
  “ Это правда! ” сказал сэр де Фурси, которому все это не понравилось.
  “Почему мы должны скрывать то, что должно выйти наружу?”
  Но Гуго фон Данвельд расхохотался и, повернувшись к брату Годфриду, спросил:
  - Как давно ты носишь белую мантию?
  “В первую неделю после дня Святой Троицы исполнится шесть лет”.
  “ Когда ты будешь носить его на шесть лет дольше, ты лучше поймешь дела Ордена. Юранд знает нас лучше, чем ты. Мы скажем ему:
  ”За вашей дочерью присматривает брат Шомберг; если вы скажете хоть слово, вспомните, что случилось с детьми Витольда!"
  -А потом?
  - Тогда фон Бергов будет свободен, и Орден также будет свободен от Юранда.
  “Нет! - воскликнул брат Ротгер. - Все спланировано так хитро, что Бог должен благословить наше предприятие”.
  “Бог благословляет все деяния, цель которых - благо Ордена”, - мрачно сказал Зигфрид фон Леве.
  Затем они поехали молча, а перед ними ехала их свита, чтобы освободить путь, потому что дорога была покрыта сильным снегом, выпавшим ночью. День был облачный, но теплый, от лошадей шел пар. Из леса в сторону деревень летели стаи ворон, наполняя воздух своим мрачным карканьем.
  Сэр де Фурси держался немного позади рыцарей Креста и ехал в глубокой задумчивости. Он был гостем Ордена в течение нескольких лет и участвовал в экспедициях против змудзов, где отличился большой храбростью. Везде его принимали так, как рыцари Креста знали, как принимают рыцарей из отдаленных стран; он очень сильно привязался к ним и, не будучи богатым, планировал вступить в их ряды. Тем временем он либо жил в Мариенбурге, либо посещал командные пункты, ища в своих путешествиях развлечений и приключений. Только что прибыв в Любов с богатым фон Берговом и услышав о Ранде, он очень захотел сразиться с человеком, на которого все смотрели с ужасом. Прибытие Майнегера, который всегда побеждал, ускорило экспедицию. Комтур Любовы предоставил людей для этого, но тем временем он так много рассказал им не только о жестокости Юранда, но и о его хитрости и предательстве, что, когда Юванд попросил их отослать солдат, они отказались это сделать, опасаясь, что в противном случае он окружит и истребит их или же схватит и посадит в спыховские темницы. Тогда Юранд, думая, что они меньше заботятся о рыцарском поединке, чем о добыче, напал на них и разбил. Де Фурси видел, как фон Бергов был сбит с ног своей лошадью; он видел Майнегера с обломком копья в теле, и он видел, как люди тщетно просили пощады. Он с большим трудом сбежал и несколько дней блуждал по лесам, где умер бы от голода или был растерзан дикими зверями, если бы случайно не добрался до Цеханова, где нашел братьев Годфрида и Ротгера. Из экспедиции он вышел с чувством унижения и стыда, с жаждой мести и тоской по Бергову, который был его дорогим другом. Поэтому он всей душой присоединился к жалобе рыцарей Креста, когда они просили наказать польского рыцаря и освободить его несчастного
  товарищ. Когда их жалоба не возымела никакого действия, в первый момент он был готов одобрить любой план мести Юранду.
  Но теперь в нем проснулись некоторые сомнения. Прислушиваясь к разговору монахов, и особенно к тому, что говорил Гуго фон Данвельд, он не мог удержаться от изумления. Это правда, что, хорошо познакомившись за последние несколько лет с рыцарями Креста, он знал, что они были не такими, какими их представляли в Германии и на Западе. Однако в Мариенбурге он знал нескольких честных рыцарей, которые часто жаловались на развращенность братьев, на их распутство и отсутствие дисциплины; де Фурси чувствовал, что они были правы, но, будучи сам распущенным и недисциплинированным, он не критиковал их за эти недостатки, особенно потому, что все рыцари Ордена искупали их храбростью. Он видел их в Вильно, сражавшихся плечом к плечу с польскими рыцарями; при взятии замков, защищаемых с нечеловеческим упорством польскими гарнизонами; он видел, как они гибли под ударами топоров и мечей, в общих атаках или в единоборствах. Они были безжалостны и жестоки по отношению к литве, но в то же время храбры, как львы.
  Но теперь сэру де Фурси показалось, что Гуго фон Данвельд советовал такие поступки, от которых душа каждого рыцаря должна была содрогнуться; и другие братья не только не рассердились на него, но одобрили его слова. Поэтому изумление охватывало его все больше и больше; наконец он глубоко задумался, размышляя, подобает ли участвовать в совершении подобных деяний.
  Если бы речь шла только о том, чтобы похитить девушку и затем обменять ее на Бергов, он, возможно, согласился бы на это, хотя сердце его было
  тронутый красотой Дануси. Но, очевидно, рыцари Креста желали чего-то другого. Через нее они хотели схватить Юранда, а затем убить его, и вместе с ним — чтобы скрыть обман и преступление — непременно должны были убить и девушку.
  Они уже пригрозили ей той же участью, что постигла детей Витольда, на случай, если Юранд посмеет пожаловаться. “Они намерены не выполнять никаких обещаний, а обмануть обоих и убить обоих”, - сказал себе де Фурси
  “хотя они носят крест и должны беречь свою честь больше, чем кто-либо другой”.
  Его все больше и больше возмущала такая наглость, и он решил проверить свои подозрения; поэтому он подъехал к Данвельду и спросил:
  - Если Юранд сдастся тебе, ты отпустишь девушку?
  “Если бы мы отпустили ее на свободу, весь мир немедленно сказал бы, что мы захватили их обоих”, - ответил Данвельд.
  - Тогда что ты предлагаешь с ней сделать?
  При этих словах Данвельд наклонился к рыцарю и, смеясь, обнажил гнилые зубы из-под толстых губ.
  - Ты имеешь в виду, что с ней сделают, до или после?
  Но Фурси, уже догадавшись о том, что хотел узнать, замолчал; некоторое время он, казалось, боролся с собой; затем приподнялся на стременах и сказал так громко, что его услышали все четверо монахов:
  “Благочестивый брат Ульрих фон Юнгинген, который является примером и украшением рыцарства, сказал мне: ”Среди старых рыцарей в Мариенбурге все еще можно найти достойных рыцарей Креста; но те, кто контролирует комендатуры вблизи границы, только позорят Орден".
  “Мы все грешны, но мы служим Спасителю”, - ответил Хьюго.
  “Где твоя рыцарская честь? Нельзя служить Спасителю постыдными делами. Вы должны знать, что я не приложу руку ни к чему подобному и что я также буду препятствовать вам”.
  - Чему ты собираешься помешать?
  “Хитрость, предательство, позор!”
  “ Как ты можешь это делать? В битве с Юрандом ты потерял свою свиту и повозки. Вы обязаны жить за счет щедрости Ордена, и вы умрете с голоду, если мы не бросим вам кусок хлеба; и потом, вы один, нас четверо — как вы могли нам помешать?”
  “ Как я могу помешать вам? ” повторил де Фурси. “Я могу вернуться в особняк и предупредить принца; я могу разгласить твои планы всему миру”.
  Тут братья Ордена посмотрели друг на друга, и их лица изменились в мгновение ока. Гуго фон Данвельд, в частности, вопросительно посмотрел в глаза Зигфриду фон Леве; затем он повернулся к сэру де Фурси:
  “Ваши предки, - сказал он, - когда-то служили в Ордене, и вы тоже хотели вступить в него; но мы не принимаем предателей”.
  - И я не желаю служить с предателями.
  “ Эйджей! ты не выполнишь свою угрозу. Орден знает, как наказать не только монахов...
  Сэр де Фурси, взволнованный этими словами, выхватил шпагу и схватил клинок левой рукой; правую руку он положил на рукоять и сказал:
  - На этой рукояти в форме креста, на голове Сен-Дени, моего покровителя, и на своей рыцарской чести я клянусь, что предупрежу Мазовецкого князя и великого магистра.
  Гуго фон Данвельд снова вопросительно посмотрел на Зигфрида фон Леве, который прикрыл веки, словно соглашаясь с чем-то.
  Затем Данвельд сказал странно приглушенным и изменившимся голосом:
  - Сен-Дени мог нести свою голову после того, как ему отрубили голову, но когда твоя однажды упадет...
  “ Вы мне угрожаете? ” перебил де Фурси.
  “ Нет, но я убиваю! ” ответил Данвельд. И он вонзил свой нож в бок де Фурси с такой силой, что лезвие исчезло по самую рукоять. Де Фурси страшно закричал; некоторое время он пытался схватить свой меч, который держал в левой руке, правой, но выронил его; в то же время остальные три брата начали безжалостно колоть его своими ножами в шею, спину и живот, пока он не упал с лошади.
  Затем наступила тишина. Де Фурси, истекающий кровью из нескольких ран, дрожал на снегу. Из-под свинцового неба доносилось только карканье ворон, которые летели из безмолвной пустыни к человеческим жилищам.
  Затем между убийцами завязался торопливый разговор:
  “ Наши слуги ничего не видели! ” сказал Данвельд, тяжело дыша.
  “ Нет. Свита впереди, мы ее не видим, ” ответил фон Леве.
  “Послушайте: у нас будет повод для новой жалобы. Мы опубликуем заявление о том, что мазовецкие рыцари напали на нас и убили нашего товарища. Мы будем громко кричать — нас услышат в Мариенбурге, — что принц послал убийц даже за своими гостями. Слушайте! мы должны сказать, что Януш не хотел слушать наши жалобы на Юранда, но что он приказал убить обвинителя”.
  Тем временем де Фурси в последней судороге перевернулся на спину, а затем остался неподвижен, с кровавой пеной на губах и ужасом, отразившимся в его широко раскрытых мертвых глазах. Брат Ротгир посмотрел на него и сказал:
  “Обратите внимание, благочестивые братья, как Бог наказывает даже за мысль о предательстве”.
  “ То, что мы сделали, было сделано на благо Ордена, ” ответил Годфрид. - Слава тем, кто...
  Но он остановился, потому что в этот момент позади них, на повороте заснеженной дороги, появился всадник, который помчался вперед так быстро, как только мог его конь. Увидев его, Гуго фон Данвельд быстро воскликнул:
  “Кем бы ни был этот человек, он должен умереть. И фон Леве, который, хотя и был самым старшим среди братьев, обладал очень острым зрением, сказал:
  “ Я узнаю его; это тот щитоносец, который убил бизона топором.
  Да, это он!”
  “ Спрячьте свои ножи, чтобы он не испугался, ” сказал Данвельд.
  - Я нападу на него первым, ты последуешь за мной.
  Тем временем подъехал богемец и остановил свою лошадь на расстоянии восьми или десяти шагов. Он заметил труп, лежащий в луже крови, лошадь без всадника, и на его лице появилось удивление, но это длилось лишь мгновение. Через некоторое время он повернулся к братьям как ни в чем не бывало и сказал:
  “Я преклоняюсь перед вами, храбрые рыцари!”
  “ Мы узнали вас, ” ответил Данвельд, медленно приближаясь. - У вас есть что-нибудь для нас?
  - Рыцарь Збышко из Богданца, в честь которого я ношу копье, послал меня, потому что, будучи ранен бизоном, не смог прийти сам.
  - Чего хочет от нас твой хозяин? - спросил я.
  - Мой господин приказал мне сказать вам, что за то, что вы несправедливо обвинили Юранда из Спыхова в ущерб его рыцарской чести, вы поступили не как честные рыцари, а выли как собаки; и если кто-нибудь из вас почувствует себя оскорбленным этими словами, он вызывает его на поединок верхом или пешим, до последнего вздоха; он будет готов к поединку, как только с Божьей помощью и милосердием избавится от своего нынешнего недомогания.
  - Скажи своему хозяину, что рыцари Ордена терпеливо переносят оскорбления ради Спасителя и не могут сражаться без специального разрешения великого магистра или великого маршала; за разрешением они напишут в Мальборг.
  Чех снова посмотрел на труп де Фурси, потому что его послали специально к этому рыцарю. Збышко знал, что монахи не умеют сражаться один на один, но, услышав, что с ними есть светский рыцарь, он захотел специально вызвать его на поединок, думая, что таким образом завоюет расположение Юранда. Но этот рыцарь лежал, зарезанный, как бык, четырьмя рыцарями Креста.
  Это правда, что чех не понял, что произошло; но, привыкнув с детства к разного рода опасностям, он заподозрил какое-то предательство. Он также был удивлен, увидев, что Данвельд, разговаривая с ним, подходит к нему все ближе и ближе; остальные начали разъезжать по бокам от него, как бы окружая его. Следовательно, он был настороже, тем более что у него не было никакого оружия; он не захватил его с собой, так как очень спешил.
  Тем временем Данвельд, находившийся рядом с ним, сказал:
  “ Я обещал твоему хозяину целебный бальзам; он плохо отплатил мне за мое доброе дело. Но неудивительно, это обычное дело среди поляков. Но поскольку он тяжело ранен и, возможно, скоро будет призван к Богу, скажите ему тогда...”
  Здесь он положил левую руку на плечо чеха.
  — Тогда скажите ему, что я... ну... я отвечаю так!..
  И в то же мгновение его нож блеснул у горла щитоносца; но прежде чем он успел нанести удар, чех, внимательно следивший за его движениями, схватил правую руку Данвельда своими железными руками, согнул и вывернул ее так, что хрустнули кости; затем, услышав ужасный рев боли, он пришпорил своего коня и умчался прочь, как стрела, прежде чем остальные смогли его остановить.
  Братья Ротгир и Годфрид погнались за ним, но вскоре вернулись, напуганные ужасным криком Данвельда. Фон Леве поддерживал его за плечи, а он плакал так громко, что свита, ехавшая с повозками впереди на значительном расстоянии, остановила своих лошадей.
  “Что с тобой?” - спросили братья.
  Но фон Леве приказал им скакать вперед как можно быстрее и привести повозку, потому что Данвельд не мог удержаться в седле. Через мгновение холодный пот покрыл его лоб, и он потерял сознание.
  Когда они привели повозку, то положили его на дно на солому и поспешили к границе. Фон Леве подтолкнул их вперед, потому что понимал, что после того, что произошло, они не могли терять время на то, чтобы ухаживать за Данвельдом. Сев рядом с ним в повозку, он время от времени растирал ему лицо снегом, но привести его в чувство не мог. Наконец, приблизившись к границе, Данвельд открыл глаза и начал осматриваться.
  - Как ты себя чувствуешь? - спросил Леве.
  “Я не чувствую никакой боли, но и руки своей не чувствую”, - ответил Данвельд.
  “Потому что она уже затекла; вот почему вы не чувствуете никакой боли. Она вернется в теплой комнате. А пока поблагодари Бога хотя бы за мгновение облегчения ”.
  Ротгер и Годфрид подошли к фургону.
  “Какое несчастье!” - сказал первый. “Что нам теперь делать?”
  “ Мы заявляем, ” сказал Данвельд слабым голосом, “ что щитоносец убил де Фурси.
  “Это их последнее преступление, и преступник известен!” - добавил Ротгиер.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VII
  Тем временем чех со всех ног помчался в охотничью резиденцию принца и, обнаружив, что принц все еще там, первым делом рассказал ему о случившемся. К счастью, нашлись придворные, которые видели, как щитоносец ушел без оружия. Один из них даже крикнул ему вслед, полушутя, чтобы он взял немного старого железа, потому что иначе немцы возьмут над ним верх; но он, опасаясь, что рыцари перейдут границу, вскочил на коня прямо на ходу, в одной овчинной шинели, и поспешил за ними. Эти показания рассеяли все возможные сомнения принца относительно того, кто убил де Фурси; но они наполнили его беспокойством и таким гневом, что сначала он хотел преследовать рыцарей Креста, схватить их и отправить к великому магистру в цепях.
  Однако через некоторое время он пришел к выводу, что добраться до них по эту сторону границы невозможно, и сказал:
  Вместо этого я отправлю письмо великому магистру, чтобы он мог знать, что они здесь делают. Бог накажет их за это!”
  Затем он задумался и через некоторое время начал говорить придворным:
  “Я не могу понять, почему они убили своего гостя; я бы заподозрил щитоносца, если бы не знал, что он пришел туда без оружия”.
  “ Ба! ” воскликнул ксендз Вышониек. “ Зачем мальчишке убивать его? Он не видел его раньше. Тогда предположим, что у него было оружие, как он мог напасть на пятерых из них и их вооруженную свиту?”
  “Это правда”, - сказал принц. “Этот гость, должно быть, в чем-то противостоял им, или, возможно, он не хотел лгать, поскольку это было необходимо для них. Я видел, как они подмигнули ему, чтобы заставить сказать, что Юранд первым начал драку.
  Тогда Мрокота из Мокаржева сказал:
  - Он сильный мальчик, если смог сломать руку этому псу Данвелду.
  “ Он сказал, что слышал, как хрустнули кости немца, ” ответил принц. “ и, принимая во внимание то, что он сделал в лесу, следует признать, что это правда! Хозяин и слуга - оба сильные мальчики. Но для
  Збышко, зубр бросился бы на лошадей. И Лотарингец, и он сам внесли большой вклад в спасение принцессы”.
  “Безусловно, они отличные ребята”, - подтвердил ксиондж Вышониек. “Даже сейчас, когда он едва может дышать, он встал на сторону Юранда и бросил вызов этим рыцарям. Юранду нужен именно такой зять”.
  “В Кракове Юранд говорил по-другому, но сейчас, я думаю, он не будет возражать”,
  - сказал принц.
  “Господь Иисус поможет”, - сказала принцесса, которая только что вошла и слышала конец разговора.
  -Юранд не может сейчас противостоять этому, если только Бог вернет здоровье Збышку; но мы должны вознаградить и его.
  - Лучшей наградой для него будет Дануся, и я думаю, что он получит ее, потому что, когда женщины решают достичь какой-нибудь цели, даже сам Юранд не может им помешать.
  “Разве я не права, желая этого брака?” - спросила принцесса.
  “ Я бы не сказал ни слова, если бы Збышко не был постоянен; но я думаю, что в мире нет другого такого верного человека, как он. И девушка тоже. Она не оставляет его ни на минуту; она ласкает его, и он улыбается ей, хотя он очень болен. Я сам плачу, когда вижу это! Я говорю справедливо! Такой любви стоит помогать, потому что Пресвятая Богородица с радостью взирает на человеческое счастье”.
  “Если на то будет воля Божья, - сказал принц, “ счастье придет. Но это правда, что он чуть не потерял голову из-за этой девушки, а теперь бизон ранил его.
  - Только не говори, что это из-за той девушки, - быстро сказала принцесса, - потому что в Кракове Дануся спасла его.
  “ Верно! Но ради нее он напал на Лихтенштейна, чтобы вырвать у него из головы перья, и он не стал бы рисковать своей жизнью ради де Лорша. Что касается награды, я уже говорил, что они оба заслуживают ее, и я подумаю об этом в Цеханове ”.
  “ Ничто так не обрадует Збышко, как рыцарский пояс и золотые шпоры.
  Принц благожелательно улыбнулся и ответил:
  “ Пусть девушка отнесет их ему; и когда болезнь оставит его, тогда мы проследим, чтобы все было сделано в соответствии с обычаем. Пусть она немедленно отнесет их ему, потому что быстрая радость - это самое лучшее!”
  Принцесса, услышав это, обняла своего господина в присутствии придворных и поцеловала ему руки; он не переставая улыбался и говорил:
  “Вот видишь — хорошая идея! Я вижу, что Святой Дух даровал и женщине немного здравого смысла! Теперь позови девочку”.
  “ Дануська! Дануська! ” позвала принцесса.
  И через минуту в боковой двери появилась Дануся; глаза у нее были красные от бессонных ночей; в руках она держала горшок с дымящейся кашей, которую ксендз Вышониек приказал намазать на сломанные кости Збышко.
  “ Иди ко мне, моя дорогая девочка! ” сказал принц Януш. - Отставь горшок и иди ко мне.
  Когда она приблизилась с некоторой робостью, потому что “господь” всегда вызывал в ней некоторый страх, он ласково обнял ее и начал гладить по лицу, говоря:
  — Что ж, бедное дитя несчастно, хейн?
  “Да!” - ответила Дануся.
  И с печалью в сердце она заплакала, но очень тихо, чтобы не обидеть принца; он снова спросил:
  “Почему ты плачешь?”
  “ Потому что Збышко болен, ” ответила она, прижимая маленькие ручки к глазам.
  “ Не бойтесь, для него нет опасности. Это неправда, отец Вышониек?
  “Эй! по воле Божьей, он ближе к свадьбе, чем к гробу”,
  - ответил добросердечный ксендз Вышониек.
  Принц сказал:
  “ Подождите! Тем временем я дам вам лекарство для него, и я верю, что оно облегчит его состояние или вылечит полностью.
  “ Кшижаки прислали бальзам? ” быстро спросила Дануся, отнимая маленькие ручки от глаз.
  “ Тем бальзамом, который пришлют кшижаки, тебе лучше намазать собаку, чем рыцаря, которого ты любишь. Я дам тебе кое-что еще.
  Затем он повернулся к придворным и сказал:
  - Поторопись и принеси шпоры и пояс.
  Через некоторое время, когда они принесли их ему, он сказал Данусе:
  “ Отнеси это Збышку и скажи ему, что с этого момента он - опоясанный рыцарь. Если он умрет, то предстанет перед Богом как майлз синктус; если он выживет, то остальное свершится в Цеханове или Варшаве”.
  Услышав это, Дануся схватила “господина” за колени, затем схватила одной рукой рыцарские знаки отличия, а другой горшок с кашей и бросилась в комнату, где лежал Збышко. Принцесса, не желая упускать из виду их радость, последовала за ней.
  Збышко был очень болен, но, увидев Данусю, повернул к ней свое бледное лицо и спросил:
  - Чех вернулся? - спросил я.
  “Неважно, что это за чех!” - ответила девушка. “Я принесла вам новости получше. Господь посвятил тебя в рыцари и послал тебе это через меня”.
  Сказав это, она положила рядом с ним пояс и шпоры. Бледные щеки Збышко вспыхнули от радости и изумления, он взглянул на Данусю, потом на шпоры; потом закрыл глаза и начал повторять:
  -Как он мог назвать меня рыцарем?
  В этот момент вошла принцесса, и он немного приподнялся и начал благодарить ее, потому что догадался, что ее вмешательство принесло ему такую великую милость и блаженство. Но она приказала ему замолчать и помогла Данусе снова положить его голову на подушки. Тем временем вошли принц, ксендз Вышониек, Мрокота и несколько других придворных.
  Князь Януш взмахом руки показал, что Збышко не должен двигаться; затем, усевшись рядом с кроватью, он сказал:
  “Ты знаешь! Люди не должны удивляться, что за добрые дела полагается награда, потому что, если бы добродетель оставалась без награды, человеческие беззакония оставались бы безнаказанными. Ты не пощадил своей жизни, но с опасностью для себя защитил нас от ужасного траура; поэтому мы разрешаем тебе надеть рыцарский пояс и с этого момента ходить в славе”.
  “ Милостивый государь, ” ответил Збышко. - Я не пощадил бы и десяти жизней...
  Но он больше ничего не мог сказать из-за охватившего его волнения, и принцесса зажала ему рот рукой, потому что ксендз Вышониек не позволил ему говорить. Принц продолжал дальше:
  “ Я думаю, что ты знаешь рыцарские обязанности и будешь носить знаки отличия с честью. Ты должен служить нашему Спасителю и сражаться со старостой ада. Вы должны быть верны помазаннику Господню, избегать неправедной войны и защищать невинность от угнетения; да помогут вам Бог и Его Святые Страсти!”
  “Аминь!” - ответил ксендз Вышониек.
  Князь встал, перекрестил Збышка и добавил:
  - А когда придешь в себя, немедленно отправляйся в Цеханов, куда я вызову тебя
  Юранд”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VIII.
  Через три дня прибыла женщина с бальзамом Герцински, а вместе с ней прибыл капитан лучников из Щитно с письмом, подписанным братьями и скрепленным печатью Данвельда; в этом письме рыцари Креста призвали небо и землю в свидетели несправедливостей, совершенных против них в Мазовце, и с угрозой Божьего возмездия просили наказания за убийство их “любимого товарища и гостя”.
  Данвельд добавил к письму свою личную жалобу, смиренно, но в то же время угрожающе требуя вознаграждения за свою искалеченную руку и смертного приговора чеху. Принц разорвал письмо на куски в присутствии капитана, бросил ему под ноги и сказал:
  “ Великий магистр послал этих негодяев из Кшижаков, чтобы привлечь меня на свою сторону, но они вызвали мой гнев. Скажите им от меня, что они сами убили своего гостя и хотели убить чеха. Я напишу об этом великому магистру и попрошу его прислать других посланников, если он хочет, чтобы я соблюдал нейтралитет в случае войны между Орденом и королем Краковским”.
  “Милостивый государь, - ответил капитан, - должен ли я передать такой ответ могущественным и благочестивым братьям?”
  - Если этого недостаточно, скажи им тогда, что я считаю их братьями-собаками, а не честными рыцарями.
  На этом аудиенция закончилась. Капитан ушел, потому что принц в тот же день отбыл в Цеханов. Только “сестра” осталась с бальзамом, но недоверчивый ксендз Вышониек не пожелал им воспользоваться, тем более что больной хорошо спал предыдущей ночью и проснулся без какой-либо температуры, хотя все еще был очень слаб. После ухода принца сестра немедленно послала слугу за новым лекарством, по—видимому, за “яйцом василиска", которое, по ее утверждению, обладало способностью восстанавливать силы даже людям, находящимся в агонии; что касается ее самой, то она бродила по особняку; она была скромна и была одета в мирское платье, но похожее на то, которое носили члены Ордена; у нее на поясе висели четки и маленькая тыквенная фляжка паломника. Она не могла пошевелить ни одной рукой. Поскольку она хорошо говорила по-польски, она расспросила слуг о Збышке и Данусе, которым подарила иерихонскую розу; на второй день, когда Збышко спал, а Дануся сидела в столовой, она подошла к ней и сказала:
  “Да благословит вас Господь, паниенко. Прошлой ночью после моих молитв мне приснилось, что во время снегопада шли два рыцаря; один из них пришел первым и завернул тебя в белую мантию, а другой сказал: ”Я вижу только снег, а ее здесь нет", - и он вернулся".
  Сонная Дануся тут же с любопытством открыла свои голубые глаза и спросила:
  - Что это значит? - спросил я.
  “Это значит, что тот, кто любит тебя больше всех, получит тебя”.
  “ Это Збышко! ” воскликнула девушка.
  “Я не знаю, потому что я не видел его лица; я видел только белую мантию, а потом я проснулся; Господь Иисус каждую ночь посылает мне боль в ногах, и я не могу пошевелить рукой”.
  “Странно, что бальзам вам нисколько не помог!”
  - Мне это не поможет, паниенко, потому что боль - это наказание за грех; если ты хочешь знать, в чем состоял этот грех, я тебе скажу.
  Дануся кивнула своей маленькой головкой в знак того, что хочет знать, поэтому “сестра” продолжила:
  В Ордене также есть служанки, женщины, которые, хотя и не дают никаких обетов и им разрешено вступать в брак, обязаны выполнять определенные обязанности для Ордена, согласно приказам братьев. Та, кто встречает такую благосклонность и почести, получает благочестивый поцелуй от брата-рыцаря в знак того, что с этого момента она должна служить Ордену словами и делами.
  Ах! panienko!—Я собирался получить эту великую милость, но в греховном упрямстве вместо того, чтобы принять ее с благодарностью, я совершил великий грех и был наказан за это”.
  - Что ты сделал? - спросил я.
  - Брат Данвельд подошел ко мне и поцеловал орден; но я, думая, что он делает это по своей воле, поднял на него свою злую руку...
  Тут она начала бить себя в грудь и несколько раз повторила:
  “Боже, будь милостив ко мне, грешному!”
  “ Что случилось потом? ” спросила Дануся.
  Тут же моя рука стала неподвижной, и с этого момента я стал калекой. Я был молод и глуп — я не знал! Но я был наказан. Если женщина боится, что брат Ордена желает совершить что-то нечестивое, она должна предоставить суд Богу, но она не должна сопротивляться себе, потому что всякий, кто противоречит Ордену или брату Ордена, почувствует Божий гнев!”
  Дануся слушала эти слова со страхом и беспокойством; сестра начала вздыхать и жаловаться.
  “Я еще не стара, - сказала она, - мне всего тридцать лет, но, кроме руки, Бог отнял у меня молодость и красоту”.
  - Если бы не рука, - сказала Дануся, - тебе не на что было бы жаловаться.
  Затем наступила тишина. Внезапно сестра, как будто только что что-то вспомнив, сказала:
  “Мне приснилось, что какой-то рыцарь укутал тебя в белую мантию на снегу.
  Возможно, это был кшижак! Они носят белые плащи.”
  “Мне не нужны ни кшижаки, ни их мантии”, - ответила девушка.
  Но дальнейший разговор был прерван ксендзом Вышониеком, который, войдя в комнату, кивнул Данусе и сказал:
  “ Хвала Господу и иди к Збышку! Он проснулся и попросил чего-нибудь поесть. Ему намного лучше.
  На самом деле так оно и было. Збышко было намного лучше, и Ксиондж Вышониек был почти уверен, что он поправится, когда неожиданный несчастный случай расстроил все его ожидания. Прибыли послы от Юранда с письмом к принцессе, содержащим ужасную весть. В Спыхове половина гродека Юранда была сожжена, а сам он во время спасения был поражен балкой. Это правда, что ксиондж Калеб, написавший письмо, сказал, что Юранд поправится, но искры обожгли ему оставшийся глаз
  так сильно, что у него почти не осталось зрения, и он, вероятно, мог ослепнуть.
  По этой причине Юранд попросил свою дочь приехать в Спыхов как можно скорее, потому что он хотел увидеть ее еще раз, прежде чем его полностью поглотит тьма. Он также сказал, что она должна остаться с ним, потому что даже у слепых, просящих милостыню на дорогах, есть кто-то, кто ведет их за руку и указывает путь; почему он должен быть лишен этого удовольствия и умирать среди незнакомцев? Были также смиренные благодарности принцессе, которая заботилась о девочке как мать, и, наконец, Юранд пообещал, что, хотя и слепой, он еще раз поедет в Варшаву, чтобы упасть к ногам дамы и умолять ее о дальнейшей милости к Данусе.
  Принцесса, когда ксендз Вышониек закончил читать письмо, некоторое время не могла вымолвить ни слова. Она надеялась, что, когда Юранд приедет повидать свою дочь и ее, она сможет с помощью принца и своего собственного влияния добиться его согласия на свадьбу молодой пары. Но это письмо не только разрушило ее планы, но и лишило ее Дануси, которую она любила так же сильно, как своих собственных детей. Она боялась, что Юранд выдаст девушку замуж за какого-нибудь своего соседа, чтобы провести остаток жизни среди своих соплеменников. Бесполезно было думать о Збышке
  — он не мог поехать в Спыхов, и тогда, кто знает, как его там примут. Дама знала, что Юранд отказался отдать ему Данусю; и он сказал самой принцессе, что по какой-то тайной причине никогда не согласится на их брак. Поэтому в великом горе она приказала привести к ней главного гонца, как она и желала
  расспросить его о несчастье со Спыховским, а также узнать что-нибудь о планах Юранда.
  Она была очень удивлена, когда вместо старого Толимы, который раньше нес щит после Юранда и обычно разносил его послания, пришел незнакомец; но незнакомец сказал ей, что Толима был серьезно ранен в последнем бою с немцами и что он умирает в Спыхове; сам Юранд был очень болен и просил ее немедленно прислать его дочь, потому что с каждым днем он видит все меньше и меньше и, возможно, через несколько дней ослепнет. Гонец умолял княгиню разрешить ему забрать девушку сразу после того, как лошади отдохнут, но так как уже смеркалось, она отказалась, тем более что не хотела огорчать Збышко и Данусю такой внезапной разлукой.
  Збышко уже все знал и лежал, как пораженный тяжелым ударом, когда вошла княгиня и, ломая руки, сказала с порога:
  “Мы ничего не можем поделать, он ее отец!” - повторил он за ней, как эхо: “Мы ничего не можем поделать...” Затем закрыл глаза, как человек, ожидающий немедленной смерти.
  Но смерть не пришла; но в груди его скопилось еще большее горе, и в голове его пронеслись печальные мысли, подобные облакам, которые, гонимые ветром, заслоняют солнце и гасят всю радость в мире. Збышко понимал так же хорошо, как и княгиня, что, если Дануся хоть раз окажется в Спыхове, она будет потеряна для него навсегда. Здесь все были его друзьями; там Юранд мог даже отказаться принять его или выслушать, особенно если он был связан обетом или какой-то другой неизвестной причиной, столь же сильной, как религиозный обет. Тогда как же он мог поехать в Спыхов, когда был болен и едва мог передвигаться в постели? Несколько дней назад, когда принц наградил его золотыми шпорами, он думал, что радость победит болезнь, и горячо молился Богу, чтобы ему было позволено поскорее подняться и сразиться с кшижаками; но теперь он снова потерял всякую надежду, потому что чувствовал, что если Дануся не будет у его постели, то вместе с ней уйдет его желание жить и силы бороться со смертью. Каким удовольствием было спрашивать ее по нескольку раз в день: “Ты любишь меня?” - и видеть, как она прикрывала свои улыбающиеся и застенчивые глаза или наклонялась и отвечала: “Да, Збышко”.
  Но теперь остались бы только болезнь, одиночество и горе, а счастье ушло бы и не вернулось.
  Слезы заблестели в глазах Збышко и медленно покатились по его щекам; потом он повернулся к княгине и сказал:
  - Милостивая госпожа, боюсь, я больше никогда не увижу Данусю.
  И дама, сама опечаленная, ответила:
  “Я бы не удивился, если бы ты умер от горя, но Господь Иисус милостив”.
  Однако через некоторое время, желая утешить его, она добавила:
  - Но если Юранд умрет первым, тогда опекунство перейдет к принцу и ко мне, и мы немедленно отдадим тебе девочку.
  - Он не умрет! - ответил Збышко.
  Но тут же, очевидно, ему в голову пришла какая-то новая мысль, потому что он встал, сел на кровати и сказал изменившимся голосом:
  -Милостивая госпожа...
  В этот момент Дануся прервала его; она прибежала вся в слезах и сказала с порога:
  “Zbyszku! Ты уже знаешь об этом? Мне жаль татуса, но мне жаль и тебя, бедный мальчик!”
  Когда она приблизилась, Збышко обнял свою возлюбленную здоровой рукой и заговорил:
  “Как я могу жить без тебя, моя дорогая? Я не путешествовал по рекам и лесам, я не давал клятвы служить тебе, чтобы потерять тебя. Эй!
  печаль не поможет, слезы не помогут, ба! даже сама смерть, потому что, даже если надо мной вырастет трава, моя душа не забудет тебя, даже если я буду в присутствии Господа Иисуса или Бога Отца — я говорю, должно быть средство! Я чувствую ужасную боль в костях, но ты должен упасть к ногам леди, я не могу — и попросить ее сжалиться над нами.
  Дануся, услышав это, быстро подбежала к ногам княгини и, обхватив их руками, спрятала лицо в складках тяжелого платья; дама обратила на Збышко сострадательные, но и удивленные глаза и сказала:
  “Как я могу проявить к тебе милосердие? Если я не отпущу девочку к ее больному отцу, я навлеку на себя гнев Божий”.
  Збышко, сидевший на кровати, опустился на подушки и некоторое время не отвечал, потому что был измучен. Однако медленно он начал двигать одну руку к другой, лежащей у него на груди, пока не соединил их, как в молитве.
  “Отдохни, - сказала принцесса, - потом ты можешь сказать мне, чего хочешь; а ты, Дануся, встань и освободи мои колени”.
  - Расслабься, но не вставай; попроси у меня милостыню, - сказал Збышко.
  Затем он заговорил слабым и надломленным голосом:
  — Милостивая госпожа, Юранд был против меня в Кракове, он тоже будет здесь, но если ксендз Вышониек женит меня на Данусе, тогда... после этого она может отправиться в Спыхов, потому что нет такой силы, которая могла бы отнять ее у меня...
  Эти слова были так неожиданны для принцессы, что она вскочила со скамейки; потом снова села и, как будто не совсем понимая, о чем он говорит, сказала:
  “ Ради всего святого! ксиондз Вышониек.
  “ Милостивая госпожа! Милостивая госпожа! - взмолился Збышко.
  “ Милостивая государыня! ” повторила Дануся, обнимая колени принцессы.
  “Как это могло быть сделано без разрешения ее отца?
  - Закон Божий сильнее! - ответил Збышко.
  - Ради всего святого! - воскликнуля.
  “ Кто отец, если не принц? Кто мать, если не вы, милостивая госпожа?
  А Дануся добавила:
  “Дорогая матучна!"[104]
  “ Это правда, что я была и остаюсь для нее как мать, - сказала принцесса, “ и Юранд получил свою жену из моих рук. Это правда! И если вы однажды поженитесь — всему конец. Возможно, Юранд рассердится, но он должен быть послушен приказам принца, своего господина. Тогда никому не нужно будет немедленно говорить ему, только если он хотел отдать девушку другому или сделать ее монахиней; и если он дал какой-то обет, то не его вина, что он не может его выполнить. Никто не может действовать против Божьей воли — возможно, это и есть Божья воля!”
  - Иначе и быть не может! - воскликнул Збышко.
  Но принцесса, все еще очень взволнованная, сказала:
  “Подожди, я должен собраться с мыслями. Если бы князь был здесь, я бы немедленно пошел к нему и спросил: ‘Могу я отдать Данусю Збышку или нет?’ Но я боюсь без него, и у нас не так много свободного времени, потому что девушка должна уехать завтра! О, Боже милостивый, позволь ей выйти замуж —
  тогда наступит покой. Но я не могу снова прийти в себя — и тогда я чего-то боюсь. А ты, Дануся, ты не боишься? —Говори!”
  - Я умру без этого! - перебил Збышко.
  Дануся встала с колен принцессы; она была не только действительно в доверительных отношениях с доброй дамой, но и сильно ею избалована; поэтому она обняла ее за шею и стала прижимать к себе.
  Но принцесса сказала:
  “ Я ничего не буду тебе обещать без отца Вышониека. Беги к нему немедленно!
  Дануся пошла за отцом Вышоником; Збышко повернул к княгине свое бледное лицо и сказал:
  “То, что Господь Иисус предназначил для меня, произойдет; но за это утешение пусть Бог вознаградит вас, милостивая госпожа”.
  “Не благословляй меня пока, ” ответила принцесса, - потому что мы не знаем, что произойдет. Ты должен поклясться мне своей честью, что, если ты женишься, ты не помешаешь девушке отправиться к ее отцу, иначе ты навлечешь его проклятие на нее и на себя.
  - Клянусь честью! - сказал Збышко.
  “ Тогда запомни! И девушка не должна сразу говорить об этом Юранду. Мы пошлем за ним из Цеханова и заставим его приехать с Данусей, а потом я скажу ему сам или попрошу об этом князя. Когда он увидит, что выхода нет, он согласится. Ты ему не невзлюбил?”
  “ Нет, - сказал Збышко, “ я ему не невзлюбился; может быть, он будет доволен, когда Дануся будет моей. Если он дал клятву, то не его вина, что он не смог ее сдержать”.
  Разговор был прерван появлением Дануси и ксендза Вышониека. Княгиня немедленно спросила у него совета и с большим энтузиазмом начала рассказывать ему о плане Збышко; но как только он услышал об этом, то от удивления перекрестился и сказал:
  “Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Как я могу это сделать? Это адвент!”
  “ Ради бога! Это правда! ” воскликнула принцесса.
  Затем воцарилась тишина; только их печальные лица показывали, каким ударом были для всех них эти слова ксионджа Вышониека.
  Затем, через некоторое время, он сказал:
  “Если бы у тебя было разрешение, то я бы не возражал против этого, потому что мне жаль тебя. Я бы не спрашивал разрешения Юранда, потому что наша милостивая госпожа соглашается и ручается за согласие принца — что ж! они мать и отец для всей Мазовецкой земли. Но без разрешения епископа я не могу. Бах! если бы ксиондзский епископ Курдвановский был с нами, он бы не отказался от разрешения, хотя он суровый священник, не такой, как его
  предшественник, епископ Мафиолус, который всегда отвечал: Bene!
  Bene!”
  “Епископ Курдвановский Иаков очень любит принца и меня”, - сказала дама.
  Поэтому я говорю, что он не отказался бы от разрешения, тем более что для этого есть несколько причин: девушка должна отправиться к своему отцу, а этот молодой человек болен и может умереть — Хм! in articulo mortis! Но без разрешения я не могу”.
  “Я мог бы получить это позже у епископа Иакова; каким бы суровым он ни был, он не откажет мне в этой услуге. Я гарантирую, он не откажется”,
  - сказала принцесса.
  На это ксиондж Вжонек, который был хорошим и покладистым человеком, ответил:
  “Слово помазанника Господня - великое слово. Я боюсь епископа ксиондза, но это великое слово! Тогда юноша мог бы пообещать что-нибудь кафедральному собору в Плоцке. Что ж, до тех пор, пока не наступит разрешение, будет грех - и ничей, кроме моего. Хм! Это правда, что Господь Иисус есть
  милосердный, и если кто-то грешит не ради собственной выгоды, а из милосердия к человеческим страданиям, ему легче прощать! Но будет грех, и предположим, епископ откажется, кто дарует мне прощение?”
  “ Епископ не откажет! ” воскликнула принцесса Анна.
  И сказал Збышко:
  - У этого Сандеруса, который пришел со мной, наготове прощения на все.
  Ксиондж Вышониек, вероятно, не до конца верил в Сандеруса
  прошу прощения; но он был рад хотя бы предлогу помочь Данусе и Збышко, потому что любил девушку, которую знал с детства. Потом он вспомнил, что в худшем случае его накажут церковным покаянием, поэтому, повернувшись к принцессе, сказал:
  “ Это правда, я священник, но я также слуга принца. Что прикажете, милостивая госпожа?
  “ Я хочу не приказывать, а умолять, ” ответила леди. - Если этот Сандерус помилован...
  “ У Сандеруса есть. Но есть вопрос о епископе. Он очень суров с канониками в Плоцке.
  “Не бойся епископа. Я слышал, что он запретил священнику носить мечи и арбалеты и запретил различные лицензии, но он не запретил им творить добро”.
  Ксиондз Вышониек поднял глаза и руки и сказал:
  “Пусть будет по твоему желанию!”
  При этом слове радость наполнила их сердца. Збышко снова сел на кровать, а княгиня, Дануся и отец Вышониек сели вокруг нее и начали планировать, как им следует поступить.
  Они решили сохранить это в тайне, чтобы ни одна душа в доме ничего не узнала об этом; они также решили, что Юранд не должен знать, пока принцесса сама не расскажет ему обо всем в Цеханове.
  Тем временем ксендз Вышониек должен был написать письмо от принцессы Юранду и попросить его приехать в Цеханов, где он мог бы найти лучшее лекарство и где он не будет уставать. Наконец, они решили, что Збышко и Дануся пойдут на исповедь, что свадебная церемония будет совершена ночью, когда все улягутся спать.
  Збышку пришла в голову мысль пригласить своего щитоносца, чеха, свидетелем на свадьбу; но он отказался от этой идеи, когда вспомнил, что получил его от Ягенки. На мгновение она встала в его памяти, как будто присутствовала здесь, так что ему показалось, что он видит ее покрасневшее лицо и глаза, полные слез, и слышит ее умоляющий голос: “Не делай этого! Не отплачивай мне злом за добро, ни страданием за любовь!” Тогда его сразу охватило великое сострадание к ней, потому что он почувствовал, что ей будет причинено большое зло, после которого она не найдет утешения ни под крышей Згожелице, ни в глубине леса, ни в полях, ни в подарках аббата, ни в ухаживаниях Чтана и Вилька. Поэтому он сказал про себя: “Девочка, пусть Бог даст тебе все самое лучшее, потому что, хотя я и готов склонить небо ради тебя, я не могу”. На самом деле, мысль о том, что он ничего не может с этим поделать, сразу же принесла ему облегчение, и вернулось спокойствие, так что он сразу же начал думать только о Данусе и свадьбе.
  Но он был вынужден позвать чеха на помощь; поэтому, хотя он решил ни слова не говорить ему о том, что должно было произойти, он вызвал его и сказал:
  “Сегодня я иду на исповедь, а также к трапезе Господней; поэтому ты должен одеть меня в мою лучшую одежду, как если бы я собирался в королевский дворец”.
  Чех немного испугался и стал всматриваться ему в лицо; Збышко, заметив это, сказал:
  “Не пугайтесь, люди не ходят на исповедь только тогда, когда ожидают смерти; приближаются святые дни, отец Вышониек и принцесса едут в Цеханов, и тогда ближе, чем в Пшасныше, не будет священника”.
  “А ты не уходишь?” - спросил щитоносец.
  “Если я поправлю свое здоровье, тогда я поеду; но это в руках Божьих”.
  Поэтому чех успокоился; он поспешил к сундукам и принес белую, расшитую золотом куртку, в которую рыцарь одевался по торжественным случаям, а также красивый коврик, чтобы покрыть постель; затем, подняв Збышко с помощью двух турок, он вымыл его и расчесал его длинные волосы, на которые надел алую повязку; наконец он уложил его на красные подушки и, довольный своей работой, сказал:
  “Если бы ваша светлость умела танцевать, вы могли бы отпраздновать даже свадьбу!”
  “ Придется отпраздновать это без танцев, ” улыбаясь, ответил Збышко.
  Тем временем принцесса тоже думала, как одеть Данусю, потому что для ее женственной натуры это был вопрос огромной важности, и она ни за что не согласилась бы, чтобы ее любимая приемная дочь вышла замуж в ее повседневной одежде. Слуги, которым также сказали, что девушка должна одеться в цвет невинности для исповеди, очень легко нашли белое платье, но возникли большие проблемы с венком для головы.
  Думая об этом, дама так опечалилась, что начала жаловаться:
  “Моя бедная сиротка, где мне найти для тебя венок из руты в этой глуши? Здесь нет ни цветка, ни листа, только немного зеленого мха под снегом”.
  И Дануся, стоявшая с распущенными волосами, тоже опечалилась, потому что ей захотелось венок; однако через некоторое время она указала на гирлянды бессмертников, развешанные по стенам комнаты, и сказала:
  - Мы должны сплести венок из этих цветов, потому что больше ничего не найдем, а Збышко возьмет меня даже с таким венком.
  Принцесса сначала не соглашалась, боясь дурного предзнаменования; но так как в этом особняке, куда они приезжали только на охоту, не было цветов, в конце концов были собраны бессмертники. Тем временем пришел отец Вышониек и принял исповедь Збышко; потом он выслушал исповедь девушки, а затем наступила мрачная ночь. Слуги удалились после ужина, согласно приказу принцессы. Часть людей Юранда улеглась в комнате для слуг, а другие спали в конюшне вместе с лошадьми. Вскоре очаги в комнате для прислуги покрылись пеплом и погасли; наконец, в лесном доме стало абсолютно тихо, только время от времени слышался вой собак на волков в направлении пустыни.
  Но в комнатах княгини, отца Вышоникаи Збышко окна сияли, отбрасывая красные блики на снег, покрывавший двор. Они ждали в тишине, прислушиваясь к биению своих
  собственные сердца — встревоженные и тронутые торжественностью приближающегося момента. Действительно, после полуночи княгиня взяла Данусю за руку и повела ее в комнату Збышко, где их ждал отец Вышониек. В комнате в камине ярко пылал огонь, и в его обильном, но неровном свете Збышко разглядел Данусю; она выглядела немного бледной из-за бессонных ночей; на ней было длинное жесткое белое платье, на лбу венок из бессмертников. От волнения она закрыла глаза; ее маленькие ручки свисали с платья, и таким образом она была похожа на картину на церковном окне; в ней было что-то духовное; Збышко был удивлен, когда увидел ее, и подумал, что собирается жениться не на земном, а на небесном существе.
  Он все еще думал об этом, когда она опустилась на колени со скрещенными руками, чтобы принять причастие, и, склонив голову, полностью закрыла глаза. В тот момент она даже показалась ему мертвой, и страх сжал его сердце. Но это длилось недолго, потому что, услышав голос священника, повторяющий: “Ecce Agnus Dei”, он мысленно обратился к Богу. В комнате был слышен только торжественный голос отца Вышониека: “Domine, non sum dignus”,
  а вместе с этим потрескивание поленьев в камине и стрекотание сверчков, упрямо, но печально стрекочущих в щелях дымохода.
  На улице поднялся ветер и зашумел в заснеженном лесу, но вскоре прекратился.
  Некоторое время Збышко и Дануся оставались в молчании; ксендз Вышониек взял чашу и отнес ее в часовню особняка.
  Через некоторое время он вернулся в сопровождении сира де Лорша и, увидев изумление на лицах присутствующих, приложил палец ко рту, как бы сдерживая возглас удивления, затем сказал:
  - Я понимаю; будет лучше, если при заключении брака будет два свидетеля; я предупредил этого рыцаря, который поклялся мне своей честью и реликвиями Агисгранума хранить тайну столько, сколько потребуется.
  Затем сэр де Лорш сначала преклонил колени перед принцессой, затем перед Данусей; затем он встал и молча стоял, облаченный в свои доспехи, на которых играл красный свет костра. Он стоял неподвижно, словно погрузившись в экстаз, потому что и для него эта белая девушка с венком из бессмертников на лбу казалась изображением ангела, увиденным в окне готического собора.
  Священник посадил ее рядом с кроватью Збышка и, накинув им на руки епитрахиль, приступил к обычному обряду. По честному лицу принцессы одна за другой катились слезы, но внутри она не испытывала беспокойства, потому что верила, что поступает правильно, объединяя этих двух милых и невинных детей. Сэр де Лорш снова опустился на колени и, опершись обеими руками на рукоять своего меча, стал похож на рыцаря, которому явилось видение. Молодые люди повторили слова священника: “Я ... беру тебя...”, и эти нежные тихие слова снова сопровождались пением сверчков в дымоходе и потрескиванием в камине. Когда церемония была закончена, Дануся упала к ногам принцессы, которая благословила их обоих и, наконец, вверила их попечению небесной силы; она сказала Збышку:
  - А теперь радуйся, потому что она твоя, а ты принадлежишь ей.
  Тогда Збышко протянул Данусе свою здоровую руку, и она обвила его шею своими ручонками; некоторое время было слышно, как они повторяют друг другу:
  “Дануська, ты моя!”
  “Збышку, ты мой!”
  Но вскоре Збышко ослабел, потому что эмоций было слишком много для его сил, и, откинувшись на подушку, он начал тяжело дышать.
  Но он не упал в обморок и не перестал улыбаться Данусе, которая вытирала ему лицо, покрытое холодным потом, и не переставал повторять:
  “Дануська, ты моя!” - на что она каждый раз кивала своей белокурой головкой в знак согласия.
  Это зрелище очень тронуло сэра де Лорша, который заявил, что ни в одной другой стране он не видел таких любящих и нежных сердец; поэтому он торжественно поклялся, что готов сражаться пешим или конным с любым рыцарем,
  волшебник или дракон, который попытается помешать их счастью. Принцесса и отец Вышониек были свидетелями его клятвы.
  Но леди, будучи не в состоянии представить себе брак без веселья, принесла немного вина, и они выпили. Время близилось к ночи. Збышко, преодолев свою слабость, привлек Данусю к себе и сказал:
  “Поскольку Господь Иисус дал мне тебя, никто не может отнять тебя у меня; но мне жаль, что ты должна покинуть меня, моя сладчайшая ягодка”.
  “Мы приедем с татуло в Цеханов”, - ответила Дануся.
  “Если только ты не заболеешь - или —Бог да сохранит тебя от какого-нибудь несчастного случая.—Ты должен поехать в Спыхов - я знаю! Эй! Я должен быть благодарен Богу и нашей милостивой госпоже за то, что ты уже моя, потому что мы женаты, и никакая человеческая сила не может разрушить наш брак”.
  Но поскольку этот брак был заключен тайно, ночью, и сразу после него пришлось расстаться, поэтому время от времени не только Збышко, но и все остальные впадали в печаль. Разговор был
  сломанный. Время от времени огонь также гас и погружал все головы во мрак. Затем ксендз Вышониек подбросил свежих поленьев на угли, и когда в древесине что-то заскрипело, как это очень часто бывает, когда древесина свежая, он сказал:
  - Кающаяся душа, чего ты хочешь?
  Ему ответили сверчки, и разгорающееся пламя, выхватившее из тени неспящие лица, отразилось в доспехах сэра де Лорша, осветив тем временем белое платье Дануси и бессмертники на ее голове.
  Собаки снаружи снова начали выть в направлении леса, как они обычно делают, когда чуют волков.
  По мере того как тянулись ночные часы, тишина становилась все чаще; наконец принцесса сказала:
  “Боже милостивый! Нам лучше пойти спать, если мы собираемся вот так сидеть после свадьбы, но так как было решено смотреть до утра, то сыграй для нас,
  мой маленький цветок, в последний раз перед твоим уходом играю на маленькой лютне...
  для меня и для Збышко”.
  “ Что мне сыграть? ” спросила она.
  “ Что? ” спросила принцесса. - Что же еще, если не та самая песня, которую ты пела в Тынце, когда Збышко увидел тебя в первый раз.
  “ Эй! Я помню и никогда этого не забуду, — сказал Збышко. “Когда я услышала эту песню где—то в другом месте - я заплакала”.
  “Тогда я спою это!” - сказала Дануся.
  И тотчас же она начала бренчать на лютне; затем, подняв свою маленькую головку, она запела:
  “Если бы я только мог получить
  Крылья, как у птички,
  Я бы улетел быстро
  Моему дорогому Ясику!
  Тогда я бы сел
  На высоком ограждении;
  Смотри, моя дорогая Ясюльку,
  Посмотри на меня, бедная сиротка.
  Но тут же ее голос дрогнул, губы задрожали, а из-под закрытых век по щекам потекли слезы. Какое-то мгновение она пыталась не выпустить их из-под ресниц, но не смогла сдержаться и в конце концов расплакалась, точно так же, как в последний раз, когда пела эту песню Збышко в краковской тюрьме.
  “ Дануска! что с тобой, Дануска? - спросил Збышко.
  “ Почему ты плачешь? Такая свадьба! ” воскликнула принцесса. - Почему?
  “ Я не знаю, ” всхлипывая, ответила Дануся. “ Мне так грустно! Мне так жаль Збышко и тебя.
  Тогда все очень опечалились; они стали утешать ее и объяснять, что она не собирается надолго оставаться в Спыхове, но что они наверняка будут с Юрандом в Цеханове на святые дни. Збышко снова обнял ее, привлек к своей груди и поцелуями смахнул слезы с ее глаз; но тяжесть оставалась во всех сердцах, и так прошли ночные часы.
  Наконец со двора раздался такой внезапный и ужасный шум, что все вздрогнули. Принцесса, вскочив со скамейки, воскликнула:
  “ Ради бога. Вода из колодцев! Они поят лошадей!
  И ксиондз Вышониек посмотрел в окно, в котором стеклянные шары становились все более серыми, и сказал:
  “Ночь становится белой, и наступает день. Аве Мария, благодарная плена
  ——”
  Затем он вышел из комнаты, но, вернувшись через некоторое время, сказал:
  “ Рассветает, но день будет темным. Люди Юранда поят лошадей. Бедняжка, ты должна быть готова!
  Княгиня и Дануся заплакали очень громко, и обе, вместе со Збышко, начали причитать, как это делают простые люди, когда им приходится расставаться; это было наполовину причитание, наполовину пение, которое лилось из полных душ естественным образом, как слезы текут из глаз.
  “ Эй! нет смысла сокрушаться,
  Мы должны расстаться, моя дорогая,
  Прощай, хэдж!”
  Збышко в последний раз прижал Данусю к своей груди и долго держал ее, пока мог дышать, пока княгиня не отняла ее у него, чтобы одеть в дорогу.
  Тем временем уже совсем рассвело.
  В особняке все уже встали и ходили по комнатам. Чех подошел к Збышко, чтобы справиться о его здоровье и узнать, какие будут распоряжения.
  “ Придвинь кровать к окну, ” сказал ему рыцарь.
  Чех очень легко придвинул кровать к окну, но был удивлен, когда Збышко велел ему открыть его. Однако он подчинился, только накрыл своего хозяина его собственной шубой, потому что на улице было холодно, хотя и пасмурно, и шел снег.
  Збышко пригляделся: во дворе, сквозь хлопья падающего снега, виднелись огни, а вокруг них на взмыленных лошадях стояли люди Юранда. Все были вооружены. Лес был полностью занесен снегом; едва можно было разглядеть ограждения и ворота.
  Дануся, вся закутанная в меха, снова вбежала в комнату Збышко, еще раз обняла его за шею и попрощалась:
  “Хотя я и ухожу, я все равно твой”.
  Он целовал ее руки, щеки и глаза и говорил:
  “Пусть Бог защитит тебя! Пусть Бог ведет тебя! Ты моя, моя до самой смерти!”
  Когда они снова разняли их, он приподнялся, насколько мог, прислонился головой к окну и выглянул наружу; следовательно, сквозь хлопья снега, как сквозь вуаль, он увидел Данусю, сидящую в санях, принцессу, долго держащую ее на руках, придворных дам, целующих ее, и ксендза Вышониека, осеняющего крестом дорогу. Перед уходом она еще раз повернулась к нему, протянула руки и воскликнула:
  “Збышку, оставайся с Богом!”
  “Пусть Бог позволит мне увидеть вас в Цеханове!”
  Но снег падал обильно, как будто для того, чтобы заглушить всякий звук и все покрыть; поэтому эти последние слова донеслись до их ушей приглушенно, так что каждому из них показалось, что они уже окликают друг друга издалека.
  КОНЕЦ ЧАСТИ ТРЕТЬЕЙ.
   OceanofPDF.com
  ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I.
  После обильных снегопадов наступили сильные морозы и сухие, ясные дни. Днем лес искрился в лучах солнца, лед сковывал реки и затвердевал болота; следовали безмятежные ночи, когда мороз усиливался до такой степени, что дерево в лесу громко потрескивало. Птицы приближались к местам обитания. Волки сделали дороги небезопасными, собираясь стаями и нападая не только на одиноких людей, но и на деревни.
  Однако люди с удовольствием проводили время у очагов в своих прокуренных лачугах, предвещая после очень холодной зимы обильный год, и они с радостью ждали приближающихся праздников. Княжеский лесной двор опустел. Принцесса с придворными и ксендзом Вышониеком уехали в Цеханов. Збышко, который, хотя и значительно поправился, был еще недостаточно силен, чтобы ездить верхом, остался в Лесном дворе вместе со своим чешским оруженосцем Сандерусом и местными слугами, которые находились под надзором знатной женщины, исполнявшей домашние обязанности.
  Но рыцарь сильно тосковал по своей молодой жене. Правда, для него была безмерно утешительной мысль о том, что Дануся уже принадлежит ему и что никакая человеческая сила не может отнять ее у него; но, с другой стороны, та же самая мысль усиливала его тоску. Целыми днями он надеялся на ту минуту, когда сможет покинуть двор, и размышлял о том, что ему тогда делать, куда идти и как умилостивить Юранда. У него были, точно так же, плохие и
  беспокойные минуты. Но в целом будущее представлялось ему радостным. Любить Данусю и срывать павлиньи перья со шлемов — такую жизнь он хотел бы вести. Много раз ему хотелось рассказать об этом своей Богеме, которую он любил, но он размышлял, поскольку Богема, как ему казалось, всей душой принадлежала Ягенке, было бы неблагоразумно говорить с ним о Данусе, но он, связанный секретностью, не мог рассказать всего, что произошло.
  Однако его здоровье улучшалось с каждым днем. За неделю до Всенощной (Сочельник) он впервые сел на коня, и хотя чувствовал, что не сможет сделать этого в своих доспехах, тем не менее обрел уверенность. Кроме того, он не ожидал, что скоро ему придется надевать кольчугу и шлем. В худшем случае он надеялся, что вскоре будет достаточно силен и для этого. В помещении, чтобы убить время, он попытался поднять меч, что у него неплохо получилось, но владение топором все еще казалось ему трудной задачей.
  Тем не менее, он верил, что если возьмется за топор обеими руками, то сможет эффективно им орудовать.
  Наконец, за два дня до Всенощного бдения он приказал починить карету, оседлать лошадей и уведомил богемцев, что они едут в Цеханов. Верный оруженосец был несколько встревожен, тем более что на улице стоял сильный мороз. Но Збышко сказал ему:
  “Гловач, [105] это касается не твоей головы, нам нечего делать в этом суде, и даже если бы я заболел, я бы не пропустил встречу со старым джентльменом в Цеханове. Более того, я поеду не верхом, а в
  в санях, по шею в сене и под мехами, и только совсем рядом с Цехановом я сяду на лошадь”.
  Так оно и случилось. Богемец знал своего молодого хозяина и понимал, что нехорошо перечить ему, а еще хуже - не выполнять его приказы. Поэтому они отправились в путь в ранний час. В момент отъезда Збышко, увидев, что Сандерус укладывает себя и свои сундуки в сани, сказал ему: “Почему ты прилипаешь ко мне, как репейник к овечьей шерсти?… Вы сказали мне, что хотели бы уехать в Пруссию.
  “Да, я так и сказал”, - ответил Сандерус. “Но смогу ли я добраться туда один в такой снег?"
  Волки сожрут меня еще до того, как взойдет первая звезда, и мне незачем здесь оставаться. Я предпочитаю этот город, чтобы наставлять людей в благочестии, дарить им свои священные товары и спасать их из лап дьявола, как я поклялся отцу всего христианского мира в Риме.
  Кроме того, я чрезвычайно привязан к вашей светлости, с которой не расстанусь до своего возвращения в Рим, ибо, возможно, мне удастся оказать вам какую-нибудь услугу”.
  “Он всегда для вас, сэр! Он готов поесть и выпить за вас”, - сказал богемец. “Он был бы слишком рад оказать такую услугу, но если стая волков нападет на нас в лесах близ Пшасныша, тогда я буду кормить волков вместе с ним, потому что он ни на что другое не годен”.
  “Лучше позаботься о том, чтобы грешные слова не прилипли к твоим усам”,
  - потому что такие сосульки могут растаять только в адском огне, - ответил Сандерус.
  - Ова! - ответил Гловач, дотрагиваясь латной перчаткой до своих пробивающихся усов. - Сначала я попробую согреть немного пива, чтобы освежиться, но тебе я ничего не дам.
  — Но там запрещено поить жаждущих, это еще один грех.
  “ Я дам тебе полное ведро воды, а пока возьми то, что у меня в руке! Сказав это, он набрал обеими перчатками столько снега, сколько смог удержать, и бросил его в бороду Сандеруса, но тот отклонился в сторону и сказал:
  “В Цеханове для тебя ничего нет, потому что там уже есть взрослый медведь, который играет со снегом”.
  Таким образом, они любили дразнить друг друга. Но Збышко не запретил Сандерусу ехать с ним верхом, потому что этот странный человек забавлял его, и в то же время ему казалось, что этот человек действительно привязан к нему.
  Они выехали из Лесного двора ясным утром. Мороз был таким сильным, что им пришлось укрыть лошадей. Весь пейзаж был покрыт снегом. Крыши коттеджей были покрыты, и их почти не было видно. Дым, казалось, поднимался прямо из уайт-хиллс, поднимаясь ввысь, окрашенный утром в красный цвет, расширяясь на крыше, как кисточка, и выглядя как плюмажи на шлемах.
  Збышко сел в сани, во-первых, чтобы собраться с силами, во-вторых, из-за сильного холода, от которого было легко защититься; он приказал Гловачу сесть рядом с ним, чтобы быть наготове с арбалетом на случай нападения волков, а сам тем временем весело болтал с ним.
  - В Пшаснише мы только покормим лошадей и немного согреемся, а затем сразу же продолжим наш путь.
  - В Цеханов?
  - Сначала в Цеханов, отдать дань уважения двору и посетить богослужение.
  “После этого?” - спросил Гловач.
  Збышко улыбнулся и ответил:
  - А потом, кто знает, может быть, в Богданец.
  Богемец посмотрел на него с удивлением, ему пришла в голову мысль: может быть, он поссорился с Юрандовной, и это показалось ему наиболее вероятным, потому что она уехала. Богемец также слышал в Лесном дворе, что лорд Спыхув был настроен против молодого рыцаря, поэтому честный оруженосец был рад, хотя и любил Ягенку, но смотрел на нее как на звезду на небе, ради счастья которой готов был даже пролить свою кровь. Поэтому он любил Збышко и всей душой желал служить им обоим даже до смерти.
  “ Значит, ваша светлость думает поселиться в поместье, ” ликующе произнес он.
  “ Как я могу обосноваться в своем поместье, ” ответил Збышко, “ когда я бросил вызов этим рыцарям Креста, а еще раньше я бросил вызов Лихтенштейну?
  Де Лорш сказал, что Мастер пригласит короля посетить Торунь. Я присоединюсь к королевской свите и думаю, что в Торуни либо пан Завиша из Гарбова, либо Повала из Тачева попросят разрешения у нашего господа разрешить мне сразиться с этими монахами. Они обязательно придут сражаться
  в сопровождении их оруженосцев; в таком случае вам тоже придется встретиться с ними.
  “Если бы мне пришлось кого-нибудь убить, я бы предпочел, чтобы это был монах”, - сказал богемец.
  Збышко удовлетворенно посмотрел на него. “ Что ж, тому, кто почувствует твою сталь, не поздоровится. Бог дал тебе великую силу, но ты поступил бы плохо, если бы злоупотреблял ею, потому что достойному оруженосцу подобает смирение”.
  Богемец покачал головой в знак того, что он не будет тратить свои силы впустую, но и не пожалеет их против немцев.
  Збышко улыбнулся, но не тому, что сказал оруженосец, а своим собственным мыслям.
  “Старый джентльмен будет рад, когда мы вернемся, и в Згожелице тоже будет радость”.
  Ягенка стояла перед глазами Збышко так, словно сидела рядом с ним в санях. Так случалось всегда, всякий раз, когда он думал о ней, он видел ее очень отчетливо.
  “Что ж, ” сказал он себе, - она не обрадуется, потому что, когда я вернусь в Богданец, это будет с Данусей. Пусть она возьмет кого-нибудь другого...” Тут в его голове промелькнули фигуры Уиллса из Бжозовой и молодого Чтана из Рогова, и внезапно его охватило неприятное чувство, потому что девушка могла попасть в руки одного из них, и он сказал себе: “Хотел бы я найти мужчину получше, потому что эти парни - любители пива и гурманы, а девушка честная”. И он думал о том и о сем; о своем дяде, когда он узнает, что случилось, это будет неприятно, независимо от того, как все обернется; но он тут же утешил себя мыслью, что для его дяди вопросы, касающиеся родства и богатства, всегда были превыше всего, и это могло продвинуть интересы семьи.
  Ягенка действительно была ближе, но Юранд был более крупным землевладельцем, чем Зых из Згожелице. Более того, первый мог легко предвидеть, что Мацько недолго будет противиться такой связи, тем более что он увидит любовь своего племянника к Данусе и ее возмездие. Какое-то время он ворчал, потом радовался и начинал любить Дануську как свою собственную дочь.
  Внезапно его сердце наполнилось нежностью и тоской по этому дяде, который, хотя и был суровым человеком, любил его как зрачок своего собственного глаза; этот дядя заботился о нем на поле боя больше, чем о нем самом, он брал для него добычу и ради него был изгнан из своего поместья. Они оба были одиноки в этом мире, без близких родственников, только с дальними
  как и аббат. Более того, когда пришло время расстаться друг с другом, ни один из них не знал, что делать, особенно старший, который больше ничего не желал для себя.
  “Эй! он будет рад, он будет рад!” - повторял про себя Збышко. — Я хотел бы только одного: чтобы он принял нас с Юрандом так же хорошо, как принял бы меня одного.
  Затем он попытался представить себе, что скажет и сделает Юранд, когда узнает об этой женитьбе. В этой мысли была некоторая тревога, но не слишком сильная по той простой причине, что это был свершившийся факт. Юранду не пристало вызывать его на поединок, и даже если бы Юранд воспротивился, Збышко мог бы ответить ему так: “Воздержись, я прошу тебя; твое право на Дануску человеческое, а мое - божественное; следовательно, она больше не твоя, а моя”. Однажды он услышал от одного священнослужителя, сведущего в Священных Писаниях, что женщина должна оставить своих отца и мать и уйти со своим мужем. Поэтому он чувствовал, что большая часть силы была на его стороне; тем не менее он не ожидал, что между ним и Юрандом возникнет острая борьба и страсть, ибо он рассчитывал на ходатайство Дануси, которое будет удовлетворено, и в такой же степени, если не больше, на то, что будет получено благодаря заступничеству принца, у которого служил Юранд, и принцессы, которую Юранд любил как защитницу своего ребенка.
  Из-за сильных морозов волки сбивались в такие большие стаи, что даже нападали на людей, путешествующих вместе. Збышко посоветовали остаться
  переночевали в Пшаснише, но он не обратил на это внимания, потому что случилось так, что на постоялом дворе они встретили нескольких мазовецких рыцарей со своим обозом, которые также направлялись на встречу с князем в Цеханов, и нескольких вооруженных купцов из того самого места, которые везли груженые повозки из Пруссии.
  Путешествие с такой большой толпой не представляло никакой опасности; поэтому они отправились в путь ближе к вечеру, хотя после наступления темноты поднялся внезапный ветер, который разогнал облака, и начал падать снег. Они ехали, держась поближе друг к другу, но продвигались так медленно, что Збышко пришло в голову, что они не прибудут вовремя к Всенощному Бдению. Им пришлось прорыть сугроб в некоторых местах, где лошади не могли пройти. К счастью, дорога в лесу не была разрушена. Когда они увидели Цеханов, уже смеркалось.
  Если бы не пожар на высотах, где стоял новый замок, они бы не знали, что находятся так близко к городу, и гораздо дольше блуждали бы посреди слепящей снежной бури и порывистого ветра. Они не были уверены, горел ли там огонь в честь гостей в канун Рождества, или же он был разведен там по какому-то древнему обычаю. Но никто из спутников Збышко не думал об этом, потому что всем не терпелось как можно скорее найти убежище в городе.
  Между тем метель постоянно усиливалась, резкий, ледяной ветер нес огромные снежные тучи; он тащил деревья, он выл, сводил с ума, он срывал целые сугробы, унося их вверх, он сдвигал, вздымал и почти покрывал сани и лошадей и бил в лица пассажиров, как острый гравий; он заглушал их дыхание и речь. Звона колокольчиков, прикрепленных к шестам саней, вообще не было слышно, но вместо него
  среди воя и свиста вихря были слышны жалобные голоса, похожие на волчий вой, отдаленное лошадиное ржание, а временами и на человеческие голоса, взывающие о помощи в великой беде.
  Измученные лошади начали тяжело дышать и постепенно замедлили шаг.
  “ Эй! какая метель! какая метель! ” сказал богемец сдавленным голосом. - К счастью, сэр, мы уже недалеко от города и там горят костры; если бы не это, нам пришлось бы плохо.
  “ Там смерть для тех, кто в поле, ” ответил Збышко, “ но даже огня я там больше не вижу. Мрак такой густой, что даже костер невидим; возможно, дрова и уголь унесло ветром”.
  Купцы и рыцари в других повозках говорили: если снежная буря унесет кого-нибудь с места, то никто никогда не услышит утреннего колокола. Но Збышко вдруг встревожился и сказал:
  “Не дай бог, чтобы Юранд оказался где-нибудь в дороге!”
  Богемец, хотя и был всецело занят тем, что смотрел в огонь, услышав слова Збышко, повернул голову и спросил:
  - Ожидается ли рыцарь из Спыхова?
  -Да.
  - С юной леди?
  - И огонь действительно потух, - ответил Збышко.
  И действительно, пожар был потушен, но вместо этого сразу же перед лошадьми и санями появились несколько всадников.
  - Зачем ты идешь за мной? - воскликнул бдительный богемец, хватаясь за свой арбалет. - Кто ты?
  - Люди принца, посланные на помощь путешественникам.
  “Слава Иисусу Христу!”
  “Во веки веков”.
  - Веди нас в город, - сказал Збышко.
  - Там никого не осталось? - спросил я.
  -Никто.
  “Откуда ты пришел?”
  “From Przasnysz.”
  - А других путешественников вы по дороге не встречали?
  - Мы никого не встретили, но они могут быть на других дорогах.
  “Люди ищут по всем дорогам, идем с нами, ты сбился с маршрута! Направо”.
  Они повернули лошадей, и некоторое время не было видно ничего, кроме порывов бури.
  “ Много ли гостей в замке? ” спросил Збышко через некоторое время.
  Ближайший всадник, не расслышавший вопроса, наклонился к нему.
  - Что вы сказали, сэр?
  - Я спросил, много ли гостей было у принца?
  - Как обычно: их достаточно.
  - Но лорд Спыхова там? - спросил я.
  “ Его там нет, но они ожидают его. Людей тоже отправили встречать его.
  - С факелами?
  “ Если позволит погода.
  Они не могли продолжать свой разговор, потому что неистовая снежная буря набирала силу.
  “Прямо дьявольский брак”, - сказал богемец. Однако Збышко велел ему помалкивать и не поминать это дурное имя.
  “Разве ты не знаешь, - сказал он, - что в такой Святой День сила дьявола ослабевает и дьяволы прячутся в прорубях?” Как только рыбаки близ Сандомира в канун Рождества поймали его в свои сети, он
  у него во рту была пика, но когда звук колокольчиков достиг его ушей, он тут же потерял сознание; они колотили его дубинками до вечера.
  Буря, конечно, неистовая, но это с разрешения Господа Иисуса, который желает, чтобы завтрашний день был более радостным ”.
  “Бах! мы были совсем рядом с городом”, - сказал Гловач. “И все же, если бы не эти люди, мы бы блуждали до полуночи, поскольку отклонились от правильного пути”.
  - Потому что пожар был потушен.
  Тем временем они прибыли в город. Сугробы на улицах были больше, настолько большие, что в некоторых местах они даже закрывали окна, настолько, что прохожие не могли видеть света изнутри. Но здесь шторм ощущался не так сильно. Улицы были пустынны. Жители уже праздновали Сочельник. Перед некоторыми домами мальчики с маленькими кроватками и козочками, несмотря на метель, пели рождественские гимны. На рыночной площади были замечены мужчины, завернутые в гороховую солому, имитирующие медведей; в остальном улицы были пустынны. Купцы, сопровождавшие Збышко и шляхту в дороге, остались в городе, но они продолжили свой путь к резиденции князя в старом замке, и, поскольку окна замка были сделаны из стекла, яркий свет, несмотря на метель, освещал приближающийся отряд.
  Подъемный мост через ров был опущен, потому что прежние набеги литовцев уменьшились, и рыцари Креста, которые вели войну против короля Польши, теперь сами искали дружбы мазовецкого князя. Один из людей принца протрубил в рог, и ворота немедленно открылись. В нем было несколько лучников, но на стенах и частоколах не было ни живой души, когда принц разрешил страже выйти. Старый Мрокота, прибывший двумя днями раньше, вышел навстречу гостям, поприветствовал их от имени принца и провел в дом, где они могли должным образом приготовиться к столу.
  Збышко немедленно спросил его, нет ли вестей о Юранде из Спыхова, но тот ответил, что тот еще не приехал, но его ждут, потому что он обещал приехать, и что, если он будет очень болен, он пришлет весточку. Тем не менее навстречу ему было выслано несколько всадников, потому что даже самые старые люди не помнили такой метели.
  - Тогда, возможно, он скоро будет здесь.
  “ Я думаю, он скоро будет здесь. Принцесса заказала для них блюда за общим столом.
  Но Збышко, хотя и немного беспокоился за Юранда, тем не менее в душе обрадовался и сказал себе: “Хотя я и не знаю, что делать, но одно знаю наверняка: моя жена едет, моя женщина, моя самая любимая Дануска”. Когда он повторял эти слова про себя, то с трудом мог поверить своему счастью. Ведь, размышлял он, может быть, она уже призналась во всем своему отцу, может быть, она разжалила в нем жалость и умоляла его немедленно отказаться от нее. “По правде говоря, что еще он мог сделать? Юранд умный парень, он знает, что, хотя он и скрывает ее от меня, я все равно заберу ее, потому что мое право сильнее”.
  Одеваясь, он беседовал с Мрокотой, справляясь о здоровье принца и особенно о здоровье принцессы, которую он любил как свою мать с тех пор, как жил в Кракове. Он был рад узнать, что все в замке здоровы и веселы, хотя принцесса очень тосковала по своей любимой певице. Теперь Ягенка играла для нее на лютне, и принцесса очень любила ее, но не так сильно, как певицу.
  “ Какая Ягенка? ” удивленно переспросил Збышко.
  “ Ягенка из Вельголасу, внучка старого лорда Вельголасу.
  Она прекрасная девушка. Лотаринчик[106] влюбился в нее”.
  - Значит, сэр де Лорш здесь?
  “ Где же тогда ему быть? Он был здесь с тех пор, как прибыл из Лесного Двора, потому что здесь хорошо находиться. У нашего принца никогда не бывает недостатка в гостях.
  - Я буду рад увидеть его, он рыцарь, к которому никто не может придраться.
  “ И он тоже любит тебя. Но пойдем, их Высочества скоро сядут за стол.
  Они прошли в обеденный зал, где в двух каминах горел большой огонь, и о них заботились слуги.
  Зал уже был полон гостей и придворных. Князь вошел первым в сопровождении воеводы и нескольких лейб-гвардейцев. Збышко опустился на колени и поцеловал ему руки.
  Князь погладил Збышко по голове, потом отвел его в сторону и сказал:
  “Я уже все это знаю, сначала я был недоволен, потому что это было сделано без моего разрешения, но времени не было, потому что я тогда был в Варшаве, где намеревался провести каникулы. Хорошо известный факт, что если женщина чего-то желает, противодействие бесполезно, и вы от этого ничего не выиграете. Принцесса желает вам всего наилучшего, как мать, и я всегда стремлюсь угодить ей, а не противиться ее желаниям, чтобы избавить ее от хлопот и слез.
  Збышко снова склонился перед князем на колени.
  - Дай Бог, чтобы я смог отплатить тебе за твою королевскую любовь.
  Хвалите Его за то, что вы уже здоровы. Расскажите принцессе, как я принял вас, с добрыми пожеланиями, чтобы она была довольна. Как я ни боюсь Бога, ее радость - это моя радость! Я также замолвлю за тебя словечко перед Юрандом и думаю, что он согласится, потому что он тоже любит принцессу.
  - Даже если бы он отказался отдать ее мне, мое право превыше всего.
  “Ваше право стоит на первом месте и должно быть признано, но благословение может подвести вас. Никто не может силой отнять ее у тебя, но без отцовского благословения Божьего тоже не хватает”.
  Збышко почувствовал себя неловко, услышав эти слова, потому что никогда раньше не думал об этом; но в этот момент вошла принцесса в сопровождении Ягенки из Вельголашу и других придворных дам; он поспешил поклониться ей, но она приветствовала его еще более любезно, чем это сделал принц, и сразу же начала рассказывать ему о том, что ожидает приезда Юранда. “ Вот для него готовы покрывала, и посланы люди, которые проведут их через сугробы. Мы не будем больше ждать их с ужином в канун Рождества, потому что принц этого не одобряет, но они будут здесь еще до окончания ужина.
  “ Что касается Юранда, - продолжала принцесса, “ то он будет здесь в нужное Господу время. Но я расскажу ему все сегодня или завтра после пастырской службы, и принц также обещал сказать слово в вашу защиту. Юранд упрям, но не с теми, кого он любит, и не с теми, кому он обязан повиноваться.
  Затем она начала наставлять Збышко, как ему следует вести себя со своим тестем и чтобы, не дай Бог, он рассердил его или пробудил его упрямство. По-видимому, это был хороший совет, но опытный глаз, взглянувший на Збышко, а затем на нее, мог различить в ее словах и взгляде некоторую тревогу. Возможно, это потому, что лорд Спыхов не был сговорчивым человеком, а также потому, что принцесса была несколько встревожена его неявкой. Буря усилилась, и все объявили, что если кого-нибудь застигнут на открытой местности, он не выживет. Принцесса, однако, заключила
  что Дануска призналась отцу в своем браке со Збышко, и он, оскорбленный, решил не ехать в Цеханов. Княгиня, однако, не желала делиться своими мыслями со Збышко; на это даже не было времени, потому что слуги внесли яства и расставили их на столе. Тем не менее Збышко попытался разыскать ее и навести дальнейшие справки.
  “ А если они прибудут, что произойдет тогда, возлюбленная леди? Мрокота сказал мне, что для Юранда отведено специальное помещение; там будет достаточно сена для подстилки продрогшим лошадям. Как же тогда быть?”
  Принцесса рассмеялась, легонько похлопала его по лицу перчаткой и сказала: “Успокойся, ты видишь его?”
  И она подошла к принцу, и ей помогли сесть в кресло. Один из слуг поставил перед принцем плоское блюдо с тонкими ломтиками торта и вафлями, которые он должен был раздать гостям, придворным и слугам.
  Другой слуга держал перед принцем красивого мальчика, сына смотрителя Сохоховы. По другую сторону стола стоял отец Вышониек, который должен был произнести благословение над ароматным ужином.
  В этот момент вошел человек, покрытый снегом, и воскликнул: “Всемилостивый
  Принц!”
  “В чем дело?” - спросил принц. “Здесь нет никакого почтения; они прервали его религиозные церемонии”.
  “Несколько путешественников занесло снегом по дороге в Радзанов, нам нужны люди, которые помогут нам их откопать”.
  Услышав это, все были охвачены страхом — князь встревожился и, повернувшись к Сохоховскому кастеляну, приказал:
  “ Кони и пики! Поторопитесь!
  Затем он спросил человека, принесшего новость: “Много ли их под снегом?”
  “Я не мог сказать, дул ужасный ветер; там значительное количество лошадей и повозок”.
  - Ты что, не знаешь, кто они?
  - Люди говорят, что они принадлежат Юранду из Спыхова.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА II.
  Когда Збышко услышал дурную весть, он даже не спросил разрешения князя, а поспешил в конюшню и приказал оседлать своего коня.
  Богемец, будучи оруженосцем благородного происхождения, встретил Збышко в холле, прежде чем тот вернулся в дом, и принес ему теплую меховую шубу, но он не пытался задержать своего молодого господина, поскольку обладал сильным природным чутьем; он знал, что задержание ни к чему не приведет, а только приведет к потере времени, поэтому он сел на вторую лошадь, прихватил несколько факелов у стражника у ворот и сразу же отправился в путь вместе с людьми князя, которыми командовал старый кастелян. Непроницаемая тьма окутала их за воротами, но им показалось, что буря утихла; если бы не человек, который сообщил им о происшествии, они бы сразу заблудились; но с ним была обученная собака, которая, будучи знакомой с дорогой, позволила ему двигаться безопасно и быстро.
  В открытом поле буря снова усилилась и начала резать им лица. Возможно, это из-за того, что они скакали галопом. Дорога была занесена снегом, да так сильно, что в некоторых местах им пришлось сбавить скорость, потому что лошади увязали в снегу по брюхо. Люди принца зажгли свои факелы и кострища и двинулись дальше среди дыма и пламени; ветер дул с такой силой, как будто пытался сорвать пламя с факелов и разнести его по полю и лесу. Это было долгое путешествие. Они миновали поселение недалеко от Цеханов, затем миновали Недзборж, затем повернули в сторону Радзанов.
  За Недзборцем буря действительно начала стихать; порывы ветра стали реже и больше не несли огромных снежных туч. Небо прояснилось. С холмов еще падало немного снега, но вскоре он прекратился. То тут, то там между разорванными облаками появлялись звезды. Лошади зафыркали, всадники вздохнули свободно. Постепенно показались звезды, и стало холодать. Через короткое время буря полностью утихла.
  Пан де Лорш, ехавший рядом со Збышком, начал утешать его, говоря, что Юранд, несомненно, в минуты опасности превыше всего думает о безопасности своей дочери, и хотя все погребенные в снегу будут найдены мертвыми, ее, несомненно, найдут живой, вероятно, спящей в своих меховых одеждах. Но Збышко его не понимал, на самом деле у него не было времени его слушать. Когда через некоторое время проводник, ехавший впереди них, свернул с дороги, молодой рыцарь выехал вперед и спросил:
  “Почему мы отклоняемся от дороги?”
  “ Потому что они укрыты не у дороги, а вон там! Ты видишь вон ту ольховую рощицу?
  И он указал рукой на темнеющую вдали чащу, которая была ясно видна на белом заснеженном просторе, когда облака
  появился лунный диск, и ночь стала ясной.
  “Они, по-видимому, сбились с дороги; они свернули в сторону и двинулись небольшим кругом вдоль реки; на ветру и мелком снегу довольно легко сбиться с пути. Они двигались все дальше и дальше до тех пор, пока лошади не сдались”.
  - Как вы их нашли? - спросил я.
  “Собака привела нас”.
  - Здесь поблизости есть какие-нибудь хижины?
  “ Да, но они на другом берегу реки. Здесь недалеко находится Укра.
  - Подгони лошадей, - приказал Збышко.
  Но отдать команду было проще, чем выполнить приказ. Снег, наваленный на лугу, еще не промерз окончательно, и лошади увязали по колено в сугробах; поэтому им приходилось двигаться медленно. Внезапно они услышали собачий лай; прямо перед ними виднелся деформированный толстый пень ивы, на котором поблескивала в свете луны крона из безлистных веток.
  “Они дальше, - сказал проводник, - они возле ольховой рощи, но, кажется, и здесь что-то может быть”.
  “ Под ивой много сугробов. Принеси фонарь.
  Несколько слуг спешились и осветили это место своими факелами.
  Вскоре один из них воскликнул:
  “Под снегом лежит человек, видна его голова. Здесь!”
  “Там еще есть лошадь”, - сказал другой.
  “Выкопайте их!”
  Они начали убирать снег лопатами и отбрасывать его в сторону.
  Через мгновение они заметили под деревом человека, его голова была опущена на грудь, а кепка надвинута на лицо. Одной рукой он держал под уздцы лошадь, которая лежала рядом с ним, зарывшись ноздрями в снег. Было очевидно, что мужчина, должно быть, покинул компанию, вероятно, с целью как можно быстрее добраться до человеческого жилья, чтобы заручиться помощью, и когда лошадь упала, он укрылся с подветренной стороны ивы.
  - Свет! - крикнул Збышко.
  Служитель поднес факел к лицу замерзшего человека, но черт его было не различить. Только когда второй санитар оторвал голову от груди, все они в один голос воскликнули:
  - Это лорд Спыхова! - воскликнул я.
  Збышко приказал двум своим людям отнести его в ближайшую хижину и попытаться привести в чувство, но сам, не теряя времени, поспешил вместе с остальными слугами и проводником спасать остальную свиту. По дороге Збышку пришло в голову, что, возможно, он найдет свою жену Дануску мертвой, и он погнал своего коня, который до последнего вздоха брел по грудь в снегу.
  К счастью, это было недалеко, самое большее в нескольких фарлонгах. В темноте послышались голоса, восклицавшие: “Проезжайте".[107] Это были те, кто остался с заснеженными людьми.
  Вбежал Збышко, спрыгнул с коня и крикнул:
  “За пики!”
  Выкопали два саня, прежде чем они добрались до тех, что были сзади. Лошади и люди в санях замерзли насмерть, и не было никакой надежды на оживление. Место, где находились другие упряжки, можно было узнать по кучам снега, хотя не все сани были полностью занесены снегом; перед некоторыми санями лошади стояли по пояс в позе последней попытки бежать. Перед одной упряжкой стоял человек по пояс в снегу, с копьем в руке и неподвижный, как столб; перед остальными лежали мертвые слуги, державшие лошадей за морды. Смерть
  очевидно, настигли их в тот момент, когда они пытались вытащить лошадей из заносов. Одна упряжка, находившаяся в самом конце состава, вообще не была в заносе. Водитель сидел впереди, согнувшись, прикрывая уши руками, но сзади лежали два человека, которые из-за непрерывного и продолжительного снегопада были полностью засыпаны. Чтобы спастись от сугроба, они лежали на груди, тесно прижавшись друг к другу, и снег укрывал их, как одеяло. Казалось, они мирно спали. Но другие погибли, упорно борясь со снежным заносом до последнего момента, об этом свидетельствовало их неподвижное положение. Несколько саней были опрокинуты, у других сломались шесты. Время от времени лопаты обнажали спины лошадей, изогнутые, как луки, и челюсти, впивающиеся в снег. Люди были внутри саней и рядом с ними. Но ни в одних санях не было женщины. Временами даже Збышко работал лопатой до тех пор, пока его лоб не покрывался испариной, а временами он с трепещущим сердцем заглядывал в глаза трупов, надеясь, что там увидит лицо своей возлюбленной. Но все напрасно. Лица, которые высвечивал свет факелов, принадлежали усатым солдатам Спыхова. Ни Дануси, ни какой-либо другой женщины там не было.
  “Что это значит?” - с удивлением спросил себя молодой рыцарь.
  Он окликнул работавших на расстоянии и спросил, не наткнулись ли они на что-нибудь еще, но они тоже нашли только трупы людей. Наконец работа была закончена. Слуги запрягли в сани своих собственных лошадей, положили в них трупы и поехали в Недзборц, чтобы там, в теплом особняке, попытаться вернуть к жизни кого-нибудь из умерших. Остались Збышко, богемец и двое сопровождающих. Ему пришло в голову, что сани с Данусей могли отделиться от поезда или что сани Юранда
  сани, как можно было бы предположить, были запряжены его лучшими лошадьми, и ему было приказано ехать впереди; возможно также, что Юранд оставил ее где-нибудь в одной из придорожных хижин. Збышко не знал, что делать. В любом случае он хотел внимательно осмотреть сугробы и рощу, а затем вернуться и поискать вдоль дороги.
  Но в сугробах ничего не нашли. В роще он видел только несколько блестящих волчьих глаз, но нигде не обнаружил никаких следов людей или лошадей. Луг между лесом и дорогой теперь сверкал в ярком свете луны, и на его белом скорбном покрове он действительно разглядел темные пятна, но это были всего лишь волки, которые быстро исчезли при приближении людей.
  “ Ваша светлость! ” наконец произнес богемец. “Наши поиски напрасны, потому что молодой леди из Спыхова не было в поезде”.
  - В дорогу! - ответил Збышко.
  “ Там мы ее тоже не найдем. Я тщательно поискал в санях корзины с дамскими нарядами, но ничего не обнаружил. Молодая леди осталась в Спыхове.
  Это предположение показалось Збышку правильным, поэтому он сказал:
  “Дай Бог, чтобы все было так, как ты говоришь!”
  Но богемец еще глубже проник в его мысли и продолжил свои рассуждения.
  - Если бы она была в одних из саней, старый джентльмен не расстался бы с ней или, сойдя с поезда, взял бы ее с собой верхом, и мы нашли бы ее вместе с ним.
  “ Ну же, пойдем туда еще раз, ” сказал Збышко беспокойным голосом. Ему пришло в голову, что богемец, возможно, прав, возможно, они недостаточно тщательно искали там, где был обнаружен старик, возможно, Юранд взял Данусю с собой верхом, и когда лошадь упала, она оставила отца в поисках помощи, в таком случае она могла быть где-то под снегом по соседству.
  Но Гловач, словно угадав его мысли, сказал:
  - В таком случае в санях была бы найдена женская одежда, потому что она не отправилась бы ко двору в одном дорожном платье.
  Несмотря на эти разумные предположения, они вернулись к иве, но ни там, ни на фарлонг вокруг ничего не обнаружили. Люди принца уже отвезли Юранда в Недзборц, и вся окрестность была в полном запустении. Богемец заметил далее, что собака, которая бежала впереди проводника и нашла Юранда, тоже обнаружила бы молодую леди. Тогда Збышко вздохнул свободно, ибо был почти уверен, что Дануся осталась дома. Он даже смог объяснить, почему она так поступила. Дануся призналась во всем своему отцу, и он был недоволен этим браком и поэтому нарочно оставил ее дома, а сам отправился к принцу, чтобы подать иск и попросить его заступничества у епископа. При этой мысли Збышко невольно почувствовал некоторое облегчение и даже радость, когда понял, что со смертью Юранда все препятствия исчезли. “Юранд не хотел, но этого хочет Господь Иисус, ” сказал себе молодой рыцарь, “ а воля Божья всегда сильнее всего”. Теперь ему оставалось только отправиться в Спыхов и забрать Дануску как свою дочь, а затем совершить бракосочетание. Жениться на ней на границе даже легче, чем там, в далеком Богданце. “Божья воля! Божья воля!” - повторял он в душе. Но вдруг ему стало стыдно за эту преждевременную радость, и он повернулся к Богеме и сказал:
  - Конечно, мне жаль его, и я заявляю об этом вслух.
  “Говорят, немцы боялись его как смерти”, - ответил богемец.
  Вскоре он спросил:
  - Теперь нам следует вернуться в замок?
  - Через Недзборж, - ответил Збышко. Когда они зашли в Недзборц, а затем отправились ко двору, где их принял старый владелец Зелех, они не нашли Юранда, но Зелех сообщил им хорошие новости.
  “Сначала они натерли его снегом почти до костей, затем влили ему в рот вино, а затем поместили в горячую ванну, где он начал дышать”.
  “ Он жив? - радостно спросил Збышко, который, услышав эту новость, забыл о своих собственных интересах.
  “Он жив, но продолжает ли он жить дальше, знает только Бог, потому что душа, проделавшая половину пути, не желает возвращаться”.
  - Почему они его убрали? - спросил я.
  - Принц послал за ним, и они завернули его в столько пуховых одеял, сколько смогли найти в доме, и унесли.
  - Он говорил что-нибудь о своей дочери?
  “Он только начал дышать, но речь к нему не вернулась”.
  -А остальные? - спросил я.
  “Они уже с Богом, и бедняги больше не смогут присутствовать на пасхе (празднике в канун Рождества), за исключением того, что Сам Господь Иисус приготовит на небесах”.
  - Больше никто не выжил?
  “ Никаких. Пройдемте в вестибюль, место для бесед, и, если вы хотите их увидеть, они лежат у камина в комнате для прислуги. Заходи внутрь.
  Но они спешили и не хотели входить, хотя старый Зелех настаивал, потому что был рад познакомиться с людьми, чтобы поболтать с ними.
  От Недзборжа до Цеханова было еще довольно значительное расстояние, и Збышко горел желанием как можно скорее увидеть Юранда и чему-нибудь у него научиться.
  Поэтому они ехали так быстро, как только могли, по заснеженной дороге.
  Когда они прибыли, было уже за полночь, и рождественский пир в замковой часовне только что закончился. Збышко услышал мычание быков и блеяние коз, которые издавали голоса в соответствии с древним религиозным обычаем в память о том, что рождество проходило в хлеву. После обедни княгиня подошла к Збышку. Она выглядела расстроенной и испуганной и стала расспрашивать его:
  - А Дануска? - спросил я.
  - Ее здесь нет, неужели Юранд ничего не сказал, потому что, насколько я понял, она жива?
  “ Иисусе милосердный!… Божья кара и горе нам! Юранд ничего не сказал и лежит, как бревно.
  “ Не бойтесь, милостивая госпожа. Дануска осталась в Спыхове.
  - Откуда ты знаешь? - спросил я.
  - Потому что ни в одних санях не обнаружено следов женской одежды; она не могла уехать только в своем дорожном платье.
  “Истинно, как дорог мне Бог!”
  Ее глаза сразу же загорелись радостью, и через некоторое время она воскликнула:
  “ Эй! Кажется, Младенец Христос, который родился сегодня, не сердится на вас, но благословляет нас!”
  Единственное, что ее удивило, это присутствие Юранда без дочери. Затем она продолжила расспросы:
  -Что заставило его оставить ее дома?
  Збышко объяснил ей свою собственную причину, которая показалась ей справедливой, но она недостаточно поняла ее.
  “ Теперь Юранд будет благодарен нам за свою жизнь, - сказала она, - и, конечно, он в долгу перед тобой за то, что ты отправился его откапывать. Его сердце было бы каменным, если бы он все еще продолжал свое сопротивление вам. В этом также есть Божье предупреждение ему не противодействовать святому причастию. Я скажу ему об этом, как только он придет в себя и сможет говорить.
  “Сначала ему необходимо прийти в сознание, потому что мы пока не знаем, почему он не взял Дануську с собой. Может быть, она больна?”
  “Не говори, что что-то случилось, я так сильно обеспокоен тем, что ее здесь нет. Если бы она была больна, он бы не оставил ее”.
  - Верно! - сказал Збышко.
  Они пошли к Юранду. В комнате было жарко, как в бане. Было светло, потому что в камине лежали большие сосновые поленья. Отец Вышониек присматривал за пациентом, который лежал в постели, укрытый медвежьей шкурой; лицо его было бледным, волосы слиплись от пота, глаза закрыты. Его рот был открыт, а грудь вздымалась с трудом, но с такой силой, что от его дыхания медвежья шкура поднималась и опускалась.
  “ Как у него дела? ” спросила принцесса.
  “Я влил ему в рот кружку горячего вина, - ответил священник, - и у него выступил пот”.
  - Он спит или нет? - спросил я.
  - Вероятно, нет, потому что он много работает.
  - Вы пытались с ним поговорить?
  “Мы пытались, но он не ответил, и я думаю, что он не заговорит до рассвета”.
  “Мы подождем до рассвета”, - сказала принцесса.
  Священник настаивал, чтобы она удалилась, но она не обращала внимания, потому что всегда и во всем хотела не отставать от покойной королевы Ядвиги в христианских добродетелях, в уходе за больными и искупить своими заслугами душу своего отца; поэтому она не упускала ни одной возможности выставить старую христианскую страну не хуже других и таким образом стереть память о том, что она родилась в языческой стране.
  Кроме того, она сгорала от желания услышать о Данусе из уст самого Юранда, потому что очень беспокоилась о ней. Поэтому она села у его постели и начала перебирать четки, а потом задремала. Збышко, который еще не совсем пришел в себя и к тому же был сильно утомлен ночным путешествием, последовал ее примеру; и по прошествии нескольких часов оба уснули, да так крепко, что могли бы проспать до рассвета, если бы их не разбудил звон колокола замковой часовни.
  Но тот же звук разбудил и Юранда, который открыл глаза, внезапно сел в постели и начал озираться по сторонам, моргая глазами.
  “ Хвала Иисусу Христу!… Как ты себя чувствуешь? ” спросила принцесса.
  Но он, по-видимому, еще не пришел в себя, потому что посмотрел на нее так, словно не знал ее, и через некоторое время воскликнул:
  “ Поторопись! Поторопись! Раскопай сугроб.
  “Во имя Всего Святого, вы уже в Цеханове!” - снова ответила принцесса.
  Юранд наморщил лоб, как человек, который с трудом пытается собраться с мыслями, и ответил:
  “В Цеханове?… Ребенок ждет... и ... княжество...
  Дануска! Дануска!”
  Внезапно он закрыл глаза и снова откинулся на подушку. Збышко и княгиня испугались, не умер ли он, но в тот же миг грудь его начала вздыматься, и он задышал глубоко, как человек, который крепко спит.
  Отец Вышониек приложил палец к губам и сделал знак не будить его, затем прошептал:
  - Он может проспать так целый день.
  “ Итак, но что же он сказал? ” спросила принцесса.
  “Он сказал, что ребенок ждет в Цеханове”, - ответил Збышко.
  “Потому что он не помнит”, - объяснил священник.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  Отец Вышониек опасался, что даже при следующем пробуждении Юранд может быть оглушен и долго не придет в сознание. Тем временем он пообещал принцессе и Збышку дать им знать, когда старый рыцарь сможет говорить, а сам удалился после их ухода. На самом деле Юранд впервые проснулся на второй Святой день незадолго до полудня, но в полном сознании. Присутствовали княгиня и Збышко. Поэтому, сидя на кровати, он посмотрел на нее, узнал и сказал:
  - Ваше высочество... Ради бога, я в Цеханове?
  “И ты проспал Святой день”, - ответила дама.
  “Снег укрыл меня. Кто спас меня?”
  “Этот рыцарь: Збышко из Богданца. Ты помнишь его по Кракову....”
  И Юранд с минуту смотрел своим здравым взглядом на юношу и сказал:
  “Я помню... Но где Дануся?”
  “ Она не поехала с вами верхом? ” с тревогой спросила принцесса.
  - Как она могла поехать со мной, если я не поехал к ней?
  Збышко и княгиня переглянулись, полагая, что он все еще говорит под воздействием лихорадки. Тогда дама сказала: “Очнись, ради Бога! С тобой не было девушки?”
  “ Девушка? Со мной? - изумленно переспросил Юранд.
  - Потому что твой народ погиб, но ее среди них найти не удалось.
  - Почему вы оставили ее в Спыхове?
  Затем он снова повторил, но теперь с тревогой в голосе:
  “ В Спыхове? Да ведь она с вами, ваше высочество, а не со мной!
  - Однако вы послали за нее письмо в Лесной суд.
  “ Во имя Отца и Сына! - ответил Юранд. - Я вовсе не посылал за ней.
  Тут принцесса вдруг побледнела:
  - Что это? - спросила она. - вы уверены, что говорите в здравом уме?
  “ Господи помилуй, где ребенок? вскочив, воскликнул Юранд.
  Отец Вышониек, услышав это, быстро вышел из комнаты, а принцесса продолжила:
  “Слушай: прибыла вооруженная свита и письмо от тебя в Лесной суд для Дануси. В письме говорилось, что вы были сбиты с ног во время пожара падающей балкой ... что вы были наполовину ослеплены и что вы хотели увидеть ребенка .... Они забрали Данусю и уехали...”
  “ У меня кружится голова! ” воскликнул Юранд. “Клянусь Богом на Небесах, в Спыхове не было пожара, и я не посылал за ней!”
  В этот момент вернулся отец Вышониек с письмом, которое он вручил Юранду и спросил: “Разве это не почерк вашего клерка?”
  - Я не знаю.
  - А печать? - спросил я.
  - Это мое.
  - Что говорится в письме? - спросил я.
  Отец Вышониек читал письмо, а Юранд слушал, рвал на себе волосы и, наконец, сказал: “Почерк подделан! … печать фальшивая!… душа моя! Они захватили моего ребенка и уничтожат его!”
  - Кто они? - спросил я.
  “Германцы!”
  “ Ради Бога! Принцу нужно сообщить! Он пошлет гонцов к хозяину! ” воскликнула принцесса. “Милосердный Иисус, спаси ее и помоги!”
  ... И она с криком вышла из комнаты.
  Юранд вскочил с постели и начал торопливо одевать свое гигантское тело.
  Збышко сидел, словно окаменев, но через несколько мгновений его плотно сжатые зубы заскрежетали от ярости.
  “Откуда вы знаете, что тевтонцы захватили ее в плен?” - спросил отец Вышониек.
  - Клянусь Страстями Господа нашего!
  “ Подожди! … Может быть, и так. Они пришли жаловаться на тебя в Лесной суд.
  “Они хотели отомстить тебе...”
  “ И они схватили ее! ” вдруг воскликнул Збышко. Затем он поспешно вышел из комнаты и, побежав в конюшню, приказал оседлать лошадей и запрячь в повозки, сам не очень хорошо понимая, зачем он это сделал. Он знал только, что необходимо немедленно отправиться на помощь Данусе и добраться до Пруссии - и там вырвать ее из рук врага или погибнуть.
  Затем он вернулся в комнату, чтобы сказать Юранду, что оружие и лошади скоро будут готовы. Он был уверен, что Юранд пойдет с ним. Сердце его пылало от ярости, боли и печали, — но в то же время он не терял надежды; ему казалось, что он и грозный рыцарь
  Спыхов вместе смог бы добиться всего - и это было равносильно атаке всего тевтонского войска.
  В комнате, кроме Юранда, он встретил отца Вышониека и принцессу, а также принца и де Лорша, а также старого рыцаря Длуголяса, которого принц, услышав об этом деле, тоже вызвал на совет из-за его мудрости и обширных знаний о тевтонах, которые несколько лет держали его в рабстве.
  “Необходимо взяться за это благоразумно, чтобы не совершить грех в слепой ярости и не потерять девушку”, - сказал рыцарь Длуголяса.
  - Жалоба должна быть немедленно подана хозяину, и я поеду туда, если его высочество даст мне письмо к нему.
  “Я отдам письмо и отправлюсь с ним”, - сказал принц. “Мы не допустим, чтобы ребенок пропал, да помогут мне Бог и Святой Крест! Хозяин боится войны с польским королем, и он стремится привлечь на свою сторону Семку, моего брата и меня .... Они захватили ее не по его приказу — и он прикажет вернуть ее.”
  “А если это было сделано по его приказу?” - спросил отец Вышониек.
  “Хотя он и тевтонец, в нем больше честности, чем в других”,
  ответил принц; “И, как я уже говорил тебе, он предпочел бы пойти навстречу, чем рассердить меня сейчас. Власть Ягеллонов - это не смех. Эй! Они поливали нас свиным жиром, сколько могли, но они не понимали, что если и мы, мазуры, будем помогать Ягелло, то это будет плохо....”
  Но рыцарь Длуголяса сказал: “Это правда. Германцы ничего не делают безрассудно; поэтому я думаю, что если они и захватили девушку, то либо для того, чтобы обезоружить Юранда, либо потребовать выкуп, либо обменять ее. Тут он повернулся к рыцарю из Спыхова:
  - Кто у вас сейчас среди военнопленных?
  “ Господин фон Бергов, ” ответил Юранд.
  - Он важен? - спросил я.
  - Похоже на то.
  Де Лорш, услышав имя фон Бергов, начал расспрашивать о нем и, узнав, сказал: “Он родственник герцога Гельдрийского, великого благодетеля Ордена и предан ордену с самого рождения”.
  “Да”, - сказал рыцарь Длуголяса, переводя его слова присутствующим.
  - Фон Бергов занимал высокое положение в Ордене.
  “ Данвельд и фон Леве настоятельно требовали его, ” заметил принц.
  “Всякий раз, когда они открывали рты, они говорили, что фон Бергов должен быть свободен. Поскольку Бог пребывает на Небесах, они, несомненно, захватили девушку, чтобы освободить фон Бергова”.
  “Следовательно, они вернут ее”, - сказал принц.
  “Но было бы лучше знать, где она”, - ответил рыцарь Длуголяса. - Но предположим, хозяин спросит: “Кому мне приказать вернуть ее?"
  что же нам тогда сказать?
  “ Где она? ” спросил Юранд глухим голосом. “Они, конечно, не держат ее на границе, опасаясь, что я могу вернуть ее, но они увезли ее куда-то в дальний секретный замок или к морю”.
  Но Збышко сказал: “Я найду и верну ее”.
  Теперь принц внезапно взорвался сдерживаемым гневом: “Негодяи увезли ее от моего двора, опозорив и меня, и этого я не прощу, пока жив. С меня хватит их предательств! хватит с меня их нападений! Я бы предпочел иметь волков в качестве соседей! Но теперь повелитель должен наказать этих лордов и вернуть девушку, а также прислать ко мне гонцов с извинениями, иначе я призову к оружию!”
  Тут он стукнул кулаком по столу и добавил:
  “Owa! Владыка Плоцка последует за мной, а также войска Витольда и короля Ягайло! Достаточно последователей! Даже у святого лопнуло бы терпение. С меня хватит!”
  Все молчали, ожидая, пока утихнет его гнев; но Анна Данута радовалась, что принц так близко к сердцу принял дело Дануси; она знала, что он был долготерпелив, но и упрям, и, однажды взявшись за что-либо, никогда не отказывался от него, пока не достигал своей цели.
  Затем отец Вышониек поднялся, чтобы заговорить. “Издревле в Ордене существовало правило, ” сказал он, “ согласно которому ни одному лорду не разрешалось делать что-либо под свою ответственность без разрешения ассамблеи или магистра.
  Поэтому Бог дал им такие обширные территории, что они почти превосходят все другие земные державы. Но теперь они не знают ни послушания, ни истины, ни честности, ни веры. Ничего, кроме жадности и такого опустошения, как если бы они были волками, а не людьми. Как они могут повиноваться приказам учителя или собрания, если они даже не повинуются Божьим заповедям?
  Каждый живет в своем замке, как независимый принц, и помогает другому творить зло. Я пожалуюсь хозяину, но они будут это отрицать.
  Хозяин прикажет им вернуть девушку, но они откажутся это сделать или скажут: ‘Ее здесь нет, потому что мы ее не поймали’. Он прикажет им принести присягу, и они это сделают. Что же нам тогда делать?”
  “ Что делать? ” спросил рыцарь Длуголяса. “ Пусть Юранд едет в Спыхов.
  Если они действительно увезли ее ради выкупа или чтобы обменять на фон Бергова, то они не должны сообщать об этом никому, кроме Юранда.
  “Те, кто раньше посещал Лесной двор, схватили ее”, - сказал священник.
  - Тогда хозяин предаст их суду или прикажет отдать поле боя Юранду.
  “Они должны уступить мне поле боя, - воскликнул Збышко, - потому что я первый бросил им вызов!”
  И Юранд отнял руки от лица и спросил: “Кто из них был в Лесном дворе?”
  “Там были Данвельд, старый фон Леве и два брата, Годфрид и Ротгир”, - ответил священник.
  “ Они подали жалобу и хотели, чтобы принц приказал вам освободить фон Бергова из заключения. Но принц, узнав от де Фурси, что немцы первыми напали на вас, сделал им выговор и без удовлетворения уволил их.
  “Поезжай в Спыхов, ” сказал принц, “ потому что там к тебе обратятся.
  Им не удавалось сделать это до сих пор, потому что последователь этого молодого рыцаря сломал руку Данвельду, когда тот бросал им вызов. Поезжай в Спыхов, и если они обратятся, сообщи мне. Они отошлют вашу дочь обратно в обмен на фон Бергова, но я, тем не менее, отомщу, потому что они опозорили и меня, увезя ее от моего двора.
  Тут принц снова начал сердиться, ибо германцы окончательно истощили его терпение, и через мгновение добавил:
  “ Эй! Они все раздували и раздували огонь, но в конце концов обожгут себе рты.
  “Они будут это отрицать”, - повторил священник Вышониек.
  “ Если они однажды сообщат Юранду, что девушка с ними, то не смогут этого отрицать, ” несколько нетерпеливо ответил Миколай из Длуголяса. “Он считает, что они не держат ее на границе и что, как справедливо заметил Юранд, они отвезли ее в какой-то отдаленный замок или на берег моря, но если будут доказательства того, что они преступники, то они не отрекутся от этого перед хозяином”.
  Но Юранд сказал странным и в то же время страшным тоном:
  - Данвельд, фон Леве, Годфрид и Ротгир.
  Миколай Длуголясский также посоветовал послать в Пруссию опытных и проницательных людей, чтобы выяснить, там ли дочь Юранда, и если нет, то куда ее увезли; затем принц взял в руку посох и вышел отдать необходимые распоряжения; принцесса снова повернулась к Юранду, чтобы сказать ободряющие слова:
  “ Как ты? ” спросила она.
  Он некоторое время молчал, как будто не слышал вопроса, но потом вдруг сказал:
  “ Как будто кто-то ударил меня по старой ране.
  “ Но уповай на милость Божью; Дануся вернется, как только ты вернешь им фон Бергова. Я бы охотно пожертвовал своей собственной кровью.
  Принцесса колебалась, говорить ли сейчас что-нибудь о браке, но, поразмыслив немного, она не хотела добавлять новых забот к и без того большим несчастьям Юранда, и в то же время ее охватил некоторый страх.
  - Они будут искать ее вместе со Збышком; пусть он найдет повод сказать ему...
  она сказала себе: “Иначе он может окончательно сойти с ума”. Поэтому она предпочла обсудить другие вопросы.
  “Не вини нас”, - сказала она. “Люди в вашей ливрее прибыли с письмом за вашей печатью, в котором сообщалось, что вы больны, что у вас закрываются глаза и что вы хотели бы еще раз взглянуть на своего ребенка. Как мы могли воспротивиться этому и не подчиниться приказу отца?”
  Но Юранд обнял ее ноги. - Я никого не виню, милостивая госпожа.
  “ И знай также, что Бог вернет ее тебе, потому что Его взор устремлен на нее. Он пошлет ей помощь, как это было на последней охоте, когда на нас напал свирепый дикий бык - и Иисус вдохновил Збышко защищать нас. Он чуть не расстался с жизнью и долго потом болел, но спас Данусю и меня, за что получил от принца пояс и шпоры. Ты видишь!..
  Рука Божья над ней. Несомненно, ребенка следует пожалеть! Я сам очень опечален. Я думала, что она приедет с тобой и что я увижу дорогое дитя, но тем временем” ... И голос ее задрожал, слезы полились из глаз, и долго сдерживаемое отчаяние Юранда вырвалось на мгновение наружу, внезапное и ужасное, как буря. Он взялся за свои длинные волосы и начал
  бился головой о стену, стонал и повторял хриплым голосом:
  “ Господи! Господи! Господи!
  Но Збышко подскочил к нему и, изо всех сил тряся за плечи, воскликнул:
  “ Мы должны идти! В Спыхов!
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IV.
  “ Чья это свита? ” спросил Юранд, внезапно очнувшись от задумчивости, словно ото сна, за Радзановым.
  - Мой, - ответил Збышко.
  - И весь мой народ погиб? - спросил я.
  - Я видел их мертвыми в Недзборце.
  - У вас нет старых товарищей?
  Збышко ничего не ответил, и они продолжили путь молча, но торопливо, потому что хотели как можно быстрее добраться до Спыхова, надеясь, возможно, встретить там каких-нибудь тевтонских посланцев. К их счастью ,
  снова установились морозы, и дороги были твердыми, так что они могли двигаться быстрее.
  Ближе к вечеру Юранд заговорил снова и начал расспрашивать о тех братьях Ордена, которые были в Лесном суде, и Збышко рассказал все — об их жалобах, об их отъезде, о смерти де Фурси, о том, как его последователь так ужасно раздробил руку Данвельду, и, пока он говорил, ему вспомнилось одно обстоятельство, а именно присутствие в Лесном суде той женщины, которая принесла целебные бальзамы из Данвельда. Поэтому во время приманки он начал расспрашивать богемца и Сандеруса о ней, но ни тот, ни другой точно не знали, что с ней стало. Им показалось, что она ушла либо в компании тех людей, которые пришли за Данусей, либо вскоре после них. Теперь Збышко пришло в голову, что это, возможно, был кто-то, посланный предупредить народ на случай, если Юранд окажется при дворе лично. В этом случае они не утверждали бы, что приехали из Спыхова, но могли бы подготовить другое послание для передачи принцессе вместо вымышленного письма Юранда. Все это было устроено с дьявольской ловкостью, и молодой рыцарь, который до сих пор знал тевтонцев только по полю боя, впервые подумал, что кулака им недостаточно, но что их нужно победить и головой. Это была мрачная мысль для него, потому что его великая печаль и боль превратились в жажду борьбы и крови. Даже помощь Данусии в его представлении принимала форму серии сражений либо в составе войск, либо поодиночке; и теперь он понимал, что, возможно, необходимо обуздать свое желание мести и рубить головы, как медведю на цепи, и искать новые способы спасти и вернуть Данусю. Думая об этом, он пожалел, что Мацько не было с ним. Мацько был столь же хитер, сколь и храбр. Он тайно решил отправить Сандеруса из Спыхова в Щитно, чтобы найти
  эта женщина и попытаться узнать у нее, что случилось с Данусей. Он сказал себе, что, даже если бы Сандерус захотел предать его, он не смог бы причинить большого вреда в этом деле и, напротив, мог бы оказать большую услугу, потому что его ремесло обеспечило ему доступ повсюду. Однако он хотел сначала посоветоваться с Юрандом, но отложил это до их прибытия в Спыхов, тем более что наступила ночь, и ему показалось, что Юранд, сидя в высоком рыцарском седле, заснул от усталости, изнеможения и сильного беспокойства. Но Юранд ехал с опущенной головой только потому, что ее тяготило несчастье. И было очевидно, что он постоянно думал об этом с сердцем, полным ужасного страха, потому что в конце концов он сказал:
  “ Я бы предпочел замерзнуть под Недзборцем! Это ты меня откопал?
  “Я, с другими”.
  - И на охоте ты спас моего ребенка?
  “Что я должен был сделать?”
  - Ты и сейчас мне поможешь?
  И вспыхнула в Збышке одновременно такая любовь к Данусе и такая великая ненависть к тевтонским обидчикам, что он приподнялся в седле и заговорил сквозь плотно сжатые зубы, как будто с трудом:
  “Послушай, что я скажу: даже если мне придется грызть зубами прусские замки, я сделаю это и доберусь до нее”.
  Затем последовало минутное молчание.
  Мстительная и неуправляемая натура Юранда, казалось, тоже проснулась в полную силу под влиянием слов Збышко, потому что он начал скрежетать зубами в темноте и через некоторое время снова повторять имена: Данвельд, фон Леве, Ротгер и Годфрид! И в душе он думал, что если они захотят, чтобы он восстановил фон Бергова, он так и сделает; если они потребуют дополнительной платы, он даст ее, даже если ему придется добавить в цену весь Спыхов; но тогда горе тем, кто поднял руку на это его единственное дитя!
  В течение всей ночи сон ни на мгновение не смыкал их век.
  На рассвете они едва узнали друг друга, до такой степени их
  лица изменились за эту единственную ночь. Наконец Юранд был поражен этой болью и застарелой ненавистью на лице Збышко и потому сказал: “Она спасла тебя и спасла от смерти — я знаю. Но ты тоже любишь ее?
  Збышко посмотрел ему прямо в глаза с почти вызывающим выражением лица и ответил: “Она моя жена”.
  При этих словах Юранд остановил коня и посмотрел на Збышко, удивленно моргая глазами.
  “ Что вы на это скажете? ” спросил он.
  “Я говорю, что она моя жена, а я ее муж”.
  Рыцарь из Спыхова вытер глаза рукавом, словно его оглушил внезапный удар грома, и через некоторое время, не сказав ни слова в ответ, он направил своего коня вперед, к голове отряда, и молча поехал дальше.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА V.
  Но Збышко, ехавший позади него, не мог долго этого выносить и сказал себе: “Лучше бы он разразился гневом, чем озлобился”. Поэтому он подъехал к нему и, прижавшись своим стременем к его стремени, начал говорить: “Послушай, как это произошло. Ты знаешь, что Дануся сделала для меня в Кракове, но ты не знаешь, что они сделали мне предложение Ягенки из Богданца, дочери Зиха из Згожелице. Мой дядя Мацько был за это, также ее родители и Зых; родственник, аббат, к тому же богатый человек .... К чему многословие?— честная девушка и красивая женщина, и приданое тоже приличное. Но этого не могло быть. Мне стало жаль Ягенку, но еще больше Данусю, и я поехал к ней в Мазовецк, потому что, скажу вам откровенно, я больше не мог без нее жить. Вспомните то время, когда вы сами любили — вспомните это! и это не покажется вам странным”.
  Тут Збышко замолчал, ожидая, что скажет Юранд, но так как тот молчал, он продолжил:
  “Бог дал мне возможность при Лесном дворе спасти принцессу и Данусю от дикого быка во время охоты. И принцесса сразу же сказала:
  Теперь Юранд больше не будет возражать, потому что как он мог отказаться
  вознаградить за такой поступок? Но даже тогда я не хотел забирать ее без согласия твоих родителей. Пока! Я был слаб, ... потому что ужасное животное ранило меня так сильно, что чуть не убило. Но потом, как вы знаете, эти люди пришли за Данусей, чтобы отвезти ее, как мне показалось, в Спыхов, а я все еще не мог встать со своей постели. Я думал, что больше никогда ее не увижу. Я думал, что ты отвезешь ее в Спыхов и отдашь кому-нибудь другому. Ты возражал мне в Кракове ... и я уже думал, что должен умереть. Ах!
  великий Боже, что за ночь я провел. Ничего, кроме беспокойства, ничего, кроме горя! Я думал, что если она тоже оставит меня, солнце больше не взойдет. Подумайте о человеческой любви и человеческом горе!”
  И на мгновение слезы чуть не заглушили голос Збышко, но, имея мужественное сердце, он сдержался и сказал:
  “Люди прибыли за ней вечером и хотели забрать ее немедленно, но принцесса приказала им подождать до утра. Именно тогда Иисус вдохновил меня на мысль передать принцессе мои поздравления и попросить ее за Данусю. Я подумал, что, если я умру, у меня будет хотя бы это утешение. Помните, что девушке пришлось уехать, в то время как я оставался больным и был при смерти. Также не было времени спрашивать вашего разрешения. Принца больше не было при Лесном Дворе, поэтому принцесса взвешивала обе стороны, потому что ей не с кем было посоветоваться.
  Но они вместе с отцом Вышониеком наконец сжалились надо мной, и отец Вышониек совершил церемонию... Божья сила, Божья правота!..”
  Но Юранд мрачно перебил его: “И Божья кара!”
  “ За что должно быть наказание? ” спросил Збышко. - Подумайте только, они послали за ней до церемонии, и независимо от того, была ли она проведена или нет, они все равно увезли бы ее.
  Но Юранд снова ничего не ответил и поехал дальше один, мрачный и с таким каменным лицом, что, хотя Збышко сначала почувствовал облегчение, которое всегда вызывает признание в давно скрываемом, в конце концов его охватил страх, и он сказал себе, с постоянно возрастающим страхом, что старый рыцарь сильно разгневан и что отныне они будут чужими и врагами друг другу. И тут на него снизошел момент великой депрессии. Он никогда не чувствовал себя так плохо с момента своего отъезда из Богданца. Теперь ему казалось, что нет никакой надежды ни на примирение с Юрандом, ни, что гораздо хуже, на спасение Дануси, что все напрасно и что в будущем его постигнут еще большие несчастья. Но это подавленное настроение длилось недолго и, в соответствии с его натурой, вскоре сменилось гневом и желанием ссориться и драться. “Он не хочет мира, ” сказал он себе, думая о Юранде, “ тогда пусть будет раздор, пусть будет, что будет!” И он был готов броситься Юранду в лицо. Он также жаждал сразиться с кем угодно за что угодно, просто сделать что-нибудь, просто дать выход своему горю, горечи и гневу и таким образом обрести некоторое облегчение.
  Тем временем они прибыли на постоялый двор у брода под названием Свитлик, куда Юранд обычно пускал своих людей и лошадей по возвращении со двора принца
  отдыхай. Теперь он делал это тоже непроизвольно. Через некоторое время они со Збышко оказались одни в отдельной комнате. Внезапно Юранд остановился перед молодым рыцарем и, пристально глядя на него, спросил:
  - Ты бродил по округе ради нее?
  Другой почти резко возразил:
  “ Ты думаешь, я стану это отрицать? И он посмотрел прямо в глаза Юранду, готовый ответить гневом на гнев. Но на лице старого воина не было возмущения, только почти безграничная скорбь.
  “ И вы спасли моего ребенка? - И откопали меня? - спросил он через мгновение.
  Но Збышко посмотрел на него с удивлением и опасением, что у него помутилось в голове, потому что Юранд повторил точно те же вопросы, которые уже задавал.
  - Садитесь, - сказал он, - потому что мне кажется, вы все еще слабы.
  Но Юранд поднял руки, положил их на плечи Збышку и так внезапно изо всех сил притянул его к своей груди; другой, оправившись от минутного изумления, обхватил его за талию, и они долго обнимали друг друга, потому что их объединяли взаимная тревога и обоюдное горе.
  Ослабив хватку, Збышко снова обнял колени старшего рыцаря и со слезами на глазах стал целовать его руки.
  “ Ты не будешь возражать против меня? - спросил он.
  На это Юранд ответил: “Я воспротивился тебе, потому что в душе своей посвятил ее Богу”.
  “ Ты посвятил ее Богу, а Бога - мне. Его воля!”
  “ Его воля! ” повторил Юранд. - Но теперь и мы нуждаемся в милосердии.
  “Кому поможет Бог, если не отцу, который ищет свою дочь; если не мужу, который ищет свою жену? Он, конечно, не будет помогать грабителям.
  “ Но они все же схватили ее, ” ответил Юранд.
  - Тогда ты вернешь им фон Бергова.
  - Я верну все, что они пожелают.
  Но при мысли о тевтонах в нем вскоре проснулась прежняя страсть и охватила его, как пламя, потому что через мгновение он добавил сквозь стиснутые зубы:
  - Я также добавлю к этому то, чего они не хотят.
  - Я тоже поклялся уничтожить их, - ответил Збышко, - но теперь нам нужно спешить в Спыхов.
  И он начал торопливо седлать лошадей. Соответственно, после того, как они съели свою овсянку и мужчины согрелись в комнатах, они отправились в путь, хотя на улице уже темнело. Так как путь был долгим, а ночью поднялся сильный мороз, Юранд и Збышко, еще не восстановившие свои силы, отправились в санях. Збышко рассказал о дяде Мацьке, по которому тосковало его сердце, и пожалел, что его здесь нет, потому что его храбрость, равно как и хитрость, могли бы пригодиться, а последнее качество было более необходимо против таких врагов, чем храбрость. Наконец он повернулся к Юранду и спросил:
  “ А ты хитрый?… Потому что я не хитрый.
  “ Я тоже, ” возразил Юранд. “Я сражался с ними не искусством, а этой рукой и тем, что осталось во мне”.
  “Я понимаю это”, - сказал молодой рыцарь. “Я понимаю это, потому что я люблю Данусю и потому что они похитили ее. Если, не дай Бог...”
  И он не закончил, потому что одна только мысль заставила его почувствовать в груди не человеческое, а волчье сердце. Некоторое время они ехали молча по белой, залитой лунным светом дороге; потом Юранд заговорил как бы про себя:
  “Если бы у них только была причина мстить мне — я бы не сказал! Но Боже милостивый! у них не было ни одной.... Я воевал с ними в поле, когда наш князь отправил посольство к Витольду, но здесь я был как сосед с соседями.... Бартош Натеч захватил, заковал в цепи и заточил под землю в Козьмине сорок рыцарей, которые напали на него. Тевтоны были вынуждены заплатить за них половину фургона денег. В то время как я, когда немецкий гость случайно попадался на пути к тевтонам, принимал и награждал его, как рыцаря другого рыцаря. Часто также тевтоны выходили против меня через болота. Я не был суров с ними тогда, и они сделали со мной то, чего я не сделал бы даже сегодня со своим злейшим врагом...”
  И ужасные воспоминания начали терзать его с нарастающей силой, голос на мгновение замер в его груди, затем он сказал, чуть не застонав: “У меня была только одна, как овца ягненок, как сердце в моей груди, и они схватили ее, как собаку на веревке, и она умерла там.... А теперь снова ребенок! … Иисус, Иисус!”
  И снова воцарилось молчание. Збышко поднял свое молодое, озадаченное лицо к луне, потом снова посмотрел на Юранда и спросил:
  “ Отец!… Для них было бы гораздо лучше заслужить уважение людей, чем мстить. Почему они совершают так много зла по отношению ко всем нациям и всем людям?”
  Но Юранд развел руками, словно в отчаянии, и ответил сдавленным голосом: “Я не знаю...”
  Некоторое время Збышко размышлял над своим вопросом, но вскоре его мысли обратились к Юранду.
  “Люди говорят, что ты совершил достойную месть”, - сказал он.
  Юранд между тем справился со своей тоской, одумался и сказал:
  “ Но я поклялся уничтожить их ... И я также поклялся Богу, что, если Он позволит мне осуществить свою месть, я отдам Ему ребенка, который мне остался. Вот причина, по которой я возражал тебе. Но теперь я не знаю: была ли это Его воля, или ты своим поступком пробудил Его гнев?”
  “ Нет, ” сказал Збышко. “ Я уже говорил тебе однажды, что даже если бы церемония не состоялась, негодяи все равно увезли бы ее. Бог принял твой обет и подарил мне Данусю, потому что без Его воли мы ничего не смогли бы достичь”.
  “Всякий грех против воли Бога”.
  “Грех есть, но не таинство. Потому что таинство - это дело Бога”.
  “Следовательно, помощи нет”.
  “ И благословен Бог, что этого нет! Поэтому не жалуйся, потому что никто не поможет тебе против разбойников так хорошо, как я. Ты увидишь!
  В любом случае я заплачу им за Данусю, но даже если один из тех, кто захватил вашу покойную, еще жив, предоставьте его мне, и вы увидите!”
  Но Юранд покачал головой.
  “Нет, - мрачно ответил он, - никто из них не останется в живых...”
  Некоторое время было слышно только фырканье лошадей и приглушенное эхо ударов копыт по разбитой дороге.
  “Однажды ночью, - продолжал Юранд, - я услышал голос, как будто доносившийся из стены, говоривший мне: ”Довольно мести!“ но я не послушался, потому что это был не голос покойного”.
  “ А чей бы это мог быть голос? ” встревоженно спросил Збышко.
  “Я не знаю. В Спыхове часто что-то говорит в стенах, а иногда и стонет, потому что многие умерли там в цепях под землей”.
  - И что же вам говорит священник?
  Священник освятил замок и также приказал мне отказаться от мести, но этого не могло быть. Я стал слишком суров с ними, и тогда они сами захотели отомстить. Они устроили засаду и бросили мне вызов в поле.... Так было и на этот раз. Майнегер и фон Бергов были первыми, кто бросил мне вызов”.
  - Вы когда-нибудь принимали выкуп?
  “ Никогда! Из тех, кого я захватил в плен, фон Бергов будет первым, кто выйдет оттуда живым.
  Разговор прекратился, потому что теперь они свернули с широкого шоссе на более узкую дорогу, по которой долгое время ехали молча из-за ее извилистого хода и из-за того, что в некоторых местах снег образовал труднопроходимые заносы. Весной или летом, в дождливые дни, эта дорога, должно быть, была почти непроходимой.
  - Мы уже подъезжаем к Спыхову? - спросил Збышко.
  “ Да, ” ответил Юранд. “ Там еще много леса, а потом начинаются болота, в центре которых находится замок.... За трясинами простираются болота и сухие поля, в то время как к замку можно подойти только по дамбе. Немцы неоднократно хотели захватить меня в плен, но им это не удавалось, и их кости гнили среди лесных сорняков”.
  “И его трудно найти”, - сказал Збышко. “Если германцы пошлют гонцов с письмами, как они найдут нас?”
  - Они уже несколько раз отправлялись в путь, и у них есть люди, которые знают дорогу.
  - Если бы мы только могли встретиться с ними в Спыхове, - сказал Збышко.
  Это желание исполнилось скорее, чем думал молодой рыцарь, ибо, выехав из леса на открытую местность, где среди болот лежал Спыхов, они увидели перед собой двух всадников и низкие сани, в которых сидели три темные фигуры.
  Ночь была очень светлой, поэтому вся группа была прекрасно видна на белом фоне снега. Сердца Юранда и Збышко забились быстрее при этом зрелище, потому что кто еще мог скакать в Спыхов посреди ночи, как не гонцы от тевтонов?
  Збышко приказал вознице ехать быстрее, и вскоре они поравнялись так близко друг от друга, что их было слышно, и двое всадников, которые, по-видимому, следили за безопасностью саней, повернулись к ним и, сняв с плеча арбалеты, крикнули:
  - Кто там? - спросил я.
  - Немцы! - шепнул Юранд Збышко.
  Затем он повысил голос и сказал:
  “Это мое право спрашивать, а ваше - отвечать!”
  - Кто вы? - спросил я.
  “Путешественники”.
  - Что это за путешественники?
  “Пилигримы”.
  - Откуда? - спросил я.
  “From Szczytno.”
  “ Это они! ” снова прошептал Юранд.
  Тем временем сани сошлись, и в то же время перед ними появились шесть всадников. Это была стража Спыхова, которая день и ночь наблюдала за дамбой, ведущей к замку. С лошадьми были очень большие и свирепые собаки, в точности напоминающие волков.
  Гвардейцы, узнав Юранда, начали издавать приветственные крики, смешанные с удивлением по поводу того, что хозяин вернулся так скоро и неожиданно; но он был всецело занят посыльными и потому снова обратился к ним:
  “ Куда вы направляетесь? - спросил он.
  “В Спыхов”.
  - Что тебе там нужно? - спросил я.
  - Мы можем сказать это только самому господу.
  Юранд хотел было сказать: “Я - лорд Спыхова”, но сдержался, чувствуя, что в присутствии других нельзя вести разговор. Вместо этого он спросил их, есть ли у них какие-нибудь письма, и, когда они ответили, что им приказано общаться устно, он приказал гнать так быстро, как только могли лошади. Збышко тоже не терпелось услышать новости о Данусе, и он не мог переключить свое внимание ни на что другое. Он потерял терпение, когда стражники на дамбе дважды остановили их; и когда был опущен мост через ров, за которым на холме возвышался гигантский частокол, и хотя раньше ему часто хотелось увидеть этот замок со зловещей славой, при упоминании о котором немцы осеняли себя крестным знамением, теперь он не видел ничего, кроме тевтонских гонцов, от которых он мог узнать, где Дануся и когда ее выпустят на свободу. Однако он не предвидел, что его ждет большое разочарование. Помимо всадников, выделенных для защиты, и возницы, посольство из Щитно состояло из двух человек: одним из них была та самая женщина, которая когда-то принесла целебный бальзам в Лесной суд; другим был молодой понтник.[108] Збышко не узнал эту женщину, потому что не видел ее в Лесном суде; понтник сразу показался ему переодетым воином. Юранд вскоре ввел обоих в соседнюю комнату и остановился перед ними, огромный и почти страшный в отблесках огня, который падал на него от горящих в камине поленьев.
  “Где ребенок?” спросил он.
  Но они были напуганы, стоя лицом к лицу с грозным человеком.
  Хотя у понтника было наглое лицо, он просто дрожал как осиновый лист, и ноги женщины тоже дрожали. Она перевела взгляд с Юранда на Збышко, потом на блестящую лысину ксендза Калеба, потом снова на Юранда, словно спрашивая, что здесь делают двое других.
  “Сэр, - сказала она наконец, - мы не знаем, о чем вы просите, но нас послали к вам по важному делу. Тем не менее, тот, кто послал нас, недвусмысленно приказал нам, чтобы разговор проходил без свидетелей”.
  “ У меня нет от них секретов! ” сказал Юранд.
  “Но у нас есть, благородный господин, - ответила женщина, - и если ты прикажешь им остаться, мы не попросим ничего, кроме того, чтобы ты позволил нам уйти завтра”.
  На лице Юранда появился гнев, поскольку он не привык к сопротивлению. На мгновение его рыжеватые усы зловеще шевельнулись, но он подумал: “Ради Дануси!” - и сдержался. Более того, Збышко, который хотел
  прежде всего для того, чтобы поскорее закончить разговор, и будучи уверен, что Юранд повторит ему это, сказал:
  “Если так должно быть, тогда оставайся один”. И он ушел вместе со священником Калебом; но едва он очутился в главном зале, где висели захваченные Юрандом мишени и оружие, как к нему подошел Гловач.
  “Сэр, - сказал он, - это та самая женщина!”
  - Какая женщина?
  “ От германцев, которые принесли бальзам. Я сразу узнал ее, как и Сандерус. Она пришла, по-видимому, шпионить, и теперь она наверняка знает, где находится леди.
  - И мы узнаем, - сказал Збышко.
  - Ты тоже знаешь этого понтника?
  “Нет, - ответил Сандерус, - но не покупайте у него никаких поблажек, сэр, потому что он фальшивый понтник”,
  “ Если вы подвергнете его пыткам, то, возможно, получите много информации.
  - Подожди! - сказал Збышко.
  Между тем, едва за Збышком и ксендзом Калебом закрылись двери в соседней комнате, как сестра ордена быстро подошла к Юранду и прошептала:
  - Грабители схватили вашу дочь.
  - С крестами на рясах?
  “ Нет. Но Бог благословил благочестивых братьев, так что они вернули ее, и теперь она с ними.
  - Я спрашиваю, где она? - спросил я.
  “Под присмотром религиозного брата Шомберга”, - ответила она, скрестив руки на груди и смиренно поклонившись.
  Но Юранд, услышав страшное имя палача детей Витольда, побледнел как полотно; через минуту он сел на скамью, закрыл глаза и начал вытирать холодный пот, который бисеринками выступил у него на лбу.
  Видя это, понтник, хотя до сих пор ему и не удавалось сдержать свой страх, теперь упер руки в бока, развалился на скамье, вытянул ноги и посмотрел на Юранда глазами, полными гордости и презрения. Последовало долгое молчание.
  “Брат Марквард также помогает брату Шомбергу охранять ее”, - снова сказала женщина. “Это бдительное наблюдение, и леди не причинят вреда”.
  - Что мне делать, чтобы вернуть ее? ” спросил Юранд.
  “Смириться перед Орденом!” - гордо сказал понтник.
  При этих словах Юранд встал, подошел к нему и, склонившись над ним, сказал сосредоточенным, страшным голосом:
  “Замолчи!”
  И понтника снова охватил ужас. Он знал, что может пригрозить и сказать то, что укротило бы и сокрушило Юранда, но он боялся, что, прежде чем произнести хоть слово, с ним случится что-нибудь ужасное; поэтому он молчал, с расширенными глазами, словно окаменев от страха, устремленными на грозное лицо спыховского лорда, и сидел неподвижно, только борода его начала подрагивать от волнения.
  Юранд снова обратился к сестре ордена:
  - У вас есть письмо? - спросил я.
  “ Нет, сэр. У нас нет письма. То, что мы должны сказать, нам приказали передать устно.
  - Тогда говори!
  И она повторила снова, как бы желая, чтобы это хорошо запечатлелось в памяти Юранда:
  “Брат Шомберг и брат Марквард присматривают за леди; поэтому, вы, сэр, сдержите свой гнев.... Но с ней не случится ничего плохого, потому что, хотя ты много лет серьезно вредил Ордену, тем не менее братья хотят отплатить тебе добром за зло, если ты подчинишься их справедливым требованиям”.
  - Чего они хотят? - спросил я.
  - Они хотят, чтобы вы освободили герра фон Бергова.
  Юранд тяжело дышал.
  “Я верну им фон Бергова”, - сказал он.
  - И другие заключенные, которые находятся у вас в Спыхове.
  - Кроме их сыновей, есть еще двое слуг Майнегера и фон Бергова.
  - Вы должны освободить их, сэр, и загладить вину за тюремное заключение.
  “Боже упаси меня торговаться за моего ребенка”.
  “Монахи ожидали этого от вас, - сказала женщина, - но это не все, что мне было приказано сказать. Ваша дочь, сэр, была схвачена какими-то людьми, несомненно, грабителями, и, несомненно, с целью потребовать богатый выкуп. Бог позволил братьям вернуть ее, и теперь они не требуют ничего, кроме возвращения своего брата и соратника. Но братья знают, и вы тоже, сэр, какая ненависть царит в этой стране против них и как несправедливо оцениваются даже их самые праведные поступки. Ибо
  по этой причине братья уверены, что, если бы здешние люди узнали, что ваша дочь была с ними, они сразу же начали бы подозревать, что они захватили ее в плен, и, следовательно, распространяли бы только клевету и жалобы....
  О да, злые и порочные люди здесь часто отплачивали им таким образом, и репутация святого Ордена сильно пострадала из-за этого, и братья очень обеспокоены этим, и поэтому они добавляют это единственное условие: вы один заверяете принца этой страны и всех могущественных рыцарей, что это правда, что не тевтонские рыцари, а разбойники похитили вашу дочь, и что вам пришлось выкупать ее у разбойников”.
  “Это правда, - сказал Юранд, - что разбойники захватили мою девочку и что я должен выкупить ее у разбойников...”
  “Вы никому не должны говорить об обратном, потому что, если только один человек узнает, что вы пришли к соглашению с братьями, если только одна живая душа или только одна жалоба будут отправлены учителю или ассамблее, возникнут большие осложнения”.
  На лице Юранда отразилась сильная тревога. В первый момент ему показалось вполне естественным, что рыцари требовали секретности, боясь ответственности и позора, но теперь в его голове возникло подозрение, что могла быть и другая причина, но, не будучи в состоянии объяснить это, он был охвачен таким ужасом, какой иногда бывает с самыми отважными, когда опасность угрожает не им одним, а также их родственникам и любимым.
  Однако он решил разузнать побольше у слуги Ордена.
  - Рыцари желают сохранить тайну, - сказал он, - но как ее можно сохранить, когда я освобождаю фон Бергова и остальных в обмен на моего ребенка?
  - Вы скажете, что приняли выкуп за фон Бергова, чтобы иметь возможность расплатиться с грабителями.
  “ Люди этому не поверят, потому что я никогда не брал выкупа, ” мрачно ответил Юранд.
  “Но о вашем ребенке никогда не было и речи”, - прошипел посыльный в ответ.
  И снова наступило молчание, после чего понтник, который тем временем набрался храбрости и решил, что теперь Юранду следует больше сдерживаться, сказал:
  - Такова воля братьев Шомберга и Маркварда.
  Посыльный продолжал:
  “Вы скажете, что этот понтник, который пришел со мной, привез вам выкуп, мы также уйдем отсюда с благородным фон Берговом и пленными”.
  - Как же так? - нахмурился Юранд. - Неужели ты думаешь, что я отдам пленников раньше, чем ты вернешь моего ребенка?
  “ Вы можете действовать, сэр, и по-другому. Ты можешь лично заехать за своей дочерью в Щитно, куда братья доставят ее к тебе”.
  “Я? at Szczytno?”
  - Потому что, если разбойники снова схватят ее по дороге, подозрение вашего народа снова падет на благочестивых рыцарей, и поэтому они предпочитают отдать ее в ваши собственные руки.
  - А кто поручится за мое возвращение, если я один полезу в волчью глотку?
  “Добродетель братьев, их справедливость и благочестие!”
  Юранд принялся расхаживать взад и вперед по комнате. Он начал подозревать измену и боялся ее, но в то же время чувствовал, что тевтонцы могут навязать ему любые условия, какие им заблагорассудится, и что он бессилен перед ними.
  Однако его осенила идея, и, внезапно остановившись перед понтником, он пристально посмотрел на него, а затем повернулся к гонцу и сказал:
  “Хорошо, я поеду в Щитно. Вы и этот человек, одетый в форму понтника, останетесь здесь до моего возвращения, после чего вы уйдете с фон Берговом и пленными.
  “ Вы отказываетесь, сэр, верить монахам? ” спросил священник. “ Как же тогда они могут верить, что вы освободите нас и фон Бергова по возвращении?
  Лицо Юранда побледнело от ярости, и наступил критический момент, когда почти показалось, что он схватит понтника за горло и повалит на пол; но он подавил свой гнев, глубоко вздохнул и начал говорить медленно, но решительно.
  “Кто бы ты ни был, не испытывай мое терпение до предела!”
  Но понтник повернулся к сестре: “Говори! то, что тебе приказали”.
  “Господин, - сказала она, “ мы не посмели бы усомниться в твоей клятве на мече и рыцарской чести, но тебе не подобает клясться перед людьми низкого ранга. И нас послали не за твоей клятвой.
  - За чем вас послали? - спросил я.
  - Братья сказали нам, что, никому ничего не говоря, вы должны явиться в Щитно с фон Берговым и пленными.
  При этих словах плечи Юранда начали сжиматься, а пальцы вытягиваться, как когти хищной птицы; наконец, остановившись перед женщиной, он наклонился, как бы говоря ей на ухо, и сказал:
  - Разве они не сказали тебе, что я должен приказать, чтобы тебя и фон Бергова вздернули на колесе в Спыхове?
  “ Ваша дочь находится во власти братьев и под опекой Шомберга и Маркварда, ” многозначительно ответила сестра.
  “ Грабители, отравители, палачи! ” взорвался Юранд.
  “ Которые способны отомстить за нас и которые сказали при нашем отъезде: ‘Если он не выполнит все наши приказы, было бы гораздо лучше, если бы девушка умерла, как умерли дети Витольда’. Выбирай!”
  “ И пойми, что ты во власти рыцарей, ” заметил понтник. “Они не желают причинить вам никакого вреда, и староста Щитно передает вам через нас свое слово, что вы выйдете свободными из его замка; но они хотят, чтобы вы, за причиненное им зло, засвидетельствовали свое почтение тевтону и попросили пощады у победителя. Они хотят простить тебя, но
  сначала они хотят свернуть твою упрямую шею. Ты назвал их предателями и лжесвидетелями.—поэтому они хотят, чтобы ты признал их добросовестность.
  Они вернут вам и вашей дочери свободу, но вы должны умолять об этом.
  Ты растоптал их — теперь ты должен поклясться, что твоя рука никогда не поднимется против белых одежд”.
  - Так хотят рыцари, - добавила женщина, - и Марквард с Шомбергом вместе с ними.
  Последовал миг гробовой тишины. Казалось только, что где-то среди потолочных балок какое-то приглушенное эхо в ужасе повторяет: “Марквард … Шомберг”.
  За окнами слышались голоса лучников Юранда, несущих вахту на холмах у частокола замка.
  Понтник и слуга Ордена долго смотрели друг на друга и на Юранда, который сидел, прислонившись к стене, неподвижно, с лицом, глубоко затененным мехами, висевшими у окна. В его мозгу была только одна мысль: если он не сделает того, что требуют тевтоны, они уничтожат его ребенка; опять же, если он это сделает, то, возможно, даже тогда не спасет ни Данусю, ни себя. И он не видел ни помощи, ни пути к спасению. Он чувствовал безжалостную превосходящую силу над собой, которая была
  сокрушая его. В душе он уже видел железные руки германца на горле Дануси; зная их досконально, он ни на минуту не сомневался, что они убьют ее, похоронят во дворе замка, а потом будут отрицать это, — и кто тогда сможет доказать, что они захватили ее в плен?
  Это правда, что гонцы были в руках Юранда; он мог привести их к принцу и добиться признания с помощью пыток, но у тевтонов была Дануся, и им могло быть наплевать на пытки своих агентов. И на мгновение ему показалось, что он видит, как его дитя издалека протягивает руки, прося о помощи.... Если бы он хотя бы знал, что она действительно в Щитно, тогда он мог бы той же ночью отправиться к границе, напасть на ничего не подозревающих немцев, захватить замок, уничтожить гарнизон и освободить ребенка — но ее могло и не быть, и ее определенно не было в Щитно. В его голове молнией промелькнула мысль, что если бы он схватил женщину и понтника и отвел их прямо к великому магистру, то, возможно, магистр смог бы вытянуть из них признания и приказать вернуть свою дочь; но этот проблеск погас почти так же быстро, как загорелся.
  Эти люди могли сказать хозяину, что пришли за выкупом фон Бергова и что они ничего не знали о девушке. Нет! этот путь ни к чему не привел, но к чему? Он думал, что, если он поедет в Щитно, они закуют его в цепи и бросят под землю, в то время как Данусю не освободят, чтобы не выяснилось, что они захватили ее, хотя бы по другой причине. А тем временем смерть нависла над его единственным ребенком, смерть над последней дорогой головкой!..
  И, наконец, его мысли путались, и боль стала такой сильной, что пересилила саму себя и превратилась в онемение. Он сидел неподвижно, ибо его тело
  стал таким же мертвым, как будто был высечен из камня. Если бы он захотел сейчас подняться, то не смог бы этого сделать.
  Тем временем остальным надоело долгое ожидание, поэтому слуга Ордена встал и сказал:
  - Скоро рассветет, поэтому разрешите нам, сэр, удалиться, потому что нам нужен отдых.
  “ И подкрепиться после долгого путешествия, ” добавил понтник. Затем они оба поклонились Юранду и вышли.
  Но он продолжал сидеть неподвижно, словно охваченный сном или смертью.
  Однако вскоре дверь открылась, и появился Збышко в сопровождении священника Калеба.
  “ Кто эти посланцы? Чего они хотят? ” спросил молодой рыцарь, подходя к Юранду.
  Юранд вздрогнул, но сначала ничего не ответил; он только заморгал, как человек, пробудившийся от крепкого сна.
  “Господин, ты не болен?” - спросил священник Калеб, который, лучше зная Юранда, заметил, что в нем происходит что-то странное.
  “ Нет! ” ответил Юранд.
  - А Дануся? - спросил Збышко. - Где она и что они тебе сказали?
  - Что они принесли? - спросил я.
  “ Выкуп, ” медленно ответил Юранд.
  - Выкуп за фон Бергова?
  “For von Bergow….”
  “ Как же так, для фон Бергова? что с тобой такое?
  -Ничего.
  Но в его голосе было что-то такое странное и вялое, что внезапный страх охватил этих двоих, особенно потому, что Юранд говорил о выкупе, а не об обмене фон Бергова на Данусю.
  - Боже Милостивый! - воскликнул Збышко. - Где Дануся? - спросил я.
  “ Она не с тевтонцами, нет! — сонно ответил Юранд и вдруг упал со скамьи на пол, как мертвый.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VI.
  На следующий день в полдень гонцы увидели Юранда и вскоре после этого уехали, забрав с собой фон Бергова, двух оруженосцев и несколько других пленников. Затем Юранд вызвал отца Калеба и продиктовал принцу письмо, в котором говорилось, что Дануся не была похищена рыцарями Ордена, но что ему удалось найти ее убежище и что он надеется вернуть ее через несколько дней. Он повторил то же самое Збышку, который со вчерашнего вечера был вне себя от изумления, страха и растерянности.
  Старый рыцарь отказался отвечать ни на один из его вопросов, посоветовав ему вместо этого терпеливо ждать и ничего не предпринимать для освобождения Дануси, потому что в этом нет необходимости.
  Ближе к вечеру он снова заперся с отцом Калебом, которому приказал записать свою последнюю волю; затем исповедался сам и, причастившись, вызвал Збышко и старого неразговорчивого Толиму, который обычно сопровождал его во всех походах и сражениях, а в мирное время управлял делами Спыхова.
  “ Вот, ” сказал он, поворачиваясь к старому воину и повышая голос, как будто обращался к человеку, который плохо слышал, “ муж моей дочери, за которую он вышел замуж при дворе принца, получив на это мое полное согласие.
  Следовательно, после моей смерти он будет хозяином замка, земли, лесов, вод, людей и всех ремесел в Спыхове....”
  Услышав это, Толима очень удивился и начал поворачивать свою квадратную голову то к Юранду, то к Збышко попеременно, однако он ничего не сказал, потому что почти никогда ничего не говорил, он только поклонился Збышку и слегка обнял его колени. А Юранд продолжал:
  “Это мое завещание, написанное отцом Калебом, и ниже моя восковая печать; вы должны засвидетельствовать, что слышали это от меня и что я приказал, чтобы молодому рыцарю повиновались здесь так же, как повинуюсь я. Более того, ты покажешь ему все, что есть в сокровищнице из добычи и денег, и будешь верно служить ему как в мирное время, так и на войне до самой смерти. Ты слышал?”
  Толима прижал руки к ушам и кивнул головой, затем по знаку Юранда поклонился и вышел; рыцарь снова повернулся к Збышку и внушительно сказал:
  “ В сокровищнице достаточно денег, чтобы удовлетворить самую большую жадность и выкупить не одного, а сотню пленников. Помни!”
  Но Збышко спросил:
  -А почему ты уже отдаешь мне Спыхова?
  “Я даю тебе в ребенке больше, чем Спыхов”.
  “И мы не знаем часа смерти”, - сказал отец Калеб.
  - Да, неизвестный, - печально повторил Юранд, - недавно меня занесло снегом, и, хотя Бог спас меня, у меня нет больше прежних сил...
  “ Боже Милостивый! ” воскликнул Збышко. - Что-то изменилось в тебе со вчерашнего дня, и ты предпочитаешь говорить о смерти, а не о Данусе. Боже милостивый!”
  “ Дануся вернется, обязательно вернется, ” ответил Юранд. “ она под защитой Бога. Но если она вернется ... Послушай ... отвези ее в Богданец и оставь Спыхов с Толимой .... Он верный человек, а это дикий район.…. Там они не смогут схватить ее веревкой ... Там она в большей безопасности...”
  “ Эй! ” воскликнул Збышко. - и ты уже говоришь так, словно пришел с того света!
  Что это?”
  “Потому что я прошла половину пути в другой мир, и теперь, похоже, больна. И я также забочусь о своем ребенке ... потому что у меня есть только она. И ты тоже, хотя я знаю, что ты любишь ее....”
  Тут он прервал меня и, вытащив из ножен короткое оружие, называемое мизерикордией, протянул рукоятку Збышку.
  “Поклянись мне сейчас на этом маленьком крестике, что ты никогда не причинишь ей вреда и что ты будешь любить ее постоянно....”
  И вдруг на глазах у Збышко выступили слезы; через мгновение он упал на колени и, положив палец на рукоять меча, воскликнул:
  “Клянусь Святой Страстью, я никогда не причиню ей вреда и буду любить ее постоянно!”
  “Аминь”, - сказал отец Калеб.
  Юранд снова вложил “кинжал милосердия” обратно в ножны и протянул руки:
  “Тогда ты и мой ребенок тоже!..”
  Тогда они расстались, потому что было уже поздно, а они толком не отдыхали уже несколько дней. Однако на следующее утро Збышко встал ни свет ни заря, потому что накануне он испугался, не заболел ли Юранд на самом деле, и захотел узнать, как старый рыцарь провел ночь.
  Перед дверью в комнату Юранда он встретил Толиму, который только что вышел из нее.
  “ Как поживает господь? хорошо? - Спросил он.
  Тот снова поклонился, а затем, приложив руку к уху, сказал:
  - Какие приказания, ваша светлость?
  “ Я спрашиваю, как поживает господь? ” повторил Збышко громче.
  “Господь отошел”.
  - Куда едем? - спросил я
  “Я не знаю.... С оружием в руках!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VII.
  Рассвет только начинал обелять деревья, кусты и валуны, разбросанные по полям, когда наемный проводник, шедший рядом с лошадью Юранда, остановился и сказал:
  “ Позволь мне отдохнуть, рыцарь, ибо я запыхался. Сейчас оттепель и туман, но это уже недалеко”.
  “ Ты проводишь меня до дороги, а потом вернешься, ” ответил Юранд.
  - Дорога повернет направо за лесом, и вы скоро увидите замок с холма.
  Тогда крестьянин начал хлопать себя руками по подмышкам, потому что ему было холодно от утренней сырости; затем он сел на камень, потому что от этого упражнения у него еще больше перехватило дыхание.
  “ Ты не знаешь, в замке ли граф? ” спросил Юранд.
  - А где же ему еще быть, раз он болен?
  - Что с ним? - спросил я.
  “Люди говорят, что польские рыцари избили его”, - ответил старый крестьянин. И в его голосе слышалось удовлетворение. Он был тевтонским подданным, но его мазовецкое сердце радовалось превосходству польских рыцарей.
  Вскоре он добавил:
  “ Эй! наши лорды сильны, но перед ними стоит трудная задача.
  Но сразу же после этих слов он пристально посмотрел на рыцаря, словно желая убедить себя, что с ним не случится ничего плохого за слова, которые он неосторожно произнес, и сказал:
  “Ты, господин, говоришь на нашем языке; ты не немец?”
  - Нет, - ответил Юранд, - но веди меня.
  Крестьянин встал и снова зашагал рядом с лошадью. По дороге он время от времени запускал руку в кожаный мешочек, вытаскивал пригоршню немолотого зерна и отправлял его в рот, а утолив таким образом свой первый голод, начал объяснять, почему он ест сырые зерна, хотя Юранд был слишком занят своим несчастьем и собственными мыслями, чтобы обращать на него внимание.
  “Да будет благословен Бог за это”, - сказал он. “Тяжелая жизнь под властью наших немецких господ!
  Они облагают хлеб такими налогами, что бедняку приходится есть зерна вместе с плевелами, как быку. И когда они находят ручную мельницу в коттедже, они казнят крестьянина, забирают все, что у него есть, ба! они не прощают даже женщин и детей.... Они не боятся ни Бога, ни священников. Они даже заковали священника в цепи за то, что он обвинил их в этом. О, как тяжело при немцах! Если человек размалывает несколько зерен между двумя камнями, то он приберегает эту горсть муки для святого воскресенья и должен есть, как птицы, в пятницу. Но благословен Бог даже за это, потому что за два-три месяца до сбора урожая их будет не так уж много. Запрещено ловить рыбу ... и убивать животных … Здесь все не так, как в Мазовце”.
  Крестьянин-тевтонец жаловался, обращаясь отчасти к самому себе, отчасти к Юранду, а тем временем они прошли по пустынной местности, покрытой известняковыми валунами, занесенными снегом, и вошли в лес, который казался серым в утреннем свете и от которого веяло резкой, влажной прохладой. Стало совсем светло; иначе Юранду было бы трудно передвигаться по лесной дороге, которая несколько поднималась в гору и была такой узкой, что его гигантский боевой конь в некоторых местах с трудом протискивался между стволами. Но лес вскоре закончился, и через несколько “Переходов” они достигли вершины белого холма, посредине которого пролегала проторенная дорога.
  “Это дорога, господин, - сказал крестьянин. - Теперь ты найдешь ее один”.
  “ Так и сделаю, ” ответил Юранд. “ Возвращайся домой, парень. И, сунув руку в кожаную сумку, притороченную спереди к седлу, он достал из нее серебряную монету и протянул ее проводнику. Крестьянин, привыкший больше к побоям, чем к подаркам от местных тевтонских рыцарей, едва мог поверить своим глазам и, схватив деньги, припал головой к стремени Юранда и обнял его.
  “О Иисус, Мария!” - воскликнул он. “Да вознаградит Бог твою честь!”
  “Да пребудет с вами Бог!”
  “Да пребудет с вами Божья благодать! Щитно перед вами”.
  Затем он еще раз наклонился к стремени и исчез. Юранд остался на холме один и посмотрел в направлении, указанном крестьянином, на серую, влажную пелену тумана, скрывавшую мир перед ним.
  За этим туманом был скрыт тот зловещий замок, к которому его загнали превосходящие силы и несчастья. Значит, оно уже близко, и то, что должно произойти, должно произойти... Когда эта мысль пришла в сердце Юранда, в дополнение к его страху и тревоге за Данусю и готовности выкупить ее из рук врага даже собственной кровью, он испытал новое, чрезвычайно горькое и доселе неведомое чувство унижения. И вот теперь Юранд, при одном упоминании имени которого трепетали соседние графы, скакал по их приказанию со склоненной головой. Тот, кто победил и растоптал ногами стольких из них, теперь чувствовал себя побежденным и растоптанным.
  Это правда, они не одолели его на поле боя мужеством и рыцарской силой, тем не менее он чувствовал себя побежденным. И это было для него чем-то настолько необычным, что казалось, будто весь порядок в мире был ниспровергнут.
  Он собирался подчиниться тевтонам, он, который предпочел бы в одиночку встретиться со всеми тевтонскими войсками, если бы не ради Данусии. Разве уже не случалось, что один-единственный рыцарь, вынужденный выбирать между позором и смертью, нападал на целые армии? Но он чувствовал, что может навлечь на себя позор, и при этой мысли его сердце застонало от боли, как воет волк, почувствовавший в себе дротик.
  Но он был человеком не только с телом, но и с железной душой. Он знал, как подчинять других, он также знал, как подчинить себя.
  “Я не сдвинусь с места, - сказал он себе, - пока не преодолею этот гнев, из-за которого я скорее потеряю своего ребенка, чем родлю его”.
  И он боролся со своим ожесточенным сердцем, своей закоренелой ненавистью и желанием сражаться. Тот, кто увидел бы его на том холме, в доспехах, на гигантском коне, сказал бы, что это какой-то великан, выкованный из железа, и не узнал бы, что этот неподвижный рыцарь в этот момент вел самую жаркую из всех битв в своей жизни. Но он боролся с собой до тех пор, пока не одержал полную победу и не почувствовал, что воля не подведет его. Тем временем туман поредел, хотя и не исчез полностью, но, наконец, сквозь него проступило что-то более темное.
  Юранд догадался, что это стены Щитенского замка. При виде этого он по-прежнему не двинулся с места, но начал молиться так горячо, как молится человек, когда для него в мире не осталось ничего, кроме Божьей милости. И когда его лошадь, наконец, тронулась, он почувствовал, что в его сердце начинает появляться какая-то уверенность. Теперь он был готов перенести все, что могло с ним случиться. Ему вспомнился святой Георгий, потомок величайшего рода в Каппадокии, который претерпел различные позорные пытки, и тем не менее не только не потерял никакой чести, но посажен одесную Бога и назначен покровителем всего рыцарства. Юранд иногда слышал рассказы о его подвигах от
  аббаты, приехавшие из дальних стран, и теперь он укреплял свое сердце этими воспоминаниями.
  Даже постепенно в нем начала пробуждаться надежда. Германцы действительно были известны своим желанием отомстить, поэтому он не сомневался, что они отомстят ему за все поражения, которые он им нанес, за позор, который падал на них после каждой встречи, и за страх, в котором они жили столько лет.
  Но именно это соображение придало ему смелости. Он думал, что они схватили Данусю только для того, чтобы заполучить его; следовательно, какая им от нее будет польза после того, как они заполучат его? Да! Они, несомненно, схватили бы его и, не посмев держать поблизости от Мазовше, отправили бы в какой-нибудь дальний замок, где, возможно, ему пришлось бы до конца своих дней стонать под землей, но они освободили бы Данусю. Даже если будет доказано, что они заполучили его коварно и путем притеснения, ни великий магистр, ни ассамблея не будут сильно винить их за это, потому что Юранд на самом деле был очень суров к тевтонам и пролил больше их крови, чем любой другой рыцарь в мире. Но тот же самый великий магистр, возможно, наказал бы их за заключение в тюрьму невинной девушки, которая, к тому же, была приемной дочерью принца, чьей благосклонности он добивался из-за грозящей войны с польским королем.
  И его надежда постоянно росла. Временами ему казалось почти несомненным, что Дануся вернется в Спыхов, под власть могущественного Збышка
  защита.... “Он сильный человек, - подумал он, - он никому не позволит причинить ей вред”. И он начал с нежностью вспоминать все, что знал о Збышко: “Он разбил немцев под Вильно, в одиночку сражался с фрыжанами, которым бросил вызов вместе со своим дядей и четвертовал, он также победил Лихтенштейна, спас ребенка от дикого быка и бросил вызов тем четверым, которых он наверняка не простит”. Тут Юранд поднял глаза к небу и сказал: “Я отдал ее тебе, о господин, а ты - Збышку!”
  И он обрел еще больше уверенности, рассудив, что если Бог дал ее юноше, то Он, конечно, не позволит немцам издеваться над ним, а вырвет ее из их рук, даже если вся тевтонская держава воспротивится этому. Но затем он снова начал думать о Збышке: “Ба! он не только могущественный человек, но и верный, как золото. Он будет охранять ее, любить ее и Иисуса! будь добр к ней; но мне кажется, что рядом с ним она не будет скучать ни по княжескому двору, ни по отцовской любви...” При этой мысли его веки внезапно увлажнились, и великая тоска наполнила наше сердце. Он хотел бы увидеть своего ребенка еще раз, по крайней мере, в своей жизни, и когда-нибудь в будущем умереть в Спыхове рядом с этими двумя, а не в темных тевтонских камерах. “Но да свершится воля Божья!” Щитно уже был виден. Стены становились все отчетливее в тумане, приближался час жертвоприношения; поэтому он начал успокаивать себя и сказал себе: “Конечно, такова воля Божья! но конец жизни близок. Еще несколько лет, и результат будет тот же. Привет! Я хотел бы еще увидеть обоих детей, но, честно говоря, я прожил достаточно долго. Что бы мне ни пришлось испытать, я сделал; кому бы ни захотелось отомстить, я отомстил. И что теперь? Скорее Богу, чем миру; и раз нужно страдать, значит, это необходимо. Дануся и Збышко, даже будучи самыми благополучными, не забудут. Конечно, они иногда будут вспоминать и спрашивать: где он? он еще жив или уже предстал перед Божьим судом? Они наведут справки и, возможно, узнают. Германцы очень мстительны, но также
  очень жадный до выкупа. Збышко не пожалел бы выкупа хотя бы за кости. И они наверняка закажут не одну мессу. Сердца обоих честны и любящие, за что да благословят их Бог и Пресвятая Богородица!”
  Дорога стала не только шире, но и оживленнее. В город направлялись повозки, груженные пиломатериалами и соломой. Пастухи гнали скот. Замороженную рыбу везли на санях с озер. В одном месте четверо лучников повели крестьянина на цепи в суд за какой-то проступок, так как у него были связаны руки за спиной, а на ногах были кандалы, которые, волочась по снегу, с трудом позволяли ему двигаться. Из его тяжело дышащих ноздрей и рта вырывалось дыхание в виде облачков пара, в то время как они пели, подгоняя его. Или, увидев Юранда, они начинали с любопытством разглядывать его, очевидно, восхищаясь огромными пропорциями всадника и коня; но при виде золотых шпор и рыцарского пояса они опускали арбалеты в знак приветствия и уважения. Город был еще более многолюдным и шумным, но все поспешно убрались с пути вооруженного человека, в то время как он, перейдя главную улицу, повернул к замку, который, окутанный облаками, казалось, еще спал.
  Не все вокруг спало, по крайней мере, вороны, целые стаи которых кружили на возвышении, служившем входом в замок, хлопая крыльями и кукарекая. Подойдя ближе, Юранд понял причину их скопления. У дороги, ведущей к воротам замка, стояла широкая виселица, на которой были повешены тела четырех мазовецких крестьян. Не было ни малейшего дуновения ветра, поэтому трупы, которые, казалось, смотрели себе под ноги, совсем не раскачивались,
  за исключением тех случаев, когда черные бутоны садились им на плечи и головы, толкая друг друга, ударяясь о веревки и клюя склоненные головы. Некоторые из повешенных, должно быть, пробыли там долгое время, потому что их черепа были совершенно голыми, а ноги очень сильно удлинились. При приближении Юранда стая поднялась с громким шумом, но вскоре они перевернулись в воздухе и начали усаживаться на перекладину виселицы. Юранд прошел мимо них, перекрестился, подошел ко рву и, остановившись в том месте, где перед воротами был поднят подъемный мост, затрубил в рог.
  Он протрубил во второй и третий раз и стал ждать. На стенах не было ни единой живой души, и за воротами не было слышно ни единого голоса. Однако через некоторое время тяжелая заслонка, видневшаяся за каменной решеткой у ворот замка, с грохотом приподнялась, и в проеме показалась бородатая голова немецкого слуги.
  “ Что с нами? ” спросил резкий голос.
  “ Юранд из Спыхова! ” ответил рыцарь.
  Тут же заслонка снова закрылась, и наступила глубокая тишина.
  Время шло. За воротами не было слышно никакого движения, только птичье карканье доносилось до его слуха со стороны виселицы.
  Юранд еще долго стоял, прежде чем поднять рог и протрубить в него снова.
  Но единственным ответом снова было молчание.
  Теперь он понимал, что его держала перед воротами тевтонская гордость, не знающая границ перед побежденными, чтобы унизить его, как нищего. Он также догадывался, что ему придется ждать таким образом до вечера, а то и дольше. Поэтому в первые же мгновения его кровь закипела; его внезапно охватило желание спешиться, поднять один из камней, лежавших у рва, и бросить его в решетку. Он и любой другой мазовецкий или польский рыцарь поступили бы так же при других обстоятельствах, позволив им выйти из-за ворот и сразиться с ним. Но, вспомнив, с какой целью он пришел, он одумался и воздержался.
  “Разве я не пожертвовал собой ради своего ребенка?” сказал он в своей душе.
  И он стал ждать.
  Тем временем в бойницах стены появилось что-то черное. Оттуда показались покрытые мехом головы, темные капюшоны и даже железные прутья, из-за которых на рыцаря смотрели любопытные глаза. С каждой минутой их становилось все больше, потому что ужасный Юранд, одиноко ожидавший у тевтонских ворот, представлял собой необычное зрелище для гарнизона. Кто бы ни видел его до сих пор, он видел смерть, но теперь на него можно было смотреть в безопасности. Головы постоянно множились, пока, наконец, все бойницы возле ворот не были заняты слугами. Юранду показалось, что и начальники, должно быть, смотрят на него сквозь решетки окон в соседней башне, и он перевел взгляд в ту сторону, но там окна были прорезаны в глубоких стенах, и сквозь них ничего нельзя было разглядеть. Но в проемах группа людей, которые сначала молча смотрели на него, начали разговаривать. Один за другим повторяли его имя, то тут, то там слышался смех, грубые голоса кричали, словно на волка, все громче и наглее, и когда, по-видимому, никто из них не вмешивался, они, наконец, начали бросать снег в стоящего рыцаря. Он двинул коня как бы непроизвольно, и тогда на мгновение перестал падать снег, стихли голоса, и даже несколько голов скрылись за стенами. Конечно, имя Юранда должно было быть очень грозным! Вскоре, однако, даже самые трусливые сообразили, что ров и стена отделяют их от этого ужасного мазовца, поэтому грубые солдаты снова начали бросать не только мелкие комочки снега, но и лед, и даже черепки и камни, которые со звоном отскакивали от доспехов, покрывавших коня.
  “Я пожертвовал собой ради ребенка”, - повторил про себя Юранд.
  И он ждал. Наступил полдень, стены опустели, потому что слуг позвали ужинать. Несколько человек, тех, что должны были быть начеку, поужинали на стене, а после еды развлекались тем, что бросали обглоданные кости в голодного рыцаря. Они также начали дразнить и расспрашивать друг друга, кто осмелится спуститься и ударить его кулаком в шею или рукоятью копья. Другие, возвращаясь после трапезы, кричали ему, что, если ему не нравится ждать, он может повеситься, потому что на виселице есть свободный крюк с готовой веревкой. И среди таких издевательств, криков, взрывов смеха и ругани прошли послеполуденные часы. Короткий зимний день постепенно клонился к вечеру, а подъемный мост все еще был поднят, а ворота закрыты.
  Но ближе к вечеру поднялся ветер, разогнал туман, очистил небо и открыл зарево заката.
  Снег стал темно-синим, а затем фиолетовым. Мороза не было, но ночь обещала быть ясной. Стены снова были покинуты всеми, кроме стражи; грачи и вороны улетели с виселиц в леса. Наконец небо потемнело, и наступила полная тишина.
  “Они не откроют ворота до наступления ночи”, - подумал Юранд.
  И на мгновение он подумал вернуться в город, но вскоре отказался от этой идеи. “Они хотят, чтобы я остался здесь”, - сказал он себе. “Если я вернусь, они, конечно, не отпустят меня домой, а окружат и схватят, а потом скажут, что они мне ничего не должны, потому что они взяли меня силой, и если я перееду через них, то даже тогда я должен вернуться....”
  Огромная выносливость польских рыцарей к холоду, голоду и лишениям, которой так восхищались иностранные хронисты, часто позволяла им совершать поступки, на которые не смогли бы решиться менее выносливые люди с запада. Юранд обладал этой выносливостью в еще большей степени, чем другие; поэтому, хотя голод уже давно начал мучить его, а вечерний мороз пробирал его мех, покрытый железными пластинами, он решил ждать, даже если ему придется умереть перед этими воротами.
  Но внезапно, еще до того, как совсем стемнело, он услышал позади себя звук шагов по снегу.
  Он оглянулся: со стороны города к нему приближались шесть человек, вооруженных копьями и алебардами; посреди них шел седьмой человек, опираясь на оружие.
  “Может быть, они откроют им ворота, и тогда я въеду вместе с ними”, - подумал Юранд. “Они не попытаются ни взять меня силой, ни убить,
  потому что их слишком мало; однако, если они нападут на меня, это докажет, что они не намерены выполнять свое обещание, и тогда — горе им!”
  Размышляя таким образом, он поднял стальной топор, висевший у его седла, такой тяжелый, что его вес был слишком велик для двух рук обычного человека, и двинулся к ним.
  Но они и не думали нападать на него. Напротив, слуги воткнули свои копья и алебарды в снег, и так как ночь была еще не совсем темной, Юранд заметил, что рукояти слегка дрожат в их руках.
  Седьмой, который, по-видимому, был старшим, быстро вытянул левую руку и, повернув ее ладонью вверх, сказал:
  - Вы рыцарь Юранд из Спыхова? - спросил я.
  -Да.
  - Вы хотите выслушать мое сообщение?
  “ Я слушаю.
  - Могущественный и набожный граф фон Данвельд приказал мне передать вам, господин, что, пока вы не спешитесь, ворота для вас не откроются.
  Юранд некоторое время оставался неподвижным, затем спешился, и один из лучников тут же увел коня.
  “Оружие должно быть сдано нам”, - снова сказал человек с оружием.
  Лорд Спыхова колебался. Возможно, они нападут на него безоружного и убьют, как зверя; или схватят и закопают в землю? Но через мгновение он подумал, что, если бы это было так, они послали бы больше людей.
  Но если бы они бросились на него, они не разрушили бы его броню сразу, и тогда он смог бы вырвать оружие у ближайшего и убить их всех до того, как подоспеет помощь. Они хорошо знали его.
  “И даже если они захотят пролить мою кровь, - сказал он себе, - я пришел только с этой целью”.
  Размышляя таким образом, он бросил сначала топор, затем меч и, наконец, мизерикордию и стал ждать. Они забрали все, и тогда человек, который обращался к нему ранее, отойдя на несколько шагов, остановился и начал говорить наглым, громким голосом:
  - За все зло, которое ты причинил Ордену, ты должен, по приказу графа, надеть эту мешковину, которую я оставляю здесь, обвязать вокруг шеи ножны своего меча веревкой и смиренно ждать у ворот, пока милость графа не прикажет открыть их для тебя.
  И в следующее мгновение Юранд остался один в темноте и тишине. На снегу перед ним чернели покаянная ряса и веревка, а он долго стоял, чувствуя, как что-то в его душе растворяется, ломается, мучительно умирает и что вскоре он будет уже не рыцарем, не Юрандом из Спыхова, а нищим, рабом без имени, без славы, без уважения.
  Поэтому прошло много времени, прежде чем он подошел к покаянному облачению и сказал:
  “Как я могу поступить иначе? Господи, Ты же знаешь, что они убьют невинного ребенка, если я не сделаю все, что они прикажут. И ты также знаешь, что я бы не сделал этого ради собственной жизни! Позор - отвратительная вещь!...
  отвратительно! — но и ты когда-то был опозорен. Что ж, тогда, во имя Отца и Сына...”
  Затем он наклонился, надел халат, в котором были прорезаны отверстия для головы и рук, затем обвязал вокруг шеи ножны своего меча и потащился к воротам.
  Он не нашел ее открытой; но теперь для него было безразлично, откроют ли они ее рано или поздно. Замок погрузился в ночную тишину, только время от времени перекликались стражники на бастионах. В башне у ворот горел свет в одном окне высоко вверху; остальные были темны.
  Ночные часы летели один за другим, на небе появился полумесяц и пролил свет на мрачные стены замка. Стало так тихо, что Юранд слышал биение собственного сердца. Но он застыл и совершенно окаменел, как будто у него отняли душу, и ни на что не обращал внимания. Одна мысль оставалась у него, что он перестал быть рыцарем, Юрандом из Спыхова, но кем он был, он не знал....
  Иногда ему также казалось, что посреди ночи приходит смерть
  идущий к нему по снегу от тех повешенных, которых он видел утром....
  Внезапно он вздрогнул и полностью проснулся.
  “О милосердный Христос! что это?”
  Из высокого окна соседней башни до его слуха донеслись звуки лютни, поначалу едва слышные. Юранд, направляясь в Щитно, был уверен, что Дануси нет в замке, и все же этот ночной звук лютни на мгновение разбудил его сердце. Ему казалось, что он знает эти звуки, и что никто другой не играет, кроме нее — его ребенка! его любимая....
  Поэтому он упал на колени, сложил руки для молитвы и слушал, дрожа, как в лихорадке.
  В этот момент полудетский и как будто страстно тоскующий голос запел:
  “Были бы у меня эти милые маленькие крылышки
  Гусенка,
  Я бы полетел
  Ясику в Слонск”.
  Юранд хотел ответить, произнести дорогое имя, но слова застряли у него в горле, словно их сдавил железный обруч. Внезапная волна боли, слез, тоски, страдания поднялась в его груди; поэтому он бросился лицом в снег и начал в экстазе взывать к небесам в своей душе, словно в благодарственной молитве:
  “O Jesus! Я снова слышу своего ребенка! O Jesus!” …
  И рыдания начали раздирать его гигантское тело. Наверху тоскующий голос продолжал петь среди ненарушимой тишины ночи:
  - Хотел бы я присесть
  В маленьком слонском саду
  Посмотреть на маленького Ясика
  Бедная сиротка!”
  Утром дородный бородатый немецкий слуга начал тыкать в ребра рыцаря, лежащего у ворот.
  “ Вставай, собака!… Ворота открыты, и граф приказывает тебе предстать перед ним.
  Юранд проснулся, словно ото сна. Он не схватил человека за горло, не раздавил его своими железными руками, у него было спокойное, почти смиренное лицо; он встал и, не сказав ни слова, последовал за солдатом через ворота.
  Едва он успел переправиться, как послышался лязг цепей, и мост снова начали поднимать, а в самих воротах опустилась тяжелая железная решетка.
  КОНЕЦ ЧАСТИ ЧЕТВЕРТОЙ.
   OceanofPDF.com
  ЧАСТЬ ПЯТАЯ.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I.
  Юранд, очутившись во дворе замка, сначала не знал, куда идти, потому что слуга, проводивший его через ворота, оставил его и направился к конюшням. Правда, солдаты стояли у частокола поодиночке или группами, но их лица были такими дерзкими, а взгляды такими насмешливыми, что рыцарь легко мог догадаться, что они не укажут ему дорогу, и даже если бы они ответили на его вопрос, то это был бы грубый или возмущенный ответ.
  Некоторые смеялись, указывая на него пальцами, другие начали бросать в него снег, как вчера. Но он, заметив дверь побольше остальных, над которой был вырезан в камне Христос на кресте, повернулся к ней, думая, что если граф и старейшины находятся в другой части замка или в других комнатах, кто-то должен привести его в порядок.
  Так оно и случилось. Как только Юранд приблизился к этой двери, обе ее половинки внезапно распахнулись, и перед ним предстал юноша с бритой, как у священнослужителей, головой, но одетый по-мирски, который спросил:
  - Вы пан Юранд из Спыхова?
  - Я такой и есть.
  “ Благочестивый граф приказал мне проводить вас. Следуйте за мной.
  И он повел его через большой сводчатый вестибюль к лестнице. У лестницы, однако, он остановился и, бросив взгляд на Юранда, снова спросил:
  “ Но у вас нет с собой оружия? Мне приказали вас обыскать.
  Юранд развел руками, чтобы его провожатый мог видеть всю его фигуру, и ответил:
  “Вчера я отказался от всего”.
  Тогда проводник понизил голос и сказал почти шепотом:
  “Тогда будь осторожен и не впадай в гнев, потому что ты находишься под властью мощи и превосходящей силы”.
  “ Но и по воле Божьей,” возразил Юранд.
  Затем он более внимательно посмотрел на своего проводника и, заметив на его лице что-то вроде милосердия и сочувствия, сказал:
  “Честность смотрит твоими глазами, молодой человек! Ты искренне ответишь на мой вопрос?”
  “ Поторопитесь, сэр, ” сказал проводник.
  - Они вернут мне ребенка? - спросил я.
  И юноша удивленно приподнял брови.
  - Ваш ребенок здесь? - спросил я.
  - Моя дочь.
  - Та леди в башне у ворот?
  “ Да. Они пообещали отослать ее, если я сдамся им.
  Проводник махнул рукой в знак того, что он ничего не знает, но на его лице отразились тревога и сомнение.
  Тогда Юранд спросил еще:
  - Это правда, что Шомберг и Марквард наблюдают за ней?
  “ Этих братьев нет в замке. Однако уведите ее, сэр, пока дворянин Данвельд не поправил свое здоровье.
  Услышав это, Юранд вздрогнул, но задавать новые вопросы было некогда, потому что они подошли к залу на верхнем этаже, где Юранду предстояло встретиться с вождем Щиценским. Юноша, открыв дверь, отступил к лестнице.
  Рыцарь из Спыхова вошел и оказался в просторной квартире, очень темной, потому что окна овальной формы в свинцовых рамах пропускали очень мало света; к тому же день был зимний и пасмурный. Правда, в большом камине в другом конце квартиры горел огонь, но зеленые поленья давали мало пламени. Только через некоторое время, когда глаза Юранда привыкли к темноте, он различил стол, за которым сидели рыцари, а за ними целую группу вооруженных воинов и слуг, также вооруженных, среди которых замковый шут держал на цепи ручного медведя.
  Некоторое время назад Юранд часто встречался с Данвельдом, а потом дважды видел его при дворе князя Мазовецкого в качестве делегата, но с тех пор прошло несколько лет; и все же, несмотря на темноту, он сразу узнал его по тучности, лицу и, наконец, по тому, что он сидел в центре стола в кресле, его рука была обмотана деревянными лубками и покоилась на подлокотнике кресла. Справа от него
  сидел старый Зигфрид фон Леве из Инсбурка, непримиримый враг польской расы вообще и Юранда из Спыхова в частности; слева от него были младшие братья, Годфрид и Ротгир. Данвельд пригласил их намеренно, чтобы стать свидетелями его триумфа над угрожающим врагом и в то же время насладиться плодами измены, которую они замышляли вместе и в осуществлении которой они помогали. Теперь они сидели, удобно одетые в мягкую темную ткань, со световыми мечами на поясе. Они были веселы и уверены в себе и смотрели на Юранда с той гордостью и крайним презрением, которые они всегда питали в своих сердцах к более слабым и побежденным.
  Молчание длилось долго, потому что они хотели насытиться видом человека, которого они раньше боялись и который теперь стоял перед ними со склоненной на грудь головой, одетый, как кающийся грешник, во вретище, с веревкой на шее, на которой были подвешены ножны его меча.
  Они также, очевидно, хотели, чтобы как можно больше людей стали свидетелями его унижения, потому что через боковую дверь, ведущую в другие комнаты, входил кто хотел, и зал был почти наполовину заполнен вооруженными людьми. Все они с чрезвычайным нетерпением смотрели на Юранда, громко переговариваясь и делая замечания в его адрес.
  Но при виде их он обрел уверенность, потому что подумал про себя:
  - Если бы Данвельд не хотел сдержать свое обещание, он не пригласил бы столько свидетелей.
  Между тем Данвельд поднял руку и прекратил разговор; затем он сделал знак одному из воинов, который подошел к Юранду и, схватив веревку, обвивавшую его шею, подтащил его на несколько шагов ближе к столу.
  А Данвельд торжествующе посмотрел на присутствующих и сказал:
  “Посмотрите, как сила религии побеждает гнев и гордыню”.
  “Пусть Бог всегда будет так!” - ответили присутствующие.
  Затем снова последовала минута молчания, после чего Данвельд повернулся к заключенному:
  “Ты грыз веру, как бешеная собака, поэтому Бог заставил тебя предстать перед нами с веревкой на шее в поисках милосердия”.
  - Не сравнивайте меня с собакой, граф, - ответил Юранд, - потому что вы этим унижаете честь тех, кто встречался со мной и пал от моей руки.
  При этих словах вооруженные немцы начали роптать: неизвестно, вызвал ли их гнев дерзкий ответ или они были поражены его справедливостью.
  Но граф, недовольный таким поворотом разговора, сказал:
  “Смотрите, даже сейчас он плюет нам в глаза с высокомерием и гордостью!”
  Тогда Юранд воздел руки, как человек, призывающий небеса в свидетели, и, покачав головой, ответил:
  “Бог видит, что мое высокомерие осталось за твоими воротами; Бог видит и рассудит, не обесчестил ли ты себя, обесчестив мое рыцарство. Есть честь дворянина, которую должен уважать каждый, у кого есть пояс”.
  Данвельд нахмурил брови, но в этот момент замковый шут начал греметь цепью, к которой он приковал медведя, и крикнул:
  “Проповедь! проповедь! прибыл проповедник из Мазовце! Слушайте! проповедь!”
  Затем, повернувшись к Данвельду, он сказал:
  “ Сэр! Герцог Розенхайм приказал своему пономарю перегрызать веревку звонка от узла к узлу всякий раз, когда тот будил его слишком рано для проповеди. У этого проповедника тоже веревка на шее — заставьте его тоже съесть ее, прежде чем он закончит свою проповедь ”.
  И, сказав это, он с некоторой тревогой посмотрел на графа, не зная, рассмеется ли граф или его неуместное замечание приведет к приказу о порке для него. Но религиозные братья, кроткие,
  воспитанные и даже смиренные, всякий раз, когда они чувствовали, что не в силах, не знали никаких границ перед побежденным; поэтому Данвельд не только кивнул головой в сторону вожака медведей в знак того, что он допускает насмешки, но и сам разразился такой неслыханной грубостью, что лица молодых воинов выразили изумление.
  “Не жалуйся, что тебя опозорили, - сказал он, - потому что, даже если бы я сделал тебя ловцом собак, религиозный ловец собак лучше тебя, рыцарь!”
  И ободренный дурачок начал кричать: “Принеси гребешок, расчеши медведя, а он, в свою очередь, расчешет тебе лохмы своими лапами”.
  При этих словах то тут, то там послышался смех, и чей-то голос воскликнул из-за спин религиозных братьев:
  “Летом ты будешь рубить камыш на озере!”
  “И лови крабов своей тушкой!” - воскликнул другой.
  Третий добавил: “А теперь начинай отгонять ворон от повешенного вора! Для тебя всегда найдется много работы”.
  Так они потешались над некогда грозным Юрандом. Собрание постепенно оживилось. Некоторые, выйдя из-за стола, стали подходить к заключенному и пристально смотреть на него, говоря:
  - Это дикий кабан из Спыхова, которому наш граф выбил бивни; у него наверняка пена на морде; он бы с радостью растерзал кого-нибудь, но не может!
  Данвельд и другие религиозные братья, которые сначала хотели придать слушанию торжественный вид судебного заседания, видя, что дело обернулось иначе, тоже встали со своих скамей и смешались с теми, кто приближался к Юранду.
  Старый Зигфрид Инсберкский был этим недоволен, но сам граф сказал:
  “Будь весел, тебя ждет еще большая радость!”
  И они тоже начали смотреть на Юранда, ибо это была редкая возможность, потому что, когда кто-нибудь из рыцарей или слуг видел его раньше с такого близкого расстояния, они обычно навсегда закрывали глаза. Некоторые из них также отметили:
  “Он широкоплеч, хотя под мешком у него мех; его можно было бы завернуть в гороховую солому и выставлять на сельских ярмарках”.
  Другие снова начали просить пива, чтобы сделать день еще приятнее.
  И вот через несколько мгновений зазвенели текучие кувшины, и темный зал покрылся пеной, вырывающейся из-под одеял. Добродушный граф сказал:
  “Это совершенно правильно, пусть он не думает, что его позор имеет большое значение!”
  Они снова подошли к нему и, коснувшись его подбородка своими оловянными ножами, сказали:
  “Ты хотел бы выпить, мазовецкая морда!” - и другие, наливая пиво в ладони, плеснули ему в глаза, а он стоял среди них, ошеломленный и оскорбленный, пока, наконец, не подошел к старому Зигфриду и, очевидно, почувствовав, что больше не может этого выносить, не начал кричать так громко, что заглушил шум в зале:
  “Клянусь муками Спасителя и спасением души, верни мне мое дитя, как ты обещал!”
  И он попытался схватить правую руку старого графа, который быстро отстранился и сказал:
  “ Прочь, заключенный! чего ты хочешь?
  “Я освободил Бергова из тюрьмы и приехал сам, потому что взамен вы пообещали вернуть моего ребенка, который находится здесь”.
  “ Кто тебе это обещал? ” спросил Данвельд.
  “Клянусь душой и верой, вы, граф!”
  “ Вы не найдете никаких свидетелей, но они ничего не значат, если под вопросом честь и слово.
  “ Клянусь вашей честью, честью Ордена! - воскликнул Юранд.
  “Тогда ваша дочь будет возвращена вам!” - ответил Данвельд и, повернувшись к остальным, заметил: “Все, что с ним здесь произошло, - невинный пустяк по сравнению с его насилием и преступлениями. Но поскольку мы обещали вернуть его дочь, если он появится и подчинится нам, то знайте, что слово рыцаря Креста, подобно слову Божьему, безупречно, и что этой девушке, которую мы спасли из рук разбойников, теперь будет предоставлена свобода, и после примерного покаяния за свои грехи против Ордена ему также будет позволено вернуться к себе домой ”.
  Такая речь некоторых поразила, потому что, зная Данвельда и его давнюю ненависть к Юранду, они не ожидали от него такой честности. Поэтому старый Зигфрид вместе с Ротгером и братом Годфридом посмотрели на него, удивленно приподнимая и хмуря брови, но он сделал вид, что не заметил их вопросительных взглядов, и сказал:
  - Я отправлю вашу дочь обратно под охраной, но вы должны оставаться здесь до тех пор, пока наша охрана не вернется в целости и сохранности и пока вы не заплатите выкуп.
  Сам Юранд был несколько удивлен, потому что перестал надеяться, что его жертва принесет какую-либо пользу Данусе; поэтому он посмотрел на Данвельда почти с благодарностью и ответил:
  -Да вознаградит вас Бог, граф!
  “ Узнаю рыцарей Креста, ” сказал Данвельд.
  - Всяческая милость от Него! - ответил Юранд. - Но поскольку я давно не видел своего ребенка, позволь мне увидеть и благословить мою девочку.
  “Ба, и не иначе, как перед всеми нами, чтобы были свидетели нашей доброй веры и милосердия”.
  Затем он приказал стоявшим поблизости воинам привести Данусю, а сам подошел к фон Леву, Ротгеру и Годфриду, которые окружили его
  и завязался быстрый и оживленный разговор.
  “Я не возражаю тебе, хотя это и не входило в твои намерения”, - сказал старый Зигфрид.
  И горячий Ротгер, известный своим мужеством и жестокостью, сказал: “Как это? не только девушка, но и этот дьявольский пес будет освобожден, чтобы снова укусить?”
  “Он будет кусаться не только так!” - воскликнул Годфрид.
  “ Ба! он заплатит выкуп! - лениво ответил Данвельд.
  “Даже если он все вернет, через год он награбит вдвое больше”.
  - Я не стану возражать против девушки, - повторил Зигфрид, - но этот волк еще не раз заставит плакать овец Ордена.
  “ А наше слово? - спросил Данвельд, смеясь.
  “Ты говорил по-другому...”
  Данвельд пожал плечами. “Тебе было недостаточно удовольствия?” спросил он. “Ты хочешь большего?”
  Другие снова окружили Юранда и начали хвастаться перед ним, восхваляя честное поведение Данвельда и то впечатление, которое оно произвело на членов Ордена.
  “ И какой костоломец! ” воскликнул капитан замковых лучников. “Ваши братья-язычники не стали бы так обращаться с нашими христианскими рыцарями!”
  - Ты пил нашу кровь?
  “И мы даем вам хлеб в обмен на камни”.
  Но Юранд не обратил внимания ни на гордость, ни на презрение, которые содержались в их словах: сердце его переполнилось, а ресницы увлажнились. Он думал, что через мгновение увидит Данусю и что он действительно увидит ее благодаря их благосклонности; поэтому он смотрел на говоривших почти со смирением и, наконец, сказал:
  “ Правда! правда! Раньше я был строг с тобой, но ... не вероломен.
  В этот момент голос на другом конце зала внезапно крикнул: “Они ведут девушку”, - и тотчас же в зале воцарилась тишина. Солдаты разбежались в разные стороны, потому что никто из них никогда не видел дочери Юранда, и большинство из них даже не знало о ее присутствии в замке из-за секретности, которой Данвельд окружал свои действия; но те, кто знал, шептались друг с другом о ее восхитительной грации. Все взгляды с крайним любопытством обратились к двери, через которую она должна была появиться.
  Тем временем впереди появился воин, за которым следовала хорошо известная служительница Ордена, та самая женщина, которая ехала ко двору в лесу. Вслед за ней вошла девушка, одетая в белое, с распущенными волосами, перевязанными лентой на лбу.
  И вдруг один громкий взрыв смеха, подобный раскату грома, пронесся по всему залу. Юранд, который в первый момент бросился к дочери, вдруг отпрянул и застыл, бледный как полотно, с удивлением глядя на уродливую голову, синеватые губы и ничего не выражающие глаза девушки, которую ему вернули как Данусю.
  “Это не моя дочь!” - сказал он ужасающим голосом.
  “ Не ваша дочь? - воскликнул Данвельд. “ Клянусь святым Либорюсом Падерборнским! Тогда либо мы не спасли вашу дочь от убийц, либо какой-то волшебник изменил ее, потому что другой в Щитно нет.
  Старый Зигфрид, Ротгир и Годфрид обменялись быстрыми взглядами друг с другом, полными восхищения проницательностью Данвельда, но никто из них не успел ничего сказать, потому что Юранд начал кричать страшным голосом:
  “Она, она в Щитно! Я слышал, как она поет, я слышал голос дорогой Дануси!”
  После этого Данвельд повернулся к собравшимся и тихо, но многозначительно сказал:
  Беру вас всех присутствующих в свидетели, и особенно тебя, Зигфрид из Инсбурка, и вас, благочестивые братья Ротгир и Годфрид, что, согласно моему слову и данному обещанию, я возвращаю ту девушку, о которой разбойники, которых мы победили, говорили, что она дочь Юранда из Спыхова. Если это не так — это не наша вина, а скорее воля нашего Господина, который таким образом пожелал предать Юранда в наши руки.
  Зигфрид и два младших брата поклонились в знак того, что они слышали и в случае необходимости дадут показания. Затем они снова быстро взглянули друг на друга, потому что это было больше, чем они когда-либо могли ожидать, - схватить Юранда, не вернуть его дочь и при этом якобы сдержать обещание; кто еще мог это сделать?
  Но Юранд бросился на колени и начал заклинать Данвельда всеми мощами в Мальборге, а затем прахом и головами его родителей вернуть ему его настоящее дитя и не поступать как мошенник и предатель, нарушая клятвы и обещания. В его голосе было столько отчаяния и правды, что некоторые начали подозревать измену; другие снова подумали, что какой-то волшебник действительно изменил внешность девушки.
  “ Бог взирает на твою измену! ” воскликнул Юранд. “Клянусь ранами Спасителя, клянусь часом твоей смерти, верни мое дитя!”
  И, поднявшись, он, согнувшись пополам, подошел к Данвелду, словно хотел обнять его колени; и глаза его сверкали безумием, а голос срывался попеременно от боли, страха и оторопи. Данвельд, услышав обвинения в измене и обмане в присутствии всех, начал фыркать, и, наконец, черты его лица исказились от ярости; так что, словно пламя в его желании сокрушить несчастного, он приблизился и, наклонившись к его уху, прошептал сквозь стиснутые зубы: “Если я когда-нибудь отдам ее, это будет с моим бастардом...”
  Но в этот самый момент Юранд взревел, как бык, обеими руками схватил Данвельда и высоко поднял его в воздух.
  Зал все еще оглашался ужасным криком: “Спасите меня!”, когда тело графа ударилось о каменный пол с такой страшной силой, что мозги из проломленного черепа забрызгали стоявших рядом Зигфрида и Ротгера. Юранд подскочил к стене, возле которой стояло оружие, и, схватив большое двуручное оружие, со скоростью урагана бросился на окаменевших от ужаса немцев. Люди привыкли к битвам, резне и крови, и все же их сердца упали до такой степени, что даже после того, как паника прошла, они начали отступать и убегать, как стадо овец перед волком, который убивает одним взмахом когтей. Зал огласился криком ужаса, звуком человеческих шагов, лязгом опрокинутых сосудов, воем слуг, рычанием медведя, который, вырываясь из
  вырвался из рук тренера, начал карабкаться на высокое окно, и раздался полный ужаса крик об оружии и мишенях, оружии и арбалетах. Наконец блеснуло оружие, и несколько острых наконечников были направлены на Юранда, но он, ни на что не обращая внимания, наполовину обезумев, бросился к ним, и началась неслыханная дикая схватка, больше похожая на бойню, чем на состязание в оружии. Молодой и вспыльчивый брат Готфрид первым преградил Юранду путь, но молниеносным взмахом своего оружия отрубил ему голову, руку и лопатку; вслед за ним от руки Юранда пали капитан лучников, а также администратор замка фон Брахт и англичанин Хьюз, который, хотя и не очень хорошо понимал причину, жалел Юранда и его страдания и обнажил оружие только тогда, когда Данвельд был убит. Другие, видя страшную силу и ярость этого человека, собрались тесно вместе, чтобы оказать совместное сопротивление, но этот план привел к еще большему поражению, потому что он, с волосами, стоящими дыбом на голове, с обезумевшими глазами, весь залитый кровью, задыхающийся, бушующий и яростный, ломал, рвал и кромсал страшными ударами своего меча эту разгромленную группу, повергая людей на пол, забрызганный запекшейся кровью, как буря опрокидывает кусты и деревья. Затем последовал момент ужасающего испуга, во время которого казалось, что этот ужасный мазовец в одиночку разрубит и убьет всех этих людей. Подобно стае лающих гончих, которые не могут одолеть свирепого кабана без помощи охотников, таковы были и эти вооруженные немцы; они не могли сравниться с его мощью и свирепостью в той схватке, которая привела только к их смерти и поражению.
  “ Рассредоточьтесь! окружите его! ударьте сзади! - завопил старый Зигфрид фон Леве.
  В результате они рассеялись по залу, как стая скворцов в поле, на которое с высоты налетает ястреб с кривым клювом, но они не смогли окружить его, потому что в пылу боя, вместо того чтобы искать место для защиты, он начал преследовать их вокруг стен, и тот, кого настигли, умирал, как громом пораженный. Унижение, отчаяние, обманутая надежда, превратившиеся в одну жажду крови, казалось, десятикратно умножили его потрясающую природную силу. Оружием, для обращения с которым самому могущественному из рыцарей Креста требовались обе руки, он умудрялся владеть одной, как перышком. Он не заботился о своей жизни и не искал спасения; он даже не жаждал победы; он искал мести, и подобно огню или реке, которая, прорвав плотину, слепо уничтожает все, что мешает ее течению, так и он, ужасный, с завязанными глазами разрушитель, рвал, ломал, топтал, убивал и гасил людей. Они не могли ранить его в спину, потому что поначалу не могли догнать его; более того, простые солдаты боялись приближаться к нему даже сзади; они знали, что если ему случится обернуться, никакая человеческая сила не спасет их от смерти.
  Другие были просто поражены ужасом при мысли, что обычный человек мог причинить столько разрушений и что они имели дело с человеком, которому помогала какая-то сверхчеловеческая сила.
  Но старый Зигфрид, а с ним и брат Ротгер, бросились на галерею, которая тянулась над большими окнами зала, и начали звать других укрыться за ними; те сделали это в спешке, так что на узкой лестнице они толкали друг друга в своем желании подняться как можно быстрее и оттуда ударить сильного рыцаря, с которым любая рукопашная схватка казалась им невозможной.
  Наконец последний из них хлопнул дверью, ведущей на галерею, и Юранд остался внизу один. С галереи донеслись звуки радости и триумфа, и вскоре на дворянина начали падать тяжелые дубовые скамьи и железные ошейники с факелами. Одна из ракет попала ему в лоб, и его лицо залила кровь. В то же время большая входная дверь открылась, и через верхние окна вызванные слуги гурьбой ворвались в зал, вооруженные пиками, алебардами, топорами, арбалетами, частоколами, шестами, веревками и всеми видами оружия, которыми они могли поспешно обзавестись. И левой рукой безумный Юранд вытер кровь со своего лица, чтобы не загораживать себе обзор, собрался с силами и бросился на всю толпу. В зале снова раздались стоны, лязг железа, скрежет зубов и пронзительные голоса убитых людей.
  В тот вечер в том же зале за столом сидел старый Зигфрид фон Леве, который после судебного пристава Данвельда временно принял командование Щитно, а рядом с ним были брат Ротгер и рыцарь фон Бергов, бывший пленник Юранда, и двое благородных юношей, послушников, которым вскоре предстояло надеть белые мантии. Зимняя буря выла за окнами, сотрясая свинцовые оконные рамы; факелы, горевшие в железных рамах, колебались, и время от времени ветер гнал клубы дыма из трубы в холл. Среди братьев воцарилось молчание, хотя они и собрались на совет, потому что ждали слова от Зигфрида, который, снова поставив локти на стол и проведя руками по своей седой и склоненной голове, сидел мрачный, с лицом в тени и мрачными мыслями в душе.
  “О чем же нам следует подумать?” - наконец спросил брат Ротгер.
  Зигфрид поднял голову, посмотрел на говорившего и, очнувшись от раздумий, сказал:
  “ О поражении, о том, что скажут магистр и ассамблея, и о том, что наши действия не могут нанести никакого ущерба Ордену. Он снова замолчал, но через некоторое время огляделся и пошевелил ноздрями:
  - Здесь все еще пахнет кровью.
  “ Нет, граф, ” ответил Ротгер. “ Я приказал вымыть пол и окурить помещение серой. Это запах серы”.
  И Зигфрид посмотрел на присутствующих странным взглядом и сказал:
  “Да смилуется Господь над душами наших братьев Данвельда и Годфрида!”
  Они снова поняли, что он молил Бога о милости к их душам, потому что при упоминании серы он подумал об аде; поэтому холод пробежал по их костям, и все сразу ответили: “Аминь! аминь! аминь! Через мгновение снова послышался вой ветра и дребезжание оконных рам.
  “ Где тела графа и брата Годфрида? ” спросил старик.
  “В часовне: священники поют над ними литанию”.
  - Они уже в гробах? - спросил я.
  “В гробах покрыта только голова графа, потому что его череп и лицо раздроблены”.
  - Где остальные трупы и где раненые? - спросил я.
  “Трупы лежат в снегу, чтобы окоченеть, пока делают гробы, а раненым оказывают помощь в больнице”.
  Зигфрид снова провел руками по голове.
  “ И это сделал один человек!… Боже, возьми Орден под Свою опеку, когда дело дойдет до великой войны с этой волчьей расой!”
  При этих словах Ротджер поднял глаза, словно что-то вспомнив, и сказал:
  “Я слышал в Вильно, как пристав Самбоза говорил своему брату мастеру: ”Если ты не разразишь большую войну и не избавишься от них так, чтобы не осталось даже имени их, тогда горе нам и нашему народу".
  “Дай Бог такой войны и встречи с ними!” - сказал один из благородных послушников.
  Некоторое время Зигфрид смотрел на него, как будто хотел сказать: “Ты мог бы встретиться с одним из них сегодня”, но, увидев маленькую и юную фигурку послушника и, возможно, вспомнив, что он сам, хотя и славился своей храбростью, не хотел подвергать себя неминуемой гибели, воздержался и спросил:
  - Кто видел Юранда? - спросил я.
  “ Я, ” ответил фон Бергов.
  - Он жив? - спросил я.
  “ Да, он попался в ту же сеть, в которую мы его заманили. Когда он проснулся, слуги хотели убить его, но капеллан не позволил этого”.
  “Его нельзя казнить. Он слишком велик среди своего народа, и поднялся бы ужасный шум”, - ответил Зигфрид. “Также будет невозможно скрыть то, что произошло, потому что было слишком много свидетелей”.
  “ Что же тогда мы должны сказать и сделать? ” спросил Ротджер.
  Зигфрид задумался и, наконец, сказал:
  “ Ты, благородный граф фон Бергов, отправляйся в Мальборг к хозяину. Ты стонал в рабстве у Юранда, а теперь являешься гостем Ордена; следовательно, как таковой, и поскольку тебе необязательно говорить в пользу монахов, они скорее поверят тебе. Расскажи же, что ты видел: Данвельд, отняв у шайки разбойников некую девушку и приняв ее за дочь Юранда, сообщил об этом последнему, который тоже приехал в Щитно, а что было дальше, ты знаешь сам.
  “ Простите меня, благочестивый граф, ” сказал фон Бергов. - Я претерпел большие лишения, будучи рабом в Спыхове, и как ваш гость, я охотно свидетельствовал бы в вашу пользу; но скажите мне, ради успокоения моей души, не было ли в Щитно настоящей дочери Юранда и не измена Данвельда довела ее отца до безумия?
  Зигфрид фон Леве на мгновение заколебался с ответом; в его натуре были глубокая ненависть к польской нации и варварство, в котором он превосходил даже Данвельда, и жадность, а когда речь шла о Порядке, гордость и алчность, но в них не было лжи. Это было величайшей горечью и горестью в его жизни, что в последнее время из-за неподчинения и бунта дела Ордена повернулись таким образом, что ложь стала одним из самых общих и неизбежных факторов жизни Ордена. Поэтому вопрос фон Бергова затронул самую болезненную струну его души, и после долгого молчания он сказал:
  “Данвельд стоит перед Богом, и Бог рассудит его, а вы, герцог, если вас спросят о догадках, отвечайте, что вам угодно; если вас снова спросят о том, что вы видели, тогда скажите, что перед тем, как мы закутали дикаря в сеть, вы видели на этом полу девять трупов, не считая раненых, и среди них тела Данвельда, брата Годфрида, фон Брахта и Хьюза, а также двух благородных юношей.... Боже, дай им вечный мир. Аминь!”
  “ Аминь! Аминь! ” снова повторили послушницы.
  - И скажите также, - добавил Зигфрид, - что, хотя Данвельд и хотел победить врага Ордена, никто здесь не поднял первым оружия против Юранда.
  “Я скажу только то, что видели мои глаза”, - ответил фон Бергов.
  “ Будь в часовне до полуночи; мы тоже пойдем туда помолиться за души умерших, ” ответил Зигфрид.
  Затем он протянул ему руку в знак благодарности и прощания; он хотел остаться для дальнейшей консультации наедине с братом Ротгером, которого он любил и которому очень доверял. После ухода фон Бергова он отпустил также двух послушников под предлогом, что они могут понаблюдать за изготовлением гробов для простых слуг, убитых Юрандом, а после того, как за ними закрылись двери, он оживленно повернулся к Ротгеру и сказал:
  - Послушай, что я тебе скажу: есть только одно средство: чтобы ни одна живая душа никогда не узнала, что настоящая дочь Юранда была с нами.
  “Это будет нетрудно, - ответил Ротгер, - потому что никто не знал, что она здесь, кроме Данвельда, Годфрида, нас двоих и тех слуг Ордена, которые наблюдали за ней. Данвельд приказал напоить людей, которые привели ее сюда, и повесить. Кое-кто в гарнизоне что-то заподозрил, но это дело сбило их с толку, и теперь они сами не знают, произошла ли с нашей стороны ошибка или какой-то волшебник действительно обменял дочь Юранда.
  “Это хорошо”, - сказал Зигфрид.
  - Я снова подумал, благородный граф, не следует ли нам, поскольку Данвельда больше нет в живых, возложить всю вину на него...
  “ Итак, признаемся перед всем миром, что мы во времена мира и согласия с князем Мазовецким похитили у его двора воспитанницу принцессы и ее возлюбленную придворную даму? Нет, ради Бога! этого не может быть!… Нас видели при дворе вместе с Данвельдом; и великий магистр, его родственник, знает, что мы всегда за все брались вместе....
  Если мы обвиним Данвелда, он может захотеть отомстить за свою память....”
  “Давайте посоветуемся по этому поводу”, - сказал Ротджер. “Давайте посоветуемся и найдем хороший совет, потому что иначе горе нам! Если мы вернем дочь Юранда, то она сама скажет, что мы захватили ее не у разбойников, а что люди, которые ее поймали, отвезли ее прямо в Щитно.
  - Это так.
  “И Бог свидетель, что меня волнует не только ответственность. Принц пожалуется польскому королю, и их делегаты не преминут заявить при всех дворах о наших безобразиях, нашей измене и нашем преступлении. Одному Богу известно, сколько потерь может понести Орден из-за этого. Сам магистр, если бы он знал правду, должен был приказать спрятать эту девушку.
  “И даже если так, то, когда эта девушка пропадет, разве они не обвинят нас?” - спросил Ротджер.
  “ Нет! Брат Данвельд был проницательным человеком. Ты помнишь, что он поставил Юранду условие, чтобы он не только лично явился в Щитно, но и предварительно объявил и написал князю, что он собирается выкупить свою дочь у разбойников и что он знает, что ее нет с нами”.
  “ Верно! но в таком случае как мы можем оправдать то, что произошло в Щитно?”
  “Мы скажем, что, зная, что Юранд ищет своего ребенка, и захватив у разбойников какую-то девушку, и не будучи в состоянии сказать, кто она такая, мы сообщили об этом Юранду, думая, что это, возможно, его дочь; по прибытии он впал в истерику при виде ее и, будучи одержим дьяволом, пролил столько невинной крови, что более одного сражения не стоит так дорого”.
  “Это правда, - ответил Ротджер, “ мудрость и опыт возраста говорят через тебя. Плохие поступки Данвельда, даже если мы возложим вину на него, всегда пойдут на счет Ордена, следовательно, на счет всех нас, собрания и самого магистра; таким образом, снова станет очевидной наша невиновность, и все падет на Юранда, беззакония поляков и их связь с адскими силами...”
  - И тогда судить нас может кто угодно: папа или римский император!“
  “Да!” Затем последовала минута молчания, после которой брат Ротгер спросил:
  - Что же нам тогда делать с дочерью Юранда?
  - Давайте посоветуемся.
  - Отдай ее мне.
  И Зигфрид посмотрел на него и ответил:
  “Нет, я слушаю, юный брат! Когда под вопросом Орден, не доверяй ни мужчине, ни женщине, ни даже самому себе. Божья рука коснулась Данвелда, потому что он не только хотел отомстить Ордену за обиды, но и удовлетворить свои собственные желания”.
  “ Вы недооцениваете меня! ” сказал Ротджер.
  “Не доверяй себе, - перебил Зигфрид, - потому что твое тело и душа станут изнеженными, и колено этой суровой расы однажды тяжело ляжет тебе на грудь, так что ты больше не сможешь подняться”.
  И он в третий раз подпер свою мрачную голову рукой, но, по-видимому,
  разговаривал только со своей совестью и думал только о себе, потому что через некоторое время сказал:
  “Много человеческой крови, много боли, много слез давят и на меня...
  более того, я без колебаний искал другие средства, когда Речь шла об Ордене, и когда я увидел, что одной силой мне не добиться успеха; но когда я предстану перед Всемогущим, я скажу Ему: ”Я сделал это для Ордена и для себя — то, что я выбрал".
  Сказав это, он прижал руки к груди и распахнул одеяние из темной ткани, под которым виднелась власяница. Затем он сжал виски руками, поднял голову и глаза и воскликнул:
  “Откажитесь от удовольствий и распутства, закалите свои тела и сердца, потому что даже сейчас я вижу белизну орлиных перьев в воздухе и его когти, обагренные тевтонской кровью!..”
  Дальнейшая речь была прервана таким страшным стуком калитки, что одно окно над галереей с грохотом распахнулось, и весь зал наполнился воем и свистом бури и снежными хлопьями.
  “Во имя Бога, Его Сына и Святого Духа! это плохая ночь”,
  - заметил старый тевтонец.
  “Ночь нечистых сил”, - ответил Ротгер.
  - Рядом с телом Данвелда находятся священники?
  “Да.... Он ушел, не получив отпущения грехов.... Да помилует его Бог!”
  И оба замолчали. Вскоре Ротгир позвал нескольких мальчиков и приказал им закрыть окно и зажечь факелы, а после того, как они ушли, он снова спросил:
  “ Что ты собираешься делать с дочерью Юранда? Ты увезешь ее отсюда в Инсбурк?
  - Я отвезу ее в Инсбурк и сделаю с ней то, чего требует благо Ордена.
  - Что же мне тогда делать?
  -Есть ли у тебя в сердце мужество?
  - Что я такого сделал, что ты усомнился в этом?
  “Я не сомневаюсь, потому что знаю тебя и люблю как собственного сына за твое мужество. Тогда отправляйся ко двору князя Мазовецкого и расскажи обо всем, что здесь произошло, согласно нашей договоренности”.
  “Могу ли я подвергнуть себя неминуемой гибели?”
  “ Ты должен, если твое уничтожение принесет славу Кресту и Порядку. Но нет! Разрушение не ждет тебя. Они не причиняют вреда гостю, если только кто-нибудь не бросит тебе вызов, как тот молодой рыцарь, который бросил вызов всем нам. … он или кто-то другой, но это не страшно....”
  “Дай Бог! но они могут схватить меня и бросить под землю”.
  “ Они этого не сделают. Помни, что есть письмо Юранда к принцу, и, кроме того, ты пойдешь обвинять Юранда. Правдиво расскажите о том, что он сделал в Щитно, и они должны вам поверить.... Мы даже были первыми, кто сообщил ему, что есть некая девушка; мы были первыми, кто пригласил его навестить ее, и он пришел, сошел с ума, убил графа и перебил наших людей. Так вы будете говорить, и что они могут вам сказать? Смерть Данвельда, несомненно, разнесется по всей Мазовецкой земле. На этот счет им не удастся выдвинуть обвинения. Они действительно будут искать дочь Юранда, но, поскольку сам Юранд написал, что ее здесь нет, на нас не падет никаких подозрений. Необходимо смело встретиться с ними лицом к лицу и закрыть им рты, потому что они тоже подумают, что если бы мы были виновны, никто из нас не осмелился бы пойти туда”.
  “ Верно! Я отправлюсь в путь сразу после похорон Данвельда.
  “Да благословит тебя Бог, мой дорогой сын! Если вы сделаете все как следует, они не только не задержат вас, но им придется отречься от Юранда, чтобы мы не могли сказать: ”Посмотрите, как они с нами обращаются!"
  “И поэтому мы должны подавать иски во все суды”.
  - Великий магистр позаботится об этом ради блага Ордена, помимо того, что он родственник Данвелда.
  “Но если этот дьявол из Спыхова выживет и вернет себе свободу!..”
  В глазах Зигфрида появилось мрачное выражение, и он ответил медленно и выразительно:
  - Даже если он вернет себе свободу, он никогда не произнесет ни слова обвинения против Ордена.
  Затем он снова начал инструктировать Ротгера, что говорить и требовать при дворе в Мазовце.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА II.
  Однако слух о происшествии в Щитно дошел до Варшавы раньше брата Ротгера и вызвал там изумление и озабоченность. Ни сам король, ни кто-либо другой при дворе не могли понять, что произошло. Незадолго до этого, как раз когда Миколай Длуголяс отправлялся в Мальборг с письмом принца, в котором он горько жаловался на захват Дануси неспокойными пограничными войсками и почти угрожающе требовал ее немедленного возвращения, пришло письмо от владельца Спыхова, в котором говорилось, что его дочь была захвачена не тевтонцами, а обычными пограничными бандитами и что вскоре она будет освобождена за выкуп.
  По этой причине гонец не уехал; никому и в голову не приходило, что тевтонцы вымогают такое письмо у Юранда под угрозой смерти его дочери. Было трудно понять, что произошло, потому что пограничные вожди, которые были подданными как принца, так и Ордена, нападали друг на друга летом, но не зимой, когда снег заметал их следы. Они также обычно нападали на торговцев или совершали грабежи в деревнях, захватывая людей и их стада, но осмелиться напасть на самого принца и захватить в плен его протеже, которая в то же время была дочерью могущественного рыцаря, внушавшего всеобщий страх, казалось совершенно невероятным. На это, как и на другие сомнения, было дано разрешение в письме Юранда за его собственной печатью, доставленном на этот раз человеком, который, как было известно, был родом из Спыхова; при таких обстоятельствах все подозрения становились невозможными; принц только пришел в такую ярость, какой его никогда еще не видели, и приказал преследовать насильников по всему городу.
  граница его княжества, в то же время приказав плоцкому князю сделать то же самое и не преминуть наказать наглецов.
  Как раз в это время пришло известие о том, что произошло в Щитно.
  И по мере того, как оно передавалось из уст в уста, оно умножалось в десять раз. Рассказывали, что Юранд, прибыв в замок совсем один, вбежал через открытые ворота и учинил там такую резню, что гарнизон пришел в такой ужас, что ему пришлось послать за помощью в соседние замки, созвать высшее рыцарство и вооруженных пехотинцев, которые только через два дня
  осаде удалось вернуться в замок и там убить Юранда, а также его сообщников. Также было сказано, что эти силы, вероятно, перейдут границу и что, несомненно, начнется большая война. Князь, который знал о том, как важно для великого магистра в случае войны с польским королем, чтобы власти обоих мазовецких княжеств сохраняли нейтралитет, не верил этим историям, потому что для него не было секретом, что если тевтонцы объявят войну ему или Плоцкому княжеству, никакая человеческая сила не сможет удержать поляков; поэтому магистр боялся этой войны. Он знал, что это должно произойти, но хотел отложить это, во-первых, потому, что был настроен миролюбиво, а во-вторых, потому, что для того, чтобы противостоять власти Ягайло, необходимо было собрать силы, которыми Орден до сих пор никогда не обладал, и в то же время заручиться поддержкой князей и рыцарства не только в Германии, но и на всем Западе.
  Поэтому князь не боялся войны, но он хотел знать, что произошло, что он на самом деле должен был думать о происшествии в Щитно, об исчезновении Дануси и обо всех тех историях, которые доходили с границы; он также был рад, хотя и ненавидел тевтонцев, когда однажды вечером капитан лучников сообщил ему, что прибыл рыцарь Ордена и просит аудиенции.
  Тем не менее он принял его с гордостью, и хотя сразу узнал в нем одного из братьев, находившихся в Лесном дворе, он притворился, что не помнит его, и спросил, кто он такой, откуда приехал и что послужило причиной его приезда в Варшаву.
  - Я брат Ротгер, - ответил тевтонец, - и не так давно я имел честь склониться перед вашим Высочеством.
  - Почему же тогда, будучи братом, ты не носишь знаки отличия ордена?
  Рыцарь начал объяснять, что он не носил белого плаща, потому что, поступив так, он, несомненно, был бы схвачен или убит мазовецким рыцарством: во всем мире, во всех королевствах и княжествах знак креста на плаще является защитой и завоевывает доброжелательность и гостеприимство людей, и только в Мазовецком княжестве крест обрекает человека, который его носит, на верную смерть.
  Но принц сердито перебил его:
  “Не крест, - сказал он, - потому что мы тоже целуем его, а ваши пороки, и если в другом месте вас принимают лучше, то только потому, что они не знают вас так хорошо”.
  Затем, видя, что рыцарь сильно встревожен этими словами, он спросил: “Ты был в Щитно, ты знаешь, что там произошло?”
  “Я был в Щитно и знаю, что там произошло, - ответил Ротгер, - и я прибыл сюда не как чей-либо посланец, а только потому, что опытный и набожный граф Инсбуркский сказал мне: ‘Наш господин любит набожного князя и верит в его справедливость, поэтому, пока я спешу в Мальборг, ты отправляйся в Мазовецк и изложи нашу жалобу, наш позор, наше несчастье. Справедливый господь, конечно, не похвалит нарушителя мира и жестокого агрессора, пролившего столько христианской крови, как будто он был слугой не Христа, а сатаны”. И затем он начал рассказывать все, что произошло в Щитно: как Юранд, которого они позвали посмотреть, не его ли дочь девушка, которую они отняли у разбойников, вместо того, чтобы отплатить благодарностью, впал в истерику; как он убил Данвельда, брата Годфрида, англичан Хьюга, фон Брахта и двух других. благородные воины, не считая слуг; как они, помня Божью заповедь и не желая убивать, в конце концов были вынуждены
  опутать ужасного человека сетью, который затем обратил свой меч против самого себя и страшно поранился; как, наконец, не только в замке, но и в башне были люди, которые посреди зимней бури ночью после битвы услышали ужасный смех и голоса в воздухе, зовущие:
  “Наш Юранд! Беззаконник креста! Проливающий невинную кровь! Наш Юранд!”
  И вся история, особенно последние слова тевтонца, произвели большое впечатление на всех присутствующих. Ужас охватил их всех. Они были просто охвачены страхом, как бы Юранд на самом деле не призвал себе на помощь нечистые силы, и воцарилось глубокое молчание. Но принцесса, присутствовавшая на аудиенции и которая, любя Данусю, сердцем была полна безутешной скорби по ней, обратилась к Ротгеру с неожиданным вопросом:
  - Ты говоришь, рыцарь, - заметила она, - что, захватив девушку, ты принял ее за дочь Юранда и поэтому вызвал его в Щитно?
  “Да, возлюбленная леди”, - ответил Ротгер.
  - Как ты мог так подумать, ведь ты видел настоящую дочь Юранда со мной в Лесном Дворе?
  При этих словах брат Ротгир смутился, потому что не был готов к такому вопросу. Принц встал и сурово посмотрел на тевтонца,
  в то время как Миколай из Длуголяса, Мрокота из Мокаржева, Ясько из Ягельницы и другие рыцари Мазовецкие мгновенно подскочили к брату, спрашивая попеременно угрожающими голосами:
  “ Как ты мог так подумать? Скажи по-немецки, как это могло быть?
  И брат Ротгер пришел в себя и сказал: “Мы, братья, не поднимаем глаз на женщин. При Лесном дворе с любимой принцессой было много придворных дам, но которая из них была дочерью Юранда, никто из нас не знал”.
  “Данвельд знал”, - сказал Миколай из Длуголяса. “Он даже разговаривал с ней во время охоты”.
  “Данвельд стоит перед Богом, - ответил Ротгер, - и о нем я скажу только, что на следующее утро на его гробу были найдены цветущие розы, которые в такую зимнюю погоду не могли попасть туда человеческими руками”.
  Затем снова последовало молчание.
  “ Откуда вы узнали о пленении дочери Юранда? ” спросил принц.
  “Только злобность и дерзость этого поступка сделали это известным нам.
  Поэтому, услышав об этом, мы заказали благодарственные мессы, потому что при Лесном дворе была схвачена только простая придворная дама, а не кто-либо из детей, рожденных вашим высочеством ”.
  - Но я все еще удивляюсь, как ты мог принять девчонку за дочь Юранда.
  - Данвельд сказал: “Сатана часто предавал своих слуг, так что, возможно, он изменил дочери Юранда”.
  “ Однако грабители, как вульгарные люди, не смогли подделать почерк Калеба и печать Юранда. Кто мог это сделать?
  “Злой Дух”.
  И снова никто не смог найти ответа.
  Ротгер испытующе посмотрел в глаза принцу и сказал: “Действительно, эти вопросы подобны оружию в моей груди, потому что они содержат сомнение и подозрительность. Но я верю в Божью справедливость и силу истины. Я спрашиваю ваше величество: даже сам Юранд подозревал нас в этом поступке, а если подозревал, то до того, как мы вызвали его в Щитно, почему он искал разбойников по всей границе, чтобы выкупить у них свою дочь?”
  “Это правда!” - сказал принц. “Даже если ты что-то скрывал от людей, ты не можешь скрыть это от Бога. Он заподозрил тебя в первый момент, но потом
  ... потом он подумал по-другому.
  “Смотрите, как свет истины побеждает тьму”, - сказал Ротгиер и торжествующе обвел взглядом зал; он думал, что тевтонские вожди более ловки и разумны, чем поляки, и что последняя раса всегда будет добычей и пищей Ордена, как муха является добычей и пищей паука.
  Поэтому, сбросив свою прежнюю маску, он подошел к принцу и заговорил громким и порывистым тоном:
  “Воздай нам, господи, за наши потери, наши обиды, наши слезы и нашу кровь! Этот адский пес был вашим подданным; поэтому, во имя Бога, от которого исходит власть королей и принцев, во имя справедливости и креста, воздайте нам за наши обиды и кровь!”
  Но принц посмотрел на него с удивлением.
  “ Ради Бога! - воскликнул он. - чего вы хотите? если Юранд в безумии пролил твою кровь, должен ли я отвечать за его безумие?
  “Он был твоим подданным, господин, - сказал тевтонец, “ в твоем княжестве находятся его владения, его деревни и его замок, в которых он заточил слуг Ордена; по крайней мере, пусть эти владения, эти владения и этот нечестивый замок станут отныне собственностью Ордена. Воистину, это не будет адекватной платой за пролитую благородную кровь! воистину, это не оживит мертвых, но, возможно, отчасти смягчит Божий гнев и смоет позор, который в противном случае падет на все это княжество. О, господи!
  Орден повсюду владеет землями и замками, которые были дарованы ему благосклонностью и благочестием христианских князей, и только здесь, на вашей территории, у нас нет ни клочка земли. Пусть наша обида, взывающая к Богу о мщении, будет хотя бы настолько вознаграждена, чтобы мы могли сказать, что здесь тоже живут
  люди, у которых в сердцах есть страх Божий!” Услышав это, принц изумился еще больше, а затем, после долгого молчания, ответил:
  “ Ради Бога! И благодаря чьему милосердию, если не милосердию моих предков, ваш Орден вообще существует здесь? Земли, поместья и башни, которые когда-то принадлежали нам и нашей нации, а теперь являются вашей собственностью, разве вам этого еще недостаточно? Дочь Юранда еще жива, потому что тебе никто не сообщил о ее смерти, а ты уже хочешь завладеть сиротским приданым и отплатить за свои обиды сиротским хлебом?
  “Лорд, вы признаете неправоту, ” сказал Ротджер, “ следовательно, исправьте ее в соответствии с тем, что диктуют ваша королевская совесть и ваша честная душа”. И он снова обрадовался в глубине души, потому что подумал: “Теперь они не только не будут подавать в суд, но даже подумают о том, как умыть руки и избежать всего этого. Никто ни в чем не обвинит нас, и наша слава будет такой же незапятнанной, как белый плащ Ордена”.
  Именно тогда раздался голос старого Миколая из Длуголяса: “Они подозревают тебя в скупости, и Бог знает, справедливо это или нет, потому что даже в этом вопросе ты больше заботишься о прибыли, чем о чести Ордена”.
  “ Верно! ” хором воскликнули мазовецкие рыцари. Затем тевтонец сделал несколько шагов вперед, гордо поднял голову и, смерив их надменным взглядом, сказал:
  “Я пришел сюда не как посланник, а всего лишь как свидетель этого дела и рыцарь Ордена, который готов защищать честь Ордена собственной кровью до последнего вздоха! Тот, кто, вопреки собственным словам Юранда, осмеливается подозревать орден в захвате его дочери, пусть принесет этот рыцарский обет и предастся Божьему суду!”
  Сказав это, он бросил перед ними свою рыцарскую перчатку, которая упала на пол; они снова стояли в глубоком молчании, потому что, хотя многим из них хотелось сломать свое оружие о спину тевтона, все они боялись Божьего суда. Все знали, что Юранд прямо заявил, что рыцари ордена не захватывали его ребенка; поэтому все они подумали про себя: “Это правое дело; следовательно, Ротгиер победит”.
  Он снова стал еще более дерзким и, наклонившись к своим чреслам, спросил:
  “Если это так, то кто поднимет эту перчатку?”
  В этот момент рыцарь, появления которого никто еще не заметил и который некоторое время прислушивался к разговору у двери, вышел на середину, поднял перчатку и сказал:
  - Я так и сделаю! - с этими словами он посмотрел Ротгеру прямо в лицо, а затем заговорил голосом, который в этой всеобщей тишине разнесся по залу подобно грому:
  “Перед Богом, перед августейшим принцем и всем благородным рыцарством этой страны я говорю тебе, тевтонец, что ты лаешь, как собака, против справедливости и правды
  — и я вызываю тебя на бой пешим или конным, с копьем или топором, коротким или удлиненным оружием, и не до заключения, а до последнего вздоха, до смерти!”
  В коридоре было слышно, как жужжит муха. Все взгляды были обращены на Ротгера и рыцаря-испытателя, которого никто не узнал, потому что на голове у него был шлем, хотя и без стальной шапочки, но с круглым забралом, спускающимся ниже уха, полностью закрывающим верхнюю часть лица и отбрасывающим глубокую тень на нижнюю часть. Германец был поражен не меньше остальных. Замешательство, бледность и неистовый гнев сменяли друг друга на его лице, подобно вспышкам молнии в могучем небе.
  Он поймал перчатку, прикрепил ее к крючку на своем браслете и сказал:
  “Кто ты такой, что бросаешь вызов Божьему правосудию?”
  Затем другой расстегнул свой воротник, снял шлем, из-под которого показалась светлая, юная голова, и сказал:
  - Збышко из Богданца, муж дочери Юранда.
  Все они были поражены и еще более возмущены вместе с остальными, потому что никто из них, кроме принца и его жены, отца Вышониека и де Лорша, не знал о браке Дануси; более того, тевтонцы были уверены, что у дочери Юранда не было другого естественного защитника, кроме ее отца; но в этот момент де Лорш встал и сказал:
  - Клянусь своей рыцарской честью, я ручаюсь за правдивость его слов; если кто-нибудь посмеет усомниться в этом, вот мой пример.
  Ротгиер, который не знал, что такое страх, и чье сердце в этот момент переполнялось гневом, возможно, принял бы даже этот вызов, но помня, что человек, бросивший его, был силен, и более того,
  родственник герцога Гелдри, он воздержался, и тем охотнее, что сам принц встал и, нахмурив брови, сказал:
  “Запрещается принимать этот вызов, потому что я также заявляю, что этот рыцарь сказал правду”.
  Тевтонец, услышав это, поклонился, а затем сказал Збышку:
  “ Если ты этого хочешь, то пешком, сомкнутыми рядами, с топорами.
  - Я уже бросал тебе вызов всеми способами, - ответил Збышко.
  “Да дарует Бог победу справедливости!” - воскликнули мазовецкие рыцари.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  При всем дворе, как среди рыцарей, так и среди дам, беспокоились о Збышке, потому что он пользовался всеобщей любовью; но, судя по письму Юранда, никто не сомневался, что право было на стороне тевтона. С другой стороны, было известно, что Ротгиер был одним из самых известных братьев Ордена. Оруженосец ван Крист рассказывал среди мазовецкой знати, возможно, намеренно, что его господин, прежде чем стать вооруженным монахом, однажды сидел за Почетным столом тевтонов, к которому допускались только всемирно известные рыцари, те, кто совершил поход в Святую Землю или победоносно сражался с великанами, драконами или могущественными магами. Услышав, как ван Крист рассказывает такие истории и в то же время хвастается, что его господин неоднократно сражался с пятью противниками в одиночку, держа в одной руке “кинжал милосердия”, а в другой - топор или саблю, мазуры встревожились, и некоторые сказали: “О, если бы только Юранд был здесь, он мог бы дать отчет о себе хотя бы с двумя; ни один немец еще не ускользнул от него, но юноша — ба! — ибо другой превосходит его силой, годами и опытом”.
  Поэтому другие сожалели, что не приняли вызов, утверждая, что, несомненно, сделали бы это, если бы не известие от Юранда. “Но страх перед судом Божьим...” По этому поводу и для взаимного развлечения они вспоминали имена мазовецких, а чаще польских рыцарей, которые либо на придворных турнирах, либо
  охотясь, они одержали многочисленные победы над западными рыцарями; прежде всего они упоминали Завишу из Гарбоу, с которым не мог справиться ни один рыцарь христианского королевства. Но были и те, кто возлагал на Збышко большие надежды: “Его нельзя презирать!” - говорили они. “и, согласно распространенным сведениям, однажды он великолепно проломил головы немцам на честном поле”. Но особенно укрепили их сердца действия соратника Збышко, богемца Хлава, который накануне боя, услышав, как ван Крист говорит о неслыханных победах Ротгера, и будучи опрометчивым юношей, схватил ван Криста за бороду, поднял его голову и сказал:
  “Если не стыдно лгать перед людьми, тогда поднимите глаза, чтобы и Бог услышал вас!”
  И он продержал его достаточно долго, чтобы сказать “Отче”; в то время как другой, когда его наконец освободили, начал расспрашивать его о его происхождении и, услышав, что он происходил от влодыков, вызвал его также на бой на топорах.
  Мазовчане были в восторге от такого поведения, и снова некоторые сказали:
  “Воистину, эти парни не станут ковылять по полу амбара; даже если правда и Бог на их стороне, эти тевтонские женщины не унесут с собой здоровых костей!”
  Но Ротгеру удалось пустить пыль в глаза всем, так что многие были обеспокоены тем, на чьей стороне правда, и сам принц разделял этот страх.
  Поэтому вечером накануне боя он вызвал Збышка на совет, на котором присутствовала только княгиня, и спросил:
  “ Ты уверен, что Бог будет с тобой? Откуда ты знаешь, что они схватили Данусю? Может быть, Юранд тебе что-нибудь говорил? Потому что, видите ли, вот письмо Юранда, написанное рукой священника Калеба, и его печать, и в этом письме Юранд говорит, что он знает, что это были не тевтонцы. Что он тебе сказал?
  - Он сказал, что это были не тевтонцы.
  “Как же тогда ты можешь рисковать своей жизнью и апеллировать к суду Божьему?”
  Затем Збышко замолчал, и только челюсти его некоторое время двигались, а на глазах выступили слезы.
  “Я ничего не знаю, милостивый государь”, - сказал он. “Мы уехали отсюда вместе с Юрандом, и по дороге я признал наш брак. Затем он начал сокрушаться, что это, возможно, грех против Бога, но когда я сказал ему, что такова Божья воля, он успокоился и простил меня. Всю дорогу он говорил, что Данусю никто не захватывал, кроме тевтонов, и что произошло потом, я и сам не знаю! Та женщина, которая принесла мне в Лесной суд кое-какие лекарства, приехала в Спыхов в сопровождении другого посыльного. Они заперлись с Юрандом и совещались. Я также не знаю, что они сказали, только после допроса его собственные слуги не могли узнать Юранда, потому что он выглядел так, словно восстал из могилы. Он сказал нам:
  "Не германцы", но он освободил фон Бергова и всех заключенных, которых держал под землей, Бог знает почему! сам он снова ускакал без воина или слуги.... Он сказал, что едет за разбойниками, чтобы выкупить Данусю, и приказал мне ждать. И я ждал, пока не пришло известие из Щитно, что Юранд перебил немцев и пал сам. О!
  Боже милостивый! Почва в Спыхове чуть не обожгла меня, и я чуть не сошел с ума. Я заставил людей сесть на лошадей, чтобы отомстить за смерть Юранда, и тогда священник Калеб сказал: ‘Ты не сможешь взять замок и не начинай войну. Иди к принцу, может быть, там что-нибудь знают о Данусе. Мы с Хлавой приехали и только что услышали, как эта собака лаяла о тевтонских обидах и безумии Юранда .... Мой господь, я принял его вызов, потому что я бросал ему вызов раньше, и хотя я ничего не знаю, я знаю только то, что они адские лжецы — без стыда, без чести и без веры! Смотрите, милостивый боже, они зарезали де Фурси и пытались переложить вину на моего последователя! Клянусь Богом! они закололи его, как быка, а потом пришли к тебе, господи, за местью и возмездием! Кто тогда поклянется, что они не лгали Юранду раньше, а теперь делают то же самое с тобой, господин?… Я не знаю, я не знаю, где Дануся
  но я бросил ему вызов, потому что, даже если мне суждено расстаться с жизнью, я предпочитаю смерть жизни без моей любви, без того, кто для меня самый близкий человек во всем мире”.
  Сказав это в восторге, он сорвал с головы повязку, так что волосы рассыпались по плечам, и, схватившись за нее, начал горько плакать, пока принцесса Анна Данута не была тронута до глубины души потерей Дануси и, жалея его за его страдания, не возложила руки ему на голову и не сказала:
  “Да поможет вам Бог, утешит и благословит вас!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IV.
  Принц не возражал против дуэли, потому что, по обычаям того времени, у него не было на это полномочий. Он только убедил Ротгера написать письмо магистру и Зигфриду фон Леве, в котором говорилось, что он был первым, кто бросил вызов мазовецким рыцарям, в результате чего он оказался на поединке с мужем дочери Юранда, который уже однажды бросил ему вызов.
  Тевтонец также объяснил великому магистру, что если он явился на дуэль без разрешения, то сделал это ради чести Ордена и для того, чтобы отвести от себя неприятные подозрения, которые могли повлечь за собой позор, и которые он, Ротгир, всегда был готов искупить собственной кровью. Это письмо было немедленно отправлено на границу одним из рыцарских лакеев, чтобы оттуда отправить его в Мальборг почтой, которую тевтонцы на несколько лет раньше других изобрели и внедрили в своих владениях.
  Тем временем снег во дворе был разровнен и посыпан пеплом, чтобы ноги бойцов не вязли и не скользили по гладкой поверхности. Во всем замке царило необычное возбуждение.
  Рыцари и придворные дамы были так взволнованы, что в ночь перед боем никто не спал. Они говорили, что бой верхом на копьях и даже на мечах часто заканчивается ранами; пеший, напротив, и особенно со страшными топорами, всегда заканчивается смертью. Все сердца были на стороне Збышко, но те, кто испытывал самые дружеские чувства к нему или Данусе, с гораздо большим страхом вспоминали рассказы о славе и ловкости тевтонца. Многие дамы провели ночь в церкви, где также Збышко исповедовался священнику Вышонику, Они говорили друг другу, глядя на его почти мальчишеское лицо: “Да ведь он еще ребенок! как он может подставлять свою голову под немецкий топор?” И они еще более горячо молились о помощи для него. Но когда он встал на рассвете и прошел через часовню, чтобы в зале опомниться, они снова набрались храбрости, потому что, хотя черты лица Збышко и впрямь были мальчишескими, его тело было необычайно крупным и сильным, так что он казался им отборным мужчиной, способным постоять за себя даже против самых сильных.
  Бой должен был состояться во дворе замка, который был окружен крыльцом. Когда стало совсем светло, принц и принцесса прибыли вместе со своими детьми и заняли свои места в центре между колоннами, откуда лучше всего просматривался весь двор. Рядом с ними были главные придворные, благородные дамы и рыцарство. Все углы вестибюля были заполнены: прислуга собралась за стеной, сделанной из заметенного снега, некоторые цеплялись за столбы и даже за крышу.
  Там чернь перешептывалась между собой: “Дай Бог, чтобы наш чемпион не был побежден!”
  День был холодный, сырой, но ясный; небо кишело галками, которые обитали на крышах и верхушках бастионов и, напуганные необычной суетой, с громким хлопаньем крыльев кружили над замком. Несмотря на холод, люди вспотели от возбуждения, и когда прозвучал первый рог, возвестивший о начале сражений, сердца всех забились, как молоты.
  Они вошли с противоположных сторон арены и остановились у барьеров.
  Тогда каждый из зрителей затаил дыхание, каждый подумал, что очень скоро две души переступят порог Божественного Двора, а на снегу останутся два мертвых тела, и губы, а также щеки женщин побледнели и посинели от этой мысли; глаза мужчин снова пристально смотрели на противников, как на радугу, потому что каждый пытался предсказать, исходя только из их позы и вооружения, какая сторона одержит победу.
  Тевтонец был одет в синюю кирасу с эмалью, с такими же доспехами на бедрах, а также в шлем с поднятым забралом и с великолепным пучком павлиньих перьев на гребне. Грудь, бока и спина Збышко были облачены в великолепную миланскую кольчугу, которую он когда-то захватил у фрыжан. На голове у него был шлем с открытым забралом и без перьев; на ногах была бычья шкура. На левом плече они несли щиты с гербом; на щите тевтона вверху была изображена шахматная доска, внизу - три вздыбленных льва; на щите Збышко - тупая подкова. В правой руке они держали широкие, огромные, ужасные топоры, оправленные в дубовые, почерневшие рукояти, длиннее руки взрослого мужчины. Сопровождавшими их воинами были: Хлава, вызванная Збышко, Гловач и ван Крист, оба одетые в
  кольчуги из темного железа, в равной степени украшенные топорами и щитами: на щите ван Криста был изображен зверобой; щит богемца напоминал щит помиана, с той разницей, что вместо топора, воткнутого в бычью голову, на нем было короткое оружие, наполовину вошедшее в глаз.
  Рог протрубил во второй раз, и на третий противники, согласно договоренности, должны были выступить друг против друга. Теперь их разделяло только небольшое пространство, усыпанное серым пеплом; над этим пространством парила в воздухе зловещая птица—смерть. Но прежде чем был подан третий сигнал, Ротгер подошел к колоннам, между которыми сидела семья принца, поднял свою закованную в сталь голову и заговорил таким громким голосом, что его было слышно во всех уголках вестибюля:
  - Я беру Бога, вас, достойный лорд, и все рыцарство этой земли в свидетели того, что я невиновен в крови, которая вот-вот прольется.
  При этих словах их сердца снова были готовы разорваться от горя, видя, что тевтонец был так уверен в себе и своей победе. Но Збышко, будучи простой душой, повернулся к своему богемцу и сказал:
  “Это тевтонское хвастовство дурно пахнет; оно было бы более уместно после моей смерти, чем при жизни. К тому же у этого хвастуна на голове павлинье перо
  шлем, и в самом начале я поклялся заполучить три из них, а затем столько же пальцев на руке. Дай бог этого!”
  “Господи...” - сказал богемец, наклоняясь и собирая руками немного пепла со снега, чтобы рукоять топора не соскользнула у него в руке. - “Может быть, Христос позволит мне быстро расправиться с этим мерзким пруссаком, и тогда, возможно, если не победить этого тевтонца, то хотя бы просунуть рукоять топора ему между колен и опрокинуть его”.
  - Храни вас Бог! - поспешно воскликнул Збышко. - Вы хотите покрыть позором меня и себя.
  Но в этот момент рог протрубил в третий раз. Услышав это, секунданты быстро и яростно набросились друг на друга, в то время как рыцари двигались медленно и обдуманно, как того требовали их достоинство и серьезность, для первого поединка.
  Очень немногие обращали внимание на секундантов, но те из опытных мужчин и прислуги, кто смотрел на них, сразу понимали, насколько велики были шансы на стороне Хлавы. Немец владел более тяжелым топором, а его щит был громоздким. Под щитом были видны его ноги, которые были длиннее, хотя и не такие сильные и подвижные, как крепкие и плотно прикрытые ноги богемца.
  Более того, "Хлава" давила так яростно, что ван Крист почти с первого момента был вынужден отступить. Сразу стало понятно, что один из противников обрушится на другого подобно буре; что он будет атаковать и наносить удары подобно молнии, в то время как другой, будучи убежден, что смерть уже настигла его, будет просто защищаться, чтобы как можно дольше оттянуть ужасный момент.
  Так оно и было на самом деле. Этот хвастун, который обычно вступал в бой только тогда, когда не мог поступить иначе, теперь осознал, что его дерзкие и необдуманные слова привели его к схватке со страшным великаном, которого ему следовало избегать, как погибели; и поэтому, когда он теперь почувствовал, что каждый из этих ударов может убить быка, его сердце начало совсем отказывать. Он почти забыл, что недостаточно отражать удары щитом, но необходимо еще и возвращать их. Он видел над собой сверкание топора и думал, что каждый отблеск - последний. Подняв щит, он невольно полуприкрыл глаза с чувством ужаса и сомнения, откроет ли он их когда-нибудь снова. Очень редко он наносил удар сам, но без всякой надежды достучаться до своего противника, и постоянно поднимал щит выше над головой, чтобы еще немного сберечь его.
  Наконец он начал уставать, но богемец наносил удары все мощнее. Точно так же, как от высокой сосны под топором крестьянина летят огромные щепки, так и от ударов богемца осколки начали откалываться и отлетать от доспехов немецкого воина. Верхний край щита был загнут
  разлетевшись вдребезги, кольчуга с правого плеча скатилась на землю вместе с разрезанным и уже окровавленным кожаным ремнем. От этого у ван Криста волосы встали дыбом - и им овладел смертельный страх. Он со всей силы ударил рукой раз и другой по щиту богемца; наконец, видя, что у него нет никаких шансов против ужасной силы своего противника и что только какое-то чрезвычайное усилие может спасти его, он внезапно бросился всей тяжестью своих доспехов и тела на ноги Хлавы. Оба упали на землю и попытались одолеть друг друга, катаясь и борясь в снегу.
  Но богемец вскоре оказался сверху; какое-то мгновение он еще сдерживал отчаянные усилия своего противника; наконец он уперся коленом в кольчугу, прикрывавшую его живот, и вынул сзади из-за пояса короткий трехгранный “кинжал милосердия".[109]
  “ Пощадите меня! ” слабо выдохнул ван Крист, поднимая глаза на богемца.
  Но тот, вместо ответа, навалился на него, чтобы легче было дотянуться до его шеи, и, перерезав кожаную застежку шлема под подбородком, дважды ударил несчастного ножом в горло, направив острие вниз, к центру груди.
  Затем зрачки ван Криста ввалились в глазницы, его руки и ноги начали взбивать снег, словно пытаясь очистить его от пепла, но через мгновение он напрягся и лежал неподвижно, дыша только красными, покрытыми пеной губами и обильно истекая кровью.
  Но богемец встал, вытер "кинжал милосердия” об одежду немца, затем поднял топор и, прислонившись к нему, стал наблюдать за более тяжелой и упорной схваткой между своим рыцарем и братом Ротгером.
  Западные рыцари уже привыкли к комфорту и роскоши, в то время как землевладельцы в Малой и Великой Польше, а также в Мазовецке вели суровую и выносливую жизнь, поэтому они вызывали восхищение своей физической силой и стойкостью ко всем лишениям, постоянным или случайным, даже среди незнакомцев и врагов. Теперь также было продемонстрировано, что Збышко настолько же превосходил тевтонца физической силой, насколько его оруженосец превосходил ван Криста, но также было доказано, что из-за молодости он уступал ему в рыцарской подготовке.
  В какой-то степени Збышку было выгодно, что он выбрал бой на топорах, потому что фехтовать таким оружием было невозможно. С длинными и короткими мечами, с помощью которых необходимо было знать удары, выпады и то, как отражать удары, немец имел бы значительное превосходство. Но даже в этом случае Збышко, как и зрители, понял по его движениям и обращению со щитом, что перед ними опытный и грозный человек, который, по-видимому, не в первый раз вступает в бой подобного рода. На каждый из ударов Збышко Ротгер подставлял свой щит, слегка отводя его при сотрясении, из-за чего даже самый мощный замах терял свою силу и не мог ни расколоть, ни сокрушить гладкую поверхность. Он временами отступал , а временами
  стал агрессивным, делая это тихо, хотя и так быстро, что глаза с трудом могли уследить за его движениями.
  Князя охватил страх за Збышко, и лица людей помрачнели; казалось, немец нарочно подшучивает над своим противником. Иногда он даже не подставлял щит, но в тот момент, когда Збышко наносил удар, он наполовину отворачивался в сторону, так что острое лезвие топора рассекало пустой воздух. Это было самое страшное, потому что из-за этого Збышко мог потерять равновесие и упасть, и тогда его гибель была бы неизбежна. Увидев это, богемец, стоявший над убитым ван Кристом, тоже встревожился и сказал себе: “Боже мой! если мой хозяин падет, я ударю его рукоятью своего топора между лопаток и свергну его тоже”.
  Однако Збышко не упал, потому что, будучи очень сильным на ногах и широко расставив их, он мог переносить весь вес своего тела на любую из них при раскачивании.
  Ротгер заметил это мгновенно, и зрители ошиблись, предположив, что он недооценил своего противника. Напротив, после первых ударов, когда, несмотря на его исключительное умение отводить щит, его рука почти окоченела под ним, он понял, что ему придется нелегко с этим юношей, и что, если он не сбьет его с ног каким-нибудь ловким маневром, бой окажется долгим и опасным. Он ожидал, что Збышко упадет на снег после тщетного взмаха в воздух, и это произошло
  этого не случилось, ему сразу стало не по себе. Он видел под стальным забралом плотно сжатые ноздри и рот своего противника, а иногда и его сверкающие глаза и говорил себе, что противник впадет в слепую ярость и забудется, потеряет голову и будет безумно думать больше о нанесении удара, чем о защите. Но он ошибся и в этом. Збышко не знал, как уклониться от удара вполоборота, но он не забыл о своем щите и, поднимая топор, не подставлялся больше, чем было необходимо. Его внимание, по-видимому, удвоилось, и, оценив опыт и мастерство своего противника, вместо того, чтобы забыться, он собрался с мыслями и стал более осторожным; и в его ударах была та обдуманность, которую может победить не горячий, а только холодный гнев.
  Ротгиер, участвовавший во многих войнах и сражениях, как в составе отряда, так и в одиночку, знал по опыту, что есть некоторые люди, подобные хищным птицам, которые рождены сражаться, будучи особо одаренными Природой, которые даруют все то, чего другие достигают только после многих лет тренировок, и в то же время он заметил, что сейчас имеет дело с одним из них. С первых же ударов он понял, что в этом юноше есть что-то вроде ястреба, который видит в противнике только свою добычу и не думает ни о чем, кроме как заполучить его в свои когти. Несмотря на его собственную силу, он также заметил, что она была не равна силе Збышко, и если он выдохнется до того, как нанесет последний удар, схватка с этим грозным, хотя и менее опытным юношей может привести к его гибели. Размышляя таким образом, он решил сражаться с наименьшими возможными усилиями, придвинул щит поближе к себе, почти не двигался ни вперед, ни назад, ограничил свои движения, собрал всю силу своей души и руки для одного решающего удара и ждал удобного случая.
  Ужасная схватка длилась дольше обычного. На крыльцах воцарилась гробовая тишина. Единственными слышимыми звуками были иногда звонкие, а иногда и глухие удары острых частей топоров по щитам.
  Подобные зрелища не были чем-то необычным для принцев, рыцарей и придворных; и тем не менее чувство, похожее на ужас, казалось, сжимало сердца всех, словно щипцами. Было понятно, что это была не просто демонстрация силы, мастерства и мужества, но что в этой борьбе были большая ярость и отчаяние, большее и более неумолимое упрямство, более глубокая месть.
  На одной стороне ужасные обиды, любовь и безмерная скорбь; на другой - честь всего Ордена и глубокая ненависть, встретившиеся на этом поле битвы за Божий Суд.
  Тем временем прояснилось зимнее бледное утро, серый туман рассеялся, и солнечные лучи заиграли на синей кирасе тевтона и серебряных миланских доспехах Збышко. В часовне зазвонил колокол к ранней мессе, и при звуках колокола стаи ворон снова слетели с крыш замка, хлопая крыльями и громко каркая, словно радуясь виду крови и неподвижно лежащего на снегу трупа. Ротджер смотрел на это несколько раз во время боя и внезапно почувствовал себя очень одиноким. Все взгляды, которые были обращены на него, были глазами врагов. Все молитвы, пожелания и молчаливые клятвы, которые приносили женщины, были в пользу Збышко. Более того, хотя тевтонец был полностью убежден, что оруженосец не набросится на него сзади и не ударит предательски, тем не менее присутствие и близость этой устрашающей фигуры невольно внушали ему такой страх, какому подвержены люди при виде волка, медведя или буйвола, от которых они не отделены решеткой. И он не мог избавиться от этого чувства, тем более что богемец, в своем желании внимательно следить за ходом сражения, постоянно менял свое
  место, вставая между бойцами сбоку, сзади, спереди — одновременно наклоняя голову и свирепо глядя на него через забрало шлема, а иногда слегка приподнимая свое окровавленное оружие, как бы непроизвольно.
  Наконец тевтонец начал уставать. Один за другим он нанес два удара, коротких, но страшных, направив их в правую руку Збышко, но они были встречены щитом с такой силой, что топор задрожал в руке Ротгера, а сам он был вынужден внезапно отступить, чтобы не упасть; и с этого момента он неуклонно отступал. Наконец, не только его силы, но и хладнокровие и терпение начали истощаться. При виде его отступления из груди зрителей вырвалось несколько торжествующих криков, пробудивших в нем гнев и отчаяние. Удары топоров участились. Пот струился со лба обоих бойцов, и прерывистое дыхание вырывалось из их груди сквозь стиснутые зубы.
  Зрители перестали хранить молчание, и теперь каждую минуту голоса, мужские или женские, кричали: “Бей! Его!… Божий суд! Божья кара!
  Да поможет вам Бог!”
  Принц несколько раз взмахнул рукой, призывая их к молчанию, но не смог сдержать их! С каждой минутой шум усиливался, потому что то тут, то там на крыльцах заплакали дети, и, наконец, совсем рядом с принцессой раздался юношеский, рыдающий женский голос:
  “For Danusia, Zbyszko! для Дануси!”
  Збышко хорошо знал, что это было сделано ради Дануси. Он был уверен, что этот тевтонец способствовал ее пленению, и, сражаясь с ним, он боролся за ее несправедливость. Но, будучи молодым и жаждущим сражений, во время боя он думал только об этом. Но внезапно этот крик напомнил ему о ее потере и ее страданиях. Любовь, печаль и жажда мести разлились огнем по его венам. Его сердце заколотилось от внезапно пробудившейся боли, и он был явно охвачен боевым азартом. Германец больше не мог ни ловить, ни уклоняться от ужасных ударов, напоминающих молнии. Збышко ударил своим щитом о его щит с такой нечеловеческой силой, что рука немца внезапно напряглась и упала.... Он в ужасе отступил и наполовину пригнулся, но в этот момент в его глазах сверкнул блеск топора, и острое лезвие подобно молнии обрушилось на его правое плечо.
  Только душераздирающий крик достиг ушей зрителей: “Иисус!" — затем Ротгер отступил еще на шаг и упал навзничь на землю.
  Сразу же на крыльцах послышался шум и жужжание, как в пчелином саду, в котором пчелы, согретые солнцем, начинают двигаться и роиться. Рыцари целыми толпами сбегали по лестнице, слуги перепрыгивали через снежные завалы, чтобы взглянуть на трупы. Отовсюду раздавались крики:
  “Это Божий суд" … У Юранда есть наследник! Слава ему и благодарение! Это человек для топора!” Другие снова закричали: “Смотрите и дивитесь! Сам Юранд не мог бы нанести более благородного удара. Целая группа любопытных стояла вокруг трупа Ротгера, а он лежал на спине с белым как снег лицом, с разинутым ртом и с окровавленной рукой, так ужасно изрезанной от шеи до подмышки, что она едва держалась на нескольких лоскутках.
  Поэтому другие снова сказали: “Только что он был жив и ходил по земле с высокомерием, но теперь он не может даже пошевелить пальцем”. И, говоря таким образом, одни восхищались его ростом, потому что он занимал большое место на поле боя и казался еще крупнее после смерти; другие снова восхищались его павлиньим плюмажем, красиво меняющим цвет на снегу; третьи снова его доспехами, которые ценились в хорошей деревне. Но теперь подошел богемец Хлава с двумя слугами Збышко, чтобы снять его с покойного, поэтому любопытные окружили Збышко, восхваляя его до небес, потому что они справедливо полагали, что его слава сделает честь всему мазовецкому и польскому рыцарству. Тем временем у него отобрали щит и топор, чтобы облегчить его ношу, а Мрокота из Мокаржева снял шлем и прикрыл мокрые от пота волосы шапкой из алой ткани.
  Збышко стоял, словно окаменев, тяжело дыша, огонь в его глазах еще не до конца погас, лицо было бледным от изнеможения и решимости и слегка дрожало от возбуждения и усталости. Но его взяли за руку и повели к княжеской семье, которая ждала его в теплой комнате, у камина. Там Збышко преклонил перед ними колени, и когда отец Вышониек благословил его и прочитал молитву за вечный покой душ умерших, князь обнял молодого рыцаря и сказал:
  “Всемогущий Бог решил между вами двумя и направил вашу руку, за что да будет благословенно Его имя. Аминь!”
  Затем, повернувшись к рыцарю де Лоршу и другим, он добавил:
  “Тебя, чужеземный рыцарь, и всех присутствующих я беру в свидетели того, что я свидетельствую сам, что они встретились в соответствии с законом и обычаем, и поскольку ”Суд Божий" совершается повсюду, это также было проведено по-рыцарски и благочестиво".
  Местные воины хором утвердительно закричали; когда слова принца снова перевели де Лоршу, он встал и объявил, что он не только свидетельствует, что все проводилось в рыцарском и благочестивом стиле, но если кто-нибудь в Мальборге или при любом другом княжеском дворе осмелится усомниться в этом, он, де Лорш, немедленно вызовет его на бой пешим или конным, даже если он не просто обычный рыцарь, а великан или волшебник, превосходящий даже Мерлина магической силой.
  Между тем княгиня Анна Данута в тот момент, когда Збышко обнял ее колени, сказала, наклоняясь к нему:
  “Почему ты не чувствуешь себя счастливым? Будьте счастливы и благодарите Бога, потому что, если Он в Своей милости даровал вам этот костюм, то Он не оставит вас в будущем и приведет вас к счастью”.
  Но Збышко ответил:
  “Как я могу быть счастлив, милостивая госпожа? Бог дал мне победу и отмщение над этим тевтоном, но Дануси не было и до сих пор нет здесь, и я сейчас не ближе к ней, чем был раньше ”.
  “Самых упрямых врагов, Данвельда, Годфрида и Ротгера, больше нет в живых”,
  “ А еще говорят, что Зигфрид справедливее их, хотя и жесток. Хвала милосердию Божьему хотя бы за это. Также де Лорш сказал, что, если тевтонец падет, он заберет его тело и немедленно отправится в Мальборг и потребует Данусю у самого великого магистра. Они, конечно, не посмеют ослушаться великого магистра.
  - Дай Бог здоровья де Лоршу, - сказал Збышко, - а я поеду с ним в Мальборг.
  Но эти слова напугали княгиню, которой показалось, что Збышко сказал, что пойдет безоружным к волкам, которые зимой собираются стаями в глухих мазовецких лесах.
  “ Зачем? ” воскликнула она. “ Для верного уничтожения? Когда вы прибудете, ни де Лорш, ни эти письма, написанные Ротгером перед боем, вам не помогут. Вы никого не спасете и только погубите себя”.
  Но он встал, скрестил руки и сказал: “Да поможет мне Бог, чтобы я отправился в Мальборг и даже через океаны. Так пусть Христос благословит меня, что я буду искать ее до последнего вздоха моих ноздрей и что я не перестану, пока не погибну. Мне легче сражаться с немцами и встретить их с оружием в руках, чем этому сироте стонать под землей. О, легче! легче!”
  И он сказал это, как всегда, когда упоминал Данусю, с таким восторгом, с такой болью, что его слова оборвались, как будто кто-то схватил его за горло.
  Принцесса поняла, что было бы бесполезно отговаривать его, и что если кто-то и хотел задержать его, то только заковав в цепи и бросив под землю.
  Но Збышко не мог уйти сразу. Рыцарям того дня не разрешалось обращать внимания на какие-либо препятствия, но ему не разрешалось нарушать рыцарский обычай, который требовал, чтобы победитель в поединке провел целый день на поле боя, до следующей полуночи, и это для того, чтобы показать, что он остается хозяином поля боя, и показать свою готовность к следующему бою, если кто-либо из родственников или друзей побежденного пожелает вызвать его на такой поединок.
  Этот обычай соблюдался даже целыми армиями, которые, таким образом, иногда теряли преимущества, которые могли быть получены в результате поспешности после победы. Збышко даже не пытался уклониться от этого неумолимого закона и, освежившись, а затем надев доспехи, просидел до полуночи во дворе замка, под затянутым тучами зимним небом, ожидая врага, который не мог появиться ниоткуда.
  В полночь, когда герольды наконец возвестили о его победе звуком трубы, Миколай Длуголяский пригласил его на ужин, а заодно и на совет с принцем.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА V.
  Принц первым взял слово на консультации и сказал следующее:
  “Плохо, что у нас нет ни письменных, ни свидетельских показаний против подсудимых.
  Хотя наши подозрения могут быть оправданы, и я сам думаю, что они и никто другой захватили дочь Юранда, но что из этого? Они будут это отрицать.
  А если великий магистр потребует доказательств, что я ему покажу? Ба! даже письмо Юранда говорит в их пользу.
  Тут он обратился к Збышку:
  “ Вы говорите, что они вынудили его написать это письмо угрозами. Это возможно, и, несомненно, это так, потому что, если бы справедливость была на их стороне, Бог не помог бы вам против Ротгера. Но поскольку они вымогали один, то они могли вымогать и два. И, возможно, у них есть доказательства от Юранда, что они невиновны в поимке этой несчастной девушки. И если так, они покажут это мастеру, и что произойдет тогда?”
  - Да ведь они сами признались, милостивый боже, что отбили ее у бандитов и что сейчас она с ними.
  “ Я это знаю. Но теперь они говорят, что ошиблись и что это другая девушка, и лучшим доказательством является то, что сам Юранд отрекся от нее”.
  “Он отказался от нее, потому что они показали ему другую девушку, и это его разозлило”.
  “Конечно, это было так, но они могут сказать, что это всего лишь наши идеи”.
  “Их ложь, ” сказал Миколай из Длуголяса, “ подобна сосновому лесу. С края виден небольшой путь, но чем глубже человек спускается, тем больше плотность, так что человек сбивается с пути и полностью теряет свой путь”.
  Затем он повторил свои слова по-немецки де Лоршу, который сказал:
  “Сам великий магистр лучше их, также и его брат, хотя у него дерзкая душа, но она стоит на страже рыцарской чести”.
  “Да”, - ответил Миколай. “Хозяин гуманный. Он не может ограничить ни подсчеты голосов, ни собрание, и это не его вина, что все в Ордене основано на человеческих ошибках, но он ничего не может с этим поделать. Ступайте, ступайте, господин де Лорш, и расскажите ему, что здесь произошло. Им больше стыдно перед чужаками, чем перед нами, чтобы они не рассказали о своих бесчинствах и бесчестных поступках при иностранных дворах. И если учитель попросит доказательств, тогда скажи ему вот что: ”Знать истину - божественно, искать ее - по-человечески, поэтому, если ты хочешь доказательств, господин, тогда ищи их ". Прикажи вызвать замки и допросить людей, позволь нам искать, потому что это глупость и ложь, что эту сироту украли лесные разбойники ".
  “ Глупость и ложь! ” повторил де Лорш.
  “ Потому что разбойники не посмели бы напасть ни на княжеский двор, ни на ребенка Юранда. И даже если бы они захватили ее, это было бы только ради выкупа, и только они сообщили бы нам, что она у них.
  “ Я расскажу все это, ” сказал лотарингец, “ а также найду фон Бергова.
  Мы из одной страны, и хотя я его не знаю, они говорят, что
  он родственник герцога Гелдри. Он был в Щитно и должен рассказать хозяину, что видел.
  Збышко понял несколько его слов, а то, чего он не понял, Миколай объяснил ему; затем он обнял де Лорша так крепко, что рыцарь чуть не застонал.
  Князь снова сказал Збышку:
  - И ты тоже абсолютно полон решимости поехать?
  “Совершенно верно, милостивый господь. Что еще мне остается делать? Я поклялся захватить Щитно, даже если мне придется грызть стены зубами, но как я могу объявлять войну без разрешения?”
  “Тот, кто начал войну без разрешения, пожалеет об этом под мечом палача”, - сказал принц.
  “Это, конечно, закон законов”, - ответил Збышко. “Ба! Тогда я хотел бросить вызов всем, кто был в Щитно, но люди говорили, что Юранд перерезал их, как скот, и я не знал, кто был жив, а кто мертв....
  Потому что, да помогут мне Бог и Святой Крест, я не покину Юранда до последнего момента!”
  “Ты говоришь благородно”, - сказал Миколай из Длуголяса. “ И это доказывает, что ты поступил разумно, не поехав один в Щитно, потому что даже дурак понял бы, что ни Юранда, ни его дочь там не оставят, а, несомненно, увезут их в какой-нибудь другой замок. Бог вознаградил вас за то, что вы прибыли сюда Более Отвратительным”.
  “ А теперь, - сказал принц, “ как мы слышали от Ротгера, из этих четверых жив только старый Зигфрид, а остальных Бог уже покарал либо твоей рукой, либо рукой Юранда. Что же касается Зигфрида, то он меньший негодяй, чем остальные, но, возможно, более безжалостный тиран. Плохо, что Юранд и Дануся в его власти, и их нужно срочно спасать. Чтобы с тобой не случилось несчастья, я дам тебе письмо к великому магистру. Послушай и пойми меня хорошо, что ты идешь не как гонец, а как делегат, и напиши хозяину следующее: поскольку они однажды покушались на нашу персону, похитив потомка своих благодетелей, то, скорее всего, теперь они похитили и дочь Юранда, особенно имея зуб на Юранда. Поэтому я прошу хозяина распорядиться о тщательном розыске и, если он хочет заручиться моей дружбой, немедленно передать ее в ваши руки”.
  Збышко, услышав это, пал к ногам князя и, обняв их, сказал:
  “ Но Юранд, милостивый государь, Юранд? Заступишься ли ты и за него! Если у него смертельные раны, пусть он, по крайней мере, умрет в своем собственном доме и со своими детьми”.
  “ Упоминается также о Юранде, ” любезно сказал принц. “ Он должен назначить двух судей, а также меня двоих для расследования действий графов и Юранда в соответствии с правилами рыцарской чести. И они снова выберут пятого человека, который будет руководить ими, и все будет так, как они решат”.
  На этом совет закончился, после чего Збышко попрощался с князем, потому что вскоре им предстояло отправиться в путь. Но перед их отъездом Миколай из Длуголяша, который имел опыт и хорошо знал тевтонов, отозвал Збышко в сторону и спросил:
  - И ты возьмешь этого богемца с собой к немцам?
  “ Конечно, он не оставит меня. Но почему?
  “ Потому что мне его жаль. Он достойный парень, но запомни мои слова: ты вернешься из Мальборга целым и невредимым, если только не встретишь в бою человека получше, но его гибель неизбежна.
  -Но почему? - спросил я.
  “ Потому что братья-собаки обвинили его в том, что он зарезал де Фурси. Они, должно быть, сообщили хозяину о его смерти и, несомненно, сказали, что богемец пролил его кровь. В Мальборге этого не простят. Суд и месть ждут его, потому что, как можно доказать его невиновность мастеру. Да ведь он даже сломал руку Данвелду, который является родственником великого магистра. Мне жаль его, повторяю, если он уйдет, то это приведет его к смерти”.
  - Он не пойдет на смерть, потому что я оставлю его в Спыхове.
  Но случилось иначе, поскольку возникли причины, по которым богемцы не остались в Спыхове. Збышко и де Лорш отправились в свои апартаменты на следующее утро. Де Лорш, чей брак с Ульрикой фон Элнер отец Вышониек расторг, уехал счастливым и, всецело занятый красотой Ягенки из Длуголяса, хранил молчание. Збышко, не имея возможности поговорить с ним и о Данусе, потому что они не могли
  очень хорошо понимая друг друга, я поговорил с Хлавой, которая до сих пор ничего не знала о предполагаемой экспедиции в тевтонские регионы.
  “Я еду в Мальборг, ” сказал он, - но одному Богу известно, когда я вернусь...“
  Возможно, скоро, весной, через год, а возможно, и вовсе не будет, ты понимаешь?
  “ Да. Ваша честь также наверняка собирается бросить вызов тамошним рыцарям.
  И дай Бог, чтобы у каждого рыцаря был щитоносец!”
  “Нет”, - ответил Збышко. “Я еду не для того, чтобы бросить им вызов, если только это не произойдет само собой; но ты вообще не поедешь со мной, а останешься дома, в Спыхове”.
  Услышав это, богемец сначала встревожился и начал горестно жаловаться, а потом стал умолять своего молодого господина не оставлять его здесь.
  “Я поклялся, что не оставлю тебя. Я поклялся на кресте и своей честью.
  И если с вашей честью произойдет несчастный случай, как я смогу предстать перед леди в Згожелице? Я поклялся ей, господин! Поэтому будь милостив ко мне и не позорь меня перед ней”.
  - А разве ты не поклялся ей повиноваться мне? - спросил Збышко.
  “ Конечно! Во всем, но не в том, что я должен покинуть вас. Если ваша честь прогонит меня, я пойду впереди, чтобы быть под рукой в случае необходимости.
  “ Я не прогоняю и не собираюсь прогонять тебя, - ответил Збышко, - но для меня было бы неволей, если бы я не мог никуда отправить тебя, хотя бы в самую малость, и не мог расстаться с тобой хотя бы на один день. Ты не будешь постоянно стоять надо мной, как палач над доброй душой! А что касается боя, то как ты мне поможешь? Я не говорю о войне, потому что эти люди сражаются в войсках, а в одиночном бою вы, конечно, не будете сражаться за меня. Если бы Ротгир был сильнее меня, его доспехи лежали бы не на моей повозке, а мои - на его. И кроме того, знай, что с тобой у меня были бы большие трудности и что ты можешь подвергнуть меня опасностям.
  - Каким образом, ваша честь?
  Тогда Збышко начал рассказывать ему то, что он слышал от Миколая из Длуголяша, что графы, не имея возможности объяснить убийство де Фурси, обвинят его и будут мстительно преследовать.
  “И если они поймают тебя, - сказал он наконец, - тогда я, конечно, не могу оставить тебя с ними, как в собачьей пасти, и могу лишиться головы”.
  Богемец помрачнел, услышав эти слова, потому что почувствовал в них правду; тем не менее он попытался изменить расположение в соответствии со своим желанием.
  - Но тех, кто видел меня, уже нет в живых, потому что некоторые, как они говорят, были убиты старым лордом, в то время как ты убил Ротгера.
  - Лакеи, следовавшие за вами на расстоянии, видели вас, а старый тевтонец жив и наверняка сейчас в Мальборге, и если его еще нет там, он прибудет, потому что хозяин, с Божьего соизволения, призовет его.
  Он не мог ответить на это, поэтому они молча доехали до Спыхова.
  Они обнаружили там полную готовность к войне, потому что старый Толима ожидал, что либо тевтонцы нападут на маленький замок, либо что Збышко, вернувшись, приведет их на помощь старому господарю. Повсюду стояла стража, на тропинках через болота и в самом замке. Крестьяне были вооружены, и, поскольку война не была для них чем-то новым, они с нетерпением ждали немцев, обещая себе отличную добычу.
  Отец Калеб принял Збышко и де Лорша в замке и сразу после ужина показал им пергамент с печатью Юранда, на котором он собственноручно написал последнюю волю рыцаря из Спыхова.
  “Он продиктовал это мне, - сказал он, - в ту ночь, когда поехал в Щитно”. И — он не ожидал вернуться”.
  - Но почему ты ничего не сказал?
  “Я ничего не сказал, потому что он признался мне в своих намерениях под печатью исповеди”.
  “Пусть Бог даст ему вечный мир, и пусть свет славы воссияет над ним...”
  “ Не молись за него. Он все еще жив. Я знаю это от тевтонца Ротгера, с которым у меня был бой при дворе принца. Между нами был Божий суд, и я убил его”.
  - Тогда Юранд, несомненно, не вернется... разве что с Божьей помощью!..
  - Я иду с этим рыцарем, чтобы вырвать его из их рук.
  “ Тогда ты, кажется, не знаешь тевтонских рук, но я их знаю, потому что до того, как Юранд отвез меня в Спыхов, я пятнадцать лет был священником в их стране. Только Бог может спасти Юранда”.
  - И он тоже может нам помочь.
  “Аминь!”
  Затем он развернул документ и начал читать. Юранд завещал все свои поместья и все свое имущество Данусии и ее потомству, но, в случае ее смерти без потомства, ее мужу Збышко из Богданца. В конце концов он передал свое завещание на попечение принца, чтобы, если в нем содержалось что-либо незаконное, милость принца могла сделать его законным. Этот пункт был добавлен потому, что отец Калеб знал только каноническое право, а сам Юранд, занимавшийся исключительно войной, знал только рыцарское. Зачитав документ Збышко, священник зачитал его офицерам
  Гарнизон Спыхова, который сразу признал молодого рыцаря своим господином и пообещал повиновение.
  Они также думали, что Збышко скоро приведет их на помощь старому пану, и были рады, потому что сердца их были ожесточены, они жаждали войны и были привязаны к Юранду. Их охватило горе, когда они услышали, что останутся дома и что лорд с небольшой свитой направляется в Мальборг не для того, чтобы сражаться, а для того, чтобы высказать жалобы.
  Богемец Гловач разделял их горе, хотя, с другой стороны, он был рад такому значительному увеличению богатства Збышко.
  “Эй! кто был бы в восторге, - сказал он, - если не старый лорд Богданец!
  И он мог бы править здесь! Что такое Богданец по сравнению с таким владением!”
  Но Збышко вдруг почувствовал тоску по дяде, как это с ним часто случалось, особенно в трудных жизненных вопросах; поэтому, повернувшись к воину, он сказал, поддавшись внезапному порыву:
  “ Зачем тебе сидеть здесь без дела? Поезжай в Богданец, отнесешь мне письмо.
  “Если я не должен идти с вашей честью, то я предпочел бы пойти туда!” - ответил обрадованный сквайр.
  “ Позвони отцу Калебу, пусть он должным образом опишет все, что здесь произошло, и письмо моему дяде прочтет священник из Кшесни или аббат, если он в Згожелице.
  Но, говоря это, он потер рукой усы и добавил, как бы про себя:
  “ Ба! аббат!..”
  И тотчас же перед его глазами возникла Ягенка, голубоглазая, темноволосая, высокая и красивая, со слезами на ресницах! Он смутился и некоторое время тер лоб, но в конце концов сказал:
  - Тебе будет грустно, девочка, но не хуже, чем мне.
  Тем временем прибыл отец Калеб и сразу же принялся писать. Збышко подробно продиктовал ему все, что произошло с того момента, как он прибыл в Лесной суд. Он ничего не скрывал, потому что знал, что старый Мацько, когда у него будет ясный взгляд на дело, в конце концов обрадуется. Богданец нельзя было сравнить со Спыховом, который был большим и богатым поместьем, а Збышко знал, что Мацько очень дорожит такими вещами.
  Но когда письмо после больших трудов было написано и запечатано, Збышко снова позвал своего оруженосца и вручил ему письмо, сказав:
  “ Возможно, вы вернетесь с моим дядей, что меня очень обрадует.
  Но богемец, казалось, был смущен; он медлил, переминаясь с ноги на ногу, и не уходил, пока молодой рыцарь не заметил:
  - У тебя есть еще что сказать, тогда говори.
  “Я хотел бы, ваша честь... - ответил богемец, - я хотел бы еще поинтересоваться, что сказать людям?”
  - Какие люди? - спросил я.
  “ Не те, кто в Богданце, а по соседству.…. Потому что им наверняка захочется узнать!”
  При этих словах Збышко, решивший ничего не скрывать, пристально посмотрел на него и сказал:
  “Ты заботишься не о людях, а о Ягенке из Згожелице”.
  И богемец покраснел, а потом слегка побледнел и ответил:
  “Ради нее, господи!”
  - А откуда ты знаешь, что она не вышла замуж за Чтана из Рогова или Вилька из Бжозовой?
  “Леди вообще не выходила замуж”, - твердо ответил воин.
  - Возможно, настоятель приказал ей.
  “Аббат повинуется леди, а не она ему”.
  “ Тогда чего же ты хочешь? Скажи правду ей, как и всем остальным.
  Богемец поклонился и вышел несколько рассерженный.
  “Дай Бог, ” сказал он себе, думая о Збышке, “ чтобы она забыла тебя. Дай Бог, чтобы она нашла мужчину получше тебя. Но если она не забыла тебя, тогда я скажу ей, что ты женат, но без жены, и что ты можешь овдоветь еще до того, как войдешь в спальню.
  Но воин был привязан к Збышку и жалел Данусю, хотя больше всего на свете любил Ягенку, и с тех пор, как перед последней битвой в Цеханове он услышал о женитьбе Збышка, в его сердце были боль и горечь.
  “ Чтобы ты сначала овдовел! ” повторил он.
  Но затем ему в голову начали приходить другие, по-видимому, более мягкие мысли, потому что, спускаясь к лошадям, он сказал:
  “Да будет благословен Бог, если я хотя бы обниму ее ноги!”
  Между тем Збышку не терпелось отправиться в путь, потому что его снедала лихорадка, а неотложные дела, занимавшие его внимание, усиливали его мучения, и он постоянно думал о Данусе и Юранде. Однако было необходимо остаться в Спыхове хотя бы на одну ночь, ради де Лорша и приготовлений, которых требовало такое долгое путешествие. В конце концов, он был совершенно измотан боем, дежурством, путешествием, бессонницей и беспокойством. Поэтому поздно вечером он бросился на жесткую постель Юранда в надежде хотя бы ненадолго заснуть. Но прежде чем он заснул, Сандерус постучал в его дверь, вошел и, поклонившись, сказал:
  “Господи, ты спас меня от смерти, и мне было хорошо с тобой, как никогда прежде. Бог дал тебе теперь большое поместье, так что ты богаче, чем прежде, и, кроме того, казна Спыхова не пуста. Дай мне, господи, какой-нибудь денежный мешок, и я отправлюсь в Пруссию, из замка в замок, и хотя там, возможно, будет не очень безопасно, я, возможно, окажу тебе какую-нибудь услугу”.
  Збышко, который в первый момент хотел вышвырнуть его из комнаты, поразмыслил над его словами и через мгновение вытащил из своей дорожной сумки, стоявшей у кровати, довольно большой мешок, бросил ему и сказал:
  “Возьми это и уходи! Если ты негодяй, ты будешь жульничать, если честный — ты будешь служить”.
  “Я буду жульничать, как мошенник, сэр, - сказал Сандерус, - но не вы, и я буду честно служить вам”.
  Зигфрид фон Леве как раз собирался отбыть в Мальборг, когда почтальон неожиданно принес ему письмо от Ротгера с новостями из мазовецкого двора. Эта новость задела старого рыцаря Креста за живое.
  Прежде всего, из письма было очевидно, что Ротгер прекрасно вел дело Юранда и представлял его интересы перед князем Янушем. Зигфрид
  улыбнулся, прочитав, что Ротгер далее просил принца передать Спыхова Ордену в качестве компенсации за причиненное зло. Но другая часть письма содержала неожиданные и менее приятные новости.
  Ротгиер далее сообщил ему, что для того, чтобы лучше продемонстрировать невиновность Ордена в похищении Юрандов, мазовецким рыцарям была брошена перчатка, вызывающая всех, кто сомневался, на Божий суд, то есть на поединок в присутствии всего двора.
  “Никто не взялся за это дело, ” продолжал Ротгер, - потому что все видели, что в своем письме Юранд сам свидетельствует в нашу пользу, более того, они боялись Божьего суда, но юноша, тот самый, которого мы видели в лесном суде, вышел вперед и поднял перчатку. Тогда не удивляйся, о благочестивый и мудрый брат, ибо в этом причина моей задержки с возвращением. Поскольку я бросил вызов, я обязан выстоять. И поскольку я сделал это во славу Ордена, я верю, что ни великий магистр, ни вы, кого я чту и искренне люблю сыновней привязанностью, не сочтете это дурным тоном. Противник совсем ребенок, и, как вы знаете, я не новичок в бою, тогда мне будет легко пролить его кровь во славу Ордена, особенно с помощью Христа, который больше заботится о тех, кто несет Его крест, чем о некоем Юранде или о зле, причиненном мазовецкой девушке!” Зигфрид был больше всего удивлен известием о том, что дочь Юранда была замужней женщиной. Мысль о том, что в Спыхове может обосноваться новый грозный и мстительный враг, внушала тревогу даже старому графу. “Ясно, ” сказал он себе, - что он не откажется отомстить за себя, и тем более когда получит свою жену и она скажет ему, что мы увезли ее с лесного двора! Да, сразу стало бы ясно, что мы привезли сюда Юранда с целью уничтожить его, и что никто никогда не думал возвращать ему его дочь ”. При этой мысли Зигфрида осенило, что из-за писем принца великий магистр, скорее всего, начнет расследование в Щитно, чтобы, по крайней мере, оправдаться в глазах принца, поскольку для великого магистра и капитула было важно
  иметь мазовецкого князя на своей стороне в случае войны с могущественным королем Польши. Пренебрегать силой князя перед лицом многочисленной мазовецкой знати было нелегко. Мир с ними полностью обеспечивал границы рыцарей и позволял им лучше концентрировать свои силы. Они часто говорили об этом в присутствии Зигфрида в Мальборге и часто тешили себя надеждой, что после того, как они покорили короля, позже будет найден предлог против мазовцев, и тогда никакая сила не сможет вырвать эту землю из их рук. Это был отличный и верный расчет. Поэтому было очевидно, что магистр в настоящее время сделает все, чтобы не раздражать князя Януша, потому что с этим князем, который был женат на дочери Кейстута, примириться было труднее, чем с Земовитом Плоцким, жена которого по какой-то неизвестной причине была всецело предана Ордену.
  Перед лицом этих мыслей старый Зигфрид, готовый совершить всевозможные преступления, предательство и жестокость, только ради Ордена и его славы, начал добросовестно подсчитывать:
  “ Не лучше ли было бы отпустить Юранда и его дочь? Преступление и позор тяжелым бременем легли на имя Данвелда, и он мертв; даже если магистр сурово накажет Ротгера и меня за то, что мы были соучастниками деяний Данвелда, разве это не было бы лучше для Ордена?” Но тут его мстительное и жестокое сердце начало бунтовать при мысли о Юранде.
  Отпустить его, этого угнетателя и палача членов Ордена, этого победителя в стольких столкновениях, причину стольких позоров, бедствий и поражений, затем убийцу Данвельда, победителя фон Бергова, убийцу Майнегера, Годфрида и Хьюга, того, кто даже в самом Щитно пролил больше немецкой крови, чем в одном хорошем сражении на войне. “Нет, я не могу! Я не могу!” - яростно повторил Зигфрид, и при этой мысли его хищные пальцы судорожно сжались, а старая худая грудь тяжело вздымалась. И все же, если бы это было ради великой пользы и славы Ордена? Если в этом случае наказание падет на еще живых исполнителей преступлений, князь Януш должен быть к этому времени примирен с врагом и устранить возникшую трудность путем соглашения или даже союза. “Они в ярости”,
  далее старый граф подумал: “Но он должен проявить к ним немного доброты, ведь обиду легко забыть. Ведь сам принц в своей собственной стране был похитителем; значит, есть страх мести...”
  Затем он начал расхаживать по залу в рассеянности, а затем остановился перед Распятием, напротив входа, которое занимало почти всю высоту стены между двумя окнами, и, преклонив колени у его ног, сказал: “Просвети меня, Господи, научи меня, ибо я не знаю! Если я выдам Юранда и его дочь, тогда все наши действия будут истинно раскрыты, и мир не скажет, что это сделали Данвельд или Зигфрид, но они возложат вину на рыцарей Креста, и позор падет на весь Орден, и ненависть к этому принцу будет больше, чем когда-либо. Если я не отдам их, а сохраню у себя или замну дело, то Орден попадет под подозрение, и я буду вынужден осквернить свой рот ложью перед великим магистром. Что лучше, господин? Научи и просвети меня. Если я должен претерпеть возмездие, то назначь его согласно Твоей справедливости; но научи меня сейчас, просвети меня, ибо это касается Твоей религии и всего, что Ты
  повеление я выполню, даже если это приведет к моему заточению и даже если я буду ожидать смерти и освобождения в оковах”.
  И, приложившись лбом к деревянному кресту, он долго молился; ему даже на мгновение не пришло в голову, что это была кривая и богохульная молитва. Затем он встал, успокоенный, думая, что благодать деревянного креста послала ему праведную и просветленную мысль, и что голос свыше сказал ему: “Встань и жди возвращения Ротгера”. “ Итак! Я должен ждать. Ротгер, несомненно, убьет молодого человека; тогда нужно будет спрятать Юранда и его дочь или выдать их. В первом случае, это правда, принц не забудет их, но, не будучи уверен, кто похитил девушку, он будет искать ее, он пошлет письма великому магистру, не обвиняя его, а расспрашивая, и дело сильно затянется. Во втором случае радость по поводу возвращения дочери Юранда будет больше, чем желание отомстить за ее похищение. Конечно, мы всегда можем сказать, что нашли ее после гнева Юранда”. Последняя мысль полностью успокоила Зигфрида. Что касается самого Юранда, то он не испытывал страха, ибо они с Ротгером задолго до этого пришли к соглашению, что в случае освобождения Юранда он не сможет ни отомстить за себя, ни причинить им вред. Зигфрид радовался в своем ужасном сердце. Он радовался также при мысли о Божьем суде, который должен был свершиться в замке Цеханов. А что касается результата смертельной схватки, то он нисколько не был встревожен. Он вспомнил некий турнир в Кенигсберге, когда Ротгир победил двух могущественных рыцарей, которые в своей Андекавской стране считались непобедимыми бойцами. Он также вспомнил битву под Вильно с неким польским рыцарем, придворным Спитко из Мельштына, которого Ротгир убил. И лицо его просветлело, а сердце возрадовалось, потому что, когда Ротгиер в известной степени уже был прославленным рыцарем, он впервые возглавил поход в Литву и научил его наилучшему способу ведения войны с этим племенем; по этой причине он любил
  к нему, как к сыну, с такой глубокой любовью, на которую способны только те, у кого в сердце заперты сильные привязанности. Теперь этот “маленький сын” снова прольет ненавистную польскую кровь и вернется, покрытый славой. Что ж, это Божий суд, и в то же время с Ордена будут сняты подозрения. “Божий суд...” В мгновение ока чувство, похожее на тревогу, охватило его старое сердце. Смотрите, Ротгир должен вступить в смертельный бой, защищая невиновность Ордена рыцарей Креста. И все же они виновны; поэтому он будет бороться за эту ложь....
  Что тогда, если случится несчастье? Но через мгновение ему снова пришло в голову, что это невозможно. Да! Ротгиер справедливо пишет: “Это с помощью Христа, который больше заботится о тех, кто несет крест, чем о некоем Юранде или о зле, причиненном одной мазовецкой девушке”. Да, Ротгир вернется через три дня, и вернется победителем.
  Таким образом старый рыцарь Креста успокоил себя, но в то же время подумал, не лучше ли было бы отправить Данусю в какой-нибудь отдаленный замок, откуда ее никакими уловками мазовцев вызволить. Но, поколебавшись мгновение, он отказался от этой идеи. Открыто выступить и обвинить Орден мог только муж Юрандовны. Но он погибнет от руки Ротгера. После этого будут только расследования, справки, переписка и обвинения со стороны принца. Но сама эта процедура сильно замедлит дело, и оно будет запутанным и затемненным, и само собой разумеется, что оно будет бесконечно затягиваться. “Прежде чем до чего-нибудь дойдет”, - сказал себе Зигфрид,
  “ Я умру, и, может быть, Юрандовна состарится в тюрьме рыцарей Креста. Тем не менее, я прикажу, чтобы все в замке было подготовлено к обороне, и в то же время приготовиться в дорогу, потому что я точно не знаю, каков будет результат встречи с Ротгером, поэтому я буду ждать”.
  Между тем прошло два из трех дней, в течение которых Ротгер обещал вернуться; затем три и четыре, но ни одна свита не появилась у ворот Щитно. Только на пятый день, ближе к вечеру, перед бастионом, у ворот крепости, раздался звук рога.
  Зигфрид, который как раз заканчивал свою вечернюю молитву, немедленно отправил пажа узнать, кто прибыл.
  Через некоторое время паж вернулся с озабоченным лицом. Этого Зигфрид не заметил из-за темноты, потому что огонь в печи был слишком далеко, чтобы достаточно осветить комнату.
  “ Они вернулись? ” спросил старый рыцарь Креста.
  “Да!” - ответил паж.
  Но что-то в его голосе встревожило старого рыцаря, и он сказал:
  -А брат Ротгер? - спросил я.
  - Они привели брата Ротгера.
  Тогда Зигфрид встал и долго держался за подлокотник кресла, чтобы не упасть, затем сдавленным голосом произнес:
  - Дай мне плащ.
  Паж накинул плащ ему на плечи. Очевидно, к нему вернулись силы, потому что он сам, без посторонней помощи, надел капюшон и вышел.
  Через мгновение он очутился во дворе замка, где было уже совсем темно; он медленно шел по хрустящему снегу навстречу свите, которая входила в ворота. Он остановился возле него, где уже собралась толпа, и несколько факелов, принесенных солдатами стражи, осветили сцену. При виде старого рыцаря слуги открыли ему дорогу. При свете факелов были видны перепуганные лица, а на темном фоне слышался шепот людей:
  “Брат Ротгир...”
  “Брат Ротгир был убит....”
  Зигфрид подошел к саням, на которых лежало тело, растянутое на соломе и накрытое плащом; он приподнял один его конец.
  “ Принеси фонарь, ” сказал он, откидывая капюшон.
  Один из слуг принес факел, который поднес к трупу, и при его свете старый рыцарь рассмотрел голову Ротгера; лицо было белым, словно замороженное, и перевязано черным платком, завязанным под бородой, очевидно, для того, чтобы держать рот закрытым. Все лицо было вытянуто и так сильно изменено, что его можно было принять за чье-то другое.
  Глаза были закрыты, вокруг них и возле висков виднелись синие пятна, а щеки покрылись инеем. Старый рыцарь долго смотрел на него в полном молчании. Другие смотрели на него, ибо было известно, что он был Ротгеру как отец и что он любил его. Но он не пролил ни единой слезинки, только лицо его выглядело более суровым, чем обычно, но на нем было изображено какое-то оцепенелое спокойствие.
  “Они отправили его обратно таким образом!” - сказал он наконец.
  Но он тут же повернулся к управляющему замком и сказал:
  - Пусть к полуночи приготовят гроб и отнесут тело в часовню.
  - Остался один гроб из тех, что были сделаны для убитых Юрандом; его нужно только покрыть тканью, что я и прикажу сделать.
  - И накройте его плащом, - сказал Зигфрид, прикрывая лицо Ротгера, - не таким, как этот, а одним из членов Ордена.
  Через некоторое время он добавил:
  “Не закрывайте крышку”.
  Люди подошли к саням. Зигфрид снова натянул на голову капюшон, но перед уходом кое-что вспомнил и спросил:
  - Где ван Крист? - спросил я.
  “Он тоже был убит, - ответил один из слуг, - но им пришлось похоронить его в Цеханове, потому что началось гниение”.
  -Очень хорошо.
  Затем он вышел, медленно ступая, вошел в комнату и сел на тот же стул, на котором сидел, когда до него дошла весть; лицо его словно окаменело и застыло, и он сидел так так долго, что паж начал беспокоиться; время от времени он наполовину просовывал голову в дверь. Проходил час за часом. Обычное движение в замке прекратилось, но со стороны часовни донесся глухой, невнятный стук молотка; затем тишину нарушили только крики стражников.
  Было уже около полуночи, когда старый рыцарь проснулся, как ото сна, и позвал слугу.
  “ Где брат Ротгер? - спросил он.
  Но слуга, встревоженный тишиной, событиями и бессонницей, по-видимому, не понял его, но посмотрел на него со страхом и дрожащим голосом ответил:
  “Я не знаю, сэр....”
  Старик расхохотался и мягко сказал:
  - Дитя мое, я спросил, в часовне ли он уже.
  - Да, сэр.
  “ Тогда очень хорошо. Скажи Дидриху, чтобы он пришел сюда с фонарем и подождал моего возвращения; дай ему также небольшой котелок с углями. В часовне уже горит свет?”
  - У гроба горят свечи.
  Зигфрид надел свой плащ и вышел.
  Войдя в часовню, он огляделся, нет ли там кого-нибудь еще; затем осторожно закрыл дверь, подошел к гробу, отставил две из шести свечей, горевших в больших бронзовых подсвечниках, стоявших перед ним, и опустился перед ним на колени.
  Поскольку его губы не шевелились, это свидетельствовало о том, что он не молился. Некоторое время он просто смотрел на осунувшееся, но все еще красивое лицо Ротгера, как будто пытался обнаружить в нем признаки жизни.
  Затем среди мертвой тишины в часовне он начал взывать сдавленным голосом:
  “Дорогой сыночек! Дорогой сыночек!”
  Затем он замолчал; казалось, он ожидал ответа.
  Затем он протянул руку и просунул свои истощенные пальцы, похожие на когти, под плащ, обнажил грудь Ротгера и начал ощупывать ее, заглядывая повсюду - посередине и по бокам, под ребрами и вдоль лопаток: наконец он коснулся разреза в одежде, который тянулся от верхней части правого плеча до подмышки, его пальцы проникли внутрь и ощупали рану по всей длине, затем он закричал громким голосом, который звучал как жалоба:
  “ О!… Что это за безжалостная тварь!… И все же ты сказал, что тот парень был совсем ребенком!… Вся рука! Вся рука? Так много раз ты поднимал его против язычников в защиту Ордена.... Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Ты сражался ложно и поэтому пал жертвой ложного дела; будь прощен, и да простится душа твоя....”
  Слова оборвались на его задрожавших губах, и в часовне снова воцарилась глубокая тишина.
  “Дорогой сыночек! Дорогой сыночек!”
  Теперь в голосе Зигфрида было что-то похожее на мольбу, и в то же время, когда он понизил голос, казалось, что его мольба содержала какую-то важную и страшную тайну.
  “Боже милосердный!… Если ты не осужден, подай знак, пошевели рукой или хоть одним движением глаза, ибо мое старое сердце стонет в моей груди... Подай знак, что я любил тебя, скажи одно слово!..”
  И, опершись руками о край гроба, он устремил свои хищные глаза на закрытые веки Ротгера и стал ждать.
  “ Ба! Как ты можешь говорить? - сказал он наконец. - Когда от тебя исходит мороз и дурной запах. Но поскольку ты молчишь, тогда я скажу тебе кое-что, и пусть твоя душа, летающая здесь, среди пылающих свечей, прислушается!”
  Затем он наклонился к лицу трупа.
  “ Помнишь ли ты, как капеллан не позволил нам убить Юранда и как мы давали клятву? Что ж, я сдержу эту клятву, но я заставлю тебя радоваться, где бы ты ни был, даже ценой моего собственного проклятия”.
  Затем он отошел от гроба, поставил на место подсвечники, накрыл тело плащом и покинул часовню.
  У двери комнаты, погруженный в глубокий сон, спал слуга, и, согласно приказу Зигфрида, Дидрих уже ждал внутри. Он был невысокого роста, коренастый, с кривыми ногами и квадратным лицом, которое скрывал темный капюшон, спадавший до локтя. Он был одет в куртку из недубленого буйволиного меха, а также пояс из буйволиного меха на бедрах, с которого свисали связка ключей и короткий нож. В правой руке он держал покрытый мембраной фонарь, в другой - маленький чайник и факел.
  “ Вы готовы? ” спросил Зигфрид.
  Дидрих молча поклонился.
  - Я приказал тебе принести с собой котелок с углем.
  Коротышка по-прежнему молчал; он только указал на горящие дрова в камине, взял железную лопату, стоявшую у камина, наполнил чайник горящими углями, затем зажег фонарь и стал ждать.
  “ А теперь послушай, пес, ” сказал Зигфрид. “ ты так и не рассказал, что приказал тебе сделать граф Данвельд; граф также приказал отрезать тебе язык. Но вы все равно можете подать знак капеллану пальцами. Поэтому я предупреждаю вас: если вы покажете ему хотя бы малейшим движением руки, что вы должны сейчас сделать по моему приказу, я прикажу вас повесить”.
  Дидрих снова молча поклонился, но лицо его вытянулось из-за ужасного, зловещего воспоминания, потому что ему вырвали язык совсем по другой причине, чем сказал Зигфрид.
  - Теперь продолжайте и ведите в подземную камеру, где находится Юранд.
  Палач взялся своей гигантской рукой за ручку котла, взял фонарь и ушел. У дверей они прошли мимо спящего охранника, спустились по лестнице и повернули, но не к главному входу, а направились в маленький коридорчик позади лестницы, тянувшийся по всей ширине здания и заканчивавшийся тяжелой железной дверью, которая была скрыта в нише в стене. Дидрих открыл ее, и они снова оказались на открытом воздухе в небольшом внутреннем дворике, окруженном с четырех сторон высокими амбарами, где они хранили свои припасы на случай осады замка. Под одним из
  эти склады, справа, были подземной тюрьмой. Там не было ни одного охранника, потому что даже если бы заключенному удалось вырваться из подземной тюрьмы, он бы тогда оказался во внутреннем дворе, выход из которого был только через дверь в нише.
  “Подожди”, - сказал Зигфрид и прислонился к стене, чтобы отдохнуть, потому что чувствовал, что с ним что-то не так; ему не хватало дыхания, как будто его грудь была слишком стеснена прямой кольчугой. Проще говоря, учитывая то, что произошло, он чувствовал свою старость, и его лоб под капюшоном был покрыт каплями пота; поэтому он на мгновение остановился, чтобы перевести дыхание.
  Ночь, последовавшая за пасмурным днем, выдалась необычайно ясной, и маленький дворик был ярко освещен лучами луны, отчего снег отливал желтоватым оттенком. Зигфрид с наслаждением вдыхал прохладный бодрящий воздух, но забыл, что в такую же светлую ночь Ротгиер уехал в Цеханов, откуда не вернулся живым.
  “И теперь ты лежишь в часовне”, - пробормотал он себе под нос.
  Дидриху показалось, что граф обращается к нему; поэтому он поднял фонарь и осветил свое лицо, которое имело ужасный и мертвенный вид, но в то же время походило на голову старого стервятника.
  “ Веди, ” сказал Зигфрид.
  Дидрих снова опустил фонарь, отбрасывавший на снег желтый круг света, и они двинулись дальше. В толстой стене склада было углубление, в котором несколько ступенек вели к большой железной двери. Дидрих открыл ее и спустился по лестнице в глубокий темный проем, подняв фонарь так, чтобы показывать дорогу графу. В конце лестницы был коридор, в котором справа и слева находились чрезвычайно низкие двери, ведущие в камеры заключенных.
  “ За Юранда! ” сказал Зигфрид.
  И через мгновение прутья заскрипели, и они вошли, но в камере была совершенная темнота. Но Зигфрид, который плохо видел в тусклом свете фонаря, приказал зажечь факел, и через мгновение при его ярком свете он увидел Юранда, лежащего на соломе. Ноги заключенного были скованы, но цепи на руках были несколько длиннее, чтобы он мог подносить пищу ко рту. На его теле была та же грубая мешковина, которая была на нем, когда он предстал перед судом, но теперь она была покрыта темными пятнами крови, потому что в тот день, когда бой закончился, только когда обезумевший от боли неистовый рыцарь запутался в сети, солдаты попытались убить его, ударив своими
  алебардами и нанесли ему многочисленные раны. Вмешался капеллан, и Юранд не был убит сразу, но потерял так много крови, что его принесли в тюрьму полумертвым. В замке ежечасно ожидали его смерти. Но благодаря своей огромной силе он победил смерть, хотя они и не обратили внимания на его раны, и он был брошен в страшную подземную тюрьму, в которой днем, когда таяла вода, с крыши падали капли, но когда был мороз, стены были густо покрыты снегом и сосульками.
  На земле, на соломе, лежал бессильный человек в цепях, но он был похож на кусок кремня, принявший человеческую форму. Зигфрид приказал Дидриху направить луч фонаря прямо в лицо Юранду, затем некоторое время молча смотрел на него. Затем он повернулся к Дидриху и сказал:
  “Обратите внимание, у него только один глаз — уничтожьте его”.
  В его голосе было что-то похожее на болезнь и дряхлость, и именно по этой причине ужасный приказ прозвучал еще ужаснее, так что факел начал слегка дрожать в руке палача. Тем не менее он наклонил его к лицу Юранда, и через мгновение крупные капли горящей смолы начали падать на глаз Юранда, полностью покрывая его от брови до выступающей скулы.
  Лицо Юранда дрогнуло, его седые усы зашевелились, но он не произнес ни единого слова жалобы. То ли от усталости, то ли от великой стойкости своей ужасной натуры, он даже не застонал.
  Зигфрид сказал:
  “Было обещано, что вы будете освобождены, и вы будете освобождены, но вы не сможете обвинять Орден, поскольку ваш язык, который вы могли бы использовать против него, будет вырван”.
  Затем он снова подал знак палачу, который ответил странным гортанным звуком и знаками показал, что для этого он должен использовать обе руки и поэтому хочет, чтобы граф держал фонарь.
  Затем старый граф взял факел и держал его в вытянутой дрожащей руке, но когда Дидрих прижал коленями грудь Юранда, Зигфрид повернул голову и посмотрел на покрытую инеем стену.
  Некоторое время раздавался лязг цепей, за которым последовало сдавленное дыхание человеческой груди, похожее на один глухой, глубокий стон, — а затем все стихло.
  Наконец Зигфрид сказал:
  - Юранд, наказание, которое ты понес, ты заслужил; но я обещал брату Ротгеру, которого убил твой зять, положить твою правую руку в его гроб.
  Услышав слова Зигфрида, Дидрих, только что закончивший свое последнее дело, снова склонился над распростертым телом Юранда.
  Через некоторое время старый граф и Дидрих снова оказались на открытом дворе, освещенном яркой луной. Когда они вернулись в коридор, Зигфрид взял у Дидриха фонарь, тоже темный предмет, завернутый в тряпку, и громко сказал себе:
  - Теперь в часовню, а потом в башню.
  Дидрих пристально посмотрел на графа, но граф приказал ему идти спать; он накрылся, повесил фонарь возле освещенного окна часовни и ушел. По дороге он размышлял о том, что только что произошло
  место. Он был почти уверен, что его собственный конец тоже настал и что это были его последние деяния в этом мире, и что ему придется отчитаться за них перед Богом. Но его душа, душа “рыцаря Креста”, хотя от природы более жестокая, чем лживая, в ходе неумолимой необходимости привыкла к мошенничеству, убийствам и сокрытию кровавых деяний Ордена, и теперь он невольно стремился снять позор и ответственность за пытки Юранда как с себя, так и с Ордена. Дидрих был нем и не мог исповедаться, и, хотя он мог бы объясниться с капелланом, он побоялся бы это сделать.
  Что тогда? Никто не узнает. Юранд вполне мог получить все свои раны во время боя. Он мог легко лишиться языка из-за удара копья между зубами. Топор или меч могли легко отрубить ему правую руку. У него был только один глаз; поэтому было бы странно, если бы другой глаз был потерян в драке, ведь он в бешенстве бросился на весь щитновский гарнизон. Увы! Юранд! Последняя радость в жизни дрогнула на мгновение в сердце старого рыцаря Креста. Итак, если Юранд выживет, его следует освободить. При этих словах Зигфрид вспомнил разговор, который у него однажды состоялся по этому поводу с Ротгером, когда этот младший брат со смехом заметил: “Тогда пусть он идет, куда глаза глядят, и если ему не случится попасть в Спыхов, то пусть наведет справки по дороге”. Ибо то, что сейчас произошло, было частью заранее оговоренной между ними программы. Но теперь Зигфрид снова вошел в часовню и, опустившись на колени перед гробом, положил к ногам Ротгера кровоточащую руку Юранда; та последняя радость, которая поразила его, длилась лишь мгновение и быстро, в последний раз, исчезла с его лица.
  “Видите ли, - сказал он, - я сделал больше, чем мы договаривались. Ибо король Люксембурга Иоанн, хотя и был слеп, продолжал сражаться и погиб
  великолепно. Но Юранд не может больше терпеть и погибнет, как собака за забором”.
  При этих словах он снова почувствовал одышку, которая овладела им по дороге к Юранду, а также тяжесть на голове, как от тяжелого железного шлема, но это длилось всего секунду. Затем он глубоко вздохнул и сказал:
  “ Ах! Пришло и мое время. Ты был единственным, кто у меня был, но теперь у меня никого нет. Но если бы я прожил дольше, я клянусь тебе, о маленький сын, что я также положил бы на твою могилу ту руку, которая убила тебя, или погиб бы сам. Убийца, который убил тебя, все еще жив....”
  Тут его зубы сжались, и его охватила такая сильная судорога, что некоторое время он не мог говорить. Затем он начал снова, но прерывающимся голосом:
  “Да, твой убийца все еще жив, но я разрежу его на куски … и другие с ним, и я подвергну их пыткам еще худшим, чем сама смерть...”
  Затем он умолк.
  Через мгновение он снова поднялся и, подойдя к гробу, заговорил тихим голосом:
  “Теперь я прощаюсь с вами... и смотрю в ваше лицо в последний раз; возможно, я смогу увидеть по вашему лицу, довольны ли вы моими обещаниями.... В последний раз”.
  Затем он открыл Ротгеру лицо, но внезапно отступил.
  “Ты улыбаешься... - сказал он, - но ты ужасно улыбаешься...”
  На самом деле замороженный труп, который был накрыт мантией, оттаял.
  Может быть, от жара горящих свечей оно начало разлагаться с необычайной быстротой, и лицо молодого графа выглядело поистине ужасно. Чрезвычайно распухший и мертвенно-бледный рот выглядел чем-то чудовищным, синие и распухшие искривленные губы имели вид оскаленной улыбки.
  Зигфрид как можно быстрее прикрыл эту ужасную человеческую маску.
  Затем он взял фонарь и вышел из часовни. Здесь снова, в третий раз, он почувствовал одышку; войдя в дом, он бросился на свою жесткую кровать Ордена и некоторое время лежал неподвижно. Он думал, что заснет, как вдруг странное чувство овладело им; ему показалось, что он больше никогда не сможет заснуть и что, если он останется в этом доме, вскоре последует смерть.
  Зигфрид, несмотря на крайнюю усталость и отсутствие надежды заснуть, не боялся смерти; напротив, он считал это чрезвычайно большим облегчением.
  Но в тот вечер ему не хотелось подвергаться этому испытанию. Поэтому он сел в постели и заплакал:
  - Дай мне время до завтра.
  Затем он отчетливо услышал голос, шепчущий ему на ухо:
  “Уходи из этого дома. Завтра будет слишком поздно, и ты не сможешь выполнить свое обещание. Уходи из этого дома!”
  Граф с трудом поднялся и вышел. Стражники перекликались с бастионами на частоколе. Свет, исходящий из окон часовни, желтым отблеском озарял снег перед домом. Посреди двора, у каменной стены, играли две черные собаки, теребя черную тряпку. За пределами этого двора было пусто и тихо.
  “Это необходимо еще этой ночью!” - сказал Зигфрид. “Я чрезвычайно устал, но я должен идти.... Все спят. Юранд, измученный пытками, может быть, тоже спит. Только я не могу уснуть. Я пойду. Я пойду, потому что внутри смерть, и я обещал тебе... Пусть смерть придет позже; сон не придет. Ты улыбаешься там, но силы покидают меня. Ты улыбаешься, ты явно рад. Но вы видите, что мои пальцы онемели, мои руки потеряли свою силу, и я не могу сделать это сам … слуга, с которым она спит, выполнит это...”
  Затем он тяжелыми шагами направился к башне, расположенной рядом с воротами.
  Тем временем собаки, игравшие у каменной стены, подбежали и начали ластиться к нему. В одном из них Зигфрид узнал бульдога, который был так сильно привязан к Дидриху, что в замке говорили, что он служил ему подушкой по ночам.
  Собака поприветствовала графа, раз или два негромко гавкнула, а затем вернулась к воротам, ведя себя так, словно угадала его мысли.
  Через некоторое время Зигфрид очутился перед узкими маленькими дверьми башни, которые на ночь запирались снаружи. Отодвинув решетку, он нащупал балюстраду лестницы, которая начиналась совсем рядом с дверями, и начал подниматься. В своей рассеянности он забыл о фонаре; поэтому он поднялся ощупью, осторожно ступая и нащупывая ногами ступеньки.
  Пройдя несколько шагов, он внезапно остановился, когда внизу, совсем рядом с собой, услышал что-то похожее на дыхание человека или зверя.
  - Кто там? - спросил я.
  Но ответа не последовало, только дыхание участилось.
  Зигфрид не был робким человеком; он не боялся смерти. Но предыдущая ужасная ночь совершенно истощила его мужество и самообладание. Ему пришло в голову, что Ротгир или злой дух преграждает ему путь, и волосы у него на голове встали дыбом, а лоб покрылся холодным потом.
  Он отступил к самому входу.
  “ Кто там? - спросил он сдавленным голосом.
  Но в этот момент что-то нанесло ему сильный удар в грудь, такой страшный, что старик упал в дверь на спину и потерял сознание.
  Он даже не застонал.
  Последовала тишина, после чего можно было разглядеть темную фигуру, крадучись вышедшую из башни и направившуюся к конюшне, которая располагалась на левой стороне двора рядом с арсеналом. Большой бульдог Дидриха молча последовал за этой фигурой. Другая собака тоже побежала за ним и исчезла в тени стены, но вскоре появилась снова, опустив голову к земле, как бы почуяв след другой собаки. Таким образом, собака приблизилась к распростертому безжизненному телу Зигфрида, тщательно обнюхала его, затем присела на корточки возле головы распростертого человека и начала выть.
  Вой продолжался еще долго, наполняя воздух той мрачной ночи новым видом скорби и ужаса. Наконец маленькая дверца, скрытая в середине ворот, скрипнула, и во дворе появился стражник, вооруженный алебардой.
  “Смерть этому псу, - сказал он. - Я научу тебя выть по ночам”.
  И он нацелил острый конец алебарды так, чтобы поразить ею животное, но в этот момент заметил что-то лежащее возле маленькой открытой двери бастиона.
  “Господи Иисусе! что это?..”
  Он наклонил голову, чтобы заглянуть в лицо распростертому человеку, и начал кричать:
  “ Помогите! Помогите! Помогите!
  Затем он бросился к воротам и изо всех сил дернул за веревку звонка.
  КОНЕЦ ЧАСТИ ПЯТОЙ.
   OceanofPDF.com
  ЧАСТЬ ШЕСТАЯ.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I.
  Хотя Гловачу и не терпелось поскорее добраться до Згожелице, он не смог продвинуться так далеко, как хотел, потому что дорога была чрезвычайно плохой. За суровой зимой последовала всеобщая оттепель, сильные морозы и огромные сугробы, которые покрывали целые деревни.
  Лютый (Февраль), несмотря на свое название,[110] ни в коем случае не показал себя грозным. Сначала были густые, непрерывные туманы, за которыми последовали проливные дожди, которые на глазах растапливали белые сугробы; а в промежутках дули очень сильные ветры, как это обычно бывает в марте месяце; затем бурные облака внезапно разрывались ветром, который то собирал их вместе, то рассеивал, в то время как на земле ветер выл в зарослях, свистел в лесах и разгонял снег, под которым совсем недавно сучья и стволы спали своим тихим зимним сном.
  Леса приобрели темный цвет. Луга были залиты широкими полосами воды. Реки и ручьи вышли из берегов. Только рыбаки радовались изобилию водной стихии, но остальное человечество было заключено, как в тюрьму, укрываясь в своих домах и хижинах. Во многих местах сообщение между деревней и поселком могло бы
  осуществляется только с помощью лодок. Не было недостатка в плотинах, дамбах и дорогах через леса и болота, построенных из стволов деревьев и бревен, но теперь дамбы стали мягкими, а пни в низких, влажных местах ставили под угрозу передвижение, или дороги стали вообще непроходимыми. Самым трудным участком для богемцев был Великопольский озерный край, где каждую весну оттепель была сильнее, чем в любой другой части Польши. Следовательно, дорога была особенно трудной для лошадей.
  Поэтому ему приходилось ждать целыми неделями, иногда в маленьких городках, иногда в деревнях и на фермах, где он и его люди были гостеприимно приняты, согласно обычаю, народом, который охотно слушал историю о “Рыцарях Креста” и платил за это хлебом и солью.
  По этой причине весна была уже далеко в разгаре, и прошла большая часть марта, прежде чем он оказался в окрестностях Згожелице и Богданца.
  Он страстно желал как можно скорее увидеть свою возлюбленную, хотя и знал, что никогда не сможет завоевать ее, как не мог завоевать звезды небесные; тем не менее он обожал и любил ее всей душой. И все же он решил сначала съездить к Мацько; во-первых, потому, что его послали к нему; во-вторых, потому, что он приводил с собой людей, которых должен был оставить в Богданице.
  Збышко, убив Ротгера, согласно установленным правилам, стал владельцем его свиты, состоявшей из десяти человек и столько же лошадей.
  Двоих из них отправили обратно с телом Ротгера в Щитно.
  Зная, как сильно его дядя хотел заполучить колонистов, он отправил оставшихся восьмерых человек через Гловача в подарок старому Мацько.
  Богемец, прибыв в Богданец, не застал Мацько дома; ему сообщили, что Мацько ушел со своими собаками и арбалетом в лес; но он вернулся в тот же день и, услышав, что его ожидает важная свита, поспешил поприветствовать гостей и предложить им гостеприимство. Сначала он не узнал Гловача, но когда тот назвал свое имя, Мацько сильно разволновался и, бросив шляпу и арбалет, закричал:
  “ Ради бога! скажите мне, они убили его? Расскажите, что вам известно.
  “Они не убили его”, - ответил богемец. “Он находится в добром здравии”.
  Услышав это, Мацько несколько устыдился себя и начал пыхтеть; наконец он глубоко вздохнул.
  “Хвала Господу Христу”, - сказал он. “Где он сейчас?”
  - Он уехал в Мальборг и прислал меня сюда с новостями.
  - А зачем он поехал в Мальборг?
  - Чтобы привести свою жену.
  - Будь осторожен, мальчик, во имя всего Святого, за какой женой он пошел?
  “ Для дочери Юранда. Об этом можно многое рассказать, хватит на целую ночь, но, достопочтенный сэр, позвольте мне немного отдохнуть, ибо с полуночи я постоянно в пути.
  Мацько на некоторое время перестал задавать вопросы, так как от сильного удивления лишился дара речи. Немного придя в себя, он крикнул слуге, чтобы тот подбросил дров в огонь и принес еды для богемца; затем он начал расхаживать взад и вперед, жестикулируя и разговаривая сам с собой:
  “Я не верю собственным ушам.... Дочь Юранда.... Збышко женился....”
  “Он женат и не женат”, - сказал богемец.
  Затем он начал медленно рассказывать о том, что произошло, в то время как Мацько жадно слушал, прерывая вопросами только тогда, когда то, что рассказывал богемец, было ему не совсем понятно. Например, Гловач не смог назвать точное время, когда Збышко женился, поскольку публичного брака не было.
  Тем не менее он подтвердил, что этот брак, несомненно, имел место и что он состоялся по наущению принцессы Анны Дануты и был обнародован только после прибытия рыцаря Креста Ротгера, когда Збышко вызвал его на Божий суд в присутствии всего мазовецкого двора.
  “ А! Он дрался? - Воскликнул Мацько, и глаза его заблестели от сильного любопытства. - Что за этим последовало?
  “Он разрубил немца надвое, и Бог также осчастливил меня, передав в мои руки оруженосца”.
  Мацько снова затянулся, но на этот раз с видом удовлетворения.
  “ Что ж! - сказал он. “ С этим парнем шутки плохи. Он последний из Грэди, но, да поможет мне Бог, не в последнюю очередь. Он уже был таким в битве с фризянами ... Когда был совсем юнцом....”
  Тут он еще раз пристально взглянул на богемца, затем продолжил:
  “ И вот ты попытался подражать ему, и, похоже, ты говоришь правду. Я усомнился в твоих словах, но, как ты сам говоришь, у тебя было мало работы с оруженосцем. Но если он отрубил руку этому брату-собаке после того, как убил Зубра, то это доблестный поступок.
  Потом он вдруг спросил:
  - Там есть богатая добыча?
  - Мы захватили оружие, лошадей и десять человек, восьмерых из которых молодой лорд посылает вам.
  - Что он сделал с двумя другими? - спросил я.
  - Он отослал их обратно с трупом.
  “ Почему принц не послал двух своих слуг? Эти двое не вернутся.
  Богемец улыбнулся жадности Мацько, которая часто его подводила.
  “Молодому лорду сейчас не нужно думать о таких мелочах, - сказал он. - Спыхов - большое поместье”.
  - Это большое поместье; что из того, оно еще не принадлежит ему.
  - Тогда чей же это? - спросил я.
  Мацько поднялся со своего места.
  “ Говори! а Юранд?
  “ Юранд в плену и умирает в руках рыцарей Креста.
  Бог знает, выживет ли он, и даже если он выживет и вернется, что из этого? Разве отец Калеб не читал завещание Юранда, в котором всем объявлялось, что молодой лорд будет их хозяином?
  Последние слова, очевидно, произвели большое впечатление на Мацько, потому что он был слишком поражен, чтобы как следует усвоить новость. То, что Збышко женился, в первый момент причинило ему боль, потому что он любил Ягенку отеческой любовью и от всего сердца желал, чтобы Збышко соединился с ней. Но, с другой стороны, он уже привык считать дело проигранным; более того, Юрандовна принесла с собой столько, сколько Ягенка никогда не смогла бы принести: благосклонность принца, а поскольку она была единственной дочерью, ее приданое было во много раз больше. Мацько уже видел в Збышке друга князя, хозяина Богданца и Спыхова; более того, в ближайшем будущем - кастеляна.
  В этом не было ничего невероятного. Ибо в те дни рассказывали о некоем бедном дворянине, у которого было двенадцать сыновей, шестеро из которых пали в битве, а остальные шестеро стали кастелянами и продвигались к величию; только репутация могла помочь Збышку в этой карьере, так что честолюбие Мацько и его жажда родословной могли реализоваться в соответствии с его желаниями. У старика, однако, было много причин для беспокойства. Он сам когда-то ходил к рыцарям Креста, чтобы спасти Збышко, и привез с собой железную занозу между ребер; теперь Збышко отправился в Мальборг, в самую глотку волку.
  Это было для того, чтобы доставить туда свою жену или смерть? Они не хотели видеть его там
  с благосклонностью, подумал Мацько. Он только что уничтожил одного из их знаменитых рыцарей, а перед этим убил Лихтенштейна. Эти люди с собачьей кровью любили месть. От этой мысли старому рыцарю стало не по себе. Ему также пришло в голову, что Збышко, будучи вспыльчивым, ввяжется в драку с каким-нибудь немцем; или, чего он больше всего боялся, его похитят, как похитили старого Юранда и его дочь. В Злотории они не побоялись похитить даже самого князя. Почему же тогда они должны быть щепетильны со Збышко?
  Затем он спросил себя, что произойдет, если юноша сбежит от рыцарей, но не найдет свою жену? Эта мысль доставила ему удовольствие, потому что даже если Збышко не вернет ее, он все равно останется владельцем Спыхова, но это удовольствие длилось лишь мгновение. Ибо, хотя старик был очень озабочен своей собственностью, отпрыски Збышко интересовали его не меньше. Если Дануся пропадет, как камень в воде, и никто не узнает, жива она или мертва, Збышко не сможет жениться на другой, и тогда у Гради из Богданца не будет наследника. Ах! Было бы совсем другое дело, если бы он был женат на Ягенке!… Мочидолы нельзя было презирать; они были просторными и хорошо укомплектованными. Такая девушка, как яблоня в саду, непременно приносила бы плоды каждый год. Таким образом, сожаление Мацько было больше, чем радость от перспективы владения новым поместьем. Его сожаление и волнение заставили его возобновить свои вопросы, и он снова поинтересовался у богемца, как и когда состоялась свадьба.
  Но богемец ответил:
  - Я уже говорил вам, достопочтенный сэр, что не знаю, когда это произошло, и то, что я предполагаю, я не могу подтвердить присягой.
  - О чем вы догадываетесь?
  “Я никогда не покидал своего молодого хозяина, и мы спали вместе. Только однажды вечером он приказал мне оставить его, когда я увидел, что они все пришли к нему: принцесса в сопровождении леди Юрандовны (Данусии), лорда де Лорша и отца Вышониека. Я даже удивился, увидев молодую леди с венком на голове; но я подумал, что они пришли, чтобы совершить причастие моему учителю.... Вполне возможно, что свадьба состоялась именно тогда.... Я помню, что учитель повелел мне одеться как для свадебной церемонии, но тогда я также подумал, что это для того, чтобы принять евхаристию”.
  - И после этого они оставались сами по себе?
  “Они не оставались одни; и даже если бы они остались одни, учитель был тогда так слаб, что не мог даже есть без посторонней помощи.
  И там уже были люди, посланные Юрандом, ожидавшие молодую леди, и она уехала на следующее утро....”
  - Значит, Збышко с тех пор ее не видел?
  - Ни один человеческий глаз ее не видел.
  Затем на некоторое время воцарилось молчание.
  “ А ты как думаешь? ” спросил Мацько через некоторое время. - Выдадут ее рыцари Креста или нет?
  Богемец покачал головой, потом обескураженно махнул рукой.
  - Я думаю, - медленно произнес он, - что она потеряна навсегда.
  “Почему? ” в ужасе спросил Мацько.
  Потому что, когда они сказали, что она у них, еще была надежда, с ними еще можно было бороться, либо потребовать за нее выкуп, либо забрать ее у них силой.
  ”Но, - сказали они, - у нас была девушка, отбитая у разбойников, и мы сообщили об этом Юранду; он не узнал ее и убил в нашем присутствии больше наших людей, чем пало в одной хорошей битве на войне".
  - Потом они показали Юранду какую-то другую девушку.
  “ Так говорят. Бог знает правду. Это может быть неправдой, и может быть, они показали ему какую-то другую девушку. Но это факт, что он убивал людей, и рыцари Креста готовы поклясться, что они никогда не похищали панну Юрандовну, а это чрезвычайно трудное дело. Даже если великий магистр прикажет провести расследование, они ответят, что она не была в их руках; тем более что придворные Цеханова говорили о письме Юранда, в котором он говорил, что ее не было с рыцарями Креста”.
  - Может быть, ее и нет с ними.
  “ Прошу прощения, сэр!… Если бы они отбили ее у грабителей, то только ради выкупа. Грабители до того, как это произошло, не могли ни написать письмо, ни подделать подпись лорда Спыхова, ни послать почетного гонца”.
  - Это верно, но зачем она нужна рыцарям Креста?
  “ Месть роду Юранда. Они предпочитают месть меду и вину; и если им нужен предлог, он у них есть. Сеньор Спыхова был ужасен по отношению к ним, и его последнее деяние полностью покончило с ними .... Я также слышал, что мой хозяин поднял руку на Лихтенштейна; он убил Ротгера.... Бог тоже помог мне раздробить руку этому брату-собаке. Подождите, я молю, давайте подумаем. Их было четверо, которых предстояло уничтожить; теперь в живых остался едва ли один, и тот - старик, и ваша светлость должны иметь в виду, что у нас еще есть зубы.
  На мгновение снова воцарилась тишина.
  - Ты осторожный оруженосец, - сказал наконец Мацько. - Но как ты думаешь, что они собираются с ней делать?
  “ Говорят, князь Витольд - могущественный князь, даже германский император преклоняется перед ним; а что они сделали с его детьми? Разве у них мало замков? Несколько подземных тюрем? Несколько колодцев? Несколько веревок и поводьев для шеи?
  “ Ради всего святого! ” воскликнул Мацько.
  “ Дай Бог, чтобы они не задержали и молодого сеньора, хотя он и отправился туда с письмом от принца в сопровождении де Лорша, который является могущественным сеньором и родственником принца. Ах, я не хотел отправляться в это место. Но он приказал мне идти. Я слышал, как он однажды сказал старому лорду Спыхова: ‘ Жаль, что ты не хитер, потому что я ничего не добьюсь хитростью, а у них это необходимо. О, дядя Мацько!
  он был бы здесь полезен’; и по этой причине он отправил меня. Но что касается Юрандовны, то даже вы, сэр, не найдете ее, ибо, вероятно, она уже на том свете, а там, где дело касается смерти, даже величайшая хитрость не может одержать верх.
  Мацько надолго погрузился в раздумья, после чего сказал:
  “Ha! Тогда нет никакого совета. Хитрость не может победить смерть. Но если бы я пошел туда и получил только подтверждение того, что ее уволили, то в этом случае остались бы и Спыхов, и Збышко. Он сможет вернуться сюда и жениться на другой девушке.
  Тут Мацько вздохнул свободно, словно с его сердца сняли тяжесть, а Гловач спросил робким, сдавленным голосом:
  - Вы имеете в виду юную леди из Згожелице?
  - Хорошо! - ответил Мацько. - Тем более что она сирота, а Чтан из Рогова и Вильк из Бжозовы постоянно за ней ухаживают.
  При этих словах богемец выпрямился.
  “ Юная леди сирота?… Рыцарь Зых?..
  - Значит, ты не знаешь.
  “ Ради всего Святого! Что случилось?
  “ Что ж, вы правы. Откуда вам знать, ведь вы только что приехали; и наш единственный разговор был о Збышке. Она сирота. Зых из Згожелице никогда не оставался дома, если у него не было гостей; в противном случае он избегал Згожелице. Он написал о тебе своему настоятелю, что собирается навестить князя Пшемку Освенцимского и попросить его отдать тебя ему. Зых
  сделал это потому, что был хорошо знаком с принцем и они часто резвились вместе. Поэтому Зых зашел ко мне и сказал следующее:
  ‘ Я еду в Освенцим, потом в Глевич; не спускай глаз со Згожелице. Я сразу заподозрил неладное и сказал: ‘Не уходи! Я буду хорошенько присматривать за Ягенкой и поместьем, потому что я знаю, что Чтан и Вильк намерены причинить тебе какое-то зло, и ты должен знать, что аббат из злобы на Збышко предпочел Чтану или Вильку девушку. Но впоследствии он узнал их лучше, отверг обоих и выгнал из Згожелице; но безуспешно, потому что они упрямо настаивали. Теперь они на некоторое время успокоились, потому что ранили друг друга и лежат в постели, но до того, как это произошло, не было ни минуты безопасности.
  Все лежит на моей совести, защита и попечительство. Теперь Збышко хочет, чтобы я приехала…. Что здесь будет с Ягенкой — я не знаю, но сейчас я расскажу вам о Зыче; он не последовал моему совету — он ушел.
  Что ж, они пировали и резвились вместе. Из Глевича они отправились навестить старого Носака, отца князя Пшемки, который правит в Тешине; пока Ясько, князь Рациборский, из ненависти к князю Пшемке не натравил на них банду разбойников под предводительством чешского Хржана; князь Пшемка и Зых из Згожелице не погибли в стычке. Разбойники оглушили аббата железным цепом, так что даже сейчас у него трясется голова, и он ничего не знает о том, что происходит в мире, и потерял дар речи, да поможет ему Бог, навсегда! Теперь старый князь Носак выкупил Хризана у владельца Зампача и так истязал его, что даже старейшие жители никогда не слышали о такой жестокости, —
  но эта жестокость не уменьшила скорби старика о своем сыне, не оживила Зыча и не утирала слез Ягенки. Это результат шалости.... Шесть недель назад Зиха привезли сюда и похоронили”.
  “Такой суровый хозяин!..” - печально сказал богемец. “При Болеславе я чувствовал себя комфортно, когда он взял меня в плен. Но таков был плен, что я не променял бы его на свободу.... Он был хорошим и достойным хозяином! Да дарует ему Бог вечную славу. Ах, мне очень жаль!
  Но я должен скорбеть о беспомощной юной леди.
  “ Поскольку бедняжка хорошая девочка, она любила своего отца больше, чем мужчина любит свою мать. К тому же в Згожелице ей небезопасно. После похорон, едва могила Зиха покрылась снегом, когда Чтан и Вильк вошли в особняк Згожелице. Мои люди были проинформированы об этом заранее.
  Тогда я с батраками отправился на помощь; мы прибыли вовремя и с Божьей помощью задали им хорошую трепку. Сразу после драки девушка упала на колени и умоляла меня спасти ее. ‘Если я не могу принадлежать Збышку, - сказала она, ‘ я не буду принадлежать никому другому; только спасите меня от этих мучителей, я предпочитаю им смерть...’ Я говорю вам, что я сделал из Згожелице настоящий замок. После этого они дважды появлялись на территории, но, поверьте мне, у них ничего не получилось. Теперь на какое-то время воцарится мир, потому что, как я тебе уже говорил, они причинили друг другу сильную боль, настолько сильную, что ни один из них не может пошевелить ни головой, ни ногой”.
  Гловач никак не отреагировал на это, но когда он услышал о поведении Чтана и Вилька, он начал так громко скрежетать зубами, что это прозвучало как скрип, вызванный открыванием и закрыванием двери, затем он начал тереть свои сильные руки о бедра, как будто они чесались. Наконец он с трудом произнес только одно слово:
  “Негодяи!”
  Но в этот момент в прихожей послышался голос, дверь внезапно распахнулась, и в дом ворвалась Ягенка, а с ней был Ясько, ее старший брат, которому было четырнадцать лет, и он был так похож на нее, как будто они были близнецами.
  Она слышала от некоторых крестьян в Згожелице, что они видели богемца Хлаву во главе каких-то людей, направляющихся в Богданец, и, как и Мацько, она тоже была в ужасе, а когда ей сообщили, что Збышко среди них нет, она была почти уверена, что случилось какое-то несчастье. Поэтому она, не теряя времени, поспешила в Богданец, чтобы выяснить правду.
  “ Что случилось?… Ради бога, скажи мне! ” крикнула она, еще не переступив порога.
  - А что должно произойти? ” спросил Мацько. - Збышко жив и здоров.
  Богемец поспешил к молодой леди, опустился на одно колено и поцеловал подол ее платья, но она не обратила на это никакого внимания; только когда она
  услышав ответ старого рыцаря, она отвернулась от камина в темный угол комнаты и только через некоторое время, словно забыв, что необходимо приветствовать богемца, сказала:
  “Да будет хвалено имя Иисуса Христа!”
  “Во веки веков”, - ответил Мацько.
  Затем она заметила коленопреклоненного богемца у своих ног и наклонилась к нему.
  - От всей души я рад видеть тебя, Хлава, но почему ты оставила своего хозяина?
  - Он отослал меня прочь, милостивая госпожа.
  - Каковы были его приказы?
  - Он приказал мне ехать в Богданец.
  “ К Богданцу?… К чему еще?
  “Он послал меня за советом.... Он также передает свои комплименты и добрые пожелания”.
  “ К Богданцу? Тогда очень хорошо. Но где он сам?
  - Он уехал в Мальборг и теперь среди рыцарей Креста.
  Лицо Ягенки снова приняло выражение тревоги.
  - А что, он устал от жизни?
  “ Он ищет, милостивая госпожа, то, чего не сможет найти.
  “ Я думаю, что он его не найдет, ” перебил Мацько. “Точно так же, как нельзя забить гвоздь без молотка, так и желания человека невозможны без воли Бога”.
  “ О чем ты говоришь? ” воскликнула Ягенка. Но Мацько ответил другим вопросом.
  “ Он сказал тебе, что Збышко пошел за Юрандовной? Мне кажется, что так оно и было.
  Ягенка сначала ничего не ответила, и только через некоторое время, отдышавшись, она ответила:
  “ Да! Он сказал! Но что помешало ему рассказать?
  - Что ж, теперь я могу говорить свободно.
  И он начал рассказывать ей все, что услышал от богемы. Он удивлялся сам себе, почему слова даются ему запинаясь и с трудом, но
  будучи умным человеком, он старался избегать любых выражений, которые могли бы рассердить Ягенку, и твердо настаивал на том, во что он сам верил, а именно на том, что Збышко никогда не был мужем Дануси на самом деле и что она уже потеряна для него навсегда.
  Богемец время от времени подтверждал слова Мацько, иногда одобрительно кивая головой, иногда повторяя: “Ей-богу, верно, как я живу”, или: “Это так, а не иначе!” Молодая леди слушала, опустив ресницы так, что они касались ее щек; она больше не задавала вопросов и была так спокойна, что ее молчание встревожило Мацько.
  “ Итак, что вы на это скажете? - спросил он, когда закончил.
  Но она не ответила, только две слезинки заблестели у нее на веках и скатились по щекам.
  Через некоторое время она подошла к Мацько и, поцеловав ему руку, сказала:
  “Да будет хвален Господь”.
  “ Во веки веков, ” ответил Мацько. “ Неужели ты так нужен дома?
  Лучше останься с нами.
  Но она отказалась остаться, сославшись на то, что не раздала провизию на ужин. Но Мацько, хотя и знал, что в Згожелице есть пожилая дама Сечехова, которая легко могла бы выполнять обязанности Ягенки, не стал уговаривать ее остаться, ибо знал, что горе не любит света человеческих слез и что человек подобен рыбе: почувствовав в своем теле проникающий гарпун, она погружается на глубину.
  Тогда он считал ее всего лишь девушкой, поэтому вывел ее и богемца во двор.
  Но богемец вывел лошадь из конюшни, запряг ее и уехал с молодой леди.
  Но Мацько вернулся в дом, покачал головой и пробормотал:
  “ Что за дурак этот Збышко?… Да ведь ее присутствие, кажется, наполнило весь дом ароматом.
  Старик сокрушался про себя. “Если бы Збышко забрал ее сразу после возвращения, к этому времени, возможно, были бы радость и восхищение!" Но что из этого теперь? Если бы они заговорили о нем, ее глаза немедленно наполнились бы слезами тоски, а этот парень бродит по свету и может проломить голову кому-нибудь из рыцарей Мальборга, при условии, что они не проломят ему голову; и теперь дом пуст, только герб на стене блестит.
  В животноводстве есть определенная польза. Беготня - это ничто, Спыхов и Богданец - ничто. Очень скоро не останется никого, кому их можно было бы оставить”.
  Тут Мацько рассердился.
  “Подожди, бродяга! - воскликнул он. - Я не пойду с тобой, делай, что хочешь!”
  Но в этот самый момент его охватила непреодолимая тоска по Збышко.
  “Ба! неужели я не пойду?” - подумал он. “Неужели я останусь дома? Боже упаси!… Я хочу еще раз увидеть этого негодяя. Так и должно быть. Он снова сразится с одним из этих собратьев—собак - и заберет добычу. Другие стареют прежде, чем получают рыцарский пояс, но он уже получил пояс от принца....
  И это правильно. Среди знати много доблестных юношей, но такого, как он, нет.
  Нежные чувства полностью подчинили его себе. Сначала он начал разглядывать оружие, мечи и топоры, почерневшие от дыма, словно раздумывая, что взять с собой, а что оставить; затем он вышел из дома; во-первых, потому, что не мог там оставаться; во-вторых, чтобы отдать приказ приготовить экипаж и дать лошадям двойной корм.
  Во дворе, где уже начало смеркаться, он вспомнил Ягенку, которая всего минуту назад сидела здесь верхом, и ему снова стало не по себе.
  “Я должен идти, ” сказал он себе, “ но кто защитит девушку от Чтана и Уилка?" Да поразит их гром”.
  Но Ягенка была в дороге со своим младшим братом Ясько, они пересекали лес, ведущий в Згожелице, и богемец молча сопровождал их, с любовью и печалью в сердце. Мгновение назад он видел ее слезы, а теперь смотрел на ее темную фигуру, едва различимую в темноте леса, и догадывался о ее горе и боли. Ему также казалось, что в любой момент хищные руки Вилька или Чтана могут выскочить из темной чащи и схватить ее, и при этой мысли его охватил дикий гнев и
  жаждал драки. Временами желание подраться было настолько сильным, что ему хотелось схватить свой топор или меч и срубить сосну на дороге. Он чувствовал, что хорошая драка утешит его. Наконец, он был бы рад, даже если бы мог пустить лошадь галопом. Но он не мог этого сделать, они молча ехали перед ним, причем очень медленным аллюром, нога за ногу, и маленький Ясько, который был разговорчивого нрава, после нескольких попыток завязать с сестрой разговор, видя, что она не желает говорить, воздержался и тоже погрузился в глубокое молчание.
  Но когда они приближались к Згожелице, печаль в сердце богемца превратилась в гнев против Чтана и Вилька: “Я бы не пожалел даже своей крови ради вас, “ сказал он себе, - если бы это вас утешило. Но что я, несчастный, могу сделать? Что я могу тебе сказать? Если только я не скажу тебе, что он приказал мне преклонить перед тобой колени. И дай Бог, чтобы это послужило тебе некоторым утешением”.
  Думая так, он направил свою лошадь поближе к лошади Ягенки.
  “Милостивая госпожа...”
  “ Ты поедешь с нами? ” спросила Ягенка, словно очнувшись ото сна. - Что ты скажешь?
  “ Я забыл сказать тебе, что мой хозяин приказал мне сказать тебе. Когда я собирался уезжать из Спыхова, он позвал меня и сказал: ”Я склоняюсь в ноги юной леди из Згожелице, потому что, будь то удача или невзгоды, я никогда ее не забуду; и за то, что она сделала для моего дяди и меня, пусть Бог вознаградит ее и сохранит в добром здравии".
  “Пусть Бог также воздаст ему за его добрые слова”, - ответила Ягенка.
  Затем она добавила таким чудесным тоном, что сердце богемы растаяло:
  -И ты, Хлава.
  Разговор на некоторое время затих. Но оруженосец был рад за себя и за ее слова. Ибо он сказал себе: “По крайней мере, никто не скажет, что она питалась неблагодарностью”. Он также начал ломать голову, не сказать ли ей еще что-нибудь в том же духе, и через мгновение сказал:
  “Леди”.
  -Что? - спросиля
  “Это... так сказать" … Я хочу сказать, как сказал старый пан из Богданца:
  ”Что тамошняя леди потеряна навсегда, и что он никогда не найдет ее, даже если сам великий магистр поможет ему".
  - Значит, она его жена...
  Богемец кивнул головой.
  - Да, она его жена.
  Ягенка ничего не ответила на это, но дома, после ужина, когда Ясько и младший брат были уложены спать, она заказала кувшин медовухи. Затем она повернулась к богеме и спросила:
  “ Возможно, вы хотите удалиться. Я хочу продолжить наш разговор.
  Богема, хотя и устала, была готова болтать хоть до утра. Так они разговорились, и он снова рассказал в общих чертах все, что случилось со Збышко, Юрандом, Данусей и с ним самим.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА II.
  Мацько приготовился к путешествию, а Ягенка не показывалась в Богданце в течение двух дней после того, как посоветовалась с богемцем. Только на третий день старый рыцарь встретил ее по дороге в церковь. Она ехала со своим братом Ясеком в церковь в Кшесне, и с ней было значительное количество вооруженных слуг, чтобы защитить ее от Чтана и Вилька, потому что она не была уверена, были ли Чтан и Вильк все еще больны или планировали причинить ей вред.
  - В любом случае, я намеревалась навестить наших людей в Богданце, - сказала она, приветствуя Мацько, - потому что мне нужно посоветоваться с вами по очень важному делу, но раз вы здесь, мы можем поговорить об этом сейчас.
  Затем она выступила вперед свиты, очевидно, чтобы слуги не услышали их разговора. Когда Мацько оказался рядом с ней, она спросила:
  - Ты точно идешь? - спросил я.
  - Если Богу будет угодно, не позднее завтрашнего дня.
  - Ты едешь в Мальборг? - спросил я.
  - В Мальборг или в любое другое место, в зависимости от обстоятельств.
  “ А теперь послушай меня. Я долго думал о том, что мне следует делать. Я тоже хочу попросить у тебя совета. Ты прекрасно знаешь, что пока папа был жив, а аббат обладал властью, все было совсем по-другому. Чтан и Уилк тоже думали, что я должен выбрать одного из них, поэтому сдерживали себя.
  Но теперь я один, без защитника; тогда либо я останусь в Згожелице в крепости, как пленник, либо они непременно причинят нам какой-нибудь вред. Разве это не так?”
  - Да, - сказал Мацько, - я сам об этом подумал.
  - И что же вы придумали?
  “Я ничего не придумывал, но я должен сказать вам одну вещь: мы находимся в Польше, и закон этой страны сурово наказывает тех, кто виновен в актах насилия”.
  “Очень хорошо, но нарушители без труда пересекают границу.
  Действительно, я знаю, что Слонск тоже находится в Польше, но там сами князья ссорятся и нападают друг на друга. Если бы это было не так, мой любимый отец был бы все еще жив. Там уже есть немцы, и времена сейчас неспокойные; они озорны, так что если кто-то из них хочет спрятаться, он это делает. Мне было бы легко избежать встречи с Чтаном и Уилком, но это касается моего младшего брата. Если бы я отсутствовал, там был бы мир, но если бы я остался в Згожелице, одному Богу известно, какие несчастья могли бы случиться. Начнутся беспорядки и драки, а Ясику уже четырнадцать лет, и никто, даже я, не может его задержать. В последний раз, когда вы пришли к нам на помощь, он выбежал вперед, и когда Чтан ударил толпу дубинкой, он чуть не ударил его по голове. ‘O,’
  Ясько сказал слугам: ‘Этих двоих я буду преследовать до самого конца’. Я говорю вам, что не будет ни одного мирного дня, и с мальчиком может случиться какое-нибудь зло”.
  “ Вера. Чтан и Вильк - братья-собаки, ” сказал Мацько, - хотя они и не посмели бы поднять руку на детей. Бах! только Рыцарь Креста мог бы это сделать.
  “Они не поднимут руки на детей, но в случае беспорядков или, не дай Бог, при зажигательном пожаре недостатка в несчастных случаях не будет. Зачем говорить! Я люблю брата старой Сечеховы, как своих собственных родителей, и в защите для них со стороны милой старушки нет недостатка, но без меня ... Были бы они в большей безопасности без меня?”
  “ Может быть,” ответил Мацько.
  Затем он лукаво взглянул на девушку.
  - Тогда чего же ты хочешь?
  И она тихо ответила:
  - Возьми меня с собой.
  Тут Мацько, хотя и без труда понял суть разговора, был очень удивлен. Он придержал коня и воскликнул:
  -Побойся Бога, Ягенка.
  Но она опустила голову и ответила застенчиво и печально:
  “Вы можете так думать, но что касается меня самого, я бы предпочел высказаться, чем молчать. Слава и вы сами сказали, что Збышко никогда не найдет Данусю, а у богемы надежды найти ее еще меньше. Бог свидетель, что я ни в малейшей степени не желаю ей зла. Пусть матерь Божья присмотрит за этой бедной девушкой и сохранит ее. Збышко любил ее больше, чем себя. Что ж, я ничего не могу с этим поделать. Такова моя участь. Но учтите, что до тех пор, пока Збышко не найдет ее, или, как вы полагаете, он никогда ее не найдет, тогда, тогда...
  “ Что же тогда? ” спросил Мацько, видя, что девушка все больше и больше смущается и заикается.
  - Тогда я не хочу быть ни мадам Чтань, ни мадам Вильк, ни какой-либо другой мадам.
  Мацько вздохнул свободно.
  - Я думал, ты уже простила его.
  Но она, все еще грустным тоном, ответила: “Ах!..”
  “ Тогда каковы твои пожелания? Как мы можем принять тебя в число рыцарей
  Крест?”
  “ Не совсем среди рыцарей Креста, я хотел бы сейчас быть с аббатом, который находится в больнице в Серадзе. Рядом с ним нет ни единой дружелюбной души. Слуги больше заботятся о кувшине, чем о нем самом. Более того, он мой крестный и благодетель. Если бы с ним было все в порядке, я бы все равно обратился к нему за защитой, потому что люди боятся его”.
  “Я не буду оспаривать это”, - сказал Мацько, который, собственно говоря, был бы рад, если бы Ягенка не поехала с ним, потому что он хорошо знал рыцарей Креста и был твердо убежден, что Дануська никогда не выйдет живой из их рук. “Но только одно я тебе скажу: путешествовать с девушкой очень хлопотно”.
  “ Может быть, с другими, но не со мной. Пока мне ничего не приходило в голову, но я привык ходить с луком и могу переносить трудности на охоте. Когда это будет необходимо, это будет необходимо. Не бойся. Я возьму одежду Ясика и сетку для волос и пойду. Ясек, хотя и моложе меня, за исключением прически, выглядит точь-в-точь как я, настолько, что, когда мы переодевались на прошлом карнавале, наш покойный отец не мог отличить одного от другого. Заметьте, ни настоятель, ни кто-либо другой меня не узнал.
  - И Збышко тоже?
  “Если я увижу его...”
  Мацько на мгновение задумался, потом вдруг улыбнулся и сказал:
  - Но Уилк из Бжозовы и Чтан из Рогова были бы в ярости.
  “ Позволь им! Было бы хуже, если бы они пришли за нами.
  “ Что ж! Не бойся. Я старый человек, но пусть они остерегаются моего кулака. Все Грэди такого же характера!… Однако они уже протестировали Збышко....”
  Тем временем они прибыли в Кшесню. Старый Вильк из Бжозовы, который тоже случайно оказался в церкви, время от времени бросал мрачные взгляды на Мацько, но тот не возражал и с легким сердцем вернулся с Ягенкой сразу после мессы.... Затем они попрощались друг с другом и разошлись.
  Когда Мацько был один в Богданце, менее радостные мысли проносились в его голове. Он понимал, что ни жители Згожелице, ни родственники Ягенки на самом деле не будут возражать против ее отъезда. “Но что касается поклонников девушки, - сказал он себе, - то это совсем другое дело, но против сирот и их имущества они не посмели бы поднять руку, потому что покрыли бы себя чрезмерным позором. Все были бы против них, как один против волка. Но Богданец предоставлен Божьей милости!… Каменоломни будут засыпаны, стада будут захвачены, крестьян уведут!… Если Бог позволит мне вернуться, тогда я буду сражаться с ними. Я разошлю запреты и буду бороться с ними не кулаком, а законом!… Только позволь мне вернуться, а если я вернусь?… Они объединятся против меня, потому что я испортил их любовную связь, и если она уйдет со мной, они станут еще более злобными”.
  Он был очень опечален своим поместьем в Богданце, которое он улучшил.
  Теперь он был уверен, что по возвращении застанет его в запустении и руинах.
  “А теперь необходимо посоветоваться”, - подумал он.
  Соответственно, после обеда он приказал оседлать свою лошадь и выехал прямо в Бжозову.
  Когда он пришел, было уже темно. Старина Уилк сидел в гостиной и пил мед из кувшина. Молодой Уилк, раненный Чтанем, лежал на покрытой шкурами скамье и тоже пил медовуху. Неожиданно вошел Мацько и остался стоять на пороге с суровым выражением лица; высокий, костлявый, вооруженный только большой саблей на боку. Они сразу узнали его, потому что его лицо было освещено ярким пламенем камина, и в первый момент и отец, и сын молниеносно вскочили и, подбежав к стене, схватили первое попавшееся под руку оружие.
  Но старый опытный Мацько, хорошо знавший народ и его обычаи, нисколько не вмешивался, он даже не протянул руку к своему мечу. Он только упер руки в бока и тихо сказал с некоторым сарказмом в голосе:
  “ Как это? Это тот вид гостеприимства, который практикуют дворяне в Бжозове?
  Эти слова произвели желаемое действие; их руки опустились, и через мгновение старик со звоном выронил меч, молодой человек выронил пику, и они стояли, вытянув шеи в сторону Мацько, их лица все еще выражали ненависть, но уже изумление и стыд за самих себя.
  Мацько улыбнулся и сказал:
  “Да будет прославлено имя Христа!”
  “Во веки веков”.
  - И святой Ежи.
  “Мы служим ему”.
  “Я прихожу навестить своих соседей с доброй волей”.
  “С доброй волей мы приветствуем вас, гостя его святой особы”.
  Тогда старый Вильк бросился к Мацько и вместе со своим сыном, они оба пожали ему правую руку, усадили его на удобное место за столом; в ту же секунду они подбросили в камин еще одно полено, накрыли стол и поставили на него блюдо, полное еды, кувшин пива, кувшин медовухи, и начали есть и пить. Молодой Вильк время от времени поглядывал на Мацько, что, к счастью для гостя, способствовало уменьшению его ненависти к нему. Но он служил ему, однако, так усердно, что побледнел от усталости, потому что был ранен и лишился своей обычной силы. Отец и сын сгорали от любопытства узнать, зачем Мацько пришел. Однако никто не спросил его почему, а ждали, когда он заговорит.
  Но Мацько, как человек воспитанный, похвалил мясо, выпивку и гостеприимство.
  Только когда он хорошенько насытился, он поднял глаза и с достоинством произнес:
  “Люди часто ссорятся. Но мир по-соседски превыше всего”.
  “ Нет ничего лучше мира, ” ответил старый Уилк с таким же хладнокровием.
  “Часто бывает и так, - сказал Мацько, - что, когда человек собирается в долгое путешествие, он хочет помириться и попрощаться даже со своими противниками”.
  “Да вознаградит вас Бог за ваши искренние слова”.
  - Не просто слова, а дела, потому что я действительно пришел попрощаться с тобой.
  “От всей души мы желаем, чтобы вы посещали нас ежедневно”.
  “ Хотел бы я отпраздновать вас в Богданце так, как подобает людям, знакомым с рыцарской честью. Но я тороплюсь уйти”.
  - Это на войну или в какое-то святое место?
  “Я хотел бы отправиться в одно из этих двух мест, но место, куда я направляюсь, хуже, потому что я иду среди рыцарей Креста”.
  “Среди рыцарей Креста”, - воскликнули отец и сын.
  “Да!” - ответил Мацько. “И тот, кто является их врагом, направляется к ним. Для него хорошо примириться с Богом и людьми, чтобы не лишиться не только своей жизни, но и вечного спасения”.
  “Это чудесно”, - сказал старина Уилк. “Я еще никогда не видел человека, который не страдал бы от их несправедливости и угнетения”.
  “Так во всем отечестве”, - добавил Мацько. “Ни Литва до ее обращения в христианство, ни даже татары не были таким бременем для польского королевства, как эти дьявольские монахи”.
  “ Совершенно верно, но вы также знаете, что они все собирались и собирались. Теперь пришло время покончить с ними.
  Затем старик поплевал на ладони, а молодой Уилк добавил:
  “Теперь иначе и быть не может”.
  “ Это, конечно, произойдет, но когда? Мы не можем этого сделать, это дело короля. Скоро это может случиться или нет … Одному Богу известно. Но пока я должен пойти к ним.
  - Разве это не с требованием выкупа за Збышко?
  Когда отец упомянул имя Збышко, лицо юного Вилька побледнело от ненависти.
  Но Мацько спокойно ответил:
  - Может быть, с выкупом, но не за Збышко.
  Эти слова усилили любопытство обоих лордов Бжозовы. Старый Вильк, который больше не мог сдерживаться, сказал:
  - Вы можете сказать нам, по какой причине вы туда направляетесь, или нет?
  “ Я расскажу тебе! Обязательно расскажу! ” сказал он, кивая в знак согласия. - но сначала позволь мне сказать тебе кое-что еще. Тогда обрати внимание. После моего ухода Богданец будет под Божьей опекой.... Когда Збышко и я сражались под командованием князя Витольда, аббат, тоже Зих из Згожелице, присматривал за нашим небольшим имуществом. Теперь нам будет не хватать даже этой малости. Мне ужасно больно думать, что мои усилия и труд будут напрасны.... Вы вполне можете представить, насколько это меня беспокоит. Они уведут мой народ, перепашут границы; они заберут мои стада. Даже если Бог позволит мне вернуться, я обнаружу, что мое имущество разорено.... Есть только одно средство, только одна помощь ... добрый сосед. По этой причине я пришел попросить вас как соседа, чтобы вы взяли Богданец под свою защиту и проследили, чтобы не было причинено никакого вреда”.
  Выслушав просьбу Мацько, старый Вильк и его сын переглянулись; оба они были поражены сверх всякой меры. Какое-то время они молчали, и ни один из них не мог набраться смелости, чтобы ответить. Но Мацько поднес ко рту еще одну чашу медовухи, выпил ее, а затем продолжил свой разговор так тихо и доверительно, как будто эти двое были его самыми близкими друзьями в течение многих лет.
  “Я откровенно сказал вам, от кого ожидается наибольший ущерб. Это ни от кого другого, кроме как от Чтана из Рогова. Хотя мы были враждебны друг к другу, я ничего не боюсь с вашей стороны, потому что вы благородные люди, которые встретятся лицом к лицу со своими врагами, но при этом не отомстят за себя, действуя подло. Вы совсем другие. Рыцарь всегда остается рыцарем. Но Чтан - это
  престак (чурл). От такого парня, как вы знаете, можно ожидать чего угодно. Он очень зол на меня, потому что я испортил ему игру с Ягенкой”.
  “ Которого вы оставляете для своего племянника, ” выпалил юный Уилк.
  Мацько посмотрел на него и некоторое время удерживал под своим холодным взглядом, затем повернулся к старику и тихо сказал:
  “ Вы знаете, мой племянник женился на богатой мазовецкой владелице и получил значительное приданое. На некоторое время снова воцарилось молчание, еще более глубокое, чем прежде. Отец и сын некоторое время смотрели на Мацько, широко раскрыв рты.
  Наконец старик сказал:
  “O! как это? Расскажи нам....”
  Мацько, казалось, не заметил вопроса и продолжал:
  “Именно по этой причине я должен уехать, и поэтому я также прошу вас, как достойных и честных соседей, позаботиться о Богданце, когда я уеду, и проследить, чтобы никто не повредил моей собственности. Особенно следи за Чтаном и защити меня от него”.
  В это время молодой Вильк, который быстро все понимал, подумал, что, поскольку Збышко женился, лучше было бы дружить с Мацьком, потому что Ягенка доверяла ему и ничего не делала, не спросив его совета. Таким образом, перед ним внезапно открылись новые перспективы. “Этого недостаточно, мы должны не только не выступать против Мацько, но и постараться примириться с ним”, - сказал он себе. Поэтому, хотя он был несколько пьян, он быстро протянул руку под столом, схватил отца за колено и энергично сжал его в знак того, чтобы отец был осторожен в своей речи, но сам сказал:
  “ Да! мы не боимся Чтана! Пусть он только попробует. Он ранил меня тарелкой, это верно, но я тоже задал ему такую трепку, что его собственная мать не узнала бы его. Ничего не бойся! Будь спокоен. В Богданце не пропадет ни одна ворона!”
  “ Я вижу, вы честные люди. Вы обещаете мне?
  “Мы обещаем!” - воскликнули оба.
  - Клянусь вашей рыцарской честью?
  “Клянусь рыцарской честью”.
  - А на вашем гербе?
  “На гербе; да, и на кресте тоже. Да поможет нам Бог!”
  Мацько удовлетворенно улыбнулся и сказал:
  “Что ж, теперь это с тобой, и я уверен, что ты это сделаешь. Если да, позволь мне сказать тебе кое-что еще. Зых, как вы знаете, назначил меня опекуном своих детей. Таким образом, я испортил и вторжение Чтана, и вашего молодого человека в Згожелице. Но теперь, когда я приеду в Мальборг или, Бог знает куда, что тогда будет с моим опекунством?… Это правда, что Бог - отец сироты; и горе тому, кто попытается причинить ей вред; я не только отрублю ему голову топором, но и объявлю его
  отъявленный негодяй. Тем не менее мне очень жаль расставаться, действительно жаль.
  Тогда пообещай мне, я молюсь, что ты не только сам не причинишь никакого вреда сиротам Зих, но и проследишь, чтобы другие не причинили им вреда.
  “ Клянемся! Клянемся!
  - Клянусь вашей рыцарской честью и вашим гербом?
  “Клянусь рыцарской честью и гербом”.
  - Тоже на кресте?
  - И на кресте тоже.
  “Бог слышит это. Аминь”, - заключил Мацько и глубоко вздохнул, потому что был уверен, что они не нарушат такой клятвы. Даже если бы их спровоцировали, они предпочли бы грызть кулаки от гнева, чем лжесвидетельствовать.
  Затем он собрался уходить, но они настояли на том, чтобы он остался. Ему пришлось выпить и побрататься со старым Уилком. Но молодой Вильк, вопреки своему обыкновению затевать ссоры, когда пьян, на этот раз ограничил свой гнев угрозами в адрес Чтана и бегал вокруг Мацько с таким усердием, как будто собирался на следующее утро получить от Мацько Ягенку. Ближе к полуночи он потерял сознание от перенапряжения, а после того, как его привели в чувство, уснул как убитый. Старый Вильк последовал примеру своего сына, так что, когда Мацько ушел, они лежали под столом, как трупы. Однако у самого Мацько была необыкновенная голова, и на него не так сильно подействовало выпитое, но он был весел. Вернувшись домой, он с радостью размышлял о том, чего достиг.
  “Что ж! ” сказал он себе. - Богданец в безопасности, как и Згожелице. Они придут в ярость, когда узнают об отъезде Ягенки. Но она и мое имущество в безопасности. Господь Иисус наделил людей мастерством, так что, когда кто-то не может пустить в ход кулак, он использует свой ум. Старик наверняка бросит мне вызов, когда я вернусь домой, но не стоит сейчас думать об этом .... Молю Бога, чтобы я мог заманить рыцарей Креста в ловушку таким образом .... Но с ними это будет непростой задачей. У нас, даже если у кого-то роман с ‘собачьим братом", тем не менее, если он даст клятву на своей рыцарской чести и гербе, он ее сдержит. Но для них клятва не имеет никакой ценности; это все равно что плевать на воду. Но да поможет мне мать Иисуса, чтобы я мог быть так же полезен Збышку, как я был полезен детям Жихова и Богданцу...”
  Тут ему пришло в голову, что, возможно, было бы разумнее не брать с собой Ягенку, потому что оба Уилка будут беречь ее как зеницу ока. Но в следующий момент он отверг этот план. “Уилксы, возможно, и неравнодушны к ней, это верно, но Чтан будет упорствовать в своих попытках, и Бог знает, кто одержит верх. Но совершенно очевидно, что последует череда драк и безобразий, от которых могут пострадать Згожелице, сироты Зых и даже сама девочка. Уилку будет несложно охранять Богданца. Но во что бы то ни стало для девушки будет лучше находиться как можно дальше от двух убийц и в то же время как можно ближе к богатому аббату.
  Мацько твердо верил, что Данусю никогда не спасут живой от рыцарей Креста. И надежда на то, что Збышко вернется домой вдовцом и, скорее всего, возьмет к себе Ягенку, никогда не покидала его”.
  “Ах! Боже всемогущий!” - сказал он себе. “В таком случае он станет владельцем Спыхова, затем получит Ягенку и Мочидолы, а в дополнение к этому приобретет то, что завещает аббат. Я бы даже не пожалел ему воска для свечей.
  Занятый такими мыслями, он, казалось, сократил дорогу из Бжозовы, но все же прибыл в Богданец уже после наступления темноты и был удивлен, увидев, что его окна ярко освещены. Слуги тоже не спали, потому что едва он вошел во двор, как к нему подбежал конюх.
  “ Гости есть? ” спросил Мацько, спешиваясь.
  - Вон молодой джентльмен из Згожелице с богемцем, - ответил мальчик-конюх.
  Эта информация удивила Мацько, потому что Ягенка обещала приехать на следующий день, очень рано, тогда как они должны были отправиться немедленно. Тогда почему пришел Ясько, да еще так поздно? Старому рыцарю пришло в голову, что в Згожелице, должно быть, что-то произошло, и он вошел в свой дом с некоторой долей беспокойства. Но внутри он обнаружил яркий огонь, горящий в большой глиняной печи в центре комнаты. А на столе стояли две железные подставки и два факела в них, при свете которых Мацько разглядел Ясько, богемца, Славу и еще одного молодого слугу с лицом красным, как яблоко.
  “ Как поживаешь, Ясько? а что случилось с Ягенкой? ” спросил старый дворянин.
  - Ягенка приказала мне передать тебе, - сказал он, целуя руку Мацько,
  - что она передумала и предпочитает остаться дома.
  “ Ради бога! Что вы говорите? Как? Что с ней случилось?
  Но мальчик посмотрел на него своими прекрасными голубыми глазами и улыбнулся.
  - О чем ты болтаешь? - спросил я.
  Но в этот момент богемец и другой мальчик тоже расхохотались.
  “Вот видишь!” - воскликнул переодетый мальчик. “Кто бы мог узнать меня. Даже ты не смог узнать меня!”
  Тогда Мацько внимательно оглядел прелестную фигурку и воскликнул:
  “ Во имя Отца и Сына! Это настоящий карнавал! Ты тоже здесь, квакающая тварь. Почему?
  “ Да! Почему? Тем, кто в пути, нельзя терять времени.
  - Разве вы не собирались уезжать завтра на рассвете?
  “ Конечно! завтра на рассвете, чтобы все знали. Завтра в Згожелице подумают, что я ваш гость, и не заметят этого до послезавтра. Сечехова и Ясек знают это. Но Ясько клялся рыцарской честью, что расскажет только тогда, когда народ начнет волноваться. Как получилось, что ты меня не узнал?”
  Теперь настала очередь Мацько рассмеяться.
  “Дай мне хорошенько на тебя взглянуть; ты необыкновенно красивый мальчик!... и необыкновенно красивый. От такого можно ожидать хорошего потомства.... Я справедливо заявляю, что если бы этот парень (указывая на себя) не был стар, — что ж! Но даже при этом я говорю тебе: не лезь ко мне на глаза, девочка, отойди!..”
  И он начал грозить ей пальцем, но смотрел на нее с большим удовольствием. Потому что такой девушки он никогда раньше не видел. На голове у нее была шелковая красная сетка, а на теле - желтая куртка и бриджи, широкие на бедрах и еще более обтягивающие их сверху, из которых одна маленькая ножка была того же цвета, что и шапочка (сетка) у нее на голове, на другой были продольные полосы, а на боку висел богато украшенный маленький меч, улыбающийся и яркий, как утренняя заря. Ее лицо было таким прелестным, что он не мог оторвать от нее глаз.
  “Боже мой!” - воскликнул вне себя от радости Мацько. “Она похожа на какую-то чудесную молодую леди, или на цветок, или на что-то еще!”
  — А вот этот ... я уверен, что это тоже кто-то переодетый?
  “Это Сечехова”, - ответила Ягенка. “Мне было бы неприлично оставаться одной среди вас. Как я могла? Поэтому я взял Анулку[111]
  со мной, чтобы две отважные женщины были полезны. Ее тоже никто не узнает”.
  “Ну вот, старуха, у тебя и брачный пир. Одного уже достаточно, теперь будет два”.
  - Не дразни меня.
  - Я не шучу, но днем все узнают тебя и ее.
  - Скажите на милость, а почему?
  - Чтобы упасть на колени перед тобой и перед ней тоже.
  “О, даруй нам мир!..”
  “ Ты получишь это, я не тороплюсь. Но оставят ли тебя в покое Чтан или Уилк? Бог знает. Ты знаешь, птичка, где я только что был? Почему, в Бжозове.
  “ Ради бога! Что ты такое говоришь?
  “Это правда как сама правда, что Уилки защищают Богданец и Згожелице от Чт. Что ж, бросить вызов врагу и сразиться с ним легко. Но превратить своего врага в защитника собственной собственности - очень сложная задача.”
  Затем Мацько рассказал о своих приключениях с Уилками, о том, как они примирились друг с другом. Как он получил преимущество над ними; к этому она
  слушала с величайшим изумлением, и когда он закончил, она сказала:
  “Господь Иисус не поскупился на твое коварство, и я вижу, что ты всегда будешь успешен в своих начинаниях”.
  Но Мацько покачал головой, как будто ему было жаль.
  “ Да, дочь моя! Если бы это было так, ты бы давно стала леди Богданец!
  Услышав это, Ягенка на мгновение посмотрела на него своими прекрасными голубыми глазами, затем подошла к нему и поцеловала руку.
  “Почему ты целуешь меня?” - спросил старый рыцарь.
  “Ничего.... Я только хочу пожелать вам спокойной ночи, потому что уже поздно, а завтра нам рано вставать, чтобы отправиться в путь.
  Затем она обняла Сечехову и ушла, а Мацько повел богемца в его комнату, где они растянулись на шкурах зубра и оба крепко заснули.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  После разрушений, пожаров и резни, учиненных рыцарями Креста в 1331 году в Серадзе, Казимир Великий восстановил разрушенный город. Это место, однако, не отличалось исключительным великолепием и не могло сравниться с другими городами королевства. Но Ягенка, которая до сих пор проводила время среди жителей Згожелице и Кшесни, была вне себя от восхищения и изумления при виде домов, башен, ратуши и особенно церквей; деревянное строение в Кшесни не могло сравниться с ними. Сначала она настолько растеряла свою обычную решимость, что не осмеливалась говорить вслух и только шепотом расспрашивала Мацько о тех чудесных вещах, которые ослепляли ее глаза.
  Но когда старый рыцарь заверил ее, что между Серадзом и Краковом такая же разница, как между головешкой и солнцем, она не поверила собственным ушам, потому что ей казалось невозможным, чтобы в мире можно было найти другой город, равный Серадзу.
  В монастыре их принял тот же самый сморщенный старый приор, который еще в детстве помнил резню, устроенную рыцарями Креста, и который ранее принимал Збышко. Известие об аббате вызвало у них печаль и беспокойство; он долго жил в монастыре, но уехал за две недели до их приезда, чтобы навестить своего друга, епископа Плоцка. Он постоянно болел. Обычно по утрам он был в сознании, но ближе к
  в тот вечер, когда он потерял голову, он устроил буйство, попросил надеть кольчугу и бросил вызов принцу Джону Рациборскому. Духовенству пришлось применить силу, чтобы удержать его в постели; это было сделано не без значительных хлопот и даже большого риска. Около двух недель назад он полностью лишился рассудка и, несмотря на свою серьезную болезнь, отдал приказ немедленно доставить его в Плоцк.
  Он сказал, что никому так не доверял, как епископу Плоцка, и что хотел бы принять причастие только от него и оставить ему свое завещание. Мы сопротивлялись его путешествию, как могли, потому что он был очень слаб, и мы боялись, что он не выдержит и одной мили пути. Но противостоять ему было нелегкой задачей. Поэтому слуги приготовили повозку и увезли его. Пусть Бог направит это к счастливому исходу”.
  “ Если бы он умер где-нибудь под Серадзом, вы бы об этом услышали, ” сказал Мацько.
  “Мы бы наверняка услышали об этом”, - ответил маленький старый приор. “Поэтому мы придерживаемся мнения, что он не умер, и мы думаем, что он еще не умер, когда добрался до Ленчицы. Что могло произойти за пределами этого места, мы не можем сказать. Ты получишь информацию по дороге, если отправишься за ним”.
  Мацьку стало не по себе, когда он получил это известие, и он пошел посоветоваться с Ягенкой, которая уже получила информацию от богемы, куда уехал аббат.
  “Что же делать?” он спросил ее: “И что ты собираешься делать с собой?”
  “Приезжай в Плоцк, и я поеду с тобой”.
  “ В Плоцк! ” повторила Сечехова писклявым голосом.
  “ Посмотри, как идут дела! Тебе ходить в стадо так же легко, как обращаться с серпом?
  “Как я и Сечехова можем вернуться сами? Если я не могу продолжить свое путешествие с вами, было бы предпочтительнее остаться дома.
  Тебе не кажется, что Вильк и Чтан будут более упорны в своих интригах против меня?
  - Уилк защитит тебя от Чтана.
  “Я боюсь защиты Уилка не меньше, чем открытого насилия со стороны Чтана. Я вижу, что вы тоже выступаете против меня; если бы это было простое противодействие, я бы не возражал, но не тогда, когда оно серьезное ”.
  На самом деле сопротивление Мацько было несерьезным; напротив, он предпочел, чтобы Ягенка сопровождала его, а не возвращалась, поэтому, услышав ее слова, он улыбнулся и сказал:
  - Она избавилась от нижних юбок, и теперь ей тоже нужен повод.
  “Разум можно найти только в голове”.
  - Но Плоцк уже в стороне.
  - Богемец сказал, что это не в стороне от дороги, но ближе к Мальборгу.
  - Значит, вы уже консультировались с богемцем?
  - Конечно; более того, он сказал: “Если бы молодой лорд попал в беду при Мальборге, тогда мы могли бы получить большую помощь от принцессы Александры, потому что она родственница короля; кроме того, будучи личным другом рыцарей Креста, она пользуется среди них большим влиянием”.
  “ Это правда, как Бог мне дорог! ” воскликнул Мацько. “Это факт, хорошо известный всем, что если бы она пожелала передать нам письмо к мастеру, мы могли бы в полной безопасности путешествовать по всем землям рыцарей Креста. Они любят ее, потому что она любит их. Этот богемный мальчик не дурак, его совет хорош”.
  “Еще бы!” С жаром воскликнула Сечехова, поднимая свои маленькие глазки.
  Мацько вдруг повернулся к ней и сказал:
  - Что тебе здесь нужно? - спросил я.
  Девушка сильно смутилась, опустила ресницы и покраснела, как роза.
  Однако Мацько понял, что нет другого выхода, кроме как продолжить путешествие и взять с собой обеих девушек. Этого он очень желал. На следующее утро он попрощался с маленьким старым приором, и они продолжили свой путь. Из-за таяния снега и наводнений они продвигались с большим трудом, чем раньше. По дороге они расспросили об аббате и нашли множество дворов и приходских домов, где не было ни одного из прежних, даже постоялых дворов, где он останавливался на ночлег. Идти по его следу было довольно легко, потому что он щедро раздавал милостыню, покупал молитвенники, делал пожертвования на церковные колокола и собирал средства на ремонт церквей. Поэтому каждый нищий, пономарь, да даже каждый священник, которого они встречали, вспоминал его с благодарностью. Обычно они говорили: “Он путешествовал как ангел”, и молились за его выздоровление, хотя то тут, то там слышалось больше выражений опасения, что его вечный покой приближается, чем надежд на временное выздоровление. В некоторых местах он собрал припасов, которых хватило бы на два-три дня. Мацько казалось, что, скорее всего, он сможет его догнать.
  Однако Мацько ошибся в своих расчетах. Разлив рек Нер и Бзур помешал им добраться до Ленчицы. Им пришлось на четыре дня поселиться в заброшенной гостинице, владелец которой
  очевидно, сбежал из-за угрожающего наводнения. Дорога, ведущая от гостиницы в город, которая до некоторой степени была отремонтирована с помощью пней, была на значительном участке затоплена грязевым потоком.
  Слуга Мацько, Вит, уроженец этой местности, немного знал дорогу, ведущую через лес, но он отказался выступать в роли проводника, потому что знал, что Ленчицкие болота были местом встречи нечистых духов, особенно могущественного Борута, которому доставляло удовольствие уводить людей в бездонные топи, откуда выбраться можно было только лишившись души. Даже сам постоялый двор пользовался дурной репутацией, так что путешественники запасались провизией, чтобы не остаться голодными. Даже старый Мацько боялся этого места. Ночью они слышали перестрелку на крыше гостиницы; время от времени раздавались также удары в дверь. Ягенка и Сечехова, которые спали в нише рядом с большой комнатой, также слышали ночью звук маленьких шагов по потолку и стенам.
  Они, по-видимому, не боялись этого, потому что в Згожелице привыкли к кваканью птиц. Старый Зых в свое время кормил их, по господствовавшему тогда обычаю, не было недостатка в тех, кто давал им корочки, и они не были озорниками. Но однажды ночью из соседних зарослей донесся глухой зловещий рев, и на следующее утро они обнаружили на грязи огромные следы раздвоенных лап.
  Они могли принадлежать зубру или бизону, но Вит придерживался мнения, что это следы Борута, и хотя внешне он похож на человека, даже на дворянина, вместо человеческих ног у него раздвоенные конечности. Но из-за бережливости он снимает сапоги, когда пересекает болота. Мацько сообщили, что его можно задобрить выпивкой; он целый день размышлял, не грешно ли было бы заручиться дружбой злого духа.
  Он даже посоветовался с Ягенкой по тому же вопросу.
  “Я бы хотел подвесить к ограде бычий пузырь, полный вина или медовухи, - сказал он, - и если бы обнаружилось, что чего-то в напитке не хватает, то это было бы неопровержимым доказательством присутствия злого духа”.
  - Но это может вызвать недовольство небесных сил, - возразила Ягенка, - в чьем благословении мы нуждаемся, чтобы успешно помочь Збышку.
  “ Я тоже боюсь, но думаю, что немного медовухи - это еще не душа. Я не отдам ему свою душу. Я думаю, что один пузырь, полный вина или медовухи, не имеет большого значения в глазах небесных сил!”
  Затем он понизил голос и добавил:
  “Один дворянин развлекает другого, даже если тот бесполезный малый, и они говорят, что он дворянин”.
  “ Кто? ” спросила Ягенка.
  - Я не хочу упоминать имя нечистого духа.
  Тем не менее Мацько собственноручно подвесил в тот же вечер большой бычий пузырь, в котором обычно носят питье, и на следующее утро он был найден пустым.
  Когда это касалось Богемы, он от души смеялся, но никто не обращал на это внимания. Мацько, однако, был преисполнен радости, потому что ожидал, что, когда он попытается пересечь болото, с ним ничего не случится.
  “Если только они не сказали неправду, когда сказали, что он знает, что такое честь”, - сказал он себе.
  Прежде всего необходимо было выяснить, есть ли проход через лес. Возможно, это было так, потому что там, где почва была укреплена корнями деревьев и другой растительностью, ее нелегко размягчить дождями; хотя Вит, который жил в этой местности, мог лучше всего оказать эту услугу, он отказался идти, и когда было названо его имя, он закричал: “Лучше убейте меня. Я не пойду”.
  Тогда они объяснили ему, что нечистые духи бессильны днем. Мацько сам был готов пойти, но в конце концов было решено, что отважится Хлава, потому что он был смелым парнем, приятным со всеми, особенно с дамами. Он сунул за пояс топор, а в руку косу и ушел.
  Он ушел рано утром и должен был вернуться около полудня, но его не было, и они начали беспокоиться. Позже слуги караулили на опушке леса, а днем Вит махнул рукой в знак того, что Хлава не вернулась, а если бы он вернулся, опасность для нас была бы еще больше, потому что Бог знает, не превратился ли он в оборотня из-за укуса волка. Услышав это, все испугались; даже Мацько был сам не свой. Ягенка повернулась к лесу и перекрестилась.
  Но Анулька тщетно искала в своей юбке и фартуке что-нибудь, чем можно прикрыть глаза, но, ничего не найдя, прикрыла их пальцами, из-под которых крупными каплями потекли слезы.
  Однако ближе к вечеру, как раз в том месте, где солнце уже собиралось садиться, появился богемец, да и то не один, а в сопровождении человеческой фигуры, которую он гнал перед собой на веревке. Все бросились к нему с криками радости. Но при виде фигуры они замолчали; она была карликовой, обезьяноподобной, волосатой, черной и одетой в волчью шкуру.
  “ Во имя Отца и Сына, скажите мне, что это за фигурку вы принесли? - крикнул Мацько.
  “Откуда мне знать?” - ответил богемец. “Он сказал, что он мужчина и поджигатель смолы, но я не знаю, сказал ли он мне правду”.
  “О, он не мужчина, нет”, - сказал Вит.
  Но Мацько велел ему замолчать, потом внимательно огляделся вокруг и вдруг сказал:
  “Перекрестись. Мы привыкли креститься, когда общаемся с духами....”
  “ Хвала Иисусу Христу! ” воскликнул заключенный и перекрестился так быстро, как только мог. Он глубоко вздохнул, с большой уверенностью посмотрел на группу и сказал:
  “Хвала Иисусу Христу. Я тоже, о Иисус, не был уверен, нахожусь ли я во власти христианина или дьявола”.
  “Не бойся, ты среди христиан, которые посещают святую мессу. Кто же ты тогда?”
  “ Я поджигатель смолы, сэр, живу в палатке. Нас семеро, мы живем в палатках со своими семьями.
  - Как далеко вы отсюда? - спросил я.
  - Не совсем десять фарлонгов.
  -Как ты добираешься до города?
  - У нас есть собственная дорога вдоль “Лощины Дьявола”.
  “ Вдоль чего? Дьявольского?… тогда перекрестись еще раз.
  “Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь”.
  “Очень хорошо. Эта дорога пригодна для движения транспортных средств?
  “Теперь повсюду трясина, хотя возле Лощины ее меньше, чем на обычной дороге; из-за доступа ветра грязь быстро высыхает. Но дальше, к Буде, дорога плохая. Но те, кто знает дорогу, продвигаются по ней медленно ”.
  - Не согласитесь ли вы провести нас за флорин или два?
  Поджигатель смолы охотно принял предложение, но попросил полбуханки хлеба, которого, по его словам, в лесу очень мало и он уже некоторое время ничего не видел. Было решено, что они отправятся в путь очень рано на следующее утро, потому что “нехорошо путешествовать вечером”, - сказал он. “Там, в Боруке, призраки ужасно бушуют, но они не причиняют вреда. Но, ревнуя к Ленчицкому княжеству, они отгоняют других чертей в кусты. Плохо только встречаться с ними ночью, особенно когда мужчина пьян, но трезвым нечего бояться”.
  “ Тем не менее ты испугался, ” сказал Мацько.
  - Потому что этот рыцарь неожиданно схватил меня с такой силой, что я принял его за другое существо.
  Тогда Ягенка улыбнулся, что все они приняли поджигателя смолы за дьявола, а он думал, что они такие же. Анулька и Сечехова рассмеялись над словами Мацько, когда он сказал:
  - Твои глаза еще не высохли от слез по Клаве; теперь ты смеешься?
  Богемец посмотрел на девушку, заметил, что ее веки все еще были влажными, затем спросил:
  “Ты плакала из-за меня?”
  “Конечно, нет”, - ответила девушка. “Я просто испугалась”.
  “ Тебе должно быть стыдно. Разве ты не дворянка, а такая дворянка, как твоя госпожа, не боится. С тобой не может случиться ничего плохого среди бела дня и среди людей”.
  - Для меня ничего, кроме тебя.
  - И все же ты сказала, что не плакала из-за меня.
  - Я настаиваю, не ради тебя.
  - Тогда почему ты плакала?
  “От страха”.
  - Теперь ты не боишься?
  “Нет”.
  -Почему? - спросиля
  - Потому что ты вернулся.
  Тогда богемец посмотрел на нее с благодарностью, улыбнулся и сказал:
  “ Ба! Если бы мы продолжали разговаривать в таком тоне, то могли бы продолжать до утра. Какая вы умная женщина!”
  “Не смейся надо мной”, - спокойно ответила Сечехова. На самом деле она была умна, как любая женщина; и Хлава, который сам был хитрецом, хорошо это понимал. Он знал, что привязанность девушки к нему растет с каждым днем. Он любил Ягенку, но это была любовь подданного к дочери своего короля, любовь с великим смирением и почтением, без каких-либо других мотивов.
  Тем временем путешествие сблизило его с Сечеховой.
  Во время марша старый Мацько и Ягенка обычно ехали бок о бок впереди, в то время как Слава и Сечехова были вместе в арьергарде. Он был силен, как урус, и горяч, так что, когда он смотрел прямо в ее прекрасные ясные глаза, на ее льняные локоны, выбивающиеся из-под шляпки, на всю ее стройную и хорошо сложенную фигуру, особенно на ее восхитительной формы конечности, обнимающие черного пони, все его тело дрожало.
  Он больше не мог сдерживаться. Чем больше он смотрел на эти прелести
  тем более напряженным и страстным становился его взгляд. Он невольно подумал, что, если бы дьявол принял облик этой девушки, ему не составило бы труда ввести человека в искушение. Кроме того, у нее был приятный темперамент, очень послушная и живая, как воробей на крыше.
  Иногда богемцу приходили в голову странные мысли; однажды, когда они с Анулькой остались немного позади, рядом с вьючными лошадьми, он внезапно повернулся к ней и сказал:
  - Знаешь ли ты, что я сожру тебя здесь, как волк пожирает ягненка?
  Она от души рассмеялась и показала свои хорошенькие маленькие белые зубки.
  “ Ты хочешь меня съесть? ” спросила она.
  “Да я даже с косточками”.
  И он бросил на нее такой взгляд, что она растаяла под его взглядом. Затем они погрузились в молчание, только их сердца сильно бились, его - от желания, а ее - от приятного опьянения, смешанного со страхом.
  Но страсть богемы поначалу полностью взяла верх над его нежностью, и когда он сказал, что смотрит на Анульку, как волк на ягненка, он сказал правду. Только в тот вечер, когда он увидел ее веки и щеки, увлажненные слезами, его сердце смягчилось, она показалась ему такой хорошей, как будто была рядом с ним и как будто она уже была его собственной, и поскольку он сам был честен по натуре и в то же время рыцарем, он не только преисполнился гордости и не ожесточился при виде сладких слез, но и мужественно продолжал смотреть на нее. Обычная веселость разговора покинула его, и хотя вечером он продолжал шутить с робкой девушкой, все же это было другого рода. Он обращался с ней так, как рыцарь-оруженосец должен обращаться с дворянкой.
  Старый Мацько был занят главным образом мыслями о путешествии и переходе через болота и только похвалил его за благородные манеры, которым, как он заметил, тот, должно быть, научился, когда был со Збышком при мазовецком дворе.
  Затем он повернулся к Ягенке и добавил:
  -Эй! Zbyszko!… Его поведение подобает даже в присутствии короля.
  Но его работа закончилась вечером, когда пришло время ложиться спать. Слава, поцеловав руку Ягенке, в свою очередь подняла руку
  Сечехова поднесла его к губам и сказала:
  “Тебе не только не нужно меня бояться, но, пока ты со мной, тебе ничего не нужно бояться, потому что я никому тебя не отдам”.
  Затем мужчины перешли в переднюю комнату, а Ягенка и Анулька удалились в альков и уснули вместе на широкой и удобной кровати. Никто из них не сразу заснул, особенно Сечехова, которая была беспокойна и ворочалась с боку на бок. Наконец Ягенка повернула голову к Анульке и прошептала:
  “Анулька?”
  - В чем дело? - спросил я.
  “ Мне кажется, тебе очень нравится эта богема.…. Это так?
  Ее вопрос остался без ответа.
  Но Ягенка снова прошептала:
  “ Я все понимаю.... Расскажи мне.
  Сечехова не ответила, а вместо этого прижалась губами к щекам своей госпожи и осыпала их поцелуями.
  От поцелуев Анульки грудь бедняжки Ягенки вздымалась.
  “ О, я понимаю, я понимаю, ” прошептала она так тихо, что ухо Анульки едва расслышало ее слова.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IV.
  После мягкой и туманной ночи наступил ветреный и мрачный день. Временами небо прояснялось, иногда его покрывали рваные облака, которые гнал ветер, как стада овец. Мацько приказал поезду тронуться с рассветом. Поджигатель смолы, которого наняли проводником до Буды, подтвердил, что лошади могут пройти везде, но что касается повозок, провизии и багажа, то в некоторых местах их придется разобрать и перевозить по частям, а это невозможно сделать без утомительной работы. Но люди, привыкшие к тяжелому труду, предпочитали лишения безделью в заброшенной гостинице. Поэтому они охотно двинулись дальше. Даже робких Остряков не испугали слова и присутствие поджигателя смолы.
  Они покинули гостиницу и сразу же вошли в лес между высокими стволами деревьев, свободный от подлеска. Они вели своих лошадей в поводу и могли проехать, не разбирая повозки вдребезги. Время от времени поднималась буря, и временами она усиливалась до такой необычайной силы, что ударяла по ветвям гнущихся сосен, как гигантскими крыльями, сгибая, скручивая, сотрясая и ломая их, как веера ветряной мельницы. Лес сгибался под натиском раскованной стихии. Даже в промежутках между порывами ветра он не переставал выть и греметь, словно рассерженный их отдыхом в гостинице и форсированным маршем, который они предприняли. Время от времени тучи полностью заслоняли дневной свет. Хлынул проливной дождь, смешанный с градом, и стало темно, как с наступлением темноты. Уиту не хватало дыхания, и
  кричал, что “зло было склонно причинять вред и делает это”. Но никто не обратил на это внимания, даже робкая Анулька не приняла его слова близко к сердцу, потому что богемец был так близко, что ее стремя касалось его стремени, и он смотрел вперед с таким храбрым видом, что, казалось, хотел бросить вызов самому дьяволу.
  За высокими соснами, где начинался подлесок, заросли были непроходимыми. Там они были вынуждены перегружать повозки по частям; они делали это ловко и быстро. Сильные слуги переносили колеса, ось, переднюю часть повозки, свертки и припасы на своих плечах.
  Плохая дорога продолжалась около трех фарлонгов. Однако они прибыли в Буду около наступления темноты; там поджигатель смолы принял их как своих гостей, и он заверил их, что по Дьявольской лощине, собственно говоря, они смогут добраться до города. Эти люди, обитатели непроходимого леса, редко видели хлеб или муку, но они не умирали с голоду. Потому что всех видов копченого мяса, особенно угрей, которыми изобиловали все болота и илистые ямы, у них было в избытке. Они щедро угощали их, в обмен протягивая жадные руки за печеньем. Среди них были женщины и дети, все почерневшие от дыма. Был также крестьянин, которому было более ста лет, который помнил резню в Ленчице, произошедшую в 1331 году, и полное разрушение города
  “Рыцари Креста”. Хотя Мацько, богемец и две девушки уже слышали рассказ настоятеля Серадза, тем не менее они с большим интересом выслушали рассказ старика, который сидел у камина и ворошил золу. Казалось, он обнаружил среди них события своих прежних дней. В Ленчице, как и в Серадзе, они не пощадили даже церкви и духовенство, и ножи завоевателей были обагрены кровью стариков, женщин и детей. Всегда рыцари Креста, вечные рыцари Креста! Мысли Мацько и Ягенки были постоянно обращены к Збышко, который был
  жить в самой пасти волков, среди ожесточенного клана, не знающего ни жалости, ни законов гостеприимства. Сечехова была малодушна, потому что боялась, что охота за аббатом может привести их к этим ужасным рыцарям Креста.
  Но старик, чтобы смягчить неблагоприятное впечатление, которое эти истории произвели на женщин, рассказал им о битве близ Плоуса, положившей конец набегам рыцарей Креста, и в которой он принимал участие солдатом пехоты, набранной крестьянами и вооруженной железным цепом. В той битве погиб почти весь клан Гради; Мацько знал о ней все подробности, тем не менее сейчас он слушал так, словно это было повествование о новом ужасном бедствии, причиненном немцами, когда, как кукурузные поля перед бурей, они были скошены мечом в руках польского рыцарства и войсками короля Локитека....
  “Ha! Я просто вспоминаю, ” сказал старик, “ когда они вторглись в эту страну, они сожгли города и замки. Да, они даже вырезали младенцев в колыбелях, но их настал ужасный конец. Эй! Это был отличный бой. Теперь я могу видеть битву с закрытыми глазами ...”
  Он закрыл глаза и молчал, осторожно вороша пепел, пока Ягенка, которая больше не могла ждать, не спросила:
  - Как это было? - спросил я.
  “Как это было?.. ” повторил старик. “Я помню поле боя, кажется, что я сейчас смотрю на него; справа были кусты и участки стерни. Но после битвы не было видно ничего, кроме мечей, топоров, копий и прекрасных доспехов, лежащих друг на друге, как будто вся благословенная земля была покрыта ими.... Я никогда не видел столько убитых в одной куче и столько пролитой человеческой крови...”
  Сердце Мацько снова укрепилось при воспоминании об этих событиях, и он сказал:
  “ Верно. Господь Иисус Милосердный! Тогда они охватили королевство, как пожар или как чума. Не только Серадз и Ленчица, но и многие другие города были разрушены. Что теперь? Разве наш народ не могуч и несокрушим? И хотя эти братья-собаки, рыцари Креста, были сурово наказаны, все же, если вы не сможете сокрушить их, они нападут на вас и сломают вам зубы.... Только посмотрите, король Казимеж отстроил Серадз и Ленчицу так, что сейчас они лучше, чем когда-либо прежде, но вторжения происходят там по-прежнему, и рыцари Креста залегли на дно и гниют там, как это было в битве при Плоуце. Пусть Бог всегда дарует им такой конец!”
  Когда старый крестьянин услышал эти слова, он кивнул в знак согласия; наконец он сказал:
  “ Возможно, они не лгут и не гниют. Король приказал нам, пехотинцам, после окончания битвы рыть рвы; крестьяне из окрестностей пришли помочь нам в нашем труде. Мы работали усердно, так что лопаты стонали. Затем мы загнали немцев в траншеи и хорошенько прикрыли их, чтобы избежать эпидемии. Но они там не остались”.
  “ Что случилось? Почему они не остались там?
  “Я этого не видел, но люди потом говорили, что после битвы разразился сильный шторм, который продолжался около двенадцати недель, но только по ночам. Днем светило солнце, но ночью ветер был таким свирепым, что почти рвал волосы на голове. Дьяволы, подобно густым облакам, спускались в огромном количестве, кружась подобно урагану; каждый из них держал в руках вилы, и как только один из них достиг земли, он воткнул вилы в землю и унес одного Рыцаря Креста в ад. В Плоуче они услышали шум человеческих голосов, которые звучали как вой целой стаи собак, но они не знали, что все это означало, был ли это шум немцев, которые выли от ужаса и боли, или дьяволов от радости. Это продолжалось до тех пор, пока траншеи не были освящены священником, а земля не замерзла, так что не было необходимости даже в вилах”.
  На мгновение воцарилось молчание, затем старик добавил:
  “Но дай Бог, сэр рыцарь, им такого конца, как ты сказал, и хотя я не доживу до этого, но такие юные девушки, как эти две, будут жить, но они не увидят того, что видели мои глаза”.
  Затем он повернул голову, глядя то на Ягенку, то на Сечехову, удивляясь их чудесным лицам и качая головой.
  “Как маки в кукурузе”, - сказал он. “Таких красивых лиц я никогда не видел”.
  Так они проболтали часть ночи. Затем они отправились спать в лачуги и улеглись на мягкие, как пух, мхи, укрывшись теплым мехом; затем, освежившись сном, они встали ранним утром и продолжили свой путь. Дорога вдоль лощины была нелегкой, но и не очень плохой. Так что перед заходом солнца они увидели Ленчицкий замок. Город восстал из пепла, он был отстроен заново; часть его была построена из кирпича, часть - из камня, стены его были высокими, башни вооружены. Церкви были даже больше, чем в Серадзе.
  Там у них не составило труда получить от монахов-доминиканцев информацию об аббате. Он был там, сказал, что чувствует себя лучше и надеется полностью восстановить свое здоровье; и всего несколько дней назад он отправился в свое дальнейшее путешествие. Мацько не собирался обгонять его на дороге, поэтому он
  уже распорядился доставить обеих девушек в Плоцк, куда их должен был отвезти сам настоятель. Но Мацько очень беспокоился о Збышке, и другие новости огорчали его. После отъезда аббата реки разлились, и продолжать путешествие было невозможно.
  Видя, что рыцаря сопровождает значительная свита и он направляется ко двору князя Земовита, доминиканцы предложили ему свое гостеприимство; они даже подарили ему табличку из оливкового дерева, на которой была начертана латинская молитва ангелу Рафаэлю, покровителю путешественников.
  Их вынужденное пребывание в Ленчице длилось две недели, в течение которых слуга замка обнаружил, что два молодых пажа, сопровождавших рыцаря, были переодетыми женщинами, и сразу же по уши влюбился в Ягенку. Богемец уже собирался бросить ему вызов, но, как это случилось накануне их отъезда, Мацько отговорил его от такого шага.
  Когда они двинулись дальше в сторону Плоцка, ветер уже немного подсушил дорогу, и хотя дождь шел часто, все же он, как обычно весной, состоял из более крупных капель, но был теплым и непродолжительным. Борозды на полях блестели от воды. Сильный ветер доносил влажный, сладкий запах с возделанных полей. Болота были покрыты лютиками, в лесах цвели фиалки, а среди ветвей радостно стрекотали кузнечики. Сердца путешественников также наполнились новой надеждой и страстным желанием, тем более что теперь они успешно продвигались вперед. После шестнадцати дней путешествия они были у ворот Плоцка.
  Но они прибыли ночью, когда ворота города были закрыты. Им пришлось провести ночь с ткачихой за стеной.
  Девушки легли поздно и после утомительной долгой дороги крепко уснули, но Мацько, которого усталость не беспокоила, встал рано; он не хотел их будить и сам вошел в город, как только открылись ворота. Он без труда нашел кафедральный собор и резиденцию епископа. Там ему сообщили, что аббат скончался неделю назад, но, согласно господствующему обычаю, с шестого дня они отслужили мессу перед гробом, а похороны должны были состояться в день приезда Мацько, после чего состоятся панихиды и последние почести в память о покойном.
  Из-за сильного горя Мацько даже не осматривал город, но он уже кое-что знал с того времени, когда проезжал через этот город с письмом от принцессы Александры к великому магистру. Он вернулся к ткацкой мастерской так быстро, как только мог, и по дороге домой сказал себе:
  “Ha! Он мертв. Вечный покой ему. В мире нет ничего, что могло бы это исправить. Но что мне теперь делать с девочками?
  Затем он задумался, не лучше ли оставить их с принцессой Александрой или с принцессой Анной Данутой, или отвезти их в Спыхов.
  Ему не раз приходило в голову, что, если Дануска мертва, было бы желательно, чтобы Ягенка была рядом со Збышком в Спыхове, поскольку Збышко, который любил Дануску превыше всего на свете, сильно оплакивал бы свою возлюбленную. Он также был уверен, что присутствие Ягенки рядом со Збышком произведет желаемый эффект. Он также помнил, что в детстве Збышко, хотя его сердце тянулось к Мазовецким лесам, постоянно тосковал по Ягенке. По этим причинам и полностью веря в то, что Дануся потеряна, он часто думал, что в случае кончины настоятеля он не отправит Ягенку ни в какое другое место; но поскольку он был жаден до приобретения земельной собственности, поэтому его беспокоила собственность настоятеля.
  Конечно, аббат был ими недоволен и обещал им ничего не завещать; но после этого он, должно быть, пожалел и перед смертью оставил что-нибудь Ягенке. Он был уверен, что аббат что-то ей завещал, потому что часто говорил об этом в Згожелице, и он не мог оставить без внимания Збышко из-за Ягенки. Мацько тоже подумывал о том, чтобы остаться на некоторое время в Плоцке, чтобы изучить завещание и заняться этим делом, но ему в голову пришли другие мысли, и он сказал:
  - Должен ли я и дальше оставаться здесь, присматривая за имуществом, в то время как мой мальчик вон там протягивает руку и ждет моей помощи от какого-то Рыцаря Крестоносца из подземелья?
  По правде говоря, был только один выход: оставить Ягенку на попечение принцессы и епископа и умолять их позаботиться о ее интересах. Но этот план не понравился Мацько. У девушки уже есть значительное собственное имущество, и когда ее состояние увеличится на это
  который ей завещал аббат, тогда, несомненно, как то, что есть Бог, какой-нибудь Мазур заберет ее, потому что она больше не может терпеть. Зих, ее покойный отец, часто говорил о ней, что она уже тогда была в опасности[112]. В таком случае старый рыцарь подумал, что и Дануся, и Ягенка могут подвести Збышко. Об этом, конечно, думать не следовало.
  Он выберет одно из двух, какое бы ни предопределил Бог. В конце концов, этот план спасения Збышка он предпочел остальным; что же касается Ягенки, то он решил либо оставить ее на попечение принцессы Дануты, либо в Спыхове, но не при плоцком дворе, где было много блеска и полно красивых рыцарей.
  Переполненный этими мыслями, он быстро направился в жилище ткача, чтобы сообщить Ягенке о смерти настоятеля. Он был полон решимости не сообщать ей эту новость внезапно, так как это могло сильно подорвать ее здоровье.
  Когда он вернулся домой, обе дамы были прилично одеты и казались веселыми, как птички; он сел и приказал слугам принести ему кувшин коричневого пива; затем принял печальный вид и сказал:
  “Ты слышишь, как в городе звонят колокола? Угадай, почему они звонят, ведь сегодня не воскресенье, а ты проспал заутреню. Не хотите ли повидать настоятеля?
  “ Конечно! Что за вопрос? - ответила Ягенка.
  “Что ж, ты увидишь его таким, каким король видит Квика".[113]
  - Он покинул город? - спросил я.
  - Он ушел, но разве ты не слышишь звона колоколов?
  “ Он мертв? ” воскликнула Ягенка.
  “ Да! скажи: ”Упокой, господи, его душу"...
  Обе дамы опустились на колени и начали петь: “Упокой, господи, его душу” - колокольным голосом. Тогда слезы потекли по щекам Ягенки, потому что она очень любила аббата, который, хотя и обладал вспыльчивым характером, никогда никому не причинял вреда, но делал много добра; он особенно любил Ягенку, потому что был ее крестным отцом, он любил ее так, как любят собственную дочь. Мацько вспомнил, что аббат приходился родственником ему и Збышко; он тоже был тронут до слез и даже
  плакал. После того, как его горе немного утихло, он взял с собой дам и представителей богемы и отправился на заупокойную службу в церковь.
  Это были великолепные похороны. Их проводил сам епископ, Якоб Курдвановский. Там присутствовали все священники и монахи Плоцкой епархии, звонили все колокола и произносились молитвы, которые никто, кроме духовенства, не понимал, потому что они были произнесены на латыни. Затем духовенство и миряне отправились на банкет в епископский дворец.
  Мацько и две его девочки (переодетые мальчиками) тоже присутствовали на банкете; он, как родственник покойного и известный епископу, имел полное право присутствовать. Епископ тоже охотно принял его как такового, но сразу же после приглашения он сказал Мацько:
  “Здесь есть завещание нескольких лесов для Гради из Богданца. Остальное он завещал не аббатству и монастырю, а своей крестнице, некоей Ягенке из Згожелице.
  Мацько, который многого не ожидал, обрадовался лесу. Епископ не заметил, что один из юношей, сопровождавших старого рыцаря, при упоминании имени Ягенки из Згожелице поднял свои заплаканные глаза и сказал:
  - Пусть Бог вознаградит его, но я хотел бы, чтобы он был жив.
  Мацько обернулся и сердито сказал:
  “Молчи, иначе тебе будет стыдно”.
  Но он вдруг остановился, глаза его заблестели от изумления, затем лицо приобрело волчью свирепость, когда на некотором расстоянии от него, напротив двери, через которую только что вошла принцесса Александра, он заметил фигуру, одетую в придворный мундир, Куно Лихтенштейнского, того самого человека, из-за которого Збышко чуть не расстался с жизнью в Кракове.
  Ягенка никогда не видела Мацько в таком состоянии. Его лицо было сжато, как челюсти свирепой собаки, зубы заблестели под усами, и через мгновение он затянул пояс и двинулся к ненавистному рыцарю Креста.
  Но примерно на полпути он одернул себя и начал проводить широкими руками по волосам; вовремя сообразив, что Лихтенштейн мог бы быть всего лишь гостем при плоцком дворе или посланником, следовательно, если бы он ударил его
  без видимой причины здесь может повториться то же самое, что случилось со Збышко по пути из Тынца в Краков.
  Таким образом, обладая большим разумом, чем Збышко, он сдержался, поправил пояс на прежнем месте, расслабил мышцы лица и стал ждать, и когда княгиня, поздоровавшись с Лихтенштейном, вступила в разговор с епископом, Мацько подошел к ней и низко поклонился. Он напомнил ей, кто он такой и что когда-то служил своей благодетельнице в качестве разносчика писем.
  Принцесса сначала не узнала его, но вспомнила письма и все дело в целом. Она также была знакома с событиями при соседнем мазовецком дворе. Она слышала о Юранде, о заточении его дочери, о женитьбе Збышко и о его смертельной схватке с Ротгером.
  Все это очень интересовало ее, настолько, что казалось ей одной из историй о странствующих рыцарях или песней менестрелей в Германии или песнями рыбальтов в Мазовце. Действительно, рыцари Креста не были настроены к ней враждебно, как они относились к принцессе Анне Дануте, жене князя Януша, особенно потому, что они хотели привлечь ее на свою сторону, они стремились превзойти друг друга в оказании ей почтения и лести и осыпали ее щедрыми подарками, но в данном случае ее сердце билось за ее любимую, которой она была готова помочь; прежде всего, она была рада, что перед ней был человек, который мог дать ей точный отчет о событиях.
  Но Мацько, который уже решил во что бы то ни стало заручиться покровительством и княжеским влиянием, видя, что она внимательно слушает, рассказал ей о несчастье Збышко и Дануси. От этого рассказа у нее на глаза навернулись слезы, особенно когда она больше, чем кто-либо другой, переживала несчастье своей племянницы и от всей души жалела ее.
  “Я никогда не слышала более печальной истории, - сказала наконец принцесса. - Самое большое горе для меня в том, что он женился на ней, что она уже принадлежала ему, а он не знал счастья. Однако вы уверены, что он ее не знал?
  “ Эй! Боже Всемогущий! ” воскликнул Мацько. “Если бы он только знал ее, он был прикован к постели, когда женился на ней вечером, а на следующее утро ее увезли”.
  “ И ты думаешь, это сделали рыцари Креста? Здесь говорилось, что те, кто на самом деле это сделал, были грабителями, и рыцари Креста отбили ее, но оказалось, что это была другая девушка. Говорили также о письме, которое написал Юранд...”
  “Это решило не человеческое правосудие, а божественное. Это было великое дело, тот рыцарь Ротгир, который победил сильнейшего, пал от руки сравнительно маленького ребенка.
  “ Что ж, он прекрасный ребенок, ” сказала принцесса с улыбкой. - Его доблесть - залог его странствий. Это жалоба, верно, и ваши жалобы справедливы, но трое из этих четырех противников мертвы, а оставшийся старый тоже, согласно полученной мной информации, был почти убит ”.
  “ А Дануска? И Юранд? ” спросил Мацько. “ Где они? Одному Богу известно, не случилось ли чего-нибудь плохого со Збышко, который был по дороге в Мальборг.
  “ Я знаю, но рыцари Креста не такие уж отъявленные братья-собаки, какими вы их считаете. В Мальборге с вашим племянником не может случиться ничего плохого, пока он на стороне великого магистра и своего брата Ульриха, который является благородным рыцарем. Ваш племянник, несомненно, снабжен письмами от принца Януша. Если только, находясь там, он не бросил вызов одному из рыцарей и не пал жертвой. В Мальборге всегда присутствует большое количество самых доблестных рыцарей со всех частей света ”.
  “ Да! Мой племянник не очень-то их боится, ” сказал старый рыцарь. “Если бы они только не бросили его в тюрьму или не убили предательски, пока у него в руках железное оружие, он их не боится. Только однажды он столкнулся с тем, кто был сильнее его, но он победил его на ристалище, и это был мазовецкий князь Генрик, который был здешним епископом и который
  был влюблен в красавца Рынгаллу. Но Збышко был тогда совсем юнцом. По этой причине он был бы единственным, кто, несомненно, как аминь в молитве, бросил бы вызов тому, кому я также поклялся бросить вызов и кто присутствует здесь ”.
  Сказав это, он посмотрел в сторону Лихтенштейна, который беседовал с губернатором Плоцка.
  Но принцесса наморщила лоб и сказала строгим и сухим тоном, как она всегда делала, когда бывала в сердитом настроении:
  - Давал ты обет или нет, ты должен помнить, что он наш гость, а тот, кто хочет быть нашим гостем, должен соблюдать приличия.
  “ Я знаю, милостивая госпожа, ” ответил Мацько. “По этой причине, когда я поправил пояс и пошел ему навстречу, я сдержался и подумал о послушании”.
  Он будет повиноваться. Он важен среди своего народа, даже учитель прислушивается к его советам, и ему ни в чем не отказывают. Дай Бог, чтобы это
  ваш племянник не встретится с ним в Мальборге, тем более что Лихтенштейн - человек решительный и мстительный.
  “Он не мог хорошо узнать меня, потому что видел нечасто. Когда мы были в Тынце, на нас были шлемы, после этого я только один раз навестил его в связи с делом Збышко, и это было вечером. Я только сейчас заметил, что он посмотрел на меня, но, увидев, что я занят долгой беседой с вашей светлостью, он перевел взгляд в противоположную сторону. Он бы узнал Збышко, но он смотрел только на меня и, очень вероятно, не слышал о моей клятве, и ему нужно думать о более важных испытаниях”.
  “Каким образом?”
  Потому что, возможно, другие могущественные рыцари бросили ему вызов, такие как Завиша из Гарбоу, Повала из Тачева, Марцин из Вроцимовиц, Пашко Злодзей и Лис из Тарговиско. Все до единого, милостивая госпожа, и десять подобных им. Тем более, если их много. Для него было бы лучше вообще не родиться, чем получить один из этих мечей над головой. Я не только попытаюсь забыть о вызове, но и твердо решил пойти с ним”.
  -Почему? - спросиля
  Лицо Мацько приняло хитрое выражение, как у лисы.
  - Чтобы он дал мне пропуск для безопасного проезда по стране, принадлежащей рыцарям Креста, который позволит мне в случае необходимости оказать помощь Збышку.
  “ Заслуживает ли такой поступок похвалы? ” с улыбкой спросила принцесса.
  “ Да! Это так, ” ответил Мацько. “Если бы, например, во время войны я напал на него с тыла, не предупредив, чтобы он повернулся ко мне лицом, я бы опозорился; но в мирное время, если врага вешают на крюк, ни одного рыцаря нельзя упрекнуть за такой поступок”.
  “Тогда я представлю вас”, - ответила принцесса. Она подозвала Лихтенштейна и представила Мацько; она придерживалась мнения, что даже если Лихтенштейн узнает Мацько, ничего серьезного не произойдет.
  Но Лихтенштейн не узнал его, потому что, когда он видел его в
  Тынец был в шлеме, и после этого он разговаривал с Мацько только один раз, и то вечером, когда Мацько умолял его простить Збышко.
  Однако он гордо поклонился, тем более что, когда он увидел двух изысканно одетых юношей, он подумал, что это не Мацько, его лицо немного просветлело, и он принял надменный вид, как всегда, когда разговаривал с подчиненными.
  Тогда принцесса, указывая на Мацько, сказала: “Этот рыцарь направляется в Мальборг. Я дал ему рекомендацию к великому магистру, но он слышал о вашем большом влиянии в Ордене; он также хотел бы получить от вас записку.
  Затем она направилась к епископу, но Лихтенштейн устремил на Мацько свой холодный стальной взгляд и спросил:
  - Какие мотивы побуждают вас, сэр, посетить нашу религиозную и трезвую столицу?
  “ Из честных и благочестивых побуждений, ” ответил Мацько, глядя на Лихтенштейна. “ Будь это иначе, милостивая княгиня не поручилась бы за меня. Но помимо благочестивых клятв, я хотел бы также познакомиться с вашим великим магистром, который обеспечивает мир в стране и который является самым знаменитым рыцарем в мире.
  “Те, кого рекомендует ваша милостивая принцесса, не будут жаловаться на наше плохое гостеприимство. Тем не менее, что касается вашего желания познакомиться с мастером, это непросто. Около месяца назад он уехал в Данциг, оттуда должен был отправиться в Кенигсберг, а оттуда проследовать к границе, где, хотя он и любит мир, он обязан защищать собственность Ордена от насилия вероломного Витольда”.
  Услышав это, Мацько, по-видимому, был так сильно опечален, что Лихтенштейн, заметивший это, сказал:
  - Я вижу, что вы стремились увидеть великого магистра не меньше, чем исполнить свои религиозные обеты.
  “ Да! Я, я, ” ответил Мацько. - Война с Витольдом неизбежна?
  - Он сам это начал; он поклялся помогать повстанцам.
  На мгновение воцарилась тишина.
  “Ha! Да поможет Бог Ордену, как он того заслуживает!” - сказал Мацько. - Я вижу, что не смогу познакомиться с великим магистром; позвольте мне хотя бы исполнить свою клятву.
  Но, несмотря на эти слова, он не знал, что делать, и с глубокой печалью спрашивал себя:
  - Где мне искать Збышко и где я его найду?
  Легко было предвидеть, что если великий магистр покинул Мальборг и отправился на войну, искать там Збышко было бесполезно. В любом случае необходимо было получить максимально точную информацию о его местонахождении. Старый Мацько был очень встревожен этим, но он был человеком находчивым и решил, не теряя времени, продолжить свой поход на следующее утро. Получить письмо от Лихтенштейна с помощью принцессы Александры, которой комтур безгранично доверял, было несложно. Поэтому он получил рекомендацию к старосте Бродника и великому питальнику Мальборга, за что подарил ему серебряный кубок
  Лихтенштейн, сокровище, добытое в Бреслау, подобное тому, которое рыцари привыкли держать возле своих постелей, наполненное вином, чтобы в случае бессонницы иметь под рукой средство для сна и в то же время для удовольствия. Этот акт щедрости Мацько несколько удивил богемца, который знал, что старый рыцарь не слишком охотно одаривал кого бы то ни было, особенно немцев, но Мацько сказал:
  “Я сделал это, потому что поклялся и должен сразиться с ним, и ни в коем случае не мог поступить так с тем, кто оказал мне какую-то услугу. Воздавать добром за зло - не в наших обычаях”.
  “ Но такой великолепный кубок! Жаль, - ответил богемец, явно раздосадованный.
  “Не бойся. Я ничего не делаю без умысла, - сказал Мацько, - ибо, если Господь позволит мне свергнуть (убить) этого немца, я получу обратно не только кубок, но и множество хороших вещей, которые приобрету с его помощью”.
  Затем они, включая Ягенку, начали совещаться между собой относительно дальнейших действий. Мацько подумывал оставить Ягенку и Сечехову с принцессой Александрой в Плоцке по завещанию аббата, которое находилось у епископа. Но Ягенка была категорически против этого; она даже была полна решимости путешествовать одна; не было никакого
  необходимость иметь отдельную комнату для ночлега, не соблюдать ни вежливость, ни безопасность, а также различные другие причины. “Конечно, я не уезжал из Згожелице, чтобы поселиться в Плоцке. Завещание находится у епископа и не может быть утеряно, и что касается их самих, то, когда будет доказано, что необходимо оставаться в пути, будет гораздо выгоднее остаться на попечении принцессы Анны, чем с принцессой Александрой, потому что при прежнем дворе рыцари Креста не частые гости, и Збышко там ценится больше ”. На это Мацько справедливо заметил, что разум не принадлежит женщинам и что девушке не подобает “командовать”, как будто она обладает разумом. Тем не менее он не стал упорствовать в своем сопротивлении и полностью смягчился, когда Ягенка отвела его в сторону и со слезами на глазах сказала:
  “ Ты знаешь!… Бог видит мое сердце, каждое утро и вечер я молюсь за эту молодую леди, Дануску, и за благополучие Збышко. Богу на небесах виднее. Но вы с Хлавой сказали, что она уже погибла, что ей никогда не вырваться живой из рук рыцарей Креста.
  Поэтому, если это должно быть так, то я...”
  Тут она немного заколебалась, по ее щекам потекли слезы, и она замолчала.
  - Тогда я хочу быть рядом со Збышком...
  Мацько был тронут этими слезами и словами, но все же ответил:
  - Если Дануся погибнет, Збышко будет так сильно опечален, что ни о ком другом не позаботится.
  “Я не хочу, чтобы он заботился обо мне, но я хотела бы быть рядом с ним”.
  - Ты хорошо знаешь, что я хотела бы быть рядом с ним такой же, как и ты, но он в первую очередь не обращал бы на тебя внимания.
  “Пусть он не обращает внимания. Но его не будет, - ответила она с улыбкой, - потому что он не узнает, что это была я.
  - Он узнает тебя.
  “ Он не узнает меня. Ты не узнал меня. Ты скажешь ему также, что это был не я, а Ясько, а Ясько в точности такой же, как я. Ты скажешь ему, что я вырос, и ему никогда не придет в голову, что это кто-то другой, кроме Ясько ...”
  Затем старый рыцарь вспомнил, что кто-то стоял перед ним на коленях, и этот коленопреклоненный был похож на мальчика; тогда в этом не было ничего плохого, особенно в том, что у Ясько действительно было точно такое же лицо, а его волосы после последней стрижки снова отросли, и он носил их в сетке, как и другие благородные молодые рыцари. По этой причине Мацько уступил, и разговор зашел о делах, касающихся путешествия. Они должны были тронуться в путь на следующий день. Мацько решил войти в страну рыцарей Креста, приблизиться к Броднику, чтобы получить там информацию, и, если великий магистр все еще, вопреки мнению Лихтенштейна, в Мальборге, проследовать туда, а если не туда, продвигаться вдоль границ страны рыцарей Креста в направлении Спыхова, расспрашивая по дороге о польском рыцаре и его доспехах. Старый рыцарь даже ожидал, что ему будет легко получить больше информации о Збышко в Спыхове или при дворе варшавского князя Януша, чем где-либо еще.
  Соответственно, они переехали на следующий день. Весна была в полном разгаре, так что разливы рек Скруи и Дрвенси настолько перекрыли путь, что им потребовалось десять дней, чтобы добраться из Плоцка в Броднич. Маленький городок был опрятным и чистым. Но с первого взгляда можно было увидеть немецкое варварство по чудовищно сконструированной виселице, [114] которая была установлена за городом по дороге в Горченице и которая была занята подвешенными трупами казненных, одним из которых было тело женщины. На сторожевой башне и над замком развевался флаг с красной рукой на белом поле. Путешественники не застали графа дома, потому что он находился во главе гарнизона, набранного из соседних дворян, в Мальборге. Эту информацию Мацько получил от старого слепого рыцаря Креста, который раньше был графом Бродничским, но позже присоединился к
  это место и замок, и он был последним в своем роду. Когда местный капеллан прочитал письмо Лихтенштейна графу, он пригласил Мацько к себе в гости; он был хорошо знаком с польским языком, потому что жил среди польского населения, и они легко вели беседу на этом языке. В ходе их беседы Мацько сообщили, что граф уехал в Мальборг шесть недель назад, будучи вызван как опытный рыцарь на военный совет. Более того, он знал, что произошло в столице. Когда его спросили о молодом польском рыцаре, он сказал, что слышал о таком, который поначалу вызвал восхищение, потому что, несмотря на свою моложавую внешность, он уже выглядел как рыцарь с поясом. Затем он добился успеха на турнире, который, согласно обычаю, великий магистр устроил для иностранных гостей перед своим отъездом на войну. Мало-помалу он даже вспомнил, что мужественный и благородный, но жестокий брат магистра, Ульрих фон Юнгинген, очень полюбил молодого рыцаря и взял его под свою опеку, снабдил “железными грамотами”, после чего молодой рыцарь, по-видимому, отбыл на восток. Мацько был вне себя от радости, потому что у него не было ни малейших сомнений в том, что молодой рыцарь - это Збышко. Поэтому ехать в Мальборг было бесполезно, поскольку, хотя великий магистр, а также другие официальные лица ордена и рыцари, оставшиеся в Мальборге, могли предоставить более точную информацию, они никоим образом не могли сказать, где на самом деле находился Збышко. С другой стороны, сам Мацько лучше знал, где можно найти Збышко, и нетрудно было предположить, что в этот момент он находился где-нибудь в окрестностях Щитно; или, на случай, если он не нашел там Данусю, он проводил разведку в отдаленных восточных замках и уездных центрах.
  Не теряя больше времени, они также двинулись на восток и в Щитно. Они хорошо продвигались по дороге, города и поселки были
  соединен шоссейными дорогами, которые рыцари Креста, или, скорее, городские торговцы, содержали в хорошем состоянии и которые были так же хороши, как польские дороги, находившиеся под опекой бережливого и энергичного короля Казимира. Погода стояла превосходная, ночи были безмятежными, дни погожими, а около полудня подул сухой и теплый, как зефир, ветер, который наполнил грудь человека целебным воздухом. Кукурузные поля приобрели зеленый оттенок, луга покрылись обильными цветами, а сосновые леса начали источать запах канифоли. На протяжении всего пути до Лидзбарка, оттуда до Дзялдовы и далее до Недзборжа они не видели ни единого облачка. Но в Недзборце ночью они столкнулись с грозой, которая была первой за весну, но длилась она недолго, а утром прояснилось, и горизонт окрасился розовато-золотистыми оттенками. Это было так ослепительно, что земля, насколько хватало глаз, казалась одним ковром, расшитым драгоценными камнями. Казалось, что вся страна улыбалась в ответ небу и радовалась изобилию жизни.
  Таким приятным утром они отправились из Недзборжа в Щитно. Это было недалеко от границы с Мазовией. Вернуться в Спыхов было несложно. Был момент, когда Мацько хотел это сделать, но, учитывая все обстоятельства, он хотел продвигаться вперед, к ужасному гнезду рыцарей Креста, в котором смерть Збышко тщательно охранялась. Затем он нанял проводника и приказал ему вести их прямо в Щитно; хотя в проводнике не было необходимости, потому что дорога из Недзборжа была прямой, отмеченной белыми вехами.
  Проводник шел на несколько шагов впереди. За ним верхом ехали Мацько и Ягенка; на некотором расстоянии от них стояли богемец и
  Сечехова, а еще дальше стояли повозки, окруженные вооруженными людьми.
  Это было восхитительное утро. Розовое сияние еще не исчезло с горизонта, хотя солнце уже взошло и превратило в опалы капли росы на деревьях и траве.
  “ Ты не боишься ехать в Щитно? ” спросил Мацько.
  “Я не боюсь, - ответила Ягенка, - Бог со мной, потому что я сирота”.
  “Там нет веры. Худшей собакой был Данвельд, которого Юранд убил вместе с Годфридом.... Мне так сказал богемец. Вторым после Данвельда был Ротгир, который пал от топора Збышко, но старик - безжалостный тиран и продан дьяволу.... Они не знают доброты.
  Однако я придерживаюсь мнения, что если Дануська погибла, то она сделала это его собственными руками. Говорят также, что с ней что-то случилось. Но принцесса сказала в Плоцке, что она выкрутилась. Это с ним нам придется сразиться в Щитно.... Хорошо, что у нас есть письмо от Лихтенштейна, и, как оказалось, они, братья-собаки, боятся его больше, чем самого хозяина ... Говорят, что он пользуется большим авторитетом и особенно строг, и очень мстителен, он никогда не прощает даже малейшей обиды.... Без этой охранной грамоты я бы не поехал так мирно в Щитно ....”
  - Как его зовут? - спросил я.
  “Zygfried von Löve.”
  “Дай Бог, чтобы мы справились и с ним”.
  “Дай бог!”
  Мацько улыбнулся на мгновение, а потом сказал:
  - Принцесса также сказала мне в Плоцке: “Вы скорбите и жалуетесь, как ягнята на волков, но в данном случае трое волков мертвы, потому что их задушили невинные ягнята”. Она сказала правду; это действительно так".
  - А как же Дануска и ее отец? - спросил я.
  “ Я сказал принцессе то же самое. Но я действительно рад, поскольку продемонстрировано, что причинять нам вред небезопасно. Мы уже знаем, как обращаться с рукоятью топора и сражаться с его помощью. Что касается Дануски и Юранда, то, я думаю, это правда, как и вся Богема, что их больше нет в этом мире, но на самом деле никто не может сказать наверняка. Мне очень жаль Юранда, потому что он очень горевал о своей дочери, и если он погиб, то это была тяжелая смерть”.
  “Когда мне говорят о таких вещах, - сказала Ягенка, - я всегда думаю о папе, которого тоже больше нет”.
  Потом она подняла глаза, а Мацько кивнул головой и сказал:
  “Он покоится с Богом в вечном блаженстве, ибо нет лучшего человека, чем он, во всем нашем королевстве...”
  “ О, такого, как он, не было, совсем не было! - вздохнула Ягенка.
  Дальнейший разговор был прерван проводником, который вдруг остановил своего жеребца, повернулся и поскакал к Мацько, крича странным и испуганным голосом:
  “ О, ради Бога! Посмотри туда, сэр рыцарь, кто там, на склоне холма, приближается к нам?
  “ Кто? Где? ” спросил Мацько.
  “ Смотрите туда! Великан или что-то в этом роде....
  Мацько и Ягенка натянули поводья, посмотрели в направлении, указанном проводником, и действительно увидели примерно на середине холма фигуру, которая, казалось, была больше человеческих пропорций.
  “ По правде говоря, этот человек кажется огромным, ” пробормотал Мацько.
  Потом он нахмурился, внезапно сплюнул и сказал:
  “Пусть злые чары будут на собаке”.
  “Зачем ты колдуешь?” - спросила Ягенка.
  “ Потому что я помню, что именно в такое прекрасное утро, когда мы со Збышко ехали из Тынца в Краков, мы увидели такого великана. Тогда они сказали, что это был Вальджер Вдали. Бах! Позже выяснилось, что это был лорд Тачева. Тем не менее, ничего хорошего из этого не вышло. Пусть злые чары будут на собаке”.
  “Этот человек не рыцарь, потому что он не верхом”, - сказала Ягенка, напрягая зрение. “Я даже вижу, что он не вооружен, но держит в левой руке посох....”
  “И он идет ощупью перед собой, как будто сейчас ночь”.
  - И едва может двигаться; наверняка он должен быть слепым?
  — Я уверен, что он слеп - слеп! - воскликнул я.
  Они погнали своих лошадей вперед и вскоре остановились перед нищим, который медленно спускался с холма, нащупывая дорогу своим посохом. Он действительно был огромным стариком и казался им, даже когда они были рядом с ним, великаном. Они были убеждены, что он совершенно слеп. Вместо глаз у него были две красные впадины. Правой руки у него не было; вместо нее он носил повязку из грязных тряпок. Его волосы были белыми и ниспадали на плечи, а борода доходила до пояса.
  “У него нет ни еды, ни компаньона, даже собаки, он сам нащупывает дорогу”, - воскликнула Ягенка. “Ради Бога, мы не можем оставить его здесь без помощи. Не знаю, поймет ли он меня, но я попытаюсь поговорить с ним по-польски”.
  Затем она спрыгнула с лошади, подошла к нищему и начала искать немного денег в своем кожаном кошельке, который висел у нее на поясе.
  Нищий, услышав шум и топот лошадей, вытянул перед собой свой посох и поднял голову, как это делают слепые.
  “Хвала Иисусу Христу”, - сказала девочка. “Ты понимаешь, маленький дедушка, по-христиански?”
  Но, услышав ее нежный, юный голос, он задрожал; странный румянец выступил на его лице, как бы от нежного волнения; он прикрыл бровями впалые орбиты и вдруг бросил свой посох и упал перед ней на колени с протянутыми руками.
  “ Вставай! Я помогу тебе. Что с тобой? ” удивленно спросила Ягенка.
  Но он не ответил, но слезы покатились по его щекам, и он простонал:
  “А!—а!—а!...”
  — Ради всего Святого, неужели ты ничего не можешь сказать?
  “А!—а!”
  Затем он поднял руку, которой сначала осенил себя крестным знамением, затем провел левой рукой по рту.
  Ягенка ничего не поняла и посмотрела на Мацько, который сказал:
  - Он, кажется, указывает на то, что у него вырвали язык.
  “ Они вырвали тебе язык? ” спросила девушка.
  “ А! а! а! а! - несколько раз повторил нищий, кивая головой.
  Затем он указал пальцами на свои глаза; затем провел левой рукой по искалеченной правой, показывая, что она отрезана.
  Тогда оба поняли его.
  “ Кто это сделал? ” спросила Ягенка.
  Нищий снова несколько раз перекрестился в воздухе.
  “ Рыцари Креста! - крикнул Мацько.
  В знак подтверждения старик снова уронил голову на грудь.
  На мгновение воцарилась тишина. Мацько и Ягенка с тревогой посмотрели друг на друга, потому что теперь перед ними было достаточное доказательство их жестокости и отсутствия средств наказать тех рыцарей, которые называют себя “рыцарями Креста”.
  “ Жестокое правосудие! ” сказал наконец Мацько. “ Они жестоко наказали его, и Бог знает, заслуженно ли. Если бы я только знал, где его место, я бы привел его туда, потому что он наверняка должен быть из этого района. Он понимает наш язык, потому что простые люди здесь такие же, как и в Мазовце.
  “Ты понял, о чем мы говорили?” - спросила Ягенка.
  Нищий кивнул головой.
  - Вы из этого района? - спросил я.
  “ Нет! Нищий покачал головой.
  - Может быть, он родом из Мазовце?
  “ Да! ” кивнул он.
  - При князе Януше?
  “Да!”
  - Но что вы делали среди рыцарей Креста? - спросил я.
  Старик ничего не мог ответить, но на лице его отразилось такое сильное страдание, что сердце Ягенки забилось с еще большей силой из-за
  сочувствие. Даже Мацько, который не был подвержен эмоциям, сказал:
  “ Я уверен, что братья-собаки причинили ему зло. Может быть, он невиновен.
  Ягенка тем временем вложила в руку нищего немного мелочи.
  “Послушай, - сказала она, “ мы тебя не бросим. Поезжай с нами в Мазовецк, и в каждой деревне мы будем спрашивать тебя, твое ли это. Может быть, мы догадаемся об этом. А пока вставай, ибо мы не святые”.
  Но он не встал, более того, он даже склонился ниже и обнял ее ноги, как бы желая оказаться под ее защитой и выразить свою благодарность. И все же на его лице были следы определенного удивления, да, даже разочарования. Может быть, по голосу он подумал, что находится в присутствии молодой женщины, но его рука случайно коснулась гетр из коровьей кожи, которые привыкли носить рыцари и оруженосцы.
  Но она сказала:
  “ Так и будет; наши фургоны скоро будут здесь, тогда вы отдохнете и освежитесь. Но мы не собираемся сейчас везти вас в Мазовце, потому что сначала нам нужно съездить в Щитно”.
  Когда старик услышал это, он прямо подпрыгнул, на его лице изобразились ужас и изумление. Он раскинул руки, словно желая преградить им путь, и из его горла вырвались странные, дикие восклицания, полные ужаса и смятения.
  “ Что с тобой? ” воскликнула Ягенка, сильно испугавшись.
  Но богемец, который уже прибыл вместе с Сечеховой и некоторое время не сводил глаз со старого нищего, вдруг повернулся к Мацько и, изменившись в лице, странным голосом сказал:
  - Ради Бога, позвольте мне, сэр, поговорить с ним, поскольку вы не знаете, кто это может быть.
  После этого он больше не просил разрешения, а бросился к старику, положил руки ему на плечи и спросил:
  - Вы родом из Щитно?
  Старик, казалось, был поражен звуком своего голоса, успокоился и утвердительно кивнул.
  “Разве вы не искали там своего ребенка? …”
  Глубокий стон был единственным ответом на этот вопрос.
  Затем лицо богемца слегка побледнело, он пристально вгляделся в очертания лица старика, затем медленно и сдержанно произнес:
  - Значит, ты Юранд из Спыхова.
  “Юранд! ” крикнул Мацько.
  Но в этот момент Юранд не выдержал и потерял сознание. Длительная пытка, недостаток пищи, усталость от дороги сбили его с ног. Прошел десятый день с тех пор, как он ушел, пробираясь ощупью, сбиваясь с пути и ощупывая его палкой, голодный, усталый и не знающий, куда он идет, неспособный спросить дорогу, днем он поворачивался навстречу теплым лучам солнца, ночь он провел в канавах вдоль дороги. Когда ему случалось проезжать через деревню или хутор или случайно встречать людей на дороге, он мог просить милостыню только рукой и голосом, но редко ему помогала сострадательная рука, потому что, как правило, его принимали за преступника, которого покарал закон и правосудие. В течение двух дней он питался корой и листьями деревьев; он уже оставил всякую надежду добраться до Мазовше, как вдруг его окружили сострадательные голоса и сердца его соотечественников; один из которых напомнил ему нежный голос его собственной дочери; и когда наконец прозвучало его собственное имя, он был сильно взволнован и не мог больше этого выносить; его сердце разбилось. Мысли вихрем пронеслись у него в голове, и, если бы не сильные руки богемца, которые поддерживали его, он упал бы лицом в дорожную пыль.
  Мацько спешился, потом оба взяли его на руки, отнесли к повозкам и положили на мягкое сено. Там Ягенка и Сечехова ухаживали за ним. Ягенка заметила, что он не может сам поднести чашу с вином к губам, поэтому она помогла ему. Сразу же после этого он погрузился в глубокий сон, от которого проснулся только на третий день.
  Тем временем они сели совещаться.
  “Короче говоря, - сказала Ягенка, - мы должны немедленно отправиться в Спыхов, а не в Щитно, чтобы во что бы то ни стало обеспечить ему безопасность среди его собственного народа”.
  “Смотрите, как это можно осуществить”, - ответил Мацько. “Это правда, что мы должны отправить его в Спыхов, но нам всем нет необходимости сопровождать его, достаточно одной повозки, чтобы отвезти его туда”.
  - Я этого не приказываю, я только так думаю, потому что там мы могли бы получить от него много информации о Збышке и Данусе.
  - Но как ты можешь получать информацию от того, у кого нет языка?
  Но саму информацию о том, что у него нет языка, мы получили от него самого. Разве вы не видите, что даже без речи мы получили всю необходимую информацию.
  Насколько больше мы получим, общаясь с ним движениями головы и рук? Спросите его, например, вернулся ли Збышко из Мальборга в Щитно. Тогда вы увидите, что он либо кивнет в знак согласия, либо будет отрицать это”.
  “Это правда”, - сказал богемец.
  “ Я тоже этого не оспариваю, ” сказал Мацько. - Я и сам это знаю, но я привык сначала думать, а потом говорить.
  Затем он приказал обозу возвращаться к Мазовецкой границе. По дороге Ягенка время от времени навещала повозку, где спал Юранд, опасаясь, что за этим может последовать смерть.
  “ Я не узнал его, ” сказал Мацько, “ но это неудивительно. Он был силен, как зубр! Они говорили о нем, что он был среди тех, кто мог сражаться с Завишой, а теперь он превратился в скелет”.
  “Мы привыкли слышать всякое, - сказал богемец, - но никто бы не поверил, если бы им сказали, что христиане поступили таким образом с опоясанным рыцарем, покровителем которого также является святой Ежи”.
  “Дай бог, чтобы Збышко смог хотя бы частично отомстить за свои обиды. Теперь посмотри, какая разница между ними и нами. Это правда, что трое из этих четырех собратьев-собак мертвы, но они погибли в бою, и никому из них в плену не вырвали язык или глаза.
  “Бог накажет их”, - сказала Ягенка.
  Но Мацько повернулся к богемцу и сказал:
  - Как вы его узнали? - спросил я.
  “Сначала я не узнал его, хотя увидел позже, чем вы. Но это поразило меня, и чем больше я смотрел на него, тем больше... Хотя, когда я впервые увидел его, у него не было ни бороды, ни седых волос; тогда он был очень могущественным лордом. Как же тогда я мог узнать его в старом нищем? Но когда молодая леди сказала, что мы едем в Щитно, и он начал выть, у меня сразу открылись глаза”.
  Мацько погрузился в раздумья, потом сказал:
  “Из Спыхова необходимо отвести его к князю, который не оставит безнаказанным проступок, совершенный по отношению к такому важному человеку”.
  “Они оправдают себя. Они вероломно похитили его ребенка и защищались. А что касается лорда Спыхова, то они скажут, что он потерял язык, глаза и руку в бою.
  “ Ты прав, ” сказал Мацько. “ Однажды они похитили самого князя. Он не может сражаться с ними, потому что он им не ровня; возможно, наш король поможет ему. Люди все говорят и говорят о большой войне, но здесь у нас нет даже маленькой”.
  - Он с принцем Витольдом.
  “Слава Богу, что он хотя бы считает их никчемными. Эй! Принц Витольд - мой принц! В коварстве ему нет равных. Он более хитер, чем все они вместе взятые. Эти братья-собаки однажды загнали его в угол, меч был занесен над его головой, и он был близок к гибели, но, подобно змее, он выскользнул у них из рук и укусил их.... Будь настороже, когда он ударяет, но будь предельно осторожен, когда он тебя гладит”.
  - Он со всеми так обращается?
  “Так обстоит дело только с рыцарями Креста, но со всеми остальными он добрый и либеральный принц”.
  При этих словах Мацько задумался, как бы пытаясь вспомнить князя Витольда.
  “ Он совершенно не похож на здешнего принца, - внезапно сказал он.
  - Збышко должен был присоединиться к нему, потому что под его началом и через него можно было добиться наибольшего успеха в борьбе с рыцарями Креста.
  Затем он добавил:
  “ Нас обоих могут найти там. Кто может сказать? Потому что именно там мы сможем отомстить наиболее должным образом.
  Затем он заговорил о Юранде, о его несчастьях и о неслыханных увечьях, нанесенных ему рыцарями Креста, которые сначала без всякой причины убили его любимую жену, затем, мстя за мщение, похитили его ребенка, а затем искалечили его таким жестоким образом, что даже татары не могли придумать худшей пытки. Мацько и богемец заскрежетали зубами при мысли, что даже когда они освободили его, это было с
  злонамеренный умысел причинить дополнительную жестокость, чтобы сорвать намерение старого рыцаря, который, скорее всего, пообещал себе, что, когда выйдет на свободу, предпримет надлежащие шаги для проведения расследования и получения информации обо всем этом деле, а затем выплатит их с процентами.
  По дороге в Спыхов они проводили время в таких диалогах и размышлениях. Ясный погожий день сменился тихой звездной ночью; поэтому они не останавливались на ночлег, а трижды останавливались, чтобы покормить лошадей. Было еще темно, когда они миновали границу, и утром, ведомые нанятым проводником, они прибыли в страну Спыхов.
  Там Толима, по-видимому, держал все железной рукой, потому что не успели они войти в Спыховский лес, как против них выступили двое вооруженных людей. Те, видя, что прибывшие были не солдатами, а простым обозом, не только пропустили их без расспросов, но и сами встали впереди, чтобы показать путь, который был недоступен для тех, кто не знаком со рвами и болотами.
  Толима и священник Калеб приняли гостей, когда они прибыли в город.
  Весть о том, что господь прибыл и был возвращен благочестивыми людьми, молниеносно распространилась по гарнизону. Но когда они увидели его в том состоянии, в каком он выглядел, когда покидал Орден рыцарей Креста, последовала такая вспышка ярости и диких угроз, что, если бы в тюрьме Спыхова еще были какие-нибудь рыцари Креста, никакая человеческая сила не смогла бы спасти их от ужасной смерти.
  Слуги хотели немедленно сесть на коней и отправиться к границе, чтобы схватить всех немцев, отрубить им головы и бросить под ноги хозяину. Но Мацько сдерживал их, потому что знал, что немцы живут в городах, в то время как сельские жители были одной крови, но жили против своей воли под властью превосходящей силы извне.
  Но ни шум, ни поскрипывание колодезных труб не могли разбудить Юранда, которого отнесли на медвежьей шкуре в его собственный дом и уложили в постель. Отец Калеб был близким другом Юранда; они выросли вместе и любили друг друга как братья; он остался с ним и молился, чтобы Искупитель мира вернул несчастному Юранду глаза, язык и руку.
  Усталые путники тоже легли спать. Мацько, проснувшийся около полудня, приказал позвать Толиму.
  От богемца он узнал, что Юранд перед своим отъездом приказал всем своим слугам повиноваться их молодому хозяину Збышку и что священник сообщил ему о том, что Спыхов принадлежит ему. Поэтому Мацько обратился к старику тоном начальника:
  - Я дядя вашего молодого хозяина, и пока он в отъезде, я здесь главный.
  Толима склонил свою седую голову, в которой было что-то волчье, и, прикрыв ухо рукой, спросил:
  - Значит, вы, сэр, благородный рыцарь из Богданца?
  “ Да! ” ответил Мацько. - Откуда ты это знаешь?
  - Потому что молодой пан Збышко ожидал вас здесь и справлялся о вас.
  Услышав это, Мацько выпрямился и, забыв о своем достоинстве, воскликнул:
  - Что, Збышко в Спыхове?
  - Да, он был здесь, сэр; всего два дня назад он уехал.
  “ Ради всего Святого! Откуда он пришел и куда ушел?
  “ Он приехал из Мальборга и по дороге заехал в Щитно. Он не сказал, куда направляется.
  - Он ничего не сказал, да?
  - Может быть, он рассказал священнику Калебу.
  “Эй! Боже всемогущий, потом мы пересеклись по дороге”, - сказал он, прижимая руки к ребрам.
  Но Толима приложил руку к другому уху:
  - Что вы сказали, сэр?
  - Где отец Калеб? - спросил я.
  - Он у постели старого мастера.
  “ Позови его, но остановись. … Я сам пойду к нему.
  “Я позову его”, - сказал Толима и ушел. Но прежде чем он привел священника, вошла Ягенка.
  “ Иди сюда, ” сказал Мацько. “ Ты знаешь новости? Збышко был здесь всего два дня назад.
  Ее лицо мгновенно изменилось, и она почти пошатнулась.
  “ Он был там и ушел? ” спросила она с быстро бьющимся сердцем. - Куда?
  “ Прошло всего два дня с тех пор, как он уехал, но куда, я не знаю. Может быть, священник знает.
  “ Мы должны пойти за ним, ” безапелляционно заявила она.
  Через некоторое время вошел отец Калеб. Думая, что Мацько хочет узнать у него о Юранде, он предвосхитил его вопрос, сказав:
  - Он все еще спит.
  “ Я слышал, что Збышко был здесь? ” спросил Мацько.
  - Был, но уехал два дня назад.
  - Куда едем? - спросил я
  “Он и сам не знал.... В поисках…. Он отправился на границу Змудза, где сейчас идет война”.
  “Ради всего Святого, расскажи нам, отец, что ты знаешь о нем!”
  “ Я знаю только то, что слышал от него самого. Он был в Мальборге. Возможно, он получил там защиту. Потому что по приказу брата магистра, который является первым среди рыцарей, Збышко мог искать во всех замках.
  - Для Юранда и Дануски?
  - Да, но он не ищет Юранда, потому что ему сказали, что тот умер.
  - Расскажи нам с самого начала.
  - Немедленно, но сначала дайте мне отдышаться и восстановить присутствие духа, ибо я пришел из другого мира.
  “Каким образом?”
  “Из того мира, куда нельзя добраться верхом, но через молитву.... Я молился у ног Господа Иисуса, чтобы Он смилостивился
  на Юранда”.
  “ Ты просил о чуде. Есть ли у тебя такая сила? - спросил Мацько с большим любопытством.
  “У меня нет никакой власти, но у меня есть Спаситель, который, если бы захотел, вернул Юранду глаза, язык и руку...”
  “ Если бы Он только захотел, Он мог бы это сделать, - ответил Мацько. - Тем не менее вы просили о невозможном.
  Отец Калеб не ответил; возможно, потому, что не слышал этого; его глаза все еще были закрыты, как будто он был рассеян, и на самом деле было очевидно, что он размышляет над своей молитвой.
  Затем он закрыл глаза руками и некоторое время оставался так в молчании. Наконец он встряхнулся, потер глаза руками и сказал:
  - А теперь спрашивай.
  - Каким образом Збышко напал на судью Самбинска?
  “Он больше не судья Самбинска....”
  “Не обращай внимания на это.... Ты понимаешь, о чем я спрашиваю; расскажи мне, что тебе об этом известно”.
  “ Он дрался на турнире. Ульриху нравилось драться на арене. В Мальборге было много рыцарей, гостей, и магистр заказал публичные игры. Пока Ульрих был верхом, ремень седла порвался, и Збышко без труда сбросил бы его с лошади, но он опустил копье на землю и даже помог ему ”.
  “ Эй! Вот видишь! ” воскликнул Мацько, поворачиваясь к Ягенке. - Так вот почему он нравится Ульриху?
  Вот причина его любви к Збышку. Он отказался сражаться с ним ни острым оружием, ни копьем и проникся к нему симпатией.
  Збышко рассказал ему о своей беде, и тот, ревностно относясь к своей рыцарской чести, пришел в ярость и повел Збышко к своему брату, магистру, чтобы
  подайте жалобу. Пусть Бог дарует ему искупление за этот поступок, ибо среди них не так много тех, кто любит справедливость. Збышко также сказал мне, что де Лорш, благодаря своему положению и богатству, оказал ему большую помощь и во всем свидетельствовал в его пользу”.
  -Каков был результат этих показаний?
  Результатом этого стал энергичный приказ великого магистра коменданту Щитно немедленно отправить в Мальборг всех заключенных, которые содержались в Щитно, включая даже Юранда. Что касается Юранда, то комтур ответил, что он умер от ран и был похоронен там же, на церковном дворе.
  Он отправил других заключенных, в том числе доярку, но нашей Дануси среди них не было.
  “Я знаю от оруженосца Хлавы, - сказал Мацько, - что Ротгер, которого Збышко убил при дворе князя Януша, говорил то же самое о некой доярке, которую они взяли в плен и приняли за дочь Юранда, но когда княгиня спросила: ‘Как они могли принять Данусю за простую девушку, если они знали и видели настоящую Данусю?’ ”Ты прав, ” ответил он, - но я думал, что они забыли настоящую Данусю”. “То же самое комтур написал хозяину, что эта девушка не была пленницей, но находилась под их опекой, что сначала они спасли ее от разбойников, которые поклялись, что она дочь Юранда, но преобразилась”.
  - Мастер поверил в это?
  Он не знал, верить ему или нет, но Ульрих был разгневан еще больше, чем когда-либо, и убедил своего брата отправить чиновника Ордена со Збышком в Щитно, что и было сделано. Когда они прибыли в Щитно, то нашли там не старого комтура, потому что он отправился в восточные крепости против Витольда, на войну; но подчиненного, которому магистрат приказал открыть все тюрьмы и подземные темницы. Они искали и не находили ничего. Они даже задерживали людей для получения информации. Один из них сказал Збышко, что он мог бы получить много информации от капеллана, потому что капеллан понимал немого палача.
  Но старый комтур забрал с собой палача, а капеллан уехал в Кенигсберг на религиозное собрание.... Они часто собирались там, чтобы подать жалобы на рыцарей Креста папе римскому, потому что они притесняли даже бедных священников....”
  “ Я только удивляюсь, что они не нашли Юранда, ” заметил Мацько.
  Очевидно, что старый комтур позволил ему уйти. В этом было больше зла, чем если бы они перерезали ему горло. Они желали, чтобы он страдал мучительнее, чем может вынести человек его положения.—Слепой, немой и искалеченный.—Ради Бога!… Он не мог ни найти свой дом, ни дорогу, не мог даже попросить куска хлеба.... Они думали, что он умрет
  где-нибудь за забором от голода или утонуть в какой-нибудь реке....
  Что они оставили ему? Ничего, кроме средств различения различных степеней страдания. И это означало пытку за пыткой.... Возможно, он сидел где-нибудь возле церкви или вдоль дороги, и Збышко прошел мимо, не узнав его. Может быть, он даже слышал голос Збышко, но не мог окликнуть его.... Эй!… Я не могу удержаться от слез!...
  Бог сотворил чудо, и именно по этой причине я думаю, что Он совершит гораздо больше, хотя эта молитва исходит из моих грешных уст”.
  “ Что еще сказал Збышко? Куда он пошел? ” спросил Мацько.
  Он сказал: ‘Я знаю, что Дануска была в Щитно, но они увезли ее или морили голодом. Старый фон Леве сделал это, и, да поможет мне Бог, я не успокоюсь, пока не доберусь до него”.
  “ Он так сказал? Тогда, несомненно, комтур ушел на восток, но сейчас там война.
  “Он знал, что идет война, и именно по этой причине он отправился в лагерь князя Витольда. Он также сказал, что скорее добьется успеха в игре с рыцарями Креста через него, чем через короля”.
  “ Значит, за князя Витольда! ” воскликнул Мацько.
  Затем он повернулся к Ягенке.
  “ Разве я не говорил тебе то же самое? Пока я жив, я говорил: ”что нам тоже нужно обратиться к Витольду". ..."
  “Збышко надеялся, - сказал отец Калеб, - что князь Витольд совершит набег на Пруссию и захватит несколько тамошних замков”.
  “ Если бы ему дали время, он бы не медлил, ” ответил Мацько. - Слава Богу, теперь мы, по крайней мере, знаем, где искать Збышко.
  “Мы должны немедленно двигаться дальше”, - сказала Ягенка.
  “ Молчать! ” сказал Мацько. - Мальчику не подобает прерывать совет.
  Затем он пристально посмотрел на нее, как бы напоминая, что она мальчик; она вспомнила и замолчала.
  Мацько подумал немного и сказал:
  “ Теперь мы наверняка найдем Збышко, потому что он движется не бесцельно; он рядом с князем Витольдом. Но необходимо знать, ищет ли он все еще что-то в этом мире, кроме голов рыцарей Креста, которые он поклялся заполучить”.
  “Как это можно установить?” - спросил отец Калеб.
  “ Если бы мы знали, что щитенский священник уже вернулся с синода. Я хотел бы его увидеть, ” сказал Мацько. “У меня есть письма из Лихтенштейна в Щитно, и я могу ехать туда без опаски”.
  “Это было собрание не синода, а конгресса, - ответил отец Калеб, - и капеллан, должно быть, давно вернулся”.
  “ Очень хорошо. Все ложится на мои плечи. Я возьму с собой Хлаву и двух слуг, запряжу хороших лошадей и отправлюсь.
  “ Тогда к Збышку? ” спросила Ягенка.
  “ Тогда к Збышку, ” ответил Мацько. - Но ты должен подождать меня здесь, пока я не вернусь. Я также думаю, что меня не задержат там более чем на три-четыре дня. Я привык к москитам и усталости. Поэтому я прошу вас, отец Калеб, передать мне письмо капеллану Щитно. Он поверит мне без колебаний, если я покажу ваше письмо, потому что среди духовенства всегда царит большое доверие”.
  “Люди хорошо отзываются об этом священнике, - сказал отец Калеб, - и если есть кто-то, кто что-то знает, то это он”.
  Вечером он подготовил письмо, а утром, еще до восхода солнца, старый Мацько покинул Спыхов.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА V.
  Юранд очнулся от своего долгого сна в присутствии священника; он забыл, что с ним случилось и где он находится; он начал ощупывать постель и стену. Священник подхватил его на руки, заплакал, нежно поцеловал и сказал:
  “ Это я! Ты в Спыхове! Брат Юранд!… Бог испытал тебя.... Но теперь ты среди своих.... Добрые люди привели тебя сюда. Брат, дорогой брат, Юранд.
  Затем он несколько раз прижал его к груди, поцеловал в лоб и ввалившиеся глаза; но Юранд, казалось, был ошеломлен и без сознания. Наконец он поднес левую руку к голове и бровям, словно желая рассеять облако сна и оцепенения в своем сознании.
  “Ты слышишь и понимаешь меня?” - спросил отец Калеб.
  Юранд утвердительно покачал головой. Затем он протянул руку к серебряному распятию на стене, которое когда-то снял с шеи могущественного немецкого рыцаря, прижал его к своим губам и сердцу, а затем отдал отцу Калебу.
  “Я понимаю тебя, брат!” - сказал священник. “Он остался с тобой. Он способен вернуть тебе все, что ты потерял, точно так же, как Он освободил тебя из плена”.
  Юранд указал рукой на небо в знак того, что все там будет ему возвращено. Затем его ввалившиеся глаза наполнились слезами, и неописуемая боль отразилась на его измученном лице.
  Отец Калеб, наблюдая за его болезненными переживаниями, пришел к выводу, что Дануска мертва. Поэтому он опустился на колени у кровати и сказал:
  “О Господь! Даруй ей вечный покой в мире, и да будет ей вечное блаженство.
  Аминь”.
  Тогда Юранд приподнялся и начал вертеть головой и двигать рукой, как бы желая остановить священника, но священник не понимал. В этот момент вошел старый Толима, а с ним были
  городской гарнизон, бывшие и нынешние старейшины спыховских крестьян, лесники, рыбаки и т.д., потому что весть о возвращении Юранда быстро распространилась по всему Спыхову. Они обнимали его ноги, целовали ему руку и горько плакали, когда увидели старого и искалеченного калеку, который был похож на другое существо, ни в малейшей степени не на некогда непобедимого рыцаря, наводившего ужас на рыцарей Креста. Но некоторые из них, особенно те, кто обычно сопровождал его в экспедициях, пришли в ярость; их лица побледнели и стали решительными. Через некоторое время они столпились вместе и перешептывались, тянули и пихали друг друга. Наконец, некий Сухарц, член гарнизона и деревенский кузнец, подошел к Юранду, обхватил его ноги и сказал:
  “Мы намеревались отправиться в Щитно, как только они доставят вас сюда, но тот рыцарь, который привез вас, помешал нам. Позвольте нам, сэр, сейчас. Мы не можем оставить их безнаказанными. Пусть теперь будет так, как это было давным-давно. Они не опозорят нас и не останутся безнаказанными. Мы сражались с ними под вашим командованием. Теперь мы выступим под началом Толимы или без него. Мы должны завоевать Щитно и пролить собачью кровь. Да поможет нам Бог!”
  “Да поможет нам Бог!” - повторили несколько голосов.
  “To Szczytno!”
  “У нас должна быть кровь!”
  Тотчас же пылающий огонь охватил воспламеняющиеся сердца мазуров, их брови начали морщиться, глаза заблестели. То тут, то там слышался скрежет зубов. Но через мгновение шум прекратился, и все взоры обратились к Юранду, щеки которого покраснели, и он принял свой обычный воинственный вид. Он встал и снова нащупал распятие на стене. Люди подумали, что он ищет меч. Он нашел его и снял. Его лицо побледнело, он повернулся к людям, поднял ввалившиеся глаза к небу и выставил перед собой распятие.
  Воцарилась тишина. Начинало смеркаться; щебет птиц, рассевшихся на крышах и деревьях деревни, проникал в открытые окна. Последние красные лучи заходящего солнца проникли в комнату и упали на поднятый крест и на седые волосы Юранда.
  Кузнец Сухарц посмотрел на Юранда, перевел взгляд на своих товарищей и снова посмотрел на Юранда. Наконец, он попрощался с ними и на цыпочках вышел из комнаты. Остальные последовали его примеру. Добравшись до внутреннего двора, они остановились, и между ними завязался следующий разговор шепотом:
  - Что теперь? - спросил я
  “ Мы не пойдем. Как же тогда?
  - Он не разрешил.
  “Оставь месть Богу. Очевидно, что даже его душа претерпела изменения”.
  Так оно и было на самом деле.
  Теми, кто остался, были отец Калеб и старый Толима. Ягенка с Сечеховой, привлеченные вооруженной толпой во дворе, пришли узнать, в чем дело.
  Ягенка, которая была более смелой и уверенной в себе, чем ее спутница, подошла к Юранду.
  “ Да поможет тебе Бог, рыцарь Юранд, ” сказала она. - Мы те, кто привез тебя сюда из Пруссии.
  Его лицо просветлело при звуке ее юного голоса. Было очевидно, что это восстановило в его памяти в должном порядке все события, произошедшие по дороге из Щитно, потому что он выразил свою благодарность, склонив голову и несколько раз приложив руку к груди. Затем она рассказала ему, как они впервые встретились с ним, как богемка Слава, которая была оруженосцем Збышко, узнала его и, наконец, как они привезли его в Спыхов. Она также рассказала ему о себе, что она и ее спутник несли меч, шлем и щит для рыцаря Мацько из Богданца, дяди Збышко, который покинул Богданец, чтобы найти своего племянника, а теперь уехал в Щитно и вернется в Спыхов через три-четыре дня.
  При упоминании Щитно Юранд не упал и не был подавлен, как по дороге в это место, но на его лице отразилось большое беспокойство. Но Ягенка заверил его, что Мацько столь же умен, сколь и мужествен, и никому не позволит себя одурачить. Кроме того, у него были письма из Лихтенштейна, которые позволяли ему безопасно путешествовать повсюду.
  Эти слова значительно успокоили его. Было очевидно, что он хотел получить информацию о многих других вещах. Но поскольку он не мог этого сделать, он страдал в душе. Это умная девочка сразу заметила и сказала:
  “Мы будем часто говорить о разных вещах. Тогда все будет рассказано”.
  Затем он улыбнулся, протянул руку и ненадолго положил ее ей на голову; казалось, он благословлял ее. Он действительно очень поблагодарил ее, но на самом деле был тронут ее юношеским голосом, похожим на птичью трель.
  Когда он не был занят молитвой, как это было почти весь день, или спал, он хотел, чтобы она была рядом с ним, а когда ее не было рядом, он жаждал услышать, как она говорит, и старался всеми доступными ему средствами привлечь внимание священника и Толимы к тому, что он хотел бы видеть этого восхитительного мальчика рядом с собой.
  Она приходила часто, потому что ее нежное сердце искренне жалело его. Кроме того, она проводила время в ожидании Мацько, чье пребывание в Щитно показалось ей необычайно долгим.
  Он должен был вернуться в течение трех дней, и вот прошли четвертый и пятый, и уже вечер шестого, а он все еще не вернулся. Встревоженная девушка была готова попросить Толиму выслать поисковый отряд, как вдруг стражник на сторожевом дубе подал сигнал о приближении нескольких всадников, и через несколько мгновений послышался топот лошадей по подъемному мосту, и Хлава в сопровождении курьера появилась в
  внутренний двор. Ягенка, которая вышла из своей комнаты, чтобы понаблюдать во дворе до их прибытия, бросилась к Хлаве, прежде чем он спешился.
  “ Где Мацько? ” спросила она с бьющимся сердцем и тревогой.
  - Он пошел к принцу Витольду и приказал тебе оставаться здесь.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VI.
  Когда Ягенка осознала важность сообщения Мацько о том, что она должна остаться в Спыхове, она была почти ошеломлена. Горе и гнев на некоторое время лишили ее дара речи, и широко открытыми глазами она уставилась на богемца, что сказало ему, насколько неприятной была информация, которую он ей сообщил. Поэтому он сказал:
  “Я также хотел бы сообщить вам о том, что мы услышали в Щитно. Есть много важных новостей”.
  - Это от Збышко? - спросил я.
  “No, from Szczytno. Ты знаешь....”
  - Пусть слуга расседлает лошадей, а ты пойдешь со мной.
  Приказ был выполнен, и они вошли в ее комнату.
  “ Почему Мацько оставляет нас здесь? Почему мы должны оставаться в Спыхове и почему ты вернулся сюда? ” спросила она на одном дыхании.
  “Я вернулся, ” ответил Хлава, “ потому что рыцарь Мацько приказал мне. Я хотел отправиться на войну, но приказ есть приказ. Рыцарь Мацько сказал мне так: ‘Возвращайся, позаботься о госпоже Згожелице и жди вестей от меня. Возможно, вам придется сопроводить ее в Згожелице, поскольку она не может поехать туда одна”.
  “ Ради всего Святого, скажи мне, что случилось! Они нашли дочь Юранда? Мацько отправился туда искать Збышко? Ты ее видел?
  Ты говорил с ней? Почему ты не взял ее с собой? Где она сейчас?
  Услышав такую лавину вопросов, богемец поклонился девушке в ноги и сказал:
  “Пусть ваша светлость не огорчится, если я не отвечу сразу на все вопросы, поскольку для меня это невозможно, но я, если ничто не помешает, постараюсь
  отвечайте на них один за другим в том порядке, в каком они были заданы”.
  - Ну что, они нашли ее? - спросил я.
  - Нет, но есть достоверная информация, что она была в Щитно и что ее, вероятно, перевезли в отдаленный замок на востоке.
  - Но почему мы должны оставаться в Спыхове?
  “Ба! Если бы ее нашли?… Это правда, как известно вашей светлости.... Не было бы никаких причин оставаться здесь....”
  Ягенка промолчала, только щеки ее покраснели. Но богемец сказал;
  Я думал и остаюсь при своем мнении, что мы не сможем спасти ее живой из когтей этих братьев-собак. Но все в руках Божьих. Я должен рассказать вам с самого начала. Мы прибыли в Щитно.
  Что ж. Рыцарь Мацько показал письмо Лихтенштейна судебному приставу, который поцеловал печать в нашем присутствии и принял нас как гостей. Он не подозревал нас в
  меньше всего и полностью доверял нам, так что, если бы у нас было несколько наших людей по соседству, мы могли бы легко овладеть замком. Нашему разговору со священником ничто не помешало. Мы беседовали две ночи; мы узнали о странных вещах, которые священник узнал от палача”.
  - Но палач немой.
  “ Да, но священник говорит с ним знаками, и он прекрасно его понимает. Это странные вещи. Должно быть, это был перст Божий.
  Этот палач отрубил Юранду руку, вырвал ему язык и выколол глаза. Этот палач таков, что там, где речь идет о мужчинах, он не побоялся бы подвергнуть их любым пыткам, даже если бы ему приказали вырвать зубы жертве; но там, где речь идет о девушках, у него не поднялась бы рука убить их или помочь в их истязании. Причина такого решения в том, что у него тоже была единственная дочь, которую он нежно любил и которая есть у рыцарей Креста...”
  Тут Слава остановился; он не знал, как продолжить свой рассказ. Ягенка заметила это и сказала:
  “Какое мне дело до палача?”
  “Потому что это в порядке вещей”, - ответил он. “Когда наш молодой господин четвертовал рыцаря Ротгера, старый комтур Зигфрид чуть не взбесился. В Щитно говорили, что Ротгер был сыном комтура. Священник подтвердил историю, что ни один отец никогда не любил своего сына так сильно, как Зигфрид любил Ротгера; из-за своей жажды мести он продал душу дьяволу. Все это видел палач. Комтур разговаривал с убитым Ротгером, как я сейчас разговариваю с вами, и труп улыбался; потом он заскрежетал зубами и от радости облизал свои мертвенно-бледные губы черным языком, когда старый комтур пообещал ему голову Збышка. Но так как он не мог тогда заполучить Збышко, он приказал тем временем пытать Юранда, а затем положил язык и руку Юранда в гроб Ротгера, который начал пожирать их...”
  “Это ужасно слышать. Во имя Отца, Сына и Святого Духа, аминь”, - сказала Ягенка. Потом она встала и подбросила в огонь полено дров, потому что уже наступила ночь.
  “ Как, ” продолжала Хлава, “ как это будет в судный день? Потому что тогда все, принадлежащее Юранду, должно быть возвращено ему. Но это превосходит человеческое понимание. Тогда палач увидел все.
  Насытившись человеческим мясом, старый комтур отправился за дочерью Юранда, потому что тот, кажется, шепнул ему, что хочет выпить невинной человеческой крови после трапезы. Но палач, как я уже говорил вам, который делал все, но не хотел ранить или убить девушку, встал на лестнице... Священник сказал, что в остальном палач глуп и наполовину груб, но в этом вопросе он был в полном сознании, и когда
  необходимо, чтобы ему не было равных в хитрости. Он сидел на лестнице и ждал, пока не прибудет комтур и не услышит дыхание палача. Он увидел что-то блестящее и отшатнулся, потому что подумал, что это дьявол. Палач ударил его кулаком по шее, так что ему показалось, что кости полностью раздроблены. Он не умер, но потерял сознание и заболел от страха. Когда он пришел в себя, то побоялся повторить это покушение на Юрандовну”.
  - Но они увезли ее.
  Они это сделали, но они забрали с собой палача. Комтур не знал, что именно он защищал Юрандовну. Он думал, что это сделала какая-то сверхъестественная сила, добрая или злая. Он взял палача с собой и не хотел оставлять его в Щитно. Он боялся своих показаний, потому что, хотя и был немым, в случае суда мог бы знаками засвидетельствовать то, что рассказал священнику. Более того, священник в конце концов сказал Мацько, что старый Зигфрид больше не угрожает Юрандовне, потому что боится; и хотя он приказал кому-то другому причинить ей вред, с ней ничего не случится, пока жив Дидрих; он этого не допустит, тем более что однажды уже защитил ее.
  - Но священник знает, куда они ее увезли?
  - Не совсем, но он слышал, как они говорили о некоем месте под названием Рагнец, замок которого расположен недалеко от границ Литвы или Змуджа.
  - Что сказал по этому поводу Мацько?
  Пан Мацько сказал мне на следующий день: ‘Если это так, то я могу и найду ее, но я должен поспешить к Збышку, чтобы проследить, чтобы они не заманили его в ловушку через Юрандовну, как они сделали с Юрандом. Им стоит только сказать ему, что, если он придет один, они отдадут ее ему, и он, не колеблясь, уйдет; тогда старый Зигфрид отомстит ему за смерть Ротгера неслыханными пытками”.
  “ Правда! Это правда! ” встревоженно воскликнула Ягенка. - Если это и есть причина его поспешного отъезда, то он прав.
  Но через мгновение она повернулась к Клаве и сказала:
  “ Тем не менее, он совершил ошибку, отправив тебя сюда. Нет необходимости охранять нас здесь. Старый Толима тоже может это сделать. Ты, сильный и бесстрашный, мог бы там очень помочь Збышку.
  - Но кто будет охранять тебя, если ты отправишься в Згожелице?
  “В таком случае им пришлось бы передать новость через кого-то; они сделают это через вас. Ты пойдешь впереди них и отвезешь нас домой.
  Богемец поцеловал ей руку и взволнованно спросил:
  - Но во время вашего пребывания здесь?
  “Бог присматривает за сиротами! Я останусь здесь”.
  “ Тебе это не покажется скучным? Что ты будешь здесь делать?
  - Я попрошу Господа Иисуса вернуть счастье Збышку и сохранить всем вам доброе здоровье.
  Тогда она разразилась рыданиями, и оруженосец снова поклонился ей в ноги и сказал:
  - Ты действительно подобен ангелу на небесах.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VII.
  Но она вытерла слезы, взяла с собой оруженосца и пошла к Юранду сообщить ему новость. Она нашла его в светлой комнате, с ручной волчицей у его ног, сидящим с отцом Калебом, старой Толимой и Сечеховой.
  Подперев головы руками, погруженные в раздумья и печальные, они слушали стихотворение, которое деревенский бидл, он же рыбальт, аккомпанируя себе на лютне, пел о прежних подвигах Юранда против
  “отвратительные рыцари Креста”. Комнату освещала луна. За палящим днем последовала очень теплая и тихая ночь. Окна были открыты, и было видно, как по полу ползают жуки с липы во дворе. Перед камином, где еще тлели несколько угольков, сидел слуга, потягивая смесь из горячего меда, вина и специй.
  Рыбалт, или бидл, и слуга отца Калеба, собирался начать другую песню, озаглавленную “Счастливая встреча”. “Юранд едет верхом на гнедом коне”, - как вдруг вошла Ягенка и сказала:
  “Хвала Господу Иисусу!”
  “Во веки веков”, - ответил отец Калеб. Юранд сидел в кресле, положив локти на подлокотники, но, услышав ее голос, тотчас повернулся к ней и стал здороваться, кивая своей молочно-белой головой.
  “ Оруженосец Збышко прибыл из Щитно, ” сказала девушка, - и привез новости от священника. Мацько сюда не вернется. Он отправился к князю Витольду.
  “Почему он не вернется сюда?” - спросил отец Калеб.
  Затем она рассказала все, что услышала от богемы. Она рассказала, как Зигфрид отомстил за смерть Ротгера; как старый комтур намеревался уничтожить Данусю, чтобы Ротгер выпил ее невинную кровь; и как палач защищал ее. Она даже рассказала им о надеждах Мацько найти Данусю с помощью Збышко, спасти ее, доставить в Спыхов; и именно по этой причине он пошел к Збышко и приказал ей оставаться здесь.
  То ли от горя, то ли от печали ее голос дрогнул в конце. Когда она закончила, в комнате на некоторое время воцарилась тишина, и только стрекотание сверчков с лип во дворе проникало через открытые окна и звучало как сильный ливень. Все взгляды были устремлены на
  Юранд, который с закрытыми веками и откинутой назад головой не подавал признаков жизни.
  “ Ты слышишь? ” наконец спросил священник.
  Но Юранд продолжал наклонять голову, поднял левую руку и указал на небо. Свет луны падал прямо на его лицо, на седые волосы, на слепые глаза; и на этом лице было изображено такое неописуемое страдание вместе с полной надеждой и покорностью Божьей воле, что всем присутствующим показалось, что он видит только своей душой, которая освободилась от оков тела и раз и навсегда отказалась от земной жизни, в которой для него ничего не осталось.
  Снова воцарилась тишина, и по-прежнему был слышен стрекот сверчков.
  Но почти с сыновней любовью Ягенку вдруг охватила великая жалость к несчастному старику. Повинуясь первому порыву, она бросилась к нему, схватила его руку и покрыла ее поцелуями и слезами.
  “И я тоже сирота!” - воскликнула она с переполненным сердцем. “Я не мальчик, а Ягенка из Згожелице. Мацько взял меня , чтобы защитить
  от плохих людей. Теперь я останусь с тобой, пока Бог не вернет тебе Данусю”.
  Юранд нисколько не удивился; казалось, он уже знал это; он только обнял ее и прижал к своей груди, а она продолжала целовать его руку и говорила прерывающимся, рыдающим голосом:
  “Я останусь с тобой. Дануска вернется.... Тогда я вернусь в Згожелице. Бог хранит сирот! Немцы убили и моего отца. Но твой любимый жив и вернется. Даруй это, о всемилостивый Боже! Даруй это, о пресвятая и сострадательная Мать!...” Затем отец Калеб внезапно опустился на колени и торжественным голосом начал молиться:
  “Господи, помилуй нас!”
  “Господи, помилуй нас!” - немедленно откликнулись Богемец и Толима. Затем все преклонили колени, потому что это была Литания, которая произносится не только в момент смерти, но и для избавления дорогих и близкихлюдей от смертельной опасности. Ягенка опустилась на колени; Юранд соскользнул со своего места и преклонил колени, и все хором начали молиться:
  “Господи, помилуй нас!”
  “Господи, помилуй нас!”
  “О Боже, Отец Небесный, помилуй нас!”
  “Сын Божий, Искупитель мира, помилуй нас!”
  Их молящие голоса: “Помилуй нас!” - сливались со стрекотанием сверчков.
  Ручная волчица внезапно поднялась с медвежьей шкуры, на которой она скорчилась, перед Юрандом, подошла к открытому окну, оперлась на подоконник, повернула свои треугольные челюсти к луне и завыла тихим и жалобным голосом.
  КОНЕЦ ЧАСТИ ШЕСТОЙ.
   OceanofPDF.com
  ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I.
  В определенной степени богема обожала Ягенку, но его любовь к очаровательной Сечеховне возрастала, тем не менее, его молодое и храброе сердце заставляло его больше всего стремиться к войне. Повинуясь приказу своего господина, он вернулся в Спыхов с посланием Мацько и поэтому испытывал определенное удовлетворение оттого, что его будут защищать оба господина, но когда Ягенка сама сказала ему правду, что в Спыхове ему некому противостоять и что его долг - быть рядом со Збышком, он с радостью согласился. Мацько не был его непосредственным начальником. Поэтому было легко оправдаться перед ним, что он покинул Спыхов по приказу своей любовницы и отправился к Збышку.
  Но Ягенка сделала это нарочно, чтобы доблестный и умный оруженосец всегда мог прийти на помощь Збышку и спасти его во многих опасных ситуациях. Он уже продемонстрировал свои способности на охоте у князя, во время которой Збышко чуть не погиб от нападения уруса; гораздо больше он был бы полезен на войне, особенно такой, как нынешняя, на границе со Змуджем. Гловач так рвался на поле боя, что, оставив Юранда с Ягенкой, обнял ее ноги и сказал:
  - Я хочу немедленно преклонить перед вами колени и попросить вас сказать доброе слово в мой путь.
  “Как же так?” - спросила Ягенка. “Ты хочешь пойти сегодня?”
  - Завтра пораньше, чтобы лошади могли отдохнуть ночью, потому что экспедиция в Змудз очень далека.
  - Тогда поезжай так, чтобы легко догнать Мацько.
  “ Это будет нелегкая задача. Старый джентльмен вынослив во всех видах труда, и он на несколько дней опережает меня. Чтобы сократить свой путь, мне придется проехать через Пруссию, через непроходимые леса. У пана Мацько есть письма из Лихтенштейна, которые он может показать, когда понадобится; но мне нечего показывать, поэтому я буду вынужден проложить себе свободную дорогу”.
  Затем он положил руку на меч. При этих словах Ягенка воскликнула:
  “Будьте осторожны! Необходимо двигаться как можно быстрее, но, с другой стороны, вы должны быть осторожны, чтобы не быть пойманными и заключенными в тюрьму рыцарями Креста. Также будьте осторожны, находясь в диких лесах, ибо там как раз сейчас есть всевозможные боги, которым поклоняются жители этой земли, не обращенные в христианство. Я помню, что говорили о них Мацько и Збышко в Згожелице.
  “ Я тоже помню, что они говорили об этих богах, но я их не боюсь; это ничтожества, а не боги, и у них нет никакой силы. Я справлюсь с ними так же хорошо, как с немцами, которых встречу на поле боя, и устрою им жару”.
  “ Но ты не можешь убивать богов! Скажи мне, что ты слышал о них среди германцев?
  Затем сдержанный богемец наморщил лоб, на мгновение остановился и сказал:
  “Убивали или не убивали, но мы были осведомлены обо всем, особенно о пане Мацько, который хитер и способен обойти любого немца. Он просит о том или ином, или делает вид, что отдает честь, и не говорит ничего, что могло бы его выдать, и все, что он говорит, относится к делу и извлекает информацию, как рыболов вытаскивает рыбу. Если ваша светлость будет терпеливо слушать, я расскажу
  вы: Несколько лет назад князь Витольд планировал поход против татар, но хотел быть в мире с немцами; поэтому он уступил им провинцию Змудз. Тогда была великая дружба и мир. Он позволил им строить замки. Бах, он даже помогал им. Они, включая учителя, встретились на острове, где поели, выпили и проявили друг к другу большую дружбу. Им даже разрешили охотиться в тех диких лесах.
  Когда бедняки Змуджа поднялись с оружием в руках против правления ордена, принц Витольд помог немцам со своими солдатами. Народ по всей Литве роптал, что князь был против своей крови.
  Все это рассказал нам младший судебный пристав Щитно; он похвалил суды рыцарей Креста в Змудже за то, что они послали священников в эту страну, чтобы обратить людей в христианство и накормить их во время нужды.
  Нечто в этом роде было сделано по приказу великого магистра, который боится Бога больше других. Но вместо этого они собрали детей и отправили их в Пруссию, а женщин надругались над ними в присутствии их мужей и братьев; всякий, кто осмеливался воспротивиться этому, был повешен. Это, леди, и есть причина нынешней войны.
  -А принц Витольд?
  “Принц долгое время закрывал глаза на несправедливость угнетенного народа Змудза, и он любил рыцарей Креста. Прошло совсем немного времени с тех пор, как принцесса, его жена, отправилась в Пруссию навестить Мальборг. Они приняли ее с большой помпой, как будто она была королевой Польши. Это произошло совсем недавно! Они осыпали ее подарками и устраивали многочисленные турниры, пиры и всевозможные праздники, куда бы она ни пошла. Люди думали, что это
  это привело бы к вечной дружбе между рыцарями Креста и принцем Витольдом. Но внезапно его сердце изменилось ....”
  “Это подтверждает то, что я не раз слышал от моего оплакиваемого отца и Мацько, что принц часто менял свое сердце”.
  “Не часто по отношению к праведникам, но часто по отношению к рыцарям Креста, по той самой причине, что они сами не хранят веры и ненадежны во всем. Они попросили его выдать им дезертиров. Его ответом было то, что он выдаст только тех, у кого дурная репутация, но свободных людей он не выдаст, потому что, как таковые, они имеют право жить там, где захотят.
  Как раз сейчас они разозлились и занялись написанием писем, жалуясь друг на друга. Жители Змуджа, ныне находящиеся в Германии, услышали об этом; они покинули гарнизоны, взбудоражили людей в маленьких замках, и теперь они совершают набеги в саму Пруссию, а принц Витольд не только больше не препятствует им, но и смеется над немецкой бедой и тайно помогает змудзянам ”.
  “Я понимаю”, - сказала Ягенка. “Но если он помогает им тайно, открытая война еще не объявлена”.
  “Идет открытая война с народом змудз, но на самом деле идет еще и война против принца Витольда. Немцы наступают со всех концов
  страна защищает свои опорные пункты на границе и обдумывает большую экспедицию по вторжению в Змудз. Но они не могут выполнить это до наступления зимнего сезона, потому что это болотистая местность, в которой они не могут сражаться, а там, где мог пройти воин-змудз, немецкий рыцарь держался бы крепко. Зима, следовательно, была бы благоприятна для немцев. Как только начнутся заморозки, все немецкие войска двинутся в путь, но князь Витольд придет на помощь народу змудз. Он приедет с разрешения короля Польши, поскольку король является главой всех великих князей и, прежде всего, Литвы”.
  - Значит, будет война против короля?
  “Люди здесь, так же как и в Германии, говорят, что будет война. Рыцари Креста, вероятно, сейчас собирают силы при всех дворах, надев на головы капюшоны, как воры. Ибо каждый рыцарь Креста знает, что королевская армия - это не шутка, и, скорее всего, польские рыцари легко победили бы их”.
  Ягенка вздохнула и сказала:
  “Мальчик всегда счастливее девочки. Вот доказательство того, что я говорю. Ты пойдешь на войну, как пошли Збышко и Мацько, а мы останемся здесь, в Спыхове.
  “ Как может быть иначе, леди? Это правда, что вы остаетесь здесь, но в полной безопасности. Имя Юранда, которое я узнал в Щитно, до сих пор наводит ужас на немцев, и если они узнают, что он сейчас в Спыхове, они сразу придут в ужас”.
  “Мы знаем, что они не посмеют прийти сюда, потому что болота и старая Толима защищают это место, но им будет тяжело сидеть здесь без новостей”.
  Я дам вам знать, если что-нибудь случится. Еще до того, как мы отправились в Щитно, два хороших молодых дворянина вызвались отправиться на войну.
  Толима не смог предотвратить это, потому что они дворяне и родом из Ленковице. Сейчас мы отправимся вместе, и, если что-нибудь случится, одного из них пришлют к вам с новостями.
  “Пусть Бог вознаградит тебя. Я всегда знал, что ты мудр в любом приключении, но за твою готовность и доброе сердце ко мне я буду благодарен тебе до конца своих дней”.
  Тогда богемец опустился на одно колено и сказал:
  “ Я не получил от тебя ничего, кроме доброты. Пан Зых захватил меня в плен близ Болеславце, когда я был еще совсем мальчиком, и отпустил без всякого выкупа.
  Но я предпочел ваш плен свободе. Дай Бог, чтобы я мог пролить свою кровь за вас, миледи.
  “Бог ведет тебя и вернет обратно! ” ответила Ягенка, протягивая ему руку.
  Но он предпочел преклонить перед ней колени и целовать ей ноги, чтобы еще больше почтить ее. Затем он поднял голову и сказал покорно и смиренно:
  “Я простой мальчик, но я дворянин и твой верный слуга. Поэтому дай мне какой-нибудь знак на память о моем путешествии. Не отказывай мне в этой просьбе; приближается военное время, и я беру святого Ежи в свидетели, что я всегда буду стараться быть одним из тех, кто впереди, но никогда в тылу”.
  - Какой сувенир ты просишь?
  “Опояши меня полосой ткани на дорогу, чтобы, если я упаду в поле, моя боль могла уменьшиться от того, что, умирая, я получу пояс, которым ты обвязал мое тело”.
  Затем он снова поклонился ей в ноги, скрестил руки на груди и умоляюще заглянул в ее глаза.
  Но лицо Ягенки приняло озабоченное выражение, и через некоторое время она ответила как бы с невольной горечью:
  “О, моя дорогая! Не проси меня об этом, мой пояс тебе ни к чему.
  Тот, кто счастлив, может подарить счастье вам. Только такой человек может принести вам удачу. Но у меня, конечно, нет ничего, кроме горя! Увы! Я не могу дать счастья ни тебе, ни другим; ибо то, чем я не обладаю сам, я не могу передать другим. Я так чувствую, Слава. Теперь для меня в этом мире нет ничего, так что...
  Затем она внезапно замолчала, потому что знала, что если скажет еще хоть слово, то разрыдается, но даже при этом ее глаза затуманились. Но
  богемец был очень тронут, потому что понимал, что для нее было бы одинаково плохо, если бы ей пришлось вернуться в Згожелице и оказаться по соседству с хищными злодеями Чтаном и Вильком: или остаться в Спыхове, куда рано или поздно могли приехать Збышко с Данусей. Слава, казалось, понимал проблемы Ягенки, но у него не было средства от них.
  Поэтому он снова обнял ее колени и повторил:
  “ О! Я умру за тебя! Я умру!”
  “Вставай! ” сказала она. “Позволь Сечиховне препоясать тебя на войну или позволь ей подарить тебе что-нибудь другое на память, потому что вы были друзьями в течение некоторого времени”.
  Затем она начала звать ее, и тут же из соседней комнаты вошла Сечеховна. Она услышала это еще до того, как вошла, но не осмелилась войти, хотя и горела желанием попрощаться с красивым оруженосцем. Поэтому она была напугана и смущена, и сердце ее сильно билось, когда она вошла; глаза ее блестели от слез, и с опущенными ресницами она стояла перед ним; она была похожа на цветок яблони и не могла вымолвить ни единого слова.
  Слава боготворил Ягенку, но с глубочайшим уважением, и он не осмеливался дотянуться до нее даже мысленно. Он часто и фамильярно думал о Сечеховне
  потому что кровь в его жилах бурлила при одном виде нее, и он не мог устоять перед ее чарами. Но теперь ее красота покорила его сердце, особенно когда он увидел ее смятение и слезы, сквозь которые он видел привязанность, как человек видит золотое русло хрустального ручья.
  Поэтому он повернулся к ней и сказал:
  “ Ты знаешь, что я иду на войну. Может быть, я погибну. Тебе будет жаль меня?
  “ Мне будет очень жаль тебя! ” мягко ответила девушка. Затем она пролила обильные слезы, как всегда была готова сделать. Богемец был тронут и начал целовать ей руки, подавляя в себе желание более фамильярных поцелуев в присутствии Ягенки.
  - Препояшьте его или подарите что-нибудь еще на память в дорогу, чтобы он мог сражаться под вашими знаменами и от вашего имени.
  Но Сечеховне нечего было ему подарить, потому что она была одета в мальчишескую одежду. Она что-то искала, но не нашла ни ленты, ни вообще чего-либо
  это можно было застегнуть, потому что ее женские платья все еще были упакованы в корзины, к которым никто не прикасался с тех пор, как они покинули Згожелице. Поэтому она была в большом замешательстве, пока Ягенка не пришла ей на помощь, посоветовав надеть ему маленькую сетку на голову.
  -Боже мой!- воскликнул я. Слава радостно воскликнул: “Пусть это будет сеть, прикрепите ее к шлему, и горе тому немцу, который попытается до нее дотянуться”.
  Затем Сечеховна сняла его обеими руками, и тут же ее ярко-золотистые волосы рассыпались по плечам и рукам. При виде ее прекрасных растрепанных волос лицо Хлавы изменилось, его щеки вспыхнули, а затем побледнели. Он взял сетку, поцеловал ее и спрятал у себя на груди. Затем он еще раз обнял ноги Ягенки и сделал то же самое, хотя и немного сильнее, чем было необходимо, Сецеховной. Затем со словами: “Да будет так”,
  он вышел из дома, не сказав больше ни слова.
  Хотя он собирался в путь и нуждался в отдыхе, он не лег спать.
  Со своими двумя товарищами, которые должны были сопровождать его в Змудз, он пил всю ночь. Но он не был пьян, и с первым лучом света он уже был во дворе, где лошади были готовы к путешествию.
  Из мембранного окна над каретным сараем на внутренний двор смотрели два голубых глаза. Когда богемец заметил их, он хотел подойти и показать сетку, которую прикрепил к своему шлему, а затем еще раз попрощаться с ней, но отец Калеб и старый Толима, пришедшие дать ему совет относительно путешествия, прервали его.
  “Поезжай сначала ко двору князя Януша”, - сказал священник. “Возможно, пан Мацько останавливался там. Во всяком случае, вы получите там необходимую информацию; вы найдете там многочисленных знакомых. Также дорога туда, в Литву, известна, и там нетрудно раздобыть проводников по дикой местности. Если вы действительно хотите увидеть пана Збышко, то не отправляйтесь прямо в Змудз, потому что там находится прусская резервация, а поезжайте через Литву.
  Помните, что сами змудзианцы могут убить вас еще до того, как вы успеете крикнуть им, кто вы такой. Но совсем другое дело в Литве, в том направлении, где находится князь Витольд. Наконец, пусть Бог благословит вас и этих двух рыцарей. Пусть вы вернетесь в добром здравии и привезете с собой ребенка. Я буду ежедневно простираться ниц перед крестом от вечерни до восхода первой звезды в молитве за это дело”.
  “Я благодарю тебя, отец, за твое благословение”, - ответила Хлава. “Нелегко спасти кого-то живым из их дьявольских рук. Но поскольку все в руках Божьих, лучше надеяться, чем печалиться”.
  “Лучше надеяться, по этой причине я не отчаиваюсь. Надежда живет, хотя сердце полно тревоги.... Хуже всего то, что сам Юранд, когда его
  при упоминании имени дочери он сразу же указывает пальцем на небеса, как будто уже видит ее там”.
  - Как он мог видеть ее без глаз?
  Затем священник ответил, отчасти самому себе, отчасти Хлаве:
  Возможно, тот, кто утратил телесное зрение, видит больше духовными очами…. Может быть, так и есть. Может быть! Но вот то, что Бог допустил, чтобы так много зла было причинено такому невинному агнцу, я не совсем понимаю.
  Почему она должна так сильно страдать, даже если она оскорбила рыцарей Креста? Но против нее ничего не было, и она была чиста, как божественная лилия, любящая других и прекрасная, как вон та маленькая вольная певчая птичка. Бог любит детей и сострадательен. Бах! Если они убьют ее, Он сможет воскресить ее, как он это сделал с Петровиной, которая, восстав из могилы, прожила много долгих лет.... Уходите с миром, и пусть рука Божья защитит всех вас!”
  Затем он вернулся в часовню, чтобы отслужить раннюю мессу. Богемец вскочил на коня, поскольку уже совсем рассвело, еще раз поклонился в сторону окна и удалился.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА II.
  Принц и принцесса Януш уехали с частью придворных на весеннюю рыбалку в Черску, этот вид спорта он очень любил и больше всего на свете. Богемец получил много важной информации от Миколая из Длуголяса, касавшейся как частных дел, так и войны. Сначала он узнал, что Мацько, по-видимому, отказался от своего предполагаемого маршрута в Змудз, “прусскую ограду”, что несколько дней назад он уехал в Варшаву, где нашел княжескую чету. Что касается войны, старый Миколай сообщил ему все, что он уже слышал в Щитно. Все змуджи, как один человек, поднялись с оружием в руках против немцев, и князь Витольд не только отказался помочь Ордену против несчастных змудзян, но и еще не объявил им войну и вел с ними переговоры; но тем временем он снабжал змудзян деньгами, людьми, лошадьми и зерном. Тем временем он, а также рыцари Креста отправили послов к папе римскому, императору и другим христианским владыкам, обвиняя друг друга в нарушении веры и предательстве. Послом, доставившим письма князя, был умный Миколай из Женевы, человек больших способностей, который смог распутать нить, сплетенную хитростью рыцарей Креста, убедительно продемонстрировав великие обиды, нанесенные землям Литвы и Змуджи.
  Между тем, когда на сейме в Вильно укрепились связи между поляками и литовцами, это подействовало как яд на сердца рыцарей Креста. Было легко предвидеть , что Ягайло как верховный владыка
  из всех земель, находящихся под командованием принца Витольда, встанет на его сторону во время войны. Граф Ян Сайн, комтур Грудзии, и граф Шварцбург Данцигский отправились по просьбе великого магистра повидаться с королем и спросили его, чего от него можно ожидать. Хотя они приносили ему соколов и дорогие подарки, он ничего им не сказал. Затем они пригрозили ему войной, на самом деле не намереваясь этого делать, потому что хорошо знали, что великий магистр и капитул ужасно боялись войск Ягайло и стремились предотвратить день гнева и бедствий.
  Все их планы были разорваны, как паутина, особенно с принцем Витольдом.
  На следующий вечер после приезда Хлавы в Варшаву пришли свежие новости. Прибыл Брониш из Ясноца, придворный князя Януша, которого князь ранее отправил за информацией из Литвы, и с ним были два важных литовских князя. Они привезли письма от Витольда и змудзян. Это были ужасные новости. Орден готовился к войне. Крепости укреплялись, производились боеприпасы, солдаты (кнехты) и рыцари собирались на границе, а более легкие части кавалерии и пехоты уже пересекли границу близ Рагнети, Готтесвердера и других пограничных опорных пунктов. Шум войны уже был слышен в лесах, полях и деревнях, а ночью было видно, как горят леса вдоль темного моря. Витольд, наконец, принял Змуджа под свое открытое покровительство. Он отправил своих наместников, а обозы с вооруженными людьми отдал под начало самого известного воина Скирвойлло. Он ворвался в Пруссию, сжег, разрушил и опустошил. Сам принц подошел со своим войском к Змудзу.
  Некоторые крепости он снабдил провизией; другие, например, Ковно, он разрушил, чтобы рыцари Креста не могли найти поддержки. Ни для кого больше не было секретом, что с наступлением зимы, когда болота должны были замерзнуть, или даже раньше, если сезон был сухим, разразилась бы великая война, которая охватила бы все земли Литвы, Жмуджи и Пруссии. Но
  если король поспешит на помощь Витольду, то должен наступить день, когда наводнение затопит Германию или другую половину мира, или будет отброшено на долгие века в свое первоначальное русло.
  Но этому еще не суждено было случиться. Тем временем повсюду слышались вздохи змудзян, их отчаянные жалобы на причиненное им зло и призывы к справедливости. Они также читали письма, касающиеся несчастных людей в Кракове, Праге, при дворе папы римского и в других западных странах. Дворянин привез открытое письмо князю Янушу от Брониша из Ясноца. Многие мазовецкие жители невольно клали руку на меч, висевший у них на боку, и всерьез задумывались, стоит ли добровольно записываться под знамена Витольда. Было известно, что великий князь был бы рад иметь рядом с собой доблестных польских дворян, которые были так же доблестны в бою, как литовская и змудзянская знать, и лучше дисциплинированы и вооружены, чем они. Другими также двигала ненависть к старым врагам польской расы, в то время как другие хотели уйти из сострадания.
  “Слушайте! О, слушайте!” Они обратились к королям, принцам и ко всему народу змудзи. “Мы люди благородной крови и свободные, но Орден хочет поработить нас! Им наплевать на наши души, но они жаждут наших земель и богатств. Наша нужда уже такова, что нам ничего не остается, кроме как собраться вместе или покончить с собой! Как они могут омыть нас христианской водой, когда у них самих нечистые руки. Мы хотим креститься, но не кровью и мечом. Мы хотим религии, но только такой, какой должны учить праведные монархи, — Ягайло и Витольд.
  “Послушайте нас и помогите нам, ибо мы погибаем! Орден не желает крестить нас за наше просвещение. Они посылают к нам не священников, а палачей. Они уже забрали наши ульи, наши стада и все продукты нашей земли. Нам даже не разрешают ловить рыбу или охотиться в дикой природе.
  “Мы молим вас: выслушайте нас! Они просто сгибают наши шеи под ярмом и заставляют нас работать по ночам в замках. Они забрали наших детей в качестве заложников; наших жен и дочерей они насилуют в нашем присутствии. Нам подобает стонать, но не говорить. Наших отцов они сожгли на костре; наших лордов увезли в Пруссию. Наших великих людей, Коркусию, Васигину, Сволку и Сонгайле, они уничтожили”.
  “ О, послушайте! ведь мы не дикие звери, а люди. Мы искренне призываем Святого Отца прислать нам польских епископов, чтобы они крестили нас, ибо мы жаждем крещения из самой глубины нашего сердца. Но крещение совершается водой, а не пролитием живой человеческой крови”.
  Это была своего рода жалоба змудзян на рыцарей Креста, так что, когда они были услышаны мазовецким двором, несколько рыцарей и придворных немедленно явились, готовые отправиться им на помощь; они понимали, что даже нет необходимости спрашивать разрешения у князя Януша, хотя бы по той причине, что принцесса
  была сестрой принца Витольда. Особенно они пришли в ярость, когда узнали от Брониша и дворян, что многие знатные змудзийские барышни, которые были заложницами в Пруссии, но не могли вынести бесчестия и жестокости, покончили с собой, когда рыцари Креста собирались посягнуть на их честь.
  Хлава был очень рад узнать о желании мазовецких рыцарей, потому что он думал, что чем больше людей из Польши присоединится к князю Витольду, тем ожесточеннее будет война, и борьба с рыцарями Креста будет более мощной. Он также был рад возможности встретиться со Збышком и старым рыцарем Мацько, к которому он был очень привязан и с которым, по его мнению, был достоин встретиться и вместе увидеть новые дикие страны, доселе неизвестные города, увидеть рыцарей и солдат, которых никогда прежде не видел, и, наконец, того князя Витольда, чья великая слава гремела тогда по всему миру.
  Эти мысли заставили его предпринять долгое и поспешное путешествие, не останавливаясь по дороге дольше, чем это было необходимо для отдыха лошадей.
  Дворяне, прибывшие вместе с Бронишем из Ясноца и другими литовцами, присутствовавшими при дворе князя, и которые были знакомы со всеми дорогами и перевалами, должны были проводить его и мазовецких рыцарей от деревни к деревне, от города к городу и через безмолвную, необъятную, глубокую пустыню, покрывавшую большую часть Мазовии, Литвы и Змуджи.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  В лесах, примерно в миле к востоку от разрушенного Витольдом Ковно, были размещены основные силы Скирвойлло, которые в случае необходимости перебрасывались из пункта в пункт по соседству. Они совершали быстрые вылазки иногда к прусской границе, а иногда и против замков и небольших укрепленных пунктов, которые все еще находились в руках рыцарей Креста, и наполняли страну пламенем войны. Там верный оруженосец нашел Збышко и Мацько всего через два дня после прибытия последнего. После приветствий богемец всю ночь спал как убитый, только на следующий вечер он вышел поприветствовать старого рыцаря, который выглядел усталым и в дурном настроении, принял его сердито и спросил, почему он не остался в Спыхове, как было приказано. Слава сдерживался до тех пор, пока Збышко не вышел из палатки, и тогда он объяснил свое поведение тем, что был обязан приказу Ягенки.
  Он также сказал, что помимо ее приказа и его естественной склонности к войне, им руководило желание в случае крайней необходимости немедленно сообщить новость в Спыхов. “ Юная леди, ” сказал он, “ у которой душа, как у ангела, вопреки собственным интересам молится за Юрандовну. Но всему должен быть конец. Если Дануси нет в живых, то пусть Бог воздаст ей вечную славу, потому что она была невинным агнцем. Но если ее найдут, то необходимо будет немедленно сообщить об этом Ягенке, чтобы она могла по крайней мере
  сразу же покиньте Спыхов, не дожидаясь фактического возвращения Юрандовны, которое будет выглядеть так, как будто ее изгнали с позором.
  Мацько слушал неохотно, время от времени повторяя: “Это не твое дело”. Но Хлава решил говорить открыто; в этом он был не совсем согласен с Мацько; наконец он сказал:
  “ Было бы лучше, если бы юную леди оставили в Згожелице.
  Это путешествие напрасно. Мы сказали бедной леди, что Юрандовна умерла и что может подвернуться что-нибудь еще.
  “Никто, кроме тебя, не говорил, что она мертва”, - гневно воскликнул рыцарь.
  “ Тебе следовало придержать язык. Я взял ее с собой, потому что боялся Чтана и Уилка.
  “Это был только предлог”, - ответил оруженосец. “Она могла бы спокойно остаться в Згожелице, и эти парни покалечили бы друг друга. Но вы боялись, сэр, что в случае смерти Юрандовны Ягенка может сбежать от Збышко. Вот причина, по которой ты взял ее с собой.
  “ Как ты смеешь так говорить? Ты рыцарь с поясом, а не слуга?
  “Я слуга, но я служу своей госпоже; вот почему я слежу за тем, чтобы с ней не случилось ничего плохого”.
  Мацько мрачно размышлял, потому что был недоволен собой. Не раз он винил себя за то, что взял с собой Ягенку, потому что чувствовал, что в любом случае, при таких обстоятельствах это было бы в определенной степени ей невыгодно. Он также чувствовал, что в смелых словах богемца была доля правды, что он взял девушку с собой, чтобы сохранить ее для Збышко.
  “Мне и в голову не приходило”, - сказал он, тем не менее, чтобы обмануть богему. “Ей самой не терпелось поехать”.
  - Она настаивала, потому что мы сказали, что другой больше нет в этом мире и что ее брату будет безопаснее без нее, чем с ней; именно тогда она ушла.
  “ Ты убедил ее! ” крикнул Мацько.
  “ Я это сделал и признаю свою вину. Но теперь, сэр, необходимо что-то предпринять, иначе мы погибнем.
  “ Что здесь можно сделать? ” нетерпеливо спросил Мацько. - с такими солдатами, на такой войне?… Будет несколько лучше, но это произойдет не раньше июля, потому что у немцев есть два благоприятных сезона для войны, а именно: зима, когда все замерзает, и сухой сезон. Сейчас он только тлеет, но не горит. Похоже, что принц Витольд отправился в Краков, чтобы побеседовать с королем и попросить его разрешения и помощи”.
  “ Но по соседству находятся крепости рыцарей Креста. Если бы удалось взять только двоих, мы могли бы найти там Юрандовну или услышать о ее смерти.
  -Или ничего.
  “ Но Зигфрид привез ее в эту часть страны. Так говорили нам в Щитно и повсюду, и мы сами придерживались того же мнения.
  “Но вы наблюдали за этими солдатами; зайдите в палатки и посмотрите сами.
  Некоторые из них вооружены дубинками, в то время как другие - устаревшими мечами
  сделан из меди.
  “ Ба! Насколько я слышал, они хорошие бойцы.
  - Но они не могут завоевывать замки голыми телами, особенно рыцари Креста.
  Дальнейший разговор был прерван прибытием Збышко и Скирвоилло, который был лидером змудзян. Он был маленького роста и выглядел как мальчик, но широкоплечий и сильный, его грудь выдавалась так сильно, что это выглядело уродством, руки были длинными, они почти достигали колен. В целом он напоминал Зиндрама из Машкова, знаменитого рыцаря, которого Мацько и Збышко когда-то знали в Кракове, потому что у него тоже была огромная голова и кривые ноги. Говорили, что он тоже очень хорошо разбирался в военном искусстве. Он всю жизнь сражался с татарами в России и с немцами, которых ненавидел как чуму. Во время этих войн он выучил русский язык, а позже, при дворе Витольда, немного выучил польский. Он знал немецкий, по крайней мере, повторял только три слова: “Огонь, кровь и смерть”. Его большая голова всегда была полна идей и военных хитростей, которые рыцари Креста не могли ни предвидеть, ни предотвратить. Поэтому он был изгнан из земель по другую сторону границы.
  “ Мы говорили об экспедиции, - сказал Збышко Мацьку с необычным оживлением, - и именно поэтому мы пришли сюда, чтобы тоже узнать ваше мнение.
  Мацько сел со Скирвойлой на сосновый пень, покрытый медвежьей шкурой. Затем он приказал слугам принести маленькие бочонки, полные медовухи, из которых рыцари черпали оловянными кружками и пили. Затем, когда они подкрепились, Мацько спросил:
  “ Вы хотите предпринять экспедицию? - спросил я.
  “Сжечь немецкие замки...”
  -Который?
  “Рагнети, или Нове (новое) Ковно”.
  “ Рагнети, ” сказал Збышко. - Мы были три дня в окрестностях Нове
  Ковно, и они победили нас”.
  “Именно так”, - сказал Скирвойлла.
  “Каким образом?”
  -Чтож.
  - Подождите, - сказал Мацько, - я здесь чужой и не знаю, где Нове Ковно и Рагнети.
  “От этого места до Старого Ковно меньше мили", - ответил Збышко,
  и от этого места до Нове-Ковно такое же расстояние. Замок расположен на острове. Вчера мы хотели перейти реку, но при попытке были разбиты; они преследовали нас полдня, потом мы спрятались в лесу. Солдаты разбежались, и только сегодня утром некоторые из них вернулись”.
  -А Рагнети? - спросил я.
  Скирвойлла вытянул свои длинные руки, указал на север и сказал:
  “ Далеко! Далеко...
  “Только по той причине, что это далеко, ” ответил Збышко, “ что по соседству тихо, потому что оттуда отозвали всех солдат и отправили сюда. Немцы там не ожидают нападения; поэтому мы обрушимся на тех, кто считает себя в безопасности”.
  “Он рассуждает разумно”, - сказал Скирвойлла.
  Тогда Мацько спросил:
  “Вы думаете, что штурмовать замок тоже удастся?”
  Скирвойло покачал головой, и Збышко ответил:
  “Замок крепок, поэтому его можно взять только штурмом. Но мы опустошим страну, сожжем города и деревни, уничтожим провизию и, прежде всего, возьмем пленных, среди которых мы можем найти важных персон, за которых рыцари Креста охотно дадут выкуп или обменяют....”
  Затем он повернулся к Скирвойлло и сказал:
  “ Ты сам, князь, признал, что я прав, но теперь подумай, что Нове-Ковно находится на острове, там мы не станем ни будоражить людей в деревнях, ни угонять стада скота, ни брать пленных, тем более что здесь они дали нам отпор. Да! Давайте лучше отправимся туда, где нас не ждут”.
  “Завоеватели - это те, кто меньше всего ожидает нападения”, - пробормотал Скирвойлло.
  Тут Мацько перебил его и начал поддерживать планы Збышко, потому что понимал, что у молодого человека больше надежды услышать что-нибудь возле Рагнети, чем возле Старого Ковно, и что в Рагнети больше шансов захватить важных заложников, которых можно было бы обменять. Он также считал, что в любом случае лучше отправиться туда и напасть на неохраняемую землю, чем на остров, который был естественной цитаделью и вдобавок охранялся сильным замком и обычным гарнизоном.
  Он говорил как человек, опытный на войне, он говорил ясно, он приводил такие веские доводы, которые убедили всех. Его внимательно слушали. Скирвойлло время от времени поднимал брови в знак согласия; иногда он бормотал: “Хорошо сказано”. Наконец он втянул свою большую голову в широкие плечи, так что стал похож на горбуна, и погрузился в раздумья.
  Затем он встал, ничего не сказав, и собрался уходить.
  “ Что же тогда будем делать, князь? ” спросил Мацько. - Куда двинемся?
  Но он ответил коротко:
  “В Нове-Ковно”.
  Затем он вышел из палатки.
  Мацько и богемец некоторое время удивленно смотрели друг на друга; затем старый рыцарь упер руки в бока и воскликнул:
  “Фух! Какой твердый обрубок!… Он слушает, слушает и все же держит рот на замке”.
  “ Я и раньше слышал, что это такой человек, ” ответил Збышко. “По правде говоря, все люди здесь упрямы; подобно малышу, они прислушиваются к доводам других, тогда ... это все равно что вдыхать воздух”.
  - Тогда почему он консультируется с нами?
  “ Потому что мы опоясанные рыцари, и он хочет услышать аргументы обеих сторон. Но он не дурак.
  “К тому же возле Нове-Ковно нас меньше всего ждут”, - заметил богемец,
  “по той самой причине, что они избили тебя. В этом он прав”.
  “ Пойдем, посмотрим на людей, которых я веду, ” сказал Збышко, “ потому что в палатке слишком душно. Я хочу сказать им, чтобы они были готовы”.
  Они вышли. Наступила облачная и темная ночь, сцена освещалась только костром, вокруг которого сидели змудзяне.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IV.
  Мацько и Збышко достаточно насмотрелись на литовских и змуджских воинов, когда служили под началом князя Витольда. Достопримечательности лагеря не были для них чем-то новым. Но богемец смотрел на них с любопытством. Он размышлял об их боевых качествах и сравнивал их с польскими и немецкими рыцарями. Лагерь был расположен на равнине, окруженной лесами и болотами, что делало его неприступным, потому что никто не мог пробраться вброд по этой коварной болотистой местности. Даже место, где стояли палатки, было болотистым и грязным, но солдаты покрыли его толстым слоем щепок и веток елей и сосен, что позволило им разбить лагерь на нем, как на совершенно сухой земле. Для князя Скирвойлло они наспех соорудили литовский домик из земли и бревен, а для самых важных персон - десятки шалашей из переплетенных ветвей. Но простые солдаты сидели на корточках под открытым небом вокруг лагерных костров, и для укрытия от непогоды у них были только козьи тулупы и шкуры на голое тело. Никто еще не ложился спать; после вчерашнего поражения им было нечего делать, и в течение дня они проводили земляные работы. Некоторые из них сидели или лежали вокруг яркого костра, который они подкармливали сухими ветками можжевельника. Другие копались в золе и углях, от которых исходил запах печеной репы, которая является обычной пищей литовцев, и сильный запах горелого мяса. Между лагерными кострами лежали груды оружия; оно было под рукой, так что в случае необходимости каждому было бы легко дотянуться до своего оружия. Хлава с любопытством разглядывала копья с узкими и длинными наконечниками, сделанными из закаленного железа, и
  рукояти из дубовых прутьев, утыканные кремнем или гвоздями, топорики с короткими ручками, как у польских топоров, которыми пользуются путешественники, и другие с ручками почти такой же длины, как у боевых топоров, которыми пользуются пехотинцы. Среди них было также бронзовое оружие древних времен, когда железо еще не использовалось в этой низменности. Некоторые мечи были полностью сделаны из бронзы, но большинство из них были из хорошей новгородской стали. Богемцы держали в руках копья, мечи, топоры и просмоленные луки, внимательно разглядывая их при свете лагерных костров. У костров было несколько лошадей, в то время как скот пасся поодаль, в лесах и лугах, под присмотром бдительных конюхов; но знатные люди любили держать своих скакунов под рукой, поэтому в лагере было около двух десятков лошадей, которых рабы знати кормили вручную на пространстве, огороженном сложенным оружием. Хлава была поражена видом необычайно маленьких мохнатых всадников с мощными шеями, таких странных животных, что западные рыцари принимали их за совсем другой вид диких зверей, больше похожих на единорогов, чем на лошадей.
  “Большие боевые кони здесь ни к чему, - сказал опытный Мацько, вспоминая свою прежнюю службу под началом Витольда, “ потому что большие лошади сразу увязли бы в трясине, но местная кляча ходит везде, как и мужчины”.
  “Но в полевых условиях, - возразил богемец, - местная лошадь не могла противостоять немецкой”.
  - Правда, он, может быть, и не сможет устоять, но, с другой стороны, немец не мог убежать от змудзяна и не мог поймать его; они очень быстрые, проворнее татар.
  “ Тем не менее я удивляюсь, потому что, когда я видел пленников-татар, которых господин Зых привел в Згожелице, они были маленькими и не уступали своим лошадям; но эти - крупные мужчины.
  Мужчины действительно были высокими; их широкая грудь и сильные руки виднелись под козлиными шкурами; они не были полными, но костлявыми и жилистыми, и, как правило, они превосходили жителей других частей Литвы, потому что жили на лучших и более плодородных землях и редко страдали от нехватки, от которой часто страдала Литва. С другой стороны, они были более дикими, чем другие литовцы. Двор верховного князя находился в Вильно, куда приезжали князья с востока и запада, а также послы и иностранные купцы, и это несколько смягчало грубость жителей города и окрестностей. Там незнакомец появлялся только в образе рыцаря Креста или кавалера с мечом, несущего поселениям в глухих лесах огонь, рабство и крещение кровью. Это было причиной того, что люди в этой части страны были очень грубыми, больше похожими на людей древних времен, и очень сильно выступали против всего нового, старейший обычай и старейший воинский клан принадлежали им, и причина, по которой поддерживалось язычество, заключалась в том, что поклонение кресту приносило не благую весть с апостольской любовью, а вместо этого вооруженных немецких монахов, обладающих душами палачей.
  Скирвойла и самые знатные князья и вельможи уже были христианами, потому что последовали примеру Ягайло и Витольда. Другие, даже среди простых и нецивилизованных воинов, чувствовали в своих сердцах, что прозвучал похоронный звон по старому миру и религии. Они были готовы склонить головы перед крестом, но не перед тем крестом, который несли немцы, не перед рукой врага. “Мы просим крещения, ” провозгласили они всем князьям и народам, “ но имейте в виду, что мы люди, а не звери, которых можно отдать, купить или продать”. Между тем, когда их старая вера угасла, как гаснет огонь из-за нехватки топлива, их сердца снова отвернулись просто потому, что религия была навязана им немцами, и всеобщее чувство глубокой скорби за будущее охватило их.
  Богемец, который с младенчества привык слышать веселый шум солдат и вырос среди песен и музыки, впервые заметил необычную тишину и уныние в литовском лагере. Тут и там, вдали от лагерных костров Скирвойллы, слышались звуки свистка или флейты, или приглушенные ноты песни буртеника, к которой солдаты прислушивались, склонив головы и не сводя глаз с пылающего огня. Некоторые сидели на корточках вокруг костра, упершись локтями в колени и закрыв лица руками, и были покрыты шкурами, что делало их похожими на диких лесных зверей. Но когда они повернули головы к приближающимся рыцарям, по их кроткому выражению лиц и голубым зрачкам можно было понять, что они вовсе не были дикими или суровыми, а скорее походили на печальных и обиженных детей. На окраине лагеря на мху лежали раненые в последней битве. Лабдариси и Секстонови, фокусники и прорицатели, бормотали над ними заклинания или обрабатывали их раны, к которым прикладывали определенные целебные травы.
  раненые лежали тихо, терпеливо перенося боль и пытки. Из глубины леса, с болот и озер, доносились посвисты конюхов; время от времени поднимался ветер, гнавший дым лагерных костров и заставлявший звучать темный лес. Была уже глубокая ночь, и костры в лагере начали догорать и гаснуть, что усиливало господствующую тишину и усиливало впечатление печали, почти до сокрушительной степени.
  Збышко отдавал приказы людям, которых он вел, и те легко понимали его, потому что среди них было несколько поляков. Затем он повернулся к своему оруженосцу и сказал:
  - Ты увидел достаточно, теперь пора возвращаться в палатку.
  “Я видел, - ответил Хлава, - но я не удовлетворен тем, что я наблюдал, ибо очевидно, что это побежденный народ”.
  “ Дважды: четыре дня назад перед замком и позавчера на переправе. Теперь Скирвойлла хочет поехать в третий раз, чтобы испытать еще один разгром ”.
  “Как же так, он не видит, что с такими солдатами он не сможет сражаться с немцами? Пан Мацько говорил мне то же самое, и теперь я сам вижу, что они бедняки и что они, должно быть, мальчишки в бою.
  “Вы ошибаетесь в этом, потому что они храбрый народ, и им мало равных, но они сражаются беспорядочными толпами, в то время как немцы сражаются в боевом порядке. Если змудзянам удастся сломить немецкие ряды, то немцы пострадают больше, чем они сами. Ба, но последние знают это и сплачивают свои ряды таким образом, что стоят как стена”.
  “Мы не должны даже думать о захвате замков”, - сказала Хлава.
  “ Потому что нет никаких военных машин, которые могли бы попытаться это сделать, ” ответил Збышко. - Они у принца Витольда, но до тех пор, пока он не прибудет, я не смогу их захватить, разве что случайно или предательством.
  Затем они добрались до палатки, перед которой горел огромный костер, а внутри нашли дымящиеся блюда с мясом, которые приготовили для них слуги. В палатке было холодно и сыро, поэтому рыцари и Хлава улеглись на шкуры перед костром.
  Подкрепившись, они попытались уснуть, но не смогли; Мацько повернулся с боку на бок и, увидев, что Збышко сидит у костра, обложив колени хворостом, спросил:
  “Послушай! Почему ты посоветовал дойти до Рагнети против Готтесвердера, а не поблизости отсюда? Какая тебе от этого выгода?”
  “Потому что внутренний голос говорит мне, что Дануська в Рагнети, и их охраняют меньше, чем здесь”.
  Тогда не было времени продолжать разговор, потому что я тоже устал, а люди после поражения собрались в лесу. Но теперь скажи мне, как это? Ты что, собираешься вечно искать эту девушку?
  - Я говорю, что она не девушка, а моя жена, - ответил Збышко.
  Наступило молчание, ибо Мацько хорошо понимал, что ответа на это не будет. Если бы Дануска все еще была Юрандовной (мисс Юранд), Мацько, возможно, посоветовал бы своему племяннику бросить ее, но в присутствии Святого Причастия его поиски были простой обязанностью. Мацько не задал бы ему этого вопроса, если бы он присутствовал при этом.
  Поскольку его там не было, он всегда говорил о ней на помолвке или свадьбе как о девушке.
  “Очень хорошо, ” сказал он через некоторое время. - Но на все мои вопросы в течение последних двух дней вы отвечали, что ничего не знаете.
  “Потому что я действительно ничего не знаю, кроме того, что гнев Божий, вероятно, обрушился на меня”.
  Тогда Хлава поднял голову с медвежьей шкуры, сел и стал слушать с любопытством и вниманием.
  И сказал Мацько:
  - Пока сон не одолеет тебя, расскажи мне, что ты видел, что делал и каких успехов добился в Мальборге?
  Збышко откинул со лба свои длинные нестриженые волосы, с минуту помолчал, а потом сказал:
  “Молю Бога, чтобы я знал о Дануске столько же, сколько о Мальборге. Вы спрашиваете меня, что я там видел? Я видел огромную силу рыцарей Креста; ее поддерживают все короли и нации, и я не знаю никого, кто мог бы сравниться с ней. Я видел их замки, которыми не владеет даже римский цезарь. Я видел неисчерпаемые сокровища, я видел оружие, я видел толпы вооруженных монахов, рыцарей и простых солдат — и столько реликвий, сколько можно увидеть у Святого Отца в Риме, и я говорю вам, что моя душа трепетала во мне при мысли о возможности сразиться с ними. Кто может одолеть их? Кто может противостоять им и сломить их власть?”
  “ Мы должны уничтожить их! ” воскликнул богемец, который больше не мог сдерживаться.
  Слова Збышко показались странными и Мацьку, и хотя ему не терпелось услышать все о приключениях молодого человека, тем не менее он перебил его и сказал:
  “ Ты забыл Вильно? Сколько раз мы бросались на них, щит против щита, голова против головы! Вы также видели, что, как
  медлительны они были против нас; и, видя нашу стойкость, они восклицали, что недостаточно заставить лошадей вспотеть и сломать копья, но необходимо взять чужаков за горло или предложить им свое. Наверняка были и гости, которые бросали нам вызов. Но все они ушли со стыдом. Что заставило вас измениться?”
  “Я не изменился, ибо сражался при Мальборге, где они также сражались острым оружием. Но ты не знаешь всей их силы”.
  Но старый рыцарь рассердился и сказал:
  “Ты знаешь всю силу Польши? Ты видел все полки вместе? Ну, ты не видел. Но их сила заключается в несправедливости и предательстве людей; там они не владеют даже пядью земли.
  Они принимали там наших принцев так же, как нищего принимают в его доме, и они преподносили подарки, но они стали могущественными, они кусали руку, которая кормила их, как отвратительные бешеные собаки. Они захватили земли и вероломно захватили город; в этом их сила.
  Судный день и возмездие близки”.
  - Вы просили меня рассказать вам, что я видел, а теперь сердитесь; я предпочитаю больше ничего не рассказывать, - сказал Збышко.
  Но Мацько некоторое время сердито дышал, потом успокоился и сказал:
  “Но на этот раз все будет так: вы видите огромную сосну, похожую на башню, в лесу; кажется, что она будет стоять там вечно; но хорошенько ударьте по ней топором, и в ней откроется пустота, и выйдет панк. Так же обстоит дело и с силой рыцарей Креста. Но я приказал вам рассказать мне, что вы сделали и чего достигли там. Дай-ка вспомнить, ты сказал, что сражался там с оружием в руках, не так ли?
  “ Да. Сначала они приняли меня неблагодарно и высокомерно; они знали о моей драке с Ротгером. Возможно, они замыслили против меня какое-то зло. Но я прибыл с письмами от принца; и де Лорш, которого они почитают, защитил меня от их злых замыслов. Затем были праздники и турниры, в которых Господь Иисус помогал мне. Вы уже слышали, как Ульрих, брат великого магистра, полюбил меня и получил приказ от самого магистра выдать мне Дануску.
  - Нам сказали, - сказал Мацько, - что, когда у него порвется подпруга, вы не станете на него нападать.
  Я помог ему подняться со своим копьем, и с этого момента я ему понравился. Эй! Боже милостивый! Они снабдили меня такими решительными письмами, что
  это позволило мне путешествовать из замка в замок и искать. Тогда я думал, что моим страданиям пришел конец, но теперь я сижу здесь, в дикой стране, без всякой помощи, в горе и растерянности, и с каждым днем становится все хуже”.
  Он с минуту молчал, затем с силой бросил щепку в костер, отчего между горящими головнями рассыпались искры, и сказал:
  “Если это бедное дитя страдает в замке, где-то по соседству, и думает, что я о ней не забочусь, то пусть меня настигнет внезапная смерть!”
  Его сердце, очевидно, было так полно боли и нетерпения, что он снова начал подбрасывать щепки в огонь, словно охваченный внезапной и слепой болью; но они были очень удивлены, потому что не понимали, что он так сильно любит Данусю.
  “Держи себя в руках!” - воскликнул Мацько. “Как у тебя дела с этими грамотами о безопасности? Неужели комтуры не обратили внимания на приказ хозяина?
  “ Держите себя в руках, сэр, ” сказал Хлава. - Бог утешит вас; возможно, очень скоро.
  В глазах Збышко заблестели слезы, но он взял себя в руки и сказал:
  “Они открывали разные замки и тюрьмы. Я был везде; я искал вплоть до начала этой войны. В Джердо судья фон Хайдек сказал мне, что законы войны отличаются от законов мирного времени, и что мое обеспечение безопасности не имело никакого значения. Я сразу же бросил ему вызов, но он не принял его и приказал мне покинуть замок.
  - А что происходило в других местах? ” спросил Мацько.
  “Везде было одно и то же. Граф Кенигсберг, главный судья Джердо, даже отказался читать письмо магистра, сказав, что "война есть война", и велел мне унести мою голову — пока она цела — с этого места. Везде было одно и то же”.
  “Теперь я понимаю, - сказал старый рыцарь, - видя, что у тебя ничего нет, ты пришел сюда хотя бы для того, чтобы отомстить за себя”.
  “ Именно так, ” ответил Збышко. “ Я тоже думал, что нам следует взять пленных и заодно захватить несколько замков. Но эти ребята не смогли завоевать замки.
  “ Эй! Все будет иначе, когда приедет сам князь Витольд.
  “Дай Бог этого!”
  - Он придет; я слышал при мазовецком дворе, что он придет, и, возможно, с ним придут король и все войска Польши.
  Дальнейший разговор был прерван появлением Скирвойллы, который неожиданно появился из тени и сказал:
  “Мы должны быть на марше”.
  Услышав это, рыцари с готовностью встали. Скирвойлла приблизил свою огромную голову к их лицам и тихо сказал:
  “Есть новости: поезд помощи движется к Нью-Ковно. Во главе солдат, скота и провизии идут два рыцаря. Давайте поймаем их”.
  - Не перейти ли нам Неман? - спросил Збышко.
  “ Да! Я знаю брод.
  - В замке знают о поезде помощи?
  “Они знают и выйдут им навстречу, но мы тоже набросимся на них”.
  Затем он указал им, где они должны были устроить засаду, чтобы неожиданно напасть на тех, кто спешил из замка. Его намерения состояли в том, чтобы вступить с врагом в два сражения одновременно и отомстить за последнее поражение, что могло быть легко осуществлено, учитывая, что благодаря их последней победе враг считал себя в полной безопасности от нападения.
  Поэтому Скирвойлла назначил место и время, где они должны были встретиться; что касается остального, он оставил это им, поскольку полагался на их мужество и находчивость. В глубине души они были очень рады, потому что оценили этот факт
  что с ними разговаривал опытный и умелый воин. Затем он приказал им начинать, а сам отправился в свой нуми, где принцы и военачальники уже ждали. Там он повторил свои приказания, отдал новые и, наконец, поднес к губам дудочку, вырезанную из волчьей кости, и пронзительно свистнул, что было слышно от одного конца лагеря до другого.
  При звуке свистка они собрались вокруг погасших лагерных костров; тут и там взметнулись искры, затем вспыхнуло небольшое пламя, которое на мгновение увеличилось, и стали видны дикие фигуры воинов, собравшихся вокруг оружейных стендов. Лес дрожал и двигался. Через мгновение послышались голоса конюхов, гнавших стадо к лагерю.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА V.
  Они очень рано прибыли в Невязи, где переправились через реку, кто верхом, кто на связках ивняка. Все произошло с такой быстротой, что Мацько, Збышко, Хлава и мазовецкие добровольцы были поражены ловкостью людей; только тогда они поняли, почему ни леса, ни болота, ни реки не могли помешать литовским экспедициям. Когда они вышли из реки, никто из них не снял мокрой одежды, даже овечьи и волчьи шкуры, но подставляли себя лучам солнца до тех пор, пока от них не пошел пар, как от горелки со смолой, и после короткого отдыха они поспешно двинулись на север. С наступлением темноты они прибыли к Неману.
  Переправа через великую реку в этом месте, разлившемся весной, была делом нелегким. Брод, который был известен Скувойлле, местами переходил в глубокую воду, так что лошадям пришлось проплыть более четверти фарлонга. Двух мужчин унесло совсем рядом со Збышком, и Слава попыталась спасти их, но тщетно; из-за темноты и бурлящей воды они потеряли их из виду. Утопающие не осмеливались звать на помощь, потому что предводитель заранее приказал, чтобы переправа была произведена как можно тише. Тем не менее всем остальным, к счастью, удалось перебраться на другой берег реки, где они оставались без костров до утра.
  На рассвете вся армия была разделена на две дивизии. Скирвойлла во главе одного из них направился вглубь страны, чтобы встретиться с рыцарями во главе поезда помощи, направлявшегося в Готтесвердер. Збышко повел вторую дивизию обратно, к острову, чтобы атаковать людей, идущих из замка навстречу экспедиции, на возвышенности.
  Утро было теплым и ясным, но внизу, в лесу, болота и кустарники были покрыты густым белым паром, который полностью скрывал расстояние. Это было просто желательным условием для Збышко, потому что немцы, выходящие из замка, не смогли бы увидеть их вовремя, чтобы отступить. Молодой рыцарь чрезвычайно обрадовался этому и сказал Мацько:
  “ Давайте займем наши позиции, вместо того чтобы созерцать туман вон там. Дай Бог, чтобы он не рассеялся до полудня.
  Затем он поспешил на фронт, чтобы отдать приказ сетникам,[116] и сразу же вернулся и сказал:
  “ Мы скоро встретим их на дороге, ведущей от паромной переправы острова в глубь страны. Там мы спрячемся в чаще и будем наблюдать за ними.
  “ Откуда ты знаешь про эту дорогу? ” спросил Мацько.
  - Мы получили информацию от местных крестьян, которых у нас довольно много, и они будут вести нас повсюду.
  - На каком расстоянии от замка вы намерены атаковать? - спросил я.
  -Примерно в миле от него.
  - Очень хорошо, потому что, будь это ближе, солдаты из замка могли бы поспешить на помощь, но теперь они не только не смогут прибыть вовремя, но и будут вне пределов слышимости.
  - Видишь ли, я думал об этом.
  “Ты подумал об одном, подумай и о другом: если это надежные крестьяне, отправь двух-трех из них вперед, чтобы подать сигнал, когда они заметят приближение немцев”.
  “ Ба! Об этом тоже позаботились.
  - Тогда я должен сказать вам еще кое-что: прикажите одной или двум сотням человек, как только начнется сражение, не принимать участия в нем, а поспешить в тыл и отрезать им путь к отступлению на остров.
  “ Это первое, ” ответил Збышко. “ Приказ отдан.
  Немцы попадут в ловушку и будут пойманы в ловушку”.
  Услышав это, Мацько одобрительно посмотрел на племянника; ему было приятно, что, несмотря на молодость, тот много понимает в военном деле; поэтому он улыбнулся и пробормотал:
  “Наша истинная кровь!”
  Но Слава, щитоносец, обрадовался больше Мацько, потому что больше всего на свете он любил войну.
  “Я не знаю боеспособности наших людей, ” сказал он, “ но они маршируют спокойно, они ловки и, кажется, полны энтузиазма. И если вон тот Скирвойлла хорошо продумал свои планы, то отсюда не сбежит ни одна нога.
  “ Дай Бог, чтобы спастись удалось лишь немногим, ” ответил Збышко. “Но я отдал приказ захватить как можно больше пленников; и если среди них случайно окажется рыцарь или религиозный брат, он ни в коем случае не должен быть убит”.
  “ Почему бы и нет, сэр? ” спросил богемец.
  “ Ты тоже позаботься, ” ответил Збышко, “ чтобы так оно и было. Если среди них есть рыцарь, он должен обладать большой информацией, благодаря своим странствиям по многим городам и замкам, многому видению и слуху; тем более, если он религиозный член Ордена. Поэтому я обязан Богу своим приездом в это место, чтобы узнать что-нибудь о Данусии и обменяться пленными. Если таковые и есть, то это единственное, что у меня осталось”.
  Затем он пришпорил коня и снова поскакал вперед, чтобы отдать последние приказы и в то же время избавиться от грустных мыслей; нельзя было терять времени, потому что место, где они должны были залечь в засаду, было совсем рядом.
  “Почему молодой лорд думает, что его маленькая жена жива и что она находится где-то по соседству?” - спросил богемец.
  “Потому что, если бы Зигфрид, поддавшись первому порыву, не убил ее в Щитно”,
  - тогда можно с полным основанием заключить, что она все еще жива, - ответил Мацько. Священник из Щитно не рассказал бы нам, что он сделал, в присутствии Збышко, если бы ее убили. Это очень сложный вопрос; даже самый жестокий мужчина не поднял бы руку на беззащитную женщину. Бах!
  Против невинного ребенка.
  “ Это тяжело, но не для рыцарей Креста. А дети принца Витольда?
  “ Это совершенно верно, у них волчьи сердца. Тем не менее, это правда, что они не убили ее в Щитно, а сам Зигфрид уехал в эту часть страны; следовательно, возможно, что он спрятал ее в каком-нибудь замке”.
  “ Эй! Если это окажется так, то я заберу этот остров и замок.
  “Вы только посмотрите на этот народ, ” сказал Мацько.
  - Конечно, конечно; но у меня есть идея, которую я передам молодому лорду.
  “Даже если у тебя есть десять идей, мне все равно. Ты не сможешь разрушить стены пиками”.
  Мацько указал на ряды копий, которыми было снабжено большинство воинов, затем спросил:
  - Вы когда-нибудь видели таких солдат?
  На самом деле, богема никогда не видела ничего подобного. Перед ними была плотная толпа, марширующая нерегулярно. Кавалерия и пехота были перемешаны и не могли соблюдать правильный шаг, маршируя через подлесок в лесу. Чтобы не отставать от кавалерии, пехота держалась за гривы, седла и хвосты лошадей. У воинов
  плечи были покрыты волчьими, рысьими и медвежьими шкурами; у одних к головам были прикреплены кабаньи клыки, у других оленьи рога, а у третьих все еще были приделаны мохнатые уши, так что, если бы не торчащее оружие над их головами и потрепанные луки и стрелы за спинами, они выглядели бы сзади, особенно в тумане, как движущаяся стая диких зверей, выходящих из глубины леса, движимые желанием поохотиться на
  кровь или голод в поисках добычи. В этом было что-то ужасное и в то же время необыкновенное: оно имело вид того чуда, называемого гномоном, когда, согласно народным поверьям, перед ними двигались дикие звери и даже камни и кусты.
  Именно при этом зрелище один из молодых дворян из Ленковице, сопровождавший богемца, подошел к нему, перекрестился и сказал:
  “Во имя Отца и Сына! Я говорю, что иду со стаей волков, а не с людьми”.
  Но Хлава, хотя никогда раньше не видел такого зрелища, ответил как опытный человек, который знает об этом все и ничему не удивляется.
  “Волки сбиваются в стаи зимой, но собачью кровь рыцарей Креста они пробуют и весной”.
  Действительно, стояла весна, месяц май; орешник, росший в лесу, был покрыт яркой зеленью. Среди мха, по которому бесшумно ступали солдаты, появились белые и голубые анемоны, а также молодые ягоды и зубчатые папоротники. Размягченная обильными дождями кора
  от деревьев исходил приятный запах, а от леса под ногами, состоящего из сосновых иголок и черемухи, исходил острый запах. Солнце переливалось радугой в каплях на листьях и ветвях деревьев, а над ним радостно пели птицы.
  Они ускорили шаг, потому что Збышко подгонял их. Время от времени Збышко снова выезжал в тыл дивизии вместе с Мацько, богемскими и мазовецкими добровольцами. Перспектива хорошей битвы, по-видимому, значительно подняла его настроение, потому что его обычное печальное выражение исчезло, а глаза вновь обрели свой обычный блеск.
  “Не унывайте!” - воскликнул он. “Теперь мы должны быть впереди, а не за линией фронта”.
  Он повел их в переднюю часть дивизии.
  “ Послушай, ” добавил он. “Возможно, мы застигнем немцев врасплох, но если они окажут сопротивление и им удастся выстроиться в линию, тогда мы должны первыми атаковать их, потому что наша броня лучше, а мечи лучше”.
  “ Пусть будет так, ” сказал Мацько.
  Остальные устроились в седлах, как будто собирались немедленно атаковать. Они глубоко вздохнули и нащупали свои мечи, чтобы посмотреть, легко ли их вынуть из ножен.
  Збышко еще раз повторил свой приказ, что, если они обнаружат среди пехоты рыцарей в белых плащах поверх доспехов, они должны не убивать их, а взять в плен живыми; затем он поскакал к проводникам и на некоторое время остановил отряд.
  Они добрались до шоссе, которое от пристани напротив острова тянулось вглубь страны. Строго говоря, нормальной дороги еще не было, но на самом деле опушка леса была недавно пропилена и выровнена только сзади настолько, чтобы по ней могли проезжать солдаты или повозки.
  По обе стороны дороги росли деревья с высокими стволами и старые сосны, подстриженные для расширения дороги. Заросли лесного ореха в некоторых местах были такими густыми, что покрывали весь лес. Поэтому Збышко выбрал место у поворота, чтобы наступающий отряд не мог ни видеть далеко, ни отступать, ни иметь достаточно времени, чтобы построиться в боевой порядок. Именно там он занял обе стороны переулка и отдал приказ поджидать врага.
  Привыкшие к лесной жизни и войне, змудзяне воспользовались бревнами, обрезками и зарослями молодого лесного ореха и еловыми саженцами — так, что казалось, будто земля поглотила их. Никто не произносил ни слова, лошади не фыркали. Время от времени большие и маленькие лесные звери проходили мимо тех, кто сидел в засаде, и натыкались на них, прежде чем видели, пугались и дико убегали. Временами поднимался ветер и наполнял лес торжественным, стремительным шумом, а потом снова наступала тишина, и были слышны только отдаленные звуки кукушки и дятла.
  Змудзяне были рады услышать эти звуки, потому что дятел был особым предвестником удачи. В том лесу было много таких птиц, и со всех сторон слышался настойчивый и быстрый звук клюва, похожий на человеческий труд. Можно было бы сказать, что у каждой из этих птиц была своя кузница, где они очень рано приступили к активному труду. Мацько и мазовчанам показалось, что они слышат шум плотников, чинящих крыши на новых домах, и это напомнило им о доме.
  Но время шло и становилось все утомительнее; ничего не было слышно, кроме шума деревьев и голосов птиц. Туман, нависший над равниной, рассеивался. Солнце стояло уже довольно высоко, и становилось жарко, но они все еще лежали в засаде. Наконец Хлава, которую раздражало молчание и задержка, наклонилась к уху Збышко и прошептала:
  “ Сэр, если Богу будет угодно, никто из братьев-собак не уйдет отсюда живым. Неужели мы не сможем добраться до замка и захватить его врасплох?
  - Вы полагаете, что тамошние лодки не следят и у них нет лозунгов?
  “ У них есть стража, - шепотом ответил богемец, - но заключенные, которым угрожают ножом, откажутся от лозунга. Бах! они даже ответят на немецком языке. Если мы доберемся до острова, то и до самого замка....”
  Тут он остановился, потому что Збышко зажал рот рукой, потому что с обочины дороги донеслось карканье ворона.
  “ Тише! ” сказал он. - Это сигнал.
  Примерно через два "дня” на границе появился змудзиец верхом на маленьком лохматом пони, копыта которого были обернуты овчиной, чтобы избежать цокота и следов лошадиных копыт в грязи. Всадник зорко огляделся по сторонам и, внезапно услышав из чащи ответ на карканье, нырнул в лес и через мгновение оказался рядом со Збышко.
  “Они приближаются!” - сказал он.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VI.
  Збышко поспешно осведомился, сколько среди них всадников и пехотинцев, каким способом они продвигаются и, прежде всего, на какое точное расстояние; и он узнал от Змудзяна, что их численность не превышала ста пятидесяти воинов и что около пятидесяти из этого числа были всадниками под предводительством рыцаря Креста, который, по-видимому, принадлежал к светским рыцарям; что они шли строем и на них были пустые повозки с запасом колес; и что на некотором расстоянии впереди отряда находились отряды лучников в составе восьми человек, которые часто покидали поле боя. дорогу и прочесал леса и чащобы, и, наконец, обнаружил, что отряд находится примерно в четверти мили от нас.
  Збышко был не особенно доволен информацией об их продвижении в боевом порядке. Он по опыту знал, как трудно сломать стройные ряды немцев и как такая толпа может отступить и сражаться так же, как дикий кабан, который защищается, когда собаки загоняют его в угол. С другой стороны, он был рад известию, что они находятся всего в четверти мили от него, потому что, по его расчетам, люди, которые были выделены, чтобы отрезать им путь к отступлению, уже сделали это, и в случае разгрома немцев ни одна душа не смогла бы спастись. Что касается заставы во главе отряда, то его это мало волновало, потому что он с самого начала знал, что так и будет, и был готов к ним; у него было
  отдал приказ своим людям позволить им продвигаться вперед и, если они будут заняты прочесыванием зарослей, тихо захватывать их одного за другим.
  Но последний приказ казался излишним; разведчики двинулись вперед без промедления.
  Змудзийцам, спрятавшимся в зарослях у шоссе, был прекрасный обзор наступающего отряда, когда они остановились на повороте и посовещались. Вождь, мощный рыжебородый немец, который сделал им знак соблюдать тишину, начал прислушиваться. На мгновение было видно, что он колебался, углубляться в лес или нет. Наконец, поскольку слышен был только стук дятлов, он, очевидно, подумал, что птицы не работали бы так свободно, если бы люди прятались среди деревьев. Поэтому он махнул рукой, чтобы отряд шел вперед.
  Збышко подождал, пока они не дойдут до второго поворота, затем выехал на дорогу во главе своих хорошо вооруженных людей, в том числе богемца Мацько, двух благородных добровольцев из Ленковиц, трех молодых рыцарей из Цеханова и дюжины лучше вооруженных змудзянских дворян.
  В дальнейшем сокрытии не было необходимости. Збышку ничего не оставалось, как расположиться посреди дороги и, как только появятся немцы, обрушиться на них и прорвать их ряды. Если это удастся сделать, он был уверен, что его змудзианцы позаботятся о немцах.
  На некоторое время воцарилась тишина, нарушаемая только обычными лесными шумами, но вскоре послышались голоса идущих людей
  с восточной стороны; они были еще на значительном расстоянии, но голоса по мере их приближения становились все отчетливее.
  Не теряя ни минуты, Збышко и его люди выстроились клином посреди дороги. Сам Збышко замыкал шествие, а непосредственно за ним стояли Мацько и Богемец, в ряду позади них стояли трое мужчин, за ними - четверо; все они были хорошо вооружены. Не было недостатка ни в чем, кроме “деревянных” рыцарских копий, которые могли бы значительно затруднить продвижение врага в лесных походах, вместо тех копий с длинными рукоятями; их копья были короче и легче.
  Оружие змудзян было хорошо приспособлено для первой атаки, а мечи и топоры у их седел были удобны для боя в ближнем бою.
  Хлава не спал и прислушивался; потом он прошептал Мацько:
  “Они поют, они будут уничтожены”.
  “Но что меня удивляет, так это то, что лес скрывает их от нашего взора”,
  - ответил Мацько.
  Тогда Збышко, считавший дальнейшее сокрытие и молчание ненужными, ответил:
  - Потому что дорога ведет вдоль ручья; вот почему она часто петляет.
  “ Но как весело они поют! ” повторил богемец.
  По мелодии можно было судить, что немцы действительно пели непристойные песни. Можно было также различить, что певцов было не более дюжины, и что все они повторяли только одну мелодию, которая разносилась далеко по лесу, как раскат грома.
  Так они шли на смерть, ликующие и исполненные вожделения.
  “ Скоро мы их увидим, ” сказал Мацько.
  Затем его лицо внезапно потемнело и приняло волчье и свирепое выражение. У него был зуб на рыцарей за те броски, которые у него были
  получено в то время, когда он отправился спасать Збышко, в тот раз, когда он доставлял письма от сестры князя Витольда великому магистру. Поэтому его кровь закипела, и жажда мести переполнила его душу.
  Тому, кто нападет первым, не поздоровится, подумал Хлава, глядя на старого рыцаря.
  Тем временем ветер донес до нас звуки фразы, которую повторяли певцы:
  “Tandaradei! Tandaradei!” Богемец сразу узнал известную ему песню:
  “Bi den rôsen er wol mac
  Tandaradei!
  Merken wa mir’z houlet lac….”
  Затем песня прервалась, потому что по обе стороны дороги послышалось такое карканье, что казалось, будто вороны держатся
  парламент в том уголке леса. Немцы недоумевали, откуда прилетело так много ворон и почему они прилетели с земли, а не с верхушек деревьев. Действительно, первая шеренга солдат появилась на повороте и остановилась как пригвожденная к месту, когда они увидели перед собой неизвестных всадников.
  В ту же минуту Збышко сел в седло, пришпорил коня и помчался вперед, крича:
  “На них!”
  Остальные поскакали за ним. Из леса донеслись ужасные крики змудзийских воинов. Всего около двухсот футов отделяло Збышко от врага, который в мгновение ока обрушил лес копий на всадников Збышко; остальные шеренги с максимальной быстротой расположились с обеих сторон, чтобы защититься от нападения со стороны леса. Польские рыцари могли бы восхититься ловкостью немецкой тактики, но у них не было времени на раздумья из-за огромной скорости и стремительности их лошадей, атаковавших сомкнутую фалангу немцев.
  К счастью для Збышко, немецкая кавалерия находилась в тылу дивизии, рядом с обозом; фактически, они сразу поспешили к ним на помощь, но
  они не могли ни добраться до них вовремя, ни пройти дальше, чтобы оказать какую-либо помощь при первой атаке. Змудзианцы, высыпавшие из зарослей, окружили их, как рой ядовитых ос, на гнездо которых наступил неосторожный путник. Тем временем Збышко и его люди бросились на пехоту.
  Атака не возымела эффекта. Германцы воткнули концы своих тяжелых копий и боевых топоров в землю, держа их крепко и ровно, чтобы змудзийская легкая кавалерия не смогла сломать стену. Лошадь Мацько, получившая удар боевого топора в голень, встала на дыбы, затем упала вперед, уткнувшись ноздрями в землю. Какое-то время смерть витала над старым рыцарем; но он был опытен, видел много сражений и был полон сил при несчастных случаях. Поэтому он высвободил ноги из стремян и схватил своей сильной рукой острый конец пики, которая была готова ударить его, но вместо того, чтобы пронзить грудь, она послужила ему опорой. Затем он освободился и, прыгнув среди всадников, выхватил меч и обрушился на пики и боевые топоры с такой яростью, с какой орел налетает на стаю длинноклювых журавлей.
  В момент атаки Збышко откинулся на спинку коня, бросился с копьем — и сломал его; затем ему достался и меч. Богемец, который, прежде всего, верил в действенность топора, метнул его в гущу немцев.
  Какое-то время он оставался без рук. Один из двух влодиков, сопровождавших его, был убит в атаке; при виде этого другой потерял рассудок и пришел в такой бред, что начал выть по-волчьи, вскочил на своего окровавленного коня и слепо ринулся в гущу толпы. Змудзийская знать своими острыми лезвиями срезала наконечники копий и деревянные
  ручки, за которыми они наблюдали лица кнехтов (простых солдат), на которых была изображена тревога, и в то же время они были нахмурены с решимостью и упрямством. Но ряды оставались нерушимыми. Кроме того, змудзяне, предпринявшие фланговую атаку, быстро отступили перед немцами, как убегают от ядовитой змеи. Действительно, они немедленно вернулись с еще большей стремительностью, но им это не удалось. Некоторые из них в мгновение ока взобрались на деревья и направили свои стрелы в гущу кнехтов, но когда их предводитель увидел это, он приказал солдатам отступать к кавалерии. Немецкие ряды тоже начали стрелять, и время от времени кто-нибудь из змудзян падал и в агонии разрывал мох или извивался, как рыба, вытащенная из воды. Немцы, действительно, не могли рассчитывать на победу, но они знали эффективность самообороны, так что, по возможности, хотя бы небольшому числу людей удалось бы избежать катастрофы и добраться до берега.
  Никто и не думал сдаваться, потому что они не щадили пленных, они знали, что не могут рассчитывать на милосердие со стороны людей, доведенных до отчаяния и бунта. Поэтому они отступали молча, сомкнутым строем, плечом к плечу, то поднимая, то опуская свои дротики и широкие топоры, рубя, стреляя из арбалетов, насколько позволяла неразбериха боя, и продолжая медленно отступать к своим всадникам, которые были вовлечены в битву не на жизнь, а на смерть с другой частью противника.
  Тем временем произошло нечто странное, решившее исход упорного боя. Это было вызвано молодым влодикой из Ленковице, который сошел с ума из-за смерти своего товарища; он не спешился, а наклонился
  спустился вниз и поднял тело своего товарища с целью поместить его в безопасное место, чтобы уберечь от увечий и чтобы он мог найти его после окончания битвы. Но в этот самый момент новая волна безумия захлестнула его, и он полностью потерял рассудок, так что вместо того, чтобы сойти с дороги, он бросился к немецким солдатам и бросил тело на наконечники их копий, которые вонзились в труп в различных частях, и тяжесть заставила их согнуться, и прежде чем немцы смогли выхватить свое оружие, буйствующий человек упал, нарушив строй и опрокинув людей подобно буре.
  В мгновение ока к нему протянулось с полдюжины рук, и столько же копий вонзилось в бока его коня, но ряды пришли в беспорядок, и один знатный змудж, находившийся поблизости, бросился вперед, а сразу за ним последовал Збышко, затем богемец, и ужасное замешательство увеличивалось с каждым мгновением. Другие бояре последовали этому примеру, схватили трупы и сунули их под руки врагов, в то время как змудзийцы снова атаковали с флангов. Порядок, до сих пор царивший в немецких рядах, пошатнулся; он начал сотрясаться, как дом, стены которого треснули; его раскололи, как бревно клином, и, наконец, он прорвался наружу.
  В одно мгновение бой превратился в резню, длинные германские пики и широкие топоры были бесполезны в ближнем бою. Вместо этого мечи всадников обрушились на шлем и шею. Лошади ворвались в гущу толпы, опрокидывая и топча несчастных германцев. Всадникам было легко наносить удары сверху, и они воспользовались этой возможностью и непрерывно рубили врага. Из леса с обеих сторон
  постоянно прибывали дикие воины, одетые в волчьи шкуры и с волчьей жаждой крови в сердцах. Их вой заглушал голоса молящих о пощаде и умирающих. Побежденные побросали оружие; одни пытались убежать в лес, другие симулировали смерть и падали на землю, третьи стояли прямо, с белыми как снег лицами и налитыми кровью глазами, в то время как третьи молились. Один из них, по-видимому, сумасшедший, начал играть на свирели, затем посмотрел вверх и улыбнулся, пока змудзианин не размозжил ему голову дубинкой. Лес перестал шуметь, и в нем воцарилась смерть.
  Наконец маленькая армия рыцарей Креста растаяла; лишь время от времени слышались голоса небольших отрядов, сражающихся в лесу, или ужасный крик отчаяния. Збышко, Мацько и все их всадники теперь галопом неслись навстречу кавалерии. Они все еще оборонялись, расположившись клином. Немцы всегда привыкали прибегать к этому маневру, когда были окружены превосходящими силами противника. Кавалерия была верхом на хороших лошадях и лучше вооружена, чем пехота; они сражались мужественно и упорно и заслуживали восхищения. Среди них не было ни одного в белой мантии, но они принадлежали к среднему классу и мелкому дворянству немцев, которые были вынуждены идти на войну по призыву Ордена. Большинство их лошадей также были вооружены, на некоторых были бронежилеты; но у всех были железные головные уборы со стальным шипом, торчащим из центра. Их предводителем был высокий, крепкий рыцарь; на нем были темно-синяя кольчуга и шлем того же цвета с опущенным стальным забралом.
  Из глубины леса на них обрушился град стрел. Но вреда они не причинили. Змудзийская пехота и кавалерия подошли ближе
  и окружили их стеной, но они защищались, рубя и коля своими длинными мечами с такой яростью, что перед лошадиными
  копыта образовали кольцо из трупов. Первые ряды атакующих хотели отступить, но не смогли этого сделать. Вокруг царили давка и замешательство.
  Глаза ослепил блеск копий и мечей. Лошади начали ржать, кусаться, вставать на дыбы и лягаться. Тогда змуджские дворяне бросились в атаку; Збышко, Хлава и мазовецкие воины обрушились на них. Под давлением немецкая толпа начала колебаться, как деревья перед бурей, но они рубили, как колуны дрова в лесных зарослях, и медленно продвигались вперед, несмотря на усталость и чрезмерную жару.
  Но Мацько приказал своим людям собрать с поля боя немецкие боевые топоры с длинными рукоятями, и, вооружившись ими, тридцать его диких воинов яростно бросились на немцев. “Бейте лошадей по ногам!”
  - крикнул он. Вскоре стал очевиден ужасный эффект. Немецкие рыцари не могли дотянуться до змудзян своими мечами, в то же время боевые топоры крушили ноги лошадей. Именно тогда синий рыцарь осознал, что конец битвы близок, и что у него осталось только два выхода — либо пробиваться сквозь армию и отступать, либо остаться и погибнуть.
  Он выбрал первый план, и через мгновение его рыцари повернулись лицом в ту сторону, откуда они пришли. Змудзийцы напали им в тыл.
  Тем не менее германцы вскинули щиты на плечи, нанесли удар спереди и по бокам, прорвались сквозь ряды атакующего отряда и, подобно урагану, понеслись на восток. Но та дивизия, которая была отправлена с этой целью, бросилась им навстречу, но благодаря превосходству
  сражаясь под большим весом лошадей, они упали в одно мгновение, как лен перед бурей. Дорога к замку была открыта, но бежать туда было небезопасно и слишком далеко, потому что змудзийские лошади были более быстрыми, чем у немцев. Синий рыцарь прекрасно понимал это.
  “Горе!” - сказал он себе. “Здесь никто не спасется; может быть, я куплю их спасение собственной кровью”.
  Затем он крикнул своим людям остановиться, а сам развернулся навстречу врагу, не заботясь о том, услышит ли кто-нибудь его команду.
  Збышко подскакал к нему первым, немец ударил его по забралу, но не сломал его и не причинил вреда Збышко. В то же время Збышко, вместо того чтобы наносить удар за ударом, схватил рыцаря за живот, но, пытаясь взять его живым, вступил в рукопашную схватку, во время которой подпруга его лошади не выдержала сильного напряжения поединка, и оба упали на землю. Некоторое время они боролись, но необычайная сила молодого человека вскоре взяла верх над его противником; он прижал колени к животу, удерживая его, как волк собаку, которая осмеливается противостоять ему в лесу.
  Но удерживать его не было необходимости, потому что немец потерял сознание. Тем временем к нему галопом подъехали Мацько и богемец. Збышко крикнул: “Быстрее,
  сюда! Веревку!”
  Богемец спешился, но, видя беспомощность немца, не стал связывать его, а обезоружил, расстегнул нарукавники и пояс, прикрепленным ”мизерикордией" (кинжалом милосердия) разрезал горжет и, наконец, отвинтил шлем.
  Но едва он взглянул в лицо рыцарю, как тот отшатнулся и воскликнул:
  “ Хозяин! хозяин! пожалуйста, посмотри только сюда!
  - Де Лорш! - крикнул Збышко.
  А там лежал де Лорш, бледный и неподвижный, как труп, с закрытыми глазами и лицом, покрытым испариной.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VII.
  Збышко приказал уложить его на одну из захваченных повозок, груженных запасными колесами и осями для экспедиции, прибывшей на помощь замку. Он сел на другую лошадь, и вместе с Мацько они продолжили преследование убегающих немцев. Преследование было несложным, потому что немецкие лошади были недостаточно быстрыми, особенно на земле, размягченной весенними дождями, особенно для Мацько, который вел с собой легкую и резвую кобылу, принадлежавшую покойному влодике из Ленковиц. Пройдя расстояние в несколько фарлонгов, он обогнал почти всех змудзийцев. Вскоре он добрался до первого немецкого солдата, которому сразу же бросил вызов, согласно тогдашнему рыцарскому обычаю, сдаваться или сражаться. Но немец притворился глухим. Он даже отбросил свой щит, чтобы сменить лошадь, наклонился в седле и пришпорил своего коня.
  Старый рыцарь ударил его своим широким топором между лопаток, и он рухнул на землю.
  Так Мацько отомстил убегающим немцам за предательский выстрел, который он однажды получил. Они бежали перед ним, как стадо испуганных оленей. У них и в мыслях не было продолжать борьбу или защищаться, они думали только о том, чтобы сбежать от этого ужасного человека. Некоторые бросились в лес, но один крепко застрял у ручья: змудзяне задушили его недоуздком. Затем началась охота, словно за дикими зверями, на толпу беглецов, которые бросились в лес.
  Глубины лесов звенели от криков охотников и визгов преследуемых до тех пор, пока последние не были истреблены. Затем старый рыцарь в сопровождении Збышко и богемца вернулся на поле боя, на котором лежали изрубленные тела немецких пехотинцев. Они были уже раздеты догола. Некоторые были изувечены мстительными змудзианами.
  Это была важная победа, и солдаты были пьяны от радости. После последнего поражения, понесенного Скирвойллой под Готтесвердером, змудзянами овладела своего рода апатия, особенно из-за того, что обещанная помощь от князя Витольда прибыла не так быстро, как ожидалось. Однако теперь надежда возродилась, и огонь разгорелся заново, как когда на тлеющие угли подбрасывают дрова. Количество убитых немцев, а также змудзян, подлежащих захоронению, было очень велико, но Збышко приказал вырыть специальную могилу для влодыков из Ленковице, которые внесли такой большой вклад в победу.
  Их похоронили там, среди сосен, и Збышко вырезал мечом крест на коре. Затем он приказал богемцу присматривать за де Лоршем, который все еще был без сознания; он поднял людей и поспешил дальше по дороге к Скирвойле, чтобы оказать ему эмоциональную помощь в случае крайней необходимости.
  Но после долгого перехода он наткнулся на пустынное поле боя, которое напоминало прежнее, будучи усеянным трупами немцев и змудзийцев. Збышко было легко прийти к выводу, что ужасный Скирвоилла также одержал не менее важную победу над врагом, потому что, если бы он потерпел поражение, Збышко встретил бы победоносных немцев, марширующих к замку.
  Но победа, должно быть, была кровавой, потому что на некотором расстоянии было встречено большое количество убитых. Опытный Мацько смог
  из этого можно сделать вывод, что некоторым немцам даже удалось отступить после поражения.
  Было трудно сказать, преследовал их Скирвойлла или нет, потому что следы были запутанными. Он также пришел к выводу, что битва произошла довольно рано, возможно, раньше, чем битва Збышко, поскольку трупы были багровыми и распухшими, а некоторые из них растерзаны волками, которые разбежались по зарослям при приближении вооруженных людей.
  Перед лицом этих обстоятельств Збышко решил не дожидаться Скирвойлу, а вернуться в первоначальный безопасный лагерь. Он прибыл туда поздно ночью и обнаружил лидера змудзян, который прибыл несколько раньше. Его лицо, на котором обычно было угрюмое выражение, теперь озарилось дьявольской радостью. Он сразу же спросил о результате боя, и когда ему сообщили о победе, он сказал тоном, похожим на карканье вороны:
  “Я рад вашей победе, и я рад своей. Какое-то время они больше не будут посылать спасательных экспедиций, а когда прибудет великий принц, радости будет еще больше, потому что замок будет наш.
  - Вы взяли кого-нибудь в плен? - спросил Збышко.
  “ Только мелкая рыбешка, щуки нет. Была одна, было две, но они ушли.
  Это были пики с острыми зубами! Они порезали людей и сбежали”.
  “Бог даровал мне его”. - ответил молодой рыцарь. “Он могущественный и прославленный рыцарь, хотя и швед — гость!”
  Грозный Змудзян поднял руки к шее и правой рукой сделал жест, похожий на рывок недоуздка:
  “Это случится с ним, - сказал он, - с ним так же, как и с другими заключенными
  ...это!”
  Затем брови Збышко нахмурились.
  “Послушай, Скирвойлла”, - сказал он. “С ним ничего не случится, ни то, ни се, потому что он мой пленник и мой друг. Принц Януш посвятил нас обоих в рыцари. Я даже не позволю тебе отрезать один палец у него на руке.
  - Вы не разрешите?
  - Нет, я этого не сделаю.
  Затем они свирепо посмотрели друг другу в глаза. Лицо Скирвойллы было настолько изрезано морщинами, что напоминало хищную птицу. Казалось, что и то, и другое вот-вот вырвется наружу. Но Збышко не хотел никаких неприятностей со старым вождем, которого он ценил и уважал; более того, события этого дня сильно взволновали его сердце. Он внезапно бросился ему на шею, прижал к груди и воскликнул:
  “ Ты действительно хочешь оторвать его от меня, а вместе с ним и мою последнюю надежду?
  Почему ты обижаешь меня?”
  Скирвоилла не оттолкнул объятия. Наконец, оторвав голову от руки Збышко, он благожелательно посмотрел на него, тяжело дыша.
  “ Что ж, ” сказал он после минутного молчания. - Что ж, завтра я отдам приказ повесить заключенных, но если вам нужен кто-нибудь из них, я отдам его вам.
  Затем они снова обнялись и расстались в хороших отношениях — к великому удовлетворению Мацько, который сказал:
  “Очевидно, что вы никогда не сможете ничего сделать с ним гневом, но добротой вы можете размять его, как воск”.
  - Таков весь народ, - ответил Збышко, - но немцы этого не знают.
  Затем он приказал привести к костру де Лорша, который отдыхал в палатке. Мгновение спустя богемец привел его; он был безоружен и без шлема, на нем была только кожаная куртка, на которой были видны следы кольчуги. На голове у него была красная шапочка. Хлава уже сообщил де Лоршу, что он пленник, и поэтому он вошел с холодным и надменным видом, а свет пламени отражал вызов и презрение на его лице.
  “Благодари Бога, - сказал Збышко, - что Он отдал тебя в мои руки, потому что от меня с тобой не случится ничего плохого”.
  Затем он дружески протянул руку, но де Лорш даже не пошевелился.
  “Я отказываюсь подавать руку рыцарям, которые оскорбляют рыцарскую честь, присоединяясь к язычникам в борьбе с христианскими рыцарями”.
  Один из присутствовавших мазовцев, который не мог сдержаться из-за важности Збышко, услышав это, пришел в возбуждение, и кровь его вскипела.
  - Дурак! - крикнул он и невольно схватился за рукоятку своего
  “misericordia.”
  Но де Лорш поднял голову.
  “Убейте меня”, - сказал он. “Я знаю, что вы не щадите пленных”.
  “ Но вы щадите заключенных? Мазур, который не мог сдержаться, воскликнул: “Разве вы не повесили на берегу острова всех пленных, которых взяли в последнем бою? Вот причина, по которой Скирвойлла повесит всех своих пленников”.
  “ Да! их действительно повесили, но они были язычниками.
  В его ответе чувствовался определенный стыд; легко было заметить, что он не совсем одобрял подобные поступки.
  Между тем Збышко взял себя в руки и спокойно, с достоинством сказал:
  “ Де Лорш, мы с тобой получили пояса и шпоры из одних рук, ты также хорошо знаешь, что рыцарская честь для меня дороже жизни и богатства.
  Итак, послушайте мои слова, которые я говорю под присягой святому Ежи: среди этого народа много тех, чье христианство существует не со вчерашнего дня, и те, кто еще не был обращен, протягивают свои руки ко Кресту для спасения. Но знаете ли вы, кто мешает им и препятствует их спасению и крещению?”
  Мазур перевел все слова Збышко де Лоршу, который вопросительно посмотрел в лицо молодому рыцарю.
  - Немцы! - воскликнул Збышко.
  “ Невозможно! ” крикнул де Лорш.
  “ Клянусь копьем и шпорами святого Ежи, немцы! Потому что, если бы религия Креста распространялась здесь, они потеряли бы предлог для вторжений, господства и угнетения этого несчастного народа. Вы хорошо знакомы с этими фактами, де Лорш! Вы лучше всех осведомлены о том, честны их отношения или нет ”.
  “Но я думаю, что, сражаясь с язычниками, они изгоняют их только для того, чтобы подготовить к крещению”.
  “Они крестят их мечом и кровью, а не спасительной водой. Я молюсь, прочтите это письмо, и вы убедитесь, что вы сами являетесь преступником, грабителем и адской старостой тех, кто борется с религией и христианской любовью”.
  Затем он протянул ему письмо, которое змудзяне написали королям и принцам и которое было распространено повсюду; де Лорш взял его и быстро просмотрел при свете камина. Он был очень удивлен и сказал:
  - Неужели все это правда?
  “Пусть Бог, который видит лучше всех, поможет вам и мне в том, что я не только говорю правду, но и служу справедливости”.
  Де Лорш немного помолчал, а затем сказал:
  - Я твой пленник.
  “ Дай мне руку, ” ответил Збышко. - Ты мой брат, а не пленник.
  Затем они взялись за руки и всей компанией сели ужинать, который богемец приказал приготовить слуге.
  Де Лорш был очень удивлен, когда по дороге ему сообщили, что Збышко, несмотря на его письма, не получил Данусю и что комтуры отказались от важного и безопасного пропуска в связи с началом войны.
  “Теперь я понимаю, почему ты здесь, ” сказал он Збышку, - и я благодарю Бога за то, что Он отдал меня в твои руки, потому что я думаю, что через меня рыцари Ордена отдадут тебе то, чего ты желаешь. В противном случае на Западе поднимется большой шум, потому что я важный рыцарь и происхожу из могущественной семьи....”
  Потом он вдруг сбросил фуражку и воскликнул:
  “Клянусь всеми мощами Аквизграна! Затем теми, кто возглавлял поезд помощи, направлявшийся в Готтесвердер, были Арнольд фон Баден и старый Зигфрид фон Леве. Об этом мы узнали из писем, которые были отправлены в замок.
  Их взяли в плен?
  “ Нет! ” взволнованно сказал Збышко. “ Не самое важное! Но, клянусь Богом!
  Новости, которые вы мне сообщили, важны. Ради Бога, скажите мне, есть ли другие заключенные, от которых я могу узнать, были ли женщины с
  Зигфрид?”
  Затем он позвал людей принести ему зажженных смолистых щепок и поспешил туда, где по приказу Скирвойллы были собраны пленники. Де Лорш, Мацько и богемец побежали вместе с ним.
  “ Послушай, ” сказал де Лорш Збышку по дороге. “Если вы освободите меня под честное слово, я побегу искать ее по всей Пруссии, и когда я найду ее, я вернусь к вам, и вы обменяете меня на нее”.
  “ Если она выживет! Если она выживет! - ответил Збышко.
  Тем временем они добрались до места, где находились пленники Скирвойллы. Одни лежали на спине, другие стояли возле пней, к которым были безжалостно привязаны волокнами. Яркое пламя щепок осветило лицо Збышко. Поэтому взгляды всех заключенных были устремлены на него.
  Затем из глубины дороги послышался громкий и страшный голос:
  “Мой господь и защитник! О, спаси меня!”
  Збышко выхватил из рук слуги пару горящих щепок и побежал в лес в ту сторону, откуда доносился голос, высоко держа горящие щепки и крича:
  “Sanderus!”
  “ Сандерус! ” изумленно повторил богемец.
  Но Сандерус, руки которого были привязаны к дереву, вытянул шею и снова начал кричать.
  “ Пощадите!… Я знаю, где дочь Юранда!… Спасите меня.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VIII.
  Солдаты сразу же развязали его, но его конечности онемели, и он упал; когда они подняли его, с ним случились последовательные обмороки. Несмотря на приказ Збышко подвести его к костру, накормить и напоить, натереть жиром, а затем накрыть разогретыми шкурами, Сандерус не пришел в сознание, а погрузился в очень глубокий сон, который продолжался до полудня следующего дня, когда богемцу удалось его разбудить.
  Збышко, сгоравший от жгучего нетерпения, немедленно отправился к нему, но сначала не смог добиться от него никаких сведений, потому что то ли от ужасных переживаний, то ли от расслабления, которое обычно овладевает слабыми натурами, когда грозящая опасность миновала, Сандерус разразился долгими и безудержными рыданиями, так что некоторое время он не мог дать ответа на заданные ему вопросы. Его душили рыдания, губы его дрожали, и слезы текли по его щекам так обильно, что казалось, вместе с ними вытекает сама его жизнь.
  Наконец ему удалось до некоторой степени овладеть собой, и он немного подкрепил себя кобыльим молоком, способу освежения которого литунийцы научились у татар. Он начал жаловаться
  что "сыны Велиала” прижали его своими пиками к дикой яблоне; что они увели его лошадь, нагруженную реликвиями бесценной добродетели; и, наконец, когда они привязали его к дереву, муравьи напали на его ноги и тело так, что он ожидал, что умрет от этого, если не сегодня, то завтра.
  Гнев охватил Збышку, и он, не в силах больше сдерживаться, перебил Сандеруса и сказал:
  - Ты, бродяга, отвечай на вопросы, которые я собираюсь тебе задать, и постарайся говорить правду, иначе тебе будет хуже.
  “Там красные муравьи, - сказал богемец, - прикажите им погладить его, и он скоро найдет язык во рту”.
  Хлава сказал это несерьезно; он даже улыбнулся, говоря это, потому что его сердце было очень привязано к Сандерусу. Последний, однако, был поражен ужасом и закричал.
  “ Пощади! Пощади! Налей мне еще этого языческого напитка, и я расскажу тебе все, что у меня есть и чего я не видел”.
  “Если ты скажешь ложь, хотя бы одно слово, которое не является правдой, я вбью клин между твоими зубами”, - сказал богемец.
  Ему принесли еще один бурдюк’ полный кобыльего молока; он схватил его и припал к нему губами с жадностью, с какой ребенок прикасается к материнской груди, и начал глотать его, попеременно открывая и закрывая глаза.
  Выпив из него примерно полгаллона или больше, он встряхнулся, положил бурдюк на колени и, словно покоряясь неизбежному, сказал:
  “ Мерзкая дрянь!.. Затем он повернулся к Збышку. - Теперь, избавитель, спрашивай.
  - Моя жена служила с вами в том подразделении?
  На лице Сандеруса появилось выражение некоторого удивления. На самом деле он слышал, что Дануся была женой Збышко, но это был тайный брак, и сразу после этого ее похитили, и он всегда думал о ней как о Юрандовне (мисс Юранд).
  Он быстро ответил:
  “ Да, воевода! Она была! Но Зигфрид фон Леве и Арнольд фон Баден прорвались сквозь ряды врага и спаслись бегством”.
  “ Ты видел ее? ” спросил Збышко с бьющимся сердцем.
  “ Я не видел ее лица, сэр, но я видел закрытые носилки, сделанные из хвороста, подвешенные между двумя лошадьми, в которых кто-то был, ведомый той самой ящерицей, тем самым слугой Ордена, который прибыл из Данвелда в Лесной Двор. Я также слышал печальное пение, доносившееся из носилок...”
  Збышко побледнел от волнения; он сел на пенек и некоторое время не мог задать ни одного вопроса. Мацько и богемец также были очень тронуты этой великой и важной новостью. Последний, вероятно, думал о своей любимой даме, которая осталась в Спыхове и на которую эта новость обрушится как рок.
  На мгновение воцарилась тишина. Наконец, проницательный Мацько, который не знал Сандеруса и едва ли слышал о нем раньше, посмотрел на него с подозрением и спросил:
  - Кто вы и что делали среди рыцарей Креста? - спросил я.
  “Кто я, могущественный рыцарь?” - ответил Сандерус. - Пусть этот доблестный князь ответит за меня, - тут он указал на Збышко, - и этот мужественный богемский дворянин, который давно меня знает.
  Действие кумыса (кобыльего молока) на Сандеруса, по-видимому, начало сказываться, потому что он оживился и, повернувшись к Збышку, заговорил громким голосом, в котором не было и следа его прежней слабости.
  “ Сэр, вы дважды спасли мне жизнь. Если бы не ты, меня бы растерзали волки или постигла кара епископов, введенных в заблуждение моими врагами. (О, какой это порочный мир!) Они издали приказ преследовать меня за продажу реликвий, которые, по их мнению, не были подлинными, просто потому, что приняли меня за одного из ваших людей. Но ты, господи, защитил меня, и благодаря тебе я не был уничтожен волками, и их преследование не причинит мне вреда. В еде и питье никогда не было недостатка, пока я был с вами — лучше, чем здешнее кобылье молоко, от которого меня тошнит, но я пью его, чтобы показать, как бедный, но благочестивый паломник может переносить любые лишения”.
  “ Говори, дрессировщик медведей, рассказывай скорее, что ты знаешь, и не валяй дурака! - воскликнул Мацько.
  Но он снова поднес кожуру ко рту и полностью опорожнил ее; очевидно, не расслышав слов Мацько, он снова повернулся к Збышко: “Это еще одна причина, по которой я люблю тебя. Святые, как написано в Священном Писании, грешили девять раз в час, следовательно, иногда грешит и Сандерус, но Сандерус никогда не был и не будет неблагодарным. Поэтому, когда с вами случилось несчастье, вы помните, сэр, что я сказал вам; я сказал: ‘Я буду ходить от замка к замку и, наставляя людей по дороге, буду искать вашего потерянного’. Кого я не спросил? Куда я не ходил?— Мне потребовалось бы много времени, чтобы рассказать вам.— Но, достаточно сказать, я нашел ее; и с этого момента репейники не цепляются к плащу так цепко, как я цеплялся к старому Зигфриду. Я стал его слугой, и из замка в замок, от одного комтура к другому, из города в город я ходил с ним без перерыва до этой последней битвы”.
  Тем временем Зибшко справился со своими эмоциями и сказал:
  “Я очень благодарен тебе и, несомненно, вознагражу тебя. Но теперь ответь на мои вопросы. Можешь ли ты поклясться спасением своей души, что она жива?
  “ Клянусь спасением моей души, что она жива, ” ответил Сандерус с серьезным видом.
  “Почему Зигфрид уехал из Щитно?”
  “ Я не знаю, сэр. Но я предполагаю, что, поскольку он никогда не был старостой Щитно, он покинул его; возможно, он испугался приказа великого магистра, который, как говорят, заключался в том, чтобы передать маленького ягненка мазовецкому двору. Возможно, именно это письмо стало причиной его бегства, потому что его душа горела в нем болью и жаждой мести за Ротгера, который, как теперь говорят, был родным сыном Зигфрида. Я не могу сказать, что там произошло, но одно я знаю точно: что—то вскружило ему голову, он пришел в ярость и решил не отдавать дочь Юранда — я хотел сказать, молодую леди, - пока он жив.
  “ Все это кажется мне очень странным, ” вдруг перебил его Мацько. - Если этот старый пес так жаждет крови всех, кто принадлежит Юранду, он бы убил Дануску.
  “Он хотел это сделать, ” ответил Сандерус, “ но с ним что-то случилось, и он сильно заболел и был при смерти. Его люди много шепчутся об этом деле. Некоторые говорят, что однажды ночью, когда он пошел в башню, намереваясь убить молодую леди, он встретил Злого Духа — некоторые говорят, что он встретил ангела — ну ... они нашли его лежащим на снегу
  перед башней совершенно безжизненно. Теперь, когда он думает об этом, волосы у него на голове встают дыбом, как дубы; вот почему он сам не осмеливается поднять на нее руку, он даже боится приказать другим сделать это. С ним немой палач из Щитно, но неизвестно почему, потому что палач, как и другие, одинаково боятся причинить ей вред”.
  Эти слова произвели большое впечатление. Збышко, Мацько и богемец подошли к Сандерусу, который перекрестился и затем продолжил:
  Нехорошо было находиться среди них. Не раз я слышал и видел вещи, от которых у меня мурашки бежали по коже. Я уже говорил вашей светлости, что что-то было не в порядке с головой старого комтура. Ба! Как могло быть иначе, когда его посещают духи из другого мира. Он бы остался там, но рядом с ним всегда присутствует некое присутствие, похожее на то, что кто-то затаил дыхание. И это тот самый Данвельд, которого убил ужасный лорд Спыхова. Тогда Зигфрид говорит ему: ‘Что мне делать? Я не могу ни за что отомстить тебе; какая тебе от этого выгода?’ Но другой (призрак) скрежещет зубами и снова задыхается. Очень часто появляется Ротджер, чувствуется запах серы, и комтур ведет с ним продолжительную беседу. ‘Я не могу’, - говорит он ему. ‘Я не могу. Когда я приду сам, я сделаю это, но сейчас я не могу’. Я также слышал, как старик спрашивал: ‘Это утешит тебя, дорогой сын’, и другие выражения того же характера. Когда это происходит, старый комтур два или три дня подряд ни с кем не разговаривает, и его лицо выглядит так, словно он испытывает сильную боль. Он и служанка Ордена тщательно следят за носилками, чтобы юная леди никогда никого не могла увидеть.
  “ Они ее не пытают? ” глухо спросил Збышко.
  “Я скажу вашей светлости чистую правду, что я не слышал ни биения, ни плача; единственное, что я слышал из носилок, были печальные мелодии; иногда мне казалось, что это сладкие, печальные трели птицы....”
  “ Это ужасно! ” воскликнул Збышко, шипя сквозь стиснутые зубы.
  Но Мацько прервал дальнейшие расспросы.
  “Этого достаточно”, - сказал он. “Теперь расскажи о битве. Ты видел, как они ушли и что с ними стало?”
  “Я видел и передам достоверный отчет. Сначала они сражались ужасно. Но когда они увидели, что окружены со всех сторон, только тогда они подумали о бегстве. Сэр Арнольд, настоящий великан, был первым, кто нарушил
  кольцо, и открылась такая дорога, что ему, старому комтуру и нескольким людям с носилками удалось пройти по ней”.
  - Как получилось, что их не преследовали?
  “ Их преследовали, но ничего нельзя было поделать, потому что, когда они подошли слишком близко, сэр Арнольд столкнулся лицом к лицу с преследователями и сразился со всеми. Да хранит Бог тех, кто встретится с ним, потому что он обладает такой необычайной силой; он считает пустяком сражаться против сотни. Трижды он таким образом поворачивал, трижды сдерживал преследователей. Все люди, которые были с ним, погибли. Мне кажется, что он тоже был ранен, как и его лошадь, но он спасся, а тем временем старому комтуру удалось благополучно скрыться.
  Когда Мацько услышал эту историю, он подумал, что Сандерус говорит правду, потому что вспомнил, что, когда он въехал на поле, где сражался Скирвойлла, весь участок дороги на линии отступления немцев был покрыт мертвыми змудзианами, такими ужасно изрубленными, как будто это было сделано гигантскими руками.
  “Тем не менее, как ты мог все это наблюдать?” - спросил он Сандеруса.
  “Я видел это, ” ответил бродяга, “ потому что я ухватился за хвост одной из лошадей, которые везли носилки, и держался до тех пор, пока не получил пинка в живот. Потом я упала в обморок, и это стало причиной того, что вы схватили меня.
  “Это может случиться, - сказала Хлава, - но будь осторожен, если что-нибудь из того, что ты скажешь, окажется ложью; в таком случае тебе плохо придется”.
  “Есть и другое доказательство, - ответил Сандерус. - пусть тот, кто желает, примет его к сведению; но все же лучше верить человеку на слово, чем осуждать его как человека, который не говорит правды”.
  “Хотя иногда ты неохотно говоришь правду, ты будешь выть из-за симонии”.
  И они начали, как прежде, подтрунивать друг над другом, но Збышко прервал их болтовню.
  “Вы проезжали через этот регион, тогда вы должны быть знакомы с местностями по соседству с замками; как вы думаете, где прячутся Зигфрид и Арнольд?”
  “В этом районе нет никаких укреплений; все это одна дикая местность, через которую недавно прорубили дорогу. Здесь нет ни деревень, ни ферм. Немцы сожгли тех, кто там был, по той причине, что жители этих мест, которые также являются змудзианами, тоже поднялись с оружием в руках против рыцарей Креста вместе со своими собратьями здесь. Я думаю, сэр, что Зигфрид и Арнольд сейчас бродят по лесу; либо они пытаются вернуться туда, откуда пришли, либо пытаются тайком добраться до той крепости, куда мы направлялись перед той злополучной битвой.
  “Я уверен, что это так”, - сказал Збышко. Он погрузился в размышления настолько, что нахмурил брови; он явно пытался найти какой-то план, но это длилось недолго. Через некоторое время он поднял голову и сказал:
  “ Хлава! Проследи, чтобы приготовили лошадей и людей; мы должны двигаться немедленно.
  Богемец, в обычае которого было никогда не спрашивать о причинах, когда ему приказывают, без единого слова встал и побежал к лошадям; тогда Мацько широко раскрыл глаза на своего племянника и удивленно сказал:
  “ А... Збышко? Эй! Куда ты идешь? Что?… Как?...
  Но он ответил на свои вопросы другим:
  “ А ты как думаешь? Разве это не мой долг?
  Старому рыцарю нечего было сказать. Выражение изумления мало-помалу исчезло с его лица; он раз или два покачал головой и, наконец, глубоко вздохнул и сказал, как бы отвечая самому себе:
  “Ну вот! вот и ты.... Другого средства нет!”
  И он тоже направился к лошадям, но Збышко вернулся к де Лоршу и через мазовецкого переводчика обратился к нему так:
  “Я не могу просить тебя пойти со мной против людей, с которыми ты служил.
  Следовательно, вы свободны и можете идти, куда вам заблагорассудится”.
  “ Я не могу служить вам сейчас своим мечом вопреки своей рыцарской чести, - ответил де Лорш. - Но что касается вашей свободы, то я не могу принять и ее. Я остаюсь вашим условно-досрочно освобожденным заключенным и буду в вашем распоряжении, куда бы вы меня ни отправили. И в случае, если вы захотите обменять пленников, помните, что Орден обменяет на меня любого пленника, потому что я не только могущественный рыцарь, но и потомок линии рыцарей Креста великих заслуг”.
  Затем они обнялись по обычаю, положив руки друг другу на плечи и расцеловавшись в щеки, и де Лорш сказал:
  “ Я поеду в Мальборг или к мазовецкому двору, чтобы вы знали, что если меня не будет в одном месте, вы сможете найти меня в другом. Твоему посланнику нужно только сказать мне два слова: ”Лотарингия-Гелдрия"
  - Что ж, - сказал Збышко, - я все же поеду в Скирвоиллу, чтобы получить для тебя пропуск, который змудзяне будут уважать.
  Затем он зашел к Скирвойле; старый предводитель без труда выдал ему пропуск на выезд, потому что он все знал об этом деле и любил Збышко; он был благодарен ему за его храбрость в последней битве и именно по этой причине нисколько не возражал против отъезда рыцаря, который принадлежал к другой стране и приехал сюда сам.
  Затем, поблагодарив Збышко за оказанные им великие услуги, он посмотрел на него с удивлением по поводу его смелости предпринять путешествие по диким землям; он попрощался с ним, выразив пожелание встретиться с ним снова в каком-нибудь более великом и решающем деле против рыцарей Креста.
  Но Збышко очень спешил, потому что был охвачен лихорадкой.
  Когда он прибыл на пост, то обнаружил, что все готовы, и среди них его дядя Мацько верхом; он был вооружен и облачен в кольчугу
  и шлем у него на голове. Збышко подошел к нему и сказал:
  - Тогда ты тоже пойдешь со мной!
  “ Но что еще я мог сделать? ” немного раздраженно ответил Мацько.
  Збышко ничего не ответил, но поцеловал правую руку своего дяди, затем сел на коня и поехал дальше.
  Сандерус пошел с ними. Они очень хорошо знали дорогу до поля боя, но дальше он должен был вести их. Они также рассчитывали на местных жителей, которых они могли встретить в лесу; которые из ненависти к своим хозяевам, рыцарям Креста, помогли бы им выследить старого комтура и рыцаря Арнольда фон Бадена, которому Сандерус приписывал такую сверхчеловеческую силу и храбрость.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IX.
  Дорога к полю боя, где Скирвойлла разбил немцев, была легкой, потому что они знали ее и поэтому вскоре достигли. Из-за невыносимого зловония, исходящего от непогребенных мертвецов, они пересекли его в спешке. Делая это, они отогнали волков и большие стаи ворон, воронок и галок. Затем они начали искать следы вдоль дороги.
  Хотя накануне по ней прошла целая дивизия, тем не менее опытный Мацько без труда обнаружил на утоптанной дороге отпечаток гигантских копыт, ведущий в противоположном направлении. Затем он объяснил более молодым и менее опытным товарищам по оружию:
  “К счастью, после битвы не было дождя. Только взгляните сюда. Лошадь Арнольда, везущая необычайно крупного человека, также должна быть чрезвычайно крупной; это тоже легко заметить: отпечатки копыт лошади на этой стороне дороги намного глубже из-за того, что она бежала галопом; в то время как следы, отмечающие предыдущий переход на другую сторону дороги, не такие глубокие, потому что лошадь шла медленно. Пусть те, у кого есть глаза, посмотрят, как видны следы подков. Дай Бог, чтобы мы смогли успешно выследить этих собратьев-собак, при условии, что они еще не нашли убежище где-нибудь за стенами!”
  “ Сандерус сказал, ” ответил Збышко, “ что в этих краях нет фортов, и это действительно так; потому что рыцари Креста лишь недавно овладели этими краями и у них не было достаточно времени, чтобы их построить. Тогда где же они могут спрятаться? Все крестьяне, жившие на этих землях, присоединились к Скирвоилле, потому что они принадлежат к тому же роду, что и змудзианцы.... Деревни, сказал Сандерус, эти самые немцы уничтожили огнем, а женщины и дети спрятаны в густом лесу.
  При условии, что мы не пощадим наших лошадей, мы все же настигнем их.
  “ Мы должны беречь лошадей, потому что, даже если мы их настигнем, наша дальнейшая безопасность зависит от наших лошадей, ” сказал Мацько.
  “ Сэр Арнольд, ” перебил Сандерус, “ получил удар между лопатками в бою. Сначала он не обратил на это внимания, но продолжал сражаться и убивать, но потом им пришлось перевязать его; как это всегда бывает, сначала ударов не чувствуешь, но позже они причиняют боль. По этой причине он не может слишком напрягаться, чтобы быстро бегать, и, возможно, ему даже придется отдыхать”.
  “ Вы сказали, что с ними нет других людей? ” спросил Мацько.
  “ Носилки ведут двое, комтур и сэр Арнольд. С ними было довольно много людей, но змудзианцы убили их.
  “ Пусть наши люди схватят двух парней, которые с носилками, ” сказал Збышко. - Ты, дядя, разберись со старым Зигфридом, а я наброшусь на Арнольда.
  “Что ж, ” ответил Мацько, “ я сумею справиться с Зигфридом, потому что, слава Богу, в этих костях еще есть сила. Но что касается твоей задачи, я должен сказать, не будь так самоуверен, потому что этот рыцарь кажется великаном.
  “ Ну что ж! Посмотрим, ” ответил Збышко.
  “ Ты силен, с этим я не спорю, но есть люди и посильнее тебя. Ты наблюдал за нашими рыцарями, которых мы встретили в Кракове? Смогли бы вы покорить пана Повалу из Тачева, Пашко Злодзея из Бискупице и Завишу Чарны, а? Не будьте слишком опрометчивы, но примите во внимание факты.
  - Ротгер тоже был сильным человеком, - пробормотал Збышко.
  - А для меня найдется какая-нибудь работа? ” спросил Богемец. Но ответа не получил, потому что Мацько думал о чем-то другом.
  “Если Бог благословит нас, мы сможем добраться до Мазовецкой пустыни.
  Там мы будем в безопасности, и всем неприятностям придет конец.
  Но через некоторое время он вздохнул, подумав, что даже там дела не будут полностью закончены, все же найдется чем заняться несчастной Ягенке.
  “ Эй! ” пробормотал он. - Божьи постановления прекрасны. Я часто думал об этом. Почему тебе не пришло в голову тихо выйти замуж и позволить мне мирно жить с тобой. Это было бы самым счастливым выходом. Но теперь мы единственные среди знати королевства, кто скитается по разным регионам и глуши, вместо того чтобы заниматься своими домами, как повелевает Бог”.
  - Что ж, это верно, но на то воля Божья, - ответил Збышко.
  Затем они некоторое время продолжали свой путь в молчании. Старый рыцарь снова повернулся к своему племяннику:
  “ Ты полагаешься на этого бродягу? Кто он?
  “Он непостоянный человек и, возможно, мошенник, но он желает мне добра, и я не боюсь предательства с его стороны”.
  “ Если так, пусть он едет впереди, потому что, если он их догонит, ему не будет страшно.
  Пусть он скажет им, что бежит из плена, и они легко ему поверят. Это лучший способ, потому что, если бы они случайно увидели нас, они могли бы ускользнуть от нас и спрятаться, или у них было бы достаточно времени, чтобы подготовиться к обороне ”.
  “ Он боится и не хочет путешествовать ночью один, - ответил Збышко. “ Но днем я уверен, что этот план лучше всего принять. Я скажу ему, чтобы он остановился и подождал нас три раза в течение дня. Если мы не найдем его в назначенных местах, то это будет признаком того, что он уже с ними, и, идя по его следам, мы неожиданно наткнемся на них ”.
  - Но разве он не предупредит их?
  “ Нет. Он более дружелюбен ко мне, чем к ним. Я также скажу ему, что, когда мы застигнем их врасплох, мы также свяжем его, чтобы он мог избежать их мести позже. Пусть он вообще не узнает нас ....”
  - Вы намерены сохранить этим парням жизнь?
  “ А как же иначе? ” несколько встревоженно ответил Збышко. “ Видите ли... Если бы это было в нашей стране, дома, в Мазовце, мы бы вызвали их, как я вызвал Ротгера, на смертный бой; но этого не может быть здесь, в их собственной стране.... Что нас здесь беспокоит, так это Дануска и скорость. Чтобы избежать неприятностей, все должно быть сделано тихо, после чего мы сделаем, как вы сказали, и продолжим путь так быстро, как только смогут наши лошади, в дебри Мазовецкой земли. Но, напав на них неожиданно, мы могли бы обнаружить их безоружными, да, даже без мечей. Тогда как мы могли бы убить их? Я боюсь упреков. Теперь мы оба - опоясанные рыцари, как и они...”
  “ Это так, ” сказал Мацько. - И все же это может привести к столкновению.
  Но Збышко нахмурился, и на лице его отразилась та решимость, которая так характерна для жителей Богданца, ибо в этот момент он выглядел так, словно был родным сыном Мацько.
  “ Чего бы я еще хотел, ” сказал он вполголоса, “ так это чтобы этот чертов пес Зигфрид был раздавлен ногами Юранда! Дай Бог этого!”
  “ Дай это, Боже! дай это! ” тотчас повторил Мацько.
  Разговаривая, они преодолели значительный участок дороги до наступления темноты. Ночь была звездной, но луны не было. Им пришлось остановить лошадей, перевести дух и подкрепить людей едой и сном. Перед отдыхом Збышко сообщил Сандерусу, что утром ему предстоит выступить в атаку. Сандерус охотно согласился, но оставил за собой право в случае нападения волков или людей бежать обратно к Збышку. Он также попросил у него разрешения сделать четыре станции вместо трех, потому что в одиночестве им всегда овладевал страх, даже в благочестивых странах. Тем более в такой отвратительной глуши, как та, где они сейчас оказались?
  Подкрепившись едой, они улеглись спать на шкурах возле небольшого походного костра, который развели примерно в половине фарлонга от дороги. Слуги поочередно охраняли лошадей, которые после того, как их накормили, катались по земле, а затем спали, положив головы друг другу на шеи. Но как только первый луч озарил лес серебристым оттенком, Збышко встал и разбудил остальных, и на рассвете они продолжили свой поход. Следы копыт огромного жеребца Арнольда были легко обнаружены, потому что обычная грязная земля высохла из-за засухи. Сандерус пошел дальше и вскоре исчез. Тем не менее, они
  нашел его примерно на полпути между восходом солнца и полуднем, на месте ожидания.
  Он рассказал им, что не видел ни одной живой души, только одного крупного зубра, но не испугался и не убежал, потому что животное убралось с его пути. Но он заявил, что незадолго до этого видел крестьянина-пасечника, но не задержал его, опасаясь, что в глубине леса их может быть больше. Он пытался расспросить его, но они не смогли добиться, чтобы его поняли.
  По прошествии времени Збышко несколько забеспокоился.
  “Что произойдет, ” спросил он, “ если я прибуду в более высокую и сухую местность, где из-за твердой, сухой дороги следы беглецов затеряются?"
  или, если преследование продлится слишком долго и приведет в населенный регион, где люди давно привыкли к рабству рыцарей Креста; нападение и захват ими Данусии более чем вероятны, потому что, хотя Арнольд и Зигфрид не возводили фортов и не укрепляли свои города, жители наверняка встали бы на их сторону ”.
  К счастью, эти опасения оказались беспочвенными, потому что они не нашли Сандеруса на назначенном втором посту, но вместо этого обнаружили разрез в форме креста, по-видимому, недавно вырезанный на коре соседней сосны.
  Они посмотрели друг на друга, и их сердца забились быстрее. Мацько и Збышко немедленно спешились, чтобы обнаружить следы на земле; они тщательно осмотрелись, но это длилось недолго, потому что они были отчетливо различимы.
  Сандерус, очевидно, свернул с дороги в лес и пошел по отпечаткам огромных лошадиных копыт, которые из-за сухого состояния дерновой почвы были не такими глубокими, но достаточно заметными. Тяжелая лошадь при каждом шаге сминала сосновые иголки, почерневшие по краям отпечатков.
  От зоркого взгляда Збышко не ускользнули и другие приметы. Затем он и Мацько сели на коней и вместе с богемцем стали молча совещаться, как будто враг был совсем рядом с ними.
  Совет богемца состоял в том, чтобы они немедленно двинулись в путь пешком, но они не согласились с этим, потому что не знали, какое расстояние им придется преодолеть по лесу. Лакеи, однако, должны были действовать осторожно и заранее подать сигнал в случае чего, чтобы быть наготове.
  Они с некоторым трепетом двинулись дальше по лесу, и еще один надрез на сосне убедил их, что они не потеряли тело Сандеруса
  следы. Очень скоро они также обнаружили тропинку, свидетельствующую о том, что люди часто проходили этим путем, и убедились, что находятся по соседству с каким-то лесным поселением, и внутри него находится объект их поисков.
  Солнце клонилось к закату и заливало деревья в лесу золотистым оттенком.
  Вечер обещал быть безмятежным; в лесу царила тишина, потому что звери и птицы разошлись на покой, только кое-где на верхних ветках деревьев сновали белки, выглядевшие совсем красными в последних лучах солнца. Збышко, Мацько, богемец и слуги внимательно следили друг за другом, зная, что их люди значительно опередили их и вовремя предупредят; старый рыцарь разговаривал со своим племянником не очень сдержанным тоном.
  “Давайте посчитаем по солнцу”, - сказал он. “От последней станции до места, где мы обнаружили первый разрез, мы преодолели большое расстояние. По краковскому времени это займет около трех часов.... Тогда Сандерус должен быть к этому времени среди них, и у него было достаточно времени, чтобы рассказать им о своем приключении, при условии, что он не предал нас.
  - Он нас не предавал, - ответил Збышко.
  - При условии, что ему поверят, - продолжал Мацько. - Если нет, то ему плохо придется.
  “Но почему они должны ему не верить? Знают ли они о нас? Его они знают.
  Часто случается, что заключенные сбегают из плена”.
  “Но меня беспокоит вот что: если бы он сказал им, что сбежал, они могли бы испугаться, что его будут преследовать, и они сразу же двинулись бы дальше”.
  “Нет, ему удастся пустить им пыль в глаза, сказав, что столь долгое преследование не будет предпринято”.
  Некоторое время они молчали, потом Мацьку показалось, что Збышко что-то шепчет ему; он обернулся и спросил:
  - Что ты на это скажешь?
  Но Збышко ничего не сказал Мацьку, а, подняв голову, сказал:
  “Только если Бог будет благосклонен к Данушке и смелому предприятию в ее защиту”.
  Мацько тоже начал креститься; но едва он сотворил первое крестное знамение, как из зарослей лесного ореха к нему внезапно подошел один из разведчиков и сказал:
  “ Горящая хижина! Они там!
  “ Стой! ” прошептал Збышко и тут же спешился. Мацько, богемец и сопровождающие тоже спешились; трое из последних получили приказ держать лошадей наготове и следить, чтобы они, не дай Бог, не заржали. “ Я оставил пятерых человек, ” сказал Мацько. “Там будут двое слуг и Сандерус, которого мы свяжем через мгновение, и, если кто-нибудь покажет драку, тогда во главе его!”
  Затем они двинулись в путь, и, когда они двинулись дальше, Збышко сказал своему дяде:
  - Ты берешь старика Зигфрида, а я - Арнольда.
  “ Только будь осторожен! - ответил Мацько. Затем он подозвал богемца, напоминая ему, чтобы тот был готов в любой момент прийти на помощь своему хозяину.
  Богемец кивнул в знак согласия. Затем он глубоко вздохнул и нащупал свой меч, проверяя, легко ли его вынуть из ножен.
  Но Збышко заметил это и сказал:
  “ Нет! Я приказываю тебе немедленно поспешить к носилкам и ни на минуту не отходить от них, пока идет бой.
  Они быстро, но бесшумно пробирались сквозь заросли лесного ореха. Но они не ушли далеко, когда на расстоянии менее двух фарлонгов заросли внезапно прекратились, обнажив небольшое поле, на котором виднелись потушенные кучи сжигаемой смолы и две земляные хижины, где до войны жили поджигатели смолы. Заходящее солнце ярко освещало лужайку, кучи горящей смолы и две отдельно стоящие лачуги, перед одной из которых на земле сидели два рыцаря, а перед другой - Сандерус и бородатый рыжеволосый парень. Эти двое были заняты полировкой кольчуг тряпками. Кроме того, два меча лежали у ног Сандеруса, готовые к последующей чистке.
  “ Смотри, ” сказал Мацько, с силой хватая Збышко за руку, чтобы задержать его, если возможно, еще на мгновение, “ он нарочно взял кольчуги и мечи. Ну, тот, с седой головой, должно быть...
  - Вперед! - вдруг крикнул Збышко.
  И подобно вихрю он ворвался на поляну; остальные сделали то же самое, но им удалось добраться только до Сандеруса. Грозный Мацько схватил старого Зигфрида за грудки, наклонил его назад и в одно мгновение подмял под себя. Збышко и Арнольд вцепились друг в друга, как два ястреба, переплели руки и начали яростно бороться друг с другом. Бородатый немец, который был с Сандерусом, бросился к мечу, но не воспользовался им. Вит, слуга Мацько, ударил его тыльной стороной топора и повалил на землю. Затем они начали связывать Сандеруса, согласно приказу Мацько, но он, хотя и хорошо знал, что так было устроено заранее, начал реветь так страшно, как годовалый теленок, которому перерезают горло ножом мясника.
  Но Збышко, хотя и был настолько силен, что мог сжать ветку дерева и заставить потечь сок, почувствовал, что его схватили не человеческие руки, а объятия медведя. Он также чувствовал, что если бы не стоимость кольчуги, которая на нем была, то в случае необходимости сражаться мечом германский гигант раздробил бы ему ребра и, возможно, позвоночник тоже. Молодой рыцарь немного приподнял его над землей, но Арнольд поднял его еще выше и, собрав все свои силы, попытался швырнуть его на землю, чтобы он не смог снова подняться.
  Но Збышко тоже вцепился в него с такой страшной силой, что из глаз немца хлынула кровь. Затем он просунул ногу между коленями Арнольда, согнул его в бок и ударил под колено, отчего тот рухнул на землю. В действительности оба упали на землю, молодой рыцарь под ними; но в тот же миг Мацько, наблюдавший все это, бросил согнутого пополам Зигфрида в руки слуги и бросился к распростертым бойцам, и в мгновение ока он связал ноги Арнольда ремнем; затем он прыгнул и сел на него, как на дикого кабана, выхватил мизерикордию из его бока и глубоко вонзил ее ему в горло.
  Арнольд страшно закричал, и его руки непроизвольно отдернулись от боков Збышко. Затем он начал стонать не только от боли в ране, но и почувствовал неописуемую боль в спине: там, где он получил удар дубинкой в своем предыдущем бою со Скирвойллой.
  Мацько схватил его обеими руками и оттащил от Збышко, а Збышко поднялся с земли и сел; он попытался встать, но не смог; некоторое время он сидел так, не имея возможности подняться. Лицо его было бледным и покрытым испариной. Глаза налились кровью, губы посинели; он смотрел перед собой, словно в полубессознательном состоянии.
  “ Что случилось? ” испуганно спросил Мацько.
  “ Ничего, но я очень устал. Помоги мне встать.
  Мацько просунул руки под мышки Збышку и тут же поднял его.
  - Ты можешь стоять?
  - Я могу.
  “Ты чувствуешь боль?”
  - Ничего, но мне не хватает воздуха.
  Тем временем богемец, очевидно, видя, что борьба во дворе фермы закончилась, появился перед хижиной, таща за шею служанку Ордена. При этом зрелище Збышко забыл о своей усталости, силы сразу вернулись к нему, и он бросился к хижине, как будто никогда не боролся со страшным Арнольдом.
  “ Дануска! Дануска! ” закричал Збышко, но ответа не последовало.
  “ Дануска! - Дануска! ” повторил он и замолчал. Внутри было темно, поэтому сначала он ничего не мог разглядеть. Но вместо этого он услышал, доносящееся из-за камней, которые были сложены за камином, быстрое и отчетливое пыхтение, похожее на дыхание спрятавшегося маленького зверька.
  “ Дануска! Ради Бога. Это я! Збышко!”
  Затем он увидел в темноте ее широко раскрытые, испуганные и сбитые с толку глаза.
  Он бросился к ней и сжал в объятиях, но она не совсем узнала его, вырвалась из его объятий и начала повторять сдавленным шепотом:
  “ Я боюсь! Я боюсь! Я боюсь!
  КОНЕЦ ЧАСТИ СЕДЬМОЙ.
   OceanofPDF.com
  ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I.
  Ни слова любви, ни нежные уговоры не помогли. Дануся никого не узнавала и не приходила в сознание. Единственным чувством, которое пронизывало все ее существо, был страх, похожий на страх пойманных птиц. Когда ей приносили еду, она отказывалась есть ее в присутствии других. В неприязненных взглядах, которые она бросала на еду, можно было заметить привычный голод. Оставшись одна, она набросилась на еду, как маленький хищный дикий зверек. Но когда вошел Збышко, она бросилась в угол и спряталась за пучком сухого хмеля. Напрасно Збышко раскрывал объятия, напрасно протягивал руки, со слезами умолял ее, но безуспешно. Она отказывалась выходить из своего укрытия, даже когда свет был установлен так, что она могла различить очертания лица Збышко. Казалось, что она потеряла память вместе со своими чувствами. Поэтому он смотрел на ее изможденное бледное лицо, на котором было изображено выражение смятения, на ее ввалившиеся глаза, на ее изодранное платье, и его сердце кричало от боли при мысли, в чьих руках она была и как с ней обращались.
  Наконец его охватила такая страшная ярость, что он схватил свой меч и бросился на Зигфрида, и он наверняка убил бы его, если бы Мацько не схватил его за руку.
  Затем, как враги, они сцепились друг с другом. Но молодой человек был так утомлен своей предыдущей схваткой с гигантом Арнольдом, что старый рыцарь одержал верх. Выкручивая Збышку запястье, он воскликнул:
  - Ты с ума сошел? - спросил я.
  “Отпусти меня! - взмолился он, скрежеща зубами, - ибо мое сердце разрывается внутри меня”.
  “Пусть он лопнет! Я тебя не отпущу. Лучше разбить себе голову вдребезги, чем опозорить себя и всю семью”.
  И, схватив Збышко за руку, как железными щипцами, он угрожающе сказал:
  “Смотри, месть не ускользнет от тебя; а ты опоясанный рыцарь. Как же тогда ты смеешь убивать узницу в оковах? Ты не можешь помочь Данусе. Каков будет результат? Ничего, кроме позора. Вы говорите, что короли и принцы считают правильным уничтожать своих пленников. Бах! У нас это не так; и то, что возможно для них, не так для вас. У них есть королевство, города, замки. Но что есть у вас? Рыцарская честь. Те, кто не найдет в них вины, плюнут вам в лицо. Подумайте, ради Бога!”
  На мгновение воцарилась тишина.
  “ Отпустите меня! ” мрачно повторил Збышко. - Я не убью его.
  - Подойди к огню, давай посоветуемся.
  Мацько за руку подвел его к огню, который слуга развел возле смоляных печей. Там они сели, и Мацько на минуту задумался, а потом сказал:
  “ Ты должен также помнить, что ты обещал этого старого пса Юранду, который отомстит за себя и за пытки своей дочери. Он тот, кто заплатит ему, и не бойся! В этом ты должен угодить Юранду. Это его дело, а не твое. Юранд может это сделать, но ты не должен; он не захватил его в плен, но получит от тебя в подарок; он может даже содрать с него кожу заживо, и никто не осудит его за это. Ты меня понимаешь?”
  “ Я понимаю, ” ответил Збышко. - Ты прав.
  “ Вы, очевидно, снова приходите в себя. Если вы снова подвергнетесь искушению дьявола, имейте это также в виду, что вы также бросили вызов Лихтенштейну и другим рыцарям Креста, и если вы убьете беззащитного пленника, а люди предадут огласке ваш поступок, ни один рыцарь не примет ваш вызов, и он будет оправдан. Не дай Бог! У нас и так достаточно несчастий, но избавь нас от стыда. Давай лучше поговорим о том, что касается наших нынешних поступков и перемещений”.
  “Дайте свой совет”, - сказал молодой человек.
  - Мой совет таков: тот змей, который был с Данусей, должен быть убит; но рыцарю не подобает убивать женщину. Поэтому мы передадим ее в руки князя Януша. Она замышляла измену, находясь при лесном дворе князя и княгини. Пусть ее судят мазовецкие суды. Если они не предадут ее колесованию за ее преступления, то тем самым оскорбят Божье правосудие. До тех пор, пока мы не найдем другую женщину, которая могла бы прислуживать Данусе, до тех пор, пока она не понадобится, чтобы прислуживать ей, мы должны держать ее у себя до тех пор, пока не найдется какая-нибудь другая старуха; тогда мы привяжем ее к лошадиному хвосту. Но теперь мы должны как можно скорее двинуться в сторону мазовецкой пустыни.
  “Это нельзя сделать сразу, уже темно. К завтрашнему дню, если Богу будет угодно, Дануся, возможно, образумится.
  - Пусть лошади хорошенько отдохнут, а на рассвете мы тронемся в путь.
  Дальнейший разговор был прерван Арнольдом фон Баденом, который лежал на спине поодаль, связанный своим собственным мечом; он что-то сказал по-немецки. Старый Мацько встал и подошел к нему, но так как он его не понимал, то позвал Богемца.
  Но Слава не смог прийти сразу, потому что был занят чем-то другим. Во время разговора у костра он подошел прямо к служительнице Ордена, обхватил ее руками за шею, встряхнул, как грушу, и сказал:
  “ Послушай, шлюха! Иди в лачугу и приготовь меховую подстилку для юной леди. Но прежде чем ты сделаешь это, одень ее в свою хорошую одежду, пока ты надеваешь на свое тело рваные лохмотья, которые ты ей дал....
  Да претерпит погибель твоя мать!”
  Он был так зол, что не мог совладать с собой, и встряхнул ее так яростно, что у нее вылезли глаза. Он хотел свернуть ей шею, но передумал, поскольку от нее все еще была какая-то польза; в конце концов он отпустил ее, сказав:
  - После этого я повешу тебя на ветке.
  Она в ужасе обхватила его колени, но он пнул ее ногой. Она ворвалась в лачугу, бросилась к ногам Дануси и начала кричать:
  “Защити меня. Не позволяй!”
  Но Дануся закрыла глаза и произнесла своим обычным сдавленным шепотом: “Я боюсь, я боюсь, я боюсь”.
  Затем она погрузилась в совершенное молчание, потому что так происходило всякий раз, когда женщина приближалась к ней. Она позволила женщине раздеться, вымыть и одеть ее в новую одежду. Женщина приготовила постель и уложила на нее Данусю, которая имела вид деревянной или восковой фигурки; после чего она села у камина, боясь выходить.
  Но через некоторое время вошел богемец. Сначала он повернулся к Данусе и сказал:
  “Вы среди друзей, леди, так что, во имя Отца, Сына и Святого Духа, спите спокойно!”
  Затем он осенил себя крестным знамением. Затем, не желая беспокоить ее, тихо сказал слуге:
  “ Ты будешь лежать связанный у порога; ты должен вести себя тихо и не пугать ее; если нет, я сверну тебе шею. Вставай и иди сюда.
  Он вывел ее наружу и крепко связал, а потом пошел к Збышку.
  “Я приказал этой ящерице одеть госпожу в ее собственную одежду, приготовить ей мягкую постель, и госпожа спит; лучше оставьте ее в покое, потому что она напугана. Дай Бог, чтобы завтра, после отдыха, к ней вернулось присутствие духа. Ты тоже должен подумать о подкреплении и отдыхе”.
  - Я буду спать у ее порога, - ответил Збышко.
  “ Тогда я оттащу шлюху от порога и положу ее рядом с этим трупом с завитыми локонами. Но сейчас ты должен подкрепиться, потому что тебе предстоит долгая дорога и немалая усталость”.
  Затем он пошел за копченым мясом и сушеной репой, которые они раздобыли в литовском лагере; но едва он поставил еду перед Збышко, как Мацько позвал его к Арнольду.
  “Обратите внимание внимательно, чего желает эта масса, хотя я знаю несколько немецких слов, я не могу его понять”.
  - Подведите его к огню, сэр, и побеседуйте там, - ответил богемец.
  Затем он отстегнул ремень, подсунул его под мышки Арнольду и взвалил его себе на плечи; тот сильно согнулся под тяжестью великана, но так как богемец был сильным человеком, он отнес его к очагу и швырнул сбоку от Збышко, как швыряют мешок с горохом.
  “ Сними с меня оковы, ” сказал Арнольд.
  “ Это можно было бы сделать, если бы ты поклялся рыцарской честью, что будешь считать себя пленником. Тем не менее, я прикажу вынуть меч из-под ваших колен, ослабить путы на ваших руках, чтобы вы могли сесть с нами, но веревка, связывающая ваши ноги, останется до тех пор, пока мы не обсудим это дело.” И он кивнул богемцу, который снял путы с рук Арнольда и помог ему сесть. Арнольд надменно посмотрел на Мацько и Збышко и спросил:
  - Кто вы? - спросил я.
  “ Как ты смеешь спрашивать? Это не твое дело. Иди и узнай сам.
  - Это беспокоит меня, потому что клясться рыцарской честью можно только рыцарям.
  - Тогда смотри!
  И Мацько распахнул плащ и показал свой рыцарский пояс на чреслах.
  Увидев это, Рыцарь Креста был сильно поражен и через некоторое время сказал:
  “ Как же так? и ты рыщешь по пустыне в поисках добычи и помогаешь язычникам против христиан?
  “ Ты лжешь! ” воскликнул Мацько.
  Затем начался разговор в недружелюбной и высокомерной манере, который походил на ссору. Но когда Мацько яростно закричал, что сам Порядок препятствует принятию Литвой христианства, и когда были приведены все доказательства, Арнольд снова был поражен и замолчал, потому что истина была настолько очевидна, что ее невозможно было не увидеть или оспорить.
  Что особенно поразило его, так это слова Мацько, которые он произнес, осеняя себя крестным знамением: “Кто знает, кому вы на самом деле служите, если не всем, то хотя бы некоторым из вас”. Это особенно поразило его, потому что в самом Ордене были определенные комтурши, которых подозревали в том, что они отдались сатане. Против них не предпринимались меры из-за боязни публичного порицания всего Ордена. Но Арнольд хорошо это знал, потому что об этих вещах шептались среди братьев Ордена и события такого характера доходили до его ушей. Поэтому рассказ Мацько, который он услышал от Сандеруса о непостижимом поведении Зигфрида, сильно взволновал честного великана.
  “О, тот самый Зигфрид, с которым вы шли на войну”, - сказал он. “Служит ли он Христу?" Разве вы никогда не слышали, как он общается со злыми духами, как он шепчет им, улыбается и скрежещет на них зубами?”
  “ Это правда! ” пробормотал Арнольд.
  Но Збышко, сердце которого наполнилось новыми волнами горя и гнева, вдруг воскликнул:
  “ А ты, который говоришь о рыцарской чести? Позор тебе, потому что ты помогаешь палачу, дьявольскому человеку. Позор тебе, потому что ты спокойно взирал на пытки беззащитной женщины и дочери рыцаря.
  Может быть, ты тоже оскорбил ее. Как тебе не стыдно!”
  Арнольд закрыл глаза и, перекрестившись, сказал:
  “Во имя Отца, Сына и Святого Духа.... Как это ?...
  Эта скованная девушка, в голове которой обитают двадцать семь дьяволов? Я?..”
  “ О, ужас! ужас! ” со стоном перебил его Збышко.
  И, схватившись за ручку своей мизерикордии, он снова свирепо посмотрел в темный угол, где лежал на спине Зигфрид.
  Мацько спокойно положил руку на плечо Збышка, которое тот сжал изо всех сил, чтобы привести его в чувство, а сам, повернувшись к Арнольду, сказал:
  “ Эта женщина - дочь Юранда из Спыхова и жена этого молодого рыцаря. Теперь ты понимаешь, почему мы выследили тебя и почему захватили в плен?
  “Ради бога!” - воскликнул Арнольд. “Откуда? Как? она сумасшедшая....”
  - Потому что рыцари Креста похитили эту невинную овечку и подвергли ее пыткам.
  Когда Збышко услышал эти слова: “Невинный агнец”, он прижал кулак ко рту, заскрежетал зубами и не смог сдержать слез.
  Арнольд сидел, погруженный в раздумья; но богемец в нескольких словах рассказал ему о предательстве Данвельда, похищении Дануси, пытках Юранда и дуэли с Ротгером. Когда он закончил, воцарилась тишина. Ее нарушал только шелест деревьев в лесу и потрескивание поленьев в камине.
  Так они сидели некоторое время. Наконец Арнольд поднял голову и сказал:
  “Я клянусь вам не только своей рыцарской честью, но и распятием, что я не видел эту женщину, что я не знал, кто она такая, и что я не принимал ни малейшего участия в ее пытках и никогда не поднимал на нее руку”.
  - Тогда поклянись также, что ты пойдешь с нами добровольно и не попытаешься сбежать, тогда я прикажу полностью развязать твои путы.
  - сказал Мацько.
  “ Пусть будет так, как ты говоришь. Клянусь! Куда ты собираешься меня отвести?
  - В Мазовию, к Юранду из Спыхова.
  Тогда Мацько собственноручно перерезал веревку с ног Арнольда и приказал принести мяса и репы. Через некоторое время Збышко вышел и сел отдохнуть на пороге хижины, но служанки там уже не было, потому что мальчишки-конюхи унесли ее и положили среди лошадей. Збышко улегся на меха, которые принесла Хлава. Он решил не спать и дождаться рассвета; может быть, тогда в Данусе произойдут какие-нибудь счастливые перемены!
  Но богемец вернулся к камину, где хотел поговорить со старым рыцарем из Богданца об одном деле и снять с себя бремя, которое так тяжело давило на его сердце. Он застал его также погруженным в тревожные раздумья и не замечающим храпа Арнольда, который, съев огромное количество печеной репы и мяса, сильно устал и спал каменным сном. “А почему бы вам не отдохнуть?” - спросил богемец.
  “ Сон покинул мои веки, ” ответил Мацько. - Дай Бог доброго утра.
  Затем он посмотрел на звезды и сказал:
  “Фургон уже виден в небе, и я постоянно думаю о том, как все это устроить. И я тоже не лягу спать, потому что юная леди из Згожелице занимает мои мысли.
  “ А! это правда. Новые неприятности. Но она, по крайней мере, в Спыхове.
  - Но мы привезли ее в Спыхов из Згожелице, сами не зная зачем.
  “ Это было по ее собственной просьбе, ” нетерпеливо ответил Мацько, потому что в глубине души он знал, что ошибается, и ему не хотелось говорить об этом.
  “ Да! Но что теперь?
  “Ha! Ну? Я отнесу ее обратно домой; тогда да будет воля Божья!”
  Но через мгновение он добавил:
  “ Да! Да будет воля Божья, чтобы хотя бы Дануська выздоровела, тогда можно было бы знать, что делать. Но как обстоят дела сейчас, черт его знает! Что будет, если она не выздоровеет и не умрет? Черт его знает.
  Но богемец все время думал о Ягенке.
  “ Ваша честь должна понять, что, когда я уезжал из Спыхова и прощался с ней, она сказала мне следующее: ‘Если что-нибудь случится, приди и сообщи мне до приезда Збышко и Мацько. И поскольку они будут вынуждены передавать информацию через кого-либо, пусть они отправят ее через вас, тогда вы отвезете меня в Згожелице”.
  “ Эй! ” ответил Мацько. “ Конечно, ей было бы неприлично оставаться в Спыхове, когда приедет Дануся. Несомненно, теперь ее следует отвезти обратно в Згожелице. Мне жаль маленькую сироту, я искренне сожалею об этом. Но Божья воля должна быть исполнена. Но теперь, как мне уладить это дело? Дай-ка подумать. Ты сказал, что она приказала тебе прийти раньше нас с новостями, а потом отвезти ее в Згожелице?
  “ Она сказала. Я в точности повторил вам ее слова.
  “ А теперь ты можешь идти впереди нас. Старому Юранду тоже нужно сообщить, что его дочь найдена, но сделать это нужно осторожно, чтобы внезапная радость не убила его. Поскольку я люблю Бога, я заявляю, что это самое практичное, что можно сделать”.
  “ Возвращайтесь! Скажите им, что мы спасли Данусю и что мы без промедления доставим ее домой. Тогда отвези ту, другую бедную девушку, в Згожелице!”
  Тогда старый рыцарь вздохнул, потому что ему действительно было жаль Ягенку, которую он воспитал.
  Через некоторое время он снова спросил:
  “ Я знаю, что ты доблестный и могущественный человек, но постарайся уберечь ее от беды или несчастного случая. Вещи такого рода часто встречаются на дороге”.
  “Я сделаю все, что в моих силах, даже если потеряю голову! Я возьму с собой нескольких хороших людей, на которых лорд Спыхов не пожалеет, и доставлю ее в целости и сохранности даже на край света.
  “ Ну, не будь слишком уверен в себе. Имейте также в виду, что даже там, в Згожелице, необходимо будет следить за Вильком из Бжозовы и Чтаном из Рогова. Но, признаюсь, говоря о Вильке и Чтане, я выбиваюсь из колеи, потому что наблюдать за ними было необходимо, когда думать больше было не о чем. Но теперь все изменилось, и надежды больше нет, и то, что должно произойти, должно произойти ”.
  “ Тем не менее я защищу юную леди от этих рыцарей, поскольку Дануся очень слаба и страдает чахоткой. Что, если она умрет?”
  “ Клянусь Богом, вы правы. Истощенная леди едва жива. Если она умрет?
  “ Мы должны предоставить это Богу. Но сейчас мы должны думать только о юной леди из Згожелице.
  “ По закону я должен сам доставить ее на родину. Но это трудная задача. Я не могу сейчас покинуть Збышко по многим веским причинам. Вы видели, как он скрежетал зубами, как пытался добраться до старого комтура, чтобы убить его, и мои пререкания с ним. Если эта девушка умрет на дороге, даже я не смогу его удержать. И если я не смогу помешать ему, никто другой не сможет, и вечный позор падет на него и на наш клан, не дай Бог. Аминь!”
  Тогда богемец ответил:
  “ Ба! Я уверен, есть простое средство. Отдайте мне палача, и я оставлю его у себя, приведу к Юранду в Спыхов и вытрясу из мешка.
  “ Какой ты умный! Дай тебе Бог здоровья! ” радостно воскликнул Мацько. “ Это очень просто, совсем просто. Если вам удастся доставить его в Спыхов живым, то поступайте с ним, как вам заблагорассудится.
  “Тогда отдай мне еще и эту сучку из Щитно, и если она не доставит хлопот в дороге, я привезу ее тоже в Спыхов, а если доставит, то я повешу ее на дереве”.
  “Устранение пары, чье присутствие вызывает у Дануси большой страх, может способствовать ее скорейшему выздоровлению. Но если ты возьмешь с собой служанку, кто будет ухаживать за Данусей?”
  “Ты можешь найти какую-нибудь старуху в пустыне или одну из беглых крестьянок; хватайся за первую попавшуюся, потому что любая будет лучше этой. А пока ты должен позаботиться о пани Збышке.
  “Сегодня вы говорите несколько более благоразумно, чем обычно. Видя, что Збышко постоянно находится с ней, он также преуспеет в выполнении для нее двойной роли отца и матери. Тогда очень хорошо.
  Когда вы намерены приступить?
  - Я не буду дожидаться рассвета; теперь я должен ненадолго прилечь, ведь еще только полночь.
  “Фургон [117] уже в небе, но цыплята[117] еще не появились”.
  “Слава Богу, что мы вместе посоветовались, потому что я был очень встревожен”.
  Затем богемец растянулся у догорающего костра, накрылся длинным меховым халатом и через мгновение заснул.
  Однако небо еще не посветлело, и была все еще глубокая, темная ночь, когда он проснулся, выбрался из-под шкуры, посмотрел на звезды и, потянувшись своими несколько онемевшими конечностями, разбудил Мацько.
  “Мне пора переезжать”, - сказал он.
  “ Куда? ” спросил полубессознательный Мацько, протирая глаза кулаками.
  “В Спыхов”.
  “ Правда, я совсем забыл. Кто там храпит так громко, что разбудит мертвого?
  “ Рыцарь Арнольд. Позвольте мне подбросить несколько веток на тлеющие угли, а потом я пойду к мужчинам.
  Затем он ушел, но вскоре поспешно вернулся и издалека позвал тихим голосом:
  - Сэр, есть новости, плохие новости!
  “ Что случилось? - Что случилось? - воскликнул Мацько, вскакивая на ноги.
  - Служанка сбежала. Мужчины отвели ее к лошадям. Да поразит их гром, и когда они заснули, она, как змея, выскользнула из их среды и убежала. Пойдемте, сэр!”
  Встревоженный Мацько быстро двинулся вместе с богемцем к лошадям, где они нашли только одного человека, остальные бросились вдогонку за беглецом. Но, учитывая ночную тьму и лесную чащу, поиски были глупой затеей, и через некоторое время они вернулись с поникшими головами. Мацько начал тихонько колотить их кулаками.
  Затем он вернулся к камину, потому что ничего нельзя было поделать.
  Збышко, который бодрствовал в хижине и не спал, вошел, услышав движение, чтобы выяснить причину. Мацько рассказал ему все о своей консультации с богемцем, затем он также сообщил ему о побеге женщины.
  “Это не такое уж большое несчастье”, - сказал он. “ Потому что она либо умрет от голода, либо попадет в руки крестьян, которые сдерут с нее кожу, то есть если ей удастся первой убежать от волков. Остается только сожалеть, что она избежала наказания в Спыхове”.
  Збышко также сожалел о том, что она избежала наказания в Спыхове; в остальном он воспринял новость спокойно. Он не возражал против отъезда "Богемы" с Зигфридом, потому что был равнодушен ко всему, что не касалось Дануси напрямую. Он сразу же заговорил о ней.
  - Завтра я повезу ее верхом впереди себя, а потом мы продолжим.
  “ Как там дела? Она спит? - спросил Мацько.
  “Иногда она стонет, но я не знаю, делает ли она это во сне или наяву, но я не хочу ее беспокоить, чтобы не напугать”.
  Дальнейший разговор был прерван богемцем, который, заметив Збышко, воскликнул:
  “O! ваша честь, я тоже здесь! Теперь мне пора начинать. Лошади готовы, и старый дьявол пристегнут к седлу. Скоро начнет светать, потому что ночи теперь короткие. До свидания, ваша светлость!”
  “Да пребудет с вами Бог и здоровье!”
  Но Хлава снова отвела Мацько в сторону и сказала:
  “Я также хотел бы попросить вас по-хорошему, чтобы на случай, если что-нибудь случится.... Вы знаете, сэр ... какое-нибудь несчастье или другой … вы бы срочно отправили курьера в Спыхов. Если мы покинули Спыхов, пусть он догонит нас”.
  “ Ну, ” сказал Мацько, - я еще забыл сказать тебе, чтобы ты отвез Ягенку в Плоцк. Ты понял? Пойди туда к епископу и скажи ему, кто она такая, что она крестница аббата, завещание на имя которого находится во владении епископа; затем попроси его опекунства над ней, поскольку это также упомянуто в завещании аббата”.
  - Но если епископ прикажет нам оставаться в Плоцке?
  “Тогда повинуйся ему во всем и следуй его совету”.
  “ Да будет так, сэр! До свидания!
  “Досвидания!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА II.
  Утром сэру Арнольду сообщили о бегстве служительницы Ордена; он усмехнулся этой новости, с другой стороны, он придерживался того же мнения, что и Мацько, а именно, что она может стать добычей волков или быть убитой литовцами. Последнее вовсе не было невероятным, поскольку жители этой местности, которые были потомками литовцев, питали отвращение к Ордену и всем тем, кто соприкасался с ним. Часть мужского населения присоединилась к Скирвойлло, другие поднялись с оружием в руках и вырезали немцев тут и там; они, их семьи и их скот спрятались в недоступных лесных убежищах. На следующий день они искали слугу, но безуспешно, потому что Мацько и Збышко были заняты более важными делами; отсюда и отсутствие необходимого рвения у ищеек.
  Им пришлось продвигаться к Мазовце; они хотели тронуться в путь немедленно, с восходом солнца, но не смогли этого сделать, потому что Дануска крепко спала, а Збышко не позволил ее беспокоить.
  Он слушал ее стоны по ночам и думал, что она не спит. Поэтому он пообещал себе хорошие результаты. Дважды он украдкой
  вошел в хижину; дважды он видел при свете, падавшем сквозь щели в бревнах, ее закрытые глаза, открытый рот и пылающее лицо, какие обычно бывают у маленьких детей, когда они спят. Слезы растопили его сердце при этом зрелище, и он сказал ей:
  “Пусть Бог дарует тебе здоровье, мой самый любимый маленький цветок”. Затем он продолжил: “Твои беды закончились, твои слезы закончились. Пусть всемилостивый Господь Иисус дарует, чтобы ваше счастье было таким же неисчерпаемым, как текущая река”.
  Затем, вознеся свое простое и честное сердце к небесам, он спросил себя:
  Чем я могу отблагодарить Тебя? Что я должен сделать Тебе за Твои милости?
  Должен ли я пожертвовать Церкви часть своего богатства, зерно, стада, воск или что-то в том же роде, приемлемое для Бога?” Он даже собирался дать обет и точно назвать свои подношения, но хотел подождать и посмотреть на результат, когда Дануся проснется, пришла ли она в себя, чтобы был повод для благодарения.
  Хотя Мацько хорошо знал, что, оказавшись во владениях князя Януша, он будет в полной безопасности, тем не менее он также придерживался мнения, что лучше не тревожить покой Дануси. Поэтому он держал своих лошадей и слуг наготове, но ждал.
  Тем не менее, когда перевалило за полдень, а Дануся продолжала спать, они были несколько встревожены. Збышко, который не переставал наблюдать, заглядывая в щели и в дверь, внезапно в третий раз вошел в хижину и сел на чурбак, где слуга вчера одевал Данусю.
  Он сидел и пристально смотрел на нее, но ее глаза были закрыты. Но по прошествии короткого времени, не больше, чем требуется, чтобы произнести одно “Отче” и “Аве Мария”, ее губы начали слегка подергиваться, и она прошептала, как будто видела сквозь закрытые веки:
  “Zbyszko….”
  В одно мгновение он бросился перед ней на колени, схватил ее исхудавшие руки и в экстазе поцеловал их. Затем он обратился к ней прерывающимся голосом:
  “ Слава богу! Дануска! Ты узнала меня.
  Его голос окончательно разбудил ее. Затем она села в постели и, открыв глаза, повторила:
  “Zbyszko!”
  Затем она начала моргать и изумленно оглядываться вокруг.
  “ Ты больше не в плену, ” сказал Збышко. - Я спас тебя из их рук и везу в Спыхов.
  Но она отняла руки от руки Збышко и сказала:
  “Все это произошло потому, что не было разрешения от дорогого папы.
  Где принцесса?”
  “ Тогда проснись, милая маленькая ягодка! Принцесса далеко, а мы спасли тебя от немцев.
  Затем она, казалось, не обратила внимания на его слова, но, казалось, пыталась что-то вспомнить.
  “ Они также забрали мою маленькую лютню и разбили ее о стену. Эй!”
  - О Боже! - воскликнул Збышко.
  Затем он заметил, что она была рассеянна, глаза ее остекленели, а щеки пылали, и ему пришло в голову, что она, должно быть, очень больна, а упоминание его имени дважды было вызвано лихорадочными галлюцинациями.
  Это заставило его сердце затрепетать от отчаяния, а лоб покрылся холодным потом.
  “ Дануска! ” позвал он. - Ты видишь и понимаешь меня?
  Но она ответила тихим голосом:
  “ Пей! Воды!
  “Боже милостивый!”
  И он бросился вон и в дверях столкнулся с Мацько, который шел узнать, в каком она состоянии. Збышко смог только торопливо сказать ему: “Воды”, а затем поспешил к ручью, который протекал среди соседних кустов.
  Через минуту он вернулся с полным кувшином воды и протянул его Данусе, которая выпила его с большой жадностью. Мацько вошел в хижину раньше Збышко и, увидев больного, помрачнел.
  “ У нее жар? ” спросил он.
  - Да! - простонал Збышко.
  - Она понимает, что ты говоришь?
  “Нет”.
  Старый рыцарь нахмурил брови, затем начал растирать руками шею и затылок.
  “Что же делать?”
  - Я не знаю.
  “ Остается только одно, - сказал Мацько.
  Но Дануся, которая закончила пить, прервала его в этот момент; она уставилась на него своими расширенными зрачками и сказала:
  “Тебя тоже я не обидел, сжалься надо мной!”
  “ Мы уже пожалели тебя, дитя. Мы всего лишь желаем тебе благополучия, ” ответил старый рыцарь, несколько взволнованный.
  Затем он повернулся к Збышку:
  “ Послушай, нет смысла оставлять ее здесь. Дуновение ветра и солнечные лучи, вероятно, пойдут ей на пользу. Не теряй головы, мальчик, но отнеси ее в ту же колыбель, в которой она была, когда ее принесли сюда...
  или в седло, и двинемся дальше! Ты понял?
  Затем он вышел из хижины, чтобы отдать последние распоряжения, но едва взглянул перед собой, как внезапно застыл на месте, словно пригвожденный к месту.
  Многочисленное войско пехоты, вооруженной пиками и копьями, окружало хижины, печи и поляну со всех сторон, как стена.
  “Немцы!” - подумал Мацько.
  Он был сильно напуган, но через мгновение схватился за рукоять своего меча, стиснул зубы и стал похож на загнанного зверя, готового отчаянно защищаться.
  Затем похожий на великана Арнольд и еще один рыцарь вышли к ним из лачуги, и когда он приблизился к Мацько, Арнольд сказал:
  “Колесо фортуны вращается быстро. Вчера я был твоим пленником; сегодня ты моя”.
  Затем он надменно посмотрел на старого рыцаря, как смотрят на низшего человека. Он не был ни очень плохим человеком, ни очень жестоким, но у него был недостаток, общий для всех рыцарей Креста, которые, несмотря на то, что были хорошо воспитаны и даже гуманны, смотрели с презрением на тех, кого они побеждали, и не могли подавить свою великую гордыню, когда чувствовали себя сильнее.
  “ Вы пленники, ” надменно повторил он.
  Старый рыцарь мрачно огляделся; он был очень серьезен, но в душе дерзок.
  Был ли он в доспехах, на своем коне и со Збышком рядом; — если бы у обоих в руках были мечи и они были вооружены топорами, или ужасный
  “лесами”, которыми польские дворяне умели ловко пользоваться, он, вероятно, попытался бы тогда прорваться сквозь эту стену копий. Недаром иноземные рыцари, цитируя это как возражение, восклицали полякам в битве под Вильно: “Ты слишком презираешь смерть”.
  Но Мацько уже шел пешком навстречу Арнольду, один, без кольчуги. Поэтому он огляделся и заметил, что его люди уже побросали оружие, и ему показалось, что Збышко тоже был с Данусей в хижине, совершенно безоружный. Как опытный человек, привыкший к войне, он знал, что шансов у него никаких.
  Поэтому он медленно вытащил короткий меч из ножен и бросил его к ногам рыцаря, стоявшего рядом с Арнольдом, который без малейшей надменности Арнольда, но в то же время доброжелательно ответил на превосходном польском:
  “ Ваше имя, сэр? Я не стану заковывать тебя в кандалы, но освобожу под честное слово, потому что вижу, что ты рыцарь с поясом и хорошо обращался с моим братом.
  “Честное слово! ” ответил Мацько.
  Сообщив ему, кто он такой, Мацько поинтересовался, будет ли ему позволено пойти в хижину и предостеречь племянника от каких-либо безумных действий. Его просьба была удовлетворена. Он вошел, пробыл там некоторое время и вышел с мизерикордией в руках.
  - Мой племянник даже без меча, и он умоляет вас разрешить ему оставаться с женой до тех пор, пока вы намерены оставаться здесь.
  “Пусть он останется”, - сказал брат Арнольда. “ Я пришлю ему еды и питья; мы не скоро двинемся с места, потому что люди устали, и мы тоже нуждаемся в подкреплении и отдыхе. Сэр, мы также приглашаем вас составить нам компанию.
  Затем они повернулись и пошли к тому самому очагу, возле которого Мацько провел ночь. Но то ли из гордости, то ли по неведению они позволили ему идти позади них. Но он, будучи великим воином, зная, как это должно быть, и строго придерживаясь обычая, спросил:
  - Скажите на милость, сэр, я ваш гость или пленник?
  Брату Арнольда поначалу стало стыдно; он остановился и сказал:
  - Продолжайте, сэр.
  Старый рыцарь шел впереди, не желая задевать самолюбие того самого человека, от которого он многого ожидал.
  - Очевидно, сэр, что вы знакомы не только с вежливой речью, но и с вашим поведением.
  Затем Арнольд, понявший всего несколько слов, спросил:
  -Вольфганг, о чем ты говоришь? - спросил я.
  “Я поступаю правильно”, - сказал Вольфганг, которому явно польстили слова Мацько.
  Они сели у камина и принялись за еду и питье. Урок, который Мацько преподал немцу, не прошел даром. Вольфганг первым делом угостил Мацько за трапезой.
  Из последовавшего разговора старый рыцарь узнал, как они попали в ловушку. Вольфганг, младший брат Арнольда, также повел пехоту Члуча в Готтесвердер, против мятежных змудзян.
  Однако те, кто прибыл из отдаленных графств, не смогли прибыть вовремя, чтобы помочь Арнольду. Последний не счел нужным ждать их, поскольку ожидал встретить по дороге другие отряды пехоты, идущие из городов и замков, расположенных на прилегающей литовской границе. Это было причиной того, что его младший брат задержал свой поход на несколько дней, и так случилось, что он оказался на дороге в окрестностях сжигателей смолы, где беглая служанка Ордена сообщила ему о несчастье, случившемся с его старшим братом. Арнольд, слушая рассказ, который был рассказан ему по-немецки, удовлетворенно улыбнулся; в конце концов он подтвердил, что ожидал такого результата.
  Но хитрый Мацько, который, в какой бы ситуации он ни находился, всегда пытался найти какой-нибудь выход, подумал, что ему было бы полезно подружиться с немцами, поэтому через некоторое время он сказал:
  “Всегда тяжело попасть в плен. Тем не менее, слава Богу, мне повезло, что я попал в руки не кого иного, как вас, потому что я верю, что вы настоящие рыцари и заботитесь о своей чести”.
  Затем Вольфганг закрыл глаза и кивнул головой несколько натянуто, но явно с чувством удовлетворения.
  Старый рыцарь продолжал:
  “ Что ты хорошо говоришь на нашем языке. Бог дал тебе понимание во всем.
  “ Я знаю ваш язык, потому что члухи говорят по-польски, а мы с братом семь лет служили в этих графствах.
  “ Со временем ты вступишь в должность после него. Иначе и быть не может, потому что твой брат не говорит на нашем языке.
  “ Он немного понимает это, но не может говорить на этом языке. Мой брат более силен, хотя я тоже не слабак, но обладаю более тупым умом”.
  “ Эй! Он не кажется мне скучным.
  “ Вольфганг, что он говорит? ” снова спросил Арнольд.
  “Он хвалит тебя”, - ответил Вольфганг.
  “Правда, я похвалил его, ” добавил Мацько, “ потому что он настоящий рыцарь, и вот в чем причина. Я откровенно говорю вам, что сегодня я намеревался отпустить его полностью на свободу условно-досрочно, чтобы он мог идти, куда пожелает, даже если явится с повинной через год. Такое обращение принято среди опоясанных рыцарей.
  Затем он внимательно посмотрел Вольфгангу в лицо, но оно было морщинистое, и он сказал:
  - Если бы не помощь, которую ты оказал языческим псам против нас, я также мог бы отпустить тебя условно-досрочно.
  “Это неправда”, - возразил Мацько.
  Затем повторилась та же резкость обсуждения, что и во вчерашнем споре между ним самим и Арнольдом. Однако, хотя право было на стороне старого рыцаря, все шло с большим трудом, потому что Вольфганг был более сурового нрава, чем его старший брат. Тем не менее, из этого спора вытекла одна хорошая вещь: Вольфганг узнал обо всех отвратительных действиях Ордена в Щитно, их нечестивых действиях и предательстве — в то же время он узнал о несчастьях и пытках Дануси. На те самые беззакония, которые Мацько бросал ему в лицо, у него не было ответа. Он был вынужден признать, что месть была оправданной и что польские рыцари были правы в своих действиях, и в конце концов сказал:
  “Клянусь прославленными костями святого Либоруса! Клянусь, что я также не пожалею Данвельда. О нем говорили, что он практиковал черную магию, но Божья сила и правосудие сильнее черной магии. Что касается Зигфрида, я не уверен, служил ли он также дьяволу или нет. Но я не буду охотиться за ним, потому что, во-первых, у меня нет лошадей, а с другой стороны, если ты сказал правду о том, что он оскорбил ту девушку, то пусть он тоже никогда не возвращается из Ада!
  Тут он потянулся и продолжил:
  “Боже! Помоги мне до смертного часа”.
  “ Но что же будет с этой несчастной мученицей? ” спросил Мацько. “ Вы не разрешите нам забрать ее домой? Неужели она должна страдать в ваших подземных тюрьмах? Вспомни, умоляю тебя, Божий гнев!...”
  “ Я ничего не имею против этой женщины, ” грубо ответил Вольфганг. “Пусть один из вас отведет ее домой к отцу при условии, что он явится сам после этого, но другой должен остаться здесь”.
  “ Ба! Но что, если он поклянется своей рыцарской честью и копьем святого Ежи?
  Вольфганг немного поколебался, потому что это была великая клятва, но в этот момент Арнольд спросил в третий раз:
  - Что он говорит? - спросил я.
  Когда он узнал об этом, то выступил против этого яростно и грубо. У него были на это свои личные причины. Сначала он был побежден Скирвойлло, затем в единоборстве - польским рыцарем. Он также знал , что из - за разгрома армии в предыдущем сражении его брат не сможет продвинуться со своей пехотой к Готтесвердеру и
  ему придется вернуться в Мальборг. Более того, он знал, что ему придется отчитаться перед Магистром и маршалом за свое поражение, и что ему было бы выгодно, если бы он смог показать хотя бы одного важного пленника. Вернуть одного рыцаря живым более ценно, чем объяснять, что двое таких были схвачены ....
  Когда Мацько услышал громкие протесты и клятвы Арнольда, он решил, поскольку ничего другого нельзя было добиться, взять то, что было предложено ранее.
  Повернувшись к Вольфгангу, он сказал:
  “ Тогда я прошу вас еще об одном одолжении — позвольте мне представить моего племянника; я уверен, он поймет, что разумно остаться со своей женой, пока я еду с вами. Во всяком случае, позвольте мне сообщить ему, что ему нечего возразить, ибо такова ваша воля”.
  “Ну, мне все равно”, - ответил Вольфганг. “Но давайте поговорим о выкупе, который ваш племянник должен внести за себя и за вас. Потому что от этого зависит все”.
  “ О выкупе? ” спросил Мацько, который предпочел бы перенести этот разговор на более позднее время. “ Разве у нас недостаточно времени, чтобы поговорить об этом? Когда дело касается опоясанного рыцаря, его слово равноценно наличным деньгам, а что касается суммы, то ее можно оставить на совести. Там, рядом с
  Готтесвердер, мы взяли в плен одного из ваших важных рыцарей, некоего де Лорша. И мой племянник (именно он взял его в плен) освободил его условно. Никаких намеков на сумму выкупа сделано не было”.
  “ Вы поймали де Лорша? ” резко спросил Вольфганг. “ Я его знаю.
  Он могущественный рыцарь. Но почему мы не встретили его на дороге?
  “ Он, очевидно, пошел не этой дорогой, а в Готтесвердер или в Рагнец, ” ответил Мацько.
  “Этот рыцарь происходит из могущественной и знаменитой семьи”, - повторил Вольфганг. “Вы попали в великолепную плен! Хорошо, что вы упомянули об этом. Но я не могу отпустить тебя просто так.
  Мацько пожевал ус, но все же гордо поднял голову и сказал:
  - Кроме того, мы знаем себе цену.
  “Тем лучше”, - сказал младший фон Баден и тут же добавил:
  “ Тем лучше. Это не для нас, ибо мы смиренные монахи, давшие обет бедности, а для Ордена, который будет наслаждаться вашими деньгами, во славу Божью”.
  Мацько ничего не ответил, а только посмотрел на Вольфганга с таким выражением лица, словно хотел сказать: “Расскажи это кому-нибудь другому”. Через некоторое время они начали торговаться. Это была трудная и раздражающая задача для старого рыцаря. С одной стороны, он был очень чувствителен к любым потерям, а с другой стороны, понимал, что назвать слишком маленькую сумму для Збышко и для себя ему не удастся. Поэтому он извивался, как угорь, особенно когда Вольфганг, несмотря на свои отточенные слова и манеры, показал себя чрезмерно жадным и бессердечным, как камень. Только одна мысль утешала Мацько, и это было то, что де Лоршу придется заплатить за все, но даже это, потеря выкупа де Лорша, беспокоило его. Выкуп за Зигфрида он не учитывал в этом деле, потому что думал, что Юранд и даже Збышко не откажутся от его головы ни за какую цену.
  После долгого торга они, наконец, сошлись на сумме в гживене и сроке выплаты, а также оговорили количество лошадей и людей, которых Збышко должен взять с собой. Мацько пошел сообщить об этом Збышку и посоветовал ему не медлить, а немедленно отправляться в путь, ибо тем временем немцу может прийти в голову что-нибудь еще.
  “ Так и с рыцарскими условиями, ” сказал Мацько, вздыхая. “ Вчера ты держал их за голову, сегодня они держат тебя. Что ж, это тяжелый удел. Дай Бог, чтобы настал и наш черед. Но сейчас необходимо не терять времени. Если вы поторопитесь, то, возможно, еще догоните Славу, и вместе вы будете в большей безопасности, а выбравшись из дикой местности в населенный регион Мазовце, вы найдете гостеприимство и помощь в доме каждого дворянина или влодыки.
  В нашей стране в таких вещах не отказывают даже иностранцу, тем более своему соотечественнику! Таким образом, положение бедной женщины также могло бы улучшиться”.
  Затем он посмотрел на Данусю, которая была в лихорадочном полусне, дышала быстро и громко, ее прозрачные руки лежали на черной медвежьей шкуре, дрожа от лихорадки.
  Мацько перекрестил ее и сказал:
  “ Эй, забирай ее и уходи! Да восстановит ее Господь, ибо мне кажется, что нить ее жизни очень тонка.
  “ Не говори так! ” огорченно воскликнул Збышко.
  “ Сила Божья! Я прикажу привести сюда ваших лошадей, и вы должны немедленно уехать!
  Он вышел и приготовил все для путешествия. Турки, которых им представил Завиша, вели лошадей и носилки, набитые мхом и мехом, а возглавлял их человек Збышко, Вит. Збышко тут же вышел из хижины, неся на руках Данусю. В этом было что-то трогательное, так что даже братья фон Баден, чье любопытство привело их в хижину, с любопытством вгляделись в детское личико Дануськи.
  Ее лицо было похоже на святые изображения в церквях Богоматери, а болезнь ее была так сильна, что она не могла поднять голову, которая тяжело лежала на руке молодого рыцаря. Они с удивлением посмотрели друг на друга, и в их сердцах зародилось чувство неприязни к виновникам ее бед.
  - У Зигфрида сердце палача, а не рыцаря, - прошептал Вольфганг Арнольду, - а эту змею, хотя она и является причиной твоей свободы, я прикажу избить розгами.
  Они также были тронуты, когда увидели, что Збышко несет ее на руках, как мать обычно носит своего ребенка. Они понимали, как велика была его любовь к ней, ибо в жилах их обоих текла юношеская кровь.
  Некоторое время он колебался, держать ли пациентку верхом у своей груди в дороге или уложить ее в носилки. В конце концов он решился на последнее, решив, что ей будет удобнее лежать. Затем он подошел к дяде и поклонился, чтобы поцеловать ему руку и попрощаться. Но Мацько, который, собственно говоря, любил Збышко как зеницу ока, был несколько не склонен показывать свое волнение в присутствии немцев; тем не менее он не смог сдержаться и, крепко обняв его, прижался губами к его пышным золотистым волосам.
  “Пусть Бог направит тебя”, - сказал он. “Но помни о старике, потому что быть в плену всегда тяжело”.
  “Я не забуду”, - ответил Збышко. “Да утешит тебя Пресвятая Богородица”.
  “Бог вознаградит тебя за это и за всю твою доброту”.
  Збышко тут же вскочил на коня, но Мацько что-то вспомнил, поспешил к нему и, положив руку на колено Збышку, сказал:
  “ Послушай, если тебе придется догнать Славу, помни, что не стоит приставать к Зигфриду, иначе ты навлечешь позор на себя и на мою седую голову. Предоставь его Юранду, но сам ничего с ним не делай. Поклянись мне своим мечом и честью.
  “Пока ты не вернешься, ” ответил Збышко, - я даже не позволю Юранду причинить ему вред, чтобы немцы не причинили вреда тебе из-за Зигфрида”.
  - Итак, и я, кажется, тебе небезразличен?
  И молодой рыцарь печально улыбнулся. - Я уверен, ты это хорошо знаешь.
  “Двигайся дальше и до свидания”.
  Лошади двинулись дальше и вскоре исчезли в зарослях лесного ореха. Мацько вдруг почувствовал себя очень встревоженным и одиноким, и его сердце разрывалось от жалости к этому любимому мальчику, на которого возлагалась вся надежда семьи.
  Но вскоре он избавился от своей печали, потому что был доблестным человеком и умел управлять своими эмоциями.
  “Слава Богу, что я заключенный, а не он”.
  Затем он повернулся к немцам и сказал:
  - А вы, джентльмены, когда вы отправитесь в путь и куда направляетесь?
  “Когда нам будет угодно, - ответил Вольфганг, - но мы едем в Мальборг, где, сударь, вы должны сначала предстать перед хозяином”.
  “Эй! Мне еще придется поплатиться там головой за помощь, которую я оказал змудзянам”, - сказал себе Мацько.
  Тем не менее его разум был спокоен, когда он думал, что де Лорш находится в резерве; баденские рыцари сами защитили бы его голову, даже если бы это было только ради выкупа.
  “В противном случае, - сказал он себе, - Збышку не придется ни представляться, ни уменьшать свое состояние”.
  Эта мысль принесла ему определенное облегчение.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III.
  Збышко не смог догнать Славу, потому что тот ехал день и ночь и отдыхал ровно столько, сколько было абсолютно необходимо, чтобы не сломить лошадей, которые питались только травой и, следовательно, были ослаблены и не могли выдержать таких длительных переходов, какие только были возможны в районах, где овес можно было легко раздобыть. Слава не щадил себя и не принимал во внимание преклонный возраст и слабость Зигфрида. Старый рыцарь ужасно страдал, особенно из-за того, что жилистый Мацько перед этим вывихнул ему кости. Но еще хуже были комары, которые кишели во влажной пустыне, и поскольку его руки были связаны, а ноги привязаны под брюхом лошади, он не мог отогнать их. Хлава ни в малейшей степени не пытал его напрямую, но он не испытывал к нему сострадания и только разжал его правую руку, чтобы дать ему поесть, когда он остановится перекусить.
  - Ешь, ненасытный волк, чтобы я мог доставить тебя живым лорду Спыхова.
  Таковы были слова ободрения, возбуждавшие аппетит Зигфрида. Сначала Зигфрид решил заморить себя голодом; но когда он услышал объявление, что в таком случае Хлава силой разомкнет ему зубы ножом и запихнет еду ему в глотку, он отказался от своего намерения, чтобы избежать подобного унижения Ордена и рыцарской чести.
  Но богемцу особенно хотелось прибыть в Спыхов раньше своего хозяина, чтобы он мог избавить свою обожаемую юную леди от позора. Простой, но мужественный и бесстрашный, он не был лишен рыцарских чувств и прекрасно понимал, что Ягенка была бы унижена, окажись она в Спыхове вместе с Данусей. “Можно будет сказать епископу в Плоцке (подумал он), что старый рыцарь из Богданца, благодаря своей опеке, счел необходимым взять ее с собой, а затем, как только станет известно, что она находится под опекой епископа, и, помимо Згожелице, она также имеет право на поместье аббата, тогда даже сын воеводы не будет слишком велик для нее”. Эта мысль помогла успокоить его встревоженный разум. Сама причина, по которой он сообщил хорошие новости Спыхову, беспокоила его разум, поскольку это могло стать источником несчастья для Ягенки.
  Прекрасное лицо Сечеховны, красное, как яблоко, часто возникало у него перед глазами. В таких случаях он, если позволяла дорога, пощекотал шпорами бока лошади, потому что хотел как можно скорее добраться до Спыхова.
  Они ехали по запутанным дорогам, или, скорее, вообще без дорог, через лес, двигаясь прямо вперед, как это делает жнец. Богемец знал, что, продвигаясь немного на запад и постоянно в южном направлении, он достигнет Мазовце, и тогда все пойдет хорошо. Днем он следовал за солнцем, а ночью шел по звездам. Пустыня перед ним казалась бесконечной. Проходили дни и ночи. Не раз он думал, что Збышку не удастся провести женщину живой через ужасную пустыню, где нельзя было добыть еды и где лошадей приходилось охранять по ночам от волков и медведей. Во время
  днем им приходилось убираться с пути стад бизонов и зубров, где ужасный дикий кабан точит свои кривые клыки о корни сосен, и очень часто случалось, что те, кто не пользовался арбалетом или не ударял пикой в бока оленя или молодого кабана, целыми днями обходились без еды.
  “Каково это будет здесь, - подумала Хлава, - с девушкой, которая уже почти замучена до смерти!”
  Время от времени случалось, что им приходилось пересекать болота и глубокие овраги, которые непрерывные весенние дожди в течение нескольких дней заполняли стремительными потоками. В дикой местности тоже не было недостатка в озерах, в которых на закате они видели целые стаи оленей и лосей, резвящихся в красных прозрачных водах.
  Часто они также замечали дым, который указывал на присутствие людей. Несколько раз Хлава приближался к таким лесным поселениям, откуда выходили дикие люди, одетые в шкуры на голое тело, вооруженные дубинками и луками и глядящие из-под своих лохматых волос; мужчины принимали их за оборотней. Необходимо было воспользоваться их первым изумлением, пока они смотрели на рыцарей, и покинуть их в величайшей спешке.
  Стрелы дважды просвистели возле ушей богемца, и он услышал крики
  “Вокили” (немцы!) Но он предпочел сбежать, чем заявить о себе. Наконец, через несколько дней он начал думать, что, возможно, он уже пересек границу, но не было никого, у кого он мог бы это выяснить. Только когда он встретил нескольких колонистов, говоривших на польском языке, он получил информацию, что наконец-то оказался на мазовецкой земле.
  Там было лучше, хотя вся восточная часть Мазовце тоже была дикой местностью. Но она не стала необитаемой, как другая.
  Когда богема прибыла в колонию, они были менее застенчивыми — возможно, потому, что их не так сильно воспитывали в постоянной ненависти, или потому, что богема могла разговаривать с ними по-польски. Единственной проблемой с ними было безграничное любопытство людей, которые окружали путешественников и засыпали их вопросами. Когда им сообщили, что он везет пленного, рыцаря Креста, они сказали:
  - Отдайте его нам, сэр, мы о нем позаботимся!
  Они так докучали богемцу, что он часто очень сердился на них, но в то же время объяснял, что не может удовлетворить их просьбу, потому что пленник принадлежит принцу. Только тогда они смягчились. Позже, когда он прибыл в населенные места среди знати и землевладельцев, он не отделался так легко. Ненависть к Ордену была неистовой, потому что повсюду все еще живо помнили обиды, которые принц претерпел от его рук, когда в мирное время
  Рыцари Креста похитили принца недалеко от Злоторыи и заключили его в тюрьму. Они не хотели расправляться с Зигфридом сразу. Но то тут, то там кто-нибудь из доблестных польских дворян говорил: “Развяжите его, и мы дадим ему оружие, а затем вызовем его на смертельный бой”. На это богемцы приводили веские доводы: право на месть принадлежало несчастному лорду Спыхова, и никто не должен лишать его этой привилегии.
  Путешествие по населенным районам было легким, потому что там были хорошие дороги и вдоволь корма для лошадей. Богемец продолжал свой непрерывный марш до тех пор, пока после десятидневного путешествия не прибыл в Спыхов ко дню Тела Христова.
  Он прибыл вечером, в то же время, когда принес известие от Мацько о том, что тот уехал из Щитно в страну Змуджей. Случилось и теперь, как и прежде, что Ягенка, наблюдавшая за ним из окна, бросилась к нему, и он упал к ее ногам. На некоторое время он потерял дар речи.
  Но вскоре она подняла его и отвела в сторону, так как не хотела допрашивать в присутствии других.
  “ Какие новости? - спросила она, дрожа от нетерпения и едва переводя дыхание. “ Она жива? Ну?”
  “ Живой! Здоров!
  - Ее нашли? - спросил я.
  “ Так и есть. Они спасли ее.
  “Хвала Иисусу Христу!”
  Но пока она произносила эти слова, ее лицо покрылось смертельной бледностью, потому что все ее надежды рассыпались в прах.
  Однако силы не покинули ее, и она не потеряла сознания. Через мгновение она полностью овладела собой и снова спросила:
  - Когда она будет здесь? - спросил я.
  “Через несколько дней! Она больна, а дорога очень плохая”.
  - Она больна? - спросил я
  “ Стала мученицей. Ее разум спутан с ее пытками.
  “Иисус милосердный!”
  На мгновение воцарилось молчание. Губы Ягенки побледнели и зашевелились, как в молитве.
  “ Она узнала Збышко? ” снова спросила она.
  “ Возможно, она и сделала это, но я не уверен, потому что я сразу же ушел, чтобы сообщить вам, леди, эту новость. Вот причина, по которой я стою здесь”.
  “ Да вознаградит тебя Бог. Расскажи мне, как это произошло!
  Богемцы вкратце рассказали, как они спасли Данусю, как вместе с Зигфридом поймали великана Арнольда. Он также сообщил им, что привел с собой Зигфрида, потому что молодой рыцарь хотел представить его Юранду, чтобы последний мог отомстить за себя.
  “ Теперь я должна идти к Юранду, ” сказала Ягенка, когда он закончил.
  Затем она ушла, но не успел Слава долго пробыть в одиночестве, как Сечиховна бросилась к нему из соседней квартиры; но то ли из-за того, что он был не совсем в сознании, то ли из-за усталости и чрезвычайно больших неприятностей, через которые ему пришлось пройти, то ли из-за своей тоски по ней, он совершенно забылся, когда увидел ее; достаточно сказать, что он схватил ее за талию, прижал к своей груди и поцеловал в глаза, щеки и рот таким образом, как будто предварительно сообщил ей все, что ей необходимо было знать, прежде чем начались поцелуи.
  Возможно, он уже сказал ей все про себя, когда был в дороге, поэтому поцеловал ее и продолжал целовать бесконечно. Он обнял ее так сильно, что у нее перехватило дыхание. И все же она не стала защищаться, сначала от неожиданности, а потом от слабости, так что, если бы не мощная хватка Хлавы, она упала бы на землю.
  К счастью, это длилось недолго, потому что на лестнице послышались отдаленные шаги, и через мгновение в комнату ворвался отец Калеб.
  Затем они быстро разошлись, и священник начал засыпать его вопросами. Но Хлава никак не мог отдышаться и с трудом отвечал. Священник подумал, что его состояние вызвано усталостью. Но когда Слава подтвердил весть о нахождении Дануси, ее спасении и присутствии ее мучителя в Спыхове, он упал на колени, чтобы поблагодарить за это Бога. Тем временем Хлава немного успокоилась, и когда священник встал, он смог более разумно и спокойно повторить свой рассказ о том, каким образом Данусю нашли и как они ее спасли.
  “Бог не избавлял ее”, - сказал священник, слушая его рассказ,
  “ для того, чтобы ее разум и душа восстановились, пока она была во тьме и во власти нечистого. Пусть только Юранд возложит на нее свою святую руку и вознесет только одну из своих молитв, и он вернет ей рассудок и здоровье”.
  “ Рыцарь Юранд? ” спросил богемец с удивлением. “ Неужели он обладает такой властью? Может ли он стать святым, пока жив?”
  “Перед Богом он считается святым даже при жизни. Но когда он умрет, у людей на небесах появится еще один святой—покровитель - мученик”.
  “ Но вы сказали, преподобный отец, ’что если бы он только возложил свои святые руки на голову своей дочери’. Выросла ли его правая рука снова? ибо я знаю, что ты молился об этом”.
  “ Я сказал: ‘руки’, как принято говорить, ” ответил священник.
  - Но одной руки достаточно, если на то будет воля Божья.
  “Конечно”, - ответила Хлава.
  Но в его голосе было что-то обескураживающее, когда он подумал, что это похоже на чудо. Появление Ягенки прервало дальнейший разговор.
  “Теперь я осторожно сообщила ему эту новость”, - сказала она. “Чтобы избежать смерти, к которой могла привести внезапная радость, но он пал с крестом в руках и молился”.
  “Я уверен, что он пробудет в таком состоянии до утра, так как привык целыми ночами лежать ниц в молитве”, - сказал отец Калеб.
  Так и случилось; они несколько раз приходили навестить его и каждый раз находили его распростертым на земле, не спящим, а в такой горячей молитве, что это граничило с совершенным экстазом. Сторож, в обязанность которого, согласно обычаю, входило наблюдать за Спыховом с вершины башни, впоследствии сказал, что в ту ночь он заметил необычайный свет в доме “Старого лорда”.
  Очень рано на следующее утро, когда Ягенка снова пришла к нему, он выразил свое желание увидеть Славу и заключенного. Заключенного немедленно привели к нему из темницы. Он был крепко связан, руки скрещены на груди. Все, включая Толиму, двинулись к старику.
  Но из-за темного, пасмурного дня и недостаточного света из-за надвигающейся бури, проникавшего сквозь стекла мочевого пузыря, богемец не смог хорошо разглядеть Юранда. Но как только его зоркие глаза привыкли к темноте и посмотрели на него, он едва узнал его. Гигантский человек превратился в гигантский скелет. Его лицо было таким белым, что мало чем отличалось от его белоснежных волос, и когда он склонился на подлокотник кресла с закрытыми веками, он показался Клаве настоящим трупом.
  Перед креслом стоял стол; на нем стояли распятие, кувшин с водой и буханка черного хлеба, в которую была воткнута мизерикордия, тот ужасный нож, которым рыцари расправлялись с ранеными. Кроме хлеба и воды, Юранд ничем другим не питался. Его единственной одеждой была грубая мешковина на голое тело, перетянутая соломенным поясом. Таков был образ жизни этого некогда могущественного и ужасного рыцаря из Спыхова с момента его возвращения из плена в Щитно.
  Теперь, когда он услышал, что они подошли, он оттолкнул ногой ручную волчицу, которая грызла его босые ноги, и именно тогда Юранд предстал перед богемцем настоящим трупом. На мгновение воцарилось замешательство, потому что они ожидали от него какого-нибудь знака, приказывающего им говорить; но он сидел неподвижно, бледный и умиротворенный; его рот, слегка приоткрытый, имел настоящий вид человека, погруженного в вечный сон смерти.
  Наконец Ягенка объявила, что пришла Слава, и мягко поинтересовалась:
  - Вы хотите его послушать?
  Старый Юранд утвердительно кивнул головой, и богемец в третий раз начал вкратце рассказывать историю боев с немцами под Готтесвердером. Он рассказал ему о драке с Арнольдом фон Баденом и о том, как они спасли Данусю. Не желая добавлять новых мук к страданиям
  старый мученик и разрушающий эффект, произведенный благой вестью о спасении Дануси, он намеренно избегал рассказывать о том, что ее рассудок долгое время страдал из-за ужасного горя. Но, с другой стороны, поскольку его сердце было наполнено злобой против рыцарей Креста и жаждой увидеть, как Зигфрид понесет заслуженное ужасное наказание, он намеренно упомянул тот факт, что, когда они нашли ее, она была напугана, измождена и больна, и было очевидно, что они, должно быть, поступили с ней так, как поступают палачи, и если бы она дольше оставалась в их ужасных руках, она бы увяла и погибла, как маленький цветок увядает и погибает, если его растоптать ногой.
  Пока Хлава рассказывала новости, небо затянуло тучами, которые становились все темнее, что свидетельствовало о приближении шторма. Медно-цветные массы облаков, нависшие над Спыховом, все сильнее наседали друг на друга.
  Юранд сидел неподвижно и слушал рассказ без малейшей дрожи, так что казалось, что он глубоко спит. Тем не менее, он все услышал и понял, потому что, когда Хлава рассказала историю бед Дануси, две крупные капли слез скатились по его щекам из впадин глаз. Только одно земное чувство еще оставалось в его груди, и это была любовь к своему ребенку.
  Затем его посиневшие губы зашевелились в молитве. Снаружи послышались первые отдаленные раскаты грома. Время от времени молнии освещали окна. Он долго молился, и снова слезы потекли по его белой бороде. Когда он, наконец, перестал молиться, воцарилось долгое молчание, которое было так невыносимо
  затянулся настолько, что вызвал беспокойство присутствующих, потому что они не знали, что делать.
  Наконец старый Толима, который был правой рукой Юранда, его товарищем во всех битвах и начальником охраны в Спыхове, сказал:
  “ Этот человек из Ада, этот рыцарь-оборотень Креста, который мучил тебя и твоего ребенка, стоит сейчас перед тобой. Дай знак, что с ним будет сделано и каким образом мы его накажем!”
  При этих словах по лицу Юранда пробежали лучи света, и он кивнул им, чтобы они подвели пленника поближе к нему. И в мгновение ока двое мужчин схватили его за плечи и поставили перед стариком, который протянул руку к лицу Зигфрида, к которому прикоснулся, словно для того, чтобы почувствовать очертания и узнать его в последний раз. Затем он опустил руку на грудь Зигфрида, нащупал его связанные руки, дотронулся до скрепляющих его веревок, снова закрыл веки и склонил голову.
  Они подумали, что он погрузился в раздумья, но так это было или нет, но длилось это недолго, потому что через некоторое время он очнулся от своей задумчивости и указал рукой в сторону буханки хлеба, в которой застряла зловещая мизерикордия.
  Тогда Ягенка, богемка, даже старый Толима и все присутствующие затаили дыхание. Это было стократно заслуженное наказание, справедливая месть. И все же их сердца трепетали при мысли о том, что полуживой старик должен ощупью зарезать связанного пленника.
  Но Юранд, схватив нож посередине, провел пальцем по его острому краю, чтобы почувствовать, что он режет, и начал разрывать путы на руках Зигфрида.
  При этом зрелище всех охватило изумление, потому что они понимали его желание и едва могли в это поверить. Однако для них это было слишком.
  Первым что-то пробормотал Хлава; за ним последовали Толима и другие мужчины. Только священник Калеб начал спрашивать прерывающимся от безудержных рыданий голосом:
  “ Брат Юранд, чего ты хочешь? Намерен ли ты освободить пленника?
  “ Это так! ” ответил Юранд, утвердительно кивая головой.
  “ Ни наказания для него, ни мести? Это твое желание?
  “ Так и есть! - и он снова кивнул.
  Открытое недовольство проявлялось в ропоте и гневе мужчин, но священник не хотел принижать значение такого неслыханного дела милосердия. Он повернулся к ропщущим и воскликнул:
  “Кто же теперь осмелится выступить против святого? На колени!”
  Затем он сам опустился на колени и начал говорить:
  “Отче наш, Сущий на Небесах, да святится имя Твое. Да приидет Царствие Твое...”
  И он повторил Молитву Господню до конца. При словах: “И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим”, - он невольно перевел взгляд на Юранда, лицо которого действительно озарилось неземным сиянием.
  Это зрелище и эта выразительная молитва тронули сердца всех присутствующих; даже старый Толима, убежденный, закаленный воин, осенил себя Святым Крестом, тотчас обнял ноги Юранда и сказал:
  “Господин, если ты хочешь, чтобы твои желания исполнились, тогда пленника следует отвести к границе”.
  “ Да! ” кивнул Юранд.
  Гроза приближалась все ближе и ближе, и молнии все чаще освещали окна.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IV.
  Два всадника посреди бури и проливного дождя достигли границы Спыхова. Это были Зигфрид и Толима. Последний из упомянутых сопровождал немца, чтобы защитить его от подстерегавших его крестьян и слуг Спыхова, которые горели ненавистью и местью по отношению к нему.
  Зигфрид был безоружен, но и не скован. Ливень, вызванный бурей, уже настиг их. Время от времени, когда раздавался внезапный гром, лошади вставали на дыбы. Они ехали в глубоком молчании по ущелью.
  Из-за узости дороги они временами оказывались так близко, что задевали стремена друг друга. Толима, который много лет привык охранять заключенных, часто настороженно поглядывал на Зигфрида, как будто опасался его внезапного побега, и невольная дрожь охватывала его каждый раз, когда он смотрел на Зигфрида, потому что его глаза казались ему сияющими в темноте, как глаза злого духа или вампира. Толиме пришло в голову, что было бы разумно осенить Зигфрида крестным знамением, но он воздержался от этого, потому что, по его мнению, под крестным знамением он услышал бы неземные голоса, и Зигфрид превратился бы в отвратительное существо. Его зубы стучали, а страх усиливался. Старый солдат, который мог в одиночку сражаться против целого отряда немцев и бесстрашно нападать на них, как ястреб налетает на стаю куропаток, тем не менее боялся нечистых духов и не хотел иметь с ними ничего общего. Он предпочел бы просто указать немцу дорогу и вернуться; но ему было стыдно за себя, поэтому он довел его до границы.
  Именно тогда, когда они приблизились к границе Спыховского леса, дождь прекратился, и облака озарились странным желтоватым светом, и в глазах Зигфрида исчез вышеупомянутый неестественный блеск. Но Толиму охватило другое искушение: “Они приказали мне, ” сказал он себе, “ благополучно довести этого бешеного пса до границы. Я сделал это; но должен ли мучитель моего господина и его дочери уйти, не отомстив и не понеся наказания? Разве не было бы правильным и богоугодным делом убить его? Да! Я хотел бы вызвать его на смертельный бой, но он не вооружен. Очень скоро на ферме пана Варчимова, примерно в миле отсюда, его снабдят каким-нибудь оружием, и тогда я брошу ему вызов. С Божьей помощью я свергну его, затем убью, а затем отрублю ему голову и похороню в навозе! Это были слова, которые Толима сказал себе. Затем, жадно посмотрев на немца, он начал раздувать ноздри, как будто уже почувствовал запах свежей крови. Он упорно боролся в своем сознании с этим желанием; это была тяжелая борьба с самим собой, пока он не сообразил, что Юранд даровал пленнику жизнь и свободу не только до границы, но и за ее пределами, иначе святое деяние Юранда не имело бы никакой заслуги и небесная награда для него была бы тем самым уменьшена. Наконец он взял себя в руки и, придержав коня, сказал:
  “Вот наша граница; ваша сторона недалеко отсюда; действуйте, вы свободны; и если вас не одолевают угрызения совести или вас не поражает Божий гром, тогда вам не нужно бояться людей”.
  Затем вернулся Толима; и Зигфрид продолжил. Его лицо словно окаменело, и на нем появилось свирепое выражение. Он не ответил ни единого слова, как будто ничего не слышал из того, что ему говорили. Теперь он продолжил свой путь по более широкой дороге и имел вид человека, который крепко спит.
  Перерыв в шторме и прояснение неба длились недолго. Снова потемнело; настолько, что это было похоже на ночную тьму.
  Облака плыли так низко, что полностью окутали лес, а с холмов спускалась зловещая мгла, что-то вроде шипения и рычания нетерпеливых вампиров, которых сдерживал ангел бури. Ослепительные молнии каждое мгновение озаряли грозное небо и наводили ужас на землю. Затем можно было увидеть широкую дорогу, протянувшуюся между двумя черными стенами леса, и на ней одинокого всадника. Зигфрид двинулся дальше в полубессознательном состоянии, охваченный лихорадкой. После смерти Ротгера отчаяние терзало его сердце и наполняло его жаждой мести. Угрызения совести, ужасные видения, душевные волнения уже терзали его разум в прошлом до такой степени, что ему стоило огромных усилий бороться с безумием; были даже моменты, когда он больше не мог бороться и сдавался. Но новые неприятности, усталость в дороге под сильной рукой богемца, ночь, проведенная им в темнице Спыхова, неопределенность своей судьбы и, прежде всего, этот неслыханный и почти сверхчеловеческий поступок привели его в ужас. Все это привело его к кульминации. Были моменты, когда его разум настолько затуманивался, что он полностью терял способность рассуждать и не понимал, что делает. Затем лихорадка разбудила его и в то же время пробудила в нем какое-то тупое чувство отчаяния, разрушения и погибели, — ощущение, что всякая надежда уже исчезла, погасла и положила конец. Он чувствовал, что вокруг него только ночь, ночь и тьма, ужасная бездна, в которую он должен погрузиться.
  Внезапно чей-то голос прошептал ему на ухо:
  “ Вперед! Вперед!
  И он огляделся вокруг и увидел само воплощение смерти - скелет верхом на скелете лошади, тесно прижавшийся к нему своими белыми гремящими костями.
  “ Это ты? ” спросил Зигфрид.
  “ Да, это так. Вперед! Вперед!
  Но в этот момент он взглянул в другую сторону и заметил, что там у него есть еще один спутник. Стремя в стремя ехала фигура, немного похожая на человека, если бы не лицо и голова. У нее была голова животного с поднятыми длинными заостренными ушами, покрытыми черной лохматой шерстью.
  “ Кто вы? ” спросил Зигфрид.
  Но существо, вместо ответа, оскалило зубы и зарычало.
  Зигфрид закрыл глаза, но через мгновение услышал более громкий лязг костей и голос, говоривший ему в то же ухо:
  “Время! Время! Поторопись, вперед!”
  “Я иду!” - ответил он.
  Но этот последний ответ вырвался из его груди и, казалось, был произнесен кем-то другим. Затем, движимый как бы внешней непобедимой силой, он спешился и снял свое высокое рыцарское седло, а затем и уздечку. Его спутники тоже спешились и ни на минуту не отходили от него. Они сошли с середины дороги и направились к опушке леса. Там черное существо нагнуло ветку дерева и помогло ему пристегнуть к ней ремень уздечки.
  “Скорее!” - прошептала Смерть.
  “ Быстрее! ” донеслось несколько голосов с верхушек деревьев.
  Зигфрид, который был похож на человека, погруженного в глубокий сон, продернул другой конец ремня через пряжку так, чтобы получилась петля. Затем он взобрался на седло, которое повесил перед деревом, и поправил петлю у себя на шее.
  “ Отодвиньте седло! … Уже! А!
  Седло, которое он толкнул ногами, откатилось на несколько шагов, и тело несчастного рыцаря Креста тяжело повисло. Ему показалось, лишь на короткое мгновение, что он услышал что-то вроде удушья, фырканья и рева, и этот отвратительный вампир набросился на него, встряхнул, а затем начал рвать зубами его грудь, чтобы разорвать сердце. Затем, когда свет в его глазах почти погас, он все же увидел кое-что еще; ибо вот, смерть растворилась в белесом облаке, которое медленно приблизилось к нему, обняло его и, наконец, окружило и покрыло все мрачной и непроницаемой пеленой.
  В этот момент буря разразилась с огромной яростью. Посреди дороги прогремел гром с таким ужасным грохотом, что, казалось, земля содрогнулась до самого основания. Весь лес согнулся под натиском бури. Шум свиста, шипения, воя, поскрипывания стволов и треска ломающихся ветвей наполнил глубину леса. Вызванные бурей завесы дождя скрывали мир из виду. Лишь через короткие промежутки времени, когда его освещали кроваво-красные молнии, можно было разглядеть дико болтающееся тело Зигфрида на обочине дороги.
  
  * * * * *
  На следующее утро, двигаясь по той же дороге, можно было увидеть многочисленный обоз. Впереди была Ягенкна, Сечехувна и Богемия. За ними двигались повозки, окруженные четырьмя слугами, вооруженными луками и мечами. У каждого возницы при себе были также копье и топор, не считая кованых вил для сена и другого режущего оружия, пригодного в дороге. Это оружие было необходимо для защиты от диких зверей, а также от разбойников, которые всегда кишели на границе ордена Рыцарей Креста. Это заставило Ягайло жаловаться в своих письмах великому магистру ордена, а также когда они встретились в Рачионце.
  
  Но, будучи обеспеченной умелыми людьми и хорошим оружием, свита путешествовала без страха.
  Ненастный день сменился чудесным; веселым, тихим и таким ярким, что глаза путешественников слепили, когда они не находились в тени. Ни один лист не шелохнулся; с каждого из них свисали крупные капли дождя, которые солнце превращало в радугу. Среди сосновых иголок они казались крупными сверкающими бриллиантами. Из-за дождя на дороге образовались небольшие ручейки, которые с радостным журчанием сбегали к низинам, где образовывали неглубокие озерца. Вся округа была мокрой и залитой дождем, но улыбалась в утреннем сиянии. В такие утра человеческое сердце тоже наполняется радостью. Поэтому конюхи и слуги начали петь; они дивились тишине, которая царила среди тех, кто ехал впереди них.
  Но они молчали, потому что тяжелая ноша давила на сердце Ягенки.
  В ее жизни что-то закончилось, что-то сломалось.
  Хотя у нее не было опыта в медитации, и она не могла отчетливо определить причину и то, что происходило в ее уме, все же она чувствовала, что все, что жило до сих пор, исчезло, что все ее надежды рассеялись, как рассеивается утренний туман над полями. Она чувствовала, что теперь должна отречься, бросить все, забыть и начать почти новую жизнь.
  Она также подумала, что, хотя, по воле Божьей, ее нынешнее положение было не из худших, все же оно не могло быть иначе, как печальным, и новая жизнь никоим образом не могла оказаться такой хорошей, как та, которая только что закончилась. И безмерная печаль охватила ее сердце, так что при мысли о том, что все прошлые надежды исчезли навсегда, слезы навернулись ей на глаза. Но, не желая добавлять стыда к другим своим горестям, она сдержалась, чтобы не заплакать. Она пожалела, что уехала из Згожелице; в этом случае ей не пришлось бы сейчас возвращаться туда. Тогда, подумала она, Мацько привез ее в Спыхов не только для того, чтобы устранить причину нападений Чтана и Вилька на Згожелице. В это она не могла поверить. “Нет, - сказала она, - Мацько тоже”
  знал, что это была не единственная причина, по которой меня забрали. Возможно, Збышко тоже узнает об этом”. При этой мысли ее щеки покраснели, а сердце наполнилось горечью.
  “Я была слишком смелой, - сказала она себе, - и теперь я получила то, что заслужила.
  Неприятности и неопределенность завтрашнего дня, страдания и глубокая печаль в будущем, а вместе с ними и унижение”.
  Но череда гнетущих мыслей была прервана человеком, торопливо идущим с противоположной стороны. Богемец, от глаз которого ничто не ускользало, бросился к человеку, в котором по арбалету за плечом, сумке из барсучьей кожи на боку и с пером черного вальдшнепа на шапке было признано лесничего.
  “Эй! Кто ты? Остановись!” - воскликнул богемец.
  Мужчина быстро приблизился, его лицо было взволнованным и имело выражение человека, которому нужно сообщить что-то экстраординарное. Он закричал:
  “Там, на дороге, перед вами человек, висящий на дереве!”
  Богемец встревожился, подумав, что это могло быть убийство, и быстро спросил мужчину:
  - Как далеко это отсюда? - спросил я.
  - На расстоянии выстрела из лука, и по этой дороге.
  - С ним никого нет? - спросил я.
  “Никто; я спугнул волка, который принюхивался к нему”.
  Упоминание о волке успокоило Хлаву, ибо сказало ему, что по соседству нет ни людей, ни ферм.
  Тогда Ягенка сказала:
  - Посмотри туда, что это? - спросил я.
  Хлава бросилась вперед и вскоре поспешно вернулась.
  “Там висит Зигфрид!” - воскликнул он, натягивая поводья перед Ягенкой.
  “ Во имя Отца, Сына и Святого Духа! Вы имеете в виду не Зигфрида, рыцаря Креста?
  “ Да, это он. Он повесился на уздечке.
  - Вы сказали, сам по себе?
  - Похоже, что так, потому что седло лежит рядом с ним, и если бы там были грабители, они бы убили его на месте и скрылись с седлом, потому что оно ценное.
  - Приступим? - спросил я.
  “ Давайте не пойдем этим путем! Нет! ” испуганно воскликнула Анула Сечеховна.
  “С нами может случиться что-нибудь плохое!”
  Ягенка тоже была несколько напугана, потому что верила, что тело самоубийцы окружено толпами злых духов. Но Хлава, которая была бесстрашной и смелой, сказала:
  “Бах! Я был рядом с ним и даже толкнул его копьем, и не чувствую никакого дьявола на своей шее”.
  “Не богохульствуй! ” воскликнула Ягенка.
  “Я не богохульствую, - ответил богемец, - я только уповаю на божью силу. Тем не менее, если вы боитесь, мы обойдем это стороной”.
  Сечеховна умоляла его сделать это, но Ягенка, немного подумав, сказала:
  “Не подобает оставлять мертвых непогребенными. Это христианский поступок, заповеданный Господом. Во всяком случае, это тело мужчины.
  “ Да, но это тело рыцаря Креста, палача! Пусть вороны и волки займутся его телом”.
  “Это не уточнялось. Бог будет судить за его грехи, но мы должны исполнять свой долг; и если мы выполним Божью заповедь, с нами не случится ничего плохого”.
  “Что ж, тогда пусть это будет сделано в соответствии с вашими пожеланиями”, - ответил богемец.
  Соответственно, он отдал приказ слугам, которые сопротивлялись. Но они боялись Хлавы, противостоять которой было опасно. У них не было необходимых лопат, чтобы выкопать яму в земле, поэтому они собрали для этой цели вилы и топоры и ушли. Богемец тоже пошел с ними и, чтобы подать им пример, перекрестился и собственноручно перерезал кожаный ремень, на котором висело тело.
  Лицо Зигфрида во время повешения посинело; вид у него был ужасный, потому что его глаза были открыты и полны ужаса, рот тоже был открыт, как будто он пытался сделать свой последний вдох. Они быстро вырыли неподалеку яму и рукоятками вил столкнули в нее труп Зигфрида; они положили его лицом вниз и сначала присыпали пылью, затем собрали камни и положили их на него, потому что с незапамятных времен существовал обычай засыпать могилы самоубийц камнями; в противном случае они выходили ночью и пугали прохожих.
  Поскольку на дороге и под мхом было много камней, могила вскоре покрылась внушительным холмиком. Тогда Хлава вырезал своим топором крест на стволе ближайшей сосны. Он сделал это не ради Зигфрида, а чтобы помешать злым духам собираться в том месте. Затем он вернулся к своей свите.
  “Его душа в аду, а тело уже в земле”, - сказал он Ягенке. “Теперь мы можем отправляться в путь”.
  Они тронулись в путь; но Ягенка, проходя мимо, взяла маленькую сосновую ветку и прижала ее к камням. Затем все в поезде последовали примеру дамы. Это тоже было старым обычаем.
  Они долго ехали, погруженные в свои мысли, думая об этом злом монахе и рыцаре. Наконец Ягенка сказала:
  “Божьего правосудия не избежать. Оно даже не допускает молитвы,
  ”Вечный покой"[118] должен быть принесен в жертву, потому что для него нет пощады".
  “ Своим приказом похоронить его вы показали, что у вас сострадательная душа, ” ответил богемец.
  Затем он нерешительно заговорил: “Люди болтают. Бах! может быть, они не люди, а ведьмы и волшебники — что недоуздок или ремень, снятый с повешенного тела, обеспечивает владельцу определенную удачу во всем. Но я не брал ремень у Зигфрида, потому что желаю, чтобы твоя удача исходила от Господа Иисуса, а не от некромантов”.
  Ягенка ответила на это не сразу, но через некоторое время несколько раз вздохнула и сказала как бы про себя:
  “Эй! Мое счастье позади, а не впереди”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА V.
  Только к концу девятого дня после отъезда Ягенки Збышко достиг границы Спыхова, но Дануся была уже так близка к смерти, что он полностью потерял всякую надежду доставить ее живой к отцу.
  На следующий день, когда она начала отвечать бессвязно, он заметил, что не только ее разум был не в порядке, но и что она также страдала от определенного недуга, с которым это детское существо, измученное столькими страданиями, тюрьмой, пытками и постоянным страхом, не могло бороться. Возможно, шум драки Мацько и Збышко с немцами способствовал наполнению ее чаши ужаса, и как раз в это время она заболела этим недугом. Достаточно сказать, что лихорадка не покидала ее с того момента, пока они не достигли конца путешествия. До сих пор это удавалось успешно, потому что по всей ужасной пустыне, в разгар великих бед, Збышко нес ее так, словно она была мертвой.
  Когда они покинули дикую местность и достигли населенных мест, среди фермеров и знати прекратились неприятности и опасности. Когда людям сообщили, что он носит на руках одну из их собственных дочерей, которую он спас от рыцарей Креста, особенно когда они узнали, что она была дочерью знаменитого Юранда, о подвигах которого пели менестрели в деревнях, хуторах и хижинах, они наперебой стали оказывать друг другу помощь и услужение. Они раздобыли подходящих лошадей и припасы. Все двери были открыты для них. Збышку больше не нужно было носить ее в люльке, когда
  сильные молодые люди носили ее на носилках из одной деревни в другую.
  Они несли ее так бережно, словно она была святой. Женщины окружили ее самой нежной заботой. Мужчины, услышав рассказ о ее обидах, заскрежетали зубами, и многие надели стальную кирасу, схватили меч, топор или копье и пошли вместе со Збышко, чтобы отомстить с лихвой. Потому что доблестная раса считала недостаточным даже возмездие, зло за зло.
  Но тогда месть не занимала мысли Збышко; он думал только о Данусе. Он жил между вспышками надежды, когда появлялись кратковременные признаки улучшения, и мрачным отчаянием, когда ей становилось хуже, и что касается ее последнего состояния, он не мог обманывать себя. В начале путешествия его не раз посещала суеверная мысль, что где-то в бездорожье, которое они проезжали, есть смерть, которая идет вместе с ними, шаг за шагом, подстерегая момент, когда она может обрушиться на Данусю и вырвать у нее последний вздох жизни. Это видение или чувство становилось особенно отчетливым в темную полночь, настолько сильно, что не раз его охватывало отчаянное желание вернуться и вызвать смерть на поединок до победного конца, точно так же, как рыцари обычно поступают друг с другом. Но в конце путешествия стало еще хуже, потому что он почувствовал, что смерть не следует за ними, а находится в самой гуще свиты; поистине невидимая, но такая близкая, что можно было ощутить ее холодное дыхание. Тогда он понял, что против такого врага мужество, сила и вооружение ничего не значат и что он был бы вынужден отдать самую драгоценную голову в качестве добычи даже без борьбы.
  И это было самое ужасное чувство, потому что оно пробудило в нем бурную, непреодолимую печаль, печаль, бездонную, как море. Мог ли поэтому Збышко удержаться от стона, могло ли его сердце не разрываться от боли, когда он смотрел на свою самую любимую? Он говорил с ней как бы с невольным упреком: “Разве за это я любил тебя? Не для того ли я искал и спас тебя, чтобы завтра тебя похоронили и я никогда больше тебя не увидел?” Тогда он смотрел на ее пылающие от лихорадки щеки, в ее невыразительные и тусклые глаза и снова спрашивал:
  “ Ты собираешься бросить меня? Ты не сожалеешь об этом? Ты предпочитаешь уйти, чем остаться со мной”. Тогда он подумал, что что-то происходит в его собственной голове, и грудь его наполнилась безмерной печалью, которая опаляла ее, но он не мог дать выход своим чувствам в слезах из-за определенного чувства гнева и ненависти к той лишенной сострадания силе, которая поглощала невинное, слепое и холодное дитя. Если бы этот злой враг, Рыцарь Креста, был здесь, он бы набросился на него и разорвал на куски, как дикий зверь.
  Когда они прибыли в лесной двор, он хотел остановиться, но так как была весна, двор был пуст. Там смотрители сообщили ему, что княжеская пара отправилась к своему брату, князю Земовите, в Плоцк.
  Поэтому он решил, вместо того чтобы ехать в Варшаву, где придворный врач мог бы оказать ей некоторое облегчение, отправиться в Спыхов. Этот план был ужасен, потому что ему казалось, что с ней все кончено и что он не сможет доставить ее живой к Юранду.
  Но как раз в тот момент, когда они были всего в нескольких часах езды от Спыхова, самый яркий луч надежды снова засиял в его сердце. Щеки Дануськи стали бледнее, в глазах стало меньше беспокойства, дыхание - не таким громким и учащенным. Збышко сразу заметил это и приказал остановиться, чтобы она могла отдохнуть и подышать спокойно.
  Это было всего примерно в трех милях от населенной части Спыхова, на узкой дороге, петляющей между полями и лугами. Они остановились возле дикой груши, ветви которой служили больным защитой от лучей солнца. Мужчины спешились и распрягли своих лошадей, чтобы облегчить им выпас. Две женщины, которых наняли присматривать за Данусей, и юноши, которые несли ее, утомленные дорогой и жарой, улеглись в тени и заснули. Только Збышко остался сторожить возле носилок и сел рядом на корни грушевого дерева, ни на мгновение не спуская с нее глаз.
  Она лежала посреди послеполуденной тишины с закрытыми веками. Збышку показалось, что она не спит, — как вдруг на другом конце луга человек, косивший сено, остановился и принялся громко точить косу о заточку. Затем она слегка вздрогнула и на мгновение приоткрыла веки, но тут же снова их закрыла. Ее грудь вздымалась, как будто она испытывала глубокое вдохновение, и едва слышным голосом она прошептала:
  “Цветы сладко пахнут...”
  Это были первые слова, ясные и без жара, произнесенные с тех пор, как они ушли, потому что ветерок действительно доносил с нагретого солнцем луга сильный аромат сена и меда, благоухающий ароматом трав.
  Это заставило Збышко подумать, что к ней вернулся рассудок. Сердце его затрепетало от радости. При первом же порыве ему захотелось броситься к ее ногам. Но, опасаясь, что это может напугать ее, он воздержался. Он только опустился на колени перед носилками и, склонившись над ней, сказал шепотом:
  “Дорогая Дануся! Дануся!”
  Она снова открыла глаза и некоторое время смотрела на него. Затем ее лицо озарила улыбка, такая же, как тогда, в лачуге сжигателя смолы, но без сознания, но она произнесла его имя:
  “Zbyszko!…”
  Она попыталась протянуть к нему руки, но из-за своей огромной слабости не смогла этого сделать. Но он обнял ее, его сердце было так полно
  казалось, что он благодарит ее за какую-то оказанную ему большую услугу.
  “Я славлю Господа, ” сказал он, - ты пробудился“ … О Боже....” Теперь голос подвел его, и некоторое время они молча смотрели друг на друга. Эту тишину нарушали только легкий ветерок, шевеливший листья грушевого дерева, стрекотание кузнечиков в траве и далекое, невнятное пение косилки.
  Казалось, что ее сознание постепенно улучшается, потому что она продолжала улыбаться и имела вид спящего ребенка, видящего ангелов во сне. Мало-помалу на ее лице появилось выражение изумления.
  “О! где я?” - воскликнула она. Он был настолько переполнен радостью, что задавал множество коротких и отрывистых вопросов.
  “Недалеко от Спыхова. Ты со мной, и мы едем навестить дорогого папу. Твоему горю пришел конец. О, моя дорогая Дануся, я искал тебя и спас. Ты больше не во власти немцев. Не бойся. Скоро мы будем в Спыхове. Вы были больны, но Господь Иисус смилостивился над вами.
  Было так много горя, так много слез! Дорогая Дануся. Теперь все хорошо. Для тебя нет ничего, кроме счастья. Ах, сколько я искал тебя!… Как далеко я забрел!… О! Могущественный Боже!… О!...”
  Он глубоко вздохнул и застонал, как будто сбросил со своей груди последний тяжелый груз страданий.
  Дануся лежала тихо, пытаясь что-то вспомнить и о чем-то размышляя. Потом, наконец, она спросила:
  - Значит, я был тебе небезразличен?
  Две слезинки, собиравшиеся в ее глазах, медленно скатились по щекам на подушку.
  - Ты мне безразличен? - воскликнул Збышко.
  В этом сдавленном восклицании было что-то более сильное, чем в самых неистовых протестах и клятвах, потому что он всегда любил ее всей душой. И с того момента, как он вернул ее к себе, она стала ему дороже всего мира.
  Снова воцарилась тишина. Отдаленное пение косящего крестьянина прекратилось, и он снова принялся точить свою косу.
  Губы Дануси снова зашевелились, но это был такой тихий шепот, что Збышко не расслышал его. Поэтому он склонился над ней и спросил:
  - Что ты на это скажешь, дорогая?
  Но она повторила:
  “Сладко пахнущие цветы”.
  “Потому что мы находимся недалеко от лугов”, - ответил он. “Но мы скоро продолжим и отправимся к дорогому папе, которого мы тоже вызволили из плена, и ты будешь моей даже до смерти. Ты хорошо меня слышишь? Ты меня понимаешь?”
  Затем он внезапно встревожился, так как заметил, что ее лицо постепенно бледнеет и густо покрывается испариной.
  “ Что с тобой? ” спросил он с большой тревогой.
  И он почувствовал, как волосы у него встают дыбом, а мороз пробирает до костей.
  “ Скажи мне, что тебя беспокоит, ” повторил он.
  “ Темнеет, ” прошептала она.
  “Темнеет? Почему, солнце светит, а ты говоришь: ‘темнеет’? ” спросил он сдавленным голосом. “До сих пор вы говорили разумно. Именем Бога я умоляю вас, говорите, даже если это всего одно слово”.
  Она все еще шевелила губами, но не могла даже прошептать. Збышко догадался, что она пытается произнести его имя и зовет его.
  Сразу же после этого ее истощенные руки начали подергиваться и трепетать по покрывавшему ее ковру. Это длилось всего мгновение. Теперь не осталось никаких сомнений в том, что она умерла.
  Охваченный ужасом и отчаянием, Збышко начал умолять ее, как будто его мольбы могли помочь:
  “ Дануска! О, милосердный Иисус!… Подожди только, пока мы не приедем в Спыхов! Подожди!
  Подожди, умоляю тебя! О, Иисус! Иисус! Иисус!”
  Этот призыв разбудил спящих женщин, и мужчины, растянувшиеся рядом с лошадьми на лужайке, прибежали. Они с первого взгляда догадались, что произошло; они опустились на колени и начали громко читать литанию.
  Ветерок стих, даже листья на грушевом дереве не шелестели. Только голоса, читающие литанию, звучали в этой глубокой тишине.
  В самом конце литании Дануся снова открыла глаза, как будто хотела в последний раз взглянуть на Збышко и на залитый солнцем мир. Затем она погрузилась в вечный сон.
  
  * * * * *
  Женщины закрыли ей веки; затем они отправились на луг собирать цветы. Мужчины гуськом последовали за ними. Так они гуляли под солнцем среди пышной травы и имели вид полевых духов, время от времени кланяющихся и плачущих, ибо сердца их были полны жалости и печали. Збышко стоял на коленях в тени рядом с носилками, положив голову на колени Дануси, безмолвный и неподвижный, как будто он тоже был мертв.
  
  Но собиратели продолжали срывать тут и там бархатцы, лютики, колокольчики и множество маленьких красных и белых сладко пахнущих цветочков.
  Они также находили в небольших влажных ложбинках на лугу ландыши, а на опушке, рядом с залежной землей, зверобой продырявленный, пока не набрали полные охапки. Затем они печально окружили носилки и начали украшать их, пока не покрыли умершего цветами и травами; они оставили непокрытым только лицо, которое среди колокольчиков и лилий выглядело белым, мирным, спокойным, как в вечном сне, безмятежным и совершенно ангельским.
  Расстояние до Спыхова составляло менее трех миль. Затем, пролив обильные слезы горя и боли, они понесли носилки к лесу, где начинались владения Юранда.
  Мужчины вели лошадей впереди свиты. Сам Збышко нес носилки на голове, а женщины, нагруженные излишками букетов цветов и трав, пели гимны. Они очень медленно двигались по заросшим травой лугам и серым залежным полям, напоминая похоронную процессию. Ни одно облачко не омрачало голубого ясного неба, и местность согревалась в золотистых лучах солнца.
  О дальнейших приключениях Збышко будет рассказано в следующем томе.
  СНОСКИ:
  [Примечание 1: Бенедиктинское аббатство в Тынце было в Польше относительно таким же важным и богатым, как аббатство Сен-Жермен-де-Пре во Франции. В те времена орден, организованный святым Бенуа (Benedictus), был важнейшим фактором цивилизации и материального процветания страны.
  Более старое насчитывало 17 000 аббатств. Из него вышли 24 папы; 200 кардиналов; 1600 архиепископов; 4000 епископов; 15000 Писателей; 1500 Святых; 5000
  Причислен к лику блаженных; 43 императора и 44 короля. Эти цифры являются существенными фактами, свидетельствующими о важности ордена. О его влиянии на искусство, литературу и культуру можно было бы написать целый том.]
  [Примечание 2: Две могущественные семьи.]
  [Сноска 3: Литва.]
  [Сноска 4: исторический факт.]
  [Сноска 5: принц.]
  [Сноска 6: литовский.]
  [Примечание 7: Деньги — точную стоимость трудно определить.]
  [Сноска 8: епископ.]
  [Сноска 9: Священники.]
  [Сноска 10: восклицание "Пустяк".]
  [Сноска 11: дочь принца Кейстута.]
  [Сноска 12: менестрели-рабы.]
  [Сноска 13: разновидность гитары.]
  [Сноска 14: Имена дворян каждой страны происходят от поместий, которыми они владеют — отсюда частицы перед именем истинного дворянина: de во Франции, например, de Nevers, означает, что название происходит от места под названием Невер; of в Англии, например, герцог Манчестерский; von в Германии имеет то же значение; в Польше z, например, Macko z Bogdanca — означает, что поместье Богданец принадлежало его семье и ему;—в последующие столетия букву z заменили на ski, поставив в конце из фамилии и вместо написания z Bogdanca человека из той же семьи звали Богдански; но из этого не следует, что каждый поляк, чье имя оканчивается на ski, является дворянином. Следовательно, перевод этого конкретного z на английский из является строго правильным, хотя в других случаях z следует переводить на английский с: писать: барон де Ротшильд абсурдно и нелепо, потому что знак “красный щит” не был поместьем, и перед ним нельзя ставить de.]
  [Примечание 15: Богатый землевладелец — они были свободными людьми, и на них работали крепостные — некоторые из них были дворянами и имели право использовать гербы.]
  [Сноска 16: Пан—лорд]
  [Сноска 17: Мужчина, приехавший из Мазовце — части Польши вокруг Варшавы.]
  [Сноска 18: Количество.]
  [Сноска 19: Обратная сторона топора.]
  [Сноска 20: Город, окруженный стенами и имеющий особую юрисдикцию или что-то вроде замка.]
  [Сноска 21: Жители Руси — части Польши вокруг Львова—Леополь (латинское), Лемберг (немецкое).]
  [Сноска 22: Деньги; —марки.]
  [Сноска 23: Приветствие — боевой клич семьи, либо потому, что его было много, как града, либо потому, что он обрушивался резко, как град.]
  [Сноска 24: Подсчет.]
  [Сноска 25: Wdaly — по—старопольски - красивый.]
  [Сноска 26: Красиво.]
  [Сноска 27: Настоятель ста деревень.]
  [Сноска 28: Обычные немецкие солдаты.]
  [Сноска 29: дворянин, владеющий поместьем короны, с юрисдикцией или без нее.]
  [Сноска 30: Кавалер Креста по-польски.]
  [Сноска 31: Звательный падеж от Збышко.]
  [Сноска 32: Отче Наш - молитва Господня.]
  [Сноска 33: исторический факт.]
  [Сноска 34: воинское звание с юрисдикцией, соответствующей генералу.]
  [Сноска 35: исторический факт.]
  [Сноска 36: Костоломка.]
  [Сноска 37: Исторический факт.]
  [Примечание 38: Большое здание, служившее для различных целей, но особенно в качестве склада сукна; по-польски сукно, отсюда и название: сукеннице.]
  [Сноска 39: Дворяне в Литве и России.]
  [Примечание 40: Татары были разделены на орды — это было причудливое деление, без какой-либо точной численности.]
  [Сноска 41: "Анжу" по-французски.]
  [Сноска 42: Пясты — фамилия, первыми королями Польши были Пясты.]
  [Сноска 43: Горы в Польше — иногда неправильно называемые Карпатскими
  Горы.]
  [Сноска 44: Священник — или князь на старославянском языке.]
  [Примечание 45: В Польше в церквях используют кисточку для полива, сделанную из тонкой стружки определенного дерева — такая кисточка называется “кропидло".]
  [Примечание 46: Провинция Добжин была захвачена рыцарями Креста на основании незаконного соглашения с Владиславом Опольчиком.]
  [Сноска 47: Намек на ульи на деревьях; чтобы взять из них мед, сторожу приходилось карабкаться по веревке.]
  [Сноска 48: Знаменитое сражение, в котором немцы потерпели поражение от короля Владислава Локитека.]
  [Сноска 49: Ксиондз—священник.]
  [Сноска 50: Мы отправимся рассеиваться.]
  [Сноска 51: Мариенбург по-немецки.]
  [Сноска 52: Король.]
  [Сноска 53: Друг.]
  [Сноска 54: уменьшительное от kniaz—принц.]
  [Сноска 55: уменьшительное от bojar—Господин.]
  [Сноска 56: Мариенбург по-немецки.]
  [Сноска 57: что-то вроде пальто.]
  [Сноска 58: Бизон Плиния; урус Цезаря. Зубр, уничтоженный во всех других странах Европы, водится только в Польше, в Беловежском лесу, где об этом редком животном заботится специальная охрана.]
  [Сноска 59: Здесь это означает форт, цитадель, замок.]
  [Примечание 60: Гривна, или марка, равнялась половине фунта серебра.]
  [Сноска 61: Высокая остроконечная шляпа.]
  [Сноска 62: Криво.]
  [Примечание 63: польское tata = папа; отсюда уменьшительные и ласкательные термины татус, татуту и татулку = “дорогой папа”, “дорогой маленький папочка” и т.д.]
  [Сноска 64: Другая форма уменьшительного от тата—отец.]
  [Примечание 65: Церковь с определенными особыми привилегиями. Это популярное выражение для церкви, называемой collegiata, на латыни.]
  [Сноска 66: Силезия.]
  [Сноска 67: Популярное восклицание радости — иногда огорчения, если его дополнить другим словом.]
  [Примечание 68: Радостное восклицание, особенно в песнях; а во время танцев в Польше восклицают: hoc! hoc!]
  [Сноска 69: Деревянный улей, выкопанный на дереве.]
  [Сноска 70: Разновидность меховой куртки—болеро.]
  [Сноска 71: Оба слова являются уменьшительными от тата—отец.]
  [Сноска 72: уменьшительное от матери.]
  [Сноска 73: В 1331 году.]
  [Сноска 74: Цитадель—замок.]
  [Сноска 75: пропущено.]
  [Сноска 76: Бреслау по-немецки.]
  [Сноска 77: уменьшительное от отца тата.]
  [Сноска 78: Сокращение от Przeclaw.]
  [Сноска 79: Подгале - часть Карпатских гор.]
  [Сноска 80: Прозвище, данное медведям.]
  [Сноска 81: Популярное название медведя.]
  [Сноска 82: Волк.]
  [Сноска 83: Студенты-семинаристы.]
  [Сноска 84: уменьшительное от влодыка.]
  [Примечание 85: Денежная единица; это двадцать четвертая часть гривны, или марки, которая стоила полфунта серебра; один скоджег стоил около трети унции.]
  [Сноска 86: “Смелая гора" — место в Польше, где королем Болеславом Храбрым в 1125 году был построен один из первых трех бенедиктинских монастырей. В этом монастыре находится часть креста нашего Спасителя — отсюда и паломничество к этому месту.]
  [Сноска 87: уменьшительное от влодыка.]
  [Примечание 88: Другая форма pan—господин; когда кто-то говорит с сочувствием, любое существительное может принять эту форму.]
  [Сноска 89: короткая молитва за усопших.]
  [Сноска 90: Знаменитая победа короля Владислава Локитека над рыцарями Креста.]
  [Сноска 91: Lokiec по-польски означает ell. Король Владислав происходил из рода Пястов, но его называли Локитеком из-за его невысокого роста.]
  [Сноска 92: Отметки.]
  [Сноска 93: здесь это означает коменданта.]
  [Сноска 94: Часть Польши. Людей называли Курпье из-за их обуви, сделанной из древесной коры. Все они были известными стрелками.]
  [Сноска 95: Кристин.]
  [Сноска 96: шерстяной материал, изготовленный польскими крестьянами. В некоторых провинциях килимеки очень артистичны из-за необычного дизайна и гармонии цветов.]
  [Сноска 97: Щитно по-польски.]
  [Сноска 98: Цимбаска, вышедшая замуж за Эрнеста Железного Габсбурга.]
  [Сноска 99: Рыцарь Утер, влюбленный в добродетельную Игерну, жену принца Горласа, с помощью Мерлина принял облик Горласа, и от Игерны родился король Артур.]
  [Сноска 100: Разновидность рога.]
  [Сноска 101: Виганд Марбургский упоминает такие случаи.]
  [Примечание 102: В Польше, Венгрии, Богемии и некоторых других странах существует обычай разламывать вафли на приемах и вечеринках в канун Рождества и в последующие два дня, выражая при этом всем добрые пожелания
  образ процветания и счастья. Облатки раздаются приходом, то есть священником или пономарем. Автор ссылается на этот обычай.]
  [Сноска 103: Зибенкирхен по-немецки - провинция, которая сейчас принадлежит Венгрии, тогда это было независимое княжество.]
  [Сноска 104: Уменьшительное от "мама"; это очаровательное выражение. В польском языке, как и в итальянском, существует большое разнообразие уменьшительных слов.]
  [Сноска 105: Glowacz по—польски богемский хлава, последнее означает “голова”, но первое означает также “большая” или “толстая голова". - (S.A.B.)]
  [Сноска 106: Лотаринчик означает человека из Лотарингена.]
  [Сноска 107: Byway означает, в данном случае, “мы здесь”.]
  [Сноска 108: Понтник, “Помилователь”, тот, кто раздает индульгенции.—
  (S.A.B.)]
  [Сноска 109: Называется: Мизерикордия.]
  [Сноска 110: Февраль называется по-польски “Лютый”, что означает также ужасный, ужасный и т.д.]
  [Сноска 111: Уменьшительное от Анна.]
  [Сноска 112: Букв., Она ходила по раскаленным углям.]
  [Сноска 113: имеется в виду никогда.]
  [Сноска 114: Остатки виселицы сохранялись вплоть до 1818 года.]
  [Сноска 115: Одна польская миля равна примерно трем американским милям.]
  [Сноска 116: Сетник, капитан более сотни.]
  [Сноска 117: Большая Медведица, или Чарльсвейн ... другие названия - курица и цыплята, медведица и т.д. Арабский, Dhiba.]
  [Footnote 118: Wieczny odpoczynek racz mu daj Panie. “Упокой господи его душу".]
   OceanofPDF.com
  В ПУСТЫНЕ И БЕЗЛЮДЬЕ
   OceanofPDF.com
  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
   OceanofPDF.com
  Я
  “Знаешь ли ты, Нелл, — сказал Стас Тарковский своей подруге, маленькой англичанке, - что вчера приехала полиция и арестовала жену Смайна, надсмотрщика, и троих ее детей, ту Фатму, которая несколько раз заходила в офис, чтобы повидать твоего и моего отца”.
  А маленькая Нелл, похожая на красивую картинку, подняла на Стаса свои зеленоватые глазки и спросила со смесью удивления и испуга:
  - Они забрали ее в тюрьму? - спросил я.
  - Нет, но они не позволят ей отправиться на Судан, и прибыл чиновник, который проследит, чтобы она ни на шаг не выезжала из Порт-Саида.
  -Почему? - спросиля
  Четырнадцатилетний Стас, который очень любил свою восьмилетнюю спутницу, но смотрел на нее как на ребенка, сказал с самодовольным видом:
  “Когда ты достигнешь моего возраста, ты будешь знать все, что происходит не только вдоль канала от Порт-Саида до Суэца, но и во всем Египте. Вы когда-нибудь слышали о Махди?”
  “Я слышал, что он уродливый и непослушный”.
  Мальчик сочувственно улыбнулся.
  “Я не знаю, уродлив ли он. Суданцы утверждают, что он красив. Но слово "непослушный" о человеке, убившем так много людей, могло быть использовано только маленькой девочкой восьми лет, в платьицах...о...
  доходящий до колен”.
  - Папа мне так сказал, а папа знает лучше.
  “Он сказал тебе это, потому что иначе ты бы не понял. Он не стал бы выражаться со мной таким образом. Махди хуже целого косяка крокодилов. Ты понимаешь? Для меня это приятное выражение.
  ‘Непослушный!’ Они так разговаривают с малышками.
  Но, заметив помрачневшее лицо маленькой девочки, он замолчал, а потом сказал:
  “ Нелл, ты же знаешь, я не хотел причинять тебе никаких неприятностей. Придет время, когда тебе исполнится четырнадцать. Я определенно обещаю тебе это”.
  “Ага!” - ответила она с обеспокоенным видом. “Но если до этого времени Махди ворвется в Порт-Саид и съест меня”.
  “Махди не каннибал, поэтому он не ест людей. Он только убивает их.
  Он не ворвется в Порт-Саид, но даже если бы он это сделал и захотел убить тебя, сначала ему пришлось бы расправиться со мной.
  Это заявление, сопровождаемое фырканьем, с которым Стас втянул воздух носом, не сулило Махди ничего хорошего и значительно успокоило Нелл относительно ее собственной персоны.
  “Я знаю, ” ответила она, “ ты бы не позволил ему причинить мне вред. Но почему они не разрешают Фатьме покинуть Порт-Саид?”
  “ Потому что Фатьма - двоюродная сестра Махди. Ее муж, Смейн, предложил египетскому правительству в Каире отправиться на Судан, где находится Махди, и обеспечить свободу всем европейцам, которые попали в его руки”.
  - Значит, Смейн хороший человек?
  “ Подожди! Твой и мой папы, которые хорошо знали Смайна, не испытывали к нему никакого доверия и предупредили Нубар-пашу, чтобы он не доверял ему. Но правительство согласилось отправить Смаина, и Смаин оставался с Махди более полугода. Заключенные не только не вернулись, но из Хартума пришли известия о том, что махдисты обращаются с ними все более жестоко, и что Смаин, взяв деньги у правительства, стал предателем. Он присоединился к армии Махди и был назначен эмиром. Люди говорят, что в том ужасном сражении, в котором пал генерал Хикс, Смейн командовал артиллерией Махди и что он, вероятно, обучал махдистов
  как обращаться с пушкой, чего раньше они, как дикие люди, делать не умели. Но теперь Смаин стремится вывезти свою жену и детей из Египта. Поэтому, когда Фатьма, которая, очевидно, заранее знала, что собирается сделать Смейн, захотела тайно покинуть Порт-Саид, правительство арестовало ее вместе с детьми”.
  “Но какая польза Фатьме и ее детям от правительства?”
  — Правительство скажет Махди: “Отдайте нам пленников, и мы сдадим Фатьму”...
  На время разговор был прерван, потому что внимание Стаса привлекли птицы, летевшие со стороны Эхтум-ом-Фарага в сторону озера Мензале. Они летели довольно низко, и в прозрачной атмосфере было отчетливо видно несколько пеликанов с изогнутыми загривками, медленно двигающих огромными крыльями. Стас сразу же начал имитировать их полет. Поэтому, высоко подняв голову, он пробежал несколько шагов вдоль дамбы, размахивая вытянутыми руками.
  “ Смотрите! ” вдруг воскликнула Нелл. - Фламинго тоже летают.
  На мгновение Стас застыл на месте, так как на самом деле за пеликанами, но несколько выше, виднелись как бы подвешенные в небе два больших красно-фиолетовых цветка.
  “ Фламинго! фламинго! Перед наступлением ночи они возвращаются в свои убежища на маленьких островах, ” сказал мальчик. “О, если бы у меня только было ружье!”
  - Зачем тебе понадобилось стрелять в них?
  “ Девушки не понимают таких вещей. Но давайте пойдем дальше; возможно, мы увидим их чаще.
  Сказав это, он взял девушку за руку, и они вместе направились к первой пристани за Порт-Саидом. Дайна, негритянка и одно время нянька маленькой Нелл, внимательно следила за ними. Они шли по набережной, отделявшей воды озера Мензале от канала, по которому в это время плавал большой английский пароход с лоцманом. Приближалась ночь. Солнце все еще стояло довольно высоко, но клонилось к озеру. Соленые воды последнего начали переливаться золотом и пульсировать отражением павлиньих перьев. На Аравийском берегу, насколько хватало глаз, простиралась рыжевато—коричневая песчаная пустыня - унылая, зловещая, безжизненная. Между стеклянными, словно полумертвыми, небесами и необъятными морщинистыми песками не было и следа живого существа. Находясь на канале
  жизнь кипела, сновали лодки, раздавались гудки пароходов, а над Мензалехом сверкали на солнце стаи лаек и диких уток, а там, на аравийском берегу, казалось, что это обитель смерти.
  Только по мере того, как солнце, опускаясь, становилось все краснее и краснее, пески начинали приобретать тот лилейный оттенок, который осенью приобретает вересковая пустошь в польских лесах.
  Дети, направляясь к пристани, увидели еще несколько фламинго, которые порадовали их глаз. После этого Дайна объявила, что Нелл должна возвращаться домой. В Египте после дней, которые даже зимой часто бывают знойными, следуют очень холодные ночи, и поскольку здоровье Нелл требовало особой заботы, ее отец, мистер
  Роулинсон не позволил бы ей находиться рядом с водой после захода солнца. Поэтому они вернулись в город, на окраине которого, недалеко от канала, стояла вилла мистера Роулинсона, и к тому времени, когда солнце опустилось в море, они были уже в доме. Вскоре прибыл инженер Тарковский, отец Стаса, которого пригласили на ужин, и вся компания вместе с француженкой, учительницей Нелл, мадам Оливье, уселась за стол.
  Мистер Роулинсон, один из директоров Компании по строительству Суэцкого канала, и Ладислав Тарковский, старший инженер той же компании, много лет жили в условиях самой тесной близости. Оба были вдовцами, но пани Тарковски, француженка по происхождению, умерла в то время, когда на свет появился Стас, а мать Нелл умерла от чахотки в Хелуане, когда девочке было три года. Оба вдовца жили в соседних домах в Порт-Саиде и в силу своих обязанностей встречались ежедневно. Общее несчастье еще больше сблизило их друг с другом и укрепило ранее сложившиеся дружеские узы. мистер Роулинсон любил Стаса как родного сына, в то время как пан Тарковский
  ради маленькой Нелл бросились бы в огонь и воду. После окончания повседневной работы самым приятным развлечением для них было поговорить о детях, их образовании и будущем. Во время таких бесед часто случалось, что мистер Роулинсон хвалил способности, энергию и храбрость Стаса, а пан Тарковский приходил в восторг от милоты и ангельского облика Нелл. И тот, и другой говорили правду. Стас был немного тщеславен и немного хвастлив, но прилежен на уроках, и учителя английской школы в Порт-Саиде, которую он посещал, приписывали ему незаурядные способности. Что касается смелости и находчивости, то он унаследовал их от своего отца, поскольку пан Тарковский обладал этими качествами в выдающейся степени и во многом был обязан им своим нынешним положением.
  В 1863 году он сражался одиннадцать месяцев без перерыва. Впоследствии, раненый, взятый в плен и приговоренный к ссылке в Сибирь, он бежал из глубин России и направился в чужие земли. До участия в восстании он был квалифицированным инженером; тем не менее он посвятил год изучению гидравлики. Позже он получил должность на Канале, и в течение нескольких лет, когда стали известны его экспертные знания в области энергетики и промышленности, он занял важную должность старшего инженера.
  Стас родился, вырос и достиг четырнадцатилетия в Порт-Саиде, на Канале, за что инженеры прозвали его дитя пустыни. Позже, когда он ходил в школу, он иногда, во время каникул, сопровождал своего отца или мистера
  Роулинсон в поездках, которые они по долгу службы совершали из Порт-Саида
  в Суэц, чтобы проинспектировать работы на набережной или дноуглубление русла Канала. Он знал всех - инженеров и чиновников таможни, а также рабочих, арабов и негров. Он суетился и вкрадывался повсюду, появляясь там, где его меньше всего ожидали; он совершал длительные экскурсии по набережной, плавал на лодке по Мензале, временами заходя далеко-далеко. Он переправлялся на арабский берег и, садясь на первую попавшуюся лошадь, а за неимением лошади, верблюда или даже осла, подражал Фарису* [* Фарис, герой одноименной восточной поэмы Адама Мицкевича.— Прим. переводчика.] в пустыне; одним словом, как выразился пан Тарковский, “он постоянно где-нибудь появлялся”, и каждую свободную от занятий минуту он проводил на воде.
  Его отец не возражал против этого, так как знал, что гребля, верховая езда и постоянная жизнь на свежем воздухе укрепили его здоровье и развили в нем находчивость. На самом деле Стас был выше и сильнее большинства мальчиков своего возраста. Достаточно было взглянуть в его глаза, чтобы догадаться, что в случае какой-либо авантюры он согрешил бы скорее от излишней дерзости, чем от робости. В свои четырнадцать лет он был одним из лучших пловцов в Порт-Саиде, что значило немало, поскольку арабы и негры плавают как рыбы.
  Стреляя из карабинов небольшого калибра и только патронами по диким уткам и египетским гусям, он приобрел безошибочный глаз и твердую руку.
  Его мечтой было поохотиться на крупных животных где-нибудь в Центральной Африке. Поэтому он с нетерпением слушал рассказы суданцев, работавших на Канале, которые на своей родине столкнулись с большими, толстокожими и хищными зверями.
  В этом тоже было свое преимущество, поскольку в то же время он изучал их языки.
  Было недостаточно прорыть Суэцкий канал; необходимо было также поддерживать его в рабочем состоянии, так как в противном случае пески пустынь, лежащие по обоим берегам, засыпали бы его в течение года. Великая работа Де Лессепса требует постоянного труда и бдительности. Точно так же и в наши дни мощные машины под наблюдением квалифицированных инженеров и тысячи рабочих работают над углублением канала. На рытье канала трудилось двадцать пять тысяч человек. Сегодня, благодаря завершению работ и усовершенствованному новому оборудованию, требуется значительно меньше.
  Тем не менее, число их велико. Среди них преобладают уроженцы данной местности. Однако нет недостатка в нубийцах, суданцах, сомалийцах и различных неграх, прибывающих с Белого и Голубого Нилов, то есть из региона, который до восстания Махди был оккупирован египетским правительством. Стас жил со всеми в близких отношениях и, обладая, как это обычно бывает у поляков, необычайными способностями к языкам, он, сам не зная как и когда, познакомился со многими их диалектами.
  Родившийся в Египте, он говорил по-арабски как араб. От уроженцев Занзибара, многие из которых работали кочегарами на паровых земснарядах, он выучил суахили, язык, широко распространенный по всей Центральной Африке. Он мог даже беседовать с неграми племен динка и шиллук, живущими на Ниле ниже Фашоды. Кроме того, он бегло говорил по-английски, по-французски, а также по-польски, поскольку его отец, горячий патриот, был очень обеспокоен тем, чтобы его сын знал язык своих предков. Стас на самом деле считал этот язык самым красивым в мире и не без некоторого успеха обучал ему маленькую Нелл. Единственное, чего он не мог добиться, - чтобы она произносила его имя Стас, а не “Стес”.
  Иногда из-за этого между ними возникало недоразумение, которое продолжалось до тех пор, пока в глазах девушки не начинали блестеть слезинки.
  Тогда "Стэс” просил у нее прощения и злился на себя.
  Однако у него была раздражающая привычка пренебрежительно отзываться о ее восьми годах и приводить в качестве контраста свой собственный солидный возраст и опыт. Он утверждал, что мальчик, которому исполняется четырнадцать лет, если и не достиг полной зрелости, то, по крайней мере, не является простым ребенком, а, напротив, способен совершать всевозможные героические поступки, особенно если в нем течет польская и французская кровь. Он страстно желал, чтобы когда-нибудь представилась возможность для подобных подвигов, особенно в защиту Нелл. Оба изобретали различные опасности, и Стас был вынужден отвечать на ее вопросы о том, что бы он сделал, если бы, например, крокодил длиной в десять ярдов или скорпион размером с собаку заполз в окно ее дома. Обоим ни на мгновение не приходило в голову, что надвигающаяся реальность превзойдет все их фантастические предположения.
   OceanofPDF.com
  II
  Тем временем в доме за ужином их ждали хорошие новости.
  Господа . Роулинсон и Тарковски, как опытные инженеры, были приглашены несколькими неделями ранее для изучения и оценки работ, выполняемых в связи со всей сетью каналов в провинции Эль-Файюм, в окрестностях города Мединет у озера Карун, а также вдоль рек Юсуф и Нил. Им предстояло пробыть там около месяца, и они получили увольнительные от своей компании. Приближались рождественские каникулы, и оба джентльмена, не желая разлучаться с детьми, решили, что Стасу и Нелл тоже следует отправиться в Мединет. Услышав эту новость, дети чуть не выпрыгнули из своей шкуры от радости. Они уже посетили города, расположенные вдоль канала, особенно Исмаилию и Суэц, а находясь за пределами канала, Александрию и Каир, недалеко от которых они осмотрели великие пирамиды и Сфинкса. Но это были короткие поездки, в то время как экспедиция в Мединет-эль-Файум потребовала целого дня пути по железной дороге на юг вдоль Нила, а затем на запад от Эль-Васты в сторону Ливийской пустыни. Стас знал Мединет по рассказам молодых инженеров и туристов, которые ездили туда поохотиться на различные виды водоплавающих птиц, а также на пустынных волков и гиен. Он знал, что это был отдельный большой оазис, лежащий у западного берега Нила, но не зависящий от его разливов, и его водная система была образована озером Карун через Бахр-Юсуф и целой цепочкой небольших каналов. Те, кто видел этот оазис, говорили, что, хотя этот регион принадлежал Египту, тем не менее, будучи отделенным от него пустыней, он образовывал отдельное целое. Только река Юсуф соединяет, можно сказать, тонкой голубой нитью, этот населенный пункт
  с долиной Нила. Огромное изобилие воды, плодородие почвы и буйная растительность превратили его в земной рай, а обширные руины города Крокодилополис привлекали туда сотни любопытных туристов.
  Однако Стаса привлекли в основном берега озера Карун с его стаями птиц и охотой на волков на пустынных холмах Гебель-эль-Седмент.
  Но его отпуск начинался несколькими днями позже, и поскольку инспекция работ на каналах была делом неотложным и джентльмены не могли терять времени, было решено, что они отправятся без промедления, в то время как дети с мадам Оливье должны были уехать через неделю. У Нелл и Стаса было желание немедленно уехать, но Стас не осмелился обратиться с такой просьбой.
  Вместо этого они начали задавать вопросы по различным вопросам, связанным с путешествием, и с новыми вспышками радости восприняли известие о том, что они будут жить не в неудобных отелях, которыми владеют греки, а в палатках, предоставленных Туристическим агентством Кука. Так обычно поступают туристы, которые покидают Каир для длительного пребывания в Мединете. Повар предоставляет палатки, слуг, поваров, запасы провизии, лошадей, ослов, верблюдов и гидов; так что туристу не нужно ни о чем беспокоиться. Это, действительно, довольно дорогой способ передвижения, но господа. Тарковски и Роулинсон не должны были принимать это во внимание, поскольку все расходы несло египетское правительство, которое пригласило их в качестве экспертов для осмотра и оценки работ на каналах. Нелл, которая больше всего на свете любила ездить верхом на верблюде, получила обещание от своего отца, что у нее будет отдельная “горбатая верховая лошадь", на которой вместе с мадам Оливье или Диной, а иногда и со Стасом она могла бы участвовать в экскурсиях в ближайшие районы пустыни и в Карун. Пан Тарковский пообещал Стасу, что разрешит ему несколько ночей поохотиться на волков, и если он принесет хороший отчет из школы, то получит настоящее английское короткоствольное ружье и необходимое снаряжение для охотника. Таким , каким был Стас
  уверенный в том, что у него все получится, он сразу же начал считать себя владельцем короткого ружья и пообещал себе совершать с ним различные удивительные и бессмертные подвиги.
  За такими проектами и разговорами для вне себя от радости детей прошел ужин. Но несколько меньшее рвение к предполагаемому путешествию проявила мадам Оливье, которой не хотелось покидать комфортабельную виллу в Порт-Саиде и которая была напугана мыслью о том, чтобы прожить несколько недель в палатке, и особенно планом экскурсий на спине верблюда. Случилось так, что она уже несколько раз пробовала этот способ езды, и эти попытки закончились, к сожалению. Однажды верблюд поднялся слишком рано, прежде чем она успела хорошо сесть в седло, и в результате она скатилась с его спины на землю. В другой раз верблюд, не принадлежавший к легконогой разновидности, так встряхнул ее, что прошло два дня, прежде чем она пришла в себя; одним словом, хотя Нелл после двух или трех увеселительных прогулок, которые мистер Роулинсон разрешил ей совершить, заявила, что в мире нет ничего более восхитительного, в той же мере у мадам Оливье остались только болезненные воспоминания. Она сказала, что этого вполне достаточно для арабов или для такой крошки, как Нелл, которую встряхнуть можно не больше, чем муху, севшую на горб верблюда, но не для особ достойных, не слишком легковесных и в то же время имеющих определенную склонность к невыносимой морской болезни.
  Но что касается Мединет эль-Фаюм, то у нее были другие опасения. Теперь в Порт-Саиде, а также в Александрии, Каире и во всем Египте ничто не было предметом большего обсуждения, чем восстание Махди и жестокость дервишей. Мадам Оливье, не знающая точно, где находится Медине
  расположившись, забеспокоился, не слишком ли близко это было к махдистам, и в конце концов начал расспрашивать об этом мистера Роулинсона.
  Но он только улыбнулся и сказал:
  “Махди в данный момент осаждает Хартум, в котором защищается генерал Гордон. Мадам знает, как далеко от Мединета до Хартума?
  - Понятия не имею.
  “Примерно так же далеко, как отсюда до Сицилии”, - объяснил пан Тарковский.
  “ Почти, ” подтвердил Стас. - Хартум находится там, где Белый и Голубой Нил встречаются и образуют одну реку. Мы отделены от него необъятными просторами Египта и всей Нубии”.
  Впоследствии он хотел добавить, что даже если Мединет окажется ближе к регионам, захваченным повстанцами, он, конечно же, будет там со своими
  короткоствольное ружье; но, вспомнив, что за подобное хвастовство он иногда получал резкий выговор от отца, он замолчал.
  Однако старшие члены партии начали говорить о Махди и восстании, поскольку это было самым важным вопросом, затрагивающим Египет. Новости из Хартума были плохими. Дикие орды осаждали город уже полтора месяца, а египетское и английское правительства действовали медленно. Спасательная экспедиция едва началась, и все опасались, что, несмотря на славу, храбрость и способности Гордона, этот важный город попадет в руки варваров. Таково было мнение пана Тарковского, который подозревал, что Англия в душе желала, чтобы Махди вырвал ее у Египта, чтобы позже отвоевать у него и сделать этот обширный регион английским владением. Однако он не поделился этим подозрением с мистером Роулинсоном, поскольку не хотел оскорблять его патриотические чувства.
  Ближе к концу ужина Стас начал спрашивать, почему египетское правительство аннексировало всю страну, лежащую к югу от Нубии, особенно Кордофан, Дарфур и Судан вплоть до озера Альберт-Ньянза, и лишило местных жителей свободы. Мистер Роулинсон объяснил, что все, что делалось египетским правительством, делалось по просьбе Англии, которая распространила протекторат на Египет и на самом деле управляла им так, как желал сам Египет.
  “Египетское правительство никого не лишало свободы”, - сказал он,
  “но восстановил его для сотен тысяч, а возможно, и для миллионов людей.
  В Кордофане, Дарфуре и на Судане в последние годы не было никаких независимых государств. Лишь кое-где какой-нибудь мелкий правитель предъявлял претензии на какие-то земли и овладевал ими силой вопреки воле жителей. Они были населены в основном независимыми арабо-негритянскими племенами, то есть людьми, в жилах которых текла кровь обеих рас. Эти племена жили в состоянии непрекращающейся войны. Они нападали друг на друга и захватывали лошадей, верблюдов, крупный рогатый скот и, прежде всего, рабов; кроме того, они совершали многочисленные зверства. Но худшими были охотники за слоновой костью и рабами. Они образовывали отдельный класс, к которому принадлежали почти все вожди племен и более богатые торговцы. Они совершали вооруженные экспедиции в глубь Африки, повсюду добывая бивни из слоновой кости, и увозили с собой тысячи людей: мужчин, женщин и детей. Кроме того, они разрушали деревни и поселки, опустошали поля, проливали потоки крови и безжалостно убивали всех, кто сопротивлялся. В южной части Судана, Дарфура и Кордофана, а также в регионе за верховьями Нила вплоть до озера они полностью обезлюдели некоторые населенные пункты. Но арабские банды совершали свои набеги все дальше и дальше, так что Центральная Африка превратилась в страну слез и крови. Теперь Англия, которая, как вы знаете, преследует работорговцев по всему миру, согласилась с тем, чтобы египетское правительство аннексировало Кордофан, Дарфур и Судан. Это был единственный способ заставить этих мародеров отказаться от своего отвратительного ремесла и единственный способ держать их в узде. Несчастные негры вздохнули свободнее; грабежи прекратились, и люди начали жить по сносным законам. Но такое положение дел не понравилось торговцам, поэтому, когда Мохаммед Ахмед, известный сегодня как ‘Махди’, появился среди них и провозгласил священную войну под предлогом гибели истинной веры Магомета, все как один бросились к оружию; и так разгорелась та ужасная война, в которой до сих пор египтяне добивались столь незначительного успеха. Махди победил
  силы правительства в каждом сражении. Он занял Кордофан, Дарфур и Судан; его орды в настоящее время осаждают Хартум и продвигаются на север до границ Нубии”.
  “ Смогут ли они продвинуться до Египта? ” спросил Стас.
  “Нет”, - ответил мистер Роулинсон. “Махди действительно объявляет, что он завоюет весь мир, но он дикий человек, который ни о чем не имеет представления. Он никогда не захватит Египет, поскольку Англия этого не допустит”.
  - Однако, если египетские войска будут полностью разбиты?
  “Тогда появились бы английские армии, которых еще никто не побеждал”.
  - А почему Англия позволила Махди оккупировать такую большую территорию? - спросил я.
  “Откуда вы знаете, что она разрешила это?” - ответил мистер Роулинсон.
  “Англия никогда не спешит, потому что она вечна”.
  Дальнейший разговор был прерван слугой-негром, который объявил, что прибыла Фатьма Смейн и просит об аудиенции.
  Женщины на Востоке заняты исключительно домашними делами и редко покидают гаремы. Только самые бедные ходят на рынок или работают в поле, как это делают жены феллахов, египетских крестьян; но они в такое время закрывают свои лица. Хотя в Судане, откуда родом Фатьма, этот обычай не соблюдался, и хотя она приехала к мистеру
  Ранее, тем не менее, ее появление в офисе Роулинсона, особенно в столь поздний час и в частном доме, вызвало удивление.
  “Мы узнаем что-нибудь новое о Смайне”, - сказал пан Тарковский.
  “ Да, ” ответил мистер Роулинсон, одновременно давая знак слуге ввести Фатьму.
  Соответственно, через некоторое время вошла высокая молодая суданка с полностью открытым лицом, очень смуглой кожей и глазами красивыми, но дикими и немного зловещими. Войдя, она сразу же пала ниц, и когда мистер Роулинсон приказал ей встать, она поднялась, но осталась стоять на коленях.
  “Сиди, - сказала она, - Да благословит Аллах тебя, твое потомство, твой дом и твои стада!”
  “ Чего вы хотите? ” спросил инженер.
  “Милосердие, помощь и заступничество в несчастье, о, сэр! Я заключен в тюрьму в Порт-Саиде, и разрушение нависло надо мной и моими детьми”.
  - Вы говорите, что находитесь в тюрьме, и все же вы могли прийти сюда, да еще в ночное время.
  “Меня сопровождала полиция, которая днем и ночью охраняет мой дом, и я знаю, что у них есть приказ в ближайшее время отрубить нам головы!”
  “ Говорите как разумная женщина, ” ответил мистер Роулинсон, пожимая плечами. “Вы находитесь не в Судане, а в Египте, где никого не казнят без суда. Так что вы можете быть уверены, что ни один волос не упадет с вашей головы или с голов ваших детей”.
  Но она начала умолять его еще раз ходатайствовать за нее перед правительством, добиться для нее разрешения поехать в Смайн.
  “Такие великие англичане, как вы, сэр, ” сказала она, “ могут все. Правительство в Каире считает Смаина предателем, но это ложь. Вчера меня посетили арабские купцы, прибывшие из Суакина, а до этого они купили в Судане камедь и слоновую кость, и они сообщили мне, что Смаин лежит больной в Эль-Фашире и зовет меня и детей, чтобы благословить их...
  “ Все это твоя выдумка, Фатьма, - прервал ее мистер Роулинсон.
  Но она начала клясться Аллахом, что говорила правду, а потом сказала, что, если Смаин поправится, он, несомненно, выкупит всех христианских пленников; и если он умрет, она, как родственница лидера дервишей, сможет легко получить доступ к нему и добьется всего, чего пожелает. Пусть они только позволят ей уехать, ибо ее сердце выпрыгнет из груди от тоски по мужу. В чем она, злополучная женщина, оскорбила правительство или хедива? Была ли это ее вина или она могла быть привлечена к ответственности, потому что она была родственницей дервиша Мохаммеда Ахмеда?
  Фатьма не осмелилась в присутствии "английского народа” назвать своего родственника ”Махди", поскольку это означало "Искупитель мира". Она знала, что египетское правительство считает его мятежником и самозванцем. Но, постоянно ударяя себя по лбу и призывая небеса в свидетели своей невиновности и несчастного положения, она начала плакать и в то же время скорбно причитать, как это делают женщины на Востоке, потерявшие мужей или сыновей.
  После этого она снова бросилась ничком на землю, вернее, на ковер, которым был покрыт инкрустированный пол, и молча ждала.
  Нелл, которая к концу обеда почувствовала легкую сонливость, окончательно проснулась и, имея честное маленькое сердечко, схватила руку отца и, целуя ее снова и снова, стала умолять позвать Фатьму.
  “ Позволь папе помочь ей! Сделай это, пожалуйста, папа!
  Фатьма, очевидно, понимавшая по-английски, воскликнула сквозь рыдания, не отрывая лица от ковра:
  “Да благословит тебя Аллах, райская птица, радостями Омайи, о, звезда без изъяна!”
  Каким бы непримиримым ни был Стас в душе по отношению к махдистам, он был тронут мольбами и горем Фатьмы. Кроме того, Нелл заступалась за нее, и он, в конце концов, всегда добивался того, чего желала Нелл. Поэтому через некоторое время он заговорил, как бы сам с собой, но так, чтобы все могли его услышать:
  “Если бы я был правительством, я бы позволил Фатьме уехать”.
  “Но поскольку вы не правительство, - сказал ему пан Тарковский, - вам лучше не вмешиваться в то, что вас не касается”.
  Мистер Роулинсон также обладал сострадательной душой и понимал ситуацию Фатьмы, но некоторые заявления, которые она сделала, показались ему откровенной ложью. Имея почти ежедневные контакты с таможней в Исмаилии, он хорошо знал, что в последнее время по Каналу не перевозилось новых партий камеди или слоновой кости. Торговля этими товарами почти полностью прекратилась. Более того, арабские торговцы не могли вернуться из города Эль-Фашир, расположенного в Судане, поскольку махдисты, как правило, не допускали всех торговцев на свои территории, а тех, кого они захватывали, грабили и держали в плену. И было почти наверняка, что заявление о болезни Смейна было ложью.
  Но так как маленькие глазки Нелл все еще умоляюще смотрели на папу, он, не желая огорчать маленькую девочку, через некоторое время сказал Фатьме:
  “Фатьма, я уже написал по твоей просьбе правительству, но безрезультатно. А теперь послушай. Завтра с этим мехендисом (инженером), которого вы видите здесь, я отправляюсь в Мединет эль-Файум; по пути мы остановимся на один день в Каире, поскольку хедив желает посовещаться с нами о каналах, ведущих из Бахр-Юсуфа, и дать нам соответствующее поручение. Во время конференции я постараюсь изложить ваше дело и заручиться его благосклонностью. Но больше я ничего не могу сделать и не стану ничего обещать”.
  Фатьма встала и, протянув обе руки в знак благодарности, воскликнула:
  - И поэтому я в безопасности.
  “Нет, Фатьма, - ответил мистер Роулинсон, - не говори о безопасности, ибо я уже говорил тебе, что смерть не угрожает ни тебе, ни твоим детям. Но то, что хедив согласится на ваш отъезд, я не гарантирую, ибо Смаин не болен, а предатель, который, взяв деньги у правительства, вовсе не думает о выкупе пленников у Мохаммеда Ахмеда”.
  - Смаин невиновен, сэр, и находится в Эль-Фашире, - повторила Фатьма, - но если даже он нарушил верность правительству, я клянусь перед вами, мой благодетель,
  что, если мне будет позволено уйти, я буду умолять Мохаммеда Ахмеда до тех пор, пока не добьюсь освобождения ваших пленников.
  “ Очень хорошо. Я еще раз обещаю тебе, что буду ходатайствовать за тебя перед хедивом.
  Фатьма начала падать ниц.
  Спасибо тебе, Сиди! Ты не только могущественный, но и справедливый. А теперь я умоляю тебя позволить мне служить тебе как рабыне.
  “В Египте никто не может быть рабом”, - с улыбкой ответил мистер Роулинсон. - У меня достаточно слуг, и я не могу воспользоваться вашими услугами, потому что, как я уже говорил вам, мы все уезжаем в Мединет и, возможно, останемся там до Рамазана.
  “ Я знаю, сэр, потому что надсмотрщик, Чадиджи, рассказал мне об этом. Я, когда услышал об этом, пришел не только умолять вас о помощи, но и сказать вам, что двое мужчин из моего племени Донгола, Идрис и Гебр, являются погонщиками верблюдов в Мединете и падут ниц перед вами, когда вы прибудете, подчиняясь вашим приказам сами и их верблюды”.
  “Хорошо, хорошо, - ответил директор, - но это дело агентства Кука, а не мое”.
  Фатьма, поцеловав руки двум инженерам и детям, удалилась, особо благословив Нелл. Некоторое время оба джентльмена хранили молчание, после чего мистер Роулинсон сказал:
  “Бедная женщина! Но она лжет так, как умеют лгать только на Востоке, и даже в ее изъявлении благодарности звучит какая-то фальшивая нота”.
  “Несомненно, - ответил пан Тарковский, - но, по правде говоря, независимо от того, предала Смейн или нет, правительство не имеет права задерживать ее в Египте, поскольку она не может нести ответственность за своего мужа”.
  “В настоящее время правительство не разрешает ни одному суданцу выезжать в Суакин или Нубию без специального разрешения; поэтому запрет касается не только Фатмы. Многие из них находятся в Египте, потому что они приезжают сюда ради наживы.
  Среди них есть те, кто принадлежит к племени донголезе; это то племя, из которого происходит Махди. Есть, например, помимо Фатмы,
  Чадиджи и те двое погонщиков верблюдов в Мединете. Махдисты называют египтян турками и ведут с ними войну, но среди местных арабов можно найти значительное количество приверженцев Махди, которые охотно присоединились бы к нему. Мы должны причислить к ним всех фанатиков, всех сторонников Араби-паши и многих представителей беднейших классов. Они плохо относятся к правительству за то, что оно полностью поддалось английскому влиянию, и утверждают, что от этого страдает религия. Бог знает, сколько людей уже бежали через пустыню, избегая обычного морского пути в Суакин. Поэтому правительство, узнав, что Фатьма тоже хотела сбежать, приказало установить за ней наблюдение. Только для нее и ее детей, как родственников самого Махди, может быть осуществлен обмен пленными”.
  “Действительно ли низшие классы Египта благоволят Махди?”
  “У Махди есть последователи даже в армии, которая, возможно, по этой причине так плохо сражается”.
  “ Но как суданцы могут летать через пустыню? Да ведь это же тысяча миль.
  - Тем не менее, этим путем рабов привозили в Египет.
  - Я бы предположил, что дети Фатьмы не выдержали бы такого путешествия.
  - Вот почему она хочет сократить путь и добраться морем до Суакина.
  - В любом случае, она бедная женщина.
  На этом разговор закончился.
  Двенадцать часов спустя “бедная женщина”, предусмотрительно запершись в своем доме с сыном надсмотрщика Чадиги, прошептала ему, нахмурив брови и мрачно взглянув своими прекрасными глазами:
  “Хамис, сын Чадиги, вот деньги. Поезжай сегодня же в Мединет и передай Идрису это письмо, которое благочестивый дервиш Беллали по моей просьбе написал ему. Дети мехенди хорошие, но если я не получу разрешение, то другой альтернативы не будет. Я знаю, что ты не предашь меня.
  Помни, что ты и твой отец тоже происходите из племени донголезе, в котором родился великий Махди”.
   OceanofPDF.com
  III
  Следующей ночью оба инженера отбыли в Каир, где им предстояло посетить британского полномочного министра и получить аудиенцию у вице-короля.
  Стас подсчитал, что на это потребуется два дня, и его расчет оказался точным, потому что на третий день ночью он получил от своего отца, который уже был в Мединете, следующее сообщение: “Палатки готовы.
  Вы должны уехать, как только начнутся ваши каникулы. Сообщите Фатьме через Чадиджи, что мы ничего не смогли для нее сделать ”. Аналогичное сообщение получила и мадам Оливье, которая немедленно, с помощью негритянки Дины, начала готовиться к путешествию.
  Вид этих приготовлений обрадовал сердца детей. Но внезапно произошел несчастный случай, который нарушил их планы и, казалось, мог помешать их путешествию. В день, когда начались зимние каникулы Стаса, и накануне их отъезда мадам Оливье во время ее послеобеденного сна в саду ужалил скорпион. Эти ядовитые существа в Египте обычно не очень опасны, но в данном случае укус может стать исключительно зловещим. Скорпион заполз на подголовник обитого льном кресла и ужалил мадам Оливье в шею в тот момент, когда она прислонилась головой к спинке. Поскольку в последнее время она страдала от рожистого воспаления лица, возникли опасения, что болезнь может повториться. Немедленно был вызван врач, но он прибыл через два часа, поскольку у него были дела в другом месте. Шея и даже лицо уже распухли,
  после чего появилась лихорадка с обычными симптомами отравления. Врач объявил, что при данных обстоятельствах не может быть и речи о путешествии, и приказал пациенту лечь в постель. В связи с этим представлялось весьма вероятным, что дети будут вынуждены провести рождественские каникулы дома. Справедливости ради к Нелл следует сказать, что в первые минуты она больше думала о страданиях своей учительницы, чем об утраченных удовольствиях в Мединете. Она только плакала в уголке при мысли о том, что не увидит отца несколько недель. Стас не принял аварию с такой же покорностью. Сначала он отправил депешу, а затем отправил письмо с запросом о том, что им следует делать. Ответ пришел через два дня. Мистер Роулинсон сначала связался с врачом; узнав от него, что непосредственная опасность устранена и что только опасение рецидива рожистого воспаления помешало отъезду мадам Оливье из Порт-Саида, он, прежде всего, принял меры предосторожности, чтобы за ней был надлежащий уход, а затем выслал детям разрешение на поездку с Диной.
  Но поскольку Дайна, несмотря на свою крайнюю привязанность к Нелл, была не в состоянии позаботиться о себе на железной дороге и в гостиницах, обязанности гида и кассира во время этой поездки легли на Стаса. Легко понять, как он гордился этой ролью и с каким рыцарским духом заверял маленькую Нелл, что ни один волос не упадет с ее головы, как будто на самом деле дорога в Каир и Мединет представляла какие-либо трудности или опасности.
  Завершив все приготовления, дети в тот же день отправились в Исмаилию через Канал. Из Исмаилии они должны были отправиться по железной дороге в Каир, где провести ночь. На следующий день им предстояло отправиться в Мединет. Покидая Исмаилию, они увидели озеро Тимша, которое Стас уже знал, поскольку пан Тарковский, будучи заядлым спортсменом, в свободные от своих обязанностей минуты брал Стаса с собой на охоту за водоплавающими птицами.
  Затем дорога пролегала вдоль Вади Тюмилят, недалеко от пресноводного канала
  ведет от Нила в Исмаилию и Суэцкий канал. Этот канал был прорыт до Суэцкого канала, чтобы рабочие, работающие над великим достижением Де Лессепса, не были полностью лишены воды, пригодной для питья. Но его раскопки привели к еще одному удачному результату, поскольку этот регион, который раньше был бесплодной пустыней, расцвел заново, когда по нему пробежал сильный и приносящий жизнь поток пресной воды. Дети могли наблюдать с левой стороны из окон кареты широкую полосу зелени, состоящую из лугов, на которых паслись лошади, верблюды и овцы, и возделанных полей, усеянных кукурузой, просом, люцерной и другими разновидностями растений, используемых в качестве корма. На берегу канала можно было увидеть всевозможные колодцы в форме больших колес с прикрепленными к ним ведрами или в обычной форме колодезных черпаков, черпающих воду, которую феллахи с трудом переносили на грядки или перевозили в бочках на повозках, запряженных буйволами.
  Над прорастающим зерном парили голуби, а временами взлетала целая стая перепелов. По берегам канала степенно прохаживались аисты и журавли. Вдалеке, над глинобитными лачугами феллахов, подобно плюмажам из перьев, возвышались кроны финиковых пальм.
  С другой стороны, по северную сторону железной дороги простиралась суровая пустыня, но непохожая на ту, что лежала по другую сторону Суэцкого канала.
  Тот выглядел таким же ровным, как дно моря, с которого исчезла вода и остался только морщинистый песок, в то время как здесь песок был более желтоватым, нагроможденным, как будто в виде огромных холмов, покрытых по бокам пучками серой растительности. Между этими холмами, которые тут и там переходили в высокие холмы, лежали широкие долины, по которым время от времени можно было увидеть движущиеся караваны.
  Из окон вагона дети могли видеть тяжело нагруженных верблюдов, идущих длинной вереницей, один за другим, по песчаному простору. Перед каждым верблюдом шел араб в черной мантии и с белым тюрбаном на голове. Маленькой Нелл это напомнило картинки из Библии, которые она видела дома, изображающие израильтян, вступающих в Египет во времена Иосифа. Они были совершенно одинаковыми. К сожалению, она не могла хорошо разглядеть фургоны, так как у окон с той стороны вагона сидели два английских офицера, которые загораживали ей обзор.
  Но едва она сказала это Стасу, как он с очень серьезным видом повернулся к офицерам и, прикоснувшись пальцем к шляпе, сказал:
  - Джентльмены, не могли бы вы любезно освободить место для этой маленькой мисс, которая желает посмотреть на верблюдов?
  Оба офицера приняли это предложение с одинаковой серьезностью, и один из них не только уступил свое место любопытной мисс, но и поднял ее и усадил на стул у окна.
  И Стас начал свою лекцию:
  “Это древняя земля Гесем, которую фараон отдал Иосифу за его брата Израильтянина. Когда-то в далекой древности здесь проходил канал с пресной водой, так что этот новый канал - всего лишь реконструкция старого. Но позже он пришел в упадок, и страна превратилась в пустыню. Теперь почва снова плодородна”.
  “Откуда джентльмену это известно?” - спросил один из офицеров.
  - В моем возрасте мы уже знаем такие вещи, - ответил Стас. - и, кроме того, не так давно профессор Стерлинг читал нам лекцию о Вади Тюмилят.
  Хотя Стас довольно бегло говорил по-английски, его слегка отличающийся акцент привлек внимание другого офицера, который спросил:
  - Этот маленький джентльмен - англичанин?
  “ Мисс Нелл, отец которой доверил ее моим заботам в этом путешествии, совсем маленькая. Я не англичанин, а поляк и сын инженера с канала”.
  Офицер, услышав ответ дерзкого мальчишки, улыбнулся и сказал:
  “Я уважаю поляков. Я принадлежу к кавалерийскому полку, который во времена Наполеона несколько раз сражался с польскими уланами, и эта традиция до наших дней составляет его славу и честь".* [* Те полки английской кавалерии, которые во времена Наполеона встречались с польской кавалерией, на самом деле гордятся этим фактом в настоящее время, и каждый офицер, говоря о своем полку, никогда не упускает случая сказать: “Мы сражались с поляками”. See Chevrillon, “Aux Indes."]
  “ Рад с вами познакомиться, ” ответил Стас.
  Разговор легко продолжился дальше, так как офицеры были явно удивлены. Оказалось, что оба также направлялись из Порт-Саида в Каир, чтобы встретиться с британским полномочным министром и получить последние инструкции перед долгим путешествием, которое вскоре их ожидало. Младший был армейским хирургом, в то время как тот, кто разговаривал со Стасом, капитан Гленн, имел приказ от своего правительства проследовать из Каира через Суэцкий канал в Момбасу и взять на себя управление всем регионом, прилегающим к этому порту и простирающимся до неизвестной страны Самбуру.
  Стас, который с большим интересом читал о путешествиях по Африке, знал, что Момбаса расположена в нескольких градусах от экватора и что соседняя страна, хотя и входила в сферу интересов Англии, на самом деле была еще малоизвестна; она была совершенно дикой, полной
  слоны, жирафы, носороги, буйволы и все виды антилоп, с которыми всегда сталкивались военные, миссионерские и торговые экспедиции.
  Он также всей душой позавидовал капитану Гленну и пообещал навестить его в Момбасе и поохотиться с ним на львов и буйволов.
  “Хорошо, но я приглашу вас навестить эту маленькую мисс”, - ответил капитан Гленн, смеясь и указывая на Нелл, которая в этот момент отошла от окна и села рядом с ним.
  “ У мисс Роулинсон есть отец, ” ответил Стас, - и я всего лишь ее опекун во время этого путешествия. При этих словах другой офицер быстро обернулся и спросил:
  “ Роулинсон? Разве он не один из директоров Канала и разве у него нет брата в Бомбее?
  “ Мой дядя живет в Бомбее, ” ответила Нелл, подняв вверх мизинец.
  “ Тогда твой дядя, дорогая, женат на моей сестре. Меня зовут Клэри. Мы родственники, и я действительно рад, что встретился и познакомился с
  тебя, моя маленькая дорогая.
  И хирург был действительно в восторге. Он сказал, что сразу после своего прибытия в Порт-Саид он справился о мистере Роулинсоне, но в офисе справочной службы ему сообщили, что тот уехал на каникулы. Он выразил также свое сожаление по поводу того, что пароход, на котором он с капитаном Гленном должен был отправиться в Момбасу, покинул Суэц через несколько дней, вследствие чего он не смог в спешном порядке посетить Мединет.
  Поэтому он попросил Нелл передать его наилучшие пожелания ее отцу и пообещал написать ей из Момбасы. Оба офицера теперь были заняты в основном разговором с Нелл, так что Стас оставался немного в стороне. На всех станциях у них был обильный запас мандаринов, фиников и изысканного шербета, и, помимо Стаса и Нелл, этими лакомствами поделилась Дина, которая при всех своих положительных качествах была известна своей необыкновенной прожорливостью.
  Таким образом, поездка в Каир прошла для детей быстро. При прощании офицеры поцеловали маленькие ручки и личико Нелл и пожали правую руку Стаса, и в то же время капитан Гленн, которому очень понравился решительный мальчик, сказал полушутя-полусерьезно:
  “ Послушай, мой мальчик! Кто знает, где, когда и при каких обстоятельствах мы еще можем встретиться в жизни. Однако помните, что вы всегда можете положиться на мою добрую волю и помощь”.
  “ И вы также можете положиться на меня, - ответил Стас с поклоном, полным достоинства.
   OceanofPDF.com
  IV
  Пан Тарковский, а также мистер Роулинсон, который любил Нелл больше жизни, были в восторге от приезда детей. Молодая пара радостно поприветствовала своих родителей и сразу же начала осматривать палатки, которые внутри были полностью оборудованы и были готовы к приему дорогих гостей. Палатки показались им великолепными; они были двойными, одна была обита синей, а другая - красной фланелью, снизу покрыта попонами, и они были просторны, как большие комнаты. Агентство, которое было обеспокоено мнением высокопоставленных чиновников Компании Canal Company, не жалело усилий для их комфорта. Сначала мистер Роулинсон опасался, что длительное пребывание в палатках может нанести вред здоровью Нелл, и если он согласился на это, то только потому, что они всегда могли переехать в отель в случае плохой погоды. Однако теперь, полностью исследовав все на месте, он пришел к выводу, что дни и ночи, проведенные на свежем воздухе, были бы во сто крат полезнее для его единственного ребенка, чем пребывание в затхлых номерах маленьких местных отелей. Этому способствовала прекрасная погода. Мединет, или, скорее, Эль-Мединех, окруженный песчаными холмами Ливийской пустыни, имеет гораздо лучший климат, чем Каир, и не зря называется “страной роз”. Благодаря своему защищенному положению и обилию влаги в воздухе ночи здесь не такие холодные, как в других частях Египта, даже тех, что расположены южнее. Зима здесь просто восхитительная, и с ноября начинается наибольшее развитие растительности. Финиковые пальмы, оливковые деревья, которые в целом редки в Египте, фиговые, апельсиновые, мандариновые деревья, гигантские клещевинные, гранатовые и различные другие южные растения покрывают этот восхитительный оазис, как лес. Сады - это
  он как бы переполнен гигантской волной акаций, бузины и роз, так что ночью каждый ветерок разносит их опьяняющий аромат. Здесь человек дышит полной грудью и, как говорят местные жители, “не хочет умирать”.
  Подобным климатом обладает только Хелуан, лежащий на другом берегу Нила и значительно севернее, но в Хелуане нет такой пышной растительности.
  Но Хелуан пробудил печальные воспоминания о мистере Роулинсоне, потому что там умерла мать Нелл. По этой причине он предпочел Мединет и, глядя сейчас на сияющее личико маленькой девочки, в душе пообещал себе вскоре приобрести здесь землю с садом, построить на ней удобный английский дом и проводить в этих блаженных краях все каникулы, какие только сможет себе обеспечить, а после окончания службы на Канале, возможно, даже поселиться здесь навсегда.
  Но это были планы далекого будущего, и они еще не полностью созрели. Тем временем дети с момента своего приезда сновали повсюду, как мухи, желая еще до обеда осмотреть все палатки, а также ослов и верблюдов, нанятых на месте агентством Кука. Оказалось, что животные находились на дальнем пастбище и что они не смогут увидеть их до утра. Однако возле палатки мистера Роулинсона они с удовольствием заметили Чамиса, сына Чадиджи, своего хорошего знакомого по Порт-Саиду. Он не состоял на службе у Повара, а мистер Роулинсон был
  несколько удивлен, встретив его в Мединете, но поскольку ранее он нанимал его для переноски своих принадлежностей, в настоящее время он нанял его для выполнения поручений и всех других мелких услуг.
  Вечерний ужин был превосходным, так как старый копт, много лет проработавший поваром в Кулинарном агентстве, стремился продемонстрировать свое кулинарное мастерство. Дети рассказали о знакомстве, которое они завели с двумя офицерами по дороге, что было особенно интересно мистеру
  Роулинсон, чей брат Ричард был женат на сестре доктора Клэри и много лет прожил в Индии. Поскольку это был бездетный брак, этот дядя очень любил свою маленькую племянницу, которую знал только по фотографиям, и спрашивал о ней во всех своих письмах. Обоих отцов также позабавило приглашение, которое Стас получил от капитана Гленна посетить Момбасу. Мальчик отнесся к этому серьезно и твердо пообещал себе, что когда-нибудь обязательно навестит своего нового друга за экватором. Затем пану Тарковскому пришлось объяснить ему, что английские чиновники никогда надолго не задерживаются в одном и том же населенном пункте из-за смертоносного климата Африки, и что еще до того, как Стас подрастет, капитан уже будет занимать свою десятую должность по ротации или вообще не будет на земле.
  После обеда вся компания собралась перед палатками, где слуги расставили матерчатые складные стулья, а для джентльменов постарше принесли сифон содовой с бренди. Была уже ночь, но необычайно теплая; поскольку было полнолуние, было так же светло, как днем. Белые стены городских зданий напротив палаток отливали зеленью, на небе сияли звезды, а в воздухе был разлит аромат роз, акаций и гелиотропов. Город уже спал. В тишине
  ночью временами были слышны только громкие крики журавлей, цапель и фламинго, летевших из-за Нила в направлении озера Карун.
  Внезапно, однако, раздался глубокий басовитый собачий лай, который удивил Стаса и Нелл, потому что он, казалось, доносился из палатки, которую они не посещали и которая предназначалась для седел, снаряжения и различных дорожных принадлежностей.
  “Это, должно быть, ужасно большая собака. Пойдем посмотрим на нее”, - сказал Стас.
  Пан Тарковский расхохотался, а мистер Роулинсон стряхнул пепел со своей сигары и сказал, тоже смеясь:
  - Ну, в том, что я держал его взаперти, не было никакой пользы.
  После чего он обратился к детям:
  - Помните, завтра канун Рождества, и пан Тарковский хотел, чтобы эта собака стала сюрпризом для Нелл, но, поскольку сюрприз начал лаять, я вынужден объявить об этом сегодня.
  Услышав это, Нелл мигом вскарабкалась на колени к пану Тарковскому и обняла его за шею, а потом запрыгнула на колени к своему отцу.
  “Папа, как я счастлива! как я счастлива!”
  Объятиям и поцелуям не было конца. Наконец Нелл, оказавшись на собственных ногах, посмотрела в глаза пану Тарковскому:
  — Пан Тарковский...
  - В чем дело, Нелл?
  — ... Поскольку я уже знаю, что он там, могу я увидеть его сегодня вечером?
  “Я знал, - воскликнул мистер Роулинсон, изображая негодование, - что эта маленькая муха не удовлетворится самими новостями”.
  И пан Тарковский, повернувшись к сыну Чадиги, сказал:
  -Чамис, приведи собаку.
  Молодой суданец исчез за кухонной палаткой и через некоторое время появился снова, ведя за ошейник большую собаку.
  Нелл отступила.
  “ О! ” воскликнула она, хватая отца за руку.
  С другой стороны, Стас пришел в восторг.
  “Но это лев, а не собака”, - сказал он.
  “Его зовут Саба (лев)”, - ответил пан Тарковский. “Он принадлежит к породе мастифов; это самые большие собаки в мире. Это всего лишь
  ему два года, но на самом деле он очень большой. Не бойся, Нелл, он кроток, как ягненок. Только будь храброй. Отпусти его, Чамис.
  Шамис отпустил ошейник, которым он удерживал собаку, и та, почувствовав, что свободна, начала вилять хвостом, лебезить перед паном Тарковским, с которым он уже был хорошо знаком, и радостно лаять.
  Дети с восхищением смотрели в лунном свете на его большую круглую голову с отвисшими губами, на его громоздкие лапы, на его мощное телосложение, действительно напоминающее льва с коричневато-желтоватым окрасом тела.
  “С такой собакой можно было бы спокойно путешествовать по Африке”, - воскликнул Стас.
  “Спросите его, может ли он достать носорога”, - сказал пан Тарковский.
  Саба действительно не мог ответить на этот вопрос, но вместо этого все более радостно вилял хвостом и так заискивающе приближался к группе, что Нелл сразу перестала его бояться и принялась гладить по голове.
  -Саба, милая, дорогая Саба.
  Мистер Роулинсон склонился над ним, поднял его голову к лицу маленькой девочки и сказал:
  “ Саба, посмотри на эту маленькую леди. Она твоя любовница. Ты должна повиноваться и охранять ее. Ты понимаешь?
  “Вау!” - басом откликнулся Саба, как будто он действительно понял, чего от него хотят.
  И он понял это даже лучше, чем можно было ожидать, потому что, воспользовавшись тем, что его голова находилась на одном уровне с личиком маленькой девочки, в знак уважения он лизнул ее маленький носик и щечки своим широким языком.
  Это вызвало всеобщий взрыв смеха. Нелл пришлось пойти в палатку умыться. Вернувшись через четверть часа, она увидела Сабу, положившую лапы на плечи Стаса, который согнулся под ее тяжестью; собака была выше на голову.
  Приближалось время ложиться спать, но малышка попросила еще полчасика поиграть, чтобы получше познакомиться со своим новым другом. На самом деле знакомство протекало так легко, что вскоре пан Тарковский по-женски посадил ее Сабе на спину и, придерживая из опасения, что она может упасть, приказал Стасу вести собаку за ошейник. Она проехала таким образом десяток шагов, после чего Стас попытался взобраться на эту своеобразную “оседланную лошадь”, но собака села на задние лапы так, что Стас неожиданно оказался на песке возле хвоста.
  Дети уже собирались уходить, когда вдалеке на рыночной площади, освещенной луной, появились две белые фигуры, идущие к палаткам.
  Доселе кроткая Саба начала глухо и угрожающе рычать, так что Чамису по приказу мистера Роулинсона снова пришлось взяться за ошейник, а тем временем перед палаткой стояли двое мужчин, одетых в белые бурнусы.
  “ Кто там? ” спросил пан Тарковский.
  “Погонщики верблюдов”, - ответил один из прибывших.
  “ А, Идрис и Гебр? Чего вы хотите?
  - Мы пришли спросить, понадобимся ли мы вам завтра.
  “Нет. Завтра и послезавтра большие праздники, во время которых не подобает совершать экскурсии. Приходи утром третьего дня”.
  - Благодарю вас, эфенди.
  “ У вас хорошие верблюды? ” спросил мистер Роулинсон.
  “ Бисмиллах! ” ответил Идрис. “ Настоящие верховые лошади с толстыми горбами и нежные, как ха-га (ягнята). Иначе Кук не нанял бы нас.
  - Они сильно трясутся?
  - Джентльмены, вы можете положить им на спину горсть фасоли, и на максимальной скорости ни зернышка не упадет.
  “Если кто-то хочет преувеличивать, то преувеличивай на арабский манер”, - сказал пан Тарковский, смеясь.
  “Или в честь суданцев”, - добавил мистер Роулинсон.
  Тем временем Идрис и Гебр продолжали стоять двумя белыми колоннами, внимательно глядя на Стаса и Нелл. Луна освещала их очень темные лица, и в ее блеске они казались отлитыми из бронзы. Белки их глаз зеленовато поблескивали из-под тюрбанов.
  “ Спокойной вам ночи, ” сказал мистер Роулинсон.
  - Да хранит тебя Аллах, эфенди, ночью и днем.
  Сказав это, они поклонились и ушли. Они сопровождались глухим рычанием, похожим на отдаленный гром, со стороны Сабы, которой двое суданцев явно не понравились.
   OceanofPDF.com
  V
  В последующие дни экскурсий не было. Вместо этого в канун Рождества, когда на небе появилась первая звезда, маленькая елка в палатке мистера Роулинсона, предназначенная для Нелл, была освещена сотнями свечей. В качестве рождественской елки было взято дерево arbor vitae, срезанное в одном из садов Мединета; тем не менее среди его ветвей Нелл обнаружила множество лакомств и великолепную куклу, которую ее отец привез для нее из Каира, а Стас - его столь желанное английское короткое ружье. Кроме того, он получил от своего отца посылки с различными охотничьими припасами и седло для верховой езды. Нелл не могла сдержаться от радости, в то время как Стас, хотя и считал, что тот, у кого есть настоящая короткоствольная винтовка, должен обладать соответствующим достоинством, не смог сдержаться и, выбрав время, когда поблизости никого не было, обошел палатку на руках. Этим умением, которому его научили в школе Порт-Саида, он обладал в удивительной степени и этим часто забавлял Нелл, которая, к тому же, искренне завидовала ему.
  Канун Рождества и первый день каникул прошли для детей частично за церковными службами, частично за осмотром полученных подарков и обучением Сабы. Новый друг, казалось, обладал интеллектом, превосходящим все ожидания. В самый первый день он научился протягивать лапу, доставать носовые платки, которые, однако, не отдавал без некоторого сопротивления, и он понял, что вытирать лицо Нелл языком
  это был поступок, недостойный собаки-джентльмена. Нелл, прижимая пальцы к своему маленькому носику, давала ему различные инструкции, в то время как он, повторяя движения своего хвоста, давал ей таким образом понять, что слушает с подобающим вниманием и принимает ее уроки близко к сердцу. Во время их прогулок по песчаной городской площади слава Сабы в Мединете росла с каждым часом и, как и всякая слава, начала иметь свою неприятную сторону, поскольку привлекла целый рой арабских детей. Вначале они держались на расстоянии; однако впоследствии, ободренные мягкостью "чудовища”, они подходили все ближе и в конце концов сели вокруг палатки так, что никто не мог свободно передвигаться. Кроме того, поскольку каждый арабский ребенок с утра до ночи сосет сахарный тростник, дети всегда привлекают к себе легионы мух, которые помимо того, что отвратительны, еще и вредны, поскольку разносят египетскую инфекцию воспаления глаз. По этой причине слуги попытались разогнать детей, но Нелл встала на их защиту и, более того, распределила среди самых маленьких “хелоу”,
  то есть сладости, которые снискали ей огромную любовь, но и увеличили их количество.
  Через три дня начались совместные экскурсии; частично по узкоколейным железным дорогам, которых англичане построили немало в Мединет-эль-Файюме, частично на ослах, а иногда и на верблюдах. Оказалось, что в похвалах, которыми Идрис одаривал этих животных, действительно было большое преувеличение, поскольку не только фасоли, но даже людям было нелегко держаться в седле; но в этом была и доля правды. Верблюды на самом деле принадлежали к разновидности, известной как “хегин”, то есть предназначенной для перевозки пассажиров, и их кормили хорошей дуррой (местная или сирийская кукуруза), так что горбы у них были толстые и они казались настолько стремительными, что их приходилось проверять. Суданцы, Идрис и Гебр, завоевали, несмотря на дикий блеск их глаз, доверие и сердца всей компании, и это
  благодаря их огромной готовности служить и необычайной заботе о Нелл. У Гебра всегда было жестокое и немного звериное выражение лица, но Идрис, быстро поняв, что этот маленький персонаж был центром внимания всей компании, при каждом удобном случае заявлял, что она ему дороже собственной души. Мистер Роулинсон действительно предположил, что через Нелл Идрис хотел залезть в свой карман, но, полагая в то же время, что в мире нет человека, который не мог бы не любить своего единственного ребенка, он был благодарен ему и не поскупился на “бакшиш”.
  В течение пяти дней группа посетила близлежащие руины древнего города Крокодилополь, где когда-то египтяне поклонялись божеству по имени Собк, имевшему человеческий облик с головой крокодила.
  Затем была совершена экскурсия к пирамидам Ханар и остаткам Лабиринта. Самым долгим было путешествие на верблюдах к озеру Карун. Его северный берег представлял собой суровую пустыню, на которой виднелись руины бывших египетских городов, но никаких следов жизни. С другой стороны, на южном берегу простиралась великолепная плодородная страна с берегами, поросшими вереском и тростником и кишащими пеликанами, фламинго, цаплями, дикими гусями и утками. Только здесь Стас нашел возможность продемонстрировать свою меткость. Стрельба из обычного ружья, а также из короткого ружья была настолько необычной, что после каждого выстрела было слышно изумленное причмокивание губ Идриса и арабских гребцов, а падение птиц в воду сопровождалось восклицаниями
  “Бисмиллах” и “Машаллах”.
  Арабы заверили их, что на противоположном пустынном берегу водится множество волков и гиен и что, бросив среди песчаных дюн тушу
  овец можно было добыть на расстоянии выстрела. Вследствие этих заверений пан Тарковский и Стас провели две ночи в пустыне недалеко от руин Димы. Но первая овца была украдена бедуинами, как только охотники покинули ее; в то время как вторая заманила только хромого шакала, которого Стас сбил. Дальнейшую охоту пришлось отложить, поскольку обоим инженерам пришло время проинспектировать работы, проводимые в Бахр-Юсуфе близ Эллахуна, к юго-востоку от Мединета.
  Мистер Роулинсон ждал только прибытия мадам Оливье.
  К сожалению, вместо нее пришло письмо от врача, в котором сообщалось, что после укуса рецидивировало рожистое воспаление лица и что пациентка в течение длительного времени не сможет покинуть Порт-Саид. Ситуация действительно стала удручающей. Взять с собой детей, старую Дину, палатки и всех слуг было невозможно хотя бы по той причине, что инженерам предстояло провести один день здесь, другой там и, возможно, их попросят пройти до большого канала Ибрахимия. В связи с этим, после короткого совещания мистер Роулинсон решил оставить Нелл на попечение старой Дины и Стаса вместе с итальянским консульским агентом и местным
  “Мудир" (губернатор), с которым он ранее познакомился. Он пообещал также Нелл, которая горевала о разлуке с отцом, что из всех ближайших местностей они с паном Тарковским поспешат в Мединет или, если они увидят что-нибудь примечательное, позовут туда детей.
  “Мы возьмем с собой Чамиса, ” сказал он, - которого в определенном случае пошлем за тобой. Пусть Дайна всегда составляет компанию Нелл, но поскольку Нелл делает с ней все, что ей заблагорассудится, ты, Стас, присматривай за обеими.
  “ Вы можете быть уверены, сэр, ” ответил Стас, “ что я буду присматривать за Нелл, как за родной сестрой. У нее Саба, а у меня короткоствольное ружье, так что пусть любой попытается причинить ей вред...
  “Меня беспокоит не это”, - сказал мистер Роулинсон. “Саба и короткая винтовка вам, конечно, не понадобятся. Вы будете так добры, что защитите ее от переутомления и в то же время позаботитесь о том, чтобы она не простудилась. Я попросил консула на случай, если она почувствует недомогание, немедленно вызвать врача из Каира. Мы будем посылать сюда Чамиса за новостями как можно чаще. Мудир тоже будет навещать тебя. Кроме того, я полагаю, что наше отсутствие никогда не будет долгим.
  Пан Тарковский тоже не скупился на увещевания в адрес Стаса. Он сказал ему, что Нелл не нуждается в его защите, поскольку ни в Мединете, ни во всей провинции Эль-Файум нет ни одного дикого человека или диких животных. Думать о таких вещах было бы нелепо и недостойно мальчика, которому пошел четырнадцатый год. Поэтому он должен был проявлять заботу и следить только за тем, чтобы они ничего не предпринимали сами по себе, и особенно за экскурсиями с Нелл на верблюдах, поездка верхом на которых была утомительной.
  Но Нелл, услышав это, сделала такое печальное лицо, что пану Тарковскому пришлось ее успокоить.
  - Конечно, - сказал он, гладя ее по волосам, - ты поедешь на верблюдах, но с нами или навстречу нам, если мы пришлем за тобой Чамиса.
  “Но когда мы одни, разве нам не разрешается совершить экскурсию, пусть даже такую крошечную?” - спросила девушка.
  И она начала показывать пальцем, как мало ее волнует экскурсия. Родители в конце концов согласились, что они могут поехать на ослах, а не на верблюдах, и не к развалинам, где они легко могли бы провалиться в какую-нибудь яму, а по дорогам прилегающих полей и в сторону садов за городом.
  Драгоман вместе с другими поварятами всегда должен был сопровождать детей.
  После этого оба джентльмена удалились, но они направились в местечко неподалеку, Ханарет эль-Матка, так что через десять часов они вернулись, чтобы провести ночь в Мединете. Это повторялось в последующие несколько дней, пока они не осмотрели все ближайшие работы. Впоследствии, когда их работа потребовала их присутствия в более отдаленных местах, Чамис приехал ночью, а ранним утром следующего дня отвез Стаса и Нелл в те маленькие города, в которых их родители хотели показать им что-то интересное. Большую часть дня дети провели со своими родителями и перед заходом солнца вернулись в лагерь в Мединете. Бывали, однако, дни, когда Чамис не приходил, и тогда Нелл, несмотря на общество Стаса и Сабы, в которых она постоянно обнаруживала какие-то новые черты, выглядела
  с тоской ожидая вестника. Таким образом прошло время до Двенадцатой ночи, в день праздника которой оба инженера вернулись в Мединет.
  Два дня спустя они снова уехали, объявив, что на этот раз уезжают на более длительный срок и, по всей вероятности, доберутся до Бенисуэйфа, а оттуда до Эль-Фахна, где начинается канал с тем же названием, идущий далеко на юг вдоль Нила.
  Велико же было изумление детей, когда на третий день в одиннадцать часов утра Хамис появился в Мединете. Стас встретил его первым, когда шел на пастбище посмотреть на верблюдов. Чамис поговорил с Идрисом и только сказал Стасу, что пришел за ним и Нелл и что немедленно приедет в лагерь, чтобы сообщить им, куда они, по просьбе пожилых джентльменов, должны отправиться. Стас сразу же побежал с хорошими новостями к Нелл, которую он застал играющей с Сабой перед палаткой.
  “Ты знаешь — Чамис здесь!” - крикнул он издалека.
  И Нелл сразу же начала прыгать, держа обе ноги вместе, как это делают маленькие девочки, прыгая через скакалку.
  “ Мы пойдем! Мы пойдем!
  “ Да. Мы пойдем, и далеко.
  “ Где? ” спросила она, убирая своими маленькими ручками прядь волос, упавшую ей на глаза.
  “ Я не знаю. Чамис сказал, что через минуту придет сюда и расскажет нам.
  - Откуда ты знаешь, что это далеко?
  “ Потому что я слышал, как Идрис сказал, что они с Гебром немедленно отправятся с верблюдами. Это означает, что мы поедем по железной дороге и найдем верблюдов в том месте, где будут находиться наши родители, а оттуда совершим что-то вроде экскурсии”.
  Из-за постоянного хмеля волосы Нелл снова покрыли не только глаза, но и все лицо, а ее ноги прыгали так, словно были сделаны из Индии
  резиновый.
  Четверть часа спустя Чамис подошел и поклонился обоим.
  “Ханаге (молодой господин), - сказал он, - мы уезжаем через три часа первым поездом”.
  - Куда мы направляемся? - спросил я.
  - В Гарак эль-Султани, а оттуда с пожилыми джентльменами на верблюдах в Вади Райан.
  Сердце Стаса забилось от радости, но в то же время слова Чамиса удивили его.
  Он знал, что Вади Райан - это большая долина среди песчаных холмов, возвышающихся в Ливийской пустыне к югу и юго-западу от Мединета, в то время как, с другой стороны, пан Тарковский и мистер Роулинсон, уезжая, объявили, что направляются прямо в противоположном направлении, к Нилу.
  “ Что случилось? ” спросил Стас. - Значит, мой отец и мистер Роулинсон не в Бенисуэйфе, а в Эль-Гараке?
  “Это случилось так”, - ответил Чамис.
  - Но они приказали нам написать им в Эль-Фахн.
  - В письме старший эфенди объясняет, почему они находятся в Эль-Гараке.
  И некоторое время он искал у себя письмо, после чего воскликнул:
  “О, Наби! (пророк) Я оставил письмо в сумке с верблюдами. Я немедленно побегу, пока Идрис и Гебр не ушли.
  И он побежал к верблюдам. Тем временем дети вместе с Диной начали готовиться к путешествию. Поскольку экскурсия обещала быть долгой, Дайна упаковала несколько платьев, немного белья и более теплую одежду для Нелл. Стас думал о себе, и особенно не забывал о
  короткое ружье и патроны, надеясь, что среди песчаных дюн Вади Райана он встретит волков и гиен.
  Чамис вернулся только через час; он был весь в поту и так устал, что некоторое время не мог отдышаться.
  “Я не нашел верблюдов”, - сказал он. “Я гнался за ними, но напрасно. Но это не имеет значения, поскольку мы найдем письмо и самих эфенди в Эль-Гараке. Дина поедет с тобой?”
  - Почему бы и нет?
  “ Возможно, было бы лучше, если бы она осталась. Джентльмены постарше ничего о ней не говорили.
  “ Но перед отъездом они объявили, что Дина всегда будет сопровождать маленькую леди. Так что теперь она поедет верхом.
  Чамис поклонился, приложив руку к сердцу, и сказал:
  “Давайте поторопимся, сэр, иначе катр (поезд) отправится”.
  Багаж был готов, так что они прибыли на станцию вовремя. Расстояние между Мединетом и Гараком составляет не более девятнадцати миль, но поезда на железнодорожной ветке, соединяющей эти населенные пункты, движутся медленно, а остановки были необычайно частыми. Если бы Стас был один, он, несомненно, предпочел бы ехать на верблюде, поскольку, по его расчетам, Идрис и Гебр, отправившись в путь за два часа до отхода поезда, были бы раньше в Эль-Гараке. Но для Нелл такая поездка была бы слишком долгой, а маленькая опекунша, которая очень близко к сердцу приняла предупреждения обоих родителей, не хотела подвергать маленькую девочку переутомлению. В конце концов, время пролетело для обоих так быстро, что они едва заметили, когда остановились в Гараке.
  Маленькая станция, с которой англичане обычно совершают экскурсии в Вади Райан, была почти совершенно пустынна. Они нашли лишь нескольких женщин в чадрах с корзинами мандаринов, двух неизвестных погонщиков верблюдов-бедуинов, а также Идриса и Гебра с семью верблюдами, один из которых был тяжело нагружен. От пана Тарковского и мистера Роулинсона не осталось и следа.
  Но Идрис именно таким образом объяснил их отсутствие.
  “Пожилые джентльмены отправились в пустыню, чтобы разбить палатки, которые они привезли с собой из Эцы, и приказали нам следовать за ними”.
  “ А как мы их найдем среди песчаных холмов? ” спросил Стас.
  - Они послали проводников, которые приведут нас к ним.
  Сказав это, он указал на бедуинов. Старший из них поклонился, потер пальцем единственный глаз, который у него был, и сказал:
  “ Наши верблюды не такие жирные, но не менее быстрые, чем ваши. Через час мы будем на месте.
  Стас был рад, что проведет ночь в пустыне, но Нелл испытала некоторое разочарование, потому что была уверена, что встретит своего папу в Гараке.
  Тем временем к ним подошел начальник станции, заспанный египтянин в красной феске и темных очках, и, не имея других дел,
  начал глазеть на европейских детей.
  “Это дети тех англичан, которые сегодня утром отправились с ружьями в пустыню”, - сказал Идрис, подсаживая Нелл в седло.
  Стас, передав Чамис свое короткое ружье, сел рядом с ней, потому что седло было широким и имело форму паланкина без крыши. Дайна села позади Чамиса, остальные сели на отдельных верблюдов, и вечеринка началась.
  Если бы начальник станции посмотрел на них подольше, он, возможно, удивился бы, что те англичане, о которых говорил Идрис, направились прямо к руинам на юге, в то время как этот отряд сразу же направился к Талею, в другом направлении. Но начальник станции к этому времени вернулся домой, поскольку ни один другой поезд в тот день в Гарак не прибыл.
  Было пять часов пополудни. Погода стояла великолепная. Солнце уже зашло по ту сторону Нила и склонялось над пустыней, погружаясь в золотисто-пурпурные сумерки, разгорающиеся на западной стороне неба.
  Атмосфера была настолько пропитана розовым сиянием, что глаза разбегались от его избытка. Поля приобрели лилейный оттенок, в то время как далекие песчаные холмы, резко выделявшиеся на фоне сумерек, имели оттенок чистого аметиста. Мир утратил черты реальности и казался игрой небесных огней.
  Пока они ехали по зеленой и возделанной местности, проводник, бедуин, вел караван умеренным шагом. Но в тот момент, когда твердый песок заскрипел под ногами верблюдов, все изменилось.
  “Йалла! Йалла! - внезапно завопили дикие голоса.
  И одновременно послышался свист кнутов, и верблюды, перейдя с неторопливого шага на полный галоп, понеслись подобно вихрю, взметая ногами песок и гальку пустыни.
  “Йалла! Йалла!”
  Неторопливый шаг верблюда вызывает больше толчков, в то время как галоп, с которым это животное редко бежит, более размашистый; так что дети наслаждались этой безумной скачкой.
  Но известно, что даже при качании слишком быстрое движение вызывает головокружение. Соответственно, через определенное время, когда скорость не уменьшалась, у Нелл начала кружиться голова и в глазах потускнело.
  “Стас, почему мы так летим?” - воскликнула она, поворачиваясь к своему спутнику.
  “Я думаю, что они пустили их слишком быстро и теперь не могут их остановить”, - ответил Стас.
  Но, заметив, что лицо маленькой девочки становится бледным, он крикнул бедуинам, бежавшим впереди, чтобы они замедлили шаг. Его призывы, однако, возымели только такой результат: снова раздались крики “Ялла”, и животные ускорили шаг.
  Сначала мальчик подумал, что бедуины его не слышат, но когда на его повторные приказы не последовало ответа и когда Гебр, ехавший позади него, не переставал хлестать верблюда, на котором он сидел с Нелл, он подумал, что такими резвыми были не верблюды, а люди по какой-то неизвестной ему причине очень спешили.
  Ему пришло в голову, что они, возможно, свернули не на ту дорогу и теперь, желая наверстать упущенное, прибавили скорость из страха, что пожилые джентльмены могут отругать их за опоздание. Но через некоторое время он понял, что этого не могло быть, поскольку мистер Роулинсон был бы еще больше разгневан из-за того, что излишне утомил Нелл. Тогда что это значило? И почему они не подчинялись его приказам? В сердце мальчика начали подниматься гнев и страх за Нелл.
  “Стой!” - крикнул он изо всех сил, обращаясь к Гебру.
  “Ouskout! (замолчать)!” - крикнули суданцы в ответ; и они помчались дальше.
  В Египте ночь наступает около шести часов, поэтому сумерки вскоре рассеялись, и через некоторое время большая луна, румяная от отражения сумерек, взошла и озарила пустыню мягким светом.
  В наступившей тишине было слышно только тяжелое дыхание верблюдов, быстрые удары копыт по песку и время от времени свист кнутов. Нелл так устала, что Стасу пришлось удерживать ее в седле. Время от времени она спрашивала, как скоро они доберутся до места назначения, и, очевидно, ее поддерживала только надежда на скорую встречу с отцом. Но оба ребенка напрасно озирались по сторонам. Прошел час, потом другой; ни палаток, ни походных костров видно не было.
  Тут у Стаса волосы встали дыбом, потому что он понял, что их похитили.
   OceanofPDF.com
  VI
  Господа . Роулинсон и Тарковски действительно ожидали детей не среди песчаных холмов Вади Райана, где у них не было ни необходимости, ни желания кататься верхом, а в совершенно другом направлении, в городе Эль-Фахн на одноименном канале, где они осматривали работы, завершенные до конца года. Расстояние между Эль-Фахном и Мединетом по прямой составляет почти двадцать восемь миль. Поскольку, однако, прямого сообщения нет и необходимо ехать до Эль-Васты, что удваивает расстояние, мистер Роулинсон, просмотрев железнодорожный справочник, произвел следующие расчеты.
  “ Чамис уехал позавчера вечером, ” сказал он пану Тарковскому, “ и в Эль-Васте сел на поезд из Каира; следовательно, вчера он был в Мединете. На то, чтобы собрать вещи, уйдет час. Уезжая в полдень, им пришлось бы ждать ночного поезда, курсирующего вдоль Нила, а поскольку я не разрешаю Нелл ездить ночью, они отправятся сегодня утром и будут здесь сразу после захода солнца ”.
  - Да, - сказал пан Тарковский, - Чамису нужно немного отдохнуть, и хотя Стас действительно импульсивен, тем не менее, когда дело касается Нелл, ты всегда можешь
  положитесь на него. Более того, я отправил ему почтовую открытку, чтобы он не ездил ночью”.
  “ Храбрый парень, и я ему доверяю, ” ответил мистер Роулинсон.
  “ По правде говоря, я тоже. Стас, несмотря на свои многочисленные недостатки, обладает честным характером и никогда не лжет, потому что он храбрый, а лжет только трус. У него также нет недостатка в энергии, и если со временем он обретет хладнокровие, я думаю, он сможет позаботиться о себе в этом мире ”.
  “ Конечно. Что касается суждений, были ли вы рассудительны в его возрасте?
  “Должен признаться, что я не был так уверен, - смеясь, ответил пан Тарковский, - но я не был так самоуверен, как он”.
  “ Это пройдет. А пока радуйся, что у тебя такой мальчик.
  - И тебе за то, что у тебя есть такое милое и дорогое создание, как Нелл.
  “ Да благословит ее Господь! ” взволнованно ответил мистер Роулинсон.
  Два друга тепло пожали друг другу руки, после чего сели изучать планы и отчет о расходах, связанных с работой. За этим занятием время прошло до вечера.
  Около шести часов, когда наступила ночь, они были на станции, прогуливались по аллее и возобновили свой разговор о детях.
  “ Отличная погода, но прохладно, ” сказал мистер Роулинсон. - Интересно, взяла ли Нелл с собой что-нибудь теплое?
  - Стас подумает об этом, и Дина тоже.
  “Тем не менее, я сожалею, что вместо того, чтобы привезти их сюда, мы не отправились в Мединет”.
  - Вы, наверное, помните, что это именно то, что я вам советовал.
  “ Я знаю, и если бы нам не предстояло отправиться отсюда дальше на юг, я бы согласился. Однако я подсчитал, что поездка займет слишком много времени и в целом было бы лучше всего привезти детей сюда. Наконец, я признаюсь вам, что Чамис подсказал мне эту идею. Он объявил, что безумно тоскует по ним и был бы счастлив, если бы я послала за ними обоими. Я не удивлена, что он так привязан к ним”.
  Дальнейший разговор был прерван сигналами, возвещающими о приближении поезда. Через некоторое время в темноте показались огненные глаза локомотива, и в то же время послышались его пыхтение и свист.
  Ряд освещенных вагонов подъехал к платформе, дрогнул и остановился.
  “Я не видел их ни в одном окне”, - сказал мистер Роулинсон.
  - Возможно, они сидят дальше внутри и наверняка немедленно выйдут.
  Пассажиры начали выходить, но в основном это были арабы, так как в Эль-Фахне нет ничего интересного, кроме красивых рощ пальм и акаций.
  Дети так и не приехали.
  “У Чамиса либо не было связей в Эль-Васте, - заявил пан Тарковский с оттенком недоброго юмора, - либо после ночи путешествия он сам проспал, и они прибудут только завтра”.
  - Возможно, - с беспокойством ответил мистер Роулинсон, - но возможно также, что один из них болен.
  - В таком случае Стас послал бы телеграмму.
  - Кто знает, может быть, мы найдем депешу в отеле?
  - Пойдем.
  Но в отеле их не ждало никаких новостей. Мистеру Роулинсону становилось все более и более не по себе.
  “ Как вы думаете, что могло произойти? ” спросил пан Тарковский. “Если бы Хамис сам проспал, он не признался бы в этом детям, а пришел бы к ним сегодня и сказал, что они должны уехать завтра. Перед нами он извинится, заявив, что неправильно понял наши приказы. В любом случае, я телеграфирую Стасу”.
  - А я - к мудиру Фаюма.
  Через некоторое время депеши были отправлены. На самом деле причин для беспокойства не было; тем не менее, в ожидании ответа инженеры провели тяжелую ночь, и раннее утро застало их на ногах.
  Ответ от Мудира пришел около десяти часов и был следующим:
  “Проверено на вокзале. Вчера дети уехали в Гарак-эль-Султани”.
  Легко понять, какое изумление и гнев охватили родителей при этом неожиданном известии. Некоторое время они смотрели друг на друга, как будто не понимали слов депеши, после чего
  Пан Тарковский, который был импульсивным человеком, ударил ладонью по столу и сказал:
  “Это была прихоть Стаса, но я излечу его от таких прихотей”.
  “Я этого от него не ожидал”, - ответил отец Нелл.
  Но через мгновение он спросил:
  - А как же Чамис? - спросил я.
  - Он либо не нашел их и не знает, что делать, либо поехал за ними.
  - Да, я так думаю.
  Через час они отправились в Мединет. В лагере они убедились, что верблюды исчезли, а на станции подтвердили, что Хамис уехал с детьми в Эль-Гарак. Дело становилось все темнее и темнее, и прояснить его можно было только в Эль-Гараке.
  На самом деле, только на этой станции ужасная правда начала проясняться.
  Начальник станции, такой же сонный, в темных очках и красной феске, рассказал им, что видел мальчика лет четырнадцати и восьмилетнюю девочку со старой негритянкой, которые ехали в сторону пустыни. Он не помнил, было ли всего восемь или девять верблюдов, но заметил, что один был тяжело навьючен, словно для долгого путешествия, а у двух бедуинов также были большие вьючные седла. Он вспомнил также, что, когда он смотрел на караван, один из погонщиков верблюдов, суданец, сказал ему, что это дети англичан, которые до этого уехали в Вади Райан.
  “ Эти англичане вернулись? ” спросил пан Тарковский.
  “ Да. Вчера они вернулись с двумя убитыми волками, - ответил начальник станции. - и я был удивлен, что они не вернулись с детьми. Но я не стал спрашивать о причине, поскольку это было не мое дело”.
  Сказав это, он ушел выполнять свои обязанности.
  Во время этого повествования лицо мистера Роулинсона стало белым как бумага. Глядя на своего друга диким взглядом, он снял шляпу, прижал руку ко лбу, покрытому испариной, и пошатнулся, как будто вот-вот упадет.
  “Будь мужчиной, Роулинсон!” - воскликнул пан Тарковский. “Наших детей похитили. Необходимо спасти их”.
  “ Нелл! Нелл! ” повторил несчастный англичанин.
  “ Нелл и Стас! Стас ни в чем не виноват. Обоих обманом заманили и похитили. Кто знает почему? Возможно, ради выкупа. Чамис, несомненно, замешан в заговоре, а также Идрис и Гебр.
  Тут он вспомнил, что Фатьма говорила о том, что оба суданца принадлежат к племени донголезе, в котором родился Махди, и что Чадиджи, отец Чамиса, происходил из того же племени. При этом воспоминании его сердце на мгновение замерло в груди, потому что он понял, что дети были похищены не ради выкупа, а в обмен на семью Смейна.
  “ Но что сделают с ними соплеменники злополучного пророка? Они не могут спрятать их в пустыне или где-либо еще на берегах Нила, потому что все они умерли бы в пустыне от голода и жажды, и их наверняка схватили бы на Ниле. Возможно, они попытаются присоединиться к Махди”.
  И эта мысль наполнила пана Тарковского тревогой, но энергичный бывший солдат вскоре пришел в себя и начал мысленно пересматривать все случившееся и в то же время искать средства спасения.
  “У Фатьмы, ” рассуждал он, - не было причин мстить ни нам, ни нашим детям. Если они были похищены, то, очевидно, с целью передать их в руки Смайна. Смерть им ни в коем случае не грозит.
  И это удача в несчастье; их все еще ждет ужасное путешествие, которое может оказаться для них катастрофическим”.
  И он сразу же поделился этими мыслями со своим другом, после чего заговорил так:
  “Идрис и Гебр, как дикие и глупые люди, воображают, что последователи Махди находятся недалеко, в то время как Хартум, которого достиг Махди, находится примерно в тысяче двухстах сорока милях отсюда. В этом путешествии они должны
  двигайтесь вдоль Нила и не удаляйтесь от него, так как в противном случае верблюды и люди погибли бы от жажды. Немедленно скачи в Каир и потребуй от хедива, чтобы депеши были разосланы по всем военным заставам и чтобы было организовано преследование направо и налево вдоль реки. Предложите большую награду шейхам на берегах за поимку беглецов. В деревнях пусть задерживают всех, кто подходит за водой. Таким образом, Идрис и Гебр должны попасть в руки властей, и мы вернем детей”.
  К мистеру Роулинсону уже вернулось самообладание.
  “ Я пойду, ” сказал он. “Эти негодяи забыли, что английская армия Уолсли, спешащая на помощь Гордону, уже в пути и отрежет их от Махди. Им не сбежать. Они не могут сбежать. Через минуту я отправлю депешу нашему министру, а потом поеду сам. Что вы намерены делать?
  - Я телеграфирую об отпуске и, не дожидаясь ответа, отправлюсь по следу через Нил в Нубию, чтобы продолжить преследование.
  - Тогда мы встретимся, так как из Каира я сделаю то же самое.
  “ Хорошо! А теперь за работу!
  “ С Божьей помощью! ” ответил мистер Роулинсон.
   OceanofPDF.com
  VII
  Тем временем верблюды ураганом пронеслись по пескам, поблескивающим в лунном свете. Наступила глубокая ночь. Луна, вначале большая, как колесо, и красноватая, побледнела и закатилась высоко-высоко. Далекие пустынные холмы были окутаны серебристыми парами, похожими на муслин, которые, не заслоняя их вид, превращали их как бы в светящиеся явления. Время от времени из-за разбросанных тут и там скал доносился жалобный вой шакалов.
  Прошел еще час. Стас держал Нелл на руках и поддерживал ее, стараясь таким образом смягчить утомительные толчки сумасшедшей езды. Маленькая девочка стала все чаще и чаще спрашивать его, почему они так спешат и почему не видят палаток и своих пап. Стас наконец решился сказать ей правду, которую рано или поздно ему пришлось бы раскрыть.
  “ Нелл, ” сказал он, “ сними перчатку и незаметно брось ее на землю.
  -Почему, Стас? - спросил я.
  И он прижал ее к себе и ответил с какой-то несвойственной ему нежностью:
  - Делай, что я тебе говорю.
  Нелл держала Стаса одной рукой и боялась его отпустить, но она преодолела это затруднение таким образом: начала стягивать перчатку зубами, каждым пальцем отдельно, и, наконец, сняв ее полностью, уронила на землю.
  “Через некоторое время брось другой”, - снова заговорил Стас. “Я уже сбросил свои, но за твоими будет легче наблюдать, потому что они яркие”.
  И, заметив, что девочка вопросительно смотрит на него, он продолжил:
  “ Не пугайся, Нелл. Может случиться так, что мы вообще не встретимся ни с твоим, ни с моим отцом - и эти мерзкие люди похитили нас. Но не бойся
  — ибо если это так, то преследователи последуют за ними. Они настигнут их
  и, конечно же, спаси нас. Я сказал тебе бросить перчатки, чтобы преследователи могли найти зацепки. Пока мы ничего не можем сделать, но позже я что—нибудь придумаю - обязательно что-нибудь придумаю; только не бойся и доверься мне”.
  Но Нелл, узнав, что она не должна увидеть своего папу и что они летят куда-то далеко в пустыню, начала дрожать от испуга и плакать, прижимаясь при этом к Стасу и спрашивая его среди рыданий, зачем они их похитили и куда везут. Он утешал ее, как мог, — почти теми же словами, какими его отец утешал мистера Роулинсона. Он сказал, что их родители сами отправятся в погоню и оповестят все гарнизоны вдоль Нила. В конце концов, он заверил ее, что, что бы ни случилось, он никогда не бросит ее и всегда будет защищать.
  Но ее горе и тоска по отцу были сильнее даже страха; поэтому она долго не переставала плакать - и так они летели, оба печальные, светлой ночью над бледными песками пустыни.
  Сердце Стаса сжимали не только печаль и страх, но и стыд. На самом деле он не был виноват в том, что произошло, но все же вспомнил былое хвастовство, в котором так часто упрекал его отец. Раньше он был убежден, что нет ситуации, в которой он не был бы равным; он считал себя своего рода непобежденным удалцом и был готов бросить вызов всему миру. Теперь он понимал, что был маленьким мальчиком,
  с которым каждый мог делать все, что ему заблагорассудится, и что он мчался вопреки своей воле верхом на верблюде только потому, что этого верблюда гнал сзади полудикий суданец. Он чувствовал себя ужасно униженным и не видел никакого способа сопротивляться. Ему пришлось признаться самому себе, что он явно боялся этих людей, пустыни и того, с чем они с Нелл могли столкнуться.
  Он искренне пообещал не только ей, но и самому себе, что будет присматривать за ней и защищать даже ценой собственной жизни.
  Нелл, утомленная рыданиями и безумной скачкой, длившейся уже шесть часов, наконец начала дремать, а временами и вовсе засыпала. Стас, зная, что тот, кто упадет с несущегося галопом верблюда, может погибнуть на месте, привязал ее к себе веревкой, которую нашел в седле. Но через некоторое время ему показалось, что скорость верблюдов стала меньше, хотя теперь они летели по ровному и мягкому песку. Вдалеке виднелись только зыбучие холмы, в то время как на равнине начинались ночные иллюзии, обычные для пустыни. Луна светила на небе все бледнее, а тем временем перед ними появились, низко ползущие, странные розовые облака, совершенно прозрачные, сотканные только из света. Они таинственно формировались и двигались вперед, словно подталкиваемые легким ветерком. Стас видел, как бурнусы бедуинов и верблюдов становились розовыми, когда они въезжали в это освещенное пространство, а затем весь караван окутывался нежным розовым сиянием. Временами облака приобретали лазурный оттенок, и так продолжалось до тех пор, пока мы не достигли холмов.
  Ближе к холмам скорость верблюдов еще больше замедлилась. Повсюду виднелись скалы, выступающие из песчаных холмов или разбросанные в диком беспорядке среди песчаных дюн. Почва стала каменистой. Они пересекли несколько ложбин, усеянных камнем и напоминающих высохшие русла рек. Временами их дорогу преграждали овраги, по которым приходилось делать крюк. Животные начали осторожно ступать, точно переставляя ноги, словно в танце, среди сухих и жестких кустов иерихонских роз, которыми были обильно покрыты дюны и скалы. Время от времени кто-нибудь из верблюдов спотыкался, и было очевидно, что это из-за них нужно было дать им отдых.
  Соответственно, бедуины остановились в узком проходе и, соскочив с седел, принялись развязывать вьюки. Идрис и Гебр последовали их примеру. Они начали ухаживать за верблюдами, ослаблять подпруги седел, разбирать запасы провизии и искать плоские камни, на которых можно было развести костер. Там не было ни дров, ни сухого навоза, которыми пользуются арабы, но Хамис, сын Чадиги, нарвал иерихонских роз и соорудил из них большую кучу, которую поджег. На некоторое время, пока суданцы возились с верблюдами, Стас, Нелл и ее няня, старая Дина, оказались вместе, хотя и несколько обособленно. Но Дайна была напугана больше детей и не могла вымолвить ни слова. Она только завернула Нелл в теплый плед и, сев рядом с ней, со стоном стала целовать ее маленькие ручки. Стас сразу же спросил Чамиса, что означает случившееся, но тот, смеясь, только обнажил свои белые зубы и пошел собирать еще иерихонских роз. Идрис, которого впоследствии спросили, ответил такими словами: “Ты увидишь!” - и пригрозил ему пальцем. Когда костер из роз, который больше тлел, чем пылал, наконец разгорелся, все они окружили его по кругу, кроме Гебра, который остался с верблюдами, и они начали есть маисовые лепешки, сушеную баранину и козлятину. Дети, измученные долгим голодом
  по дороге Нелл тоже поела, хотя в то же время глаза у нее были закрыты от сонливости. Но тем временем в слабом свете костра появился темнокожий Гебр, и с блестящими глазами он поднял две маленькие яркие перчатки и спросил:
  - Чьи это? - спросил я.
  “ Моя, ” ответила Нелл сонным и усталым голосом.
  “ Твоя, маленькая гадюка? Суданец зашипел сквозь стиснутые зубы. “Тогда ты отмечаешь дорогу, чтобы твой отец мог знать, где нас преследовать”.
  Сказав это, он ударил ее курбашем, ужасным арабским кнутом, который режет даже шкуру верблюда. Нелл, хотя и была завернута в толстый плед, взвизгнула от боли и испуга, но Гебр не смог ударить ее во второй раз, потому что в этот момент Стас прыгнул, как дикая кошка, боднул Гебра головой в грудь, а затем схватил его за горло.
  Это произошло так неожиданно, что суданец упал на спину, а Стас - на него сверху, и оба начали кататься по земле. Мальчик был исключительно силен для своего возраста, тем не менее Гебр вскоре одолел его.
  Сначала он оторвал руки от его горла, после чего перевернул его лицом к земле и, сильно надавив кулаком на шею, начал хлестать его по спине курбашем.
  Крики и слезы Нелл, которая, схватив дикаря за руку, одновременно умоляла его “простить” Стаса, не помогли бы, если бы неожиданно на помощь мальчику не пришел Идрис. Он был старше Гебра, и с самого начала бегства из Гарак-эль-Султани все подчинялись его приказам. Теперь он выхватил курбаш из рук брата и, оттолкнув его, воскликнул:
  - Прочь, дурак! - крикнул я.
  “Я выпорю этого скорпиона!” - ответил Гебр, скрежеща зубами.
  Но при этих словах Идрис схватил его за плащ на груди и, глядя ему в глаза, начал говорить угрожающим, но тихим голосом:
  “Благородная* [* Всех родственников Махди называли “благородными".] Фатьма запретила нам причинять какой—либо вред этим детям, потому что они заступились за нее...”
  “Я выпорю его!” - повторил Гебр.
  “ И я говорю тебе, что ты не должен поднимать курбаш ни на одного из них. Если ты это сделаешь, за каждый удар я дам тебе десять.
  И он начал трясти его, как пальмовую ветвь, после чего продолжил таким образом:
  “Эти дети - собственность Смайна, и если кто-либо из них не доберется до него живым, то сам Махди (Да продлит Аллах его дни бесконечно!) приказал бы тебя повесить. Ты понимаешь, дурак?”
  Имя Махди произвело такое сильное впечатление на всех его верующих, что Гебр сразу же опустил голову и начал повторять, словно со страхом:
  “Аллах акбар! Аллах акбар!"* [* Этот крик означает “Бог велик”; но арабы произносят его в моменты страха, призывая на помощь.]
  Стас поднялся, тяжело дыша, избитый плетью, но чувствовал, что если бы отец мог видеть и слышать его в тот момент, он бы гордился им, потому что он не только бросился спасать Нелл, не раздумывая, но и теперь, хотя удары курбаша обжигали его, как огонь, он не думал о своей боли, а вместо этого начал утешать девочку и спрашивать, не поранил ли ее удар.
  А потом он сказал:
  “Что бы у меня ни было, у меня есть, но он никогда не нападет на тебя. О, если бы у меня только было какое-нибудь оружие!”
  Маленькая женщина обвила руками его шею и, обливая его щеки слезами, стала уверять его, что ей не очень больно и что она плачет не от боли, а от тоски по нему. При этих словах Стас приложил губы к ее уху и прошептал:
  “ Нелл, я клянусь, что не за то, что он выпорол меня, а за то, что он ударил тебя, я ему этого не прощу. На этом инцидент был исчерпан.
  Через некоторое время Гебр и Идрис, примирившись, расстелили свои плащи на земле и улеглись на них, и Хамис вскоре последовал за ними
  пример. Бедуины насыпали дурру для верблюдов, после чего, сев на двух незагруженных верблюдиц, поехали в направлении Нила. Нелл, положив голову на колено старой Дины, заснула. Костер угасал, и вскоре было слышно только, как скрежещет дурра на зубах верблюдов. В вышине клубились небольшие облака, которые временами закрывали луну, но ночь была ясной. За скалами раздавался жалобный вой шакалов.
  Через два часа бедуины вернулись с верблюдами, несущими кожаные мешки, наполненные водой. Разведя огонь, они сели на песок и принялись за еду. Их прибытие разбудило Стаса, который до этого дремал, а также Чамиса, сына Чадиджи, и двух суданцев. Затем у лагерного костра завязался следующий разговор:
  “ Мы можем начинать? - Спросил Идрис.
  — Нет, потому что нам нужно отдохнуть; нам и нашим верблюдам.
  - Тебя кто-нибудь видел?
  “ Никого. Мы добрались до реки между двумя деревнями. Вдалеке залаяли собаки.
  “Нужно будет всегда ходить за водой в полночь и черпать ее в безлюдных местах. Только давайте пройдем первую ‘халлу’ (водопад); за ней деревни расположены дальше друг от друга, и они более дружелюбны к пророку. Преследующий отряд, несомненно, последует за нами”.
  При этих словах Чамис перевернулся на спину и, закрыв лицо руками, сказал:
  “Сначала мехенди будут ждать детей в Эль-Фахне всю ночь и до следующего поезда; позже они отправятся в Файум, а оттуда в Гарак. Только там они поймут, что произошло, и тогда им придется вернуться в Мединет, чтобы отправить слова по медной проволоке в города на Ниле и верблюжьему корпусу, который будет преследовать нас. Все это займет не менее трех дней. Поэтому нам не нужно утомлять наших верблюдов, и мы можем спокойно ”пить дым" из трубок".
  Сказав это, он вытащил веточку иерихонской розы и раскурил ею свою трубку, в то время как Идрис начал, по арабскому обычаю, удовлетворенно причмокивать губами.
  “Ты хорошо все устроил, сын Чадиги, - сказал он, - но нам необходимо воспользоваться временем и за эти три дня и ночи продвинуться как можно дальше на юг. Я вздохну свободно только тогда, когда мы пересечем пустыню между Нилом и Харгой (большим оазисом к западу от Нила). Дай Бог, чтобы верблюды продержались”.
  “Они выстоят”, - заявил один из бедуинов.
  — Люди также говорят, — вмешался Чамис, - что армия Махди - да продлит Аллах его жизнь - уже достигла Ассуана.
  Тут Стас, который не упустил ни слова из этого разговора и помнил также, что Идрис сказал Гебру, поднялся и сказал:
  “Армия Махди находится под Хартумом”.
  “La! Ла! (нет! нет!)” Чамис возразил.
  “Не обращай внимания на его слова, - ответил Стас, - потому что у него не только темная кожа, но и темный мозг. Хотя вы покупали свежих верблюдов каждые три дня и мчались так же быстро, как сегодня, вы не добрались бы до Хартума в течение месяца. И, возможно, вы не знаете, что дорогу вам преграждает английская, а не египетская армия”.
  Эти слова произвели определенное впечатление, и Стас, заметив это, продолжил:
  “ Прежде чем вы окажетесь между Нилом и великим оазисом, все дороги в пустыне будут оцеплены армейскими часовыми. Слова по медной проволоке летят быстрее верблюдов. Как ты сможешь проскользнуть?”
  “Пустыня широка”, - ответил один из бедуинов.
  - Но ты должен держаться поближе к Нилу.
  - Мы можем переправиться, и когда они будут искать нас на этой стороне, мы будем на другой.
  “Слова, несущиеся по медной проволоке, достигнут городов и деревень по обоим берегам реки”.
  “Махди пошлет нам ангела, который ткнет пальцем в глаза англичан и турок (египтян) и прикроет нас своими крыльями”.
  “Идрис, - сказал Стас, - я обращаюсь не к Чамису, чья голова похожа на пустую тыкву, и не к Гебру, который мерзкий шакал, а к тебе. Я уже знаю, что ты хочешь отвезти нас к Махди и доставить к Смайну. Но если вы делаете это ради денег, то знайте, что отец этой маленькой ”бинт" (девочки) богаче всех жителей Судана, вместе взятых".
  “ И что из этого? ” перебил Идрис.
  “ Ну и что из этого? Возвращайся добровольно, и великий мехенди не пожалеет для тебя денег, и мой отец тоже.
  “Но они выдадут нас правительству, которое прикажет нас повесить”.
  “ Нет, Идрис. Тебя, несомненно, повесят, но только в том случае, если они схватят тебя во время полета; а это наверняка произойдет. Но если ты вернешься, никакого наказания тебе не будет назначено, и, кроме того, ты будешь богат до конца своей жизни.
  Вы знаете, что белые люди Европы всегда держат свое слово. Теперь я даю тебе слово от имени обеих мехенди, что все будет так, как я скажу”.
  И Стас на самом деле был уверен, что его отец и мистер Роулинсон предпочли бы выполнить данное им обещание, чем подвергать их обоих, и особенно Нелл, ужасному путешествию и еще более ужасной жизни среди диких и обезумевших орд Махди.
  Поэтому с трепещущим сердцем он ждал ответа Идриса, который погрузился в молчание и только после долгой паузы сказал:
  - Вы говорите, что отец маленькой “крошки” и ваш отец дадут нам много денег?
  -Да.
  “Но могут ли все их деньги открыть нам врата рая, которые могут сделать только благословение Махди?”
  “Бисмиллах!” - закричали оба бедуина вместе с Хамисом и Гебром.
  Стас сразу потерял всякую надежду, ибо знал, что какими бы жадными и продажными ни были люди на Востоке, тем не менее, когда истинный мусульманин смотрит на любой вопрос с точки зрения веры, в мире нет никаких сокровищ, которыми он мог бы соблазниться.
  Идрис, ободренный криками, продолжил, очевидно, не для того, чтобы ответить Стасу, а для того, чтобы заслужить большее уважение и похвалу со стороны своих товарищей.
  “Нам посчастливилось не только принадлежать к тому племени, которое дало святого пророка, но и благородная Фатьма и ее дети - его родственники, и великий Махди любит их. Если мы доставим ему тебя и маленькую ‘бинт’, он обменяет тебя на Фатьму и ее сыновей и благословит нас. Знайте, что даже вода, в которой каждое утро, согласно предписаниям Корана, он совершает омовение, исцеляет больных и устраняет грехи; и подумайте, чего может достичь его благословение!”
  “ Бисмиллах! ” повторили суданцы и бедуины.
  Но Стас, цепляясь за последнюю доску в поисках опоры, сказал:
  “Тогда возьмите меня, и пусть бедуины вернутся с небольшим ”подарком" Для меня, они выдадут Фатьму и ее сыновей".
  - Еще более очевидно, что они отдадут ее вам двоим.
  При этих словах мальчик обратился к Чамису:
  “Твой отец ответит за твое поведение”.
  “ Мой отец уже в пустыне, на пути к пророку, ” возразил Чамис.
  - Тогда они схватят его и повесят.
  Однако здесь Идрис счел нужным подбодрить своих товарищей.
  “Эти стервятники, - сказал он, - которые будут обрывать плоть с наших костей, возможно, еще не вылупились. Мы знаем, что нам угрожает, но мы не дети, и нам знакома древняя пустыня. Эти люди (здесь он указал на бедуинов) много раз бывали в Берберии и знакомы с дорогами, по которым бродят только газели. Там нас никто не найдет и никто не будет искать нас. Мы действительно должны обратиться за водой к Бахр-Юсуфу, а затем к Нилу, но сделаем это ночью. Кроме того, неужели ты думаешь, что на реке нет тайных друзей Махди? И я говорю тебе, что чем дальше на юг мы пойдем, тем больше их встретим. Там племена и их шейхи только и ждут благоприятного момента, чтобы схватиться за меч в защиту истинной веры. Только они обеспечат нас водой, едой и верблюдами и собьют с пути преследования. По правде говоря, мы знаем, что до Махди далеко, но мы также знаем, что каждый день приближает нас к овечьей шкуре, на которой святой пророк преклоняет колени для молитвы”.
  “Бисмиллах! ” закричали его товарищи в третий раз.
  Было очевидно, что значимость Идриса среди них значительно возросла.
  Стас понимал, что все потеряно; поэтому, желая хотя бы защитить
  Спасаясь от злобы суданцев, он сказал:
  “Через шесть часов маленькая леди добралась сюда еле живая. Как вы можете думать, что она выдержит такое путешествие? Если она умрет, я тоже умру, и тогда с чем ты придешь к Махди?”
  Теперь Идрис не нашелся, что ответить. Стас, поняв это, продолжил так:
  - А как примут тебя Махди и Смайн, когда узнают, что за твою глупость Фатьма и ее дети должны заплатить своими жизнями?
  Но суданец пришел в себя и ответил:
  “ Я видел, как ты схватил Гебра за горло. Клянусь Аллахом! ты львиный отпрыск и не умрешь, а она...
  Тут он взглянул на маленькую головку спящей девочки, покоившуюся на коленях старой Дины, и закончил каким-то странно нежным голосом:
  “Для нее мы соткем на горбу верблюда гнездо, как для птицы, чтобы она совсем не чувствовала усталости и могла спать в дороге так же спокойно, как спит сейчас”.
  Сказав это, он направился к верблюдам и вместе с бедуинами начал готовить место для маленькой девочки на спине лучшего дромадера. При этом они много болтали и ссорились между собой, но в конце концов с помощью веревок, мохнатых покрывал и коротких бамбуковых шестов соорудили нечто в форме глубокой неподвижной корзины, в которой Нелл могла сидеть или лежать, но из которой она не могла выпасть. Над этим сиденьем, таким широким, что на нем могла разместиться и Дайна, они натянули полотняный тент.
  “Видишь ли, - сказал Идрис Стасу, “ перепелиные яйца не могли треснуть в этих оболочках. Старая женщина поедет с маленькой леди, чтобы прислуживать ей день и ночь.—Ты будешь сидеть со мной, но можешь ехать рядом с ней и присматривать за ней.
  Стас был рад, что добился даже этого. Обдумывая ситуацию, он пришел к выводу, что, по всей вероятности, их схватят еще до того, как они достигнут первого водопада, и эта мысль вселила в него надежду. Тем временем больше всего на свете ему хотелось спать, поэтому он пообещал себе привязать себя какой-нибудь веревкой к седлу, и, поскольку ему не нужно было держать Нелл на руках, он мог бы вздремнуть несколько часов.
  Ночь уже стала светлее, и шакалы перестали выть на перевалах. Караван должен был отправиться немедленно, но суданцы, заметив рассвет, подошли к скале в нескольких шагах от них и там, в соответствии с предписаниями Корана, начали свои утренние омовения, используя, однако, песок вместо воды, которую они хотели сберечь.
  Затем раздались голоса, произносившие “субхг”, или утреннюю молитву.
  Среди глубокой тишины отчетливо были слышны их слова: “Во имя сострадательного и милосердного Бога. Слава Господу, владыке мира, сострадательному и милосердному в судный день. Тебе мы поклоняемся и исповедуем. Тебя мы умоляем о помощи. Веди нас дорогой тех, кому Ты не жалеешь благодеяний и благодати, а не путями грешников, которые навлекли на себя Твой гнев и которые заблуждаются. Аминь.”
  И Стас, услышав эти голоса, поднял глаза вверх и в том далеком краю, среди рыжевато-коричневых, мрачных песков, начал молитву:
  “Мы прибегаем к Твоему покровительству, о Пресвятая Богородица”.
   OceanofPDF.com
  VIII
  Ночь угасла. Мужчины уже седлали верблюдов, как вдруг они заметили пустынного волка, который, поджав хвост, промчался через перевал, примерно в сотне шагов от каравана, и, достигнув противоположного плоскогорья, бросился вперед, выказывая признаки испуга, как будто бежал от какого-то врага. В египетских пустынях нет диких животных, перед которыми волки могли бы испытывать какой-либо страх, и по этой причине это зрелище сильно встревожило суданских арабов. Что бы это могло быть? Приближался ли уже преследующий отряд? Один из бедуинов быстро вскарабкался на камень, но едва взглянув на него, соскользнул вниз еще быстрее.
  “Клянусь пророком! - воскликнул он, растерянный и испуганный, - лев мчится к нам и уже совсем рядом!”
  И тут из-за скал донеслось басовое “вау”, после чего Стас и Нелл дружно закричали:
  “Saba! Saba!”
  Поскольку на арабском языке это означает "лев", бедуины испугались еще больше, но Хамис расхохотался и сказал:
  “Я знаю этого льва.
  Сказав это, он протяжно свистнул, и через мгновение гигантский мастиф промчался среди верблюдов. Увидев детей, он бросился к ним.
  От радости он опрокинул Нелл, которая протянула к нему руки; он встал на дыбы на Стасе; после этого, скуля и лая, он несколько раз обежал вокруг обоих, снова опрокинул Нелл, снова встал на дыбы на Стасе и, наконец, улегшись у их ног, начал тяжело дышать.
  Его бока впали, с высунутого языка падали сгустки пены; тем не менее он завилял хвостом и поднял на Нелл глаза, полные любви, как будто хотел сказать: “Твой отец приказал мне присматривать за тобой, и вот я здесь”.
  Дети сели рядом с ним, по одному с каждой стороны, и начали гладить его. Двое бедуинов, которые никогда прежде не видели подобного существа, с удивлением смотрели на него, повторяя: “Клянусь Аллахом! о кельб кебир!” ("Клянусь Аллахом! это большая собака!") некоторое время он лежал тихо. Потом он поднял голову,
  вдохнул воздух своим черным носом, похожим на большой трюфель, понюхал и прыгнул к потухшему костру, возле которого лежали остатки еды.
  В тот же миг козьи и бараньи кости начали хрустеть и крошиться, как солома, в его мощных зубах. После восьми человек, считая старую Дину и Нелл, этого было достаточно для такого “кельб кебира”.
  Но суданцы были встревожены его прибытием, и два погонщика верблюдов, отозвав Чамиса в сторону, заговорили с ним с беспокойством и даже с негодованием.
  “Иблис* [* Иблис, одно из имен дьявола в Коране.— Прим. переводчика.] привел сюда эту собаку, - воскликнул Гебр, - но каким образом он нашел детей, если они приехали в Гарак по железной дороге?”
  “ Конечно, по верблюжьим следам, ” ответил Чамис.
  “Это случилось ужасно. Каждый, кто увидит его с нами, вспомнит наш караван и укажет, куда мы пошли. Мы определенно должны избавиться от него.
  “Но как?” - спросил Чамис.
  - У нас есть винтовка, так что возьми ее и выстрели ему в голову.
  В случае крайней необходимости Чамис мог бы помочь, потому что Стас несколько раз открывал и закрывал свое оружие перед ним, но ему было жаль собаку, которую он любил, так как заботился о ней до приезда детей в Мединет. Он прекрасно понимал, что суданец понятия не имеет, как обращаться с оружием последней модели, и будет в растерянности, что с ним делать.
  “Если вы не знаете, как, - сказал он с лукавой улыбкой, - этот маленький ”ноузрани“
  (Кристиан) мог бы убить собаку, но это ружье может выстрелить несколько раз подряд, поэтому я не советую вам давать его ему в руки”.
  “ Боже упаси! ” ответил Идрис. - он перестреляет нас, как перепелов.
  “ У нас есть ножи, ” заметил Гебр.
  - Попробуй, но помни, что у тебя есть горло, которое собака разорвет на куски, прежде чем ты нанесешь ей удар.
  - Тогда что же нам делать?
  Чамис пожал плечами.
  “Почему ты хочешь убить собаку? Если вы потом закопаете его в песок, гиены выкопают его; преследователи найдут его кости и узнают, что мы не переправлялись через Нил, а ушли в этом направлении. Пусть он следует за нами. Как бы часто бедуины ни ходили за водой, а мы ни прятались в ущельях, вы можете быть уверены, что собака останется с детьми. Аллах! Лучше, что он пришел сейчас, потому что иначе он повел бы преследующий отряд по нашим следам до самого Бербера. Вам не нужно его кормить, потому что, если наших объедков будет недостаточно, ему не составит труда добыть гиену или шакала. Оставь его в покое, говорю тебе, и не теряй времени на пустые разговоры.
  “ Возможно, ты прав, ” сказал Идрис.
  “Если я прав, то я дам ему воды, чтобы он не побежал к Нилу и не показался в деревнях”.
  Таким образом была решена судьба Сабы, который, немного отдохнув и наевшись досыта, в мгновение ока нахлебался воды и с новыми силами пустился в погоню за караваном.
  Теперь они ехали по высокой, ровной местности, на которой ветер колыхал песок и с которой по обе стороны были видны необъятные просторы пустыни. Небо приобрело оттенок жемчужной раковины. Легкие облачка собрались на востоке и переливались, как опалы, после чего внезапно окрасились золотом. Сверкнул один луч, за ним другой, и солнце — как это обычно бывает в южных странах, где почти не бывает сумерек и рассвета, — не взошло, а вырвалось из-за облаков огненным столбом и залило горизонт ярким светом. Это оживило небеса, это оживило землю, и взорам людей открылись неизмеримые песчаные просторы.
  - Мы должны поторопиться, - сказал Идрис, - потому что отсюда нас видно издалека.
  Соответственно, отдохнувшие и сытые верблюды помчались дальше с быстротой газелей. Саба остался позади, но можно было не опасаться, что он заблудится и не появится на первом коротком привале, чтобы перекусить. Дромадер, на котором ехали Идрис и Стас, бежал рядом с тем, на котором сидела Нелл, так что дети могли легко общаться друг с другом. Сиденье, изготовленное суданцами, казалось великолепным, и маленькая девочка действительно была похожа на птичку в гнезде. Она не могла упасть, даже спала, и поездка утомила ее
  она была гораздо слабее, чем ночью. Яркий дневной свет придал смелости обоим детям. В сердце Стаса зародилась надежда, что, раз Саба догнала их, преследователи могут поступить так же. Этой надеждой он сразу поделился с Нелл, которая улыбнулась ему впервые с момента их похищения.
  “ Когда они нас догонят? ” спросила она по-французски, чтобы Идрис их не понял.
  “ Не знаю. Может быть, сегодня; может быть, завтра; может быть, через два-три дня.
  - Но мы же не поедем обратно на верблюдах?
  “ Нет. Мы доедем только до Нила, а потом отправимся по Нилу в Эль-Васту.
  “ Это хорошо! о, хорошо!
  Бедняжка Нелл, которая раньше любила эти прогулки, теперь, очевидно, была сыта ими по горло.
  “ Через Нил - в Эль-Васту и к папе! ” сонным голосом начала повторять она.
  Поскольку на предыдущей остановке она не выспалась полностью, теперь она погрузилась в тот глубокий сон, который после усталости наступает ближе к утру. Тем временем бедуины гнали верблюдов без отдыха, и Стас заметил, что они направляются в глубь пустыни.
  Итак, желая поколебать уверенность Идриса в том, что он сможет ускользнуть от преследования, и в то же время показать ему, что он сам полагается на это как на абсолютную уверенность, он сказал:
  “Ты уезжаешь от Нила и от Бахр-Юсуфа, но это тебе не поможет, потому что, конечно, они будут искать тебя не на берегах, где соседствуют деревни, а в глубине пустыни”.
  И Идрис спросил:
  - Откуда ты знаешь, что мы едем прочь от Нила, если отсюда не видно берегов?
  “Потому что солнце, которое находится в восточной части неба, согревает нам спины; это означает, что мы повернулись к западу”.
  “ Ты мудрый мальчик, ” с уважением сказал Идрис.
  Через некоторое время он добавил:
  - Но преследующий отряд не настигнет нас, и вам не сбежать.
  “Нет, — ответил Стас, - я не сбегу - разве что с ней”.
  И он указал на спящую девушку.
  До полудня они мчались почти не останавливаясь, чтобы перевести дух, но когда солнце поднялось высоко в небе и начало припекать, верблюды, которые от природы потеют мало, покрылись потом, и их шаг значительно замедлился. Караван снова был окружен скалами и дюнами. Овраги, которые в сезон дождей превращаются в русла ручьев, или так называемые “хорсы”, попадались на глаза все чаще и чаще. Наконец бедуины остановились в одном из них, который был полностью скрыт среди скал. Но едва они слезли с верблюдов, как подняли крик и бросились вперед, то и дело наклоняясь и бросая перед собой камни. Стас, еще не сошедший с седла, увидел странное зрелище. Из сухих кустов, поросших руслом “хора”, вынырнула большая змея и, извилисто скользя с быстротой молнии среди обломков скал, скрылась в каком-то известном ей самой укромном месте. Бедуины яростно погнались за ним, и Гебр бросился им на помощь с ножом. Но из-за неровностей почвы было трудно ни ударить змею камнем, ни проткнуть ее ножом. Вскоре все трое вернулись с выражением ужаса на лицах.
  И раздались обычные у арабов возгласы:
  “Аллах!”
  “Бисмиллах!”
  “Машаллах!”
  После этого оба суданца стали каким-то странным и в то же время испытующим взглядом смотреть на Стаса, который не мог понять, в чем дело.
  Тем временем Нелл тоже слезла со своего верблюда, и хотя она устала меньше, чем ночью, Стас расстелил для нее попону в тени на ровном месте и велел ей лечь, чтобы, как он сказал, она могла распрямить свои маленькие ножки. Арабы приготовили себе полдник, который состоял из печенья и фиников, а также запили глотком воды. Верблюдов не поили, потому что они напились ночью. Лица Идриса, Гебра и бедуинов все еще были удрученными, и остановка прошла в молчании. Наконец Идрис отозвал Стаса в сторону и принялся расспрашивать его с видом одновременно загадочным и встревоженным.
  - Ты видел змею? - спросил я.
  - Я так и сделал.
  - Ты наколдовал его, чтобы он появился перед нами?
  “Нет”.
  “Нас ждет некоторое несчастье, поскольку этим дуракам не удалось уничтожить его”.
  “Тебя ждет виселица”.
  “ Молчи! Твой отец колдун?
  “Так и есть”, - ответил Стас без малейших колебаний, ибо сразу понял, что эти дикие и суеверные люди расценивают появление рептилии как дурное предзнаменование и объявление о том, что полет не увенчается успехом.
  “И тогда твой отец прислал его нам, - ответил Идрис, - но он должен понимать, что мы можем отомстить за его очарование тобой”.
  “Ты не сделаешь со мной ничего такого, от чего пришлось бы пострадать сыновьям Фатьмы за любой причиненный мне вред”.
  “И ты уже понимаешь это? Но помни, что если бы не я, твоя кровь текла бы под курбашем Гебра — твоя и этой маленькой ”бинт" тоже.
  “Поэтому я буду ходатайствовать только за тебя; но Гебр будет качаться на веревке”.
  При этих словах Идрис некоторое время смотрел на него как бы с удивлением и сказал:
  “Наши жизни еще не в твоих руках, а ты уже говоришь с нами как наш господь
  —”
  Через некоторое время он добавил:
  “Ты странный "улед" (мальчик), и такого я еще не видел.
  До сих пор я был добр к тебе, но будь осторожен и не угрожай.
  “ Бог карает за предательство, ” ответил Стас.
  Однако было очевидно, что уверенность, с которой мальчик говорил о дурном предзнаменовании в виде змеи, которой удалось вырваться, в высшей степени встревожила Идриса. Уже взобравшись на верблюда, он несколько раз повторил: “Да, я был добр к тебе”, как будто в любом случае хотел запечатлеть это в памяти Стаса, а потом начал перебирать бусины четок, сделанных из скорлупы орехов “дум”, и молиться.
  Около двух часов, хотя это было зимой, жара стала непривычной. На небе не было ни облачка, но граница горизонта была изуродована.
  Над караваном парило несколько стервятников, чьи широко распростертые крылья отбрасывали движущиеся черные тени на рыжевато-коричневый песок. В нагретом воздухе чувствовался запах, похожий на газ, выделяемый горящим древесным углем. Верблюды, не переставая бежать, начали странно хрюкать. Один из бедуинов подошел к Идрису.
  - Назревает какое-то зло?
  “А вы как думаете?” - спросил суданец.
  “Злые духи разбудили ветер, дремлющий в западной пустыне, и он поднялся из песков и несется на нас”.
  Идрис приподнялся в седле, посмотрел вдаль и ответил:
  “ Это так. Он приближается с запада и юга, но не такой яростный, как хамсин". * [* Юго-западный ветер, который дует весной.]
  “Три года назад недалеко от Абу-Хамеда он похоронил целый караван и не убирал песок до прошлой зимы. Ualla! Возможно, у него хватит сил заткнуть ноздри верблюдам и высушить воду в мешках”.
  “Необходимо, чтобы мы разогнались так, чтобы он ударил нас только крылом”.
  “Мы летим в его глазах и не можем избежать встречи с ним”.
  “Чем быстрее он придет, тем быстрее уйдет”.
  Сказав это, Идрис ударил своего верблюда курбашем, и его примеру последовали остальные. Некоторое время были слышны глухие удары толстых кнутов, напоминающие хлопки в ладоши, и крики “Ялла”. На юго-западе горизонт, ранее белесый, потемнел. Жара продолжалась, и солнце опаляло головы всадников. Стервятники, очевидно, парили очень высоко, потому что их тени становились все меньше и меньше и, наконец, совсем исчезли.
  Стало душно.
  Арабы кричали на верблюдов до тех пор, пока у них не пересохло в горле, после чего они замолчали, и воцарилась гробовая тишина, прерываемая только стонами животных.
  Две очень маленькие лисицы* [* Животное меньше наших лисиц, называется
  “фенек".] с большими ушами, украденный караваном, бежавшим в противоположном направлении.
  Тот же бедуин, который ранее беседовал с Идрисом, снова заговорил странным, как будто не своим голосом:
  “ Это будет не обычный ветер. Злые чары преследуют нас. Во всем виновата змея...
  “Я знаю”, - ответил Идрис.
  “ Смотри! воздух дрожит. Зимой такого не бывает.
  Действительно, нагретый воздух начал дрожать, и из-за обмана зрения всадникам показалось, что задрожали пески. Бедуин снял с головы пропотевший капюшон и сказал:
  “Сердце пустыни бьется от ужаса”.
  И при этих словах другой бедуин, ехавший впереди в качестве проводника верблюдов, обернулся и начал кричать:
  “ Он уже идет!— Он идет!
  И в самом деле поднялся ветер. Вдалеке появились как бы темные тучи, которые на их глазах становились все выше и приближались к каравану. Ближайшие воздушные волны вокруг пришли в волнение, и внезапные порывы ветра начали закручивать песок. Тут и там образовались воронки, как будто кто-то просверлил поверхность пустыни тростью. Местами поднимались быстрые водовороты, похожие на столбы, тонкие у основания и распростертые наверху, как перья. Все это длилось не более мгновения ока. Облако, которое проводник верблюдов заметил первым, летело к ним с невообразимой скоростью. Оно ударило людей и животных, как крыло гигантской птицы. В одно мгновение глаза и рты всадников наполнились песком. Облака пыли закрыли небо, скрыли солнце, и земля погрузилась во мрак. Люди начали терять друг друга из виду, и даже ближайший верблюд казался неясным, словно в тумане. Не шорох — ведь в пустыне нет деревьев, - а рев вихря заглушил крики проводника и мычание животных. В воздухе чувствовался запах, похожий на запах угольного дыма. Верблюды стояли неподвижно и, отвернувшись от ветра, вытянули свои длинные шеи вниз, так что их ноздри почти касались песка.
  Суданцы, однако, не хотели допускать остановки, поскольку караваны, которые останавливаются во время урагана, часто оказываются занесенными песком. В такие моменты лучше всего мчаться вместе с вихрем, но Идрис и Гебр не могли этого сделать, потому что, поступив таким образом, они вернулись бы в Файюм, откуда ожидали преследования. Поэтому, когда прошел первый шторм, они снова погнали верблюдов.
  На мгновение воцарилась тишина, но красноватые сумерки рассеивались очень медленно, так как солнце не могло пробиться сквозь облака пыли, висевшие в воздухе. Начали падать более толстые и тяжелые частицы песка. Песок заполнял все щели и проколы в седлах и прилипал к складкам одежды. Люди с каждым вдохом вдыхали пыль, которая раздражала их легкие и скрежетала зубами.
  Кроме того, вихрь может разразиться снова и скрыть весь мир. Стасу пришло в голову, что если бы в такую темноту они с Нелл ехали на одном верблюде, он мог бы развернуться и убежать с попутным ветром на север.
  Кто знает, заметили бы их среди сумерек и неразберихи стихии, и, если бы им удалось добраться до какой-нибудь деревни на Бахр-Юсуфе, недалеко от Нила, Идрис и Гебр не посмели бы преследовать их, потому что они сразу же попали бы в руки местной “полиции”.
  Стас, взвесив все это, толкнул Идриса в плечо и сказал:
  - Дай мне тыкву с водой.
  Идрис не стал отказываться, потому что, несмотря на то, что в то утро они углубились в глубь пустыни и были довольно далеко от реки, воды у них было достаточно, и верблюды обильно напились во время ночной стоянки.
  Кроме того, как человек, знакомый с пустыней, он знал, что после урагана обычно следует дождь и пересохшие “хорсы” временно превращаются в ручьи.
  Стасу на самом деле хотелось пить, поэтому он сделал хороший глоток, после чего, не возвращая тыкву, снова толкнул Идриса в плечо.
  - Остановите караван.
  “Почему?” - спросил суданец.
  - Потому что я хочу сидеть на верблюде с малышкой бинт и поить ее.
  - У Дайны тыква больше, чем у меня.
  “ Но она жадная и наверняка опустошила его. Должно быть, в ее седло, которое ты сделал наподобие корзины, попало много песка. Дайна будет беспомощна”.
  “Через некоторое время поднимется ветер и наполнит его вновь”.
  - Это еще одна причина, по которой ей потребуется помощь.
  Идрис хлестнул верблюда кнутом, и некоторое время они ехали молча.
  “ Почему ты не отвечаешь? - Спросил Стас.
  “ Потому что я раздумываю, что лучше: привязать тебя к седлу или связать руки за спиной.
  “Ты сошел с ума”.
  “ Нет. Я догадался, что вы намеревались сделать.
  - Преследователи все равно настигнут нас, так что мне не пришлось бы этого делать.
  “Пустыня в руках Бога”.
  Они снова замолчали. Более плотный песок осыпался целиком; в воздухе осталась тонкая красная пыль, что-то вроде пыльцы, сквозь которую солнце просвечивало, как медная пластинка. Но они уже могли видеть впереди. Перед караваном простиралась ровная местность, на границе которой зоркие глаза арабов снова заметили облако. Он был выше предыдущего, и, кроме того, из него торчало нечто похожее на колонны или гигантские дымовые трубы, расширяющиеся наверху. При этом зрелище сердца арабов и бедуинов дрогнули, ибо они узнали огромные песчаные водовороты. Идрис поднял руки и, прижав ладони к ушам, начал падать ниц перед приближающимся вихрем. Его вера в единого Бога, очевидно, не мешала ему поклоняться другим и бояться их, потому что Стас отчетливо услышал, как он сказал:
  “Господи! Мы - твои дети; поэтому не пожирай нас”.
  Но "господь” просто бросился на них и атаковал верблюдов с такой ужасной силой, что они чуть не упали на землю. Теперь животные образовали компактную стаю с головами, повернутыми в центр друг к другу. Были перемешаны целые массы песка. Караван был окутан сумерками, более глубокими, чем прежде, и в этих сумерках рядом с всадниками летали темные и расплывчатые предметы, как будто гигантские птицы или верблюды были рассеяны ураганом. Страх охватил арабов, которым показалось, что это духи животных и людей, погибших под песками. Среди рева и воя слышались странные голоса, похожие на рыдания, на смех, на крики о помощи. Но это был бред. Каравану угрожала реальная опасность, во сто крат большая. Суданцы хорошо знали, что если какой-либо из огромных водоворотов, непрерывно образующихся в эпицентре урагана, захватит их в свои водовороты, то сбросит всадников на землю и разметает верблюдов, а если он разобьется и обрушится на них, то в мгновение ока их накроет огромная песчаная насыпь, в которой они останутся до тех пор, пока следующий ураган, сдув песок, не обнажит их скелеты.
  У Стаса закружилась голова, легкие, казалось, сдавило, песок ослепил его. Но временами ему казалось, что он слышит, как Нелл плачет и зовет его, поэтому он думал только о ней. Воспользовавшись тем, что верблюды стояли плотной стаей и что Идрис не мог его заметить, он решил тихонько подкрасться к верблюду девушки не с целью побега, а чтобы оказать ей помощь и подбодрить. Но едва он вытянул из-под себя конечности и протянул руки, чтобы ухватиться за край седла Нелл, как гигантская рука Идриса схватила его. Суданец схватил его, как перышко, положил перед собой и начал связывать пальмовой веревкой, а связав руки, перекинул поперек седла. Стас стиснул зубы и сопротивлялся, как мог, но тщетно. С пересохшим
  с горлом, набитым песком, он не смог убедить Идриса, что хотел только прийти на помощь девушке, а не убегать.
  Однако через некоторое время, почувствовав, что задыхается, он начал кричать сдавленным голосом:
  “Спасите маленькую ‘крошку"! Спасите маленькую ”крошку"!"
  Но арабы предпочитали думать о своих собственных жизнях. Взрывы стали настолько ужасными, что они не могли сидеть на верблюдах, а верблюды стоять на своих местах. Двое бедуинов вместе с Хамисом и Гебром спрыгнули на землю, чтобы удержать животных за веревки, прикрепленные к мундштукам под их нижними челюстями. Идрис, подтолкнув Стаса к задней части седла, сделал то же самое. Животные как можно шире расставляли ноги, чтобы противостоять яростному вихрю, но у них не хватало сил, и караван, подгоняемый гравием, который резал, как сотни кнутов, и песком, который колол, как булавки, начал то медленно, то поспешно разворачиваться и отступать под натиском. Временами вихрь пробивал ямы у них под ногами, тогда песок и гравий, осыпавшиеся с боков верблюдов, в мгновение ока образовывали насыпи, доходящие им до колен и выше. Так проходил час за часом. Опасность становилась все более и более ужасной. Идрис наконец понял, что единственное спасение - снова сесть на верблюдов и улететь вместе с вихрем. Но это означало бы возвращение в направлении Фаюма, где их ждали египетские суды и виселица.
  “Ha! ничего не поделаешь”, - подумал Идрис. “Ураган также остановит преследование, и когда он прекратится, мы снова двинемся на юг”.
  И он начал кричать, чтобы они снова сели на верблюдов.
  Но в этот момент произошло нечто, что полностью изменило ситуацию.
  Внезапно сумеречные, почти черные облака песка озарились багровым светом. Затем тьма стала еще глубже, но в то же время возник, дремлющий в вышине и разбуженный вихрем, гром; он начал раскатываться между Аравийской и ливийской пустынями - мощный, угрожающий, можно сказать, гневный. Казалось, будто с небес обрушиваются горы и скалы. Оглушительный раскат усиливался, рос, сотрясал мир, начал бродить по всему горизонту; местами он разражался с такой ужасной силой, как если бы разрушенный небесный свод обрушился на землю, а затем снова прокатывался с глухим, непрерывным грохотом; снова он разражался, снова разбивался, ослеплял молниями и поражал ударами грома, спускался, поднимался и гремел непрерывно. * [* Автор слышал в окрестностях Адена гром, который продолжался без перерыва в течение получаса. См. “Письма из Африки".]
  Ветер стих, словно охваченный благоговейным страхом, и когда спустя долгое время где-то на неизмеримом расстоянии загремела небесная цепь, за громом последовала мертвая тишина.
  Но через некоторое время в этой тишине раздался голос проводника.
  “Бог превыше вихря и бури. Мы спасены”.
  Они тронулись с места. Но их окутала такая непроглядная ночь, что, хотя верблюды бежали близко друг к другу, люди не могли видеть друг друга и вынуждены были время от времени громко кричать, чтобы не потерять друг друга. Время от времени ослепительные молнии, багровые или алые, освещали песчаное пространство, но затем наступала такая густая тьма, что ее можно было почти осязать.
  Несмотря на надежду, которую голос проводника вселил в сердца суданцев, беспокойство все еще не покидало их, потому что они двигались вслепую, на самом деле не зная, в каком направлении они движутся;—
  двигались ли они по кругу или возвращались на север.
  Животные то и дело натыкались друг на друга и не могли бежать быстро, и, кроме того, они странно и так громко дышали, что всадникам казалось, что вся пустыня задыхается от страха. Наконец упали первые капли дождя, который почти всегда следует за ураганом, и в то же время из темноты донесся голос гида:
  “Кхор!”
  Они были над оврагом. Верблюды остановились на краю, после чего начали осторожно спускаться на дно.
   OceanofPDF.com
  IX
  Хор был широким, покрытым на дне камнями, среди которых росли карликовые колючие кустарники. Его южную стену образовывала высокая скала, полная расщелин. Арабы различали все это при свете тихих, но все более частых вспышек молний. Вскоре они также обнаружили в скалистой стене что-то вроде неглубокой пещеры или, скорее, широкой ниши, в которой люди могли легко укрыться и в случае сильного ливня найти убежище. Верблюды также могли удобно разместиться на небольшом возвышении рядом с нишей. Бедуины и двое суданцев сняли с них ношу и седла, чтобы они могли хорошенько отдохнуть, а Хамис, сын Чадиги, тем временем занялся вырыванием колючих кустарников для костра. Крупные одиночные капли падали непрерывно, но ливень начался только тогда, когда вся компания улеглась спать. Сначала это было похоже на струйки воды, потом на канаты, и в конце концов казалось, что из невидимых облаков вытекают целые реки. Такие дожди, которые случаются только раз в несколько лет, даже в зимнее время поднимают уровень воды в каналах и Ниле, а в Адене заполняют огромные цистерны, без которых город вообще не мог бы существовать. Стас никогда в жизни не видел ничего подобного. На дне хора начал журчать ручей; вход в нишу был словно завешен водяной завесой; вокруг слышался только плеск и фырканье.
  Верблюды стояли на возвышенности, и ливень в лучшем случае позволил бы им искупаться; тем не менее арабы время от времени выглядывали наружу, чтобы посмотреть, не
  животным угрожала любая опасность. Остальным было приятно сидеть в пещере, в безопасности, у яркого костра из еще не размокшего хвороста. На их лицах была изображена радость. Идрис, который сразу после их приезда развязал Стасу руки, чтобы он мог поесть, теперь повернулся к нему и, презрительно улыбаясь, сказал:
  “Махди могущественнее всех белых магов. Он усмирил ураган и послал дождь”.
  Стас не ответил, потому что был занят Нелл, которая была едва жива.
  Сначала он стряхнул песок с ее волос, а потом велел старой Дине распаковать вещи, которые она, полагая, что дети едут к своим родителям, привезла с собой из Фаюма. Он взял полотенце, намочил его и вытер им глаза и лицо маленькой девочки. Дайна не могла этого сделать, так как плохо видела только одним глазом, она почти полностью потеряла зрение во время урагана, и промывание разгоряченных век не принесло ей никакого облегчения. Нелл пассивно подчинялась всем усилиям Стаса; она только смотрела на него, как измученная птица, и только когда он снял с нее туфли, чтобы высыпать песок, и потом, когда он разгладил попоны, она обвила руками его шею.
  Его сердце переполнилось великой жалостью. Он чувствовал себя опекуном, старшим братом и в то время единственным защитником Нелл, и в то же время он чувствовал, что безмерно любит эту младшую сестру, гораздо больше, чем когда-либо прежде. Он действительно любил ее в Порт-Саиде, но относился к ней как к “младенцу”; так что, для
  например, ему даже в голову не пришло поцеловать ей руку, желая спокойной ночи. Если бы кто-нибудь подсказал ему такую идею, он бы подумал, что холостяк, окончивший свой тринадцатый курс, не мог без унижения своего достоинства и возраста сделать что-либо подобное. Но в данный момент общее горе пробудило в нем дремлющую нежность; поэтому он поцеловал не одну, а обе ручки маленькой девочки.
  Лежа, он продолжал думать о ней и решил совершить какой-нибудь экстраординарный поступок, чтобы вырвать ее из плена. Он был готов ко всему, даже к ранам и смерти; только с небольшой оговоркой, затаенной в его сердце, что раны не должны быть слишком болезненными и что смерть не должна быть неизбежной и реальной, поскольку в таком случае он не мог стать свидетелем счастья Нелл после освобождения. После этого он начал обдумывать самый героический способ спасти ее, но его мысли путались. Какое-то время ему казалось, что целые тучи песка засыпают его; потом, что все верблюды навалились ему на голову, — и он заснул.
  Арабы, измученные битвой с ураганом, после ухода за верблюдами тоже погрузились в крепкий сон. Огонь погас, и в нише воцарился полумрак. Вскоре раздался храп мужчин, а снаружи донеслись плеск ливня и рев воды, разбивающейся о камни на дне кхора. Так прошла ночь.
  Но перед рассветом Стаса разбудило от тяжелого сна ощущение холода. Оказалось, что вода, скопившаяся в трещинах на вершине скалы, медленно проходила через какую-то расщелину в своде пещеры и, наконец, начала капать ему на голову. Мальчик сел на попону и некоторое время боролся со сном; он не понимал, где находится и что с ним случилось.
  Однако через некоторое время сознание вернулось к нему.
  “Ага! - подумал он. - Вчера был ураган, и нас похитили, а это пещера, в которой мы искали укрытия от дождя”.
  И он начал оглядываться по сторонам. Сначала он с удивлением заметил, что дождь прекратился и что в пещере совсем не темно, так как она освещена луной, которая вот-вот должна была сесть. В его бледных лучах можно было разглядеть всю внутреннюю часть этой широкой, но неглубокой ниши. Стас отчетливо видел арабов, лежащих рядом друг с другом, а под другой стеной пещеры белое платье Нелл, которая спала рядом с Диной.
  И снова великая нежность овладела его сердцем.
  “Спи, Нелл, спи, — сказал он себе. - Но я не сплю и должен спасти ее”.
  После этого, взглянув на арабов, он добавил в душе:
  “ Ах! Я так хочу, чтобы все эти негодяи...
  Внезапно он задрожал.
  Его взгляд упал на кожаный футляр с короткой винтовкой, подаренной ему на Рождество, и коробки с патронами, лежащие между ним и Чамисом, так близко, что ему достаточно было протянуть руку.
  И его сердце забилось, как молот. Если бы ему удалось заполучить винтовку и ящики, он, несомненно, был бы хозяином положения. В этом случае было бы достаточно бесшумно выскользнуть из ниши, спрятаться шагах в пятидесяти отсюда, среди скал, и оттуда наблюдать за выходом суданцев и бедуинов. Он думал, что если они проснутся и заметят его отсутствие, то вместе выбегут из пещеры, но в это время он мог двумя пулями уложить первых двоих и, прежде чем остальные доберутся до него, перезарядить винтовку. Чамис останется, но он сможет позаботиться о нем.
  Тут он представил себе четыре трупа, лежащих в луже крови, и испуг и ужас сжали его грудь. Убить четырех человек! Действительно, они были негодяями, но даже в этом случае это было ужасающее дело. Он вспомнил, что однажды видел рабочего — феллаха, — убитого рукояткой паровой экскаваторной машины, и какое ужасное впечатление произвели на него его бренные останки, дрожащие в красной луже! Он содрогнулся при воспоминании. А теперь понадобилось бы четверо! четверо! Грех и ужас! Нет, нет, он не способен на это.
  Он начал бороться со своими мыслями. Что касается его самого, он бы так не поступил —
  Нет! Но Нелл была обеспокоена; речь шла о ее защите, ее спасении и ее жизни, потому что она не могла вынести всего этого и наверняка погибла бы либо на дороге, либо среди диких и озверевших орд дервишей. Что значила кровь таких негодяев по сравнению с жизнью Нелл, и мог ли кто-нибудь в такой ситуации колебаться?
  “ Ради Нелл! Ради Нелл!
  Но вдруг одна мысль вихрем пронеслась в голове Стаса, отчего волосы у него на голове встали дыбом. Что было бы, если бы кто-нибудь из преступников приставил нож к груди Нелл и объявил, что убьет ее, если он — Стас — не сдастся и не вернет им винтовку?
  “Тогда, - ответил мальчик сам себе, - я должен немедленно сдаться”.
  И, осознав свою беспомощность, он снова бессильно откинулся на попону.
  Луна теперь косо заглядывала в отверстие пещеры, и стало не так темно. Арабы непрерывно храпели. Прошло некоторое время’ и в голове Стаса забрезжила новая идея.
  Если, выскользнув с оружием и спрятавшись среди скал, он убьет не людей, а застрелит верблюдов? Это был бы слишком плохой и печальный конец для невинных животных; — это верно, но что было делать? Ведь люди убивают животных не только для спасения жизни, но и ради бульона и жареного мяса. Теперь он был уверен, что, если ему удастся убить четырех, а еще лучше - пять верблюдов, дальнейшее путешествие станет невозможным. Никто в караване не осмелился бы отправиться в деревни у берегов, чтобы купить новых верблюдов. И в таком случае Стас, от имени своего отца, пообещал бы мужчинам неприкосновенность от наказания и даже денежное вознаграждение, и — ничего другого не оставалось бы, как вернуться.
  Да, но если они не дадут ему времени дать такое обещание и убьют его в первом приступе ярости?
  Они должны дать ему время и выслушать его, потому что он будет держать винтовку в руке; он сможет сдерживать их до тех пор, пока не выскажет все. Когда он закончит, они поймут, что их единственным спасением будет капитуляция. Тогда он будет командовать караваном и поведет его прямо в Бахр-Юсуф и к Нилу. Конечно, в настоящее время они находятся довольно далеко от него, возможно, в одном или двух днях пути, поскольку арабы из осторожности значительно углубились в глубь пустыни. Но это не имело значения; конечно, останется несколько верблюдов, и на одном из них поедет Нелл.
  Стас начал внимательно присматриваться к арабам. Они спали крепко, как спят люди, сильно уставшие, но ночь шла на убыль, и они могли скоро проснуться.
  Необходимо было действовать немедленно. Изъятие ящиков с патронами не представляло никаких трудностей, так как они лежали рядом. Более трудным делом было достать винтовку, которую Чамис положил поодаль от себя. Стас надеялся, что ему удастся украсть его, но он решил вытащить его из футляра и сложить приклад и стволы вместе, когда будет примерно в пятидесяти шагах от пещеры, так как боялся, что лязг железа о железо разбудит спящих.
  Момент настал. Мальчик изогнулся дугой над Чамисом и, схватив футляр за ручку, начал перекладывать его к себе. Его сердце и пульс сильно забились, глаза затуманились, дыхание участилось, но он стиснул зубы и попытался контролировать свои эмоции. Тем не менее, когда ремни
  шкаф слегка скрипнул, капли холодного пота выступили у него на лбу. Эта секунда показалась ему вечностью. Но Чамис даже не пошевелился. Футляр описал над ним дугу и бесшумно остановился рядом с коробкой с патронами.
  Стас вздохнул свободно. Половина работы была сделана. Теперь нужно было бесшумно выскользнуть из пещеры и пробежать около пятидесяти шагов; затем спрятаться в расщелине, открыть футляр, собрать винтовку, зарядить ее и набить карманы патронами. Тогда караван действительно оказался бы в его власти.
  Черный силуэт Стаса выделялся на более светлом фоне входа в пещеру. Еще секунда, и он окажется снаружи и скроется в скальной расщелине. И тогда, даже если один из разбойников проснется, прежде чем он поймет, что произошло, и прежде чем разбудит остальных, будет уже слишком поздно. Мальчик, опасаясь сбить какой-нибудь камень, которых в большом количестве валялось у порога ниши, выставил одну ногу и начал искать твердую почву под ногами.
  И уже его голова высунулась из отверстия, и он собирался выскользнуть полностью, когда внезапно произошло нечто, отчего кровь в его жилах заледенела.
  Среди глубокой тишины подобно удару грома раздался радостный лай Сабы; он наполнил все ущелье и разбудил дремлющее в нем эхо. Арабы, как один человек, пробудились ото сна, и первым, что бросилось им в глаза, был вид Стаса с футляром в одной руке и патронташем в другой.
  Ах, Саба! что ты наделала?
   OceanofPDF.com
  X
  С криками ужаса все в одно мгновение бросились на Стаса; в мгновение ока они вырвали у него винтовку и патроны и бросили его на землю, связали по рукам и ногам, все время нанося удары руками и ногами, пока, наконец, Идрис, опасаясь за жизнь мальчика, не прогнал их. Потом они начали переговариваться бессвязными словами, как это делают люди, над которыми нависла страшная опасность и которых спас только несчастный случай.
  “Это воплощение сатаны”, - воскликнул Идрис с лицом, побледневшим от страха и волнения.
  “Он бы перестрелял нас, как диких гусей, чтобы съесть”, - добавил Гебр.
  - Ах, если бы не эта собака.
  “Его послал Бог”.
  “И ты хотел убить его?” - спросил Чамис.
  “С этого времени никто не должен прикасаться к нему”.
  “У него всегда будут кости и вода”.
  “ Аллах! Аллах! ” повторял Идрис, не в силах взять себя в руки.
  “Смерть была рядом с нами. Тьфу!”
  И они начали смотреть на лежащего там Стаса с ненавистью, но и с некоторым удивлением, что один маленький мальчик мог стать причиной их бедствия и гибели.
  “Клянусь пророком! ” воскликнул один из бедуинов. “ Необходимо помешать этому сыну Иблиса свернуть нам шеи. Мы везем гадюку Махди. Что ты собираешься с ней делать?”
  “Мы должны отрезать ему правую руку!” - воскликнул Гебр.
  Бедуины не ответили, но Идрис не согласился на это предложение. Ему пришло в голову, что если преследователи схватят их, то за нанесение увечий мальчику им будет назначено более страшное наказание. Наконец, кто мог гарантировать, что Стас не умрет после такой операции? В таком случае для обмена Фатьмы и ее детей осталась бы только Нелл. Поэтому, когда Гебр вытащил свой нож с намерением привести в исполнение свою угрозу, Идрис схватил его за запястье и удержал его.
  “Нет!” - сказал он. “Для пятерых воинов Махди было бы позором бояться одного христианского щенка настолько, чтобы отрубить ему кулак; мы свяжем его на ночь, и за то, что он хотел сделать, он получит десять ударов плетью курбаша”.
  Гебр был готов немедленно привести приговор в исполнение, но Идрис снова оттолкнул его и приказал одному из бедуинов произвести порку, шепотом попросив его бить не очень сильно. Поскольку Чамис, возможно, из уважения к своей прежней службе в инженерных войсках или, возможно, по какой-то другой причине, не хотел вмешиваться в это дело, другой бедуин перевернул Стаса спиной вверх, и наказание уже почти свершилось, когда в этот момент возникло неожиданное препятствие.
  На открытии ниши появились Нелл с Сабой.
  Занятая своим питомцем, который, вбежав в пещеру, сразу же бросился к ее маленьким ножкам, она услышала крики арабов, но, поскольку в Египте арабы, как и бедуины, при каждом удобном случае кричат так, словно вот-вот уничтожат друг друга, она не обратила на них никакого внимания. Только после того, как она позвонила Стасу и не получила от него ответа, она вышла посмотреть, не сидит ли он уже на верблюдах. В первых лучах утреннего солнца она с ужасом увидела лежащего на земле Стаса, а над ним бедуина с курбашем в руке. При виде этого она закричала изо всех сил и топнула своими маленькими ножками, а когда бедуин, не обращая на это никакого внимания, нанес первый удар, она бросилась вперед и закрыла мальчика своим телом.
  Бедуин колебался, так как у него не было приказа ударить маленькую девочку, а тем временем раздался ее голос, полный отчаяния и ужаса:
  “Saba! Saba!”
  И Саба поняла, в чем дело, и одним прыжком оказалась в нише.
  Волосы у него на шее и спине встали дыбом, глаза ярко вспыхнули, в груди и мощном горле раздался рокот, подобный раскату грома.
  А затем губы на его морщинистых челюстях медленно приподнялись вверх, и зубы, а также белые клыки длиной в дюйм показались из-за окровавленных десен. Теперь гигантский мастиф начал поворачивать голову вправо и влево, как будто хотел показать свое ужасное снаряжение суданцам и бедуинам и сказать им:
  “Смотри! вот кое-что, с помощью чего я буду защищать детей!”
  Они, с другой стороны, поспешно ретировались, потому что, во-первых, знали, что Саба спасла им жизни, и, опять же, было ясно, что любой, кто приблизится к Нелл в этот момент, тут же получит клыки разъяренного мастифа, вонзившиеся ему в горло. Так они и стояли в нерешительности, глядя неуверенным взглядом и как бы спрашивая друг друга, что в сложившейся ситуации лучше сделать.
  Их колебания продолжались так долго, что у Нелл было достаточно времени, чтобы позвать старую Дину и приказать ей разрезать путы Стаса. Затем мальчик, положив руку на голову Сабы, повернулся к своим противникам:
  “ Я не хотел убивать тебя — только верблюдов, - процедил он сквозь стиснутые зубы.
  Но эта информация настолько поразила арабов, что они, несомненно, снова бросились бы на Стаса, если бы не пылающие глаза Сабы и ее встрепанные волосы.
  Гебр даже начал бросаться к нему, но глухой рык приковал его к месту.
  Последовало мгновение тишины, после чего раздался громкий голос Идриса:
  “ На дорогу! На дорогу!
   OceanofPDF.com
  XI
  Прошел день, ночь и еще один день, и они постоянно ехали на юг, останавливаясь лишь на короткое время в хорсе, чтобы не слишком утомлять верблюдов, напоить и накормить их, а также разделить их провизию и воду. Опасаясь преследования, они повернули еще дальше на запад, так как в течение некоторого времени им не нужно было беспокоиться о воде. Ливень действительно продолжался не более семи часов, но он был таким сильным, как если бы в пустыне произошел прорыв облаков. Идрис и Гебр, а также бедуины знали, что на дне хорса и в тех местах, где скалы образовывали естественные полости и колодцы, они на несколько дней найдут достаточно воды, чтобы удовлетворить не только свои насущные потребности и верблюдов’ но даже пополнить их запасы. После сильного дождя, как обычно, установилась великолепная погода. Небо было безоблачным, а воздух таким прозрачным, что вид открывался на неизмеримое расстояние.
  Ночью небо, усыпанное звездами, мерцало и искрилось, словно тысячами бриллиантов. От песков пустыни веяло освежающей прохладой.
  Горбы верблюдов уже стали меньше, но животные, будучи хорошо откормленными, были, по арабскому выражению, “выносливыми”, то есть не утратили силы и бежали так охотно, что караван продвигался лишь немногим медленнее, чем в первый день после их отъезда из Гарак-эль-Султани. Стас с удивлением заметил, что в некоторых хорсах, в скальных расщелинах, защищенных от дождя, были запасы дурры и фиников. Он предположил, что
  отсюда следует, что перед их похищением были сделаны определенные приготовления и все было заранее оговорено между Фатьмой, Идрисом и Гебром с одной стороны и бедуинами с другой. Также было легко предположить, что оба бедуина были приверженцами махдизма и верующими, которые хотели присоединиться к своему лидеру и по этой причине были легко втянуты суданцами в заговор.
  В окрестностях Файюма и граунд Гарак эль-Султани проживало довольно много бедуинов, которые со своими детьми и верблюдами вели кочевую жизнь в пустыне и приезжали в Мединет и на железнодорожные станции за наживой.
  Однако Стас никогда раньше не видел этих двоих, и они также не могли быть в Мединете, поскольку, похоже, не знали Сабу.
  Мальчику пришла в голову мысль попытаться подкупить их, но, вспомнив их восторженные крики всякий раз, когда они упоминали имя Махди, он счел это невозможным. Тем не менее, он не подчинялся пассивно событиям, потому что в эту мальчишескую душу была вложена поистине удивительная энергия, которая была воспламенена прошлыми неудачами.
  “Все, за что я брался, - говорил он сам с собой, - заканчивалось тем, что я получал порку. Но даже если они будут пороть меня этим курбашем каждый день и даже убьют, я не перестану думать о том, как спасти Нелл и себя от рук этих негодяев. Если преследователи схватят их, тем лучше.
  Я, однако, буду вести себя так, как будто я их не ожидал”. И при воспоминании о том, что он встретил, при мысли о тех вероломных и жестоких людях, которые,
  после того, как он выхватил винтовку, избил его кулаками и ногами, его сердце взбунтовалось, и злоба возросла. Он чувствовал себя не только побежденным, но и униженным ими в своей гордыне белого человека. Однако больше всего он чувствовал неправоту Нелл, и это чувство вместе с горечью, которая усилилась в нем после последней неудачи, превратилось в неумолимую ненависть к обоим суданцам. Действительно, он часто слышал от своего отца, что ненависть ослепляет и что ей поддаются только такие души, которые не способны ни на что лучшее; но пока он не мог подавить ее в себе и не знал, как ее скрыть.
  Он не знал, до какой степени Идрис заметил это, и начал беспокоиться, понимая, что в случае, если преследующий отряд схватит их, он не может рассчитывать на заступничество мальчика. Идрис всегда был готов на самый дерзкий поступок, но, как человек, не лишенный разума, он считал, что необходимо предусмотреть все и в случае несчастья оставить открытыми какие-то врата спасения. По этой причине после последнего происшествия он хотел каким-то образом примирить Стаса и с этой целью на первой же остановке завел с ним следующий разговор.
  “После того, что ты хотел сделать, - сказал он, - я должен был наказать тебя, потому что иначе они убили бы тебя, но я приказал бедуинам не бить тебя сильно”.
  И когда он не получил ответа, он, через некоторое время, продолжил так:
  “ Послушай! ты сам сказал, что белые люди всегда держат свою клятву. Так что, если ты поклянешься своим Богом и головой этого маленького "бинта"
  если ты ничего не предпримешь против нас, я не прикажу связать тебя на ночь.
  Стас не ответил на это ни единого слова, и только по блеску его глаз Идрис понял, что он говорил напрасно.
  Тем не менее, несмотря на уговоры Гебра и бедуинов, он не приказал связать его на ночь, и когда Гебр не прекратил своих приставаний, он ответил с гневом:
  “ Вместо того чтобы лечь спать, ты будешь сегодня ночью стоять на страже. Я решил, что с этого времени один из нас будет бодрствовать, пока остальные спят.
  И в действительности с этого дня была введена постоянная смена караула. Это усложнило и полностью расстроило все планы Стаса, на которого каждый часовой обращал пристальное внимание.
  Но, с другой стороны, детям была предоставлена большая свобода, чтобы они могли беспрепятственно подходить друг к другу и разговаривать. Сразу после первой остановки Стас сел рядом с Нелл, потому что ему не терпелось поблагодарить ее за помощь.
  Но хотя он чувствовал к ней огромную благодарность, он не знал, как выразить свои чувства - ни высокопарно, ни нежно; поэтому он просто начал пожимать обе ее маленькие ручки.
  - Нелл! - сказал он. - Ты очень добра, и я благодарю тебя; и, кроме того, я откровенно говорю, что ты вела себя как человек, которому по меньшей мере тринадцать лет.
  В устах Стаса подобные слова были высшей похвалой, поэтому сердце маленькой женщины переполнилось радостью и гордостью. В тот момент ей казалось, что нет ничего невозможного. “Подождите, пока я вырасту, тогда они увидят!” - ответила она, бросив воинственный взгляд в сторону суданцев.
  Но поскольку она не понимала причины переполоха и почему все арабы бросились на Стаса, мальчик рассказал ей, как он решил украсть винтовку, убить верблюдов и заставить всех вернуться к реке.
  “Если бы мне это удалось, - сказал он, - сейчас мы были бы свободны”.
  “Но они проснулись?” - спросила маленькая девочка с трепещущим сердцем.
  “ Они так и сделали. Это было вызвано Сабой, которая подбежала ко мне, лая достаточно громко, чтобы разбудить мертвого.
  Тогда ее негодование было направлено против Сабы.
  “ Мерзкая Саба! мерзкая! За это, когда он подбежит ко мне, я не скажу ему ни слова и скажу, что он ужасный”.
  На это Стас, хотя и был не в настроении смеяться, рассмеялся и спросил:
  - Как ты сможешь не сказать ему ни слова и в то же время сказать, что он ужасный?
  Брови Нелл поползли вверх, на лице отразилось смущение, после чего она сказала:
  - Он поймет это по моему виду.
  “ Возможно. Но он не виноват, потому что не мог знать, что происходит. Вспомни также, что впоследствии он пришел нам на помощь.
  Это воспоминание немного утихомирило гнев Нелл. Однако она не хотела сразу же даровать прощение преступнику.
  “Это очень хорошо, - сказала она, - но настоящий джентльмен не должен лаять при приветствии”.
  Стас снова расхохотался.
  - Настоящий джентльмен тоже не лает, прощаясь, если только он не собака, а Саба - одна из них.
  Но через некоторое время печаль затуманила глаза мальчика; он вздохнул раз, потом другой; после чего поднялся с камня, на котором они сидели, и сказал:
  - Хуже всего то, что я не смог освободить тебя.
  А Нелл приподнялась на носочки и обвила руками его шею. Ей хотелось подбодрить его; ей хотелось, приблизив свой маленький носик к его лицу, прошептать слова благодарности, но, так как она не могла найти подходящих слов, она только еще крепче сжала его шею и поцеловала в ухо. Тем временем Саба, который всегда опаздывал — не столько потому, что не мог угнаться за верблюдами, сколько потому, что охотился по дороге на шакалов или своим лаем отгонял стервятников, сидевших на гребнях скал, — подбежал, издавая свой обычный шум. Дети при виде его забыли обо всем и, несмотря на свое тяжелое положение, принялись за свои обычные ласки и игры, пока их не прервали арабы.
  Чамис дал собаке еды и воды, после чего все сели на верблюдов и как можно быстрее двинулись на юг.
   OceanofPDF.com
  XII
  Это было их самое долгое путешествие, потому что они ехали с небольшими перерывами в течение восемнадцати часов. Только настоящие верховые верблюды с хорошим запасом воды в желудках могли выдержать такую поездку. Идрис не щадил их, так как действительно опасался погони. Он понимал, что это, должно быть, началось давным-давно, и предполагал, что оба инженера будут стоять во главе этого процесса и не будут терять времени даром. Опасность угрожала со стороны реки, поскольку было ясно, что сразу же после похищения во все поселения на берегах были разосланы телеграфные приказы, предписывающие шейхам начинать экспедиции в глубь пустыни по обе стороны Нила и задерживать все партии, направляющиеся на юг. Чамис заверил остальных, что правительство и инженеры, должно быть, предложили большое вознаграждение за их поимку и что вследствие этого пустыня, несомненно, кишит поисковыми отрядами. Единственный путь, по которому можно было идти, - это повернуть как можно дальше на запад; но на западе лежал большой оазис Харга, до которого также могли добраться депеши, и, кроме того, если они заедут слишком далеко на запад, через несколько дней у них не останется воды, и их будет ждать смерть от жажды.
  И вопрос о еде стал жизненно важным. Бедуины в течение двух недель, предшествовавших похищению детей, разместили в тайниках запасы дурры, печенья и фиников, но только на расстоянии четырех дней пути от Мединета. Идрис со страхом подумал, что когда провизия
  в случае отсутствия этого было бы настоятельно необходимо послать людей за припасами в деревни на берегах реки, и тогда эти люди, ввиду повышенной бдительности и вознаграждения, предложенного за поимку беглецов, могли бы легко попасть в руки местных шейхов - и предать весь караван. Ситуация действительно была сложной, почти отчаянной, и Идрис с каждым днем все яснее осознавал, на какое безумное предприятие он отважился.
  “Если бы мы только могли миновать Асуан! Если бы мы только могли миновать Асуан!” - сказал он себе с тревогой и отчаянием в душе. Он действительно не поверил Чамису, утверждавшему, что воины Махди уже достигли Ассуана, поскольку Стас отрицал это.
  Идрис давно понял, что белый “улед” знает больше, чем все они.
  Но он предполагал, что за первым порогом, где люди были более дикими и менее восприимчивыми к влиянию англичан и египетского правительства, он найдет больше приверженцев пророка, которые в случае крайней необходимости окажут им помощь и предоставят еду и верблюдов. Но, по подсчетам бедуинов, до Ассуана было около пяти дней пути по дороге, которая становилась все более и более пустынной, и с каждой остановкой их запасы людей и скота заметно уменьшались.
  К счастью, они могли подстегивать верблюдов и ехать с максимальной скоростью, так как жара не истощала их сил. Днем, в полдень, солнце действительно сильно палило, но воздух постоянно был бодрящим
  а ночи были такими прохладными, что Стас, с согласия Идрис, пересел на верблюда Нелл, желая присмотреть за ней и уберечь от простуды.
  Но его опасения были напрасны, поскольку Дайна, чье зрение, вернее, зоркость, значительно улучшились, с большой заботой наблюдала за своей маленькой леди. Мальчик был даже удивлен, что здоровье малышки до сих пор не пострадало и что она перенесла путешествие со все увеличивающимися остановками так же, как и он сам. Горе, страх и слезы, которые она проливала от тоски по своему папе, очевидно, не причинили ей большого вреда. Возможно, ее слегка изможденное и яркое личико загорело на ветру, но в последние дни путешествия она чувствовала себя гораздо менее усталой, чем в начале. Это правда, что Идрис дал ей самого легкого в переноске верблюда и сделал отличное седло, чтобы она могла спать в нем лежа; тем не менее воздух пустыни, которым она дышала днем и ночью, в основном придавал ей сил переносить трудности и ненормированный рабочий день.
  Стас не только присматривал за ней, но и намеренно окружал ее поклонением, которого, несмотря на свою огромную привязанность к младшей сестре, он совсем не испытывал к ней. Однако он заметил, что это подействовало на арабов и что они невольно укрепились в убеждении, что везут нечто неслыханно ценное, какую-то исключительно важную пленницу женского пола, с которой необходимо действовать с максимально возможной осторожностью. Идрис привыкла к этому, пока жила в Мединете; так что теперь все относились к ней хорошо. Для нее не жалели воды и фиников. Жестокий Гебр теперь не посмел бы поднять на нее руку. Возможно, этому способствовал необычайно высокий рост маленькой девочки, а также то, что в ней было
  что-то от природы цветка и птицы, и перед этим очарованием не могли устоять даже дикие и неразвитые души арабов. Часто также, когда в месте отдыха она стояла у костра, подпитываемого розами Иерихона или терновником, розовым от пламени и серебристым в лунном свете, суданцы, так же как и бедуины, не могли оторвать от нее глаз, причмокивая губами от восхищения, по своей привычке, и бормоча:
  “Аллах! Машаллах! Бисмиллах!”
  На второй день в полдень после долгого отдыха Стас и Нелл, ехавшие на этот раз на одном верблюде, испытали момент радостного волнения. Сразу после восхода солнца над пустыней поднялся легкий и прозрачный туман, но вскоре он рассеялся.
  Впоследствии, когда солнце поднялось выше, жара стала сильнее, чем в предыдущие дни. В моменты, когда верблюды останавливались, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, так что воздух, как и пески, казалось, дремал в тепле, свете и тишине. Караван только что проехал по огромной однообразной ровной местности, не нарушаемой хорсом, когда внезапно глазам детей предстало чудесное зрелище. Группы стройных пальм и перечных деревьев, плантации мандаринов, белые домики, маленькая мечеть с выступающим минаретом и, пониже, стены, окружающие сады, - все это вырисовывалось с такой отчетливостью и на таком близком расстоянии, что можно было предположить, что по прошествии получаса караван окажется среди деревьев оазиса.
  “Что это? ” воскликнул Стас. “Nell, Nell! Смотри!”
  Нелл встала и некоторое время молчала от изумления, но через некоторое время заплакала от радости:
  “Мединет! к папе! к папе!”
  И Стас побледнел от волнения.
  “Действительно, Возможно, это и есть Харга, Но нет! Возможно, это Мединет — я узнаю минарет и даже вижу ветряные мельницы над колодцами...
  На самом деле, вдалеке действительно блестели высоко поднятые американские ветряные мельницы, похожие на большие белые звезды. На зеленом фоне деревьев они были видны так отчетливо, что острое зрение Стаса позволило различить края лопастей, окрашенные в красный цвет.
  “Это Мединет!”
  Стас знал из книг и рассказов, что в пустыне обитают фантазии, известные как “фата-моргана", и что иногда путешественникам случается видеть оазисы, города, купы деревьев и озера, которые являются не более чем иллюзией, игрой света и отражением реальных далеких объектов. Но на этот раз явление было настолько отчетливым, настолько почти осязаемым, что он не мог сомневаться в том, что видит настоящего Мединета. Вот башенка на доме мудира, вот круглый балкон на вершине минарета, с которого муэдзин призывал к молитве, вот знакомая группа деревьев и особенно те ветряные мельницы. Нет, такова, должно быть, реальность. Мальчику пришло в голову, что суданцы, обдумав свое положение, пришли к выводу, что им не спастись, и, ничего не сказав ему, повернули обратно в Фаюм. Но их спокойствие заронило в него первые сомнения. Если бы это действительно был Фаюм, стали бы они смотреть на это так равнодушно?
  Они, конечно, видели это явление и указывали друг другу пальцами, но на их лицах не было видно ни малейшего недоумения или эмоций. Стас всмотрелся еще раз, и, возможно, из-за этого безразличия арабов картина показалась ему более размытой. Он также подумал, что, если бы они действительно возвращались, караван был бы собран вместе, и мужчины, хотя бы только из страха, поехали бы всем скопом. Но тем временем бедуинов, которые по приказу Идриса в течение последних нескольких дней выезжали значительно вперед, вообще не было видно; в то время как Чамис, ехавший в арьергарде, показался на расстоянии не большем, чем лежащий на земле гриф.
  “Фата-моргана”, - сказал себе Стас.
  Тем временем Идрис подошел к нему и крикнул:
  “ Эй! Подгони своего верблюда! Ты видишь Мединет!
  Он явно говорил в шутку, и в его голосе было столько злобы, что последняя надежда на то, что перед ним настоящий Мединет, исчезла в сердце мальчика.
  И с печалью в сердце он повернулся к Нелл, чтобы развеять ее заблуждения, как вдруг произошел инцидент, который привлек всеобщее внимание в другом направлении.
  Сначала появился бедуин, который бежал к ним во весь опор и издали размахивал длинным арабским ружьем, которого до этого не было ни у кого в караване. Добравшись до Идриса, он обменялся с ним несколькими торопливыми словами, после чего караван резко повернул в глубь пустыни. Но через некоторое время появился другой бедуин, ведущий на веревке жирную верблюдицу с седлом на горбу и кожаными сумками, висящими по бокам. Завязался короткий разговор, из которого Стас не разобрал ни слова. Караван на полной скорости двинулся на запад. Он остановился только тогда, когда они наткнулись на узкий холм, полный разбросанных в диком беспорядке камней, трещин и пещер. Один из них был настолько просторным, что суданцы спрятали в нем людей и верблюдов. Стас, хотя и догадывался более или менее о том, что произошло, лег рядом с Идрисом и притворился спящим, надеясь, что арабы, которые до сих пор обменялись лишь несколькими словами о
  произошедшее, теперь бы начать говорить об этом. На самом деле его надежда не была обманута, поскольку сразу после того, как они насыпали корм для верблюдов, бедуины и суданцы вместе с Хамисом сели совещаться.
  “Отныне мы можем скакать только ночью; днем нам придется прятаться!” - сказал одноглазый бедуин. “Теперь будет много хорсов, и в каждом из них мы найдем безопасное укрытие”.
  “Ты уверен, что это был страж?” - спросил Идрис.
  “Аллах! Мы говорили с ним. К счастью, был только один. Он стоял, скрытый скалой, так что мы не могли его видеть, но мы услышали издалека крик его верблюда. Тогда мы сбавили скорость и подъехали так тихо, что он заметил нас только тогда, когда мы были в нескольких шагах от него. Он очень испугался и хотел прицелиться в нас из ружья. Если бы он выстрелил, хотя, возможно, и не убил бы никого из нас, другие часовые услышали бы выстрел; поэтому я как можно поспешнее крикнул ему: ‘Стой! мы преследуем людей, похитивших двух белых детей, и скоро вся погоня будет здесь!"
  Мальчик был молод и глуп, поэтому поверил нам; только он приказал нам поклясться на Коране, что так оно и было. Мы слезли с верблюдов и поклялись...
  — Махди отпустит нам грехи...
  “И да благословит тебя господь”, - сказал Идрис. “Говори! что ты делал потом?”
  “Теперь, ” продолжал бедуин, “ когда мы поклялись, я сказал мальчику: "Но кто может поручиться, что ты сам не принадлежишь к разбойникам, которые убегают с белыми детьми, и не оставили ли они тебя здесь, чтобы задержать погоню?’ И я приказал ему также принести клятву. С этим он согласился, и это заставило его поверить нам еще больше. Мы начали спрашивать его, поступали ли какие-либо приказы шейхам по медному проводу и было ли организовано преследование. Он ответил: ”Да!" и сказал нам, что была предложена большая награда, и что все хорсы на расстоянии двух дней пути от реки охранялись, и что большие "бабуры" (пароходы) с англичанами и войсками постоянно плавают по реке".
  — Ни “бабуры”, ни войска не смогут противостоять могуществу Аллаха и пророка...
  “Да будет так, как ты говоришь!”
  - Расскажите нам, как вы покончили с мальчиком?
  Одноглазый бедуин указал на своего спутника.
  “Абу-Анга, - сказал он, - спросил его, нет ли поблизости другого часового, и часовой ответил, что нет; тогда Абу-Анга вонзил свой нож в горло часового так внезапно, что тот не успел произнести ни слова.
  Мы бросили его в глубокую расщелину и засыпали камнями и шипами. В деревне подумают, что он сбежал к Махди, потому что он сказал нам, что такое действительно случается”.
  “Пусть Бог благословит тех, кто убегает, как он благословил тебя”, - ответил Идрис.
  “Да! Он благословил нас, - возразил Абу-Анга, - потому что теперь мы знаем, что нам придется держаться на расстоянии трех дней пути от реки, и, кроме того, мы захватили ружье, которое нам было нужно, и дойную верблюдицу.
  - Тыквы, - добавил одноглазый, - наполнены водой, а в мешках много проса, но мы нашли совсем немного порошка.
  “ У Чамиса есть несколько сотен патронов к винтовке белого мальчика, из которой мы не можем стрелять. Порошок всегда один и тот же и может быть использован в
  наш”.
  Сказав это, Идрис, тем не менее, задумался, и тяжелая тревога отразилась на его смуглом лице, ибо он понимал, что, когда труп упадет на землю, заступничество Стаса не обеспечит им иммунитета от суда и наказания, если они попадут в руки египетского правительства.
  Стас слушал с трепещущим сердцем и напряженным вниманием. В этом разговоре было несколько утешительных моментов, особенно то, что была организована погоня, что была предложена награда и что шейхи племен на берегах реки получили приказ задерживать караваны, идущие на юг.
  Мальчика также утешили сведения о пароходах с английскими войсками, курсирующих по верховьям реки. Дервиши Махди могли справиться с египетской армией и даже разгромить ее, но с англичанами дело обстояло совершенно иначе, и Стас ни на минуту не сомневался, что первое сражение приведет к полному разгрому дикой толпы. Поэтому, успокоившись душой, он произнес монолог следующим образом: “Даже если они захотят привести нас к Махди, может случиться так, что до того, как мы доберемся до его лагеря, там не будет ни Махди, ни его дервишей”. Но это утешение омрачалось мыслью, что в таком случае их ждали целые недели путешествия, которое в конце концов должно было истощить силы Нелл, и все это время они были бы вынуждены оставаться в компании негодяев и убийц. При воспоминании о том молодом арабе, которого бедуины зарезали, как ягненка, страх и печаль охватили Стаса. Он решил не говорить об этом Нелл , чтобы не пугать ее и не усиливать печаль , которую она испытывала после исчезновения иллюзорной картины Фаюмского оазиса и города
  Мединет. Еще до их прибытия в ущелье он увидел, что к ее глазам непроизвольно подступают слезы; поэтому, когда он узнал все, что хотел знать, из рассказов бедуинов, он притворился, что проснулся, и подошел к ней. Она сидела в углу рядом с Диной и ела финики, немного увлажненные ее слезами. Но, увидев Стаса, она вспомнила, что незадолго до этого он заявил, что ее поведение достойно человека по крайней мере тринадцати лет; поэтому, не желая снова казаться ребенком, она изо всех сил откусила косточку финика, чтобы подавить рыдания.
  “Нелл, — сказал мальчик, - Мединет, это была иллюзия, но я точно знаю, что нас преследуют; так что не горюй и не плачь”.
  При этих словах маленькая девочка подняла к нему свои заплаканные зрачки и ответила прерывающимся голосом:
  “Нет, Стас, я не хочу плакать, только у меня так потеют глаза”.
  Но в этот момент у нее задрожал подбородок; из-под сомкнутых ресниц хлынули крупные слезы, и она заплакала по-настоящему.
  Однако, поскольку она стыдилась своих слез и ожидала упрека за них от Стаса, немного от стыда и немного от страха она спрятала голову у него на груди, обильно намочив его одежду.
  Но он тут же утешил ее.
  “ Нелл, не будь фонтаном. Ты видела, как они отобрали у какого-то араба винтовку и верблюдицу. Ты понимаешь, что это значит? Это означает, что пустыня полна солдат. Однажды этим негодяям удалось заманить в ловушку часового, но в следующий раз они сами попадутся. По Нилу также курсирует большое количество пароходов — Ну конечно, Нелл, мы вернемся. Мы вернемся, и в придачу на пароходе. Не бойся”.
  И он бы продолжал утешать ее таким образом, если бы его внимание не привлек странный звук, доносившийся снаружи, от песчаных наносов, которые ураган нанес на дно оврага. Это было что-то похожее на тонкие металлические звуки тростниковой свирели. Стас прервал разговор и стал прислушиваться. Через некоторое время эти очень тонкие и заунывные звуки донеслись со многих сторон одновременно. В голове мальчика промелькнула мысль, что это, возможно, арабские стражники, окружившие ущелье и свистками вызывающие помощь. Его сердце учащенно забилось. Он снова и снова поглядывал на суданцев, надеясь увидеть ужас на их лицах, но нет! Идрис, Гебр и двое бедуинов спокойно жевали печенье, только Чамис казался немного удивленным.
  звуки продолжались. Через некоторое время Идрис поднялся и выглянул из пещеры; вернувшись, он остановился рядом с детьми и сказал:
  “Пески начинают петь”.
  Любопытство Стаса было настолько возбуждено, что он забыл о своем решении больше не разговаривать с Идрисом и спросил:
  “ Сэндс? Что это значит?
  “Это происходит таким образом и означает, что дождя еще долго не будет. Но жара нас не потревожит, так как до Асуана мы доберемся только ночью.
  И больше от него ничего нельзя было узнать. Стас и Нелл долго слушали эти своеобразные звуки, которые продолжались до тех пор, пока солнце не опустилось на западе, после чего наступила ночь и караван тронулся в дальнейший путь.
   OceanofPDF.com
  XIII
  Днем они прятались в укромных и труднодоступных местах, среди скал и пропастей, а ночью спешили без передышки, пока не миновали Первый Водопад. Когда, наконец, бедуины по положению и форме хорсов поняли, что за ними стоит Ассуан, с груди Идриса свалилось огромное бремя. Поскольку они уже страдали от нехватки воды, они приблизились к реке на расстояние в полдня пути. Там Идрис, скрыв караван, отправил всех верблюдов с бедуинами к Нилу, чтобы напоить их как следует и на более длительное время. За Ассуаном плодородный пояс вдоль реки был уже. В некоторых местах пустыня доходила до реки; деревни располагались на значительном расстоянии друг от друга. Таким образом, бедуины благополучно вернулись, никем не замеченные, со значительным запасом воды. Теперь необходимо было подумать о провизии. Поскольку животных скудно кормили в течение последней недели, они похудели; их шеи удлинились, горбы опустились, а ноги стали слабыми. Дурры и припасов для людей, даже в самом крайнем случае, хватило бы еще на два дня. Однако Идрис подумал, что они могли бы, если не днем, то ночью, подойти к пастбищам на берегах реки и, возможно, купить печенье и финики в какой-нибудь деревне. Сабе уже совсем ничего не давали ни есть, ни пить, и дети прятали для него остатки еды, но он каким-то образом сумел позаботиться о себе и прибежал к местам остановки с кровоточащими челюстями и следами укусов на шее и груди. Был ли жертвой этих драк шакал, или гиена, или, возможно, пустынная лисица, или газель, никто не знал; достаточно было того, что на нем не было никаких признаков сильного голода. Временами его черные губы были влажными, как будто он пил. Бедуины
  предположил, что он, должно быть, вырыл глубокие ямы на дне оврагов и таким образом добрался до воды, которую почуял под землей. Таким образом, заблудившиеся путешественники роют дно пропастей, и если они не часто находят воду, то почти всегда достигают влажного песка и, высасывая его, утоляют таким образом муки жажды. В Сабе, однако, произошли значительные изменения. У него по-прежнему были мощная грудь и шея, но бока были впалыми, из-за чего он казался выше. В его глазах, с покрасневшими белками, появилось теперь что-то дикое и угрожающее. К Нелл и Стасу он был так же привязан, как и раньше, и позволял им делать с собой все, что им заблагорассудится. Время от времени он все еще вилял хвостом при виде Чамиса, но рычал на бедуинов и суданцев или щелк своими ужасными зубами, которые в такие моменты лязгали друг о друга, как стальные гвозди. Идрис и Гебр явно начали бояться и ненавидеть его до такой степени, что убили бы из трофейного ружья, если бы не хотели доставить это необычное животное в Смайн, и если бы также не то, что они уже миновали Ассуан.
  Они миновали Асуан! Стас думал об этом постоянно, и сомнение в том, что погоня когда-нибудь настигнет их, постепенно закрадывалось в его душу. Он действительно знал, что не только собственно Египет, который заканчивается в Вади Хайфе, то есть у Второго водопада, но и вся Нубия находилась до того времени в руках египетского правительства, но он также понимал, что за пределами Ассуана и особенно Вади Хайфы преследование будет более трудным и приказы правительства будут выполняться небрежно. Его единственной надеждой было, что его отец с мистером Роулинсоном, договорившись о преследовании из Файюма, отправятся пароходом в Вади-Хайфу и там, прихватив с собой войска верблюжьего корпуса, попытаются перехватить караван с юга. Мальчик рассудил, что если бы он был на их месте, то поступил бы так
  только это, и по этой причине он предположил, что его предположение было очень вероятным.
  Однако он не отказался от мысли о спасении за свой счет.
  Суданец хотел заполучить порох для трофейной винтовки и с этой целью решил разделить несколько десятков винтовочных патронов, поэтому он сказал им, что он один способен это сделать, и что, если кто-нибудь из них выполнит задачу неумело, патрон взорвется у него в пальцах и оторвет руки. Идрис, опасавшийся английских изобретений и вообще неизвестных вещей, в конце концов решил доверить мальчику это предприятие. Стас взялся за это охотно, надеясь, во-первых, что мощный английский порох при первом же выстреле разнесет старое арабское ружье вдребезги, и, опять же, что ему удастся спрятать несколько патронов. На самом деле, ему это удалось легче, чем он ожидал. Очевидно, они наблюдали за его работой, но арабы сразу же начали переговариваться между собой, и вскоре они были больше заняты своим разговором, чем наблюдением. В конце концов эта болтливость и врожденная беспечность позволили Стасу спрятать за пазухой семь патронов. Теперь оставалось только закрепить винтовку.
  Мальчик рассудил, что за Вади Хайфой, Вторым Водопадом, это будет не очень сложно, поскольку он предвидел, что по мере приближения к месту назначения бдительность арабов ослабнет. Мысль о том, что ему придется убивать суданцев, бедуинов и даже хамиса, всегда вызывала у него дрожь, но после убийства, совершенного бедуинами, у него не было никаких угрызений совести. Он сказал себе, что речь идет о защите, свободе и жизни Нелл, а следовательно, и о жизнях его противников
  не заслуживали никакого внимания, особенно если они не сдавались и дело доходило до драки.
  Но его беспокоила короткая винтовка. Стас решил добиться этого хитростью, когда представится возможность, и не ждать, пока они доберутся до Вади Хайфы, а совершить дело как можно скорее.
  Соответственно, он не стал ждать.
  Прошло два дня с тех пор, как они миновали Асуан, и Идрис, наконец, на рассвете третьего дня был вынужден отправить бедуинов за провизией, которой совершенно не хватало. Ввиду уменьшения числа противников Стас сказал себе: “Сейчас или никогда!” - и немедленно обратился к суданцу со следующим вопросом:
  “Идрис, ты знаешь, что страна, которая начинается недалеко от Вади Хайфы, на самом деле Нубия?”
  “ Я знаю. Мне было пятнадцать лет, а Гебру восемь, когда мой отец отвез нас из Судана в Файюм, и я помню, что в то время мы ехали на
  верблюды по всей Нубии. Но эта страна все еще принадлежит туркам (египтянам)”.
  “Да. Махди находится только перед Хартумом, и вы видите, как глупо болтал Хамис, когда сказал вам, что армия дервишей дошла до Асуана. Однако я спрошу вас кое о чем другом. Теперь я прочитал, что в Нубии много диких животных и много разбойников, которые никому не служат и нападают одинаково как на египтян, так и на правоверных махдистов. Чем ты будешь защищаться, если на тебя нападут дикие звери или разбойники?”
  Стас намеренно преувеличил, говоря о диких животных, но, с другой стороны, разбои на дорогах в Нубии со времен войны происходили довольно часто, особенно в южной части страны, граничащей с Суданом.
  Идрис некоторое время размышлял над вопросом, который удивил его, поскольку до сих пор он не думал об этих новых опасностях, и ответил:
  - У нас есть ножи и винтовка.
  - Такая винтовка ни на что не годна.
  “ Я знаю. Твой лучше, но мы не умеем из него стрелять и не дадим его тебе в руки.
  - Даже незаряженный?
  - Да, потому что оно может быть заколдовано.
  Стас пожал плечами.
  “Идрис, если бы Гебр сказал это, я бы не удивился, но я думал, что у тебя больше здравого смысла. Из незаряженной винтовки даже твой Махди не смог бы выстрелить ...
  “ Молчать! ” сурово перебил Идрис. - Махди может стрелять даже с пальца.
  - Тогда ты тоже можешь стрелять таким образом.
  Суданец пристально посмотрел мальчику в глаза.
  - Почему ты хочешь, чтобы я отдал тебе винтовку?
  - Я хочу научить тебя стрелять из него.
  - Почему это должно вас беспокоить?
  “ Очень много, потому что, если разбойники нападут на нас, они могут убить нас всех.
  Но если ты боишься винтовки и меня, тогда это не имеет значения.
  Идрис молчал. На самом деле он был напуган, но не хотел в этом признаваться. Однако ему не терпелось поближе познакомиться с английским оружием, поскольку владение им и умение им пользоваться увеличили бы его значимость в лагере махдистов, не говоря уже о том факте, что ему было бы легче защищаться в случае нападения.
  Поэтому после недолгого размышления он сказал:
  “ Хорошо. Пусть Чамис передаст тебе футляр от винтовки, и ты сможешь достать его.
  Хамис равнодушно выполнил приказ, которому Гебр не мог воспротивиться, так как был занят на некотором расстоянии верблюдами. Стас дрожащими руками достал приклад, а затем и стволы, и протянул их Идрису.
  - Вы видите, что они пусты.
  Идрис взял бочки и посмотрел сквозь них вверх.
  - Да, в них ничего нет.
  “Теперь смотри”, - сказал Стас. “Вот как нужно собирать винтовку” (и, сказав это, он соединил ствол и приклад). “Это способ открыть его. Видишь? Я снова разберу его, а ты сможешь собрать”.
  Суданец, с большим вниманием наблюдавший за движениями Стаса, пытался ему подражать. Сначала ему было нелегко, но поскольку арабы хорошо известны своим мастерством, винтовка через некоторое время была собрана.
  “Открывай! ” скомандовал Стас.
  Идрис легко вскинул винтовку.
  “Близко”.
  Это было сделано еще проще.
  “ Теперь дай мне две пустые гильзы. Я научу тебя заряжать патроны.
  Арабы сохранили пустые патроны, поскольку они ценились как медь; поэтому Идрис вручил два из них Стасу, и инструктаж начался заново.
  Суданцы сначала немного испугались треска крышек снарядов, но в конце концов убедились, что никто не в состоянии стрелять из пустых стволов и гильз. Кроме того, к нему вернулось доверие к Стасу, потому что мальчик время от времени передавал ему оружие.
  “Да, ” сказал Стас, - ты уже знаешь, как собрать винтовку, ты знаешь, как открывать, закрывать и нажимать на спусковой крючок. Но сейчас вам необходимо научиться целиться. Это самое трудное. Возьми эту пустую тыкву из—под воды и поставь ее на расстоянии ста шагов - вон на те камни, а потом возвращайся ко мне; я покажу тебе, как целиться.
  Идрис взял тыкву и без малейших колебаний направился к тому месту у камней, на которое указал Стас. Но прежде чем сделать первую сотню шагов, Стас извлек пустые гильзы и заменил их заряженными. Не только сердце, но и артерии в висках начали пульсировать с такой силой, что ему показалось, что голова сейчас лопнет. Настал решающий момент — момент свободы для Нелл и для него самого, момент победы — ужасной и в то же время желанной.
  Теперь жизнь Идриса была в его руках. Одно нажатие на спусковой крючок, и предатель, похитивший Нелл, упадет трупом. Но Стас, в жилах которого текла как польская, так и французская кровь, вдруг почувствовал, что ни за что на свете он не способен выстрелить человеку в спину. Пусть он, по крайней мере, обернется и посмотрит смерти в глаза. И что после этого? После этого Гебр примчится, и, не пробежав и десяти шагов, он тоже рассыплется в прах.
  Чамис останется. Но Чамис потеряет голову, и хотя он не должен ее терять, у него будет время вставить новые патроны в стволы. Когда бедуины прибудут, они найдут три трупа и встретят судьбу, которую вполне заслужили. После этого ему останется только отвести верблюдов к реке.
  Все эти мысли и картины вихрем пронеслись в мозгу Стаса.
  Он чувствовал, что то, что должно было произойти через несколько минут, было одновременно ужасным и повелительным. Гордость завоевателя поднялась в его груди вместе с чувством отвращения к этому ужасному поступку. Был момент, когда он заколебался, но он вспомнил пытки, которым подвергались белые пленники; он вспомнил своего отца, мистера Роулинсона, Нелл, а также Гебра, который ударил маленькую девочку курбашем, и ненависть вспыхнула в нем с новой силой. “Это необходимо!” - процедил он сквозь стиснутые зубы, и непреклонная решимость отразилась на его лице, которое стало словно высеченным из камня.
  Тем временем Идрис поставил тыкву на камень примерно в сотне шагов от него и обернулся. Стас увидел его улыбающееся лицо и всю его высокую фигуру на равнине. В последний раз в его голове промелькнула мысль о том, что этот живой человек через мгновение упадет на землю, вцепившись пальцами в песок в последних конвульсиях предсмертной агонии. Но колебания мальчика закончились, и когда Идрис неторопливо приблизился к нему на пятьдесят шагов, он начал медленно подносить оружие к своему глазу.
  Но прежде чем он коснулся пальцем спускового крючка, из-за дюн, примерно в нескольких сотнях шагов, послышались бурные радостные крики, и в ту же минуту около двадцати всадников на лошадях и верблюдах выехали на равнину. Идрис окаменел при виде этого. Стас был поражен не меньше, но тут же изумление уступило место безумной радости. Наконец-то ожидаемая погоня! Да!
  Это не могло быть ничем иным. Очевидно, бедуины были схвачены в деревне и показывали, где спрятана остальная часть каравана!
  Идрис думал то же самое. Придя в себя, он подбежал к Стасу с посеревшим от ужаса лицом и, опустившись на колени у его ног, начал повторять задыхающимся голосом:
  “ Сэр, я был добр к вам! Я был добр к маленькой "крошке"! Запомните это!
  Стас машинально извлек патроны из стволов и присмотрелся. Всадники гнали лошадей и верблюдов во весь опор, крича от радости и вскидывая вверх свои длинные арабские ружья, которые они с необычайной ловкостью ловили на полном скаку. В ярком прозрачном воздухе их было прекрасно видно. В середине, у фургона, бежали два бедуина, размахивая руками и бурнусами, как одержимые.
  Через несколько минут вся группа бросилась к фургону. Некоторые всадники соскочили с лошадей и верблюдов; некоторые остались в седлах, крича во весь голос. Среди этих криков можно было различить только два слова.
  “ Хартум! Гордон! Гордон! Хартум!”
  Наконец один из бедуинов — тот, кого его спутник назвал Абу-Анга, — подбежал к Идрису, съежившемуся у ног Стаса, и начал восклицать:
  “Хартум взят! Гордон убит! Махди побеждает!”
  Идрис выпрямился, но все еще не верил своим ушам.
  “ А эти люди? - спросил он дрожащими губами.
  “Эти люди должны были схватить нас, но теперь идут вместе с нами к пророку”.
  У Стаса закружилась голова.
   OceanofPDF.com
  XIV
  Было очевидно, что последняя надежда спастись во время путешествия исчезла. Теперь Стас знал, что его планы ни к чему не приведут; что погоня их не настигнет, и что если они выдержат все тяготы путешествия, то доберутся до Махди и будут сданы Смайну. Единственным утешением теперь была мысль, что их похитили, чтобы Смейн мог обменять их на своих детей. Но когда это произойдет и с чем они столкнутся до этого времени? Какое ужасное несчастье ожидало их среди диких орд, опьяненных кровью?
  Смогла бы Нелл вынести всю эту усталость и лишения?
  На это никто не мог ответить. С другой стороны, было известно, что Махди и его дервиши ненавидели христиан и европейцев в целом; поэтому в душе мальчика зародился страх, что влияния Смайна может оказаться недостаточно, чтобы защитить их от унижений, от грубого обращения, от жестокости и ярости верующих-махдистов, которые даже убивали верных правительству мусульман. Впервые с момента похищения мальчика охватило глубокое отчаяние, и в то же время какое-то смутное представление о том, что их преследует неблагоприятная судьба. Ведь сама идея похитить их из Файюма и доставить в Хартум была чистым безумием, которое могли совершить только такие дикие и глупые люди, как Идрис и Гебр, не понимающие, что им придется преодолевать тысячи километров по стране, подвластной египетскому правительству
  или, правильнее сказать, англичане. При надлежащих методах их следовало бы поймать на второй день, и, тем не менее, все сложилось так, что теперь они были недалеко от Второго Водопада, и ни одна из предыдущих преследовавших групп не настигла их, а последняя, которая могла бы их задержать, присоединилась к похитителям и с этого времени будет помогать им. С отчаянием Стаса, с его страхами за судьбу маленькой Нелл было связано чувство унижения оттого, что он оказался не в состоянии справиться с ситуацией и, более того, не мог сейчас ничего придумать, потому что даже если бы ему вернули винтовку и патроны, он, конечно, не смог бы перестрелять всех арабов, составляющих караван.
  И эти мысли терзали его еще больше, потому что избавление было уже так близко. Если бы Хартум не пал, или если бы он пал всего несколькими днями позже, те же самые люди, которые перешли на сторону Махди, схватили бы своих похитителей и передали их правительству.
  Стас, сидя на верблюде позади Идриса и слушая их разговор, убедился, что это, несомненно, произошло бы. Ибо сразу же после того, как они отправились в свой дальнейший путь, предводитель преследующего отряда начал рассказывать Идрису, что побудило их совершить измену хедиву. Они заранее знали, что огромная армия — теперь уже не египетская, а английская — двинулась на юг против дервишей под командованием генерала Уолсли. Они увидели множество пароходов, которые перевозили грозных английских солдат из Ассуана в Вади-Хайфу, откуда для них была построена железная дорога в Абу-Хамед. Долгое время все шейхи на берегах реки — как те, кто оставался верен правительству, так и те, кто в глубине души благоволил Махди, — были уверены, что уничтожение дервишей и их пророка неизбежно, поскольку никто никогда не побеждал англичан.
  “Акбар Аллах! ” перебил Идрис, поднимая руки вверх.
  - Тем не менее, они были побеждены.
  “Нет”, - ответил предводитель преследующего отряда. “Махди послал против них племена Джаалин, Барабра и Джангей, почти тридцать тысяч своих лучших воинов, под командованием Мусы, сына Хелу. При Абу Клеа произошла ужасная битва, в которой Бог даровал победу неверующим. — Да, это так. Муса, сын Хелу, пал, и лишь горстка его воинов вернулась к Махди. Души остальных находятся в Раю, в то время как их тела лежат на песках, ожидая дня воскресения. Весть об этом быстро распространилась по Нилу. Тогда мы подумали, что англичане пойдут дальше на юг и освободят Хартум. Люди повторяли: ‘Конец! конец!’ А тем временем Бог распорядился иначе”.
  “ Как? Что случилось? ” лихорадочно спросил Идрис.
  “ Что случилось? ” спросил главарь с просветлевшим лицом. “ Ну, тем временем Махди захватил Хартум, и во время штурма Гордону отрубили голову. И поскольку англичане были озабочены только Гордоном, узнав о его смерти, они вернулись на север. Аллах! Мы снова увидели пароходы с бравыми солдатами, плывущие по реке, но не поняли, что это значит. Англичане немедленно публикуют хорошие новости
  и подавлять плохое. Некоторые из наших людей говорили, что Махди уже погиб. Но, наконец, правда всплыла на поверхность. Этот регион все еще принадлежит правительству. В Вади-Хайфе и дальше, вплоть до Третьего и, возможно, Четвертого Водопада, можно найти солдат хедива; тем не менее, после отступления английских войск мы теперь верим, что Махди покорит не только Нубию и Египет, не только Мекку и Медину, но и весь мир. По этой причине вместо того, чтобы схватить вас и передать в руки правительства, мы отправляемся вместе с вами к пророку”.
  - Значит, поступил приказ захватить нас?
  “Во все деревни, ко всем шейхам, в военные гарнизоны. Везде, куда не дотягивается медный провод, по которому летят команды хедива, появлялись "забди" (жандармы) с объявлением, что тот, кто захватит вас, получит награду в тысячу фунтов стерлингов. Машаллах!— Это великое богатство!—Великолепно!”
  Идрис подозрительно покосился на говорившего.
  “Но вы предпочитаете благословение Махди?”
  “Да. Он захватил в Хартуме такую огромную добычу и столько денег, что отмеряет египетские фунты в мешки для фуража и распределяет их среди своих верующих...”
  - Тем не менее, если египетские войска все еще находятся в Вади-Хайфе и дальше, они могут захватить нас по дороге.
  “ Нет. Нужно только поторопиться, пока они не опомнились. Теперь, после отступления англичан, они полностью потеряли голову — шейхи, лояльные правительству, а также солдаты и ‘забди’. Все думают, что Махди в любой момент прибудет; по этой причине те из нас, кто в наших душах благоволил ему, сейчас смело бегут к нему, и никто нас не преследует, потому что в первые мгновения никто не отдает приказов и никто не знает, кому подчиняться”.
  — Да, - ответил Идрис, - ты верно говоришь, что нужно спешить, пока они не опомнились, поскольку до Хартума еще далеко...
  На мгновение у Стаса снова забрезжил слабый проблеск надежды. Если бы египетские солдаты до этого времени занимали различные населенные пункты на берегах в Нубии, то ввиду того, что английские войска захватили все пароходы, им пришлось бы отступать перед ордами Махди по суше. В таком случае могло случиться так, что караван столкнулся бы с каким-нибудь отступающим
  отряд и может быть окружен. Стас также рассчитывал, что до того, как весть о взятии Хартума распространится среди арабских племен к северу от Вади-Хайфы, пройдет немало времени; тем более что египетское правительство и английский народ подавили это событие. Поэтому он предположил, что паника, которая, должно быть, царила среди египтян в первый момент, уже прошла. Неопытному мальчику и в голову не приходило, что в любом случае падение Хартума и смерть Гордона заставят людей забыть обо всем остальном, и что шейхам, лояльным правительству, а также местным властям, теперь будет чем заняться, кроме как думать о спасении двух белых детей.
  И на самом деле арабы, присоединившиеся к каравану, не очень-то опасались преследования. Они ехали с большой поспешностью и не щадили верблюдов, но держались поближе к Нилу и часто ночью сворачивали к реке, чтобы напоить животных и наполнить водой кожаные мешки. Иногда они отваживались ездить верхом в деревни даже днем. В целях безопасности они заранее послали на разведку нескольких человек, которые под предлогом покупки провизии поинтересовались новостями о местности; есть ли поблизости египетские войска и принадлежат ли жители к “лояльным туркам”. Если они встречали жителей, тайно благоволящих Махди, то весь караван посещал деревню, и часто случалось, что он увеличивался несколькими или даже дюжиной или более молодых арабов, которые тоже хотели полететь к Махди.
  Идрис узнал также, что почти все египетские отряды были размещены на краю Нубийской пустыни, следовательно, на правом, восточном берегу Нила. Чтобы избежать встречи с ними, нужно было только держаться левого берега и проезжать мимо крупных городов и поселков. Это
  действительно, это значительно удлинило их маршрут, поскольку река, начинаясь у Вади-Хайфы, образует гигантскую дугу, наклоняющуюся далеко к югу, а затем снова изгибающуюся на северо-восток до Абу-Хамеда, где принимает прямое южное направление, но, с другой стороны, этот левый берег, особенно со стороны оазиса Селимех, оставался почти полностью неохраняемым. Путешествие прошло весело для суданцев в увеличившемся составе, с обилием воды и припасов. Миновав Третий водопад, они перестали даже спешиваться и ехали только ночью, днем прячась среди песчаных холмов и оврагов, которыми была пересечена вся пустыня. Теперь над ними простиралось безоблачное небо, серое по краям горизонта, выпуклое в центре, как гигантский купол, безмолвное и спокойное. Однако с каждым днем жара, пропорционально их продвижению на юг, становилась все более и более ужасной, и даже в ущельях, в глубокой тени, она угнетала людей и животных. С другой стороны, ночи были очень прохладными; они искрились мерцающими звездами, которые образовывали как бы большие и меньшие скопления. Стас заметил, что это были не те созвездия, которые сияли ночью над Порт-Саидом.
  Временами он мечтал увидеть когда-нибудь в своей жизни Южный Крест и, наконец, увидел его за Эль-Орде. Но в данный момент его блеск свидетельствовал о его собственном несчастье. В течение нескольких ночей для него сиял бледный, рассеянный и печальный зодиакальный свет, который после угасания вечерних сумерек до позднего часа серебрил западную сторону неба.
   OceanofPDF.com
  XV
  Через две недели после выхода из окрестностей Вади-Хайфы караван вступил в регион, подчиненный Махди. Они быстро пересекли холмистую пустыню Джезира и недалеко от Шенди, где ранее английские войска полностью разгромили Мусу, уледа Хелу, въехали в местность, совершенно не похожую на пустыню. Здесь не было видно ни песков, ни дюн. Насколько хватало глаз, простиралась степь, частично заросшая зеленой травой, частично джунглями, среди которых росли заросли колючих акаций, дающих хорошо известную суданскую камедь; а тут и там одиноко стояли гигантские деревья наббук, такие раскидистые, что под их ветвями сотня человек могла найти убежище от солнца. Время от времени караван проезжал мимо высоких, похожих на столбы холмов термитов или белых муравьев, которыми усеяна тропическая Африка. Зелень пастбища и акации приятно радовали глаз после однообразных, рыжевато-коричневых песков пустыни.
  В тех местах, где степь была лугом, паслись стада верблюдов, охраняемые вооруженными воинами Махди. При виде каравана они внезапно вскочили, как хищные птицы; бросились к нему, окружили со всех сторон; и, потрясая копьями и в то же время крича во весь голос, они спрашивали людей, откуда они пришли, почему они направляются на юг и куда они направляются? Временами они
  принял такой угрожающий вид, что Идрис был вынужден отвечать на их вопросы в величайшей спешке, чтобы избежать нападения.
  Стас, который воображал, что жители Судана отличаются от других арабов, проживающих в Египте, только тем, что они верят в Махди и не хотят признавать власть хедива, понял, что он полностью ошибался. У большей части тех, кто время от времени останавливал караван, кожа была темнее, чем даже у Идриса и Гебра, и по сравнению с двумя бедуинами была почти черной. Негритянская кровь в них преобладала над арабской. Их лица и груди были покрыты татуировками, а уколы изображали различные узоры или надписи из Корана. Некоторые были почти обнажены; другие носили “джубхи" или обертки из хлопчатобумажной ткани, сшитые из лоскутов различных цветов. У очень многих в проколотых ноздрях, губах и ушах торчали коралловые веточки или кусочки слоновой кости. Головы вождей были покрыты шапками той же фактуры, что и обертки, а головы простых воинов были непокрыты, но не выбриты, как у арабов в Египте. Напротив, они были покрыты огромными скрученными прядями, часто подпаленными известью докрасна, которой они натирали свои пучки волос для защиты от паразитов. Их оружием были в основном копья, ужасные в их руках; но у них не было недостатка в карабинах "Ремингтон", которые они захватили в своих победоносных битвах с египетской армией и после падения Хартума. Вид их был ужасающим, а их поведение по отношению к каравану было враждебным, поскольку они подозревали, что он состоял из египетских торговцев, которым Махди в первые минуты после победы запретил въезд в Судан.
  Окружив караван, они с шумом и угрозой тыкали копьями в грудь людей или целились в них из карабинов. На эту враждебную демонстрацию Идрис ответил криком, что он и его брат принадлежат к племени донголезе, такому же, как племя Махди, и что они доставляют пророку двух белых детей в качестве рабов; только это удерживает дикарей от насилия. У Стаса, когда он соприкоснулся с этой ужасной реальностью, дух увял при мысли о том, что ожидало их в последующие дни. Идрис, тоже проживший долгие годы в цивилизованном обществе, никогда не представлял себе ничего подобного. Он был доволен, когда однажды ночью их окружил вооруженный отряд эмира Нур эль-Тахиля и препроводил в Хартум.
  Нур эль-Тахиль, прежде чем сбежать к Махди, был египетским офицером в негритянском полку хедива: так что он не был таким диким, как другие махдисты, и Идрису было легче объясниться. Но здесь его ждало разочарование. Он воображал, что его прибытие в лагерь Махди с белыми детьми вызовет восхищение, хотя бы из-за необычайных трудностей и опасностей путешествия. Он ожидал, что махдисты примут его с пылом, с распростертыми объятиями и с триумфом приведут к пророку, который осыплет его золотом и восхвалениями как человека, который без колебаний обнажил голову, чтобы служить своей родственнице Фатьме. Тем временем махдисты приставили копья к груди членов каравана, и Нур эль-Тахиль совершенно равнодушно выслушал его рассказ о путешествии и, наконец, на вопрос, знает ли он Смаина, мужа Фатьмы, ответил:
  “Нет. В Омдурмане и Хартуме насчитывается более ста тысяч воинов, поэтому легко не встретиться друг с другом, и не все офицеры знакомы друг с другом. Владения пророка огромны; поэтому многие эмиры правят в отдаленных городах Сеннара, Кордофана, Дарфура и вокруг Фашоды. Возможно, этого Смейна, о котором ты говоришь, сейчас нет рядом с пророком.
  Идриса задел пренебрежительный тон, с которым Нур говорил об “этом Смайне”, поэтому он ответил с оттенком нетерпения:
  “Смейн женат на двоюродной сестре Махди, и, следовательно, дети Смейна являются родственниками пророка”.
  Нур эль-Тадил пожал плечами.
  “У Махди много родственников, и он не может вспомнить их всех”.
  Некоторое время они ехали молча, после чего Идрис снова спросил:
  - Как скоро мы прибудем в Хартум?
  “До полуночи”, - ответил эль-Тахиль, глядя на звезды, которые начали появляться в восточной части неба.
  “ Сможем ли мы в такой поздний час раздобыть еду? Со времени нашего последнего отдыха в полдень мы ничего не ели.
  - Ты проведешь эту ночь со мной, и я накормлю тебя в своем доме, но завтра в Омдурмане тебе придется искать еду самому, и я заранее предупреждаю тебя, что это будет нелегко.
  -Почему? - спросиля
  “Потому что у нас война. Люди последние несколько лет не обрабатывали поля и питались исключительно мясом; поэтому, когда, наконец, не хватило скота, начался голод. По всему Судану голод, и мешок дурры сегодня стоит больше, чем рабыня”.
  “Аллах акбар! ” воскликнул Идрис с удивлением. - Тем не менее, я видел стада верблюдов и крупного рогатого скота в степях”.
  “Они принадлежат пророку, ”Благородным"* [* Благородным братьям и родственникам Махди.] и халифам. — Да — у донголезцев, из племени которых произошел Махди, и у баггара, вождем которых является главный халиф Абдуллахи, все еще есть довольно многочисленные стада, но другим племенам становится все труднее жить в мире".
  Тут Нур эль-Тахиль похлопал себя по животу и сказал:
  “На службе пророку у меня более высокий ранг, больше денег и больший авторитет, но на службе у хедива у меня был более сытый желудок”.
  Но, поняв, что, возможно, сказал слишком много, через некоторое время добавил:
  - Но все это изменится, когда победит истинная вера.
  Идрис, услышав эти слова, невольно подумал, что, тем не менее, в Файюме, на службе у англичан, он никогда не страдал от голода и легче добывал прибыль; поэтому он погрузился в глубокое уныние.
  После чего он начал расспрашивать дальше:
  - Вы собираетесь перевезти нас завтра в Омдурман? - спросил я.
  “Да. Хартум по повелению пророка должен быть оставлен, и там проживают очень немногие. Они сносят большие здания и перевозят кирпичи с другой добычей в Омдурман. Пророк не желает жить в месте, оскверненном неверующими”.
  - Завтра я разобью перед ним лоб, и он прикажет снабдить меня провизией и фуражом.
  “Ha! Если вы действительно принадлежите к донголезцам, то, возможно, вас допустят к нему. Но знайте, что его дом день и ночь охраняется сотней человек, вооруженных курбашами, и они не жалеют ударов для тех, кто жаждет увидеть Махди без разрешения. В противном случае
  рой не давал святому человеку ни минуты покоя - Аллах! Я видел даже донголезцев с кровавыми рубцами на спинах...”
  Идрисом с каждым мгновением овладевало все большее разочарование.
  “Значит, верующие не видят пророка?” - спросил он.
  “Верующие видят его ежедневно на месте молитвы, где, преклонив колени на овечьей шкуре, он возносит руки к Богу, или когда он наставляет толпу и укрепляет ее в истинной вере. Но до него трудно достучаться и поговорить с ним, и тому, кто достигает этого счастья, завидуют все, ибо на него изливается божественная благодать, которая стирает его прежние грехи”.
  Опустилась глубокая ночь, а вместе с ней пришел пронизывающий холод. В рядах раздавалось фырканье лошадей; внезапная смена дневной жары холодом была настолько сильной, что шкуры коней начали вонять, и отряд ехал словно в тумане. Стас, стоявший позади Идриса, наклонился к Нелл и спросил:
  “Тебе холодно?”
  — Нет, - ответила маленькая девочка, - но теперь нас никто не защитит...
  И слезы заглушили ее дальнейшие слова.
  На этот раз он не нашел для нее никакого утешения, ибо сам был убежден, что спасения для них нет. Теперь они ехали по краю нищеты, голода, звериной жестокости и крови. Они были подобны двум бедным маленьким листьям в бурю, которая несла смерть и уничтожение не только отдельным людям, но и целым городам и племенам. Какая рука могла бы вырваться из него и спасти двух маленьких, беззащитных детей?
  Луна поднялась высоко в небо и превратила веточки мимозы и акации в серебристые перышки. В густых джунглях то тут, то там раздавался пронзительный и в то же время издевательски-веселый смех гиен, которые в этом кровавом районе находили слишком много трупов. Время от времени отряд, ведущий караван, сталкивался с другими патрулями и обменивался с ними условленным знаком. Они вышли к холмам на берегах реки и через длинный перевал достигли Нила. Люди и верблюды поднялись на широкие и плоские “дахабеи”, и вскоре тяжелые весла начали размеренными движениями разбивать гладкую глубину реки, усыпанную звездчатыми бриллиантами.
  По прошествии получаса на южной стороне, где по воде плавали дахабеи, вспыхнули огни, которые по мере приближения к ним судов превращались в снопы красного блеска, лежащие на воде. Нур эль-Тахиль пожал Идрису руку, после чего, вытянув ее перед собой, сказал:
  “Хартум!”
   OceanofPDF.com
  XVI
  Они остановились на окраине города в доме, который раньше принадлежал богатому итальянскому купцу, а после его убийства во время штурма города перешел к Таджилу при разделе добычи. Жены эмира вполне гуманно позаботились о Нелл, которая была едва жива после жестокого обращения, и, хотя во всем Хартуме чувствовалась нехватка провизии, они нашли для маленькой “Джан"* [* “Джан” - ласкательное выражение, похожее на “ягненочек".] несколько сушеных фиников и немного риса с медом; после чего они отвели ее наверх и уложили в постель. Стасу, который провел ночь среди верблюдов и лошадей во дворе, пришлось довольствоваться одним печеньем; с другой стороны, недостатка в воде у него не было, потому что фонтан в саду, по странной случайности, не был разбит.
  Несмотря на сильную усталость, он не мог уснуть; во-первых, из-за скорпионов, беспрестанно ползавших по попоне, на которой он лежал, а во-вторых, из-за смертельного страха, что они разлучат его с Нелл и что он не сможет лично присматривать за ней. Это беспокойство, очевидно, разделяла Саба, которая принюхивалась и время от времени выла, что приводило солдат в ярость. Стас успокаивал его, как мог, опасаясь, что ему могут причинить какой-нибудь вред. К счастью, гигантский мастиф вызвал такое восхищение у самого эмира и у всех дервишей, что никто не поднял на него руку.
  Идрис тоже не спал. Со вчерашнего дня он чувствовал себя неважно, и, кроме того, после разговора с Нур эль-Тадхилом у него исчезли многие иллюзии, и он смотрел на будущее как бы сквозь густую пелену. Он был рад, что завтра их перевезут в Омдурман, который был отделен от Хартума только шириной Белого Нила; у него была надежда, что он найдет там Смаина, но что дальше? Во время путешествия все представилось ему несколько отчетливее и гораздо великолепнее. Он искренне верил в пророка, и его сердце еще больше тянулось к нему, потому что оба происходили из одного племени. Но вдобавок он был, как почти каждый араб, алчным и честолюбивым. Он мечтал, что будет набит золотом и станет, по крайней мере, эмиром; он мечтал о военных экспедициях против “турок”, о захваченных городах и трофеях. Теперь, после того, что он услышал от эль-Тахиля, он начал опасаться, не исчезнут ли все его поступки перед лицом гораздо более значительных событий, подобно тому, как капля дождя исчезает в море. “Возможно, - подумал он с горечью, - никто не обратит внимания на то, чего я достиг, и Смейн даже не будет доволен тем, что я привел к нему этих детей”; и эта мысль грызла его. Завтрашний день должен был развеять или подтвердить эти опасения, поэтому он ждал его с нетерпением.
  Солнце взошло в шесть часов, и среди дервишей началась суматоха. Вскоре появился Нур эль-Тахиль и приказал им готовиться к путешествию. В то же время он заявил, что они пойдут к переправе пешком, рядом с его лошадью. К великой радости Стаса, Дайна вывела Нелл с верхнего этажа, после чего они проследовали по крепостному валу, огибая весь город, до того места, где останавливались паромы. Нур эль-Тахиль ехал впереди верхом. Стас вел Нелл за руку; за ними шли Идрис, Гебр и Хамис с Диной и Сабой, а также тридцать солдат эмира. Остальная часть каравана осталась в Хартуме.
  Стас, озираясь по сторонам, не мог понять, как мог пасть столь сильно укрепленный город, лежащий в развилке, образованной Белым и Голубым Нилами, и поэтому окруженный с трех сторон водой и доступный только с юга. Только позже он узнал от раба-христианина, что река в то время спала и оставила широкую песчаную полосу, которая облегчала доступ к крепостным валам. Гарнизон, потерявший надежду на помощь и уменьшившийся от голода, не смог отразить нападение разъяренных дикарей, и город был захвачен, после чего произошла резня жителей. Следы битвы, хотя с момента штурма прошел уже месяц, виднелись повсюду вдоль крепостных валов; с внутренней стороны торчали развалины разрушенных зданий, на которые был направлен первый натиск победителей, а снаружи ров был полон трупов, которые никто и не думал хоронить.
  Прежде чем они добрались до парома, Стас насчитал более четырехсот человек. Однако они не заразили воздух, поскольку суданское солнце высушило их, как мумии; все они имели оттенок серого пергамента и были настолько похожи друг на друга, что тела европейцев, египтян и негров невозможно было отличить друг от друга. Среди трупов копошились маленькие серые ящерицы, которые при приближении людей быстро прятались под этими человеческими останками и часто во рту или между высохшими ребрами.
  Стас шел с Нелл так, чтобы скрыть от нее это ужасное зрелище, и сказал ей смотреть в сторону города.
  Но со стороны города произошло много событий, которые повергли в ужас глаза и душу маленькой девочки. Вид "английских” детей, взятых в плен, и Сабы, которую Чамис вел на поводке, привлек толпу, которая по мере продвижения процессии к парому увеличивалась с каждым мгновением. Толпа через некоторое время стала такой большой, что пришлось остановиться. Со всех сторон послышались угрожающие крики. Страшно татуированные лица склонились над Стасом и Нелл. Некоторые из дикарей разразились смехом при виде их и от радости хлопали себя ладонями по бедрам; другие проклинали их; некоторые ревели, как дикие звери, обнажая свои белые зубы и закатывая глаза; наконец, они начали угрожать и тянуться к ним с ножами. Нелл, частично потерявшая сознание от страха, прижималась к Стасу, в то время как он защищал ее, как только мог, в убеждении, что приближается их последний час. К счастью, это настойчивое домогательство жестокого роя в конце концов вызвало отвращение даже у Нур эль-Тахиля. По его приказу от десяти до двадцати солдат окружили детей, в то время как остальные начали безжалостно избивать завывающую толпу курбашами. Толпа поспешно разошлась, но, с другой стороны, за отрядом начала собираться толпа и под дикие крики провожала его до лодки.
  Во время перехода через реку дети вздохнули свободнее. Стас утешил Нелл заявлением, что, когда дервиши привыкнут к их виду, они перестанут угрожать, и заверил ее, что Смаин будет защищать их обоих, и особенно ее, потому что, если с ними случится какое-нибудь зло, ему некого будет обменять на своих детей. Это была правда, но маленькая девочка была так напугана предыдущими нападениями, что, схватив руку Стаса, ни на минуту не хотела ее отпускать, беспрестанно повторяя, как в лихорадке: “Я боюсь! Я боюсь!” Он всей душой желал стать таким же
  как можно скорее в руки Смейна, который знал их давно и который в Порт-Саиде проявлял к ним большую дружбу или, по крайней мере, делал вид, что проявляет ее. Во всяком случае, он не был таким диким, как другие суданские донголезцы, и заточение в его доме было бы более терпимым.
  Теперь единственной заботой было то, найдут ли они его в Омдурмане. Об этом Идрис поговорил с Нур эль-Тахилем, который, наконец, вспомнил, что за год до этого, находясь по приказу халифа Абдуллахи в Кордофане, далеко от Хартума, он слышал о некоем Смайне, который научил дервишей стрелять из пушек, захваченных у египтян, а затем стал охотником за рабами. Нур предложил Идрису следующий способ найти его:
  “В полдень, когда вы услышите звуки умбаджас* [* Умбаджас — большие трубы из бивня слоновой кости.] будьте с детьми на месте молитвы, которое Махди посещает ежедневно, чтобы назидать верующих примером благочестия и укреплять их в вере. Там, помимо священной личности Махди, вы увидите всю ”Знать", а также трех халифов, а также пашей и эмиров; среди эмиров вы можете найти Смайна".
  “Но что мне делать и где мне оставаться до послеполуденной молитвы?”
  - Ты останешься с моими солдатами.
  - И ты, Нур эль-Тадхиль, оставишь нас?
  - Я иду за приказаниями к халифу Абдуллахи.
  “Неужели он величайший из халифов? Я прибыл издалека, и хотя имена командиров достигли моих ушей, тем не менее вы можете более определенно рассказать мне о них”.
  “Абдуллахи, мой командир - меч Махди”.
  “Пусть Аллах сделает его сыном победы”.
  Некоторое время лодка плыла в тишине. Слышался только скрежет весел о борта лодки и время от времени всплеск воды от удара крокодила по хвосту. Многие из этих уродливых рептилий приплыли с юга в Хартум, где нашли изобилие пищи, поскольку река кишела трупами не только тех людей, которые были
  убитых после взятия города, но также и тех, кто умер от болезней, свирепствовавших среди махдистов и особенно среди рабов. Повеления халифов действительно запрещали “осквернять воду”, но к ним не прислушивались, и тела, которые крокодилы не пожирали, плыли по воде лицом вниз до Шестого порога и даже до Бебера.
  Но Идрис подумал о чем-то другом и через некоторое время сказал:
  “Сегодня утром мы ничего не ели. Я не знаю, сможем ли мы продержаться с голоду до часа молитвы, и кто накормит нас позже?”
  “Ты не рабыня, ” ответил Таджил, - и можешь пойти на рыночную площадь, где торговцы выставляют свои припасы. Там вы можете приобрести сушеное мясо и иногда дочну (пшено), но по высокой цене; как я уже говорил вам, в Омдурмане царит голод”.
  - Но тем временем злые люди схватят и убьют этих детей.
  - Солдаты защитят их, и если вы дадите деньги кому-нибудь из них, он охотно пойдет за провизией.
  Этот совет не понравился Идрису, у которого было большее желание взять деньги, чем отдать их кому-либо, но прежде чем он успел ответить, лодка причалила к берегу.
  Детям Омдурман казался непохожим на Хартум. В последнем месте были дома в несколько этажей, построенные из кирпича и камня; там была “мудирья”, то есть губернаторский дворец, в котором погиб героический Гордон; там были церковь, больница, миссионерские здания, арсенал, большие казармы для войск и большое количество больших и меньших садов с великолепными тропическими растениями. Омдурман, с другой стороны, казался довольно большим лагерем дикарей. Форт, стоявший на северной стороне поселения, был разрушен по приказу Гордона. В целом, насколько хватало глаз, город состоял из круглых конических хижин из соломы дочну. Узкие, колючие заборчики отделяли эти хижины друг от друга и от улиц. Тут и там виднелись палатки, очевидно, захваченные у египтян. В другом месте несколько пальмовых циновок под куском грязного полотна, натянутого на бамбук, составляли всю резиденцию.
  Население искало убежища под крышами во время дождя или исключительной жары; в остальное время они проводили время, разводили костры, готовили пищу, жили и умирали на открытом воздухе. Таким образом, улицы были настолько переполнены, что местами отряд с трудом пробивался сквозь толпу. Раньше Омдурман был жалкой деревушкой; в настоящее время, считая ивы, в нем ютилось более двухсот тысяч человек. Даже Махди и его халифы были встревожены этим огромным сборищем, которому угрожала
  голод и болезни. Они постоянно отправляли экспедиции на север, чтобы подчинить населенные пункты и города, все еще лояльные египетскому правительству.
  При виде белых детей здесь тоже раздались недружелюбные крики, но, по крайней мере, сброд не угрожал смертью. Возможно, они не осмелились на это, находясь так близко к пророку, и, возможно, потому, что они были более привычны к виду пленников, которых всех перевезли в Омдурман сразу после взятия Хартума. Стас и Нелл, однако, увидели ад на земле. Они видели европейцев и египтян, избиваемых курбашами до крови; голодных, измученных жаждой, сгибающихся под тяжестью, которую им было приказано нести, или под ведрами с водой. Они видели европейских женщин и детей, выросших в достатке, которые в настоящее время просили пригоршню дурры или кусочек мяса; покрытых лохмотьями, истощенных, похожих на призраков, с лицами, потемневшими от нужды, на которых застыли смятение и отчаяние, и с растерянным взглядом. Они видели, как дикари разразились смехом при виде этих несчастных, как они толкали и били их. На всех улицах и переулках не было недостатка в зрелищах, от которых глаза отворачивались с ужасом и отвращением. В Омдурмане свирепствовали дизентерия, брюшной тиф и, прежде всего, оспа в особо опасной форме. Больные, покрытые язвами, лежали у входов в лачуги, заражая воздух. Заключенные несли завернутые в полотно тела только что умерших, чтобы похоронить их в песке за городом, где настоящую заботу о похоронах взяли на себя гиены. Над городом парили стаи стервятников, с крыльев которых падали меланхоличные тени на освещенный песок. Стас, ставший свидетелем всего этого, подумал, что лучше всего для него и Нелл было бы умереть как можно скорее.
  Тем не менее, в этом море человеческого убожества и злобы временами расцветало сострадание, как бледный цветок расцветает в гнилом болоте. В Омдурмане было несколько греков и коптов, которых Махди пощадил, потому что они были ему нужны. Они не только свободно разгуливали, но и занимались торговлей и различными делами, а некоторые, особенно те, кто делал вид, что меняет свою веру, были даже офицерами Махди, и это придавало им значительное значение среди диких дервишей. Один из этих греков остановил отряд и начал расспрашивать детей о том, как они там оказались. С изумлением узнав, что они только что прибыли и что их похитили из далекого Файюма, он пообещал поговорить о них с Махди и расспросить о них в будущем. Тем временем он сочувственно кивнул Нелл и раздал каждому по горсти сушеного дикого инжира и по серебряному доллару с изображением Марии Терезии. После чего он предупредил солдат, чтобы они не смели причинять никакого вреда маленькой девочке, и ушел, повторяя по-английски: “Бедная маленькая птичка!”
   OceanofPDF.com
  XVII
  По извилистым улочкам они, наконец, добрались до рыночной площади, расположенной в центре города. По дороге они видели множество мужчин с отрезанными руками или ногами. Это были воры или преступники, утаившие добычу. Наказание, назначаемое халифами за неповиновение или нарушение законов, провозглашенных пророком, было ужасным, и даже за такой незначительный проступок, как курение табака, преступника хлестали курбашами до тех пор, пока он не истекал кровью или не терял сознания. Но сами халифы соблюдали эти предписания лишь внешне; дома они потворствовали всему, так что наказания обрушились на бедняков, у которых одним ударом отобрали все их имущество. После этого им ничего не оставалось, как просить милостыню; а так как в Омдурмане не хватало провизии, они умерли от голода.
  Большое количество нищих также толпилось вокруг прилавков с провизией. Однако первым предметом, привлекшим внимание детей, была человеческая голова, прикрепленная к высокому бамбуковому столбу, установленному в центре рыночной площади. Лицо этой головы было высохшим и почти черным, в то время как волосы на черепе и подбородке были белыми, как молоко. Один из солдат объяснил Идрису, что это голова Гордона. Стаса, когда он услышал это, охватили бездонная печаль, негодование и жгучее желание отомстить; в то же время от ужаса кровь застыла в его жилах. Так погиб этот герой, этот рыцарь без страха и упрека; человек,
  справедливый и добрый, которого любили даже в Судане. И английский народ вовремя не пришел ему на помощь, а позже удалился, оставив его останки без христианского погребения, на такое бесчестие! Стас в тот момент потерял веру в английский народ. До сих пор он наивно полагал, что Англия из-за оскорбления одного из своих граждан всегда готова объявить войну всему миру. В глубине его души таилась надежда, что ради дочери Роулинсона после безуспешного преследования грозные английские войска будут приведены в движение даже до Хартума и дальше.
  Теперь он убедился, что Хартум и весь этот регион были в руках Махди и что египетское правительство и Англия думали скорее о сохранении Египта от дальнейших завоеваний, чем об освобождении европейских пленников из плена.
  Он понял, что они с Нелл упали в пропасть, из которой нет выхода, и эти мысли, связанные с ужасами, свидетелями которых он стал на улицах Омдурмана, окончательно привели его в уныние. Его обычная энергия уступила место полной пассивной покорности судьбе и страху перед будущим. Тем временем он начал бесцельно разглядывать рыночную площадь и прилавки, у которых Идрис торговался за провизию. Торговцы, в основном суданские женщины и негритянки, продавали здесь джубхи, то есть белые льняные платья, сшитые из множества цветных лоскутков, камедь акации, полые тыквы, стеклянные бусы, серу и всевозможные циновки. Там было несколько прилавков с провизией, и вокруг каждого из них теснилась толпа. Махдисты покупали по высоким ценам в основном сушеные полоски мяса домашних животных, а также буйволов, антилоп и жирафов. Фиников, инжира, маниоки и дурры совершенно не хватало. Тут и там продавали воду и мед диких пчел, а также зерна дочну, вымоченные в отваре плодов тамаринда.
  Идрис впал в отчаяние, так как оказалось, что из-за преобладающих рыночных цен он скоро израсходует все деньги, полученные от Фатьмы
  Смэйн оплачивал расходы на проживание, а впоследствии, по всей вероятности, вынужден был бы просить милостыню. Его единственная надежда теперь была на Смаина, и, как ни странно, Стас тоже полагался исключительно на помощь Смаина.
  По прошествии часа Нур эль-Тахиль вернулся от халифа Абдуллахи.
  Очевидно, он столкнулся там с какой-то неприятной неприятностью, потому что вернулся в дурном расположении духа. Поэтому, когда Идрис спросил его, узнал ли он что-нибудь о Смейне, он раздраженно ответил:
  - Глупец, неужели ты думаешь, что нам с халифом нечем заняться, кроме как искать для тебя Смаина?
  - Ну, и что ты собираешься со мной делать?
  “Делай, что тебе заблагорассудится. Я приютил тебя на ночь в своем доме и дал несколько добрых советов, а теперь я больше ничего не хочу о тебе знать”.
  - Это хорошо, но где мне найти убежище?
  - Мне все равно.
  Сказав это, он взял солдат и ушел. С большим трудом Идрис уговорил его отправить на рыночную площадь верблюдов и остальную часть каравана, включая тех арабов, которые присоединились к нему между Ассуаном и Вади-Хайфой. Эти люди пришли только во второй половине дня, и оказалось, что никто из них не знал, что они собираются делать. Два бедуина начали ссориться с Идрисом и Гебром, утверждая, что они обещали им совершенно другой прием и что они обманули их. После долгого спора и долгих раздумий они, наконец, решили воздвигнуть на окраине города хижины из сучьев дочну и тростника в качестве укрытия на ночь, а в остальном положиться на волю провидения и ждать.
  После возведения хижин, выполнение которых не требует от суданцев и негров много времени, все, за исключением Чамиса, который должен был приготовить ужин, отправились к месту общественной молитвы. Им было легко найти его, так как туда направлялся рой со всего Омдурмана. Место было просторным, окруженным частично колючим забором, а частично глиняной оградой, которая строилась. В центре возвышался деревянный помост.
  Пророк поднимался на нее всякий раз, когда хотел наставить народ. Перед помостом на земле были расстелены овечьи шкуры для Махди, халифов и выдающихся шейхов. По бокам были водружены эмирские флаги, которые развевались в воздухе, демонстрируя все цвета и выглядя как огромные цветы. С четырех сторон были окружены плотными рядами дервишей.
  Вокруг виднелся дерзкий, неисчислимый лес копий, которыми были вооружены почти все воины.
  Для Идриса и Гебра, а также для других членов каравана было настоящей удачей, что их приняли в свиту одного из эмиров. По этой причине они могли протиснуться вперед, к первым рядам собравшейся толпы.
  О прибытии Махди возвестили прекрасные и торжественные звуки умбаджаса, но когда он появился, раздались пронзительные звуки флейт, бой барабанов, стук камней, встряхиваемых в пустых тыквах, и свист на зубах слонов, все это вместе взятое создавало адский грохот.
  Рой охватило неописуемое возбуждение. Некоторые бросились на колени; другие кричали изо всех сил:
  “О! Посланник Аллаха!” “О! Победоносный!” “О! Милосердный!” “О!
  Боже милостивый!” Это продолжалось до тех пор, пока Махди не взошел на кафедру. Затем воцарилась мертвая тишина, когда он поднял руки, приложил большие пальцы к ушам и некоторое время молился.
  Дети стояли недалеко и могли хорошо его видеть. Это был мужчина средних лет, невероятно тучный, как будто раздутый, и почти черный.
  Стас, обладавший необычайно острым зрением, заметил, что его лицо покрыто татуировками.
  В одном ухе у него было большое кольцо из слоновой кости. Он был одет в белую джубху и белую шапочку на голове. Ноги его были босы, так как, поднимаясь на платформу, он стряхнул красные полусапожки и оставил их на овечьей шкуре, на которой впоследствии должен был молиться. В его одежде не было ни малейшей роскоши. Только временами ветер доносил сильный запах сандала * [* Из сандалового дерева, из которого на Востоке получают ароматное масло.] аромат, который присутствующие верующие жадно вдыхали своими ноздрями; в то же время они
  закатили глаза от радости. В целом Стас иначе представлял себе этого страшного пророка, грабителя и убийцу стольких тысяч людей, и, глядя теперь на его толстое лицо с кротким выражением, с глазами, полными слез, и с улыбкой, словно приросшей к этим губам, он не мог преодолеть своего изумления. Он подумал, что такому человеку следовало бы носить на плечах голову гиены или крокодила, а вместо этого увидел перед собой круглую тыкву, напоминающую рисунки полной луны.
  Но пророк начал свое наставление. Его глубокий и звучный голос был прекрасно слышен повсюду, так что его слова достигли ушей всех верующих. Сначала он рассказал о наказаниях, которые Бог назначил тем, кто не подчиняется приказам Махди, прячет добычу, напивается в мериссе, щадит врага в битвах и курит табак.
  За эти преступления Аллах насылает на грешников голод и ту болезнь, которая превращает лицо в медовые соты (оспу). Временная жизнь подобна дырявой кожаной бутылке. Богатство и удовольствия впитываются в песок, который хоронит мертвых. Только вера подобна корове, дающей сладкое молоко. Но рай откроется только для победителя. Тот, кто побеждает врага, обретает для себя спасение. Тот, кто умрет за веру, воскреснет из мертвых для вечности. Счастливы, во сто крат счастливее те, кто уже пал.
  “Мы хотим умереть за веру!” - ответил рой единым неистовым криком.
  И на некоторое время снова воцарился адский рев. Зазвучали умбахи и барабаны. Воины ударили мечом о меч, копьем о копье. Боевой пыл распространялся подобно пламени. Некоторые кричали: “Вера побеждает!”
  Другие: “В рай через смерть!” Теперь Стас понял, почему египетская армия не могла справиться с этим диким воинством.
  Когда гвалт несколько утих, пророк возобновил свое выступление.
  Он рассказал им о своих видениях и о миссии, которую получил от Бога. Аллах повелел ему очистить веру и распространить ее по всему миру. Тот, кто не признает его Махди, Искупителем, обречен на проклятие. Конец света уже близок, но до этого времени долг правоверных - завоевать Египет, Мекку и все те регионы за морями, где обитают язычники. Такова божественная воля, которую ничто не может изменить. Еще прольется много крови; многие воины не вернутся к своим женам и детям в свои палатки, но счастье тех, кто падет, не описать человеческим языком.
  После чего он простер руки к собравшейся толпе и заключил так:
  “Поэтому я, Искупитель и слуга Божий, благословляю эту священную войну и вас, воины. Я благословляю ваши труды, раны, смерть; я благословляю победу и оплакиваю вас, как отец, который проникся к вам любовью”.
  И он разразился потоком слез. Когда он спустился с кафедры, раздались рев и гам. Рыдания стали всеобщими. Внизу два халифа Абдуллахи и Али Улед Хелу взяли пророка под руки и отвели его к овечьей шкуре, на которой он преклонил колени. В этот короткий момент Идрис лихорадочно спросил Стаса, нет ли Смаина среди эмиров.
  “Нет!” - ответил мальчик, тщетно ища глазами знакомое лицо. “Я нигде его не вижу. Возможно, он пал при взятии Хартума.
  Молитвы длились долго. Во время них Махди размахивал руками и ногами, как шут, или восхищенно поднимал глаза, повторяя: “О! Это он!”
  “Lo! Это он!” и солнце начало клониться к западу, когда он встал и отправился к себе домой. Теперь дети могли убедиться, с каким почтением дервиши окружали своего пророка, ибо толпы людей нетерпеливо следовали за ним и царапали те места, которых касались его ноги. Они даже ссорились и доходили до драк, потому что верили, что такая земля защищает здоровых и исцеляет больных.
  Место для молитвы постепенно освобождалось. Сам Идрис не знал, что делать, и уже собирался вернуться с детьми и всей своей компанией в хижины и переночевать в Хамисе, когда неожиданно перед ними предстал тот самый грек, который утром дал Стасу и Нелл по доллару и горсти дикого инжира.
  “Я говорил с Махди о тебе, - сказал он по-арабски, - и пророк желает тебя видеть”.
  “Благодаря Аллаху и вам, сэр”, - воскликнул Идрис. “Найдем ли мы Смейна рядом с пророком?”
  “ Смаин в Фашоде, ” ответил грек.
  После чего он обратился к Стасу на английском языке.
  “ Возможно, пророк возьмет тебя под свою защиту, как я и пытался убедить его сделать. Я сказал ему, что тогда слава о его милосердии распространится среди всех белых народов. Здесь происходят ужасные вещи, и без его защиты вы погибнете от голода и недостатка удобств, от болезней или от рук безумцев. Но вы должны примирить его, и это зависит от вас”.
  “ Что мне делать? - Спросил Стас.
  - Прежде всего, когда ты предстанешь перед ним, упади на колени и, если он протянет руку, почтительно поцелуй ее и умоляй его взять вас двоих под свое крыло.
  Тут грек прервался и спросил:
  - Кто-нибудь из этих людей понимает по-английски?
  “ Нет. Идрис и Гебр понимают только несколько простых слов, а остальные даже этого не понимают.
  “ Это хорошо. Итак, слушайте дальше, ибо необходимо предвидеть все.
  Теперь Махди, по всей вероятности, спросит вас, готовы ли вы принять его веру. Ответьте сразу, что вы такой и что при виде его, с первого взгляда на вас излился неведомый свет благодати.
  Помните: "неведомый свет благодати". Это польстит ему, и он зачислит вас в число своих музалемов, то есть своих личных слуг. Тогда вы будете наслаждаться изобилием и всеми удобствами, которые защитят вас от болезней. Если вы будете действовать иначе, вы подвергнете опасности себя, это бедное маленькое создание и даже меня, желающего вам добра. Ты понимаешь?”
  Стас стиснул зубы и ничего не ответил, но лицо его было ледяным, а глаза угрюмо сверкнули. Увидев это, грек продолжил так:
  “ Я знаю, мой мальчик, что это неприятное дело, но ничего не поделаешь.
  Все те, кто был спасен после резни в Хартуме, приняли доктрины Махди. Лишь несколько католических миссионеров и монахинь не согласились с этим, но это совсем другое дело. Коран запрещает убивать священников, поэтому, хотя их судьба ужасна, им, по крайней мере, не угрожает смерть. Однако для светских людей другого спасения не было. Повторяю, все они приняли мусульманство: немцы, итальянцы, англичане, копты, греки — я сам”.
  И тут, хотя Стас заверил его, что никто в этой толпе не понимает по-английски, он все же понизил голос.
  Кроме того, мне нет нужды говорить вам, что это не отречение от веры, не измена, не отступничество. В душе каждый оставался тем, кем он был, и Бог видел это.
  Перед превосходящей силой приходится сгибаться, хотя и кажущейся. Долг человека - сохранять жизнь, и было бы безумием и даже грехом подвергать ее опасности — ради чего? Ради приличия, ради нескольких слов, от которых в то же время вы можете отречься в своей душе? И помните, что вы держите в своих руках не только свою жизнь, но и жизнь вашего маленького спутника, распоряжаться которой вам непозволительно. По правде говоря, я могу гарантировать вам, что если когда-нибудь Бог спасет вас из этих рук, то вам не за что будет
  упрекайте себя, и никто не будет придираться к вам, как это происходит со всеми нами”.
  Грек, говоря таким образом, возможно, обманывал свою собственную совесть, но молчание Стаса обмануло и его, потому что в конце концов он принял это за страх. Поэтому он решил придать мальчику смелости.
  “Это дома Махди”, - сказал он. “Он предпочитает жить в деревянных сараях Омдурмана, а не в Хартуме, хотя там он мог бы занять дворец Гордона. Что ж, тогда мужайся! Не теряй головы! На вопрос отвечайте твердо. Здесь ценят мужество. И не воображайте, что Махди сразу зарычит на вас, как лев! Нет! Он всегда улыбается, даже когда не предвкушает ничего хорошего”.
  И, сказав это, он начал кричать толпе, стоявшей перед домом, чтобы они уступили дорогу “гостям” пророка.
   OceanofPDF.com
  XVIII
  Когда они вошли в комнату, Махди лежал на мягкой койке в окружении своих жен, две из которых обмахивали его большими страусовыми перьями, а две другие слегка почесывали подошвы его ног. Кроме его жен, присутствовали только халиф Абдуллахи и халиф шереф, поскольку третий, Али Улед Хелу, в то время отправлял войска на север, в частности, в Бебер и Абу Хамед, которые уже были захвачены дервишами.
  При виде прибывших пророк отпустил своих жен и сел на койке. Идрис, Гебр и двое бедуинов упали ниц, а затем опустились на колени, скрестив руки на груди. Грек сделал знак Стасу сделать то же самое, но мальчик, сделав вид, что не заметил этого жеста, только поклонился и остался стоять прямо. Лицо его было бледно, но глаза сильно блестели, и по всей его позе и надменно поднятой голове, по плотно сжатым губам было легко видно, что что-то овладело им, что неуверенность и страх прошли, что он принял непреклонное решение, от которого не отступит ни за что. Грек, очевидно, понял это, поскольку на его лице отразилось сильное беспокойство. Махди окинул обоих детей мимолетным взглядом, озарил свое пухлое лицо своей обычной улыбкой, после чего первым делом обратился к Идрису и Гебру:
  “Ты пришел с далекого севера”, - сказал он.
  Идрис ударился лбом о землю.
  “Да, о Махди! Мы принадлежим к племени Донгола; поэтому мы покинули наши дома в Файюме, чтобы преклонить колени у твоих благословенных стоп”.
  “Я увидел тебя в пустыне. Это было ужасное путешествие, но я послал ангела охранять тебя от смерти от рук неверных. Ты этого не видел, но он присматривал за тобой”.
  “Благодаря тебе, Искупитель”.
  - И вы привезли этих детей Смейну, чтобы обменять их на его собственных, которых турки заключили в тюрьму вместе с Фатьмой в Порт-Саиде.
  “Тебе мы желали служить”.
  “Тот, кто служит мне, служит своему собственному спасению; поэтому вы открыли для себя путь в рай. Фатьма - моя родственница. Но истинно говорю я
  тебе, что когда мы покорим весь Египет, тогда моя родственница и ее потомство в любом случае вернут себе свободу”.
  “И поэтому делай с этими детьми все, что пожелаешь, о благословенный”.
  Махди закрыл веки, после чего открыл их, добродушно улыбаясь, и кивнул Стасу.
  - Подойди, мальчик.
  Стас продвинулся на несколько шагов энергичной, словно солдатской походкой; он поклонился во второй раз, после чего выпрямился как струна и, глядя прямо в глаза Махди, стал ждать.
  “Ты рад, что пришел ко мне?” - спросил Махди.
  “ Нет, пророк. Нас похитили вопреки воле наших родителей.
  Этот простой ответ произвел определенное впечатление на привыкшего к лести правителя и на присутствующих. Халиф Абдуллахи нахмурился, грек прикусил ус и начал заламывать руки. Махди, однако, не переставал улыбаться.
  “Но, ” сказал он, “ ты у источника истины. Ты хочешь испить из этого источника?”
  Последовало мгновение молчания; поэтому Махди, думая, что мальчик не понял вопроса, повторил его более четко.
  “Желаете ли вы принять мое учение?”
  В ответ на это Стас незаметно осенил себя святым крестом рукой, которую держал у груди, как будто собирался прыгнуть с тонущего корабля в водный хаос.
  “Пророк, ” сказал он, “ я не знаю твоих доктрин; поэтому, если бы я принял их, я бы сделал это из страха, как трус и подлый человек. Вы беспокоитесь о том, чтобы вашу веру исповедовали трусы и низменные люди?”
  Говоря это, он пристально смотрел в глаза Махди. Стало так тихо, что слышалось только жужжание мух. Но в то же время произошло нечто экстраординарное. Махди пришел в замешательство и на какое-то время не знал, что ответить. Улыбка исчезла с его лица, на котором отразились недоумение и неудовольствие. Он протянул руку, взял тыкву, наполнил ее водой с медом и начал пить, но, очевидно, только для того, чтобы выиграть время и скрыть свое замешательство.
  И храбрый мальчик, достойный потомок защитников христианства, истинной крови победителей при Ходжиме и Вене, стоял с высоко поднятой головой, ожидая своей участи. На его изможденных щеках, загорелых ветрами пустыни, расцвел яркий румянец, глаза блестели, а тело трепетало от возбуждения. “Все остальные, ” говорил он сам с собой, - приняли его доктрины, но я не отрекся ни от своей веры, ни от своей души”. И страх перед тем, что могло и должно было последовать в этот момент, был подавлен в его сердце, и радость и гордость переполнили его.
  Тем временем Махди поставил тыкву на место и спросил:
  - Значит, вы отвергаете мои доктрины?
  “Я христианин, как и мой отец”.
  “Тот, кто закрывает глаза на глас Божий, ” медленно произнес Махди изменившимся голосом, - всего лишь топливо для пламени”.
  При этих словах халиф Абдуллахи, печально известный своей свирепостью, обнажил свои белые зубы, как дикое животное, и произнес:
  “Речь этого мальчика дерзка; поэтому накажи его, господи, или позволь мне наказать его”.
  “Свершилось!” Подумал Стас.
  Но Махди всегда желал, чтобы слава о его милосердии распространилась не только среди дервишей, но и по всему миру; поэтому он считал, что слишком суровый приговор, особенно маленькому мальчику, может повредить этой славе.
  Некоторое время он перебирал четки и медитировал, а потом сказал:
  “ Нет. Эти дети были похищены для Смаина; поэтому, хотя я не хочу вступать ни в какие переговоры с неверными, необходимо отправить их в Смаин. Такова моя воля”.
  “Этому будут повиноваться”, - ответил халиф.
  Но Махди указал на Идриса, Гебра и бедуинов и сказал:
  “Вознагради этих людей за меня, о Абдуллахи, за то, что они совершили долгое и опасное путешествие, чтобы служить Богу и мне”.
  После чего он кивнул в знак того, что аудиенция окончена, и в то же время приказал греку тоже уйти. Последний, когда они оказались в темноте на месте молитвы, схватил Стаса за руку и начал трясти ее со злостью и отчаянием.
  “ Проклятый! Ты предрешил судьбу этого невинного ребенка, - сказал он, указывая на Нелл. - Ты погубил себя и, возможно, меня.
  “Я не мог поступить иначе”, - ответил Стас.
  “ Ты не смог бы? Знай, что ты обречен на путешествие во сто крат худшее, чем первое. И это смерть, ты понимаешь? В Фашоде лихорадка убьет тебя в течение недели. Махди знал, почему отправил тебя в Смайн”.
  “В Омдурмане мы тоже погибли бы”.
  “Это неправда! Ты не погиб бы в доме Махди, в достатке и комфорте. И он был готов взять тебя под свое крыло. Я знаю, что так оно и было. Ты также хорошо отплатил мне за то, что я заступился за тебя. Но делайте, что хотите, Абдуллахи отправит верблюжью почту в Фашоду примерно через неделю, и за это время делайте все, что вам заблагорассудится! Ты меня больше не увидишь!”
  Сказав это, он ушел, но через некоторое время вернулся. Он, как и все греки, был словоохотлив, и ему было необходимо рассказать все, что у него было
  скажи. Ему хотелось вылить на голову Стаса всю накопившуюся в нем желчь. Он не был жестоким и не обладал злым сердцем; однако он хотел, чтобы мальчик лучше осознал ужасную ответственность, которую он взял на себя, не прислушавшись к его советам и предостережениям.
  “Кто бы помешал тебе оставаться христианином в душе?”
  он сказал. “Ты думаешь, что я не дурак? Но я не дурак. Ты, с другой стороны, предпочел выставить напоказ свой ложный героизм. До сих пор я оказывал большие услуги белым пленным, но теперь я не смогу помочь им, потому что Махди разгневался на меня. Все погибнут.
  И ваша маленькая спутница по несчастью тоже: вы убили ее! В Фашоде даже взрослые европейцы мрут от лихорадки, как мухи, а что говорить о таком ребенке? И если они прикажут тебе идти пешком рядом с лошадьми и верблюдами, она падет в первый же день. Ты все это сделал. Наслаждайся сейчас — ты христианин!”
  И он оставил их, когда они повернули от места молитвы к хижинам. Они шли долго, так как город был раскинут на огромном пространстве.
  Нелл, измученная усталостью, голодом, испугом и ужасными впечатлениями всего дня, начала отставать. Идрис и Гебр уговаривали ее идти быстрее. Но через некоторое время ее конечности полностью онемели. Тогда Стас, не раздумывая, взял ее на руки и понес. По дороге он хотел поговорить с ней; он хотел оправдаться, но мысли были вялыми, как будто они умерли в его голове; поэтому он только повторял по кругу: “Нелл! Нелл! Нелл! ” и он прижал ее к своей груди, не в силах больше ничего сказать. Сделав несколько десятков шагов, Нелл от изнеможения заснула у него на руках; поэтому он шел молча среди тишины дремлющих маленьких улочек, нарушаемой только
  беседа Идриса и Гебра, сердца которых переполнились радостью. Это было к счастью для Стаса, так как в противном случае они наказали бы его за дерзкий ответ Махди. Однако они были настолько заняты увиденным, что не могли думать ни о чем другом.
  “Я почувствовал тошноту, - сказал Идрис, - но вид пророка исцелил меня”.
  “Он подобен пальме в пустыне и прохладной воде в знойный день, а его слова подобны спелым финикам”, - ответил Гебр.
  “ Нур эль-Тадхиль солгал, когда сказал, что не допустит, чтобы нас допустили к нему. Он впустил нас, благословил и приказал Абдуллахи осыпать нас дарами”.
  “Который щедро обогатит нас, ибо желание Махди свято”.
  “Бисмиллах! Да будет так, как ты говоришь!” - воскликнул один из бедуинов.
  И Гебру стали сниться целые стада верблюдов, крупный рогатый скот и мешки, полные пиастров.
  От этих грез его пробудил Идрис, который, указывая на Стаса, несущего спящую девочку, спросил:
  - Что нам делать с этим шершнем и этой мухой?
  “Ha! Смейн должен вознаградить нас за них отдельно.
  “Поскольку пророк говорит, что не допустит никаких переговоров с неверными, Смейн не будет заинтересован в них”.
  “В таком случае я сожалею, что они не попали в руки халифа, который научил бы этого щенка, что значит лаять против истины и избранных Господних”.
  “Махди милосерден”, - ответил Идрис.
  После чего он немного поразмыслил и сказал:
  “Тем не менее, Смейн, имея в руках и то, и другое, будет уверен, что ни турки, ни англичане не убьют его детей и Фатьму”.
  - Чтобы он мог вознаградить нас?
  “ Да. Пусть почта Абдуллахи доставит их в Фашоду. Тяжесть упадет с наших голов, и когда Смаин вернется сюда, мы потребуем от него вознаграждения”.
  - Значит, ты говоришь, что мы останемся в Омдурмане?
  “Аллах! Разве тебе не хватило путешествия из Файюма в Хартум?
  Пришло время отдохнуть”.
  Хижины были уже недалеко. Стас, однако, замедлил шаг, потому что силы его начали убывать. Нелл, хотя и была легкой, казалась все тяжелее и тяжелее.
  Суданцы, которым не терпелось лечь спать, кричали ему, чтобы он поторопился, а потом гнали его дальше, ударяя кулаками по голове. Гебр даже больно уколол его ножом в плечо. Мальчик терпел все это молча, защищая прежде всего свою младшую сестру, и только после того, как один из бедуинов толкнул его так, что он чуть не упал, он сказал им сквозь стиснутые зубы:
  - Мы должны добраться до Фашоды живыми.
  И эти слова сдержали арабов, ибо они боялись нарушить повеления Махди. Однако еще более эффективным сдерживающим фактором был тот факт, что у Идриса внезапно так закружилась голова, что ему пришлось опереться на руку Гебра.
  Через некоторое время головокружение прошло, но суданец испугался и сказал:
  “Аллах! Меня что-то беспокоит. Не болезнь ли какая-нибудь овладела мной?”
  “Ты видел Махди, так что ты не заболеешь”, - ответил Гебхр.
  Наконец они добрались до хижин. Стас, торопясь из остатков своих сил, передал спящую Нелл в руки старой Дины, которая, хотя и
  тоже почувствовав недомогание, тем не менее приготовила удобную постель для своей маленькой леди. Суданцы и бедуины, проглотив по нескольку полосок сырого мяса, набросились, как бревна, на чепраки. Стасу ничего не дали поесть, но старая Дайна сунула ему в руку пригоршню моченой дурры, некоторое количество которой она украла у верблюдов. Но он был не в настроении есть или спать, потому что груз, который лежал на его плечах, был действительно слишком тяжел. Он чувствовал, что, отвергнув благосклонность Махди, за которую пришлось заплатить отречением от веры и души, он поступил так, как должен был поступить; он чувствовал, что его отец был бы горд и счастлив его поведением, но в то же время он думал, что стал причиной гибели Нелл, его товарища по несчастью, его маленькой любимой сестры, ради которой он охотно пожертвовал бы своей последней каплей крови.
  Поэтому, когда все уснули, он разразился потоком слез и, лежа на куске попоны, долго плакал, как ребенок, которым, в конце концов, он все еще был.
   OceanofPDF.com
  XIX
  Визит к Махди и беседа с ним, очевидно, не исцелили Идриса, поскольку ночью ему стало хуже, а утром он потерял сознание. Хамис, Гебр и двое бедуинов были вызваны к халифу, который задержал их на несколько часов и похвалил за храбрость. Но они вернулись в самом дурном расположении духа и с яростью в душах, ибо ожидали Бог знает какой награды, а тем временем Абдуллахи дал каждому по египетскому фунту * [* Около пяти долларов.— Прим. переводчика.] и лошадь.
  Бедуины затеяли ссору с Гебром, которая чуть не вылилась в драку; в конце концов они объявили, что поедут вместе с верблюжьей упряжкой в Фашоду, чтобы потребовать плату у Смаина. К ним присоединился Чамис, который ожидал, что покровительство Смейна принесет ему больше пользы, чем пребывание в Омдурмане.
  Для детей началась неделя голода и страданий, потому что Гебр не подумал о том, чтобы накормить их. К счастью, у Стаса были два доллара с изображением Марии Терезии, которые он получил от грека; поэтому он отправился в город, чтобы купить фиников и риса. Суданцы не возражали против этой поездки, поскольку знали, что он не сможет сбежать из Омдурмана ни при каких обстоятельствах
  бросит ли он маленькую “бинт”? Однако этот опыт не обошелся без некоторых приключений, поскольку вид мальчика в европейской одежде, покупающего провизию на рыночной площади, снова привлек толпу полудиких дервишей, которые встретили его смехом и криками. К счастью, многие знали, что накануне он был у Махди, и они удержали тех, кто хотел напасть на него. Только дети бросали в него песком и камнями, но он не обращал на них внимания.
  На рыночной площади цены были слишком высоки. Стас вообще не смог раздобыть фиников, и Гебр отобрал у него значительную часть риса для “его больного брата”. Мальчик сопротивлялся изо всех сил, вследствие чего завязалась потасовка и драка, в результате которой действительно более слабый вышел с многочисленными ушибами. Вдобавок проявилась жестокость Чамиса. Последний проявлял привязанность к Сабе и кормил его сырым мясом; с другой стороны, на страдания детей, которых он знал с детства и которые всегда были добры к нему, он смотрел с полнейшим равнодушием, и когда Стас обратился к нему с просьбой дать Нелл хотя бы кусочек еды, он ответил, смеясь:
  “Иди и попрошайничай”.
  И в конце концов дошло до того, что Стас в последующие дни, желая спасти Нелл от голодной смерти, просил милостыню. И не всегда безуспешно. Иногда какой-нибудь бывший солдат или офицер египетского хедива давал ему несколько пиастров или несколько сушеных фигов и обещал помочь
  его на следующий день. Однажды он случайно встретил миссионера и сестру милосердия, которые, услышав его историю, оплакивали судьбу обоих детей и, хотя сами они умирали от голода, поделились с ним всем, что у них было. Они также пообещали навестить их в хижинах и действительно пришли на следующий день в надежде, что им удастся взять детей с собой до отправления почты. Но Гебр с Хамисом прогнали их курбашами. На следующий день Стас снова встретился с ними и получил от них небольшую порцию риса вместе с двумя порошками хинина, которые миссионер велел ему беречь самым тщательным образом в расчете на то, что в Фашоде лихорадка неизбежно подстерегала и то, и другое.
  “Сейчас вы поедете, - сказал он, - вдоль плотных плавучих масс Белого Нила, или так называемых ‘суддов’. Река, не имея возможности свободно протекать через барьеры, состоящие из растительности и сорняков, которые несет течение воды и откладывает в более мелководных местах, образует там обширные и заразные болота, среди которых лихорадка не щадит даже негров. Особенно остерегайтесь спать на голой земле без костра”.
  “ Мы уже хотим умереть, ” ответил Стас почти со стоном.
  При этих словах миссионер поднял свое изможденное лицо и некоторое время молился, после чего осенил мальчика крестным знамением и сказал:
  “Уповай на Бога. Ты не отрекся от Него; поэтому Его милость и забота будут над тобой”.
  Стас старался не только попрошайничать, но и работать. В один прекрасный день, увидев толпу людей, трудившихся на месте молитвы, он присоединился к ним и начал таскать глину для частокола, которым должно было быть окружено это место. Они насмехались над ним и толкали его, но вечером старый шейх, руководивший работами, дал ему двенадцать фиников. Стас был безмерно рад такой компенсации, потому что финики с рисом были единственным полезным блюдом для Нелл, и их становилось все труднее достать в Омдурмане.
  Поэтому он с гордостью отнес их своей младшей сестре, которой отдал все, что смог раздобыть; целую неделю он питался почти исключительно дуррой, взятой у верблюдов. Нелл пришла в большой восторг при виде своего любимого фрукта, но хотела, чтобы он поделился им с ней. Поэтому, встав на цыпочки, она положила руки ему на плечи и, подняв голову, стала смотреть ему в глаза и умолять:
  “ Стас! Съешь половину, съешь...
  На это он ответил:
  “ Я уже поел. Я поел. Я наелся досыта.
  И он улыбнулся, но тут же начал кусать губы, чтобы не заплакать, так как действительно был голоден. Он пообещал себе, что на следующий день снова пойдет и заработает еще немного, но случилось иначе. Утром пришел музалем от Абдуллахи с сообщением, что верблюжий караван ночью отправляется в Фашоду, и с приказом халифа, чтобы Идрис, Гебр, Хамис и двое бедуинов готовились отправиться с детьми. Этот приказ изумил и вызвал негодование Гебра; поэтому он заявил, что не поедет, поскольку его брат болен и некому ухаживать за ним, и даже если бы он был здоров, оба решили остаться в Омдурмане.
  Но музалем ответил:
  “У Махди только одна воля, и Абдуллахи, его халиф и мой господин, никогда не меняет приказов. За твоим братом может присмотреть рабыня, а ты отправишься в Фашоду.
  - Тогда я пойду и сообщу ему, что никуда не уйду.
  “К халифу допускаются только те, кого он сам желает видеть. И если ты без разрешения и с помощью насилия явишься к нему, я отведу тебя на виселицу”.
  “Аллах акбар! Тогда скажи мне прямо, что я рабыня!”
  “Молчать и выполнять приказы!” - ответил музалем.
  Суданцы видели в Омдурмане виселицы, ломающиеся под тяжестью повешенных людей. По приказу свирепого Абдуллахи эти виселицы ежедневно украшались новыми телами. Гебра охватил ужас. То, что музалем сказал ему, что Махди приказал только один раз, было повторено всеми дервишами. Следовательно, помощи не было; нужно было ехать верхом.
  “Я больше не увижу Идриса!” - подумал Гебр.
  В его тигрином сердце таилась своего рода привязанность к старшему брату, так что при мысли о том, что ему придется оставить его в болезни, его охватывало отчаяние. Напрасно Хамис и бедуины уверяли его, что им могло бы быть лучше в Фашоде, чем в Омдурмане, и что Смейн в
  по всей вероятности, они были бы вознаграждены более щедро, чем это сделал халиф. Никакие слова не могли успокоить горе и ярость Гебра, и эта ярость обрушилась в основном на Стаса.
  Для мальчика это действительно был день мученичества. Ему не разрешалось ходить на рыночную площадь, поэтому он ничего не мог заработать или попрошайничать и был вынужден работать рабом у вьючных седел, которые готовили к путешествию. Это стало более трудным делом, так как от голода и пыток он очень ослаб. Он был уверен, что умрет в дороге; если не под курбашем Гебра, то от истощения.
  К счастью, грек, у которого было доброе сердце, зашел вечером навестить детей и попрощаться с ними, а заодно позаботиться о них в дороге. Он принес несколько порошков хинина, а кроме того, несколько стеклянных шариков и немного еды. Наконец, узнав о болезни Идриса, он обратился к Гебру, Хамису и бедуинам.
  “Знай это”, - сказал он. “Я пришел сюда по приказу Махди”.
  И когда они услышали это, они ударились лбами, а он продолжал:
  “Ты должен накормить детей в пути и хорошо обращаться с ними. Они должны отчитаться о твоем поведении перед Смейном. Смейн напишет об этом пророку. Если сюда поступит какая-либо жалоба на вас, следующее сообщение будет содержать для вас смертный приговор ”.
  Новый поклон был единственным ответом на эти слова; вдобавок у Гебра и Чамиса были лица собак, на которых надеты намордники.
  Затем грек приказал им удалиться, после чего обратился к детям по-английски:
  “Я сфабриковал все это, потому что Махди не отдавал никаких новых приказов. Но поскольку он сказал, что вы должны отправиться в Фашоду, необходимо, чтобы вы добрались туда живым. Я также рассчитывал на то, что никто из них не увидит ни Махди, ни халифа до своего отъезда”.
  После чего Стасу:
  “ Я обиделась на тебя, мальчик, и чувствую это до сих пор. Ты знаешь, что чуть не погубил меня? Махди был оскорблен на меня, и, чтобы заручиться его прощением, я был вынужден уступить Абдуллахи значительную часть своего имущества,
  и, кроме того, я не знаю, на какой срок я сэкономил себя. В любом случае я не смогу помогать пленным, как делал это до сих пор. Но мне было жаль тебя, особенно ее (и тут он указал на Нелл). У меня есть дочь того же возраста, которую я люблю больше собственной жизни, и ради нее я сделал все, что делал. Христос осудит меня за это — До сих пор она носит под платьем, на груди, серебряный крестик.—Ее зовут так же, как тебя, малышка. Если бы не она, я бы предпочел умереть, чем жить в этом аду”.
  Он был глубоко тронут. Некоторое время он молчал, после чего потер лоб рукой и заговорил о чем-то другом.
  “Махди отправляет тебя в Фашоду с мыслью, что там ты умрешь. Таким образом, он отомстит тебе за твое упрямство, мальчик, которое глубоко тронуло его, и он не утратит своей славы "милосердия’. Он всегда так поступает. Но кто знает, кому суждено умереть первым? Абдуллахи подсказал ему идею, что он должен приказать собакам, которые тебя похитили, идти с тобой. Он с треском вознаградил их, а теперь боится, что они могут это опубликовать. Кроме того, они оба предпочли, чтобы народу не говорили, что в Египте все еще есть войска, пушки, деньги и англичане.—
  Это будет трудный путь и далекий. Вы отправитесь в страну пустынную и нездоровую. Так что берегите, как глаз в голове, те порошки, которые я вам дал”.
  - Сэр, прикажите Гебру еще раз не морить Нелл голодом и не бить ее, - сказал
  Стас.
  “ Не бойся. Я поручил тебя старому шейху, который отвечает за пост.
  Он мой старый знакомый. Я подарил ему часы и этим заручился его защитой для тебя.
  Сказав это, он начал прощаться с ними. Обняв Нелл, он прижал ее к груди и повторил:
  -Да благословит тебя Господь, дитя мое.
  Тем временем солнце село, и ночь стала звездной. В сумерках раздавалось фырканье лошадей и стоны тяжело нагруженных верблюдов.
   OceanofPDF.com
  XX
  Старый шейх Хатим добросовестно сдержал обещание, данное греку, и с большой заботой присматривал за детьми. Путешествие вверх по Белому Нилу было трудным. Они проехали Кетейне, Эд-Дуайм и Каву; затем миновали Аббу, лесистый остров на Ниле, на котором до войны Махди жил в дупле дерева в качестве дервиша-отшельника. Каравану часто приходилось делать крюк, огибая обширные плавучие массы, поросшие пирусом, или так называемыми “суднами”, от которых ветерок приносил отравленный запах разложившихся листьев, приносимый течением воды.
  Английские инженеры ранее преодолели эти барьеры, и раньше пароходы могли подниматься из Хартума в Фашоду и дальше. В настоящее время река снова была перекрыта и, не имея возможности течь свободно, разлилась с обеих сторон. Правый и левый берега этого региона были покрыты высокими джунглями, среди которых стояли холмики термитов и одинокие гигантские деревья; кое-где лес доходил до реки. В сухих местах росли рощи акаций. В течение первой недели они видели арабские поселения и городки, состоящие из домов со странными коническими крышами из соломы дочну, но за Аббой, из поселения Гоз Абу Гума, они въехали в страну черных. Он был почти опустошен, поскольку дервиши почти полностью угнали местное негритянское население и продавали его на рынках Хартума, Омдурмана, Фашира, Дара, Эль-Обейда и других городов Судана, Дарфура и Кордофана. Те жители, которым удалось спастись от рабства в зарослях лесов, были истреблены голодом и оспой, которая с необычайной силой свирепствовала вдоль Белого и Голубого Нилов. Сами дервиши говорили, что от этого погибли целые народы. Первый
  плантации сорго, маниоки и бананов были покрыты джунглями.
  Только дикие звери, никем не преследуемые, размножались в изобилии. Иногда перед наступлением вечерних сумерек дети издали видели огромные стада слонов, похожих на подвижные камни, которые медленной поступью направлялись к местам водопоя, известным только им самим. При виде их Хатим, бывший торговец слоновой костью, причмокнул губами, вздохнул и доверительно сказал Стасу:
  “Машаллах! Сколько здесь богатства! Но теперь охотиться не стоит, потому что Махди запретил египетским торговцам приезжать в Хартум, и продавать бивни некому, разве что эмирам за умбаджас”.
  Они встретили также жирафов, которые, увидев караван, поспешно убежали тяжелой иноходью, размахивая своими длинными шеями, как будто были хромыми.
  За Гоз-Абу-Гума все чаще и чаще появлялись буйволы и целые стада антилоп. Люди из каравана, когда им не хватало свежего мяса, охотились для них, но почти всегда напрасно, потому что бдительные и проворные животные не позволяли приблизиться к себе или окружить их.
  Провизии, как правило, не хватало, поскольку из-за сокращения населения региона они не могли добыть ни проса, ни бананов, ни рыбы, которые в прежние времена поставляли племена шиллук и динка, охотно обменивавшие ее на стеклянные бусы и медную проволоку. Хатим, однако, не допустил, чтобы дети умерли от голода, и, более того, он строго контролировал Гебра; и однажды, когда последний перед сном ударил
  Стас, снимая седла с верблюдов, приказал растянуть суданцев на земле и по тридцать раз ударил бамбуковой палкой по каждой пятке. В течение двух дней жестокий суданец мог ходить только на цыпочках и проклинал тот час, когда покинул Фаюм, и отомстил молодой рабыне по имени Кали, которая была ему представлена.
  Вначале Стас был почти доволен тем, что покинул зараженный Омдурман и увидел страну, о которой всегда мечтал. Его крепкое телосложение до сих пор прекрасно переносило тяготы путешествия, а обильная пища восстановила его энергию. Несколько раз во время путешествия и на остановках он шептал своей младшей сестре, что можно сбежать даже из-за Белого Нила, и что он вовсе не отказывается от этого замысла.
  Но ее здоровье беспокоило его. Через три недели после их отъезда из Омдурмана Нелл действительно не заболела лихорадкой, но ее лицо похудело и вместо того, чтобы быть загорелым, становилось все более и более прозрачным, а ее маленькие ручки выглядели так, словно были вылеплены из воска. Она не испытывала недостатка в уходе и даже в таких удобствах, которые могли обеспечить Стас и Дина с помощью Хатима, но ей не хватало целебного воздуха пустыни. Влажный и жаркий климат в сочетании с тяготами путешествия все больше и больше подрывали силы ребенка.
  Стас, начиная с Гоз Абу Гумы, давал ей ежедневно полпорошка хинина и ужасно беспокоился при мысли, что этого лекарства, которое потом нигде нельзя было достать, надолго ему не хватит. Но с этим ничего нельзя было поделать, потому что прежде всего было необходимо предотвратить лихорадку. Временами им овладевало отчаяние. Однако он обманывал себя надеждой, что
  Смейну, если бы он захотел обменять их на своих собственных детей, пришлось бы искать для них более благоприятное место, чем окрестности Фашоды.
  Но несчастье, казалось, постоянно преследовало свои жертвы. За день до прибытия в Фашоду Дайна, которая, находясь в Омдурмане, почувствовала слабость, внезапно упала в обморок, когда развязывала небольшой багаж с вещами Нелл, взятыми из Фаюма, и упала с верблюда. Стас и Чамис привели ее в чувство с величайшим трудом. Однако она так и не пришла в сознание, или, скорее, пришла в себя вечером только для того, чтобы со слезами попрощаться со своей любимой маленькой леди и умереть. После ее смерти Гебр настоял на том, чтобы отрезать ей уши, чтобы показать их Смейну в качестве доказательства того, что она умерла во время путешествия, и потребовать от него отдельной платы за ее похищение. Это было сделано с рабом, у которого во время путешествия истек срок годности. Но Хатим, по мольбам Стаса и Нелл, не согласилась на это; поэтому они похоронили ее достойно, и ее курган был защищен от гиен с помощью камней и шипов. Дети почувствовали себя еще более одинокими, потому что поняли, что в ней они потеряли единственную близкую и преданную душу. Это был ужасный удар, особенно для Нелл, поэтому Стас старался утешать ее всю ночь и следующий день.
  Наступила шестая неделя путешествия. На следующий день в полдень караван достиг Фашоды, но они нашли только погребальный костер. Махдисты расположились бивуаками под открытым небом или в хижинах, наспех сооруженных из травы и сучьев. Тремя днями ранее поселение было сожжено дотла. Остались только глиняные стены круглых лачуг, почерневших от дыма, и стоявший у самой воды большой деревянный сарай, который во времена Египта служил складом слоновой кости; в нем в настоящее время жил военачальник
  дервиши, эмир Секи Тамала. Он был выдающейся личностью среди махдистов, тайным врагом Абдуллахи, но, с другой стороны, личным другом Хатима. Он гостеприимно принял старого шейха и детей, но сразу же после представления сообщил им неблагоприятные новости.
  Смейна не было в Фашоде. За два дня до этого он отправился на юго-восток от Нила в экспедицию за рабами, и было неизвестно, когда он вернется, поскольку ближайшие населенные пункты были настолько безлюдны, что приходилось очень далеко ходить в поисках человеческого имущества. Действительно, недалеко от Фашоды лежала Абиссиния, с которой дервиши также вели войну. Но у Смейна было всего триста человек, и он не осмелился пересечь его границы, которые в настоящее время бдительно охранялись воинственными жителями и солдатами короля Иоанна.
  Ввиду этого Секи Тамала и Хатим начали обдумывать, что делать с детьми. Консультация проходила в основном за ужином, на который эмир пригласил Стаса и Нелл.
  “Я, ” сказал он Хатиму, “ должен вскоре отправиться со всеми людьми в дальнюю экспедицию против Эмин-паши* [* Эмин-паша, по происхождению немецкий еврей, был после оккупации Египтом региона вокруг Альберта Ньянзы, губернатора Экваториальных провинций. Его штаб-квартира находилась в Ваделае.
  Махдисты несколько раз нападали на него. Он был спасен Стэнли, который проводил его с большей частью своих войск в Багамойо, на берегу Индийского океана.] который находится в Ладо, имея там пароходы и войска.
  Таков приказ, который ты, Хатим, принес мне. Поэтому ты должен
  возвращайся в Омдурман, ибо в Фашоде не останется ни одной живой души. Здесь негде жить, нечего есть, и свирепствуют болезни. Я действительно знаю, что белые люди не заболевают оспой, но лихорадка убьет этих детей в течение месяца”.
  “Мне было приказано доставить их в Фашоду, - ответил Хатим, - поэтому я привез их, и мне больше не нужно беспокоиться о них. Но мне их порекомендовал мой друг, грек Калиопули; по этой причине я бы не хотел, чтобы они погибли”.
  “И это обязательно произойдет”.
  - Тогда что же нам делать?
  “Вместо того, чтобы оставлять их в пустынной Фашоде, отправь их в Смайн вместе с теми людьми, которые привезли их в Омдурман. Смаин ушел в горы, в сухой и высокогорный край, где лихорадка не убивает людей, как на реке”.
  - Как они найдут Смейна? - спросил я.
  “По огненному следу. Он подожжет джунгли, сначала для того, чтобы загнать дичь в скалистые ущелья, в которых ее будет легко окружить и перебить, а затем для того, чтобы выпугнуть из зарослей язычников, которые спрятались в них перед преследованием. Смейна будет нетрудно найти...
  - Однако настигнут ли они его? - спросил я.
  “Иногда он проводит неделю в одном населенном пункте, чтобы приготовить мясо. Даже если он ускакал два или три дня назад, они наверняка настигнут его.
  “ Но зачем им преследовать его? Он все равно вернется в Фашоду.
  “ Нет. Если охота на рабов увенчается успехом, он отвезет рабов в города, чтобы продать их...
  “Что же делать?”
  “Помните, что мы оба должны покинуть Фашоду. Дети, даже если лихорадка их не убьет, умрут от голода”.
  “ Клянусь пророком! Это правда.
  И действительно, ничего другого не оставалось, как отправить детей на новую бродячую жизнь. Хатима, который казался очень хорошим человеком, беспокоило только одно: не будет ли Гебр, с жестоким нравом которого он познакомился во время путешествия, обращаться с ними слишком сурово. Но суровый Секи Тамала, внушавший страх даже своим собственным солдатам, приказал вызвать суданца и объявил ему, что он должен доставить детей живыми и в добром здравии в Смайн и в то же время обращаться с ними по-доброму, так как в противном случае его повесят. Добрый Хатим умолял эмира подарить маленькой Нелл рабыню, которая прислуживала бы ей и заботилась о ней во время путешествия и в лагере Смаина. Нелл была в большом восторге от этого подарка, так как оказалось, что рабыней была молодая девушка-динка с приятными чертами лица и милым выражением.
  Стас знал, что Фашода - это смерть, поэтому он вовсе не умолял Хатима не отправлять их в новое путешествие, третье по счету. В душе он также думал, что, двигаясь в восточном и южном направлении, он должен приблизиться к границам Абиссины и что тогда он сможет спастись. У него была надежда, что на засушливом плоскогорье Нелл будет защищена от лихорадки, и по этим причинам он охотно и рьяно принялся за подготовку к путешествию.
  Гебр, Чамис и два бедуина также не возражали против экспедиции, полагая, что вместе со Смаином им удастся захватить значительное количество рабов, а затем выгодно продать их на рынках. Они знали, что работорговцы со временем сколачивают большие состояния; в любом случае они предпочитали ездить верхом, а не оставаться в этом месте под непосредственным контролем Хатима и Секи Тамалы.
  Однако подготовка потребовала значительного времени, особенно из-за того, что детям нужно было восстанавливать силы. Верблюдов для этого путешествия сейчас не было, поэтому арабам, а также Стасу и Нелл пришлось ехать верхом. Кали, рабыня Гебра, и служанка Нелл, которую по предложению Стаса назвали Меа, должны были идти пешком рядом с лошадьми. Хатим также раздобыл осла, чтобы везти палатку, предназначенную для маленькой девочки, и провизию на три дня для детей.
  Большего Секи Тамала не могла им дать. Для Нелл было изготовлено нечто вроде дамского седла из чепрака, пальмовых и бамбуковых циновок.
  Дети провели три дня в Фашоде, чтобы отдохнуть, но бесчисленное количество комаров над рекой сделало их пребывание невыносимым. Днем появлялись стаи больших синих мух, которые на самом деле не кусались, но были такими назойливыми, что заползали в уши, заливали глаза и попадали даже в рот. В Порт-Саиде Стас слышал, что комары и мухи распространяют лихорадку и инфекцию, вызывающую воспаление глаз. Наконец,
  он сам умолял Секи Тамалу поторопиться с экспедицией, особенно учитывая приближающийся весенний сезон дождей.
   OceanofPDF.com
  XXI
  “Стас, почему мы едем и ускоряемся и еще не достигли Смайна?”
  “ Я не знаю. Он, несомненно, быстро продвигается вперед, чтобы как можно быстрее добраться до района, в котором он сможет ловить негров. Вам не терпится, чтобы мы присоединились к его отряду?
  Маленькая девочка кивнула своей бледно-желтой головкой в знак того, что она очень обеспокоена этим.
  “Почему ты так беспокоишься?” - спросил Стас.
  - Потому что, возможно, Гебр не осмелится в компании Смейна так жестоко избить бедную Кали.
  “ Смейн, вероятно, не лучше. Все они безжалостны к своим рабам.
  - Это правда? - спросил я
  И две маленькие слезинки скатились по ее изможденным щекам.
  Шел девятый день путешествия. Гебр, который теперь был предводителем каравана, вначале легко обнаружил следы похода Смайна. Его путь был обозначен тропой из сожженных джунглей и местами для кемпинга, усеянными обглоданными костями и различными останками. Но по прошествии пяти дней они наткнулись на обширное пространство выжженной степи, по которой ветер разнес огонь во все стороны. Тропы стали обманчивыми и запутанными, поскольку, по-видимому, Смейн разделил свой отряд на десять или более небольших подразделений, чтобы облегчить окружение дичи и захват провизии. Гебр не знал, в каком направлении идти, и часто случалось, что караван, долго двигаясь по кругу, возвращался в то же место, с которого стартовал. Потом они случайно наткнулись на леса и, пройдя через них, оказались в скалистой местности, где земля была покрыта гладкими камнями или мелкими камешками, разбросанными по огромному пространству так густо, что детям это напомнило городские тротуары. Растительность там была скудной. Лишь кое-где в расщелинах скал росли молочай, мимоза, колючие и низкорослые растения и, еще реже, стройное светло-зеленое дерево, которое Кали на языке суахили называла “мти” и листьями которого кормили лошадей. В этой местности не хватало маленьких речек и ручьев, но
  к счастью, время от времени начинал идти дождь, поэтому они находили воду во впадинах и выемках в скалах.
  Отряд Смаина отогнал дичь, и караван погиб бы от голода, если бы не множество цесарок, которые то и дело вылетали из-под ног лошадей, а вечером так густо облепляли деревья, что достаточно было выстрелить в их сторону, чтобы несколько птиц упали на землю. Кроме того, они не были робкими и позволяли подходить близко, и они поднимались так тяжело и лениво, что Саба, мчавшийся впереди каравана, хватал и душил некоторых из них почти каждый день.
  Чамис убивал около десятка из них ежедневно из старого дробовика, который он выменял у одного из дервишей, служивших под началом Хатима, во время поездки из Омдурмана в Фашоду. Однако у него было не более двадцати зарядов, и ему стало не по себе при мысли о том, что произойдет, когда запас будет исчерпан. Действительно, несмотря на распугивание дичи, среди скал время от времени появлялись стада ариэлей, прекрасных антилоп, распространенных по всей Центральной Африке, но по ариэлям приходилось стрелять из короткого ружья, а они не знали, как пользоваться ружьем Стаса, и Гебр не хотел давать его ему в руки.
  Суданцы также начали испытывать беспокойство из-за долгого путешествия. Временами ему приходило в голову вернуться в Фашоду, потому что в случае, если они со Смейном разминутся, они могут заблудиться в диких краях, в которых не
  говоря о голодной смерти, они подвергались опасности нападения диких зверей и свирепых негров, жаждущих мести за устроенную против них охоту. Но поскольку он не знал, что Секи Тамала готовит экспедицию против Эмина, поскольку разговор об этом велся не в его присутствии, его охватил ужас при мысли предстать перед лицом могущественного эмира, который приказал ему передать детей Смайну и вручил ему адресованное ему письмо и, вдобавок, объявил, что если он не выполнит должным образом свой долг, то будет повешен. Все это вместе взятое наполнило его душу горечью и яростью.
  Однако он не осмелился отомстить Стасу и Нелл за свои разочарования; вместо этого спина бедняжки Кали была залита кровью под курбашем. Молодой раб приблизился к своему жестокому хозяину, всегда дрожа от страха. Напрасно он обнимал его ноги и целовал его руки; напрасно он пал перед ним ниц. Каменное сердце не было тронуто ни смирением, ни стонами, и курбаш изрезал тело несчастного мальчика по самому ничтожному поводу, а часто и вовсе без всякой причины. Ночью его ноги вставляли в деревянную доску с отверстием, чтобы он не убежал. Днем он ходил, привязанный веревкой к лошади; это очень забавляло Чамиса. Нелл проливала слезы из-за бедственного положения Кали.
  Сердце Стаса бушевало, и несколько раз он страстно заступался за него, но когда он понял, что это распаляет Гебра еще больше, он стиснул зубы и промолчал.
  Но Кали понял, что эти двое заступились за него, и он начал глубоко любить их всем своим израненным сердцем.
  Два дня они ехали по каменистому ущелью, окаймленному высокими отвесными скалами. По нагроможденным и беспорядочно разбросанным камням было легко понять, что в сезон дождей овраг наполнялся водой, но в настоящее время его дно было совершенно сухим. На стенах, с обеих сторон, росли небольшие клочки травы, множество колючек, а кое-где даже деревья. Гебр направлял свой путь по этому каменистому ущелью, потому что оно постоянно шло вверх; поэтому он подумал, что оно приведет его к какой-нибудь возвышенности, с которой он мог бы разглядеть дым днем и костры Смайна ночью. В некоторых местах ущелье становилось таким узким, что только две лошади могли идти бок о бок; в других местах оно расширялось, образуя небольшие круглые долины, окруженные как бы высокими каменными стенами, на которых сидели большие павианы, играя друг с другом, лая и показывая зубы каравану.
  Было пять часов пополудни. Солнце уже клонилось к западу. Гебр думал о месте отдыха; он хотел только добраться до какой-нибудь небольшой долины, в которой он мог бы построить заребу, то есть окружить караван и лошадей изгородью из колючей мимозы и акаций для защиты от нападений диких животных. Саба помчался вперед, лая на павианов, которые при виде его беспокойно встрепенулись и внезапно исчезли за изгибом оврага. Эхо громко повторило его лай.
  Однако внезапно он замолчал и через некоторое время подбежал к лошадям, шерсть у него на спине встала дыбом, а хвост поджался. Бедуины и Гебр поняли, что его, должно быть, что-то напугало, но, уставившись друг на друга и желая выяснить, что бы это могло быть, они пошли дальше.
  Но, проехав небольшой поворот, лошади шарахнулись в сторону и в одно мгновение остановились, словно громом пораженные зрелищем, представшим их глазам.
  На довольно большом камне, расположенном посреди оврага, который в этом месте был довольно широким, лежал лев.
  Самое большее, сотня шагов отделяла его от них. Могучий зверь, увидев всадников и лошадей, поднялся на передние лапы и стал разглядывать их. Солнце, стоявшее теперь низко, освещало его огромную голову и мохнатую грудь, и в этом красноватом блеске он походил на одного из тех сфинксов, которые украшают входы в древнеегипетские храмы.
  Лошади начали садиться на задние лапы, вздрагивать и пятиться назад.
  Пораженные и напуганные всадники не знали, что делать; поэтому из уст в уста передавались только устрашающие и беспомощные слова: “Аллах!
  Бисмиллах! Аллах акбар!”
  А царь дикой природы смотрел на них сверху, неподвижный, словно отлитый из бронзы.
  Гебр и Хамис слышали от торговцев, которые приходили в Египет с Судана за слоновой костью и камедью, что львы иногда ложатся на пути караванов, которые из-за этого вынуждены сворачивать в сторону. Но здесь не было места, куда они могли бы обратиться. Возможно, им следовало развернуться и улететь. Да! Но в таком случае можно было быть уверенным, что ужасный зверь бросится за ними в погоню.
  Снова раздались лихорадочные расспросы:
  “Что же делать?”
  “Аллах! Может быть, он отойдет в сторону”.
  - Нет, он этого не сделает.
  И снова воцарилась тишина. Слышалось только фырканье лошадей и учащенное дыхание человеческих грудей.
  -Развяжи Кали! - крикнул я. Внезапно Чамис воскликнул, обращаясь к Гебру: “и мы убежим на лошадях; лев сначала настигнет его и убьет только его”.
  “Сделайте это”, - повторили бедуины.
  Но Гебр предположил, что в таком случае Кали в мгновение ока взберется на скалистую стену, а лев погонится за лошадьми; поэтому ему пришла в голову другая ужасная мысль. Он убивал мальчика своим ножом и бросал его тело перед собой, и тогда лев, бросавшийся за ними, видел на земле окровавленный труп и останавливался, чтобы сожрать его.
  Поэтому он подтащил Кали за веревку к седлу и уже занес нож, когда в ту же секунду Стас ухватился за широкий рукав его джубхи.
  “ Негодяй! Что ты делаешь?
  Гебр начал дергать, и, если бы мальчик схватил его за руку, он бы сразу же освободил ее, но с рукавом было не так-то просто; поэтому он начал дергать и бормотать сдавленным от ярости голосом.
  “Пес! если его будет недостаточно, я зарежу вас обоих! Аллах! Я зарежу тебя! Я проткну тебя!”
  И Стас смертельно побледнел, ибо подобно молнии в его голове промелькнула мысль, что лев, гнавшийся за лошадьми превыше всего, на самом деле мог не заметить Кали, и в таком случае Гебр с величайшей уверенностью заколол бы их обоих по очереди.
  Поэтому, дернув за рукав с удвоенной силой, он крикнул:
  “ Дай мне короткоствольное ружье! Я убью льва!
  Эти слова поразили бедуинов, но Чамис, который был свидетелем расстрела Стаса в Порт-Саиде, сразу же начал кричать:
  “ Дай ему ружье! Он убьет льва.
  Гебр сразу вспомнил выстрелы на озере Карун и, учитывая ужасную опасность, согласился. С большой поспешностью он отдал мальчику короткую винтовку, и Чамис, молниеносно, как мысль, открыл патронный ящик, из которого Стас достал большую пригоршню патронов, после чего спрыгнул с лошади, вставил патроны в стволы и двинулся вперед.
  Первые несколько шагов он был словно оглушен и видел только себя и Нелл с перерезанными ножом Гебра глотками. Но вскоре более близкая и ужасная опасность заставила его забыть обо всем остальном. Перед ним был лев! При виде животного его глаза затуманились. Он почувствовал холод на щеках и носу, ему показалось, что ноги у него словно налились свинцом, и он едва мог дышать. Он явно боялся. В Порт-Саиде он читал во время декламации "Охоту на львов", но одно дело рассматривать картинки в книгах и совсем другое - стоять лицом к лицу с чудовищем, которое теперь смотрело на него как бы с изумлением, наморщив свой широкий лоб, напоминающий щит.
  У арабов перехватило дыхание, потому что никогда в жизни они не видели ничего подобного. С одной стороны был маленький мальчик, который среди крутых скал казался еще меньше, с другой - могучий зверь, золотистый в лучах солнца, великолепный, грозный — "Господин с большой головой”, как говорят суданцы.
  Стас усилием воли преодолел неподвижность своих конечностей и двинулся дальше. Еще на какое - то время ему показалось , что его сердце остановилось
  комок подкатил к горлу, и это чувство продолжалось до тех пор, пока он не поднес винтовку к лицу. Тогда нужно было придумать что-нибудь еще. Подходить ли ближе или стрелять сразу; куда целиться. Чем меньше расстояние, тем вернее выстрел — следовательно, все ближе и ближе! — сорок шагов, это еще слишком много;
  —тридцать!-двадцать! Ветерок уже доносил резкий животный запах.
  Мальчик встал.
  “Пуля между глаз, или со мной все будет кончено”, - подумал он. “Во имя Отца и Сына!..”
  И лев встал, потянулся всем телом и опустил голову. Его губы начали приоткрываться, брови сошлись над глазами. Это маленькое существо осмелилось подойти слишком близко - поэтому оно приготовилось к прыжку, сидя с дрожащими задними лапами.
  Но Стас в мгновение ока заметил, что дуло винтовки находится на прямой линии со лбом животного, и нажал на спусковой крючок.
  Прогремел выстрел. Лев встал на дыбы так, что на некоторое время выпрямился во весь рост, после чего опрокинулся на спину всеми четырьмя лапами
  вверх.
  И в последних конвульсиях он скатился со скалы на землю.
  Стас несколько минут прикрывал его своей винтовкой, но, увидев, что дрожь прекратилась и смуглое тело вяло вытянулось, он открыл винтовку и вставил еще один патрон.
  Каменные стены все еще отдавались оглушительным эхом. Гебр, Чамис и бедуины не могли сразу понять, что произошло, так как предыдущей ночью прошел дождь, и из-за сырой погоды дым застилал все в узком ущелье. Только когда дым рассеялся, они закричали от радости и хотели броситься навстречу мальчику, но тщетно, так как никакая сила не могла заставить лошадей двигаться вперед.
  И Стас обернулся, обвел взглядом четырех арабов и уставился на Гебра.
  “ Ах! Хватит об этом! - процедил он сквозь стиснутые зубы. “ Вы превысили меру. Ты больше не будешь мучить ни Нелл, ни кого-либо другого.
  И вдруг он почувствовал, что нос и щеки его побледнели, но это был другой озноб, вызванный не испугом, а страшной и непреклонной решимостью, от которой сердце в груди становится, до поры до времени, железным.
  “ Да! Это необходимо! Это простые негодяи, палачи, убийцы, и Нелл в их руках!
  “ Ты не убьешь ее! ” повторил он.
  Он подошел к ним — снова встал и вдруг с быстротой молнии поднес винтовку к своему лицу.
  Два выстрела, один за другим, сотрясли овраг эхом. Гебр рухнул на землю, а Чамис покачнулся в седле и ударил кровоточащим лбом по шее своего коня.
  Оба бедуина издали испуганный крик и, спрыгнув с лошадей, бросились на Стаса. Недалеко за ними был поворот, и если они
  если бы они побежали в другом направлении, чего в глубине души желал Стас, они могли бы спасти свои жизни. Но, ослепленные ужасом и яростью, они думали, что доберутся до мальчика прежде, чем он успеет сменить патроны, и порежут его на куски своими ножами. Дураки! Они пробежали не более дюжины шагов, когда снова затрещала зловещая винтовка; овраг огласился эхом новых выстрелов, и оба упали ничком на землю, барахтаясь, как рыбы, вытащенные из воды. Один из них, который в спешке пострадал меньше всех, приподнялся и оперся на руки, но в этот момент Саба вонзил клыки ему в горло.
  И воцарилась гробовая тишина.
  Его нарушали только стоны Кали, который бросился на колени и, протянув руки, воскликнул на ломаном языке суахили:
  “Bwana kubwa! (Великий мастер!) Убей льва! Убивай плохих людей, но не убивай Кали!”
  Однако Стас не обратил внимания на его крики. Некоторое время он стоял как вкопанный; затем, заметив бледное лицо Нелл и полубессознательные глаза, широко раскрытые от ужаса, он подбежал к ней.
  “ Нелл, не бойся!— Нелл, мы свободны!
  На самом деле они действительно были свободны, но заблудились в диком, необитаемом регионе, в самом сердце страны черных.
   OceanofPDF.com
  ЧАСТЬ ВТОРАЯ
   OceanofPDF.com
  Я
  Прежде чем Стас и молодой негр оттащили убитых арабов и тяжелое тело льва на край оврага, солнце опустилось еще ниже, и скоро должна была наступить ночь. Но спать рядом с трупами было невозможно; поэтому, хотя Кали поглаживал свой живот и повторял, причмокивая языком: “Мсури ниама” (хорошее мясо), Стас не позволил ему заняться ”ниамой", а вместо этого приказал ему поймать лошадей, которые убежали после стрельбы. Чернокожий мальчик проделал это с необычайным мастерством. Вместо того чтобы бежать за ними по ущелью, в этом случае они умчались бы все дальше и дальше, он взобрался на вершину и, сокращая свой путь, избегая поворотов, перехватил испуганных коней спереди. Таким образом, он легко поймал двух, а еще двух подогнал к Стасу. Не удалось найти только лошадей Гебра и Чамиса, но, во всяком случае, осталось четверо, не считая лопоухого существа, нагруженного палаткой и вещами, которое, ввиду трагических событий, проявило истинное философское спокойствие. Они нашли его за поворотом, он аккуратно и без всякой спешки подстригал траву, растущую на дне оврага.
  Суданские лошади среднего размера обычно привыкли к виду диких животных, но они боятся львов, поэтому их с большим трудом провели мимо скалы, на которой чернела лужа крови.
  Лошади фыркали, раздувая ноздри и вытягивая шеи к окровавленным камням; тем не менее, когда осел, лишь уколов свой
  немного потрепав уши, спокойно прошли мимо, они тоже прошли дальше. Уже наступила ночь; тем не менее они проехали более полумили и остановились только в том месте, где овраг снова расширялся, переходя в небольшую амфитеатрическую долину, заросшую густым терновником и колючими мимозами.
  — Господин, - сказал молодой негр, - Кали разведет огонь, большой огонь.
  И, взяв широкий суданский меч, который он снял с трупа Гебра, он начал рубить им шипы и даже небольшие деревья. Разведя костер, он продолжал рубить, пока не собрал запас, которого хватило бы на всю ночь, после чего вместе со Стасом разбил палатку для Нелл под крутой перпендикулярной стеной оврага, а позже они окружили ее полукруглой, широкой и колючей изгородью, или так называемой заребой.
  Из описаний африканских путешествий Стас знал, что путешественники таким образом предохраняли себя от нападений диких животных. Лошадей нельзя было поместить за ограду, поэтому мальчик, расседлав их и сняв жестяную посуду и сумки, только стреножил их, чтобы они не забрели слишком далеко в поисках травы или воды. Наконец Меа нашла воду неподалеку, в каменистой впадине, образующей как бы небольшую впадину под противоположными скалами.
  Припасов было так много, что их хватило на лошадей и приготовление цесарок, которых Чамис подстрелил в то утро. В вьючных седлах, которые нес осел, они также нашли около трех горшочков дурры, несколько горстей соли и пучок сушеных корней маниока.
  Этого было достаточно для обильного ужина. Кали и Меа в основном воспользовались этим. Молодой негр, которого Гебр жестоко морил голодом, съел такое количество пищи, которого хватило бы двум мужчинам. Но за это он был от всего сердца благодарен своим новым хозяину и хозяйке, и сразу после ужина пал ниц перед Стасом и Нелл в знак того, что желает оставаться их рабом до конца своей жизни, а после он также с должным смирением пал ниц перед короткой винтовкой Стаса, понимая, что лучшей политикой было бы примириться с таким грозным оружием. После этого он объявил, что во время сна “великого мастера” и “биби” он, поочередно с Меа, будет следить за тем, чтобы огонь не погас, и присел на корточки возле него, тихо бормоча что-то вроде песни, в которой то и дело повторялся припев:
  “Симба куфа, симба куфа”, что на языке суахили означает “Лев убит”.
  Но “великому мастеру” и маленькой “биби" не хотелось спать. Нелл, по настоятельной просьбе Стаса, едва проглотила несколько кусочков цесарки и несколько зерен вареной дурры. Она сказала, что ей не хочется ни есть, ни спать, а только пить. Стаса охватил страх, что у нее, возможно, лихорадка, но вскоре он убедился, что руки у нее прохладные и даже слишком холодные. Он убедил ее войти в палатку, где приготовил для нее постель, сначала тщательно поискав в траве скорпионов. Сам он сидел на камне с коротким ружьем в руке, чтобы защитить ее от нападения диких зверей, если огонь не давал достаточной защиты. На него навалились большая усталость и изнеможение. В душе он повторял себе: “Я убил Гебра и Хамиса; я убил бедуинов; я убил льва, и мы свободны”. Но это было так , как будто эти слова были прошептаны ему кем - то другим , а не он сам
  поймите их полное значение. У него не было ощущения, что они свободны, но в то же время произошло что-то ужасное, что наполнило его тревогой и тяжелым камнем легло на грудь. Наконец его мысли начали притупляться. Он долго смотрел на больших мотыльков, парящих над пламенем, и в конце концов кивнул и задремал. Кали тоже дремала, но время от времени просыпалась и подбрасывала сучья в огонь.
  Ночь стала темной и, что редко случается в тропиках, очень тихой. Они могли слышать только треск горящих шипов и шипение пламени, которое освещало нависающие скалы, образующие полукруг. Луна не проникала в глубину оврага, но над ним мерцал рой незнакомых звезд. Воздух стал таким прохладным, что Стас стряхнул с себя сонливость и начал беспокоиться, не помешает ли холод маленькой Нелл.
  Но он успокоился, когда вспомнил, что оставил ее под палаткой на клетчатой ткани, которую Дайна взяла с собой из Фаюма. Ему также пришло в голову, что, непрерывно двигаясь от Нила вверх, хотя и незаметно, они, должно быть, в течение стольких дней поднимались довольно высоко; следовательно, в район, которому не угрожала лихорадка, как низким берегам реки. Пронизывающий ночной холод, казалось, подтверждал это предположение.
  И эта мысль ободрила его. Он на минутку зашел в палатку Нелл, чтобы послушать, мирно ли она спит; после чего вернулся и сел поближе к
  костер, и снова начал дремать и даже погрузился в крепкий сон.
  Внезапно его разбудило рычание Сабы, которая до этого улеглась спать у его ног.
  Кали тоже проснулась, и обе начали с беспокойством оглядываться на мастифа, который, вытянувшись, как струна, навострил уши и, раздув ноздри, принюхивался в том направлении, откуда они пришли, в то же время пристально вглядываясь в темноту. Шерсть у него на шее и спине встала дыбом, а грудь вздымалась от воздуха, который во время рычания он вдыхал в свои легкие.
  Молодой раб как можно быстрее подбросил в огонь сухих веток.
  “ Хозяин, ” прошептал он. “ Возьми винтовку! Возьми винтовку!
  Стас взял винтовку и встал перед огнем, чтобы лучше видеть в темной глубине оврага. Рычание Сабы сменилось лаем. Долгое время ничего не было слышно, после чего, однако, издалека до ушей Кали и Стаса донесся глухой, грохочущий звук, как будто какие-то огромные животные мчались в направлении пожара. Этот звук эхом разнесся по
  тишина отдавалась эхом от каменных стен и становилась все громче и громче.
  Стас понял, что приближается страшная опасность. Но что бы это могло быть?
  Может быть, буйволы? Может быть, пара носорогов, ищущих выход из ущелья? В таком случае, если бы звук выстрела не напугал их и не повернул вспять, ничто не могло бы спасти караван, ибо эти животные, не менее свирепые и агрессивные, чем хищные звери, не боятся огня и топчут ногами все на своем пути.
  Если, однако, это должно быть подразделение войск Смайна, которое, наткнувшись на трупы в ущелье, преследует убийц? Стас не знал, что было бы лучше — внезапная смерть или новый плен? Кроме того, у него промелькнуло в голове, что если бы сам Смайн был в дивизии, он мог бы пощадить их, но если бы это было не так, то дервиши сразу же убили бы их или, что еще хуже, подвергли бы ужасным пыткам перед смертью.
  “Ах, - подумал он, - дай Бог, чтобы это были животные, а не люди!”
  Тем временем топот усилился и превратился в гром ударов копыт, пока, наконец, из темноты не появились сверкающие глаза, раздувающиеся ноздри и развевающиеся на ветру гривы.
  “ Лошади! ” крикнула Кали.
  На самом деле это были лошади Гебра и Чамиса. Они прибежали, подгоняемые, очевидно, испугом, но, ворвавшись в круг света и увидев своих скованных товарищей, встали на дыбы; после чего, фыркая, уперлись копытами в землю и некоторое время оставались неподвижными.
  Но Стас не опускал винтовку. Он был уверен, что в любой момент вслед за лошадьми появится лохматый лев или пантера с плоским черепом. Но он ждал напрасно. Лошади постепенно успокоились, и более того, Саба через некоторое время перестала чуять запах. Вместо этого он несколько раз повернулся на месте, как это обычно делают собаки, лег, свернулся калачиком и закрыл глаза. Очевидно, если какое-нибудь хищное животное и гналось за лошадьми, то, почуяв дым или увидев отражение огня на камнях, оно отступило вдаль.
  - Должно быть, их что-то сильно напугало, - сказал Стас Кали, - раз они не побоялись пройти мимо тела льва и человеческих трупов.
  “Учитель, - ответил мальчик, - Кали может догадаться, что произошло. Много-много гиен и шакалов спустилось в ущелье, чтобы добраться до трупов. Лошади бежали перед ними, но гиены не преследовали их, потому что они ели Гебра и тех, других...
  “ Может быть, и так, но сейчас расседлайте лошадей, уберите посуду и сумки и принесите их сюда. Не бойся, винтовка защитит тебя”.
  “Кали не боится”, - ответил мальчик.
  И, раздвигая колючки у самых камней, он выскользнул из заребы. Тем временем из палатки вышла Нелл.
  Саба тут же поднялся и, прижавшись носом к ней, потребовал его обычной ласки. Но она, протянув сначала руку, тут же отдернула ее, как будто с отвращением.
  “Стас, что случилось?” спросила она.
  “ Ничего. Подбежали те две лошади. Тебя разбудил их стук копыт?
  — Я проснулся раньше и даже хотел выйти из палатки, но...
  - Что“но”?
  - Я так и думал, что ты разозлишься.
  “ Я? На тебя?
  И Нелл подняла глаза и посмотрела на него каким-то особенным взглядом, которым она никогда раньше на него не смотрела. Великое изумление охватило Стаса
  лицом, потому что в ее словах и взгляде он ясно прочел страх.
  “Она боится меня”, - подумал он.
  И в первый момент он почувствовал что-то вроде проблеска удовлетворения. Ему льстила мысль, что после всего, чего он достиг, даже Нелл считала его не только вполне зрелым мужчиной, но и грозным воином, сеющим повсюду тревогу. Но это продолжалось недолго, ибо несчастье развило в нем наблюдательный ум и талант; поэтому он разглядел, что в этих встревоженных глазах маленькой девочки можно было увидеть, помимо испуга, как бы отвращение к тому, что произошло, к кровопролитию и
  ужасы, свидетелем которых она стала в тот день. Он вспомнил, как несколько мгновений назад она отдернула руку, не желая погладить Сабу, которая закончила тем, что задушила одного из бедуинов. Да! Стас сам почувствовал инкуба у себя на груди. Одно дело читать в Порт-Саиде об американских трапперах, десятками убивающих на дальнем западе краснокожих индейцев, и совсем другое - совершить это лично и увидеть людей, незадолго до этого живых, бьющихся в предсмертных судорогах в луже крови. Да, сердце Нелл, несомненно, было полно страха и в то же время отвращения, которые навсегда останутся с ней. “Она будет бояться меня, - подумал Стас, - и в глубине души, невольно, не перестанет обижаться на меня, и это будет мне наградой за все, что я для нее сделал”.
  При этой мысли огромная горечь наполнила его грудь, ибо ему было очевидно, что, если бы не Нелл, он либо был бы убит, либо спасся бы бегством. Ради нее он вытерпел все, что пережил; и эти пытки и этот голод привели только к тому, что теперь она стояла перед ним испуганная, как будто не была прежней младшей сестрой, и поднимала на него глаза не с прежней доверчивостью, а со странным страхом. Стас вдруг почувствовал себя очень несчастным. Впервые в жизни он понял, что значит быть растроганным до слез. Помимо его воли слезы потекли у него из глаз, и если бы не тот факт, что “грозному воину” ни при каких обстоятельствах не подобало плакать, он, возможно, пролил бы слезы.
  Однако он сдержался и, повернувшись к маленькой девочке, спросил:
  - Ты боишься, Нелл?
  И она тихо ответила:
  “Почему—то ... это так ужасно!”
  Тут Стас приказал Кали снять с седла попоны и, накрыв одной из них камень, на котором он до этого дремал, расстелил другую на земле и сказал:
  “ Сядь здесь, рядом со мной, у огня. Какая холодная ночь! Если сон одолеет тебя, положи голову на меня, и ты заснешь”.
  Но Нелл повторила:
  “Почему—то ... это так ужасно!”
  Стас заботливо укутал ее в пледы, и некоторое время они сидели молча, поддерживая друг друга и озаренные розовым сиянием, которое расползалось по камням и искрилось на пластинках слюды, которыми были испещрены каменные трещины.
  За заребой слышалось фырканье лошадей и хруст травы у них на зубах.
  “ Послушай, Нелл, ” заговорил Стас. “Я должен был это сделать — Гебр пригрозил, что заколет нас обоих, если лев не будет доволен Кали и продолжит преследовать их. Разве ты не слышал его? Подумайте об этом; он угрожал этим не только мне, но и вам. И он бы это сделал. Я говорю вам искренне, что если бы не эта угроза, хотя раньше я уже думал об этом, я бы не выстрелил в них. Я думаю, что не смог бы — Но он превысил меру. Ты видел, как жестоко он до этого обращался с Кали. А Чамис? Как подло он предал нас. Кроме того, ты знаешь, что было бы, если бы они не нашли Смаина? Гебр точно так же выместил бы свой гнев на нас — на вас. Ужасно думать, что он ежедневно бил бы тебя курбашем и замучил бы нас обоих до смерти, а после нашей смерти вернулся бы в Фашоду и сказал, что мы умерли от лихорадки. Нелл, я сделал это не из дьявольских побуждений, но я должен был подумать об этом, как спасти тебя — я беспокоился только о тебе...
  И на лице его ясно отразилась та скорбь, которая переполняла его сердце.
  Нелл, очевидно, поняла это, поскольку еще теснее прижалась к нему,
  в то время как он, на мгновение овладев своими эмоциями, продолжал так:
  “Я, конечно, не изменюсь и буду охранять вас, как прежде. Пока они были живы, надежды на спасение не было. Теперь мы можем лететь в Абиссинию. Абиссинцы черные и дикие, но христиане и враги дервишей. Если вы только сохраните свое здоровье, мы добьемся успеха, потому что до Абиссинии не так уж далеко. И даже если мы не добьемся успеха, хотя мы попадем в руки Смейна, не думайте, что он отомстит нам. Он никогда в жизни не видел ни Гебра, ни бедуинов; он знал только Чамиса, но что для него был Чамис? Кроме того, нам не нужно говорить Смейну, что Чамис был с нами. Если нам удастся добраться до Абиссинии, тогда мы спасены, а если нет, то вам будет не хуже, а лучше, потому что тиранов хуже этих людей, вероятно, не найти в мире. Не бойся меня, Нелл.
  И, желая завоевать ее доверие и в то же время подбодрить, он стал гладить ее по маленькой желтой головке. Маленькая служанка слушала, робко поднимая на него глаза. Очевидно, она хотела что-то сказать, но колебалась и боялась. Наконец она наклонила голову так, что волосы полностью закрыли ее лицо, и спросила еще тише и слегка дрожащим голосом:
  “Стас...”
  - В чем дело, дорогая?
  - Они не придут сюда? - спросил я.
  “ Кто? - Удивленно спросил Стас.
  “Те—убиты”.
  - О чем ты говоришь, Нелл? - спросил я.
  “ Я боюсь! Я боюсь!
  И ее бледные губы задрожали.
  Воцарилось молчание. Стас не верил, что убитые могут воскресать из мертвых, но так как была ночь и их тела лежали недалеко, он пал духом; холодок пробежал по его спине.
  “ Что ты хочешь сказать, Нелл? он повторил. — Значит, Дайна научила тебя бояться призраков — мертвые не...
  И он не договорил, потому что в этот момент произошло нечто внушающее благоговейный трепет. Среди ночной тишины, в глубине оврага, с той стороны, где лежали трупы, вдруг раздался какой-то нечеловеческий, страшный хохот, в котором дрожали отчаяние, и радость, и жестокость, и страдание, и боль, и рыдания, и насмешка; душераздирающий и судорожный хохот сумасшедших или осужденных.
  Нелл вскрикнула и со всей силы обхватила Стаса руками.
  У Стаса волосы встали дыбом. Саба внезапно встрепенулась и зарычала.
  Но Кали, сидевший поодаль, спокойно поднял голову и сказал почти радостно:
  — Это гиены, злорадствующие над Гебром и львом...
   OceanofPDF.com
  II
  Великие события предыдущего дня и ночные переживания так утомили Стаса и Нелл, что, когда дремота наконец одолела их, они погрузились в глубокий сон, и маленькая девочка не появлялась за пределами палатки примерно до полудня. Стас несколько раньше поднялся с попоны, расстеленной у походного костра, и в ожидании своей маленькой спутницы приказал Кали приготовить завтрак, который, ввиду позднего часа, должен был одновременно стать их ужином.
  Яркий свет дня рассеял ночные страхи; оба проснулись не только хорошо отдохнувшими, но и посвежевшими духом. Нелл выглядела лучше и чувствовала себя окрепшей.
  Поскольку оба хотели уехать как можно дальше от места, где лежали убитые суданцы, сразу после угощения они сели на лошадей и двинулись вперед.
  В это время дня все путешественники в Африке останавливаются на полуденный отдых, и даже караваны, состоящие из негров, ищут убежища в тени больших деревьев; ибо это так называемые белые часы, часы жары и тишины, в течение которых солнце немилосердно палит и, глядя сверху, как будто высматривает, кого бы убить. Каждый зверь в такое время прячется в самую чащу, смолкает пение птиц, прекращается жужжание насекомых, и вся природа
  погружается в молчание, замыкаясь, словно желая защититься от ока злого божества. Но они ехали дальше по ущелью, в котором одна из стен отбрасывала глубокую тень, позволяя им продвигаться вперед, не подвергая себя палящему зною. Стас не хотел покидать овраг, во-первых, потому, что наверху их могли издали заметить отряды Смайна, а потом в расщелинах скал было легче найти воду, которая в открытых местах впитывалась в землю или под воздействием солнечных лучей превращалась в пар.
  Дорога непрерывно, но незаметно вела вверх. На скалистых стенах время от времени виднелись желтые следы серы. Вода в расщелинах была пропитана его запахом, который неприятно напомнил обоим детям об Омдурмане и махдистах, которые смазывали свои головы жиром, смешанным с порошком серы. Кое-где чувствовался запах овцебыков, но там, где с высоких, нависающих скал на дно оврага ниспадали великолепные каскады лиан, доносился опьяняющий аромат ванили.
  Маленькие странники охотно останавливались в тени этих гобеленов, расшитых пурпурными цветами и лилиями, листья которых служили кормом для лошадей.
  Животных видно не было; только время от времени на гребнях скал сидели на корточках обезьяны, похожие на голубом фоне на тех фантастических идолов, которые в Индии украшают бордюры храмов. Крупные самцы с длинными гривами обнажали зубы при виде Сабы или вытягивали челюсти в знак изумления и ярости, и в то же время прыгали вокруг, моргая глазами и почесывая бока. Но Саба, уже привыкшая к их виду, не обратила особого внимания на их угрозы.
  Они ехали быстро. Радость от обретенной свободы изгнала из груди Стаса того демона, который душил его ночью. Теперь его мысли были заняты тем, что делать дальше; как увести Нелл и его самого из местности, где им угрожал новый плен у дервишей; какие меры предпринять во время долгого путешествия по дикой местности, чтобы не умереть от голода и жажды, и, наконец, куда идти? Он уже знал от Хатима, что граница с Абиссинией по прямой линии от Фашоды находится не более чем в пяти днях пути, и он подсчитал, что это составит около ста английских миль. Теперь, с момента их отъезда из Фашоды, прошло почти две недели; так что было ясно, что они пошли не кратчайшим путем, а в поисках Смаина, должно быть, значительно повернули к югу. Он вспомнил, что на шестой день они переправились через реку, которая не была Нилом, и что потом, до того, как местность начала подниматься, они объезжали огромные болота. В школе в Порт-Саиде географию Африки преподавали очень тщательно, и у Стаса это получалось
  в памяти осталось название Баллор, обозначающее расширение малоизвестной реки Собат, притока Нила. Он действительно не был уверен, прошли ли они это расширение, но предположил, что прошли. Ему пришло в голову, что Смейн, желая захватить рабов, не мог искать их непосредственно к западу от Фашоды, поскольку эта страна уже была полностью опустошена дервишами и оспой; но что ему придется отправиться в места, которые до сих пор не посещала экспедиция. Из этого Стас сделал вывод, что они идут по следу Смейна, и в первые мгновения эта мысль напугала его.
  Поэтому он задумался, не лучше ли было бы покинуть овраг, который все более и более явно поворачивал к югу, и идти прямо на восток. Но после недолгих раздумий он отказался от этого плана. Напротив, пойти по следам группы Смейна через два-три дня
  расстояние казалось ему самым безопасным путем, поскольку было очень маловероятно, что Смейн вернется со своим человеческим товаром тем же кружным путем вместо того, чтобы направиться прямо к Нилу. Стас также понимал, что в Абиссинию можно попасть только с южной стороны, где эта страна граничит с огромной дикой местностью, а не с восточной границы, которая тщательно охранялась дервишами.
  В результате этих размышлений он решил отправиться как можно дальше на юг. Они могли столкнуться с неграми, либо беженцами с берегов Белого Нила, либо туземцами. Но из двух зол Стас предпочитал иметь дело с черными, а не с махдистами. Он также рассчитывал, что в случае встречи с беженцами или местными жителями Кали и Меа могут оказаться полезными. Достаточно было одного взгляда на молодую негритянку, чтобы догадаться, что она принадлежит к племени динка или шиллук, поскольку у нее были необычайно длинные и тонкие конечности, столь характерные для обоих этих племен, обитавших на берегах Нила и переходивших вброд, подобно журавлям и аистам, во время его разлива. Кали, с другой стороны, хотя под рукой Гебра он стал похож на скелет, имел совершенно другой рост. Он был невысоким, плотным и крепко сложенным; у него были мощные плечи, а ступни по сравнению со ступнями Меа были относительно маленькими.
  Поскольку он вообще не говорил по -арабски и плохо владел языком суахили , на котором можно разговаривать практически в любой точке Африки и который был у Стаса
  довольно хорошо учился у уроженцев Занзибара, работавших на Канале, было очевидно, что он родом из какого-то отдаленного региона.
  Стас решил расспросить его по этому поводу.
  “Кали, как зовут твой народ?” он спросил.
  “ Вахима, ” ответил молодой негр.
  “ Это великая нация? - спросил я.
  “Великий, который ведет войну с плохими Самбурусами и забирает их скот”.
  “Эта страна похожа на эту?”
  “ Нет. Там есть горы и большая вода.
  - Как называется эта вода? - спросил я.
  - Мы называем это “Темная вода”.
  Стас подумал, что мальчик мог быть родом из района Альберт-Ньянза, который до этого времени находился в руках Эмин-паши; поэтому, желая подтвердить это, он спросил дальше:
  - Разве там не живет белый вождь, у которого есть черные дымящиеся лодки и войска?
  “ Нет, старики с нами говорят, что видели белых людей, (тут Кали раздвинул пальцы) одного, двух, трех. ДА. Их было трое в длинных белых платьях. Они искали бивни. Кали не видел их, потому что его не было в этом мире, но отец Кали принял их и подарил им много коров”.
  -Кто твой отец? - спросил я.
  “Король Вахимы”.
  Стасу немного польстила мысль о том, что у него в прислуге Королевский принц.
  - Ты хотел бы увидеть своего отца?
  -Кали хочет увидеть свою мать.
  - Что бы ты сделал, если бы мы встретились с вахимами, и что бы они сделали?
  “Вахимасы пали бы ниц перед Кали”.
  - Приведи нас к ним; тогда ты останешься с ними и будешь править после своего отца, а мы пойдем дальше, к морю.
  “Кали не может найти дорогу к ним и не может остаться, ибо Кали любит великого мастера и дочь луны”.
  Стас весело повернулся к своему спутнику и сказал:
  - Нелл, ты стала дочерью луны.
  Но, взглянув на нее, он внезапно опечалился, потому что ему пришло в голову, что изможденная девушка действительно своим бледным и прозрачным лицом больше походила на лунное, чем на земное существо.
  Молодой негр на некоторое время замолчал, затем повторил:
  “Кали любит Бвану кубву, потому что Бвана кубва не убивал Кали, только Гебра, и дает Кали много еды”.
  И он принялся гладить себя по груди, повторяя с явным удовольствием:
  “Побольше мяса! побольше мяса!”
  Стас хотел выяснить, как Кали стал рабом дервишей; оказалось, что с той ночи, когда его поймали в яме, вырытой для зебр, он прошел через столько рук, что Стас не мог сказать из его показаний, через какие страны он прошел и каким маршрутом его доставили в Фашоду. На Стаса произвело большое впечатление то, что он сказал о
  “темная вода”, ибо если бы он был родом из области Альберт Ньянза, Альберт Эдвард Ньянза или даже Виктория Ньянза, рядом с которой лежали королевства Уньеро и Уганда, он, несомненно, слышал бы что-нибудь об Эмин-паше, о его войсках и о пароходах, которые вызывали удивление и страх у негров. Танганьика находилась слишком далеко; оставалось только предполагать, что нация Кали располагалась где-то ближе. По этой причине их встреча с вахимами не была полной невероятностью.
  После нескольких часов езды солнце начало садиться. Жара значительно спала. Они случайно наткнулись на широкую долину, в которой нашли воду и дюжину или больше диких фиговых деревьев. Поэтому они остановились, чтобы дать отдых своим лошадям и подкрепиться провизией. Поскольку скалистые стены в этом месте были ниже, Стас приказал Кали подняться на вершину и убедиться, что поблизости не видно дыма.
  Кали выполнила приказ и в мгновение ока достигла края скал. Внимательно осмотревшись во всех направлениях , он соскользнул вниз по
  толстый стебель лианы и объявил, что дыма нет, но что есть
  “ниама”. Нетрудно было догадаться, что он говорил не о цесарке, а о какой-то более крупной дичи, потому что он указал на короткое ружье Стаса, а затем приложил пальцы к голове, показывая на рогатую дичь.
  Стас в свою очередь вскарабкался наверх и, осторожно перегнувшись через край, стал смотреть вперед. Ничто не загораживало ему вид на простор, поскольку старые высокие джунгли были выжжены дотла, а новые, которые уже проросли из почерневшей земли, были всего в несколько дюймов высотой. Насколько хватало глаз, виднелись редко растущие огромные деревья со стволами, опаленными огнем. В тени одного из них паслось стадо антилоп, которые по форме своего тела напоминали лошадей, а по головам - буйволов.
  Солнце, пробивающееся сквозь листья баобабов, отбрасывало дрожащие яркие пятна на их коричневые спины. Их было десять. Расстояние было не более ста шагов, но ветер дул от животных в сторону оврага, поэтому они спокойно паслись, не подозревая никакой опасности. Стас, желая пополнить свои запасы мяса, выстрелил в ближайшего, который рухнул на землю, словно пораженный молнией. Остальная часть стада убежала, а с ними и большой буйвол, которого он раньше не заметил, так как прятался за камнем. Мальчик, не по необходимости, а из спортивной жилки, выбрав момент, когда животное несколько повернулось боком, послал пулю ему вслед. Буйвол сильно пошатнулся после выстрела, присел на корточки, но бросился прочь и, прежде чем Стас успел перезарядить ружье, исчез в неровностях земли.
  Прежде чем дым рассеялся, Кали села на антилопу и вспорола ей брюхо ножом Гебра. Стас подошел к нему, желая осмотреть
  он присмотрелся к животному повнимательнее, и велико было его удивление, когда через некоторое время молодой негр окровавленными руками протянул ему вонючую печень антилопы.
  “Зачем ты мне это даешь?” - спросил он.
  “Msuri, msuri! Бвана кубва, ешь немедленно”.
  “Съешь это сам”, - ответил Стас, возмущенный таким предложением.
  Кали не позволил повторить эту команду, а сразу же принялся рвать печень зубами и жадно заглатывать сырые куски; видя, что Стас смотрит на него с отвращением, он не переставал между глотками повторять: “Мсури! мсури!”
  Таким образом он съел больше половины печени, после чего начал разделывать антилопу. Он проделал это с необычайной быстротой и мастерством, так что вскоре шкура была содрана, а бедра отделены от позвоночника.
  Затем Стас, несколько удивленный тем, что Саба не присутствовал при этой работе, свистнул, приглашая его на обильный праздник передних частей животного.
  Но Саба так и не появилась. Вместо этого Кали, склонившийся над антилопой, поднял голову и сказал:
  “Большая собака побежала за буйволом”.
  “ Ты его видел? - Спросил Стас.
  “Кали видела”.
  Сказав это, он водрузил поясницу антилопы себе на голову, а две задние лапы - на плечи и направился к ущелью. Стас свистнул еще несколько раз и подождал, но, видя, что делает это напрасно, последовал за Кали. В овраге Меа уже срезала колючки для заребьи, а Нелл, подбирая мизинцами последнюю цесарку, спросила:
  “ Ты свистнул Сабе? Он побежал за тобой.
  “Он побежал за буйволом, которого я ранил выстрелом, и я беспокоюсь”,
  Ответил Стас. “Эти животные ужасно свирепы и настолько сильны, что даже лев боится нападать на них. Сабе может плохо достаться, если он начнет бой с таким противником”.
  Услышав это, Нелл встревожилась и заявила, что не ляжет спать, пока не вернется Саба. Стас, видя ее горе, разозлился на себя за то, что не скрыл от нее опасности, и стал утешать ее:
  “Я бы пошел за ними с ружьем, - сказал он, - но они, должно быть, сейчас очень далеко, а скоро наступит ночь и следы станут невидимы. Буйвол тяжело ранен, и у меня есть надежда, что он упадет. В любом случае он ослабеет от потери крови, и если он бросится на Сабу, Саба сможет убежать. Да! он может вернуться ночью, но он обязательно вернется”.
  Хотя он и сказал это, он не очень верил собственным словам, поскольку вспомнил, что читал о необычайно мстительном характере африканского буйвола, который, хотя и тяжело ранен, будет бегать кругами и устраивать засаду возле тропы, по которой идет охотник, а затем неожиданно нападет на него, насадит себе на рога и подбросит в воздух. Нечто подобное могло случиться и с Сабой, не говоря уже о других опасностях, которые угрожали ему по возвращении в лагерь ночью.
  На самом деле вскоре наступила ночь. Кали и Меа соорудили заребу, развели костер и приготовили ужин. Саба не вернулась.
  Нелл волновалась все больше и больше и, наконец, заплакала.
  Стас с трудом уговорил ее лечь, пообещав, что дождется Сабу, и как только рассветет, он сам разыщет пса и вернет его обратно. Нелл действительно вошла в палатку, но время от времени высовывала свою маленькую головку из-под ее складок, спрашивая, не вернулась ли собака. Сон одолел ее только после полуночи, когда Меа вышла сменить Кали, которая наблюдала за огнем.
  “ Почему дочь луны плачет? ” спросил молодой негр у Стаса, когда оба улеглись на попоны. “Кали этого не хочет”.
  - Ей жаль Сабу, которую, несомненно, убил буйвол.
  “Но, возможно, он его не убивал”, - ответил чернокожий мальчик.
  После этого они замолчали, и Стас погрузился в глубокий сон. Однако, когда он проснулся, было еще темно, потому что его начал беспокоить озноб. Костер частично погас. Меа, которая должна была следить за огнем, задремала и через некоторое время перестала подбрасывать топливо в пламя.
  Седло, на котором спала Кали, было незанято.
  Стас сам подбросил хвороста в костер, после чего встряхнул негритянку и спросил:
  - Где Кали? - спросил я.
  Некоторое время она бессознательно смотрела на него; потом, придя в себя, сказала:
  Кали взяла меч Гебра и вышла за пределы заребы. Я думал, он хотел нарубить еще хвороста, но он вообще не вернулся.
  - Он давно ушел? - спросил я.
  “Длинный”.
  Стас подождал некоторое время, но так как негр не возвращался, он невольно задал себе вопрос:
  - Он убежал? - спросил я.
  И сердце его сжалось от неприятного чувства, которое всегда вызывает человеческая неблагодарность. Почему! он заступился за этого Кали и защищал его, когда Гебр целыми днями вымещал на нем свой гнев, а потом спас рабу жизнь. Нелл всегда была добра к нему и оплакивала его несчастную судьбу, и обе относились к нему наилучшим образом. Теперь он сбежал! Он сам сказал, что не знает, в каком направлении расположены поселения Вахима, и хотя он не сможет их найти, тем не менее он убежал. Стас снова вспомнил те “Африканские путешествия” в Порт-Саиде и рассказы путешественников о глупости негров, которые, выбрасывая пакеты, убегают, хотя при побеге им угрожает неминуемая смерть. На самом деле Кали, имея в качестве своего единственного оружия суданский меч Гебра, должен был умереть от голода, или, если бы он снова не попал в плен к дервишам, стал бы добычей диких животных.
  Ах! Неблагодарный глупец!
  Затем Стас начал размышлять над этим; — насколько более трудным и досадным было бы для них путешествие без Кали и насколько тяжелее была бы работа. Поить лошадей и привязывать их на ночь, ставить палатку, строить сараи, следить во время путешествия, чтобы ничего из припасов и пакетов с вещами не пропало, свежевать и одевать убитых животных - все это из-за отсутствия молодого негра должно было выпасть на его долю, и он признавал в душе, что о некоторых из этих занятий, например, о сдирании шкур с животных, он не имел ни малейшего представления.
  “Ha! это будет трудно, - сказал он, - но необходимо.
  Тем временем солнце выглянуло из-за горизонта, и, как обычно бывает в тропиках, через мгновение наступил день. Несколько позже вода для купания, которую Меа приготовила ночью для маленькой леди, начала плескаться, а это означало, что Нелл встала и одевалась.
  Действительно, вскоре она появилась, уже одетая, с расческой в руке и все еще растрепанными волосами.
  “А Саба? ” спросила она.
  - Он еще не пришел.
  Губы маленькой девочки тут же задрожали.
  “ Он еще может вернуться, ” сказал Стас. “Ты помнишь, что в пустыне иногда его не видели по два дня, а потом он всегда настигал нас”.
  - Ты сказал, что пойдешь искать его.
  - Я не могу.
  -Почему, Стас? - спросил я.
  - Я не могу оставить тебя в ущелье наедине со Мной.
  - А Кали? - спросил я.
  - Кали здесь нет.
  Стас молчал, не зная, говорить ли ей всю правду; но так как дело нельзя было скрыть, он счел за лучшее рассказать об этом сразу.
  “Кали взял меч Гебра, - сказал он, - и ночью ушел; я не знаю куда. Кто знает, не сбежал ли он? Негры часто так поступают, даже на свою погибель. Мне жаль его, но он может понять, что вел себя как дурак и...
  Дальнейшие слова были прерваны радостным лаем Сабы, который заполнил весь овраг. Нелл бросила расческу на землю и хотела выбежать ему навстречу. Однако ей помешали шипы заребы.
  Стас с величайшей поспешностью начал разбрасывать их повсюду, но прежде чем он успел открыть проход, появился Саба, а за ним Кали, блестящая и мокрая от росы, словно после сильнейшего дождя.
  Безмерная радость овладела обоими детьми, и когда Кали, запыхавшийся от усталости, вошел в вольер, Нелл обхватила его своими белыми руками
  блэк вытянула шею и обняла его изо всех сил.
  И он сказал:
  “Кали не хотела видеть, как ”биби" плачет, поэтому Кали нашла собаку".
  “ Хороший мальчик, Кали! ” ответил Стас, хлопая его по плечу. - А ты не боялся ночью, что встретишь льва или пантеру?
  “Кали боялась, но Кали пошла”, - ответил мальчик.
  Эти слова еще больше завоевали сердца детей. Стас, по просьбе Нелл, достал из одного из небольших предметов багажа нитку стеклянных бус, которыми их снабдил грек Калиопули при отъезде из Омдурмана; ею он украсил великолепную шею Кали; в то время как последняя, вне себя от радости от подарка, сразу же с гордостью посмотрела на Меа и сказала:
  “У Меа нет четок, а у Кали есть, ибо Кали - это ”великий мир".
  Таким образом была вознаграждена преданность чернокожего мальчика. С другой стороны, Саба получил резкий выговор, из которого во второй раз за время службы у Нелл узнал, что он совершенно ужасен и что, если он еще раз сделает что-нибудь подобное, его будут водить за ниточку, как щенка. Услышав это, он довольно двусмысленно завилял хвостом. Нелл, однако, утверждала, что по его глазам было видно, что ему было стыдно и что он определенно покраснел; только этого не было видно, потому что его рот был покрыт волосами.
  После этого последовал завтрак, состоявший из превосходного дикого инжира и куска оленины. За завтраком Кали рассказывал о своих приключениях, а Стас переводил их по-английски для Нелл, которая не понимала языка суахили. Бизоны, как оказалось, убежали далеко. Кали было трудно найти следы, так как стояла безлунная ночь. К счастью, два дня назад прошел дождь, и земля была не слишком твердой; вследствие этого тяжелые копыта животного оставили на ней глубокие отпечатки. Кали отыскал их с помощью пальцев ног и прошел большое расстояние. В конце концов буйвол упал и, должно быть, замертво, поскольку не было никаких признаков борьбы между ним и Сабой.
  Когда Кали нашла их, Саба уже съел большую часть передней части тела буйвола, и хотя он был полностью сыт, он не позволил приблизиться двум гиенам и примерно дюжине шакалов, которые стояли и ждали, пока более сильное хищное существо закончит свой пир и уйдет. Мальчик пожаловался, что собака тоже рычала на него, но затем он пригрозил ему гневом ”великого хозяина“ и "биби”, после чего схватил его за ошейник и оттащил от буйвола, и не отпускал, пока они не достигли оврага.
  На этом повествование о ночных приключениях Кали закончилось, после чего все в хорошем настроении сели на лошадей и продолжили свой путь.
  Одна только длинноногая Меа, хотя и тихая и кроткая, с завистью смотрела на ожерелье молодого негра и ошейник Сабы и с печалью в сердце думала:
  - Они оба из “большого мира”, а у меня только медное кольцо на одной ноге.
   OceanofPDF.com
  III
  В течение следующих трех дней они непрерывно ехали по ущелью и всегда вверх. Дни, как правило, были знойными, ночи попеременно прохладными или душными; приближался сезон дождей. Из-за горизонта то тут, то там выплывали облака, белые, как молоко, но глубокие и тяжелые. По бокам уже виднелись полосы дождя и далекие радуги. К утру третьего дня одно из таких облаков разорвалось над их головами, как бочка, с которой слетели обручи, и окропило их теплым и обильным дождем, который, к счастью, был непродолжительным. Потом погода наладилась, и они смогли ехать дальше. Цесарки снова появились в таком количестве, что Стас подстрелил их, не слезая с лошади, и таким образом добыл пять, которых более чем хватило на одно блюдо, даже считая Сабу. Путешествие на свежем воздухе было необременительным, а обилие дичи и воды снимало опасения голода и жажды.
  В целом все прошло легче, чем они ожидали. Так что тогда хорошее настроение не покинуло Стаса, и, ехая рядом с маленькой девочкой, он весело болтал с ней и временами даже шутил.
  - Знаешь, Нелл, - сказал он, ненадолго остановив лошадей под большим хлебным деревом, с которого Кали и Меа срезали плоды, похожие на огромные дыни, - временами мне кажется, что я странствующий рыцарь.
  “ А что такое странствующий рыцарь? ” спросила Нелл, поворачивая к нему свою хорошенькую головку.
  “Давным-давно, в средневековье, были рыцари, которые путешествовали по миру в поисках приключений. Они сражались с великанами и драконами, и знаешь ли ты, что у каждого из них была своя дама, которую он защищал?”
  “И я такая же леди?”
  Стас некоторое время размышлял, после чего ответил:
  “ Нет, ты слишком мал. Все остальные были взрослыми.
  И ему никогда не приходило в голову, что, вероятно, ни один странствующий рыцарь никогда не делал для своей дамы столько, сколько он сделал для своей младшей сестры. Ему явно казалось, что все, что он сделал, было сделано как нечто само собой разумеющееся.
  Но Нелл почувствовала себя оскорбленной его словами, поэтому, надув губы, сказала:
  “ А ты однажды сказал в пустыне, что я вел себя как тринадцатилетний ребенок. Ага!
  “ Ну, это было когда-то. Но тебе восемь.
  - Тогда через десять лет мне будет восемнадцать.
  “Великолепная вещь! И мне будет двадцать четыре! В таком возрасте мужчина не думает ни о каких женщинах, потому что у него есть другие дела; это самоочевидно”.
  - И что ты собираешься делать?
  “Я буду инженером или моряком, или, если в Польше начнется война, я пойду сражаться, как это делал мой отец”.
  В то время как она с тревогой спросила:
  - Но вы вернетесь в Порт-Саид?
  - Сначала мы оба должны вернуться туда.
  “ К папе! ” ответила маленькая девочка.
  И ее глаза затуманились печалью и тоской. К счастью, в этот момент пролетела небольшая стайка удивительно красивых попугаев, серых, с розовыми головками и розовой подкладкой под крыльями. Дети тут же забыли о своем предыдущем разговоре и стали следить глазами за полетом.
  Маленькая стайка кружила вокруг группы молочаев и опустилась на платаны, растущие на некотором расстоянии, среди ветвей которых раздавались голоса, похожие на многословное совещание или ссору.
  “Это попугаи, которых очень легко научить говорить”, - сказал Стас. “Когда мы надолго остановимся в каком-нибудь месте, я постараюсь поймать одну для тебя”.
  “О, Стас, спасибо тебе!” - радостно ответила Нелл. “Я назову это Дейзи”.
  Тем временем Меа и Кали, срезав плоды с хлебного дерева, нагрузили ими лошадей, и маленький караван двинулся дальше. Во второй половине дня начали собираться облака, и временами проходили кратковременные ливни, заполнявшие трещины и впадины в земле. Кали предсказала сильный ливень, и Стасу пришло в голову, что овраг, который становился все уже и уже, не будет надежным укрытием на ночь, так как он может превратиться в бурный поток. По этой причине он решил провести ночь наверху, и это решение обрадовало Нелл, особенно когда Кали, посланная на разведку, вернулась и сообщила, что недалеко отсюда есть небольшая роща, состоящая из различных деревьев, а в ней много обезьян, не таких уродливых, как павианы, которых они до этого времени встречали.
  Случайно наткнувшись после этого на место, где скалистые стены были низкими и постепенно наклонялись, он вывел лошадей, и, прежде чем стемнело, они построили баррикаду на ночь. Палатка Нелл стояла на высоком и сухом месте, рядом с большим холмом из белых муравьев, который загораживал доступ с одной стороны и по этой причине уменьшал трудозатраты на постройку заребы.
  Неподалеку стояло большое дерево с широко раскинутыми ветвями, которые, покрытые густой листвой, служили укрытием от дождя. Перед заребой росли одиночные группы деревьев, а дальше тянулся густой лес, опутанный вьющимися растениями, за которыми надменно простирались кроны странных пальм, напоминающих гигантские веера или распростертые павлиньи хвосты.
  Стас узнал от Кали, что перед вторым сезоном дождей, то есть осенью, ночевать под этими пальмами было опасно, потому что огромные плоды, к тому времени созревшие, неожиданно обламывались и падали со значительного расстояния с такой силой, что могли убить человека или даже лошадь. Однако в настоящее время плоды распустились, и вдалеке, перед заходом солнца, под кронами деревьев виднелись проворные маленькие обезьянки, которые, весело прыгая, гонялись друг за другом.
  Стас с Кали заготовили большой запас дров, которого хватило бы на всю ночь, и, поскольку временами вырывались сильные порывы горячего воздуха, они укрепили заребу кольями, которые молодой негр выстругал мечом Гебра и воткнул в землю. Эта предосторожность была отнюдь не лишней, так как мощный вихрь мог разметать колючие ветви, из которых была сооружена зареба, и облегчить нападение хищных зверей.
  Однако сразу после захода солнца ветер стих, и вместо этого воздух стал душным и тяжелым. Сквозь разрывы в облаках то тут, то там мерцали звезды, но потом ночь стала такой совершенно темной, что ничего не было видно ни на шаг впереди. Маленькие странники сгрудились вокруг костра, в то время как их ушей достигали громкие крики обезьян, которые в соседнем лесу устроили настоящий бедлам. Это сопровождалось воем шакалов и различными другими голосами, в которых можно было распознать беспокойство и испуг перед чем-то, что под покровом темноты угрожало каждому живому существу в пустыне.
  Внезапно голоса стихли, ибо в темных глубинах раздался львиный рык. Лошади, которые паслись на некотором расстоянии в молодых джунглях, начали приближаться к огню, внезапно встав на свои скованные передние ноги, в то время как шерсть на Сабе, который обычно был таким храбрым, встрепенулась, и, поджав хвост, он прижался поближе к людям, очевидно ища у них защиты.
  Снова раздался стон, как будто он шел из-под земли; глубокий, тяжелый, натужный, как будто зверь с трудом извлекал его из своих мощных легких. Он низко стелился над землей, попеременно усиливаясь и стихая, переходя временами в глухой, необычайно скорбный стон.
  “Кали, подбрось масла в огонь, ” скомандовал Стас.
  Негр подбросил в костер охапку сучьев так поспешно, что сначала вспыхнули целые снопы искр, после чего взметнулось высокое пламя.
  “ Стас, лев ведь не нападет на нас? ” прошептала Нелл, потянув мальчика за рукав.
  “ Нет, он не нападет на нас. Посмотри, как высока зареба.
  Говоря таким образом, он действительно верил, что опасность им не угрожает, но его беспокоили лошади, которые все теснее прижимались к забору и могли его растоптать.
  Тем временем стоны превратились в протяжный, оглушительный рев, от которого все живые существа приходят в ужас, а нервы людей, не знающих, что такое страх, сотрясаются подобно тому, как дребезжат оконные стекла от далекой канонады.
  Стас бросил мимолетный взгляд на Нелл и, увидев ее дрожащий подбородок и влажные глаза, сказал:
  “Не бойся, не плачь”.
  И она ответила как бы с трудом:
  “Я не хочу плакать — только у меня потеют глаза — о!”
  Последнее восклицание сорвалось с ее губ, потому что в этот момент со стороны леса прогремел второй рев, еще более сильный, чем первый, потому что он был ближе. Лошади начали наступать на заребу, и если бы не длинные и твердые как сталь шипы ветвей акации, они бы снесли ее. Саба зарычала и в то же время задрожала как осиновый лист, а Кали начала повторять прерывающимся голосом:
  “ Хозяин, два! два! два!
  И львы, чувствуя присутствие друг друга, не переставали рычать, и ужасный концерт продолжался в темноте не переставая, ибо, когда один зверь замолкал, другой начинал снова. Вскоре Стас уже не мог различить, откуда доносились звуки, так как эхо повторяло их в ущелье; камень посылал их обратно к камню, они поднимались и опускались, наполняя лес, джунгли и всю темноту громом и страхом.
  Мальчику одно казалось несомненным: они подходили все ближе и ближе. Кали также заметила, что львы бегали по лагерю, с каждым мгновением делая все меньший круг, и что, не имея возможности напасть только из-за яркого пламени, они выражали свое недовольство и страх своим ревом.
  Однако, очевидно, он думал, что опасность угрожает только лошадям, поскольку, растопырив пальцы, сказал:
  “Львы убьют одного, двух, не всех! не всех!”
  “ Подбрось дров в костер, ” повторил Стас.
  Вспыхнуло более живое пламя; рев внезапно прекратился. Но Кали, подняв голову и устремив взгляд вверх, начал прислушиваться.
  “ Что это? - Спросил Стас.
  “ Дождь, ” ответил негр.
  Стас, в свою очередь, прислушался. Ветви дерева укрывали палатку и всю заребу так, что ни одна капля дождя не упала на землю, но сверху был слышен шелест листьев. Поскольку душный воздух не нарушался ни малейшим ветерком, было легко предположить, что в джунглях зашумел дождь.
  Шорох усиливался с каждым мгновением, и через некоторое время дети увидели стекающие с листьев капли, похожие в отблеске огня на румяные жемчужины. Как и предсказывала Кали, начался ливень. Шелест сменился ревом. Капли падали все чаще, и, наконец, сквозь густую листву начали проникать целые потоки воды.
  Костер потемнел. Напрасно Кали бросала в него целые охапки. На поверхности дымились только мокрые сучья, а внизу зашипело горящее дерево, и пламя, как бы сильно его ни подпитывали, начало гаснуть.
  “Когда ливень погасит огонь, зареба защитит нас”, - сказал Стас, чтобы успокоить Нелл.
  После чего он отнес маленькую девочку в палатку и завернул ее в пледы, а сам вышел как можно быстрее, так как ненадолго прервавшийся рев раздался снова. На этот раз они звучали значительно ближе и как будто ликующе.
  Ливень усиливался с каждым мгновением. Дождь барабанил по жестким листьям и брызгал. Если бы костер не находился под прикрытием ветвей, он бы сразу погас, но так как он был там, то парил
  над ним в основном клубился дым, среди которого поблескивали узкие голубые язычки пламени. Кали отказалась от этой задачи и больше не добавляла сухостоя. Вместо этого он обвязал дерево веревкой и с ее помощью взбирался все выше и выше по стволу.
  “ Что ты делаешь? - Спросил Стас.
  “Кали взбирается на дерево”.
  “ Зачем? ” закричал мальчик, возмущенный эгоизмом негра.
  Яркие, ужасные вспышки молний разорвали темноту, и ответ Кали потонул в раскате грома, сотрясшем небеса и пустыню.
  Одновременно с этим разразился вихрь, потянул за сучья дерева, в мгновение ока унес костер, подхватил тлеющие под золой угли и унес их вместе со снопами искр в джунгли.
  Непроницаемая тьма временно окутала лагерь. Ужасный тропический шторм бушевал на земле и в небе. Гром следовал за громом, молния за молнией. Кровавые зигзаги молний прорезали небо, черное, как пелена. На соседних скалах появились странные синие шары, которые
  иногда перекатывался по оврагу, а затем вспыхивал ослепительным светом и разражался таким ужасным грохотом, что казалось, камни вот-вот превратятся в пыль от удара.
  Затем снова наступила темнота.
  Стас забеспокоился о Нелл и ощупью направился в темноте к палатке. Палатка, защищенная холмиком белого муравья и гигантским стволом дерева, еще стояла, но первый же сильный порыв урагана мог сорвать веревки и унести ее Бог знает куда. И вихрь утих, а затем разразился снова с яростью, неся с собой волны дождя, тучи листьев и обломанных веток в соседнем лесу. Стаса охватило отчаяние.
  Он не знал, оставить Нелл в палатке или вывести ее оттуда. В первом случае она могла запутаться в веревках и быть схваченной складками белья, а в другом - основательно промокнуть и тоже была бы унесена, так как Стас, хотя и был несравненно сильнее, с величайшим трудом удерживался на ногах.
  Проблему решил вихрь, который мгновением позже унес верх палатки. Полотняные стены теперь не давали никакого укрытия.
  Ничего другого не оставалось, как ждать в темноте, в которой притаились львы, пока буря не утихнет.
  Стас предположил, что, вероятно, львы укрылись от бури в соседнем лесу, но он был уверен, что после бури они вернутся. Опасность ситуации возросла из-за того, что ветер полностью смел "заребу".
  Всему угрожало разрушение. Винтовка ни к чему не приводила, как и его энергия. В присутствии бури, раскатов грома, урагана, дождя, темноты и львов, которые могли скрываться всего в нескольких шагах от него, он чувствовал себя обезоруженным и беспомощным. Трепещущие на ветру полотняные стены забрызгали их со всех сторон водой, поэтому, заключив Нелл в объятия, он вывел ее из палатки; после чего оба прижались к стволу дерева, ожидая смерти или божественной милости.
  В этот момент, между одним порывом ветра и другим, до них донесся голос Кали, едва слышный среди плеска дождя.
  “ Великий мастер! На дерево! на дерево!
  И одновременно конец мокрой веревки, спущенный сверху, коснулся плеча мальчика.
  “ Привяжите ‘биби’, и Кали вытащит ее наверх! ” продолжал кричать негр.
  Стас не колебался ни секунды. Завернув Нелл в попону, чтобы веревка не резала ее тело, он обвязал ее поясом, после чего поднял ее и крикнул:
  “Тяни!”
  Первые ветви дерева были довольно низкими, так что воздушное путешествие Нелл было недолгим. Вскоре Кали схватил ее своими сильными руками и поместил между стволом и гигантской веткой, где было достаточно места для полудюжины таких миниатюрных существ. Никакой ветер не мог унести ее оттуда, и, кроме того, даже несмотря на то, что вода текла по всему дереву, ствол толщиной около пятнадцати футов защищал ее, по крайней мере, от новых волн дождя, наносимых ветром наискось.
  Позаботившись о безопасности маленькой “биби”, негр снова спустил веревку для Стаса, но тот, как капитан, который последним покидает тонущий корабль, приказал Меа идти впереди него.
  Кали совсем не нужно было тянуть ее, поскольку через мгновение она взобралась по веревке со знанием дела и ловкостью, как если бы была родной сестрой шимпанзе. Для Стаса это было значительно сложнее, но он был слишком хорошо тренированным спортсменом, чтобы не преодолеть вес собственного тела вместе с винтовкой и десятком патронов, которыми он набил карманы.
  Таким образом, все четверо очутились на дереве. Стас так привык думать о Нелл в любой ситуации, что теперь он был занят, прежде всего, тем, чтобы выяснить, не угрожает ли ей опасность падения, достаточно ли ей места и может ли она удобно лечь.
  Удовлетворенный этим, он начал ломать голову над тем, как защитить ее от дождя. Но тут уж ничего не поделаешь. Днем было бы легко соорудить что-то вроде крыши над ее головой, но сейчас их окутала такая темнота, что они вообще не могли видеть друг друга. Если буря наконец утихнет и им удастся снова разжечь огонь, они смогут высушить платье Нелл! Стас с отчаянием подумал, что маленькая девочка, промокшая до нитки, несомненно, на следующий день заболеет первым приступом лихорадки.
  Он опасался, что к утру, после грозы, станет так же прохладно, как и предыдущей ночью. До сих пор ветер был довольно теплым, а дождь как будто разогревался. Стас был удивлен его настойчивостью, так как знал, что чем сильнее бушевал шторм, тем короче была его продолжительность.
  Спустя долгое время раскаты грома стихли, и порывы ветра ослабли, но дождь продолжал лить, правда, не так обильно, как раньше, но такой сильный и густой, что листья не давали никакой защиты от него. Снизу доносилось журчание воды, как будто все джунгли превратились в озеро. Стас подумал, что в овраге их ждала верная смерть. Безмерная печаль овладела им при мысли о том, что могло случиться с Сабой, и он не осмеливался заговорить о нем с Нелл. У него, тем не менее, была слабая надежда, что умная собака найдет безопасное убежище среди скал, выступающих над оврагом. Однако не было возможности подойти к нему с какой-либо помощью.
  Поэтому они сидели друг подле друга среди раскидистых ветвей, промокшие насквозь и ожидавшие наступления дня. По прошествии еще нескольких часов воздух начал остывать, и дождь, наконец, прекратился. Вода тоже стекала по склону в более низкое место, так что они не могли слышать ни всплеска, ни журчания. В предыдущие дни Стас заметил, что Кали умеет разжигать костер мокрыми ветками, поэтому ему пришло в голову приказать негру спуститься и попробовать, не получится ли у него на этот раз. Но в тот момент, когда он повернулся к нему, произошло нечто такое, от чего кровь застыла в жилах у всех четверых.
  Глубокую тишину ночи внезапно разорвало ржание лошадей, ужасное, пронзительное, полное боли, страхов и смертельного смятения. В темноте затевалась какая-то пакость; раздались короткие хрипы в горле, затем глухие стоны, фырканье, второй писк, еще более пронзительный, после чего все стихло.
  “ Львы, великий Господин! Львы убивают лошадей! ” прошептала Кали.
  Было что-то настолько ужасное в этой ночной атаке, в превосходящей силе монстров и во внезапном истреблении беззащитных животных, что Стас на какое-то время пришел в ужас и забыл о винтовке.
  Какая, в конце концов, была бы ему польза стрелять в такой темноте? Разве что для того, чтобы эти полуночные убийцы, если вспышка и грохот напугают их, бросили бы уже убитых лошадей и пустились в погоню за теми, кто был напуган и убежал из лагеря так далеко, как им позволяли их скованные ноги.
  По телу Стаса побежали мурашки при мысли о том, что произошло бы, если бы они остались внизу. Нелл, прижавшаяся к нему, дрожала, как будто у нее уже начался первый приступ лихорадки, но дерево, по крайней мере, защитило их от нападения львов. Кали явно спасла им жизни.
  Однако это была ужасная ночь — самая ужасная за все путешествие.
  Они сидели, как промокшие птицы на ветке, прислушиваясь к тому, что происходило внизу. И там некоторое время продолжалась глубокая тишина, но вскоре послышались странные звуки, как будто плеск, чмоканье отрываемых кусков плоти, а также тяжелое дыхание лошадей и стоны чудовищ.
  Запах сырого мяса и крови достиг дерева, так как львы пировали не далее чем в двадцати шагах от заребы.
  И они пировали так долго, что в конце концов Гнев овладел Стасом. Он схватил винтовку и выстрелил в направлении звуков.
  Но ответом ему был только прерывистый, раздраженный рык, после которого раздался треск костей, дребезжащих в мощных челюстях. В глубине сверкали синие и красные глаза гиен и шакалов, ожидающих своей очереди.
  И так прошли долгие ночные часы.
   OceanofPDF.com
  IV
  Солнце наконец взошло и осветило джунгли, группы деревьев и лес. Львы исчезли еще до того, как первый луч забрезжил на горизонте. Стас приказал Кали развести костер. Меа было приказано вынуть одежду Нелл из кожаной сумки, в которую она была упакована, высушить ее и как можно скорее заново одеть маленькую девочку; в то время как сам Стас, взяв свою винтовку, отправился посетить лагерь и заодно посмотреть на разрушения, причиненные бурей и двумя полуночными убийцами.
  Сразу за заребой, от которой остались только пикеты, лежала первая лошадь, почти наполовину съеденная; примерно в сотне шагов дальше лежала вторая, едва тронутая, а сразу за ним третья, выпотрошенная и с раздробленной головой. Все они представляли собой ужасное зрелище; их глаза были открыты, полны затаенного ужаса, а зубы оскалены. Земля была истоптана; в углублениях были целые лужи крови. Стаса охватила такая ярость, что в этот момент ему почти захотелось, чтобы лохматая голова мародера, вялого после ночного пиршества, вынырнула из-за какой-нибудь группы деревьев, и он мог всадить в него пулю. Но ему пришлось отложить свою месть на более позднее время, поскольку сейчас у него были другие дела. Необходимо было найти и захватить оставшихся лошадей. Мальчик предположил, что они, должно быть, искали убежища в лесу, и что то же самое можно было сказать и о Сабе, тела которой нигде не было видно. Надежда на то, что верный товарищ по несчастью не стал жертвой хищных зверей
  это так обрадовало Стаса, что он набрался смелости. Его счастье еще больше усилилось от находки осла. Оказалось, что сообразительное длинноухое существо не хотело утомлять себя слишком дальним перелетом.
  Он устроился за пределами заребы в углу, образованном холмиком белых муравьев и деревом, и там, защищая голову и бока, ожидал развития событий, готовый в случае необходимости отразить нападение героическими ударами пятками. Но львы, по-видимому, вообще не заметили его, поэтому, когда взошло солнце и опасность миновала, он счел нужным прилечь и отдохнуть после драматических ощущений ночи.
  Стас, прогуливаясь по лагерю, наконец обнаружил на размякшей земле отпечатки лошадиных копыт. Следы вели в сторону леса, а затем сворачивали к оврагу. Это было благоприятное обстоятельство, поскольку поимка лошадей в овраге не представляла больших трудностей.
  Между десятью и двадцатью шагами дальше он нашел в траве путы, которые разорвала одна из лошадей, спасаясь бегством. Этот человек, должно быть, убежал так далеко, что на данный момент его следует считать заблудившимся. С другой стороны, те двое, которых заметил Стас, находились за невысокой скалой, но не в самой лощине, а на краю. Один из них катался, в то время как другой щипал свежую светло-зеленую траву. Оба выглядели необычно измученными, словно после долгого путешествия. Но дневной свет изгнал страх из их сердец, и они приветствовали Стаса коротким дружелюбным ржанием. Конь, который катался рядом, вскочил на ноги. Мальчик заметил, что этот человек тоже освободился от своих пут, но, к счастью, он, очевидно, предпочел остаться со своим товарищем, а не убегать куда глаза глядят.
  Стас оставил обеих лошадей возле скалы и подошел к краю оврага, чтобы выяснить, возможно ли дальнейшее путешествие по нему. И он увидел, что из-за большого уклона вода схлынула и дно было почти сухим.
  Через некоторое время его внимание привлек белый предмет, запутавшийся в вьющихся растениях в углублении противоположной скалистой стены. Оказалось, что это был верх палатки, который ветер унес так далеко и забросил в заросли, чтобы вода не могла его унести. Палатка, во всяком случае, обеспечивала Нелл лучшую защиту, чем наспех сооруженная из веток хижина; так что ее восстановление очень обрадовало Стаса.
  Но его радость возросла еще больше, когда из нижнего углубления, частично скрытого лианами, выскочил Саба, держа в зубах какое-то животное, голова и хвост которого свисали из его челюстей. Мощный пес в мгновение ока добрался до вершины и положил к ногам Стаса полосатую гиену со сломанной спиной и обглоданной лапой. После чего он начал вилять хвостом и радостно лаять, как будто хотел сказать:
  “ Я признаю, что вел себя как трус перед львами, но, по правде говоря, вы сидели на дереве, как цесарки. Однако взгляните! Я не совсем зря потратил ночь”.
  И он был так горд собой, что Стас едва смог уговорить его оставить дурно пахнущее животное на месте и не нести его в подарок Нелл.
  Когда они оба вернулись, в лагере горел хороший костер; вода булькала в посуде, в которой варились зерна дурры, две цесарки и копченые полоски оленины. Нелл была уже одета в сухое платье, но выглядела такой несчастной и бледной, что Стас встревожился за нее и, взяв ее за руку, чтобы убедиться, нет ли у нее температуры, спросил:
  - Нелл, что тебя беспокоит?
  “ Ничего, Стас, просто я очень хочу спать.
  “ Я верю тебе! После такой ночи! Слава Богу, у тебя прохладные руки. Ах, что это была за ночь! Неудивительно, что ты хочешь спать. Я тоже. Но разве тебя не тошнит?”
  - У меня немного побаливает голова.
  Стас положил ладонь ей на голову. Ее маленькая головка была такой же холодной, как и руки; это, однако, свидетельствовало лишь о сильном переутомлении и слабости, поэтому мальчик вздохнул и сказал:
  “Съешь что-нибудь теплое и сразу после этого ложись спать, и ты проспишь до вечера. По крайней мере, сегодня хорошая погода, и она уже не будет такой, как вчера”.
  И Нелл посмотрела на него со страхом.
  - Но мы не будем ночевать здесь.
  “Нет, не здесь, потому что там лежат обглоданные останки лошадей; мы выберем какое-нибудь другое дерево или пойдем в овраг и там построим заребу, какой мир еще не видел. Ты будешь спать так же мирно, как в Порт-Саиде.
  Но она сложила свои маленькие ручки и стала со слезами умолять его, чтобы они ехали дальше, потому что в этом ужасном месте она не сможет закрыть глаза и наверняка заболеет. И так она умоляла его, так повторяла, глядя ему в глаза: “Что, Стас? Ну?” - чтобы он на все согласился.
  - Тогда мы поедем через ущелье, - сказал он, - потому что там тень.
  Только пообещай мне, что, если почувствуешь слабость или недомогание, скажешь мне.
  “ Я достаточно силен. Привяжи меня к седлу, и я спокойно усну в дороге.
  “ Нет. Я посажу тебя на свою лошадь и буду обнимать. Кали и Меа поедут на другом, а осел понесет палатку и прочее”.
  “ Очень хорошо! очень хорошо!
  “ Сразу после завтрака ты должен вздремнуть. Мы все равно не сможем тронуться в путь раньше полудня. Необходимо поймать лошадей, свернуть палатку, разложить вьюки. Часть вещей мы оставим здесь, поскольку сейчас у нас всего две лошади. Это займет несколько часов, а тем временем вы поспите и подкрепитесь. Сегодня будет жарко, но под деревом не будет недостатка в тени”.
  “ А ты— и Меа, и Кали? Мне так жаль, что я одна буду спать, пока вы будете утомляться...
  “ Напротив, у нас будет время вздремнуть. Не беспокойся обо мне. В Порт-Саиде во время экзаменов я часто не спал целыми ночами, о чем мой отец ничего не знал. Мои одноклассники тоже не спали. Но мужчина - это не такая маленькая муха, как ты. Ты понятия не имеешь, как ты выглядишь сегодня — совсем как стекло.
  Остались только глаза и пучки волос; лица вообще нет”.
  Он сказал это в шутку, но в душе испугался, так как при ярком дневном свете было видно, что у Нелл болезненное выражение лица, и впервые он ясно понял, что если так будет продолжаться, бедное дитя не только может, но и должно умереть. При этой мысли у него задрожали ноги, потому что он вдруг почувствовал, что в случае ее смерти у него не будет ни смысла жить, ни причины возвращаться в Порт-Саид.
  “Что же мне тогда оставалось бы делать?” - подумал он.
  На некоторое время он отвернулся, чтобы Нелл не заметила горя и страха в его глазах, а потом подошел к вещам, сложенным под деревом. Он отбросил в сторону попону, которой был накрыт патронташ, открыл его и начал что-то искать.
  Он спрятал там в маленькой стеклянной бутылочке последний порошок хинина и берег его, как “глаз в голове”, на случай “черного часа”, то есть на тот случай, если Нелл заболеет лихорадкой. Но теперь он был почти уверен, что после такой ночи произойдет первое нападение, поэтому решил предотвратить его. Он сделал это с тяжелым сердцем, думая о том, что произойдет позже, и если бы мужчине и вожаку каравана не подобало плакать, он бы разрыдался над этим последним порошком.
  Поэтому, желая скрыть свое волнение, он принял очень строгий вид и, обращаясь к маленькой девочке, сказал:
  - Нелл, перед едой прими остаток хинина.
  Она, с другой стороны, спросила:
  - А если ты подхватишь лихорадку?
  “ Тогда я буду дрожать. Возьми это, говорю тебе.
  Она приняла это без дальнейшего сопротивления, потому что с того момента, как он убил суданца, она немного побаивалась его, несмотря на все его усилия утешить ее и доброту, которую он проявлял по отношению к ней. Потом они сели завтракать, и после ночной усталости горячий бульон из цесарки показался им восхитительным. Нелл заснула сразу после угощения и проспала несколько часов. Стас, Кали и Меа за это время привели караван в порядок. Они принесли из оврага верх палатки, оседлали лошадей, взвалили свертки на осла и закопали под корнями дерева те вещи, которые не могли взять с собой. На работе их ужасно одолевала сонливость, и Стас, опасаясь, что они заснут, позволял себе и им по очереди ненадолго вздремнуть.
  Было около двух часов, когда они тронулись в дальнейший путь. Стас держал Нелл перед собой; Кали ехала с Меа на другой лошади. Они не поскакали сразу вниз по ущелью, а проследовали между его краем и лесом. Молодые джунгли значительно разрослись за дождливую ночь; однако почва под ними была черной и носила следы пожара. Легко было предположить, что Смейн прошел этим путем со своим подразделением или что огонь, гонимый издалека сильным штормом, пронесся по сухим джунглям и, наконец, наткнувшись на сырой лес, прошел дальше по не очень широкой тропе между ним и оврагом. Стас хотел выяснить, нет ли на этом следе следов лагеря Смайна или отпечатков копыт, и с удовольствием убедился, что ничего похожего на них не видно. Кали, которая была хорошо сведуща в подобных вопросах, положительно утверждала, что огонь, должно быть, был принесен ветром и что с тех пор прошло по меньшей мере две недели.
  “Это доказывает, - заметил Стас, - что Смайн со своими махдистами уже Бог знает где, и мы ни в коем случае не попадем к нему в руки”.
  Потом они с Нелл начали с любопытством разглядывать растительность, поскольку до сих пор не подъезжали так близко к тропическому лесу. Теперь они ехали по самому краю, чтобы укрыться в тени. Почва здесь была влажной и мягкой, поросшей темно-зеленой травой, мхом и папоротниками. Тут и там лежали разложившиеся стволы, покрытые как бы ковром из прекраснейших орхидей, с цветами, ярко раскрашенными, как бабочки, и яркими чашечками в центре кроны. Везде, куда достигало солнце, землю золотили другие странные орхидеи, маленькие и желтые, у которых два лепестка, выступающие по бокам третьего лепестка, создавали сходство с головой маленького животного с большими ушами, резко заканчивающимися. Кое-где лес был обсажен кустами дикого жасмина, увитыми гирляндами тонких вьющихся растений, цветущих розовым цветом. Неглубокие впадины и впадины были поросшими папоротником, сжатыми в одну непроходимую чащу, здесь низкую и раскидистую, там высокую, увитую вьющимися растениями, словно прялками, достававшими до первых ветвей деревьев и распускавшимися под ними нежным зеленым кружевом. В глубине росло великое множество деревьев: финик, рафия, веерная пальма, платан, плоды хлебного дерева, молочай, огромные разновидности сенны, акация; деревья с темной и блестящей листвой, а также со светлой или красной, как кровь, росли бок о бок, ствол за стволом, с переплетенными ветвями, из которых торчали желтые и пурпурные цветы, напоминающие подсвечники. В некоторых группах верхушек деревьев не было видно, так как вьющиеся растения покрывали их сверху донизу и, перепрыгивая со ствола на ствол, образовывали буквы W и M и свисали в виде гирлянд, портьер и целых занавесей.
  Каучуковые лианы просто задушили деревья тысячами змеевидных усиков и превратили их в пирамиды, усыпанные белыми, как снег, цветами. Вокруг более крупных лиан сплелись лианы поменьше , и получилась мешанина
  настолько толстая, что образовывала стену, сквозь которую не могли проникнуть ни человек, ни животное. Только в тех местах, где слоны, силе которых ничто не может противостоять, прокладывали себе путь, в чаще были как бы вырублены глубокие и извилистые проходы.
  Пения птиц, которое так приятно оживляет европейские леса, вообще не было слышно; вместо этого на верхушках деревьев раздавались самые странные крики, похожие на звук пилы, на бой барабана, на карканье аиста, на скрип старых дверей, на хлопанье в ладоши, на кошачий вопль или даже на громкий, возбужденный разговор людей. Время от времени над деревьями парили стаи серых, зеленых, белых попугаев или небольшая стайка туканов с ярким оперением в тихом, волнистом полете. На заснеженном фоне каучуковых вьющихся растений мерцали, как лесные феи, маленькие обезьянки-плакальщицы, совершенно черные, за исключением белых хвостов, белого пояса по бокам и белых усов, обрамляющих лица угольного оттенка.
  Дети с восхищением смотрели на этот девственный лес, которого, возможно, никогда не видели глаза белого человека. Саба то и дело нырял в чащу, откуда доносился его радостный лай. Хинин, завтрак и сон привели маленькую Нелл в чувство. Ее лицо оживилось и приобрело яркие краски, глаза заблестели. Каждую минуту она спрашивала у Стаса названия различных деревьев и птиц, и он отвечал как мог. Наконец она объявила, что хочет слезть с лошади и нарвать букет цветов.
  Но мальчик улыбнулся и сказал:
  - Сиафу съели бы тебя сразу.
  “ Что такое сиафу? Это хуже, чем лев?
  “Хуже и не хуже. Это муравьи, которые ужасно кусаются. Их очень много на ветках, с которых они падают на спины людей подобно огненному дождю. Но они также ходят по земле. Слезьте с лошади и попробуйте просто немного прогуляться по лесу, и вы сразу же начнете прыгать и скулить, как обезьяна. Легче защищаться от льва. Временами они движутся огромными рядами, и тогда все уступает им дорогу”.
  - И вы смогли бы справиться с ними?
  “ Я? Конечно. С помощью огня или кипятка.
  “Ты всегда знаешь, как позаботиться о себе”, - сказала она с глубокой убежденностью.
  Эти слова очень польстили Стасу, поэтому он ответил самодовольно и в то же время весело:
  - Если бы ты только был здоров, то в остальном положись на меня.
  - У меня сейчас даже голова не болит.
  “Слава Богу! Слава Богу!”
  Разговаривая таким образом, они миновали лес, один край которого выходил в лощину. Солнце все еще стояло высоко в небе и сильно пекло, когда погода прояснилась и на небе не было видно ни облачка. Лошади были покрыты потом, и Нелл начала жаловаться на жару. По этой причине Стас, выбрав подходящее место, повернул к оврагу, в котором западная стена отбрасывала глубокую тень. Там было прохладно, и вода, оставшаяся во впадинах после ливня, тоже была сравнительно прохладной. Над головами маленьких путешественников то и дело перелетали с одного края оврага на другой туканы с фиолетовыми головами, синей грудкой и желтыми крыльями; поэтому мальчик начал рассказывать Нелл все, что знал из книг об их повадках.
  “Знаете ли вы, - сказал он, - что некоторые туканы в период размножения ищут дупла в деревьях; там самка откладывает яйца и сидит на них, в то время как самец замазывает отверстие глиной так, что видна только ее голова, и только после того, как детеныши вылупятся, самец начинает клевать своим длинным клювом и освобождает мать”.
  - А что она ест в это время? - спросил я.
  “Самец кормит ее. Он постоянно летает и приносит ей всевозможные ягоды”.
  “ И он разрешает ей спать? ” спросила она сонным голосом. Стас улыбнулся.
  “Если миссис Тукан испытывает то же желание, что и вы в данный момент, тогда он разрешает ей”.
  На самом деле, в холодном ущелье непреодолимая сонливость овладела маленькой девочкой, так как с утра до полудня она почти не отдыхала.
  У Стаса было искреннее желание последовать ее примеру, но он не мог, так как ему приходилось держать ее, опасаясь, что она может упасть; к тому же, это было безмерно
  ему было неудобно сидеть по-мужски на плоском и широком седле, которое Хатим и Секи Тамала приготовили для малыша в Фашоде. Он не смел пошевелиться и вел лошадь как можно медленнее, чтобы не разбудить ее.
  Она тем временем, откинувшись назад, положила свою маленькую головку ему на плечо и крепко заснула.
  Но она дышала так ровно и спокойно, что Стас перестал жалеть о последнем порошке хинина. Он почувствовал, что опасность лихорадки миновала, и начал рассуждать так:
  “Ущелье постоянно ведет вверх и даже сейчас довольно крутое. Мы поднимаемся все выше, а местность становится все суше. Необходимо только найти какое-нибудь возвышение, хорошо затененное, рядом с каким-нибудь быстрым ручьем, и там обустроить жилье и дать малышу отдохнуть несколько недель и, возможно, переждать всю массику (весенний сезон дождей). Не каждая девушка смогла бы выдержать даже десятую часть этих тягот, но ей необходимо отдохнуть!
  После такой ночи другую девушку свалила бы лихорадка, а она
  — как крепко она спит!—Слава Богу!”
  И эти мысли привели его в хорошее расположение духа; поэтому, глядя на маленькую головку Нелл, покоившуюся у него на груди, он весело сказал себе:
  одновременно с некоторым удивлением:
  “ Странно, однако, как я люблю эту маленькую муху! По правде говоря, она мне всегда нравилась, но сейчас все больше и больше.
  И, не зная, как объяснить такой странный симптом, он пришел к следующему выводу:
  “ Это потому, что мы через многое прошли вместе и потому, что она находится под моей защитой.
  Тем временем он очень осторожно придерживал эту “муху” правой рукой у нее на талии, чтобы она не соскользнула с седла и не ушибла свой маленький носик. Они медленно продвигались в тишине; только Кали напевал себе под нос песню, восхваляющую Стаса.
  “Великий мастер убивает Гебра, убивает льва и буйвола! Да! Да! Много мяса!
  Много мяса! Ага! Ага!”
  - Кали, - тихо спросил Стас, - вахимас охотятся на львов?
  “Вахимы боятся львов, но вахимы роют ямы, и если ночью лев падает в них, тогда вахимы смеются”.
  “Что вы тогда делаете?”
  “Вахимы метают множество копий, пока лев не станет похож на ежа. Затем они вытаскивают его из ямы и съедают. Лев хороший”. И по своей привычке он погладил себя по животу.
  Стасу не нравился такой способ охоты, поэтому он начал расспрашивать, какая еще дичь водится в стране Вахима, и они продолжали беседовать об антилопах, страусах, жирафах и носорогах, пока до них не донесся рев водопада.
  “Что это?” - Воскликнул Стас. - Там впереди река и водопад?“
  Кали кивнул головой в знак того, что, очевидно, так оно и было.
  И некоторое время они ехали быстрее, прислушиваясь к реву, который с каждым мгновением становился все отчетливее.
  “ Водопад! ” повторил Стас, чье любопытство было возбуждено.
  Но едва они миновали один или два поворота, как их путь преградило непреодолимое препятствие.
  Нелл, которую движение лошади убаюкало, сразу проснулась.
  “ Мы уже останавливаемся на ночлег? ” спросила она.
  “ Нет, но посмотри! Ущелье закрывает скала.
  - Тогда что же нам делать? - спросил я.
  “ Проскользнуть мимо него невозможно, потому что там слишком близко; поэтому нам необходимо будет немного повернуть назад, взобраться на вершину и объехать препятствие; но до ночи еще два часа; следовательно, у нас достаточно времени. Дай лошадям немного отдохнуть. Ты слышишь шум водопада?
  - Я верю.
  - Мы остановимся возле него на ночь.
  После чего он повернулся к Кали и приказал ему взобраться на край хребта и посмотреть, не заполнено ли ущелье за ним такими же препятствиями; сам он начал внимательно осматривать скалу и через некоторое время воскликнул:
  “ Не так давно он откололся и упал. Нелл, ты видишь этот фрагмент? Посмотри, какой он свежий. На нем нет ни мха, ни растительности. Я уже понимаю, я понимаю!”
  И он указал рукой на баобаб , росший на краю оврага , огромные корни которого нависали над стеной и были параллельны
  фрагмент.
  “ Этот корень вырос в расщелине между стеной и скалой и, становясь все сильнее, в конце концов расколол скалу. Это необычный вопрос, потому что камень тверже дерева; однако я знаю, что в горах это часто случается. После этого что угодно может встряхнуть такой камень, который едва удерживается на своем месте, и камень отваливается”.
  - Но что могло бы поколебать это?
  “ Трудно сказать. Может быть, какой-то прошлый шторм, возможно, вчерашний.
  В этот момент подбежал Саба, который до этого оставался позади каравана; он внезапно замер, как будто его потянули сзади за хвост, почуяв запах; затем протиснулся в узкий проход между стеной и отдельно стоящей скалой, но тут же начал отступать, ощетинившись.
  Стас слез с лошади, чтобы посмотреть, что могло напугать собаку.
  - Стас, не ходи туда, - взмолилась Нелл. - там может быть лев.
  Мальчик, который был в некотором роде удалцом и со вчерашнего дня необычайно обиделся на львов, ответил:
  “Великая вещь. Лев при дневном свете!”
  Однако, прежде чем он приблизился к проходу, сверху раздался голос Кали:
  “Bwana kubwa! Bwana kubwa!”
  “ Что это? - Спросил Стас.
  Негр в мгновение ока соскользнул по стеблю вьющегося растения. По его лицу было легко понять, что он принес какие-то важные новости.
  “ Слон! ” крикнул он.
  - Слон? - спросил я.
  “ Да, ” ответил молодой негр, размахивая руками. “ Там гремит вода, здесь камень. Слон не может выбраться. Великий мастер, убей слона, и Кали съест его. О, ешь, ешь!”
  И при этой мысли им овладела такая радость, что он начал прыгать, хлопая себя ладонями по коленям и смеясь как сумасшедший, вдобавок закатив глаза и обнажив свои белые зубы.
  Стас сначала не понял, почему Кали сказала, что слон не мог выбраться из оврага. Итак, желая посмотреть, что произошло, он вскочил на коня и, поручив Нелл Меа, чтобы у него были свободны руки в случае крайней необходимости, приказал Кали сесть позади него; после чего все они повернули назад и начали искать место, по которому могли бы добраться до вершины. По дороге Стас расспросил его, как слон попал в такое место, и из ответов Кали он более или менее понял, что произошло.
  Очевидно, слон бежал перед огнем через ущелье во время поджога джунглей; по пути он сильно налетел на расшатанный камень, который рухнул вниз и отрезал ему путь к отступлению. После этого, достигнув конца лощины, он очутился на краю обрыва, под которым протекала река, и таким образом был заключен в тюрьму.
  Через некоторое время они обнаружили выход, но такой крутой, что пришлось спешиться с лошадей и вести их следом. Поскольку негр заверил их, что река совсем рядом, они продолжили путь пешком. Наконец они добрались до мыса, ограниченного с одной стороны рекой, с другой лощиной, и, взглянув вниз, увидели на дне лощины слона.
  Огромный зверь лежал на животе и, к великому удивлению Стаса, не встрепенулся при виде них. Только когда Саба подбежала к краю лощины и начала яростно лаять, он на мгновение пошевелил своими огромными ушами и поднял хобот, но тут же опустил его.
  Дети, держась за руки, долго смотрели на него в молчании, которое, наконец, нарушила Кали.
  “Он умирает от голода”, - воскликнул он.
  Слон действительно был настолько истощен, что его позвоночник выступал вперед, бока сморщились, ребра отчетливо обозначились, несмотря на толщину шкуры, и было легко догадаться, что он не поднялся, потому что у него сейчас не было достаточной силы.
  Овраг, довольно широкий в начале, превратился в лощину, с двух сторон окруженную отвесными скалами, на дне которой росло несколько деревьев.
  Эти деревья были сломаны; их кора была ободрана, а на ветвях не было ни единого листа. Вьющиеся растения, свисавшие со скал, были разорваны на куски и обглоданы, а трава в лощине была скошена до последней травинки.
  Стас, тщательно изучив ситуацию, начал делиться своими наблюдениями с Нелл, но, находясь под впечатлением неизбежной смерти огромного зверя, говорил вполголоса, словно боялся нарушить последние мгновения его жизни.
  “ Да, он действительно умирает от голода. Он определенно находится здесь взаперти по меньшей мере две недели, то есть с тех пор, как были сожжены старые джунгли. Он съел все, что можно было съесть, и теперь терпит мучения; особенно потому, что здесь, наверху, растут хлебные деревья и акации с огромными стручками, и он видит их, но не может дотянуться”.
  И некоторое время они снова смотрели молча. Слон время от времени поворачивал к ним свои маленькие, томные глазки и что-то в характере
  из его горла вырвалось бульканье.
  “В самом деле, - заявил мальчик, - лучше всего унять его муки”.
  Сказав это, он поднес винтовку к своему лицу, но Нелл вцепилась в его куртку и, упершись обеими своими маленькими ножками, начала изо всех сил оттаскивать его от края впадины.
  “Стас! Не делай этого! Стас, давай дадим ему что-нибудь поесть! Он такой несчастный! Я не хочу, чтобы ты убивал его! Я не хочу этого! Я не хочу!”
  Топая своими маленькими ножками, она не переставала тянуть его, и он посмотрел на нее с большим удивлением и, увидев, что ее глаза наполнились слезами, сказал:
  — Но, Нелл!..
  “ Я не хочу этого. Я не позволю его убить! У меня начнется лихорадка, если ты убьешь его.
  Для Стаса этой угрозы было достаточно, чтобы заставить его отказаться от своего смертоносного замысла в отношении стоявшего перед ними слона и в отношении всего остального в мире. Некоторое время он молчал, не зная, что ответить малышке, после чего сказал:
  “ Очень хорошо! очень хорошо! Говорю тебе, все в порядке! Нелл, отпусти меня!
  Нелл тут же обняла его, и в ее затуманенных слезами глазах промелькнула улыбка. Теперь она заботилась только о том, чтобы как можно быстрее накормить слона. Кали и Меа были очень удивлены, когда узнали, что Бвана кубва не только не убьет слона, но и что они должны были сорвать сразу столько дынь с хлебных деревьев, столько стручков акации и столько всевозможных сорняков, сколько смогут.
  Обоюдоострый суданский меч Гебра очень пригодился Кали в этой работе, и если бы не это, работа не продвигалась бы так легко. Нелл, однако, не захотела дожидаться его завершения, и когда с дерева упала первая дыня, она схватила ее обеими руками и, неся к оврагу, быстро повторяла, словно боясь, что кто-то другой захочет ее заменить:
  “ Я! Я! я!
  Но Стас и не думал лишать ее этого удовольствия, а из опасения, что от излишнего усердия она может упасть вместе с дыней, схватил ее за пояс и крикнул:
  “Бросай!”
  Огромный плод покатился по крутому склону и упал рядом с ногами слона, в то время как последний в мгновение ока вытянул хобот и схватил его; затем он согнул хобот, как будто хотел подложить дыню себе под горло, и это все, что увидели дети.
  “Он это съел!” - воскликнула счастливая девушка.
  “Наверное, да”, - ответил Стас, смеясь.
  И слон протянул к ним хобот, словно хотел попросить еще, и громко произнес:
  “Хруумф!”
  “Он хочет большего!”
  “ Наверное, да! ” повторил Стас.
  Вторая дыня последовала по следу первой, и таким же образом в одно мгновение исчезла третья, четвертая, десятая; позже вниз начали лететь стручки акации, целые пучки травы и большие листья. Нелл никому не позволяла занимать ее место, и когда ее маленькие ручки уставали от работы, она подсовывала новые припасы своими маленькими ножками; пока слон ел и, подняв хобот, время от времени трубил своим громовым
  “хруумф” в знак того, что он хочет есть еще больше, но Нелл утверждала, что это был знак благодарности.
  Но Кали и Меа в конце концов устали от работы, которую они выполняли с большим рвением, полагая, что Бвана кубва хотел сначала откормить слона, а потом убить его. В конце концов, однако, Бвана кубва приказал им остановиться, так как солнце садилось и пора было начинать строительство заребы. К счастью, это было нетрудно, так как две стороны треугольного мыса были совершенно недоступны, так что оставалось только огородить третью. Не было недостатка и в акациях с большими шипами.
  Нелл ни на шаг не отходила от оврага и, присев на корточки на его краю, издали объявила Стасу, что делает слон. Через равные промежутки времени раздавался ее тоненький голосок:
  - Он рыщет повсюду со своим сундуком!
  Или: “Он шевелит ушами. Какие у него большие уши!”
  “Стас! Стас! Он встает! О!”
  Стас поспешно подошел и схватил Нелл за руку.
  Слон действительно поднялся, и теперь дети могли наблюдать его огромные размеры. Они и раньше видели огромных слонов, которых перевозили на судах по Суэцкому каналу из Индии в Европу, но ни один из них не мог сравниться с этим колоссом, который на самом деле выглядел как огромная скала сланцевого цвета, передвигающаяся на четырех ногах. Он отличался от остальных размером своих бивней, которые достигали пяти или более футов, и, как уже заметила Нелл, ушами невероятных размеров. Его передние лапы были высокими, но сравнительно тонкими, что, несомненно, объяснялось многодневным постом.
  “О, это лилипут!” засмеялся Стас. - Если он встанет на дыбы и вытянет туловище, то может схватить тебя за ноги.
  Но колосс и не думал вставать на дыбы или хватать кого-либо за ноги.
  Нетвердой походкой он приблизился к выходу из оврага, некоторое время смотрел на обрыв, на дне которого бурлила вода; затем повернулся к стене рядом с водопадом, направил к ней хобот и, погрузив его как можно глубже, начал пить.
  “Ему повезло, ” сказал Стас, - что он может дотянуться хоботом до воды. Иначе он бы умер”.
  Слон пил так долго, что в конце концов маленькая девочка встревожилась.
  “Стас, он не навредит себе?” спросила она.
  “Я не знаю, - ответил он, смеясь, - но поскольку вы взяли его под свою опеку, предупредите его сейчас”.
  Тогда Нелл перегнулась через край и крикнула:
  “Хватит, дорогой слон, хватит!”
  И милый слоненок, как будто поняв, в чем дело, сразу перестал пить и вместо этого начал брызгать на себя водой. Сначала он плеснул водой себе на ноги, затем на спину, а потом на обе стороны.
  Но тем временем стемнело, и Стас повел девочку в "заребу", где их уже ждал ужин.
  Оба были в отличном настроении — Нелл, потому что она спасла слону жизнь, а Стас, потому что он увидел ее глаза, сверкающие, как две звезды, и ее радостное лицо, которое было румянее и здоровее, чем когда-либо с момента их отъезда из Хартума. Обещание спокойной и совершенной ночи также способствовало удовлетворению мальчика. Две неприступные стороны мыса полностью защищали их от нападений с этих направлений, а с третьей стороны Кали и Меа воздвигли такую высокую стену из колючих ветвей акаций и страстоцветов, что не могло быть и мысли о том, что какие-либо хищные звери способны преодолеть такую преграду. Вдобавок стояла прекрасная погода, и небо сразу после захода солнца было усыпано бесчисленными звездами. Воздух был прохладным из-за близости
  водопадом, пропитанным запахом джунглей и свежесломанных веток, было приятно дышать.
  “Эта муха здесь не подхватит лихорадку”, - радостно подумал Стас.
  Потом они разговорились о слоне, так как Нелл была не в состоянии говорить ни о чем другом и не переставала восхищаться его ростом, хоботом и бивнями, которые на самом деле были огромными. Наконец она спросила:
  - Скажи честно, Стас, разве он не мудрый?
  “Как Соломон”, - ответил Стас. “Но почему ты так думаешь?”
  - Потому что, когда я попросил его больше не пить, он сразу же подчинился.
  “Если до этого времени он не брал никаких уроков английского и, тем не менее, понимает его, это действительно чудо”.
  Нелл поняла, что Стас шутит с ней, и сделала ему выговор, после чего сказала:
  “Говорите что хотите, но я уверен, что он очень умен и сразу станет ручным”.
  “ Сразу ли, я не знаю, но, возможно, его приручат. Африканские слоны действительно более свирепы, чем азиатские; тем не менее я думаю, что Ганнибал, например, использовал африканских слонов”.
  - А кем был Ганнибал? - спросил я.
  Стас посмотрел на нее снисходительно и с жалостью.
  “В самом деле, ” сказал он, - в твоем возрасте тебе не положено знать таких вещей.
  Ганнибал был великим карфагенским полководцем, который использовал слонов в своей войне с римлянами, а поскольку Карфаген находился в Африке, он, должно быть, использовал африканских...
  Дальнейший разговор был прерван оглушительным ревом слона, который, наевшись и напившись досыта, начал трубить; неизвестно было, то ли от радости, то ли от тоски по полной свободе. Саба встрепенулась и залаяла, а Стас сказал:
  “ Вот оно! Теперь он зовет товарищей. Мы окажемся в приятном затруднительном положении, если он привлечет сюда целое стадо.
  “ Он скажет им, что мы были добры к нему, ” поспешно ответила Нелл.
  Но Стас, который действительно не встревожился, так как считал, что даже если стадо бросится на них, отблеск костра отпугнет их, злобно улыбнулся и сказал:
  “ Очень хорошо! очень хорошо! Но если появятся слоны, ты не будешь плакать, о нет!
  Твои глаза всего лишь потеют, как это было дважды до этого ”.
  И он начал дразнить ее:
  — Я не плачу, только у меня потеют глаза...
  Нелл, однако, увидев его счастливое выражение лица, предположила, что никакая непосредственная опасность им не угрожает.
  “Когда он станет ручным, - сказала она, - у меня не будут потеть глаза, хотя бы десять львов зарычали”.
  -Почему? - спросиля
  “Ибо он защитит нас”.
  Стас успокоил Сабу, которая не переставала отвечать слону, после чего немного поразмыслил и заговорил так:
  “ Ты не подумала об одной вещи, Нелл. Конечно, мы не останемся здесь на целую вечность, а пойдем дальше; я не говорю сразу. Напротив, место хорошее и полезное для здоровья; я решил остановиться здесь — возможно, на неделю, —
  возможно, два, поскольку вы, как и все мы, имеете право на отдых. Ну, очень
  хорошо! Пока мы остаемся здесь, мы будем кормить слона, хотя это будет большой задачей для всех нас. Но он заперт, и мы не можем взять его с собой.
  Ну, тогда, что потом? Мы уйдем, а он останется здесь и снова будет терпеть муки голода, пока не умрет. Тогда нам будет еще больше жаль его”.
  Нелл очень опечалилась и некоторое время сидела молча, очевидно, не зная, что ответить на эти справедливые замечания, но через некоторое время она подняла голову и, откинув пряди волос, упавшие ей на глаза, обратила свой взгляд, полный доверия, на мальчика.
  “Я знаю, - сказала она, - что, если ты захочешь, ты вытащишь его из ущелья”.
  “Я”?
  И она вытянула мизинец, коснулась им руки Стаса и повторила:
  “Ты”.
  Хитрая маленькая женщина поняла, что ее доверие польстит мальчику, и с этого момента он будет размышлять о том, как освободить слона.
   OceanofPDF.com
  V
  Ночь прошла спокойно, и хотя на южной стороне неба собрались большие облака, утро было прекрасным. По приказу Стаса Кали и Меа сразу после завтрака начали собирать дыни и стручки акации, а также свежие листья и всевозможные корма, которые они разложили на краю оврага.
  Поскольку Нелл твердо настояла на том, чтобы накормить свою новую подругу самой, Стас срезал для нее с молодого раздвоенного фигового дерева что-то в форме вил, чтобы ей было легче спихивать припасы на дно оврага. Слон трубил с самого утра, очевидно, требуя подкрепления, и когда позже он увидел на краю то самое маленькое белое существо, которое кормило его накануне, он приветствовал ее радостным бульканьем и сразу же протянул к ней свой хобот. В утреннем свете он показался детям еще более удивительным, чем накануне.
  Он был худощав, но уже выглядел бодрее и почти радостно посмотрел на Нелл своими маленькими глазками. Нелл даже утверждала, что его передние лапы за ночь стали толще, и начала пихать корм с таким усердием, что Стасу пришлось сдерживать ее и, в конце концов, когда она слишком сильно запыхалась, занять ее место за работой. Оба получили огромное удовольствие; у слона
  Особенно их забавляли “капризы”. Вначале он ел все, что попадало к его ногам, но вскоре, утолив первые позывы к голоду, начал становиться привередливым. Случайно наткнувшись на растение, которое пришлось ему не по вкусу,
  он потрепал его по передней лапе, а затем подбросил хоботом вверх, как будто хотел сказать: “Ешьте это лакомство сами”; наконец, утолив голод и жажду, он с явным удовлетворением принялся обмахиваться своими огромными ушами.
  - Я уверена, - сказала Нелл, - что, если мы спустимся к нему, он не причинит нам вреда.
  И она стала звать его:
  “Слоненок, дорогой слоненок, правда ли, что ты не причинишь нам никакого вреда?”
  И когда слон кивнул хоботом в ответ, она повернулась к Стасу:
  - Вот видишь, он говорит “Да”.
  “Возможно”, - ответил Стас. “Слоны - очень умные животные, и этот, несомненно, понимает, что мы оба ему необходимы. Кто знает, не испытывает ли он к нам хоть капельку благодарности? Но это было бы
  лучше пока не пытаться, и особенно не позволять Сабе пытаться, так как слон наверняка убьет его. Но со временем они становятся даже дружелюбнее”.
  Дальнейшие рассуждения о слоне были прерваны Кали, который, предвидя, что ему придется работать каждый день, чтобы прокормить гигантское животное, подошел к Стасу с заискивающей улыбкой и сказал:
  “Великий мастер, убей слона, и Кали съест его вместо того, чтобы собирать траву и ветки”.
  Но “великий мастер” был теперь за сто миль от желания убить слона, и, поскольку вдобавок он был импульсивен, он возразил:
  - Ты осел.
  К сожалению, он забыл суахилийское слово, обозначающее осла, и произнес его по-английски. Кали, не понимавший английского, очевидно, принял это за какой-то комплимент или похвалу самому себе, поскольку мгновение спустя дети услышали, как он, обращаясь к Меа, хвастливо сказал:
  “У Меа темная кожа и темные мозги, но Кали - ослица”.
  После чего он с гордостью добавил:
  “Сам великий мастер сказал, что Кали - это осел”.
  Тем временем Стас, приказав обоим ухаживать за маленькой леди в качестве ока в голове и в случае чего немедленно вызвать его, взял винтовку и направился к отдельно стоящей скале, перегораживавшей овраг. Прибыв на место, он внимательно осмотрел его, исследовал все щели, вставил палку в расщелину, которую нашел на дне, и тщательно измерил ее глубину; затем он медленно вернулся в лагерь и, открыв патронный ящик, начал считать патроны.
  Он едва успел досчитать до трехсот, когда из-за баобаба, росшего шагах в пятидесяти от палатки, раздался голос Меа.
  “ Господин! Господин!
  Стас подошел к гигантскому дереву, ствол которого, выдолбленный из-за гнили у самой земли, был похож на башню, и спросил:
  - Чего ты хочешь? - спросил я.
  “Невдалеке видны зебры, а еще дальше пасутся антилопы”.
  “ Хорошо! Я возьму ружье и пойду, потому что нужно приготовить мясо.
  Но зачем ты залез на дерево и что ты там делаешь?
  Девушка ответила своим печальным, мелодичным голосом:
  “Меа увидела гнездо серых попугаев и хотела принести детеныша маленькой леди, но гнездо пустое, так что Меа не получит бус для своей шеи”.
  - Ты получишь их, потому что любишь маленькую леди.
  Молодая негритянка как можно быстрее спустилась по шершавой коре и с блестящими от радости глазами начала повторять:
  “ О! Да! Да! Меа ее очень любит — и бусы тоже.
  Стас нежно погладил ее по голове, после чего взял винтовку, закрыл патронташ и направился в ту сторону, где паслись зебры. Через полчаса в лагерь донесся звук выстрела, а час спустя молодой охотник вернулся с хорошими новостями о том, что он убил молодую зебру и что местность полна дичи; что он увидел с высоты, помимо зебр, многочисленное стадо антилоп ариэль, а также группу водяных самцов, пасущихся в окрестностях реки.
  После этого он приказал Кали взять лошадь и отправил ее за убитой дичью, а сам принялся тщательно осматривать гигантский ствол баобаба, обходить его и постукивать по шероховатой коре стволом своего ружья.
  “ Что ты делаешь? - Спросила Нелл. Он ответил:
  “ Посмотрите, какой великан! Пятнадцать мужчин, держащих друг друга за руки, не смогли бы окружить это дерево, которое, возможно, помнит времена фараонов. Но ствол внизу сгнил и побурел. Вы видите это отверстие?
  Через него можно легко добраться до середины. Мы можем устроить там комнату, в которой мы все сможем жить. Это пришло мне в голову, когда я увидел Меа среди ветвей, и впоследствии, когда я подкрадывался к зебре, я постоянно думал об этом ”.
  - Да ведь мы должны бежать в Абиссинию.
  “ Да. Тем не менее необходимо восстановить силы, и я сказал вам вчера, что решил остаться здесь на неделю или даже на две. Вы не хотите оставлять своего слона, и я боюсь за вас во время сезона дождей, который уже начался и во время которого наверняка начнется лихорадка. Сегодня прекрасная погода; однако вы видите, что облака сгущаются все гуще и гуще, и кто знает, не хлынет ли дождь до наступления ночи? Палатка недостаточно защитит вас, а на дереве баобаб, если оно не прогнило до верхушки, мы можем посмеяться над самым сильным ливнем. Кроме того, в нем будет безопаснее, чем в палатке, потому что, если вечером мы защитим это отверстие шипами и сделаем небольшое окошко, чтобы пропускать свет, тогда столько львов, сколько захотят, смогут рычать и кружить вокруг. Весенний сезон дождей длится не дольше месяца, и я все больше и больше склоняюсь к мысли, что его придется пережидать. И если так, то здесь лучше, чем где-либо еще, и еще лучше на этом гигантском дереве, чем под шатром”.
  Нелл всегда соглашалась на все, чего хотел Стас; согласилась и сейчас, тем более что мысль остаться рядом со слоном и поселиться на баобабе ей безмерно нравилась. Теперь она начала думать о том, как она обустроит комнаты, как обставит их и как они будут приглашать друг друга на “пять часов вечера” и ужины. В конце концов они оба очень развеселились, и Нелл захотелось немедленно осмотреть свое новое жилище, но Стас, который с каждым днем приобретал все больше опыта и благоразумия, удержал ее от слишком резкого ведения домашнего хозяйства.
  “Прежде чем мы там поселимся, - сказал он, - сначала необходимо предложить нынешним жильцам съехать, если таковые там обнаружатся”.
  Сказав это, он приказал Меа бросить внутрь баобаба несколько зажженных веток, которые сильно дымились, потому что ветки были свежими.
  На самом деле, оказалось, что он преуспел, поскольку гигантское дерево было занято домработницами, на гостеприимство которых нельзя было положиться.
   OceanofPDF.com
  VI
  В дереве было два отверстия, одно большое, примерно в полуметре от земли; другое поменьше и примерно на высоте первого этажа городской резиденции. Едва Меа бросила зажженные, дымящиеся ветки в нижнюю, как сразу же из верхней начали вылетать большие летучие мыши; пища и ослепленные блеском солнца, они бесцельно летали вокруг дерева. Но через некоторое время из нижнего отверстия молниеносно выскользнул настоящий жилец в лице чудовищного удава, который, очевидно, переваривая остатки последнего пиршества в полусонном состоянии, не проснулся и не думал о безопасности до тех пор, пока дым не забился ему в ноздри. При виде сильного тела, которое, подобно чудовищной пружине, выскочило из дымящейся внутренности дерева, Стас схватил Нелл на руки и побежал с ней в направлении открытых джунглей. Но рептилия, сама охваченная ужасом, и не думала преследовать их; вместо этого, петляя в траве и среди разбросанных свертков, она с неслыханной скоростью заскользила в сторону оврага, стремясь спрятаться среди скалистых расщелин. К детям вернулось самообладание. Стас поставил Нелл на землю и бросился за своим ружьем, а затем погнался за змеей в направлении оврага, Нелл последовала за ним. Но, пройдя несколько шагов, их глазам предстало такое необыкновенное зрелище, что они замерли, словно пораженные громом. Теперь высоко над оврагом в мгновение ока появилось тело змеи, и, описав в воздухе зигзаг, она снова упала на дно. Через некоторое время он появился во второй раз и снова упал. Дети, добравшись до края, с изумлением увидели, что их новый друг, слон, забавляется подобным образом за то, что первым отправил слона на тот свет
  дважды змея совершала воздушное путешествие, и в данный момент он раздавливал ей голову своей огромной ногой, напоминающей бревно. Закончив эту операцию, он снова поднял хоботом все еще дрожащее тело; на этот раз, однако, он подбросил его не вверх, а прямо в водопад. После этого, кивая в обе стороны и обмахиваясь ушами, он стал пристально вглядываться в Нелл и, наконец, протянул к ней хобот, словно требуя награды за свой героический и в то же время разумный поступок.
  Нелл сразу побежала в палатку и, вернувшись с коробкой, полной дикого инжира, начала бросать ему по нескольку штук за раз, пока он искал их в траве и клал одну за другой в рот. Те, что попадали в более глубокие расщелины, он выдувал с такой силой, что вместе с инжиром вылетали косточки размером с мужской кулак. Дети встретили это представление аплодисментами и смехом. Нелл несколько раз возвращалась за новыми припасами, не переставая с каждой фигой доказывать, что слон полностью приручен и что они могут даже в этот момент спуститься к нему.
  “ Видишь, Стас, теперь у нас будет защитник. Потому что он никого не боится в пустыне — ни льва, ни змеи, ни крокодила. И он очень хороший и, несомненно, любит нас”.
  “Если он приручен, - сказал Стас, - и если я смогу оставить тебя под его присмотром, тогда я действительно смогу совершенно спокойно отправиться на охоту, ибо лучшего защитника для тебя я не смог бы найти во всей Африке”.
  Через некоторое время он добавил:
  “Слоны в этих местах дикие, но я читал, что азиатские слоны, например, питают странную слабость к детям. В Индии никогда не случалось, чтобы слон причинил вред ребенку, и если кто-то впадает в ярость, как это иногда случается, местные смотрители посылают детей успокоить его”.
  “ Ах, вот видите! Вот видите!
  - В любом случае ты правильно сделал, что не позволил мне убить его.
  При этих словах зрачки Нелл радостно вспыхнули, как два маленьких зеленоватых огонька.
  Встав на цыпочки, она положила обе руки на плечи Стаса и, запрокинув голову назад, спросила, глядя ему в глаза:
  “Я вел себя так, как будто мне было сколько лет? Скажи мне! Как будто мне было сколько лет?”
  И он ответил:
  - По меньшей мере семьдесят.
  - Ты всегда шутишь.
  “Сердись, сердись, но кто освободит слона?”
  Услышав это, Нелл сразу же начала ластиться, как маленький котенок.
  — Ты... и я буду очень сильно любить тебя, и он тоже.
  “Я думаю об этом, - сказал Стас, - но это будет тяжелая работа, и я не стану браться за нее сразу, а только когда мы будем готовы отправиться в дальнейшее путешествие”.
  -Почему? - спросиля
  - Потому что, если мы освободим его до того, как он станет полностью ручным и привяжется к нам, он сразу же уйдет.
  “ О! Он не уйдет от меня.
  “Ты думаешь, что он уже такой же, как я”, - нетерпеливо возразил Стас.
  Дальнейший разговор был прерван прибытием Кали, который привел с собой убитую зебру и ее жеребенка, частично съеденного Сабой. Мастифу повезло, что он бросился за Кали и не присутствовал при встрече с питоном, потому что он погнался бы за ним и, настигнув, погиб бы в своих смертоносных кольцах прежде, чем Стас успел бы прийти ему на помощь. Однако за то, что он съел зебру, он получил от Нелл взбучку языком, которую, в конце концов, он не принял слишком близко к сердцу, поскольку даже не прятал свой вывалившийся язык, с которым прибежал с охоты.
  Тем временем Стас объявил Кали, что намерен устроить жилище внутри дерева, и рассказал ему, что произошло во время выкуривания дыма из ствола, а также о том, как слон справился со змеей. Идея жить на дереве баобаб, которое обеспечивало бы защиту не только от дождя, но и от дикой природы
  животные, очень понравившиеся негру; но, с другой стороны, поведение слона не вызвало у него одобрения.
  “Слон глуп, — сказал он, - поэтому он бросил ниоку (змею) в гремящую воду, но Кали знает, что ниока хороша; поэтому он будет искать ее в гремящих водах и запекать, поскольку Кали мудра - и она ослица”.
  “Решено, что ты осел, - ответил Стас, - но змею ты, конечно, есть не будешь”.
  “Ниока хороша”, - повторил Кали. И, указав на убитую зебру, он добавил:
  - Лучше, чем эта ниама.
  После чего оба отправились к баобабу и занялись обустройством жилища. Кали, найдя на берегу реки плоский камень размером с решето, положила его в ствол, насыпала на него горящих углей, а затем постоянно подливала еще топлива, следя только за тем, чтобы гнилая древесина внутри не воспламенилась и не стала причиной пожара всего дерева. Он сказал, что сделал это для того, чтобы “ничто не укусило великого мастера и биби”. На самом деле оказалось, что это не было бесполезным
  предосторожность, ибо как только дым заполнил внутренности дерева и распространился даже снаружи, из трещин в коре начали выползать самые разнообразные существа: скарабеи черного и вишневого цвета, мохнатые пауки величиной со сливу, гусеницы толщиной в палец, покрытые как бы шипами, и отвратительные и в то же время ядовитые сколопендры, укус которых может даже вызвать смерть. Учитывая то, что происходило снаружи сундука, было легко догадаться, сколько подобных существ, должно быть, погибло от испарений дыма внутри. Те, что упали с коры и нижних ветвей на траву, были безжалостно раздавлены камнем Кали, который постоянно пристально смотрел на верхнее и нижнее отверстия, словно опасался, что в любой момент в любом из них может появиться что-то странное.
  “Почему ты так смотришь?” Спросил Стас. “Ты думаешь, на дереве прячется еще одна змея?”
  “Нет, Кали боится Мзиму!”
  “Что такое Мзиму?”
  “Злой дух”.
  - Ты когда-нибудь в своей жизни видел мзиму?
  “Нет, но Кали слышала ужасный шум, который издает Мзиму в хижинах людей-фетишистов”.
  - Тем не менее ваши фетишисты его не боятся.
  “Люди-фетишисты знают, как изгнать его, а потом идут в хижины и говорят, что Мзиму разгневан; поэтому негры приносят им бананы, мед, помбе (пиво, приготовленное из сорго), яйца и мясо, чтобы умилостивить Мзиму”.
  Стас пожал плечами.
  “Я вижу, что быть фетишистом среди своего народа - это хорошо.
  Может быть, этой змеей была Мзиму?
  Кали покачал головой.
  “В таком случае слон не смог бы убить Мзиму, но Мзиму убил бы слона. Мзиму - это смерть”.
  Какой-то странный треск и грохот внутри дерева внезапно прервал его ответ. Из нижнего отверстия вырвалась странная красноватая пыль, после чего раздался второй грохот, более громкий, чем первый.
  Кали в мгновение ока бросился ему в лицо и начал пронзительно кричать:
  “ Он же! Mzimu! Ака! Ака! Ака!”
  Стас сначала отступил назад, но вскоре взял себя в руки, и когда к ним подбежали Нелл с Меа, он начал объяснять, что могло произойти.
  “По всей вероятности, ” сказал он, “ целая масса гнилой древесины внутри ствола, расширяясь от жара, в конце концов рухнула вниз и погребла под собой горящую древесину. И он думает, что это был Мзиму. Позвольте Меа, однако, несколько раз налить воды через отверстие; если тлеющие угольки еще долго не погаснут
  если не хватает воздуха и гнилая древесина разгорается, дерево может быть поглощено огнем ”.
  После чего, видя, что Кали продолжает лежать и не перестает с ужасом повторять: “Ака! Ака!” он взял ружье, из которого обычно стрелял по цесаркам, и, выстрелив в образовавшееся отверстие, сказал, подталкивая мальчика стволом:
  “ Твой Мзиму убит. Не бойся.
  И Кали поднял свое тело, но остался стоять на коленях.
  “О, великий мастер! Отлично! Ты даже не боишься Мзиму!”
  “ Ага! Ага! ” воскликнул Стас, передразнивая негра.
  И он начал смеяться.
  Через некоторое время негр успокоился, и когда он сел, чтобы отведать еды, приготовленной Меа, оказалось, что временный испуг нисколько не лишил его аппетита, поскольку, помимо порции копченого мяса, он съел сырую печень жеребенка-зебры, не считая дикого инжира, который в большом изобилии давал платан, растущий по соседству.
  После этого они со Стасом вернулись к дереву, над которым предстояло еще много поработать. На вывоз гнилой древесины и золы, а также сотен запеченных скарабеев и многоножек, а также десятка печеных летучих мышей ушло более двух часов. Стас также был удивлен, что летучие мыши могли жить в непосредственной близости от змеи. Однако он предположил, что гигантский питон либо презирал такую пустяковую дичь, либо, не имея возможности обвиться вокруг чего-либо внутри ствола, не мог до них дотянуться. Раскаленные угли, вызвавшие обрушение слоев гнилой древесины, великолепно очистили интерьер, и его вид привел Стаса в восторг, потому что он был шириной с большую комнату и мог бы дать приют не только четырем, но и десяти мужчинам. Нижнее отверстие образовывало дверной проем, а верхнее - окно, благодаря чему в огромном багажнике не было ни темно, ни душно. Стас подумал о том, чтобы разделить все это с помощью брезента палатки на две комнаты, одну из которых отдать Нелл и Меа, а другую - ему, Кали и Сабе. Дерево не сгнило до верхушки ствола; следовательно, дождь не мог просачиваться в центр, но для того, чтобы быть полностью защищенным, было достаточно приподнять и подпереть кору над обоими отверстиями таким образом, чтобы она образовывала два карниза. Дно внутренней части он решил посыпать песком с берега реки, прокаленным солнцем, и устелить его поверхность сухим мхом.
  Работа была действительно тяжелой, особенно для Кали, потому что ему приходилось, вдобавок, готовить мясо, поить лошадей и думать о корме для слона, который
  непрестанно трубили об этом. Но молодой негр принялся за обустройство нового жилища с большой охотой и даже рвением; причину этого он объяснил в тот же день Стасу следующим образом:
  “Когда великий мастер и ”биби", - сказал он, подбоченившись,
  “живя на дереве, Кали не придется строить большие заребы на ночь, и он сможет бездельничать каждую ночь”.
  “ Значит, тебе нравится бездельничать? - Спросил Стас.
  “Кали - мужчина, поэтому Кали любит бездельничать, поскольку работать должны только женщины”.
  - Но вы, однако, видите, что я работаю на “биби”.
  - Но потому, что, когда “биби” вырастет, ей придется работать на великого мастера, а если она не захочет, великий мастер выпорет ее.
  Но Стас при одной мысли о том, чтобы выпороть “биби”, подскочил как ошпаренный и закричал в гневе:
  - Дурачок, ты знаешь, кто такой “биби”?
  “Я не знаю”, - испуганно ответил чернокожий мальчик.
  “Биби—это—есть—хорошая Мзиму”.
  И Кали съежилась.
  Закончив работу, он застенчиво подошел к Нелл; потом пал ниц и начал повторять, правда, не испуганным, а умоляющим голосом:
  “Ака! Ака! Ака!”
  А “Добрая Мзиму” уставилась на него широко открытыми своими прекрасными глазами цвета морской волны, не понимая, что произошло и что случилось с Кали.
   OceanofPDF.com
  VII
  Новая обитель, которую Стас назвал “Краков”, была достроена за три дня. Но до этого основной багаж был сдан на хранение в “мужскую каюту”, и во время сильных ливней юный квартет просиживал в гигантском сундуке, прекрасно защищенный. Сезон дождей начался всерьез, но это не был один из наших затяжных осенних дождей, во время которых небеса затянуты темными тучами и утомительная, досадная непогода длится неделями. Там примерно дюжину раз в течение дня ветер гонит по небу набухшие облака, которые обильно орошают землю, после чего солнце сияет ярко, как будто только что искупавшись, и заливает золотым блеском скалы, реку, деревья и все джунгли. Трава росла почти на глазах. Деревья покрылись более пышной листвой, и, прежде чем старые плоды опали, проросли почки новых. Воздух, благодаря взвешенным в нем крошечным каплям воды, стал настолько прозрачным, что даже отдаленные предметы стали совершенно отчетливыми, и вид простирался в неизмеримо далекие дали. На небе висели очаровательные семицветные радуги, и водопад почти постоянно был украшен ими. Короткий рассвет и сумерки играли тысячами огней такой яркости, что дети не видели ничего подобного даже в Ливийской пустыне.
  Нижние облака, те, что ближе всего к земле, были окрашены в вишневый цвет, верхние, лучше освещенные, разливались в форме озера пурпурного и золотого, а крошечные пушистые облачка меняли цвет, становясь похожими на рубины, аметисты и опалы. Ночью, в промежутке от одного ливня к другому, луна превращала в бриллианты капли росы, которые прилипали к стеклу
  на листьях мимозы и акации, а в освеженном прозрачном воздухе зодиакальный свет сиял ярче, чем в любое другое время года.
  Из разлива, который река образовывала ниже водопада, доносилось тревожное кваканье лягушек и заунывное писканье жаб, а светлячки, похожие на падающие звезды, перелетали с берега на берег среди зарослей бамбука и арума.
  Но когда звездное небо заволокли тучи и пошел дождь, стало очень сумрачно, и внутри баобаба стало темно, как в погребе. Желая избежать этого, Стас приказал Меа растопить жир убитой дичи и сделать лампу из маленькой тарелки, которую он поместил под верхнее отверстие, которое дети называли окном. Свет из этого окна, видимый издалека в темноте, отпугивал диких животных, но, с другой стороны, так привлекал летучих мышей и даже птиц, что Кали в конце концов был вынужден соорудить в отверстии нечто вроде ширмы из колючек, подобной той, которой он закрывал нижнее отверстие на ночь.
  Однако днем, в хорошую погоду, дети покинули “Краков” и прогулялись по мысу. Стас отправился за антилопами-ариэлями и страусами, многочисленные стаи которых появились у реки внизу, а Нелл отправилась к своему слону, который вначале трубил только ради еды, а позже трубил, когда ему стало одиноко без своего маленького друга. Он всегда
  приветствовал ее с явным восторгом и навострил свои огромные уши, как только услышал издалека ее голос или шаги.
  Однажды, когда Стас отправился на охоту, а Кали ловила рыбу за водопадом, Нелл решила подойти к скале, закрывавшей ущелье, чтобы посмотреть, предпринял ли Стас что-нибудь для ее удаления. Меа, занятая приготовлениями к обеду, не заметила ее ухода; по дороге маленькая служанка, собирая цветы, особенно бегонию, которая в изобилии росла в скалистых расщелинах, приблизилась к склону, по которому они когда-то выходили из ущелья, и, спустившись, оказалась возле скалы. Огромный камень, оторванный от своих родных стен, загораживал ущелье, как и раньше. Нелл, однако, заметила, что между скалой и стеной был проход такой ширины, что даже взрослый человек мог бы легко пройти по нему. Некоторое время она колебалась, затем вошла и оказалась с другой стороны. Но там был поворот, который необходимо было миновать, чтобы добраться до широкого выхода из запертого водопада. Нелл начала медитировать. “Я пойду еще немного дальше. Я выгляну из-за скал; я брошу всего один взгляд на слона, который меня совсем не увидит, и я вернусь”. Размышляя таким образом, она продвигалась шаг за шагом все дальше и дальше, пока, наконец, не достигла места, где овраг внезапно расширялся, превращаясь в небольшую лощину, и она увидела слона. Он стоял к ней спиной, погрузив хобот в водопад, и пил. Это придало ей смелости, и, прижимаясь вплотную к стене, она сделала несколько шагов, потом еще несколько, и тогда огромный зверь, желая плеснуть себе по бокам, повернул голову, увидел маленькую служанку и, увидев ее, сразу двинулся к ней.
  Нелл очень испугалась, но так как времени на отступление уже не было, она, прижавшись коленом к колену, изо всех сил присела в реверансе перед слоном, после чего протянула свою маленькую ручку с бегониями и заговорила слегка дрожащим голосом.
  “ Добрый день, дорогой слоненок. Я знаю, ты не причинишь мне вреда; поэтому я пришла пожелать тебе доброго дня — и у меня есть только эти цветы...
  И колосс приблизился, протянул хобот, взял букетик бегоний из маленьких пальчиков Нелл и, отправив их в рот, тут же бросил, поскольку было очевидно, что ни грубые листья, ни цветы не пришлись ему по вкусу. Теперь Нелл увидела над собой ствол, похожий на огромную черную змею, которая тянулась и изгибалась; он коснулся одной ее маленькой ручки, затем другой; затем обоих плеч и, наконец, опускаясь, начал мягко раскачиваться взад-вперед.
  “Я знала, что ты не причинишь мне вреда”, - повторила маленькая девочка, хотя страх не покидал ее.
  Тем временем слон оттянул назад свои сказочные уши, попеременно сворачивая и разматывая хобот и радостно булькая, как он всегда булькал, когда маленькая девочка приближалась к краю оврага.
  И как когда-то Стас и лев, так теперь эти двое стояли друг напротив друга — он, громадина, напоминающая дом или скалу, а она - крошку, которую он мог раздавить одним движением, на самом деле не в ярости, а по неосторожности.
  Но доброе и благоразумное животное не делало сердитых или непреднамеренных движений, а явно было обрадовано появлением маленького гостя.
  Нелл постепенно набиралась смелости и, наконец, подняла глаза вверх и, глядя так, словно на высокую крышу, робко спросила, подняв маленькую ручку:
  - Можно мне погладить твой хобот?
  Слон действительно не понимал по-английски, но по движению ее руки сразу понял, чего она хочет, и сунул ей под ладонь конец своего хобота, который был больше двух ярдов в длину.
  Нелл начала поглаживать ствол; сначала осторожно одной рукой, потом обеими и, наконец, обхватила его обеими руками и прижала к себе
  совершенно детское доверие.
  Слон переступал с ноги на ногу и беспрестанно булькал от радости.
  Через некоторое время он обвил миниатюрное тело девушки своим хоботом и, подняв ее, начал слегка раскачивать вправо и влево.
  “ Еще! Еще! ” воскликнула Нелл, не на шутку развеселившись.
  И пьеса длилась довольно долго, а потом маленькая девочка, уже совсем осмелевшая, придумала новую.
  Очутившись на земле, она пыталась взобраться на передние ноги слона, как на дерево, или, прячась за ними, спрашивала, может ли он найти ее.
  Но во время этих резвостей она заметила одну вещь, а именно, что в его задние лапы были воткнуты многочисленные шипы; от них могучий зверь не мог освободиться, во-первых, потому, что ему было неудобно дотягиваться хоботом до задних лап, а во-вторых, потому, что он, очевидно, боялся поранить палец, которым заканчивался хобот и без которого он потерял бы свою ловкость и сообразительность. Нелл совершенно не подозревала, что такие колючки на ногах - настоящие
  чума для слонов в Индии и еще больше в африканских джунглях, состоящих в основном из колючих растений. Однако, поскольку ей было жаль честного великана, она, не раздумывая, присела на корточки у его ноги и принялась осторожно извлекать сначала осколки побольше, а затем поменьше, при этом не переставая лепетать и уверять слона, что не оставит ни одной. Он прекрасно понял, о чем она думала, и, согнув ноги в коленях, показал таким образом, что на подошвах между копытами, покрывающими пальцы ног, также были шипы, которые причиняли ему еще большую боль.
  Тем временем с охоты вернулся Стас и сразу спросил Меа, где маленькая леди. Получив ответ, что она, несомненно, находится на дереве, он уже собирался войти внутрь баобаба, когда в этот момент ему показалось, что он услышал голос Нелл в глубине оврага. Не веря собственным ушам, он сразу же бросился к краю и, взглянув вниз, был поражен. Маленькая девочка сидела у подножия колосса, который стоял так тихо, что, если бы он не двигал хоботом и ушами, можно было бы подумать, что он высечен из камня.
  “ Нелл! - Крикнул Стас.
  И она, занятая своей работой, весело ответила:
  “ Немедленно! Немедленно!
  С этими словами мальчик, не привыкший колебаться перед лицом опасности, одной рукой поднял ружье в воздух, а другой схватился за сухой стебель лианы, с которого была снята кора, и, обхватив его ногами, соскользнул на дно оврага.
  Слон беспокойно пошевелил ушами, но в этот момент Нелл встала и, обняв его за хобот, торопливо крикнула:
  “Не бойся, слон! Это Стас”.
  Стас сразу понял, что ей ничего не угрожает, но ноги его все еще дрожали, сердце бешено колотилось, и, прежде чем он пришел в себя, он заговорил прерывающимся голосом, полным горя и гнева:
  “ Нелл! Нелл! Как ты могла это сделать?
  И она начала объяснять, что не сделала ничего плохого, потому что слон был хороший и уже полностью прирученный; что она хотела только один раз взглянуть на него и вернуться, но он остановил ее и начал играть с ней, что он очень осторожно раскачивал ее, и если Стас захочет, он раскачает и его.
  Сказав это, она одной рукой взялась за конец хобота и потянула его к Стасу, а другой рукой помахала направо и налево, одновременно говоря слону:
  “Слон! Стаса тоже качни.
  Мудрое животное по ее жесту догадалось, чего она от него хочет, и Стас, схваченный за ремень брюк, в одно мгновение оказался в воздухе. В этом был такой странный и забавный контраст между его все еще сердитым выражением лица и этим раскачиванием над землей, что маленький “Мзиму”
  начала смеяться до слез, все время хлопая в ладоши и крича, как и раньше:
  “ Еще! Еще!
  И поскольку невозможно сохранять подобающее достоинство и читать лекцию о хороших манерах в то время, когда ты подвешен к концу слоновьего хобота и непроизвольно совершаешь движения маятника, мальчик в конце концов тоже начал смеяться. Но через некоторое время, заметив, что движения хобота ослабевают и слон намеревается опустить его на землю, ему неожиданно пришла в голову новая идея, и, воспользовавшись моментом, когда он оказался рядом с огромным ухом, он схватил его обеими руками и в мгновение ока перелез по нему на голову и уселся слону на шею.
  - Ага! - крикнул он сверху Нелл. - дай ему понять, что он должен меня слушаться.
  И он начал поглаживать голову слона ладонью с видом правителя и повелителя.
  - Хорошо! - крикнула Нелл снизу. - Но как ты теперь спустишься?
  “Это небольшая проблема”, - ответил Стас.
  И, перекинув ноги через лоб слона, он обвил ими хобот и заскользил по нему, как по дереву.
  “Вот так я и спускаюсь”.
  После чего оба принялись выковыривать остальные шипы из ног слона, который подчинился с величайшим терпением.
  Тем временем упали первые капли дождя, и Стас решил проводить Нелл в
  “Краков”; но тут возникло неожиданное препятствие. Слон не хотел расставаться с ней, и каждый раз, когда она пыталась уйти, он разворачивал ее хоботом и притягивал к себе. Ситуация становилась неприятной, и веселая игра из-за упрямства слона могла закончиться плачевно. Мальчик не знал, что делать, так как дождь с каждой минутой становился все сильнее, и им угрожал настоящий ливень.
  Оба, действительно, немного отошли к выходу, но постепенно, и слон последовал за ними.
  Наконец Стас встал между ним и Нелл. Он пристально посмотрел в глаза слону и в то же время сказал Нелл вполголоса:
  - Не беги, но постоянно отступай к узкому проходу.
  “ А ты, Стас? ” спросила маленькая горничная.
  - Отойдите! - с нажимом повторил Стас. - Иначе мне придется застрелить слона.
  Маленькая служанка, под влиянием этой угрозы, подчинилась приказу, тем более что, уже испытывая безграничное доверие к слону, она была уверена, что он ни при каких обстоятельствах не причинит никакого вреда Стасу.
  Но мальчик стоял примерно в четырех шагах от великана, ни на мгновение не сводя с него глаз.
  Таким образом прошло несколько минут; последовал момент, полный опасности.
  Уши слона несколько раз шевельнулись, его маленькие глазки странно заблестели, и внезапно он поднял хобот.
  Стас почувствовал, что бледнеет.
  “Смерть!” - подумал он.
  Но колосс неожиданно повернул свой хобот к краю, где он привык видеть Нелл, и начал трубить более печально, чем когда-либо прежде.
  Стас мирно направился к проходу и за камнем нашел Нелл, которая не хотела возвращаться на дерево без него.
  У мальчика возникло непреодолимое желание сказать ей: “Посмотри, что ты наделала! Из-за тебя меня могли убить”. Но времени на упреки не было, так как дождь перешел в ливень и нужно было возвращаться как можно быстрее. Нелл промокла до нитки, хотя Стас завернул ее в свою одежду.
  Внутри дерева он приказал негритянке переодеть Нелл, а сам развязал Сабу, которую ранее связал из опасения, что, идя по его следам, он может распугать дичь; после этого он начал рыться во всей одежде и багаже в надежде найти какую-нибудь забытую щепотку хинина.
  Но он ничего не нашел. Только на дне маленькой бутылочки, которую миссионер дал ему в Хартуме, лежало немного белого порошка, которого едва хватило бы для отбеливания кончика пальца. Тем не менее он решил наполнить кофейник горячей водой и дать Нелл попить это средство для полоскания горла.
  Затем, когда ливень прошел и снова засияло солнце, он сошел с дерева, чтобы посмотреть на рыбу, которую принесла Кали. Негр поймал около двадцати рыб на тонкую проволоку. Большинство из них были маленькими, но было три длиной около фута, с серебристыми крапинками и на удивление легкие. Меа, выросшая на берегах Голубого Нила, была знакома с этими рыбами; она сказала, что их хорошо есть, и к вечеру они очень высоко выпрыгивают из воды. На самом деле, при очистке первых оказалось, что они были такими легкими, потому что у них были большие воздушные пузыри. Стас взял один из них размером с яблоко и принес показать Нелл.
  “Смотри!” - сказал он. “Это было в рыбе. Мы могли бы сделать стекло для нашего окна примерно из дюжины таких”.
  И он указал на верхнее отверстие в дереве.
  Но, немного подумав, он добавил:
  - И даже кое-что большее.
  “ В чем дело? ” спросила Нелл.
  “Воздушный змей”.
  “ Такие, какие вы обычно отправляли в Порт-Саид? О, хорошо! Делайте.
  “ Я сделаю. Из тонко нарезанных кусочков бамбука я сделаю каркас и использую эти мембраны вместо бумаги, потому что они легче и дождь их не промокает. Такой воздушный змей поднимется в воздух и с сильным ветром полетит Бог знает куда...”
  Тут он внезапно ударил себя по лбу.
  - У меня есть идея.
  - В чем дело? - спросил я.
  “ Увидишь. Как только я разберусь во всем получше, я тебе расскажу. Теперь этот твой слон поднимает такой шум, что невозможно даже разговаривать”.
  Действительно, слоненок от тоски по Нелл, а возможно, и по обоим детям, затрубил так, что затрясся весь овраг вместе с соседними деревьями.
  “ Мы должны показаться ему, - сказала Нелл. - Это его успокоит.
  И они побрели к оврагу. Но Стас, всецело погруженный в свои мысли, начал вполголоса говорить:
  — “Нелли Роулинсон и Станислас Тарковски из Порт-Саида, сбежавшие от дервишей в Фашоде, находятся в...”
  Резко остановившись, он спросил:
  “Как обозначить место?”
  -Что, Стас? - спросил я.
  “Ничего, ничего. Я уже знаю: ”находитесь примерно в месяце пути к западу от Голубого Нила и молите о немедленной помощи". Когда ветер подует с севера или запада, я пришлю двадцать, пятьдесят, сотню таких воздушных змеев, и ты, Нелл, поможешь мне их приклеить".
  - Воздушные змеи?
  - Да, и я говорю вам, что они могут сослужить нам большую службу, чем десять слонов.
  Тем временем они подошли к краю пропасти. И тут началось шарканье слоновьих ног, кивание, шевеление ушами, бульканье и снова заунывное трубение, когда Нелл попыталась удалиться хотя бы на
  момент. В конце концов маленькая служанка начала объяснять “дорогому слону”
  что она не может быть с ним все время, потому что, конечно, ей нужно спать, есть, работать и вести хозяйство в “Кракове”. Но он успокоился только тогда, когда она вилами подтолкнула к нему провизию, приготовленную Кали; ночью он снова начал трубить.
  Дети в тот же вечер назвали его “Королем”, поскольку Нелл была уверена, что до того, как его поймали в овраге, он, несомненно, был королем всех слонов Африки.
   OceanofPDF.com
  VIII
  В течение нескольких последующих дней Нелл проводила все моменты, когда не шел дождь, с королем, который не возражал против ее отъезда, понимая, что маленькая девушка будет возвращаться несколько раз в день.
  Кали, который, как правило, боялся слонов, с изумлением смотрел на этого человека, но в конце концов пришел к выводу, что могучий, “Добрый Мзиму” околдовал великана, поэтому он тоже стал навещать его.
  Король был благосклонен как к Кали, так и к Меа, но только Нелл могла делать с ним все, что ей заблагорассудится, так что через неделю она отважилась даже привести к нему Сабу. Для Стаса это было большим облегчением, так как он мог совершенно спокойно оставить Нелл под защитой, или, как он выражался, “под хоботом слона", и без всякого страха отправлялся на охоту и даже иногда брал с собой Кали. Теперь он был уверен, что благородное животное не покинет их ни при каких обстоятельствах, и начал обдумывать, как освободить его из заточения.
  И, говоря по правде, он давным-давно нашел способ, но это потребовало таких жертв, что он боролся со своими мыслями о том, воспользуется ли он им, и впоследствии откладывал это со дня на день. Так как у него никого не было
  чтобы поговорить об этом, он, наконец, решил посвятить Нелл в свои намерения, хотя и считал ее всего лишь ребенком.
  “Камень можно взорвать порохом, но для этого необходимо испортить большое количество патронов; то есть извлечь пули, высыпать порох и сделать из всего этого один большой заряд. Такой заряд я вставлю в самую глубокую трещину, которую смогу найти посередине; после этого я заткну ее и разожгу огонь. Тогда скала разлетится на несколько или даже десяток осколков, и мы сможем вывести короля наружу.
  “Но если произойдет сильный взрыв, он не испугается?”
  “ Пусть боится, ” быстро ответил Стас. “ Это меня беспокоит меньше всего.
  В самом деле, с тобой не стоит разговаривать серьезно.
  Тем не менее он продолжил, или, скорее, подумал вслух:
  “Но если я не израсходую достаточное количество патронов, камень не лопнет, и я потрачу их впустую; если я израсходую достаточное количество, то их останется немного.
  И если они понадобятся мне до конца путешествия, нам явно грозит смерть. Ибо с чем я буду охотиться, с чем я буду защищать тебя
  на случай нападения? Вы, конечно, хорошо знаете, что если бы не эта винтовка и патроны, мы бы давно погибли либо от рук Гебра, либо от голода. И еще очень повезло, что у нас есть лошади, потому что без них мы не смогли бы перевезти все эти вещи и патроны ”.
  Услышав это, Нелл подняла палец и заявила с большой уверенностью:
  - Когда я скажу королю, он заберет все.
  - Как он понесет патроны, если их осталось совсем немного?
  - Что касается этого, то он будет защищать нас.
  - Но он не будет стрелять из своего ствола, как я из винтовки.
  - Тогда мы сможем есть инжир и большие тыквы, которые растут на деревьях, а Кали будет ловить рыбу.
  “ То есть до тех пор, пока мы остаемся у реки. Нам все равно придется провести здесь сезон дождей, поскольку эти непрерывные ливни наверняка свалят вас с ног от лихорадки. Однако помни, что позже мы отправимся в дальнейшее путешествие и, возможно, случайно наткнемся на пустыню.
  “ Например, Сахара? - Что? - встревоженно спросила Нелл.
  “ Нет; туда, где нет ни рек, ни фруктовых деревьев, а растут только низкие акации и мимозы. Там можно жить только на то, что добыто охотой. Король найдет там траву, а я - антилоп, но если мне нечем будет их подстрелить, то король их не поймает”.
  И Стасу, на самом деле, было о чем беспокоиться, так как к тому времени, когда слон был уже приручен и стал дружелюбным, бросить его было невозможно и обречь на голодную смерть; а освободить его означало потерять большую часть амуниции и подвергнуть себя неизбежному уничтожению.
  Так что Стас откладывал работу со дня на день, каждый вечер повторяя про себя в душе:
  “Возможно, завтра я придумаю какой-нибудь другой план”.
  Тем временем к этим неприятностям добавились другие. Сначала Кали был ужален у реки внизу дикими пчелами, к которым его привела маленькая серо-зеленоватая птичка, хорошо известная в Африке и называемая пчеловодом. Чернокожий мальчик по своей лени недостаточно выкурил пчел и вернулся с медом, но такой сильно ужаленный и опухший, что час спустя потерял всякое сознание.
  “Добрый Мзиму" с помощью Меа извлекал из него укусы до ночи, а затем засыпал землей, на которую Стас полил воду.
  Тем не менее к утру бедному негру показалось, что он умирает.
  К счастью, уход за больным и его крепкое телосложение преодолели опасность; однако его здоровье восстановилось только по прошествии десяти дней.
  Второе несчастье постигло лошадей. Стас, которому во время болезни Кали приходилось привязывать лошадей и вести их к водопою, заметил, что они начали ужасно худеть. Это нельзя было объяснить нехваткой корма, так как из-за дождей трава поднялась высоко, а возле брода были отличные пастбища. И все же лошади исхудали. Через несколько дней их шерсть встала дыбом, глаза стали томными, а из ноздрей потекла густая слизь. В конце концов они перестали есть и вместо этого жадно пили, как будто их пожирала лихорадка. Когда Кали восстановил свое здоровье, от них остались всего лишь два скелета. Но он только взглянул на них и сразу понял, что произошло.
  “ Цеце! - сказал он, обращаясь к Стасу. - Они должны умереть.
  Стас тоже понял, потому что, находясь в Порт-Саиде, он часто слышал об африканской мухе, называемой цеце, которая в некоторых регионах является настолько страшной заразой, что везде, где она имеет постоянное место обитания, у негров вообще нет скота, а там, где в результате временных благоприятных условий она неожиданно размножается, скот гибнет. Лошадь, бык или осел, укушенные цеце, истощаются и умирают в течение двух недель или даже нескольких дней. Местные животные понимают грозящую им опасность, ибо случается, что целые стада быков, услышав его гул у водопада, бросаются в дикое бегство и разбегаются во все стороны.
  Лошади Стаса были покусаны; этих лошадей и ослицу Кали теперь ежедневно натирали каким-то растением, запах которого напоминал запах лука и которое он нашел в джунглях. Он сказал, что запах прогонит цеце, но, несмотря на это профилактическое средство, лошади похудели. Стас с ужасом подумал о том, что могло бы произойти, если бы все животные погибли; как же тогда он мог бы перевезти Нелл, седло, палатку, патроны и утварь? Их было так много, что только король мог унести их все. Но для освобождения Короля необходимо было пожертвовать по меньшей мере двумя третями патронов.
  Все возрастающие неприятности сгущались над головой Стаса, подобно тучам, которые не переставали поливать джунгли дождем. Наконец пришло величайшее бедствие, перед лицом которого все остальные приходили в упадок, — лихорадка!
   OceanofPDF.com
  IX
  Однажды вечером за ужином Нелл, поднеся к губам кусок копченого мяса, вдруг с отвращением оттолкнула его и сказала:
  -Сегодня я не могу есть.
  Стас, который узнал от Кали, где находятся пчелы, и ежедневно выкуривал их, чтобы добыть мед, был уверен, что малышка съела за день слишком много меда, и по этой причине не обратил никакого внимания на отсутствие у нее аппетита. Но через некоторое время она встала и начала торопливо расхаживать вокруг костра, описывая все больший круг.
  “ Не отходи слишком далеко, а то тебя кто-нибудь может схватить, - крикнул ей мальчик.
  Однако на самом деле он ничего не боялся, ни присутствия слона, которое почуяли дикие животные, ни его трубного звука, донесшегося до их бдительных
  уши держал на почтительном расстоянии. Это гарантировало безопасность как людям, так и лошадям, поскольку самые свирепые хищные животные джунглей - лев, пантера и леопард - предпочитают не иметь ничего общего со слоном и не приближаться слишком близко к его бивням и хоботу.
  Тем не менее, когда маленькая горничная продолжала бегать все более и более торопливо, Стас последовал за ней и спросил:
  “ Скажи, маленький мотылек! Почему ты так летаешь над огнем?
  - Спросил он все еще в шутку, но на самом деле ему было не по себе, и его беспокойство усилилось, когда Нелл ответила:
  “ Я не знаю. Я нигде не могу сесть.
  - Что с тобой такое? - спросил я.
  —Я чувствую себя так странно...
  И вдруг она опустила голову ему на грудь и, как бы каясь в своей вине, воскликнула кротким голосом, прерывающимся от рыданий:
  — Стас, возможно, я заболела...
  - Нелл! - позвал я
  Затем он положил ладонь ей на лоб, который был сухим и ледяным. Он взял ее на руки и отнес к лагерному костру.
  “ Тебе холодно? - спросил он по дороге.
  — Холодно и горячо, но еще холоднее...
  На самом деле ее зубки стучали, а тело постоянно сотрясал озноб. Теперь у Стаса не было ни малейших сомнений, что у нее температура.
  Он сразу же приказал Меа отвести ее к дереву, раздеть и положить на землю, а затем накрыть всем, что она сможет найти, поскольку он видел в Хартуме и Фашоде, что люди, страдающие лихорадкой, покрываются овечьей шкурой, чтобы обильно потеть. Он решил просидеть рядом с Нелл всю ночь и давать ей пить горячую воду с медом. Но вначале она не хотела пить. При свете маленькой лампы, подвешенной внутри дерева, он заметил ее блестящие глаза. Через некоторое время она начала жаловаться на жару и в то же время дрожала под попоной и пледами. Ее руки и лоб по-прежнему оставались холодными, но если бы Стас что-нибудь знал о лихорадочных расстройствах, он бы понял по ее необычайному беспокойству, что у нее, должно быть, ужасная температура. Со страхом он заметил, что, когда Меа вошла с горячей водой, маленькая девочка посмотрела на нее как будто с некоторым изумлением и даже страхом и, казалось, не узнала ее. С ним она говорила осознанно. Она сказала ему, что не может лечь, и умоляла его разрешить ей встать и побегать; затем снова спросила, не сердится ли он на нее за то, что она больна, и когда он заверил ее, что это не так, ее ресницы наполнились слезами, которые навернулись ей на глаза, и она заверила его, что завтра будет совершенно здорова.
  В тот вечер или в ту ночь слон был каким-то странным образом встревожен и постоянно трубил, чтобы разбудить Сабу и заставить его лаять. Стас заметил, что это раздражало пациента, поэтому он отошел от дерева, чтобы успокоить их. Он легко заставил Сабу замолчать, но поскольку заставить слона замолчать было сложнее, он взял с собой несколько дынь, чтобы бросить ему и набить хобот хотя бы на время. Возвращаясь, он заметил при свете лагерного костра Кали, который с куском копченого мяса на плечах направлялся к реке.
  “ Что ты здесь делаешь и куда направляешься? - спросил он негра.
  Чернокожий мальчик остановился и, когда Стас приблизился к нему, сказал с таинственным видом:
  “Кали идет к другому дереву, чтобы положить мясо для злого Мзиму”.
  -Почему? - спросиля
  - Чтобы злой Мзиму не убивал “Доброго Мзиму”.
  Стас хотел что-то сказать в ответ, но внезапно горе сжало его грудь, поэтому он только стиснул зубы и молча пошел прочь.
  Когда он вернулся к дереву, глаза Нелл были закрыты, ее руки, лежавшие на попоне, действительно сильно дрожали, но казалось, что она дремлет. Стас сел рядом с ней и, боясь разбудить, сидел неподвижно. Меа, сидевшая с другой стороны, понемногу перестраивалась
  из ее ушей торчали кусочки слоновой кости, чтобы таким образом защититься от сонливости. Стало тихо; только с реки внизу, со стороны разлива, доносилось кваканье лягушек и меланхоличное писканье жаб.
  Внезапно Нелл села на кровати.
  “Стас!”
  - Я здесь, Нелл.
  И она, дрожа, как лист на ветру, стала искать его руки и торопливо повторять:
  “ Я боюсь! Я боюсь! Дай мне руку!
  “Не бойся. Я с тобой”.
  И он схватил ее ладонь, которая на этот раз была горячей, словно в огне; не зная, что делать, он начал покрывать поцелуями эту бедную, изможденную руку.
  “ Не бойся, Нелл! не бойся!
  После чего он дал ей выпить воды с медом, которая к тому времени остыла. На этот раз Нелл пила жадно и вцепилась в руку с посудой, когда он попытался отнять ее от ее губ. Прохладный напиток, казалось, успокоил ее.
  Наступило молчание. Но по прошествии получаса Нелл снова села на постели, и в ее широко открытых глазах был виден ужасный испуг.
  “Стас!”
  - В чем дело, дорогая?
  - Почему, - спросила она прерывающимся голосом, - Гебр и Чамис ходят вокруг дерева и смотрят на меня?
  Стасу на мгновение показалось, что по нему ползают тысячи муравьев.
  “ О чем ты говоришь, Нелл? ” спросил он. “ Здесь никого нет. Это Кали ходит вокруг дерева.
  Но она, уставившись в темный проем, закричала, стуча зубами:
  “ И бедуины тоже! Почему ты убил их?
  Стас обхватил ее руками и прижал к своей груди.
  “ Ты знаешь почему! Не смотри туда! Не думай об этом! Это случилось давным-давно!
  “ Сегодня! сегодня!
  - Нет, Нелл, давно.
  На самом деле это было давно, но оно вернулось, как волна, отброшенная от берега, и снова наполнило ужасом мысли больного ребенка.
  Все слова утешения оказались напрасными. Глаза Нелл расширялись все больше и больше. Ее сердце билось так сильно, что, казалось, могло разорваться в любой момент. Она начала метаться, как рыба, вытащенная из воды, и это продолжалось почти до утра. Только к утру силы ее иссякли, и она уронила голову на постель.
  “Я слабая, слабая”, - повторяла она. “Стас, я лечу где-то внизу”.
  После чего она закрыла глаза.
  Стас сначала ужасно встревожился, потому что подумал, что она умерла. Но это был только конец первого пароксизма ужасной африканской лихорадки, называемой смертельной, двум приступам которой сильные и здоровые люди могут противостоять, но третьему до сих пор никто не смог противостоять. Путешественники часто рассказывали об этом в Порт-Саиде, в доме мистера Роулинсона, и еще чаще католические миссионеры, возвращавшиеся в Европу, которых пан Тарковский принимал гостеприимно. Второй приступ наступает через несколько дней или две недели, в то время как если третий не наступает в течение двух недель, это не смертельно, поскольку считается первым при рецидиве болезни. Стас знал, что единственным лекарством, способным купировать приступ, был хинин в больших дозах, но сейчас у него не было ни атома этого вещества.
  Однако на какое-то время, увидев, что Нелл дышит, он немного успокоился и начал молиться за нее. Но тем временем солнце выглянуло из-за скал ущелья, и наступил день. Слон уже потребовал свой завтрак, и со стороны разлива, который производила река, раздались крики водоплавающих птиц. Желая подстрелить пару цесарок для бульона для Нелл, мальчик взял ружье и побрел вдоль реки к зарослям кустарника, на которых эти птицы обычно устраивались на ночь. Но он так сильно ощущал последствия недосыпа и его мысли были так заняты болезнью маленькой девочки, что целая стая цесарок одна за другой рысцой пронеслась рядом с ним, направляясь к водопою, и он их совсем не заметил. Это произошло еще и потому, что он постоянно молился. Он подумал об убийстве Гебра, Хамиса и бедуинов и, подняв глаза к небу, сказал прерывающимся от слез голосом:
  “Я сделал это ради Нелл, о Господи, ради Нелл! Ибо иначе я не мог бы освободить ее; но если это грех, накажи меня, но дай ей восстановить свое здоровье”.
  По дороге он встретил Кали, которая пошла посмотреть, съел ли злой Мзиму мясо, предложенное ему прошлой ночью. Молодой негр, любя маленькую “биби”, тоже молился за нее, но молился совершенно по-другому. В частности, он сказал злому Мзиму, что, если "биби” поправит свое здоровье, он будет приносить ему по куску мяса каждый день, но если она умрет, хотя он и боялся его и хотя впоследствии он мог погибнуть, он сначала так сдерет с него шкуру, что злой Мзиму запомнит это на века. Он почувствовал большое воодушевление, когда мясо, оставленное накануне вечером, исчезло. Его действительно мог унести какой-нибудь шакал, но мзиму мог принять облик шакала.
  Кали сообщил Стасу об этом благоприятном инциденте; тот, однако, уставился на него так, как будто совсем его не понял, и пошел дальше. Миновав заросли кустарника, в которых он не нашел ни одной цесарки, он приблизился к реке. Его берега поросли высокими деревьями, с которых, как длинные чулки, свисали гнезда синичек, красивых маленьких желтых птичек с черными крыльями, а также осиные гнезда, похожие на большие розы, но окрашенные в цвет серой промокательной бумаги. В одном месте река образовывала разлив шириной в несколько десятков шагов, частично заросший папирусом. На этом разливе всегда кишели водоплавающие птицы. Там были аисты, точь-в-точь как наши европейские аисты, и аисты с толстыми клювами, заканчивающимися крючком, и птицы, черные, как бархат, с лапками, красными, как кровь, и фламинго, и ибисы, и белые ложкоклювы с клювами, похожими на ложки, и журавли с коронами на головах, и
  множество кроншнепов, пестрых и серых, как мыши, быстро летающих взад-вперед, словно они были крошечными лесными эльфами на длинных, тонких, похожих на бекаси ножках.
  Стас убил двух больших уток, красивых, цвета корицы, и, наступив на мертвых бабочек, тысячи которых устилали берег, сначала внимательно огляделся, нет ли крокодилов на мелководье, после чего зашел вброд и поднял свою добычу. Выстрелы разогнали птиц; остались только два марабу, стоявшие в десяти-двадцати шагах от них и погруженные в задумчивость. Они были похожи на двух стариков с лысыми головами, вжатыми в плечи. Они вообще не двигались. Мальчик некоторое время смотрел на отвратительные мясистые мешочки, свисающие с их грудей, а потом, заметив, что осы начинают кружить вокруг него все чаще и больше, вернулся к месту стоянки.
  Нелл все еще спала; поэтому, передав уток Меа, он бросился на попону и заснул крепким сном. Они проснулись только днем — он первым, Нелл позже. Маленькая девочка почувствовала себя немного окрепшей, и крепкий бульон еще больше придал ей сил; она встала и вышла из-за дерева, желая посмотреть на Короля и на солнце.
  Но только теперь при дневном свете стало видно, какое опустошение произвела в ней лихорадка за одну ночь. Цвет ее лица был желтым и прозрачным, губы черными, под глазами залегли круги, а лицо как будто постарело. Даже зрачки ее глаз казались бледнее , чем
  какобычно. Оказалось также, что, несмотря на ее заверения Стасу, что она чувствует себя вполне окрепшей, и несмотря на большую чашку бульона, которую она выпила сразу после пробуждения, она едва могла добраться до оврага без посторонней помощи. Стас с отчаянием думал о втором приступе и о том, что у него нет ни лекарства, ни какого-либо другого средства, с помощью которого он мог бы предотвратить его.
  Тем временем дождь лил дюжину или более раз в день, повышая влажность воздуха.
   OceanofPDF.com
  X
  Начались дни неизвестности, тяжелые и полные страха. Второй приступ случился только через неделю и был не таким сильным, как первый, но после него Нелл почувствовала себя еще слабее. Она исхудала и так исхудала, что была уже не маленькой девочкой, а тенью маленькой девочки. Пламя ее жизни мерцало так слабо, что, казалось, достаточно было подуть на него, чтобы погасить. Стас понимал, что смерти не нужно ждать третьего приступа, чтобы забрать ее, и он ожидал этого в любой день и в любой час.
  Он сам исхудал и почернел, потому что несчастье превзошло его силы и разум. Поэтому, глядя на ее восковое лицо, он каждый день говорил себе: “Для этого я охранял ее, как глаз в голове; для того, чтобы похоронить ее здесь, в джунглях”. И он не понимал, почему это должно быть так. Временами он упрекал себя в том, что недостаточно оберегал ее, что недостаточно был добр к ней, и в такие моменты такая печаль сжимала его сердце, что ему хотелось грызть себе пальцы. Очевидно, горя было слишком много.
  Теперь Нелл спала почти непрерывно, и, возможно, это помогало ей оставаться в живых. Стас будил ее несколько раз в день, чтобы покормить. Потом, как только прекращался дождь, она умоляла его вынести ее на свежий воздух.
  теперь она не могла стоять на ногах. Более того, случилось так, что она заснула в его объятиях. Теперь она знала, что очень больна и может в любой момент умереть. В моменты большего воодушевления она говорила об этом Стасу, и всегда со слезами, потому что боялась смерти.
  Однажды она сказала: “Я сейчас не вернусь к папе, но скажу ему, что мне было очень, очень жаль, и умоляю его приехать ко мне”.
  “Ты вернешься”, - ответил Стас.
  И он больше ничего не мог сказать, так как ему хотелось завыть.
  А Нелл продолжала едва слышным, мечтательным голосом:
  - И папа приедет, и ты когда-нибудь приедешь, не так ли?
  При этой мысли маленькое бледное личико озарилось улыбкой, но через некоторое время она сказала еще тише:
  - Но мне так жаль!
  Сказав это, она положила свою маленькую головку ему на плечо и заплакала.
  Он справился со своей болью, прижал ее к груди и с воодушевлением ответил:
  — Нелл, я не вернусь без тебя - и я совсем не знаю, что бы я делал в этом мире без тебя.
  Последовало молчание, во время которого Нелл снова заснула.
  Стас отнес ее к дереву, но едва он вышел наружу, как с вершины мыса прибежал Кали и, размахивая руками, начал кричать с взволнованным и испуганным лицом:
  “ Великий мастер! Великий мастер!
  “ Чего ты хочешь? - Спросил Стас.
  И негр, протянув руку и указывая на юг, сказал:
  “Кури!”
  Стас прикрыл глаза ладонью и, напрягая зрение в указанном направлении, действительно увидел в красноватом блеске солнца, которое теперь стояло низко, полоску дыма, поднимавшуюся далеко в джунглях, среди вершин двух еще более отдаленных холмов, которые были довольно высокими.
  Кали дрожал всем телом, потому что он хорошо помнил свое ужасное рабство у дервишей; он был уверен, что это было их место стоянки. Стасу тоже показалось, что это не мог быть никто иной, как Смаин, и поначалу он тоже ужасно испугался. Только этого и не хватало! Кроме смертельной болезни Нелл, дервишей! И снова рабство, и снова возвращение в Фашоду или Хартум, под руку Махди или плеть Абдуллахи. Если они поймают их, Нелл умрет сразу, а он останется рабом до конца своей жизни; а если он все-таки сбежит, какая ему польза от свободы без Нелл? Как он мог смотреть в глаза своему отцу или мистеру
  Роулинсон, если дервиши после ее смерти бросят ее гиенам.
  Он сам даже не смог бы сказать, где находится ее могила.
  Такие мысли молнией промелькнули у него в голове. Внезапно он почувствовал непреодолимое желание взглянуть на Нелл и направился к дереву. По дороге он велел Кали погасить костер и не сметь разжигать его ночью, после чего забрался на дерево.
  Нелл не спала и чувствовала себя лучше. Она сразу же сообщила эту новость Стасу. Саба лежал рядом с ней и согревал ее своим огромным телом, в то время как она легонько гладила его по голове, улыбаясь, когда он ловил челюстями тонкую древесную пыль, плавающую в полосе света, которую последние лучи заходящего солнца образовывали на дереве. Очевидно, она была в лучшем расположении духа, так как через некоторое время обратилась к Стасу с довольно оживленным видом.
  - И, возможно, я не умру.
  “Ты точно не умрешь”, - ответил Стас. - “Поскольку после второго приступа ты чувствуешь себя сильнее, третьего вообще не будет”.
  Но она начала моргать веками, как будто размышляла над чем-то, и сказала:
  — Если бы у меня были горькие порошки вроде того, от которого мне стало так хорошо после ночи со львами — ты помнишь? - тогда я бы ни капельки не думал о смерти, даже так сильно!
  И она показала своим мизинцем, насколько мало в этом случае она была бы готова умереть.
  - Ах! - воскликнул Стас. - Не знаю, чего бы я только не отдал за щепотку хинина.
  И он подумал, что если у него этого будет достаточно, то он сразу же угостит Нелл даже двумя порошками, а потом завернет ее в пледы, посадит перед собой на лошадь и немедленно отправится в направлении, противоположном тому, в котором находился лагерь дервишей.
  Тем временем солнце село, и джунгли внезапно погрузились во тьму.
  Маленькая девочка болтала еще полчаса, после чего уснула, а Стас продолжал размышлять о дервишах и хинине. Его расстроенный, но находчивый ум начал трудиться и формировать планы, каждый из которых становился все смелее и больше
  смелее, чем другие. Сначала он начал размышлять о том, обязательно ли этот дым в южном направлении исходил из лагеря Смайна. Это действительно могли быть дервиши, но это также могли быть арабы с океанского побережья, которые совершали большие экспедиции в глубь страны за слоновой костью и рабами. Они не имели ничего общего с дервишами, которые вредили их торговле. Дым мог также исходить от лагеря абиссинцев или от какой-нибудь негритянской деревни у подножия холмов, до которой охотники за рабами еще не добрались. Не будет ли уместно, чтобы он удовлетворился этим вопросом?
  Арабы с Занзибара, из окрестностей Багамойо, из Виту и из Момбасы и вообще с территории, граничащей с океаном, были людьми, которые постоянно вступали в контакт с белыми людьми; так что кто знает, не проводили ли бы они их за большое вознаграждение до ближайшего порта? Стас прекрасно знал, что он может пообещать такое вознаграждение и что они поверят его обещанию. Тут ему в голову пришла еще одна идея, которая тронула его до глубины души. В Хартуме он увидел, что многие дервиши, особенно из Нубии, страдали лихорадкой почти так же сильно, как белые люди, и что они лечили себя хинином, который крали у европейцев, а если он был спрятан греками-отступниками или коптами, они покупали его на вес золота. Так что можно было бы ожидать, что арабы с побережья наверняка получат его.
  “Я пойду, - сказал себе Стас, - я пойду ради Нелл”.
  И, все больше и больше размышляя над ситуацией, он, в конце концов, пришел к выводу, что даже если это подразделение Смейна, он обязан уйти. Он вспомнил, что из-за полного разрыва отношений между Египтом и Суданом Смаин, по всей вероятности, ничего не знал об их похищении из Фаюма.
  Фатьма не могла договориться с ним; следовательно, это похищение было ее личным планом, осуществленным с помощью Хамиса, сына Чадиги, вместе с Идрисом, Гебром и двумя бедуинами. Теперь эти люди не интересовали Смаина по той простой причине, что среди них он знал только Хамиса, а остальных никогда в жизни не видел. Он беспокоился только о своих собственных детях и Фатьме. Но сейчас он мог бы тосковать по ним и, возможно, был бы рад вернуться к ним, особенно если бы на службе у Махди ему, по-видимому, не улыбнулась большая удача, поскольку вместо того, чтобы командовать мощными войсками или управлять каким-нибудь обширным регионом, он был вынужден ловить рабов Бог знает где — далеко за пределами Фашоды. “Я скажу ему, - думал Стас, - что, если ты отведешь нас в любой морской порт на Индийском океане и вернешься с нами в Египет, правительство простит все твои проступки; ты вернешься к Фатьме и детям, и, кроме того, к мистеру
  Роулинсон сделает тебя богатым; в противном случае ты никогда в жизни больше не увидишь своих детей и Фатьму”.
  И он был уверен, что Смейн хорошенько подумает, прежде чем отвергнуть такое соглашение.
  Конечно, это было не совсем безопасно; это могло даже обернуться катастрофой, но это могло стать спасительной доской из африканского водоворота. В конце концов Стас начал задаваться вопросом, почему возможность встречи со Смейном должна была напугать его поначалу, и, поскольку ему не терпелось поскорее облегчить участь Нелл, он решил пойти туда даже этой ночью.
  Однако сказать это было легче, чем сделать; одно дело сидеть ночью в джунглях у хорошего костра за колючей зарослью, и совсем другое - отправиться в путь в темноте, в высокой траве, в которой в такое время лев, пантера и леопард, не говоря уже о гиенах и шакалах, выискивают свою добычу. Мальчик, однако, вспомнил слова молодого негра, сказанные им ночью, когда он отправился на поиски Сабы и, вернувшись, сказал ему:
  “Кали боялась, но Кали ушла”. И он повторил про себя: “Я буду бояться, но я пойду”.
  Однако он подождал, пока взойдет луна, так как ночь была необычайно темной, и только когда джунгли посеребрились ее сиянием, он позвал Кали и сказал:
  - Кали, отведи Сабу на дерево, завали вход шипами и охраняй маленькую леди с Меа в качестве глаза в твоей голове, пока я пойду и посмотрю, что за люди в том лагере.
  - Великий мастер, возьми с собой Кали и ружье, которым убивают плохих животных. Кали не хочет оставаться.
  “ Ты останешься! - Твердо сказал Стас. - И я запрещаю тебе идти со мной.
  После чего он замолчал, но вскоре сказал несколько глухим голосом:
  “Кали, ты верна и благоразумна, поэтому я уверен, что ты сделаешь то, что я тебе скажу. Если я не вернусь и маленькая леди умрет, ты оставишь ее на дереве, но вокруг дерева ты построишь высокую заребу и на коре вырежешь большой знак, подобный этому”.
  И, взяв два бамбуковых прутика, он образовал из них крест, после чего продолжил так:
  “Если, однако, я не вернусь и "биби" не умрет, ты должен почитать ее и верно служить ей, а затем ты должен отвести ее к своему народу и сказать воинам Вахима, что они должны постоянно идти на восток, пока не достигнут великого моря. Там вы найдете белых людей , которые
  дам вам много ружей, много пороха, бус и проволоки и столько ткани, сколько сможете унести. Вы поняли?”
  И молодой негр бросился на колени, обхватил конечности Стаса и начал скорбно повторять:
  “Bwana kubwa! Ты вернешься! Ты вернешься!”
  Стас был глубоко тронут преданностью чернокожего мальчика, поэтому он склонился над ним, положил руку ему на голову и сказал:
  — Иди на дерево, Кали, и да благословит тебя Бог!
  Оставшись один, он некоторое время раздумывал, брать ли осла с собой. Это был самый безопасный путь для львов в Африке, так же как и для тигров в Индии: если они встречают человека верхом на лошади или осле, всегда нападают на животное, а не на человека. Но он задал себе вопрос: кто в таком случае понесет палатку Нелл и на чем поедет она сама?
  После этого наблюдения он сразу же отказался от мысли взять осла и отправился пешком в джунгли.
  Луна уже поднялась выше в небе, поэтому было значительно светлее. Тем не менее трудности начались, как только мальчик нырнул в траву, которая росла так высоко, что в ней легко мог скрыться человек верхом на лошади. Даже днем в нем нельзя было разглядеть ни шагу вперед, а что было ночью, когда луна освещала только высоту, а внизу все было погружено в глубокую тень? В таких условиях было легко сбиться с пути и ходить по кругу вместо того, чтобы двигаться вперед. Стаса, тем не менее, подбодрила мысль о том, что, во-первых, лагерь, к которому он направлялся, находился самое большее в трех-четырех английских милях от мыса, и опять же, что он находился между вершинами двух высоких холмов; следовательно, держа холмы в поле зрения, нельзя было сбиться с пути. Но трава, мимоза и акации скрывали все. К счастью, через каждые несколько десятков шагов здесь были белые муравейники, иногда высотой от десяти до двадцати футов. Стас осторожно положил винтовку у подножия каждого холма, затем взобрался на вершину и, увидев холмы, черными очертаниями вырисовывающиеся на фоне неба, спустился и двинулся дальше.
  Страх охватил его только при мысли о том, что произойдет, если облака закроют луну и небо, ибо тогда он окажется как бы в подземной пещере. Но это была не единственная опасность. Джунгли в ночное время, когда среди тишины слышен каждый звук, каждый шаг и почти жужжание насекомых, ползающих по траве, вызывают настоящий ужас. Страх и жуть витают над ним. Стас должен был обращать внимание на все, слушать, наблюдать, озираться по сторонам, так сказать, держать голову на прицеле и держать винтовку готовой выстрелить в любую секунду. Каждое мгновение ему казалось, что кто-то приближается, крадется, прячется в засаде. Время от времени он слышал шелест травы и внезапный топот
  о убегающих животных. Затем он предположил, что спугнул несколько антилоп, которые, несмотря на выставленную охрану, спят настороже, зная, что множество желтых, ужасных охотников охотятся за ними в этот час в темноте. Но теперь что-то большое смутно вырисовывается под зонтикообразной акацией. Это может быть камень, а может быть носорог или буйвол, которые, почуяв человека, пробудятся ото сна и сразу же бросятся на него.
  Вон там, за черным кустом, снова видны две блестящие точки. Хей!
  Винтовку в лицо! Это лев! Нет! Напрасная тревога! Это светлячки, потому что один тусклый огонек поднимается вверх и летит над травой, как звезда, падающая наискось.
  Стас забирался на муравейники не всегда для того, чтобы убедиться, в правильном ли направлении он идет, а для того, чтобы вытереть холодный пот со лба, отдышаться и подождать, пока его слишком учащенно бьющееся сердце успокоится. Кроме того, он уже так устал, что едва мог стоять на ногах.
  Но он продолжал, потому что чувствовал, что должен это сделать, чтобы спасти Нелл. Через два часа он добрался до места, густо усыпанного камнями, где трава была ниже и значительно светлее. Высокие холмы казались такими же далекими, как и раньше; с другой стороны, ближе были идущие поперечно скалистые гряды, за которыми возвышался второй, более высокий холм, в то время как оба, очевидно, окружали какую-то долину или ущелье, подобное тому, в котором был заключен король.
  Внезапно, примерно в трехстах или четырехстах шагах справа, он заметил на скалистой стене розовый отблеск пламени.
  Он стоял неподвижно. Его сердце снова забилось так сильно, что он почти слышал его среди ночной тишины. Кого он увидит внизу? Арабов с восточного побережья? Дервиши Смейна или дикие негры, которые, сбежав из своих родных деревень, искали защиты у дервишей в недоступных зарослях холмов? Найдет ли он смерть, или рабство, или спасение для Нелл?
  Было необходимо убедиться в этом. Сейчас он не мог отступить, да и не хотел. Через некоторое время он шагнул в сторону костра, двигаясь как можно тише и затаив дыхание. Пройдя таким образом около сотни шагов, он неожиданно услышал со стороны джунглей лошадиное фырканье и снова остановился. В лунном свете он насчитал пять лошадей. Для дервишей этого было бы недостаточно, но он предположил, что остальные были скрыты в высокой траве. Он был только удивлен, что рядом с ними не было охранников, и эти охранники не зажгли наверху никаких костров, чтобы отпугнуть диких животных. Но он поблагодарил Господа за то, что это было так, поскольку он мог пройти дальше незамеченным.
  Блеск на камнях становился все более и более отчетливым. Не прошло и четверти часа, как Стас оказался в месте, где противоположная скала была наиболее освещена, что указывало на то, что у ее подножия, должно быть, горел костер.
  Затем, медленно ползком, он подполз к краю и заглянул вниз.
  Первым предметом, бросившимся ему в глаза, была большая белая палатка; перед палаткой стояла брезентовая походная кровать, а на ней лежал человек, одетый в белое европейское платье. Маленький негритенок, лет двенадцати, подбрасывал сухое топливо в костер, освещавший скалистую стену и ряд негров, спавших под ней по обе стороны палатки.
  Стас в одно мгновение скатился по склону на дно оврага.
   OceanofPDF.com
  XI
  Некоторое время от усталости и волнения он не мог вымолвить ни слова и стоял, тяжело дыша, перед человеком, лежащим на кровати, который тоже молчал и смотрел на него с изумлением, граничащим почти с беспамятством.
  Наконец последний воскликнул:
  “ Насибу! Ты здесь?
  “Да, хозяин”, - ответил парень-негр.
  “Ты видишь кого-нибудь, кто-нибудь стоит там передо мной?”
  Но прежде чем мальчик смог ответить, к Стасу вернулся дар речи.
  “Сэр, - сказал он, - меня зовут Станислас Тарковский. Вместе с маленькой мисс Роулинсон я сбежал из плена дервишей, и мы прячемся в джунглях. Но Нелл ужасно больна, и ради нее я умоляю о помощи”.
  Неизвестный продолжал смотреть на него, моргая глазами, а затем потер лоб рукой.
  “Я не только вижу, но и слышу!” - сказал он себе. “Это не иллюзия!
  Что? Помогите? Я сам нуждаюсь в помощи. Я ранен.”
  Однако внезапно он встряхнулся, словно очнувшись от дикого сна или оцепенения, посмотрел более осознанно и с радостным блеском в глазах сказал:
  “Белый мальчик!— Я снова вижу белого! Я приветствую тебя, кем бы ты ни был.
  Вы говорили о какой-то больной девушке? Чего вы от меня хотите?
  Стас повторил, что больную девушку зовут Нелл, дочь мистера Роулинсона, одного из директоров Канала; что она уже перенесла два приступа лихорадки и должна умереть, если он не раздобудет хинин для предотвращения третьего.
  “Два приступа — это плохо!” - ответил неизвестный. “Но я могу дать вам столько хинина, сколько вы хотите. У меня есть несколько банок с ним, которые мне сейчас ни к чему.
  Говоря таким образом, он приказал маленькой Насибу передать ему большую жестяную коробку, которая, по-видимому, была маленькой передвижной аптекой; он достал из нее две довольно большие банки, наполненные порошком, и отдал их Стасу.
  “ Это половина того, что у меня есть. Тебе хватит этого ровно на год.
  Стасу захотелось кричать от чистого восторга, поэтому он начал благодарить его с таким восторгом, как будто речь шла о его собственной жизни.
  Неизвестный несколько раз кивнул головой и сказал:
  “Хорошо, хорошо, меня зовут Линде; я швейцарец из Цюриха. Два дня назад я попал в аварию. Бородавочник серьезно ранил меня”.
  После этого он обратился к парню:
  -Насибу, набей мою трубку.
  Потом он сказал Стасу:
  “По ночам температура усиливается, и в голове у меня все путается. Но трубка проясняет мои мысли. Ты действительно сказал, что сбежал из плена дервишей и скрываешься в джунглях? Это так?”
  “ Да, сэр. Я это сказал.
  - И что вы намерены делать? - спросил я.
  “Лети в Абиссинию”.
  “Вы попадете в руки махдистов, чьи подразделения рыщут по всей границе”.
  - Однако мы не можем предпринять ничего другого.
  “Ах, месяц назад я все еще мог бы оказать тебе помощь. Но теперь я один —
  зависит только от Божественной милости и этого черного парня.
  Стас удивленно уставился на него.
  -А этот лагерь? - спросил я.
  “Это лагерь смерти”.
  -А эти негры? - спросил я.
  - Эти негры спят и больше не проснутся.
  — Я не понимаю...
  “Они страдают сонной болезнью. * [* Недавние исследования показали, что эта болезнь передается людям в результате укуса той же мухи цеце, которая убивает быков и лошадей. Тем не менее, его укус вызывает сонную болезнь только в определенных населенных пунктах. Во времена махдистского восстания причина болезни была неизвестна.] Это люди из-за Великих озер, где постоянно свирепствует эта ужасная болезнь, и все стали ее жертвами, за исключением тех, кто ранее умер от оспы. У меня остался только этот мальчик.
  Незадолго до этого Стаса поразил тот факт, что в то время, когда он соскользнул в овраг, ни один негр не пошевелился и даже не дрогнул, и что во время всего разговора все спали — одни, прислонив головы к камню, другие, уронив головы на грудь.
  “ Они спят и больше не проснутся? - спросил он, как будто еще не осознал значения того, что услышал.
  И Линде сказал:
  “ Ах! Эта Африка - настоящий склеп.
  Но дальнейший разговор был прерван топотом лошадей, которые, испугавшись чего-то в джунглях, припрыгали на скованных ногах к краю долины, желая быть поближе к людям и свету.
  “Это ничего, это лошади”, — сказал швейцарец. “Я захватил их у махдистов, которых разгромил несколько недель назад. Их было три сотни, а может, и больше. Но у них были в основном копья, а "ремингтоны" моих людей, которые сейчас сложены под той стеной, абсолютно бесполезны. Если вам понадобится оружие или амуниция, берите все, что хотите. Возьмите также лошадь; вы быстрее вернетесь к своей пациентке — сколько ей лет?”
  “Восемь”, - ответил Стас.
  “ Тогда она все еще ребенок — Позволь Насибу угостить тебя чаем, рисом, кофе и вином для нее. Возьми из припасов все, что захочешь, а завтра приходи за добавкой.
  “Я обязательно вернусь, чтобы еще раз поблагодарить вас от всего сердца и помочь вам всем, чем смогу”.
  И Линде сказал:
  “Приятно даже смотреть на европейское лицо. Если бы вы пришли раньше, я был бы более сознательным. Теперь лихорадка охватывает меня, потому что я вижу двоящегося. Вас двое надо мной? Нет, я знаю, что вы один и что это всего лишь лихорадка. Ах, эта Африка!”
  И он закрыл глаза.
  Четверть часа спустя Стас начал возвращаться из этого странного лагеря сна и смерти, но на этот раз верхом. Ночь все еще была темной, но теперь он не обращал внимания ни на какие опасности, с которыми мог столкнуться в высокой траве. Однако он держался ближе к реке, предполагая, что к ней должны вести оба оврага. В конце концов, возвращаться было значительно легче, так как в ночной тишине издалека доносился рев водопада; облака на западе неба рассеялись, и, помимо луны, сильно сиял зодиакальный свет. Мальчик уколол коня в бока широкими арабскими стременами и поскакал почти с головокружительной скоростью, говоря в душе: “Что для меня львы и пантеры? У меня есть хинин для моего малыша!”
  И время от времени он ощупывал банки рукой, как будто хотел
  уверить себя, что они действительно у него и что все это не сон. Разные мысли и картинки проносились в его мозгу. Он увидел раненого швейцарца, к которому испытывал безмерную благодарность и которого так искренне жалел, что сначала, во время их разговора, принял за сумасшедшего; он увидел маленького Насибу с круглым, как мяч, черепом и ряд спящих
  “пагах” и стволы "Ремингтонов", сложенные у скалы и поблескивающие в огне. Он был почти уверен, что битва, о которой упомянул Линде, произошла с дивизией Смейна, и ему казалось странным думать, что Смейн мог пасть.
  К этим видениям примешивалась постоянная мысль о Нелл. Он представил себе, как она будет удивлена, увидев завтра целую банку хинина, и что она, вероятно, примет его за творца чудес.
  “Ах, - сказал он себе, - если бы я поступил как трус и не пошел выяснить, откуда идет этот дым, я бы не простил себе этого до конца своей жизни”.
  По прошествии немногим менее часа рев водопада стал совершенно отчетливым, и по кваканью лягушек он предположил, что уже находится недалеко от того места, где ранее стрелял в водоплавающих птиц. В сиянии луны он даже издали разглядел стоящие над ней деревья.
  Теперь необходимо было проявлять большую осторожность, поскольку этот разлив одновременно служил водопоем, к которому стекались все животные данной местности, поскольку берега реки в других местах были крутыми и недоступными. Но было уже поздно, и хищные звери, очевидно, спрятались в скалистых логовищах после своих ночных поисков. Лошадь слегка фыркнула, почуяв недавние следы львов или пантер; тем не менее Стас радостно поскакал дальше, и мгновение спустя
  увидел на высоком мысу большой черный силуэт “Кракова". Впервые в Африке у него возникло ощущение, будто он вернулся домой.
  Он рассчитывал, что застанет всех спящими, но не учел Сабу, которая начала лаять так громко, что разбудила бы даже мертвого. Кали тоже предстала перед деревом и воскликнула:
  “Bwana kubwa! По коням!”
  В его голосе было, однако, больше радости, чем удивления, поскольку он настолько верил в способности Стаса, что, если бы последний даже создал лошадь, чернокожий мальчик не был бы сильно удивлен.
  Но поскольку радость у негров проявляется в смехе, он начал хлопать себя ладонями по бедрам и хохотать как сумасшедший.
  “ Привяжи этого коня, ” сказал Стас. - Забери у него припасы, разведи костер и вскипяти воду.
  После этого он забрался на дерево. Нелл тоже проснулась и стала звать его. Стас, отодвинув брезентовую стену, увидел при свете костра ее бледное лицо и тонкие белые руки, лежащие на пледах, которыми она была укрыта.
  “ Как ты себя чувствуешь, малышка? - весело спросил он.
  “Хорошо, и я хорошо спал, пока Саба не разбудила меня. Но почему ты не спишь?”
  - Потому что я уехал верхом.
  -Где? - спросиля.
  - В аптеку.
  - В аптеку?
  - Да, за хинином.
  Маленькой девочке, правда, не очень понравился вкус порошков хинина, которые она принимала раньше, но, поскольку она считала их безошибочным средством от всех болезней на свете, она вздохнула и сказала:
  - Я знаю, что у вас нет хинина.
  Стас поднес один из кувшинов к костру и спросил с гордостью и радостью:
  - А это что такое? - спросил я.
  Нелл едва могла поверить своим глазам, а он торопливо сказал с сияющим лицом:
  “Теперь ты будешь в порядке! Я немедленно заверну большую дозу в кожуру свежего инжира, и ты должен проглотить ее. И ты увидишь, с чем ты это запьешь. Чего ты уставился на меня, как на зеленого кота? Да! У меня есть вторая банка. Я получил и то, и другое от белого человека, чей лагерь находится примерно в четырех милях отсюда.
  Я только что вернулся от него. Его зовут Линде, и он ранен; тем не менее, он дал мне много хорошего. Я пошел к нему пешком, но вернулся верхом. Вы, наверное, думаете, что идти по джунглям приятно
  ночью. Брр! Я бы ни за что не пошел туда во второй раз, если бы мне снова не понадобился хинин ”.
  Сказав это, он оставил изумленную маленькую служанку, а сам пошел в “мужскую комнату”, выбрал из запаса инжира самый маленький, выдолбил в нем углубление и наполнил серединку хинином, следя за тем, чтобы доза не превышала тех порошков, которые он получал в Хартуме. После чего он отошел от дерева, налил чай в посуду с водой и вернулся к Нелл с лекарством.
  И в течение этого времени она размышляла обо всем, что произошло.
  Ей было безмерно любопытно, кто такой этот белый мужчина. Откуда Стас получил информацию о нем? Приедет ли он к ним и поедет ли вместе с ними? Она не сомневалась, что, поскольку Стас раздобыл хинин, ее здоровье восстановится. Но Стас ночью шел по джунглям как ни в чем не бывало. Нелл, несмотря на свое восхищение им, считала, не особо задумываясь над этим, что все, что он делал для нее, следует воспринимать как нечто само собой разумеющееся, поскольку ясно, что старший мальчик должен защищать маленькую девочку. Но теперь ей пришло в голову, что она давно бы погибла; что он безмерно заботился о ней; что он доставлял ей удовольствие и защищал ее так, как ни один другой мальчик его возраста не сделал бы и не знал, как это сделать. Такая огромная благодарность переполнила ее маленькое сердечко, и когда Стас снова вошел и склонился над ней с лекарством, она обвила своими тонкими ручками его шею и сердечно обняла.
  “Стас, ты очень добр ко мне”.
  В то время как он ответил:
  “И к кому я должен быть добр? Мне это нравится! Прими это лекарство!”
  Тем не менее он был счастлив; когда его глаза заблестели удовлетворением, а затем снова радостью и гордостью, он крикнул, обращаясь к отверстию:
  - Меа, подай “биби” к чаю, сейчас же!
   OceanofPDF.com
  XII
  На следующий день Стас отправился в лагерь Линде только в полдень, так как ему нужно было отдохнуть после приключений предыдущей ночи. По дороге, предвидя, что больному человеку может понадобиться свежее мясо, он убил двух цесарок, которые действительно были приняты с благодарностью. Линде был очень слаб, но в полном сознании.
  Сразу после приветствия он спросил о Нелл, после чего предупредил Стаса, что ему не следует считать хинин полностью надежным средством от лихорадки и что он должен беречь малышку от солнца, от промокания, от пребывания на ночь в низких и сырых местах и, наконец, от плохой воды. Впоследствии Стас рассказал ему, по его просьбе, свою собственную историю и историю Нелл с самого начала до прибытия в Хартум и визита к Махди; а затем от Фашоды до их освобождения из рук Гебра и их дальнейших странствий. Во время этого повествования швейцарец смотрел на него с возрастающим интересом, часто с явным восхищением, а когда повествование подошло к концу, он раскурил трубку, оглядел Стаса с головы до ног и сказал как бы в задумчивости:
  “Если в вашей стране будет много таких парней, как вы, то им будет нелегко управлять вами”.
  И после минутного молчания он продолжил:
  “Лучшим доказательством истинности твоих слов является то, что ты здесь, что ты стоишь передо мной. И поверьте тому, что я вам говорю: ваше положение ужасно; дорога в любом направлении тоже ужасна; однако кто знает, не спасет ли такой мальчик, как вы, себя и этого ребенка из этой пропасти ”.
  “Если только Нелл поправится, я сделаю все, что в моих силах”, - воскликнул Стас.
  “Но побереги себя, ибо задача, которая стоит перед тобой, выше сил зрелого человека. Вы знаете, где вы сейчас находитесь?
  - Нет, я помню, что после нашего отъезда из Фашоды мы пересекли недалеко от большого поселения под названием Денг какую-то реку.
  “ Собат, ” перебил Линде.
  “В Денге было довольно много дервишей и негров. Но за Собатом мы вступили в район джунглей и продвигались туда целыми неделями , пока
  мы добрались до ущелья, в котором, вы знаете, что произошло...
  “ Я знаю. Потом вы пошли вдоль оврага, пока не достигли этой реки.
  Теперь послушайте меня; похоже, что после пересечения Собата с суданцами вы повернули на юго-восток, но больше на юг. В настоящее время вы находитесь в местности, неизвестной путешественникам и географам. Река, возле которой мы сейчас находимся, течет на северо-запад и, по всей вероятности, впадает в Нил. Я говорю "по всей вероятности", поскольку я сам не знаю и сейчас не могу удовлетвориться этим вопросом, хотя я и свернул с гор Карамодзе, чтобы исследовать его источник. После битвы я услышал от пленных дервишей, что это место называется Огелогуэн, но даже они не были уверены, так как они отправляются в этот край только за рабами. Племя шиллук населяет эту, как правило, малонаселенную страну, но в настоящее время регион опустошен, поскольку население частично умерло от оспы, частично было сметено махдистами, а частично искало убежища в горах Карамоджо. В Африке часто случается, что регион, густо заселенный сегодня, завтра становится пустынным.
  По моим подсчетам, вы находитесь примерно в ста восьмидесяти шести милях от Ладо. Ты мог бы сбежать на юг, в Эмин, но поскольку сам Эмин, по всей вероятности, осажден дервишами, об этом не следует думать”.
  “ А в Абиссинию? - Спросил Стас.
  “ Это тоже примерно на таком же расстоянии. Тем не менее, вы должны иметь в виду, что Махди ведет войну против всего мира и, следовательно, против
  Абиссиния. Я также знаю от пленных, что вдоль западной и южной границ бродят большие или меньшие орды дервишей, и поэтому вы можете легко попасть к ним в руки. Абиссиния действительно христианская империя, но дикие южные племена либо язычники, либо исповедуют ислам и по этой причине тайно благоволят Махди, — Нет, так вы не пройдете”.
  “ Ну, что же мне делать и куда мне пойти с Нелл? - Спросил Стас.
  “Я же говорил вам, что ваше положение чрезвычайно сложное”, - сказал Линде.
  Сказав это, он схватился обеими руками за голову и долгое время лежал молча.
  “ Океан, ” наконец сказал он, “ находится более чем в пятистах шестидесяти милях отсюда; вам придется пересечь горы, пройти среди диких народов и даже пересечь пустыни, поскольку, вероятно, там есть безводные местности.
  Но номинально страна принадлежит Англии. Возможно, вы случайно наткнетесь на перевозки слоновой кости в Кисмаю, Ламу и Момбасу — возможно, во время миссионерских экспедиций. Понимая, что из-за дервишей я не смогу исследовать течение этой реки, потому что она впадает в Нил, я тоже захотел отправиться на восток, к океану”.
  “ Тогда мы вернемся вместе! ” воскликнул Стас.
  “Я никогда не вернусь. Бородавочник так сильно разорвал мои мышцы и вены, что, должно быть, началось заражение крови. Спасти меня мог только хирург, ампутировав ногу. Сейчас все свернулось и онемело, но в первые дни я кусал руки от боли...”
  - Ты обязательно поправишься.
  “Нет, мой храбрый мальчик, я непременно умру, и ты хорошенько обложишь меня камнями, чтобы гиены не смогли меня выкопать. Мертвым, может быть, и все равно, но при жизни об этом неприятно думать. Тяжело умирать так далеко от своих—”
  Тут его глаза затуманились, словно подернулись туманом, после чего он продолжил так:
  Но я уже смирился с этой идеей - так что давайте поговорим о вас, а не обо мне. Я дам вам такой совет. Вам остается только дорога на восток, к океану. Но перед отправлением хорошенько отдохните и наберитесь сил, иначе ваш маленький спутник умрет в течение нескольких
  недели. Отложите поездку до окончания сезона дождей, а то и дольше. Первые летние месяцы, когда прекращаются дожди и вода все еще покрывает болота, являются самыми здоровыми. Здесь, где мы находимся, находится плато, лежащее примерно на высоте двух тысяч двухсот восьмидесяти девяти футов над уровнем моря. На высоте сорока двухсот пятидесяти футов лихорадки не бывает, а когда ее заносят из более низких мест, она протекает слабее. Отведите маленькую английскую девочку в горы.”
  Разговор, по-видимому, очень утомил его, поэтому он снова замолчал и некоторое время нетерпеливо отмахивался от больших синих мух; таких же, как те, что Стас видел среди обгорелых обломков Фашоды.
  После этого он продолжил так:
  “Внимательно прислушивайся к тому, что я тебе говорю. Примерно в дне пути к югу находится изолированная гора, высотой не более двух тысяч шестисот двадцати футов; она похожа на перевернутую вверх дном кастрюлю. Его склоны круты, и добраться до него можно только по скалистому гребню, такому узкому, что в некоторых местах две лошади едва могут пройти по нему бок о бок. На его плоской вершине, которая имеет около трех с половиной тысяч футов в ширину, была негритянская деревня, но махдисты вырезали и увели жителей. Возможно, это сделал тот самый Смайн, которого я победил, но тех рабов я не захватил, потому что он ранее отправил их под конвоем к Нилу. Поселись на той горе. Здесь есть источник с превосходной водой, несколько полей маниоки и множество бананов. В хижинах вы найдете отличный
  много человеческих костей, но не стоит опасаться заражения от трупов, так как после дервишей там появились муравьи, которые согнали нас с места. А теперь ни одного живого существа! Оставайтесь в этой деревне месяц или два. На такой высоте нет лихорадки. Ночи прохладные. Там ваша малышка восстановит свое здоровье, а вы наберетесь новых сил”.
  - А что мне делать потом и куда я пойду?
  “После этого все будет так, как распорядится Бог. Попытайтесь добраться до Абиссинии в местах, расположенных дальше, чем те, куда добрались дервиши, или поезжайте на восток — я слышал, что прибрежные арабы добираются до какого-то озера в поисках слоновой кости, которую они покупают у племен самбуру и вахима ”.
  “ Вахима? Кали происходит из племени Вахима.
  Здесь Стас начал рассказывать Линде о том, как он унаследовал Кали после смерти Гебра и что Кали сказала ему, что он сын правителя всех Вахимов.
  Но Линде воспринял эту информацию более равнодушно, чем ожидал Стас.
  - Тем лучше, - сказал он, - поскольку он может быть вам полезен. Среди черных есть честные души, хотя, как правило, вы не можете рассчитывать на их благодарность; это дети, которые забывают, что произошло накануне”.
  - Кали не забудет, что я спас его из рук Гебра, я уверен в этом.
  “Возможно”, - сказал Линде и, указав на Насибу, добавил: “Он тоже хороший ребенок; забери его с собой после моей смерти”.
  - Не говорите о смерти, сэр.
  “Мой дорогой мальчик, — ответил швейцарец, - я желаю этого, если только это произойдет без особых мучений; учтите, что теперь я совершенно безоружен, и если кто-нибудь из махдистов, которых я обратил в бегство, случайно забредет в эту лощину, он один может заколоть меня, как овцу”.
  Тут он указал на спящих негров.
  “Они больше не проснутся, или, скорее — я говорю неправильно — все они просыпаются за короткое время до своей смерти и в своем умственном помрачении улетают в джунгли, из которых больше никогда не возвращаются. Из двухсот человек у меня осталось шестьдесят. Многие убежали, многие умерли от оспы, а некоторые заснули в других ущельях”.
  Стас с жалостью и благоговением стал смотреть на спящих. Их тела были пепельного оттенка, что у негров указывает на бледность. У одних глаза были закрыты, у других полуоткрыты; но эти последние спали глубоким сном, поскольку их глазные яблоки были невосприимчивы к свету. У некоторых распухли колени. Все они были ужасно худыми, так что сквозь кожу можно было пересчитать их ребра. Их руки и ноги непрерывно и очень быстро дрожали. Большие синие мухи густо облепили их глаза и губы.
  “ Им что, ничем нельзя помочь? - Спросил Стас.
  “ Нет ни одного. На Виктория-Ньянза эта болезнь уносит население целых деревень. Иногда более серьезно, иногда менее. Чаще всего им овладевают жители деревень, расположенных в подлеске на берегах”.
  Солнце ушло на запад, но еще до наступления ночи Линде рассказал Стасу свою историю. Он был сыном цюрихского купца. Его семья
  родом из Карлсруэ, но с 1848 года проживал в Швейцарии.
  Его отец сколотил огромное состояние на торговле шелком. Он выучил своего сына на инженера, но юного Генри с ранней юности привлекали путешествия.
  После окончания учебы в политехнической школе, унаследовав все состояние своего отца, он предпринял свое первое путешествие в Египет. Это было еще до правления Махди, поэтому он добрался до Хартума и охотился с донголезцами на Судане. После этого он посвятил себя географии Африки и приобрел такие глубокие знания в этой области, что многие географические общества приняли его в свои члены. Это последнее путешествие, которое должно было закончиться для него так катастрофически, началось на Занзибаре. Он добрался до Великих озер и намеревался проникнуть в Абиссинию вдоль гор Карамоджо, которые до того времени были неизвестны, а оттуда направиться к океанскому побережью. Но уроженцы Занзибара отказались идти дальше. К счастью или к несчастью, между королями Уганды и Уньеро разразилась война. Линде оказал важные услуги королю Уганды, который в обмен на них предоставил ему более двухсот телохранителей. Это значительно облегчило путешествие и посещение гор Карамодзе, но впоследствии в рядах появилась оспа, затем ужасная сонная болезнь и, наконец, крушение каравана.
  У Линде были значительные запасы различных консервов, но из страха подхватить цингу он каждый день охотился за свежим мясом. Он был превосходным стрелком, но недостаточно осторожным спортсменом, и случилось так, что, когда за несколько дней до этого он бездумно приблизился к дикому кабану, упавшему от его выстрела, зверь встрепенулся и страшно оторвал ему ноги, а затем растоптал его поясницу. Это произошло недалеко от лагеря и на глазах у Насибу, который, разорвав на себе рубашку и сделав из нее бинты, смог остановить кровотечение и отвести раненого в палатку. В
  однако на ноге из-за внутреннего притока крови образовался коагулюм, и пациенту угрожала гангрена.
  Стас настоял на том, чтобы перевязать его раны, и объявил, что будет приходить ежедневно, или, чтобы не оставлять Нелл только на попечении двух негров, он предложил отвезти ее в “Краков” на попоне, натянутой между двумя лошадьми.
  Линде согласился на перевязку ран, но не согласился на удаление.
  “Я знаю, - сказал он, указывая на негров, - что эти люди должны умереть, но пока они не умрут, я не могу обречь их на растерзание заживо гиенами, которых ночью удерживает огонь”.
  И он начал лихорадочно повторять:
  “ Я не могу! Я не могу! Я не могу!
  Но он тут же успокоился и продолжил странным голосом:
  “Приходи сюда завтра утром - у меня есть к тебе просьба, и если ты сможешь выполнить ее, Бог, возможно, выведет тебя из этой африканской пропасти и дарует мне легкую смерть. Я хотел отложить эту просьбу до завтра, но так как завтра я могу быть без сознания, я делаю это сегодня. Наберите воды в какую-нибудь посуду, остановитесь перед каждым из этих бедных спящих товарищей, побрызгайте на него водой и произнесите эти слова: ”Я крещу тебя во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!"
  Тут эмоции сковали его речь, и он замолчал.
  “Я упрекаю себя, ” сказал он через некоторое время, “ что не простился подобным образом с теми, кто умер от оспы, и с теми, кто погрузился в свой последний сон. Но теперь смерть нависла надо мной, и я желаю отправиться вместе даже с теми остатками моего каравана в последнее великое путешествие”.
  Сказав это, он указал рукой на багровое небо, и две слезинки медленно скатились по его щекам.
  Стас рыдал, как бобр.
   OceanofPDF.com
  XIII
  На следующее утро солнце осветило странное зрелище. Стас прошелся вдоль скалистых стен, останавливался перед каждым негром, смачивал ему лоб водой и произносил над ним священные слова. И они спали с дрожащими руками и конечностями, со склоненными на грудь или запрокинутыми вверх головами, еще живые, но уже похожие на трупы. И так состоялось это крещение спящих — в утренней тишине, при блеске солнца, во мраке пустыни. Небо в тот день было безоблачным, серовато-голубым и как будто печальным.
  Линде все еще был в сознании, но становился все слабее и слабее. После того, как раны были перевязаны, он вручил Стасу бумаги, вложенные в жестяной футляр, доверил их его попечению и больше ничего не сказал. Он не мог есть, но его ужасно мучила жажда. Перед заходом солнца он впал в бред. Он кричал каким-то воображаемым детям, чтобы они не заплывали слишком далеко на каком-то неизвестном озере, а потом его охватил озноб, и он обхватил голову обеими руками.
  На следующий день он вообще не узнал Стаса, а в полдень, три дня спустя, тот скончался, не приходя в сознание. Стас искренне оплакивал его, а потом вместе с Кали отнес его в соседнюю узкую пещеру, вход в которую они закрыли шипами и камнями.
  Стас отвез маленькую Насибу в “Краков", в то время как Кали было приказано присматривать за припасами в лагере и поддерживать большой костер рядом со спящими. Стас постоянно суетился между двумя ущельями, перенося багаж и особенно ружейные патроны, из которых он извлек порох и сделал мину, чтобы взорвать скалу, заточавшую короля.
  К счастью, здоровье Нелл значительно улучшилось после ежедневного приема хинина, а большее разнообразие пищи придало ей сил. Стас оставил ее неохотно и со страхом, а уезжая, не позволил ей отойти от дерева и закрыл отверстие колючими ветвями акации. Однако из-за нагрузки, которая легла на него, ему пришлось оставить ее на попечение Меа, Насибу и Сабы, от которых, в конце концов, он зависел больше всего. Вместо того чтобы оставлять ее одну на какое-либо время, он предпочитал по нескольку раз в день ездить в лагерь Линде за багажом. Он также ужасно переутомлялся, но его железное телосложение выдерживало любой труд.
  Тем не менее, только на десятый день были распределены все вьюки; менее ценные были спрятаны в пещерах, а более важные доставлены в “Краков"; лошадей тоже вывели на мыс, и они понесли значительное количество винтовок "Ремингтон”, которые позже должны были передать королю.
  В то время в лагере Линде время от времени кто-нибудь из спящих негров вскакивал в предсмертном пароксизме болезни, улетал в джунгли и больше не возвращался; некоторые умирали на месте, а другие, бросаясь вслепую, разбивали головы о камни в самом лагере или по соседству. Этих Кали пришлось похоронить. Через две недели остался только один, но и тот вскоре умер во сне от истощения.
  Наконец пришло время взорвать скалу и освободить короля.
  Теперь он был настолько ручным’ что по приказу Стаса схватил его хоботом и посадил себе на шею. Он также привык носить вещи, которые Кали тащила ему на спине по бамбуковой лестнице. Нелл настаивала, что он был слишком обременен, но на самом деле для него это было все равно что муха, и только багаж, унаследованный от Линде, мог составить для него солидную ношу. С Сабой, при виде которой поначалу он проявлял беспокойство, он стал довольно дружелюбным и играл с ним таким образом: он опрокидывал его хоботом на землю, а Саба притворялся, что кусается. Однако иногда он неожиданно обливал собаку водой, что было расценено последней как шутка самого дурного вкуса.
  Дети были довольны главным образом потому, что зверь, будучи сообразительным и серьезно настроенным, понимал все, что от него требовалось, и, казалось, понимал не только каждый приказ, но даже каждый кивок. В этом отношении слоны неизмеримо превосходят всех других домашних животных, а Король, вне всякого сравнения, превзошел Сабу, который вилял хвостом в ответ на все увещевания Нелл и впоследствии делал все, что ему заблагорассудится. Король прекрасно понимал, например, что человеком, которому больше всего нужно было повиноваться, был Стас, и что человеком, о котором все больше всего заботились, была Нелл. Так что он самым тщательным образом выполнял приказы Стаса и больше всего любил Нелл. На Кали он обращал меньше внимания, а Меа и вовсе пренебрегал.
  Стас, изготовив мину, вставил ее в самую глубокую трещину, после чего полностью обмазал глиной, оставив только небольшое отверстие, через которое свисал фитиль, скрученный из сухого пальмового волокна и натертый мелким порошком. Наконец наступил решающий момент. Стас лично поджег измельченную веревку, после чего побежал, насколько позволяли ноги, к дереву, к которому ранее он привязал всех остальных. Нелл испугалась, что король может слишком сильно испугаться, но мальчик успокоил ее сначала заявлением, что он выбрал день, в который утро сопровождалось грозой, а затем заверением, что дикие слоны часто слышат раскаты грома, когда небесные стихии разгуливают над джунглями.
  Однако они сидели с трепещущими сердцами, считая минуту за минутой. Ужасающий рев так взбудоражил атмосферу, что крепкий баобаб затрясся сверху донизу, и остатки неубранной гнилой древесины посыпались им на головы. Стас в этот момент спрыгнул с дерева и, избегая изгибов оврага, побежал к проходу.
  Результаты взрыва оказались экстраординарными. Одна половина известковой породы была превращена в мельчайшие осколки; другая половина разлетелась примерно на дюжину больших или меньших кусков, которые сила взрыва разбросала на значительное расстояние.
  Слон был свободен.
  Обрадованный мальчик бросился к краю оврага, где нашел Нелл с Меа и Кали. Король немного вздрогнул и, отступив к самому краю оврага, встал с поднятым хоботом, пристально глядя в ту сторону, откуда донесся столь необычный раскат грома. Но когда Нелл начала звать его, когда она подошла к нему по уже открытому проходу, он совершенно притих. Еще больше, чем царь, испугались лошади, две из которых бросились в джунгли, и Кали поймала их только на закате.
  В тот же самый день Нелл вывела короля “в мир”. Колосс послушно последовал за ней, как маленький щенок, а потом искупался в реке и в одиночестве добыл себе ужин таким необычным способом: прислонившись головой к большому платану, он сломал его, как тонкую тростинку, а потом осторожно обгрыз плоды и листья.
  Однако ближе к вечеру он вернулся к дереву и, время от времени просовывая свой огромный нос в отверстие, так рьяно и настойчиво искал Нелл, что Стас в конце концов был вынужден хорошенько шлепнуть его по стволу.
  Однако Кали был больше всех доволен результатами того дня, ибо на его плечи легла работа по сбору провизии для великана, что было отнюдь не легкой задачей. И тут Стас и Нелл услышали его,
  разжигая огонь для ужина, спойте новый гимн радости, состоящий из следующих слов:
  “Великий мастер убивает людей и львов. Да! Да! Великий мастер крушит камни. Да! Да! Слон сам ломает деревья, а Кали может бездельничать и есть. Да! Да!”
  Сезон дождей, или так называемая “массика”, подходил к концу. Были еще облачные и дождливые дни, но были и совершенно ясные. Стас решил отправиться на гору, указанную ему Линде, и эту цель он осуществил вскоре после освобождения короля. Здоровье Нелл теперь не представляло никаких препятствий, так как она чувствовала себя решительно лучше.
  Выбрав, таким образом, ясный день, они отправились в путь в полдень. Теперь они не боялись заблудиться, поскольку мальчик унаследовал от Линде, среди различных предметов, компас и отличный полевой бинокль, с помощью которого было легко различать отдаленные местности. Кроме Сабы и осла, их сопровождали пять вьючных лошадей и слон. У последнего, помимо багажа на спине, на шее висела Нелл, которая между двумя своими огромными ушами выглядела так, словно сидела в большом кресле. Стас без сожаления отказался от мыса и баобаба, потому что это было связано с воспоминанием о болезни Нелл. С другой стороны, маленькая девочка грустными глазами смотрела на скалы, на деревья, на водопад и объявила, что вернется туда, когда станет “большой”.
  Еще печальнее было маленькому Насибу, который искренне любил своего бывшего хозяина, и сейчас, сидя на осле сзади, он то и дело оборачивался и со слезами на глазах смотрел туда, где бедному Линде предстояло оставаться до дня великого суда.
  Ветер дул с севера, и день был необычайно прохладным. Благодаря этому им не нужно было останавливаться и ждать с десяти до трех, пока не спадет самая сильная жара, и они могли проехать большее расстояние, чем это обычно бывает с караванами. Дорога была недолгой, и за несколько часов до захода солнца Стас заметил гору, к которой они направлялись. Вдалеке на фоне неба вырисовывалась длинная цепь других вершин, и эта гора возвышалась ближе и одиноче, как остров в море джунглей. Когда они подъехали ближе, оказалось, что его крутые склоны омываются петлей реки, возле которой они ранее поселились. Вершина была совершенно плоской и при взгляде снизу казалась покрытой одним густым лесом. Стас подсчитал, что, поскольку мыс, на котором рос их баобаб, имел высоту около двух тысяч трехсот футов, а гора - около двух тысяч шестисот футов, они должны были жить на высоте около четырех тысяч девятисот футов и, следовательно, в климате, ненамного более теплом, чем в Египте. Эта мысль ободрила его и побудила как можно быстрее овладеть этой природной крепостью.
  Они легко нашли единственный скалистый гребень, который вел к нему, и начали подъем.
  По прошествии получаса они стояли на вершине. Лес, видимый снизу, действительно был лесом, но из бананов. От их вида
  все чрезвычайно обрадовались, не исключая короля, а Стас был особенно доволен, ибо знал, что в Африке нет более питательной и здоровой пищи и лучшего средства от всех недугов, чем мука из сушеных плодов банана. Их было так много, что их хватило бы даже на год.
  Среди огромных листьев этих растений скрывалась негритянская деревня; большинство хижин были сожжены или разрушены во время нападения, но некоторые все еще были целы. В центре стоял самый большой, принадлежавший когда-то королю деревни; он был красиво сделан из глины, с широкой крышей, образующей вокруг стен нечто вроде веранды. Перед хижинами тут и там валялись человеческие кости и скелеты, белые как мел, потому что их очистили муравьи, о нашествии которых рассказывал Линде. Со времени вторжения прошло уже много недель; тем не менее в хижинах чувствовался запах муравьиной закваски, и в них нельзя было найти ни больших черных тараканов, которые обычно кишат во всех негритянских лачугах, ни пауков, ни скорпионов, ни мельчайших насекомых.
  Все было уничтожено ужасными "сиафу”. Также было ясно, что на всей вершине горы нет ни одной змеи, поскольку даже удавы становятся добычей этих непобедимых маленьких воинов.
  Проводив Нелл и Меа в хижину вождя, Стас приказал Кали и Насибу убрать человеческие кости. Чернокожие мальчики выполнили этот приказ, бросив их в реку, которая унесла их дальше. При этом
  нанятые, однако, они обнаружили, что Линде ошибся, заявив, что они не найдут на горе ни одного живого существа. Тишина, воцарившаяся после захвата людей дервишами, и вид бананов привлекли большое количество шимпанзе, которые соорудили себе на более высоких деревьях что-то вроде зонтиков или крыш для защиты от дождя. Стас не хотел их убивать, но решил отогнать, и с этой целью произвел выстрел в воздух. Это вызвало всеобщую панику, которая еще больше усилилась, когда после выстрела раздался яростный басовитый лай Сабы, а король, подстрекаемый шумом, угрожающе затрубил. Но обезьянам, чтобы отступить, не нужно было искать скалистый гребень; они бросились по разбитым камням к реке и растущим рядом с ней деревьям с такой быстротой, что клыки Сабы не смогли дотянуться ни до одного из них.
  Солнце село. Кали и Насибу развели костер, чтобы приготовить ужин. Стас, распаковав необходимые на ночь вещи, отправился в королевскую хижину, которую занимала Нелл. В хижине было светло и жизнерадостно, потому что Меа зажгла не горшок для костра, который освещал внутреннюю часть баобаба, а большую походную лампу, доставшуюся в наследство от Линде. Нелл совсем не чувствовала усталости от путешествия в такой прохладный день и пришла в совершенное хорошее расположение духа, особенно когда Стас объявил, что человеческие кости, которых она опасалась, были увезены.
  “Как здесь хорошо!” - воскликнула она. “Смотри, даже пол покрыт смолой. Здесь будет хорошо”.
  “Завтра я полностью осмотрю наши владения, - ответил он. - Однако, судя по тому, что я увидел сегодня, человек мог бы прожить здесь всю свою жизнь”.
  “ Если бы наши папы были здесь, тогда мы могли бы. Но как ты назовешь это владение?
  - В географических справочниках гору следовало бы называть Маунт Линде; и пусть эту деревню назовут в твою честь, Нелл.
  “Значит, я попаду в географический журнал?” - спросила она с большим ликованием.
  “ Будешь, будешь, ” ответил Стас со всей серьезностью.
   OceanofPDF.com
  XIV
  На следующий день прошел небольшой дождь, но были часы, когда погода стояла ясная, поэтому Стас ранним утром отправился осматривать свои владения и к полудню тщательно осмотрел все укромные уголки. Осмотр в целом произвел благоприятное впечатление. Во-первых, с точки зрения безопасности гора Линде была как бы избранным местом во всей Африке. Ее склоны были доступны только шимпанзе. Ни львы, ни пантеры не могли перелезть через его крутые склоны. Что касается скалистого гребня, то достаточно было поместить Короля у входа в него, чтобы можно было спокойно спать на оба уха. Стас пришел к выводу, что там он сможет дать отпор даже небольшому отряду дервишей, так как дорога, ведущая к горе, была настолько узкой, что король едва мог по ней пройти, а человеку, вооруженному хорошим оружием, не нужно позволять ни одной живой душе подняться на вершину. В середине "острова” бил родник, прохладный и чистый, как хрусталь, который превращался в ручей и, извиваясь среди банановых рощ, наконец, падал по крутым нависающим скалам в реку, образуя узкий водопад, напоминающий белую ленту. На южной стороне “острова” лежало поле, обильно покрытое маниоком, корни которого снабжают негров их любимой пищей, а за полями возвышались неизмеримо высокие какао-пальмы с кронами в форме великолепных плюмажей из перьев.
  "Остров” был окружен морем джунглей, и вид с него простирался на необъятные просторы. С востока багрово вырисовывался
  Горная цепь Караможо. На юге также можно было увидеть значительные возвышенности, которые, судя по их темному оттенку, были покрыты лесами.
  С другой стороны, с западной стороны вид простирался до границы горизонта, где джунгли соприкасались с небом. Однако с помощью бинокля Стас разглядел многочисленные впадины и разбросанные кое-где могучие деревья, возвышающиеся над травой, как церкви. В местах, где трава еще не поднялась слишком высоко, даже невооруженным глазом можно было разглядеть целые стада антилоп и зебр или группы слонов и буйволов. Тут и там жирафы рассекают темно-зеленую поверхность моря травы.
  Недалеко от реки резвилась дюжина или больше водяных самцов, и другие то и дело высовывали свои рогатые головы из глубины. В одном месте, где вода была спокойной, рыбы, подобные тем, которых поймала Кали, время от времени выпрыгивали из воды и, мерцая в воздухе, как серебристые звезды, снова падали в реку. Стас пообещал себе привести Нелл туда, когда установится погода, и показать ей весь этот зверинец.
  С другой стороны, на “острове” не было ни одного крупного животного; вместо этого там было огромное количество бабочек и птиц. Большие попугаи, белые как снег, с черными клювами и желтыми гребнями, летали над кустами рощи; крошечные, чудесно оперенные птички-вдовушки раскачивались на тонких стеблях маниока, меняя цвет и сверкая, как драгоценные камни, а с высоких деревьев какао доносились крики африканских кукушек и нежное воркование горлицы.
  Стас вернулся из инспекционной поездки с радостью в душе. “Климат, ” сказал он, “ здоровый, безопасность идеальная, провизии в избытке, а место прекрасное, как рай”. Вернувшись в хижину Нелл, он научился своему
  удивительно, что на “острове” были животные покрупнее; фактически, два, потому что маленькая Насибу обнаружила в банановых зарослях, пока Стаса не было, козу с козленком, которых не заметили дервиши. Козел был немного диковатым, но малыш сразу подружился с Насибу, который был безмерно горд своим открытием и тем фактом, что благодаря его помощи “биби”
  теперь у меня ежедневно было бы отличное свежее молоко.
  “ Что нам теперь делать, Стас? - спросил я. - Спросила Нелл однажды, когда окончательно занялась своим домашним хозяйством на “острове”.
  “Работы еще много”, - ответил мальчик, после чего, растопырив пальцы одной руки, начал подсчитывать на них всю ожидающую их работу.
  “Во-первых, Кали и Меа - язычницы, а Насибу, как уроженка Занзибара, является мусульманкой. Необходимо просветить их, научить вере и крестить. Затем необходимо закоптить мясо для нашего будущего путешествия, и поэтому я должен отправиться на охоту; в—третьих, имея хороший запас ружей и патронов, я хочу научить Кали стрелять, чтобы нас было двое, чтобы защитить тебя; и в-четвертых - ты, наверное, забыл о воздушных змеях?
  - Насчет воздушных змеев?
  “ Да, те, которые ты будешь клеить или, еще лучше, сшивать. Это будет твоя работа.
  “Я не хочу только играть”.
  “Это будет не просто игра, а работа, наиболее полезная для всех. Не думайте, что все закончится одним воздушным змеем, потому что вы должны быть готовы к пятидесяти или больше”.
  “Но почему так много?” - спросила девушка, чье любопытство было возбуждено.
  Итак, Стас начал излагать свои планы и надежды. Он напишет на каждом воздушном змее их имена, как они вырвались из рук дервишей, где они были и куда направлялись. Он также напишет просьбу о помощи и отправит сообщение в Порт-Саид. После этого он будет запускать этих воздушных змеев каждый раз, когда ветер будет дуть с запада на восток.
  “Многие из них, — сказал он, - упадут недалеко; многих остановят горы, но пусть только один из них долетит до побережья и попадет в руки европейцев - тогда мы спасены”.
  Нелл пришла в восторг от этой идеи и объявила, что по сравнению с мудростью Стаса даже мудрость Короля не может сравниться. Она также была совершенно уверена, что множество воздушных змеев долетят даже до своих пап, и пообещала клеить их с утра до ночи. Ее радость была так велика, что Стас, опасаясь, как бы у нее не поднялась температура, был вынужден умерить ее пыл.
  И с этого времени работа, о которой говорил Стас, началась всерьез. Кали, которому было приказано поймать как можно больше прыгающей рыбы, перестал ловить ее на леску и вместо этого соорудил высокую изгородь из тонкого бамбука, или, скорее, что-то вроде решетки, и этот шлюз он натянул поперек реки. В середине решетки было большое отверстие, через которое рыбам приходилось проплывать, чтобы попасть в свободную воду. В это отверстие Кали поместила прочную сеть, сплетенную из жестких пальмовых веревок, и таким образом была уверена в обильном улове.
  Он загнал рыбу в предательскую сеть с помощью Короля, который, войдя в воду, замутил ее так, что не только эти серебристые прыгуны, но и все другие существа исчезли так далеко, как только могли, на незамутненной глубине.
  Из-за этого также произошел некоторый ущерб, так как несколько раз убегающие крокодилы переворачивали решетку, или иногда король делал это сам; питая к крокодилам какую-то врожденную ненависть, он преследовал их, и когда они были на мелководье, он хватал их хоботом, выбрасывал на берег и яростно топтал. Они были найдены также в
  сетчатые черепахи, из которых молодые изгнанники готовили превосходный бульон.
  Кали разделала рыбу и высушила на солнце, а мочевые пузыри отнесла Нелл, которая разрезала их, растянула на доске и превратила в листы размером с две ладони.
  В этом ей помогали Стас и Меа, так как работа была совсем не легкой.
  Мембраны действительно были толще, чем у мочевых пузырей нашей речной рыбы, но после высыхания они стали очень хрупкими. Через некоторое время Стас обнаружил, что их следует сушить в тени. Временами, однако, он терял терпение, и если он не отказался от идеи изготовления воздушных змеев из мембран, то только потому, что считал их легче бумаги и лучше защищающими от дождя.
  Сухой сезон года уже приближался, но он не был уверен, что летом не бывает дождей, особенно в горах.
  Однако он склеил воздушных змеев из бумаги, большое количество которой было найдено среди вещей Линде. Первого, большого и легкого, унесло западным ветром; он сразу взмыл очень высоко, и когда Стас перерезал веревку, полетел, увлекаемый мощным потоком воздуха, к горной цепи Карамодзе. Стас наблюдал за ее полетом в бинокль, пока она не стала маленькой, как бабочка, маленьким пятнышком, и пока, наконец, не растворилась в бледной лазури неба. На следующий день он выпустил другие, сделанные из рыбьего пузыря, которые взлетели еще выше, но из-за прозрачности перепонок вскоре полностью исчезли из виду.
  Нелл работала, однако, с необычайным усердием, и в конце концов ее маленькие пальчики приобрели такое мастерство, что ни Стас, ни Меа не могли угнаться за ее работой. Сейчас у нее не было недостатка в силах. Целебный климат Маунт-Линде просто восстановил ее. Период, в течение которого мог произойти третий смертельный приступ, определенно прошел. В тот день Стас спрятался в банановых зарослях и плакал от радости. После двухнедельного пребывания на горе он заметил, что “Добрая Мзиму” выглядела совершенно не так, как она выглядела внизу, в джунглях. Ее щеки стали пухлее, цвет лица из желтоватого и прозрачного снова стал розовым, а из-под пышных пучков волос на мир смотрели веселые, полные блеска глаза. Мальчик благословлял прохладные ночи, прозрачную родниковую воду, муку из сушеных бананов и, прежде всего, Линде.
  Он сам стал худощавым и смуглым, что свидетельствовало о том, что лихорадка им не овладеет, поскольку страдающие этой болезнью не загорают на солнце, — и он рос и становился мужественным. Активность и физический труд усилили его храбрость и силу. Мышцы его рук и конечностей стали как стальные. Действительно, он уже был закаленным африканским путешественником. Ежедневно охотясь и стреляя только пулями, он также стал непревзойденным стрелком.
  Он нисколько не боялся диких животных, потому что понимал, что встреча с косматыми и пятнистыми охотниками джунглей опаснее для него, чем для него встреча с ними. Однажды он убил одним выстрелом большого
  носорог, который, пробудившись от легкой дремоты под акацией, неожиданно бросился на него. Он с безразличием относился к агрессивным африканским буйволам, которые порой разгоняли целые караваны.
  Помимо склеивания воздушных змеев и других повседневных занятий, они с Нелл также начали работу по обращению Кали, Меа и Насибу. Но это оказалось сложнее, чем они ожидали. Чернокожая троица охотнее всего выслушала инструкции, но восприняла их по-своему, по-негритянски. Когда Стас рассказывал им о сотворении мира, о рае и о змее, учение продвигалось довольно хорошо, но когда он рассказал, как Каин убил Авеля, Кали невольно погладил себя по животу и совершенно спокойно спросил:
  - А потом он его съел?
  Черный мальчик действительно всегда утверждал, что вахимас никогда не ели людей, но, очевидно, память об этом обычае все еще сохранилась среди них как национальная традиция.
  Он также не мог понять , почему Бог не убил нечестивых
  “Мзиму” и многие подобные вещи. Его представления о добре и зле были слишком африканскими, вследствие чего однажды между учителем и учеником произошел такой разговор:
  “Скажи мне, - спросил Стас, - что такое злой поступок?”
  “Если кто-нибудь заберет корову Кали”, - ответил он после короткого раздумья, - "
  “тогда это злой поступок”.
  “Отлично!” - воскликнул Стас. - “а что такое ”хороший"?"
  На этот раз ответ пришел без всяких раздумий:
  “Если Кали забирает корову у кого-то другого, это доброе дело”.
  Стас был слишком молод, чтобы понимать, что схожие взгляды на зло и добрые дела провозглашались в Европе не только политиками, но и целыми нациями.
  Тем не менее, медленно, очень медленно свет забрезжил в их затуманенных умах, и то, чего они не могли постичь своей головой, они поняли своими горячими сердцами. Через некоторое время они были подготовлены к обрядам крещения, которые совершались с большой торжественностью. Бог-
  родители подарили каждому ребенку по шестнадцати ярдов белого перкаля и нитку голубых бус. Меа, тем не менее, почувствовала некоторое разочарование, ибо в простоте душевной она думала, что после крещения ее кожа сразу побелеет, и велико было ее удивление, когда она заметила, что осталась такой же черной, как и раньше. Однако Нелл утешила ее, заверив, что теперь у нее белая душа.
   OceanofPDF.com
  XV
  Стас также научил Кали стрелять из винтовки "Ремингтон", и это обучение проходило легче, чем преподавание катехизиса. После десятидневной охоты на мишень и крокодилов, которые спали на песчаных берегах реки, молодой негр убил большую антилопу, затем несколько ариелей и, наконец, бородавчатого кабана. Встреча с последним, однако, едва не привела к тому же несчастному случаю, который постиг Линде, поскольку бородавочник, к которому Кали неосторожно приблизился после выстрела, внезапно встрепенулся и бросился на него с поднятым хвостом. Кали, отшвырнув винтовку, укрылся на дереве, где и сидел, пока на его крики не пришел Стас, который, однако, обнаружил дикого кабана уже мертвым. Стас еще не разрешал мальчику охотиться на буйволов, львов и носорогов. Сам он не стрелял в слонов, пришедших на водопой, потому что пообещал Нелл, что никогда ни одного не убьет.
  Однако, когда утром или в послеполуденные часы он сверху замечал в бинокль стада зебр, гончих, ариелей или спрингбоков, пасущихся в джунглях, он брал Кали с собой. Во время этих экскурсий он часто расспрашивал мальчика о народах вахима и самбуру, с которыми они обязательно должны соприкоснуться, желая отправиться на восток, к побережью океана.
  “Знаешь ли ты, Кали, - спросил он однажды, - что через двадцать дней верхового путешествия мы сможем добраться до твоей страны?”
  “Кали не знает, где живут вахимы”, - ответил молодой негр, печально качая головой.
  - Но я знаю, что они живут в той стороне, где утром встает солнце, недалеко от какой-нибудь большой воды.
  “ Да! Да! - воскликнул мальчик с изумлением и радостью. - Бассо-Нарок!
  На нашем языке это означает "великая и черная вода". Великий мастер знает все.
  - Нет, потому что я не знаю, как приняли бы нас вахимасы, если бы мы пришли к ним.
  - Кали приказала бы им пасть ниц перед великим мастером и перед “Добрым Мзиму”.
  - И они подчинились бы?
  “ Отец Кали носит шкуру леопарда - и Кали тоже. Стас понял это так, что отец Кали был королем, и что Кали был его старшим сыном и будущим правителем Вахимас.
  Поэтому он продолжал спрашивать дальше:
  - Ты сказал мне, что белые путешественники посещали тебя и что пожилые люди помнят их.
  - Да, и Кали слышала, что у них на головах было много перкаля.
  “А! ” подумал Стас. “ так это были не европейцы, а арабы, которых негры из-за их более светлого цвета лица и белой одежды принимали за белых”.
  Однако, поскольку Кали их не помнил и не мог рассказать о них более конкретных подробностей, Стас задал ему другие вопросы.
  - Разве вахимы не убили кого-нибудь из этих людей, одетых в белое?
  “ Нет! Ни вахимас, ни самбурусу не могут этого сделать.
  -Почему? - спросиля
  “Ибо они сказали, что если их кровь впитается в землю, дождь прекратится”.
  - Я рад слышать, что они так считают.
  Стас немного подумал, после чего спросил:
  - Пойдут ли вахимасы с нами к морю, если я пообещаю им большое количество перкаля, бус и ружей?
  - Кали уходит, и вахимы тоже, но великому мастеру сначала придется подчинить самбуру, которые обосновались по ту сторону воды.
  - А кто живет за Самбурусом?
  “За Самбурусом нет гор, а есть джунгли, и в них львы”.
  На этом разговор закончился. Стас все чаще и чаще думал о великом путешествии на восток, вспоминая слова Линде о том, что они могут встретить прибрежных арабов, торгующих слоновой костью, и, возможно, миссионерскую экспедицию. Он знал, что такое путешествие будет чередой ужасных лишений для Нелл и полно новых опасностей, но он понимал, что они не могут всю свою жизнь оставаться на горе Линде и необходимо как можно скорее отправиться в путешествие. Время после сезона дождей, когда вода покрывает чумные болота и ее можно найти повсюду, было наиболее подходящим для этой цели. На высоком плоскогорье жара еще не чувствовалась; ночи все еще были такими прохладными, что приходилось хорошо укрываться. Но в джунглях внизу было значительно жарче, и он хорошо знал, что скоро наступит сильная жара. Дожди теперь редко орошали землю и воду
  уровень в реке ежедневно понижался. Стас предполагал, что летом река превратится в один из тех “хорсов”, которых он много видел в Ливийской пустыне, и что только в самой середине ее будет течь узкий ручеек воды.
  Тем не менее, он откладывал отъезд со дня на день. На горе Линде было так хорошо со всеми, как с ними самими, так и с животными! Нелл избавилась не только от лихорадки, но и от малокровия; голова у Стаса больше не болела; кожа Кали и Меа засияла, как черный атлас; Насибу стал похож на дыню, передвигающуюся на тонких ножках, а король растолстел не меньше, чем лошади и осел. Стас прекрасно понимал, что до конца путешествия они не найдут другого такого острова среди моря джунглей. И он со страхом смотрел в будущее; более того, они имели в лице короля большую помощь и в случае необходимости защиту.
  Таким образом, прошла еще неделя, прежде чем они начали приготовления к путешествию. В свободные от упаковки пожитков минуты они, однако, не переставали запускать воздушных змеев с объявлением, что направляются на восток, к какому-то озеру, а затем к океану. Они продолжали летать на них, потому что им благоприятствовал сильный западный ветер, временами напоминающий ураган, который подхватывал и уносил их в горы и далеко за горы. Чтобы защитить Нелл от палящего зноя, Стас соорудил из обрывков палатки паланкин, в котором маленькая служанка должна была кататься на слоне. Король, после нескольких испытаний, привык к этой невеликой ноше, а также к закреплению паланкина у себя на спине прочными пальмовыми веревками. В конце концов, этот груз был сущим пустяком по сравнению с
  другие, которыми предполагалось обременить его и распределением и связыванием которых занимались Кали и Меа.
  Маленькой Насибу поручили высушить бананы и перемолоть их в муку между двумя плоскими косточками. При срывании тяжелых гроздей фруктов ему помогал Король, и во время этой работы они объелись до такой степени, что по соседству с хижинами бананы вскоре совсем исчезли, и им пришлось отправиться на другую плантацию, расположенную на противоположном конце плоскогорья. Саба, которой было нечего делать, чаще всего сопровождала их в этих экскурсиях.
  Но Насибу за свое рвение едва не поплатился жизнью или, по крайней мере, своеобразным пленом. Ибо случилось так, что однажды, когда он срывал бананы над краем отвесно нависающей скалы, он внезапно увидел в расщелине в скале отвратительное лицо, покрытое черными волосами, которое моргало на него своими глазами и обнажало белые клыки, как будто улыбаясь. Мальчик сначала оцепенел от ужаса, а потом бросился прочь так быстро, как только могли нести его ноги. Он пробежал от десяти до двадцати шагов, когда волосатая рука обвилась вокруг него, его оторвало от земли, и чудовище, черное как ночь, полетело вместе с ним к пропасти.
  К счастью, гигантская обезьяна, схватив мальчика, могла бегать только на двух ногах, вследствие чего Саба, находившийся поблизости, легко догнал ее и вонзил свои клыки в ее спину. Началась ужасная драка, в которой собаке, несмотря на ее могучий рост и силу, наверняка пришлось бы
  уступи, ибо горилла побеждает даже льва. Однако обезьяны, как правило, не бросают свою добычу, даже если их жизни и свободе угрожает опасность. Горилла, схваченная сзади, не могла легко дотянуться до Сабы; тем не менее, схватив его левой рукой за шею, она уже подняла его, когда земля издала глухой звук под тяжелыми шагами и появился Король.
  Одного легкого удара стволом хватило, чтобы ужасный “лесной демон”, как негры называют гориллу, рухнул ниц с раздробленным черепом и шеей. Король, однако, для большей уверенности или из врожденной ярости пригвоздил гориллу своими бивнями к земле и после этого не переставал ей мстить, пока Стас, встревоженный ревом и завыванием, не подбежал с винтовкой и не приказал ему остановиться.
  Огромная горилла с закатившимися белками глаз и обнажившимися клыками, все еще ужасная, хотя и не живая, лежала в луже крови, которую лакала Саба и от которой багровели королевские бивни. Слон торжествующе протрубил, и Насибу, побледневший от ужаса, рассказал Стасу о случившемся. Последний некоторое время раздумывал, стоит ли привести Нелл и показать ей эту чудовищную обезьяну, но отказался от этого намерения, так как внезапно его охватил страх. Конечно, Нелл часто прогуливалась по острову одна. Значит, нечто подобное могло случиться и с ней.
  Таким образом, оказалось, что гора Линде не была таким надежным убежищем, как казалось на первый взгляд.
  Стас вернулся в хижину и рассказал Нелл о случившемся, а она слушала с любопытством и страхом, широко раскрыв глаза и то и дело повторяя:
  - Ты видишь, что произошло бы без короля.
  “ Верно! С такой няней не нужно беспокоиться о ребенке. Так что, пока мы не уедем, без него не делай ни шагу”.
  - Когда мы отправляемся? - спросил я.
  - Припасы готовы, вьюки распределены, так что осталось только погрузить животных, и мы сможем тронуться в путь хоть завтра.
  “За наших пап!”
  “Если Бог позволит, ” серьезно ответил Стас.
   OceanofPDF.com
  XVI
  Тем не менее, они начали только через несколько дней после этого разговора.
  Отъезд после короткой молитвы, в которой они тепло возносили хвалу Богу, состоялся на рассвете, в шесть часов утра. Стас ехал во главе, верхом на лошади, перед ним ехала Саба. За ним степенно вышагивал король, шевеля ушами и неся на своей мощной спине парусиновый паланкин, а в паланкине Нелл с Меа; за ними одна за другой следовали лошади Линде, связанные вместе длинной пальмовой веревкой и несущие многочисленные вьюки; а замыкал процессию маленький Насибу на осле, таком же толстом, как и он сам.
  Из-за раннего часа жара поначалу не была невыносимой, хотя день был ясный, и из-за гор Карамодзе великолепно светило солнце, не затененное ни облачком. Но восточный бриз смягчал сильный жар его лучей. Временами поднимался довольно сильный ветер, от дыхания которого трава пригибалась и все джунгли становились волнистыми, как море. После обильных дождей вся растительность разрослась так буйно, что, особенно в низинах, в траве прятались не только лошади, но даже король; так что над колышущейся зеленой гладью можно было разглядеть только белый паланкин, который двигался вперед, как лодка по озеру. Через час пути, на сухой, невысокой возвышенности, они наткнулись на гигантский чертополох со стеблями толщиной со ствол дерева и цветами размером с человеческую голову. На склонах каких - то гор , которые издалека казались
  на пустыре они увидели кусты дрока высотой около двадцати шести футов. Другие растения, которые в Европе относятся к мельчайшим разновидностям, приобрели здесь пропорции, соответствующие чертополоху и дроковому кустарнику; а гигантские, одинокие деревья возвышались над джунглями, похожие на церкви. Особенно выделялись фиговые деревья, называемые “даро”, чьи плакучие ветви, касавшиеся земли и превращавшиеся в новые стволы, покрывали огромные пространства, так что каждое дерево образовывало как бы отдельную рощу.
  Издалека эта местность казалась единым лесом; однако ближе оказалось, что огромные деревья росли на расстоянии дюжины или даже нескольких десятков шагов друг от друга.
  В северном направлении было видно очень мало из них, и местность приобрела характер гористой степи, покрытой ровными джунглями, над которыми возвышались только зонтикообразные акации. Трава там была зеленоватее, короче и, очевидно, лучше подходила для пастбищ, потому что Нелл со спины короля и Стас с высоты, на которой он ехал, увидели гораздо большие стада антилоп, чем до этого они встречали где-либо еще. Животные иногда паслись поодиночке, а иногда смешивались вместе: гну, кобсы, ариэли, коровы-антилопы, оленьи гнезда, спрингбоки и большие куду. Не было недостатка и в зебрах и жирафах. Стада при виде каравана перестали кормиться, подняли головы и, навострив уши, с необычайным изумлением уставились на белый паланкин, после чего через мгновение бросились врассыпную и, пробежав от десяти до двадцати шагов, снова замерли, уставившись на этот неизвестный им предмет, пока, удовлетворив свое любопытство, не начали спокойно пастись. Время от времени перед караваном внезапно с грохотом и в ярости выскакивал носорог, но, несмотря на свой стремительный характер и готовность атаковать все, что попадется в поле его зрения, он позорно убегал при виде Короля, которого только команды Стаса удерживали от преследования.
  Африканский слон терпеть не может носорога, и если он находит его свежие следы, полагаясь на превосходящую силу, он следует за ним до тех пор, пока не найдет своего противника и не начнет бой, в котором носорог почти всегда является жертвой. Королю, который, несомненно, уже был ответственен за смерть многих, было нелегко отказаться от этой привычки, но теперь он был таким ручным и так привык считать Стаса своим хозяином, что, услышав его голос и заметив угрожающий взгляд в его глазах, он опустил свой поднятый хобот и спокойно пошел вперед. У Стаса не было недостатка в желании стать свидетелем схватки гигантов, но он боялся за Нелл. Если бы слон пустился во весь опор, паланкин мог бы разбиться, и, что еще хуже, огромный зверь мог бы ударить его о сук, и тогда жизнь Нелл оказалась бы в страшной опасности. Из описаний охот, которые он читал в Порт-Саиде, Стас знал, что охотники на тигров в Индии больше, чем самих тигров, боятся, что слон в панике или в погоне может разбить хауду о дерево. Наконец, полный пробег гиганта настолько тяжел, что никто без ухудшения здоровья не смог бы долго выдерживать такие скачки.
  С другой стороны, присутствие короля устраняло множество опасностей. Злобные и дерзкие буйволы, которых они встретили в тот день, направлявшихся к маленькому озеру, у которого вечером собирались все окрестные животные, тоже разбежались при виде него и, обогнув все озеро, напились на другом берегу. Ночью король, привязав одну заднюю ногу к дереву, охранял палатку, в которой спала Нелл. Это была настолько надежная стража, что, хотя Стас приказал развести костер, он считал возведение заребы излишней предосторожностью, хотя и знал, что львы не пропадут в местности, изобилующей такими многочисленными стадами антилоп. На самом деле, в ту же ночь несколько львов начали рычать
  среди гигантских можжевельников* [* Можжевельники в горах Карамоджо в Абиссинии достигают высоты ста шестидесяти футов. See Elisée Reclus.] растет на склонах холмов. Несмотря на ярко пылающий костер, львы, привлеченные запахом лошадей, приблизились к лагерю; но когда королю надоело слышать их голоса и внезапно среди тишины раздался его угрожающий, подобный грому рев, они притихли, как будто смущенные, очевидно, понимая, что с таким человеком лучше не иметь прямых дел. Остаток ночи дети прекрасно проспали и только на рассвете отправились в свой дальнейший путь.
  Но для Стаса снова начались беспокойство. Во-первых, он понял, что они едут медленно и что они не могут делать больше шести миль в день. Действуя таким образом, они действительно смогли бы достичь границы с Абиссинией через месяц, но поскольку Стас был полон решимости во всем следовать советам Линде, а Линде категорически утверждал, что они не смогут пройти в Абиссинию, оставалась только дорога к океану. Но, по расчетам швейцарцев, они находились более чем в шестистах двадцати милях от океана, и это по прямой; тогда как Момбаса располагалась южнее, цель была еще дальше; следовательно, на все путешествие потребовалось бы более трех месяцев. Стас с тревогой подумал, что им предстоят три месяца невыносимой жары, тяжелого труда и опасностей со стороны негритянских племен, с которыми они могут столкнуться. Они все еще находились в пустынной стране, население которой было изгнано оспой и новостями о набегах дервишей; но Африка в целом довольно густонаселенна, поэтому рано или поздно они должны были достичь мест, населенных неизвестными расами, которыми обычно правили дикие и жестокие мелкие корольки. Это была необычная задача - выпутаться живым и свободным из таких трудностей.
  Стас полагался просто на это: если он случайно наткнется на народ вахима, то обучит несколько десятков воинов стрельбе, а затем большими обещаниями уговорит их сопровождать его к океану. Но Кали понятия не имела, где живут вахимасы; и Линде, который кое-что слышал об этом племени, не мог указать дорогу к ним и не мог конкретно указать местность, занимаемую ими. Линде упоминал какое-то большое озеро, о котором он знал только по рассказам, и Кали с уверенностью утверждал, что одна сторона этого озера, которое он назвал Бассо-Нарок, была занята вахимами, а другая - самбурусами. Теперь Стаса беспокоило вот что: в географии Африки, которую в школе в Порт-Саиде преподавали очень основательно, о таком озере не упоминалось. Если бы Кали только заговорил об этом, он бы предположил, что это Виктория Ньянза, но Линде не мог ошибиться, потому что он только что приехал из Виктории, на север, вдоль гор Карамоджо, и, исходя из сообщений уроженцев этих гор, он пришел к выводу, что это таинственное озеро расположено дальше на восток и север. Стас не знал, что и думать обо всем этом; однако он боялся, как бы случайно не встретить вахимас на озере; он боялся также диких племен, безводных джунглей, непреодолимых гор, мухи цеце, уничтожающей животных; он боялся сонной болезни, лихорадки Нелл, жары и того неизмеримого пространства, которое все еще отделяло их от океана.
  Но после того, как мы покинули Маунт-Линде, нам не оставалось ничего другого, как постоянно двигаться вперед, на восток. Линде действительно сказал, что это путешествие было не по силам опытному и энергичному путешественнику, но Стас уже приобрел большой опыт, а что касается энергии, то, что касалось Нелл, он решил использовать ее столько, сколько может потребоваться. Тем временем было необходимо беречь силы маленькой девочки, поэтому он
  решили двигаться только с шести до десяти часов утра, а второй переход совершить с трех до шести пополудни только в том случае, если на первом месте остановки не будет воды.
  Но в то же время, поскольку во время массики шел довольно обильный дождь, они повсюду находили воду. Маленькие озера, образовавшиеся в результате ливней в долинах, все еще были хорошо заполнены, а с гор тут и там стекали ручьи с кристально чистой, прохладной водой, купание в которой было превосходным и в то же время абсолютно безопасным, поскольку крокодилы обитают только в больших водоемах, в которых водится рыба, составляющая их обычную пищу.
  Однако Стас не разрешал маленькой девочке пить сырую воду, поскольку унаследовал от Линде фильтр, действие которого всегда приводило Кали и Меа в изумление. Оба, увидев, как фильтр, погруженный в мутную, беловатую жидкость, пропускал в резервуар только чистую и полупрозрачную воду, разлеглись от смеха и хлопнули себя ладонями по коленям в знак удивления и радости.
  В целом, вначале путешествие продвигалось легко. Они получили от Линде значительные запасы кофе, чая, сахара, бульона, различных консервов и всевозможных лекарств. Стасу не нужно было экономить свои рюкзаки, потому что их было больше, чем они могли взять с собой; у них не было недостатка также в различных приспособлениях, оружии всех калибров и ракетах, которые при встрече с неграми могли оказаться очень полезными. Страна была плодородной;
  повсюду в изобилии была дичь, следовательно, свежее мясо, равно как и фрукты.
  То тут, то там в низинах они натыкались на болота, но все еще покрытые водой, поэтому не заражали воздух своими ядовитыми испарениями. На плоскогорье не было ни одного комара, который заражает кровь лихорадкой. С десяти часов утра жара стала невыносимой, но маленькие путешественники остановились во время так называемого
  “белые часы” в глубокой тени огромных деревьев, сквозь густую листву которых не проникал ни один луч солнца. Отличное здоровье также благоприятствовало Нелл, Стасу и неграм.
   OceanofPDF.com
  XVII
  На пятый день Стас ехал с Нелл верхом на Короле, потому что они случайно наткнулись на широкую полосу акаций, росших так густо, что лошади могли двигаться только по тропинке, протоптанной слоном. Час был ранний, утро сияющее и росистое. Дети беседовали о путешествии и о том факте, что каждый день приближает их к океану и к их отцам, по которым они постоянно тосковали. Это с момента их похищения из Файюма было неисчерпаемой темой всех их разговоров, которые всегда трогали их до слез. И они непрестанно повторяли по кругу, что их папы думали, что они уже мертвы, и оба скорбели и, несмотря на надежду, отправляли арабов в Хартум за новостями, в то время как они были сейчас далеко, не только от Хартума, но и от Фашоды, и через пять дней будут еще дальше, пока, наконец, не достигнут океана, или, возможно, раньше того времени, какого-нибудь места, откуда они могли бы отправлять депеши. Единственным человеком во всем караване, который знал, что их еще ждет, был Стас; Нелл, с другой стороны, была глубоко убеждена, что в мире нет ничего, чего не смог бы сделать “Стес”, и она была совершенно уверена, что он проводит ее к побережью. Столько раз, предвосхищая события, она представляла себе в своей маленькой головке, что произойдет, когда поступят первые известия о них, и, щебеча, как маленькая птичка, рассказывала об этом Стасу. “Наши папы сидят, ” сказала она, “ в Порт-Саиде и плачут, когда приходит мальчик с депешей. Что это? Мой папа или твой папа открывает его, смотрит на подписи и читает ‘Стас и Нелл’. Тогда они обрадуются! Тогда они начнут готовиться к встрече с нами!
  Тогда во всем доме воцарится радость, и наши папы будут радоваться, и
  все будут радоваться, и они будут хвалить тебя, и они придут, и я крепко обниму папу за шею, и после этого мы всегда будем... вместе и...
  И закончилось это тем, что у нее задрожал подбородок, прекрасные глаза превратились в два фонтана, и в конце концов она склонила голову на руку Стаса и заплакала от горя, тоски и радости при мысли о будущей встрече.
  И Стас, позволив своему воображению перенестись в будущее, догадался, что отец будет гордиться им; что он скажет ему: “Ты вел себя как подобает поляку”; и сильное волнение овладело им, и в его сердце зародились страстное желание, пыл и отвага, несгибаемые, как сталь. “Я должен, ” сказал он себе, “ спасти Нелл. Я должен дожить до этого момента”. И в такие моменты ему казалось, что нет ни опасностей, которые он не смог бы преодолеть, ни препятствий, которые он не смог бы преодолеть.
  Но до окончательной победы было еще далеко. Тем временем они пробирались через акациевую рощу. Длинные шипы этих деревьев оставили белые отметины даже на шкуре короля. Наконец, роща поредела, и сквозь ветви разбросанных деревьев вдалеке можно было разглядеть зеленые джунгли. Стас, несмотря на то, что жара была очень невыносимой, выскользнул из паланкина и сел на шею слону, чтобы посмотреть, нет ли поблизости стад антилоп или зебр, так как хотел пополнить свой запас мяса.
  На самом деле, справа он заметил стадо ариелей, состоящее из нескольких голов, и среди них двух страусов, но когда они миновали последнюю рощицу деревьев и слон повернул налево, глазам мальчика предстало совсем другое зрелище. На расстоянии примерно трети мили он заметил большое поле маниоки, а на границе поля от десяти до двадцати черных фигур, очевидно, занятых работой в поле.
  “ Негры! ” воскликнул он, поворачиваясь к Нелл.
  И его сердце бешено забилось. Некоторое время он колебался, не повернуть ли ему назад и снова спрятаться в акациях, но ему пришло в голову, что рано или поздно ему придется встретиться с туземцами в населенных районах и вступить с ними в сношения, и что судьба всего путешествующего отряда может зависеть от того, как сложатся эти отношения; поэтому, после недолгого размышления, он направил слона к полю.
  В тот же момент подошел Кали и, указывая рукой на группу деревьев, сказал:
  “ Великий господин! Это негритянская деревня, и там женщины работают на маниоке. Не поехать ли мне к ним верхом?
  “Мы поедем вместе, - ответил Стас, - а потом ты скажешь им, что мы приехали как друзья”.
  “Я знаю, что им сказать, хозяин”, - воскликнул молодой негр с большой самоуверенностью.
  И, повернув лошадей к рабочим, он приложил ладони к губам и начал кричать:
  “Ямбо, он ямбо сана!”
  При этом звуке женщины, занимавшиеся рыхлением маниокового поля, внезапно вскочили и замерли, словно пораженные громом, но это длилось лишь мгновение ока, потому что потом, в тревоге побросав мотыги и корзины, они с криками бросились бежать к деревьям, среди которых скрывалась деревня.
  Маленькие путешественники приближались медленно и спокойно. В чаще раздались крики нескольких сотен голосов, после чего наступила тишина. Наконец его прервал глухой, но громкий рокот барабана, который не прекращался ни на мгновение.
  Очевидно, это был сигнал воинам к битве, потому что три сотни воинов внезапно вышли из чащи. Все выстроились в длинный ряд перед деревней. Стас остановил короля на расстоянии ста шагов и стал разглядывать их. Солнце освещало их стройные формы, широкую грудь и мощные руки. Они были вооружены луками и копьями.
  На бедрах у некоторых были короткие юбки из вереска, у некоторых - из обезьяньей кожи. Их головы были украшены страусиными и попугайными перьями или огромными скальпами, сорванными с черепов павианов. Они казались воинственными и угрожающими, но стояли неподвижно и молча, потому что их изумление было просто безграничным и подавляло желание сражаться. Все взгляды были прикованы к королю, к белому паланкину и белому человеку, сидящему у него на шее.
  Тем не менее, слон не был для них неизвестным животным. Напротив, они постоянно живут в страхе перед слонами, целые стада которых по ночам уничтожают их маниоковые поля, а также плантации бананов и роковой пальмы. Поскольку копья и стрелы не пробивают шкуру слона, бедные негры сражаются с грабителями с помощью огня, с помощью криков, имитирующих крик петуха, копая ямы и сооружая ловушки из стволов деревьев. Но то, что слон стал рабом человека и позволил кому-то сесть себе на шею, было чем-то таким, чего никто из них никогда раньше не видел, и никому из них никогда не приходило в голову, что нечто подобное возможно. Таким образом, зрелище, представшее перед ними, настолько превосходило их понимание и воображение, что они не знали, что делать: сражаться или бежать, куда глаза глядят, хотя это привело бы к тому, что они были бы брошены на произвол судьбы.
  Поэтому в неуверенности, тревоге и изумлении они только прошептали друг другу:
  “ О, мама! Что это за создания, которые пришли к нам, и что ждет нас от их рук?
  Но в этот момент Кали, подъехав к ним на расстояние броска копья, привстала в стременах и начала кричать:
  “Люди! люди! Прислушайтесь к голосу Кали, сына Фумбы, могущественного царя вахимас на берегах Басса-Нарока. О, слушайте, слушайте, и если вы понимаете его речь, обращайте внимание на каждое слово, которое он произносит”.
  “Мы понимаем”, - прозвучал ответ из трехсот ртов.
  “Пусть ваш король выступит вперед; пусть он назовет свое имя и пусть откроет свои уши и уста, чтобы лучше слышать”.
  “М'Руа! М'Руа!” - закричали многочисленные голоса.
  М'Руа выступил вперед шеренги, но не более чем на три шага. Это был негр, уже старый, высокий и крепко сложенный, но, очевидно, не страдавший излишней храбростью, поскольку икры его ног дрожали так, что ему пришлось воткнуть острие копья в землю и опереться на древко, чтобы устоять на ногах.
  Последовав его примеру, другие воины также вонзили копья в землю в знак того, что они хотели мирно выслушать слова о прибытии.
  И Кали снова повысил голос.
  “ М'Руа, и вы, люди М'Руа, вы слышали, что с вами говорит сын короля вахимас, чьи коровы так же густо покрывают горы вокруг Басса-Нарока, как муравьи покрывают тело убитого жирафа. А что говорит Кали, сын царя Вахимы? Смотрите, он возвещает вам великую и счастливую весть о том, что в вашу деревню приходит ”Добрый Мзиму".
  После чего он закричал еще громче:
  “ Это так! Добрый Мзиму! Ооо!
  В наступившей тишине можно было уловить великую сенсацию, которую вызвали слова Кали. Волна воинов прокатилась взад и вперед, ибо некоторые, движимые любопытством, продвинулись на несколько шагов, в то время как другие в страхе отступили.
  М'Руа оперся обеими руками на копье - и некоторое время стояла гулкая тишина. Только через некоторое время по рядам прошел ропот, и отдельные голоса начали повторять “Мзиму! Мзиму!” и тут и там раздавались крики “Янциг! Янциг!”, выражающий одновременно почтение и приветствие.
  Но голос Кали снова заглушил ропот и крики:
  “Смотри и радуйся! О, "Добрая Мзиму" сидит там, в этой белой хижине, на спине большого слона, и большой слон повинуется ей, как раб повинуется хозяину и как ребенок своей матери! О, ни ваши отцы, ни вы сами не видели ничего подобного”.
  “ Мы не видели! Янсиг! Янсиг!
  И взоры всех воинов были устремлены на “хижину”, или, скорее, на паланкин.
  И Кали, который во время религиозных наставлений на горе Линде узнал, что вера движет горами, был глубоко убежден, что молитва маленькой белой “биби” может получить от Бога все; поэтому он говорил дальше и совершенно искренне:
  “ Послушайте! Послушайте! ‘Добрый Мзиму’ едет верхом на слоне в том направлении, где восходит солнце, за горами, выходящими из вод; там
  ‘Добрый Мзиму’ прикажет Великому Духу послать вам облака, и эти облака во время засухи оросят дождем ваше просо, ваш маниок, ваши бананы и траву в джунглях, чтобы у вас было вдоволь еды и чтобы у ваших коров был хороший корм и они давали густое и жирное молоко. Вы хотите, чтобы у вас было вдоволь еды и молока — о, мужчины?
  “ Он! Мы делаем, мы делаем!
  И "Добрый Мзиму’ скажет Великому Духу послать вам ветер, который унесет из вашей деревни ту болезнь, которая превращает тело в медовые соты. Вы хотите, чтобы он взорвал это ... О, мужчины?”
  “ Он! Пусть он все разнесет!
  — И Великий Дух по молитве “Доброго Мзиму” защитит вас от нападений, рабства и грабежей на ваших полях, и от льва, и от пантеры, и от змеи, и от саранчи...
  - Позволь ей сделать это.
  “ Итак, послушай еще раз и посмотри, кто сидит перед хижиной между ушами ужасного слона. Смотрите, там сидит бвана кубва, великий и могучий белый господин, которого боится слон!”
  -Он! - воскликнул
  - Который держит в руке молнию и убивает ею плохих людей...
  -Он! - воскликнул
  —Кто убивает львов...
  -Он! - воскликнул
  “Кто выпускает огненных змей...”
  -Он! - воскликнул
  — Тот, кто крушит камни...
  -Он! - воскликнул
  - Который, однако, не причинит тебе вреда, если ты будешь чтить “Доброго Мзиму”.
  “Янсиг! Янсиг!
  - И если ты принесешь ему побольше сухой банановой муки, куриных яиц, свежего молока и меда.
  “Янсиг! Янсиг!
  - Итак, подойдите и падите ниц перед “Добрым Мзиму”!
  М'Руа и его воины вздрогнули и, ни на мгновение не переставая “янсиг”, продвинулись шагов на десять-двадцать, но приближались осторожно, поскольку суеверный страх перед “мзиму" и откровенный ужас перед слоном сковывали их шаги. Вид Сабы поразил их еще больше, так как они приняли его за “вобо", то есть большого желтовато-коричневого леопарда, который обитает в этом регионе, а также в Южной Абиссинии, и которого туземцы боятся больше, чем льва, поскольку он предпочитает человеческое мясо всему остальному и с неслыханной дерзостью нападает даже на вооруженных людей. Однако они успокоились, увидев, что маленький тучный негр держит на веревке ужасного “вобо". Но они приобретали еще большее представление о могуществе “Доброго Мзиму”, а также о белом хозяине, и, глядя то на слона, то на Сабу, они шептали друг другу: “Если они околдовали даже ’вобо”, кто в мире может противостоять им?" Но самый торжественный момент не наступал до тех пор, пока Стас, повернувшись к Нелл, сначала низко не поклонился, а затем раздвинул занавешенные стенки паланкина и не показал взорам толпы “Доброго Мзиму”. М'Руа и все воины не упали ничком, так что их тела образовали длинную живую палубу. Ни один из них не осмеливался пошевелиться, и
  страх возобладал во всех сердцах еще больше, когда король, либо по приказу Стаса, либо по своей собственной воле, поднял хобот и начал сильно трубить; и по его примеру Саба испустил самый глубокий бас, на который был способен.
  Затем из всех грудей вырвались стоны, похожие на мольбу: “Ака! Ака!
  Ака!” и это продолжалось до тех пор, пока Кали снова не обратилась к ним.
  “ О, М'Руа, и вы, дети М'Руа! Вы отдали дань уважения
  ‘Добрый Мзиму’; поэтому встань, посмотри и наполни свои глаза, ибо тот, кто это сделает, получит благословение Великого Духа. Изгоните также страх из своих грудей и животов и знайте, что там, где пребывает ”Добрый мзиму", человеческая кровь не может быть пролита".
  При этих словах, и особенно в результате объявления о том, что в присутствии “Доброго Мзиму” никто не может встретить смерть, М'Руа поднялся, а за ним и другие воины, и начали пристально, но жадно смотреть на доброе божество. Действительно, им пришлось бы признать, если бы Кали снова спросила их об этом, что ни их отцы, ни они сами никогда не видели ничего подобного. Ибо их глаза привыкли к чудовищным фигурам идолов, сделанным из дерева и мохнатых кокосовых орехов, и теперь перед ними на спине слона предстало яркое божество, нежное, милое и улыбающееся, напоминающее белую птицу и в то же время белый цветок. Так же и их страхи прошли, их груди вздохнули свободно, на их толстых губах появилась улыбка, а руки непроизвольно потянулись к очаровательному явлению.
  “ О! Янсиг! Янсиг! Янсиг!
  Тем не менее, Стас, наблюдавший за всем с самым пристальным вниманием, заметил, что один из негров в остроконечной крысиной шапочке
  скин выскользнул из рядов сразу после последних слов Кали и, ползком, как змея в траве, направился к изолированной хижине, стоявшей отдельно, за оградой, но также окруженной высоким частоколом, увитым вьющимися растениями.
  Тем временем “Добрая Мзиму", хотя и сильно смущенная ролью божества, по просьбе Стаса протянула свою маленькую ручку и начала приветствовать негров. Черные воины с радостью в глазах следили за каждым движением этой маленькой ручки, твердо веря, что она обладает мощью
  “чары”, которые защищали бы их от множества бедствий. Некоторые, ударяя себя в грудь и бедра, говорили: “О, мама, теперь все будет хорошо — для нас и наших коров”. М'Руа, теперь совершенно осмелев, подошел к слонихе и еще раз пал ниц перед “Доброй Мзиму”, а после этого, поклонившись Стасу, заговорил следующим образом:
  “Будет ли великому мастеру, который ведет белое божество верхом на слоне, угодно съесть маленький кусочек М'Руа, и согласится ли он, чтобы М'Руа съел маленький кусочек от него, чтобы они стали братьями, между которыми нет лжи и предательства?”
  Кали сразу перевела эти слова, но, заметив по выражению лица Стаса, что у него нет ни малейшего желания есть маленький кусочек М'Руа, повернулась к старому негру и сказала:
  “ О, М'Руа! Неужели вы действительно думаете, что белый господин, которого боится слон, который держит в руках молнии, который убивает львов, которому
  "вобо’, виляющий хвостом, выпускающий огненных змей и крушащий камни, мог бы создать кровное братство с простым королем? Подумай, о, М'Руа, не накажет ли тебя Великий Дух за твою дерзость, и не будет ли для тебя недостаточной славы, если ты съешь маленький кусочек Кали, сына Фумбы, правителя Вахимас, и если Кали, сын Фумбы, съест маленький кусочек тебя?”
  “ Разве ты не рабыня? - Спросила М'Руа.
  “Великий мастер не захватывал Кали и не покупал его; он только спас ему жизнь; поэтому Кали ведет ”Доброго Мзиму" и мастера в страну Вахимас, чтобы Вахимас и Фумба воздали им почести и преподнесли великие дары".
  “Пусть будет так, как ты говоришь, и пусть М'Руа съест маленький кусочек Кали, а Кали - маленький кусочек М'Руа”.
  “Да будет так”, - повторили воины.
  “Где человек-фетишист?” - спросил король.
  “ Где фетишист? Где фетишист? Где Камба?
  послышались многочисленные голоса.
  Затем произошло нечто, что могло полностью изменить положение дел, нарушить дружеские отношения и сделать негров врагами вновь прибывших гостей. Из хижины, стоявшей особняком и окруженной отдельным частоколом, внезапно донесся адский грохот. Это было как рев льва, как гром, как грохот барабана, как хохот гиены, как вой волка и как пронзительный скрип ржавых железных петель. Царь, услышав эти ужасные звуки, затрубил в трубу, Саба залаяла, осел, на котором сидел Насибу, заревел. Воины подскочили, как ошпаренные, и выдернули копья из земли. Последовало замешательство. До ушей Стаса донеслись тревожные крики: “Наш Мзиму! Наш Мзиму!” Уважение и благосклонность, с которыми они смотрели на прибывших, исчезли в одно мгновение.
  Глаза дикарей начали бросать подозрительные и враждебные взгляды.
  Среди толпы начал подниматься угрожающий ропот, и ужасный шум в изолированной хижине усиливался все больше и больше.
  Кали была в ужасе и, быстро подойдя к Стасу, сказала прерывающимся от волнения голосом:
  “Господин! человек-фетишист разбудил злого Мзиму, который боится потерять дары и рычит в ярости. Учитель, усмири фетишиста и нечестивца Мзиму великими дарами, ибо иначе эти люди обратятся против нас”.
  “ Утихомирить их? - Спросил Стас.
  И внезапно им овладел гнев на порочность и жадность человека-фетиша; и неожиданная опасность пробудила его до глубины души.
  Его смуглое лицо приняло то же выражение, что и тогда, когда он застрелил Гебра, Чамиса и бедуинов. Его глаза зловеще блестели, губы были сжаты, а щеки побледнели.
  “ А! Я их успокою! - сказал он.
  И, не раздумывая, он погнал слона к хижине.
  Кали, не желая оставаться одна среди негров, побежала за ним. Из груди диких воинов вырвался крик — неизвестно, то ли тревоги, то ли ярости, но, прежде чем они опомнились, частокол под давлением головы слона треснул и рухнул; после этого глиняные стены хижины рассыпались, и среди пыли крыша взлетела в воздух; и через некоторое время М'Руа и его люди увидели высоко поднятый черный хобот, а на конце хобота человека-фетиша Камбу.
  И Стас, заметив на полу большой барабан, сделанный из выдолбленного ствола дерева с натянутой на него обезьяньей шкурой, приказал Кали передать его ему и, вернувшись, остановился прямо среди изумленных воинов.
  “Люди! - сказал он громким голосом. - Это не ваш Мзиму рычит; это этот негодяй, который бьет в барабан, чтобы выманить у вас подарки, и которого вы боитесь, как детей!”
  Сказав это, он схватил веревку, протянутую сквозь высохшую кожу барабана, и начал раскручивать ее изо всех сил. Теперь раздались те же звуки, которые раньше так пугали негров, и еще более пронзительные, поскольку они не были заглушены стенами хижины.
  “ О, как глупы М'Руа и его дети! ” воскликнула Кали.
  Стас вернул барабан Кали, в то время как та начала шуметь им с таким усердием, что некоторое время не было слышно ни слова. Когда, наконец, ему надоело, он швырнул барабан к ногам М'Руа.
  “Это твой Мзиму”, - воскликнул он с громким смехом.
  После чего он начал с обычным для негров изобилием слов обращаться к воинам; при этом он совсем не скупился на насмешки над ними и над М'Руа. Он заявил им, указывая на Камбу, что “этот вор в шапке из крысиной кожи” обманывал их в течение многих дождливых и сухих сезонов, и они кормили его бобами, мясом козлят и медом. Есть ли в мире еще такой же глупый король и нация? Они верили в силу старого обманщика и в его обаяние, а теперь посмотрите, как этот великий фетишист свисает с хобота слона и кричит “Ака!”, чтобы вызвать жалость белого хозяина. Где его сила? Где его очарование? Почему ни один злой мзиму не рычит в его защиту? Ах! Что это, их Мзиму? Кусок обезьяньей кожи и выдолбленный из-за гнили кусок дерева, который слон раздавит на куски. Среди вахимас ни женщины, ни дети не испугались бы такого мзиму, а М'Руа и его люди боятся его. Есть только один подлинный Мзиму и один действительно великий и могущественный мастер. Пусть они воздадут им почести; пусть принесут как можно больше подарков, поскольку в противном случае их постигнут бедствия, о которых они до сих пор не слышали.
  Для негров даже эти слова были излишни, поскольку человек-фетишист вместе со своим злым Мзиму казались настолько значительно слабее нового божества и белого хозяина, что этого было вполне достаточно, чтобы заставить их покинуть его и осыпать презрением. Итак , они снова приступили к
  “янциг” с еще большим смирением и поспешностью. Но поскольку они были злы на себя за то, что позволили Камбе обманывать их столько лет, они хотели во что бы то ни стало убить его. Сам М'Руа умолял Стаса позволить ему связать и держать его до тех пор, пока он не придумает достаточно жестокую смерть. Нелл, однако, была полна решимости сохранить ему жизнь, и поскольку Кали объявила, что везде, где находится “Добрый Мзиму”, человеческая кровь не может быть пролита, Стас согласился только на изгнание незадачливого фетишиста из деревни.
  Камба, ожидавший, что умрет в самых изобретательных пытках, пал ниц перед “Доброй Мзиму” и, рыдая, поблагодарил ее за спасение его жизни. Из-за частокола высыпали женщины и дети, ибо весть о прибытии необычных гостей уже облетела всю деревню, и желание увидеть белого мзиму пересилило их ужас. Стас и Нелл впервые увидели поселение настоящих дикарей, до которого не удалось добраться даже арабам. Одежда этих негров состояла только из вереска или шкур, обвязанных вокруг бедер; все они были покрыты татуировками. Как у мужчин, так и у женщин были продырявленные уши, а в отверстии лежали куски дерева или кости такой величины, что расширенные мочки достигали плеч. В нижних губах они носили “пелелес”, то есть деревянные или костяные кольца величиной с блюдце. Наиболее выдающиеся воины и их жены носили на шее ошейники из железной или медной проволоки, такие высокие и жесткие, что они едва могли двигать головами.
  Они, по-видимому, принадлежали к племени шиллук, которое простирается далеко на восток, поскольку Кали и Меа превосходно понимали их речь, а Стас частично.
  Однако конечности у них были не такие длинные, как у их сородичей, живших на разливающихся берегах Нила; они были шире в плечах, не такие высокие и в целом меньше походили на болотных птиц. Дети были похожи на блох и, еще не изуродованные “пелелесом”, выглядели, без сравнения, лучше, чем пожилые люди.
  Женщины, сначала издали насытив свои глаза разглядыванием
  “Добрая Мзиму” начала соперничать с воинами в подношении ей подарков, состоящих из козлят, цыплят, яиц, черных бобов и пива, сваренного из проса.
  Это продолжалось до тех пор, пока Стас не прекратил приток припасов; когда он щедро расплачивался за них бисером и цветным перкалем, а Нелл раздавала от десяти до двадцати зеркал, доставшихся в наследство от Линде, во всей деревне царила безмерная радость; и вокруг палатки, в которой искали убежища маленькие путешественники, постоянно раздавались крики, счастливые и полные энтузиазма. После этого воины исполнили боевой танец в честь гостей и устроили притворную битву, и, наконец, они приступили к формированию кровного братства между Кали и М'Руа.
  Из-за отсутствия Камбы, который обычно был необходим для этой церемонии, его место занял старый негр, достаточно сведущий в заклинаниях. Последний, убив козленка и вынув его печень, разделил ее на довольно крупные куски; после чего он начал вращать руками и ногами что-то вроде прялки и, глядя то на Кали, то на М'Руа, обратился к ним торжественным голосом:
  “Кали, сын Фумбы, желаешь ли ты съесть кусочек М'Руа, сына М'Кули, и ты, М'Руа, сын М'Кули, желаешь ли ты съесть кусочек Кали, сына Фумбы?”
  “ Мы согласны, ” объявили будущие братья.
  - Ты хочешь, чтобы сердце Кали было сердцем М'Руа, а сердце М'Руа - сердцем Кали?
  - Мы верим.
  - А руки, копья и коровы? - спросил я.
  -И коровы! - воскликнул я.
  “А все, чем каждый обладает и будет обладать?”
  - И то, чем он обладает и будет обладать.
  - И чтобы между вами не было ни лжи, ни предательства, ни ненависти?
  - И ненависти тоже!
  “И что один не должен воровать у другого?”
  “Никогда!”
  - И что вы станете братьями?
  “Да!”
  Колесо вращалось все быстрее и быстрее. Воины, собравшиеся вокруг, наблюдали за его вращениями со все возрастающим интересом.
  “Ао! - воскликнул пожилой негр. - если один из вас обманет другого ложью, если он предаст его, если он обкрадет его, если он отравит его, да будет он проклят!”
  “ Да будет он проклят! ” повторили все воины.
  “И если он лжец и замышляет измену, пусть он не глотает кровь своего брата, а выплевывает ее на наших глазах”.
  “О, на наших глазах!”
  “И пусть он умрет!”
  “Пусть он умрет!”
  “Пусть его разорвет на куски какой-нибудь вобо!”
  “Вобо!”
  - Или льва!
  - Или льва!
  “Пусть его растопчут слон, носорог и буйвол!”
  “О, и буйвол!” - повторил припев.
  “Пусть его укусит змея!”
  “Змея!”
  “И пусть его язык почернеет!”
  “Черный!”
  “И его глаза опускаются на затылок!”
  “В затылок!”
  “И пусть он идет по пятам вверх!”
  “Ha! по пятам вверх!”
  Не только Стас, но и Кали кусал губы, чтобы не расхохотаться. Тем временем заклинания повторялись, все более и более ужасные, а колесо вращалось так быстро, что глаза не успевали за его вращением.
  Это продолжалось до тех пор, пока старый негр полностью не потерял силы и дыхание.
  Затем он присел на корточки и некоторое время молча кивал головой в обе стороны. Однако через некоторое время он встал и, взяв нож, надрезал им кожу на плече Кали и, намазав кусочек печени козленка своей кровью, сунул его в рот М'Руа; другой кусочек, вымазанный в королевской крови, он сунул в рот Кали. Оба сглотнули так быстро, что заиграли их духовые трубки, а глаза выпучились; после чего они взялись за руки в знак верной и вечной дружбы.
  Воины, с другой стороны, начали ликующе кричать:
  “Оба проглотили; ни один не выплюнул; следовательно, они искренни, и между ними нет предательства”.
  И Стас в душе поблагодарил Кали за то, что тот выступил его доверенным лицом на этой церемонии, ибо чувствовал, что проглотив “кусочек” М'Руа, он, несомненно, продемонстрировал бы неискренность и предательство.
  С этого момента, однако, маленьким путешественникам не угрожали ни обманом, ни какими-либо неожиданными нападениями со стороны дикарей; напротив, к ним относились с гостеприимством и уважением, почти подобными богослужению. Это уважение возросло, когда Стас, сделав наблюдение за барометром, великим наследием Линде, предсказал дождь, и когда в тот же день дождь пошел довольно обильно, как будто массика * [* Весенний сезон дождей,
  который только что прошел.] желая стряхнуть с земли остатки его запасов, негры были убеждены, что этот ливень был даром
  “Добрая Мзиму" и их благодарность Нелл были безграничны. Стас пошутил с ней по этому поводу, сказав, что, поскольку она стала негритянским божеством, он отправится в свое дальнейшее путешествие один и оставит ее в деревне М'Руа, где негры воздвигнут для нее часовню из слоновой кости и будут приносить ей бобы и бананы.
  Но Нелл не сомневалась и, привстав на цыпочки, прошептала ему на ухо, по своему обыкновению, всего четыре слова: “Ты меня не бросишь!”
  После чего она запрыгала от радости, сказав, что раз негры были так добры, то все путешествие к океану будет легким и быстрым. Это произошло перед палаткой и в присутствии толпы, так что старый М'Руа, увидев прыгающего Мзиму, сразу же начал подпрыгивать так высоко, как только мог на своих кривых ногах, в убеждении, что этим поступком он доказывает свое благочестие. Подражая своему начальнику, “служители” начали прыгать, а за ними воины, а затем женщины и дети; одним словом, вся деревня некоторое время прыгала так, словно все сошли с ума.
  Этот пример, приведенный божеством, так развеселил Стаса, что он лег и покатился со смеху. Тем не менее, в ночное время он оказал благочестивому царю и его подданным настоящую и непреходящую услугу, ибо, когда слоны совершали набеги на их банановое поле, он подъехал к ним на Короле и выпустил несколько ракет по стаду. Паника, вызванная “огненными змеями”, превзошла даже его ожидания. Огромные звери, охваченные безумным ужасом, наполнили джунгли ревом и стуком копыт,
  и, убегая вслепую, падали и топтали друг друга. Могучий Король гнался за своими летающими товарищами с необычайной прытью, не жалея ударов хобота и бивней. После такой ночи можно было быть уверенным, что ни один слон не появится на плантациях бананов и роковой пальмы, принадлежащих деревне олд М'Руа.
  В деревне тоже царило великое веселье, и негры провели всю ночь в танцах и распитии пшенного пива и пальмового вина. Однако Кали узнала от них много важных вещей; оказалось, что некоторые из них слышали о какой-то великой воде, лежащей на востоке и окруженной горами. Для Стаса это было доказательством того, что озеро, о котором не упоминалось в географии, которую он изучал, действительно существовало; а также того, что, двигаясь в выбранном ими направлении, они, наконец, встретят народ вахима. Исходя из того факта, что речь Меа и Кали очень мало отличалась от речи М'Руа, он пришел к выводу, что имя
  “Вахима”, по всей вероятности, было обозначением местности, и что народы, живущие на берегах “Басса-Нарок”, принадлежали к великому племени шиллук, которое берет начало на Ниле и простирается, неизвестно как далеко, на восток.
   OceanofPDF.com
  XVIII
  Жители всей деревни издали провожали "Добрую Мзиму” и прощались с ней со слезами, горячо умоляя, чтобы она соизволила когда-нибудь приехать в М'Руа и вспомнить его народ. Некоторое время Стас колебался, следует ли ему указать неграм на овраг, в котором он спрятал товары и припасы, оставленные Линде, которые из-за нехватки носильщиков он не мог взять с собой, но, подумав, что обладание такими сокровищами может вызвать среди них зависть и раздор, пробудить алчность и нарушить спокойствие их жизни, он отказался от этого замысла и вместо этого подстрелил большого буйвола и оставил его мясо для прощального пира. Вид такого большого количества “мам” также привел их в настоящий восторг.
  Следующие три дня караван снова шел по пустынной местности. Дни стояли знойные, но из-за большой высоты в этом районе ночи были такими холодными, что Стас приказал Меа укрыть Нелл двумя мохнатыми покрывалами. Теперь они часто пересекали горные ущелья, иногда бесплодные и каменистые, иногда покрытые растительностью настолько плотной, что они могли пробиться через нее лишь с величайшим трудом. На краях этих ущелий они видели больших обезьян, а иногда львов и пантер.
  Стас убил одного из них по просьбе Кали, который впоследствии оделся в его шкуру, чтобы негры сразу поняли, что они имеют дело с особой королевской крови.
  За оврагами, на высоких плоскогорьях, снова стали появляться негритянские деревни. Некоторые лежали рядом, другие - на расстоянии дня или двух пути. Все они были окружены высокими частоколами для защиты от львов, и они были так увиты лианами, что даже вблизи казались зарослями девственного леса. Только по дыму, поднимавшемуся из середины деревни, можно было понять, что там жили люди. Повсюду караван встречали более или менее так же, как в деревне М'Руа, то есть сначала с тревогой и недоверием, а затем с восхищением, изумлением и уважением.
  Только однажды случилось так, что вся деревня при виде слона, Сабы, лошадей и белых людей убежала в соседний лес, так что поговорить было не с кем. Тем не менее, ни одно копье не было направлено против путешественников, ибо негры, пока магометанство не наполнило их души жестокостью и ненавистью к неверным, довольно робки и нежны. Поэтому чаще всего случалось, что Кали съедала "кусочек” местного царя, а местный царь - “кусочек” Кали, после чего отношения носили самый дружеский характер. “Доброму мзиму” негры приносили доказательства почтения и благочестия в виде цыплят, яиц и меда, извлеченных из деревянных бревен, подвешенных к ветвям огромных деревьев с помощью пальмовых веревок. “Великий мастер”, повелитель слона, грома и огненных змей, вызывал в основном страх, который вскоре, однако, сменился благодарностью, когда они убедились, что его щедрость равна его могуществу. Там, где деревни были ближе друг к другу, о прибытии необычных путешественников оповещали из одной деревни в другую барабанным боем, ибо негры извещают обо всем с помощью барабанного боя.
  Случалось также, что все население выходило им навстречу, заранее подготовившись.
  В одной деревне, насчитывающей тысячу голов, местный правитель, который был человеком-фетишистом и королем в одном лице, согласился показать им “великий фетиш", который был окружен таким необычайным почитанием и страхом, что люди не осмеливались приблизиться к часовне из черного дерева, покрытой шкурой носорога, и сделать подношения ближе, чем на пятьдесят шагов. Король заявил, что этот фетиш незадолго до этого упал с луны, что он был белым и имел хвост. Стас заявил, что он сам послал его по приказу “Доброго Мзиму", и, сказав это, он не отклонился от истины, поскольку оказалось, что “великим фетишем” был явно один из воздушных змеев, запущенных с горы Линде. Обоим детям понравилась мысль о том, что другие воздушные змеи при подходящем ветре могут летать еще дальше. Они решили в дальнейшем запускать других с высоты. В ту же ночь Стас изготовил и разослал письмо, которое убедило негров в том, что “Добрый Мзиму” и белый мастер тоже пришли на землю с Луны и что они были божествами, которым нельзя было служить с достаточным смирением.
  Но более приятным для Стаса, чем эти знаки смирения и почтения, было известие о том, что Басса-Нарок находится всего в тринадцати днях пути отсюда и что жители деревни, в которой они останавливались, время от времени получали оттуда соль в обмен на пальмовое вино. Местный царь даже слышал о Фумбе, так как правитель народа называл “Доко”. Кали подтвердила это, сказав, что более отдаленные соседи так называли вахимов и самбурусов. Менее утешительным было известие о том, что на берегах великой воды бушует война, и чтобы попасть в Басса-Нарок, нужно было пересечь огромные, дикие горы и крутые ущелья, полные хищных зверей. Но теперь Стас не обращал особого внимания на хищных зверей и предпочитал горы, хотя и самые дикие, низменной равнине, где путешественников подстерегала лихорадка.
  В приподнятом настроении они отправились в путь. За этой густонаселенной деревней они добрались только до одного поселения, очень жалкого и висящего, как гнездо, на краю пропасти. После этого начались предгорья, изредка изрезанные глубокими трещинами. На востоке поднималась подернутая дымкой цепь вершин, которые издали казались совершенно черными. Это был неизвестный регион, в который они направлялись, не зная, что может случиться с ними до того, как они доберутся до владений Фумбы. В высокогорье, мимо которого они проезжали, недостатка в деревьях не было, но, за исключением драконовых деревьев и одиноко стоящих акаций, они стояли группами, образуя небольшие рощицы. Путешественники остановились среди этих зарослей, чтобы освежиться и отдохнуть, а также ради обильной тени.
  Среди деревьев роились птицы. Различные виды голубей, большие птицы с клювами, которых Стас называл туканами, скворцы, горлицы и бесчисленные красивые “бингалы” порхали в листве или перелетали с одной заросли на другую, поодиночке и стаями, меняя цвет подобно радуге. Издали казалось, что некоторые деревья покрыты разноцветными цветами. Нелл была особенно очарована видом райских мухоловок и довольно крупных черных птиц с малиновой подкладкой на крыльях, которые издавали звуки, похожие на пасторальную дудку. Очаровательные дятлы, розовые сверху и ярко-синие снизу, носились в лучах солнца, ловя в полете пчел и кузнечиков. На верхушках деревьев раздавались крики зеленого попугая, и временами до них доносились звуки, похожие на звон серебристых колокольчиков, которыми маленькие серо-зеленые птички, спрятавшиеся под листьями адансонии, приветствовали друг друга.
  Перед восходом солнца и после захода солнца пролетали стаи местных воробьев, такие бесчисленные, что, если бы не их щебет и шелест маленьких крыльев, их можно было бы принять за облака. Стас предположил, что это так звенят их хорошенькие купюры, в то время как днем они были разбросаны отдельными комочками.
  Но другие птицы, летавшие маленькими стаями, которые устраивали настоящие концерты, приводили обоих детей в величайшее удивление и экстаз. Каждая маленькая стайка состояла из пяти или шести самок и одного самца с блестящими металлическими перьями. Они сидели на единственной акации таким особым образом: самец взгромоздился на верхушку дерева, а остальные - пониже, и после первых нот, которые казались настройкой их маленьких горлышек, самец начал песню, а остальные слушали молча. Только когда он закончил, они хором повторили последний припев его песни. После короткой паузы он возобновил и закончил, и они снова повторили; после этого вся стая легким волнообразным полетом полетела к ближайшей акации, и концерт, состоящий из солиста и хора, снова зазвучал в южной тишине. Дети не могли наслушаться этого вдоволь. Нелл, уловив главную мелодию концерта, присоединилась к припеву и запела своим тоненьким голоском ноты, напоминающие быстро повторяющийся звук “туй, туй, туй, твилинг-тинг! тинг!”
  Однажды дети, следуя за крылатыми музыкантами от дерева к дереву, удалились более чем на полмили от лагеря, оставив в нем трех негров, Короля и Сабу. Стас собирался отправиться на охоту и не хотел брать Сабу с собой, опасаясь, что его лай может распугать дичь.
  Когда маленькая стайка наконец долетела до последней акации на другой стороне широкого оврага, мальчик остановил Нелл и сказал:
  - Теперь я провожу тебя к королю, а после посмотрю, есть ли в джунглях антилопы или зебры, потому что Кали говорит, что копченого мяса хватит не больше двух дней.
  “ Ну, я уже большая, ” ответила Нелл, которая всегда старалась показать, что она не маленький ребенок, “ так что я вернусь одна. Отсюда нам прекрасно виден лагерь и дым тоже.
  - Я боюсь, что ты можешь сбиться с пути.
  “Я не заблужусь. В высоких джунглях мы могли бы заблудиться, но здесь, посмотри, какая низкая трава!”
  - И все же с тобой может что-нибудь случиться.
  “ Вы сами сказали, что львы и пантеры не охотятся днем.
  Кроме того, вы слышите, как король трубит в трубу от тоски по нам.
  Какой лев осмелится охотиться там, куда доносятся звуки Короля?”
  И она стала приставать:
  “Стас, дорогой, я пойду одна, как взрослая”.
  Стас некоторое время колебался, но в конце концов согласился. Лагерь и дым действительно были видны. Король, который тосковал по Нелл, время от времени трубил.
  В низкой траве не было опасности сбиться с пути, а что касается львов, пантер и гиен, то о них явно не могло быть и речи, поскольку эти животные ищут добычу ночью. В конце концов, мальчик знал, что ничто не доставит маленькой служанке большего удовольствия, чем если бы он вел себя так, словно не считает ее маленьким ребенком.
  “Очень хорошо, - сказал он, - иди один, но иди прямо и не задерживайся по дороге”.
  “А можно мне сорвать именно эти цветы?” спросила она, указывая на куст кустарника, покрытый огромным количеством розовых цветов.
  - Можешь.
  Сказав это, он развернул ее, еще раз указал ей для большей уверенности на группу деревьев, из-за которых поднимался дым от лагеря и откуда доносились звуки королевской трубы, после чего углубился в высокие джунгли, росшие на краю ущелья.
  Но не успел он пройти и ста шагов, как его охватило беспокойство.
  “С моей стороны было глупо, - подумал он, - позволить Нелл гулять одной по Африке. Глупо, очень глупо. Она еще такой ребенок! Я не должен отходить от нее ни на шаг, если с ней нет короля. Кто знает, что может случиться! Кто знает, не затаилась ли под этим розовым кустом какая-нибудь змея! Большие обезьяны могут выпрыгнуть из ущелья и унести ее от меня или укусить. Боже упаси! Я совершил ужасную глупость”.
  И его беспокойство сменилось гневом на самого себя и в то же время ужасным страхом. Не раздумывая больше, он обернулся, словно ужаленный внезапным дурным предчувствием. Торопливо шагая, он держал ружье наготове, готовый выстрелить, с той большой ловкостью, которую приобрел во время ежедневной охоты, и продвигался среди колючих мимоз без малейшего шороха, точь-в-точь как пантера, подкрадывающаяся ночью к стаду антилоп. Через некоторое время он высунул голову из высокого подлеска, огляделся и остолбенел.
  Нелл стояла под кустом кустарника куссо, протянув свою маленькую ручку; розовые цветы, которые она в ужасе выронила, лежали у ее ног, а шагах в двадцати к ней по низкой траве крался большой рыжевато-серый зверь.
  Стас отчетливо видел, как его зеленые глаза были прикованы к белому как мел лицу маленькой девушки, его узкую голову с приплюснутыми ушами, его лопатки приподняты вверх из-за его затаившейся и крадущейся позы, его длинное тело и еще более длинный хвост, концом которого он двигал легкими, кошачьими движениями. Еще мгновение, еще один прыжок, и с Нелл все было бы кончено.
  При виде этого мальчик, закаленный и привыкший к опасности, в мгновение ока понял, что если он не восстановит самообладание, если не наберется храбрости, если он выстрелит плохо и только ранит нападавшего, пусть и тяжело, маленькая служанка погибнет. Но он смог овладеть собой до такой степени, что под влиянием этих мыслей его руки и конечности внезапно стали спокойными, как стальные пружины. Одним взглядом он заметил темное пятно в районе уха зверя, одним легким движением направил на него ствол винтовки и выстрелил.
  Грохот выстрела, крик Нелл и короткое, пронзительное блеяние раздались в один и тот же момент. Стас подскочил к Нелл и, прикрывая ее своим телом, снова прицелился в нападавшего.
  Но второй выстрел был совершенно излишним, потому что ужасный кот лежал, как тряпка, распластанный, прижав нос к земле и вонзив когти в траву — почти без дрожи. Разрывная пуля разорвала ему затылок и заднюю часть шеи. Над глазами сочились окровавленные, разорванные, белые извилины мозга.
  А маленький охотник и Нелл некоторое время стояли, глядя то на убитого зверя, то друг на друга, не в силах вымолвить ни слова. Но после этого произошло нечто странное. Теперь тот самый Стас, который за минуту до этого поразил бы своим спокойствием и хладнокровием самого опытного охотника в целом мире, вдруг побледнел; его конечности задрожали, из глаз потекли слезы, а потом он обхватил голову ладонями и начал повторять:
  “ О, Нелл! Нелл! Если бы я не вернулась!
  И его охватил такой ужас, такое запоздалое отчаяние, что каждая клеточка в нем задрожала, как в лихорадке. После неслыханного напряжения его воли и всех сил души и тела наступил момент слабости и расслабления. Перед его глазами стояла картина ужасного зверя, отдыхающего с окровавленной мордой в какой-то темной пещере и разрывающего тело Нелл на куски. И конечно, это могло произойти и произошло бы
  случилось бы, если бы он не вернулся. Еще минута, еще секунда, и было бы слишком поздно. Эту мысль он явно не мог прогнать.
  В конце концов все закончилось тем, что Нелл, оправившись от своего страха и тревоги, пришлось утешать его. Маленькая честная душа обвила обеими ручонками его шею и, тоже плача, начала громко звать его, как будто хотела пробудить его ото сна.
  “Стас! Стас! Со мной ничего не случилось. Видишь, со мной ничего не случилось. Стас! Стас!”
  Но он пришел в себя и успокоился только спустя долгое время. Сразу после этого Кали, которая услышала выстрел недалеко от лагеря и знала, что
  “Бвана кубва” никогда не стрелял зря, приходил, ведя за собой лошадь, чтобы увлечь дичь. Молодой негр, взглянув на убитое животное, внезапно отступил, и лицо его сразу стало пепельным.
  “Вобо! ” крикнул он.
  Дети подошли к туше, которая уже начинала коченеть. До этого времени у Стаса не было точного представления о том , что это за хищный зверь
  упал от его выстрела. На первый взгляд мальчику показалось, что это был исключительно крупный сервал; тем не менее, при ближайшем рассмотрении он увидел, что это не так, потому что убитый зверь превышал размерами даже леопарда. Его смуглая кожа была усеяна каштановыми пятнами, но голова была уже, чем у леопарда, что делало его чем-то похожим на волка; ноги были выше, лапы шире, а глаза огромными. Один из них был выброшен на поверхность пулей, другой все еще смотрел на детей, бездонный, неподвижный и ужасный. Стас пришел к выводу, что это был вид пантер, неизвестный зоологам, точно так же, как озеро Басса-Нарок было неизвестно географам.
  Кали с великим ужасом неотрывно смотрел на распростертое на земле чудовище, повторяя тихим голосом, словно боялся разбудить его:
  “ Вобо! Великий мастер убил вобо!
  Но Стас повернулся к маленькой служанке, положил руку ей на голову, как будто хотел окончательно убедиться, что вобо ее не унес, и затем сказал:
  “ Видишь ли, Нелл. Ты видишь, что, даже если ты уже взрослая, ты не можешь одна бродить по джунглям.
  - Верно, Стас, - ответила Нелл с покаянным видом, - но я могу пойти с тобой или с королем.
  “ Расскажи мне, как это было? Ты слышал, как он приближался?
  “ Нет— из этих цветов вылетела только золотая муха. Поэтому я обернулся вслед за ним и увидел, как он выползал из оврага”.
  - И что потом?
  - Он остановился и начал смотреть на меня.
  - Он долго смотрел?
  “ Пока, Стас. Только когда я уронила цветы и закрылась от него руками, он подполз ко мне.
  Стасу пришло в голову, что если бы Нелл была негритянкой, на нее бы сразу же набросились, и что отчасти своим спасением она была обязана изумлению зверя, который, впервые увидев перед собой неизвестное ему существо, некоторое время не знал, что делать.
  Холод пробежал по телу мальчика.
  “Слава Богу! Слава Богу, что я вернулся!”
  После чего он спросил дальше:
  - О чем вы думали в тот момент?
  — Я хотел позвонить тебе, и... я не мог... но...
  - Что“но”?
  — Но я думал, что ты защитишь меня... Я сам не знаю...
  Сказав это, она снова обвила своими маленькими ручками его шею, и он начал гладить ее по прядям волос.
  - Теперь ты не боишься?
  “Нет”.
  “Мой маленький Мзиму! Мой Мзиму! Ты видишь, что такое Африка”.
  - Да, но ты убьешь всех уродливых тварей?
  - Я так и сделаю.
  Оба снова принялись внимательно разглядывать хищного зверя. Стас, желая сохранить его шкуру в качестве трофея, приказал Кали содрать ее, но та от
  страх, что другой вобо может выползти из ущелья, умолял его не оставлять его одного, а на вопрос, боится ли он вобо больше, чем льва, ответил:
  “Лев рычит ночью и не перепрыгивает через частокол, но вобо среди белого дня может перепрыгнуть через частокол и убить великое множество негров посреди деревни, а после этого схватит одного из них и съест.
  Против вобо ни копье, ни лук не защитят, только чары, потому что вобо нельзя убить.
  “Ерунда, - сказал Стас, - посмотри на этого, разве он плохо убит?”
  “Белый мастер убивает вобо; черный человек не может убить его”, - ответила Кали.
  Все закончилось тем, что гигантского кота привязали веревкой к лошади, и лошадь потащила его в лагерь. Стасу, однако, не удалось сохранить свою шкуру, потому что король, который, очевидно, догадался, что вобо хочет похитить его маленькую госпожу, впал в такую ярость, что даже приказы Стаса не смогли его сдержать. Схватив убитого зверя хоботом, он дважды подбросил его в воздух; после чего начал бить им о дерево и в конце концов растоптал его ногами и превратил в бесформенную, желеобразную массу. Стасу удалось спасти челюсти, которые вместе с остатками головы он поместил на муравьиную колонну на дороге, и
  муравьи в течение часа очищали кости так тщательно, что не оставалось ни атома плоти или крови.
   OceanofPDF.com
  XIX
  Четыре дня спустя Стас остановился для более длительного отдыха на холме, чем-то похожем на гору Линде, но меньшего размера и уже. В ту же ночь Саба после упорной битвы убил крупного самца павиана, на которого он напал в тот момент, когда павиан играл с остатками воздушного змея, второго по порядку из тех, что они отправили перед отправлением в океан. Стас и Нелл, воспользовавшись перерывом, решили постоянно клеить новые, но запускать их в полет только тогда, когда муссон будет дуть с запада на восток. Стас очень полагался на то, что даже если хотя бы один из них попадет в руки европейцев или арабов, это, несомненно, привлечет чрезвычайное внимание и заставит отправить экспедицию специально для их спасения. Для большей уверенности, помимо английских и французских надписей, он добавил арабские, что было для него нетрудно, так как он в совершенстве владел арабским языком.
  Вскоре после того, как Кали тронулся с места отдыха, он объявил, что в горной цепи, которую он видел на востоке, он узнал некоторые вершины, окружающие Басса-Нарок; тем не менее, он не всегда был уверен, поскольку горы принимали разную форму в зависимости от места, с которого на них смотрели. Пересекши небольшую долину, заросшую кустарником куссо и похожую на розовое озеро, они случайно наткнулись на хижину одиноких охотников. В нем было два негра, и один из них был болен, его укусил нитевидный червь. * [* Filandria medineusis, такой же тонкий червь
  в виде нити длиной в ярд. Его укус иногда вызывает гангрену.] Но оба были такими дикими и глупыми и вдобавок так напуганы прибытием нежданных гостей, так уверены, что их убьют, что поначалу от них ничего нельзя было узнать. Но несколько ломтиков копченого мяса развязали язык тому, кто был не только болен, но и умирал от голода, так как его товарищ очень скупо раздавал ему еду. Поэтому от него они узнали, что примерно в дне пути отсюда лежат разбросанные деревни, управляемые независимыми друг от друга мелкими королями; а дальше, за крутой горой, начинаются владения Фумбы, простирающиеся к западу и югу от великой воды. Когда Стас услышал это, огромный груз свалился с его сердца, и новая смелость вошла в его душу. Во всяком случае, теперь они были почти на пороге страны вахимов.
  Трудно было предвидеть, как сложится их дальнейшее путешествие; тем не менее, мальчик в любом случае мог ожидать, что оно не будет тяжелее или даже дольше, чем то ужасное путешествие с берегов Нила, которое они пережили благодаря его исключительной находчивости и во время которого он спас Нелл от гибели. Он не сомневался, что благодаря Кали Вахимас примут их с величайшим гостеприимством и окажут им всяческую помощь. В конце концов, он уже хорошо понимал негров, знал, как вести себя по отношению к ним, и был почти уверен, что даже без Кали он смог бы как-то позаботиться о себе среди них.
  - Знаешь ли ты, - обратился он к Нелл, - что мы прошли больше половины пути от Фашоды и что во время путешествия, которое нам еще предстоит
  мы можем встретить очень диких негров, но теперь не встретим ни одного дервиша”.
  “Я предпочитаю негров”, - ответила маленькая горничная.
  “Да, пока ты выдаешь себя за богиню. Меня похитили из Фаюма с маленькой леди по имени Нелл, и теперь я провожу что-то вроде Мзиму. Я скажу своему отцу и мистеру Роулинсону, чтобы они никогда не называли тебя иначе.
  Ее глаза заискрились, и она улыбнулась:
  - Возможно, мы увидим наших пап в Момбасе.
  “ Возможно. Если бы не та война на берегах Басса-Нарока, мы были бы там раньше. Очень жаль, что в это время нужно заниматься Фумбой!”
  Сказав это, он кивнул Кали.
  - Кали, этот больной негр слышал о войне?
  “ Он слышал. Это большая война, очень большая — Фумба с Самбурусом.
  “ Ну, и что же будет дальше? Как мы пройдем через страну Самбуру?
  “Самбуру убегут перед великим мастером, перед Царем и перед Кали”.
  -А до тебя?
  “И перед Кали, потому что у Кали есть ружье, которое гремит и убивает”.
  Стас начал размышлять о той роли, которая выпадет на его долю в конфликте между племенами вахима и самбуру, и решил вести свои дела таким образом, чтобы не задерживать свое путешествие. Он понимал , что их прибытие будет совершенно неожиданным событием , которое
  сразу обеспечил бы Фумбе превосходство. Соответственно, оставалось только максимально использовать победу.
  В деревнях, о которых говорил больной охотник, получали новую информацию о войне. Сообщения становились все более точными, но неблагоприятными для Фумбы. Маленькие путешественники узнали, что он ведет оборонительную кампанию и что самбурусы под командованием своего царя по имени Мамба заняли значительную часть страны Вахима и захватили множество коров. Жители деревни говорили, что война бушевала в основном на южной границе великой воды, где на широкой и высокой скале находится великая “бома" короля Фумбы * [* То же, что зареба на Суданах. Большая бома также может быть своего рода крепостью или укрепленным лагерем.] был расположен.
  Это известие сильно огорчило Кали, которая умоляла Стаса как можно быстрее пересечь гору, отделяющую их от места боевых действий, заверив его в то же время, что он сможет найти дорогу, по которой сможет вести не только лошадей, но и короля. Он уже находился в районе, который хорошо знал, и теперь с большой уверенностью различал вершины, знакомые ему с детства.
  Тем не менее переход был нелегким, и если бы не помощь жителей последней деревни, завоеванная подарками, королю пришлось бы искать другую дорогу. Эти негры лучше Кали знали перевалы, ведущие с той стороны горы, и после двухдневного трудного
  путешествие, во время которого по ночам им было очень холодно, они успешно довели караван до впадины на гребне горы, а с горы - в долину, лежащую в стране Вахима.
  Утром Стас остановился отдохнуть в этой пустынной долине, окруженной подлеском, в то время как Кали, умолявший разрешить ему отправиться верхом на разведку в направлении “бома” его отца, до которой было около дня пути, отправился в путь той же ночью. Стас и Нелл ждали его весь день с величайшим беспокойством и боялись, что он погиб или попал в руки врага, и когда, наконец, он появился на тощем и тяжело дышащем коне, он сам был таким же усталым и удрученным, что вид его возбуждал жалость.
  Он тут же упал к ногам Стаса и стал умолять о помощи.
  “О, великий мастер, - сказал он, - самбурусы разгромили воинов Фумбы; они убили множество из них и рассеяли тех, кого не убили. Они осаждают Фумбу в боме на горе Боко. Фумбе и его воинам нечего есть в бома, и они погибнут, если великий мастер не убьет Мамбу и всех самбурусу вместе с Мамбой”.
  Умоляя таким образом, он обнял колени Стаса, в то время как тот нахмурил лоб и глубоко задумался о том, что же делать, ибо во всем он был
  особенно беспокоюсь о Нелл.
  “Где, - наконец спросил он, - воины Фумбы, которых разогнали самбурусы?”
  - Кали нашла их, и они немедленно будут здесь.
  -Сколько их там? - спросил я.
  Молодой негр пошевелил пальцами обеих рук и пальцами обеих ног примерно двадцать раз, но было очевидно, что он не мог назвать точное число по той простой причине, что не умел считать больше десяти, и каждое большее количество представлялось ему “венги”, то есть множеством.
  “ Что ж, если они придут сюда, встань во главе их и иди на помощь своему отцу.
  “Они боятся Самбуру и не пойдут с Кали, но с великим мастером они пойдут и убьют ”венги, венги" из Самбуру".
  Стас снова задумался.
  “Нет, - наконец сказал он, - я не могу ни повести ”биби“ в бой, ни оставить ее одну, и я не сделаю этого ни за что на свете”.
  При этих словах Кали встал и, сложив руки, начал беспрестанно повторять:
  “Luela! Luela! Luela!”
  “ Что такое ‘Луэла’? - Спросил Стас.
  “Отличная бома для женщин вахима и Самбуру”, - ответил молодой негр.
  И он начал рассказывать невероятные вещи. Итак, Фумба и Мамба были вовлечены в непрерывную войну друг с другом на протяжении многих лет.
  Они опустошали плантации друг друга и уводили скот. Но на южном берегу озера была местность под названием Луэла, в которой даже во время самой ожесточенной войны женщины обоих народов собирались в
  рыночная площадь в полной безопасности. Это было священное место. Война бушевала только между мужчинами; никакие поражения или победы не повлияли на судьбу женщин, которые в Луэле, за глиняной оградой, окружающей просторную рыночную площадь, нашли абсолютно безопасное убежище. Многие из них искали там убежища во время военных действий со своими детьми и имуществом. Другие приезжали даже из отдаленных деревень с копченым мясом, бобами, просом, маниоком и различными другими припасами. Воинам не разрешалось участвовать в битве на расстоянии от Луэлы, до которого можно было донести крик петуха. Им также не разрешалось пересекать глиняный вал, которым была окружена рыночная площадь. Они могли только стоять перед валом, а затем женщины раздавали им запасы еды, привязанные к длинным бамбуковым шестам. Это был очень древний обычай, и никогда не случалось, чтобы какая-либо из сторон его нарушала. Победители также всегда были обеспокоены тем, чтобы путь побежденных в Луэлу был отрезан, и они не позволяли им приближаться к священному месту на расстояние, которое могло быть достигнуто криком петуха.
  “О, великий мастер! - воскликнул я. Кали взмолилась, снова обнимая колени Стаса: “Великий господин, отведи ”биби" в Луэлу, а сам возьми Короля, возьми Кали, возьми ружье, возьми огненных змей и разгроми нечестивых Самбурусов".
  Стас поверил рассказу молодого негра, поскольку слышал, что во многих населенных пунктах Африки женщины не участвуют в войне. Он вспомнил, как однажды в Порт-Саиде некий молодой немецкий миссионер рассказал, что в окрестностях гигантской горы Килима-Ньяро чрезвычайно воинственное племя массаи свято соблюдало этот обычай, в силу которого женщины противоборствующих сторон совершенно свободно ходили по определенным рынкам-
  места и никогда не подвергались нападениям. Существование этого обычая на берегах Басса-Нарока очень обрадовало Стаса, так как он мог быть уверен, что Нелл из-за войны не грозит никакая опасность. Он решил также без промедления отправиться с маленькой служанкой в Луэлу, тем более что до окончания войны они не могли думать о дальнейшем путешествии, для которого была бы необходима помощь не только вахимас, но и самбурусов.
  Привыкший к быстрым решениям, он уже знал, как ему следует действовать. Освободить Фумбу, разгромить самбуру, но не допустить слишком кровавой мести, а затем добиться мира и примирить воюющие стороны представлялось ему делом неотложным не только для него самого, но и наиболее выгодным для негров. “Так должно быть и так будет!” - сказал он себе в душе, а тем временем, желая утешить молодого негра, которого ему было жаль, он объявил, что не отказывается от помощи.
  “ Как далеко отсюда Луэла? - спросил он.
  - Полдня пути.
  “ Тогда слушай! мы немедленно доставим туда ‘биби", после чего я оседлаю короля и прогоню самбуру из бома твоего отца.
  Ты поедешь со мной и будешь сражаться вместе с ними.
  “Кали убьет их из винтовки!”
  И, сразу перейдя от отчаяния к радости, он начал прыгать, смеяться и благодарить Стаса с таким пылом, как будто победа уже была одержана. Но дальнейшие взрывы благодарности и веселья были прерваны прибытием воинов, которых он собрал вместе во время своей разведывательной экспедиции и которым он приказал предстать перед белым хозяином. Их было около трехсот; они были вооружены щитами из кожи гиппопотама, дротиками и ножами. Их головы были украшены перьями, гривами бабуинов и папоротниками. При виде слона, служащего человеку, при виде белых лиц, сабы и лошадей их охватил тот же страх и то же изумление, которые овладевали неграми в тех деревнях, через которые раньше проходили дети.
  Но Кали заранее предупредила их, что они увидят “Доброго Мзиму“ и могущественного мастера, ”который убивает львов, который убил вобо, которого боится слон, который крушит камни, выпускает огненных змей" и т.д. Поэтому, вместо того чтобы убежать, они стояли в длинном ряду молча, полные восхищения, с блестящими белками глаз, не зная, преклонить ли им колени или пасть ниц. Но в то же время они были полны веры в то, что если эти необыкновенные существа помогут им, то победам самбурусов скоро придет конец. Стас проехал вдоль строя на слоне, точно командир, проводящий смотр своей армии, после чего приказал Кали повторить свое обещание, что он освободит Фумбу, и отдал приказ, чтобы они отправлялись в Луэлу.
  Кали выехала с несколькими воинами заранее, чтобы объявить женщинам обоих племен, что они получат невыразимое и неслыханное удовольствие увидеть “Добрую мзиму”, которая прибудет верхом на слоне. Дело было настолько экстраординарным, что даже те женщины, которые, будучи членами племени Вахима, признали Кали потерянным наследником трона, подумали, что он шутит с ними, и были удивлены, что он хотел пошутить в такое тяжелое для всего племени и Фумбы время. Однако, когда по прошествии нескольких часов они увидели приближающегося к крепостным валам гигантского слона с белым паланкином на нем, они пришли в неистовство от радости и получили
  “Добрая Мзиму”, с такими криками и улюлюканьем, что Стас сначала принял их голоса за вспышку ненависти, тем более что неслыханное уродство негритянок делало их похожими на ведьм.
  Но это были проявления необычайной чести. Когда палатка Нелл была установлена в углу рыночной площади в тени двух толстых деревьев, женщины Вахима и Самбуру украсили ее гирляндами и венками из цветов, после чего принесли запасы еды, которых хватило бы на месяц не только для самой божества, но и для ее свиты. Восхищенные женщины даже пали ниц перед Меа, которая, одетая в розовую перкаль и несколько нитей голубых бус, как смиренная служанка мзиму, казалась им существом, намного превосходящим обычных негритянок.
  Насибу, из уважения к его детскому возрасту, пропустили за крепостной вал, и он сразу же так добросовестно воспользовался подарками, принесенными для Нелл, что через час его маленькое брюшко напоминало африканский военный барабан.
   OceanofPDF.com
  XX
  Стас, после короткого отдыха под крепостными валами Луэлы, отправился с Кали перед заходом солнца во главе трехсот воинов в бомбу Фумбы, поскольку он хотел атаковать Самбуру ночью, полагаясь на то, что в темноте огненные змеи произведут больший фурор. Марш-бросок от Луэлы до горы Боко, на которой оборонялся Фумба, считая остатки, занял девять часов, так что они появились перед крепостью около трех часов ночи. Стас остановил воинов и, приказав им сохранять глубочайшее молчание, начал осматривать обстановку. Вершина горы, на которой укрылись защитники, была темной; с другой стороны, самбурусы жгли множество лагерных костров. Их яркий свет освещал отвесные стены скалы и гигантские деревья, растущие у ее подножия. Издалека доносились глухие звуки барабанов, крики и песни воинов, которые, очевидно, не скупились на помбе* [Пшенное пиво, которым опьяняют себя негры]. желая уже отпраздновать близкую и решительную победу. Стас продвинулся во главе своего отделения еще дальше, так что, наконец, не более ста шагов отделяло его от последних лагерных костров. Не было никаких признаков лагерных часовых, а безлунная ночь не позволяла дикарям увидеть короля, который, к тому же, был скрыт подлеском. Стас, сидя у него на шее, тихо отдал последние распоряжения, после чего дал Кали сигнал зажечь одну из небесных ракет. Красная лента с шипением взлетела высоко в темное небо, после чего со взрывным звуком рассыпалась букетом красных, синих и золотых звезд.
  Все голоса стихли, и на мгновение воцарилось мрачное молчание. Несколько
  секундой позже вылетели еще две огненные змеи, как будто с адским шипением, но на этот раз они были нацелены горизонтально прямо на лагерь самбуру; одновременно раздался рев короля и громкие крики трехсот вахимас, которые, вооруженные ассагаями * [* копьями негров.]
  булавы и ножи неслись вперед с неудержимой скоростью. Началась битва, которая была тем более ужасной, что происходила в темноте, так как все лагерные костры в суматохе были сразу затоптаны. Но в самом начале слепой ужас при виде огненных змей охватил самбуруса.
  Происходящее было совершенно за пределами их понимания. Они знали только, что на них напали какие-то ужасные существа и что им грозило ужасное и неизбежное уничтожение. Большая часть из них убежала прежде, чем до них добрались копья и булавы вахимас. Сотня и несколько десятков воинов, которых Мамбе удалось сплотить вокруг себя, оказывали упорное сопротивление; когда, однако, во вспышках выстрелов они увидели гигантского зверя и на нем человека, одетого в белое, и когда до их ушей донеслись выстрелы оружия, которым время от времени стрелял Кали, их сердца упали. Фумба на горе, увидев первую небесную ракету, разорвавшуюся в вышине, от испуга упал на землю и несколько минут лежал как мертвый. Но, придя в сознание, он по отчаянным крикам воинов понял одно, а именно, что какие-то духи истребляют самбурусов внизу. Затем в его голове мелькнула мысль, что если он не придет на помощь этим духам, то может навлечь на себя их гнев, и поскольку истребление самбурусов было его спасением, он собрал вокруг себя всех своих воинов и сделал вылазку через потайной боковой выход из бома и отрезал дорогу большей части беглецов. Битва превратилась в резню. Барабаны Самбуру перестали бить. В темноте, которую разрывали только красные вспышки, отбрасываемые винтовкой Кали, раздавались вопли убиваемых, глухие удары булав по щитам и стоны раненых. Никто не молил о пощаде, ибо пощада неведома неграм.
  Кали, опасаясь, что в темноте и неразберихе он может ранить своих соплеменников, наконец прекратил огонь и, схватив меч Гебра, бросился с ним в гущу врагов. Теперь самбурусы могли бежать с гор к своим границам только через один широкий проход, но поскольку Фумба блокировал этот проход своими воинами, из всего войска в безопасности были только те, кто, бросившись на землю, позволил взять себя живыми, хотя и знал, что их ждет жестокое рабство или даже немедленная смерть от рук победителей. Мамба героически защищался, пока удар булавы не размозжил ему череп. Его сын, юный Фару, попал в руки Фумбы, который приказал связать его в качестве будущей жертвы в знак благодарности духам, пришедшим к нему на помощь.
  Стас не гнал грозного короля в бой; он позволил ему только трубить, чтобы усилить ужас врагов. Сам он не сделал ни единого выстрела из своего ружья по самбурусу, потому что, во-первых, покидая Луэлу, он пообещал маленькой Нелл, что никого не убьет, и опять же, у него на самом деле не было желания убивать людей, которые не причинили вреда ни ему, ни Нелл. Этого было достаточно, чтобы он обеспечил вахимас победу и освободил Фумбу, который был осажден в большом боме. Вскоре также, когда прибежал Кали с известием об окончательной победе, он отдал приказ о прекращении битвы, которая все еще бушевала в подлеске и скалистых ущельях и которая затягивалась неумолимой ненавистью старого Фумбы.
  Однако, прежде чем Кали удалось подавить его, наступил день. Солнце, как обычно бывает под экватором, быстро выкатилось из-за гор и залило ярким светом поле битвы, на котором лежало более двухсот трупов самбуру, пронзенных копьями или раздавленных булавами. После определенного
  раз, когда битва наконец прекратилась и только радостные крики вахимас нарушали утреннюю тишину, Кали снова появился, но с таким удрученным и печальным лицом, что даже на расстоянии было видно, что его постигло какое-то несчастье.
  На самом деле, когда он предстал перед Стасом, тот начал бить себя кулаками по голове и горестно восклицать:
  “О, великий мастер!—Фумба куфа! Фумба куфа!” (убит).
  “ Убит? - Повторил Стас.
  Кали рассказал о случившемся, и из его слов явствовало, что причиной произошедшего была всего лишь закоренелая ненависть к Фумбе, ибо после окончания битвы он все еще хотел нанести последний удар двум самбуру, и от одного из них получил удар копьем.
  Новость распространилась среди всех вахимов в мгновение ока, и вокруг Кали собралась толпа. Несколько мгновений спустя шесть воинов несли на копьях старого короля, который не был убит, но смертельно ранен. Перед его
  перед смертью он желал увидеть могущественного мастера, настоящего завоевателя Самбуру, сидящим на слоне.
  Соответственно, необычное восхищение боролось в его глазах с сумраком, которым их окутала смерть, и его бледные губы, растянутые при слове “пелеле”,
  тихо прошептал:
  “Янсиг! Янсиг!
  Но сразу же после этого его голова откинулась назад, рот широко открылся — и он умер.
  Кали, любивший его, со слезами бросился ему на грудь. Среди воинов одни начали бить себя по голове, другие провозглашать Кали царем и произносить “янсиг” в его честь. Некоторые упали перед молодым правителем ниц. Никто не поднял голоса против, поскольку право править принадлежало Кали не только по закону, как старшему сыну Фумбы, но и как завоевателю.
  Тем временем в хижинах фетишистов в бома на вершине горы раздавался дикий рев нечестивых мзиму, такой же, какой Стас слышал в первой негритянской деревне, но на этот раз он был направлен не против него
  но требовал смерти заключенных за убийство Фумбы. Загрохотали барабаны. Воины выстроились в длинную шеренгу по три человека в ряд и начали боевой танец вокруг трупов Стаса, Кали и Фумбы.
  “ Оа, Оа! Йах, йах!” - повторяли все голоса; все головы в унисон кивали направо и налево, белки их глаз блестели, а острые наконечники копий сверкали в лучах утреннего солнца.
  Кали поднялась и, повернувшись к Стасу, сказала:
  “Великий мастер, отнеси "биби" боме, и пусть она живет в хижине Фумбы.
  Кали - царь Вахимас, а великий мастер - царь Кали”.
  Стас кивнул головой в знак согласия, но остался еще на несколько часов, потому что они с королем имели право на отдых.
  Он ушел только ближе к вечеру. Во время его отсутствия тела убитых Самбурусов были убраны и брошены в соседнюю глубокую пропасть, над которой сразу же слетелся рой стервятников; люди-фетишисты занялись приготовлениями к похоронам Фумбы, и Кали взял на себя власть как единственный хозяин жизни и смерти всех своих подданных.
  “ Ты знаешь, что такое Кали? - Спросил Стас маленькую служанку на обратном пути из Луэлы.
  Нелл удивленно посмотрела на него.
  - Он твой мальчик.
  “ Ага! Мальчик! Кали теперь царь всех Вахимас.
  Эта новость безмерно обрадовала Нелл. Эта внезапная перемена, благодаря которой бывший раб жестокого Гебра, а позже покорный слуга Стаса стал королем, показалась ей чем-то необычайным и в то же время чрезвычайно забавным.
  Тем не менее, замечание Линде о том, что негры подобны детям, неспособным вспомнить, что произошло накануне, относится не только к Кали, поскольку, как только Стас и Нелл остановились у подножия горы Боко, молодой монарх поспешил им навстречу; он приветствовал
  они с обычными знаками смирения и радости повторили слова, которые он произнес ранее:
  “Кали - царь Вахимас, а великий мастер - царь Кали”.
  И он окружил обоих почти божественным обожанием и пал ниц, особенно перед Нелл, в присутствии всех людей, ибо по опыту, приобретенному во время путешествия, знал, что великий мастер больше заботился о маленькой “биби”, чем о себе.
  Торжественно приведя их в столицу бома на вершине, он уступил им хижину Фумбы, которая напоминала большой сарай, разделенный на несколько комнат. Он приказал женщинам Вахима, которые приехали с ними из Луэлы и которые не могли насмотреться на “Добрую Мзиму”, поставить посуду с медом и кислым молоком в первую комнату, и когда он узнал, что
  “биби”, утомленный путешествием, заснул, он приказал всем жителям соблюдать глубочайшее молчание под страхом отрезания им языков. Но он решил почтить их еще более торжественно, и с учетом этого, когда Стас после короткого отдыха вышел из сарая, он подошел к нему и, пав ниц, сказал:
  “Завтра Кали прикажет похоронить Фумбу и прикажет вырубить столько рабов для Фумбы и для Кали, сколько у обоих хватит пальцев на ногах
  руками, но ради ”биби" и великого мастера Кали прикажет разрубить на куски Фару, сына Мамбы, и "венги, венги" других самбуру, захваченных вахимами".
  А Стас нахмурил брови и стал пристально смотреть своими стальными глазами в глаза Кали, после чего ответил:
  - Я запрещаю тебе это делать.
  “ Господин, ” сказал молодой негр неуверенным голосом, “ вахимас всегда убивали рабов. Старый король умирает, уничтожая их; на смену приходит молодой—
  срубите их. Если бы Кали не приказала срубить их, вахимы подумали бы, что Кали не царь ”.
  Стас смотрел все более сурово:
  “И что из этого?” спросил он. “Неужели ты ничему не научился на горе Линде и разве ты не христианин?”
  “Я, о, великий мастер!”
  “ Тогда слушай! У вахимас черные мозги, но твои мозги должны быть белыми. Ты, как только станешь их королем, должен просветить их и научить тому, чему ты научился у меня и у ‘биби’. Они подобны шакалам и гиенам — сделай из них людей. Скажи им, что нельзя убивать пленников, ибо Великий Дух, которому я и ‘биби’ молимся, мстит за кровь беззащитных. Белые люди не убивают рабов, а ты хочешь быть с ними хуже, чем Гебр был с тобой — с тобой, христианином! Как тебе не стыдно, Кали. Измените древние и отвратительные обычаи вахимов на хорошие, и Бог благословит вас за это и за "биби"
  я не скажу, что Кали - дикий, глупый, плохой негр”.
  Ужасный грохот в хижинах фетишистов заглушил его слова. Стас махнул рукой и продолжил:
  “ Я слышу! Это ваш нечестивый Мзиму, который жаждет крови и голов пленников. Но вы, конечно, знаете, что это значит, и это вас не испугает. Что ж, я говорю вам вот что: возьмите бамбуковую палку, идите в каждую хижину и лупите по шкурам фетишистов до тех пор, пока они не начнут реветь громче своих барабанов. Выбросьте барабаны в середину бома, чтобы все вахимас могли увидеть и понять, как эти негодяи обманули их.
  В то же время передай своим глупым вахимасам то, о чем ты сам объявил народу М'Руа, что там, где обитают ”Добрые мзиму", не может проливаться человеческая кровь.
  Слова Стаса, очевидно, убедили молодого короля, поскольку он смело взглянул на него и сказал:
  “Кали побьет, о, побьет фетишистов; отбросьте барабаны и скажите вахимам, что там, где находится "Добрый Мзиму", нельзя никого убивать. Но что Кали сделает с Фару и с самбурусами, которые убили Фумбу?”
  Стас, у которого уже были на все свои планы и который только ждал этого вопроса, ответил сразу:
  “Твой отец погиб, и его отец погиб, поэтому это голова за голову. Ты заключишь кровный союз с Фару, после чего вахимас и Самбурусу будут жить в гармонии; они будут мирно выращивать маниок и охотиться. Ты расскажешь Фару о Великом Духе, который является Отцом всех белых и черных людей, и Фару полюбит тебя как брата”.
  “Теперь у Кали белый мозг”, - ответил молодой негр.
  На этом разговор закончился. Некоторое время спустя снова раздался дикий рев; на этот раз это был рев не злого Мзиму, а только обоих фетишистов, которых Кали бил дубинкой изо всех сил. Воины, которые внизу постоянно окружали короля плотным кольцом, подбежали так быстро, как только могли нести их ноги, чтобы посмотреть, что происходит, и вскоре убедились собственными глазами и из признаний людей-фетишистов, что плохой Мзиму, перед которым они до сих пор трепетали, был всего лишь выдолбленным стволом, натянутым на обезьянью шкуру.
  И юный Фару, когда ему сообщили, что в честь “Доброго Мзиму” и великого мастера его голову не размозжат на куски, но что Кали съест кусочек его, а он - кусочек Кали, едва поверил своим ушам и, узнав, кому он обязан своей жизнью, лег ничком на землю перед входом в хижину Фумбы и оставался там до тех пор, пока Нелл не вышла и не приказала ему встать. Затем он обхватил своими черными руками ее маленькую ножку и положил себе на голову в знак того, что всю свою жизнь желает оставаться ее рабом.
  Вахимасы были очень удивлены приказами молодого короля, но присутствие неизвестных гостей, которых они считали самыми могущественными колдунами в мире, обезоружило всех противников.
  Пожилые люди, однако, были недовольны новыми обычаями, и оба фетишиста, понимая, что дни их процветания навсегда прошли, в душе поклялись страшно отомстить королю и новоприбывшим.
  Тем временем они с большой торжественностью похоронили Фумбу у подножия скалы под бома. Кали установила над его могилой крест, сделанный из бамбука, а негры оставили немного посуды с помбе и копченым мясом, “чтобы он не раздражал их и не преследовал по ночам”.
  Тело Мамбы после заключения кровного братства между Кали и Фару было передано самбурусу.
   OceanofPDF.com
  XXI
  “Нелл, ты можешь перечислить наши поездки из Фаюма?” Спросил Стас.
  - Я могу.
  Сказав это, маленькая служанка подняла брови и начала считать на своих маленьких пальчиках.
  “ Немедленно. От Файюма до Хартума — это одно; от Хартума до Фашоды
  — это второй; от Фашоды до того ущелья, в котором мы нашли короля, — это третий; и от горы Линде до озера — это четвертый.
  “ Да. Наверное, в мире нет другой мухи, которая летала бы над таким кусочком Африки.
  “Эта муха выглядела бы странно без тебя”.
  Стас расхохотался.
  “Муха на слоне! Муха на слоне!”
  “Но не цеце! Честное слово, Стас, не цеце”.
  “Нет, - ответил он, - очень приятная муха”.
  Нелл, довольная похвалой, уткнулась носиком ему в руку, после чего спросила:
  - Когда мы отправимся в наше пятое путешествие?
  - Как только ты хорошенько отдохнешь, я смогу научить тех людей, которых мне обещала Кали, немного стрелять.
  - И долго нам еще ехать?
  “ Долго, Нелл, очень долго! Кто знает, не будет ли это путешествие самым долгим?
  - И ты, как обычно, будешь на равных с ним.
  “Должно быть”.
  Каким-то образом Стасу удалось перекинуться самому, насколько это было возможно, но это пятое путешествие потребовало тщательной подготовки. Им предстояло отправиться в неизвестные края, где им угрожали многочисленные опасности, поэтому мальчик хотел, чтобы его защитили от них лучше, чем это было раньше. Имея это в виду, он дал инструкции по стрельбе из винтовок "Ремингтон" сорока молодым вахимам, которые должны были составить основную вооруженную силу и в некоторой степени телохранителей Нелл. Больше стрелков у него быть не могло, так как у короля было всего двадцать пять винтовок, а у лошадей - только пятнадцать.
  Остальная армия должна была состоять из ста вахимов и ста самбуру, вооруженных копьями и луками, которых Фару обещал предоставить и присутствие которых устраняло многие трудности при передвижении по обширной и дикой стране, населенной племенем самбуру. Стас, не без некоторой гордости, подумал, что сбежав во время своего путешествия из Фашоды с
  только Нелл и два негра, без каких-либо средств, могли прийти к океанскому побережью во главе двухсот вооруженных людей, со слоном и лошадьми. Он представлял себе, что сказали бы англичане, которые высоко ценили находчивость, но прежде всего он думал о том, что сказали бы его отец и мистер Роулинсон. Мысль об этом подслащивала все его муки.
  Тем не менее, он был совсем не спокоен за свою судьбу и судьбу Нелл, потому что он, несомненно, без каких-либо трудностей пройдет через владения вахимас и Самбуру, но что после этого? На какие племена он еще наткнется, в какие регионы войдет и сколько еще предстоит пройти? Указания Линде были слишком расплывчатыми. Стас сильно волновался, потому что на самом деле не знал, где находится, поскольку эта часть Африки отображалась на картах, по которым он изучал географию, как чистая страница. Он также понятия не имел, что это за озеро Басса-Нарок и насколько оно велико. Он находился на его южной границе, ширина разлива которой могла достигать десяти миль. Но ни вахимас, ни самбурусу не могли сказать ему, как далеко озеро простирается на север. Кали, которая сносно знала язык суахили, отвечала на все вопросы словами:
  “Бали! бали!”, что означало “далеко! далеко!” но это было все, что Стас смог от него добиться.
  Поскольку горы на севере, закрывавшие обзор, оказались совсем рядом, он предположил, что это небольшое солоноватое озеро, подобное многим другим в Африке. Несколько лет спустя выяснилось, какую большую ошибку он совершил * [* Это было великое озеро, которое было открыто в 1888 году знаменитым путешественником Телеки и которое он назвал озером Рудольфа.]. Однако на данный момент он был
  его интересовало не столько установление точных размеров Басса-Нарока, сколько то, не вытекает ли из него какая-нибудь река, которая впоследствии впадает в океан. Самбурусы — подданные Фару - утверждали, что к востоку от их страны лежит безводная пустыня, которую еще никто не пересекал. Стас, знавший негров по рассказам путешественников, по приключениям Линде и отчасти по собственному опыту, понимал, что, когда начнутся опасности и лишения, многие из его людей дезертируют, чтобы вернуться домой, и, возможно, не останется ни одного. В таком случае он оказался бы в глуши и пустыне только с Нелл, Меа и маленьким Насибу.
  Прежде всего он понимал, что недостаток воды немедленно разогнал бы караван, и по этой причине так жадно расспрашивал о реке. Следуя по его течению, они действительно могли бы избежать тех ужасов, которым подвергаются путешественники в безводных регионах.
  Но самбурусы не могли сказать ему ничего определенного; сам он не мог больше исследовать восточный берег озера, поскольку другие дела удерживали его в Боко. Он подсчитал, что, по всей вероятности, ни один из воздушных змеев, которых он запускал с горы Линде и из негритянских деревень, не пересек горную цепь, окружающую Басса-Нарок. По этой причине было необходимо изготовить и запустить новые, поскольку теперь ветер мог разносить их по плоской пустыне далеко — возможно, даже до океана. Теперь за этой работой ему предстояло наблюдать лично. Потому что, хотя Нелл прекрасно умела их клеить, а Кали научилась управлять ими, ни одна из них не смогла начертать на них всего, что было необходимо написать. Стас считал это делом огромной важности, пренебрегать которым было недопустимо.
  Итак, этот труд отнимал у него так много времени, что караван был готов в путь только по истечении трех недель. Но накануне того дня, когда они должны были отправиться в путь, на рассвете молодой король вахимас предстал перед Стасом и, низко поклонившись, сказал:
  “Кали идет с мастером и ”биби" до самой воды, по которой плавают огромные пироги белых людей".
  Стас был тронут этим доказательством привязанности; тем не менее, он считал, что не имеет права брать мальчика с собой в такое огромное путешествие, возвращение из которого может быть неопределенным.
  “ Почему ты хочешь пойти с нами? - спросил он.
  “Кали любит великого мастера и ”биби"".
  Стас положил ладонь на лохматую голову Кали.
  “Я знаю, Кали, что ты честный и хороший мальчик. Но что станет с твоим королевством и кто будет править вахимами вместо тебя?”
  - М'Тана, брат матери Кали.
  Стас знал, что среди негров бушует борьба за власть и власть привлекает их так же, как белых людей; поэтому он немного подумал и сказал:
  “Нет, Кали. Я не могу взять тебя с собой. Ты должен остаться с вахимами, чтобы сделать из них хороших людей”.
  “Кали вернется к ним”.
  “У М'Таны много сыновей — Ну, а что произойдет, если он сам пожелает стать королем и оставит королевство своим сыновьям, и заставит вахимас изгнать тебя?”
  “М'тана хороший. Он бы так не поступил”.
  - А если он это сделает?
  “Тогда Кали снова отправится к великой воде — к великому мастеру и
  ”биби".
  - Тогда нас там не будет.
  “Тогда Кали будет сидеть у воды и плакать от горя”.
  Говоря это, он скрестил руки над головой; через некоторое время он прошептал:
  “Кали очень—очень любит великого мастера и ”биби"!"
  И две крупные слезинки заблестели в его глазах.
  Стас колебался, как поступить. Ему было жаль Кали, тем не менее, он не согласился на его мольбу. Он понимал — не говоря уже об опасностях возвращения
  — что если М'Тана или фетишисты будут подстрекать негров, то мальчику грозило не только изгнание из страны, но и смерть.
  “Для тебя лучше остаться, - сказал он, - лучше без вопросов”.
  Но пока он говорил это, вошла Нелл. Сквозь тонкую циновку, разделявшую комнаты, она прекрасно слышала весь разговор, и теперь, увидев слезы в глазах Кали, начала вытирать его веки своими маленькими пальчиками, а потом повернулась к Стасу:
  “Кали едет с нами”, - сказала она с большой твердостью.
  - Ого! - несколько раздраженно ответил Стас. - Это от тебя не зависит.
  “Кали едет с нами, ” повторила она.
  - Нет, он не поедет.
  Вдруг она топнула своей маленькой ножкой.
  - Я хочу этого.
  И она разразилась настоящим потоком слез.
  Стас уставился на нее с величайшим изумлением, как будто не понимал, что случилось с маленькой служанкой, которая всегда была такой доброй и нежной, но, увидев, что она закрыла глаза обоими своими маленькими кулачками и, как маленькая птичка, ловит воздух открытым ртом, он начал восклицать с большой поспешностью:
  “Кали едет с нами! Он едет! Он едет! Почему ты плачешь?
  Какая ты невыносимая! Он уходит! Боже, какая ты бледная! Он уходит!
  Ты слышишь?”
  Так это и произошло. Стасу до самого вечера было стыдно за свою слабость к “Хорошей Мзиму”, и “Хорошая Мзиму”, добившись своего,
  был таким же тихим, нежным и послушным, как всегда.
   OceanofPDF.com
  XXII
  Караван тронулся в путь на рассвете следующего дня. Молодой негр был счастлив, маленькая женщина-деспот теперь была нежной и послушной, а Стас был полон энергии и надежды. Их сопровождали сто самбурусов и сто вахимов — сорок из последних были вооружены "Ремингтонами", из которых они могли сносно стрелять. Белый командир, который муштровал их в течение трех недель, действительно, знал, что в данном случае они произведут больше шума, чем вреда, но считал, что при встрече с дикарями шум играет не меньшую роль, чем пули, и был доволен своими охранниками.
  Они взяли с собой большой запас маниоки, лепешек, испеченных из крупных жирных белых муравьев и перемолотых в муку, а также большое количество копченостей.
  С караваном отправилось от десяти до двадцати женщин. Они несли разные полезные вещи для Нелл и мешки для воды, сделанные из шкуры антилопы. Стас, стоя за спиной короля, следил за порядком, отдавал команды — возможно, не столько потому, что они были необходимы, сколько потому, что он был опьянен ролью командира — и с гордостью смотрел на свою маленькую армию.
  “Если бы я захотел, - сказал он себе, - я мог бы остаться королем всего народа Доко, как Бениовский на Мадагаскаре”.
  И в его голове промелькнула мысль, не лучше ли было бы когда-нибудь вернуться сюда, завоевать большой участок страны, цивилизовать негров, основать в этой местности новую Польшу или даже начать во главе обученного черного войска бороться за старую. Однако, поскольку он чувствовал, что в этой идее есть что-то нелепое, и сомневался, разрешит ли отец ему сыграть роль Александра Македонского в Африке, он не поделился своими планами с Нелл, которая, несомненно, была бы единственным человеком в мире, готовым им поаплодировать.
  И кроме того, прежде чем покорить этот регион Африки, прежде всего необходимо было выбраться из него, поэтому он занялся более насущными делами.
  Караван растянулся длинной вереницей. Стас, сидевший на шее Короля, решил ехать в конце, чтобы иметь все и вся в поле зрения.
  Теперь, когда люди проходили мимо него один за другим, он не без удивления заметил, что два фетишиста, М'Кунже и М'Пуа — те самые, которые получили затрещину от рук Кали, — принадлежали к каравану и что они отправились в путь с рюкзаками на головах вместе с остальными.
  Поэтому он остановил их и спросил:
  -Кто приказал тебе уйти?
  “Король”, - ответили они, смиренно кланяясь.
  Но под маской смирения их глаза свирепо блестели, а на лицах отражалась такая злоба, что Стасу сразу же захотелось прогнать их, и если он этого не сделал, то только потому, что не хотел подрывать авторитет Кали.
  Тем не менее он немедленно вызвал его.
  “ Ты приказал людям-фетишистам идти с нами? - спросил он.
  “Так приказала Кали, ибо Кали мудра”.
  - Тогда я спрошу тебя, почему твоя мудрость не оставила их дома?
  “Потому что, если М'Кундже и М'Пуа останутся, они подстрекают Вахимас убить Кали по его возвращении, но если мы возьмем их с собой, Кали сможет наблюдать за ними”.
  Стас немного поразмыслил и сказал:
  “Возможно, ты прав; тем не менее, не теряй их из виду ни днем, ни ночью, потому что у них злобный вид”.
  “У Кали будут бамбуковые палочки”, - ответил молодой негр.
  Караван двинулся дальше. Стас в последний момент приказал охране, вооруженной "Ремингтонами", замыкать процессию, так как это были люди, выбранные им самим, и самые надежные. Во время учений, которые длились довольно долго, они в определенной степени привязались к этому молодому командиру, и в то же время, как самые близкие к его августейшей особе, они считали себя чем-то лучше других. В настоящее время они должны были следить за всем караваном и хватать тех, кому вздумается дезертировать. Следовало предвидеть, что, когда начнутся трудности и опасности, недостатка в дезертирах не будет.
  Но в первый день все шло как нельзя лучше. Негры с ношей на головах, каждый вооруженный луком и несколькими дротиками поменьше, или так называемыми ассагаи, вытянулись длинной змеевидной колонной среди джунглей. Некоторое время они шли вдоль южного берега озера по ровной местности, но так как озеро было окружено со всех сторон высокими пиками, им пришлось взбираться на горы, когда они повернули на восток. Старый Самбурус, знавший эту местность, утверждал, что каравану придется пересечь высокие перевалы между горами, которые они называли Куллал и Инро, после чего они войдут в страну Эбене, лежащую к югу от Борани. Стас понимал, что они не могут идти прямо на восток, так как помнил, что Момбаса расположена в нескольких градусах от экватора и, следовательно, значительно южнее этого неизвестного озера. Имея несколько компасов, которые оставил Линде, он не боялся, что собьется с пути истинного.
  Первую ночь они провели на поросшем лесом холме. С наступлением темноты запылало несколько десятков лагерных костров, на которых негры жарили вяленое мясо и ели тесто из корней маниоки, выковыривая его пальцами из посуды. Утолив свой голод и жажду, они сплетничали между собой о том, куда приведет их “Бвана кубва” и что они получат от него за это. Кто-то пел, сидя на корточках и раздувая огонь, в то время как все говорили так долго и так громко, что Стасу в конце концов пришлось скомандовать тишину, чтобы Нелл уснула.
  Ночь была очень холодной, но на следующий день, когда первые лучи солнца осветили местность, сразу стало тепло. Перед восходом солнца маленькие путешественники увидели странное зрелище. Они как раз приближались к небольшому озеру над
  шириной в милю, или, скорее, в огромную топь, образовавшуюся от дождей в горной долине, как вдруг Стас, сидевший с Нелл на Кинге и оглядывавший окрестности в полевой бинокль, воскликнул:
  “ Смотри, Нелл! Слоны идут к водопою.
  Действительно, на расстоянии около пятисот ярдов можно было разглядеть небольшое стадо, состоящее из пяти голов, медленно приближавшихся к маленькому озеру одна за другой.
  “Это какие-то странные слоны, - сказал Стас, разглядывая их с пристальным вниманием. - они меньше Короля, их уши намного меньше, а бивней я вообще не вижу”.
  Тем временем слоны вошли в воду, но не остановились у берега, как обычно делал Царь, и не начали плескаться хоботами, но, постоянно продвигаясь вперед, погружались все глубже и глубже, пока, наконец, над водой не остались только их спины, торчащие, как каменные глыбы.
  “ Что это? Они ныряют! - Что это? - воскликнул Стас.
  Караван значительно приблизился к берегу и, наконец, оказался рядом с ним. Стас остановил его и с необычайным удивлением стал смотреть то на Нелл, то на озеро.
  Слонов вообще не было видно; на гладком водянистом стекле даже невооруженным глазом можно было различить пять пятен, похожих на круглые красные цветы, выступающих над поверхностью и слегка покачивающихся.
  “Они стоят на дне, и это кончики их хоботов”,
  - Сказал Стас, не веря собственным глазам. Затем он крикнул Кали:
  - Кали, ты их видела? - спросил я.
  “Да, учитель, Кали видит. Это водяные слоны"* [* Африка хранит много неисследованных тайн. Слухи о водяных слонах доходили до ушей путешественников, но им не верили. Недавно мсье Ле Пети, командированный в Африку Парижским музеем естественной истории, видел водяных слонов на берегах озера Леопольд в Конго. Отчет об этом можно найти в немецком периодическом журнале “Космос", № 6.] - Спокойно ответил молодой негр.
  -Водяныеслоны?
  “ Кали часто их видела.
  - И они живут в воде? - спросил я.
  “Ночью они уходят в джунгли и питаются, а днем живут в озере так же, как кибоко (бегемот). Они выходят только после захода солнца.
  Стас долго не мог прийти в себя от удивления, и если бы ему не нужно было срочно отправляться в путь, он бы остановил караван до ночи, чтобы получше рассмотреть этих необычных животных. Но ему пришло в голову, что слоны могут вынырнуть из воды с противоположной стороны, и даже если бы они подошли ближе, в сумерках было бы трудно разглядеть их поближе.
  Он подал сигнал к отправлению, но по дороге сказал Нелл:
  “ Что ж! Мы увидели то, чего никогда не видели глаза ни одного европейца. И знаете, что я думаю? — что, если мы благополучно доберемся до океана, никто нам не поверит, когда я скажу, что в Африке водятся водяные слоны ”.
  “ А если ты поймаешь одного и возьмешь его с собой в океан? - Спросила Нелл, уверенная, что Стас, как обычно, справится со всем.
   OceanofPDF.com
  XXIII
  После десятидневного путешествия караван, наконец, пересек впадины на гребнях гор и вступил в другую страну. Это была огромная равнина, кое-где прерываемая небольшими холмами, но в основном ровная. Растительность полностью изменилась. Не было больших деревьев, поодиночке или группами возвышавшихся над волнистой поверхностью травы. Тут и там на значительном расстоянии друг от друга росли акации, дающие камедь, со стволами кораллового цвета, зонтиковидными, но со скудной листвой, дающими лишь небольшую тень. Среди белых муравейников тут и там поднимались молочаи с ветвями, похожими на ручки подсвечника. В небе парили стервятники, а ниже перелетали с акации на акацию птицы вида воронов с черно-белым оперением. Трава была желтой и в колосьях напоминала спелую рожь. Но, тем не менее, эти сухие джунгли, очевидно, служили пищей для огромного количества животных, поскольку по нескольку раз в день путешественники встречали значительные стада антилоп, диких оленей и особенно зебр. Жара на открытой и безлесной равнине становилась невыносимой. Небо было безоблачным, дни стояли чрезмерно жаркие, а ночи не приносили никакого отдыха.
  Путешествие с каждым днем становилось все более и более обременительным. В деревнях, которые встречал караван, крайне дикое население принимало его со страхом, но в основном с неохотой, и если бы не большое
  количество вооруженных охранников, а также вид белых лиц, короля и Сабы - большая опасность угрожала бы путешественникам.
  С помощью Кали Стас смог убедиться, что дальше деревень нет и что местность безводна. В это было трудно поверить, потому что многочисленные стада, с которыми они сталкивались, должно быть, где-то пили.
  Тем не менее рассказ о пустыне, в которой не было ни рек, ни топей, напугал негров, и началось дезертирство. Первый пример был подан М'Кунье и М'Пуа. К счастью, их побег был обнаружен рано, и конные преследователи настигли их недалеко от лагеря; когда их привели обратно, Кали с помощью бамбуковых палок внушил им неприличие их поведения. Стас, собрав всех охранников, обратился к ним с речью, которую молодой негр перевел на родной язык. Воспользовавшись тем, что на последней остановке львы всю ночь рычали вокруг лагеря, Стас попытался убедить своих людей, что тот, кто убежит, неизбежно станет их добычей, и даже если он проведет ночь на ветвях акации, еще более страшный “вобо" найдет его там. Впоследствии он сказал, что везде, где живут антилопы, должна быть вода, и если в дальнейшем ходе своего путешествия они случайно наткнутся на местность, совершенно лишенную воды, они могут взять ее с собой в мешках из шкуры антилопы на два-три дня пути. Негры, слыша его слова, то и дело повторяли один за другим:
  “О, мама, как это верно, как верно!” но на следующую ночь сбежали пять самбурусу и две Вахимы, и с тех пор каждую ночь кого-нибудь не хватало.
  М'Кунджэ и М'Пуа, однако, не стали испытывать судьбу во второй раз по той простой причине, что Кали на закате приказала связать их.
  Тем не менее местность становилась все суше, а солнце немилосердно палило джунгли. Не было видно даже акаций. Стада антилоп появлялись постоянно, но в меньшем количестве. Осел и лошади все же находили достаточно пищи, так как под высокой сухой травой во многих местах была скрыта трава пониже, более зеленая и не такая сухая. Но король, хотя и не был привередливым, похудел. Когда они случайно наткнулись на акацию, он сломал ее головой и усердно обгладывал ее листья и даже прошлогодние стручки. Караван действительно каждый день натыкался на воду, но часто она была настолько плохой, что ее приходилось фильтровать, иначе она была непригодна для питья даже слону. Впоследствии несколько раз случалось, что люди, посланные заранее, возвращались под командованием Кали, не находя ни болота, ни ручья, скрытого в трещинах земли, и Кали с обеспокоенным лицом объявляла: “Мади апана” (воды нет).
  Стас понял, что это последнее путешествие будет ничуть не легче предыдущих, и начал беспокоиться о Нелл, так как в ней происходили перемены. Ее маленькое личико, вместо того чтобы загорать от солнца и ветра, с каждым днем становилось все бледнее, а глаза теряли свой обычный блеск. На сухой равнине, свободной от комаров, ей не грозила лихорадка, но было очевидно, что ужасная жара истощала силы маленькой служанки. Мальчик с состраданием и страхом смотрел теперь на ее маленькие ручки, которые стали белыми, как бумага, и горько упрекал себя за то, что, потеряв столько времени на подготовку и обучение негров стрельбе, он отправил ее в путешествие в такое жаркое время года.
  Среди этих страхов проходил день за днем. Солнце выпивало влагу и жизнь из почвы все более жадно и безжалостно. Трава сморщилась и высохла до такой степени, что крошилась под копытами антилоп, а проносившиеся мимо стада, хотя и немногочисленные, поднимали клубы пыли. Тем не менее путешественники еще раз наткнулись на небольшую речушку, которую они узнали по длинному ряду деревьев, росших по ее берегам. Негры наперегонки побежали к деревьям и, добравшись до берега, легли на него плашмя, опустив головы и пьянствуя с такой жадностью, что остановились только тогда, когда крокодил схватил за руку одного из них. Другие бросились на помощь своему товарищу и в одно мгновение вытащили из воды отвратительную ящерицу, которая, однако, не выпустила руку человека, хотя ее челюсти были разинуты копьями и ножами. Дело было прекращено только королем, который, наступив на него ногой, раздавил его так легко, как если бы он был заплесневелым грибом.
  Когда мужчины наконец утолили жажду, Стас приказал соорудить на мелководье круглую ограду из высокого бамбука с единственным входом с берега, чтобы Нелл могла купаться в полной безопасности. И у входа он оставил короля. Ванна очень освежила маленькую служанку, а отдых несколько восстановил ее силы.
  К великой радости всего каравана и Нелл, “Бвана кубва” решил остановиться на два дня возле этой воды. Услышав эту новость, мужчины пришли в отличное расположение духа и сразу забыли о перенесенных трудах. После того, как они вздремнули и
  прохладительные напитки негры начали бродить среди деревьев над рекой в поисках пальм, на которых растут дикие финики и так называемые “слезы Иова”, из которых делают ожерелья. Несколько из них вернулись в лагерь перед заходом солнца, неся какие-то квадратные предметы, в которых Стас узнал своих собственных воздушных змеев.
  На одном из этих воздушных змеев был номер 7, что свидетельствовало о том, что он был запущен с горы Линде, поскольку дети улетели оттуда на несколько десятков миль.
  Стас был невероятно обрадован этим зрелищем, и это придало ему новых сил.
  “Я не ожидал, ” сказал он Нелл, “ что воздушные змеи могут летать на такое расстояние. Я был уверен, что они останутся на вершинах Карамодзе, и отпустил их только подготовленными к любому несчастному случаю. Но теперь я вижу, что ветер может нести их, куда захочет, и у меня есть надежда, что те, которые мы послали с гор, окружающих Басса-Нарок, и которые сейчас находятся в пути, долетят до океана”.
  “ Они наверняка так и сделают, ” ответила Нелл.
  “ Дай Бог, ” согласился мальчик, думая об опасностях и тяготах дальнейшего путешествия.
  Караван двинулся от реки на третий день, взяв с собой большой запас воды в кожаных мешках. Перед наступлением темноты они снова вступили в выжженную солнцем местность, в которой не росли даже акации, а земля в некоторых местах была голой, как гумно. Иногда им встречались пассифлоры со вросшими в землю стволами, напоминающими чудовищные тыквы двух ярдов в диаметре. В этих огромных шарах росли тонкие, как струны, лианы, которые, стелясь по земле, покрывали огромные расстояния, образуя такую непроходимую чащу, что даже мышам было бы трудно проникнуть в нее. Но, несмотря на прекрасный цвет этих растений, напоминающих европейский акант, в них было так много шипов, что ни король, ни лошади не могли найти в них никакой пищи. Только осел грыз их осторожно.
  Иногда на протяжении нескольких английских миль они не видели ничего, кроме грубой, короткой травы и невысоких растений, похожих на бессмертники, которые осыпались при прикосновении. После ночного привала в течение всего следующего дня с небес спускался живой огонь. Воздух дрожал, как в Ливийской пустыне. На небе не было ни облачка. Земля была так залита светом, что все казалось белым, и ни один звук, даже жужжание насекомых, не нарушало этой смертельной тишины, насыщенной зловещим блеском.
  Мужчины обливались потом. Время от времени они складывали свои тюки с сушеным мясом и щиты в одну кучу, чтобы найти под ними немного тени. Стас отдал приказ экономить воду, но негры подобны детям, которые не думают о завтрашнем дне. Наконец, необходимо было окружить охраной тех, кто нес запасы воды, и раздать воду каждому
  один отдельно. Кали очень добросовестно позаботилась об этом, но это отняло много времени и задержало переход, а следовательно, и поиск какого-нибудь водопоя. Кроме того, самбурусы жаловались, что вахимы выпивали больше, чем им полагалось, а вахимы - что самбурусы пользовались благосклонностью. Эти последние начали угрожать вернуться, но Стас заявил им, что Фару отрубит им головы. Он сам приказал вооруженным "Ремингтонами" людям нести караул и никого не выпускать.
  Следующую ночь мы провели на ровной равнине. Они не строили бому, или, как говорят суданцы, заребу, потому что строить ее было не из чего.
  Обязанности стража исполняли король и Саба. Этого было достаточно, но король, получивший лишь десятую часть необходимой ему воды, трубил об этом до восхода солнца, и Саба, высунув язык, обратил глаза к Стасу и Нелл в немой мольбе дать ему хотя бы одну каплю. Маленькая горничная хотела, чтобы Стас дал ему глоток из резиновой фляжки, оставленной Линдой, которую Стас носил на веревочке через плечо, но он приберегал эти остатки для малыша в темный час, поэтому отказался.
  На четвертый день к вечеру осталось всего пять мешков с водой, или не совсем по полстакана на каждого члена группы. Однако, поскольку ночи, во всяком случае, были прохладнее, чем дни, и жажда в такие моменты мучила их меньше, чем под палящими лучами солнца, и поскольку утром люди получили небольшое количество воды, Стас приказал приберечь эти мешки на следующий день. Негры поворчали на этот приказ, но страх перед Стасом все еще был велик; поэтому они не осмелились броситься на этот последний запас, тем более что возле него стоял караул из двух человек, вооруженных "Ремингтонами", и караул менялся каждый час.
  Вахимы и самбурусы утоляли жажду, вырывая стебли плохой травы и жуя ее корни. Тем не менее, в нем почти не было влаги, поскольку неумолимое солнце выжигало его даже под поверхностью земли. * [* О безводных равнинах в этом регионе читайте в превосходной книге преподобного г-на Леруа, в настоящее время епископа Габона, под названием “Килима-Ньяро”.]
  Сон, хотя и не утолял их жажду, по крайней мере, позволял им забыть о ней; поэтому, когда наступала ночь, люди, усталые и измученные дневным переходом, падали как безжизненные, где бы они ни останавливались, и погружались в глубокий сон. Стас тоже заснул, но в душе у него было слишком много забот и он был слишком встревожен, чтобы спать спокойно и долго. Через несколько часов он проснулся и начал размышлять о том, что его ждет, и о том, где он мог бы раздобыть воду для Нелл и для всего каравана вместе с людьми и животными. Его положение было тяжелым и, возможно, ужасным, но находчивый мальчик еще не впал в отчаяние. Он начал вспоминать все происшествия, начиная с момента их похищения из Файюма и до этого момента: великое путешествие через Сахару, ураган в пустыне, попытки побега, Хартум, Махди, Фашода, их освобождение из рук Гебра; впоследствии дальнейшее путешествие после смерти Линде до достижения озера Басса-Нарок и того места, где они провели ночь. “Так много мы пережили, так много мы выстрадали, ” говорил он сам с собой, “ так часто казалось, что все потеряно и помощи никакой нет; тем не менее, Бог помогал мне, и я всегда находил помощь. Ведь невозможно, чтобы, пройдя по таким дорогам и претерпев столько ужасных опасностей, мы погибли в этом последнем путешествии. Теперь у нас есть еще немного воды
  и этот регион — ведь это не Сахара, потому что, если бы это было так, люди знали бы об этом”.
  Но надежду в нем поддерживало главным образом то, что на юго-востоке он различил в полевой бинокль какие-то туманные очертания, как будто гор. Возможно, они были в сотнях английских миль отсюда, а может, и больше. Но если бы им удалось добраться до них, они были бы спасены, поскольку горы редко бывают безводными. Сколько времени это потребовало бы, он не мог подсчитать, поскольку все зависело от высоты гор. Высокие пики в такой прозрачной атмосфере, как в Африке, видны с неизмеримого расстояния; поэтому необходимо было найти воду до того времени. В противном случае им грозила гибель.
  “Это необходимо”, - повторил про себя Стас.
  Хриплое дыхание слона, который изо всех сил выдыхал из своих легких обжигающий жар, то и дело прерывало размышления мальчика.
  Но через некоторое время ему показалось, что он услышал какой-то звук, напоминающий стоны, доносившийся с той стороны, где на ночь в траве лежали мешки с водой. Когда стоны повторились несколько раз, он поднялся, чтобы посмотреть, что происходит, и, подойдя к лужайке в нескольких десятках шагов от палатки, увидел два темных тела, лежащих рядом друг с другом, и два ствола "Ремингтона", блестящие в лунном свете.
  “Негры всегда одни и те же, ” подумал он. “ они должны были охранять воду, которая теперь для нас дороже всего на свете, и оба отправились спать, как в свои собственные хижины. Завтра у бамбука Кали будет кое-какая работа”.
  Под этим впечатлением он подошел и потряс ногу одного из часовых, но тут же в ужасе отпрянул.
  Очевидно, спящий негр лежал на спине с ножом, торчащим у него в горле по самую рукоятку, а рядом с ним лежал другой, тоже изрезанный так ужасно, что его голова была почти отделена от туловища.
  Два мешка с водой исчезли; остальные три лежали в примятой траве, изрезанные и впалые.
  Стас почувствовал, что у него волосы встали дыбом.
   OceanofPDF.com
  XXIV
  В ответ на его крик первым прибежал Кали; за ним прибежали два стражника, которые должны были сменить предыдущую вахту, и через несколько мгновений все Вахимы и Самбурусы собрались на месте преступления, крича и улюлюкая. Последовала суматоха, полная криков и ужаса.
  Людей беспокоили не столько убитые и убийцы, сколько вода, впитывавшаяся в иссушенную почву джунглей. Некоторые негры бросились на землю и, выковыривая пальцами комья земли, высасывали остатки влаги. Другие кричали, что охранников убили злые духи, и разрезали мешки. Но Стас и Кали знали, что все это значит. М'Кунже и М'Пуа не было среди тех людей, которые выли над тем участком травы. В том, что произошло, было нечто большее, чем убийство двух охранников и кража воды. Оставшиеся разрезанные мешки были доказательством того, что это был акт мести и в то же время смертный приговор всему каравану. Жрецы злого Мзиму отомстили доброму. Люди-фетишисты отомстили молодому царю, который разоблачил их обман и не позволил им обмануть невежественных Вахимас. Теперь крылья смерти простерлись над всем караваном, как ястреб над стаей голубей.
  Кали слишком поздно вспомнил, что, будучи встревожен и поглощен чем-то другим, он забыл связать людей-фетишей, как приказывал им делать каждый вечер со времени их побега. Было очевидно , что
  оба часовых, наблюдавших за водой, по врожденной негритянской беспечности улеглись и заснули. Это облегчало работу негодяев и позволяло им оставаться безнаказанными.
  Прежде чем суматоха несколько улеглась и люди оправились от охватившего их ужаса, прошло немало времени; тем не менее, убийцы не могли быть далеко, так как земля под разрезанными мешками была влажной, а кровь, которая текла из обоих убитых, еще не свернулась. Стас отдал приказ преследовать беглецов не только с целью их наказания, но и для того, чтобы вернуть последние два мешка с водой. Кали, сев на лошадь и взяв с собой около тринадцати гвардейцев, пустился в погоню. Стас сначала хотел принять в этом участие, но ему пришло в голову, что он не может оставить Нелл одну среди возбужденных и разъяренных негров; поэтому он остался. Он только велел Кали взять Сабу с собой.
  Сам он остался, поскольку опасался открытого мятежа, особенно среди самбуру. Но в этом он ошибся. Негры, как правило, легко вырываются, иногда по пустяковым причинам, но когда их раздавливает большое бедствие и особенно когда над ними нависает неумолимая рука смерти, они пассивно подчиняются; не только те, кого ислам учит, что борьба с судьбой напрасна, но и все остальные. Тогда ни ужас, ни моменты пыток не смогут вывести их из оцепенения. Так случилось и в это время. Вахимасы, так же как и самбурусы, когда первое возбуждение прошло и мысль о том, что они определенно должны умереть, утвердилась в их умах, спокойно легли на землю в ожидании смерти, ввиду чего следовало опасаться не мятежа, а того, что на следующий день они
  не хотели вставать и отправляться в дальнейший путь. Стаса, когда он увидел это, охватила огромная жалость к ним.
  Кали вернулась перед рассветом и сразу же поставила перед Стасом два разорванных в клочья мешка, в которых не было ни капли воды.
  “Великий Мастер, - сказал он, - мади апана!”
  Стас потер рукой вспотевший лоб, после чего сказал:
  -А М'Кунье и М'Пуа?
  “М'Кунье и М'Пуа мертвы”, - ответила Кали.
  - Вы приказали их убить? - спросил я.
  - Их убил лев или “вобо”.
  И он начал рассказывать, что произошло. Тела двух убийц были найдены довольно далеко от лагеря, на том месте, где они встретили смерть. Оба лежали близко друг к другу, у обоих были раздроблены черепа сзади, разорваны плечи и обглоданы позвоночники. Кали предположила, что, когда "вобо", или лев, появился перед ними в лунном свете, они пали ниц перед ним и начали умолять его пощадить их жизни. Но страшный зверь убил обоих, а потом, утолив свой голод, почувствовал запах воды и разорвал мешки на куски.
  “Бог наказал их, - сказал Стас, - и вахимас должны быть убеждены, что злой Мзиму не способен никого спасти”.
  И Кали добавила:
  “Бог наказал их, но у нас нет воды”.
  “Далеко впереди нас на востоке я увидел горы. Там должна быть вода”.
  - Кали тоже видит их, но до них еще много-много дней.
  Последовало мгновение молчания.
  “Учитель, — заговорила Кали, - пусть ”Добрый Мзиму“, пусть ”биби" попросит Великого Духа о дожде или о реке".
  Стас ушел, ничего не ответив. Но перед палаткой он увидел маленькую фигурку Нелл; крики разбудили ее незадолго до этого.
  “ Что случилось, Стас? ” спросила она, подбегая к нему.
  И он положил руку на ее маленькую головку и торжественно сказал:
  - Нелл, помолись Богу о воде, иначе мы все погибнем.
  И маленькая девушка подняла свое бледное личико и, устремив взгляд на серебристый щит луны, начала молить о помощи Того, кто на небесах заставляет звезды вращаться, а на земле умеряет ветер для остриженного ягненка.
  После бессонной, шумной и тревожной ночи солнце внезапно закатилось за горизонт, как это всегда бывает под экватором, и наступил ясный день. На траве не было ни капли росы, на небе ни облачка. Стас приказал охране собрать людей и обратился к ним с короткой речью. Он объявил им, что сейчас вернуться к реке невозможно, поскольку они, конечно, хорошо знали, что их отделяет от нее пять дней пути
  и ночное путешествие. Но, с другой стороны, никто не знал, есть ли вода в противоположном направлении. Возможно, даже недалеко отсюда они найдут какой-нибудь ручей, какую-нибудь речушку или болото. Деревьев, действительно, не было видно, но это часто случается на открытых равнинах, где сильный шторм уносит семена, деревья не растут даже у воды. Вчера они видели несколько больших антилоп и несколько страусов, бегущих на восток, что было признаком того, что там должен быть какой-то водопой, и ввиду этого тот, кто не дурак и у кого в груди сердце не зайца, а льва или буйвола, предпочтет двигаться вперед, хотя и испытывая жажду и боль, а не ложиться и ждать там стервятников или гиен.
  И, сказав это, он указал рукой на стервятников, несколько из которых уже описывали зловещий круг над караваном. После этих слов вахимы, которым Стас приказал подняться, встали почти как один человек, ибо, привыкшие к ужасной власти королей, они не посмели сопротивляться. Но многие из самбурусов, ввиду того, что их царь Фару остался у озера, не хотели подниматься, и эти говорили между собой:
  “Зачем нам идти навстречу смерти, когда она сама придет к нам?” Таким образом, караван двинулся дальше, сократившись почти наполовину, и все началось с пыток. В течение двадцати четырех часов у людей не было
  капля воды или любой другой жидкости у них во рту. Даже в более прохладном климате это, во время родов, было бы невыносимым страданием; и тем более в этой пылающей африканской печи, в которой даже те, кто обильно пьет, выделяют воду так быстро, что почти в тот же момент могут стереть ее со своей кожи руками. Следовало также предвидеть, что многие мужчины упадут по дороге от истощения и солнечного удара. Стас, как мог, защищал Нелл от солнца и не позволял ей ни на минуту высовываться из паланкина, маленькую крышу которого он покрыл куском белого перкаля, чтобы сделать ее двойной. Из остатков воды, которая у него еще оставалась в резиновой бутылке, он приготовил для нее крепкий чай и, когда остынет, подал ей без сахара, потому что сладости усиливают жажду. Маленькая девочка со слезами уговаривала его тоже выпить; тогда он поднес к губам бутылку, в которой оставалось едва ли несколько наперстков воды, и, шевеля горлышком, притворился, что выпил ее. В тот момент, когда он почувствовал влагу на губах, ему показалось, что его грудь и живот пылают и что если он не погасит это пламя, то упадет замертво. Перед глазами у него замелькали красные пятна, а в челюстях он почувствовал страшную боль, как будто кто-то воткнул в них тысячу булавок. Руки его дрожали так, что он чуть не пролил эти последние капли. Тем не менее, языком он поймал во рту только два или три, остальные приберег для Нелл.
  Снова прошел день пыток и тяжелого труда, после которого, к счастью, наступила более прохладная ночь. Но на следующее утро сильная жара стала ужасной.
  Не было ни дуновения воздуха. Солнце, словно злой дух, опустошало живым пламенем иссушенную землю. Границы горизонта побелели. Насколько хватало глаз, не было видно даже молочая. Ничего — только выжженная, пустынная равнина, покрытая пучками почерневшей травы и вереска.
  Время от времени в неизмеримой дали раздавался легкий гром, но это при ясном небе предвещало не бурю, а засуху.
  Около полудня, когда жара стала наибольшей, пришлось сделать привал.
  Караван нарушил строй в мрачном молчании. Оказалось, что одна лошадь пала, а около тринадцати охранников остались на дороге. Во время отдыха никто и не подумал о еде. У людей были запавшие глаза и потрескавшиеся губы, а на них засохшие сгустки крови. Нелл задыхалась, как птичка, поэтому Стас отдал ей резиновую бутылку и воскликнул: “Я выпил! Я пил!” он побежал на другую сторону лагеря, так как боялся, что если останется, то выхватит у нее эту воду или потребует, чтобы она поделилась ею с ним. Это, пожалуй, был его самый героический поступок за все время путешествия. Сам он, однако, начал ужасно страдать. Перед его глазами постоянно плыли красные пятна. Он почувствовал, как его челюсти сжались так сильно, что он с трудом открывал и закрывал их. В горле пересохло, горело; во рту не было слюны; язык был как деревянный. И, конечно, это было только началом пытки для него и для каравана.
  Раскаты грома, возвещавшие о засухе, непрестанно раздавались на границе горизонта. Около трех часов, когда солнце склонилось к западной стороне неба, Стас приказал каравану подниматься и двинулся во главе его на восток. Но теперь за ним последовало едва ли семьдесят человек, и время от времени кто-нибудь из них ложился рядом со своим рюкзаком, чтобы никогда больше не подняться. Жара спала на несколько градусов, но все еще была ужасной. Неподвижный воздух был пропитан газом от горящего древесного угля. Людям было нечем дышать, и животные начали страдать не меньше. Через час после старта снова одна из лошадей упала. Саба тяжело дышал, бока его вздымались; с почерневшего языка не упало ни капли пены. Король, привыкший к сухим африканским джунглям, по-видимому, страдал меньше всех, но он начал злиться. Его маленькие глазки
  сверкал каким-то странным светом. Стасу и особенно Нелл, которая время от времени заговаривала с ним, он отвечал по-прежнему бульканьем, но когда Кали неосторожно приблизилась к нему, он угрожающе хрюкнул и взмахнул хоботом так, что убил бы мальчика, если бы тот вовремя не отскочил в сторону.
  Глаза Кали были налиты кровью, вены на шее вздулись, а губы потрескались так же, как у других негров. Около пяти часов он подошел к Стасу и глухим голосом, который с трудом вырывался из его горла, сказал:
  “Великий учитель, Кали не может идти дальше. Пусть сюда придет ночь”.
  Стас превозмог боль в челюстях и с усилием ответил:
  “ Очень хорошо. Мы остановимся. Ночь принесет облегчение.
  “ Это принесет смерть, ” прошептал молодой негр.
  Мужчины сбросили поклажу с голов, но так как лихорадка в их загустевшей крови уже достигла высшей степени, на этот раз они не сразу легли на землю. Их сердца и артерии на висках, руках и конечностях пульсировали так, как будто через мгновение они могли лопнуть.
  кожа их тел, высыхая и сморщиваясь, начала чесаться; в костях они ощущали чрезмерное беспокойство, а во внутренностях и горле - огонь. Некоторые беспокойно ходили среди пакетов; других можно было разглядеть вдалеке в красноватых лучах заходящего солнца, когда они прогуливались один за другим среди сухих пучков, словно что-то искали, и это продолжалось до тех пор, пока их силы полностью не иссякли. Затем они по очереди упали на землю и лежали в конвульсиях. Кали села на корточки рядом со Стасом и Нелл, ловя воздух открытым ртом, и стала умоляюще повторять между вдохом и выдохом:
  “Бвана кубва, вода”.
  Стас смотрел на него остекленевшим взглядом и молчал.
  “Бвана кубва, воды!”
  И через некоторое время:
  “Кали умирает”.
  При этих словах Меа, которая по неизвестной причине легче всех переносила жажду и меньше всех страдала, подошла, села рядом с ним и, обняв его за шею руками, сказала своим тихим, мелодичным голосом:
  “Меа хочет умереть вместе с Кали”.
  Последовало долгое молчание.
  Тем временем солнце село, и ночь накрыла регион. Небо стало темно-синим. На его южной стороне блестел Крест. Над равниной мерцали мириады звезд. Луна вышла из-под земли и начала насыщать темноту светом, а на западе с убывающими и бледными сумерками распространилось зодиакальное сияние. Воздух превратился в огромную светящуюся пропасть. Постоянно усиливающийся блеск затопил весь регион.
  Паланкин, забытый на спине короля, и палатки блестели, как блестят выбеленные дома в ясную ночь. Мир погрузился в тишину, и сон охватил землю.
  И в присутствии этой тишины и этого безмолвия природы люди выли от боли и ждали смерти. На серебристом фоне темноты четко вырисовывалась гигантская черная фигура слона. Лунные лучи освещали не только палатки, но и платья Стаса и Нелл, а среди пучков вереска - темные, сморщенные тела негров и,
  разбросанные тут и там груды пакетов. Перед детьми сидел, опершись на передние лапы, Саба и, подняв голову к лунному щиту, заунывно выл.
  В душе Стаса колебались только остатки мыслей, сменившиеся мрачным и отчаянным чувством, что на этот раз помощи не было и что все те неимоверные труды и усилия, те страдания, те акты воли и мужества, которые он совершил во время страшного путешествия — из Мединета в Хартум, из Хартума в Фашоду, а из Фашоды к неизвестному озеру
  — ничего не дало бы, и что приближался неумолимый конец борьбы и жизни. И это казалось ему тем более ужасным, что конец этот наступил во время последнего путешествия, в конце которого лежал океан. Ах! Теперь он не отвезет маленькую Нелл на побережье; он не отвезет ее на пароходе в Порт-Саид, не отдаст ее мистеру Роулинсону; он сам не упадет в объятия своего отца и не услышит из его уст, что он поступил как храбрый мальчик и как настоящий поляк! Конец, самый конец! Через несколько дней солнце будет светить только на безжизненные тела, а затем высушит их, превратив в подобие тех мумий, которые дремлют вечным сном в музеях Египта.
  От пыток и лихорадки его разум начал путаться. Предсмертные видения и мания слуха нахлынули на него. Он отчетливо слышал голоса суданцев и бедуинов, кричавших “Ялла! Ялла!” мчащимся верблюдам. Он увидел Идриса и Гебра. Махди улыбнулся ему своими толстыми губами, спрашивая: “Хочешь испить из источника истины?" — После этого лев пристально посмотрел на него со скалы; позже Линде дал ему галлипотку хинина и сказал: “Поторопись, поторопись, потому что малыш умрет”. И в конце концов он увидел
  только бледное, очень милое личико и две маленькие ручки, протянутые к нему.
  Внезапно он задрожал, и сознание на мгновение вернулось к нему, потому что совсем рядом раздался тихий шепот Нелл, похожий на стон:
  “Стас,воды!”
  И она, как и Кали ранее, обращалась к нему только за помощью.
  Но так как двенадцать часов назад он отдал ей последнюю каплю, то теперь внезапно вскочил и воскликнул голосом, в котором звучали боль, отчаяние и огорчение:
  “ О, Нелл, я только притворился, что выпил! Три дня у меня ничего не было во рту!
  И, схватившись за голову обеими руками, он убежал, чтобы не смотреть на ее страдания. Он слепо метался среди пучков травы и вереска , пока не
  упал на один из кустов. Он был безоружен. Леопард, лев или даже большая гиена нашли бы в нем легкую добычу. Но к нему подбежала только Саба.
  Обнюхав его со всех сторон, он снова начал выть, словно призывая на помощь.
  Однако никто не спешил на помощь. Только луна, тихая и равнодушная, смотрела на него сверху. Долгое время мальчик лежал как мертвый. Его привело в чувство только прохладное дуновение ветра, неожиданно подувшего с востока. Стас сел и через некоторое время попытался подняться, чтобы вернуться к Нелл.
  Прохладный ветер подул во второй раз. Саба перестал выть и, повернувшись к востоку, начал раздувать ноздри. Внезапно он гавкнул раз или два коротким, ломаным басом и бросился вперед. Некоторое время его не было слышно, но вскоре его лай раздался снова. Стас поднялся и, пошатываясь на онемевших ногах, стал смотреть ему вслед. Долгие путешествия, длительное пребывание в джунглях, необходимость постоянно сдерживать все свои чувства и постоянные опасности научили мальчика внимательно относиться ко всему, что происходило вокруг него. Итак, несмотря на муки, которые он испытывал в тот момент, несмотря на свое полубессознательное состояние, инстинктивно и по привычке он наблюдал за поведением собаки. И Саба, по прошествии некоторого времени, снова появилась рядом с ним, но была как-то странно взволнована и встревожена. Несколько раз он поднимал глаза на Стаса, бегал вокруг, снова бросался вперед, принюхиваясь и лая в вереске; снова возвращался и, наконец, схватив мальчика за одежду, стал тащить его в направлении, противоположном лагерю.
  Стас полностью пришел в себя.
  “Что это?” - подумал он. “Либо разум собаки помутился от жажды, либо она почуяла воду. Но нет! Если бы вода была рядом, он бы побежал к ней попить и намочил бы челюсти. Если бы она была далеко, он бы не почувствовал ее запаха — у воды нет запаха. Он не тянет меня к антилопам, потому что сам не хотел есть вечером. И не к хищным зверям. Ну, в чем дело?”
  И вдруг сердце его забилось в груди еще сильнее.
  “Может быть, ветер донес до него запах мужчин?— Может быть, вдалеке есть какая-нибудь негритянская деревня?"— Возможно , один из воздушных змеев улетел так далеко...
  О, милосердный Христос! О, Христос! —”
  И под влиянием проблеска надежды он восстановил свои силы и побежал к лагерю, несмотря на упрямство собаки, которая постоянно преграждала ему путь. В лагере перед ним вырисовывалась белая фигура Нелл, и до него донесся ее слабый голос: через некоторое время он споткнулся о лежащую на земле Кали, но ни на что не обратил внимания. Добравшись до пачки, в которой лежали небесные ракеты, он разорвал ее и вытащил одну из них. Дрожащими руками он привязал ее к бамбуковой палке, воткнул в
  раскололся в земле, чиркнул спичкой и поджег шнурок от трубки, висевшей внизу.
  Через некоторое время красная змея с шипением взлетела вверх. Стас ухватился обеими руками за бамбуковый шест, чтобы не упасть, и устремил взгляд вдаль. Пульс и виски его стучали, как кувалды, губы шевелились в горячей молитве. Свой последний вздох, а в нем и всю свою душу, он направил к Богу.
  Прошла минута, другая, третья, четвертая. Ничего! Ничего! Рука мальчика опустилась, голова склонилась к земле, и безмерное горе затопило его измученную грудь.
  “ Напрасно! Напрасно! - прошептал он. - Я пойду и сяду рядом с Нелл, и мы умрем вместе.
  В этот момент далеко-далеко на серебристом фоне лунной ночи огненная лента внезапно взмыла вверх и рассыпалась на золотые звезды, которые медленно, как большие слезы, падали на землю.
  “ Помогите! - Крикнул Стас.
  И сразу же эти люди, которые незадолго до этого были полумертвыми, бросились врассыпную наперегонки по зарослям кустарника и травы. Вслед за первой ракетой в небо появились вторая и третья. После этого ветерок принес звук, похожий на постукивание, в котором легко угадывались отдаленные выстрелы.
  Стас приказал пустить в ход все "ремингтоны", и с этого времени ружейный говор вообще не прерывался и становился все более отчетливым. Мальчик, сидя на лошади, которая тоже как будто чудом восстановила свои силы, и держа Нелл перед собой, помчался через равнину навстречу спасительным звукам. Рядом с ним мчался Саба, а вслед за ним трубил гигантский Король. Два лагеря были разделены расстоянием в несколько миль, но поскольку с обеих сторон они приближались друг к другу одновременно, вся поездка длилась недолго. Вскоре ружейные выстрелы можно было не только слышать, но и видеть. И все же последняя небесная ракета взмыла в воздух не дальше, чем в нескольких сотнях шагов.
  После этого засверкали многочисленные огоньки. Небольшой подъем земли скрыл их на некоторое время, но когда Стас миновал его, то оказался почти перед шеренгой негров, держащих в руках горящие факелы.
  Во главе ряда стояли двое европейцев в английских шлемах и с винтовками в руках.
  С первого взгляда Стас узнал в них капитана Гленна и доктора Клэри.
   OceanofPDF.com
  XXV
  Целью экспедиции капитана Гленна и доктора Клэри было вовсе не найти Стаса и Нелл. Это была крупная и хорошо оснащенная правительственная экспедиция, отправленная для исследования восточных и северных склонов гигантской горы Килима-Ньяро, а также малоизвестных обширных регионов, лежащих к северу от этой горы. Капитан, а также доктор действительно знали о похищении детей из Мединет эль-Файюма, поскольку информация об этом была опубликована в английских и арабских газетах, но они думали, что оба были мертвы или стонали в рабстве у Махди, от которого до сих пор не был спасен ни один европеец. Клэри, чья сестра вышла замуж за Роулинсона в Бомбее и которая была очень очарована маленькой Нелл во время поездки в Каир, остро переживала свою потерю. Но вместе с Гленном он оплакивал и храброго мальчика. Несколько раз они отправляли депеши из Момбасы мистеру Роулинсону с вопросом, найдены ли дети, и только после последнего неблагоприятного ответа, который пришел за значительное время до отправления каравана, они окончательно потеряли всякую надежду.
  И им даже в голову не приходило, что дети, заключенные в далеком Хартуме, могут появиться в этой местности. Однако часто они беседовали о них вечером, закончив свои ежедневные труды, потому что доктор ни в коем случае не мог забыть красивую маленькую девочку.
  Тем временем экспедиция продвигалась все дальше и дальше. После длительного пребывания на восточном склоне Килима-Ньяро, после исследования верховьев рек Сабак и Тани, а также горы Кения, капитан и доктор повернули в северном направлении и, перейдя болотистый Гуассо-Ниджиро, вышли на обширную равнину, необитаемую и часто посещаемую бесчисленными стадами антилоп. После трех месяцев путешествия люди имели право на длительный отдых, поэтому капитан Гленн, обнаружив небольшое озеро с полезной коричневой водой, приказал разбить возле него палатки и объявил десятидневную остановку.
  Во время остановки белые люди были заняты охотой и составлением своих географических и научных заметок, а негры предавались праздности, которая им всегда так приятна. И вот однажды случилось так, что доктор Клэри, вскоре после того, как он встал, приближаясь к берегу, заметил от десяти до двадцати уроженцев Занзибара, принадлежащих к каравану, которые, запрокинув лица, смотрели на верхушку высокого дерева и повторяли по кругу:
  “Ndege? Akuna ndege? Ndege?” (Птица? Не птица? Птица?) Доктор был близорук, поэтому он послал в свою палатку за биноклем; потом он посмотрел в него на предмет, на который указали негры, и на его лице отразилось великое изумление.
  “ Попросите капитана подойти сюда, ” сказал он.
  Прежде чем негры добрались до него, капитан появился перед палаткой, так как отправлялся на охоту на антилоп.
  “Смотри, Гленн”, - сказал доктор, указывая рукой вверх.
  Капитан, в свою очередь, поднял лицо вверх, заслонил глаза рукой и был поражен не меньше доктора.
  “ Воздушный змей! ” воскликнул он.
  “ Да, но негры не запускают воздушных змеев. Так откуда же это взялось?
  “Возможно, поблизости находится какое-то поселение белых или какая-то миссия”.
  “В течение трех дней ветер дул с запада, то есть из неизвестной и, по всей вероятности, такой же необитаемой местности, как эти джунгли. Вы знаете, что здесь нет ни поселений, ни миссий”.
  “Это действительно любопытно”.
  - Нам лучше взять этого воздушного змея.
  “ Это необходимо. Возможно, нам удастся выяснить, откуда это взялось.
  Капитан отдал приказ. Дерево было высотой в несколько десятков ярдов, но негры сразу же взобрались на верхушку, осторожно сняли пойманного воздушного змея и передали его доктору, который, взглянув на него, сказал:
  “ На нем какая-то надпись. Посмотрим. И, моргая глазами, он начал читать.
  Внезапно его лицо изменилось, руки задрожали.
  “Гленн, - сказал он, - возьми это, прочти и заверь меня, что я не получил солнечного удара и нахожусь в здравом уме”.
  Капитан взял бамбуковую рамку, к которой был прикреплен лист, и прочел следующее:
  Нелли Роулинсон и Станислас Тарковски, отправленные из Хартума в Фашоду и сопровождаемые из Фашоды к востоку от Нила, сбежали от дервишей. После долгих месяцев путешествия они прибыли к озеру, лежащему к югу от Абиссинии. Они направляются к океану. Они умоляют о скорейшей помощи”.
  Сбоку листа они обнаружили следующее дополнение, написанное более мелкими буквами:
  “Этот воздушный змей, 54-й по порядку, был запущен с гор, окружающих озеро, неизвестное географически. Тот, кто найдет его, должен сообщить в Дирекцию канала в Порт-Саиде или капитану Гленну в Момбасе.
  Станислас Тарковский”.
  Когда голос капитана затих, двое друзей молча уставились друг на друга.
  “ Что это? - Наконец спросила доктор Клэри.
  “Я не верю собственным глазам!” - ответил капитан.
  “ Это, конечно, не иллюзия.
  “Нет”.
  - Здесь ясно написано: “Нелли Роулинсон и Станислас Тарковский”.
  - Совершенно очевидно.
  “ И они могут быть где-то в этом регионе.
  - Бог спас их, так что это вполне вероятно.
  “ Спасибо Ему за это! ” горячо воскликнул доктор. - Но где нам их искать?
  - На воздушном змее больше ничего нет?
  “ Там есть еще несколько слов, но в том месте, которое вырвано веткой. Их трудно прочесть.
  Оба склонили головы над листом и только спустя долгое время смогли разобрать:
  “Сезон дождей давно прошел”.
  - Что это значит? - спросил я.
  - Что мальчик потерял счет времени.
  “И таким образом он попытался указать дату, следовательно, этот воздушный змей, возможно, был запущен не очень давно”.
  - Если это так, то они могут быть не очень далеко отсюда.
  Лихорадочный, прерывистый разговор продолжался некоторое время, после чего оба принялись внимательно изучать документ и обсуждать каждое написанное на нем слово. Однако произошедшее казалось настолько невероятным, что, если бы не тот факт, что это произошло в районе, где вообще не было европейцев, — примерно в трехстах семидесяти пяти милях от ближайшего побережья, — доктор и капитан предположили бы, что это была несвоевременная шутка, которую разыграли несколько европейских детей, прочитавших газеты с описанием похищения, или подопечные миссий. Но трудно было не поверить своим глазам; в руках они держали воздушного змея, а маленькие стертые надписи были четко выведены черным перед ними.
  Тем не менее, было много вещей, которые они не могли постичь.
  Где дети взяли бумагу для воздушного змея? Если бы ее им предоставил караван, они присоединились бы к нему и не обращались за помощью. По какой причине мальчик не попытался полететь со своим
  маленький спутник в Абиссинии? Почему дервиши отправили их к востоку от Нила, в неизвестный регион? Каким образом им удалось вырваться из рук стражи? Где они прятались? Каким чудом за долгие месяцы путешествия они не умерли от голода и не стали добычей диких зверей? Почему они не были убиты дикарями? На все эти вопросы не было ответа.
  “Я этого не понимаю, я этого не понимаю, - повторял доктор Клэри. - Возможно, это чудо Божье”.
  “ Несомненно, ” ответил капитан.
  После чего он добавил:
  “ Но этот мальчик! Потому что это, конечно, была его работа.
  “ И он не бросил малышку. Да изольются благословения Божьи на его голову!”
  — Стэнли... даже Стэнли не продержался бы и трех дней при таких обстоятельствах.
  “И тем не менее они живут”.
  “ Но взывайте о помощи. Остановка окончена. Мы отправляемся немедленно.
  Так оно и случилось. По дороге оба друга постоянно изучали документ в уверенности, что смогут получить из него представление о направлении, в котором им необходимо было отправиться за помощью. Но указаний не было. Капитан повел караван зигзагообразным путем, надеясь, что ему удастся наткнуться на какой-нибудь след, на потухший костер или на дерево с вырезанным на коре знаком. Так они продвигались несколько дней.
  К несчастью, после этого они вышли на равнину, совершенно безлесную, покрытую высоким вереском и пучками сухой травы. Обоими друзьями начало овладевать беспокойство. Как легко было разминуться друг с другом на этом неизмеримом пространстве, даже с целым караваном; и насколько легче было разминуться двум детям, которые, как они воображали, ползали, как два маленьких червячка, где-то среди вереска выше их самих! Прошел еще один день. Ни ночные костры, ни жестяные коробки с записками, прикрепленные к пучкам, им не помогли. Капитан и доктор временами начинали терять надежду когда-либо найти детей и, особенно, найти их живыми.
  Однако в последующие дни они усердно искали их. Патрули, которые Гленн рассылал направо и налево, в конце концов доложили ему, что дальше начиналась совершенно безводная пустыня; поэтому, когда они случайно обнаружили прохладную воду в расщелине, пришлось остановиться, чтобы пополнить припасы для дальнейшего путешествия.
  Расщелина представляла собой скорее трещину, ярдов в двадцать глубиной и сравнительно узкую. На дне его протекал теплый источник, бурлящий, как кипяток, ибо он был насыщен углекислотой. Тем не менее, оказалось, что вода после охлаждения была хорошей и полезной. Источник был настолько обильным, что триста человек каравана не могли истощить его. Напротив, чем больше воды они брали из него, тем больше она текла и все выше заполняла расщелину.
  “Возможно, когда-нибудь, - сказала доктор Клэри, - это место станет курортом для тех, кто ищет здоровья, но в настоящее время эта вода недоступна для животных, потому что стены трещины слишком крутые”.
  - Могли ли дети случайно наткнуться на такой источник?
  “Я не знаю. Возможно, в этой местности их можно найти больше.
  Но если нет, то без воды они должны погибнуть”.
  Наступила ночь. Были разожжены костры. Тем не менее бома так и не была возведена, поскольку построить ее было не из чего. После вечернего угощения доктор и капитан уселись на складные стулья и, раскурив трубки, завели разговор о том, что больше всего лежало у них на сердце.
  “Ни следа”, - заявила Клэри.
  “Мне пришло в голову, ” ответил Гленн, “ послать десять наших людей на океанское побережье с сообщением, что есть новости о детях. Но я рад, что не сделал этого, потому что люди погибли бы по пути, и даже если бы они достигли побережья, зачем нам будить напрасные надежды?”
  — И возродить боль...
  Доктор снял с головы белый шлем и вытер вспотевший лоб.
  “Послушайте, - сказал он, - если мы вернемся к тому озеру и прикажем мужчинам срубить деревья, а ночью разжечь гигантский костер, возможно, дети смогут увидеть это”.
  “ Если бы они были рядом, мы бы все равно их нашли, а если бы они были далеко, холмистая местность скрыла бы огонь. Здесь равнина кажется ровной, но на самом деле представляет собой бугры, волнистые, как океан. Кроме того, отступая, мы определенно потеряли бы возможность найти даже их следы ”.
  “ Говори откровенно. У тебя нет надежды?
  “Мой дорогой сэр, мы взрослые, сильные и находчивые люди, и подумайте, что стало бы с нами, окажись мы здесь вдвоем, даже с оружием..."
  но без припасов и людей...
  “ Да! увы— да! Я представляю себе двух детей, идущих в такую ночь через пустыню.
  “Голод, жажда и дикие животные”.
  “И тем не менее мальчик пишет, что в таких условиях они продолжались долгие месяцы”.
  “ В этом также есть нечто такое, что выходит за рамки моего понимания.
  Долгое время в тишине было слышно только шипение табака в трубках. Доктор вгляделся в глубину ночи, после чего сказал приглушенным голосом:
  “Уже поздно, но сон покинул меня. И подумать только, что они, если живы, бродят где—то в лунном свете среди этого сухого вереска — одни...
  какие дети! Ты помнишь, Гленн, ангельское личико малышки?
  - Я помню это и не могу забыть.
  — Ах, я бы позволил отрубить себе руку, если бы...
  И он не договорил, потому что Гленн внезапно вскочил как ошпаренный.
  “Вдалеке небесная ракета!” - крикнул он.
  “ Небесная ракета! ” повторил доктор.
  - Впереди нас какой-то караван.
  - Который мог бы найти детей.
  “ Возможно. Давайте поспешим к ним.
  “Вперед!”
  Приказ капитана в одно мгновение разнесся по всему лагерю. Занзибарцы внезапно вскочили на ноги. Вскоре зажглись факелы. Гленн в ответ на далекий сигнал приказал запустить несколько ракет, одну за другой, а затем продолжить ружейный залп. Не прошло и четверти часа, как весь лагерь был уже в пути.
  Издалека донеслись выстрелы. Не было сомнений, что это какой-то европейский караван, по неизвестным причинам взывающий о помощи.
  Капитан и доктор бросились вперед, охваченные попеременно страхом и надеждой. Найдут они детей или нет? Доктор сказал в душе, что, если нет, то в дальнейшем путешествии они могут искать только свои останки среди этих ужасных зарослей вереска.
  Через полчаса одна из тех шишечек, о которых они говорили раньше, заслонила друзьям дальнейший обзор. Но они были уже так близко, что отчетливо услышали топот лошадиных копыт. Через несколько минут на вершине холма появился всадник, держащий перед собой какой-то белый предмет.
  “ Зажечь факелы, ” скомандовал Гленн.
  В тот же миг всадник ввел своего коня в круг света.
  “ Воды! Воды!
  “ Дети! - Воскликнула доктор Клэри.
  “ Воды! - Воды! - повторил Стас.
  И он почти швырнул Нелл в объятия капитана и выпрыгнул из седла.
  Но тут же он пошатнулся и упал на землю, как труп.
   OceanofPDF.com
  ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  Радости в лагере капитана Гленна и доктора Клэри не было предела, но любопытство обоих англичан подверглось суровому испытанию. Ибо если раньше они не могли понять, как дети в одиночку могли пересечь эти бескрайние дебри и пустыни, отделяющие этот регион от Нила и Фашоды, то теперь они вообще не могли понять, каким образом “маленький поляк”, как они называли Стаса, не только достиг этого, но и предстал перед ними как предводитель каравана, вооруженного европейским оружием — со слоном, несущим паланкин, с лошадьми, палатками и значительным запасом провизии. При виде этого капитан развел руками и время от времени повторял: “Клэри, я многое повидал, но такого мальчика я еще не видел", — а честный доктор повторял с не меньшим удивлением: “И он спас малышку из рабства и спас ее!”
  После чего он поспешил к палаткам, чтобы посмотреть, как там дети и хорошо ли они спали.
  И дети, утолив жажду и голод и переодевшись, спали как убитые весь следующий день; люди в их караване делали то же самое. Капитан Гленн попытался расспросить Кали о подвигах и приключениях Стаса во время путешествия, но молодой негр, открыв один глаз, только ответил: “Великий мастер может все", —
  и снова заснул. Положительно, возникла необходимость отложить вопросы и объяснения на несколько дней.
  Тем временем двое друзей совещались об обратном пути в Момбасу. Они и так проникли дальше и исследовали больше территории, чем им было поручено; поэтому они решили вернуться без промедления. Капитана действительно очень привлекло это озеро, географически неизвестное, но забота о здоровье детей и желание как можно скорее вернуть их к их больным отцам взяли верх. Однако врач настаивал на том, что необходимо отдохнуть на прохладных высотах горы Кения или горы Килима-Ньяро. Оттуда они также решили отправить весточку родителям и призвать их приехать в Момбасу.
  Обратный путь начался после надлежащего отдыха и омовений в теплых источниках на третий день. В то же время это был день расставания с Кали. Стас убедил малыша, что брать его с собой дальше — к океану или в Египет — было бы эгоизмом с их стороны. Он сказал ей, что в Египте и даже в Англии Кали будет не более чем слугой, в то время как, когда он примет на себя управление своей страной, он, как царь, сможет распространить и утвердить христианство, смягчить дикие обычаи вахимов и сделать из них не только цивилизованный, но и хороший народ. То же самое он повторил по существу и Кали.
  Однако при прощании было пролито множество слез, которых не стыдился даже Стас, потому что они с Нелл прошли вместе с Кали через множество плохих и хороших моментов и не только научились ценить его честность
  сердцем, но проникся к нему искренней привязанностью. Молодой негр долго лежал у ног своего "Бвана кубвы” и “Доброго Мзиму”. Дважды он возвращался, чтобы ненадолго взглянуть на них, но в конце концов настал момент расставания, и два каравана двинулись в противоположных направлениях.
  Только во время путешествия началось повествование о приключениях двух маленьких путешественников. Стас, когда-то склонный к легкому хвастовству, теперь вообще не хвастался. Он просто совершил слишком много великих подвигов, он слишком многое претерпел и был слишком развит, чтобы не понимать, что слова не должны быть важнее поступков. В конце концов, было достаточно подвигов, хотя и описанных самым скромным образом. Каждый день во время палящего
  В “белые часы” и вечером во время остановок перед глазами капитана Гленна и доктора Клэри как бы проносились картины тех происшествий, через которые прошли дети. Итак, они увидели похищение из Мединет-эль-Файюма и ужасное путешествие на верблюдах через пустыню, а также Хартум и Омдурман, напоминающие ад на земле, и зловещего Махди. Когда Стас рассказал о своем ответе Махди, когда тот попытался склонить его к смене веры, оба друга встали, и каждый из них тепло пожал правую руку Стаса, после чего капитан сказал:
  “Махди нет в живых!”
  “ Махди нет в живых? - Что? - удивленно переспросил Стас.
  “ Да, ” отозвался доктор. “Он задушил себя собственным жиром, или, другими словами, умер от болезни сердца, и преемником его правления стал Абдуллахи”.
  Последовало долгое молчание.
  “Ха!” - сказал Стас. “Он не ожидал, когда отправлял нас на уничтожение в Фашоду, что смерть первой настигнет его”.
  А позже он добавил:
  - Но Абдуллахи все равно более жесток, чем Махди.
  “По этой причине мятежи и массовые убийства уже начались, - ответил капитан, - и все здание, воздвигнутое Махди, рано или поздно рухнет”.
  - А после этого кто добьется успеха?
  “Англия”, - ответил капитан.* [* Правление Абдуллахи продолжалось десять лет. Решающий удар по власти дервишей был нанесен лордом Китченером, который почти полностью уничтожил их в большой кровопролитной битве, а затем приказал снести гробницу Махди.]
  В дальнейшем ходе путешествия Стас рассказал о своем путешествии в Фашоду, о смерти старой Дины, об их отправлении из Фашоды в необитаемые регионы и поисках Смайна в них. Когда он дошел до того места, где убил льва, а затем Гебра, Хамиса и двух бедуинов, капитан прервал его всего двумя словами: “Хорошо!”
  после чего он снова сжал правую руку и вместе с Клэри со все возрастающим интересом слушал об укрощении короля, об обустройстве в Кракове, о лихорадке Нелл, о поисках Линде и воздушных змеях, которых дети запускали с гор Караможо. Доктор, который с каждым днем все больше и больше привязывался к маленькой Нелл, был настолько поражен всем, что больше всего угрожало ей, что время от времени ему приходилось подкреплять себя несколькими глотками бренди, и когда Стас начал рассказывать, как она чуть не стала добычей ужасного "вобо” или
  “ абасанто, - он подхватил маленькую служанку на руки, словно опасаясь, что какой-то новый хищный зверь угрожает ее жизни.
  И о том, что они с капитаном думали о Стасе, лучше всего свидетельствуют две депеши, которые в течение двух недель после их прибытия к подножию холмов Килима-Ньяро они специально отправили заместителю капитана в Момбасу с
  инструкции о том, что последние должны передать их отцам. Первое письмо, тщательно отредактированное из опасения, что оно произведет слишком ошеломляющую сенсацию, и отправленное в Порт-Саид, содержало следующие слова:
  “Спасибо мальчику, хорошие новости о детях. Приезжай в Момбасу”.
  Второе, более четкое, адресованное Адену, имело следующий смысл:
  “Дети с нами. Что ж. Мальчик - герой”.
  На прохладных высотах у подножия Килима-Ньяро они остановились на пятнадцать дней, поскольку доктор Клэри настаивала, что это необходимо для здоровья Нелл и даже для здоровья Стаса. Дети от всей души восхищались этой целующей небеса горой, которая обладает всеми климатическими условиями мира. Две его вершины, Кибо и Кима-Венце, в дневное время чаще всего были скрыты густыми туманами. Но когда ясными ночами туманы внезапно рассеивались и из сумерек вечные снега на Кимвенце краснели розовым блеском в то время, когда весь мир был погружен во тьму, гора казалась светлым алтарем Божьим, и руки обоих детей при этом зрелище невольно складывались в молитве.
  Для Стаса дни тревог, беспокойства и напряжения прошли. У них был еще месяц пути до Момбасы, и дорога вела через очаровательный, но нездоровый лес Тавета; но насколько легче было путешествовать сейчас, с многочисленным караваном, хорошо обеспеченным всем необходимым, по знакомым тропам, чем раньше блуждать по дикой местности только с Кали и Меа. Кроме того, теперь за путешествие отвечал капитан Гленн. Стас отдыхал и охотился. Помимо этого, найдя среди инвентаря каравана зубило и молотки, он в прохладные часы был занят высеканием на большой гнейсовой скале надписи “Jeszcze Polska nie zginela"* [* “Польша еще не потеряна”. Название самого популярного польского национального марша.— Примечание переводчика.] потому что он хотел оставить какой-то след их пребывания в этом регионе.
  Англичане, которым он перевел надпись, были удивлены, что мальчику никогда не приходило в голову увековечить свое имя на этом камне.
  Но он предпочел вырезать те слова, которые сам выбрал.
  Однако он не переставал заботиться о Нелл и пробудил в ней такую безграничную уверенность, что, когда Клэри спросила ее, не боится ли она штормов на Красном море, маленькая служанка подняла свои красивые, спокойные глаза и только ответила: “Стас знает, что делать”. Капитан Гленн утверждал, что более верного доказательства того, чем был Стас для малышки, и большей похвалы мальчику никто не смог бы произнести.
  Хотя первое послание пану Тарковскому в Порт-Саид было составлено с большой осторожностью, оно, тем не менее, произвело такую сильную сенсацию, что Джой чуть не убила отца Нелл. Но пан Тарковский, хотя и был исключительно самообладающим человеком, в первые мгновения после получения депеши преклонил колени в молитве и начал умолять Бога, чтобы эта информация не оказалась заблуждением, болезненной химерой, порожденной печалью, тоской и болью. Они оба так усердно трудились, чтобы узнать, что дети вообще живы! Мистер Роулинсон отправил в Судан целые караваны, в то время как пан Тарковский, переодетый арабом, с величайшей опасностью для своей жизни добрался до Хартума, но все было тщетно. Люди, которые могли сообщить какие-либо новости, умерли от оспы, от голода или погибли во время непрекращающихся массовых убийств, а о детях не было ни малейшего намека. В конце концов оба отца потеряли всякую надежду и жили только воспоминаниями, в глубоком убеждении, что здесь, в жизни, их теперь ничего не ждет и что только смерть объединит их с теми самыми дорогими существами, которые были для них всем на свете.
  Тем временем на них обрушилась неожиданная радость, почти неподвластная их силам. Но она была связана с неуверенностью и изумлением. Ни один из них никоим образом не мог понять, каким образом известия о детях пришли из этой части Африки, то есть из Момбасы. Пан Тарковский предположил, что они могли быть выкуплены или украдены каким-нибудь арабским караваном, который с восточного побережья отправился в глубь страны за слоновой костью и добрался до Нила. Слова депеши “Спасибо мальчику” он объяснил следующим образом: Стас уведомил капитана и доктора письмом, где его с Нелл можно найти. Тем не менее, многие вещи было невозможно разгадать. С другой стороны, пан Тарковский совершенно ясно понимал, что информация не только благоприятна, но и очень благоприятна, поскольку в противном случае
  капитан и доктор не посмели бы пробудить в них надежду и, главное, не вызвали бы их в Момбасу.
  Приготовления к путешествию были недолгими, и на второй день после получения депеш оба инженера вместе с учителем Нелл были на палубе большого парохода “Полуостровной и Восточной компании”, который направлялся в Индию и по пути останавливался в Адене, Момбасе и Занзибаре. В Адене их ждала вторая депеша: “Дети с нами. Что ж. Мальчик - герой”. Прочитав это, мистер Роулинсон чуть с ума не сошел от радости и, сжимая ладонь пана Тарковского, повторял: “Видите ли, это он спас ее. Ему я обязан ее жизнью”. Пан Тарковский, не желая проявлять излишнюю слабость, ответил только, стиснув зубы: “Да! Мальчик храбро повел себя, ” но когда он удалился в уединение своей каюты, то заплакал от счастья. Наконец настал час, когда дети упали в объятия своих отцов. Мистер
  Роулинсон обнял свое найденное маленькое сокровище, а пан Тарковский долго прижимал к груди своего героического мальчика. Их несчастья исчезли, как исчезают вихри и бури в пустыне. Их жизни заново наполнились безмятежностью и счастьем; тоска и разлука усилили их радость. Но дети были удивлены, что волосы у них
  “папас” полностью побелел за время разделения.
  Они вернулись в Суэц на великолепном французском пароходе , принадлежащем
  “Messageries Maritimes Company”, в котором было полно путешественников с островов Реюньон, Маврикий, Мадагаскар и Занзибар. Когда распространилась новость о том, что на борту были дети, сбежавшие из рабства у дервишей, Стас стал объектом всеобщего любопытства и всеобщей похвалы. Но
  счастливый квартет предпочел запереться в большой каюте, которую им уступил капитан, и проводить там прохладные часы за рассказами. Нелл тоже принимала в них участие, щебеча, как маленькая птичка, и в то же время, ко всеобщему удовольствию, начинала каждое предложение с “и”. Итак, сидя на коленях у своего отца и подняв к нему свои прекрасные маленькие глазки, она заговорила следующим образом: “И, папа, они похитили нас и перевезли на верблюдах — и Гебр ударил меня—и Стас защитил меня—и мы приехали в Хартум, и там люди умирали от голода —и Стас добывал для меня финики —и мы были у Махди —и Стас не хотел менять свою религию —и Махди отправил нас в Фашоду —а потом Стас убил льва и всех их
  — и мы жили на большом дереве, которое называется Краков — и король был с нами— и у меня была лихорадка, и Стас вылечил меня—и убил вобо, и покорил самбуру— и всегда был очень добр ко мне—папа!”
  Таким же образом она рассказывала о Кали, Меа, короле, Сабе, горе Линде, воздушных змеях и последнем путешествии до их встречи с караваном капитана и доктора. Мистер Роулинсон, слушая это щебетание, с трудом сдерживал слезы, в то время как пан Тарковский не мог сдержаться от гордости и счастья, ибо даже из этих детских рассказов следовало, что, если бы не храбрость и энергия мальчика, малыш рисковал погибнуть не один, а тысячу раз без посторонней помощи.
  Стас рассказал обо всем более конкретно и полно. И случилось так, что во время повествования о путешествии из Фашоды к водопаду с его сердца свалился огромный груз, ибо, когда он рассказал, как застрелил Гебра и его спутников, он замялся и начал беспокойно поглядывать на
  его отец, пока пан Тарковский хмурил брови, некоторое время размышлял, а потом серьезно сказал:
  “Послушай, Стас! Никому не позволительно расточать смерть, но если кто-либо угрожает вашему отечеству или подвергает опасности жизнь вашей матери, сестры или жизнь женщины, вверенной вашему попечению, выстрелите ему в голову и не задавайте вопросов. Не упрекай себя по этому поводу”.
  Мистер Роулинсон сразу после возвращения в Порт-Саид увез Нелл в Англию, где поселился на постоянное жительство. Отец отправил Стаса в школу в Александрии, где о его подвигах и приключениях было меньше известно. Дети переписывались почти ежедневно, но обстоятельства сложились так, что они не могли видеться в течение десяти лет. Мальчик, окончив школу в Египте, поступил в Политехнический институт в Цюрихе, после чего, получив диплом, занялся строительством туннелей в Швейцарии.
  По прошествии десяти лет пан Тарковский уволился со службы в компании Canal Company, и они со Стасом навестили своих друзей в Англии. Мистер
  Роулинсон пригласил их к себе домой, недалеко от Хэмптон-Корта, на все лето. Нелл исполнилось восемнадцать лет, и она превратилась в девушку, очаровательную, как цветок, и Стас убедился, ценой собственного спокойствия, что мужчина, которому исполнилось двадцать четыре года, все еще может думать о женщинах. Он даже думал о прекрасной и дорогой Нелл так непрестанно, что в конце концов решил убежать, куда глаза глядят.
  Но однажды, находясь в таком состоянии духа, мистер Роулинсон положил обе ладони на плечи Стаса и, глядя ему прямо в глаза, сказал с ангельской добротой:
  “Скажи мне, Стас, есть ли на свете мужчина, которому я могла бы отдать свое сокровище и любимую с большим доверием?”
  Молодая пара поженилась и оставалась в Англии до смерти мистера Роулинсона, а год спустя они отправились в долгое путешествие. Поскольку они пообещали себе посетить те места, в которых провели свои ранние годы, а затем когда-то бродили детьми, они направились прежде всего в Египет. Государство Махди и Абдуллахи уже было свергнуто, и после его падения Англия, как заявил капитан Гленн,
  “удалось”. Была построена железная дорога от Каира до Хартума. “Судды”, или нилотические препятствия из растущих водных растений, были устранены, так что молодая пара смогла на комфортабельном пароходе добраться не только до Фашоды, но и до великого озера Виктория-Ньянца. Из города Флоренция, расположенного на берегу этого озера, они отправились по железной дороге в Момбасу. Капитан Гленн и доктор Клэри уже переехали в Наталь, но в Момбасе там жил под заботливой опекой местных английских властей король. Великан сразу узнал своих бывших хозяина и хозяйку и особенно приветствовал Нелл такими радостными трубными криками, что мангровые деревья по соседству затряслись, как будто их пронесло ветром. Он тоже узнал
  старая Саба, которая прожила почти вдвое больше лет, чем обычно отводится собаке, и, хотя немного подслеповата, повсюду сопровождала Стаса и Нелл.
  Здесь же Стас узнал, что кали обладает хорошим здоровьем; что под английским протекторатом он правил всем регионом к югу от озера Рудольф и что он представил миссионеров, которые распространяли христианство среди местных диких племен.
  После этого путешествия молодая пара вернулась в Европу и вместе со Стасом
  достопочтенный отец, постоянно проживающий в Польше.
   OceanofPDF.com
  На поле славы
   OceanofPDF.com
  ВВОДНЫЙ
  В книге, лежащей перед нами, представлены картины польского характера и жизни накануне второй великой осады Вены.
  Дважды этот город подвергался осаде со стороны Турции. Первой осадой командовал султан Сулейман, которого западные народы прозвали Великолепным; туркам он был известен как Властелин своего Времени и Законодатель.
  Первая осада была отбита благодаря храбрости гарнизона, героизму графа Зальма, его командующего, ужасной погоде 1529 года, а также буйству войск янычар. Вторая осада была подавлена в 1683 году благодаря мудрой стратегии Собеского, великолепному напору поляков и твердости союзников.
  Если бы польский король не появился, султан одержал бы победу, поэтому Собеского и его людей с тех пор называют спасителями Вены.
  Энтузиазм того времени по отношению к Собескому и его команде был огромен.
  “Был человек, посланный от Бога, которого звали Иоанн”, - таково было Евангелие, прочитанное на Благодарственной мессе в соборе Святого Стефана, благородной старой церкви этого спасенного и ликующего города. После этого некоторые поляки отправились в Рим за реликвиями; папа дал такой ответ: “Возьмите землю, залитую кровью, с поля, где ваши соотечественники пали под Веной”.
  Много раз мужчины здесь, в Америке, спрашивали меня: действительно ли поляки охвачены такой силой страсти? если да, то почему это захватывает их, откуда это берется, каков источник и причина этого? Я отвечаю на эти вопросы, насколько могу, и правдиво: В какой-то части это исходит из души славян, а в какой-то части - из истории. Начнем с того, что поляки как раса обладают своим изначальным даром; этот дар, или расовый элемент, встречался в своем разнообразном развитии с определенными народами, идеями и принципами. Результат этой встречи таков: польская часть славянского мира считает прикосновение к себе непобедимым идеалом. Она впитала, как ей кажется, определенные принципы, от которых теперь не может отделиться.
  Поляки не смогли бы, если бы захотели, и не захотели бы, если бы могли, отказаться от того, что, как они заявляют, они выработали в истории, от того, чего никакая сила на земле теперь не может у них отнять и с чем они связаны верой мученика.
  Благодаря идеям и принципам, то есть истинам, приобретенным в ходе их народного опыта и которые в них воплощены и живут, поляки чувствуют себя обреченными на победу, для чего, конечно, дается время.
  Что это за идеи и принципы? меня часто спрашивают мужчины. В совокупности они означают победу и превосходство Польши. Отвечаю, они вырабатывались веками, на основе опыта Польши в отношениях с Германией, с Россией, с Римом и Византией, с турками и татарами. Но прежде всего они являются плодом столкновений с Германией и Россией, а также результатом учений Рима и сурового противодействия Византии. Благодаря этому огромному сонму врагов и союзников и их собственному особому характеру пришла та острая драматическая карьера, которая в конце концов потерпела столь сокрушительный провал.
  Внутренний результат и духовная жатва, которую предстоит пожать в результате этой ужасной катастрофы, очевидны только через то, что раскрывается в поведении, поступках и словах людей, которым пришлось пережить ужасное поражение и переварить этот опыт.
  Польский характер в большинстве своих основных черт был полностью развит еще раньше, чем во времена Собеского, и люди, которые появлялись тогда в действии, мало чем отличались от нынешних, поэтому фотографии в этом томе совершенно правдивы и представляют далеко идущий интерес для нашего времени.
  ДЖЕРЕМИ КЕРТИН.
  Январь 1906 года.
  НА ПОЛЕ СЛАВЫ
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА I
  Зима 1682-83 годов была таким суровым временем года, что даже очень старые люди не могли припомнить ничего подобного. Осенью непрерывно шли дожди, а в середине ноября появились первые заморозки, которые сковали воду и покрыли деревья в лесу стеклянной корой. На соснах повисли сосульки и сломали многие ветви. В первые дни декабря птицы, после частых сильных морозов, залетали в деревни и поселки, и даже дикие звери выходили из густых лесов и приближались к домам людей. О святом Дамасии
  днем небеса затянуло тучами, и тогда пошел снег; десять дней он шел не переставая. Он покрывал местность на высоту двух локтей; он скрывал лесные дороги, он скрывал заборы и даже окна коттеджей. Мужчины лопатами прокладывали дорожки в снежных заносах, чтобы пройти к своим амбарам и конюшням; а когда снегопад наконец прекратился, ударил трескучий мороз, из-за которого лесные деревья издавали звуки, похожие на ружейные выстрелы.
  Крестьяне, которым в то время приходилось ходить в лес за топливом, расходились группами, чтобы защититься, и были осторожны, чтобы ночь не застала их на расстоянии от деревни. После захода солнца ни один человек не осмеливался выйти за порог собственного дома, разве что с вилами или крючком для клюва, и собаки до рассвета издавали короткий испуганный визг, как они делают всегда, когда лают на волков, которые находятся рядом с ними.
  Как раз в такую ночь и в такой лютый мороз по лесной дороге осторожно двигался большой экипаж на полозьях, запряженный четверкой лошадей и окруженный слугами. Впереди, верхом на сильном звере, ехал человек с шестом и маленьким железным котелком на конце; в этом котелке горела смола, но не для того, чтобы была видна дорога, потому что был лунный свет, а для того, чтобы отпугнуть от отряда волков. На козлах кареты сидел кучер, на оседланной лошади - форейтор, а по бокам ехали по два человека, вооруженные мушкетами и рогатками.
  Отряд продвигался вперед очень медленно, так как дорога была мало разбита и местами снежные заносы, особенно на поворотах, вздымались волнами на проезжей части.
  Эта медлительность беспокоила пана Гедеона Панговского, который, полагаясь на своих многочисленных слуг и их оружие, решил отправиться в путь, хотя в Радоме его предупредили об опасности, тем более серьезной, что по пути в Бельчанцку ему предстояло миновать Козеницкие леса.
  Эти огромные леса начинались в тот период задолго до Едлины и простирались далеко за Козенице до Вислы, по другую сторону Стеньицы и на север до Рычивола.
  Пану Гедеону казалось, что если он покинет Радом до полудня, то очень легко доберется домой на закате. Тем временем в ряде мест его заставили расчищать дорогу вплотную к заборам; на эту работу было потеряно несколько часов, так что в Едлину он прибыл уже в сумерках. Тамошние люди предупредили, что ему лучше остаться на ночь в деревне; но так как в кузнице было обнаружено, что перед повозкой горит тусклый фонарь, пан Гедеон приказал продолжать путь.
  И вот теперь ночь застала его врасплох в дикой местности.
  Из-за увеличивающихся сугробов было трудно ехать быстрее; поэтому пан Гедеон все больше и больше беспокоился и, наконец, разразился ругательствами, но на латыни, чтобы не напугать двух сопровождавших его дам, его родственника Паина Винницкого и его подопечную панну Анулку Сенинскую.
  Панна Анулька была молода и добросердечна, нисколько не робея. Напротив, она отдернула кожаную занавеску на окне и, приказав всаднику сбоку не загораживать ей вид, очень радостно смотрела на сугробы и на сосновые стволы с длинными полосами снега на них, на которых играли красноватые отблески из горшка со смолой, которые при лунном свете делали движущиеся фигуры очень приятными для ее зрения. Затем, округлив губы в виде птичьего клюва, она начала насвистывать, ее дыхание стало заметным и было розовее света костра, это тоже позабавило ее.
  Но пани Винницкая, которая была старой и довольно робкой, начала жаловаться.
  Зачем уезжать из Радома или, по крайней мере, почему бы не провести ночь в Едлине, раз уж их предупредили об опасности? И все это из-за чьего-то упрямства. До Бельчанцки был еще долгий отрезок пути, и все это в лесу, поэтому волки, несомненно, встретили бы их, если бы Рафаэль, Архангел и покровитель путешественников, не сжалился над ними в их странствиях, но, увы, этого они совершенно не заслуживали.
  Услышав это мнение, пан Гедеон окончательно потерял терпение. Не хватало только, чтобы разговор о том, что он заблудился в дикой местности, расстроил его.
  Дорога, если уж на то пошло, была прямой, а что касается волков, что ж, они придут или не придут. У него были хорошие слуги, и, кроме того, волк не горит желанием встречаться с воином — не только потому, что боится его гораздо больше, чем обычного человека, но и из-за любви, которую сообразительный зверь питает к воинам.
  Волк хорошо понимает, что ни один городской житель и ни один крестьянин не даст ему еды даром; только воин - это человек, который кормит волков, и порой в изобилии, поэтому недаром люди назвали войну
  “волчья жатва”.
  Но все же пан Гедеон, говоря таким образом и в какой-то степени восхваляя волков, не был вполне убежден в их привязанности; поэтому он раздумывал, не приказать ли слуге соскользнуть с лошади и сесть рядом с молодой дамой. В таком случае он сам защищал бы одну дверцу кареты, а сопровождающий - другую, в то время как освобожденная лошадь либо умчалась бы вперед, либо скрылась бы сзади, и таким образом привлекла бы волков за собой.
  Но время для этого, как показалось пану Гедеону, еще не пришло.
  Тем временем он положил рядом со своим подопечным на переднее сиденье нож и два пистолета; он хотел иметь их при себе, поскольку мог пользоваться только правой рукой.
  Они спокойно продвинулись еще на несколько фарлонгов, и дорога стала шире. Пан Гедеон, который прекрасно знал дорогу, вздохнул с некоторым облегчением.
  “Поле Маликова недалеко”, - сказал он.
  В любом случае он надеялся, что на этом открытом пространстве будет в большей безопасности, чем в лесу.
  Но как раз в этот момент шедший впереди слуга внезапно повернул лошадь и, подбежав к экипажу, что-то торопливо сказал кучеру и остальным, которые отвечали отрывисто, как это делают люди, когда нет времени слоняться без дела.
  “ В чем дело? ” спросил пан Гедеон.
  “Какой-то шум в поле”.
  - Это волки? - спросил я.
  “ Какой-то крик. Бог знает что!
  Пан Гедеон уже собирался приказать всаднику с факелом броситься вперед и посмотреть, что происходит, когда вспомнил, что в подобных случаях лучше не оставаться без огня и держать всех своих людей вместе, и, кроме того, что защищаться на открытом месте легче, чем в лесу, поэтому он приказал двигаться дальше с экипажем.
  Но через некоторое время всадник снова появился в окне.
  “ Дикие кабаны, ” сказал он.
  “Дикие кабаны!”
  “Справа от дороги слышится ужасное хрюканье”.
  “Хвала Господу за это!”
  - Но, возможно, на них напали волки.
  “Хвала Господу и за это! Мы пройдем невредимыми. Двигайтесь дальше!”
  На самом деле догадка дежурного оказалась верной. Когда они выехали в поле, то увидели справа, у дороги, на расстоянии двух или трех выстрелов из лука, густую толпу диких кабанов и кружок волков, проворно двигавшихся вокруг них. Ужасное рычание, но не от страха, а от ярости, раздавалось с нарастающей силой. Когда сани достигли середины равнины, мужчины, наблюдавшие с лошадей, заметили, что волки не осмелились
  они еще не бросились на диких кабанов; они только давили на них все с большим рвением.
  Кабаны выстроились в круглое компактное тело, молодые посередине, старые и сильные снаружи, образуя, таким образом, как бы движущуюся и ужасную крепость, сверкающую белыми клыками и неуязвимую для нападения или ужаса.
  Между гирляндой волков и этой стеной клыков и морд было отчетливо видно белое снежное кольцо, так как все поле было залито лунным светом.
  Некоторые из волков подскочили к кабанам, но те очень быстро отпрыгнули назад, словно испугавшись лязга клыков и еще более ужасных взрывов хрюканья. Если бы волки сошлись в схватке с кабанами, борьба полностью захватила бы их, и сани могли бы проехать незамеченными; но поскольку этого не произошло, возникло опасение, что они остановят это ужасное наступление и попытаются предпринять еще одно.
  Действительно, через некоторое время несколько человек отделились от стаи и побежали к отряду, за ними последовали другие. Но вид вооруженных людей привел их в замешательство; одни бросились вслед за санями, другие остановились в нескольких десятках шагов от них или с бешеной скоростью забегали вокруг, как бы подгоняя себя к экипажу.
  Слуги хотели выстрелить, но пан Гедеон запретил им, чтобы выстрелы не привлекли всю стаю к его людям.
  Тем временем лошади, хотя и привыкшие к волкам, начали шарахаться в сторону и с громким фырканьем поворачивать головы по бокам, но вскоре произошло кое-что похуже, и это увеличило опасность во сто крат.
  Молодой конь, на котором ехал факелоносец, внезапно встал на дыбы один раз, потом второй, а затем бешено рванулся в сторону.
  Всадник, зная, что если он упадет, то в следующее мгновение будет разорван на куски, схватился за луку седла, но в то же мгновение уронил котелок; огонек глубоко утонул в снегу; пламя выбросило искры и погасло. Тогда на этой равнине был только лунный свет.
  Возница, русич из Поморани, начал молиться; мазовецкие слуги разразились проклятиями.
  Ободренные темнотой, волки напирали с еще большей наглостью, и со стороны диких кабанов к ним подбежало несколько новых. Некоторые подошли довольно близко, щелкая зубами, с волосами, стоящими дыбом по плечам. Их глаза были налиты кровью, и из них исходил зеленоватый свет.
  Наступил момент, который был действительно ужасен.
  “ Будем стрелять? ” спросил один из сопровождающих.
  “ Напугайте их криками, ” сказал пан Гедеон.
  Вслед за этим громко воскликнул: “А-ху! а-ху!” Лошади осмелели, и волки, услышав человеческие голоса, отступили на несколько десятков шагов.
  Затем явилось еще большее чудо.
  Внезапно лесное эхо сзади повторило крики сопровождающих, но с нарастающей силой, все громче и громче, как бы взрывы дикого смеха; и несколько мгновений спустя толпа темных всадников появилась по обе стороны кареты и со всей скоростью своих животных промчалась мимо к окружившим их кабанам и волкам.
  В мгновение ока ни волки, ни кабаны не удержали снежную равнину; они разбежались, как будто на них налетел вихрь. Послышались выстрелы, крики и снова эти странные взрывы смеха. Слуги пана Гедеона бросились вслед за всадниками, так что у саней остались только почтальон и кучер.
  Внутри саней царило такое сильное изумление, что несколько мгновений никто не осмеливался пошевелить губами.
  “Но слово стало плотью!” - воскликнула, наконец, пани Винницкая. “Это, должно быть, помощь свыше”.
  “Да будет оно благословенно, откуда бы оно ни пришло. Наше положение становилось все хуже”,
  - сказал пан Гедеон.
  “Бог послал этих молодых рыцарей!” - сказала панна Анулка, желавшая добавить свое слово.
  Было бы трудно догадаться, как эта девушка могла разглядеть, что эти мужчины были рыцарями, да к тому же молодыми, потому что они пронеслись мимо подобно вихрю; но никто не спросил ее о причинах, поскольку пожилые мужчина и женщина были слишком заняты тем, что происходило перед ними.
  Тем временем на равнине звуки погони были слышны еще на расстоянии нескольких Наших Отцов, и не очень далеко от саней лежал волк с переломанной спиной, очевидно, выстрелом из пращи. Зверь сидел на задних лапах и выл так ужасно, что все вздрогнули.
  Человек на ведущей лошади соскользнул вниз, чтобы убить животное, потому что лошади ныряли с такой силой, что шест от саней треснул.
  Через некоторое время всадники снова показались черными на снежном поле. Они ехали толпой, без порядка, в тумане, потому что, хотя ночь была холодной, а воздух очень чистым, лошадей гнали нещадно, и они дымили, как трубы.
  Всадники приближались с громким смехом и пением, и когда они поравнялись, один из них подскочил к саням и спросил радостным, звучным голосом:
  “Кто путешествует?”
  “ Панговски из Бельчанцки. Кого мне благодарить за это спасение?
  “Станислав Циприанович из Едлинки!”
  - Букоемские!“
  “Благодаря вашему могуществу. Бог послал вас вовремя. Спасибо!”
  “ Спасибо! ” повторил молодой голос.
  “ Слава Богу, что это было вовремя! ” продолжал пан Станислав, снимая меховую шапку.
  - От кого вы слышали о нас? - спросил я.
  “Нам никто не сообщил, но поскольку волки теперь сбиваются в стаи, мы выехали спасать людей; поскольку найден такой выдающийся человек, наша радость тем больше, и тем больше наше служение Богу”, - вежливо сказал пан Станислав.
  Но теперь один из Букоемских добавил:—
  “Не считая волчьих шкур.
  “Прекрасный поступок и настоящий рыцарский подвиг”, - сказал пан Гедеон. “Дай Бог нам возблагодарить за это как можно скорее. Я также думаю, что теперь жажда человеческой плоти покинула этих волков и что мы доберемся домой невредимыми.
  - В этом ни в коем случае нельзя быть столь уверенным. Волков можно легко снова соблазнить, и они совершат новое нападение.
  “Против этого нет никакой помощи, но мы не сдадимся!”
  “ Есть помощь, а именно вот что: сопроводить вас в особняк. Может случиться, что по пути мы спасем кого-нибудь еще.
  - Я не осмеливался просить об этом, но, поскольку вы так добры, пусть будет так, как вы говорите, потому что здесь дамы будут чувствовать себя в большей безопасности.
  “Я не испытываю такого страха, как мы, но от всей души я благодарна!” - сказала панна Анулка.
  Пан Гедеон отдал приказ, и они двинулись вперед, но не успели они пройти и нескольких десятков шагов, как треснувший шест от саней сломался и экипаж остановился.
  Новые задержки.
  У слуг были веревки, и они сразу же принялись чинить сломанные детали, но было неизвестно, не развалится ли такая залатанная работа через несколько фарлонгов.
  Пан Станислав немного поколебался, а затем сказал, снимая меховую шапку во второй раз: —
  “ До Едлинки через поля ближе, чем до Бельчанцки. Тогда почитайте наш дом, ваше величество, и проведите ночь под нашим кровельным деревом. Никто не может сказать, что может встретить нас в этом лесу, и не будет ли даже сейчас нас слишком мало, чтобы противостоять всем волкам, которые бросятся на дорогу. Мы каким-нибудь образом привезем сани домой, и чем короче дорога, тем легче наша проблема. Это правда, что честь превосходит службу, но в случае крайней нужды человек может не слишком бережно относиться к своей гордости ”.
  Пан Гедеон в тот момент не ответил на эти слова, потому что почувствовал в них упрек. Он вспомнил, что, когда два года назад пан Серафим Циприанович нанес ему визит, он, правда, принял этого человека любезно, но с известной надменностью и не ответил на визит. Пан Гедеон поступил именно так, поскольку семья пана Серафина была знатной всего в двух поколениях, он был “homo novus”, армянином по происхождению. Его дед покупал и продавал парчу в Каменце. Якоб, сын этого торговца, служил в артиллерии под командованием знаменитого Ходкевича, и
  в Хоциме оказал такую услугу, что властью пана Станислава Любомирского был облагорожен, а затем получил Едлинку на всю жизнь. Это пожизненное имущество впоследствии перешло в собственность пана Серафина, его наследника, в обмен на заем, предоставленный Речью Посполитой во время столкновений со Швецией. Молодой человек, который вышел на дорогу с такой искренней помощью, был сыном пана Серафина.
  Пан Гедеон почувствовал этот упрек тем сильнее, что слова “лелейте гордость, а не осторожность” были произнесены паном Станиславом с нарочитым акцентом и довольно надменно. Но именно эта рыцарская отвага понравилась старому дворянину, и поскольку трудно было бы отказаться от помощи, а дорога к его собственному дому действительно была долгой и опасной, он сказал пану Станиславу:
  “ Если бы вы не помогли нам, волки, возможно, сейчас обгладывали бы наши кости; позвольте мне отплатить вам добром за вашу доброту. Тогда вперед, вперед!”
  Теперь сани были починены. Шест был сломан, как будто по нему прошел топор, поэтому они привязали один конец каждой веревки к бегуну, другой - к ошейнику и двинулись дальше большой веселой компанией, под крики слуг и песни Букоемских.
  До Едлинки, которая была скорее лесной фермой, чем деревней, было недалеко. Вскоре перед путниками открылось большое поле площадью в несколько десятков фарлонгов, или, скорее, широкая поляна, окруженная с четырех сторон сосновым лесом, и на этой равнине виднелось некоторое количество домов, крыши которых, крытые соломой, блестели и искрились в лунном свете.
  За крестьянскими хижинами и рядом с ними виднелись хозяйственные постройки пана Серафина, тянувшиеся по кругу по краю внутреннего двора, в котором стоял особняк, имевший гораздо большие размеры. Свая была реконструирована ее последними владельцами, и из маленького домика, в котором когда-то жили королевские лесничие, она стала большой, даже слишком большой для такой маленькой лесной поляны. Из его окон лился яркий свет, придававший розовый оттенок снегу у стен особняка, кустам перед ним и колодезной канаве, стоявшей справа от входа.
  Было ясно, что пан Серафин ожидал своего сына и, возможно, также гостей с дороги, которые могли приехать с ним, потому что едва сани подъехали к воротам, как выбежали слуги с факелами, а вслед за слугами появился сам хозяин в пальто из норковой шкуры и шапке из шкуры ласки, которую он быстро снял, увидев экипаж.
  “ Какого желанного гостя послал Господь в нашу пустыню? ” спросил он, спускаясь по ступенькам у входа.
  Пан Станислав поцеловал отцу руку и сказал, кого он привел с собой.
  - Я давно хотел, - сказал пан Гедеон, выходя из кареты, - сделать то, к чему меня принудила сегодня вечером тяжелая нужда, и потому еще горячо благословляю этот шанс, который так точно соответствует моему желанию.
  - С людьми случается всякое, но этот шанс для меня сейчас настолько счастливый, что я с радостью прошу вас войти в мои покои.
  Пан Серафим поклонился во второй раз и затем подал руку пани Винницкой; вся компания вошла вслед за ним.
  Гостей сразу охватило то чувство удовлетворения, которое всегда испытывают путешественники, когда они выходят из темноты и холода в освещенные, теплые покои. В первой и других комнатах в широких фарфоровых каминах полыхал огонь, и слуги начали зажигать тут и там мерцающие свечи.
  Пан Гедеон огляделся с некоторым удивлением, потому что обычные дома знати были далеки от того богатства, которое бросалось в глаза в особняке пана Серафина.
  При свете каминов, свечей и канделябров он мог разглядеть в каждой комнате обстановку, какой не встретишь во многих замках: резные сундуки, бюро и кресла из Италии, тут и там часы, венецианское стекло, драгоценные бронзовые подсвечники, оружие с Востока, инкрустированное бирюзой и свисающее с настенных ковриков. На полах лежали мягкие крымские ковры, а на двух длинных стенах висели куски гобеленов, которые украсили бы залы любого магната.
  “Это досталось им от торговли, - подумал пан Гедеон с хорошо выраженным гневом, - а теперь они могут задирать нос и хвастаться богатством, добытым не оружием”.
  Но сердечность и настоящее гостеприимство пана Серафина обезоружили старого дворянина, и когда несколько позже он услышал звон посуды в столовой неподалеку от них, он совершенно успокоился.
  Чтобы согреть замерзших гостей, они сразу же принесли подогретое вино с пряностями. Затем они начали обсуждать недавнюю опасность. Пан Гедеон очень хвалил пана Станислава, который, вместо того чтобы сидеть в теплой комнате в
  домой, спасал людей на большой дороге, не обращая внимания на ужасный мороз, тяжелый труд и опасность.
  “По правде говоря, - сказал он, - так в старину поступали те знаменитые рыцари, которые, странствуя по свету, спасали людей от людоедов, драконов и разных других мерзких чудовищ”.
  “Если кто-нибудь из них и спас такую чудесную принцессу, как эта, - добавил Станислав, - то он был так же счастлив в то время, как и мы в эту минуту”.
  “Ни один мужчина никогда не спасал более чудесную девушку! Верно, как Бог дорог мне!
  Он сказал всю правду! ” с энтузиазмом воскликнули четверо Букоемских.
  Панна Анулька улыбнулась так мило, что на ее щеках появились две очаровательные ямочки, и она опустила веки.
  Но пану Гедеону этот комплимент показался чересчур смелым, поскольку его подопечная, хотя и была сиротой без имущества, происходила из рода магнатов, поэтому он сменил тему разговора.
  “ Но ваши светлости, - спросил он, - давно ли вы путешествуете подобным образом?
  “С тех пор, как выпал большой снег, и мы будем продолжать, пока не прекратятся морозы”, - сказал Станислав.
  - И много вы убили волков? - спросил я.
  - Достаточно, чтобы раздать пальто всем нам.
  Тут Букоемские расхохотались так громко, словно заржали четыре лошади, а когда они немного успокоились, Матеуш, старший из них, добавил: —
  - Его светлость король будет гордиться своими лесниками.
  “ Верно, ” согласился пан Гедеон. “ А я слышал, что вы главные лесничие в королевской глуши в этих краях. Но разве Букоемские не происходят с Украины?”
  “Мы из тех Букоемских”.
  — Действительно, действительно, Елобукоемские хорошего происхождения, они связаны там даже с большими домами.
  “ И со Святым Петром! ” добавил Лукаш.
  “Эх!” - сказал пан Гедеон. И он начал с подозрением и строго поглядывать на братьев, чтобы убедиться, не пытаются ли они подшутить над ним. Но лица их были ясны, и они кивали с искренней убежденностью, подтверждая таким образом слова своего брата. Пан Гедеон был безмерно поражен и повторил: “Родственники святого Петра? Но как же это так?”
  “Через Прегоновских”.
  “ В самом деле! А Прегоновские?
  “Через Усвяты”.
  - А усвяты через кого-нибудь другого, - сказал старый дворянин с улыбкой,
  “и так далее, до рождения Христа, Господа. Итак! Это здорово — иметь родственников в здешнем сенате, но каково это - иметь родственников в небесном собрании - продвижение по службе в этом случае несомненно. Но как вы забрели в нашу глушь с Украины, ведь люди сказали мне, что вы уже несколько лет живете по соседству?”
  “ Около трех. Восстания давно сравняли все с землей на Украине, и границы исчезли. Мы не хотели служить язычникам в партизанской войне, поэтому сначала служили в армии, а потом стали арендаторами, пока пан Мальчинский, наш родственник, не назначил нас главными лесничими в этих местах ”.
  “Да, ” сказал пан Серафин, - я удивлялся, что мы оказались бок о бок в этой глуши, потому что мы не из этой страны, но переменчивая судьба людей перенесла нас сюда. Наследство вашего могущества, ” тут он повернулся к пану Гедеону, “ также, как мне известно, находится на Руси, недалеко от Поморанского замка.
  При этих словах пан Гедеон вздрогнул, как будто кто-то нанес ему открытую рану.
  “У меня там было имущество, и оно у меня там до сих пор, - сказал он, - но эти места вызывают у меня отвращение, потому что одни только несчастья поражали меня там, подобно ударам молнии”.
  “ На все воля Божья, ” сказал пан Серафин.
  “Бесполезно бунтовать против этого; тем не менее, жизнь в этих регионах трудна”.
  - Ваша светлость, как известно, долго служили в армии.
  “ Пока я не потерял руку. Я отомстил за обиды, нанесенные моей стране, и за свои собственные. И если Господь Иисус простит по одному греху за каждую голову, которую я забрал у язычника, ад, как я надеюсь, я никогда не увижу”.
  “ Конечно, нет, конечно, нет! Служение - это заслуга, как и страдание. Лучше всего это отбросить от себя мрачные мысли”.
  “ Я бы с радостью избавился от них, но они все равно не покидают меня. Но хватит! В настоящее время я калека и опекун этой леди. Я удалился в преклонном возрасте
  в тихий край, который никогда не посещает враг. Я живу, как вы знаете, в Бельчанце.
  “Это хорошо, и я поступил точно так же”, - добавил пан Серафин. “Молодые люди, хотя сейчас на границах тихо, спешат на татарские тропы в надежде на приключения, но это ужасно и прискорбно в местах, где каждый человек оплакивает кого-то”.
  Пан Гедеон приложил руку ко лбу, где держал ее довольно долго, пока, наконец, не сказал печально:
  “В Украине может жить только крестьянин или магнат. Когда на эту страну обрушивается нашествие язычников, крестьянин убегает в лес и может прожить в нем несколько месяцев, как дикий зверь; магнат может выжить, потому что у него есть собственные войска и крепкие замки, которые его защищают. Но даже тогда — Жолкиевские жили в тех краях и погибли, Даниловичи жили там и погибли. Из Собеских погиб и брат нашего милостивого короля Яна. И сколько других! Один из Вишневецких извивался на крюке в Стамбуле, пока не умер там. Князь Корецкий был забит до смерти железными прутьями. Калиновских больше нет, а до них Гербурты и Ягловецкие платили свою кровавую дань. Сколько сиенинцев погибло в разные периоды, а когда—то они владели почти всей страной -
  что за кладбище! Если бы мне пришлось перечислять все имена, я не смог бы закончить до утра. И если бы я назвал имена не только магнатов, но и знати, мне не хватило бы месяца”.
  “Верно! верно! Так что человек задается вопросом, почему Господь Бог так умножил этих турок и татар. Их погибло так много, что, когда земледелец работает весной, его лемех плуга на каждом шагу врезается в череп язычника. Боже милостивый! Даже наш нынешний король сокрушил их до смерти в таком количестве, что их кровь лилась бы большой рекой, и все же они наступают”.
  В этих словах была доля правды. Речь Посполитая, раздираемая беспорядками и непокорностью, не могла иметь достаточно сильных армий, чтобы одним мощным боем положить конец татаро-турецкой лавине. Если уж на то пошло, вся Европа не могла командовать такой армией. Тем не менее, Содружество населяли люди большой отваги, которые не подставили бы добровольно свое горло под нож нападающего с востока. Напротив, в этот ужасный регион, ощетинившийся могильными холмами и зловонный от крови на границах, Красную Россию, Подолию и Украину, одна за другой прибывали новые волны польских поселенцев; они пробуждали не только плодородные земли, но и их собственную тягу к бесконечным войнам, сражениям и приключениям.
  “Поляки, - писал старый хронист, - идут на Русь для стычек с татарами”.[1]
  Так из Мазовии уходили крестьяне; уходили и дерзкие дворяне, для каждого из которых было позором “умереть в своей постели, как крестьянин”. И выросли в тех красных землях могущественные магнаты, которые, не удовлетворяясь действиями даже там, часто отправлялись гораздо дальше — в Валахию или Крым, ища победы, власти, смерти, спасения и славы.
  Поговаривали даже, что поляки не хотели одной большой войны, которая положила бы конец всему вопросу. Хотя это было неправдой, тем не менее, постоянные беспорядки были дороги тому отважному поколению - но захватчик, со своей стороны, дорого заплатил кровью за свое предприятие.
  Ни Добруджские, ни белгородские земли, ни крымские тростниковые пустоши не могли прокормить своих диких татарских обитателей, поэтому голод гнал их к границе, где ждала богатая добыча, но очень часто и смерть.
  Пламя пожара озаряло вторжения, неизвестные еще истории. Отдельные полки рубили на куски своими саблями и втаптывали в пыль конскими копытами отряды, десятикратно превосходившие их численностью. Только невероятная быстрота могла спасти захватчиков; в общем, когда татарский отряд был настигнут войсками Речи Посполитой, он был потерян безвозвратно.
  Были экспедиции, особенно небольшие, из которых ни один человек не вернулся в Крым. Ужасными в свое время как для турок, так и для татар были Претвиц и Хмелецкий; менее известные рыцари, Володыевский, Пелка и старший Рушиц, вписали свои имена кровью в память людей. В то время они в течение нескольких лет или десятков лет покоились в своих могилах во славе; но даже из могущественных людей никто не пролил столько крови у последователей ислама, как правивший тогда король Ян Собеский.
  В Подгайцах, Калуше, Хоциме и Львове до того времени лежали непогребенными такие груды языческих костей, что широкие поля под ними были белыми, словно покрытые снегом. Наконец, во всех ордах воцарился ужас. Тогда границы затаили дыхание, и когда ненасытный турок начал искать более легких завоеваний, вся измученная Речь Посполитая вздохнула свободнее.
  Остались только болезненные воспоминания.
  Вдалеке от жилища пана Серафина, рядом с поморанским замком, на холме стоял высокий крест, а на нем - два копья. За двадцать с лишним лет до этого пан Гедеон установил этот крест на месте своего сгоревшего особняка, поэтому, когда он думал об этом кресте и обо всех тех дорогих ему жизнях, которые были потеряны в тех краях, сердце старика ныло от тоски.
  Но поскольку он был строг к себе и к другим, и не проливал слез перед незнакомцами, и не выносил ничтожной жалости ни от кого, он не стал больше говорить о своих несчастьях и принялся расспрашивать хозяина, как тот живет в этом лесном уделе.
  “ Вот, ” сказал пан Серафим, “ тишина, о, тишина! Когда лес не шумит, и волки не воют, ты почти слышишь, как падает снег.
  Здесь царит спокойствие, в камине горит огонь, а вечером стоит кувшин подогретого вина — старости больше ничего не нужно”.
  “ Верно. Но ваш сын?
  “Иногда молодая птичка покидает гнездо. И вот некоторые деревья шепчут, что приближается великая война с язычниками”.
  “ На эту войну поспешат даже серые соколы. Если бы не это, я полетел бы вместе с остальными.
  Тут пан Гедеон тряхнул рукавом своего сюртука, в котором оставалась лишь часть его руки у плеча.
  И пан Серафин налил ему подогретого вина.
  “За успех христианского оружия!”
  “Дай бог! Выпей до дна”.
  Одновременно Станислав угощал пани Винницкую, панну Анулку и четверых Букоемских кувшином вина, от которого шел такой же пар, как и от первого. Дамы, однако, очень осторожно прикоснулись губами к бокалам, но Букоемских не нужно было уговаривать, поэтому мир с каждой минутой казался им все радостнее, а панна Анулька все прекраснее, поэтому, не находя слов, чтобы выразить свой восторг, они начали смотреть друг на друга с изумлением и тяжело дышать; затем каждый подтолкнул другого локтем. Матеуш наконец обрел выражение,—
  “Мы не должны удивляться, что волки захотели попробовать кости и тело этой леди, потому что даже дикий зверь знает толк в настоящем деле!”
  Марек, Лукаш и Ян, трое оставшихся букоемских, в экстазе хлопнули себя по бедрам.
  “Он попал в самую точку, попал! Самую малость! Ничего особенного!”
  -Торт Святого Мартина!“
  Услышав это, панна Анулька положила одну руку на другую и, изображая ужас, сказала Станиславу:
  - О, помогите мне, ибо я вижу, что эти джентльмены спасли меня от волков только для того, чтобы съесть самим.
  - Милостивая дева, - радостно сказал Станислав, - пан Матеуш сказал, что мы не должны удивляться волкам, но я говорю, что не удивляюсь Букоемским.
  “Что же мне тогда делать, кроме как спросить, кто спасет меня?”
  “Не шутите со священными предметами!” - воскликнула пани Винницкая.
  “ Ну, но эти джентльмены готовы съесть меня, а заодно и тетушку. Не так ли?
  Этот вопрос некоторое время оставался без ответа. Более того, по лицам братьев было легко заметить, что у них гораздо меньше желания есть дополнительно. Но Лукаш, который был сообразительнее своих братьев, теперь добавил: “Пусть Матеуш скажет; он старший”.
  Матеуш был несколько обеспокоен и ответил: “Кто знает, что встретит его завтра?”
  “Хорошее замечание, - сказал Станислав, - но к чему вы его применяете?”
  “Как к чему?”
  “ Ну, ничего. Я только спрашиваю, зачем упоминать о завтрашнем дне?
  “Но знай, что любовь хуже волка, ибо человек может убить волка, но убить любовь выше его сил”.
  “Я знаю, но это опять же другой вопрос”.
  “Но если хватает ума, вопрос - ничто”.
  - В таком случае, пусть Бог дарует нам остроумие.
  Панна Анулька прикрыла смех ладонью; вслед за ней засмеялся Станислав, а затем Букоемские. Дальнейшая игра слов была остановлена слугой, объявившим о подаче ужина.
  Пан Серафин подал руку пани Винницкой; за ними шел пан Гедеон; Станислав вел панну Анулку.
  “Спор с паном Букоемским труден”, - обрадовалась молодая леди.
  “Его доводы подобны своенравным лошадям, каждая идет своим путем; но он сказал две истины, которые трудно отрицать”.
  “Какой из них первый?”
  “Никто не знает, что ждет его завтра, точно так же, как вчера я, например, не знал, что сегодня увижу тебя”.
  -А другой? - спросил я.
  “Что человек может убить волка, но убить любовь выше его сил. Это тоже великая истина”.
  Станислав вздохнул; молодая леди опустила свои тенистые ресницы и замолчала. Только через некоторое время, когда они сидели за столом, она сказала ему:
  - Но вы, джентльмены, скоро приедете к моему опекуну, чтобы он мог выразить вам некоторую благодарность за наше спасение, а также за ваше гостеприимство?
  Мрачные чувства пана Гедеона заметно развеялись за ужином, и когда хозяин в великолепных выражениях предложил сначала выпить за здоровье дам, а затем за здоровье почетного гостя, старый дворянин ответил очень сердечно, поблагодарив за спасение из трудного положения и заверив в бесконечной благодарности.
  После этого они поговорили об общественных вопросах, о короле, о сейме, который должен был собраться в мае после войны, которой турецкий султан угрожал Германской империи и для которой мальтийский рыцарь пан Любомирский набирал добровольцев.
  Четверо братьев слушали с немалым любопытством, потому что каждый поляк был принят немцами с распростертыми объятиями; поскольку турки презирали немецкую кавалерию, в то время как польские всадники наводили настоящий ужас.
  Пан Гедеон несколько упрекал Любомирского в гордыне, поскольку тот отзывался о немецких графах так: “Десятерым из них нашлось бы место в одной моей перчатке”; тем не менее, он восхвалял рыцарство этого человека, безграничную отвагу и большое военное мастерство.
  Услышав это, Лукаш Букоемский заявил за себя и своих братьев, что весной они поспешат в Любомирский, но пока будут свирепствовать морозы, они убьют волков и отомстят за молодую леди, как им и подобает.
  “Ибо, хотя мы не должны удивляться волкам, ” сказал Матеуш, “ когда думаешь, что такая чистая голубка могла быть превращена в волчье мясо, сердце подскакивает к горлу от чистого гнева, и в то же время трудно сдержать слезы. Как жаль, что волчьи шкуры стоят так дешево - евреи дают едва ли один талер за три таких! — но нам трудно сдержать слезы, а еще лучше дать им волю, ибо тот, кто не мог бы сострадать невинности и добродетели, был бы дикарем, которого ни один человек не должен называть рыцарем и дворянином”.
  На самом деле, тогда он дал волю слезам, как и три его брата; хотя волки в худшем случае могли угрожать только жизни, а не добродетели леди, все же красноречие Лукаша так тронуло трех его братьев, что их сердца стали мягкими, как подогретый воск, пока они слушали. Они хотели выстрелить в воздух из своих пистолетов в честь молодой леди, но хозяин воспротивился, сказав, что у него в особняке есть больной лесник, человек больших заслуг, которому нужна тишина.
  Пан Гедеон, предположивший, что это какой-нибудь родственник пана Серафина или, в худшем случае, деревенский дворянин, спросил, касаясь его, через
  вежливость; но, узнав, что он слуга и крестьянин, он пожал плечами и недовольно и удивленно посмотрел на пана Серафина.
  “О да!” - сказал он. “Я забыл, что люди говорят о вашей удивительной доброте”.
  “Дай Бог, ” ответил пан Серафим, “ чтобы они не говорили обо мне ничего худшего. Я должен поблагодарить этого человека за многое; и пусть каждый встретит такого человека, потому что он очень хорошо разбирается в травах и может оказать помощь при любой болезни”.
  “Я удивляюсь, что, поскольку он так умело лечит других, он до сих пор не вылечил себя. Пошлите к нему мою родственницу, пани Винницкую, — она знает много простых напитков и навязывает их людям; а пока позвольте нам подумать о том, чтобы удалиться, потому что дорога утомила меня самым жестоким образом, и вино тоже слегка подействовало на меня, как и на Букоемских”.
  На самом деле от голов Букоемских шел пар, в то время как глаза этих братьев были затуманены нежностью; поэтому, когда пан Станислав повел их в другое здание, где им предстояло провести ночь вместе, они последовали за ним, очень неуверенно ступая по замерзшему снегу, который скрипел под ними. Они удивлялись, почему луна, вместо того чтобы сиять на небесах, сидит на крыше сарая и улыбается.
  Но панна Анулка так глубоко запала им в сердца, что им захотелось побольше говорить о ней.
  Пану Станиславу, которому не очень хотелось спать, велели принести пузатую бутылку; затем они уселись у широкого камина и при ярком свете факела сначала пили молча, слушая только стрекотание сверчков в комнате. Наконец Матеуш набрал полную грудь воздуха и с такой силой дунул в трубу, что пламя склонилось перед ним.
  “O Jesus! Мои дорогие братья, - воскликнул он, - плачьте, ибо меня постигла печальная участь”.
  “ Какая судьба? Говори, не скрывай своего состояния!
  “Это так. Я так влюблен, что колени подо мной слабеют!”
  - А я? Ты думаешь, что я не влюблен? - крикнул Марек.
  “А я?” - закричал Лукаш.
  “ И я, ” закончил Ян.
  Матеуш хотел что-то ответить им, но сначала не смог, потому что его охватила икота. Он только смотрел с большим изумлением, и выглядел так, словно в этот момент увидел их впервые в жизни. Затем на его лице отразилась ярость.
  “Как же это, о сыновья такого-то? - воскликнул он. - вы хотите преградить дорогу своему старшему брату и лишить его счастья?”
  “О, в самом деле!” - ответил Марек, - "что это значит? Является ли панна Анулка каким-то наследством, которое может получить только старший брат? Мы сыновья одного отца и матери, поэтому, если ты называешь нас сыновьями такого человека, ты обвиняешь своих отца и мать. Каждый мужчина волен любить так, как он выбирает”.
  “Свободны, но горе вам, ибо все вы связаны со мной повиновением”.
  “Неужели мы должны всю нашу жизнь служить лошадиному черепу? Hei?”
  “О язычник, ты лаешь, как собака!”
  “Ты сам это делаешь. Иаков был моложе Исава, а Иосиф был моложе всех своих братьев, поэтому ты обвиняешь Священные Писания и выступаешь против истинной религии”.
  Прижатый к стене этими аргументами, Матеуш не смог быстро найти ответ, и когда Ян сделал какое-то замечание, касающееся Каина, старшего брата, он совершенно потерял голову. Гнев поднимался в нем все выше и выше, пока, наконец, он не начал правой рукой искать саблю, которой у него с собой не было. Неизвестно, к чему бы это привело, если бы Ян, который некоторое время прижимал палец ко лбу, словно борясь с какой-то идеей, не закричал громким голосом, и вдруг: —
  “Я младший брат, меня зовут Джозеф, так что панна Анулька для меня.
  бесспорно.
  Остальные сразу повернулись к нему. Из их глаз посыпались огненные искры, на лицах было негодование.
  “ Что? Для тебя? Для тебя! ты, гусиное яйцо! ты, соломенное пугало, ты, душитель лошадей, ты, сухая туфля - ты, пьяница! Для тебя?”
  “Закрой свой рот, это написано в Священных Писаниях”.
  - Какие Священные Писания, ты, болван?
  “Все равно - но это есть. Ты пьян, не я”
  Но в этот момент среди них оказался пан Станислав.
  “Ах, разве вам не стыдно, - сказал он, - будучи дворянами и братьями, затевать такую ссору? Разве так можно питать любовь между братьями?" Но из-за чего вы сражаетесь? Панна Анулька - это гриб, который первый мужчина, который найдет ее в лесу, может положить в свою корзину? У пеликанов есть обычай, а они не дворяне и даже не люди, отдавать все из-за семейной привязанности, и когда им не удается найти рыбу, они кормят друг друга кровью из собственных тел. Подумайте о своих покойных родителях; они сейчас проливают слезы там, наверху, из-за этой ссоры между сыновьями, которым они, несомненно, посоветовали действовать иначе, когда благословляли их. Ибо
  небесная пища этих родителей теперь безвкусна, и они не смеют поднять глаз на Евангелистов, имена которых они дали вам в святом крещении”.
  Так говорил пан Станислав, и хотя сначала ему хотелось рассмеяться, он был тронут собственными словами, потому что он тоже немного выпил из-за компании за ужином. Наконец Букоемские были очень тронуты его речью, и все четверо расплакались, а Матеуш, самый старший, крикнул им:
  “О, убейте меня, ради Бога, но не называйте меня Каином!”
  Вслед за этим Ян, упомянувший Каина, бросился в объятия Матеуша.
  “О, брат, - воскликнул он, - отдай меня за это палачу”.
  “Прости меня, или я разорвусь от горя”, - воскликнул Марек.
  “Я лаял, как собака, вопреки заповеди”, - сказал Лукаш.
  И они бросились обнимать друг друга, но Матеуш наконец освободился от братьев, очень внезапно сел на скамейку, расстегнул пальто, распахнул рубашку и, обнажив грудь, воскликнул прерывистым голосом:
  “Вот и я с тобой! здесь, как пеликан!”
  После этого они зарыдали еще громче.
  “Пеликан! настоящий пеликан! Бог мне дороже пеликана!”
  - Возьми панну Анульку.
  “Она твоя! Возьми ее, ты”, - сказали братья.
  - Пусть она достанется самому молодому мужчине.
  “ Никогда! Невозможно!
  “Черт бы ее побрал!”
  “Черт бы ее побрал!”
  “Она нам не нужна!”
  После этого Марек ударил себя ладонями по бедрам так, что комната огласилась эхом.
  “ Я знаю, что нужно делать! ” воскликнул он.
  “ Что ты знаешь? Говори, не скрывай этого!
  “Отдай ее Станиславу!”
  Услышав это, остальные трое вскочили со скамеек. Идея Марека так поразила их в самое сердце, что они окружили пана Станислава.
  “Возьми ее, Сташко!”
  - Это доставит нам больше всего удовольствия.
  “Если ты любишь нас!”
  “Сделай это, чтобы доставить нам удовольствие!”
  “ Да благословит вас Бог! ” воскликнул Матеуш и, подняв глаза к небу, простер руки над Станиславом.
  Станислав покраснел и, стоя в изумлении, повторил: —
  “Бойтесь божьих ран!”
  Но сердце его дрогнуло при этой мысли, потому что, проведя целых два года со своим отцом среди густых лесов и видя мало людей, он уже много дней не встречал такой чудесной девушки. Он видел кого-то похожего на нее в Брежани, потому что отец послал его приобрести элегантность при тамошнем дворе и знание государственного устройства. Но тогда он был мальчиком, и время стерло эти отдаленные воспоминания. И вот он неожиданно увидел посреди тех лесов точно такой же прекрасный цветок, как тот, другой, и люди сразу сказали ему: “О, возьми его!” Ввиду этого он ужасно смутился и ответил:
  “Побойся Бога! Как ты или я могли бы заполучить ее?”
  Но они, как это обычно бывает с подвыпившими мужчинами, не видели ни в чем препятствий и настаивали.
  “Ни один мужчина из нас не будет ревновать, - сказал Марек, - возьми ее! Мы должны идти на войну, что бы ни случилось; мы достаточно понаблюдали в этом лесу. Тридцать талеров за весь Богом данный год. На это нам не купить выпивки, а что тогда остается на одежду? Мы продали наших верховых животных и теперь охотимся на волков с твоими лошадьми и снаряжением — тяжелая участь для сирот. Лучше погибни на войне — Но возьми ее ты, если любишь нас!”
  - Забирайте ее! - закричал Матеуш. - Но мы пойдем в Ракуз, к Любомирскому, помогать немцам в обстреле язычников.
  - Заберите ее немедленно.
  “ Отведите ее завтра! Немедленно в церковь!
  Но Станислав уже оправился от изумления и был так трезв, как будто с утра не притрагивался ни к одной капле.
  “ О, перестаньте, что вы говорите? Как будто только вашей воли или моей достаточно! Но что скажет она и что скажет пан Гедеон? Пан Гедеон своеволен и надменен. Даже если со временем юная леди подружится с ним, он, возможно, предпочтет видеть, как она сеет руту, чем быть женой какого-нибудь бедняги вроде меня или любого из вас, братья.
  “ Тьфу ты! ” воскликнул Ян. “ Пан Гедеон - это кастелян Кракова или великий гетман? Если он слишком высок для нас, пусть остерегается задирать нос в нашем присутствии. Букоемские слишком малы, чтобы быть его сплетницами?”
  “Ах, неважно! Он стар, время его смерти не за горами, пусть он позаботится о том, чтобы святой Петр не остановил его у небесных врат. О, примите нашу сторону! святой Петр, и скажи ему вот что: ‘Ты не знал при жизни, сын такого-то, как уважать моих кровных родственников; поцелуй теперь собачью морду за свое поведение’. Пусть это будет сказано после смерти пану Гедеону. Но пока мы не позволим ему принижать нас при его жизни”.
  “ Как? из-за того, что у нас нет состояния, нас должны презирать и обращаться как с крестьянами?
  “Это плата за нашу кровь, за наши раны, за нашу службу стране?”
  “О братья мои, вы, сироты Божьи! много несправедливостей постигло вас, но более тяжкой, чем эта, ни один человек еще не подвергал нас”.
  “Это правда, это правда!” - грустно воскликнули Лукаш, Марек и Ян.
  И слезы горя снова потекли по их лицам обильно, но когда они выплакались досыта, они перешли к ярости, ибо им казалось, что такое оскорбление, нанесенное людям знатного происхождения, не должно быть забыто.
  Лукаш, самый импульсивный из всех четырех братьев, был первым, кто упомянул об этом.
  “Трудно вызвать его на поединок на саблях, - сказал он, “ потому что он потерял руку и стар, но если он презрел нас, мы должны получить удовлетворение. Что нам делать? Подумай об этом!”
  “ У меня сегодня ночью замерзли ноги, ” сказал Лукаш, - и они ужасно горят. Но для этого я мог бы придумать средство”.
  “Мои ноги не горят, но моя голова в огне”, - добавил Марек.
  “Из того, что пусто, ты никогда ничего не нальешь”.
  “Качан всегда обвиняет Железу!” - сказал Матеуш.
  “ Ты затеваешь спор вместо ответа! ” воскликнул Лукаш. Но Станислав перебил: —
  - Ответ? - спросил он. - но кому?
  - За пана Гидеона.
  “Ответ на что?”
  “ К чему? Как ”к чему"?
  Они посмотрели друг на друга с немалым удивлением, а затем повернулись к Лукашу:
  - Чего ты хочешь от нас? - спросил я.
  - Но чего ты хочешь от меня? - спросил я.
  “ Отложите это собрание до рассвета, ” сказал Станислав. “ Огонь здесь догорает, полночь давно миновала. Там, у стен, все постели готовы, и отдых принадлежит нам по праву, потому что мы очень добросовестно работали на морозе”.
  Огонь в камине погас; в комнате было темно, поэтому совет хозяина дома убедил четырех братьев. Беседа продолжалась еще некоторое время, но с уменьшающейся интенсивностью. Несколько позже послышалось произнесенное шепотом “Отче наш", то громче, то тише, время от времени прерываемое глубокими вздохами.
  Угли в камине начали темнеть и покрываться золой; временами что-то скрипело у огня, и сверчки печально стрекотали по углам, словно оплакивая покинувший их свет. Затем послышался стук сапог, сбрасываемых с ног на пол, после этого короткий промежуток тишины, а затем оглушительный храп четырех спящих братьев.
  Но Станислав не мог уснуть, все его мысли кружились вокруг панны Анульки, как активные пчелы вокруг цветов.
  Как может человек спать с таким жужжанием в черепе! Он, правда, закрыл веки раз и другой, но, обнаружив, что это бесполезно, задумался.
  “Я посмотрю, горит ли свет в ее комнате”, - подумал он наконец.
  И он прошел через дверной проем.
  В ее окнах не было света, но отблеск луны дрожал на неровных стеклах, как на покрытой морщинами воде. Мир был тих и спал так крепко, что даже снег, казалось, дремал в купели зеленоватого лунного света.
  “Знаешь ли ты, что ты мне снишься?” - шепотом спросил Станислав, глядя на безмолвное окно.
  Старший Цыприанович, пан Серафин, в соответствии со своим врожденным гостеприимством и своей привычкой, не жалел ни уговоров, ни давления, чтобы подольше задержать своих гостей в Едлинке. Он даже преклонил колени перед пани Винницкой, что далось ему нелегко из-за его подагры, которая, хотя и была пока умеренной, несколько раздражала. Однако все это не помогло. Пан Гедеон настоял на том, чтобы отправиться туда до полудня, и наконец, поскольку ответа на
  на заявление о том, что он ищет гостей в своем особняке, пану Серафиму пришлось уступить, и они отправились в путь в то ясное морозное утро чудесной погоды.
  Снег на полях и на ветвях деревьев, казалось, был покрыт мириадами огненных искр, которые так сверкали на солнце, что глаз едва мог различить отблески, исходящие от земли и леса. Лошади перешли на энергичную рысь, так что бока их запыхались; полозья саней засвистели по заснеженной дороге; занавески кареты были отодвинуты с обеих сторон, и то в одном, то в другом окне появлялось румяное личико молодой леди с веселыми глазами и слегка покрасневшим от мороза носиком - прелестная картина в рамке.
  Она двигалась как королева, потому что карету окружала “лейб-гвардия”
  состоит из Букоемских и пана Станислава. Четверо братьев ехали верхом на сильных лошадях из конюшен Едлинки (они продали или заложили не только своих лошадей, но и лучшие из своих сабель). Теперь они мчались сбоку, иногда заставляя своих лошадей вставать на дыбы, а иногда подгоняя их с такой силой, что шары, вырванные из замерзшего снега их копытами, со свистом разлетались в воздухе, как каменные снаряды.
  Возможно, пану Гедеону не очень понравились эти телохранители, потому что во время продвижения он умолял кавалеров не утруждать себя, так как дорога днем была безопасной, а о разбойниках в лесу не было слышно; но когда они настояли на том, чтобы проводить дам, ему ничего не оставалось, как заплатить за вежливость вежливостью и пригласить их в Бельчанцку. Пан Гедеон также получил обещание от пана Серафина навестить его, но только через несколько дней, поскольку старику было трудно внезапно вырваться из своего дома.
  Для мужчин это путешествие прошло быстро, проявив чудеса верховой езды, а для панны Анульки - появившись в окнах. Первая остановка, чтобы дать отдых лошадям, была на полпути по дороге, в лесной гостинице, носившей зловещее название “Грабеж”. Рядом с гостиницей стояли сарай и лавка кузнеца. Перед своей лавкой кузнец подковывал лошадей. Сбоку от постоялого двора виднелись сани, принадлежавшие крестьянам; к ним были привязаны тощие, с грубой шерстью жалкие маленькие зверьки, сплошь покрытые инеем; хвосты у них были поджаты между задних ног, а под носом были привязаны мешки с овсом.
  Люди толпились у постоялого двора, чтобы посмотреть на карету, окруженную кавалерами, и держались поодаль. Это были не землепашцы, а гончары, которые летом делали свои горшки в Козенице и зимой развозили их на санях по деревням на продажу; но чаще всего они появлялись на праздниках по всей стране. Эти люди, думая, что какой-то человек с большим достоинством, должно быть, путешествует в карете с таким эскортом, сняли шапки, несмотря на погоду, и с любопытством смотрели на собравшихся.
  Тепло одетые путешественники не покидали экипаж. Слуги остались верхом, но паж отнес в гостиницу вино в графине для подогрева. Тем временем пан Гедеон подозвал "берестяные башмаки” к себе, а затем принялся расспрашивать, откуда они пришли, куда направляются и нет ли где-нибудь опасности от диких зверей.
  “Конечно, есть, ” ответил пожилой горожанин, “ но мы путешествуем днем и в компании. Мы ждем здесь друзей из Притика и других мест. Возможно, также приедут какие-нибудь землепашцы, и если появятся пятнадцать или двадцать саней, мы двинемся дальше ночью. Пока они не придут, мы не начнем, хотя и берем с собой клюшки”.
  - Но разве поблизости не произошло никакого несчастного случая?
  “Волки съели еврея при свете дня. По-видимому, он вез гусей, потому что на дороге были найдены кости лошади и человека, а также гусиные перья. По его шапке люди знали, что этот человек еврей. Но сегодня рано утром сюда пришел пешком какой-то человек, молодой дворянин, который провел всю ночь на сосне. Он говорит, что его лошадь упала замертво, и на его глазах волки съели животное. Этот человек так окоченел на дереве, что у него едва хватало сил разговаривать с нами, и теперь он спит”.
  “ Как его зовут? Он сказал, откуда пришел?
  “ Нет. Он просто выпил немного горячего пива и упал на скамейку как безжизненный.
  Тогда пан Гедеон повернулся к всадникам:
  - Ты это слышал? - спросил я.
  - У нас есть.
  “ Мы должны разбудить этого человека и навести справки. У него нет лошади, как мы могли оставить его здесь одного? Мой паж мог бы сесть на вторую переднюю лошадь и уступить свою. Говорят, что этот человек благороден. Возможно, он приехал издалека.
  “ Он, должно быть, спешит, - сказал пан Станислав, - поскольку путешествовал ночью, да к тому же без сопровождения. Я разбужу его и наведу справки.
  Но его план оказался излишним, поскольку в этот момент из гостиницы вернулся паж с подносом, на котором дымились кружки с горячим вином.
  “ Осмелюсь доложить вашей светлости, что приехал пан Тачевский, ” начал он, подойдя к экипажу.
  “ Пан Тачевский? Какого дьявола он делает в этом месте?
  “ Пан Тачевский! ” повторила панна Анулька.
  “Он готовится и выйдет сию минуту”, - сказал паж. — Он чуть не выбил поднос у меня из рук, когда услышал о твоем приезде...
  - Но кто рассказал тебе о подносе?
  Паж немедленно замолчал, как будто дар речи покинул его.
  Пан Гедеон схватил кубок с вином, сделал один глоток, потом другой и сказал пану Станиславу, как будто с некоторым отвращением:
  - Он наш знакомый и в некотором смысле сосед из Чарни
  — Ну... довольно легкомысленный и ненадежный — из тех Тачевских, которые давным—давно были, как говорят некоторые, заметной фигурой в провинции.
  Дальнейшие объяснения были прерваны Тачевским, который, поспешно выйдя, твердым шагом направился к экипажу, но на лице его читалась некоторая нерешительность. Это был молодой дворянин среднего роста. У него были великолепные темные глаза, и он был худой, как щепка. Его голова была покрыта венгерской шапкой, напоминающей, можно сказать, времена короля Батория; на нем было серое пальто, подбитое овчиной, и длинные, желтые, шведские сапоги, доходящие до самого туловища. Тогда в Польше никто не носил таких сапог. Они были сняты во время войны, во времена Яна Казимира, это было очевидно, и теперь по нужде Тачевский принес их со склада. Приближаясь, он посмотрел сначала на пана Гедеона, затем на молодую даму и улыбнулся, показав белые, идеальные зубы, но улыбка его была довольно мрачной, на лице читалось смущение и даже легкая растерянность.
  “Я безмерно рад, - сказал он, стоя у экипажа и грациозно снимая фуражку, - видеть пани Винницкую и панну Сенинскую в добром здравии с вашей светлостью, мой благодетель, ибо дорога сейчас опасна; это я узнал по опыту”.
  “Прикрой голову, а то у тебя отморозятся уши, ” резко сказал пан Гедеон.
  “Я благодарю вас за внимание, но почему вы бродите по дикой местности?”
  Тачевский быстро взглянул на молодую даму, как бы спрашивая: “Ты знаешь почему, не так ли?” но, увидев, что она опустила глаза, а также заметив, что она для вида кусает ленту своего капора, он ответил несколько резким голосом:
  - Ну, мне пришло в голову посмотреть на луну над соснами.
  “ Хорошенькая фантазия. Но твою лошадь убили волки?
  “Они только съели его, потому что я сам лишил его жизни”.
  “ Мы знаем. И ты всю ночь сидел на насесте, как ворона, на сосне.
  Тут Букоемские разразились таким могучим хохотом, что их лошади встали на дыбы. Тачевски повернулся и смерил их одного за другим ледяным и острым, как лезвие меча, взглядом.
  “Не как ворона, - сказал он тогда пану Гедеону, - а как безлошадный дворянин, и при этом условии тебе, мой благодетель, позволено смеяться, но это может быть вредно для здоровья другого”.
  “ Ого! ого! ого! ” повторили Букоемские, подгоняя к нему своих лошадей. Их лица в одно мгновение потемнели, а усы задрожали.
  Тачевский снова смерил их взглядом и еще выше поднял голову.
  Но пан Гедеон заговорил таким суровым и повелительным голосом, словно имел власть над всеми ними.
  “Умоляю, без ссор! Это пан Тачевский, ” сказал он через некоторое время более мягко, обращаясь к кавалерам, “ а это пан Циприанович, и каждый из остальных четырех дворян - пан Букоемский, которому, я могу сказать, мы обязаны нашими жизнями, потому что вчера на нас напали волки. Эти джентльмены пришли к нам на помощь неожиданно, и Бог свидетель, вовремя.
  “ По сезону, ” с ударением повторила панна Анулька, слегка надув губы и зачарованно глядя на пана Станислава.
  Щеки Тачевского вспыхнули, но на его лице появилось как бы унижение, глаза затуманились, и с безмерной грустью в голосе он сказал: -
  “ Вовремя, потому что они были в компании и счастливы, потому что на хороших лошадях, но волчьи зубы в то время резали старого Волошина, и мой последний друг исчез. Но, — даже здесь он с большей доброжелательностью посмотрел на Букоемских, - пусть ваши руки будут святы, ибо вы сделали то, что я хотел сделать всей душой, но Бог не позволил мне.
  Панна Анулька казалась непостоянной, как и все женщины, возможно, ей было жаль Тачевского, потому что глаза ее стали приятными и блестящими, веки очень быстро открывались и закрывались, и она спросила совсем другим голосом:
  “Старина Волошин? Боже мой, я так сильно любила его, и он знал меня. Боже мой!”
  Тачевский сразу же посмотрел на нее с благодарностью.
  - Он знал вас, милостивая госпожа, он знал вас.
  - Не горюй, пан Яцек, не горюй так жестоко.
  “Я горевал до этого, но верхом. Теперь я буду горевать пешком. Однако Бог вознаградит вас за добрые слова”.
  “ А теперь садись на лошадь мышиного цвета, - сказал пан Гедеон. “ Паж поедет впереди или сядет позади кареты. У седла есть запасная бурка, надень ее, потому что ты мерзла всю ночь, и холод усиливается.
  “Нет, - сказал Тачевски, “ мне тепло. Я оставил свою шубу, поскольку не чувствовал в ней необходимости”.
  - Ну что ж, в дорогу!
  Они тронулись с места. Яцек Тачевский занял свое место у левого окна вагона, Станислав Циприанович - у правого, так что молодая леди, сидящая впереди, могла, не поворачивая головы, свободно смотреть то на одного, то на другого.
  Но Букоемские не были рады видеть Яцека. Они были рассержены тем, что он занял место сбоку от кареты, поэтому, сблизив лошадей так, что их головы почти соприкасались, они разговаривали друг с другом и советовались:
  “Он дерзко посмотрел на нас”, - сказал Матеуш. “Поскольку Бог на небесах, он хочет оскорбить нас”.
  “ Только что он повернул свою лошадь хвостом к нам. Что вы на это скажете?
  “ Ну, он не мог повернуть голову лошади, потому что лошади не двигаются хвостом вперед, как раки. Но то, что он заигрывает с этой юной леди, это точно, - вставил Марек.
  “ Ты правильно оценил ситуацию. Посмотри, как он сгибается и наклоняется вперед. Если у него порвется ремень стремени, он упадет.
  - Он не упадет, сын такого-то, потому что ремни седла крепкие, и он хороший наездник.
  “Сгибайся, сгибайся, пока мы тебя не сломаем!”
  - Ты только посмотри, как он ей улыбается!
  “Что же, братья, должны ли мы допустить это? Никогда, клянусь Богом! Возможно, эта девушка не для нас, но помнит ли он, что мы делали вчера?
  “ Конечно! Он должен догадаться об этом, потому что он хитер, и теперь он заигрывает с ней назло нам.
  “И в знак презрения к нашей бедности и сиротству”.
  “ О! честное слово, крупный магнат - на чужой лошади.
  - Ну, если уж на то пошло, мы едем не на своих собственных лошадях.
  - У нас все равно остается одна лошадь, так что, если трое сидят дома, четвертый может отправиться на войну, если пожелает; но у этого парня нет даже седла, потому что волки разорвали его в клочья.
  “ Кроме того, он задирает нос. Что он имеет против нас? Просто скажи мне.
  - Что ж, спроси его.
  - Мне сделать это прямо сейчас?
  - В восемь, но вежливо, чтобы не обидеть старого пана Гидеона. Только после того, как он ответит, мы можем бросить вызов.
  -И тогда он будет у нас!
  “Кто из нас должен это сделать?”
  “Я, конечно, потому что я самый старший”, - сказал Матеуш. “Я сотру сосульку со своих усов, а потом наброшусь на него!”
  - Но хорошенько помни, что он тебе говорит.
  “Я буду повторять каждое слово, как молитву Господню”.
  Вслед за этим Букоемский—старший принялся стирать перчаткой лед со своих усов, а затем, направив свою лошадь к лошади пана Яцека, крикнул:
  - Мой дорогой сэр?
  “ Что? ” спросил Яцек, неохотно отворачиваясь от экипажа.
  - Что ты имеешь против нас? - спросил я.
  Яцек посмотрел на него с удивлением и ответил:
  “ Ничего! ” затем, пожав плечами, он снова повернулся к экипажу.
  Некоторое время Матеуш ехал молча, раздумывая, вернуться ли и доложить обо всем своим братьям или говорить дальше. Второе блюдо показалось ему вкуснее, поэтому он продолжил: —
  “Если ты надумаешь что-нибудь сделать, я говорю, что ты сделаешь то, что сказал мне. Ничего!”
  На лице Яцека было выражение стеснения и досады. Он понял, что они ищут ссоры, чего в этот момент у него не было ни малейшего желания. Но он почувствовал, что ему нужен какой—то ответ, причем такого рода, чтобы положить конец разговору, поэтому спросил:
  — Ну, а твои братья вон там, они тоже...
  “ Конечно! но что такое ”также"?
  “ Подумай сам и не мешай сейчас моему более приятному занятию.
  Матеуш проехал сбоку от кареты еще шагов десять-пятнадцать. Наконец он повернул лошадь.
  “Что он сказал тебе? Говори!” - сказали братья.
  “Успеха не было”.
  “Потому что ты не знал, как с ним обращаться”, - сказал Лукаш. “Ты должен был пощекотать его лошадь в брюхе своим стременем или, поскольку ты знаешь его имя, сказать: ”Яцек, вот тебе плацек (пирожное)!"
  “Или сказал ему вот что: ”Волки съели твою лошадь, купи козу в Притыке".
  “Это еще не потеряно, но что это значило, когда он сказал: ”Твои братья тоже?"
  - Может быть, он хотел спросить, не дураки ли и мы.
  “Конечно! Бог мне дорог!” - воскликнул Марек. “Он не мог думать иначе. Но что теперь?”
  “ Его смерть или наша. Жив Бог, то, что он говорит, - открытая ересь. Мы должны рассказать Сташко.
  - Ничего не говори, потому что, поскольку мы отдаем юную леди Сташко, Сташко должен бросить ему вызов, и здесь важно то, что мы бросаем вызов первыми.
  “ Когда? У пана Гидеона вызов неуместен. Но вот Бельчанцка.
  На самом деле Бельчанцка была недалека от истины. На опушке леса стоял крест заведения пана Гедеона с жестяным Спасом, подвешенным между двумя копьями; справа, там, где дорога огибала сосновый лес, виднелись широкие луга с линией ольх на берегу реки, а за ольхами на противоположном и более высоком берегу виднелись голые верхушки деревьев.
  высокие деревья и дым, поднимающийся из коттеджей. Вскоре свита двигалась мимо коттеджей, и когда она скрылась за заборами и постройками, взорам всадников предстало жилище пана Гедеона — широкий двор, окруженный старым и обветшалым штакетником, который местами покосился.
  С древнейших времен в этих краях не появлялся враг, поэтому никто не считал необходимым защищать жилище. В широком дворе располагались две голубятни. С одной стороны находились помещения для слуг, с другой - склад, склады с провизией и большая сыроварня, построенная из досок и мелких бревен. Перед особняком и вокруг двора стояли столбы с железными кольцами для лошадиных упряжек; на каждом столбе была прочно закреплена шапка смерзшегося снега. Особняк был старым и широким, с низкой соломенной крышей. Во дворе носились охотничьи собаки, и среди них уверенно разгуливал ручной аист со сломанным крылом; птица, как казалось, покинула свою теплую комнату немного раньше, чтобы размяться и подышать свежим воздухом в холодном дворе.
  В особняке гостей ждали люди, так как пан Гедеон послал вперед человека с уведомлением. Теперь им навстречу вышел тот же человек и, низко поклонившись, сказал пану Гедеону:
  - Пан Гротус, староста Райгрода, прибыл.
  “ Во имя Господа! ” воскликнул пан Гедеон. - Он давно меня ждет?
  “ Не больше часа. Он хотел уйти, но я сказала ему, что ты идешь и вот-вот будешь виден.
  “Ты хорошо говорил”. Затем он повернулся к гостям:
  “ Прошу вас, господа, пан Гротус приходится родственником моей жене. Очевидно, он возвращается в Варшаву от своего брата, поскольку является депутатом сейма. Пожалуйста, входите”.
  Через некоторое время все они собрались в столовой в присутствии райгродского старосты, голова которого почти касалась потолка, ибо ростом он превосходил Букоемских, а комнаты в этом особняке были чрезвычайно низкими. Пан Гротус был эффектным дворянином с выражением мудрости, лицом и лысиной государственного деятеля. Шрам от меча на его лбу прямо над переносицей и между двумя бровями казался твердой морщиной, придавая его лицу суровый и, так сказать, сердитый вид. Но он приветливо улыбнулся пану Гедеону и, раскрыв ему объятия, сказал:
  “Что ж, я, гость, сейчас приветствую хозяина в его собственном особняке”.
  “ Гость, дорогой гость! ” воскликнул пан Гедеон. “ Дай тебе Бог здоровья за то, что ты пришел ко мне, господин брат. Что ты сейчас слышишь там, в Варшаве?”
  “Хорошие новости как о частных делах, так и об общественных, поскольку приближается война”.
  “ Война? Как это? Мы ее ведем?
  - Пока нет, но в марте будет подписан договор с императором, и тогда война неизбежна.
  Хотя еще до Нового года ходили слухи о войне с султаном, и были те, кто считал ее неизбежной, подтверждение этих слухов из уст такого известного человека, хорошо знакомого с политикой, как пан Гротус, очень сильно подействовало на пана Гедеона и гостей в его особняке. Поэтому, едва хозяин представил их старосте, как последовал разговор о войне, о Текели и кровавой борьбе по всей Венгрии, от которой, как от огромного пожара, разлился свет по всем частям Австрии и Польши. Это должна была быть великая борьба, перед которой тогда трепетали римский цезарь и все германские земли. Пан Гротус, сведущий в государственных делах, заявил, что Порта захватит половину Азии и всю
  Африка, и появятся с такой силой, какой мир не видел до того дня. Но эти предвидения ни у кого не испортили хорошего настроения. Напротив, их с восторгом слушали молодые люди, которые устали от долгого мира дома и которым война открыла поля славы, службы и даже наживы.
  Когда Матеуш Букоемский услышал слова старосты, он так ударил себя ладонью по колену, что звук был слышен по всему особняку.
  “Половина Азии, и что в придачу?” - спросил он. “Тьфу ты! Это что-то новое для нас?”
  “Ничего нового, ты говоришь правду!” - сказал хозяин, чье лицо, обычно мрачное, теперь озарилось внезапной радостью. “Если этот вопрос будет решен, немедленно прозвучит призыв к оружию, и сборы начнутся без промедления”.
  “Дай Бог этого! Дай Бог этого как можно скорее! Подумайте теперь о том старом Девианткевиче в Хоци, слепом на оба глаза. Его сыновья направили его копье в атаку, и он поразил янычар не хуже любого другого мужчины. Но у меня нет сыновей.
  “Что ж, лорд брат, если и есть кто-то, кто по праву может остаться дома, то это вы”, - сказал староста. “Плохо не иметь сына на войне, хуже не иметь глаза, но хуже всего не иметь руки”.
  “ Я приучил обе руки к сабле, ” сказал пан Гедеон, “ и в зубах могу держать уздечку. Более того, я хотел бы пасть, сражаясь на поле боя с язычниками, не потому, что счастье моей жизни было нарушено — не из мести, нет, — но по этой причине, говоря искренне: я стар, я многое повидал, я глубоко размышлял, я видел среди людей столько ненависти, столько эгоизма, столько беспорядка в этом Государстве, я видел наше своеволие, наше непослушание и нарушение диет, столько всякого рода беззакония, что я говорю это здесь и сейчас вам. Много раз в отчаянии спрашивал я Господа Бога: зачем, Господи, ты создал наше Государство и сотворил этот народ? Я спрашиваю без ответа, и только когда языческое море вздуется, когда этот мерзкий дракон разинет пасть, чтобы поглотить христианство и человечество, когда, как вы говорите, римский цезарь и все германские земли содрогнутся перед этой лавиной, я узнаю, почему Бог создал нас и возложил на нас эту обязанность. Сами турки знают это.
  Другие люди могут дрожать, но мы не будем, как не дрожали до сих пор; так что пусть наша кровь течет до последней капли, и пусть моя смешается с остальной. Аминь”.
  Глаза пана Гедеона блестели, и он был очень глубоко тронут, но все же он не позволил слезам пролиться из своих глаз; может быть, потому, что он выплакал их гораздо раньше, а может быть, потому, что был суров к себе и к другим. Но пан Гротус обнял его за шею и расцеловал в обе щеки.
  “Верно, верно”, - сказал он. “Среди нас много зла, и только кровью можно искупить нас от зла. Это служение, это наблюдение, данное нам Богом, было предопределено нашему народу. И приближается время, когда мы докажем это. Таково наше истинное положение. Ходят слухи, что лавина язычников повернет на Вену; когда это произойдет, мы отправимся туда и перед всем миром покажем, что мы - чистые воины Христа, созданные для защиты креста и веры Спасителя. Другие народы, которые до сих пор жили без забот за нашими плечами, увидят в ясный день небес, как выполнена наша задача, и, по воле Божьей, пока существует земля, наше служение и наша слава не покинут нас”.
  При этих словах молодых людей охватил энтузиазм. Букоемские вскочили со своих стульев и громкими голосами воскликнули:
  “Дай бог! Когда будут сборы? Дай Бог!”
  “Души рвутся из нас наружу”, - сказал Станислав. “Мы готовы сию минуту”.
  Яцек был единственным человеком, который молчал, и лицо его не просветлело. Эта новость, наполнившая радостью все сердца, была для него источником острого страдания и горечи. Его мысли и глаза обратились к панне Анульке, которая радостно проходила мимо столовой, и с безмерной жалобой и упреком они сказали ей так:
  “ Если бы не ты, я пошел бы к какому-нибудь магнату, и хотя я, возможно, и не обрел бы состояния, у меня в любом случае были бы конь и хорошее оружие, и я отправился бы сейчас с полком на поиски смерти или славы. Твоя красота, твои взгляды, те приятные слова, которые временами ты бросала мне, как маленькую милостыню, привели к тому, что я здесь, на этих последних моих маленьких полях, почти умираю от голода. Из-за тебя я не видел большого мира. Я не приобрел никакого блеска. Чем я провинился, что ты как бы поработил меня душой и телом? И, по правде говоря, я предпочел бы погибнуть, чем не видеть тебя целый год. Я потерял свою последнюю лошадь, спеша спасти тебя, и теперь, в награду за это, ты смеешься с другим и так обворожительно смотришь на него. Но что мне делать? Приближается война. Должен ли я быть слугой или быть опозоренным среди пехотинцев? Что я такого сделал, что ты ко мне безжалостен?”
  Таким образом жаловался Яцек Тачевский, человек, который ощущал свое несчастье тем острее, что был дворянином из знатного рыцарского рода, хотя и ужасно обедневшим. И хотя неправда, что панна Анулька никогда не проявляла к нему милосердия, верно и то, что ради нее он никогда не выходил в большой мир, а остался всего с двумя крепостными на бедном пастбище, где первые жизненные потребности были ему недоступны. Ему было семнадцать лет, а ей тринадцать, когда он влюбился в нее без памяти, и
  в течение пяти лет он любил эту девушку с каждым годом все сильнее и с каждым годом все более мрачно, безнадежно. Поначалу пан Гедеон принял его радушно, как отпрыска знатного рыцарского рода, к которому в прежние времена принадлежали целые деревни в тех краях; но позже, когда он заметил, как обстоят дела, он стал относиться к нему сурово, а временами даже жесток. Правда, он не закрывал дом от этого человека, но держал его подальше от молодой леди, поскольку у него были на нее совершенно другие виды и надежды. Панна Анулька, отмечая свою власть над Яцеком, забавлялась с ним точно так же, как юная девушка забавляется с цветами на лугу. Иногда она наклоняется над одним из них, иногда срывает его, иногда вплетает в свои косы, позже выбрасывает, а позже не думает ни о каких цветах, и еще позже она ищет новые.
  Яцек никогда не упоминал о своей любви к молодой даме, но она прекрасно знала об этом, хотя и делала вид, что не знает и вообще не желает знать ни о чем, что происходило внутри него. Она удивлялась ему, гадала, насколько он ей понравился. Однажды, когда они гонялись за пчелами, она забралась к нему под плащ и на мгновение прижалась к его сердцу, но в течение двух дней не прощала ему этого. Временами она обращалась с ним почти презрительно, и когда ему казалось, что все кончено навсегда, она одним ласковым взглядом, одним сердечным словом наполняла его бесконечным восторгом и безграничной надеждой. Если иногда, из-за свадьбы, или именин, или охоты по соседству, он не приходил несколько дней, ей было одиноко, но когда он все-таки приходил, она мстила ему за свое одиночество и долго мучила его за это. Худшие минуты он пережил, когда в особняке были гости, и среди них оказался какой-то молодой человек, умный и симпатичный. Тогда Яцек подумал, что в ее сердце нет даже самого простого сострадания.
  Такими были его мысли сейчас из - за пана Станислава и всего этого пана
  Рассказ Гротуса о грядущей войне добавил горечи в его чашу, которая тогда была переполнена.
  Самообладание в особняке пана Гедеона было привычным для Яцека, и все же он едва смог досидеть до конца ужина, услышав слова пани и пана Станислава. Несчастная жертва, он видел, что другой мужчина понравился ей, потому что на самом деле он был ловким и приятным молодым человеком и далеко не глупым. Разговор за столом всегда крутился вокруг поборов. Станислав, узнав от пана Гротуса, что, возможно, под его началом в этих краях будут проводиться сборы, внезапно повернулся к даме и спросил:
  - Какой полк вы предпочитаете?
  “ Гусары, ” сказала она, глядя на его плечи.
  - Из-за крыльев?
  “ Да. Однажды я увидел гусар и подумал, что это небесная армия. Потом они снились мне две ночи подряд.
  “Я не знаю, буду ли я мечтать, когда стану гусаром, но я знаю, что ты мне приснишься раньше, а также крылья”.
  - Почему это? - спросил я.
  “Мне следовало бы мечтать о настоящем ангеле”.
  Панна Анулка опустила глаза так, что из-под век на ее розовые щеки легла тень.
  “ Будь гусаром, ” сказала она после паузы.
  Яцек стиснул зубы, провел ладонью по взмокшему лбу, и за весь ужин дама не удостоила его ни словом, ни взглядом. Только когда они встали из-за стола, у его уха прозвучал нежный, любимый голос.
  - Но пойдешь ли ты на эту войну вместе с другими?
  “ Умереть! умереть! ” ответил Яцек.
  И в этом ответе прозвучал такой неподдельный, неподдельный стон муки, что голос послышался снова, словно в знак сочувствия:
  “Зачем огорчать нас?”
  “Никто не будет оплакивать меня”.
  “Откуда ты это знаешь?” - спросил голос уже в третий раз.
  Затем она ускользнула к другим гостям так же быстро, как сказочное видение, и расцвела, как роза, в другом конце гостиной.
  Тем временем двое пожилых мужчин после трапезы посидели за кубками медовухи, и когда они достаточно обсудили общественные вопросы, то начали болтать о личных. Пан Гротус некоторое время с нежностью следил за панной Анулкой, а затем сказал пану Гедеону:
  “Вон там великолепное место. Только посмотрите на этих молодых людей, которые летают, как мотыльки вокруг свечи. Но это неудивительно, потому что, если бы мы не были в годах, мы бы тоже летали”.
  Пан Гедеон недовольно махнул рукой.
  “Это целые стаи — деревенщина, домотканые ткани, ничего лучше”.
  “ Как же так? Тачевски не домотканый.
  “ Нет, но он беден. Букоемские не домотканые; они даже заявляют, что являются родственниками святого Петра, который может помочь им на небесах, но на земле они всего лишь лесники в королевской глуши”.
  Пан Гротус удивился родству Букоемских не меньше, чем пан Гедеон, когда услышал об этом в первый раз, поэтому принялся расспрашивать подробно, пока, наконец, от души не рассмеялся и не добавил:
  “Святой Петр был великим апостолом, и я не хочу умалять его честь; тем более, что, чувствуя себя старым, я скоро буду нуждаться в его влиянии. Но, между нами говоря, этим родством похвастаться особо нечем — нет, он был всего лишь рыбаком. Если ты говоришь об Иосифе, который произошел от царя Давида, что ж, можешь поговорить со мной”.
  - Я говорю только, что здесь нет никого, подходящего для этой девочки, ни среди тех, кого вы видите сейчас под моей крышей, ни во всей округе.
  - Но тот, кто сидит рядом с пани Винницки, кажется приятным джентльменом.
  “ Циприанович? Да, это он; но армянин по происхождению и из семьи, знатной всего в трех поколениях.
  - Тогда зачем приглашать их? Купидон - предатель, и прежде чем он успеет отвернуться, пудинг может быть приготовлен для вас.
  Пан Гедеон, который, представляя молодых людей, заявил, скольким он им обязан, теперь подробно рассказал о волках и помощи, из-за чего он был вынужден пригласить молодых спасателей в свой особняк просто из благодарности.
  “ Верно, верно, ” сказал пан Гротус, - но Амор может приготовить пудинг по-своему, прежде чем вы успеете это заметить. Кровь этой девушки - не вода.
  “ Ай! она скользкая ласка, - сказал пан Гедеон. “Она может кусаться и будет кусаться, но к тому же она вывернется из пальцев мужчины, и ни один обычный человек не сможет ее поймать. У Великой крови есть это врожденное качество, которое она не дает, а управляет. Я не из тех, кого очень легко водить за нос, тем не менее, я часто уступаю ей. Это правда, что я многим обязан Сиенинским, но даже если бы я этого не сделал, разница была бы лишь незначительной. Когда она встает передо мной и перекидывает прядь с одного плеча на другое, наклоняет ко мне голову и смотрит, она получает то, чего желает чаще всего. И не раз я думаю, какое благословение Божье, какая честь, что последний ребенок, последняя наследница такой знаменитой семьи находится под моим кровом. Конечно, вы знаете о Сиенинских — когда-то вся Подолия принадлежала им. По правде говоря, Собески, Даниловичи, Жолкевские прославились благодаря им. Долг Его светлости короля помнить об этом, тем более что теперь от этих огромных владений почти ничего не осталось; и девушка, если у нее и есть какое-либо имущество, получит только то, что останется ей после меня”.
  - Но что скажут по этому поводу ваши родственники?
  “Есть только дальние Панговски, которые не будут доказывать родство. Но часто мой покой разрушается мыслью о том, что вслед за мной могут прийти ссоры с
  судебные процессы и пререкания, как это часто бывает в этой стране. Родственники моей покойной жены являются для меня большим вопросом. От моей жены мне достается часть моего имущества, а именно: земли с этим особняком”.
  “Я не стану предъявлять иск, - сказал пан Гротус, - но я бы не поручился за других”.
  “ Вот оно! Вот оно! В последнее время я подумывал о том, чтобы посетить Варшаву и умолять короля стать опекуном этой сироты, но его голова сейчас забита другими вопросами.
  - Если бы у тебя был сын, отдать девочку ему было бы проще простого.
  Пан Гедеон посмотрел на старосту взглядом, полным такой боли, что тот замолчал. Оба мужчины долго молчали, пока пан Гедеон не сказал взволнованно:
  “Тебе я мог бы сказать, милорд брат, вместе с Вергилием: infandum jubes renovare dolorem (ты повелеваешь мне вызывать невыразимую скорбь). Этот брак был бы простым — и я скажу вам, что если бы не этот простой метод, я, возможно, давно бы умерла. Мой сын, находясь в
  детство было украдено татарами. Люди не раз возвращались из языческого плена, когда память о них погибала.
  Целые годы я ждал чуда — целые годы я жил в надежде на это. Даже сегодня, когда я что-нибудь пью, я думаю про себя, что, возможно, теперь мы! Бог больше, чем представляет себе человек. Но эти моменты надежды очень недолговечны, в то время как боль постоянна и ежедневна. Нет! Зачем обманывать себя? Моя кровь не смешается с кровью Сенинских, и, если родственники разорвут то, что у меня есть, на куски, этот последний ребенок в семье, которому я всем обязан, останется без хлеба, чтобы прокормить ее”.
  Оба снова выпили в тишине. Пан Гротус думал о том, как смягчить боль, которую он невольно причинил пану Гедеону, и как утешить страдающего человека. Наконец ему в голову пришла идея, которую он счел очень удачной. “Ай! - воскликнул он. - есть способ сделать все, и ты, мой благородный брат, сможешь без труда раздобыть для девушки хлеба”.
  “ Как? ” спросил пан Гедеон с некоторым беспокойством.
  “ Разве не часто случается, что старики берут в жены даже девушек, еще не достигших совершеннолетия? Примером в истории является великий гетман Конецпольский, который женился на зеленой девушке, хотя был старше вас. Верно также, что, приняв слишком много лекарств, дающих молодость, он умер в первую ночь после женитьбы, но ни пан Маковский, радомский губернатор, ни пан Рудницкий не расстались с жизнью, хотя обоим перевалило за семьдесят. Кроме того, вы крепкий человек. Если Господь снова благословит вас, что ж, тем лучше; если нет,
  ты оставил бы все в достатке и успокоил молодую вдову, которая могла бы выбрать мужа, который ей понравится.
  Приходила ли когда-нибудь такая мысль пану Гедеону, мы не можем определить; достаточно того, что после этих слов пана Гротуса он был сильно смущен и слегка дрожащей рукой наливал старосте мед до тех пор, пока тот не перелил через кубок, а щедрый напиток, пройдя мимо стола, не пролился на пол.
  “ Давайте выпьем за успех христианского оружия! - сказал он.
  “ Это в свое время, - сказал пан Гротус, продолжая следовать ходу своих мыслей. - и остановитесь на том, что я вам сказал, по-своему, ибо я, как мне кажется, уловил истинную суть вопроса.
  “ Но почему? Какая на то причина? Выпей еще...
  Дальнейшие слова были прерваны движением стульев за большим столом. Пани Винницкая и панна Анулка пожелали удалиться в свои покои.
  Голос молодой леди, звучный, как серебряный колокольчик, повторил:
  - Спокойной ночи, спокойной ночи! - затем она любезно обратилась к пану Гротусу:
  поцеловала руку пану Гедеону, по-кошачьи коснулась его плеча носом и лбом и исчезла. Пан Станислав, Букоемские и Яцек вышли вскоре после дам. Двое пожилых мужчин остались только в столовой и долго беседовали в ней, потому что пан Гедеон приказал принести еще лучшего медовухи в другом графине.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА II
  Случайно ли или по хитрости молодой леди, нам неизвестно; достаточно, однако, того, что четверо Букоемских получили большую комнату во флигеле, а пан Станислав с Яцеком - комнату поменьше рядом с ней. Это немало смутило обоих мужчин, и затем, чтобы не разговаривать друг с другом, они сразу же начали литанию и продолжали ее дольше, чем обычно.
  Но когда они закончили, последовало молчание, которое раздражало их обоих, потому что, хотя их чувства друг к другу были недружелюбными, они чувствовали, что, возможно, не предадут их и что им следует какое-то время, особенно в доме пана Гедеона, проявлять вежливость.
  Яцек отстегнул саблю, вытащил ее из ножен, осмотрел лезвие при свете камина и принялся протирать лезвие носовым платком.
  “После заморозков, - сказал он наполовину себе, наполовину Станиславу, - сабля потеет в теплом помещении, и на ней сразу появляется ржавчина”.
  “ А прошлой ночью, должно быть, сильно подморозило, ” сказал Станислав.
  Он заговорил без злого умысла и только потому, что ему пришло в голову, что Тачевский всю предыдущую ночь промерзал на сильном морозе; но Яцек упер острие своего клинка в пол и быстро посмотрел в глаза собеседнику.
  — Ты имеешь в виду то, что я сидел на сосне?
  “Да, - простодушно ответил Станислав. - конечно, там не было плиты”.
  “ Но что бы вы сделали на моем месте?
  Станислав хотел ответить “то же, что и вы”, но вопрос был задан ему резко, поэтому он ответил: —
  “Зачем ломать над этим голову, если я в этом не участвовал?”
  Гнев на мгновение вспыхнул на лице пана Яцека, но, чтобы сдержаться, он принялся еще усерднее дуть на саблю и тереть лезвие. Наконец он вернул меч в ножны и добавил: —
  “Бог посылает приключения и несчастные случаи”.
  И его глаза, которые еще мгновение назад блестели, снова наполнились обычной печалью, потому что именно тогда он вспомнил своего единственного друга, лошадь, которую те волки разорвали на куски.
  Тем временем дверь открылась, и в комнату вошли четверо Букоемских.
  “Мороз ослаб, и от снега поднимается пар”, - сказал Матеуш.
  “Будет туман”, - добавил Ян.
  И тут они обратили внимание на Яцека, которого в первый момент не заметили.
  “О, ты в такой компании?” - спросил Лукаш, поворачиваясь к Станиславу.
  Все четверо братьев уперли руки в бока и бросали вызывающие взгляды на Яцека.
  Яцек схватил стул и, выдвинув его на середину комнаты, резким движением повернулся к Букоемским; затем сел верхом на стул, как на коня, уперся локтями в его спинку, поднял голову и ответил таким же вызывающим взглядом. Так они противостояли тогда: он, широко расставив ноги в шведских сапогах, они, плечом к плечу, сварливые, угрожающие, огромные.
  Станислав видел, что дело идет к ссоре, но в то же время ему хотелось рассмеяться. Думая, что он может предотвратить столкновение в любой момент, он позволил им посмотреть друг на друга.
  “Эх, какой смелый парень, - подумал он о Яцеке, - его ничто не сбивает с толку”.
  Молчание продолжалось, одновременно невыносимое и нелепое. Яцек и сам чувствовал это, потому что был первым, кто его нарушил.
  - Садитесь, молодые люди, - сказал он. - я не только приглашаю, но и прошу вас.
  Букоемские удивленно переглянулись, этот новый поворот привел их в замешательство.
  “ Как это? В чем дело? О чем он думает?
  “ Я прошу вас, я умоляю вас, ” повторил Яцек и указал на скамейки.
  “Мы остаемся такими, какие мы есть, потому что нам это нравится, понимаешь?”
  - Слишком много церемоний.
  “ Какая церемония? ” воскликнул Лукаш. — Ты называешь себя сенатором или епископом, ты... ты, Помпей!
  Яцек не двинулся со стула, но его спина начала подрагивать, словно от внезапного смеха.
  “ Но почему вы называете меня Помпеем? ” спросил он.
  “Потому что это имя подходит тебе”.
  “Но это, может быть, потому, что ты дурак”, - ответил Яцек.
  “Бей, кто верит в Бога!” - крикнул Ян.
  Очевидно, Яцек тоже наговорился вдоволь, потому что что-то, казалось, внезапно сорвало его со стула, и он, как кошка, прыгнул к братьям.
  - Послушайте, вы, преграждающие дорогу, - сказал он голосом холодным, как сталь, - чего вы от меня хотите?
  “ Кровь! ” закричал Матеуш.
  “На этот раз ты не ускользнешь от нас!” - крикнул Марек. “Выходи немедленно”, - сказал он, хватаясь за саблю.
  Но Станислав быстро встал между ними.
  “Я не позволю!” - закричал он. “Это жилище другого человека”.
  “Верно, - добавил Яцек, “ это жилище другого человека, и я не причиню вреда пану Гедеону. Я не стану резать тебя под его крышей, но я найду тебя завтра.
  “ Мы найдем тебя завтра! ” взревел Матеуш.
  “Вы весь день искали конфликтов и придумывали предлоги, почему, я не могу сказать, потому что я не знал вас, и вы не знали меня, но вы должны ответить за это,
  и из-за того, что вы оскорбили меня, я хотел бы встретиться не с четырьмя мужчинами, а с десятью такими, как вы”.
  “Ого! ого! Тебе хватит и одного. - Ясно, - воскликнул Ян, - что ты ничего не слышал о Букоемских.
  - Я говорил о четырех, - сказал Яцек, внезапно поворачиваясь к Станиславу. - Но, может быть, вы присоединитесь к этим кавалерам?
  Станислав вежливо поклонился.
  — Раз уж вы задаете этот вопрос...
  “Но мы первые и по старшинству”, - сказали Букоемские. “Мы не отступим от этого. Мы все уладили и уничтожим любого, кто нам помешает”.
  Яцек быстро взглянул на братьев и в одно мгновение, как ему показалось, разгадал их уговор и слегка побледнел.
  “ Так вот оно что! ” снова обратился он к Станиславу. “ У тебя есть наемники, и ты стоишь за ними. По моей вере, этот метод кажется надежным и очень безопасным, но является ли он благородным и рыцарским - это другой вопрос. В какой компании я нахожусь?”
  Услышав это позорящее его мнение, Станислав, хотя и обладал мягким характером от природы, почувствовал, как кровь прилила к его лицу. Вены вздулись у него на лбу, из глаз метались молнии, зубы страшно скрипели, и он схватился за рукоять своей сабли.
  “ Выходите! Выходите сию же минуту! ” крикнул он сдавленным от гнева голосом.
  Блеснули сабли; в комнате было светло, потому что свет от факела в дымоходе падал на стальные лезвия. Но трое букоемских проскочили между соперниками и встали там в линию, четвертый схватил Станислава за плечи.
  “ Ради всего святого, сдерживайся, Сташко! Мы впереди тебя!
  “ Мы впереди тебя! ” закричали трое остальных.
  “ Отпустите меня! ” хрипло закричал Станислав.
  “Мы впереди!”
  “Отпусти меня!”
  “Держите Сташко, вы, и я разберусь с этим человеком, пока вы его держите”, — крикнул Матеуш; и, схватив Яцека, он оттащил его в сторону, чтобы сразу же наброситься на него, но Яцек с присутствием духа высвободился из рук Матеуша и вложил меч в ножны, сказав:
  “Я выбираю человека, который будет сражаться первым, и время. Так я скажу тебе завтра, и в Вырамбках, а не здесь”.
  “ О, ты не ускользнешь от нас! Сейчас! сейчас!
  Но Яцек скрестил руки на груди. - Ха, если ты хочешь без боя убить меня под крышей нашего дома, дай мне знать.
  При этих словах братьев охватила ярость; они топали по полу каблуками сапог, дергали себя за усы и тяжело дышали, как дикие медведи. Но поскольку они боялись позора, ни у кого из них не хватило смелости броситься на Тачевского.
  “ Завтра, говорю тебе! Скажи пану Гедеону, что собираешься навестить меня, и спроси дорогу на Вырамбки. За ручьем стоит распятие, сохранившееся со времен эпидемии. Там я буду ждать тебя завтра в полдень и там, с Божьей помощью, прикончу тебя!”
  Последние слова он произнес как бы с грустью, затем открыл дверь и вышел из комнаты. Во дворе собаки бегали вокруг Яцека и, хорошо зная его, ласкались к нему. Он машинально повернулся к столбам у окон, словно ища там свою лошадь; затем, вспомнив, что той лошади больше нет в живых, вздохнул и, почувствовав прохладное дуновение воздуха, мысленно повторил: —
  “Ветер всегда дует в глаза бедняку. Я пойду домой пешком”.
  Тем временем Станислав ломал руки от сильной боли и гнева, говоря Букоемским с ужасной горечью: —
  “ Кто просил тебя это делать? Мой злейший враг не смог бы причинить мне большего вреда, чем ты своей службой.
  Они безмерно пожалели его и один за другим бросились обнимать.
  “ Сташко, ” сказал Матеуш. “Нам прислали графин на ночь; ради Бога, утешься”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА III
  Мир все еще был серым, когда отец Войновски с фонарем в руках пробирался по глубокому снегу к голубям, куропаткам и кроликам, которых он держал в своем амбаре в специальном вольере. Ручная лисица с колокольчиками на шее следовала по его следам; рядом с ним шли собака-шпиц и дикобраз. Зимний сон не умертвил последнего в теплой комнате дома священника. Звери и их хозяин, медленно пересекши двор, остановились под выступающим соломенным карнизом амбара, с которого свисали длинные сосульки. Фонарь закачался, в замке повернулся ключ, засов заскрипел, дверь заскрипела громче, чем ключ, и старик вошел со своими животными. Через некоторое время он сел на чурбан, поставил фонарь на другой чурбан и положил между колен полотняный мешок с зерном и капустными листьями. Затем он начал громко зевать и вытряхивать содержимое сумки на пол перед собой.
  Прежде чем он закончил, из темных углов выскочили три кролика и прыгнули к нему; затем были видны глаза голубей, блестящие, как бусинки в свете фонаря; затем куропатки ржавого цвета, двигавшие головами на гибких шеях, когда они приближались тесной компанией. Будучи самыми решительными, голуби сразу же принялись колотить клювами по полу, в то время как куропатки двигались более осторожно, поглядывая то на падающее зерно, то на священника, то на лисицу; с ней они были знакомы много лет
  долгое время, с тех пор как прошлым летом их взяли птенцами и вырастили с малых лет, они видели зверя ежедневно.
  Священник продолжал бросать зерно, бормоча при этом утреннюю молитву:
  — Отче наш, qui es in coelis, sanctificetur nomen... - Тут он остановился и повернулся к лисе, и она, коснувшись его бока, задрожала, как будто ее сотрясала лихорадка.
  “Ах, кожа на тебе дрожит, как только ты видишь их. Это одно и то же каждый день. Научись сдерживать свой врожденный аппетит, ибо у тебя есть вкусная еда в любое время года и ты не испытываешь голода. На чем я остановился?” Здесь он закрыл глаза, как бы ожидая ответа, и, поскольку его у него не было, начал с первых слов: “Отче наш, покойся в целости, освящай номен Туум, адвениат царствующий Туум”.
  И снова он остановился.
  “ Ах, ты ерзаешь, ” сказал он, кладя руку на спину лисице. “В тебе такая мерзкая натура, что ты должен не только есть, но и совершать убийства. Поймай ее, Филус, за хвост и укуси, если она причинит какой—нибудь вред —Adveniat regnum Tuum- О, такая дочь! Я знаю, ты хочешь сказать, что люди тоже рады есть куропаток; но знай, что человек дает им покой в постные дни, в то время как в тебе живет душа этого мерзкого
  Лютер сидит, потому что ты хотел есть мясо в страстную пятницу —Fiat voluntas Tua-Trus! trus! дело!—sicut in coelo—вот они оба, одно с другим!—
  et in terra.” И с этими словами он бросил капусту, а затем зерно, слегка пожурив голубей за то, что, хотя весна еще не наступила, они часто ходили друг вокруг друга, воркуя и расхаживая с важным видом.
  Наконец, опустошив мешок, он встал, поднял фонарь и собрался уходить, когда на пороге появился Яцек.
  “А, Яцу! — воскликнул священник. - Ты здесь? Что ты делаешь так рано?”
  Яцек поцеловал священнику руку и ответил:
  - Я пришел на исповедь, мой благодетель, и к ранней мессе я хотел бы подойти к трапезе Господней.
  “ На исповедь? Это хорошо, но что тебя так побудило? Говори, но сразу, ибо это неспроста.
  “Я скажу правду. Сегодня я должен драться на дуэли, и поскольку в бою с пятью мужчинами несчастный случай более вероятен, чем с одним, я хотел бы очистить свою душу от оскорблений.
  “С пятью мужчинами? Божьи раны! Но что ты с ними сделал?
  “Дело вот в чем: я ничего не сделал. Они искали ссоры и бросили мне вызов”.
  - Кто они? - спросил я.
  - Букоемские, лесники, и Циприанович из Едлинки.
  “ Я их знаю. Приходите в дом и расскажите, как это произошло.
  Они вышли из амбара, но на полпути к дому священник внезапно остановился, быстро взглянул в глаза Тачевскому и сказал:
  - Послушай меня, Яцек, в этой ссоре замешана женщина.
  Собеседник улыбнулся с некоторой меланхолией.
  “Есть и нет, - сказал он, - потому что на самом деле вопрос в ней, но она невиновна”.
  “ Ах, ха! невинны! они все невинны. Но знаешь ли ты, что Экклезиаст говорит о женщинах?
  - Я не помню, благодетель.
  “Я тоже не все помню, но то, что я забыл, я прочту тебе дома. ‘Inveni amariorem morte mulierem, quae laqueus (говорит он) venatorum est et sagena cor ejus’. (Я обнаружил, что женщина горше смерти. Ее сердце - ловушка и силок). И далее он что-то добавляет, но в конце говорит: ‘Тихо место действия, излияние зла, тихо осень, вершитель зла’. (Тот, кто угоден Богу, избежит ее, но тот, кто грешник, будет пойман ею.) Я предупреждал тебя не один раз, а десять, чтобы ты не слонялся без дела в этом особняке, и теперь тебе нанесен удар”.
  “ Эх, тебе легче предупредить, чем мне не приходить, ” со вздохом ответил Яцек.
  “В этом доме тебя не ждет ничего хорошего”.
  “ Верно, ” тихо сказал молодой человек.
  И они пошли дальше молча, но у священника было озабоченное лицо, потому что он всей душой любил Яцека. Когда его отец умер от чумы, молодой человек остался в мире без близких родственников, без имущества, имея лишь очень мало крепостных в Вырамбках. Старый священник нежно заботился о нем. Он не мог отдать юноше имущество, ибо тот с душой ангела раздавал нуждающимся все, что давал ему его бедный приход; тем не менее, он тайно помогал Яцеку, а кроме того, присматривал за ним, учил его не только тому, что было в книгах, но и всему искусству рыцарства. Ибо в свое время этот священник был прославленным воином, товарищем и другом славного пана Михаила. Он был с Чарнецким, он прошел через весь шведский конфликт, и только когда все было закончено, он надел рясу священнослужителя из-за ужасного несчастья. Он любил Яцека, в котором ценил не просто отпрыска знаменитого рыцарского рода, но серьезную, возвышенную душу, точно такую же, как у него самого. Поэтому он был опечален безмерной бедностью этого человека и той злополучной любовью, которая овладела им. Из-за этой любви молодой человек, вместо того чтобы искать хлеба насущного и славы в большом мире действия, растрачивал себя впустую и вел в этом наполовину крестьянскую жизнь
  маленький темный уголок. Поэтому он испытывал стойкую неприязнь к дому пана Гедеона, обижаясь на самого пана Гедеона за то, что тот был так жесток со своим народом. Что касается отца Войновского, то эти “земные черви" [2] были ему дороги как зеница ока, но помимо них он любил также все живое, а также тех домашних животных, которых он ругал, таких как птицы, рыбы и даже лягушки, которые летом квакают и поют в прогретых солнцем водах.
  Однако в этом одеянии священника ходил не только ангел, но и бывший воин; поэтому, когда он узнал, что его Яцеку предстоит сразиться с пятью врагами, он подумал только об одном: как этот молодой человек преуспеет и выйдет ли он из борьбы непобежденным?
  - Ты не уступишь? - спросил он, останавливаясь на пороге. - Я научил тебя тому, что знал сам, и тому, что показал мне пан Михал.
  “Я бы не хотел, чтобы они зарезали меня до смерти, - скромно ответил Яцек, - потому что приближается большая война с турками”.
  При этих словах глаза старика вспыхнули, как звезды. В одно мгновение он схватил Яцека за пуговицу пальто и принялся расспрашивать:
  “Да будет хвалено имя Господа! Откуда ты это знаешь? Кто тебе сказал?”
  “ Пан Гротус, староста, ” ответил молодой человек.
  Долго продолжался разговор Яцека со священником, долго длилась его исповедь до мессы, и когда, наконец, после мессы они оба оказались в доме и сели за стол пить подогретое пиво, старика постоянно преследовали мысли о той войне с язычниками. Поэтому он стал жаловаться на испорченность нравов и упадок религиозности в Государстве.
  “Боже мой! ” сказал он. - поле спасения и славы открыто для людей, но они предпочитают частные ссоры и убийство друг друга. Хотя у вас есть шанс отдать свою кровь в защиту креста и веры, вы готовы пролить кровь брата. Ради кого? по какой причине? Из-за личных дрязг, или женщин, или подобной общественной ерунды. Я знаю, что этот порок укоренился в Государстве и является моей виной, ибо во времена тщетной греховной юности я сам был его рабом. В зимних лагерях, когда армии думают главным образом о безделье и пьянстве, не проходит и дня без дуэлей; но на самом деле церковь запрещает дуэли и наказывает за участие в них.
  Дуэль греховна во все времена, а перед турецкой войной грех еще больший, потому что тогда нужна каждая сабля, и каждая сабля служит Богу и религии. Поэтому наш король, который является защитником веры, терпеть не может дуэлей,
  и на поле боя перед лицом врага, когда того требует военное положение, они подвергаются суровому наказанию”.
  - Но король в молодости дрался не на одной и не на двух дуэлях.
  - сказал Яцек. “ Более того, что я могу сделать, достопочтенный отец? Я не бросал вызов.
  Они вызвали меня. Могу ли я не встретиться с ними?”
  “Ты не можешь, и поэтому моя душа посрамлена. О, Бог будет на стороне невинных”.
  Яцек начал прощаться, потому что до полудня оставалось не более двух часов, а перед ним была довольно длинная дорога.
  “Подожди”, - сказал священник. “Я не позволю тебе уйти таким образом. Я прикажу своему человеку приготовить сани, набить их соломой и отправиться на место встречи.
  Ибо, если у пана Гедеона ничего не знали о дуэли, они не пришлют помощи, и что будет, если один из них или ты будешь тяжело ранен? Ты думал об этом?”
  “Я не думал, и они не думали, это точно”.
  “Ах, видишь ли! Я тоже пойду. Меня не будет на поле, я останусь в твоем доме в Вырамбках. Я возьму с собой причастие и мальчика с колокольчиком, потому что кто знает, что может случиться? Священнику не подобает быть свидетелем подобных действий, но, кроме этого, я был бы там с большой готовностью, если бы это было только для того, чтобы освежить твое мужество”.
  Яцек посмотрел на него глазами кроткими, как у девицы. “Да вознаградит меня Бог, — сказал он, - но я не потеряю мужества, потому что, даже если бы мне пришлось расстаться с жизнью...”
  “ Лучше помолчи, ” вмешался священник. “Разве тебе не жаль, что ты не приблизился к турку — и не встретил более славной смерти?”
  - Да, мой благодетель, но я постараюсь, чтобы эти людоеды не проглотили меня одним ударом.
  Отец Войновски на мгновение задумался и добавил: —
  - Но если бы я вышел на поле боя и объяснил, какая награда ожидает их на небесах, если они умрут от рук язычников, возможно, они отказались бы от поединка.
  “Не дай бог!” - воскликнул Яцек. “Они подумают, что я послал тебя. Не дай Бог! Лучше мне сразу пойти к ним, чем слушать подобные речи”.
  “Я бессилен”, - сказал священник. “Пойдем”.
  Он позвал своего слугу и приказал ему как можно скорее запрячь лошадь в сани; затем они с Яцеком вышли, чтобы помочь мужчине. Но когда священник увидел лошадь, на которой приехал Яцек, он в изумлении отшатнулся.
  “Во имя Отца и Сына, где ты нашел такое бедное маленькое создание?”
  И действительно, у забора стояла жалкая маленькая кляча с низко опущенной лохматой головой и свисающими со щек длинными волосами. Зверь был ненамного крупнее козы.
  “ Я одолжил его у крестьянина. Видишь, как я мог бы отправиться на турецкую войну!”
  И он мучительно рассмеялся.
  На это священник ответил:
  “Неважно, на чем ты поедешь, если ты вернешься домой на турецком боевом коне, и пусть Бог даст тебе это, Яцу; но пока надень седло на моего зверя, потому что ты не можешь отправиться на этом бедном маленьком негодяе к тем вельможам”.
  Тогда они все устроили и двинулись вперед — священник с церковным мальчиком, колокольчиком и возницей саней, а Яцек верхом.
  День был однообразный и в некотором роде туманный, потому что наступила оттепель, и снег глубоко покрыл промерзшую землю, но ее поверхность значительно размягчилась, так что конские копыта ступали бесшумно, а полозья саней тихо двигались по дороге. Недалеко от Едлины они встретили кучи дров и идущих рядом с ними крестьян; эти люди преклонили колени при звуке колокола, думая, что священник идет с Господом Богом к умирающему человеку. Затем начались поля, лежащие рядом с лесом, — поля белые и пустые; они были покрыты дымкой. Над ними летали стаи ворон. Ближе к лесу дымка становилась все плотнее и плотнее, опускалась, заполняла все пространство и тянулась вверх. Когда они продвинулись немного дальше, двое мужчин услышали карканье, но ворон было не видно.
  Кусты на обочине были похожи на привидения. Мир утратил свои обычные четкие очертания и превратился в какую-то область, обманчивую,
  неопределенный, обманчивый и размытый вблизи, но совершенно неизвестный вдали.
  Яцек шел по безмолвному снегу, думая об ожидающей его битве, но больше думая о панне Анулке; и наполовину про себя, наполовину обращаясь к ней, он мысленно произносил монолог: “Моя любовь к тебе всегда была неизменной, но в моем сердце нет радости от этого. По правде говоря, раньше у меня было мало радости от других вещей. Но теперь, если бы я мог хотя бы на мгновение обнять твои дорогие ножки, или услышать от тебя доброе слово, или даже знать, что ты сожалеешь, если со мной случится несчастье, — Все между мной и тобой подобно той дымке передо мной, и ты сам как бы за пределами дымки. Я ничего не вижу и не знаю, что будет, ни что встретит меня, ни что случится”.
  И Яцек почувствовал, что глубокая печаль овладевает его духом, точно так же, как сырость овладевает его одеждой.
  “ Но я предпочитаю, чтобы все закончилось, и побыстрее, ” сказал он со вздохом.
  На отца Войновского тоже напали мысли, далеко не радостные, и он сказал про себя:
  “ Бедный мальчик очень страдал. Он не использовал свою молодость, он измучил себя этой своей злополучной любовью, и теперь эти Букоемские разорвут его на куски. На днях в Козенице они зарубили пана Корибски после фестиваля. И хотя они не должны резать Яцека, ничего полезного из этой дуэли не выйдет. Боже мой! этот парень - чистое золото; и он - последний росток из великого ствола рыцарства. Он - последняя капля питательной крови в своей семье. Если бы он только мог спастись на этот раз! Я надеюсь на Бога, что он не забыл те два удара: один - ложный выпад под мышку с боковым пружинистым ударом, другой - с разворота в щеку. Яцек!”
  Но Яцек не слышал, потому что ускакал вперед, и зов старика не повторился. Напротив, он был очень серьезно обеспокоен, вспомнив, что священник, совершающий Причастие, не должен думать о таких предметах. Затем он начал каяться и молить Господа Бога о прощении.
  Тем не менее, он все больше и больше печалился в душе. Им овладело дурное предчувствие, и он был почти уверен, что эта странная дуэль без секундантов закончится для Яцека самым худшим из возможных способов.
  Тем временем они добрались до перекрестка, который вел направо в сторону Вырамбки, а налево - к дому пана Гедеона. Кучер остановился, как было приказано. Яцек подошел к саням и спешился.
  “ Я пойду пешком к распятию, потому что не буду знать, что делать с этой лошадью, пока сани доставят тебя ко мне домой и вернут обратно.
  Может быть, они и сейчас там.
  “Еще не полдень, хотя и близко к нему”, - сказал священник, и голос его несколько изменился. “Но какая мгла! В этой дуэли тебе придется действовать ощупью.
  - Мы и так достаточно хорошо видим!
  Карканье ворон и галок послышалось над ними во второй раз.
  “Яцек!”
  - Я слушаю.
  - Раз уж ты ввязался в этот конфликт, вспомни рыцарей Тачево.
  - Им не будет стыдно за меня, отец, не будет.
  И священник заметил, что лицо Яцека стало безжалостным, в глазах появилась обычная печаль, но девичья кротость исчезла из них.
  “Это хорошо. А теперь встань на колени”, - сказал он. “Я благословлю тебя и осеню себя крестным знамением, прежде чем начать борьбу”.
  Затем он осенил крестным знамением голову Яцека, когда тот опустился на колени в снег.
  Молодой человек привязал лошадь позади саней сбоку от бедной крестьянской клячи, поцеловал руку священнику и направился к распятию на месте дуэли.
  “Возвращайся ко мне здоровым!” - крикнул священник вслед Яцеку.
  У креста никого не было. Яцек несколько раз обошел фигуру, затем сел на камень у подножия распятия и стал ждать.
  Вокруг царила глубокая тишина; только большие, похожие на слезы капли, образовавшиеся из густого тумана и падавшие с рук распятия, с тихим звуком ударялись о мягкий сугроб. Эта тишина, наполненная некоторой грустью, и эта туманная пустыня наполнили новой волной печали сердце молодого человека. Он почувствовал себя одиноким до такой степени, какой никогда не знал раньше. “Воистину, я так же одинок в этом мире, как эта палка, - сказал он себе, - и таким я буду, пока смерть не придет ко мне”. И он махнул рукой. “Ну, пусть это когда-нибудь закончится!”
  С растущей горечью он думал о том, что его противники не спешат, потому что они были радостны. Они сидели у пана Гедеона, беседуя с “ней”, и могли смотреть на “нее” столько, сколько им заблагорассудится.
  Но он ошибся, потому что они тоже спешили. Через некоторое время до него донеслись звуки громкого разговора, и в белом мареве задрожали четыре огромные фигуры Букоемских и пятая - пана Станислава, несколько поменьше.
  Они разговаривали громкими голосами, потому что спорили о том, кому первому драться с Тачевским. Если уж на то пошло , Букоемские всегда были
  они о чем-то спорили между собой, но на этот раз их спор поразил Станислава, который пытался показать им, что он, как самый глубоко оскорбленный, должен быть в этом бою первым. Однако все замолчали, увидев крест и стоящего под ним Яцека. Можно не определиться, сняли ли они свои шапки, то ли из уважения к Страстям Христовым, то ли в знак приветствия своему врагу.
  Яцек молча наклонился к ним и обнажил оружие, но сердце в его груди в первый момент тревожно забилось, потому что их было в любом случае пятеро против одного, а кроме того, у Букоемских был просто ужасный вид, —
  крупные парни, широкоплечие, с веникообразными усами, на которых голубыми каплями росы осел туман; их брови были суровы, а на лицах читалось какое-то задумчивое и кровожадное наслаждение, как будто возможность пролить кровь вызывала у них радость.
  “Почему я доверяю свою здоровую голову Евангелистам?” - подумал Яцек. Но в этот момент тревога, негодование на этих гуляк охватили его — этих людей, которых он едва знал, которым он никогда не причинял вреда, но которые, Бог знает по какой причине, привязались к нему и теперь пришли, чтобы уничтожить его, если возможно.
  Поэтому в душе он сказал им: “Подождите немного, о вы, преграждающие дорогу! Вы принесли сюда свои жизни!”
  Его щеки порозовели, а зубы яростно заскрипели. Они тем временем сняли пальто и закатали рукава жупанов. Это они сделали без необходимости все вместе, но они сделали это, так как каждый думал, что именно он должен открыть поединок.
  Наконец все они выстроились в ряд с обнаженными саблями, и Яцек, шагнув к ним, остановился, и они молча посмотрели друг на друга.
  Пан Станислав прервал их: —
  - Сначала я обслужу тебя.
  “ Нет! Я первый, я первый! ” хором повторили все Букоемские.
  И когда Станислав протиснулся вперед, они схватили его за локти.
  Снова началась ссора, в ходе которой Станислав поносил их как преступников. Они глумились над ним как над щеголем, между собой часто употребляли термин “собачий брат”. Яцек был шокирован этим и добавил: —
  “ Я никогда не видел таких кавалеров. И он вложил саблю в ножны.
  “Выбирай, или я уйду!” - сказал он громким и твердым голосом.
  “ Выбирай! ” воскликнул Станислав, надеясь, что выбор падет на него.
  Матеуш начал кричать, что он не позволит никакому мелкому люциану управлять ими, и кричал так, что его передние зубы, которые были очень длинными, как у кролика, сверкнули у него из-под усов; но он замолчал, когда Яцек, обнажив саблю, снова указал на него острием и добавил: “Я выбираю тебя”.
  Остальные братья и Станислав сразу же отступили, видя, что по-другому они никогда не согласятся, но их лица помрачнели, потому что, зная силу Матеуша, они были почти уверены, что никакой работы у них не останется, когда он закончит.
  “ Начинайте! ” крикнул Станислав.
  Тачевский с первого удара почувствовал силу своего врага, потому что в его собственной руке дрогнуло лезвие сабли. Однако он отразил этот удар, а также второй.
  “У него меньше умения, чем силы”, - подумал Тачевски после третьего удара.
  Затем, слегка пригнувшись, чтобы лучше пружинить, он с силой двинулся дальше.
  Остальные трое, опустив острия своих сабель, стояли с открытыми ртами, наблюдая за ходом схватки. Теперь они видели, что Тачевский тоже “кое-что знает” и что с ним будет нелегко. Вскоре они подумали, что он все знает очень точно, и братьев охватила тревога, потому что, несмотря на бесконечные пререкания, они безмерно любили друг друга.
  Крик “Ха!” вырывался из груди то одного, то другого, по мере того как наносился все более острый удар.
  Между тем удары становились все быстрее и быстрее; наконец они стали молниеносными.
  Зрители ясно видели, что Тачевски обретает все больше уверенности. Он был спокоен, но прыгал, как дикая кошка, и в его глазах метались зловещие вспышки.
  “Это плохо!” - подумал Станислав.
  В этот момент раздался крик. Сабля Матеуша упала. Он схватился обеими руками за голову и рухнул на землю, его лицо в одно мгновение покрылось кровью.
  При виде этого трое младших братьев взревели, как быки, и в мгновение ока в ярости бросились на Тачевского, не собираясь, конечно, нападать на него вместе, а потому, что каждый хотел первым отомстить за Матеуша.
  И они, возможно, разметали бы Тачевского на своих саблях, если бы Станислав, бросившись ему на помощь, не крикнул изо всех сил, что были у него в груди:
  “ Позор! Прочь! Убийцы, а не дворяне! Позор! Прочь! или вам придется иметь дело со мной, убийцы! Прочь! И он рубил братьев, пока они не пришли в себя. Но в это время Матеуш поднялся на руках и повернул к ним лицо, которое было таким, словно его только что закрыла кровавая маска. Ян, схватив его за подмышки, усадил на снег. Лукаш тоже поспешил оказать ему помощь.
  Но Тачевски подскочил к Мареку, который стиснул зубы, и повторил быстрым голосом, как будто опасаясь, что общая атака может повториться: —
  “ Пожалуйста! Пожалуйста!
  И сабли зловеще звякнули во второй раз. Но с Мареком, который был настолько же сильнее своего врага, насколько и менее ловок, Тачевски пришлось недолго повозиться. Марек использовал свою огромную саблю как цеп, так что Яцек при третьем ударе попал ему в правую лопатку, рассек кость и обезоружил его.
  Теперь Лукаш и Ян поняли, что перед ними стояла очень неприятная задача, и что стройный молодой человек на самом деле был осой, которую разумнее было бы не раздражать. Но теперь с возросшей страстью они вступили с ним в борьбу, которая закончилась для них так же плохо, как и для их старших. Лукаш, рассеченный щекой до десен, упал от толчка и, кроме того, ударился о камень, который скрыл глубокий снег; в то время как у Яна, самого ловкого из братьев, его сабля вместе с одним из пальцев через несколько минут упала на землю.
  Яцек, без единой царапины, смотрел на свою работу как бы с удивлением и теми искорками, которые минуту назад сверкали в его глазах
  теперь начало постепенно затухать. Левой рукой он поправил фуражку, которая во время борьбы немного съехала ему на правое ухо, затем снял ее, глубоко вздохнул раз, другой, повернулся к кресту и сказал, наполовину себе, наполовину Станиславу:
  “Бог знает, что я невиновен”.
  “Теперь моя очередь”, - сказал Станислав. “ Но ты задыхаешься, может быть, тебе стоит отдохнуть; тем временем я накину их плащи на своих товарищей, чтобы они не замерзли от этого сырого холода до того, как придет помощь.
  “Помощь близка”, - сказал Тачевский. “Вон там, в тумане, сани, присланные отцом Войновским, и он сам у моего дома. Позвольте мне. Я пойду за санями, в которых этим джентльменам будет легче, чем здесь, на этом снежном поле.
  И он начал, в то время как Станислав пошел прикрывать букоемских, которые сидели рука об руку на снегу, за исключением Яна, наименее раненого. Ян стоял на коленях перед Матеушем, подняв свою правую руку, чтобы кровь не текла слишком обильно из обрубка пальца; в левой он держал снег, которым омывал лицо своего брата.
  “ Как ты? ” спросил Станислав.
  - Ах, он укусил нас, сын такого-то! - сказал Лукаш и обильно сплюнул кровь. - Но мы отомстим за себя.
  “Я вообще не могу пошевелить рукой, потому что он перерезал кость”, - добавил Марек. “Эх, собака! Эх!”
  - А Матеуш рассечен над бровью! - крикнул Ян. - Рану следовало бы замазать хлебом и паутиной, но я пока остановлю кровь снегом.
  — Если бы мои глаза не были налиты кровью, - сказал Матеуш, - я бы...
  Но он не смог закончить, так как потеря крови ослабила его, и его прервал Лукаш, которого внезапно охватил гнев.
  “ Но он хитер, собачья кровь! Он жалит, как мошка, хотя выглядит как девушка.
  “Это как раз та хитрость, - сказал Ян, - которую я не могу простить”.
  Дальнейший разговор был прерван фырканьем лошадей. В дымке смутно проступили сани, а затем они оказались рядом с братьями.
  Из саней выскочил Тачевский, который приказал кучеру сойти и помочь им.
  Мужчина посмотрел на Букоемских, окинул все это дело одним взглядом и не сказал ни слова, но на лице его отразилось, как показалось, разочарование, и, повернувшись к лошадям, он перекрестился. Затем трое мужчин принялись поднимать раненых. Братья протестовали против помощи Яцека, но он остановил их.
  “ Если бы вы, джентльмены, ранили меня, оставили бы вы меня без помощи? Это служение дворянина, которое нельзя встретить с пренебрежением или отказом”.
  Они замолчали, потому что он покорил их этими словами — отчасти, и через некоторое время они уже лежали на соломе в широких санях поудобнее, и вскоре им стало теплее.
  “Куда мне ехать?” - спросил водитель.
  “ Подожди. Ты возьмешь еще одну, — ответил Станислав и, повернувшись к Яцеку, сказал ему: -
  - Что ж, милостивый государь, пришло наше время!
  “О, лучше оставить это”, - сказал Яцек, глядя на него почти дружелюбно. “ Одному Богу известно, почему это произошло, и ты встал на мою сторону, когда эти джентльмены вместе напали на меня. Зачем нам с тобой драться на дуэли?
  “Мы должны и будем сражаться”, - холодно ответил Станислав. “Вы оскорбили меня, и, даже если бы вы этого не сделали, мое имя в настоящее время находится под вопросом — вы понимаете? Хотя мне предстояло расстаться с жизнью, хотя это был мой последний час
  — мы должны сражаться.
  “Пусть будет так! но против моей воли”, - сказал Тачевский.
  И они начали. Станислав, обладал большим мастерством, чем братья, но он был слабее любого из них. Было ясно, что его обучали лучшие мастера и что его практика не ограничивалась постоялыми дворами и рынками. Он быстро продвигался вперед, парируя удары с готовностью и знанием дела. Яцек, в сердце которого не было ненависти и который остановился бы на уроке, данном Букоемским, начал хвалить его.
  “У тебя, “ сказал он, - совсем другая работа. Твою руку тренировал не простой фехтовальщик”.
  “Жаль, что ты его не тренировал!” - сказал Станислав.
  И он обрадовался вдвойне, сначала похвале, а затем тому, что дал ответ, ибо только самый знаменитый фехтовальщик мог позволить себе заговорить во время поединка, а вежливая беседа, кроме того, считалась верхом вежливости. Все это повысило Станислава в его собственных глазах. Поэтому он снова двинулся вперед с хорошим настроением. Но после нескольких новых ударов он был вынужден мысленно признать, что Тачевский превзошел его. Яцек защищался, как казалось, неохотно, но очень легко, и вообще вел себя так, как будто занимался не борьбой, а фехтованием для тренировки. Очевидно, он хотел убедить себя в том, что знал Станислав, и в том, насколько он лучше братьев, и когда он сделал это с точностью, то почувствовал, наконец, уверенность в своей правоте.
  Станислав тоже заметил это, поэтому восторг покинул его, и он ударил с большей страстью. Затем Тачевски изогнулся, как будто ему надоело развлекаться, нанес “притворный” удар, надавил и через мгновение отскочил в сторону.
  “Ты получил это!” - сказал он.
  Станислав почувствовал, так сказать, холодный укол в руку, но ответил: —
  “ Продолжай. Это ерунда!
  И он ударил снова, и в тот же миг острие сабли Яцека распороло его нижнюю губу и рассекло кожу под ней. Яцек отскочил в сторону теперь уже во второй раз.
  “ У тебя идет кровь! ” сказал он.
  -Это ерунда! - воскликнул я.
  “Слава Богу, если это пустяки! Но у меня было достаточно, и вот тебе моя рука. Вы вели себя как настоящий кавалер”.
  Станислав, сильно взволнованный, но и обрадованный этими словами, постоял немного, словно не решая, заключить мир или продолжать борьбу. Наконец он вложил саблю в ножны и протянул руку Яцеку.
  “ Пусть будет так. На самом деле, как кажется, я истекаю кровью.
  Он дотронулся левой рукой до подбородка и с большим удивлением посмотрел на кровь. Она обильно окрасила его ладонь и пальцы.
  - Приложи снег к ране, чтобы она не распухла, - сказал Яцек, - а сейчас иди к саням.
  С этими словами он взял Станислава под руку и подвел его к Букоемским, которые молча смотрели на него, несколько удивленные, но и сбитые с толку. Яцек вызывал у них настоящее уважение не только как мастер владения саблей, но и как человек с “высокими манерами”, именно такими манерами, в которых они сами нуждались.
  Итак, через некоторое время Матеуш навел этот справки о Станиславе,—
  - Как дела у тебя, о Сташко? - спросил я.
  “ Хорошо. Я мог бы пойти пешком, - последовал ответ, - но я выбираю сани, так путешествие будет быстрее.
  Яцек сел к ним боком и крикнул кучеру:
  “В Вырамбки”.
  “ Куда? ” спросил Станислав.
  “ Ко мне домой. Особого комфорта у тебя не будет, но в остальном все сложно.
  У пана Гедеона ты бы напугал женщин, а отец Войновски у меня дома. Он превосходно перевязывает раны и позаботится о тебе. Ты можешь послать за своими лошадьми, а потом делай, что тебе заблагорассудится. Я попрошу
  священнику также следует пойти к пану Гедеону и осторожно рассказать ему о случившемся”. Тут Яцек задумался и вскоре добавил: —
  “ Ого! беда еще не пришла, но сейчас мы ее увидим. Одному богу известно, что вы, джентльмены, настаивали на этой дуэли.
  “Верно! мы настаивали”, - сказал Станислав. “Я заявляю об этом, и эти господа также дадут показания”.
  “Я дам показания, хотя у меня ужасно болит плечо”, - сказал Марек со стоном.
  “ Эй! но вы подарили нам праздник. Пусть вас поразят пули!”
  До Вырамбки было недалеко. Вскоре они вошли в ограду и встретили священника, бредущего по снегу, потому что он, встревоженный тем, что могло случиться, не мог больше оставаться в доме и вышел им навстречу.
  Увидев его, Яцек выпрыгнул из саней. Отец Войновский быстро бросился ему навстречу и увидел, что его друг здоров и невредим.
  - Ну, - воскликнул он, - что случилось? - спросил я.
  “Я привел вам этих господ”, - сказал Яцек.
  Лицо старика на мгновение просветлело, но тут же стало серьезным, когда он увидел вымазанных кровью Букоемских и Станислава.
  “ Все пятеро! ” воскликнул он, всплеснув руками.
  - Их пятеро! - воскликнул я.
  “ Оскорбление небес! Господа, как у вас дела? ” спросил он, обращаясь к раненым.
  Все, кроме Марека, который после пореза лопатки не мог пошевелить ни левой, ни правой рукой, прикоснулись к его фуражкам. Он только застонал, сказав: "
  “Он здорово нас поперчил. Мы не можем этого отрицать”.
  “Это ерунда”, - сказали остальные.
  “Мы надеемся на Бога, что ничего страшного”, - ответил отец Войновский. “Приходите в дом сейчас же, как только сможете! Я позабочусь о вас сию минуту. Двигай дальше с санями, ” сказал он.
  А затем он сам быстро последовал за Яцеком. Но через некоторое время он остановился на проезжей части. На его лице снова засияла радость. Он внезапно обнял Яцека за шею.
  “Позволь мне надавить на тебя, о Яцек”, - воскликнул он. “Ты привез на санях кучу врагов, как много пшеничных снопов”.
  Тогда Яцек поцеловал ему руку и ответил:
  - Они хотели бы, чтобы это было так, мой благодетель.
  Священник снова положил руку на голову молодого человека, как бы желая благословить его, но тут же сдержался, потому что радость в данном случае была не в его привычках, поэтому он принял более суровый вид и продолжил: —
  “Не думай, что я восхваляю тебя. Тебе повезло, что они сами пожелали этого, но все равно это скандал”.
  Они въехали во двор. Яцек вскочил в сани, чтобы вместе с возницей и единственным слугой помочь раненым.
  Но они вышли сами, кроме Марека, которого поддерживали под руки, и вскоре все они оказались в жилище Яцека. Там уже была расстелена солома, и даже собственная постель Яцека была покрыта белой, слегка потертой лошадиной шкурой. В изголовье подушкой служил войлочный сверток. На столе у окна лежал хлеб, замешанный на паутине, которая отлично останавливает кровь. Были также отборные бальзамы, которые священник приготовил для исцеления.
  Старик снял сутану и принялся перевязывать раны с мастерством ветерана, который видел тысячи раненых и благодаря долгой практике знал, как обращаться с ранами, лучше многих хирургов. Его работа продвигалась быстро, потому что, за исключением Марека, мужчины пострадали незначительно.
  Лопатка Марека нуждалась в значительно более длительной обработке, но когда, наконец, она была перевязана, священник вытер окровавленные руки, а затем отдохнул.
  “Что ж, ” сказал он, “ благодаря Господу Иисусу, все обошлось без серьезных происшествий. Это также несомненно, что вы чувствуете себя лучше, джентльмены, все вы”.
  “ Кто-нибудь хотел бы выпить! ” сказал Матеуш.
  “ Это не повредит! Прикажи, Яцек, принести воды.
  Матеуш приподнялся на соломе. “ Как вода? ” спросил он взволнованным голосом.
  Марек, который лежал лицом вниз на кровати Яцека и стонал, быстро крикнул: —
  - Достопочтенный отец, конечно, должен вымыть руки.
  Тут Яцек с неподдельным отчаянием посмотрел на священника, который рассмеялся и добавил:—
  “Они солдаты! Вино разрешено, но в небольшом количестве”.
  Яцек потянул его за рукав в нишу.
  “ Благодетель, ” прошептал он, “ что я могу сделать? Кладовая пуста, погреб тоже. Раз за разом мне приходится затягивать пояс. Что я могу им дать?”
  “Здесь что-то есть, что-то есть!” - сказал старик. “Уходя из дома, я кое-что приготовил и взял с собой. Если этого будет недостаточно, я возьму еще на пивоварне в Едлине — для себя, конечно, для себя. Прикажите дать им сейчас по одному стакану, чтобы успокоить их после стычки”.
  Услышав это, Яцек быстро взялся за дело, и вскоре Букоемские уже утешали друг друга. Их добрые чувства к Яцеку возрастали с каждой минутой.
  “Мы дрались, потому что это случается с каждым мужчиной, - сказал Матеуш, - но я сразу подумал, что ты достойный кавалер”.
  “ Неправда; это я первый так подумал, ” вставил Лукаш.
  “ Ты думаешь? Ты когда-нибудь был способен думать?
  “Я только что подумал, что ты болван, поэтому я способен думать, но у меня болит рот”.
  Таким образом, они уже ссорились. Но в этот момент всадник заслонил окно.
  “Кто-то пришел!” - воскликнул отец Войновский.
  Яцек пошел посмотреть, кто это, и быстро вернулся с озабоченным видом.
  - Пан Гедеон прислал человека, - сказал он, - с уведомлением, что ждет нас к обеду.
  “Пусть он съест это сам!” - ответил Ян Букоемский.
  “ Что мы ему скажем? ” спросил Яцек, глядя на отца Войновского.
  “Скажи ему правду, — сказал старик, - но лучше я скажу это сам”.
  Он вышел к посыльному.
  “ Скажите пану Гедеону, - сказал он, - что ни пан Циприанович, ни Букоемские не могут прийти, потому что они были ранены на дуэли, на которую вызвали пана Тачевского; но не забудьте сказать ему, что они ранены не тяжело. А теперь поторопись!”
  Человек помчался прочь со всех ног, какие только были у его лошади, а священник бросился успокаивать Яцека, который был сильно взволнован. Он не боялся встречи с
  пять человек в бою, но он очень боялся пана Гедеона, а еще больше того, что скажет и подумает о нем панна Анулка.
  “Что ж, это случилось, - продолжал священник, - но пусть они как можно скорее узнают, что это произошло не по твоей вине”.
  “ Вы будете давать показания, господа? ” спросил Яцек, поворачиваясь к раненым.
  “Хотя мы и высохли, мы дадим показания”, - ответил Матеуш.
  Тем не менее тревога Яцека росла все больше и больше, и вскоре после этого, когда сани с паном Гедеоном и паном Гротусом остановились у крыльца, сердце у него замерло окончательно. Однако он выскочил, чтобы поприветствовать пана Гедеона и преклонить колени; но тот даже не взглянул на Яцека, как будто не видел этого человека, и с мрачным суровым лицом вошел в комнату. Он склонился к священнику с уважением, но и с холодностью, ибо с того дня, как старик укорил его у алтаря за чрезмерную суровость к крестьянам, упрямый старый дворянин не мог простить ему этого; поэтому теперь, после этого холодного приветствия, он сразу повернулся к раненым и некоторое время пристально смотрел на них.
  “Милостивые господа, ” сказал он, “ после того, что только что произошло, я не переступил бы порога этого здания, будьте уверены, если бы не хотел показать, как жестоко я уязвлен тем оскорблением, которое причинили вам. Посмотри, чем закончилось мое гостеприимство! Посмотри, как в моем доме были вознаграждены мои спасители. Но я говорю вот что: тот, кто причинил зло тебе, причинил зло мне, тот, кто пролил твою кровь, сделал хуже, чем пролил мою, потому что человек, бросивший тебе вызов под моей крышей, оскорбил меня...”
  Тут Матеуш внезапно перебил его:—
  “Мы бросили вызов ему, а не он нам!”
  “ Это правда, милостивый благодетель, ” сказал Станислав. - Во всем случившемся виноват не этот кавалер, а мы, за что смиренно просим прощения у вашей светлости.
  “Судье было бы неплохо допросить свидетелей, прежде чем выносить приговор”, - серьезно сказал отец Войновски.
  Лукаш тоже хотел что-то сказать, но поскольку его щека была рассечена до десны, а десна - до зубов, боль была острой, когда он двигал подбородком, так что
  он только положил ладонь на подсыхающий пластырь и сказал уголком рта:
  - Пусть дьяволы заберут это предложение, а вместе с ним и мою челюсть.
  Пан Гедеон был в некоторой степени сбит с толку этими голосами, но все же у него и в мыслях не было уступать. Напротив, он сурово огляделся по сторонам, словно желая таким образом выразить молчаливую вину защитникам Яцека.
  Не мое дело предлагать прощение моим спасителям. Вас, джентльмены, никто не обвиняет. Напротив, я знаю и понимаю все это дело, ибо вижу, что вас оскорбили намеренно. Действительно, та же самая ревность, из-за которой умирающему коню не удалось загнать живых волков, позже усилила жажду мести. Я был не одинок, видя, как этот "кавалер", которого вы так великодушно защищаете, воспользовался случаем и с самого первого момента встречи сделал все, чтобы принудить вас к этому действию. Но вина в этом моя больше, чем кого-либо другого, поскольку я был мягок с ним и не посоветовал ему найти себе на ярмарке или в закусочной более подходящее общество ”.
  Когда Яцек услышал это, его лицо побледнело как полотно. Что касается священника, то кровь прилила к его лбу.
  “Ему был брошен вызов! Что ему оставалось делать? Как тебе не стыдно!”
  - воскликнул отец Войновски.
  Но пан Гедеон посмотрел на него сверху вниз и ответил:
  “Это мирские вопросы, в которых миряне столь же опытны, и даже больше, чем духовенство, но я отвечу на ваш вопрос, чтобы никто здесь не обвинил меня в несправедливости. ‘ И что ему оставалось делать? Как младший по отношению к старшему, как гость по отношению к хозяину, как человек, который столько раз ел мой хлеб, когда у него не было ничего своего, он должен был прежде всего сообщить мне об этом вопросе. И я с моим достоинством хозяина уладил бы это и не допустил, чтобы дело дошло до того, что мои спасители и такие достойные джентльмены лежат здесь в собственной крови на соломе в этой хижине, как в загоне для свиней”.
  “ Вы бы сочли меня трусом! ” воскликнул Яцек, дрожа как в лихорадке.
  Пан Гедеон не ответил ни слова и, как и в первый раз, притворился, что не замечает его. Вместо ответа он повернулся к Станиславу и продолжил: —
  “ Я вместе со старостой паном Гротусом немедленно отправлюсь к вашему отцу в Едлинку, чтобы выразить наши соболезнования. Я не сомневаюсь, что он примет мое гостеприимство, поэтому я приглашаю вас и ваших присутствующих здесь товарищей вернуться в мой особняк. Я также напоминаю вам, что вы оказались здесь чисто случайно и что в данный момент вы действительно мои гости, которым я от всего сердца желаю выразить благодарность. Твой отец, пан Циприанович, не может навестить человека, который ранил тебя, и под моей крышей ты получишь больше комфорта и не умрешь с голоду, что очень легко может случиться в этом месте”.
  Станислав был сильно встревожен и на некоторое время задержался с ответом, как из уважения к Яцеку, так и потому, что, будучи очень порядочным молодым человеком, он заботился о приличиях; между тем его губа и подбородок, распухшие под гипсом, очень ощутимо деформировали его.
  “Мы не чувствовали здесь ни голода, ни жажды, - сказал он, - как уже было показано; но на самом деле мы гости вашей светлости, и мой отец, не зная, как все произошло, может не решиться прийти к нам. Но как я могу предстать перед этими дамами, родственницами вашей светлости, с лицом, которое может вызвать только отвращение?
  Затем его лицо исказилось, потому что от долгой речи у него болела губа, а черты его лица в данный момент и в самом деле не были красивыми.
  “ Не беспокойся. Эти дамы испытывают отвращение, но не к твоим ранам, после заживления которых к тебе вернется прежняя привлекательность. Сюда немедленно прибудут три сани со слугами, а в моем доме вас ждут хорошие кровати. А пока прощайте, ибо нам с паном Гротусом пора отправляться в Едлинку — С челом!”
  И он поклонился один раз пятерым дворянам. Отцу Войновскому он поклонился особо, но Яцеку не сделал ни малейшего поклона. Когда он был уже у двери, к нему подошел священник.
  “ В тебе слишком мало справедливости и слишком мало нежности, ” сказал он.
  “ Я признаю грехи только на исповеди, ” возразил пан Гедеон и вышел за дверь. Вслед за ним вышел староста пан Гротус.
  Яцек целый час был словно под пыткой. Лицо его изменилось, и мгновения он не знал, то ли упасть к ногам пана Гедеона с мольбой о прощении, то ли вцепиться ему в горло и отомстить за унижение, через которое ему пришлось пройти. Но он вспомнил, что находится в своем собственном доме, что перед ним стоит страж панны Анулки; поэтому, когда двое мужчин вышли, он двинулся за ними, не отдавая отчета самому себе в своем поступке, но из-за обычая, который предписывал проводить гостей, и в какой-то слепой надежде, что, возможно, даже при расставании
  упрямый пан Гедеон склонялся перед ним. Но и эта надежда обманула его; только пан Гротус, человек, как видно, добрый и остроумный, пожал ему руку при входе и прошептал: “Не отчаивайся, его первый гнев пройдет, кавалер, и все устроится само собой”.
  Яцек так не думал, и он был бы уверен, что его дело окончательно проиграно, если бы знал, что пан Гедеон, хотя и возмущен, гораздо больше притворялся разгневанным, чем чувствовал его на самом деле.
  Станислав и Букоемские были его спасителями, но Яцек не убивал их, а дуэли сами по себе были слишком обычным делом, чтобы вызвать такую безжалостную ненависть.
  Но пан Гедеон с того момента, как староста рассказал ему, как пожилые люди женятся и иногда заводят детей, другими глазами посмотрел на панну Анулку. То, что, возможно, никогда раньше не приходило ему в голову, казалось одновременно возможным и заманчивым. При мысли о прелестях этой девушки, чудесной, как роза, душа его потеплела, и еще сильнее взыграла гордость в старом аристократе. Итак, род Панговских мог бы снова расцвести; и, кроме того, рожденный от такой патрицианки, как панна Анулка, не только связанной родством со всеми великими домами Речи Посполитой, но и сама являющейся последним ростком расы, из богатства которой в большей степени выросли Собески, Жолкиевские, Даниловичи и многие другие.
  При мысли об этом в голове у пана Гедеона все закружилось, и он почувствовал, что не только он, но и вся Речь Посполитая обеспокоены таким поведением Панговскиса. Поэтому в нем сразу же поднялся страх, как бы не случилось так, что дама полюбит кого-нибудь другого и отдаст свою руку другому мужчине. Никого более важного, чем он сам, в этом регионе он не обнаружил; однако были люди помоложе. Но кто? Пан Станислав? Да! Он был молод, конечно
  приятной наружности, очень богатый, но благородный в третьем поколении, потомок облагороженных армян. То, что такой homo novus действительно должен стремиться к панне Анулке, никак не могло найти места в голове пана Гидеона.
  Смешно было думать о Букоемских, хотя они были добрыми дворянами и утверждали, что состоят в родстве со святым Петром. Остался тогда один Тачевский, настоящий “Лазарь”, правда, бедный, как церковная мышь, но происходящий из древнего рода великих рыцарей; из Тачево, у которого был герб Коваля, один из которых был настоящим великаном и принимал участие в ужасном поражении немцев при Танненберге; он был знаменит не только в Речи Посполитой, но и при иностранных дворах. Только Тачевский мог сравниться с Сенинскими. Кроме того, он был молод, смел, красив и меланхоличен; последнее часто трогает сердце женщины. Он тоже был дома, в Бельчанце, и казался леди другом, нет, братом.
  Поэтому пан Гедеон принялся теперь вспоминать различные случаи, как, например, споры и надувание губ между молодыми людьми, затем их примирения и дружбу, затем различные слова и взгляды, общую грусть и радость, смех. То, что незадолго до этого казалось ему едва ли заслуживающим внимания, теперь казалось подозрительным. Да! опасность могла угрожать только с этой стороны. Старый дворянин также подумал, что панна Анулька могла быть, по крайней мере отчасти, причиной дуэли, и пришел в ужас. Поэтому, чтобы предвидеть опасность, он попытался представить молодой леди в самом ярком свете весь позор последнего поступка Яцека и вызвать в ней должный гнев; а затем, изобразив большую ярость, чем он чувствовал или чем требовали обстоятельства, сжечь все мосты между своим собственным особняком и Вырамбками, и, когда он безжалостно унизил Яцека, навсегда закрыть перед ним двери дома.
  И он достигал своей цели. Яцек вернулся с крыльца, сел за стол, запустил пальцы в волосы, оперся на локти,
  и замолчал так, словно боль лишила его дара речи. Отец Войновски подошел и положил руку ему на плечо.
  “Яцу, страдай, как тебе заблагорассудится, - сказал он, - но отныне нога твоя никогда не ступит в этот особняк”.
  “Этого никогда не будет”, - ответил Яцек тусклым голосом.
  “Но не поддавайся боли. Помни, кто ты”.
  Молодой человек стиснул зубы.
  “Я помню, но именно по этой причине боль обжигает меня!”
  “Никто здесь не аплодирует пану Гидеону за его поступок”, - сказал Станислав. “Одно дело порицать, и совсем другое - попирать честь человека”.
  После этого Букоемские тронулись с места, и Матеуш, которого речь беспокоила меньше всего, быстро добавил: —
  “Под его крышей я ничего не скажу, но когда я приду в себя и встречу его на дороге или у соседей, я скажу ему, чтобы он в ту же минуту поцеловал морду собаки”.
  “ О, да! ” воскликнул Марек. “ Оскорблять такого кавалера! Придет час, когда этого ему не простят”.
  Тем временем появились три сани с диванами и тремя слугами, не считая возниц, чтобы перевезти раненых в Бельчанцку. Из-за ожидаемого прибытия пана Серафина Яцек не посмел их задерживать, а также из-за того, что они действительно были гостями пана Гедеона. Что касается мужчин, то они не остались бы, услышав о великой бедности Яцека, чтобы не обременять его. Они попрощались и поблагодарили его за гостеприимство с такой сердечностью, как будто между ними никогда не было ссоры.
  Но когда Станислав усаживался в последние сани, Яцек внезапно выскочил вперед:
  “Я пойду с тобой”, - сказал он. “Я не могу поступить иначе! Я не могу этого вынести! Прежде чем вернется пан Гедеон, я должен — в последний раз...
  Отец Войновский, поскольку он знал Яцека, понимал, что слова будут бесполезны; тем не менее, он отвел его в сторону и начал увещевать:
  “Яцек! O Yatsek! снова женщина. Дай Бог, чтобы с тобой не случилось еще большего зла. О Яцек, вспомни слова Экклезиаста: ‘Из тысячи я нашел одного мужчину, но среди всех я не нашел ни одной женщины’. Пожалей себя и помни об этом”.
  Но эти слова были как горох о зубчатую стену. Через мгновение Яцек уже сидел в санях рядом со Станиславом, и они тронулись в путь.
  Тем временем восточный ветер разогнал туман и унес его в пустыню; затем с голубого неба на них взглянуло яркое солнце.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IV
  Пан Гедеон не выдумывал, когда говорил об “отвращении”, которое обе женщины испытывали в его доме к завоевателю. Яцек убедился в этом с первого взгляда на них. Пани Винницкая встретила его с оскорбленным лицом и вырвала свою руку, когда он хотел поцеловать ее в знак приветствия; а молодая дама, не сочувствуя его страданиям и смущению, не ответила на его приветствие. Она была занята Станиславом, не жалея ни нежных взглядов, ни тревожных вопросов; она зашла в своей заботе так далеко, что, когда он поднялся с кресла в столовой, чтобы пройти в палату, отведенную для раненых, она поддержала его под руку, и, хотя он сопротивлялся и извинялся, она проводила его до порога.
  “Для тебя ничего нет в этом доме. Все пропало!” - вскричали отчаяние и одновременно ревность в сердце Яцека при виде этого поступка. По отношению к нему эта девушка проявляла переменчивый характер и одним ласковым словом дарила обычно десять холодных, если не кусачих, слов, поэтому его боль была острее, потому что до тех пор он не предполагал, что она может быть доброй, милой и ангельской по отношению к мужчине, которого она действительно любила. В том, что панна Анулька любила Станислава злополучного Яцека, не было никаких сомнений. Он перенес бы не только такую рану, какую получил Станислав, но и пролил бы всю свою кровь от восторга, если бы она хоть раз в жизни заговорила с ним таким голосом и посмотрела на него такими глазами, как смотрела тогда на Станислава. Следовательно, помимо боли, неизмеримая печаль теперь охватила его. Это вызвало бурю
  слезы подступали к его глазным яблокам, и если эти слезы не хлынули наружу и не потекли по его щекам, они затопляли его сердце и пронизывали все его существо. Так Яцек почувствовал, как вся его грудь наполнилась слезами, и, чтобы нанести последний удар в этот момент, никогда панна Анулька не казалась ему такой безмерно красивой, как в этот момент, с ее бледным лицом и короной золотистых волос, слегка растрепавшихся от волнения. “Она ангел, но не для тебя”,
  жаловалась печаль внутри него: “чудесно, но ее заберет другой!”
  И он бы упал к ее ногам и признался во всех своих страданиях и преданности, но в то же время он чувствовал, что сразу после того, что произошло, это было бы неприлично, и что, если он не возьмет себя в руки и не подавит борьбу в своем духе, он скажет ей что-нибудь совсем не то, чего хотел, и полностью уронит себя в ее глазах.
  Тем временем пани Винницкая, как человек пожилой и сведущий в медицине, вошла в комнату вместе со Станиславом, в то время как молодая леди обернулась с порога. Яцек, понимая, что должен воспользоваться случаем, подошел к ней.
  “ Я хотел бы поговорить с вами, ” сказал он, изо всех сил стараясь овладеть собой, дрожащим голосом, который, так сказать, принадлежал другому.
  Она посмотрела на него с холодным удивлением.
  - Чего бы ты хотел? - спросил я.
  Лицо Яцека осветила улыбка такой боли, что оно было почти как у мученика.
  “То, чего я желаю для себя, не придет ко мне, хотя бы я отдал спасение своей души, чтобы получить это, - сказал он, качая головой. - Но об одном я прошу вас: не обвиняйте меня, не держите на меня зла, имейте хоть немного сострадания, ибо я не из дерева и не из железа”.
  “Мне нечего сказать, - ответила она, - и нет времени на разговоры”.
  “ Ах! всегда найдется время сказать доброе слово человеку, для которого этот мир тяжел.
  - Это потому, что ты ранил моих спасителей?
  “Вина не на мне, поскольку Бог стоит на стороне невиновных! Гонец, который прибыл за этими господами в Вырамбки, должен был объявить, что отец
  Войновский велел ему сказать здесь; а именно, что я не бросал им вызов. Вы знали, что они были претендентами?”
  “ Я так и сделал. Служитель, будучи простым человеком, правда, не повторил каждое слово, которое прислал священник; он просто крикнул, что "молодой господин из Вырамбки изрубил их на куски’; тогда пан Гедеон, вернувшись из Вырамбки, прибежал с дороги и объяснил, что произошло”.
  Пан Гедеон опасался, что известие о том, что Яцеку был брошен вызов, может дойти до молодой леди из других уст и ослабить ее гнев, поэтому он прежде всего хотел описать это дело по-своему, не замедлив добавить, что Яцек ядовитыми оскорблениями вынудил их бросить ему вызов. Он рассчитывал вот на что: панна Анулька, принимая все по-женски, будет на стороне мужчин, которые пострадали больше всего.
  И все же Яцеку показалось, что любимые глаза смотрят на него не так сурово, поэтому он повторил вопрос: —
  “ Вам знакомо это место? - спросил я.
  “ Я знала, ” ответила она, - но я помню то, чего вы не забыли бы, если бы имели ко мне хоть малейшее уважение, — что я обязана жизнью этим джентльменам. И я узнал от своего опекуна, что ты вынудил их бросить тебе вызов.
  “Я, что, не уважаю тебя? Позволь Богу, который заглядывает в сердца людей, судить об этом утверждении”.
  Внезапно ее глаза заморгали раз за разом; затем она покачала головой, пока прядь волос не упала на противоположное плечо, и она сказала:
  - Это правда? - спросил я
  “ Верно, верно! ” продолжал он задыхающимся и глубоко печальным голосом. “ Мне, кажется, следовало бы позволить людям зарубить меня, чтобы не раздражать вас. Кровь, которая была тебе дороже всего, не была бы пролита тогда. Но теперь уже ничем нельзя исправить это упущение. Теперь уже ничему нельзя помочь! Ваш опекун сказал вам, что я вынудил этих джентльменов бросить мне вызов. Это я тоже оставляю на Божий суд. Но говорил ли вам ваш опекун, что он сам оскорбил меня сверх всякой меры под моим собственным деревом на крыше? Я пришел сейчас к тебе, потому что знал, что не найду его здесь. Я пришел, чтобы удовлетворить свои несчастные глаза последним взглядом на тебя. Я знаю, что для тебя это все равно, но я подумал, что даже в этом случае...
  Тут Яцек запнулся, потому что слезы остановили его слова. Губы Пармы Анулки тоже начали дрожать и все больше и больше приобретать форму подковы, и только надменность, соединенная с робостью, девичьей робостью, боролась в ней с эмоциями. Но, возможно, ее сдерживало и это: она хотела получить от Яцека еще более жалобное признание, а возможно, потому, что не верила, что он уйдет от нее и никогда больше не вернется. Не раз между ними возникали недоразумения, не раз пан Гедеон сильно оскорблял его, и все же, после кратких проявлений гнева, следовали молчаливые или устные объяснения, и все снова шло по-старому.
  “Так будет и на этот раз”, - подумала панна Анулька.
  Для нее было сладко слушать Яцека и видеть ту великую любовь, которая, хотя и не осмеливалась выразить себя в решительных словах, все же исходила от него с покорностью, сравнимой только с ее мощью.
  Поэтому она страстно желала как можно дольше слышать, как он говорит с ней своим чудесным голосом, и как можно дольше держать у ее ног его юное, любящее, измученное болью сердце.
  Но он, неопытный в вопросах любви и слепой, как все, кто любит по-настоящему, не мог этого заметить и не знал, что происходит внутри
  она. Он воспринял ее молчание как застывшее безразличие, и горечь постепенно заглушала его дух. Спокойствие, с которым он говорил сначала, теперь начало покидать его, глаза его загорелись другим светом, на висках выступили капли холодного пота: что-то рвало и надламывало в нем душу. Его охватило отчаяние такого рода, что, когда человек лежит во власти этого отчаяния, он ни с чем не считается и готов собственными руками разорвать свое израненное сердце. Он говорил все еще как бы спокойно, но в его голосе появилось новое звучание, оно было тверже, хотя и хрипловатее.
  “Так ли это, - спросил он, - и нет ли от тебя ни единого слова?”
  Панна Анулка молча пожала плечами.
  - Священник сказал мне правду, когда предупредил, что здесь меня ждет еще большее зло.
  “ В чем я провинилась перед тобой? ” с горечью спросила она, уязвленная внезапной переменой, которую заметила в нем.
  Но он брел дальше вслепую.
  “ Если бы я не видел, как ты обращался с этим паном Станиславом, я бы подумал, что у тебя нет сердца в груди. У тебя есть сердце, но для него, а не для меня.
  Он взглянул на тебя, и этого было достаточно.
  Затем Яцек внезапно схватился обеими руками за волосы у себя на голове.
  - Молю Бога, чтобы я разрубил его на куски!
  Словно пламя вспыхнуло в панне Анульке; щеки ее покраснели, в глазах вспыхнул гнев как на саму себя, так и на Яцека; потому что за мгновение до этого она была готова разрыдаться, теперь ее сердце охватило негодование, глубокое и внезапное.
  “ Вы, сэр, сошли с ума! ” воскликнула она, поднимая голову и откидывая с плеча прядь волос.
  Она была готова броситься прочь, но это привело Яцека в полное отчаяние; он схватил ее за руки и удержал.
  “Не ты должен идти. Я тот, кто должен идти”, - сказал он, стиснув зубы. “И прежде чем уйти, я скажу тебе вот что: хотя в течение многих лет я любил тебя больше, чем здоровье, больше, чем жизнь, и больше, чем свою собственную душу, я никогда не вернусь к тебе. Я отгрызу себе руки в муках, но, да поможет мне Бог, я никогда не вернусь к тебе!”
  Затем, забыв там на полу свою поношенную венгерскую шапку, он бросился к двери, и в то же мгновение она увидела его в окно, спешащим прочь по саду, через который дорога в Вырамбки была короче, — и он исчез.
  Панна Анулка некоторое время стояла, как будто ее ударил гром. Мысли ее разлетелись, как стая птиц, во все стороны; она не понимала, что произошло. Но когда мысли вернулись к ней, все чувство обиды погасло, и в ушах у нее звучали только слова: “Я любила тебя больше здоровья, больше жизни, больше собственной души, но я никогда не вернусь к тебе!” Теперь она чувствовала, что на самом деле он никогда не вернется, просто потому, что так сильно любил ее. Почему она не сказала ему ни одного доброго слова, за которое он, прежде чем гнев охватил мужчину, попросил бы, как за милостыню или кусочек хлеба, чтобы придать сил в путешествии? И теперь бесконечная скорбь и страх охватили ее. Он умчался в боли и безумии. Он может упасть где-нибудь по дороге. Он может в отчаянии сотворить над собой что-нибудь злое, и одно искреннее слово могло бы исцелить все. Пусть он услышит хотя бы ее голос. Он должен идти, за сад, через луг к реке. Он услышит ее еще до того, как исчезнет.
  И, выбежав из дома, она побежала в сад. На дорожке посередине лежал глубокий снег, но там были видны его следы. Она побежала по ним. Временами она опускалась на колени, по дороге потеряла четки, носовой платок и рабочую сумку с нитками и, тяжело дыша, наконец добралась до садовой калитки.
  “ Пан Яцек! Пан Яцек! ” воскликнула она.
  Но поле за садом было пусто. Кроме того, тот же самый ветер, который разогнал утреннюю дымку, производил громкий шум в ветвях яблонь и груш; ее слабый голос совершенно терялся в этом звуке. Затем, не обращая внимания ни на холод, ни на свою легкую домашнюю одежду, она села на скамейку у ворот и разрыдалась. Крупные, как жемчужины, слезы потекли по ее щекам, и она, не имея больше ничего, чем можно было бы их смахнуть, смахнула эти слезы локоном, упавшим ей на плечо.
  - Он не вернется.
  Тем временем ветер завывал все громче и громче, стряхивая мокрый снег с темных ветвей.
  Когда Яцек вихрем ворвался в его дом, без шапки и с растрепанными волосами, священник достаточно ясно понял, что произошло.
  “Я предсказывал это”, - сказал он. “Да поможет тебе Бог, о мой Яцек; но я ничего не прошу, пока ты не образумишься и не успокоишься”.
  “Кончено! Все кончено!” - сказал Яцек.
  И он расхаживал взад-вперед по комнате, как дикий зверь в заточении.
  Священник не сказал ни слова, ничем не перебил его и только после долгого ожидания встал, обнял Яцека за плечи, поцеловал в макушку и повел за руку в нишу.
  Старик опустился на колени перед маленьким распятием, висевшим там над кроватью, и когда страдалец опустился на колени рядом с ним, священник помолился следующим образом:
  “О Господь, Ты знаешь, что такое боль, ибо Ты перенес ее на кресте за преступления человечества.
  “Поэтому я приношу к Тебе свое истекающее кровью сердце, и у Твоих пронзенных ног я умоляю Тебя о пощаде.
  Я не взываю к Тебе: “Забери у меня эту боль", но я взываю: "Дай мне силы вынести это".
  “Ибо я, о Господин, солдат, покорный Твоему приказу, и я очень желаю служить Тебе и Речи Посполитой, моей матери, — но как я могу это делать, когда мое сердце ослабело, а правая рука ослабела?
  “Из-за этого заставь меня забыть о себе и думать только о Твоей славе и спасении моей матери, ибо все это имеет гораздо большее значение, чем боль жалкого червяка, каким являюсь я.
  “И укрепи меня, Господи, в седле моем, чтобы через высокие подвиги против язычников я мог достичь славной смерти, а также рая.
  “Клянусь Твоим терновым венцом, услышь меня!
  “Клянусь раной в Твоем боку, услышь меня!
  “Клянусь Твоими руками и ногами, утыканными гвоздями, услышь меня!”
  Затем они долго стояли на коленях, но в середине молитвы стало очевидно, что боль в груди Яцека утихла, потому что внезапно он закрыл лицо обеими руками и разрыдался. Когда они встали и перешли в соседнюю комнату, отец Войновски глубоко вздохнул.
  “Мой Яцек, ” сказал он, “ я многое повидал в жизни за годы воинской службы, и за это время меня постигло горе, большее твоего. У меня и в мыслях не было говорить тебе об этом. Скажу только, что во время самых ужасных страданий я сочинил эту самую молитву и ей обязан избавлением. С того дня я часто повторял это в несчастье и всегда с утешением; мы повторили это сейчас по этой причине. И как ты себя чувствуешь? Разве ты не освобожден в какой-то мере? Умоляю, скажи мне!”
  “Я чувствую боль, но жжение не такое сильное”.
  “ А, вот и ты! Теперь выпей немного вина. Я расскажу тебе, или, вернее, покажу тебе кое-что, что должно тебя утешить. Смотри!”
  И, наклонив голову, он показал под своими седыми волосами ужасный шрам, пересекавший всю его макушку от одной стороны до другой.
  “От этого, ” сказал он, - я был очень близок к смерти. Рана причиняла мне ужасную боль, но шрам не причинял беспокойства. Точно так же, Яцек, твоя рана перестанет болеть, когда на ее месте появится шрам. Теперь расскажи мне, что с тобой случилось.
  Яцек начал, но потерпел неудачу. Не в его характере было выдумывать, или преувеличивать, или преувеличивать, так что теперь он сам удивлялся этому: все, что терзало его с такой силой, казалось менее жестоким в рассказе. Но отец Войновски, явно человек опытный и знающий мир, выслушал его до конца, а затем добавил: —
  “Я понимаю, что трудно описать взгляды или даже жесты, которые могут быть совершенно презрительными и оскорбительными. Часто даже один взгляд или взмах руки приводили мужчин к дуэлям и кровопролитию. Главное вот что: ты сказал молодой леди, что не вернешься к ней. Молодость легкомысленна, и когда ею руководит печаль, она меняется, как меняется луна в небе.
  И любовь тоже подобна той лживой луне, которая, когда кажется, что она убывает, на самом деле просто растет и набухает, приближаясь к своей полноте. Как же тогда получается, что у тебя есть истинное желание сделать то, о чем говорят мне твои слова?”
  “Да поможет мне Бог, я высказал все свое желание, и, если ты пожелаешь, я повторю то же самое в клятве вон на том кресте”.
  - И что ты думаешь делать? - спросил я.
  “Выйти в мир”.
  “ Я надеялся на это. Я желал этого уже давно. Я знал, что задержало тебя, но сейчас уходи. Когда ты разорвешь свои оковы, иди в мир. Ты не будешь ждать ничего хорошего в этом месте, ничто хорошее не встретилось тебе здесь и не встретится тебе здесь никогда. Для тебя здешняя жизнь была разрушением. Какое счастье, что я был рядом и обучил тебя латыни и даже немного владению мечом; без этих двух видов знаний ты опустился бы до положения крестьянина. Не благодари меня, Яцу, ибо это была чистая преданность с моей стороны. Мне будет грустно здесь без тебя, но обо мне речь не идет. Ты отправишься в мир. Это, как я понимаю, означает, что ты присоединишься к армии. Этот путь самый прямой и к тому же самый почетный, тем более что приближается война с язычниками. Люди говорят нам, что перо и канцелярия более надежны,
  чем повышение от сабли, но они менее приспособлены для такой крови, как твоя.
  “Я не думал о другой службе, — сказал Яцек, - но я не пойду в пехоту, и я никоим образом не могу достичь высших знамен, потому что я в ужасной бедности...”
  “ Дворянин, у которого на языке вертится латынь, а в руке сабля, всегда добьется своего, - перебил священник. - Но нет нужды говорить, у тебя должны быть хорошие лошади. Мы должны тщательно обдумать это. Теперь я скажу тебе кое-что, о чем я еще никогда не говорил. Я держу для тебя десять червонных дукатов, которые оставила мне твоя покойная мать, и ее письмо, в котором она умоляет не отдавать тебе эти деньги, чтобы они не были потрачены раньше времени. Только при внезапной нужде я могу дать это, когда тебя ждет либо паром, либо повозка, когда возникает какая—то дилемма - что ж, дилемма здесь и сейчас! У тебя была благородная, святая и несчастная мать, ибо, когда эта женщина умирала, в ее жилище была большая нужда, и она взяла из своих уст то, что оставила мне”.
  - Дай ей бог вечного покоя, - сказал Яцек. “Пусть эти десять дукатов пойдут на мессы во благо ее души, а Вырамбки я продам даже за бесценок”.
  Эти слова растрогали отца Войновского; в его глазах заблестели слезы, и он снова обнял Яцека.
  “ В тебе течет честная кровь, - сказал он, - но ты не волен отвергнуть этот дар твоей матери даже ради той цели, о которой ты упомянул.
  В мессах в ее случае недостатка не будет, будьте уверены, хотя, по правде говоря, она в них не очень нуждается; но другим душам, страдающим в чистилище, они окажут услугу. Что касается Вырамбки, то было бы лучше заложить ее; хотя у дворянина всего лишь самое маленькое поместье, насколько иначе люди относятся к нему, чем к безземельному”.
  “ Но я спешу. Я хотел бы поехать еще сегодня.
  “Сегодня ты не поедешь, хотя чем скорее, тем лучше. Я должен написать за тебя письма моим товарищам и друзьям. Мы должны также поговорить с пивоварами в Едлине, у которых есть деньги, а также хорошие лошади, чтобы ни у одного воина в доспехах не было лучшего снаряжения. В моем доме есть старинное оружие и несколько сабель, не столько украшенных, сколько испытанных на шведских и турецких плечах”.
  Тут священник выглянул в окно и сказал:
  “ Но сани ждут, а путешественник должен тронуться в путь, когда прибудут его сани.
  Выражение боли промелькнуло теперь на лице молодого человека; он поцеловал руку священника и добавил: —
  “У меня есть еще одна молитва, мой благодетель и отец; позволь мне сейчас пойти с тобой и жить в твоем доме, пока я не покину эти края. Эти крыши видны из этого дома. Они слишком близко от меня”.
  “ Конечно! Я хотел предложить это; ты взял слова из моих уст. Здесь для тебя нет работы, и я от души буду рад видеть тебя под моим кровом. Не унывай, о мой Яцу. Мир не заканчивается в Бельчанце, но широко открыт перед тобой. Один Бог знает, как далеко ты уедешь, когда окажешься на коне. Тебя ждет война! Тебя ждет слава! и то, что причиняет тебе боль сегодня, будет исцелено в другой раз. Теперь я вижу, как на твоих плечах вырастают крылья. Лети же, о птица Господня, ибо для этого ты была предопределена и сотворена”.
  И радость, как солнечный луч, осветила честное лицо старика. Он по-солдатски хлопнул себя ладонью по бедру.
  - А теперь возьми свою шапку, и мы пойдем.
  Но мелочи часто стоят на пути важных событий, и комическое смешивается с трагическим. Яцек оглядел комнату, затем с беспокойством посмотрел на священника и повторил:
  - Моя кепка!
  “ Что ж! Ты не пойдешь с непокрытой головой...
  - Как я мог? - спросил я.
  - Где это? - спросил я.
  - А если предположить, что он остался в Бельчанце?
  “ Вот тебе и любовные фокусы, старуха! Что ты собираешься делать?
  “Что мне делать? Я мог бы взять кепку у своего слуги, но я не мог бы пойти в кепке крестьянина”.
  - Ты можешь не ходить в крестьянской шапке, а послать своего человека в Бельчанку.
  -Я бы ни за что этого не сделал.
  Священник начинал терять терпение.
  “Чума побери! Война, слава, широкий мир — все это ждет человека, но его шапки нет!”
  — На дне сундука лежит старая шляпа, которую мой отец отобрал у шведского офицера в Тремешно...
  - Возьми это, и пойдем.
  Яцек исчез и чуть позже вернулся в желтой шляпе шведского всадника, которая была ему слишком велика. Позабавленный этим зрелищем, священник схватился за левый бок, словно ища саблю.
  “Хорошо, - сказал он, “ что это не турецкий тюрбан. Но это настоящий карнавал!”
  Яцек улыбнулся в ответ, а затем добавил:—
  - В пряжке есть несколько камней; они могут представлять ценность.
  Затем они сели в сани и двинулись вперед. Сразу за оградой Бельчанцка и особняк были видны сквозь голую ольху, как на ладони. Священник внимательно посмотрел на Яцека, который просто натянул большую шведскую шляпу на глаза и не смотрел, хотя в особняке осталось кое-что, кроме его венгерской шапки.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА V
  “Он не вернется! Все пропало!” - в первый момент воскликнула про себя панна Анулька.
  И это чудесно! В этом особняке находилось пятеро мужчин, один из которых был молод и представителен; и, кроме пана Гротуса, старосты, ожидался пан Серафин. Одним словом, редко в Бельчанце бывало так много гостей. Между тем молодой леди показалось, что ее внезапно окружила пустота, и что вместе с ней пришла какая-то огромная нужда; что особняк опустел, сад опустел, и что она сама была так же одинока, как в безлюдной степи, и что так будет продолжаться вечно.
  Поэтому ее сердце было так переполнено безжалостной скорбью, как будто она потеряла кого-то, кто был ей ближе всех. Она была уверена, что Яцек не вернется, тем более что ее опекун смертельно оскорбил его; и все же она не могла представить, как бы это было без него, без его лица, его смеха, его слов, его взглядов. Что произойдет завтра, послезавтра, на следующей неделе, в следующем месяце? Ради чего она будет вставать со своей постели каждое утро?
  Зачем ей укладывать свои косы? Для кого она будет одеваться и завивать волосы? Для чего ей теперь жить?
  И у нее было такое чувство, словно ее сердце было свечой, которую кто-то погасил, внезапно задув ее. Не было ничего, кроме темноты и вакуума.
  Но когда она вошла в комнату и увидела на полу венгерскую шапочку, все эти неопределенные чувства уступили место огромной и простой тоске по Яцеку. На сердце у нее снова потеплело, и она начала звать его по имени. При этом в ее душе вспыхнул проблеск надежды. Подняв шапку, она невольно прижала ее к груди; потом спрятала в рукав и стала думать так: “Он не будет приходить, как раньше, каждый день, но до возвращения пана Гротуса и моего опекуна из Едлинки он должен прийти за своей шапкой, так что я увижу его и скажу, что он был несправедлив и жесток и что ему не следовало делать то, что он сделал”.
  Но она не была искренна сама с собой, потому что хотела сказать больше, найти какое-нибудь теплое, проникновенное слово, которое снова соединило бы нити, только что порванные между ними. Если бы это могло произойти, если бы они могли встречаться без гнева в церкви или в разное время в домах соседей, в будущем были бы найдены средства обратить все в свою пользу. Какие могут быть способы сделать это и какова может быть выгода, она в данный момент не задумывалась, потому что больше всего на свете думала о том, как как можно скорее увидеться с Яцеком.
  Тем временем пани Винницкая вышла из комнаты, в которой тогда лежали раненые, и, увидев взволнованное лицо и покрасневшие глаза молодой женщины, начала ее успокаивать.
  “ Не бойся, им не причинят вреда. Только один из Букоемских ранен немного серьезно, но даже с ним ничего не случится. Остальные получили легкие ранения. Отец Войновски перевязал их раны с таким мастерством, что нет необходимости что-либо менять. Мужчины тоже веселы и в прекрасном расположении духа ”.
  “Благодарение Богу!”
  “ Но Яцек ушел? Что ему здесь было нужно?
  — Он привез сюда раненых...
  - Я знаю, но кто бы мог ожидать от него такого?
  - Они сами бросили ему вызов.
  “Они этого не отрицают, но он избил всех пятерых, одного за другим. Можно было подумать, что кудахчущая курица могла бы победить его”.
  “ Тетя не знает этого человека, ” ответила панна Анулька с некоторой гордостью на лице.
  Но в голосе пани Винницкой было столько же восхищения, сколько и упрека; ибо, родившись в регионах, во все времена подверженных татарским набегам, она с детства научилась считать смелость и умение владеть саблей высшими мужскими добродетелями. Итак, когда первая тревога, охватившая пятерых гостей, рассеялась, она начала несколько по-другому смотреть на эту дуэль.
  “И все же, ” продолжала она, - я должна признаться, что они достойные господа, потому что не только не питают к нему ненависти, но и восхваляют его, особенно пана Станислава. ‘Этот человек - прирожденный солдат", - сказал он. И все они были разгневаны на пана Гедеона, который, по их словам, превысил меру в Вырамбках”.
  - Но тетя приняла Яцека не лучше.
  “ Он получил прием, которого заслуживал. Но хорошо ли ты его принял?
  “Я”?
  “ Да, ты. Я видел, как ты нахмурилась, глядя на него.
  — Моя дорогая тетя...
  Тут девушка внезапно остановилась, потому что почувствовала, что если не сделает этого, то разрыдается. Из-за этого разговора Яцек вырос в ее глазах. Он сражался в одиночку против таких подготовленных людей, победил их всех, превзошел их. Он, правда, рассказывал ей, что охотился на диких кабанов с копьем, но крестьяне на краю дикой местности нападают на них с дубинками, так что это никого не удивляет. Но чтобы прикончить пятерых благородных рыцарей, человек должен быть лучше, доблестнее и искуснее их. Панне Анульке казалось просто чудом, что человек с такими кроткими и печальными глазами может быть таким ужасным в бою. Ей одной он уступил; из-за нее одной он вытерпел все; из-за нее одной он был мягким и уступчивым. Почему это было? Потому что он любил ее больше, чем свое здоровье, чем счастье, чем спасение собственной души. Он признался ей в этом час назад. И тоска по нему огромной волной снова захлестнула ее сердце. И все же она чувствовала, что что-то между ними изменилось, и что если бы она увидела его снова, а потом часто виделась с ним, она бы не позволила
  ей хотелось снова поиграть с ним, как она играла до того дня, то бросая его в пропасть, то подбадривая его, давая ему надежду, то отталкивая его, то привлекая его; она чувствовала, что, что бы она ни делала, она будет смотреть на него с большим уважением и будет более покорной и осторожной.
  Однако иногда в ней слышался голос, говоривший, что он поступил слишком раздражительно, что он произнес слова более оскорбительные и горькие, чем она; но этот голос становился все слабее и слабее, а желание примирения росло.
  - Если бы он только вернулся до того, как придут эти люди из Едлинки!
  Между тем прошел час, затем два и три. От Яцека по-прежнему не было никаких вестей. Затем ей пришло в голову, что час уже слишком поздний, что он не придет, что он пошлет кого-нибудь за шапкой. После этого она решила отправить его Яцеку с письмом, в котором объяснила бы, что тяготит ее сердце. И поскольку его посыльный мог прийти в любой момент, она, чтобы подготовить все вовремя, заперлась в своей маленькой девичьей комнате и принялась за письмо.
  “Да простит тебя Бог за страдания и печаль, в которых ты оставил меня, ибо, если бы ты мог видеть мое сердце, ты бы не сделал того, что ты
  сделано. Поэтому я посылаю тебе не только шапку, но и доброе слово, чтобы ты был счастлив и забыл...
  Тут она увидела, что пишет вовсе не свои мысли и не свои желания, поэтому, водя пером по словам, она принялась писать новое письмо с большими эмоциями и чувством:
  “Я посылаю твою шапку, ибо знаю, что больше не увижу тебя в этом доме и что ты ни о ком здесь не будешь плакать, и меньше всего о такой сироте, как я; но и я не буду плакать из—за твоей несправедливости, хотя это неописуемо печально...”
  Но реальность показала, что эти слова были ложью, поскольку внезапные слезы оставили пятна на бумаге. Как прислать доказательства такого рода, особенно если он полностью выбросил ее из своего сердца? Через некоторое время ей пришло в голову, что, возможно, было бы лучше не писать о его несправедливости и о его сварливом поведении, поскольку, если бы она это сделала, он был бы готов к еще большему упрямству. Размышляя таким образом, она поискала третий лист бумаги, но больше в ее комнате ничего не было.
  Теперь она была беспомощна, потому что, позаимствовав бумагу у пани Винницкой, она не смогла бы избежать вопросов, на которые невозможно было ответить; тогда она почувствовала, что теряет голову и что ни в коем случае не сможет написать Яцеку то, что ей
  хотела рассказать ему; поэтому она впала в уныние и искала, как это обычно делают женщины, утешения в страданиях; она снова дала волю своим слезам.
  Между тем перед входом стояла ночь, и колокольчики на санях позвякивали
  — Приближался пан Гедеон и двое его гостей. Слуги зажигали свечи во всех комнатах, потому что сумрак сгущался. Барышня смахнула все слезинки и вошла в гостиную с некоторой робостью; она боялась, что все сразу увидят, что она плакала, и у них возникнут бог знает какие подозрения, — они могли бы даже замучить ее вопросами. Но в гостиной не было никого, кроме пана Гедеона и пана Гротуса. Она сразу спросила о пане Серафине, желая отвлечь внимание от своей персоны.
  “Он отправился к своему сыну и Букоемским, - сказал пан Гедеон, - но я успокоил его по дороге, показав, что ничего плохого не произошло”.
  Затем он внимательно посмотрел на нее, но его лицо, обычно мрачное, и серые, строгие глаза светились какой-то исключительной добротой.
  Приблизившись, он положил руку на светлую головку девушки.
  “Тебе нет нужды беспокоиться”, - сказал он. “Через пару дней они будут здоровы, все до единого. Нам не нужно больше ничего говорить. Мы в долгу перед ними
  благодарность, это правда, и поэтому я беспокоился о них, но на самом деле они нам чужие и довольно низкого происхождения.
  “ Скромное положение? - повторила она, как эхо, просто чтобы что-то сказать.
  “ Ну да, потому что у Букоемских вообще ничего нет, а пан Станислав - homo novus. Если уж на то пошло, кто они мне! Они пойдут своей дорогой, и в этом доме воцарится такая же тишина, как была здесь до сих пор”.
  Панна Анулка подумала про себя, что там действительно будет очень тихо, потому что в особняке их будет только трое; но она никак не выразила эту мысль.
  “ Я займусь приготовлением ужина, ” сказала она.
  “ Иди, хозяйка, иди! ” сказал пан Гедеон. “Благодаря тебе в доме царят радость и прибыль, и прикажи принести серебряный сервиз, — добавил он, - чтобы показать этому пану Серафиму, что хорошую посуду можно найти не только среди новоиспеченных благородных армян”.
  Панна Анулка поспешила в комнаты для прислуги. Ей хотелось до ужина закончить еще одно дело, самое важное для нее, поэтому она позвала мальчика-слугу и сказала ему:
  “ Послушай, Войтушко, сбегай в Вырамбки и скажи пану Тачевскому, что барышня прислала эту шапочку и очень ему кланяется. Вот тебе монета, и повтори то, что ты должен ему сказать.
  - Молодая леди передает ему чепец и кланяется.
  — Не то чтобы она кланяется, но она ему очень кланяется - ты понимаешь?
  - Я понимаю.
  “ Тогда пошевеливайся! И надень пальто, потому что по ночам бывает сильный мороз. Отпусти с собой и собак — помни, что она очень сильно кланяется. И немедленно возвращайся, если пан Тачевский не даст ответа.
  Покончив с этим делом, она удалилась на кухню, чтобы заняться ужином, который к тому времени был почти готов, так как они с паном Гедеоном ожидали гостей. Затем, одевшись и уложив волосы, она вошла в столовую.
  Пан Сарафин ласково приветствовал ее, потому что ее красота и молодость очень понравились его сердцу в Едлинке. Поскольку он был совершенно спокоен прикасаясь к Станиславе, когда они сели за стол, он начал весело разговаривать с ней, стараясь даже шутками рассеять тот оттенок серьезности, который он видел на ее лбу и причину которого он приписывал именно дуэли.
  Но для нее ужин не закончился без происшествий, потому что сразу после второго блюда Войтушко появился в дверях столовой и крикнул, дуя на озябшие пальцы:
  “Прошу внимания юной леди. Я оставил шапку, но пана Тачевского нет в Вырамбках, потому что он уехал с отцом Войновским.
  Пан Гедеон, услышав эти слова, был поражен; он нахмурился и устремил свой железный взгляд на мальчика-слугу.
  “Что это?” - спросил он. “Какая шапка? Кто послал тебя в Вырамбки?”
  “ Юная леди, ” робко ответил юноша.
  “Я послала его”, - сказала панна Анулка.
  И, увидев, что все взгляды обращены на нее, она ужасно смутилась, но неуловимое женское остроумие вскоре пришло ей на помощь.
  “Пан Яцек ухаживал здесь за ранеными, - сказала она, - но так как мы с тетушкой приняли его сурово, он рассердился и улетел домой без шапки, поэтому я послала шапку ему вслед”.
  “Действительно, мы приняли его не очень приветливо”, - добавила пани Винницки.
  Пан Гедеон перевел дыхание, и его лицо приняло менее ужасное выражение.
  “Вы хорошо поработали”, - заметил он. “Я бы сам послал кепку, потому что, конечно, у него нет второй”.
  Но честный и умный пан Серафин встал на сторону Яцека.
  “Мой сын, - сказал он, “ ничего не имеет против него. Он и другие джентльмены вызвали пана Тачевского на дуэль; когда все закончилось, он отвел их к себе домой, перевязал их раны и развлек их. Букоемские говорят то же самое, добавляя, что он мастер по изготовлению сабель, который, если бы у него было желание, мог бы вырезать их с размахом. Ha! они хотели преподать ему урок и сами нашли учителя. Если правда, что его светлость король выступает против турок, такой человек, как Тачевский, будет полезен.
  Эти слова не обрадовали пана Гедеона, и он добавил: “Отец Войновский научил его этим трюкам с мечом”.
  “Я видел отца Войновского только один раз, на празднике”, - сказал пан Серафим,
  “ но я много слышал о нем в дни своей предвыборной кампании. На празднике другие священники смеялись над ним; они говорили, что его дом подобен ковчегу, что он заботится обо всех животных так же, как Ной. Я знаю, однако, что его сабля была известна, и что его добродетель известна. Если пан Тачевский научился у него владению мечом, я бы пожелал моему сыну, когда он поправится, не искать дружбы у кого-либо другого.
  “ Говорят, что сейм сразу же попытается усилить армию, ” сказал пан Гедеон, желая переменить разговор.
  “Верно, для этого все сработает”, - сказал пан Гротус.
  И разговор продолжался о войне. Но после ужина панна Анулька выбрала подходящий момент и, подойдя к пану Серафиму, подняла на него свои голубые глаза.
  “Вы очень добры, ” сказала она.
  “ Почему ты так говоришь? ” спросил пан Серафин.
  - Ты взял на себя роль пана Яцека.
  “ Чья роль? ” спросил старик.
  “ У пана Тачевского. Его зовут Яцек.
  “ Но вы сурово обвинили его. Почему вы обвинили его?
  “ Мой опекун обвинил его еще строже. Однако я признаюсь вам, что мы поступили несправедливо, и я думаю, что ему причитается некоторое возмещение ущерба”.
  “ Он, конечно, был бы рад получить это из ваших рук, ” сказал пан Серафин.
  Юная леди покачала своей золотистой головкой в знак несогласия.
  “О нет! - ответила она, грустно улыбаясь. - Он сердит на нас, и навсегда”.
  Пан Серафим взглянул на нее с неподдельной отеческой добротой.
  “Кто в мире, очаровательный цветок, мог вечно сердиться на тебя?”
  “О! Пан Яцек мог бы — но что касается возмещения ущерба, то это лучшее возмещение в его случае: заявите пану Яцеку, что вы не чувствуете по отношению к нему никакой обиды и что вы верите в его невиновность. После этого мой опекун будет вынужден воздать ему должное, а правосудие от нас зависит от пана Яцека.
  - Я вижу, что вы не были так уж озлоблены против него, поскольку теперь с таким интересом принимаете его сторону.
  “Я делаю это, потому что чувствую угрызения совести и не желаю несправедливости ни к одному человеку, кроме того, он один в мире и пребывает в большой, очень большой бедности”.
  “Я скажу вам, ” ответил пан Серафим, “ что про себя я решил следующее: ваш опекун, как гостеприимный сосед, заявил, что не отпустит меня, пока мой сын не поправится; но и мой сын, и Букоемские могут отправиться домой уже завтра. Тем не менее, прежде чем я уеду отсюда, я непременно навещу пана Яцека и отца Войновского, не по какой-либо доброте, а потому, что понимаю, что обязан им этой любезностью. Я не говорю, что я плохой, тем не менее, я думаю, что если кто-то в этом деле действительно хорош, то это ты. Не противоречь мне!”
  Она возразила, так как чувствовала, что для нее это был вопрос не только справедливости по отношению к Яцеку, но и других дел, о которых пан Серафим, не знавший ее девичьих расчетов, ничего не мог знать. Однако ее сердце преисполнилось к нему благодарности, и, прощаясь, она поцеловала ему руку, за что пан Гедеон рассердился.
  “Он всего лишь во втором поколении; до этого его предки были купцами. Помни, кто ты!” - сказал старый аристократ.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VI
  Два дня спустя Яцек отправился в Радом с десятью дукатами, чтобы прилично одеться перед дорогой. Отец Войновски остался дома, размышляя над этой проблемой: “Откуда мне взять денег на снаряжение воина, на повозку, на лошадей, верхового коня и слугу, все это должно быть у Яцека, если он заботится об уважении и не хочет, чтобы люди считали его никем?”
  Особенно подобало Яцеку появиться в таком виде, поскольку он носил великое, известное имя, хотя и несколько забытое в Речи Посполитой.
  В один прекрасный день отец Войновски сел за свой маленький столик, нахмурил брови так, что седые волосы упали ему на лоб, и начал подсчитывать, сколько потребуется. Его “животные”, то есть пес Филус, ручная лисица и барсук, катались мячиками у его ног; но он не обращал на них никакого внимания, настолько сильно был занят и встревожен, ибо
  “reckoning” никак не хотел выходить и терпел неудачу каждый момент. Он потерпел неудачу не только в деталях, но и в основных принципах. Старик все яростнее тер лоб и, наконец, заговорил вслух:
  “ Он взял с собой десять дукатов. Очень хорошо; из этого, вне всякого сомнения, он ничего не принесет обратно. Посчитаем дальше: от пивовара Кондрата - пять в долг, от Слонки - три. У Дуду шесть прусских талеров и взятая напрокат верховая лошадь, за которую можно заплатить ячменем, если будет урожай. Итого, восемь золотых дукатов, шесть талеров и двадцать моих дукатов — слишком мало! Даже если бы я дал ему валашца в сопровождающие, это было бы, считая его собственную лошадь, две лошади; а для повозки нужны еще две - и для Яцека, по крайней мере, еще две. С меньшим количеством идти невозможно, потому что, если одна лошадь сдохнет, у него должна быть другая. И форма для его человека, и припасы для фургона, котелки, покрывало и походный сундук — тфу! Он мог поступить в драгуны только с такими деньгами.
  Затем он повернулся к животным, которые подняли немалый шум.
  “Замолчите, предатели, или ваши шкуры будут проданы жидовским торгашам!”
  И снова начались разговоры:
  “Яцек прав, ему придется продать Вырамбки. И все же, если он это сделает, ему нечего будет ответить, когда кто-нибудь спросит его: "Откуда ты пришел?"
  ‘ Откуда? ‘ От Ветра. - От какого Ветра? - От Ветра в поле. - От Ветра в поле. - Тут же каждый станет пренебрегать таким человеком. Было бы лучше заложить дом, если бы нашелся человек, который дал бы денег. Пан Гедеон был бы самым
  подходящий человек, но Яцек и слышать не хотел о пане Гедеоне, и я сам не стал бы говорить с ним на эту тему — Боже мой! Люди ошибаются, когда говорят: "беден, как церковная мышь!" Человек часто намного беднее. У церковной мыши есть святой Стефан; [3] он живет в комфорте, и у него есть воск в любое время года. О Господь Иисус, умноживший хлебы и рыбу, умножь эти несколько румяных дукатов и эти несколько талеров, ибо для тебя, о Господь, ничего не убавится, и Ты поможешь последнему из Тачевских”.
  Затем ему пришло в голову, что прусские талеры, поскольку они происходят из лютеранской страны, могут вызвать на небесах только отвращение; что касается дукатов, то он колебался, класть ли их на ночь под ноги Христу, не найдет ли он их там умноженными утром? Он не чувствовал себя достойным чуда и даже несколько раз ударил себя в грудь в знак раскаяния за свою дерзкую идею. Однако он не мог больше размышлять об этом, потому что кто-то подошел к крыльцу его жилища.
  Через некоторое время дверь открылась, и вошел высокий седовласый мужчина. У него были черные глаза и мудрое, доброе лицо. Мужчина поклонился на пороге.
  “ Я Циприанович из Едлинки, - представился он.
  “Да. Я видел вас в Притыке, на празднике, но только издали, потому что толпа там была большая, ” сказал священник, с живостью приближаясь к своему гостю. “Я с радостью приветствую вас на моем скромном пороге”.
  “Я пришел сюда с радостью”, - ответил пан Серафин. “Это важная и приятная обязанность - приветствовать столь прославленного рыцаря и столь святого священника”.
  Затем он поцеловал старика в плечо и руку, хотя священник воспротивился этим действиям, сказав:
  “Ого, какая святость! Возможно, у этих животных перед Богом больше заслуг, чем у меня”.
  Но пан Серафим говорил так искренне и с такой простотой, что сразу завоевал расположение священника. Поэтому они сразу же начали говорить приятные слова, которые были искренними.
  “Я знаю вашего сына, - сказал священник. “ он достойный кавалер с благородными манерами. По сравнению с этим эти букоемские кажутся просто служаками. Я
  скажу вам, что Яцек Тачевский так полюбил пана Станислава, что всегда его хвалит”.
  И мой Сташко относится к нему точно так же. Часто бывает, что мужчины ссорятся, а потом любят друг друга. Никто из нас не обижается на пана Тачевского, более того, мы хотели бы заключить с ним настоящую дружбу. Я только что был в его доме в Вырамбках, ожидая застать его там. Я хотел пригласить в Едлинку вас, моего благодетеля, и пана Тачевского.
  — Яцек в Радоме, но он вернется и, несомненно, был бы рад услужить вам, но вы видели, ваша светлость, как с ним обращались у пана Гедеона?
  “ Они сами это видели, ” сказал пан Серафин, “ и сожалеют, но не пан Гедеон, а женщины.
  “Мало найдется таких упрямых мужчин, как пан Гедеон, и иногда он серьезно отчитывается перед Господом по этой причине — что касается женщин —
  Бог с ними — Пусть уходят, какой смысл скрывать, что один из них был причиной дуэли?”
  “ Я догадался об этом еще до того, как мой сын рассказал мне. Но причина невинна.
  “Они все невинны - ты знаешь, что Экклезиаст говорит о женщинах?”
  Пан Серафин не знал, поэтому священник взял Вульгату и прочитал отрывок из Экклезиаста.
  “ Что вы об этом думаете? ” спросил он.
  “ Есть женщины даже такого сорта.
  “Яцек отправляется в мир не по какой-либо другой причине, и я далек от того, чтобы разубеждать его. Напротив, я советую ему уйти”.
  “ Правда? Он скоро уезжает? Война начнется только следующим летом.
  - Вы знаете это наверняка?
  - Да, потому что я навел справки, и я навел справки, потому что не могу оградить от этого своего собственного сына.
  “ Нет, потому что он дворянин. Яцек уезжает немедленно, потому что, по правде говоря, ему больно оставаться здесь”.
  “ Я понимаю, я все понимаю. В таком случае поспешность - лучшее лекарство.
  “ Он пробудет здесь ровно столько, сколько потребуется, чтобы заложить Вырамбки или продать их. Это всего лишь небольшая полоска земли. Я советую Яцеку не продавать, а заложить.
  Хотя он, возможно, никогда не вернется, он всегда может расписаться, что родом оттуда, и это более прилично для человека с его именем и происхождением”.
  “Должен ли он в любом случае продавать или закладывать?”
  “ Он должен. Этот человек беден, совсем беден. Ты же знаешь, сколько стоит отправиться на войну, а он не может служить в обычном драгунском полку.
  Пан Серафим немного подумал и сказал:
  “Мой благодетель, возможно, я бы взял закладную на Вырамбки”.
  Отец Войновский покраснел, как краснеет девушка, когда молодой человек внезапно признается ей в том, чего она жаждет больше всего на свете; но румянец разлился по его лицу так же быстро, как летняя молния по вечернему небу; затем он посмотрел на пана Серафима и спросил:
  - Зачем ты это берешь?
  Пан Серафин ответил со всей искренностью честного человека:
  “ Я хочу этого, потому что хочу без ущерба для себя оказать благородному молодому человеку услугу, за которую заслужу его благодарность. И, отец благодетель, у меня есть еще одна идея. Я пошлю своего единственного сына в тот полк, в котором будет служить пан Яцек, и я думаю, что мой Сташко найдет в нем хорошего друга и товарища. Вы знаете, как важен товарищ и что значит настоящий друг рядом с вами в лагере, где легко возникает ссора, и на войне, где смерть приходит еще легче. В моем случае Бог не пощадил судьбу, и Он дал мне только одного сына. Пан Яцек храбр, рассудителен,
  мастер владения саблей, как уже было показано, — и он добродетелен, ибо вы воспитали его. Пусть он и мой сын будут подобны Оресту и Пиладу — таков мой расчет”.
  Отец Войновски широко раскрыл ему объятия.
  “Тебя послал сам Бог! За Яцека я отвечаю, как за себя. Он золотой парень, и сердце у него благодарное, как пшеничная земля. Тебя послал Бог! Мой дорогой мальчик теперь может показать себя так, как подобает гербу Тачевских, и, что важнее всего, он может, повидав большой мир, совсем забыть ту девушку, ради которой он потратил столько лет и перенес столько страданий”.
  - Значит, он любил ее с незапамятных времен?
  “ Ну, по правде говоря, он любил ее с детства. Даже сейчас он ничего не говорит, стиснув зубы, но извивается, как угорь под острием ножа.
  Отпусти его как можно скорее, ибо от этой его любви ничего не могло и не может получиться”.
  Последовало мгновение молчания, затем старик продолжил: —
  “Но мы должны говорить об этих вещах более точно. Какую сумму вы можете одолжить на Вырамбки? Это бедный участок земли”.
  - Даже сто дукатов.
  - Побойтесь Бога, ваша светлость!
  “ Но почему? Если пан Яцек когда-нибудь заплатит мне, ему будет все равно, сколько я ему одолжу. Если он не заплатит, я тоже получу свою, потому что, хотя земля здесь бедная, эта новая почва должна быть хорошей за лесом. Сегодня я отвезу своего сына и Букоемских в Едлинку, а вы окажите нам любезность и приедете, как только пан Яцек вернется к вам из Радома. Деньги будут готовы”.
  “Ваша милость спустилась с небес с вашим золотым сердцем и вашими деньгами”,
  - сказал отец Войновски.
  Затем он приказал принести медовухи, которую разлил сам, и они выпили с большим удовольствием, как это делают люди, у которых в сердце есть радость.
  После третьего бокала священник посерьезнел.
  “За помощь, за доброе слово, за честность позвольте мне заплатить”, - сказал он,
  “даже с хорошим советом.
  - Я слушаю.
  “Не селите своего сына в Вырамбки. Молодая леди прекрасна неописуемо. Может быть, она и благородна, я ничего не имею против этого; но она сенинская, и не она одна, но пан Гедеон так гордится этим, что если бы какой-нибудь мужчина, неважно кто, попросил за нее, даже Якобус, сын нашего короля, он не показался бы пану Гедеону слишком высоким. Оберегай своего сына, не дай ему разбить свое юное сердце из-за этой гордыни или смертельно ранить себя, как Яцек.
  Из чистой и доброжелательной дружбы я говорю это, желая заплатить за вашу доброту добротой”.
  Пан Серафин провел ладонью по лбу и ответил:
  “Они свалились на нас в Едлинке как с неба из-за того, что произошло в пути. Однажды я был у пана Гидеона с соседским визитом, но он не ответил мне взаимностью. Отметив его гордость и ее происхождение, я не стал добиваться его
  знакомство или дружба. То, что произошло, произошло само собой. Я не поселю своего сына в Вырамбках и не позволю ему валять дурака в особняке пана Гедеона. Мы не такая древняя знать, как Сенинские, и, возможно, не как пан Гедеон, но наша знать выросла из войны, из того, что причиняет боль, как описывал это Чарнецкий. Мы сможем сохранить наше собственное достоинство — мой сын не менее заинтересован в этом, чем я. Молодому человеку трудно защититься от Купидона, но я расскажу вам, мой благодетель, то, что недавно сказал мне Сташко у пана Гедеона. - Спросил я, прикасаясь к панне Анульке. ”Я бы предпочел, - сказал он, - не срывать яблоко, чем прыгать за ним слишком высоко, потому что, если я не дотянусь до плода, мои усилия будут опозорены".
  “Ах! у него в голове хорошая мысль!” - воскликнул отец Войновски.
  “ Он был таким с детства, ” добавил пан Серафим с некоторым чувством гордости. “ Он сказал мне также, что когда он узнал, чем была эта девушка для Тачевского и через что ему пришлось пройти из-за нее, он не стал бы переходить дорогу такому достойному кавалеру. Нет, мой благодетель, я беру закладную на Вырамбки не для того, чтобы мой сын жил рядом с домом пана Гедеона. Пусть Бог хранит моего Станислава и убережет его от зла”.
  “Аминь! Я верю тебе, как если бы говорил ангел. А теперь пусть какой-нибудь третий мужчина заберет девушку, пусть даже кто-нибудь из Букоемских, которые хвастаются такой родней”.
  Пан Серафин улыбнулся, допил свой мед, попрощался и удалился.
  Отец Войновски пошел в церковь, чтобы поблагодарить Бога за эту неожиданную помощь, а затем с нетерпением стал ждать Яцека.
  Когда наконец Яцек пришел, старик выбежал во двор и схватил его за плечи.
  “Яцек, ” воскликнул он, - ты можешь дать десять дукатов за крупу. У тебя, так сказать, сто дукатов на столе, и тебе остаются Вырамбки”.
  Яцек устремил на отца Войновского ввалившиеся от бессонницы и страданий глаза и удивленно спросил:
  - Что случилось? - спросил я.
  “Действительно хорошая вещь, поскольку она исходила от сердца честного человека”.
  Отец Войновский с величайшим утешением отметил, что Яцек, несмотря на свои ужасные страдания и все душевные муки, как бы воспрянул духом, узнав о соглашении с паном Серафином. В течение нескольких дней он говорил и думал только о лошадях, повозках, снаряжении и слугах, так что казалось, ни для чего другого в нем не было места.
  “Вот твое лекарство, твой бальзам; вот твои лекарства”, - повторял священник про себя, - “ибо, если бы мужчина, пойманный в ловушку женщиной и никогда не испытывающий такого несчастья, отправлялся в армию, ему пришлось бы остерегаться покупать лошадь, у которой были рвотные позывы или порченые кости; ему пришлось бы выбирать сабли и надевать доспехи, раз и другой испытать свое копье и, переключившись с женщины на более подходящие предметы, найти в них облегчение для своего сердца”.
  И он вспомнил, как в молодости сам искал на войне либо смерти, либо забвения. Но поскольку война еще не началась, смерть в любом случае была еще далека от Яцека; тем временем он был полон своего путешествия и связанных с ним вопросов.
  Дел было невпроворот. Пан Серафим с сыном снова пришли к священнику, у которого жил Яцек. Затем все вместе отправились в город оформлять ипотеку. Там же они нашли часть снаряжения Яцека; остальное опытный и трезвомыслящий священник посоветовал поискать в Варшаве или Кракове. Это начало работы заняло несколько дней, в течение которых юный Станислав, чья легкая рана почти зажила, оказывал серьезную помощь Яцеку, с которым он все больше и больше заразался
  близкое знакомство и дружба. Старики были довольны этим, поскольку оба считали это чрезвычайно важным. Честный пан Серафим даже начал сожалеть, что Яцек уезжает так быстро, и уговаривать священника не торопить его отъезд.
  “Я понимаю, - сказал он, “ я хорошо понимаю, мой благодетель, почему вы хотите отослать его как можно скорее; но, по правде говоря, я должен сказать вам, что я не думаю плохо об этой панне Анульке. Это правда, что сразу после дуэли она не очень любезно приняла пана Яцека, но помните, что мой сын и Букоемские вырвали ее и пани Винницкую из пасти волков. Тогда неудивительно, что при виде крови и ран этих господ ее охватил гнев, который, как я знаю, пан Гедеон вызвал в ней намеренно. Пан Гедеон действительно упрямый человек, но когда я был там, бедная девушка пришла ко мне совершенно раскаявшаяся. ‘Я вижу, ’ сказала она, ‘ что мы поступили несправедливо и что пану Яцеку причитается некоторое возмещение’. Ее глаза тут же увлажнились, и меня охватила жалость, потому что ее лицо безмерно привлекательно. Кроме того, у нее честная душа, и она презирает несправедливость”.
  “ Клянусь милостивым Богом! пусть Яцек не узнает об этом, потому что его сердце снова устремилось бы к смерти, а он едва начал дышать свободно. Он убежал от пана Гедеона с непокрытой головой; он поклялся, что никогда не вернется в этот особняк, и да хранит его Бог от этого.
  Женщины, ваша светлость, подобны блуждающим огонькам, которые по ночам бродят по болотам в Едлинке. Если вы преследуете кого-то, он убегает, если вы убегаете, он преследует вас. Таков путь!”
  “Это мудрое заявление, которое я должен довести до сведения Сташко”, - сказал пан Серафин.
  “ Отпустите Яцека как можно скорее. Я уже написал письма разным знакомым и высокопоставленным лицам, которых я знал до того, как они стали высокопоставленными лицами, и самым известным воинам. В этих письмах ваш сын тоже рекомендован как достойный кавалерист; и когда придет его очередь уезжать, он тоже получит письма, хотя, возможно, они ему и не понадобятся, поскольку Яцек подготовит ему дорогу. Пусть эти двое служат вместе”.
  “От всей души благодарю тебя, мой благодетель. Да! пусть они служат вместе, и пусть их дружба продлится до конца их жизней. Вы упомянули полк Александра, королевича, который находится под командованием Збиховского. Это великолепный полк, возможно, первый среди гусар, поэтому я хотел бы, чтобы Сташко присоединился к нему; но он сказал мне: ”Легкая кавалерия шесть дней в неделю, а гусары, так сказать, только по воскресеньям".
  “В целом это верно”, - ответил священник. “Гусар не посылают в разведывательные экспедиции, и редко бывает также, что они вступают в стычки, поскольку таким людям не подобает встречаться со всевозможными лицами; но когда приходит их очередь, они так наседают и топчут, что другие за шесть дней не проливают столько крови, сколько в свое воскресенье. Но тогда война, а не воины,
  командовать; поэтому иногда случается, что гусары выполняют повседневную работу”.
  - Ты, мой благодетель, знаешь это лучше любого человека.
  Отец Войновский на мгновение закрыл глаза, словно желая вспомнить прошлое более подробно; затем он поднял их, посмотрел на мед, сделал глоток, потом второй и сказал:
  “Так было, когда ближе к концу шведской войны мы отправились наказывать этого предателя, курфюрста, за его договоры с Каролюсом. Пан Любомирский, маршал, огнем и мечом прошел окраины Берлина. Я тогда служил в его собственном полку, в котором Виктор был лейтенант-командиром. Бранденбургец [4] встречал нас, как мог, то пехотой, то всеобщим ополчением, в котором были немецкие дворяне; и я говорю вам, что, наконец, на нашей стороне оружие гусар и казаков двора, казалось, двигалось почти как на шарнирах ”.
  - Тогда это была такая трудная работа?
  Это было нетрудно, потому что при одном виде нас мушкеты и копья дрожали в руках этих бедняг, как дрожат ветви деревьев, когда вокруг них дует ветер; но работа шла ежедневно, с утра до сумерек.
  Независимо от того, вонзает ли человек свое копье в грудь или в спину, это труд. Ах! но это была прекрасная кампания! ибо, как говорили люди, это было активно, и за всю свою жизнь я никогда не видел столько мужских спин и столько лошадиных круп, как в то время. Даже Лютер рыдал в аду, потому что мы основательно разорили половину Бранденбурга”.
  “Приятно вспоминать, что государственная измена каралась по справедливости”.
  “Конечно, это приятно. Затем появился курфюрст и попросил Любомирского о мире. Я его не видел, но позже солдаты рассказали мне, что маршал шел по площади, уперев руки в бока, в то время как Курфюрст топал за ним, как плеть. Курфюрст поклонился так, что почти коснулся земли своим париком, и схватил маршала за колени. Нет! говорили даже, что он целовал его везде, где это случалось; но я не очень верю этому утверждению, хотя маршал, у которого было надменное сердце, любил нагибать врага; но он был вежливым человеком в любом случае и не допустил бы подобных вещей ”.
  “Дай Бог, чтобы на этот раз с турками случилось то же, что тогда с курфюрстом”.
  “Мой опыт, хотя и не богат, но богат, и я искренне скажу вам, что все пройдет, я думаю, так же хорошо или даже лучше. Маршал был опытным воином и особенно удачливым, но все же мы не могли сравнивать Любомирского с Его светлостью королем, правящим на самом деле”.
  Затем они упомянули все победы Собеского и сражения, в которых они сами принимали участие. И вот они выпили за здоровье короля и возрадовались, зная, что с ним в качестве вождя молодые люди увидят настоящую войну; и не только это, но, поскольку война должна была вестись против древнего врага креста, они завоюют безмерную славу.
  По правде говоря, пока никто ничего точно не знал по этому вопросу. Было неизвестно, против кого турецкая мощь выступит первой - против Речи Посполитой или против Империи. Вопрос о договоре с Австрией должен был быть поднят на сейме. Но на сеймах провинций и собраниях знати мужчины говорили только о войне. Государственные деятели, бывшие в Варшаве и при дворе, предсказывали это с уверенностью, и, кроме того, весь народ был охвачен чувством, что это должно произойти, — чувством почти более сильным, чем уверенность, и вызванным как прежними деяниями короля, так и общим желанием и судьбой нации.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VII
  По дороге в Радом отец Войновский пригласил пана Серафина и Станислава к себе домой отдохнуть, после чего они с Яцеком должны были навестить их в Едлинке. Во время этого визита неожиданно появились трое Букоемских. Марек, у которого была рассечена лопатка, еще не мог двигаться, но Матеуш, Лукаш и Ян подошли поклониться старику и поблагодарить его за заботу о них, когда они были ранены. Ян потерял мизинец, а у старших братьев были большие шрамы, у одного на щеке, у другого на лбу, но потом их раны зажили, и они были здоровы, как грибы.
  За два дня до этого они отправились на охоту в лес, выкурили сонную медведицу, проткнули ее копьем и забрали ее детеныша, которого принесли в подарок отцу Войновскому, чья любовь к диким зверям была известна всем людям.
  Священник, которому они доставляли удовольствие, будучи ”невинными мальчиками", очень забавлялся с ними и маленьким медведем. Он прослезился от смеха, когда львенок схватил бокал, наполненный медовухой для гостя, и начал реветь пронзительными нотами, чтобы вызвать должный ужас и таким образом спасти добычу.
  Увидев, что никто не желает медовухи, медведь встал на задние лапы и выпил чашу по-человечески. Это вызвало еще большее удовольствие у зрителей. Священника это очень позабавило, и он добавил: —
  - Я не сделаю этого детеныша своим дворецким или пасечником.
  - Ха! - воскликнул Станислав, смеясь. - Зверь недолго учился в школе у Букоемских, но за один день научился у них большему, чем за всю свою жизнь в лесу.
  “ Неправда, - вмешался Лукаш, - потому что это чудовище от природы так сообразительно, что знает, что хорошо, даже не учась. Едва мы принесли детеныша из леса, как он залпом выпил столько водки (виски), как будто пил ее каждое утро со своей матерью, а затем шлепнул собаку по морде, как бы говоря: ”Это тебе — не нюхай меня", — после чего ушел и крепко заснул ".
  “ Благодарю вас, джентльмены. Я получу истинное удовольствие от этого медведя, - сказал священник, - но я не сделаю это существо своим дворецким или пасечником, потому что, хотя оно хорошо разбирается в напитках, оно будет держаться слишком близко к ним”.
  “Медведи могут делать больше, чем что-то одно. У отца Гломинского в Притике есть медведь, который, как говорят, качает орган. Но некоторые люди шокированы, потому что временами он рычит, особенно когда кто-нибудь бьет его”.
  “Что ж, в этом нет повода для скандала”, - ответил отец Войновский.
  “птицы вьют гнезда в церквях и поют во славу Божью; никто не возмущается. Каждое животное служит Богу, и Спаситель родился в хлеву”.
  “Кроме того, говорят, - добавил Матеуш, - что Господь Иисус превратил мельника в медведя, так что, возможно, в нем есть человеческая душа”.
  “ В таком случае вы убили жену мельника и должны ответить, ” сказал пан Серафим. “Его светлость король очень ревниво относится к своим медведям и не держит лесничих, чтобы убивать их”.
  Услышав это, три брата забеспокоились, но только после долгих раздумий Матеуш, который хотел сказать что-нибудь в свое оправдание, ответил:
  “ Тьфу! разве мы не дворяне? Букоемские ничем не хуже Собеских.
  Но Лукашу пришла в голову счастливая мысль, и его лицо просветлело.
  “Мы дали рыцарское слово, - сказал он, - не стрелять в медведей, и мы не стреляем в медведей; мы протыкаем их копьями”.
  “ Его светлость король сейчас не думает о медведях, ” сказал Ян. “ и, кроме того, никто ему не скажет. Пусть любой здешний лесничий скажет хоть слово. Жаль, однако, что мы хвастались этим в присутствии пана Гедеона и пана Гротуса, потому что пан Гротус только что уехал в Варшаву, а поскольку он часто видится с королем, он может случайно упомянуть об этом”.
  “ Но когда вы видели пана Гедеона? ” спросил священник.
  “ Вчера. Он дирижировал паном Гротусом; Ты знаешь, благодетель, постоялый двор под названием "Мордовня"? Они остановились там, чтобы дать отдохнуть своим животным. Пан Гедеон расспрашивал о многих вещах, говорил и о Яцеке.
  “ Обо мне? ” спросил Яцек.
  “ Да. ‘Правда ли, - спросил он, - что Тачевский собирается в армию?’ ‘Правда", - ответили мы.
  “Но когда?"
  - “Мы думаем, скоро".
  Тогда пан Гедеон снова сказал: ‘Это хорошо. Он, конечно, пойдет в пехоту?"
  Услышав это, мы все рассердились, и Матеуш сказал: ‘ Не говорите так, ваша светлость, потому что Яцек теперь наш друг, и мы должны быть на его стороне. И когда мы начали задыхаться, он сдержался. ‘Я упоминаю об этом не из недоброжелательства, но я знаю, что Вырамбки не является поместьем короны”, - сказал он.
  “ Поместье или нет, что ему до этого? ” воскликнул священник. - Ему незачем забивать себе этим голову!
  Но было ясно, что пан Гедеон думал иначе и все-таки побеспокоился о Яцеке, потому что час спустя юноша, принесший графин медовухи, принес и запечатанное письмо.
  “ К вашей светлости посыльный от пана Гедеона, - сказал он.
  Отец Войновски взял письмо, сломал печать, развернул его, ударил по бумаге тыльной стороной ладони и, подойдя к окну, начал читать.
  Яцек побледнел от волнения; он смотрел на письмо, как на радугу, потому что догадался, что в нем должно быть упоминание о нем. Мысли летали в его голове, как ласточки. “Ну, - думал он, “ старик раскаивается; вот его оправдание. Так должно быть и даже не может быть иначе. У пана Гедеона сейчас не больше причин сердиться, чем у тех людей, которые пострадали на дуэли, так заговорила его совесть. Он осознал несправедливость своего поведения.
  Он понимает, как жестоко ранил невинного человека, и желает исправить несправедливость”.
  Сердце Яцека забилось, как молот. “О! Я пойду на войну, — сказал он в душе, - не для меня там счастье. Хотя я прощаю ее, я не могу забыть. Но увидеть еще раз, перед уходом, эту любимую Анульку, которая так жестока, еще раз хорошенько взглянуть на нее, заново услышать ее голос. О Милостивый Боже, не отвергай этого благословения!”
  И его мысли полетели с еще большей быстротой, чем ласточки; но прежде чем они прекратили полет, произошло нечто такое, чего никто из присутствующих не ожидал: внезапно отец Войновский смял письмо в руке и схватился за левый бок, словно в поисках сабли. Его лицо налилось кровью, шея распухла, а глаза метали молнии. Он был просто настолько ужасен, что пан Серафим, его сын и Букоемские смотрели на него с изумлением, как будто он с помощью волшебства превратился в какого-то другого человека.
  В зале воцарилась глубокая тишина.
  Тем временем священник наклонился к окну, словно разглядывая какой-то предмет за ним, затем отвернулся и посмотрел сначала на стены, а затем на своих гостей. Было ясно, что он боролся с собой и снова пришел в себя, потому что лицо его побледнело, а пламя в глазных яблоках потускнело.
  “ Милостивые господа, - сказал он, - этот человек не просто страстен, но и вообще порочен. Говорить в волнении больше, чем позволяет справедливость, свойственно каждому человеку, но продолжать совершать несправедливость и топтать тех, кто оскорблен, - это не поступок дворянина или католика”. Затем, наклонившись, он поднял скомканное письмо и повернулся к Тачевскому.
  “Яцек, если в твоем сердце еще осталась заноза, возьми этот нож и тщательно вырежь ее. Читай, бедный мальчик, читай вслух, это не тебе должно быть стыдно, а тому, кто написал это письмо. Пусть эти господа узнают, что за человек пан Гедеон”.
  Дрожащими руками Яцек схватил письмо, развернул его и прочел:
  “Мой очень любезный священник, Пастор, Благодетель и т.д. и т.п., Узнав, что Тачевский из Вырамбки, который часто бывал в моем доме, в эти дни присоединяется к армии, я, в память о хлебе, которым я питал его бедность, и за услуги, в которых мне иногда удавалось его использовать, посылаю этому человеку лошадь и дукат на подкову животного, с советом не тратить деньги на другие и ненужные предметы.
  “Одновременно предлагая вам свои добровольные и искренние услуги, я подписываюсь сам и т.д. и т.п.”
  Яцек так сильно побледнел после прочтения письма, что присутствующие мужчины испугались за него, особенно священник, который не был уверен, что эта бледность не может быть предвестником какой-нибудь вспышки безумия, поскольку он знал, насколько ужасен был этот молодой человек в своем гневе, хотя обычно такой мягкий. Поэтому он сразу же принялся сдерживать его.
  - Пан Гедеон стар и потерял одну руку, - быстро сказал он. - ты не можешь бросить ему вызов!
  Но Яцек не взорвался, потому что в первый момент безмерное и болезненное изумление победило все остальные чувства.
  “Я не могу бросить ему вызов, - повторил он, как эхо, - но почему он продолжает топтать меня?”
  Тогда пан Серафим встал, взял Яцека за обе руки, крепко пожал их, поцеловал в лоб и добавил: —
  - Пан Гедеон причинил вред не тебе, а самому себе, и, если ты откажешься от мести, все будут еще больше удивляться твоей благородной душе, которая заслуживает высокой крови в тебе.
  “Это мудрые слова! - воскликнул священник. - и ты, должно быть, заслужил их”.
  Теперь пан Станислав обнял Яцека.
  “По правде говоря, - сказал он, - я люблю тебя все больше и больше”.
  Такой поворот дела совсем не понравился Букоемским, которые не переставали скрипеть зубами с момента получения письма. Вслед за Станиславом они обняли и Яцека.
  “Как бы ни обстояли дела, - сказал наконец Лукаш, - на месте Яцека я поступил бы по-другому”.
  “ Как? ” с любопытством спросили братья.
  - В том-то и дело. Я не знаю как, но я должен что-нибудь придумать и не уступлю своей позиции.
  “Поскольку ты не знаешь, не говори”.
  - Но ты, ты что-нибудь знаешь?
  “Успокойтесь!” - сказал священник. “Будьте уверены, я не оставлю письмо без ответа.
  Тем не менее, отказаться от мести - это христианский и католический поступок”.
  “ О, но! Даже ты, отец, в первый момент схватился за саблю.
  “ Потому что я слишком долго носил саблю. Mea Culpa! Тем не менее, как я уже сказал, важен и этот факт. Пан Гедеон стар, у него только одна рука; здесь не действуют железные правила. И я говорю вам, джентльмены, что именно по этой причине я испытываю крайнее отвращение к этому разъяренному старикашке, который так несправедливо пользуется своей безнаказанностью”.
  “Тем не менее, в нашем районе ему будет слишком тесно”, - сказал Ян Букоемский. “Наши головы за то, что ни одна живая нога не ступит под его крышу”.
  “Тем временем необходим ответ, - сказал отец Войновски, - и немедленно”.
  Еще какое-то время они раздумывали, кому написать — Яцеку, которому было адресовано письмо, или священнику, которому оно было адресовано. Яцек решил вопрос, сказав: "
  “Для меня весь этот дом и все люди в нем как будто мертвы, и для них хорошо, что в моей душе это улажено”.
  “Хорошо, что мосты сожжены!” - сказал священник, ища перо и бумагу.
  “Хорошо, что мосты сожжены, ” повторил Ян Букоемский, - но было бы лучше, если бы особняк превратился в дым! Так было у нас на Украине: когда приходил какой-то незнакомый человек и не знал, как с нами жить, мы резали его на куски, и его имущество превращалось в дым”.
  Никто не обратил внимания на эти слова, кроме пана Серафина, который нетерпеливо замахал руками и ответил:
  - Вы, господа, прибыли сюда с Украины, я - из Львова, а пан Гедеон - из Поморани; по вашему остроумию, пан Тачевский мог бы посчитать нас всех незваными гостями; но знайте, что Речь Посполитая - великая держава.
  особняк, занимаемый дворянской семьей, и дворянин чувствует себя как дома в каждом углу”.
  Последовала тишина, если не считать того, что из алькова доносился скрип пера и слова, которые священник вполголоса диктовал сам себе. Яцек подпер лоб ладонями и некоторое время сидел неподвижно; вдруг он выпрямился, посмотрел на присутствующих и сказал:
  - В этом есть что-то за пределами моего понимания.
  - Мы тоже не понимаем, - добавил Лукаш, - но если ты нальешь еще меду, мы выпьем.
  Яцек машинально разлил по стаканам, следуя в то же время за ходом собственных мыслей.
  “Пан Гедеон, - сказал он, - может быть, и оскорблен, потому что дуэль началась в его особняке, хотя такие вещи случаются повсюду; но теперь он знает, что я не вызывал его на дуэль, он знает, что несправедливо оскорбил меня под моей собственной крышей, он знает, что с вами я теперь согласен и что я не буду
  снова появляюсь в его доме, а он все еще преследует меня, все еще пытается растоптать”.
  “Правда, в этом есть какая-то особая враждебность”, - сказал пан Серафин.
  “Ha! значит, как вы думаете, в этом что-то есть?”
  “В чем?” - спросил священник, который вышел с уже написанным письмом и услышал последнюю фразу.
  “В этой особой ненависти ко мне”.
  Священник посмотрел на полку, на которой среди других книг стояла Святая Библия, и сказал:
  “То, что я скажу тебе сейчас, я сказал давным-давно: в этом замешана женщина”.
  Здесь он повернулся к присутствующим. “Повторял ли я вам, джентльмены, что Экклезиаст говорит о женщине?”
  Но договорить он не успел, потому что Яцек вскочил, словно обожженный живым огнем. Он запустил пальцы в волосы и чуть не закричал от невыносимой боли.
  — Тем более я не понимаю; ибо если кто—нибудь в мире ... если кому—нибудь в мире... если есть кто—нибудь в таком роде... тогда всей душой...
  Но он не мог больше вымолвить ни слова, потому что боль в его сердце сдавила ему горло, словно железными тисками, и подступила к глазам в виде двух горьких, жгучих слез, которые потекли по его щекам. Тогда священник понял его с полуслова.
  “Мой Яцек, - посоветовал он, - лучше прижги рану, даже испытывая ужасную боль, чем позволяй ей гноиться. По этой причине я не щадлю тебя. Я в свое время был солдатом этого мира и многое понимаю. Я знаю, что сожаление и воспоминания, независимо от того, как далеко ушел человек, волочатся за ним, как собаки, и воют по ночам. Они не дают ему уснуть из-за этого воя. Что же ему тогда делать? Немедленно убейте этих собак. Ты в этот момент чувствуешь, что отдал бы там всю свою кровь; по этой причине тебе кажется таким чудесным и ужасным, что только с этой стороны тебя преследует месть. Это кажется тебе невозможным; но это возможно, потому что, если ты ранил гордость и самолюбие женщины, если она думала, что ты будешь хныкать, а ты не хныкал, когда она била тебя, и ты не лебезил в ее присутствии, но дергал за свой
  и разорвав цепь, знай, что она никогда не простит тебя, и ее ненависть, более яростная, чем ненависть любого живущего человека, всегда будет преследовать тебя. Против этого есть только одно убежище: сокруши любовь, даже в своем собственном сердце, и отбрось ее, как сломанный лук, далеко от себя — это твое единственное убежище!”
  Снова наступила минута молчания. Пан Серафим кивнул, подтверждая слова священника, и, как человек опытный, восхитился всей мудростью его заявления.
  “Это правда, ” добавил Яцек, “ что я дернул за цепь и порвал ее. Значит, это не пан Гедеон преследует меня!”
  “ Я знаю, что мне следует делать, ” внезапно сказал Лукаш.
  “ Рассказывай, не прячься! ” закричали двое других.
  - Ты знаешь, что сказал заяц?
  “ Какой заяц? Ты пьян?
  “Почему тот заяц на пограничном хребте?”
  И, явно воодушевленный, он встал, упер руку в бедро и запел:
  “Заяц просто сидел ради удовольствия,
  Просто сижу на пограничном гребне.
  Но охотники его не видели,
  Не знал
  Что он сидел и сокрушался
  И составлял завещание
  На пограничном хребте.
  Тут он повернулся к своим братьям и спросил их:
  - Ты знаешь завещание, составленное тем зайцем на пограничном хребте?
  - Мы знаем, но приятно слышать, как это повторяют.
  “ Тогда слушай.
  “Поцелуйте меня, все вы, всадники и охотники,
  Поцелуй меня на пограничном гребне.
  “Вот что я написал бы всем в Бельчанце, будь я на месте Яцека; и если он этого не напишет, пусть первый янычар выпотрошит меня, если я не напишу это от своего имени и от вашего пану Гедеону”.
  “О, клянусь Богом, это отличная идея!” - воскликнул Ян в большом восторге.
  “Это по существу и полно фантазии!”
  “Пусть Яцек напишет это!”
  “Нет”, - сказал священник, потерявший терпение из-за разговоров братьев. “Пишу я, а не Яцек, и мне не пристало верить вашим словам”. Тут он повернулся к пану Серафиму, Станиславу и Яцеку. “Задача была трудной, потому что я должен был наставить рога его злобе и не отказываться от вежливости, а также показать ему, что мы понимаем, откуда взялось жало. Итак, послушайте, и если кто-нибудь из вас, джентльмены, высказал хорошее суждение, я прошу вас раскритиковать это письмо”. И он начал: —
  “Великий, могущественный благодетель, а для меня очень дорогой сэр и брат”.
  Тут он ударил по письму тыльной стороной ладони и сказал:
  - Вы заметите, джентльмены, что я называю его не “милостивый государь", а
  ”моя очень дорогая".
  - Ему хватит! - сказал пан Серафим. - Читайте дальше, мой благодетель.
  Тогда слушайте: ‘Всем гражданам нашего Содружества известно, что только те люди, которые знают, как соблюдать должную вежливость в любом положении, которые с юности жили среди вежливых людей или которые, происходя из знатной семьи, принесли вежливость с собой в мир. Ни то, ни другое не досталось вашей светлости в наследство, а напротив, Могущественный пан Яцек Тачевский унаследовал от прославленных предков как кровь, так и благородный дух. Он прощает вам ваши крестьянские выражения и отправляет обратно ваши крестьянские подарки. Крестьяне держат гостиницы в городах, а также закусочные на проселочных дорогах для развлечения людей. Если вы пошлете великому пану Яцеку Тачевскому счет за угощение, которое он получил в вашем доме, он оплатит его и добавит столько чаевых, сколько сочтет нужным для его щедрой натуры”.
  “О, клянусь Богом! - воскликнул пан Серафин. - У пана Гедеона сейчас хлынет кровь!”
  “Ha! необходимо было смирить его гордыню и в то же время сжечь мосты. Яцек сам хотел этого — теперь послушайте, что я пишу ему от себя: "Я склонил пана Тачевского к пониманию того, что, хотя лук принадлежит вам, отравленной стрелы, которой вы хотели поразить этого достойного молодого джентльмена, не было в вашем собственном колчане. Поскольку разум в мужчинах и сила в их костях ослабевают с годами, а дряхлая старость легко поддается внушениям других, это заслуживает большего снисхождения. На этом я заканчиваю, добавляя как священник и слуга Божий, следующее: чем больше возраст, тем ближе конец жизни, тем меньше человек должен быть слугой ненависти и высокомерия. Напротив, он должен еще больше думать о спасении
  его души, чего я желаю вашей светлости. Аминь. Остаюсь при этом и т.д. Подписываюсь сам и т.д.”
  - Все выписано точно, - сказал пан Серафим. - ничего нельзя ни добавить, ни убрать.
  “Ха! - воскликнул священник. - Ты думаешь, он получит по заслугам?”
  “Эй! некоторые слова обожгли меня.
  - И я, - добавил Лукаш. “Несомненно, что когда человек слышит такие речи, ему хочется пить, как в жаркий день”.
  - Яцек, займись этими джентльменами. Я запечатаю письмо и отошлю его.
  С этими словами он снял кольцо с пальца и направился в альков. Но, когда он запечатывал письмо, ему, так уж случилось, пришла в голову какая—то другая мысль, потому что, вернувшись, он сказал:
  “Дело сделано. Роман окончен. Но вам не кажется, что это слишком грубо? Человек стар, это может стоить ему здоровья. Раны, нанесенные пером, не менее эффективны, чем раны от меча или пули ”.
  “ Верно! верно! - сказал Яцек и стиснул зубы.
  Но именно этот возглас боли решил дело. Пан Серафим добавил: —
  “Мой уважаемый благодетель, ваши угрызения совести достойны уважения, но у пана Гедеона не было никаких угрызений совести; его письмо поразило прямо в сердце, в то время как ваше поражает только злобу и гордыню. Поэтому я думаю, что его следует отправить”.
  И письмо было отправлено. После этого начались еще более поспешные приготовления к отъезду Яцека.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА VIII
  Но друзья Тачевского не предвидели, что письмо священника окажется в определенном смысле полезным пану Гедеону и послужит его внутренней политике. На самом деле он воспринял это не без гнева. Яцек, который до сих пор был всего лишь препятствием, с тех пор стал объектом ненависти, хотя и не был автором письма. Эта ненависть в упрямом старом сердце пана Гедеона расцвела, как ядовитый цветок, но его изобретательный ум решил воспользоваться письмом священника.
  Ввиду этого он сдержал свой неистовый гнев, на лице его появилось выражение презрительной жалости, и он пошел с ответом к Анульке.
  “Ты заплатил пошлину, и за это на тебя напали”, - сказал он. “Я не хотел этого, потому что я человек опытный и знаю людей; но когда ты сложил руки и сказал, что была совершена несправедливость, что я перешел черту и ты был слишком строг с ним, чтобы он не покидал нас в гневе, я уступил. Я послал ему помощь деньгами. Я послал ему лошадь. Я также написал ему приятное письмо. Я думал, он придет и поклонится, поблагодарит нас, попрощается, как подобает человеку, который провел так много времени в этом особняке; но посмотрите, что он прислал мне в ответ!”
  С этими словами он вытащил из-за пояса письмо священника и отдал его молодой леди. Она начала читать, и вскоре ее темные брови сошлись в гневе, но
  когда она дошла до того места, где священник заявил, что пан Гедеон хотел унизить Яцека по наущению другого человека, ее руки задрожали, лицо побагровело, затем побледнело как полотно и осталось бледным.
  Хотя пан Гедеон все это видел, он притворился, что ничего не замечает.
  “Да простит им Бог то, что они приписывают мне”, - сказал он после минутного молчания. “Он один знает, намного ли мои предки ниже Тачевских, о величии которых рассказывают больше небылиц, чем правды. Чего я не могу простить, так это того, что они платят тебе, моя бедняжка, за твою ангельскую доброту такой неблагодарностью”.
  “Это написал не пан Яцек, а отец Войновский”, - ответила Анулька, хватаясь, так сказать, за последнюю доску спасения.
  Старый аристократ вздохнул.
  - Веришь ли ты, девочка, - спросил он, - что я люблю тебя?
  “ Я верю, ” ответила она, наклоняясь и целуя его руку.
  “Хотя ты и веришь, - сказал он, с большой нежностью поглаживая ее светлую головку, - ты не знаешь ясно, что ты - единственное мое утешение.
  Редко я позволяю себе подобные слова и редко говорю то, что чувствует мое сердце, поскольку в нем скрыты прежние страдания. Но ты должен понять, что у меня есть только ты в этом мире. Я бы с каждым часом увеличивал не твое разочарование, боль и неприятности, а твою радость и счастье.
  Я не спрашиваю, что зародилось в твоем сердце, но я скажу тебе вот что: было ли это, как я думаю, чистым, сестринским чувством или чем-то большим, тот молодой человек был недостоин. Он осыпал нас неблагодарностью в обмен на нашу искреннюю дружбу. Моя Анулька, ты бы обманулась, если бы думала, что священник написал это письмо без ведома Яцека. Они написали его вместе и знаешь, почему ответили с такой дерзостью? Как я слышал, Тачевский получил деньги от того армянина в Едлинке. Это то, что ему нужно, и теперь, когда они у него есть, он больше ни о чем и ни для кого не заботится. Это правда, и в душе ты должен признать, что думать иначе было бы добровольным самообманом”.
  “Я понимаю”, - ответила Анулька.
  Пан Гедеон некоторое время размышлял, как будто размышлял над чем-то.
  “ Говорят, - добавил он наконец, “ что у стариков есть порок восхвалять прошлые времена и порицать настоящее. Но нет, это не порок. Мир становится все хуже, люди становятся все хуже. В мое время ни один человек не поступил бы так, как поступил Тачевски. Знаешь ли ты первопричину этого? Та ночь на дереве, которая выставила этого лорда-кавалера на посмешище людей. Может случиться так, что вы поспешите кому-нибудь на помощь, а потом в ужасе залезете на дерево, но в таком случае лучше не хвастаться этим, ибо это смешно, нелепо! Я не считаю Букоемских или пана Станислава героями: они пьяницы, нарушители дорожного движения, картежники — я их знаю! Наши жизни волновали их меньше, чем волчьи шкуры. Но в этом Яцеке таилась такая зависть, что он не мог простить им той случайной помощи, которую они нам оказали. Из этого и возникла дуэль. Пусть Бог накажет меня, если у меня не было причин сердиться. Ха, они подружились после дуэли, ибо ясно, что наш кавалер понял, что может получить деньги от пана Серафина, поэтому предпочел обратить свою злобу против этого особняка. Гордость, враждебность, неблагодарность и жадность - вот что он проявил, и ничего лучшего. Он причинил мне боль. Неважно. Да простит его Бог! Но почему он должен нападать на тебя, мой дорогой цветок? Сосед на долгие годы, гость на долгие годы — ежедневные визиты. Цыган в таком положении стал бы верующим; ласточка привыкает к своей крыше; аист возвращается в свое гнездо; но он плюнул на наш дом, как только почувствовал в своем кошельке армянскую монету.
  Нет! Нет! Ни один мужчина в мое время не поступил бы подобным образом”.
  Анулька слушала, прижав ладони к вискам и неподвижно глядя перед собой, поэтому пан Гедеон остановился и посмотрел на нее раз, потом второй.
  “Почему ты забываешься?” - спросил он.
  “Я не забыл себя, но мне так грустно, что слова покинули меня”.
  И, не найдя слов, она разрыдалась.
  Пан Гидеон позволил ей выплакаться, пока она не закончила.
  “Лучше, - сказал он наконец, “ позволить этой печали уйти со слезами, чем позволить ей остаться в сердце и окаменеть. Ах, это тяжело! Отпусти его, позволь ему звенеть чужими монетами, позволь ему прикасаться к грязи своим седлом, позволь ему расхаживать с важным видом, как лорд, и ухаживать за варшавскими шлюхами. Но мы останемся здесь, моя девочка. Это не большая радость, это правда, но все же это радость, если ты помнишь, что никто в этом доме не обманет тебя, никто здесь не обидит тебя, никто не разобьет твое сердце; что здесь ты всегда будешь как око в голове каждого человека, что твое счастье всегда будет первым вопросом, а также последним вопросом в моей жизни. Пойдем...”
  Он протянул к ней руки, и она с волнением и благодарностью припала к его груди, как приникла бы к груди отца, утешавшего ее в минуту страдания.
  Пан Гедеон принялся гладить ее светлую головку единственной рукой, которая оставалась у него, и долго они сидели так в молчании. Тем временем смеркалось, заиндевевшие оконные стекла блестели в лунном свете, и то тут, то там раздавался протяжный лай собак.
  Тепло девичьего тела проникло в сердце пана Гедеона, которое забилось сильнее, и так как он боялся сделать признание слишком рано, то не стал бы тогда подвергать себя искушению.
  “ Встань, дитя мое, ” сказал он. - Теперь ты не будешь плакать?
  “ Не буду, ” ответила она, целуя ему руку.
  Видишь ли! Ах, вот оно! Всегда помни место, где у тебя есть надежное убежище и где тебе будет спокойно и приятно. Каждый молодой человек рад мчаться по миру подобно буре, но для меня ты единственный. Хорошенько запомни это. Возможно, не раз ты думал:
  ‘Мой опекун похож на свирепого волка; он рад, что есть на кого покричать, и он не понимает моих юных идей"; но знаешь ли ты, о чем думал этот опекун и думает ли он в настоящее время? Часто о своем прошлом счастье, часто о той боли, которая, как стрела, застряла в его сердце — о том, что
  это правда, но, кроме того, только о тебе и твоем будущем, только об этом: обеспечить тебе все хорошее. Мы с паном Гротусом проговорили об этом целые часы. Он рассмеялся, потому что, как он сказал, у меня оставалась только одна мысль. Моей единственной целью было обеспечить тебе после моей смерти хотя бы достаточный и спокойный кусок”.
  “ Пусть Бог не даст мне ждать этого! ” воскликнула она, снова склоняясь к руке пана Гедеона.
  И в ее голосе звучала такая искренность, что суровое лицо старого аристократа на мгновение озарилось неподдельной радостью.
  - Ты хоть немного любишь меня?
  “О, хранитель!”
  Да вознаградит тебя Бог, дитя мое. Мой возраст еще не настолько преклонный, и мое тело, если не считать ран в сердце и на мне самом, было бы достаточно крепким.
  Но, как говорят люди, смерть всегда сидит "у ворот" и стучится в дверь, когда ей заблагорассудится. Если бы он постучал сюда, ты был бы наедине с пани Винницкой. Пан Гротус - хороший человек и богатый; он
  всегда уважали бы мое завещание и пожелания, но что касается других родственников моей покойной жены — кто знает, что бы они сделали? И это поместье, и этот особняк достались мне вместе с моей женой. Ее родственники могут захотеть оказать сопротивление и возбудить судебные иски. Необходимо проявлять предусмотрительность во всем. Пан Гротус дал совет, касающийся этого случая, — правда, он эффективен, — но странный, и поэтому я пока не буду говорить с тобой о нем. Я хотел бы повидать его светлость короля, чтобы оставить тебя и мою волю на его попечение, но король сейчас занят предстоящей войной и заседанием Сейма. Пан Гротус говорит, что в случае войны первыми двинутся войска под командованием гетманов, а король присоединится к ним в Кракове — возможно, тогда— Возможно, мы пойдем вместе. Но что бы ни случилось, знай, дитя мое: все, что у меня есть, будет твоим, хотя бы мне пришлось в конце концов последовать совету пана Гротуса. Да! — даже за час до смерти! Да, да поможет мне Бог. Ибо я не ветер в поле, не безмозглый, не пустышка в кошельке, не Тачевский”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА IX
  Панна Анулка вернулась в свою комнату, преисполненная благодарности к своему опекуну, который до этого часа никогда не разговаривал с ней с такой добротой; и в то же время она была разочарована, озлоблена и испытывала отвращение к миру и людям. В первое мгновение она не могла и не знала, как думать спокойно; у нее было только чувство, что с ней поступили жестоко несправедливо, и что ее постигло ужасно острое разочарование.
  За ее любовь, за ее печаль, за ее тоску, за все, что она сделала, чтобы связать разорванные нити воедино, ее единственной наградой было ненавистное подозрение.
  И выхода не было. Она, конечно, не могла написать Яцеку во второй раз, чтобы оправдаться и объяснить свою позицию. Краска стыда и унижения покрыла ее лицо при одной мысли об этом. Кроме того, она была почти уверена, что Яцек ушел. А потом начнется война; возможно, она больше никогда не увидит его в жизни; возможно, он падет и умрет с убеждением, что в ее груди живет порочное сердце. Внезапно безграничная печаль охватила ее. Яцек стоял перед ее глазами, как живой, с его загорелым лицом и теми задумчивыми глазами, над которыми она не раз смеялась, как над глазами девицы.
  Мысль девушки, как быстрая ласточка, летит за путником и зовет его: “Яцек! Я не желаю тебе зла! Бог видит мое сердце, Яцек. Так она взывает к нему, но он не отвечает; он едет прямо вперед. Что он думает о ней? Он только хмурится и сплевывает от отвращения во время путешествия.
  На ее веках снова жемчужины. Ею овладела определенная слабость, момент смирения, в который она говорит себе: “Ах, как это трудно!
  Пусть Бог простит его и пойдет с ним, и не обращай на меня внимания!”
  Но губы ее дрожат, как у ребенка, глаза похожи на глаза замученной птицы, и где-то в потаенном уголке своей души, чистой, как слеза, она в глубочайшей тайне винит Бога за то, что с ней случилось.
  С другой стороны, она снова почувствовала уверенность, что Яцек никогда не любил ее, и она не могла понять, почему он не любил ее, хотя бы немного.
  - Мой опекун говорил правду, - сказала она.
  Но позже пришло размышление.
  - Нет, этого не может быть.
  Тут же она вспомнила те слова Яцека, которые были запечатлены в ее памяти, как в мраморе. “Не ты должен уйти, я тот человек, который должен уйти; но я говорю тебе: хотя в течение многих лет я любил тебя больше, чем здоровье, больше, чем жизнь, больше, чем свою собственную душу, я никогда не вернусь к тебе. Я отгрызу себе руки в муках, но, да поможет мне Бог, я никогда не вернусь к тебе”. И он был бледен как полотно, когда говорил это, и почти обезумел от боли и гнева. Он не вернулся, это правда! Он больше не появлялся, он оставил ее, он отрекся от нее, он бросил ее, он причинил ей зло; с недостойным подозрением они со священником сочинили ужасное письмо — все это было правдой, и в этом ее опекун был прав. Но то, что Яцек никогда не любил ее, что, найдя деньги, он уехал с легким и радостным сердцем, что он думал о том, чтобы ухаживать за другими, что он совсем перестал думать о ней, — это было невероятно. Ее опекун мог так думать из-за своей осторожности, но правда была совсем иной. Тот, у кого нет любви, не бледнеет, не стискивает зубы, не грызет кулаки, не разрывает свою душу в тоске. В таком случае юная леди подумала, что разница заключается только в том, что вместо одного теперь страдают двое, поэтому в ней появилось определенное утешение и даже определенная надежда. Может быть, грядущие дни и месяцы казались еще более мрачными, но не такими горькими. Слова письма перестали жечь ее, как раскаленное железо, потому что, хотя она и не сомневалась в том, что Яцек помогал в написании, одно дело действовать через горе и боль, а другое - по преднамеренному злому умыслу.
  И снова ее охватило великое сострадание к Яцеку; оно было так велико и особенно так горячо, что это не могло быть просто состраданием. Ее мысли начали сплетаться и превращаться в некую золотую нить, которая была утеряна в будущем, но которая в то же время придавала ей блеск свадьбы.
  Война скоро закончится, а вместе с ней и разлука. Этот жестокий Яцек не вернется в Бельчанцку. О, нет! такой решительный человек, как он, однажды сказав что-то, будет придерживаться этого; но он вернется в те края, и вернется в Вырамбки; он будет жить поблизости, и тогда произойдет то, чего желает Бог. Он ушел, может быть, со слезами, может быть, с болью, с заламыванием рук — Боже, утешь его! Он вернется домой с полным сердцем, и с радостью, и, особенно после войны, с великой славой.
  Тем временем она спокойно побудет там, в Бельчанце, где ее опекун так добр; она объяснит этому опекуну, что Яцек не так плох, как другие молодые люди, — и дальше потянется та золотая нить, которая снова начала обвиваться вокруг ее сердца.
  Щегол в танцевальных часах в гостиной отсвистнул поздний час, но сон совсем покинул молодую леди.
  Лежа сейчас в своей постели, она устремила свои ясные глаза в потолок и обдумывала, как распорядиться своими бедами и горестями. Если бы Яцек пошел на это
  это было только потому, что он убегал от нее, потому что, судя по тому, что она слышала, война все еще была далеко от них. Ее опекун не упомянул, что юный Станислав и Букоемские тоже должны были уехать; следовало прийти к взаимопониманию с ними и узнать что-нибудь о Яцеке, сказать какое-нибудь доброе слово, которое могло бы дойти до него через них, даже в отдаленных лагерях и во время войны.
  Она не очень надеялась, что эти господа придут к пану Гедеону, потому что ей было известно, что они перешли на сторону Яцека и что в течение некоторого времени они смотрели на пана Гедеона с неприязнью; но она полагалась на другое.
  Через несколько дней должен был состояться праздник Пресвятой Богородицы; большой праздник в приходской церкви Притика, где собиралась вся окрестная знать со своими семьями. Она увидит пана Станислава и Букоемских, если не перед церковью, то за обедом в доме священника. В тот день священник принимал всех.
  Она также надеялась, что в толпе ей удастся свободно поговорить с ними и что она не встретит никаких препятствий со стороны своего опекуна, который, хотя и был не очень добр к этим джентльменам в последнее время, не мог порвать с ними из-за услуги, которую они ему оказали.
  От Бельчанцки до Притыка дорога была довольно длинной, и пан Гедеон, не любивший спешки, ночевал в Радоме или в Едлине, если выбирал дорогу через последнее место.
  На этот раз из-за переполнения они выбрали более безопасную, хотя и более длинную дорогу через Радом и выехали за день до фестиваля — на колесах, а не на полозьях, потому что зима наступила внезапно и основательно. Вслед за ними двинулись две тяжело груженные повозки со слугами, провизией, кроватью и диванами для приличного проживания на постоялых дворах, где они останавливались.
  Звезды все еще мерцали, и небо едва начало бледнеть на востоке, когда они тронулись в путь. Пани Винницкая совершала утреннюю молитву в темноте.
  Пан Гедеон и молодая леди присоединились к ней очень сонными голосами, потому что накануне поздно легли спать из-за приготовлений к путешествию. Только за деревней и небольшим лесом, в котором нашли свой ночной покой тысячи ворон, красноватый свет озарил не менее румяное лицо и сонные глаза молодой леди. Ее губы были сжаты, готовые зевнуть, но когда первый луч солнца осветил поля и лес, она стряхнула с себя дремоту и огляделась вокруг с большей бодростью, ибо ясное утро наполнило ее некой доброй надеждой и чем-то вроде радости. Тихий, теплый, наступающий день обещал быть по-настоящему замечательным. В воздухе как бы появилась первая нота ранней весны.
  После небывалых снегопадов и морозов, к удивлению людей, внезапно наступили теплые солнечные дни. Люди говорили, что с Нового года казалось, будто какая-то сила отрезала зиму, словно лезвием ножа, и пастухи предсказывали по мычанию скота, затем беспокойному мычанию в стойлах, что зима больше не вернется. На самом деле, тогда была сама весна
  настоящее. В бороздах, в лесу, на северной окраине леса и вдоль ручьев еще виднелись полосы снега; но солнце согревало их сверху, а снизу вытекали ручьи и речушки, образуя местами широкие разливы, в которых, как в зеркалах, отражались мокрые деревья без листьев. Влажные гряды полей сверкали в лучах солнца, как золотые ленты. Временами поднимался сильный ветер, но такой наполненный радостным теплом, как будто он исходил непосредственно от солнца, и, пролетая над полями, покрывал воду морщинами, сбрасывая своим движением тысячи жемчужин с тонких темных веточек деревьев.
  Из-за оттепели и “липкости” дорог, а также из-за тяжелого экипажа, который без особых усилий тянула шестерка лошадей, они двигались очень медленно. По мере того как солнце поднималось все выше и выше, воздух становился таким теплым, что панна Сениньски развязала ленты своего капюшона, который спускался ей на затылок, и расстегнула шубу из шкуры ласки.
  “ Вам так тепло? ” спросила пани Винницкая.
  “Весна, тетушка! настоящая весна!” - был ответ.
  И она была так очаровательна со своей светлой и несколько растрепанной головкой, выбившейся из-под капюшона, со смеющимися глазами и румяным лицом, что суровый
  глаза пана Гидеона смягчились, когда он взглянул на нее. Какое-то время ему казалось, что он смотрит на нее тогда в первый раз, и он заговорил как бы наполовину сам с собой:
  “Пока жив Бог, ты тоже на высоте!”
  Она улыбнулась ему в ответ.
  “О, как медленно мы движемся”, - сказала она через некоторое время. “Дорога ужасна! Разве это не правда, что в долгой дороге следует подождать, пока она немного подсохнет?”
  Лицо пана Гедеона стало серьезным, и он выглянул из кареты, ничего не ответив.
  “Едлина! ” сказал он вскоре после этого.
  “Тогда, может быть, можно сходить в церковь?” - спросила пани Винницкая.
  “Мы не будем, во-первых, потому, что церковь наверняка будет закрыта, потому что священник уехал в Притык, а во-вторых, потому, что он сильно оскорбил меня, и я спрячу свою руку, если он приблизится”. Затем он добавил: “Я прошу тебя, и тебя тоже, Анулька, ни в коем случае с ним не разговаривать”.
  Последовала минута молчания. Внезапно позади кареты послышался топот лошадей и звуки, издаваемые животными, вытаскивающими ноги из грязи; они напоминали пальбу из мушкетов, — затем с обеих сторон кареты послышались пронзительные слова.
  “ В лоб! в лоб!
  Это было от Букоемских.
  “ В лоб! ” ответил пан Гедеон.
  - Ваша светлость за Притика?
  “ Я езжу туда каждый год. Полагаю, ваши светлости тоже собираются на фестиваль?
  “Можешь поспорить на это”, - ответил Марек. “Человек должен очиститься от греха, прежде чем начнется война”.
  - Но разве еще не рано? - спросил я.
  - А почему должно быть слишком рано? ” спросил Лукаш. “Все, в чем человек согрешил до настоящего момента, спадет с его плеч, поскольку таково применение отпущения грехов; а что касается грехов, совершенных позже, священник отпускает их в присутствии врага, in partikulo mortis”.
  “ Вы хотите сказать in articulo, - поправил пан Гедеон.
  “Все равно, если только раскаяние настоящее”.
  “Как вы понимаете раскаяние?” - спросил удивленный пан Гедеон.
  “Как я понимаю раскаяние? Отец Виор в прошлый раз приказал, чтобы мы нанесли себе тридцать дисциплинарных ударов, и мы нанесли пятьдесят, потому что мы
  подумал: ”Что ж, раз это угодно Небесным силам, пусть они получают от этого все, что хотят".
  При этих словах даже серьезная пани Винницкая рассмеялась, а панна Анулька спрятала лицо в рукав, словно грела там нос.
  Лукаш заметил, как и его братья, что их ответ вызвал смех, поэтому они несколько обиделись и замолчали; так что некоторое время были слышны только бряцанье цепей на повозке, фырканье лошадей, хлюпанье грязи под копытами и карканье ворон. Огромные стаи этих птиц улетали на солнце из маленьких местечек и деревень в сосновые леса.
  “ Ах! в эту самую минуту они чувствуют, что здесь найдется еда даже для того, чтобы перейти ее вброд.
  - сказал младший Букоемский, переводя взгляд на ворон.
  “Да, война - это их урожай”, - сказал Матеуш.
  “Они еще не чувствуют этого, потому что война далеко”, - сказал пан Гедеон.
  “Далеко или близко, это точно!”
  - А откуда ты знаешь? - спросил я.
  “Мы все знаем, о чем шел разговор на окружных сеймах и какие инструкции будут даны общему сейму”.
  - Верно, но неизвестно, были ли они везде одинаковыми.
  “Пан Прилюбский, который объездил большую часть Речи Посполитой, говорит, что они везде были одинаковыми”.
  - Кто такой пан Прилюбский?
  - Он родом из Олькуца и собирает поборы для епископа Краковского.
  - Но разве епископ приказал произвести сборы до созыва сейма?
  “ Видите, ваша светлость, как обстоит дело! Это лучшее доказательство того, что война неизбежна.
  Епископу нужен великолепный полк легкой кавалерии — что ж, пан Прилюбский прибыл в эти края, потому что кое-что слышал о нас.
  “ Хо! хо! Твоя слава разнеслась далеко по миру. Ты уходишь?
  “Конечно!”
  - Вы все? - спросил я.
  - Почему бы нам всем не уйти? На войне хорошо иметь рядом друга, а еще лучше брата.
  - Ну, а пан Станислав?
  - Они с паном Яцеком будут служить в одном полку.
  Пан Гедеон быстро взглянул на молодую леди, сидевшую впереди; внезапный румянец пробежал по ее щекам, и он спросил дальше:
  “ Они уже настолько сблизились? Под чьим началом они будут служить?
  “При пане Збиховском”.
  - Конечно, в драгунах?
  “ Ради Бога, что вы такое говорите? Это гусарский полк принца Александра.
  “ Возможно ли это! Возможно ли! Это не обычный полк...
  “Пан Яцек - не простой человек”.
  У пана Гедеона чуть не сорвалось с языка сказать, что такой юноша в гусарах был бы солдатом, а не офицером, но он сдержался, опасаясь, что его письмо может показаться не таким вежливым или его помощь не такой значительной, как он сказал Анульке, поэтому он нахмурился и сказал:
  - Я слышал о закладной на Вырамбки; сколько было дано под нее?
  “Больше, чем ты бы отдал”, - сухо ответил Марек.
  Глаза пана Гедеона на мгновение сверкнули диким гневом, но он сдержался во второй раз, так как ему пришло в голову, что дальнейший разговор может послужить его цели.
  “Тем лучше, - сказал он, - кавалер должен быть доволен”.
  Букоемские, хотя и были тугодумами от природы, начали преувеличивать один больше другого, просто чтобы показать пану Гедеону, как мало Тачевский заботится о нем и обо всем в своем особняке.
  “ Конечно! ” воскликнул Лукаш. “ Когда он уходил, он был почти без ума от восторга. Он пел так, что свечи в гостинице опрокидывались. Это правда, что мы немного выпили на прощание.
  Пан Гедеон снова взглянул на панну Сенинскую и увидел, что ее румяное, полное молодости и жизни лицо как бы окаменело. Ее капюшон полностью упал, глаза были закрыты, как во сне; только по движению ноздрей и легкому подрагиванию подбородка можно было понять, что она не спит, а слушает, и слушает внимательно. Было больно смотреть на нее, но безжалостный аристократ подумал: "
  “ Если в твоем сердце еще есть заноза” я выну ее из тебя! И он сказал вслух:
  — Как я и ожидал...
  - А чего ты ожидал? - спросил я.
  “ Что вы, господа, напьетесь на прощание, и что пан Тачевский уйдет с песней. Конечно, тот, кто ищет удачи, должен спешить, и если она улыбнется ему, возможно, он сумеет ее поймать...
  “ Конечно! ” воскликнул Лукаш.
  “ Отец Войновски, ” добавил Марек, “ передал Тачевскому письмо к пану Збиховскому, который является его другом, а в Збихове земля такая, что можно сеять лук в любом месте, — и у него единственная дочь, ей всего пятнадцать лет. Так что не беспокойтесь о Тачевски; он справится без вас и без этих песков вокруг Радома!”
  “ Я не беспокоюсь о нем, ” сухо сказал пан Гедеон. “ Но, может быть, вы, господа, торопитесь ехать дальше? Моя карета движется по этой грязи, как черепаха.
  “Ну, вот тебе и по лбу!”
  “ В лоб! в лоб! Я слуга вашей светлости!
  “Мы принадлежим вам точно так же!”
  Сказав это, братья двинулись вперед еще быстрее, но, отъехав на расстояние полета стрелы от кареты, снова натянули поводья и оживленно заговорили.
  - Ты видел? - спросил Лукаш. - Я дважды сказал “Конечно” и дважды как бы вонзал меч ему в сердце; он чуть не взорвался.
  “У меня получилось лучше, - сказал Марек, - потому что я ударил и девушку, и старика”.
  “ Как? Скажи нам, не прячься! ” позвали братья.
  - Разве вы не слышали?
  “Мы слышали, но ты повтори”.
  “Меня поразило то, что я сказал о панне Збиховской. Вы видели, как девушка побледнела? Я посмотрел на нее; она держала руку на колене и открывала и закрывала ее, открывала и закрывала, совсем как кошка перед тем, как почесаться. Мужчина мог видеть, что в ней закипает гнев”.
  Но Матеуш натянул поводья и добавил: —
  — Мне было жаль ее — такой милый маленький цветок, - и ты помнишь, что сказал старый пан Серафин?
  “ Что он сказал? ” с большим любопытством спросили Лукаш, Марек и Ян, натягивая поводья своих лошадей.
  Матеуш некоторое время смотрел на них выпученными глазами, потом сказал как бы с грустью:
  - А если я забыл? - спросил я.
  Между тем не только пан Гедеон, но и пани Винницкая, которая обычно очень мало знала о том, что происходило вокруг нее, обратила внимание на изменившееся лицо молодой дамы.
  “ Но в чем дело, Анулька? Тебе холодно?
  “Нет”, - ответила девушка каким-то сонным голосом, который казался ей чужим. “Ничего не случилось, просто воздух странно действует на меня — так странно”.
  Хотя голос ее то и дело прерывался, в глазах ее не было слез; напротив, в сухих зрачках сверкали странные, необычные искорки, а лицо постарело. Увидев это, пан Гидеон сказал себе: "
  “Не лучше ли было бы ковать железо, пока горячо?”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА X
  На фестиваль приехало много знати из ближних и даже отдаленных мест.
  Там собрались Кохановские, Подгайецкие, Сильницкие, Потворовские, Сулгостовские, Циприанович со своим сыном, Букоемские и многие другие. Но наибольший интерес вызвало прибытие князя Михаила Чарторыйского, сандомирского воеводы, который остановился в Притыке по пути на Варшавский сейм и в ожидании праздника провел несколько дней в благочестии. Все были рады его присутствию, так как он придавал пышности мероприятию, и в то же время от него можно было узнать немало трогательных общественных вопросов. Он говорил о несправедливостях, которые Порта совершила против Речи Посполитой, установив границу Подолии, и о набегах, которые в нарушение международных договоров недавно разорили русские земли. Он объявил войну, чтобы быть уверенным. Он сказал, что мирный договор с императором будет заключен вне всяких сомнений, и что даже сторонники Франции не будут оказывать ему открытого сопротивления, поскольку французский двор, хотя и недружелюбный в целом к Империи, знает об опасности, в которой оказалась Речь Посполитая. Бросятся ли турки первыми на Краков или Вену, князю Михаилу было неизвестно, но ему было известно, что враг готовит “оружие и людей” в Адрианополе, и в дополнение к войскам Текели в Кошицах, более того, по всей Венгрии собирались тысячи людей из Румелии, из Азии, из регионов на Евфрате и Тигре, из Африки, от Красного моря до волн безмерного океана.
  Знать с нетерпением выслушала эту новость; мужчины постарше, знавшие, какой гигантской была сила язычника, с тревогой на лицах, мужчины помоложе нахмурили брови и с огнем во взглядах. Но надежда и энтузиазм преобладали, ибо свежи были в их умах воспоминания о Хоци, где фактически правивший король, в то время гетман, возглавляя польские войска, осадил турецкую державу, превосходившую его собственную, разнес ее на части саблями и растоптал конскими копытами. Их утешала мысль, что турки, которые с неотразимой отвагой бросались на все войска других наций, почувствовали, как слабеют их сердца, когда им пришлось стоять лицом к лицу в открытом поле против этой ужасной “легистанской” кавалерии. Еще большую надежду и еще больший энтузиазм пробудила проповедь отца Войновски.
  Пан Гедеон несколько опасался, что в этой проповеди могут быть какие-то упоминания о грехах и определенные обвинения, которые коснутся его самого и его обращения с Яцеком, но ничего подобного не было. Война и миссия Содружества захватили сердце и душу священника.
  “Христос, - сказал он, - избрал тебя среди всех народов, Он поставил тебя на стражу впереди всех остальных, Он повелел тебе стоять под Его крестом и защищать до последней капли твоей крови и до последнего вздоха в тебе ту веру, которая является основой жизни. Поле славы открыто перед тобою, поэтому, хотя бы кровь лилась вокруг тебя с обеих сторон, хотя бы стрелы и дротики вонзались в тебя, встань, лев Божий, встряхни своей гривой и прогреми так, чтобы от этого грома костный мозг растаял в костях язычника, а полумесяцы и конские хвосты упали, как сосновый бор перед бурей”.
  Так говорил отец Войновский перед рыцарскими слушателями, потому что он был старым солдатом, который сражался всю свою жизнь и знал, каково это - быть на поле боя. Когда он говорил о войне , присутствующим казалось , что
  они смотрели на полотна в королевском замке в Варшаве, на которых различные сражения и польские победы были представлены как настоящие.
  “Смотрите, теперь, ” сказал он, “ полки выступают. Их копья опущены на одну линию с серединой лошадиных ушей; они наклонились вперед в седле, среди язычников раздается крик страха, а на небесах - восторг.
  Пресвятая Богородица изо всех сил подбегает к окну, крича: ‘О, приди, дорогой Сын, и посмотри, как атакуют поляки!’ Господь Иисус своим святым крестом благословляет их. ‘Клянусь Божьими ранами! - восклицает он. - Вот они, мои вельможи, мои воины. Им здесь приготовлено жалованье!’ И архангел, святой Михаил, ударяет себя ладонями по бедрам и кричит: ‘В них, братья-собаки! Бейте!’ Вот как они радуются на небесах. А те, что здесь, внизу, рубят и рубят. Люди, штандарты, лошади переворачиваются снова и снова.
  Они несутся по животам янычар, по захваченным пушкам и растоптанным полумесяцам; они движутся к славе, к награде, к выполненной миссии, к спасению, к бессмертию”.
  Когда, наконец, он закончил словами: “И Христос призывает вас тоже; настало ваше время отправиться на поле славы!”, в церкви поднялись крики и бряцанье сабель. Во время мессы, когда во время Евангелия каждый клинок звенел в ножнах, а сталь блестела на солнце, нежным женщинам казалось, что война уже началась; и они разражались рыданиями, посвящая своих отцов, мужей и братьев Пресвятой Богородице.
  Букоемские, перешептываясь между собой, поклялись переехать сразу после праздника и до Пасхи не прикладывать к губам воду, молоко или даже пиво, а довольствоваться напитками, которые поддерживают жар в крови, а значит, и доблесть.
  Всеобщий энтузиазм был настолько велик, что даже холодный, суровый пан Гидеон не устоял перед ним. Некоторое время он думал, что, хотя у него и не было левой руки, он мог бы держать поводья в зубах, а правой рукой еще раз отомстить за обиды, которые он перенес от проклятых язычников, и, кроме того, заново позолотить свои прежние заслуги перед Речью Посполитой. Но он не давал обета и оставил все это для дальнейшего размышления.
  Тем временем служба завершилась пышно. С кладбища выстрелили из пушки, подаренной Кохановскими для важных случаев. На башне загремели раскачивающиеся колокола. Ручной медведь в хоре наигрывал на органе с такой силой, что жестяные трубы чуть не вылетали из своих настроек. Церковь была наполнена дымом от кадил и дрожала от голосов людей. Мессу отслужил прелат Творковский из Радома — ученый человек, полный предложений, цитат, примеров и пословиц; в то же время он был весел и досконально знал мир. По этим причинам люди обращались к нему за советом по каждому вопросу; то же самое делал и пан Гедеон, который обращался к нему с большей готовностью, поскольку прелат был его другом. Накануне праздника пан Гедеон был с ним на исповеди; но когда, помимо исповеди, он начал признаваться в своих намерениях, объектом которых была панна Анулка, прелат отложил это до более поздней и специальной встречи, сказав, что у него едва ли было время выслушивать грехи простых людей.
  “На обратном пути с фестиваля, - сказал он пану Гедеону, - вы можете послать
  отведи женщин домой и оставайся со мной в Радоме, где, вдали от бизнеса, я смогу свободно слушать тебя”.
  И таким образом им это удалось. Поэтому день спустя они сели за стол перед графином достойного венгерского вина и тарелкой жареного миндаля, которые прелат очень охотно подавал с вином.
  “Я молчалив, — сказал он, - и внимателен - говорите дальше!”
  Пан Гедеон отхлебнул из бокала и с некоторым недовольством посмотрел своими железными глазами на прелата, потому что тот не сумел как следует начать разговор.
  “Хм! почему-то это нелегко; я вижу, что это сложнее, чем я себе представлял”.
  “ Тогда я помогу тебе. Ты хотел поговорить о чем-то святом?
  - О чем-то святом?
  - Да, у которого две головы и четыре ноги.
  “ Что это за святыня? ” удивленно спросил пан Гедеон.
  “ Я говорю о загадке. Отгадай ее.
  “ Мой дорогой прелат, у того, у кого в голове важные дела, нет времени на загадки.
  “ Тьфу! Подумай немного!
  - Какое-нибудь святое существо с двумя головами и четырьмя ногами?
  -Да.
  “Как жив Бог, я не знаю”.
  “ Это священный брак. Разве не так?
  “ Верно, как Бог мне дорог! Да, да, именно об этом я и хочу с вами поговорить.
  - Значит, речь идет об Анульке Сенински?
  “ Именно о ней. Видите ли, мой благодетель, она, конечно, не моя родственница, а если и родственница, то родство настолько отдаленное, что никто не смог бы этого доказать.
  Но я привязался к ней, потому что вырастил ее, и я обязан быть благодарным ее семье за то, что Панговские имели в России, точно так же, как Жолкиевские, Даниловичи и Собескисы получили от Сенинских или через них. Я хотел бы оставить сироте все, что у меня есть, но на самом деле состояние Панговских исчезло из-за нападений татар; осталось только имение моей покойной жены. Он мой; она оставила его мне по завещанию, но здесь полно ее родственников. Прежде всего пан Гротус, староста Райгрода. Я не боюсь его, потому что он богат сверх всякой нужды и хороший человек.
  Если уж на то пошло, именно он подсказал мне эту идею, которая, правда, не раз приходила мне в голову до этого; ибо это желание дремало в глубине моего сердца, но он пробуждал его. Помимо Пана Гротуса, здесь есть Сулгостовские, Крепецкие, Забежовские. Они и сегодня недоброжелательно смотрят на молодую леди, но как они будут смотреть на меня после моей смерти? Если я составлю завещание и оставлю ей то, что у меня есть, они обратятся в суд; там
  судебные процессы будут тянуться из суда в суд. Как она могла, бедняжка, помочь себе? Я не могу оставить ее в таком состоянии. Привязанность, сострадание и благодарность - прочные связи. Я спрашиваю с чистой совестью, не обязан ли я обезопасить ее даже таким способом?”
  Прелат разломил орех пополам и показал вторую половину пану Гидеону.
  “Знаешь, почему мне нравится этот орех? Потому что он вкусный! Если бы он был гнилой, я бы его не ел”.
  - Что потом? - спросил я.
  “ Тогда эта Анулька нравится тебе по вкусу, потому что она - миндаль. Hai! и какой миндаль! Если бы ей было пятьдесят лет, уверен, что ваша совесть не была бы так обеспокоена ее будущим.
  Пан Гедеон был смущен этим, но прелат продолжил: —
  “ Я не обижаюсь на тебя, потому что, как видишь, на все должна быть веская причина, и Бог так устроил, что каждый человек предпочитает молодую репу старой. С вином дело обстоит иначе, поэтому мы охотно соглашаемся на вино по воле Провидения”.
  “Да, это правда. За исключением вина, молодое всегда лучше; пан Кохановский писал только в шутку, что старик, как старый дуб, лучше молодого. Это единственный вопрос для меня: если я оставлю имущество ей как своей жене, никто и пальцем не посмеет пошевелить; но если я оставлю его ей как подопечной, будет много судебных процессов и ссор, а возможно, и вооруженных нападений. Кто мог защитить ее от последнего? Конечно, не пани Винницкая!”
  - В этом нет сомнения.
  “Но поскольку я не легкомысленный и не пустой человек, я не хотел решать это в одиночку, поэтому я пришел к вам, чтобы вы утвердили меня в убеждении, что я действую мудро, и что вы поддержите меня ясным советом”.
  Прелат немного подумал, а затем добавил: —
  “Вы видите, что совет в делах такого рода труден, и человек не раз повторяет себе слова Беция, Си такуиса, philosophus mansisses ("если ты будешь молчать, ты станешь философом"); или слова Иова: "Даже глупец, если он будет молчать, будет считаться мудрецом’. Ваше намерение, поскольку оно вызвано теплой привязанностью, оправдано, а также, поскольку оно проистекает из заботы о благе девушки, даже похвально. Но не будет ли к ней допущена какая-нибудь несправедливость, не возникнет ли необходимости принуждать ее или угрозами вести к алтарю? Ибо я слышал, что она и Яцек Тачевский любят друг друга. И действительно, не ходя вокруг да около, я не раз видел его частым гостем в вашем особняке.
  “ Что вы видели? ” отрывисто спросил пан Гедеон.
  “Ничего греховного, но знаки, с помощью которых обозначаются близость и любовь. Я не раз видел, как они держали друг друга за руки дольше, чем это было необходимо, как они следили друг за другом глазами. Однажды я видела, как он на дереве ронял вишни ей в фартук, и как они так смотрели друг на друга, что вишни упали на землю за край фартука. Я видел, как она, глядя на летающих аистов, прижалась к нему, а потом — женщины всегда тонки — отругала его за то, что он подошел к ней слишком близко. И что еще я увидел?
  Разные вещи, подтверждающие тайные желания. Вы скажете, что это ерунда.
  Конечно, ничего! Но то, что она чувствовала волю Божью по отношению к нему так же сильно или даже больше, чем он по отношению к ней, мог не заметить только слепой, и я удивляюсь, что вы этого не заметили. Еще больше я удивляюсь, если вы это видели, что вы не остановили это из-за своих собственных намерений”.
  Пан Гедеон видел и знал это, но все равно слова прелата произвели на него ужасное впечатление. Одно дело, когда в сердце спрятана какая-то причиняющая боль тайна, и совсем другое, когда чужая рука лезет тебе за пазуху и вытряхивает эту тайну. И вот теперь его лицо побагровело, глаза налились кровью, на лбу выступил огромный пучок вен, и он внезапно начал тяжело дышать так часто, что прелат в тревоге спросил:
  - В чем дело? - спросил я.
  Пан Гедеон ответил движением руки, что это ничего не значит, но промолчал.
  “ Выпейте немного вина, ” крикнул священник.
  Он протянул руку и дрожащей рукой взял стакан, поднес его к губам, отпил, подул сквозь губы и прошептал:
  - У меня чуть-чуть потемнело в глазах.
  - Из-за того, что я тебе сказал?
  “Нет. В течение некоторого времени это часто приходило мне в голову, но сейчас я устал от поста, путешествия и весны, которая наступила неожиданно и рано”.
  - Тогда, возможно, было бы лучше не ждать мая, а пустить кровь немедленно.
  - У меня пойдет кровь, но сейчас я немного отдохну, а позже мы вернемся к этому делу.
  Прошло довольно много времени, прежде чем пан Гедеон полностью пришел в себя, но наконец он пришел в себя. Вены на его лбу расслабились, сердце забилось ровнее, и он продолжил: —
  “Я не скажу, что силы покидают меня. Если бы я сжал этот серебряный кубок одной рукой, я мог бы, как мне кажется, очень легко раздавить его; но хотя сила и здоровье находятся в руке Бога, они не тождественны”.
  “Жизнь человека хрупка!”
  “Но именно из-за этого, если нужно что-то сделать, нужно действовать быстро. Вы говорите, мой благодетель, о пане Яцеке и о той привязанности, которую молодые люди могли бы испытывать друг к другу. Я искренне скажу, что я не был слеп. Я тоже видел, что происходило, но только в последние дни обратил на это внимание; ибо помните, что еще недавно она была зеленой ягодой, которая даже сейчас едва созрела. Он приходил каждый день, это правда, но, возможно, потому, что у него в собственном доме было не так уж много еды; кроме того, я принимал его, так сказать, из сострадания. Отец Войновски обучал его латыни и владению саблей, а я кормил его. Вот и вся история. Всего год назад он достиг зрелости. Я смотрел на них как на детей, которые придумывают разные игры и увеселения. Я считал это обычным явлением. Но чтобы такой нищий осмеливался думать; и, кроме того, о ком?— о панне Анульке! Это, признаюсь, никогда не приходило мне в голову, и только в последние часы я обратил на это внимание”.
  “ Чепуха! Нищий есть нищий, но Тачевский...
  “О Голодной смерти! Нет, мой благодетель, того, кто лижет чужую кастрюлю, следует приглашать только в компанию собак. Когда я увидел, что это за человек, я присмотрелся к нему повнимательнее, и знаете, что я обнаружил? Это означало, что он был не просто нищим и легкомысленным человеком, но ядовитой рептилией, всегда готовой ужалить руку, которая его кормила. Слава Богу, он ушел; но он ужалил не только меня, но и эту невинную девушку”.
  - Как это? - спросил я.
  Пан Гедеон начал рассказывать, как это было, с такой мрачностью расписывая деяния Тачевского, что можно было бы немедленно вызвать палача, чтобы схватить его.
  “Не бойся, мой благодетель”, - сказал он наконец. “Во время нашего путешествия в Притык Букоемские полностью излились перед Анулькой; ах, настолько полностью, что это перелилось через край, и теперь ситуация такова, что никогда девушка не почувствует такого отвращения ни к одному Божьему созданию, как к этому хлыщу, этому дебоширу, этому аборту”.
  “Будьте умеренны, или ваша кровь снова закипит”.
  “ Верно. И я хотел говорить не о нем, а о том, что я не имею в виду никакой несправедливости по отношению к девушке или какого-либо принуждения. Убеждение - это другое дело, но даже им должен пользоваться незнакомец, но в то же время мужчина, который является одновременно ее другом и моим, — мужчина, известный остроумием и достоинством, который может использовать благородные фразы, тронуть сердце и убедить разум. Поэтому я хочу просить вас, моего особого благодетеля, позаботиться об этом. Вы не откажете мне;
  ты сделаешь это не просто по дружбе, ты сделаешь это потому, что это благородно и пристойно”.
  - Речь идет о ее благе и о вашем, поэтому я не откажусь, но мне хотелось бы иметь время, чтобы решить, как это сделать проще всего.
  “ Тогда я немедленно пойду к цирюльнику и пущу себе кровь, чтобы вернуться домой с более ясным умом, — но ты составь свой план. Для вас это не составит труда, а с другой стороны, как я думаю, не будет никаких препятствий”.
  - Здесь может быть только одно препятствие, лорд-брат.
  - В чем дело? - спросил я.
  “Дружба должна говорить правду, поэтому я говорю свободно. Ты благородный человек, я знаю это, но довольно упрямый. У вас такая репутация, и она у вас есть потому, что все ваши иждивенцы ужасно вас боятся. Не только крестьяне, из-за которых вы поссорились с отцом Войновским, но и ваши слуги, обслуживающий персонал и управляющие. Тачевский боялся тебя, пани Винницкая боится тебя, барышня боится тебя. Две свахи будут
  явитесь согласно обычаю. Я сделаю все, что смогу, но не гарантирую, что другой не уничтожит весь мой труд”.
  На мгновение глаза пана Гедеона вспыхнули гневом, потому что он не любил, когда в его присутствии говорили правду; но теперь изумление победило его гнев, и он спросил:
  “ О чем ты говоришь? Какая еще есть сваха?
  “ Страх, ” сказал прелат.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XI
  В тот же день они не смогли поехать в Бельчанцку, потому что пан Гедеон значительно ослаб после кровотечения и сказал, что ему необходим некоторый отдых.
  Однако на следующее утро он почувствовал себя бодрее; он как бы помолодел и приближался к своему особняку с доброй надеждой, хотя и с некоторым беспокойством. Полностью занятый своими мыслями, он почти не разговаривал по дороге с прелатом, но когда они въезжали в деревню, он почувствовал, что его беспокойство растет.
  “Это для меня чудо”, - сказал он. “До этого я приходил домой как мужчина, который является хозяином, и все остальные были обеспокоены тем, с каким лицом я буду приветствовать их; в то время как теперь я встревожен, я спрашиваю себя, как они будут приветствовать меня”.
  “ Вергилий сказал, - ответил прелат, - “amor omnia vincit" (любовь побеждает все), но он забыл добавить, что она также меняет все. Эта Далила не станет стричь твои локоны, потому что ты лысый, но то, что я увижу, как ты крутишься у ее ног, как Геракл крутился у ног Омфалы, это точно.
  “Ei! у меня не такая натура. Я всегда умел держать в руках и слуг, и домочадцев.
  “Так говорят люди, но именно по этой причине все заключается в том, что кто-то очень основательно возьмет тебя в руки”.
  “ Какая милая рука! - сказал пан Гедеон с необычной для него радостью.
  Они ехали очень медленно, потому что грязь в деревне была ужасная; поскольку они выехали из Радома не так скоро после полудня, уже наступила ночь.
  В коттеджах по обе стороны дороги из окон лился свет и красными линиями тянулся к коттеджам напротив. Тут и там у изгороди появлялись какие-нибудь человеческие фигуры, женские или мужские, которые, завидев путешественников, обнажали голову и кланялись так низко, как только позволял их пояс. Из этих поклонов, которые казались чрезмерными, было ясно, что пан Гедеон держал людей в кулаке, более того, что он держал их слишком крепко, и что отец Войновский не без оснований обвинял его в тирании. Но старый аристократ почувствовал в своей груди такую мягкость, какой никогда не было в ней до того вечера, поэтому, глядя на эти согбенные фигуры и видя, что окна этих коттеджей наклонились к земле, он сказал:
  - Я окажу некоторую услугу тем подданным, чью сторону она всегда принимает.
  “О, позаботься о том, чтобы ты это сделал”, - сказал прелат.
  И они замолчали. Пан Гедеон некоторое время был занят своими мыслями, потом добавил: —
  “Я знаю, что вы не нуждаетесь в советах в этом вопросе; но вы должны объяснить даме, какое благодеяние готовится для нее, и что я думаю о ней в первую очередь; но в случае сопротивления, которого я не ожидаю, — что ж, тогда даже отругайте ее в какой-то степени”.
  - Вы сказали, что не хотели ее стеснять.
  “Я так и сказал, но одно дело, если бы я стал угрожать, и совсем другое, если бы кто-то другой, к тому же духовный человек, разоблачил ее неблагодарность”.
  “Предоставь эту задачу мне. Я взялся за это и приложу все усилия, но я поговорю с девушкой самым нежным образом, какой только возможно”.
  “ Хорошо, очень хорошо! Но еще одно слово. Она испытывает огромное отвращение к Тачевски, но если о нем будет хоть какое-то упоминание, было бы неплохо сказать еще что-нибудь против него”.
  - Если он действовал так, как вы говорите, в этом не будет необходимости.
  “ Мы прибываем. Что ж! Во имя Отца и Сына...
  “И Святой Дух — аминь!”
  Они прибыли, но никто не вышел им навстречу, потому что колеса не издавали ни звука из-за глубокой грязи, а собаки не лаяли ни на лошадей, ни на людей, которых они узнали. В прихожей было темно, потому что слуги, очевидно, сидели на кухне; и случилось так, что, когда пан Гедеон в первый раз окликнул: “Здесь кто-нибудь есть?” - никто не подошел к нему, а на второй зов, более резкий, появилась сама барышня.
  Она вошла, держа в руке фонарь, но так как она была в его свете, а они в темноте, она, не заметив их сразу, осталась у порога; и они с минуту не разговаривали, так как с самого начала им показалось особым знаком, что она вышла раньше других, и
  во-вторых, потому, что ее красота поразила их так сильно, как будто они никогда не видели ее до этого момента.
  Пальцы, которыми она держала свечу, казались прозрачными и розовыми; отблеск пробежал по ее груди, осветил губы и маленькое личико, которое выглядело несколько сонным и печальным, возможно, потому, что ее глаза были в глубокой тени, в то время как ее лоб и великолепные светлые волосы, венчавшие его короной, все еще были в полном сиянии. И она, вся в тишине и великолепии, стояла там, во мраке, как ангел, созданный из красноватого сияния.
  “О, как дорого мне, Господи, видение!” - сказал прелат.
  Потом позвонил пан Гидеон:
  “Анулька!”
  Оставив свет в углублении дымохода, она подбежала к ним и радостно поздоровалась. Пан Гедеон с большим чувством прижал ее к своему сердцу, велел ей радоваться прибытию столь знатного гостя, человека, известного как дающий советы, и когда после приветствия они вошли в столовую, он спросил:
  - Ужин закончен? - спросила я.
  “ Нет. Слуги должны были принести его с кухни, и именно поэтому у входа никого не было.
  Прелат посмотрел на старого аристократа и спросил:
  - Тогда, может быть, не дожидаясь?
  “Нет, нет, - ответил пан Гедеон, - пани Винницкая сейчас будет здесь”.
  После этого пани Винницки дала о себе знать, и через пятнадцать минут они сели за подогретое вино и яичницу. Прелат хорошо ел и пил, но в конце ужина его лицо стало серьезным, и он сказал, обращаясь к панне Анулке:
  - Моя милостивая юная леди, одному богу известно, почему люди называют меня советчиком и почему они прислушиваются к моим советам, но поскольку это делает ваш опекун, я должен поговорить с вами об одной важной задаче, которую он поручил выполнить моему бедному уму.
  Когда пан Гедеон услышал это, вены вздулись у него на лбу; барышня несколько побледнела и встревоженно поднялась, потому что по какой-то неизвестной причине ей показалось, что прелат заговорит о Яцеке.
  “ Прошу вас в другую комнату, ” сказал он.
  И они вышли из столовой.
  Пан Гедеон глубоко вздохнул раз, другой; потом побарабанил пальцами по столу и, чувствуя необходимость какими—нибудь словами заглушить свое внутреннее волнение, сказал пани Винницкой:
  “Вы заметили, как все родственники моей покойной жены ненавидят Анульку?”
  “Особенно Крепецкие”, - ответила пани Винницкая.
  “Ha! они почти стискивают зубы, когда видят ее, но скоро они стиснут их еще сильнее”.
  - Как это? - спросил я.
  - Со временем ты научишься, а пока мы должны найти постель для аббатисы.
  Через некоторое время пан Гидеон остался один. Пришли двое слуг, чтобы убрать посуду с ужина, но он отослал их с внезапной вспышкой гнева, и в столовой воцарилась тишина, только большие часы в стиле данцига громко и важно повторяли: тик-так! тик-так! Пан Гедеон приложил руку к своей лысой голове и начал расхаживать по комнате. Он подошел к двери, за которой прелат разговаривал с Анулкой, но услышал лишь звуки, в которых различил голос, но не слова прелата.
  Он, в свою очередь, прошелся и остановился. Он подошел к окну, потому что ему показалось, что там он сможет дышать свободнее. Некоторое время он смотрел на небо глазами, из которых исчезло выражение, — на то небо, по которому ветер гнал рваные весенние облака, со светом на их верхних краях, сквозь который бледная луна, казалось, поднималась все выше и выше.
  Всякий раз, когда он отдыхал, им овладевало дурное предчувствие. Он посмотрел
  сквозь окно, рядом с которым черные ветви деревьев боролись взад и вперед с ветром, словно в муках; точно так же боролись взад и вперед его мысли, беспорядочные, злые, похожие на упреки совести и тягостные предчувствия, что произойдет что—то плохое и что его ждет близкое наказание, - но когда на улице посветлело, в нем снова появилась лучшая надежда.
  Каждый имеет право думать о своем собственном счастье — что касается Яцека Тачевски, то для него было неважно, чем занимаются такие люди! В чем заключался вопрос в данный момент? Счастье и спокойное будущее молодой девушки; но, кроме этого, ему улыбнулась маленькая жизнь в старости — и она принадлежит ему. Только это реально, остальное - ветер, ветер!
  И он снова почувствовал, как кто-то поворачивает голову, и перед его глазами заплясали черные точки, но это длилось очень недолго. Затем он подошел к двери, за которой висела на волоске его судьба. Тем временем у лампы на столе вытянулся фитиль, и в комнате стало сумрачно. Временами голос прелата становился резче, так что слова достигли бы ушей пана Гедеона, если бы не это громкое и непрерывное “тик-так”. Легко было понять, что такой разговор не мог закончиться быстро, тем не менее, тревога пана Гедеона росла и росла, превращаясь, так сказать, в некие удивительные вопросы, вплетенные в прошлое, с воспоминаниями не только о прежних несчастьях и боли, но и о прежних неискупимых проступках, о прежних тяжких грехах и о недавних несправедливостях, причиненных не только Тачевскому, но и другим людям. но на других.
  “Почему и зачем ты должен быть счастлив?” - спросила его совесть.
  И он бы отдал в этот момент, сам не зная, сколько, если бы даже пани Винницкая могла вернуться в комнату, лишь бы он не оставался наедине со своими мыслями. Но пани Винницкая была занята работой где-то в другой части особняка, в то время как в столовой не было ничего, кроме часов с их “тик-так!”
  “За какой поступок Бог должен вознаградить тебя?” - спросила его совесть.
  Теперь пан Гедеон чувствовал, что если эта девушка, которая была одновременно подобна цветку и ангелу, подведет его, в его жизни наступит тьма, которая продлится до тех пор, пока на него не опустится ночь смерти.
  С этими словами дверь внезапно отворилась, и из соседней комнаты вошла панна Сенински. Она была бледна, в глазах ее стояли слезы, а позади нее стоял прелат.
  “ Ты плачешь? ” спросил пан Гедеон хриплым, сдавленным голосом.
  “ Из благодарности, опекун! ” воскликнула она, протягивая к нему руки.
  И там она упала к нему на колени.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XII
  В тот вечер или поздно ночью пани Винницкая появилась в комнате своей родственницы и, застав молодую леди все еще одетой, заговорила с ней.
  “Я не могу прийти в себя от изумления, - сказала она. - Я скорее стала бы искать смерти, чем узнала, что такая мысль пришла в голову пану Гедеону”.
  - Я тоже этого не искал.
  “Как же это тогда? И так ли это на самом деле? Я не знаю, что делать, радоваться или наоборот. Мы знаем, что прелат как духовное лицо обладает лучшими суждениями, чем миряне. Он прав, когда говорит, что до самой смерти у тебя будет крыша над головой, и эта крыша твоя собственная, а не чужая. Но пан Гедеон стар, — тут она заговорила тише, — неужели ты его ни капельки не боишься?
  “Все это в прошлом, сейчас не о чем думать”, - ответила Анулька.
  “Как ты можешь так говорить?”
  “Я говорю, что я должен быть благодарен ему за убежище и кусок хлеба, и что моя персона плохо оплачивает их, о чем больше никто не заботится; но поскольку он заботится, это тоже одолжение с его стороны”.
  “ Он давно начал мечтать об этом, ” загадочно сказала старуха.
  “ После сегодняшнего разговора с тобой он позвал меня. Я подумала, что с ужином что-то не так и что он будет меня упрекать, но он ничего не сказал. Я увидел, что он почему-то развеселился, и сразу же сообщил мне эту новость. У меня задрожали ноги. - В чем дело? - спросил я.
  - спросил он. ‘ Ты превратилась, как жена Лота, в соляной столб, - сказал он. - Это потому, что я съел такой гриб? - спросил он. ‘Нет, ’ ответил я, ‘ но потому, что это так неожиданно’. ‘Для меня, - сказал он тогда, - это старая идея. Как рыба на дне реки, она оставалась неизвестной, пока кто-нибудь не помог ей выплыть на поверхность. И ты знаешь, кто это был? Я был уверен, что это был прелат. ”Вовсе нет, - сказал он, - только пан Гротус".
  Последовало мгновение молчания.
  “ Но я думала, пан Яцек— - процедила Анулька сквозь стиснутые зубы.
  “Почему Яцек?”
  - Чтобы показать, что я ему безразлична.
  - Ты знаешь, что Яцек не видел пана Гедеона.
  Тогда Анулька начала лихорадочно повторять:
  “ Да, я знаю! У него было что-то еще в голове! Забудь об этом! Я ничего не хочу знать. Я не хочу, я не хочу! Все кончено, и кончено навсегда”.
  Сухие, нервные рыдания сотрясли ее грудь. Через мгновение она снова повторила: —
  “Свершилось безвозвратно!” Затем они преклонили колени перед “Отче наш”,
  которые они повторяли каждый вечер в компании.
  На следующий день Анулька появилась со спокойным лицом, но что-то в ней изменилось, что-то осталось невысказанным, что-то замкнулось в ней.
  Она не была печальна, но вдруг как бы постарела на несколько лет, и в ней появилось теперь некое спокойное достоинство, так что пан Гедеон, который до сих пор думал только о себе, начал, сам того не замечая, думать и о ней. Вообще он не умел владеть собой, и особенно странным ему казалось то, что он чувствовал в каком-то смысле свою зависимость от Анульки. Он начал бояться тех мыслей, которые она не высказывала, но которые могла скрывать в своей душе. Он пытался предотвратить их и заменить другими, такими, какие ему хотелось. Даже молчание пани Винницкой было гнетущим и казалось ему подозрительным; поэтому он рисовал фантастические картины, разговаривал, шутил, но в его стальных глазах временами мелькали огоньки нетерпения.
  Тем временем новость о его помолвке разнеслась по округе. Об этой помолвке он теперь не делал секрета; напротив, он разослал письма, извещавшие об этом пана Серафина и его ближайших соседей; он написал письма Кохановским, Подлодовским, Сулгостовским, пану Гротусу, Крепецким и даже дальним родственникам своей покойной жены с приглашениями на помолвку, после чего свадьба должна была быть отпразднована немедленно.
  Пан Гедеон предпочел бы получить разрешение даже на оглашение, но, к сожалению, это было время Великого поста, и ему пришлось ждать до окончания Пасхи. Поэтому он отвез обеих женщин в Радом, где молодая леди должна была найти свой свадебный наряд, а он - купить лошадей более эффектных, чем те, что были у него в то время в конюшнях.
  До него дошли слухи, что среди родственников, которые надеялись унаследовать все не только после его покойной жены, но и после него самого, было столько же движения, сколько в пчелином улье; но это радовало его, поскольку он ненавидел их всех в глубине души и всегда планировал причинить им вред.
  Эти известия о собраниях, перешептываниях и советах сократили его визит в Радом. И когда, наконец, его пребывание там закончилось, и лошади вместе с новой сбруей были куплены, он вернулся в канун Пасхи в свой особняк. Гости начали прибывать почти одновременно, поскольку обручение должно было состояться на третий день после Пасхи.
  Первыми приехали Крепецкие, которые были одновременно ближайшими родственниками и соседями. Отцу было почти восемьдесят лет, у него было лицо стервятника, и он был известен как скряга. У него было три дочери: Текла, младшая, была хорошенькой и приятной; Агнешка и Йоханна были немолоды, они были вспыльчивыми старыми девами с прыщами на щеках в любое время года. По соседству у него был сын Марциан по прозвищу Пняк. Он по праву носил это имя, потому что на первый взгляд казался огромным обрубком; у него была могучая грудь и широкие плечи. Его кривые ноги были такими короткими, что он походил почти на карлика, а руки доходили до колен.
  Некоторые считали его горбуном; однако это было не так, но его голова без шеи была так плотно прижата к телу, что высокие плечи доходили до
  уши, почти уши. Из этой головы выглядывали выпуклые похотливые глаза, а морда была как у козла. Небольшая бородка, которую он носил как бы вопреки общему обычаю, усиливала сходство.
  Он не служил как воин, потому что был изгнан со службы насмешками, по этой причине у него в свое время было много дуэлей. В его коренастом теле была необыкновенная сила, и люди боялись его повсюду, так как он был склочным человеком и преграждал дорогу, который во всяком деле рад был искать предлоги; он был раздражителен, как злобный зверь, и жестоко ранил в Радоме некоего Крепецкого, своего двоюродного брата, красивого и достойного молодого человека, который чуть не умер от нанесенных тогда увечий. Он испытывал уважение только к Яцеку, чье мастерство владения саблей было ему известно, и к Букоемским, один из которых, Лукаш, однажды в Едлине перебросил его через забор, как пучок соломы. У него была заслуженная репутация большого распутника. Пан Гедеон выгнал его из особняка за несколько лет до этого, потому что он слишком по-козлиному поглядывал на панну Анульку, маленькую девочку того периода. Но с тех пор прошло несколько лет, и, поскольку позже они встречались в Радоме и в соседних домах, пан Гедеон пригласил его теперь вместе с семьей.
  Сразу за Крепецкими последовали Сулгостовские, братья-близнецы, которые были так похожи друг на друга, что, когда они надевали одинаковые пальто, ни один мужчина не мог их различить; затем последовали трое отдаленных Сулгостовских из-за Притыка, а затем многочисленная семья из девяти человек, красавцы Забежовские. Из Едлинки приехал пан Серафим, но один, поскольку его сын уже отправился в свой полк; пан Подлодовский, староста, некогда служивший агентом великого сеньора в Замостье; Кохановские; священник из
  Притык; прелат Творковский из Радома, который должен был благословить кольцо, и множество мелких дворян из ближних и дальних мест, некоторые даже без приглашения, с идеей, что гостю, пусть и совершенно незнакомому, обязательно окажут радушный прием, и что, когда есть возможность поесть и выпить, мужчина не должен ее упускать.
  Бельчантка была забита экипажами и телегами, конюшни были заполнены лошадьми, пристройки - слугами всех мастей; повсюду в особняке были разноцветные плащи, сабли, бритые лбы; а вместе с ними - латынь, щебет женщин, фартингейлы, кружева и различные украшения.
  Горничные носились повсюду с горячей водой, а подвыпившие слуги - с превосходным вином в графинах. С утра до ночи кухня дымилась, как дегтярная яма. Окна особняка мерцали каждый вечер, так что все вокруг сияло.
  И среди всей этой суматохи пан Гедеон ходил по покоям, расхаживал и приветствовал гостей, величественный, важный, как бы помолодевший во второй раз, одетый в малиновое и с саблей, сверкающей драгоценными камнями, саблей, которую унаследовала панна Анулька; это было ее единственное приданое от богатых предков. Если у него начинало кружиться голова, он облокачивался на кресло и снова выходил вперед, оказывал честь гостям, которые были важными персонами, и стучал каблуками друг о друга, приветствуя пожилых дам; но прежде всего он провожал глазами, которые все больше и больше влюблялись в “его Анульку”, которая расцветала в этой разноцветной толпе. Под взглядами, которые часто были недоброжелательными, часто ревнивыми, а иногда наполненными ядом, она была прекрасна, как лилия, несколько печальна или, возможно, только осознавала тяжесть того факта, с которым ей пришлось столкнуться.
  Так продолжалось до вечера третьего дня, то есть до вторника, когда во дворе особняка прогремели минометы, возвестив гостям и всей стране, что наступил торжественный момент, момент обручения.
  Затем гости выстроились полукругом в гостиной, мужчины и женщины в великолепных костюмах, ярких, как радуга, в свете свечей. Перед ними стояли пан Гедеон и панна Анулка. Воцарилась тишина, и взоры всех людей были прикованы к невесте, которая с опущенными глазами, со вниманием и достоинством на лице, без улыбки, но и не печальная, казалась как бы сонной.
  Прелат Творковский в своем стихаре, рядом с которым была юная Текла Крепецки, державшая серебряное блюдо с кольцами, выступил из полукруга и обратился к тем, кто вскоре должен был обвенчаться. Он говорил учено, долго и красноречиво, показывая, что такое спонсорство будущего и какое большое значение с самых первых дней христианства придавалось обручениям. Он процитировал Тертуллиана, Тридентский собор и мнения различных ученых канонистов, затем, обратившись к пану Гедеону и панне Сенински, объяснил им, насколько мудрым было их решение, какое великое благодеяние они обещали друг другу и что их будущее счастье зависит только от них самих.
  Присутствующие слушали с восхищением, но также и с нетерпением, ибо как родственники, от которых ускользало их наследство, они смотрели на этот брак с отвращением. Пан Гедеон, у которого от долгого стояния закружилась голова, начал припадать то на одну ногу, то на другую и глазами подавать знаки прелату, чтобы тот заканчивал; эти знаки он не сразу заметил, но наконец благословил кольца и надел их на пальцы обрученных.
  Затем во дворе снова загремели минометы, и с галереи в столовой послышался громкий оркестр, состоящий из пяти радомских евреев, которые прекрасно играли. Теперь гости по очереди подходили поздравить, по большей части кисло и неискренне. Две старые девы Крепецкие просто насмехались, оказывая любезность своей “тетушке", а пан Марциан, целуя ей руки, отрекомендовался ее милости таким козлиным взглядом, что пану Гедеону следовало бы во второй раз выгнать его из особняка.
  Но другие, более отдаленные родственники, будучи лучше и менее жадными, передавали искренние, сердечные пожелания. Тут дверь столовой распахнулась; пан Гедеон подал руку своей нареченной, и вслед за ним двинулись другие пары среди блеска и трепета пламени, вызванного внезапным холодным порывом ветра, ворвавшимся через вход. Из кухни появились полупьяные слуги с графинами вина и невообразимым количеством блюд.
  От открывшихся дверей в столовую повеяло таким холодом, что гости, садясь за стол, в первый момент были поражены
  дрожь, в то время как мерцание свечей заставляло весь зал, несмотря на его элегантную меблировку, казаться темным и мрачным. Но следовало надеяться, что вино скоро согреет кровь у всех присутствующих, и пан Гедеон не пожалел вина. В повседневной жизни он был довольно скуп, но в исключительных случаях ему так нравилось показывать себя, что люди потом долго говорили о нем. Это случилось и сейчас. Позади каждого гостя стоял слуга с замшелой пузатой бутылкой, в то время как под столом было спрятано несколько слуг тоже с бутылками, так что на случай, если гость не мог найти на столе еще чего-нибудь выпить, он ставил кубок себе на колени, и они немедленно наполняли его. Огромные бокалы для любителей выпить, огромные кубки, блестели перед каждым мужчиной, но перед дамами стояли бокалы поменьше, французские или итальянские.
  Однако гости заняли не весь стол, потому что пан Гедеон приказал накрыть больше тарелок, чем было гостей в особняке. Прелат окинул взглядом эти пустые места и принялся восхвалять гостеприимство дома и хозяина; в этот момент он слегка приподнялся в своем кресле, желая расправить складки своей сутаны, поэтому присутствующие предположили, что он собирается произнести первый тост, и замолчали.
  “ Мы слушаем! ” раздалось сразу несколько голосов.
  “О, нет никакой причины”, - радостно сказал прелат. “Тоста пока нет, хотя время для него скоро придет. Я вижу, что некоторые из вас, джентльмены, довольно рано потирают головы, а Кохановские
  шепчутся так же, как считают на пальцах. Трудно ожидать рифм от кого-либо, если не от Кохановских. Я хочу только сказать, что это старый польский и достойный похвалы обычай - оставлять таким образом место для неожиданного гостя”.
  “О, - ответил пан Гедеон, - поскольку дом освещен, кто-нибудь может появиться из темноты”.
  “А может быть, кто-нибудь придет”, - сказал Кохановский. “Может быть, это пан Гротус?”
  “ Нет, пан Гротус отправился на Сейм. Если придет мужчина, это будет неожиданностью.
  - Но земля мягкая, мы его не услышим.
  “Ну, собака лает под окном, значит, кто-то идет”.
  - С этой стороны никто не заедет, потому что окна выходят в сад.
  “Но собака не лает, она воет”.
  Так оно и было на самом деле. Собака залаяла раз, другой, третий, затем лай перешел в низкий, мрачный вой.
  Пан Гедеон невольно вздрогнул, потому что вспомнил, как много лет назад в другом месте, в его доме, стоявшем в пяти милях от Поморани, в России, точно так же выли собаки перед внезапным нашествием татар.
  Панне Анулке пришла в голову мысль, что у нее нет причин никого ожидать и что если какой-нибудь мужчина придет к ней из темноты в этот освещенный особняк, то он опоздает. Но другим гостям это показалось каким-то странным, тем более что к первой собаке присоединилась вторая, и теперь возле этого окна раздавался двойной вой. Так они слушали в неприятном молчании, которое только через некоторое время нарушил Марциан Крепецкий:
  “Гость, на которого воют собаки, для нас ничто”, - сказал он.
  “ Вина! ” крикнул пан Гедеон.
  Но бокалы были полны, следовательно, в тот момент не было необходимости наливать.
  Старый Крепецкий, отец Марциана, несколько тяжело поднялся со стула, желая заговорить, что было очевидно. Все обратили на него свои взоры. Старики начали закрывать уши руками, чтобы лучше слышать, но после долгого ожидания он только шевелил губами, его подбородок почти касался носа, потому что у него не было зубов.
  Между тем, несмотря на то, что земля была мягкой оттаявшей, с другой стороны дома донесся, так сказать, глухой стук, и слышался он довольно долго, достаточно долго, чтобы дважды обогнуть двор. Поэтому старый Крепецкий, который поднял свой бокал, подержал его некоторое время, посмотрел на дверь, а затем снова поставил бокал; другие гости поступили точно так же.
  “ Посмотрите, кто пришел! ” сказал пан Гедеон своему слуге.
  Юноша выбежал, тотчас вернулся и ответил:
  - Там никого нет.
  “Это странно”, - сказал прелат. “Звук был слышен отчетливо”.
  “Мы все это слышали”, - сказал один из близнецов Сулгостовски.
  “И собаки перестали выть”, - говорили другие.
  Затем входная дверь, как было очевидно, плохо запертая слугой, открылась сама по себе, и новый поток воздуха ворвался с такой силой, что погасил от десяти до двадцати свечей.
  “ Что это? - Закрой дверь! - Свечи догорают! - раздалось несколько голосов.
  Но вместе с ветром в зал ворвался, так сказать, какой-то неведомый ужас.
  Пани Винницкая, которая была суеверной и робкой, начала громко креститься.
  — Во имя Отца, Сына и Святого Духа...
  “ Женщина! замолчи! ” приказал пан Гедеон.
  Затем, повернувшись к панне Сенински, он поцеловал ей руку.
  “Погасшая свеча не может омрачить моей радости, - сказал он, - и дай Бог мне до конца моих дней быть таким же счастливым, как сейчас. Разве это неправильно, моя Анулька?”
  “ Да, хранитель, ” сказала она, наклоняясь к его руке.
  “ Аминь! ” закончил прелат, поднявшись, чтобы обратиться к ним.
  “Любезные дамы и господа, поскольку этот неожиданный звук прекратился, как очевидно, идеи пана Крепецкого позволяют мне быть первым выразителем тех чувств, которыми согреты наши сердца по отношению к будущей жене и ее мужу. Поэтому, прежде чем мы воскликнем "О Гименей, о Гименей", прежде чем мы, по римской моде, начнем называть Талассия прекрасным юношей, который, дай Бог, появится как можно раньше, давайте поднимем ex imo этот первый тост за их
  процветание и грядущее счастье: Живое, растущее, цветущее” (пусть они живут, приумножаются, процветают).
  “Vivant! Да здравствует!” - загремели все гости.
  В этот момент послышался радомский оркестр, и за окнами возницы принялись щелкать кнутами.
  Долго длились крики, сопровождаемые топотом ног, звуками рожков и щелканьем кнутов. Слуги тоже подняли крик на весь особняк, и в столовой, среди бесконечных приветственных возгласов, раздались громкие звуки пригубленного вина.
  “Vivant, crescant, floreant!”
  Тишина наступила только тогда, когда пан Гедеон встал, поднял свой бокал и громко сказал:
  “Мои гости и родственники, очень любезные и самые дорогие моему сердцу! Я выражаю неадекватными словами свою благодарность всем; сначала я низко поклонюсь вам за то братское и добрососедское расположение, которое вы проявили ко мне, собравшись здесь, под моей бедной крышей, в таком количестве...”
  Слова “под моим бедным кровом” были произнесены с какой-то удивительно мягкой и, так сказать, покорной интонацией, затем он сел и склонил голову, так что лоб его действительно уперся в стол. И гости удивлялись, что человек, обычно такой отстраненный и надменный, говорит с такой любовью. Они думали, что великое счастье растапливает даже самые упрямые сердца, и, ожидая, что он скажет дальше, смотрели на его серо-стальную голову, все еще покоившуюся на краю стола.
  “Тишина! Мы слушаем! - раздались голоса.
  И в самом деле, последовало глубокое молчание.
  Но пан Гедеон был неподвижен.
  “В чем дело? Что случилось? Ради бога! Говорите!” - закричали они.
  Но пан Гедеон ответил только ужасным грохотом; затем его плечи и руки внезапно начали дрожать.
  Панна Сенински вскочила со стула, бледная как полотно, и испуганно воскликнула:
  “ Хранитель! хранитель!
  За столом царили смятение и замешательство; повсюду раздавались крики и вопросы. Гости окружили пана Гедеона, прелат схватил его за руки и подтащил к спинке стула, одни начали обливать его водой, другие кричали: “Отнесите его в постель и пустите ему кровь как можно быстрее”.
  Некоторые женщины были в слезах; некоторые, словно обезумев, бегали по комнатам со стонами или пронзительными причитаниями. Но пан Гедеон продолжал сидеть, его голова была запрокинута, вены на лбу вздулись, как ремни, глаза были крепко закрыты, хрипота и хрипение становились все громче.
  Нежданный гость действительно появился из темноты и вошел в особняк, ужасный и безжалостный.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XIII
  Слуги по приказу прелата отнесли больного в другой конец особняка, в “канцелярию”, которая служила пану Гедеону еще и спальней. Они немедленно послали за деревенским кузнецом, который умел пускать кровь не только животным, но и людям. Через мгновение оказалось, что он стоит перед особняком с целой толпой, собравшейся там для развлечения, но, к несчастью, он был довольно пьян. Пани Винницкая вспомнила, что отец Войновский имел славу превосходного врача, поэтому за ним со всей скоростью прислали карету, хотя казалось очевидным, что все усилия ни к чему не приведут и что спасти больного человека невозможно. Такова была на самом деле позиция.
  Кроме панны Анулки, пани Винницкой, двух Крепецких и пана Забежовского, который немного занимался медициной, прелат никого не впускал в канцелярию, чтобы толпа не помешала выздоровлению. Все остальные гости, как женщины, так и мужчины, собрались в смежной большой комнате, где были приготовлены кровати для мужчин. Все были похожи на стадо испуганных овец, полных страха, тревоги и любопытства. Наблюдая за дверью, они ждали вестей, и некоторые из них вполголоса делали замечания, касающиеся этого ужасного происшествия и тех предзнаменований, которые возвестили об этом.
  “ Вы заметили, как задрожали лампы, а пламя стало каким-то черноватым? Из этого ясно, что Смерть осенила их”,
  - шепотом сказал один из Сулгостовских.
  “Смерть была среди нас, и мы не знали ее".[5]
  - Собаки выли на нее.
  “ И этот грохот! Возможно, это была просто Смерть на ее пути.
  “Очевидно, что Бог не благоволил к этому браку, что было бы несправедливо по отношению к семье”.
  Дальнейшие перешептывания были прекращены появлением пани Винницкой и Марциана.
  Пани Винницкая поспешила через комнату, она спешила принести реликварий, который отгонял злых духов; но Марциана они немедленно окружили.
  - Как он? - спросил я.
  Марциан пожал плечами, поднял их так высоко, что казалось, голова его уткнулась ему в грудь, и ответил:
  - Он все еще дребезжит.
  - Неужели нет никакой надежды?
  -Никаких.
  В этот момент через открытую дверь отчетливо донеслись торжественные слова прелата:
  “Ego te absolve a peccatis tuis—et ab omnibus censuris, in nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti. Аминь”. (Я освобождаю тебя от твоих грехов и от всякой вины, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.)
  Все преклонили колени и начали молиться. Пани Винницкая прошла между коленопреклоненными людьми, держа обеими руками реликварий. Марциан последовал за ним и закрыл за собой дверь.
  Но закрыта она была недолго, потому что через четверть часа в ней появился Марциан и сказал своим скрипучим голосом кларнета:
  “Он мертв!”
  Затем со словами “Вечный покой” они один за другим направились в канцелярию, чтобы бросить последний взгляд на покойника.
  Тем временем на другом конце дома, в столовой, разыгрывались отвратительные сцены. Слуги в доме ненавидели пана Гедеона так же сильно, как и боялись его; поэтому им казалось, что с его смертью наступит час облегчения, восторга и безнаказанности. Слугам со стороны был предложен повод для веселья; так что все слуги, как обитатели дома, так и другие, приглашенные им на помощь, более или менее подвыпившие с полудня, теперь набросились на вино и яства. Слуги подносили к губам целые фляги с данцигским ликером, мальмуази и венгерским вином; другие, более жадные до еды, хватали куски мяса и пирога. Белоснежная скатерть была мгновенно заляпана подливкой. В беспорядке стояли стулья
  опрокинутые на пол подсвечники на столе. Украшенные граненые бокалы с грохотом выпали из рук пьяного на пол и разбились.
  В обеденном зале то тут, то там вспыхивали ссоры и потасовки. Некоторые прямо воровали украшения со стола. Одним словом, началась оргия, звуки которой долетали до другого конца особняка.
  Марциан Крепецкий, а за ним двое Сулгостовских, молодой Забежовски и еще один из гостей бросились на эти крики и при виде происходящего обнажили сабли. В первый момент беспорядки усилились. Сулгостовски не пошли дальше, чем нанесли удар плоской стороной оружия, но Марциана охватил приступ ярости. Его вытаращенные глаза выпучились еще больше, зубы сверкнули из-под усов, и он начал рубить острием сабли любого встречного.
  Некоторые были залиты кровью, другие спрятались под столом; остальные столпились в беспорядочном бегстве через дверь, и Марциан рубил эту толпу, крича:
  “ Собачьи братья! Негодяи! Я хозяин в этом месте!”
  И он бросился за ними ко входу, откуда доносился его визгливый голос, кричавший:
  “ Дубинки! розги!
  А гости стояли в зале, как в руинах, с обескураженным видом взирая на это зрелище и качая головами.
  “Я никогда не видел такого печального зрелища”, - сказал некто Сулгостовский.
  “Чудесная смерть и чудесные события! Посмотрите на это, как будто татары совершили набег на особняк”.
  “Или злых духов”, - добавил Забежовски. “Ужасная ночь!”
  Они приказали слугам, спрятавшимся под столом, выползти и навести порядок в столовой. Они вышли, совершенно протрезвев от ужаса, и проворно принялись за работу.
  Тем временем вернулся Марциан. Он был уже спокойнее, но губы его все еще дрожали от гнева.
  “Они одумаются!” - сказал он, обращаясь к присутствующим. “Но я благодарю вас, господа, за то, что вы помогли мне наказать этих негодяев. Здесь им будет не легче, чем во времена мертвеца! Моя голова на этом месте”.
  Сулгостовски быстро взглянули на него, и один из них сказал:
  “Вы не должны благодарить нас больше, чем мы вас”.
  - Как это? - спросил я.
  “Почему ты считаешься здесь единственным судьей?” - спросил другой из близнецов.
  Марциан, словно желая показаться им на глаза, тут же вскочил на свои короткие кривые ножки и крикнул:
  “Я имею право, имею право!”
  - По какому праву?
  - У меня больше прав” чем у тебя.
  “ Каким образом? Ты зачитал завещание?
  “Что для меня воля?” Тут он подул на ладонь: “Вот что это такое — ветер! Кому он завещал это — своей жене? Но где его жена?
  Вот в чем вопрос — мы здесь ближайшие родственники. Мы — Крепецкие, а не вы”.
  “ Но это мы еще посмотрим. Убей тебя Бог!
  “Убей тебя Бог! Убирайся!”
  “ Ты козел! Мерзкий пес! Почему ты велишь нам убираться? Лучше побереги свой козлиный лоб!
  - Ты угрожаешь? - спросил я.
  Тут Марциан потряс саблей и подступил к братьям. Они тоже схватились за оружие.
  Но в этот момент позади них послышался оскорбленный голос прелата:
  - Милостивые господа, покойник еще не остыл.
  Сулгостовским было ужасно стыдно, и один из них сказал:
  “Преподобный прелат, мы ни в чем не виноваты; у нас есть свой хлеб, и мы не желаем чужого, но этот змей начинает жалить и хочет выгнать людей из этого особняка”.
  “ Какие люди? Кого?
  “ С кем бы он ни столкнулся. Сегодня мы, которым он приказал уехать, а завтра, возможно, невеста-сирота, живущая здесь, под этой крышей”.
  “ Это неправда! неправда! ” воскликнул Марциан.
  И, свернувшись калачиком, он ехидно рассмеялся, потер руки, низко поклонился и сказал с какой—то вызывающей зависть искренностью:
  “ Напротив, напротив! Я приглашаю всех на похороны и на пир, следующий за погребением. Я смиренно прошу; мой отец и я умоляем. А что касается панны Сенински, то она всегда найдет кров, и защиту, и заботу, всегда, во все времена!”
  И он продолжал радостно потирать руки.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XIV
  Марциан действительно решил сказать панне Анульке, что она всегда должна считать Бельчанцку своей, но отложил это до похорон; он хотел сначала поговорить со своим отцом, который из-за судебных процессов, над которыми он работал всю свою жизнь, был сведущ в юриспруденции и смог заранее избежать многих неприятностей. Оба были убеждены, что их дело правое; поэтому на следующий день, как раз в тот момент, когда люди укладывали пана Гедеона в гроб, они заперлись в боковой комнате и начали мужественно совещаться.
  “Провидение над нами, - сказал старик, - ничто иное, как Провидение, перед которым пан Гедеон серьезно ответит за несправедливость, которую он намеревался нам причинить”.
  “Что ж, пусть он ответит”, - ответил Марциан. “Наше счастье, что он только намеревался и не преуспел, потому что теперь мы возьмем все. Сулгостовские уже поссорились со мной, но я скорее вырву души из этих негодяев, чем отдам им хотя бы одно поле Бельчанцки.
  “Ха, негодяи! сыновья такого-то! Да скрутит их Бог! Я не боюсь таких людей, я боюсь только воли. Ты спрашивал прелата? Если кто и знает о завещании, так это он.
  “Вчера у меня не было шанса, потому что он напал на меня, когда ссорился с Сулгостовскими, и сказал нам: "Покойник еще не остыл", затем он пошел за гробом и священником, а сегодня такой возможности не было”.
  - Но если пан Гедеон завещал все этой девушке?
  - Он не имел права, поскольку это поместье принадлежало его покойной жене, нашей ближайшей родственнице.
  “ Но было упомянуто о завещании, и будут расходы, и обращение в суд, и Бог знает, что еще в придачу.
  “ Отец привык к судебным искам. Но я вбил себе в голову нечто в этом роде, что не будет необходимости в судебных исках; тем временем beatus qui tenet” (счастлив тот, кто владеет); “по этой причине я не покину Бельчанцку. Я уже послал за нашими слугами. Пусть Сулгостовские или Забежовские выгонят меня позже.
  - А девушка, если ей будет угодно?
  “Кто встанет на ее сторону? Она такая же одинокая в этом мире, как перстень; у нее нет ни родственников, ни друзей - обычная сирота. Кто захочет подставлять ради нее свою шею, подвергать себя ссорам, дуэлям, расходам? Какое отношение она имеет к кому-либо? Тачевский был влюблен в нее, но Тачевский ушел, он может никогда не вернуться, а если и вернется, то у него ничего не останется; он знает о судебных процессах столько же, сколько моя лошадь. По правде говоря, положение таково, что если бы не пан Гедеон, а ее собственный отец оставил ее Бельчанцку, мы могли бы прийти сюда и обойтись по-своему, под предлогом охраны сироты. Я думаю, что пан Гедеон намеревался составить завещание только в брачном контракте, так что либо никакого завещания вообще не найдут, либо, если его найдут, это будет какое-нибудь старое завещание с оговоркой в пользу панны Анульки от ее опекуна.
  “Мы можем нарушить такое завещание, ” сказал старик, “ клянусь головой! Хотя судебного процесса избежать не удастся”.
  “ Как же так? Я слышу слова отца, но думаю, этого удастся избежать.
  - Если, между нами говоря, жена пана Гедеона была слабоумной, если она оставила все своему мужу, он имел право оставить это тому, кого выберет.
  Последние слова старый Крепецкий произнес почти шепотом, оглядываясь по сторонам, хотя знал, что в комнате, кроме него и Марциана, никого нет.
  “ Как она могла оставить это ему, когда внезапно умерла? ” спросил Марциан.
  “ Оно было датировано годом спустя после их свадьбы. Ясно, что пан Гедеон вынудил ее отказаться от этого, потому что они жили в опасных местах, и никто не мог знать, когда татары прокричат ему реквием. Они составили завещания друг другу в городе Поморани; эти завещания были привезены паном Гидеоном сюда. В то время я думал подать на него в суд, но увидел, что не смогу добиться такого успеха. Теперь все по-другому”.
  “Теперь мы добьемся успеха без судебных исков”.
  “Если так, тем лучше; но мы должны быть готовы к действию”.
  “Ei! нет необходимости быть готовым”.
  - Тогдакак же?
  - Я справлюсь без отца.
  Старый пан Крепецкий, услышав это, пришел в ярость.
  “ Ты справишься? Что? Как? Но не порти мне труда. Он справится! Но разве ты не советовал мне оставить Сильницких в покое, трогая Дранькова?
  По твоим словам, не было никакого способа овладеть ими. Никакого способа? Почему бы и нет?
  У них были свидетели, которые поклялись землей — великая вещь! Я заставлял людей набивать себе под сапоги землю с моего двора. Ну, и что после этого? Они отправились на землю Сильницкого и не дали ложной клятвы, когда каждый из них засвидетельствовал: ‘Я клянусь, что земля, на которой я стою, принадлежит Крепецкому’. Ты бы думал целый год, но так и не придумал причину такого рода. Ты справишься? Посмотри на него!”
  И он начал сердито двигать своими беззубыми челюстями, как будто жевал какое-то вещество; и его подбородок коснулся носа, который был загнут, как клюв какой-нибудь хищной птицы.
  “ Уйми свой гнев, отец мой, и послушай, ” сказал Марциан. “Везде, где речь идет о ведении судебных процессов, я всегда уступаю тебе; но что касается того, что касается женщин, у меня больше опыта, и я с большей уверенностью верю в себя”.
  - Возможно ли это? - спросил я
  “Следовательно, если дело дойдет до борьбы с ”Пармой Анулка", то это будет не перед каким-либо трибуналом".
  - Над чем ты работаешь? - спросил я.
  “Угадать нетрудно. Разве это не моя возможность? Или ты найдешь другую такую девушку в этих краях?”
  Марциан вскинул голову и посмотрел в глаза своему отцу. Отец тоже посмотрел на него вопросительным взглядом, пожевал деснами, а потом спросил:
  - Как это, умоляю, скажи мне.
  “ Почему бы тебе не рассказать? Со вчерашнего дня это крутится у меня в голове.
  “Хм! Почему бы и нет? Потому что она такая же нуждающаяся, как Лазарь”.
  “ Но я войду в Бельчанку с песнями и беспрепятственно. Она бедна, но девушка знатной крови. И вспомните слова пана Гедеона о том, что если бы кто-нибудь заглянул в бумаги сенинцев, то можно было бы согнать с их земли половину жителей провинции. Собескисы выросли великими благодаря им, следовательно, должна быть королевская защита. Сам король должен подумать о том, чтобы обеспечить их. И девушка уже давно радует мой глаз, потому что она - лакомый кусочек— лакомый! о, лакомый!
  И он запрыгал на своих коротких ножках, облизывая при этом усы; вид у него был такой отвратительный, что старый Крепецкий заметил ему:
  - Она не захочет тебя.
  “ И она хотела старого пана Гидеона. Разве мало девушек, которые хотели меня?
  Очень много молодых людей ушло в армию, так что мы можем покупать девушек пачками, как сапожные гвозди. Старый пан Гедеон знал, почему отослал меня из особняка. Он бы этого не сделал, если бы сам не смотрел на панну Анульку”.
  — Но предположим, что она не захочет тебя - что тогда?
  В глазах Марциана блеснули злые огоньки.
  “Тогда, - с нажимом ответил он, - можно так поступить с девушкой, у которой нет защиты, что она сама будет умолять тебя пойти с ней в церковь”.
  Старик испугался этих слов.
  “Ах!” - сказал он. “Но разве ты не знаешь, что это преступление?”
  “Я знаю, что никто не взял бы на себя роль панны Анулки”.
  “Но я говорю тебе, будь осторожен! Сейчас раздаются голоса против тебя. Если человек выиграет или проиграет судебный процесс из—за собственности, он не станет печально известным, но ты думаешь о преступлении - ты понимаешь меня?”
  “ О, до этого не дойдет, если только она сама этого не захочет. Но не мешай, только поступай так, как я тебе говорю. После похорон пусть отец заберет Теклу с собой домой, а если будет какой-нибудь повод, то и старую пани Винницкую. Я останусь с девочками, с Агнешкой и Йоханной. Они - рептилии, набрасывающиеся на любую женщину, которая моложе и привлекательнее их. Вчера они начали направлять свои жала на сироту, но что они будут делать, живя с ней под одной крышей? Они будут колоть, кусать и оскорблять ее, откажут ей в хлебе сострадания. Я вижу это так, словно читаю в книге, и все это как вода на мою мельницу”.
  “Что ты будешь им молоть?”
  “Что я буду молоть? Это: что я буду ссориться с этими змеями. Я придумаю что-нибудь против них; я дам одному пощечину, когда мне будет угодно, тогда сирота поцелует меня в руки, в колени. ‘Я твой защитник, твой брат, твой настоящий друг, ’ скажу я ей. - Ты здесь настоящая хозяйка". И неужели ты думаешь, отец, что сердце ее не смягчится, что она не влюбится в того, кто будет ей щитом и защитой, кто будет вытирать ее слезы, кто будет бодрствовать день и ночь
  из-за нее? И если в своем горе, покинутости и слезах она обретет необычайную уверенность, тем лучше! тем лучше! тем лучше!”
  Тут Марциан потер руки и так показал отцу свои козлиные глаза, что старику пришлось плюнуть от отвращения. “Тьфу! Язычник! ” воскликнул он.
  “У тебя на уме всегда только одно”.
  “ По мне действительно мурашки бегают, когда я смотрю на нее. Не зря пан Гедеон выгнал меня из особняка.
  Последовала минута молчания.
  - Значит, ты скажешь Джоанне и Агнешке, чтобы они поступали так, как ты хочешь?
  “Им не нужно ничего говорить или учить; достаточно их природы. Одна Текла - голубка, двое других - воздушные змеи”.
  Марциан не обманул себя, его сестры начали, каждая по-своему, заботиться об Анульке. Текла время от времени брала ее на руки и плакала вместе с ней, Агнешка и Джоанна утешали ее, но по—другому, -
  “Чего не случилось, того не случилось, - сказала Агнешка, - но будь спокоен, ты не будешь нашей тетей, потому что Господь не пожелал, но никто здесь не причинит тебе вреда и не пожалеет для тебя ни кусочка”.
  “И никто не заставит тебя работать, ” сказал другой, - ибо мы знаем, что ты к этому не привык; когда ты поправишься, если ты сам захочешь, тогда другое дело; в любом случае подожди, пока не пройдет твоя печаль, ибо тебя действительно постигло великое несчастье. Ты должна была быть здесь хозяйкой, у тебя должен был быть твой муж, и теперь, кроме нас, у тебя никого нет. Но поверь, что, хотя мы и не родственники, мы будем тебе как родные. Смирись с волей Божьей. Господь испытал тебя, но по этой причине он прощает тебе другие грехи. Ибо если ты, возможно, слишком полагался на свою красоту или желал богатства и богатой одежды (если уж на то пошло, мы все грешны, поэтому я говорю только это), это будет зачтено тебе в счет других грехов”.
  “ Аминь, ” сказала Агнешка. “Отдай церкви за упокой души умершего какое-нибудь украшение или маленькую драгоценность, потому что теперь тебе не нужны свадебные одежды, и мы попросим отца разрешить тебе сделать это”.
  Затем они пристально посмотрели на платья, разложенные на столе, и на сундуки, в которых лежало приданое. Наконец ими овладело такое желание увидеть то, что было спрятано, что Джоанна разразилась такими словами:
  - Может быть, мы могли бы помочь тебе с выбором?
  И обе бросились к сундукам, коробкам и сверткам, в которых все еще лежали распакованные одежды, привезенные из Радома, и вынесли их наружу, чтобы их открыли и осмотрели при свете и при свете фонаря, а затем обе девушки начали примерять их на себе.
  Панна Анулка сидела, словно оглушенная, в объятиях дорогой Теклы, ничего не видя, ничего не зная о том, что они делали с ней и вокруг нее.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XV
  Будучи помолвленной, она чувствовала, что что-то в ее жизни почернело, как будто что-то погасло, было отрезано и положило конец; следовательно, эта помолвка не вызвала в ее сердце никакой радости. Она согласилась на этот брак только потому, что такова была воля пана Гедеона, и из-за своей благодарности за заботу, и еще больше потому, что после отъезда Яцека в ее сердце остались только горечь и печаль от этой мучительной мысли, что, кроме своего опекуна, у нее никого нет и что без него она была бы потерянной сиротой, скитающейся среди врагов и незнакомцев. Но внезапно молния ударила в камин, у которого она должна была сидеть в каком-то умиротворении, хотя и печальном, и теперь единственный мужчина в этом мире, который был для нее важен, исчез. Поэтому не было ничего странного в том, что удар грома оглушил ее, что все мысли перепутались в ее голове, в то время как в ее сердце печаль по этой единственной близкой душе слилась воедино с чувством изумления и ужаса.
  Поэтому слова старших сестер, которые сразу же начали воровать ее платья, поразили ее слух, как звуки, лишенные смысла. Затем подошел Марциан, поклонился, потер руки, запрыгал вокруг нее; но она поняла его не больше, чем всех остальных, которые, по обычаю, обращались к ней с выражениями сочувствия, которые были тем более замысловатыми, чем менее искренними. И только когда пан Серафим по-отечески положил руку ей на голову и сказал: “Бог да будет с тобой, сиротинушка моя”, что-то
  что-то внезапно шевельнулось в ней, и тогда слезы навернулись ей на веки. Теперь ей впервые пришла в голову мысль, что она, как бедный маленький листочек, отдана на волю вихря.
  Тем временем начались церемонии, которые, поскольку пан Гедеон был человеком влиятельным в своем районе, продолжались, согласно обычаю, десять дней.
  На помолвке, за редким исключением, присутствовали только приглашенные гости, но на похороны пришли все ближние и дальние соседи, поэтому особняк был переполнен. Приемы, речи, процессии и возвращения из церкви следовали одно за другим.
  В первые дни к неполной вдове было приковано исключительное внимание; но позже, когда люди увидели Крепецких во владении и увидели, что они одни появились в особняке как хозяева, они перестали обращать внимание на молодую леди, и к концу похоронных торжеств никто не обращал на нее больше внимания, чем на любого посетителя дома.
  Только пан Серафим думал о ней. Он был тронут ее слезами и тронут ее несчастьем. Слуги начали шептаться, что старые девы Крепецких унесли все ее приданое, а старый пан спрятал в своей шкатулке ее “маленькие драгоценности”, и что в доме уже начали запугивать ”юную леди". Когда эти слухи дошли до пана Серафима, они тронули его доброе сердце, и он решил повидать отца Войновского.
  Но этот добрый человек был сильно предубежден против панны Анульки из—за Яцека, поэтому с самого начала он ответил:
  “Мне жаль ее, бедную леди, потому что она в нужде, но чем я могу ей помочь? То, что, говоря между нами, Бог наказал ее за Яцека, несомненно”.
  - Но Яцека больше нет, как и Станислава, и она здесь просто сирота.
  “Конечно, он ушел, но как он ушел? Вы видели, как он уходил, но я пошел с ним дальше, и я говорю вам, что бедный мальчик стиснул зубы, и сердце у него обливалось кровью, так что он не мог произнести ни звука. О! он любил эту девушку так, как люди любили только в старину; сегодня они не знают, как любить таким образом”.
  - Он все еще мог двигать руками, - сказал пан Серафин, - потому что я слышал, что сразу за Радомом он затеял ссору и зарезал проходившего мимо дворянина или даже двоих из них.
  “Ах, из-за того, что у него девичье лицо, каждый проезжий думает, что сможет дешево поладить с ним. Несколько пьяных парней искали ссоры. Что ему оставалось делать? Я осуждаю в нем этот метод; я осуждаю его, но помните, ваша светлость,
  что человек с сердцем, разрываемым любовью, подобен льву, стремящемуся кого-то сожрать”.
  “ Верно; но что касается девушки. Ах, мой благодетель, одному Богу известно, так ли уж она виновата, как мы воображаем.
  “Женщина коварна”.
  - Коварный или нет, но когда я услышал, что пан Гедеон хочет жениться на ней, мне сразу пришло в голову, что он все устроил, потому что для него, должно быть, было крайне важно навсегда избавиться от Яцека.
  “Нет”, - сказал священник, качая головой. “Из письма мы сразу поняли, что оно было написано по ее наущению. Я прекрасно это помню и мог бы повторить вашей светлости каждое слово из этого.
  “ Я тоже помню, но мы не могли знать, что сказал ей пан Гедеон и как он описал даме поступки Яцека. Букоемские, например, признались мне, что, встретившись с ней и паном Гедеоном во время поездки в Притык, они нарочно сказали, что Яцек уехал за большими стременными чашками,
  смеющийся, веселый и необычайно заинтересованный дочерью пана Збиховского, к которой вы передали ему письмо.
  “Здесь они солгали! И зачем?”
  “ Ну, они солгали, чтобы показать девушке и пану Гедеону, что Яцек о них не думал. Но обратите внимание, ваша светлость, если Букоемские говорили так из дружбы к Яцеку, то что же должен был сказать пан Гедеон из ненависти?”
  “Несомненно, что он не пощадил Яцек. И все же, даже если бы она была виновата меньше, чем мы предполагаем, скажите мне, что из этого? Яцек ушел и, возможно, никогда не вернется к нам, потому что я знаю, что он пощадит свою жизнь меньше, чем пан Гедеон пощадил свою репутацию.
  “Яцек поехал бы в любом случае”, - ответил пан Серафим.
  “ И если он не вернется, я не стану рвать сутану на своем теле. Смерть при защите страны и борьбе с мусульманской мерзостью - достойный конец для христианского рыцаря и достойный конец для великой семьи. Но я добавлю одно: я бы предпочел, чтобы он ушел без этого болезненного дротика, который торчит в нем”.
  “У моего единственного сына тоже не было особого счастья в жизни; он тоже ушел и, возможно, не вернется ко мне”.
  Они задумались, ибо их души наполнились любовью к этим молодым людям.
  Прелат Творковский наткнулся на них в задумчивости и узнал, что они говорили о панне Сенинской.
  “ Я расскажу вам, джентльмены, - сказал он, - но пусть это останется секретом. Пан Гедеон не оставил завещания, Крепецкие имеют право на имущество. Я знаю, что у него было желание обеспечить свою жену и оставить все ей, но он не смог. Не упоминай об этом при Крепецких.
  - Но ты ничего не сказал? - спросил я.
  “Почему я должен это делать? Это суровые люди, и для меня вопрос в том, чтобы они не были слишком суровы к сироте, поэтому я утаил информацию, а затем сказал им следующее: "Не только Бог иногда испытывает
  человек, но один человек испытывает другого’. Услышав это, они сильно встревожились и стали расспрашивать: ‘Как же так?" Вашей светлости что-нибудь известно?
  ‘ То, что должно быть показано, будет показано, ’ заметил я, ‘ но помните одну вещь. Пан Гедеон имел право завещать то, чем он владел, любому человеку, который ему нравился”.
  Тут прелат рассмеялся и, заложив руки за свой фиолетовый пояс, продолжил: —
  “ Я говорю, господа, что у старого Крепецкого задрожали ноги, когда он услышал это; он начал возражать. ‘О, ’ сказал он, ‘ это невозможно! он не имел права. Ни Бог, ни люди не согласились бы с этим.
  Я строго посмотрел на него и сказал: ‘Если ты думаешь о Боге, то поступаешь правильно, потому что в твоем возрасте подобает помнить о Его милосердии и не обращаться к земным судам, ибо очень легко может случиться, что у тебя не будет времени дождаться решения’. Тогда он ужасно испугался, и я добавила: ”И будь добр к сироте, иначе Бог накажет тебя раньше, чем ты думаешь".
  После этого отец Войновский, чье сострадательное сердце было тронуто судьбой девушки, обнял мудрого прелата.
  “Благодетель, - воскликнул он, - с такой головой вам следовало бы быть канцлером. Я понимаю! Я понимаю! Вы ничего не сказали, вы не упустили правды и напугали Крепецких, которые думают, что, возможно, завещание есть, более того, что оно даже находится в вашем распоряжении; они должны считаться с этим и быть умеренными по отношению к сироте”.
  Прелат, довольный похвалой, постучал себя костяшками пальцев по голове.
  “ Не совсем как орех с дырочками? ” спросил он.
  “Хо, там так много причин, что им с трудом удается найти место”.
  “Если Богу будет угодно, она лопнет, но пока я думаю, что действительно спас сироту. Однако я должен признаться, что Крепецкие говорили о ней с большей человечностью и добротой, чем я ожидал. Женщины, правда, взяли кое-какие мелочи, но старик заявил, что вернет их молодой леди.
  “Хотя Крепецкие были худшими из людей”, - сказал пан Серафим,
  “они не посмели бы ограбить сироту, за которой так присматривает такой мудрый и добрый священник. Но, мой высокочтимый благодетель, я хотел бы
  упомяни еще кое-что. Я хочу просить вас оказать мне эту милость; приезжайте теперь в Едлинку, окажите мне честь принимать под своим кровом такую знатную особу, беседа с которой подобна меду мудрости и вежливости. Отец Войновски уже пообещал навестить меня, и мы поговорим втроем об общественных и частных делах”.
  “Я знаю, каково ваше гостеприимство, ” приветливо ответил прелат, “ отказаться было бы настоящим страданием, а поскольку Великий пост, время самоограничения, прошел, я охотно проведу с вами приятный день. Давайте попрощаемся с Крепецкими, но сначала с сиротой, чтобы они увидели, с каким уважением мы к ней относимся”.
  Они пошли и, застав Анульку одну, сказали ей добрые, проникновенные слова, которые придали ей утешения и мужества. Пан Серафим погладил ее светлую головку, как погладила бы мать, желающая утешить горюющее дитя; прелат сделал то же самое, и честный отец Войновский был так тронут ее худым лицом и ее красотой в ее печали, которая напомнила ему полевой цветок, слишком рано срезанный косой, что тоже погладил ее по вискам, и, постоянно думая о Яцеке, он сказал наполовину себе, наполовину ей: "Как можно удивляться Яцеку, если перед ним была эта картина.
  Но эти Букоемские солгали, когда сказали, что он ушел с радостью”.
  Когда Анулька услышала эти слова, она внезапно прижалась губами к его руке и долго не могла отвести их. Рыдания, которые раздались
  вырвавшиеся из ее сердца, сотрясли ее грудь; и они оставили ее в безудержном порыве рыданий.
  Через час они были в Едлинке, где их ждали хорошие новости.
  Прибыл человек с письмом от Станислава, в котором тот сообщал, что они с Яцеком присоединились к гусарам принца Александра; что у них все хорошо, и Яцек, хотя и был все время задумчив, немного приободрился и уже не был таким забывчивым, как в первые дни. Помимо слов сыновней любви, в письме была одна новость, которая поразила пана Серафима: “Если ты, мой отец, мой самый любимый и великий всемогущий благодетель, увидишь Букоемских по возвращении, не удивляйся и спаси их по доброте душевной, ибо с ними произошли самые чудесные происшествия, и я не могу им помочь. Если бы они не отправились на войну, они бы умерли, я думаю, от горя, которое даже сейчас почти убило их”.
  В течение следующих месяцев пан Серафин неоднократно посещал Бельчанцку, желая узнать, что происходит с Анулькой. Это не было вызвано какими-либо личными мотивами, потому что Станислав не был влюблен в молодую леди, и она полностью порвала с Яцеком; он действовал главным образом по доброте душевной и немного из любопытства, ибо хотел выяснить, каким образом и в какой степени девушка помогла разорвать узы привязанности между ней и Яцеком. Однако он столкнулся с противодействием. Крепецкие уважали его богатство, поэтому приняли его вежливо; но их гостеприимство было удивительно бдительным, таким постоянным и деятельным, что пан Серафин ни на минуту не мог остаться наедине с девушкой.
  Он понял, что они не хотели, чтобы он спрашивал ее, как с ней обращались, и это заставило его задуматься, хотя он не обнаружил, чтобы с ней плохо обращались или заставляли сильно прислуживать. Правда, он видел, как она один и второй раз чистила хлебной коркой белые атласные туфельки такого размера, что они не годились для ее собственных ног, и вечером штопала чулки, но девочки Крепецки делали то же самое, следовательно, в этом не могло быть никакого плана унизить сироту трудом. Старые девы временами были кусачими и жалящими, как крапива, но пан Серафим вскоре заметил, что такова уж их натура и что они не всегда могли удержаться от того, чтобы вцепиться зубами даже в Марциана, которого по-прежнему так боялись, что, когда одна из них протыкала свое жало наполовину, взгляд его заставлял ее быстро отдернуть его. Сам Марциан был вежлив и любезен с Анулькой, хотя и без дерзости, а после ухода старого Крепецкого и Теклы стал еще любезнее.
  Этот отъезд не понравился пану Серафиму, хотя все было достаточно просто: они не могли оставить старика, который был несколько неполноценен в ходьбе, без присмотра женщины, а поскольку у них было два дома, они разделили семью. Пан Серафим предпочел бы, чтобы Текла осталась с сиротой, но когда при случае он отдаленно намекнул, что возраст двух девушек составляет им компанию друг для друга, старшая сестра отреагировала на его слова самым неподходящим образом:
  “Анулька показала миру, - сказала Джоанна, “ что возраст ее не беспокоит.
  Наш покойный дядя и пани Винницки доказали это — так что мы не слишком стары для нее”.
  “Мы настолько же старше ее, насколько Текла моложе, и я не знаю, насколько мы старше”, - добавила вторая сестра. - “К тому же наши главы должны управлять этим хозяйством”.
  Но в разговор вмешался Марциан:
  “Служба Теклы, ” сказал он, “ дороже всего для отца. Он любит ее больше всех на свете, чему мы не можем удивляться. Мы думали отправить с ними панну Анульку, но она привыкла к этому дому, поэтому я думаю, что в нем она будет чувствовать себя как дома. Что касается нашей заботы, я сделаю все, что в моих силах, чтобы сделать ее не слишком неприятной.
  Затем, громко топая ногами, он подошел к молодой леди и попытался поцеловать ей руку, но она быстро отдернула ее, словно испугавшись. Пан Серафин считал, что нехорошо смещать пани Винницкую, но оставил эту мысль при себе, не желая вмешиваться в вопросы, выходящие за рамки его полномочий.
  Он не раз замечал, что на лице Анульки читались страх и печаль, но это его не сильно удивило, потому что ее судьба на самом деле была очень печальной. Сирота, без родственной души рядом, без собственной крыши над головой, она была вынуждена жить за счет людей, которые ей были отвратительны и которые вообще имели дурную славу, она была вынуждена страдать из-за исчезнувшего и светлого прошлого и бояться настоящего. И хотя человек может испытывать сильнейшие страдания, этот человек
  будет некоторое утешение, если он или она сможет лелеять надежду на лучшее будущее. Но у нее не было ни малейшего шанса на надежду, да и вообще ее не было. Завтрашний день должен быть для нее таким же, как сегодняшний, и бесконечные последующие годы, с таким же тяготением сиротства, одиночества и жизни на хлебе чужой милости.
  Пан Серафин часто говорил об этом с отцом Войновским, с которым виделся почти ежедневно, поскольку им было приятно говорить о своих юных героях.
  Отец Войновский, однако, сочувственно пожал плечами и преувеличил проницательность прелата, который, нависнув дамокловым мечом над семьей Крепецких, защитил сироту, по крайней мере, от дурного обращения.
  “Какой проницательный человек!” - сказал он. “Теперь он у вас в руках, а теперь он ускользнул от вас. Иногда я думаю, что, возможно, он не сказал нам всей правды, и что в его руках есть воля, и что он проявит ее неожиданно”.
  - Мне тоже это приходило в голову, но почему он должен это скрывать?
  “ Я не знаю; возможно, чтобы испытать человеческую природу. Я думаю только об одном: пан Гедеон был дальновидным человеком, и у меня в голове не укладывается, что ему не следовало давным-давно позаботиться о чем-нибудь.
  Но через некоторое время мысли обоих мужчин повернулись в другом направлении, потому что прибыли Букоемские, вернее, приехали пешком из Радома.
  Однажды вечером они появились в Едлинке, правда, при саблях, но в не очень добротных сапогах и в рваных пальто на телах. У них были такие печальные лица, что, если бы пан Серафин уже некоторое время не ожидал их появления, он был бы ужасно напуган и подумал бы, что вместе с ними пришло известие о смерти его сына.
  Четверо братьев обняли его колени и тут же поцеловали ему руки; он, глядя на их страдания, в изумлении опустил руки по швам.
  “Сташко написал, - сказал он, - что у вас все плохо кончилось, но это ужасно!”
  “Мы согрешили, благодетель!” - ответил Марек, ударяя себя в грудь.
  Остальные братья повторили его слова.
  “Мы согрешили, мы согрешили, мы согрешили!”
  “Расскажи мне, как и в чем. Как Сташко? Он написал мне, что спас тебя. Что случилось?”
  “ Со Сташко все в порядке, благодетель; он и пан Яцек сияют, как два солнца.
  “Слава Богу! слава Богу! Спасибо за хорошие новости. Тебе нет письма?”
  “Он написал, но не отдал нам письмо. Оно могло затеряться”, - сказал он.
  “ Ты не голоден? О, что за состояние! Как будто передо мной четверо восставших из мертвых.
  - Мы не голодны, потому что угощение готово в доме каждого дворянина
  — но нам не повезло.
  “ Садись. Выпей чего-нибудь теплого, но пока слуги разогревают, расскажи мне, что случилось. Где ты был?
  “ В Варшаве, ” сказал Матеуш, “ но это мерзкий город.
  - Почему же?
  “Он кишит игроками и пьяницами, а на Лонг-стрит и в Старом городе на каждом шагу есть таверны”.
  -Что“Ну”?
  “Один сын такого-то уговорил Лукаша сыграть с ним в кости. Молю Бога, чтобы язычники насадили негодяя на кол до того, как это произошло”.
  - И он сжульничал?
  “Он выиграл все, что было у Лукаша, а затем и все, что было у нас. Отчаяние овладело нами, и мы хотели отыграть монету обратно, но он выиграл еще больше нашу лошадь с седлом и пистолетами в кобурах. Тогда, я говорю вашей светлости, что Лукаш хотел заколоть себя. Что было делать? Как мы могли помочь утешить брата? Мы продали вторую лошадь, чтобы у Лукаша был компаньон, который мог бы гулять с ним”.
  “Я понимаю, что произошло”, - заметил пан Серафин.
  “Когда мы протрезвели, страдания были еще острее; пропали две лошади, и мы еще больше нуждались в утешении”.
  - Так вы утешались, пока не пропала четвертая лошадь?
  “ До четвертой лошади. Мы согрешили, мы согрешили! - повторяли кающиеся братья.
  “ Но был ли это конец? ” продолжал пан Серафин.
  “Каков конец, наш отец и особый благодетель? Мы встретили обманщика, некоего Порадски, который насмехался над нами. ‘Так вот как они стригут дураков!’ - говорит он. ‘Я беру вас, - говорит, - в свои слуги, потому что я набираю рекрутов в полк’. Лукаш закричал, что этот человек выставляет нас на посмешище, и когда он не остановился, Лукаш ударил его саблей по морде.
  Друзья Порадского бросились ему на помощь, а мы - Лукашу, и мы рубили до тех пор, пока охрана маршала не развернулась и не бросилась на нас. И мы уступили только тогда, когда остальные перешли к крикам: ‘Милостивые господа, они посягают на свободу и наносят ущерб Содружеству в нашем лице’. Вот как это произошло, и Бог немедленно благословил нас, потому что мы в мгновение ока ранили восьмерых слуг, причем троих из них смертельно; остальные были у наших ног,
  — их было пятеро.
  Пан Серафин схватился за голову, а Марек продолжал: —
  “ Да! Теперь мы знаем все; Бог помогал нам, пока люди не закричали, что битва была возле королевского дворца и что это преступление, и что мы должны умереть за это. Мы испугались и побежали. Они попытались схватить нас, но когда мы по старинке нанесли одному удар в лицо, а другому в шею, они поспешно убежали. Станислав спас нас с помощью лошадей своих слуг, но даже тогда нам пришлось изрядно потрудиться, чтобы привезти с собой наши головы; за нами гнались до Сенкоцина; если бы лошади были медлительны, нашему делу пришел бы конец. Наши имена не были известны; это была удача, и против нас не будет никаких обвинений”.
  Последовало долгое молчание.
  “Где те лошади, которых тебе дал Станислав?” - спросил пан Серафин.
  Братья начали свою исповедь в третий раз:
  “Согрешили мы, благодетель, согрешили!”
  Пан Серафин широкими шагами прошелся по комнате.
  “Теперь я понимаю, ” сказал он, “ почему вы не принесли письмо Сташко. Он написал мне, что с тобой произошли разные печальные события, и предсказал твое возвращение, думая, что тебе понадобятся деньги на лошадей и снаряжение, но чем ты кончишь, ему было неизвестно”.
  “ Так оно и есть, благодетель, ” сказал Ян.
  Теперь принесли подогретое вино, за которое братья взялись с большой охотой, так как устали с дороги. И все же они были напуганы
  молчанием пана Серафина, который расхаживал взад-вперед по комнате с суровым и мрачным лицом. И снова Марек заговорил с ним:
  “ Ваша светлость, мой благодетель, спрашивали о лошадях Станислава. Две из них затонули еще до того, как мы добрались до Гройца, потому что всю дорогу мы скакали галопом в страшную бурю; мы продали их за бесценок евреям-возчикам, потому что после затопления животные были никуда не годны. И у нас не было ни гроша, чтобы сохранить в себе души; поскольку мы уезжали в такой спешке, у пана Станислава не было времени помочь нам. Затем, немного подкрепившись, мы поехали дальше, по два человека на каждом животном. Но ваша светлость поймет это. Затем мы встретили на дороге какого-то дворянина, и он тут же схватил его за бок, смеясь. ‘Что это за иерусалимские дворяне?’ - спросил он. И мы от такого жуткого пренебрежения были готовы ко всему. Итак, у нас были бесконечные стычки и драки, пока мы не добрались до Бьялобреджи, где ради мира продали последние две наши приманки; затем, когда люди удивлялись нашему пешему путешествию, мы отвечали, что совершаем это путешествие, дав обет преданности. Так что прости нас сейчас, как отец, ибо, как я думаю, в этом мире нет более несчастных людей, чем мы, братья”.
  “Это правда! это правда!” — воскликнули Матеуш и Лукаш, а Ян, самый младший, растроганный воспоминаниями о прошлых страданиях и вином, повысил голос и закричал: "
  “Мы сироты Господни! Что нам осталось теперь в этом мире?”
  “ Ничего, кроме братской любви, ” вставил Марек.
  И они бросились обнимать друг друга, проливая при этом горькие слезы; затем все подошли к пану Серафиму, но Марек обхватил колени раньше остальных.
  “О, отец, - сказал он, - наш перворожденный защитник, не сердись. Одолжи нам еще раз на побор, и из награбленного, дай Бог, мы вернем его верой и правдой; если не одолжишь — тоже хорошо, но не сердись, только прости нас!
  Простите нас из-за той великой дружбы, которой мы дорожим к Сташко; ибо я говорю вам, пусть кто-нибудь повредит хотя бы одному пальцу Сташко, мы разнесем этого человека на части нашими саблями! Не правда ли, дорогие братья?— на наших саблях?”
  “ Дайте его сюда, сына такого-то! ” закричали Матеуш, Лукаш и Ян.
  Пан Серафим остановился перед ними, приложил руку ко лбу и ответил такими словами:
  “Я зол, это правда! но не столько разгневанный, сколько убитый горем; ибо когда я думаю, что в этом Государстве много таких людей, как вы, сердце у меня сжимается
  находится в стесненных обстоятельствах, и я спрашиваю себя: хватит ли у нашей матери сил справиться с такими детьми, чтобы противостоять нападкам, которые ей угрожают? Вы хотите умолять меня и ожидаете моего прощения. Клянусь живым Богом! здесь речь идет не обо мне и не о моих лошадях, а о чем-то во сто крат большем, о благе общества и будущем этого Содружества; и о том, что вы не понимаете своего положения, что даже такая мысль не приходила вам в голову; и поскольку таких, как вы, тысячи, тем больше горе и острее тревога, тем ужаснее отчаяние как мое, так и каждого честного сына этой страны—”
  “Ради Бога, благодетель! В чем мы согрешили против страны?”
  “Как? Беззаконием, вседозволенностью, буйством и пьянством. О! У нас люди относятся к таким вещам слишком легкомысленно и не видят, как распространяется чума, как ослабевают стены этого величественного здания, а нашим головам угрожает опасность из-за потолка. Приближается война; пока неизвестно, обратит ли враг свою мощь непосредственно против нас — но, вы, христианские солдаты, что самое лучшее из того, что вы делаете? Труба зовет вас на битву, но в ваших головах нет ничего, кроме вина и беззакония. С радостным сердцем вы рубите стражей того закона, который устанавливает какой-то порядок. Кто установил эти законы? Дворяне. Кто их растоптал? Дворяне!
  Как может эта страна продвигаться к полю славы, если этот передовой пост христианства населен не воинами, а пьяницами, не гражданами, а гуляками и бунтовщиками?”
  Тут пан Серафим остановился и, прижав руку ко лбу, снова зашагал большими шагами по комнате. Братья переглянулись в изумлении и замешательстве, ибо никак не ожидали услышать от него что-либо в этом роде.
  Но он глубоко вздохнул и продолжил: —
  “Вы были призваны против язычников, и вы проливаете кровь христиан; вы были призваны для защиты этой страны, и вы выступили как ее враги, ибо очевидно, что чем больше беспорядок в крепости, тем слабее крепость. К счастью, еще есть честные дети этой матери, но таких людей, как вы, как я уже сказал, много легионов; ибо здесь питается не свобода, а бунт, не послушание, а безнаказанность, не суровая дисциплина, а распутство, не любовь к родине, а своекорыстие; ибо здесь нарушаются диеты, здесь расхищается казна, нарастает беспорядок, и гражданские войны, как необузданные кони, топчут страну; отсюда пьяные головы вершат ее судьбы; здесь угнетение крестьян и беззаконие от верхов до низов, так что мое сердце обливается кровью, и я думаю, что это не так. бойтесь поражения, следствием которого будет Божий гнев”.
  “ Во имя Бога, мы должны повеситься? ” воскликнул Лукаш.
  Пан Серафим еще несколько раз мерил комнату шагами и продолжал, словно обращаясь к самому себе, а не к Букоемским:
  “Вдоль и поперек этого Содружества проходит один огромный праздник, и на стене неизвестная рука теперь пишет: "Мане—
  Текель—Фарес. Вино льется рекой, но льются также кровь и слезы. Я не единственный человек, который видит это, я не единственный человек, предсказывающий зло, но тщетно зажигать свет перед незрячими или петь песни тем, у кого нет слуха”.
  Последоваломолчание. Четверо братьев смотрели то друг на друга, то на пана Серафима с возрастающим замешательством; наконец Лукаш тихо сказал остальным троим:
  “Могу я расколоться, если я что-нибудь понимаю!”
  -И могу я расколоться!
  -И мне можно!
  — Если бы мы могли выпить пару раз...
  — Тише, не упоминай об этом...
  - Пойдем домой.
  - Пойдем.
  “Преклоняю лоб перед вашей милостью, наш благодетель! ” сказал Марек, выходя вперед и опускаясь на колени перед паном Серафином.
  - Но куда? - спросил я.
  “В Лесниховку. Помоги нам Бог”.
  “И я помогу тебе”, - сказал пан Серафим. - “Но меня охватило такое горе, что я должен был излить его. Идите наверх, джентльмены, отдохните; позже вы узнаете, что я имею в виду
  решение”.
  Через час он приказал ехать к отцу Войновскому. Священник был немало шокирован поступками Букоемских, но временами он не мог удержаться от смеха, потому что, прослужив много лет в армии, вспоминал различные происшествия, которые произошли с ним и его товарищами. Но он не мог простить братьям того, что они пропили лошадей.
  “Солдат часто буйствует, - сказал он, “ но пропить свою лошадь! это измена службе. Я скажу Букоемским, что был бы рад, если бы военное положение сняло головы с их плеч, и это, несомненно, послужило бы примером для бунтовщиков, но, признаюсь вам, мне было бы жаль, потому что все четверо - замечательные ребята. Я издревле знаю, что такое мужчины, и могу заранее сказать, на что годен каждый из них. Что касается Букоемских, то это будет вредно для здоровья тех язычников, которые сразятся с ними грудь в грудь в битве. Что ты думаешь с ними делать?”
  “Я не оставлю их без помощи, но я думаю, что если бы я отправил их одних, то с ними могло бы случиться то же самое во второй раз”.
  “Верно!” - сказал священник.
  Поэтому мне пришло в голову отправиться с ними и передать их прямо в руки капитана. Оказавшись под флагом и подчиняясь дисциплине, они ничего не смогут себе позволить”.
  “ Да, это великолепная идея! Веди их в Краков; там соберутся полки. Пока я жив, я пойду с тобой! Таким образом, мы увидим наших мальчиков и вернемся с еще большим удовольствием”.
  На это пан Серафин рассмеялся и сказал:
  - Ваша светлость вернется одна.
  - Как это? - спросил я.
  “Я сам отправляюсь на войну”.
  “Вы хотите снова служить в армии?” - удивленно спросил отец Войновский.
  “ И да, и нет, потому что одно дело пойти в армию и сделать карьеру на службе, а другое - отправиться в одиночную экспедицию. Конечно, я стар, но старше меня не раз выходил в строй в ответ на трубу Градивы. Я послал своего единственного сына, это правда, но невозможно пожертвовать слишком многим ради страны. Поэтому мои отцы думали, что мать оказала им величайшую честь, которая была в ее распоряжении. Следовательно, моя последняя медная монета и моя последняя капля крови теперь готовы быть принесенными в жертву ради нее! Если дело дойдет до смерти — подумайте, ваша светлость, какая более благородная смерть, какое большее счастье могло бы меня ожидать? Человек должен умереть один раз, и разве нет большего удовольствия умереть на поле славы, рядом со своим сыном, чем в постели; умереть от сабли или пули, чем от болезни; вдобавок сражаясь с язычниками за веру и родину?”
  Тогда пан Серафин, тронутый собственными словами, раскрыл объятия и повторил:
  —
  “Дай бог этого! Дай бог этого!”
  Тогда отец Войновский взял его на руки и, прижимая к себе, сказал:
  “Дай Бог, чтобы в этом Содружестве было как можно больше таких людей, как вы; таких благородных мало, более благородных вообще нет. Это правда, что для дворянина лучше умереть на поле боя, чем в постели, и в старые времена каждый мужчина придерживался этой идеи, но сегодня для нас настали худшие времена. Страна и вера - это один огромный алтарь, а человек - это капля смирны, предназначенная для сожжения во славу этого алтаря. Да, сейчас времена хуже. Значит, война для вас не в новинку?
  Пан Серафим пощупал свою грудь и продолжал:
  - У меня здесь несколько ран от сабель и выстрелов прежних времен.
  “Для меня было бы приятнее защищать флаг”, - сказал отец Войновски,
  “ чем слушать о грехах старух по соседству. И не одна из них рассказывает мне такую чушь, как будто она пришла вытрясти блох на исповеди. Когда человек совершает грех, ему, по крайней мере, есть о чем поговорить, тем более если он солдат! Когда я принял эту рясу священника, я стал капелланом в полку пана Модлишевского. Ах, я это хорошо помню. В промежутках между одним отпущением грехов и другим иногда стреляли в зубы или обнажали клинки. Ах, в то время была большая нужда в капелланах. Я бы хотел сейчас уехать, но мой приход велик, и в нем кипит работа; викарий своенравен, но хуже всего огнестрельная рана, которую я получил давным-давно и которая не позволяет мне оставаться в седле больше часа”.
  “Я был бы рад иметь товарища, - сказал пан Серафим, - но я понимаю, что даже без этого ранения ваша светлость не смогли бы покинуть приход”.
  “ Что ж, посмотрим. Через пару дней я поеду верхом и узнаю, как долго смогу оставаться в седле. Возможно, во мне что-то исправилось. Но кто будет присматривать за руководством ”Едлинки"?"
  “У меня есть лесник, простой человек, но такой честный, что его можно было бы почти причислить к лику святых”.
  “ Я знаю; тот, за кем следуют дикие звери. Некоторые говорят, что он волшебник; однако ты знаешь лучше. Но он старый и болезненный.
  “Я хочу взять также того Вильчопольского, который когда-то служил пану Гедеону.
  Возможно, вы помните его? молодой дворянин, потерявший ногу, но энергичный и отважный. Крепецкий сместил его, потому что он был слишком независимым. Он пришел ко мне два дня назад, предлагая свои услуги, и сегодня я, конечно, соглашусь с ним. Пану Гедеону он не понравился, так как этот человек никому не позволял дуть на свой пудинг, но пан Гедеон похвалил его активность и верность”.
  “Что можно услышать в Бельчанце?”
  “Я не был там уже некоторое время. Понятно, что Вильчопольский не хвалит Крепецких, но у меня не было возможности расспросить обо всем подробно”.
  “ Я загляну туда завтра, хотя они и не слишком рады меня видеть, а потом вернусь, чтобы почесать уши Букоемским. Я прикажу им прийти на исповедь, и для покаяния в ход пойдут кнуты. Пусть они нанесут друг другу пятьдесят ударов плетью; это пойдет им на пользу”.
  “ Так и будет, это несомненно. Но теперь я должен попрощаться с вашей светлостью из-за Вильчопольского.
  Затем пан Серафин укоротил свой ремень, чтобы сабля не мешала ему, когда он садился в повозку. Мгновение спустя он был уже на дороге, направляясь в Едлинку, думая тем временем о своем походе и улыбаясь при мысли, что ему придется сражаться стремя в стремя со своим единственным сыном против язычников. Миновав Бельчанцку, он увидел двух лошадей с вьюками и нагруженную багажниками повозку, которой правил Вильчопольский. Он приказал молодому человеку сесть в его повозку, а затем спросил:
  —
  - Ты уже уезжаешь из Бельчанцки?
  Вильчопольский указал на сундуки и, желая доказать, что, хотя он и служил, но не был безграмотен, сказал:
  “Видите, ваша светлость, omnia mea mecum porto” (я беру все свои вещи с собой).
  - Значит, была такая спешка?
  “Спешки не было, но была необходимость; поэтому я с удовольствием принимаю все условия вашей светлости, и в случае, если вы уедете, как вы упомянули, я буду верно охранять ваш дом и имущество”.
  Пану Серафиму понравился ответ и смелое, решительное лицо молодого человека; поэтому, немного поразмыслив, он добавил: —
  “ В верности я не сомневаюсь, ибо знаю, что ты благородный человек, но боюсь неопытности и неосторожности. В Едлинке нужно сидеть как каменный и бодрствовать день и ночь, потому что она находится почти в дикой местности, а в больших лесах нет недостатка в бандитах, которые время от времени нападают на дома”.
  - Я не желаю нападения на Едлинку, но лично мне хотелось бы убедить вашу светлость, что с моей стороны не будет недостатка в мужестве и бдительности.
  “ Ты выглядишь так, словно у тебя есть и то, и другое, ” сказал пан Серафин.
  Он немного помолчал, а затем продолжил: —
  “Есть еще одна важная вещь, о которой я должен вас предупредить. Пан Гедеон в настоящее время находится в руках Божьих, и, прикасаясь к мертвым, нельзя упоминать ничего, кроме хорошего; но известно, что он был суров к своему народу. Отец Войновски обвинил его в этом, и между ними возникли разногласия. В Бельчанце крестьянин не пощадил своего пота; суды были короткими, а наказания суровыми. Будем откровенны — имело место угнетение, и его агенты были слишком жестоки с людьми. Это не мой случай, будьте уверены; должна быть дисциплина, но отеческая. Я рассматриваю чрезмерную строгость как большой грех против Бога и страны. Хорошо запомните, что человек не простокваша, и на него нельзя слишком давить
  жестоко. Я не выжимаю у людей слез — и я помню, что перед Богом все равны”.
  Последовала минута молчания. Вильчопольский схватил руку пана Серафима и прижался к ней губами.
  “ Я вижу, что вы меня понимаете, ” сказал пан Серафин.
  — Я понимаю, ваша светлость; и отвечаю: более ста раз я хотел сказать пану Гедеону: “Найдите другого управляющего”; более ста раз я хотел уйти с его службы, но... ну, я не мог этого сделать.
  “ Почему это было? Неужели в мире не хватает работы?
  Вильчопольский был смущен и говорил так, словно им овладел страх.
  “Этого не произошло — я не мог пойти - день за днем я слонялся без дела. Кроме того, была строгость, и ее не было”.
  - Как это было? - спросил я.
  “Людей гнали на работу, это правда, никто не мог этому помешать; но что касается порки, я скажу вкратце, что вместо кнутов к ним применялись соломенные веревки”.
  — Кто был так милосерден - ты?
  “ Нет. Но я предпочел повиноваться воле ангела, а не дьявола.
  - Я понимаю, но скажи мне, чья воля?
  “Panna Anulka’s.”
  “ А! так это была она?
  “ Настоящий ангел. Она тоже боялась пана Гидеона, который в последнее время стал относиться с уважением только к тому, что она ему говорила. Но все любили ее так сильно, что каждый мужчина скорее подставил себя под гнев пана Гидеона, чем отказал в том, о чем она его просила”.
  “ Да благословит ее за это Господь! Значит, вы все сговорились против пана Гедеона?
  - Да, ваша светлость.
  - И это не было обнаружено?
  “ Однажды это было обнаружено, но я не предавал юную леди. Пан Гедеон собственноручно выпорол меня, потому что я заявил ему, что если бы кто-нибудь другой выпорол меня или если бы он выпорол меня не на ковре, а на ковре, я, дворянин, превратил бы его дом в дым и, кроме того, застрелил бы его. И все было бы сделано, как я обещал, даже если бы в результате мне пришлось присоединиться к лесным бандитам.
  “ Вы мне очень благодарны за это, ” сказал пан Серафин.
  “Не раз мне было трудно оставаться с паном Гедеоном, - продолжал Вильчопольский, - но в доме был просто один из Божьих херувимов, и поэтому, хотя человек мог захотеть уйти, он оставался там. После этого, когда юная леди подросла, пан Гедеон стал уделять ей больше внимания, и в последнее время он не думал ни о ком, кроме панны Анульки. Он часто знал, что она приказывала раздавать пшеницу бедным из житницы, затем, как я уже говорил, она использовала солому вместо кнутов; кроме того, ей разрешали работать; он делал вид, что не замечает этого. Наконец ему стало так стыдно, что ей больше не нужно было ничего делать втайне. Она была настоящей защитницей людей, и по этой причине пусть Бог, как вы сказали, благословит и спасет ее”.
  “ Почему ты говоришь ‘спасти’? ” спросил пан Серафин.
  - Потому что сейчас ей хуже, чем было раньше.
  “Побойтесь Бога! В чем опасность?”
  “Эти две женщины ужасны. Молодой Крепецки, по-видимому, сам сдерживает их, но я знаю, почему он это делает; но пусть он будет осторожен, кто-нибудь может пристрелить его, как собаку, если он этого не сделает”.
  Тогда была глубокая ночь, но очень ясная, потому что светила полная луна, и при ее свете пан Серафин увидел, что глаза молодого человека блестят, как волчьи.
  “ Что ты о нем знаешь? ” с любопытством спросил пан Серафим.
  “Я знаю, что он удалил меня не только из-за моей независимости, но и потому, что я внимательно наблюдал и прислушивался к тому, что говорили люди в доме. Я уехал, потому что должен был уехать, но Бельчанцка находится недалеко от Едлинки, и в случае необходимости...”
  Здесь он замолчал, и на дороге был слышен только шум сосен, когда их шевелил ночной ветер.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XVI
  В Бельчанце это было не только плохо для молодой женщины, но с каждым днем становилось все хуже и хуже. Много времени прошло с того момента, когда старый пан Гедеон заметил, что Марциан смотрит на молодую девушку слишком “козлиным взглядом”, и выгнал его из особняка. Позже Марциан видел ее в церкви, а иногда и в домах соседей, и всегда ее весенняя красота пробуждала в нем новые желания. Теперь, когда он жил с ней под одной крышей, когда он видел ее ежедневно, он влюбился по-своему, то есть со звериным желанием и тем чувством, на которое был способен только он. В его желаниях произошла перемена. Его первым намерением было опозорить девушку, а затем жениться на ней только в том случае, если будет составлено завещание в ее пользу. Теперь он был готов пойти с ней к алтарю, если бы мог в любом случае обладать ею вечно. Более того, разум, который, побуждаемый желанием, становится его послушным помощником, подсказывал ему, что молодая леди по фамилии Сенински, хотя и не имеющая приданого, является важной партией. Но даже если бы разум говорил ему обратное, Марциан не стал бы слушать, потому что с каждым днем он терял часть своего самообладания. Он горел, он бушевал, и если до этого времени он сдерживал себя от насилия, то только потому, что желание, даже самое настоятельное, жаждет добровольной капитуляции и очаровано мыслью о взаимности, в которой оно видит высшее наслаждение, и обманывает себя, даже когда для этого нет никакой причины.
  Таким образом, Крепецкий обманывал себя и баловал свои желания картинами того блаженного момента, в который молодая леди сама, сияющая и готовая, склонится к его объятиям. Но он боялся проиграть, если рискнет всем ради судебного разбирательства, и когда он мысленно задаст себе этот вопрос, что за этим последует? страх охватил его перед самим собой и перед ужасом, который мог ему угрожать, ибо законы Государства, стоящие на страже чести женщины, были безжалостны, и вокруг него были сотни сабель знати, которые безошибочно сверкали над его головой. Но он чувствовал также, что может настать час, когда ему будет наплевать на все, поскольку в его дерзком, необузданном духе таилась жажда битвы и жажда опасности; поэтому не лишенной определенного очарования была для него картина огромной толпы дворян, осаждающей Бельчанцку, — пламя пожара над ним и красный палач, стоящий с топором в руке где-то вдали, в тумане далекого города.
  И таким образом желание, ужас, а также страстное желание битвы боролись в нем подобно трем вихрям. В то же время, желая дать выход этой буре и охладить тот поток, который бурлил в его личности, как вода в котле, он обезумел, буйствовал по деревенским постоялым дворам, сбивал своих лошадей, набрасывался на людей и напивался насмерть в каждой драммагазине Радома, Притыка и Едлины. Он собрал вокруг себя роту блокирующих дорогу людей, которые пошли на войну не из-за дурной славы или бедности. Он платил этим людям и тиранил их; он делал это, думая, что такая толпа может быть полезна в будущем, но он не посвящал ни одного человека из них в тайну и никогда не упоминал в их присутствии имени молодой леди. Однажды, когда некий Виш из какого-то Вышкова неизвестного происхождения упомянул ее в грубой, непристойной форме, Марциан полоснул парня по морде и пустил из него кровь.
  Марциан мчался домой сломя голову, и обычно около рассвета.
  Но эта безумная езда полностью отрезвила его. Не Раздеваясь, он рухнул на конскую шкуру, покрывавшую его постель, и несколько часов проспал на ней как убитый; когда он встал, то надел свои лучшие одежды, затем подошел к женщинам и постарался понравиться молодой леди, с которой он не сводил глаз ни на минуту, между тем возбуждая желание, в то время как его взгляд скользил по ее лицу. И не раз, когда он оставался наедине с Анулькой, его губы вытягивались вперед, руки чудовищной длины дрожали, как будто он был бессилен против желания схватить ее; его голос становился сдавленным, его слова становились дерзкими, расплывчатыми и двусмысленными; в них сквозили одновременно лесть и плохо сдерживаемая угроза.
  Но Анулька боялась его так же, как боялась бы прирученного волка или медведя, и с трудом скрывала отвращение, которое вызывал в ней его вид. Ибо, несмотря на яркие цвета, в которые он наряжался, несмотря на сверкающие драгоценности у него на шее и дорогой флажолет, который он никогда не выпускал из рук, с каждым днем он выглядел все хуже и отталкивающе. Бессонные ночи, дебоши, пьянство и пламенные желания наложили на него свой отпечаток. Он похудел, его плечи поникли, из-за этого его руки, длинные от природы, казались еще длиннее, так что ладони доходили ниже колен и были за пределами человеческих пропорций. Его гигантское туловище походило на узловатую часть ствола дерева, а короткие кривые ноги еще больше согнулись от бешеной езды верхом. Более того, кожа его лица приобрела какую-то зеленоватую бледность, а из-за впалых щек его выпученные глаза и надутые губы были феноменально выдвинуты вперед. На него становилось просто страшно смотреть, особенно когда он смеялся, потому что из его глазных яблок, когда они загорались смехом, выглядывала какая-то нервная, безудержная угроза и
  злоба. Но ощущение своего несчастья, глубокая грусть и безысходность пробудили в Анульке достоинство, от которого у нее не было и следа несколько раньше.
  Это достоинство навязывалось Крепецки. Когда-то она была щебечущей девушкой, работавшей весь день, как водяная мельница; теперь она научилась молчать, и выражение ее глаз приобрело неподвижность. И хотя сердце ее часто трепетало от страха перед Крепецким, она сдерживала его своим спокойным взглядом и молчанием. Тогда он отступил, словно боясь оскорбить такое величество. Это правда, что она казалась ему еще более желанной, но и более труднодоступной. Она, однако, чувствуя, что от него исходит огромная опасность, и позже совершенно убедившись в этом, старалась избегать его, оставаться с ним наедине как можно меньше времени, уводить разговор от вещей, которые могли бы способствовать признанию, и, наконец, у нее иногда хватало смелости показать, что она ни в коем случае не брошена на произвол судьбы, как ему могло показаться.
  Она избегала даже воспоминаний о Яцеке, понимая, что после того, что произошло между ними, он не мог быть тогда и никогда не будет для нее защитой. Кроме того, она чувствовала, что каждое слово, касающееся его, вызовет в Марциане ненависть и гнев. Но, заметив, что Крепецкие были осторожны с прелатом и смотрели на него как будто с тайным страхом, она часто давала понять, что находится под его особым покровительством, которое вытекало из секретного соглашения, которое, учитывая все обстоятельства, заключил пан Гедеон. Прелат, который время от времени приезжал в Бельчанцку, оказал ей заметную помощь, поскольку с удовольствием обращался к Крепецким, поскольку изучал человечество; он изъяснялся загадочно и цитировал тонкие фразы на латыни; он напоминал Марциану о различных вещах, которые этот молодой человек мог интерпретировать по своему усмотрению.
  Но важным моментом было вот что: слуги и вся деревня любили
  “юная леди”. Люди считали Крепецких незваными гостями, а ее - настоящей наследницей. Все боялись Марциана, кроме Вильчопольского. Но даже после отстранения этого молодого дворянина невидимая забота народа как бы не покидала Анульку, и Марциан понимал, что страх, который он вызывал, имел свой предел, за которым для него начиналась настоящая опасность. Он понимал также, что Вильчопольский, в глазах которого было дерзкое выражение, далеко не уйдет от Бельчанцкой и что, если барышня будет нуждаться в защите, он ни перед чем не отступит; поэтому он признался себе, что на самом деле она не так уж всеми покинута, как ему показалось вначале, и как он однажды сказал своему старому отцу.
  “ Кто встанет на ее сторону? Никто!” - сказал он, когда старик велел ему помнить о страшных наказаниях, которыми грозят законы за покушение на честь женщины.
  Наконец он понял, что такие защитники есть. Это создало еще одно препятствие, но препятствия и опасности были только подстрекательством для натуры, подобной Марциану. Он все еще обманывал себя, думая, что растрогает молодую леди и заставит ее полюбить его; но наступали моменты, когда он видел ясно, как на ладони, что совершенно бессилен; и тогда он приходил в ярость, как говорили товарищи по его пирушкам, и если бы не некое смутное, но сильное и непреодолимое предчувствие, что, напав на девушку, он потеряет ее навсегда, он бы задолго до этого выпустил на волю дикого зверя внутри себя.
  И как раз в те времена он пил без меры и памяти.
  Тем временем отношения в доме стали невыносимыми, приправленными горечью и ядом. Старые девы Крепецких ненавидели Анульку не только потому, что она была моложе их и красивее, но и потому, что люди любили ее, и потому, что Марциан вставал на ее сторону по любой причине, и даже без всякой причины. В конце концов они воспылали непримиримой ненавистью к своему брату; но, видя, что Анулька никогда не жалуется, они мучили ее еще упорнее. Однажды Агнешка обожгла ее раскаленной лопатой, как бы случайно. Марциан, узнав об этом от слуг, пошел просить прощения у молодой леди и умолять ее всегда искать его защиты; но он подошел к ней с такой настойчивостью и стал целовать ей руку с такой жадностью и таким отвращением, что она убежала от него, не в силах подавить свое отвращение. После этого он пришел в ярость и так жестоко избил свою сестру, что в течение двух дней она притворялась больной.
  Две “наследницы”, как их называли в особняке, не жалели ни едких слов в адрес молодой леди, ни открытых выдумок и унижений, мстя таким образом за все, что им пришлось вытерпеть от своего брата.
  Но из ненависти к Марциану они предостерегали ее от него, в то же время порицая за то, что она уступила его желаниям, ибо видели, что ничем не могли они ранить и оскорбить ее так болезненно, как этим намеком. Дом превратился для нее в ад, и каждый час пребывания в нем - мучение.
  Ненависть к этим людям, которые сами ненавидели друг друга, отравляла даже ее сердце. Она начала подумывать о монастыре, но держала эту мысль при себе, потому что знала, что ее туда не пустят и что, дав волю гневу Марциана, она подвергнет себя большой опасности. Тревога и страх перед опасностью постоянно жили в ней и порождали желание смерти, которого она никогда раньше не испытывала. Между тем каждый день добавлял в ее чашу новые капли горечи. Однажды ранним утром Агнешка застала Марциана врасплох, заглядывающего в замочную скважину сиротской комнаты. Он удалился, стиснув зубы и угрожая кулаком, но "наследница” немедленно позвонила своей сестре, и эти двое, обнаружив девушку все еще раздетой, начали, как обычно, мучить ее.
  “Ты знал, что он стоит там, - сказал старец, - потому что пол скрипит за дверью, и когда кто-нибудь стоит рядом, раздается шум; но тебе, как ясно, его присутствие было приятно”.
  “Ба! он облизывал губы перед лакомством, и она этого не скрывала”,
  перебила Агнешка. - Ты что, Бога не боишься, бесстыжее создание?
  “Такого следует поставить перед церковью у позорного столба”.
  “ И изгнан из особняка.
  “Содом и Гоморра!”
  “Тфу!”
  - А когда возникнет необходимость послать в Радом за женщиной?
  “Какое имя ты ему дашь?”
  “ Тьфу! ты, тряпка для мытья посуды!
  И они плюнули в нее.
  Сердце забилось сильнее в несчастной девушке, ибо тогда мера была пройдена.
  “ Убирайся! ” крикнула она, указывая на дверь.
  Но лицо ее побледнело как полотно, и в глазах потемнело; на мгновение ей показалось, что она летит в какую-то бездонную пропасть, затем она потеряла сознание, чувства и память. Придя в себя, она обнаружила, что промокла от вылитой на нее воды, а в некоторых местах у нее защемило грудь. На лицах склонившихся над ней старых дев отразился страх, но через некоторое время они успокоились, увидев, что она в сознании.
  “ Жалуйся, жалуйся! - сказала Джоанна. - Твой возлюбленный защитит тебя.
  “И ты отблагодаришь его по-своему”.
  Стиснув зубы, Анулька не произнесла ни слова в ответ.
  Но Марциан догадался обо всем, что, должно быть, произошло наверху, потому что несколько часов спустя из канцелярии, где он заперся со своими сестрами, донеслись вопли, от которых весь особняк пришел в ужас.
  Днем, когда пришел старый Крепецкий, обе сестры с криком упали перед ним на колени, умоляя его убрать их из этого логова
  распутство и пытки. Но он в той же степени, в какой любил свою младшую дочь, ненавидел старших; поэтому он не только не сжалился над злополучными ведьмами, но и потребовал палок и заставил их остаться там.
  Единственным существом в этом ужасном доме, в ком Иоганна и Агнешка, если бы захотели быть дружелюбными и добрыми, могли бы найти сострадание, сочувствие и даже защиту, была панна Анулька. Но они предпочитали мучить бедную девочку и злорадствовать над ней, потому что, за исключением Теклы, это была семья, в которой каждый член делал все, что было в его силах, чтобы отравить жизнь и увеличить несчастье других.
  Но панна Анулка боялась любви Марциана больше, чем ненависти его сестер. И он все сильнее и сильнее прижимался к ней, все более бесстыдно продвигался вперед, был все более и более настойчив и смотрел на нее все более и более жадно. Стало ясно, что он перестает владеть собой, что дикое желание разрывает его, как вихрь срывает дерево, и что он может уступить в любой момент.
  На самом деле этот момент наступил очень скоро.
  Однажды, когда установилась теплая погода, Анулька отправилась на рассвете искупаться в тенистой реке; прежде чем раздеться, она увидела на противоположном берегу лицо Марциана, торчащее из густых кустов. В тот же миг она бросилась прочь
  затаив дыхание. Он погнался за ней, но, пытаясь перепрыгнуть через воду, потерпел неудачу и упал в нее; он едва смог выбраться и вернулся домой, промокший до последней нитки одежды. Перед обедом он избил нескольких слуг до крови; за ужином он никому не сказал ни слова.
  Только в конце трапезы он повернулся к своим сестрам:
  “Оставьте меня наедине, - сказал он, - с панной Анулькой; мне нужно поговорить с ней о важных делах”.
  Сестры, услышав это, многозначительно переглянулись, а молодая леди побледнела от изумления; хотя он уже давно пытался улучить каждый момент, когда мог бы побыть с ней наедине, он никогда не позволял себе открыто просить о таком моменте.
  Когда сестры ушли, он встал, заглянул за одну дверь, потом за другую, чтобы убедиться, что никто не подслушивает, затем подошел к Анульке.
  “Дайте мне вашу руку, - сказал он, - и примиримся”.
  Она бессознательно отдернула обе руки и оттолкнулась от него.
  Желание Марциана сохранять спокойствие было очевидным, но он дважды подпрыгнул вперед на своих кривых ногах, ибо никогда не мог отказаться от этой привычки, и сказал голосом, полным напряжения:
  “ Ты не хочешь! Но сегодня я был на волосок от того, чтобы утонуть ради тебя. Я прошу у вас прощения за этот испуг, но он не был вызван какой-либо плохой причиной.
  Вчера между Вырамбками и этим особняком начали бегать бешеные собаки, и я взял ружье, чтобы убедиться в вашей безопасности”.
  Колени Анульки слегка задрожали, но она сказала с хорошим присутствием духа и спокойно: —
  “Я не хочу защиты, которая навлекла бы на меня только позор”.
  - Я хотел бы защищать тебя не только сейчас, но и до самой смерти и всегда!
  Не оскорбляя Бога, но с Его благословения. Ты понимаешь меня?”
  За этим вопросом последовала минута молчания. Через открытое окно донесся звук рубки дров, производимый хромым стариком, работавшим на кухне.
  - Я не понимаю.
  “Потому что ты не хочешь понять”, - ответил Марциан. “Ты уже давно видишь, что я не могу жить без тебя. Ты так же необходим мне, как этот воздух для дыхания. Для меня ты прекрасен и дорог превыше всего. Я не могу существовать — без тебя я сгорю и исчезну! Если бы я не сдержался, я бы давно схватил тебя, как ястреб хватает голубку. Без тебя у меня пересыхает в горле, как без воды —
  все во мне трепещет по отношению к тебе. Я не могу спать, я не могу жить — смотри, даже сейчас...”
  И он остановился, потому что зубы его стучали, словно в лихорадке. У него случился спазм, он вцепился костлявыми пальцами в подлокотники кресла, словно боясь упасть, и некоторое время очень громко дышал. Затем он продолжил: —
  “Тебе не хватает состояния — это ничто! У меня его достаточно. Мне нужно не состояние, а ты. Ты хочешь быть хозяйкой в этом особняке? Ты должна была выйти замуж за пана Гедеона; я, как мне кажется, не хуже пана Гедеона. Но не говори "нет"!
  не надо, клянусь живым Богом, не говори этого, ибо я не могу сказать, что произойдет.
  Ты прекрасен! ты, мой...!”
  Он быстро опустился на колени, обхватил ее колени обеими руками и прижал их к своей груди. Но, вопреки даже ее собственным ожиданиям, страх Анульки бесследно исчез в тот ужасный момент. В ней начала действовать рыцарская кровь; в женщине пробудилась готовность к битве до последнего вздоха.
  Ее руки со всей силы оттолкнули его покрытый потом лоб, который в этот момент прижимался к ее коленям.
  “ Нет! нет! Я бы предпочел умереть тысячью смертей! Нет!
  Он поднялся, бледный, волосы его встали дыбом, усы задрожали. Под усами сверкнули его длинные гнилые зубы, и на какое-то время его охватила холодная ярость, когда он стоял там; но все же он взял себя в руки, все же присутствие духа не покинуло его полностью. Но когда Анулка внезапно направилась к двери, он преградил ей путь.
  “ Это правда? ” спросил он хриплым голосом. “ Ты не хочешь меня?
  Повторишь ли ты это еще раз мне, моим глазам? Разве ты не получишь меня?”
  “ Я не буду! И не угрожай, потому что я не чувствую страха.
  “ Я не угрожаю тебе, но я хочу взять тебя в жены, более того, я умоляю тебя, одумайся! Клянусь живым Богом, одумайся!”
  “О чем я должен думать? Я свободен, у меня есть моя воля, и я говорю перед твоими глазами: никогда!”
  Он приблизился к ней так близко, что его лицо оказалось совсем рядом с ее лицом, и продолжил: —
  “ Тогда, может быть, вместо того, чтобы быть хозяйкой, ты предпочитаешь носить дрова на кухню? Или ты этого не хочешь? Как же это будет, о благородная леди! В какое из своих поместий ты отправишься из этого особняка? И если ты останешься, чей хлеб ты будешь есть здесь; по чьей доброте ты будешь жить? В чьей власти ты окажешься? Чья кровать, в чьей комнате ты спишь? Что произойдет, если я прикажу снять дверные засовы? И ты спрашиваешь, о чем тебе следует думать? В этом: что ты должен выбрать? — брак или не брак!”
  “ Негодяй! ” закричала панна Анулька.
  Но сейчас произошло нечто неслыханное. Охваченный внезапной яростью, Крепецкий взревел нечеловеческим голосом и, схватив девушку за волосы, начал с каким-то диким и звериным наслаждением избивать ее без пощады и памяти. Чем дольше он овладевал собой до этого момента, тем более диким и ужасным казалось тогда его безумие; в тот момент, вне всякого сомнения, он убил бы молодую леди, если бы на ее крики о помощи в комнату не ворвались слуги. Сначала тот человек, который рубил дрова на кухне, вломился с топором в окно, за ним пришли кухонные слуги, две сестры, дворецкий и двое старых слуг пана Гедеона.
  Дворецкий был дворянином из далекой деревни в Мазовии, более того, человеком редкой силы, хотя и довольно пожилым; он схватил Марциана за руки сзади и потянул их так сильно, что локти почти соприкоснулись у него на плечах.
  “Это недопустимо, ваша светлость!” - воскликнул он. “Это позорно!”
  “Отпустите меня! ” взревел Крепецки.
  Но железные руки держали его, как в тисках, и серьезный, низкий голос раздался у самого его уха:
  - Я переломаю тебе кости, если ты не будешь сдерживаться!
  Тем временем сестры вывели, вернее, вынесли молодую леди из комнаты.
  “ Идите в канцелярию отдохнуть, - сказал дворецкий. - Искренне советую вашей светлости.
  И он толкал мужчину перед собой, как ребенка, в то время как Марциан, стуча зубами, двигался дальше на своих коротких ножках, требуя поводка и палача; но он не мог сопротивляться, потому что мгновение спустя от вспышки гнева он вдруг так ослаб, что не мог даже стоять без посторонней помощи. Поэтому, когда дворецкий в канцелярии швырнул его на лошадиную шкуру, которой была покрыта кровать, Марциан даже не попытался подняться; он лежал, тяжело дыша, с вздымающимися боками, как лошадь после перенапряжения.
  “ Чего-нибудь выпить! ” крикнул он.
  Дворецкий открыл дверь, подозвал мальчика и, прошептав несколько слов, передал ему ключи; мальчик вернулся с пинтовым стаканом и поллитровой бутылкой бренди.
  Дворецкий наполнил бокал до краев, понюхал и сказал, подходя к Марциану:
  - Пейте, ваша светлость.
  Крепецкий схватил бокал обеими руками, но они так дрожали, что жидкость пролилась ему на грудь; тогда дворецкий поднял его, поднес бокал к губам и наклонил.
  Он пил и пил, жадно держа стакан, когда дворецкий попытался отнять его у него ото рта. Наконец он выпил все и упал навзничь.
  “Возможно, это слишком много, - сказал дворецкий, - но вы были очень слабы, когда я давал вам это”.
  Хотя Марциан хотел что-то сказать, он только зашипел в воздухе, как человек, обжегший рот слишком горячей жидкостью.
  “Эх, - сказал дворецкий, “ вы должны мне хороший подарок, потому что я оказал вам не мелкую услугу. Сохрани нас Бог, если что—то будет сделано - в таком деле нужны топор и палач, не говоря уже о том, что несчастье может случиться здесь в любую минуту. Народ любит эту молодую леди безмерно. И будет трудно скрыть то, что было сделано, от прелата, хотя я прикажу всем молчать. Как вы себя чувствуете?”
  Марциан смотрел на него вытаращенными глазами и с открытым ртом, тяжело дыша.
  Один и второй раз он попытался что-то сказать, затем им овладел приступ икоты, его глаза стали ничего не выражающими, он внезапно закрыл веки, а затем у него в горле послышался хрип, как будто человек умирал.
  “ Спи или умри, грязный пес! ” прорычал дворецкий, глядя на него. И он вышел из комнаты в сторону хозяйственных построек. Полчаса спустя он вернулся и постучал в комнату молодой леди. Застав с ней двух сестер, он сказал им:
  “ Леди, может быть, вы заглянете на минутку в канцелярию, потому что молодой лорд очень ослаб. Но если он спит, лучше его не будить”.
  Затем, оставшись наедине с панной Анулькой, он склонился к ее коленям и сказал:
  “ Юная леди, необходимо бежать из этого особняка. Все готово.
  И она, хотя и была сломлена и едва могла стоять на ногах, в одно мгновение вскочила.
  “Все хорошо, и я готов! Спаси меня!”
  “ Я провожу тебя к повозке, которая ждет за рекой. Сегодня вечером я принесу твою одежду. Пан Крепецкий пьян, как Бела, и будет лежать как убитый до утра. Только возьми плащ и пойдем. Никто нас не остановит, не бойся.
  “ Божья награда! Божья награда! ” лихорадочно повторяла она.
  Они вышли через сад к тем воротам, через которые Яцек обычно въезжал из Вырамбки. По дороге дворецкий сказал ей:
  - Давным-давно Вильчопольский договорился со слугами, что в случае попытки нападения на вас они подожгут зернохранилище. Пана Крепецкого вынудили бы поджечь, и у вас было бы время сбежать через сад к месту за рекой, где должен был ждать человек с повозкой. Но лучше ничего не сжигать. Поджигать - это преступление, что бы ни случилось.
  Крепецкий будет как камень до утра, так что никакая погоня вам не грозит.
  - Куда мы направляемся? - спросил я.
  “ К пану Серафину; там легко защищаться. Там Вильчопольский. Так же как Букоемские и другие лесники. Крепецкий попытается отвезти вас обратно, но потерпит неудачу. А позже пан Серафин отвезет вас в Радом или дальше.
  Это будет улажено со священниками. Вот и повозка! Не бойтесь погони. До Едлинки недалеко, и Бог дарует вам чудесный вечер. Я принесу твою одежду сегодня вечером. Если они попытаются остановить меня, я не буду возражать. Да хранит вас Пресвятая Богородица, хранительница и заступница сирот!”
  И, взяв ее за руку, как ребенка, он усадил ее в повозку.
  “ Трогайтесь дальше! ” крикнул он водителю.
  В мире становилось все темнее, и вечерние сумерки угасали, но от остатков их лучей розовели звезды на ясном небе. Тихий вечер был наполнен запахами земли, листьев и цветущей ольхи, в то время как соловьи наполняли своим пением, как теплым весенним дождем, сад, деревья и всю округу.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XVII
  В тот вечер пан Серафин сидел на скамейке перед своим особняком, развлекая отца Войновского, который пришел повидаться с ним после вечерней молитвы, и четверых Букоемских, которые в то время постоянно останавливались в Едлинке. Перед ними на столе, со скрещенными в виде буквы X ножками, стояли кувшин с медовухой и несколько бокалов. Они, прислушиваясь к шуму леса, время от времени выпивали и беседовали о войне, поднимая глаза к небесам, на которых ясно сиял серп луны.
  “Благодаря вашей милости, наш благодетель, мы скоро будем готовы в дорогу”,
  сказал Матеуш Букоемский. “Что было, то прошло. Даже у святых есть свои недостатки; тогда как же быть со слабыми людьми, которые без благодати Божьей ничего не могут сделать? Но когда я смотрю на эту луну, которая образует турецкий штандарт, мой кулак саднит так, словно его кусают комары. Что ж, дай Бог мужчине как можно скорее ублажить свои руки”.
  Младший Букоемский задумался.
  “Почему, мой преподобный бенефактор, - спросил он наконец, - турки питают какое-то поклонение луне и изображают ее на своих знаменах?”
  “Но разве у собак нет также некоторой привязанности к луне?” - спросил священник.
  - Конечно, но зачем это нужно туркам?
  “Только потому, что они братья-собаки”.
  “Что ж, поскольку Бог мне дорог, это все объясняет”, - сказал молодой человек, с удивлением глядя на луну.
  “Но луна ни в чем не виновата, - сказал хозяин, - и так приятно смотреть на нее, когда в ночной тишине она окрашивает все деревья своими лучами, как будто кто-то покрыл их серебром. Мне очень нравится сидеть в одиночестве в такую ночь, смотреть на небо и восхищаться всемогуществом Господа Бога”.
  “Да, в такие моменты душа как бы на крыльях летит к своему Создателю”, - сказал отец Войновский. “Бог по своей милости сотворил луну так же, как и солнце,
  и какое огромное благодеяние! Что касается солнца, что ж, днем все видно, но если бы не было луны, люди, путешествуя ночью, сломали бы себе шеи, не говоря уже о том, что в полной темноте дьявольское зло было бы намного сильнее, чем сейчас ”.
  Некоторое время они молчали, обводя взглядом мирное небо; затем священник взял понюшку табаку и добавил: —
  - Запомните, джентльмены, что доброе Провидение заботится не только о нуждах, но и о комфорте людей.
  Стук колес, который в ночной тишине отчетливо донесся до их ушей, прервал разговор. Пан Серафим поднялся со своего места.
  “Бог приводит какого-то гостя, “ сказал он, - потому что здесь весь дом. Мне любопытно знать, кто бы это мог быть”.
  “Наверняка кто-нибудь с новостями от наших ребят”, - добавил отец Войновски.
  Все встали, и вслед за этим в ворота въехала повозка, запряженная двумя лошадьми.
  “ На сиденье какая-то женщина, ” крикнул Лукаш.
  - Это правда.
  Повозка проехала половину двора и остановилась у входа.
  Пан Серафим взглянул в лицо женщины, узнал его в чудесном лунном свете и воскликнул:
  “Panna Anulka!”
  И он почти поднял ее на руки из повозки, но она тут же упала к нему на колени и разрыдалась.
  - Сирота! - воскликнула она. - которая молит о спасении и приюте!
  Затем она прижалась к его коленям, обняла их с еще большей силой и зарыдала еще жалобнее. Такое великое изумление охватило всех присутствующих, что некоторое время никто не произносил ни слова; наконец пан Серафин поднял сироту и прижал ее к своему сердцу.
  “Пока есть дыхание в моих ноздрях, - воскликнул он, - я буду тебе отцом.
  Но скажи мне, что случилось? Они изгнали тебя из Бельчанцки?”
  “Крепецкий избил меня и угрожал позором, ” ответила она едва слышным голосом.
  Отец Войновски, находившийся совсем рядом с ней, услышал этот ответ.
  “Иисус из Назарета, царь Иудейский!” - воскликнул он, схватившись обеими руками за свои седые волосы.
  Четверо Букоемских смотрели на происходящее с открытыми ртами и вылезающими из орбит глазами, но ничего не понимали. Правда, их сердца сразу же тронул плач сироты, но они сочли, что панна Анулька поступила с Яцеком крайне несправедливо. Они вспомнили также учение отца Войновски о том, что женщина является причиной всего зла. Поэтому они посмотрели на
  вопросительно посмотрели друг на друга, словно надеясь, что какая-то ясная идея придет если не к одному, то к другому из них. Наконец слова дошли до Марека.
  “Ну, а теперь вот тебе Крепецкий. Но в любом случае этот Марциан получит от нас... Или нет?
  И он схватился за свой левый бок, и, следуя его примеру, остальные три брата начали нащупывать рукояти своих сабель.
  Тем временем пан Серафим привел молодую леди и передал ее пани Дзвонковски, своей экономке, женщине с чувствительным сердцем и неуемным красноречием, и объяснил ей, что она должна позаботиться об этом самом знатном госте, который к ним приехал. Он сказал, что экономка должна уступить госпоже свою спальню, осветить дом, развести огонь на кухне, найти успокаивающие лекарства и пластыри от синяков, приготовить подогретое вино и различные лакомства. Он посоветовал самой молодой леди полежать в постели, пока ей все не будет предоставлено, и отдохнуть, отложив подробный разговор до завтра.
  Но она хотела сразу же открыть свое сердце тем джентльменам, у которых искала спасения. Ей хотелось немедленно изгнать из своей души всю ту тоску, которая так долго копилась в ней, и то несчастье, стыд, унижение и пытку, в которых она жила в
  Бельчанцкая. Итак, запершись с отцом Войновским и паном Серафимом, она говорила как с духовником и отцом. Она рассказала им все: и о своей скорби по Яцеку, и о том, что согласилась выйти замуж за своего опекуна только потому, что считала, что Яцек презирал ее, и потому, что она слышала от Букоемских, что Яцек должен был жениться на Парме Збиховски. Наконец, она рассказала, какой была ее жизнь в Бельчанце, или, скорее, какими были ее страдания там; она рассказала о мучительной злобе двух сестер, ужасных приставаниях Марциана и событиях того дня, которые стали причиной ее бегства из особняка.
  И они схватились за свои головы, пока слушали. Рука отца Войновски, старого солдата, непроизвольно потянулась к левому боку, по обычаю Букоемских, хотя он уже много дней не носил оружия; но достойный пан Серафим положил ладони на виски девушки и сказал ей:
  “Пусть он попробует забрать тебя. У меня был единственный сын, но теперь Бог дал мне дочь”.
  Отец Войновский, которого больше всего поразило то, что она сказала о Яцеке, вспомнив все, что произошло, не сразу смог осознать ситуацию. Поэтому он думал и думал, разглаживая ладонью свою молочно-белую макушку по всей длине, и наконец спросил:
  —
  - Ты знал о письме, которое пан Гедеон написал Яцеку?
  - Я умоляла его написать это.
  “ Тогда я ничего не понимаю. Зачем ты это сделал?
  - Потому что я хотел, чтобы Яцек вернулся к нам.
  “ Как вернуться? ” воскликнул священник с неподдельным гневом. “Письмо было таким, что только из-за него Яцек уехал на край света с разбитым сердцем, чтобы забыть и изгнать из себя ту любовь, которую ты, моя юная леди, растоптала”.
  Ее глаза заморгали от изумления, и она сложила руки вместе, словно молясь.
  - Мой опекун сказал мне, что он написал письмо отца. О Пресвятая Богородица! Что в нем было?”
  “ Оскорбления, презрение, попрание бедности человека и его чести. Ты понимаешь?
  Тогда из груди джилла вырвался крик такой боли и искренности, что честное сердце священника дрогнуло в нем. Он подошел к ней, убрал руки, которыми она закрывала лицо, и спросил:
  - Значит, ты не знал об этом?
  — Я этого не делал... я этого не делал!
  “ И ты хотела, чтобы Яцек вернулся к тебе?
  - Я это сделал!
  “ Во имя всего Святого! Почему это было?
  Крупные, как жемчуг, слезы снова начали обильно и быстро капать с ее сомкнутых ресниц; лицо ее покраснело от девичьего стыда, она ловила воздух раскрытыми губами, сердце билось в ней, как у пойманной птицы, и, наконец, после большого усилия, она прошептала:
  “Потому что... я люблю его!”
  “Дитя мое, неужели это возможно?” - воскликнул отец Войновский.
  Но голос оборвался в его груди, потому что слезы душили и его. В то же мгновение его охватили восторг и безмерное сострадание к девушке, а также удивление от того, что “женщина” в данном случае была не причиной всего зла, а невинным агнцем, на долю которого Бог знает по какой причине выпало столько страданий. Он подхватил ее на руки, прижал к сердцу. - Дитя мое!
  дитя мое!” - повторял он раз за разом.
  Букоемские тем временем отправились со стаканами и кувшином в столовую; добросовестно опорожнили кувшин, чтобы
  спустились вниз и ждали священника и пана Серафина в надежде, что с их приходом ужин будет подан на стол.
  Наконец они вернулись с увлажнившимися глазами и взволнованными лицами.
  Пан Серафин глубоко вздохнул один раз, потом второй, потом сказал:
  “ Пани Дзвонковски укладывает бедняжку спать. Действительно, мужчина не желает верить собственным ушам. Мы тоже виноваты; но Крепецкий, —
  то, что он сделал, просто позорно. Мы не можем отпустить его без наказания”.
  “Напротив, - ответил Марек, - мы поговорим об этом с тем
  ‘пень’. О-хо!
  Затем он повернулся к отцу Войновскому:—
  “Мне очень жаль ее, но все же я думаю, что Бог наказал ее за Яцека.
  Разве это неправда?”
  “Ты дурак!” - крикнул отец Войновский.
  “ Но как это происходит? Почему?
  Старик, грудь которого была полна жалости, быстро и страстно заговорил о невинности и страданиях девушки, как бы желая таким образом загладить несправедливость, которую он допустил по отношению к ней; но через некоторое время все рассуждения были прерваны приходом пани Дзвонковски, которая ворвалась в комнату, как бомба в крепость.
  Ее лицо было залито слезами, как будто его окунули в полное ведро, и прямо на пороге она разрыдалась, вытянув перед собой руки:
  “Люди, кто верит в Бога! Месть, справедливость! Пока жив Бог! ее дорогие плечи все в синих комочках, эти плечи, когда-то белые, как вафли, — волосы, вырванные горстями, золотые волосы! моя дорогая голубка! мой невинный ягненок!
  мой драгоценный цветочек!”
  Услышав это, Матеуш Букоемский, уже взволнованный рассказом отца Войновского, в какой-то момент заорал, а в следующий
  в сопровождении Марека, Лукаша и Яна, пока слуги не ворвались в столовую, а собаки не начали лаять у входа. Но Вильчопольский, который минуту спустя вернулся со своего ночного осмотра стогов сена, познакомился теперь с другим юмором братьев. Волосы у них стояли дыбом, глаза горели яростью, правые руки сжимали рукояти сабель.
  “ Кровь! ” крикнул Лукаш.
  - Приведите его сюда, сына такого-то!
  “Убей его!”
  “На саблях с ним!”
  И они, как один человек, двинулись к двери, но пан Серафин подскочил к входу и остановил их.
  “ Стой! ” крикнул он. - Марциан заслуживает не сабли, а палача!
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XVIII
  И ему пришлось долго говорить, чтобы успокоить разгневанных братьев. Он объяснил им, что если бы они сразу убили Крепецкого, это было бы деянием не дворян, а наемных убийц.
  “Прежде всего, ” сказал он, “ необходимо навестить наших соседей, договориться с отцом Творковским, заручиться поддержкой духовенства и знати, получить показания слуг в Бельчанце, затем передать дело в трибунал и только после вынесения приговора выступить за него с оружием в руках. Если бы, ” продолжал он, “ вы немедленно разорвали Марциана на части своими саблями, его отец не преминул бы сообщить во всех местах, что вы сделали это по соглашению с панной Анулкой; от этого могла пострадать ее репутация, и старик вызвал бы вас, и вместо того, чтобы идти на войну, вам пришлось бы таскаться по трибуналам, ибо, не находясь еще под властью гетмана, вы не избежали бы гражданского вызова. Вот как обстоит дело на данный момент”.
  - Как же так? - с грустью спросил Ян. - Значит, мы должны оставить безнаказанным зло, причиненное этому голубю?
  “Но неужели вы думаете, - сказал священник, - что жизнь Крепецкого будет приятной, когда над ним нависнет позор или топор палача, и вдобавок когда его окружает всеобщее презрение?” Это худшая пытка, чем быстрая смерть, и я бы не пожелал, даже за все серебро Олькуца, оказаться в этот момент в его шкуре”.
  “ А если он вывернется? ” спросил Марек. - Его отец - старый мошенник, выигравший не один судебный процесс.
  - Если он вывернется, Яцек, вернувшись, шепнет ему словечко на ухо.
  “ Ты еще не знаешь Яцека! У него глаза девы, но безопаснее отнять у медведицы ее детенышей, чем причинить ему несправедливую боль.
  На это Вильчопольский, до тех пор только слушавший, мрачно произнес:
  — Пан Крепецкий сам написал свой приговор, ждет он возвращения пана Тачевского или нет, но есть еще один момент: он попытается вооруженной рукой вернуть молодую леди, и тогда...
  “ Тогда посмотрим! - перебил пан Серафим. “ Но пусть он только попробует! Это совсем другое!
  И он угрожающе потряс саблей, в то время как Букоемские тут же заскрипели зубами.
  “Пусть попробует! пусть попробует!” - сказали они.
  “Но, господа, - сказал Вильчопольский, - вы отправляетесь на войну”.
  “Тогда мы устроим все по-другому”, - ответил отец Войновский.
  Дальнейший разговор был прерван приходом дворецкого. Он принес сундуки с гардеробом панны Сенински, что, по его словам, удалось ему с трудом. Сестры Крепецкие пытались помешать ему и даже хотели разбудить Марциана, чтобы оставить сундуки в особняке, но они не могли разбудить его; и дворецкий убедил их, что они не должны так поступать, как для их собственного блага, так и для блага их брата, иначе против них будет возбуждено дело за грабеж, и они будут привлечены к ответственности за ущерб в суде. Как женщины, не знающие законов, они испугались и уступили. Дворецкий подумал, что
  Марциан наверняка попытался бы вернуть молодую леди, но он не думал, что мужчина немедленно применит насилие.
  “ Его удержит от этого, ” сказал дворецкий, “ его отец, который хорошо понимает значение raptus puellae. Он пока ничего не знает о том, что произошло, но отсюда я пойду прямо к нему и объясню все по двум причинам. Во-первых, чтобы он мог удержать Марциана, а во-вторых, потому что я не хочу быть завтра в Бельчанце, когда Марциан проснется и узнает, что я помогал молодой леди бежать. Он наверняка набросится на меня, и тогда с одним из нас может случиться что-нибудь ужасное”.
  Пан Серафим и отец Войновский похвалили благоразумие этого человека и, обнаружив, что он был человеком доброжелательным и опытным, человеком, который ел хлеб не из одной печи и для которого закон сам по себе не был в новинку, попросили его помочь в рассмотрении этого вопроса. Тогда существовало два совета, один из которых был сформирован из четырех Букоемских.
  Пан Серафим, зная, как легче всего удержать их от кровожадных намерений и удержать дома, послал братьям большой кувшин доброго медовухи; они были рады осадить его в данный момент и начали пить друг за друга. Их сердца были тронуты, и они невольно вспомнили ту ночь, когда панна Анулка впервые переступила порог того дома там, в Едлинке. Они вспоминали, как сразу влюбились в нее, как из-за нее поссорились, а потом
  в один голос присудили ее Станиславу и таким образом превратили их страсть в дружбу.
  Наконец Матеуш допил свой мед, подпер голову ладонью, вздохнул и продолжил: —
  “Яцек сидел в ту ночь на дереве, как белка. Кто бы мог тогда подумать, что он именно тот человек, которому Господь Бог отдал ее?”
  “И приказал нам продолжать наше сиротство”, - добавил Марек.
  “ Ты помнишь, ” спросил Лукаш, “ как в комнатах стало светло от ее присутствия? Они не стали бы ярче от сотни горящих свечей. И она в один момент встала, в другой села, а в третий раз засмеялась. И когда она смотрела на мужчину, в груди у него становилось так тепло, как будто он в тот же миг выпил подогретого вина. Давайте выпьем сейчас за нашу ужасную печаль”.
  Они снова выпили; потом Матеуш ударил кулаком по столу и крикнул:
  “Ei! если бы она так не любила этого Яцека!”
  “ Тогда что? ” сердито спросил Ян. - ты думаешь, она сразу в тебя влюбится? Посмотри на него — мой щеголь!”
  “ Ну, ты же не красавица! ” возразил Матеуш.
  И они посмотрели друг на друга с неприязнью. Но Лукаш, хотя и был склонен к ссорам, теперь начал успокаивать своих братьев.
  “Ни для тебя, ни для тебя, ни для кого-либо из нас”, - сказал он. “Другой поймает ее и отведет к алтарю”.
  “Для нас нет ничего, кроме горя и рыданий”, - выпалил Марек.
  “Тогда, по крайней мере, мы будем любить друг друга. Никто в этом мире не любит нас! Никто!”
  “Никто! никто!” - повторяли они все подряд, смешивая при этом вино со слезами.
  “ Но она спит там, наверху! ” внезапно добавил Ян.
  “ Она спит, бедняжка, ” ответил Лукаш. “ она лежит, как цветок, срезанный косой, как ягненок, растерзанный подлым волком.
  Мои прирожденные братья! неужели здесь нет человека, который хотя бы дернет дикого зверя?”
  “Этого не может быть, но оно есть!” - воскликнули Матеуш, Марек и Ян. И снова они приходили в негодование, и чем больше пили, тем чаще скрипели зубами, сначала один, потом другой, или один из них стучал кулаком по столу.
  “ У меня есть идея! ” внезапно сказал самый младший.
  “Скажи это! Храни Бога в своем сердце!”
  “ Вот оно. Мы обещали пану Серафиму не рубить этот "пень". Разве мы не обещали?
  - У нас есть, но говори то, что ты хочешь сказать, и не задавай вопросов.
  “ Хотя мы и обещали, что должны отомстить за нашу юную леди. Старый Крепецкий, как они сказали, придет сюда, чтобы посмотреть, не отдаст ли пан Серафим барышню обратно. Но мы знаем, что он не отдаст ее, не так ли?
  “ Он этого не сделает! он этого не сделает!
  - Но ты не думай так: Марциан поспешит встретить своего отца на обратном пути, чтобы посмотреть и узнать, удалось ли ему.
  “Поскольку Бог на небесах, он так и сделает”.
  “На дороге, на полпути между Бельчанкой и Едлинкой, у обочины есть смоляная яма. Если мы подождем Марциана в той смоляной яме?..
  - Хорошо, но для чего? - спросил я.
  “ Пш-ш-ш! тише!
  “Пш-ш-ш!”
  И они начали осматривать комнату, хотя знали, что, кроме них самих, в ней нет ни одной живой души, и тогда они зашептались.
  Они долго шептались, то громче, то тише. Наконец их лица просияли, они одним глотком допили вино, обнялись и в молчании гуськом один за другим вышли из комнаты.
  Они бесшумно оседлали своих лошадей и каждый вывел свое животное со двора, держа его за удила. Выехав за ворота, они вскочили на коней и, стремя в стремя, выехали на дорогу, где Ян, хотя и был самым младшим, принял командование и сказал тогда своим братьям:
  - А теперь мы с Мареком пойдем в дегтярную яму, и пусть вы принесете эту бочку до рассвета.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XIX
  Старый Крепецкий, как и предвидел дворецкий, отправился в Едлинку на следующий день после полудня, но, вопреки всем ожиданиям, он появился там с таким добрым лицом и таким радостным, что пан Серафин, имевший обыкновение дремать после обеда и чувствовавший некоторую сонливость, от удивления проснулся, увидев его. Почти с порога старый лис начал упоминать о соседской дружбе и говорить, какую радость доставили бы его старости более частые и взаимные визиты; он поблагодарил за любезный прием, и только покончив с этими любезностями, перешел к настоящему вопросу.
  “Благодетель и сосед, - сказал он, - я пришел с подобающим тебе приветствием, но также, как ты, должно быть, догадался, с просьбой, к которой, принимая во внимание мой возраст, ты, я надеюсь, отнесешься благосклонно”.
  “ Я с радостью исполню любое ваше желание, которое вы только пожелаете, - сказал пан Серафин.
  Старик начал потирать руки.
  “Я знал это! Я знал это заранее”, - сказал он. “Как приятно иметь дело с человеком, обладающим настоящей мудростью; к соглашению приходишь немедленно. Я сказал своему сыну: "Предоставь это мне! ”в тот момент, - сказал я, - когда ты будешь иметь дело с паном Серафимом, все пойдет хорошо, ибо в этих краях нет другого человека, не только столь мудрого, но и столь благородного".
  - Ты слишком сильно меня хвалишь.
  “ Нет, нет, я говорю слишком мало. Но давайте перейдем к вопросу.
  - Позвольте нам.
  Старый Крепецки некоторое время молчал, словно подыскивая слова. Он просто пошевелил челюстями, так что его подбородок соприкоснулся с носом. Наконец он радостно рассмеялся, положил руку на колено пана Серафима и продолжал: —
  - Мой благодетель, ты видишь, наш щегол выпорхнул из клетки.
  “ Я знаю. Потому что кошка напугала его.
  “ Неужели вам не доставляет удовольствия беседовать с такими людьми? ” воскликнул старик, потирая руки. “ О, это остроумие! Прелат Творковский лопнул бы от зависти, ведь Бог мне дорог!”
  - Я слушаю.
  “ Что ж, перейдем к вопросу, и прямо с мостика. Мы хотели бы забрать этого щегла обратно.
  - А почему бы тебе и нет?
  Пан Крепецкий приблизил подбородок к носу один раз, потом второй. Он был встревожен: дело шло слишком легко, но он захлопал в ладоши и воскликнул с притворной радостью:
  “ Ну, теперь дело сделано! Молю Бога, чтобы такие люди, как вы, рождались повсюду!
  “Насколько я понимаю, все закончено”, - сказал пан Серафин. “Только нужно спросить эту маленькую птичку, хочет ли она вернуться снова; к тому же она не может вернуться сегодня, потому что ваш сын так задушил ее, что она едва дышит”.
  - Она больна? - спросил я
  “Больна; она лежит в постели”.
  - Но разве она не притворяется?
  Лицо пана Серафина на мгновение потемнело.
  “милостивый государь, - сказал он, - давайте поговорим серьезно. Ваш сын Марциан поступил недостойно с панной Анулкой, не по-человечески и не как дворянин; он поступил совершенно бесчестно. Перед Богом и людьми вы нанесли тяжкое оскорбление, отдав сироту в такие руки, как у него, и доверив ее такому бесстыдному тирану.
  “ В том, что она говорит, нет ни капли правды! - воскликнул старик.
  “ Почему нет? Ты не знаешь, что она сказала, и все равно отрицаешь. Это говорит не она; за нее говорят синие шишки и следы от ударов, отметины, которые моя экономка видела на ее молодом теле. Что касается Марциана, то все слуги в Бельчанце видели его подходы и жестокость и готовы дать показания, когда потребуется. В моем доме находится Вильчопольский, который сегодня едет в Радом, чтобы рассказать прелату Творковскому о случившемся”.
  - Но вы обещали отдать мне девушку.
  “ Нет, я только сказал, что не буду ее задерживать. Если она хочет вернуться, очень хорошо! Если она хочет остаться со мной, тоже очень хорошо! Но не пытайся заставить меня отказать в крове и куске хлеба сироте, которая жестоко обижена”.
  Челюсти старого Крепецки двигались раз за разом. Некоторое время он молчал, а потом начал: —
  “Ты прав, и ты ошибаешься. Отказать сироте в крове и хлебе было бы недостойно, но как мудрый человек, считай, что это одно дело
  не отказываться от гостеприимства, а нечто иное - бунтовать против авторитета отца. Я искренне люблю Теклу, свою младшую дочь, но иногда случается, что я ее подталкиваю. Ну, и что тогда?
  Если бы она, будучи наказана мной, сбежала к вам, вы бы не позволили мне взять ее или отправили бы меня к ее удовольствию? Подумайте об этом — какой порядок был бы в мире, если бы у женщин была своя воля? Замужняя женщина, даже в преклонном возрасте, должна прислушиваться к своему мужу и уступать ему; но что должно быть в случае с незрелой девушкой вопреки приказам ее отца или опекуна?”
  - Панна Анулька вам не дочь и даже не родственница.
  “ Но мы унаследовали опеку над ней от пана Гидеона. Если бы пан Гедеон наказал девушку, вы, конечно, не сказали бы ему ни слова против; но то же самое касается меня и моего сына, которому я поручил управление Белчанцкой. Кто-то должен управлять, у кого-то должна быть власть наказывать. Без этого трудно обойтись. Я не отрицаю, что Марциан, как человек молодой и импульсивный, возможно, превысил меру, тем более что был встречен неблагодарностью. Но это мое дело! Я буду допрашивать, судить и наказывать, но я заберу девушку обратно и думаю, с вашего позволения, что даже сам король не имел бы права чинить какие-либо препятствия.
  “ Вы говорите, как в суде, ” сказал пан Серафин. “Я не отрицаю, что на вашей стороне видимость; но видимость - это одно, а настоящая правда - это другое
  другой. Я не хочу вам ни в чем препятствовать, но я честно говорю вам, каково мнение людей, и советую вам считаться с этим мнением. Для вас это не вопрос ни панны Анульки, ни опеки над ней, но вы подозреваете, что в руках прелата может находиться завещание, предусматривающее юную леди, поэтому вы боитесь, что Бельчанцкая может ускользнуть от вас вместе с панной Анулькой. Не так давно я слышал, как один из соседей говорил таким образом: ‘Если бы не эта неопределенность, Крепецкие были бы первыми, кто выгнал сироту из дома, потому что у этих людей нет Бога в сердце’. Мне очень неприятно и противно говорить вам такие вещи в моем доме, но вы должны это знать”.
  В глазах старика вспыхнуло пламя гнева, но он взял себя в руки и сказал тихим, хотя и несколько надломленным голосом:
  —
  “Злоба людей! Низкая злоба, ничего больше, и глупость помимо этого. Как это могло быть? Мы бы тогда выгнали из дома молодую леди, на которой Марциан хочет жениться? Ради всего святого, подумайте об этом! Эти две вещи не сочетаются.
  Они говорят так: ‘Если окажется, что Бельчанцкая принадлежит ей, то Марциан женится на ней, но если это место не ее, он просто опозорит ее’. Я не являюсь ничьей совестью, поэтому я просто повторяю то, что говорят люди, но с моим собственным дополнением, что ваш сын угрожал опозорить девушку. Я
  знайте это наверняка, и вы, кто знает Марциана и его низменные желания, тоже это знаете.
  - Я знаю и то, и другое, но не знаю, что вы хотите сказать.
  Что я хочу сказать? То, что я тебе уже говорил. Если панна Анулка согласится вернуться к вам, я не имею права возражать ни ей, ни вам, но если она не захочет, я не выгоню ее из этого дома, ибо я дал слово не делать этого”.
  “Вопрос не в том, что вы должны изгнать ее, а в том, что вы должны позволить мне забрать ее, точно так же, как вы позволили бы мне, если бы с вами была одна из моих собственных дочерей. Только я прошу тебя не вставать у меня на пути”.
  “ Тогда я скажу тебе ясно. Я не допущу насилия в моем доме! Я хозяин, и вы, только что упомянувший короля, должны понимать, что в этом вопросе сам король не мог мне противостоять”.
  Услышав это, пан Крепецкий сжал кулаки так, что ногти впились в его ладони.
  “ Насилие? Это как раз то, чего я боюсь. Я, если когда-либо и должен был действовать против людей (а кому не приходилось иметь дело со злобой людей?), всегда действовал против них через закон, а не через насилие. Но то, что гласит пословица, неверно, что яблоко падает недалеко от своего дерева.—Иногда оно падает далеко. Я, для вашего блага и безопасности, хотел решить этот вопрос мирным путем. Ты беззащитен в лесу, в то время как Марциан — отцу обидно говорить такое о сыне — ни в чем не похож на меня.
  Мне стыдно в этом признаться, но я не могу отвечать за него. Вся округа в ужасе от его страстности, и справедливо, потому что он готов пренебречь всем и в его распоряжении около пятидесяти сабель. Вы, с другой стороны, безоружны. Повторяю, вы живете в лесу, и я советую вам считаться с этой ситуацией. Я сам встревожен этим”.
  Тогда пан Серафим встал, подошел к Крепецкому и пристально посмотрел ему в глаза.
  “ Вы хотите напугать меня? ” спросил он.
  “ Я сам боюсь, ” повторил старик.
  Но их дальнейший разговор был прерван внезапными криками во дворе со стороны амбара и кухни, и они бросились врассыпную
  подошли к открытому окну и в первый момент окаменели от изумления. Там между двумя заборами с огромной скоростью мчалось к воротам и двору какое-то редкое чудовище, не похожее ни на одно существо на земле, а за ним на возбужденных лошадях мчались четверо букоемских, крича и рассекая воздух своими кнутами. Чудовище ворвалось во двор, а за ним последовали братья, похожие на адских охотников, и продолжили свою погоню.
  “ Иисусе, Мария! ” воскликнул пан Серафин.
  Он выбежал на крыльцо, а за ним выбежал старик Крепецкий.
  Только там они могли видеть с большей ясностью. Чудовище казалось гигантской птицей, но также и лошадью со всадником, потому что оно бегало на четырех ногах, а на нем сидела некая фигура. Но всадник и зверь были так покрыты перьями, что их головы казались двумя пучками.
  Ясно разглядеть было невозможно, потому что конь, как ветер, мчался по двору. Букоемские внимательно следили за происходящим и не жалели ударов, от которых перья срывались и падали на землю или кружились в воздухе, как снежинки.
  Тем временем чудовище взревело, как раненый медведь, и братья тоже.
  Голоса пана Серафина и его посетителя потонули в общей суматохе, хотя вся сила их легких была израсходована на крики.
  “ Остановитесь! Клянусь божьими ранами, остановитесь!
  Но четверо братьев мчались вперед, словно охваченные безумием, — и они уже пять раз обежали двор, когда из кухни, и конюшен, и амбаров, и житниц, и надворных построек вбежала огромная толпа слуг, которые, услышав крик “Стой!”, повторенный как бы в отчаянии паном Серафином, бросились вперед и, схватив удила и уздечки, попытались остановить лошадей.
  Наконец лошади четырех братьев были остановлены, но с пернатым скакуном случилась очень большая беда. Без уздечки, избитый, перепуганный, зверь вставал на дыбы при виде слуг или молниеносно отскакивал в сторону. Они остановили его только у забора, когда готовились перепрыгнуть через него. Один из мужчин схватил его за чуб, другой вцепился в ноздри, еще несколько вцепились в гриву; он не мог прыгать с такой ношей и упал на колени. Зверь, правда, быстро вскочил, но не пытался убежать; он только дрожал всем телом.
  Они сняли всадника, который, как тогда казалось, не был сброшен, потому что его ноги были крепко связаны под брюхом животного. Они вытащили
  перья упали с его головы, а под перьями появилось лицо, так густо вымазанное дегтем, что ни один человек не узнал его черт.
  Всадник подавал слабые признаки жизни, и только когда его вывели на крыльцо, старый Крепецкий и пан Серафин увидели, кто это, и с изумлением воскликнули: “Марциан!”
  “ Это тот подлый негодяй! ” воскликнул Матеуш. - Мы немало наказали его и затравили здесь, чтобы панна Сенински знала, что нежные души еще не покинули этот мир.
  Пан Серафим схватился за голову руками и закричал:
  “Черт бы побрал вас и ваши нежные души! Вы всего лишь бандиты!”
  Затем, повернувшись к пани Дзвонковски, которая подбежала вместе с остальными и перекрестилась, он воскликнул: —
  “ Влейте ему в рот водки. Дайте ему прийти в сознание, и его отнесут в постель.
  Царили спешка и беспорядок. Одни побежали стелить постель, другие за горячей водой, третьи за водкой; некоторые принялись выдергивать перья из Марциана, в чем им помогал его отец, который скрипел зубами и повторял:
  “ Он жив? Он мертв? Он жив! Месть! О, месть!
  Затем он внезапно вскочил, прыгнул вперед и, протянув к самым глазам пана Серафима пальцы, загнутые теперь как когти, крикнул: —
  “Ты участвовал в заговоре! Ты убил моего сына, армянский убийца!”
  Пан Серафим сильно побледнел и схватился за саблю, но почти в то же мгновение вспомнил, что он хозяин, а Крепецкий гость, поэтому опустил рукоять и тотчас же поднял два пальца.
  “Богом, который над нами, — сказал он, — клянусь, что я ничего не знал, и вдобавок готов поклясться на кресте - Аминь!”
  “Мы свидетели, что он ничего не знал!” - воскликнул Марек Букоемский.
  “ Бог наказал, - сказал пан Серафим, - за то, что ты угрожал мне, беззащитному старику, страстью своего сына. Вот его страсть к тебе!”
  “ Уголовное преступление! ” взревел старик. “ Палач против вас, и ваши головы под острием меча! Месть! Справедливость!”
  “ Посмотрите, что вы наделали! ” сказал пан Серафим, поворачиваясь к Букоемским.
  “Я сказал, что лучше сразу убежать”, - ответил Лукаш.
  Пани Дзвонковски принесла данциковый ликер и принялась вливать его из бутылки в открытый рот страдальца. Марциан кашлянул, и
  В следующую минуту он открыл глаза. Отец опустился перед ним на колени.
  “Искусство живо? Искусство живо?” - спросил он в порыве дикой радости.
  Но сын еще не мог ответить и был похож на большую сову, в которую попала пуля, она упала на спину и лежит там, раскинув крылья, тяжело дыша. Сознание все еще возвращалось к нему, а вместе с ним и память. Его взгляд перешел с лица отца на лицо пана Серафина, а затем на Букоемских. После этого стало так страшно, что, если бы в сердцах братьев было хоть малейшее место для страха, дрожь прошла бы по их телам с ног до головы.
  Но они только приблизились к Марциану, как четыре быка, готовых броситься рогами на врага, и Матеуш спросил:
  “ Ну? Этого было слишком мало?
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XX
  Несколько часов спустя старый Крепецкий отвез своего сына в Бельчанцку, хотя молодой человек не мог стоять на ногах и не понимал толком, что происходит. Прежде всего слуги с большим трудом вымыли его и надели свежее белье, но после того, как это было сделано, Марцианом овладела такая слабость, что он несколько раз падал в обморок, и только благодаря настойкам дягиля и первоцветной горечи, которые дала ему пани Дзвонковски, он пришел в сознание. Пан Серафин посоветовал уложить его в постель и отложить отъезд до полного выздоровления, но пан Крепецкий, чье старое сердце бушевало, не хотел быть благодарным человеку, против которого он планировал подать в суд за укрывательство молодой леди; поэтому он приказал сложить сено в телегу и, подложив под Марциана коврик вместо кровати, двинулся в сторону Бельчанцки, осыпая угрозами Букоемских, а также пана Серафина. Угрожая местью, он был вынужден принять помощь пана Серафина и одолжить у него сено, одежду и белье, но, ослепленный гневом, не обратил внимания на странную ситуацию. Сам пан Серафин был совсем не против смеха, поскольку поступок четырех братьев очень взволновал и обеспокоил его.
  В этот момент появился отец Войновский, которого вызвали письмом.
  Букоемские, теперь уже сильно смущенные, сидели в кабинете, не высовывая носа, поэтому пану Серафиму пришлось рассказать все, что произошло.
  Слушая, священник время от времени хлопал себя по подолу сутаны, но он не был так опечален, как ожидал пан Серафин.
  “Если Марциан умрет, - сказал он наконец, - тогда горе Букоемским, но если, как я думаю, он выкрутится, я полагаю, что они отомстят частным образом, а не подадут в суд”.
  - Почему же?
  “ Потому что неприятно быть осмеянным страной. В то же время его поведение по отношению к панне Анулке было бы раскрыто. Это не принесло бы ему завидной репутации. Его жизнь не заслуживает похвалы, поэтому он должен избегать возможности позволить свидетелям публично рассказать то, что они знают о нем ”.
  - Может быть, это и так, - сказал пан Серафим, - но такому человеку трудно простить выходки Букоемского.
  Священник махнул рукой.
  “Букоемские есть Букоемские”.
  “ Как? ” удивленно спросил пан Серафим. - Я думал, что ваша светлость обидится больше.
  “Милостивый государь, ” сказал старик, “ вы служили в армии, но я прослужил дольше и видел за свою жизнь столько солдатских трюков, что ничто обычное не может меня удивить. Плохо, что такое случается. Я виню Букоемских, но я видел вещи и похуже, тем более что в этом случае речь шла о сироте. Я пойду еще дальше и искренне скажу, что горевал бы еще больше, если бы деяния Марциана остались безнаказанными. Подумайте, мы стары, но если бы мы были молоды, наши сердца тоже вскипели бы от таких поступков, как у него. Вот почему я не могу полностью винить Букоемских”.
  - Верно, верно, но все равно Марциан может не дожить до утра.
  “Это в руках Божьих; но вы говорите, что он не ранен?”
  - Это не так, но он весь как одно синее пятно и постоянно теряет сознание.
  “О, он выберется из этого; он упал в обморок от усталости. Но я должен пойти к Букоемским и узнать, как это произошло.
  Братья приняли его с восторгом, так как надеялись, что он встанет на их сторону вместе с паном Серафином. Они сразу же начали ссориться из-за того, кто должен рассказать эту историю, и прекратили только тогда, когда священник отдал первенство Матеушу.
  Матеуш снова обрел голос и заговорил следующим образом: —
  “Отец благодетель, Бог увидел нашу невиновность! Ибо, когда мы узнали от пани Дзвонковски, что у этой бедной сиротки по всему телу были синие шишки, мы вошли в эту комнату в таком горе, что, если бы не медовуха, которую пан Серафин прислал нам в кувшине, наши сердца, возможно, разорвались бы.
  И я говорю вашей светлости, что мы пили и проливали слезы — мы пили и проливали слезы.
  И мы тоже имели в виду, что она была не простой девушкой, а молодой леди, происходившей из сенаторов. Вам, например, известно, что чем благороднее кровь лошади, тем тоньше у нее кожа; хлестните простого батрака кнутом, он почти не почувствует этого, но ударьте благородного скакуна, и на нем немедленно появится рубец. Подумайте, отец—благодетель, какая тонкая, нежная кожа должна быть у такой милой маленькой девочки на плечах и по всему телу, совсем как вафля, — скажите сами...
  “ Что я знаю о ее коже? ” в гневе воскликнул отец Войновски. - Расскажи мне лучше, как тебе удалось загипсовать Марциана.
  “ Мы клятвенно пообещали пану Серафиму не резать его на куски, но мы знали, что старый Крепецкий приедет сюда, и сразу догадались, что Марциан галопом выскочит ему навстречу. Итак, согласно договоренности, мы вдвоем еще до рассвета отнесли к смоляной яме большую бочку соли, наполненную перьями, которую нам подарила жена лесничего. Мы выбрали на месте бочку густой смолы и ждали в хижине возле этой ямы со смолой. Мы смотрим —
  старый Крепецки едет рядом — ничего страшного, пусть едет! Мы ждем, мы ждем, пока нам не надоест ждать; тогда мы думаем о поездке в Бельчанцку.
  В этот момент мальчик из смоляной ямы сообщает нам, что Марциан приближается по дороге. Мы выезжаем и останавливаемся перед ним. ‘В лоб! В лоб!’ ‘Но куда?’ "Прямо, - говорит, - в лес".
  ‘Но во вред кому?’ "Во вред или ради выгоды, - говорит он, - выпутывайтесь из этого!"
  А потом к сабле. Но мы схватили его за шею. ‘О! этого не может быть!"
  - крикнул он. В мгновение ока мы спустили его с лошади, которую Ян взял под уздцы. Он начал кричать, брыкаться, кусаться, грызться, но мы, как молния, отвели его к бочонкам, которые стояли один возле другого, и сказали: ‘О! ты сын такого человека! ты обижаешь сирот, угрожаешь юным леди бесчестьем, пренебрегаешь благородством рода, бьешь сироту по плечу и думаешь, что никто не встанет на сторону твоей жертвы; узнай же теперь, что в деревне есть нежные сердца’. И в тот же миг мы опускаем его в смолу головой вниз. Мы поднимаем его и снова погружаем вместе с ним. ‘Узнай, что есть чувствующие души!" — сказали мы. - "И тогда вместе с ним среди перьев!"— ’Узнай теперь, что есть рыцарская отвага!’ И снова вместе с ним в бочку со смолой. ‘Узнай Букоемских!’ И снова вместе с ним в перья! Мы хотели дать ему еще дозу, но котел со смолой крикнул, что он задохнется; и действительно, он был покрыт толстым слоем, так что
  ни носа, ни глаз его никому не было видно; затем мы посадили его в седло и крепко привязали ноги под брюхом животного, чтобы оно не слетело со своего места. Мы раскрасили лошадь и посыпали ее перьями, а затем, стегнув это довольно дикое животное кнутами, сняли с него уздечку и погнали его впереди себя”.
  -И вы привезли его сюда?
  “ Как странное животное, потому что мы хотели хоть немного утешить юную леди и показать ей нашу братскую привязанность.
  “ Ты дал ей прекрасное утешение. Когда она увидела его в окно, страх чуть не убил ее.
  - Когда она поправится, то будет думать о нас с благодарностью. Сиротам всегда нравится чувствовать опеку над собой.
  “ Ты причинил ей больше вреда, чем оказал услуги. Кто знает, не заберут ли ее Крепецкие снова?
  “ Как это? Боже милостивый! неужели мы позволим им?
  - Но кто будет защищать девушку, когда ты окажешься в тюрьме?
  Услышав это, братья сильно встревожились и с тревогой посмотрели друг на друга. Но Лукаш наконец ударил себя по лбу. “Нас не посадят в тюрьму, - сказал он, - потому что сначала мы пойдем в армию; но если дойдет до этого, если встанет вопрос о безопасности панны Анулки, помощь будет найдена”.
  “ Найден! Конечно, будет! ” воскликнул Марек.
  “Какая помощь?” - спросил отец Войновский.
  “ Мы бросим вызов Марциану, как только он поправится. Он не уйдет живым из наших рук.
  - А если он сейчас умрет?
  - Тогда Бог поможет нам.
  - Но вы заплатите за это своими жизнями!
  “ Перед этим мы разобьем турок, и Господь Иисус вознаградит нас за эту службу. Только пусть ваша светлость примет нашу сторону с паном Серафимом, потому что, если бы Станислав был здесь, он был бы с нами, когда мыл этого Марциана.
  “ Но разве Яцек не отдал бы его? ” спросил Матеуш.
  “ Яцек устроит ему лучшую ванну! ” воскликнул священник, словно сам того не подозревая.
  Дальнейший разговор был прерван приходом пана Серафина, который явился с готовым и весомым решением.
  “ Я думал о том, что нам следует сделать, ” сказал он очень серьезно. “ А ваша светлость знает, что я решил? Именно к этому мы все должны пойти
  в Краков с панной Анулькой. Я не знаю, увидим ли мы наших мальчиков в этом городе, потому что никто не знает, где будут расквартированы полки и в каком порядке они будут маршировать. Но мы должны поместить девушку под защиту короля или королевы; или, если этого не будет сделано, запереть ее на некоторое время в каком-нибудь монастыре. Я также решил, как вы знаете, выйти на поле боя в старости лет и служить вместе со своим сыном или, если такова будет Божья воля, умереть вместе с ним. Во время нашего отсутствия девушка не была бы в безопасности, даже в Радоме, под защитой прелата Творковского. Этим господам, — тут он указал на Букоемских, “ нужно немедленно подчиниться гетману. Неизвестно, что может случиться, если они останутся здесь. У меня есть знакомые при дворе — пан Матчинский, пан Гнинский, пан Гротус, — и, как я думаю, я заручусь их влиянием на сироту. Сделав это, я найду полк Збиховского и отправлюсь прямо к своему сыну, где увижу и Яцека. Что вы думаете об этом, мой благодетель?
  “Клянусь Богом, ” воскликнул отец Войновский, “ это великолепная идея! И я пойду с вами — и я пойду с вами к Яцеку. А что касается панны Анулки, о, все будет хорошо! Собески в большом долгу перед Сенинскими. В Кракове и ближе к нему она будет вне опасности, ибо я уверен, что Яцек не забыл ее. И когда война закончится, произойдет то, чего желает Бог. Дайте мне замену здесь, в моем приходе из Радома, и я буду с вами!”
  - Все вместе! - восторженно закричали Букоемские. - в Краков!
  “ И поле славы! ” воскликнул отец Войновский.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXI
  Теперь последовали консультации по поводу экспедиции; ибо не только не было ни одного голоса против нее, но и отец Войновски искал викария в Радоме. Этот план, однако, был старым, измененным за счет добавления к нему персоны панны Анулки, которая должна была быть доставлена в Краков и защищена от Крепецких через защиту короля или монастыря. Пан Серафим видел, что у короля, так как он был занят войной, не будет времени обсуждать частные вопросы; но оставалась королева, к которой можно было легко получить доступ через известных сановников, связанных по большей части с семействами Сенинских и Тачевских.
  Существовали также опасения, что Крепецкие могут напасть на Едлинку, когда пан Серафин и Букоемские уйдут, и захватить богатое имущество в виде мебели и серебра. Но Вильчопольский гарантировал, что вместе со слугами и лесничими он будет защищать это место и не позволит Крепецким ничего трогать. Пан Серафин, однако, отвез серебро в Радом и оставил его в монастыре бернардинцев, куда перед этим положил деньги в больших количествах, не желая хранить их дома на опушке больших лесов.
  Тем временем он внимательно прислушивался к Бельчанке, потому что от этого места многое зависело. Если бы Марциан умер , Букоемским пришлось бы похоронить его
  ответ: если бы он выздоровел, существовала надежда, что не было бы даже судебного процесса, поскольку трудно было допустить, что Крепецкие добровольно выставили бы себя на посмешище. Пан Серафин считал более вероятным, что старик не оставит его в покое, прикоснувшись к панне Анулке, но он думал, что если сирота окажется на попечении короля, то суть судебного процесса будет проиграна Крепецкими.
  Через дворецкого он узнал, что старик уехал в Радом и Люблин и довольно долго оставался в этих местах.
  Первую неделю Марциан тяжело страдал, и было опасение, что смола, которую он проглотил, может задушить его или остановить кишечник. Но на вторую неделю ему стало лучше. Правда, он не вставал с постели, потому что у него не было сил стоять без посторонней помощи, кости у него сильно болели, и он смертельно устал; но он начал проклинать Букоемских и с острым наслаждением вынашивать планы мести. На самом деле, по прошествии двух недель его
  его стали навещать “гуляки из Радома", разные висельники с саблями, подпертыми пеньковыми веревками, мужчины с дырявыми сапогами и изможденными животами, страдающие от жажды в любое время суток. Тем временем он советовался с ними и строил козни не только против Букоемских и пана Серафина, но и против молодой леди, о которой не мог думать без зубовного скрежета; и он придумывал против нее такие чудовищные измышления, что отец предупредил его, что они носят преступный характер.
  Эхо этих заговоров и угроз дошло до Едлинки и произвело разное впечатление на разных людей. Пан Серафин, человек очень храбрый, но благоразумный, был несколько встревожен ими, особенно когда вспомнил, что эта вражда злых и опасных людей коснется и его сына.
  Отец Войновский, в жилах которого текла более горячая кровь, был сильно возмущен и предсказал, что Крепецких ждет ужасный конец. В то же время, хотя он и был полностью покорен Анульке, время от времени он обращался к пану Серафиму, а затем к Букоемским.
  “Кто вызвал троянскую войну? Женщина! Кто постоянно вызывает ссоры и сражения? Женщина! И сейчас то же самое! Невиновная или виноватая, женщина!”
  Но Букоемских мало заботила опасность, грозившая всем со стороны Марциана, и они даже обещали себе из-за этого разные развлечения. Однако они были серьезно предупреждены со многих сторон. Сулгостовские, Сильницкие, Кохановские и другие, все сильно возмущенные Марцианом, один за другим приходили с вестями в Едлинку.
  Они сказали, что он собирает отряд и даже лесных разбойников. Они предложили помощь, но братья не пожелали никакой помощи. Лукаш, который чаще всего выступал от имени остальных троих, так ответил Рафалу Сильницкому, который умолял их быть осторожными:
  “Нет ничего плохого в том, чтобы подумать перед войной о нашем оружии, а также о методах, в которых мы несколько подзабыли из-за неиспользования, выправиться и попрактиковаться. Бельчанцка - не крепость, так что пусть Марциан позаботится о своем
  для собственной безопасности, ибо кто знает, что может с ним случиться. Но если он хочет питать нас неблагодарностью, пусть попробует!”
  Пан Сильницкий с удивлением посмотрел на Лукаша и спросил:
  “ Питаться неблагодарностью? Но, как я думаю, он не обязан тебе благодарностью.
  Лукаш был искренне возмущен.
  “Как не задолжать? Разве мы не могли разрезать его на куски? Кто дал ему жизнь?
  Пани Крепецки один раз, но во второй раз наша умеренность; если он собирается рассчитывать на это всегда, скажите ему, что он ошибается”.
  “И скажи ему, что он увидит панну Анулку так же, как увидит собственные уши”, - добавил Марек.
  “ Тогда почему он не должен ее видеть? ” закончил Ян. “Мужчине нетрудно увидеть свои собственные уши, если они у него отрезаны”.
  На этом разговор закончился. Братья повторили это панне Анульке, чтобы успокоить ее, что было излишне, поскольку пани по натуре не была робкой. Ее страх перед Крепецкими, и особенно перед Марцианом, также измерялся ее убежденностью в том, что в Едлинке ей не грозит никакая опасность. Когда на следующий день после своего приезда к пану Серафиму она увидела в окно Марциана в перьях, похожего на какое-то грязное животное, которого Букоемские подгоняли кнутами, в первый момент ее ужасного удивления, смешанного с изумлением и даже состраданием, она так сильно поверила в силу братьев, что даже представить себе не могла, как кто-то может не бояться их. Марциан слыл ужасным человеком и бойцом, и посмотрите, что они с ним сделали. Правда, Яцек в свое время перерезал всех этих братьев, но Яцек в ее глазах теперь совсем перерос всякую оценку, и вообще он предстал перед ней перед последним расставанием с такой таинственной стороны, что она не знала, какой мерой его ценить. Замечания, которые делали о нем сами Букоемские и пан Серафин, со слов священника, который говорил о нем чаще всего, укрепили в ней единственное удивление перед этим другом ее детства, который когда-то был ей так близок, но теперь стал таким далеким и таким другим. Эти рассказы пробудили в ней ту тоску и то еще более сладостное чувство к Яцеку, в котором, признавшись священнику в минуту волнения, она снова спрятала его в глубине своего сердца, как жемчужину прячут в раковине мидии.
  При всем этом в душе у нее было непоколебимое ничем убеждение, что она должна встретиться с ним и что она встретится с ним даже в ближайшем будущем.
  Она вырвалась из дома Крепецких; она чувствовала над собой властные руки доброжелательных людей; поэтому эта уверенность стала радостью и смыслом ее существования. Это принесло ей удовлетворение, и она расцвела заново, как распускается цветок весной. Эта Едлинка
  особняк, который до сих пор был таким серьезным, теперь сиял от ее присутствия. Она вступила во владение пани Дзвонковской, паном Серафином и Букоемскими. Весь дом был наполнен ею, и куда бы она ни показывала свой маленький уверенный носик и юные, радостные глаза, везде появлялись восторг и улыбки. Но она немного побаивалась отца Войновского, поскольку ей казалось, что он держит в своих руках ее судьбу, а также судьбу Яцека. Поэтому она смотрела на него с некоторой покорностью. Но своим сострадательным сердцем, которое вообще было подобно воску для всего Божьего творения, он искренне любил ее, и, кроме того, когда он узнал ее поближе, он все больше ценил ее чистый дух, хотя иногда называл ее сойкой и белкой, потому что, как он сказал, в этот момент она была здесь, а в следующий - в другом месте.
  После этого первого признания они больше не говорили о Яцеке, как будто договорились этого не делать; оба считали, что это слишком деликатный вопрос. Пан Серафим никогда не упоминал при ней о Яцеке в присутствии людей, но когда с ними никого не было, он не церемонился по этому поводу; и однажды, когда она спросила, сможет ли он вскоре встретиться со своим сыном в Кракове, он ответил вопросом:
  - А тебе не хотелось бы там тоже кое с кем встретиться?
  Он думал, что она отделается шуткой, но на ее светлое лицо легла тень грусти, и она ответила серьезно: —
  “Я был бы рад как можно скорее попросить прощения у любого, кому я причинил боль”.
  Он посмотрел на нее с некоторым волнением, но через некоторое время стало ясно, что ему в голову пришла другая идея, потому что он погладил ее по сияющему лицу, а затем добавил: —
  “Ei! у тебя есть средства вознаградить так, что сам король не смог бы вознаградить лучше”.
  Услышав это, она опустила глаза в его присутствии, и было чудесно, когда она стояла там и краснела, как утренняя заря.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXII
  Подготовка к отправлению продвигалась быстро. Сопровождающие были подобраны тщательно, мужчины сильные и трезвые. Оружие, лошади, повозки и брички были готовы.
  Соблюдая обычаи того времени, они не забывали собак, которые во время марша забирались под повозки, а в местах отдыха использовались для охоты на зайцев и лисиц. Обилие припасов и приготовлений удивило даму, которая не предполагала, что военная кампания требует таких подробностей, и, решив, что эти хлопоты предприняты, возможно, для ее безопасности, она спросила пана Серафима об этом вопросе. Он, как человек благоразумный и опытный, ответил ей так:
  “Несомненно, мы имеем в виду твою персону, поскольку, как я думаю, мы не уйдем отсюда, не столкнувшись с каким-нибудь насилием со стороны Марциана. Ты слышал, что он созвал своих гуляк, с которыми торгуется и пьет. Мы были бы опозорены, если бы позволили кому-то похитить тебя у нас. Что будет, то будет, но, хотя нам пришлось пасть друг на друга, мы должны доставить тебя в Краков целым и невредимым”. Затем она поцеловала ему руку, сказав, что недостойна подвергать их такой опасности; но он просто махнул рукой.
  “Мы не осмелились бы предстать перед людьми, - сказал он, - если бы не сделали этого, и, более того, обстоятельства таковы, что одно совпадает с другим. Это не
  достаточно того, что человек отправляется на войну, нужно мудро к ней подготовиться. Ты удивлен, что у каждого из нас по три-четыре лошади, а также сопровождающие, но ты должен знать, что на войне главное - лошади; многие из них умирают в пути, при переправе через реки и болота или от различных несчастных случаев в лагере. И что потом? Если ты в спешке купишь новую лошадь с недостатками и дурными привычками, это животное подведет в критический момент. Хотя мой сын и Тачевский взяли хорошую партию и отличных лошадей, мы предусмотрели все несчастные случаи и взяли каждому нового верхового животного. Отец Войновский, непревзойденный знаток лошадей, дешево купил у старого пана Подлодовского для пана Яцека такого турецкого скакуна, что сам гетман не отказался бы покататься на нем”.
  “ Какая лошадь для вашего сына? ” спросила молодая леди.
  Пан Серафим посмотрел на нее и, улыбаясь, покачал головой.
  Что ж, отец Войновски прав в своем суждении о женщине. ‘Это зло, ‘ сказал он, - будет хитрым, даже если оно будет самым честным’. Ты спрашиваешь, какая лошадь для Станислава. Что ж, я отвечаю так. Конь Яцека - тот гнедой, со звездой на лбу и белым левым задним копытом.
  “Вы меня раздражаете! ” воскликнула молодая леди.
  И, плюнув в него, как кошка, она повернулась и исчезла. Но в тот же день с тарелок исчезла сердцевина маленьких буханок хлеба и немного соли, и Лукаш на следующий день увидел нечто любопытное. У колодца во дворе гнедой конь уткнулся носом в белые руки хозяйки, и когда позже его отвели в конюшню, он время от времени оглядывался на нее, выражая коротким ржанием свою тоску. Лукаш в то время не мог узнать причину этой “уверенности”, поскольку был занят погрузкой в повозку, поэтому вскоре после полудня он подошел к молодой леди и сказал с горящими от волнения глазами:
  - Ты заметил одну вещь?
  “ Что? ” спросила панна Анулька.
  - Что даже зверь знает, что такое настоящее лакомство.
  Она забыла, что он видел ее утром, и, заметив выражение его глаз, удивленно приподняла свои красивые брови.
  “ Что ты имеешь в виду? ” спросила она.
  - Что? - повторил Лукаш. - Лошадь Яцека!
  - О, лошадь! - воскликнул я.
  Затем она расхохоталась и сбежала с крыльца в свою комнату.
  Он стоял пораженный и немного сбитый с толку, не понимая ни того, почему она убежала от него, ни того, что вызвало ее внезапный смех.
  Прошла еще неделя, и приготовления были почти закончены, но почему-то пан Серафин не торопился в путешествие. Он откладывал это со дня на день, улучшал различные детали, жаловался на жару и, наконец, пал духом. Анульке не терпелось отправиться в дорогу. Букоемские начинали беспокоиться, и в конце концов отец Войновски согласился, что дальнейшее промедление - беспричинная потеря времени. Но пан Серафим встретил их нетерпение такими словами:
  - У меня есть известие, что король еще не отправился в Краков и не отправится быстро. Тем временем войска должны встретиться там, но только частично, и никто не знает дня этой встречи. Я приказал Станиславу присылать мне человека каждый месяц с письмом, в котором подробно указывалось, где расквартированы полки, куда они должны выступить и под чьими приказами. Прошло семь недель без известий. Письмо может прийти ко мне в любой момент, отсюда моя задержка; и я несколько встревожен. Не думайте, что мы в любом случае должны найти наших молодых людей в Кракове. Напротив, может случиться так, что их там не будет в любой момент”.
  “Как это?” - обеспокоенно спросила Анулька.
  “ Это то, что полкам не нужно маршировать через Краков. Где бы ни находился полк, он может двинуться оттуда так же быстро, как взмах серпа, но где в данный момент может быть пан Збержовский, я не знаю. Возможно, его послали на границу Силезии или в армию великого гетмана, которая наступает из России. Полки очень часто перебрасывают с места на место, просто чтобы обучить их маршированию. В течение семи недель могли поступать различные команды, о которых Станислав должен был сообщить мне, но он этого не сделал. Поэтому я встревожен, поскольку хорошо известно, что в лагерях часто происходят споры, а также дуэли. Возможно, что-то случилось. Но даже если все в порядке, мы должны знать, где находится полк и какова его отправная точка ”.
  При этих словах все помрачнели, кроме отца Войновского.
  “Полка - это не иголка, - сказал он, “ и не пуговица, которую, оторвав от сюртука, можно найти с большим трудом. Не беспокойтесь об этом. В Кракове мы узнаем о них быстрее, чем здесь, в Едлинке.
  - Но в дороге мы можем упустить письмо.
  “Оставьте команду отправить его за нами. Это правильный путь. Тем временем в Кракове мы найдем для леди самое безопасное место, какое только возможно, и тогда наши умы будут свободны, когда мы отправимся во второй раз ”.
  “ Разум! Разум!
  Тогда вот мой совет. Если до завтра не придет письмо, мы отправимся прохладным вечером в Радом, а затем дальше, в Кельце, Ендреев и Михов.
  - Возможно, послезавтра, при свете дня, мы смогли бы добраться до Радома, чтобы не проходить ночью через эти леса и таким образом избежать засады, если Крепецкие устроят ее.
  “Засада - это ерунда! Лучше иди в прохладу!” - сказал Матеуш. “Если они нападут, то сделают это как днем, так и ночью, а сейчас ночью все видно”.
  Затем он радостно потер руки. Трое остальных последовали его примеру.
  Но отец Войновски думал иначе. У него были большие сомнения относительно нападения на дороге.
  “ Марциан, возможно, и отважился бы, но старик слишком благоразумен; он слишком хорошо знает, что означает такой поступок и сколько, и не раз, мужчин пострадало из-за насилия над женщинами. Кроме того, против власти нашей партии Марциан не мог рассчитывать на победу, в то время как в любом случае он мог рассчитывать на месть со стороны Яцека и Станислава”.
  Радость Букоемских была испорчена священником, но их успокоил Вильчопольский, который стукнул по полу своей деревянной ногой, покачал головой и воспротивился, сказав:
  “Хотя до Радома и даже до Кельце и Михова вы не встретите никаких приключений, я советую вам не пренебрегать предосторожностями, пока вы не достигнете ворот Кракова; вдоль дороги повсюду леса, и я, как человек, лучше всех знающий Марциана, убежден, что этот дьявол сейчас готовит засаду”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXIII
  Наконец наступил день отъезда. Отряд выступил из Едлинки на рассвете, при прекрасной погоде, с большим количеством лошадей и людей.
  Помимо кареты, обитой железом и кожей, предназначенной для дам и священника, на случай, если старая огнестрельная рана слишком сильно будет мешать ему ездить верхом, там были три хорошо груженных фургона, запряженных каждая четверкой лошадей. У каждой повозки было по три человека, включая возницу. Позади пана Серафина шестеро конных слуг в бирюзовых ливреях вели запасных лошадей. У священника было два человека, у каждого Букоемского тоже по двое, не считая лесника, охранявшего нагруженные сундуками повозки, всего тридцать четыре человека, хорошо вооруженных мушкетами и саблями. Это правда, что в случае нападения некоторые из них не могли помочь в обороне, поскольку им пришлось бы охранять повозки и лошадей, но даже в этом случае букоемские были уверены, что с этими слугами они смогут пройти по всему миру и что было бы нездорово, если бы отряд, в три или четыре раза превосходящий их числом, напал на них. Их сердца переполнял такой огромный восторг, что они едва могли удержаться в седлах. В свое время они мужественно сражались с татарами и казаками, но это были обычные, мелкие войны, и позже, когда они поселились в глуши, их юность прошла просто в осмотре окрестностей, в непрестанном наблюдении за лесниками, в убийстве медведей, когда их долгом было охранять их, и в пьяных кутежах в Козенице, Радоме и Притыке. Но теперь, впервые, когда каждый поставил свое стремя рядом со стременем своего брата, когда они отправлялись на войну против огромной мощи Турции, они почувствовали, что это было их истинное предназначение, что их прошлая жизнь была напрасной и жалкой, и что теперь действительно начались дела и свершения, ради которых
  Бог-Отец создал польских дворян, Бог-Сын искупил их, а Святой Дух сделал их священными. Они не могли ясно обдумать это или выразить фразами, потому что в этих вещах они никогда не были сильны, но тогда им хотелось в экстазе выстрелить из своего оружия. Их продвижение казалось им слишком медленным. Они хотели выпрячь своих коней и мчаться, как вихрь, к этой великой цели, к этой великой битве поляков с язычниками, к этому торжеству польскими руками креста над полумесяцем, к великолепной смерти и славе на века. Они чувствовали себя в каком-то смысле возвышеннее, чище, благороднее и в своем благородстве еще более облагороженными.
  Тогда они почти не думали ни о Марциане и его бунтующей компании, ни о заграждениях и стычках на проезжей части. Все это казалось им теперь чем-то тривиальным, суетным и недостойным внимания. И если бы на их пути встали целые легионы, они пронеслись бы над ними, как ураган, они бы проехали через них мимоходом, положили их под брюхо своим лошадям и помчались дальше. Их врожденные львиные порывы пробудились, и воинственная, рыцарская кровь заиграла в них с такой силой, что, если бы этим четверым людям было приказано атаковать всю телохранительницу султана, они бы не колебались ни мгновения.
  Но схожие чувства, основанные, к тому же, на старых воспоминаниях, наполнили сердца пана Серафина и отца Войновского. Священник проводил цветок своей жизни по полю с копьем в руке или саблей. Он помнил целую череду поражений и побед, он помнил ужасное восстание Хмельницкого, Жолтеводов, Корсуни, Пилавце, знаменитого Збаража и гигантскую битву при Берестечко. Он вспомнил шведскую войну с ее нескончаемым списком сражений и атаку Ракоци. Он
  был в Дании, ибо торжествующий народ, не удовлетворившись сокрушением и изгнанием Швеции, послал в погоню за ней непобедимые полки Чарнецкого к берегам далекого океана; он помог победить Долгоруких и Хованского; он знал благороднейших рыцарей и величайших людей того времени; он был учеником пана Михаила бессмертного; он был очарован резней, штормами, битвами и кровопролитием, но все это продолжалось только до тех пор, пока личное несчастье не сломило его дух и он не принял священный сан. . С того дня он совершенно изменился, и когда, обратившись к людям перед алтарем, он сказал им: “Мир вам”, -
  он верил, что сам произносит заповедь самого Христа и что любая война, противоречащая этой заповеди, “отвратительна” Небесам, является грехом против милосердия, пятном на христианских нациях. Но война с турками была единственным случаем, который он исключил. “Бог, ” сказал он, “ посадил польский народ на коней и обратил его грудь на восток; тем же самым действием Он показал им Свою волю и их призвание. Он знал, почему избрал нас на эту должность и поставил других за наши плечи; следовательно, если мы хотим достойно выполнить Его приказ и нашу миссию, мы должны встретиться лицом к лицу с этим мерзким морем и разбить его волны своей грудью ”.
  Поэтому отец Войновский рассудил, что Бог намеренно посадил на трон государя, который, будучи гетманом, пролил языческую кровь в таком количестве, чтобы его руки могли нанести последний удар врагу и предотвратить гибель христиан сразу и навсегда. Ему казалось, что именно тогда наступил великий день назначения, день свершения Божьего замысла; поэтому он рассматривал ту войну как священный крестный путь и был очарован мыслью, что возраст, тяжелый труд и раны не прижали его к земле настолько сильно, чтобы он не мог принять в ней участия.
  Он еще был бы в состоянии размахивать знаменем, он, старый воин Христа, пришпорил бы своего коня и бросился с крестом в руке в самую гущу битвы, с уверенностью в сердце, что позади него и этого креста тысяча сабель раскроет черепа язычников и тысяча копий войдет в их тела.
  Наконец в его голову пришли мысли личного характера, которые больше соответствовали его прежнему настрою. Он мог держать крест в левой руке, а в правой - саблю. Как священник, он не мог поступить так против христиан, но против турок это было правильно! О, правильно! Теперь он впервые покажет молодым людям, как следует гасить языческие огни, как языческие чемпионы должны быть повержены и изрублены на куски; он покажет, какими были воины его времени. Нет! на многих полях сражений люди восхищались его доблестью. Может случиться так, что теперь даже король будет поражен! И эта мысль в тот момент так наполнила его восторгом, что он перестал читать четки: “Радуйся, Мария -убей! убей! —исполненный благодати — на них!—
  Господь с Тобой — руби их!” Пока, наконец, он не пришел в себя. “Тьфу! лукавому с этим — слава как дым. Безумие овладело мной? non nobis, non nobis sed nomini tuo” (не к нам, не к нам, но к Твоему имени) и он более внимательно пропустил четки сквозь пальцы.
  Пан Серафим тоже повторял утреннюю литанию, но время от времени поглядывал то на священника, то на молодую даму, то на Букоемских, которые ехали сбоку от кареты, то на деревья и покрытые росой лужайки между ними. Наконец, когда у него было
  закончив последнее “Здравствуй, Мария!”, он повернулся к старику и сказал, глубоко вздохнув: —
  - Ваша светлость, кажется, в довольно хорошем расположении духа?
  “ А также ваша светлость, ” сказал отец Войновски.
  “Да, это правда. Пока человек не начнет, он суетится, спешит и попадает в беду; только когда ветер дует вокруг него в поле, становится легко на душе. Я помню, как десять лет назад, когда мы шли маршем на Хоцим, в каждом воине была удивительная готовность, так что, хотя действие происходило в суровую ноябрьскую погоду, не один сбросил свою куртку из-за тепла, которое исходило тогда от его сердца.
  Что ж, Бог, даровавший такую победу в тот раз, несомненно, дарует ее и сейчас, ибо вождь тот же, а сила и доблесть людей ничуть не уступают. Я прекрасно знаю народы: шведов, французов, даже немцев, но против турок нет никого, кто превосходил бы наших людей ”.
  “Я слышал, что его светлость король говорил то же самое”, - ответил отец Войновский. “Немцы, - сказал он, - терпеливо стоят под огнем, хотя и моргают при атаке, но, - сказал он, ’ если я смогу подойти к своим нос к носу, я удовлетворен, потому что они сметут все перед собой так, как не может никакая другая кавалерия в мире’. И это правда. Господь Иисус обильно одарил нас
  этой властью обладали не только дворяне, но и крестьяне. Например, наша полевая пехота, когда они плюют на ладони и наступают со своими мушкетами, лучшие из янычар никоим образом не могут сравниться с ними. Я не раз видел и то, и другое в борьбе”.
  “Если Бог сохранил в здравии Яцека и Сташко, я рад, что их первый поход будет направлен против турецких воинов. Но как, по мнению вашей светлости, против кого турки повернут свои главные силы?”
  “ Похоже, против императора, поскольку они воюют против него и помогают восстанию в Венгрии. Но у турок есть две или три армии, поэтому неизвестно, где мы встретим их решительно. По этой причине, вне всякого сомнения, не было организовано главного лагеря, и полки перемещались с одного места на другое по мере поступления донесений. Полки под командованием пана Яблоновского сейчас находятся у Трембовлы; другие сосредоточиваются на Кракове; другие - как случится с каждым из них. Я не знаю, где в настоящее время расквартирован воевода Волыни и где находится командование Збиховского. Временами я думаю, что мой сын так долго не писал, потому что его полк, возможно, движется в эти края ”.
  “ Если ему приказано идти в Краков, он, несомненно, должен идти рядом с нами. Это, однако, зависит от того, где он был раньше и откуда отправляется в настоящее время. Возможно, мы узнаем новости в Радоме. Разве это не наша первая ночная остановка в Радоме?
  “ Да. Я бы тоже хотел, чтобы прелат Творковский встретился с панной Анулкой и дал ей последний совет. Он снабдит нас письмами, чтобы помочь ей в Кракове.
  Разговор на время прекратился; затем пан Серафим снова поднял глаза на отца Войновского.
  “Но, - спросил он, - как вы думаете, что произойдет, если она встретит Яцека в Кракове?”
  “ Я не знаю. В каждом случае произойдет то, чего пожелает Бог. Яцек мог бы разбогатеть, женившись, в то время как она бедна, как турецкая святая —
  но богатство само по себе - сущий вздор, главное в данном случае - великолепие семьи ”.
  “Панна Анулька из знатного рода, и она подобна золоту, к тому же мы хорошо знаем, что они смертельно влюблены”.
  - Конечно, смертельно, смертельно.
  Священник не очень охотно заговорил на эту тему, это было ясно, потому что он перевел разговор на другие темы.
  “Хорошо, ” сказал он, “ но давайте подумаем вот о чем: разбойник высматривает эту золотую деву. Вы помните слова Вильчопольского?”
  Пан Серафим оглядел лесную чащу со всех сторон.
  “ Да. Но Крепецкие не посмеют, - сказал он. “ Они не посмеют! Наша группа довольно многочисленна, и ваша светлость видит спокойствие всего, что нас окружает. Я бы хотел, чтобы девушка была в этой карете в целях безопасности, но она умоляла сесть верхом — она ничего не боится.
  “ Что ж, у нее хорошая кровь. Но я замечаю, что она прекрасно владеет тобой.
  “ И ты отчасти тоже, ” ответил пан Серафин. “ Но что касается меня, то я сразу признаюсь: когда она о чем-то умоляет, она умеет так двигать глазами, что вы должны уступить на месте. У женщин есть разные методы, но вы заметили, что у нее такое моргание, перед которым мужчина опускает руки. Возле Бельчанцки я скажу ей войти в
  в экипаже, но пока она категорически желает ехать верхом, потому что, как она говорит, это полезнее для здоровья”.
  “В такую погоду это, безусловно, полезнее для здоровья”.
  - Посмотри, какая румяная девочка, прямо как молочай лавровый.
  “Что мне до ее розовости?” - ответил отец Войновский. “Но, по правде говоря, день прекрасен”.
  На самом деле погода была действительно чудесной, а утро свежим и росистым.
  Отдельные капли на игольчатых сосновых листьях сверкали всеми цветами радуги, похожими на бриллианты. В глубине леса росли деревья орешника, залитые утренними солнечными лучами. Вдалеке радостно щебетали иволги. Вокруг стоял аромат сосны, вся земля, казалось, ликовала, а голубой воздух был безоблачен.
  Продвигаясь таким образом вперед, они достигли той самой ямы со смолой, у которой братья схватили Марциана. Но опасения, что там может таиться какая-нибудь засада, оказались напрасными. Рядом с колодцем стояли две груженные смолой повозки, ничего больше. К ним, принадлежавшим крестьянам, были прицеплены две
  жалкие лошаденки, чьи головы были до самых лбов погружены в мешки с овсом; погонщики, каждый рядом со своей лошадью, ели сыр и хлеб, но при виде эффектного отряда отложили эти припасы; когда их спросили, видели ли они вооруженных людей, они ответили, что с утра их ждал всадник, но незадолго до этого, увидев этот отряд издали, он умчался со всей скоростью своего животного в противоположном направлении. Новость встревожила пана Серафима. Ему показалось, что этот всадник был послан Крепецким в качестве разведчика, и он удвоил бдительность. Он приказал двум сопровождающим ехать по обе стороны и осмотреть лес; он послал двух других вперед с таким приказом: “Если увидите вооруженную группу, стреляйте из мушкетов и со всей поспешностью возвращайтесь к повозкам”. Однако прошел час, а от них не было никаких известий. Отряд медленно продвигался вперед, внимательно оглядываясь по сторонам, но в лесу было тихо, если не считать щебета иволги, да тут и там слышался стук этих маленьких лесных кузнецов, трудолюбивых дятлов.
  Наконец они добрались до широкой равнины, но, прежде чем выехать на нее, пан Серафин и ксендз велели Анульке сесть в карету, поскольку теперь им предстояло проехать недалеко от Бельчанцки, деревья которой и даже особняк между ними были видны глазу без очков. Молодая леди смотрела на этот дом с волнением, потому что в нем она провела очень много лучших и самых горьких дней своего существования. Она хотела прежде всего взглянуть на Вырамбки, но бельчантские липы так заросли, что из кареты дом был не виден. Анульке пришло в голову, что, возможно, она больше никогда в жизни не увидит этих мест, поэтому она тихо вздохнула и погрустнела.
  Букоемские с вызовом окинули взглядом особняк, деревню и окрестности, но в тех местах царила великая тишина.
  На широких залежных землях, залитых солнечным светом, паслись коровы и овцы, охраняемые собаками и толпами детей. Тут и там стаи гусей казались белыми пятнышками, и если бы не летняя жара, издалека можно было бы подумать, что это кусочки снега, лежащие на склонах холмов; в остальном местность казалась пустой.
  Пан Серафим, у которого не было недостатка в отваге кавалера, хотел показать Крепецким, как мало он о них заботится, и распорядился сделать первую остановку в этом месте и дать отдых лошадям. Итак, отряд остановился; с одной стороны были пшеничные поля, колышущиеся под ветром и мягко шелестящие; с другой стороны была тишина равнины, нарушаемая только фырканьем лошадей.
  “Здоровье! здоровье!” - сказали служители в ответ на фырканье.
  Но это спокойствие было не по вкусу младшему Букоемскому, который повернулся к особняку и крикнул отсутствующим Крепецким, одновременно делая приглашающий жест рукой.
  “ Но выходите сюда, вы, сыновья такого-то! О Пень, покажи свою собачью морду; мы скоро поставим на ней крест нашими саблями!”
  Затем он наклонился к экипажу.
  “Ваша светлость, - сказал он, - этот Марциан и его компания не спешат нападать на нас, ни он, ни его разбойники из глуши”.
  “Но разве бандиты нападают?” - спросила дама.
  “ О-хо-хо! они знают, но не мы. И их много в дикой местности Козенице и в лесах по направлению к Кракову. Если бы его милость король даровал помилование, этих бандитов нашлось бы достаточно прямо здесь, в этих окрестностях, чтобы составить два хороших полка.
  “Я бы предпочел встретиться с бандитами, чем с компанией пана Марциана, о которых в Бельчанце рассказывают такие ужасные истории. Я не слышал, чтобы бандиты нападали на особняк”.
  “ Они этого не делают, потому что у бандита такое же чутье, как и у волка.
  Учтите, юная леди, что волк никогда не убивает овец или крупный рогатый скот по соседству со своим логовом.
  “Он говорит правду”, - сказали другие братья.
  Ян, обрадованный этой похвалой, объяснил дальше.
  “Бандит не нападает ни на одну деревню или особняк рядом с местом своего укрытия. Ибо, если соседние люди будут преследовать его, им, зная леса и укромные места в них, будет легче выследить его. Поэтому бандиты уходят вдаль и грабят дома или нападают на путешественников большими или малыми группами”.
  - Неужели у них нет страха?
  “Они не боятся Бога. Почему они должны бояться людей?”
  Но панна Анулка была занята другим, поэтому, когда пан Серафин подошел к карете, она начала моргать и умолять его.
  “ Почему я должен оставаться в карете, если нападение не грозит? Могу я не ехать верхом?
  “ Почему? ” спросил пан Серафин. “ Солнце высоко. Оно обожжет тебе лицо.
  Есть тот, кому это не понравилось бы.
  После этого она внезапно удалилась в глубину кареты, а пан Серафим повернулся к братьям:
  - Разве я не сказал ей правду?
  Но, не будучи сообразительными, они упустили суть ответа.
  “Кто бы не хотел?” - спросили они. “Кто?”
  Пан Серафин пожал плечами.
  “ Князь-епископ Краковский, германский император и король Франции, - ответил он.
  Тогда он подал знак, и все началось.
  Они миновали Бельчанцку и снова двинулись вперед среди возделанных полей, залежей, лугов и широких, продуваемых всеми ветрами пространств, окаймленных на горизонте голубой каймой леса. В Едлине они остановились на второй привал, во время которого пивовары, горожане и крестьяне попрощались с отцом Войновским, а перед вечером остановились на свой первый ночной отдых в Радоме.
  Марциан не подавал ни малейших признаков жизни. Они узнали, что накануне он провел день в Радоме и выпил со своей компанией, но на ночь уехал домой; поэтому священник и пан Серафин вздохнули свободнее, решив, что теперь в пути им не грозит никакая опасность.
  Прелат Творковский отправил письма отцу Хацкому, вице-канцлеру Гнинскому, который, как им было известно, за свой счет набирал целый полк для предстоящей войны, а также одно письмо пану Матчинскому. Он был рад видеть панну Анулку и отца Войновского, к которым он испытывал большую дружбу, и пана Серафина, в котором он ценил искусного латиниста, понимавшего каждую цитату и сентенцию. Он тоже слышал о Марциане
  угрозы, но не придал им большого значения, рассудив, что, если бы нападение планировалось, оно было бы совершено в дебрях Козенице, более благоприятных для такого рода действий, чем леса между Радомом и Кельце.
  “Марциан не нападет на вас, - сказал он пану Серафиму, - а его отец не подаст в суд, потому что встретится со мной; он знает, что у меня есть против него другое оружие, кроме церковного порицания”.
  Прелат развлекал их весь день и разрешил приступить только к вечеру.
  Поскольку опасность казалась совершенно исключенной, пан Серафим согласился на ночное путешествие, тем более что начиналась сильная жара. Однако первые пять миль они прошли при свете дня. На реке Оронке, которая кое-где образовывала болота, в те дни снова начинались обширные сосновые леса, окружавшие Оронск, Сучу, Крогульгу и простиравшиеся до Шидловца и дальше, к Мрочкову и Бзину, вплоть до Кельце. Они двигались медленно, потому что в некоторых местах старая дорога пролегала среди песчаных бугров и ям, в то время как в других она очень заметно просела и превратилась в грязную, поросшую палками просеку. Этот хребет лежал в трясине, через которую человек не мог пройти ни на повозке, ни на лошади, ни пешком в любое время года, за исключением очень засушливого лета. Эти места не пользовались хорошей репутацией, но пана Серафина и его спутников это мало заботило; они были уверены в своих силах и радовались прохладе, когда людей не беспокоит жара, а лошадей - мухи.
  Быстро спустилась ясная и приятная ночь, над сосновым лесом появилась полная луна, огромная и румяная, она уменьшалась и бледнела по мере восхода, пока со временем не стала белой и не поплыла, как серебряный лебедь, по темно-синему ночному небу. Ветер стих, и неподвижный сосновый лес погрузился в тишину, нарушаемую только голосами комаров, залетающих с широких луж, и игрой перил в траве соседних лугов.
  Отец Войновский произнес нараспев: “Приветствую тебя, о Мудрая Госпожа! и Особняки, дорогие Богу”, на что четыре басовых голоса Букоемских и пана Серафина немедленно ответили: “Украшенные золотым столом и семью колоннами”.
  Панна Анулка присоединилась к хору, за ней - сопровождающие, и вскоре этот благочестивый гимн разнесся по лесу. Но когда они закончили все ”Часы“ и повторили все "Здравствуй, Мэри!”, снова воцарилась тишина. Священник, братья и пан Серафим еще некоторое время разговаривали вполголоса; затем они начали дремать и, наконец, крепко заснули.
  Они не услышали ни крика “Вио! Вио!” погонщиков, или фырканье лошадей, или взрывной звук, издаваемый, когда копыта вытаскивались из грязи на том длинном гребне дороги, который пролегал по липкой, поросшей тростником трясине. Отряд добрался до гребня незадолго до полуночи. Крики слуг, которые шли впереди, сначала разбудили спящих.
  “ Стой! стой!
  Все открыли глаза. Букоемские выпрямились в седлах и быстро поскакали вперед.
  - Но в чем же дело? - спросил я.
  “ Дорога перекрыта. Поперек нее канава, а за канавой бруствер.
  Сабли братьев вылетели из ножен и заблестели в лунном свете.
  “ К оружию! засада!
  Пан Серафин в одно мгновение очутился у препятствия и понял, что ошибиться было невозможно: поперек дороги был вырыт широкий ров. За рвом росли целые сосны, которые своими торчащими вверх ветвями образовывали огромный бруствер. Люди, перекрывшие дорогу таким образом, очевидно, намеревались пропустить отряд на гребень, с которого не было выхода ни с той, ни с другой стороны, и тогда атаковать с тыла.
  “ К ружьям! к мушкетам! - прогремел отец Войновский. - Они приближаются!
  В самом деле, примерно в ста ярдах сзади на гребне холма появились какие-то темные квадратные фигуры, странные, совершенно непохожие на людей, и очень быстро побежали к фургонам.
  “ Огонь! ” скомандовал священник.
  Послышался грохот, и яркие вспышки разорвали ночной мрак. Только одна фигура покатилась по земле, но остальные мужчины быстрее побежали к фургонам, а вслед за ними появились еще более плотные группы.
  Обученный целыми годами войны, священник сразу догадался, что эти люди несли перед собой вязанки соломы, тростника или ивы, и именно поэтому первый выстрел произвел так мало эффекта.
  “ Огонь! По порядку! по четыре за раз! — и на колени! - крикнул он.
  Двое санитаров держали ружья, заряженные пулями. Эти люди заняли свои места вместе с другими и плюнули на колени нападавшим. Тут же послышался крик боли, и на этот раз весь первый ряд тюков повалился в грязь на риджуэй, но следующий ряд мужчин перепрыгнул через тех, кто лежал ниц, и подошел еще ближе к фургонам.
  “Огонь!” - прозвучала команда в третий раз.
  Снова раздался залп, на этот раз более эффективный, поскольку натиск был остановлен, и среди атакующих возник беспорядок.
  Священник набрался храбрости, так как знал, что нападавшие перехитрили самих себя в выборе позиции. Это правда, что ни одна живая душа не спаслась бы в случае их победы, и бандиты специально имели это в виду; но, не имея людей, чтобы окружить отряд со всех сторон, они были вынуждены атаковать только через риджуэй, следовательно, в разреженном составе, что опять же облегчало защиту сверх обычного, так что пять или шесть доблестных воинов могли отражать нападение до рассвета.
  Нападавшие тоже начали использовать мушкеты, но не причинили большого ущерба, очевидно, из-за плохого вооружения. Их первый огонь поразил только лошадь и одного сопровождающего. Букоемские умоляли атаковать врага, гарантируя, что
  сметайте направо и налево в трясину всех людей, которых они не смогут раздавить в дорожной грязи. Но священник, который берег их силы напоследок, не послал их; однако он приказал братьям, как превосходным стрелкам, поджаривать нападающих на расстоянии, а пан Серафин приказал внимательно следить за рвом и бруствером.
  “Если они нападут на нас с этой стороны, - сказал он, - они могут что-нибудь предпринять, но дешево мы им не достанемся”.
  Затем он на мгновение поспешил к экипажу, где дамы молились без особого страха, хотя и громко.
  “О, это пустяки!” - сказал он. “Не бойся!”
  “Я ничего не боюсь”, - ответила панна Анулька. “Но я хотела бы быть верхом”.
  Дальнейшие слова заглушили выстрелы. Нападавшие, на мгновение растерявшись, теперь наступали вдоль хребта с удивительной и просто слепой отвагой, поскольку было ясно, что на этой стороне они мало что смогут сделать.
  “Хм!” - подумал священник. “Если бы не женщины, мы могли бы предъявить им обвинение”.
  И он уже начал подумывать о том, чтобы послать четырех братьев с четырьмя другими хорошими воинами, когда посмотрел на оба фланга и задрожал.
  По обе стороны этой трясины показались толпы людей, которые, перепрыгивая с кочки на кочку или по снопам тростника, нарочно закрепленным в мягких местах, бежали к повозкам.
  Священник в кратчайшие сроки развернул к ним две шеренги слуг, но в одно мгновение понял степень грозящей ему опасности. Его отряд был окружен с трех сторон. Слуги, правда, были отборными людьми, которые не раз участвовали в ожесточенных схватках, но их было недостаточно по численности, тем более что некоторым приходилось охранять дополнительных лошадей. Следовательно, было очевидно, что после первого огня, неадекватного из-за такого количества нападавших, начнется рукопашная схватка, прежде чем оружие можно будет зарядить во второй раз, и сторона, оказавшаяся слабее, будет вынуждена сдаться в этом испытании.
  Оставался только один план - отступить по риджуэю, то есть оставить повозки, приказать букоемским сметать все перед собой и продвигаться дальше
  позади четырех братьев, держа женщин среди лошадей в центре. Поэтому, когда они снова открыли огонь в обе стороны, священник приказал женщинам садиться на лошадей и приготовил все для нападения. В первой шеренге шли четыре брата, за ними шесть слуг, затем панна Анулка и пани Дзвонковски, сбоку священник и пан Серафин, за ними восемь слуг, по четыре в шеренге. После атаки и отступления с риджуэя он намеревался добраться до первой деревни, собрать всех крестьян, затем вернуться и спасти фургоны.
  Все же он на мгновение остановился, и только когда нападавшие были уже не более чем в двадцати ярдах и когда внезапно за бруствером послышались дикие звуки, он выкрикнул приказ:
  “Бей!”
  “ Бей! ” взревели Букоемские и двинулись, как ураган, который крушит все на своем пути. Когда они поскакали к врагу, лошади встали на дыбы и вонзились в плотную толпу разбойников, топча одних, толкая других в трясину, опрокидывая целые шеренги людей. Братья рубились саблями не щадя себя и не останавливаясь.
  Раздались громкие крики и плеск тел, когда люди падали в воду недалеко от риджуэя, но четверо ужасных всадников продвигались вперед; их руки двигались, как у ветряной мельницы, которой шторм придает ужасный импульс. Некоторые нападавшие охотно прыгали в воду, чтобы спастись; другие отбивались от наступающих братьев вилами и крючьями для клюшек. Дубинки и
  были подняты и копья; но кони снова встали на дыбы и, сокрушая все перед собой, понеслись дальше, как вихрь в молодом лесу.
  Если бы дорога не была такой узкой, и тем, кого ранили, не было бы преград для побега, а те, кто был сзади, не давили бы на тех, кто был впереди, Букоемские прошли бы весь риджуэй. Но поскольку не один из разбойников предпочел бой утоплению, сопротивление продолжалось, и, кроме того, оно стало еще более упорным. Сердца разбойников бушевали. Тогда они начали драться не просто ради добычи или захвата какого-нибудь человека, но из злобы. В моменты, когда крики затихали, становился слышен скрежет зубов и раздавались громкие проклятия. Натиск Букоемских был остановлен. В тот момент им пришло в голову, что, возможно, им придется умереть. И когда внезапно они услышали еще дальше лошадиный топот и громкие крики раздались во всех уголках чащи, окружающей трясину, они почувствовали уверенность, что приближается смертный момент. Поэтому они ужасно разбились; они в любом случае дешево не продали бы свои жизни.
  Но тут произошло нечто удивительное. Послышалось множество голосов, одновременно кричавших: “Бей!” В лунном свете блеснули сабли. Несколько всадников бросились рубить в тыл разбойников, которых из-за этого внезапного нападения в одно мгновение охватил ужас. Путь в тыл теперь был для них закрыт; ничего не оставалось, кроме как бежать по обе стороны дороги. Поэтому лишь некоторые оказывали отчаянное сопротивление. Более многочисленные попрыгали, как утки, по покрытой дерном трясине с обеих сторон. Трясина обрывалась под ними; тогда, хватаясь за траву, кочки и тростник, они цеплялись за бугры или ложились на животы, чтобы не утонуть в первый момент.
  Только небольшой отряд, вооруженный косами, прикрепленными к шестам, еще некоторое время отчаянно оборонялся. Из-за этого многие всадники были ранены. Но в конце концов даже эта горстка, видя, что спасения для них нет, побросала оружие, упала на колени и взмолилась о пощаде. Их взяли живыми, чтобы они были свидетелями.
  Между тем всадники с обеих сторон стояли лицом друг к другу и повышали голоса.
  “ Стой! стой! Кто ты?
  - Но кто вы такой? - спросил я.
  “Циприанович из Едлинки”.
  “Ради бога! это наши люди!”
  И два всадника быстро вырвались из рядов. Один наклонился к пану Серафиму, сразу схватил его руку и покрыл поцелуями; другой бросился к плечу священника.
  “ Станислав! ” воскликнул пан Серафим.
  “Яцек! ” крикнул священник.
  Приветствия и объятия продолжались до тех пор, пока пан Серафин не заговорил:
  - Ради Бога, откуда вы пришли? - спросил я.
  “Наш полк шел маршем на Краков. Мы с Яцеком получили разрешение навестить вас в Едлинке. Тем временем мы узнали в Радоме, когда останавливались там перекусить, что ты, отец, священник и Букоемские час назад отправились по большой дороге в Кельце”.
  - Тебе сказал прелат?
  “Нет! Мы его не видели. Радомские евреи сказали нам; мы не поехали тогда в Едлинку, а сразу двинулись дальше, чтобы не упустить вас. В полночь мы услышали стрельбу, поэтому мы все бросились на помощь, думая, что на путешественников напали бандиты. Нам не пришло в голову, что вы были теми людьми. Благодарение Богу, благодарение Богу, что мы пришли вовремя!”
  “На нас напали не бандиты, а Крепецкие. Речь идет о панне Анулке, которая с нами”.
  “Жив Бог!” - воскликнул Станислав. “Тогда, я думаю, его душа покинет Яцека”.
  “Я писал тебе о ней, но очевидно, что мое письмо не дошло до тебя”.
  “Нет, потому что мы выступаем уже три недели. В последнее время я не писал, потому что должен был приехать сюда”.
  Крики букоемских, слуг и воинов прервали дальнейший разговор. В этот момент подбежали и служители с зажженными
  факелы. Пан Серафин захватил с собой запас, чтобы иметь возможность освещать в темноте. На дороге было так же ясно, как при дневном свете, и в этих ярких отблесках Яцек увидел серую лошадь, на которой сидела панна Анулька.
  Он онемел при виде нее.
  “Да, она с нами”, - сказал отец Войновский, видя его изумление.
  Тогда Яцек направил свою лошадь вперед и остановился перед ней. Он обнажил голову и остался стоять, растерянно глядя на нее. Его лицо было белым как мел, дыхание почти покинуло его, и он потерял дар речи.
  Через мгновение шапка выпала из его пальцев на землю, голова упала на гриву лошади, а глаза закрылись.
  “ Но он ранен! ” воскликнул Лукаш Букоемский.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXIV
  Яцек был действительно ранен. Один из этих разбойников, защищавшийся изо всех сил, ранил его косой в левое плечо, и поскольку он и его люди шли без кольчуг, самый конец железа довольно глубоко вонзился ему в руку от плеча до локтя. Рана была не слишком серьезной, но кровоточила довольно сильно; из-за этого молодой человек потерял сознание. Опытный отец Войновский приказал положить его в повозку и, когда рана была перевязана, оставил его на попечение женщин. Несколько позже Яцек открыл глаза и снова стал смотреть, как на радугу, в лицо панны Анульки, которая склонилась над ним.
  Тем временем служители засыпали ров и убрали все препятствия. Фургоны и люди выехали на сухую дорогу, где остановились, чтобы привести обоз в порядок, немного отдохнуть и допросить пленников. От Тачевского священник отправился к Букоемским, чтобы узнать, не пострадали ли они.
  Но они этого не сделали. Лошади были разорваны и даже проткнуты вилами, но несерьезно; сами мужчины были в отличном настроении, ибо все восхищались их доблестью, поскольку до войны они сокрушили больше противников, чем многие другие за годы боевых действий.
  “Теперь, господа, вы можете присоединиться к пану Збиховскому”, - говорили гусары то тут, то там. “Издревле известно, и дай Бог, чтобы люди скоро увидели, что наш полк первый даже среди гусар. Пан Збиховский не принимает простых людей, да и вообще любого человека легко, но он примет вас с радостью, и мы будем искренне рады видеть вас в нашей компании ”.
  Букоемские знали, что этого может и не быть, потому что у них не было ни слуг, ни снаряжения, требуемого в таком высоком полку, но они слушали эти речи с восторгом, и когда кубки пошли по кругу, они не позволили никому превзойти их.
  Когда эта часть была закончена, захваченных бандитов схватили за головы и вывели из грязи к Збиховскому, священнику и пану Серафиму. Ни один бандит не сбежал, потому что отрядом в тысячу двести человек было окружено все болото и оба конца гребня. Вид пленников изумил пана Серафима. Он думал найти среди них Марциана, как он сказал Станиславу, а также радомских изгоев Марциана; между тем он увидел перед собой оборванный сброд, пропахший дерном и забрызганный грязью риджуэя, компанию, составленную, как и все отряды такого рода, из дезертиров из пехоты, из беглых слуг и крепостных, одним словом, из всевозможных злых, диких негодяев, промышляющих грабежом в отдаленных местах и лесах. Много таких отрядов свирепствовало, особенно в лесистом районе Сандомира, и поскольку они были усилены людьми, готовыми на все, людьми, которым в случае поимки угрожало ужасное наказание, их атаки были необычайно смелыми, и они вели жестокие сражения.
  Поиски в трясине продолжались еще некоторое время, затем пан Серафим повернулся к Збиховскому.
  “ Милостивый полковник, ” сказал он. “ Это разбойники с большой дороги. Мы думали о них совсем по-другому. Это было нападение обычных бандитов. Мы благодарим вас и всех ваших людей с благодарными сердцами за эффективную помощь, без которой, насколько это возможно, мы не увидели бы восход солнца этим утром ”.
  “Эти ночные марш-броски хороши”, - сказал Збиховский и улыбнулся, говоря это. “Жара не беспокоит, и можно служить другим.
  Вы хотите немедленно осмотреть этих пленников?
  “Поскольку я уже внимательно изучил их, в этом нет необходимости. Городской суд допросит их, и палач направит их.
  При этих словах высокий костлявый парень с мрачным лицом и светлыми волосами отделился от пленников и сказал, наклоняясь к стремени пана Серафина:
  “Великий могучий господь, пощади наши жизни, и мы скажем правду. Мы обычные бандиты, но нападение было необычным”.
  Священник и пан Серафин, услышав это, посмотрели друг на друга с нескрываемым любопытством.
  “Кто ты?” - спросил священник.
  “ Я вождь. Нас было двое, потому что этот отряд состоял из двух отрядов, но другой человек пал. Помилуйте меня, и я все расскажу”.
  Отец Войновски на мгновение остановился.
  “Мы не можем спасти вас от правосудия, - сказал он, - но для вас в любом случае лучше сказать правду, чем быть вынужденным заявить об этом под пытками. Кроме того, если ты признаешься, суд Божий и человеческий будут более снисходительными”.
  Бандит посмотрел на своих товарищей, не зная, говорить ему или молчать. Тем временем священник добавил: —
  “ И если вы скажете всю правду, мы сможем ходатайствовать перед королем и вверить вас его милосердию. Он принимает преступников в пехоту и рекомендует теперь милосердие судьям.
  “В таком случае, ” сказал мужчина, - я расскажу все. Меня зовут Обух; предводителем другого отряда был Кос, и один дворянин нанял нас, чтобы мы пали перед вашими милостями.
  - Но знаете ли вы имя этого дворянина?
  “Я не знал его, потому что я издалека, но Кос знал его и сказал, что его зовут Виш”.
  Священник и пан Серафин с удивлением посмотрели друг на друга.
  “Виш,[6] так ты сказал?”
  -Да.
  - Но с ним никого не было? - спросил я.
  - Там был еще один, худощавый молодой человек.
  “Не они”, - шепотом сказал пан Серафим священнику.
  - Но они могли быть компанией Марциана.
  Затем он громко сказал мужчине:
  - Что они сказали тебе делать?
  - Вот что: "Делайте с людьми, что хотите, - сказали они. - фургоны и добыча ваши; но в компании есть молодая леди, которую вы должны взять и доставить окольными путями между Радомом и Зволением в Полихну. За Полихной отряд нападет на вас и заберет леди. Вы сделаете вид, что защищаете ее, но не для того, чтобы причинить вред нашим людям. Вы получите за это по талеру за штуку, помимо того, что найдете в фургонах”.
  “Это как на ладони”, - сказал священник.
  - Значит, только эти двое разговаривали с Косом и тобой?
  Позже ночью к ним пришел третий человек; он дал нам по дукату каждому, чтобы скрепить соглашение. Хотя в помещении было темно, как в подвале, один из наших людей, который был его крепостным, узнал в этом третьем человеке пана Крепецкого.
  “Ha! это он! ” воскликнул пан Серафин.
  “И этот человек здесь, или он упал?” - спросил отец Войновский.
  “Я здесь!” - раздался голос откуда-то издалека.
  “ Подойди ближе. Ты узнал пана Крепецкого? Но как, если было так темно, ты мог ударить человека по морде, не зная об этом?
  “ Потому что я знаю его с детства. Я узнал его по кривым ногам и голове, которая как бы помещается в ямке между плечами, а также по голосу.
  - Он с тобой разговаривал?
  - Он говорил с нами, а потом я слышал, как он обращался к тем, кто пришел с ним.
  - Что он им сказал? - спросил я.
  - Он сказал вот что: “Если бы я мог доверить тебе деньги, я бы не пришел, даже если бы ночь была еще темнее”.
  - И ты засвидетельствуешь это перед городским головой или старостой?
  - Я так и сделаю.
  Услышав это, пан Збиховский повернулся к своим слугам и сказал:
  - Охраняй этого человека с особой тщательностью, ради меня.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXV
  Теперь они начали совещаться. Совет Букоемских состоял в том, чтобы переодеть какую-нибудь крестьянку в женское платье, посадить ее верхом, дать ей слуг и солдат, переодетых разбойниками, и отправиться в место, указанное Марцианом, и, когда он совершит нападение, как было условлено, немедленно окружить его и либо отомстить там, либо отвезти его в Краков и передать в руки правосудия. Они с большой готовностью предложили пойти самим, чтобы осуществить этот план, и поклялись, что бросят Марциана в оковах к ногам панны Анулки.
  Это предложение в первый момент всем понравилось, но когда они рассмотрели его более внимательно, исполнение показалось ненужным и трудным. Пан Збиховский мог спасать от опасности людей, которых встречал на своем пути, но он не имел права посылать солдат в частные экспедиции, да и не хотел этого делать. С другой стороны, поскольку существовал бандит, который знал и был готов указать суду на главного организатора засады, можно было в любой момент привлечь этого же автора к ответственности и вынести ему позорный приговор. По этой причине и пан Серафим, и отец Войновский пришли к убеждению, что для этого будет время после войны, поскольку можно было не опасаться, что Крепецкие, владевшие большими поместьями, сбегут и бросят их. Однако Букоемским это не понравилось, поскольку они очень хотели покончить с этим вопросом. Они даже заявили, что, поскольку таково решение, они поедут сами
  со своими слугами для Марциана. Но пан Серафим этого не допустил, и в конце концов их остановил Яцек, который умолял их всем святым оставить Крепецкого ему, и только ему.
  “Я, - сказал он, - не буду действовать через суд против Марциана, но после всего, что я услышал от вас здесь, если я не паду на войне, как Бог на небесах, я найду этого человека, и будет показано, не будет ли позор приятнее и легче того, что ждет его”.
  И его “девичьи” глаза сверкнули так яростно, что, хотя Букоемские были непоколебимыми воинами, по ним пробежала дрожь. Они знали, каким странным образом страсть и мягкость переплетались в духе Яцека со зловещим воспоминанием о несправедливости.
  Затем он несколько раз повторил: “Горе ему!— Горе ему!” - и снова побледнел от потери крови. Уже наступил день, и утренний свет окрасил мир в зеленые и розовые тона; этот свет искрился в каплях росы, на траве и камышах, на листьях деревьев и иголках карликовых сосен, росших тут и там по краю трясины. Пан Збиховский приказал похоронить тела павших бандитов, что было сделано очень быстро, так как дерн легко поддавался лопатам, и когда на дороге не осталось никаких следов сражения, марш был продолжен в сторону Шидловца.
  Пан Серафим посоветовал молодой даме снова сесть в карету, где она могла бы хорошенько выспаться, прежде чем они доберутся до следующего места стоянки, но она так решительно заявила, что не бросит Яцека, что даже отец Войновский не попытался ее увести. Итак, они поехали вместе, только вдвоем, не считая кучера, потому что сон так мучил пани Дзвонковски, что через некоторое время они перенесли ее в карету.
  Яцек лежал лицом вверх на пучках сена, разложенных вдоль одной стороны повозки, а она сидела на другой, время от времени наклоняясь к его раненому плечу и следя, не проступит ли кровь сквозь бинты. Время от времени она подносила ко рту раненого кожаную бутылку со старым вином. Это вино, по-видимому, подействовало благотворно, потому что через некоторое время ему надоело лежать, и он велел вознице вытащить сверток, на котором тогда покоились его ноги.
  “Я предпочитаю ехать сидя, - сказал он, - поскольку теперь чувствую всю свою силу”.
  - Но рана, разве она не причинит тебе больше боли, если ты будешь сидеть?
  Яцек перевел взгляд на ее розовое лицо и сказал печальным и тихим голосом: “Я дам тот же ответ, что и тот рыцарь давным-давно, когда король Локиетек увидел, как рыцари Креста пронзили его копьями на поле боя. "Это твой
  боль велика? ’ спросил король. Тогда рыцарь показал свои раны. ”Эти болят меньше всего", - сказал он в ответ.
  Панна Сенински опустила глаза. “ Но что вас больше огорчает? ” спросила она шепотом.
  “Тоскующее сердце, разлука и память о причиненных обидах”.
  Некоторое время продолжалось молчание, но сердца обоих забились с силой, которая возрастала с каждым мгновением, ибо они знали, что пришло время, когда они могут и должны признаться во всем, что каждый имел против другого.
  “Это правда, - сказала она, “ я была несправедлива к вам, когда после дуэли приняла вас с сердитым лицом и бесчеловечно. Но это был единственный раз, и, хотя одному Богу известно, как сильно я потом пожалел об этом, все же я говорю, что это моя вина! и от всей моей души я умоляю тебя. ” Яцек приложил здоровую руку ко лбу.
  “Не то, - ответил он, - была заноза, не то великая мука!”
  “ Я знаю, что дело было не в этом, а в письме от пана Гидеона. Как вы могли заподозрить меня в том, что я знал содержание письма или предложил его?”
  И она прерывающимся голосом начала рассказывать, как это произошло: как она умоляла пана Гедеона сделать шаг к примирению; как он обещал написать искреннее и отеческое письмо, но написал совершенно противоположное. Об этом она узнала только позже от отца Войновского, и из этого следовало, что у пана Гедеона были другие планы, он просто хотел навсегда разлучить их друг с другом.
  В то же время, поскольку ее слова были признанием, а также возобновлением болезненных и горьких воспоминаний, ее глаза затуманились слезами, а от стеснения и стыда на щеках то и дело появлялся густой румянец.
  “Разве отец Войновский, - спросила она наконец, - не написал вам, что я ничего не знала и что я даже не могла понять, почему за свои искренние чувства я получила такое вознаграждение?”
  “Отец Войновский, - ответил Яцек, - только написал мне, что вы собираетесь выйти замуж за пана Гедеона”.
  “ Но разве он не написал, что я согласилась на это только из-за сиротства, боли и покинутости, а также из благодарности моему опекуну? Потому что тогда я не знала, как он обошелся с тобой; я только знала, что меня презирают и забывают.
  Услышав это, Яцек закрыл глаза и начал говорить с большой грустью.
  “ Забыто? Это Божья правда? Я был в Варшаве, я был при королевском дворе, я путешествовал по стране со своим полком, но что бы я ни делал и куда бы ни путешествовал, ни на минуту ты не исчезал из моего сердца и моей памяти. Ты следовал за мной, как его тень, человек. И в бессонные ночи, в страданиях и муках, которые были просто следствием пыток, много раз я взывал к тебе: ‘Сжалься, помилуй! даруй забыть тебя!’ Но ты не покидал меня ни днем, ни ночью, ни в поле, ни под крышей дома, пока, наконец, я не понял, что только тогда смогу вырвать тебя из своего сердца, когда вырву само сердце из своей груди”.
  Здесь он остановился, так как голос его дрогнул от волнения, но через некоторое время продолжил:
  И после этого я часто-часто повторял в своих молитвах: ‘О Боже, даруй мне смерть, ибо Ты видишь, что для меня невозможно достичь ее и невозможно быть без нее!’ И это было до того, как я надеялся на милость снова увидеть тебя в жизни — тебя, единственного в мире, тебя, возлюбленного!”
  Говоря это, он наклонился к ней и коснулся виском ее руки.
  “Ты, ” прошептал он, “ подобен той крови, которая дает мне жизнь, подобен тому солнцу на небесах. Милость Божья на мне, что я вижу тебя еще раз —
  О возлюбленный! возлюбленный!”
  И ей показалось, что Яцек в этот момент поет какую-то чудесную песню. Тогда ее глаза наполнились волной слез, и волна счастья затопила ее сердце. Снова между ними воцарилось молчание; но она долго плакала таким сладким плачем, какого не знала никогда в своей жизни до этого утра.
  - Яцек, - сказала она наконец, - почему мы так мучили друг друга?
  “Бог вознаградил нас стократно”, - сказал он в ответ.
  И в третий раз между ними воцарилась тишина; только повозка, поскрипывая, медленно продвигалась вперед по колеям мостовой. За лесом они вышли на огромные поля, залитые солнечным светом; на этих полях колосилась пшеница, густо усеянная красными маками и голубыми звездочками чертополоха.
  В этом регионе царило полное затишье. Над полями, на которых было собрано зерно, тут и там парили жаворонки, погруженные в пение, неподвижные; на краях полей вдалеке блестели серпы; с отдаленных зеленых пастбищ доносились крики и песни людей, пасущих скот. И обоим казалось, что пшеница шелестит из-за них; что маки и звездчатый чертополох цветут из-за них; что жаворонки поют из-за них; что крики пастухов раздаются из-за них; что весь солнечный покой этих полей и все эти голоса просто повторяют их экстаз и счастье.
  Их вывел из этого забытья отец Войновски, который незамеченным подошел к повозке.
  “ Как поживаешь, Яцу? ” спросил он.
  Яцек задрожал и посмотрел на него сияющими глазами, словно только что пробудившись ото сна.
  - В чем дело, благодетель?
  - Как ты? - спросил я.
  “ Эх! лучше и в раю не будет!
  Священник серьезно посмотрел сначала на него, потом на молодую леди.
  “Это правда?” - спросил он.
  И он поскакал к компании. Но восхитительная реальность снова охватила их. Они начали смотреть друг на друга и тонуть в глазах друг друга.
  “О, на тебя- нельзя-смотреть-достаточно!” - сказал Яцек.
  Но она опустила глаза, улыбнулась уголками рта, так что на ее румяных щеках появились ямочки, и спросила шепотом:
  “Но разве панна Збиховски не красивее?”
  Яцек посмотрел на нее с изумлением.
  - Что, панна Збиховски?
  Она ничего не ответила; она просто рассмеялась в кулак своим звонким, как серебряный колокольчик, смехом.
  Между тем, когда священник прискакал к роте, мужчины, любившие Яцека, принялись расспрашивать:
  “ Ну, как там? Как там наш раненый?
  “Его больше нет в этом мире!” - ответил отец Войновский.
  “Жив Бог! Что случилось? Почему его нет в этом мире?”
  “Это не так, потому что он говорит, что он в раю — женщина!!!”
  Букоемские, как люди, понимающие без метафор все, что им говорят, не переставали с удивлением смотреть на священника и, сняв шапки, уже готовы были сказать: “вечный покой”, когда общий взрыв смеха прервал их благочестивые мысли и намерение. Но в этом смехе компании слышались искренняя доброжелательность и сочувствие к Яцеку. Некоторые из мужчин узнали от пана Станислава, насколько чувствительным был этот кавалер, и все догадывались, как он, должно быть, страдал, поэтому слова священника их очень обрадовали. Поэтому сразу же послышались голоса: “Бог знает!
  мы видели, как он боролся со своими чувствами, как отвечал на вопросы наугад, как оставлял пряжки расстегнутыми, как забывался во время еды или питья, как обращал глаза к луне в ночные часы ”.
  “Это безошибочные признаки несчастной любви”, - добавляли некоторые. “Это правда”,
  сообщайте другим, “что сейчас он как будто в раю, ибо если никакие раны не причиняют большей боли, чем те, что причинены Любовью, то нет ничего слаще взаимности”.
  Эти и подобные замечания были сделаны товарищами Яцека. Некоторые из них, узнав о лишениях, через которые прошла дама, и о том, как постыдно обошелся с ней Крепецкий, стали потрясать саблями и кричать: “Дайте его сюда!” Некоторые расчувствовались из-за девушки, некоторые, узнав, как обошлись с Марцианом Букоемские, вознесли до небес природную доблесть и остроумие этих братьев. Но через некоторое время всеобщее внимание снова было приковано к влюбленным: “Ну что ж!” - воскликнули все,
  “давайте возопим за их здоровье, удачу и повторное благополучие!”
  и тотчас к повозке двинулась шумная толпа верховых. В одно мгновение почти весь полк окружил пана Яцека и панну Анулку. Загремели громкие голоса: “Да здравствует! floreant!” другие закричали раньше времени: “Crescite et multiplicamini!” Действительно ли панна Анулька была напугана этими криками, или, скорее, как “коварная женщина”, она только притворялась испуганной, сам отец Войновский не смог бы решить. Достаточно того, что, прильнув своей светлой головкой к здоровому плечу Яцека, она спросила со стыдливым замешательством:
  “ Что это, Яцек? что они делают?
  Он обхватил ее здоровой рукой и сказал:
  “Люди дарят тебе, дорогой цветок, а я беру тебя”.
  - После войны?
  “До войны”.
  - Во имя всего Святого, к чему такая спешка?
  Но было очевидно, что Яцек не слышал этого вопроса, потому что вместо ответа он сказал ей:
  “Давайте поклонимся дорогим товарищам за эту добрую волю и поблагодарим их”.
  Поэтому они поклонились в обе стороны, что вызвало еще больший энтузиазм.
  Увидев раскрасневшееся лицо девушки, прекрасное, как утренняя заря, воины от восхищения ударили себя ладонями по бедрам.
  “Клянусь милостивым Богом!” - воскликнули они. “Можно было бы ослепнуть!”
  “Ангел был бы очарован; что может сделать грешный человек?”
  “Неудивительно, что он изнывал от горя”.
  И снова сотни голосов загремели еще мощнее, —
  “Vivant! крещант! цветущий!”
  Под эти крики, в облаках золотистой пыли они въехали в Шидловец.
  В первый момент жители испугались и, оставив перед своими домами мастерские, в которых они вырезали точильные камни из песчаника, разбежались по своим комнатам. Но, вскоре узнав, что это были крики обручения, а не гнева, они толпой выбежали на улицу и последовали за солдатами. Тотчас образовалась толпа из лошадей и людей. Забили литавры всадников, зазвучали трубы и кривые рожки. Радость стала всеобщей. Даже евреи, которые из-за страха дольше оставались в домах, кричали: “Виват!"[7]
  хотя они не очень хорошо понимали, в чем заключался вопрос.
  Но Тачевский сказал панне Анулке:
  “До войны, до войны, хотя смерть должна была прийти на час позже”.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXVI
  “Как же так?” - спросил отец Войновский за обедом, который его товарищи устроили Яцеку. “Мы отправляемся через пять или шесть дней; ты можешь погибнуть на войне; стоит ли жениться перед кампанией, вместо того чтобы ждать ее счастливого окончания, а потом жениться на досуге?”
  Его товарищи, услышав эти благоразумные слова, расхохотались; некоторые из них схватились за бока, другие хором воскликнули: "О! это стоит того, благодетель! и только по той причине, что он может умереть, это стоит того еще больше”.
  Священник был немного рассержен, но когда триста лучших людей, не исключая пана Станислава, настаивали, а Яцек и слышать не хотел об отсрочке, все должно было быть так, как он хотел. Возобновление отношений со двором и благосклонность короля и королевы очень облегчили это дело. Королева объявила, что будущая пани Тачевская будет находиться под ее защитой до окончания войны, а сам король пообещал присутствовать на свадьбе и подумать о подходящем приданом, когда его мысли будут менее заняты. Он помнил, что многие земли сенинских перешли к Собескам, и как его предки стали сильными благодаря им, поэтому он чувствовал себя обязанным перед
  сирота, которая, кроме того, привлекла его своей красотой, а также пробудила в нем сострадание своей суровой судьбой и теми бедствиями, которые ей пришлось пережить.
  Пан Матчинский, давний друг отца Войновского, а также друг короля, пообещал напомнить ему о молодой даме, но после войны; ибо в то время, когда на плечах Яна III лежала судьба всей Европы и всего христианства, не позволялось беспокоить его личными интересами. Отец Войновский был утешен этим обещанием так же, как если бы Яцек тогда получил хорошее “королевское поместье”, ибо все знали, что слово пана Матчинского было столь же верным в исполнении, как и слова Завиша. Строго говоря, он был виновником всего хорошего, что встретилось панне Сенинской в Кракове; он упомянул об отце Войновском королю и королеве; наконец, он завоевал расположение юной леди королевы, которая, хотя и была капризна в своих пристрастиях и непостоянна, с первого момента начала выказывать свою особую благосклонность и дружбу, что казалось даже слишком внезапным.
  Разрешение на оглашение было легко получено благодаря защите двора и благосклонности краковского епископа. Еще раньше пан Серафин снял для молодой пары красивое жилье у краковского купца, чьи предки и предки пана Серафина в свое время занимались бизнесом, когда последние жили во Львове, и импортировали парчу с Востока. Это было прекрасное жилище, и из-за множества гражданских и военных сановников в городе столь хорошее не могли найти многие воеводы. Станислав решил, что Яцек проведет эти несколько дней перед кампанией как в настоящем раю, и необычно украсил свое жилище свежими цветами и гобеленами; другие товарищи усердно помогали ему, каждый одалживал лучшее из того, что у него было, - ковры,
  гобелены, ковры и тому подобные дорогостоящие изделия, которые в богатых гусарских полках брали даже в походы.
  Одним словом, все проявили к молодой паре величайшее расположение и помогали им, как каждый мог и чем приказывал, за исключением четверых Букоемских. В первые дни после приезда в Краков они иногда по два раза в день ходили к Станиславу и Яцеку, а также к торговцам на постоялых дворах, с которыми нередко выпивали офицеры из полка принца Александра, но потом четверо братьев исчезли, как в воду канули. Отец Войновски думал, что они пили в пригороде, где слуги видели их однажды вечером, и где медовуха и вино были дешевле, чем в городе, но сразу же после этого все слухи о них исчезли. Это разозлило священника так же, как и Цыприановичей, потому что братья были связаны с паном Серафимом чувством благодарности; об этом они не должны были забывать. “Может быть, они и хорошие солдаты, ” сказал священник, - но это легкомысленные головы, в чье спокойствие мы не можем положиться. Конечно, они нашли себе какую-то бурную компанию, в которой проводят время приятнее, чем с кем-либо из нас”.
  Однако это суждение оказалось неточным, поскольку накануне свадьбы Яцека, когда его квартира была заполнена знакомыми, пришедшими с добрыми пожеланиями и подарками, четверо братьев появились в своих самых лучших нарядах. Их лица были спокойны, серьезны и полны загадочности.
  “ Что с тобой случилось? ” спросил пан Серафин.
  “Мы выслеживали дикого зверя!” - ответил Лукаш.
  “Тихо! ” сказал Матеуш, ткнув его кулаком в бок. - Не говори, пока не придет время.
  Затем он посмотрел на священника, на пана Серафина и его сына и, повернувшись, наконец, к Яцеку, начал откашливаться, как человек, собирающийся рассказать что-то подробнее.
  “Ну, начинай же!” - настаивали его братья.
  Но он посмотрел на них вытаращенными глазами и спросил:
  - Как это было? - спросил я.
  “ Как? Неужели ты забыл?
  “Это сломалось во мне”.
  “Подождите, я знаю”, - воскликнул Ян. “Это начиналось так: ”Наш самый достойный..." Продолжайте!"
  “ Наш достойнейший Пилат, ” начал Матеуш.
  “ Почему ‘Пилат”? - перебил священник. - Может быть, Пилад?
  “Благодетель, ты попал в самую точку”, - воскликнул Ян. “Насколько я помню, это Пилад”.
  - Наш достойный Пилад! - начал Матеуш, теперь успокоенный. — Хотя бы не железный Борисфен, а сам золотоносный Тахо тек в наших родных краях, мы, изгнанные из-за нападений варваров, не могли предложить тебе ничего, кроме наших сердец, горящих дружбой, и не могли бы почтить этот день, как он того заслуживает, никакими благодарственными приношениями...
  “ Ты говоришь так, словно раскалываешь орехи! ” взволнованно воскликнул Лукаш.
  Но Матеуш продолжал повторять: “Если это того стоит, — если это того стоит—” Он остановился, посмотрел на своих братьев, взывая глазами о спасении, но они совершенно забыли о том, что должно было произойти позже.
  Букоемские начали хмуриться, а публика хихикать. Видя это, пан Серафин решил им помочь.
  “Кто сочинил для вас эту речь?” - спросил он.
  - Пан Громыка из полка пана Шумлянского, - представился Матеуш.
  “ Вот оно. Чужой конь скорее упрется и встанет на дыбы, чем твой собственный; так что теперь обними Яцека и скажи ему то, что ты должен сказать ”.
  - Конечно, это лучший способ.
  И они обняли Яцека один за другим. Затем Матеуш продолжил:
  — "Яцу! мы знаем, что ты не Пилат, и ты знаешь, что после потери киевских областей мы бедняки, короче говоря, мы голые. Вот все, что мы можем дать, и даже это мы принимаем с благодарным сердцем”.
  Затем они вручили ему какой—то предмет, завернутый в кусок красного атласа, и в этот момент три младших брата с чувством повторили:
  “Прими это, Яцу, прими! Прими!”
  “Я принимаю, и Бог воздаст тебе”, - ответил Яцек.
  С этими словами он положил предмет на стол и начал разворачивать атлас.
  Вдруг он отшатнулся и закричал:
  “Клянусь Богом, это ухо человека!”
  “ Но знаешь ли ты, чье ухо? Марциана Крепецкого! ” загремели братья.
  -Ах! - воскликнул
  Все присутствующие были так сильно поражены, что немедленно воцарилась тишина.
  “ Тьфу! ” воскликнул наконец отец Войновски.
  И, смерив братьев одного за другим суровым взглядом, он обратился к старшему:
  “Неужели вы, турки, должны приносить весть о поверженных врагах? Вы позорите эту христианскую армию и всю знать. Если бы Крепецкий сто раз заслуживал смерти, если бы он даже был еретиком или отъявленным язычником, совершить такой поступок все равно было бы невыразимым позором. О, вы так обрадовали Яцека, что он выплевывает изо рта все, что в него попадает. Но я говорю вам, что за такой поступок вы должны ожидать не благодарности, а презрения, а также стыда; ибо нет ни одного полка во всей кавалерии или даже полка в пехоте, который принял бы таких варваров как товарищей”.
  При этих словах Матеуш выступил вперед перед своими братьями и, пылая яростью, сказал:
  “Вот тебе благодарность, вот награда, вот справедливость людей и приговор. Если бы какой-нибудь мирянин произнес такое суждение, я бы отрезал ему одно ухо, а также другое в придачу, но поскольку так говорит священнослужитель, пусть Господь Иисус рассудит его и встанет на сторону невиновного! Ваша светлость спрашивает: ‘Вы турки?’ но я спрашиваю: вы думаете, что мы отрезали ухо мертвецу? Мои прирожденные братья, вы, невинные сироты, до чего вы дошли, что из вас делают турок, врагов веры! До чего?”
  Тут его голос дрогнул, потому что горе превзошло все его ожидания. Три брата, разбуженные несправедливым судом, начали кричать с одинаковой горечью:
  —
  “Они делают из нас турок!”
  “Враги веры!”
  “Мерзкие язычники!”
  “Тогда расскажи, во имя несчастья, как это было”, - сказал священник.
  - Лукаш отрезал Марциану ухо на дуэли.
  - Откуда сюда пришел Крепецкий?
  “ Он въехал в Краков. Он пробыл здесь пять дней. Он въехал следом за нами.
  “Дай высказаться одному. Говори ты, но по существу”.
  Тут священник повернулся к Яну, самому младшему.
  “Наш знакомый из полка епископа Сандомирского”,
  начал Ян: “три дня назад он случайно рассказал нам, что видел в винной лавке на улице Казамир некое чудо. ‘Дворянин, - говорит он, - толстый, как пень, с огромной головой, так вдавленной в туловище, что плечи доходят до ушей, на коротких кривых ногах, - говорит он, - и пьет, как дракон. Более мерзкой обезьяны я в жизни не видел’, - говорит он. И мы, с тех пор как
  Господь Иисус дал нам этот дар от рождения, воспринимаем все в мгновение ока, в этот момент мы смотрим друг на друга: Ну, разве это не Крепецкий?
  Тогда мы сказали этому человеку: ‘Отведи нас в ту винную лавку’. ‘Я отведу тебя’. И он повел нас. Было темно, но мы смотрели, пока не увидели что-то черное в углу за столом. Лукаш подошел к нему и пустил искры прямо перед глазами того, кто прятался там. ‘ Крепецкий! ’ кричит он и хватает его за плечо. Мы к нашим саблям. Крепецкий отпрыгнул, но увидел, что спасения нет, потому что мы были между ним и дверью. Разве он не прыгнул тогда? Он подпрыгивал раз за разом, как петух. "Что", - говорит он,
  ‘ ты думаешь, я боюсь? Только нападайте на меня поодиночке, не толпой, если только вы не убийцы, а не дворяне”.
  “ Негодяй! ” перебил священник.
  “ Что он пытался с нами сделать? Лукаш спросил его именно об этом. ‘ О! ’ воскликнул Лукаш. ‘ ты, сын такой матери, ты действительно нанял против нас целый полк головорезов. Было бы неплохо, ’ сказал он, ‘ отдать тебя палачу, но это более короткий путь! Затем он продолжает, и они переходят к рубке.
  После третьего или четвертого удара его голова склоняется набок. Смотрю — а на полу лежит ухо. Матеуш немедленно поднимает его и кричит: ’Оставьте другое нам, не режьте его. Это, - сказал он, - будет для Яцека, а другое для панны Анульки’. Но Марциан выронил саблю, потому что у него сильно потекла кровь, и он потерял сознание. Мы вылили ему на голову воду и в рот вино, думая, что он оживет и встретит следующего из нас; но этого не могло быть. Он, правда, пришел в сознание и сказал: ‘Поскольку вы сами искали справедливости, вы не вольны искать никакой другой’, - и снова потерял сознание. Затем мы ушли, сожалея, что у нас нет второго уха. Лукаш
  сказал, что мог бы убить этого человека, но пощадил его ради нас, и особенно ради Яцека. И я не знаю, мог ли бы кто-нибудь вести себя более вежливо, потому что нет ничего греховного в том, чтобы раздавить таких паразитов, как Марциан, но ясно, что вежливость сейчас не окупается, поскольку нам приходится страдать за ее проявление”.
  “ Верно! Он говорит справедливо! - сказали другие братья.
  “Что ж, - сказал священник, - если дело обстоит таким образом, то это другое дело, но подарок все равно сомнительный”.
  Братья с изумлением посмотрели друг на друга.
  - Почему ты сказал “невкусный”? - спросил Марек. - Ты же не думаешь, что мы принесли это Яцеку на ужин?
  “Я благодарю вас от всей души за ваши добрые пожелания”, - сказал Тачевский. “Я думаю, что ты принесла его мне не для того, чтобы я хранил его”.
  — Он немного позеленел - возможно, его высушили копчением.
  “Пусть кто-нибудь немедленно похоронит это, - сурово сказал священник. - в любом случае это ухо христианина”.
  “В Киеве мы видели лучшее обращение”, - прорычал Матеуш.
  - Несомненно, Крепецкий приходил сюда, - заметил Яцек, - чтобы совершить новое нападение на Анулку.
  “Он не заберет ее из королевского дворца, - сказал благоразумный пан Серафин, - но он пришел не за этим, если я правильно понимаю. Его атака провалилась, так что я полагаю, он просто хотел узнать, знаем ли мы, что он это организовал, и жаловались ли мы на него. Возможно, старый Крепецкий не знал о затее своего сына; но, возможно, он знал; если знал, то оба должны быть сильно встревожены, и я нисколько не удивлен, что Марциан приехал сюда, чтобы разобраться.
  “Что ж, - сказал Станислав, смеясь, - ему не повезло с Букоемскими, действительно не повезло”.
  “ Отпустите его, ” сказал Тачевский. - Сегодня я готов простить его.
  Букоемские и Станислав, знавшие упрямство молодого кавалера, посмотрели на него с удивлением, и он, как бы отвечая им, добавил: —
  “Ибо Анулка немедленно станет моей, а завтра я стану христианским рыцарем и защитником веры, человеком, чье сердце должно быть свободно от всякой ненависти и личностей”.
  “ Да благословит тебя Бог за это! ” воскликнул священник.
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXVII
  Наконец для Тачевского настал долгожданный день его счастья. В Кракове среди горожан распространился слух, который с удивлением повторяли, что в армии есть рыцарь, который в один прекрасный день женится, а на следующий день сядет на коня. Когда также распространился слух о том, что король и королева будут присутствовать на бракосочетании, с раннего утра в церкви и за ее пределами начали собираться толпы. В конце концов толпа стала такой большой, что королевским людям пришлось навести порядок на площади, чтобы гости свадьбы могли свободно пройти. Товарищи Тачевского собрались все до единого; они сделали это по доброй воле и дружбе, а также потому, что каждому из них было дорого находиться в обществе, где будет присутствовать сам король, и принадлежать, так сказать, к его частному обществу. Появилось также много высокопоставленных лиц, даже людей, которые никогда не слышали о Тачевском, поскольку было известно, что королева одобряла этот брак, и при дворе многое зависело от ее склонности и благосклонности.
  Для некоторых лордов было не менее удивительно, чем для горожан, что король нашел время присутствовать на свадьбе простого офицера, в то время как на плечах этого короля тогда лежала судьба всего мира, и день за днем прибывали курьеры из чужих стран на взмыленных лошадях; следовательно, некоторые считали, что это происходит от доброты монарха и его желания завоевать армию, в то время как другие высказывали предположения, что существовали какие-то близкие родственные узы, которые трудно было признать; другие высмеивали
  эти предположения справедливо указывали на то, что в таком случае королева, которая так мало снисходительно относилась к недостаткам кавалеров, что королю не раз приходилось давать объяснения, не была бы так озабочена союзом влюбленных.
  Люди мало что помнили о Сенинских, поэтому, чтобы избежать всякой клеветы и сплетен, король заявил, что Собески многим обязаны этой семье. Тогда светские люди забеспокоились о панне Анульке и, как это обычно бывает при дворе, то жалели ее, то были тронуты ее страданиями, а то восхваляли ее добродетель и привлекательность. Слухи о ее красоте широко распространились даже среди горожан, но когда они наконец увидели ее, никто не был разочарован.
  Она пришла в церковь вместе с королевой, поэтому все взгляды были устремлены сначала на эту высокую леди, чьи прелести все еще сияли, как яркое солнце перед закатом; но когда они обратились к невесте, все мужчины среди сановников, военные, дворяне и горожане зашептались, и были слышны даже громкие голоса.
  “ Чудесно, чудесно! Этот мужчина многим обязан своим глазам, которые хоть раз в жизни видели такую женщину.
  И это было правдой. В те времена не всегда девушки одевались в белое для своего бракосочетания, но молодые леди и помощницы одели Анулку в белое, потому что таково было ее желание, и такого же цвета было и ее лучшее одеяние.
  Итак, в белом, с зеленым венком на золотистых волосах, с немного растерянным лицом, бледная, с опущенными глазами, она, молчаливая и стройная, была похожа на белоснежного лебедя или просто на белую лилию. Даже сам Яцек, которому она казалась в некотором роде новым человеком, был поражен, увидев ее. “Ради Бога! - сказал он себе, - как я могу подойти к ней? Она настоящая королева или просто ангел, с которым грешно разговаривать, не преклонив колен ”. И он был почти охвачен благоговейным страхом. Но когда, наконец, он и она опустились на колени бок о бок перед алтарем и услышали полный эмоций голос отца Войновски, начавший со слов: “Я знал вас обоих маленькими детьми”, -
  и соединил их руки своим палантином, когда он услышал свой собственный низкий голос: “Я беру тебя в жены”, а мгновение спустя зазвучал гимн "Veni Creator", и Яцеку показалось, что счастье вот-вот разорвет его грудь, и это стало еще легче, поскольку на нем не было доспехов. Он любил эту женщину с детства и знал, что любит ее, но теперь, впервые, он понял, как любил ее без меры и ограничений. И снова он начал говорить себе: "Я должен умереть, ибо если у человека при жизни было так много счастья, что еще может быть для него на небесах?" Но он подумал, что перед смертью должен поблагодарить Бога; и вдруг перед глазами его души промелькнули турецкие воины в легионах, бородах, тюрбанах, кушаках, кривых саблях, хвощевых штандартах. Поэтому из его сердца вырвался крик к Богу: “Я буду благодарен сполна, сполна!” И он почувствовал, что для этих врагов креста и веры он станет львом-разрушителем. Это видение длилось всего одно мгновение, затем его грудь наполнилась безграничной волной любви и восторга.
  Тем временем церемония завершилась, свита переместилась в жилище, приготовленное Станиславом для молодой пары и украшенное его товарищами по полку. Только на одно мгновение Яцек смог прижать к своему сердцу молодую пани Тачевскую, потому что оба сразу побежали навстречу королю и королеве, которые вышли к ним из церкви. Для королевской четы за столом были установлены два высоких кресла, поэтому после благословения, во время которого молодые люди преклонили колени перед величеством, Яцек пригласил милостивых господина и госпожу на свадебный пир, но королю пришлось дать отказ.
  “ Дорогой товарищ, - сказал он, - я был бы рад поговорить с тобой, а еще больше с тобой, моя родственница, ” тут он повернулся к пани Тачевской, - и обсудить предстоящее приданое. Я останусь на минутку и выпью за ваше здоровье, но я не могу сесть, потому что у меня так много забот, что сейчас дорог каждый час”.
  “Мы верим в это!” - раздалось сразу несколько голосов.
  Тачевский схватил короля за ноги, и тот взял со стола наполненный кубок.
  - Милостивые государи! - сказал он. - За здоровье молодой четы!
  Послышался крик: “Жив! crescant, floreant!” Затем король снова заговорил:
  —
  “ Наслаждайся своим счастьем скорее, ” сказал он Тачевскому, “ ибо оно того заслуживает, и оно не продлится долго. Тебе следует остаться здесь на несколько дней, но потом ты должен быстро следовать дальше, потому что мы не будем тебя ждать”.
  “Ей легче продержаться без тебя, чем Вене без нас”, - сказал пан Марек Матчинский, улыбаясь Яцеку.
  “Но Любомирский обстреливает там турок”, - сказал один из гусар.
  “У меня хорошие новости от наших людей”, - сказал король. “ Это я приказал Матчинскому принести, чтобы он прочитал вам и порадовал сердца наших воинов. Это то, что герцог Лотарингии, главнокомандующий императора, пишет мне о битве под Пресбургом”.
  И он читал несколько медленно, потому что читал шляхте по-польски, а письмо было на французском языке.
  “кавалерия императора продвигалась вперед с успехом и энтузиазмом, но сражение было прекращено поляками, которые не оставили немцам никакой работы. Я не могу найти слов, достаточных для восхваления силы, доблести и выправки офицеров и солдат во главе с паном Любомирским.[8]
  “Битва, - пишет герцог Лотарингский, - была великой, и наша слава не была малой”.
  “Мы покажем, что мы не хуже”, - кричали воины.
  “Я верю и уверен, но мы должны спешить, ибо более поздние письма предвещают зло. Вена едва может дышать, и все христианство не сводит с нас глаз.
  Будем ли мы там вовремя?
  “Здесь осталось несколько полков, основные силы находятся на Тарновских высотах, ожидая, как я слышал, гетманов, - сказал отец Войновский, - но хотя наши руки нужны в Вене, они нужны не так сильно, как такой предводитель, как ваша королевская светлость”.
  Собеский улыбнулся на это и ответил:—
  “ Вот, слово в слово, что пишет герцог Лотарингский. Итак, джентльмены, держите уздечки в руках, ибо в любой час я могу приказать трубить в трубы”.
  “ Когда, милостивый государь? ” раздалось несколько голосов.
  Король мгновенно стал внушительным.
  “ Завтра я отправлю те полки, которые еще со мной, ” затем он быстро взглянул на Тачевского, как бы испытывая его. “Поскольку ее светлость королева отправится с нами на Высоты, чтобы посмотреть там смотр, ты, если только не попросишь у нас совершенно новую должность, можешь остаться здесь, если пообещаешь точно догнать нас”.
  Яцек, обняв жену, вместе с ней сделал шаг навстречу королю.
  “Милостивый боже, - сказал он, - если бы мне предложили германскую империю или даже королевство Франция в обмен на эту леди, Бог, который видит все мое сердце, знает, что я не принял бы ни того, ни другого и что я не отдал бы ее за
  любое существующее сокровище. Но Боже упаси меня отказаться от своей службы, или упустить возможность, или пренебречь войной из-за религии, или покинуть своего собственного лидера ради личного счастья. Если бы я это сделал, я бы презирал себя, и она, потому что я ее знаю, тоже презирала бы меня. О милостивый господь, если бы невезение или несчастье преградило мне дорогу и я не смог бы присоединиться к тебе, я бы сгорел от стыда и тоски”. Тут слезы застилали его глаза, румянец выступил на щеках, и дрожащим от волнения голосом он добавил: “Сегодня я богохульствовал перед алтарем, ибо я сказал: ‘О Боже, я буду благодарить сполна, в полной мере за это’. — Но только своей жизнью, своей кровью, своим трудом я мог отблагодарить за выпавшее мне счастье. Именно по этой причине я не буду просить о новой должности, и когда ты двинешься в путь, милостивый вождь и король, я не задержусь ни на один день позади тебя. Я уйду в тот же час, хотя бы мне предстояло пасть завтра”. И он опустился на колени у ног Собеского, который, наклонившись вперед, обнял его голову и затем ответил:
  “Дайте мне побольше таких людей, и польское имя прогремит по всему миру”.
  У отца Войновского на глазах были слезы, Букоемские рыдали, как бобры. Эмоции и энтузиазм охватили каждого присутствующего.
  “На язычников, за веру!” - взревело множество голосов. А затем начался бряц сабель. Но когда стало немного тише, пани Тачевски наклонилась к уху мужа и бледными губами прошептала в него:
  “О Яцек, не удивляйся моим слезам, ибо, если ты уйдешь, я, возможно, никогда больше не увижу тебя — но уходи!”
   OceanofPDF.com
  ГЛАВА XXVIII
  И все же они оставались вместе два дня. Двор, правда, отправился в путь на следующий день, но королева со всеми своими придворными дамами и множеством светских и церковных сановников последовала за королем на Тарновские высоты, где находился лагерь и где был назначен большой смотр. Многочисленная свита двигалась медленно, и поэтому обогнать ее было нетрудно. Последующее продвижение войск с королем во главе от границы к Вене поразило мир своей стремительностью, тем более что король ускорился и прибыл раньше основной армии, но до Тарновских высот королева со своей свитой тянула шесть дней. Через два дня приехали Тачевские с эскортом. Пани Тачевская села в придворную карету, а Яцек поспешил переночевать в лагере, чтобы присоединиться там к своему полку. Для королевской четы приближалось время расставания. 22 августа король торжественно простился со своей возлюбленной “Марысенькой”. Рано утром он сел на коня и выстроил перед ней армию; затем он двинулся во главе ее в Гливицы.
  Люди отмечали, что, хотя он всегда прощался с королевой с большой печалью, поскольку любил ее как зеницу ока и испытывал боль даже от кратковременного отсутствия, на этот раз его лицо сияло. Поэтому церковь и мирские сановники набрались мужества. Они знали, какой ужасной была война с этим врагом, который, к тому же, никогда не наступал с такими силами. “Турки покорили три части света, это правда, - говорили они себе, - но если
  наш господь, их величайший сокрушитель, с таким восторгом идет на эту борьбу, что у нас нет причин для беспокойства”. И надежда наполнила их сердца, вид воинов еще больше усилил ее и сменил на совершенную уверенность в победе. Армия со всеми приверженцами лагеря казалась очень значительной. Насколько хватало глаз, солнце сверкало на шлемах, доспехах, саблях, стволах мушкетов и пушек. Блеск был таким ярким, что от его избытка рябило в глазах. В голубом воздухе над армией играли радужные знамена. Грохот барабанов пеших полков смешивался с ответными звуками труб, кривых рожков и литавр, а также с адским шумом янычарского оркестра и ржанием лошадей.
  Сначала поезд отошел в сторону, чтобы дать свободный путь всем передвижениям армии, и только тогда начался настоящий смотр. Королевская карета остановилась на невысокой равнине, немного правее дороги, по которой должны были пройти полки во время наступления. В первой карете сидела королева, одетая в перья, кружева и бархат, сверкающий драгоценными камнями. Она была красива и импозантна, с полным величием на лице женщины, обладающей в жизни всем, что только могут вообразить самые смелые замыслы, ибо у нее была корона и невыразимая любовь самого славного из современных монархов. Она, как и другие сановники из свиты короля, была совершенно уверена, что, когда ее муж отправится верхом на коне в бой, за ним последуют, как это было во все времена, разрушения и триумф. И она чувствовала, что в этот момент взоры всего мира от Царьграда до Рима, Мадрида и Парижа были обращены на него, что все христианство протягивало к нему руки и что только в этих железных руках его воинов люди видели спасение. Поэтому ее сердце наполнилось женской гордостью. “Наше могущество возрастает, и слава вознесет нас над всеми другими королями”, - мысленно сказала она; и поэтому, хотя ее муж был
  возглавляя едва ли двадцать с небольшим тысяч человек против бесчисленных полчищ османли, ее грудь была полна восторга, и ни облачка тревоги или недоверия не омрачало тогда ее белое чело. “Посмотрите на победителя, посмотрите на своего отца, короля, — говорила она своим детям, которые, как птички в гнезде, заполнили карету. - Когда он вернется, весь мир преклонит перед ним колени в знак благодарности”.
  В других экипажах были видны очаровательные черты юных придворных дам, митры епископов и полные достоинства суровые лица сенаторов, которые остались дома, чтобы управлять правительством вместо Его Величества. Сам король был с армией, но все могли очень ясно видеть его на возвышении на некотором расстоянии, среди гетманов и генералов, где он производил впечатление великана верхом на коне. Армия должна была пройти чуть ниже, у его ног, как показалось зрителям.
  Первой двинулась вперед с глубоким раскатистым звуком и лязгом звеньев артиллерия пана Канцкого; за ней последовали пешие полки с мушкетами на плече у каждого человека, под командованием офицеров с саблями на ремнях и с длинными тростями, с помощью которых они поддерживали порядок во всех рядах. Эти полки маршировали по четыре в ряд и казались движущимися крепостями, их шаг выдерживал ритм и был громоподобным. Каждый полк, проезжая мимо кареты Ее Величества, громко кричал, приветствуя ее, и опускал свое знамя в знак почтения. Среди них были некоторые в более дорогом снаряжении, чем другие, и демонстрировавшие форму, превосходящую обычные достоинства, но самый эффектный полк из всех состоял из кашубов в синих мундирах и желтых поясах для амуниции. Эти кашубы, крупные и сильные парни, были подобраны так тщательно, что каждый казался соседу братом; тяжелые мушкеты двигались в могучих руках этих воинов, как при ходьбе -
  палочки. При звуке флейты они остановились перед королем, как один человек, и предъявили оружие с такой точностью, что он улыбнулся от восторга, а сановники сказали друг другу: “Эх! Напасть на этих людей вредно даже для личной охраны султана. Это настоящие львы, а не люди!”
  Но сразу же за ними двинулись эскадроны легкой кавалерии. Можно было подумать, что это настоящие кентавры, до такой степени, что каждый человек и лошадь стали единым целым. Это были нерожденные сыновья тех всадников, которые в свое время истоптали всю Германию, разрубая на части своими саблями и конскими копытами целые полки, нет, целые армии приверженцев Лютера. Самая тяжелая иноземная кавалерия, если только равная по численности, не могла противостоять им, а самая легкая не могла спастись от них бегством. Сам король сказал об этих людях в Хоциме: “Если их поведут к врагу, они вырежут все перед собой, как косарь косит траву за свой труд”. И хотя в этот момент они медленно продвигались мимо экипажей, каждый человек, даже совершенно несведущий в военном деле, очень быстро догадался, что в нужный момент ничто, кроме урагана, не сможет превзойти их в стремительности, силе кружить, наносить удары и опрокидывать. Кривые трубы и барабаны продолжали греметь перед ними, в то время как они маршировали вперед, эскадрон за эскадроном, с обнаженными саблями, которые казались пылающими мечами в дрожащем солнечном свете. Когда они миновали придворные кареты, они двинулись вперед, как внезапно начавшаяся волна, сначала рысью, которая вскоре перешла в галоп, и, описав большой гигантский круг, они пронеслись снова, и на этот раз они пронеслись, как буря, рядом с каретой королевы; но пока они делали это, они кричали: “Бей! Убей!”
  и в вытянутых правых руках держали свои сабли направленными вперед, как будто готовясь к атаке, на лошадях, чьи ноздри были раздуты до предела, с развевающимися гривами, словно обезумевшие от стремительности их натиска. И они прошли
  так повторилось во второй раз, а затем на третьем повороте они, не нарушая строя, внезапно остановились. Они делали это так точно, так равномерно и с таким согласием, что иностранцы, которых при том дворе было много, и особенно те, кто тогда впервые увидел польскую кавалерию в действии, смотрели друг на друга с изумлением, как будто каждый человек сомневался в собственном зрении.
  Когда они скрылись, поле боя повсюду сверкало драгунами и расцветало, как цветок. Некоторые из этих полков появились под командованием пана Яблоновского, некоторые были собраны магнатами, а один - королем из его собственного состояния; им командовал пан де Малиньи, брат Ее величества.
  В драгунах служили по большей части простые люди, но мужчины, обученные верховой езде с детства, опытные в разного рода боях, стойкие под огнем, менее страшные в ближнем бою, чем дворяне, но дисциплинированные и наиболее выносливые в военном труде.
  Но самое большое наслаждение для глаз и духа началось только тогда, когда гусары двинулись вперед. Они двигались дальше спокойно, как и подобало столь ценным полкам; их направленные вверх копья казались лесом, а на остриях, колеблемых легким ветерком, было радужное облако вымпелов.
  Их лошади были тяжелее, чем в других эскадронах; их стальные доспехи были инкрустированы золотом; на плечах у них были крылья, оперение которых, даже при медленном движении, издавало звук, слышный в лесах среди
  ветви. Огромное достоинство и, так сказать, гордость, исходившие от них, произвели такое глубокое впечатление, что королева и придворные дамы, сенаторы и, прежде всего, иностранные гости поднялись из своих экипажей, чтобы получше их разглядеть. В этом марше было что-то потрясающее, ибо каждому человеку невольно приходило в голову, что, когда такая лавина железа устремится вперед, она сокрушит, перемелет и разнесет вдребезги все, что находится перед ней, и что нет никакой человеческой силы, которая могла бы остановить ее. И в этом не было сомнений. Не таким далеким в то время был день, когда три тысячи таких всадников стерли в порошок шведские легионы, в пять раз превосходившие их по численности; еще менее отдаленным был тот день, когда один эскадрон такого же типа прошел, подобно духу разрушения, через всю армию Карла Густава; и совсем недавним был день, когда при Хоциме те же самые гусары под командованием того же присутствовавшего там короля втоптали в землю турецкую гвардию, сформированную из янычар, так же легко, как колосья пшеницы на лугу. Многие из тех, кто участвовал в разгроме врага под Хоци, служили тогда под знаменами того дня, и эти воины, гордые, спокойные и уверенные в себе, направлялись сейчас к стенам чужой столицы, чтобы собрать новый урожай.
  Ужас и сила, казалось, были душой этого тела. Внезапно позади них поднялся послеполуденный ветерок, засвистел в их вымпелах, взметнул вперед развевающиеся гривы их лошадей и издал такой мощный звук в крыльях на плечах каждого всадника, что испанские лошади, тянувшие придворные экипажи, встали на дыбы. Эскадроны выстроились в шеренгу в двадцати ярдах от экипажей, повернули в сторону и промаршировали мимо эскадронами. Тогда пани Тачевская увидела своего мужа в последний раз перед отправлением в экспедицию. Он ехал во второй шеренге с краю эскадрильи, весь в железных и крылатых доспехах, ушные раковины шлема полностью скрывали его щеки. Его нес крупный золотисто - гнедой турецкий жеребец
  легко, несмотря на тяжелые доспехи, вскидывает голову вверх, бряцает удилами и громко фыркает, словно в доброе предзнаменование для всадника. Яцек повернул свою закованную в железо голову к жене и пошевелил губами, словно что-то шепча, но, хотя ни одно внятное слово не достигло ее ушей, она догадалась, что он произносит ей последнее “Прощай!”, и такой порыв тоски и любви охватил ее сердце, что если бы она могла ценой своей жизни превратиться в тот момент в ласточку, она бы уселась ему на плечо или на знамя на острие его копья и ушла с ним; она бы не остановилась ни на мгновение, чтобы все рассчитать.
  “ Прощай, Яцек! Храни тебя Бог! ” воскликнула она, протягивая к нему руки. И ее глаза были полны слез, когда он торжественно проехал мимо, сверкая на солнце и как бы освященный возложенной на него службой.
  
  * * * * * * *
  Вслед за этим подошел полк принца Александра и промаршировал мимо других, столь же грозных и столь же блестящих, затем другие полки описали большой круг и остановились на равнине почти в тех местах, откуда они стартовали во время смотра, но теперь в походном порядке.
  
  * * * * * * *
  С карет на высоте глаз мог охватить почти все полки. Вдали и вблизи виднелись алые мундиры, сверкающие доспехи, сверкание мечей, лес поднятых копий, широкое облако вымпелов, а над ними огромные знамена, похожие на гигантские цветы. От полков, стоявших ближе, ветерок доносил запах конского пота, крики командиров, пронзительные звуки флейт и низкий звук литавр. Но в этих криках, в этих звуках, в этом восторге и рвении к битве было что-то торжествующее. Совершенная уверенность в победе креста над полумесяцем — эта уверенность струилась из каждого сердца в тех легионах.
  
  * * * * * * *
  Король еще мгновение оставался у кареты ее Величества, но когда епископ Краковский благословил его крестом и мощами, он галопом помчался к армии. Внезапно воздух разорвал пронзительный звук труб, в то время как массы пеших и кавалерийских войск пришли в движение, начали медленно удлиняться, и, наконец, все эти массы двинулись на запад. Впереди шли знамена легкой кавалерии, за ними гусары; драгуны замыкали движение.
  
  * * * * * * *
  Князь-епископ Краковский поднял обеими руками крест, держа реликвии как можно выше над головой:
  
  “О Бог Авраама, Исаака и Иакова, помилуй народ Твой!”
  
  * * * * * * *
  Именно тогда более двадцати тысяч грудей подняли гимн, который пан Коховски сочинил для этого момента:
  
  “Для Тебя, о непорочная Госпожа,
  О Мать Непорочная,
  Мы идем защищать Христа,
  Господь наш.
  
  “Для тебя, о дорогая страна,
  Для вас, о белые орлы,
  Мы сокрушим каждого врага.
  На поле Славы”.
  СНОСКИ:
  Сноска 1: Кромер.
  Сноска 2: Его домашние животные.
  Примечание 3: В день святого Стефана люди обычно бросали различные зерна в священника у алтаря в память о побитии этого святого камнями.
  Сноска 4: Только что упомянутый курфюрст, то есть курфюрст Бранденбургский.
  Примечание 5: У поляков и славян смерть обычно представлена в виде женщины.
  Сноска 6: Этот человек упоминается на странице 224.
  Сноска 7: еврейское произношение слова vivant.
  Footnote 8: Carolus Dux Lotharingiae Joanni III, Poloniae Regi, etc. 31 июля 1683 года.
   OceanofPDF.com
  ВОДОВОРОТЫ.
   OceanofPDF.com
  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
   OceanofPDF.com
  Я
  Гронский прибыл в усадьбу Ястшеб около полуночи. В доме все спали, за исключением старого слуги и молодого наследника, Ладислава Кшицкого, который ждал своего гостя с ужином и приветствовал его с большой сердечностью, поскольку, несмотря на разницу в возрасте, они были связаны давними узами дружбы. Это продолжалось с тех дней, когда Гронский, будучи студентом университета, окружил покровительственной дружбой юного Кшицкого, который посещал гимназию. Позже они часто встречались, и более тесные дружеские отношения между Гронски и семьей Кшицких не прерывались.
  Поэтому, когда после первых приветствий они направились в столовую, юный наследник Ястшеба снова бросился обнимать Гронского. Через некоторое время, усадив его за стол, он стряхнул с глаз остатки давившей его сонливости, совершенно оживился и сказал с искренней радостью:
  “Как мне безмерно повезло, что ты наконец-то у нас в Ястшебе; и мама, как она тебя ждала! Я, когда бы ни был в Варшаве, всегда начинаю с вас, но с вашего последнего визита сюда прошел год”.
  Гронский поинтересовался здоровьем пани Кшицкой и младших домочадцев, после чего сказал:
  “Действительно, странно, что я не был за городом не только с тобой, но и где-либо еще. Летом меня каждый год отправляют в Карлсбад, а после Карлсбада кто-то забредает куда-то на запад. К тому же в Варшаве дела сейчас кипят, как в котле, и оторваться от всего этого трудно”.
  Разговор, начавшийся с пространного обсуждения общественных дел, впоследствии был переведен Ладиславом на личные темы:
  “ Получили ли вы, - спросил он, - помимо уведомления о смерти дяди Зарновски, письмо от матери? Я спрашиваю по этой причине: сначала я отправил уведомление по почте, а позже в тот же день мама решила написать письмо”.
  “ Я получил и то, и другое, и по этой причине я здесь. Говорю вам откровенно, я приехал бы не только для того, чтобы присутствовать на похоронах вашего дяди. Это правда, что год назад, когда он был в Варшаве на лечении, мы несколько месяцев обедали вместе в одном клубе, но это было все; хотя люди были удивлены, что такой мизантроп, который избегал всех, не
  каким-нибудь образом сбежи от меня. Какими были твои отношения? Были ли они прохладными до конца?”
  “ Скорее, их не было. Он никого не принимал и никого не желал видеть, даже своего приходского священника. Соборование совершал каноник Ольховы. Когда он серьезно заболел, мы навестили его в Жеслево, но он принял нас с откровенной невежливостью. Мать не возражала против этого и повторяла свои визиты, хотя временами он был неприятен ей. Что касается меня, то я признаюсь, что больше не звонил туда, пока он не оказался в очень критическом состоянии”.
  - Он оставил вам большое состояние?
  “Жеслево - это огромный участок земли такого типа, на котором вы можете где угодно посадить хотя бы лук. Здесь нет ни одной медной монеты в долг. Одно время у дяди был дом в Варшаве, куда он перевез все оборудование из Жеслево, что ни в коем случае не было подлым. Мы думали, что он будет постоянно проживать в городе, но позже он все продал; из чего я делаю вывод, что у него, должно быть, остались средства. Некоторые, как это обычно бывает с людьми, любящими преувеличивать, говорят о сотнях тысяч. Один Господь знает. Но одно несомненно: он многое унаследовал от своих братьев. Я не знаю, слышали ли вы когда-нибудь, что их было трое. Один погиб, еще будучи студентом, на дуэли в Дерпте; другой умер, тоже молодым, от брюшного тифа, и дядя Адам получил все, что у них осталось”.
  - Говорят, что он жил очень бедно.
  “Он много времени проводил в Варшаве и за границей из-за своего здоровья. Как он там жил, я не знаю, но после своего возвращения в Жеслево он жил очень бедно. Я думаю, однако, что это было больше из-за причудливости, чем из-за жадности, потому что он не был жадным. Вы не поверите, как появилось это поместье; как все было оголено и заброшено. В каждой комнате протекала крыша, и если на похороны приедут неожиданные гости или неизвестные родственники, мне придется пригласить их в Ястшеб, потому что там я не знаю, где их разместить”.
  - Вы знаете о каких-нибудь других родственниках?
  “ Да, здесь пани Отоцкая и ее сестра, а также Долганский, который, несомненно, приедет, и мы сами. Я не слышал о других, хотя, по всей вероятности, они найдутся, так как в Польше все связаны родственными узами. Мама настаивает, что мы самые близкие, но, по правде говоря, мы не очень близки, поскольку покойный был дальним родственником матери”.
  - А пани Отоцкая и панна Марыня?
  “ Лучше спроси об этом маму; вчера в течение часа она объясняла мне, кто у кого родился; кем он для кого был; за кого вышла замуж сестра воз и в каком родстве воз находился с покойным. Я не мог всего этого осознать. Эти дамы будут здесь завтра в час дня, и с ними английская леди, их подруга.
  “Я знаю; они рассказали мне об этом в Варшаве, не зная, что случайно попадут на похороны. Но эта английская леди говорит по-польски почти так же хорошо, как и мы.
  “ Что? Как это?
  “Ее отец владел фабрикой, на которой у него работало много польских рабочих.
  У молодой леди в детстве была няня-полька, а позже какой-то эмигрант научил ее польскому языку”.
  - И что ей это должно быть небезразлично!
  “Среди англичан вы найдете много странных личностей, и этот мистер
  Энни был странным персонажем в этом отношении, поскольку мог, подобно лорду Дадли,
  выберите для его геральдического герба: "Causas non fata sequor", потому что, как и он, он также любил Польшу, польскую историю и поляков. Рабочие иногда вели себя неспокойно и причиняли ему много раздражения, но это его не обескураживало. Он основал для них школы, нанял священников, взял на себя заботу о сиротах и т.д.”
  “Это был праведный человек. Но мисс Энни, она хорошенькая? — молодая?”
  “ Примерно одного возраста с пани Отоцкой — на год младше или старше, — и они очень любят друг друга. Сколько времени прошло с тех пор, как вы в последний раз видели пани Отоцкую и Маринию?
  “ Прошло шесть лет. Пани Отоцкая еще не была замужем, а панна Мария Збылтовская была девочкой лет десяти, в коротких платьях. Я хорошо помню ее, потому что уже тогда она играла на скрипке и считалась ребенком-чудом. Моя мать сблизилась с ними прошлым летом в Кринице и была ими необычайно очарована. Она настаивала, чтобы этой зимой я возобновил их знакомство, но на зиму они уехали из Варшавы. Уже тогда она приказала мне пригласить их от моего имени в Ястшеб, а за несколько дней до смерти дяди написала им, чтобы они приехали с длительным визитом. Позавчера мы получили сообщение, что они прибудут. Вы в близких отношениях с ними?”
  “Да, в интимных и очень искренних отношениях”, - ответил Гронски.
  “ Потому что я хотел немного поговорить с вами о них, но час уже поздний, а вы отправляетесь в путешествие. Возможно, было бы лучше отложить это до завтра.
  “Я спал в поезде, а от станции до твоего дома недалеко. Кроме того, у меня есть дурная привычка не ложиться спать раньше двух часов.
  На лице Ладислава отразилось легкое недоумение. Он налил себе бокал вина, выпил его, а затем сказал:
  “ Дело довольно деликатное. Я уверен, что мама придумала какой-то план. Возможно, она написала вам об этом, а если нет, то она расскажет об этом, потому что ее очень волнует ваше мнение, и в определенных обстоятельствах она обратится к вам за помощью. Несколько раз она случайно говорила о вашем влиянии на пани Отоцкую. Я считаю, что вы имеете влияние на всех, не исключая мою мать. По этой причине я хотел бы попросить вас об одолжении”.
  Гронский взглянул на молодого дворянина, а затем на слугу, как будто хотел сказать: “Почему этот свидетель здесь?” Ладислаус понял и сказал:
  “Он очень глухой, поэтому мы можем говорить совершенно свободно. Он хрипит, потому что у него астма”.
  После этого он продолжил:
  “Мама последние два года настаивала на том, чтобы я женился, поэтому она суетится, пишет объемистые письма и каждую зиму отправляет меня в Варшаву, и я уверен, что прошлым летом она была в Кринице не столько ради собственного здоровья, которое, хвала Господу, она так хорошо сохраняет, сколько для того, чтобы присмотреться к молодым леди и сделать выбор. И там мои кузены так околдовали ее, что она вернулась, как я предполагаю, с подготовленным проектом.
  “Я должен предупредить вас, - перебил Гронский, - что в отношении панны Марыни вы строите здание изо льда, поскольку, во-первых, ей всего шестнадцать лет; и снова в конце осени она вернется в консерваторию в Брюсселе; и, в-третьих, вся ее душа отдана скрипке и, по всей вероятности, навсегда останется там”.
  Пусть так и останется. Ты говоришь ‘ты строишь’, но я не только не строю, но предпочел бы, чтобы мама не строила, так как это будет ей неприятно. В конце концов, моя дорогая мама - самая честная душа на свете, и, без сомнения, все, чего она желает, - это чтобы у меня в жены была хорошая и достойная женщина; но я бы предпочел, чтобы моя будущая супруга не слишком напоминала греческую статую ”.
  -Ну и что дальше?
  - Что ж, тогда панна Марыня здесь ни при чем, а всего лишь идеальная и в то же время добрая молодая вдова, с чем я ни в коем случае не могу согласиться.
  Я отвечу литовским анекдотом, согласно которому пожилая женщина на утверждение крестьянина о том, что он не боится хозяина, ответила:
  ”Потому что ты никогда его не видел". Точно так же ты никогда не видел пани Отоцкую или забыл, как она выглядит.
  Но Ладислав повторил:
  - Ни за что на свете, даже если бы она выглядела как священная картина.
  - Тогда, может быть, ты любишь другого?
  “ Да ведь вы сами мучили меня прошлой зимой из-за панны Розы Стабровской, и я признаю, что она произвела впечатление на мое сердце.
  Но я не позволил себе влюбиться в нее, потому что знаю, что ее родители не отдали бы ее мне. Я не настолько богат и не буду достаточно богат для них. По этой причине я сбежал из Варшавы до закрытия карнавала. Я не хотел отравлять тщеславными чувствами свою жизнь или ее, если она полюбит меня”.
  “ Но в случае вынесения завещания в твою пользу? Разве ты не бросился бы в дым, как улан в старину? Разве это неправда?”
  “Совершенно верно; но поскольку я не могу на это полагаться и поскольку этого не произойдет, нет необходимости продолжать разговор об этом”.
  “ Однако вы говорили, что просите меня об одолжении. Чем я могу вам помочь?
  - Я хотел попросить вас не поддерживать мою мать в ее планах относительно пани Отоцкой.
  “Какой ты странный! Почему, когда твоя мать заметит твое неприязненное отношение к ней, она прогонит эту мысль”.
  “Да, но останется немного сожалений для нее самой и для меня. Человек всегда разочаровывается, когда его планы терпят неудачу, и мама так вечно волнуется, хотя часто и без причины, потому что, в конце концов, нам не грозит никакое крушение. Но она настолько уверена в вашем суждении, что, если вы объясните ей, что лучше отказаться от этих мыслей, она откажется от них. Однако вам придется придумать это так, чтобы ей показалось, что она сама пришла к такому выводу. Я знаю, что вы можете это сделать, и я полагаюсь на вашу дружбу”.
  “Моя дорогая Лауди, ” сказал Гронски, “ в этих делах у меня меньше опыта и, следовательно, меньше суждений, чем у первой соседки на границе вашего поместья. В письме вашей матери встречается, слово в слово, то же выражение: ‘Я полагаюсь на вашу дружбу’. Ввиду этого остается только одно - вообще не вмешиваться в это дело, тем более что я откровенно заявляю вам, что питаю к пани Отоцкой не меньшую дружбу, чем к вам. Рассматривая этот вопрос с другой стороны, странно, что мы говорим о пани Отоцкой, не рассматривая ее саму. Твоей матери позволительно верить, что каждая женщина, если бы ты только протянул к ней руку, с готовностью схватила бы ее; но не для тебя. Для тебя
  отказывайся от всего таким образом, как будто все зависит от тебя, и я уверяю тебя, что это не так, и что если пани Отоцкая когда-нибудь решит выйти замуж, она будет чрезвычайно разборчива в своем выборе”.
  “Вы совершенно правы, ” ответил Кшицкий, “ но я, конечно, не настолько глуп или тщеславен, чтобы воображать, что все зависит от меня. Если я выразился неподобающим образом, то это потому, что я думал только о маме и о себе, а вовсе не о пани Отоцкой. Все, о чем я забочусь, - это о том, чтобы мама не заставляла меня добиваться ее руки, поскольку, как я полагаю, я мог бы, в конце концов, получить варежку ”.
  Гронски окинул взглядом стройную фигуру юноши и ответил с некоторой доброжелательной раздражительностью:
  “ Это хорошо, хотя я и не знаю, искренне ли вы говорите; потому что таким мужчинам, как вы, черт знает почему, очень везет с женщинами, и они прекрасно это знают. Что вы имеете против пани Отоцкой? Да ведь вы ее едва знаете. Позвольте мне сказать вам, что обе эти дамы такого высокого качества, каких вы редко встретите.
  - Верю, верю, но, во-первых, пани Отоцкая на целых три года моложе меня, а это значит, что ей двадцать четыре, и все же она вдова.
  - Значит, у вас предубеждение против вдов?
  “ Признаюсь, что да. Пусть брак дает мне все, что он только может дать, но брак со вдовой не даст мне всего этого. Вдова!Подумать только, что каждое слово, которое девушка, краснея, с трепещущим сердцем шепчет, вдова уже сказала кому-то другому; и то, что в девушке является как бы жертвой любви, во вдове - всего лишь повторение. Нет, я благодарю вас за цветок, который раньше сорвал кто-то другой. Удача не передается по наследству и не приобретается из вторых рук. Пусть не только супружество, но и любовь дадут мне все, что они могут дать, а, если нет, то я предпочитаю оставаться старым холостяком”.
  “Моя дорогая, ” ответил Гронский, “ однако между сердцем и мешком денег существует огромная разница. Денег, после того как вы однажды расстаетесь с ними, у вас больше нет, но сердце - это живой организм, который регенерирует и создает новые силы”.
  “ Может быть, и так, но в любом случае память о прошлом остается.
  Наконец, я излагаю не какие-либо общие теории, а всего лишь свои личные взгляды. Ясно, что я не смог бы полюбить вдову, а я хочу любить свою жену, хотя бы немного. Иначе какое удовольствие я получал бы от жизни? Загородное поместье? Хорошо! Я агроном и согласен пахать и сеять до тех пор, пока
  смерть. Но тот, кто воображает, что это принесет мир и счастье, просто не имеет представления о том грузе забот, горечи, огорчений, обмана, самобичевания и борьбы с недоброй волей человечества и природы, который приходится терпеть. Правда, бывают и более яркие моменты, но гораздо чаще приходится защищаться от откровенной мерзости. Теперь я хочу, по крайней мере, этого: чтобы я охотно возвращался домой с поля или из амбара; чтобы в доме меня ждали свежие, румяные и соблазнительные щеки, которые я жаждал поцеловать, и глаза, в которые я жаждал бы заглянуть. Я хочу иметь кого-то, кому я мог бы отдать все, что есть во мне лучшего. Я говорю об этом не как человек, помешанный на романтике, а как трезвый человек, который может вести учет расходов и поступлений не только в хозяйстве, но и в жизни”.
  Гронски считал, что на самом деле у каждого зрелого мужчины должно быть два лица: одно с нахмуренным лбом, выражающее сильное умственное напряжение, обращенное к проблемам человечества, а другое спокойное и миролюбивое у домашнего очага.
  “Да, ” сказал он, “ я был бы в восторге от такого дома как убежища от забот, а в нем "свежие, румяные и соблазнительные щечки’ - как привлекательная деталь”.
  Ладислаус, смеясь, обнажил крепкие, блестящие зубы и радостно ответил:
  “Ах, как это меня восхищает! душа чуть ли не пищит”.
  И они оба расхохотались.
  “Но, - сказал Гронски, - нужно быть достаточно удачливым, чтобы найти это, и достаточно смелым, чтобы победить”.
  Кшицкому внезапно пришло воспоминание о некоем бале в Варшаве; о панне Розе Стабровской, о ее задумчивых глазах и белых, полудетских плечах, выступающих из сетчатого кружева, как водянистая пена. Поэтому он тихо вздохнул.
  “Иногда, - сказал он, - смелость также необходима, чтобы обуздать себя”.
  Некоторое время в комнате было слышно только мерное тиканье громоздких часов и сопение слуги-астматика, который дремал, прислонившись к буфету.
  Час был поздний, Гронский встал и, очнувшись от минутной задумчивости, сказал, как бы разговаривая сам с собой:
  - И эти дамы будут здесь завтра.
  Впоследствии он добавил с оттенком грусти:
  - Ах, в твоем возрасте непозволительно сдерживать себя.
   OceanofPDF.com
  II
  Дамы действительно прибыли в Ястшеб на следующий день около полудня, сразу же за ними последовал Долганский, который, однако, не видел их по дороге, потому что на станции он был полностью занят получением багажа и поэтому прибыл в отдельном вагоне. Гости не застали Кшицкого дома. Поскольку бремя похорон и всех связанных с ними забот легло на него, он уехал в Жеслево на час раньше. Похороны должны были состояться в три часа. Мать Ладислава прибыла в Жеслевскую церковь вместе с пани Отоцкой, панной Маринией и их подругой мисс Энни. Во втором вагоне ехали Гронский и Долганский, а в третьем и последнем — младшие члены семьи Кшицких, -
  одиннадцатилетние Ануся и Стас, которые были на год младше, вместе со своей преподавательницей французского языка Ласкович. Пани Кшицки напомнила своему сыну о его родственницах женского пола и представила его мисс Энни, но едва он успел поклониться и бросить на нее взгляд, как его отозвали по какому-то делу, связанному с окончательными приготовлениями к похоронам. Выйдя из экипажа, дамы с трудом протиснулись в церковь, хотя были предприняты усилия расчистить им путь, поскольку в церкви и прилегающей к ней ограде царила необычная толпа. Крупное землевладельческое дворянство было представлено в крайне скудном количестве, поскольку покойный Зарновский ни с кем не общался и, кроме Ястшеба, Горека и Вятрака, не посещал ни одно из поместий по соседству. На их месте появились крестьяне из Жеслево, как один человек, со своими женами и детьми.
  Причина этого заключалась в том, что из какого-то неизвестного источника и по какой-то необъяснимой причине среди них распространился слух, что покойный
  завещал им все свое состояние. Довольно много людей стояло за церковной оградой, и их громкие голоса и встревоженные лица свидетельствовали о том впечатлении, которое произвел на них слух о завещании.
  После всенощных песнопений и достаточно продолжительной мессы в дверях церкви появились священники в белых стихарях, перед которыми несли крест. За ними несли гроб. Катафалк был готов принять останки, но крестьяне, безоговорочно веря в завещание, подняли его на плечи, чтобы отнести на кладбище, находившееся в версте отсюда и на котором находилась могила Зарновских. Гронский подал руку пани Кшицкой, Долганский - пани Отоцкой, в то время как обязанность сопровождать светловолосую мисс Энни легла на Кшицкого. Через некоторое время похоронный кортеж медленно двинулся в направлении кладбища.
  Из тени церковных лип она вскоре вышла на залитую солнечным светом полевую дорогу и вытянулась длинной вереницей. Во главе шли священники; за ними гроб, высоко поднятый на плечах крестьян; за ними следовали родственники и гости, а за ними - толпы ярких крестьянских национальных платьев и женских платков, пестро разрисованных желтыми и красными красками, которые резко контрастировали с зеленью проросшей весенней кукурузы. Церковные флаги с черепами и изображениями святых тяжело развевались в золотистом воздухе и временами хлопали на ветру. Таким образом, блестя на солнце, толпа приблизилась к тополям, которые затеняли кладбище. Время от времени раздавалось пение священников, внезапно обрывавшееся с великой печалью.
  Ближе к кладбищу крестьяне начали литанию , и порывы ветра подхватили эти польские и латинские песни и понесли их с запахом
  свечи, которые постоянно задували, и запах потеков от факелов разносился по лесам.
  Кшицкий, сопровождавший мисс Энни, заметил, что ее рука, лежавшая на его руке, сильно дрожала. Ему пришло в голову, что она, вероятно, устала, держа зонтик по дороге из Ястшеба в Жеслево, и он больше не обращал на это внимания. Убежденный, что такая торжественность, как похороны, освобождает его от необходимости заводить обычную светскую беседу, он шел молча. Он устал и проголодался. Беспорядочные мысли проносились в его голове. Он подумал о своем дяде Зарновски, о своей неспособности оплакивать его, о похоронах, о своих новоприбывших кузенах и о вчерашнем разговоре с Гронски. Время от времени он рассеянно смотрел на близлежащие поля и полусознательно отмечал, что озимая кукуруза на плодородной жеслевской почве, так же как и яровые, обещает обильный урожай. Через некоторое время он вспомнил, что ему следовало бы уделить немного больше внимания своей спутнице.
  Каким-то образом, после нескольких украденных взглядов, его любопытство, которое до сих пор было притуплено усталостью, голодом и дурным настроением, пробудилось. Близость женщины, молодой и, как он заметил, статной, начала действовать на него. Во-первых, ему показалось странным, что он ведет по Жеслевскому шоссе англичанку, которая приехала Бог знает откуда; что незадолго до этого он не был с ней знаком, а теперь ощущает тепло ее руки. Он заметил также, что ее рука, туго затянутая в перчатку, хотя и красивой формы, вовсе не была маленькой; и он подумал, что причиной этого были английские виды спорта — теннис, гребля, стрельба из лука и тому подобное. “Наши польские женщины, - подумал он, - выглядят по-другому”.
  Под влиянием этих размышлений об английском спорте ему показалось, что от этой причудливо одетой фигуры исходит какая-то особая сила, здоровье и энергия. Его спутница начинала интересовать его все больше и больше.
  Ведя ее под руку, он мог видеть только ее профиль, которому уделял повышенное внимание. В результате более тщательного наблюдения его любопытство усилилось. В первые мгновения он признал только, что она миловидная и пышущая здоровьем особа, но позже произнес монолог в такой манере: “Насколько она гораздо величественнее и, честно говоря, красивее пани Отоцкой или той девочки, платья которой доходят до лодыжек и душа которой, как говорит Гронский, в скрипке!” Но это, однако, не было строгой правдой, ибо пани Отоцка, стройная брюнетка с выражением блондинки, принадлежала к типу более утонченному и расовому, а у “ребенка” было просто ангельское личико. Но в тот конкретный момент, если бы по этому вопросу проводилось тайное голосование, Кшицкий, возможно, из-за своего несогласия с планами своей матери, отдал бы свой голос за мисс Энни.
  Через некоторое время ему показалось, что мисс Энни тоже бросает на него украдкой взгляды. Он решил поймать ее на месте преступления и посмотрел на нее более открыто. И тут он увидел нечто, поразившее его в высшей степени. По щекам молодой англичанки текла слеза за слезой. Ее губы были сжаты, как будто она хотела подавить свои впечатления, а рука, лежавшая на его руке, не переставала дрожать.
  “Либо это аффектированная чувствительность, - подумал Кшицки, - либо у ее англичанки расшатаны нервы. Какого черта она должна оплакивать человека, которого никогда в жизни не видела? Если только это не напомнило ей о похоронах отца или кого-нибудь из близких родственников?”
  Мисс Энни совсем не походила на человека с расшатанными нервами. Каким-то образом через некоторое время ее волнение прошло. Она начала с особым интересом и вниманием вглядываться в толпу людей, окрестности, поля и дальнюю опушку леса, как будто хотела навсегда сохранить все это в своей памяти.
  “Ей следовало взять с собой ”кодак"", - подумал Ладислав.
  Они были уже недалеко от ворот кладбища. Но тем временем поднялся ветер, порывы которого были сильнее прежних. Он внезапно пронесся по полю с прорастающими зернами, поднял облако пыли на шоссе, задул нищенствующие свечи, которые раньше не гасили, и обвил шею Кшицкого длинным боа мисс Энни.
  Она отпустила его руку и, освобождая от галстуков, сказала по-польски с почти незаметным иностранным акцентом:
  “ Прошу прощения. Ветер...
  “ Это ерунда, ” ответил Ладислав. - Возможно, вы предпочли бы воспользоваться экипажем, потому что шквалы налетают все чаще.
  “ Нет, спасибо, ” ответила она. “ По-моему, мы недалеко от кладбища. Я пойду одна, потому что мне нужно придержать свое боа и одеться”.
  Во время этого разговора они на мгновение остановились друг напротив друга, и, хотя это мгновение было кратким, Ладислав сделал новое открытие. Он не только подтвердил свое прежнее мнение о том, что мисс Энни на самом деле была очень красива и обладала необычайно прозрачным цветом лица, оттененным светлыми волосами, но прежде всего о том, что ее голубые глаза излучали не два отдельных луча, а скорее единый, нежный, голубой, слегка затуманенный, одухотворенный свет. Он не мог объяснить себе, в чем заключалось отчетливое и особенное очарование этого взгляда, но он прекрасно это чувствовал.
  Тем временем они добрались до кладбища. Короткая молитва задержала всех у ворот, после чего похоронный кортеж двинулся между раскачиваемых ветром тополей и поросших пышной травой крестов на холмиках, под которыми спали крестьяне Жеслево. Могила Зарновских находилась в центре. В ее передней стене виднелось отверстие, пробитое для приема нового члена семьи. Сбоку стояли два каменщика в беленых фартуках, у их ног лежал приготовленный цемент и груда новых кирпичей. Гроб поставили на песок рядом с отверстием, и священники начали над ним долгое пение. Их голоса поднимались и затем опускались, как волны, в раскатистом и мечтательном ритме, который сопровождался
  шум тополей, хлопанье флагов в воздухе и гул молитв, которые крестьяне произносили как бы механически. Затем проповедь начал приходской священник из Жеслево. Поскольку он не был в хороших отношениях с покойным, он скорее вверил его душу божественному милосердию, чем похвалил его. Вокруг виднелись лица родственников Зарновских, серьезные и подобающим образом сгруппированные по случаю, но без скорби, без слез. Они были довольно безразличны, с выражением ожидания и даже скуки. Гроб, казалось, ожидал только завершения обряда, как будто ему не терпелось войти в этот склеп и темноту, для которых он был соответствующим образом предназначен. Тем временем, после проповеди, зазвучали песни. На мгновения они стихли, и тогда был слышен только шум ветра среди тополей. Наконец высокий голос, словно испуганный, произнес “requiem aeternam” и внезапно стих, подобно столбу пыли, поднятому бурей; и после кратковременного молчания прозвучала “вечный покой”, полная утешения, и церемония завершилась.
  На гроб они бросили несколько пригоршней песка, а затем засунули его в отверстие, которое каменщики начали замуровывать, укладывая кирпич за кирпичом и покрывая их раствором. Барьер, который должен был навсегда отделить Зарновского от мира и света, рос с каждым мгновением. Группы крестьян медленно покидали кладбище. Две соседки из Горека, пани Влочек, пожилая и жалкая дама, и ее немолодая дочь, подошли к пани Кшицкой и сочли своим долгом предложить ей
  “несколько слов утешения”, которых никто не ожидал и которые были абсолютно излишни. Гронский начал беседовать с Ладиславом:
  “Обратите внимание, ” тихо сказал он, глядя на работу каменщиков, - еще несколько кирпичей, а затем, как говорит Данте, ‘Вечная тишина’. Ни печали, ни слез; никто никогда не придет сюда специально ради него. Нечто подобное ожидает и меня, и ты помнишь, что так хоронят старых холостяков. Твоя мать совершенно права, желая выдать тебя замуж.
  “По правде говоря, - ответил Кшицкий, “ покойный был не только старым холостяком, но и необщительным человеком. Но, в конце концов, разве это не одно и то же?”
  “ После смерти, конечно. Но при жизни, если подумать, это совсем не то же самое. Эта ”жажда посмертного горя" может быть нелогичной и глупой, но, тем не менее, она существует".
  “Откуда это берется?”
  “ Из столь же неразумного желания пережить себя. Смотрите, работа закончена, и Зарновски замурован. Отпустите нас.
  У ворот послышался грохот подъезжающих экипажей. Группа двинулась к выходу. Теперь лидировали дамы, за ними -
  священники и гости шли пешком, за исключением Долганского, который разговаривал с англичанкой.
  Внезапно Ладислав повернулся к Гронски и спросил:
  - Как при крещении зовут мисс Энни? - спросил я.
  “ Пока мы были на кладбище, ты мог бы подумать о чем-нибудь другом.
  Ее настоящее имя - Агнес.
  - Красивое имя.
  “ В Англии это довольно распространенное явление.
  - Она богата? - спросил я
  “ И этот вопрос вы могли бы отложить до другого раза, но если вы торопитесь, спросите Долгански. Он знает эти вещи лучше всех.
  - Я спрашиваю тебя, потому что вижу его с ней и слышу, как он болтает по-английски.
  “ О, это пьеса в пьесе! Он охотится за пани Отоцкой.
  -Ах! - воскликнул
  “Столь же древняя, сколь и бесплодная. Ибо пока трудно с какой-либо точностью установить, чем владеет мисс Энни, в то время как сумма, которую покойный директор Отоцки оставил своей жене, прекрасно известна”.
  “ Я надеюсь, что моя прекрасная кузина подарит ему варежку.
  “ Что увеличило бы прекрасную коллекцию. Но скажи мне, что ты думаешь о своих кузенах?
  “Конечно, пани Отоцкая, конечно, у обоих есть то, что галичане называют
  "что-нибудь облагораживающее". Но панна Марыня еще совсем ребенок.
  Гронски перевел взгляд на стройную фигуру, идущую перед ними, и сказал:
  - Это ребенок, который с таким же успехом может летать по воздуху, как ходить по земле.
  - Аэроплан, что ли?
  “ Предупреждаю вас, что она - объект моего величайшего обожания.
  “ Так я слышал. Это уже известно всем людям.
  - Только они не знают, что это обожание не красного цвета, а небесно-голубого.
  - Я не очень хорошо это понимаю.
  - Когда ты получше познакомишься с ней, ты поймешь меня.
  Кшицкий, которого больше интересовала мисс Энни, хотел перевести разговор на нее, но они миновали ворота, перед которыми ждали лошади. Молодой человек проводил дам до их мест, при этом он на мгновение увидел устремленный на себя проникновенный взгляд англичанки. Готовясь к своему отъезду, мать спросила его, выполнил ли он свои обязанности, связанные с похоронами, и собирается ли он немедленно вернуться в Ястшеб.
  “Нет, ” ответил он. “ Я договорился с приходским священником, что он разрешит мне пригласить священников в дом священника, и я должен принять их там. Но как только я поприветствую их и что-нибудь съем, я извинюсь перед гостями и вернусь как можно скорее”.
  Здесь он поклонился дамам, после чего убрал руки с коляски, бросил взгляд на гнедого жеребца, чтобы убедиться, что тот не перегибает палку, и крикнул:
  “Вперед!”
  Карета покатила по дороге, по которой проехал похоронный кортеж. Из участников, которые были одеты в сюртуки, кроме Ладислава, остался только Долганский. Он чувствовал, что как родственник покойного, он также обязан развлекать священников, которые служили на похоронах; и, кроме того, у него были другие причины, побудившие его остаться в доме Ладислава
  Компания.
  Едва они устроились в бричке, как он начал осматриваться среди крестьян, которые все еще стояли тут и там группами, а затем спросил:
  -Где нотариус Дзвонковский? - спросил я.
  Ладислаус улыбнулся и ответил:
  - Он уехал вперед со священниками, но сегодня вечером вы увидите его в Ястшебе, потому что он сам напросился туда.
  “ Итак, тогда я сожалею, что не вернулся с дамами. Я хотел вытянуть из него кое-какую информацию относительно завещания, но подумал, что позже это может оказаться невозможным.
  “Терпение. Нотариус сказал мне, что завещание будет вскрыто послезавтра в его офисе и что для этого нам придется туда съездить”.
  “ Но сегодня я хотел узнать, стоит ли мне ждать до завтра или послезавтра. Если этот наш драгоценный дядюшка позволил нам плыть, как говорится, по быстрому течению, то пани Влоцка была права, предложив нам слова утешения. Я, по крайней мере, буду нуждаться в них еще долгое время”.
  -Как ты можешь так говорить?
  Я говорю вслух то, что вы все втайне думаете. Я очень беспокоюсь об этом завещании. В настоящий момент я забочусь о Дзвонковски больше, чем обо всем земном шаре вместе с пятью частями света; и особенно с тех пор, как я увидел, что он привез с собой пачку бумаг”.
  На этот счет вы можете быть спокойны. Он величайший музыкальный маньяк, которого я когда-либо встречал. Он боготворит панну Маринию, с которой познакомился в Кринице. От Гронского я узнал, что в "Лунной сонате" в переложении Бенуа для скрипки он переложил ноты для флейты и отправил их ей в Варшаву. Сегодня он хочет посмотреть, как они пройдут. Поэтому он сам напросился в Ястшеб и привез с собой, помимо сонаты, пачку других нот. Я уверяю вас, что он не захочет говорить ни о чем другом”.
  - В таком случае, пусть дьяволы унесут флейту Дзвонковского, скрипку панны Марыни, ваше Ястржебское пианино и музыку вообще.
  На это Ладислав злобно посмотрел на него и сказал:
  “Будьте осторожны с нашим Ястшебским пианино, потому что, если вы услышите трио сегодня вечером, вы увидите пани Отоцку за пианино”.
  “У меня есть надежда, что она будет, по крайней мере, так же расстроена, как я сейчас, и в этом случае я не буду завидовать ни ей, ни аудиторам. Но я вижу, что Гронски напичкал вас досужими сплетнями. Хорошо! В отличие от него, у меня нет тяги старого холостяка к скучающим по пансионам, и я люблю молодых чирок только на блюде. Пусть он полюбуется своей Марией; пусть он помолится ей, но пусть оставит меня в покое. Они все там сошли с ума по музыке,
  и готовы заразить вас в Ястшебе. Только мисс Энни ни на чем не играет и у нее есть немного здравого смысла.”
  -А, мисс Энни ни на чем не играет?
  “Да. Но это не мешает ей в определенном случае играть на мне или на вас, но гораздо легче на вас, чем на мне.
  -Почему мне так легче?
  “Потому что я из тех инструментов, которые хотят заранее знать, сколько принесет концерт”.
  Ладислав, давно привыкший к цинизму Долганского, пожал плечами, но ответить не успел, так как они тем временем подъехали к дому священника.
   OceanofPDF.com
  III
  Долганский, по сути, не смог добиться от нотариуса ничего, кроме раздраженных ответов. Сразу после приема в доме священника старый нотариус стал очень словоохотливым, но говорил с Ладиславом только о Марии, которой он безгранично восхищался. В настоящее время он опасался, что пани Кшицкая может не согласиться на вечерний музыкальный вечер в день похорон родственника, и этот страх не переставал беспокоить его. Под этим впечатлением он начал демонстрировать, что музыка с таким же успехом может ассоциироваться со смертью, как и с жизнью; что впечатляющая музыка всегда присутствует на похоронах, и что, поскольку человечество не изобрело ничего лучше музыки, даже для поклонения Богу, следовательно, можно считать само собой разумеющимся, что музыка облегчает полет души на небеса и даже спасение. Ладислав прикусил ус и безоговорочно согласился с этим рассуждением, зная, что любезный старый джентльмен имел обыкновение безжалостно ругать своих оппонентов. За подобными разговорами, в которых, к великому раздражению Долганского, не упоминалось о завещании, они коротали время по дороге в Ястшеб. Там их угостили чаем. Поскольку ветер полностью стих еще до захода солнца и вечер был восхитительный, дамы вместе с Гронским были в саду. Когда Ладислав и его спутники последовали за ними, они обнаружили пани Кшицкую и пани Отоцкую на берегу пруда, а пани Анни и Маринию в лодке на пруду. Румяный блеск пропитал весь воздух; аромат бузины, росшей у кромки воды, смешивался с запахом дерна, утиных водорослей и рыбы. Вода была темно-зеленой по краям из-за ольхи и ив, которые окружали ее, но в центре, у перелива, она была золотистой, с отблесками пурпура и павлиньих перьев. Лодка поплыла
  к мысу, узкий пояс которого со стороны сада служил посадочной площадкой. Мария сидела в середине лодки, но мисс Энни, стоя на корме, управляла ею одним веслом, приводя в движение и в то же время управляя с необычайным мастерством. На фоне воды и неба она вырисовывалась с головы до ног сильной и грациозной фигурой, ее округлая грудь двигалась в унисон движениям весла. Временами она переставала грести, и когда лодка, скользя с каждым мгновением все медленнее, наконец остановилась на гладкой воде, в зеркальной прозрачности можно было разглядеть другую лодку, другую Маринию и другую мисс Энни. На этой картине царило великое пасторальное спокойствие. Сияние в небесах становилось все краснее, как будто весь западный мир был охвачен пожаром. Высоко над прудом, под пылающим куполом небес, появились вереницы диких уток, словно связанные вместе черными крестами.
  Деревья стояли неподвижно, и тишину нарушали только звуки ветряной мельницы, доносившиеся со стороны плотины.
  Через некоторое время мисс Энни причалила к берегу. Гронски, который беспокоился, что его
  “обожание”, чтобы не промочить ног, поспешило помочь ей выбраться из лодки, в то время как англичанка без посторонней помощи спрыгнула на песок и, подойдя к компании, сказала:
  - Как очаровательно здесь, в Ястшебе!
  “ Потому что погода хорошая, ” сказал Ладислав, подходя ближе. “Вчера было пасмурно, но сегодня вечером красиво”.
  И, окинув взглядом небеса, он, как истинный земледелец, добавил:
  “Если так будет продолжаться и дальше, мы начнем косить сено”.
  И мисс Энни пристально посмотрела на него, как будто обнаружила что-то необычное в звучании этих слов, и начала повторять их так, как человек повторяет слова, которые хочет прочно запечатлеть в памяти.
  “Сено—сено”.
  Компания направилась к дому, который белили или, вернее, румянили среди лип, немного поговорив о похоронах и покойном Зарновском, но больше о деревне, весеннем вечере и музыке.
  Пани Кшицки заверила новоприбывших дам, что до их приезда в Ястшебе не было недостатка в музыке, так как в парке было так много соловьев, что временами они никому не давали спать. При этом Гронский, который был человеком большой эрудиции, начал рассуждать о деревенской жизни; что, по правде говоря, она с незапамятных времен считалась единственно реальной и нормальной
  жизнь. Он случайно упомянул гомеровских царей, “которые радовались в своих сердцах, пересчитывая снопы скипетром”, и различных римских поэтов. В заключение он высказал свое мнение, что социализм разобьется вдребезги в отношении сельского хозяйства и почвы, потому что он рассматривает их только как ценность, в то время как они также являются привязанностью, или, другими словами, на них не только назначена цена, но и их любят. Мужчины знают, какие заботы сопряжены с сельской жизнью, но, по правде говоря, это единственная жизнь, которую они ценят, как будто в ней
  “даже в птичьем молоке недостатка не было".[1]
  Для пани Кшицкой, которая, помимо своих детей, превыше всего на свете любила Ястшеб, слова Гронского прозвучали очень убедительно, но Долганский, вспомнив деревню, которой он когда-то владел и которую растратил, ответил, как обычно растягивая слова:
  “Недостатка в птичьем молоке, может быть, и нет, но денег не хватает. Кроме того, забавно слышать эти восхваления деревенской жизни, произносимые богатым человеком, который мог бы купить себе участок земли и поселиться в деревне, но которого приходится вытаскивать из города крючьями”. Затем, обращаясь к Гронски:
  - Что касается ваших гомеровских королей, а вместе с ними и ваших Вергилиев и Горация, то в их дни на Ривьере определенно не было таких отелей и таких клубов в Ницце, как сейчас.
  Но это замечание было передано молчанием, или, скорее, оно было прервано музыкальным отрывком, который нотариус произнес для Марии старческим деревянным голосом, желая таким образом проиллюстрировать соединение двух фраз в концерте Бруха. После этого не переставая звучали другие фразы, пока компания не вернулась в дом. Гронски знал манию старика и завидовал ему за то, что он нашел в жизни что-то, что так полно заполнило ее для него. Он был высокообразованным дилетантом, но ни на чем не останавливался в жизни надолго и не посвящал все свои духовные силы исключительно чему-либо. Отчасти это было связано с его окружением, а отчасти с его собственной виной. Глубочайшей чертой его души был печальный скептицизм. Один из его друзей, Клочевский, назвал его “священнослужителем во фраке”. Так или иначе, конечным результатом размышлений Гронски о будущем и человеческой жизни, как индивидуальной, так и коллективной, стало убеждение в том, что будущее и человеческая жизнь могут со временем стать другими, но никогда не станут лучше. Поэтому он подумал, что, возможно, стоило бы не жалеть усилий, чтобы сделать их когда-нибудь лучше, но не стоило бы, чтобы они отличались только друг от друга. Эта мысль защищала его, однако, от граничащего с пессимизмом, поскольку он понимал, что мера счастья и несчастья зависит не от внешнего, а от самого человека, и что до тех пор, пока иное не означает лучшего, то по тем же рассуждениям это также не означает худшего. В глубине души он был убежден, что и то, и другое - всего лишь ошибка и заблуждение, и что все, не исключая жизни, - одна великая суета. Таким образом, он почитал, несмотря на море веков, истинную Экклесию.
  Но, будучи в то же время человеком сентиментальным, он постоянно конфликтовал с самим собой, его сентиментальность всегда чего-то жаждала, в то время как его печальный скептицизм твердил, что не стоит ничего желать. Его чувства были подавлены мыслью о том, что его взгляды противоречат друг другу
  с жизнью, в то время как жизнь была настоятельной необходимостью. Следовательно, тот, кто с сомнениями вырывал его корни, наносил вред человечеству, а Гронски не хотел причинять вред кому бы то ни было, тем более своему собственному народу. По этой причине священнослужитель, утверждавший, что все было тщетой, спорил внутри себя с патриотом, который сказал, например, что национальные страдания не были напрасными. Но такое положение дел порождало в нем такой непрекращающийся разлад, что он завидовал людям действия, которые идут по жизни, не задумываясь ни о чем, а также людям, которые полностью поддаются одному великому чувству.
  Для старого нотариуса и Маринии таким великим чувством была музыка; так что как часто Гронский видел их вместе, так часто у него перед глазами был живой пример того, что вещи действительно существуют, которыми можно наполнить свою жизнь с рассвета до последних мгновений, — если только не подвергать их слишком тщательному анализу.
   OceanofPDF.com
  IV
  За ужином престарелый нотариус был занят исключительно музыкой и Мариней.
  Остальным, за исключением хозяйки дома, от которой зависело разрешение на концерт, он отвечал раздраженно; особенно Долгански, который несколько раз пытался выпытать у него какую-нибудь информацию о завещании. Его сердитое и апоплексическое лицо прояснилось только после того, как пани Кшицкая объявила, что она не возражает против того, чтобы посвятить остаток вечера приличной музыке, и что она сама была бы рада послушать Маринию, которую она не слышала со времени последнего благотворительного концерта в Кринице.
  Ближе к концу ужина старый джентльмен снова начал терять терпение, заметив, что жаль тратить время на еду и обсуждение даже музыки, пусть легкой и легкомысленной, с профанами, которые понятия не имеют о настоящем искусстве. Он заинтересовался еще больше после того, как выслушал рассуждения Гронски, который начал говорить о происхождении музыки и опровергать дарвиновскую теорию о том, что песни и звуки примитивных струнных инструментов возникли в какую-то туманную эпоху существования человечества из любовных признаний и призывов мужчин и женщин в лесах. Гронски разделял мнение тех, кто против этих взглядов приводил тот факт, что среди самых диких племен не существует следов любовных песен, но на их месте встречаются военные песни и воинственная музыка. Теория о зове через леса показалась дамам более поэтичной. Гронски успокоил их
  утверждение о том, что это не уменьшило цивилизующего значения музыки, что она вместе с танцем была одним из первых факторов, создавших среди разрозненных человеческих племен определенную организацию.
  “Папуасы, ” сказал он, “ которые собираются вместе для исполнения военного или церемониального танца в соответствии с ритмом даже своей самой дикой музыки, одним этим актом подчиняются чему-то, вводят какой-то порядок и формируют первые социальные связи”.
  “Это означает, - заметил Долганский, - что каждая нация обязана своим происхождением какому-нибудь примитивному ”хай-дидлу-дидлу, коту и скрипке“.
  “Конечно, это так”, - сердито ответил старый нотариус.
  Затем, повернувшись к Гронски, он сказал: “Пожалуйста, продолжайте. Мы можем хотя бы чему-то научиться”.
  “ Да, пожалуйста, продолжайте, ” повторила Мария.
  Итак, Гронски начал говорить об истории музыки; о том, как на протяжении всех веков она служила войне, государственным церемониям, а также религиозным и светским, и как значительно позже она расправила свои собственные крылья, на которых и в настоящее время парит, подобно орлу, над всем человечеством.
  “Странное искусство, - заключил он, - самое примитивное; но сегодня оно больше, чем какое-либо другое, опирается на науку; наиболее точно ограничено определенными техническими требованиями, как будто ограничено плотинами и дамбами; и в то же время самое безграничное, самое мистическое; выходящее за границы существования и жизнедеятельности.
  Возможно, это придает ему такую непостижимую власть над человеческой душой; говорящий на наименее выразительном из языков и в то же время самый идеалистичный. Это самый мощный стимул к действию. Да, для польских полков в битве при Гравелотте прусские оркестры играли "Польша еще не потеряна",
  и везде вы можете увидеть то же самое. Играйте французам
  ‘Марсельеза", немцы "Вахт на Рейне", как у них начинают дрожать руки! Даже глаза флегматичных англичан и американцев загораются, когда они слышат ‘Правь Британией" или ‘Янки Дудл’. Странное искусство! — самое космополитичное и в то же время самое национальное, универсальное и индивидуальное”.
  “Единственное, чего вы не сказали, - это то, что из всех искусств это самое чистое”, - добавила пани Отоцка.
  “Предпринимались попытки признать это незаконным, - ответил Гронски, - но распущенность никогда не может быть ритмичной или гармоничной, и по этой причине
  в результате этих попыток родился музыкальный антихрист”.
  Но Ладислаус, которому было немного скучно и который предпочел бы поговорить со светловолосой мисс Энни, заговорил с явным желанием прекратить дискуссию.
  “Да, очевидно, что не только у каждой нации, но и у каждого человека есть своя музыка.
  Я, например, всегда готов послушать концерт или оперу, но признаю, что иногда, когда мальчики и девочки, работающие в поле, поют до тех пор, пока не зазвенят вилы и бороны, для меня это единственная музыка”.
  “ Славянин, лехит, Пяст — придите в мои объятия, - протянул Долганский.
  Ладислаус слегка покраснел, опасаясь, что молодая англичанка и его утонченные родственницы сочтут его чересчур деревенским, но они посмотрели на него с определенной симпатией. Только борода старого классического нотариуса свисала вместе с носом, не предвещая ничего хорошего, и с губ его срывалось еле различимое ворчание:
  “Некоторым людям достаточно, когда что-нибудь звенит у них в ушах”.
  Но, вспомнив, что пани Кшицкой было бы неприятно, если бы едкие замечания были направлены против ее сына, он бросил на нее встревоженный взгляд и замолчал.
  Ужин был закончен. Компания перешла в салон, в котором царила прохлада и легкий аромат жасмина, принесенный из сада легким вечерним бризом еще до того, как были закрыты окна. В стеклянных дверях появилась большая полная луна, которая совсем недавно медленно взошла на небе, все еще румяная после купания в вечерних сумерках. Пани Отоцкая села за пианино; рядом с ней нотариус начал, словно от гнева, дуть во флейту, а позади них стояла Марыня со скрипкой у плеча. Гронский с восторгом смотрел на ее роскошные темные волосы; на ее спокойные, изогнутые брови под явно безукоризненным лбом; на ее маленькое личико; на ее стройную, растущую, детскую фигуру и думал, что одного этого зрелища было бы достаточно для музыки или, по крайней мере, что такая скрипачка могла бы сойти за ее воплощение и символ. Ладислав, хотя и был ранее зачислен в ряды английской фракции, не мог отвести от нее глаз. После завершения университетского образования он сопровождал свою мать в путешествии в Италию.
  Он посещал различные галереи, и, хотя ему не хватало основательной художественной культуры, тем не менее ему пришла в голову мысль, что эта девушка с ясным и умиротворенным лицом, склонившаяся над скрипкой, могла бы послужить старым мастерам моделью для Святой Цецилии или для одного из тех ангельских скрипачей, которых он видел на картинах фра Анджелико.
  Другие слушатели, такие как пани Кшицки, ее дети, наставница и мисс Энни, смотрели на нее, как на чудотворный образ. Только один, Ласкович, наставник юного Стаса, не разделял всеобщего восторга. Он был студентом-медиком, который из-за закрытия университета зарабатывал деньги преподаванием для дальнейшего продолжения учебы, и он оказался вместе со своей неумолимой ненавистью к “избалованным” этого мира, как Пилат в Credo, в этом загородном доме. Его убеждения к тому времени ни для кого в Ястшебе не были секретом; однако его терпели с той расточительной снисходительностью, на которую способна только польская шляхта, исходя из принципа, что “величайший радикал должен есть”, а также в надежде, что Стас был еще слишком молод, чтобы его наставник заразил его “злым духом”.
  Ласковичу, когда он смотрел на эту нежную молодую леди, казалось, что она была цветком, который вырос выше, чем могли дотянуться руки пролетария; следовательно, она была выведена во вред пролетариату. Этого было достаточно, чтобы он посмотрел по сторонам с неохотой и готовностью ненавидеть.
  Но тем временем настал момент для начала концерта.
  Некоторое время Марыня водила смычком по аккордам, крутила колечки скрипки и водила пальцами по нотам, указывая на что-то своей сестре и нотариусу; затем наступило молчание, прерываемое только невнятным разговором слуг, собравшихся за окнами, которым впервые в жизни предстояло услышать игру молодой леди на скрипке.
   OceanofPDF.com
  V
  Звучат первые аккорды "Лунной сонаты", и начинается видение.
  Lo! бледный лучик украдкой пробирается сквозь щель и касается лба спящего, как будто хочет пробудить мысль; затем губ, как будто хочет пробудить слова, а затем груди, как будто хочет расшевелить сердце.
  Но усталое тело погрузилось в тяжелый сон. На его месте душа вырывается из его объятий, как бабочка из кокона, и улетает в космос. Ночь ясна и тиха. Внизу ольхи смутно окутаны кисейным туманом. На лесных лугах нимфы исполняют свои обряды под аккомпанемент игры фавна на флейте. Вокруг стоят с пылающими лазурными глазами олени, увенчанные рогами. На пустоши мерцают светлячки; во мху фосфоресцируют поганки, под навесами которых крошечные эльфы наблюдают за их прыжками. Из гниющей растительности и болот поднимаются Домкраты
  фонари, которые легко и таинственно порхают вокруг, словно напрасно что-то ищут. Луна с каждым мгновением поднимается все выше и выше, и выпадает обильная роса.
  Над бескрайними полями серебристыми лентами вьются реки, и видны следы дорог, ведущих к городам и замкам. Сквозь узкие готические окна лунный свет проникает в безмолвные залы замка, где скрываются призраки мертвых рыцарей и дев. У подножия замков дремлют города. В спокойном свете белеют крыши домов и сверкают кресты на башнях. От цветущих садов вместе с парами поднимается
  аромат цветов и травы. Но легче, чем аромат и лунный свет, крылатая душа парит все выше и дальше. Исчезают скромные жилища людей; точно так же исчезают леса, долины, сверкающие щиты прудов и белые нити ручьев. Постепенно достигаются возвышенные области.
  И вот, горы! Среди утесов дремлет полупрозрачный щит озера. В пропастях сокрыт прохладный сумрак. Иглы ледников зеленеют. На склонах и скалистых гнездах отдыхают усталые облака и туманы; а на вершинах, на вечных снегах покоится лунный свет. Даже ветер уснул. Какой тихий, неземной и необъятный! Здесь луна - единственный страж тишины, а человеческая душа - единственное живое существо. Свободная, как горный орел, оторванная от плоти, очарованная просторами, запустением и тишиной, счастливая и печальная божественной печалью, растворенная в тишине, она парит и кружит над пропастями; и снова летит дальше, полностью отдавшись удовольствию, полету и скорости.
  И горы уже исчезли под ней, и вот! какие-то голоса поднимаются и доносятся снизу, как будто призывая ее к себе. Это море.
  Оно, одинокое, никогда не спит; беспокойное и огромное, оно набрасывает волну за волной на берег, словно это огромная пульсация жизни. Его чудовищные легкие вечно вздымаются и опускаются и временами стонут в жалобе на бесконечный тяжелый труд.
  Взъерошенная морская гладь пульсирует переливчатым лунным сиянием и серебристыми кружевами звезд, и на этих освещенных дорожках вдали появляется, бодрствующий, как само море, корабль с парусами и кровавым светом в округлых окнах.
  Но ты, о душа, взбираешься все выше и выше. Земля уже осталась где-то на дне бездны. Ты, легкий, как пух, проходишь мимо перистых облаков, заблудившихся на высотах, и пронзаешь пространство, залитое великолепием, — пустое и прохладное. Там ты лежишь на своих собственных крыльях и паришь в светящемся ничто; все выше и выше; и вот уже над тобой мерцают и меняют цвет золото и пурпур, драгоценности небес, и ты резвишься и качаешься в недосягаемом эфире, безмятежный, освобожденный от окалины материи, как будто за пределами времени и пространства ты уже частично допущен на небеса.
  Небесный свод с каждым мгновением становится все темнее, но луна, огромная, как мир, сияет все ярче. Мы уже видим ее сверкающие равнины, изуродованные, дикие, усеянные горными вершинами, изрытые чернотой кратеров, унылые, морозные и безжизненные. Так в бездне космоса появляется этот серебристый, похожий на труп странник, который мчится вокруг земли, словно приговоренный божественным повелением к вечной гонке. Над ней и вокруг нее - необъятность, которую теряющий сознание мозг неспособен постичь. Новая галактика звезд мерцает кроваво и мощно,
  как далекие очаги. Слышна музыка сфер. Здесь веет дыханием Вечности и царит небесный холод.
  Возвращайся, избалованный лебедь, возвращайся, о душа, пока какие-нибудь оккультные стремнины и водовороты не захватили тебя и навеки не оторвали от земли.
  Ты возвращаешься с вершины всего сущего, омытый волнами бесконечности, более чистый и совершенный. Смотри, ты расправляешь свои крылья! Взгляни, в глубине под ними те пушистые, легкие облака, которые сейчас ты приветствуешь как свои собственные и родных. Внизу - земля. Выступы гор сверкают на луне; у их подножия рыдает море. А теперь ниже - смутные очертания лесов, окутанных туманом. Снова белеют города, безмолвные башни и крыши погруженных в сон деревень. Ночь бледнеет. На вересковых пустошах конюхи разводят костры и играют на дудках. Кукарекают петухи. Наступает день. Наступает рассвет.
  Звуки стихли, и наступила тишина. Мария стояла у пианино с выражением лица, как обычно, невозмутимого, но, казалось, пробудившегося ото сна.
  Пожилой нотариус некоторое время сидел, опустив голову, двигая беззубыми челюстями; потом он встал, и когда молодая служанка поставила скрипку рядом с клавиатурой, он пылко поцеловал ей руки; после чего бросил вызывающий взгляд на присутствующих, как будто искал человека, который осмелился бы протестовать против этого знака почтения или счел бы это излишним поступком.
  Никто, однако, не протестовал, потому что под воздействием очарования этой музыки со слушателями происходило то, что всегда происходит с человечеством, овеянным дыханием гения. Как иногда во сне человеку кажется, что, оттолкнувшись ногами от земли, он потом долго раскачивается в воздухе, так и их тела стали легче, менее материальными, как будто лишились тех тяжелых и грубых элементов, которые привязывали их к земле. Их нервы стали более восприимчивыми и тонкими, а души - более изменчивыми, все ближе приближаясь к тем границам, за которыми начинается вечность. Это было бессознательное чувство; после прохождения которого повседневная жизнь должна была охватить их и потащить вниз. Но во время этого минутного подъема в них пробудилась, неведомая для них самих, способность постигать, ценить и чувствовать красоту и вообще такие вещи, которых в своем обычном настроении они не чувствовали и не знали, что могли чувствовать.
  Даже молодой и неопытный врач Ласкович, несмотря на все свои предрассудки, не смог устоять перед этим влиянием. В тот момент, когда Мария встала, чтобы поиграть, он начал разглядывать ее из своего темного угла в салоне и изучать ее фигуру как анатом. Он сознавал, что в этом было что-то жестокое, но такая точка зрения доставляла ему удовлетворение, как подобает следователю и человеку его убеждений. Он начал убеждать себя, что эта юная леди из так называемых высших сфер была для него всего лишь объектом, который следует рассматривать так же, как исследуют труп на анатомическом столе. Итак, настраивая ее скрипку,
  она склонила голову, он мысленно перечислил латинские названия всех костей ее черепа, отгоняя мысль, которая против его воли пришла ему в голову, что это, однако, необычайно благородный череп. Впоследствии, в первые минуты после начала концерта, он был занят описанием мышц ее рук, предплечий, груди, конечностей, очерченных под платьем, и всей фигуры в целом. Но поскольку он был не только студентом-медиком и социалистом, но и молодым человеком, этот анатомический обзор закончился выводом о том, что это была девушка, еще недостаточно развитая, но чрезвычайно хорошенькая и привлекательная, напоминающая весенний цветок. С этого момента он начал в определенной степени прощать ей связь со сферами, живущими “за счет обид пролетариата”, и не мог избавиться от мысли, что если бы в результате какого-нибудь неслыханного социального переворота такая ”святая куколка" попала в зависимость от его благосклонности или немилости, то такое положение дел доставило бы ему неописуемо застенчивый восторг.
  Но когда Бетховен положил руки на голову, в нем пробудились лучшие и возвышенные инстинкты. Он увидел, как во время представления губы и брови юной леди напряглись, и начал признавать, что
  “ однако она что-то почувствовала. Вследствие этого его неприязнь к ней начала таять, хотя и медленно и с трудом. Он наполовину подтвердил, наполовину предположил, что играли не только руки, но и душа.
  У него не было достаточной культуры, чтобы музыка привлекала его так, как это было, например, у Гронски, тем не менее в нем пробудилось некое мрачное сознание того, что это нечто вроде воздуха, которым может дышать любая грудь, независимо от того, любят они или ненавидят. Им овладело изумление при мысли, что есть вещи, лежащие за пределами роя человеческих страстей. В заключение он отождествил музыку с фигурой
  играла девушку так, что, когда старый нотариус в конце концерта поцеловал ей руки, он почти почувствовал желание сделать то же самое.
  Тем временем Ладислав сказал мисс Энни:
  “Пока Ястржеб был Ястржебом, такой музыки еще никто не слышал. Я не знаток, но должен признать, что это меня покорило.
  Кроме того, хотя я часто бываю в городе, всегда так получалось, что у меня никогда не было возможности увидеть, как женщина играет на скрипке. И это так прекрасно, что теперь у меня сложилось впечатление, что на скрипке должны играть только женщины”.
  “Такое впечатление складывается, когда слышишь, как играет Мария”.
  “ Разумеется. Я даже начинаю понимать пана Гронского. Вы, конечно, знаете, что она его обожательница?
  “Величайшая в мире. И моя, и всех, кто ее знает, —
  и скоро она будет твоей.
  “Я не отрицаю, что она будет, только я сомневаюсь, что она будет величайшей”.
  В разговоре последовала временная пауза, после которой Ладислав, не желая, чтобы мисс Энни восприняла его слова как несвоевременный комплимент, добавил:
  “В любом случае, я благодарен ей за музыку, которая немного отличается от той, которую мы слышим каждый вечер весной и летом”.
  - Что это за музыка? - спросил я.
  “От заката до восхода луны звучит лягушачий оркестр, а затем концерт соловьев, которого, в конце концов, я не слышу, так как после ежедневных трудов крепко сплю. Лягушачий оркестр уже заиграл. В этом тоже есть свое очарование. Если хотите послушать, давайте выйдем на веранду. Ночь почти такая же теплая, как летом.
  Мисс Энни встала, и они вместе вышли на веранду, которую слуги, слушавшие под окнами выступление Марии, уже покинули, и только вдалеке виднелись цветущие жасмины, затененные сумерками,
  побелел. С пруда доносилось кваканье лягушачьей конфедерации, сонное и в то же время напоминающее хоровую молитву.
  Мисс Энни некоторое время прислушивалась к этим звукам, а потом сказала:
  - Да, в этом тоже есть свое очарование, особенно в такую ночь, как эта.
  - Разве ночи в Англии не такие же?
  “ Нет, не так тихо. Там едва ли найдется уголок, до которого не доносился бы свист локомотивов или фабричный шум. Мне нравятся ваши деревни за их тишину и удаленность от городов”.
  - Значит, вы не в первый раз видите польскую деревню?
  “ Нет. Последний месяц я провел с Зоей Отоцкой.
  “ Я бы хотел, чтобы наш Ястшеб обрел благосклонность в твоих глазах. Очень жаль, что ты случайно оказался здесь на похоронах. Это всегда печально. Я видел, что это даже на тебя подействовало.
  “ Это мне кое-что напомнило, ” ответила мисс Энни.
  После чего, очевидно желая сменить тему разговора, она снова принялась вглядываться в глубину сада.
  “Как здесь все цветет и приятно пахнет!”
  “ Это жасмин и бузина. Ты заметил на лесной дороге, когда ехал в Ястшеб, что опушки леса засажены бузиной? Это моя работа”.
  “ Я заметил это только у моста, где стоит старое здание. Что это за здание?
  “ Это древняя мельница. Когда-то в ручье рядом с ней было много воды, но позже мой дядя Зарновски спустил ее в рыбные пруды в Жеслево, и мельница остановилась. Сейчас это ветхое здание, в котором уже более десяти лет мы храним сено вместо того, чтобы хранить его в стогах для сена. Люди говорят, что в этом месте водятся привидения, но в свое время я сам распространял этот миф”.
  -Почему? - спросиля
  “Во-первых, чтобы они не украли сено, и еще потому, что меня очень беспокоило, чтобы никто туда не совал нос”.
  - Что за изобретение!“
  - Я сказал им, что ночью возле моста лошади пугаются и что-то на мельнице смеется; это правда, потому что там смеются совы.
  “Возможно, было бы лучше сказать им, что там что-то плачет”.
  -Почему? - спросиля
  “Для большего эффекта”.
  “Я не знаю. Смех ночью в одиночестве производит большее впечатление. Люди боятся его больше”.
  -И никто туда не заглядывает?
  “ Ни единой живой души. Теперь, если бы только они не крали сено, мне было бы все равно, но в то время я стремился укрыться от людских глаз...
  Тут Ладислав прикусил язык, заметив в лунном свете, что брови мисс Энни слегка нахмурились. Он понимал, что, дважды повторив, что для него важно, чтобы никто не совал нос в дела фабрики, он нарушил этикет и, что еще хуже, представился молодой английской леди каким-то провинциальным хвастуном, который создает впечатление, что ему часто приходилось искать различные укромные места. Поэтому, желая стереть неприятное впечатление, он быстро добавил:
  “Когда я был студентом, я писал стихи и по этой причине искал уединения. Но теперь все это прошло”.
  “Обычно это проходит”, - ответила мисс Энни. И она повернулась к дверям гостиной, но без ненужной спешки, как будто хотела показать Ладиславу, что принимает его объяснения как должное и что ее возвращение не было проявлением неудовольствия. Он оставался некоторое время, злясь на себя и еще больше на мисс Энни по той простой причине, что неосмотрительность была совершена исключительно им и он ни в чем не мог ее винить.
  “В любом случае, - сказал он себе, - это какой-то чертовски проницательный пуританин”.
  И он начал с некоторым возмущением повторять ее последние слова:
  - Обычно это проходит.
  “Неужели она, ” подумал он, - намеревалась дать мне понять, что из такого теста, какое есть во мне, никто не сможет испечь никаких стихов?" Возможно, это правда, и я знаю это лучше, чем кто-либо другой, но никому нет необходимости подтверждать этот факт ”.
  Под влиянием этих мыслей он вернулся в гостиную не совсем в хорошем расположении духа, но там обязанности хозяина призвали его к своим кузинам женского пола, и в тот вечер он больше не разговаривал с мисс Энни.
   OceanofPDF.com
  VI
  Нотариус уехал в ту же ночь, потому что его официальные обязанности требовали его присутствия в городе на следующее утро. На следующий день Гронски, которого пани Отоцкая попросила выступить в качестве ее представителя, вместе с Ладиславом и Долгански отправились в нотариальное бюро. Все трое были встревожены и заинтересовались завещанием, о котором нотариус не обронил ни единого намека.
  Долганский изобразил шутливое выражение лица и продемонстрировал больше хладнокровия, чем у него было на самом деле. Больше всего он беспокоился о том, чтобы ему что-нибудь “перепало”. Это был человек, который промотал большое состояние, но, не изменив своих привычек, продолжал жить так, как будто ничего не терял. Поэтому он удерживался на поверхности жизни с помощью экстраординарных, почти акробатических усилий, из которых, в конце концов, не делал секрета. В общем, он был тунеядцем и обладал миллионом недостатков, но также и определенными социальными качествами, за которые его уважали. Принадлежа к аристократическому клубу, он играл в карты с необычной удачей, но безукоризненно. Он никогда не занимал денег у людей из своей сферы; никогда не сплетничал и был довольно верным другом. Недостаток образования он восполнял умом и определенной интеллектуальной хваткой. Он подшучивал над собой, но шутить над ним было небезопасно, потому что, помимо остроумия, он обладал определенной прямотой, граничащей с цинизмом. Поэтому его не только одобряли, но и охотно принимали.
  Гронский, к которому Долганский питал такое высокое уважение, что позволял ему одному подшучивать над собой, сказал, что если бы Долганский обладал таким же даром зарабатывать деньги, как и тратить их, он был бы миллионером.
  Но пока Долгански ждал таких перемен, на его долю выпали тяжелые моменты, особенно весной, когда игра в клубе ослабла или когда начался сезон выездов. Затем он почувствовал усталость после зимних трудов и вздохнул, надеясь найти что-нибудь такое, что не потребовало бы никакого труда. Завещание Зарновски могло быть таким вознаграждением, хотя Долганский и не ожидал многого, поскольку при жизни покойного он не сделал ничего, чтобы заслужить это. Он даже откровенно повторил, что его драгоценный дядюшка наскучил ему. Однако он рассчитывал, что кое-что ему удастся урезать; достаточно для временного умиротворения его кредиторов или, что еще лучше, для поездки на модный аристократический французский морской курорт.
  Перед отъездом из Варшавы он объявил в клубе, что вернется, сидя на подушке, набитой залоговыми билетами. В настоящее время он пытался с некоторым наигранным юмором убедить Гронского и Ладислава, что по праву ни пани Отоцкая со своей сестрой, ни Кшицкие, а он сам не должен быть главным бенефициаром.
  “ Одна из кузин, ” сказал он, “ добрая вдова, получившая от мужа солидное состояние, а другая - подающая надежды муза, которой следовало бы удовольствоваться амброзией. Как жаль, что я не единственный родственник покойного!”
  Тут он обратился к Ладиславу:
  “Кшицких, я думаю, рассматривать не нужно, потому что у вас, как я слышал, был спор о границе Жеслево. Я надеюсь, что ты ничего не получишь”.
  “Какой смысл вам надеяться?” сказал Гронски. “Ограничивайте, прежде всего, свои желания”.
  “Вы напоминаете мне моего оплакиваемого отца, ” ответил Долганский.
  “ Он, конечно, должно быть, часто повторял тебе это.
  “Слишком часто, и, кроме того, он ставил себя в пример, но я продемонстрировал ему так же ясно, как дважды два четыре, что я мог и должен жить на более высоком уровне, чем он”.
  - И что ты ему сказала?
  “Я сказал ему так: во-первых, у папы есть сын, а я бездетен, и, опять же, я лучший дворянин, чем он”.
  - В каком отношении?
  “ Совершенно очевидно, поскольку я могу насчитать на одно поколение больше в моем дворянском роду.
  “Браво!” - воскликнул Кшицки. “Что на это сказал твой отец?”
  “ Он назвал меня тупицей, но я видела, что ему это понравилось. Ах, если бы мое тщеславие только нравилось пани Отоцкой, как когда-то нравилось папе. Но я убежден, что мое постоянство и мой аппетит мне ни к чему. В конце концов, моя дорогая кузина более практична, чем кажется. Можно подумать, что обе сестры живут только ароматом цветов; и все же, когда они узнали о возможном наследстве, они поспешно прибыли в Ястшеб.
  “Я могу заверить вас, что вы ошибаетесь. Мама пригласила их в прошлом году, когда они были в Кринице, и теперь, по крайней мере за неделю до смерти дяди Зарновски, она напомнила им об их обещании. Они написали в ответ, что не могут приехать, потому что у них гость. Тогда мама пригласила и гостя”.
  “Если это так, то все по-другому. Теперь я не только понимаю твою мать, но и поскольку ты стройный юноша и, вдобавок, моложе меня, я начинаю опасаться за состояние кузена Отоцки, которое по праву принадлежит мне.
  “Вам нечего бояться”, - сухо ответил Кшицкий.
  “ Значит ли это, что вы предпочитаете фунты рублям? Учитывая обменный курс, я бы тоже предпочел их, но боюсь, что слишком много из них могло затонуть в Ла-Манше по пути из Англии ”.
  “ Если вас это так сильно беспокоит, ” сказал Гронски, “ вы могли бы спросить мисс Энни о точной сумме. Она настолько искренна, что ответит с уверенностью”.
  - Да, но необходимо, чтобы я ей поверил.
  - Если бы ты хоть немного знал человеческую натуру, ты бы поверил ей.
  “В любом случае, я бы опасался недопонимания, потому что, если бы она ответила мне по-польски, она могла бы ошибиться, а если по-английски, я мог бы не совсем ее понять”.
  - Она говорит по-польски лучше, чем ты по-английски.
  “ Признаюсь, это меня удивляет. Откуда?
  “Разве я не говорил вам, - ответил Гронский с некоторым нетерпением, - что ее учили этому с детства, потому что ее отец был англичанином, который очень симпатизировал полякам?”
  “De gustibus non est disputandem”, - ответил Долганский.
  А потом он снова заговорил о покойном и старом нотариусе, передразнивая движения его беззубых челюстей и ярость его взгляда; и, наконец, он объявил, что, если ему что-нибудь не “отрежут”, он либо застрелится на пороге пани Отоцкой, либо поедет в Горек и предложит себя за руку панны Влочек.
  Но Гронски был погружен в размышления о чем-то другом во время этого праздного разговора, в то время как Ладислав слушал его рассеянно, поскольку его внимание привлекло значительное количество крестьянских повозок, мимо которых они постоянно проезжали. Предположив, что он забыл о каком-нибудь базарном дне в городе, он повернулся к своему кучеру.
  “Эндрю, - спросил он, - почему на дороге в город так много повозок?”
  - А, это, с позволения вашей чести, крестьяне из Жеслево.
  “Rzeslewo? Что им там делать?”
  “ Ах! прошу вашу честь, согласно завещанию покойного пана Зарновского, передать им Жеслево.
  Кшицкий повернулся к Гронски.
  “Я слышал, - сказал он, - что кто-то распространил среди них подобную историю, но не думал, что они в нее поверят”.
  А потом снова кучеру:
  - Кто им это сказал? - спросил я.
  Старый водитель несколько помедлил с ответом:
  - Люди сплетничают, что это был Учитель.
  Ладислаус расхохотался.
  “О, глупые крестьяне!” - сказал он. “Да ведь он никогда в жизни не видел пана Зарновского. Откуда ему знать о завещании?
  Но после минутного раздумья он сказал, отчасти своим спутникам, отчасти самому себе:
  “У всего должна быть какая-то цель, поэтому, если Ласкович сделал это, пусть кто-нибудь объяснит мне, почему он это сделал”.
  “ Вы подозреваете его в этом? ” спросил Гронски.
  “Я не знаю, потому что до сих пор я предполагал, что можно быть социалистом и держать свой ум в порядке”.
  “ А, так он и есть птица из этого гнезда? Скажи мне, как долго он с тобой и что он за человек?
  “Он с нами уже полгода. Нам нужен был инструктор для Стаса, и кто-то порекомендовал его нам. Нам сообщили, что ему придется на определенное время покинуть Варшаву, чтобы скрыться от полиции, и, фактически, по этой причине мы приняли его более радушно, думая, что здесь замешан какой-то патриотический вопрос. Позже, когда выяснилось, что он совершенно другого калибра, мать не позволила его уволить в надежде, что ей удастся обратить его в свою веру. Вначале она долго беседовала с ним по душам и просила меня быть с ним дружелюбным. Мы относились к нему как к члену семьи, но результат был таков, что он ненавидит нас не только как людей, принадлежащих к сфере, которой он завидует, но и, как кажется, индивидуально ”.
  “Очевидно, - сказал Долганский, - он держит на вас зло за то, что вы не такой, каким он вас представлял; не такой злой и не такой глупый. И ты можешь быть уверена, что он никогда не простит тебе этого”.
  “ Может быть, и так. В любом случае, вскоре он будет презирать нас на расстоянии, потому что через месяц мы расстанемся. Я понимаю, что человек может и должен терпимо относиться ко всем убеждениям, но в нем есть что-то, помимо его принципов и ненависти, что настолько противоречит всем нашим обычаям, и что-то настолько странное, что мы сыты им по горло”.
  “Моя Лауди, - ответил Долганский, - не обязательно применять это к себе, поскольку я говорю в общем, но поскольку вы упомянули терпимость, я скажу вам, что, по моему мнению, терпимость в Польше была и остается ничем иным, как откровенной глупостью, причем монументальной глупостью”.
  “В некоторых отношениях Долганский прав”, - ответил Гронски. “Возможно, что в ходе нашей истории мы терпимо относились к различным идеям и элементам не только из великодушия, но и потому, что в своей лени не хотели с ними бороться”.
  На это Ладислав, который не любил вступать в общие споры, сказал:
  - Все это верно, но все это не объясняет, почему Ласкович должен распространять среди крестьян новость о том, что дядя Зарновски придумал для них Жеслево.
  “Пока нет уверенности, что он это сделал”, - ответил Гронски. “Мы очень скоро узнаем правду у нотариуса”.
   OceanofPDF.com
  VII
  Было пять часов пополудни. Дамы сидели на веранде за чаем, когда молодые люди вернулись из города. Мисс Энни встала при их появлении и, не желая присутствовать, как посторонняя, при семейном разговоре, под каким-то предлогом удалилась в свою комнату. Пани Кшицки встретила их со слегка притворным спокойствием, потому что на самом деле мысль о завещании не покидала ее ни на минуту. Она была не более жадной, чем большинство простых смертных, но была безмерно обеспокоена тем, чтобы после ее кончины при распределении имущества у Ладислава осталось достаточно средств, чтобы расплатиться с младшими членами семьи и прокормиться в Ястшебе. И какое-нибудь солидное наследство удивительным образом облегчило бы осуществление таких выплат. Кроме того, в глубине благородной души пани Кшицкой таилась вера в то, что Провидение в определенной степени обязано семье Кшицких большими обязательствами, чем любой другой обычной семье. По этой причине, даже если бы все Жеслево выпало на долю этой семьи, она с готовностью подчинилась бы такому указу Провидения. Наконец, происходя по крови из народа, который в определенных случаях может пожертвовать состоянием, но необычайно любит приобретать его без каких-либо усилий, она весь день тешила себя мыслью, что вот-вот произойдет такое легкое приобретение.
  Но по лицам Ладислава и Гронски она сразу поняла, что они обладают особым умом. Долганский, который был первым, кто
  выйдя из кареты, он первым начал доклад.
  - Я предвосхищаю вопрос: “какие новости?” он сказал, растягивая слова с холодной иронией: “А я отвечу, что все к лучшему, потому что у жеслевских Матсов и Джексов будет что-то, с чем они смогут отправиться в Карлсбад”.
  Пани Кшицкая слегка побледнела и, повернувшись к Гронскому, спросила:
  - Что, по правде говоря, джентльмены, вы привезли с собой?
  “Завещание по своим положениям необычно, ” ответил Гронский, - но исполнено в благородном духе. Жеслево предназначено для крестьянской сельскохозяйственной школы, и проценты от этих средств должны быть направлены на отправку учеников школы, окончивших курсы, на год или два"
  занимаюсь сельским хозяйством в Богемии”.
  “Или, как я уже говорил, в Карлсбад, Мариенбад, Теплиц и другие места того же характера”, - пояснил Долганский.
  Последовало мгновение молчания. Марыня, разливавшая чай, начала с чайником в руке вопросительно оглядывать присутствующих, очевидно, желая понять, хвалят они это или осуждают, доставляет ли это им удовольствие или досаду. Пани Отоцкая посмотрела на Гронского глазами, в которых читался восторг, а пани Кшицкая оперлась обеими руками на трость, которой пользовалась из-за ревматизма в конечностях, и через некоторое время спросила слегка хрипловатым голосом:
  - Значит, это делается с общественной целью?
  “Да, - ответил Гронски, - организация школы и последующее распределение средств на пребывание в Богемии возлагаются на специальную директорию Попечительского общества этой провинции, а назначенным куратором школы является Лауди”.
  “ Жаль, что это не я, ” вмешался Долганский. - Я бы устроил это очень быстро.
  “Есть конкретные завещания, ” продолжал Гронски, “ и они очень странные. Он завещает разные небольшие суммы домашней прислуге и десять тысяч рублей какой-то Скибянке, дочери кузнеца из усадьбы Жеслево, который в свое время эмигрировал в Америку”.
  “Скибянка! ” изумленно повторила пани Кшицкая.
  Долганский прикусил кончики усов, улыбнулся и начал ворчать, что дворянство всегда отличалось любовью к простому народу, но Гронский строго посмотрел на него, после чего достал из кармана записку и сказал:
  Это положение завещания сформулировано следующим образом: “Принимая во внимание, что родители Ханки Скибы или Скибянки эмигрировали во время моего пребывания за границей для лечения, и у меня не было возможности выяснить, где их можно найти, поэтому я обязую моего родственника, Ладислава Кшицкого, опубликовать рекламные объявления во всех польских газетах, выходящих в Соединенных Штатах и в Паране. Если указанный наследодатель в течение двух лет не явится за получением завещания, вся сумма с процентами переходит в собственность указанного Ладислава Кшицкого”.
  “И я уже объявил, что не намерен принимать это конкретное завещание”, - взволнованно воскликнул молодой человек.
  Все взгляды были обращены к нему; он добавил:
  “Я бы не стал думать об этом, я бы не стал думать об этом”.
  “Почему бы и нет?” - спросила его мать через некоторое время.
  “ Потому что я не могу. Давайте предположим, что наследник появится, скажем, в течение трех лет вместо двух, что произойдет? Стал бы я прикарманивать завещанное и прогонять ее? Нет! Я не мог бы этого сделать. Наконец, есть и другие соображения, о которых я не хочу говорить.
  На самом деле, только этими "другими соображениями” можно было объяснить столь значительное наследство простой деревенской девушке; поэтому пани Кшицкая промолчала. Через некоторое время она сказала:
  - Моя Лауди, никто не будет ни принуждать, ни даже пытаться убедить тебя согласиться.
  Но Долганский спросил:
  - Скажите мне, это какая-то мифическая бескорыстность или это дурное настроение, вызванное тем, что вы не получили большего наследства?
  “Не судите по себе, ” ответил Кшицкий, “ но я скажу вам кое-что, чему вы, конечно, не поверите; поскольку это поместье будет передано такому объекту, как крестьянская сельскохозяйственная школа, я в высшей степени рад и испытываю гораздо большее уважение к покойному. Я даю вам слово, что говорю со всей искренностью”.
  - Браво! - воскликнула пани Отоцкая. - Приятно это слышать.
  Пани Кшицкая с гордостью посмотрела сначала на своего сына, затем на пани Отоцкую и, хотя чувство разочарования еще оставалось в ее сердце, сказала:
  “Что ж, пусть будет крестьянская школа, если только нашим ястшебским крестьянам будет разрешено посылать в нее своих сыновей”.
  “Это не допускает никаких сомнений”, - объяснил Гронски. “Учеников будет столько, сколько можно будет разместить. Они могут приезжать отовсюду, хотя предпочтение следует отдавать крестьянам из Жеслево”.
  - Что они говорят о завещании?
  “При вскрытии завещания их было больше дюжины, поскольку они ожидали прямого дарения им всех земель поместья. Кто-то убедил их, что покойный оставил им все поровну. Так что они ушли очень недовольные. Мы слышали, как они говорили, что это не было подлинным завещанием и что им не нужны никакие школы”.
  “Я полностью разделяю их мнение, ” сказал Долганский, “ и в данном случае, вопреки своему характеру, я буду говорить серьезно. Ибо в настоящее время бушует эпидемия школ-основателей, и никто не спрашивает, для кого, для чего, как они должны обучаться в них и какой цели должны быть достигнуты. Я принадлежу к тому виду птиц, которые не трудятся, а смотрят на все, если не сверху, то сбоку, и, возможно, именно по этой причине видят то, чего другие не замечают. Поэтому временами у меня складывается впечатление, что мы похожи на тех детей, например, в Остенде, которые строят на берегу моря крепости из песка. Каждый день их устанавливают на пляже, и каждый день волны смывают их до тех пор, пока от них не остается и следа”.
  “В каком-то смысле вы правы, - сказал Гронски, - но есть, однако, одна разница: дети строят с радостью, а мы - нет”.
  Потом он поразмыслил и добавил:
  “Однако закон природы таков, что дети растут, в то время как взрослые возводят дамбы не из песка, а из камня, о которые плетения разбиваются вдребезги”.
  “Пусть их разнесут на куски как можно быстрее”, - воскликнул Ладислав.
  Но Долгански не желал признавать поражение.
  “Тогда позвольте мне, - сказал он, - поскольку мы еще не выросли и не начали строить из камня, оставаться пессимистом”.
  Гронский некоторое время смотрел в глубину сада, как человек, который о чем-то размышляет, а затем сказал:
  “Пессимизм — пессимизм! Мы слышим это постоянно в наши дни. Но в то же время, если и существует что-то более глупое, чем оптимизм, который часто принимают за безумие, то это, в частности, пессимизм, который хочет выдавать себя за разум ”.
  Долганский слегка желчно улыбнулся и, повернувшись к дамам, сказал, указывая на Гронского:
  “ Не принимайте его так близко к сердцу, леди. В моменты рассеянности с ним часто случается наговорить дерзостей. Он хороший — даже умный — человек, но имеет невыносимую привычку все переворачивать, рассматривать со всех сторон, размышлять над этим и рассуждать самостоятельно”.
  Но Марыня вдруг вспыхнула от негодования, защищая свою подругу, и, потрясая чайником, который в этот момент держала в руке, заговорила с большим жаром:
  “Это совершенно правильно, это просто разумно; это то, что каждый должен делать
  —”
  Долганский притворился пораженным благоговением и, склонив голову, воскликнул:
  “Я побежден; я отступаю и сдаю оружие”.
  Гронский, смеясь, поцеловал ей руку, а она, смущенная собственной горячностью и вся покраснев, стала спрашивать:
  “Разве это не правда? Разве я не прав?”
  Но к Долгански уже вернулось присутствие духа.
  “Это ничего не доказывает”, - сказал он.
  -Почему? - спросиля
  “Потому что Гронски однажды высказал этот афоризм: никогда не следует следовать взглядам женщины, особенно если по случайности она права”.
  “ Я? ” воскликнул Гронски. “ Отвяжитесь от меня. Я никогда не говорил ничего подобного. Не верьте ему, леди.
  “Я верю только вам, сэр”, - ответила Мария.
  Но дальнейший разговор был прерван пани Кшицки, которая заметила, что пришло время майской мессы. В усадьбе Ястшеб было специально отведенное для этой цели помещение, известное как часовня. У главной стены, напротив окон, стоял алтарь с изображением Ченстоховской Божьей Матери. Стены, алтарь, роспись и даже свечи были украшены зелеными гирляндами. На боковых столиках стояли букеты бузины и жасмина, аромат которых наполнял всю комнату.
  Иногда, когда приезжал настоятель Жеслево, он проводил службы; в его отсутствие хозяйка дома. Все обитатели дома, за исключением Ласковича, в течение всего мая собирались каждый вечер в часовне. В настоящее время джентльмены следовали за дамами. По дороге Ладислав спросил Гронски:
  - Мисс Энни католичка? - спросил я.
  — По правде говоря, я не знаю, - ответил Гронский, - но, кажется...
  но смотрите, она тоже входит. Значит, она, должно быть, католичка. Возможно, ее ирландское имя”.
  В часовне уже зажгли свечи, хотя солнце еще не совсем село и стояло в окнах, низкое, золотистое и румяное, бросая отблеск на
  белая ткань, покрывавшая алтарь и головы женщин. У самого алтаря стояла на коленях хозяйка дома, за ней дамы-посетительницы, за ними служанки и старый лакей-астматик, в то время как джентльмены стояли у стены между окнами. Начались обычные песни, молитвы и литании. Их сладость поразила Гронского. В них было что-то весеннее и в то же время вечернее. Впечатление весны создавалось цветами, а вечера - румяным сиянием, проникающим через окна, и мягкими голосами женщин, которые, повторяя хоровые слова литаний, напоминали последнее щебетание птиц, затихающее перед заходом солнца. “Целитель больных. Прибежище грешников, Утешительница страждущих”, — повторила пани Кшицкая, и эти тихие, приглушенные голоса ответили: “Помолись за нас", - и так молился этот загородный дом в тот майский вечер. Гронски, который был скептиком, но не атеистом, как человек высокой культуры, сначала почувствовал эстетическую сторону этой детской непосредственности
  “спокойной ночи”, обращенное этими женщинами к милосердному божеству. Впоследствии, как бы желая подтвердить истинность утверждения Долганского о том, что он имел обыкновение рассматривать каждый предмет со всех сторон и размышлять над каждым явлением, он начал размышлять о религиозных проявлениях. Ему пришло в голову, что это почтение, оказываемое божеству, было элементом чисто идеальным, присущим исключительно человечеству. Он вспоминал, что как часто ему случалось бывать в церкви и видеть молящихся людей, так часто его поражала непостижимая пропасть, отделяющая мир человека от мира животных. На самом деле, религиозные концепции могут быть сформированы только высшими и более совершенными организмами; поэтому он пришел к выводу, что если бы существовали существа, в десять раз более разумные, чем человечество, они были бы по-своему в десять раз более религиозны. “Да, но по-своему”,
  - что, возможно, могло бы быть совсем по-другому, - повторил Гронски. Его духовная драма (а он часто думал, что таких, как он, много) заключалась в том, что Абсолют представлялся ему бездной, неким синтетическим законом всех законов существования. Таким образом, он предположил, что в зависимости от степени
  умственное развитие было невозможно представить этот закон в виде доброго старика или в глазу на сияющем треугольнике, если не подходить к делу символически и не предположить, что старик и глаз выражают всеобщую основу существования, поскольку нарисованная горизонтально восьмерка обозначает бесконечность. Но в таком случае, чем будет для него это всеобщее основание? Всегда ночь, всегда бездна, всегда что-то непостижимое; едва ощутимое каким-то тусклым ощущением, а не каким-либо ясным восприятием, благодаря силе которого можно понять феномен существования и дать ответ на различные "почему" и "зачем". “Человечество, ” размышлял Гронски, “ обладает одновременно слишком большим и слишком малым интеллектом. Ибо, в конце концов, чтобы просто верить, человек должен безоговорочно задернуть шторы на своих интеллектуальных окнах и не позволять себе заглядывать сквозь них; а когда он все-таки открывает их, то обнаруживает только беззвездную ночь ”. По этой причине он завидовал тем людям среднего возраста, чей интеллект возводил ментальные здания на непоколебимых догмах, подобно тому как маяки строятся на скалах в море. Данте мог овладеть всей областью знаний своего времени и все же, несмотря на это, смог пересечь ад, чистилище и рай. Современный образованный человек не мог бы путешествовать таким образом, ибо если бы он захотел мысленно выйти за пределы мира материальных явлений, он увидел бы то, что мы видим на хорошо известной картине Вюрца, - отрубленную голову; то есть какой-то элемент, настолько неопределенный, что он ничему не эквивалентен.
  Но трагедия, по мнению Гронски, заключалась не только в непостижимости Абсолюта, в невозможности понять Его законы, но и в невозможности согласиться с ними и признать их с точки зрения человеческой жизни. Конечно, зло и горе существуют. Ветхий Завет легко объясняет их состоянием почти постоянной ярости своего Джаха. “Domine ne in furore tuo arguas me, neque in ira tua corripias me,”
  и после этого “саггиттае туае инфиксае сунт михи и подтверди супер меня "
  manuo tuum.” И однажды приняв эту слепую ярость и это
  “укреплением правой руки” легко объяснить самому себе по-простому несчастье. Но уже в Ветхом Завете Екклезиаст сомневается, все ли в мире в порядке. Новый Завет видит зло в материи в противовес душе; и это ясно. Однако, рассматривая вопрос абстрактно, поскольку все представляет собой тесную причинно-следственную цепь, следовательно, все логично, а будучи логичным, само по себе это не может быть ни злом, ни добром, но может казаться благоприятным или неблагоприятным по отношению к человеку. Кроме того, то, что мы называем злом или несчастьем, может, согласно абсолютным законам существования и в своей глубине, быть мудрыми и существенными принципами развития, которые находятся за пределами человеческого понимания, и, следовательно, чем-то, что само по себе является благоприятным явлением.
  Да, но в таком случае, откуда человек черпает силу противопоставлять свои индивидуальные мысли и конкретные концепции этой универсальной логике? Если все является иллюзией, то почему человеческий разум является силой, существующей, так сказать, вне общих законов существования? Есть нечто беспрецедентное и в то же время трагическое в том, что человек должен подчиняться этим законам и может протестовать против них. На земле духовным миром наслаждались только боги, а теперь им обладают только животные. Человек вечно борется и взывает к вето, и таким вето является каждая человеческая слеза.
  И тут мысли Гронски приняли более личный аспект. Он стал смотреть на молящуюся Маринию и поначалу испытал облегчение. Ему пришло в голову чисто эстетическое наблюдение, что Карпаччо мог бы поместить такую девушку рядом со своим гитаристом, и Ботичелли следовало бы это предвидеть
  она. Но сразу после этого он подумал, что даже такой цветок должен увянуть, а ничто не увядает и не умирает без боли. Внезапно его охватил страх перед будущим, которое в ее дорожной сумке таит скрытое зло и горе. Он действительно вспомнил афоризм, который незадолго до этого произнес о пессимизме; но это не принесло ему утешения, потому что он понимал, что пессимизм, проистекающий из напряжения интеллекта, отличается от пессимизма мирянина, которому Долганский, пожимая на все плечами, позволял себе предаваться, когда был свободен от игры в карты. Более того, он задался вопросом, может ли этот изнуряющий пессимизм быть каким-либо образом обоснованным, и тут неожиданно перед его глазами предстал другой друг, совершенно отличный от Долганского, хотя тоже скептик и гедонист, - доктор Паребски. Он был товарищем Гронски по колледжу и в последующие годы лечил его от нервного расстройства, поэтому прекрасно знал его. Однажды, выслушав его различные размышления и жалобы на невозможность найти решение первостепенных вопросов жизни, доктор Паребски сказал ему: “Это занятие, для которого необходимы время и средства. Если бы вам приходилось зарабатывать себе на хлеб, как мне, вы бы не расстраивали свой разум и умы других. Все это напоминает мне собаку, гоняющуюся за собственным хвостом.
  И я говорю вам: смотрите на то, что вас окружает, а не на свой собственный пупок; и если вы хотите быть здоровым, тогда — ждите смерти!” Гронски в то время счел эти слова несколько грубыми и больше похожими на медицинский, чем на философский совет, но теперь, вспомнив их, он сказал себе: “По правде говоря, дорога, по которой я, словно по дурной привычке, постоянно вступаю, ведет в никуда; и кто знает, не являются ли эти женщины, молящиеся в этот момент с такой верой, без сомнения, более разумными, чем я, не говоря уже о том, что они чувствуют себя более непринужденно и счастливее?”
  Тем временем пани Крыжцкая начала говорить: “Под Твоей защитой мы бежим. Пресвятая Богородица”, и женские голоса тут же откликнулись: “Наши мольбы соблаговолите не отвергнуть и от всякого зла соблаговолите сохранить нас навсегда”. Гронски охватила острая тоска по такому милому, покровительствующему божеству, которое не снисходит до пренебрежения мольбами и которое избавляет нас от зла. Как хорошо было бы ему, если бы он мог наслаждаться таким душевным покоем, и как проста эта мысль! К сожалению, он уже зашел слишком далеко. Он мог, как и женщины, тосковать, но, в отличие от них, не мог верить.
  Гронски мысленно перебрал всех своих знакомых и отметил, что тех, кто горячо верил в глубине своей души, было очень мало. Были такие, кто вообще не верил; были такие, кто хотел верить, но не мог; некоторые признавали из социальных соображений необходимость веры, и, наконец, были те, кто просто был занят чем-то другим. К этой последней категории принадлежали мужчины, которые, например, соблюдали обычай посещать мессу так же, как они соблюдали привычку завтракать каждое утро, или каждый вечер надевать фрак или перчатки. По привычке это вошло в структуру их жизни. Тут Гронски невольно взглянул на Ладислава, поскольку ему показалось, что молодой человек был птицей из той рощи.
  Так, собственно, и было. Кшицкий, однако, не был ни скучным, ни легкомысленным человеком. В университете он, как и другие, немного пофилософствовал, но впоследствии течение его жизни понесло его в другом направлении. Действительно, помимо Ястшеба и связанных с ним повседневных дел, существовали и другие вопросы, которые глубоко интересовали его. Он был искренне обеспокоен
  о своей родной земле, ее будущем, событиях, которые могут повлиять на ее судьбу, и, наконец, о женщинах и любви. Но о вере он размышлял так же много, как и о смерти, о которой он вообще не размышлял, как будто придерживался мнения, что думать о них неприлично, поскольку они в свое время никого не забудут.
  Более того, в настоящее время из-за гостей он был более чем в сотне миль от того, чтобы думать о подобных вопросах. Когда-то, еще студентом, когда во время каникул он поехал с матерью в Жеслево на торжественную мессу, в глубине души он лелеял поэтическую надежду, что в одно из воскресений за церковными дверями раздастся стук кареты и в церковь войдет молодая и очаровательная принцесса, направляющаяся откуда-то из-за Прибалтики в Киев; что он пригласит ее в Ястшеб, а позже влюбится в нее и женится на ней. И вот неожиданно эти юношеские мечты в какой-то мере осуществились, ибо к Ястшебу пришла не одна, а целых три принцессы, о которых он мог мечтать сколько угодно, ибо вот, теперь они стояли на коленях перед семейным алтарем, поглощенные молитвой. Он начал пристально смотреть — то на пани Отоцкую, то на фигуру Марыни, напоминавшую танагрскую статуэтку, и повторял про себя: “Мать желает отдать одну из них мне в жены”. И он ничего не имел против этой идеи, но подумал о пани Отоцкой: “Это книга, которую кто-то уже прочитал, в то время как другой - неоперившийся ребенок, умеющий играть на скрипке”. Ладислав был того возраста, который не принимает в расчет ни одну женщину моложе двадцати лет. Через некоторое время, словно нехотя, он перевел взгляд на мисс Энни, — нехотя, потому что она была самым ярким объектом в комнате, ибо заходящее солнце, падая на ее светлые волосы, придавало им такой блеск, что вся голова казалась пылающей. Мисс Энни время от времени поднимала руку и прикрывала ею голову, как будто хотела погасить блеск, но с каждым мгновением лучи становились все ярче
  менее разгоряченная, она, наконец, прекратила это действие. Временами ее скрывала фигура какой-нибудь темноволосой девушки, которую Ладислав не знал, но которая, как он предположил, должно быть, служанка одной из этих дам.
  Ближе к концу службы девушка поклонилась так низко, что больше не заслоняла ни светлых волос, ни молодых и сильных плеч.
  “Это, - сказал он себе, - было бы величайшим искушением, но мама воспротивилась бы, поскольку она иностранка”.
  Но внезапно, словно в укор его совести, ему вспомнились задумчивые глаза и стройные плечи панны Стабровской. Ах, если бы только Жеслево и все эти средства выпали на его долю! Но дядя завещал Жеслево на образовательные цели и средства на поездки в Карлсбад у Матса, как и сказал Долганский, и несколько тысяч для Ханки Скибянки.
  При этом воспоминании его лоб омрачился, и он провел рукой по лбу.
  “Я напрасно разволновался перед матерью и дамами, - сказал он себе, - но я должен объяснить это Гронскому”.
  Соответственно, по окончании мессы он обратился к нему:
  “ Я хочу поговорить с вами о разных вещах, но только в четыре глаза. Вас это устраивает?
  - Хорошо, - ответил Гронски. - когда?
  “ Не сегодня, потому что сначала я должен съездить в Жеслево, расспросить людей, осмотреть поместье, а затем заняться гостями. Лучше всего будет завтра вечером или послезавтра. Мы возьмем с собой ружья и пойдем в лес. Сейчас там стая вальдшнепов. Долганский не охотится, поэтому мы оставим его с дамами.
  “ Хорошо, ” повторил Гронски.
   OceanofPDF.com
  VIII
  Уже на следующий день, ближе к вечеру, они с ружьями и собакой направились в сторону мельницы, и по дороге Ладислав начал рассказывать все, что узнал накануне.
  “Я был в Жеслево, - сказал он, - но там вы не услышите ничего хорошего. Крестьяне настаивают на том, что завещание было подделано и что дворянство исказило его, чтобы они могли контролировать, в своих собственных интересах, деньги и земли. Я почти уверен, что Ласкович подливает масла в этот огонь. Но почему? Я не могу понять; тем не менее, это так. Безземельные, в частности, возбуждены и говорят, что если состояние будет разделено между ними, они сами внесут свой вклад в строительство школы. На самом деле они не имеют ни малейшего представления ни о том, какую школу хотел построить Зарновски, ни о стоимости ее создания”.
  “В связи с этим, что вы намерены делать?” - спросил Гронски.
  “Я не знаю. Я посмотрю. Тем временем я попытаюсь убедить их. Я также попросил священника объяснить им суть дела и поговорил с несколькими старшими земледельцами. Мне казалось, что я их убедил; но, к сожалению,
  с ними так: каждый, взятый по отдельности, умен и даже рассудителен, но когда вы разговариваете с ними вместе, это все равно что пытаться разбить головой каменную стену”.
  “В этом нет ничего странного, - ответил Гронский. - Соберите десять тысяч докторов философии, и они превратятся в толпу, которой правят с помощью жестикуляции”.
  “ Может быть, и так, - сказал Ладислав, “ но я хотел говорить не только о завещании.
  Я также увидел старого жеслевского надсмотрщика и узнал очень много чрезвычайно любопытных вещей. Поймите сами, что наши догадки были неверны и что Ханка Скибянка - не дочь дяди Зарновски.
  “ И это казалось таким несомненным! Но какие у вас есть доказательства этого?
  “Очень просто. Скиба был уроженцем Галиции и эмигрировал в Жеслево со своей женой и дочерью, когда последней было пять лет. Поскольку Зарновский, будучи здоровым, оставался в деревне, как за стеной, и в то время по меньшей мере десять лет никуда не выезжал, очевидно, что он не мог быть отцом этой девочки”.
  “ Это решает дело. Я не могу понять, почему он завещал ей десять тысяч рублей.
  “С этим связана интересная история”, - ответил Ладислав.
  “Вы должны знать, что покойный, хотя теперь выясняется, что он любил крестьян, всегда держал их под очень строгим контролем. Он управлял ими по старой системе, то есть издевался над ними с утра до ночи.
  Говорят, что, когда он ругался в коридоре, его было слышно на полдеревни. Однажды он зашел в кузницу и, обнаружив, что что-то не в порядке, начал немилосердно ругать кузнеца. Кузнец поклонился и смиренно выслушал. Случилось так, что маленькая Ханка в это время находилась перед кузницей и, увидев, что происходит, схватила маленькую палку и начала колотить ею Зарновского по ногам. ‘ Ты ведь будешь ругать Тату, правда? Говорят, что покойный сначала был ошеломлен, но потом разразился таким смехом, что его гнев против кузнеца прошел”.
  “Эта Ханка мне нравится”.
  “ Так она понравилась дяде. В тот же день он послал жене кузнеца рубль и велел ей отнести ребенка в барский дом. С того времени он привязался к ней. Он приказал старой экономке научить ее читать и сам занялся этим. Девочка тоже привязалась к нему, и это продолжалось несколько лет. В конце концов люди начали поговаривать, что хозяин хотел оставить дочь кузнеца полностью в своем распоряжении
  прописку и дать ей образование леди, но это, похоже, было неправдой. Он хотел воспитать ее как крепкую деревенскую девушку и дать ей приданое. Скибы, чьим единственным ребенком она была, заявили, что не отдадут ее ни за что на свете. Конечно, я знаю только то, что сказал мне надсмотрщик, поскольку наши отношения с покойным были разорваны из-за мельницы, с которой он сливал воду для своих прудов”.
  - А позже Скибы эмигрировали.
  “Да, но до этого времени у Зарновски начались проблемы со здоровьем, и он переехал в Варшаву, а впоследствии жил за границей; так что их отношения смягчились.
  Когда Скибы эмигрировали, девушке было семнадцать. Дядя, вернувшись в Жеслево умирать, тосковал по ней и ждал каких-нибудь вестей о ней. Но поскольку ранее он перевез даже свою мебель из Жеслево в город, она, очевидно, предположила, что он никогда не вернется, и не знала, куда написать”.
  “Завещание лучше всего доказывает, что он не забыл ее, - сказал Гронски, - и из всего завещания следует, что у него было сердце добрее, чем думали люди”.
  “ Конечно, ” ответил Ладислав.
  Некоторое время они шли молча, затем Кшицкий возобновил разговор.
  Что касается меня, то я предпочитаю, чтобы она не была дочерью покойного.
  “ Почему? Это имеет какое-либо отношение к завещанию?
  “Нет. Ни при каких обстоятельствах я не приму это завещание. Никогда!”
  - Все это очень хорошо, но скажи мне, почему ты отказался от этого с такой горячностью, что все были поражены?
  “Есть одно обстоятельство, о котором ни мама, ни кто-либо другой даже не подозревает, но в котором я вам искренне признаюсь. В свое время я соблазнил эту девушку.
  Гронски остановился, пристально посмотрел на Ладислава и воскликнул:
  - Что это? - спросил я.
  Поскольку он не был склонен относиться к подобным вещам легкомысленно и, кроме того, предыдущий рассказ Кшицкого пробудил в нем симпатию к Ханке, он нахмурился и спросил:
  “ Ради Бога! Вы соблазнили ребенка? И вы говорите, что это было сделано в надлежащее время?
  Но Ладислав ответил совершенно спокойно:
  “ Давайте не будем останавливаться, потому что собака ушла слишком далеко от нас, - и тут он указал на белого спаниеля, бегущего перед ними. “Я не совращал ребенка, потому что в то время ей было шестнадцать. Это случилось более семи лет назад, когда я был еще студентом и приехал в Ястшеб на каникулы”.
  - Были ли какие-нибудь последствия?
  “ Насколько я знаю, таковых не было. Вы поймете, что, вернувшись в следующий отпуск и не найдя ни ее, ни Скибасов, я не стал спрашивать о них, потому что на голове вора горит шапка.[2] Но сегодня я как бы невзначай спросил надсмотрщика, не эмигрировали ли Скибы, вероятно, из-за того, что с их дочерью случилось какое-то несчастье. Он ответил: ”Нет".
  - Тогда так будет лучше и для нее, и для тебя.
  - Конечно, так гораздо лучше, потому что иначе дело выплыло бы на свет и дошло бы до ушей матери.
  - И в таком случае вы испытали бы много неприятностей.
  В голосе Гронски слышалась ирония, но Ладислав, погруженный в свои мысли, не заметил этого и сказал:
  “В таком случае у меня были бы неприятности, потому что мать в таких вопросах чрезвычайно сурова. Итак, сегодня, после зрелого размышления, я подобен волку, который не причинит вреда в районе, где у него свое гнездо, но в то время я был более упрямым и менее осторожным”.
  “ Черт бы тебя побрал! ” воскликнул Гронски.
  -За что?- спросил я.
  - Ничего; говори дальше.
  “ Мне больше нечего сказать. Возвращаясь к завещанию, теперь вы понимаете, почему я не мог его принять.
  - Возможно, и так, но скажи мне, как говорит Шекспир, “твой изысканный разум”.
  “ Что ж, что касается соблазнения девушки, то это случается в деревнях, но соблазнить девушку и присвоить себе то, что было для нее приготовлено, — это было бы уж слишком. И, возможно, она страдает от нужды где-нибудь в Америке”.
  “Все возможно”, - ответил Гронски.
  “Так что, если реклама, которую я сделаю, не дойдет до ее сведения, в таком случае я буду использовать ее деньги, в то время как она умрет от голода.
  Нет. У всего есть свои пределы. Я не отличаюсь особой щепетильностью, но есть некоторые вещи, которые я явно не могу сделать”.
  - Скажите мне, только искренне, вы питаете к ней какие-нибудь чувства?
  Скажу вам откровенно, что я совершенно забыл о ней. Теперь я вспомнил о ней и, по правде говоря, не могу испытывать к ней никакой неприязни. Напротив, такого рода воспоминания, конечно, не могут быть неприятными, если только они не связаны с угрызениями совести. Но мы были всего лишь детьми — и чистая случайность свела нас вместе”.
  “ Тогда позвольте мне задать еще один вопрос. Если покойный завещал ей все Жеслево и денежные средства, и если бы она в течение двух лет не явилась за ними, отказались бы вы от такого завещания?”
  “Я не могу ответить на вопрос, над которым я не задумывался. Я не хотел бы представлять себя вам лучше или хуже, чем я есть на самом деле. Но одно несомненно: я бы опубликовал рекламу и публиковал бы ее в течение двух лет. Но, в конце концов, какое значение для вас может иметь мой ответ?”
  И тут он резко остановился, потому что со стороны соседней березовой рощи до них донесся какой-то странный звук, похожий на фырканье, и в то же время над верхушками берез и лип на фоне сумерек появилась серая птица, летящая по прямой к подлеску на противоположной стороне луга.
  “ Вальдшнеп! ” крикнул Кшицки и бросился вперед.
  Гронски, следуя за ним, подумал:
  “Он, конечно, никогда не читал Ницше, и все же в его жилах, вместе с кровью, течет некая благородная сверхчеловечность. Если бы кто-нибудь предал его сестру, он бы выстрелил ему в голову, как собаке, но как деревенская девушка, он не испытывает ни малейшего беспокойства”.
  Позже они остановились на опушке березовой рощи. Некоторое время царила напряженная тишина, после чего над их головами снова раздался странный голос и появился еще один вальдшнеп. Гронски выстрелил и промахнулся; Кшицки отличился — и они увидели, как при снижении птица упала в
  андервуд дальше. Белый пес немного задержался в сумерках чащи и вернулся, неся в зубах мертвую птицу.
  “ Она была уже ранена, когда я выстрелил, ” сказал Ладислав. - Это твоя птица.
  “Вы радушный хозяин”, - ответил Гронский.
  И снова воцарилась тишина, которую не нарушал даже шелест листьев, так как не было ни дуновения воздуха. Но через некоторое время над их головами один за другим пронеслись два вальдшнепа, в которых Гронски не смог выстрелить, но Ладислав метко подстрелил обоих. Наконец более безрассудная из них сжалилась над Гронски и любезно пролетела над ним, словно хотела избавить его от каких-либо неудобств. Ему самому было стыдно за трепет удовольствия, который он испытал, когда после выстрела увидел, как птица упала на землю; и, следуя своей неисправимой привычке размышлять над каждым явлением, он пришел к выводу, что его странное ощущение можно отнести к древним временам, когда существование человека и его семьи зависело от умения охотиться. Благодаря этому рассуждению он не стал стрелять в другую птицу, которая пролетела ближе к опушке подлеска и на которой полет, очевидно, закончился, так как они напрасно ждали других. Тем временем стемнело, и через некоторое время из темноты появился белый спаниель, а за ним и Ладислав.
  “У нас была охота без сапог, - сказал он, - но это еще ничего. В любом случае, дамам полагается четыре порции. Завтра мы постараемся добиться большего”.
  “Это было лишь небольшое препятствие в ваших признаниях”, - ответил Гронски, перекидывая винтовку через плечо.
  “ Мои признания? - переспросил Ладислав. — Ага! - да.
  - Вы сказали, что вас свела простая случайность.
  “ На самом деле так и было. Но теперь мы должны идти дальше, и вы, будьте любезны, следуйте по моим стопам, поскольку в некоторых местах здесь сыро. Таким образом, мы доберемся до моста, а у моста нас будет дорога”.
  Только когда они оказались в дороге, он начал свой рассказ:
  “Все началось и закончилось на мельнице, которая даже в то время служила складом сена; и продолжалось это не более двух недель. Это произошло так: однажды я вышел с ружьем поохотиться на косулю, потому что здесь
  косуля выходит вечером на поляну у ручья. В тот день было очень пасмурно, но так как на западе казалось ясно, я думал, что облака рассеются. Я занял позицию в нескольких сотнях — и даже больше— шагов от мельницы, потому что ближе к ней на лугу лежал лен, который мог напугать самцов; и примерно через полчаса я действительно убил самца. Но тем временем пошел дождь, и вскоре разразился такой ливень, какого я никогда не видел в Ястшебе. Я схватил своего оленя за задние ноги и изо всех сил помчался на мельницу. По дороге я заметил, что кто-то унес белье. Я вбежал на мельницу и зарылся по уши в сено, когда услышал рядом с собой чье-то дыхание. Я спросил: ‘Кто это?’ Тоненький голосок ответил мне:
  ‘Я". - Что это за "я"? - "Ханка’. ‘ Что ты здесь делаешь? ‘ Я пришел за бельем. Потом загремел такой сильный гром, что я подумал, что мельница развалится на куски; и только когда он немного утих, я узнал с помощью непрерывных вопросов, что моя спутница была из Жеслево; что ее фамилия была Скибянка и что ей исполнилось шестнадцать лет в День Святой Анны. Тогда, даю вам слово, без всякой злой воли или умысла, а только в шутку и потому, что так принято разговаривать с деревенскими девушками, я сказал ей: ‘Вы меня поцелуете?’ Она не ответила, но когда в этот момент прогремел раскат грома, она прижалась ко мне поближе —
  возможно, от испуга. И я поцеловал ее в самые губы, и, насколько я помню, у меня было такое же впечатление, как если бы я поцеловал благоухающий цветок. Поэтому я повторил это дважды, трижды и так далее, и она повторила десятый или двадцатый раз. Когда буря утихла и нам пришлось расстаться, она обвила руками мою шею, и в то же время мои щеки были мокрыми от ее слез, потому что она плакала, но я не знаю, то ли от потери невинности, то ли оттого, что я уезжал”.
  Тут, помимо его воли, в памяти Кшицкого промелькнула песня Офелии, когда он был безумен.
  Ладислаус продолжил:
  - Когда мы уезжали, она сказала, что знает, что я молодой лорд Ястшебский; что она видит меня каждое воскресенье в Жеслево и смотрит на меня, как на чудотворную картину.
  “ О, вы, безусловно, красивы до тошноты, ” перебил Гронски с некоторым раздражением.
  “Бах!— У меня уже три или четыре седых волоса”.
  “ Конечно, с самого рождения. Как часто вы встречались впоследствии?
  “ Прежде чем расстаться с ней, я спросил ее, не сможет ли она ускользнуть следующим вечером. Она ответила, что может, потому что вечером всегда собирала белье, которое белили на лугу, из страха
  что кто-нибудь может ее украсть, и что, кроме того, летом она спала не в хижине с родителями, а на сене в сарае. После этого мы встречались каждый день. Мне нужно было спрятаться от ночной стражи, поэтому я выскользнул через окно в сад, хотя это была ненужная предосторожность, потому что стража спала так крепко, что однажды я утащил трубу и посох, принадлежавшие одному из них. Забавно было также, что, видя Ханку только ночью, я не знал, как она выглядит на самом деле; хотя в лунном свете она показалась мне хорошенькой”.
  - А в церкви? - спросил я.
  “Скамья нашего коллектора находится рядом с алтарем, а девушки опустились на колени сзади. Здесь так много одинаковых красных и желтых платков, усыпанных таким количеством цветов, что трудно отличить одну от другой. Временами мне казалось, что я вижу ее вдалеке, но я не мог разглядеть ее как следует. Отпуск вскоре закончился, и когда я вернулся в следующем сезоне, Скибасов уже не было”.
  - Ты попрощался с ней?
  “ Признаю, что нет. Я предпочел избежать этого.
  - А ты когда-нибудь тосковал по ней?
  “ Да. В Варшаве я сильно тосковал по ней и в течение первого месяца был по уши влюблен в нее. После моего возвращения в Ястшеб, когда я снова увидел мельницу, это чувство возродилось, но в то же время я был доволен тем, что все как бы упало в воду и что мама ничего об этом не должна знать”.
  Беседуя таким образом, они свернули с боковой дороги на тенистую аллею, ведущую к господскому дому, тусклые огни которого на расстоянии около версты по временам просвечивали сквозь ветви лип и затем снова скрывались за густой листвой. Ночь была звездная и ясная.
  Однако было довольно темно, так как луна еще не взошла, и медное зарево на востоке предвещало ее близкое приближение. Не было ни малейшего дуновения воздуха. Великую ночную тишину нарушал едва слышный собачий лай, доносившийся из далекой дремлющей деревни. Невольно Гронски и Ладислав заговорили тише. Однако не все спало, ибо в нескольких сотнях шагов от аллеи, на лугу у реки, периодически вспыхивали огни костров.
  “Это крестьяне, пасущие лошадей и ловящие раков при свете смолистого дерева”, - сказал Кшицкий. “Я даже слышу, как один из них уезжает”.
  И в самом деле, в этот момент они услышали на лугу топот лошадиных копыт, приглушенный травой, и сразу же после этого раздался громкий голос пастуха, который среди ночной тишины протяжно прокричал:
  — Войтек, Захвати с собой еще хвороста, потому что этого недостаточно.
  Ночной всадник, добравшись до дороги, вскоре пронесся мимо болтающих друзей, как тень. Однако он узнал юного наследника, поскольку, проезжая мимо них, снял фуражку и отдал честь:
  “Хвала Господу!”
  “Отныне и вовеки веков”.
  И некоторое время они шли молча.
  Ладислав начал тихонько насвистывать и прикрикивать на собаку, но Гронски, размышлявший о том, что произошло на мельнице, сказал:
  - Знаете ли вы, что, будь вы, например, англичанином, ваша идиллия закончилась бы, по всей вероятности, иначе, и у вас на протяжении всей жизни были бы целомудренные воспоминания, в которых была бы великая поэзия?
  “Мы едим меньше рыбы, поэтому по темпераменту отличаемся от англичан. Что касается поэзии, то, возможно, в нашем романе тоже было немного ее.
  “Дело не столько в разном темпераменте, сколько в разном обычае, и в этом облегчение. У них более здоровая душа и в то же время более независимая, и они не заимствуют свою мораль из французских книг”.
  После чего он некоторое время размышлял, а затем продолжил:
  “ Ты говоришь, что в ваших отношениях было немного поэзии. Конечно, но если смотреть на это только со стороны Ханки, а не с твоей. В ней действительно есть что-то поэтическое, ибо, судя по вашим собственным словам, она любила вас по-настоящему.
  “ Это несомненно, ” сказал Ладислав. - Кто знает, буду ли я когда-нибудь в жизни любим так же сильно?
  “ Я думаю, что ты этого не сделаешь. По этой причине я поражен, что этот камень упал в глубину вашей забывчивости и что вы так полностью стерли его”.
  Эти слова несколько тронули Кшицкого, поэтому он ответил:
  “Откровенно говоря, я рассказал вам все это с целью объяснить, почему я не принимаю завещание, и в наивности своей души я думал, что вы похвалите меня. Но вы только ищете больные места. Действительно, я бы, в конце концов, предпочел, чтобы этого не произошло, но, поскольку это произошло, лучше не думать об этом. Ибо, если бы у меня было столько миллионов, сколько ежегодно соблазняют девушек в деревнях, я мог бы купить не только Жеслево, но и половину уезда. Я могу заверить вас, что сами они не рассматривают это как трагедию, и подобные вещи не заканчиваются несчастьем. Было бы просто смешно, если бы я принял это близко к сердцу больше, чем Ханка, который, по всей вероятности, не принимал это близко к сердцу и не принимает ”.
  - Откуда ты знаешь? - спросил я.
  “ Обычно так и бывает. Но если бы все было наоборот, что я мог бы сделать? Конечно, я не стал бы пересекать океан в поисках нее. В книге это, возможно, могло бы показаться очень романтичным, но на самом деле у меня есть поместье, от которого я не могу отказаться, и семья, которой мне непозволительно жертвовать. Такая Ханка, упоминанием о которой, говоря в скобках, вы меня огорчили, может быть, и честнейшая девушка, но жениться на ней — конечно, я не мог жениться на ней; поэтому что, в конце концов, я могу сделать?”
  “Я не знаю; но вы должны согласиться, что есть определенная моральная неприглядность в ситуации, в которой человек, совершив проступок, впоследствии спрашивает себя или других: ”Что я могу сделать?""
  “О, это был всего лишь фасад переговоров, ” ответил Кшицкий, “ потому что, в целом, я прекрасно знаю. Я опубликую рекламу, и на этом все закончится. Епитимью, которую священник в надлежащее время наложил на меня, я исполнил и не намерен больше искупать свою вину”.
  На это Гронский сказал:
  “Sero molunt deorum molæ. Ты понимаешь, что это означает по-польски?
  “Приняв на себя управление Ястржебом, я засеял его почву всей своей латиноамериканщиной, но она не пустила корней”.
  - Это значит: мельницы богов поздно мелют.
  Кшицкий рассмеялся и, указывая рукой в сторону старой мельницы, сказал:
  - Этот больше ничего не будет перемалывать, я это гарантирую.
  Дальнейший разговор был прерван их встречей возле ворот с двумя неясными фигурами, с которыми они чуть не столкнулись, потому что, хотя луна уже взошла, на старой липовой аллее было совершенно темно.
  Ладислаус подумал, что это посетительницы, наслаждающиеся вечерней прогулкой, но для уверенности спросил: “Кто там?”
  “Мы”, - ответил незнакомый женский голос.
  -А кто конкретно?
  “Слуги пани Отоцкой и пани Анни”.
  Молодой человек вспомнил молодую девушку, чья темная головка заслоняла ему вид на блестящие волосы англичанки во время майской мессы.
  “ Ага! - сказал он. “ А вы, молодые девушки, не боитесь ходить в темноте? Оборотень может унести одного из вас.
  “Мы не боимся”, - ответил тот же голос.
  - А может быть, я оборотень?
  - Оборотень так не выглядит.
  Обе девушки рассмеялись и отступили на несколько шагов; в то же время яркий луч пробился сквозь листву и осветил белый лоб, черные брови и белки глаз одной из них, которые зеленовато поблескивали.
  Кшицки, которому польстили слова о том, что оборотень так не выглядит, посмотрел в эти глаза и сказал:
  “Спокойнойночи!”
  “Спокойнойночи!”
  Дамы вместе с Долганским были уже в столовой, так как сервировка ужина ожидала только охотников, которые по возвращении удалились переодеться. Мария сидела на одном конце стола с детьми и немного беседовала с ними и с Ласковичем, который что-то очень оживленно рассказывал ей, все время пристально глядя на нее, а также опасаясь, чтобы его никто не заметил. Гронский, однако, наблюдал за ним, и, поскольку молодой студент интересовал и беспокоил его с того момента, как он узнал о его волнениях среди крестьян Жеслево, он пожелал принять участие в разговоре.
  Но Марыня в этот момент, услышав заключение, присоединилась к другим дамам, которые, предварительно услышав с балкона стрельбу в
  направился к старой мельнице, осведомился о результатах охоты. Оказалось, что ни мисс Энни, ни две сестры никогда не видели вальдшнепов иначе, как на блюде, и старый слуга по приказу Кшицкого принес четырех безжизненных жертв. Они рассматривали их с любопытством, выражали запоздалое сочувствие по поводу их трагической судьбы и расспрашивали об их образе жизни. Ладислав, которого животный мир интересовал с ранних лет, начал рассказывать за ужином о странных повадках этих птиц и их таинственных полетах. Занимаясь таким образом, он обратил особое внимание на пани Отоцкую, ибо впервые был поражен ее необычайно высоким ростом. В целом, он предпочитал другие, менее утонченные виды красоты и превыше всего ценил полногрудых женщин. Однако он заметил, что в тот вечер пани Отоцкая выглядела необычайно красивой. Ее необычайно нежный цвет лица казался еще более нежным в черном, расшитом кружевами платье, а в ее глазах, в очертаниях губ, в выражении лица и во всей ее фигуре было что-то настолько девственное, что тот, кто не знал о ее вдовстве, принял бы ее за служанку из хорошей сельской семьи. Ладислаус с первого же приезда этих дам действительно встал на сторону мисс Энни, но в данный момент он должен был признать в душе, что англичанка не принадлежала к столь утонченной расе и, что еще хуже, в тот день она казалась ему менее красивой, чем эта “утонченная кузина”.
  Но в то же время он сделал странное открытие, а именно: это наблюдение не только не уменьшило его симпатии к светловолосой даме, но каким-то образом сильно тронуло его и склонило к большей дружбе к ней; как будто этим сравнением с пани Отоцкой он причинил англичанке незаслуженное зло, за которое он должен извиниться перед ней. “Я должен быть настороже, - подумал он, - иначе я
  осень. Он стал искать небесный поток в ее глазах и, найдя его, пил его тусклую лазурь, каплю за каплей.
  Тем временем пани Кшицкая, желая узнать о ближайших планах сестер, начала расспрашивать пани Отоцкую, собираются ли они поехать за границу и куда.
  “Доктор, - сказала она, - отправляет меня на минеральные ванны из-за моего ревматизма, но я была бы рада провести где-нибудь с вами еще одно лето”.
  “И у нас ваше пребывание в Кринице оставило самые приятные воспоминания”,
  ответила пани Отоцкая: “особенно, поскольку мы совершенно здоровы, мы охотно остались бы в деревне и еще охотнее пригласили бы к себе тетю со всеми ее домочадцами, если бы не такие беспокойные времена и неизвестно, что может случиться завтра. Но если это утихнет.
  Тетя, когда поправится, непременно должна навестить нас.
  Сказав это, она пылко поцеловала руку пани Кшицкой, которая сказала:
  “Как вы добры и как милы! Я бы от всего сердца пошел к вам, только с моим здоровьем я должен повиноваться не сердцу, а различным скрытым недугам.
  Кроме того, времена действительно неспокойные, и я понимаю, что дамам довольно опасно оставаться одним в деревнях. У вас есть надежные люди в Залесине?
  “Я не боюсь своих соплеменников, поскольку они были очень привязаны к моему мужу, а теперь эта привязанность перешла ко мне. Мой муж научил их, прежде всего, патриотизму и в то же время внедрил улучшения, которых нигде не было. У нас есть детский дом, больница, бани, магазины и фруктовые питомники для распространения небольших деревьев.
  Он даже распорядился затопить артезианские колодцы, чтобы обеспечить деревню достаточным количеством здоровой воды ”.
  Долганский, услышав это, наклонился к Кшицкому и прошептал:
  “Фантазия капиталиста. Он относился к своей жене и Залесину как к двум игрушкам, которые он ласкал, и играл роль филантропа, потому что мог себе это позволить”.
  Но пани Кшицкая снова начала спрашивать:
  “Кто сейчас отвечает за Залесина?”
  И молодая вдова, отбросив мимолетные грустные воспоминания, ответила с улыбкой:
  “По соседству говорят, что Дворски правит Залесиным.— Он старый бухгалтер моего мужа и очень предан нам.— Я правлю Дворски, а Мария правит мной”.
  - И это чистая правда, - вмешалась мисс Энни, - с этим дополнением, а также со мной.
  На это Марыня покачала головой и сказала:
  “О, тетя, если бы ты только знала, как они иногда надо мной подшучивают!”
  “Почему-то я этого не вижу, но я думаю, что придет время, когда кто-то будет править и вами”.
  “ Это уже случилось, ” вырвалось у Марыни.
  “ И что? Это любопытно. Кто этот деспот?
  И маленькая скрипачка, быстрым движением мизинца указав на Гронского, сказала:
  -Тот джентльмен.
  “Теперь я понимаю, - сказал Долганский, - почему после нашего возвращения от нотариуса у него на голове был чайник с горячей водой”.
  Гронский пожал плечами, как человек, которого обвинили в неслыханных вещах, и воскликнул:
  “ Я? Деспот? Да ведь я жертва, самая загипнотизированная из всех.
  “Тогда гипнотизер - пан Ласкович, а не я”, - ответила юная мисс,
  - потому что он сам за ужином рассказывал мне о гипнозе и объяснял, что это такое.
  Гронски посмотрел на другой конец стола, в сторону студента, и увидел, что его глаза, напряженные, упрямые и блестящие, устремлены на Маринию.
  “Ага! - подумал он. - он действительно пробует на ней свои силы”.
  Он нахмурился и, обращаясь к ней, сказал:
  “На самом деле никто не знает, что такое гипноз. Мы видим его проявления и ничего больше. Но как Ласкович объяснил вам это?
  - Он сказал мне то, что я уже слышал раньше: человек, погруженный в сон, должен выполнять все команды оператора и даже при пробуждении должен подчиняться его воле.
  “Это неправда”, - сказал Гронски.
  “ И я думаю так же. Он также утверждал, что может очень легко усыпить меня, но я чувствую, что он не может.
  “ Превосходно! Вас интересуют подобные вещи?
  “Немного гипноза. Но если речь идет о чем-то таинственном, то я предпочитаю слушать о духах; особенно мне нравится слушать истории о феях, которые рассказывает один из наших соседей. Он говорит, что их называют эльфами, и они проделывают всевозможные трюки в старых домах, и их можно увидеть ночью через окна в комнатах, где в очаге горит огонь. Там они берутся за руки и танцуют перед огнем”.
  “Это веселые феи”.
  “И не злонамеренный, хотя и озорной. Наш престарелый сосед свято верит в них и ссорится из-за них с настоятелем. Он говорит, что их полно в его доме и что они постоянно проказничают: иногда дергают за катушки часов, чтобы они зазвонили; иногда прячут его тапочки и другие вещи; шумят по ночам; привязывают сверчков к ореху-
  скорлупки и возят с ними по комнатам; на кухне снимают пену с молока и бросают горошек в огонь, чтобы он лопался. Если вы не досаждаете им, они доброжелательны, отгоняя пауков и мышей и следя за тем, чтобы грибы не запачкали пол. Этот наш сосед когда-то был человеком с большим образованием, но на старости лет стал чудаком, и он говорит нам об этом со всей серьезностью. Мы, естественно, смеемся над этим, но, признаюсь, я очень хотел бы, чтобы такой мир действительно существовал; странный и таинственный! В этом было бы что-то такое хорошее и милое, и меньше печали”.
  Тут она отвела мечтательный взгляд, а потом продолжила:
  Я помню также, что всякий раз, когда мы обсуждали картины Беклина, тех фавнов, нимф и дриад, которых он рисовал, я всегда сожалел, что всего этого не существовало в реальности. И иногда мне казалось, что они могли бы существовать, только мы их не видим. Ибо, по правде говоря, кто знает, что происходит в лесу в полдень или ночью, когда там никого нет; или в тумане при лунном свете, или на прудах? Вера в такой мир не совсем детская, поскольку мы верим в ангелов”.
  “Я также верю в фей, нимф, дриад и ангелов”, - ответил Гронски.
  “ Правда? - спросила она. - Потому что ты всегда говоришь со мной как с ребенком.
  И он ответил ей только мысленно:
  “Я разговариваю как с ребенком, но я боготворю его”.
  Но дальнейший разговор был прерван слугой, который сообщил Ладиславу, что прибыл управляющий из Жеслево и желает видеть
  “блестящий молодой лорд” по очень важному делу. Кшицки извинился перед компанией и с выражением, обычным для сельских фермеров,
  “Что теперь? ” спросил я и вышел из комнаты. Когда ужин был почти закончен, все они зашевелились по примеру хозяйки дома, которая, однако, некоторое время тщетно пыталась подняться, так как ревматизм в течение последних двух дней мучил ее все больше и больше. Подобные приступы случались часто, и в таких случаях ее сын обычно водил ее из комнаты в комнату.
  Но в этот момент мисс Энни, сидевшая ближе всех к ней, пришла ей на помощь и, взяв ее на руки, подняла легко, умело и без каких-либо усилий.
  “Я благодарю вас, я благодарю вас, - сказала пани Кшицки, - потому что в противном случае мне пришлось бы ждать Лауди. Ах, Боже мой, как хорошо быть сильным!”
  “О, во мне вы видите настоящего Самсона”, - ответила мисс Энни своим приятным, приглушенным голосом.
  Но в этот момент Ладислав, который, очевидно, вспомнил, что ему нужно сопровождать мать, ворвался в комнату и, увидев, что происходит, воскликнул:
  “ Позвольте мне, мисс Энни. Это мой долг. Вы переутомитесь.
  - Ни в малейшей степени.
  “Ах, Лауди, - сказала пани Кшицки, - по правде говоря, я не знаю, кто из вас двоих сильнее”.
  “ Это правда? - спросил он, восхищенно глядя на стройную фигуру девушки.
  И она начала подмигивать глазами в знак того, что так оно и есть, но в то же время покраснела, словно устыдившись своей неженственной силы.
  Однако Ладислаус помог ей усадить свою мать за стол в маленькой гостиной, где она привыкла развлекаться по вечерам, раскладывая карты и предсказывая судьбу. В этот раз он нечаянно задел своим плечом плечо мисс Энни, и, когда он почувствовал эти стальные молодые мускулы, его внезапно охватил неистовый трепет, и в то же время им овладело ощущение какой-то элементарной, неслыханной, блаженной силы. Если бы он был Гронским и когда-нибудь в своей жизни читал ’Гимн Венере" Лукреция, он смог бы узнать и назвать эту силу. Но поскольку он был всего лишь двадцатисемилетним здоровым дворянином, он думал только о том, что моменты, в которые он мог бы свободно прижать такую девушку к своей груди, стоили бы жертвоприношения Ястшеба, Жеслево и даже жизни.
  Но тем временем он должен был вернуться к управляющему Жеслево, который ждал его в офисе по срочному делу. Их беседа длилась так долго, что, когда Ладислав снова появился в маленькой гостиной, молодые леди уже разошлись по своим комнатам. Только его мать, которая нарочно ждала, желая узнать, в чем дело, осталась с Гронским и с Долганским, который играл сам с собой в баккара.
  “ Какие новости? ” спросила пани Кшицки.
  “Абсолютно ничего хорошего. Только пусть мама не тревожится, потому что мы, конечно, здесь, в Ястшебе, а не в Жеслево; и в конце концов мы сможем причесаться
  оставим это в стороне нашими руками. Но, тем не менее, там происходят странные вещи, и Капушински, в любом случае, правильно сделал, что приехал сюда ”.
  “ Ради бога, кто такой Капушинский? ” воскликнул Долганский, выронив монокль из глаза.
  “ Управляющий Жеслево. Он говорит, что там появились какие-то неизвестные лица, вероятно, из Варшавы, и ведут себя как серые гуси в небе.
  Они отдают приказы, созывают крестьян, подстрекают их, обещая им земли и даже приказывая им завладеть скотом. Они предсказывают, что во всей Польше будет то же самое, что и в Жеслево...”
  “ А что с крестьянами? что с крестьянами? ” перебила пани Кшицкая.
  “Некоторые верят им, в то время как другие нет. Более разумным, которые пытаются сопротивляться, угрожают смертью. Батраки поместья не подчиняются Капушинскому и говорят, что они будут только пасти скот, но не будут прикасаться ни к какой другой работе. Около пятнадцати арендаторов готовятся отправиться в лес с топорами и заявляют, что, если лесники будут посягать на их право рубить дрова, они зададут им хорошую трепку. Капушинский окончательно потерял голову и пришел ко мне, как к одному из исполнителей завещания, за советом”.
  - И что вы ему сказали?
  “Когда он заявил мне, что не уверен в своей жизни в Жеслево, я посоветовал ему во что бы то ни стало переночевать у нас в Ястшебе. Я хотел сначала посоветоваться с мамой и с вами, потому что на самом деле совет в данных обстоятельствах давать трудно, а ситуация серьезная. Конечно, такая ситуация не может продолжаться очень долго, и рано или поздно больше всего от этого пострадают сами крестьяне. Мы должны решительно предотвратить это. Я откровенно заявлю, что в течение последних двух дней я размышлял, не было бы лучше, если бы я отказался от кураторства новой школой и делами Жеслево в целом. Я колебался только потому, что это государственная служба, но, по правде говоря, у меня так много работы здесь, в Ястшебе, что я не знаю, к чему мне приложить руки в первую очередь. Но теперь, поскольку необходимо спасти крестьян и поскольку с этим связана определенная опасность, я не могу отступить”.
  “Я буду бояться за вас, но я понимаю вас”, - сказала пани Кшицки.
  “Я думаю, что во что бы то ни стало мне следует съездить завтра утром в Жеслево, но если я не добьюсь слушания там, что тогда делать?”
  “Вы ничего не получите”, - сказал Долганский, не прекращая раздавать карточки.
  “Если ты уйдешь, я пойду с тобой”, - объявила пани Кшицки.
  “ Ах, это было бы единственное, что нужно! Пусть мама только подумает, что в таком случае я был бы ужасно стеснен и, конечно, ничего бы не выиграл”.
  После чего он поцеловал ей руку и сказал:
  “Нет, нет! Мама не понимает, что было бы хуже, и, если мама настаивает, я бы предпочла вообще не ехать”.
  Гронски подпер голову рукой и подумал, что гораздо легче анализировать за письменным столом различные этапы жизни, чем давать дельные советы при неотложных событиях. Долганский наконец перестал играть сам с собой в баккара и сказал:
  “Положение, в котором мы находимся, превосходит всякое понимание. Но будь мы в любой другой стране, была бы вызвана полиция, и дело закончилось бы через день”.
  На это Ладислав ответил с некоторым гневом:
  “Что касается этого, позвольте мне! Я не стану вызывать полицию; не только против этих крестьян, но даже против тех запрещенных личностей, которые сейчас населяют Жеслево. Нет, никогда!”
  - Очень хорошо, да здравствует эпоха истинной свободы!“
  “Кто знает, ” сказал Гронски, “ не устроит ли этих джентльменов вызов полиции?”
  - Каким образом?
  Потому что они сами, в нужное время, исчезали, но позже снова подстрекали народ и кричали по всей Польше: ‘Смотрите! кто
  обращения в полицию против крестьян”.
  - Это уместное наблюдение, - сказал Ладислав. - теперь я понимаю некоторые вещи, которых раньше не понимал.
  “С момента оглашения завещания, ” сказал Долганский, “ Жеслево и его жители меня нисколько не волновали. Однако, пока я раздавал карты, мне в голову пришла одна мысль. Завтра Лауди поедет в Жеслево по бесполезному делу. Он может получить только хорошую взбучку, никому не принося пользы...”
  До этого еще никогда не доходило, и это то, чего я не боюсь. Наша семья жила в Ястшебе с незапамятных времен, и крестьяне по соседству не подняли бы руку на Кшицкого...
  “Прежде всего, не перебивайте меня”, - сказал Долганский. “Если вы не получите хорошей взбучки — а я предполагаю, что вы этого не сделаете, — то вы не добьетесь заслушивания, как вы сами предвидели некоторое время назад. Если бы мы двое, то есть Гронски и я, отправились туда, мы бы ничего не добились, потому что они видели нас на похоронах, а уважаемые славяне из Жеслево смотрят на нас как на людей, имеющих личную заинтересованность в этом деле. Необходимо, чтобы туда отправился какой-нибудь неизвестный, который не будет спорить, но который будет действовать так, как если бы у него было право и власть, и прикажет крестьянам
  ведите себя миролюбиво. Поскольку вы так сильно беспокоитесь о них, это будет единственный выход. Итак, поскольку в силу непостижимых велений Провидения в нашей любимой стране существуют национал-демократы, которых, говоря в скобках, я терпеть не могу не больше, чем семерку треф, но у которых, по всей вероятности, кулаки такие же потные и тяжелые, как у социалистов, — не могли бы вы решить этот вопрос с их помощью?”
  “Конечно, естественно, естественно! - воскликнул Гронский. - крестьяне, в конце концов, очень доверяют Национальной партии”.
  “Я тоже всем сердцем принадлежу к этой партии, - сказал Кшицкий, - но, сидя, как камень, в Ястшебе, я не знаю, к кому обратиться”.
  “Во всяком случае, не для меня”, - сказал Долганский.
  Но Гронский, хотя и не принадлежал ни к какой фракции, досконально знал город и легко подсказал адреса и способ уведомления партии. Впоследствии он сказал:
  - А теперь я дам тебе один совет, тот же, который ты, Лауди, дала Капушински, а именно: ложись спать, особенно ради тебя,
  мадам, — тут он обратился к хозяйке дома, — мы давно имели на это право. Вы согласны?
  “ Согласен, ” ответил Ладислав. “ Но подождите несколько минут. Проводив маму, я провожу вас наверх.
  Через четверть часа он вернулся, но вместо обещанного “спокойной ночи” подошел к гостям поближе и возобновил прерванный разговор.
  “Я не хотел рассказывать обо всем маме, ” сказал он, “ чтобы не встревожить ее. Но на самом деле дело обстоит гораздо хуже. Итак, говоря сначала о том, что нас беспокоит, представьте себе, что эти незнакомцы сразу после своего прибытия в первую очередь спросили о Ласковиче, и что Ласкович был в Жеслево сегодня днем и вернулся сюда за час до того, как мы вернулись с охоты. Теперь совершенно очевидно, что среди нас есть агитатор”.
  “ Тогда вышвырните его вон, ” перебил Долганский. “Если бы я был на твоем месте, я бы давно это сделал, хотя бы по той причине, что у него глаза близко посажены друг к другу, как у павиана. В мужчине это указывает на фанатизм и глупость.
  “Несомненно, я покончу с ним завтра, и я бы покончил с ним даже сегодня, несмотря на поздний час, если бы не мое желание сначала успокоиться и не создавать никаких глупых беспорядков. Мне это не нравится, и я бы не советовал тем апостолам заглядывать в Ястржеб. Пока я жив, я бы этого не советовал”.
  - У них есть какое-нибудь намерение нанести вам визит?
  “ Конечно. Если не мне лично, то моим батракам. В Жеслево объявили, что устроят аграрную забастовку по всей округе”.
  - Тогда мой совет - вбивать один клин другим - наиболее выполним.
  “ Разумеется. Я без промедления придерживаюсь этого курса.
  “Я знаю, ” сказал Гронский, “ что они хотят начать аграрные забастовки по всей стране. Им это не удастся, так как крестьянская стихия отразит их усилия. Они, как и большинство людей из городов, не принимают во внимание отношение человека к почве. Тем не менее, будут
  увеличатся значительные потери и неразбериха, и это то, о чем они больше всего заботятся. Ах! ”Солнце дурачества" Шекспира не только сияет в нашей стране, но и находится в зените".
  “Если мы говорим о таком солнце, мы можем, подобно бывшему королю Испании, сказать, что оно никогда не заходит в наших владениях”.
  Но Гронски заговорил дальше:
  “Социализм — это хорошо! Это, конечно, вещь более древняя, чем Менений Агриппа. Эта река текла целую вечность. Временами, охваченный другими идеями, он скрывался под землей, а позже выныривал на свет божий. Временами он затихает, затем набухает и переливается через край. В настоящее время мы имеем дело с наводнением, очень опасным, которое может затопить не только фабрики, города и страны, но даже цивилизацию. Прежде всего, это угрожает Франции, где комфорт и деньги вытеснили все другие идеи. Неизбежным результатом этого является социализм. Капитал, связанный узами брака с демагогией, не может породить никакого другого ребенка; и если у этого ребенка голова монстра и крота, тем хуже для отца. Это демонстрирует, что избыточное богатство может представлять национальную опасность. Но в этом нет ничего странного. Привилегии - это несправедливость, с которой люди боролись веками. Раньше ими были наделены князья, духовенство и знать. Сегодня ни у кого их нет; деньги владеют всем.
  По правде говоря, лейбористы выступили вперед, чтобы бороться с этим”.
  “Мне это начинает казаться апологией социализма”, - заметил Долганский.
  Нет. Это не извинение. Ибо, прежде всего, если взглянуть на этот вопрос сверху, что это за новое течение, как не еще одно заблуждение в человеческой погоне за счастьем? Что касается меня, я только утверждаю, что социализм пришел, или, скорее, он набрал силу, потому что он должен был расти. Меня волнует только его внешний вид и то, не могло ли у него быть другого лица. И здесь начинается моя критика. Я не считаю социализм грехом социалистов, но только то, что идея в их школе приобретает черты злобного идиота. Я обвиняю наших социалистов в невероятной глупости, подобной глупости муравьев, которые дрались с рабочими муравьями и кусали их, в то время как муравьед лежал на муравейнике и глотал их тысячами”.
  “ Верно! ” воскликнул Ладислав.
  “И, конечно, - заключил Гронски, - на наших муравейниках обитает целое стадо муравьедов”.
  Тут Долганский снова вынул монокль из глаза.
  - Чтобы вы не отправились спать под неприятным впечатлением, - сказал он,
  “Я расскажу вам анекдот, который проиллюстрирует то, что сказал Гронски.
  Во время последней выставки в Париже один из черных королей Французского Конго, услышав о ней, объявил о своем желании увидеть ее. Колониальное правительство, стремившееся прислать в Париж как можно больше экзотических фигур, не только согласилось, но и прислало этому монарху несколько рубашек с информацией о том, что во Франции такие предметы одежды незаменимы. Естественно, рубашки вызвали всеобщее восхищение и удивление. Король созвал министров, священников и лидеров партий для консультации относительно того, как надеть такую машину. После долгих дебатов, которые, несомненно, не могли обойтись без ожесточенных столкновений между местными рационалистами и местными националистами и прогрессистами, все сомнения были наконец развеяны. Король натянул рукава рубашки себе на ноги, так что манжеты оказались у лодыжек. Нижний край рубашки, который в данном случае стал верхом, был завязан у него под мышками шнурком таким образом, что грудь была у него на спине, а вырез находился на шее - несколько ниже.
  Восхищенный таким решением проблемы, правитель признал, что наряд, если не полностью, то, по крайней мере, в определенных отношениях, был очень практичным и, прежде всего, необычайно эффектным”.
  “Хорошо, - сказал Гронски, смеясь, - но какая связь между этим и тем, что я сказал ранее?”
  “Больше, чем может показаться вам, - ответил Долганский, - ибо факт заключается в том, что различные славяне готовы нести свободу и социализм социалистов так же, как этот негритянский король носил свою европейскую рубашку”.
  Сказав это, он вставил монокль обратно в глаз и объявил, что как у добродетельного Ястржеба, так и в подобной компании не может быть и речи о
  “ночная карточная вечеринка”, он уходил и отправлялся спать. Остальные решили последовать его примеру. Ладислав взял лампу и начал освещать путь гостям. На лестнице он повернулся к ним с выражением недоброго юмора на лице и сказал:
  “ Черт возьми, но все эти беспорядки, должно быть, происходят в то время, когда у нас в Ястшебе такие милые дамы.
  “ Берегитесь, ” ответил Долкански, “ и знайте, что от моих глаз ничто не скроется. Когда вы помогали мисс Энни дирижировать вашей матерью, вы были похожи на электрическую машину. Если бы кто-нибудь протянул через вас провод, вы могли бы осветить не только особняк, но и прилегающие к нему хозяйственные постройки.
  Ладислаус поднял лампу повыше, чтобы свет не падал на его лицо, потому что в этот момент он почувствовал, что краснеет, как студент.
   OceanofPDF.com
  IX
  Ладислав Кшицкий обладал такой счастливой натурой, что, однажды улегшись спать, через несколько минут мог погрузиться в глубокий сон, который продолжался до утра. Однако в ту ночь он не мог заснуть, потому что дневные впечатления вместе с прощальными словами Долганского привели его в состояние раздражения и злости. Он был зол на Жеслево; на беспорядки, которые там происходили; на Долганского, потому что тот заметил впечатление, которое произвела на него молодая девушка, — и особенно потому, что он сам предоставил ему возможность прокомментировать это, — и, наконец, на невинную мисс Энни. Через некоторое время, перекатываясь с боку на бок, он завел с ней воображаемый разговор, в котором взял на себя роль мужчины, который, действительно, не отрицает, что находится под сильным влиянием чар, тем не менее, может смотреть на вещи трезво. Поэтому он признался мисс Энни, что она красива и любезна; что у нее чрезвычайно сочувственный голос, странный, завораживающий взгляд и тело, подобное мрамору — ах, какое тело!
  Тем не менее, он недвусмысленно оговорился, что она не должна думать, что он любит ее до безумия или даже влюблен в нее. Он уступил бы ей все, чего бы она ни пожелала, но признаться в том, что он влюблен в нее, было так же далеко в его мыслях, как любовь далека от супружества, о котором, конечно, не могло быть и речи. Прежде всего, она была иностранкой, и у матери на этот счет были вполне обоснованные предубеждения; и он сам предпочел бы иметь рядом с собой на всю оставшуюся жизнь польскую душу, а не иностранку. Правда, в ней было что-то домашнее, но, в конце концов, она не была полячкой. “Одинаковая кровь имеет свое значение; этого не может быть
  помогло”, - далее он рассказал мисс Энни. “Итак, поскольку вы англичанка, выходите замуж за какого-нибудь англичанина или шотландца, при условии, однако, что вы не требуете, чтобы я познакомился с такой обезьяной и сблизился с ней, поскольку это то, без чего я вполне могу обойтись”. И в этот момент его охватила такая внезапная антипатия к этому возможному англичанину “с выступающей челюстью” и шотландцу “с голыми коленями”, что он почувствовал, что из-за тривиального недоразумения может выпороть их.
  Но благодаря этому приступу ярости он полностью очнулся от того полусонного состояния, в котором смешиваются причудливые фантазии, и, придя в себя, испытал огромное облегчение при мысли, что суженая за морем была всего лишь плодом его воображения, и в то же время волна благодарности к мисс Энни поднялась в его сердце. “Вот я и ссорюсь с ней и делаю оговорки, ” подумал он, “ в то время как она уютно устроила свою светлую головку на подушке и мирно спит”. Здесь его кровь снова забурлила, но вскоре порочные мысли исчезли. Ему стало легче, поскольку его охватила тоска по искренней привязанности и по тому будущему существу, пока безымянному, которое должно было разделить с ним жизнь. Он снова возобновил свой воображаемый разговор с мисс Энни, но на этот раз в кротком настроении. Он заверил ее с некоторой меланхолией, что не заботится о ней, поскольку хорошо знает, что даже если бы не было никаких препятствий, она определенно не вышла бы за него замуж, но что он беспокоится о том, чтобы его будущая спутница жизни была немного похожа на нее; чтобы у нее был тот же облик и та же притягательная сила, которой, если он не поддастся, это будет чудом. Что касается лично мисс Энни, то, откровенно говоря, он был обязан только благодарности. Конечно, нигде ему не было так хорошо, как в его любимой Ястшебе, но тем не менее он не мог отрицать, что в этой эксклюзивной берлоге стало оживленно и светло после ее приезда; и что после ее отъезда здесь станет темнее, унылее и монотоннее, чем когда-либо прежде. Поэтому в эти светлые моменты он охотно целовал ей руку, а если этого казалось ей недостаточно, то и ноги.
  Тем временем он попросил у нее прощения за безумные мысли, которые промелькнули у него в голове, когда он коснулся ее плеча в салоне, ибо, хотя он всегда придерживался мнения, что отзывчивость с ее стороны стоила жертвы жизнью, в то же время ему приходилось признавать, что Долганский был болваном и циником, который вмешивался в дела, которые его не касались, и который недостоин внимания. Тут им овладел новый гнев против Долганского, и он некоторое время продолжал ворочаться с боку на бок, пока, наконец, поздний час, молодость, жажда сна и усталость не посыпали его глаза маком.[3]
  Однако в усадьбе Ястшеб был еще один человек, который не спал и разговаривал с отсутствующим человеком, и это был Ласкович. После всего, что произошло и что выяснилось за последние несколько дней, он был готов к прощальному расставанию с семьей Кшицких, поскольку хорошо знал, что его дальнейшее присутствие в Ястшебе будет невыносимым. И тем не менее сейчас он хотел остаться в нем, хотя бы на несколько дней, чтобы подольше полюбоваться панной Маринией и, как он это называл,
  “продолжать накачивать себя наркотиками”. Каким-то образом, с первого момента, как он услышал ее игру, она действительно проникла в его мысли так, как до этого не удавалось ни одной женщине. Главной из готовых формул, которые он с догматической верой принял, чтобы судить человечество, была заповедь о том, что женщина, принадлежащая к так называемому избалованному классу, является бездумным созданием. Тем временем ему пришлось сразу же отказаться от этой формулы, поскольку некая душа заговорила с ним через скрипку. Позже он был поражен, обнаружив в этой молодой леди две сущности, одна из которых проявляла себя в музыке как законченная артистка, сосредоточенная, наполненная внутренней экзальтацией, растворяющаяся в волнах тонов и играющая так, как будто она натягивала смычок на свои собственные нервы; другая проявлялась в повседневной жизни в ее обычных отношениях с людьми. Последнее казалось на первый взгляд если не
  незначительная, заурядная девушка, полная простоты и даже веселья, которая визжала, как кошка, когда Долганский, например, говорил ей неприятные вещи; которая шутила с Гронским, рассказывая ему нелепости о духах или, к великой тревоге Гронского и ее старшей сестры, убегала в сад покататься на лодке по пруду. Ласкович не до конца понимал мир и не был тонким человеком; тем не менее, он наблюдал в “обычной девушке”
  что-то, что делало ее, так сказать, маленьким божеством, окруженным ореолом тихого поклонения. Очевидно, она сама, по-видимому, не осознавала этого и, рассматривая такое положение дел как нечто само собой разумеющееся, жила жизнью цветка или птицы. Уверенная в том, что ей никто не причинит вреда, кроткая, яркая, живущая вне страданий и убожества жизни, вне ее забот, вне ее леденящих ветров, от которых слезы застилают глаза, вне пыли, которая оскверняет, она напоминала чистый источник, который люди считают благословенным и чью прозрачность они боятся замутить. Казалось, что окружение не требовало от нее ничего большего, кроме того, что она должна существовать, точно так же, как ничего большего не требуется от шедевра.
  К Ласковичу, как только он смотрел на нее, приходили воспоминания о днях его детства. Он и его старший брат, который за несколько лет до того, как заболеть чахоткой, покончил с собой на Ривьере, были сыновьями женщины, которая держала возле одной из церквей Варшавы магазин по продаже освященных восковых свечей, медалей, четок и картин. Благодаря этому оба брата были, в некотором роде, воспитаны на церковных порталах и находились в постоянных отношениях со священниками. Однажды случилось так, что престарелый каноник, настоятель церкви, купил на аукционе алебастровую статуэтку какого-то святого и по неизвестной причине счел само собой разумеющимся, что это не просто работа, а шедевр Кановы. Статуэтка, которая на самом деле была красивой и тонко выполненной, после освящения была помещена в отдельный
  ниша рядом с одним из алтарей носила имя святой Аполлонии, и с тех пор кроткий старый настоятель окружал ее великим почитанием как святую реликвию и с еще большей заботой как величайшую церковную редкость. Он подвел к нему своих гостей и более благочестивых прихожан, приказал им восхищаться работой и сердился, если кто-нибудь осмеливался высказать какое-либо критическое замечание. На самом деле восхищение каноником разделяли органист, пономарь, церковные служки и оба мальчика. Мысль о том, что панна Марыня среди своего окружения была такой Святой Аполлонией, невольно пришла Ласковичу в голову. По этой причине после первого впечатления он назвал ее “святой куклой”. Но он также вспомнил, что когда со временем он потерял свою веру — а потерял он ее в гимназии, где, говоря в скобках, завершил свое обучение с помощью достопочтенного каноника, — его часто одолевало желание разрушить эту алебастровую статуэтку. В данный момент его охватило еще большее желание, граничащее со страстью, уничтожить это живое существо. И все же он ни в малейшей степени не питал к ней ненависти. Напротив, он не мог устоять перед очарованием этой девушки, столь любимой всеми, не больше, чем можно устоять перед очарованием рассвета или весны. Случилось даже так, что то, что досаждало и выводило его из себя, в то же время с неудержимой силой притягивало его к ней. Следовательно, его привлекала к ней ее принадлежность к этому миру, существование в котором он считал социальной несправедливостью, преступлением и беззаконием; она привлекала его, несмотря на его внутреннюю боль, и даже мыслью, что рядом с таким цветком пролетариат был всего лишь навозом. Соблазном для него были ее утонченная культура и искусство, хотя он считал такие вещи излишними для людей с опустошенной жизнью; очарованием была ее полная непохожесть на женщин, которых он встречал до своего приезда в деревню, и весь ее облик был опьяняющим. Никогда прежде не был он под одной крышей с существом, подобным ей; поэтому он забылся и потерял голову при виде ее, и хотя он еще не познакомился с силой, которая начала играть в его груди, и не окрестил ее именем любви, истина
  заключалось в том, что в течение последних нескольких дней он пылал, как вулкан, и любил ее до безумия. Однако он смутно чувствовал, что в этой страсти было что-то от вожделения негра к белой женщине, и более того, что в этой особой любви было отступничество от принципов. Итак, в том же самом зародыше он отравил ее вирусом ненависти и волчьей склонности к уничтожению.
  И теперь он призывал эту “святую куклу” прийти к нему. Принимая без разбора, а также со всем тем преувеличением, которое свойственно фанатизму и молодости, все, что в книгах публиковалось как результаты новейших исследований или феноменов в области науки, он верил, что гипноз - это тайная и гигантская сила, которая при применении станет непобедимой. Полагаясь на результаты экспериментов, проведенных среди его одноклассников в качестве гипнотизера, и считая нежную и впечатлительную молодую девушку превосходным медиумом, он был твердо убежден, что может усыпить ее и командовать ею на расстоянии.
  Совесть, действительно, нашептывала ему, что то, что он намеревался сделать, было злоупотреблением наукой, но он заглушил этот голос, убедив себя, что в то же время это было бы триумфом пролетария над этим миром, к которому недопустимо испытывать какую-либо жалость, и что человек, принадлежащий к лагерю, который объявил войну не на жизнь, а на смерть всей социальной структуре и “оценил по достоинству” все текущие идеи, имеет право и должен быть беспечным.
  Однако больше всего на свете он жаждал подчинить себе эту элегантную и непорочную девушку, подчинить себе не только ее тело и душу, но и ее волю; превратить ее в нечто подобное себе; привлечь ее к себе, к
  пробудить в ней дремлющие женские инстинкты, открыть перед ней закрытые двери страсти; воспламенить ее, обнять, поиграть с ней, а потом навсегда прижать к своей груди. И при этой мысли его охватила странная радость, подобная той, которую испытывают безумцы, оскверняя предметы, вызывающие почтение и страх, и, одновременно, похоть и любовь внутри него усилились. Он чувствовал, что после всего этого и за все это он будет любить эту свою добычу, эту жертву до безумия.
  Но поскольку он был помешан только на сердце девушки, а не на развращенном мужчине, им временами овладевала нежность столь великая, что, если бы его призыв принес какие-либо результаты, он не перешел бы границы дозволенного. Но это были преходящие мгновения; после чего, напрягая всю силу своей воли и устремив взгляд своих близко посаженных глаз в сторону спальни Марыни, он сказал и скомандовал: “Встань! —
  не зажигай свечей, не буди свою сестру, тихо открой дверь и иди в темноте по тропинке моих мыслей, пока не придешь ко мне, в мои объятия, на мою грудь!” И он представил себе, что в любой момент увидит ее, похожую на ту алебастровую статуэтку, входящую механической походкой сомнамбулы в одном платье, серебристую, мечтательную, с запрокинутой назад головой, с закрытыми глазами и приоткрытыми губами, упивающуюся сиянием луны, светившей в окна. Потом он прислушался к тишине и, еще сильнее сосредоточив свою волю, снова повторил с таким ударением, словно каждое слово было высечено из камня: “Встань! не зажигай свечей — не буди свою сестру—открой дверь-иди по пути моих мыслей — и приходи!”
  Поистине ужасной была бы судьба молодой леди, если бы не одно счастливое обстоятельство, а именно то, что ей и в голову не приходило вставать, открывать дверь, следовать по пути его мыслей и т.д. Напротив, она спала так мирно, как будто ангел склонился над ней и взмахами крыльев прогнал от нее тревожные и лихорадочные сны. Маленькие домашние феи Ястшеба, вроде тех, о которых она рассказывала Гронскому, тоже не нарушали ее покоя. Возможно, некоторые из них прогоняли мотыльков с окон, чтобы те не производили шума, ударяясь об оконные стекла; возможно, другие, взбираясь на занавески и оконные переплеты, издали смотрели на нее своими острыми маленькими глазками и шептали друг другу: “Спи, маленькая девочка, которая играла для нас на скрипке, спи—тише, не будем ее будить”. И хотя ими, возможно, овладело желание покрутить иголки скрипки и прикоснуться к аккордам своими крошечными пальчиками, они, однако, сделали это не из честности и гостеприимства. Сквозь щели в ставнях струился лунный свет, освещая интерьер и медленно переходя на противоположную стену. Стояла гробовая тишина; только где-то за домом посвистывал ночной дозор на территории; в то время как внутри дома старые стоячие часы, отмерявшие жизни нескольких поколений, продолжали покорно отбивать “Тик!—Тик!—тик!” уходящих в прошлое секунд.
  И Ласкович с течением времени отдавал из своей комнаты новые команды, о которых никто не знал. Странная вещь! Что-то внутри подсказывало ему с трезвой, почти абсолютной уверенностью, что горничная не придет, и тем не менее он верил, что она должна была прийти. Только по прошествии долгого времени до него дошло, что если она не придет, то он, со своим гипнозом, сыграет роль полоумного дурака. Наконец усталость, недовольство и злость на самого себя овладели им. Сон безвозвратно покинул его. Час летел за часом. В
  на востоке небо темнело и становилось зеленым. Вскоре розовую нижнюю кайму прорезала прозрачная полоса зари. Молодой студент, совсем не раздеваясь, открыл окно, чтобы подышать бодрящим утренним воздухом. В саду послышалось первое щебетание птиц, а со стороны недалекого пруда вместе с ароматом акаций доносились крики цапель и приглушенное, как будто еще сонное кряканье диких уток.
  Через некоторое время в деревне заскрипела труба колодца.
  Тогда Ласковичу пришло в голову, что это был последний рассвет, который ему предстояло встретить в Ястшебе; что завтра он проснется в городе и не увидит ни панны Марыни, ни маленькой Ануси, которая единственная из всех обитательниц этого Ястшебского особняка нравилась ему; и он почувствовал легкую печаль. Но поскольку он понимал, что после прибытия его однопартийцев в Жеслево и вчерашнего визита управляющего Капушинского к Кшицкому это было неизбежно, он предпочел подать в отставку, а не терпеть увольнение. С этим намерением он решил написать письмо Ладиславу и сообщить ему, что с него хватит педагогической работы. Он предвидел, что в конце концов им придется увидеться, хотя бы во время выплаты жалованья, и поскольку мог возникнуть спор о принципах, который мог зайти очень далеко, у него был наготове револьвер на случай определенных непредвиденных обстоятельств. Он посчитал, что до того, как это произойдет, сухое, безапелляционное письмо было бы на шаг более созвучно его гордости; поэтому, когда стало совсем светло, он немедленно сел писать.
  Кшицкий проснулся, хотя и не в сумерках, тем не менее с восходом солнца, потому что в деревне он таким образом приучил себя просыпаться, независимо от того, рано он ложился спать или поздно. Он нутром чувствовал, что слишком мало отдохнул, и, вытянув руки, сказал себе, что так и будет
  будет отплачено только в том случае, если мисс Энни когда-нибудь узнает, что он потерял этот сон ради нее, и пожалеет его, хотя и слегка. Тем временем он вспоминал все, что ему предстояло сделать в этот день, и сформулировал следующий план: он встанет, прогонит усталость в костях; потом, перед завтраком, съездит в Жеслево и “посмотрит немного в глаза этим достойным людям”; и, если возможно, поговорит с крестьянами; позже он вернется; после завтрака он закончит с Ласковичем и отправит его с бригадой, которая должна была доставить врача; остальное свое время он посвятит гостям, написанию писем и ферме. Он твердо решил поехать в Жеслево, потому что, хотя в глубине души и соглашался с Долганским, что в данный момент он ничего не сможет сделать, тем не менее, он не хотел, чтобы дамы подумали, что он держался подальше из страха.
  Устроив все таким образом, он небрежно оделся и, сунув ноги в тапочки, направился в ванную, нисколько не предчувствуя, что с ним произойдет необычное происшествие и что вскоре он увидит, по правде говоря, не такую алебастровую статуэтку, как та, о которой всю ночь бредил Ласкович, но, во всяком случае, нечто, напоминающее Диану в фонтане. В ту секунду, когда он открыл дверь, он увидел потоки плещущейся воды и увидел под душем обнаженную женскую фигуру, усыпанную лазурными жемчужинами, с несколько склоненной головой и руками, поднятыми к волосам, черные волны которых скрывали ее лицо. Это длилось всего мгновение. Одновременно раздался сдавленный крик и хлопок закрывшейся двери. Кшицкий, как ураган, ворвался в свою комнату; взволнованный и в то же время потрясенный, он схватил дрожащей рукой графин, налил стакан воды, залпом выпил его и начал сбивчиво повторять: “Что случилось? Кто она? Ради Бога, что случилось? В первые мгновения он предположил, что она могла
  это была пани Отоцкая или Марыня, и в таком случае несчастье было бы ужасным. Эти дамы, несомненно, немедленно покинули бы Ястшеб, и, возможно, на нем лежала бы обязанность предложить руку и сердце той, кого он видел в таком райском виде. “Но разве это была моя вина?” он задумался. “Почему она не заперла дверь? Там был засов”. Он выпил еще стакан воды, чтобы остудить свою взбудораженную кровь и более спокойно подумать о том, что ему предстоит делать и кто эта нимфа. Каким-то образом через некоторое время он пришел к выводу, что она не могла быть ни одной из сестер.
  Во-первых, зачем им вставать так рано? и опять же, оба были стройными, в то время как эта фигура была более плотной и в целом была сложена так, что —О! О! Наконец, он убедился, что это, несомненно, была не кто иная, как брюнетка, которая загораживала ему вид на мисс Энни во время мессы и которую он встретил на темной аллее, возвращаясь с Гронски с охоты. Если это было так, то ничего ужасного не произошло, скорее наоборот. Ему пришло в голову, что эти синие оконные стекла - превосходное приспособление, потому что при таком освещении зрелище было восхитительным. При мысли об этом он почувствовал необходимость выпить третий стакан воды. Этого, однако, он не сделал, а вместо этого, через некоторое время, снова пошел в ванную, которая теперь была пуста, и, приняв прохладную ванну, оделся и поспешил в конюшню.
  Там он приказал оседлать лошадь и галопом умчался в соседнее Жеслево.
  День был теплый, час - очень ранний. Но вся природа уже проснулась и наполнилась влагой, залитая солнцем, она, казалось, просто кричала от радости, подобно тому, как деревенские девушки от избытка жизни и здоровья поют до самозабвения: “О, дана! О, Дана!” Птицы распевали гимны, пока листья на деревьях не затрепетали. В далекой дубовой роще раздавалось воркование кукушки; желтые дрозды посвистывали в ветвях высоких деревьев; из глубины леса, похожие на шум лесопилки, доносились крики
  старого ворона, наблюдающего за переполненным гнездом, в то время как время от времени раздается крик сойки, похожий на смех.
  Ладислаус выехал из леса на открытую дорогу. Здесь с одной стороны простирались колышущиеся колосья; с другой - луг, с которого доносился запах дерна и весны, весь заросший бархатцами и шиповником, трепетавший в солнечном тепле и под нежным дуновением ветра, словно в восторге. Этот восторг, эта повсеместная радость и роскошество жизни переполнили грудь Ладислава. Он чувствовал в себе такую энергию молодости и силы, что был готов вызвать на рукопашный бой полные сотни социалистов и в то же время прижать к своему сердцу весь мир, особенно женщин моложе тридцати лет. Белое видение той Дианы, окутанной раковиной из голубого жемчуга, снова начало скользить перед его глазами, но теперь он подумал, что если бы вместо темных локонов на склоненной голове этой богини он увидел золотые, то, вероятно, опрокинулся бы.
  Среди таких зрелищ и впечатлений он прибыл в Жеслево, где, однако, в соответствии с предсказанием Долганского, ему ничего не удалось добиться. “Достойные люди”, которым он хотел посмотреть в глаза, уехали ночью в город; земледельцы были в поле, каждый на своем клочке земли; жалюзи в доме священника были закрыты, так как священник последние несколько дней плохо себя чувствовал. Во флигеле поместья, где жили рабочие, не было видно ни единой живой души. Позже старый смотритель скотного двора сообщил ему, что наемный работник, напоив скот, выгнал его на пастбище и ушел, не спросив
  разрешение кому-либо посетить церковный праздник в Бжесно, куда также отправились многие земледельцы и арендаторы.
  Итак, произошла забастовка фермерских рабочих и открытое неповиновение, но Кшицкий был беспомощен. Он только приказал пожилому смотрителю скотного двора передать наемной прислуге, что в Жеслево приедут наводить порядок некие господа, перед которыми бродяги, бывшие там накануне, скроются, как только услышат о них; после чего он повернул обратно и через полчаса был в Ястшебе.
  Слуга сказал ему, что все еще спят, за исключением Ласковича, который поручил ему доставить письмо. Кшицкий взял его и пошел с ним в кабинет. Прочитав его содержимое, он позвонил слуге.
  - Он был одет, когда отдавал вам письмо?
  - Да, сэр, и собирал свои вещи.
  - Спроси его, может ли он прийти в мой офис, и, если может, попроси его заступить.
  Через некоторое время в комнату вошел молодой студент.
  Кшицки жестом пригласил его сесть в кресло, стоявшее рядом с его столом.
  “Добрый день, сэр! Из вашего письма я узнал, что вы хотите покинуть Ястшеб, и это немедленно. Я полагаю, что у вас есть веские причины для этого шага. Поэтому я считаю любое обсуждение их излишним и не буду вас задерживать. Здесь ты получишь то, что тебе причитается, и лошади будут готовы в любое время, когда ты пожелаешь”.
  Но Ласкович, который в денежных вопросах был чрезвычайно щепетилен, пересчитав деньги, сказал:
  “Вы выплачиваете мне всю мою зарплату, но поскольку я ухожу до истечения срока полномочий, я не имею права платить за последний месяц”.
  И несколько невежливо он швырнул незаработанные деньги на стол.
  Щеки Кшицкого вокруг усов слегка дрогнули, но поскольку он поклялся перед Гронским, что не будет создавать никаких помех, и дал такое же обещание самому себе, он спокойно ответил:
  - Как вам будет угодно.
  “Что касается отъезда, - сказал Ласкович, - я бы предпочел уехать немедленно”.
  “ Как вам будет угодно, ” повторил Кшицкий. - Через час я пошлю за врачом для моей матери, и, если вам удобно, вы можете отправиться с этой бригадой.
  -Очень хорошо.
  “ Тогда все улажено. Я немедленно отдам приказы.
  Сказав это, он встал и закрыл стол, как будто хотел дать понять, что беседа окончена. Ласкович уставился на него глазами, полными ненависти.
  Он не искал никакой расправы, но, предвкушая ее, встал перед Кшицким,
  согнутый, как лук. Между тем ничего похожего на ссору не происходило, и револьвер, который он держал наготове на определенный случай, ему не пригодился. Не было даже упоминания о письме, хотя оно было написано в резких и хамских выражениях. Тем не менее было что-то оскорбительное в холодном тоне, которым говорил Кшицкий, что-то оскорбительное в том рвении, с которым он принял его предложение об отъезде. Ласковичу, который на все смотрел со своей точки зрения, показалось, что ледяной разговор подчеркнул что-то другое, а именно отношение богатого человека, владевшего Ястшебом, письменным столом, полным денег, лошадей и экипировки, к бедному бездомному парню. Но в тот момент ему не пришло в голову, что он, со своей стороны, ничего не сделал для улучшения их отношений, а наоборот, многое сделал для их ухудшения, и что со времени своего приезда он закрылся, как черепаха в панцире, в доктрине, враждебной этим людям. Все это разжигало в нем желчь до такой степени, что он даже пожалел, что дело не закончилось личной встречей. Но поскольку в словах Кшицкого не было ничего, что давало бы ему повод для этого, он резко вышел из комнаты, не попрощавшись, и с удвоенной злобой.
  Ладислаус позвонил, чтобы лошади были готовы в течение часа, и, поскольку была пятница, он приказал садовнику наловить рыбы; после чего начал размышлять, удачно ли закончился роман с Ласковичем. Он был доволен и недоволен собой. Он испытывал определенное удовлетворение и даже гордость от того, что мог быть лаконичным и твердым, холодным, но вежливым и что не опускался ни до какого хулиганского спора. Но в то же время, несмотря на его гордость, оставалась некоторая неприязнь, которую он не мог объяснить, поскольку был недостаточно развит психологически. Он продолжал повторять себе, что подобные сцены всегда неприятны, и таким было все дело. На самом деле было другое
  причина для этого. Все его поведение, которое казалось ему таким умеренным, разумным и почти дипломатичным, проистекало не из его темперамента, а прямо противоречило его не слишком глубокой, но открытой и импульсивной натуре.
  Если бы он действовал в соответствии с этим, он либо подрался бы с молодым студентом, либо сказал бы что-нибудь вроде этого: “Ты усеял наш путь шипами и расстроил умы нашего народа, но раз уж ты уезжаешь, дай мне руку, и пусть у тебя все будет хорошо”. Тот или иной поступок больше соответствовал бы его характеру, и он не испытывал бы той резкости, которую не мог понять, но тем не менее чувствовал меньше.
  Но дальнейшие размышления были прерваны слугой, объявившим, что завтрак готов и что гости уже за столом.
  В самом деле, все уже собрались в столовой, где пахло кофе и гудел самовар. При виде белых платьев дам и их свежих, отдохнувших лиц душа Ладислава возрадовалась до такой степени, что он тут же забыл все ссоры и досады. В знак приветствия он поцеловал руку пани Отоцкой; затем, как бы рассеянно, руку пани Энни, но так сильно, что она покраснела, как вишенка; после чего он сжал руку Марыни, отдал честь господам и весело воскликнул:
  “ Кофе! кофе! С восходом солнца я выпил всего два стакана воды, а я голоден как волк.
  “Это было лекарство? У вас была температура?” - спросил Долганский.
  “Возможно, у меня действительно была лихорадка, но, тем не менее, я совершил верховую прогулку в Жеслево и уладил тысячу дел”.
  “ Как там в ‘деревенско-ангельском’ Жеслево, - перебил Долганский.
  “Больше нет ничего тревожащего. Те смутьяны, на которых я хотел посмотреть в глаза, ушли. Но сейчас больше всего на свете я хочу кофе и больше не буду отвечать ни на какие вопросы”.
  Марыня, заменившая пани Кшицкую, которая оставалась в постели из-за ревматизма, налила ему кофе, и он также поцеловал руку своей юной кузине; чем она осталась довольна, так как считала, что это прибавляет ей достоинства.
  “Это причитается мне как заместительнице хозяйки”, - сказала она, качая головой.
  “И особенно принимая во внимание возраст”, - добавил Долгански.
  Она не показала ему язык только потому, что была слишком хорошо воспитана.
  Но Долганский, страдавший катаром желудка, с завистью посмотрел на Ладислава, который ел с таким аппетитом, и сказал:
  “ Какой аппетит! Настоящий каннибал.
  “Перед завтраком пройдите также милю по дороге, и у вас будет такой же аппетит. Но каннибал я или не каннибал, когда я вошел в эту комнату, я был готов проглотить даже этот букет цветов, который лежит передо мной”.
  “Придет время, когда сельской знати больше нечего будет есть”, - ответил Долганский.
  Но Марыня быстро схватила букет и, смеясь, отодвинула его на другую сторону стола.
  “После кофе страха нет”, - воскликнул Ладислав. “Но какие красивые полевые цветы! Вы, леди, сорвали их?”
  - Мы сони, - ответила пани Отоцкая. - их собрала служанка Анинки.
  Анинка - это было ласкательное имя, которое обе сестры дали мисс Энни.
  Ладислаус бросил острый взгляд на дам, но поскольку их лица были совершенно спокойны, он подумал:
  - Она собрала цветы и не упомянула о несчастном случае.
  А мисс Энни, повертев букет в руках и разглядев его, сказала:
  “В середине цветет яблоня - ни на что не годная девушка сорвала ее с какого—то маленького деревца, за что ей следует сделать выговор; это шиповник, эти первоцветы и пеннироял, которые сейчас распускаются”.
  - Однако удивительно, что вы так хорошо говорите по-польски, - заметил Долганский. - Вы даже знаете названия растений.
  - Я слышала их из уст деревенских девушек в Залесине, у Зоси.
  ответила мисс Энни. “Кроме того, я, очевидно, обладаю лингвистическими способностями, поскольку научилась у них говорить в деревенском стиле”.
  “ В самом деле, ” воскликнул Ладислав, “ не могли бы вы сказать что-нибудь по-крестьянски. Скажите что-нибудь, мисс Энни! Сделай! ” взмолился он, сложив руки, словно в молитве.
  Она засмеялась и, изображая застенчивость, склонила голову и, приложив тыльную сторону ладони ко лбу, как это обычно делают застенчивые крестьянские девушки, сказала, несколько растягивая каждое слово:
  — Я бы сделал это, только не осмеливаюсь...
  Раздались смех и бравады; только пани Зося бросила на нее какой-то особенный взгляд, и та, смутившись, до такой степени подчеркнула свою красоту, что Ладислав был полностью очарован.
  “ Ах! теперь можно потерять голову! ” воскликнул он с неподдельным пылом. - Даю вам слово, человек может лишиться головы.
  И Гронски, который, как и все остальные, пришел в хорошее расположение духа, тихо сказал:
  “И даже совершенство есть”.
  Но дальнейший разговор был прерван стуком колес кареты, который был слышен во дворе и прекратился у балкона.
  “Что это? ” спросил Гронски.
  “ Я посылаю за доктором для мамы, ” ответил Ладислав, вставая.
  - У кого есть какие-нибудь дела в городе, пусть говорит.
  Долганский и Гронский тоже встали и вышли вместе с ним в вестибюль.
  “ Я как раз собирался попросить у вас лошадь, ” сказал Гронски. “Я знаю, что у вас в Ястшебе есть только одно дамское седло, поэтому я заказала еще одно и должна получить его лично на почте. Я не хотел говорить об этом при дамах, потому что это должно было стать сюрпризом”.
  “Хорошо!” - ответил Кшицкий, - “но я дам вам другую карету, потому что Ласкович уезжает в этой, и вы, конечно, предпочли бы не ехать с ним”.
  “ Он? ” воскликнул Долганский. “ Значит, вы его не знаете. Он готов скакать верхом со старой тетей Вельзевул, если бы мог потянуть ее за язык и вести все разговоры и распевания”.
  “В этом есть доля правды”, - сказал Гронски. “Я настоящий болтун.
  Действительно, я охотно пойду с Ласковичем и постараюсь разговорить его, потому что, в конце концов, он меня действительно интересует. Вы закончили с ним сегодня утром?
  “Да. Я должна ненадолго повидаться с мамой и рассказать ей об этом. Я закончила с ним, и вдобавок закончила мирно. Я, по крайней мере, был совершенно спокоен.
  “ Тем лучше. Иди к своей матери, а я схожу в свою комнату за льняной тряпкой для вытирания пыли, потому что пыль на дороге, должно быть, довольно густая. Я скоро вернусь”.
  На самом деле он вернулся через несколько минут, одетый в льняной пиджак. Примерно в то же время слуга принес сундук Ласковича, и вскоре тот появился, замкнутый в себе и мрачный, как ночь, ибо мысль о том, что он не увидит свою “алебастровую статуэтку”, наполнила его болью и печалью; тем более что после этих гипнотических усилий, когда дневной свет привел его в чувство, он начал чувствовать себя виноватым в нанесенном ей оскорблении.
  Вместо того чтобы с ненужной поспешностью поглощать завтрак в своей комнате наверху, он мог бы спуститься вниз и еще полчаса любоваться пани Мариней; но ему не хотелось этого делать, потому что, во-первых, ему не хотелось встречаться с Кшицким, и, опять же, он чувствовал, что в такой компании он сыграл бы роль Пилата в Credo. В этот момент он пожалел, что не спустился вниз и не насладился ее фигурой в последний раз.
  Но его ждал приятный сюрприз, когда молодые леди в сопровождении Долганского и Ладислава вышли на балкон; а потом маленькая Ануся, с которой он всегда был в дружеских отношениях, узнав, что он уезжает, прибежала с полными слез глазами, надутыми губками и букетом цветов в пухлом кулачке попрощаться с ним. Молодой студент взял у нее цветы, поцеловал ей руку и с тяжелым сердцем сел в кресло
  в карете рядом с Гронски, который тем временем болтал с пани Отоцкой.
  Ануся спустилась по ступенькам балкона и встала рядом с дверцами экипажа; заметив это, Мария поспешила за ней и, очевидно, опасаясь, что маленькую девочку может тряхнуть, когда экипаж тронется, взяла ее за руку и начала успокаивать.
  “Конечно, он не забудет тебя, ” сказала она, склоняясь над маленькой девочкой, “ он обязательно напишет тебе, а когда ему станет совсем одиноко, вернется”.
  После чего подняла глаза прямо на Ласковича:
  “ Это неправда, сэр? Вы ее не забудете?
  Ласкович пристально посмотрел в глубину прозрачных зрачков ее глаз, как будто хотел проникнуть в них до глубины души, и, будучи действительно тронут, с ударением ответил:
  “Я этого не забуду”.
  “ Ах, вот видишь, - и Мария успокоила Анусю.
  Но в этот момент подошел Кшицки.
  “Мама велела мне пожелать тебе Божьей скорости”. И он тут же крикнул водителю: “Поезжай дальше”.
  Карета тронулась с места, описала круг по двору и исчезла на аллее за воротами.
  Мисс Энни и две сестры отправились к пани Кшицкой, желая составить ей компанию за завтраком, который она в дни своих мучительных страданий съедала в постели. Ладислаус, вспомнив, что приказал наловить рыбы, направился прямо через сад к пруду, чтобы посмотреть, удался ли улов.
  Но прежде чем он добрался до банка, на повороте тенистой аллеи вязов он неожиданно встретил свое утреннее видение “Дианы в фонтане”.
  При виде его служанка замерла; сначала ее лицо вспыхнуло, как будто по нему пробежало живое пламя; затем она так побледнела, что темный пушок над ее губами стал более заметным, и она стояла неподвижно, с опущенными глазами и вздымающейся грудью, сбитая с толку и смущенная.
  Но он высказался совершенно свободно:
  “ Добрый день! добрый день! А, как вас зовут?
  “ Полин, ” пробормотала она, не поднимая глаз.
  - Красивое имя. - После чего он несколько плутовато улыбнулся и добавил:
  — Но, панна Паули, в следующий раз... там есть засов.
  “ Я утоплюсь! ” закричала горничная истерическим голосом.
  И он начал говорить убедительным тоном:
  “Почему? За что? Да ведь никто не виноват, это была чистая случайность. Я никому не расскажу об этом и о том, что я видел такую красоту; это была всего лишь моя удача”.
  И он направился к месту ловли рыбы.
  Она следила за его стройной фигурой затуманенными от слез глазами и довольно долго стояла на месте в задумчивости, ибо ей казалось, что по причине тайны, известной им одним, между ними произошло нечто такое, что объединит их навсегда.
  И впоследствии, когда она вспомнила, какой увидела ее эта очаровательная юная наследница Ястшеба, она содрогнулась с головы до ног.
   OceanofPDF.com
  X
  Гронски был человеком мягкого и незлобивого нрава. Несмотря на свою склонность к философскому пессимизму, он не был пессимистом в своем отношении к людям и жизни. Другими словами, теоретически он часто мыслил как Экклезиаст; на практике он предпочитал идти по стопам Горация, или, скорее, так, как пошел бы Гораций, будь он христианином.
  Постоянное общение с древним миром придавало ему определенную безмятежность, на самом деле не лишенную меланхолии, но умиротворяющую и гармоничную. Благодаря своему высокому образованию и обширной начитанности, которые позволили ему соприкоснуться со всеми идеями, которые нашли пристанище в человеческом уме, и познакомиться со всеми формами человеческой жизни, он был чрезвычайно терпимым, и самые крайние взгляды не приводили его в то состояние, которое заставило бы его визжать, как испуганный павлин. Эта глубокая снисходительность и эта убежденность в том, что все происходящее должно произойти, не лишили его энергии мыслей или слов; однако в какой-то мере они лишили его способности действовать. На мировой сцене он был скорее зрителем, чем актером, но доброжелательным зрителем, остро восприимчивым и необычайно любопытным. Иногда он сравнивал себя с человеком, сидящим на берегу реки и наблюдающим за ее течением, который действительно знает, что она должна катиться дальше и исчезнуть в море, но которого, тем не менее, интересуют движения ее волн, течения, водовороты, туманы, поднимающиеся из ее глубин, и игра света на ее водах. Помимо своей искренней любви к древним языкам и авторам, Гронски интересовался политикой, наукой, литературой, искусством, современными социальными тенденциями и, наконец, частными делами человечества; и это последнее до такой степени, что
  его неохотно обвинили в чрезмерной любви к знаниям о своих ближних. От этого общего живого любопытства проистекали его болтливость и желание распространяться обо всем, что проходило перед его глазами. Он хорошо понимал это и в шутку оправдывался перед своими друзьями, цитируя Цицерона, который, по его словам, был одним из величайших дискурсивных деятелей, память о которых сохранила история. Помимо этих слабостей, Гронски обладал высокоразвитой способностью сочувствовать человеческим страданиям и человеческим мыслям и в целом был человеком тонких чувств. Польшу он искренне любил такой, какой хотел, чтобы она была; то есть благородной, просвещенной, культурной, как можно более европейской, но не теряющей своих лехитских черт и держащей в руке флаг с белым орлом. Этот орел казался ему одним из самых благородных символов на земле.
  В рамках своих личных чувств, как мужчина и эстет, он любил Маринию, но это была любовь небесно-голубого оттенка, а не алого. Вначале он восхищался в ней, как он сказал, “музыкой и голубкой”.
  впоследствии, не имея близких родственников, он привязался к ней, как старший брат к младшей сестре или как отец к ребенку. Она, со своей стороны, благодарная за эту привязанность и в то же время уважающая его ум и характер, ответила ему взаимностью от всего сердца.
  В основном, человеческое сочувствие и дружба охватывали Гронского, ибо даже незнакомые люди, даже люди, отделенные от него пропастью убеждений, даже те, кого он раздражал своей привычкой прижимать указательный палец ко лбу и размышлять вслух, уважали его за способность сочувствовать, за человечность и снисходительность, которые были подобны открытым дверям гостеприимного дома.
  Ласкович тоже чувствовал это. Например, если бы ему предстояло ехать с Долгански, он предпочел бы идти пешком и нести свой багаж на спине. Но Долганский в Ястшебе делал вид, что вообще его не видит, в то время как Гронский всегда дружелюбно здоровался с ним и несколько раз заводил с ним разговор, который никогда не был долгим по той причине, что Ласкович ограничивал его и прерывал. Однако сейчас, сидя рядом с Гронски, он был доволен его обществом. В душе он лелеял надежду, что Гронский, говоря о людях, оставшихся в Ястшебе, скажет что-нибудь о панне Марыне, и ему очень хотелось услышать ее имя. Кроме того, он был тронут прощанием с маленькой Анусей, потому что впервые в его жизни у прощающейся были слезы на глазах, и он был благодарен случаю, который предоставил ему возможность перекинуться несколькими словами с панной Мариней перед отъездом. Поэтому его сердце растаяло, и он захотел поговорить искренне, особенно с человеком, к которому не испытывал антипатии.
  Почему-то ждать пришлось недолго, потому что едва они дошли до конца аллеи, как Гронский с доброй и доверительной тревогой пожилого человека, который не понимает, что произошло, и готов поворчать, положил руку ему на колено и сказал:
  “Мой дорогой сэр, какую пакость вы учинили в Жеслево? Теперь дело может дойти до серьезных столкновений, и говорят, что вы, люди, намерены делать то же самое повсюду ”.
  “В Жеслево мы сделали то, чего требовала польза нашей идеи”, - ответил Ласкович.
  “Но речь идет о сельскохозяйственной школе, а такие школы абсолютно необходимы людям. Почему вы распространили среди крестьян слух о том, что земля должна быть разделена между ними?”
  Ласкович колебался, оставлять ли вопрос без ответа, но выражение лица Гронски, одновременно доброжелательное и обеспокоенное, обезоружило его, поэтому он ответил:
  “Каждая партия должна следить за всем, чтобы знать, что происходит в стране, и использовать ее возможности. В случае с Жеслево я был глазом партии, и в дальнейшем я действовал в соответствии с направленными мне указаниями. На самом деле мы не могли предвидеть, как покойный распорядится своим имуществом. Но это все одно.
  Нам не нужны школы, основанные классами, с которыми мы находимся в состоянии войны, и проводимые в их духе”.
  “Они не нужны вам, но они нужны людям”.
  “Люди могут научиться земледелию без помощи знати, как только у них появится что-то, чему они могут научиться. Земли знати принесут им больше пользы, чем их школы. Они возделывали эту землю в Жеслево сотни лет, и если посчитать по одному пенни за каждый день труда, то за эту землю было заплачено в сто раз больше, чем она стоит ”.
  “ Но вы возбуждаете просто желание получить землю; вы не можете ее отдать. Кроме того, позвольте мне, сэр, сказать, что в отношении вашей доктрины вы нелогичны. Ибо, конечно, ваша цель - национализировать землю. Сейчас, например, такая земля, как в Жеслево, пожертвованная для школьных целей, в некотором смысле национализирована; но раздел ее между крестьянами привел бы к тому, что она стала бы индивидуальной собственностью ряда мелких собственников ”.
  “Национализация земли - наша конечная цель, поэтому отдаленная. В то же время мы хотим привлечь людей в наш лагерь, поэтому мы используем такие средства, которые приведут к этой цели. Мы не можем отдать землю, но люди сами могут забрать ее”.
  “Самое большее, чего вы можете добиться, - это заставить их принять это. Предположим, что в Жеслево земледельцы, арендаторы и наемные рабочие захватывают землю и делят ее между собой. Что из этого следует? Разве вы не видите столкновений, побоев кнутом, судов и кровавых казней, которые их постигнут?”
  “ Ты не веришь, что это ляжет на нашу мельницу? Чем больше этого будет, тем скорее мы достигнем цели.
  “Итак, я правильно догадался”, - сказал Гронски, вспомнив свое заявление Ладиславу и Долгански о том, что вызов полиции сыграет на руку агитаторам.
  Ласкович хотел спросить, о чем правильно догадался Гронски, но тот опередил его и продолжил:
  “ Есть еще одна странная вещь. Если кого-то из вас постигнет несчастье, будь то тюремное заключение, депортация или смерть, тогда мы, то есть люди, которые не принадлежат к вашим рядам, люди, которым вы объявили войну не на жизнь, а на смерть, скажем: ‘Очень плохо! такое рвение! какая жалость — такая напрасная жертва! как прискорбно — такая молодая голова!’ и мы скорбим о вас. Но вы не сожалеете о тех людях, защитниками которых вы себя объявляете. Вы устраиваете промышленные забастовки и дергаете за веревочку, пока она не порвется, а позже, когда фабриканты завязывают ее снова, она становится короче, чем когда-либо прежде. Тысячи людей уже умирают от голода. А теперь вы хотите сельскохозяйственной забастовки, после которой хлеб становится все дороже и дефицитнее. Кто от этого страдает? Опять люди. Поистине, временами невозможно удержаться от мысли, что ты любишь свои доктрины больше, чем людей”.
  На это Ласкович ответил резким, глухим голосом:
  “Это война. Должны быть жертвы”.
  Гронский невольно взглянул на него и, увидев, как близко посажены его глаза, подумал:
  “ Нет! Такие глаза действительно могут смотреть только прямо перед собой и не способны охватить более широкий горизонт.
  Некоторое время они ехали молча. Поднялся легкий южный ветерок, принесший с облаком пыли запах лошадиного пота. Из зарослей на обочине вылетали стаи слепней, которые так донимали лошадей, что кучер хлестал их по спинам кнутом и ругался.
  Внезапно Гронский спросил:
  “ Жертвы! Но какому божеству ты приносишь эти жертвы? Какова твоя цель и чего ты хочешь?
  “Хлеб насущный и всеобщая свобода”.
  “ Но пока что вместо хлеба вы даете им камни. Что касается свободы, то, пожалуйста, сэр, примите во внимание две мысли. Первое можно выразить так: Горе народам, которые любят свободу больше, чем отечество!
  Естественно, я не говорю о порабощенных нациях, ибо в такой ситуации понятия свободы и отечества становятся почти идентичными. Но подумайте, сэр, что на самом деле стало причиной политического краха Польши и что губит Францию, которая на наших глазах разваливается на части, как бочка без обручей? Вторая мысль, которая часто приходит мне в голову, заключается в том, что свобода, выходящая за границы, установленные национальным процветанием и безопасностью, необходима только негодяям. Вы, конечно, сочтете это последнее мнение верхом регресса, но, тем не менее, оно истинно”.
  На лице Ласковича отразились подозрение и обида, но было настолько очевидно, что Гронский не имел в виду его лично, а лишь излагал общую точку зрения, что он не стал прерывать дальнейший разговор.
  “Свобода ассоциаций и синдикатов, - сказал он, - с помощью которых пролетариат защищает себя, не терпит никаких ограничений. Вы, сэр, после
  все путают представления о народе и империи; — как реалист, вы заботитесь прежде всего об империи”.
  И Гронски расхохотался:
  “Я реалист?” - спросил он. “Я не принадлежу к реалистам. Они неглупые люди и в целом действуют добросовестно, но они совершают одну ошибку. Они выходят пахать для весеннего сева в декабре; именно тогда лемех не может пробить мерзлую землю. Или, если вы предпочитаете другое сравнение, они покупают свою летнюю одежду в самый суровый зимний сезон. Я не знаю; возможно, когда-нибудь засияет солнце и будет тепло, поскольку все в этом мире возможно, но пока уши обморожены, а моль портит одежду”.
  И, думая только о реалистах, он продолжил:
  “Реалисты желают считаться с этой реальностью, которая не хочет считаться ни с ними, ни с кем другим. Ибо предположим, сэр, например, что имя фракции - Питер, и этот Питер с совершенной искренностью обращается к Реальности и говорит:
  ‘ Послушай, о Дева! Я готов признать тебя и даже полюбить, но взамен позволь мне встать на собственные ноги, немного подышать и размять мои ноющие кости.’ И Реальность с истинно уральской приветливостью отвечает:
  - Питер, сын мой Питер, ты отклоняешься от темы, и я забираю тебя
  у вас есть право высказаться. Я не забочусь о том, признаете ли вы меня или любите меня, а только о том, чтобы вы расстегнули пуговицы, сняли с себя определенную одежду, которая, говоря в скобках, может мне пригодиться; чтобы вы снова легли на эту скамейку, а в остальном положились на мою силу и хлыст ’. Если бы меня услышал какой-нибудь реалист, он мог бы оспорить это, но в душе он признал бы справедливость иллюстрации ”.
  - Значит, вы признаете, - воскликнул Ласкович с некоторым торжеством, - что мы одни бьем эту Реальность по голове?
  “Вы бьете ее, ” ответил Гронски, “ но ваши кулаки отскакивают от ее каменной головы и падают в яму вашего собственного сообщества, которое теряет остатки дыхания и падает в обморок. Этим вы даже помогаете Реальности ”.
  И тут, вспомнив, что он говорил о муравейниках и муравьедах, он повторил это Ласковичу.
  Но Ласкович не согласился с этим сравнением, заметив, что оно имеет лишь видимость истины, поскольку условия жизни человека не могут быть скорректированы условиями, существующими в муравейнике.
  “Тот, кто стремится сделать пролетариат могущественным с помощью того же акта, придает нации новую силу, достаточную для отражения всех атак и ударов. Только на этом пути можно чего-нибудь добиться, хотя бы по той простой причине, что у него будут союзники в лице пролетариата соседних стран, которые из врагов станут друзьями”.
  “Это была бы коалиция только в самом низу”, - сказал Гронски.
  И по этой причине неудержимый и действенный. Ибо мы постоянно слышим о Польше! Польша! Но те, кто все время повторяет это, связывают с Польшей различные вещи, которые изжили себя, такие как религия, церковь и консерватизм, которые покрывают ее плесенью или трупами, которые уже разлагаются. Мы одни объединяем Польшу идеей, мощной, молодой и жизненно важной, хотя бы по той причине, что вся молодежь с нами”.
  “Во-первых, не вся молодежь и даже не половина”, - ответил Гронский;
  и опять же, церковь пережила и переживет многие общественные движения; и в-третьих, ваша идея так же древна, как сама бедность на этой земле.
  Если вы хотите, сэр, утверждать, что форма, которую ему придали Ла Салль и Маркс, является новой, тогда я отвечу вам так: у вашего современного социализма слишком густые пучки волос на голове, но когда он начнет лысеть, никто не будет насмехаться над ним так сильно, как молодежь ”.
  “Вы постоянно говорите афоризмами, но, к счастью, афоризмы подобны бумажным фонарикам, развешанным на деревьях диалектики; в темноте их можно увидеть; при свете дня они гаснут”.
  “Вот еще один афоризм, сокращенный и высушенный”, - со смехом ответил Гронски.
  “ Нет, сэр, то, что я сказал, имело другой смысл. Я хотел сказать, что социалистическое содружество, если вы когда-нибудь его создадите, будет такой капитуляцией человеческих институтов, таким втискиванием человека в ведущие колеса общего механизма, такими ограничениями и рабством, что даже нынешнее королевство Пруссия, по сравнению с ним, было бы храмом свободы. И в действительности реакция последовала бы немедленно. Пресса, литература, поэзия и искусство во имя индивидуализма и его свободы объявили бы непримиримую войну; и знаете ли вы, сэр, кто поднял бы знамя оппозиции?
  Молодежь! Это так же верно, как то, что те чибисы сейчас летают над этим лугом”.
  И тут он указал на стаю чибисов, парящих над полем, на котором пасся скот. После чего добавил:
  “Во Франции это уже начинается. Не так давно несколько тысяч студентов прошли парадом по улицам Парижа, выкрикивая: ”Долой Республику!"
  “Это просто хождение по кругу, - ответил Ласкович. - Это было столкновение с радикализмом, а не с нами. Мы также презираем это. Буржуазия воображает, что радикализм в определенной чрезвычайной ситуации защитит ее от мести пролетариата, но они обманывают самих себя. Тем временем они расчищают путь для революции”.
  “ В этом я признаю, что вы правы, - ответил Гронский. - Я видел в Каире, как саи бежали перед экипажами пашей, крича: ‘С дороги! С дороги!’ Радикализм оказывает вам ту же услугу”.
  “ Да, ” подтвердил Ласкович с просветлевшим лицом.
  Гронски снял очки, чтобы протереть пыль, и подмигнул.
  Но среди вас тоже есть различия. Французский социализм другой, немецкий и английский тоже, и среди них мы находим противоположные лагеря. По этой причине я не буду говорить о социализме вообще. Меня интересует только отечественный продукт, агентом которого вы являетесь; поскольку из того, что вы сказали, я делаю вывод, что вы принадлежите к так называемой польской социалистической партии”.
  “Да”, - энергично ответил Ласкович.
  Гронски вернул на место прочищенные очки и распустил все свои паруса:
  Следовательно, вы утверждаете, что от имени Польши объединили молодежь с мощной идеей, благодаря которой вы влили в ее вены новую кровь. И я отвечаю, что эта идея, какой бы она ни была, выродилась в ваших умах до такой степени, что перестала быть социальной идеей и превратилась в социальную болезнь. Вы заразили Польшу болезнью и ничем более.
  Новое польское здание должно быть построено из кирпичей и камней, а не с помощью бомб и динамита. А в вас нет ни кирпича, ни камня. Вы - всего лишь вопль ненависти. Вы отказались от старых Евангелий и неспособны создать новое; вследствие чего вы не можете предложить никакого залога жизни. Ваше имя - Ошибка, и по этой причине результирующая сила вашей деятельности будет противоречить вашим предположениям. Дергая за ниточки забастовок, вы ни к чему иному не ведете народ, как к слабости и убожеству, и из немощных попрошаек вы не в состоянии построить могущественную Польшу. Это реальный факт. Кроме того, на одной и той же голове нельзя носить две кепки, если под ними нет одной. Поэтому я спрашиваю, которая из них под? Ваш социализм - это только средство построения Польши? Или ваша Польша - всего лишь приманка и лозунг для привлечения людей в ваш лагерь? Социалисты, которые называют себя социалистами без каких-либо оговорок и не настаивают на том, что одно и то же существо может быть рыбой и птицей одновременно, я признаю, более логичны. Но вы вводите людей в заблуждение. Правда в том, что даже если бы вы захотели, вы не смогли бы сделать ничего Отшлифованного, потому что в вас нет ничего отшлифованного. Школы, которые вы окончили, не отняли у вас язык, потому что они не могли этого сделать, но они сформировали ваши умы и души
  таким образом, что вы не поляки, а русские, презирающие Россию.
  Как Польша и Россия справятся с этим - другой вопрос, но дело обстоит именно так. Вам кажется, что вы совершаете революцию, но это обезьяна революции, и вдобавок чужая. Вы - злой цветок чужого духа. Достаточно взять ваши периодические издания, ваших писателей, поэтов и критиков! Весь их ментальный аппарат чужд. Их настоящая цель - даже не социализм и не пролетариат, а уничтожение.—Головешка в руках, а на дне их душ безнадежность и великое ничтожество! И, конечно, мы знаем, откуда это пошло. Галисийский социализм также не является Аполлоном Бельведерским, но, тем не менее, у него другие черты лица и менее широкие скулы. В этом нет того бешенства, а также того отчаяния и печали, которые противоречат латинской культуре. Вы похожи на определенный фрукт: с одной стороны зеленый, с другой гнилой. Вы больны. Эта болезнь объясняет безграничное отсутствие логики, основанной на этом; крича против войн, вы создаете войну; осуждая военные трибуналы, вы осуждаете без всякого суда; и осуждая смертную казнь, вы вкладываете револьверы в руки людей и говорите: ‘Убивайте’. Эта болезнь также объясняет ваши безумные вспышки, ваше безразличие к последствиям и к судьбе тех злополучных людей, которых вы делаете своими инструментами. Пусть они убивают, пусть они грабят сокровищницы, но будут ли они потом повешены на веревке, для вас не имеет большого значения. Ваше нигилизм позволяет вам плевать на кровь и этику.
  Вы широко открываете двери отъявленным негодяям и позволяете им представлять не их собственное злодейство, а вашу идею. Вы, вообще говоря, несете с собой разруху и присоединяете Польшу к этой разрухе. В вашей партии, без сомнения, есть люди убежденные и добросовестные, но слепые, которые в своей слепоте служат совсем не тому хозяину, какого они себе представляют”.
  Гронски знал, что говорит напрасно, но то ли по привычке, то ли потому, что хотел освободиться от всего, что накопилось внутри
  он говорил до тех пор, пока стук колес по городским тротуарам не заглушил его слова. Перед отелем они расстались довольно холодно, поскольку взгляды Гронски задели молодого студента-медика за живое. Он не признавал, что Гронски был хоть в малейшей степени прав, но то, что следовало придерживаться таких взглядов, приводило его в ярость и негодование. Он действительно сказал себе: “На это не стоит отвечать, но наши умы не чужды, и наша идея нова.
  Общество подобно человеку, который, прожив много лет в одном доме, всегда неохотно переезжает в другой, хотя этот другой намного лучше ”.
  Тем не менее слова Гронски задели его так глубоко, что в тот момент он ненавидел его так же сильно, как и Кшицкого, и многое бы отдал, если бы мог растоптать и опровергнуть столь ненавистные ему обвинения.
  К несчастью для него, у него не хватало на это времени, и, кроме того, усталость после бессонной ночи начала одолевать его все больше и больше.
  Гронский сходил на почту, получил посылку с седлом, а потом поехал к доктору, но, узнав, что последний освободится только через час, оставил экипаж у своего подъезда и отправился навестить старого нотариуса и заодно передать ему приглашение Кшицкого навестить Ястшеба.
  Нотариус был рад получить приглашение, так как решил навестить Кшицких без такового, чтобы, по его словам, увидеть "глаза своей головы” и услышать ее чудодейственную скрипку. Тем временем он начал рассказывать о событиях, произошедших в городе и окрестностях.
  Они произвели на него такое впечатление, что обычная желчность покинула его, и в его словах прозвучал оттенок горькой печали и тяжелой тревоги за будущее общины, которая, казалось, потеряла голову.
  Распространялись забастовки на заводах и, в некоторой степени, в сельском хозяйстве. В городе перестали гореть печи для обжига извести, а цементные заводы остановились. Рабочим, которые, не имея никаких сбережений, раньше жили впроголодь, в первые минуты не хватало хлеба. По примеру Варшавы был организован местный комитет с целью сбора средств для предотвращения голода. Но в результате создалась такая странная ситуация: люди, наиболее настроенные против прекращения работы, поощряли это, снабжая едой праздных. “Настоящая череда ошибок!” - сказал обеспокоенный пожилой джентльмен. “Не давайте; тогда наступает голод, и отчаяние бросает рабочего в объятия социалистов; давайте, и вы тоже играете им на руку, потому что у них есть чем поддержать забастовку и они могут убедить народ в своем всемогуществе”. Далее он рассказал, что за пределами комитета социалисты собирали деньги, или, скорее, вымогали их у робких угрозами; что они обратились к нему, но он сказал им, что даст на хлеб, но не на бомбы. Затем они пригрозили ему смертью, за что он вышвырнул их из своего кабинета.
  Некоторое время он молчал, потому что врожденная желчность взяла верх над печалью; он также начал сердито закатывать глаза и яростно двигать челюстями, как будто хотел съесть всех социалистов вместе с их красным знаменем.
  Позже, когда его гнев иссяк, он продолжил:
  “Позавчера они прислали мне смертный приговор, который они, несомненно, приведут в исполнение, поскольку они объявили войну правительству и убивают своих собственных соотечественников. Ну, это мелочь! Три дня назад они убили мастера-жестянщика и двух рабочих на цементном заводе. В Вильчодоле, в нескольких верстах отсюда, они подстерегли и покалечили пана Бежинского, а кроме того, ограбили филиал государственной монополии на производство виски. Сремски, врач, к которому вы пришли и чей оптимизм застрял у меня как кость в горле, говорит, что это всего лишь мимолетная буря!
  Да, все действительно проходит, как отдельные люди, так и целые нации. Я боюсь, что и наша страна уходит в прошлое; ибо мы превратились в нацию бандитов, а бандитизм никогда не может быть постоянным институтом. Что ж! Люди после этих актов насилия на самом деле устали грабить в интересах своей партии и теперь предпочитают грабить за свой счет. Знаю ли я, доберемся ли мы сегодня живыми до Кшицкого? Бах! Кшицкому следует быть осторожнее, чем кому-либо другому. Он слывет богатым человеком, и по этой причине они будут держать его в поле зрения. Я отправлюсь в Ястшеб, потому что, если меня убьют, прежде чем это произойдет, я хочу еще раз услышать наше чудо-дитя. Но, по правде говоря, Кшицки, вместо того чтобы приглашать больше гостей, должен уволить тех, кто там сейчас находится. Доктор, будь у него хоть капля здравого смысла, нашел бы предлог разогнать их всех завтра.
  “Я слышал, что он превосходный человек”, - сказал Гронски.
  “Превосходный дьявол!” - ответил нотариус. “Вы помните, кто у вас есть среди вас, и я беспокоюсь только о ней”.
  Гронски, хотя и был встревожен и огорчен рассказом Дзвонковского, не смог удержаться от смеха, когда услышал последнее предостережение, ибо в переводе на простые слова оно означало: “Пусть черт вас всех пронзит, если только с маленьким скрипачом не случится ничего плохого”. Но всякий раз, когда речь заходила о Марии, он сам всегда был готов разделять подобные чувства; поэтому он начал успокаивать престарелого чиновника, говоря ему, что в Ястшебе, считая гостей и обитателей поместья, слишком много рабочих рук и слишком много оружия, чтобы опасаться нападения; и что, кроме того, вероятный отъезд пани Кшицкой положит конец визиту гостей. Дальнейший разговор был прерван прибытием доктора Сремски, который ворвался в комнату, как бомба, и объявил, что он свободен до конца дня и может поехать с Гронски.
  Гронский смотрел на него с большим интересом, поскольку даже в Варшаве слышал о нем как об оригинальной и выдающейся личности в благоприятном смысле этих слов.
  Это был довольно молодой человек с рыжеватыми волосами, смуглый, как цыган, с лицом, полным огня, пышущим здоровьем, несколько крикливый и резковатый в манерах. В городе он играл необычную роль не только потому, что у него была самая большая медицинская практика, но и потому, что он принадлежал к числу самых активных людей в любой области. Он брался за каждый проект так, словно шел в атаку, и благодаря трезвому и исключительному складу ума, что бы он ни делал, все делалось, в целом, разумно и хорошо. Он был, так сказать, олицетворением того явления, которое часто встречается в Польше, где, когда среди публики, не только стесненной, но и небрежной и ленивой по своей природе, находится человек энергичный и с идеей, он способен добиться большего, чем любой немец,
  Француз или англичанин мог бы это сделать. Он сам участвовал во всех начинаниях и заставлял других работать с таким рвением, что его прозвали “Доктор Шпора”. Он основывал тайные школы, читальни, ясли для детей, экономические ассоциации и на все давал деньги, которых зарабатывал немало, хотя и бесплатно лечил толпы нищих. Местные социалисты ненавидели его, потому что своей популярностью и влиянием на рабочих он срывал их усилия.
  Власти смотрели на него с подозрением и недобрыми глазами. Человек, который любил свою страну, организовывал жизнь, распространял просвещение и жертвовал деньги на общественные нужды, должен был в их глазах быть подозрительной личностью и заслуживать, по крайней мере, депортации в “отдаленную провинцию”. К счастью для него, жена губернатора вообразила, что страдает каким-то нервным недугом, а местный капитан жандармерии на самом деле был обеспокоен начинающейся аневризмой аорты. Итак, жена губернатора, которая благодаря своим связям сделала своего мужа губернатором и управляла провинцией так, как ей заблагорассудится, придерживалась мнения, что если бы не этот “человек по-человечески”
  (так она называла доктора), вечный траур постиг бы губернатора, а капитан жандармов в равной степени опасался губернаторских связей и аневризмы. Он действительно подготовил отчет, который считал шедевром своей жизни; и, возможно, он заболел из-за того, что не осмелился отправить его вышестоящим властям. Иногда во сне он арестовывал врача, подвергал его обследованию, заставлял выдать своих сообщников, а также видел во сне, что отчет может быть использован в случае, если его самого и губернатора переведут в другую провинцию; но это был всего лишь сон. На самом деле отчет лежал на дне ящика стола, и врач, который его прочитал (поскольку капитан показал его ему в доказательство того, что он мог бы сделать, но не сделал), так простодушно рассмеялся и был так уверен в себе, что капитану пришло в голову, что на самом деле с женой губернатора или аневризмой шутки плохи.
  Доктор рассмеялся, потому что по натуре был необычайно жизнерадостен. В определенных случаях он мог серьезно думать и говорить, но при случайных встречах и непринужденных разговорах, в которых не было времени для веских рассуждений, он предпочитал скользить по поверхности предмета, отпускать шутки и рассказывать анекдоты, которые позже повторялись по городу и которые ему самому очень нравились. Его оптимизм и сияющее лицо порождали неизлечимый оптимизм, надежду и добрые мысли везде, где он появлялся. Он шутил с больными об их болезнях и шутками рассеивал их страхи. Его веселье завоевывало людей, а основательные медицинские знания и эффективная забота об их здоровье и жизни обеспечили ему определенное влияние на них. По этой причине он не обращал внимания на “крупную рыбу”, да и вообще на кого бы то ни было. Так было с нотариусом, чья вечная желчность и вспыльчивость были известны всему городу, так что общественные отношения с ним поддерживали только те, кто исключительно интересовался музыкой. Доктор, который также отпускал шуточки по поводу музыки, искал его общества, намеренно чтобы подразнить его, а потом рассказать о его вспышках к собственному удовольствию и удовольствию его слушателей.
  И вот он ворвался с грохотом урагана, познакомился с Гронской, спросил о здоровье пани Кшицкой и о прелестных дамах, остановившихся в Ястшебе, о которых он уже слышал; после чего, заметив огорченное лицо нотариуса, весело воскликнул:
  “Что за выражение! Неужели у нас в этом мире так плохо, что ли? Семьдесят пять лет! Великое дело! Поистине, это не эпоха силы, но это сила эпохи! Пожалуйста, покажите свой пульс!”
  Тут, не спрашивая больше нотариуса, он схватил его за руку и, вытащив часы, начал считать:
  “Раз, два —раз, два!—раз, два! Плохо! Это пульс влюбленного. Есть симптомы легкой изжоги! Обычно так и бывает. Такая машина не может прослужить больше двадцати пяти лет, самое большее — тридцати. Спасибо!”
  Сказав это, он отпустил руку старика, лицо которого просветлело в ожидании, ибо он подумал, что двадцать пять лет, добавленные к тому, что он уже прожил, составят вполне почтенный возраст.
  Сделав, однако, вид, что нахмурился, он ответил:
  “ Вечно эти шутки! Доктор думает, что я переживаю за эти несчастные двадцать пять лет. Жить сейчас не стоит. Конечно, вы знаете, что происходит. У меня такое выражение лица, потому что я только что говорил об этом с паном Гронским. У меня также изжога. Ну, я спрашиваю, что с нами будет, если весь народ последует за социалистами?”
  Но врач начал размахивать руками и категорически это отрицать. Не все люди, ни половина, ни сотая часть. И даже те, кто говорит, что они принадлежат к социалистам, говорят это под страхом или по недоразумению.
  “Я приведу вам, джентльмены, два примера”, - сказал он. “Я живу на нижнем этаже, и подо мной, в подвале, находится слесарная мастерская. Сегодня утром я подслушал обрывки разговора между моим слугой и слесарем. Слесарь сказал: "Я социалист, и больше об этом нечего сказать’. "Почему больше нечего сказать?" - спросил мой слуга. ‘Тогда вы не верите в Бога и не любите Польшу’. ‘А почему я должен не верить в Бога и не любить Польшу?’ ‘Потому что социалисты не верят в Бога и не любят Польшу’. И слесарь ответил: ‘И что? Тогда их может постигнуть болезнь’. Именно так люди относятся к социалистам. Я не говорю "все", но очень многие. Ha!”
  И он начал смеяться.
  - Доктор всегда найдет анекдот, - проворчал нотариус, - но давайте говорить правду, им принадлежат тысячи.
  “Тогда почему они не избирают ни одного депутата в королевстве?” - возразил доктор. “Бомбы взрываются так громко, что их слышно лучше, чем любую другую работу. Но сколько тысяч человек участвовало в национальном параде? Они тоже принадлежат им? Когда на фабрике десяти рабочим удается повесить красный флаг на трубу, кажется, что вся фабрика красная, но это неправда”.
  “Почему другие не снесут его?”
  “ По простой причине! Потому что полиция сносит его.
  “А также потому, что у социалистов есть револьверы, а у других их нет”,
  добавил Гронски.
  “Несомненно”, - продолжал доктор. “У меня в десять раз более тесные отношения с рабочими, чем у любого директора фабрики. Я бываю в их домах и знаю их домашнюю жизнь. Я знаю их. Социализм ведет борьбу с бюрократией; поэтому многим кажется, что они принадлежат к ней. Но с безобразиями соглашается только худший и самый невежественный элемент. Последние вскоре превращаются в бандитов, и это неудивительно. У них отняли совесть и выдали револьверы. Но большинство —
  лучшее и честнейшее большинство — имеют под ребрами польские сердца; и по этой причине этот демон, который хочет вырвать и унести их, называется
  сам, как приманка, поляк. Ах! им нужны только школы, просвещение, знание польской истории, чтобы не позволить себя одурачить! Да, это то, что им нужно! Ay, ay!”
  И, жестикулируя, он схватил старика за руку и начал разворачивать его.
  “Школы, пан нотариус, школы, ради милости Господней!”
  Кровь бросилась нотариусу в голову от негодования.
  “Ты с ума сошла!” - заорал он. “Почему ты колотишь меня, как грушу?”
  “ Верно, ” сказал доктор, оставляя его в покое. “Верно, но степень, до которой эти бедняги неправильно понимают вещи, достаточна, чтобы заставить человека плакать и смеяться одновременно”.
  “ Нет, не для того, чтобы смеяться, ” сказал Гронски.
  “ Знаете ли вы, сэр, что временами ” да, - воскликнул доктор. “ Послушайте мой второй пример. В прошлое воскресенье, устав как собака, я поехал в Горчинский лес, недалеко от города, чтобы немного проветриться. Из леса с противоположной стороны вышло более дюжины рабочих, которые, очевидно, наслаждались майской прогулкой. Я видел, как один из них нес красный флаг на недавно выструганной палке. Вероятно, он принес его в кармане и застегнул, когда они добрались до леса. ‘Хорошо!’ Я подумал про себя: "Социалисты!"
  И теперь, когда они были рядом, тот, кто нес флаг, громко запел на мотив ‘Бартошу! Бартошу!’ то, что я тебе повторю, и даю свое слово, я ничего не добавлю и не убавлю.
  "Костюшко, хотя и сапожник,
  О.Дж., крепко потрепавший немцев,
  Ой, крепко потрепали немцев;
  Только очень жаль
  Для нас, что он утонул.
  Только очень жаль
  Для нас - что он утонул”.
  “Ах, честная простота!” - воскликнул Гронский. “Я бы обнял его и познакомил с историей Польши последнего времени”.
  “Подождите, сэр”, - крикнул доктор. “Я остановил своих социалистов странных обрядов. Оказалось, что почти все они были мне известны, и я сказал: "Ради страха Божьего, граждане, Костюшко не был сапожником, он никогда не бил немцев и не тонул, это сделал только принц Иосиф Понятовский. Приходите ко мне, и я подарю вам книгу о Костюшко, Килинском [4] и князе Иосифе Понятовском, потому что вы сделали из них бигос.[5] Они начали благодарить меня, и тогда я спросил: ‘Что стало с орлом на вашем флаге? он ходил за грибами?’ Они пришли в замешательство. Знаменосец начал объяснять, почему у них нет орла. - Ну, пусть это доставит удовольствие доктору, - сказал он,
  "они сказали нам: не берите флаг с орлом, потому что, если они заберут у вас флаг, они оскорбят орла, и вы будете страдать от стыда и бесчестья".
  ДА. Таким образом, они обманывают польское сердце нашего собственного народа”.
  Но нотариус не хотел расставаться со своими черными очками.
  “ Ну и что из этого? - спросил он. “Вы утверждаете, что если бы не это, среди нас не было бы никакого социализма?”
  “Социализм царит во всем мире, ” возразил доктор, “ следовательно, он должен быть и у нас. Только если бы не это и не то, ничего бы не было
  сопровождай это разбоем на большой дороге, дикостью и слепотой, не было бы этого современного социализма, который называет себя польским, хотя его смолу можно учуять за милю”.
  “Браво! ” воскликнул Гронски. “Я сказал то же самое другими словами другому человеку по дороге из Ястшеба”.
  “ Да, Ястшеб, - сказал доктор, взглянув на часы. “Вот мы и разговариваем, и нам пора начинать”.
  “ Может быть, нотариус поедет с нами? - предложил Гронски. - В экипаже четыре места.
  “ Могу. Только я возьму с собой свою флейту. Хорошо! - ответил нотариус.
  “ Ну! ” повторил Сремски, передразнивая его. “ Ага, флейта! Тогда в Ястшебе прозвучит серенада, а здесь социалисты ограбят офис”.
  Нотариус, собиравшийся было за своей флейтой, вдруг обернулся, яростно фыркнул и сказал:
  “Сегодня они прислали мне смертный приговор”.
  “Ба! Я уже получил два из них”, - весело ответил доктор.
  Четверть часа спустя они были уже на дороге в Ястшеб. По этому случаю Гронски и доктор так тесно прижались друг к другу и так много разговаривали, что, как позже сказал Гронски, не было места, в которое можно было бы воткнуть булавку.
   OceanofPDF.com
  XI
  Расстояние между городом и Ястшебом составляло не более полутора миль. По этой причине нотариус Гронски и Сремски добрались до места назначения еще до четырех часов. Их ждали к обеду, но тем временем Ладислав провел дам по лесопилке; поэтому доктор отправился к пани Кшицкой, а Гронский приказал распаковать седло и отнести в комнату Марии. Через полчаса молодая компания вернулась и, поздоровавшись с нотариусом, собралась в гостиной в ожидании ужина. Нотариус при виде Марыни напрочь забыл о смертных приговорах, о безобразиях, творимых в городе, о социализме и всем мире и, поцеловав ей руку, присвоил ее исключительно для себя. Гронский начал посвящать пани Отоцкую в причины своей поездки в город, в то время как Кшицкий беседовал с мисс Энни и был так поглощен ею, как будто в комнате больше никого не было. Было очевидно, что его восклицание в то утро о том, что “можно потерять голову”, было всего лишь подтверждением симптома, который с каждым мгновением усиливался все больше и больше. Его необычайно красивое молодое лицо сияло, словно от утренней зари, потому что в груди у него действительно зарождалось новое, счастливое чувство, которое сияло в глазах, в улыбке на губах, в каждом движении и в словах, которые он обращал к мисс Энни. Чары захватывали его все больше и больше; тайный магнит с неуклонно возрастающей силой притягивал его к этой светловолосой девушке, выглядевшей такой юной, пышнотелой и соблазнительной. Он даже не пытался сопротивляться этой силе. Гронски заметил, что он слишком явно демонстрировал свой восторг и что в присутствии матери ему следовало бы действовать более осмотрительно. Мисс Энни тоже чувствовала это, поскольку время от времени краснела
  ее лицо просветлело, и она слегка отодвинула стул, при этом оглядывая присутствующих, словно опасаясь, что чрезмерная приветливость молодого хозяина по отношению к ней может привлечь слишком много внимания. Но дело, однако, было ей приятно, потому что в глазах ее вспыхнула некоторая радость. Только Долганский время от времени поглядывал на нее; остальные были заняты друг другом.
  Появление доктора положило конец разговорам. Кшицкий, представив его дамам, вместе с ними начал расспрашивать о здоровье пациента, но доктор, очевидно, не был расположен говорить сколько-нибудь долго, потому что ответил несколькими словами и по своей привычке говорил так громко, что Долганский, к своему удивлению, надел монокль на глаз.
  “Ничего серьезного! Монсуммано! Монсуммано! или что-то в этом роде! Я пропишу все! Ничего серьезного! Ничего!”
  “ Но что такое Монсуммано? ” спросил Ладислав.
  “Это теплая дыра в Италии, где излечивают ревматизм. Своего рода чистилище, за которым следует спасение! Помимо Италии, восхитительное путешествие!
  Я все подробно опишу”.
  Гронски, который часто путешествовал по Италии, тоже знал это место и начал описывать его любопытствующим дамам. Тем временем Ладислав беседовал о здоровье своей матери с врачом, который, однако, слушал его невнимательно, повторяя: “Я все пропишу”, - качая головой и как бы с любопытством оглядывая по очереди каждую из дам.
  Внезапно он хлопнул себя ладонью по колену с таким звуком, что его услышали по всей комнате, и воскликнул:
  “ Какие чудесные лица в Ястшебе и какие черепа! Ha!”
  Долганский уронил монокль, дамы выглядели изумленными, но Кшицкий начал смеяться.
  “ У доктора есть привычка думать вслух, ” сказал он.
  “ И кричит еще громче, ” проворчал нотариус.
  “Как твоя флейта?” доктор ответил, смеясь.
  Но в этот момент служанка объявила, что обед готов. Услышав это, пани Отоцкая со странной улыбкой повернулась к сестре и сказала:
  “Мария, у тебя растрепались волосы. Посмотри на себя в зеркало”.
  Молодая леди подняла руки к голове, но так как в салоне не было зеркал, она, немного смущенная, сказала:
  - Прошу прощения, я немедленно вернусь.
  Она поспешила в свою комнату, но вскоре вернулась еще более смущенная, покрасневшая и с сияющим лицом.
  - Дамское седло! - заплакала она. - Самое красивое дамское седло!
  И, обведя взглядом присутствующих, она указала на Гронски:
  - Это был ты? - спросил я.
  “ Я признаюсь, ” сказал Гронски, разводя руками и склоняя голову.
  У нее, со своей стороны, было такое желание поцеловать ему руку, что, если бы не присутствие врача и нотариуса, она непременно сделала бы это. Тем временем она начала благодарить его с бурным и совершенно детским ликованием.
  “ Я вижу, панна Марыня, вы любите верховую езду, ” сказал Сремский.
  “Мне все нравится”.
  “ Вот оно! ” воскликнул развеселившийся доктор.
  “ Только запрягайте смирную лошадь, иначе с ней нетрудно будет столкнуться в авариях, ” заметил нотариус.
  Вскоре стало очевидно, что такую лошадь можно раздобыть, поскольку в экономичном поместье Ястшеб лошади были единственным товаром, по которому не велся строгий учет. Кшицкий действительно утверждал, что их можно разводить с пользой, но он разводил их не ради наживы, а из той традиционной любви к ним, неумеренность которой преподобный Скарга[6] несколькими столетиями ранее осудил в своих предках красноречивыми словами: “Вам дороже потомство кобылы, чем Сын Божий!” Таким образом, в Ястшебе недостатка в лошадях не было, и разговор о них и об искусстве верховой езды продолжался, к большому неудовольствию нотариуса, на протяжении всего обеда. Присутствующие узнали, что Марыня была не совсем послушницей, потому что в Залесине, у своей сестры, она летом почти ежедневно ездила верхом в компании старого управляющего на неуклюжем, долговязом пони по кличке Пьерог. Ее сестра не разрешала ей ездить ни на какой другой лошади, а “какое удовольствие может быть от езды на Пьероге?” Она заявила, что у этого Вареника была отвратительная привычка возвращаться домой не тогда, когда она хотела, а тогда, когда этого хотел он, и никакие уговоры или угрозы не могли отвлечь его от намеченной цели. Она также искренне завидовала мисс Энни, которая так хорошо ездила верхом и объездила всех лошадей в Залесине, даже тех, которые не привыкли к седлу. Но в Англии все дамы ездят верхом, в то время как у нас кто-то беспокоится о ком-то другом. Однако она надеялась, что в Ястшебе, где так много опытных наездников, “Зося” не будет ее бояться; и что сразу после обеда они отправятся на конную прогулку, и что ей разрешат присоединиться к вечеринке, слава Богу, без вареников.
  Ладислаус, в котором предвкушение дальних конных прогулок в компании мисс Энни вселило теплые надежды и которого, как и всех остальных, история с Вареньем привела в хорошее расположение духа, повернулся к Марии и сказал:
  - Я подарю тебе коня с железными ногами, которого называют "Пловцом", потому что он превосходно плавает. Что касается экскурсии, то день длинный, и мы могли бы организовать ее, если бы не то, что начинает становиться пасмурно”.
  - Все, конечно, прояснится, - ответила Марыня, - и я переоденусь сразу после обеда.
  На самом деле, едва гости успели допить свой черный кофе после ужина, как она появилась на веранде, одетая в черный, плотно облегающий костюм для верховой езды. В нем она была просто очаровательна, но такая стройная и высокая, что Гронский, глядя на нее со своим обычным восхищением, первым начал шутить:
  “Настоящая маленькая флейта”, - сказал он. “Ветер унесет такого вальдшнепа, тем более что он начинает дуть”.
  И сильный порыв западного, теплого ветра действительно начал гнуть верхушки деревьев и гонять тут и там по небу облака, которые на лазурном фоне принимали большие, красноватые и шаровидные формы.
  Однако Ладислав приказал седлать лошадей и вскоре после этого поспешил в конюшню, чтобы проследить за работой. Мисс Энни поднялась наверх, чтобы переодеться; Гронски и Долгански последовали ее примеру. На веранде остались только пани Зося, доктор, нотариус и Марыня, одетая наездницей, которая бросала тревожные взгляды то на конюшни, то на небо, которое становилось все более и более пасмурным. Через некоторое время начали падать первые капли дождя, и сразу же после этого возникло более серьезное препятствие для их экскурсии, поскольку неожиданно в карете прибыли соседи из Горека, пани Влочек с дочерью, те самые, которые присутствовали на похоронах Зарновски. Ввиду этого от конной прогулки пришлось отказаться.
  Дамы Влочек пришли узнать о состоянии здоровья пани Кшицкой и одновременно попросить Ладислава о совете и помощи, поскольку в Гореке внезапно вспыхнула сельскохозяйственная забастовка среди работников поместья и фермерских ферм. Старого кучера с трудом удалось убедить отвезти их в Ястшеб, потому что ему пригрозили побоями. Обе дамы были сильно напуганы, сильно напудрены и еще более жалки, чем когда-либо. После первых приветствий, взаимных представлений и короткого разговора о ревматизме пани Кшицкой мать за послеобеденным чаем обратилась к Ладиславу в скорбных выражениях, заклиная его поспешить, как рыцарь древности, на защиту угнетенной невинности. Она сказала, что не беспокоится о себе, поскольку после пережитых ею потерь и перенесенных страданий "тихая могила” на Жеслевском кладбище была для нее самым подходящим убежищем; но осталась сирота, у которой все еще были какие-то претензии на жизнь. Пусть он окажет дружескую защиту и оградит от ударов и нападок эту одинокую сироту, ради которой она сама была готова пожертвовать своей жизнью. На это сиротка ответила, что она тоже беспокоится не о себе, а о спокойствии мамы; и таким образом разговор почти переменился
  исключительно в диалоге между этими дамами, в котором звучат слова:
  “Позволь мне, дитя”, “Позволь мне, мама” повторялись каждую минуту, и в них неумеренная готовность обеих сторон принести себя в жертву стала в конце концов почти терпкой. Ладислав, знавший этих старых дам, серьезно слушал; пани Зося смотрела на дно своей чашки, не смея взглянуть на Маринию, которая поджала уголки рта; нотариус принюхивался и жевал; а доктор воскликнул свое “Ха!” с таким звуком, что мухи слетели с сетчатого покрывала, покрывавшего масло и выпечку.
  Но тем временем на улице разыгрались гроза и раскаты грома и прервали жертвенный диалог между матерью и дочерью. В комнатах потемнело; в окнах на какое-то время послышался шум ливня; и молния осветила облачный небосвод. Но это длилось недолго; после чего Ладислав начал отвечать и обещать помощь дамам, всегда с подобающей серьезностью, но в то же время со странным выражением на лице, которое предвещало, что у молодого шутника за пазухой припрятан сюрприз. Поэтому он объявил, что готов сесть на лошадь и поручить Горека своим заботам; впоследствии он успокоил дам заверениями, что проявления, которые так встревожили их, были временными; что в Жеслево временно было то же самое, но, несомненно, в течение короткого времени будут найдены средства предотвратить это зло. В заключение он повернулся к пани Влочек и, указывая на Долгански, неожиданно сказал:
  “Я не знаю, будет ли моя защита эффективной, поскольку я должен одновременно следить за Жеслево и Ястшебом, в которых в настоящее время мы
  принимайте таких приятных гостей. Но вот пан Долганский, человек, хорошо известный своим мужеством, энергией и проницательностью, который дал мне лучший совет относительно Жеслево. Если бы он захотел помочь вам или согласился взять в свои руки дела Горека и Квасноборжа, я уверен, что он наладил бы там порядок в течение нескольких дней, и под его крылом, леди, вам не грозила бы никакая опасность.
  Все взгляды, и особенно глаза матери и дочери, были теперь устремлены на Долганского. Но если Ладислав, желавший отомстить ему за его “официозность”, рассчитывал, что тот втянет его в неожиданную передрягу, то он ошибся, потому что Долганский хладнокровно поклонился дамам из Горека и ответил, как обычно растягивая каждое слово:
  - С величайшим удовольствием, но мы должны подождать, пока прекратится дождь.
  “ Значит, сударь, вы согласны быть нашим рыцарем? ” воскликнула пани Влочек, протягивая к нему руки и в то же время глядя на него с внезапно проснувшимся любопытством и удивлением.
  - С величайшим удовольствием, - повторил Долганский. - завтра забастовка закончится.
  Его полная уверенность в себе произвела впечатление на всех, особенно на дам из Горека. В то же время холодный тон, которым он говорил, так подействовал на пани Влочек, что на некоторое время она утратила свою обычную патетическую словоохотливость и после паузы ответила:
  - От имени сироты я благодарю вас.
  Но сирота, по-видимому, предпочла поблагодарить его сама, потому что протянула обе руки к Долганскому и после короткого молчания, которое можно было объяснить ее волнением, заговорила голосом, напоминающим шелест листьев:
  - Я беспокоюсь о маме.
  “Я тоже”, - заверил ее Долгански.
  Но мать и дочь повернулись друг к другу:
  - Позволь мне, дитя; здесь я ничто.
  - Позволь мне, мама, мама - это все.
  — Но я прошу прощения, дитя мое...
  — Прости меня, мама...
  И спор о всесожжениях начался заново. Однако это длилось недолго, так как, во-первых, доктор начал издавать такой шум, что их было с трудом слышно, а затем пани Кшицкая, которой молодой врач разрешил встать и пересесть в кресло, прислала сообщение с просьбой дам навестить ее. После их ухода врач пошел в кабинет, чтобы конкретно выписать, где и как должно проводиться лечение; нотариус занялся своей флейтой в вестибюле. Гронски, Долгански и Ладислав на некоторое время остались одни.
  Затем Долганский обратился к Ладиславу:
  - Что это за Горек и Квасноборж? - спросил я.
  - Около полутора тысяч акров, и там еще есть Забианка.
  “ Так я слышал. А почва?
  “Почти такой же, как в Жеслево. Говорят, в Забянке лучше”.
  “ Так я слышал. В каком состоянии состояние?
  “Плохо и хорошо. Плохо, потому что эти дамы ни во что не будут вкладывать деньги. Хорошо, потому что у них нет долгов, и каждый пенни, который поступает от животноводства, после того как он попадает в чулки, никогда больше не видит дневного света ”.
  “Это то, чего я так долго ждал”, - сказал Долгански.
  “Они столь же скупы, сколь и жалки, и кто знает, не скупее ли они?”
  “Пусть копят”.
  А Гронски рассмеялся и процитировал:
  “Sic vos non vobis nidificatis aves—sic vos non vobis mellificates apes—”
  “Да”, - сказал Долганский.
  После чего внезапно обратился к Гронски:
  - Завтра я сделаю предложение руки и сердца кузине Отоцки.
  “Сегодня вы полны сюрпризов”, - ответил Гронски.
  “ Подождите! И мне дадут варежку.
  - Вне всякого сомнения.
  “ Но я хочу иметь чистую совесть. После чего я поеду в Горек.
  “ Это уже известно. И вы сможете подавить волну забастовки.
  “ В течение дня. Таким, каким ты видишь меня здесь.
  После чего он указал на Ладислава.
  Этот simplex servus Dei невольно стал инструментом в руках Провидения. Господь часто пользуется пигмеями. Для этого, когда вы станете банкротом в Ястшебе, обратитесь ко мне в Горек”.
  “При условии, что до этого времени вы не будете понижены до того же уровня”,
  ответил Ладислав, смеясь. “Ты превосходный уравнитель”.
  “Мы живем в эпоху всеобщего выравнивания. Но как зовут панну Влочек при крещении?”
  “Kajetana.”
  “Заплетать в косу?”
  “ Кажетана, ” повторил Кшицки. - Христианское имя ее отца было Кажетан, и ее назвали в память о нем.
  - Тогда скажи мне, почему эта хорошо накачанная Кажетана сохранила себя в девственном состоянии до тридцати или более лет?
  “ Тридцать пять, если быть точным. То же самое не так давно сказала моя мать. Она помнит день своего рождения. Что касается того, почему она не замужем, причина проста. Вечеринок было мало, но эти дамы выглядели слишком высоко. По соседству с нами живет только обычная знать, а среди Кшицких не было ни одного холостяка подходящего возраста. Вы в этом отношении соответствовали бы их фантазиям...”
  “ Это хорошо! ” ответил Долганский. “ Только это имя! Kajetana! Kajetana!
  Это, кажется, что-то вроде экипажа или лодки! Я знаю?”
  Гронски и Ладислав расценили заявление Долгански как шутку, как одну из остроумных выходок, которые часто приходили ему в голову. Он, однако, сдержал свое слово, ибо на следующий день с должной серьезностью сделал предложение пани Отоцкой и, получив столь же серьезный отказ, уехал в Горек и поселился там на некоторое время. Молодых леди и даже пани Кшицкую все это очень позабавило и заинтересовало, особенно когда до них дошло известие, что аграрная забастовка в Гореке закончилась в тот же день, когда появился Долганский. И это также закончилось несколькими днями позже в Жеслево, отчасти в силу обстоятельств, из-за врожденного в крестьянской душе убеждения, что со “святой землей” шутки плохи, а отчасти из-за распространившейся по деревне новости, что кто-то из какого-то комитета должен был приехать и решить все дело. Так было и со слугами поместья. Крестьяне и земледельцы не хотели соглашаться ни на какую школу и не отказывались от владения поместными землями, но ждали этого кого-то с равным страхом и надеждой, свято веря, что все решит не воля и не закон, а какая-то неведомая сила. Тем временем в деревнях наступили более мирные дни, и хотя ежедневные газеты сообщали о возросших волнениях в городах, Ладислав считал, что местная буря миновала. Это убеждение разделяли и гости. Поскольку врач объявил, что отъезд пани Кшицкой зависит от первых признаков облегчения ее страданий, Ладислав решил как можно лучше использовать то короткое время, которое юным леди предстояло пробыть в Ястшебе. Начались конные экскурсии, которые, если не мешал дождь, проводились каждое утро.
  Они были особенно приятны Ладиславу, потому что Гронски, не спеша ехавший верхом, составлял компанию своей “обожаемой”, пока мог коротать часы
  наедине с мисс Энни. Обе были опытными наездницами; обычно они мчались впереди и чаще всего исчезали из виду на расстоянии. Временами они пускались во весь опор, опьяненные безумной скоростью, воздухом, солнцем и друг другом. Иногда они ехали рядом, медленно, стремя в стремя, и тогда молчание, в которое они погружались, тревожное, полное невыразимого восторга, связывало их узами еще более крепкими, чем те, которыми их связывал разговор. Кшицкий окинул взглядом фигуру золотоволосой девушки, верхом на лошади напоминавшей божественные греческие формы или те, что изображены на этрусских вазах, и насладился зрелищем. Он слушал ее голос, и ему казалось, что это музыка, еще более совершенная, чем та, что лилась из скрипки Маринии. Временами, когда он помогал ей взобраться на лошадь, ему приходилось напрягать всю силу своей воли, чтобы удержаться от того, чтобы не прижать ее ногу к своим губам и лбу. И часто он думал, что если бы он когда-нибудь осмелился сделать это, то захотел бы оставаться в этом положении как можно дольше. К этому женственному существу были устремлены все его мысли, и благодаря мощи и полету его чувств его желания перестали быть подобными ползущим змеям и стали подобны крылатым птицам, способным воспарить к небесам. Его любовь с каждым днем становилась все больше похожей на водоворот, который затягивает в себя и поглощает все. Ладиславу казалось, что воздух, солнце, поля, леса, луга, аромат деревьев и цветов, пение птиц и вечерняя игра Марыни — все это было лишь некоторыми элементами той любви, которая принадлежала мисс Энни, вошла в ее существо и без нее была бы незначительной и лишенной сущности. Более того, водоворот захватил его и погружал все глубже и глубже с силой, которой с каждым днем он оказывал все меньшее сопротивление, по той простой причине, что бездна казалась ему бездной счастья. Теперь Ладислав не отдал бы ее ни одному англичанину “с выпяченной челюстью” или шотландцу “с голыми коленками” и не отдал бы ее ни за что на свете в Англии и Шотландии. Он перестал пытаться убедить себя, что это именно тот тип женщин, которых он мог бы полюбить и,
  вместо этого он искренне признался себе, что она была женщиной, которую он действительно любил. Любовь породила в нем яркую и решительную волю; поэтому теперь он думал, руководствуясь строгой логикой чувств, что жаждет завоевать это для него самое драгоценное и желанное существо, взять и удерживать ее всю свою жизнь. К этому вела только одна дорога: поэтому он решил вступить на нее с той беззаботной готовностью, которую проявляет человек, желающий быть счастливым. Иногда признание срывалось с его губ. Однако он сдерживал это и откладывал изо дня в день, сначала из-за робости, которую испытывает каждое влюбленное сердце, а затем из-за расчета.
  Ибо если Любовь слепа, то уж точно не к тому, что может принести ей пользу.
  Оно может даже взвешивать выгоды и препятствия на таких тонких весах, что в этом отношении оно, пожалуй, самое осторожное, самое дальновидное и проницательное из человеческих чувств. На самом деле Ладислав заметил, что его мать и мисс Энни связывала симпатия, которая со стороны молодости, здоровья и силы порождала определенную дружескую заботу, а со стороны слабости и старости - благодарность. Все три дамы заботились о его матери, но ни забота пани Отоцкой, ни забота Маринии не были столь бдительными и действенными, как бдительность мисс Энни. Пани Кшицки откровенно сказала, что даже Ладислав не мог с такой ловкостью передвигать из комнаты в комнату кресло, к которому ее приковала временная нетрудоспособность; что он не мог предвидеть и удовлетворять ее желания, как это мог этот светловолосый “добрый английский прорицатель”.
  Кшицкому часто приходило в голову, что, безусловно, эта "добрая прорицательница” делала все это по доброте и искренней дружбе, но также и потому, что хотела умиротворить его мать. И его сердце затрепетало от радости при мысли, что настанет момент, когда желания его матери совпадут с тем, к чему он сам стремился сильнее всего. Он опасался , что
  преждевременное признание могло разорвать завязывавшиеся узы, и по этой причине он сдерживал слово, которое часто обжигало его губы, как пламя.
  В конце концов, в их молчании и взглядах было признание. Ладислаус не осмеливался и до этого времени не хотел прямо сказать ей, что любит ее; однако он хотел с каждым словом расчищать путь и приближать этот страстно желанный момент. Тем временем случилось так, что либо из-за нехватки дыхания он вообще не мог говорить, либо сказал что-то совершенно отличное от того, что намеревался сказать. Однажды, когда они ехали среди пышной озимой кукурузы и когда легкий ветерок пригнул к ним стебли ржи вместе с красным маком и серой овсяницей, он решил сказать ей, что весь Ястшеб склоняется к ее ногам; и он сказал с сильно бьющимся сердцем глухим, не своим голосом, “что местами зерно лежит”. После чего в душе он обозвал себя идиотом и возмутился предположением, что подобное мнение о нем, должно быть, пришло ей в голову. Ему казалось, что она, вне всякого сравнения, лучше владела собой и всегда могла сказать именно то, что хотела сказать. Следовательно, даже в те моменты, когда отчасти из кокетства, а отчасти из-за своей привычки повторять его выражения, как эхо, она отвечала, например, “что местами зерно лежит”, он улавливал в ее словах неслыханное значение и позже часами размышлял над ними.
  Но у него также были, особенно по утрам, моменты большего душевного спокойствия и умиротворения, когда его слова не были похожи на беспорядочную шеренгу солдат, каждый из которых маршировал в своем направлении. Временами темы для этих более спокойных бесед задавались какими-то внешними объектами, но чаще всего тревогой, вызванной надвигающейся разлукой.
  Кшицкий в такие моменты прятался за спину матери и от ее имени выражал то, что не осмеливался сказать от своего собственного.
  “Могу себе представить”, - сказал он на следующий день после второго визита к врачу,
  “как мама будет тосковать по тебе”.
  И девушка, которой, очевидно, пришло в голову, что не только мать, но и сын будет тосковать по ней, посмотрела на него немного насмешливо, с туманным светом своих странных глаз, и ответила:
  - Я такая перелетная птица, что твоя мать скоро отвыкнет от меня.
  “ О, я гарантирую вам, что она этого не сделает! ” воскликнул Ладислав.
  После чего он добавил:
  - Я знаю маму; она безмерно влюбилась в тебя.
  “ Да ведь едва ли прошло десять дней с тех пор, как мы приехали. Возможно ли влюбиться так быстро?
  На это Ладислав ответил с глубокой убежденностью:
  “ Так и есть! Даю вам слово, так и есть!
  В манере и тоне ответа было что-то настолько наивное, что мисс Энни не смогла удержаться от смеха. Но он заметил это и начал быстро говорить, как будто хотел объясниться и оправдаться:
  “Ибо знаем ли мы, откуда приходит любовь? Часто при первом взгляде на человеческое лицо у нас создается такое впечатление, как будто мы нашли того, кого искали. Существуют определенные неизменные силы, которые взаимно притягивают людей, хотя до этого времени они, возможно, никогда не встречались и жили далеко друг от друга”.
  - И такие люди должны всегда встречаться друг с другом?
  “Нет, ” ответил он, “ я думаю, не всегда. Но тогда, возможно, они постоянно тоскуют, сами не зная по чему, и чувствуют вечную пустоту в жизни”.
  И тут, помимо его воли, искренняя поэзия юности и сентиментальности прозвучала его устами:
  “Ты назвала себя перелетной птицей”, - сказал он. “Возлюблена и эта птица, только не как птица, которая улетает, а скорее как птица, которая летит ввысь. Ибо он прилетает неожиданно откуда—то издалека -
  из-за гор, из-за моря, и гнездится в сердце, и начинает петь такую песню, что тот, кто услышит ее, упадет в обморок, закроет глаза и больше никогда не проснется”.
  И так он говорил до тех пор, пока не побледнел от волнения. Какое-то время он был взволнован, как вихрь, желанием соскочить с коня, обнять ноги девушки своими руками и воскликнуть: “Ты та самая возлюбленная; поэтому не улетай, моя дорогая птичка!” Но одновременно его охватил чудовищный страх перед этой ночью, который охватит его, если его мольбы окажутся тщетными.
  Поэтому он просто обнажил голову, как будто хотел показать свой разгоряченный лоб. Долгое молчание, повисшее между ними, было прервано только
  фырканье лошадей, которые теперь шли иноходью, пуская под уздцы белую пену.
  После чего мисс Энни заговорила приглушенным голосом, который звучал немного как предупреждение:
  - Я слышу, приближается пан Гронский с Мариней.
  Вскоре подошла другая пара, счастливая и оживленная. Мария, стоявшая в нескольких шагах от них, воскликнула:
  “ Пан Гронский рассказывал мне такие прекрасные вещи о Риме. Мне жаль, что вы их не слышали.
  “Больше о окрестностях Рима, чем о самом Риме”, - сказал Гронски.
  “ Да. Я был в Тиволи. Я был в Кастель Гандольфо, в Неми. Чудеса! Я буду дразнить Зося до тех пор, пока мы действительно не поедем туда, и пан Гронский с нами”.
  “ Вы возьмете меня с собой? ” спросила мисс Энни.
  “Конечно! Мы все поедем осенью или следующей весной. Вы, ребята, тоже говорили о поездке?”
  Какое-то время ответа не было.
  “ Нет, ” наконец ответила мисс Энни. - Мы говорили о перелетных птицах.
  - Да ведь сейчас весна, и птицы не улетают.
  “Тем не менее, вы, дамы, готовитесь к отлету”,
  ответил Ладислав со вздохом.
  “ Верно, — согласилась Марыня, — но это потому, что тетя уезжает, а она, - тут она указала на мисс Энни своим хлыстом для верховой езды, - настояла на том, чтобы мы все трое отправились туда, куда доктор посылает тетю.
  После чего она сказала Ладиславу:
  “ Вы не поверите, сэр, насколько она честна и как любит тетю.
  “ Я, не верите? Я? ” с жаром воскликнул Ладислав.
  Но мисс Энни, которая незадолго до этого спросила его, можно ли влюбиться так быстро, сильно смутилась и, бросив поводья, начала обеими руками поправлять что-то на своей шляпе, желая прикрыть ими свое лицо, сиявшее, как утренняя заря.
  На сердце у Ладислава был рай, и Марыня некоторое время смотрела своими прозрачными глазами то на него, то на мисс Энни, ибо для нее не было секретом, что Кшицкий влюблен по уши, и это возбуждало ее любопытство и неописуемо забавляло.
   OceanofPDF.com
  XII
  “Посмотри, что я получил сегодня”, - сказал Ладислав, протягивая Гронски письмо, пришедшее вместе с другими утренней почтой.
  Гронски взглянул на него и нахмурил брови.
  - А! - воскликнул он. - смертный приговор.
  -Да.
  “С печатью P. P. S. Они распространяют их довольно расточительно”.
  - Да, точно так же, как и противоположная сторона.
  “ Оба похожи. У нотариуса тоже один, а у врача несколько. Что вы об этом думаете?
  “Je m’en fiche! Но ситуация меня забавляет. Я не знаю, слышали ли вы, что провинциальная стража обнаружила секретную школу в Ястшебе, которую я основал год назад, потому что так велела мне моя совесть. Это дело, которое я смазал, но еще недостаточно смазал. В результате я теперь держу над собой кулаки властей и кулаки социалистов. Приятно, не правда ли?”
  “Мне часто приходило в голову, что в других местах люди не смогли бы жить в таких условиях, а мы не только живем, но и довольно весело смеемся”.
  “Ибо такова наша жилистая лехитская натура”.
  “ Возможно, это и так. Тем не менее, вы должны быть настороже, и леди необходимо будет отослать.
  “ Это будет необходимо, это будет необходимо, ” повторил Ладислав. “ И за границей тоже, потому что в Варшаве небезопасно. Но, пожалуйста, ничего не говори об этом глупом предложении маме или кому-либо еще”.
  -Разумеется.
  “ Мама решительно настаивает на том, чтобы я сопровождал ее, и я не пытаюсь уклоняться от этого - о, нет, ни в малейшей степени! Но приближается лето, а после него начнется сбор урожая. Надсмотрщик - честный человек, но перед своим отъездом я должен дать ему несколько конкретных инструкций, как и что он должен делать. После того, как они все уедут, я хотел бы остаться еще на неделю или десять дней.
  Мама не останется одна и без присмотра, так как в первую очередь с ней будут младшие члены семьи, и снова вы слышали, как кузина Мария сказала, что дамы поедут туда, где будет мама. Всю свою жизнь я буду благодарен мисс Энни за это предложение, потому что для мамы ничего не могло быть лучше и приятнее”.
  “И для ее сына тоже, как мне кажется”, - сказал Гронски, смеясь.
  Некоторое время Ладислав молчал, после чего начал прижимать ладони к вискам и ответил:
  “ Да. Ибо почему я должен отрицать то, в чем признался сам себе и что видят все, кроме мамы, которая этого не замечала, потому что редко видела нас вместе? Но она также влюбилась в мисс Энни. Кто
  не полюбил бы ее? Такое милое, золотистое создание. Я пока ничего не говорил маме, потому что она думает о пани Отоцкой, и ей будет неприятно отказаться от этой мысли. Я боюсь, что она может обидеться. В конце концов, я знаю только то, что происходит внутри меня, и ничего больше. Я даже не осмеливаюсь сказать, что у меня есть какие-то основания для моей иллюзии. Я боюсь, что все это может внезапно лопнуть, как мыльный пузырь. Ах! Как бы я был несчастен.
  Я уже ничего не вижу в этом мире, кроме нее. Откровенно говоря, я не знаю, что делать с собой, Ястшебом и жизнью”.
  И, схватив Гронски за руку, он продолжал:
  “ Если бы вы только поговорили с пани Отоцкой и выяснили у нее, могу ли я надеяться; ведь они друзья и, конечно, не хранят друг от друга никаких секретов. Если бы вы только сделали это для меня; и в свое время поговорите с мамой! Но с пани Отоцкой как можно скорее! Вы сделаете это?”
  “Я говорил об этом с пани Отоцкой, ” ответил Гронский, “ но что, как вы думаете, она ответила? Что она ничего не могла мне сказать, поскольку мисс Энни доверила ей некую личную тайну, которую она не имела права разглашать. Признаюсь, это меня удивило. На самом деле, эта тайна не может быть чем-то унизительным для мисс Энни, так как в противном случае пани Отоцкая не была бы с ней в таких сердечных и интимных отношениях. Они как сестры, и в Варшаве жили вместе, почти дверь в дверь. В конце концов, пани Отоцкая, как мне показалось, искренне поддерживала вас, и временами у меня складывалось впечатление, что она была озабочена тем, чтобы дело дошло до конца
  что у них и есть. Что касается Марыни, то она шевелит своими маленькими ушками, и на этом все заканчивается. В любом случае, будьте уверены, что у вас нет врагов в лице этих дам и, если хотите знать мое личное мнение, тем более в лице мисс Энни.
  “Молился бы Богу! Молился бы Богу!” - ответил Ладислав. “Вы меня немного ободрили, и мне стало легче дышать”.
  “ Но вы, я вижу, попали по уши, ” заметил Гронски.
  Даю вам честное слово, что предпочитаю один из ее пальцев или прядь ее волос всем женщинам в мире. У меня никогда не было представления, что кто-то может так отдаться. Временами я не знаю, что со мной происходит и что еще произойдет, потому что только подумай: у меня есть Ястшеб, поместье, дела Жеслево, отъезд матери, и вот я не могу думать ни о чем, кроме нее — только о ней -
  и ни к чему другому я не могу приложить свой разум. Я сожалею о каждом мгновении, когда не смотрю на нее. Сегодня, например, я получил повестку из Директории явиться по поводу завещания и Жеслево, и я откладываю это дело до завтра. Я не могу, просто не могу! Я бы пошел туда ночью, если бы Справочник не был закрыт на ночь ”.
  - Однако помните о смертном приговоре.
  “Пусть дьявол заберет их с их приговором, или пусть они, наконец, прострелят мне голову. Я бы все еще думал о ней, особенно после того, что вы мне рассказали. Но откуда вы знаете, что пани Отоцкая на моей стороне? У обеих этих кузин честные, золотые сердца! Как вы это сказали? Что они мне не враги? Слава Богу, даже за это! Ибо, почему они должны меня ненавидеть? Но, пожалуйста, поговорите с пани Отоцкой еще раз. Я беспокоюсь не о том, что она выдаст какой—нибудь секрет, а только о том, что, зная мисс Энни, она должна так или иначе что—то сказать — вы знаете, чего я хочу — определенности, пусть даже небольшой...
  “Конечно, - сказал Гронски, смеясь, - я буду искать возможности сегодня”.
  “ Спасибо! Спасибо!
  На самом деле возможность была легко найдена, поскольку у пани Отоцкой тоже были кое-какие новости, которыми она хотела поделиться с Гронским, и с этой целью она послала к нему свою горничную с приглашением встретиться с ней на аллее вязов, недалеко от пруда. Когда они встретились там, она передала ему, точно так же, как это сделал Ладислав некоторое время назад, письмо, пришедшее с той же утренней почтой, в котором говорилось:
  “Пожалуйста, прочтите это и посоветуйте мне, что с этим делать”.
  Это было письмо Ласковича Марии, и содержание его было следующим:
  “Великая идея подобна гигантской птице: ее крылья отбрасывают тень на землю, в то время как она парит на солнце.
  “Тот, кто не взлетает вместе с ней ввысь, окружен тьмой.
  А тьма - это смерть.
  “В этой темноте я вижу Тебя, подобную алебастровой статуэтке. Этой ночью звуки твоей музыки достигают меня.
  “И вот, в моей одинокой комнате я думаю о Тебе и скорблю о Тебе.
  “Ибо Ты мог бы быть легким пером в крыльях этой гигантской птицы идеи и вдыхать чистый воздух головокружительных высот и играть во славу легионов живых; и Ты вдыхаешь воздух могил и играешь для жизни, которая умирает, и для душ, которые увядают; и не для людей, а для призраков.
  “Я скорблю о Тебе, моя серебристая.
  “И мои мысли летят к Тебе, как орлы.
  “Ибо до сих пор в мою силу была вложена частица человеческого счастья, но в ней не было моего собственного счастья.
  “Теперь Ты внезапно пронесся перед моими глазами, как свет, и в моих ушах, как музыка, и наполнил мою грудь стремлением к тому, чего я раньше не знал, и наполнил меня Своей собственной незаменимой квинтэссенцией и сознанием моего счастья.
  “Поэтому я полюбил Тебя в ту же ночь, когда впервые увидел и услышал Тебя.
  “Отныне, хотя Тебя нет рядом со мной, я с Тобой и последую за Тобой, где бы Ты ни был.
  “Ибо Ты необходим для моего существования, а я - для Тебя, чтобы воскресить Тебя.
  “Чтобы спасти Тебя от гибели; из числа тех, кто вот-вот умрет.
  “Чтобы посвятить Тебя великой идее, и возвышенному, и свету, и живым сонмам, которые страдают от нехватки хлеба и музыки.
  “Ты и Твоя музыка.
  “Пусть истребление не постигнет вас обоих.
  “О, возлюбленный мой.
  “Однажды ночью я позвал Тебя, но Ты не услышал меня и не пришел. Теперь я простираю к Тебе свои руки и говорю Тебе: приди и усни в моем сердце.
  “И когда придет время пробуждения, Я разбужу Тебя для краткого мгновения удовольствия, которое любовь дарит за бесконечный труд и которого требует идея.
  “ Для тяжелого труда и, возможно, для мученичества.
  Но в этом мученичестве ради зари новой жизни есть большее счастье, чем в сумерках, зловонном воздухе, пепле и плесени могил.
  “Поэтому приходите даже ради мученичества.
  “И пока наше существование не утонет в море небытия, пребывай со мной.
  “О, возлюбленный”.
  На лице Гронского отразилось смятение. Некоторое время они с пани Отоцкой шли молча.
  “Что мне с этим делать и что это значит?”
  “Это неприятный и досадный вопрос, и письмо означает, что Ласкович, который никогда в своей жизни не видел существа, подобного Марии, влюбился в нее с первого знакомства, как он сам говорит. Я заметил это через несколько дней, и если я ничего не сказал вам об этом, то только потому, что Ласкович вскоре должен был уехать. Но он влюбился головой, а не сердцем, потому что иначе вместо высокопарных выражений, заимствованных, так сказать, из какой-нибудь литературной школы, он нашел бы более простые и искренние слова. Его экзальтация может быть искренней, она может опустошать и разрушать его, как лихорадка; она может длиться целые годы, но ее главный источник - голова, а не сердце”.
  Но пани Отоцкая, которую в данный момент ни в малейшей степени не интересовал анализ чувств Ласковича, прервала дальнейшее рассуждение:
  “ Но что нам делать в связи с этим? Как нам действовать? Меня беспокоит Мария.
  “Вы правы”, - ответил Гронский. “Простите мои несвоевременные размышления, но всегда лучше знать, с кем и с чем приходится иметь дело. Мое мнение таково, что лучше всего было бы ничего не предпринимать, как если бы это письмо вообще не пришло. Вы можете вернуть его Ласковичу, но это было бы крайне неуважительно: это письмо, возможно, заслуживает того, чтобы его бросили в камин, но, по моему мнению, оно не заслуживает неуважения. Он, если вы позволите мне так выразиться, нервный и дерзкий, но сохраняет определенную меру в своих выражениях, и в нем нет ничего грубого. Кроме того, оно выражает скорее мысли, пришедшие в голову Ласковичу, чем какие-либо реальные надежды, и в этой степени Маринии можно было бы объяснить, что это не письмо к ней, а стихотворение для нее, не совсем удачно задуманное. А Мария?
  Какое впечатление это произвело на нее и что она говорит?”
  “Марыня, - ответила пани Отоцкая с некоторой комической неловкостью, - немного обижена, немного встревожена и напугана, но в глубине души она немного гордится тем, что кто-то написал ей такое письмо”.
  “О, я был уверен в этом”, - воскликнул Гронски, невольно рассмеявшись.
  Через некоторое время он заговорил серьезно.
  “Без сомнения, придут и другие письма, и поскольку эти, возможно, более вопиющие, нам придется убедить малышку, что ей не следует их читать. Если вы позволите, я возьмусь за это, после чего вам, дамы, следует отправиться в Варшаву, а через короткое время отправиться за границу, и дело разрешится само собой”.
  “По правде говоря, ” ответила пани Отоцка, “ я хочу уехать из Ястшеба как можно скорее. Мы не нужны тете, но скорее являемся помехой в приготовлениях к ее отъезду, и, признаюсь, мной овладел страх.
  Пожалуйста, прочтите это письмо еще раз внимательно. Да ведь там угрожают всем жителям Ястшеба и даже Марии, если она останется с нами.
  Гронски подумал о том, что Ладислав одновременно получил смертный приговор, и в первые мгновения ему пришло в голову, что это может быть как-то связано с письмом Ласковича. Но через некоторое время он вспомнил, что подобные приговоры были направлены доктору и даже престарелому нотариусу, поэтому, чтобы успокоить пани Отоцкую, он сказал:
  “Это времена постоянных угроз, и все их воспринимают, но я не думаю, что Ласкович намеревался предупредить Маринию о каком-либо неминуемом нападении, угрожающем нам в Ястшебе. Он, несомненно, хотел сказать, что волны социализма сметут всех, кто не поплывет с ним, и, следовательно, нас. Но поскольку речь идет о вашем с Маринией мире, что касается отъезда, то, конечно! Почему бы нам не уехать хотя бы завтра?
  - Я уже думала об этом, но тетя настояла, чтобы мы подождали ее, и Анинка пообещала ей это.
  “ Тогда пусть она остается, а вы, леди, уходите. Ах, так мисс Энни откладывает отъезд? Хорошие новости для Лоди! Могу я передать ему это? Некоторое время назад он умолял меня научиться кое-чему у вас, потому что бедняга едва жив.
  Он самый влюбленный парень во всем Содружестве.
  - Значит, все зашло так далеко?
  “ Так и есть! Очевидно, в атмосфере Ястшеба есть что-то подстрекательское. Здесь все влюбляются, открыто или тайно”.
  Услышав это, пани Отоцкая неожиданно покраснела, как пятнадцатилетняя девочка, и хотя это случалось часто и по самому тривиальному поводу, Гронский, не имея возможности догадаться, что промелькнуло у нее в голове, посмотрел на нее с некоторым удивлением.
  “Как же тогда?” - спросил он. “Есть Лауди, Ласкович и Долгански. Но больше всего энергии у Долгански, ибо после своего последнего отпора он немедленно
  отправляется в новую экспедицию, пока Лауди боится.
  “ Что? ” спросила пани Отоцка, поднимая глаза.
  “Сначала - отвращение, от которого, как он думает, он не сможет оправиться, и, опять же, разговор с матерью, который его ждет”.
  - Возможно, кузена Лоди ждет что-то еще, но ему не нужно бояться за Анинку.
  “Он умрет от радости, когда я скажу ему это, но по-своему я, известный вам как назойливый человек, могу умереть от любопытства”.
  - Что из этого, если я не имею права говорить об этом?
  - Даже когда мы покинем Ястшеб?
  “ Даже тогда нет. В конце концов, скоро все прояснится.
  В таком случае я раздобыл достаточно денег на этот раз, а тем временем вернусь к Лауди, чтобы сообщить ему хорошие новости и уведомить о нашем отъезде. Я ничего не буду упоминать о письме Ласковича, потому что завтра он отправится в город, и, если они встретятся, это может закончиться неприятной встречей”.
   OceanofPDF.com
  XIII
  Однако Ладислав не поехал в город на следующий день после своего разговора с Гронски, поскольку его уведомили, что встреча исполнителей завещания Зарновского откладывается на неделю. Причина этого заключалась в том, что через два дня должен был начаться съезд жителей окрестностей по вопросу обеспечения страхованием престарелых сельских чиновников и слуг поместий, а также по более насущному вопросу введения польского языка в коммунах - вопросу, в котором были заинтересованы как общинные судьи, так и сельские жители. Ладислав решил во что бы то ни стало принять участие в этих дебатах, но поскольку они должны были проходить до полудня, он разработал план ходить на них каждое утро и возвращаться домой во второй половине дня.
  Ввиду близости Ястшеба к городу этот план был вполне осуществим.
  Однако он был разочарован в надежде, что сможет посвятить эти два дня исключительно гостям, или, скорее, самому дорогому из гостей в Ястшебе, поскольку беспорядки в Жеслево вспыхнули с новой силой и отняли почти все его время. Забастовка господской прислуги, действительно, прекратилась настолько полностью, что вмешательство, которое советовал Долганский, стало излишним и его необходимо было сдержать. Но тем временем отдельные арендаторы и некоторые земледельцы начали совершать грабежи в лесу. Ладислав, возглавлявший местных и Ястшебских лесничих, разыскал этих беспорядочных людей, которые, действительно, попрятались при виде
  он: тем не менее они заняли очень угрожающую позицию по отношению к слугам, обещая всем быструю месть. Лесники получили объемистые письма, в которых их заверяли, “что они получат пулю в голову, и наследник тоже”. Но наследник, не испытывавший недостатка в юношеской энергии и не чуравшийся приключений, нисколько не пренебрегал защитой Жеслевских лесов, и, более того, он лично примчался в Жеслево и, вызвав злоумышленников, заявил, что призовет суд и наказание.
  А после этого он в назначенное время отправился на конференцию. Это должен был быть последний день пребывания в Ястшебе пани Отоцкой, Марии и Гронски, которые решили на следующий день уехать в Варшаву. Мисс Энни по просьбе пани Кшицкой согласилась остаться на несколько дней и уехать вместе с ней. Ладислаус объявил, что вернется как можно скорее, чтобы провести вечер со всеми ними и в последний раз послушать чарующую скрипку Марии. Он также сказал, что уговорит нотариуса и врача поехать с ним.
  В результате они дождались, когда их накроет ужин. Тем временем, около четырех часов, Гронский сидел в своей комнате и писал письмо Долганскому, Марыня наверху делала свои ежедневные упражнения, пани Отоцкая сидела с пациентом, а мисс Энни вышла на балкон, якобы для того, чтобы сфотографировать старые и высокие деревья, окружавшие двор с двух сторон, но на самом деле посмотреть, возвращается ли тот, кого они ожидали дома. Поэтому вместо того, чтобы фотографировать, она начала терять зрение и душу в тенистой глубине старой липовой аллеи. Надеялась, что вскоре она увидит в этой глубине облако пыли, лошадей и экипажи, а затем оживленную фигуру
  юность выплескивалась наружу, наполняя ее тихой радостью. О чудо, через некоторое время она увидит перед собой это лицо, величественное, сочувствующее и искреннее; эти глаза, каждый взгляд которых говорил ей во сто крат больше, чем губы, и услышит этот голос, который проникнет в ее сердце и взволнует его, как музыка. При этой мысли мисс Энни охватило такое сладостное, спокойное чувство, как будто она была ребенком и как будто чья-то любящая рука легонько укачивала ее, убаюкивая; как будто она отдыхала в лодке, которую ласковые волны несли куда-то вдаль, неизвестную, но сияющую. Позволить качать себя, позволить нести себя, довериться волнам, до поры до времени не думать о том, где остановится лодка, — вот и все, чего желало сердце девушки в такие моменты. Но в другие моменты, когда она задавала себе вопрос: “Что будет дальше?”, она с верой смотрела в будущее. Иногда, когда сон отказывался смыкать ее глаза, в ее сознании, подобно темным бабочкам, проносились неуверенность и страхи, но даже тогда она говорила себе, что в будущем небо может затянуться тучами, но сейчас она наслаждалась очаровательной, ясной погодой, и каждый день был подобен цветку, и она срывала эти цветы один за другим и клала их себе на грудь. Поэтому она подумала, что ради этого стоило жить и даже умереть.
  И в тот момент, хотя ее душа растворялась в солнце, в безмятежной атмосфере, в шелесте листьев и в великом пасторальном покое, залитом светом, у нее не было желания умирать, ибо ей казалось, что вместе с воздухом она вдыхает радостное умиротворение. Все в ней начало терять очертания реальности и превращаться в лазурное видение счастья, наполовину мечтательное, наполовину бодрствующее. От этой задумчивости ее вывело зрелище, в ожидании которого она почти час просидела на балконе. И вот, в самом конце проезжей части появилось столь желанное облако пыли, и оно приближалось с необычной быстротой. Мисс Энни опомнилась. В
  в первые мгновения ей захотелось удалиться. “Это необходимо, это необходимо, ” говорила она себе, - иначе он будет склонен думать, что я ждала его”. И она была бы искренне возмущена, если бы кто-нибудь предположил ей, что это так. Но внезапно ее колени так ослабли, что она снова села, сжимая в руках фотоаппарат, чтобы казалось, что, когда ее найдут на балконе, она фотографирует. Тем временем облако приблизилось к въездным воротам, продолжая движение с той же скоростью. Вскоре, в согласии с картиной, которую девушка нарисовала ранее, из пыли показались серые головы передних лошадей. Подобно молнии, ощущение радости потрясло мисс Энни. “Как он летает и как он встревожен!” Но сразу же после этого, когда она начала удивляться поразительной скорости, она подумала, что лошади испугались. Они были уже так близко к воротам, что она могла различить развевающиеся на ветру гривы, раздувающиеся окровавленные ноздри и неистовые движения ног лошадей.
  Внезапно она встала, и в глазах ее отразился ужас, потому что она заметила, что кучер сидит, согнувшись так, что видна только макушка его головы - без шапки. Тем временем несговорчивые лошади промчались через ворота; на повороте кучер слез, и карета, слегка сбавив скорость, описала полукруг вдоль границы клумбы. В экипаже, на заднем сиденье, в одиночестве сидел Ладислав, запрокинув голову и опираясь на вагонную подушку. Крик ужаса вырвался из груди мисс Энни. Лошади в мгновение ока добрались до балкона и, привыкнув останавливаться перед ним, уперлись копытами в землю.
  Ладислаус пошевелился и, бледный как труп, с кровью, заливавшей воротник и рукава пальто, шатаясь, выбрался из кареты; когда девушка бросилась к нему, он закричал, хватая ртом воздух:
  “ Ничего!… Я ранен, но это ничего!
  И он рухнул на землю к ее ногам.
  И она в одно мгновение подняла его с силой, удивительной для женщины, и, поддерживая его руками и грудью, начала кричать:
  “ Спасите его! Помогите! Помогите!
   OceanofPDF.com
  ЧАСТЬ ВТОРАЯ
   OceanofPDF.com
  Я
  Когда мисс Энни подняла раненого молодого человека, слуги находились в другой части дома. Ближе всех к ней — поскольку они играли в вестибюле на бильярде — были пани Зося и Марыня. Эти дамы выбежали на балкон и, увидев, что мисс Энни поддерживает юношу-инвалида, подражая ее примеру, начали кричать во весь голос. Она тем временем положила его на скамейку на балконе и, заключив в объятия, потребовала воды. Обе сестры поспешили к буфету за водой и переполошили весь дом. Гронский и все живое собралось там. В первые мгновения Гронский потерял голову, а когда пришел в себя, то послал пани Отоцкую к матери Ладислава, чтобы сообщить ей о случившемся. Тем временем мисс Энни приказала слугам отнести раненого мужчину. Она сама была вынуждена некоторое время ухаживать за своей горничной, которая при виде Ладислава начала кричать, а затем впала в истерические конвульсии. Гронски поспешил на конюшню, чтобы прислать лошадей для доктора.
  Но прежде чем раненого мужчину отнесли в его комнату, поспешно пришла его мать. При известии о несчастье она забыла о своем ревматизме и помогла вынести сына, раздеть и уложить его в постель. После этого она начала промывать раны губкой. Ладислав из-за обильного кровотечения впал в длительный обморок и, ненадолго придя в сознание, снова потерял сознание: в
  вследствие чего он не мог сообщить никакой информации о случившемся. Он только несколько раз повторил: “В лесу, в лесу!”
  Из чего они могли сделать вывод, что нападение произошло не на шоссе общего пользования, а на границах Жеслево или Ястшеба.
  Тем временем перед балконом раздался стук брички, и мгновение спустя Гронский вызвал мисс Энни из ее комнаты, где она поспешно переодевалась в залитую кровью одежду.
  “Я еду один”, - сказал он. “Кучер на больничном, и экономка взяла на себя его уход. Никто из женихов не хочет ехать. Все напуганы и категорически отказываются. Только старый лакей готов сесть за руль, но я думаю, что он не может водить машину лучше, чем я”.
  “ Настоятельно необходимо немедленно ехать за доктором, ” ответила мисс Энни, прижимая ладони к пылающим щекам, “ но также необходимо подготовиться к защите дома. Пожалуйста, поспешите в фермерские кварталы и пошлите за лесничими, чтобы они пришли со своим оружием.
  В противном случае эти люди могут ворваться сюда и нанести ему последний удар.
  - Это правда.
  И она торопливо продолжила:
  “Необходимо послать кого-нибудь за мужчинами на лесопилке и вооружить их огнестрельным оружием. Рабочие на местах последуют их примеру. По всей вероятности, на господский дом будет совершено нападение, а здесь только женщины.
  Вы должны взять на себя ответственность за оборону. Пожалуйста, немедленно отправляйтесь и пошлите за лесничими.
  Гронски признал уместность этого совета и немедленно направился к фермерским постройкам. Вполне возможно, что нападавшие, не зная результатов своей стрельбы, могли пожелать удостовериться в этом и, возможно, завершить свою работу. Такое случалось в нескольких случаях, и в связи с этим все, и, в особенности, женщины, были обеспокоены.
  Гронский не был энергичным человеком, но и не трусом, и мысль о самом дорогом для него существе на свете, Марии, придавала ему энергии.
  Он немедленно послал полевых рабочих за лесничими, а также на лесопилку, где работало с десяток или больше мужчин, о которых в поместье, как и в деревне, было известно, что они читают ”Столб" и никого не боятся. Слуги поместья очень быстро оправились от охватившего их ужаса. Причина этого заключалась в том, что раненый кучер, хотя и не видел нападавших, стрелявших из зарослей, с большой уверенностью утверждал, что “люди Жеслево напали на молодого наследника” из-за споров о лесу. Это сняло с дела благоговейный трепет перед тайной; а крестьянин боится не опасности, а тайны. Кроме того, поскольку между жителями Ястшеба и Жеслево существовала древняя
  злоба, возникшая еще во время спора о переходе ручья, как только весть о покушении жеслевцев распространилась по деревне, жители Ястшеба не только перестали бояться, но и зародилась в них жажда мести. Слугам поместья стало стыдно за то, что они отказались ехать за доктором. Другие, услышав, что Жеслево хочет напасть на усадьбу Ястшеб, схватили вилы и выдернули штакетины из заборов. Гронски, зная о смертном приговоре, вынесенном Ладиславу, смотрел на это дело иначе, но держал свое мнение при себе, понимая, что крестьянин, хотя он часто внезапно проявляет необычный ужас, когда однажды начинает вырывать штакетины из заборов, вообще никого не боится.
  Поэтому, обрадованный таким поворотом дела, он взял с собой дюжего грума, который взялся доставить его в город. Но тут его ждал сюрприз, потому что перед балконом не было и следа брички, а на балконе стояли старый лакей Эндрю с удрученным лицом и Марыня, бледная, охваченная ужасом, со слезами на глазах, которая, увидев его, заплакала:
  “ Как вы могли, сэр, позволить ей ехать одной? Как вы могли это сделать?
  “ Мисс Энни поехала в город одна! ” воскликнул Гронски.
  И на его лице отразилось такое изумление, что было легко понять, что это произошло без его ведома или согласия.
  “Боже мой! ” сказал он. - Она послала меня на ферму организовать оборону, и мне никогда не приходило в голову, что тем временем она прыгнет в бричку и уедет. Мне это ни на мгновение не приходило в голову.
  Но Мария не прекращала своих причитаний.
  “Они убьют ее в лесу, они убьют ее”, - повторяла она, заламывая руки.
  Гронский, чтобы успокоить ее, заверил, что немедленно вышлет подмогу, но, вернувшись на ферму, он начал рассуждать, что если он сам отправится за ней верхом, то ничего не добьется и оставит дом без мужской головы, а если он пошлет полевых рабочих, то мисс Энни опередит их еще до того, как они доберутся до леса. У них была возможность довольно хорошо обеспечить ее безопасное возвращение, но обеспечивать ее безопасный переход через лес в направлении города было абсолютно поздно.
  Это также признал Долганский, который, ни о чем не подозревая, случайно вернулся полчаса спустя из Горека в Ястшеб.
  Услышав об этом происшествии и экспедиции мисс Энни, он не смог удержаться от восклицания:
  “ Но это храбрая девушка. Хотел бы я быть Кшицки.
  После чего, направляясь вместе с Гронски навестить раненого, он добавил:
  “ Нам придется выйти ей навстречу. Я позабочусь об этом.
  Ладислав был уже в полном сознании и хотел встать. Он не сделал этого из-за просьб и увещеваний своей матери. Двое его друзей не сказали ему, кто пошел за доктором. Они только сообщили ему, что доктор прибудет без промедления, и через некоторое время ушли, поскольку им нужно было еще кое-что сделать. Теперь Долганский принял командование импровизированным гарнизоном, который должен был защищать усадьбу. Гронский не ожидал обнаружить в нем такой необычайный запас энергии, хладнокровия и уверенности в себе. Вскоре он передал это чувство домашним слугам и лесничим, и организовать оборону было несложно. У двух Ястшебских лесничих и у одного из Жеслево, который приехал позже, было собственное огнестрельное оружие, а в поместье были найдены шесть охотничьих ружей Ладислава, и из них два были короткоствольными. Долгански распространил все это
  арсенал среди мужчин, которые умели обращаться с оружием. Появились несколько слуг из деревни, участвовавших в японской войне. При таких обстоятельствах можно было не опасаться внезапного нападения.
  Рабочие с лесопилки, придерживавшиеся националистических убеждений, были озабочены тем, “чтобы что-нибудь произошло”, чтобы они могли “показать, как чистят зубы незваным гостям”.
  Устроив все таким образом, Долганский поручил защиту господского дома и женщин Гронскому. Однако перед этим он успокоил их относительно мисс Энни, заверив, что возвращался из Горека через тот же лес и ехал в безопасности. Это был реальный факт. Но что было еще более странным, он не встретил англичанку, из чего они сделали вывод, что смелая, но благоразумная молодая леди, очевидно, поехала по другой боковой дороге. Однако, поскольку расстояние до города было невелико и ее возвращения можно было ожидать в ближайшее время, он отправился ей навстречу, взяв с собой двух лесничих, вооруженных с головы до ног. Гронский снова был вынужден восхититься проницательностью и изобретательностью, с которыми он отдал от имени "Центрального правительства” приказ крестьянам деревни, что они должны, в случае, если услышат выстрелы в лесу, всем скопом броситься им на помощь. Крестьяне не знали, что это за "Центральное правительство”. Не знал и Долганский. Он знал только, что одно это имя произведет впечатление, а предположение, что это какой-то польский авторитет, обеспечит ему добровольное повиновение.
  Но это были излишние предосторожности, поскольку оказалось, что в Ястшебском и Жеслевском лесах, простиравшихся по другую сторону дороги, никого не было. Негодяи , стрелявшие в Кшицкого , скрылись должным образом
  спешили, очевидно, опасаясь погони; или же они дождались ночи, спрятавшись в каком-нибудь отдаленном подлеске, принадлежащем другим деревням. Один из лесничих, который ранее подробно расспросил кучера о месте засады, во время обхода прилегающих зарослей обнаружил пустые гильзы от револьвера, вследствие чего возникло предположение, что нападение совершили крестьяне из Жеслево. Долгански не сомневался, что произошедшее было продолжением смертного приговора, о котором он узнал от Гронски. Но это показалось ему “гораздо интереснее”. Он думал, что встретиться с нападавшими и решить проблему надлежащим образом было бы своего рода риском, не лишенным определенного очарования. И, действительно, вскоре было найдено еще несколько пустых гильз, но дальнейшие поиски не дали никаких результатов.
  Затем Долганский повернул к шоссе, ведущему в город, и полчаса спустя встретил мисс Энни, которая вела бричку так быстро, как только могли бежать лошади; на заднем сиденье сидел доктор.
  В городе был базарный день. Поэтому случилось так, что в это время дюжина или более повозок из Ястшеба и Жеслево возвращались домой, и на дороге царила значительная суматоха. Вследствие этого мисс Энни не испугалась при виде трех вооруженных мужчин, приближавшихся к ней с противоположной стороны, и через некоторое время, узнав Долганского, начала сбавлять скорость лошадей.
  -Как поживает раненый? - спросил я.
  - В сознании. Хорошо.
  -Как дела в доме? - спросил я.
  - Ничего нового.
  “Хвала Господу”.
  Бричка снова покатила дальше и через некоторое время скрылась в облаке пыли, а Долганский, которому больше ничего не оставалось делать, тоже вернулся в Ястшеб.
  Лесничие, шедшие позади него, начали переговариваться друг с другом и обмениваться мнениями о даме, “которая водит машину так же хорошо, как лучший кучер”. Но в глазах Долхански запечатлелся также образ молодой и очаровательной девушки с поводьями в руках, сияющим лицом и развевающимися на ветру волосами. Сколько во всем этом было решимости и живости!
  Никогда прежде мисс Энни не казалась ему такой очаровательной. От Гронски он знал, каким образом она примчалась в город, и был искренне очарован ею. “Это не одна из наших прозрачных, студенистых дев, которые трепещут по малейшему поводу, - сказал он себе. - Это жизнь, это храбрость,
  это кровь. Он всегда восхищался всем, что было английским, начиная с Палаты лордов и заканчивая изделиями из желтой кожи, но в настоящее время его восхищение возросло еще больше. “Если ее супружеская доля исчисляется не в польских золотых монетах, а в гинеях”,
  далее он рассуждал сам с собой: “Значит, Лауди родилась в повязке”. Поскольку он был эгоистом, а также смелым человеком, через некоторое время он перестал думать о Кшицки и опасности, которая угрожала всем, и начал размышлять о своем собственном положении в мире. Он вспомнил, что когда-то мог продать себя за солидное брачное соглашение, но с таким довеском, что предпочел отказаться от всего. Но если бы он только нашел такой довесок, как мисс Энни! И вдруг его охватило сожаление о том, что, познакомившись с ней, он не был более внимателен к ней и не попытался пробудить в ней интерес к себе. “Кто знает, ” подумал он, “ может быть, в свое время это было невозможно”. Но в таком случае ему подобало предстать перед ней более рыцарственным и романтичным, менее сардоническим и любящим клубную жизнь. Очевидно, это был не ее жанр. Прежде всего, он не мог обманывать себя относительно пани Отоцкой. Долганский с определенного времени подозревал своего двоюродного брата в тайной привязанности к Гронски и в то же время не мог понять, что такого было в Гронски, что могло понравиться женщине. В настоящее время его терзали определенные сомнения относительно самого себя, ибо он чувствовал, вопреки хорошему мнению, которое он питал о себе, что ему чего-то не хватает; что в его внутреннем механизме не хватает какого-то колесика, без которого весь механизм работает не так, как следовало бы. “Ибо, если, - размышлял он дальше, -
  “Я могу поддерживать себя на поверхности только благодаря богатому браку, и мой жанр не нравится ни пани Отоцкой, ни мисс Энни, ни женщинам вообще, тогда я двойная задница: во-первых, потому что я думал, что могу понравиться, и во-вторых, потому что я не могу позволить себе измениться”. И он чувствовал, что не может позволить себе измениться из-за своей лени и из страха показаться смешным.
  “Ввиду этого, возможно, будет необходимо закончить с Кажетаной и ее принадлежностями”.
  В дурном расположении духа он вернулся в Ястшеб и, отдав распоряжения ночному дозору, вошел в дом, где узнал более приятные новости. Врач объявил, что у Ладислава было разорвано левое плечо, но поскольку выстрел был произведен снизу и пошел вверх, пуля прошла над легкими. Второй выстрел задел ребра, оторвав значительную часть плоти, в то время как третий снес кончик мизинца. Раны были болезненными, но не опасными. Кучер получил травму головы. Наиболее серьезно пострадала левая передняя лошадь, которая, однако, из-за малого калибра пули смогла скакать галопом вместе с другими лошадьми, но умерла через час после возвращения.
  Все это, однако, доказывало, что нападение было не стремительной местью безземельных жителей Жеслево в защиту прав на лес, а преднамеренной попыткой. По этой причине Гронский считал, что пани Отоцкая и Марыня должны уехать на следующий день. Он хотел сам проводить их до железнодорожной станции, а затем вернуться. Но оба заявили, что останутся до тех пор, пока все не смогут уйти. По этому поводу Мария впервые в своей жизни поссорилась с Гронским, и дело фактически закончилось тем, что Гронскому пришлось уступить. В конце концов, отъезд не был отложен надолго, так как врач пообещал, что при соблюдении большой осторожности они смогут перевезти раненого в Варшаву в течение недели. Никто не предложил мисс Энни немедленно уехать.
  Остаток вечера прошел в совещаниях. Около десяти часов доктор
  Сремский, выполнив все, что от него требовалось, хотел уехать в город, но из уважения к пани Кшицкой остался на ночь, а так как был очень утомлен, то пошел в комнату Гронски и сразу же заснул. Дамы разделили работу между собой таким образом: две сестры должны были присматривать за пани Кшицкой, у которой после временного волнения серьезно заболели сердце и астма. Мисс Энни вместе с Гронски взялись провести ночь с раненым молодым человеком.
   OceanofPDF.com
  II
  Снаружи, в мире, едва забрезжил рассвет, когда Ладислав проснулся после прерывистого и слегка лихорадочного сна. Он чувствовал себя неплохо, только его мучила жажда; он начал искать глазами кого-нибудь поблизости, кто мог бы дать ему воды, и заметил мисс Энни, сидевшую у окна. Должно быть, она долго наблюдала за происходящим, потому что дремала, вяло положив руки на колени, а голова ее была опущена так низко, что Ладислав сначала лишь мельком увидел ее светлые волосы, освещенные светом зеленой лампы. Однако она сразу же встрепенулась, как будто предчувствовала, что пациент проснулся, и ему показалось, что она угадала его мысли, потому что, бесшумно приблизившись, она спросила:
  - Вам принести воды? - спросил я.
  Кшицкий не ответил; он только улыбнулся и подмигнул в знак согласия; когда она протянула ему бокал, он жадно осушил его, а потом нежно взял ее руку в свою, которая не пострадала, прижал к губам и долго держал так.
  “ Моя дорогая ... Мой ангел-хранитель, ” прошептал он.
  И он снова прижал ее руку к своим губам.
  Мисс Энни даже не убрала руку; только другой рукой она взяла стакан и поставила его на маленький шкафчик, стоявший рядом с кроватью.
  Она склонилась над ним и сказала:
  “Вам необходимо сохранять спокойствие.—Я буду с тобой, пока ты не поправишься, но сейчас очень важно, чтобы ты думал только о своем здоровье; только о своем здоровье”.
  Ее голос звучал тихо и мягко, убеждающе. Ладислав отпустил ее руку. Некоторое время он шевелил губами, но не было слышно ни слова. Очевидно, он ослабел от волнения, так как побледнел, а на лбу у него выступили капли пота.
  Мисс Энни начала вытирать ему лицо носовым платком и продолжила:
  Пожалуйста, успокойся. Если бы я думал, что причиняю тебе вред, я бы не пришел сюда, и я действительно хочу быть с тобой сейчас. Ни слова ни о чем, пока раны не заживут; ни слова. Обещай мне это.
  Последовала минута молчания.
  “Позвольте леди удалиться отдохнуть”, - сказал Кшицки умоляющим голосом.
  “ Я пойду, я пойду, но я совсем не устала. Первую половину ночи пан Гронский сидел рядом с тобой, а я спала. На самом деле, я не устал и буду спать днем. Но вы, сэр, постарайтесь уснуть. Все, что вам необходимо, это не смотреть на меня и закрыть глаза. Тогда сон придет сам собой. Спокойной ночи, или, скорее, доброго дня, ибо в мире наступает рассвет”.
  На самом деле утренняя заря покраснела и позолотила небо, и солнце могло взойти в любой момент. Свет зеленой лампы с каждым мгновением становился все бледнее и сливался с яркостью дня. Ладислаус, желая показать, как он повинуется каждому слову своего любимого опекуна, закрыл глаза, притворяясь спящим, но через некоторое время в коридоре послышались шаги, и вошел доктор в сопровождении горничной мисс Энни, чья очередь теперь была ухаживать за пациентом. Доктор был так ужасно сонлив, что вместо глаз у него были две щелочки, окруженные опухшими веками, но он был таким же веселым и шумным, как обычно. Он осмотрел бинты и признал, что
  повязка была в надлежащем состоянии, пощупал пульс и обнаружил, что все в порядке. После этого он открыл окна, чтобы освежить воздух, насыщенный йодоформом.
  “Великолепное утро”, - сказал он. “Здоровье льется с небес. Пусть окна остаются открытыми весь день. Как только они запрягут лошадей, я вернусь в город, потому что у меня есть пациенты, которые не могут ждать. Но я вернусь вечером и приведу медсестру для нашего раненого друга”.
  После чего, обращаясь к мисс Энни, он сказал:
  “ Только не бери в голову садиться за руль ради меня, одной. Раненый чувствует себя хорошо — небольшая температура, совсем небольшая. Я увижусь с пани Кшицки перед отъездом. Не позволяйте ей вставать с постели весь день, и пусть за ней присмотрят ее племянницы. Вам, сэр, я рекомендую эту кровать. Допустимо вдыхать, но не испускать свой последний вздох. Ha! Я вернусь около пяти вечера, если только мне действительно не придется по дороге проглотить несколько таблеток из социалистической аптеки. Это стильное лекарство, и, надо признать, оно действует быстро ”.
  “ Как мама? ” встревоженно спросил Ладислав.
  При этих словах доктор снова повернулся к мисс Энни.
  “ Прикажи ему лежать тихо, потому что он не будет обращать на меня внимания. Твоей матери больше пятнадцати лет. Вчера она внезапно встрепенулась, забыв о своем ревматизме и слабой сердечной деятельности, уложила вас в постель, дождалась моего прихода; присутствовала при перевязке и, узнав, что опасности нет, — сразу! бах!— нужно было уложить ее в постель. С нашими женщинами всегда так.
  Но с твоей матерью все в порядке; обычная реакция после нервного перенапряжения. Когда она пришла в себя, я приказал ей оставаться в постели и не появляться здесь под страхом смертной казни - ради тебя. С этими словами я удержал ее. Иначе она проторчала бы здесь всю ночь. Теперь за ней наблюдают твои кузены-филиграни. Они тоже чуть не перевернулись вверх дном; тогда у меня было бы четыре пациента в одной палате. Вот это был бы урожай, ха?
  К счастью, в этом доме нашлась душа с другими нервами, которая не упала в поэтический обморок. Ha!”
  “Как он болтает”, - подумал Ладислав.
  Но доктор с большим уважением посмотрел на мисс Энни и продолжил:
  “Правь Британией! На тебя приятно смотреть, как я люблю Бога! Какое здоровье, какие нервы! Она просидела всю ночь до утра, — и ничего! Как будто она
  только что стряхнула с себя росу! Повторяю еще раз, мне приятно видеть вас. Я иду в столовую узнать, не подадут ли мне кофе перед уходом, потому что я голоден.
  Но перед уходом он сказал мисс Энни и ее горничной:
  “ Пусть леди пойдет со мной и выпьет чего-нибудь теплого перед сном, а ты, маленькая мисс, сядь здесь, рядом с паном Кшицким. Необходимо будет измерить ему температуру и записать ее. В случае чего, сообщите пану Гронскому. Я скажу ему, чтобы он время от времени заглядывал сюда. До свидания!”
  Разрешив мисс Энни, которая улыбнулась раненому и повторила
  “ До свидания, - чтобы пройти перед ним, он последовал за ней. В столовой они нашли не только кофе, но и двух сестер с Гронски и Долгански. Первый всю ночь просидел с пани Кшицкой, чья болезнь оказалась гораздо серьезнее, чем сказал сыну врач. Одно время это было даже настолько серьезно, что было сомнительно, сможет ли она прийти в себя после длительного обморока. Оба
  “филигранные” сестры были почти изношены, а у Марии были веки настоящего лилейного цвета. Гронски во что бы то ни стало хотела, чтобы врач осмотрел ее и прописал что-нибудь укрепляющее.
  Но он, пощупав ее пульс, сказал:
  - Я пропишу вам, мисс, в качестве лекарства известную максиму Конфуция, которая гласит: “Если вы хотите знать истину, лучше сидеть, чем стоять, лучше лежать, чем сидеть, и лучше спать, чем лежать”.
  “Все это очень хорошо, - ответила она, - но после всего, что произошло, я не знаю, смогу ли заснуть”.
  Тогда пусть кто-нибудь споет тебе колыбельную: ‘Ах, ах! Два маленьких котенка”; но только не ваша сестра, поскольку ей я прописываю то же самое — пока это не подействует ".
  Стук брички прервал дальнейший разговор. Доктор допил горячий кофе и откланялся. Долганский последовал за ним и сел на лошадь, которую держал мальчик-конюх. Он объявил, что будет сопровождать доктора через лес.
  “Если это для моей безопасности, то в этом нет абсолютно необходимости”, - сказал доктор.
  “Я каждый день езжу верхом, - ответил Долганский, - и, кроме того, я хочу посмотреть, не появился ли снова какой-нибудь майский отряд в Ястшебском лесу”.
  “Нет”, - ответил доктор, смеясь. “Я не думаю, что они появятся снова так скоро. У них есть в этих вопросах определенный метод. Они предпочитают быть охотниками, а не добычей, и понимают, что сейчас дело может дойти до охоты на человека. Примерно через неделю или две, когда они узнают, что их попытка не увенчалась успехом, необходимо будет быть более осторожными”.
  “Когда Кшицки сможет уехать?”
  “ Все зависит от чистоты его крови; и я предполагаю, что она чиста.
  В конце концов, в Ястшебе нет необходимости ждать полного излечения. Он был на волосок от смерти; этого нельзя отрицать. Ибо, если бы я не пришел в тот же день, могла начаться инфекция. Но антисептик сделал свое дело. Ах, эта англичанка, которая смотрит сквозь небесный туман. Вот женщина для меня. Что? Вы поверите, что сначала я был вне себя от негодования на вас, джентльмены, за то, что вы позволили ей сесть за руль при таких обстоятельствах?
  Только позже она рассказала мне реальные факты. Если я в нее не влюблюсь, я буду маринованной селедкой без молока”.
  “Я бы не советовал этого делать, - сказал Долганский, - поскольку, похоже, на этой территории уже появился Вильгельм Завоеватель”.
  “ Ты так думаешь? Это возможно! Мне это тоже приходило в голову.
  - Это потому, что английская чопорность забилась в угол?
  “ Нет, ухаживать за раненым мужчиной - обязанность женщины, и, принимая во внимание это, прудери должна отойти в угол. Даже вчерашняя экспедиция продемонстрировала только мужество и энергию. Но сквозь этот небесный туман до нашего раненого друга доходят такие теплые лучи, что...о! Но это не мешает мне быть влюбленным. Если старина Дзвонковский влюбился в вашу маленькую кузину, почему бы и мне не доставить себе такое же удовольствие?
  “Точно так же вы могли бы влюбиться в Святую Цецилию”, - сказал Долганский.
  - Моя кузина - не двуногая женщина, а символ.
  И он резко остановился, потому что услышал какие-то голоса, доносившиеся из глубины леса, и направил свою лошадь к ним.
  “Тем не менее, этот член клуба не носит свою душу на плечах”,
  подумал доктор.
  Но это была всего лишь ложная тревога, поскольку это были всего лишь деревенские мальчишки, пасущие скот.
  Доктор, вышедший из брички, чтобы в случае необходимости броситься на помощь Долганскому, вскоре увидел их среди лесных зарослей. Через некоторое время Долганский появился снова и, прижимая к глазу монокль, который сдвинули какие-то веточки, сказал:
  “Это всего лишь невинная сельская картинка; пастухи и коровы, вторгающиеся в чужие леса; ничего больше”.
  После чего он попрощался с доктором и вернулся в дом.
  Мисс Энни еще не легла спать, потому что он застал ее беседующей с Гронски и занятой наматыванием йодоформной марли. При виде него она оторвала глаза от своей работы и спросила:
  - Что-нибудь новенькое в лесу?
  “ Да, действительно, с доктором что-то случилось. В него стреляли.
  При этих словах оба внезапно вскочили, пораженные:
  “ Что? Где? В лесу?
  “ Нет! В Ястшебе, - ответил Долганский.
   OceanofPDF.com
  III
  Ладислаус во всех подробностях выполнил указания мисс Энни, поскольку сразу после ее ухода снова задремал и не просыпался до тех пор, пока лучи солнца, поднявшегося высоко в небе, не упали ему на голову. Затем он нахмурил брови и, частично стряхнув с себя сонливость, попросил опустить рулонные шторы. Черноволосая горничная подошла к окну, желая опустить их, но так как она делала это слишком нетерпеливо и не удержалась за шнурок, роликовая штора упала так внезапно, что полностью оторвалась от креплений и упала на подоконник. Тогда горничная, устыдившись своей неловкости, вскочила на стул, а со стула - на подоконник и начала заново вставлять валики в кольца.
  Кшицкий смотрел на ее согнутую фигуру, на ее поднятые руки и черные вьющиеся волосы еще неосознанным взглядом, моргая глазами, как будто не мог вспомнить, кто это был; и только когда она выпрыгнула из кадра, демонстрируя одновременно изящные и пухлые конечности в черных чулках, он понял, кто перед ним; и он сказал:
  “ А! Это панна Поли.
  “Это я”, - ответила девушка. “Прошу прощения, что так шумела”.
  Она покраснела, как роза, под его взглядом, и он вспомнил, как однажды видел ее одетой только в лазурный водяной жемчуг; поэтому он посмотрел на нее с еще большим любопытством и сказал:
  “ Это не имеет значения. Я благодарю вас, маленькая мисс, за вашу заботу.
  В то же время, в знак благодарности, он пошевелил рукой, лежащей на одеяле, но, почувствовав одновременно пронзительную боль, скривился и зашипел.
  И она села на край кровати, склонилась над ним и спросила с сильной тревогой:
  “Тебе больно?”
  - Так и есть.
  “ Могу я вам что-нибудь передать? Позвонить кому-нибудь?
  -Нет, нет.
  На некоторое время воцарилось молчание. Ладислав нахмурился и стиснул зубы, после чего, глубоко вздохнув, сказал как бы с некоторой яростью:
  “Это сделали для меня те негодяи”.
  “ О, если бы они только попали в мои руки, ” ответила она сквозь стиснутые зубы.
  Такая бездонная ненависть сверкнула в ее глазах, и все ее лицо приняло такое выражение жестокости, что могло бы послужить моделью для лица Горгоны. Ладислав был так поражен этим зрелищем, что забыл о своей боли.
  Снова воцарилось молчание. Через некоторое время горничная пришла в себя, но ее щеки так побледнели, что темный пушок над губами стал более заметным:
  Затем она спросила: “Что я могу сделать, чтобы освободить вас?”
  Теперь в ее голосе звучала такая сердечная забота, что Ладислав улыбнулся и ответил:
  - Ничего, разве что посочувствовать мне.
  И в одно мгновение ее охватила судорога горя; она бросилась лицом к его ногам и, обхватив их руками, стала целовать их через одеяло. Ее воронья голова и согнутое тело сотрясались от рыданий.
  “ Почему, маленькая леди? Панна Паули! ” воскликнул Ладислав.
  И ему пришлось повторить это несколько раз, прежде чем она услышала его.
  Наконец она встала и, закрыв глаза руками, подошла к окну, прижалась лицом к стеклу и некоторое время оставалась неподвижной.
  Потом она начала вытирать глаза и поправлять прическу, словно опасаясь, что кто-нибудь, войдя неожиданно, может догадаться о том, что произошло.
  Тем временем все моменты, когда он соприкасался с ней’ пронеслись в голове Ладислава, начиная со встречи с ней на темной тропинке, когда она сказала ему, что оборотни так не выглядят, и видения в ванной комнате, до его разговора с ней, после этого видения, в вязовой роще возле пруда. Он вспомнил, как с тех пор она попеременно краснела и бледнела при виде него; как она опускала глаза и как устремляла их ему вслед всякий раз, когда ей казалось, что он не замечает. С одной стороны, Ладислав воспринял это как продолжение инцидента в ванной, с другой - как восхищение его фигурой.
  Это восхищение, действительно, льстило его мужскому тщеславию, но он не придавал этому особого значения, поскольку, поглощенный мыслями о мисс Энни, ее слуга его не волновал. Теперь, однако, он понял, что это было нечто большее, чем увлечение искусной горничной красивым молодым наследником, и что эта девушка была безумно увлечена им, причем в какой-то болезненной манере. Его любовь к мисс Энни была слишком глубокой и искренней, чтобы он мог быть доволен таким положением дел или думать, что после того, как его раны заживут, он сможет воспользоваться чувствами девушки на манер галанта. Напротив, мысль о том, что он невольно возбудил в себе такие чувства, казалась ему неприятной и раздражающей. Его охватил страх перед тем, что могло из этого получиться. К нему, словно в видении, приходили неприятности, сцены и затруднения, которые могла вызвать такая страсть. Он понимал, что это был огонь, с которым он не мог бездумно играть; что ему нужно было быть осторожным и не поощрять ее. Он решил также, несмотря на жалость и сочувствие, которые он испытывал в глубине своего сердца к девушке, избегать в будущем всех разговоров, всех шуток и всего, что могло бы приблизить ее к нему, способствовать близости или спровоцировать в будущем вспышки гнева, подобные той, что была в тот день. Ему даже пришло в голову попросить мисс Энни больше не присылать ее к нему, но он отказался от этого решения, заметив, что это может вызвать огорчение или бросить на него тень
  нелепость. В конце концов он пришел к выводу, что прежде всего на нем лежит обязанность ни о чем не спрашивать горничную, не требовать никаких объяснений относительно значения этой вспышки и этих слез и вести себя холодно и отстраненно.
  Тем временем девушка у окна, придя в себя, снова подошла к кровати и заговорила кротким и неуверенным голосом:
  “ Прошу прощения, сэр. Не сердитесь на меня, сэр.
  Он закрыл глаза и только через некоторое время ответил:
  - Маленькая леди, я не сержусь, но мне нужен покой.
  “ Прошу прощения, ” повторила она еще более кротко.
  Однако она заметила, что он говорил другим тоном, более сухим и холодным, чем раньше, и на ее лице отразилась сильная неуверенность
  выражение лица, ибо она не знала, было ли это минутным недовольством пациентки, которая на самом деле желала тишины, или же это было недовольство юной наследницы тем, что она — служанка — посмела выдать свои чувства. Опасаясь, однако, снова обидеть его, она замолчала и, усевшись на стул, который занимала мисс Энни, взяла с комода ранее принесенную работу и начала шить, время от времени с большим беспокойством и как будто со страхом поглядывая на Ладислава. Он также бросал на нее украдкой взгляды и, видя ее правильные черты, словно высеченные из камня, резко очерченные брови, темный пушок над губами и энергичное, почти непреклонное выражение лица, подумал, что мужчине, который смог пробудить мысли и чувства такой девушки, было бы гораздо легче завязать различные узы, чем позже суметь освободиться от них.
   OceanofPDF.com
  IV
  Вопреки ожиданиям, врач не приехал в тот день из-за необычно большого количества встреч и нескольких важных операций, которые он был вынужден выполнить без промедления. Вместо этого он послал молодого санитара, опытного в перевязке ран, с письмом, в котором просил Гронски сообщить дамам, что они должны рассматривать его отложенный визит как доказательство того, что раненому мужчине на самом деле не угрожала никакая опасность. Ладислава, однако, эта новость не обрадовала, потому что раны сильно мучили его; особенно болезненно болела плоть, разорванная пулей вдоль ребер; и, кроме того, его матери стало хуже. Приступ астмы повторился, после чего последовала общая слабость, так что, несмотря на ее самые горячие пожелания, она не смогла подняться с постели. Пани Отоцкая не отходила от нее весь день, а ночью ее место должна была занять мисс Энни, которая, однако, нуждалась в отдыхе после недавних событий и, проведя бессонную ночь, была отправлена спать обеими сестрами и Гронски. Роль экономки в Ястшебе взяла на себя Мария, поскольку она во что бы то ни стало хотела быть полезной, и ей не разрешалось ухаживать за пациентами. Вместо этого ей доверили все ключи; управлять домом; совещаться и вести бухгалтерию с поваром, которого она немного побаивалась и не любила, потому что он смотрел на нее как на ребенка, который развлекается сам с собой, а не как на человека, на плечах которого лежала ответственность за все. Она напустила на себя важный вид, но, тем не менее, “дорогому джентльмену”, то есть Гронски, пришлось пообещать, что он будет присутствовать, как бы случайно, в комнате, когда будет проходить бухгалтерия.
  Поскольку после прибытия врача на третий день оказалось, что состояние Ладислава вполне благоприятное, приступы астмы у пани Кшицкой проходят, а нервы приходят в порядок, Ястшеба в целом стала спокойнее и счастливее. Долганский начал наполнять определенным юмором роль генералиссимуса всех вооруженных сил Ястшеба, в то время как Гронский играл роль военного губернатора. Доктор привел с собой вторую сиделку, которая отныне должна была сменять ту, что приходила раньше. Это избавило женщин дома от необходимости постоянного наблюдения и ненужной усталости. Один Ладислав был недоволен таким порядком, так как понимал, что теперь мисс Энни не будет проводить дни и ночи в его комнате и что, по всей вероятности, он не увидит ее до тех пор, пока не сможет встать со своей постели. На самом деле, так оно и произошло. Несколько раз в течение дня она приходила в приемную, передавала через прислугу все необходимое, справлялась о его здоровье, а также передавала “спокойной ночи“ или ”доброго дня", но в комнату не входила. Ладислаус вздыхал, тихо ругался и делал жизнь своих сопровождающих невыносимой, а когда он узнал от Долганского о энтузиазме, с которым доктор отзывался о мисс Энни, он начал подозревать его в том, что он намеренно послал сопровождающих, чтобы ему было труднее видеться с ней. Его мать встала на четвертый день и, чувствуя себя намного лучше, ежедневно навещала его и часами сидела с ним. Ладислав часто задавал себе вопрос, догадывается ли она о его чувствах. Они действительно были известны всем гостям в доме, но была вероятность, что она ничего не подозревала, поскольку в течение значительного времени до происшествия в лесу она, по правде говоря, не выходила из своей комнаты; вследствие чего она редко видела своего сына и мисс Энни вместе. Кшицки часто размышлял над вопросом, следует ли ему сразу же поговорить об этом со своей матерью или отложить рассмотрение вопроса на более поздний срок. В пользу первой мысли говорило то, что
  учитывая, что его мать, пока он лежал в постели раненый, не осмелилась бы выступить с какими-либо решительными возражениями из опасения, что его состояние может ухудшиться. Но, с другой стороны, такой расчет, в котором были замешаны его любимая и все счастье его жизни, показался ему в тот день жалким лукавством. Кроме того, он думал, что добиться согласия от своей матери через свою болезнь было бы чем-то унизительным для мисс Энни, перед которой двери поместья Ястшеб и объятия всей семьи должны быть широко и радостно открыты. Но его удерживало другое соображение. И это заключалось в том, что, несмотря на разговор, который он когда-то имел с Гронски, несмотря на слова, которыми он обменялся с дамой, несмотря на ее заботу, ее жертвы и мужество, с которым она, не колеблясь, поехала за доктором, и, наконец, несмотря на видимые признаки чувства, которые можно было различить в каждом взгляде, который она бросала на него, Ладислав сомневался и не смел поверить в свою удачу. Он был молод, неопытен, влюблен не только по уши, но и как студент; поэтому полон чередующихся неуверенностей, надежд, радостей и сомнений. Он сомневался и в себе. Временами он чувствовал за своими плечами как бы крылья, а в душе - стремление к высоким полетам; скрытую способность совершать поступки, явно героические; а иногда он думал: “Кто я такой, чтобы такой цветок упал мне на грудь? Есть люди, наделенные талантом; у которых есть образование; и другие, у которых миллионы, а я что? Я простой фермер-аристократ, который всю свою жизнь будет копать землю, как крот. Имею ли я тогда право приковать к такой жизни или, скорее, заключить в своего рода клетку такую райскую птицу, которая свободно парит по небосводу на радость и восхищение человечества?” И его охватило отчаяние. Но когда он представил себе, что может наступить момент, когда эта райская птица навсегда улетит от него, тогда он посмотрел на это с изумлением, как на несчастье, которого он не заслуживал. У него также были часы надежды, особенно утром, когда он чувствовал себя лучше и
  сильнее. Затем он вспомнил все, что произошло между ними, начиная с ее первого приезда в Ястшеб и его встречи с ней на похоронах Зарновски до той последней ночи, когда он прижал ее руку к своим губам и обрел большую уверенность. Ведь в то время она сказала ему: “ни слова ни о чем, пока раны не заживут”. Поэтому только этим она дала ему право повторить ей, что она для него дороже всего мира, и отдать в ее руки свою судьбу, свое будущее и всю свою жизнь. Пусть она делает с ними, что хочет.
  Тем временем его мать привыкнет к ней, станет более близкой и еще больше привязается к ней. И ее материнское сердце настолько полно восхищения и благодарности за то, что мисс Энни сделала для него, что с ее губ сорвались слова: “Бог послал ее сюда”. Ладислав улыбнулся при мысли, что его мать, однако, приписывала самопожертвование и мужество молодой девушки не какому-то пылкому чувству, а исключительно честному сердцу, а также английскому воспитанию, которое способствовало развитию энергии как у мужчин, так и у женщин. И точно так же она несколько раз повторяла пани Отоцкой, что хотела бы воспитать свою Анусю такой храброй женщиной, дать ей такую силу, здоровье и такую любовь к своим “ближним”. Пани Отоцка тоже улыбнулась, услышав эти похвалы, и Ладислав подумал, что мисс Энни, возможно, не сделала бы того же для своих ближних, и эта мысль наполнила его счастьем.
  В конце концов он стал совершенно уверен, что мать согласится на его брак с мисс Энни, но его беспокоило, как она на это согласится.
  И в этом отношении он был очень огорчен. Его мать, если судить по прежним требованиям и представлениям, была человеком более чем средним
  Образование. Она обладала высокой социальной утонченностью, прочитала множество книг и в совершенстве владела французским и итальянским языками. В молодости она проводила много времени за границей, но только ее самые близкие друзья могли сказать, сколько национальных и наследственных предрассудков таилось в ней и до какой степени все, что не было польским, особенно если оно не обязательно было родом из Франции, казалось ей своеобразным, диковинным, странным и даже шокирующим. Это произошло случайно однажды, перед нападением на Ладислава, когда она увидела английский молитвенник мисс Энни и, открыв его, заметила молитву, начинающуюся со слов “О Господи”. Принадлежа к поколению, которое не изучало английский, и много лет прожив на пенсии в Ястшебе, пани Кшицки не могла представить Господа иначе, как существом с желтыми бакенбардами, одетым в клетчатую одежду, и, к великому удивлению Маринии, никоим образом не могла понять, как можно таким образом обращаться к Божеству. Тщетно Ладислав объяснял ей, что во французском и польском языках аналогичные титулы даны Богу. Она расценила это как нечто иное и взяла с мисс Энни обещание, что та будет молиться по польской книге, которую та обещала купить для нее.
  Наконец, важную роль сыграет тот факт, что мисс Энни, по всей вероятности, не принадлежала к знати. Ладислав опасался, что его мать, дав согласие на брак, в глубине души сочтет это мезальянсом. Эта мысль безмерно раздражала и угнетала его и была одной из причин, по которой он отложил консультацию с матерью до их приезда в Варшаву.
  Его еще больше разозлило вынужденное заточение в постели, так что в течение трех дней он каждый вечер заявлял, что встанет на следующий день
  утром, и когда на четвертый день мисс Энни и Мэриния сказали ему через дверь: “Добрый день”, он действительно встал, но в своем ослабленном состоянии у него закружилась голова, и он был вынужден снова лечь. Однако ему неуклонно становилось лучше; он продолжал вздыхать все чаще и острее ощущая свое бездействие.
  “Хватит с меня этого болтливого доктора, ” сказал он Гронски, “ хватит перевязочных материалов и йодоформа. Я завидую не только вам, сэр, но даже Долганскому, который разъезжает на моих лошадях по всему миру и, вполне вероятно, добирается до Горека.
  “Да, ” весело ответил Гронски, - и это наводит меня на мысль, что он делает из этого тайну, потому что перестал говорить об этих дамах”.
  Это была лишь полуправда, потому что Долганский действительно поехал в Горек, но не стал полностью умалчивать о дамах, потому что, вернувшись на следующий день, он вошел в комнату Ладислава, все еще неся с собой запах лошади, и сказал:
  “Представьте себе, что дамы Влочек получили приказ от какого-то комитета под черной звездой выплатить под страхом смертной казни тысячу рублей на ”партийные" цели".
  “Вот оно!” - воскликнул Гронски. “Теперь это становится повседневным явлением. Кто знает, не ждут ли нас аналогичные приказы на наших рабочих столах в Варшаве?”
  “ Ну и что из этого? ” спросил Ладислав.
  “Ничего, - ответил Долганский. - эти дамы сначала поспорили, кому первой обнажить грудь, чтобы прикрыть другую; потом упали в обморок; после этого они пришли в себя, затем начали прощаться и, наконец, спросили у меня совета, что делать”.
  - И какой совет вы им дали?
  “Я посоветовал им сообщить исполнителям приказа, которые приедут за деньгами, что их полномочный представитель и казначей пан Долганский проживает по такому-то адресу в Варшаве”.
  - Вы действительно посоветовали им это сделать?
  - Я даю тебе свое слово.
  - В таком случае они, несомненно, обратятся к вам.
  “Можете себе представить, какая богатая добыча им достанется! Я тоже немного отдохну в эти утомительные времена”.
  “Прошу прощения, - сказал Гронски, - времена тяжелые, это несомненно, но никто не может сказать, что они скучные”.
  “Но для кого?” - спросил Долганский. “Если я когда-нибудь займу у вас денег, то мне придется подчиниться вашим желаниям, но до этого времени вы не сможете втянуть меня ни в какую политическую дискуссию. А пока я скажу вам только одно: я - единственный социальный микроб, который может пребывать в совершенном покое. Все, что мне нужно, - это чтобы "бридж" в клубе шел нормально, а скоро это станет невозможным. Возможно, вам сейчас интересно, но не мне ”.
  “Во всяком случае, ” заметил Гронски, “ происходит определенная вентиляция вялых состояний, и поскольку вы сравнили себя с микробом, то тем самым признаете, что настало время для дезинфекции”.
  При этих словах Долганский повернулся к Ладиславу.
  “Поблагодарите Гронски, - сказал он, - за то, что дезинфекция началась с вас, из чего следует простой вывод, что вы более вредный микроб, чем я”.
  - Женись, женись, - шутливо ответил Ладислав. - для тебя выгодное брачное соглашение было бы лучшим лекарством от пессимизма.
  “Это может быть возможно, поскольку в таком случае у меня может быть что-то, с чем я смогу покинуть эту дорогую страну и поселиться в другом месте. Я когда-то говорил вам, что Провидение говорит устами маленьких невинных людей. Но мне следовало подумать о браке, когда в перспективе не было гореков, а вместо них было четыре миллиона франков”.
  - У вас была такая возможность?
  “Таким, каким ты видишь меня здесь. Это произошло в Остенде; старый бельгийский реликт производителя консервов, имевший наличные в указанной сумме, разыскивался
  выйти за меня замуж, и это за ожидание.
  “И что?”
  “ И ничего. Я помню, что сказал мне пан Бирковский, который в то время был в Остенде. ‘Занимайся бизнесом", - сказал он. ”В худшем случае ты можешь оставить старухе два миллиона и бросить ее в беде, а сам можешь забрать два миллиона с собой и наслаждаться жизнью по-королевски".
  -И что ты на это ответил?
  “И я сказал этому вот что: что это? Я должен отдать из своих с трудом заработанных денег два миллиона уродливой старой женщине? Ни за что! И теперь я думаю, что из-за простой придирки я позволил богатству ускользнуть от меня и что может наступить время, когда из-за "ухода из бизнеса’ мне придется пожертвовать собой за меньшую цену ”.
  Гронский и Ладислав начали смеяться, но Долганский, который говорил с большей горечью, чем они предполагали, пожал плечами и сказал:
  “Развлекайтесь, развлекайтесь. Один из вас уже почувствовал вкус нынешних времен, а другой, дай Бог, так легко не сбежит. Действительно, приятные времена! Хаос, анархия, политическая оргия, отсутствие какой-либо власти, танец динамита с кнутом и падение "бриджа". И вы смеетесь!”
   OceanofPDF.com
  V
  Тем не менее то, что сказал Долганский об отсутствии какой-либо власти, оказалось не совсем правдой, поскольку через неделю власти действительно подали признаки жизни.
  Появились внушительные вооруженные силы вместе с жандармами и полицией.
  Конечно, исполнители покушения на Кшицкого не ждали целую неделю прибытия в Ястшеб военной помощи, поскольку у них, очевидно, были бои в других частях графства. В результате Ястшебские, как и Жеслевские, леса оказались безлюдными.
  Вместо этого около двадцати человек в самом Ястшебе были помещены под арест. Среди них были два лесничего, старый кучер, раненный во время нападения, и все рабочие с лесопилки.
  В господском доме все паспорта проверялись с особой тщательностью, составлялись отчеты, а хозяин, хозяйка и гости, не исключая дам, подвергались строгому досмотру.
  Из этих допросов выяснилось, что на самом деле они были проведены не в связи с покушением на владельца Ястшеба, а с целью задержания опасного революционера, некоего Ласковича, который, согласно наиболее достоверным сведениям, полученным полицией, скрывался в Ястшебе и был защищен его жителями.
  Заявление Кшицких в полицию о том, что паспорт Ласковича был отправлен в надлежащее время, и если Ласкович покинул город, он должен был его получить, а также заверения всех присутствующих, что Ласковича не было в Ястшебе, не нашли никакого подтверждения.
  Власти были слишком опытны и проницательны, чтобы поверить в подобную чушь, и они обнаружили в них “злой умысел и недостаток искренности”.
  Дом также подвергся самому тщательному обыску, начавшемуся на чердаке и закончившемуся в подвале. Они постучали в стены, чтобы убедиться, нет ли там каких-нибудь потайных мест. Они искали в платьях и белье женщин; в очаге, под диванами, в
  ящиках, в коробках для фенициновых пастилок, которые Гронски привез с собой; и, наконец, в хозяйственных постройках поместья, в яслях при конюшне, в молоковозках, в ящиках для смолы и даже в ульях, обитатели которых, несомненно, были заражены злобными наклонностями, преобладающими в Ястшебе, сопротивлялись обыску столь же злобно, сколь и болезненно.
  Но поскольку обыск, несмотря на его тщательность и разумность, с которой он был проведен, не дал никаких результатов, они изъяли сто с лишним десятков книг, фермерскую книгу, всю личную переписку хозяев, а также гостей, костяные фишки, используемые для игры в карты, колокольчик с фигуркой Наполеона, безопасную бритву, барометр и, несмотря на лицензию, которой обладал Кшицкий, все охотничьи ружья, не исключая игрушечного ружья, из которого стреляли пробками и которое принадлежало маленькому Стасу.
  Сам Ладислав, несомненно, был бы арестован как сообщник, если бы не прибыл врач, лечивший капитана от болезни сердца, и если бы Долганский, теряя терпение, не показал капитану послание, прежде чем отправить его в город. Оно было адресовано весьма влиятельному генералу В., с которым Долганский играл в вист в клубе, и в нем жаловались на жестокость и произвол обыска.
  Это в значительной степени охладило пыл капитана и его подчиненных, которые ранее при проверке паспортов узнали, что Долганский является членом клуба.
  Таким образом Ладислав сохранил свою свободу, дополненную полицейским надзором, а маленький Стас вернул себе игрушечный пистолет для отстрела пробок. Капитан не мог вернуть оружие, поскольку у него был безапелляционный приказ черным по белому конфисковать даже старинные охотничьи ружья у всей общины.
  “Doux pays! Doux платит!” - крикнул Долганский после ухода полиции.
  “Револьверы теперь можно найти только в руках бандитов. В связи с этим я подаю прошение об отставке с поста главнокомандующего вооруженными силами Ястшеба, как сухопутными, так и военно-морскими. Теперь мы зависим от доброты или недоброжелательности судьбы”.
  - Завтра же отправляйтесь в Варшаву, леди и джентльмены, - сказал доктор. - Здесь не до шуток.
  “ Давайте поедем в Варшаву, ” повторил Долганский, “ и, не теряя времени, вступим в ряды сторонников экспроприации. Я считаю социал-революционеров единственной страховой ассоциацией в этой стране, которая действительно страхует”.
  - От несчастных случаев, - добавил Кшицки. - и мы будем страховаться с моим личным другом и “сообщником” Ласковичем.
  На это Долганский ответил:
  “ Этот сообщник перевел вам деньги на счет. В будущем вы получите еще больше.
  В голову Гронскому пришли мысли о личной неприязни молодого студента-медика к Кшицкому и о письме Ласковича к Марии, о котором из всех мужчин в Ястшебе знал только он.
  Вполне вероятно, что Ласкович видел в Ладиславе соперника и будущего претендента на руку панны Марии, который, к тому же, пресек в зародыше его работу в Жеслево, и что он, возможно, думал, что действительно может удовлетворить свою ненависть из личных соображений и во имя
  “причина”.
  Сам Ласкович, возможно, и был по-своему честным человеком, но партийная этика по отношению к устаревшей морали была революционной и санкционировала подобные вещи.
  Но сейчас у нас было не так много времени, чтобы размышлять над этим, поэтому через некоторое время Гронски махнул рукой и сказал:
  “Приложена ли к этому рука Ласковича или нет, покажет будущее. Сейчас мы должны подумать о чем-то другом. Я твердо заявляю, что заберу отсюда своих дам, но я хотел бы, чтобы вся семья Ястшеб последовала моему примеру”.
  После чего он обратился к врачу.
  - Для Ладислава будет безопасно отправиться в путешествие завтра?
  “ Он? Даже до самой Англии, - ответил доктор.
  Гронский и Долганский рассмеялись при этих словах, но Ладислав покраснел, как студент, и сказал:
  “ Необходимо будет проинформировать дам.
  “А завтра состоится всеобщий исход”, - добавил Гронски.
  И он направился к дамам, которые восприняли известие об этом решении с явным облегчением. Обе сестры решили пригласить пани Кшицки в свою резиденцию в Варшаве, но она, желая быть со своим сыном, не приняла приглашение; и согласилась только тогда, когда Гронский объявил, что заберет Ладислава к себе домой и гарантирует, что он не будет страдать от недостатка заботы и комфорта. Мисс Энни, чьи апартаменты находились прямо напротив апартаментов пани Отоцкой, также предоставила свои комнаты в пользование младшим членам семьи Кшицких и их учительницам. Тем временем доктор разрешил Ладиславу встать, чтобы ему не пришлось отправляться в путь прямо с постели. Вечером вся компания собралась на веранде в саду. Не хватало только Долганского, который уехал в Горек, так как решил посоветовать пани Влочек и панне Кажетане тоже перебраться в город. Ладислаус, после значительной потери крови и довольно длительного пребывания в постели, выглядел бледным и несчастным, но его лицо приобрело более утонченное выражение и действительно стало красивым. В настоящее время дамы ухаживали за ним, как за инвалидом, с необычайной бдительностью. Он был человеком, вызывавшим всеобщую симпатию; поэтому, хотя время от времени его глаза затуманивались, он уверял свою мать, что ему хорошо, и он действительно был рад подышать свежим вечерним воздухом. Временами его охватывала легкая сонливость. Затем он закрыл веки, и разговор смолк, но когда он снова открыл их, то увидел устремленные на себя глаза своей матери и, освещенные заходящим солнцем,
  юные лица дам, которые казались ему просто ангельскими. Он был окружен любовью и дружбой, поэтому ему было хорошо. Его сердце наполнилось чувством благодарности и в то же время сожалением о том, что эти хорошие дни в Ястшебе скоро закончатся. В душе он лелеял надежду, что недолго пробудет в Ястшебе, и пообещал себе скорейшее возвращение, причем пообещал это со всей силой, с какой человек жаждет счастья. Тем не менее, времена были такими странными, такими неопределенными, и могло произойти так много событий, которые невозможно было предвидеть, что в его сердце невольно зародился страх относительно того, какой оборот примет течение событий; каким будет будущее страны и что через год или два станет с Ястшебом, который, действительно, стал для него драгоценен, ибо открыл перед ним врата, за которыми он увидел великое сияние счастья. Любви, как и птице, нужно гнездо. Итак, Ладислав явно не мог представить себя и светловолосую леди где-либо еще, кроме как в Ястшебе. Из-за этого его сердце забилось с удвоенной силой, когда, взглянув на нее, он предался фантазиям и представил, что, возможно, через год или раньше она будет сидеть на той же веранде, как хозяйка дома и как его жена. Затем он повернулся к ней и спросил ее своей душой и глазами: “Ты угадываешь и воспринимаешь мои мысли?”
  Но она, возможно, потому, что ее сдерживало присутствие стольких свидетелей, не отвечала на его взгляды; она сидела, словно погруженная в раздумья, и следила взглядом за ласточками, которые так проворно порхали над деревьями сада и прудом. Ладислаус, когда теперь смотрел на нее, был поражен, словно с некоторым восхищением, контрастом между ее взрослой фигурой, мощными руками и хорошо развитой грудью и маленьким девичьим личиком. Но он видел во всем этом только новое очарование и чары, под властью которых временами в его любви вспыхивало жгучее желание, действительно похожее на боль и душащее дыхание в его груди.
  Тем временем солнце заметно село и начало купаться в красноватых вечерних сумерках. От свежескошенных газонов исходил сильный аромат маленьких стогов сена, которые были согреты ежедневной летней жарой.
  Каким-то образом воздух с приближением ночи стал более бодрящим, потому что от ольховых деревьев, окаймлявших пруд, время от времени веяло прохладой, однако такой слабой и легкой, что листья на деревьях не шевелились. Ласточки описывали круги все выше и выше над покрасневшей поверхностью пруда. На высоких тополях с подстриженными верхушками хлопотал в своем гнезде аист, то откидывая голову назад, то опуская ее, словно кланяясь заходящему солнцу или совершая вечернюю службу.
  “Я сыграю что-нибудь на прощание с Ястшебом”, - внезапно объявила Мария.
  - Ах, возлюбленное создание! - воскликнул Гронски. - Может, мне сходить за трибуной и записями?
  “Нет. Я сыграю что-нибудь по памяти”.
  С этими словами она вручила мисс Энни альбом с видами Ястшеба и поспешила наверх. Вскоре она вернулась со своей скрипкой.
  Некоторое время она держала его на плече и, подняв глаза вверх, обдумывала, что бы ей сыграть. She selected Schumann’s “Ich grolle nicht.” Переливающиеся тона наполнили тишину сада. Они
  начали петь, размышлять, тосковать и рыдать; колебаться, замолкать и дремать, и с ними человеческая душа действовала в унисон. Печаль стала более меланхоличной, тоска - более страстной, а любовь - более нежной и глубоко влюбленной. И
  “маленькая божество” продолжала играть — белая, в своем муслиновом платье, — спокойная, с задумчивыми глазами, затерянными где-то в безграничной дали, безупречная, словно вознесенная на небеса музыкой и своей собственной игрой. Гронскому показалось, что перед ним какая-то мистическая лилия, и он начал в душе произносить ей как бы литанию, в которой каждое слово было поклонением маленькой скрипачке, потому что она играла и пробуждала в нем любовь, столь лишенную малейшего земного налета, как если бы она была не девушкой, состоящей из крови и плоти, а на самом деле какой-то мистической лилией.
  Мария перестала играть, и ее рука со скрипкой повисла вдоль тела.
  Никто не поблагодарил ее; никто не произнес ни слова, потому что звуки этой музыки остались со всеми и, подобно эху, все еще звучали в них. Пани Отоцкая невольно придвинулась ближе к Гронски, как будто их привлекало друг к другу взаимное преклонение перед этим любимым ребенком. В глазах пани Кшицкой заблестели слезы, которые под воздействием музыки были спровоцированы воспоминаниями о прошлых годах и нынешними страданиями ее сына, новыми заботами о нем и неопределенностью будущего. Мисс Энни сидела в задумчивости, бессознательно зажав между колен альбом, который во время игры Марии выпал у нее из рук; а через открытые двери, в уже затемненной глубине салона, виднелась неясная фигура женщины, которая, очевидно, тоже слушала музыку.
  Несколько более сильный ветерок, подувший с ольховых деревьев, пробудил всех, словно от полудремы. Затем пани Кшицкая повернулась к своему сыну:
  “ От пруда веет прохладой. Возможно, вы захотите вернуться в свою комнату.
  “Нет, - ответил он, - я чувствую себя лучше, чем когда-либо за долгое время”.
  И он начал уверять ее, что не чувствует никакого озноба, а потом обратился к врачу, который, убаюканный музыкой, не сразу понял, в чем дело.
  “ Можно Лауди остаться? ” спросила пани Кшицки.
  - Он может, он может; только как только солнце скроется, нужно будет получше укрыть его.
  Потом доктор посмотрел на часы и добавил:
  “Мне пора уходить, но у меня было так мало вечеров, подобных этому, что уходить очень тяжело. Видит Бог, это нелегко”.
  И тут он начал тереть ладонью свой усталый лоб. Пани Кшицкая и Ладислав заявили, что не позволят ему уйти до ужина. Доктор снова посмотрел на часы, но прежде чем он успел что-либо ответить, на веранде появилась та же женская фигура, которая слушала музыку в глубине гостиной, но на этот раз с двумя пледами на руке.
  “ Это ты, Поли? - спросила мисс Энни. - Ах, какая ты разумная.
  И панна Паули начала укрывать Ладислава пледами. Она накинула один ему на плечи, а другой - на конечности. При этом она опустилась на колени и наклонилась так, что на мгновение ее грудь уперлась в колено Кшицкого.
  “Спасибо вам, маленькая мисс, спасибо”, - сказал он, несколько смущенный.
  Она быстро взглянула ему в глаза и затем ушла, не сказав ни слова.
  “ Но я забрал ваши пледы, - сказал Ладислав, обращаясь к мисс Энни.
  “ Это не имеет значения. Я тепло одет. Только вам, сэр, придется позаботиться о том, чтобы раненое плечо было хорошо прикрыто.
  И, подойдя к нему, она начала легко и осторожно проталкивать уголок пледа между спинкой стула и его плечом.
  “ Я не делаю тебе больно? ” спросила она.
  “ Нет, нет. Как мне вас отблагодарить?
  И он посмотрел на нее такими влюбленными глазами, что его матери впервые пришло в голову, что в этом может быть нечто большее, чем благодарность.
  Она взглянула раз или два на нежное личико пани Зося и вздохнула, и сердце ее сжалось от страха, беспокойства и сожаления. Это была она
  идеал для ее сына; это было ее тайной мечтой. Она, действительно, всей душой влюбилась в молодую англичанку, и если бы в ее жилах не текла иностранная кровь, у нее не было бы никаких возражений, но тем не менее это первое мимолетное подозрение, что здание, которое она в своей душе воздвигла с того момента, как сблизилась с Зосей, может рухнуть, было ей неизмеримо неприятно. На какое-то время она почувствовала, так сказать, неприязнь к мисс Энни. С этого момента она решила также более внимательно наблюдать за ними обоими и поговорить с Гронски.
  Но в течение вечера ее надежды возродились, потому что, когда компания вернулась в салон, ей через некоторое время показалось, что то, что она увидела на веранде, было иллюзией. На самом деле тот день закончился для Ладислава и мисс Энни не так безмятежно, как предвещало заходящее солнце. Между ними подул прохладный ветер, и пани Кшицки не могла знать, что причиной этого со стороны ее мальчика была ревность. Вернувшись в гостиную, мисс Энни завела с доктором разговор, который продолжался так долго, что Ладислав начал раздражаться. Он заметил, что она говорила не только с воодушевлением, но и с желанием понравиться. Он увидел просветлевшее лицо доктора, по которому легко было понять, что беседа доставила ему искреннее удовольствие, и Ладислауса словно змея ужалила
  сердце. Он не мог расслышать, что говорила мисс Энни. Ему только показалось, что она к чему-то призывает. С другой стороны, доктор не мог говорить так тихо, но до настороженных ушей Кшицкого время от времени доносились такие отрывочные выражения, как “Я намеревался сделать это только через неделю”; “Ха!” - “Некоторые могут возразить”; “Если это так, то очень хорошо”; “Хорошо, хорошо известно, как Англия побеждает”.
  Ладислаус решил со всем возможным хладнокровием спросить мисс Энни, кого теперь покорила Англия и упоминалось ли об этом в газетах, но когда мисс Энни и доктор, закончив свой тет-а-тет, присоединились к остальной компании, он изменил свой план и с оскорбленным достоинством школьника, который готов досадить не только тем, кто ему дорог, но и самому себе, решил прикрыться маской безразличия. С этой целью он обратился к Зосе и стал расспрашивать о поместье Залесиных и попросил у нее разрешения осмотреть его; и она сказала ему, что это доставило бы ей большое удовольствие. Он так тепло поблагодарил ее, что его мать была введена в заблуждение. Мисс Энни несколько раз пыталась принять участие в разговоре, но, получая от него равнодушные ответы, удивленная и слегка тронутая, начинала прислушиваться к тому, что говорил Гронски.
  После ужина доктор объявил, что ему придется уйти. Некоторое время он разговаривал с Гронски, а затем попрощался с дамами, повторив:
  “До завтра; на вокзале”. Он посоветовал Ладиславу немедленно вернуться в свою комнату и хорошенько отдохнуть, прежде чем продолжить путешествие. Гронски, проводив доктора до выхода, проводил Ладислава в его комнату и, когда они остались одни, заметив выражение его лица и легко догадавшись о причине, спросил: “Что с вами? Ты такой покладистый.
  На что Кшицки ответил с некоторым раздражением: “Я все еще чувствую слабость; в остальном все как обычно”.
  Но Гронски пожал плечами.
  “Это, - сказал он, - обычные недоразумения влюбленных, но ты, прежде всего, ребенок и причинил ей неприятности. И знаете ли вы, для чего?
  Просто потому, что она уговорила Сремски сопровождать вас в Варшаву.
  Сердце Ладислава дрогнуло, но он сделал хорошую мину в плохом деле и все еще не желал мириться.
  “Я совсем не чувствую себя слабой и могу обойтись без его помощи”.
  На это Гронский ответил:
  - Спокойной ночи тебе и твоей логике.
  И он вышел из комнаты.
  Но Ладислаус, когда он был раздет и лежал в постели, вдруг почувствовал, что на глаза у него навернулись слезы, и начал с необычайной нежностью просить прощения у подушки.
   OceanofPDF.com
  VI
  Гронский, который по натуре был очень услужлив и предан своим друзьям, был в то же время человеком состоятельным и высокой культуры; вследствие чего Ладислав находил в своем доме не только такую заботу, какую может дать только искренняя добрая воля, и удобства, но и различные вещи, которых не хватало в Ястшебе. В частности, он нашел книги, несколько картин, гравюр и различные мелкие предметы от vertu; более того, жилище было просторным, хорошо проветриваемым и не перегруженным ненужными предметами. Благодаря хозяину царила высокоинтеллектуальная и эстетичная атмосфера, в которой молодой наследник действительно чувствовал себя меньше и менее уверенным в себе, чем в Ястшебе, но которой он дышал с удовольствием. Однако им овладел страх, что своим длительным пребыванием он доставит своему старшему другу неприятности, и на следующий вечер он начал спорить с Гронски о том, ехать ли ему в отель.
  “Даже доктор считает меня здоровым”, - сказал он. “Лучшим доказательством этого является то, что он разрешает мне ходить по городу в течение трех дней”.
  “Я слышал что-то о пяти”, - ответил Гронски.
  “ Но это было вчера; значит, не считая сегодняшнего, осталось три. У тебя есть свои привычки, которые ты не должен менять из-за меня. Смотреть на все эти вещи действительно приятно, поэтому я приеду сюда, но одно дело - навестить вас на час или даже два, и совсем другое - внести сумятицу в ваш образ жизни”.
  “Я скажу только одно, ” ответил Гронский, “ пани Отоцкая и панна Марыня считают меня старым холостяком и обещали нанести визит завтра или послезавтра, как они часто делали раньше, в обществе мисс Энни.
  Видишь это кресло? На нем, пока играла музыка, сидела твоя светловолосая красавица. Иди, иди в отель, и мы посмотрим, кто, кроме твоей матери, навестит тебя”.
  - Ты слишком хорош.
  “Я старый эгоист. Вы видите, что у меня есть несколько старых предметов домашнего обихода, которые я собирал в течение своей жизни; но одну вещь, хотя я был так же богат, как Морган и Джей Гулд вместе взятые, я, к сожалению, никогда не смогу купить, и это молодость. И у вас их так много, что вы могли бы основать банк и выпускать акции. От вас явно исходят лучи. Пусть они немного осветят и согреют меня. Другими словами, не волнуйся и молчи, если тебе здесь со мной комфортно”.
  “Я только не хочу, чтобы меня баловали излишним вниманием, потому что, говоря искренне, я чувствую, что сейчас я достаточно силен”.
  “ Тем лучше. Слава Богу, мисс Энни, и доктору, что путешествие не причинило вам вреда. Это то, чего я немного опасался”.
  - Мне это не причинило боли и не помогло.
  - Как это? - спросил я.
  Потому что у меня была надежда, что в дороге я смогу рассказать моей светлой королеве то, что скрывал в своей душе, но со временем выяснилось, что это была глупая надежда. Мы сидели в купе, как селедки. Доктор постоянно нависал надо мной, как палач над доброй душой, и у меня не было ни малейшего шанса, даже на мгновение”.
  “Никогда, никогда не делай никаких признаний в железнодорожном вагоне, ибо в грохоте и гаме теряются самые трогательные пассажи. Наконец, поскольку Ласкович не отправил тебя на тот свет, ты легко найдешь такую возможность ”.
  - Вы действительно думаете, что это дело рук Ласковича?
  “Нет. Но если бы я когда-нибудь убедился, что это был он, я бы не сильно удивился, потому что такая ситуация, в которой можно было бы ублажить себя и послужить благому делу, встречается редко”.
  “Как удовлетворить себя и послужить благому делу?”
  “ Хорош в своем суждении. Разве ты не живешь человеческим потом и кровью?
  “ Совершенно верно. Но почему моя смерть должна приносить ему какое-либо удовлетворение лично?
  “Потому что он возненавидел тебя; влюбился в кого-то и считает тебя соперницей”.
  Услышав это, Ладислав вскочил как ошпаренный.
  - Что, неужели он посмеет?
  “ Уверяю вас, что он осмелился бы, ” спокойно ответил Гронски, “ только он совершил ошибку. Но то, что ему не хватает смелости, он доказал, когда написал признание в любви Марии”.
  Ладислаус широко раскрыл глаза и начал подмигивать:
  - Что это было? - спросил я.
  “Я не хотел говорить с вами об этом в Ястшебе, так как в то время вы часто ездили в город. Я боялся, что вы можете встретиться с ним и затеять неприятную драку. Но сейчас я могу сказать вам все: Ласкович влюбился в Маринию и написал ей письмо, которое, конечно, осталось без ответа”.
  - И он подумал, что я тоже влюблен в Маринию.
  “ Позвольте, в этом не было бы ничего экстраординарного. Он мог что-то подслушать. Тот, кто влюблен, обычно воображает, что каждый стремится к объекту своей любви. Поймите, что Ласкович не доверял мне, но это моя гипотеза, которая, если она ошибочна, тем лучше для Ласковича. Партия вынесла вам смертный приговор на основании его отчетов, и это было делом его рук по личным причинам. В конце концов, он, возможно, не участвовал лично в покушении ...”
  - Вы виделись с ним после того письма?
  “Как я мог его увидеть, если он написал после своего отъезда? Но мне повезло, что я посоветовал пани Отоцкой сжечь это письмо, потому что, если письмо было найдено во время обыска в Ястшебе, вы легко можете понять, к каким выводам могла привести проницательность полиции ”.
  В глазах Ладислауса сверкнул гнев.
  “Я бы предпочел, чтобы мисс Энни не была вовлечена в это дело, - сказал он. - тем не менее я бы не советовал Ласковичу встречаться со мной. То, что такой бабуин, как говорит Долганский, осмеливается поднимать глаза на нашу родственницу в нашем доме и, вдобавок, писать ей, — это я расцениваю как оскорбление, которого не могу простить”.
  - По всей вероятности, ты никогда с ним не встретишься, так что и пальцем не шевельнешь.
  “ Я? Тогда вы меня не знаете. Почему нет?
  “ Среди прочих причин, из уважения к нашей приятной ситуации.
  Подумайте; дуэли они не примут, и в этом они правы. Что тогда?
  Ты ударишь его тростью или оттаскаешь за уши?
  - Это вполне возможно.
  Подождите! Во-первых, в письме не было ничего, напоминающего оскорбление, и, опять же, что еще? Полиция взяла бы вас обоих под стражу, и там они обнаружили бы, что поймали Ласковича, революционную птицу, которого они давно ищут, и отправили бы его в Сибирь или даже повесили. Можете ли вы взять что-либо подобное на свою совесть?”
  “ Черт бы побрал эти времена! ” воскликнул Ладислав. - Человек всегда оказывается в ситуации, из которой нет выхода.
  “Как обычно бывает между двумя анархиями”, - ответил Гронски. “В конце концов, это небольшая иллюстрация”.
  Дальнейший разговор был прерван появлением слуги, который протянул Гронскому визитную карточку, и тот, взглянув на нее, сказал:
  - Попроси его вмешаться.
  Потом он спросил Ладислава:
  - Вы знаете Свидвицкого? - спросил я.
  - Я слышал это имя, но не знаком с этим человеком.
  “ Он родственник покойного мужа пани Отоцкой. Очень своеобразная фигура.
  В этот момент в комнату вошел Свидвицкий. Это был мужчина лет сорока, лысый, высокий, худощавый, с умным и кислым лицом, и в то же время дерзкий. Он был небрежно одет в костюм, который, казалось, сидел на нем слишком свободно. Однако у него было нечто, выдававшее его связь с высшими социальными сферами.
  “ Как Свидва? Начал Гронски.
  После чего он представил его Ладиславу и продолжил:
  “ Что с тобой случилось? Я не видел тебя целую вечность.
  “ Но ведь вас не было в городе.
  - Да, но до этого вы не появлялись в течение месяца.
  “На старости лет я стал отшельником”.
  -Почему? - спросиля
  “ Потому что я устал от глупости людей, которые выдают себя за разумных существ, и от злобы людей, которые выдают себя за хороших. Наконец, теперь я брожу по улицам с утра до ночи. Ах! Существуют ‘Ночи на чердаке",
  "Флорентийские ночи", и у меня есть желание написать о "Варшавских днях".
  Восхитительные дни! Названия отдельных глав ‘Руки вверх! Чернь наверху". "Долой гусей’. Знаете ли вы, что в данный момент улицы патрулирует так много войск, что любой другой на моем месте был бы арестован десять раз”.
  - Я знаю, но как тебе удается этого избежать?
  “Я хожу повсюду так спокойно, как будто у себя в комнате. Я делаю это простым способом. Если я не пьян, я притворяюсь пьяным. Вы не поверите, каким сочувствием и уважением пользуется человек, находящийся в состоянии алкогольного опьянения. И, по моему мнению, это справедливо, ибо тот, кто находится ”под влиянием" с утра до ночи, невиновен и здравомыслящ; на него так называемый общественный порядок может положиться с уверенностью".
  “ Конечно. Но общественный порядок, который зависел бы от таких людей, не устоял бы на твердых ногах.
  “Кто сегодня стоит на твердых ногах? Учения опьяняют больше, чем алкоголь, — поэтому в этот момент все пьяны. Империя шатается, революция зашаталась, партии не справляются, а третий человек стоит в стороне и наблюдает. Скоро все рухнет на землю. Тогда воцарится порядок, и пусть он наступит как можно скорее”.
  “Ты должен быть этим третьим лицом”.
  “Третье лицо - немец, а мы дураки. Мы начинаем с того, что начинаем ссориться, и достигли такого состояния, что единственным спасением для нашей социальной души была бы достойная гражданская война”.
  Тут он замолчал и через некоторое время повернулся к Ладиславу.
  “Я вижу, что ваши глаза широко открыты, но, тем не менее, это так. Гражданская война - превосходная вещь. Ничто так не проясняет ситуацию и не очищает атмосферу, как это. Но быть приведенным к такой ситуации и не иметь возможности создать ее - это верх несчастья или глупости ”.
  “ Признаюсь, я не понимаю, ” сказал Ладислав.
  Гронски сделал знак рукой и заметил:
  “Не пытайтесь, потому что после каждых пятнадцати минут разговора вы не будете различать, что черное, а что белое, и у вас будет кружиться голова, или у вас поднимется температура, чего вам, как раненому, следует стараться избегать”.
  “Верно, ” сказал Свидвицкий, - я слышал и даже читал в какой-то газете об этом происшествии и обратил на это пристальное внимание, потому что в вашем доме развлекались пан Гронский и пани Отоцкая со своей сестрой. Я родственница покойной Отоки. Эти женщины, должно быть, были напуганы. Но если они думают, что здесь, в городе, они в большей безопасности, то они ошибаются ”.
  “ Судя по тому, что видно, здесь действительно не безопаснее. Ты уже видел этих дам?
  - Нет, мне не нравится туда ходить.
  Услышав это, Ладислав, который по натуре был порывистым и смелым, нахмурился и, глядя Свидвицкому в глаза, ответил:
  “Я не спрашиваю о причине, поскольку это меня не интересует, но предупреждаю вас, что они мои родственники”.
  “ Дело, за которое должен был бы бороться молодой рыцарь, ” ответил Свидвицкий, пристально глядя на Ладислава. “ О, нет! Если бы у меня было какое-то намерение сказать что-либо против дам, я бы этого не сказал, потому что Гронски сбросил бы меня с лестницы, а я хочу попросить его об одолжении. То, что я сказал, - высшая похвала для них, а для меня - просто желчь и полынь”.
  - Еще раз прошу прощения, я не понимаю.
  “Ибо вы видите, что для среднестатистического поляка всегда раздражает уважать кого-либо и не иметь возможности поточить на него зубы. Я не могу говорить о дамах так, как мне бы хотелось, то есть пренебрежительно. Я терпеть не могу идеальных женщин; кроме того, всякий раз, когда случается, что я провожу с ними вечер, я становлюсь более порядочным человеком, а это роскошь, которую в наше время мы не можем себе позволить ”.
  Ладислав рассмеялся, а Гронски сказал:
  - Я же говорил тебе, что у тебя наверняка закружится голова.
  После чего Свидвицкому:
  - Если ему станет еще хуже, я уговорю его прислать вам счет от врача и аптекаря.
  “В таком случае я пойду, - ответил Свидвицкий, - но вам лучше пройти со мной в другую комнату, потому что у меня к вам есть дело, которое я предпочитаю обсудить без свидетелей”.
  И, попрощавшись с Ладиславом, он вышел. Гронский проводил его до приемной и через некоторое время вернулся, пожимая плечами:
  “ Какой странный джентльмен, ” сказал Ладислав. - Надеюсь, я не покажусь нескромным, но не хотел ли он занять у вас денег?
  “Хуже”, - ответил Гронски. “На этот раз это были несколько гравюр Фалька. Я категорически отказался, поскольку он чаще всего возвращает деньги или, скорее, позволяет вам вычесть их из своей ренты, но книги, гравюры и тому подобные вещи он никогда не возвращает”.
  “ Он собирает коллекцию? - спросил я.
  Напротив, он выбрасывает или раздает их; одалживает или уничтожает. Я знаю? Теперь у вас будет возможность встречаться с ним чаще, потому что, хотя я отказался одолжить их, я позволил ему приехать сюда, чтобы просмотреть и изучить их. Он, несомненно, пишет книгу о Фальке”.
  - А, так он литератор.
  “ Возможно, он был одним из них. Поскольку вы с ним встретитесь, я должен немного предостеречь вас от него. Я кратко опишу его. Это человек, которому Господь дал доброе имя, большое поместье, приятную внешность, большие способности и доброе сердце, и ему удалось растратить все это впустую”.
  - Даже доброе сердце?
  “Поскольку он довольно вредный человек, лучше ему не писать. Ибо вы видите, что может случиться так, что у кого-то разлагаются мозги, точно так же, как у людей, больных чахоткой, разлагаются легкие. Но никто не имеет права кормить нацию гнилью своих легких или мозгов. И таких, как он, много. Он действует не ради общественного блага, а просто ради своих личных дел. Знаете ли вы, как он объясняет то, что ничего не добился в своей жизни? Таким образом: чтобы поступать так, человек должен верить, а для того, чтобы верить в это, необходимо обладать определенной долей глупости, которой он не обладает. Я не говорю сейчас о религиозных вопросах. Он просто не верит, что что-либо может быть истинным или ложным, справедливым или несправедливым, хорошим или плохим. Но Бальзак мудро говорит: "Qui dit doute, без оскорблений".
  Свидвицкий раздражен и полон горечи из-за того, что он ничто; поэтому он спасается парадоксами и совершает интеллектуальные кульбиты. Однажды я видел клоуна, который забавлял публику, придавая своему колпаку различные странные и нелепые формы. Свидвицкий делает то же самое с правдой и логикой. Он тоже клоун, но озлобленный и злобствующий. По этой причине он всегда придерживается мнения, противоположного мнению человека, с которым разговаривает. Особенно это происходит, когда он пьян, а он напивается каждую ночь. Тогда патриоту он скажет, что отечество - это безумие; в присутствии верующего он будет насмехаться над верой; консерватору он скажет, что только анархия и революция чего-то стоят; социалисту, что у пролетариата есть рыла.’ Я слышал, как он таким образом выражался, и только по той причине, что ему, ‘сверхчеловеку", было бы за что зацепиться, когда им овладеет идея. И так бывает всегда. В дискуссии он блистает парадоксами, но иногда бывает, что он говорит что-то поразительное, потому что во всякой критике есть доля справедливости. Если хотите, я устрою такой спектакль, хотя ко мне он относится с определенным уважением, во-первых, потому, что я ему нравлюсь, и еще потому, что я оказал ему несколько услуг в жизни. Он
  обещал отплатить мне черной неблагодарностью, но пока он не приставал ко мне с такой энергией, как другие”.
  “ И никто еще не переломал ему костей, ” заметил Ладислав.
  “Он ни в малейшей степени не отступает от этого. Он сам ищет неприятностей, и не проходит и года, чтобы он не провоцировал какую-нибудь стычку”.
  - В тавернах?
  “ Не только там. Из-за принадлежности по имени и семейным связям к так называемым высшим слоям общества у него там много знакомых. Действительно, два года назад артисты хорошенько поколотили его дубинками в таверне; и, например, Долганский (их неприязнь взаимна) застрелил его прошлой весной на дуэли”.
  “Ах, вот тогда-то я и услышал его имя; теперь я вспомнил”.
  Возможно, вы слышали это раньше, потому что раньше у него было несколько романов с женщинами, так как, кроме того, он большой ловелас. Наконец - то он необузданный
  мошенник”.
  “ Что касается женщин? или в курсе событий?
  “ Он не старик. С некоторых пор он находится в том состоянии, когда ему нравятся не дамы, а их служанки. Представьте себе, что не так давно он был так увлечен горничной мисс Энни — той самой брюнеткой, которая немного ухаживала за вами в Ястшебе, — что некоторое время неотступно следовал за ней по пятам. Он сказал, что однажды она оскорбила его на лестнице, но это очаровало его еще больше”.
  Кшицкий при упоминании брюнетки, которая ухаживала за ним в Ястшебе, пришел в такое замешательство, что Гронски заметил это, но, не зная, что произошло между ним и Полиной, рассудил, что влюбленный юноша был оскорблен мыслью, что такой человек, как Свидвицкий, должен увиваться за мисс Энни. Желая развеять это впечатление, он заметил:
  “ Он говорит, что ему не нравится навещать этих дам, но пани Отоцкая встречает его совсем не с энтузиазмом. Она принимает его просто из уважения к памяти своего мужа, который был его двоюродным братом и который когда-то был хранителем его поместья. В конце концов, вполне вероятно, что Свидвицкая чувствует себя не в своей тарелке среди таких дам.
  “Ибо микробы не любят чистую атмосферу”.
  Одно можно сказать наверняка: в нем есть ‘моральное помешательство’. Я привык к нему, но есть в нем определенные вещи, которые я не могу вынести. Вы понятия не имеете о презрительной жалости, неприязни и откровенной ненависти, с которой он высказывается по поводу всего польского. И здесь я объявляю перерыв. Несмотря на наши хорошие отношения, дело едва не дошло до личной встречи между нами. Ибо когда однажды ночью он начал изливать свое желчное остроумие на всю Польшу, я сказал ему: ‘Этот лев еще не мертв, и если он умрет, мы знаем, кто единственный способен лягнуть умирающего льва’. Он не приезжал сюда больше месяца, но разве я не был прав? Я понимаю, как какой-нибудь великий герой, которому отплатили неблагодарностью, может с горечью и ядом отзываться о своей стране, но Свидвицкий - не Мильтиад и не Фемистокл. И такое излияние желчи прямо пагубно, ибо он, с его безмерно сверкающим интеллектом, находит подражателей и создает моду, вследствие которой различные люди, которые никогда ничего не делали для Польши, точат свои ржавые мозги на этом точильном камне. Я понимаю критику, хотя она и неумолима, но когда она становится лошадью или, скорее, ослом, с которого никогда не слезают, тогда это плохо, потому что отнимает желание жить у тех, кто, однако, должен жить, — и мерзко, потому что это плевок на общество, часто греховно и, главное, беспрецедентно прискорбно.
  Пессимизм - это не разум, а суррогат разума; следовательно, мошенник, вроде торговца, который продает чиккорийскую капусту вместо кофе. И такой суррогат вы теперь встречаете на каждом шагу в жизни и в литературе”.
  Тут Гронский ненадолго замолчал и поднял брови, а Кшицкий сказал:
  “Из того, что вы сказали, я вижу, что Свидвицкий - большая обезьяна”.
  “Временами я думаю, что он человек невероятно несчастный, и по этой причине я не стал разрывать с ним отношения. Кроме того, он испытывает ко мне своего рода привязанность, а это всегда обезоруживает. Наконец, я открыто признаюсь, что у меня есть чисто польская слабость, которая потакает и прощает все в людях, которые нас забавляют. Временами он очень забавен, особенно когда в настроении поговорить и когда он до некоторой степени навеселе”.
  “Но, в конце концов, если он не работает, а разговаривает, на что же он живет?”
  “Он не принадлежит к бедному классу. Когда-то он был очень богат; позже он потерял большую часть своего состояния. Но в конце концов покойный Отоцкий, который был в высшей степени честным человеком и, к тому же, очень практичным, видя, что происходит, взял дело в свои руки, сэкономил значительную сумму и превратил капитал в аннуитет. От этого Свидвицкий получает ежегодно несколько тысяч рублей, и хотя он тратит больше, чем следовало бы, ему есть на что жить. Если бы он не пил, у него было бы достаток: одна страсть, которой у него нет, а именно карты. Он говорит, что для игры в карты нужно обладать интеллектом негра. Именно из-за этого произошла встреча с Долгански. Но, в конце концов, они раньше терпеть не могли друг друга. Оба, как
  кто-то сказал: ”Это коммивояжеры, занимающиеся цинизмом и конкурирующие друг с другом".
  “Однако из этих двух я предпочитаю Долгански”, - сказал Кшицки.
  “Потому что он забавляет вас, а Свидвицкий до сих пор не имел такой возможности. Вечно это одна и та же польская слабость”, - ответил Гронский.
  Через некоторое время он добавил:
  “В Долгански легче видеть дно”.
  - А внизу - панна Кажетана.
  “ В настоящее время это действительно может быть так. Знаете ли вы, что Долганский привез этих дам с собой в поезде, который следовал за нашим? Он также сказал мне, что они немедленно нанесут визит вашей матери и пани Отоцкой.
  - Вы действительно нанесете им визит сегодня?
  “Да, я звоню туда ежедневно. Но поскольку вам запрещено выходить, я приглашу дам прийти сюда завтра днем на чай.
  “Я благодарю вас от всего сердца. Мне не разрешают выходить, но я могу подъехать”.
  - Мой слуга сказал мне, что по приказу Партии завтра утром начнется забастовка водителей.
  - Тогда как же эти дамы смогут приехать сюда завтра?
  “ В частных экипажах. Если только им не запрещено ездить частным образом.—”
  - В таком случае мама не сможет меня увидеть.
  “ Если на улицах будет тихо, я приведу ее сюда и сопровожу домой.
  Иногда бывает так, что в один день улицы неспокойны, как море, а на следующий - тихи и пустынны. На самом деле это относительная безопасность; ведь тот, кто выходит сегодня в город, не может быть уверен, что вернется. Если не эти, то другие могут воткнуть вам в бок нож или штык. Но для женщин это сравнительно безопасно”.
  “При таких обстоятельствах было бы лучше, если бы моя мать вообще не навещала меня. Я предпочитаю пропустить те три дня, которые мне навязал Сремски, чем подвергать ее или кого-либо из этих дам опасности. Пожалуйста, отложите это ”на пять часов".
  “ Возможно, это будет необходимо сделать. Но твоя мать не согласится не видеться с тобой в течение трех дней. Может быть, кто-нибудь еще будет настаивать на том, чтобы я не откладывал вечеринку ”.
  Лицо Ладислава озарилось глубокой и нежной радостью.
  - Скажи маме, что беспокойство о ней может навредить мне и вызвать лихорадку, и скажи той, другой, что я целую подол ее платья.
  “ Нет. Такие вещи ты должен говорить сам.
  “ О, если бы я мог не только сказать ей об этом как можно скорее, но и сделать это. А пока я хочу попросить тебя об одолжении. Пожалуйста, отправь своего слугу в город.
  Если он боится, пусть позовет посыльного. Я бы хотел послать тому, другому, несколько цветов”.
  - Тогда пошли также немного своим двоюродным братьям, иначе твоя мать будет преждевременно удивлена.
  “ Конечно, она была бы удивлена, потому что из-за своей болезни она так редко видела нас вместе, что не могла разобраться в ситуации. Но скоро я во всем ей признаюсь”.
  “Я расскажу вам только то, что сказала мне пани Отоцкая. Она сказала вот что: ”Пусть Ладислав не разговаривает со своей матерью перед последней встречей с Анинкой, потому что иначе он не сможет рассказать ей всего".
  Кшицкий быстро взглянул Гронски в глаза.
  - И вы не знаете, в чем дело?
  “Вы знаете, что меня никогда не обвиняли в недостатке любопытства, - ответил Гронский, - но я рассудил, что у пани Отоцкой есть достаточные причины хранить молчание, и поэтому я ни о чем ее не расспрашивал”.
   OceanofPDF.com
  VII
  Гронски действительно отложил свое “на пять часов”. Пани Кшицки, однако, навещала своего сына, иногда дважды в день, справедливо утверждая, что пожилой женщине угрожает меньшая опасность, чем кому-либо другому. Ладислаус проводил с ней долгие часы, разговаривая обо всем, но в основном о мисс Энни. После предостережения Гронского он, действительно, не признался матери в своих чувствах к молодой англичанке и ни словом не обмолвился о своих намерениях, но один тот факт, что ее имя постоянно было у него на устах, что он приписывал свое спасение только ей и беспрестанно говорил о долге благодарности, которым он и его семья обязаны ей, заставил его мать о многом задуматься. Подозрение, промелькнувшее у нее в голове накануне их отъезда из Ястшеба, вернулось и укреплялось все сильнее и сильнее. На самом деле она не считала само собой разумеющимся, что Ладислав уже принял нерушимое решение, но пришла к выводу, что он был “сражен” и, наконец, что светловолосая девушка произвела на него большее впечатление, чем его кузина Отоцка. Это наполнило ее печалью. Во время путешествия и их нескольких дней пребывания в Варшаве мисс Энни понравилась ей за ее манеры поведения, простоту и покладистость; но "Зося Отоцкая” была маленьким глазком в ее голове. С того момента, как она встретила ее в Кринице, она не переставала мечтать о ней для своего сына. Она рассудила, что по благородству и деликатности чувств никто не может сравниться с ней. Она считала ее избранной душой и воплощением женственной ангельскости. Она ждала ее приезда с трепетом в сердце, ни на минуту не предполагая, что Ладислав не будет очарован ее фигурой, ее милым выражением лица, этим девическим
  очарование, которое, несмотря на свое вдовство, она сохранила в полном расцвете сил. И до самого конца пани Кшицкая тешила себя надеждой, что все закончится так, как она хочет, не принимая во внимание мимолетное впечатление от Ястшеба; только во время поездки в Варшаву и в течение последних нескольких дней она заметила, что могло случиться иначе, и что смерть Ладислава
  глаза были восхищены другим цветком. Однако она предпочла не задавать ему вопросов, поскольку думала, что это еще может пройти.
  Тем временем он нервничал, словно заключенный, и, несомненно, не дожил бы до тех нескольких дней, которые назначил доктор, если бы не тот факт, что он дал обещание своей матери в присутствии мисс Энни и боялся создать в ее глазах мнение, что он человек, который не держит своего слова. После совета, который пани Отоцкая дала ему через посредство Гронского, что сначала ему следует поговорить с мисс Энни, сидеть в доме стало для него еще невыносимее. С утра до ночи он ломал голову над тем, что бы это могло быть, но так и не смог прийти к удовлетворительному решению. На следующий день после разговора с Гронски он решил спросить пани Отоцкую об этом письмом и с большим рвением принялся писать. Но после первой страницы его охватили сомнения.
  Ему показалось, что он не может выразить то, что хотел. Он понял, что под адресом пани Отоцкой он на самом деле писал мисс Энни. Поэтому он страстно желал сделать из этого шедевр, а тем временем пришел к выводу, что это было нечто настолько неуклюжее и неумелое, что переслать его было невозможно. В конце концов он потерял всякую веру в свои стилистические достижения, и это настолько испортило ему настроение, что он снова начал спрашивать себя в душе, имеет ли право такой “осел”, который не в состоянии произнести и трех слов, стремиться к такому необыкновенному и во всех отношениях совершенному существу, как “Она”. Гронский, однако, утешил его объяснением, что письмо не имело успеха, потому что с самого начала
  проект был запутанным, и при таких обстоятельствах никто не мог добиться успеха.
  После чего он также обратил его внимание на другое обстоятельство, а именно, что из слов пани Отоцкой и ее совета о том, что беседа с мисс Энни должна предшествовать любому разговору с его матерью, можно было сделать вывод, что там все было подготовлено к взрыву и были предусмотрены все средства, предотвращающие разрыв сердца. Веселье немедленно вернулось к Ладиславу, и он начал смеяться как ребенок, а потом снова послал трем дамам букеты самых великолепных роз, какие только могла предоставить Варшава.
  День завершился еще более благоприятно, поскольку поступили доказательства признательности.
  Их принесла в дом Гронски панна Паули в виде маленькой надушенной записки, на которой рукой светловолосой божества были написаны следующие слова: “Мы благодарим вас за прекрасные розы и надеемся на скорую встречу”. Далее шли подписи Агнес Анни, Зосии Отоцкой и Маринии Збылтовской. Кшицкий назвал письмо шедевром простоты и красноречия. Он, конечно, поцеловал бы каждую букву в отдельности, если бы перед ним не стояла панна Поля с помрачневшим лицом и твердо устремленными на него глазами —
  встревоженный и уже полный подозрительной ревности, хотя явно не знающий, против какой из трех дам она должна быть направлена.
  Кшицкий, не скрывая радости, которую доставило ему письмо, повернулся к ней и сказал:
  “ Что нового, маленькая мисс? С дамами все в порядке?
  “ Да. Моя госпожа поручила мне справиться о вашем здоровье.
  “ Пожалуйста, поблагодарите ее. Это превосходно, и если в меня больше не выстрелят, я умру не от первого выстрела”.
  И она, не сводя с него своих бездонных глаз, ответила:
  “Хвала Господу”.
  - Но вы, маленькая мисс, не должны бояться выходить на улицу в такие неспокойные времена!
  “Лакей испугался, но я ничего не боюсь и хотел сам посмотреть, как ты”.
  “Вот тебе и смелое тело для меня! Я благодарен тебе, маленькая мисс. Поскольку эта дурацкая забастовка наемных рабочих закончилась сегодня, для вас лучше вернуться на халтуре.
  Пожалуйста, примите это...для...”
  Говоря это, он начал искать свой кошелек и, достав пятирублевую золотую монету, протянул ее ей. В то же время он чувствовал, что делает что-то неподобающее и даже ужасное. Это было так неприятно ему, что он смутился и покраснел, но ему показалось, что любой другой способ выразить свою благодарность послужил бы пищей для чувства, которое он почувствовал в ней и которое хотел развеять из-за какого-то странного страха, усиливавшегося даже от того факта, что девушка была горничной мисс Энни.
  Поэтому он начал повторять с натянутой и немного глуповатой улыбкой:
  — Пожалуйста, панна Поли, возьми это, пожалуйста...
  Но она отдернула руку, и ее лицо на мгновение потемнело.
  “ Благодарю вас, ” сказала она. - Я пришла не за этим.
  И она повернулась к двери. К недовольству собой, которое испытывал Кшицкий, присоединилась жалость к ней. Поэтому он последовал за ней на несколько шагов.
  “Пусть маленькая леди не обижается, - сказал он. - Здесь, конечно, не было никакой другой мысли, кроме как о ее безопасности. Только об этом я и беспокоился. Должен ли слуга вызвать экипаж?”
  Но она не ответила и вышла из дома. Кшицкий, подойдя к окну, некоторое время смотрел на ее изящную фигуру, исчезающую в глубине улицы; и вдруг перед его глазами снова возникло видение белой статуи в лазурных каплях воды. Было, однако, в ней что-то раздражающее, и невольно хрупкому молодому джентльмену пришла в голову мысль, что, если бы она не была горничной мисс Энни и если бы он знал ее раньше, то, как дважды два четыре, он бы поддался искушению.
  Но в настоящее время другая, более могущественная сила завладела его мыслями и сердцем. Через некоторое время он вернулся к письму и начал читать его заново: “Мы благодарим вас за прекрасные розы и надеемся на скорую встречу”. И поэтому они хотят видеть его там. Послезавтра он не будет сидеть здесь, связанный цепями собственных слов, а пойдет туда и посмотрит в эти чудесные глаза, смотрящие небесным потоком, и так прижмется губами к ее любимым рукам, что одним поцелуем расскажет все, что у него на сердце. Слова станут позже лишь эхом. И воображение понесло его, как неуправляемую лошадь. Возможно, эта обожествленная девушка сразу же упадет в его объятия; возможно, она закроет свои чудесные глаза и подставит ему свои губы. При этой мысли трепет пробежал по телу Кшицкого с ног до головы, и ему показалось, что вся любовь, все порывы и все желания, которые когда-либо существовали и существуют в мире сейчас, были накоплены в нем одном.
   OceanofPDF.com
  VIII
  Весь следующий день Гронский провел в городе; ночью он был у пани Отоцкой, так что вернулся домой только около полуночи. Кшицкий еще не спал, и поскольку его мать из-за беспорядков на улицах не смогла навестить его в тот день, он с нетерпением ждал возвращения Гронского и немедленно начал расспрашивать его о новостях в городе и о дамах.
  “ Новости в городе плохие, ” ответил Гронский. “ Около полудня я услышал ружейную пальбу в фабричном районе. Прежде чем нанести визит пани Отоцкой, я был на встрече в филармонии, на которой встретились представители некоторых противоборствующих группировок, и знаете ли вы, какое впечатление я унес с собой? Да потому, что, к сожалению, Свидвицкий в некоторых отношениях был прав и что мы подошли к тому моменту, когда только гражданская война может разрядить атмосферу. В этом была бы большая трагедия, поскольку в то же время это было бы окончательным исчезновением. Но об этом позже. У меня так устала голова и так расшатаны нервы, что сегодня я не могу думать о таких вещах”.
  Здесь он позвонил слуге и, несмотря на поздний час, велел ему приготовить чай. Затем он продолжил:
  “ Но я принес новости от пани Отоцкой. Вы не поверите своим ушам, когда я расскажу вам, что произошло. Почему сегодня днем, перед моим приездом, Ласкович навестил этих дам?
  Кшицкий выронил из руки сигару, которую курил.
  “Laskowicz?” - спросил он.
  -Да.
  - Но полиция его разыскивает.
  “Они ищут его в стране, а не в Варшаве. Полиция, как и все остальные, потеряла голову. В конце концов, в большом городе легче спрятаться. Но, на самом деле, если бы он сам попал к ним в руки, они могли бы схватить его”.
  - Но чего он хотел от пани Отоцкой?
  “По моим предположениям, он хотел увидеть Маринию, но пришел якобы за пожертвованием на революционные цели. В конце концов, теперь они постоянно требуют пожертвований ”.
  - А дамы давали? - спросил я.
  “Нет. Они сказали ему, что ничего не отдадут на революцию, а для голодающих и тех, кто лишен работы, они уже отправили в редакцию газеты столько, сколько смогли. Фактически, это было правдой. Пани Отоцкая пожертвовала значительную сумму, и мисс Энни тоже. Ласкович попытался объяснить им, что отказ подвергнет непокорных опасности, и по этой причине он пришел к ним лично, чтобы оградить их от этого. Он был очень недоволен и разгневан, особенно потому, что видел только пани Зося и панну Анни, потому что Марыня не появилась. Однако он объявил, что придет снова”.
  “Пусть попробует! ” воскликнул Ладислав, сжимая кулаки.
  Но потом он с удивлением спросил:
  - Как он туда попал и почему они его приняли?
  “Слуги-мужчины по всему городу охвачены ужасом, и слова ‘С вечеринки’ повсюду открывают двери, как лучшая отмычка.
  Но Ласковичу не пришлось прибегать даже к этим средствам, поскольку случилось так, что лакей пани Отоцкой находился в подвале, и его впустила горничная пани Энни, которая знала его по Ястшебу и подумала, что он пришел как хороший знакомый”.
  - В любом случае, она поступила глупо.
  “ Мой дорогой сэр, что она могла знать о нем? Конечно, никто не сказал ей, кто он такой, и она видела его среди нас; она видела, как он уехал со мной в город и что он был наставником младших членов вашей семьи. То, что он участвовал в нападении на вас, также не могло прийти ей в голову, поскольку с нашей стороны это всего лишь предположение, которым мы не поделились с дамами, чтобы не беспокоить их, а тем более ее.
  - Возможно, она сама социалистка.
  “ Я сомневаюсь в этом, потому что после покушения, услышав, что ты ранен, говорят, она завыла так горько, что ее было слышно по всему Ястшебу; она призвала все кары ада на твоих потенциальных убийц. Мисс Энни была очень тронута этим. Я помню также, что, когда пошли слухи, что это сделали люди из Жеслево, она поклялась поджечь Жеслево. Ах, тебе всегда везет...
  “Меня не волнует такая удача. Но что касается Ласковича, то она, конечно, видела во время обыска в Ястшебе, что они искали его”.
  “Ну и что из этого? Разве вас не преследовали за то, что вы основали школу? В этой стране все сочувствие всегда на стороне беглеца. Представьте себе, что, когда мисс Энни запретила ей больше впускать Ласковича, она возмутилась. Очевидно, ей показалось, что мисс Энни сделала это из страха перед полицией”.
  - Мисс Энни предоставила неоспоримые доказательства того, что она ничего не боится.
  Поэтому я также не подозреваю ни ее, ни пани Отоцкую в страхе. Но вместо этого я признаюсь вам, чего я боюсь. Этот безумец, если он лично там не появится, будет слоняться вокруг них и, более того, будет писать письма; все письма теперь, несомненно, проходят через черные шкафы. Если бы я знал, где я мог бы найти его, я бы прежде всего предупредил его, чтобы он больше не смел писать”.
  - Я предупрежу его об этом и еще кое о чем, если только смогу встретиться с ним.
  “ Поскольку он навещал дам, то, возможно, зайдет повидаться и со мной. Когда мы вместе ехали из Ястшеба, у нас произошел спор, которого он мне так и не простил”.
  - Если он придет сюда, вы дадите мне карт-бланш?
  “Я бы и не подумал об этом. Ранее я задавал вам вопрос, могли ли бы вы взять на себя ответственность за его гибель, если бы в результате личной встречи с вами он был арестован, и вы ответили ”Нет". Теперь я спрошу вас по-другому: если бы Ласкович, выслеживаемый и преследуемый как дикое животное, прятался в вашем доме, не попытались бы вы спрятать его или помочь ему сбежать?"
  На это Кшицкий ответил в гневе, но без колебаний:
  — Я бы помог ему - собачья кровь.
  “ Ах, вот видите! ” заметил Гронски. “ Вы ругаетесь, но признаете. Если они придут ко мне за вкладом — это все равно, с Ласковичем или без него
  — Я скажу им, что я пожертвую для людей, лишенных хлеба, но не пожертвую на бомбы, динамит и забастовочную пропаганду. Я скажу им больше: собирая пожертвования на революцию от людей, которые не хотят жертвовать и которые жертвуют только из страха, они унижают своих собственных граждан”.
  “ Возможно, для них это важно. Чем больше высшие слои становятся трусливыми, тем легче им будет”.
  “Возможно, но в таком случае они являются полноправными братьями всех тех, кто намеренно и издревле унижал общину”.
  И Кшицкий задумался и сказал:
  “У нас такие вещи часто делаются — сверху и снизу”.
  Гронски взглянул на него с некоторым удивлением, как будто не ожидал от него такого замечания.
  “Вы правы, - заявил он, - сверху идет постоянное принижение великих идеалов, снизу, потому что в настоящее время они прямо попираются”.
  “Ба! Остается еще солидная масса деревенского крестьянства”.
  “И снова вы правы”, - ответил Гронски. “Бывший марш Дабровского[7]
  было лозунгом для ста тысяч, сегодня это лозунг для десяти миллионов. Благословенны народные предания!”
  Они хранили молчание. Гронски некоторое время ходил по комнате, снимая, по своему обыкновению, очки с носа и надевая их.
  После чего он сказал:
  “Знаете, что меня удивляет? Это: что в такие времена и при таких условиях люди могут думать о своем личном счастье и своих личных делах. Но, тем не менее, таков закон жизни, который не может подавить никакая сила”.
  - Ты имеешь в виду меня?
  “Теоретически я подтверждаю факт, который на практике подтверждаете даже вы. Ибо вот, в этот момент как будто произошло землетрясение; рушатся здания, гибнут люди, вспыхивают подземные пожары, а вы с мисс Энни любите друг друга и думаете основать новое гнездо ”.
  “ Как ты это сказал? - “Вы любите друг друга”? - спросил Кшицки с сияющим лицом.
  “ Я сказал ‘вы любите друг друга’, потому что так оно и есть. В конце концов, ты влюблен больше, чем она.
  - Конечно, - ответил Ладислав, - в этом нет ничего странного, но какой вывод вы делаете?
  “Это то, о чем вы до сих пор ни прямо, ни косвенно не спрашивали и даже не пытались выяснить, а именно, сколько может принести вам мисс Энни. Для сельского жителя это доказательство того, что термометр показывает самую высокую температуру любви”.
  “Даю вам слово, я бы взял ее в одном платье”, - ответил Кшицкий.
  - Но ты бы предпочел, чтобы у нее что-нибудь было?
  Я искренне отвечу, что хотел бы. Есть много соседей беднее меня, и у нас никогда не будет недостатка в куске хлеба. Но в Ястшебе нас трое, считая мать, четверо. Я наследник одной четвертой и не получающий жалованья управляющий тремя четвертями, принадлежащими моей семье и Матери.
  Я бы хотел, чтобы Ястшеб принадлежал исключительно мне и моей жене, а по наследству моим детям, если они у нас будут.
  “ В этом я не сомневаюсь, но что касается приданого, то меня не терзают ненужные страхи, ” сказал Гронский. “Мисс Энни живет, путешествует, одевается и пребывает в комфорте, но она не из тех людей, которые хотели бы создавать ложное впечатление. Я предполагаю, что у нее нет миллионов, но ее состояние, особенно по сравнению с нашим состоянием, может показаться даже более значительным, чем мы могли подумать”.
  “Пусть она получит это или не получит, ” воскликнул Кшицкий, “ если только она отдастся мне. Тот, кто обладает этим драгоценным камнем, может быть коронован им как король”.
  “Я предвижу скорую коронацию”, - со смехом ответил Гронский.
   OceanofPDF.com
  IX
  В связи с днем рождения Марии мисс Энни со своей горничной отправилась купить цветы. Накануне Гронски сказал ей, что видел в одном из магазинов итальянские розовые лилии, такие, которые продаются целыми пучками в окрестностях Лукки и Пизы, но которые мало выращиваются в оранжереях Варшавы и редко завозятся в страну. Поскольку Марыня расспрашивала о них с большим любопытством. Мисс Энни решила приобрести для нее все, что можно было найти в магазине. Накануне вечером она подшучивала над Гронски, сказав ему, что опередит его в покупке, поскольку он, как известно, любит поспать и не сможет выйти из дома достаточно рано. Решив подшутить над ним, она вышла из дома в восемь утра, чтобы присутствовать на открытии магазина. Кроме того, у нее было подготовлено письмо со словами “Они уже куплены”, которое она намеревалась отправить Гронски через Паули, и ликовала при мысли, что Гронски получит его за утренним кофе.
  На самом деле все шло в соответствии с ее планами, потому что она была первой покупательницей в магазине. Ее разочаровало только одно: слишком мало лилий.
  Там был только один цветочный горшок, в котором было около дюжины стеблей с цветами. Так что об украшении ими всей комнаты Маринии не могло быть и речи. Но именно по этой причине мисс Энни с готовностью купила единственный образец и, заплатив за него запрошенную цену, распорядилась отправить его в резиденцию Отоцка. Однако она была раздосадована, когда ей сообщили об этом в магазине
  что садовник, доставляющий цветы, не сможет прийти раньше полудня, так как она хотела, чтобы Мария получила их до того, как встанет с постели.
  - В таком случае, - сказала она, поворачиваясь к Поли, - вызовите экипаж, и мы возьмем цветочный горшок с собой.
  Но Паули, которая, хотя и вела себя довольно равнодушно и даже непреклонно по отношению к своей госпоже, а также к пани Отоцкой, испытывала к Марыне своего рода исключительное обожание, граничащее с симпатией, ответила:
  “ Пусть мадам разрешит мне нести эти цветы одной. В экипаже они помнутся и могут упасть.
  - Но тебе придется пойти с письмом к пану Гронскому, и, кроме того, ты утомишься с цветочным горшком.
  “ Резиденция пана Гронского уже по дороге; и что, если я все-таки немного устану ради золотой маленькой леди? Разве я не могу сделать для нее так много?”
  Мисс Энни понимала, что отказ вызовет у нее сильную досаду, поэтому сказала:
  “ Очень хорошо. Ты честная душа. Но если это будет слишком тяжело для тебя, возьми рубаку. Я пойду в церковь”.
  И она пошла в церковь помолиться за Ладислава, который в тот день впервые должен был выйти из дома и провести вечер у пани Отоцкой в связи с днем рождения Марии. Она ожидала, что на следующий день он навестит ее, и она также хотела посвятить этот день божественной защите.
  Полина, взяв лилии, пошла в противоположном направлении, к резиденции Гронски. Через несколько десятков шагов цветочный горшок, наполненный землей, начал тяжелеть; поэтому, перекладывая его из одной руки в другую, она подумала:
  “Если бы это было для кого—то другого, я бы побросал все на землю, но она такая птица, что ее трудно не любить — я бы понес для нее даже два таких цветочных горшка и не причинил бы ей никакого вреда. — Даже в том случае, если бы он любил ее одну”.
  И при этой мрачной мысли ее лицо потемнело еще больше. В ее сердце, способном только на крайние чувства, началась борьба между ее странным обожанием Маринии и слепой и страстной любовью к Кшицкому; это сопровождалось ужасным и безнадежным сознанием того, что он ни при каких обстоятельствах не мог принадлежать ей, поскольку он был молодым лордом, наследником, почти королевским принцем, а она простой девушкой для шитья, наведения порядка в гостиной и работы по дому. К этому сразу же добавилось ощущение чудовищной неправильности. Ведь она могла бы тоже родиться "маленькой леди” и воспитываться не в сиротском приюте, под опекой сестер милосердия, а в богатом барском доме. Почему это было не так, вместо того чтобы выполнять гнусную работу прислуги, ожидающей ее до самой смерти?
  И тут ей пришло в голову, что теперь, однако, есть такой народ, такая “партия", которая хочет отобрать собственность у богатых, распределить ее между бедными, уравнять всех людей, чтобы не было богатых и нищих, слуг и господ, никакого зла любого рода в мире; а на их месте все звания будут одинаковыми, и свобода будет одинаковой. Она слышала об этом от слуг в доме, от мастеров, от продавцов в магазинах, в которые она ходила за покупками, а также подслушивая разговоры
  “аристократизм”. Ее удивило, что этих людей называли социалистами, ибо до сих пор "социалист” и безумец, разгуливающий по улицам с ножом в руке, значили для нее одно и то же. Какое-то время после нападения на Кшицкого, когда распространился слух, что это сделали социалисты, она даже испытывала к ним такую яростную и слепую ненависть, что была готова отравить их или запечь на живом огне. Позже, когда слуги в Ястшебе начали повторять, что молодого наследника подстерегли не они, а жители Жеслево, эта ненависть угасла. Но впоследствии, когда девушка более точно узнала, на что нацелены социалисты и кто они
  были, но они ее мало интересовали. Отчасти она считала их идеи глупыми, отчасти думала о других вещах, более личных, и, наконец, она различала в Польше только “свое” и “не свое", любя, сама не зная почему, первое и ненавидя без разбора все остальные. Только в последние несколько дней до нее начало доходить, что среди ее соплеменников существуют ужасные и болезненные различия; что для одних есть богатство, для других - бедность; что для некоторых есть наслаждение, а для других тяжелый труд; для одних - смех, для других - слезы; для одних - счастье, для других - горе и увечья.
  Это стало ей ясно, особенно в тот момент, когда с большим страданием, чем когда-либо прежде, она осознала, что этот молодой джентльмен, к которому были устремлены ее душа и тело, был просто недоступной звездой, на которую ей едва позволялось смотреть. И хотя в тот день не произошло ничего такого, что особенно раздражало бы ее, и ничего не изменилось, ею овладело такое отчаяние, какого она никогда раньше не испытывала.
  Но ход ее мрачных размышлений был, наконец, прерван внешним происшествием. Несмотря на ранний час, она заметила на углу участка большую толпу людей, взволнованных каким-то беспокойством.
  Их лица были обращены в глубину поперечной улицы, как будто там происходило что-то необычное. Некоторые бросились вперед, в то время как другие отступили с явным страхом. Некоторые, горячо споря и указывая на что-то руками, смотрели вверх, на крыши домов. Со всех сторон стекались новые толпы рабочих и молодежи. Среди извозчиков, стоявших на углу, царила необычная суматоха: кучки извозчиков разной численности разворачивали своих лошадей в разные стороны
  они направились так, как будто хотели перекрыть улицу. Внезапно раздались пронзительные крики, а затем выстрелы. В один момент возникло неописуемое замешательство. Толпа закачалась взад и вперед и заметалась; крики с каждым мгновением становились все пронзительнее. Было очевидно, что они кого-то преследовали. Девушка со своими лилиями стояла, словно громом пораженная, не зная, что делать. Затем внезапно из-за хижин выскочил мужчина, наклонился вперед с опущенной головой и на полной скорости побежал к ней. По дороге он отшвырнул свою кепку и сорвал шляпу с головы юноши, который, в мгновение ока поняв ситуацию, даже не дрогнул.
  Извозчики начали еще более рьяно перекрывать улицу, очевидно, с целью затруднить преследование. Но прямо за ними снова загремели револьверные выстрелы, и среди общих криков и суматохи уже слышались пронзительные звуки полицейских свистков и хриплые, пронзительные крики: “Поймайте его! поймайте его!” Теперь Поли охватил слепой, чрезмерный страх, и она бросилась бежать, бессознательно прижимая к груди цветочный горшок с лилиями, как будто хотела спасти своего собственного ребенка.
  Но едва она пробежала дюжину или больше шагов, как позади нее раздался задыхающийся низкий голос:
  “Леди, дайте мне цветы! Ради милосердия Божьего, леди, дайте мне цветы! Спасите!”
  Девушка внезапно испуганно обернулась, и в ее глазах отразилось неописуемое изумление, потому что она узнала Ласковича.
  Он, яростно вырвав у нее цветочный горшок, за который она, не сознавая, что делает, изо всех сил вцепилась, прошептал дальше:
  “Возможно, они меня не узнают. Я скажу им, что я садовник.
  Спаси меня, маленькая леди! Возможно, они не узнают. Я задыхаюсь!”
  Она хотела бежать дальше, но он удержал ее.
  Тем временем из хаоса взломов появилась дюжина или больше полицейских и гражданских агентов. Большая часть толпы двигалась бегом в направлении, противоположном тому, в котором шли Ласкович и девушка, и, несомненно, они намеренно двигались таким образом, чтобы обмануть преследователей. Чтобы лучше ввести полицию в заблуждение, среди рабочих раздались крики “Ловите его!”. Какой-то рабочий начал пронзительно свистеть в пальцах, имитируя звук полицейского свистка. Соответственно, полицейские и агенты сломя голову бросились в погоню за плотной толпой. На перекрестке улиц лишь немногие стояли неподвижно, и эти, после минутного колебания, направились в другую сторону, но они на полной скорости пробежали мимо девушки и мужчины в светлой шляпе, несущих цветы. Бросившись вперед, они схватили нескольких рабочих, но другие рабочие мгновенно спасли их. Паули и Ласкович пошли дальше.
  “Они упустили меня”, - сказал студент. “Здесь никто не предаст. Они упустили! Эти цветы и чужая шляпа обманули их. Я благодарю вас, маленькая леди; я благодарю вас от всей души, и до самой своей смерти я никогда не смогу в достаточной мере отблагодарить вас”.
  Но она, еще не совсем оправившись от изумления, начала спрашивать:
  “ Что случилось? Откуда ты взялся?
  “ С крыши; они набросились на нас в типографии. Остальные получат год или два, и с ними больше ничего не случится, но для меня это будет повод ”.
  - Как вам удалось сбежать? - спросил я.
  “Когда мы забрались на крышу, я съехал по водосточной трубе. Я мог сломать себе шею. Они заметили меня, только когда я вышел на улицу. Они стреляли в меня, но, к счастью, я не был ранен, потому что кровь выдала бы меня. Тот, кто был жив, помог мне, и я был спрятан хакерами.
  Они не видели, как я менял кепку на шляпу. Но если бы не моя коллега-женщина, со мной бы все было кончено”.
  - Какая женщина-коллега?
  “ Так я говорю о тебе, маленькая леди. Среди нас таков обычай.
  - Тогда не называй меня так, потому что я не коллега женского пола.
  “ Очень жаль. Но сейчас не время говорить об этом. Я еще раз благодарю вас за спасение, хотя и ненадолго”.
  - Почему на короткое время?
  “Потому что я не знаю, что с собой делать, куда идти и где спрятаться. Каждую ночь я сплю в другом месте, но они ищут меня повсюду”.
  “ Это правда. Они искали тебя в Ястшебе. Ты знаешь, что там был полицейский обыск?
  - А там что-то было?
  “ Да. Пришли жандармы, полиция и солдаты. Они почти всех арестовали.
  — О, они не стали бы их арестовывать...
  Цокот лошадиных копыт и цоканье подков по каменистой мостовой на некоторое время прервали их разговор. Из боковой улицы впереди выехал казачий патруль, состоявший из нескольких десятков человек. Они ехали медленно, с карабинами на бедре и настороженно оглядывались по сторонам. При виде их Поли слегка побледнела, а Ласкович начал шептать:
  “Это ерунда. Они увидят, что я несу цветы из магазина. Они примут меня за садовника и проедут мимо”.
  На самом деле они действительно прошли мимо.
  “Сейчас они ежеминутно арестовывают людей на улицах целыми толпами”, - сказал Ласкович. “Для кого-то другого это было бы пустяком; но если я однажды попаду в их лапы, я никогда не смогу выбраться снова”.
  - Ну, и что ты собираешься делать?
  - Отнесу тебе эти цветы, маленькая леди.
  -А после этого?
  - Я не знаю.
  - Конечно, у тебя должны быть знакомые, которые тебя спрячут.
  “ Есть, есть! Но полиция следит за всеми моими знакомыми.
  Каждую ночь проводится обыск. Последние две ночи я спал в типографии, но сегодня они обнаружили печатный станок”.
  Последовало мгновение молчания.
  После чего Ласкович снова заговорил мрачным голосом:
  “Теперь мне уже ничем не поможешь. Я доставлю эти цветы и пойду, куда глаза глядят”.
  Но в сердце девушки вдруг проснулась огромная жалость к нему.
  До этого он был ей безразличен. Сейчас она видела в нем только польского студента, за которым, как бешеная собака, охотятся люди, которых она когда-то презирала.
  Поэтому на ее энергичном и упрямом лице была изображена непреклонная решимость.
  “ Что бы ни случилось, я не покину тебя, ” сказала она, нахмурив свои темные брови.
  Ласковичем внезапно овладело желание поцеловать ей руку, и он сделал бы это, если бы они не были на улице. Он был тронут не только надеждой на побег, но и тем фактом, что эта девушка, которая едва знала его, которая не принадлежала к его лагерю, была готова подвергнуть себя величайшим опасностям, чтобы прийти ему на помощь.
  “ Что может сделать эта маленькая леди? Где она меня спрячет? тихо спросил он.
  Но она шла, нахмурив брови от напряжения непрерывных размышлений, и наконец сказала:
  “ Я знаю. Пойдем.
  Он переложил цветочный горшок в левую руку. “ Должен вам сказать, ” сказал он, понизив голос, - что наименьшее наказание за мое сокрытие - Сибирь. Я должен сказать вам это! И я мог бы стать причиной вашей гибели, но в первые мгновения — маленькая леди понимает — сработал инстинкт самосохранения — времени на раздумья не было ”.
  Маленькая леди не очень хорошо понимала, что такое инстинкт самосохранения, но вместо этого поняла кое-что другое. Дело заключалось в том, что если она приведет его, как намеревалась, к Гронски, то подвергнет опасности не только Гронски, но и Кшицкого.
  И под влиянием этой мысли она замерла, словно оцепенев.
  “В таком случае я не знаю, что я могу сделать”, - сказала она.
  “Ах, видите ли, юная леди”, - ответила студентка как бы с грустью, в то время как она, со своей стороны, снова начала ломать голову. Ей никогда не приходило в голову вести Ласковича к пани Анни или пани Отоцкой. Она чувствовала, что здесь необходима мужская помощь и что необходимо найти кого-то, кто не боялся бы и о ком ей самой было наплевать. Поэтому она мысленно перебрала всех знакомых мисс Энни и пани Отоцкой.— Пан Долганский? Нет! — Он мог бы испугаться или же послать их к дьяволу и насмехаться над ними. Dr. Szremski? Вероятно, он уже покинул город. Ах, если бы не этот “молодой господин”, она отвела бы этого беднягу к пану Гронскому, потому что даже если бы он его не принял, в худшем случае он дал бы хороший совет или направил бы их к кому-нибудь. И вдруг ей пришло в голову, что если бы Сибирь угрожала человеку, укрывавшему Ласковича, пан Гронский не стал бы направлять их никому; но если бы он мог, он направил бы их только к одному человеку, которого она тоже знала. И с этой мыслью она отряхнула руками платье и, повернувшись к Ласковичу, сказала:
  “ Теперь я знаю! Давайте попробуем.
  После чего, постояв немного, она продолжила:
  “ Давайте войдем в этот дом, сюда, немедленно. Вы подождете с цветами в прихожей, а я отнесу письмо наверх и вернусь. Ничего не бойся, потому что здешний привратник знает меня, и он хороший человек. После этого я, возможно, поведу тебя куда-нибудь.
  Сказав это, она вошла в калитку и, оставив Ласковича внизу, через мгновение позвонила в дверь Гронски.
  Гронски, поднявшийся в тот день раньше обычного, был уже одет и сидел с Кшицким за чаем. Когда Поли протянула ему письмо, он прочитал его и, смеясь, показал Ладиславу; после чего встал и подошел к своему письменному столу, чтобы написать ответ. В это время Ладислаус начал расспрашивать ее о здоровье своей матери и младших дам.
  - Благодарю вас, дамы в порядке, но миледи уже уехала в город.
  “ Так рано? А ваша леди не боится гулять по городу одна?
  - Миледи пошла со мной и купила цветы для панны Марии, а после этого пошла в церковь.
  - В какую церковь она ходила?
  - Я не знаю.
  Панна Паули хорошо знала, но ее задели его расспросы о ее госпоже; в то время как он, догадавшись об этом, перестал расспрашивать ее дальше, так как заранее решил общаться с ней как можно меньше.
  Итак, между ними воцарилось молчание — немного неловкое — и продолжалось до тех пор, пока Гронски не вернулся с письмом.
  “Вот ответ, - сказал он. - пусть маленькая пани поклонится за нас дамам и скажет, что сегодня мы обе будем там, потому что заключение пана Кшицкого закончилось”.
  — Благодарю вас, - ответила Поли, - но у меня к вам еще просьба: я хотела бы узнать адрес пана Свидвицкого?
  Гронски удивленно посмотрел на нее.
  - Дамы просили вас задать этот вопрос?
  — Нет, я просто хотел узнать...
  - Панна Паули, - сказал Гронский, - пан Свидвицкий живет в доме № 5 на Обозной, но молодым девушкам ходить к нему небезопасно.
  Она покраснела до ушей от страха, что "молодой лорд” может подумать о ней что-нибудь плохое.
  И некоторое время она колебалась, стоит ли ей сказать, что Ласкович был в коридоре и что необходимо спрятать его, так как в противном случае его ждала погибель. Но она снова вспомнила, что Ласковича искали в Ястшебе и что Кшицкого из-за этого чуть не арестовали. Ею овладел страх, что, возможно, сам Гронски захочет спрятать студента и в таком случае подвергнет молодого лорда опасности. Она раз или два взглянула на стройную фигуру Кшицкого и решила промолчать.
  Но Гронски заговорил дальше:
  “Я не советую тебе идти к нему. Я не советую этого. Говорят, что однажды ты устроил ему взбучку языком.
  И она, подняв голову, сразу же ответила надменно и возмущенно:
  - Тогда я устрою ему трепку во второй раз, но у меня к нему есть кое-какое дело.
  И, поклонившись, она вышла. Гронский пожал плечами и сказал:
  “Я не могу понять, о чем она беспокоится. В этой девушке есть что-то странное, и я говорю вам, что ваша будущая леди свидетельствует о святом терпении, о том, что она не уволила ее до этого. Она всегда говорит, что у нее жестокий характер, но золотое сердце, и это возможно. Однако я знаю от пани Отоцкой, что ”золотое сердце" разыгрывает для нее такие сцены, которые никто другой не потерпел бы".
   OceanofPDF.com
  X
  Вечером в день рождения Маринии Ладислав и мисс Энни на какое-то время оказались в некотором отдалении от остальной компании, за домашним пианино, украшенным цветами. Его глаза сияли радостью. Он чувствовал себя счастливым, что его заключение закончилось и что он снова может смотреть на эту женщину, которую он любил всей силой молодого сердца.
  “Я знаю, ” сказал он ей, “ что вы были сегодня утром в городе и купили цветы. Я узнал об этом от вашей горничной, которая принесла письмо пану Гронскому. После этого вы пошли в церковь. Я спросил ее, в какую именно, так как хотел пойти туда, но горничная не знала”.
  “ Это странно, потому что она знает, что я всегда хожу к Святому Кресту, а иногда даже беру ее с собой. Я бываю там ежедневно, на утренней мессе”.
  “ Она сказала мне, что не знает, ” ответил Ладислав. - Ты будешь там завтра?
  - Да, если только погода не будет очень ненастной.
  Ладислаус понизил голос:
  “Я прошу, потому что у меня есть великая и сердечная молитва. Позволь мне прийти туда в тот же час и перед тем же алтарем”.
  Румянец залил лицо мисс Энни, и ее грудь начала двигаться быстрее. Она слегка наклонила голову и, приложив край веера к губам, тихо ответила:
  “Я не имею права ни запрещать, ни разрешать. Церковь открыта для всех благочестивых”.
  “ Да. Но я хочу немного постоять на коленях рядом с тобой — вместе, и не с обычным смирением, а с особой целью. Что касается моего благочестия, я откровенно заявлю, что я верю в Бога, ах! особенно сейчас — я верю в Бога и в Его благость; но до сих пор я не был очень набожным — как и все другие. Однако, когда речь идет о целой жизни, тогда даже абсолютно неверующий человек готов преклонить колени и молиться. Преклонить колени рядом с вами - уже одно это
  огромное благо, ибо это как если бы рядом с человеком был ангел. И я хочу просить о чем-то другом: а именно о том, чтобы мы вместе, в одно и то же время, сказали
  ”Под Твоей защитой мы спасаемся, Пресвятая Богородица".
  Ладислав побледнел от волнения, на лбу у него выступили капельки пота. Некоторое время он молчал, чтобы унять слишком сильное биение своего сердца. После чего он снова заговорил:
  “Мы бежим‘ — это будет означать нас обоих. Ничего больше, дорогая, дражайшая леди, ничего больше. После этого я уйду, а днем, если ты позволишь, я приду в твою резиденцию и расскажу тебе все, что накопилось во мне с того момента, как я впервые увидел тебя в Ястшебе. В твоих руках, госпожа, моя судьба, но я должен, я обязан раскрыть все это, иначе моя грудь разорвется.
  Но если вы, леди, согласитесь на совместную молитву "Под Твоей защитой",
  до этого времени я буду так счастлив, что не знаю, как доживу до завтра”.
  И она посмотрела на него простодушно и прямо в глаза небесной полоской затуманенных зрачков и ответила:
  - Приходи завтра в церковь.
  И Ладислав прошептал:
  “И не иметь возможности упасть к вашим ногам в этот момент — не иметь возможности упасть к вашим ногам!”
  Но мисс Энни легонько, словно неохотно, постучала по его руке, лежавшей на пианино, своей рукой, затянутой в белую перчатку, и ушла, поскольку, не забываясь в той же степени, что и Ладислав, заметила, что за ними наблюдают. По случаю дня рождения Марыни в тот вечер у пани Отоцкой собралось довольно значительное количество знакомых.
  Появился нотариус Дзвонковский, а также старый сосед из окрестностей Залесина; и, кроме этих Долганских и обеих Влочек, которые после предыдущего обмена визитами были приглашены пани Отоцкой.
  Гронски действительно появился раньше всех и почти исполнил роль ведущего, в чем ему помогал бывший учитель Марии, скрипач Боченер, не менее влюбленный в нее, и, наконец, Свидвицкий, который в тот день был исключительно трезв. Пани Отоцкая была занята дамами Влочек; Гронский беседовал со Свидвицкой, стараясь не смотреть на Маринию, которая в своем белом платье, украшенном фиалками, стройная, почти гибкая, действительно походила на алебастровую статуэтку. Но она и вместе со своей пани Кшицкой стали с особым вниманием присматриваться к Ладиславу и мисс Энни. Маленькие ушки Марыни покраснели от любопытства, в то время как на лице пани Кшицкой появилось беспокойство и, как будто, тень неудовлетворенности.
  Но мисс Энни, прервав разговор с Ладиславом, подошла прямо к его матери и села в кресло рядом с ней.
  “Пан Ладислав так счастлив, - сказала она, - что его роды закончились”.
  “ Понимаю, - ответила пани Кшицкая, - но, боюсь, этот разговор его еще утомляет. Что он вам сказал с таким воодушевлением?
  На мгновение мисс Энни склонила голову и начала разглаживать пальцами складки своего яркого платья, словно встревоженная, но позже, очевидно приняв внезапное решение, она подняла свои откровенные глаза прямо на пани Кшицки, точно так же, как раньше на Ладислава, и ответила:
  — Он сказал такие приятные и любящие вещи; что хочет завтра пойти в церковь и сказать “Под твоей защитой” — вместе со мной...
  В ее глазах не было ни вопроса, ни беспокойства, ни вызова, но великая доброта и правда.
  Пани Кшицки, напротив, была выбита из колеи откровенностью ответа, так что поначалу она промолчала. Ей показалось, что то, что до сих пор было сомнительным, размытым и расплывчатым предположением, прояснилось и ясно всплыло на поверхность, но она попыталась не поверить в это; поэтому, после некоторого колебания, она ответила:
  “ Иначе Лауди был бы неблагодарным. Он стольким тебе обязан — и я тоже.
  Мисс Энни прекрасно понимала, что пани Кшицкая хотела дать ей понять, что мотивом слов Ладислава была только благодарность, но у нее не было времени ответить на это замечание, так как в это время через подлокотник ее кресла склонилась стройная фигура Марии:
  -Анинка, могу я попросить тебя подойти сюда на минутку?
  “Конечно”, - ответила мисс Энни.
  И, поднявшись, она ушла. Пани Кшицки посмотрела на нее и вздохнула. В этой прекрасной фигуре было столько молодости, здоровья, сияния, столько золотистых локонов, взглядов, столько цветения, тепла и женского очарования, что пожилой
  такая опытная женщина, как пани Кшицки, была вынуждена в душе признать, что было бы довольно непостижимо, если бы Ладислав остался равнодушен ко всем этим прелестям.
  И, вздохнув во второй раз, она подумала:
  - Зачем Зося привезла ее в Ястшеб?
  И она начала искать глазами пани Отоцку, которая в этот момент подходила к двери, чтобы поприветствовать пожилого джентльмена с белой львиной гривой и такой же белой бородой, который, очевидно, будучи почти слепым, стоял на пороге и оглядывал салон сквозь очки в золотой оправе.
  Наконец заметив пани Отоцкую, он схватил обе ее руки и начал целовать их с большим пылом, в то время как она приветствовала его с той застенчивой грацией, которая была присуща только ей, и которая делала ее похожей на молодую деревенскую девушку.
  “Какая она милая и привлекательная!” - Сказала себе пани Кшицки.
  Но ее дальнейшие размышления и сожаления были прерваны Свидвицкой, которая, заняв стул, освобожденный мисс Энни, сказала:
  “ Но твой сын, благодетельница, настоящий улан из-под Сомо-Сьерра.
  Что за раса! что за тип! Я, который везде ценит красоту, как сеттер куропаток, сразу заметил это Гронски. Только дайте ему в руки саблю и посадите верхом. Или на какую-нибудь выставку! явно на выставку, как выдающийся представитель расы. Ах, какая кровь с молоком! Женщины, должно быть, от него в восторге!”
  Пани Кшицки, несмотря на свои внутренние переживания, было приятно услышать эти слова, поскольку стройность Ладислава с детства была для нее источником гордости и радости. Но на самом деле она не сочла нужным признаваться в этом перед Свидвицкой.
  “Я не придаю этому никакого значения, - ответила она, - и я благодарю Бога, что это не единственное, что можно сказать о моем сыне”.
  Свидвицкий щелкнул пальцами и сказал:
  “ Вы придаете этому значение, мадам, вы придаете, и я тоже, а те леди только делают вид, что не придают, — эта молодая англичанка, а также даже эта полупрозрачная фарфоровая служанка; хотя, по-видимому, она не думает ни о чем, кроме музыки.... Возможно, меньше всего пани Зося, но только потому, что с определенного времени она слишком усердно читает Платона”.
  “ Зося—Платон! ” воскликнула пани Кшицкая.
  - Я подозреваю это и даже уверен, потому что иначе она не была бы такой платонической.
  - Да ведь она не разбирается в греческом.
  - Но Гронски здесь, и он может переводить для нее.
  Пани Кшицкая с удивлением посмотрела на Свидвицкую и прервала разговор. Познакомившись с ним только в тот вечер и понятия не имея, что это человек, который из-за шутки, из-за жалкой игры слов и по привычке готов всегда и везде болтать чепуху в самой безрассудной манере, она не могла понять, почему он сказал ей это. Тем не менее его слова были для нее, так сказать, лучом света
  то, чего раньше она не замечала. Она нашла новые доказательства того, что ее искренние и тайные желания навсегда останутся мечтой, не имеющей смысла, — и вздохнула в третий раз.
  “А, значит, это так”, - подумала она про себя.
  “Да, да”, - продолжал Свидвицкий. “Мой кузен очень платонический и вдобавок немного анемичный”.
  В его смехе слышалась какая-то горечь и даже злоба, так что пани Кшицкая снова посмотрела на него с удивлением.
  Тем временем Марыня увела мисс Энни в другую комнату. Ее уши с каждой минутой становились все краснее, а глаза светились совершенно детским любопытством. Поэтому, прижавшись своим маленьким носиком к щеке мисс Энни, она начала шептать:
  “ Скажи мне! Он сделал тебе предложение за пианино? Он сделал предложение? Скажи мне сейчас.
  И мисс Энни, обняв ее за шею и сердечно поцеловав, прошептала ей на ухо:
  -Почти.
  “ Что? — на пианино! Я сразу догадался! Хо-хо! Я прекрасно разбираюсь в таких вещах. Но как это было? Почти? Как, почти?”
  — Потому что я знаю, что он любит меня...
  “ Лауди? Что он тебе сказал?
  - Ему даже не нужно было этого говорить.
  - Я понимаю, я прекрасно понимаю.
  Мисс Энни, хотя глаза ее были влажными, рассмеялась и, снова обняв маленькую скрипачку, сказала:
  - Давайте теперь вернемся в салон.
  “Давайте вернемся”, - ответила Мария.
  По дороге она сказала с довольным видом:
  “Вы с Зося подумали, что я ничего не видел, и я — ого!”
  В салоне они случайно наткнулись на политическую дискуссию. Высокий пожилой джентльмен с седой гривой, который был коллегой и другом покойного Отоцкого и в то же время редактором одной из главных ежедневных газет Варшавы, сказал:
  “Они думают, что это новое положение дел, которое отныне обязательно сохранится, но это приступ истерии, за которым последуют истощение и прострация. Я долго прожил на свете и часто это делал
  был свидетелем подобных явлений. Да, это так. Это глупая и злая революция”.
  Если бы Свидвицкий услышал от какого-нибудь сумасшедшего, что это была мудрая и спасительная революция, он, несомненно, разделил бы мнение старого редактора, но, поскольку он легкомысленно относился к журналистам в целом, его особенно возмутила мысль о том, что любезный старый джентльмен слыл в определенных кругах политическим авторитетом; поэтому он сразу же начал спорить.
  “Только бездонная наивность консерваторов, - сказал он, - способна требовать от революции разума и добра. Это то же самое, что требовать, например, от пожара, чтобы он был мягким и разумным. Каждая революция — порождение страстей - неразумия и ярости
  — и не любви. Его цель - взорвать старые формы безумия и зла и насильно ввести в жизнь новые”.
  - И как ты представляешь себе это новое?
  “На самом деле также глупый и порочный - но новый. На таких переходах основана наша история и даже анналы человечества в целом”.
  “Это философия отчаяния”.
  -Или от смеха.
  “Если от смеха, то это эгоизм”.
  “Да, это так. Моя приверженность начинается с меня и заканчивается мной”.
  Гронский нетерпеливо причмокнул губами, в то время как редактор снял очки и, прищурившись, начал протирать их носовым платком.
  “Прошу прощения, ” сказал он с большой флегмой. “Ваша партийная принадлежность, возможно, очень интересна, но я хотел поговорить о других”.
  — Менее интересно...
  Но старый журналист повернулся к Гронски.
  “Наши социалисты, ” сказал он, - взялись за реконструкцию нового дома, забыв, что мы живем, прижавшись друг к другу, всего в нескольких комнатах, а в остальных живут чужие люди, которые не согласятся на это; или, скорее, наоборот, они разрешат снести эти несколько комнат, но не допустят их реконструкции”.
  “Тогда лучше взорвать все здание динамитом”, - вставил Свидвицкий.
  Но это замечание было обойдено молчанием, после чего Гронский сказал:
  “Одно меня прямо поражает, и это то, что консерваторы с величайшей яростью выступают не против революционеров, а против национал-патриотов, которые не желают революции и которые одни обладают достаточной силой, чтобы предотвратить ее. Я понимаю, что этим занимается иностранная бюрократия, но почему наши призывные отцы должны расчищать им путь в этом?”
  Редактор надел очки, обмакнул палец в чай, отыскивая чашку, затем поднес ее к губам, отпил и ответил:
  “Причина этого в их большей слепоте и здравомыслии”.
  “Пожалуйста, объясните!” - воскликнул Свидвицкий, на которого этот ответ произвел небольшое впечатление.
  А сосед из Залесина, жадно прислушивавшийся к словам журналиста, спросил:
  “ Как же так, сэр благодетель? Я не понимаю.
  “Да, это так”, - ответил редактор. “Их большая слепота объясняется более узким горизонтом, отсутствием способности заглядывать вперед, в будущее, в те времена и эпохи, которые еще впереди, для которых это во сто крат важнее, чем великий Священный Огонь.[8] не следует пренебрегать тем, что должны быть получены какие-либо немедленные ничтожные выгоды. Необходимо иметь предчувствие грядущих событий, а этим они не обладают. Они немного похожи на Исава, который отказался от своего наследия ради горшка с чечевицей. А для нас недопустимо отказываться ни от чего. Абсолютно ни от чего! С другой стороны, когда речь заходит об отдельных моментах, о рангах и связях в данный момент времени, консерваторы в сто раз разумнее, ловчее — совершают гораздо меньше ошибок в деталях и рассматривают вопросы
  более трезво. Я говорю об этом совершенно беспристрастно, ибо я сам беспартийный”.
  “Который не прав ни в настоящее время, ни будет прав в будущем”,
  вмешался Свидвицкий. “В конце концов, я согласен, что разница между взглядами политиков, выступающих за примирение, и сентиментальных патриотов и фанатиков в целом заключается в том, что из политической умеренности можно сразу чеканить деньги, хотя порой и фальшивые, но из сентиментальной политики, — только в будущем. История на каждом этапе подтверждает, что то, что сто, пятьдесят или двадцать лет назад казалось политическим или социальным безумием, сегодня воплотилось в жизнь. И так будет всегда с течением времени”.
  “Возможно, - сказал Гронски, - но это лишь постольку, поскольку радикализм идей или ярость чувств не вселяют ужас в великом, глупом, немедленном акте.
  Ибо, если это происходит, совершается преступление и рождается ошибка, которая угрожает будущему. Это происходит часто”.
  “И я предполагаю, что это как раз то, чего боятся консерваторы, - ответил журналист. - чрезмерно горячий патриотизм — и, надо признать, часто непредусмотрительный и абсурдный в своих проявлениях — повергает их в ужас.
  Раньше они боялись, что крестьяне, прочитавшие "Полюс", могут взяться за свои косы. В настоящее время у них мурашки бегут по коже, когда какой-нибудь фанатик произносит слова о будущем королевстве Польском”.
  “ Королевство Польское! - сказал Свидвицкий, иронически фыркнув. - Я расскажу вам, господа, анекдот. Некий российский чиновник сошел с ума и страдал манией величия. На самом деле его заблуждение заключалось в том, что он достиг высочайшего положения как на небесах, так и на земле. И кем, как вы думаете, он себя воображал?
  “ Ну? Бог?
  -Еще.
  “ Признаюсь, у меня разыгралось воображение, ” ответил Гронски.
  “ Ах, вот видите! Тем временем он придумал себе должность еще выше, поскольку представлял себя "председательствующим должностным лицом’ Святой Троицы.
  Понимаете? Что существовал комитет, состоящий из Бога, Отца, Сына и Святого Духа, и он был его председателем. Разве это не нечто большее?”
  “Верно, но почему вы цитируете этот анекдот?”
  “В доказательство того, что для больных мозгов нет невозможного и что только такие мозги могут думать о королевстве Польском”.
  Гронски некоторое время молчал, а затем сказал: “Двадцать миллионов человек - это нечто осязаемое, и позвольте мне сказать, что председательство Святой Троицы еще более невозможно. Что вы знаете о будущем и кто может предсказать его? Самое большее, что вы можете сказать, это то, что ввиду нынешних условий мысль о создании чего-либо подобного силой, путем революции, была бы ошибкой и даже преступлением. Но наша нация будет сожрана только тогда, когда она позволит себя сожрать. А если нет? Если благодаря великим и благородным усилиям оно принесет просвещение, социальную дисциплину, процветание, науку, литературу, искусство, богатство, санитарию, спокойную внутреннюю силу, что тогда? И кто сегодня может сказать, какую форму примут политические и социальные условия в будущем? Кто может поручиться, что системы управления сегодняшнего дня не изменятся полностью, что они не падут и не будут признаны такими же идиотскими и преступными, какими мы сегодня считаем пытки? Кто может предугадать, какие правительства возникнут в том великом море, которым является человечество? Человека, который, например, во времена Цицерона сказал бы, что социальная экономика может существовать без рабства, сочли бы сумасшедшим, и, тем не менее, сегодня рабства не существует. И в наших политических отношениях может произойти нечто подобное. Сегодняшние условия принуждения могут смениться добровольными и свободными союзами. Я не знаю, будет ли это так, но вы не знаете, что этого не будет. Ввиду этого я вижу необходимость спокойного и железного труда, но я не вижу необходимости в отказе от каких—либо идеалов - и я скажу вам также, что поляк, который не несет этого великого идеала в глубине своей души, в какой-то мере ренегат; и я не понимаю, почему он не отрекается от всего”.
  - Напишите это стихами и по-латыни, - нетерпеливо ответил Свидвицкий,
  “ потому что таким образом ты расстроишь головы меньшему количеству людей.
  Тогда наши сегодняшние противники сами могут сказать нам: ‘Устраивайте все так, как вам удобно’. В настоящий момент это может показаться наивной фантазией, но будущее таит в себе такие сюрпризы, о которых не мечтали не только близорукие политики, но даже философы, способные заглядывать в будущее”.
  После чего, очевидно, удовлетворившись этим обсуждением, он добавил:
  “ Но хватит об этом. Я прекращаю спор и делаю паузу. Сегодня мы должны заняться не политикой, а молодой леди, день рождения которой мы празднуем и которую, несомненно, утомляют подобные вещи”.
  Сказав это, он повернулся к Маринии, стоявшей рядом с мисс Энни, но она, покачав своей маленькой головкой, сразу же ответила с большим пылом:
  “ Напротив! Я придерживаюсь того же мнения, что и пан Гронский.
  И она покраснела до ушей, потому что все начали смеяться, а Свидвицкий ответил:
  - Если это так, то все улажено.
  Ладислаус улыбнулся смущению Марии, хотя, по правде говоря, он не понимал, в чем дело, поскольку вся его душа светилась в его влюбленных глазах, устремленных на мисс Энни. Она стояла между двумя стульями, спокойная, улыбающаяся, белая в своем легком платье, веселая, как летний рассвет, и только после окончания дискуссии более румяная, чем обычно, и он явно пожирал ее взглядом.
  Его мысли и сердце бушевали в нем. Он посмотрел на ее сияющее лицо, на ее обнаженные руки, словно высеченные из теплого мрамора, на ее развитую сильную грудь, на извилистые гибкие линии ее фигуры, на ее колени, повернутые к нему и очерченные под легким платьем, и его охватил вихрь желаний, которые боролись с чувством преклонения и уважения, которое он испытывал к этой девушке, чистой, как слеза. Его пульс начал странно биться, а на лбу проступила сеть вен. При мысли о том, что она станет его женой и что все эти сокровища будут принадлежать ему, его охватывал огонь в крови и в то же время какая-то слабость, настолько сильная, что временами он сомневался, сможет ли поднять стул. В то же время он ссорился сам с собой.
  Он возмутился от всей души на это “животное”, которое он не мог усмирить в себе, и упрекал себя последними словами за то, что не любил ее — "этого ангела" — так, как должен был любить, то есть любовью, которая только преклоняет колени и боготворит. Итак, в раздумьях он упал на колени
  перед своей любимой обнял ее конечности и умолял о прощении, но когда он представил, что его губы целуют ее ноги, снова похоть схватила его за волосы. И в этой борьбе он чувствовал себя не только недостойным ее, не только “зверем”, но в то же время недоделанным и нелепым растяпой, лишенным того разума, спокойствия и самообладания, которыми должен обладать настоящий мужчина.
  Им также овладело изумление от того, что все, что могло обещать наслаждение, в то же время должно было его мучить. К счастью, его дальнейшие мучения и размышления были прерваны музыкой, под которую должен был завершиться вечер у пани Отоцкой. Боченер сел за рояль, вспыльчивый нотариус начал дуть на своей флейте, а Мария отошла в сторону со скрипкой, и если бы присутствующие не были привычны к ее виду, они были бы поражены произошедшей в ней переменой. Красивое, но детское личико восхищенной и любознательной девочки в одно мгновение приняло выражение серьезности и глубокого спокойствия. Ее глаза стали задумчивыми и печальными. На красном фоне салона ее стройная фигура выглядела как рисунок в лучшем стиле на расписном церковном окне.
  В ней было что-то явно иератическое.
  Заиграло трио. Нежные мелодии начали убаюкивать взволнованную душу Ладислава. Его чувства постепенно уснули, а желания угасли. Его любовь превратилась в огромного крылатого ангела, который нес свою любимую на руках, словно ребенка, и парил с ней в неизмеримом пространстве перед алтарем, состоящим из сияния вечерних сумерек и ночного света звезд.
  Было уже поздно, когда Гронски, Свидвицкий и Ладислав вышли от пани Отоцкой. На улицах им встречалось мало пешеходов, но через каждые несколько шагов они сталкивались с военным и полицейским патрулем, который останавливал их и спрашивал паспорта. На этот раз Свидвицкий не стал притворяться пьяным, потому что впал в дурное расположение духа только потому, что у пани Отоцкой ему пришлось довольствоваться двумя бокалами вина. Поэтому, показав полицейскому паспорт, он указал на свой парадный костюм и белый галстук и угрюмо спросил их, кто так одевается - социалисты или бандиты.
  “Если бы только молния поразила и того, и другого”, - сказал он, ударяя тростью по тротуару. “Кроме того, закрыто все, не только рестораны в отелях, но даже аптеки, в которых в крайнем случае можно приобрести вино де кока или алкоголь. Аптеки поражают воображение!
  Мы дожили до этого! Врачам тоже следует бастовать, и тогда могильщикам тоже неохотно придется бастовать. Пусть дьявол заберет всех!
  Дома у меня нет ни одной бутылки, так что всю ночь я не смогу сомкнуть глаз, а завтра меня как будто снимут с креста...”
  - Пойдемте с нами, - предложил Гронски, - может быть, мы найдем бутылку чего-нибудь и черный кофе.
  “ Вы спасли не только мою жизнь, но и жизнь моего "партнера", особенно если будут найдены две бутылки.
  “ Мы будем искать. Но о каком партнере вы говорите?
  “ Верно, ты еще ничего не знаешь. Я расскажу тебе об этом за стаканом.
  До резиденции Гронски было недалеко, поэтому вскоре они уже сидели за столом, на котором стояла бутылка благородного Шамбертена и кофеварка с черным кофе, от которого восхитительно шел пар.
  Свидвицкий воспрянул духом.
  “Эти дамы, - сказал он, - настоящие ангелы, и по той причине, что именно там, словно в Раю, счастье заключается в созерцании вечного сияния и слушании хора архангелов”.
  Здесь он обратился к Кшицкому:
  “Я заметил, что этого достаточно для вас и Гронски, но для меня этого абсолютно недостаточно”.
  - Только не начинайте острить на этих дам, - ответил Гронски, - потому что я немедленно прикажу убрать бутылку.
  Свидвицкий обхватил его обеими руками.
  “Я боготворю — всех троих”, - воскликнул он с комической поспешностью.
  - О каком сотруднике вы говорили? - спросил я.
  Свидвицкий проглотил вино и, закрыв глаза, некоторое время оценивал его ценность.
  - Со мной с сегодняшнего утра какой-то висельник, которого ищет полиция, и, если они найдут его со мной, то, вероятно, повесят нас обоих.
  - Однако вы дали ему приют?
  - Я дал ему приют, потому что его привел тот, кому я не мог отказать.
  - Держу пари, что это была какая-то женщина.
  “ Это правда. Могу добавить, что она симпатичная и одна из тех, кто возбуждает во мне отзывчивый электрический ток. Но я не могу назвать вам ее имя, поскольку она умоляла меня сохранить это в секрете.
  “Я не спрашиваю, - сказал Гронски, - но относительно течения я не сомневаюсь, поскольку в противном случае вы побоялись бы подвергать себя опасности”.
  На это Свидвицкий сказал:
  “Знайте, что я ничего на свете не боюсь, и это дает мне в этой порабощенной стране такую неслыханную независимость, какой не обладает никто другой”.
  Сказав это, он осушил бокал до дна и воскликнул:
  “Да здравствует свобода — но только моя собственная”.
  “Тем не менее, все это демонстрирует, что в твоем сердце есть немного добра”.
  “ Ни в малейшей степени. Я сделал это, во-первых, потому, что ожидаю награды, на которую, в конце концов, в такой добродетельной компании я предпочитаю не распространяться — разве что после второй бутылки, — и опять же, потому, что у меня будет кто-то, на ком я смогу излить свою злобу и утвердить свое господство. Уверяю вас, что мой висельник не станет спать на розах, и кто знает, не предпочтет ли он через неделю виселицу моему гостеприимству?
  “ Это возможно. А пока?
  “Тем временем я купила для него воду Allen's Waters, чтобы осветлить черные пряди волос у него на голове. ‘Are te bionondegiante’ — как во времена Тициана. Я также испытываю некоторое удовлетворение при мысли о том, что полиция будет стоять на головах, чтобы найти его, но не поймает ”.
  - А если они его найдут? - спросил я.
  “ Сомневаюсь. Помните ли вы, что некоторое время у меня был лакей, уроженец Бессарабии, которого вы знали? Более двух месяцев назад он ограбил меня и сбежал. Он уже написал мне из Нью-Йорка с предложением, которое я не буду вам повторять. Превосходный типаж! Совершенно современный.
  Но перед побегом он умолял меня вернуть ему его паспорт, так как теперь они спрашивают о паспортах каждую минуту. Но я затерял его в какой-то книге и не смог найти. Но недавно — два или три дня назад — я случайно нашел это, так что у моей виселицы будут не только светлые волосы, но и паспорт”.
  - А он не ограбит вас, как его предшественник?
  “Я сказал ему, что он должен это сделать, но он возмутился. Мне кажется, что он кипит от негодования с утра до ночи, и если бы в конце концов он что-нибудь у меня украл, то только из негодования я мог бы предположить о нем что-либо подобное. Та маленькая покровительница, которая бросила его мне на шею, также ручается, что он честен, но даже не назвала мне его имени.
  Умная девочка! Потому что она говорит так: ‘Если они найдут его, тогда ты сможешь оправдаться тем, что не знала, кто он такой’. И она права —
  хотя, когда речь заходит о каких-то знаках благодарности, она царапается, как кошка. Ради нее я подставляю себя под недоуздок, и когда я захотел от нее немного этого — тогда я чуть не получил им по морде”.
  Гронски нахмурил брови и начал пристально разглядывать Свидвицкого, после чего сказал:
  “ Сегодня утром служанка мисс Энни спрашивала меня о вашем доме. Скажите, что это значит?
  Свидвицкий снова пригубил вино.
  “ А, она тоже звонила — она была там. Пани Отоцкая прислала через нее приглашение.
  “ Пани Отоцкая прислала тебе приглашение через Паули. Скажи это кому-нибудь еще.
  “О чем вы беспокоитесь?” - спросил Свидвицкий с веселой наглостью.
  “Она приказала ей отправить приглашение через посыльного, но посыльные со вчерашнего вечера бастуют. Теперь бастуют все. Девушки
  также, за исключением "партнеров женского пола’, особенно старых и уродливых. Эти, если и нанесут удар, то без вульуара”.
  Ответ показался Гронски удовлетворительным, поскольку на самом деле посыльных на улицах не было со вчерашнего дня. Затем Свидвицкий перевел разговор в другое русло.
  “Я принял его, ” сказал он, - не для того, чтобы спасти задницу, а потому, что мне скучно, и это просто меня устроило. Какой-то мудрый итальянец однажды сказал, что божество, которое сдерживает все в этом мире, называется la paura, то есть страх; и итальянец был прав. Если бы люди не боялись, ничего бы не осталось - ни одной социальной формы жизни! На этой лестнице страха есть множество ступеней, и самая высокая - страх смерти. Смерть! Это настоящее божество! Reges rego, leges lego, judice judico! И я признаюсь, что мне, чья жизнь прошла в низвержении с пьедесталов различных божеств, было труднее всего преодолеть это божество. Но я преодолел это, причем настолько полностью, что сделал это своей собакой ”.
  - Что ты сделал? - спросил я.
  “Собака, которую я так часто, как мне заблагорассудится, глажу по шерсти, как, например, сейчас, когда я получил ту революционную мину. Но это еще ничего! Посмотрите, в условиях какого террора живут люди: топор палача,
  виселица, пуля, рак, чахотка, брюшной тиф, табес — страдания, боль, целые месяцы и годы пыток — и за что? Перед страхом смерти. И я насмехаюсь над этим. Меня палач не казнит, рак не загрызет, чахотка не поглотит, боль не сломит, пытки не унизят, ибо в данный момент я кричу этому божеству, перед которым все трепещут, как перед спаниелем: ”Ложись!"
  После чего он рассмеялся и сказал:
  “ А этот мой сумасшедший болван, однако, спрятался, как перед смертью. Скажи мне, что было бы, если бы люди на самом деле не боялись?
  “Они не были бы самими собой”, - ответил Гронски. “Они желают жизни, а не смерти”.
   OceanofPDF.com
  XI
  Свидвицкий не солгал, когда сказал, что не знает имени революционера, которому он обещал убежище, поскольку на самом деле Поли держал это в секрете. Она так договорилась с Ласковичем по дороге. Молодой студент, узнав, что Свидвицкий, к которому вела его девушка, был знакомым Гронского и пани Отоцкой, в первые мгновения необычайно испугался. Он вспомнил письма, которые писал панне Марыне, и свои одиозные отношения с Кшицким, на которого его партия незадолго до этого совершила нападение. Лично он в этом не участвовал, и предложение исходило не от него, но, с другой стороны, у него не было ни малейшего сомнения в том, что комитет вынес смертный приговор в результате его сообщений, в которых Кшицкий был назван главным препятствием для их пропаганды, и он помнил, что ничего не сделал, чтобы предотвратить покушение, и в душе был даже рад, что ненавистный ему человек и в то же время предполагаемый соперник будет убран с его пути.
  Какое-то время он даже испытывал, из-за этого “умывания рук”, определенное внутреннее отвращение; однако, узнав, что атака не увенчалась успехом, он испытал, так сказать, чувство разочарования. И теперь он собирался искать убежища у человека, который был родственником пани Отоцкой и который, возможно, слышал о письмах Маринии и его отношениях с Кшицким.
  Это был явно фатальный поворот событий, который мог расстроить лучшие намерения панны Поли.
  Учитывая все это, он начал умолять девушку не упоминать его имени, мотивируя это тем, что в случае, если полиция найдет его, Свидвицкий будет менее виновен.
  Поли признала полную справедливость этого; однако через некоторое время она заметила, что если пан Гронский когда-нибудь посетит Свидвицкий, то все будет раскрыто.
  “Да, - ответил студент, - но мне нужно это убежище всего на несколько дней, после чего я поищу другое, иначе мои начальники могут отправить меня за границу”.
  “ Какие вожди? ” спросила Поли.
  - Те, кто желает свободы и хлеба для всех и кто не потерпит, чтобы кто-то был выше тебя, маленькая леди, ни по положению, ни по деньгам.
  “ Я не понимаю. Как это? Я не хотела бы быть прислугой и не хотела бы иметь любовницу?
  -Да.
  Поли поразила мысль, что в этом случае она была бы ближе к ней
  “молодой господин”, но, не имея больше времени обсуждать это, она повторила:
  “ Я не понимаю. Позже я спрошу вас об этом, но сейчас давайте продолжим.
  И они торопливо пошли вперед, молча, пока не достигли двери Свидвицкого. Услышав звонок, он сам открыл ее. С удивлением, но и с улыбкой он увидел Паули в темном коридоре, а потом, увидев Ласковича, спросил:
  “ Зачем он здесь? Кто он?
  “Можем ли мы войти и поговорить с вами наедине?” - спросила девушка.
  “ Если вам угодно. Чем уединеннее, тем приятнее это будет для меня.
  И они вошли. Студент остался в первой комнате. Хозяин дома проводил Поли в другую и закрыл за ним дверь.
  Ласкович начал осматривать большую комнату, полную беспорядка, книг, гравюр и обилия бутылок с белыми и синими этикетками. На круглом столике у окна, заваленном ежедневными газетами, стояла бутылка с надписью “Вин де Кока Мариани" и несколько пепельниц с обуглившимися зажигалками для сигар и сигарет. Мебель в комнате была тяжелой и, очевидно, когда-то новая стоила дорого, но сейчас она была грязной. На стене висели картины, среди них портрет пани Отоцкой, тогда еще молодой незамужней дамы. В одном углу торчала хорошо известная статуя неаполитанской Психеи с изуродованным черепом.
  Студент поставил цветочный горшок с итальянскими лилиями на стол и начал подслушивать. Речь шла о его жизни, потому что, если бы ему отказали в убежище, он, несомненно, был бы арестован в тот же день. Через закрытую дверь до него время от времени доносились взрывы смеха Свидвицкого и переговаривающиеся голоса, в которых голос девушки звучал порой как бы умоляюще, а в другие моменты сердито и возмущенно. Это продолжалось довольно долго. Наконец двери открылись, и первой вошла Поли, явно рассерженная, с горящими щеками; за ней вошла Свидвицкая, которая сказала:
  “Очень хорошо. Поскольку прекрасная Поли так желает, я никому не скажу, кто привел ко мне этого сэра Ананиаса, и буду держать его в тайне, но при условии, что Поли будет мне хоть немного благодарен.
  “ Я благодарна, ” раздраженно ответила девушка.
  “Вот доказательства”, - сказал Свидвицкий, показывая отметины на тыльной стороне ладоней. “Кошка не смогла бы царапаться лучше. Но я соглашусь даже на то, чтобы просто посмотреть на маленькую Поли. В следующий раз у нас будут конфеты”.
  “Прощай, до новой встречи”.
  “ До наших встреч. Пусть это будет как можно чаще.
  Девушка взяла горшок с цветами и ушла. Затем Свидвицкий засунул руки в карманы и уставился на Ласковича так, словно перед ним был не человек, а какое-то необычное животное. Ласкович смотрел на него точно так же, и за этот короткий промежуток времени они прониклись друг к другу взаимной неприязнью.
  Наконец Свидвицкий спросил:
  “Ах, уважаемый господин Благодетель, из какой партии? Социалист, анархист или бандит?
  Умоляю вас! без церемоний! Я не спрашиваю вашего имени, но надо же как-то познакомиться”.
  “Я принадлежу к Польской социалистической партии”, - ответил студент с некоторой гордостью.
  “Ага! Тогда самому глупому. Отлично. Это как если бы кто-то сказал: атеистически-католическому или национально-космополитическому? Я искренне рад приветствовать вас”.
  Ласкович отнюдь не был кротким по натуре, и, кроме того, он сразу понял, что перед ним человек, с которым он ничего не добьется кротостью; поэтому, глядя прямо в глаза Свидвицкому, он ответил почти презрительно:
  “Если вы, сэр, можете быть католиком и поляком, я могу быть социалистом и поляком”.
  Но Свидвицкий рассмеялся.
  “Нет, господин вождь, - сказал он, - католицизм - это запах. Можно быть кошкой и иметь более слабый или сильный запах, но нельзя быть кошкой и собакой в одном и том же человеке”.
  “Я не вождь, а всего лишь агент третьего класса”, - возразил Ласкович. - Вы, сэр, дали мне убежище, а себе право насмехаться надо мной.
  “ Именно, именно! Но за это я не требую никакой благодарности. В конце концов, мы можем сменить тему. Садитесь, сэр агент третьего класса. Что нового?
  Как поживает Его величество король?”
  - Какой король?
  “Почему тот, кому ты служишь и у кого сегодня больше всего придворных; тот, кто больше всего не выносит правды и легче всего глотает лесть; тот, от кого зимой пахнет виски, а летом кислым потом, -
  этот паршивый, вшивенький, паршивенький, вонючий, милостивый или, скорее, нелюбезный правитель современности. Король сброда”.
  Если бы Ласкович услышал самые чудовищные богохульства в адрес святыни, которую до сих пор почитало человечество, он не пришел бы в больший ужас, чем от слов, слетевших с уст Свидвицкого. Для него это было все равно, как если бы его ударили дубинкой по голове, потому что ему никогда не приходило в голову, что кто-то осмелился бы произнести что-либо подобное. Его глаза затуманились, челюсти судорожно сжались, руки начали дрожать. В первые мгновения им овладело неудержимое желание выстрелить Свидвицкому в голову из револьвера, который он носил с собой, а потом хлопнуть дверью и уйти куда глаза глядят, или же приставить дуло к его уху и размозжить себе голову, но у него не хватило сил. Всю ночь напролет он трудился в типографии, после чего бежал по крышам и улицам, как дикий зверь. Он был усталым, голодным и измученным ужасными переживаниями того утра. Поэтому он вдруг пошатнулся, побледнел, как труп, и рухнул бы на землю, если бы рядом не стоял стул, в который он тяжело опустился, как мертвый.
  “Что это? Что, черт возьми, с тобой?” - спросил Свидвицкий.
  И он начал помогать ему. Он вылил из бутылки остаток коньяка и заставил его выпить; после этого поднял его со стула, отвел в другую комнату и почти насильно уложил в его собственную кровать.
  - Какого дьявола! - повторил он. - Как ты себя чувствуешь?
  “Лучше”, - ответил Ласкович.
  Свидвицкий взглянул на часы.
  “ Минут через десять должна прийти пожилая женщина, которая здесь прислуживает. Я прикажу ей принести что-нибудь поесть. А пока лежи спокойно”.
  Ласкович последовал этому совету, так как не мог поступить иначе. Однако, лежа там, он некоторое время хмурил брови, и, очевидно, его ум напряженно работал.
  Затем он сказал:
  — Тот король, о котором ты спрашивал, умирает с голоду...
  “Черт бы его побрал!” - ответил Свидвицкий. “Буржуазия будет его кормить, и за это он при первой возможности перережет им глотки. Но не принимайте слишком близко к сердцу все, что я говорю; ибо я говорю то же самое и более веские вещи всем сторонам. Всем! Вы понимаете, сэр?”
  Звонок прервал дальнейший разговор. Ласкович задрожал, как осиновый лист.
  “Это моя старуха. Я узнаю кольцо”, - сказал Свидвицкий. “Она сегодня раньше обычного. Очень хорошо. Я немедленно прикажу ей принести еду.
  Действительно, через четверть часа еда была подана на стол. Освеженный, Ласкович полностью пришел в себя и не думал покидать свое новое убежище. Свидвицкий начал открывать и рыться в различных ящиках.
  Наконец, найдя паспорт, он протянул его Ласковичу и сказал:
  “Прежде чем ты, пан Благодетель, станешь диктатором всей Польши, ты будешь называть себя Заранчко. Ты родом из Бессарабии и прослужил у меня год. Если они поймают тебя, а вместе с тобой и меня, повторяй только одно выражение: ”Мамалыга,[9] мамалыга".
  Таким образом Ласкович был водворен в дом Свидвицкого.
   OceanofPDF.com
  XII
  Утро после дня рождения Марии было необычно мрачным. Западный ветер гнал тяжелые черные тучи, которые нависли над городом, предвещая шторм. Атмосфера стала гнетущей и душной. Когда Ладислав вошел в церковь, внутри было совершенно темно. В часовне Божественной Матери тихая обетная месса началась почти сразу после его появления, и трепещущие язычки свечей, зажженных перед алтарем, слабо освещали темноту. Ладислаус начал искать глазами мисс Энни и узнал ее по светлым волосам, выбивающимся из-под шляпы. Она опустилась на колени на первой скамье, молитвенно скрестив руки и положив их на раскрытую книгу. Увидев Ладислава, она кивнула головой и отодвинулась в сторону, освобождая ему место, не прекращая своих молитв. Он хотел заговорить с ней, но не осмелился и, только опустившись на колени, слегка придвинул к себе книгу, чтобы они могли вместе помолиться. Однако было так темно, что он ничего не мог прочесть, и через некоторое время он убедился, что вообще не может молиться. Его охватило сильное волнение, ибо он понял, что началась новая эпоха в его жизни, и что этот момент, когда с согласия мисс Энни он преклонил колени рядом с ней перед алтарем, чтобы обоюдно молить Бога о благословении, означал больше, чем любые другие признания, и что это было первое освящение их любви и совместной будущей жизни. Им овладело ощущение своего счастья, но в то же время какое-то торжественное предчувствие при мысли, что все скоро перестанет быть только мечтой, только фантазией, только призраком счастья и станет осознанным и свершившимся. В его голове промелькнули допросные листы, —
  Как он сможет вынести это счастье, что он будет с ним делать и как
  оправдает ли он себя, — и от этих вопросов в нем зародилось чувство огромной ответственности, приправленное страхом. Это было похоже на определенные заботы, которых он до сих пор, как свободный человек, не знал или, по крайней мере, не встречал лицом к лицу. И он увидел перед собой заботы более прямые и непосредственные.
  Приближался момент его свидания с матерью; были также некоторые тайные препятствия, о которых упомянул Гронски, и на нем лежала обязанность все взвесить, спланировать, уладить различные вопросы и отложить в сторону ожидаемые трудности. По правде говоря, сейчас, если вообще когда-либо, было стоит и необходимо положиться на Божественную милость, призвать Всепрощающую помощь и передать ее на попечение Будущего. Ладислаус заметил, что подобные чувства и подобные мысли, должно быть, владели мисс Энни, поскольку ее лицо было спокойным, собранным, серьезным и даже печальным. Слабое пламя свечей отражалось в ее поднятых глазах, и на какое-то время Ладислаусу показалось, что он увидел в этих глазах слезы. Очевидно, всей силой своей души она посвятила его и себя Богу. И так они стояли на коленях рядом друг с другом, плечом к плечу, сердцем к сердцу, уже объединенные, счастливые и немного робкие. Ладислав, подавив вихрь мыслей, наконец начал молиться и сказал Богу: “Делай со мной все, что пожелаешь, но даруй ей счастье и покой”. И огромная, переполняющая волна любви захлестнула его грудь. Его молитва стала одновременно торжественным вступлением в брак и внутренней клятвой в том, что он никогда не причинит вреда этому самому дорогому существу в мире и что эти глаза никогда не будут плакать ради него.
  Тем временем заупокойная месса подходила к концу. Когда священник отвернулся от алтаря, его слова в полупустой часовне прозвучали как бы мечтательно и походили на шепот среди вздохов — как обычно бывает на ранней утренней мессе. Но временами их оглушали раскаты грома, когда снаружи начиналась буря. Окна часовни потемнели еще больше, и время от времени багровые молнии озаряли стекла, после чего темнота сгущалась еще больше
  стало гуще, и на алтаре тревожно замерцали язычки пламени свечей.
  Священник обернулся еще раз: “Dominus vobiscum!” после чего,
  “Ите миссия есть”. После этого он благословил собравшихся и удалился. Небольшое количество верующих, слушавших мессу, последовали его примеру. Остались только они двое. Затем она начала говорить прерывающимся от волнения шепотом:
  “Под Твоей защитой мы спасаемся бегством. Пресвятая Богородица”, а дальнейшие слова “Наши мольбы не отвергнуть и от всякого зла сохранить нас навсегда” были произнесены совместно с Ладиславом, и таким образом вся молитва завершилась.
  После этого между ними воцарилось молчание, которое только спустя долгое время нарушил Ладислав.
  “Нам придется подождать”, - сказал он тихим голосом. “Шторм все еще продолжается”.
  “Очень хорошо”, - ответила мисс Энни.
  — Моя дорогая, дражайшая леди...
  Но она приложила палец к губам, и снова воцарилось молчание. Однако им не пришлось долго ждать, поскольку летние бури налетают и улетают, как птицы. По прошествии четверти часа они вышли из церкви.
  Улицы были залиты дождем, но сквозь разрывы разорванных облаков ярко и, казалось, влажно светило солнце. Глаза мисс Энни замигали в потоке света, и выражение ее лица было таким, словно она пробудилась ото сна. Но ее самообладание и серьезность никуда не делись. Ладислаус, напротив, при виде солнца, суеты и жизни на улицах сразу же преисполнился веселья и надежды. Он еще раз взглянул на свою спутницу, и она показалась ему чудесной, как мечта, очаровательной, как никогда прежде, и просто безмерно очаровательной. Он чувствовал, что способен в этот момент схватить ее в объятия, показать солнцу, облакам, городу, людской толпе и воскликнуть: “Вот мое богатство, мое сокровище; это радость моей жизни!” Но, справедливо предположив, что мисс Энни не согласилась бы ни на какие подобные проявления, он подавил этот порыв и направил свои мысли на более важные дела.
  “Моя обожаемая госпожа, - сказал он, - я должен произнести слова, которые обжигают мне губы. Когда я могу прийти к вам?
  “Сегодня в четыре, - ответила она. - Я также должна сказать вам кое-что, от чего все зависит”.
  - Все зависит от вас, леди, и ни от чего другого.
  Но ее чистые щеки залил смущенный румянец, глаза заблестели, как будто от неприятного беспокойства, и она ответила:
  “ Дай Бог— Вы не знаете, сэр... Вы не знаете, сэр— - повторила она с нажимом. “ Мы будем одни.—Но теперь мы должны расстаться”.
  Ладислаус проводил ее до экипажа, поцеловал ей руки и остался один.
  Ее слова, подтверждающие то, на что намекнул Гронски в результате своих бесед с пани Отоцкой, однако, встревожили его, но лишь на короткое время, поскольку он был слишком сильно влюблен, чтобы предположить, что это может изменить его любовь или отклонить от его цели. При одной только мысли об этом он пожал плечами.
  “Женщины, - сказал он себе, - всегда полны щепетильности и к реальным трудностям добавляют еще и призрачные”.
  После чего он вернулся домой в прекрасном расположении духа и, помимо Гронски, застал там Долганского.
  “Смотрите, - воскликнул Гронски, - смотрите, вот Долганский, холостяк.
  Поздравьте его с тем, что он собирается жениться”.
  “ Нет? Правда? - удивленно спросил Ладислав.
  “С панной Кажетаной Влочек”, - добавил Долгански хладнокровно и необычайно серьезно.
  “ Тогда я приношу свои наилучшие пожелания от всего сердца. Когда свадьба?
  “Очень скоро, из-за погоды, голода, пожаров и войны, также возникнут подобные исключительные обстоятельства. Через неделю. Без оглашения объявления о помолвке, по обоюдному согласию. После свадьбы, в ту же ночь поездка за границу”.
  - И вы говорите все это серьезно?
  “С величайшей серьезностью в мире. Обратите внимание на восхитительные последствия”.
  Тут Долганский растопырил пальцы и начал перечислять:“
  “Примо, моя репутация воскресла, как у индуистского факира, который, пролежав целый месяц в земле, пробуждается после эксгумации к новой жизни; секундо: у Горека нет ни медной монеты в долг, ни общества; терцио: мое брачное соглашение превосходит мои ожидания; кварто: моя невеста из ”удачи" стала такой красивой, что вы бы ее не узнали".
  “Что ты хочешь сказать? ” простодушно воскликнул Ладислав.
   OceanofPDF.com
  XIII
  Ровно в четыре Ладислаус появился у мисс Энни. Она с чувством приняла его и в знак приветствия протянула обе руки, которые он начал попеременно прижимать к губам и лбу. Потом они сидели рядом и долгое время слышали только учащенное биение своих сердец и слабый бой часов на письменном столе. Они обменялись взглядами, но ни один из них не смог вымолвить ни слова.
  Через некоторое время жизнь могла бы засиять для них, как новый рассвет, сияя радостью и счастьем, но пока это было тяжело, неловко, тем более неловко, чем дольше длилось молчание.
  Наконец, Ладислав, чувствуя, что если он будет молчать еще дольше, то покажется смешным, набрался достаточно смелости и заговорил прерывающимся голосом, звуки которого показались ему странными!
  “С этого утра у меня появилась небольшая надежда — и, тем не менее, мое сердце бьется так, как будто у меня ее не было — я не мог вымолвить ни единого слова, пока не отдышался
  — но в этом нет ничего странного, поскольку речь идет обо всей моей жизни.— Леди, вы, конечно, давно догадались, как глубоко, всей душой я люблю вас, — вы знали это давно, не так ли?”
  Здесь он снова вдохнул воздух, глубоко вздохнул и продолжил:
  “Сегодня в церкви я сказал себе следующее: "Если она услышит меня, если она не отвергнет меня, если она согласится быть моей женой на всю мою жизнь..."
  тогда я торжественно клянусь Богу перед этим алтарем, что буду любить и почитать ее; что я никогда не причиню ей зла и дам ей все счастье, которое в моих силах.’ И я клянусь вам, что это правда — Это зависит только от вас, леди, что так и будет — от вашего согласия — от вашей веры в меня”.
  Сказав это, он снова поднес руки мисс Энни к своим губам и запечатлел на них долгий умоляющий поцелуй, а она наклонилась к нему так, что ее волосы слегка коснулись его лба, и тихо ответила:
  “Я согласен и верю всей душой, но это зависит не только от меня”.
  “ Только от вас, леди, ” воскликнул Ладислав.
  И, полагая, что мисс Энни имеет в виду его мать, он начал говорить с просветленным лицом и глубокой радостью в голосе:
  — Моя мать превыше всего желает моего счастья, и я уверяю вас, что она придет сюда со мной, чтобы просить вас; и вместе со мной она поблагодарит вас за это великое, невыразимое благо, а пока я на коленях благодарю...
  Ему захотелось упасть перед ней на колени и обхватить руками ее тело, но она стала удерживать его и говорить с лихорадочной поспешностью:
  “ Нет, нет. Не становитесь на колени, сэр, — вы должны сначала выслушать меня. Я согласен, но я должен признаться в том, от чего зависит все. Пожалуйста, успокойся”.
  Ладислаус встал, снова сел рядом с ней и сказал с тревожным удивлением:
  - Я слушаю, моя дражайшая леди.
  “ И мне нужно немного прийти в себя,” ответила мисс Энни.
  После чего она встала и, подойдя к окну, прижалась лбом к стеклу.
  На некоторое время снова воцарилось молчание.
  “В чем дело? ” спросил Кшицкий.
  Мисс Энни оторвала лоб от стекла. Лицо ее стало спокойнее, но глаза затуманились, как будто от слез. Подойдя к столу, она села напротив Ладислауса.
  “ Прежде чем я расскажу о том, что мне сейчас необходимо заявить, ” сказала она, - я хочу попросить вас о большом одолжении. И если ты... любишь меня по—настоящему... Тогда ты не откажешься...
  “Леди, если бы вы потребовали мою жизнь, я бы не отказался от нее. Даю вам слово”, - воскликнул он.
  “ Очень хорошо. Дай мне слово. Тогда я буду уверен.
  “Я обещаю это заранее и клянусь нашим будущим счастьем, что выполню любое твое желание”.
  “ Очень хорошо,” повторила мисс Энни. “Тогда я прежде всего умоляю тебя всем, что тебе дороже всего, не чувствовать себя связанным ничем из того, что ты мне только что сказал”.
  “ Я не чувствую себя связанным? Каким образом? Конечно, это может и не связывать вас, леди, но меня...
  “ Что ж, тогда я освобождаю вас от всех обязательств и считаю, что ничего не было сказано. Ты обещал мне, что ни в чем не откажешь мне, но это еще не все.
  - Не все?
  “Нет, я боюсь, что после того, что я тебе скажу, ты не дашь мне никакого ответа — и целую неделю не будешь возвращаться ко мне и не попытаешься меня увидеть”.
  “ Но, во имя Всего Святого, что это? ” воскликнул Ладислав. “ Почему я должен терпеть неделю мучений? Что это значит?”
  “ И для меня это тоже будет мучением, ” ответила она тихим голосом. “ Но это необходимо, это необходимо. Вам придется все объяснить самому себе; все взвесить, все распутать и решить — и принять решение — после этого вы можете вернуться, а можете и не возвращаться — и недели на все это будет слишком мало”.
  И, заметив волнение на лице Ладислава, она поспешно добавила, словно встревоженная:
  — Сэр, вы обещали... вы дали мне слово!
  Ладислаус провел рукой по волосам на своей голове, после чего начал тереть лоб ладонью.
  — Я дал слово, - сказал он наконец, - потому что вы просили об этом, леди, но почему?
  И мисс Энни побледнела до самых глаз; некоторое время ее губы дрожали, как будто она тщетно пыталась выдавить слова из своей груди, и только через некоторое время она ответила:
  “Потому что — когда—то я- не носил имени Энни”.
  - Вы не носили фамилию Энни?
  “Я —Ханка Скибянка”.
  Ладислаус поднялся, шатаясь, как пьяный, и уставился на нее растерянным взглядом.
  И она добавила почти шепотом:
  “Маленький хозяин!—это я.—с мельницы”.
  И слезы тихо текли по ее бледному лицу.
   OceanofPDF.com
  ЧАСТЬ III
   OceanofPDF.com
  Я
  Кшицкий покинул заведение мисс Энни с таким ощущением, словно прямо перед ним ударила молния и внезапно оглушила его. Он не мог ни собраться, ни связать воедино свои мысли; он был даже не в том состоянии, чтобы осознать свое положение или поразмыслить над ним. Единственное впечатление, или, скорее, чувство, которое осталось в первые минуты, было чувство безграничного изумления. По дороге он то и дело повторял: “Ханка Скибянка! Ханка Скибянка!”
  и казался неспособным делать что-либо еще. Он не застал Гронского дома, так как тот ушел сразу после полудня, сказав слуге, что вернется поздно вечером. Поэтому он пошел в свою комнату, заперся, сам не зная зачем; потом бросился в кресло и больше часа сидел в задумчивости. По прошествии этого времени он открыл свой багажник и начал с чрезмерным усердием укладывать в него вещи, пока, наконец, не задал себе вопрос: “Зачем я это делаю?” Не найдя ответа, он бросил эту работу и возобновил ее только тогда, когда пришел к неожиданному выводу, что в любом случае ему придется уйти от Гронски.
  Закончив, он надел шляпу и без какой-либо четко определенной цели отправился в город. На какое-то время у него возникло желание обратиться к матери и пани Отоцкой, но он сразу же подавил это желание. Для чего? Ему казалось, что ему нечего рассказать матери о себе и своих намерениях; и что он мог говорить с ней только об этой неслыханной информации, об обсуждении
  что было бы для него невыразимо мучительным. Бессознательно он добрался до церкви Святого Креста и хотел войти в нее, но час был поздний, и церковь была заперта. Утро того дня и совместная молитва с ней живо стояли у него перед глазами. Ах, как искренне он молился, как он любил ее, как он любил ее! И теперь он не мог избавиться от впечатления, что эта светловолосая, обожествляемая леди, с которой он сказал в той часовне “Под твоей защитой”, и Ханка Скибянка были двумя разными существами. И он почувствовал в своем сердце своего рода разочарование, с которым начал бороться. Ибо почему, тем не менее, это так остро затронуло его?
  Это потому, что Ханка была крестьянкой, а он дворянином? Нет! Мисс Энни никогда не представляла себя английской дворянкой, а польская крестьянка ничем не хуже английской простолюдинки. Он не мог ясно понять, что причина этого заключалась в следующем: мисс Энни из-за своего происхождения, чужая и далекая, казалась ему чем-то вроде принцессы, а Ханка была близкой и домашней девушкой из Зарнова. Она вызывала меньше любопытства и, следовательно, была менее привлекательной. Она была намного проще, следовательно, дешевле для него. Напрасно он вспоминал и повторял, что эта Ханка - та самая светловолосая леди, очаровательная, как мечта, манящая, благородная, женственная, отзывающаяся чувством на каждую мысль и каждое слово; чувство разочарования было сильнее этих мыслей, и то очарование экзотики, которого внезапно не хватало девушке, преуменьшало ее ценность в его глазах.
  Но, кроме этого, было еще кое-что, ввиду чего разочарование и все неожиданные впечатления отошли в сторону и стали делами второстепенной важности. Дело было в том, что когда-то он обладал этой девушкой — телом и душой. В то время она была почти ребенком — еще не распустившимся цветком, который он сорвал и некоторое время носил у себя на груди. Воспоминание об этом могло быть упреком только для него; никакой вины в этом не было
  давил на нее. Он вспомнил те лунные ночи, когда он крался на мельницу; тот шепот, который был одной тихой песней любви и опьянения, прерываемой только поцелуями; он вспомнил, как прижимал к своему сердцу ее девичье тело, благоухающее полевым сеном; как он пил слезы из ее глаз и как сказал ей, что отдал бы за нее всех придворных дам. Идиллия миновала, но теперь от нее на него повеяло дыханием первых юношеских лет, первой любви, первого экстаза и поистине великой поэзией жизни. Кроме того, была правда в том, что он признался Гронски в Ястшебе: девушка любила его так, как, несомненно, не полюбила бы ни одна другая женщина в мире. И при мысли об этом его сердце начало таять. Вместе с волной воспоминаний вернулась Ханка и снова заняла его мысли.
  ДА. Но это была Ханка, а она - мисс Энни. Что касается Ладислава, то с того момента, как он влюбился в нее, его чувства дико рванулись к ней, как свора лающих гончих; но он держал их на привязи, потому что в то же время преклонил колени перед своей возлюбленной. Она была для него объектом вожделения, но в то же время священной реликвией; чем-то настолько недоступным, возвышенным, чистым и таинственным в своей девственности, что мысль о том, что настанет момент, когда он станет хозяином этих сокровищ и тайн, казалась ему восторгом, превышающим всякую меру восторга; тем более бездонным это было, соединенным, так сказать, со святотатством. И теперь он должен был сказать себе, что это святотатство он уже совершил; что очарование чего-то неизвестного рассеялось; что в этой весталке не было для него тайн и что он уже испил из этой чаши. И это снова было одной приманкой меньше; одним разочарованием больше. Таким образом, мисс Энни затуманила его воспоминания о полевой крестьянке Ханке, — Ханка обесценил очарование мисс Энни. Оба были такими разными, так непохожими друг на друга, что, будучи неспособными
  слив их в одно целое, он тщетно усиливал это неприятное впечатление чувством беспокойства и боли.
  В этом смятении духа ему пришла в голову одна злая, низкая и уродливая мысль. Каким образом бедная и простая Ханка превратилась в блистательную мисс Энни? Каким образом серый воробей из-под деревенской соломенной хижины мог превратиться в райскую птицу? Ханка была девушкой, которую предали; следовательно, мосты за ней были сожжены. Среди богатства чужой страны перед красивыми, но бедными девушками открывается только один путь к обретению достатка и даже блеска, и это был путь позора. Ханка нашла одного покровителя, который заботился о ней надлежащим образом; сколько подобных покровителей могла бы найти мисс Энни?
  При мысли об этом у Кшицки закружилась голова. Совесть говорила ему: “Ты открыл перед ней эти ворота”, - и в то же время его охватил такой гнев на мисс Энни и на самого себя, что, если бы жизнь или смерть обоих были в его руках, он бы в этот момент выбрал смерть. Что-то внутри него разорвалось на части, что-то рухнуло. Ему показалось, что прямо над его головой снова сверкнула молния, которая оглушила его и выжгла изнутри до хрустящей корочки способность мыслить.
  Он долго бродил по городу. Он сам не знал, каким образом снова оказался перед домом пани Отоцкой, но входить не стал, потому что снова почувствовал, что в тот момент не мог говорить со своей матерью. Он вернулся к себе домой поздно вечером. Гронский был уже дома и в течение часа ждал его с чаем.
  - Добрый вечер, - сказал он. - Я вернулся от твоей матери.
  И Ладислав спросил его с откровенной запальчивостью: “Вы знаете, кто такая мисс Энни?”
  “ Я знаю. Пани Отоцка сказала мне.
  Последовало мгновение молчания.
  - Что вы на это скажете?
  “ Я мог бы задать тебе этот вопрос.
  Ладислаус тяжело опустился в кресло, провел ладонью по лбу и ответил с горькой иронией:
  “ О, у меня есть время. Мне дали неделю на размышление.
  “ Это не так уж много, ” ответил Гронски, вопросительно глядя на него.
  “ Конечно. А мама тоже знает?
  “ Да. Пани Отоцкая все ей рассказала.
  Снова воцарилось молчание.
  “Моя дорогая Лауди, ” сказал Гронски, - я понимаю, что это, должно быть, потрясло тебя, и по этой причине я не буду говорить с тобой об этом, пока ты не успокоишься и не придешь в себя. Вы также должны ознакомиться и хорошо взвесить причины, по которым мисс Энни рассказала только пани Отоцкой, кто она такая и почему приехала в Ястшеб под своим новым именем, на которое, в конце концов, она имеет полное право. Вот письмо от нее. Она просила меня доставить его вам завтра, и именно поэтому я не передал его вам сразу, как вы появились. В настоящее время я не думаю, что было бы уместно откладывать это дело. Но не открывайте его сразу и не в моем присутствии. Отложите его и прочтите в одиночестве, когда сможете обдумать каждое слово. Обязательно сделайте это.
  То, что произошло, взволновало меня до такой степени, что в настоящее время я не мог говорить об этом спокойно. Сегодня я могу дать вам только один совет: будьте мужчиной и не позволяйте потоку впечатлений уносить вас с собой. Гребите!”
  На это Ладислав, который немного протрезвел под влиянием этих слов, сказал:
  “Благодарю вас, сэр. Я прочту письмо наедине. Сейчас это настолько необходимо для меня, что я надеюсь, сэр, что вы не обидитесь на меня, если я больше не буду злоупотреблять вашим гостеприимством. Я искренне и сердечно благодарен вам за все, но я должен запереться. Надолго ли — не знаю. Когда я снова приду в себя, я приду к вам, чтобы обсудить все, дай Бог, более спокойно.
  Теперь, на самом деле, я вижу, что мне справедливо дали неделю. Но помимо времени, я чувствую потребность в собственной берлоге. Я не могу избавиться от различных мыслей, безмерно горьких и даже ужасных. Сегодня они держат меня за голову, и необходимо, чтобы я держал их за голову - и по этой причине я хочу иметь свою собственную берлогу”.
  “ Вы знаете, как я хочу вам угодить, ” ответил Гронский. “ Я понимаю вас, и хотя заранее решил не мучить вас никакими вопросами, тем не менее поступайте так, как будет лучше для вас. Я должен также сказать вам, что ваша мать переезжает в гостиницу, так как она обижена на пани Отоцку.
  Она обиделась, потому что та сразу не сказала ей в Ястшебе, кто такая мисс Энни.
  — Признаюсь, я не понимаю, что...
  “ Тем не менее, это прямо противоречило бы желаниям этих дам. Намерения пани Отоцкой были самыми благородными. Время все прояснит и уравняет. Даже Марыня ничего не знала, не только потому, что пани Зося была связана своим словом, но и потому, что она не сочла нужным знакомить ее с вашим прежним поведением и вашими отношениями с Ханкой прежних дней. С Ханкой—мисс Энни! Это был неслыханный поворот дела. Ты помнишь наш разговор в Ястшебе, когда мы охотились на вальдшнепа? Ты помнишь?”
  - Я помню, но не могу говорить об этом.
  “ Да, лучше не говорить об этом сейчас. Письмо мисс Энни, несомненно, прояснит темные стороны этого дела и объяснит то, что сейчас непонятно. Если вы хотите прочесть это немедленно, я уйду и оставлю вас здесь”.
  - Мне это очень любопытно, и именно по этой причине я прощаюсь с вами.
  - Но ты проведешь эту ночь со мной?
  “ Я собрала свои вещи, и отели всегда открыты.
  - В таком случае прощайте! — и помните, что я вам сказал. Гребите! Гребите!
  Через мгновение Гронски остался один. Он тоже был взволнован, огорчен, но любопытен в высшей степени. Когда после признаний Ладислава в Ястшебе он сказал ему, что “мельницы богов поздно мелют”, он произнес это так, как человек небрежно произносит любую сентенцию, которой не придает никакого реального значения. Тем временем жизнь подтвердила это невероятным, но, тем не менее, логичным образом. Ибо как басня выглядело только превращение Ханки в мисс Энни, но то, что мисс Энни желала увидеть человека, которого она любила в детстве в своих первых порывах любви, и место, связавшее ее со столькими воспоминаниями, нежными и печальными, было делом естественным и понятным. И, конечно, она не могла вернуться в Ястшеб и остаться под крышей дома Кшицких иначе, как под другим именем. Так это и произошло; и последующие события развивались своим чередом, пока не достигли момента, когда было необходимо раскрыть тайну. Гронский уже знал от пани Отоцкой все, что она могла ему рассказать, и отпустил все грехи ей, а также мисс Энни. Тем не менее он понимал, что создалась беспрецедентная ситуация, и был закручен такой узел, что распутать его было невозможно предвидеть. Ее мог раскрутить только Кшицкий, и даже он выстоял не только перед лицом новых трудностей, но и, так сказать, в присутствии нового человека.
   OceanofPDF.com
  II
  Уже на следующий день после побега из полиции Паули навестила Ласковича, а затем навещала его так часто, как только могла выкроить свободное время, выбирая, тем не менее, часы, когда Свидвицкого не было дома. Но это не представляло больших трудностей, поскольку Свидвицкий обычно вставал около полудня, после чего уходил и возвращался только поздно вечером. Девушку не побуждали к этим частым посещениям ни сентиментальность, ни исключительная благожелательность к молодому студенту. Она даже почувствовала, особенно в первые минуты, что может презирать его. Но женщины вообще любят смотреть с близкого расстояния на свои добрые дела и даже ежедневно созерцать людей, для которых они стали ангелами провидения; и снова Ласкович каждым словом раскрывал ей миры, о существовании которых она до сих пор даже не догадывалась. О социалистах до сих пор она почти ничего не знала, кроме того, что однажды сказала ей одна пожилая кухарка, что “они не верят в Бога и не едят уток”; а она только слышала, что они бросали бомбы и стреляли из револьверов. После нападения на Кшицкого, как бы сильно она вместе со всеми слугами в Ястшебе ни была убеждена, что это совершили люди Жеслева, тем не менее, предположение о том, что это могли быть социалисты, дошло до ее ушей, и тогда она воспылала к ним временной неуправляемой ненавистью. Но теперь она узнала, что это были люди совершенно другого склада. Она еще не понимала, чего они хотели в целом, но понимала, в частности, что эти люди хотели, чтобы она, Паулина Кельковна, была такой же леди, как мисс Анни или пани Отоцкая. И как пчела пьет сок из цветов, так и она, по словам юной фанатички, добывала пищу для своей зависти, для своего
  боль, ее чувства. Ее сердце начало влекомо влекомо к этой “Партии”, которая казалась ей Провидением и силой; и к этому присоединилось чисто женское любопытство к ужасным тайнам этой силы. Ласкович быстро заметил, что семя упало на подходящую почву; и когда однажды за неосторожное высказывание в адрес Кшицкого девушка чуть не выцарапала ему глаза, он разгадал ее тайну и решил использовать ее не только для блага дела, но и в своих личных целях.
  Хотя Паули была служанкой не пани Отоцкой, а пани Анни, она, тем не менее, жила в том же доме; так что он мог через нее узнать новости о Марии, которых жаждал всей душой; он мог успокоить свои опасения относительно намерений Кшицкого, мог говорить о ней и слышать ее имя; и, наконец, мог получить информацию о том, когда и где он мог бы ее увидеть, хотя и на расстоянии. И он расспрашивал панну Поли обо всем этом; сначала осторожно и небрежно, потом все больше и больше и, наконец, так непрестанно, что это начало ее удивлять и сердить. Склонная к крайностям и более способная на ненависть, чем на привязанность, она боготворила, в виде исключения, Маринию, считая ее своего рода высшим существом, и это поклонение в ней было таким же неистовым, как и ее ненависть. С другой стороны, на идеальном пути, в направлении всеобщего равенства и нелюбви к высшим классам, она за короткое время добилась значительных успехов. Однако она не могла сразу отбросить свои прежние представления, и у нее часто случались внезапные рецидивы к ним. Поэтому однажды, когда Ласкович, как обычно, начал забрасывать ее вопросами о панне Марыне, она раздраженно ответила ему:
  - Почему ты все время говоришь о панне Збылтовской?
  “Возможно, я влюблен в нее”, - возразил студент, нахмурив брови.
  При этих словах ее глаза на мгновение вспыхнули яростью.
  - Что еще? - спросил я.
  И он стал пристально вглядываться в нее и спросил:
  - Почему маленькая леди говорит “что еще”?
  — Потому что ты подходишь ей так же, как и я...
  И она резко замолчала, но он закончил:
  - Например, пану Кшицкому.
  Затем она пришла в еще большую ярость.
  - Почему ты вмешиваешься в дела, которые тебя не касаются?
  “Я ни во что не вмешиваюсь. Я говорю только, если бы маленькая леди влюбилась в него и если бы я, услышав об этом, сказал: "Что еще?’ - это было бы неприятно маленькой леди? И это было бы справедливо неприятно. Ибо если священники болтают, что позволительно любить даже Бога, то почему нельзя любить человека? Это допустимо для маленькой леди, это допустимо для меня, это допустимо для всех, ибо таков закон природы, а следовательно, и наш закон ”.
  Эти слова подтвердили то, что было слишком глубоко спрятано в сердце девушки, чтобы ее гнев мог остаться, поэтому она только взглянула на Ласковича, словно в печали, и ответила:
  “ Эх! Много хорошего выйдет из этого закона!”
  “Это придет или не придет, со временем. В конце концов, если бы мы устроили мир по-своему, ни одна собака не лаяла бы на такие вещи. Разве маленькая леди не достойна Кшицкого? Почему нет? Это потому, что он богаче? Именно такими мы и являемся
  пытаюсь предотвратить. Тогда что? Образование? Леди, плюньте на это. Такому образованию вы можете научить обезьяну. Это он, если бы маленькая леди захотела его, должен был бы целовать ножки маленькой леди”.
  Но она снова потеряла терпение и ответила:
  “Пустые разговоры”.
  “Я также хочу только сказать, что в случае, если бы я влюбился в панну Маринию, а маленькая леди - в Кшицкого, наша участь была бы одинаковой и неправильной такой же”.
  - Неправильно в чем?
  “В мерзких институтах этого мира; в том, что такому сброду, как мы, позволено любить только для того, чтобы страдать, и нам не позволено поднимать глаза даже на буржуазию, даже если сердца внутри должны скулить, как собаки”.
  “ Верно, ” ответила девушка сквозь стиснутые зубы. - Но что из этого?
  Вот что: мы должны протянуть друг другу руки, как брат и сестра, и не сердиться друг на друга, но помогать друг другу. Кто знает, не окажется ли одно полезным другому?”
  “ Эх! Чем мы можем помочь друг другу?
  И он снова стал пристально смотреть на нее своими так близко посаженными глазами и сказал, медленно выговаривая каждое слово:
  - Я не знаю, влюблен ли Кшицкий в панну Маринию или в ту англичанку, которой прислуживает маленькая леди, а может быть, ни в ту, ни в другую.
  В одно мгновение лицо Поли покрылось бледностью; затем по нему пробежало пламя, которое, в свою очередь, сменилось бледностью. В ее душе, возможно, таились глупые страхи, но до того времени она не осмеливалась задавать себе никаких вопросов. Этих дам принимали в Ястшебе в качестве гостей. Пани Отоцкая и панна Марыня были родственницами Кшицкого, поэтому в их отношениях не было ничего необычного. С другой стороны, когда
  “Англичанка” в Ястшебе поехала за врачом, а позже ухаживала за раненым мужчиной, это было время, когда сердце девушки бушевало от ревности и беспокойства. Впоследствии она успокоилась при мысли, что такой молодой аристократ не женился бы на “незваной гостье”, каким бы богатым она ни была, но сейчас ревность пронзила ее, как нож.
  Ласкович продолжил:
  - Маленькая леди спросила, чем мы можем помочь друг другу, не так ли?
  -Да.
  “По крайней мере, в отместку”,
  После чего он сменил тему разговора.
  “Пусть маленькая леди придет ко мне, и, если я иногда буду о чем-нибудь спрашивать, пусть она не сердится. Если временами ей тяжело, то и мне нелегко. Одно много, одно неправильно. Пусть придет маленькая леди. Я не хочу жить с
  Свидвицкого больше нет. Он необычный человек. Я знаю, что он взял меня не по доброте душевной, но поскольку он подвергал себя опасности из-за меня, я должна терпеть от него все. Тем временем он так клевещет на нашу партию, что у меня возникает желание выстрелить ему в голову или пырнуть ножом”.
  - Почему ты споришь с этим старым козлом?
  “Потому что он говорит, а я должен слушать. Часто он подталкивает меня к ответу.
  Кто-нибудь другой за меньшие проступки получил бы нож под ребра.
  - Но я не смогу спрятать тебя во второй раз, потому что не знаю, где.
  “ Нет. Я сам найду какую-нибудь дыру; я уже думал об этом.
  Наши люди помогут. Теперь у меня есть паспорт, и голова выкрашена в желтый цвет. Некоторые из моих коллег не могли меня узнать. Даже если меня поймают, меня будут судить не как Ласковича, а как Заранчко Бессарабского, если только кто-нибудь не предаст меня, но среди нас таких нет”.
  “ Только будьте осторожны, сэр, и когда узнаете, где спрятаться, дайте мне знать. Я не предам.
  “Я знаю, я знаю; такие не предают”.
  После чего он вдруг спросил:
  - Почему маленькая леди не хочет согласиться , чтобы мы звонили друг другу
  ‘партнеры’? Среди нас мы все так говорим.
  Но она тут же дала ему отпор.
  - Я уже говорил тебе однажды, что не могу этого вынести.
  “Ах, если это так, то это тяжело”.
  Поли начала собираться домой. Ласкович, прощаясь, во второй раз нарушил обычаи, действующие в отношении его коллег, поскольку поцеловал ей руку. Раньше он замечал, что это поднимало ее в собственных глазах; что это льстило ей и приводило в хорошее расположение духа. Хотя и не от природы
  сверхинтеллектуальный, он заметил, что принципы Партии сами по себе не удержат ее полностью, и что он найдет в этой девушке помощника, способного на все крайности, но только в той мере, в какой в пьесу войдет ее собственная личность. Это понизило его мнение о ней и его благодарность к ней. Тем не менее он подчинился этому деспотизму, помня, что обязан ей своей жизнью.
  Кроме того, сейчас ему нужно было попросить ее об одолжении, поэтому у двери он еще раз поцеловал ей руку и сказал:
  “Панна Поли — та же участь, те же ошибки. Пусть маленькая леди ответит еще на один вопрос. Где я могу увидеть хоть издалека... хоть издалека...
  “ Кого? ” спросила она, нахмурив брови.
  “Panna Marynia.”
  “Если издалека, то я скажу”, - неохотно ответила она. “Маленькая леди будет играть для голодающих трудящихся и в полдень отправится на репетицию”.
  -Один?
  - Нет, с пани Отоцкой или с моей госпожой, но иногда с кем-нибудь из нас, слуг.
  - Благодарю вас.
  — Но только на расстоянии — вы понимаете, сэр, - потому что в противном случае вам придется плохо.
  И после этих слов, прозвучавших как угроза, она ушла от него. В следующее мгновение Ласкович услышал через дверь голос и смех Свидвицкого, после чего что-то похожее на потасовку, сдавленный крик и — звук торопливых шагов на лестнице; наконец Свидвицкий ввалился в комнату, пьяный.
  “ Что ты здесь делала? - спросил он.
  “Ничего”, - ответил Ласкович.
  И он начал осматривать комнату, очевидно желая убедиться, не заметил ли он каких-нибудь признаков беспорядка, и повторил:
  “Ничего!”
  “Я даю вам честное слово”, - энергично воскликнул студент.
  При этих словах Свидвицкий покосился на него, теребя свою растрепанную бороду, и сказал:
  - Тогда ты дурак!
  После чего он бросился на диван, так как съел обильный завтрак и ему хотелось спать.
   OceanofPDF.com
  III
  Крайний фанатизм Ласковича на самом деле не мог гармонировать с крайним циничным скептицизмом Свидвицкого, который вдобавок воспользовался ситуацией не только сверх всякой меры, но и до жестокости. Он сам говорил об этом и хвастался этим Гронски, когда встретил его в ресторане, куда Гронски отправился после отстранения Кшицкого.
  “С меня достаточно моей революционной личинки, “ сказал он, - с меня его достаточно, тем более что я убедился, что лично он честен и не станет красть деньги из моего кошелька. С тех пор он мне наскучил. Что касается укрывательства такого простака, то можно было бы отправиться в Сибирь. Вначале я рассматривал это как вид спорта. Я думал, что у меня будет постоянное ощущение определенной тревоги, а пока я не испытывал ничего подобного. Единственное удовлетворение, которое я испытываю, - это указывать ему на его собственную глупость и глупость его партии. Этим я довожу его до бешенства”.
  — Но то, что ему хочется спорить с тобой...
  “Он не хочет, но не может сдерживаться. Его темперамент и фанатизм увлекают его”.
  “Когда-то я встречал похожего человека, ” ответил Гронски, “ и не очень давно — за городом, в Ястшебе. Он был студентом, репетитором Стаса, которого Кшицкий позже уволил, потому что он подстрекал полевых рабочих и был агитатором среди крестьян по соседству”.
  “ Ах, ” со странной улыбкой воскликнул Свидвицкий, которому пришло в голову, что Поли тоже была в Ястшебе.
  “ Что? Почему ты улыбаешься? ” спросил Гронски.
  “ О, ничего. Говори дальше.
  - Я как-то ездил с ним в город и по дороге неплохо с ним поболтал.
  - В соответствии с твоими привычками.
  “ По моей привычке. Теперь, среди пустых фраз, которые только тупые умы приняли бы за настоящую монету, он сказал несколько интересных вещей. Я немного узнал о том, под каким углом они смотрят на мир”.
  “Моя личинка иногда говорит интересные вещи. Вчера я вынудил его признать, что социалисты чистой воды считают своими злейшими врагами крестьян и радикальных представителей буржуазии. Я начал подливать масла в огонь, и он раскрылся. Неискушенный крестьянин стремится к собственности, и это стремление дьявол не может искоренить, а что касается буржуазии, то он говорил так: "Какой вред, - сказал он, - причиняют нам эти несколько дворян и священников, наводняющих мир? Наш враг - буржуа, богатые или бедные. Наш враг - радикал, который думает, что как только он кричит, что не верит в Бога и священников, он покупает нас. Наш враг - это тот хвастун, который говорит от имени простых людей и готов пощекотать нас под мышками, чтобы мы улыбнулись ему. Это он подлизывается к нам, как собака к рулету с маслом, и сохраняет все инстинкты буржуа’. И он продолжал болтать, пока я не сказал: ‘Подожди! Да ведь вы заодно с радикалами из “братства Елены"! А он на это: "Это неправда!
  Радикальный, богатый буржуа, который из страха окрашивается в красный цвет и заимствует у нас стандарты и методы, вносит путаницу в умы и вываляет в грязи нашу идею; а бедняк, если он ежегодно откладывает даже самую малую сумму, вредит нам, поскольку предлагает работать по более низкой цене, чем чистый пролетарий, который всегда беден, как Иов. "Мы, - сказал он, - прежде всего приставим нож к горлу буржуа, ибо в нем таится скрытое предательство’. Так он болтал, и я был готов признать справедливость по отношению к нему, если вообще верил в справедливость, но пока я не признал этого по другой причине, а именно: он слишком глуп, чтобы рассуждать о таких вещах. Это было
  очевидно, что он повторял то, чему его учили другие. На самом деле я не забыл сказать ему об этом”.
  Дальнейшая дискуссия была прервана приходом Долганского, который, заметив Гронски, подошел к нему, хотя ему не нравилось встречаться со Свидвицким.
  “ Как поживаете? - спросил он. - Мои дамы отправились в поездку в Ченстохово, так что я свободен. Вы позволите мне сесть рядом с вами?
  “ Конечно, конечно. Да ведь это твои последние дни.
  “Даже по этой причине стоило бы выпить маленькую бутылочку”,
  заметил Свидвицкий: “Тем более что сегодня, кроме того, мой день рождения”.
  “Если бы календарем был винный погреб и даты в нем указывались на бутылках, то твой день рождения приходился бы каждый день”, - ответил Гронски.
  - Клянусь вам всем, над чем я насмехаюсь, что, вопреки своим привычкам и склонностям, на этот раз я говорю правду.
  Сказав это, он кивнул официанту и приказал ему принести две бутылки, рассчитав, что потом будут еще. Тем временем Долганский сказал:
  “Сегодня я встретил Кшицки. Он плохо выглядит, как-то не в себе, и он сказал мне, что живет не с вами, а в отеле. Вы, случайно, не поссорились?
  “ Нет. Но он ушел от меня, а пани Кшицки - от пани Отоцкой.
  “Это какая-то эпидемия, - воскликнул Свидвицкий, - потому что мой головорез покидает меня”.
  “Возможно, между Кшицким и мисс Энни что-то произошло”, - сказал Долгански. “Я предположил, что они стали довольно близки. Они расстались
  — или что?
  - Эта англичанка - марципанка, - перебил Свидвицкий, - но в ее горничной больше электричества.
  Гронски некоторое время колебался, после чего сказал:
  “ Нет, они не расстались, но что-то произошло. Я не знаю, почему я должен делать тайну из того, что рано или поздно ты узнаешь. Выяснилось, что мисс Энни не прирожденная, а приемная дочь богатого английского фабриканта, недавно скончавшегося мистера Энни, и его покойной жены”.
  - Ну, если удочерение дает ей все права, и в частности право наследования, разве Кшицкому не все равно?
  “Удочерение дает ей все права; тем не менее, для Кшицкого это не совсем одно и то же, поскольку, похоже, мисс Энни - дочь жеслевского кузнеца, и зовут ее Ханка Скибянка”.
  “ Ха! ” воскликнул Свидвицкий. - Пердиту нашли, но не королевскую дочь.
  Что скажет на это прелестная Флоризель?
  Но Долганский уставился на Гронски так, словно увидел его впервые в жизни.
  - Что ты хочешь сказать? - спросил я.
  “Действительный факт”.
  “Sapristi! Но это детская сказка. Sapristi! Ты шутишь”.
  “Даю вам слово, что это так. Она сама сказала это Кшицкому”.
  “Мне нравится это выражение изумления на лице Долхански”, - воскликнул Свидвицкий. - Парень, приди в себя.
  Долганский сдержался, ибо всегда заявлял, что истинный джентльмен никогда не должен удивляться.
  “Теперь я вспомнил, - сказал он, - что это та самая Скибянка, которой дядя Зарновский завещал несколько тысяч рублей”.
  -Тот самый.
  - Следовательно, его дочь.
  “ Представь себе иначе. Скиба приехал из Галиции в Жеслево с женой и ребенком нескольких лет от роду.
  “Следовательно, чистокровный крестьянин”.
  “ Пяст,[10] Пяст! - закричал Свидвицкий.
  “Абсолютно чистый”, - ответил Гронски.
  - А что говорит Лауди? - спросил я.
  “Он проглотил эту новость и пытается ее переварить”, - снова выпалил Свидвицкий.
  “ По сути, так оно и есть. Он оказался в новой ситуации и заперся. Это его немного ошеломило, и он хочет прийти в себя”.
  “Он был влюблен до смешного, но теперь, вероятно, порвет отношения”.
  “Я этого не признаю, но повторяю, что ввиду изменившейся ситуации у него возник определенный внутренний конфликт, который он должен сначала подавить”.
  “Я откровенно признаюсь, что я бы безоговорочно разорвал все отношения”.
  “А если бы у Каски или Ханки было сто тысяч фунтов?” - спросил Свидвицкий.
  “В таком случае я бы ввязался в драку”, - флегматично ответил Долганский.
  Через некоторое время он продолжил:
  “Ибо кажется, что это ничто, но в жизни это может показаться чем-то особенным.
  Опуская различных кузенов, "Маты" и "Валеты", которые, несомненно, найдутся; также будут обнаружены разные инстинкты, разные склонности и разные вкусы. Да что ты, черт возьми! Я бы не хотел жену, которой вдруг может овладеть неожиданная страсть к янтарным четкам, к лущению гороха, к плетению льна, к сбору фруктов или грибов, не говоря уже о ягодах и орехах, и к хождению босиком ”.
  Тут он повернулся к Гронски.
  “Пожмите плечами, но это так”.
  “Меня бы это не шокировало, - сказал Свидвицкий, - только, если бы я женился на мисс Энни, я бы просто поставил условие, чтобы она иногда ходила босиком.
  Когда я бываю в деревне, ничто не воздействует на меня так сильно, как вид босых ног девушек. Это правда, что у них часто бывает рожистое воспаление лодыжек,
  которое происходит от колючек на стерневых полях. Но я полагаю, что у мисс Энни нет рожистого воспаления.
  “С вами невозможно разговаривать достойно”.
  “Почему?” - спросил Свидвицкий. “Пусть Кшицки теперь снимает купоны со своего достоинства, но не мы. Вы сказали, что он принадлежит к национал-демократам?”
  “ Нет, не я. Но какое отношение это имеет к мисс Энни?
  “О, о, дворянин — национал—демократ — обнаружил, что в жилах его возлюбленной течет крестьянская кровь, и, тем не менее, у него из-за этого заболел живот; тем не менее, он уязвлен этим deminutio capitis”.
  “ Кто тебе это сказал? Кроме того, это должно быть permutatio, а не deminutio.
  “ Да! Английские товары приобретают вид отечественных и падают в цене. Справедливо, справедливо.
  “ Знаете ли вы, кто мог бы совершенно независимо вступить в брак на таких условиях? ” спросил Долганский. “ Поистине выдающийся джентльмен.
  “Но не польский”, - воскликнул Свидвицкий.
  “Ну вот, ты уже начинаешь! Почему бы не отполировать?”
  “Потому что польский джентльмен недостаточно верит в свою кровь; у него явно недостаточно гордости, чтобы верить, что он возвысит женщину до себя, а не опустится до нее”.
  Гронски рассмеялся:
  “Я не ожидал такого обвинения из ваших уст”, - сказал он.
  “Почему? Я индивидуалист, и в той мере, в какой я не считаю себя представителем низшей расы, в той мере я считаю себя образцом лучшей. По-моему, к аристократии можно принадлежать только благодаря везению
  случайность; то есть когда человек приносит в мир подходящий профиль и соответствующий мозг. Но Долганский, например, поскольку он не приобрел портреты предков на аукционе — и другие наши джентльмены —
  рассудите, что кровь составляет это свойство. Теперь, признавая эти предпосылки, я утверждаю, что наши тори не знают, как гордиться своей кровью”.
  “Дома, - сказал Гронский, - вы изливаете свою злобу на социалистов, а здесь вы хотите излить ее на аристократию”.
  “Это не умаляет моих заслуг. У меня есть несколько приятных замечаний в адрес Национальной демократии”.
  “ Знаю, знаю. Но как вы докажете то, что сказали о польских тори?
  “Как я докажу это? Методом Сократа — с помощью вопросов.
  Вы когда-нибудь наблюдали, как польский джентльмен за границей знакомится с французом или англичанином? Я, пока у меня были деньги, проводил зимы в Ницце или в Каире и видел многих из них. Теперь, каждый раз, когда я задавал себе вопрос, который сейчас задаю вам: какого черта не француз или англичанин пытается угодить поляку, а поляк им?
  Почему только поляк заискивает, только поляк кокетничает? Потому что он
  почти стыдится своего происхождения; и если случайно француз скажет ему, что по его акценту принял его за француза, или англичанин примет его за англичанина, тогда он тает от радости, как масло на сковороде! Ах, я видел таких кокеток по партитуре — и это старая история. Таким кокетством, например, обладал Станислав Август[11]. Дома польский джентльмен порой умеет высоко держать нос. Перед иностранцем он на обеих лапах. Разве это не недостаток гордости за свою собственную расу, за свою собственную кровь, за свои собственные традиции? Если у вас есть хоть малейшая крупица чувства справедливости, пусть даже не крупнее зернышка черной икры, вы должны признать справедливость моих замечаний. Что касается меня самого, то иногда мне было стыдно за то, что я поляк”.
  “Это означает, что вы совершили тот же грех, в котором обвиняете других”, - ответил Гронски. “Если бы кончики крыльев нашего орла достигали обоих морей, как это когда-то было, возможно, полюса были бы другими. Но в настоящее время, скажи мне, чем им можно гордиться?
  “Вы все искажаете. Я говорю только о расовой гордости, а не о политической”,
  ответил Свидвицкий. “В конце концов, пусть дьяволы их заберут. Я предпочитаю выпить”.
  “Говорите, что хотите, - заявил Долганский, - но я просто скажу вам следующее: если бы внутренние дела находились исключительно в их руках, некоторые глупости могли бы иметь место, но мы не были бы поджарены в том соусе, в котором нас жарят сегодня”.
  Свидвицкий повернулся к нему с глазами, которые уже немного ненормально блестели.
  “Мой дорогой сэр, - сказал он, - для того, чтобы управлять страной, необходимо иметь одну из трех вещей: либо наибольшее количество людей, которыми располагает canaille — прошу прощения, я бы сказал, демократия, — либо величайший здравый смысл, которым никто из нас не обладает, или наибольшее количество денег, которыми обладают евреи. И поскольку я продемонстрировал, что у наших великих джентльменов нет даже малейшего представления о традициях, то что же у них есть?”
  “ По крайней мере, хорошие манеры, которых вам недостает, ” с отвращением возразил Долганский.
  “Нет. Я расскажу вам, что у них есть — если не все, то второе или третье, но я расскажу это вам шепотом, чтобы не шокировать девственные уши Гронски”.
  И, наклонившись к Долганскому, он прошептал ему какое-то слово, после чего злобно фыркнул:
  “Я не говорю, что это ничто, но этого недостаточно для управления страной”.
  Но Долганский нахмурился и сказал:
  - Если это так, то вы, несомненно, принадлежите к высшей аристократии.
  “ Конечно! конечно! У меня есть диплом, заверенный несколько лет назад в Экс-ла-Шапель, месте коронации!”
  Сказав это, он снова отхлебнул вина и продолжал с какой-то лихорадочной веселостью:
  “Ах, позвольте мне браниться, позвольте мне насмехаться над людьми и вещами! Я всегда делаю это внутренне, но иногда мне приходится отхаркивать желчь. Позвольте мне! В конце концов, я поляк, а для поляка, пожалуй, не может быть большего удовольствия, чем портить, принижать, клевать носом, клеветать, плевать на статуи и сбрасывать их с пьедесталов. Республиканская традиция, не так ли? Кроме того, Провидение так удачно устроило, что поляк любит это больше всего, и когда дело касается его самого, он чувствует это наиболее остро. Восхитительное общество!”
  “Вы ошибаетесь, ” ответил Гронский, “ потому что в этом отношении мы сильно изменились, и в доказательство этого я приведу один пример: когда художник Лимятицкий получил за свою ‘Голгофу’ большую медаль в Париже, все местные маленькие кисти сразу возмутились им. Итак, встретившись с ним, я спросил его, намерен ли он отомстить, и он ответил мне с величайшим спокойствием: ”Я служу своему отечеству и искусству, но только глупость не может понять этого, в то время как только низость не поймет этого". И он был прав, потому что тому, у кого есть какие-то крылья за плечами и кто может немного приподняться в воздух, не нужно обращать внимания на уличную грязь".
  “Тут, тут; грязь - это чисто местный продукт, такой же, как и другие признаки вашей национальной культуры, а именно: грязь, скандалы, зависть, безрассудство, леность, громкие слова и мелкие поступки, дешевая политика, драки, страсть к массовым собраниям, бандитизм, револьверы и бомбы; если бы я хотел перечислить все, я бы не закончил до поздней ночи”.
  “Тогда я добавлю вам еще кое-что”, - сказал Гронски.
  “пьянство, цинизм, глупая поза отчаяния, бездумный гиперкритицизм, глумление над несчастьем, загаживание собственного гнезда, плевок на кровь и страдания, подрыв веры в будущее и богохульство по отношению к нации. Тебе уже достаточно?”
  “ У меня недостаточно вина. Закажи еще, закажи еще!
  “Я больше не буду заказывать вино, но скажу больше, что вы ошибаетесь, утверждая, что это местные продукты. Они принесены определенным ветром, который, очевидно, раздул вас”.
  Но Свидвицкий, у которого на этот раз не было желания ссориться, но было желание выпить, очевидно желая сменить тему разговора, неожиданно воскликнул:
  “Кстати, о ветрах, как жаль, что такие разумные люди, как пруссаки, допускают одну грубую ошибку”.
  Гронски, который уже встал, чтобы попрощаться с ним, на мгновение овладело любопытство.
  “ Какая ошибка? - спросил он.
  “ Что они принимают сверхчеловечность за подлость.
  - В этом ты прав.
  “Я испытываю презрение к себе так часто, как только оказываюсь прав”.
  - Тогда мы оставим вас наедине с вашим вином и вашим презрением.
  Сказав это, Гронски кивнул Долгански, и они удалились. Однако последние слова Свидвицкого заставили его задуматься, поэтому через некоторое время он сказал:
  “Сейчас мысли людей заняты пруссаками, и они вспоминают о них по малейшему поводу. В конце концов, описание Свидвицкого было подходящим.
  - Если бы вы знали, как мало меня интересуют описания Свидвицкого.
  “Тем не менее, вы соперничаете с ним и говорите в том же тоне”, - ответил Гронски.
  После чего, продолжая развивать ход своих мыслей, он сказал:
  “Ницше также не понимал, что восприимчивость и понимание горя других людей проявляется только на кульминации творчества...”
  “Хорошо, хорошо, но в данный момент меня больше интересует, что Кшицки собирается делать с мисс Энни”.
  Долганский, который терпеть не мог Свидвицкого, был бы сильно огорчен, если бы заподозрил, что тот же вопрос пришел в голову последнему.
  Оставшись один, Свидвицкий вспомнил выступление Гронски и начал смеяться, так как мысль о таких необычных осложнениях безмерно позабавила его. Он представил себе, какое волнение, должно быть, царило у Кшицкого и пани Отоцкой и как сильно это дело взбудоражило круги их родственников и знакомых. И вдруг он начал произносить монолог следующим образом:
  “ А если бы я нанес визит мисс Энни? Мне даже подобает оставить ей визитную карточку.
  Это было бы в высшей степени правильно. Возможно, я не найду ее дома — это не имеет большого значения, но если я найду ее дома, я постараюсь посмотреть, не слишком ли громоздки ее ноги в лодыжках. Для культуры, образования даже польский язык может быть
  приобретенные, но нежные связки ног и рук приходится наследовать через целую череду поколений. Этот неистовый Поли, тем не менее, обладает достаточно тонкой связкой. Дьявол, однако, знает, кем был ее отец, я пойду. Если я не найду одного, я найду другого”.
  И он ушел. Его впустил не слуга, а Поли; поэтому он улыбнулся ей в своей самой заискивающей манере и сказал:
  “ Добрый день, прелестный цветок фенхеля! Панна Ханка Скибянка дома?
  “Какая Ханка Скибянка?” - удивленно спросила она.
  - Значит, маленькая леди не знает великой новости?
  “ Что за великая весть? Я не знаю ни одной.
  - Что хозяйку “маленькой леди” зовут не мисс Энни?
  “Не расстраивай наши головы”.
  “ Я даю маленькой леди честное слово. Спросите пана Гронского или пана Кшицкого, который от стыда откусывает себе пальцы. Я даю вам слово чести. Я также мог бы рассказать вам больше, но если маленькой леди не любопытно, я уйду. Вот моя визитка для Панны Ски-биан-ка”.
  Глаза девушки заискрились от любопытства. Она машинально взяла карточку.
  “ Я не говорю, что тебе следует уходить, но я не верю, ” поспешно сказала она.
  - И я знаю еще больше.
  - В чем дело? - спросил я.
  - Я прошепчу это тебе на ухо.
  Паули не приходило в голову, что Свидвицкому нет необходимости говорить шепотом. Она прильнула к нему с трепещущим сердцем, и, хотя он обдал ее своим дыханием, пропитанным запахом вина, она не отвела головы.
  “В чем дело? ” повторила она.
  - Эта панна Скибянка - крестьянка из Зарнова!
  “Это неправда!”
  “Как я люблю Бога”.
  И, сказав это, он внезапно чмокнул ее в ухо крепким поцелуем.
   OceanofPDF.com
  IV
  Письмо мисс Энни производило впечатление необычайной простоты. В начале она сказала, что с того момента, как он сделал ей предложение руки и сердца, она была вынуждена назвать свое прежнее имя; в то время как в продолжении содержался столь же простой рассказ о ней самой и ее семье с момента их отъезда из Жеслево. Этот печальный ход событий она описала следующими словами:
  “Мой отец был родом из Галисии, и у него были родственники в Америке, о которых он слышал, что трудом они сколотили состояние. Узнав об этом, он решил тоже поселиться там и искать счастья за океаном. Мы покинули Жеслево в то время, когда вы были в Варшаве. Я умел писать, так как меня научили этому в поместье, и сообщил бы вам об этом, если бы знал ваш адрес. Мы поехали, никому ничего не сказав, в Гамбург, и там произошло то, что часто случается с крестьянами-эмигрантами. Агент обманул нас, лишил денег и посадил на судно, направлявшееся не в Америку, а в Англию. Выброшенные на тротуары Лондона, мы вскоре оказались в страшной нужде. На проезд в Америку теперь не было средств. Моя мать умерла в больнице от брюшного тифа, а здоровье отца от отчаяния и ностальгии быстро ухудшалось.
  При таких обстоятельствах нас нашел мистер Энни, один из лучших и благороднейших людей в мире, друг и покровитель поляков, который дал нам работу. Но помощь пришла слишком поздно, и мой отец погиб в ходе операции
  года. Я оставался на заводе и работал на нем до несчастного случая, который полностью изменил мой статус. В семье Энни был только один ребенок, дочь, которую они любили больше всего на свете и окружили заботой, тем более что ей угрожало легочное заболевание. Однажды случилось так, что мисс Энни, посещая фабрику, чуть не унесло ведущим колесом машины. Я бросился к ней на помощь, немного рискуя собственной жизнью, и с тех пор благодарность семьи Энни ко мне не имела границ. Они забрали меня с фабрики к себе, и таким образом я стала компаньонкой, а затем и закадычной подругой их дочери. Поляк, эмигрант 63-го года, друг мистера Энни и человек хорошо образованный, учил нас обоих, и меня отдельно, польскому языку. Я старался извлечь из этих уроков столько пользы, сколько было в моих силах, и через два года смог немного приблизиться к интеллектуальному уровню моего друга и моего окружения. Но у Агнес — ибо таково было христианское имя мисс Энни — стало ухудшаться здоровье. Затем мистер Энни продал свою фабрику, и мы все, включая нашего инструктора, переехали в Италию. Там прошло около трех лет в поисках наилучшего климата для нашей дорогой пациентки. Однако все усилия оказались тщетными, поскольку Бог забрал Своего ангела к Себе. После смерти Агнессы Энни, помня, что я всей душой любила нашу покойную, усыновили меня как своего собственного ребенка и дали мне не только свою фамилию, но, желая преодолеть свое отчаяние, страдания и печаль, даже христианское имя покойной.
  Тем не менее, горе не могло быть преодолено, и хотя я всем сердцем старался быть для них каким-то утешением в жизни, в течение двух лет оба следовали за своей самой большой любовью.
  И это конец моей истории. И после этого произошли те события, которые приблизили меня к вам; поэтому я хочу оправдать свое поведение в ваших глазах. У меня есть право на имя, которое я ношу, и на мою жизнь со времен
  отъезд из Жеслево был чистым. Совесть упрекает меня только в одной новой ошибке. Это было то, что я не признался Энни, что я уже недостоин их заботы. Но для такого признания у меня не хватило сил. Я слишком сильно любил мою Агнес и боялся, что они разлучат меня с ней. Позже я не хотел усугублять их горе. У меня не было сил. Временами мне также кажется, что теперь, когда они смотрят на меня с небес и видят все, они прощают меня за то, что я хранил эту тайну. Помимо этого, я еще раз повторяю и клянусь, что моя жизнь была чистой. Но в моей памяти у меня остались только гробы и гробницы, и из моих последних двух дней у меня осталось только воспоминание о тебе. Я не мог забыть ни своего греха, ни своего счастья. Часто при жизни моей приемной сестры, глядя в ее целомудренные глаза, я боролся с угрызениями совести и в то же время плакал от сильной тоски. После этого, оставшись один на свете, мне нечем было дорожить в своем сердце, и я начал тосковать еще больше. Когда после смерти Анни я познакомился и сблизился с Зося Отоцкой в Брюсселе, я случайно узнал из разговора, что она была вашей родственницей. Тогда я рассказал ей всю свою жизнь, ничего не скрывая, и она не только не отвергла меня, но полюбила еще больше. Ободренный ее добротой, я признался ей в своей тоске по старым временам и Жеслево.
  Возможно, это новая ошибка с моей стороны, что я признался Зосе в своем непреодолимом желании увидеть еще раз в жизни Ястшеба, Жеслево и — почему бы мне не сказать всю правду?—и ты. Тогда Зося сказала мне: ‘Я понимаю тебя; поезжай со мной в Ястшеб в качестве мисс Энни, поскольку ты не можешь поступить иначе. Никто не узнает вас, и вы посчитаетесь со своим собственным сердцем. Возможно, реальность погасит радугу воспоминаний. Если они будут утихомирены навсегда, тем лучше для вас; если он влюбится в вас, тем хуже для него; если ваши прежние отголоски пробудятся вновь, тогда мы предположим, что это было предопределение. ’ Таков был совет Зосии, и по этой причине, когда твоя мать пригласила ее и Маринию, я тоже сопровождал их в Ястшеб. Но я
  не хочу прослыть кем-то лучшим, чем я есть на самом деле. Признаюсь, в дороге мне все время вспоминались слова Зоси: ‘Если он в тебя влюбится, тем хуже для него", и я желала, чтобы это произошло. Я была уверена, что ты совершенно забыла меня, и думала, что если сейчас ты полюбишь меня без всякой расплаты, то это будет своего рода достойным наказанием за твою забывчивость и своего рода триумфом для меня самой и — если не такой женской местью, о которой рассказывают книги, — то, по крайней мере, большим утешением для моего самолюбия. Но случилось иначе, потому что я забыл принять во внимание, что сердцем у меня были не иностранные книги, а польская деревня — простая и верная. Когда я увидела Жеслево, Ястшеба и тебя, мне захотелось только плакать, как я плакала на похоронах пана Зарновского, и я открыла в себе, что Ханка, которая много лет назад любила тебя своей первой детской любовью, а потом с такой нежностью, больше никого не любила. Вы знаете, сэр, что произошло дальше.
  Если ты не вернешься, я не буду держать на тебя никакой обиды, но и не питай ко мне никакой неприязни. Я тоже просто балансировал на грани счастья”.
  Подпись была “Ханка”. Подбородок Ладислава время от времени подрагивал, пока он читал письмо, а глаза затуманивались. Он начал повторять фирменное “Ханка, Ханка”. Он резко встал и большими шагами прошелся по комнате. Его мысли скатывались в клубок в голове, как облака в небесах; они собирались и рассеивались во все стороны, как испуганный табун лошадей в диких степях Украины. Он перечитал письмо во второй и третий раз, и под его влиянием перед его глазами начали проноситься картины прошлого, такие отчетливые, как будто все, что произошло некоторое время назад, произошло только вчера. Он вспомнил те ясные лунные ночи, когда он тайком уходил на мельницу, и ту деревенскую девушку, благоухающую сеном, которая на вопрос, любит ли она его, прошептала в ответ: “Конечно”, - и обвила своими еще полудетскими руками его шею и прижалась к нему
  прижала его к своей груди с такой силой, что никакая другая любовь не смогла бы сделать более искреннего признания. Он вспомнил, что, тем не менее, любил ее в то время, и когда скучал по ней, тосковал по ней и даже расспрашивал людей о семье кузнеца — но сдержанно и малодушно, поскольку страх сковывал его уста.
  Впоследствии эта девушка стерлась из его памяти настолько полностью, что даже легкие угрызения совести, которые он испытывал из-за нее, исчезли; ничего не осталось. Ему было хорошо в этом мире, и он искал новых ощущений, в то время как она была захвачена вихрем жизни и выброшена, как жалкий лист, на чужбину, где страдала от полного истощения. Тем не менее, ни тогда, ни позже, когда о ней позаботились добрые люди, она не забыла его и не перестала тосковать по нему.
  Ладислаус не был глубоким знатоком человеческой души; тем не менее он чувствовал, что то, что для него было просто любовным приключением, поверхностным наслаждением чувств, преходящим впечатлением, которое развеивается по ветру, как аромат цветов, для нее стало новой жизнью; отдачей всего своего существа и всей души, слишком чистой и слишком благородной, чтобы искать новое счастье на новых путях. И теперь он понял, почему сегодняшняя желанная мисс Энни, очаровательная, как мечта, блистательная, окруженная достатком и вызывающая восхищение, написала ему, что ее сердце принадлежит не иностранным книгам, а польской деревне - простой и верной. Он понял также, почему письмо было подписано “Ханка”. Внезапно и бесповоротно рассеялись все его подозрения, и ее слова: “Моя жизнь с момента отъезда из Жеслево была чистой”, тронули его до такой степени, что он начал упрекать себя за то, что хоть на мгновение подумал, что могло быть иначе. Он сразу же показался себе маленьким, подлым и недостойным этой благородной и возвышенной души. Но в его сердце и голове в последние мгновения промелькнуло так много мыслей, впечатлений и
  чувство, что он был неуверен в том, что окончательное осознание его собственных недостатков и убогости продлится долго. Тем не менее, его охватывала все возрастающая нежность, и все больше и больше стиралась та разница между Ханкой и мисс Энни, которая так раздражала его в первые минуты. Теперь, напротив, воспоминание о том, что эта простая девушка в прошлом и та очаровательная леди наших дней были одной и той же женщиной, пронзило его каким-то трепетом, напоминающим трепет радости. Воспоминание о том, что когда-то он обладал другой, начало пробуждать в нем, так сказать, голод и новую страсть к нынешней, а мысль о ее прелестях усиливала игру его молодой крови. Но он старался заглушить в себе эти впечатления сознанием возложенной на него ответственности. Прежде всего он задал себе этот вопрос. Что должен делать человек чести, который предал и, следовательно, обидел девушку, почти ребенка, которая была влюблена в него, а позже, через несколько лет, встретил ее под другим именем и влюбился в нее? Был только один ответ: даже если он не влюбится, если ее любовь продолжится, он должен принять на себя все последствия своих поступков. Если бы она оставалась простодушной деревенской жительницей, которая никогда не могла понять его, или если бы она отклонилась от пути праведности, даже в таком случае для его измученной души это не было бы достаточной причиной для того, чтобы умыть руки и отказаться от этого дела; и тем более, что девушка преодолела разделявшую их интеллектуальную и социальную пропасть, а вдобавок облагородила свою собственную душу и не перестала любить. “Да, это так. Я бы плюнул себе в глаза, ” сказал Ладислав (не думая в тот момент, что на практике совершить подобный поступок будет немного сложно), “ если бы колебался еще немного. Есть только одна вещь, которую нужно сделать, и я сделаю это немедленно ”. Приняв это решение, он глубоко вздохнул, как человек, с сердца которого свалился тяжелый груз, — и насколько он поначалу стал ничтожен в собственных глазах, настолько теперь он начал прибавлять в росте. Однако он не стал задавать вопрос, что произошло бы, если бы мисс Энни это сделала
  уне было ни таких чудесных глаз, глядящих небесным блеском, ни такого лица, цвет которого напоминал бы ему лепестки белой розы, ни тех других прелестей, которые привлекали его взор. Он сказал себе, что многие из его знакомых не могли позволить себе прийти к подобному решению; он был доволен собой; и что ему было легче поступить так, потому что его побуждали к этому сердце и чувства, которые он считал не умаляющими достоинства самого поступка, а его собственной удачей. Однако он предвидел, что ему все же придется иметь дело со своей матерью, а также с так называемым общественным мнением, которое заботится не о принципах, а только о сплетнях и которое прежде всего ищет пищу для своей собственной глупой злобы. Но он надеялся примирить свою мать, а что касается злобной иронической улыбки по малейшему поводу, то его ноздри, раздувавшиеся при одной мысли об этом, и стиснутые зубы не предвещали им ничего хорошего.
  Но этот ожидаемый рыцарский поступок был делом будущего; пока же его порывистая натура побуждала его к немедленным действиям. Он решил немедленно отправиться к своей матери и определенно прийти к взаимопониманию с ней. Взглянув, однако, на часы, он осознал тот факт, что было почти три часа ночи. Ввиду этого это было невозможно. Не чувствуя, однако, ни малейшей потребности во сне и страстно желая что-нибудь сделать, он сел писать письма. Сначала он вложил письмо мисс Энни в конверт, потому что хотел отправить его своей матери до того, как состоится решающий разговор; после чего он начал писать мисс Энни, но вскоре остановился, так как ему пришло в голову, что, поскольку он дал слово хранить молчание в течение недели, он не имел права этого делать. Вместо этого, после недолгого раздумья, он написал несколько слов пани Отоцкой, молясь, чтобы она разрешила ему навестить ее в этот день.
  Наконец, когда рассвет начал проникать в комнату и смешиваться со светом ламп, он подумал об отдыхе, но, хотя чувствовал сильную усталость,
  он никак не мог заснуть и мысленно беседовал со своей матерью и мисс Энни до рассвета. Он погрузился в крепкий сон только тогда, когда в отеле началась утренняя суета, и проснулся поздно. Одевшись, он позвонил слуге и приказал ему доставить письмо мисс Энни его матери, но в последнюю минуту решил отнести его ей сам. Но в комнатах, занятых его матерью, он застал только младших членов семьи и гувернантку-француженку, которая сообщила ему, что “мадам” рано утром ушла в церковь.
   OceanofPDF.com
  V
  Пани Кшицкая действительно ходила в церковь и исповедовалась, потому что в постигшем ее горе она нуждалась в утешении и совете. И ее горе было настоящим и глубоким. Она жила во времена, когда различные древние предрассудки и пристрастия сталкивались друг с другом и все больше и больше стирались, уступая место новым демократическим идеям. Поскольку она часто слышала, что волна этих новых идей может принести пользу и спасение стране, она, несмотря на то, что ее привычки и прежние представления противоречили им, не только не боролась с ними, но спокойно, пассивно соглашалась с ними. Ей было так легче, поскольку ей никогда не приходило в голову, что лично она когда-либо будет иметь с ними какое-либо дело. Для нее это было то же самое, как если бы кто-то установил современную мебель в нескольких комнатах в Ястшебе, которые не были постоянно заняты. Пусть они останутся там, поскольку этого требует мода и поскольку в других комнатах есть старые кресла, семейные реликвии, в которых можно с комфортом отдохнуть. И вот, внезапно ей приказали переехать в эту новую часть дома; внезапно она столкнулась с фактом, что ее сын влюблен в крестьянку из Жеслево и собирается жениться на ней. Затем, в первые мгновения, все внутри нее всколыхнулось; старые инстинкты и обычаи начали взывать к ней. Это молчаливое и пассивное согласие с новыми идеями рухнуло, как здание из песка, и весь ход событий показался возмущенной гражданке-дворянке недостойной интригой, жертвой которой стал ее сын, а вместе с ним и вся семья Кшицких. Изумление от того, что главным партнером и почти автором этой интриги могло быть существо, которого она считала воплощением всех женских добродетелей и которого желала
  то, что ее сын должен жениться, только усугубляло ее гнев. Тщетно Зося объясняла ей, что ее сын предал невинное дитя, а мисс Энни была ангелом, и что, привозя ее в Ястшеб, она не имела никаких зловещих намерений и сделала только то, что сделала бы любая другая женщина на ее месте, сочувствующая обиженной и тоскующей женщине. “Если самым горячим желанием мисс Энни было еще раз увидеть в своей жизни место, в котором была разрушена ее жизнь, и человека, которого она не могла забыть и который был виновником ее гибели, то это было заслугой перед ней; и каждый, у кого есть хоть капля сердца, должен понимать это. И пусть тетя скажет, ” продолжала она, “ могла ли я выдать ее тайну и не создалась ли бы для нее безвыходная ситуация”. Обычно тихая и кроткая Зося так разозлилась, защищая свою подругу, что прямо сказала пани Кшицкой, что даже если Лоди влюбится в мисс Энни без всякой расплаты, это будет только то, чего он заслуживает, и, кроме того, поскольку “Анинка” не приняла его предложение и дала ему неделю на обдумывание, он может отозвать его; однако в таком случае “Анинка” была бы не единственной, чьего уважения он лишился. Но все это подливало масла в огонь и только усилило гнев пани Кшицкой, которая заявила, что, во всяком случае, она и ее сын стали жертвами заговора. После чего она переехала в отель, объявив при отъезде, что ее нога никогда больше не переступит порог этого дома.
  Тем не менее, горечь и гнев, накопившиеся в ее сердце, были направлены не только против пани Отоцкой. Ее сын также глубоко ранил ее сердце и пробудил целый ряд болезненных воспоминаний, связанных с памятью о ее муже. Ибо ее муж, мужчина, которого она боготворила в первые годы их супружеской жизни за его многочисленные положительные качества и необычайную красоту, причинил ей немало огорчений своей аморальной жизнью по отношению к женщинам в целом и к женщинам, проживающим в
  Особенно Ястшеб и его окрестности. Для пани Кшицкой не было секретом, что в течение долгих лет коров постоянно уводили из усадебных коровников в качестве подарков или, скорее, в качестве награды различным Кейтам и Мэри и что в Ястшебе можно было найти довольно много сводных братьев и сестер ее детей. Поэтому она проливала обильные слезы по поводу такого положения дел почти до последнего года жизни своего мужа. В свое время она страдала от собственной любви к себе и своего женского достоинства жены и матери. Впоследствии она все простила, но после смерти своего мужа, как женщина глубоко религиозная, она жила в постоянном страхе при мысли о Божественном Суде, перед которым предстал покойный. Целые годы она пыталась вымолить у него прощение слезами, постами, милостынями и молитвами. Прежде всего она решила воспитать своего сына таким образом, чтобы он никогда не повторил ошибок своего отца. Она наблюдала за ним в дни его детства, как глаз в ее голове; она защищала его от всех дурных влияний. Отправив его в школу, она доверила заботу о нем своему родственнику, священнику, и Гронски, в нравственность которого она справедливо верила. И когда сын вырос, когда после окончания школы он поступил в университет, а затем взял на себя управление поместьем Ястшеб, у нее появилась та бездонная, наивная вера, обычная для женщин, честных и набожных, но не знакомых с порочностью мира, что до того времени “Лауди” была чиста, как лилия.
  И тут неожиданно пелена, застилавшая ее глаза, спала. Сын пошел по стопам своего отца. При этой мысли ее охватило отчаяние. В ее душе вспыхнул поистине яростный протест против союза ее сына с крестьянкой, но, обладая очень чувствительной совестью, она почувствовала после разговора с Зосией, что мисс Энни имеет какие-то права на Ладислава. Раз или два ей приходил в голову такой способ выпутаться из обременительной ситуации: что Ладислав, следуя заранее оговоренному соглашению, сделает предложение мисс Энни, а она ему откажет. “Но знаю ли я?” - спросила она себя,
  “сколько похожих Ханка уже можно найти в Ястшебе?” И еще
  ужас пронзил ее до мозга костей при мысли, что среди этих Ханк могут быть сводные сестры Ладислава, ибо ей казалось, что преступления отца фатально влекут за собой еще более тяжкие преступления сына и за ними должно последовать проклятие. “ Ах, Лауди! ах, Лоди! ” уныло повторила она и почувствовала, помимо страха, такую боль, такое душевное разочарование и такую глубокую обиду, что, как бы хорошо она ни понимала, что необходимо как можно скорее вызвать Ладислава и выяснить, как он получил известие о том, что мисс Энни - Ханка, и что он намерен делать, тем не менее она не могла заставить себя увидеться с ним немедленно. После отъезда пани Отоцкой информация о том, что его нет в отеле, принесла ей истинное облегчение. Она немедленно заперлась в своем номере и решила, что, если он позвонит, не впускать его.
  На следующее утро она пошла в церковь и на исповедь, а после исповеди обратилась за советом к своему родственнику, прелату, тому самому, который в свое время опекал Ладислава. Она уже была спокойнее. Пожилой прелат принял ее и начал с необычайной подробностью расспрашивать о мисс Энни, ее пребывании в Ястшебе, о ходе событий после покушения на жизнь Ладислава и о подробностях из жизни Ханки, о которых пани Кшицкая узнала от Зося; затем о страхах самой пани Кшицкой, и, наконец, после долгого молчания он сказал:
  Что касается грехов, которые мог совершить Ладислав после этого, первого греха его юности, то это всего лишь предположение и опасения, и поскольку у нас нет неопровержимых доказательств этого, мы вообще не должны принимать их во внимание.
  Остались только прежние Ханка и сегодняшняя мисс Энни. Это
  только с этим единственным случаем, которым нам предстоит заняться. Поэтому я хочу знать, как вы, как мать, относитесь к ней ”.
  Пани Кшицкая ответила, что она прекрасно знает, что все люди перед Богом равны, но она беспокоится о счастье своего сына.
  Подобные браки обычно не были счастливыми. Возможно, причиной этого является злоба мира: возможно, жена столкнулась с унижением со стороны тщеславных и злобных людей, но муж должен чувствовать то же самое, вследствие чего возникает раздражение и отношения становятся все хуже и хуже даже без какой-либо недоброжелательности с обеих сторон. Что касается ее сына, то он честолюбив и чувствителен, как немногие, и даже если бы он очень сильно любил свою жену, он бы пострадал, если бы кто-нибудь проявил к ней хотя бы тень презрения. Тот, кто живет в мире, должен считаться со всем, даже с глупостью, даже со злобой, не говоря уже о других соображениях, от которых часто зависит семейное счастье.
  Престарелый прелат слушал, складывая и разворачивая по своему обыкновению шелковый носовой платок, и наконец сказал:
  “Считаться с глупостью и злобой может означать только защищаться от них, не идти им ни на какие уступки”.
  После чего он пристально посмотрел на пани Кшицкую и спросил:
  “Позвольте мне задать вам один вопрос.: Почему ваш сын обязательно должен быть счастлив?”
  Она посмотрела на него с удивлением.
  - Да ведь я его мать.
  “Да, но есть вещи поважнее счастья, особенно временного, — разве это не так?”
  “ Верно, ” тихо ответила она.
  “То, что вы сказали относительно мирских вопросов, может быть более или менее справедливым и на самом деле может быть причинами, которые делают такие браки менее счастливыми, чем другие, но прежде всего необходимо задать этот вопрос самому себе. Что в жизни больше, а что меньше, что важнее
  и, что менее важно, действовать в соответствии с велениями совести”.
  “Ну, и как мне теперь действовать?” - спросила пани Кшицки.
  Престарелый прелат посмотрел на распятие, висевшее на стене, и тихо, но выразительно ответил:
  “Как христианин”.
  Последовало кратковременное молчание.
  “Я довольна вашим советом, - сказала пани Кшицки, - и благодарю вас”.
   OceanofPDF.com
   ВИ
  Ладислав, пока его мать была в церкви и советовалась с прелатом, отправился, несмотря на ранний час, к пани Отоцкой. В самом начале он поднес к своим губам обе ее руки и целовал их так долго, что она по одному этому действию поняла его намерения.
  “Я знала, что так будет! Я знала это!” - воскликнула она с волнением и радостью.
  А он ответил тихим дрожащим голосом:
  “Мне не потребовалось недели, чтобы понять, что я не могу жить без нее”.
  “ Я так и знала, ” еще раз повторила Зося. - Ты уже говорила со своей матерью?
  “Нет. Вчера я бессмысленно бегал по городу, после чего помчался к Гронски и очень поздно вернулся в отель, а сегодня утром мне сообщили, что мама в церкви”.
  Пани Отоцка снова забеспокоилась.
  “Вчера, - сказала она, - она была очень зла, и дай Бог, чтобы она помирилась, потому что от этого зависит все”.
  “ Не все, ” ответил Ладислав. “ Не говоря уже о моей большой привязанности к матери, я безмерно уважаю ее; и Бог видит, что я был бы рад всегда подчиняться ее воле. Но это имеет свои пределы; когда речь идет о счастье не только меня, но и самого дорогого для меня существа в мире, я не могу пожертвовать этим ни при каких обстоятельствах; я размышлял над этим всю ночь. У меня есть надежда, что мама согласится, поскольку я верю в ее характер и в ту любовь, которую она всегда проявляла ко мне. Однако, если, вопреки моим надеждам, все окажется иначе, тогда я скажу ей, что это решение сейчас не может быть отменено и не будет отменено”.
  “Может быть, в этом и нет необходимости, ” сказала пани Отоцка, “ потому что Анинка тоже обеспокоена. Вчера, после письма, которое она написала вам, и после отъезда пана Гронского, мы проговорили до поздней ночи. Она очень нервничала и плакала, но говорила так: "Если он вернется ко мне, то не радостно и со всей
  по доброй воле, но только потому, что он не хотел отзывать свое слово, тогда я никогда не соглашусь на это. Во мне нет гордости. Я даже не считалась со своим самолюбием и искренне написала ему то, что было у меня на сердце, но даже если бы оно разбилось, я бы не вышла за него замуж, если бы ему показалось, что он унижается ради меня”.
  “ Милое, прелестное создание! ” перебил Ладислав.
  Пани Отоцка продолжила:
  “После этого она заплакала и добавила, что не согласится быть причиной отчуждения между матерью и сыном”.
  “Нет, я еще раз повторяю, что мое решение не может быть отменено.
  Здесь замешана вся моя жизнь — и даже если сейчас мама не может найти в своем сердце достаточной доброжелательности, она найдет ее позже. Тем временем я сделаю все для того, чтобы в моей будущей жене также была мать, любящая и благодарная за счастье своего сына”.
  - Могу я повторить это мисс Энни?
  “ Именно за этим я и пришел. Но у меня есть еще одна молитва. Она взяла с меня слово, что в течение недели я не вернусь к ней, и только она может освободить меня от этого. Но с учетом того, зачем я сюда пришел, это было бы откровенной, ненужной пыткой. Ни неделя, ни год ничего не могут изменить. Абсолютно ничего! Не соблаговолит ли кузина сказать ей это и попросить ее от меня, но очень сердечно, освободить меня от данного слова?
  - С величайшим удовольствием, и я надеюсь, что уладить этот вопрос будет не слишком сложно.
  “Я благодарю тебя от всей души и сейчас поспешу к маме”.
  Но прежде чем он вышел из комнаты, в комнату ворвалась Мария и начала пристально смотреть то на свою сестру, то на Ладислава. На самом деле она не была осведомлена о тайнах прежних отношений между Ладиславом и Ханкой, но она уже знала, что мисс Энни - это бывшая Ханка; она знала все, что произошло потом, и, очень любя мисс Энни, умирала от беспокойства и любопытства относительно того, какой оборот примет это дело.
  Она была такой хорошенькой с этим задумчивым взглядом и встревоженным лицом, и, кроме того, у нее было такое забавное выражение лица, что Ладислав, несмотря на свои эмоции, при виде нее пришел в хорошее расположение духа. Зося молчала, не зная, хочет ли он говорить о своих сердечных делах при Марии, а он нарочно некоторое время не нарушал молчания; наконец он подошел к своей маленькой кузине и, сжав ее руку, объявил замогильным голосом:
  “Слишком поздно!”
  “ Насколько слишком поздно? - встревоженно спросила она.
  - Она собирается выйти замуж за кого-нибудь другого.
  -Кто? -спросиля.
  “Панна—Кажетана”.
  И он разразился искренним, веселым смехом. Мария предположила, что дела могут обстоять не так уж плохо, раз Ладислав шутит. Желая, однако, полностью узнать благую весть, она начала топать ногой и приставать, как ребенок.
  “Но как? — сейчас, честно. Я не мог уснуть сегодня! Как? сейчас, честно.
  Как?”
  “ Честное слово, эта надежда, радость и счастье — там! ” ответил Ладислав, указывая в сторону покоев мисс Энни.
  После чего, поцеловав руки своим двоюродным братьям, он бросился вон, как камень, выпущенный из пращи, потому что очень спешил.
  По дороге он становился серьезным и даже мрачным при мысли о том, что приближается момент его решающего свидания с матерью.
  Он нашел ее в отеле, где она ждала его в своем номере. Вид лица матери, безмятежного и наполненного какой-то необычной нежностью, на какое-то время ободрил его, но в то же время он подумал, что нежные уговоры, мольбы и, возможно, слезы было бы тяжелее вынести, чем гнев, — и неуверенным голосом спросил:
  - Мама прочла ее письмо? - спросил я.
  “Да, - ответила она, - но еще до этого я узнала почти все от Зоси, которую сама мисс Энни умоляла ничего от меня не скрывать”.
  - Гронский сказал мне, что мама рассердилась на Зося?
  “Да, это так, но это можно исправить. Сейчас я больше всего на свете хочу поговорить с вами искренне”.
  Итак, Ладислаус начал рассказывать, как в первые мгновения его словно ударило громом и как он не мог примириться с мыслью, что Ханка и мисс Энни - одно и то же лицо. Он признался в своих колебаниях, в своих сомнениях, подозрениях и в боли, которая пронзила его; в внутренней борьбе и расчете со своей совестью и во всем, через что он прошел. Но только прочитав ее письмо, он понял, что эта боль проистекала из его любви к ней и что борьба была борьбой с его собственным сердцем и счастьем; тогда он перестал колебаться; он не мог представить себе счастья иначе, чем с этим самым драгоценным существом в мире, и без нее он не желал его.
  После чего он сказал, что, когда он познакомился с ней в Ястшебе в качестве мисс Энни, почти с первого момента его привлекла к ней какая-то непостижимая сила, и она поглотила все его мысли. Он, конечно,
  высоко ценил Зося Отоцкую, а Маринию считал ярким явлением. Но восхищение и любовь - это две разные вещи. Кроме того, он ничего не был должен ни Зосе, ни Марыне. Они были добры, пока он был ранен, и это все. Но мисс Энни он, вероятно, был обязан своей жизнью, и он помнил, что она ради него подвергла себя опасности. Чем он мог отплатить ей за это и как мог загладить прежнюю обиду, совершенную, когда она была еще почти ребенком? Кто из них двоих был достойнее? Был ли это он, который забыл и жил изо дня в день легкой, бездумной и духовно ленивой жизнью, или она, которую никакие новые привязанности не могли примирить с их разлукой и которая облагородила свой ум и сердце страданиями, тоской и трудом? “ Я едва осмеливаюсь поверить.
  Мама, - сказал он, - что она не только прощает мне обиду, но и не перестала любить меня. Возможно, это произошло так потому, что именно я впервые в ее жизни открыл для нее двери в мир счастья, но, несомненно, это произошло потому, что у нее совершенно исключительная натура. Да, мама! Она одна из тех, кто в первозданном состоянии, даже в то время, когда они неспособны осознать происходящее, обладает тем благородным инстинктом, тем возвышенным чувством, что любовь действительно облагораживает все, но только когда она велика, когда она длится всю жизнь; а те, кто любит, обладают такой силой, такой глубиной привязанности, что они неспособны ни к какой другой привязанности. Но когда такой человек находится, тогда мы можем только благодарить Бога на коленях, и, проще говоря, у меня в голове путается при мысли, что за свой проступок я встречаю не наказание, а сказочную удачу. Может быть, в мире больше таких женщин, которые могут сделать мужчину счастливым, но я хочу быть счастливым только с этой; может быть, есть и другие, которые облагораживают и возвышают в них все, но я чувствую, что благодаря этой мне будет все лучше и лучше. Наконец, это вопрос не только моего счастья, но и моей чести”.
  Тут, сложив руки, он начал умоляющим взглядом заглядывать ей в глаза; после чего продолжил:
  “Все это я вверяю маминым рукам; всю мою жизнь, все мое будущее, и покой моей совести, и счастье, и честь”.
  Пани Кшицки приложила обе его ладони к своим вискам и поцеловала его в лоб.
  “Моя Лауди, - сказала она, - я старая женщина, и у меня есть разные предрассудки, поэтому я не скажу тебе, что с первых минут мне было легко согласиться с твоими намерениями. Знаешь ли ты, что вчера я разозлился на Зося и до сегодняшнего утра упорствовал в своей решимости противодействовать, насколько это было в моих силах, твоему браку. Не удивляйтесь этому, поскольку вы признаете, что были поражены словно молнией; тогда подумайте, как это, должно быть, подействовало на меня, я, как это обычно бывает с матерями, в глубине души была убеждена, что для вас даже королевская дочь не была бы слишком высокой парой. Но не только старый образ мыслей, не только материнское тщеславие и не только предрассудки разжигали мое сопротивление. Я также боялся за твое счастье.
  Я бы не имел ничего против личности самой мисс Энни, если бы не эти другие обстоятельства. Я познакомился с ней в Ястшебе и искренне полюбил ее; часто я говорил: "Дай Бог, чтобы все наши дамы были такими, как она". Но, узнав, кто она и что произошло между вами, я сначала встревожился при мысли, что вы могли совершить аналогичные преступления в Ястшебе.
  “Нет, мама, - ответил Кшицкий, - я даю в этом слово”.
  “Видишь ли, я думал, что ты абсолютно чист; так что подумай, каким ударом это было для меня”.
  Ладислаус склонился к ее рукам, чтобы спрятать лицо, потому что, несмотря на серьезность момента, несмотря на его искреннее волнение и тревогу, наивность матери казалась ему чем-то настолько неслыханным, что он боялся выдать себя выражением удивления или, что еще хуже, улыбкой. “Ах, ” подумал он, - какое счастье, что мне приходится клясться только Ястшебом, потому что я не мог сказать матери то, что сказал Гронски, - что мудрый волк никогда не берет ничего из той деревни, где у него свое логово”. Но одновременно ему пришло в голову, что нужно быть ангелом, чтобы иметь такое заблуждение, и его обожание матери возросло еще больше.
  И она продолжила:
  “Тогда я принял во внимание мир и людей, среди которых тебе предстоит жить. Я знал, что многие одобрили бы ваше поведение, но на самом деле вам пришлось бы вытерпеть тысячу мелких неприятностей и уколов
  которые раздражали бы вас до тех пор, пока не вызвали бы боль и горечь даже в ваших чувствах к вашей жене. Я был обеспокоен твоим счастьем, которого в своей слепоте я жаждал для тебя превыше всего.
  И только сегодня с моих глаз сняли пленку. Очевидно, что такие вещи мы знаем и провозглашаем, но, тем не менее, с неподдельным удивлением и как будто это было что-то новое, я услышала, что счастье - не самая важная вещь в жизни и что оно не должно быть самой большой заботой матери. А перед этим мое сердце очистилось от гордыни, и мне было приказано руководствоваться своей совестью: поэтому, моя Лауди, я не могу отговорить тебя от этого брака”.
  Ладислаус, услышав это, снова склонил голову к рукам матери и начал покрывать их поцелуями.
  “Ах, мама, дорогая, - повторял он, - ах, мама, как я счастлив!”
  “И я, - ответила она, - потому что я боялась, что твое чувство может быть поверхностным, основанным на заблуждении и фантазии; но после этого разговора я вижу, что ты действительно любишь Анинку”.
  “ Да! Это засело так глубоко, что вырвать это из меня можно было только вместе с моей жизнью.
  - Я верю, я верю.
  Таким образом, взаимно заверяя друг друга, они оба говорили с абсолютной искренностью, и оба в то же время обманывали самих себя. Ибо у Ладислава была легковоспламеняющаяся голова, жадные чувства и мягкое сердце, но он жил главным образом внешне, и ни одно из его чувств не могло исходить из больших глубин, поскольку, в целом, он не был глубоким человеком.
  Но его мать, веря каждому его слову, как она верила в Евангелие, сказала с большой уверенностью:
  Да благословит тебя Бог, дитя мое. Давай сейчас поговорим о том, что должно произойти.
  Я, конечно, понимаю, что раз согласившись, нужно соглашаться не наполовину, а от всего сердца: нужно принять Анинку с распростертыми объятиями и дать ей понять, что это она оказывает нам услугу, за которую мы должны быть благодарны”.
  “ Да, потому что она знает! ” с жаром воскликнул Ладислав.
  “Очень хорошо, очень хорошо, ” ответила пани Кшицкая с улыбкой, “ теперь я должна сама пойти к ней и поблагодарить. Я также предполагаю, что Анинка отзовет условие о том, что вы не должны навещать ее в течение недели.
  - Об этом позаботится Зося, но, естественно, мамины слова подействуют сильнее.
  - Когда ты хочешь, чтобы я уехал?
  Ладислаус снова сложил ладони:
  - Немедленно, дорогая мама, немедленно.
  - Очень хорошо, ты подождешь меня здесь или у Зоси?
  “ Здесь, потому что Зося может быть с Мариней на репетиции. Она иногда сопровождает ее.
  Пани Кшицки тяжело поднялась со стула, так как в тот день, с самого утра, ей было тяжело, и ревматизм мучил ее все сильнее и сильнее.
  Распрямив, однако, конечности, она бодро двинулась вперед. Мысль о том, что она беспокоится за своего мальчика, делала это приятной задачей и нагрузкой.
  Но по дороге она начала думать о вещах, о которых до сих пор ни она, ни ее сын не упоминали. Она принадлежала к тому типу женщин, который часто встречается среди сельской знати, которые прекрасно знают, как подбить идеальный плащ настоящей подкладкой. В ее время все управление поместьем Ястшеб лежало на ее плечах, и из-за этого у нее было множество забот, и она привыкла постоянно бороться с ними. Поэтому в настоящее время ее мысли обратились к материальной стороне дела.
  “Я бы согласилась на этот брак” (подумала она, как бы оправдываясь перед самой собой), “даже если бы у Анинки ничего не было, но мне любопытно знать, сколько у нее может быть”. После чего она начала тешить себя надеждой, что, хотя у Анинки может и не быть миллионов и для англичанки это может быть не очень богато, у нее может быть то, что в Польше могло бы считаться большим богатством, хотя в Англии это могло бы считаться скромным состоянием.
  И среди таких размышлений она позвонила в дверь мисс Энни.
  Визит прошел так, как и следовало ожидать. Пани Кшицкая была честной, благодарной, по-матерински заботливой, и в тот момент, когда она отдала жизнь и счастье своего сына в руки мисс Энни, “своей дорогой дочери”, она была в какой-то мере жалкой. Мисс Энни тоже была в какой-то мере трогательной, тоже сердечной и простой, тихой и собранной, но она, казалось, действовала осторожно, хотя о прошлом вообще ничего не говорилось. У пани Кшицки даже осталось впечатление, что этой “сдержанности” было на волосок слишком много. Она прекрасно понимала, что со стороны мисс Энни было бы недостатком такта, если бы она проявила слишком много энтузиазма и признала, что действовала правильно, но, тем не менее, она унесла в глубине своего сердца как бы небольшое разочарование, поскольку в ней таилось убеждение, что женщина, которая получит
  “Лауди” и носила бы его имя, можно было бы извинить, даже если бы она сошла с ума от радости.
  Вернувшись в гостиницу, она, однако, не призналась сыну в этой мысли, но стала засыпать “Анинку” похвалами и отзываться о ней с такой теплотой, что у обоих на глазах выступили слезы. Ладиславу, прежде всего, не терпелось узнать, было ли снято “табу” и отменен ли запрет; узнав, что это так, четверть часа спустя он был у ног Ханки.
  “ Моя возлюбленная, мой ангел, моя жена! ” сказал он, обнимая ее колени.
   OceanofPDF.com
  VII
  Несколько дней спустя старый нотариус Дзвонковский и доктор Сремски пришли навестить Гронски. Последний, для которого это было приятным сюрпризом, так как он любил обоих и, кроме того, высоко ценил доктора, приветствовал их с большой сердечностью и начал расспрашивать о новостях в городе, окрестностях и о них самих.
  “Ha! Мы живем, мы живем, ” ответил шумный доктор. “В наше время это целое искусство. Но полиция до сих пор не арестовала нас, бандиты не расстреляли нас, социалисты не взорвали нас в воздух; так что мы не только живы, но и приехали в Варшаву. Я, потому что мне нужно ехать дальше, до самой Волыни, и этот господин, ” он указал на нотариуса, “ из-за концерта и участия в нем панны Марыни. Прочитав об этом в ежедневных газетах, он впал в такое состояние, что я в любой момент ожидал апоплексического удара или аневризмы. С этим ничего не поделаешь. Мне пришлось прописать ему пребывание в Варшаве в качестве лекарства. Наконец, он совсем не может больше выносить наш маленький городок и думает только о том, чтобы уступить кому-нибудь свою контору и переехать сюда насовсем. В его сердце горит огонь, и снег тает, и лед тает, и так далее. Ha!”
  При этих словах старый нотариус так яростно задвигал челюстями, что его подбородок почти касался носа; наконец он заявил:
  “Голова раскалывается! Голова раскалывается!”
  “Все та же старая ссора?” - спросил Гронски, смеясь.
  “ Ссора? ” переспросил нотариус. “ Ссорюсь не я. Он потряс мой мозг, расшатал мои нервы, одурманил меня, разорвал на куски, истощил, вычистил, высосал и перехитрил остатки сил внутри меня.
  Со вчерашнего дня, сэр, по всей дороге — непрерывный гул и рев в ушах
  — и после этого в отеле; сегодня, с утра, а теперь здесь. Нет, я этого не вынесу, нет, я не могу!”
  “Tut, tut. И кто каждый день вызывает меня? Кто каждый день высовывает язык, пока он не достает до первой пуговицы на жилете, и приказывает мне осмотреть ее? Подождите, сэр. Я уеду, и вам придется самому осмотреть его перед зеркалом.
  “Значит, вы действительно едете на Волынь? А как насчет ваших пациентов?” - спросил Гронски.
  “Я боюсь, что тем временем они могут поправиться; но ничего не поделаешь, я должен идти!”
  - И как долго?
  “Я не знаю, но не думай очень долго. Я волынский мазур, из мелкой местной знати, или, как там говорят, из дворян с одним поместьем. В основном они поселяются там в качестве арендаторов у разных мелких дворян, но у меня есть собственное место в партнерстве с братом, бывшим судьей, который управляет поместьем и к которому я сейчас еду.
  - Но, конечно, не потому, что он болен?
  - Разумеется, сэр; он сошел с ума.
  “ Боже мой! С каких это пор?
  “ Не так давно. С тех пор, как он стал ”местным правозащитником".
  “А”.
  “ Это так. Бедный, надменный аристократ вздумал выдавать себя за землевладельца, возжелал общества джентльменов и получил по мозгам. Месяц назад я послал ему две тысячи букварей для наших обедневших оборванных аристократов, о которых никто не думает и которые невольно или, скорее, вопреки своей воле теряют там свой польский дух. И поверите ли вы, сэр, что он отправил мне обратно всю посылку вместе с письмом, в котором объявил, что не будет распространять грунтовки”.
  “Почему?” - спросил Гронски, которого рассказ доктора начал интересовать.
  “Во-первых, он написал мне, что они решили жить и трудиться только для своей провинции и заниматься только местными или провинциальными делами, и, опять же, они стремятся к какому-то синтезу всех национальностей, и, в-третьих, они никого не будут полонизировать”.
  - Но вы заботились только о букварях для детей мелкопоместных дворян, которые являются поляками.
  “Для них это уже называется Полонизацией, поскольку это мешает их
  ‘синтез’. Мы знаем, чем этот синтез должен закончиться. Пусть дьяволы заберут их вместе с их дипломатией. Но этого недостаточно! В конце концов, мой изобретательный брат сообщает мне, что он не считает себя поляком, а только волынцем с польской культурой и что это его политическая позиция.
  Ах, сэр, Станчик был неправ, когда сказал, что в Польше больше всего врачей. В Польше больше всего политиков. Каждый среднестатистический поляк - это второй Талейран, второй Меттерних, второй Бисмарк. Он никогда не участвовал в политической жизни, не знаком с историей, никогда не посещал никаких школ и никогда не учился. Это ничто! Он по милости Божьей! У него от природы в мозгу есть пастила, о которой он думает, что если он только зажжет ее, то все слепни и мошки, которые сосут нашу кровь, будут настолько одурачены, что перестанут досаждать нам. И каждый убежден, что он один видит ясно, что у него одного есть исключительные меры, и что его дипломатия, окружная, местная, провинциальная, или как вы там это называете, является панацеей. Ему никогда не приходит в голову, что при таком графстве или местном устройстве это отечество, как сказал Ян Казимир, войдет в direptium gentium”.
  “Сэр, - сказал пожилой нотариус Гронскому, указывая на доктора, - вы нажали на него такую кнопку, что теперь он не перестанет говорить до тех пор, пока мы не будем в состоянии пошевелить рукой или конечностью”.
  “Это не пуговица, это болячка”, - ответил Гронски.
  И, очевидно, это было обидно для доктора, так как он был так поглощен, что не слышал, что говорили о нем, и начал следующий диалог со своим отсутствующим братом.
  “А! Так ты не поляк, а всего лишь волынянин с польской культурой? Очень хорошо! Тогда, в первую очередь, я скажу вам, что вы отреклись от своего отца, деда и прадедушки; что вы плюнули на их могилы; что вы отказались от своих традиций, от своего права на существование, что вы стали меньше, что вы бросили свой собственный народ и ушли к тем, кто вас не хочет, кто вас не приглашает и кто относится к вам с презрением; что вы зависаете в воздухе и в таких условиях будете красиво смотреться на вашей Волыни. Опять же, я скажу вам, что вы еще не перебежчик, поскольку то, что вы делаете, вы делаете с помощью глупой политики, которую из-за своего невежества вы считаете мудрой, но вы проложили путь для будущих перебежчиков. Ваш внук или правнук отречется от польской культуры. И, наконец, если вы говорите, что вы не поляк, а всего лишь волынянин, почему бы вам не вернуться дальше, даже к Дарвину? Вы могли бы с равной справедливостью сказать, что вы не поляк, а орангутанг или питекантроп с польской культурой? Что? Бах! Но вы по-прежнему говорите, что не хотите никого полонизировать? Как вы можете полонизировать? Кнутом, тюрьмой, религиозным принуждением, школой или кляпом во рту на родном языке? Скажи мне! Но, если бы вы не отрицали свою национальность, вы бы блистали примером своих общественных польских добродетелей, если бы вы передали кому-то свою польскую жажду свободы, свою польскую способность понимать страдания других, свою польскую любовь, свою польскую надежду, свою веру в лучшее будущее и через это примирили бы его с Польшей, тогда вы сочли бы такую полонизацию преждевременной и плохой политикой? Но в таком случае, я спрашиваю тебя, болван, есть ли у тебя что-нибудь получше, чтобы
  предлагайте, а почему вы остаетесь там, где поселились? Вы не знаете?
  И в конце концов ты даже не узнаешь, кто ты. Это я тебе скажу.
  У тебя, брат, слабый характер, а главное, слабая голова.
  Тут он повернулся к Гронски:
  “Это то, что я должен сказать своему брату и почему я еду к нему. Там должно состояться какое-то собрание, поэтому я скажу об этом, другими словами, публично”.
  “ Если бы вы только уехали как можно скорее! ” воскликнул нотариус.
  И доктор начал смеяться.
  - Но поскольку у меня еще есть время, я сначала пойду на концерт панны Марыни.
  “ Конечно, ” сказал Гронски, “ скачите, сэр. Польша не только разрезается снаружи враждебными ножницами, но и начинает разрываться на части
  внутренне. Скачите, сэр, и скажите им это публично. Возможно, найдутся люди, которые испугаются своей податливости к будущему ”.
  “Я думаю, что такие найдутся. Ибо, в основном, я предполагаю, что они, или, по крайней мере, большинство из них, до сих пор чувствуют по-старому и говорят так только для того, чтобы ослабить, хотя бы на мгновение, петлю, которая давит им на горло. Но в этом они ошибаются. Результатом будет то, что их будут презирать и попирать, как сверху, так и снизу”.
  - Когда ты уезжаешь? - спросил я.
  “Ассамблея собирается примерно через десять дней, так что на самом деле я пробуду здесь около недели, поскольку у меня есть различные дела в Варшаве. Тем временем я навещу своих знакомых, и среди прочих пани Отоцкую, и Кшицких. Как поживает Кшицкий?”
  “А также рыба — и он собирается жениться”.
  “ Ну-ну. Держу пари, что это с той прекрасной англичанкой? Чистый цветок!
  “ Да. Но, похоже, это не английский цветок, а настоящий польский, с деревенского луга.
  “ Ради Бога. Что ты такое говоришь?
  “ Это уже ни для кого не секрет. Ее зовут Ханка Скибянка.
  Здесь Гронски рассказал всю историю мисс Энни, опустив только то, что Ладислав знал ее, когда она была Ханкой.
  И они с изумлением слушали, а доктор хлопал себя ладонями по коленям и кричал:
  “ Ах! Если бы я знал это; ах, если бы я знал это!
  “ Ну и что бы произошло? раздраженно спросил нотариус.
  “Что бы произошло? Я был бы влюблен в нее не только до ушей, но и выше. А так я лишь на волосок промахнулся, будучи влюбленным в нее. Ах, удачливый, но недостойный Кшицки! Но таково мое невезение. Пусть только одно привлечет мое внимание — лакэдэй! либо кто-нибудь заберет ее, либо она влюблена в кого-то другого. Но ничего не поделаешь! Я должен увидеть мисс Энни и передать ей свои наилучшие пожелания. Ведь, в конце концов, Кшицкий - хороший мальчик. Такой, как он, не восстановит Польшу, но, тем не менее, хороший мальчик. И такой симпатичный негодяй, что восхищает глаз. Я бы хотел увидеть их вместе. Это будет пара—что!”
  “Если вы хотите увидеть их и у вас есть время, - сказал Гронски, - то это будет нетрудно, потому что вчера мы договорились у пани Отоцкой, что сегодня все будем присутствовать на репетиции концерта. Я могу пригласить вас, джентльмены, сегодня на репетицию, а потом вся компания отправится завтракать.
  “ Вот именно, ” воскликнул нотариус, “ именно об этом я и пришел просить вас. Я выпал из старых отношений и не знал, к кому обратиться
  —хорошо!”
  Гронски взглянул на часы.
  “ Если это так, то хорошо; но у нас еще есть время. В зале в этот момент проходит какое-то собрание или лекция, и такие собрания обычно проводятся
  задержитесь дольше назначенного времени. После этого, прежде чем они проветрят зал и заменят стулья, пройдет полчаса. Я не пропустил ни одной репетиции, так что знаю, как идут дела”.
  “И я ничего не пропущу”, - сказал нотариус.
  Тем не менее он так разнервничался, что они ушли слишком рано. Перед зданием стояло около дюжины человек, очевидно, ожидавших тех, кто был в зале; в то время как изнутри до них доносился жужжащий шум, время от времени крики, аплодисменты и топот ног.
  “Что это за собрание?” - спросил доктор.
  “На самом деле, я не знаю”, - ответил Гронски. “Теперь мы этим полны. Здесь проходят политические собрания, общественные конференции, литературные лекции и Бог знает что еще”.
  “ Я завидую Варшаве! - воскликнул доктор.
  “Здесь нечему завидовать. Иногда есть вероятность, что что-то заслуживает внимания, но чаще происходят такие нелепости, что становится стыдно”.
  - О, они уже уходят, - заметил нотариус. - но почему они так кричат?
  “Давайте подождем; это какая-то драка”, - сказал Гронски.
  На самом деле это, очевидно, была драка, потому что из просторного вестибюля на широкую лестницу выбежало от десяти до двадцати человек без шапок, которые в мгновение ока образовали беспорядочную кучу. В этой куче яростно двигались руки, трости и зонтики, и эти движения сопровождались пронзительным визгом. Вслед за этим из вращающейся толпы, подталкиваемой десятками рук, словно из пращи вылетел кто-то с непокрытой головой и в изодранном пальто, который, спрыгнув с лестницы, сделал сальто у ног доктора так, что чуть не повалил его и нотариуса на землю.
  “Свидвицкий! ” изумленно воскликнул Гронски.
  Свидвицкий встал и, грозно грозя кулаком толпе, которая, выгнав его на улицу, снова возвращалась в зал, начал говорить задыхающимся голосом:
  “ А, это ты! Они согрели мою шкуру — они согрели мою шкуру!
  Они немного сломали мне ребра и порвали куртку. Но это ничего! Я также искривил несколько прямых носов и выпрямил несколько искривленных. Это уже второй раз, когда это происходит со мной — ой!”
  “ Пойдем со мной. Ты не можешь оставаться здесь с непокрытой головой и в таком пальто.
  “Нет, нет!” - ответил Свидвицкий. “Ой! Дай мне отдышаться. Эй!
  Посыльный!”
  И, подозвав гонца, он сказал ему:
  “ Гражданин! Вот две монеты и чек из гардероба. Сходите в вестибюль и принесите мне шляпу и пальто.
  - Но, ради всего святого, что произошло? - спросил я.
  “ Сейчас, сейчас, ” сказал Свидвицкий, “ но позвольте мне сначала одеться. После этого мы пойдем в какую—нибудь кондитерскую - ой! Ибо, как только собрание закроется, они начнут расходиться и, обнаружив меня здесь, будут готовы задать новую трепку мне и вам, джентльмены, в придачу”.
  - Значит, это была встреча?
  “ Собрание, конференция, дискуссия, лекция — все, что пожелаете. Панна Сиклоуэр говорила о "Передаче знаний’. На помосте сидели пан Цитронендуфт, панна Бивалкевич, панна Ансерович, панна Костропацкая, редактор Чубацкий и другие. Зал был набит до отказа. Ой! Я наслаждался как король”.
  “ Мы видим, ” заметил Гронски.
  “ Ты так не думаешь? Но представь меня этим джентльменам. Потому что я герой дня.
  “Геро Свидвицкий, джентльмены; нотариус Дзвонковский и доктор Сремски”,
  - сказал Гронски.
  Свидвицкий пожал ладони изумленным спутникам Гронского, после чего, когда посыльный принес шляпу, трость и пальто, он оделся и сказал:
  “С этой тростью я был бы готов подождать их здесь, но на сегодня с меня хватит. Встреча продлится двадцать минут или дольше. Давай сходим в какую-нибудь кондитерскую, потому что у меня болят ноги, и я не могу стоять”.
  Они отправились в кондитерскую. Свидвицкий заказал себе один, а затем и второй бокал коньяка, после чего начал рассказывать:
  “ Это была поучительная встреча. Скажу вам, господа, панна Сиклоуэр - Цицерон в нижних юбках. Когда она начала делиться знаниями с разными кроткими созданиями мужского пола и разными сороками четырнадцати лет, из которых в основном состояла аудитория, даже мне стало теплее. Кроткие создания аплодировали или кричали ‘стыдно’, когда речь заходила о родителях, а сороки так сильно краснели и ерзали на своих местах, что, казалось, сидели как на иголках, и все шло гладко. С замечаниями выступили пан Цитронендуфт, панна Готовер и какая-то служанка, уроженка далекого Карса, чье имя, насколько я мог расслышать,
  оно имело греческое или испанское звучание, —Niodtego. Более зрелая часть слушателей тоже была охвачена энтузиазмом, и я, хотя Гронски в этом сомневается, наслаждался как король. Ибо вы видите, джентльмены, что я из принципа ничего не имею против распространения знаний, — ничего. Совсем наоборот! Только я придерживаюсь мнения, что если роман должен быть веселым, пусть он будет действительно веселым. Итак, после нескольких выступлений я встал, попросил разрешения выступить и объявил, что хочу прочитать стихотворение в честь собрания. Они согласились, и я заранее получил аплодисменты. Затем я начал декламировать —
  на самом деле, это не оригинальное стихотворение, а моя собственная пародия на басню: "Когда-то распутный маленький Тэд". Но это продолжалось недолго; оказалось, что мой Тэдди проявил себя настолько распутным, что был слишком распутным даже для них. Им не понравилось и то, что, уставившись на панну Неодтего, я закрыл один глаз. Они начали кричать: "Молчать!’ ‘Тьфу!’ - "Долой его! Это издевательство!’ И тут моя идеальная басня начала превращаться в настоящую эпопею. Ибо когда в ответ на крик ‘Это издевательство’ я сказал: "Ну и что же, по-вашему, это было?’ - раздался всеобщий рев: ‘Уберите его!’ По меньшей мере пятьдесят рук схватили меня за плечи и шею; последовал приятный шум. Они ударили меня, я нанес ответный удар. Наконец, они выбросили меня в коридор: из коридора на лестницу и на улицу. Остальное вы, джентльмены, знаете. Я повторяю в третий раз, что наслаждался как король”.
  “Для меня это, по крайней мере, мужество, - сказал доктор. - Такие вещи необходимо пресекать, даже с помощью скандала; так что вы молодец, сэр; вы храбрый националист”.
  “Я, националист, ” воскликнул Свидвицкий, “ позавчера меня выгнали с собрания национал-демократов. Действительно, немного
  более вежливо, но меня выгнали”.
  Гронски расхохотался.
  - Так это твой новый вид спорта?
  Но на этом их разговор закончился, так как их внимание привлекла толпа, возвращавшаяся с лекции. Перед окном тек черный людской поток, среди которого было большое количество подростков и молоденьких девушек со щеками, покрытыми румянцем.
  Когда ручей наконец прошел мимо, через некоторое время появились яркие весенние формы Ханки, Марыни и пани Отоцкой в компании Кшицкого.
   OceanofPDF.com
  VIII
  На так называемый “самый счастливый период” в жизни Кшицки упали небольшие тени, и это по разным причинам. Если, с одной стороны, его любовь к Ханке росла с каждым днем, то с другой стороны, начались различные мелкие неприятности, которые предвидела его мать. Это были вещи почти незаметные, из-за которых нельзя было затеять ссору, но которые, тем не менее, жалили. Так случилось, что дамы Горека пришли к пани Кшицкой, чтобы пригласить ее на свадьбу Кажетаны с паном Долганским, которая по особому распоряжению церкви должна была состояться через несколько дней. Пани Кшицки, передавая им свои добрые пожелания, объявила, что они могут сделать то же самое и с ней, благодаря помолвке ее сына с мисс Энни. Затем оба, один за другим, начали сердечно обнимать ее, что, хотя и было, по-видимому, знаком их добрых пожеланий, больше походило на соболезнование, тем более что пани Влочек не произнесла ничего, кроме слов: “Такова Божья воля”, в то время как Кажетана подняла глаза так благочестиво, словно хотела умолять Высшие Силы утешить убитую горем мать.
  Ладислаус рассмеялся после их ухода, но в душе ему хотелось, чтобы оба сломали себе шеи. Когда, однако, несколько дней спустя выяснилось, что из всего круга знакомых только Ханка не получил приглашения от этих дам, ему захотелось затеять потасовку с Долганским: и его мать едва смогла сдержать его заявлением, что ни она сама, ни Зося, ни Марыня не будут присутствовать на свадьбе. Кшицкий был даже разгневан, потому что некоторые его знакомые, в отличие от дам Горека, высказывали ему свои добрые пожелания с чрезмерным рвением, как будто он совершил героический поступок. Его брак, а также предки Ханки,
  стал предметом всех разговоров в “обществе”. В мире могли произойти великие политические перемены, могли взорваться бомбы, вспыхнуть забастовки, но в салонах в течение нескольких дней говорили только о Ханке, разных дряблых дамах с полузакрытыми глазами, вопросительным тоном протягивающих сквозь зубы: “Анка—Скубанка[12] — не так ли?” Но в то время как добрые пожелания тех, кто высказывал их Кшицкому с таким чрезмерным пылом, проистекали из признания героизма, с которым он осмелился взять в жены “Скубанку”, брачное соглашение Ханки и надежда на
  “ощипывание” миллионера в будущем сыграло важную роль. Это брачное соглашение, которое, согласно ожиданиям пани Кшицкой, было для местных условий довольно значительным, но никоим образом не достигло миллионов, росло в общественном мнении почти с каждым часом, так что достигло почти баснословных размеров, и усилило всеобщее любопытство до такой степени, что, когда Ханка в компании двух своих юных подруг вместе с пани Кшицкой и ее женихом появилась на скачках, все лорнеты были направлены на их экипаж. Дряблые дамы из “светской жизни”, глядя на ее лучезарное лицо, сияющее счастьем и здоровьем, действительно говорили, что они сразу могут догадаться, что “это что-то немного другое”, и утверждали, что в наши дни эта “светская жизнь” должна раскрыть свое нежное лоно перед человеком, обладающим такими средствами для “делания добра”. Однако что касается ее привлекательности, то преобладало мнение, что она недостаточно хороша собой, чтобы можно было потерять голову, и что Кшицкий женился из-за денег. В его защиту выступили только дамы из Горека, которые, встречаясь теперь со многими людьми, повсюду давали понять, что их молодой сосед не всегда стремился только к деньгам, и что только когда он разочаровывался в других фантазиях, он приходил к выводу, что лучше иметь деньги, чем ничего.
  Так все складывалось внешне. Но на небе обрученной пары появились крошечные облачка, которые по мере того, как любовь Ладислава разгоралась, появлялись еще чаще. Ханка, привыкшая к английским обычаям, нисколько не стеснялась принимать своего жениха у себя дома и проводить с ним долгие часы наедине; прогуливаться с ним по городу, выезжать из города без сопровождающей и даже называть его по имени. Она сказала себе, что в большой и искренней любви также должно быть место для дружбы и что необходимо, прежде чем стать женой, быть искренним другом и товарищем. Она думала, что Ладислаус поймет это и не только будет любить ее еще больше, но и еще больше лелеять. Однажды она прочитала в английской книге, что можно любить, а не лелеять, и что в таком случае любовь ожесточается до такой степени, что может превратиться в вечное несчастье. Итак, желая избежать этого и поставить свою будущую жизнь на незыблемый фундамент, она хотела завоевать, помимо любви, как можно более глубокую дружбу.
  Но тут начались недоразумения между помолвленной парой. Эта золотоволосая, эта хорошая подруга, взгляд которой светился неземным светом, эта розовая, веселая подруга, одетая в легкое платье и весеннюю шляпку, была так очаровательна, что Ладислав действительно безгранично ею дорожил, но при каждом тет-а-тет терял голову. Ханке казалось, что ее жених, хотя и был влюблен до безумия и в то же время был другом, должен быть таким мужчиной, на плечи которого она могла бы в любой момент опустить голову с полной уверенностью, что он не злоупотребит ее доверием и не воспользуется ни их уединением, ни какой-либо временной слабостью, ни серым часом, ни тем фактом, что любовь обезоруживает и ослабляет женщину. Он, напротив, возможно, потому, что потерял голову, вел себя так, как будто считал, что дружба и отношения товарища только усиливают права помолвки. Из этого возникла взаимная бдительность; в нем
  настороженность ко всему, чем он мог бы воспользоваться; в ней настороженность к тому, чего ей следовало бы избегать. Эта бдительность, поначалу безмолвная, вскоре переросла в ссоры. За ними последовали извинения, которые усилили бы любовь обоих, если бы Ладислав не извинялся слишком страстно. И это непонимание на самом деле было глубже, чем оба думали, потому что, когда Ханка, вспоминая то, что когда-то произошло между ними, верил, что из-за этого он должен быть более сдержанным, он, в моменты, когда ослепленный желанием, казалось, воображал, что само это прошлое вместе со сожженными мостами оправдывает его во всем. По этим причинам волшебное здание их счастья время от времени разрушалось и было бы разрушено еще сильнее, если бы не то, что в Ладиславе был материал для всего, и с ним случались моменты, совершенно иные. Иногда ясными ночами, когда они сидели на балконе, ведущем в сад резиденции Ханки, и когда с соседнего балкона доносилось пение скрипки Марии, а лунный свет, казалось, тихо спал на противоположных стенах, это тоже усыпляло чувства Ладислава. Его душа, убаюканная видом любимого существа, белеющего, как белый ангел в сумерках, опьяненная ароматом листьев и цветов, окрыленная музыкой, растворилась в некоем всеобщем, но сладком и целомудренном чувстве, которое окутало Ханку и унесло ее к звездам. Впечатлительная душа девушки в такие моменты была восприимчива к этому и просто погружалась в счастье.
  Но это были преходящие моменты душевного спокойствия. Мгновение спустя, когда Ладислав желал ей спокойной ночи и целовал ее руки и лоб, в нем быстро проснулось вечное голодное желание, и он нашел ее губы и прижал ее грудь к своей; он потерял память, и, когда она вырвалась из его объятий, он сказал, что не
  пообещал ей, что станет английским квакером; и они расстались, если не рассерженные, то как будто оба были унижены и опечалены.
  И эта печаль породнилась с любовью.
  Но часто случалось, что Ладислав обезоруживал Ханку своей большой откровенностью, которая на самом деле была его главным качеством.
  “Ты, моя Хануся, — сказал он ей однажды после серьезной ссоры, - хотела бы, чтобы я забрался на лестницу и какое-то время оставался на самой верхней площадке...”
  Хорошо!—Я могу! Но остаться там навсегда я мог не больше, чем все время ходить на ходулях. Не воображай, что я нечто большее, чем я есть. Я обычный смертный, который отличается от других только тем, что любит тебя превыше всего”.
  “Нет, Лауди, - ответил Ханка, - я вовсе не желаю, чтобы ты была какой-то великой личностью, потому что я помню, как англичане говорят, что честный человек - это самое благородное дело Божье”.
  “Однажды я немного пошалил, но думаю, что я честен”.
  “Да, но помните, что честен не тот, кто не творит зла, а тот, кто творит добро. В этом заключено все”.
  “ Я согласен. Ты научишь меня этому.
  -А ты меня.
  “Надеюсь, мы сохраним дом в Ястшебе и сделаем все, что в наших силах. Там предстоит много работы, и именно той, для которой я подхожу. Быть хорошим земледельцем, быть добрым к людям, наставлять их; учить, любить и просвещать; быть также хорошим гражданином страны и в случае необходимости умереть за нее — для этого, даю слово, я гожусь. Да, это так. И теперь у тебя есть я. Но, принимая все во внимание, никакое зло не постигнет тебя со мной, Хануся, — я слишком сильно люблю тебя, чтобы с тобой могло случиться какое-либо зло. Только, моя золотая, моя любовь, моя румяная леди, не приказывай мне садиться на лестницу, потому что я не могу этого сделать”.
  Его простота и искренность умилостивили Ханку. Мысль о совместной жизни в Ястшебе, о любви к людям, чьим ребенком она была, о том, чтобы наставлять их, трудиться над ними и для них, подбадривала и манила ее сильнее, чем что-либо другое. Вернуться в Польшу и возглавить польскую деревню было планом , который она сформулировала сразу после смерти
  семья Энни. И теперь именно такие горизонты открылись перед ней этим бывшим “молодым лордом”, которого она любила, будучи еще простой девушкой. Поэтому она была благодарна ему: в душе она была готова превозносить его хорошие качества, оправдывать его недостатки, любить его и преданно оставаться рядом с ним, но взамен она ничего так не хотела, как того, чтобы он любил ее не только чувствами, но истинной и целомудренной любовью, и чтобы он считал ее прежде всего своей спутницей жизни, “к лучшему или к худшему”.
  И по этой причине всякий раз, когда у нее наступали моменты, когда ей казалось, что он видит в ней прежде всего объект своих желаний и не может найти в себе сил бороться с ними и поднять свои чувства до благородных высот, сомнение охватывало ее сердце, и она не могла устоять перед мыслью, что он не такой, каким она хотела бы его видеть.
  “Но тем не менее, - утешала она себя в душе, - это искренняя и неподдельная натура, а там, где есть искренность и истина, все может выплыть наружу”.
  Ладислаус, напротив, на самом деле был искренен до такой степени, что его можно было видеть насквозь — насквозь, как будто он был сделан из стекла.
  Доказательством этого было мнение, которое доктор Сремски высказал о нем в разговоре с Гронски.
  “Для меня, ” сказал он, “ нынешняя Ханка Скибянка в десять раз интереснее прежней мисс Энни, и я от всей души желаю ей счастья. Но если она основывает это счастье на чувстве, которое Кшицкий питает к ней, я боюсь, что она будет разочарована. Я не хочу сказать о нем ничего плохого. Напротив, для меня он симпатичный тип, потому что он безмерно наш, безмерно домашний. Если бы он жил сто лет назад и был уланом, он атаковал бы Самосьерру не хуже Козетульского и Неголевского. Только он принадлежит к тому типу людей, которым легче умереть за какую-то идею или за какое-то чувство, чем жить для них и упорствовать в них. Обратиться к одной идее или к одному чувству, подобно тому, как магнитная стрелка поворачивается на север, не в их власти и не их забота. Они требуют отвлечения, развлечения. И в этом нет ничего странного. Учтите только, что на протяжении целых веков никто не жил лучше, чем различные Кшицки и Гронски — никто. Так что они высасывали радости жизни, как виноградный сок. Они ели, пили, играли, бездельничали — бах! они даже дрались ради удовольствия. Они не были ни порочными, ни ужасными, потому что счастливый человек не может быть полностью порочным. В их сердцах было определенное чувство человечности. Они были снисходительны к людям, которые им подчинялись, но прежде всего они были снисходительны к самим себе. Следовательно, на дне польской души всегда лежит снисходительность. Затем пришло время покаяния, и эта снисходительность по праву наследования, особенно в сферах, к которым принадлежит Кшицкий, сохраняется. Для него недостаточно ни любви к женщине, ни к отечеству. Он будет любить их и, в данном случае, погибнет за них, но в жизни он будет потакать себе. И вы видите, сэр, что именно по этой причине я сказал, что такие, как он, не перестроят Общество”.
  “А кто это сделает?” - спросил Гронски.
  “Будущие поколения —не пузатые, не добродушные, не болтуны, не предающиеся чувственным наслаждениям и радостям жизни
  —нет — очевидно, они хороши для всего и ни на что не годятся - но только для выносливых, настойчивых, тихих и практичных. Для них несчастья и рабство пахали землю в течение ста лет”.
  “И в наши дни землю удобряют, - сказал Гронский, - жаль только, что у этого навоза такой отвратительный запах”.
  “Это не навоз, это песок, привезенный из-за границы, который делает почву стерильной”, - энергично ответил доктор.
  И он начал ругаться.
   OceanofPDF.com
  IX
  Однако Долганский полностью подчинил себе свою невесту и будущую тещу, поскольку убедил их лично навестить Ханку и пригласить ее на свадьбу. Их подтолкнуло к этому соображение, что, во всяком случае, им надлежит сохранять внешнее подобие хороших отношений со своими будущими соседями из Ястшеба, и их убедили, в частности, новости, которые он привез из высших сфер, о том, что “светская жизнь” примирилась с идеей принятия Ханки в свое лоно, в то время как он, с другой стороны, хотел увидеть ее на близком расстоянии в церкви. После их визита, во время которого мать и дочь под бдительным присмотром Долгански вели себя не только должным образом, но и вполне дружелюбно, пани Кшицки отменила свое решение не присутствовать на брачных обрядах.
  Они состоялись в начале недели в церкви Ордена Посещения в присутствии большого стечения дам из “большого мира" и титулованных коллег Долхански по клубу. В этом желание поближе рассмотреть крестьянку-миллионершу сыграло не менее важную роль, чем желание увидеть Долгански. Те из его знакомых, кто знал дам из Горека, ранее заявляли, что он берет с собой даму богатую, но старую и нелепую; вследствие чего эти добрые коллеги хотели посмотреть, какое у него будет выражение лица, чтобы впоследствии у них был предмет для их насмешек. Но в этом отношении их постигло полнейшее разочарование. Долганский, сопровождаемый с одной стороны Гронски, на
  другой, граф Гил, шел по церкви с такой уверенностью в себе, с таким хладнокровием и с такой улыбкой на губах, как будто у него было право и желание поиздеваться над своими коллегами. В конце концов, высокая и худощавая молодая леди выглядела не так уж плохо в своем кружевном подвенечном платье. У нее было слишком много пудры на лице, слишком длинная вуаль, и слишком много она
  “дрожи, как осиновый лист”, что создавало впечатление, что этот лист сделал это немного нарочно.
  Однако в ней не было ничего, что могло бы вызвать насмешки, и, когда они преклонили колени перед алтарем, дамы и кавалеры, глядя из глубины церкви, вынуждены были признать, что в ее стройной белой фигуре было некоторое очарование.
  Но взгляды присутствующих были устремлены главным образом на Ханку, которая скользила по нефу под руку с Ладиславом, как легкое весеннее облачко. Джентльменам клуба показалось, что с момента ее появления в церкви стало светлее. Граф Хиль, оказавшийся рядом с ней, за партером, позже заявил в одном салоне, что от нее исходило розовое тепло.
  Другие сразу же подтвердили это, и на вопрос одной дамы о том, что для того, чтобы снискать расположение мужчин, необходимо быть не только женщиной, но и излучателем, они ответили, что это абсолютно необходимо.
  Тем временем они завидовали миллионам Ладислава мистера Энни и Ханке, которая настолько привлекла к себе всеобщее внимание, что пани Отоцкая и Марыня прошли мимо почти незамеченными. В тот день ни тот, ни другой не проявили себя с лучшей стороны. У пани Отоцкой замужество Долгански вызвало определенное отвращение, что отразилось на ее лице, а Марыня слишком широко раскрыла губы из любопытства, и, кроме того, ее обнаженные руки были такими тонкими и, как обычно у незрелых девушек, такими красными, что могли только возбудить
  сострадание. Дамы “высшего света”, кроме того, не смотрели ни на того, ни на другого по той еще причине, что Ладислав, с его ростом и лицом улана времен Варшавского герцогства, стал фокусом, на котором сходились лучи их черепаховых лорнетов.
  С появлением священника воцарилась тишина, и начался обряд. Теперь лорнеты были направлены на алтарь. Вдалеке виднелась парящая под цветами апельсина фата невесты и голова Долхански, слегка лысая на макушке, по которой ползли отблески свечей, мерцающих в сумерках. Кшицкий, наклонившись к Ханке, начал шептать:
  “ И мы скоро— - и она опустила веки в знак согласия; после чего, когда их взгляды встретились, она сильно покраснела и поднесла кружевной платочек к губам, а позже устремила взгляд на алтарь, ибо вспомнила, как незадолго до этого точно так же мерцали свечи в церкви Святого Креста, когда они вместе молились об их будущем счастье. Да, скоро они снова встанут там на колени, чтобы не разлучаться на всю жизнь, и от этой мысли, такой сладкой и в то же время тревожной, у нее расширилась грудь.
  Тем временем в наступившей тишине послышался голос священника:
  “Эдвард, берешь ли ты Кажетану, которую видишь перед собой, в жены?” и когда Долгански твердо подтвердил это, а Кажетана пробормотала, что хочет этого Эдварда, их руки были связаны палантином, и обряд быстро подошел к концу; затем группа гименеев покинула церковь. Через два часа молодожены должны были уехать в турне за границу, но перед этим в столовой отеля их ждал ужин, на который из родственников жениха пришли только пани Кшицки, Ладислав, Ханка, как и его
  помолвлены, и сестры были приглашены; из более дальних - Гронски и граф Хиль в качестве друзей жениха. Ужин с неизбежными тостами длился недолго; после него молодожены разошлись по своим отдельным апартаментам и через некоторое время снова появились в своей дорожной одежде. Затем началась обычная суета, предшествующая путешествию: были вытащены чемоданы, небольшой багаж и яркие дорожные принадлежности. Долганский во время обеда и в эти последние минуты проявлял такое хладнокровие и флегматичность, что ему могли бы позавидовать все лорды Англии. Без малейшей спешки он разговорился с джентльменами; Маринии он выразил сожаление по поводу того, что не смог присутствовать на концерте; пани Отоцкой он сказал, что во многом обязан ей своим счастьем в тот день; а затем поручил Горека добрососедским заботам Кшицкого и подшучивал над Гронским, пытаясь убедить его последовать по его стопам.
  Это его великолепное спокойствие странно контрастировало с беспокойством и рассеянностью невесты. За полчаса до отъезда и сразу после того, как она надела свой дорожный халат, она начала вопросительно смотреть на свою мать, словно ожидая от нее чего-то, что было упущено из виду или забыто и что ни при каких обстоятельствах не должно быть упущено из виду. Это продолжалось так долго, что привлекло всеобщее внимание, и когда пани Влочек, казалось, не поняла вопросительного взгляда, Кажетана поманила ее для конфиденциального разговора в комнату, примыкающую к столовой.
  В течение четверти часа до ушей гостей стали доноситься тревожные, хотя и приглушенные возгласы: “Ах!“ и ”О!", а через некоторое время вошла невеста, прикрывая глаза ладонями. Но через некоторое время она
  опустив руки вдоль платья и уставившись на Долганского взглядом антилопы на льва, она спросила почти неслышным голосом:
  - Эдвард, может быть, уже пора?
  Гронский, Кшицкий и граф Хиль прикусили губы, а Долганский взглянул на часы и сказал:
  “ У нас есть еще пять минут.
   OceanofPDF.com
  X
  Облачка, маячившие между Ханкой и Ладиславом, начали постепенно превращаться в облака. Временами они переставали понимать друг друга. Ханку все больше и больше беспокоила мысль о том, не был ли Ладислав, несмотря на свое доброе сердце и способность ценить все возвышенное и благородное, слабохарактерным человеком, который в момент внезапного порыва или страстного экстаза не в состоянии сопротивляться и не может собрать в себе достаточно сил, даже несмотря на то, что речь идет о его собственной ценности, и при этой мысли ее охватила глубокая печаль.
  Но она была еще более болезненно уязвлена другой стороной дела. Это заключалось в том, что она пришла к убеждению, что его чувства к ней были лучше, чище и, так сказать, более застенчивыми в то время, когда он думал, что она мисс Энни. Она вспомнила различные моменты, как в Ястшебе, так и в Варшаве, когда она была уверена, что это пылающее пламя любви, которое горело в его сердце, было в то же время жертвенным пламенем уважения. И теперь, когда она сказала ему, что она бывшая Ханка, чистый огонь превратился в воспламенение чувств. Почему? Был ли причиной этого их прежний грех; было ли это из-за того, что она была крестьянкой? В ответе на эти вопросы крылась боль, ибо Ханка чувствовал, что все, что произошло, было результатом этих причин.
  Но она ошибалась, думая, что Ладислав не понимает, что именно по этим двум причинам он должен действовать прямо противоположно, чтобы стереть в
  вернуть ей память о грехе, возвысить ее в ее собственных глазах и уважать как свою будущую жену. Он понимал это совершенно ясно, и часто случалось, что после расставания с ней он упрекал себя, не стесняясь в выражениях, и в душе давал торжественное обещание исправиться. Но так как в своей легкой жизни он не привык ни с чем бороться и, прежде всего, с самим собой, то это длилось недолго — только пока он был вдали от нее, пока его не окутывало исходящее от нее тепло; только когда он не был поглощен ее взглядом; не чувствовал ее руки в своей и не упивался ее женской привлекательностью. Затем разум ослеп в нем и помрачнел; он стал рабом крови, полным софизмов, проводником чувств, и воспоминание о прежнем Ханке, вместо того чтобы подавить искушение, только усилило его еще больше.
  При таких условиях рано или поздно гроза должна была разразиться над головами обоих и посеять опустошение. Соответственно, она разразилась раньше, чем Кшицки мог предвидеть.
  Однажды, придя в сумеречный час к Ханке, он застал ее в странном и необычном состоянии. Она была взволнована, ее лицо залил румянец, глаза покраснели, а рука, которую она протянула ему, заметно дрожала. Сначала она не хотела говорить ему, в чем дело, но когда они сели рядом, он начал умолять ее не делать из этого секрета, а рассказать ему, что произошло, не только как жениху, но и как своей лучшей подруге.
  Обращение к дружбе всегда умиротворяло Ханку. Поэтому через некоторое время она сказала, грустно улыбаясь:
  “Меня не волновал никакой секрет, но я предпочитал держать при себе неприятности. Вы, сэр, когда-нибудь обращали внимание на мою служанку Поли?
  (С некоторых пор Ханка обращалась к своему жениху “сэр”, полагая, что таким образом ей будет легче удерживать его на должном расстоянии.)
  - Поли? - спросил я. - повторил Ладислав, и хотя, в конце концов, до сих пор он не сделал ничего, в чем можно было бы себя упрекнуть, внезапное беспокойство охватило его.
  “ Поли? Ну конечно! Ведь она была в Ястшебе, и я видел ее здесь каждый день. Что случилось?
  - Она устроила мне ужасно неприятную сцену и ушла от меня.
  -Почему? - спросиля
  “ Это как раз то, чего я не знаю. Она всегда была очень вспыльчивой и нервной, но очень честной. Итак, я был привязан к ней и думал, что она будет привязана ко мне. Но с некоторых пор я заметил в ней что-то вроде неприязни ко мне, с каждым днем все большей. На самом деле, я никогда не был груб с ней; даже наоборот. Поэтому я списал все на нервы. Между тем, сегодня дело дошло до вспышки гнева, и это так неприятно для меня! такой неприятный!”
  Голос Ханки дрогнул, и было видно, что она глубоко переживает все произошедшее. Поэтому Ладислаус прижал ее руку к своим губам и с сочувствием спросил:
  - Что это была за вспышка гнева?
  “ Сегодня днем, или, вернее, после возвращения Марыни с репетиции, мы должны были поехать в город с Зосей. Итак, желая сменить платье, я приказала ей подать его мне. Поли, как обычно, пошла за ним и принесла, но вдруг она швырнула его на землю и начала топтать, вдобавок закричав громким, пронзительным голосом, что больше не будет служить мне.
  Сначала я был ошеломлен, потому что мне пришло в голову, что она сошла с ума”.
  - Она, конечно, сумасшедшая! - перебил Ладислав. - Но что еще?
  “Она хлопнула дверью и ушла. Больше я ее не видел. Примерно через час кто-то пришел за ее вещами и зарплатой”.
  Тут Ханка начала качать головой.
  И тем не менее, когда я вспоминаю ее неприязнь и то, что она сказала мне в последние минуты, я не думаю, что это был приступ безумия; это была всего лишь вспышка ненависти, которую она больше не могла в себе сдерживать. И для меня это такое разочарование, такое разочарование!”
  “ Миледи-Ханус, ” сказал Ладислав, схватив ее за обе руки, “ стоит ли принимать близко к сердцу поступок глупой лисицы? Потому что она глупая мегера
  — ничего больше. Достаточно посмотреть на нее. Успокойся, Ханус, — это всего лишь сиюминутное дело, о котором нужно забыть как можно скорее.
  Вспомни, кто ты и кто она! Настали такие времена, что все перевернулось с ног на голову. Подобные явления сейчас происходят повсюду. Но они пройдут. А пока у нас двоих так много поводов для радости, что из-за них такие жалкие умнички должны исчезнуть ”.
  И он начал попеременно прижимать ее руки к своим губам, к своей груди и заглядывать ей в глаза, но это увеличивало ее горе, потому что Ханка, желая избавить своего суженого от ненужных неприятностей, и сама себе не признавалась
  все для него. Она была особенно сдержанна по этому поводу, так как разъяренная служанка, уходя, закричала ей в глаза: “Ты подлая крестьянка. Ты должен служить мне, а не я тебе! Твое место с коровами, а не во дворце!” Возможно, Ханка не приняла бы эти слова так близко к сердцу, если бы не предыдущие трения в ее отношениях с Ладиславом и если бы не мысль о том, что он преступил определенные границы, возможно, потому, что она была его бывшей возлюбленной и крестьянкой. Но именно эта причина заставила занозу еще глубже вонзиться в ее сердце и породила в ней страх перед будущей жизнью, в которой подобные сцены могли повторяться чаще.
  Так же и его слова об ожидающем их счастье были лишь каплями, переполнившими чашу горечи, и его ласки подействовали на обиженную девушку, как на ребенка, который чем больше его утешают, тем безутешнее становится. Тут к ней пришел момент слабости и изнеможения. Обычные силы покинули ее, нервы были натянуты, и она начала всхлипывать, но в то же время, стыдясь своих слез, уткнулась лицом ему в грудь.
  “ Ханус, мой Ханус! ” повторил Ладислав.
  И он начал целовать ее светлые волосы. Потом, обхватив ладонями ее виски, он поднял ее заплаканное лицо и осушил слезы поцелуями. Она не стала защищаться, и через некоторое время он нашел губами ее дрожащие губы.
  “ Ханус! Ханус! - прошептал он задыхающимся голосом.
  Бурлящее желание все больше и больше затуманивало его разум, затуманивало его сердце, его память. Задержав дыхание, он пил из губ девушки, забывшись, как пьяница, и, наконец, заключил ее в объятия.
  “ Ханус! Ханус!
  И случилось так, что он жестоко оскорбил ее, что к унижению, которое она испытала в тот день, он добавил новое унижение; к оскорблению, к новому оскорблению — что их явно разделяла пропасть!
   OceanofPDF.com
  XI
  Когда утром следующего дня Ладислав проснулся после короткого лихорадочного сна, его охватили горе и безумная ярость на самого себя. Он вспомнил все, что произошло. Он вспомнил, что его расставание с Ханкой накануне было равносильно тому, что ему указали на дверь; злым эхом вернулись к нему его собственные жалкие и ужасные слова, сказанные в порыве страсти во время разлуки, о том, что если ее сопротивление продиктовано страхом, что позже он может разорвать их помолвку, то пусть она знает, что это был напрасный страх. И поэтому он приписал это сопротивление низменным мотивам.
  И он, человек, который гордился не только своим хорошим воспитанием, но и тонким чувством чести и личного достоинства, — он, Кшицки, мог поступать так, как он поступал, и говорить то, что он говорил. В первые мгновения после того, как он открыл глаза, ему показалось, что это совершенно невозможно; какое-то продолжение кошмара, который душил его во сне, который должен был исчезнуть со светом дня.
  Но этот кошмар был суровой реальностью. Он был обязан принять это во внимание и каким-то образом исправить ситуацию. Он сел писать письмо, в котором бил себя в грудь, жаловался и извинялся. Он сказал, что никто не мог осудить его так, как он осудил себя, и если он осмелился просить прощения, то только в надежде, что, возможно, какой-то голос, какое-то эхо лучших моментов заступится за него в ее сердце и добудет для него прощение. В конце он взмолился о
  возможность лично повторить слова письма и получить ответ, даже в том случае, если вынесенный в отношении него приговор был окончательным.
  Но когда посыльный, доставивший письмо, сообщил ему по возвращении, что ответа не последовало, он впал в неподдельное отчаяние. Как действительно избалованному ребенку жизни, непривычному к противодействию и препятствиям, убежденному, что все причитается ему по заслугам, ему стало казаться, что это больше, чем он заслуживал; что он был пострадавшей стороной. Однако он не хотел признавать, что все потеряно. Он тешил себя надеждой, что Ханка, возможно, перед тем, как вскрыть письмо, объявила, что ответа не было и что, прочитав его, она будет тронута, смягчится и отменит свое решение.
  Воодушевленный этой надеждой, он оделся, час бродил по городу, чтобы дать Ханке время прислушаться к своему сердцу, а потом позвонил в дверь ее дома.
  Но его не приняли. Тогда ему пришло в голову обратиться к пани Отоцкой.
  Через некоторое время он, тем не менее, понял, что причины его разрыва с Ханкой были такого характера, что обсуждать их было невозможно ни с пани Отоцкой, ни с его матерью. В душе он теперь начал обвинять Ханку в откровенной жестокости, но в то же время, чем больше трудностей возникало между ними, тем сильнее было его горе. Он ни в коей мере не мог примириться с мыслью, что все, что он считал своим, должно быть у него отнято; и, как это обычно бывает со слабыми людьми, он начал жалеть себя.
  От пани Отоцкой он отправился к Гронскому, считая его единственным человеком, с которым он мог поговорить откровенно и чье посредничество было бы эффективным.
  И здесь его ждало разочарование. Гронски несколько дней страдал из-за проблем со зрением, и ему не разрешали читать; это привело его в дурное расположение духа, и по этой причине он принял Ладислава более равнодушно, чем обычно. Ладислав убедился, что трудно говорить о разрыве не только с пани Отоцкой и его матерью, но даже с мужчиной и старым другом, который знал о его прежних отношениях с Ханкой. Чувство стыда явно застряло у него в горле, и он начал ходить вокруг да около, смягчать ситуацию, говорить пустыми фразами о недоразумении и необходимости дружеского посредничества, так что Гронский наконец спросил с оттенком нетерпения:
  - Расскажите мне прямо, из-за чего вы поссорились, и тогда я смогу сказать, возьмусь ли я за то, чтобы снова свести вас вместе.
  И, очевидно, он не придал этому большого значения, потому что махнул рукой и сказал:
  - Было бы лучше, если бы вы помирились между собой.
  “Нет, - ответил Ладислав. - Это серьезнее, чем вы думаете, и мы сами не можем прийти ни к какому соглашению”.
  - Ну, наконец, о чем это было? - спросил я.
  На лице Ладислава отразились стыд, напряжение и скованность.
  “В момент забвения и экстаза, — сказал он, — я перешел... то есть... я хотел переступить... определенные границы...”
  И он резко остановился.
  Гронский уставился на него изумленными глазами и спросил:
  -А она? - спросил я.
  “ Ну, если бы что-нибудь случилось, никакого разрыва не было бы, и я, конечно, не стал бы говорить об этом сейчас. Она приказала мне выйти за дверь и больше там не показываться.
  “Да благословит ее Господь! ” воскликнул Гронски.
  Воцарилось молчание. Гронски большими шагами ходил по комнате, то и дело повторяя: “Это невероятно!” и снова: “Неслыханная вещь!”
  и вдобавок его лицо становилось все более суровым и холодным.
  После чего он сел и, глядя на Ладислава, начал говорить обдуманно:
  “Я знал многих людей даже среди нашей аристократии, в которых под маской общества, за высоким происхождением и всеми претензиями на элегантное воспитание скрывались обычные грубые, низкие крестьянские инстинкты.
  Если это замечание может послужить тебе утешением, прими его, ибо другого у меня для тебя нет”.
  Внезапная волна гнева захлестнула сердце и мозг Ладислауса. Некоторое время он боролся с собой, чтобы не взорваться и не ответить оскорблением на оскорбление; в конце концов он взял себя в руки и ответил глухим голосом:
  - Я это заслужил.
  Но Гронский, не обезоруженный этим признанием, продолжал:
  “Нет, мой дорогой сэр, я не возьмусь за вашу защиту, поскольку это противоречило бы моим убеждениям. Вам меньше, чем кому-либо другому, было позволительно потакать себе, даже из уважения к прошлому. И ваша невеста, должно быть, понимала это, и, кроме того, она не забыла о своем происхождении. Для тебя это было непозволительно! Она была сто раз права, указав тебе на дверь. Дело действительно серьезнее, чем я думал, и настолько серьезное, что я не вижу никакого выхода. Ты не уважал Ханку, свою будущую жену, и, следовательно, себя и свою честь. В свете этого, как она может уважать тебя и что она может думать о тебе?”
  “ Я знаю, ” сказал Ладислав тем же глухим голосом, “ и я говорил все это себе почти теми же словами. Я написал ей письмо сегодня утром, прося прощения — ответа не было. Я пошел к ней лично — меня не приняли. Поэтому я пришел к вам как к последнему прибежищу, ибо... для меня это говорит только об одном — я поступил плохо, жестоко и подло, но я не перестал любить ее. Без нее для меня нет жизни, и хотя вы можете в это не поверить, тем не менее так оно и есть, что под охватившим меня безумием, под той пеной, которая ослепила меня и под которой я сегодня тону, скрывается чувство не только глубокое, но и чистое...”
  Гронски снова принялся мерить комнату большими шагами, поскольку был несколько тронут словами Ладислава.
  В то время как последний продолжал:
  “Если она не будет читать мои письма и не примет меня, то я не смогу сказать ей этого. Следовательно, необходимо, чтобы кто-нибудь обратился к ней от моего имени. Я не могу обратиться в этом ни к матери, ни к пани Зосе. Я думал, что вы, сэр, но поскольку вы отказываетесь, у меня теперь никого нет.
  “ Взгляните, однако, в глаза реальности, ” сказал Гронски более мягко, “ ибо, возможно, ее любовь к вам сразу же была разорвана в клочья. В таком случае откуда она возьмет его, когда у нее его больше не будет?”
  - Пусть она мне так и скажет; по крайней мере, это еще мой долг.
  Снова воцарилось молчание.
  “Послушайте, ” наконец сказал Гронски, “ я всегда был другом вам и вашей матери, но эту миссию, которую вы хотите возложить на меня, я не могу выполнить. Я не могу, среди прочих причин, потому что если твоя невеста не отвечает тебе, то точно так же она может не ответить и мне. Один взгляд, одно слово - и я закрою рот, и на этом все закончится. Но попробуйте другой метод. Панна Ханка довольно часто приходит с Мариней на репетиции, на которых я всегда присутствую, а потом провожаю обеих домой. Пойдемте со мной. Возможно, у тебя будет возможность поговорить с ней. По возвращении домой я заберу Маринию, а ты останешься с ней. Я думаю, что она не оттолкнет вас, хотя бы из уважения к Марии, которой она не хотела бы разглашать то, что произошло между вами.—Тогда расскажите ей то, что вы сказали мне, а также умоляйте ее об интервью, которое, если иначе быть не может, будет окончательным. Необходимо будет каким-то образом дать миру какой-нибудь благовидный предлог для вашего разрыва; поэтому я предполагаю, что она согласится на это. Если нет, мы придумаем что-нибудь другое”.
  Ладислаус начал заламывать руки и сказал:
  - Возможно, через Зося мы смогли бы выяснить, навсегда ли это.
  - Вы понимаете, что она, возможно, не захотела обсуждать причину вашего разрыва даже с пани Зося.
  - Я понимаю, я понимаю.
  “Но у вас сейчас жар, - сказал Гронски, - у вас горят руки. Идите, постарайтесь остыть и успокоиться”.
   OceanofPDF.com
  XII
  Ласкович теперь видел Маринию, правда, издалека, но ежедневно. Даже в дождливые дни, когда она не ходила на репетиции пешком, а ездила верхом, он подстерегал ее на лестнице здания, чтобы увидеть, как она выйдет из экипажа.
  В ярмарочные дни он обычно ждал возле ее дома, а потом шел за ней в холл. Поскольку среди служащих в здании было найдено несколько
  “помощники” - это облегчало ему доступ на репетиции. Спрятаться в ложах или на сиденьях в конце рядов было несложно, так как во время репетиций только сцена была полностью освещена, а в самом зрительном зале полумрак освещался всего несколькими лампами, которые были зажжены для того, чтобы горстка привилегированных любителей музыки, занимавших места за оркестром, не была погружена в полную темноту. Среди этих привилегированных лиц Ласкович часто узнавал знакомых — Гронского, пани Отоцкую, старого нотариуса. Мисс Энни, иногда Кшицки и два или три раза доктор Сремски. Но, несмотря на свою ненависть к Ладиславу и неприязнь к доктору и Гронски, он мало интересовался ими и думал о них очень мало, поскольку его глаза ни на мгновение не могли оторваться от Марии. Он окинул взглядом ее девичью фигурку, стоявшую на краю сцены, залитую электрическим сиянием, светящуюся по собственной воле, и невольно она напомнила ему ту алебастровую статуэтку, которую достопочтенный каноник считал своим величайшим сокровищем. Ласкович не был образованным человеком. Одностороннее изучение физики сузило его интеллектуальный кругозор, и он был неспособен дать себе ясный отчет о некоторых впечатлениях. Тем не менее, когда он смотрел на эту девушку со скрипкой в руке, на ее чистое спокойное лицо, на вытянутые
  очертания ее фигуры и платья пробудили в нем полуосознанное чувство, что в ней есть что-то от поэзии и что-то от церкви. Она казалась ему бесхитростным божественным видением, на которое можно было молиться.
  Соответственно, он обожествлял ее в своей дикой, фанатичной душе. Но внутри него бушевал бунт против всех божеств, поэтому он боролся со своими собственными чувствами и изо всех сил старался подавить и искоренить их до последней крайности.
  Намеренно он оторвал крылья своим собственным мыслям: намеренно он наложил оковы на свои капризы и освободил свое вожделение. Он ставил себя в неловкое положение, мучил себя и страдал.
  Часто он стоял на грани безумия — и в таких случаях был готов уничтожить, зарезать и поджечь весь город, чтобы среди кровопролития и пожарища схватить эту серебристую девушку и овладеть ею, — а потом погибнуть вместе с ней и всеми остальными. Он воображал, что во время революционной бури, которую поднимут волны пролетариата, может пробить такой всеобщий час уничтожения. Но когда реальность рассеяла эти мечты, когда наступили моменты, в которые стало ясно, что люди сами надевают намордник на челюсти революционного дракона, тогда кровавое видение испарилось, превратившись в пустой дым, и остались только усталость и растерянность, ибо этот мрачный пролетарий чувствовал, что пока у него есть силы, буря будет бушевать, и что, когда она пройдет, он погрузится в полное небытие.
  Поэтому в его сердце все больше и больше накапливались горечь и ревность. Он любил Маринию и в то же время ненавидел ее, ибо думал, что она смотрит на него как на червяка, который извивается у ее ног, недостойный даже взгляда. В этом убеждении его укреплял тот факт, что его письма, очевидно, не производили на нее ни малейшего впечатления и не нарушали ее обычного спокойствия. Ласкович дал слово Паули, что будет видеть Маринию только издалека, и он не мог подойти к ней, потому что она никогда не выходила на улицу одна. Но на самом деле он не мог предположить, что эти письма были получены и сожжены пани Отоцкой и что Мария ничего о них не знала. Ему казалось, что его страстные обращения, в которых звучали слова: “Возлюбленный! возлюбленный!” повторялись время от времени, и те вспышки гнева, в которых он смиренно простирался к ее обожаемым ногам, должно быть, представляли его ей как правящего короля-душу, толкающую человеческую волну в неизвестное будущее, и должны были вызвать какой-то результат. “Пусть это будет гнев, пусть это будет ненависть, ” сказал он себе в душе, “ но здесь ничего нет! Она проходит мимо меня, как будто я уличная дворняжка; она не видит меня; она не удостаивает меня признанием”.
  На самом деле так оно и было. В те моменты, когда они встречались друг с другом на улице, Мария не узнавала и не могла узнать Ласковича, потому что после его отъезда из Ястшеба он отрастил свою юношескую бороду, а впоследствии Свидвицкий, чтобы замаскировать его в глазах полиции, обесцветил его бороду вместе с усами и волосами на голове в светло-желтый цвет.
  Его одежда и очки также изменили его внешность, но он забыл об этом, и его беспокоило предположение, что ее глаза не видят его или не узнают, во-первых, потому, что воспоминание о нем никогда не приходит ей в голову, и опять же потому, что она принадлежит к какому-то социальному Олимпу, а он - к “пролетарской помойке”.
  Под таким впечатлением его тоска сменилась яростью. С диким удовлетворением он подумал об этом: возможно, наступит время, когда судьба этой “священной куклы” и всех ее родственников будет в его руках. Он убедил себя, что этот момент станет триумфом для него лично и для “благого дела”, и поэтому радовался этому совпадению. Он представил себе, что произойдет, когда Мария придет к нему просить об одолжении для себя и своих родственников. Упадет ли он в тот момент ниц перед ней и прикажет ей поставить ногу ему на голову, или же он заключит ее в объятия, а потом бесстыдно проведет время — он не знал. У него было только предчувствие, что он мог бы сделать то или другое.
  Тем временем он часто говорил себе, что ему не следует больше с ней встречаться, и решил больше не искать ее, но на следующий день поспешил туда, где мог с ней встретиться. Он боролся с собой, он был внутренне раздираем и истощен до такой степени, что у него начало ухудшаться здоровье. Нехватка такого воздуха, каким он дышал в Ястшебе, необходимость скрываться от полиции, беспокойство, недосыпание, внезапные и болезненные духовные перемены подорвали его силы. Он стал изможденным, смуглым, и временами ему казалось, что смерть грозит не на виселице, а в больнице.
  В таком расположении духа его застала Поли, которая после сцены с Ханкой вихрем ворвалась в его маленькую комнату на чердаке.
  Ее лицо так изменилось, стало таким бледным, таким болезненным и злобным, а глаза так лихорадочно блестели, что с первого взгляда он понял, что ее привела к нему какая-то необычайная случайность, и спросил:
  - Что случилось? - спросил я.
  - Я больше не с этим низким крестьянином.
  И она замолчала, потому что не могла отдышаться, и только лицо ее нервно подергивалось.
  Ласкович понял только, что она уволилась с работы, и вопросительно посмотрел на нее, ожидая дальнейших объяснений.
  “ Значит, сэр, вы не знаете, ” вырвалось у нее через некоторое время, “ значит, вы не знаете, что он собирается на ней жениться? И что она никакая не англичанка, а всего лишь низкая крестьянка! И такой я служил! Он женится на ней — низкой крестьянке!
  — низкий крестьянин! — он!”
  И ее голос перешел в пронзительную нервную икоту. Ласкович была напугана ее восторгом, но в то же время дышала легко.
  Как бы давно он ни предполагал, что чувства Кшицкого были направлены на мисс Энни, а не на Маринию, тем не менее в душе он был рад, что реальность подтвердила эти предположения.
  Живя, однако, в мире, куда не проникают отзвуки высшей социальной сферы, и ничего не зная о превращении мисс Энни в польскую крестьянку, он начал подробно расспрашивать Поли, потому что это дело возбудило его любопытство; он также хотел дать время взволнованной девушке успокоиться. Но последнее было нелегким делом, и ему долго приходилось задавать ей вопросы, чтобы выпытать новость, которую Свидвицкий впервые сообщил ей о том, что мисс Энни была простой крестьянкой, но которой, однако, она сначала не поверила, поскольку он сказал это, находясь под воздействием одурманивающих веществ. Только из подслушанных разговоров она убедилась не только в правдивости этого заявления, но и в том, что Кшицкий собирался жениться на мисс Энни. Потом она подсмотрела в замочную скважину и увидела, как он опустился перед ней на колени и поцеловал ей руки. Тогда она больше не могла сдерживаться и при первой же возможности швырнула к ногам своей госпожи свое “льняное платье” и, обругав ее как подлую крестьянку, оставила у нее службу.
  Тут ею снова начало овладевать негодование, так что Ласкович, опасаясь, что у нее могут начаться судороги, сказала:
  - Мы посоветуемся об этом вместе, но только пусть леди успокоится.
  Но она ответила с нарастающим раздражением:
  “Я пришел сюда не для того, чтобы вы успокаивали меня. Вы, сэр, разглагольствовали о наших общих обидах, а теперь приказываете меня успокоить. Мне нужна помощь, а не твоя болтовня.
  - Вы беспокоитесь, чтобы он не женился на ней?
  - А что еще ты предполагаешь?
  В любом случае Ласкович встал бы на сторону девушки, потому что был обязан сделать это из благодарности к ней за спасение его жизни, из-за сходства их судеб и тех "общих обид”, о которых он сам ранее говорил Паули и о которых она теперь напомнила ему. Но существование Кшицкого в настоящее время перестало стоять у него на пути, а существование мисс Энни - в меньшей степени. Только одного он не мог ей простить:
  “Она была крестьянкой, она зарабатывала на жизнь, а потом стала женщиной-буржуа. В этом и заключается преступление”.
  “В этом или не в этом, но теперь я или она! Вы понимаете, сэр?”
  - Я понимаю, но что же делать?
  - Когда ты сбежал от полиции, я не спрашивал, что нужно было делать.
  - Я помню.
  - И вы сказали у Свидвицкого, что ваши люди могут добиться всего.
  “Ибо это так”.
  “Так что, если он только не женится на ней, то пусть хоть наступит конец света”.
  Ласкович уставился на нее своими близко посаженными глазами и через мгновение заговорил медленно и с ударением:
  “Однажды Кшицкий уже был осужден и жив, благодаря вам, леди, но если он получит пулю в голову, то ни на ком не женится”.
  Но она, услышав это, побледнела как мертвец; в тот же миг она бросилась на него, пустив в ход ногти!
  “ Что! ” воскликнула она хриплым голосом. “ Что? он! Пусть только волос упадет с его головы, тогда вы все будете у меня...
  Однако терпение Ласковича лопнуло. Он был раздражен, внутренне раздираем и болен; поэтому после ее угрозы волна горечи и ярости затопила его мозг. Он вскочил и, глядя ей в глаза, закричал!
  “Не угрожай предательством, ибо это смерть!”
  “Смерть?” - закричала она. “Смерть! вот что значит для меня жизнь!”
  И, поднеся ладонь к его лицу, она подула на нее так, что он увлажнился от ее дыхания, и повторила:
  “Смотри! Вот что такое жизнь для меня”.
  “И мне”, - воскликнул Ласкович.
  Некоторое время они смотрели друг другу в глаза, как две ненавистные и отчаявшиеся души. Он первым пришел в себя и, обхватив голову обеими руками, сказал:
  “О, как нам не повезло! о!”
  “ Да! да! - повторила панна Поли.
  И она начала истерически рыдать.
  Затем он начал успокаивать ее. Он пообещал ей, что с Кшицким ничего не должно случиться и что его брак не состоится ни при каких обстоятельствах. Он сказал, что в данный момент он действительно не может сообщить ей, какие меры будут приняты, но он заверил ее, что ни он, ни его партия не будут проявлять никакого уважения к простой женщине-буржуа, поскольку здесь речь идет о высшей социальной справедливости, которая не нуждается в принятии во внимание какого-либо конкретного человека. Паули только поняла, что этот “низкий крестьянин” не выйдет замуж за молодого хозяина Ястшеба, и в какой-то мере успокоилась, а потом оба, по необходимости, занялись другими делами. Было необходимо найти для молодой девушки какое-нибудь убежище, поэтому Ласкович отдал ее к “сотруднице”, проживавшей по соседству, которая немедленно отправилась за ее зарплатой и вещами.
  Сам он вернулся в свои покои и начал обдумывать, как бы ему отплатить панне Поли за спасение его жизни.
  И в этом чувстве благодарности заключалась первая причина, по которой он принял это дело близко к сердцу. Второй причиной было его собственное невезение и злополучная любовь к Марии, которые сделали его чувствительным к подобным раздорам; и третьей была та “социальная справедливость”, о которой он упомянул в разговоре с Поли. Что касается третьей причины, то он чувствовал, однако, необходимость поразмыслить со своей собственной душой, чтобы, когда придет время действовать, у него были развязаны руки, и под давлением этой необходимости он начал рассуждать следующим образом:
  “На фоне общей озабоченности пролетариата появятся личные дела. Можно сказать, что общая озабоченность - это их общая сумма. В этом отношении тот, кто выступает в защиту личного дела пролетария, только этим актом защищает универсальные принципы. Но здесь
  возникает вопрос этики. К чему мы стремимся? К универсальной справедливости.
  Следовательно, наш принцип моральен, поскольку это всего лишь совокупность личных дел: следовательно, эти личные дела также должны быть моральными. Из этого следует, что пролетарий, который неправ в споре с буржуа, тем не менее, имеет справедливость на своей стороне просто потому, что он пролетарий. В этом мире все относительно. Солдат, убивающий своего противника на войне, совершает непредумышленное убийство; следовательно, сам по себе этот поступок неэтичен. Но поскольку он совершает это в защиту Отечества, следовательно, с точки зрения национального благосостояния он поступает этично. Если бы в дополнение к этому у него был порыв личной ненависти к противнику, его поступок набрал бы энергии и не утратил бы своего дополнительного значения для Отечества. Для нас польский пролетариат - это нация и идея их освобождения, Отечество. Ради этого мы ведем войну, и если происходит война, то противникам наносятся убийства и увечья; и хотя мотивы для них могут быть личными, они, тем не менее, не только оправданны, но и стократно покрываются всеобщим благом”.
  “Кроме того, — рассуждал он далее, — квинтэссенция нашего существования - несчастье; и из несчастья, так же как, наоборот, из счастья должны расцвести соответствующие поступки. Это необходимость, вытекающая из природы вещей; и этика не имеет к этому никакого отношения. Мне и этой бешеной девушке не повезло, как бездомным собакам; ввиду чего все равно, было ли совершено по отношению к нам зло намеренно или непреднамеренно; точно так же, как волку все равно, охотился ли на него лесник, простреливший ему голову, намеренно или они встретились случайно. У волка есть зубы, чтобы защищаться. Это его право. Настал момент, когда у нас выросли клыки; следовательно, мы имеем право калечить.
  Что касается этой девушки, то она охвачена отчаянием, которое можно утолить только местью. Справедливо ли это? Пойдет ли это на пользу девушке? Это все едино. Наемные работники без работы и хлеба топят свои беды в алкоголе; буржуа в случае боли впрыскивает в себя морфий, а для нее местью будут алкоголь и морфий. Каковы бы ни были последствия, она разрушит счастье избалованных; она превратит их радость в слезы; она сломает их жизни и сотрет с лица земли частицу того мира, который тяжким, как кошмар, бременем лежит на груди пролетариата. Поэтому необходимо способствовать этой мести, ибо так повелевает благодарность за спасение жизни; точно так же общее зло, но также и благо дела ”.
  Ввиду этого Ласковичу уже казалось второстепенным, сыграет ли в этой помощи роль нож, или револьвер, или же он подвергнет Ханку какому-нибудь позору, после которого ей ничего не останется, как убежать и навсегда скрыться от людских глаз. Недостатка не было ни в возможностях, ни в желающих руках. Нужно было только обдумать выбор, а затем действовать быстро и решительно.
  С этими словами он отправился к Поли, которая на все согласилась. В качестве компенсации он потребовал, чтобы она освободила его от обещания видеться с Маринией только на расстоянии, и он с легкостью добился этого. Очевидно, он хотел, чтобы у него были развязаны руки и в этом отношении.
   OceanofPDF.com
  XIII
  “Вот ответ, который я наконец получил, - сказал Ладислав, протягивая письмо Гронскому. - Я не мог ожидать ничего другого”.
  “Я знал, что вы это получите, - ответил Гронский, моргая больными глазами и ища бинокль. - Мне уже сообщила об этом пани Отоцкая, которая с самого начала настаивала, чтобы мисс Энни ответила вам, и в конце концов уговорила ее”.
  Ладислаус покраснел и спросил:
  “ А! Значит, Зося Отоцкая все знает.
  “ Она знает и в то же время не знает. Мисс Энни рассказала ей только это: ‘Он не забыл, что он молодой лорд, а я крестьянка, и мы перестали понимать друг друга’. Ей было еще труднее говорить об этом, чем
  ты и эта трудность еще больше усугубляете рану, которая и без того достаточно глубока, — Но я не могу найти бинокль.
  “ Вот оно, ” сказал Ладислав.
  Гронски приложил его к носу и начал читать:
  “Вы сами, сэр, разорвали и растоптали нашу радость, наше счастье, мое доверие и ту глубокую привязанность, которую я питал к вам. На ваш вопрос, смогу ли я когда-нибудь вернуть эти чувства, я отвечаю, что ищу их напрасно. Если когда-нибудь я верну их, я сообщу вам с той же искренностью, с какой говорю сегодня, что в моем сердце только горе и печаль, которых для совместной жизни будет недостаточно ”.
  “ Только так! ” сказал Ладислав.
  “Мое предвидение, ” ответил Гронский, - подтвердилось слишком точно. Источник на данный момент иссяк”.
  “До дна, до дна, ни капли освежающего”.
  Гронски некоторое время молчал, после чего сказал:
  Тем не менее, я думаю иначе. Это не совсем безнадежно. Остаются грусть, огорчение и, так сказать, ожидание повторного подъема. На самом деле она не потечет ни сегодня, ни завтра.—Ввиду этого вам остается либо терпеливо упорствовать и заново завоевать то, что вы потеряли, либо, если у вас недостаточно сил, взять ножницы и перерезать оставшиеся нити”.
  “ Таких ножниц я не найду. Вы помните, сэр, что она сделала для меня, когда я был ранен? Я этого не забуду”.
  При этих словах Гронски прикрыл глаза рукой, пристально посмотрел на Ладислава и спросил:
  “ Мой дорогой сэр, задавали ли вы когда-нибудь себе один вопрос?
  - Какой именно?
  — Что причиняет вам боль больше - потеря мисс Энни или ваше уязвленное самолюбие?
  “ Благодарю вас, сэр, ” с иронией ответил Ладислав. “ На самом деле, только любовь к себе. Из-за этого я не сплю, не ем; из-за этого в течение нескольких дней я стал худым, как бритва, и если бы не эта живая рана, жизнь для меня была бы одним бесконечным круговоротом удовольствий”.
  И он горько рассмеялся, а Гронский продолжал смотреть на него, не отнимая руки от своих больных глаз, и подумал:
  “У этой девушки честное сердце, и дайте ей только увидеть его; тогда она все простит из одного сострадания”.
  После чего он сказал:
  “Послушай, через четверть часа я надену эти темные очки и пойду на репетицию. Пойдем со мной”.
  - И как это теперь мне поможет? ” воскликнул Ладислав.
  “ Я не знаю. Я даже не гарантирую, что мы встретимся с мисс Энни, потому что Мария иногда ходит со служанкой. Но, в любом случае, вы ничего от этого не потеряете, так что приходите”.
  Но дальнейший разговор был прерван появлением доктора, тем более неожиданным, что, покидая Варшаву, он объявил, что пробудет у своего брата по крайней мере десять дней.
  “Как это? Вы уже вернулись!” - воскликнул Гронски.
  “ Сюрприз, эй? ” воскликнул доктор. “ Да! И для меня это был сюрприз! Один визит к врачу, после которого плата дополняется любезным советом: ‘Убирайся отсюда, пока цел!’ О, вот и я. О, какое восхитительное путешествие!”
  - Как это произошло? - спросил я.
  “Как это произошло? Я расскажу вам немедленно. Но нет! Я знаю, что в этот час вы уходите на репетицию, поэтому я пойду с вами, джентльмены, и расскажу вам об этом по дороге. Это настолько забавная вещь, что ее стоит послушать. Ha!”
  Соответственно, через некоторое время они ушли, и веселый доктор начал рассказывать свою Одиссею.
  “Я приехал, - сказал он, - немного усталый, потому что это далекое путешествие, и, кроме того, необходимо менять вагоны, ждать поезда на станциях и так далее - обычный у нас порядок. Я поздно добрался до загородного дома и, поздоровавшись с братом, сразу же лег спать. Но на следующий день я едва распаковал буквари — вы помните, джентльмены? — те, что я привез с собой для мелкопоместного дворянства, — и едва успел упрекнуть свою "провинциальность"
  брат, когда поступил срочный вызов, меня вызывали к высокопоставленному чиновнику, у которого есть поместье рядом с нашим местом жительства, и летом он проживает со своей семьей за городом. Ha! с этим ничего не поделаешь — я езжу верхом! И что появляется?
  Да ведь наперсток застрял у ребенка в горле. Я обнаружил, что ребенок уже побагровел, но в тот момент, когда я вытащил наперсток, младенец ушел играть, и все было в полном порядке. Больше ничего не оставалось делать. Я спас будущего сановника империи, а для родителей - единственного сына, поскольку остальные дети были дочерьми. Так что благодарность была огромной. Они платят —
  конечно! Я хотел уехать и повторил, что больше делать нечего
  делать. Они бы меня не отпустили. Благодарность, завтрак, сердечность, дружба, переполнение славянскими чувствами и беседа, которая через некоторое время перешла в политическую дискуссию. ‘Среди братьев нет гармонии, ‘ говорит сановник. И какая жалость! Религия и язык разделяют их языки. Но что такое религия, если не только внешняя форма? Бог един. Для Него все равно, прославляется ли Он на латыни или на славянском языке. Да ведь для славонян приличнее, если на славянском. А что касается языка, то различные диалекты могли бы быть ограничены разговорами дома. Почему, однако, не следует использовать один язык не только официально, но и в литературе? Удобства было бы больше, контроль проще. Тогда вы отказались бы от своего католицизма и своих диалектов и приняли бы наш — и тот, и другой, — но искренне и добровольно. И сразу же последовала бы гармония. Времена для тебя были бы лучше. Это было бы настоящее наслаждение”. — "
  “ Он перепутал своего человека, ” со смехом перебил Гронски.
  “И что он случайно наткнулся на меня”, - ответил доктор. “Я, джентльмены, деист, философ, но сносный католик. Часто бывает так, что я нападаю на церковь точно так же, как я нападаю на Польшу, когда происходит что-то, что мне не нравится. Только если какой-нибудь незнакомец делает то же самое в моем присутствии, тогда — странная вещь!—У меня есть желание выбить ему зубы. Поэтому я начал защищать Церковь так, как будто никогда в жизни не вылезал из ризницы; ба, даже лучше, в некотором смысле, как если бы я был католическим апологетом. - Если, - сказал я, -
  ‘религия - это всего лишь внешняя форма, скажите мне, почему мы должны отказываться от этой нашей формы, которая является самой одухотворенной, самой культурной и самой красивой. Тот католицизм, с которым вы советуете нам относиться к нашему
  отпуск охватил весь Запад, организовал общество, породил европейскую цивилизацию, сохранил образование, основал университеты, воздвиг церкви, которые являются шедеврами, дал нам святого Августина, Данте, Петрарку, святого Франциска и Святого Фому, создал эпоху Возрождения, создал “Вечерю Господню” Леонардо да Винчи, “Гробницы Медичи" Микеланджело, “Афинскую школу” Рафаэля и “Диспуту”, воздвиг такие храмы, как собор Святого Петра, не считая других, разбросанных по Италии и всей Европе. Что католицизм сделал нас причастниками всемирной культуры, объединил нас с Западом, наложил европейский отпечаток на нашу польскую душу и т.д. и т.п.’ И я говорил в таком тоне, пока он не перебил меня и не сказал. ‘В этом несчастье, что оно объединило вас с Западом’. И я ответил на это: ‘Несчастье для кого, а для кого и не несчастье? Но теперь мы поговорим о вашем предложении отказаться от языка и, следовательно, от национальности. Знайте, сэр, что это пустая и глупая мечта.
  Этого никогда не будет. Заранее заявляю и настаиваю — никогда! Но предположив на мгновение невозможное, что эпидемия настолько поразит нас, что наши сердца будут настолько ослаблены, что мы скажем себе
  “Хватит!— мы больше не можем быть поляками!” что тогда? Подумайте, сэр, объективно, как человек, который не утратил способности мыслить, что могло бы помешать нам стать немцами? Наше славянское происхождение? Но мы славяне только потому, что мы поляки. Вы - люди, которые не знают, как жить, и не позволяете жить никому другому. Так какой мотив удерживает нас с вами? Это ваш мир? Ваше благополучие? Ваша мораль? Ваша администрация?
  Ваша наука? Ваши познания? Ваше богатство? Ваша власть? Учитесь смотреть в глаза реальности; развивайте в себе способность считаться с ней, и вы поймете, что, лишая нас гражданства, вы работаете на кого-то другого.
  Но я еще раз повторяю, что это всего лишь глупая мечта; что момент отречения никогда не наступит, и если я говорил об этом, то только для того, чтобы ответить на те вещи, которые вы предложили".
  На этом наш разговор закончился. Они в еще большей степени, чем мы, не выносят неприятной правды, поэтому мой сановник переоделся в графин с водой со льдом и, прощаясь, просто сказал мне: "Что ж, вы слишком откровенны, молодой человек, но я благодарю вас за ребенка’. Через полчаса я был дома”.
  “Я могу предположить, что произошло потом”, - сказал Гронски.
  “ Да. Когда наперсток был изъят, в ту же ночь я получил приказ выехать на следующий день первым поездом.
  - Будь доволен, что на этом все закончилось.
  “Я удовлетворен. Я пробуду несколько дней в Варшаве; я встречусь с нотариусом; я пойду на концерт панны Збылтовской. Конечно! Конечно!”
  Тут он обратился к Ладиславу.
  -Как поживают твоя мать и невеста?
  - Спасибо. Мама чувствует себя неплохо, но скоро ей придется уехать.
  И, желая скрыть свое замешательство, он стал пристально вглядываться в глубину улицы и через некоторое время воскликнул:
  “ Но смотрите! Я вижу панну Марыню со служанкой, а с ними идет какой-то третий человек.
  На самом деле примерно в ста шагах по улице можно было увидеть приближающуюся Маринию в сопровождении служанки со скрипкой в футляре. С другой стороны, хотя и несколько позади, шел молодой человек с желтоватой бородой, который, наклонившись к Марии, казалось, что-то говорил ей серьезно и пылко. Она ускорила шаги, отвернув голову в сторону, очевидно, не желая слушать его, в то время как он, не отставая от нее, яростно жестикулировал.
  “Боже мой! Кто-то домогается ее!” - сказал доктор.
  И все трое со всех ног бросились к ней.
  “ Кто это? Кто вы, сэр?
  А Марыня, увидев Гронского, схватила его за руку и, дрожа всем телом, заплакала:
  “ Домой! Отвезите меня домой, сэр!
  Гронски сразу понял, что ничего другого сделать нельзя и что необходимо поторопиться, так как в противном случае Мария может оказаться втянутой в вульгарную уличную ссору. Он был уверен, что Ладислав, в котором накопился огромный запас злобы и раздражения, с его импульсивным характером не допустил бы, чтобы оскорбление нападавшего осталось безнаказанным. Поэтому, отведя девушку в сторону, он как можно скорее посадил ее в проезжавшую мимо наемную карету и приказал кучеру ехать к дому пани Отоцкой.
  “Сейчас ничего нет. Все в порядке”, - сказал он по дороге, чтобы успокоить перепуганную Маринию. “Из дома мы отправим сообщение, что репетиции сегодня не будет, и на этом все закончится. Это ничего, ничего”.
  И он начал пожимать ей руку; через некоторое время он спросил:
  - Но кто это был и чего он хотел?
  “ Пан Ласкович, ” ответила Мария. - Сначала я его не узнала, но он сказал мне, кто он такой.
  Гронски встревожился, когда услышал имя студента, поскольку ему пришло в голову, что если встреча с Ладиславом закончится обращением в полицию, то последствия для Ласковича могут оказаться непосредственно фатальными. Но, не желая выдавать своего беспокойства перед Марыней и в то же время желая лучше успокоить ее, он сказал ей полушутя:
  “ Так это был Ласкович? Тогда я уже знаю, чего он хотел. А! А!—
  Кто-то начинает играть не только на скрипке, но и в душе.—Только почему ты позволил себе так испугаться?”
  “ Потому что он еще и угрожал, ” ответила Мария. — Он всем ужасно угрожал...
  “Таких жуков боятся только дети”.
  “ Верно! Особенно потому, что я буду играть за ”голодных"; они не сделают ничего плохого ни мне, ни кому-либо из нас.
  “Конечно, нет”, - подтвердил Гронски.
  Беседуя таким образом, они добрались до дома. Гронский передал Маринию на попечение пани Отоцкой, и когда через мгновение появилась Ханка, он рассказал им обо всем, что произошло. Ему также пришлось успокоить пани Отоцкую, которая, зная о письмах, приняла все произошедшее очень близко к сердцу и объявила, что сразу после концерта они отправятся в Залесин, а затем уедут за границу. По прошествии получаса он ушел и на лестнице встретил Ладислауса.
  “Хвала Господу, - сказал он, - я вижу, что дело не ограничилось полицией. Вы знаете, что этим человеком был Ласкович?
  “ И мне так показалось, ” оживленно сказал Ладислав, - но у этой были светлые волосы. Как поживает Мария?
  “Она была немного напугана, но сейчас все в порядке. Обе дамы рядом с ней и баюкают ее, как маленького цыпленка. Они так заняты ею, что пани Отоцкая, конечно, не примет вас”.
  “ И я так и думал, особенно если она там, ” с горечью ответил Ладислав. “ Поэтому я только оставлю свою карточку и сразу же вернусь. Ты не хочешь подождать меня?
  -Очень хорошо.
  Соответственно, через некоторое время он вернулся, и когда они оказались на улице, он начал говорить:
  “ Да! и мне показалось, что это Ласкович, но я был озадачен светлым пучком волос на его голове и очками. В конце концов, времени на раздумья не было”.
  “Послушайте, вы, несомненно, ударили его дубинкой?” — спросил Гронски.
  И Ладислав неохотно ответил:
  - Слишком много, потому что он истощенное существо, и у него, очевидно, не было револьвера.
  Некоторое время они шли молча, после чего Гронский сказал:
  “Твоей маме нужно подлечиться; дамы уедут отсюда сразу после концерта, и мисс Энни, несомненно, с ними. Я бы посоветовал вам также подумать о себе”.
  Ладислаус махнул рукой.
  В то же самое время на чердаке в квартире “сотрудницы”,
  Ласкович сказал Паули:
  “Пан Кшицкий - настоящий джентльмен. Некоторое время назад он избил меня за то, что я посмел приблизиться к ней”.
  И он расхохотался сквозь стиснутые зубы.
   OceanofPDF.com
  XIV
  Настал день концерта. На диване в гардеробной сестер лежало, готовое к раннему часу, вечернее платье Маринии, белое, как снег, легкое, как пена, прозрачное, как туман, благоухающее фиалками, которые должны были составить ее единственное украшение. Ранее пани Отоцкая и Гронски долго и серьезно совещались по поводу этого платья, поскольку оба горячо желали, чтобы их любимое “божество” очаровывало не только уши, но и глаза. Тем временем "божество” суетилось по всем комнатам, то хватая скрипку и повторяя более сложные пассажи, то хватая коробки конфет, которые прислал ей Гронский; то шутя со своей сестрой и предсказывая испуг при ее первом появлении на публике. Этот страх овладел и пани Отоцкой, которая утешала себя только мыслью, что Марыня действительно будет дрожать, выйдя на сцену, но с того момента, как она начнет играть, забудет обо всем. Она также знала, что любимого скрипача ждут бурные овации, а также многочисленные корзины цветов от "Комитета помощи голодающим” и от знакомых.
  Несмотря на беспокойство, обе сестры чувствовали огромную радость в душе, поскольку концерт, благодаря многочисленным заездам во время гоночного сезона, обещал быть очень успешным, и уже было известно, что сборы будут невероятными. Кроме того, Мария нашла лекарство от своего страха: “Когда я думаю”,
  она сказала своей сестре: “От того, что на меня будет смотреть так много глаз, у меня сердце замирает, но когда я вспоминаю, что речь идет не обо мне, а только о бедных, тогда я перестаю бояться. Поэтому я спасу себя таким образом: выйдя на сцену, я буду тихо повторять: ‘Это для бедных! "это для бедных!" - и все пройдет наилучшим образом!” И когда она заговорила, ее голос
  трепетала от искреннего волнения, когда ее юное сердце глубоко переживало горе несчастных, у которых не было хлеба, и в то же время она чувствовала гордость и счастье при мысли, что она внесет свой вклад в их облегчение. Она даже испытывала определенные угрызения совести из-за нового платья и новых атласных туфелек, поскольку ей пришло в голову, что эти деньги могли быть потрачены на хлеб.
  Около полудня пришла Ханка и увела обеих сестер к себе на завтрак. Гронски, который был приглашен, не появился, так как в это время у него была встреча с несколькими журналистами. Марыня взяла с собой скрипку с намерением сыграть после завтрака первую часть программы, а тем временем, ожидая, пока они сядут за стол, она стала выглядывать из салона Ханки через открытое окно на улицу.
  День был погожий и ясный. Ночью прошел обильный дождь, который осел пылью, вымыл каменные тротуары города, освежил газоны и смыл листья с деревьев. Воздух стал свежим и бодрящим. От двух акаций, растущих под окнами резиденции Ханки, которые усыпали дорожку рядом с ними белыми, как снег, лепестками, исходил сладкий аромат, сильный и опьяняющий, словно от кадильницы. Марыня приоткрыла глаза и, шевеля нежными ноздрями, с наслаждением вдохнула аромат, после чего повернулась в глубину комнаты.
  “Это так сладко пахнет”, - сказала она.
  “Так и есть, котеночек”, - ответила Ханка, прерывая разговор с пани Отоцкой. “Я намеренно приказал открыть окно”.
  А акации не только сладко пахли, но, казалось, и пели, потому что обе были облеплены бесчисленными воробьями, так что листья и цветы дрожали от их чириканья.
  Девушка некоторое время восхищенными глазами наблюдала за маленькими, проворными птичками, после чего ее внимание переключилось на что-то совершенно другое.
  На дорожке перед домом, посреди улицы и на тротуаре на противоположной стороне начали собираться группы людей, которые, подняв головы, пристально смотрели на окна резиденции Ханки.
  Какие-то бедно одетые люди разговаривали со стоящим у ворот привратником, очевидно, о чем-то его расспрашивая. Скопления с каждой минутой становились все многочисленнее и вместе с прохожими, которые остались из любопытства, превратились в толпу в несколько сотен голов. Марыня отскочила от окна.
  “Посмотрите, - воскликнула она, “что происходит на улице. О! о! Может быть, это бедняки пришли поблагодарить меня заранее? Что мне делать, если они придут
  здесь? что мне ответить? Я не в состоянии.— Подойди, посмотри!”
  Сказав это, она подвела сестру и Ханку к окну. Три молодые головы высунулись из окна на улицу, но в этот момент произошло нечто непостижимое. Оборванный юноша вытащил из кармана камень и со всей силы швырнул его в открытое окно. Камень пролетел над головой пани Отоцкой, отскочил от противоположной стены и с шумом упал на пол. Ханка, Марыня и Зося отошли от окна и стали смотреть друг на друга вопросительными и испуганными глазами.
  Тем временем на улице раздались яростные крики; толпа выломала ворота; на лестнице послышался топот ног, после чего в мгновение ока двери, ведущие в комнату, с грохотом распахнулись, и толпа, состоящая из христиан и нескольких евреев, заполнила резиденцию.
  “Долой содержанку! Бей! разрывай! круши!” - завывали хриплые голоса.
  “Ради всего Святого! Люди, что вам здесь нужно?” - закричал Ханка.
  “Долой содержанку! долой содержанку! через окно! на улицу!”
  Через мгновение молодой человек-слуга, бросившийся на помощь дамам, был повален на землю и растоптан. Среди ужасного переполоха, который толпа усиливала все больше и больше, люди-звери освободились. Женщины с растрепанными волосами, грязные юнцы со следами преступления на дегенеративных чертах лица и всевозможные оборванцы с пьяными лицами бросались на мебель, диваны, пологи кроватей и все, что попадало им в руки. В резиденции царила оргия разрушения. Комнаты наполнились запахом пота и виски. Толпа пришла в ярость; она ломала, крушила, воровала. На улице под окнами образовались груды расколотой мебели. Выбросили даже пианино. Наконец какой-то негодяй с рябым лицом схватил скрипку Маринии и размахивал ею, желая разбить вдребезги о стену.
  Но она бросилась ему на помощь и схватила его кулак обеими руками.
  “ Это мое! это мое!- Я должен играть для бедных...
  “Отпусти!”
  “Я тебя не отпущу! — это мое!”
  “Отпусти, падаль!”
  “Это мое!”
  Раздался выстрел, и одновременно воздух пронзил крик пани Отоцкой.
  Марыня на мгновение замерла с поднятыми руками и запрокинутой назад головой; потом пошатнулась и упала обратно в объятия Ханки.
  Выстрел и убийство повергли толпу в благоговейный трепет. Толпа замолчала и через мгновение в панике бросилась врассыпную.
   OceanofPDF.com
  XV
  Пани Кшицки, Зося и Ханка, а с ними Гронски, Ладислав и доктор
  Сремски окружил кровать, на которой лежала Мария, после операции и извлечения пули. Второй хирург и его ассистент сидели в стороне, ожидая пробуждения пациента. В комнате, наполненной запахом йодоформа, царила глубокая тишина. Мария ранее просыпалась сразу после проведения операции, но, все еще оглушенная хлороформом и ослабленная потерей крови, вскоре снова погрузилась в сон. Ее прекрасная головка неподвижно лежала на подушке, глаза были закрыты, а лицо было восковым и прозрачным, как будто она уже была мертва. В пани Отоцкой и в Гронском, который только сейчас осознал про себя безмерность своей привязанности к этому ребенку, отчаяние захныкало тем тихим, ужасным хныканьем, которое разрывает грудь, но боится всплыть на поверхность. Оба время от времени с тревогой поглядывали на доктора Сремски, который время от времени проверял пульс Марии, но, очевидно, он сам не был уверен, что этот сон будет окончательным: он только кивнул головой и приложил палец к губам в знак молчания.
  Тем не менее, их опасения на данный момент были напрасны, так как по прошествии часа брови Маринии начали подниматься, подрагивать, и через мгновение она открыла глаза. Вначале ее взгляд был тусклым и бессознательным.
  Однако постепенно оцепенение покинуло ее, и сознание того, что произошло, а также настоящего момента вернулось. На ее лице появилось выражение
  появилось выражение изумления и огорчения, какое испытывает ребенок, которого жестоко и несправедливо наказали. Наконец ее зрачки потемнели, и две слезинки скатились по щекам.
  “ За что?.., за что? ” прошептала она бледными губами.
  Пани Отоцка села рядом с ней и положила ладонь ей на руку. Гронски охватило желание броситься на землю и биться головой об пол, в то время как пациент продолжал спрашивать изумленным и скорбным шепотом:
  — Для чего?- для чего?
  Только Бог мог ответить на этот вопрос. Но тем временем подошел доктор и сказал:
  - Не говори ничего, дитя, это повредит.
  Поэтому она замолчала, но выражение огорчения не исчезло с ее лица, и слезы продолжали литься.
  Ее сестра начала вытирать их, повторяя приглушенным голосом:
  — Мария, Мария, успокойся... Ты поправишься... Ты не опасно ранена... Нет, нет... доктор гарантирует, что...
  Мария подняла на нее глаза, как будто хотела понять, правду ли она говорит. Однако оказалось, что она слушала слова сестры с некоторой надеждой.
  После чего она сказала:
  “Здесь душно”.
  Доктор открыл окно в комнате. Ночь на открытом воздухе была ясной и звездной. Волны свежего воздуха приносили аромат акаций.
  Пациентка некоторое время лежала спокойно, но вдруг она снова начала искать кого-то глазами и спросила:
  - Пан Гронский здесь? - спросил я.
  — Я, дорогая, я...
  “ Вы, сэр, не—позволите мне?— Правда...
  В этот момент Гронскому показалось, что его окутала глубокая ночь и что среди этой непроницаемой тьмы он ответил странным голосом:
  “Нет, нет!”
  И она заговорила с ужасом, лицо ее становилось все более и более бледным:
  — Я не хочу умирать... Я боюсь...
  И снова слезы потекли из ее глаз — безутешные слезы, слезы обиженного ребенка.
  Появление священника разрядило мучительный момент. Это был тот самый старый прелат, родственник Кшицких и Збылтовских, который ранее постригал пани Кшицкую. Подойдя ближе, он сел у кровати Марии и, склонившись над ней с ободряющей улыбкой, полной надежды, сказал:
  “ Как поживаешь, дорогое дитя? Ах, негодяи!— Но Бог могущественнее их, и все закончится хорошо. Я пришел только спросить о вашем здоровье. Слава Богу, пуля уже извлечена.— Теперь нужно только терпение, и вы будете терпеливы, не так ли?”
  Мария подмигнула в знак согласия.
  Любезный старик продолжал более добродушным и как бы ликующим голосом:
  “ Ах! Я знал, что ты это сделаешь. Теперь я скажу тебе, что есть кое-что, что часто оказывается более эффективным, чем все лекарства и бинты. Вы знаете, что это такое? Причастие! Хо! как часто в жизни я видел, как люди, которые были на волосок от смерти, сразу становились лучше
  после исповеди, причастия и миропомазания, а после этого полностью восстановили свое здоровье. Ты, голубка моя, конечно, далека от смерти, но поскольку это христианский долг, который помогает душе и телу, необходимо его выполнять.
  Ну что, дитя мое?
  Мария снова подмигнула в знак согласия.
  Присутствующие вышли из комнаты и вернулись только при звуке маленького колокольчика, чтобы стать свидетелями Причастия. Пациентка, получив его, некоторое время лежала с закрытыми веками и спокойным сиянием на лице, после чего наступал момент крайнего помазания.
  В комнате собрались, кроме тех, кто присутствовал ранее, слуги дома; сдерживая рыдания, они услышали обычные молитвы перед началом обряда.
  “Господь, Иисус Христос, кто сказал через Твоего апостола Святого Иакова: ‘Есть ли среди вас больной человек? Пусть он приведет священников Церкви, и пусть они помолятся над ним, помазав его елеем во имя Господа’. Мы умоляем Тебя, Господь Бог, наш Искупитель, о благодати Святого Духа: помилуй эту больную, исцели ее раны, прости ее грехи и изгони из нее все боли душевные и телесные и по Твоей милости полностью верни ей здоровье, чтобы, возвращенная к жизни, она могла снова отдать себя
  к добрым делам. О Ты, кто, будучи Богом, живешь и царствуешь с Отцом и Святым Духом, ныне и присно. Аминь.”
  Священник, казалось, спешил. Он быстро взял сосуд, стоявший между двумя свечами под распятием, и, подойдя к пациенту, прошептал вторую, краткую молитву, требуемую ритуалом, и в то же время начал совершать соборования. Сначала он коснулся век девушки, сказав:
  “Этим святым помазанием и Своей нежнейшей милостью да простит тебе Господь все грехи или недостатки, которые ты совершила зрением”; после этого он помазал ее уши, чтобы очистить грехи, которые она могла совершить слухом; после этого губы; после этого руки, похожие на две белые лилии, которые в тот день должны были разыгрываться для бедных; и, наконец, он благословил все ее тело с головы до ног — уже очищенное от всех пороков и уже такое поистине ангельское и непорочное, как полевая лилия.
  Прошло полчаса. Присутствующим показалось, что пациент снова впал в дремоту. Но неожиданно она широко раскрыла глаза и воскликнула более сильным, как бы радостным голосом:
  “ Сколько хлеба!—Сколько хлеба! —”
  И она спокойно скончалась.
  Глубокой ночью к воротам подошел молодой человек и спросил привратника, жива ли еще маленькая леди, и, услышав, что она умерла, молча ушел.
  Час спустя на чердаке одного из домов близ Вислы раздался револьверный выстрел, и, охваченные ужасом, заключенные внезапно пробудились ото сна. Люди из соседних комнат стекались к месту происшествия. Запертые двери комнаты были выбиты, но любая помощь была бесполезна. На кровати лежало мертвое тело студента с простреленной пулей грудью.
  Мрачная, трагическая душа уже улетела во тьму.
   OceanofPDF.com
  XVI
  Комната, в которой умерла Мария, была превращена в погребальную камеру. Гроб стоял посередине, высоко, среди горящих свечей и целого леса растений и цветов, которых было набрано такое количество, что они заполняли не только комнату, но даже прихожую и лестницу. Гроб все еще был открыт, и в ярком свете дня, смешанном со светом восковых свечей, можно было разглядеть Маринию, одетую в то самое платье, в котором она должна была появиться на концерте. Маленький металлический крестик, который она держала в сложенных руках, блестел, как сверкающее пятнышко на темном фоне растений. Лицо ее было задумчивым, но без малейшего следа страдания, —
  и в то же время она как будто была поглощена прислушиванием к голосам, звукам и интонациям, которые были неслышимы и непостижимы для смертных.
  Хотя в открытые окна там время от времени задувал ветерок, то тут, то там гасивший колеблющееся пламя свечей и заставлявший шелестеть листья растений. На акациях перед домом громко чирикали воробьи; можно было подумать, что они лихорадочно рассказывают друг другу о случившемся; в то время как сбоку от катафалка тек людской поток. Пришли с венками рабочие, в пользу которых должен был быть дан концерт, и при виде варварски убитой маленькой леди они ушли с огнем в глазах и сжатыми кулаками. Известие о чудовищном и безрассудном преступлении привлекло целые толпы студентов, которые решили нести гроб на своих плечах.
  Тем временем они медленно и тихо двигались вокруг катафалка, глядя с набухающими от сочувствия и горя грудями на серебристый профиль девушки, обращенный к небу, и бессознательно вспоминали слова поэта:
  “И теперь, закутанный в бледный атлас,
  Она лежит молча, сложив руки на груди”.
  Ужас, возмущение и в то же время любопытство охватили город от центра до периферии. Даже улицы перед домом были запружены огромными толпами — встревоженными, неспособными объяснить самим себе, как такое могло произойти, — и, как будто, встревоженными мыслью о том, что может принести будущее, какие еще преступления могут быть совершены и какие еще жертвы может пожрать неопределенное завтра.
  Останки Марии должны были быть перевезены на железную дорогу, а оттуда в Залесин, где находились могилы Отоцких. Сразу после полудня гроб сняли с носилок, а затем, перед тем как его запечатать, для пани Отоцкой и Гронского наступил ужасный момент в последний раз в жизни увидеть это любимое существо, которое было для них светом и солнцем. Если бы она умерла от какой-нибудь болезни, их отчаяние, возможно, было бы не меньшим, но оно было бы для них более понятным. Но ее убили! Они убили это милое и невинное дитя как раз в то время, когда она хотела помогать людям и когда она радовалась при мысли об этой помощи. Убита была эта воплощенная песня, этот благоухающий цветок, посланный Богом для радости
  человечество! И именно в этом было нечто такое, что не могло быть ограничено рамками отчаяния, но доходило до границ безумия. Ибо вот, это последний момент для созерцания этой любви, этой юности, этого девичьего очарования, этой белой жертвы преступления и ошибки; и после этого небытия, темноты - одиночество.
  Но чрезмерная боль убивает саму себя, как скорпион, она окутывает разум тьмой и заставляет кровь застывать в венах. Это произошло с сестрой убитого. Долгое время доктор Сремски не был уверен, сможет ли он вернуть ее к жизни. В смятении и неразберихе едва ли можно было заметить, что в комнату ворвалась безумная женщина и, жалобно скуля, бросилась на землю.
  Свидвицкий увел ее с помощью студентов и доверил их заботам.
  Тем временем гроб был запечатан; молодые люди взвалили его себе на плечи, и похоронная процессия двинулась к железной дороге. За ними двигалась длинная процессия, в конце которой тряслись пустые экипажи. Все увеличивающийся рой растекался по середине улиц и тротуарам; и только дойдя до моста, те, кто присоединился к процессии только из любопытства, начали возвращаться домой.
  Свидвицкий подошел к доктору Сремски, и некоторое время оба шли молча, не замечая, что все больше и больше отстают от процессии.
  “ Вы знали покойного? ” спросил доктор.
  - Отоки был моим родственником.
  - Ах, какая это была ужасная ошибка?
  Но Свидвицкий выпалил:
  “ Это не было ошибкой. Это логический результат времени, и в те времена, которые грядут, подобные несчастные случаи станут обычным явлением ”.
  - Как ты это понимаешь? - спросил я.
  Так, как это следует понимать. Этот гроб имеет большее значение, чем кажется. Это объявление! Ошибка? Нет! Это был всего лишь инцидент. Вот, сегодня мы хороним арфу, на которой хотели играть для
  люди, но которых чернь топтала своими грязными ногами.—Подождите, сэр! Пусть все и дальше так идет, и кто знает, не похороним ли мы таким образом через десять или двадцать лет ученость, искусство, культуру, бах! даже всю цивилизацию. И это не только здесь, но и повсюду. Будет бесконечная череда таких событий.— Для меня, в конце концов, все это едино, но абсолютно возможно”.
  Некоторое время доктор молча размышлял над словами Свидвицкого; наконец он воскликнул:
  -Ах, знание, знание, знание.
  Свидвицкий остановился, схватил доктора за отворот пальто и, тряся своей козлиной бородкой, сказал:
  “Послушайте, сэр, атеист или, по крайней мере, человек, не имеющий ничего общего ни с какой религией: знание без религии порождает только воров и бандитов”.
  Процессия на некоторое время остановилась из-за препятствия на дороге; беседуя таким образом, они приблизились к гробу; тем не менее Свидвицкий, хотя и понизил голос, не переставал говорить:
  “ Да, сэр, очень многие люди думают так же, как и я, только у них не хватает смелости сказать это вслух. В конце концов, я повторяю, для меня все едино - мы потеряны без всякой помощи. С нами есть только водовороты.— И это не водовороты в водном заливе, под которым спокойная глубина, а песчаные водовороты.
  Теперь ураган дует с Востока, и бесплодный песок хоронит наши традиции, нашу цивилизацию, нашу культуру — всю нашу Польшу — и превращает ее в дикую местность, на которой гибнут цветы и могут жить только шакалы”.
  Здесь он указал на гроб Марии:
  “Смотрите, вот цветок, который увял. Знаете ли вы, сэр, почему я, хотя и родственник, редко навещал их?" Потому что мне было стыдно перед ней”.
  Они добрались до станции и вышли на проезжую часть, с которой была видна карета, украшенная цветами и еловыми ветками.
  “ Вы едете в Залесин? ” спросил доктор.
  “ Да. Я хочу посмотреть на пани Отоцкую. Бог знает, что теперь с ней будет. И посмотрите, сэр, как выглядит Гронски. Старик — что? Теперь его латынь и книги ему не помогут”.
  “Кто бы этого не почувствовал”, - ответил доктор. “Кшицкий тоже выглядит так, как будто его сняли с креста”.
  “Krzycki? Но, возможно, это потому, что его матримониальные планы нарушены.
  Дальнейший разговор был прерван оркестром, который заиграл “Похоронный марш” Шопена.
   OceanofPDF.com
  XVII
  Доктор Сремски по возвращении в отель начал размышлять над словами Свидвицкого, которые глубоко врезались в его память. Перед его глазами промелькнула картина похоронной процессии и этого гроба с жертвой, убитой теми, кому она хотела сделать добро. “Да, да! ” сказал он себе, - это, очевидно, было ошибкой, но подобные ошибки являются логическими следствиями необузданных, слепых, животных инстинктов. Мы должны признать, что летим с головокружительной скоростью в какую-то бездонную пропасть. И не только мы. Но допустимо ли из этого делать вывод, что, как сегодня мы исполняли песню, убитую чернью, так и через десять, двадцать или пятьдесят лет мы станем свидетелями погребения образования, культуры и цивилизации? По—видимому, да. Давно пора Богу, Который правит миром, представить новые доказательства того, что Он на самом деле правит. Должен прогреметь гром, чтобы земля задрожала — или что? Человечество вступает на путь, прямо противоположный всей природе. Ибо все усилия природы направлены на то, чтобы создать как можно более совершенные существа и через них облагородить вид; а человечество извращенно убивает их, как это было с тем ангельским ребенком, или же хватает их за волосы, чтобы стащить с высот на общий уровень. И тем не менее это всего лишь благовидная видимость. Если бы инженеры решили раскопать все горы и сделать землю гладкой и ровной, как бильярдный шар, произошли бы какие-то конвульсии, какие-то извержения вулканов, которые создали бы новые пропасти и новые высоты. Об арийском духе можно сказать то, что греки, очарованные успокаивающими архитектурными линиями, сказали о римских арках: ‘Арка никогда не заснет’. Точно так же об арийском духе. Человечество, которое им обладает, - это
  неспособен дрейфовать в бесконечность на одной волне, думать одной мыслью и жить одной идеей. То, что есть сегодня - пройдет. На вершинах разума, чувств и воли возникнут новые вихри, которые поднимут новые волны”.
  Здесь мысли доктора, по-видимому, были направлены ближе к делам, лежащим у него на сердце, потому что он начал сжимать кулаки и ходить по комнате большими, неуверенными шагами.
  “Останемся ли мы, - сказал он себе, - однако, среди этих конвульсий, волн и вихрей? Водовороты? Водовороты!—и из песка! Песок засыпает всю Польшу и превращает ее в дикую местность, на которой обитают шакалы. Если это так, то лучше всего было бы пустить пулю в голову.—Мне любопытно, что бы сказал на это Гронски, но молния ударила ему в голову, и разговаривать с ним бесполезно.—Мы потерялись без всякой помощи? Это неправда! Под этими водоворотами, которые кружатся на поверхности нашей жизни, находится нечто, чего Свидвицкий не замечал. Здесь больше, чем где-либо еще, ибо там бездонная глубина страдания. Совершенно очевидно, что в мире нет большего несчастья, чем наше. У нас люди просыпаются утром и идут за плугом в поле, идут на фабрику, в офисы, за скамейки в магазинах и занимаются любым видом труда — с болью. Они засыпают в муках. Это страдание столь же безгранично, как морская гладь, в то время как водовороты - всего лишь рябь на этой глади. И почему мы так страдаем? Конечно, мы могли бы уже завтра вздохнуть свободнее и стать счастливее. Каждому было бы достаточно сказать Ей, что Польша, о которой Свидвицкий говорит, что она погибает, ‘Слишком сильно Ты причиняешь мне боль, слишком сильно Ты досаждаешь мне; поэтому я отрекаюсь от Тебя и
  с этого дня желаю забыть Тебя". — И, тем не менее, никто этого не говорит; даже такой Свидвицкий, который кривил душой, когда говорил, что ему все равно; даже те, кто бросает бомбы и убивает сестер и братьев! —
  И если это так, что мы предпочитаем страдать, чем отречься от Нее, тогда где же шакалы и где Ее разрушение? Шакалы ищут падаль, а не страдания! Таким образом, Она живет в каждом из нас, во всех нас вместе взятых, и переживет все водовороты в мире. И мы стиснем зубы и будем продолжать страдать за Тебя, Мама, и мы — а если Богу будет угодно, — и наши дети и внуки не отрекемся ни от Тебя, ни от надежды”.
  Здесь Сремски был тронут собственными мыслями, но рассвет озарил его лицо. Он нашел ответ на вопрос, который Свидвицкий вложил в его душу. Шагая, он начал повторять: “Ни за что, никто не согласился бы так страдать”. После чего ему пришло в голову, что страдать из-за Нее еще недостаточно, потому что он начал потирать руки и закатывать помятые рукава, как будто хотел немедленно заняться какой-то важной и неотложной работой. Но через некоторое время он заметил, что находится в отеле, поэтому улыбнулся своей искренней, особенной улыбкой и сказал вслух:
  “Ha! Ничего не поделаешь. Завтра я должен вернуться в свою нору и толкать тачку дальше”.
  И вдруг он вздохнул:
  “В мою уединенную нору”.
  После чего он, сам не зная почему, вспомнил, что Свидвицкий рассказал ему о расторжении супружеской помолвки Кшицкого, и его мысли, подобно окрыленным птицам, полетели к Залесину.
  СНОСКИ:
  Примечание 1: “Даже в птичьем молоке недостатка нет” - польское выражение, вошедшее в поговорку, означающее “изобилие”, “жизнь впроголодь”.
  Сноска 2: “На голове вора горит шапка”: польская пословица, означающая, что люди, сознающие свою вину, всегда боятся разоблачения.—Переводчик.
  Сноска 3: “Посыпал ему глаза маком”: вошедшее в поговорку выражение, обозначающее “убаюкал". —Переводчик.
  Примечание 4: Килинский был одним из самых храбрых и популярных героев, сражавшихся под командованием Костюшко. По профессии он был сапожником.—Переводчик.
  Примечание 5: Бигос: польское блюдо из рубленого мяса и капусты.—Переводчик.
  Примечание 6: Петер Скарга был самым известным оратором с кафедры в истории Польши.—Переводчик.
  Сноска 7: “Польша еще не потеряна”.
  Сноска 8: Имеется в виду Священный огонь литовских язычников.
  Примечание 9: Мамалыга, разновидность каши в Бессарабии, приготовляемая в основном из кукурузы.
  Сноска 10: Пяст; имя первого короля Польши, который был крестьянином.
  Сноска 11: Станислав Август Понятовский, последний король Польши.
  Сноска 12: “Скубанка" - каламбур на основе слова “скубак”, означающего срывать.
  > >
   OceanofPDF.com
   OceanofPDF.com
  
  Схема документа
   • Содержание
   • Всемирный потоп
   • Введение.
   • ГЛАВА I.
   • ГЛАВА II.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА IV.
   • ГЛАВА V.
   • ГЛАВА VI.
   • ГЛАВА VII.
   • ГЛАВА VIII.
   • ГЛАВА IX.
   • ГЛАВА X.
   • ГЛАВА XI.
   • ГЛАВА XII.
   • ГЛАВА XIII.
   • ГЛАВА XIV.
   • ГЛАВА XV.
   • ГЛАВА XVI.
   • ГЛАВА XVII.
   • ГЛАВА XVIII.
   • ГЛАВА XIX.
   • ГЛАВА XX.
   • ГЛАВА XXI.
   • ГЛАВА XXII.
   • ГЛАВА XXIII.
   • ГЛАВА XXIV.
   • ГЛАВА XXV.
   • ГЛАВА XXVI.
   • ГЛАВА XXVII.
   • ГЛАВА XXVIII.
   • ГЛАВА XXIX.
   • ГЛАВА XXX.
   • ГЛАВА XXXI.
   • ГЛАВА XXXII.
   • ГЛАВА XXXIII.
   • ГЛАВА XXXIV.
   • ГЛАВА XXXV.
   • ГЛАВА XXXVI.
   • ГЛАВА XXXVII.
   • ГЛАВА XXXVIII.
   • ГЛАВА XXXIX.
   • ГЛАВА XL.
   • ГЛАВА XLI.
   • Том II
   • ГЛАВА I.
   • ГЛАВА II.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА IV.
   • ГЛАВА V.
   • ГЛАВА VI.
   • ГЛАВА VII.
   • ГЛАВА VIII.
   • ГЛАВА IX.
   • ГЛАВА X.
   • ГЛАВА XI.
   • ГЛАВА XII.
   • ГЛАВА XIII.
   • ГЛАВА XIV.
   • ГЛАВА XV.
   • ГЛАВА XVI.
   • ГЛАВА XVII.
   • ГЛАВА XVIII.
   • ГЛАВА XIX.
   • ГЛАВА XX.
   • ГЛАВА XXI.
   • ГЛАВА XXII.
   • ГЛАВА XXIII.
   • ГЛАВА XXIV.
   • ГЛАВА XXV.
   • ГЛАВА XXVI.
   • ГЛАВА XXVII.
   • ГЛАВА XXVIII.
   • ГЛАВА XXIX.
   • ГЛАВА XXX.
   • ГЛАВА XXXI.
   • ГЛАВА XXXII.
   • ГЛАВА XXXIII.
   • ГЛАВА XXXIV.
   • ГЛАВА XXXV.
   • ГЛАВА XXXVI.
   • ГЛАВА XXXVII.
   • ГЛАВА XXXVIII.
   • ГЛАВА XXXIX.
   • ГЛАВА XL.
   • ГЛАВА XLI.
   • ГЛАВА XLII.
   • ГЛАВА XLIII.
   • ГЛАВА XLIV.
   • ГЛАВА XLV.
   • ГЛАВА XLVI.
   • ГЛАВА XLVII.
   • ГЛАВА XLVIII.
   • ГЛАВА XLIX.
   • ГЛАВА L.
   • ГЛАВА LI.
   • ГЛАВА ПЕРВАЯ.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА ПЕРВАЯ.
   • ГЛАВА VII.
   • ГЛАВА LVI.
   • Огнем и мечом
   • Введение.
   • ОГНЕМ И МЕЧОМ.
   • ГЛАВА I.
   • ГЛАВА II.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА IV.
   • ГЛАВА V.
   • ГЛАВА VI.
   • ГЛАВА VII.
   • ГЛАВА VIII.
   • ГЛАВА IX.
   • ГЛАВА X.
   • ГЛАВА XI.
   • ГЛАВА XII.
   • ГЛАВА XIII.
   • ГЛАВА XIV.
   • ГЛАВА XV.
   • ГЛАВА XVI.
   • ГЛАВА XVII.
   • ГЛАВА XVIII.
   • ГЛАВА XIX.
   • ГЛАВА XX.
   • ГЛАВА XXI.
   • ГЛАВА XXII.
   • ГЛАВА XXIII.
   • ГЛАВА XXIV.
   • ГЛАВА XXV.
   • ГЛАВА XXVI.
   • ГЛАВА XXVII.
   • ГЛАВА XXVIII.
   • ГЛАВА XXIX.
   • ГЛАВА XXX.
   • ГЛАВА XXXI.
   • ГЛАВА XXXII.
   • ГЛАВА XXXIII.
   • ГЛАВА XXXIV.
   • ГЛАВА XXXV.
   • ГЛАВА XXXVI.
   • ГЛАВА XXXVII.
   • ГЛАВА XXXVIII.
   • ГЛАВА XXXIX.
   • ГЛАВА XL.
   • ГЛАВА XLI.
   • ГЛАВА XLII.
   • ГЛАВА XLIII.
   • ГЛАВА XLIV.
   • ГЛАВА XLV.
   • ГЛАВА XLVI.
   • ГЛАВА XLVII.
   • ГЛАВА XLVIII.
   • ГЛАВА XLIX.
   • ГЛАВА L.
   • ГЛАВА LI.
   • ГЛАВА ПЕРВАЯ.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА ПЕРВАЯ.
   • ГЛАВА VII.
   • ГЛАВА LVI.
   • ГЛАВА LVII.
   • ГЛАВА LVIII.
   • ГЛАВА I.
   • ГЛАВА LX.
   • ГЛАВА LXI.
   • ГЛАВА LXII.
   • ГЛАВА LXIII.
   • Quo Vadis
   • ВВОДНЫЙ
   • QUO VADIS
   • Глава I
   • Глава II
   • Глава III
   • Глава IV
   • Глава V
   • Глава VI
   • Глава VII
   • Глава VIII
   • Глава IX
   • Глава X
   • Глава XI
   • Глава XII
   • Глава XIII
   • Глава XIV
   • Глава XV
   • Глава XVI
   • Глава XVII
   • Глава XVIII
   • Глава XIX
   • Глава XX
   • Глава XXI
   • Глава XXII
   • Глава XXIII
   • Глава XXIV
   • Глава XXV
   • Глава XXVI
   • Глава XXVII
   • Глава XXVIII
   • Глава XXIX
   • Глава XXX
   • Глава XXXI
   • Глава XXXII
   • Глава XXXIII
   • Глава XXXIV
   • Глава XXXV
   • Глава XXVI
   • Глава XXXVII
   • Глава XXXVIII
   • Глава XXXIX
   • Глава XL
   • Глава XLI
   • Глава XLII
   • Глава XLIII
   • Глава XLIV
   • Глава XLV
   • Глава XLVI
   • Глава XLVII
   • Глава XLVIII
   • Глава XLIX
   • Глава L
   • Глава LI
   • Глава ПЕРВАЯ
   • Глава III
   • Глава ПЕРВАЯ
   • Глава LV
   • Глава LVI
   • Глава LVII
   • Глава LVIII
   • Глава ПЕРВАЯ
   • Глава LX
   • Глава LXI
   • Глава LXII
   • Глава LXIII
   • Глава LXIV
   • Глава LXV
   • Глава LXVI
   • Глава LXVII
   • Глава LXVIII
   • Глава LXIX
   • Глава LXX
   • Глава LXXI
   • Глава LXXII
   • Глава LXXIII
   • Пан Михал
   • Введение.
   • ПАН МИХАИЛ.
   • ГЛАВА I.
   • ГЛАВА II.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА IV.
   • ГЛАВА V.
   • ГЛАВА VI.
   • ГЛАВА VII.
   • ГЛАВА VIII.
   • ГЛАВА IX.
   • ГЛАВА X.
   • ГЛАВА XI.
   • ГЛАВА XII.
   • ГЛАВА XIII.
   • ГЛАВА XIV.
   • ГЛАВА XV.
   • ГЛАВА XVI.
   • ГЛАВА XVII.
   • ГЛАВА XVIII.
   • ГЛАВА XIX.
   • ГЛАВА XX.
   • ГЛАВА XXI.
   • ГЛАВА XXII.
   • ГЛАВА XXIII.
   • ГЛАВА XXIV.
   • ГЛАВА XXV.
   • ГЛАВА XXVI.
   • ГЛАВА XXVII.
   • ГЛАВА XXVIII.
   • ГЛАВА XXIX.
   • ГЛАВА XXX.
   • ГЛАВА XXXI.
   • ГЛАВА XXXII.
   • ГЛАВА XXXIII.
   • ГЛАВА XXXIV.
   • ГЛАВА XXXV.
   • ГЛАВА XXXVI.
   • ГЛАВА XXXVII.
   • ГЛАВА XXXVIII.
   • ГЛАВА XXXIX.
   • ГЛАВА XL.
   • ГЛАВА XLI.
   • ГЛАВА XLII.
   • ГЛАВА XLIII.
   • ГЛАВА XLIV.
   • ГЛАВА XLV.
   • ГЛАВА XLVI.
   • ГЛАВА XLVII.
   • ГЛАВА XLVIII.
   • ГЛАВА XLIX.
   • ГЛАВА L.
   • ГЛАВА LI.
   • ГЛАВА ПЕРВАЯ.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА ПЕРВАЯ.
   • ГЛАВА VII.
   • ГЛАВА LVI.
   • ГЛАВА LVII.
   • Без Догмы
   • ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ
   • Январь
   • Февраль
   • Марш
   • Апрель
   • Май
   • Июнь
   • Апрель
   • Май
   • Июнь
   • Июль
   • Август
   • Сентябрь
   • Октябрь
   • Ноябрь
   • Декабрь
   • Ханя
   • ПРОЛОГ.
   • ГЛАВА I.
   • ГЛАВА II.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА IV.
   • ГЛАВА V.
   • ГЛАВА VI.
   • ГЛАВА VII.
   • ГЛАВА VIII.
   • ГЛАВА IX.
   • ГЛАВА X.
   • ГЛАВА XI.
   • ГЛАВА XII.
   • ТАТАРСКИЙ ПЛЕН.
   • ГЛАВА I.
   • ГЛАВА II.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА IV.
   • ГЛАВА V.
   • ГЛАВА VI.
   • ДАВАЙТЕ ПОСЛЕДУЕМ За НИМ.
   • ГЛАВА I.
   • ГЛАВА II.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА IV.
   • ГЛАВА V.
   • ГЛАВА VI.
   • ГЛАВА VII.
   • ГЛАВА VIII.
   • БУДЬ ТЫ БЛАГОСЛОВЕНЕН.
   • У ИСТОКОВ.
   • НАБРОСКИ УГЛЕМ.
   • ГЛАВА I.
   • ГЛАВА II.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА IV.
   • ГЛАВА V.
   • ГЛАВА VI.
   • ГЛАВА VII.
   • ГЛАВА VIII.
   • ГЛАВА IX.
   • ГЛАВА X.
   • ГЛАВА XI.
   • ОРГАНИСТ Из ПОНИКЛЫ.
   • LUX IN TENEBRIS LUCET
   • НА СВЕТЛОМ БЕРЕГУ.
   • ГЛАВА I.
   • ГЛАВА II.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА IV.
   • ГЛАВА V.
   • ГЛАВА VI.
   • ГЛАВА VII.
   • ГЛАВА VIII.
   • ГЛАВА IX.
   • ГЛАВА X.
   • ТА ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА.
   • ГЛАВА I.
   • ГЛАВА II.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА IV.
   • ГЛАВА V.
   • ГЛАВА VI.
   • ГЛАВА VII.
   • ГЛАВА VIII.
   • ГЛАВА IX.
   • ГЛАВА X.
   • ГЛАВА XI.
   • ГЛАВА XII.
   • ГЛАВА XIII.
   • ГЛАВА XIV.
   • ГЛАВА XV.
   • ГЛАВА XVI.
   • ГЛАВА XVII.
   • ГЛАВА XVIII.
   • ГЛАВА XIX.
   • ГЛАВА XX.
   • ГЛАВА XXI.
   • ГЛАВА XXII.
   • ГЛАВА XXIII.
   • ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА.
   • Рыцари Креста
   • ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
   • ГЛАВА I.
   • ГЛАВА II.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА IV.
   • ГЛАВА V.
   • ГЛАВА VI.
   • ГЛАВА VII.
   • ГЛАВА VIII.
   • ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
   • ГЛАВА I.
   • ГЛАВА II.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА IV.
   • ГЛАВА V.
   • ГЛАВА VI.
   • ГЛАВА VII.
   • ГЛАВА VIII.
   • ГЛАВА IX.
   • ГЛАВА X.
   • ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
   • ГЛАВА I.
   • ГЛАВА II.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА IV.
   • ГЛАВА V.
   • ГЛАВА VI.
   • ГЛАВА VII
   • ГЛАВА VIII.
   • ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.
   • ГЛАВА I.
   • ГЛАВА II.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА IV.
   • ГЛАВА V.
   • ГЛАВА VI.
   • ГЛАВА VII.
   • ЧАСТЬ ПЯТАЯ.
   • ГЛАВА I.
   • ГЛАВА II.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА IV.
   • ГЛАВА V.
   • ЧАСТЬ ШЕСТАЯ.
   • ГЛАВА I.
   • ГЛАВА II.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА IV.
   • ГЛАВА V.
   • ГЛАВА VI.
   • ГЛАВА VII.
   • ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
   • ГЛАВА I.
   • ГЛАВА II.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА IV.
   • ГЛАВА V.
   • ГЛАВА VI.
   • ГЛАВА VII.
   • ГЛАВА VIII.
   • ГЛАВА IX.
   • ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ.
   • ГЛАВА I.
   • ГЛАВА II.
   • ГЛАВА III.
   • ГЛАВА IV.
   • ГЛАВА V.
   • В ПУСТЫНЕ И БЕЗЛЮДЬЕ
   • ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
   • Я
   • II
   • III
   • IV
   • V
   • VI
   • VII
   • VIII
   • IX
   • X
   • XI
   • XII
   • XIII
   • XIV
   • XV
   • XVI
   • XVII
   • XVIII
   • XIX
   • XX
   • XXI
   • ЧАСТЬ ВТОРАЯ
   • Я
   • II
   • III
   • IV
   • V
   • VI
   • VII
   • VIII
   • IX
   • X
   • XI
   • XII
   • XIII
   • XIV
   • XV
   • XVI
   • XVII
   • XVIII
   • XIX
   • XX
   • XXI
   • XXII
   • XXIII
   • XXIV
   • XXV
   • ЗАКЛЮЧЕНИЕ
   • На поле славы
   • ВВОДНЫЙ
   • ГЛАВА I
   • ГЛАВА II
   • ГЛАВА III
   • ГЛАВА IV
   • ГЛАВА V
   • ГЛАВА VI
   • ГЛАВА VII
   • ГЛАВА VIII
   • ГЛАВА IX
   • ГЛАВА X
   • ГЛАВА XI
   • ГЛАВА XII
   • ГЛАВА XIII
   • ГЛАВА XIV
   • ГЛАВА XV
   • ГЛАВА XVI
   • ГЛАВА XVII
   • ГЛАВА XVIII
   • ГЛАВА XIX
   • ГЛАВА XX
   • ГЛАВА XXI
   • ГЛАВА XXII
   • ГЛАВА XXIII
   • ГЛАВА XXIV
   • ГЛАВА XXV
   • ГЛАВА XXVI
   • ГЛАВА XXVII
   • ГЛАВА XXVIII
   • ВОДОВОРОТЫ.
   • ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
   • Я
   • II
   • III
   • IV
   • V
   • VI
   • VII
   • VIII
   • IX
   • X
   • XI
   • XII
   • XIII
   • ЧАСТЬ ВТОРАЯ
   • Я
   • II
   • III
   • IV
   • V
   • VI
   • VII
   • VIII
   • IX
   • X
   • XI
   • XII
   • XIII
   • ЧАСТЬ III
   • Я
   • II
   • III
   • IV
   • V
   • VI
   • VII
   • VIII
   • IX
   • X
   • XI
   • XII
   • XIII
   • XIV
   • XV
   • XVI
   • XVII
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"